Джуд Деверо

Рыцарь в сверкающих доспехах

Роман

Jude Deveraux

A Knight In Shining Armor

© Deveraux, Inc.,1989, 2002

© Перевод. Т. А. Перцева, 2007

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

Пролог

Англия

1564 год

Николас пытался сосредоточиться на письме к матери, вероятно, самом важном документе, который он когда-либо писал. От этого письма зависело все: его честь, будущее семьи – и сама жизнь.

Но, выводя на бумаге строчку за строчкой, он неожиданно услышал женский плач. Раздраженный, Николас встал из-за грубо сколоченного столика и выглянул в крошечное, выходящее во двор окошко. По двору прохаживались четверо мужчин. И ни одной женщины. Кроме того, комната, в которой он находился, имела очень толстые стены, а тяжелая дубовая дверь была окована железом.

– Она не из этого мира, – сказал он себе и, вздрогнув, перекрестился, после чего снова сел за стол и принялся писать.

Но не успело перо коснуться бумаги, как он снова услышал плач. Поначалу тихий, он становился все громче.

Николас на секунду склонил голову набок и прислушался. Да, она всхлипывала, но не от страха и даже не из скорби. Он отчетливо чувствовал, что источник боли находился гораздо глубже.

– Нет! – воскликнул он вслух. У него не было времени стараться понять эту женщину, кем бы она ни была – человеком из плоти и крови или духом, явившимся с того света.

Он вернулся к письму, но так и не смог заняться делом: женский плач властно притягивал его. Ей необходимо что-то, только вот что?

Требуется ли ей утешение? Ободрение? Чего она хочет от него?

Николас отложил перо и устало провел рукой по глазам. Плач эхом отдавался в голове. Теперь он понял, в чем дело. Она страдает без надежды. Это страдания человека, у которого не осталось надежды.

Решив не обращать внимания ни на какие помехи, Николас оглянулся на только что начатое письмо. Он не обязан заниматься чужими бедами. Следует немедленно дописать письмо и отдать заждавшемуся гонцу, иначе надежда уйдет и из его жизни.

Он написал еще две строчки, но был вынужден остановиться. Рыдания все усиливались, пока не заполнили каждый уголок комнаты и каждый закоулок его мозга.

– Леди, – прошептал он с отчаянием, – удалитесь и дайте мне хоть немного покоя. Я бы пожертвовал жизнью, чтобы помочь вам, но не могу. Моя жизнь уже обещана.

Он в который раз поднял перо и, перед тем как начать писать, закрыл свободной рукой ухо, чтобы отсечь посторонний шум.

Но все напрасно. Он слышал каждый звук.

Николас уронил перо, которое покатилось по бумаге, разбрызгивая чернила, снова заткнул уши, на этот раз обеими руками, и зажмурился.

– Что тебе от меня надо? – вскричал он. – Я бы отдал тебе все, что имею, но у меня больше ничего нет.

Его мольбы остались без ответа. Женщина продолжала плакать, и так громко, что голова Николаса пошла кругом.

Он медленно открыл глаза, но ничего не увидел. Перед ним была непроглядная тьма, затопившая стены и дверь. Николас не видел ни стола, ни письма, жизненно для него важного.

Постепенно вдалеке появился яркий огонек, и Николас ощутил, что его неодолимо тянет к этому огоньку, словно в жизни его больше ничто не имело значения. Только неизвестно откуда взявшийся свет.

– Да, – прошептал он, прежде чем закрыть глаза и отдаться звуку рыданий незнакомки.

Медленно-медленно его тело расслабилось, и он положил голову рядом с недописанным письмом.

– Да, – снова прошептал он, окончательно сдавшись.

Глава 1

Англия

1988 год

Даглесс Монтгомери сидела на заднем сиденье взятой напрокат машины. Впереди устроились Роберт и его толстая коротышка дочь Глория. Последняя, как обычно, что-то жевала.

Даглесс передвинула стройные ножки, стараясь уместить их поудобнее: все свободное пространство занимали вещи Глории, которыми были набиты шесть кожаных чемоданов из одного багажного набора. Поскольку они не влезали в багажник маленького автомобильчика, пришлось сунуть их на заднее сиденье, вместе с Даглесс. Ступни девушки стояли на несессере с косметикой, рядом возвышался большой кофр. При каждом движении она царапала руку и бок о пряжку, ремень или ручку. Сейчас под левой коленкой ужасно чесалось, но дотянуться туда она не могла.

– Папочка, – проныла Глория с интонациями тяжело больного ребенка, – она царапает те хорошенькие чемоданы, что ты мне купил.

Даглесс сжала кулаки, закрыла глаза и сосчитала до десяти. Она. Глория никогда не называла Даглесс по имени.

Только «она».

Роберт поспешно оглянулся:

– Даглесс, не могла бы ты, пожалуйста, быть поосторожнее? Эти чемоданы довольно дороги.

– Мне это известно, – процедила Даглесс, стараясь не выказать гнева. – Просто мне некуда подвинуться. Места совсем не осталось.

Роберт громко устало вздохнул.

– Даглесс, ну почему ты вечно жалуешься? Неужели мне даже в отпуске нет покоя? Я всего лишь попросил тебя сделать усилие.

Даглесс открыла рот, чтобы ответить, но тут же сжала губы. Не стоит начинать очередной спор, причем совершенно бесполезный. Поэтому, вместо того чтобы ответить, она проглотила злость и потерла живот. Опять болит. Ей хотелось попросить Роберта остановиться и купить воды, чтобы запить транквилизатор, прописанный доктором от желудочных спазмов. Хотя вряд ли стоит доставлять Глории такое удовольствие. Как она обрадуется, узнав, что снова сумела расстроить Даглесс и вбить очередной клин между ней и Робертом!

Подняв глаза, она вдруг увидела в зеркальце над противосолнечным козырьком ехидно ухмылявшуюся Глорию. Даглесс решительно отвела глаза и попыталась сосредоточиться на красоте английских пейзажей.

За окном мелькали зеленые поля, старые каменные заборы, коровы и снова коровы, живописные домишки, великолепные особняки и… и Глория. Глория, казалось, была повсюду.

– Она еще совсем ребенок, и ее родители развелись. Вполне естественно, что она питает к тебе некоторую неприязнь, – твердил Роберт. – Но прошу тебя, выкажи ей хоть какое-то участие. Когда узнаешь ее поближе, поймешь, что она, в сущности, милая, славная девочка.

Милая, ничего не скажешь!

В свои тринадцать Глория пользовалась косметикой в количествах, которые не снились двадцатишестилетней Даглесс, и часами торчала в ванной, малюя физиономию. Глория сидела впереди, а Даглесс ютилась сзади.

– Она всего лишь дитя, и это ее первое путешествие в Англию, – объявил Роберт, – а ты бывала тут раньше, так что почему бы не проявить хоть капельку великодушия?

То обстоятельство, что Даглесс предстояло сверяться с картой, хотя почти весь обзор заслоняла голова Глории, вряд ли считалось существенным.

Даглесс пыталась всмотреться в окружающий пейзаж. Роберт считал, что она ревнует Глорию к нему, что не желает делить его ни с кем, но если расслабится и успокоится, они превратятся в дружную счастливую компанию.

– Мы могли бы стать второй семьей для девочки, которая так много потеряла, – уверял он.

Даглесс старалась полюбить Глорию. Старалась, как могла, быть взрослой и игнорировать все ее выпады и даже понять неприязнь Глории, но удавалось это плохо. За те полтора года, что она и Роберт прожили вместе, Даглесс сделала все возможное, чтобы обнаружить того «славного, милого» ребенка, о котором говорил Роберт. Несколько раз она брала Глорию в магазины и тратила на нее больше денег, чем могла позволить себе на маленькое жалованье учительницы начальной школы. Иногда, по субботам, Даглесс оставалась в доме, который делила с Робертом, и приглядывала за Глорией, пока Роберт посещал профессиональные сборища, обычно коктейль-пати и ужины. Когда Даглесс осмелилась упомянуть, что тоже хотела бы пойти с ним, Роберт покачал головой:

– Вам необходимо побыть вдвоем и получше узнать друг друга. И помни, детка, я иду в комплекте с Глорией. Любишь меня, люби моего ребенка.

Иногда Даглесс начинала верить, что все образуется, потому что наедине с ней Глория вела себя дружелюбно и даже сердечно. Но стоило появиться Роберту, и девчонка превращалась в вечно ноющее, лживое отродье и мгновенно карабкалась на колени к Роберту, все пять футов два дюйма и сто сорок фунтов веса, и ныла, что все это время она ужасно ее изводила.

Сначала Даглесс просто смеялась. Да это просто абсурд! Считать, будто она способна обидеть ребенка! Всякому понятно, что девочка просто пытается привлечь внимание отца!

Но, к полнейшему недоумению Даглесс, Роберт верил каждому слову дочери. Он не обвинял Даглесс, вовсе нет. Но вместо этого умолял ее «быть добрее к бедной девочке». Даглесс, разумеется, немедленно ощетинивалась:

– Это означает, что ты не считаешь меня доброй? И действительно воображаешь, что я способна дурно обращаться с детьми?

– Я всего лишь прошу тебя быть взрослой и набраться терпения и понимания, вот и все.

Когда Даглесс осведомилась, что он под всем этим подразумевает, Роберт воздел руки к небу и заявил, что с ней невозможно разговаривать, после чего вышел из комнаты. Даглесс пришлось принять две таблетки транквилизатора. Как всегда после ссоры, ее разрывали угрызения совести и ярость. Ученики ее обожали, а вот Глория почему-то ненавидела. Может, Даглесс действительно ревновала? Бессознательно давала девочке понять, что не желает делить Роберта с его же дочерью?

Каждый раз, думая о своей возможной ревности, она клялась сделать все, чтобы Глория ее полюбила, и дело кончалось покупкой очередного дорогого подарка. Кроме того, она снова соглашалась присмотреть за Глорией по уик-эндам, когда девочка жила у них. Зато мать Глории тем временем вела привольную жизнь.

Даглесс с горечью вздохнула.

Правда, иногда ее обуревала только ярость. Неужели Роберт не мог хотя бы раз в жизни стать на ее сторону?! Неужели не мог сказать Глории, что удобство Даглесс важнее чертовых чемоданов? Напомнить, что у Даглесс есть имя и говорить о человеке «она» в его присутствии просто невежливо? Даглесс не однажды говорила это Роберту, но каждый раз дело кончалось ее же извинениями.

– Боже мой, Даглесс, ты же взрослая умная женщина! Девочка приезжает к нам только в первый и третий уик-энды месяца. Конечно, я буду уделять ей больше внимания, чем тебе! Мы с тобой все время вместе, так почему тебе хоть иногда не сыграть вторую скрипку?!

Его речи звучали вполне логично, но в то же время Даглесс невольно мечтала о том, чтобы Роберт когда-нибудь велел дочери «быть более вежливой по отношению к женщине, которую я люблю».

Но мечты все не сбывались, поэтому Даглесс держала рот на замке и старалась наслаждаться тем временем, которое проводила вместе с Робертом, пока Глории не было поблизости. Они прекрасно ладили, и старая как мир женская интуиция подсказывала ей, что очень скоро она услышит от Роберта предложение стать его женой.

Честно говоря, этого она хотела больше всего в жизни. В отличие от старших сестер ее не одолевали амбиции и честолюбие. Даглесс всего лишь хотела иметь уютный дом, мужа и детишек. Может, когда-нибудь, когда дети будут в школе, она начнет писать сказки. Истории о говорящих животных или о чем-то в этом роде. Но у нее не было желания пробиваться наверх по корпоративной лестнице.

Она уже вложила восемнадцать месяцев своей жизни в Роберта и считала его идеально подходящим на роль мужа: высокий, красивый, хорошо одетый, известный хирург-ортопед. Он всегда вешал одежду на место, помогал ей по дому, не гонялся за женщинами и ни разу не задерживался сверх положенного срока. Надежный, заботливый, верный… и, самое главное, так нуждался в ней.

Вскоре после знакомства Роберт рассказал Даглесс свою историю. В детстве он отчаянно нуждался в любви и сейчас уверял, что доброе, великодушное сердце Даглесс – именно то, что он искал всю жизнь. Его первая жена, с которой он развелся более четырех лет назад, была холодной, равнодушной, неспособной любить. Всего через три месяца после встречи он заявил, что хочет «постоянных отношений». Даглесс приняла это за предложение, но оказалось, сначала он хотел удостовериться, что они друг другу «подходят».

Иными словами, он хотел, чтобы они жили вместе.

Даглесс посчитала, что Роберт прав и, поскольку до этого уже не раз имела неудачные «отношения» с мужчинами, с радостью перебралась в большой, красивый, дорогой дом Роберта, где принялась всеми силами доказывать, что она настолько же добра, великодушна и полна любви, насколько были холодны и бесчувственны его жена и мать.

И если не считать общения с Глорией, их совместная жизнь была настоящим счастьем. Он был человеком энергичным, и они часто отправлялись на танцы, в пешие походы и велосипедные поездки. Часто принимали гостей и сами посещали вечеринки. Раньше она никогда не жила с мужчиной, но легко вошла в роль хозяйки дома, считая, что именно для этого и создана.

Конечно, кроме Глории, у них имелись и другие проблемы, но Роберт был настолько лучше тех мужчин, с которыми встречалась Даглесс, что она прощала ему маленькие причуды, большая часть которых так или иначе была связана с деньгами. Честно говоря, ее ужасно раздражало, что, когда они оказывались в супермаркете, у самой кассы неизменно выяснялось, что Роберт «забыл» чековую книжку. Та же сцена разыгрывалась у театральных касс и в ресторанах: два раза из трех Роберт неожиданно «обнаруживал», что оставил дома бумажник. Если Даглесс осмеливалась жаловаться, Роберт принимался разглагольствовать о новой эре равноправия и свободных женщинах, которые боролись за то, чтобы оплачивать половину расходов. Правда, потом принимался целовать ее и вел ужинать в дорогой ресторан, где сам оплачивал чек. И Даглесс его прощала.

Она знала, что сможет вынести подобные маленькие проблемы, в конце концов, у каждого свои недостатки, но вот Глория… терпеть ее становилось все труднее. В ее присутствии жизнь превращалась в поле боя. Если верить Роберту, его дочь была самим совершенством, и поскольку Даглесс отказывалась это признать, со временем он стал смотреть на нее как на врага. Стоило Глории переступить порог, как она и отец оказывались в одной команде, а Даглесс играла на другой стороне поля.

Вот и сейчас Глория предложила отцу конфету из коробки, лежавшей у нее на коленях. Оба и не подумали спросить Даглесс, хочет ли та полакомиться.

Даглесс, по-прежнему прилипшая к окну, скрипнула зубами. Может, это неудачная комбинация Глории и денег так ее злила, потому что в этой поездке небольшие «денежные причуды» Роберта, каковыми она всегда их считала, обернулись чем-то иным.

При первой встрече они часами говорили о своих мечтах, в которых едва ли не главное место занимало путешествие в Англию. Ребенком Даглесс часто ездила в Англию с родными, но это было давно. Когда в сентябре прошлого года она переехала к Роберту, тот предложил через год отправиться в Англию.

– К тому времени мы будем точно знать… – добавил он, не уточнив, что именно они будут знать, но Даглесс была уверена, что через год они поймут, подходят ли друг другу в качестве мужа и жены.

Весь этот год она старательно планировала путешествие, которое постепенно стала считать чем-то вроде медового месяца. Немного преждевременного медового месяца. Зато все решения принимала она и поэтому заказала номера в самых романтических, самых эксклюзивных загородных отелях, которые только могла предложить Англия. Когда она спрашивала мнение Роберта, тот только подмигивал и велел ей не стесняться в расходах.

Она выписала проспекты и путеводители и изучала их, пока не запомнила наизусть названия половины английских поселков. Роберт пожелал только, чтобы путешествие было как познавательным, так и развлекательным, поэтому Даглесс составила список всего, чем можно было заняться в непосредственной близости от их прелестных отелей, что было очень легко, поскольку Великобритания – все равно что Диснейленд для любителей истории.

Потом, за три месяца до отъезда, Роберт объявил, что в этой поездке готовит для нее сюрприз, необыкновенный сюрприз, который доставит ей безмерную радость. Его слова удвоили усердие, с которым Даглесс трудилась над планами, и, кроме того, она нашла волнующей их маленькую игру в тайны. Неужели он решится сделать предложение? Здесь или в Англии?

За три недели до отъезда Даглесс просматривала счета Роберта и, увидев оплаченный чек из ювелирного магазина на пять тысяч долларов, едва не заплакала от счастья.

– Обручальное кольцо, – прошептала она. Огромная сумма, потраченная Робертом на кольцо, была доказательством того, что хотя в мелочах он немного прижимист, все же ничего не жалел в тех случаях, когда речь шла о чем-то действительно важном.

В последующие дни Даглесс пребывала на седьмом небе. Готовила восхитительные обеды для Роберта и была особенно энергичной в спальне, делая все, что приходило в голову, лишь бы ему угодить.

Но за два дня до отъезда Роберт омрачил ее радужное настроение, не так сильно, чтобы окончательно его разрушить, но воздушный шар счастья, распиравший Даглесс, мигом сдулся. Он попросил у нее счета за поездку, билеты на самолет, подтверждения заказов на номера, словом, все, что у нее было. Подвел итог и вручил ей распечатку с калькулятора.

– Это твоя половина расходов.

– Моя? – тупо переспросила она, не понимая, о чем он.

– Я знаю, как важно современным женщинам чувствовать себя независимыми и платить за себя, и не желаю, чтобы меня обвиняли в мужском шовинизме и называли грязной свиньей, – с улыбкой заметил он. – Ты ведь не захочешь быть бременем для мужчины и тяжким грузом повиснуть на моих плечах в дополнение ко всем обязанностям в больнице и постоянным требованиям моей бывшей женушки?

– Н-нет, конечно, нет, – промямлила Даглесс, как всегда сбитая с толку, когда приходилось сталкиваться со странной логикой Роберта. – Просто у меня нет денег.

– Даглесс, детка, пожалуйста, не уверяй, будто тратишь все, что зарабатываешь! Может, тебе следует пойти на бухгалтерские курсы? – пожал плечами Роберт и, понизив голос, добавил: – Но ведь у твоей семьи есть деньги, верно?

Это был один из тех случаев, когда у Даглесс начинал болеть живот и она вспоминала предупреждение доктора, что так можно довести себя до язвы. Она сто раз объясняла Роберту насчет своей семьи. Да, у них есть деньги, и много, но отец считал, что дочери должны уметь содержать себя, и поэтому Даглесс предстоит жить самостоятельно до тридцати пяти лет, когда она получит целое состояние. Конечно, в самом крайнем случае отец ей поможет, но увеселительная поездка в Англию вряд ли может считаться крайним случаем.

– Брось, Даглесс, – усмехнулся Роберт, не дождавшись ответа. – Я постоянно слышу, каким живительным источником любви и поддержки является твоя семья, так почему они не могут помочь тебе сейчас?

Прежде чем Даглесс успела ответить, он поднес ее руку к губам и поцеловал.

– Ах, детка, пожалуйста, постарайся достать деньги. Я очень хочу поехать с тобой, потому что у меня для тебя есть потрясающий сюрприз!

Даглесс так и хотелось закричать, что он несправедлив! Ему следовало сказать обо всем раньше, тогда она не стала бы заказывать номера в самых дорогих отелях! Но некий внутренний голос спросил: с чего это вдруг он обязан платить за нее? Они не муж и жена. Они, как часто говаривал Роберт, «партнеры».

– Звучит как Джон Уэйн и его кореш, – пробормотала Даглесс, когда впервые услышала это выражение, но Роберт только рассмеялся.

И все же Даглесс не смогла пересилить себя и попросить денег у отца. Это означало признать свое поражение. Поэтому она позвонила своему кузену из Колорадо и попросила о займе. Деньги были отосланы немедленно, без просьбы о процентах, но пришлось все же выслушать небольшую нотацию.

– Он хирург, ты низкооплачиваемая учительница, вы живете вместе целый год, и он считает, что ты обязана оплатить половину стоимости дорогой поездки? – возмущался кузен.

Даглесс хотела объяснить насчет матери Роберта, которая использовала деньги как орудие наказания сына, насчет бесчувственной экс-жены, тратившей все, что зарабатывал Роберт. Хорошо бы, чтобы кузен понял: деньги – всего лишь малая часть их жизни и она твердо уверена, что Роберт собирается сделать ей предложение именно в этой поездке.

Но Даглесс ничего этого не сказала.

– Только вышли деньги поскорее, ладно? – резко бросила она, не желая признаться, как расстроили ее слова кузена.

После того как Даглесс внесла свою долю, к ней вернулось хорошее настроение, и к тому времени, как настала пора собираться, она с прежним нетерпением ожидала поездки. Счастливо улыбаясь, девушка набивала хозяйственную сумку туалетными принадлежностями, путеводителями и всеми, по ее мнению, необходимыми мелочами.

В такси по дороге в аэропорт Роберт был особенно нежен с ней и непрерывно целовал в шейку, пока Даглесс в смущении не оттолкнула его.

– Ты уже угадала, какой у меня сюрприз? – спросил он.

– Ты выиграл в лотерею, – ответила Даглесс, все еще продолжая игру и притворяясь, будто ничего не понимает.

– О, лучше, гораздо лучше!

– Посмотрим… Ты купил замок, и мы будем отныне жить там как господин и госпожа.

– Куда лучше, – серьезно заверил Роберт. – Ты хотя бы имеешь понятие о том, сколько стоит содержание подобного места? Держу пари, ты не сумеешь угадать, что я задумал.

Даглесс с любовью взглянула на него. Она точно знала, как будет выглядеть ее подвенечное платье, и сейчас представила родных, одобрительно ей улыбавшихся. Интересно, унаследуют их дети голубые глаза Роберта или ее, зеленые? Его каштановые волосы или ее, рыжеватые?

– Конечно, не сумею, – солгала она.

В аэропорту она следила за носильщиком, пока Роберт продолжал оглядываться, словно искал кого-то. Едва она отдала носильщику чаевые, как Роберт, вскинув руку, кому-то помахал. Сначала Даглесс была слишком занята, чтобы сообразить, что происходит, и, только услышав вопль «Папочка!», увидела, как к ним мчится Глория. За ней едва поспевал носильщик с тележкой, нагруженной шестью новенькими чемоданами.

«Вот так совпадение!» – подумала Даглесс, проверяя багажные ярлычки, выданные носильщиком. Нужно же было встретить здесь именно Глорию!

Даглесс чуть поморщилась, рассеянно наблюдая, как девчонка виснет на отце. Наконец тот поставил ее на землю, продолжая при этом обнимать пухлые плечики.

Покончив с багажом, Даглесс впервые внимательно присмотрелась к драгоценной доченьке Роберта и невольно нахмурилась. На Глории красовались куртка с бахромой, ковбойские сапожки и чересчур короткая кожаная юбчонка. В этом наряде девочка смотрелась разжиревшей стриптизеркой эпохи шестидесятых.

Интересно, где ее мать и как могла эта женщина позволить своему ребенку одеться подобным образом?

Даглесс принялась оглядываться в поисках бывшей жены Роберта, но никого не увидела.

– Привет, Глория, – произнесла она наконец. – Вы с матерью тоже уезжаете?

Глория и Роберт дружно закатились смехом, едва не принявшись кататься по полу.

– Ты не сказал ей! – взвизгнула девчонка.

– Это и есть сюрприз, – объявил Роберт.

Даглесс молча уставилась на отца с дочерью.

– Обе мои девочки едут со мной! – гордо провозгласил Роберт и привлек к себе Даглесс.

– Обе? – прошептала Даглесс. На большее ее не хватило: в горле застрял колючий ком.

– Да! – радостно подтвердил Роберт. – Глория и есть тот сюрприз, на который я намекал. Она летит с нами в Англию. Так и знал, что не догадаешься! Ты и не догадалась, верно?

Верно. Даглесс нечто подобное даже в голову не пришло. И теперь, поняв, что прекрасному, романтическому путешествию, о котором она мечтала, не суждено случиться, она едва не завопила, не затопала ногами, не отказалась ехать. Ей очень хотелось устроить скандал, но она, разумеется, ничего подобного не сделала.

– Но я заказывала номера на двоих, – выдавила она после долгого ошеломленного молчания.

– Что поделать, велим принести раскладную кровать, – отмахнулся Роберт. – Уверен, что всякие мелочи постепенно уладятся, потому что мы любим друг друга, и это главное. – Он отпустил Даглесс и отошел. – А теперь к делу! Надеюсь, ты не откажешься проверить багаж Глории, пока я немного поболтаю с моим ягненочком. Договорились?

Даглесс только и смогла, что кивнуть, и, механически переставляя ноги, направилась к стойке регистрации в сопровождении носильщика с тележкой.

У них оставалось совсем немного времени до отлета, а Роберт и его дочь были так поглощены друг другом, что Даглесс, к счастью, могла не участвовать в разговоре. Ей пришлось заплатить двести восемьдесят долларов за излишний вес багажа да еще и дать чаевые носильщику. Даже если бы ее о чем-то спросили, вряд ли она нашла бы в себе силы ответить. Только все яснее осознавала, что ее мечты бесследно исчезают, рассыпаясь в прах. Ужины с шампанским уступили место фастфуду, наскоро съедаемому в машине. Дневные часы неторопливых прогулок по лесным дорожкам сменились ведениями постоянных споров о необходимости найти что-то такое, «что понравилось бы и Глории».

Кроме того, теперь им даже в спальне не остаться наедине. Все трое принуждены делить одну комнату. Вряд ли это столь уж приятная перспектива!

Только когда они сели в самолет, Даглесс поняла, что Роберт немало потрудился над участием дочери в поездке. Судя по посадочному талону, ее место было в том же ряду, у прохода.

Но Роберт посадил Глорию рядом с собой, так что у прохода очутилась Даглесс. Именно то место, которое она ненавидела больше всего, поскольку постоянно стюардессы утверждали, что она мешает проезду тележки.

Во время длинного полета Роберт с улыбкой вручил Даглесс билет Глории.

– Добавь это к списку расходов, договорились? И мне требуется отчет в каждом пенни, вернее, в каждом шиллинге. Мой бухгалтер считает, что я должен вычесть расходы на путешествие из налоговой декларации.

– Но ведь это развлекательная, а не деловая поездка! – удивилась девушка. Роберт нахмурился:

– Даглесс, прошу, не начинай все сначала! Я всего лишь попросил тебя учитывать расходы, с тем чтобы, вернувшись домой, поделить все пополам.

Даглесс глянула на билет Глории, который все еще держала в руках.

– Хочешь сказать, на три части? Одна часть моя, две трети – твои и Глории.

Роберт бросил на нее полный ужаса взгляд и поспешно обнял Глорию, словно пытаясь защитить дочь от человека, вознамерившегося ее ударить.

– Нет, именно пополам. Глория поехала и ради тебя тоже. Деньги ничто по сравнению с радостью, которую доставит тебе ее общество.

Даглесс отвернулась. Спорить сейчас бессмысленно, они обсудят это позже, с глазу на глаз. А пока что Глория со злорадным интересом наблюдает за ней…

Весь остаток пути она читала, пока Глория и Роберт играли в карты, полностью ее игнорируя. Дважды ей пришлось принять транквилизатор, чтобы уберечь желудок, пожиравший сам себя.

И вот теперь она снова потирала ноющий живот. За те четыре дня, что они пробыли в Англии, она честно пыталась развлекаться. И даже не жаловалась, когда в первую ночь в красиво обставленном гостиничном номере Глория так стонала и рыдала из-за раскладной кровати, поставленной в спальню – после того как владелец раздраженно прочитал Даглесс нотацию на предмет неожиданного появления третьего человека в комнате, рассчитанной на двоих, – что Роберт попросил дочь лечь с ними в большую двуспальную кровать. Когда же Даглесс дважды едва не спихнули на пол, она молча легла на раскладушку. Мало того, слова не сказала, когда Глория заказала самые дорогие блюда в роскошном ресторане.

– Я просто хочу, чтобы моя детка попробовала все, что пожелает, – заявил Роберт. – И, Даглесс, перестань жадничать! Не знаю, что это на тебя нашло. Я всегда считал тебя человеком щедрым!

Завершив речь, он протянул Даглесс огромный счет, за который она была обязана заплатить половину.

Даглесс пришлось постоянно напоминать себе, что она – взрослый человек, а Глория – всего лишь ребенок. Кроме того, она утешала себя мыслью о том, что где-то в вещах Роберта лежит обручальное кольцо за пять тысяч долларов. Мысль об этом кольце подогревала ее уверенность в любви Роберта. И она напоминала себе, что он все это делает ради привязанности к дочери.

Но после прошедшей ночи Даглесс больше не могла поддерживать видимость хорошего настроения. Вчера за очередным ужином, стоившим не менее полутораста долларов, Роберт протянул Глории длинный футляр, обтянутый синим бархатом. Даглесс со сжавшимся сердцем наблюдала, как девочка открывает футляр. Глаза Глории загорелись.

– Но сегодня не мой день рождения, папочка, – прошептала она.

– Знаю, пышечка. Это просто чтобы ты не забывала: я тебя люблю.

Глория медленно вынула широкий браслет из желтого и белого золота, усыпанный бриллиантами и изумрудами.

Даглесс невольно ахнула, увидев, что ее предполагаемое «обручальное кольцо» красуется на пухлом запястье Глории. Та торжествующе подняла руку:

– Видишь?

– Вижу, – холодно бросила Даглесс.

После ужина Роберт отвел ее в сторону и взбешенно прошипел:

– Не слишком ты обрадовалась моему подарку дочери! Глория пыталась показать тебе браслет. Хотела, чтобы ты была хоть немного счастлива за нее, а ты?! Ты оттолкнула девочку! Так обидеть ни в чем не повинного ребенка!

– Именно за это ты заплатил пять тысяч долларов? Бриллиантовый браслет для тринадцатилетней девочки?!

– Глория – молодая женщина, прекрасная молодая женщина, и она заслуживает прекрасных вещей. Кроме того, это мои деньги. По-моему, мы еще не муж и жена, и ты не имеешь никаких прав на мои доходы!

Они впервые за последнее время остались наедине, и Даглесс ужасно хотелось сохранить чувство собственного достоинства. Не важно, что Роберт купил своей юной дочери бриллианты и заставил женщину, с которой жил, оплатить половину всех расходов. В конце концов, какое это имеет значение?!

Однако, к несчастью, Даглесс никогда не могла скрывать свои истинные чувства. Стараясь сдержать переполнявшие глаза слезы, она положила руки ему на плечи:

– Но мы действительно поженимся? Это когда-нибудь случится?

Роберт рассерженно вырвался.

– Нет, если ты не начнешь выказывать немного больше любви и великодушия по отношению ко мне и к моей дочери! – процедил он, окидывая ее холодным взглядом. – Знаешь, я думал, ты другая, а оказывается, ты так же равнодушна и бесчувственна, как моя бывшая жена. Извини, мне нужно утешить дочь. Бедняжка, должно быть, выплакала свои глазки после того, как ты с ней обошлась! – С этими словами он повернулся и вошел в номер.

Даглесс устало прислонилась к стене.

– Изумрудные серьги мигом осушат ее слезы, – прошептала она в пустоту.

И вот теперь она сидела в машине, заваленная чемоданами Глории, и отчетливо понимала, что не дождется ни предложения, ни обручального кольца. Вместо этого ей предстоит путешествие длиной в целый месяц. И в этом путешествии ей придется играть роль секретаря и штурмана Роберта и терпеть издевки его дочери.

В этот момент Даглесс не была уверена в своих дальнейших действиях, но уж очень привлекала мысль о том, чтобы улететь домой первым же рейсом.

В этот момент она случайно поглядела в затылок Роберту, и сердце куда-то покатилось. Если она поддастся приступу ярости и вернется домой, придется немедленно выбираться из дома Роберта. Следует найти квартиру, а потом…

Что потом? Снова встречаться с кем-то? В школе так редко появляются мужчины! Правда, она может приехать к родным и… признать очередную неудачу?

– Даглесс! – окликнул Роберт. – По-моему, мы заблудились. Где эта церковь? Я думал, ты сверяешься с картой! Не могу же я вести машину и быть штурманом!

В голосе звучало раздражение, и Даглесс поняла, что он все еще злится на нее за вчерашнее.

Она поспешно развернула карту и, вытянув шею, взглянула в лобовое стекло, хотя ей ужасно мешала голова Глории.

– Здесь! – сообщила она, рассмотрев дорожный знак. – Сворачивай вправо.

Роберт свернул на одну из бесчисленных узких дорог Англии. Росшие по обе стороны кусты почти перекрывали дорожное полотно, но машина упорно катилась к забытой богом деревушке Ашбертон.

– В здешней церкви тринадцатого века находится могила графа, жившего во времена королевы Елизаветы, – объявила Даглесс, сверившись с записной книжкой. – Лорд Николас Стаффорд скончался в 1564 году.

– Опять церковь? – громко заныла Глория. – Меня уже тошнит от церквей! Неужели она не может найти что-то получше?

– Меня просили ограничиться историческими достопримечательностями, – отрезала Даглесс, не позаботившись смягчить тон.

Роберт остановил машину и оглянулся на Даглесс.

– Замечание Глории вполне резонно, и я не вижу причин срывать на ней дурное настроение. Даглесс, я начинаю жалеть, что взял тебя с собой, – бросил он, прежде чем выбраться из машины.

– Взял меня?! – ахнула Даглесс, но он, обнимая Глорию за плечи, уже был на полпути к церкви. – Но я сама заплатила за себя, – едва успела прошептать она.

Даглесс не вошла в церковь вслед за Робертом и Глорией. Вместо этого она долго бродила по усеянному камнями и рытвинами кладбищу, рассеянно разглядывая древние надгробия. Ей нужно было принять серьезное решение, а для этого требовалось время, чтобы все спокойно обдумать. Остаться и терпеть все это или уехать? Если улететь сейчас, Роберт никогда не простит ее, и все время и усилия, потраченные на него, пропадут зря.

– Привет!

Даглесс подскочила от неожиданности и, повернувшись, увидела стоявшую за спиной Глорию. Может, воображение сыграло с девушкой злую шутку, но ей казалось, что браслет Глории вспыхивает на солнце.

– Что тебе нужно? – с подозрением осведомилась Даглесс.

Глория выпятила пухлую нижнюю губу.

– Ты ненавидишь меня, верно?

Даглесс вздохнула:

– Нет, вовсе нет. Я просто… детям этого не понять. Это взрослые дела, – нетерпеливо пробормотала она. Ей ужасно хотелось остаться одной и хорошенько поразмыслить. – Почему ты не осматриваешь церковь?

– Там скучно. Хорошенькая у тебя блузка, – заметила Глория, опустив глаза с привычно хитрой гримаской, которую Даглесс столько раз наблюдала раньше. – И выглядит дорого. Это твои богатенькие родители тебе купили?

Но Даглесс не собиралась попадаться на удочку. Окинув Глорию насмешливым взглядом, она повернулась и отошла.

– Погоди! – крикнула Глория. – Ой, больно!

Снова обернувшись, Даглесс увидела, как девчонка распростерлась у большого, грубо обработанного надгробия. Сомнительно, чтобы Глория ушиблась: уж очень она любит театральные эффекты. Все же Даглесс со вздохом нагнулась, чтобы помочь ей, но, едва поднявшись на ноги, Глория разразилась слезами. Даглесс неловко погладила ее по плечу. И даже состроила сочувственную гримасу, потому что Глория в самом деле ударилась о камень. Глория осмотрела ранку и заплакала еще громче.

– Ну, не так уж тебе и больно, – заметила Даглесс, пытаясь утешить девочку, – почему бы тебе не надеть новый браслет на эту руку? Сразу все пройдет!

– Дело не в этом, – шмыгнула носом Глория. – Я расстроилась, потому что ты меня ненавидишь. Папочка сказал, ты вообразила, что он купил не браслет для меня, а обручальное кольцо тебе!

Даглесс отдернула ладонь, словно обжегшись.

– Какая глупость! Что заставило его так посчитать?

Глория искоса взглянула на оцепеневшую Даглесс.

– О, папочка все о тебе знает! – злобно прошипела она. – Знает, что ты думала, будто сюрпризом станет предложение выйти за него замуж! Знает, что ты размечталась, увидев чек от ювелира. Хотела получить обручальное колечко, да не вышло! Мы с папочкой все время смеемся над тобой и над тем, как ты рвешься за него замуж. Он говорит, ты сделаешь все, пойдешь на все, лишь бы он попросил тебя стать его женой!

Даглесс затрясло. Улыбочка Глории сияла откровенным злорадством.

– Папочка говорит, что, если бы не твое наследство, он бы давно от тебя избавился.

И тут Даглесс, словно ожив, ударила по самодовольной толстой физиономии.

Как на грех, в этот момент из церкви вышел Роберт, и Глория с воплем ринулась в объятия отца:

– Она избила меня и оцарапала руку! Смотри, папочка, у меня кровь идет! Это она наделала!

– Боже мой, Даглесс! – в ужасе ахнул Роберт, широко раскрыв глаза. – Поверить не могу! Избить ребенка…

– Ребенка? Хватит с меня этого ребенка! Я по горло сыта твоим постоянным сюсюканьем с ней! И твоим обращением со мной!

Роберт окинул ее ледяным взглядом:

– Всю эту поездку мы были добры к тебе, несмотря на то что ты злилась и ревновала. Мы из кожи вон лезли, чтобы тебе угодить!

– Боюсь, ты преувеличиваешь! Вы и пальцем о палец не ударили, чтобы мне угодить! Все для Глории, все ради Глории!

На глазах Даглесс выступили слезы, горло перехватило так, что стало трудно дышать. В ушах звенели ехидные слова Глории.

– Вы смеялись надо мной за моей же спиной!

– У тебя разыгралось воображение, – бросил Роберт, по-прежнему обхватив руками Глорию, словно боялся, что Даглесс набросится на нее. – Но поскольку мы так тебе неприятны, может, обойдешься без нашего общества?

Повернувшись, он повел Глорию к машине.

– Согласна, – кивнула Даглесс. – Я готова вернуться домой.

Нагнувшись, она потянулась к сумочке, оставленной у надгробия. Но рука ушла в пустоту. Даглесс поспешно заглянула за ближайшие могильные плиты, но сумочки не было.

Шум мотора заставил ее поднять глаза. Сначала она даже не поняла, что происходит. Роберт уезжает, бросив ее здесь, в этой глуши!

Даглесс кинулась к воротам, но машина уже выехала на дорогу. И тут, к своему ужасу, Даглесс увидела вытянутую в окно руку Глории. С пальцев свисала ее сумочка!

В бесплодной попытке догнать их Даглесс побежала следом, но машина вскоре исчезла из виду. Ошеломленная, отупевшая, не понимающая, что случилось, девушка побрела к церкви. Она в чужой стране без денег, кредитных карточек и паспорта. Однако ужаснее всего то, что человек, которого она любила, безжалостно ее бросил.

Тяжелая дубовая дверь церкви осталась открытой, поэтому Даглесс вошла внутрь. Тут царил полумрак, было холодно и пахло сыростью, но от высоких стен веяло спокойствием и благоговением.

Придется поразмыслить о ситуации, в которой она оказалась, и решить, что делать. Роберт, конечно, вернется за ней. Может, он уже поворачивает машину, чтобы добраться до церкви. Еще минута, и он вбежит в дверь, схватит Даглесс в объятия, скажет, что жалеет о случившемся и надеется на ее прощение.

Но в глубине души Даглесс в это не верила. Роберт был слишком зол, а Глория лгала не краснея. Она, разумеется, уже успела сочинить сказку о том, как Даглесс повредила ей руку, и еще больше подогреет гнев отца.

Будет лучше, если Даглесс придумает, как выбраться из этого переплета. Нужно позвонить отцу за его счет и попросить прислать денег. Хотя при этом придется признаться, что его младшая дочь потерпела очередную неудачу.

Слезы невольно брызнули из глаз, стоило представить, как старшая сестра Элизабет пренебрежительно пожимает плечами: «Что опять натворила наша маленькая легкомысленная сестричка?»

Роберт был попыткой Даглесс заставить родных гордиться ею. Он был разительно не похож на тех парней, с которыми время от времени встречалась Даглесс. Он был таким респектабельным, таким солидным. Может, если бы она сдержала свой нрав и немного потерпела Глорию… Может быть… Слезы слепили глаза Даглесс, но она упрямо оглядывала церковь. Солнечные лучи струились в старые окна, прорезанные высоко над ее головой, и падали на белую мраморную гробницу в часовне слева. Даглесс шагнула вперед. На гробнице застыла беломраморная скульптура мужчины, в панцире и странных на вид коротких штанах. Ноги скрещены в щиколотках, под мышкой зажат шлем.

– Николас Стаффорд, – прочла она вслух. – Граф Торнуик.

Даглесс хотела поздравить себя с тем, что так мужественно держалась в печальных обстоятельствах, но вдруг все случившееся нахлынуло на нее девятым валом, и колени подогнулись. Она упала на пол, схватившись за надгробие и прислонившись лбом к холодному мрамору. И заплакала, громко, надрывно: рыдания словно рвались из самой глубины души. Сейчас она чувствовала себя неудачницей, полной и абсолютной неудачницей. И плакала не из-за того, что произошло сегодня. Казалось, все, к чему она прикасалась, немедленно рушилось. С тех пор как она стала взрослой, отец то и дело вытаскивал ее из различных историй, по большей части не слишком приятных.

Вспомнить хотя бы мальчика, в которого безумно влюбилась шестнадцатилетняя Даглесс. Влюбилась и восстала против всей семьи, потому что родным он не нравился. Но сестра Элизабет, мудрая, никогда не ошибавшаяся Элизабет, показала Даглесс кое-какие документы, из которых выяснилось, что мальчику, которого она любила, было уже двадцать пять и среди его многочисленных «подвигов» был тюремный срок. Даглесс вызывающе объявила, что продолжает любить его, несмотря ни на какие недостатки. Отношения прервались сами собой, когда ее возлюбленный был арестован за вооруженный грабеж.

В девятнадцать она увлеклась священником. Ей казалось, что любить служителя церкви вполне безопасно. Но и эта любовь закончилась крахом, когда фотография священника появилась на первых страницах газет. Оказалось, что он уже был трижды женат.

А потом, потом…

Даглесс рыдала так сильно, что не могла вспомнить остальных. Роберт казался совсем другим, таким ординарным, таким приличным… она и его не смогла удержать.

– Да что это такое со мной? – вскрикнула она, глядя сквозь слезы на мраморное лицо человека, похороненного в этой могиле.

В двадцать два года, обнаружив, что ее последняя любовь, биржевой брокер, арестован за предательство интересов клиента, она вскарабкалась на колени к отцу и спросила, не может ли он выбрать для нее жениха.

Адам Монтгомери рассмеялся:

– Твоя проблема, солнышко, заключается в том, что ты влюбляешься в мужчин, которые слишком в тебе нуждаются. Ты должна найти такого, который бы просто хотел тебя, и только тебя.

Даглесс жалостно шмыгнула носом.

– Это мне и требуется! Рыцарь без страха и упрека, в сверкающих доспехах, на белом коне, который хотел бы меня так сильно, что увез бы в свой замок, где мы и жили бы долго и счастливо.

– Что-то в этом роде, – с улыбкой согласился отец. – Сверкающие доспехи – это неплохо, но, Даглесс, милая, если он начнет отвечать на таинственные ночные звонки, а потом прыгать на свой «харлей» и не возвращаться по нескольку дней, постарайся поскорее удрать из замка, договорились?

Даглесс заплакала еще громче, вспомнив, сколько раз приходилось обращаться к родным за помощью. И вот теперь опять! Опять придется признаваться, что она вела себя как дурочка из-за очередного мужчины. Но на этот раз все было еще кошмарнее, поскольку этого мужчину одобрила вся семья. Но и его Даглесс ухитрилась потерять!

– Помоги мне, – прошептала она, погладив мраморную руку. – Помоги найти рыцаря в сверкающих доспехах! Помоги найти человека, который меня захочет!

Усевшись на корточки и закрыв руками лицо, Даглесс зарыдала еще громче.

Постепенно она осознала, что кто-то стоит рядом. Когда она повернула голову, поток солнечного света, проникавшего в высокое окно, ударился о металл и ослепил ее. Даглесс, зажмурившись, плюхнулась на пол и поднесла ладонь козырьком к глазам. Рядом стоял мужчина, на котором, похоже, были… доспехи.

Он стоял неподвижно и сверлил Даглесс таким свирепым взглядом, что она сначала подумала, будто это ей привиделось. Разинув от изумления рот, девушка уставилась на незнакомца. Он был на редкость хорош собой, хотя почему-то облачился в театральный костюм старинной эпохи. Вокруг шеи шел небольшой сборчатый воротник, панцирь доходил только до талии, зато какой панцирь! Он сверкал так, словно был сделан из серебра. По всей поверхности были искусно вытравлены цветочные гирлянды, заполненные похожим на золото металлом. От талии до середины бедер пузырились пышные короткие шаровары. Ноги, длинные мускулистые ноги, были затянуты в чулки, сотканные из… только одно волокно на земле отражало свет таким образом: шелк. Над левой коленкой красовалась изумительно вышитая подвязка из синего шелка. А туфли были и совсем странными: мягкими, с небольшими вырезами поперек мысков.

– Итак, ведьма, – спросил мужчина мягким баритоном, – ты заманила меня сюда. Что же тебе от меня нужно?

– Ведьма? – недоуменно переспросила Даглесс, шмыгая носом и вытирая слезы.

Откуда-то из пышных шаровар появился белый полотняный платок, который незнакомец протянул девушке. Даглесс шумно высморкалась.

– Это мои враги наняли тебя? – продолжал допытываться мужчина. – Неужели им мало заговоров? Разве моей головы для них недостаточно? Встаньте, мадам, и объяснитесь!

Нет, он просто неотразим! Жаль, что крыша поехала!

– Послушайте, я не понимаю, о чем вы говорите, – пробормотала Даглесс, медленно поднимаясь. – А теперь прошу извинить…

На этом она осеклась, потому что он вытащил шпагу и приставил острие к ее горлу.

– Сними свои чары, ведьма! Я должен вернуться.

Нет, это уж слишком! Сначала Роберт и его лживая доченька, а теперь этот безумный Гамлет!

Снова разразившись слезами, она прислонилась к холодной каменной стене.

– Проклятие! – пробормотал мужчина, и не успела Даглесс оглянуться, как он поднял ее, понес к церковным скамьям и усадил, все еще не сводя с нее уничтожающего взгляда.

– Это худший день в моей жизни! – зарыдала она, но мужчина зло уставился на нее, словно актер из старой картины с Бетт Дэвис!

– Простите, – выдавила она, – обычно я не плачу так много и долго, но когда тебя бросает любимый мужчина, а потом какой-то неизвестный еще и накидывается со шпагой… этого ни одной женщине не вынести.

Вытирая глаза, она случайно взглянула на платок, большой полотняный квадрат с широкой каймой, вышитой цветами и драконами.

– Как красиво! – захлебнулась она слезами.

– Сейчас не время для банальностей. На карту поставлена моя душа… и твоя тоже. Повторяю: сними свои чары.

Но Даглесс уже почти пришла в себя.

– А я говорю, что не понимаю, о чем вы. Я решила выплакаться в одиночестве, но тут являетесь вы в этом абсурдном одеянии и начинаете на меня орать. Если так будет продолжаться, я, пожалуй, вызову полицию, или что там у них имеется в сельской местности. Вы имеете право на ношение подобного оружия?

– Право? – протянул мужчина, глядя на ее руку. – Это часы[1] такие? И что это на тебе надето?

– Разумеется, часы, а это мой дорожный костюм. Специально куплен для поездки в Англию. Классика. Никаких джинсов или маек. Симпатичная юбка, приличная блузка. Словом, одежда в стиле мисс Марпл.

Он продолжал хмуриться. Глаза по-прежнему сверкали гневом.

– И разговор у тебя необычайно странный. Ни слова не поймешь! Да что ты за ведьма такая?

Даглесс в полном отчаянии воздела руки к небу и встала. Он оказался намного выше ее ростом, так что ей пришлось запрокинуть голову. Черные вьющиеся волосы доходили до самого воротничка. Кроме того, у него имелись аккуратно подстриженные усы и острая короткая бородка.

– Я не ведьма и не желаю быть частью вашей елизаветинской драмы, – твердо заявила она. – А теперь я ухожу из этой церкви и даю слово: если вы вздумаете снова забавляться этой вашей шпагой, закричу так, что стекла посыплются. Вот вам ваш платок. Простите, что он такой мокрый, и благодарю за то, что одолжили его мне. Прощайте. Надеюсь, ваша пьеса заслужит одобрение критики.

Резко повернувшись, она направилась к выходу.

– По крайней мере, все самое кошмарное уже случилось, так что ничего больше ожидать не приходится, – пробормотала она, покидая двор. За воротами стояла телефонная будка, и Даглесс воспользовалась ею, чтобы позвонить родителям в США. Сообщив оператору, что звонок оплатит другая сторона, она стала ждать ответа. В штате Мэн стояло раннее утро, и только несколько секунд спустя к телефону подошла сонная Элизабет.

Господи, кто угодно, только не она! Даглесс расстроенно закатила глаза к небу. Только не ее идеальная старшая сестра.

– Даглесс, это ты? – спросила Элизабет, немного придя в себя. – Ты в порядке? Или что-то опять стряслось?

Даглесс скрипнула зубами.

– Конечно, я в полном порядке. А па дома? Или ма?

Или любой прохожий. Но не Элизабет!

Элизабет громко зевнула.

– Нет, они ушли в горы. Осталась только я. Смотрю за домом и работаю над статьей.

– Думаешь, она заслужит Нобелевскую премию? – спросила Даглесс, мучительно пытаясь пошутить и изображая легкомысленный тон. Но Элизабет было трудно обмануть.

– Ладно, Даглесс, признавайся, что произошло? Или этот твой хирург бросил тебя в какой-то глуши?

Даглесс фальшиво хихикнула:

– Элизабет, что за глупости! Мы с Робертом и Глорией прекрасно проводим время. Здесь столько всего можно увидеть и узнать! Да вот только сегодня мы смотрели средневековую пьесу! Актеры были удивительно хороши! А костюмы! Просто не поверишь! Как настоящие.

Элизабет немного помолчала.

– Даглесс, ты лжешь! Я даже по телефону слышу! У тебя неприятности? Нужны деньги?

Но как ни старалась Даглесс, все же не могла заставить собственный язык выговорить заветное «да». Ее родные обожали рассказывать друг другу и при гостях то, что именовали «Даглесс-историями». Особенно нравился тот случай, когда Даглесс захлопнула дверь гостиничного номера и осталась в коридоре в одном полотенце. Было среди них и повествование о том, как Даглесс зашла в банк, чтобы обналичить чек, и попала в самый разгар ограбления. Изюминкой этой истории считалось весьма пикантное обстоятельство: когда полиция все же прибыла на место преступления, обнаружилось, что грабители были вооружены игрушечными пистолетами.

И теперь она живо представляла, как сестра со смехом излагает всем остальным Монтгомери, как их потешная малышка Даглесс отправилась в Англию, где ее оставили в заброшенной церкви, без денег, паспорта и кредиток.

«И кстати, – добавит Элизабет, перекрывая взрывы хохота, – на нее напал спятивший шекспировский актер!»

– Нет, мне не нужны деньги, – выговорила наконец Даглесс. – Просто соскучилась и хотела поговорить. Надеюсь, ты вовремя закончишь статью. Пока, дорогая.

Она на мгновение прислонилась к стене будки и закрыла глаза. Кажется, сейчас опять заплачет! От природы наделенная гордостью Монтгомери, она в жизни не сделала ничего такого, чем могла бы гордиться! Три старшие сестры казались ей самим воплощением успеха. Элизабет была химиком-исследователем, Кэтрин – профессором физики, Энн – адвокатом по уголовным делам. Даглесс же, с ее жалкой работой учительницы начальной школы и длинным списком неудач с мужчинами, была отведена роль семейного шута.

Смаргивая слезы, она все же заметила, как мужчина в панцире покинул церковь и пошел по дорожке. При этом он без особого интереса посмотрел на древние надгробия и решительно зашагал к воротам.

Даглесс неожиданно выпрямилась. На дороге показался автобус, мужчина шел очень быстро, и она каким-то образом инстинктивно поняла, что он сейчас попадет прямо под колеса.

Даглесс, не задумываясь, бросилась бежать. Как раз в этот момент из-за здания церкви вышел викарий и, увидев всю сцену, тоже бросился спасать незнакомца.

Но Даглесс успела первой и, подставив абсолютно безупречную подножку из тех, которым научилась, когда играла в футбол с колорадскими кузенами, свалила незнакомца на землю и сама плюхнулась сверху. Оба заскользили поперек гравийной дорожки на его панцире, как на крошечной шлюпке. Автобус пролетел мимо. Еще секунда – и мужчине не поздоровилось бы!

– Ну как вы? – осведомился викарий, протягивая Даглесс руку, чтобы помочь встать.

– Н-ничего, – пробормотала девушка, вставая и отряхиваясь. – У вас все в порядке? – в свою очередь, спросила она незнакомца.

– Что это за непонятная колесница? – растерянно выпалил он, садясь, но не пытаясь встать. – Я не слышал шума колес. И… и лошадей тоже не было!

Даглесс и викарий молча переглянулись.

– Пойду принесу ему воды, – решил викарий, слегка улыбнувшись Даглесс, словно желая сказать: «Вы спасли его, так что теперь он ваш».

– Погодите! – завопил мужчина. – Какой сейчас год?

– Тысяча девятьсот восемьдесят восьмой, – недоуменно ответил викарий и, когда мужчина снова улегся на землю, нахмурился и покачал головой, после чего поспешил прочь, оставив их наедине.

Даглесс предложила руку лежащему на земле мужчине, но тот отказывался встать.

– Думаю, вам нужно сесть, – сочувственно посоветовала она, показывая на железную скамью, окруженную низкой каменной оградой. Незнакомец не пошел первым, но покорно последовал за Даглесс через открытую калитку и стал дожидаться, пока она сядет. Но Даглесс подтолкнула его к скамье. Он выглядел слишком бледным и сбитым с толку, чтобы обращать внимание на правила вежливости. – Знаете, вы просто опасны! Немедленно садитесь, а я вызову доктора. Вы нездоровы, – бросила Даглесс. И отвернулась, чтобы идти. Но его следующие слова пригвоздили ее к месту.

– Думаю, я, наверное, уже мертв, – тихо пробормотал он.

Даглесс в раздумье уставилась на него. Если он хочет покончить с собой, его нельзя оставлять одного.

– Почему бы вам не пойти со мной? – мягко спросила она. – Вам необходима помощь.

Мужчина не тронулся с места.

– Что это за карета, которая едва не сбила меня?

Даглесс шагнула к скамье и села. Если он действительно подумывает о самоубийстве, нужно, чтобы кто-то с ним поговорил.

– Откуда вы? Судя по выговору, англичанин, только такого акцента я никогда не слышала.

– Я англичанин. Что это за колесница?

– Ладно, – вздохнула Даглесс. Придется играть по его правилам. – В Англии это называется междугородный автобус. Правда, он шел слишком быстро, но, по моему мнению, единственное, с чем смирились англичане двадцатого века, – это скорость их машин. – Она смешно наморщила нос и покачала головой: – Итак, о чем еще вы не знаете? Самолеты? Поезда? – Она не против ему помочь, но у нее и своих забот полно. – Послушайте, мне действительно пора. Давайте зайдем в дом священника и попросим вызвать доктора, – предложила она, но, помедлив, передумала. – А может, следует позвонить вашей матери?

Жители деревни, разумеется, должны знать о безумце, который повсюду бегает в панцире и притворяется, будто никогда не видел наручных часов или автобуса.

– Моя мать? – едва заметно улыбнулся мужчина. – Боюсь, моя мать уже в могиле.

Может, он потерял память из-за тоски по матери?

– Простите, – пробормотала Даглесс, смягчившись. – Она умерла недавно?

Перед тем как ответить, мужчина задумчиво устремил взгляд в небеса.

– Примерно четыреста лет назад.

Услышав это, Даглесс стала подниматься.

– Я сейчас позову кого-нибудь…

Но он поймал ее за руку и не дал уйти.

– Я сидел в комнате и писал матери письмо, когда услышал женский плач. В комнате стало темно, голова закружилась, и я очутился рядом с незнакомой женщиной. Этой женщиной оказалась ты.

Он уставился на нее умоляющими глазами.

Даглесс подумала, что лучше всего будет оставить этого мужчину одного и уйти. И она бы так и сделала… если бы он не выглядел так божественно.

– Может, на вас нашло затмение и вы не помните, как оделись и отправились в церковь. Пожалуйста, объясните, где вы живете, чтобы я смогла проводить вас домой.

– Когда я находился в своей комнате, был год тысяча пятьсот шестьдесят четвертый от Рождества Господа нашего.

Совершенно спятил! Бредит. Такой красавец – и сумасшедший. Ей, как всегда, везет!

– Идемте со мной, – тихо попросила она, словно говорила с ребенком, готовым вот-вот ступить с обрыва. – Мы найдем кого-нибудь. Вам обязательно помогут.

Мужчина мгновенно сорвался со скамьи. Голубые глаза гневно сверкали. Его внушительные размеры, неприкрытый гнев, не говоря уже о стальном панцире и острой как бритва шпаге, заставили Даглесс осторожно отступить.

– Я не сумасшедший, мистрис. Понятия не имею, почему я здесь и как очутился в этой церкви, но знаю, кто я и откуда явился.

Даглесс вдруг разобрал смех.

– Так вы утверждаете, что прибыли сюда прямиком из шестнадцатого века? Времена королевы Елизаветы, верно? Елизаветы Первой, разумеется. – Вот это да! Лучшая Даглесс-история из всех, ею пережитых! – Утром меня бросает жених, а час спустя призрак держит шпагу у моего горла! – хмыкнула она, вставая. – Огромное спасибо, мистер. Вы сумели меня развеселить! Я просто захлебываюсь от смеха! Сейчас позвоню сестре и попрошу выслать десять фунтов, не больше и не меньше, после чего сажусь на поезд и еду в отель, где остановились мы с Робертом. Забираю билет на самолет и лечу домой. Уверена, что после сегодняшнего остаток дней моих пройдет без особых потрясений.

Она попыталась отвернуться, но он заступил ей дорогу и извлек из сборчатых шаровар кожаный кошель. Заглянул в него, вынул несколько монет и сунул в ладонь Даглесс, сомкнув ее пальцы в кулак.

– Возьмите десять фунтов, мадам, и уходите. Я бы дал и больше, лишь бы избавиться от вас и вашего злого языка. Я попрошу Господа простить вам грехи.

Ее так и подмывало швырнуть монеты ему в лицо, но это означало, что придется вновь звонить сестре.

– Это я, злая колдунья Даглесс. Не знаю, зачем мне нужен поезд, если есть совершенно исправная метла! Я пришлю вам деньги на адрес викария. Прощайте, и надеюсь, мы больше никогда не увидимся.

Она повернулась и вышла со двора как раз в ту минуту, как вернулся викарий со стаканом воды для незнакомца. Ничего, пусть кто-то другой разбирается с его фантазиями. Возможно, у этого психа полный сундук костюмов. Сегодня он елизаветинский рыцарь, завтра – Авраам Линкольн или Горацио Нельсон, поскольку последний англичанин.

Деревенька была настолько мала, что найти вокзал оказалось легче легкого. Она подошла к кассе и попросила билет.

– Три фунта шесть пенсов, – объявил кассир.

Даглесс никогда не могла разобраться в английских деньгах. Ей казалось, что у англичан слишком много монет одной стоимости, поэтому она, не глядя, сунула пригоршню денег, полученных от незнакомца.

– Этого достаточно?

Кассир долго разглядывал монеты, переворачивал, тщательно исследовал, после чего покачал головой и удалился. Даглесс решила, что ее немедленно арестуют за распространение фальшивых денег, но все же терпеливо ждала возвращения кассира. Сейчас арест казался ей вполне достойным завершением дня.

Через несколько минут к окну подошел человек в мундире:

– Мы не можем взять это, мисс. Думаю, вам следует отнести их к Оливеру Сэмюелсону. Сверните вправо, за угол, и сразу его найдете.

– Он даст мне денег за эти монеты? Их хватит на билет?

– Думаю, да, – кивнул мужчина, неожиданно развеселившись, словно услышал хорошую шутку.

– Спасибо, – пробормотала Даглесс, забирая деньги. Может, следует позвонить сестре и забыть про монеты?

Она осмотрела каждую, но они выглядели как любая иностранная валюта.

Вздохнув, она свернула за угол и вошла в лавчонку, на окне которой было выведено: «Оливер Сэмюелсон. Старинные монеты и медали».

За прилавком сидел лысый коротышка, на блестящем лбу которого красовалась лупа ювелира.

– Что вам угодно? – буркнул он при виде Даглесс.

– Меня послал кассир с вокзала. Он сказал, что вы дадите мне деньги на билет.

Мужчина взял монеты и стал изучать их в лупу.

– Ничего не скажешь, деньги на билет, – хмыкнул он, покачивая головой, и поднял глаза.

Даглесс, не смея дышать, уставилась на него.

– Ладно, мисс. Я дам вам по пятьсот фунтов за каждую из них, кроме вот этой. Эта стоит, скажем, пять тысяч, но у меня нет таких денег. Нужно позвонить в Лондон, там есть богатые покупатели. Не могли бы вы подождать денег хотя бы пару дней?

От изумления Даглесс лишилась дара речи.

– Пять тысяч фунтов?!

– Ну хорошо, шесть тысяч, но не шиллингом больше.

– Я… я…

– Так вы хотите продать их или нет? Надеюсь, они не краденые?

– Нет, по крайней мере я так не думаю, – прошептала Даглесс. – Но мне тоже нужно потолковать кое с кем, прежде чем я их продам. Уверены, что они подлинные?

– Средневековые монеты, как правило, не так дороги, но эти очень редкие и в прекрасном состоянии. У вас, случайно, нет еще таких?

– Собственно говоря, думаю, что есть.

Может, целый кожаный кошель набит такими же!

Мужчина улыбался ей с таким видом, словно она была светочем его жизни.

– Если имеете монету в пятнадцать шиллингов, на которой вычеканена королева на борту корабля, умоляю, покажите. Мне она не по карману, но я уверен, что смогу найти покупателя.

Даглесс попятилась к двери.

– Или дублон. Дублон Эдуарда Шестого.

Даглесс, кивнув, выбежала из лавчонки и, словно в тумане, побрела к церкви. Незнакомца на церковном дворе не было, но она надеялась, что он еще не ушел.

Она вошла в церковь. Мужчина стоял на коленях перед белым надгробием графа: руки сложены, голова опущена в молитве.

Из тени выступил викарий и встал рядом с девушкой.

– Он молится с тех пор, как вы ушли. Я пытался заставить его встать, но не смог. Что-то глубоко тревожит этого беднягу. Он ваш друг?

– Нет, что вы! Собственно говоря, я встретила его только этим утром. Думала, он местный житель.

– Мои прихожане редко носят доспехи, – улыбнулся викарий, глядя на часы. – Я должен идти. Вы побудете с ним? По какой-то причине я не могу вынести мысли о том, что он останется один.

Даглесс согласилась посидеть с несчастным. Викарий вышел, и они остались вдвоем. Девушка осторожно подошла поближе.

– Кто вы? – прошептала она.

Он не открыл глаз, не разжал рук и не поднял головы.

– Я Николас Стаффорд, граф Торнуик.

Даглесс не сразу вспомнила, где слышала это имя. Для верности она попробовала прочитать надпись. Глубоко вырезанные буквы готического шрифта гласили: «Николас Стаффорд, граф Торнуик».

А скульптура в полный человеческий рост была облачена именно в тот костюм, который был на незнакомце. Лицо, высеченное в мраморе, было лицом незнакомца.

Мысль о том, что мужчина действительно явился из прошлого и был живым, из плоти и крови, казалась слишком невыносимой. Осознать ее было просто невозможно.

Даглесс глубоко вздохнула.

– При вас, случайно, нет удостоверения личности? – пробормотала она, пытаясь что-то придумать.

И тут мужчина наконец поднял голову и злобно воззрился на нее.

– Ты, кажется, сомневаешься в моих словах? – рассердился он. – Ты, ведьма, которая сотворила это со мной, можешь еще и сомневаться? Не опасайся я обвинения в колдовстве, сам бы донес на тебя и посмотрел, как ты горишь!

Даглесс, лишившись дара речи и окончательно растерявшись, молча наблюдала, как мужчина отвернулся и снова принялся молиться.

Глава 2

Наконец Николас Стаффорд поднялся и оглядел стоявшую перед ним молодую женщину. Ее манеры, одежда и речь казались настолько странными, что он не знал, что и думать. Выглядела она настоящей ведьмой, каковой на самом деле и была: прекраснее женщины он до сих пор не видел. Неприбранные волосы разлетались по плечам, глаза были зеленее изумрудов, а безупречная кожа – белее снега. Но она посмела нацепить непристойно короткую юбку, словно пыталась вызвать гнев как людей, так и самого Господа.

Несмотря на слабость и головокружение, он твердо держал себя в руках и достойно вернул ее прямой негодующий взгляд.

Николас до сих пор не мог поверить тому, что с ним случилось. В самые страшные минуты своей жизни, когда надежды, похоже, больше не оставалось, мать написала, что обнаружила нечто, способное вернуть уже утраченные чаяния. Он как раз сочинял ответ, пытаясь выведать необходимые сведения, когда услышал женский плач. Подобные звуки не были чем-то необычным в месте его заточения. Но что-то жалобное в этих рыданиях заставило его отложить перо.

Когда они окончательно заполнили маленькую комнату, отдаваясь эхом от стен и потолка, Николас зажал уши, чтобы сосредоточиться. Но по-прежнему слышал женщину. Рыдания становились все громче, пока не заглушили его собственные мысли. Измучившись, он положил голову на стол и отдался притяжению незнакомки.

И с этой минуты все было как во сне. Он знал, что по-прежнему сидит, положив голову на стол, и в то же время пытается встать. Когда он все-таки сумел подняться на ноги, пол, казалось, стал проваливаться. Николас стал совсем легким, невесомым и словно воспарил в воздухе. Пытаясь удержаться на месте, он вытянул руку и, к своему ужасу, заметил, что рука стала бесплотной и прозрачной. Через нее можно было видеть комнату!

Кое-как добравшись до двери, Николас попытался крикнуть, позвать стражу, но из горла не вырвалось ни звука. На его глазах дверь и комната исчезли, и на какую-то секунду Николас оказался в пустоте. Вокруг него ничего не было. Тело превратилось в тень, сквозь которую виднелась только тьма. Ничего больше.

Он понятия не имел, сколько времени дрейфовал в небытии, где не было ни холодно, ни жарко, не раздавалось никаких звуков, кроме женского плача.

Всего мгновение назад он был нигде и ничем, а в следующую секунду стоял в потоке солнечных лучей, проникавших в церковные окна. И на нем была другая одежда: тот панцирь, который он надевал только в торжественных случаях, и пышные штаны-буфы изумрудного атласа.

Прямо перед ним рядом с чьей-то могилой плакала женщина или девушка. Точнее сказать было трудно, поскольку волосы неряшливо падали на ее лицо. Она плакала так громко, погруженная в океан собственных несчастий, что даже не заметила его.

Николас рассеянно взглянул на могилу, на которой распростерлась женщина, и это зрелище заставило его отступить. Надгробие представляло собой лежавшую навзничь скульптуру, изображавшую… его самого. Внизу были выгравированы его имя и дата. Господи, неужели его похоронили заживо?!

Ужас охватил его. Чувствуя, как к горлу подступает тошнота и голова идет кругом, он оглядел церковь. В стены были вделаны памятные таблички, на которых значилось: 1734, 1812, 1902…

Нет, этого просто быть не может!

Но в церкви слишком многое изменилось. И главное – убранство. Теперь здесь все было так просто, почти убого! Голые деревянные потолочные балки, некрашеные консоли. Алтарная пелена выглядела так, словно была вышита неумелой детской рукой.

Он снова посмотрел на плачущую женщину. Ведьма. Настоящая ведьма! Именно она вызвала его в другое время и место.

Когда она наконец перестала всхлипывать и заметила его присутствие, Николас немедленно потребовал, чтобы она вернула его назад. Он должен вернуться, ибо от этого зависят его честь и будущее семьи. Но, выслушав его, она снова зашлась в беспомощном плаче.

Не слишком много времени ушло на то, чтобы обнаружить: она не только воплощенное зло, но еще и обладает дурным характером и ядовитым языком. И даже имела наглость заявить, что не понимает, как и почему он оказался в этом месте, после чего гордо покинула церковь. Николасу сразу стало легче. Он почувствовал себя лучше и даже поверил, что весь полет сквозь пустоту просто ему приснился. Может, он и сейчас спит и видит удивительно правдоподобный сон!

К тому времени, когда Николас решился выйти из церкви, силы к нему вернулись, и, к его радости, оказалось, что церковный двор выглядел как все церковные дворы. Но не остановился рассмотреть надгробные камни. Его испугало, что на одной табличке в церкви была странная дата – 1982.

Он вышел из ворот и побрел по безлюдной дороге. Куда девались все люди? А лошади? Где телеги, груженные товарами?

Последующие события произошли так быстро, что он почти ничего не запомнил. Слева послышался звук, громкий, резкий звук, никогда раньше им не слышанный. Справа внезапно возникла ведьма, бегущая куда быстрее, чем подобало женщине. Не успел Николас оглянуться, как она бросилась на него. Он был слабее, чем полагал, потому что даже такая худенькая женщина, как эта, сумела сбить его с ног.

И едва они свалились на землю, как мимо с ревом пронеслась непристойно быстрая безлошадная колесница.

Потом Николас спросил женщину и викария, одетого в длинную скромную сутану, как приличествовало его положению, что это такое было, но оба, похоже, посчитали его сумасшедшим. Он позволил ведьме увести его обратно во двор. Неужели это его судьба? Неужели ему предназначено умереть в одиночестве, в незнакомом месте и чужом времени?

Николас попытался объяснить ведьме, что та должна вернуть его обратно. В его собственную эпоху. Он объяснял, как это важно, но она упорно притворялась, будто не знает, откуда он явился. Николас с трудом понимал ее речь, и это вместе с простотой ее наряда – ни золота, ни драгоценностей, ни серебра – подсказало ему, что перед ним простолюдинка. Она так странно выражалась, что Николас не сразу понял, что от него требуют денег. Да еще возмутительно огромную сумму в десять фунтов!

Но он побоялся отказать из опасения, что она вновь наведет на него злые чары.

Получив деньги, она немедленно скрылась, а Николас вернулся в церковь, медленно подошел к могиле, его могиле, провел пальцем по высеченной в мраморе дате своей смерти. Может, он умер, пока летел через пространство? Когда ведьма заманила его в это время – служитель церкви сказал, что сейчас тысяча девятьсот восемьдесят восьмой год, на четыреста двадцать четыре года вперед, – означало ли это, что она убила его сразу, в тысяча пятьсот шестьдесят четвертом?

Как заставить ее понять, что ему просто необходимо вернуться? Если он умер шестого сентября тысяча пятьсот шестьдесят четвертого года, значит, ничего не сумел доказать. Это означает, что слишком многое осталось несделанным. Какие ужасы ожидали людей, которых он оставил в своем времени?

Николас бросился на колени, ощущая холод каменного пола, и стал молиться. Может, если его молитвы окажутся сильнее волшебства ведьмы, он сумеет одолеть ее чары и вернуться самостоятельно?

Но он так и не сумел сосредоточиться на молитве. В голове упорно вертелись две фразы: «Женщина – ключ ко всему. Тебе необходимо знать».

Слова молитвы куда-то подевались. Поэтому он оставил бесплодные попытки и вернулся к своим мыслям. Ведьма она или нет, эта женщина перенесла его в будущее, следовательно, только у нее есть власть вернуть его обратно. Но похоже, он абсолютно ее не интересует. Может, она вовсе не собиралась переносить его сквозь века, а может, обладает великими силами, но не знает, как ими пользоваться.

Но в таком случае она притянула его сюда по причине, о которой оба не ведали.

Так почему же он оказался здесь? Должен ли что-то узнать? Что, если этой ведьме предстоит чему-то его научить? А вдруг она действительно невинна, как утверждает, и плакала из-за какой-то ничтожной размолвки с любовником, но по какой-то неясной случайности заманила его в это опасное время, где колесницы мчатся по дорогам с невообразимой скоростью? Если он узнает здесь все, что ему необходимо, сумеет ли вернуться в свое время?

– Ведьма – ключ ко всему, – повторял он себе.

Он должен расположить ее к себе. Не важно, какой ценой. Не важно, сколько это будет ему стоить. Не важно, если придется лгать, клеветать, богохульствовать, он должен расположить ее к себе. И сделать все, чтобы она не покинула его, пока он не обнаружит, что именно должен узнать от нее.

Николас продолжал стоять на коленях, моля Бога о помощи, прося совета и заклиная остаться с ним, пока он не завершит свою миссию и не узнает того, что должен знать.

Когда незнакомка вернулась в церковь, Николас все еще молился. И пока она говорила что-то о подаренных им деньгах, он поблагодарил Бога за ее возвращение.

Глава 3

– Кто вы на самом деле? – спросила Даглесс человека в театральном костюме. – И где раздобыли эти монеты?

Мужчина медленно поднялся, и, судя по легкости, с которой он двигался, невзирая на тяжелые доспехи, стало понятно, что он долго в них репетировал.

– Они краденые? – продолжала допытываться Даглесс и, заметив, как полыхнули его глаза, поспешно отступила. Не хватало еще, чтобы он снова прижал острие шпаги к ее горлу!

Но он, очевидно, быстро сумел взять себя в руки.

– Нет, мадам. Это мои деньги.

– Я не могу принять их, – твердо заявила Даглесс, протягивая ему монеты. – Они слишком ценные.

– Для ваших нужд такая сумма недостаточна? – мягко спросил он, слегка улыбаясь.

Даглесс ответила подозрительным взглядом. Всего несколько минут назад он набросился на нее со шпагой, а теперь улыбается, словно задумал… прямо скажем, соблазнить ее. Нет, чем скорее она уберется подальше от этого психа, тем ей будет спокойнее.

Поскольку незнакомец не потрудился взять монеты, Даглесс положила их на край надгробия.

– Спасибо, что предложили деньги, но я как-нибудь обойдусь, – пробормотала она и повернулась, чтобы уйти.

– Постойте, мадам! – громко воскликнул он. Даглесс в бессильном раздражении сжала кулаки. Псевдоелизаветинская манера этого человека выражаться высоким стилем действовала ей на нервы.

– Послушайте, – процедила она, неохотно оборачиваясь, – понимаю, что у вас полно проблем. Может, вы ударились головой и не помните, кто вы и откуда, но поймите, я тут ни при чем. У меня свои проблемы. У меня нет ни пенни. Я голодна. Никого не знаю в этой стране. Не представляю даже, где буду сегодня ночевать.

– Я тоже, – мягко напомнил мужчина, глядя на нее полными надежды глазами.

Даглесс вздохнула. И этому что-то от нее нужно. Девиз всей ее жизни. Но на этот раз она не поддастся. На этот раз она не собирается сажать себе на шею безумца, который в гневе вполне способен поднять на нее шпагу.

– Выходите из церкви, идите направо, только берегитесь машин, и через два квартала сверните налево. Увидите вокзал. Через три квартала будет лавка торговца старыми монетами. Он даст вам кучу денег за содержимое вашего кошелька. Возьмите деньги, купите себе приличную одежду и поселитесь в приличном отеле. Мисс Марпл всегда твердила, что очень немногие проблемы в жизни нельзя решить после недели жизни в хорошем отеле. Если к тому же примете долгую горячую ванну, бьюсь об заклад, ваша память тут же вернется.

Николас молча таращился на нее. На каком языке говорит эта женщина? Что такое «вокзал»? А «квартал»? И кто такая мисс Марпл?

Заметив его пустой взгляд, Даглесс вздохнула. Разве она может оставить его одного? Все равно что бросить раненого щенка посреди шоссе.

– Так и быть, – кивнула она наконец. – Пойдемте со мной к телефону, и я покажу, куда идти. Но это все. Больше вы от меня ничего не дождетесь! После этого делайте что хотите.

Николас молча последовал за ней, но замер как вкопанный, едва они оказались за воротами: слишком кошмарное зрелище открылось его глазам.

Даглесс не сразу сообразила, что незнакомец не идет за ней. Обернувшись, она увидела, как бедняга с разинутым ртом пялится на молодую девушку, стоявшую на другой стороне улицы. Девица была одета в полном соответствии с современными идеями англичан о шике и гламуре: во все черное. Высокие сапоги на платформе, черные колготки, почти несуществующая черная кожаная юбка и широченный черный свитер, доходивший до верха бедер. Короткие красно-фиолетовые прядки волос торчали, как иглы дикобраза.

Даглесс улыбнулась. Нынешняя панк-рок-мода была потрясением для нормальных людей. Что уж говорить о безумце, воображавшем, что он явился из шестнадцатого века!

– Пойдемте, – добродушно повторила она. – И не удивляйтесь – ничего в ней особенного нет. Видели бы вы тех, кто приходит на рок-концерты!

Они подошли к телефонной будке, и Даглесс снова показала, куда ему идти, но он продолжал стоять у будки.

– Пожалуйста, уходите, – попросила она, но он не пошевелился. Даглесс, решив игнорировать психа, подняла трубку, но тут же положила обратно и обратилась к нему: – Думаю, нам нужно кое-что выяснить. Если это английский способ снимать девочек, можете не трудиться. У меня уже есть парень. Или был. – Даглесс перевела дыхание. – То есть в моей жизни есть мужчина. Собственно говоря, именно ему я и собираюсь звонить. Уверена, что он сейчас же приедет за мной.

На эту пламенную речь незнакомец ничего не ответил. Просто продолжал стоять на месте, глядя на нее. Даглесс со вздохом попросила оператора соединить ее с отелем за счет Роберта. После секундного колебания портье сообщил, что Роберт и его дочь час назад выписались из отеля.

Даглесс повесила трубку и бессильно обмякла. Что же теперь делать?

– Что такое? – осведомился мужчина, с неподдельным интересом взирая на трубку. – Ты говорила с этим?

– Да отстаньте вы от меня! – взвилась Даглесс, беззастенчиво срывая на нем свой гнев, после чего снова обернулась, рванула к себе трубку, снова позвонила оператору и узнала номер отеля, который был следующим в списке, составленном ею для их путешествия. Портье второго отеля уведомил ее, что Роберт Уитли отказался от номера всего несколько минут назад.

Даглесс прислонилась к стенке. Глаза вновь наполнились слезами.

– Так, где же мой рыцарь без страха и упрека? – прошептала она, но, случайно взглянув на человека, стоявшего перед ней, осеклась. Лучи заходящего солнца играли на серебристом металле, на черных с синеватым отливом волосах лежала вечерняя тень, драгоценные камни, вделанные в рукоять меча, переливались всеми цветами радуги. Мужчина появился именно в тот момент, когда она рыдала, умоляя Бога о появлении благородного рыцаря, который ее спасет…

– Дурные вести? – спросил он.

– Похоже, меня подло бросили, – тихо призналась она, глядя на него.

– Я тоже, кажется, потерял все, – пробормотал он так тихо, что она едва расслышала.

О нет, только не это! На этот раз она не поспешит проявить участие!

– Здешние жители наверняка должны знать, кто вы! Может, если вы спросите на почте, кто-то объяснит вам, как попасть домой.

– Почта?

Он так искренне недоумевал, что Даглесс невольно смягчилась. И хотя уговаривала себя не вмешиваться, внезапно услышала собственный голос:

– Пойдемте. Я отведу вас к торговцу монетами и помогу обменять деньги.

Они зашагали рядом, и идеальная осанка ее спутника и манера держать себя побудили Даглесс расправить плечи. Насколько она могла судить, никто из проходивших англичан не смотрел на них, но тут им попалась парочка американских туристов с детьми-подростками. На шее мужчины висели две камеры.

– Погляди-ка, Мирт! – завопил мужчина.

Взрослые невежливо уставились на Николаса. Дети, смеясь, тыкали в него пальцами.

– Невоспитанные олухи, – пробурчал Николас себе под нос. – Кому-то следовало бы научить их, как вести себя в присутствии господ.

После этого действие стало разворачиваться с необычайной быстротой. В нескольких футах от них остановился автобус, откуда высыпало не менее пятидесяти японских туристов. Тут же защелкали камеры. На пленку запечатлевался каждый дюйм заброшенной английской деревушки.

При виде приближавшихся туристов Николас выхватил шпагу и выступил вперед. Американка, наблюдая за происходившим с обочины тротуара, в страхе завопила, но любопытные японцы подошли еще ближе. Камеры трещали, как цикады в жаркую летнюю ночь.

Пытаясь предотвратить неминуемое побоище, Даглесс сделала единственную уместную в этих обстоятельствах вещь: прыгнула на закованного в панцирь мужчину и что было сил завопила:

– Не надо!

К несчастью, действовала она слишком порывисто и лезвие шпаги, дрогнув в руке незнакомца, располосовало верхнюю часть рукава блузки и порезало предплечье. Растерявшись от внезапной боли, Даглесс поскользнулась и едва не упала. Но рыцарь вовремя поймал ее, подхватил на руки и отнес на тротуар. Позади по-прежнему слышался треск японских камер. Американцы зааплодировали.

– Слушай, па, это еще лучше, что замок Уорвиков! – воскликнул парнишка.

– Странно, Джордж, но этого нет в путеводителе, – заметила женщина. – Думаю, им следует заносить такие вещи в путеводитель, иначе любому может показаться, что все это всерьез!

Николас поставил ведьму на ноги, со стыдом сознавая, что, кажется, повел себя как последний дурак. Неужели в этом веке позволено оскорблять аристократов? И что это за маленькие черные штуки, которые эти люди держат у глаз? Неизвестное оружие? Кстати, а кто эти маленькие желтые люди с черными штуками?

Однако он не стал ничего спрашивать: похоже, любые вопросы страшно раздражали ведьму.

– Мадам, вы ранены, – вежливо пробормотал он. Судя по его напряженному, словно осунувшемуся лицу, он искренне раскаивался в нечаянном проступке.

Ранка кровоточила и очень болела, но Даглесс решила не заострять на этом внимания.

– Это всего лишь царапина, – отмахнулась она, пародируя телевизионные вестерны. Мужчина не улыбнулся ее шутке и, казалось, еще более растерялся. – Ничего страшного, – заверила она и, хорошенько рассмотрев кровавое пятно, вынула из кармана юбки салфетку и прижала к ранке. – Лавка нумизмата вон там. Идемте.

Стоило Даглесс переступить порог, хозяин широко улыбнулся:

– Я надеялся увидеть вас снова. Я…

Тут он разглядел Николаса и осекся. Немного поколебавшись, он медленно молча вышел из-за прилавка и обошел посетителя кругом. Даглесс заметила, что он пристально присматривается к его одежде.

Сделав первый круг, он вставил в глаз лупу и снова пригляделся к панцирю.

– М-м-м-м… – мычал он себе под нос.

Николас стоял прямо, как в строю, брезгливо поглядывая на Сэмюелсона, но, очевидно, не желал совершить очередной ошибки. Поэтому торговец монетами беспрепятственно исследовал драгоценные камни, которыми были украшены рукоять шпаги, перстень на руке, покоившейся на этой рукояти, и ножны кинжала за поясом незнакомца – оружия, не замеченного ранее Даглесс.

Потом Оливер Сэмюелсон, подняв лупу на лоб, опустился на колени и стал исследовать вышивку на подвязке, охватившей ногу Николаса, после чего провел пальцем по его чулкам и даже по мягким туфлям.

Но этого ему, очевидно, показалось мало, поскольку Оливер не постеснялся приглядеться к бороде и волосам Николаса. Последний выносил бесцеремонный осмотр с плохо скрытым отвращением.

По-видимому удовлетворенный осмотром, торговец наконец отступил.

– Поразительно! – объявил он. – В жизни не видел ничего подобного! Я немедленно должен привести ювелира из соседней лавки! Пусть тоже посмотрит!

– Ничего подобного ты не сделаешь! – рявкнул Николас. – Воображаешь, что я целый день буду торчать тут, пока меня осматривают, как клячу на ярмарке? Займешься делом или мне идти в другое место?

– Нет-нет, сэр, – поспешно заверил нумизмат, становясь за прилавок.

Николас уронил перед ним кошель.

– Что ты дашь мне за это? И помни, человече, я всегда забочусь о тех, кто пытается меня надуть, – объявил он таким ледяным тоном, что несчастный Оливер съежился от страха. Этот закованный в латы человек умеет отдавать приказания так, что любой поспешит их выполнить. У него уже ноги подкашиваются!

Николас отвернулся и отошел к окну. Торговец дрожащими руками открыл кошель. Даглесс осторожно подобралась поближе.

– Ну? – прошептала она. – Что вы увидели, когда так тщательно его осматривали?

Торговец нервно взглянул на спину Николаса и, наклонившись к Даглесс, прошептал:

– Его панцирь – из серебра поразительно высокой пробы, а в цветочные гирлянды залито золото! Изумруды на его шпаге стоят целого состояния, так же как алмазы и рубины на его пальцах. Тот, кто делал этот костюм, не пожалел никаких расходов. О господи! – ахнул торговец, поднимая монету. – Вот она!

– Королева на корабле?

– Именно, – кивнул он, нежно гладя монету. – Я могу найти покупателя, но это займет несколько дней.

Она подумала, что он говорит тоном влюбленного, которому посчастливилось найти давно потерянную возлюбленную.

Даглесс решительно взяла у него монету и спрятала вместе с остальными в кошель, оставив на виду только одну. Прежде чем продать их, следует посетить других торговцев монетами и сравнить цены.

– Вы сказали, что дадите мне пятьсот фунтов за эту.

– А другие? – пролепетал торговец почти умоляюще.

– Я… то есть мы подумаем об этом.

Торговец со вздохом удалился в глубь магазинчика, но через несколько минут вернулся и отсчитал пятьсот фунтов в больших современных английских банкнотах.

– Если вдруг надумаете, я всегда здесь, – окликнул он парочку, выходившую из лавки.

Оказавшись на улице, Даглесс вручила Николасу кошель и деньги.

– Я продала одну монету за пятьсот фунтов, но остальные можно сбыть куда дороже. Кажется, все, что на вас надето, стоит целой королевской казны.

– Я не король, а граф, – возразил Николас, с интересом рассматривая банкноты.

Даглесс, присмотревшись к панцирю, не сдержала любопытства:

– Это в самом деле серебро? А желтый металл – действительно золото?

– Я не нищий, мадам.

– Я в этом не сомневаюсь, – кивнула она, отступая. – А теперь мне пора.

Она вдруг поняла, что потратила почти весь день на совершенно незнакомого человека и в результате осталась без денег и приюта на ночь. В Англии у нее не было ни родных, ни знакомых, и не к кому было обратиться за помощью. Роберт с дочерью выписались из отеля и отказались от номера в следующем.

Даглесс поморщилась. Дражайшая Глория, вне всякого сомнения, не пожелала остановиться в очередном историческом отеле и провести целый день в походах по замкам и другим познавательным местам.

– Вы поможете мне выбрать? – спросил Николас в конце, как она только сейчас сообразила, довольно длинной речи.

– Простите, я не расслышала.

Николас, похоже, пытался объяснить что-то, крайне для него неприятное. И теперь судорожно сглотнул, словно каждое его слово было ядом.

– Вы поможете мне выбрать одежду и найти ночлег? Я заплачу за ваши услуги.

Даглесс не сразу поняла, что он имеет в виду.

– Предлагаете мне работу?

– Да, службу.

– Но мне не нужна работа. Только…

Даглесс осеклась, отвернулась и сморгнула слезы. Похоже, ее слезные каналы впадают непосредственно в Ниагарский водопад!

– Деньги? – предположил он.

– Нет. То есть да, – шмыгнула носом Даглесс. – Мне действительно необходимы деньги, но я еще должна найти Роберта и все объяснить.

Он думает, что Даглесс ударила его дочь! Неудивительно, что он так зол. Но как потактичнее объяснить человеку, что его дочь – лгунья?

– Я заплачу вам, если поможете мне, – повторил Николас.

Даглесс обернулась к нему и увидела в его глазах такое одиночество и растерянность, что сердце ее невольно дрогнуло. Но она тут же взяла себя в руки. Не стоит связываться с человеком, в безумии которого ты твердо уверена. В этом нет никаких сомнений. Он, несомненно, богат, но безумен. Вероятно, состоятельный чудак, заказавший костюм специалисту по средневековой истории. В таком виде он бродит от деревни к деревне, приставая к сердобольным женщинам.

Но его глаза?! Что, если он действительно потерял память?

А кроме того, есть ли у нее выбор?

Даглесс почти слышала пренебрежительный смех Элизабет в ответ на просьбу прислать денег. Элизабет наверняка не позволит себе поступить на службу к человеку в панцире. Уж она-то, вне всякого сомнения, знает, что делать в любой ситуации, потому что Элизабет – само совершенство. Как, впрочем, и остальные сестры, Кэтрин и Энн. Собственно говоря, все Монтгомери – само совершенство… если не считать Даглесс. Она часто гадала, не перепутали ли колыбельки в родильном отделении. Может, ее настоящие родители вовсе не носят фамилию Монтгомери?!

– Ладно, – резко бросила она. – С таким же успехом можно зря потратить и остальной день. Я помогу вам купить одежду и найти ночлег, скажем… за пятьдесят долларов.

Этого будет достаточно, чтобы найти «Би-энд-би»[2]. А назавтра она наберется храбрости и снова позвонит Элизабет.

Николас проглотил нарастающий гнев и коротко кивнул. Он отлично понял если не сами слова, то их смысл. Но по крайней мере он заставил ее согласиться побыть с ним хотя бы несколько часов. Позже придется придумать что-то еще, чтобы не дать ей уйти, пока он не узнает, как вернуться в свое время. И тогда с радостью покинет эту ведьму.

– Одежда… – пробормотала та. – Мы найдем вам одежду, а потом выпьем чаю.

– Чай? Что такое «чай»?

Даглесс остановилась. Англичанин, притворяющийся, будто ничего не знает о чае? Нет, это невозможно вынести! Она поможет ему устроиться в отель и будет счастлива избавиться от этого бремени.

Глава 4

Они молча брели по широкому тротуару. Николас с детским любопытством разглядывал магазинные витрины, пешеходов, машины. На красивом лице было написано такое изумление, что Даглесс почти поверила в его полное незнание современного мира. Вопросов он не задавал, но часто приостанавливался, чтобы получше рассмотреть автомобиль или компанию девушек в коротких юбках.

Всего в квартале от лавки нумизмата был небольшой магазинчик мужской одежды.

– Здесь вы можете купить более подходящую одежду, – объявила она.

– Да, но где же портной? – нахмурился он.

– Здесь нет никакого портного. Это магазин готовой одежды.

Оказавшись в небольшом помещении, Николас замер и с раскрытым ртом уставился на рубашки и брюки, висевшие на тремпелях.

– Эта одежда уже сшита, – ахнул он.

Даглесс хотела что-то ответить, но вместо этого повернулась к продавцу, спешившему им навстречу. Маленькому худому человечку на вид было не менее девяноста лет.

– Нам нужна одежда. Все. От носков до носовых платков. И пожалуйста, измерьте его.

Она решила, что даже если безумец знает свои размеры, наверняка притворится, будто понятия ни о чем не имеет.

– Разумеется, – кивнул продавец. – Сэр, если вы пройдете туда, мы все сделаем быстро.

Увидев, что продавец показывает на примерочную в глубине магазинчика, Даглесс осталась на месте. Но Николас настоял, чтобы она пошла с ним.

Даглесс уселась на стул, взяла журнал и сделала вид, будто читает. Продавец стал раздевать Николаса. Судя по тому, как тот привычно поднимал руки, подобные услуги были ему знакомы. Очевидно, ему редко приходилось раздеваться самому.

Продавец осторожно, почти благоговейно снял панцирь и положил на банкетку. Даглесс заметила, как он ласкающе провел ладонью по светлому металлу.

Под панцирем оказалась широкая полотняная, промокшая от пота рубаха.

Зато какое у него было тело! Даглесс едва не уронила журнал. Она видела доспехи в музеях и всегда удивлялась, как металл повторял очертания мускулистого торса. Ей казалось, что это делается только для того, чтобы скрыть толстое брюхо. Но этот человек, Николас Стаффорд, действительно был широкоплечим и мускулистым, без намека на животик.

Даглесс всячески пыталась сосредоточиться на журнале, вчитаться в статью, описывающую радости ловли семги, но постоянно поглядывала на полуголого Николаса. Продавец приносил одну сорочку за другой, но ни одна не нравилась графу. После пятнадцатой бедняга умоляюще воззрился на Даглесс. Та отложила журнал и подошла к Николасу, стараясь смотреть исключительно в его лицо.

– Что не так? – коротко спросила она.

Он отошел от продавца, который принялся хлопотливо складывать одежду.

– В этом облачении нет красоты, – хмуро признался Николас. – Ни ярких цветов, ни драгоценностей и вышивки. Может, какая-нибудь женщина согласится поработать иглой над этими…

Даглесс улыбнулась:

– В наше время женщины не шьют. И не вышивают. По крайней мере, вот так. – Она коснулась манжеты его полотняной сорочки, небрежно брошенной на банкетку. На манжете черным шелком был вышит узор из птиц и цветов. Край был тщательно заделан.

Даглесс порылась в куче отвергнутых сорочек и вытащила одну, из стопроцентного хлопка и, на ее взгляд, очень красивую. Англичанам в отличие от американцев не требовалось нечто новое каждые пять минут, поэтому английская одежда всегда отличалась высоким качеством и не снашивалась годами. Если кому-то были по карману совершенно возмутительные цены, оно того стоило.

– Вот, померьте эту еще раз, – попросила она, пытаясь уговорить упрямца. Интересно, есть ли на свете женщина, которая, делая покупки с мужчиной, не произносила чего-то подобного? – Взгляните на эту ткань. Видите, какая она мягкая!

Она поднесла ему сорочку, и Николас с явной неохотой просунул руки в рукава. Девушка изо всех сил старалась не смотреть, как играют под кожей его мышцы.

Рубашка сидела на нем изумительно!

– А теперь, – велела она, – подойдите к зеркалу и взгляните на себя.

Она заметила высокий трельяж, когда входила в примерочную, но ей и в голову не пришло, что Николас не обратит на него внимания. И поэтому не ожидала такой реакции. Сначала он просто смотрелся в зеркало, потом протянул руку и коснулся гладкой поверхности.

– Это стекло? – прошептал он.

– Конечно. Из чего, по-вашему, делаются зеркала?

Откуда-то из глубин своих шаровар он извлек маленький круглый деревянный предмет и протянул ей. В деревянную рамку был вделан отполированный до блеска кусок металла. Даглесс взглянула в древнее зеркало и увидела свое искаженное изображение.

Николас как зачарованный изучал себя в зеркале. Неужели он действительно впервые в жизни видел себя в полный рост, а до этих пор гляделся в крошечные, искажающие вид зеркальца, подобные тому, которое держала она?

Ну разумеется, нет! Он скорее всего не помнит, когда в последний раз видел зеркало. А может, просто дурака валяет.

Подняв глаза, она поймала собственное отражение в зеркале. Господи, ну и чучело! Она так долго плакала, что даже дорогая тушь не выдержала, и под глазами красовались огромные черные круги, а щеки были в темных потеках! Блузка выбилась из-за пояса, на рукаве – длинный разрез, запачканный кровью. Синие колготки сбились на щиколотках. Что уж говорить о волосах, спутанных и уныло обвисших неряшливыми прядями!

Отвернувшись от неприятного зрелища, Даглесс пробормотала:

– Брюки.

На этот раз она вышла из примерочной, пока продавец обмерял Николаса. Немного погодя двери магазина открылись, и на пороге появились новые покупатели. Продавец поспешно вручил Николасу несколько пар брюк и занялся вновь пришедшими. Через минуту дверь примерочной чуть приоткрылась, и оттуда выглянул Николас, явно искавший помощи у Даглесс. Та подошла к нему.

– Я ничего не понимаю, – тихо признался он. – Что это за застежки?

Даглесс постаралась не думать об этой ситуации. Но как не думать, когда она осталась в примерочной наедине с безумцем, который даже молнию на брюках не способен застегнуть!

– Вот, смотрите, – начала она, решив застегнуть брюки, бывшие на нем, но тут же передумала. Взяв висевшую на крючке другую пару, она подцепила язычок и потянула вверх, после чего застегнула крючки. Николас, обрадовавшись, как ребенок, принялся тянуть молнию вверх и вниз, застегивать и расстегивать крючки. Уверившись, что он все понял, она шагнула к выходу.

– Погодите. Что это за чудесная субстанция? – осведомился он, поднимая трусы и растягивая резинку.

– Это эластик, – коротко пояснила она.

– Элистик, – повторил он, коверкая слово. Но лицо его так сияло, что она не могла не улыбнуться.

– Это еще что, – отмахнулась она. – Посмотрим, что вы скажете, когда увидите «липучку»! А сейчас одевайтесь. Если понадобится помощь, дайте мне знать.

По-прежнему улыбаясь, она закрыла за собой дверь примерочной и оглядела висевшую на вешалках одежду. Какой уродливой она должна казаться человеку, привыкшему носить серебряный панцирь!

Пока они были в примерочной, продавец уложил панцирь, шпагу и кинжал в два больших двойных пакета, которые поставил слева от двери. Даглесс попробовала их поднять, но едва не уронила: тяжесть была неимоверной.

Наконец из примерочной показался Николас в мягкой белой сорочке и прямых серых хлопковых брюках. Рубашка по нынешней моде была довольно широкой, а брюки облегали бедра. Выглядел он просто божественно. Но сам Николас, по-видимому, так не считал, потому что, остановившись перед зеркалом, принялся яростно дергать штанину.

– Эти… эти… – бормотал он.

– Брюки. Штаны, – пояснила она, все еще не в силах свыкнуться с его необычной внешностью.

– Они мне не подходят! Ноги не видны, а у меня, что ни говори, прекрасные ноги!

Даглесс рассмеялась и мгновенно пришла в себя.

– В наше время мужчины не носят чулки, но, даю слово, вы потрясающе выглядите!

– Не уверен, – нахмурился он. – Может, хотя бы цепь…

– Никакой цепи, – покачала она головой. – Доверьтесь мне.

Она сама выбрала ему кожаный ремень и носки.

– За туфлями придется идти в другой магазин.

Ощущая, что сегодняшних добрых дел ей хватит на целый год, Даглесс совершенно не предвидела взрыва негодования у кассы. Маленький продавец собрал срезанные с одежды ярлычки, подсчитал стоимость и назвал цену. Даглесс потеряла дар речи, когда Николас завопил:

– За это ты лишишься головы, вор!

Не успела она оглянуться, как он потянулся к шпаге, которая, к счастью, лежала в пакете у ног Даглесс.

– Он решил ограбить меня! – гремел Николас. – Я могу нанять дюжину воинов за половину того, что он спросил с меня за эти простые одеяния!

Даглесс одним прыжком оказалась между Николасом и прилавком, а бедный коротышка тем временем успел испуганно прижаться к стене.

– Дайте мне деньги, – твердо велела она. – Теперь все стоит гораздо дороже тех цен, к которым вы привыкли. То есть… – Она скрипнула зубами и, сжав кулаки, продолжала: – Я хочу сказать, вы скоро вспомните, что сколько стоит. А теперь дайте мне деньги.

Все еще не остывший, Николас протянул ей кошель.

– Нет, – покачала она головой, – другие деньги. Современные.

Но Николас, похоже, не понимал, о чем она говорит. Пришлось шарить в пакетах с оружием и доспехами, пока она не нашла английские фунты.

– Он возьмет бумагу за одежду? – прошептал Николас, пока Даглесс отсчитывала деньги, и, улыбнувшись, предложил: – Я дам ему всю бумагу, которую он попросит. Что за глупец!

– Это бумажные деньги, – пояснила она, когда они вышли из магазина. – И вы всегда можете обменять бумагу на золото.

– Кто-то даст мне золото за бумагу? – не поверил он.

– Да, есть люди, торгующие золотом. И некоторые банки продают золото.

– В таком случае почему вы не обмениваете его на товары?

– Полагаю, оно слишком тяжелое, – вздохнула Даглесс. – Нужно класть деньги в банк, по крайней мере те, которые вам сейчас не понадобятся, и пользоваться бумажными банкнотами вместо золота. А где вы храните свои деньги?

– В моих домах, – хмуро пояснил он, все еще пытаясь понять сказанное ею.

– Понятно, – улыбнулась девушка. – Полагаю, вы роете ямку и там прячете золото. Но в наше время деньги держат в банках, где они приносят проценты.

– Что такое «проценты»?

Даглесс застонала. Нет, с нее довольно!

– А вот и чайная. Вы голодны?

– Очень, – признался он, открывая перед ней дверь.

Английский обычай пятичасового чая был традицией, которую Даглесс полюбила всей душой. Какое это счастье – пить из тонких фарфоровых чашек восхитительно горячий чай с булочкой! Или с пятью булочками, как это обычно делала Глория.

Даглесс брезгливо поморщилась. Как всегда при мысли о Глории, кулаки непроизвольно сжались. Интересно, знает ли Роберт, что девчонка стащила у нее сумочку? Знает ли Роберт, что оставил Даглесс без единого пенни да еще и в руках безумца? И откуда Глории известно, что Даглесс ожидала получить обручальное кольцо? Даглесс ни за что не поверит, что Роберт способен делиться с Глорией подобными тайнами. Может, она сама сказала что-то такое, что позволило Глории обо всем догадаться?

Невозможно поверить и в то, что он вместе с дочерью смеялся над Даглесс за ее спиной. Роберт – неплохой человек, иначе не любил бы так сильно Глорию. Он не из тех, кто уходит из семьи, не оглядываясь и мгновенно забывая о детях. Нет, Роберт постоянно мучился из-за того, что после развода девочка осталась с матерью, и отчаянно хотел загладить свою вину. Поэтому и взял Глорию с собой в Англию. И вполне естественно, что девочка борется за любовь отца, не так ли? Как и вполне естественна ревность ребенка к женщине, которую любит отец!

Даглесс поняла, что, если бы в этот момент здесь появился Роберт, она упала бы на колени, моля о прощении.

– Чем могу помочь? – спросила женщина за прилавком.

– Чай на двоих, – попросила Даглесс. – И две булочки, пожалуйста.

– У нас еще есть взбитые сливки и земляника, – сообщила женщина.

Даглесс рассеянно кивнула, и женщина немедленно подвинула ей поднос с чайником крепкого чая, чашками и тарелками с едой. Даглесс заплатила, подняла поднос и взглянула на Николаса:

– Может, поедим на свежем воздухе?

Он последовал за ней в маленький садик, окруженный стенами, по которым вился плющ. Пухлые старомодные розы наполняли воздух благоуханием. Даглесс молча поставила поднос и стала разливать чай. Во время прежних поездок в Англию мать считала ее слишком маленькой, чтобы пить чай, но в первые же дни этого путешествия она по английскому обычаю стала добавлять в чай молоко и находила вкус великолепным. Молоко охлаждало чай и заглушало терпкий вкус танина.

Николас бродил по садику, изучая стены и растения. Она позвала его за садовый столик и подала чашку и булочку. Он нерешительно взглянул на чашку, осторожно пригубил и уставился на Даглесс с такой неприкрытой радостью, что она засмеялась. Николас немедленно осушил чашку, и Даглесс налила ему другую. Он повертел в руках булочку, очень похожую на те бисквиты, что пекут на юге Америки, только здесь в тесто добавляли сахар и изюм.

Она взяла у него булочку, разломила и намазала толстым слоем густых взбитых сливок. Он немедленно откусил большой кусок, прожевал и блаженно вздохнул с видом человека, только что обретшего любовь всей своей жизни.

Всего каких-то несколько минут – и чай был выпит, а булочки съедены. Пожурив его за обжорство, Даглесс тем не менее вернулась в чайную и повторила заказ, после чего снова отнесла поднос в садик и принялась за еду, пока Николас, развалясь на стуле, прихлебывал чай и изучал ее.

– Почему ты плакала в церкви? – неожиданно выпалил он.

– Я… по-моему, это вас не касается.

– Если мне придется вернуться… а я должен вернуться, – следует знать, что именно заманило меня сюда.

Даглесс отложила недоеденную булочку.

– Надеюсь, вы не собираетесь начать все сначала? Знаете, что я думаю? Я думаю, что вы ученый, специализирующийся по истории елизаветинской эры, возможно, даже на уровне доктора философии, но чересчур увлеклись своими исследованиями. Отец утверждал, что и с ним такое бывало. Однажды он так начитался средневековых рукописей, что не смог разобрать современный шрифт.

Николас с отвращением уставился на нее.

– Несмотря на все чудеса в виде безлошадных повозок, блестящего стекла и огромного разнообразия товаров, ты совсем не веришь в тайну и волшебство мира, – тихо ответил он. – Но я не сомневаюсь в том, что произошло со мной, и отлично знаю, откуда явился. А вот ты, ведьма…

Даглесс, не дослушав, немедленно вскочила и вышла из-за стола. Но он перехватил ее, прежде чем она успела добраться до двери, и больно впился пальцами в ее плечо.

– Почему ты плакала, когда я впервые тебя увидел? Что может заставить женщину так отчаянно рыдать? – бесцеремонно допытывался он.

Даглесс рывком освободилась из стальной хватки.

– Плакала, потому что меня только что бросили! – резко сказала она и, к собственному стыду, снова разрыдалась.

Николас осторожно положил ее руку на сгиб своего локтя и повел к столу. На этот раз он сел рядом, налил Даглесс чая, добавил молока и протянул красивую фарфоровую чашку.

– А теперь, мадам, вы должны сказать, что терзает вас так сильно, что слезы льются, как горный водопад.

Даглесс вовсе не хотела ни с кем откровенничать. Но потребность поделиться своими бедами оказалась сильнее гордости, и, не успев оглянуться, она уже выкладывала свою историю.

– Этот мужчина оставил тебя одну? Без слуг и присмотра? – возмущенно ахнул Николас. – На милость воров и разбойников?

Даглесс, кивнув, высморкалась в бумажную салфетку.

– И на милость человека, уверенного, что пришел из шестнадцатого века. О, извините, – добавила она.

Николас, будто не слыша, поднялся и принялся мерить шагами сад. Здесь было еще четыре столика, но ни одного посетителя, кроме них.

– Ты встала на колени перед надгробием и попросила… – Он осекся и взглянул на нее.

– О благородном рыцаре без страха и упрека. Рыцаре в сверкающих доспехах. Так говорят у нас в Америке, когда… когда имеют в виду человека, который захочет спасти попавшую в беду девушку.

Пряча улыбку в усах и бороде, Николас заметил:

– Но когда ты позвала меня, я был одет по-другому. На мне не было доспехов.

– Я не звала вас, – свирепо прошипела она. – Вполне естественно плакать от обиды, если тебя покинули, в церкви, тем более когда жирное отродье крадет твою сумочку. У меня даже паспорта не осталось! Даже если родные вышлют мне деньги на обратный путь, я не могу улететь сразу! Придется обратиться в американское посольство за другим паспортом!

– Я тоже не могу вернуться домой! – воскликнул он, снова принимаясь мерить шагами сад. – В этом у нас много общего. Но ты позвала меня сюда, значит, должна вернуть обратно.

– Я не ведьма! – почти взвизгнула она. – Не практикую черную магию и, уж конечно, не знаю, как отсылать людей в прошлое! Вы просто придумали все это!

Николас насмешливо поднял брови:

– Не сомневаюсь, что у твоего возлюбленного были веские основания покинуть тебя. Да и кто бы хотел терпеть столь злобный характер!

– Мой характер трудно назвать злобным. И я никогда не устраивала Роберту сцен. Может, иногда теряла терпение, но это вполне естественно, потому что я его любила. То есть люблю. И мне не следовало так часто жаловаться ему на Глорию. Просто ее вранье постоянно действовало мне на нервы.

– И ты любишь человека, бросившего тебя, человека, позволившего дочери обокрасть тебя?

– Сомневаюсь, что Роберт знает о выходке Глории. Кроме того, она еще совсем ребенок. И возможно, сама не поняла, что наделала. Мне просто хочется найти их, чтобы получить свой паспорт обратно и вернуться домой.

– Похоже, цели у нас одинаковые, – пробормотал он, впиваясь в нее взглядом.

И тут она поняла, к чему он ведет! Хочет, чтобы она продолжала помогать ему. Не хватало ей еще повесить себе на шею больного амнезией!

Даглесс поставила пустую чашку.

– Вы не совсем правы. Может, цели и одинаковы, но не настолько, чтобы мы могли провести следующие несколько дней вместе, пока вы не вспомните, что живете в Нью-Джерси с женой и тремя ребятишками и что каждое лето приезжаете в Англию, надеваете древние доспехи и затеваете маленькие сексуальные игры с очередной наивной туристочкой. Нет уж, спасибо огромное, но, по-моему, у нас был уговор. Я нахожу вам одежду и ночлег, а потом с чистой совестью могу уйти.

Николас рассерженно покраснел, так что даже борода не смогла скрыть густого румянца.

– Неужели все женщины вашего времени именно таковы?

– Нет, только те, которым безжалостно ранили душу, и не один раз, – парировала она. – Если вы действительно потеряли память, следует обратиться к доктору, а не снимать женщин в церкви. А если все это притворство, доктор вам тем более необходим. Так или иначе, не я вам нужна.

Она составила посуду на поднос, собираясь нести все обратно, но он стоял между ней и дверью.

– Какую выгоду я получу, если скажу правду? Неужели не веришь, что твои слезы могли призвать меня из другого места и времени?

– Конечно, не верю, – покачала головой Даглесс. – Существует тысяча объяснений, почему вы считаете себя пришельцем из шестнадцатого века, но ни одно из них не имеет ничего общего с колдовством. И уж тем более я не ведьма! А теперь прошу меня простить. Мне нужно отнести это, а потом найти вам номер в отеле.

Он отступил в сторону, давая Даглесс дорогу, и последовал за ней на улицу. При этом он не поднимал головы, словно обдумывая какую-то сложную проблему.

Даглесс спросила владелицу чайной, где находится ближайший «Би-энд-би», и они медленно побрели по тротуару. Ее волновало, что он молчит и даже не оглядывается. Казалось, его больше ничего не интересует в том времени, где он так неожиданно очутился.

– Вам нравится ваша одежда? – спросила она, пытаясь завязать разговор. Он нес пакеты с доспехами, оружием и прежней одеждой.

Николас, не ответив, с хмурым видом продолжал идти дальше.

В пансионе оказалась свободной только одна комната, и Даглесс принялась заполнять карточку.

– По-прежнему настаиваете, что вы Николас Стаффорд? – осведомилась она.

Женщина за маленькой стойкой улыбнулась.

– О, совсем как в церкви! – удивилась она и, взяв со стенда открытку с видом надгробия, бросила на нее рассеянный взгляд. – Да вы и похожи на него, только выглядите немного живее, – засмеялась она собственной шутке. – Первая дверь направо. Ванна дальше по коридору.

Все еще смеясь, она оставила их одних в холле.

Повернувшись к Николасу, Даглесс неожиданно почувствовала себя матерью, бросающей свое дитя.

– Скоро вы все вспомните, – утешила она. – А эта добрая леди подскажет, где пообедать.

– Леди? – переспросил он. – И обед в такой час?

– Ладно-ладно, – раздраженно вздохнула она. – Женщина. И не обед, а ужин. Бьюсь об заклад, что, хорошо выспавшись, вы все вспомните.

– Я ничего не забыл, мадам, – сухо отрезал он, но, тут же смягчившись, добавил: – И вы не можете уйти. Только вы способны вернуть меня в мое время.

– Эй, полегче! – вскинулась Даглесс. Неужели он не понимает, что у нее могут быть свои дела! Не может же она все бросить, чтобы помочь этому незнакомцу! – Если вы дадите мне пятьдесят долларов, о которых мы договаривались, я пойду.

К своему ужасу, она сообразила, что пятьдесят долларов – это всего тридцать фунтов. Комната в пансионе стоила сорок. Но уговор есть уговор.

– Если вы отдадите мне тридцать фунтов, я уйду.

Он продолжал стоять неподвижно. Тогда она порылась в пакетах и нашла бумажные деньги. Отсчитала тридцать фунтов и отдала ему остальное.

– Завтра можете отнести монеты к торговцу, и он даст вам много современных денег, – объяснила она. – Удачи.

И, в последний раз взглянув в печальные синие глаза, она повернулась и вышла.

На душе становилось все тяжелее. Никакого облегчения от того, что она наконец избавилась от этого человека. Почему ей кажется, будто она что-то потеряла?!

Даглесс заставила себя распрямить плечи и гордо вскинуть голову. Уже темнело, и нужно еще найти место по-дешевле, где можно будет приклонить голову. А уж потом решать, что делать дальше.

Глава 5

Войдя в комнату, где должен был провести ночь, Николас в ужасе отступил. Номер был маленький, с двумя узкими, жесткими даже на вид кроватями, без балдахинов и занавесей. Стены были расписаны мелкими голубыми цветочками. По здравом размышлении Николас решил, что бордюры и узоры покрупнее значительно скрасили бы обстановку.

Правда, в окно было вставлено чудесное, гладкое стекло, а по бокам висели занавески из цветной ткани. На стенах красовались картины в рамках, и, коснувшись одной, он ощутил под пальцами стекло, абсолютно прозрачное и почти невидимое. Одна из картин была весьма фривольного содержания: две обнаженные женщины, сидящие на покрывале рядом с двумя полностью одетыми мужчинами. Нет, не то чтобы Николасу картина не понравилась: просто немыслимо, чтобы такая постыдная штука выставлялась всем напоказ.

Он повернул картину лицом к стене.

Маленькая дверь открывалась в шкаф для белья. Полок там не было – только круглая палка, идущая от одной боковины до другой. На ней болтались такие же металлические штуки, на которых висела одежда в магазине. В комнате был еще один шкафчик, каких он раньше никогда не видел. В нем было полно ящичков!

Как ни старался Николас, верхушка шкафчика не поднималась. Он стал выдвигать ящички, удивляясь, как легко они ходят в пазах.

Немного погодя он поискал ночной горшок, но его нигде не было. Наконец он спустился вниз и вышел на задний двор, где долго и безуспешно обходил каждый угол в поисках туалета.

– Неужели все настолько изменилось за четыреста лет? – промямлил он, облегчаясь в розовые кусты. И хотя с молнией и крючками пришлось повозиться, но в конце концов все получилось. – Я вполне обойдусь и без ведьмы, – сказал он себе, возвращаясь в дом. Может, завтра он проснется и поймет, что это был всего лишь сон. Долгий, дурной сон.

Внизу никого не было, поэтому Николас заглянул в комнату с открытой дверью. Мебель в ней была целиком затянута тонкой вязаной тканью. Ни кусочка дерева на виду!

Николас присел на стул и словно погрузился в мягкое облако. На минуту закрыл глаза и подумал о матери и ее старых хрупких костях. Как бы она была счастлива сидеть на подобном стуле!

У одной стены стояли высокий деревянный письменный стол с табуретом. Николасу он показался знакомым. Рассматривая стол, он заметил петли и поднял крышку. Это оказался не стол, а что-то вроде клавесина. Но, коснувшись клавишей, он услышал совсем другие, более сильные и глубокие звуки. Ничего похожего на слабенькое бренчание, которое издавал клавесин. На крышке лежали ноты, которые тоже показались знакомыми. Николас сел на табурет, пробежал пальцами по клавишам, чтобы свыкнуться с непривычным тембром, и, сначала неуклюже, а потом все увереннее, стал играть.

– Прекрасно! Это было прекрасно!

Обернувшись, он увидел стоявшую позади хозяйку.

– «Лунная река» всегда была моей любимой мелодией. Как насчет регтайма?

Порывшись в ящичке маленького столика, на котором стояло растение странного вида, она вынула другие ноты.

– Это американская музыка. Мой муж был американцем.

Совершенно необычная мелодия какого-то Стинга сначала не давалась Николасу. Он не сразу сумел ее сыграть, но, как только схватил ритм, все пошло как по маслу.

– О господи, до чего же хорошо! – воскликнула женщина. – Да вы можете получить работу в любом пабе.

– Ах да, в таверне. Я подумаю, – улыбнулся Николас, вставая. – Мне вполне может понадобиться работа.

Голова внезапно закружилась, и Николас поспешно схватился за спинку стула.

– С вами все в порядке?

– Просто устал, – пробормотал Николас.

– Путешествия всегда изматывают. Вы издалека?

– О да. В нескольких столетиях отсюда.

– Я тоже так себя чувствую, когда устаю, – кивнула женщина. – Вам лучше подняться к себе и прилечь перед ужином.

– Вы правы, – тихо сказал Николас, направляясь к лестнице. Может, завтра он сумеет более связно поразмыслить о том, как вернуться домой. Или проснется в собственной постели, обнаружит, что все кончилось. Кончится не только ужас двадцатого века, но и кошмар, в котором он оказался, когда в последний раз был дома.

Добравшись до своего номера, он медленно разделся и повесил одежду так, как видел в магазине. Интересно, где сейчас ведьма? Вернулась в объятия своего любовника? Она достаточно могущественна, чтобы призвать его сюда через четыре столетия, так что, несомненно, сумеет заманить сбежавшего беднягу, тем более что между ними всего несколько миль.

Обнаженный Николас забрался в постель, лег на поразительно гладкие простыни, пахнувшие чистотой и свежестью, и укрылся не несколькими тяжелыми покрывалами, а одним пухлым, мягким и легким одеялом.

«Завтра», – подумал он, устало закрывая глаза. Завтра он будет дома.

Уснул Николас мгновенно и спал так крепко, как никогда раньше. И не услышал, как небеса разверзлись и пошел дождь.

Он сам не понял, что его разбудило. Должно быть, какой-то сон, от которого он стал лихорадочно метаться по постели.

Николас с трудом приподнялся и сел. В комнате было так темно, что сначала он не понял, где находится. Но стук дождя по крыше постепенно вернул ему память. Он пошарил на тумбочке в поисках свечи и огнива, но ничего не нашел.

– Да что это за место такое?! – воскликнул он. – Ни горшка, ни туалетов, ни свечей!

Продолжая ворчать, он резко повернул голову и прислушался. Кто-то звал его! Только голос. Ни единого слова. Он не разбирал своего имени, но в голосе ощущались отчаяние и мольба.

Конечно, это ведьма.

Николас поморщился. Может, в этот момент она нагнулась над котлом со змеиными глазами, бормоча проклятия и шепча его имя?

Ощутив притяжение ее зова, Николас понял, что нет смысла бороться. Он знал это так же ясно, как жил и дышал.

С огромной неохотой покинув теплую постель, он осознал, что перед ним стоит нелегкая задача: одеться в странные современные одеяния. Застегивая молнию, он обнаружил, что некоторые весьма чувствительные части тела так и норовят попасть в крошечные металлические зубы. Сыпля проклятиями, он натянул тонкую сорочку и ощупью выбрался из темной комнаты.

К его облегчению, в коридоре был свет. На стене висел закрытый стеклом факел, но огня не было видно. Странный светильник был заключен в круглый стеклянный шар. Ему хотелось получше рассмотреть новое чудо, но в окне сверкнула молния, и ужасающий раскат грома потряс дом. А вместе с громом еще отчетливее послышался зов.

Николас спустился вниз, прошел по пушистым коврам и оказался за дверью под проливным дождем.

Прикрывая лицо руками, он умудрился поднять глаза и увидел, что высоко над головой на длинных шестах висели такие же светильники, не гаснувшие под потоками воды. Вздрагивая от холода, мгновенно промокший насквозь Николас сунул нос в воротник. Эти современные одежды ни от чего не защищают! До чего, должно быть, крепки нынешние люди, если выживают при такой погоде без защиты от дождя!

Сражаясь с ветром, он шел по незнакомым улицам. Несколько раз он слышал странные звуки и тянулся за оружием, а потом проклинал себя за то, что забыл шпагу. Завтра он продаст еще несколько монет и наймет стражников для охраны. Кроме того, он вынудит женщину сказать ему правду о том, что она сделала, дабы заманить его в это странное место.

Одна улица сменяла другую. Несколько раз он свернул не туда. Потом остановился и прислушивался, пока снова не услышал плач, эхом отдававшийся в голове. Повинуясь зову, он оставил улицы с факелами на шестах, перешел границу деревни и очутился во мраке пустынной сельской местности. Несколько минут он шагал по дороге, прежде чем снова остановиться, прислушаться и стряхнуть дождевые капли с лица. Наконец Николас свернул направо и пересек поле. Перед ним вырос забор. Николас перебрался на другую сторону и продолжал идти, пока не уперся в маленький сарай. И почему-то сразу понял, что нашел ее.

Едва он распахнул дверь, как очередная вспышка молнии осветила внутренность сарая. Промокшая, дрожавшая от озноба девушка свернулась клубочком на охапке грязной соломы, безуспешно пытаясь согреться. И при этом горько плакала.

– Итак, мадам, – процедил Николас сквозь зубы, – вы ухитрились выманить меня из теплой постели. Что вам нужно от меня сейчас?

– Убирайтесь, – всхлипнула она. – Оставьте меня в покое!

Николас невольно восхитился ее стойкостью и гордостью. Ее зубы стучали так громко, что заглушали шум дождя: очевидно, она совсем замерзла.

Николас тяжело вздохнул, поняв, что зря злился. Будь она такой могущественной ведьмой, наверняка сумела бы наколдовать себе уютный ночлег.

Николас ступил в сарай с протекающей крышей, нагнулся и подхватил ее на руки.

– Не знаю, кто из нас более беспомощен, ты или я, – покачал он головой.

– Отпустите меня! – вскрикнула она, но сопротивляться не стала, положила голову ему на плечо и заплакала еще сильнее. – Я не смогла найти дешевую гостиницу. В Англии все так дорого, и я понятия не имею, где Роберт, и теперь придется позвонить Элизабет, а она посмеется надо мной, – выпалила она единым духом, хотя язык ворочался с трудом.

Николасу пришлось потрудиться, чтобы перелезть через забор с ведьмой на руках, но под конец все получилось. Он продолжал идти, а Даглесс продолжала плакать, обняв его за шею.

– Я везде чужая, – жаловалась она. – У меня идеальная семья, только я – черная овца. Все женщины нашей семьи вышли замуж за чудесных мужчин, только мне в жизни такие не встречались. Роберт казался мне прекрасной партией, но я не смогла его удержать. О, Ник, что мне теперь делать?

К этому времени они покинули поля и вновь оказались на мощеной дороге.

– Прежде всего, мадам, вам не стоит так меня называть. Я вовсе не Ник. Николас – да, Колин – возможно, только не Ник. А теперь, поскольку сама судьба нас свела, могу я узнать ваше имя?

– Даглесс, – прошептала она, прильнув к нему. – Даглесс Монтгомери.

– Что ж, хорошее, разумное имя.

Даглесс шмыгнула носом и на минуту перестала плакать.

– Мой отец преподает историю Средних веков и назвал меня в честь Даглесс Шеффилд. Знаете, той женщины, которая родила незаконного ребенка от графа Лестера.

– Она… что?! – осведомился Николас, остановившись.

Даглесс отстранилась и удивленно уставилась на него.

Дождь сменился легкой моросью, и лунного света оказалось достаточно, чтобы увидеть выражение его лица.

– Она родила ребенка графу Лестеру, – пролепетала девушка.

Николас немедленно поставил ее на ноги и окинул злобным взглядом. С волос обоих ручьями лилась вода.

– Кто такой граф Лестер?

Похоже, ему надоело притворяться!

Даглесс мило улыбнулась:

– Не стоило ли вам сделать вид, будто знаете его? – Не дождавшись ответа, она пояснила: – Граф Лестер сначала был Робертом Дадли, мужчиной, который так любил королеву Елизавету.

Лицо Николаса исказилось от ярости. Круто развернувшись, он зашагал прочь.

– Дадли – предатели и все до одного окончили жизнь на плахе! – бросил он через плечо. – А королева Елизавета должна выйти замуж за испанского короля. Заверяю, она не выйдет за Дадли!

– Тут вы правы. Но она не выйдет ни за Дадли, ни за короля Испании! – крикнула Даглесс и побежала следом, но, как назло, нога подвернулась, и девушка с воплем боли упала на асфальт, оцарапав коленки и локти.

Николас рассерженно обернулся.

– Женщина, от тебя не дождешься ничего, кроме неприятностей. Да ты и есть одна сплошная чертова неприятность! – рявкнул он, снова подхватив ее на руки. Даглесс попыталась что-то ответить, но, когда он велел ей молчать, она снова положила голову на его плечо и прикрыла глаза.

Он донес ее до пансиона, где остановился, и, открыв дверь, увидел хозяйку, сидевшую на стуле и явно ожидавшую постояльца.

– Вот и вы! – с облегчением воскликнула она. – Я слышала, как вы уходите, и сразу поняла: что-то неладно. Ах вы, бедняжки! Совершенно измучены! Почему бы вам не отнести ее наверх? И, пока она лежит в славной горячей ванне, я заварю вам чай и сделаю сандвичи. Кстати, мистер, я приносила вам ужин, но вы не ответили на стук. Вы, должно быть, спали.

Николас кивнул и стал подниматься наверх с Даглесс на руках. При этом он ухитрялся напрочь игнорировать ее. Хозяйка привела их в комнату, которую Николас не видел раньше. Здесь стояли белые обливные сосуды различного размера. Один напоминал корыто. Должно быть, это и есть ванна. Но нигде не видно ни ведер с горячей водой, ни горничных. Кто же наполнит эту большую ванну?

Он едва не уронил женщину, которую держал на руках, когда хозяйка повернула какую-то штуку над ванной и оттуда хлынула вода. Фонтан в доме?!

Николас потрясенно вытаращился на непонятное явление.

– Через минуту нагреется, – пообещала хозяйка. – Ее нужно раздеть и уложить в ванну. А я немедленно сбегаю за чистыми полотенцами. Кстати, судя по виду, вам тоже не помешает ванна, – заметила она с порога.

Николас понял достаточно, чтобы обдумать весьма привлекательную идею, и с интересом оглядел Даглесс.

– Даже не мечтайте! – предупредила та. – Пока я принимаю ванну, подождете у себя в номере.

Николас, улыбнувшись, поставил ее на ноги и огляделся.

– Что это за помещение?

– Ванная.

– Я вижу лохань, но как насчет этого предмета? И этого?

Даглесс сразу забыла, что стоит перед ним в мокрой одежде. Она думала, что он разоблачил себя, когда притворился, что почти ничего не знает о Роберте Дадли, но вскоре поняла, что ошиблась. Конечно, нужно справиться у отца насчет дат, но она и без этого знала, что в 1564-м, в том году, из которого явился мужчина, Роберт Дадли еще не был графом Лестером.

И вот теперь этот же мужчина в льнущей к великолепному телу одежде спрашивал у нее, что такое унитаз и раковина. Она едва удержалась, чтобы не спросить, чем он пользовался, когда не знал, где находится туалет. Ну разумеется, он все знал. Должно быть, усердная учеба окончательно расстроила его мозги.

Она объяснила назначение раковины, после чего с багровым от смущения лицом рассказала про унитаз и подняла и опустила крышку.

– И никогда, никогда не оставляйте крышку поднятой, – велела она, чувствуя себя так, словно, обучая единственного мужчину этой простой вещи, действует от лица всех женщин.

Но тут вернулась хозяйка с полотенцами и цветастым хлопковым халатом.

– Я заметила, что у вас не так много багажа, – начала она, явно намекая на то, что хотела бы знать, почему у парочки совсем нет вещей. – Обычно у американцев так много чемоданов!

– Потеряны в аэропорту, – быстро ответила Даглесс. Может, хозяйка решила, что Николас тоже американец и этим объясняется его странный акцент?

– Я так и подумала, – кивнула хозяйка. – Сейчас принесу чай и оставлю его на столе в коридоре, если согласны. А пока спокойной ночи.

– Да, спасибо, – пробормотала Даглесс. Дверь за хозяйкой закрылась, и Даглесс поспешила выпроводить Николаса: – Вы тоже можете идти. Я не задержусь.

Николас с улыбкой, словно наслаждаясь нервозностью девушки, вышел, и Даглесс немедленно скользнула в горячую воду, легла и закрыла глаза. Локти и коленки сразу защипало, зато она быстро согрелась.

Интересно, как же он нашел ее?

Оставив Николаса в пансионе, она обошла всю деревню, безуспешно пытаясь найти ночлег за тридцать фунтов. Все дешевые гостиницы были битком набиты. Она потратила шесть фунтов на обед в трактире и пошла сама не зная куда, думая, что, возможно, сумеет добраться до другой деревни и найти убежище, пока не стемнело. Но тут начался дождь, вокруг царил непроглядный мрак, и Даглесс только и сумела, что отыскать убогий сарай, стоявший посреди поля. Сначала она свернулась калачиком на грязной соломе и быстро заснула, но проснулась от собственного плача. Впрочем, в последние двадцать четыре часа плач казался ее нормальным состоянием.

И тут появился он. По правде говоря, Даглесс не удивилась. Ей казалось совершенно естественным, что он знал, где ее найти, и ради нее вышел под дождь. И даже то, что он нес ее на руках, ничуть не удивило девушку.

Когда вода остыла, Даглесс вышла из ванной, вытерлась, накинула халатик и подошла к зеркалу. Ни следа косметики, а волосы… лучше об этом не думать. Трудно сделать что-то с собственной внешностью, не имея даже расчески.

Она смущенно постучала в полуоткрытую дверь спальни. Николас в одних мокрых брюках появился на пороге.

– Ванна в вашем распоряжении, – объявила она, пытаясь улыбнуться и вести себя так, словно ситуация была самой обычной. Но теперь его лицо было жестким.

– Ложись в постель и не смей вставать, – приказал он. – Не желаю снова бегать за тобой в темноте.

Она кивнула, и Николас вышел, закрыв за собой дверь. На столе стоял поднос с остатками еды и чайником.

– Он ничего не оставил мне, – пробормотала она, в то же время думая, что она ничем не заслужила его доброты. Сколько он натерпелся из-за нее!

Но в чайнике набралось чая на целую чашку, и на тарелке лежал сандвич с цыпленком. Даглесс благодарно усмехнулась и, быстро проглотив сандвич, запила чаем и легла на вторую кровать. Они поговорят, когда он вернется. Она спросит, откуда он узнал, где ее искать, и как нашел в темноте, под проливным дождем.

Сейчас он придет, и они все выяснят…

Даглесс закрыла глаза всего на минутку, а когда открыла, оказалось, что уже утро. В лицо били яркие солнечные лучи. Девушка сонно пошевелилась, приподнялась…

У окна, спиной к ней, стоял мужчина. Из всей одежды на нем было только маленькое белое полотенце, завязанное на бедрах. Даглесс, словно во сне, отметила, что мускулистый торс переходил в узкую талию и такие же мускулистые бедра. И не сразу сообразила, кто это; только через несколько секунд вспомнила все: от первой встречи в церкви, когда он приставил к ее горлу шпагу, до прошлой ночи, когда он нашел ее в сарае и понес сквозь дождь.

Услышав легкий шум, Николас обернулся.

– Ты проснулась, – бесстрастно заметил он. – Вставай скорее, нам много нужно успеть.

Поспешно вскочив, Даглесс увидела, что он тоже собирается одеваться… в ее присутствии.

Схватив помятую одежду, Даглесс ретировалась в ванную. Натянула юбку, порванную блузку, посмотрелась в зеркало… и едва не заплакала снова. Выглядела она ужасно. Глаза по-прежнему красные, вместо волос спутанная, мелкозавитая грива, и ничего поделать невозможно! Это можно исправить разве что в дорогом салоне красоты!

Глядя в зеркало, она подумала, что, если бы всем женщинам приходилось предстать перед миром с лицом, данным им Господом, количество самоубийств среди слабого пола подскочило бы до неимоверной цифры!

Но что поделать?!

Даглесс гордо выпрямилась и, выйдя из ванной, едва не столкнулась с Николасом. Похоже, тот ожидал ее в коридоре.

– Сначала мы поедим, мадам. Потом потолкуем, – велел он, словно подначивал вступить в спор.

Даглесс молча кивнула и, обогнав его, стала спускаться в маленькую столовую.

Войдя в комнату, она улыбнулась и вспомнила отрывок статьи из путеводителя. Там говорилось, что в Англии с удовольствием можно съесть только завтрак и выпить чаю. Все остальное несъедобно.

Когда они уселись за маленький столик, хозяйка принялась приносить блюда с едой: пышный омлет, три вида хлеба, бекон, не уступающий лучшей американской ветчине, жареные томаты и картофель, золотистую копченую рыбу, сливки, масло и джем. Посреди стола стоял большой красивый фарфоровый чайник с уже заваренным чаем.

Изголодавшаяся Даглесс ела, пока не поняла, что больше не может проглотить ни кусочка. Но куда ей было до Николаса! Он уничтожил почти всю еду, которая стояла на столе. Случайно обернувшись, Даглесс поймала любопытный взгляд хозяйки, пристально наблюдавшей за постояльцем. Он ел ложкой и пальцами, пользуясь ножом, чтобы разрезать бекон, и ни разу не дотронулся до вилки.

Закончив есть, он поблагодарил хозяйку, взял Даглесс за руку и повел на улицу.

– Куда мы теперь? – спросила она, проводя языком по зубам. Почистить их было нечем, и она ощутила неприятный налет. Кроме того, голова ужасно чесалась.

– В церковь, – пояснил он. – Там мы сумеем составить план.

До церкви они добрались быстро. Николас остановился только раз, чтобы поглазеть на небольшой грузовик-пикап. Даглесс принялась было рассказывать о фургонах для перевозки скота и грузовых фурах, но тут же передумала. Не станет она участвовать в его игре!

Старая церковь была открыта и пуста, и Николас подвел ее к скамье, стоявшей под прямым углом к надгробию.

Даглесс молча наблюдала, как он подошел к скульптуре и провел ладонью по дате и имени.

Наконец он отвернулся, сцепил руки за спиной и принялся вышагивать взад-вперед.

– Насколько я понимаю, мистрис Монтгомери, – начал он, – мы нуждаемся друг в друге. Я свято верю, что Господь с какой-то целью свел нас обоих.

– А я думала, это все мои чары, – бросила она шутливо, хотя в душе была рада, что он больше не считает ее ведьмой.

– Да, ты права, сначала я так считал, но не сомкнул глаз с той минуты, когда ты позвала меня сквозь дождь. Поэтому у меня было время поразмыслить над случившимся.

– Я позвала? – удивилась она. – Да я даже не думала о вас и уж тем более не звала. И могу заверить, что в этом поле не было ни одного телефона, а голос у меня не настолько громкий, чтобы вы меня услышали.

– Тем не менее ты меня позвала. Твой плач меня разбудил.

– О, теперь я понимаю, – рассердилась девушка. – Все сводится к вашей уверенности в том, что я непонятным образом, сотворив некий фокус-покус, вызвала вас из могилы. Больше мне этого не вынести. Я ухожу!

Она решительно встала, но не успела сделать ни шага. Николас оказался перед ней и, положив одну руку на высокую спинку скамьи, словно пригвоздил ее к сиденью.

– Мне все равно, веришь ты или нет, – проговорил он, приблизив к ней лицо и угрожающе сдвинув брови. – Вчера утром я проснулся в году 1564-м от Рождества Господа нашего, а сегодня…

– Тысяча девятьсот восемьдесят восьмой.

– Да. Прошло больше четырехсот лет. И ты, ведьма, ключ к моему пребыванию здесь, да и к возвращению тоже.

– Даю слово, я бы отослала вас назад, если бы могла, – процедила она сквозь зубы. – У меня и без вас полно проблем.

Он нагнулся так низко, что носы их почти соприкасались. От него словно исходила жаркая волна гнева.

– Боишься? Не смеешь сказать, что именно ты должна позаботиться обо мне? А ведь я нашел тебя в какой-то дыре и спас посреди ночи!

– Это было всего один раз, – слабо пробормотала Даглесс, откинувшись на спинку скамьи. – Ладно… каким образом вы услышали, что я… нуждаюсь в помощи?

Он убрал руки со скамьи и вернулся к надгробию.

– Между нами существует связь, – тихо заметил он. – Может, она кощунственна и не угодна Богу, эта связь, но она есть. Твой зов пробудил меня в ночи. Я не слышал слов, но все же отчетливо понимал, что ты меня зовешь. Различил же я твой голос! Поэтому и пошел искать тебя.

Даглесс немного помолчала. Очевидно, он говорит правду, потому что иначе никак невозможно объяснить, каким образом ему удалось ее найти.

– Хотите сказать, что между нами есть нечто вроде телепатии?

Он ответил недоуменным взглядом.

– Телепатия – это передача мыслей на расстояние. Есть люди, способные читать мысли других.

– Возможно, – кивнул он, оглядываясь на надгробие. – Только, по-моему, это не столько мысли, сколько… необходимость. Я услышал, что необходим тебе.

– Мне никто не нужен, – упрямо пробормотала Даглесс.

– В таком случае не понимаю, почему ты до сих пор не в доме своего отца. Я еще не встречал женщины, которая так нуждалась бы в заботе и присмотре.

Даглесс снова попыталась встать, но под взглядом Николаса послушно опустилась на место.

– Ладно, вы слышали мой «зов». И что, по-вашему, это означает?

Николас снова заложил руки за спину и забегал по церкви.

– Я пришел в это время и это странное место, где все происходит так быстро, и верю, что только ты поможешь найти ответ, почему я здесь.

– Не могу, – поспешно ответила Даглесс. – Мне нужно найти Роберта и отобрать мой паспорт, иначе я не попаду домой. Хватит с меня такого отдыха! Еще одни сутки вроде вчерашних, и можно сразу заказывать надгробие и для меня.

– Мои жизнь и смерть всего лишь предмет для твоих шуток, но я держусь иного мнения, – спокойно ответил Николас.

Даглесс в отчаянии воздела руки к небу:

– Хотите, чтобы я вас пожалела, потому что вы мертвы? Но вы не мертвы. Вы здесь и живы.

– Нет, мадам, я лежу тут, – покачал он головой, показывая на могилу.

Даглесс на секунду откинула голову и прикрыла глаза. Ей нужно убраться отсюда. Прямо сейчас. И скорее всего следует попросить кого-то о помощи. Но честно говоря, она не может сделать ничего подобного. Какова бы ни была истинная история этого человека, пусть она не верит, что он явился из другой эры, сам-то он считает именно так! Кроме того, она обязана ему спасением вчерашней ночью.

– Так что вы задумали? – тихо спросила она, глянув на него.

– Я помогу найти твоего любовника, но за это ты поможешь мне понять причину моего появления здесь.

– Но как вы поможете мне найти Роберта? – удивилась она.

– Я могу кормить, одевать тебя и давать ночлег, пока он не будет найден, – немедленно парировал он.

– Ах, это… как насчет теней для век? Ладно-ладно, шучу. Итак, предположим, мы найдем Роберта. Каким же образом я помогу вам найти… э-э… обратный путь?

– Прошлой ночью ты говорила мне о Роберте Дадли и королеве Елизавете. Похоже, ты знаешь, за кого выйдет наша юная королева.

– Она ни за кого не выйдет и войдет в историю как королева-девственница.

– Нет! Этого не может быть! Ни одна женщина не может править без мужа!

– А вот ей это прекрасно удалось! Она слывет одной из самых мудрейших монархинь в мировой истории. Именно Елизавета сделала Англию самым могущественным государством в Европе того времени…

– Это действительно так?

– Мне можете не верить. Но есть еще и история.

Николас немного подумал.

– История… да. Все, что случилось со мной и моей семьей, – всего лишь история. Возможно, где-то сохранились записи о моей судьбе.

– Понимаю, – улыбнулась Даглесс. – Думаете, что посланы в будущее узнать что-то? Как интригующе! То есть было бы интригующе, если бы вас действительно послали в будущее. Но поскольку этого не может быть, значит, быть не может.

Он ответил знакомым озадаченным взглядом, очевидно не поняв, о чем она.

– Может, ты что-то знаешь и я должен услышать это от тебя? – спросил он, подходя ближе. – Что известно людям вашего времени о королевском декрете против меня? Кто сказал ей, что я собираю армию, чтобы свергнуть ее? Это может быть где-то записано?

– О да. Мой отец ужасно рассердился, когда прочел где-то, что у Елизаветы Первой был незаконный ребенок. Он сказал, что каждый день ее жизни был задокументирован и никак невозможно, чтобы она скрылась от придворных и тайно родила. – В продолжение всей речи Николас так пристально смотрел на нее, что она улыбнулась: – У меня идея. Почему бы вам не побыть здесь, в этом времени? Зачем вообще возвращаться? Уверена, что вы сумеете найти работу. Вы смогли бы преподавать историю елизаветинского времени. Или смогли бы вести исследования и писать. Кроме того, после продажи ваших монет вам будет на что жить, особенно если правильно вложить деньги. Мой отец или дядя Джей Ти сумеют вам помочь. Оба много знают о деньгах.

– Нет! – свирепо прошипел Николас, сжав правой рукой левую. – Я должен вернуться в свое время. На карту поставлена моя честь и будущее Стаффордов. Если я не вернусь, они станут заложниками моей трусости.

– Заложниками? – переспросила Даглесс, вздрогнув.

Она достаточно разбиралась в истории Средних веков, чтобы иметь некоторое представление, о чем он говорит.

– Обычно король или королева конфискуют поместья дворянина, когда его обвиняют… – Она осеклась. – В государственной измене. В Средние века поместья отбирали у изменников. А их самих… – Она прерывисто вздохнула. – Как… как вы умерли?

– Полагаю, я был казнен.

Глава 6

И тут у Даглесс совершенно вылетело из головы, что этот человек может быть обманщиком или сумасшедшим.

– Расскажите, что случилось, – прошептала она.

Он снова принялся шагать взад-вперед. Посмотрел на могилу и вернулся к Даглесс.

– В Уэльсе у меня есть земли. Узнав, что на них совершаются постоянные набеги, я собрал войско. Но, спеша защитить свою собственность, не обратился к королеве с просьбой за разрешением. Ей… – На секунду он уставился в пространство жестким, злым взглядом. – Кто-то донес королеве… – Он помедлил и глубоко вздохнул. – Ей донесли, что я собираюсь объединиться с молодой королевой Шотландии.

– Марией, королевой Шотландской, – добавила Даглесс, и Николас кивнул.

– Меня поспешно судили и приговорили к обезглавливанию. До казни оставалось три дня, когда… ты позвала меня сюда.

– Значит, вам повезло. Обезглавливание! Омерзительно! – воскликнула Даглесс. – В наше время больше никого не лишают головы.

– У вас нет измен, за которые людей казнят? Или вы наказываете дворян иными способами? – удивился Николас и, когда девушка попыталась ответить, протестующе вытянул ладони: – Это мы обсудим позже. Моя мать – женщина влиятельная, и у нее много друзей. С того момента как меня арестовали, она неустанно трудилась, чтобы доказать мою невиновность. И небезуспешно. Она считает, что близка к тому, чтобы обличить того, кто меня предал. Я должен вернуться и доказать, что не умышлял против королевы, иначе мать потеряет все. Останется нищей.

– Королева заберет поместья?

– Да. И все будут считать меня изменником.

Даглесс обдумала сказанное. Конечно, все это совершенная неправда, но вдруг что-то действительно можно найти в исторических книгах?

– Вы не подозреваете, кто мог донести королеве, что ее хотят свергнуть?

– Не знаю. Но перед тем как исчезнуть, я писал письмо матери. Все-таки мне удалось вспомнить человека, который лет десять назад затаил на меня злобу. Мне сказали, что теперь он при дворе. Может, он…

Николас осекся и в отчаянии сжал ладонями голову. Даглесс едва не потянулась к нему, чтобы погладить по голове, возможно, даже растереть сведенные мышцы спины, но вовремя опомнилась. В конце концов, проблемы этого человека ее не касаются. И нет никаких причин, по которым она должна помочь ему обнаружить, почему он, а может, один из его предков, был несправедливо обвинен в измене.

С другой стороны, от самой мысли о причиненной кому-то несправедливости у Даглесс мурашки ползли по коже. Может, это у нее в крови. Ее дед, Хэнк Монтгомери, был профсоюзным лидером до того, как вернуться в Мэн и управлять семейным бизнесом, «Уорбрук шиппинг». И по сей день дед ненавидел любые проявления несправедливости и был готов рисковать жизнью, чтобы не допустить ничего подобного.

– Как я уже говорила, мой отец преподает историю Средневековья, – мягко напомнила Даглесс, – и я помогала ему в кое-каких исследованиях. Может, я сумею и вам помочь найти то, что ищете. Кроме того, сколько найдется людей, которые даже не подумают помочь человеку со шпагой и в присборенных шароварах!

Николас медленно встал.

– Вы имеете в виду мои штаны-буфы? Смеетесь над моей одеждой. Эти… эти…

– Брюки.

– Брюки. Они так стискивают ноги, что нагнуться невозможно. А это… – Он положил руку в карман. – Они так малы, что туда ничего не поместится! И прошлой ночью я замерз на дожде, и…

– Но сегодня вы согрелись, – улыбнулась она.

– Еще и это! – Он ткнул пальцем в молнию. – Это может опасно поранить самые чувствительные места мужчины!

Даглесс начала хохотать.

– Если бы вы надели нижнее белье, вместо того чтобы оставить его на кровати, может, молния и не нанесла бы вам вреда.

– Нижнее белье? Что это такое?

– Эластик, помните?

– Ах да! – широко улыбнулся он.

Даглесс внезапно помрачнела. Что ей теперь делать? Снова плакать? Шесть подруг устроили ей ужин перед отъездом в Англию и пожелали доброго пути. Сколько хороших слов было сказано о ее романтическом путешествии! И вот всего через пять дней ей не терпится вернуться домой.

Глядя на этого улыбающегося человека, Даглесс упорно задавалась вопросом: если быть совершенно честной с собой, что бы она предпочла? Провести эти четыре с половиной недели с Робертом и Глорией или помочь этому человеку узнать, что случилось в его прежней жизни?

Улыбнувшись Николасу, она подумала, что вся эта история напоминает ей о романе с призраками, где героиня идет в библиотеку и читает о проклятии, наложенном на дом, который она сняла на лето.

– Да, – неожиданно услышала она свой голос. – Я помогу вам.

Николас сел рядом, взял ее руку и благоговейно поцеловал.

– В душе вы настоящая леди.

Улыбка Даглесс мгновенно исчезла.

– В душе? Хотите сказать, что во всем остальном меня нельзя считать леди?

Николас слегка пожал плечами:

– Кто может понять, почему Богу вздумалось соединить меня с простолюдинкой?

– Ах вы… – начала она, намереваясь сообщить, что ее дядя был королем Ланконии и она часто проводила у него лето, играя с шестью кузенами, принцами и принцессами. Но что-то ее остановило. Пусть думает что хочет. – Может, мне обращаться к вам «ваше сиятельство»? – ехидно осведомилась она.

Николас задумчиво нахмурился:

– Я размышлял над этим вопросом. Здесь, где никто не знает о моих титулах, я могу свободно передвигаться незамеченным. И одет я, как все здешние люди. Ваши странные законы мне непонятны. Да и деньги… мне следовало бы нанять слуг, но в этом времени одна рубашка стоит дороже их годового жалованья. Как я ни стараюсь, все не могу понять ваших обычаев. И часто… – Он отвел глаза. – Часто делаю глупости. Выгляжу полным идиотом.

– Как и я, несмотря на то что выросла в этом веке, – весело заверила Даглесс.

– Но ты женщина, – возразил он.

– Прежде всего следует прояснить один важный вопрос: в этом веке женщины не рабыни мужчин. Сегодняшние женщины говорят все, что хотят сказать, и делают все, что хотят сделать. Мы твердо знаем, что пришли в этот мир не затем, чтобы служить игрушкой мужчинам.

Рот Николаса изумленно открылся.

– Так вот кем считают женщин моего времени? Воображаете, будто женщины существовали только для удовольствия мужчин?

– Покорные, послушные, запертые в замке, постоянно беременные и не умеющие даже читать, поскольку им запрещали учиться.

Эмоции сменялись на лице Николаса: удивление, гнев, недоверие. Наконец он немного успокоился и улыбнулся. В глазах плясали веселые искорки.

– Вернувшись, я обязательно расскажу матери, что о ней думали в двадцатом веке. Учти, мать похоронила троих мужей. – Губы его смешливо дернулись. – Король Генрих утверждал, что мужья матери сами сводили себя в могилу, поскольку и вполовину не были такими мужчинами, как она. Покорная? Нет, леди, вот уж покорной ее не назовешь! Необразованная? Мать говорит на четырех языках и спорит с философами!

– Значит, ваша матушка – исключение. Я уверена, что большинство женщин были абсолютно угнетены и забиты. Иначе и быть не могло. Недаром они считались собственностью мужчин!

Он ответил пронзительным взглядом:

– А в ваши дни мужчины так уж благородны? Не покидают женщин? Не оставляют их на милость природы, без денег, защиты и средств найти ночлег хотя бы на одну ночь?

Даглесс, краснея, отвернулась. Что же, может, она не в таком положении, чтобы спорить на подобные темы!

– Ладно, вы правы, – кивнула она. – Но перейдем к делу. Сначала мы пойдем в аптеку и купим туалетные принадлежности и немного косметики. Мне нужны тени для век, тональный крем, румяна, и я готова убить за тюбик помады. Кроме того, мы не сможем обойтись без зубных щеток, пасты и нити для чистки зубов. Кстати! Покажите мне зубы.

– Мадам!

– Покажите мне зубы, – твердо повторила она. Если он действительно заработавшийся аспирант, в его зубах будут пломбы, но если он явился из шестнадцатого века, значит, понятия не имеет о дантистах.

Немного помедлив, Николас послушно открыл рот, и Даглесс стала бесцеремонно разглядывать его зубы. Трех зубов сбоку не хватало, а в четвертом, похоже, была дырка. И никаких следов работы стоматолога.

– Нужно отвести вас к дантисту и позаботиться об этой дырке.

Николас немедленно отстранился.

– Зуб не настолько болит, чтобы его рвать! – сухо заметил он.

– Именно поэтому у вас нет трех зубов? Их вырвали?

Он пожал плечами, считая ответ достаточно очевидным.

Поэтому Даглесс открыла рот, показала пломбы и попыталась объяснить, что такое стоматолог.

– А, вот где вы! – воскликнул викарий, подходя ближе. – Значит, вы успели подружиться!

Его глаза весело блестели.

– Мы не… – начала Даглесс, намереваясь сказать, что их дружба вовсе не того рода, на который намекал викарий, но осеклась. Правда потребует слишком пространных объяснений. – Нам уже пора. – Она встала. – Много дел. Николас, вы готовы?

Николас учтиво предложил ей руку, и они вместе покинули церковь. Выйдя во двор, Даглесс осмотрелась. Подумать только, прошел всего лишь день с тех пор, как Роберт покинул ее здесь!

– Что это там блестит? – спросил Николас, глядя в сторону надгробия. Именно об него вчера споткнулась Глория, а потом лгала, что Даглесс расцарапала ей руку. Даглесс подошла ближе и нагнулась. В траве у камня, полузасыпанный грязью, лежал пятитысячный браслет Глории. Даглесс подняла украшение и поднесла к свету.

– Качество алмазов хорошее, но и только, – заметил Николас, заглянув ей через плечо. – Изумруды – жалкая дешевка.

Даглесс, улыбаясь, стиснула браслет.

– Теперь я его найду. Теперь-то он уж точно явится сюда! – воскликнула она и, поспешно вернувшись в церковь, сказала викарию, что если Роберт Уитли позвонит и станет справляться о браслете, пусть передаст, что браслет у нее.

Она дала викарию название и адрес пансиона, где они остановились, и, вне себя от радости, вышла из церкви. Роберт будет так благодарен за находку браслета, что…

Она представила бесконечные извинения и клятвы в вечной любви.

«Не знал, что можно так скучать по женщине, как я скучал по тебе, – скажет он, едва не рыдая. – Можешь ли ты меня простить? Я хотел проучить тебя, а получилось наоборот. О, Даглесс, способна ли ты…»

– Что? – вдруг спросила она, непонимающе глядя на Николаса.

Тот недоуменно хмурился.

– Ты сказала, что мы должны идти к алхимику. Готовишь новые зелья, чтобы навести чары?

Она не потрудилась защитить себя, поскольку была слишком счастлива, чтобы волноваться по поводу очередного поклепа, возведенного на нее Николасом.

– Не алхимика, а аптекаря. Идем за покупками! – весело объявила она.

По пути она мысленно составляла список всего, что ей понадобится, дабы к приезду Роберта выглядеть на все сто. Нужны косметика, шампунь и новая блузка, с целыми рукавами.

Прежде всего они зашли к торговцу монетами и продали еще одну за полторы тысячи фунтов. Потом Даглесс позвонила в пансион и оставила за собой номер еще на три ночи, потому что, по словам Оливера Сэмюелсона, именно столько времени понадобится, чтобы найти покупателя для самых редких монет. Заодно и Роберт успеет ее найти!

Даглесс самодовольно усмехнулась.

Далее их путь лежал в аптеку. Когда двери великолепной английской аптеки-магазина «Бутс»[3] распахнулись перед ними, даже Даглесс благоговейно огляделась, прежде чем идти дальше.

Англичане не забивали полки продающимися без рецепта лекарствами в ярких упаковках – даже сироп от кашля лежал за прилавком, – зато здесь было полно соблазнительно пахнувших флакончиков. Через несколько минут Даглесс, поставив корзину для покупок у своих ног, выбирала между манговым и жасминовым шампунем. «И какую маску для лица лучше взять: огуречную или алоэ?» – гадала она, бросая в корзину кондиционер с запахом лаванды.

– Что это? – прошептал Николас, оглядывая ряды красиво упакованных бутылочек и пакетиков.

– Шампуни, дезодоранты, зубная паста и все такое, – рассеянно пробормотала Даглесс. Она держала вербеновый лосьон для тела в одной руке и лимонный – в другой. Который?

– Я не знаю таких слов.

Но Даглесс было не до него: нужно было принять столько важных решений!

Правда, она тут же опомнилась и взглянула на все эти соблазны глазами человека елизаветинской эпохи: если Николас из прошлого, чего, конечно, быть не может…

Отец говорил, что до недавнего времени люди делали всю косметику дома и даже мыло сами варили!

– Шампунем моют волосы, – объяснила она, открывая пузырек шампуня с запахом папайи. – Понюхайте.

Николас, потянув носом, восторженно улыбнулся и кивнул на остальные пузырьки. Даглесс принялась открывать один за другим. У Николаса было такое лицо, словно перед ним открылось восьмое чудо света.

– Поразительно! Настоящий рай! Как я хотел бы послать нечто в этом роде моей королеве!

Даглесс завинтила крышечку гиацинтового кондиционера.

– Той самой, что отрубила вам голову?

– Ей солгали, – сухо напомнил Николас. Даглесс только головой покачала. Американцам трудно понять такую преданность монархии. – Я слышал, она особенно пристрастна ко всему, что хорошо пахнет, – сообщил Николас, поднимая флакон лосьона после бритья. – Может, здесь продаются промытые перчатки?

– Промытые? То есть чистые?

– Надушенные.

– Душистая кожа, но никаких перчаток, – разочаровала его Даглесс.

– Ну и ладно, – медленно выговорил он, глянув на нее так, что она вспыхнула. – Придется обойтись душистой кожей.

Даглесс быстро просмотрела полки с принадлежностями для бритья.

– Не хотели бы вы сбрить бороду?

Николас провел рукой по бороде и задумался.

– В этом времени я не встречал бородатых мужчин.

– Нет, иногда встречаются, но в целом бороды совершенно вышли из моды.

– В таком случае я найду цирюльника и сбрею ее, – решил он наконец. – А цирюльники у вас есть?

– Все еще имеются.

– И этот цирюльник положит мне кусочек серебра в больной зуб?

Даглесс рассмеялась:

– Не совсем. Цирюльники и дантисты – это разные профессии. Почему бы вам не выбрать лосьон для бритья, пока я найду пену и бритвы?

Подняв корзинку, Даглесс увидела, что успела наполнить ее почти до краев шампунями, расческами, кондиционерами, щетками и зубной пастой, нитью для чистки зубов и маленьким дорожным набором электробигуди. Она принялась выбирать косметику, но, услышав шум, подняла голову. Стоявший по другую сторону полок Николас пытался привлечь ее внимание.

Зайдя за угол, она увидела, что он открыл тюбик с пастой, выдавил половину и забрызгал все полки.

– Я только хотел понюхать, – пробормотал он, и Даглесс остро ощутила его смущение.

Поспешно открыв пачку с салфетками, она принялась вытирать пасту. Видя такое расточительство, Николас мигом осмелел.

– Это же бумага! – ахнул он. – Да прекрати же! Нельзя тратить бумагу зря! Она слишком дорога, и, кроме того, эту бумагу ни разу не использовали!

Даглесс никак не могла взять в толк, о чем это он.

– Салфетку можно использовать только раз. Потом ее выбрасывают.

– Неужели ваш век так богат? – спросил он и провел рукой по лицу, словно пытаясь прояснить разум. – Ничего не понимаю. Бумага настолько ценна, что идет у вас взамен золота, и одновременно настолько дешева, что можно вытереть ею полку и без сожаления выбросить!

Даглесс покачала головой и тут же вспомнила, что бумага в шестнадцатом веке производилась вручную.

– Полагаю, товарами мы богаты. Более чем, – бросила она и, положив в корзинку открытую пачку салфеток, продолжала отбирать самое необходимое: крем для бритья, бритвы и дезодорант, губки, поскольку в английских отелях их не выдают, и полный набор косметики для себя.

Подойдя к кассе, она снова взяла у Николаса современные деньги, и тот, как и в прошлый раз, едва не упал в обморок, услышав сумму.

– Я могу купить лошадь на то, что стоит одна эта бутылочка, – пробормотал он, когда кассир подвела итог. Но Даглесс как ни в чем не бывало заплатила и потащила к двери два пакета с покупками. Николас не предложил помочь, поэтому она предположила, что он считал достойным мужчины носить исключительно оружие.

– Давайте оставим все это в отеле, а потом…

Она осеклась, поскольку Николас застыл у магазинной витрины. Вчера он разглядывал только машины, пешеходов и поражался ровным тротуарам. Сегодня его интересовали магазины, зеркальные витрины и неоновые вывески. Сейчас он застрял перед витриной книжного магазина, где был выставлен большой альбом с репродукциями средневекового оружия. Рядом стояли биографии Генриха Восьмого и Елизаветы Первой. Глаза Николаса сделались круглыми, как блюдца. Обернувшись, он показал на книги, хотел что-то сказать, но слова не шли с языка.

– Пойдем, – улыбнулась Даглесс и потащила его внутрь. Какие бы беды ее ни настигли, она скоро забыла обо всем при виде восторженно-радостного лица Николаса, почтительно дотрагивавшегося до переплетов.

Бросив пакеты у прилавка, она взяла Николаса за руку и обошла с ним магазин. Некоторые большие, дорогие альбомы лежали у самой двери, на столе, и он медленно провел кончиками пальцев по блестящим фотографиям.

– Они великолепны, – выдохнул он. – Я и представить себе не мог, что такое существует!

– Вот и ваша королева Елизавета! – объявила Даглесс, поднимая большой цветной том. Николас нерешительно, словно боясь коснуться, взял у нее книгу.

Наблюдая за ним, можно было почти поверить, что он никогда прежде не видел современных цветных фотографий. Разумеется, во времена Елизаветы книги были редки и дороги. Позволить себе такую роскошь могли только богатые люди. Иллюстрации вырезались в дереве или раскрашивались от руки.

Николас благоговейно открыл книгу и показал на большой портрет королевы:

– Кто это рисовал? Неужели у вас так много художников?

– Все эти книги напечатала машина.

– А что это на ней надето? Этот фасон рукава, он что, новая мода? Матушке следует узнать об этом.

Даглесс взглянула на дату. 1582 год.

– Не уверена, что вам следует заглядывать в будущее, – отрезала она, отбирая книгу.

Да что это она мелет?! 1582 год – будущее?!

– Лучше взгляните на это, – велела она, вручив ему альбом «Птицы мира».

Ее реакция, разумеется, более чем абсурдна, поскольку к нему в любой момент может вернуться память. Однако на всякий случай не стоит и пробовать изменить историю только потому, что человек из Средневековья увидел будущее. Если не считать того, что неизвестно, какая именно история изменилась, если она действительно спасла ему жизнь. Но что…

Однако на этом месте Даглесс пришлось вернуться к реальности: Николас едва не уронил книгу, потому что музыкальный центр, до сих пор молчавший, неожиданно ожил. При звуках музыки Николас принялся растерянно оглядываться.

– Я не вижу музыкантов. И что это за музыка? Регтайм?

– Что вы слышали о регтайме? – рассмеялась Даглесс, но тут же поправилась: – Я хотела сказать, что ваша память, должно быть, возвращается, если вы уже смогли вспомнить регтайм.

– Миссис Бисли мне рассказала, – пояснил он, имея в виду хозяйку пансиона. – Я играл для нее все, что она попросила, но эта музыка на регтайм не похожа.

– На чем же вы играли?

– Что-то вроде большого клавесина, но звук у него совсем другой.

– Возможно, пианино.

– Но ты не сказала мне, откуда доносится музыка.

– Это классика. Думаю, что Бетховен. А доносится она из кассеты в машине.

– Машины, – прошептал он. – Снова машины.

И тут Даглесс осенило. Что, если музыка поможет вернуть ему память?

Вдоль одной из стен стояла полка с магнитофонными кассетами. Она выбрала Бетховена, отрывки из «Травиаты» и ирландскую народную музыку. Хотела было взять альбом «Роллинг Стоунз», но решила, что требуется что-то более современное. При этой мысли она невольно засмеялась.

– Для него даже Моцарт внове, – пробормотала она, все же беря с полки «Стоунз». – Может быть.

На нижней полке стояли недорогие кассетные магнитофоны, поэтому она купила тот, к которому прилагались наушники, и вернулась к Николасу, добравшемуся к этому времени до отдела канцелярских товаров. Заметив, как осторожно он гладит пачки с бумагой, Даглесс взяла блокнот на спиральке и принялась чертить на бумаге маркерами, фломастерами, механическими карандашами и шариковыми ручками. Николас и сам что-то изобразил, но Даглесс заметила, что он не написал ни единого слова. Странно. Несмотря на то что, по его словам, мать была очень образованна, сам он вряд ли умел читать и писать. Впрочем, не стоит задавать вопросы на подобные темы.

Теперь к двум пакетам присоединился третий, набитый блокнотами, фломастерами всех возможных цветов, кассетами, плеером и шестью книгами о путешествиях: три – по Англии, одна – по Америке и две – по всему миру. Даглесс, сама не зная почему, купила набор акварелей с видами Виндзора и Ньютона и пачку бумаги для акварели для Николаса. Почему-то ей казалось, что он любит рисовать. Ко всему этому она прибавила роман Агаты Кристи.

– Не могли бы мы отнести все это в отель? – робко спросила она. Ей казалось, что руки под тяжестью пакетов вытянулись до самой земли.

Но Николас снова остановился, на этот раз перед магазином женской одежды.

– Ты купишь себе новые вещи, – безапелляционно приказал он.

Даглесс не понравился его тон.

– У меня есть собственная одежда, и когда я верну свой багаж…

– Я не стану путешествовать с безумной, – сухо оборвал он.

Даглесс не была уверена в значении последнего слова, но можно было догадаться. Она взглянула на свое отражение в стекле. Если вчера она выглядела паршиво, то сегодня просто превзошла себя. В конце концов, есть время для гордости и есть – для здравого смысла.

Даглесс без дальнейших слов вручила ему пакет с книгами.

– Подождите меня здесь, – повелительно бросила она тем же тоном, каким он говорил с ней. Показала на деревянную скамью под деревом и, захватив косметику, надменно выпрямилась и вошла в магазин.

На преображение ушло больше часа, но Даглесс вернулась к нему другим человеком. Рыжеватые волосы, еще совсем недавно спутанные и стоявшие беспорядочной гривой, теперь были откинуты назад, аккуратно причесаны и мягкими волнами спадали на повязанный на шее шелковый шарф. Искусно наложенная косметика оттеняла красоту лица, не того типа, который выглядел хрупким и утонченным, зато Даглесс сияла цветущим здоровьем, словно выросла на конезаводе в Кентукки или на яхте в Мэне, что, собственно говоря, было правдой.

Выбранная ею одежда отличалась простотой и прекрасным качеством: голубовато-зеленый австрийский жакет, пестрая юбка в голубовато-зеленых, темно-фиолетовых и синих тонах, шелковая блузка цвета сливы и ботинки из мягкой синей кожи. Сама не зная почему, она еще купила синие лайковые перчатки и такого же цвета кожаную сумочку, а также белье и ночную сорочку.

Захватив покупки, она перебежала дорогу к тому месту, где сидел Николас, и очень обрадовалась при виде его ошеломленного лица.

– Ну? – не выдержала она.

– Красота не знает времени, – мягко сказал он, поднимаясь и целуя ее руку.

Ничего не скажешь, в воспитании мужчин елизаветинской эры есть свои преимущества!

– Не пора ли пить чай? – спросил он.

Даглесс застонала. Мужчины все одинаковы, независимо от времени! Всегда одно и то же: «выглядишь-потрясающе-что-у-нас-на-ужин?»

– Теперь нам предстоит узнать одну из худших сторон Англии, а именно ленч. Завтрак – это прекрасно. Чай – и того лучше. Ужин неплох, если любишь масло и сливки, но ленч поистине неописуем.

Николас внимательно прислушивался к каждому ее слову, будто она изъяснялась на чужом языке.

– Что такое «ленч»? – выпалил он.

– Сами увидите, – обронила Даглесс и повела его в ближайший паб. Пабы были одними из ее любимейших мест в Англии, поскольку туда ходили семьями. К тому же там можно было выпить прекрасного пива или эля.

Когда они устроились в кабинке, Даглесс заказала два сандвича с сырным салатом, пинту пива для него, лимонад для себя и стала объяснять Николасу разницу между американским баром и английским пабом.

– Значит, и другие женщины могут ходить по улицам без сопровождения? – изумился он.

– Не только я? – усмехнулась Даглесс. – В наше время существует множество независимых одиноких женщин. У нас собственная работа, собственные кредитные карточки. Мы не нуждаемся в мужской заботе.

– Но как насчет кузенов и дядей? Разве у этих женщин нет сыновей, которые могли бы присмотреть за ними?

– Теперь все не так… – начала Даглесс, но замолчала при виде официантки, поставившей перед ними сандвичи, совершенно не похожие на те, что подают в Америке. Английский сырный сандвич представлял собой два кусочка белого хлеба, намазанных маслом, между которыми лежали ломтик сыра и крохотный листик салата. Сандвич был маленьким, сухим и безвкусным.

Николас дождался, пока она не начнет есть, прежде чем последовать ее примеру.

– Вам нравится? – спросила она.

– Никакого вкуса, – признался он и, отпив пива, пожал плечами: – И в пиве тоже.

Даглесс оглядела паб и спросила, походит ли он на заведения шестнадцатого века. Не то чтобы она верила, будто… да какая разница?!

– Нет. Здесь темно и тихо. И никакой опасности.

– Но это хорошо. Покой и безопасность всегда лучше.

Николас пожал плечами и в два счета проглотил остатки сандвича.

– Предпочитаю вкус в своей еде и вкус жизни в пабах.

Даглесс, улыбаясь, встала.

– Идем? У нас еще полно дел.

– Идем? Но где же обед?

– Вы только что его съели.

Николас поднял брови:

– Где хозяин?

– Возможно, тот, кто стоит за стойкой бара. И я видела женщину за прилавком. Наверное, она готовит. Погодите минуту, Николас, не устраивайте скандал. Англичане терпеть не могут, когда их посетители создают проблемы. Погодите минуту, я…

Но Николас был уже на полпути к прилавку.

– Еда есть еда, независимо от того, какой год на дворе. Нет, мадам. Оставайтесь, где стоите, а я добуду приличный обед.

Не успела Даглесс оглянуться, как Николас уже что-то серьезно говорил бармену. Тот позвал женщину, и она тоже стала слушать речи Николаса. Увидев, как оба поспешили выполнить приказание, Даглесс поняла, что если Николас вполне освоится с двадцатым веком, у окружающих могут возникнуть проблемы.

Через минуту после того, как он вернулся в кабинку, на столе стало появляться блюдо за блюдом: цыпленок, говядина, большой пирог со свининой, миски с овощами, салатом и омерзительное на вид темное пиво.

– А теперь, мистрис Монтгомери, – объявил он, когда стол едва не затрещал под тяжестью еды, – как вы предлагаете мне найти дорогу домой?

Его глаза весело лучились, и Даглесс сообразила, что на этот раз именно она смотрит на него с открытым ртом. По-видимому, он знает то, что ей недоступно.

– Очко в вашу пользу, – засмеялась она, тыча вилкой в цыплячью ножку. – Почему бы вам не спросить кухарку, знает ли она какие-то колдовские заговоры?

– Может, если смешать содержимое тех бутылочек, что ты купила… – пробормотал Николас, набив рот говядиной, но тут же ойкнул, потому что едва не уколол язык вилкой, которой пытался есть.

– Забудьте о колдовстве, – отмахнулась она, вынимая из пакета блокнот на спиральке и ручку. – Мне нужно знать о вас все, прежде чем начать расследование.

Что, если, зная даты и места, она поможет ему вернуться?

Но даже настырные расспросы не помешали ему поглощать еду.

Оказалось, что он родился шестого июня 1537 года.

– Ваше полное имя или в вашем случае титул? – допрашивала Даглесс. Левой рукой она черпала пюре из пастернака, правой – писала.

– Николас Стаффорд, граф Торнуик, Бакшир и Саутитон, лорд Фарлейн.

Даглесс хлопнула ресницами:

– Что-то еще?

– Несколько баронских титулов. Но не слишком знатных.

– Вот тебе и бароны, – покачала она головой, прежде чем заставить его повторить сказанное. Далее она стала составлять список его владений. Основные его поместья простирались от восточного Йоркшира до южного Уэльса. Кроме того, у него имелись земли во Франции и Ирландии.

Когда у Даглесс закружилась голова от всех этих имен и названий, она захлопнула блокнот.

– Думаю, со всем этим мы сумеем что-то разыскать о вас… о нем, – поправилась она.

Посла «ленча» они зашли в парикмахерскую, где Николаса побрили. Когда он встал, Даглесс не сразу обрела дар речи. Под бородой и усами скрывались полные, чувственные, четко очерченные губы.

– Надеюсь, мадам, я не так плох? – спросил он, тихо хмыкнув при виде ее лица.

– Сойдете, – кивнула она, пытаясь притвориться, что видела и получше. Но когда пошла вперед, в ушах зазвенел его смех. Тщеславен! Уж очень он тщеславен!

Когда они вернулись в пансион, хозяйка сообщила, что освободилась комната с ванной.

Благоразумная, здравомыслящая часть сознания Даглесс подсказывала, что ей следовало бы попросить отдельную комнату, но, когда хозяйка вопросительно глянула на девушку, та промолчала. Кроме того, если приедет Роберт, ему полезно увидеть ее с этим божественным красавцем.

После того как они перенесли нехитрые пожитки в новую комнату, пришлось снова отправиться в церковь и поговорить с викарием. Но от Роберта не было ни слуху ни духу. Тогда они отправились в бакалею, купили сыра и фруктов, раздобыли у мясника пирогов с мясом, у пекаря – хлеба, булочек и пирожных, а в винном магазине нашли две бутылки хорошего вина.

Когда настало время пить чай, Даглесс едва держалась на ногах.

– Мой казначей выглядит так, словно вот-вот утонет, – усмехнулся Николас.

Даглесс не спросила, что это значит. Они добрались до своего маленького отеля и отнесли в сад пакет с книгами.

Миссис Бисли подала им чай с булочками и принесла одеяло, которое они расстелили на траве, после чего, расположившись поудобнее, пили чай, ели булочки и просматривали книги. На дворе стояла прекрасная английская погода: теплая, но не жаркая. В зеленом саду царили мир и покой, в воздухе пахло розами. Даглесс сидела на одеяле; Николас растянулся на животе и ел булочки, осторожно переворачивая страницы свободной рукой.

Тонкая сорочка натянулась на спине, брюки льнули к бедрам. Черные волны волос падали на воротничок. Даглесс поймала себя на том, что смотрит не столько в книгу, сколько на него.

– Вот он! – воскликнул Николас, переворачиваясь и садясь так резко, что Даглесс расплескала чай. – Это мой самый новый дом!

Он сунул ей книгу. Даглесс отставила чашку.

– Торнуик-Касл, – прочла она подпись под фото. – Заложен в 1563 году Николасом Стаффордом, графом Торнуиком… – Она глянула на Николаса. Тот лежал на спине, заложив руки под голову, и улыбался так ангельски, словно наконец представил ей доказательства своего существования. – Был конфискован королевой Елизаветой Первой в 1564 году, когда… – Даглесс осеклась.

– Продолжай, – тихо велел Николас, уже не улыбаясь.

– …когда граф был обвинен в государственной измене и приговорен к отсечению головы. Существовали некоторые сомнения в вине Стаффорда, но все расследования были прекращены, когда… – Даглесс понизила голос, – когда за три дня до казни граф был найден мертвым в своей камере. Он как раз писал письмо матери и, очевидно, внезапно скончался от сердечного приступа. Письмо матери… – Она подняла глаза и прошептала: – Письмо матери осталось недописанным…

Николас молча смотрел в небо, по которому плыли облака.

– Там не говорится, что стало с моей матерью? – спросил он наконец.

– Нет. Дальше описывается замок. Оказывается, его так и не достроили. То, что было закончено, пришло в полный упадок после гражданской войны – вашей гражданской войны, не нашей, – потом было восстановлено в 1824 году семейством Джеймс, и… – Она немного помедлила. – И теперь это эксклюзивный отель с двухзвездочным рестораном.

– Мой дом превратился в кабак? – возмутился Николас. – Мой дом, который должен был стать центром науки и знаний! Он был…

– Николас, это произошло сотни лет назад. То есть может быть. Неужели не видите? Может, нам удастся снять номера в этом отеле. Все равно что остановиться в вашем доме.

– И я должен платить за ночлег в собственном доме? – бросил он, презрительно скривив губы.

Даглесс в отчаянии воздела руки к небу:

– Ладно, не поедем. Останемся здесь, будем ходить по магазинам следующие двадцать лет, а вы станете проводить все свое время, заставляя владельцев паба каждый день устраивать вам средневековые банкеты.

– У тебя острый язык.

– Просто я все вижу в правильном свете, если вы имели в виду именно это.

– Если не считать мужчин, которые тебя бросают.

Она попыталась встать, но он поймал ее за руку.

– Я заплачу, – пообещал он, гладя ее пальцы. – Но ты останешься со мной?

Даглесс рассерженно выдернула руку.

– Сделка есть сделка. Я помогу вам узнать все необходимое, с тем чтобы вы смогли обелить имя своего предка.

– Так теперь я свой собственный предок? – улыбнулся Николас.

Даглесс бросила на него красноречивый взгляд, давая понять, что могла бы обойтись и без его сарказма, и отправилась в дом, позвонить в Торнуик-Касл. Сначала портье заносчиво заявил, что номера в отеле заказываются за год вперед, но тут в трубке послышался шум, и секунду спустя портье вернулся и пояснил, что, как ни странно, их лучший номер должен через несколько дней освободиться.

– Согласна! – воскликнула Даглесс, не спрашивая о цене.

Только повесив трубку, она сообразила, что совсем не удивлена таким совпадением. Похоже, кто-то там, наверху, заботился об исполнении всех ее желаний. Стоило ей захотеть чего-то, и она немедленно это получала. Она попросила о рыцаре в сверкающих доспехах, и тот появился. Вероятно, ее просьба была скорее метафорой, чем истинным желанием общаться с человеком в рыцарских доспехах, уверенным, что он явился из шестнадцатого века. Но все же она получила своего защитника. Она попросила денег, и тут же возник кошель с монетами, стоившими тысячи фунтов. Ей понадобилось место, чтобы провести ночь, и Николас принес ее в пансион. Теперь ей потребовался номер в эксклюзивном отеле, и, разумеется, лучший номер тут же предоставляется ей.

Даглесс вынула из кармана браслет Глории и внимательно осмотрела. Именно такие украшения богатые жирные старики дарят молодым любовницам. Что бы пожелать в отношении Роберта? Чтобы он понял, насколько лжива и порочна его дочь? Не хотелось бы, чтобы отец презирал собственное дитя. Так как же быть Даглесс? Она хочет Роберта, но вместе с Робертом в ее жизнь входят его дочь и его любовь к ней. Как она собирается справиться с этой проблемой? Неужели ей предстоит вечная роль злой мачехи, независимо от того, как она будет относиться к Глории?

Прежде чем вернуться в сад, она снова позвонила в дом викария. Оказалось, что никто не спрашивал о браслете. Она попросила викария порекомендовать ей дантиста. Тот был очень любезен, и ей удалось записаться на прием на следующее утро снова благодаря тому, что кто-то не смог прийти. Даглесс едва не рассмеялась.

По дороге в сад она увидела на столике несколько американских журналов: «Вог», «Харперс базар» и «Джентльменс куотерли», – сгребла всю стопку и принесла Николасу.

Сначала он удивленно охнул, когда Даглесс объяснила, что все эти прекрасные «книги» на самом деле просто одноразовая развлекательная пресса. Когда удивление немного улеглось, Николас стал просматривать журналы, изучая рекламу и одежду моделей с тщательностью генерала, планирующего очередное сражение. Сначала он презрительно фыркал при виде очередного платья, но к концу первого журнала стал кивать головой, будто что-то поняв. Даглесс взяла роман Агаты Кристи и принялась читать.

– Ты почитаешь мне вслух? – спросил он.

Судя по тому, что Николас просто разглядывал картинки в журналах и книгах, читать он вряд ли умел.

Поэтому она стала читать вслух, пока он продолжал рассматривать снимки в «Джентльменс куотерли».

В семь они открыли бутылку вина, съели сыр, хлеб и фрукты. Николас настоял на продолжении чтения.

Когда стемнело, они поднялись к себе, и Даглесс только сейчас осознала двусмысленность ситуации. Им предстоит делить спальню!

Но по мере того как шли часы, казалось все более естественным общаться с этим благородным человеком. Наблюдать, как он смотрит на мир полными изумления глазами, становилось радостью для нее, а воспоминания о Роберте отодвигались все дальше, превращаясь в нечто размытое и неопределенное.

Когда они остались одни, Николас не дал ей повода смущаться. Исследовав ванную, он захотел узнать, куда девалась сама ванна. К восторгу истинной американки, оказалось, что в ванной стоит душевая кабинка. Но прежде чем Даглесс успела объяснить, как действует душ, Николас повернул кран и облился холодной водой.

Даглесс показала, как пользоваться шампунем и жидким мылом, а заодно как чистить зубы.

– Завтра я научу вас бриться, – пообещала она, улыбаясь Николасу, во рту которого пенилась зубная паста.

Приняв душ и вымыв голову, она надела простую белую ночную сорочку и легла на одну из кроватей.

Перед этим они с Николасом яростно «поспорили» о необходимости мыться каждый день. Сама эта идея возмущала его. Он боялся простуды и рассуждал на тему того, как выделяемый кожей жир защищает человека.

В ответ Даглесс показала ему баночку с кремом. Николас заявил, что смывать бесплатные жиры только затем, чтобы мазаться покупными, просто абсурдно. Даглесс предупредила, что если не мыться каждый день, люди на улицах и в ресторанах начнут говорить о том, как дурно он пахнет. Осознав столь ужасную перспективу, Николас удалился в ванную, запер за собой дверь, и вскоре она услышала шум воды.

Должно быть, ему понравилось, потому что он оставался в ванной так долго, что из-под двери стал вырываться пар. Вышел он в одном полотенце, повязанном вокруг бедер, и вытирая волосы другим полотенцем.

Последовало неловкое мгновение, когда он пристально посмотрел на сидевшую в постели Даглесс со свежим после душа личиком и мокрыми, зализанными назад волосами. Сердце девушки подпрыгнуло и куда-то покатилось.

Но тут Николас увидел настольную лампу, и следующие четверть часа Даглесс пыталась объяснить принцип действия электричества. Николас едва не свел ее с ума, включая и выключая каждую лампочку в комнате. Наконец, чтобы заманить его в постель, она пообещала почитать еще немного. И поспешно отвела глаза, когда он сбросил полотенце и, абсолютно голый, лег на соседнюю кровать.

– Пижама, – пробормотала она. – Завтра мы купим пижаму.

Она читала не более получаса и, поняв, что он заснул, выключила лампу и уютно свернулась под одеялом.

Даглесс как раз засыпала, когда Николас вдруг закричал во сне. В комнате было достаточно светло, чтобы увидеть, как он отбросил одеяло, мечется словно в лихорадке и стонет, очевидно находясь в тисках кошмара. Даглесс привстала и положила руку ему на плечо.

– Николас, – прошептала она, но он не слышал ее. Она тряхнула его, но он не проснулся. Пришлось отбросить одеяло, сесть на край кровати и наклониться над ним. – Николас, проснитесь. Вы видите дурной сон.

В ответ он выбросил вперед сильную руку и притянул ее к себе.

– Пустите! – крикнула Даглесс, вырываясь, но Николас и не думал ее слушать. Вместо этого он мгновенно успокоился и мирно заснул, очевидно довольный тем, что держит ее, как большую плюшевую игрушку в человеческий рост.

Даглесс, напрягая силы, оторвала его руки и вернулась в свою кровать, но не успела лечь, как он снова начал стонать и метаться. Пришлось снова подойти к нему.

– Николас! Да проснитесь же! – громко воскликнула она, без всякого, впрочем, успеха. Он сбросил одеяло и беспорядочно махал руками. Судя по выражению лица, он переживал нечто поистине жуткое.

Обреченно вздохнув, Даглесс скользнула в постель рядом с ним. Он немедленно прижал ее к себе, словно напуганный малыш свою куклу, и тут же утихомирился. Даглесс сказала себе, что она истинная мученица и делает это исключительно для него. Но где-то в глубине души знала, что одинока и испугана не меньше Николаса.

Прижавшись щекой к теплому плечу, она заснула в его объятиях. И проснулась перед рассветом, улыбаясь еще до того, как поняла, что именно большое, мускулистое обнаженное тело рядом с ее собственным дарит ей нечто вроде ощущения счастья. Первым ее порывом было повернуться в его объятиях и целовать эту загорелую кожу.

Но сознание быстро вернулось к ней. Слишком быстро. Открыв глаза, она потихоньку сползла с кровати и легла в свою постель. Несколько минут она просто смотрела на него. Он спал так тихо, разметав черные локоны по белоснежной подушке. Неужели он и есть ее собственный рыцарь в сверкающих доспехах? Или память к нему вернется и окажется, что где-то в Англии у него дом?

Неожиданно придя в бесшабашное настроение, Даглесс встала, осторожно подошла к окну, где спрятала вчера новый магнитофон, – она дожидалась нужного момента, чтобы показать его Николасу, – поставила кассету «Роллинг Стоунз», поднесла магнитофон поближе, прибавила громкости и включила.

Из магнитофона во всю мощь вырвались первые такты песни «Я не могу получить удовлетворения». Николас в испуге вскочил. Ехидно посмеиваясь над растерянным беднягой, Даглесс приглушила музыку, пока не проснулись остальные постояльцы.

Николас, ошеломленно озираясь, сел в постели.

– Что это был за хаос?

– Музыка, – засмеялась Даглесс, но поскольку Николас никак не мог опомниться, уже серьезнее пояснила: – Это была шутка. Нам пора вставать, поэтому я подумала…

Но улыбка сползла с ее лица, когда Николас и не подумал улыбнуться в ответ. Наверное, мужчины елизаветинской эры не любили розыгрышей. Поправка: современные мужчины, считающие себя пришельцами из елизаветинской эры, не любят розыгрышей.

Минут через двадцать негодующая Даглесс выскочила из ванной.

– Ты намазал мою зубную щетку шампунем! – отфыркивалась она, вытирая свой язык полотенцем.

– Я, мадам? – делано удивился Николас.

– Ах ты… – задохнулась она и, схватив подушку, запустила в него. – Я тебе еще покажу!

– Значит, меня снова ждет музыка на рассвете? – осведомился он, увертываясь от подушки.

– Ладно, – хмыкнула Даглесс, – полагаю, я это заслужила. Идем завтракать?

За завтраком она рассказала Николасу о визите к стоматологу, и хотя тот поморщился, не обратила на это внимания. Любой поморщится при мысли о визите к зубному врачу!

За завтраком она заставила его назвать остальные поместья. Пока он будет у врача, она сможет посидеть в местной библиотеке. Может, что-то и обнаружится.

По дороге к врачу Николас молчал, а в приемной даже не подумал рассматривать залитые пластиком стулья. Даглесс поняла, что Николас действительно волнуется, поскольку он даже не захотел взглянуть на пластмассовое растение в горшке. Когда медсестра вызвала Николаса, Даглесс крепко сжала его руку:

– Все будет хорошо. А потом… потом я поведу тебя в кафе и куплю мороженое. Вот увидишь, тебе понравится.

Но что толку обещать! Ведь он даже не знает, что такое мороженое… вернее, не помнит, поправила она себя.

Поскольку ему предстояли осмотр, пломбирование и снятие камня, на что уйдет довольно много времени, она решила идти в библиотеку, но перед этим попросила медсестру позвонить ей, когда Николас соберется уходить.

Направляясь к библиотеке, она чувствовала себя матерью, предательски покинувшей свое дитя.

– В конце концов, это всего лишь дантист, – твердила она себе.

Ашбертонская библиотека оказалась очень маленькой и в основном содержала детские книги и романы для взрослых. Даглесс уселась в отделе путешествий по Британии и принялась искать хоть какое-то упоминание об одиннадцати поместьях, которыми, по словам Николаса, он владел. Четыре уже давно стали руинами, два снесли в пятидесятых (Даглесс стало не по себе при мысли о том, что они пережили столько исторических событий и были уничтожены совсем недавно). Одним был Торнуик-Касл, одно она не смогла найти, два стали частными владениями, и последнее было открыто для публичных экскурсий. Даглесс выписала часы и дни посещений и проверила, не пора ли идти за Николасом. Он пробыл у зубного врача полтора часа.

Даглесс поискала в именном каталоге, но не смогла найти упоминания о семействе Стаффордов. Прошло еще сорок пять минут.

Когда телефон на библиотечном столике зазвонил, Даглесс подскочила. Библиотекарь сказала, что это звонят от дантиста и что Николас скоро освободится. Даглесс почти побежала обратно.

Дантист вышел поздороваться с ней и попросил зайти в кабинет.

– Знаете, мистер Стаффорд крайне меня озадачил, – начал он, вешая рентгеновские снимки Николаса на подложку с подсветкой. – Обычно я стараюсь никогда не высказывать мнения о работе своих коллег, но, как можно понять из этих снимков, мистер Стаффорд попал в руки… не могу назвать этого человека иначе, как садистом. Можно подумать, что эти три зуба были буквально выломаны из челюсти. Видите, вот здесь и здесь кость треснула и срослась неровно. Должно быть, пациенту пришлось вытерпеть адскую боль, пока челюсть заживала. И понимаю, что это невозможно, но уверен, что мистер Стаффорд до сегодняшнего дня в жизни не видел шприца. Возможно, при удалении зубов ему дали общий наркоз.

Доктор выключил свет.

– В последнем я почти не сомневаюсь. В наши дни трудно представить ту боль, которую пришлось бы вытерпеть пациенту.

– В наши дни, – тихо повторила Даглесс, – но четыреста лет назад зубы, как вы сказали, просто выдирали из челюсти.

– Скорее всего, так и было, – улыбнулся доктор. – А если учесть, что тогда не было ни болеутоляющих, ни наркоза… полагаю, многие люди выходили из испытания с треснувшими челюстями.

Даглесс глубоко вздохнула.

– А как остальные зубы? И вообще как он себя вел?

– Ответ на оба вопроса только один: превосходно. Он был совершенно спокоен и даже рассмеялся, когда ассистентка удаляла камни и спросила, не больно ли ему. Я запломбировал одну полость и проверил зубы. – Дантист озадаченно нахмурился: – Странно, но у него на зубах видны легкие бороздки. Я видел такие только в учебниках, а это означает, что в детстве пациент голодал, причем длительно. Не меньше года. Непонятно, где он мог приобрести такие бороздки. Он не похож на человека, семья которого не может позволить себе купить еду.

«Засуха, – едва не вырвалось у Даглесс. – Или наводнение. Катастрофа, погубившая урожай, в эпоху, когда не было ни холодильников, ни консервов, ни замороженных либо свежих продуктов, стекающихся в Англию со всех концов света».

– Не хотелось вас задерживать, – продолжал доктор, не дождавшись ответа, – просто меня очень беспокоит состояние его челюстей после удаления зубов. Он… он задавал множество вопросов. Случайно, не собирается на стоматологический факультет?

Даглесс улыбнулась:

– Обычное любопытство. Большое спасибо за потраченное время и сочувствие.

– Я рад, что пара визитов была отменена. У него крайне интересные зубы.

Даглесс снова поблагодарила его и вернулась в приемную, где Николас, перегнувшись через стойку, флиртовал с хорошенькой медсестрой.

– Идем, – резко бросила она, оплатив счет. Она совсем не хотела вспылить, но, похоже, обстоятельства сами приводили ее к выводу, что этот человек действительно явился из шестнадцатого века.

– Это не тот цирюльник, у которого мы были, – улыбнулся Николас, растирая все еще онемевшие губы. – Неплохо бы взять этого дантиста и его машины обратно, в шестнадцатый век.

– Но все его машины работают на электричестве, – мрачно заметила Даглесс. – Сомневаюсь, что дома елизаветинской эпохи имели проводку на двести двадцать вольт.

Николас, неожиданно схватив ее за руку, повернул к себе лицом:

– Что тебя мучит?

– Кто ты? – вскричала она, глядя на него. – Почему у тебя бороздки на зубах? Каким образом твоя челюсть треснула, когда рвали те три зуба?

Николас облегченно улыбнулся. Кажется, она начинает ему верить!

– Я Николас Стаффорд, граф Торнуик, Бакшир и Саутитон. Два дня назад я сидел в камере, ожидая казни. И было это в 1564 году.

– Не верю, – прошептала Даглесс, отводя взгляд от его лица. – И ни за что не поверю. Путешествий во времени не бывает.

– Что может заставить тебя поверить? – мягко спросил он.

Глава 7

По пути в кафе-мороженое Даглесс обдумывала вопрос. Что заставит ее поверить?

Но ответа не находилось. Должно же быть объяснение всему, что она видит? А вдруг он просто великолепный актер и притворяется, что весь этот мир совершенно для него нов? В конце концов, зубы ему могли выбить во время игры в регби. Поскольку она могла проверить почти все сказанное Николасом, это означало, что он нашел всю информацию заранее, после чего умело ею воспользовался.

Чем же он может доказать ей, что явился из прошлого?

В кафе Даглесс рассеянно заказала себе рожок с кофейным мороженым, а для Николаса – двойной рожок ванильного и шоколадной помадки. Она была так поглощена вопросом Николаса, что не видела его лица в момент первого знакомства с восхитительным лакомством и поэтому совершенно растерялась, когда он нагнулся и быстро, но крепко поцеловал ее в губы.

Даглесс удивленно заморгала, но тут же заметила выражение абсолютного счастья на довольной физиономии Николаса и невольно рассмеялась.

– Спрятанный клад, – выпалила она и вздрогнула от звуков собственного голоса.

– М-м-м? – переспросил Николас, целиком занятый мороженым.

– Если хочешь доказать, что пришел из прошлого, значит, должен знать то, что неизвестно другим. Сообщить мне нечто такое, чего нет в книжках.

– Например, кто был отцом последнего ребенка леди Арабеллы Сидни?

Он как раз добрался до шоколадного мороженого и выглядел так, словно сейчас растает от счастья. Даглесс взяла его под руку и потащила к столу.

Сидя напротив него, глядя в эти синие глаза, опушенные густыми ресницами, она гадала, смотрит ли он так же на женщину, когда занимается любовью.

– Ты не сводишь с меня глаз, – заметил он, глядя на нее сквозь ресницы.

Даглесс, отвернувшись, нервно откашлялась.

– Я не желаю знать, кто был отцом ребенка леди Арабеллы, – буркнула она и не оглянулась, услышав смех Николаса.

– Спрятанный клад, – повторил он, хрустя рожком. – Какая-нибудь ценная безделушка, пролежавшая в укромном месте четыреста двадцать четыре года?

Странно, он может складывать и вычитать!

– Забудь об этом. Всего лишь мимолетная идея, – отмахнулась она, раскрывая блокнот. – Лучше послушай, что я нашла в библиотеке.

И она принялась читать ему выписки из книг. А когда подняла глаза, Николас вытирал руки салфеткой и хмурился.

– Мужчина строит дома, чтобы оставить после себя что-то. Я рад слышать, что не все мои владения бесследно исчезли.

– А я думала, главное – это дети, которым переходит по наследству отцовское имя.

– Я не оставил детей, – признался он. – У меня был сын, но он умер осенью. Через неделю после того, как утонул мой брат. Сначала мать, потом дитя.

Он поморщился, словно от неожиданно острой боли.

До чего же проще и безопаснее жить в двадцатом веке! Правда, в Америке полно насильников, и серийных убийц, и пьяных водителей. Но в елизаветинскую эпоху по Европе гуляли чума, проказа и оспа.

– Мне очень жаль, – выдохнула она. – Жаль и вас, и их. А у вас была оспа?

– Никогда! Ни малой, ни большой![4]

– Что такое «большая оспа»? – удивилась Даглесс.

Николас огляделся, прежде чем смущенно прошептать:

– Французская болезнь.

А, вот оно что! Сифилис.

По какой-то причине ее радовало, что у него никогда не было «большой оспы». Не то чтобы это имело значение, но они пользовались одной ванной!

– Что это такое «открыт для публики»? – спросил Николас.

– Обычно, когда владельцам не по карману содержать большие дома, они передают их в Национальный трест[5], так что теперь можно заплатить деньги, и гид проведет нас по дому. Это очень интересные экскурсии. При доме есть кафе и магазин сувениров…

Николас неожиданно выпрямился:

– Ты имеешь в виду Белвуд?

Даглесс сверилась с заметками.

– Да, Белвуд. Как раз к югу от Бата.

Николас, похоже, произвел кое-какие мысленные вычисления.

– Четверка добрых лошадей домчит нас до Бата часов за семь.

– А добрый английский поезд домчит нас до Бата за два часа. Хочешь снова увидеть свой дом?

– Видеть, как мой дом продан какому-то тресту и парень с бледным одутловатым лицом, обмотанный фартуком, разгуливает по комнатам впереди компании туристов…

Даглесс улыбнулась:

– Ну, если ты так считаешь…

– Не могли бы мы сейчас поехать на этом…

– Поезде.

– Поезде в Белвуд?

Даглесс посмотрела на часы.

– Да, если отправимся немедленно, сможем посмотреть Белвуд и выпить там чаю. Но если не хочешь видеть парня с бледным одутловатым лицом…

– И в фартуке, – добавил он, улыбаясь.

– …разгуливающего по комнатам, тогда зачем ехать?

– Есть шанс, крохотный шанс, что я могу найти твой клад. Когда мои поместья были конфискованы твоей… – Николас издевательски усмехнулся, давая знать Даглесс, что он думает о ее абсурдном заявлении, – твоей королевой-девственницей, вряд ли моей семье было позволено забрать имущество. Так что шанс, хоть и совсем маленький, все же имеется.

Мысль о том, чтобы провести день в поисках спрятанных сокровищ, взволновала Даглесс.

– Чего же мы ждем? – спросила она, беря в руки новую сумочку. На этот раз она была набита туалетными принадлежностями. Без них Даглесс и шагу не сделает!

Железнодорожное сообщение очень нравилось Даглесс в Англии. Почти в каждой деревне имелась железнодорожная станция и в отличие от американских вокзалов содержалась в чистоте и не была расписана граффити. Когда Даглесс покупала билеты, кассир сказал, что поезд до Бата вот-вот отправится.

Как только они уселись, поезд тронулся, и Николас вытаращил от удивления глаза: он даже не представлял, что на свете может существовать такая скорость. Но уже через несколько минут он, как истинный англичанин, привык к скорости и стал разгуливать по вагону. Изучал объявления, восторженно улыбаясь рекламе «Колгейт», поскольку узнал пасту, купленную Даглесс. Если он способен распознавать слова, может, его не так уж сложно научить читать?

В Бристоле они пересели на другой поезд. Николас был потрясен количеством людей, спешивших сесть в вагоны, и с увлечением рассматривал затейливую ограду викторианской эпохи из кованого железа. Даглесс купила на лотке с прессой толстый путеводитель по всем известным историческим домам южной Британии и по пути в Бат стала читать Николасу о тех, что сейчас лежали в руинах. Но, видя, как его ранит упоминание о разрушениях и погибших трудах, замолчала. Время от времени он выглядывал в большие окна и иногда при виде старинных особняков, встречавшихся в сельской местности так же часто, как коровы и овцы, расстроенно ронял:

– Это дом Уильяма.

Или:

– Здесь жил Робин.

Бат, прекрасный, прекрасный Бат, стал настоящим чудом для Николаса. Город казался Даглесс старым, поскольку большинство домов были выстроены в восемнадцатом веке, но Николас посчитал его вполне современным. Даглесс подумала, что Нью-Йорк или Даллас с их зданиями из стекла и стали покажутся ему чем-то вроде иного мира. Нет. Наверное, он повел бы себя так, словно столкнулся с иным миром, поправила она себя и заметила, что чем дольше проводит время в его обществе, тем реже поправляет себя.

Они пообедали американскими сандвичами в ресторане «фастфуд», где Даглесс заказала клубные сандвичи[6], картофельный салат и охлажденный чай на двоих. Николас посчитал обед вкусным, но не слишком обильным. Последовала оживленная дискуссия, но Даглесс удалось утащить его из ресторана, прежде чем он стал требовать кабанью голову или что-нибудь в этом роде.

Он был так зачарован рядами домов в форме полумесяцев, что Даглесс долго медлила, прежде чем взять такси и повезти его в Белвуд. Но поездка на машине немедленно отвлекла Николаса от красот Бата. Английские водители такси разительно отличаются от американских. Они не орут, когда кто-то «слишком долго» садится в машину, поэтому у Николаса было время хорошенько разглядеть такси. Он рассмотрел дверь и замок, открыл и закрыл ее три раза, прежде чем сесть, а потом, исследовав заднее сиденье, подался вперед и стал внимательно наблюдать, как водитель переключает скорости.

Когда они прибыли в Белвуд, оказалось, что до следующей экскурсии еще полчаса, поэтому у них осталось время погулять по садам. Даглесс нашла их изумительными, но Николас презрительно скривил губы и едва удостоил взглядом цветы и древние раскидистые деревья. Обходя большой дом, он указывал Даглесс, что было пристроено к основному зданию и что изменилось с того времени. Он посчитал, что все пристройки изуродовали замысел архитектора, и, не жалея слов, объявил это девушке.

– А сокровище зарыто в саду? – поинтересовалась она, раздраженная собственным любопытством. Ведет себя как взбудораженный обещанием новой игрушки ребенок!

– Испортить сад, зарыв золото у цветочных корней? – ахнул он с притворным ужасом.

– Кстати, а где ты зарыл деньги? Где вообще прятали деньги в твое время?

Очевидно, Николас не понял ее вопроса – или не захотел понять, – поэтому Даглесс больше не настаивала. Поскольку сады явно не понравились Николасу, она повела его в магазин сувениров. Там он немного успокоился. Играл с ручками и пластиковыми кошельками для мелочи, громко смеялся при виде крошечного фонарика, на котором было написано: «Белвуд». Но открытки ему не понравились, хотя Даглесс не смогла понять, что его так расстроило.

Николас снял со стойки хозяйственную сумку с изображением Белвуда.

– Тебе это понадобится, – улыбнулся он и, наклонившись ближе, прошептал: – Будет где хранить сокровища.

Даглесс изо всех сил постаралась сдержать нарастающее возбуждение и с невозмутимым видом отнесла сумку и фонарик к кассе, где заплатила за покупки и билеты на ближайшую экскурсию.

Она снова попыталась взглянуть на открытки, но Николас не позволил. Каждый раз, когда она делала шаг к стенду, он хватал ее за руку и оттаскивал в сторону.

Когда объявили о начале экскурсии, Даглесс и Николас вместе с другими туристами направились к дому. На взгляд Даглесс, интерьер выглядел как декорация к пьесе из времен Елизаветы Первой. Стены были отделаны панелями темного дуба, повсюду стояли стулья в якобитском стиле и резные сундуки. На стенах висели оружие и доспехи.

– Это больше похоже на то, к чему ты привык? – потихоньку спросила Даглесс. Но на красивом лице промелькнуло отвращение, а губы сложились в знакомую презрительную гримасу.

– Это не мой дом, – отрезал он. – И как неприятно, что все созданное мной превратилось в нечто подобное!

Даглесс не согласилась с ним, посчитав, что дом просто изумителен, но не стала возражать, поскольку гид начал экскурсию. По мнению девушки, английские гиды прекрасно знали свое дело, и слушать их было одно удовольствие. Женщина рассказывала историю дома, первоначально бывшего замком и выстроенного в тысяча триста втором году первым Стаффордом.

Николас молчал, пока она не дошла до правления Генриха Восьмого.

– Средневековая женщина была собственностью мужа, его рабыней, и тот мог делать с ней все, что заблагорассудится. У женщин не было ни прав, ни власти.

Николас громко фыркнул.

– Мой отец однажды заявил матери, что она его собственность.

К счастью, Даглесс догадалась шикнуть на него. Не хватало еще постыдной сцены!

Они перешли в маленькую комнату с дубовыми панелями, где темнота просто давила на присутствующих.

– Свечи были очень дороги, – продолжала гид, – так что средневековые люди проводили жизнь в полумраке.

Николас снова хотел что-то сказать, но Даглесс грозно нахмурилась.

– Прекрати жаловаться, и, кстати, где твое сокровище? – прошипела она.

– Не могу же я искать его сейчас. Нужно сначала услышать, что твой мир думает о моем, – оправдывался он. – Скажи, почему твои люди считают, что мы были людьми угрюмыми и мрачными?

– Со всеми эпидемиями чумы и оспы, не говоря уже о походах к цирюльнику рвать зубы, у вас просто времени не было для развлечений.

– Ничего, мы пользовались теми мгновениями, которые у нас оставались, – заверил он, пропуская остальную группу в другую комнату. Как только они вошли, Николас открыл спрятанную в панели дверь, и тотчас же послышался громкий звон. Даглесс немедленно захлопнула дверь и послала извиняющуюся улыбку гиду, чей строгий взгляд заставил ее почувствовать себя непослушным малышом, пойманным за кражей конфет.

– Веди себя прилично, – процедила она. – Если хочешь уйти, я готова.

Николас позорил их обоих, и она боялась, что он скажет гиду, кто именно построил дом и жил здесь.

Но Николас не желал уходить. Он следовал за гидом из комнаты в комнату, то и дело пренебрежительно фыркая, но все-таки молчал.

– Теперь мы пойдем в самую интересную комнату, – объявила гид, и по ее легкой улыбке туристы сразу поняли: их ждет нечто забавное.

Николас с высоты своего роста увидел комнату прежде Даглесс.

– Мы немедленно уходим, – сухо бросил он, но таким тоном, что Даглесс ужасно захотелось увидеть комнату.

– Это были личные покои лорда Николаса Стаффорда, – продолжала гид, – и, как бы это помягче выразиться, лорд Николас был повесой. Как видите, он был очень красив.

Услышав это, Даглесс протиснулась вперед. Над камином висел портрет лорда Николаса Стаффорда – ее Николаса. Он был одет точно так, как при первой встрече. Те же борода и усы. То же безупречно красивое лицо.

Но Даглесс твердо сказала себе, что это вовсе не тот же самый мужчина. Правда, она готова признать, что он – потомок Стаффорда.

Гид, заранее улыбаясь над тем, что считала весьма забавной историей, принялась описывать похождения лорда Николаса:

– Говорили, что ни одна женщина не могла противиться его обаянию, поэтому его враги всерьез тревожились, что, явившись ко двору, он может соблазнить молодую и прекрасную королеву Елизавету.

Даглесс почувствовала, как пальцы Николаса впились ей в плечо.

– Сейчас я поведу тебя к сокровищу, – прошептал он.

Вместо ответа она приложила пальцы к губам.

– В тысяча пятьсот шестидесятом году, – продолжала гид, – разразился ужасный скандал, связанный с леди Арабеллой Сидни.

Она чуть помедлила.

– Я хочу сейчас же уйти, – подчеркнул Николас, но Даглесс только отмахнулась.

– В то время все были уверены, что четвертый ребенок леди Сидни был сыном лорда Николаса, который был на несколько лет моложе любовницы. Говорят также… – гид заговорщически понизила голос, – что младенец был зачат на этом столе.

Экскурсанты дружно ахнули, разглядывая раскладной дубовый стол, стоявший у стены.

– Далее, лорд Николас…

Но тут из глубины комнаты донесся оглушительный звон. Он то раздавался, то смолкал, не давая гиду говорить.

– Не возражаете, если я все же продолжу? – спросила гид, но шум не утихал.

Даглесс не нужно было оглядываться, чтобы увидеть, кто открывает и закрывает оборудованную сигнализацией дверь и почему он это делает. Она стала поспешно пробираться назад.

– Мне придется просить вас уйти, – сурово объявила гид. – Можете вернуться тем же путем, которым пришли.

Даглесс схватила Николаса за руку и потащила обратно.

– Подумать только, чтобы такие пустяки передавались из одного столетия в другое! – взорвался Николас.

Даглесс с интересом уставилась на него.

– Так это правда? Насчет леди Арабеллы? И стола? – выпалила она.

Николас грозно нахмурился.

– Нет, мадам, все произошло не на том столе, – отрезал он, удаляясь.

Даглесс облегченно вздохнула. Значит, неправда? Не то чтобы ей было неприятно, но все же…

– Я отослал настоящий стол Арабелле, – бросил он, не оборачиваясь.

Даглесс поперхнулась и, не теряя времени, поспешно бросилась за ним.

– Ты наградил ребенком… – начала она, но, когда он остановился и надменно воззрился на нее, тут же замолчала. Он действительно умел посмотреть на человека так, что сразу становилось ясно: перед тобой – истинный аристократ.

– Посмотрим, успели ли жалкие олухи похозяйничать в моем кабинете, – пояснил он, отворачиваясь.

Даглесс пришлось бежать за ним, чтобы не отстать.

– Туда нельзя, – предупредила она, когда он положил ладонь на ручку двери с табличкой «Вход воспрещен». Но Николас, проигнорировав ее, открыл защелку. Даглесс прикрыла глаза и затаила дыхание, ожидая услышать знакомый противный звон. Но все было тихо. Она нерешительно открыла глаза и увидела, что Николас исчезает за дверью. Оглядевшись, чтобы убедиться, что их никто не видит, она пошла следом, уверенная, что сейчас их встретит толпа служащих.

Но в комнате не было ни единой души. Только до самого потолка высились горы ящиков. Судя по надписям, в них были бумажные салфетки и всякая утварь для кафе. За ящиками скрывались изумительные панели, которые так и не увидит публика. Какая жалость!

В этот момент Николас открыл дверь в следующую комнату, и Даглесс пришлось поторопиться. Они прошли еще через три комнаты, и с каждым новым помещением все яснее становилась разница между отреставрированной и оставленной в прежнем виде частью дома. Здесь их встретили разбитые камины, поломанные панели и потолки, роспись которых была уничтожена протечками. Какой-то современник королевы Виктории заклеил панели обоями, от которых до сих пор остались следы клея и обрывки бумаги.

Наконец Николас привел ее в маленькую комнату, где лепнина потолка стала грязно-коричневой от дождевой воды, а широкие доски пола наполовину сгнили. Стоя в дверях, она видела, как Николас с грустью оглядывает комнату.

– Здесь жил мой брат, и я сам приходил сюда всего две недели назад, – тихо обронил он, но тут же пожал плечами, словно стыдясь, что открыто выказал сожаление. Осторожно пройдя по гнилым доскам, он протянул руку и нажал на стенную панель. Ничего не случилось.

– Замок заржавел, или кто-то забил дверь, – пробормотал он и, внезапно придя в бешенство, принялся колотить в панель кулаками.

Позабыв о том, что доски пола могут в любую минуту провалиться, Даглесс в отчаянии метнулась к нему, обняла и положила его голову себе на плечо.

– Шшшш, – прошептала она, словно ребенку. – Тише.

Николас прильнул к ней, так сильно стиснув, что она едва могла дышать.

– Я хотел, чтобы меня помнили как покровителя наук и знаний, – едва не всхлипывал он. – Я платил монахам, которые переписывали книги. Десятки книг. Я начал строить Торнуик. Я… но все в прошлом.

– Шшшш, – утешала Даглесс, обхватив его широкие плечи.

Николас отстранился и поспешно отвернулся. Но Даглесс успела заметить, как он вытирает слезы.

– А они запомнили только историю со столом и Арабеллой, – выдавил он, снова поворачиваясь. Лицо исказилось свирепой гримасой. – Если бы я только выжил… если бы я выжил… все бы изменилось. Я должен узнать, что именно стало известно моей матери. Она считала, что обнаружила нечто такое, что обелит мое имя и спасет от казни. И, как только я узнаю правду, немедленно должен буду вернуться. Должен изменить все, что говорят сейчас обо мне и моей семье.

И тут Даглесс отчетливо поняла, что он говорил и говорит ей правду. Она испытывала к родным такие же чувства. И не хотела, чтобы в истории ее семьи сохранились только те глупости, которые она успела наделать за свою жизнь. Хотелось, чтобы ее помнили за добрые дела. Прошлым летом она вызвалась помочь детям, которые не могли читать. Четыре лета подряд проводила три дня в неделю в приюте, где работала с детьми, которые по большей части видели в жизни слишком мало доброты.

– Мы все узнаем, – тихо пообещала она. – Если какие-то сведения сохранились до наших дней, мы их найдем, и в этом случае я уверена, что тебя отошлют обратно.

– Ты знаешь, как это делается?

– Не знаю. Но может, это просто произойдет, как только мы поймем, что тебе следовало узнать.

Николас нахмурился, но, осознав сказанное, немного успокоился и даже заулыбался.

– Ты изменилась. Смотришь на меня по-другому. И не говоришь, что я лгу.

– Не-ет, – медленно протянула она. – Ни один актер не способен играть так достоверно.

Ей не хотелось думать о сказанном. Человек из шестнадцатого века не может попасть в будущее, но… но это произошло.

– Посмотри! – вдруг воскликнула она, показывая на то место на панели, которое он только сейчас обрабатывал кулаками. Маленькая дверца оказалась приоткрытой. Николас рывком распахнул ее.

– Мой отец говорил о тайнике только брату, но Кит показал мне его за неделю до своей гибели. Тайна его существования умерла вместе со мной.

С этими словами он сунул руку в отверстие и вынул сверток пожелтевших, ломких от времени бумаг. Приглядевшись к ним, он ахнул.

– Я сам положил их сюда несколько дней назад. Бумага была совершенно новенькой.

Даглесс взяла у него бумаги, развернула с краю и попыталась прочесть. Бумаги были исписаны сверху донизу от одного края до другого. Никаких полей. Но, как ни старалась Даглесс, не смогла разобрать ни единого слова.

– А вот и твое сокровище.

Он показал Даглесс маленькую желтовато-белую, покрытую резьбой шкатулочку. Девушка различила крохотные фигурки людей и животных.

– Это слоновая кость? – восхищенно спросила она. Нечто подобное Даглесс видела в музеях, но никогда не держала в руках. – Она прекрасна. Настоящее сокровище.

Николас рассмеялся:

– Это еще не сокровище. Сокровище внутри. Нет, погоди, – остановил он Даглесс, пытавшуюся открыть шкатулку. – Понимаешь, я ужасно проголодался.

Он сунул бумаги обратно в тайник, словно никогда в жизни больше не желал их видеть, после чего взял у нее шкатулку и положил в только что купленную сумку.

– Хочешь заставить меня ждать, пока ты не поешь?! – негодующе осведомилась Даглесс, не веря собственным ушам. Николас рассмеялся:

– Рад видеть, что женская природа не изменилась за последние четыреста лет.

Даглесс самодовольно усмехнулась:

– Не умничай, не то я напомню, у кого хранится твой обратный билет.

Она посчитала, что этого достаточно, чтобы усмирить его, но лицо Николаса смягчилось. А взгляд из-под полуопущенных ресниц заставил сердце забиться сильнее. Он шагнул вперед; она отступила.

– Ты слышала, – тихо сказал он, – что ни одна женщина не может устоять передо мной.

Даглесс прижалась к стене, задыхаясь под его взглядом. Николас двумя пальцами приподнял ее подбородок. Неужели собирается поцеловать?

Даглесс сгорала от возмущения и… предвкушения. Предвкушение победило: она закрыла глаза.

– Я пущу в ход все приемы обольщения, чтобы добраться до отеля, – сказал он изменившимся тоном. Даглесс мгновенно поняла, что он просто дразнит ее, прекрасно понимая, какое действие производят его нежные взгляды. Глаза ее тут же распахнулись. Она выпрямилась. Он пощекотал ее подбородок совершенно отцовским жестом. Так в сериалах неотразимый частный детектив обращается со своей неуклюжей секретаршей!

– Впрочем, может, и не стоит пускаться в подобные приключения. Ты утверждала, что нынешние женщины сильно отличаются от женщин моего времени, – хмыкнул он, закрывая потайную дверцу. – Увы, это эпоха женского…

– Равноправия, – бросила она, представляя себе лежавшую на столе леди Арабеллу.

Николас пожал плечами:

– Уверен, что не смог бы очаровать женщину вроде тебя. Ты сказала, что любишь…

– Роберта. Люблю, – твердо заявила Даглесс. – Может, вернувшись в Штаты, мы все с ним выясним. А может, он узнает, что браслет у меня, и приедет сюда.

Нельзя забывать Роберта! По сравнению с этим человеком Роберт кажется совершенно безопасным.

– Вот как, – бросил Николас, направляясь к двери.

Даглесс едва поспевала за ним.

– И что это означает?

– Только то, что означает.

Но Даглесс отчаянным рывком загородила дверь.

– Если хочешь сказать что-то, не молчи.

– Этот Роберт приедет за украшением, но не за женщиной, которую любит.

– Конечно, он приедет за мной, – отрезала она. – Просто… просто Глория – избалованная девчонка, но она его дочь, и Роберт, конечно, поверил ей. И перестань так смотреть на меня! Роберт – прекрасный человек. По крайней мере, его будут помнить за то, что он делал на операционном столе, а не за…

Она осеклась, увидев лицо Николаса.

Повернувшись, он направился к двери.

– Николас, мне очень жаль! – воскликнула она, поспешив за ним. – Я не хотела сказать ничего подобного! Не ты виноват, что остался в памяти людей только как любовник Арабеллы. Это наша вина! Слишком много смотрим телевизор, слишком часто читаем «Нэшнл инкуайрер». Наша жизнь переполнена сенсациями. Колин, пожалуйста!

Даглесс остановилась и устало опустила голову. Неужели он сейчас уйдет и тоже бросит ее?

Она не видела, как он вернулся и дружески обнял ее за плечи.

– Интересно, здесь продают мороженое?

Дождавшись ответной улыбки, он снова приподнял ее подбородок и вытер одинокую слезу.

– Опять у тебя глаза на мокром месте? – тихо спросил он.

Даглесс покачала головой, не доверяя собственному голосу.

– Тогда пойдем. Если я верно помню, в этой шкатулке лежит жемчужина величиной с мой большой палец.

– Правда? – ахнула Даглесс. Она совсем забыла про жемчужину! – И что-то еще?

– Сначала чай. Чай, булочки и мороженое. Потом я покажу тебе, что там лежит.

Они вместе вышли из заброшенных комнат, миновали очередную группу и оказались во дворе.

В кафе командовал Николас. Даглесс сидела за столом и ждала, пока он разговаривал с женщиной за прилавком. Та качала головой в ответ на его вопросы, но Даглесс почему-то казалось, что он получит все, что только пожелает.

Николас обернулся и поманил ее к себе. Они вышли из кафе и побрели по саду, остановившись только под тенью тиса, усыпанного красными ягодами. Обернувшись, Даглесс увидела женщину и мужчину, тащивших два больших подноса с чаем, пирожными, маленькими сандвичами со срезанными хлебными корочками и любимыми булочками Николаса.

Николас, не обращая внимания на официантов, расстилавших покрывало на траве, грустно вздохнул.

– Это был мой цветник, – пояснил он. – А вон там находился насыпной холм.

После ухода официантов Николас помог ей сесть на покрывало. Она налила чай, добавила молока, наполнила тарелку едой и протянула ему.

– Сейчас? – спросила она.

– Сейчас, – улыбнулся он.

Рука Даглесс нырнула в сумку. На свет появилась старая хрупкая шкатулка из слоновой кости. Затаив дыхание, она открыла крышку.

Внутри оказались два поразительно красивых кольца тонкой работы: одно с изумрудом, одно с рубином, с золотыми ободками в виде сплетавшихся драконов и змей. Николас взял кольца и, улыбаясь, надел их на пальцы. Она даже не удивилась, когда они оказались ему впору.

Но в шкатулке еще оставался небольшой сверток из старого, потертого бархата. Даглесс осторожно вынула сверток и развернула.

На ее ладони лежала овальная брошь с крошечными золотыми фигурками.

– Что это? – спросила она.

– Мученичество святой Варвары, – объяснил он, словно удивляясь ее невежеству.

Даглесс так и предположила, потому что крохотный золотой человечек готовился отсечь голову крохотной золотой женщине. Фигурки окружал широкий эмалевый ободок абстрактного рисунка с каймой из маленьких жемчужин и алмазов по краям. С золотой петли на броши свисала жемчужина, размером действительно с большой палец. Жемчужина была барочной, неправильной формы, но даже через столько лет сохранила свой блеск.

– Изумительно, – прошептала Даглесс.

– Она твоя.

– Я не могу это взять, – возразила она, хотя пальцы сомкнулись на украшении.

– Это женская безделушка, – рассмеялся Николас. – Можешь оставить ее себе.

– Но она слишком дорогая и древняя. Ей место в музее. Нужно…

Николас молча взял у нее брошь и приколол между крыльями воротничка.

Даглесс вынула из сумочки пудреницу, открыла и посмотрелась в зеркало. При виде собственного лица она поспешно заявила:

– Мне нужно в дамскую комнату.

Николас откровенно засмеялся, когда она вскочила.

Оказавшись в туалете, она мгновенно припала к зеркалу и отошла, только когда появилась еще одна женщина. Возвращаясь к Николасу, она не смогла устоять перед искушением взглянуть на открытки и сразу поняла, почему Николас так не хотел подпускать ее к стенду. Там, в самом низу, красовался портрет пресловутой леди Арабеллы. Даглесс взяла одну открытку. Заплатив, она спросила кассиршу, нет ли в продаже книг о Николасе Стаффорде.

Кассирша покровительственно улыбнулась:

– Все молодые леди спрашивают о нем. Обычно у нас есть открытки с его портретом, но сейчас они закончились.

– О нем ничего не написано? О его деяниях… не только в отношении женщин? – допытывалась Даглесс.

Кассирша злорадно ухмыльнулась:

– Вряд ли он славился своими деяниями. Единственное, что о нем известно, так это попытка собрать армию и свергнуть королеву. За это его приговорили к смерти. Если бы он не умер сам, его бы обезглавили. Этот молодой человек был настоящим распутником.

Даглесс взяла открытку и пошла к выходу, но, что-то вспомнив, обернулась:

– Что случилось с матушкой лорда Николаса после его смерти?

Лицо женщины просветлело.

– Леди Маргарет? О, это была великая женщина! Позвольте-позвольте… кажется, она снова вышла замуж. Как его звали? О да. Хейрвуд. Она вышла за лорда Ричарда Хейрвуда.

– Не знаете, она оставила какие-то документы после своей кончины?

– О, понятия не имею.

– Все бумаги Стаффордов хранятся в Гошоук-Холле, – раздался голос от двери. Это оказалась гид, лекции которой Николас так грубо помешал.

– А где этот Гошоук-Холл? – вскинулась Даглесс, сгорая от смущения.

– Рядом с деревней Торнуик.

– Торнуик, – повторила Даглесс и чуть не завопила от радости, но вовремя опомнилась. И едва успела поблагодарить женщину, прежде чем выбежала в сад. Николас растянулся на покрывале, прихлебывая чай и доедая булочки. – Твоя мать вышла за Ричарда… э… Хейрвуда, – задыхаясь, выпалила она, – и все бумаги находятся…

– В Гошоук-Холле? – подсказал он.

– Да, это рядом с Торнуиком.

Николас отвернулся.

– Моя мать вышла за Хейрвуда?!

Даглесс уставилась ему в спину. Неужели из-за того, что он умер с клеймом государственного преступника, мать, чтобы не остаться в нищете, была вынуждена выйти за какого-то подлого деспота?! Его старой, дряхлой матери пришлось терпеть негодяя, который обращался с ней как с вещью?!

Плечи Николаса затряслись. Даглесс подлетела к нему и положила руку на плечо.

– Николас, ты не виноват. Ты был мертв и не мог ей помочь.

Что это она говорит?!

В этот момент Николас обернулся, и оказалось, что он… смеется!

– Мне следовало бы знать, что она приземлится на все четыре лапы! Хейрвуд! Она вышла за Дики Хейрвуда! – едва выговорил он сквозь смех.

– Расскажи мне все, – попросила Даглесс с горящими глазами.

– Дики Хейрвуд – неуклюжий, нескладный, безволосый осел!

Даглесс нахмурилась.

– Именно осел. Зато богатый. Да, очень богатый. Радостно узнать, что мать не осталась с единственным сундуком и без медной монеты в кармане.

Все еще улыбаясь, он налил Даглесс чашку чаю и взял у нее маленький бумажный пакет.

– Нет, – начала было она, но он уже увидел открытку с портретом леди Арабеллы, после чего уставился на Даглесс с таким понимающим видом, что ей захотелось выплеснуть чай ему на голову.

– Интересно, нет ли у них еще и открытки со столом? – хмыкнул он.

– Понятия не имею, о чем ты, – надменно бросила она и, не глядя на него, выхватила открытку и положила в пакет. – И это нужно для расследования. Портрет может помочь нам…

Под страхом смерти она не могла придумать, чем им поможет портрет матери незаконного ребенка Николаса. Поэтому Даглесс поспешила переменить тему:

– Ты съел все булочки?! Нет, иногда ты бываешь настоящей свиньей!

Николас смешливо фыркнул.

– Что скажешь, если мы проведем ночь в этом городе? Утром я куплю Арманта и Рейфа.

Даглесс не сразу сообразила, что он имеет в виду, но тут же вспомнила американские журналы, которые он листал в саду.

– Джорджио Армани и Ралф Лорен? – уточнила она.

– Да. Одежда твоего времени. Когда я вернусь домой в Торнуик, никто не скажет, что и у меня остался всего один сундук и больше никакого имущества.

Даглесс проглотила маленький сандвич. Если она в ближайшее время не найдет Роберта и своих вещей, скоро ей тоже придется покупать одежду.

Николас подложил руки под голову и стал разглядывать облака. Даглесс тихо вздохнула. Завтра они пойдут в магазин, послезавтра – поедут в Торнуик, где попытаются выяснить, кто оклеветал Николаса перед королевой.

Но сегодня… сегодняшнюю ночь они проведут в одном гостиничном номере.

Глава 8

Даглесс сидела на заднем сиденье большого черного такси в окружении покупок. Все как в прошлый раз, когда она корчилась в крошечном прокатном автомобильчике Роберта, стараясь выгородить место среди багажа Глории. Но сейчас рядом с ней расположился Николас, вытянув длинные ноги. Он был целиком поглощен видеоигрой, которую они купили сегодня утром.

Даглесс откинула голову и закрыла глаза, вспоминая последние события. После чая в Белвуде она вызвала такси и попросила отвезти их в приличный отель в Бате. Водитель остановился у прелестного здания восемнадцатого века, где она сумела получить номер на двоих. Ни она, ни Николас не упомянули о возможности взять отдельные комнаты.

Даглесс потихоньку восхищалась обстановкой номера, оклеенного цветастыми обоями. На двуспальных кроватях лежали белые покрывала с желтой каймой.

Николас провел ладонью по обоям и поклялся, что, когда вернется домой, непременно найдет кого-то, чтобы расписал стены дома лилиями и розами.

Они вселились в отель, а потом пошли гулять, рассматривая витрины дорогих магазинов. Ближе к вечеру Даглесс увидела кинотеатр «Американское кино».

– Мы всегда можем пойти в кино и поужинать хот-догами и попкорном, – пошутила она. Но Николас был так заинтригован, что засыпал ее вопросами. Пришлось купить билеты. Ей показалось смешным, что в «Американском кино» шел английский фильм «Комната с видом», но они действительно купили американские хот-доги, попкорн, кока-колу и «ризез»[7].

Уже знакомая с аппетитом Николаса, Даглесс приобретала все в таком количестве, что они едва пробрались на свои места.

Попкорн Николасу понравился. В отличие от кока-колы. Хот-доги он съел без особого удовольствия, зато чуть не заплакал от восторга, когда на языке таял шоколад с арахисовым маслом.

Еще до начала фильма Даглесс попыталась объяснить, что такое кино и какими большими могут выглядеть люди, но Николас был так поглощен конфетами, что не слишком внимательно слушал.

Правда, он немного удивился, когда погас свет, и чуть не сорвался с места, услышав музыку. А при виде неестественно больших людей так перепугался, что Даглесс едва не уронила свой попкорн.

И вообще наблюдать за Николасом было куда интереснее, чем смотреть фильм, тем более что Даглесс уже видела его дважды.

По дороге в отель он изводил ее вопросами. Его так поразили технические аспекты, что он почти не обратил внимания на сюжет. Кроме того, одежда показалась ему странной. Даглесс долго объясняла, что мода времен короля Эдуарда VII уже «устарела»[8].

В отеле они дружно воспользовались туалетными принадлежностями, лежавшими в сумке Даглесс, и всем тем, что лежало в маленькой корзинке отеля. Даглесс собиралась спать в трусиках и лифчике, поэтому, приняв душ, накинула халат, предоставленный отелем. Она хотела сразу же лечь в постель, но Николас попросил почитать ему, так что она вынула из сумки Агату Кристи и читала, пока он не заснул.

Перед тем как выключить свет, девушка немного постояла над Николасом, глядя на мягкие черные локоны, разметавшиеся по белоснежной наволочке. Наконец она порывисто нагнулась и коснулась губами его лба.

– Спокойной ночи, мой принц, – прошептала она.

Николас, не открывая глаз, сжал ее пальцы.

– Я всего лишь граф, – прошептал он, – но все равно спасибо.

Смутившись, Даглесс отстранилась и легла в постель. Несмотря на усталость, она никак не могла заснуть и долго прислушивалась, гадая, не приснится ли ему очередной кошмар. Но все было тихо, и она наконец задремала.

Проснулась Даглесс только утром. Николас уже встал и ушел в ванную. На секунду ей стало ужасно жаль, что она, как предыдущей ночью, не спала в его объятиях, но девушка тут же упрекнула себя. Она любит Роберта, не так ли? Нельзя же быть настолько легкомысленной, чтобы разлюбить человека всего за несколько дней, да еще из-за единственной глупой ссоры!

Кроме того, трудно представить себя влюбленной в человека, который никогда не принадлежал ей и не будет принадлежать. Да и как любить мужчину, который каждую секунду может исчезнуть в клубах дыма так же быстро, как появился? Способна ли она на такое? Из ванной вышел Николас, босой и полуобнаженный, в одних брюках, вытирающий полотенцем мокрые волосы. Ничего не скажешь, бывает зрелище куда хуже, чем вид широкой голой груди красавца графа, решила Даглесс и, откинувшись на подушки, вздохнула.

Услышав вздох, Николас взглянул на нее и нахмурился:

– Собираешься целый день проваляться в постели? Мы должны найти цирюльника и сбрить это. – Он провел рукой по отросшей щетине.

– Сейчас очень модно не бриться несколько дней. Даже кинозвезды приезжают на официальные церемонии с легкой щетиной, – сообщила Даглесс. Но Николасу такая идея не понравилась. Он сказал, что признает либо бороду, либо абсолютно гладкие щеки, и «ничего промежуточного». Даглесс пришлось воспользоваться бритвой и крошечным пакетиком крема для бритья, предоставленным отелем, чтобы показать ему, как бриться. К сожалению, не успела она оглянуться, как он провел пальцами по лезвию и порезался. И долго смеялся над Даглесс, поднявшей шум из-за пустякового пореза.

Позже, одевшись и подкрепившись обильным английским завтраком, они отправились по магазинам. Даглесс уже привыкла помогать Николасу в самых обыденных делах, но на этот раз он, выбирая одежду, точно знал, чего хочет. Даглесс молча поражалась. Как же много он усвоил, всего один раз пролистав журналы мод!

На этот раз перед ней предстал граф Торнуик, который и распоряжался в магазине, пока Даглесс просто стояла в сторонке и наблюдала. Английские продавцы, казалось, прекрасно понимали, что имеют дело с аристократом, потому что рассыпались в подобострастных «да, сэр» и «нет, сэр».

Теперь такси было завалено пакетами с покупками. Тут были рубашки, брюки, кепи, ремни, изумительное пальто, два шелковых итальянских жакета, галстуки, роскошная кожаная куртка и даже полный набор вечерней одежды. Только когда они покидали пятый магазин, Даглесс начала стонать и жаловаться, тем более что теперь приходилось тащить тяжелую поклажу. Николас окинул ее пренебрежительным взглядом, словно желая сказать, что она настоящая зануда. Но ничего не сказал и секунду спустя пронзительно свистнул. Рядом немедленно остановилось такси. Даглесс подумала, что он способный ученик. Без всякой помощи с ее стороны он велел водителю везти их в очередной магазин, где также приобрел одежду. Даглесс заплатила за покупки, пока водитель нес пакеты в машину.

В час дня, когда она хотела предложить ему заехать куда-нибудь на ленч, Николас остановился перед огромной витриной, в которой была выставлена женская одежда. Посмотрел сначала на витрину, потом на Даглесс и почти втолкнул ее в магазин. Просто поразительно, как быстро вернулась к ней энергия!

Николас был щедр и прекрасно разбирался в дамской одежде. Вскоре все три продавщицы разбежались в поисках лучшего, что мог предложить магазин. Даглесс провела полтора часа в примерочной, стоя в одном белье, натягивая и снимая одно платье за другим. Когда они вышли из магазина, к покупкам добавились три пакета с ее одеждой.

Теперь оставалось найти подходящую обувь. Николасу нравилось удобство современной одежды, но жесткую кожу нынешних туфель он возненавидел с первой примерки. Больше всего ему пришлись по вкусу мягкие кожаные шлепанцы. Выйдя из третьего магазина, Даглесс убедила Николаса купить две пары безбожно дорогих итальянских туфель. Тот велел Даглесс купить что-нибудь и себе, но когда снял с полки четыре пары – модные ботинки на каблучках, уличные туфли, лодочки и мокасины, – она сказала, что он и без того слишком много тратит на нее. В ответ Николас пригрозил носить шлепанцы из махровой ткани, выданные отелем, пока она не купит все четыре пары. Даглесс, смеясь, согласилась.

В последнем магазине они купили багажные сумки, чтобы сложить все приобретения. Николас хотел кожаные, но, поскольку денег осталось совсем мало, Даглесс уговорила его остановиться на синих матерчатых сумках с кожаной отделкой.

К тому времени, когда они вышли из магазина, было уже три часа дня и все кафе, в которых можно было съесть ленч, закрылись. Тогда они купили хлеб, сыр и пироги с мясом и съели все это в такси, увозившем их в Ашбертон. И поскольку подобные манеры не вязались с аристократическими представлениями об этикете, Даглесс пришлось в который раз объяснять Николасу, что в этом нет ничего дурного. Кстати, она так и не смогла уломать его насчет поезда. Сама Даглесс считала, что им следует вернуться поездом, поскольку это куда дешевле такси. Но Николас заявил, что не собирается выступать в роли собственного лакея, таская по поездам сумки с вещами, поэтому их привезли прямо к дверям пансиона.

На обратном пути Николас впервые увидел английские шестирядные скоростные шоссе. Она не знала, как он относится к пролетавшим мимо машинам, но Даглесс они пугали. Самая низкая допустимая скорость на внутренней полосе была семьдесят миль в час, так что можно было только представить, какова самая высокая на внешней!

Через некоторое время Николас перестал глазеть на грузовики и задавать вопросы обо всем, что видит, и занялся маленькой видеоигрой, которую она купила ему, наскоро забежав в «Бутс». Искоса наблюдая за ним, она думала обо всех тех вещах, с которыми ему предстояло познакомиться: видеомагнитофоны, телевизоры, колесо обозрения, самолеты, космические ракеты, вся Америка: Мэн с его яхтами, юг, в существование которого можно поверить, только увидев собственными глазами, юго-запад с ковбоями и индейцами, Калифорния с…

Улыбаясь, она подумала о Голливуде и Форт-Лодердейле, американской Венеции. Она могла бы повезти его на северо-западное побережье Тихого океана половить лосося, покататься на лыжах в Колорадо и посмотреть на клеймение скота в Техасе.

Они приехали в свой маленький пансион до того, как она успела перечислить все вещи, которые хотела бы показать ему, и до того, как успела напомнить себе, что он с ней только временно. Но если Николас действительно ее рыцарь в сверкающих доспехах, возможно, он останется.

Николас велел водителю вытащить из такси сумки и поставить на лестничной площадке. Даглесс только собралась заплатить таксисту последними оставшимися от продажи монет деньгами, и пока вычисляла, сколько следует дать чаевых, сверху торопливо спустилась хозяйка.

– Он просидел здесь весь день, мисс, – возбужденно сообщила она. – Приехал утром и с тех пор не уходит. Он в ужасном настроении и говорит ужасные вещи. Я думала, вы и мистер Стаффорд женаты.

В голосе женщины прозвучал явный упрек.

Даглесс, конечно, поняла, кто такой «он». Кроме Николаса, в Англии был только один «он», который знал, где она находится, вернее, где ее бросили. Итак, вот ее шанс выяснить отношения с Робертом. Именно этого она и хотела. Почему же ее несчастный желудок опять заныл?

Она вдруг вспомнила прописанные доктором таблетки. В последние дни она не приняла ни одной.

– О ком вы говорите? – тихо спросила она, пытаясь выиграть время.

– Роберт Уитли.

– Один?

– Нет, с ним молодая леди.

Даглесс кивнула и, чувствуя, как с каждым шагом боль становится сильнее, поднялась по ступенькам на лестничную площадку. Николас тем временем командовал водителем, но замолчал, увидев лицо Даглесс. Та спокойно, не произнося ни слова, расплатилась с водителем и отправилась в гостиную, где ждали Роберт и терявшая терпение Глория. Но Даглесс, проигнорировав девочку, взглянула на стоявшего у окна Роберта. На его лице не было заметно ни малейших признаков раскаяния.

– Наконец-то! – приветствовал он Даглесс. – Мы торчим тут целый день. Где он?

Даглесс прекрасно понимала, о чем речь, но не подала виду. Неужели он ничуть по ней не скучал?

– Что именно?

– Браслет, который ты украла! – взвизгнула Глория. – Поэтому ты и толкнула меня там, на кладбище! Чтобы стащить браслет!

– Я ничего подобного не делала, – возразила Даглесс. – Ты споткнулась о…

Роберт быстро шагнул вперед и обнял Даглесс за плечи.

– Послушай, – улыбнулся он, – мы приехали не для того, чтобы ссориться. Нам с Глорией тебя не хватало. – Он коротко засмеялся. – О, ты бы это видела! Я уже не помню, сколько раз мы успели заблудиться за это время. Видишь ли, мы не слишком разбираемся в дорожных картах, а уж найти отели совершенно невозможно. Ты прекрасно ориентируешься в маршрутах и всегда можешь узнать, имеется ли в отелях обслуживание номеров.

Даглесс не знала, радоваться или огорчаться. Она ему нужна только для того, чтобы разбираться с маршрутами и заказывать еду в номер!

Роберт поспешно чмокнул ее в щеку.

– Я знаю, что ты не воровала браслет. Глория обвинила тебя сгоряча. Но конечно, очень кстати, что именно ты его нашла.

Глория попыталась что-то сказать, но мигом умолкла под взглядом отца. Даглесс сразу почувствовала себя лучше. Может, он все-таки заставит свою дочь относиться к ней с уважением. Может…

– Пожалуйста, Лесса, – шептал Роберт, покусывая мочку ее уха, – пожалуйста, вернись к нам. Можешь даже сидеть спереди, по очереди с Глорией. Все по справедливости, верно?

Даглесс растерялась, не зная, что делать. Роберт был так нежен, и, кроме того, до чего же приятно слышать его извинения! Подумать только, он в ней нуждается!

– Итак, мадам, – прогремел Николас, появляясь на пороге, – собираетесь расторгнуть сделку?

Роберт отскочил от Даглесс, и она мгновенно ощутила волны ненависти, исходящие от него. Ненависти, направленной на Николаса. Неужели ревнует? Раньше он никогда не выказывал ревности.

А вот Николас… Николас воззрился на Роберта широко раскрытыми глазами, словно перед ним неожиданно появился призрак. Оба не сразу пришли в себя.

– Кто это? – процедил Роберт.

– Ну, мадам? – осведомился Николас.

Даглесс молча переводила взгляд с одного на другого. В этот момент ей очень хотелось выбежать из комнаты и больше никогда их не видеть.

– Кто это? – повторил Роберт. – Неужели успела завести… любовника, с тех пор как покинула нас?

– Покинула вас? – удивилась Даглесс. – По-моему, это вы меня бросили, да еще и увезли мою сумочку. Оставили меня без денег, кредитных карточек и…

– Произошла элементарная путаница, – небрежно отмахнулся Роберт. – Глория захватила твою сумочку, боясь, что ты ее забудешь. Девочка хотела тебе помочь. Мы и понятия не имели, что ты решишь остаться тут и откажешься путешествовать с нами. Верно, солнышко?

– Значит, девочка хотела мне помочь? – ахнула Даглесс, настолько потрясенная бессовестным искажением истины, что едва могла говорить. – Я сама решила остаться здесь?

– Даглесс, – начал Роберт, – неужели так уж необходимо обсуждать наши личные проблемы в присутствии посторонних? Твои вещи у нас в багажнике, поэтому предлагаю немедленно уехать.

Он решительно взял ее за руку и повел к выходу. Но дорогу им загородил Николас.

– Намерена оставить меня? – гневно спросил он. – Собираешься уехать с человеком, которому ты нужна только как служанка?

– Я… я… – пролепетала окончательно сбитая с толку Даглесс.

С одной стороны, Роберт вел себя как последний идиот, но он, по крайней мере, настоящий! При том ореоле романтики, который окружал Николаса Стаффорда, нужно признать, что, сумев раскрыть тайну, он немедленно исчезнет. Кроме того, несмотря на все его упреки, обоим она нужна только как добросовестная помощница. Роберт не разбирается в картах. Николасу требуется узнать, кто его предал.

А Даглесс не знала, что делать.

Но Николас все решил за нее.

– Я нанял эту женщину, – объявил он, – и пока ее услуги мне нужны, она останется со мной.

Он сжал плечо Роберта и подтолкнул его к двери.

– Убери руки! – завопил Роберт. – Посмей только еще раз до меня дотронуться, и я позову полицию! Глория, немедленно звони в полицию! Даглесс, либо ты немедленно пойдешь со мной, либо не дождешься от меня предложения! Ты никогда…

Последние слова заглушил стук хлопнувшей двери. Николас все же успел вытолкнуть Роберта за порог.

Даглесс, опустив голову, рухнула на ближайший стул. Николас тем временем обратил взор на Глорию и сказал только одно слово:

– Вон!

Глория метнулась к порогу и почти скатилась с лестницы.

Николас подошел к окну и выглянул:

– Они уехали, но оставили твои вещи прямо на земле. Вовремя мы от них избавились!

Но Даглесс не подняла глаз. Почему она бесконечно попадает в один переплет за другим? Нельзя просто уехать в отпуск без того, чтобы с ней не стряслось что-то ужасное! Наверное, она просто не способна иметь обычные, нормальные отношения с мужчиной! Встретить его… скажем, в классной комнате, или в магазине он назначит ей свидание, потом они будут вместе ходить в кино или играть в мини-гольф. А потом в ресторанчике за бокалом вина он сделает ей предложение. Затем – скромная свадьба, уютный дом, двое славных ребятишек. Вся последующая жизнь будет простой и обыденной.

Вместо этого она то и дело обжигается. Либо бывший заключенный, которого вот-вот упекут снова, либо тип, который пляшет под дудку своей отвратительной доченьки, либо пришелец из шестнадцатого века! Нет, она просто не знает другой женщины, у которой было бы столько неприятностей с мужчинами!

– Да что со мной неладно? – прошептала она, закрывая лицо руками.

Николас встал перед ней на колени и отвел руки от ее лица.

– Знаешь, я очень устал. Может, ты почитаешь мне, пока я буду отдыхать?

Даглесс, как отупевшее животное, позволила Николасу взять ее за руку и отвести в спальню. Но там он не вспомнил о книге. Вместо этого он попросил ее лечь, а сам сел рядом и стал ей петь нежную, тихую колыбельную, которую в этом веке вряд ли слышал кто-то, кроме нее.

Даглесс сама не заметила, как заснула.

Глава 9

Пока она спала, Николас, прислонившись плечом к изголовью, гладил ее волосы. Господи, как сильно он хотел коснуться ее! Запустить руки в густые, роскошные темно-рыжие волосы. Провести руками по белоснежной коже, почувствовать, как обвиваются вокруг талии эти длинные стройные ноги. Поцелуями осушить слезы и припасть к губам. Целовать ее снова и снова, пока она не станет счастливой, веселой и смеющейся.

Даглесс спала мирно, крепко, как ребенок. Только дыхание было прерывистым, словно она всхлипывала даже во сне. Он никогда еще не видел, чтобы женщина так часто плакала. Впрочем, и подобной женщины он тоже еще не встречал. Она так хотела любви!

Он расспрашивал ее о браках в этом странном новом мире, и ответы ему не понравились. По его мнению, брак должен быть контрактом, составленным и подписанным обеими сторонами, целью которого было получить достойного наследника. Но в этом веке мужчины и женщины предпочитали брак по любви.

Любовь! Какая пустая трата энергии и эмоций! Немало он перевидал мужчин, потерявших все из-за любви к женщине!

Он коснулся виска Даглесс, снова погладил мягкие волосы, снова окинул взглядом ее прекрасное тело. Взгляните только, что претерпела бедняжка ради любви! Интересно, что сказала бы его мать, услышав о браках по любви!

Николас улыбнулся. У леди Маргарет Стаффорд было четыре мужа, и она в жизни не помышляла о любви к кому-то из них!

Но, глядя на эту современную женщину, Николас ощущал нежность, которой никогда не испытывал прежде. Она совсем не умеет скрывать свои чувства и готова отдать сердце всякому, кто добр к ней. Насколько он мог сказать, помощь и тепло, которые она отдавала, были совершенно бескорыстны. Она не просила денег. Не пыталась воспользоваться его постоянными ошибками и незнанием этого мира. Нет, она помогала лишь потому, что кто-то нуждался в ее помощи.

Он прижал руку к ее щеке, и она зарылась лицом в его ладонь.

Что свело их вместе? И какая связь возникла между ними? Он ничего не говорил ей, и она, похоже, не испытывала той боли, которая разрывала ей душу. В тот первый день рядом с церковью она, как он теперь понимал, звонила сестре. Даже тогда, понятия не имея, что делает Даглесс, он ощутил, как глубоко она ранена.

Сегодня, приказывая водителю, куда отнести сумки, он вдруг едва не согнулся под грузом безумного отчаяния и понял, что это отчаяние исходит от Даглесс. Вид любовника, который бросил Даглесс, так потряс его, что он не сразу понял, о чем тот говорит.

Первая его мысль была о том, что Даглесс намеревается уехать с Робертом. Но как же он сумеет найти обратный путь без нее? Более того, что будет он делать без нее? Без ее улыбок и шуток? Без ее наивности и смеха?

Ему все еще было нелегко понимать современную речь, но он все же осознал, что бывший любовник хотел увезти Даглесс, а та не знает, на что решиться. Он выбросил Роберта за дверь, повинуясь примитивным инстинктам. Как могла Даглесс уехать с человеком, который унижал ее в угоду собственной дочери? Да ведь она заслуживала уважения, хотя бы потому, что была старше! И что это за страна, где детям поклоняются так, словно они члены королевской семьи?!

Николас осторожно коснулся ее плеча, провел пальцем по руке. Три дня. Всего три дня назад они не были знакомы, а теперь он старался сделать все, чтобы заставить ее улыбнуться!

Кроме того, ей так легко угодить! Все, что для этого требуется, – доброе слово, подарок или хотя бы улыбка!

Наклонившись, он прижался губами к ее волосам. Эта женщина нуждается в заботе. Она словно розовый бутон, которому и нужно-то всего лишь немного солнца, чтобы расцвести и превратиться в пышный цветок! Она нуждается…

Николас резко отстранился, встал и подошел к окну. Ее неприятности его не касаются! Даже если бы он сумел каким-то образом взять ее с собой, какая участь ждала бы бедняжку в шестнадцатом веке? В самом крайнем случае он мог бы сделать ее своей любовницей. Не более того. Николас усмехнулся уголком рта. Вряд ли из Даглесс выйдет такая уж завидная любовница. Она никогда и ничего не попросит у господина и даже то, что имеет, немедленно отдаст какому-нибудь бедному ребенку.

Николас провел рукой по глазам, словно для того, чтобы прояснить зрение. Он многого не понимал в современном мире. И это относилось не только к машинам, которые могут производить свет, делать красивые картинки и то невиданное зрелище, которое называется «кино». Он не понимал их философию. Взять хотя бы ту же самую картину. Сначала он долго не мог привыкнуть к тому, что люди выглядели такими большими, и, кроме того, как ни старалась Даглесс, она так и не сумела ему втолковать, каким образом плоские гиганты могут выглядеть такими объемными. Даглесс твердила, что все эти люди были совершенно обычного роста. Но ведь можно нарисовать человека или предмет маленьким. Значит, и на фотографии при желании они получаются крохотными или неестественно большими.

Преодолев свой ужас, он стал следить за сюжетом, но так и не смог разобраться во всей этой истории. Подумать только, молодая девушка собиралась выйти замуж за состоятельного мужчину, но бросила его ради молодого хлыща без пенни в кармане, к достоинствам которого относились стройные ноги, но ничего более.

Потом Даглесс заявила, что находит картину «чудесной и романтичной». Но он окончательно запутался! Если бы у его матери была дочь, отказавшаяся следовать условиям выгодного брачного контракта, леди Маргарет избивала бы девчонку, пока не устанет рука, после чего приказала бы самому сильному конюху продолжить порку за нее. Но похоже, в этом веке непокорность детей заслуживает всяческого одобрения.

Он оглянулся на Даглесс. Она продолжала спать, свернувшись в клубочек и подложив ладонь под щеку.

Если он и останется в этом веке, то, вероятно, только с ней. Каким удовольствием будет жить с такой мягкой, доброй женщиной, думающей сначала о других и только потом о себе, женщиной, которая утешает его, когда он видит дурной сон! Женщиной, которая хочет его не потому, что он граф, и не потому, что у него есть деньги. Да, жизнь с ней может быть приятной.

«Нет!» – подумал он и, отвернувшись от нее, продолжал смотреть в окно. Вспомнить хотя бы об уродливой истории в Белвуде! О той кляче, которая смеялась над памятью Николаса Стаффорда! Если он останется в этом времени с Даглесс, он никогда не изменит память о себе! Женщина в Белвуде сказала, что после смерти Николаса королева Елизавета забрала поместья Стаффорда и позже два из них были уничтожены во время гражданской войны. Теперь оставалось только четыре поместья, и ни одно не принадлежало Стаффордам.

Честь… Люди этого времени мало думали о чести. Даглесс не совсем понимала, что он подразумевает под этим словом. Она посчитала забавной историю с леди Арабеллой! Даже мысль о том, что происходило с семьями людей, осужденных за государственную измену, не волновала ее.

– Это было так давно, – сказала она. – Кто помнит, что случилось так много лет назад?

Но для Николаса это было не «много лет назад». Всего три дня прошло с тех пор, как он сидел в Белой башне Тауэра, пытаясь спасти фамильную честь и свою собственную голову.

Это путешествие во времени случилось с ним не зря. Он был уверен, что Господь дает ему второй шанс и что именно в этом веке он узнает, кто в действительности ненавидел его настолько, что желал погубить. Кому его смерть была выгодна? И кому могла королева так безоговорочно поверить?

На суде ничего не выяснилось, кроме того, что он действительно собрал войско, не спросив разрешения королевы. Приехавшие из его валлийских поместий люди клялись, что они попросили у господина защиты от набегов, однако судьи их не слушали и все как один заявляли, что располагают «тайными свидетельствами». Твердили, что они «наверняка знают», что Николас Стаффорд задумал свергнуть молодую королеву Елизавету и вернуть Англию в католичество.

Когда Николаса приговорили к казни, он поверил, что это и есть его судьба, но мать послала записку с сообщением, что нашла новые доказательства и скоро правда выйдет наружу.

Он «умер», не успев узнать, что это за доказательства. По крайней мере, так утверждали исторические книги. Совершенно недостойная смерть. Его нашли лежащим на столе рядом с недописанным письмом.

Почему же мать не представила доказательства после его смерти? Не обелила его имя? Вместо этого она передала поместья Стаффордов казне и вышла замуж за безмозглого глупца вроде Дики Хейрвуда. Зачем? Ради денег? Неужели у нее отобрали даже те поместья, которые она унаследовала от матери?

Предстояло ответить на столько вопросов… исправить столько несправедливостей. И на карте стояла честь.

Николас твердо знал одно: его призвали сюда, чтобы помочь обнаружить правду и опровергнуть ложные обвинения. И по какой-то счастливой случайности ему дали в помощницы прелестную молодую женщину.

Николас улыбнулся. Интересно, был бы он так же великодушен, если бы она пришла к нему и сказала, что явилась из будущего? Вряд ли. Скорее всего, отослал бы ее на костер, как ведьму. А она посвящала ему все свое время, правда, сначала без особой охоты. Зато скоро он обнаружил, что эгоизм и себялюбие – просто не в ее характере.

И вот теперь она постепенно влюбляется в него!

Николас вздохнул.

Он видит это по ее глазам. Сам он неизменно покидал влюбленных в него женщин. Женщина, которая любит тебя, – досадная помеха. Он предпочитал женщин вроде Арабеллы, любивших драгоценности и дорогие шелка. Он и Арабелла понимали друг друга. Между ними не было ничего, кроме плотской страсти.

Но с Даглесс все по-другому. Она щедро отдает свою любовь и любит всем существом. А этот глупец Роберт не знал, что делать с этой любовью. Он использовал Даглесс, играл с ее любовью и наслаждался собственной властью над ней.

Николас шагнул к кровати. Если бы он, Николас, имел ее любовь, он знал бы, что с ней делать. Он…

– Нет! – повторил он себе, прежде чем отвернуться. Нет, он не имеет права позволить ей любить его. Когда он оставит этот мир, она будет вне себя от тоски. Когда он вернется домой, вряд ли захочет постоянно думать о том, что она здесь одинока и страдает по мужчине, который мертв уже четыре сотни лет.

Поэтому нужно найти способ помешать ей любить его. Он не мог изобразить гнев и отослать ее прочь, ибо нуждался в ее знаниях и помощи. Но в то же время он и подумать не мог, чтобы оставить ее одну, в печали и скорби. Он обязательно придумает, как помешать ее любви. И этот способ должен быть из тех, что ей понятны и применяются в ее мире. Все, что связано с его временем, слишком устарело.

Но тут Николас неожиданно подумал, что, пожалуй, стоит сказать Даглесс, будто он влюблен в другую женщину. В его веке подобные заявления живо расхолаживали все чувства. Но в кого? В Арабеллу?

Николас едва не рассмеялся при мысли о купленной Даглесс открытке. Может, лучше назвать совершенно не знакомое ей имя? Элис? Элизабет? Джейн?

Ах, дорогая крошка Джейн…

Улыбка внезапно сползла с его лица. Как насчет Леттис?

Влюблен в свою жену?!

Давненько Николас не вспоминал эту стерву с ледяным взглядом! Едва его арестовали за измену, Леттис сразу же принялась искать нового мужа.

Сумеет ли он заставить Даглесс поверить, будто влюблен в жену? В этой картине, которую они смотрели, люди женились по любви. Может, если «признаться» Даглесс, что он хочет домой из-за тоски по жене… Вряд ли Даглесс посчитает, что любовь важнее чести, но кто знает этих современных людей?!

Он принял решение, но лучше себя не почувствовал. И поэтому, в последний раз оглянувшись на Даглесс, потихоньку вышел из спальни. Нужно пойти к торговцу монетами, узнать, не нашелся ли покупатель с большими деньгами. Завтра они отправятся в Торнуик-Касл, где начнут искать ответы на вопросы.

Даглесс вздрогнула и проснулась. Увидев, что Николаса нигде нет, она в панике подскочила, но тут же постаралась успокоиться. Правда, на память сразу пришла сцена с Робертом. Правильно ли она поступила? Может, стоило поехать с ним? В конце концов, Роберт извинился… ну, что-то в этом роде. И объяснил, почему оставил ее. Решил, что она откажется путешествовать с ними. И возможно, Глория действительно захватила ее сумочку по чистой случайности.

Даглесс сжала ладонями виски. Все так смешалось! Никак не разобраться. Что она значит для Роберта? Для Николаса? Что эти люди значат для нее? Почему Николас обратился к ней, а не к кому-нибудь другому? Человеку, у которого в жизни все ясно.

Дверь распахнулась, и вошел улыбающийся Николас.

– Я продал все, кроме нескольких монет, и теперь мы богаты! – объявил он.

Даглесс улыбнулась в ответ, вспоминая, как он вытолкал Роберта за дверь. Значит, он и есть ее рыцарь в сверкающих доспехах? Может, он и был послан к ней только потому, что она так сильно в нем нуждалась?

Похоже, ее взгляд раздражал Николаса, поскольку он с хмурым видом отвернулся.

– Может, поужинаем? – пробормотал он.

По дороге в индийский ресторанчик, рекомендованный хозяйкой пансиона, оба молчали, погруженные в свои мысли. Как только им принесли заказ, Николас целиком занялся едой. Ему понравились смешанные запахи тмина, кориандра, гвоздики и других пряностей, которые были так дороги в его эпоху.

По мере того как шло время, Даглесс все чаще замечала завистливые взгляды сидевших поблизости женщин. Поэтому, отчасти из интереса, отчасти из желания отвлечь Николаса, она спросила, что ели в шестнадцатом веке и так ли уж отличались блюда от тех, что подавались в двадцатом столетии.

Он что-то отвечал, но Даглесс почти не слушала. Она просила его прийти, и он явился. Даглесс успела узнать его достаточно хорошо, чтобы понять: именно о таком мужчине она мечтала – добром, заботливом, остроумном, сильном. Человеке, твердо знавшем, чего хочет.

К концу обеда Николас тоже примолк, словно что-то его тревожило. Обоим не хотелось говорить. Когда они пришли в номер, Николас не попросил Даглесс почитать ему. Он лег в постель и повернулся к ней спиной, даже не пожелав спокойной ночи. А Даглесс долго не могла заснуть, пытаясь понять, что же все-таки случилось с ней за последние несколько дней. Она плакала и молила Бога послать ей благородного рыцаря. И появился Николас. Это служило доказательством, что он принадлежит ей и что они созданы друг для друга.

Ближе к полуночи, уже задремав, она услышала, как Николас снова мечется по кровати. Даглесс улыбнулась, поняв, что у него снова кошмар. Все еще улыбаясь, она перебралась в его постель. Николас немедленно прижал ее к себе и мирно заснул. Даглесс положила щеку на поросшую волосами грудь и последовала его примеру. Будь что будет!

Когда Николас проснулся, было уже утро. Осознав, что Даглесс лежит в его объятиях, он понял: мечты сбываются. Она так тесно прижалась к нему, словно они были высечены из одного куска мрамора. О чем это она говорила? Ах да. О телепатии. И связь между ними – это глубочайшее чувство, которого он никогда не испытывал к другой женщине.

Зарывшись лицом в рыжие волосы, он глубоко вдохнул их запах, прежде чем стал ласкать ее. До этой минуты он и не подозревал, что вожделение может быть столь сокрушительным.

– Дай мне силу, – молился он, – сделать то, что я должен. И прости меня.

Николас надеялся, что сможет достигнуть цели, но сначала хотел узнать ее вкус. Только один раз. Единственный. А потом он больше не позволит себе коснуться ее.

Он целовал ее волосы, шею, лизал гладкую кожу. Рука скользнула по плечу и накрыла грудь. В ушах громом отдавался стук собственного сердца.

Даглесс, приоткрыв глаза, повернулась, чтобы поцеловать его: поцелуй, подобного которому она раньше не знала. Ее вторая половина. Именно то, чего ей не хватало всю жизнь. Он – ее вторая половина.

– Леттис, – пробормотал Николас.

Их ноги переплелись. Объятия становились все крепче. Даглесс улыбнулась, откинув голову, пока Николас осыпал жгучими поцелуями ее шею.

– Меня называли… морковкой, – задыхаясь, пробормотала она, – из-за волос, но салатом[9]… – никогда.

– Леттис…

Он продолжал целовать ее шею, спускаясь все ниже.

– Леттис – моя жена.

Даглесс полностью отдалась его ласкам и как будто не слышала его слов.

И тут до нее дошло. Вскочив, она оттолкнула его.

– Жена?!

Но Николас вновь притянул ее к себе.

– Мы сейчас не будем о ней говорить. Она здесь ни при чем.

Но Даглесс снова оттолкнула его.

– Однако тебе она настолько небезразлична, что ты назвал ее имя, когда целовал меня!

– Случайно сорвалось, – прошептал он, обнимая ее.

Но Даглесс ударила его кулачками в грудь, после чего вскочила с кровати и одернула расстегнувшуюся рубашку.

– Почему ты сразу не сказал о своей жене?! – рассерженно выпалила она. – И почему я ни разу о ней не слышала? Ты вспоминал о ребенке, но сказал, что его мать умерла.

Николас сел в постели. Простыня сползла до талии.

– Но у меня просто не было причин рассказывать тебе о жене. Ее красота, таланты и моя любовь к ней священны. И только ей я могу поведать о своей любви.

Он поднял со стола часы Даглесс.

– Возможно, сегодня мы купим такие же для меня.

– Положи на место! – резко сказала Даглесс. – Это серьезно! Думаю, ты обязан дать кое-какие объяснения.

– Объяснения? Тебе?! – бросил Николас, вставая с постели. Даглесс рассеянно отметила, что на нем были одни крохотные плавки. Он натянул брюки и, застегивая их, обернулся к ней: – Прошу прощения, мадам, а кто вы? Может, дочь герцога? Графа? Хотя бы барона? Я граф Торнуик, а вы – моя служанка. Вы работаете на меня. За это я вас кормлю, одеваю и, возможно, если вы будете этого достойны, выделю небольшое содержание. Я не обязан рассказывать вам о своей прежней жизни.

Даглесс плюхнулась на постель.

– Но ты никогда не упоминал о жене, – тихо пробормотала она. – Ни единого раза.

– Плохим бы я был мужем, если бы осквернял имя своей возлюбленной перед служанкой.

– Служанкой, – прошептала Даглесс. – Ты так ее любишь?

– Она – истинная причина, по которой я должен вернуться, – презрительно фыркнул Николас. – Я должен обнаружить правду, чтобы с полным правом броситься в объятия любящей жены.

Даглесс с трудом осознала все, что слышит. Вчера – Роберт, сегодня – признание Николаса в том, что у него есть жена, жена, которую он безумно любит.

– Не понимаю… – прошептала она, закрыв лицо руками. – Я позвала тебя сюда. Я молилась о тебе. Почему ты пришел ко мне, если любишь другую?

– Ты молилась на моей могиле. Возможно, будь на твоем месте другой человек, все равно, мужчина или женщина, я бы пришел. И возможно, Господь, зная, что мне понадобится слуга, а тебе – работа, свел нас. Этого я не знаю. Знаю только, что должен вернуться.

– К жене?

– Да, к жене.

Даглесс обернулась.

– А как насчет этого? – спросила она, показывая на кровать.

– Мадам, вы сами легли в мою постель. Я всего лишь мужчина и, следовательно, слаб.

Только сейчас Даглесс вспомнила обстоятельства прошлой ночи и ужасно смутилась. Ну есть ли на земле большая дура? И есть ли на земле мужчина, в которого она не влюбилась бы? Достаточно провести с мужчиной три дня, и она начинает строить планы на совместную жизнь!

Наверное, появись перед ней сейчас предводитель гуннов Аттила или Чингисхан, она и их удостоила бы вниманием. С таким везением она способна за два дня влюбиться в Джека-потрошителя!

Даглесс решительно встала:

– Послушай, прости за недоразумение. Ну конечно, у тебя есть жена. Красавица жена и трое прелестных детишек. Просто не знаю, о чем я думала! Ты женился под страхом смерти. Впрочем, я привыкла к парням, имеющим только один недостаток, зато какой! Похоже, удача улыбается мне все шире. Ладно… я соберу вещи и больше не буду тебя беспокоить. Возвращайся к миссис Стаффорд. Живите долго и счастливо.

Николас, возвышавшийся в проеме ванной, сурово свел брови:

– Собираешься пойти на попятный и отказаться от сделки?

– Пойти на попятный? – почти взвизгнула она. – Да, именно. Улизнуть, спрятаться в кусты, слинять, смыться. Теперь, когда у тебя есть ослепительная Леттис и Арабелла-на-столе, зачем нужна я?

Николас шагнул к ней и, понизив голос, вкрадчиво предложил:

– Если тебя раздражает неуместный перерыв в наших играх, возвращайся в постель.

– Ни за какие коврижки, малыш! – прошипела она, сверкнув глазами. – Только дотронься до меня, кровью умоешься!

Николас прикрыл рот рукой, чтобы скрыть улыбку.

– Не вижу причин для твоего гнева. Я честно во всем признался. Мне требовалась помощь, чтобы найти того, кто меня оклеветал. Я хочу узнать правду и вернуться домой. Я никогда не лгал тебе.

Даглесс повесила голову. Николас прав. С самого начала он ничего от нее не утаивал. Это она навоображала себе воздушные замки и долгую счастливую жизнь вдвоем. Идиотка, идиотка, идиотка!

– Еще раз прошу меня простить, – пробормотала она. – Может, ты сумеешь найти себе другого помощника. Я получила назад свой паспорт и билет на самолет, так что, думаю, мне лучше лететь домой.

– Ах да, понимаю. Трусишь! – бросил он.

– Ничего подобного. Просто…

– Просто ты в меня влюбилась, – обреченно вздохнул он. – Как все женщины. Они меня просто преследуют. На меня словно проклятие наложено. Стоит мне провести три дня с женщиной, как она старается оказаться в моей постели. Не расстраивайся: я тебя не осуждаю.

– Ах не осуждаешь? – Жалость к себе постепенно сменялась гневом. – Послушайте, мистер! Вы сильно переоцениваете свои чары! И совершенно не знаете современных женщин. Любая из них могла бы жить в одном доме с вами и остаться равнодушной! Нам не нравятся чванливые, надутые павлины вроде вас.

– Да неужели? – хмыкнул он, подняв бровь. – Значит, только ты не такая, как они? Ровно через три дня ты оказалась в моей постели.

– К твоему сведению, ты метался во сне, и я попыталась успокоить тебя. Я думала, что утешаю тебя. Как мать – ребенка.

Николас улыбнулся:

– Утешаешь? Можешь утешать меня каждое утро, если пожелаешь.

– Прибереги эти рассуждения для своей жены. А теперь, может, дашь мне пройти? Я должна одеться и уехать отсюда как можно скорее.

Он положил ей руку на плечо:

– Сердишься из-за того, что я тебя поцеловал?

– Я сержусь, потому что…

Даглесс отвернулась. Почему же она сердится? Он проснулся, нашел ее в своей постели и стал целовать. Но до сегодняшнего дня не дотронулся до нее и вел себя как истинный джентльмен. Ни малейшего намека, что они нечто большее, чем наниматель и служащая. Воображение опять сыграло с ней плохую шутку. Они так подружились за последнее время: смеялись, поддразнивали друг друга, почти не разлучались, а Даглесс, кроме того, нуждалась в поддержке после неудачного визита Роберта. Вот и посчитала, что между ними могут возникнуть романтические отношения. Значит, все это было ошибкой.

– Я вовсе не сержусь на тебя, – заверила она. – Скорее на себя. Полагаю, я была в депрессии.

– В чем?

– Иногда, когда оказываешься в таком положении, как я, брошенной и покинутой, очень хочется снова прыгнуть в уходящий поезд.

Николас все еще недоуменно смотрел на нее.

– Я думала, что ты, может быть, сумеешь заменить Роберта. А может, просто хотела вернуться домой с кольцом на пальце. Если родные узнают, что я обручилась, вряд ли станут задавать слишком много вопросов о мужчине, с которым я улетала из Америки, и о том, что с ним произошло. Так что прости меня за глупые мысли. Тебе действительно следует найти другого помощника.

– Понимаю. Ты не могла устоять передо мной. Помнишь, что сказала гид? Ни одна женщина на это не способна.

Даглесс застонала.

– Я вполне могу устоять перед тобой. Теперь, зная истинную степень твоего невероятно раздутого эго, я готова жить с тобой в одном доме и не влюбиться.

– Ничего не выйдет.

– Выйдет, и я это докажу. Раскрою твою тайну, и, даже если на это уйдут годы, ты все равно меня не соблазнишь. Попробуй только увидеть очередной кошмар и разбудить меня! Я швырну в тебя подушкой. А теперь пропусти меня в ванную!

Николас посторонился и, едва дверь в ванную громко хлопнула, широко улыбнулся. Ах, Даглесс, милая, милая Даглесс! Она сумеет устоять перед ним, но вот хватит ли у него сил устоять перед ней? Целый год жить вдвоем и не иметь права дотронуться до нее? Он просто рехнется!

Николас отвернулся и принялся одеваться.

Глава 10

Длинная черная машина мчалась на юг по живописной сельской местности. Николас, сидевший на заднем сиденье, искоса поглядывал на Даглесс. Она сидела неестественно прямо, поджав губы. Прекрасные густые рыжие волосы были туго стянуты в узел на затылке. С самого утра она ни разу не улыбнулась, не засмеялась и односложно отвечала на вопросы. «Да, сэр», «нет, сэр» – вот все, чего он смог от нее добиться.

– Даглесс, – начал он, – я…

– Кажется, лорд Стаффорд, мы уже это обсудили, – перебила она. – Я мисс Монтгомери, – заметьте, не мистрис Монтгомери, – ваш секретарь, не больше и не меньше. Если вы будете помнить это, сэр, люди не подумают, будто я для вас нечто большее, чем простая служанка.

Николас со вздохом отвернулся. Что он мог ей сказать? Он сам натворил все это, собственными руками. Так будет лучше. Почему же он так тосковал по ней?

Но уже через секунду его внимание привлекла башня Торнуик-Касл, и сердце забилось сильнее. Он задумал и спроектировал это место. Призвал на помощь все свои знания, обдумал каждую идею, чтобы создать этот прекрасный замок. Четыре года ушло на то, чтобы обтесать камень и привезти по морю мрамор из Италии. Взять хотя бы его великолепный замысел построить во внутреннем дворе башни с витражами в окнах.

Когда его арестовали, Торнуик-Касл был только наполовину завершен, но даже в этом виде казался прекрасным.

Когда водитель свернул на подъездную дорожку, Николас нахмурился. До чего же старым выглядит его дом! Всего месяц назад он был здесь и осматривал дом, новый и совершенный во всех отношениях. Теперь же дымовые трубы крошились, крыша во многих местах обрушилась, а некоторые окна были разбиты.

– Как чудесно! – прошептала Даглесс и поспешно добавила: – Сэр.

– Он разрушается! – гневно воскликнул Николас. – И неужели западные башни так и не были достроены? Я сам начертил планы! Значит, их так никто и не увидел!

Едва машина остановилась, как Николас вышел и огляделся. Что за печальное место! Незаконченная половина лежит в руинах, вторая выглядит постаревшей на сотни лет. Впрочем, так оно и есть.

Когда он вернулся, Даглесс уже входила в холл отеля. Следом шли двое рассыльных с их вещами.

– Лорд Стаффорд просит приносить чай в восемь утра, – заявила она портье. – Обед – ровно в полдень, но сначала я должна увидеть меню. – И, повернувшись к Николасу, вежливо осведомилась: – Милорд, вы сами заполните регистрационную карточку или доверите мне?

Николас ответил насмешливым взглядом, требуя прекратить спектакль. В этом мире он успел увидеть достаточно, чтобы понять, как странно она себя ведет. Но Даглесс отвела глаза, словно не заметив его взгляда. Николас быстро неразборчивым почерком расписался в книге для гостей, и портье повел их в номер, просторный, оклеенный темно-розовыми обоями, с гигантской кроватью с четырьмя столбиками и занавесками из желто-розового мебельного ситца. В углу на розовом ковре стоял маленький бледно-зеленый с желтым диванчик. Небольшая, декорированная в оттенках розового и бледно-зеленого гостиная отделялась от спальни арочным проходом.

– Здесь нужно поставить раскладную кровать, – велела Даглесс, показывая на гостиную.

– Раскладную кровать? – переспросил портье.

– Разумеется. Нужно же мне где-то спать! Надеюсь, вы не думаете, что я буду спать в постели его сиятельства!

Николас закатил глаза. Даже в его время такое поведение показалось бы странным.

– Сейчас, мисс, – пообещал портье. – Я пришлю раскладушку.

Он вышел, оставив их наедине.

– Даглесс, – начал Николас.

– Мисс Монтгомери, – сухо поправила она.

– Мисс Монтгомери, – так же сухо повторил он, – позаботьтесь, чтобы вещи внесли наверх. Я собираюсь взглянуть на свой дом.

– Мне сопровождать вас?

– Нет, жестокие, бессердечные люди мне не нужны, – рассерженно выпалил он и захлопнул за собой дверь.

Даглесс потребовала принести сумки с вещами и спросила портье, как добраться до здешней библиотеки. Вооруженная сведениями и вполне сознавая важность своей миссии, она отправилась в путь по улицам маленькой деревушки с блокнотом и ручкой в руках. Но по мере приближения к библиотеке шаги ее все замедлялись.

«Не думай о своей жизни, – твердила она себе. – Быть брошенной одним мужчиной и немедленно найти другого, доброго и человечного, – всего лишь мечта. Несбыточная мечта. И поэтому следует оставаться равнодушной и холодной Снежной королевой. Думать об Антарктике, Сибири. Делать свою работу и относиться к нему безразлично. Он принадлежит другой женщине и другому миру».

Она легко нашла то, что библиотекарь назвала «собранием Стаффорда».

– Многие читатели спрашивают о Стаффордах, особенно те, кто останавливается в Торнуик-Касл, – заметила та.

– Меня особенно интересует последний граф. Николас Стаффорд.

– О да, тот бедняга, приговоренный к смерти, который умер еще до казни. Говорят, его отравили.

– Отравили? Но кто? – оживилась Даглесс, идя за женщиной к нужным полкам.

– Тот, кто обвинил его в измене, разумеется, – удивленно ответила библиотекарь, глядя на Даглесс с таким видом, словно она не понимала самых простых вещей. – Считается также, что это лорд Николас выстроил Торнуик-Касл. Местный историк говорит, что он сам сделал все планы, но никто не может этого доказать. До сих пор так и не удалось найти чертежи, подписанные его именем. Ну вот мы и пришли. Во всех книгах этого раздела содержится упоминание о Стаффордах.

После ухода библиотекаря Даглесс сняла с полки все книги и стала искать в указателях упоминание имени Николаса и его матери, после чего начала читать.

Первое, что она сделала, – нашла имя человека, который, по словам Николаса, затаил на него обиду. Именно о нем он и писал матери, когда услышал плач Даглесс.

– Земельные тяжбы, – коротко сказал Николас, когда она попросила его объяснить причину вражды. Но уже через десять минут Даглесс прочитала все, что говорилось об этом человеке. Он умер за полгода до ареста Николаса, поэтому никак не мог донести королеве, что тот собирает армию с целью ее свержения.

То немногое, что она смогла найти о Николасе, дышало пренебрежением.

Его старший брат Кристофер стал графом в двадцать два года, и автор статьи восторгался тем, как этот еще совсем молодой человек сумел приумножить почти истощившееся состояние Стаффордов. Николас, годом младше Кристофера, описывался как легкомысленный, расточительный щеголь, тративший огромные суммы на лошадей и женщин. После смерти брата он стал графом. Но носил этот титул всего четыре года, прежде чем его приговорили к смерти за государственную измену.

– Он не изменился, – сказала Даглесс вслух, открывая очередную книгу. Эта оказалась еще более нелестной, поскольку в подробностях излагала историю о леди Арабелле и столе. Похоже, когда Николас и Арабелла вошли в комнату, там было двое слуг, которые, испугавшись, нырнули в чулан, откуда были видны и слышны все подробности. Позже слуги рассказали всем и каждому подробности пикантной сцены, а секретарь графа по имени Джон Уилфред записал всю историю в дневник, доживший до наших дней.

Третья книга оказалась более серьезной. В ней тоже рассказывалось о небывалых достижениях Кристофера, но добавлялось, что его младший брат, мот и повеса, растратил все на дурацкую и бесплодную попытку посадить Марию Стюарт на трон Елизаветы.

Даглесс захлопнула книгу и взглянула на часы. Пора пить чай. Оставив библиотеку, она отправилась в уютную маленькую чайную, дождалась, пока подадут чай и булочки, и углубилась в свои заметки.

– Я повсюду искал тебя.

Подняв глаза, она увидела стоявшего над ней Николаса.

– Наверное, мне стоит встать и подождать, пока вы не сядете, милорд?

– Нет, мисс Монтгомери. Достаточно поцеловать мне ноги.

Даглесс едва сдержала улыбку. Николас принес к столику поднос с чаем и булочками, но Даглесс пришлось за него заплатить, поскольку он все еще не носил с собой деньги.

– Что ты читаешь?

Она ледяным тоном изложила все, что удалось узнать, не щадя красок, чтобы расписать, какой жалкой личностью он остался в истории. Николас слушал с бесстрастным видом, хотя шея слегка покраснела.

– В твоих книгах не упомянуто, что я был управляющим брата?

– Ни в одной. Там говорится, что ты покупал лошадей и забавлялся с женщинами.

И она еще воображала, что может полюбить такого человека! Впрочем, не она одна! Похоже, так считали многие женщины.

Николас принялся за булочки.

– Вернувшись, я изменю то, что написано в твоих исторических книгах.

– Невозможно изменить историю. История – это факты. Она уже существует. И уж конечно, нельзя изменить того, что говорится в этих книгах. Они уже напечатаны.

– Что сталось с моей семьей после того, как я умер? – не отвечая, спросил он.

– Так далеко я не заглядывала. Прочла только о тебе и твоем брате.

– Ты прочла обо мне только плохое? – процедил он.

– Нет. Все, что там было.

– А о том, что я создал Торнуик? Увидев мои чертежи, королева сказала, что это памятник величию.

– Не сохранилось свидетельств того, что именно ты его создал. По словам библиотекаря, многие так считают, но до сих пор не найдено ни одного чертежа.

Николас отложил недоеденную булочку.

– Пойдем! – рассерженно велел он. – Я покажу тебе, что сделал. Покажу, какое наследие оставил.

С этими словами Николас почти выбежал из чайной. Судя по недоеденной булочке, он был ужасно расстроен.

Он шел так быстро, что Даглесс едва поспевала следом. Они вернулись в отель. На взгляд Даглесс, здание было прекрасно, но Николас заявил, что это всего лишь развалины. Слева от входа высилось то, что она приняла за каменную ограду, но Николас пояснил, что это стены бывшего дома. Теперь же под ногами росла трава, а по стенам вился плющ. Николас шел все дальше, показывая ей комнату за комнатой, какими они оставались в его воображении: панели, витражи, камины резного мрамора. На одной стене белел барельеф, полуразрушенный временем и дождями.

– Мой брат, – выдохнул Николас. – Я велел высечь его портрет.

Даглесс постепенно прониклась замыслами Николаса и почти услышала звуки лютни в музыкальном салоне.

– А теперь это, – выдохнул он наконец, – место для коров, коз и йоменов[10].

– И их дочерей, – добавила Даглесс, включая себя в этот уничижительный список.

Николас обернулся, глядя на нее с ледяным презрением.

– Ты поверила всему, что написали обо мне эти глупцы, – бросил он. – Поверила, что в моей жизни были только лошади и женщины.

– Это утверждаю не я, а книги, милорд, – ответила она тем же тоном.

– Завтра мы отыщем то, о чем не рассказали книги.

Глава 11

Утром они явились в библиотеку к самому открытию. Потратив двадцать минут на объяснение принципа свободного доступа в европейских библиотеках, Даглесс сняла с полки пять книг о Стаффордах и принялась за чтение. Николас сидел напротив, уставясь в шестую книгу и мучительно морщась. Понаблюдав с полчаса за его терзаниями, Даглесс решила пожалеть беднягу.

– Возможно, сэр, – мягко заметила она, – вы согласитесь, чтобы я по вечерам учила вас читать?

– Учить меня читать? – переспросил он.

– В Америке я работаю учительницей в школе и к этому времени накопила достаточно опыта в обучении детей чтению. Уверена, что вы быстро освоите алфавит.

– Да неужели? – осведомился он, вскинув брови, и, без лишних слов, встал, подошел к библиотекарю, задал несколько вопросов, которых Даглесс не расслышала. Библиотекарь с улыбкой кивнула, вышла из-за стола и вручила Николасу несколько книг.

Николас положил их перед Даглесс и открыл верхнюю:

– Ну-ка, мисс Монтгомери, прочитайте это мне.

Страница была покрыта непонятным смешением букв странной формы, слагавшихся в абсолютно неудобочитаемые слова. Даглесс развела руками.

– Так писали в мое время, – пояснил Николас и, взяв книгу, взглянул на титульную страницу. – Пьеса человека по имени Уильям Шекспир.

– Ты не слышал о нем? Я думала, Шекспир тоже жил в елизаветинскую эпоху.

Николас взял книгу и сел напротив.

– Нет, я впервые о нем слышу.

Он углубился в чтение, а Даглесс тем временем продолжала свои расследования. К сожалению, она почти ничего не нашла о том, что случилось с родными Николаса после его смерти. Поместья отошли в казну. Ни у Николаса, ни у Кристофера не было детей, поэтому титул и род Стаффордов умерли вместе с последним графом. Снова и снова повторялись уверения в том, каким мотом был Николас и как погубил свою семью.

В полдень они отправились пообедать в паб. После их первого визита туда Николас не настаивал на обильном ленче и начал привыкать к более легкой пище, хотя при этом продолжал ворчать.

– Глупые дети, – бросил он, ковыряясь в еде. – Послушай они своих родителей, жили бы долго и счастливо. Твой же мир только приветствует такое неповиновение.

– Какие дети?

– Те, что в пьесе. Джульетта и…

Он помедлил, пытаясь вспомнить.

– Ромео и Джульетта? Ты читал «Ромео и Джульетту»?

– Да, и я в жизни не видел более непокорного отродья! Надеюсь, нынешние дети читают пьесу и учатся, как не нужно себя вести!

– «Ромео и Джульетта» – это романтическая история! – едва не взвизгнула Даглесс. – И не будь родители так узколобы и лицемерны, все было бы…

– Узколобы? Они были хорошими родителями! С самого начала знали, что эта связь закончится трагедией, и так оно и вышло! – свирепо прошипел он.

Все мысли о необходимости быть хладнокровной мигом вылетели из головы Даглесс.

– Трагедия произошла, потому что родители…

Спор продолжался весь остаток обеда.

Позже, на обратном пути в библиотеку, Даглесс спросила, как умер его брат Кристофер. Николас приостановился и отвел глаза.

– В тот день мы должны были охотиться вместе, но я порезал руку во время тренировки со шпагой.

Он рассеянно потер левое предплечье, обернулся к ней, и Даглесс увидела боль в его взгляде. Что бы там она ни думала о Николасе Стаффорде, трудно было сомневаться в его любви к брату.

– Он утонул. Не только я из нас двоих любил женщин. Кит увидел купавшуюся в озере хорошенькую девушку и велел своим людям удалиться и оставить его наедине с ней. Через несколько часов, не дождавшись господина, они вернулись и нашли тело моего брата плавающим в озере.

– И никто не видел, что произошло?

– Нет. Возможно, обо всем знала девушка, но мы так ее и не нашли.

Даглесс на минуту задумалась.

– Как странно, что твой брат утонул и этому не нашлось свидетелей и ни одна живая душа не знает, как это случилось! Еще более странно, что всего несколько лет спустя тебя судили за измену. Выглядит так, что кто-то заранее задумал извести Стаффордов.

Лицо Николаса изменилось. Он уставился на нее с тем выражением, которое бывает у мужчин, когда женщина говорит нечто, до чего сами они не сумели додуматься.

– Кто должен был наследовать тебе? Твоя дражайшая Леттис? – выпалила Даглесс и поспешно сжала губы, жалея, что не смогла сдержать нотки ревности в голосе. Но Николас, похоже, ничего не заметил.

– У Леттис оставалось ее приданое, но после моей смерти она потеряла все. Я был наследником Кита, но, заверяю, не желал его гибели.

– Слишком большая ответственность? – усмехнулась Даглесс. – Да, быть боссом – тяжкое бремя.

Николас бросил на нее гневный взгляд:

– По-прежнему веришь своим историческим книгам? Пойдем. Тебе еще много нужно прочесть. Ты должна узнать, кто на меня донес.

Даглесс читала весь день, пока Николас хохотал над «Венецианским купцом», но ничего не сумела обнаружить.

Вечером Николас потребовал, чтобы Даглесс поужинала с ним, но она отказалась. Им следует меньше времени проводить вместе. Слишком болит еще не зажившая сердечная рана, и к тому же она была опасно близка к тому, чтобы полюбить Николаса, так что нужно вести себя поосторожнее.

Николас с видом грустного обиженного малыша сунул руки в карманы и спустился вниз поужинать. Даглесс попросила коридорного принести ей в номер суп и немного хлеба. За едой она просматривала заметки, но никаких новых идей так и не пришло в голову. Похоже, никому не была выгодна смерть братьев.

Было уже почти десять вечера, но Николас не возвращался, поэтому удивленная Даглесс решила его поискать. Он сидел в прекрасно обставленной гостиной в обществе полудюжины постояльцев. Даглесс стояла в двери и наблюдала. Гнев, нерассуждающий, несправедливый гнев захлестнул ее. Это она вызвала его сюда, но теперь две совершенно посторонние женщины всячески обхаживали красавца графа.

Отвернувшись, она отошла.

Ничего не скажешь, в книгах написана чистая правда. Неудивительно, что кто-то так легко предал его. Как раз в тот момент, когда ему следовало позаботиться о делах, он, вероятно, был в постели с очередной любовницей.

Даглесс поднялась наверх, надела ночную сорочку и легла на маленькую кровать, поставленную в комнате по ее приказу. Но заснуть не могла. Лежала, широко открыв глаза, обозленная, сознающая собственную глупость. Может, стоило уехать с Робертом. Роберт не слишком любил тратить деньги и чрезмерно любил свою дочь, зато был всегда верен Даглесс.

Около одиннадцати Николас открыл дверь спальни. Даглесс увидела пробивающийся из-под двери свет и тут же услышала, как скрипнули петли. Девушка поспешно зажмурилась.

– Даглесс, – прошептал он, но она не ответила. – Я знаю, ты не спишь, поэтому ответь мне.

Даглесс открыла глаза:

– Мне достать блокнот и ручку? Боюсь, я не владею стенографией.

Николас со вздохом шагнул к ней:

– Сегодня вечером я почувствовал, как от тебя что-то исходит. Гнев? Даглесс, я не хочу, чтобы мы были врагами.

– Мы не враги, – сурово заверила она. – Вы хозяин – я служанка. Вы граф – я простолюдинка.

– Даглесс, – начал он умоляющим и одновременно вкрадчивым тоном, – ты не простолюдинка. То есть…

– Что именно?

Он поспешно отступил.

– Прости меня. Я слишком много выпил, и язык меня не слушается. Я только хотел сказать, что завтра вы должны побольше узнать о моей семье. Доброй ночи, мисс Монтгомери.

– Есть, капитан, – издевательски бросила Даглесс.

Утром она отказалась с ним завтракать.

«Вот так-то лучше, – сказала она себе. – Нельзя расслабляться ни на минуту. Почаще вспоминай, что он остался таким же негодяем, каким был всегда».

В гордом одиночестве она направилась в библиотеку, а когда выглянула в окно, увидела, как Николас смеется и флиртует со смазливой молодой женщиной. Даглесс поспешно зарылась в книгу.

Все еще улыбаясь, Николас вошел в зал и сел напротив Даглесс.

– Новая подружка? – вырвалось у нее. Черт, ну кто ее дергал за язык?!

– Она американка и рассказывала мне о бейсболе. И футболе.

– Ты сказал, что никогда не слышал об этих играх, поскольку всего лишь на прошлой неделе находился в елизаветинской Англии? – возмутилась Даглесс.

Николас весело хмыкнул:

– Она посчитала меня человеком ученым и не имеющим времени на такие пустяки.

– Ученым! Ха! – пробормотала Даглесс.

Николас продолжал улыбаться.

– Ревнуешь?

– Ревную? Ни в коем случае. Я ваша служанка, граф. У меня нет права ревновать. Кстати, вы и ей сказали о своей жене?

Николас взял сборник пьес Шекспира, который оставила для него библиотекарь.

– Ты какая-то frampold сегодня утром, – заметил он, довольно улыбаясь.

Даглесс понятия не имела, о чем он, поэтому потихоньку записала слово, а позже посмотрела его значение. «Несговорчивая». Так он считает ее несговорчивой? Вот как?

Она вернулась к своему расследованию.

Так длилось до трех часов. Внезапно Даглесс вскочила:

– Смотри! Вот оно! – Она подбежала к Николасу и села рядом. – Этот абзац, видишь?!

Он видел, но смог прочесть лишь отдельные фразы. Она нашла журнал по истории Англии двухмесячной давности.

– Это статья о Гошоук-Холле. Помнишь, нам рассказывали в Белвуде? Тут говорится о недавней находке документов, имеющих отношение к семейству Стаффордов и датированных шестнадцатым веком. В настоящее время бумаги изучаются доктором Хамилтоном Дж. Нолманом, молодым человеком с… Далее приведен внушительный список его заслуг, наград и степеней, и сообщается следующее: «доктор Нолман надеется доказать, что Николас Стаффорд, обвиненный в государственной измене в начале царствования Елизаветы Первой, на самом деле был невиновен».

Даглесс подняла глаза. Взгляд Николаса, устремленный на нее, был почти стеснительным.

– Поэтому я и был послан сюда, – тихо вымолвил он. – Ничего нельзя было доказать, пока не нашли бумаги. Нужно ехать в Гошоук.

– Пока еще рано. Прежде всего следует обратиться к владельцам и попросить разрешения взглянуть на бумаги.

Даглесс закрыла журнал.

– Какого же размера должен быть дом, чтобы четыре сотни лет подряд не замечать целого сундука, битком набитого бумагами!

– Гошоук-Холл не так велик, как четыре моих дома! – заявил Николас оскорбленным тоном.

Даглесс откинулась на спинку стула, чувствуя, что они наконец до чего-то докопались. Документы, вне всякого сомнения, принадлежали матери Николаса и содержали сведения, необходимые, чтобы доказать его невиновность.

– Привет!

Даглесс растерянно уставилась на хорошенькую девицу, которая вчера объясняла Николасу правила бейсбола.

– Я случайно тебя заметила, – улыбнулась она Николасу и окинула Даглесс оценивающим взглядом. – Это твоя подружка?

– Всего лишь секретарь, – пояснила Даглесс, поднимаясь. – Что еще угодно милорду?

– Лорд?! – ахнула девица. – Ты лорд?

Николас хотел последовать за Даглесс, но взбудораженная американка, потрясенная встречей с лордом, не отпускала его.

Направляясь к отелю, Даглесс честно попыталась обдумать письмо в Гошоук-Холл, но перед глазами стоял Николас, флиртующий с миленькой американкой. Скоро она вернется домой. Будет учить своих пятиклашек, время от времени ходить на свидания, навещать родных, рассказывать им об Англии… и объяснять, как, брошенная одним мужчиной, она почти влюбилась в другого, женатого и четыреста пятидесяти лет от роду.

Лучшая Даглесс-история из всех, которые с ней случались!

Добравшись до отеля, она принялась метаться по комнате и швыряться вещами. Черт бы побрал всех мужчин, как хороших, так и плохих! Все они способны на одно: разбивать твое сердце снова и снова.

– Вижу, твое настроение не улучшилось, – заметил Николас, появляясь на пороге.

– Мое настроение тебя не касается! – отрезала она. – Меня наняли, и я честно выполняю свои обязанности. Сейчас напишу в Гошоук-Холл и спрошу, когда мы можем взглянуть на бумаги.

Но и Николас постепенно стал распаляться.

– Неприязнь, которую ты питаешь ко мне, не имеет под собой никакого основания.

– Не питаю я к тебе никакой неприязни! – с бешенством выпалила Даглесс. – Наоборот, делаю все возможное, чтобы помочь тебе вернуться к любящей жене и в свое время. Кстати… – Она гордо вскинула голову. – Я тут поняла, что тебе совершенно не обязательно быть здесь. Я сама могу провести расследование. Ты все равно не можешь читать современные книги. Почему бы тебе не отправиться… хотя бы на Французскую Ривьеру или еще куда-нибудь? Я прекрасно справлюсь сама.

– Хочешь, чтобы я уехал? – мягко спросил он.

– Конечно, почему бы нет?! Поезжай в Лондон и развлекайся. Прекрасная возможность встретить всех красавиц этого века.

Николас оцепенел.

– Ты желаешь расстаться со мной?

– Да, да и еще раз да! Без тебя мои расследования пойдут куда быстрее. Ты… ты только мешаешь. Ничего не знаешь о моем мире и ничем не можешь помочь. С трудом одеваешься, никак не можешь отвыкнуть от привычки есть руками, и мне приходится объяснять тебе простейшие вещи. Будет в тысячу раз лучше, если ты оставишь меня в покое.

Она так вцепилась в стул, что костяшки пальцев каким-то чудом не прорвали кожу. Нескрываемая боль, исказившая лицо Николаса, поразила ее в самое сердце. Но он должен уйти! Должен вернуть ей душевный покой!

Боясь унизить себя слезами, Даглесс повернулась и убежала в свою комнатку, где забилась в угол, прижалась к стене и горько заплакала.

Только бы скорее покончить с этим! Отделаться от него, вернуться домой и больше никогда не взглянуть ни на одного мужчину. Больше ей ничего не нужно!

Даглесс упала на кровать, зарылась лицом в подушку и тихо заплакала. Наконец слезы иссякли и ей стало немного легче. Голова прояснилась, а вместе с этим вернулась способность мыслить связно.

Как же глупо она себя вела! Что такого сделал Николас?

Она представила его в темнице, ожидавшего казни за преступления, которых не совершал. Еще мгновение – и он летит в двадцатый век через четыре столетия, преодолев время и расстояние!

Даглесс села и высморкалась. И как прекрасно он вел себя все эти дни! Привык к автомобилям, бумажным деньгам, незнакомому языку, странной еде и… и плаксе, страдающей от предательства возлюбленного.

Да, все это время Николас не жалел ни денег, ни смеха, ни доброты.

И чем ответила она? Взбесилась от злости, потому что четыреста лет назад он посмел жениться на другой женщине!

Стоило взглянуть на все это с другой точки зрения, и ситуация оказалась почти юмористической.

Даглесс посмотрела на дверь. В ее комнате было темно, если не считать лучика света, пробивавшегося из-под двери. Что она наговорила ему! Ужас, кошмар!

Даглесс метнулась к порогу и распахнула дверь.

– Николас, я…

Комната была пуста. Она выглянула в коридор. Никого. Вернувшись в комнату, она увидела на полу записку. Должно быть, Николас подсунул ее под дверь. Даглесс быстро проглядела записку, но ничего не поняла. Неразборчивый почерк. Ни одного знакомого слова. Но хотя Даглесс понятия не имела, о чем здесь говорится, все же, на ее взгляд, это походило на послание беглеца елизаветинской эпохи. Правда, его одежда все еще была в шкафу, как и сумки с остальными вещами.

Следует немедленно найти его и извиниться. Сказать, что ему вовсе не нужно уходить. Что она нуждается в его помощи.

Но в голове звенели те мерзкие, бессердечные слова, которые она наговорила ему за последние два дня. Он умел читать. И прекрасно вел себя за столом. Он…

Проклятие, проклятие, проклятие!

Даглесс слетела с лестницы и выбежала под дождь. Обхватила себя руками, опустила голову и побежала. Ей нужно его найти! Он, вероятно, понятия не имеет о дождевиках и зонтах. Бедняга умрет от воспаления легких! Или дождь так ослепит его, что, переходя улицу, он попадет под автобус. А вдруг – под поезд? Сумеет ли он отличить железнодорожные пути от мостовой? Что, если он самостоятельно попытается сесть в поезд? Он не будет знать, где выйти или как вернуться к ней, если все-таки выйдет на незнакомой станции.

Она помчалась на вокзал, но он был закрыт. Слава богу!

Даглесс откинула с лица холодные мокрые волосы и попыталась рассмотреть циферблат своих часов, но мешали бившие в лицо водяные струи. Кажется, уже начало двенадцатого, значит, она проплакала несколько часов.

Даглесс вздрогнула, представив, сколько всего могло случиться с ним за эти несколько часов.

Поперек сточной канавы лежала тень, и Даглесс побежала туда, боясь, что это Николас лежит там без сознания. Но тень оказалась всего лишь тенью.

Яростно моргая, смахивая с лица дождевые капли, то и дело чихая, она смотрела на темные окна деревни.

Может, он решил пойти пешком? Как далеко может уйти человек за…

Она даже не знала, сколько он отсутствовал. И в каком направлении ушел.

Даглесс побежала в конец улицы. Холодная вода захлестывала икры, пробиралась под юбку. Но нигде не было видно ни огонька. Только завернув за угол, она увидела свет в окне. Паб. Это, должно быть, паб. Она зайдет туда и спросит, не видел ли кто Николаса.

Яркий свет и тепло ударили ей в лицо с такой силой, что в первую минуту она ничего не смогла разглядеть.

Замерзшая, дрожащая, насквозь мокрая, она не двигалась, ожидая, пока привыкнут глаза. И вдруг услышала показавшийся знакомым смех.

Николас!

Даглесс метнулась через затянутый дымом зал.

То, что она увидела, напоминало картину с изображением всех семи смертных грехов. Николас, в расстегнутой до пояса рубашке, с сигарой, зажатой в крепких зубах, сидел за столом, ножки которого, казалось, вот-вот подломятся под тяжестью блюд с едой. С обеих сторон его осаждали смазливые девицы. Щеки и воротничок сорочки были измазаны губной помадой.

– Даглесс! – обрадовался он. – Иди к нам.

Она застыла на месте, чувствуя себя мокрой кошкой: волосы прилипли к голове, одежда – к телу, у ног собралась лужа, в которой могла бы плавать трехмачтовая шхуна.

– Немедленно вставай и иди со мной, – велела она голосом, способным усмирить любого малолетнего проказника.

– Есть, капитан, – издевательски бросил он, пародируя ее.

Господи, он пьян!

Николас поцеловал каждую женщину в губы, вскочил на стул, перепрыгнул стол и подхватил Даглесс на руки.

– Отпусти! – прошипела она, но он пронес ее через зал и вышел на улицу. – Идет дождь, – сухо напомнила она, сложив руки на груди.

– Нет, мадам. Небо ясное, – пробормотал он и, все еще удерживая ее, принялся целовать в шею.

– О нет, только не это! Прошу, не начинай все сначала и поставь меня сейчас же!

Он послушался, но сделал это нарочито неуклюже, так, что она сползла по нему всем телом.

– Ты пьян! – возмутилась она, отталкивая его.

– Именно! – жизнерадостно объявил он, обхватив ее за талию. – Здешним элем я доволен. И женщинами тоже.

Но Даглесс снова оттолкнула его.

– Я тревожилась за тебя, а ты там пьешь с парочкой шлюх, и…

– Слишком быстро! – воскликнул он. – Лучше взгляни на звезды, моя красавица!

– На случай, если ты еще не заметил, я промокла насквозь и замерзаю!

Чтобы подчеркнуть этот факт, она чихнула. Николас снова поднял ее.

– Да отпусти же!

– Ты замерзла, а мне жарко, – заявил он, словно это решало все. – Так ты боялась за меня?

Ну можно ли долго сердиться на этого человека?!

Она была готова признать поражение и прижаться к нему. От него действительно исходило тепло.

– Я наговорила тебе ужасных вещей, и мне очень жаль. Ты вовсе не бремя для меня.

– В этом и кроется причина твоих страхов? – улыбнулся он. – Что я могу рассердиться?

– Нет. Тебя не было слишком долго, и я испугалась: вдруг ты попал под автобус или под поезд! Вдруг ты ранен и лежишь где-то в грязи.

– Похоже, что я лишен pia mater?

– Э-э… чего именно?

– Мозгов. Я кажусь тебе таким глупым?

– Нет, конечно, нет. Ты просто многого не знаешь в нашем мире.

– Вот как? Кто же из нас сухой, а кто – мокрый?

– Мы оба мокрые, поскольку ты продолжаешь меня нести, – злорадно заметила она.

– Кстати, чтобы ты знала: я добыл все необходимые сведения, и завтра мы берем лошадей и едем в Гошоук.

– Каким образом ты их добыл и у кого? У тех особ в пабе? Выпытал поцелуями?

– Никак ревнуешь, Монтгомери?

– Нет, Стаффорд, не ревную.

Последнее утверждение доказывало, что теория Пиноккио неверна. Ее нос ни на сколько не увеличился. (Даглесс даже проверила, чтобы убедиться.)

– И что тебе стало известно?

– Гошоук до сих пор находится в собственности Дики Хейрвуда.

– Но разве он не женился на твоей матери? И разве он не так же стар, как ты?

– Берегись, как бы я не показал тебе, насколько стар! И вообще я слишком тебя раскормил, – пожаловался Николас, поудобнее перехватывая Даглесс.

– Скорее всего, просто ослабел от флирта с таким количеством женщин. Знаешь, это истощает мужскую силу.

– Моя сила безгранична. Так о чем я говорил?

– О том, что Дики Хейрвуд все еще владеет ГошоукХоллом.

– Да, и завтра я его увижу. Что такое уик-энд?

– Это конец недели, когда никто не работает. И ты не можешь просто так явиться в дом какого-то лорда. Надеюсь, ты не задумал сам себя пригласить на уик-энд?

– Работники получают свободный день? Но по-моему, здесь никто не работает. Я не вижу фермеров на полях. Никто не пашет землю. Люди только ходят по магазинам и водят машины.

– У нас сорокачасовая рабочая неделя и сельскохозяйственная техника. Николас, ты не ответил мне, что собираешься делать. Не можешь же ты признаться этому Хейрвуду, что пришел из шестнадцатого века? Даже женщинам из баров нельзя признаваться ни в чем подобном, – строго объявила Даглесс и дернула его за воротничок. – Эта рубашка испорчена, помада никогда не отойдет.

Николас, расплывшись в улыбке, прижал ее к себе.

– Зато на тебе нет этой самой помады.

Даглесс поспешно отстранилась.

– Говорю же, не начинай все сначала. Лучше расскажи о Гошоук-Холле.

– Говорю же, им до сих пор владеет семейство Хейрвудов. Они приезжают на конец…

– На выходные.

– Да, на уик-энд, и… – Он искоса глянул на Даглесс. – Там Арабелла.

– Арабелла? Какое отношение имеет ко всему Арабелла из двадцатого века?

– Моя Арабелла была дочерью Дики Хейрвуда, и, похоже, сейчас в Гошоук-Холле опять хозяйничает Дики Хейрвуд, и его дочь, которая тоже зовется Арабеллой, ровесница моей Арабеллы, и…

– Избавь меня от подробностей, – перебила Даглесс, тяжело вздыхая. Недавно найденные документы, другая Арабелла и другой Дики… Все так, словно история повторяется. Как странно…

Глава 12

Увидев Николаса верхом на жеребце, Даглесс затаила дыхание. Она слышала о людях, умеющих укрощать норовистых лошадей, но никогда не видела ничего подобного. Каждый работник и каждый посетитель конюшни с замирающим сердцем наблюдали, как в руках Николаса это резвое, нервное, злобное животное становится тихим и покорным.

Вчера они не спали до часу ночи: Даглесс заставила Николаса рассказать о своих отношениях с Хейрвудами. Их поместья находились рядом. По возрасту Дики годился Николасу в отцы и имел дочь Арабеллу, которая вышла замуж за лорда Роберта Сидни. Они с мужем ненавидели друг друга, поэтому, когда появился наследник, супруги разъехались и с тех пор жили отдельно, что не помешало Арабелле родить еще троих детишек.

– И один из них твой, – напомнила Даглесс, делая заметки.

Лицо Николаса смягчилось.

– Не стоит думать о ней плохо. И она, и малыш умерли в родах.

– Прости, – поморщилась Даглесс. Что ни говори, а мать и новорожденный в то время могли погибнуть лишь потому, что повитуха не вымыла руки.

Даглесс пыталась придумать способ как можно скорее попасть в поместье Хейрвуда. Но у нее не было рекомендаций, а титул Николаса был отобран, когда его осудили за измену. Он даже не мог представиться собственным потомком-аристократом.

Она размышляла, пока глаза не стали закрываться сами собой. Пришлось пожелать Николасу спокойной ночи и идти спать. Сейчас она была довольна собой. Наконец-то удалось держать в узде свои эмоции. Она почти охладела к Роберту и вряд ли влюбится в женатого мужчину. Теперь остается помочь Николасу вернуться к жене и опровергнуть обвинения, после чего Даглесс с чистой совестью вернется домой. Хотя бы раз в жизни она не свяжется с неподходящим мужчиной, и то хорошо!

Николас разбудил ее рано утром, распахнув дверь гостиной.

– Ты ездишь верхом? И вообще ездит ли кто-то верхом в ваше время?

Даглесс заверила его, что благодаря своим колорадским кузенам неплохо держится в седле.

После завтрака они нашли ближайшую конюшню, где давали лошадей напрокат. До конюшни было четыре мили, и Николас настаивал на прогулке.

– Ваши машины делают вас ленивыми, – заявил он и, хлопнув Даглесс по спине, энергично зашагал вперед. Даглесс ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Добравшись до конюшни, она рухнула на скамью и принялась обмахиваться блокнотом. Николас презрительно морщил нос, осматривая сдававшихся напрокат лошадей. Но его глаза загорелись при виде гигантского вороного жеребца, пасущегося на лугу. Животное гарцевало, то и дело становясь на дыбы и вскидывая голову, словно бросало вызов каждому посмевшему подойти ближе. Однако Николас, словно в трансе, направился к злобному созданию. Когда конь метнулся к нему, Даглесс выпрямилась и в ужасе прикусила кулачок.

– Этого, – объявил Николас конюху.

Даглесс не помнила, как оказалась рядом.

– Даже не думай! Только не это животное! Здесь полно лошадей, почему бы не выбрать более спокойную?!

Но Николас никого не желал слушать. Сам владелец конюшен вышел во двор, но, похоже, решил, что окружающие здорово повеселятся, увидев, как Николас сломает шею. Даглесс знала, что в Америке речь мгновенно зашла бы о страховке, но Англия – дело другое.

Конюх ловко заарканил жеребца и повел в стойло, где с помощью своего товарища взнуздал и оседлал его. Наконец коня вывели в мощенный брусчаткой двор и со злорадными ухмылками вручили поводья Николасу.

– Никогда раньше не видел, чтобы так управлялись с лошадьми, – пробормотал один из конюхов, когда Николас, вскочив в седло, мгновенно укротил норовистого жеребца. – Он много ездит верхом?

– Каждый день, – кивнула Даглесс. – Сел на лошадь задолго до того, как забрался в машину. По правде сказать, он почти всю свою жизнь провел именно в седле.

– Должно быть, так, – промямлил конюх, благоговейно наблюдая за Николасом.

– Готова? – спросил тот Даглесс.

Она вскочила на свою смирную кобылку и потрусила следом, думая о том, каким счастливым выглядит Николас. Сегодня она отчетливо поняла, как должен отличаться современный мир от того, который он знал. До чего же он походит на кентавра! Словно родился в седле!

В сельской Англии полно пешеходных тропинок и проселочных дорог, и Николас, выбрав одну, помчался галопом, словно тысячу раз ездил в этом направлении, что, возможно, так и было. Даглесс окликнула его, спросив, не стоит ли уточнить направление, но тут же усомнилась в том, что за последние несколько сотен лет кто-то передвинул Гошоук-Холл в другое место.

Она с трудом поспевала за ним, постоянно теряла из виду, и однажды он даже вернулся за ней. Она как раз остановилась на перепутье дорог и выискивала на земле его следы. Завидев ее, он с живым интересом спросил, что она делает. Даглесс, изо всех сил стараясь сдержать свою кобылку, пугливо шарахавшуюся от вороного жеребца, раздраженно пообещала ему купить книги Луиса Л’Амура и почитать о следопытах. Смеясь, он показал ей дорогу и умчался в вихре листьев и поднятой пыли.

Наконец она добралась до открытых ворот с небольшой медной табличкой, на которой было выгравировано: «Гошоук-Холл». Девушка поскакала по широкой подъездной аллее, и вскоре перед ней возникла огромная квадратная крепость, окруженная прекрасными цветущими садами.

Даглесс ужасно смущалась, каждую минуту ожидая, что слуги выставят непрошеных гостей. Но Николас уже спешился и шагал к высокому, неряшливому на вид мужчине, стоявшему на четвереньках в клумбе с петуниями.

Даглесс потихоньку слезла, облегченно вздохнула и, схватив поводья, побежала за Николасом.

– Не считаешь, что сначала нам следует постучать в дверь? Попросим разрешения увидеть мистера Хейрвуда и уж только потом скажем, что хотели бы посмотреть бумаги, – выпалила она на ходу.

– Сейчас ты на моей территории, – отрезал Николас, не оборачиваясь и неумолимо приближаясь к садовнику.

– Николас! – прошипела она.

– Хейрвуд? – спросил Николас у стоявшего в клумбе человека.

Тот обернулся и глянул на Николаса. Голубоглазый, светловолосый, с начинающими седеть волосами, он неуловимо походил на малыша-переростка своими круглыми щечками и гладкой розовой кожей. Кроме того, особого интеллекта в выражении его лица не наблюдалось.

– Э… да. Мы знакомы?

– Николас Стаффорд из Торнуика.

– Хм-м, – промычал мужчина, вставая и не потрудившись отряхнуть грязные старые брюки. – Не из тех Стаффордов, чей распутный сын вляпался в историю и был осужден за государственную измену?

Даглесс на секунду показалось, что он рассуждает о событиях, случившихся не ранее прошлого года.

– Тех самых, – подтвердил Николас, выпрямившись.

Хейрвуд перевел взгляд с него на вороного жеребца.

Сам Николас был одет в очень дорогой костюм для верховой езды, дополненный высокими блестящими черными сапогами, и Даглесс вдруг почувствовала себя замарашкой в своих «ливайсах», рубашке из хлопка и кроссовках «Найк».

– Вы приехали на этом жеребце? – спросил Хейрвуд.

– Именно. Я слышал, вы нашли бумаги, касающиеся моей семьи.

– О да, совершенно случайно, когда обрушилась стена и в ней обнаружился тайник, – улыбнулся Хейрвуд. – Похоже, кто-то их спрятал. Входите! Выпьем чаю и посмотрим, сумеем ли мы сами найти бумаги. Думаю, они у Арабеллы.

Даглесс хотела было пойти за ними, но Николас не глядя сунул ей в руку поводья своего коня и преспокойно последовал за хозяином дома.

– Минутку! – воскликнула она, бодро зашагав за мужчинами. В этот момент жеребец встал на дыбы. Даглесс оглянулась и посмотрела в дикие глаза забияки, явно вознамерившегося взбунтоваться. Все, с нее довольно! Довольно особей мужского пола, не важно, люди они или животные!

– Только попробуй! – остерегла она, и конь мигом присмирел.

Что ей теперь делать? Если считается, что она секретарь Николаса и должна обнаружить, имеются ли в документах какие-то тайны, почему же ее оставили тут держать лошадей?

«Может, на задах дома есть конюшни?» – подумала она и потянула за собой животных, мечтая избавиться от своего бремени.

С другой стороны действительно оказалось с полдюжины зданий, и Даглесс направилась к тому, которое показалось ей конюшней. Она уже почти добралась до места, когда мимо вихрем промчалась лошадь с всадником. Животное было непомерно большим и ужасно злым на вид, совсем как жеребец Николаса (возможно, оно и было жеребцом, но Даглесс всегда стеснялась смотреть), и в седле его сидела ослепительная женщина! Она выглядела так, как мечтают выглядеть все женщины, став взрослыми: высокая, стройная, с длинными-длинными ногами, аристократическим лицом, большой грудью и гордой осанкой, которой позавидовал бы стальной стержень. На ней ловко сидели английские бриджи для верховой езды, казавшиеся нарисованными на бедрах, а темные волосы были стянуты в строгий узел, подчеркивавший поразительную красоту точеных черт.

Женщина натянула поводья и развернула коня.

– Чья эта лошадь? – требовательно спросила она голосом, который, по мнению Даглесс, мог покорить любого мужчину: низким, гортанным, хрипловатым и сильным. Судя по всему, это прапрапрапра… и так далее внучка Арабеллы-на-столе. Даглесс, как всегда, везло.

– Николаса Стаффорда, – пояснила она.

Женщина побледнела, отчего губы показались еще краснее, а глаза – темнее.

– Если это шутка, то весьма неудачная, – процедила она, злобно уставясь на Даглесс.

– Потомка того Николаса Стаффорда, если вы об этом, – добавила Даглесс, пытаясь представить, как отреагировала бы американская семья, если бы при них кто-то упомянул имя предка, жившего во времена Елизаветы. Наверняка не поняли бы, о ком она толкует. Зато эти люди вели себя так, словно Николас отсутствовал всего лишь пару лет.

Женщина ловко спрыгнула на землю и бросила Даглесс поводья.

– Займись ею, – велела она, направляясь к дому.

– Я бы на это не рассчитывала, – пробормотала Даглесс. Теперь она держала уже трех лошадей, две из которых были довольно устрашающего вида. Не смея взглянуть на лошадей, она продолжала шагать к конюшням.

Пожилой мужчина, сидевший на солнышке с кружкой чаю и газетой, едва не поперхнулся при виде такого зрелища.

– Спокойно, мисс, – предупредил он, медленно поднимаясь. – Не шевелитесь, и я возьму у вас обоих.

Даглесс не смела дышать. Мужчина направился к ней скользящей, сторожкой походкой, словно новичок-укротитель, идущий в клетку к раненому тигру. Ему удалось увести лошадь Арабеллы в стойло, после чего он вернулся и повторил ту же процедуру с жеребцом Николаса.

Вернувшись во второй раз, он снял кепку и вытер пот со лба.

– Как это у вас оказались сразу и лошадь леди Арабеллы, и Сахар?

– Сахар?

– Жеребец из конюшен Деннисона.

– Сахар. Потрясающая шутка. Его следовало бы назвать Врагом народа. Так это и есть леди Арабелла? – спросила она, оглядываясь на дом и делая вид, будто не догадывалась, кто это. – Так как мне попасть в дом? Я должна… помогать.

Мужчина с сомнением оглядел Даглесс. Девушка поняла, что американская одежда и акцент работают против нее.

– Вон та дверь ведет на кухню.

Даглесс отдала ему поводья своей мирной кобылки, поблагодарила и отошла, мятежно бормоча себе под нос:

– Дверь на кухню. Может, сделать реверанс перед кухаркой? И спросить, нет ли места судомойки?

Она постучала. Ей открыл незнакомый мужчина, и когда Даглесс спросила о Николасе, повел ее в кухню, просторную комнату, оснащенную новейшей кухонной техникой. Но в самом центре красовался гигантский стол, который, возможно, был здесь со времен Вильгельма Завоевателя. Все пятеро поваров на секунду бросили работу и уставились на нее.

– Просто прохожу мимо, – заверила она. – Мой… э… наниматель… я ему… э… нужна.

Даглесс слабо улыбнулась. Жаль, что она намеревается прикончить этого самого нанимателя!

Мужчина, за которым она шла, молча провел ее через несколько кладовых, где все присутствующие сразу же оставляли свои занятия и глазели на нее, как на инопланетянку. Ничего, когда она покончит с Николасом, тот пожалеет, что его не казнили!

Мужчина остановился только в большом круглом зале, увешанном портретами, с великолепными лестницами по обеим сторонам, где лорд Хейрвуд, Николас и неотразимая леди Арабелла оживленно беседовали, как давние друзья.

Арабелла, если это было возможно, выглядела еще лучше, чем во дворе, и практически пожирала Николаса своими прекрасными глазами.

– А, вот и ты, – обронил Николас с таким видом, словно она поглощала весь воздух в комнате, не давая дышать остальным. – Мой секретарь всегда рядом со мной.

– С вами? – удивилась Арабелла, надменно взирая на Даглесс. В эту минуту девушка отчетливо поняла, что должен чувствовать виноград, превращаясь в изюм.

– Ей нужно приготовить комнату, – пояснил Николас, улыбаясь.

– Думаю, мы найдем ей место, – пообещала Арабелла.

– Где? В уплотнителе отходов? – буркнула Даглесс себе под нос.

Николас больно сжал ее плечо.

– Американка, – пожал он плечами, словно это все объясняло. – Мы будем к чаю.

И не успела Даглесс опомниться, как он вытолкнул ее за дверь. Похоже, он точно знал, где находятся конюшни, потому что направился прямо туда. Даглесс почти бежала, чтобы не отстать. Ничего не скажешь, в росте пять футов три дюйма было нечто крайне невыгодное.

– Что ты наделал? – допытывалась она. – Мы остаемся здесь на уик-энд? Надеюсь, ты не сказал им, что явился из шестнадцатого века? И как ты посмел говорить обо мне в третьем лице, да еще подобным тоном?!

Николас наконец остановился.

– У тебя есть что надеть к ужину? Они переодеваются в вечерние платья.

– А что неприличного в моей нынешней одежде? – злорадно ухмыльнулась она.

Николас, не ответив, снова зашагал к конюшням.

– Думаешь, Арабелла переоденется? Бьюсь об заклад, во что-то с вырезом до самого пола.

Николас с улыбкой оглянулся:

– Что такое «уплотнитель от…»?

– Отходов, – докончила она, прежде чем объяснить, что это такое. До нее донесся его смех.

Пока Николас седлал Сахара, конюхи держались на расстоянии.

– Будь у меня в конюхах такие трусы, я велел бы их высечь, – проворчал Николас.

Они поехали обратно, и с ними отправился главный конюх, но, поскольку мужчины всю дорогу непрестанно говорили о лошадях, Даглесс не смогла выспросить, что узнал Николас.

Когда они вернулись, в отеле уже подавали ленч, и Николас, как был, потный и разгоряченный, отправился в ресторан, где заказал три горячих блюда и бутылку вина.

Только когда вино было разлито, он соизволил заговорить.

– Что ты хотела узнать? – осведомился он, блестя глазами и, очевидно, понимая, что она сгорает от любопытства.

Сначала она решила, что не доставит ему такого удовольствия и вместо расспросов хорошенько выругает за столь бессовестное обращение. Но любопытство все же победило.

– Кто? Как? Когда? Где?

Николас рассмеялся:

– Ничего не скажешь, прямолинейная, бесхитростная женщина.

Пока ждали заказ, он рассказал ей, что Дики Хейрвуд ничуть не изменился: все такой же, не слишком умный, помешанный на охоте и уходе за садом.

– Но его сады и вполовину не так хороши, как мои, – похвастался Николас.

– Прекрати хвастать и объясни, как идут дела, – велела она, принимаясь за ростбиф. Английская говядина была одним из величайших чудес на земле: нежная, сочная, идеально приготовленная.

Оказалось, что два месяца назад рабочие чинили крышу дома и, похоже, так усердно стучали молотками, что обрушили часть стены.

– Сегодня уже не строят на века, – добавил Николас. – Вот в моих домах…

Но Даглесс взглядом заставила его осечься.

Судя по всему, в стену был замурован сундук с бумагами, которые оказались письмами леди Маргарет Стаффорд.

Даглесс откинулась на спинку стула:

– Чудесно! И теперь нас приглашают в дом и дадут прочитать письма! О, Колин, ты прекрасен!

Николас слегка поднял брови, услышав, как она его назвала, но ничего не сказал.

– Есть кое-какие проблемы.

– Что за проблемы? Нет, я сама угадаю. Леди Арабелла хочет, чтобы за это тебя каждое утро подавали ей на блюде вместе с апельсиновым соком.

Николас едва не поперхнулся вином.

– Что за язык, мадам, – чопорно заметил он.

– Так я права?

– Нет. Леди Арабелла пишет книгу про…

Николас поспешно отвернулся, и Даглесс показалось, что он слегка покраснел.

– Про тебя? – ахнула она.

Николас уставился в тарелку.

– Скорее про человека, которого она считает моим предком. Она… э… слышала рассказ о…

– О вас обоих на столе, – поморщилась Даглесс. – Поразительно, как ей хочется повторить историю! Так она позволит тебе увидеть документы или нет?

– Она не может. Подписала контракт с врачом.

Даглесс непонимающе воззрилась на него. Врачом? Так она больна? Да нет же, он хотел сказать «с доктором»!

– Тем, который упоминался в журнале? Как его звали? Доктор-такой-то-Хамилтон. Нет, Хамилтон-такой-то. Словом, тот парень!

Николас кивнул:

– Он приехал только вчера. Надеется получить что-то, обелив мое имя, только не знаю, что именно. Арабелла говорит, что работа над книгой займет годы. Вряд ли я смогу ждать так долго. Жизнь в твоем мире слишком дорога.

Даглесс, хорошо знавшая подробности карьеры отца, знала, какое огромное значение имеют публикации. Для всего остального мира было не важно, будет ли решена еще одна тайна елизаветинской эпохи. Но для историка, особенно молодого человека, только что начинающего свой путь, книга, изобилующая новыми сведениями, может помочь получить постоянную штатную должность, и не в каком-нибудь крошечном провинциальном колледже, а в университете крупного города.

– Значит, этот доктор уже здесь и взял с Арабеллы клятву хранить тайну. Поэтому ты не получишь доступа к письмам. И все же нас пригласили в дом, – заметила она.

Николас загадочно улыбнулся:

– Я убедил Арабеллу рассказать все, что она знает обо мне. И думаю, она ничего не скроет. А ты… – он пронзил Даглесс строгим взглядом, – ты должна потолковать с этим врачом.

– Не врач, а доктор философии, и… что? Погоди минуту! Что я должна, по-твоему, сделать? Я ни при каких обстоятельствах не собираюсь обольщать какого-то исторического болвана, чтобы тебя выручить. Я соглашалась быть секретарем, а не… что это ты делаешь?

Николас, взяв ее руку, нежно целовал пальчики.

– Прекрати! Люди смотрят! – хотела она его остановить, но губы Николаса уже скользили по руке, пока не добрались до чувствительного местечка на сгибе локтя. Даглесс тонула, тонула безвозвратно… – Ладно! Ты победил! Немедленно прекрати!

Он глянул на нее сквозь ресницы:

– Ты поможешь мне?

– Да, – кивнула она, и Николас снова поцеловал ее пальцы.

– Вот и хорошо, – довольно ответил он, после чего выпустил ее руку. – А теперь нужно собираться.

Даглесс вскочила и побежала за Николасом.

– Именно так ты собираешься убеждать Арабеллу?! – крикнула она ему вслед, но тут же осеклась, заметив любопытные взгляды обедающих.

Поднявшись в номер, она увидела совершенно иного Николаса. Он очень беспокоился, что одет не так, как надо. Подняв роскошную льняную сорочку, он объявил:

– Не находишь, что ее стоит чем-то украсить?

Даглесс перебирала свой скудный гардероб, чувствуя, что сейчас заплачет. Уик-энд в поместье английского лорда, где все одеваются к ужину, а у нее ничего нет, кроме повседневных костюмов. Хорошо бы иметь сейчас белое платье матери, то, что отделано жемчугом, или красное, с…

На этом месте она чуть призадумалась. Потом улыбнулась. И в следующую минуту уже звонила в Мэн, своей сестре Элизабет.

– Хочешь, чтобы я послала тебе лучшие вечерние платья мамы? Да она нас убьет! – ахнула Элизабет.

– Элизабет, – решительно начала Даглесс, – я беру на себя всю ответственность. Только пришли их. Немедленно! Экспресс-доставкой. Ручка есть?

Она дала Элизабет адрес Гошоук-Холла.

– Даглесс, что происходит? Сначала ты в отчаянии звонишь мне, хотя ни в чем не признаешься, а теперь требуешь, чтобы я совершила набег на гардеробную матери.

– Подумаешь! Как твоя статья?

– Сводит меня с ума. И в довершение всего я засорила канализацию! Сегодня придет сантехник. Даглесс, у тебя все в порядке? Ты уверена?

– Абсолютно. Удачи тебе со статьей и сантехником. Пока.

Даглесс собрала сумки, сначала свою, потом Николаса: подобную работу ему в голову не приходило делать самостоятельно, – после чего вызвала такси. Доспехи не вмещались ни в одну сумку. Поэтому их пришлось положить в самый большой пакет.

Арабелла встретила Николаса с распростертыми объятиями.

– Входите, дорогой, – промурлыкала она, только что не повиснув у него на шее. – Я чувствую, мы уже знаем друг друга! В конце концов, наши предки были очень дружны. Кто мы такие, чтобы поступать иначе?!

Она повела его в дом, оставив Даглесс с горой сумок, возвышавшейся у ног.

– Кто мы такие, чтобы поступать иначе? – передразнила она противным фальцетом, вручая деньги водителю такси.

Не прошло и пяти минут, как она осознала, что ее считают не гостьей, а чем-то вроде прислуги и к тому же не слишком желанной. Даглесс пришлось тащить собственные вещи в маленькую холодную комнатенку недалеко от кухни, куда ее проводил лакей. Чувствуя себя как гувернантка в готическом романе – ни горничная, ни родственница, – Даглесс развесила одежду в убогом маленьком гардеробе. Подумать только, она делает это, чтобы помочь человеку спасти жизнь, и никто об этом не узнает!

Она вышла из комнаты и отправилась на кухню. Большая комната оказалась пустой, но на одном конце рабочего стола был накрыт чай для двоих.

– Вот и вы! – воскликнула грузная женщина с седеющими волосами, и вскоре Даглесс уже сидела за столом. Миссис Андерсон была кухаркой и по совместительству заядлой сплетницей. Можно сказать, сплетницей по призванию.

Не было той мелочи, которой миссис Андерсон не ведала или не хотела бы узнать. Она желала знать, почему Даглесс оказалась здесь, кто такой лорд Стаффорд, и, в свою очередь, стремилась рассказать Даглесс буквально все!

Даглесс искренне надеялась, что сумела сплести вполне правдоподобную паутину лжи, и боялась только одного: а вдруг она сама не запомнила всего того, что успела наговорить.

Час спустя в кухню потянулись другие слуги, судя по всему ожидавшие, пока Даглесс уйдет и миссис Андерсон сможет поделиться с ними пикантными новостями.

Оставив кухню, Даглесс отправилась искать Николаса. И нашла его в увитой виноградом беседке в компании Арабеллы. Оба ворковали, как влюбленные голубки.

– Милорд, – громко спросила Даглесс, – вы хотите надиктовать письма?

– Его сиятельство занят, – процедила Арабелла. – Он займется делами в понедельник. Но в библиотеке лежат мои записки, которые вы можете напечатать.

– Меня…

Даглесс хотела сказать, что нанималась не к ней, а к Николасу. Но последний поспешно ее перебил:

– Да, мисс Монтгомери, может, вы сумеете помочь леди Арабелле.

Даглесс хотела высказать все, что она о нем думала, но умоляющий взгляд Николаса остановил ее. Отлично понимая, что должна была высказаться начистоту, поделиться своим мнением о них обоих, девушка все же повернулась и отправилась в дом. Это не ее дело. И ей совершенно все равно, чем он занимается с другими женщинами. Конечно, можно бы указать, что его дурачества с другой Арабеллой привели к тому, что все последующие поколения смеются над ним, и теперь он собирается повторить все с самого начала. Да, она может подчеркнуть этот небольшой, но важный факт. Кроме того, раз он так уж влюблен в свою жену, почему подкатывается к наделенной всеми совершенствами Арабелле?

Даглесс не сразу нашла библиотеку и была рада видеть, что помещение выглядит точно так, как, по ее мнению, должны выглядеть библиотеки в больших аристократических домах: кожаные переплеты, кожаные кресла, темно-зеленые стены, дубовые двери. Она так пристально оглядывала комнату, что вначале не заметила мужчину, стоявшего у книжных шкафов с книгой в руках. Но все же увидела его раньше, чем он – ее, и сразу поняла, кто это такой. Только человек, подобно ее отцу посвятивший жизнь науке, мог быть так поглощен чтением, что остальное его не интересовало. Он был молод, светловолос, широкоплеч и выглядел так, словно проводил много времени на свежем воздухе. Даже несмотря на то, что голова у него была опущена, Даглесс поняла, что он хорош собой: не так божественно красив, как Николас, но достаточно привлекателен, чтобы заставить учащенно биться женские сердца. Она также отметила тот факт, что ростом он был не более пяти футов шести дюймов. Однако Даглесс по опыту знала, что красивые невысокие мужчины были тщеславнее бентамских петухов и питали пристрастие к миниатюрным хорошеньким женщинам вроде нее.

– Привет, – кивнула она. Мужчина поднял глаза, опустил, снова поднял и уставился на Даглесс с неподдельным интересом. Отложил книгу и, протягивая руку, шагнул вперед:

– Привет, я Хамилтон Нолман.

Даглесс пожала его руку. Голубые глаза, идеальные зубы. Какой симпатичный мужчина!

– Я Даглесс Монтгомери. А вы американец.

– Как и вы, – кивнул он, между ними сразу же возникла взаимная симпатия. – Можете вы поверить, что на свете существуют подобные места? – спросил он, подступая ближе.

– Никогда. И такие люди тоже. Леди Арабелла прислала меня печатать ее заметки, а я даже не работаю на нее.

– Погодите, не успеете оглянуться, как она заставит вас чистить туалеты, – рассмеялся Хамилтон. – Она не терпит общества красивых женщин. Все здешние горничные просто клячи.

– Я не заметила. Кстати, вы не тот доктор, который исследует бумаги Стаффордов? Те, которые нашли в стене?

– Именно тот.

– О, это, должно быть, так волнительно! – прощебетала Даглесс, стараясь выглядеть молодой, невинной и глупой как пробка. – Я слышала, что в них содержится секретная информация. Это правда, доктор Нолман?

В ответ раздался отеческий смешок.

– Пожалуйста, зовите меня Ли. Вы правы, это действительно волнующе, хотя я только приступаю к работе над письмами.

– Они о каком-то мужчине, которого хотели обезглавить, верно? – Она опустила глаза и понизила голос: – Думаю, было бы непростительной дерзостью просить вас рассказать мне об этих письмах. Но все это так интересно!

Хамилтон мгновенно напыжился и гордо расправил плечи. Даглесс немедленно подвела его к креслу. Усадила, уселась сама, и Нолман принялся рассказывать, как получил эту работу и что произошло с тех пор, как он здесь появился. Несмотря на то что молодой человек был немного чересчур поглощен собой, он ей понравился. Интересно, захотел бы отец иметь зятя, занимавшегося историей Средневековья?

«Погоди-ка, Даглесс, не гони лошадей, – предостерегла она себя. – Ты клялась не иметь дел с мужчинами. Помнишь?»

Она так внимательно слушала Ли, что пропустила момент, когда в комнату вошел Николас.

– Мисс Монтгомери! – воскликнул он так громко, что девушка вздрогнула и едва не упала с кресла. – Мои письма напечатаны?

– Напечатаны? – переспросила она. – О, Ни… то есть ваше сиятельство, позвольте представить доктора Хамилтона Нолмана. Он…

Но Николас чванливо прошел мимо доктора Нолмана, игнорируя протянутую руку, и встал у окна.

– Оставьте нас, – бросил он, не оборачиваясь.

Ли поднял брови, но молча собрал книги, вышел и закрыл за собой тяжелую дверь.

– Да кем ты себя возомнил?! – взорвалась Даглесс. – Ты больше не лорд и не аристократ шестнадцатого века. С людьми так не обращаются! И кроме того, что ты знаешь насчет печати?

Николас не спеша обернулся. Судя по выражению лица, он понятия не имел, о чем она распространяется.

– Ты сидела слишком близко к этому коротышке.

– Я… – Даглесс осеклась. Неужели он ревнует?

Она поднялась и неторопливо направилась к большому дубовому письменному столу.

– А он очень симпатичен, верно? И представь только, ученый! В его-то годы! Кстати, как поживает Арабелла? Ты уже рассказал ей о жене?

– О чем ты говорила с этим человеком?!

– Да на самые обычные темы, – пожала плечами девушка. – Он уверял, что я хорошенькая… все в таком роде.

Только сейчас она поняла, что Николас едва сдерживает гнев. От счастья у нее закружилась голова. О, как все-таки может быть сладка месть!

– Кроме того, я кое-что обнаружила. Ли – это доктор Нолман – еще не начинал читать письма.

Похоже, твоя Арабелла потратила уйму времени, чтобы найти ученого, которому окажет честь познакомиться с бумагами. Судя по тому, что я знаю, она выбирала самого красивого мужчину по фотографиям претендентов, которые потребовала прислать. Нечто вроде конкурса красоты для мужчин. Я слышала, что женские снимки она просто выбрасывала. Истинная гетеросексуалка наша прелестная Арабелла. Ли рассказал, как ужасно она была разочарована, обнаружив, что он ниже ее ростом. Взглянула на него и не стесняясь заявила: «А я думала, что все американцы высокие!» Слава богу, Ли не страдает тщеславием. И поэтому просто рассмеялся. Он считает Арабеллу классической дурой. О, прости, я и забыла, как ты ее обожаешь.

Лицо Николаса было по-прежнему искажено яростью, поэтому Даглесс ответила широчайшей улыбкой.

– Кстати, как там Арабелла? – сладенько осведомилась она.

Еще несколько мгновений Николас злобно сверлил ее взглядом, но потом выражение его глаз изменилось. Повернувшись, он ткнул пальцем в старый дубовый стол, стоявший у стены.

– Это, мадам, и есть тот самый стол, – бросил он и, самодовольно ухмыльнувшись, вышел.

Даглесс сжала кулаки и, подскочив к столу, что было сил пнула его, после чего, прыгая на одной ноге и потирая пальцы другой, долго проклинала всех мужчин.

Глава 13

Ужин подавали в восемь, и Даглесс, переодеваясь в костюм, который приберегала для посещений музея, мысленно умоляла Элизабет как можно скорее прислать ей вечерние платья. До восьми оставалось совсем немного, но никто и не думал звать ее к ужину. Девушка тщетно гадала, что происходит. Она знала, что слуги уже успели поесть, а ее не пригласили даже на кухню. Поэтому она, естественно, предположила, что будет ужинать с хозяевами, и стала ждать в своей комнате.

В восемь пятнадцать в дверь постучал лакей и попросил Даглесс следовать за ним. Пришлось пройти через лабиринт комнат, прежде чем она попала в узкую столовую с большим камином и столом, достаточно длинным, чтобы использовать его для скейтбординга. За столом уже сидели Арабелла, ее отец, Николас и Ли. Как и ожидала Даглесс, Арабелла красовалась в платье с вырезом, оставлявшим ее торс почти обнаженным. И нужно сказать, она была наделена природой куда щедрее, чем Даглесс.

Последняя, стараясь казаться как можно более незаметной, скользнула на стул, который слуга придержал для нее. Соседом ее оказался Ли.

– Ваш босс отказался есть, пока вас не будет, – прошептал тот, пока разносили первое блюдо. – Что происходит между вами? Он действительно потомок того Николаса Стаффорда, которого едва не обезглавили?

Даглесс изложила Ли ту же самую версию, которую рассказала кухарке и которую, возможно, уже знали все слуги. Да, Николас действительно потомок того Стаффорда и очень хочет обелить имя предка.

– Я рад, что уговорил старушку Арабеллу подписать контракт, – поведал Ли, – потому что, если бы он приехал сюда первым, она наверняка дала бы ему неограниченный доступ к бумагам. Взгляните на эту парочку! Судя по тому, как она на него смотрит, оба жалеют о том, что здесь нет того самого стола.

Даглесс так отчаянно поперхнулась лососиной, что пришлось выпить с полстакана воды, чтобы прочистить горло.

– Кто для вас этот человек? Вы не… ну сами понимаете.

– Нет, разумеется, нет, – заверила Даглесс, наблюдая, как Николас наклоняется к Арабелле. Как пожирает глазами то, что открывал вырез платья, словно что-то ищет. Что именно? По мнению Даглесс, всему дому было позволено любоваться ее сокровищами. Ну… может, пара дюймов и ускользнула от всеобщего внимания, но не более того!

Стоило Николасу поднять глаза, как Даглесс немного подвинулась к Ли.

– Кстати, Ли, поскольку мой босс, похоже, очень занят, может, вам понадобится секретарь на уик-энд? Мой отец – профессор-историк и тоже занимается Средневековьем, так что у меня имеется некоторый опыт в расследовании исторических событий.

– Монтгомери, – медленно протянул Ли. Глаза его внезапно загорелись. – Случайно не Адам Монтгомери?

– Случайно он самый.

– Я слышал однажды его блестящее выступление на тему экономики тринадцатого века. Так, значит, он ваш отец. Возможно, мне действительно понадобится помощь.

Даглесс почти читала его мысли. Авторитет Адама Монтгомери позволит молодому ученому подняться выше по карьерной лестнице. Но Даглесс промолчала. Честолюбие – это не так уж плохо. Кроме того, она позволит Ли обольщаться. Пусть верит во что хочет, если это поможет им узнать секрет матери Николаса.

– Сундук стоит в моей комнате, – сообщил Ли. Даглесс отметила, что он стал смотреть на нее теплее с той минуты, как узнал, кто ее отец. – Может, после ужина вы захотите… э… посетить меня.

– Конечно, – кивнула Даглесс, представляя, как весь остаток вечера бегает вокруг стола в попытках избежать знаков его внимания.

При мысли о столе она случайно взглянула на Николаса и увидела, что тот гневно уставился на нее. Девушка, улыбаясь, отсалютовала ему бокалом и глотнула вина. Изнемогавший от ярости Николас резко отвернулся.

После ужина Даглесс вернулась к себе за блокнотом и кое-какими вещами, в том числе сумочкой. Совсем неплохо подготовиться к долгой ночи, проведенной за бумагами четырехсотлетней давности.

В поисках комнаты Ли она умудрилась дважды заблудиться, повернув не туда. И помедлила перед открытой дверью, услышав зазывный голос Арабеллы.

– Но, дорогой, я так боюсь оставаться одна по ночам!

– Неужели? – удивился Николас. – А мне казалось, что вы уже давно распрощались с детскими страхами.

Даглесс красноречиво закатила глаза.

– Позвольте мне наполнить ваш стакан, – предложила Арабелла. – А потом я хотела бы показать вам кое-что… э… в моей комнате.

Даглесс поморщилась. До чего же мужчины глупы! Если верить кухарке, Арабелла показывала кое-что в своей комнате каждому мужчине, посещавшему Гошоук-Холл.

Даглесс с коварной ухмылкой принялась рыться в сумочке. Найдя то, что искала, она смело вошла в гостиную. Здесь горел всего один тусклый светильник – остальные лампы были выключены. Арабелла наполнила бурбоном стакан для воды. Николас сидел на диване в расстегнутой почти до пояса рубашке.

– О, ваше сиятельство, – деловито начала Даглесс, обходя комнату и включая все попадавшиеся на пути лампы, – вот калькулятор, который вы просили принести. Но он заряжается на свету и будет работать только в ярко освещенной комнате.

Николас с интересом воззрился на маленький калькулятор, который протягивала Даглесс, и, стоило ей нажать на кнопки, громко ахнул:

– Он может складывать?

– И вычитать, и умножать, и делить. Смотрите, вот ваш ответ. Скажем, вы хотите вычесть год тысяча пятьсот шестьдесят четвертый, когда ваш предок был обвинен в государственной измене, а вы навсегда потеряли фамильное состояние, из тысяча девятьсот восемьдесят восьмого. Получается четыреста двадцать четыре года. Четыреста двадцать четыре года, за которые нужно успеть исправить ошибку и не позволить вашим потомкам смеяться над вами… то есть, я хотела сказать, над ним.

– Вы… – процедила Арабелла, настолько возмущенная, что едва могла говорить, – немедленно покиньте эту комнату.

– Ой! – с невинным видом воскликнула Даглесс. – Неужели я вам помешала? Прошу прощения, мне ужасно жаль. Я не хотела… это всего лишь моя работа… – Повернувшись, она зашагала к двери. – Прошу, продолжайте с того места, на котором я вас прервала.

Выйдя, она побрела было по коридору, но передумала и на цыпочках вернулась к двери. И увидела, как в комнате вновь потемнело.

– Мне нужен свет! – запротестовал Николас. – Эта машина без света не работает.

– Николас, ради всего святого, это только калькулятор. Положите его.

– Удивительная машина. Что это за знак?

– Проценты, но я не пойму, какое это имеет значение.

– Покажите, как их вычислять.

До Даглесс донесся тяжкий вздох Арабеллы. Улыбающаяся, довольная собой, девушка продолжила поиски комнаты Ли. Подумать только, он встретил ее в шелковом смокинге! Даглесс едва удержалась от смешка. При взгляде на его лицо и стакан с мартини, который Ли держал в руках, Даглесс поняла, что ни о каких бумагах не может быть и речи. Самое большее, на что можно надеяться, – выслушать неопровержимые доводы, требующие непременно лечь с ним в постель.

Даглесс взяла протянутый им стакан с мартини, пригубила и поморщилась. Она ненавидела мартини, и больше всего – сухой.

Ли принялся расписывать, как прекрасны ее волосы, как он был удивлен, обнаружив столь роскошную женщину в этом заплесневелом старом доме, как изумительно она одевается и какие крохотные у нее ножки. Даглесс украдкой зевнула и, дождавшись, пока он станет наполнять ее стакан, потихоньку вынула из сумочки две капсулы транквилизатора, открыла их и высыпала содержимое в мартини Ли.

– До дна! – весело объявила она.

Ожидая, пока таблетки подействуют, она показала Ли записку, которую накануне подсунул ей под дверь Николас.

– О чем тут говорится?

Он проглядел записку.

– Сейчас напишу перевод, – пообещал Ли, и уже через три минуты Даглесс читала.

«Думаю, мой эгоизм стал для тебя бременем. Я больше не заслуживаю твоей помощи».

– «Не заслуживаю»? Там так говорится?

– Именно так.

Оказывается, она почти угадала, что написал Николас, когда покинул ее, прежде чем она нашла его в пабе.

Ли зевнул и потер глаза.

– Что-то мне не по себе…

Он снова зевнул, пространно извинился и, подойдя к кровати, прилег «на минуту» и мгновенно заснул. Даглесс поспешно направилась к маленькому деревянному сундучку, стоявшему на столике у камина.

Внутри оказалась связка старых, пожелтевших, ломких бумаг. Но почерк был вполне отчетливым. Чернила не выцвели, как теперешние, которые почти теряли цвет через год-другой. Даглесс обрадованно схватила бумаги, но при первом же взгляде на них у нее упало сердце. Письма были написаны тем же шрифтом, что и записка, и Даглесс не поняла ни единого слова.

Она по-прежнему склонялась над письмами, пытаясь хоть что-то разобрать, когда дверь внезапно распахнулась.

– Ага! – зловеще прошипел Николас, взмахнув шпагой, прежде чем ворваться в комнату. Это было так неожиданно, что Даглесс потеряла дар речи. Немного придя в себя, она улыбнулась Николасу.

– Арабелла уже добилась чего хотела?

Николас перевел взгляд со спящего Ли на бумаги и смущенно потупился:

– Она ушла спать.

– Одна?

Вместо ответа Николас подошел к столу и поднял письмо.

– Почерк матери, – заметил он таким тоном, что Даглесс мигом забыла о ревности.

– Я не смогла их прочитать.

– Вот как? – усмехнулся он, подняв бровь. – Придется давать тебе уроки. По вечерам. Думаю, ты способная и быстро научишься.

– О’кей, ты выиграл! – рассмеялась Даглесс. – А теперь садись и читай.

– А он? – Николас показал кончиком шпаги на спящего Ли.

– Он до утра не проснется.

Николас бросил шпагу на стол и принялся читать. Поскольку от Даглесс все равно не было толку, она села в уголок и принялась наблюдать за ним. Если он так влюблен в жену, почему ревнует к каждому, кто взглянет в ее сторону? И почему валяет дурака с Арабеллой?

– Николас! – тихо окликнула она. – Ты никогда не думал о том, что случится, если ты не вернешься в свое время?

– Нет, – рассеянно буркнул он, просматривая письмо. – Я должен вернуться.

– А если не получится? Если тебе придется остаться здесь навсегда?

– Я послан сюда, чтобы найти ответы. Мне и моей семье причинили зло. Я послан сюда, чтобы его исправить.

Даглесс играла с рукоятью шпаги, перекатывая ее так, чтобы свет лампы падал на драгоценности.

– Но что, если ты послан сюда по другой причине? Причине, которая не имеет ничего общего с обвинением в измене?

– И какова же эта причина?

– Не знаю, – солгала Даглесс, хотя при этом подумала: «Любовь».

– Та любовь, о которой ты столько говоришь? – усмехнулся он, словно читая ее мысли. – Может, Господь рассуждает, как женщина, и больше заботится о любви, чем о чести?

Похоже, он просто смеется над ней!

– К твоему сведению, многие люди верят, что Бог – это женщина.

Николас ответил взглядом, красноречиво говорившим, насколько абсурдной он находит эту идею.

– Нет, в самом деле, – настаивала Даглесс. – Что, если ты не вернешься? Обнаружишь все, что хочешь знать, но останешься здесь, скажем, на год-другой.

– Не останусь, – отмахнулся Николас, но все же украдкой взглянул на Даглесс.

Четыре столетия не изменили Арабеллу. Она все та же. По-прежнему один мужчина сменяет другого в ее постели. Все то же сердце из камня. Но эта девушка, заставлявшая его смеяться и грустить, смотревшая на него огромными глазами, в которых, как в прозрачном озере, отражались все ее чувства, эта девушка почти будила в нем желание остаться.

– Я должен вернуться, – сурово повторил он, прежде чем снова заняться письмами.

– Понимаю: все, что связано с твоей семьей, крайне для тебя важно, но все произошло очень давно и закончилось не так уж трагично. Твоя мать вышла замуж за богатого человека и прожила остаток дней своих в роскоши. Ее никто не выбрасывал на улицу. И хотя твоя семья потеряла поместья Стаффордов, наследников ведь не оставалось. По твоим словам, детей у тебя не было, Кристофер тоже умер бездетным, и кого ты обездолил? Поместья отошли королеве Елизавете, а она превратила Англию в великую страну, так что, возможно, твои деньги помогли Англии. Вероятно…

– Прекрати! – рассердился Николас. – Ты не знаешь, что такое честь. Над моей памятью издеваются. Арабелла говорит, что читала обо мне, и твой мир запомнил только то, что написал секретарь. Я знаю этого человека. Он был уродлив, и ни одна женщина не желала смотреть на него.

– Да, он написал о тебе. Мне очень жаль, но что сделано, то сделано. Ничего уже не вернешь. Историю нельзя изменить. Мне просто хочется знать, что ты будешь делать, если придется остаться. Если тебя не позовут назад.

Николас не желал об этом думать Может, сказать Даглесс, что женится на ней, после чего унести ее в постель? Он не хотел говорить ей, что Арабелла, когда-то влекущая и соблазнительная, теперь была ему скучна и неприятна.

– Монтгомери, ты никак снова влюбилась в меня? – улыбнулся он. – Пойдем. Отнесем эти письма в мою спальню. Я позволю тебе заняться со мной любовью.

– Иди ко всем чертям, – отрезала Даглесс, поднимаясь. – Сиди здесь и читай. Мне плевать на то, что с тобой будет и останешься ты в двадцатом веке или уберешься в шестнадцатый или даже в восьмой. Какое мне дело?!

С этим напутствием она вышла из комнаты, так сильно хлопнув дверью, что даже спящий мертвым сном Ли тревожно заворочался.

Влюблена в него! Еще чего!

Даглесс раздраженно морщилась, пробираясь в свою жалкую комнатушку. С таким же успехом можно влюбиться в призрака! Хорош возлюбленный, который каждую минуту может исчезнуть! И кроме того, останься он в двадцатом веке, сколько неприятностей причинил бы окружающим! Ему вечно приходится все объяснять. Представить страшно, что будет, когда он попросит научить его водить машину! Кошмарная мысль! И чем он займется? Что он вообще может делать? Все, на что он способен, – укрощать злобных жеребцов, размахивать шпагой и…

И любить женщин. В этом он, похоже, преуспел.

Спускаясь вниз, она твердила себе, что будет счастлива избавиться от него. Бедная его жена! Что только ей не приходится выносить! Арабелла – всего лишь одна из женщин, о которой знает Даглесс. Возможно, существуют десятки тех, о которых понятия не имел несчастный уродец секретарь. Поэтому сведения и не дошли до двадцатого века.

«Да, – думала Даглесс, надевая ночную сорочку, – какое будет облегчение, когда он уберется в свой шестнадцатый век!»

Но, ложась в постель, она не могла представить, каково это: не встречаться с Николасом каждый день, не наблюдать его восторга по поводу вещей, которые она принимает как должное! Не видеть его улыбки, не слышать шуточек…

Эту ночь она почти не спала.

Утром, чувствуя себя совершенно разбитой, Даглесс вошла на кухню и застала миссис Андерсон и какую-то женщину, ошеломленно пялившихся на рабочий стол, уставленный открытыми консервными банками в количестве не менее тридцати.

– Что стряслось? – удивилась Даглесс.

– Пока неясно. Я открыла банку ананасов и на секунду вышла из комнаты. А когда вернулась, увидела это.

Даглесс, нахмурившись, покачала головой:

– А кто-то видел, как вы открывали эту банку?

– Теперь я, пожалуй, припоминаю. Лорд Николас проходил через кухню по пути на конюшню. Он остановился и поговорил со мной. Очень славный человек.

Даглесс едва скрыла улыбку. Николас, вне всякого сомнения, увидел новое чудо в образе электрической открывалки для консервов и решил проверить, как это самое чудо действует.

В этот момент в кухню вбежала горничная со шлангом от пылесоса.

– Мне нужна ручка от швабры! – выпалила она с таким видом, словно вот-вот заплачет. – Лорд Николас попросил показать, как работает пылесос, и поднес шланг к шкатулке с драгоценностями леди Арабеллы. Если она узнает, меня выбросят на улицу.

Даглесс ушла из кухни, чувствуя себя намного лучше, чем полчаса назад.

Она не знала, где завтракают обитатели дома, поэтому решила отправиться в столовую. Там никого не было, зато на буфете стояло множество закрытых крышками серебряных блюд. Чувствуя, что бросает вызов окружающим, она наполнила тарелку и села.

– Доброе утро, – приветствовал Ли, входя в комнату, после чего тоже наполнил тарелку и сел напротив Даглесс. – Э… извините насчет прошлой ночи. Я, похоже, отключился. Вы видели письма?

– Видела, но не смогла прочитать, – честно ответила Даглесс. – А вы? Прочитали достаточно, чтобы узнать, кто оклеветал Николаса Стаффорда?

– О господи, да! Я узнал, как только впервые открыл сундук, и немедленно спрятал это письмо.

– Кто? – выдохнула она.

Ли уже открыл рот, но в этот момент в комнате появился Николас, и он сразу замолчал.

– Монтгомери, – строго начал Николас, – увидимся в библиотеке. – Ничего больше не сказав, он повернулся и вышел.

– Да что это с ним такое? – проворчал Ли. – Встал не с той стороны кровати Арабеллы?

Даглесс отшвырнула салфетку, негодующе фыркнула и отправилась в библиотеку.

– Знаешь, что ты наделал?! – накинулась она на него, закрывая за собой дверь. – Ли уже хотел сказать, кто предал его, и тут возникаешь ты, и он, конечно, сразу же замолчал!

Сегодня под глазами Николаса чернели круги, но даже это его не портило. Наоборот, он выглядел настоящим мрачным романтиком вроде Хитклифа.

– Я прочел письма, – возразил он, садясь в обитое кожей кресло и глядя в окно. – Там нет имени предателя.

Что-то, очевидно, печалило его. Даглесс подошла ближе и положила руку ему на плечо.

– Что с тобой? Письма тебя расстроили?

– Там говорится о том, что перенесла мать после моей смерти. Она тоже… – Он остановился, взял ее руку и сжал пальцы. – Она страдала оттого, что имя Стаффордов стало посмешищем.

Даглесс, не в силах вынести боль в его голосе, встала перед ним на колени.

– Мы обязательно узнаем, кто оболгал тебя. А потом ты вернешься и сможешь все изменить. Твое пребывание здесь означает, что тебе дали второй шанс.

Он долго смотрел на Даглесс, прежде чем сжать ее щеки большими ладонями.

– Ты всегда даешь надежду людям? И не веришь, что надежды может и не быть?

– Просто я оптимистична по натуре, – улыбнулась она. – Поэтому я продолжаю влюбляться в громил и бандитов и все жду, что один из них превратится в моего рыцаря в сверкающих… о, Колин!

Она порывисто прижала ладонь к губам и попыталась отстраниться. Но Николас схватил ее в объятия и поцеловал. Он целовал ее и раньше, но тогда просто желал, а сейчас… сейчас требовал и хотел большего. Теперь ему понадобились ее доброта и сострадание. Ее любящее сердце. Ее открытый взгляд. Ее всегдашняя готовность угодить.

– Даглесс, – прошептал он, целуя ее в шею. И вдруг понял, что не хочет возвращаться!

Николас с силой оттолкнул ее.

– Уходи, – выдавил он сквозь зубы.

Даглесс вскочила.

– Не понимаю! – обозлилась она. – Ты целуешь любую женщину, которая вешается тебе на шею и может дотянуться до твоего лица, и никогда никого не отталкиваешь. Кроме меня. Со мной ты ведешь себя так, словно опасаешься подцепить проказу. В чем дело? У меня изо рта дурно пахнет? Я слишком мала ростом для тебя? Волосы не того цвета?

Николас молча смотрел на нее. В глазах пылали желание и тоска.

Даглесс отскочила от него, как от огня.

Они молча и очень долго смотрели друг на друга.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвалась Арабелла в спортивном костюме от модного дизайнера.

– Николас, где вы были? – осведомилась она, переводя взгляд с Николаса на Даглесс. И похоже, ей не слишком понравилось увиденное.

Даглесс отвернулась, не в силах и дальше выносить взгляд Николаса.

– Николас, – капризно объявила Арабелла, – мы ждем. Ружья заряжены.

– Ружья? – переспросила Даглесс, поворачиваясь и пытаясь взять себя в руки.

Арабелла оглядела ее с головы до ног и, очевидно, нашла недостойной своего внимания. Высокие женщины часто испытывают подобные чувства к коротышкам. Хорошо, что мужчины придерживаются иного мнения!

– Мы собрались охотиться на уток, – пояснил Николас, не глядя на Даглесс. – Дики обещал показать мне, как действует дробовик.

– Класс! – прошипела Даглесс. – Идите, стреляйте бедных маленьких уточек. Я и без вас обойдусь.

Пробежав мимо Арабеллы, она вылетела из комнаты. Позже ей удалось разглядеть из окна второго этажа, как Николас уселся в «лендровер» и Арабелла повезла его на охоту.

И тут Даглесс поняла, что ей нечего делать. Она считала неприличным бродить по дому без разрешения хозяев и не хотела гулять в садах Арабеллы. Девушка спросила у проходившего лакея, где Ли. Оказалось, что тот заперся в своей комнате и просил не беспокоить.

– Но он оставил для вас книгу в библиотеке, – добавил лакей.

Даглесс вернулась в библиотеку. На столе лежал небольшой томик с прикрепленной к нему запиской.

«Думаю, вам это может понравиться. Ли», – гласило послание. Даглесс взяла книгу и сразу же поняла, что это. Дневник Джона Уилфреда, уродливого секретаря-коротышки, написавшего о Николасе и Арабелле. В предисловии говорилось, что книгу нашли в тайнике за стеной, когда в пятидесятых сносили один из домов Николаса.

Даглесс взяла книгу и уселась на диван. Прочтя двадцать страниц, она мгновенно поняла, что несчастный молодой человек был безумно влюблен в Леттис, жену Николаса. Если верить Джону Уилфреду, его госпожа была святой и просто не могла совершить ничего дурного в отличие от господина, которого он считал воплощением греха и порока. Страницы, перечислявшие недостатки Николаса, сменялись страницами, прославлявшими достоинства Леттис. По словам истекавшего слюной секретаря, Леттис была прекраснее всех драгоценных жемчужин мира, мудра, добродетельна, талантлива.

И все это продолжалось, пока Даглесс едва не стошнило.

Зато для Николаса у автора не нашлось ни единой похвалы. Судя по всему, Николас целыми днями распутничал, богохульствовал и превращал жизнь окружающих в ад. Правда, кроме злобной, язвительной истории об Арабелле и столе, Джон так и не пояснял, чем именно Николасу удалось заслужить ненависть (опять же если верить дневнику) всего дома.

Дочитав до конца, Даглесс рассерженно захлопнула книгу. Последствием ложного доноса были конфискация всех имений и полное забвение истинной истории жизни Николаса. Где-то в будущем затерялась правда о том, как Николас управлял поместьями брата и построил прекрасный замок. Остались только гнусные измышления этого слизняка Уилфреда. И подумать только, что люди ему поверили!

Даглесс встала, гневно сжимая кулаки. Николас прав: ему необходимо вернуться, чтобы исправить причиненное ему зло. Она расскажет ему о книге, и, когда он вернется в шестнадцатый век, пусть вышвырнет из дома старину Джона Уилфреда. Или… или прогонит уродливого негодяя вместе с его идеальной Леттис.

Захватив с собой книгу, Даглесс вышла из библиотеки и спросила лакея, где комната Николаса. Она решила оставить дневник ему – пусть тоже просмотрит. К этому времени он уже, должно быть, научился читать современный шрифт. Кроме того, его наверняка заинтересует содержание книги.

Оказалось, что его спальня находится рядом с покоями леди Арабеллы. Впрочем, чего и ожидать!

Даглесс рассерженно поджала губы, но стоило ей войти в комнату, как гнев улегся. Спальня была отделана в различных оттенках голубого, и даже на кровати лежало покрывало темно-синего шелка. В спальне стояли туалетные принадлежности Николаса: все то, что она выбирала для него. Девушка осторожно коснулась крема для бритья, зубной пасты и бритвы. И тут на нее неожиданно нахлынула волна тоски по нему. С самого его появления они почти не разлучались. Делили одну спальню и одну ванную, обеды и ужины, смех и радость.

Повернувшись, она взглянула на ванну и заметила, что здесь нет душа. Интересно, как же он управляется без душа? И есть ли в его комнате другие неизвестные ему вещи, о которых некого спросить?

Даглесс возвратилась в спальню и улыбнулась, вспомнив, как часто он выходил из ванной в одном полотенце, с мокрыми волосами. Они были так близки до приезда в Гошоук-Холл… Она целовала его в лоб на сон грядущий и даже стирала его белье в раковине. Они смеялись над одними шутками, разговаривали и… и не разлучались…

На тумбочке лежал журнал «Тайм», и Даглесс неожиданно для себя выдвинула ящик. Внутри оказались маленькая точилка и три карандаша, причем от двух остались огрызки длиной не более двух дюймов, степлер, несколько листов бумаги, усеянных скрепками, игрушечный автомобильчик, цветная брошюра о машинах «астон-мартин» и под ней – последний выпуск «Плейбоя».

Даглесс, ухмыльнувшись, закрыла ящик, подошла к окну и уставилась на бархатистые газоны, за которыми возвышались деревья.

Странно: она прожила с Робертом больше года, воображала, что безумно влюблена в него, но была ли вообще так близка с Робертом, как с Николасом? Большую часть времени она тратила на то, чтобы угодить Роберту. Но с Николасом ей было так невероятно легко! Он ни разу не пожаловался, когда она выдавливала тюбик с пастой не с конца, а с середины. Никогда не ныл, если она делала что-то не так. Не считал, что она во всем должна быть идеальной.

Похоже, Николасу она нравилась такой, какая есть. И вообще он все принимал как должное, будь то люди или вещи, и находил в этом радость.

Даглесс вспомнила обо всех свиданиях с современными мужчинами. О том, как они беспрерывно и бесконечно жаловались: то вино не такое, то официанты чересчур медлительны, то в картине нет более глубокого смысла… Но Николас, при всех своих непреодолимых проблемах, способен радоваться таким незначительным мелочам, как открывалка для консервов.

Интересно, как бы отреагировал Роберт, оказавшись в шестнадцатом веке? Вне всякого сомнения, стал бы требовать того и этого и устраивать истерики, не получив просимого. Впрочем, может быть, мужчины елизаветинского времени были похожи на ковбоев Дикого Запада и вешали всех, кто уж очень им надоедал.

Она прислонилась головой к холодному стеклу. Когда Николас покинет этот век? Когда узнает, кто оклеветал его? И если Ли упомянет имя доносчика за ужином, не случится так, что Николас мгновенно исчезнет в клубах дыма?

Ну вот… почти все и кончено…

Сердце Даглесс неожиданно сжалось от тоски по Николасу. Она едва способна выдержать без него один день… как же теперь провести без него всю оставшуюся жизнь?

«Пожалуйста, вернись, – мысленно позвала она. – У нас осталось так мало времени! Уже завтра ты можешь вновь оказаться в своей эпохе, и я хочу побыть с тобой эти последние мгновения. Неужели ты предпочтешь мне Арабеллу?»

Даглесс зажмурилась и напряглась всем телом, словно приказывая ему немедленно появиться.

– Если ты придешь, – прошептала она, – я приготовлю американский ленч: жареная курица, картофельный салат, яйца с пряностями и шоколадный торт. А пока я готовлю, ты можешь… – Она задумалась. – Ты можешь рассматривать цветную упаковку, алюминиевую фольгу и пластиковые контейнеры, если таковые имеются в Англии. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, вернись, Николас!

Глава 14

Николас резко вскинул голову. Руки Арабеллы обвились вокруг его шеи, пышные груди прижимались к его голой груди. Они оказались в уединенной долине, где когда-то он вместе с той, прошлой, Арабеллой провел целый день в любовных играх. Но сегодняшний Николас потерял интерес к этой женщине. Она сказала ему, что хочет обсудить все, что узнала о его предке. Якобы у нее есть интересные сведения, факты, которые раньше нигде не публиковались.

Он поддался на удочку и был готов заплатить любую цену. Поэтому и последовал за ней в уединенное местечко.

Арабелла притянула голову Николаса к себе.

– Слышишь? – спросил он, вновь насторожившись.

– Ничего не слышу, дорогой, – прошептала Арабелла. – Мне хочется слушать только тебя.

Но Николас решительно отстранился:

– Я должен идти.

Видя, как искаженное страстью лицо каменеет, а глаза сверкают гневом, Николас немного опомнился.

Нельзя ее злить!

– Кто-то идет, – солгал он, – а ты слишком прекрасна, чтобы делить эту красоту с любопытными взорами посторонних. Хочу сохранить ее только для себя.

Это, похоже, умиротворило ее настолько, что она принялась застегивать одежду.

– Я еще никогда не встречала мужчину, который вел бы себя так благородно. Значит, сегодня ночью?

– Сегодня ночью, – кивнул он, уходя.

Охотники по большей части разъезжали в «лендровере», но на всякий случай захватили с собой и лошадей. Николас выбрал лучшую, помчался к дому, взбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и распахнул дверь спальни.

Даглесс почему-то не удивилась его появлению.

Несколько секунд он стоял на пороге, не сводя глаз с девушки. Ее лицо и взгляд безошибочно выдавали, что она горит желанием. Но, как ни трудно приходилось Николасу, он решительно отвел глаза. Он не мог, не хотел и не собирался дотрагиваться до нее. Потому что, если он все же осмелится… если он осмелится… вряд ли захочет вернуться в свое время.

– Что тебе нужно от меня? – резко бросил он.

– Мне? От тебя? – рассердилась она, заметив, что он снова отвернулся от нее. – А мне показалось, что не мне, а кому-то другому.

Николас взглянул в зеркало, вделанное в гардероб, и обнаружил, что рубашка застегнута не на те пуговицы.

– Представляешь, эти дробовики – просто чудо, – начал он, поспешно поправляя одежду. – С такими мы могли бы побить испанцев.

– Англия била врагов и без современных ружей. Пожалуй, мы не успеем оглянуться, как ты попросишь парочку бомб, чтобы взять с собой. Кстати, это дробовики расстегнули тебе рубашку?

Николас взглянул на нее в зеркало.

– Ревность тебе к лицу. Глаза горят.

Даглесс мигом успокоилась.

– Распутник! – вздохнула она. – Тебе не приходило в голову, что ты второй раз в истории попадаешь в одну и ту же ловушку и ведешь себя как последний глупец? Четыре столетия подряд люди смеются над тобой и Арабеллой, а теперь ты решил проделать все с самого начала?

– Она знает то, что неизвестно мне.

– Бьюсь об заклад, так оно и есть, – пробормотала она. – Опыта ей не занимать.

Николас пощекотал ее под подбородком.

– Сомневаюсь. Кстати, чем это так вкусно пахнет? Я голоден.

– Я обещала тебе американский ленч, – улыбнулась Даглесс. – Пойдем навестим миссис Андерсон.

Рука об руку они отправились на кухню. Охотники взяли с собой корзинки с ленчем, поэтому на кухне ничего не готовилось, если не считать пудинга, медленно дозревавшего на задней горелке плиты.

Получив разрешение миссис Андерсон, Даглесс принялась за дело. Поставила вариться картофель и яйца и взялась было за торт, но решила вместо этого испечь шоколадные пирожные с пекановыми орехами. Николас сидел за большим столом, экспериментируя с упаковкой и алюминиевой фольгой, открывая и закрывая пластиковые контейнеры, пока Даглесс не объявила, что постоянное шуршание сводит ее с ума. Поэтому она поручила ему чистить картофель и яйца. Однако он отказался резать лук.

– А Леттис ты помогал готовить? – осведомилась она с невинным видом.

Вместо ответа Николас засмеялся.

Когда обед был готов, Даглесс убрала за собой – Николас помогать отказался – и сложила все в большую корзину, добавив термос с лимонадом. Николас вынес все в маленький огороженный садик, где они уселись под вязами и стали пировать.

Она рассказала о том, как прочла дневник, и когда Николас доедал курицу, осмелилась спросить о жене.

– Ты никогда не упоминаешь о ней. Говоришь только о матери и умершем брате. Рассказал даже о любимой лошади. Но ни словом не обмолвился о жене.

– А ты бы этого хотела? – бросил он почти предостерегающим тоном.

– Она так же красива, как Арабелла?

Николас подумал о Леттис. Теперь казалось, что она бесконечно от него далека. Арабелла на редкость глупа: мужчине совершенно не о чем было с ней говорить, – зато в ней горела неутолимая страсть. В Леттис не было страсти, зато мозги… мозгов хватало, чтобы безошибочно определить, что для нее всего лучше.

– Нет, она не похожа на Арабеллу.

– А на меня? – допытывалась Даглесс.

Николас представил Леттис за стряпней.

– И на тебя тоже. Что это такое?

– Нарезанные томаты, – рассеянно обронила она, явно намереваясь засыпать Николаса вопросами, но он перебил ее:

– Ты сказала, что любишь мужчину, который тебя бросил. Почему?

Даглесс немедленно ощетинилась и хотела было объяснить, что из Роберта мог бы выйти хороший муж, но неожиданно обмякла и безвольно опустила плечи.

– Эго. Мое чрезмерное самомнение. Я безгранично верила в собственные силы. Роберт твердил, что никто не любил его так сильно. Он клялся, что мать была к нему холодна, а жена – вообще фригидна. Не знаю почему, но я искренне верила, будто смогу дать всю любовь, которой ему так не хватало. Я честно пыталась. Отдавала и отдавала, и все же этого оказывалось недостаточно. Я не отступала. Продолжала делать все, что могла, но… – Она осеклась и задумчиво уставилась в небо. – Полагаю, я воображала, что в один прекрасный день он, подобно героям кино, придет ко мне и скажет: «Ты лучшая женщина в мире. Ты дала мне все, о чем я мечтал». Но этого не произошло. Роберт то и дело повторял, что я ничего ему не даю. Поэтому я, дурочка, старалась все усерднее и усерднее. Но…

– Что? – тихо спросил Николас.

Даглесс старательно изобразила улыбку.

– Но в конце концов он подарил дочери бриллиантовый браслет, а меня попросил оплатить половину счетов.

Она отвела глаза и поэтому не сразу заметила, что Николас протягивает ей кольцо. Он перестал надевать кольца, заметив, что другие мужчины их не носят. В кольце сверкал изумруд размером с прибрежную гальку.

– Это еще зачем?

– Имей я доступ к тому, что принадлежит мне, осыпал бы тебя драгоценностями.

– Ты уже подарил мне брошь, – улыбнулась она, прижав руку к сердцу. Брошь была приколота к изнанке лифчика, потому что ее необычность и явная древность, несомненно, вызвали бы вопросы. – Ты и без того дал мне слишком много. Купил одежду и… и был так добр ко мне. Знаешь, время, проведенное с тобой, самое счастливое в моей жизни. Надеюсь, ты никогда не вернешься.

Сообразив, что сказала, Даглесс охнула и прижала ладонь к губам.

– Прости. Я не хотела. Конечно, ты должен вернуться. Вернуться к своей красавице жене… и… и получить от нее наследников, которым оставишь эти чудесные поместья. Ведь тебе не придется отдавать их в казну! Но ты понимаешь, что если доктор Нолман откроет нам имя доносчика, ты можешь в эту же минуту оказаться дома? Молниеносно. Ли называет имя, и ты исчезаешь. Пуф! И тебя уже нет.

– Завтра я буду знать. Захочет он сказать или нет, но завтра я все узнаю.

– Завтра, – повторила Даглесс, жадно глядя на него, словно пытаясь запомнить его тело, широкие плечи, плоский живот и мускулистые ноги. «Красивые ноги», как сказал сам Николас.

Она вспомнила, как он выходил из ванной, завернутый в полотенце.

– Что это? – сухо осведомился он, поднимая большой шоколадный квадрат.

– Пирожное, – пробормотала она, чувствуя себя последней дурой. Кого она обманывает? Да, он несколько раз ее поцеловал, но только когда она сама на него вешалась. И кстати, он вернулся с охоты в неправильно застегнутой рубашке. – Еда, – пояснила Даглесс. Похоже, она способна угодить ему только едой в пластиковой упаковке.

Ей так хотелось коснуться Николаса, что ныли пальцы. Но он, похоже, не питает к ней нежных чувств.

– Полагаю, нам пора, – сухо заметила она. – Скоро вернется Арабелла и захочет тебя видеть.

Она хотела встать, но Николас схватил ее за руку:

– Я лучше бы провел час с тобой, чем жизнь с Арабеллой.

Даглесс сглотнула неизвестно откуда взявшийся в горле ком, но снова села. Он правду говорит или просто ее утешает?

– Спой мне, пока я буду есть… это… – попросил он.

– Я не умею петь и не знаю песен. Как насчет истории?

– М-м… – промычал он, набив рот шоколадом.

Даглесс вдруг осознала, сколько историй было для него внове, историй, ставших частью ее культуры, историй, о которых он ничего не знал.

Она стала рассказывать о докторе Джекиле и мистере Хайде.

– У меня был такой кузен, – кивнул он и, прикончив последнее пирожное, к полному удивлению Даглесс, положил голову ей на колени.

– Если будешь продолжать так объедаться, скоро растолстеешь.

– Ты считаешь меня толстым? – удивился он, повернув голову и глядя на нее так нежно, что сердце девушки сильно забилось. Он, кажется, точно знал, какое производит на нее действие, и посмеивался над ней, но сам оставался совершенно равнодушен. Правда, стоило другому мужчине оказаться рядом с ней, как его интерес мигом пробуждался.

– Закрой глаза и веди себя прилично, – велела она, гладя густую, мягкую вьющуюся гриву его волос, и продолжала рассказывать историю за историей, пока Николас не заснул.

Солнце уже садилось, когда он открыл глаза и, не шевелясь, долго смотрел на нее.

– Нам пора.

– Да, – тихо согласилась она. – Сегодня вечером я попытаюсь узнать у Ли, кто тебя оклеветал.

Он неожиданно встал на колени перед Даглесс и прижал ладонь к ее щеке. Даглесс затаила дыхание при мысли о том, что он снова захочет ее поцеловать.

– Вернувшись в свое время, я буду думать о тебе, – пообещал он.

– И я тоже, – заверила она, кладя руку на его ладонь.

Отодвинувшись, он вынул из корзины кольцо с изумрудом, отдал девушке и сжал ее пальцы в кулачок.

– Николас, я не могу его взять. Ты и без того слишком много мне дал.

Их отсутствующие, полные грусти взгляды на миг скрестились.

– Я бы отдал это и все на свете, чтобы…

– Чтобы… – поторопила она.

– Чтобы взять тебя с собой.

Даглесс тихо ахнула.

Николас проклял себя. Ему не стоило это говорить. Не стоило вселять в нее надежду. Он не хотел ранить девушку, но при мысли о том, чтобы уйти одному, без нее, сердце пронзала невыносимая боль. Вскоре он узнает правду, и тогда придется возвращаться. Еще одна ночь. Самое большее, что у них осталось, – одна-единственная ночь.

Возможно, сегодня он уложит ее в свою постель. Их последняя ночь, проведенная в любви и экстазе.

«Нет!» – сказал он себе, глядя в ее глаза. Утонув в них. Он не может так с ней поступить! Не может оставить ее в слезах и тоске. Черт, да он не может поступить так с собой! Вернуться к бесчувственной, холодной жене. К пустышкам вроде Арабеллы… Но что поделать? Нет, лучше оставить ее нетронутой.

– Да, – ухмыльнулся он, – чтобы было кому мне готовить.

– Готовить? Ты хочешь, чтобы я стала твоей кухаркой? Ах ты, чванливый, тщеславный, несносный…

– Pillicock? – докончил он.

– Именно. Именно павлин[11], – не расслышав, выпалила Даглесс. – Если воображаешь, что я отправлюсь в Средневековье, где нет водопровода, докторов и цирюльники рвут зубы, выламывая их из челюсти, только чтобы стряпать для тебя, я…

Он подался вперед, зарылся лицом в ее волосы и лизнул мочку уха.

– Я позволю тебе делить со мной постель.

Даглесс, оттолкнув его, разразилась тирадой о мужском самомнении, но тут же передумала. Ничего, она тоже умеет играть в подобные игры.

– Договорились. Я вернусь с тобой, чтобы стряпать, а по воскресеньям мы можем оставаться в постели. Или на столах. Как пожелаешь.

Николас отшатнулся. С лица мгновенно сбежала краска. Он молча принялся собирать остатки еды в корзину. Будь она его любовницей, Леттис разорвала бы ее в клочья.

– Николас, – робко пролепетала Даглесс, – я просто шутила.

Но он не взглянул на нее.

– Хорошо, я возьму кольцо, если ты так хочешь.

Он оставил свое занятие и наконец поднял голову:

– Ты не знаешь, что говоришь. Не проси Бога о том, чего не может быть. Дома меня ожидала казнь. Если я вернусь вместе с тобой, ты останешься одна. Мой век не похож на твой. И одиноким женщинам туго приходится. Если меня не будет рядом, чтобы тебя защитить, ты…

Она положила руку ему на плечо:

– Я просто пошутила. Конечно, я не хочу оказаться в прошлом. У меня нет тайн, которые следует раскрыть. В отличие от тебя.

– Ты права, – вздохнул он, целуя ей руку и вставая. Даглесс поняла, что он собирается оставить корзину под деревом. И убрал остатки обеда только потому, что очень расстроился. Но что могло его расстроить?

Она понесла корзину в дом, медленно шагая следом за Николасом. Оба молчали.

Глава 15

Когда они добрались до дома, Николас, едва кивнув ей, поднялся к себе. Даглесс, совершенно сбитая с толку, отправилась в свою комнатенку. На кровати лежала большая коробка с ярлыком компании экспресс-доставки. Даглесс набросилась на нее, повсюду раскидывая куски скотча и картона.

Внутри оказались два лучших вечерних платья матери, с лейблами известных дизайнеров.

– Спасибо, спасибо, Элизабет, – выдохнула Даглесс, прикладывая к себе платье. Может, сегодня вечером Николас заметит кого-то кроме шикарной Арабеллы!

Даглесс широко улыбнулась.

Войдя в гостиную, где подавали коктейли, Даглесс сразу поняла, что два с половиной часа, посвященные приготовлениям к ужину, не пропали даром. Ли замер с поднесенным ко рту стаканом, а леди Арабелла впервые отвела взгляд от Николаса. Даже лорд Хейрвуд прервал нескончаемые речи о своих ружьях, собаках и розах. Но Николас… реакция Николаса превзошла все ожидания. Глаза его сначала загорелись, а потом полыхнули жарким пламенем. Он даже шагнул к ней, но тут же застыл и мрачно нахмурился.

Белое платье было сшито из льнущей к телу ткани с одним длинным рукавом и оставляло открытыми вторую руку и плечо. Кроме того, оно было расшито крошечными бусинками, переливавшимися при каждом движении и выгодно оттенявшими все изгибы ее фигуры. На левом запястье Даглесс красовался бриллиантовый браслет Глории.

– Добрый вечер, – сказала она.

– Вот это да! – прошептал Ли, оглядывая ее. – Вот это да!

Даглесс величественно улыбнулась ему.

– Вижу, здесь пьют? Не могли бы вы раздобыть мне джина с тоником?

Ли послушно, как примерный школьник, бросился выполнять просьбу.

Поразительно, что может сделать одежда с женщиной! Прошлой ночью в присутствии Арабеллы ей хотелось забраться под стол, но сегодня красное, с глубоким вырезом платье англичанки выглядело безвкусной дешевкой.

– Что это ты вытворяешь? – прошипел Николас, нависнув над ней.

– Понятия не имею, о чем ты, – пожала плечами Даглесс, наивно хлопнув глазами.

– Ты совсем голая, – возмутился шокированный таким неприличием Николас.

– Ну, далеко не совсем. Куда меньше, чем твоя Арабелла, – отрезала она, но тут же улыбнулась: – Нравится мое платье? Я попросила сестру переслать его мне.

Спина Николаса была еще прямее обычного.

– Намереваешься после ужина встретиться с этим врачом?

– Разумеется, – мило улыбнулась она. – Неужели не помнишь? Ты сам просил меня узнать у него, что ему известно.

– Николас! – позвала Арабелла. – Ужин.

– Ты не должна носить такие платья.

– Прости, но я буду носить все, что пожелаю, а тебе лучше идти. Арабелла уже трясет ножки твоего стула.

– Ты…

– Вот ваш джин, – объявил Ли, вручая Даглесс стакан. – Добрый вечер, ваше сиятельство.

Ужин, по мнению Даглесс, прошел просто идеально. Николас, к нескрываемой ярости прелестной Арабеллы, не сводил с нее глаз. Ли придвинулся так близко, что в какой-то момент рукав его пиджака окунулся в суповую тарелку Даглесс.

После ужина все собрались в гостиной, где, словно в сцене из романа Джейн Остен, Николас играл на фортепьяно и пел. У него оказался прекрасный, бархатный баритон, завороживший Даглесс. Николас попросил ее спеть с ним, но Даглесс, зная, что голоса у нее нет, решительно отказалась. К сожалению, ей пришлось сидеть на жестком стульчике и, сгорая от ревности, наблюдать, как Арабелла и Николас поют дуэтом. Голоса красиво сплетали мелодию, поющие, интимно сблизив головы, казалось, забыли обо всем.

В десять часов Даглесс извинилась и отправилась к себе. У нее не было ни малейшего желания оставаться наедине с Ли в его комнате. Тайна имени доносчика подождет до завтра.

Но в полночь Даглесс поняла, что не уснет. Перед глазами стоял Николас. Вот он поет с Арабеллой, возвращается с охоты в плохо застегнутой рубашке…

Она встала с постели, накинула халат, взбила волосы и прокралась через весь дом в комнату Николаса. Из-под его двери не пробивался свет. Зато из соседней комнаты доносились звон бокалов и призывный смех Арабеллы.

Даглесс, ни на секунду не задумавшись, громко стукнула в дверь, сразу же повернула дверную ручку и ворвалась в комнату Арабеллы.

– Привет, я тут хотела спросить, не одолжите ли мне булавку. Похоже, я порвала бретельку. Очень-очень важную бретельку, если понимаете, о чем я.

Она мгновенно увидела Николаса, растянувшегося на кровати Арабеллы. Кажется, он много выпил: лицо раскраснелось, рубашка выбилась из брюк и неряшливо свисала через край кровати. На Арабелле был прозрачный черный, почти ничего не скрывавший пеньюар.

– Ты… ты… – заикалась она.

– О, здравствуйте, милорд! Я, кажется, помешала?

Николас с неподдельным весельем уставился на нее.

– О, взгляните только! Телевизор «Бэнг и Олафсен»! – продолжала Даглесс. – Никогда такого не видела! Надеюсь, вы не возражаете, но мне в самом деле хотелось посмотреть ночной выпуск новостей. А вот и пульт!

Она села на край кровати, включила большой цветной телевизор и принялась переключать каналы. И спиной почувствовала, как Николас сел.

– Кино! – прошептал он.

– Нет, всего лишь телевизор.

Она вручила ему пульт управления:

– Видишь, этой кнопкой он включается, а этой – выключается. Это звук, это каналы. Смотри! Это старое кино о королеве Елизавете.

Она выключила телевизор, положила пульт на тумбочку рядом с Николасом, зевнула и встала.

– Я только что вспомнила, где лежат мои булавки. Но все равно большое спасибо, леди Арабелла. Надеюсь, я не слишком вас потревожила.

До двери Даглесс пришлось добежать, потому что Арабелла устремилась за ней, хищно согнув пальцы. Только она успела выскочить в коридор, как дверь захлопнулась, едва не прищемив ей пятки. Но Даглесс и не подумала уйти. Вместо этого она стала беззастенчиво подслушивать, что происходит внутри. Через минуту там раздались выстрелы и ржание коней: очевидно, по телевизору шел очередной вестерн.

– Да выключи ты это! – взвизгнула Арабелла. Но вопли сменились голосом Бетт Дэвис в роли королевы Елизаветы Первой. Ничего не скажешь, способный человек этот Николас! Он все-таки нашел канал.

Даглесс, лукаво улыбаясь, вернулась к себе и на этот раз почти сразу заснула.

Утром, когда она пришла в столовую, там уже ждал Ли.

– Я думал, вы вчера вечером придете ко мне, – пожаловался он. – Хотел почитать вам письма.

– Решили открыть, кто донес на Николаса Стаффорда?

– М-м… – неопределенно промычал он, но Даглесс после завтрака все-таки пошла за ним наверх. Если он назовет имя, вернется ли Николас в шестнадцатый век немедленно?

Но она сразу поняла, что вряд ли так просто удастся вызвать Ли на откровенность.

– Я тут пытался вспомнить: не состоит ли ваш отец в совете директоров Йеля? Может, ему будет интересно прочесть статью о моем открытии?

– Буду рада его попросить. И особенно хотелось бы рассказать ему, кто очернил Стаффорда.

Ли подступил совсем близко:

– Может, и скажу, если вы возьмете трубку и позвоните ему.

– Мой отец сейчас на отдыхе, где-то в дебрях штата Мэн, и ему нельзя дозвониться.

– Вот как, – бросил он, отворачиваясь. – В таком случае вряд ли я смогу исполнить вашу просьбу.

– Ах ты, маленький вымогатель! – воскликнула, не сдержавшись, Даглесс. – Карьерист! Только и думаешь, что о своей выгоде, а ведь от имени предателя зависит жизнь человека!

Ли от удивления раскрыл рот.

– Как может жизнь человека зависеть от каких-то писем шестнадцатого века? – растерянно пробормотал он.

И что теперь? Как ему объяснить?

– Я поговорю с отцом, – сдалась Даглесс. – Мало того, сегодня же напишу ему письмо и даже дам вам прочитать. И сделаю все, чтобы он получил письмо в ту же минуту, как вернется домой.

Ли недоуменно нахмурился:

– Зачем вам так нужно это имя? Тут что-то нечисто. И кто этот лорд Стаффорд? Вы двое вовсе не похожи на секретаря и босса. Скорее уж на…

В этот момент дверь распахнулась, и в комнате появился Николас в одежде елизаветинского времени. Чулки туго обтягивали его мускулистые ноги, серебряный с золотом панцирь сверкал на солнце. В руке он держал шпагу. Кончик почти уперся в горло Ли.

– И что это значит? – возмутился тот, отталкивая шпагу, но тут же охнул: из пореза на руке закапала кровь.

Николас стал наступать на него, метясь прямо в сердце.

– Даглесс, приведите помощь, – попросил Ли, отступая. – Он рехнулся!

Только прижав его к стене, Николас коротко спросил:

– Кто оболгал меня перед королевой?

– Оболгал вас? Вы спятили! Даглесс, немедленно бегите за помощью, прежде чем этот псих сотворит такое, о чем мы оба пожалеем.

– Имя! – прорычал Николас, чуть надавив острием шпаги на горло Ли.

– Ладно-ладно! – раздраженно бросил Ли. – Его звали…

– Погодите! – вскричала Даглесс. – Если он назовет имя, ты можешь исчезнуть! О, Николас, а вдруг я никогда больше не увижу тебя!

Все еще держа шпагу у горла Ли, Николас протянул ей руку. Даглесс метнулась к нему и прижалась губами к его губам еще до того, как их тела соприкоснулись. Она целовала его, изливая так долго копившееся мучительное желание, вцепившись в его волосы, притягивая к себе его голову. И хотя все это время она считала, что он не хочет ее, в это мгновение ощутила исходившую от Николаса страсть, особенно когда он подхватил ее свободной рукой и оторвал от пола.

Но и на этот раз он отстранился первым.

– Иди! – коротко велел он.

Слезы слепили глаза, но Даглесс могла бы поклясться, что и глаза Николаса тоже повлажнели.

– Иди! – повторил он. – Держись от меня подальше.

Слишком ослабевшая, чтобы протестовать, Даглесс послушно отступила на несколько шагов и молча уставилась на Николаса. Никогда не видеть его… Никогда не держать в объятиях, не слышать его смех, никогда…

– Имя! – потребовал Николас, не сводя взгляда с девушки. Когда настанет миг прощания с этим миром, пусть она будет последним, кого он увидит…

Ли, окончательно сбитый с толку происходящим, сдался:

– Его звали…

Все произошло одновременно. Даглесс, не в силах вынести мысли о разлуке с Николасом, одним прыжком оказалась рядом. Если он уходит, она тоже не останется!

– Роберт Сидни, – выговорил Ли как раз в тот момент, когда Николас и Даглесс распростерлись на полу у его ног. Бедняга посмотрел на них и покачал головой. – Оба вы спятили, – констатировал он, прежде чем убраться из комнаты.

Даглесс положила голову на покрытую серебром сталь панциря Николаса и крепко зажмурилась.

Немного придя в себя, Николас посмотрел на нее и усмехнулся.

– Мы прибыли, – объявил он.

– Куда? И что там за окном? Машины или телеги, запряженные ослами?

Николас сжал ее лицо ладонями:

– Пока что мы остаемся в твоем времени. И я велел тебе встать в другом конце комнаты.

– Ну… я… то есть… – Она откатилась от него и села. – Я как раз подумала, что неплохо бы своими глазами увидеть Англию времен Елизаветы. Потом можно было бы написать книгу… ну, знаешь, ответить на те вопросы, которые действительно интересны людям, вроде того, была Елизавета лысой или нет. Как тогдашние мужчины обращались с женщинами. Что…

На этом месте Николас тоже сел и закрыл ей рот поцелуем.

– Тебе нельзя возвращаться со мной. И потом, ты совершенно не жалеешь мой панцирь. На нем еще остались царапины с того раза, когда ты сбила меня и я упал на землю.

– Тогда ты едва не оказался под колесами автобуса.

Николас поднялся и протянул ей руки, чтобы помочь встать. Даглесс охотно подчинилась, но при этом крепко стиснула его пальцы.

– Ты все еще здесь! – выдохнула она наконец. – Знаешь имя клеветника. И все еще здесь! Роберт Сидни! Сидни?! Но разве не Арабеллу Сидни ты… ты… ты и она…

Николас обнял ее за плечи и подвел к окну.

– Он был мужем Арабеллы. Но мне не так-то легко поверить, что он оболгал меня перед королевой. Я всегда считал его хорошим человеком.

– Пропади пропадом и ты, и твой стол! – яростно выкрикнула Даглесс. – Не будь ты так… озабочен и не затей шашни с Арабеллой на этом столе, вряд ли ее муж возненавидел бы тебя! И как насчет твоей жены? Должно быть, она тоже здорово расстроилась!

– В тот раз, когда я взял Арабеллу на столе, у меня еще не было жены.

– В тот раз! – пробормотала Даглесс. – Думаю, Сидни обозлился не только за тот раз, но и за все другие! Так что, если я пойду с тобой, может, и уберегу от неприятностей!

Николас снова положил ее голову на свою закованную в панцирь грудь.

– Тебе со мной нельзя.

– Может, ты сам не захочешь возвращаться. Кто знает, вдруг тебе придется остаться здесь навсегда.

– Нужно ехать в Ашбертон, где находится моя могила. Теперь, когда я узнал то, за чем явился, следует идти в тамошнюю церковь и молиться.

Ей хотелось найти нужные слова, сказать нечто такое, чтобы он оставил мысль о возвращении. Но Даглесс знала, что никакие слова не смогут заставить его передумать: слишком важны для него семья, родовое имя и честь.

– Мы уезжаем сегодня, – тихо ответила она – Не думаю, что ты еще раз захочешь встретиться с Арабеллой.

– У тебя больше нет в запасе калькуляторов или телевизоров, чтобы отвлечь меня? – ухмыльнулся он.

– Я приберегла стерео на вечер.

Он повернул ее к себе лицом и положил руки на плечи.

– Я буду молиться в одиночестве. И если вернусь, вернусь один. Понятно?

Даглесс кивнула.

«Время в кредит, – подумала она. – Мы живем в кредит…»

Глава 16

Даглесс сидела на двуспальной кровати и наблюдала за лежавшим на соседней кровати Николасом. Эту ночь они провели в ашбертонском пансионе, и сейчас в тусклом утреннем свете черты его лица были почти неразличимы, но она все же не отрываясь смотрела на него.

Вот уже три дня, как они знали имя доносчика, и каждую минуту из этих трех дней Даглесс ждала его исчезновения. Каждое утро Николас шел в церковь и два часа проводил на коленях, в молитве у своей могилы. Еще два часа он молился днем.

И каждый раз, когда он заходил в церковь, Даглесс оставалась у ворот и ждала затаив дыхание в полной уверенности, что больше его не увидит. Ровно в десять утра и четыре дня она на цыпочках входила в церковь, и при виде Николаса жгучие слезы облегчения и радости выступали на глазах. Она подбегала к Николасу, измученному, мокрому от пота, чувствуя, как больно сжимается сердце. Он молился так истово, что едва не падал от усталости. Даглесс помогала ему встать: ноги Николаса ныли и затекали после двух часов стояния на холодном каменном полу. Викарий, пожалев Николаса, принес ему подушку, но тот отказался ею воспользоваться, утверждая, что нуждается в физической боли, дабы постоянно помнить свой долг.

Даглесс не спрашивала, зачем это ему, поскольку не хотела растоптать крошечное семечко надежды, которое начала робко лелеять. Каждый день, заходя в церковь, она видела почти неземной свет в его глазах. Может, он и не вернется…

Даглесс понимала, что ей тоже следовало бы молиться за его возвращение. Честь и фамильное имя, а также будущее многих людей важнее, чем ее эгоистичные желания, но каждый раз, видя его на коленях перед могилой в свете одинокого солнечного луча, падавшего на его большое тело, она шептала:

– Слава тебе, Господи!

Три дня. Три божественных дня. За исключением времени, когда Николас не находился в церкви, они не разлучались. Она взяла напрокат велосипеды и очень веселилась, обучая его держаться в седле. Падая, Николас каждый раз увлекал ее за собой, и они кубарем летели в сладкие английские травы. Сладкие английские травы, украшенные кучками коровьего навоза.

Смеясь над собственным кошмарным видом, они бежали в пансион, чтобы вымыться и переодеться. Кроме велосипедов, Даглесс также взяла напрокат видеомагнитофон и кассеты, и вечерами они смотрели картины в своем номере.

Поскольку Николас был ненасытен в своей жажде знаний, они записались в маленькую местную библиотеку и просмотрели сотни книг. Николас хотел знать все, что случилось с 1564 года. Хотел услышать каждую известную музыкальную пьесу. Каждую песню. Хотел успеть понюхать, коснуться и попробовать на вкус все, что только можно.

– Если бы я остался здесь, – обронил он как-то, – стал бы строить дома.

Даглесс не сразу поняла, что под строительством он подразумевал проектирование. Судя по строгой красоте Торнуик-Касл, у него был настоящий талант.

И прежде чем Даглесс успела сдержаться, с языка само собой сорвалось:

– Ты мог бы поступить в архитектурную школу. Конечно, придется многое узнать о современных строительных материалах, но я тебе помогу. Научу без труда читать теперешний шрифт, а мой дядя, Джей Ти, раздобудет тебе паспорт. Он король Ланконии, и мы просто скажем, что ты уроженец его государства. Таким образом, я сумею взять тебя с собой в Америку. Отец поможет тебе поступить в школу, где изучают архитектуру. А летом мы поедем в мой родной город Уорбрук, на побережье Мэна, – там просто чудесно, – и мы будем плавать на яхте, и…

Но Николас, уже не слушая, отвернулся.

– Я должен вернуться.

Да, вернуться. К жене… к женщине, которую он так любит. Ужасно обидно, что она, Даглесс, с ума по нему сходит. А он… он ничего к ней не чувствует. Остальные мужчины в ее жизни постоянно что-то от нее хотели. Роберт требовал ее покорности. Делай именно так, как велит он, или вообще не делай – вот его философия. Были и такие, кто встречался с ней из-за фамильного состояния. Кое-кто пользовался ее добротой, считая доверчивой, простодушной дурочкой. Но Николас был другим. Он ничего от нее не хотел.

Временами при случайном взгляде на Николаса ее охватывало такое вожделение, что она с трудом удерживалась, чтобы не наброситься на него в библиотеке, пабе или на улице. Постоянно мечтала сорвать с него одежду и взять силой!

Но стоило ей подойти ближе, как он отступал. Похоже, его интересовали вкус, запах и осязание всего на свете, кроме нее.

Даглесс пыталась привлечь его внимание. Богу известно, как сильно она пыталась! Заплатила – собственной кредиткой – двести фунтов за ночной гарнитур из настоящего шелка, который гарантированно должен был завести любого мужчину. Но когда она вышла из ванной в этом пеньюаре, Николас едва взглянул в ее сторону. Даглесс не сдалась. Купила крохотный флакончик духов «Тигрица», облегчивший ее кошелек на семьдесят пять фунтов, после чего склонилась над Николасом так, чтобы продемонстрировать грудь в вырезе блузки, и спросила, нравится ли ему запах.

Он что-то нехотя пробормотал в ответ.

Она наполнила ванну кипятком и сунула туда джинсы, чтобы они сели. Высохнув, они оказались такими тесными, что ей пришлось продеть в язычок молнии большую английскую булавку и лечь на пол, чтобы их застегнуть.

Но Николас не отреагировал. Она надела к ним тонкую шелковую блузку без лифчика. Николасу было все равно.

Она бы посчитала его голубым, если бы не видела, каким взглядом он провожает каждую хорошенькую женщину.

Тогда Даглесс купила черные колготки, черные туфли на высоких каблуках, черную, молодежного покроя мини-юбку и красную шелковую блузку. И хотя чувствовала себя по-дурацки, крутя велосипедные педали в таком прикиде, все же не отступила. Проехала четыре мили впереди Николаса, и что же? Две машины съехали в кювет, потому что водители засмотрелись на Даглесс, но Николасу не было до нее дела. Она взяла на просмотр кассету с фильмом «Жар тела». Даже это не помогло.

К началу четвертого дня она пришла в полное отчаяние и с помощью хозяйки пансиона изобрела хитрый план, как затащить Николаса в постель. Хозяйка сообщила Николасу, что ей понадобилась их комната, поэтому Даглесс сняла номер в соседнем прелестном сельском доме, переделанном под отель. Она соврала Николасу, что в единственной комнате, которая оставалась свободной, стоит одна большая кровать и поэтому придется довольствоваться тем, что есть. Николас окинул ее странным взглядом, значения которого она не поняла, и молча отошел.

Так что теперь Даглесс уже полчаса сидела в ванной, нервничая, как невеста-девственница в брачную ночь. Наконец она дрожащими руками надушилась, развязала бантики на пеньюаре и взбила волосы, после чего вышла в комнату. Там было темно, но она смутно различала контуры кровати, которую предстояло делить с Николасом.

Даглесс медленно побрела к нему, вытянув руки.

– Николас, – прошептала она. Но пальцы наткнулись на… подушки!

Включив лампу на тумбочке, она увидела, что Николас воздвиг посреди кровати баррикаду из подушек, тянувшуюся от изголовья до изножья.

Николас лежал на самом краю кровати, повернувшись к ней спиной, и спина казалась второй баррикадой.

Прикусив губу, чтобы не заплакать, Даглесс легла в постель и тоже отодвинулась к краю, чтобы не задеть проклятых подушек. И даже не выключила свет, потому что силы внезапно ее покинули. Слезы все-таки покатились по щекам.

– Почему? – шептала она. – Почему?

– Даглесс, – тихо позвал Николас, поворачиваясь к ней, но не пытаясь коснуться.

– Почему я так тебе нежеланна? – выпалила она и тут же возненавидела себя за это, но у нее не осталось и капли гордости. – Я вижу, как ты смотришь на других женщин, которые даже сложены куда хуже меня! И я знаю… что красивее их… но ты никогда не смотришь на меня. Иногда целуешь, но ничего больше. Я сама видела, как ты ласкаешь Арабеллу, и… в твоей постели перебывало столько женщин, но мне ты отказываешь. Почему? Я слишком мала ростом для тебя? Слишком толста? Ты ненавидишь рыжих?

Николас долго молчал. А когда заговорил, стало очевидно, что слова долго копились у него в душе.

– Я никогда не желал женщину так сильно, как желаю тебя. Мое тело ноет от желания. Но я должен уйти. Я не могу вернуться, зная, что оставляю тебя в тоске. Когда мы впервые встретились, ты плакала так громко, что я услышал тебя через четыреста лет. Я не имею права снова причинить тебе такую боль.

– Ты не прикасаешься ко мне, не желая, чтобы я скорбела, когда ты уйдешь?

– Да, – прошептал он.

Слезы Даглесс мигом высохли. Ей хотелось смеяться от радости. Встав, она обошла кровать и надменно глянула на него сверху вниз:

– Ты идиот! Неужели не сообразил, что, когда ты уйдешь, я и без того буду скорбеть о тебе каждый день, до конца жизни?! Я буду плакать так долго, громко и сильно, что меня услышат даже в начале времен! О, Николас, глупый, разве ты не знаешь, как безумно я тебя люблю? Коснешься меня или нет, слез все равно не остановишь. – Немного помолчав, она задорно улыбнулась: – А пока я скорблю, ты оставишь мне воспоминания, которые сшибут Арабеллу со стола?

Даглесс ждала и ждала, но он не шевелился. Только смотрел на нее поверх подушек.

Она и представить не могла, что сейчас произойдет. Взметнувшись с постели, он схватил ее, и оба упали на пол. Даглесс не успела ничего заметить. Только ощутила, как прижимается к ней его тело, как ласкают губы ее кожу, как уверенно держит он ее плечи.

– Николас, – прошептала она. – Николас.

Его губы и руки были повсюду, а она целовала каждый дюйм его тела, до которого могла дотянуться. Послышался треск ткани, и ночная сорочка куда-то улетела. Когда его горячий влажный рот накрыл ее грудь, Даглесс в экстазе застонала.

Это Николас, мужчина, которого она хотела, желала и добивалась столько времени. Его большие жесткие ладони гладили ее, большой палец играл с пупком, а губы и язык – с сосками. Пальцы Даглесс утонули в его волосах.

– Позволь мне, – прошептала она. Даглесс всегда выбирала мужчин, которые нуждались в ней, мужчин, считавших, что всей любви и заботы, которые она давала им, недостаточно. До сих пор опыт Даглесс в сексе ограничивался мужчинами, которые привыкли только брать. – Николас, – окликнула она, когда его губы скользнули вниз. – Николас, я не думаю…

Его руки ласкали белую мягкую плоть ее бедер, но губы все скользили. Вниз, вниз, вниз…

Даглесс выгнула спину. До сих пор ни один мужчина не делал с ней ничего подобного. Страсть копилась в ней, продолжая нарастать, пока его язык… Господи, его язык!

– Николас! – простонала она, дергая его за волосы. Но он покрывал поцелуями-укусами внутреннюю сторону ее бедер, ласкал ямочки под коленками, пока напряжение не стало невыносимым.

Только тогда Николас, взяв ее левую ногу, согнул и вошел в нее так мощно и полно, что Даглесс попыталась его оттолкнуть. Но ее мышцы сомкнулись вокруг его плоти, правая нога сплелась с его ногой, и Николас продолжал вонзаться в нее глубокими, сильными выпадами, каждый из которых толкал ее все дальше по ковру. Наконец Даглесс уперлась руками в стену.

Тогда Николас отпустил ее ногу, и девушка обвила ногами его талию и вскинула бедра, чтобы встретить его на полпути. Он сжал ее упругую попку, поднял к себе… выше… еще выше…

Когда наконец настал миг последнего, слепящего выпада, Даглесс содрогнулась в ответном экстазе.

Прошло немало времени, прежде чем она вспомнила, где находится и кто она. Голова почти упиралась в стену; над ней маячили тумбочка с лампой.

– Николас, – пробормотала она, коснувшись его мокрых от пота волос. – Неудивительно, что Арабелла рискнула всем ради тебя.

Николас приподнялся на локте и взглянул на нее.

– Ты спишь? – усмехнулся он.

– Николас, это было чудесно. Ни один человек…

Не дав ей докончить, он взял ее за руку, поднял с пола и стал целовать, нежно, крепко, жарко… прежде чем увести в ванную. Включил горячий душ, увлек ее за собой и, прижав к стене, снова стал целовать. Даглесс прильнула к нему всем телом.

– Я мечтал об этом, – признался он. – Этот фонтан был создан для любви.

Но Даглесс была слишком поглощена восхитительным зрелищем: его ладонью, накрывающей ее грудь, – чтобы ответить. Стоя под горячей водой, Николас осыпал поцелуями ее шею, груди и живот. Даглесс почти в беспамятстве откинула голову и вцепилась в его плечи, такие широкие, что едва умещались в душевой кабинке.

Открыв глаза, Даглесс прежде всего увидела его улыбку.

– Вероятно, некоторые вещи в этом современном мире не меняются, – заметил он. – Похоже, теперь я стал твоим учителем.

– Вот как? – хмыкнула она, принимаясь целовать его плечо и мускулистую грудь. Ладони судорожно мяли его спину. Подумать только, она предрекла, что он растолстеет, но на его теле не было и унции жира. Только мышцы. Упругие, бугрящиеся, выпуклые, твердые мышцы.

Горячая вода била по голове, и она опустилась на колени, сжав его ягодицы, Когда ее губы сомкнулись на его плоти, настал его черед охнуть. Он зарылся руками в ее мокрые волосы, и она услышала тихие стоны наслаждения.

Нетерпеливо дернув Даглесс за волосы, он поднял ее, рывком прислонил к стене и почти грубо вонзился в нее. Даглесс, теряя сознание от блаженства, прильнула к нему. Его губы завладели ее губами. Язык вторгся в ее рот так же властно, как его плоть – в ее тело.

Когда настал последний миг, Даглесс закричала, но Николас поймал ее крик губами.

Даглесс, все еще содрогаясь, безвольно прислонилась к нему, в полной уверенности, что, не держи ее Николас, она стекла бы в канализацию.

Он поцеловал ее в шею.

– Теперь я тебя вымою, – пообещал он и поставил было ее на ноги, но тут же подхватил, потому что Даглесс едва не упала.

В нем словно скрывался переключатель, потому что он, мгновенно забыв о страсти, поставил Даглесс под душ и принялся намыливать ее волосы. В тесной душевой кабинке она чувствовала себя совсем маленькой по сравнению с ним. Маленькой, хрупкой и… защищенной.

Он тщательно вымыл ей волосы и стал намыливать тело.

Даглесс прислонилась к стене. Руки Николаса скользили вверх и вниз, вверх и вниз, внутрь и наружу, по бокам и спине, груди и животу…

Боясь окончательно потерять рассудок, она тоже взяла мыло и начала ласкать его руками в мыльной пене. Никогда раньше она не видела столь прекрасного мужского тела. Господи, даже его ступни и то красивы!

Она выключила воду и намылила его. Ей так нравилось смотреть на него, целовать, касаться…

На его левом бедре было родимое пятно в форме восьмерки. Через правую голень тянулся длинный шрам.

– Упал с лошади, – пробормотал он с закрытыми глазами. Еще один длинный шрам был на левом предплечье. – Тренировался на шпагах, в тот день…

Николас не договорил, но Даглесс и без того знала конец фразы: «в тот день, когда умер Кит».

На плече белел странный овальный шрам. Николас, по-прежнему не открывая глаз, улыбнулся:

– Подрался с Китом. Я победил.

Даглесс стала мыть ему голову.

– Рада, что ни одна женщина не оставила на тебе своей метки.

– Кроме тебя, Монтгомери, – прошептал он. – Кроме тебя.

Даглесс ужасно хотелось расспросить его о жене. Любил ли он Даглесс так, как свою красавицу жену?

Но она не посмела спросить: слишком боялась услышать ответ.

Николас повернул ее спиной к себе, снова включил воду и смыл с них обоих мыло, после чего вытащил ее из кабинки и стал осторожно расчесывать волосы. Даглесс хотела накинуть халат, но Николас не позволил.

– Я мечтал увидеть тебя такой, – выдохнул он, глядя на нее в зеркало. – Ты едва не свела меня с ума. Твой запах… – Он отложил щетку и скользнул ладонями по ее рукам. – Одежда, которую ты носишь…

Даглесс улыбнулась, прислонившись головой к его плечу. Он заметил. Заметил!

Николас расчесал ее волосы, вытер полотенцем и надел на нее белый махровый гостиничный халат.

– Иди сюда! – велел он, сняв с вешалки такой же халат, и повел ее вниз, через темный холл, на кухню.

– Николас, – всполошилась Даглесс, – нам сюда нельзя!

Но он поцелуями заставил ее замолчать.

– Я голоден, – пояснил он, словно это было веской причиной вторгнуться сюда.

Но пребывание на кухне, месте, запретном для постояльцев, только добавляло пряного возбуждения к восхитительной ночи. Она неотрывно смотрела на Николаса, открывавшего дверцу холодильника (и ощутила укол в сердце, потому что он узнал о холодильниках от кого-то другого. Не от нее). Теперь он по-настоящему принадлежал ей. Теперь она могла касаться его, когда захочет. Придержав его руку, она прижалась к нему всем телом и положила голову ему на плечо.

– Николас, – прошептала она. – Я так тебя люблю! Не покидай меня!

Повернувшись, он взглянул ей в глаза. Его лицо было искажено желанием.

– Где мороженое? – пробормотал он, отворачиваясь.

– В морозилке, – засмеялась она. – Открой эту дверцу.

Не отпуская ее, не сводя с нее глаз, он шагнул к морозилке. Внутри были сложены большие картонные ванночки с мороженым. Прильнув друг к другу, как сиамские близнецы, они обошли кухню и отыскали тарелки, ложки и стальной черпак, после чего он положил в две миски по огромной порции мороженого и сунул ванночку обратно в морозилку. Накапал ванильного мороженого ей на подбородок и принялся слизывать. Капли катились вниз, но его язык оказывался проворнее. Последняя исчезла, едва достигнув ее груди.

– Клубника, – объявил он, рассмешив Даглесс.

Они сидели лицом друг к другу, скрестив ноги, на восьмифутовом столе для разделки туш.

– Антисанитария, – пробормотала Даглесс, но не подумала спрыгнуть вниз. Несколько минут они ели молча, но потом Николас уронил кусочек мороженого на ступню Даглесс и слизнул его. Даглесс, в свою очередь, подалась вперед и «случайно» уронила мороженое на внутреннюю поверхность его бедра.

– Бьюсь об заклад, это ужасно холодно, – прошептала она ему в губы.

– Невыносимо, – согласился он.

Медленно, так что груди терлись о его обнаженное тело, она нагнулась к лужице мороженого, слизнула, но не выпрямилась, продолжая лизать его бедро.

Мороженое было тут же забыто, когда Николас лег на стол, притянул ее ближе, напрягая бицепсы, насадил ее на себя и сжал груди. Даглесс на миг прильнула к нему, прежде чем начать танец страсти.

Прошло довольно много времени, прежде чем они одновременно выгнулись. Николас припал к ней губами и стал целовать, яростно и жадно.

– Кажется, мадам, – пробормотал он, – вы расплавили все мое мороженое.

Даглесс, смеясь, прижалась к нему.

– Я так долго хотела коснуться тебя, – пожаловалась она, лаская его грудь и плечи, чуть прикрытые халатом. – Никогда не встречала такого мужчину, как ты! Интересно, ты и в шестнадцатом веке был таким же необычным или ничем не выделялся из остальных?

– Я такой один на свете, – ухмыльнулся Николас, – и поэтому женщины…

Даглесс, не дав договорить, закрыла ему рот поцелуем.

– Больше ни слова. Предпочитаю ничего не слышать ни о твоих женщинах… ни о жене. Хотелось бы думать, что я для тебя особенная. Не просто одна из сотен.

Он приподнял ее подбородок и заглянул в глаза:

– Ты позвала меня через века, и я ответил. Разве этого недостаточно, чтобы считать себя особенной?

– Значит, я тебе небезразлична? Хотя бы немного!

– Нет слов, – заверил он и, легонько коснувшись губами ее лба, стал гладить влажные волосы. Скоро Даглесс расслабилась, и Николас понял, что она засыпает. Он осторожно запахнул ее халат, поднял на руки и понес наверх. Когда они очутились в номере, он раздел Даглесс, сбросил халат, уложил ее в постель и сам лег рядом и прижался к ней всем телом.

Но сон бежал от него. Он попытался притянуть Даглесс еще ближе, но ее голая попка и без того прижималась к его полувосставшей плоти. Тогда он перекинул через нее ногу, словно утверждая свою власть над девушкой.

Она спросила, небезразлична ли ему. Небезразлична? Она становилась для него всем. Его причиной жить дальше. Он хотел знать, о чем она думает, что чувствует, в чем нуждается. Находиться с ней в разлуке больше десяти минут было невыносимо.

Утром и днем он молился, прося Господа вернуть его на четыреста с лишним лет назад, но в глубине сознания постоянно мучился мыслями о том, каково это – никогда не встретиться с ней снова, не слышать ее смеха, не видеть слез, не держать в своих объятиях.

Николас провел ладонью по ее плечу и поплотнее укрыл одеялом. Он впервые встретил такую женщину, как Даглесс. Ни хитрости, ни стремления любой ценой получить желаемое, никакого чувства самосохранения.

Улыбнувшись, он вспомнил, как яростно она отказывалась помочь ему во время первой встречи. Но несмотря на все протесты, он по глазам видел, что она просто не способна бросить человека в незнакомой стране. А женщины его времени? Ни одна не снизошла бы до того, чтобы помочь бедному безумцу.

Ни одна. Даже в этом веке.

Кроме Даглесс.

Она помогла ему, научила всему, что он сейчас знает, и… любила его, отдавая свою любовь свободно и беззаветно.

Ни одна женщина не отдавалась ему так самозабвенно, как Даглесс сегодня ночью. Арабелла только требовала и приказывала. Другие женщины считали, будто оказывают ему величайшую милость. Леттис…

Он не любил вспоминать о своей холодной как лед жене. Она лежала в его постели неподвижно, как мраморная статуя, широко раскрыв глаза, словно бросая вызов мужу, пытавшемуся исполнить супружеский долг. За четыре года брака он не смог сделать ей ребенка.

Он погладил руку Даглесс, и та еще теснее прижалась к нему. Он поцеловал ее в висок. Как можно покинуть ее? Как можно вернуться к другой жизни, другим женщинам, оставив ее одну, без всякой защиты? Она слишком нежна и мягка: неудивительно, что бедняжка вечно попадает в лапы мужчин вроде Роберта. Того самого, которого он вышвырнул из номера. До чего же она не похожа на его мать и жену! Эти женщины способны позаботиться о себе, независимо от обстоятельств. Но не Даглесс.

Николас опасался, что через неделю после его исчезновения Даглесс снова вернется к тому мерзкому человечишке, которого, как она считала, любит.

Он погладил ее по волосам.

Оставить ее на растерзание подлецам?

Он не понимал современного мира. Разве отец не был обязан выбрать ей мужа?! Но нет, он предоставил дочь самой себе.

А если бы Даглесс жила в его веке? Как бы она уживалась с мужчиной, за которого пришлось бы выйти по приказу отца? Все ее ребяческие рассуждения о любви ничего не значат по сравнению с объединением владений.

Но сейчас, глядя на Даглесс, Николас начинал понимать, что она имела в виду. Любовь. Даглесс сказала, что его, возможно, послали сюда не ради чести, а ради любви. Тогда Николас только презрительно фыркнул. Чтобы такое катастрофическое событие случилось во имя любви, а не чести? Невозможно!

Но они узнали имя доносчика, а Николас не покинул ее мир.

Он вспомнил, как Даглесс утверждала, что в прошлом все обернулось не так уж плохо. Может, по ее мнению, и вправду не так уж плохо, но в историю он вошел как последний глупец. Да это так и есть. Он действительно вел себя как глупец. У него было столько женщин, помимо Арабеллы. И что тут поделать: с такой женой, как Леттис, поневоле начнешь изменять! Ему так необходимы страсть и пыл, а Леттис в постели была холоднее льда. И возможно, он сделал огромную глупость, наставив рога Роберту Сидни, чем приблизил собственную погибель. Но если сейчас вернуться назад, еще будет время исправить содеянное.

Если он вернется…

И что тогда? Он будет по-прежнему женат на Леттис, а вокруг окажется немало похожих на Арабеллу женщин, готовых его соблазнить. Даже если он сумеет очистить свое имя от всех обвинений, насколько изменится его жизнь?!

Николас повернулся на спину, продолжая обнимать Даглесс. Что, если он останется в этом веке? Что, если неверно истолковал Божьи намерения? Что, если его послали в будущее не для того, чтобы возвращаться и пытаться изменить уже случившееся, но с тем, дабы сделать что-то в этом времени?

Николас вспомнил книги, которые просматривал вместе с Даглесс. В них были снимки самых красивых домов со всего света, и он не мог их забыть. Даглесс толковала о школе, которую называла архитектурной, где можно научиться проектировать дома. Учиться ремеслу? Ему, графу!

Но, честно говоря, в этом веке вовсе не считалось позором, как выражалась Даглесс, «иметь профессию». И объяснила, что на простых землевладельцев вроде Хейрвуда смотрят с пренебрежением, по крайней мере в Америке.

Америка… место, о котором почти постоянно говорила Даглесс. Она сказала, что они уедут в Америку, поселятся вместе и он сможет учиться в школе.

Школа в его возрасте?

Николас презрительно усмехнулся, не признаваясь себе, что идея его заинтриговала. Жить с Даглесс в этом современном мире и проектировать дома? Может, это и есть причина его появления здесь? Может, Господу понравился Торнуик и он решил дать Николасу второй шанс?

Николас с улыбкой покачал головой. Вряд ли Бог настолько легкомыслен.

Но откуда ему знать о намерениях Господних? Вряд ли его отправили сюда только затем, чтобы обнаружить, кто его оклеветал. Он узнал это несколько дней назад, но все еще остается здесь. Так почему он оказался в будущем?

– Николас! – неожиданно вскрикнула Даглесс, вскакивая.

Он поспешно обнял ее, и она прильнула к нему.

– Мне приснилось, что тебя здесь нет! Что ты ушел и оставил меня! – пожаловалась она, смаргивая слезы и стиснув его так крепко, что едва не сломала ребра.

Николас осторожно погладил ее по голове.

– Я не покину тебя, – тихо пообещал он. – Навсегда останусь с тобой.

Смысл его слов не сразу дошел до Даглесс. Наконец она ошеломленно вскинула голову:

– Николас?

– Я… – Он прерывисто вздохнул. Слова никак не хотели идти с языка. – Я не хочу возвращаться. Я останусь здесь. С тобой.

Даглесс зарылась лицом в его плечо и принялась тихо всхлипывать.

Гладя ее по спине, он не смог сдержать смеха.

– Опять глаза на мокром месте из-за того, что я не уйду и ты не сможешь вернуться к тому Роберту, который дарит детям бриллианты?

– Просто я ужасно счастлива.

Он взял салфетку с тумбочки, протянул и искоса взглянул на нее:

– Тогда прекращай плакать и расскажи еще что-нибудь об Америке. И о своем дяде, который король.

Даглесс высморкалась и улыбнулась сквозь слезы:

– Я думала, что ты не расслышал.

– Что такое «ковбой»? Что такое «паспорт»? А «Гранд-каньон»? И не отодвигайся так далеко.

– Это такой овраг, – пояснила она, возвращаясь в его объятия, и принялась рассказывать об Америке, о своей семье и дяде, который женился на принцессе и стал королем Ланконии.

Когда в окно проникли первые робкие лучи рассвета, они начали строить планы. Даглесс позвонит своему дяде, Джею Ти, и попросит паспорт для Николаса, чтобы он смог поехать с ней в Америку.

– Зная дядюшку, можно поклясться, что он потребует от тебя приехать в Ланконию, где и подвергнет самому тщательному допросу. Но ты ему понравишься.

– А его королева?

– Тетя Ариа? Ну… временами она бывала чересчур властной, зато часто играла в бейсбол с нами, детьми. У них шестеро ребятишек. Кроме того, у нее имеется чокнутая подружка Долли, которая бегает по замку в голубых джинсах и короне.

Глядя на Николаса, его черные волосы и синие глаза, она вдруг подумала о его походке и манере иногда смотреть на людей так, что они съеживались.

– В Ланконии ты будешь своим, – решительно заключила она.

Они попросили завтрак в номер, и, уже сидя за столом, Николас неожиданно сказал:

– Я бы лучше съел клубничное мороженое.

Не успел он договорить, как они очутились на полу, сплетенные в объятиях, и, катаясь по полу, срывали друг с друга одежду. Потом они наполнили ванну водой и сели на противоположных концах, продолжая строить планы на совместное будущее.

– Мы поедем в Шотландию, – решила Даглесс. – И останемся там, пока не получим паспорт. Это чудесная страна.

Николас старательно разминал ступней ее живот.

– А ты снова наденешь высокие каблуки, чтобы кататься на велосипеде? – выпалил он.

Даглесс рассмеялась:

– Не издевайся! Эти туфли помогли получить все, что я хотела.

– И мне тоже, – согласился он, глядя на нее сквозь ресницы.

После ванны они оделись, и Даглесс объявила, что немедленно позвонит дяде.

Николас поспешно отвернулся.

– Я должен в последний раз вернуться в церковь, – тихо выдавил он.

Даглесс оцепенела.

– Нет, – прошептала она, прежде чем метнуться к нему и схватить за руки.

– Я должен, – грустно улыбнулся Николас. – Пойми, я каждый день там бываю, и ничего не произошло. Даглесс, взгляни на меня.

Она послушно подняла голову.

– Ты снова льешь слезы?

– Я просто боюсь, – призналась Даглесс.

– Я должен молиться. Пусть Господь простит меня за то, что я не желаю вернуться ради спасения жизни и чести. Ты понимаешь?

Даглесс задумчиво кивнула:

– Но я тоже иду и не отпущу тебя ни на минуту! Ясно? На этот раз я не стану ждать у церкви!

– Я больше не оставлю тебя, – прошептал Николас, целуя ее. – Сначала мы пойдем в церковь, а потом ты позвонишь дяде. А в Шотландии есть поезда?

– Конечно.

– Значит, и там все изменилось. В мое время это была дикая, глухая местность, где жили одни разбойники, – заметил Николас и, обняв ее за плечи, повел к выходу.

Глава 17

Даже в церкви Даглесс не отходила от Николаса. Он встал на колени, и она встала рядом с ним, крепко сжав его плечи. Она боялась, что он ее оттолкнет, но, когда этого не случилось, поняла, что, несмотря на деланую веселость, Николас перепуган не меньше ее.

Они больше часа стояли на холодном полу. Колени Даглесс болели, руки, вцепившиеся в плечи Николаса, затекли, но она и не подумала ослабить хватку. Дважды заходил викарий, молча стоял, наблюдая за ними, и так же безмолвно удалялся.

И как бы усердно Николас ни молил о прощении, Даглесс молилась еще истовее, чтобы Господь не отнимал его у нее. Чтобы позволил остаться с ней навсегда.

Наконец Николас открыл глаза и повернулся к ней.

– Я остаюсь, – объявил он с улыбкой и встал. Даглесс, совершенно окаменевшая, тоже попыталась встать, по-прежнему обнимая его. – Мои руки совсем онемели, – мягко упрекнул он.

– Я не отпущу тебя, пока мы не выберемся из этого места.

– Все кончено, – засмеялся он. – Разве не видишь? Я все еще здесь. И не превратился в мрамор.

– Николас, перестань шутить, и давай уйдем отсюда. Я не желаю никогда больше видеть твою могилу.

Все еще улыбаясь, он попытался сделать шаг, но тело ему не повиновалось. Николас, растерявшись, взглянул вниз. Прямо от его колен начиналась пустота. Там, где должны были стоять его ноги, был только пол.

Поняв все, он поспешно притянул Даглесс к себе и обнял с такой силой, словно хотел раздавить.

– Я люблю тебя, – прошептал он. – Всем сердцем и душой люблю тебя. И буду любить сквозь время и пространство.

– Николас! – испуганно воскликнула она. – Идем отсюда.

Он сжал ее лицо вмиг похолодевшими ладонями:

– Только тебя я любил, моя Даглесс. Никакую другую женщину. Только тебя.

И тут она ощутила. Ощутила, что его тело словно тает в ее руках.

– Николас! – вскрикнула она в страхе.

Он снова ее поцеловал, нежно, но со всем желанием, надеждой и любовью, которые испытывал к ней.

– Я иду с тобой! – прошептала она. – Возьми меня с собой. Господи! Позволь мне идти с ним.

Голос Николаса доносился словно издалека:

– Даглесс! Даглесс, любовь моя…

Неизвестно каким образом он освободился от ее объятий и теперь стоял перед своей могилой в средневековой одежде и латах. Сейчас его образ был нечетким, выцветшим, словно фильм, который показывают в слишком светлой комнате.

– Иди ко мне, – попросил он, протягивая к ней руку. – Иди ко мне.

Даглесс метнулась к нему, но не смогла добежать.

Яркий луч света проник в окно и отразился от его панциря.

И Николас исчез.

Какое-то жуткое, кошмарное мгновение Даглесс просто стояла и смотрела на надгробие. А потом… потом зажала ладонями уши и завопила, воплем, который просто не мог исходить из уст человека. От этого звука зашатались старые стены, задребезжали оконные стекла, и только могила оставалась безмолвной и холодной.

Даглесс рухнула на пол.

Глава 18

– Выпейте! – велел кто-то.

Даглесс поймала руку, поднесшую чашку к ее губам.

– Николас, – пробормотала она, слабо улыбаясь. Не дождавшись ответа, она открыла глаза и села. Оказалось, что она лежала на церковной скамье в нескольких футах от могилы.

Даглесс с трудом свесила ноги на пол и попыталась встать, но перед глазами все закружилось. Она бессильно опустилась на скамью.

– Вам лучше?

Даглесс слегка повернула голову и увидела доброе, встревоженное лицо викария. В руках он держал чашку с водой.

– Где Николас? – прошептала она.

– Я никого больше не видел. Вам позвать кого-то? Я услышал ваш… крик, – пояснил он, отчетливо сознавая, что это вряд ли можно назвать криком. Потому что от этого звука у него, словно в фильме ужасов, волосы встали дыбом. – Когда я пришел сюда, вы лежали на полу. Скажите же, вам позвать кого-то? – спросил он снова.

Даглесс неверными шагами, чувствуя, как подкашиваются ноги, побрела к могиле. Память медленно возвращалась к ней, и все же она до сих пор не могла поверить в то, что случилось.

– Вы не видели, как он уходил? – прохрипела она сорванным голосом. Но даже острая боль в горле не заглушала ту, что терзала ее сердце.

– Я никого не видел, кроме вас. Вы стояли у могилы и молились. В наши дни немного найдется людей, которые молились бы так… с такой страстью.

Даглесс оглянулась на могилу. Ей хотелось коснуться надгробия, но мрамор всегда так холоден… не то что Николас.

– Хотите сказать, что видели, как мы молимся, – поправила она.

– Только вас, – покачал головой викарий.

Даглесс медленно обернулась к нему:

– Мы с Николасом молились вместе. Вы входили и видели нас. А до этого каждый день наблюдали, как он приходит сюда, чтобы тоже помолиться.

Викарий ответил печальным взглядом.

– Я отвезу вас к доктору.

Но она отступила от его протянутой руки.

– Николас! Тот человек, что молился здесь последние четыре дня, утром и в полдень. Он еще был в панцире времен Елизаветы Первой. Помните? Едва не попал под автобус.

– Больше недели назад я видел, как вас едва не сбил автобус. Позже вы спросили у меня, какое сегодня число.

– Я? – ахнула Даглесс. – Но это был Николас. Только на этой неделе вы удивлялись его благочестию. А пока он молился, я ждала во дворе. Помните? Николас! Вы еще помахали нам, когда мы проехали мимо вас на велосипедах.

Викарий снова покачал головой и отошел от нее по-дальше.

– Я видел только вас. И никакого мужчины.

– Нет… – прошептала Даглесс, глядя на викария полными ужаса глазами. Он хотел что-то сказать, но она повернулась и выбежала из церкви. Пересекла двор, пробежала три улицы, свернула налево, потом направо и ворвалась в отель, где, игнорируя приветствие женщины за стойкой, взлетела наверх. – Николас! – позвала она, оглядывая пустой номер. Дверь ванной была закрыта, и Даглесс бросилась туда. Никого.

Она направилась было в комнату, но остановилась в дверях и снова заглянула в ванную. На стеклянной полке под зеркалом стояли ее туалетные принадлежности. Только ее. Его – исчезли.

Она коснулась пустой половины полки. Ни бритвы, ни крема для бритья. Ни афтершейва. Из душевой кабинки пропал его шампунь.

Даглесс вернулась в комнату и распахнула дверцы шкафа. Там висела только ее одежда. На полу стояли ее сумки и ручная кладь. В комоде отсутствовали его носки и носовые платки.

– Нет, – снова прошептала она, бессильно опускаясь на кровать. В исчезновении Николаса был определенный смысл, но при чем тут его вещи и даже все, что он ей дарил?

На мгновение приложив руку к сердцу, она рывком распахнула блузку. Брошь, чудесная золотая брошь с огромной жемчужиной, словно растворилась в пространстве.

После этого Даглесс будто с цепи сорвалась. Она буквально перевернула комнату в поисках хоть какого-то доказательства существования Николаса. Ни кольца с изумрудом, ни записки, оставленной под дверью… ничего.

Она открыла блокноты. Николас что-то писал в них неразборчивым почерком. Но теперь страницы были абсолютно пусты.

– Думай, Даглесс. Думай, – велела она себе. – Должно же быть хоть что-то.

В шкафу обнаружились книги, которые они покупали вместе. Николас написал свое имя на внутренней стороне обложки. Теперь там ничего не было.

Ни малейшего следа.

Она даже поискала на своей одежде темные волоски. Ни одного.

И только увидев, что красная шелковая ночная сорочка, разорванная Николасом, теперь абсолютно цела, Даглесс по-настоящему обозлилась.

– Нет, – прошипела она сквозь зубы – Вы не смеете забирать его у меня так окончательно! Не смеете!

И тут ее осенило. Люди! Даже если не осталось никакого физического свидетельства существования Николаса, есть множество людей, которые запомнили его. Мало ли что взбредет в голову рехнувшемуся старому викарию! Посмотрим, что скажут остальные!

Схватив сумочку, она покинула отель.

Глава 19

Даглесс медленно открыла дверь номера, стараясь оттянуть момент, когда окажется в пустой комнате. Физически она устала, но, к несчастью, мозги еще работали.

Она снова села на край кровати, но тут же медленно повернулась и легла. На дворе стояла ночь, она весь день ничего не ела, но при мысли о еде ее тошнило.

Широко открытыми сухими глазами, в которые словно песка насыпали, она уставилась в нижнюю часть балдахина кровати.

Ни один человек не запомнил Николаса.

У антиквара не оказалось средневековых монет, и он ни разу не видел Николаса. Правда, смутно припомнил Даглесс, которая забежала в его лавку поглазеть на товар. Он никогда не рассматривал одежду Николаса и видел серебряные с золотом доспехи исключительно в музее. Продавец в магазине одежды не помнил, как Николас грозил ему шпагой. Библиотекарь клялась, что Даглесс заходила за книгами, но всегда в одиночестве. Дантист заявил, что в жизни не лечил пациента с бороздками на зубах и неправильно сросшейся челюстью. Никаких снимков Николаса Стаффорда у него не оказалось. Ни в кафе, ни в пабах Николаса не видели, а Даглесс приходила туда одна. В прокате ей показали только одну квитанцию на велосипед. Даже милая хозяйка пансиона не запомнила Николаса. Она утверждала, что после смерти ее мужа на пианино никто не играл.

Даглесс как одержимая обежала весь город, побывала во всех местах, куда мог зайти Николас, расспросила каждого, кто мог его видеть: туристов в кафе, жителей на улицах, продавцов в магазинах.

Ничего, ничего, ничего.

Усталая, отупевшая, только начавшая осознавать, что произошло, Даглесс вернулась в отель и теперь лежала на кровати. Заснуть она не смела. Прошлой ночью она видела во сне, что Николас для нее потерян. Тогда Николас обнял ее, посмеялся и сказал, что это всего лишь кошмар. Что он с ней и они навсегда останутся вместе.

Прошлой ночью… Прошлой ночью он целовал ее, любил, а сегодня ушел. И не просто ушел. Растворилось не только его тело. Даже одежда. Даже воспоминания других людей.

И во всем виновата она. Он оставался с ней, пока они не занялись любовью, но стоило ему прикоснуться к ней, как его у нее забрали. Он пришел к ней ради любви. Не для того, чтобы исправить содеянное зло. Даже узнав, кто донес на него, Николас не исчез сразу. Но стоило ему признаться в любви, как он выскользнул из ее объятий.

Она зябко обхватила себя руками.

Он ушел так же необратимо, как умер. Только ей не видать утешения людей, помнивших и любивших его.

Она так погрузилась в невеселые мысли, что сначала не услышала телефонных звонков и не сразу подняла трубку.

– Даглесс! – рассерженно воскликнул Роберт. – Надеюсь, ты уже опомнилась и прекратила истерики?

Она была слишком измучена и слишком опустошена, чтобы спорить.

– Что тебе нужно?

– Браслет, разумеется. Если ты не слишком увлечена своим любовничком, чтобы поискать, куда его спрятала.

– Что-о-о? – медленно протянула Даглесс и, сообразив что-то, громко вскрикнула: – Что?! Ты видел его? Видел Николаса? Ну разумеется! Он вытолкал тебя за дверь!

– Даглесс, ты спятила? Никто не выталкивал меня ни в какую дверь, да и тебе лучше не пытаться! – Роберт шумно вздохнул. – Теперь ты и меня довела! Я желаю получить чертов браслет.

– Да, конечно, – поспешно согласилась она, – но что ты имел в виду, когда упомянул о «любовничке»?

– У меня нет времени повторять всякую…

– Роберт, – спокойно перебила Даглесс, – либо ты мне скажешь правду, либо я смою браслет в унитаз. Насколько я поняла, он еще не застрахован.

На другом конце воцарилась тишина.

– Я верно поступил, послав тебя к черту! Неудивительно, что твоя семейка не позволит тебе получить бабки до тридцати пяти лет! Так долго общаться с тобой вредно для здоровья!

– Я уже иду в ванную.

– Ладно, так и быть! Но все равно трудно вспомнить все, что ты наговорила в ту ночь. Истеричка! Кричала что-то насчет того, что нашла работу и помогаешь какому-то типу переписать историю. Больше я ничего не знаю.

– Переписать историю, – выдохнула Даглесс. – Да-да, именно это хотел сделать Николас в нашем времени: переписать историю.

– Даглесс! Даглесс! – надрывался Роберт, но она повесила трубку.

Николас явился к ней в тот момент, когда ему грозила казнь. Но его спасло то, что теперь он узнал имя клеветника.

Схватив большую сумку, она сунула туда туалетные принадлежности и кое-что из одежды. Закрывая дверцу шкафа, она глянула в зеркало и поднесла руку к горлу. Обезглавливание. Сегодня мы читаем об этом. Читаем, как один человек взошел на эшафот, а другой отрубил топором его голову. Но совсем не думаем о том, что это в действительности означает.

– Мы спасли тебя от этого, – прошептала Даглесс.

Сложив вещи, она села на стул, чтобы дождаться утра.

Завтра она посетит все дома Николаса и узнает, каким образом они изменили историю. Если Николас дожил до старости и совершил великие деяния, может быть, и ей станет легче.

Даглесс откинулась на спинку стула и взглянула на кровать. Она боялась закрыть глаза из страха, что увидит сон.

С первым же поездом она уехала из Ашбертона и прибыла в Белвуд еще до того, как открыли ворота. Даглесс села на траву и стала терпеливо ждать… пытаясь при этом ни о чем не думать.

Когда ворота открылись, она купила билет на первую экскурсию. При мысли о том, как много значило для Николаса его честное имя, ее тоска немного развеялась. Бедняга был вне себя от ярости, узнав, что стал всеобщим посмешищем, и теперь она хотя бы немного утешится, услышав, каким образом он изменил историю.

Гидом оказалась та женщина, которая вела группу в тот раз, и Даглесс улыбнулась, вспомнив о том, как Николас открывал и закрывал дверь с включенной сигнализацией.

Первые несколько минут Даглесс почти не обращала внимания на гида и не слушала, что та говорит. Только жадно смотрела на стены и мебель, гадая, что из всего этого сделано по чертежам Николаса.

– А теперь мы добрались до самой интересной комнаты, – объявила гид с тем же легким злорадством, что и ранее.

Даглесс недоуменно нахмурилась. Почему она говорит таким тоном? Не следовало бы ей проявить немного больше уважения?!

– Это личные покои лорда Николаса Стаффорда, который, как бы это повежливее выразиться, был большим повесой.

Туристы надвинулись на нее, спеша услышать о пресловутом графе. Только Даглесс осталась на прежнем месте. Что происходит? Ведь все должно было измениться! Николас и хотел вернуться для того, чтобы переделать историю! А Даглесс говорила, что этого быть не может. Неужели она была права, бесповоротно права?!

То и дело бормоча извинения, Даглесс протиснулась вперед. Гид слово в слово повторяла то же самое, что и в первый раз. Распространялась о неотразимом воздействии Николаса на всех женщин и ужасной истории с Арабеллой и столом.

Даглесс едва удержалась, чтобы не заткнуть уши. Мало того что в Ашбертоне никто не помнил Николаса, так еще и в его судьбе ничто не изменилось. Может, она действительно спятила, как утверждал Роберт? Когда она лихорадочно металась по Ашбертону, допытываясь, не помнит ли кто Николаса, тамошние жители смотрели на нее как на сумасшедшую.

– Увы, – продолжала гид, – бедный, очаровательный Ник был казнен за государственную измену в сентябре 1564 года. А теперь прошу сюда. Посмотрим на южную гостиную.

Даглесс вскинула голову. Казнен? Но ведь Николаса нашли мертвым, над письмом к матери!

Она пробралась к гиду, которая пренебрежительно ее оглядела.

– А, любительница открывать двери!

– Это не я, а Ни… – начала Даглесс, но осеклась. Какой смысл что-то объяснять, если гид считает, что это она, а не Николас, дурачилась с дверью. – Вы сказали, что лорд Николас Стаффорд был казнен. А я слышала, что он умер за три дня перед казнью, не дописав письма матери.

– Вовсе нет! – покачала головой женщина. – Он был приговорен к смерти. И приговор привели в исполнение точно в срок. А сейчас прошу извинить, мне нужно вести экскурсию.

Даглесс стояла как вкопанная, глядя на висевший над камином портрет Николаса. Казнен? Обезглавлен?

Что-то тут не так. Что-то явно не так.

Повернувшись, она пошла к выходу, но остановилась перед дверью с надписью «Вход воспрещен». За этой дверью, через несколько коридоров, находилась комната с тайником, в котором лежит коробочка из слоновой кости. Сможет ли она найти комнату и дверцу тайника?

Даглесс положила ладонь на дверную ручку.

– На вашем месте я бы не стала этого делать, – предупредил кто-то сзади.

Обернувшись, Даглесс увидела хмуро смотревшую на нее женщину-гида.

– Несколько дней назад какие-то туристы пробрались туда. Пришлось оборудовать дверь замком и сигнализацией.

– Вот как? – пробормотала Даглесс. – Я думала, это туалет.

Она поспешно выбралась из дома, игнорируя недружелюбные взгляды гидов, которым мешала вести экскурсии, и направилась к магазину сувениров, купить все, что у них есть о Николасе Стаффорде.

– Кое-что имеется в путеводителе по дому, но ничего больше. Он прожил слишком мало, чтобы чего-то добиться, – сообщила кассир.

Даглесс спросила, получили ли они открытки с портретом Стаффорда. Оказалось, что нет. Даглесс купила путеводитель, вышла в сад и, найдя то место, где они с Николасом сидели за чаем в тот самый чудесный день, когда он подарил ей брошь, начала читать.

В толстой, прекрасно иллюстрированной книге нашелся только короткий абзац. Ничего нового. Женщины… сбор войска с целью свергнуть королеву… казнь за государственную измену. Даглесс прислонилась спиной к древесному стволу. Значит, даже разоблачение доносчика не помогло. Николас так и не сумел убедить королеву в своей невиновности. Не сумел уничтожить дневник, написанный гнусным слизняком, оболгавшим его имя на все времена. И похоже, никто не сомневался в пороках Николаса. Несколько строчек в путеводителе описывали Николаса как распутника, помешанного на захвате власти. И туристы хихикали, узнав о его казни.

Даглесс закрыла глаза, представив своего прекрасного, гордого, милого Николаса, идущего на эшафот. Происходило ли все это, как в кино, с мускулистым, одетым в черную кожу палачом, державшим огромный уродливый топор?

Даглесс открыла глаза и вздрогнула. Она не вынесет таких мыслей! Не вынесет мыслей о красивой голове Николаса, катящейся по деревянному возвышению!

Она встала, подхватила тяжелую сумку, вышла за ворота и прошагала две мили до железнодорожной станции, где купила билет до Торнуика. Может, там, в библиотеке, где собрано множество книг о Стаффордах, она найдет ответы?

Библиотекарь в Торнуике узнала Даглесс, но сказала, что никогда не видела ее с мужчиной. Окончательно пав духом, Даглесс взяла стопку книг и принялась за чтение. В каждой говорилось о казни Николаса. Ни в одной не упоминалось о его смерти перед казнью и предположении, что он был отравлен. Презрительное отношение к Николасу тоже не изменилось. Печально известный распутник. Мот. Человек, имевший все и пустивший это все по ветру.

Подошедшая библиотекарь сообщила, что библиотека закрывается. Даглесс захлопнула последнюю книгу и встала. Голова закружилась так, что она пошатнулась и схватилась за стол, чтобы не упасть.

– Вам плохо? – спросила библиотекарь. – У вас все в порядке?

Даглесс молча смотрела на нее. Человеку, которого она любила, только что отрубили голову. Нет, у нее далеко не все в порядке!

– Да, все прекрасно, – пробормотала Даглесс. – Я просто устала и немного голодна. – Вымученно улыбнувшись, она пошла к выходу.

Пришлось немного постоять на крыльце: ноги ее не держали. Она понимала, что нужно найти ночлег и поесть, но сейчас это казалось таким неважным. Перед глазами снова и снова вставал Николас, поднимавшийся на эшафот, где ожидал палач. Ему связали руки за спиной? Позвали священника или нет? Вряд ли. Ведь в царствование Генриха Восьмого страна отреклась от католицизма. В таком случае кто был с ним в последние минуты?

Даглесс села на железную скамью и сжала голову ладонями. Он пришел к ней. Любил ее и покинул. Ради чего? Только чтобы вернуться к эшафоту и окровавленному топору?

– Даглесс? Это вы?

Она подняла голову. Над ней стоял Ли Нолман.

– Я так и думал, что это вы. Ни у кого нет волос такого цвета. Но я думал, что вы покинули город.

Даглесс с трудом встала и тут же снова пошатнулась.

– Что с вами? Выглядите вы ужасно.

– Всего лишь чуточку устала.

Он пристально пригляделся к ней. Черные круги под глазами, серый оттенок кожи.

– И голодна тоже, если не ошибаюсь. – Решительно взяв Даглесс за руку, он повесил на плечо ее сумку. – За углом есть паб. Пойдемте, съедим что-нибудь.

Даглесс безвольно позволила ему вести себя по улице. Не все ли равно, что с ней будет?

Они зашли в паб. Ли проводил ее в кабинку и заказал еды и пару кружек пива. Даглесс машинально глотнула пива. Оно так сильно ударило в голову, что она сразу вспомнила, что не ела со вчерашнего дня, вернее, со вчерашнего завтрака с Николасом… когда они занимались любовью на полу.

– Так что вы делали с тех пор, как покинули Торнуик на прошлой неделе? – спросил Ли.

– Мы с Николасом вернулись в Ашбертон, – пояснила она, не сводя с него глаз.

– Николас – это ваш новый знакомый?

– Да, – прошептала она. – А у вас? Обнаружили что-нибудь интересное?

Он улыбнулся, как Чеширский кот, словно знал нечто крайне важное.

– Через день после вашего отъезда. Лорд Хейрвуд приказал починить стену в комнате леди Маргарет Стаффорд, и угадайте, что мы нашли?

– Крыс, – равнодушно бросила Даглесс. Ей совершенно все равно, что они там нашли.

Ли с видом заговорщика подался вперед:

– Маленькую железную шкатулку, а в ней – письмо леди Маргарет, рассказывающее всю правду о казни лорда Николаса. Говорю вам, Даглесс, содержимое этой шкатулки навсегда утвердит мою репутацию как ученого. Все равно что разгадать тайну убийства четырехсотлетней давности!

Смысл его слов не сразу дошел до Даглесс.

– Расскажите, – прошептала она.

– О нет, ни за что! – отказался Ли. – Вы сумели выманить у меня имя Роберта Сидни, но сейчас я буду нем как рыба. Если хотите знать всю историю, подождите выхода книги.

Даглесс попыталась что-то сказать, но в этот момент появилась официантка с их заказом. Она и не взглянула на пастушью запеканку и, с нетерпением дождавшись ухода официантки, перегнулась через стол.

Ли внезапно стало не по себе от напряженного, требовательного, умоляющего взгляда девушки.

– Не знаю, слышали ли вы о моей семье, – тихо заметила она, – но семья Монтгомери – одна из самых богатых в мире. В свой тридцать пятый день рождения я унаследую миллионы. Если вы перескажете содержание письма леди Маргарет, я в ту же минуту передам вам миллион.

Ли от неожиданности потерял дар речи. Он понятия не имел, насколько богаты Монтгомери, но сразу поверил Даглесс. Никто не мог бы лгать с таким выражением лица. Очевидно, ей крайне необходима информация о Стаффордах: недаром эта особа не успокоилась, пока не вытянула из него имени Роберта Сидни, – но отчего-то ему не хотелось спрашивать, зачем ей все это. Если она готова предложить миллион долларов за историю и если ее семья действительно так богата и влиятельна, значит, к нему словно явился добрый джинн, предлагающий выполнить одно желание.

– Я хочу должность профессора на историческом факультете одного из университетов Лиги Плюща[12], – спокойно заявил он.

– Заметано, – кивнула Даглесс, с видом завзятого аукциониста. Если понадобится, она пожертвует деньги на новое крыло или здание того колледжа, который согласится принять Ли на работу.

– Тогда все в порядке. Садитесь и ешьте. Кстати, история потрясающая. Ее вполне можно продать как киносценарий. История начинается задолго до казни бедного старины Ника. Он…

– Николас, – поправила Даглесс. – Он не любит, когда его называют Ником.

– Ладно, как вам угодно. Значит, Николас. Понимаете, ни в одном источнике, который я читал, не упоминается о том, что семейство Стаффордов имеет какие-то весьма слабые претензии на трон, через родство с Генрихом Шестым. Они были прямыми потомками по мужской линии, в то время как королеву Елизавету многие считали незаконнорожденной, и к тому же, как женщина, она считалась недостойной править Англией. Вы, конечно, знаете, что много лет трон под ней шатался.

Даглесс кивнула.

– Существовали люди, которые в отличие от историков никогда не забывали, что Стаффорды – родственники королей. В числе их была женщина по имени Леттис Калпин.

– Жена Николаса?

– Вижу, вы знаете историю страны, – похвалил Ли. – Да, прекрасная Леттис. Оказывается, ее семья тоже имела кое-какие притязания на трон Англии, хоть и еще более недостоверные. Леди Маргарет считала Леттис крайне амбициозной молодой женщиной. Она задумала выйти за Стаффорда, родить наследника и посадить его на трон.

– Но почему именно Николас? – спросила Даглесс, немного подумав. – Почему не старший брат? Судя по всему, она мечтала выйти замуж за графа.

– Вижу, с вами нужно держать ухо востро, – усмехнулся Ли. – Вы обязательно должны рассказать, откуда узнали столько всего о Стаффордах. Старший брат… э…

– Кристофер.

– Да. Кристофер был помолвлен с очень богатой француженкой. Наследницей огромного состояния. Полагаю, он предпочел получить деньги, а не Леттис, какой бы красавицей та ни слыла.

– Но Кит умер, и Николас стал графом, – тихо подсказала Даглесс.

– Леди Маргарет намекала, что смерть старшего сына вряд ли была случайной. Он утонул, но леди Маргарет утверждала, что Кристофер прекрасно плавал. Но точно она ничего не знала. И могла только гадать.

– Вот так Леттис вышла за человека, которому предстояло стать графом.

– Да, но все вышло не так, как она задумала. Николаса вовсе не интересовало возвышение при дворе королевы. Он не желал устраивать заговоры или искать сообщников, которые поддержали бы его в попытке заполучить трон. Он в основном увлекался женщинами.

– И наукой! – парировала Даглесс. – Он нанял монахов переписывать книги. По его чертежам построен Торнуик-Касл! Он…

Она осеклась. Ли в полном изумлении вытаращил глаза:

– Судя по письму леди Маргарет, все это чистая правда, но откуда вы узнали?!

– Не важно. Что произошло после того, как Николас женился… на ней?

– Такое впечатление, будто вы ревнуете! Ну не буду, не буду! После свадьбы – а Леттис, похоже, быстро поняла, что просчиталась в отношении Николаса, – она стала искать способ избавиться от него.

– Как от Кристофера?

– Последнее так и не было доказано. Возможно, это был действительно случай. Весьма удобный и счастливый для Леттис. Леди Маргарет признает, что все это лишь предположения. Но после свадьбы Николас несколько раз едва не погиб. Лопнула подпруга, и…

– И он порезал голень, упав с коня, – прошептала Даглесс.

– Не знаю, что он там поранил. Леди Маргарет не уточнила. Даглесс, вы уверены, что все в порядке?

Она ответила возмущенным взглядом.

– Так или иначе, убить Николаса оказалось куда труднее, чем Кристофера, поэтому Леттис стала искать того, кто бы ей помог.

– И нашла Роберта Сидни.

– Из вас бы вышел классный детектив. Бьюсь об заклад, вы едва не с первых страниц детектива уже знаете, кто убийца, – улыбнулся Ли. – Да, она сговорилась с Робертом Сидни, мужем Арабеллы Хейрвуд. Должно быть, ему не слишком понравилось, что вся Англия смеется над историей со столом. В довершение ко всему ровно через девять месяцев Арабелла подарила ему темноволосого сыночка.

– Но и ребенок, и мать умерли.

– Верно. И леди Маргарет считает, что в этом видна рука Сидни.

Даглесс глубоко вздохнула.

– И эта парочка сговорилась подвести Николаса под смертный приговор?

– Именно. Леди Маргарет уверена, что Леттис просто ждала возможности подставить Николаса и поэтому, когда тот стал собирать армию, чтобы защитить валлийские поместья, уведомила Сидни. Последний во весь опор помчался к королеве. Елизавету, поверившую Сидни, по-своему тоже можно понять. Всего за несколько месяцев до описываемых событий Мария Стюарт провозгласила себя королевой Англии и Шотландии, а тут еще граф Торнуик собирает людей с неизвестной целью. Поэтому Елизавета велела немедленно заковать его в цепи, устроить пародию на процесс с «тайным» свидетелем, и Стаффорд лишается головы.

Даглесс поежилась.

– А Леттис и Роберт Сидни освободились от мешавших им людей.

– Что-то в этом роде, – кивнул Ли. – Но судьба жестоко подшутила над Леттис. Похоже, она, так тщательно все спланировавшая, не учла амбиций Сидни. Леди Маргарет пишет, что Леттис намеревалась выйти за какого-то английского герцога, кузена Елизаветы, и все начать сначала. Но у Сидни были иные замыслы. Он угрожал все рассказать королеве, если Леттис не станет его женой. Он хотел посадить на трон своего наследника.

– Шантаж, – шепнула Даглесс.

– Совершенно верно. Шантаж. Говорю вам, все как в кино. Или в бестселлере. Может, мне действительно стоит написать роман или сценарий? Во всяком случае, она была вынуждена выйти за Сидни, – усмехнулся Ли. – Но главная ирония заключается в том, что Леттис оказалась бесплодной. У нее даже выкидышей не было. Представляете? Послать мужа на плаху из-за того, что ее планам на будущих наследников не суждено было осуществиться, а потом выясняется, что никаких детей вообще не может быть. Невероятно, правда?

– Д-да, – выдавила Даглесс. – Невероятно. А… а что случилось с леди Маргарет?

– Ни Леттис, ни Сидни понятия не имели, что старушка обо всем пронюхала. Узнай они об этом, наверняка бы прикончили и ее. Но старая карга была достаточно умна, чтобы держать язык за зубами. Наверное, понимала, что не сможет ничего доказать. Королева конфисковала все ее владения, поэтому вмешался Сидни и предложил ей выбор: либо нищенское существование, либо свадьба с его бывшим тестем, лордом Хейрвудом. Разумеется, у Сидни были свои, скрытые мотивы. Поскольку трое детей Арабеллы были живы и здоровы, замужество леди Маргарет делало их официальными родственниками. По нынешним стандартам родство было весьма отдаленным, но тогда этого оказалось достаточно, чтобы королева Елизавета отдала Сидни два бывших поместья Стаффордов. – Ли промочил горло пивом и продолжил рассказ: – После свадьбы леди Маргарет записала все, что знала, положила в железную шкатулку, велела верному старому слуге вынуть часть кладки в стене и спрятала там шкатулку. По зрелом размышлении она положила туда же все остальные письма, и стену снова заложили. Оказалось, что старушка поступила как нельзя более предусмотрительно. Если верить уцелевшему письму ее подруги, ровно через две недели леди Маргарет нашли со сломанной шеей у подножия лестницы. Полагаю, получив два поместья, мистер и миссис Сидни решили, что больше она ни на что не годна.

Даглесс прислонилась к перегородке и немного помолчала.

– А чем кончили… Леттис и Роберт Сидни? – спросила она, с трудом заставляя себя выговорить их имена.

– Жарятся в аду, полагаю. Но честно сказать, не имею понятия. Поскольку детей у них не было, поместья перешли племяннику Сидни, распутному ублюдку. Всего за одно поколение маленький слизняк ухитрился пустить все богатства Сидни по ветру. Придется провести специальное расследование, чтобы узнать, какая дальнейшая судьба постигла Леттис и ее мужа. Историков они не слишком интересовали, по крайней мере до сих пор. Но история изменится, когда я напишу свою книгу.

– Изменить историю, – прошептала Даглесс. Именно это и хотел сделать Николас, но все, чего они добились, – немедленной казни. – Мне нужно идти, – резко бросила она.

– Где вы остановились? Я провожу.

– Пока нигде. Но собиралась остановиться в Торнуик-Касл.

– О, многие об этом мечтают. Но номера там сняты на год вперед. Погодите, не стоит так печалиться. Я позвоню. – Он отошел и, вернувшись через несколько минут, с сияющим видом объявил: – Ну и везучая вы! Кто-то отказался от номера, поэтому можете вселяться прямо сейчас. Я провожу.

– Нет, – покачала головой Даглесс. – Мне нужно побыть одной. Спасибо за ужин и за рассказ. И я обязательно добьюсь, чтобы вы получили место профессора в университете Лиги Плюща.

Она пожала ему руку, повернулась и вышла из паба.

Глава 20

В Торнуике Николаса тоже не помнили. Даглесс просмотрела книгу записи, и в той графе, где расписался Николас, незнакомой рукой было начертано: «Мисс Даглесс Монтгомери».

Даглесс, едва передвигая ноги, вошла в номер, положила свою сумку и решила посмотреть на недостроенную часть замка. Теперь она навсегда останется недостроенной, потому что Николаса казнили.

Глядя на стены без крыш, на вьющийся по ним плющ, она вспоминала, как Николас рассказывал о своих планах на этот замок.

«Центр науки», – говорил он. Но чем закончились все его мечты? Крахом…

Куда он попал, когда вчера покинул ее? Прямо в камеру? Вернулся назад, в то время, когда писал письмо матери в тщетной попытке обнаружить, кто его предал? Чем занимался он эти три дня до казни? И неужели никто не поверил, когда он обличил Роберта Сидни во лжи?

Девушка устало прислонилась к стене. Кому он сказал о Роберте Сидни? Леттис? Значит, любимая жена приходила навестить его? Поведал ли он ей все, что знает? Попросил помочь?

Ирония… Ли находил во всем этом иронию. Но истинная ирония заключалась в том, что Николас умер из-за своей порядочности. Он отказался изменить стране и королеве, не желал даже думать о таком – и погиб из-за этого. Не быстрой, почетной смертью, а позорной, публичной, издевательской… Он потерял жизнь, честь и имя. Потерял поместья, титул и уважение будущих поколений. И все потому, что отказался вступить в заговор с помешанной на власти женщиной.

– Это неправильно! Нечестно! – воскликнула Даглесс. – С ним не должно было случиться такой несправедливости!

Она медленно побрела назад, к отелю. Словно в трансе встала под душ, надела ночную сорочку и легла в постель. Но гнев будоражил нервы, не позволяя заснуть. В голове вертелись одни и те же слова: «Ирония… Измена. Предательство. Шантаж».

Только на рассвете ей удалось немного вздремнуть, а проснувшись, она почувствовала себя еще хуже, чем вечером. Чувствуя себя на тысячу фунтов тяжелее и очень-очень старой, она оделась и спустилась к завтраку.

Николасу дали второй шанс, и он просил ее, Даглесс, о помощи, а она его подвела. Так ревновала к Арабелле, что позабыла об истинной цели их визита к Хейрвудам. Вместо того чтобы искать сведения, она боялась, что Николас и Арабелла станут любовниками. Что ж… зато теперь ни одна женщина не соблазнит Николаса, ни в шестнадцатом веке, ни в двадцатом.

Она поела, выписалась из отеля, направилась к вокзалу и села на поезд до Ашбертона. Где-то на полпути она перестала терзаться сознанием собственной никчемности и задалась вопросом, что может сделать для Николаса. Поможет ли издание книги Ли обелить имя Николаса? Возможно, если она напросится в секретари к Ли и примет участие в исследованиях.

Она уперлась виском в вагонное окно. Если бы повторить все сначала, она не стала бы ревновать и попусту тратить драгоценное время, которое они могли бы провести вместе. Почему, когда она была в Гошоук-Холле, не спросила Ли, нет ли других тайн, скрытых в стене?! Почему не посмотрела сама? Почему не снесла эту стену собственными руками? Почему не…

Когда в окне появилась табличка с надписью «Ашбертон», она вышла из поезда и, уже шагая к отелю, сообразила, что больше ничего не сумеет сделать для Николаса. Все осталось в прошлом. Ли вполне способен самостоятельно написать книгу, и, нет никаких сомнений, весьма в этом преуспеет. У Роберта есть его дочь, и в Даглесс он не нуждается. Только Николасу она была нужна, но подвела его.

Ей ничего не оставалось, кроме как вернуться домой. Что ж, она позвонит в аэропорт и посмотрит, сможет ли достать билет на ближайший рейс. Может, оказавшись в знакомом окружении, она рано или поздно сумеет себя простить.

Впереди показалась церковь, где находилась могила Николаса, и ноги сами собой понесли ее туда. Внутри никого не было. Солнечные лучи, струившиеся через витражное стекло, нежно ласкали надгробие. Безупречная белизна мрамора казалась мертвой и холодной.

Даглесс медленно пошла к могиле. Может, если молиться и просить Бога, Николас вернется? Господь смилостивится и позволит Николасу снова быть с ней. Если бы увидеть его, всего на пять минут! Больше и не требуется. Всего пять минут, чтобы сказать Николасу о предательстве жены.

Но, коснувшись ледяной мраморной щеки, она поняла: ничего не выйдет. То, что с ней случилось, бывает раз в жизни. Ей дали возможность спасти жизнь человека, а она все испортила.

– Николас, – прошептала Даглесс, и впервые с его исчезновения на ресницах повисли слезы, горячие, едкие слезы, застлавшие весь мир. – Опять у меня глаза на мокром месте, – пробормотала она, едва не улыбнувшись. – Прости, что подвела тебя, мой дорогой Николас. Вечная неумеха и неудачница. Но до сих пор из-за этих моих недостатков никто не умирал. – Покачав головой, она безвольно опустилась на угол надгробия. – Господи! Как мне жить с твоей кровью на руках?!

Расстегнув все еще свисавшую с плеча сумку, Даглесс пошарила внутри в поисках бумажного носового платка. Нашла пачку, вытащила платок и неожиданно заметила, как из пачки выпорхнул листок бумаги и опустился на пол. Даглесс машинально наклонилась и подняла листок.

Это оказалась записка, которую Николас несколько дней назад подсунул под ее дверь.

– Записка! – охнула она, вставая. Записка, написанная рукой Николаса! То, чего касались его руки… настоящее доказательство! – О, Николас, – шепнула она, и на этот раз слезы полились градом, настоящие слезы, слезы глубокой, глубокой печали. Ноги подкосились, и она медленно сползла на каменный пол, прижимая к щеке записку. – Прости, Николас! Прости за то, что подвела тебя! – Прижавшись лбом к надгробию, она, как в бреду, умоляла Бога о сострадании: – Милый Боже! Пожалуйста, помоги мне простить себя!

Она так забылась, что не заметила, как луч, проникнув в окно, коснулся ее волос. Витраж изображал молящегося ангела, и свет, заиграв в волосах Даглесс, упал на мраморную руку Николаса.

– Пожалуйста, – шептала Даглесс, – пожалуйста…

Именно в этот момент она услышала смех. И не просто смех, а смех Николаса.

– Николас? – прошептала Даглесс и, подняв голову, сморгнула слезы. В церкви не было ни единой души.

Даглесс неуклюже поднялась.

– Николас! – окликнула она уже громче. И резко повернулась, снова услышав смех, на этот раз за спиной. Даглесс протянула руку, но встретила лишь пустоту. – Да! – воскликнула она, вставая. – Да! – И подняла лицо к солнцу и ангелу в окне. – Да…

Внезапно невидимый кулак с силой врезался ей в живот. Согнувшись от боли, она упала на колени, а когда попыталась встать, голова закружилась и к горлу подступила тошнота. Нужно добраться до туалета. Она не может осквернить церковь.

Она попробовала пошевелиться, но ничего не вышло. Тело больше не подчинялось мозгу.

– Николас, – прошептала она, протягивая руку к могиле, но в следующий момент все потемнело, и она рухнула на пол.

Глава 21

Она не знала, сколько пролежала без сознания, прежде чем пришла в себя, ощущая неимоверную слабость. Голова все так же кружилась. Открыв глаза, она увидела над собой голубое небо и дерево с раскидистой кроной.

– А что теперь? – прошептала Даглесс. Удалось ли ей выбраться из церкви?

Но вид неба и дерева немного ее успокоил. Впервые за эти дни ее не изводили тревожные мысли.

Даглесс снова закрыла глаза. Сил совсем не осталось.

Может, следует немного вздремнуть? Позднее определит, где находится.

Она уже засыпала, когда услышала где-то рядом женский смешок. Дети? Наверное, ребятишки играют.

Но при звуках мужского смеха весь сон мгновенно улетучился.

– Николас!

Так и не пришедшая в себя Даглесс медленно привстала и огляделась. Она сидит на траве под деревом, в окружении живописного английского пейзажа. Куда ее занесло? И когда она успела покинуть церковь?

По полю медленно брел человек. Правда, он был слишком далеко, так что разглядеть его как следует она не смогла. Заметила только, что на нем было нечто вроде короткой коричневой сутаны и что он идет за плугом, в который впряжен большой бык. Что ж, сельская Англия есть сельская Англия!

Сзади снова раздался женский смешок.

– Сэр Николас, – мечтательно протянула дама.

Даглесс не дала себе труда задуматься над тем, что делает: она просто среагировала. Вскочив, она метнулась в кусты и продралась сквозь путаницу ветвей.

Там по траве катался Николас. Ее Николас! Рубашка сползла с плеч, сильные руки обнимают пухленькую девицу, платье которой, кстати весьма странного покроя, спустилось до талии, обнажив грудь.

– Николас! – громко крикнула Даглесс. – Как ты мог?! Как ты мог так поступить со мной?! – Слезы полились с новой силой. – Я с ума сходила от тревоги по тебе, а ты здесь… здесь… с этой… О, Николас, как ты мог?!

Она вынула из кармана бумажный платок и громко высморкалась.

Николас и девица застыли, словно пораженные громом.

Испуганная девица принялась поспешно зашнуровывать корсаж, после чего выбралась из-под Николаса и убежала в кусты.

Помрачневший Николас повернулся на бок, приподнялся на локте и уставился на Даглесс.

– Что все это означает? – возмутился он.

Гнев Даглесс мгновенно испарился. Несколько секунд она молча смотрела на него. Николас здесь, с ней! Здесь!

Она накинулась на него, обхватила за шею и принялась целовать. Он механически обнял ее, и они вместе упали на землю.

– Николас, это действительно ты! О, дорогой, все было так ужасно, когда ты исчез! Никто тебя не запомнил. Никто не запомнил нас вместе. – Она поцеловала его в шею. – Ты снова отрастил бороду, но это ничего. Мне нравится.

Он тоже стал целовать ее. Блузка легко разошлась под его ловкими пальцами. Губы скользили по горлу.

– Николас, мне нужно столько тебе сказать! После твоего исчезновения я видела Ли, и он рассказал мне о Леттис и Роберте Сидни, и…

О, это был чудесно, слишком чудесно…

– Нет! – резко бросила она, отталкивая его. – Мы не должны! Помнишь, что случилось в последний раз? Нам необходимо поговорить. Мне столько нужно тебе сказать! Знаешь, что тебя все-таки казнили?

Николас перестал тянуть ее к себе.

– Меня? Казнили? Прошу прощения, мадам, за что?

– За измену, конечно. За то, что собрал войско. За… Николас! Неужели ты тоже потерял память? Хватит с меня всеобщей амнезии. Выслушай меня. Не знаю, как долго ты здесь останешься, прежде чем настанет пора уходить. Все это задумала твоя жена. Знаю, ты ее любишь, но она вышла за тебя только потому, что ты в родстве с королевой Елизаветой… или с ее отцом? Так или иначе, Леттис желает убрать тебя со сцены, потому что ты не играешь на ее поле и не собираешься возвести ее малыша на трон. Кстати, она вообще не может иметь детей, хотя не знает об этом, – одним духом выпалила Даглесс и, внезапно заметив что-то, помедлила, прежде чем спросить: – Почему ты так смотришь на меня? Куда ты идешь?

– Иду домой, подальше от твоей тарабарщины.

Он встал и принялся заправлять рубашку в широкие штаны-буфы. Даглесс тоже поднялась.

– Тарабарщина? Это что-то новенькое. Николас, погоди, ты не можешь просто так уйти.

Николас круто развернулся, оказавшись лицом к ней.

– Если желаешь докончить начатое… – он кивком показал на землю, – я останусь, а потом хорошо заплачу тебе, только помолчи. Не могу вынести эту скандальную манеру говорить.

Даглесс растерянно хлопала глазами, пытаясь понять, о чем он.

– Платить? Мне? – прошептала она. – Николас, что с тобой стряслось? Ведешь себя так, будто никогда раньше меня не видел.

– Совершенно верно, мадам. Не видел, – кивнул он и, повернувшись к ней спиной, ушел с поляны.

Даглесс, слишком потрясенная, чтобы шевельнуться, осталась на месте. Никогда ее раньше не видел? Что это он мелет?

Она протиснулась через кусты. Непонятно, во что это одет Николас. Черный атласный пиджак, похоже, украшен…

– Это бриллианты? – ахнула она.

Николас подозрительно прищурился:

– Я плачу ворам по заслугам!

– Я не собиралась тебя грабить. Просто уж очень это необычно – усыпанная бриллиантами одежда.

Отступив, она взглянула на него, впервые взглянула на него поближе и увидела, что он изменился. Дело было не в одежде. Не в бороде и усах. Просто лицо стало куда моложе. Лишилось обычной серьезности. Это был Николас. Но совсем иной Николас.

И как ему удалось так быстро отрастить бороду?

– Николас, – спросила она, – когда ты в последний раз был дома? Не в тот раз, когда впервые пришел ко мне, а в своем времени. Какой был год?

Николас накинул на плечи короткий плащ из черного атласа, отделанный горностаем, вывел из-за кустов коня, судя по виду, не менее дикое создание, чем взятый напрокат Сахар, и легко вскочил в седло, такое же большое, как у американских ковбоев, только с высокими деревянными стойками спереди и сзади.

– В последний раз я был дома сегодняшним утром, в году 1560-м от Рождества Христова. А теперь, ведьма, прочь с глаз моих!

Даглесс пришлось прижаться спиной к кустам, чтобы жеребец не растоптал ее.

– Николас, подожди! – крикнула она, но он уже ускакал.

Даглесс, не веря происходящему, смотрела ему вслед, пока он не превратился в крохотную точку на горизонте. Только тогда она опустилась на большой камень и сжала голову руками. Что теперь? Начинать все сначала и снова рассказывать ему о двадцатом столетии, объясняя то, что ее современники принимают как должное? Он приходил к ней из 1564 года, а теперь явился на четыре года раньше. Того, что случилось, еще просто не могло быть.

Она вдруг вскинула голову. Ну конечно! Вот оно! Он узнал о Роберте Сидни, когда был в тюрьме или средневековом эквиваленте таковой, и ничего не смог сделать, чтобы спасти себя и свои поместья. Но на этот раз он возник на четыре года раньше. Теперь у них есть время предотвратить то, что стало причиной его гибели.

Чувствуя себя намного лучше, она встала. Нужно найти его, прежде чем он наделает каких-нибудь глупостей: станет переходить дорогу перед автобусом или выхватит шпагу, вообразив, будто его оскорбили.

Даглесс подняла тяжелую сумку, повесила на плечо и зашагала в том направлении, куда умчался Николас.

Услышав стук колес, Даглесс остановилась на обочине дороги. Измученный ослик тянул двухколесную тележку. Рядом брел мужчина в коротком одеянии, выглядевшем так, словно было сшито из джутового мешка. Голые ноги были покрыты огромными уродливыми язвами.

Даглесс, приоткрыв рот, изумленно уставилась на незнакомца. Тот, заметив девушку, воззрился на нее с не меньшим удивлением. Его лицо было покрыто глубокими морщинами, зубы почти все сгнили. Он так и ел глазами девушку и, задержавшись взглядом на затянутых в чулки ногах, плотоядно заулыбался, показывая свои жуткие зубы.

Даглесс поспешно отвернулась и быстро зашагала прочь. Дорога становилась все хуже, рытвины – глубже, и повсюду валялись лепешки навоза.

– Неужели теперь в Англии заполняют рытвины дерьмом? – пробормотала она.

На вершине маленького холма она остановилась и посмотрела вниз. Там располагались три маленьких домика с черепичными крышами и участками голой земли, по которой бегали куры, утки и дети. Из одной хижины вышла женщина в длинной юбке и опорожнила ведро у самой двери.

Даглесс принялась спускаться с холма. Может, она сумеет узнать дорогу у женщины?

Но на полпути она замедлила шаг. Даже на этом расстоянии до нее доносилась ужасная вонь. Животные, люди, остатки гниющей пищи, груды навоза… все источало невыносимый смрад. Даглесс зажала пальцами нос и старалась дышать ртом. Ну и ну! Английскому правительству следовало бы сделать что-то с этим милым местечком. Люди так жить не должны!

Она заглянула в первый же дом, стараясь не запачкать туфли, но не слишком преуспев в своих попытках. И сразу же столкнулась с пристальным взглядом малыша лет трех в грязной ночной сорочке. Бедняжка выглядел так, словно его не мыли целый год, и, кроме того, даже не носил памперса!

Даглесс поклялась, что когда выяснит отношения с Николасом, обязательно пожалуется английскому правительству. Да здесь просто экологическая катастрофа и угроза здоровью!

– Простите! – крикнула она в полумрак. Похоже, здесь пахло не лучше, чем снаружи. – Здравствуйте! Есть кто дома?

Ответа она не дождалась, зато все сильнее росло ощущение, что за ней наблюдают. Обернувшись, Даглесс увидела перед собой трех женщин и пару ребятишек. Женщины выглядели не чище, чем ребенок на полу. Длинные платья были в пятнах и застарелых остатках еды и бог знает чего еще.

Даглесс растянула губы в подобии улыбки.

– Простите, но я ищу ашбертонскую церковь. Кажется, я заблудилась.

Женщины по-прежнему молчали, но одна все же подступила к Даглесс. Сохранять улыбку становилось все труднее: от женщины невыносимо разило потом.

– Так вы знаете дорогу в Ашбертон? – повторила Даглесс. Но незнакомка принялась медленно обходить ее, изучая одежду, волосы, лицо. – Просто сборник «Песенок с приветом»[13], – пробормотала Даглесс. Конечно, жизнь в грязи не могла не отразиться на умственных способностях!

Она отступила от дурно пахнущих представительниц прекрасного пола и расстегнула сумку. Вжикнула молния, и женщина отскочила, как от ожога. Даглесс вытащила карту южной Англии, развернула и попыталась сориентироваться, но и это не помогло, потому что она не знала, где находится, и не могла понять, как добраться до церкви.

Пришлось поспешно опустить карту, когда она сообразила, что одна из женщин подобралась совсем близко и сунула нос в сумку Даглесс.

– Прошу прощения, – резко бросила она. Голова незнакомки была повязана заскорузлой от грязи и жира тряпкой.

Женщина отскочила, но не раньше, чем выхватила из сумки темные очки, после чего подбежала к остальным, и все принялись изучать очки, словно видели нечто подобное впервые в жизни.

– Это уж слишком!

Даглесс направилась к женщинам, по дороге вляпавшись во что-то. Но она даже не опустила глаз.

– Можно мне получить это обратно?

Женщины, закаменев лицами, продолжали таращиться на нее. Одна, с шеей, покрытой бороздками застарелых шрамов, спрятала очки за спину.

Даглесс опустила руки:

– Не будете так любезны вернуть мою вещь?

– Убирайся, – вымолвила женщина, и Даглесс заметила отсутствие трех передних зубов. Два других сгнили.

Именно в этот момент до нее начала доходить ужасная правда. Она оглядела хижину. Увидела дрова, сложенные у входа, связку луковиц, свисавших с потолка. Грязь, тележки, запряженные ослами, люди, никогда не слыхавшие о дантистах.

– Кто ваша королева? – прошептала она.

– Елизавета, – ответила женщина со странным акцентом.

– Верно, – прошептала Даглесс, – а кем была ее мать?

– Ведьма Анна Болейн[14].

Теперь женщины незаметно окружили ее, но потрясенная Даглесс ничего не замечала. Николас сказал, что только этим утром вышел из дома, и назвал год: 1560-й. А потом уехал на коне со странным седлом. И при этом вовсе не казался растерянным и неуверенным в том, что делает. Совсем не такой, каким предстал перед ней в двадцатом веке. Наоборот, вел себя как дома.

– Ой! – вскрикнула Даглесс, когда одна из женщин дернула ее за волосы.

– Ты ведьма? – осведомилась стоявшая ближе остальных.

И тут Даглесс испугалась. Одно дело – смеяться над современником, назвавшим кого-то ведьмой… но в шестнадцатом веке обвиненных в колдовстве людей сжигали на костре.

– Никакая я не ведьма, – покачала головой Даглесс, отступая, но сзади уже ждала другая женщина, дернувшая ее за рукав.

– Ведьмины одежды!

– Конечно, нет! Я живу… э… в другой деревне, вот и все. В следующем году все будут это носить.

Женщины не давали ей и шагу ступить. Что же делать? «Думай, Даглесс, думай, иначе тебе предстоит стать барбекю уже сегодня вечером!»

Не сводя глаз с женщин, она сунула руку в сумку в поисках неизвестно чего. Но пальцы наткнулись на спички, которые она захватила из какого-то отеля.

Даглесс выхватила спички, оторвала одну и зажгла. Женщины с воплями отступили.

– В дом! – велела она, держа спичку в вытянутой руке. – Все в дом!

Женщины, спотыкаясь, скрылись в хижине как раз в тот момент, когда догоревшая спичка обожгла пальцы. Даглесс уронила уголек и бросилась бежать.

Оставив позади смердевшие дома и ухабистую дорогу, она скрылась в лесу. И когда совсем задохнулась, села на землю и прислонилась к дереву.

Выходит, что, лишившись сознания в церкви, она очнулась в шестнадцатом веке. И теперь она здесь, совершенно одна – Николас ее не знает, – иначе говоря, попала в те времена, когда еще не изобрели мыло… ну, во всяком случае, широко оно не применялось. Мало того, люди считают ее ведьмой.

– Как же мне все рассказать Николасу, если я даже не увижу его? – прошептала Даглесс.

С неба упали первые холодные капли дождя. Даглесс проворно достала зонтик и раскрыла над головой. Именно в этот момент она впервые по-настоящему увидела свою потрепанную, старую дорожную сумку. Эта сумка была у нее много лет. Даглесс повсюду ездила с ней, куда бы ни вздумала отправиться. Постепенно девушка наполняла ее всем необходимым для путешествия: косметикой, лекарствами, туалетными принадлежностями, набором для шитья, ночными сорочками, пакетиками с орехами, выдаваемыми в самолетах, фломастерами – словом, трудно было перечислить все, что в ней умещалось. А уж добраться до дна казалось настоящим подвигом.

Даглесс прижала к себе сумку, защищая от дождя. Чувствуя, что это ее единственный друг. Что же теперь делать? Следует обязательно открыть Николасу глаза, а потом вернуться в свое время. Она уже поняла, что не желает жить в этой отсталой стране, среди грязных, невежественных людей. Пробыв здесь не больше часа, она уже тосковала по горячему душу и электрическим одеялам.

Дождь усилился, и Даглесс съежилась под зонтиком. Земля под ней промокла, и она уже подумывала подостлать под себя журнал, но кто знает, может, придется продавать журналы, чтобы заработать на жизнь.

В отчаянии она прижалась лбом к коленям.

– О, Николас, где ты? – прошептала она, вспоминая ночь их первого знакомства. Она рыдала в убогом сарае, а он пришел за ней и утверждал, будто услышал ее «зов». Тогда это сработало. Может, сработает и сейчас.

Опустив голову, она сосредоточилась на попытках вызвать Николаса. Просила приехать как можно скорее. Представляла, как он подъезжает к ней, думала о проведенных вместе днях. Улыбалась, вспоминая выбранный ею обед, который состряпала хозяйка пансиона: початки кукурузы, авокадо, жареные ребрышки и манго на десерт. Николас смеялся, как мальчишка! Как он восторгался книгами, как критиковал современную одежду! И еще он умел играть на пианино…

– Приди ко мне, Николас, – прошептала она. – Приди ко мне.

Сумерки уже сгущались, и дождь становился все сильнее, когда рядом появился Николас на могучем вороном жеребце.

– Так и знала, что ты приедешь! – улыбнулась она.

Вместо ответа он хмуро уставился на нее:

– Леди Маргарет желает тебя видеть.

– Твоя мать? Твоя мать хочет меня видеть?

Трудно сказать наверняка, но, похоже, он был ошеломлен ее осведомленностью.

– Согласна, – кивнула Даглесс, поднимаясь и вручая ему зонтик, после чего протянула руку в надежде, что он поможет ей сесть в седло.

К ее полному изумлению, он взял зонтик, с интересом осмотрел и, подняв над головой, ускакал. Растерянная, Даглесс осталась стоять под проливным дождем.

– Ну и… – начала она. Значит, он решил, что она пойдет пешком?!

Даглесс спряталась под деревом, где было относительно сухо, и стала ждать. Немного погодя вернулся Николас, по-прежнему держа над собой раскрытый зонтик.

– Немедленно иди за мной, – приказал он.

– Я что, должна брести под дождем? – завопила она. – Ты восседаешь на коне, пока мне приходится тонуть в грязи и тащиться за хвостом твоего жеребца? Да еще и мой зонтик стащил! Тебе только это и было нужно?!

Николас на мгновение смутился:

– Ты ведешь странные речи.

– Не такие странные, как твои устаревшие идеи, Николас. Я замерзла, голодна и с каждой минутой промокаю все сильнее. Помоги мне сесть в седло, и поедем к твоей матери.

Николас, не ожидавший такой дерзости, невольно улыбнулся и протянул ей руку. Даглесс поставила ногу на его сапог и оказалась на спине жеребца, не в седле, а именно на жестком неустойчивом конском крестце. Даглесс обняла Николаса за талию, но он оторвал ее руки, рывком положил на высокую спинку седла и вручил ей зонтик.

– Держи это надо мной, – велел он, пришпорив коня.

Даглесс так и подмывало отчитать его, но все ее внимание было приковано к лошади. Пришлось держаться обеими руками, так что зонтик бесполезно болтался сбоку. За стеной дождя виднелись хижины и работавшие в поле люди, очевидно не обращавшие внимания на непогоду.

– Может, хоть дождик их вымоет, – пробормотала она, изо всех сил стараясь не упасть.

Сидя за таким высоким человеком, как Николас, она не увидела дома, пока он не возник прямо перед ней… вернее, не сам дом, а высокая каменная ограда, за которой он и находился.

Мужчина почти в такой же одежде, как Николас, – никаких джутовых мешков, но и алмазов тоже не наблюдалось, – подбежал, чтобы взять поводья жеребца. Николас спешился и нетерпеливо отошел, шлепая перчатками по ладони, пока Даглесс с трудом сползала вниз по конскому боку, вцепившись в зонтик и тяжелую сумку.

Не успела Даглесс слезть, как слуга открыл ворота, и Николас пошел вперед, явно ожидая, что она последует за ним. Девушка торопливо зашагала по выложенной камнями дорожке, поднялась по ступенькам крыльца и вошла в дом.

Неулыбчивый слуга взял у Николаса плащ и мокрый берет. Едва Даглесс закрыла зонтик, Николас тут же его отнял и заглянул внутрь, очевидно пытаясь понять, как он работает. Но после того, как он с ней обошелся, Даглесс не собиралась ничего объяснять. Поэтому она выхватила зонтик и сунула ошеломленному слуге.

– Это мое, – подчеркнула она. – Помни это и не смей отдавать никому другому.

Николас уставился на нее и пренебрежительно фыркнул. Даглесс молча повесила сумку на плечо и ответила яростным взглядом. Ей начинало казаться, что он не тот мужчина, в которого она влюбилась. Ее Николас не позволил бы женщине сидеть на крестце лошади.

Отвернувшись, Николас стал подниматься по лестнице. Даглесс, с которой ручьями стекала вода, потащилась за ним. Пока что она увидела дом мельком, но он совсем не походил на дома елизаветинской эпохи, которые она видела на экскурсиях: дерево не потемнело от времени, стены отделаны панелями золотистого дуба, и везде играют яркие краски. Штукатурка над панелями была расписана сельскими пейзажами. Повсюду висели красивые цветные шпалеры и узорчатые ткани. На столах сверкали серебряные блюда. Но как ни странно, под ногами шуршало что-то похожее на солому. Наверху стояла резная мебель, такая новая, словно была изготовлена только вчера. На одном столе стоял высокий кувшин с чудесным накладным узором из желтого металла, скорее всего золота.

Прежде чем Даглесс успела расспросить насчет кувшина, Николас открыл дверь и вошел.

– Я привез ведьму, – услышала она.

– Минутку! – возмутилась Даглесс, спеша следом. Но, переступив порог, остановилась. Какая великолепная комната! Большая, с высокими потолками, дубовыми панелями и штукатуркой, расписанной многоцветными птицами, бабочками и животными. Мебель, скамья-подоконник и гигантская кровать были задрапированы отрезами переливающегося шелка и завалены подушками, вышитыми золотыми и серебряными нитками. Все остальное, от чашек и кувшинов до зеркала и гребня, было настоящими предметами искусства, сделанными из золота и серебра и усыпанными драгоценными камнями. Вся комната просто сверкала. – Господи! – благоговейно ахнула Даглесс.

– Подведите ее ко мне! – велел властный голос. Даглесс оторвалась от созерцания комнаты и взглянула в сторону постели. За прекрасными резными столбиками и занавесками алого шелка с вышитыми золотой нитью цветами лежала суровая на вид женщина в белой ночной сорочке с черной вышивкой на манжетах и оборкой вокруг шеи. Судя по глазам, таким же синим, как у Николаса, это была его мать. – Сюда! – скомандовала она, и Даглесс послушно шагнула ближе. Несмотря на строгий тон, голос женщины звучал устало и сдавленно, словно у нее была простуда.

Только оказавшись у изножья, Даглесс увидела, что левая рука женщины лежала на подушке, а над ней склонился мужчина в длинном просторном одеянии черного бархата и что-то делает…

– Это пиявки? – выдохнула Даглесс. Скользкие черные червячки жадно присосались к руке женщины.

Даглесс не видела, как леди Маргарет переглянулась с сыном.

– Мне сказали, что ты ведьма и умеешь высекать огонь из пальцев.

Но Даглесс не могла отвести взгляда от пиявок.

– Вам не больно?

– Больно, – снизошла до ответа леди Маргарет. – Но я хочу видеть это волшебство огня.

Брезгливость, которую ощутила Даглесс при виде пиявок на руке женщины, перевесила опасения быть принятой за ведьму. Она решительно шагнула к кровати и плюхнула на стол грязную сумку, отодвинув при этом миленькую серебряную шкатулочку с изумрудами на крышке.

– Вам не следует позволять этому человеку вытворять с вами такие вещи! Похоже, вы сильно простужены. Головная боль? Насморк? Чихаете? Ощущение усталости?

Женщина, широко открыв глаза, молча кивнула.

– Так я и думала. – Даглесс порылась в сумке. – Если вы заставите этого типа убрать мерзопакостные создания, что сосут вашу кровь, я вас вылечу. А, вот они. Таблетки от простуды. – Она повертела в руках пачку.

– Матушка, – воскликнул Николас, выступая вперед, – вы не можете…

– Помолчи, Николас, – велела леди Маргарет. – И уберите это с моей руки.

Врач с низким поклоном отодрал пиявок, опустил в маленькую, обтянутую кожей коробочку и отошел.

– Вам понадобится стакан воды.

– Вина! – скомандовала леди Маргарет, и Николас вручил ей высокий серебряный кубок, усаженный грубо ограненными драгоценными камнями.

Даглесс, осознав, какая неестественная тишина стоит в комнате, вдруг поняла, насколько храбра леди Маргарет. Или… или насколько глупа, если берет лекарство у совершенно незнакомого человека!

– Проглотите вот это, – наставляла Даглесс, протянув женщине таблетку, – и запейте. Должно подействовать минут через двадцать.

– Матушка, – снова начал Николас. Но леди Маргарет, отмахнувшись, проглотила таблетку.

– Если ей станет хуже, ты заплатишь, – тихо предупредил Николас, и Даглесс поежилась. Что, если люди шестнадцатого века не готовы к современным лекарствам? Что, если у леди Маргарет аллергия?!

Но Даглесс не шевельнулась, продолжая стоять на том же месте, хотя мокрая одежда липла к телу, вызывая озноб. Волосы прилипли к голове, но никто и не подумал предложить ей полотенце. Все будто не дыша смотрели на леди Маргарет, лежавшую на вышитых подушках. Даглесс нервно переступила с ноги на ногу и внезапно заметила, что в комнате есть еще кто-то. Женщина, полускрытая занавесками кровати. Даглесс разглядела только силуэт в платье с узким корсажем и широкой юбкой.

Стоило Даглесс кашлянуть, как Николас настороженно вскинул голову.

Эти двадцать минут оказались самыми длинными в ее жизни. Но все обошлось. Таблетка подействовала. Леди Маргарет стало легче дышать, голова прояснилась, и отвратительное простудное состояние почти прошло. Женщина выпрямилась и удивленно развела руками.

– Я исцелилась! – объявила она.

– Не совсем, – ответила Даглесс. – Лекарство только снимает симптомы. Вам нужно оставаться в постели и пить побольше апельсинового сока… или чего-то в этом роде.

Женщина, стоявшая у кровати, вышла из тени, нагнулась над леди Маргарет и подоткнула одеяла.

– Говорю вам, я здорова! – запротестовала леди Маргарет. – А ты убирайся!

Врач поспешно выскочил из комнаты.

– Николас, возьми ее, накорми, обсуши, одень и приведи ко мне завтра с утра. Пораньше.

– Я? – надменно бросил Николас. – Я?!

– Ты нашел ее, значит, ты за нее и отвечаешь. А теперь уходите.

Николас презрительно скривил губы.

– Идем! – процедил он, и Даглесс услышала в его голосе не только гнев, но и презрение.

Она молчала, пока они не очутились в коридоре. Только здесь, подальше от посторонних ушей, она посмела обратиться к нему:

– Николас, мы должны поговорить.

Он резко обернулся, и она едва не отшатнулась при виде все той же брезгливой гримасы.

– Нет, мадам. Это не обязательно. И кстати, для вашего сведения: я сэр Николас, рыцарь королевства, – сухо объяснил он, прежде чем идти дальше.

– Сэр Николас? Не лорд? – удивилась она.

– Я всего лишь рыцарь. Мой брат граф.

Даглесс остановилась:

– Брат? Хочешь сказать – Кит? Кит жив?!

На этот раз лицо Николаса исказилось яростью.

– Не знаю, кто ты и откуда тебе известно о моей семье, но предупреждаю, ведьма, попробуй причинить зло хотя бы одному члену этой семьи… и если хотя бы один волос на голове матери изменит цвет, ты заплатишь жизнью. И даже не думай испытывать свое колдовство на моем брате!

Даглесс ничего не ответила. Здорово! Просто класс! Она промчалась через четыре столетия, чтобы спасти голову Николаса, а он только и знает, что грозится ее убить! Но как заставить его выслушать?

Они поднялись еще выше, и Николас распахнул дверь:

– Будешь спать здесь.

Она переступила порог. Куда девалась светлая, полная сокровищ комната?! Она оказалась в каморке, больше похожей на тюремную камеру, с крохотным оконцем под самым потолком и прикрытым грязным одеялом бугристым тюфяком в углу.

– Я не могу остаться здесь, – ужаснулась Даглесс.

Но Николас уже захлопнул за ней дверь и повернул ключ в замке.

Даглесс долго кричала, колотя в дверь кулаками, но никто не пришел. Она осталась одна, в темноте и холоде!

– Ты ублюдок! – завопила она, бессильно соскользнув по двери на пол. – Ты грязный ублюдок…

Глава 22

Ни ночью, ни утром за ней не пришли. У нее не было ни еды, ни воды, и свет едва проникал в тесное помещение. Оказалось, что в другом углу стояло старое деревянное ведро, должно быть служившее чем-то вроде ночного горшка. Даглесс попыталась лечь, но уже через несколько минут почувствовала, как по коже ползают десятки крохотных насекомых: то ли блохи, то ли клопы, в темноте не разглядеть.

Даглесс как ужаленная вскочила и прислонилась к холодной каменной стене.

Утро отличалось от ночи только тем, что вместо полной темноты в комнате воцарился полумрак. За эти часы она расчесала все тело так, что из царапин сочилась кровь. Когда же ее освободят? Леди Маргарет сказала, что хочет видеть ее пораньше с утра.

Но никто не приходил.

Извернувшись и поднеся руку к узкому лучику света, проникавшему через окно, она смогла увидеть циферблат наручных часов. Если время соответствовало елизаветинскому, был уже полдень. Но за дверью по-прежнему не слышалось шагов.

Даглесс пыталась не поддаваться отчаянию и снова и снова мысленно повторяла все, что рассказал Ли о событиях, приведших к казни Николаса. Необходимо каким-то образом его предупредить. Не дать Леттис и Роберту Сидни использовать Николаса в своих целях.

Но что она может сделать здесь, запертая в темной, населенной блохами клетушке? Николас не только не желает ничего слушать, но еще и ненавидит ее! Что же такого оскорбительного она сказала ему, когда увидела вчера? Упомянула о возлюбленной Леттис?

В комнате было холодно, и Даглесс, дрожа, то и дело почесывала голову. В двадцатом веке она всегда могла положиться на богатство и имя Монтгомери. И хотя до получения денег было еще много лет, Даглесс всегда знала, что они у нее есть, и могла предложить целый миллион за то, в чем отчаянно нуждалась.

Но сейчас, в шестнадцатом веке, у нее не было ничего. Она была ничем. Остались только сумка, полная чудес двадцатого века, и знания о том, что ждет впереди. Ей нужно любым способом убедить этих людей, что они просто не имеют права бросить ее в тюрьму и оставить гнить на веки вечные. И если в первый раз она подвела Николаса, потому что не имела нужной информации, сейчас не оплошает. И сделает все, чтобы уберечь семью Стаффордов.

Недавнее безразличие сменилось душевным подъемом. Отец любил рассказывать дочерям об их предках, Монтгомери, живших в Шотландии и Англии. Кое-кто перебрался в Америку, которая тогда считалась колонией. Одна история о героических деяниях и победах сменяла другую.

– Если смогли они, значит, смогу и я, – объявила Даглесс вслух, после чего решительно добавила: – Николас, немедленно освободи меня из этого ужасного места.

Закрыв глаза, она сосредоточилась и мысленно позвала его. Николас не замедлил явиться. Лицо его потемнело от гнева.

– Николас, я хочу с тобой поговорить, – начала она.

– Матушка спрашивала о тебе, – буркнул он, отворачиваясь.

Даглесс поплелась за ним. Ноги подкашивались от слабости, глаза отвыкли от света.

– Ты пришел, потому что я тебя позвала! Между нами существует некая связь, и если бы ты только позволил мне объяснить…

– Я ничего не желаю слышать, – прошипел Николас, останавливаясь.

– Скажи, почему ты сердишься на меня? Что я такого сделала?

Он нагло оглядел ее с головы до ног.

– Ты обвиняешь меня в измене. Пугаешь крестьян. Чернишь имя женщины, на которой я должен жениться. Ты… – Он неожиданно понизил голос: – Ты каким-то образом забралась в мою голову.

Даглесс подошла к нему и робко положила руку на плечо:

– Николас, я понимаю, что кажусь тебе странной, но если бы ты только меня выслушал и позволил объяснить…

– Нет! – бросил он, сбрасывая ее руку. – Я просил брата выкинуть тебя из дома. Пусть селяне о тебе позаботятся.

– Позаботятся обо мне? – прошептала она, вздрогнув при мысли о грязных обитательницах лачуг. Они, вне всякого сомнения, при первой возможности побьют ее камнями. – И ты так поступишь со мной? После всего того, что я для тебя сделала, когда ты пришел ко мне за помощью? – почти кричала она. – После всего, что между нами было, ты хочешь выбросить меня за дверь? После того, как я прошла через четыре сотни лет, чтобы спасти тебя, ты стремишься от меня избавиться?

– Пусть решает брат, – коротко ответил он и, повернувшись, стал спускаться вниз.

Даглесс старалась не дать гневу взять верх над здравым смыслом. Прежде всего нужно сделать все, чтобы ее не вышвырнули из относительной безопасности дома в грязь и вонь деревни шестнадцатого века. И единственная, кто мог решить ее проблему, – это леди Маргарет.

Последняя снова лежала в постели, и Даглесс сразу поняла, что двенадцатичасовое действие таблетки закончилось.

– Ты дашь мне свое волшебное зелье, – велела леди Маргарет, откидываясь на подушки.

Даглесс, несмотря на голод, усталость, грязь и испуг, поняла, что настал момент пустить в ход придуманную ею историю.

– Леди Маргарет, я не ведьма. Я просто бедная несчастная принцесса, на которую напали грабители. Поэтому я должна просить вас о помощи, пока мой дядя-король не пришлет за мной своих слуг.

– Принцесса? – удивилась леди Маргарет.

– Король?! – завопил Николас. – Матушка, я…

Женщина повелительно вскинула руку. Николас тут же смолк.

– Кто твой дядя?

Даглесс набрала в легкие воздуха.

– Король Ланконии.

– Я слышала об этом месте, – задумчиво заметила леди Маргарет.

– Да какая она принцесса?! – вмешался Николас. – Только взгляни на нее!

– Видите ли, в моей стране одеваются именно так, – отрезала она. – Хотите выкинуть меня на улицу, рискуя навлечь на себя немилость короля? Леди Маргарет, мой дядя будет очень щедр с теми, кто меня защитит.

Леди Маргарет задумалась, явно взвешивая слова непрошеной гостьи.

– Я могу быть очень полезной, – поспешно заверила Даглесс. – У меня полно таблеток от простуды, и в моей сумке много всего интересного, и я… – Что еще она может? – Я могу рассказывать истории. Я знаю кучу историй.

– Матушка, вы не можете оставить ее! Она ничем не лучше уличной потаскушки.

– Кто бы говорил! – злобно прошипела Даглесс. – Ты и Арабелла Сидни постоянно ищете укромные уголки, где бы можно было спрятаться от ее мужа!

Николас, побагровев, угрожающе шагнул к ней. Леди Маргарет кашлянула, чтобы скрыть смешок.

– Николас, позови мне Гонорию. Немедленно!

Окинув Даглесс яростным взглядом, Николас неохотно пошел к двери.

– Ты меня забавляешь, – призналась леди Маргарет. – Можешь остаться под моей защитой, пока мы не пошлем гонца в Ланконию, справиться о твоем дяде.

– И… и сколько времени это займет? – пролепетала Даглесс.

– Месяц или больше, – сообщила леди Маргарет, проницательно глядя на девушку. – Или ты мне солгала?

– Нет, конечно, нет. Мой дядя действительно король Ланконии.

«Или будет королем», – мысленно поправилась она.

– А теперь дай мне зелье, и можешь идти.

Даглесс вынула таблетки, но, поколебавшись, спросила:

– А где я буду спать?

– Мой сын позаботится о тебе.

– Ваш сын запер меня в ужасной клетушке, а в тюфяке кишели блохи! Меня даже не покормили!

Судя по выражению лица леди Маргарет, она не находила ничего странного в поступке сына.

– Мне нужна приличная комната и одежда, на которую не глазели бы окружающие, и я желаю уважительного отношения, подобающего… моему высокому положению. Да, и еще я требую ванну.

Леди Маргарет воззрилась на нее холодными, бездонными глазами, и Даглесс сразу поняла, откуда у Николаса столь надменные манеры.

– Остерегайся развеселить меня слишком сильно, – предупредила она.

У Даглесс задрожали ноги. Когда-то, еще ребенком, побывав в Музее восковых фигур, она увидела средневековую камеру пыток. И теперь до ужаса отчетливо припомнила орудия этих самых пыток. Дыба. Железная дева.

– Я совсем не хотела показаться непочтительной, миледи, – тихо заверила она. – И сделаю все возможное, чтобы развлекать вас как можно искуснее.

Как Шехерезада. Если она не сделает все возможное, завтра эта женщина велит отсечь ей голову.

Леди Маргарет не сводила с нее змеиного взгляда. И Даглесс поняла, что в эту секунду ее жизнь висит на волоске. Решается судьба.

– Будешь прислуживать мне. Гонория станет…

– Значит, я могу остаться? О, леди Маргарет, вы не пожалеете, обещаю! Я покажу вам, как играть в покер. Расскажу интересные истории… все шекспировские пьесы… нет, этого делать не стоит, весь ход истории пойдет наперекосяк. Лучше… лучше я расскажу вам «Волшебника из страны Оз» и «Мою прекрасную леди». Может, даже сумею вспомнить кое-какие слова и музыку.

И Даглесс, которая неизменно отказывалась петь на людях, затянула «Я танцевать хочу». Забавно, что может сделать с человеком угроза костра!

– Гонория! – резко велела леди Маргаерт. – Возьми ее с собой, одень…

– Еще еда и ванна, – добавила Даглесс.

– Но сперва таблетку.

– О, конечно, – вспомнила Даглесс, протягивая леди Маргарет таблетку от простуды.

– А теперь дай мне отдохнуть. Гонория за тобой присмотрит. Гонория, она останется с тобой.

Даглесс не слышала, как вошла Гонория. Она походила на ту женщину, которая была в комнате прошлой ночью, но Даглесс так и не увидела ее лица, поскольку Гонория старательно отворачивалась.

Даглесс молча вышла вслед за ней. Теперь она чувствовала себя лучше, зная, что выиграла немного времени, прежде чем леди Маргарет поймет, что она не принцесса. Интересно, как наказывают за ложь в шестнадцатом веке? Сразу смерть или сначала пытка? Но может, если Даглесс действительно сумеет развлечь леди Маргарет, последней будет все равно, принцесса перед ней или нет. Кроме того, возможно, месяц – слишком долгий срок, чтобы осуществить все планы и исчезнуть подобру-поздорову.

Крепко прижав сумку к себе, Даглесс вошла в соседнюю со спальней леди Маргарет комнату, вполовину меньшего размера, но все же довольно просторную и хорошо обставленную. У одной стены возвышался камин белого мрамора, у другой стояла большая постель с балдахином. Кроме того, у изножья кровати примостился сундук. Были здесь и табуреты, и два резных стула. В окно с маленькими восьмиугольными стеклянными переплетами лился солнечный свет.

Оглядывая уютную спальню, Даглесс начала немного успокаиваться. Ей удалось остаться в этом доме и не оказаться на вонючих грязных улочках средневековой деревушки.

– Здесь есть ванная комната? – спросила она Гонорию. Хорошенькая девица тупо уставилась на нее. – Туалет, – уточнила Даглесс.

Гонория понимающе кивнула и показала на маленькую, скрытую в панели дверцу. Открыв ее, Даглесс увидела каменное сиденье с дырой посредине – туалет шестнадцатого века. Вонь была невыносимой. Рядом с сиденьем лежала стопка бумаги, толстой, жесткой, исписанной с обеих сторон бумаги. Даглесс повертела в руках листок.

– Так вот что произошло со всеми средневековыми документами, – пробормотала она и, наспех воспользовавшись туалетом, поскорее выбежала.

Вернувшись в комнату, Даглесс увидела, что Гонория вынимает из сундука одежду и кладет на кровать. Очевидно, одежда предназначалась для Даглесс. Гонория вышла, и Даглесс, оставшись одна, обошла комнату. Здесь не было серебряных и золотых безделушек, как в спальне леди Маргарет, зато повсюду переливались всеми цветами радуги разнообразные вышивки. Даглесс видела образцы елизаветинской вышивки в музеях, но все они были старыми и выцветшими. Здесь же они еще не успели потускнеть от времени и долгого употребления и показались ей восхитительными.

Она продолжала бродить по комнате, дотрагиваясь до всего, что попадалось на пути, восхищаясь многообразием тонов и оттенков. Новый антиквариат, подумать только! Жизнь не так уж плоха, если не считать блошиных укусов, которые ужасно чешутся!

Немного погодя дверь открылась, и вошли два лакея, тащивших большую, глубокую деревянную лохань. На них были ярко-красные облегающие куртки, штаны-буфы, как у Николаса, и черные вязаные чулки. У обоих были сильные мускулистые ноги.

«Ничего не скажешь, есть в елизаветинском времени и свои достоинства», – подумала Даглесс, втайне восхищаясь ногами лакеев.

Вслед за мужчинами появились четыре женщины с ведрами горячей воды. Эти были обряжены в простые длинные шерстяные юбки, тесные корсажи и маленькие чепцы. Лица двух были изборождены оспенными ямками.

Когда лохань наполнилась, Даглесс принялась раздеваться. Гонория было подошла, чтобы помочь, но тут же, широко раскрыв глаза, отступила, увидев, что Даглесс не нуждается в помощи. В иных обстоятельствах Даглесс вспомнила бы о скромности, но не сейчас, когда чувствовала, что буквально заросла грязью. Раздевшись до лифчика и трусиков, она заметила, что Гонория от изумления потеряла дар речи. Даглесс протянула руку:

– Привет, я Даглесс Монтгомери.

Гонория, похоже, окончательно растерялась, поэтому Даглесс взяла ее руку и сжала:

– Значит, мы будем жить вместе!

Гонория смерила Даглесс озадаченным взглядом.

– Леди Маргарет приказала, чтобы вы оставались со мной, – кивнула она. У нее оказался тихий, приятный голос, и Даглесс вдруг увидела, что Гонория совсем молода: не больше двадцати одного – двадцати двух лет.

Даглесс сняла белье и ступила в лохань. Гонория, не скрывая любопытства, принялась разглядывать каждый предмет.

Даглесс взяла мыло, оставленное служанкой, но оно оказалось словно вырезанным из куска лавы и мылилось не лучше камня.

– Вы не подадите мне сумку? – попросила она Гонорию. Та, подозрительно потрогав нейлон, из которого была сшита сумка, поставила ее на пол рядом с Даглесс и стала смотреть, как та тянет за язычок молнии. Порывшись в сумке, Даглесс вытащила брусочек мыла – она всегда оставляла себе красивые брусочки душистого мыла, которые выдавались в отелях, – и принялась намыливаться.

Гонория с раскрытым ртом наблюдала, как моется Даглесс.

– Вы расскажете мне об этом доме? – спросила та. – Кто здесь живет? Кит здоров? Николас действительно помолвлен с Леттис? Джон Уилфред тоже служит здесь? И как насчет Арабеллы Сидни?

Гонория села и попыталась ответить на вопросы, но то и дело отвлекалась, явно завидуя Даглесс, имевшей столь великолепное мыло и странную жидкость, которой так легко мыть волосы.

Судя по словам Гонории, Даглесс перенесли в прошлое так рано, что пока состоялась только помолвка Николаса. Он еще не успел выставить себя последним глупцом, овладев Арабеллой на столе, а Джон Уилфред был настолько незначительной личностью, что Гонория даже не слышала этого имени. Она с охотой излагала Даглесс все факты, но воздерживалась высказывать свое мнение и наотрез отказывалась сплетничать.

Когда Даглесс вышла из воды, Гонория вручила ей грубое, колючее льняное полотенце. Даглесс кое-как вытерлась и расчесалась, и Гонория принялась помогать ей одеваться. Сначала она натянула на Даглесс длинную, похожую на ночную, сорочку, совсем простую, но из тонкого полотна.

– Как насчет трусиков? – осведомилась Даглесс.

Гонория непонимающе вскинула брови.

– Трусики. Не понимаете?

Даглесс повертела перед ней розовые кружевные трусики, но Гонория пожала плечами.

– Под камизу мы ничего не надеваем, – пояснила она.

– Господи! – ахнула Даглесс. Кто бы мог подумать, что трусики изобрели лишь недавно?! – А вот в Риме… – пробормотала она, отшвырнув трусики.

К следующему предмету одежды Даглесс готова не была. Гонория подняла корсет. Раньше Даглесс видела такие только в исторических фильмах вроде «Унесенных ветром», когда мамушка затягивала шнуровку на Скарлетт, но этот корсет был…

– Сталь? – прошептала Даглесс, поднося корсет к глазам.

Дорогой шелк действительно скрывал тонкие стальные полоски, и поскольку корсет был не новым, ржавчина проступала сквозь ткань. Когда Гонории удалось засунуть Даглесс в корсет, та поняла, что сейчас упадет в обморок. Грудная клетка не могла расправиться, зато талия стала на три дюйма тоньше, чем обычно, а груди расплющились.

Обессиленная, Даглесс прислонилась к кроватному столбику.

– Подумать только, я еще жаловалась на неудобные колготки, – выдавила она. Но Гонория неумолимо продолжала натягивать на нее широкую льняную блузу с длинными рукавами, вышитыми, как и сборчатый воротник, шелковой черной нитью.

На талию повязали нечто вроде фартука на проволочном каркасе, имевшем форму колокола.

– Фижмы, – пояснила Гонория, удивляясь, что Даглесс не знает такого простого факта.

– Становится тяжеловато. Это все? Или будет что-то еще? – пропыхтела Даглесс.

Вместо ответа Гонория надела на нее юбку из тонкой шерсти, поверх которой легла еще одна, из изумрудно-зеленой тафты. Даглесс немного приободрилась. Тафта шуршала при каждом движении, и ткань была изумительной.

Но ее испытания на этом не кончились. Гонория подняла платье из парчи цвета ржавчины с узором из огромных стилизованных черных цветов. В платье оказалось не так-то легко влезть. На плечах Даглесс красовалась прихотливая паутина из шелковых шнурков с жемчужинами на каждом пересечении. Перед корсажа застегивался на крючки с петлями, достаточно крепкими, чтобы удержать танк. Застежка прикрывалась вышитой лентой. Платье было без рукавов. Оказалось, что они надеваются отдельно, поверх рукавов полотняной блузы. Широкие и пышные на плечах, они постепенно сужались к запястью и были сшиты не из цельных кусков ткани, а из подрубленных полосок изумрудной тафты, соединенных множеством золотых квадратиков. В центре каждого тоже красовалась жемчужинка.

Даглесс осторожно касалась маленьких белых зернышек, пока Гонория поспешно, но ловко орудовала чем-то вроде длинной шляпной булавки, вытягивая в разрезы рукавов белое полотно блузы.

Процесс облачения Даглесс в новые одежды занял у Гонории примерно полтора часа, но на этом дело не закончилось.

Настал черед драгоценностей. Пояс из золотых звеньев с грубо отшлифованными квадратными изумрудами обвил заметно похудевшую талию Даглесс. За поясом последовали заколотая на корсаже эмалевая с жемчугом брошь и две золотые цепочки, отходившие от броши и закрепленные под мышками. Далее Гонория взяла воротник, представлявший собой обвисшую полотняную оборку и завязывавшийся сзади. Позже Даглесс поняла, что уже в 1564 году брыжи Николаса были жесткими от желтого крахмала, но сейчас, всего на четыре года раньше, никто и не слыхивал о таком чуде.

Чтобы скрыть место, где оборка соединялась с платьем, Гонория добавила нечто похожее на ошейник из квадратных золотых звеньев.

– Теперь можете сесть, – мягко велела она.

Даглесс попыталась сделать шаг, но, поскольку одежда весила не менее сорока, а может, и больше фунтов, а корсет на стальных пластинах не давал дышать, ходьба казалась почти невозможным делом.

Все же, собравшись с силами и высоко подняв голову, чтобы колючее полотно меньше натирало подбородок, Даглесс дошагала до табурета и почти свалилась на сиденье. Правда, при этом не сгорбилась. Никому не удастся сгорбиться в стальной конструкции шестнадцатого века!

Поэтому она сидела неестественно прямо, пока Гонория расчесывала и заплетала в косы ее густые рыжеватые волосы. Костяные шпильки намертво пригвоздили косы к макушке. Поверх лег маленький чепец, вернее, волосяная сетка, тоже украшенная жемчугом.

Наконец Гонория помогла Даглесс встать.

– Да, – улыбаясь, кивнула она, – вы поистине прекрасны.

– Так же прекрасна, как Леттис? – не удержалась Даглесс.

– Леди Леттис – настоящая красавица, – скромно заметила Гонория, опустив глаза.

Даглесс улыбнулась. Тактично, весьма тактично.

Гонория заставила ее сесть на край кровати, вытянув ноги, и надела на нее тонкие, вязаные, доходившие до колен шерстяные чулки, которые подхватывались подвязками-лентами, вышитыми узором из шмелей. Натянула мягкие кожаные туфли и снова помогла Даглесс встать.

Та медленно прошлась к окну и обратно. Разумеется, подобная одежда мало пригодна для носки: тяжелая, неуклюжая, не дает расправить грудь – и все же…

Даглесс положила руки на пояс. Что ни говори, а теперь ее талию вполне можно обхватить ладонями. Кроме того, на ней уйма золота, изумрудов, жемчуга, не говоря уже об атласе и парче, и, несмотря на то что она едва дышала, а плечи надсадно ныли от тяжести, она еще никогда не казалась себе такой красавицей.

А когда она повернулась, юбки расправились и встали изящным колоколом.

– Чье это платье? – вдруг спросила она, словно опомнившись.

– Мое, – пояснила Гонория. – Мы примерно одного роста.

Даглесс подошла к ней и положила руки на плечи.

– Огромное спасибо за то, что одолжила его мне. Это так великодушно с твоей стороны! – прошептала она, целуя Гонорию в щеку.

Та, покраснев от смущения, отвернулась.

– Леди Маргарет хочет, чтобы ты сегодня поиграла для нее.

– Поиграла? – удивилась Даглесс, разглядывая рукава своего платья. Настоящее золото, не подделка. Как обидно, что здесь нет ни одного зеркала в полный рост! – Поиграла… во что? – Она резко вскинула голову: – То есть играть на каком-то инструменте? Но я не умею!

– В твоей стране не учат музыке? – потрясенно ахнула Гонория.

– Почему же, учат, но только тех, кто пожелает. Я не брала уроки музыки.

– Но чему же тогда у тебя на родине обучают женщин, кроме музыки и шитья?

– Алгебре, литературе, истории, все в этом роде. А ты? Умеешь играть на каком-нибудь инструменте? Петь?

– Разумеется.

– В таком случае как насчет того, чтобы я научила тебя новым песням, а уж ты сыграешь и споешь их леди Маргарет?

– Но госпожа…

– Не станет возражать. Я буду руководителем оркестра.

Судя по тому, как заулыбалась Гонория, Даглесс предположила, что идея ей понравилась.

– Мы посидим во фруктовом саду, – объявила она.

После ее ухода Даглесс воспользовалась случаем, чтобы наложить косметику – очень тонким слоем, чтобы не быть принятой за раскрашенную потаскушку. Но сейчас следовало пустить в ход все способы, чтобы выглядеть хоть немного привлекательнее.

Вскоре вернулась Гонория, державшая лютню. Лакей вручил Даглесс корзинку с хлебом, сыром и вином, и девушки направились к выходу.

Теперь, когда Даглесс не боялась в любую минуту быть брошенной в темницу, можно было спокойно оглядеться. Оказалось, что повсюду были люди! Дети проворно бегали вверх и вниз по ступенькам, таская какие-то вещи, мужчины и женщины деловито сновали туда-сюда. Одни были одеты в грубое полотно или шерсть, другие – в шелка и меха. На ком-то сверкали драгоценности, на ком-то нет. На некоторых мужчинах красовались такие же штаны-буфы, как на Николасе, остальные были обряжены в длинные одеяния. Зато почти все казались молодыми, и больше всего удивил Даглесс их рост. Они ничем не отличались от ее современников, а ведь она часто слышала, что люди во времена правления Елизаветы были куда ниже, чем в двадцатом веке. Но она обнаружила, что при росте пять футов три дюйма считается столь же миниатюрной, как и в своем времени. Однако толстяков она не заметила. Что ж, если приходится столько раз в день спускаться и подниматься по лестницам да еще таскать на себе тяжелую одежду, вряд ли наберешь вес!

– Где комната Николаса? – спросила Даглесс, и уже через несколько минут Гонория показала на закрытую дверь.

Даглесс спускалась очень медленно, чтобы не запутаться в длинных юбках, но шорох тафты заставил ее чувствовать себя элегантной, загадочной красавицей из старинных романов.

По пути они проходили через роскошно обставленные комнаты, где юные хорошенькие девушки склонялись над пяльцами с вышивкой. Наконец они очутились на террасе с низким ограждением и каменной балюстрадой наверху, и Даглесс впервые увидела сад времен Елизаветы. Прямо перед ней находился лабиринт из низких темно-зеленых кустов, справа – огород с овощами и травами, посаженными идеальными квадратами. В середине стояло красивое маленькое восьмиугольное здание. Слева виднелся фруктовый сад с чем-то вроде холма в центре. На вершине холма возвышался деревянный столб.

– Что это такое? – удивилась она.

– Курган, – коротко ответила Гонория. – Идем в сад.

Они спустились вниз и прошли по насыпной дорожке вдоль увитой розами стены, в которую была врезана дубовая калитка, ведущая в сад. Даглесс обнаружила, что хотя платье сковывало торс, от талии вниз она была свободна! Фижмы не давали юбкам грузом повиснуть на ногах, а отсутствие нижнего белья пробуждало странное ощущение наготы.

Сад оказался на редкость живописным, и Даглесс поразил царивший в нем абсолютный порядок. Деревья были посажены симметрично, земля под ними аккуратно подметена: недаром в саду трудились четверо мужчин и двое детей с деревянными вилами, сгребавшие мусор. Теперь она поняла, почему Николас так расстроился при виде белвудского сада. Но чтобы содержать подобные сады, требовался труд многих, многих людей.

Гонория прошествовала по гравийной дорожке к увитой виноградом беседке. Насколько могла видеть Даглесс, на лозах не было ни одного засохшего листочка или стебелька, зато гроздья неспелых ягод свисали в изобилии.

– Как красиво, – прошептала Даглесс. – Честно говоря, в жизни не видела такого чудесного сада.

Гонория, улыбаясь, села на скамью под грушевым деревом, подстриженным в форме шара, и положила лютню на колени.

– Так ты научишь меня новым песням?

Вместо ответа Даглесс приподняла тряпку, прикрывавшую корзину. Внутри лежал большой кусок хлеба, белого хлеба, ничуть не похожего на хлеб двадцатого века: гораздо тяжелее и очень мягкого, со странными дырками в корке. И невероятно вкусного. Свежий, терпкий сыр тоже показался ей восхитительным. В бутылке из твердой кожи оказалось кислое вино. В корзинке лежал и маленький серебряный кубок.

– Неужели здесь не пьют воду?

– Вода плохая, – пояснила Гонория, настраивая толстобрюхую лютню.

– Плохая? То есть ее нельзя пить?

Даглесс вспомнила о жителях виденных вчера хижин. Они наверняка не имели вина, поэтому приходилось пить грязную воду… Удивительно, но Даглесс всегда думала, что загрязнение воды было проблемой двадцатого века.

Они провели в саду два чудесных часа: ели хлеб с сыром, запивали прохладным вином из серебряного кубка. Даглесс любовалась игрой драгоценностей на платьях, своем и Гонории, и наблюдала за работой садовников.

Она знала не так уж много песен, но всегда любила бродвейские мюзиклы, многие смотрела на видео, а стоило призадуматься, и стало понятным, что песен в ее репертуаре больше чем достаточно. Кроме «Я танцевать хочу», она спела «Доставь меня в церковь вовремя» из «Моей прекрасной леди». Гонория долго смеялась над песней с одноименным названием из мюзикла «Волосы». Кроме того, Даглесс знала «Ветер по имени Мария» из «Покрась свой фургон». Была еще песня, проходившая через весь мюзикл «Остров Гиллигана», но ее Даглесс петь не стала.

После пятой песни Гонория умоляюще вскинула руку.

– Я должна это записать, – объявила она и отправилась в дом за чернилами и бумагой. Даглесс тем временем нежилась на солнце, как ленивая кошка. В отличие от прежней жизни она не испытывала потребности мчаться куда-то, делать что-то…

На дальнем конце сада открылась калитка, и появился Николас. Даглесс немедленно насторожилась. Сердце забилось сильнее. Понравится ли ему ее платье? Может, он изменит к ней отношение теперь, когда она выглядит как остальные женщины его времени?

Она уже привстала, но тут же разглядела за спиной Николаса смазливую молодую женщину, которую видела впервые. Николас взял ее за руку, и оба побежали к увитой виноградом беседке. Без всяких слов было ясно, что любовники ищут укрытия подальше от посторонних глаз.

Даглесс, стиснув кулаки, медленно поднялась. Будь он проклят! Именно такие выходки и снискали ему ужасную репутацию распутника! Неудивительно, что в исторических книгах о нем нет ни единого доброго слова!

Первым порывом Даглесс было побежать за ними и вырвать у женщины все волосы. Пусть Николас не помнит ее, но это не меняет того факта, что именно Даглесс была женщиной, которую он любил. Но это было не здесь и не сейчас. Пройдет не менее четырех лет, прежде чем Николас положит конец своим похождениям.

Чувствуя себя едва ли не святой, твердя, что делает это ради Николаса, Даглесс быстро зашагала к беседке. При этом она вполне отчетливо сознавала, что все садовники мигом бросили работу и открыто наблюдают за ней.

Тем временем Николас развлекался в тени беседки. Юбки женщины уже были вскинуты до талии, а рука мужчины гладила обнаженное бедро. Любовники, забыв обо всем, слились в поцелуе.

– Ну и ну! – громко воскликнула Даглесс, едва сдерживаясь, чтобы не наброситься на них. – Николас, мне кажется, джентльмены себя так не ведут!

Женщина отстранилась от Николаса и удивленно уставилась на непрошеную гостью. Она даже попыталась оттолкнуть Николаса, но тот никак не мог прервать поцелуй.

– Николас! – резко воскликнула Даглесс своим лучшим учительским тоном.

Николас нехотя обернулся. Даглесс увидела полузакрытые веки и сонное выражение лица. Точно такое, как в те моменты, когда он занимался с ней любовью.

У Даглесс перехватило дыхание.

При виде ее глаза Николаса сверкнули гневом. Почти грубо одернув юбку женщины, он отодвинулся и сел.

– Думаю, вам лучше уйти, – заявила Даглесс, дрожа от ярости.

Женщина перевела взгляд с Николаса на Даглесс, злобно смотревших друг на друга, и поспешно выскочила из беседки.

Николас, очевидно, был взбешен до такой степени, что Даглесс едва не сбежала. Но все же у нее хватило силы воли не двинуться с места.

– Николас, нам нужно поговорить. Следует объяснить, кто я и откуда взялась.

Он молча надвинулся на нее. Она так же молча отступила.

– Ты заколдовала мою мать, но меня не заколдуешь, – тихо процедил он. – И если еще раз посмеешь встать между мной и моими делами, я спущу с тебя шкуру колотушкой.

С этими словами он толкнул ее так сильно, что Даглесс отлетела к стене. С тяжелым сердцем она наблюдала, как он широко шагает по тропинке, открывает калитку и исчезает из виду. Как ей спасти его, если он ничего не хочет слушать?! Он и десяти минут не желает провести в ее обществе! И что теперь делать? Стреножить его? Ну да, верно! Связать и объяснить, что она из будущего и прошла сквозь время, чтобы спасти его шею – в прямом смысле слова.

– Я знаю, он поверит мне, – прошептала она.

Вернулась Гонория с деревянной дощечкой, заточенными птичьими перьями, чернилами и тремя листочками бумаги. Наигрывая песни, она попросила Даглесс записать ноты. Очевидно, Даглесс немало упала в ее глазах, признавшись, что она не знает нот.

– Что такое «колотушка»? – поинтересовалась Даглесс.

– Такая плоская палка, чтобы выколачивать пыль из одежды, – пояснила Гонория, записывая ноты.

– А Николас… э… э… не пропускает ни одной юбки?

Гонория отложила перо и укоризненно покачала головой:

– Не стоит терять свое сердце из-за сэра Николаса. Женщина должна отдавать сердце только Господу. Люди умирают, а Господь бессмертен.

Даглесс вздохнула:

– Верно, но пока мы живы, можно подумать и о делах мирских.

Она хотела сказать что-то еще, но подняла глаза и увидела на террасе чье-то лицо, удивительно похожее на…

– Кто эта девочка? – спросила Даглесс, кивнув в сторону незнакомки.

– Она должна выйти за лорда Кристофера, когда немного подрастет. Если доживет до того времени. Она болезненное дитя и не часто выходит из дома.

С этого расстояния девочка выглядела копией Глории: такая же толстая, такая же капризная. Даглесс вспомнила, как Николас рассказывал, что старший брат был помолвлен с французской наследницей и поэтому отказался жениться на Леттис.

– Значит, Николас женится на Леттис, а Кристофер обручен с ребенком. Скажи, а если девочка умрет, Кит захочет жениться на Леттис?

Гонория даже растерялась от столь вольного употребления знакомых имен.

– Лорд Кристофер – наследник графского титула и родня королевы. Леди Леттис ему не ровня.

– Но годится же она в жены Николасу.

– Сэр Николас – младший сын. Он не унаследовал ни поместья, ни титул. Леди Леттис – хорошая для него партия. Она тоже в родстве с королевой, но очень дальнем. Да и приданое невелико.

– Но если Леттис выйдет за Николаса, а Кристофер, скажем, умрет, тогда Николас будет графом?

– Да, – кивнула Гонория, оторвавшись от своего занятия. Жирная, прыщавая француженка болезненного вида медленно побрела в дом. – Сэр Николас станет графом, – задумчиво протянула Гонория.

Глава 23

К тому часу, когда настало время ложиться спать, Даглесс ног под собой не чуяла и едва нашла силы забраться в постель рядом с Гонорией. Неудивительно, что здешние обитатели такие худые! Стальные корсеты просто не давали жиру осесть на костях!

Покинув сад, они с Гонорией отстояли службу в красивой маленькой часовне на первом этаже дома: слушали богато одетого священника и почти всю церемонию провели на коленях. Правда, Даглесс не особенно вникала в смысл проповеди, поскольку рассматривала роскошные одеяния мужчин и женщин: меха, атлас, бархат, парча, драгоценности.

Именно здесь она впервые увидела Кристофера. Он был похож на Николаса, только не так молод и красив. Но от него исходила спокойная сила, приковавшая взгляд Даглесс. Он ответил таким заинтересованным взглядом, что Даглесс, краснея, отвернулась. Она не заметила, как Николас, хмурясь, наблюдает за ними.

После службы все отправились на ужин, проходивший в приемном зале. Даглесс сидела вместе с леди Маргарет, Гонорией и еще четырьмя женщинами. Слуги подавали овощной суп с говядиной, мерзкое горькое пиво и жареного кролика. Мужчина, который, как объяснила Гонория, был дворецким, выколупывал угольки из корки каравая, прежде чем подать его на стол. Теперь Даглесс поняла, откуда в корке так много дыр.

Остальные женщины оказались служанками и камеристками леди Маргарет. Насколько смогла понять Даглесс, всем в этом доме были назначены определенный ранг и положение, и слуги имели слуг, которые, в свою очередь, тоже имели слуг. Кроме того, к ее удивлению, оказалось, что у каждого из этих слуг имеются определенные часы работы. До сих пор ее знание быта прошлых веков основывалось на том, что она читала о викторианских хозяйствах, где слуги работали с рассвета до полуночи, но, расспросив Гонорию, она поняла, что в доме Стаффордов было столько слуг, что никто не работал более шести часов в день.

За ужином Даглесс познакомили со служанками, и те наперебой расспрашивали о Ланконии и ее дяде, короле. Даглесс, терзаясь вынужденной необходимостью лгать, что-то бормотала, а потом стала расспрашивать дам о нынешних модах. В ответ она получила занимательные сведения об испанском стиле одежды, а также о французских, английских и итальянских модах.

Даглесс так увлеклась, что уже вскоре придумывала себе костюм в итальянском духе, под юбками которого, как выяснилось, были не фижмы, а кринолин.

После ужина слуги убрали со столов и отодвинули их к стенке. Леди Маргарет выразила желание послушать песни Даглесс.

Вечер прошел очень весело и забавно. Поскольку здесь никогда не слышали о телевидении или профессиональных актерах, никто не стеснялся петь или танцевать. Даглесс знала, что выглядит кошмарно по сравнению с модными певцами, но еще до конца вечера не задумываясь спела соло.

К ним присоединился Кристофер, и Гонория научила его мелодии «Ветер по имени Мария», которую он и сыграл на лютне. Оказалось, что всех дам обучали музыке, и леди Маргарет вместе с дамами показала свое искусство. Даглесс пришлось услышать странно звучащие инструменты необычной формы: гитару, больше похожую на скрипку, трехструнную скрипку, крошечное пианино, гигантскую лютню, несколько видов флейт и пару рожков.

Даглесс обнаружила, что ее тянет к Киту. Он так походил на Николаса, Николаса, которого она знала в двадцатом веке, и уж конечно, не того Николаса, который менял женщин как перчатки. Она спела «Доставь меня в церковь вовремя», и Кит мгновенно уловил мелодию. Вскоре они уже пели хором смешную песню.

В какую-то минуту она заметила стоявшего в дверях мрачного, как туча, Николаса. Он отказался войти, хотя леди Маргарет поманила его к себе.

Около девяти часов леди Маргарет объявила, что пора расходиться по комнатам. Кит поцеловал руку Даглесс, она улыбнулась ему и последовала за Гонорией.

Служанка Гонории пришла, чтобы помочь им раздеться. Когда корсет был снят, Даглесс с наслаждением вздохнула несколько раз и, не снимая длинной сорочки и маленького чепца, легла в постель рядом с Гонорией. Льняные простыни были колючими и не слишком чистыми, но в перине из гусиного пуха можно было утонуть. Девушка заснула, не успев натянуть на себя одеяло.

Она не знала, сколько проспала, и проснулась от того, что кто-то словно звал ее. Но когда Даглесс подняла голову и прислушалась, вокруг стояла тишина. Поэтому она снова легла, но не смогла избавиться от ощущения, что кто-то ее зовет.

– Николас! – внезапно сказала она, снова садясь.

Гонория мирно спала, повернувшись к ней спиной. Даглесс выбралась из постели, накинула тяжелый парчовый халат, лежавший у изножья кровати, и сунула ноги в мягкие широкие туфли. Может, елизаветинские корсеты и были чистым орудием пытки, зато в обуви она чувствовала себя как в раю.

Даглесс потихоньку вышла из комнаты, постояла у закрытой двери и прислушалась. Ни малейшего шороха, тем более что полы были устланы соломой, заглушавшей шаги. Оглядевшись, она пошла направо, поскольку зов, по ее мнению, с этой стороны был всего сильнее. Она подошла к одной закрытой двери, сжала ручку, но ничего не почувствовала. То же самое она проделала у второй двери. Зов донесся из-за третьей.

Открыв дверь, она без особого удивления увидела сидевшего на стуле Николаса в расстегнутой до пояса рубашке. В камине горел огонь, но свечи не были зажжены. Николас держал в руке серебряную кружку. Судя по красным глазам, он пил весь вечер.

– Чего ты хочешь от меня? – спросила Даглесс. Она не на шутку боялась этого нового Николаса, даже отдаленно не напоминавшего человека, явившегося в ее век.

Он не оглянулся, продолжая смотреть в огонь.

– Николас, я готова поговорить обо всем, но если ты будешь и дальше молчать, тогда я лучше пойду к себе.

– Кто ты? И откуда я тебя знаю? – тихо спросил он.

Даглесс села на соседний стул, лицом к огню.

– Мы каким-то образом связаны. Я не могу объяснить, в чем дело. Я позвала на помощь, и ты пришел ко мне. Я нуждалась в тебе, и ты услышал мой зов. Ты дал мне…

«Любовь», – едва не выпалила она, но сдержалась. Все случившееся, казалось, было давным-давно, прошло и забыто и сейчас перед ней – чужой и не слишком приятный человек.

– Похоже, на сей раз моя очередь. Я пришла предупредить тебя.

– Меня? – удивился он. – Ах да. Я не должен изменять стране и королеве.

– Твой цинизм неуместен. Если я смогла пройти путь длиной в четыреста лет, мог бы, по крайней мере, меня выслушать. Если, конечно, сумеешь хотя бы ненадолго держать руки подальше от очередной юбки.

Лицо Николаса побагровело от ярости.

– Шлюха! – выругался он. – Ты, которая своим колдовством свела с ума мою матушку и бесстыдно вешалась на шею моему брату, смеешь чернить меня?!

– Я не ведьма и тысячу раз говорила тебе об этом. Все, что мне пришлось сделать, – проникнуть в твой дом, чтобы остеречь тебя. – Даглесс вскочила, пытаясь успокоиться. – Николас, давай не будем спорить. Меня послали в прошлое, чтобы предупредить тебя, но, если ты не станешь слушать, мы не сумеем ничего изменить, и все пойдет тем же путем, что и раньше. Кит по…

Николас встал, не дав Даглесс докончить, и угрожающе навис над ней:

– Ты пришла ко мне из постели брата?

Даглесс, задохнувшись от гнева, отступила, развернулась и ударила его по лицу. Он схватил ее, прижал к себе и закрыл рот поцелуем, неласковым, рассерженным, почти яростным.

Но Даглесс не собиралась позволять целовать себя насильно. И поэтому стала колотить в его грудь кулачками. Но он и не думал отпускать ее. Одна рука легла на ее затылок, не давая ей отстраниться, другая скользнула к пояснице. Теперь Даглесс прижималась к нему всем телом и, когда его губы снова завладели ее ртом, перестала сопротивляться. Это был Николас, тот Николас, которого она полюбила, человек, с которым не смогло ее разлучить даже время. Она самозабвенно обхватила его шею, приоткрыла губы и стала целовать, чувствуя, как тает в объятиях любимого. Ноги, ослабев, подкосились.

Он покрывал поцелуями ее шею.

– Колин, – шептала она, – мой возлюбленный Колин…

Николас чуть отстранился и озадаченно уставился на нее. Даглесс легонько коснулась его висков, провела кончиками пальцев по щекам.

– Я думала, что потеряла тебя… И никогда не увижу снова…

– Но ты можешь видеть меня сколько хочешь, – улыбнулся он и, подхватив ее на руки, понес к постели. Уложил на перину, лег рядом, и Даглесс закрыла глаза, когда его рука проникла под халат, погладила бедро, приподняла подол сорочки. Он прикусил мочку ее уха, провел языком по чувствительному местечку на шее и принялся развязывать ленты у выреза сорочки.

Наконец его большой палец обвел вершинку груди.

– Кто прислал тебя ко мне? – тихо спросил он, обдавая ее жарким дыханием.

– М-м… – пробормотала Даглесс, – полагаю, Бог.

– Как зовут того бога, которому ты поклоняешься? – допытывался он, кладя на нее ногу.

Даглесс прерывисто вздохнула.

– Господь. Иегова. Аллах. Какая разница?

– И какой человек поклоняется этому богу?

До Даглесс постепенно стал доходить смысл допроса.

– Человек? Бог? О чем ты?

Николас сжал ее грудь.

– Что за человек прислал тебя ко мне в дом?

Теперь она понимала, почему он вдруг стал ее ласкать.

Едва удерживаясь от слез, она отстранилась, села и завязала сорочку и халат.

– Ясно, – выговорила она, стараясь не дать волю гневу. – Именно таким способом ты всегда добиваешься от женщин всего, что пожелаешь, верно? В Торнуике тебе было достаточно поцеловать мне руку, и я тут же соглашалась на все. Так теперь ты решил, что я задумала неладное и стоит меня обольстить, как я тут же размякну и во всем признаюсь?

Даглесс буквально слетела с кровати и обожгла его разъяренным взглядом. Но Николас продолжал лежать, вовсе не расстроенный разоблачением.

– Позволь мне кое-что высказать, Николас Стаффорд: ты не тот человек, за которого я тебя принимала. Тот Николас, которого я знала, превыше всего ставил честь и справедливость. Тебе же важнее всего количество женщин, которых удалось затащить в постель.

Даглесс гордо выпрямилась и судорожно втянула в себя воздух.

– Ладно, я скажу тебе, кто послал меня и почему я здесь. Я из будущего. Точнее, из двадцатого века, и ты пришел ко мне. Мы провели вместе несколько чудесных дней.

Николас, разинув рот, долго молчал, а когда попытался что-то сказать, Даглесс повелительно подняла руку:

– Выслушай меня. Когда ты явился, в твоем времени был сентябрь 1564 года. Прошло четыре года, начиная от сегодняшнего дня, и ты сидел в тюрьме, ожидая казни за государственную измену.

Глаза Николаса весело заблестели. Скатившись с кровати, он вскочил и взялся за кружку.

– Теперь вижу, почему матушка велела тебе развлечь ее. Расскажи еще. Какую же измену я совершил?

Даглесс стиснула кулаки. Трудно испытывать теплые чувства к человеку, который презрительно усмехается тебе в лицо.

– Никакую. Ты был невиновен.

– Ах да, – покровительственно кивнул он. – Я так и знал.

– Ты собирал войско, чтобы защитить свои валлийские владения, но в спешке забыл спросить разрешения у королевы. Кто-то донес ей, что ты с помощью этого войска хотел лишить ее трона.

Николас, очевидно, растерялся так, что не смог вымолвить слова.

– Умоляю, поведай, кто меня оклеветал, тем более что, не владея этими землями, я не смог бы собрать войска, чтобы их оборонять, – выдавил он после долгого молчания.

Даглесс так обозлилась, что решила уйти. К чему трудиться спасать его? Пусть в истории он останется мотом и распутником. Да он и был мотом и распутником.

– Это были твои земли и твое войско, потому что Кит к этому времени уже был мертв, а Роберт Сидни и твоя возлюбленная Леттис оболгали тебя перед королевой.

Глаза Николаса блеснули холодной яростью. Даглесс невольно отступила.

– Ты проникла в этот дом, чтобы угрожать жизни моего брата?! Замыслила околдовать меня, в надежде, что я возьму тебя в жены и сделаю графиней? Неужели ты ни перед чем не остановишься? Даже очернишь мою нареченную и лучшего друга, чтобы добиться цели?!

Теперь Даглесс по-настоящему испугалась.

– Я не могу выйти за тебя, потому что не принадлежу твоему времени. И уж конечно, не лягу с тобой в постель, потому что в этом случае, скорее всего, мгновенно исчезну, и тогда уж точно ничего не изменится. А кроме того, я вовсе не желаю выходить за тебя. Да, я вернулась в прошлое, чтобы предостеречь тебя, и это все. Возможно, мне повезет и в ближайшие дни я исчезну. Очень на это надеюсь. И, честно говоря, лучше бы никогда тебя больше не видеть.

Она схватилась за дверную ручку, но Николас ухитрился захлопнуть дверь и не дал ей уйти.

– Я стану следить за тобой. Если брат пожалуется, что у него хотя бы кольнуло в боку, я буду знать, кто этому причиной, и ты заплатишь!

– Я оставила свою куклу-вуду в самолете. А теперь выпусти меня, или я закричу.

– Берегись меня, женщина.

– Я прекрасно тебя поняла, но поскольку никогда не была ведьмой, то и бояться нечего, верно? А теперь открой дверь, и я уйду.

Он отступил, и Даглесс, высоко подняв голову, удалилась. И, уже подходя к спальне, которую делила с Гонорией, горько расплакалась. Даглесс думала, что потеряла Николаса, когда тот вернулся в шестнадцатый век. Как же горько она ошибалась! Настоящая потеря оказалась куда более бесповоротной. Выяснилось, что он даже не тот человек, которого она знала и любила всего несколько дней назад.

Она отправилась в зал приемов и свернулась клубочком на скамье-подоконнике. Стекла, вставленные в маленькие восьмиугольные переплеты, были толстыми и волнистыми, но Даглесс и не собиралась смотреть в окно. Сколько еще она будет терять любимых мужчин? Неужели Николас, явившийся на ее зов в двадцатом веке, тот человек, который только что ее целовал? Если не считать внешности, эти двое не имели ничего общего.

«Ах, Даглесс, – сказала она себе, – ты опять влюбилась в неподходящего мужчину. Если он не кандидат в тюремную камеру, значит, гоняется за каждой юбкой». Секунду назад Николас проклинал Даглесс, называя ведьмой, а в следующее мгновение уже ее целовал.

После того как Николас вернулся в шестнадцатый век, его казнили. Потому что они не сумели добыть нужные сведения. Даглесс посчитала, что они смогли бы открыть все тайны, если бы она не тратила время на ревность к Арабелле. Если бы задавала окружающим больше вопросов и провела бы нужное расследование, вполне сумела бы спасти жизнь Николаса.

И вот ей дали еще один шанс, а она… она повторяет все те же ошибки. Позволяет эмоциям ослепить себя. Вместо того чтобы исполнить свой долг, она целиком поглощена любовью к Николасу. Но ведь эти поразительные, невероятные переносы во времени происходили только затем, чтобы жизни и состояние Стаффордов были спасены. А Даглесс впадает в припадки ревности, как глупая школьница, только потому, что взрослый мужчина решил перепихнуться с какой-то женщиной в виноградной беседке.

Даглесс встала. У нее полно работы. И она должна делать свое дело, не позволяя каким-то мелочным эмоциям встать на пути.

Даглесс решительно вернулась в спальню и легла рядом с Гонорией. Сегодня же она попытается обнаружить, каким способом можно помешать Леттис Калпин предать мужа.

Кажется, не успела она закрыть глаза, как двери распахнулись и вошла служанка Гонории. Она откинула занавеси на постели, открыла ставни, взяла с сундука платья и нижние юбки Гонории и Даглесс и принялась трясти. И карусель нового дня завертелась. Одевшись и плеснув в лицо водой, женщины позавтракали говядиной, хлебом и пивом. Гонория принялась чистить зубы льняной тряпочкой с мылом, но Даглесс поморщилась при мысли о мыльной пене, поэтому подарила Гонории одну из нескольких гостиничных щеток из неиссякаемой сумки. После демонстрации действия щетки и восторженных восклицаний по поводу зубной пасты девушки дружно почистили зубы над миленьким узорчатым медным тазиком и отправились к леди Маргарет, где попали в самый разгар событий: госпожа давала указания бесчисленным слугам. Правда, сначала пришлось посетить утреннюю службу. Выйдя из часовни, Даглесс восхищенно наблюдала, как умело леди Маргарет решала возникшие проблемы, успевая говорить, приказывать и выслушивать жалобы.

Даглесс засыпала Гонорию вопросами, пока леди Маргарет со знанием дела общалась с десятками слуг, отвечавших за зал приемов, уборку комнат, готовку и стирку. Гонория объяснила, что каждый из них – старший в своей области и под их началом находится множество челяди. Гонория добавила также, что леди Маргарет отличается от других хозяек больших домов тем, что самолично беседует со слугами.

– Так это еще не все челядинцы? – удивилась Даглесс.

– О нет, их куда больше, но с ними имеет дело сэр Николас.

«В твоих исторических книгах нет упоминания о том, что я управлял поместьями брата?» – спросил когда-то Николас…

В подобных хлопотах прошло все утро. Часов в одиннадцать слуг отпустили, и Даглесс последовала за леди Маргарет, Гонорией и другими дамами вниз, в комнату, именовавшуюся зимней гостиной. Здесь стоял длинный стол, накрытый белоснежной льняной скатертью, на котором красовались приборы: большая тарелка, ложка и салфетка. В центре стола тарелки были… Даглесс едва поверила своим глазам: тарелки были из чистого золота. Ниже шли серебряные, потом – оловянные, и в самом конце – деревянные. Во главе стола стояли стулья. Для людей рангом пониже предназначались табуреты. С первого взгляда становилось ясно, кто какое положение занимает в жизни. Очевидно, равенство не было идеалом здешнего общества.

Даглесс втайне обрадовалась, когда Гонория подвела ее к тому месту, где стояли серебряные тарелки, и была просто счастлива, оказавшись напротив Кита.

– Какие развлечения вы планируете для нас на этот вечер? – спросил он.

«Как насчет игры в бутылочку?» – едва не выпалила Даглесс, глядя в темно-синие глаза.

– Э… – Ее так занимала проблема с Николасом, что она совсем забыла о своей работе. – Вальс. Национальный танец моей страны, – выдавила она наконец. Кит улыбнулся. Даглесс ответила улыбкой.

Ее отвлек слуга, подносивший каждому гостю тазик для омовения рук. Только сейчас Даглесс увидела, что через три человека от Кита сидит Николас, погруженный в разговор с высокой брюнеткой. Красавицей в полном смысле слова ее нельзя было назвать, но интересной женщиной – несомненно.

Даглесс присмотрелась к незнакомке, уверенная, что видела ее раньше. Только вот где?

Она отвела глаза и принялась рассматривать остальных обедающих. До чего же странно видеть женщин без косметики! Впрочем, здешние дамы, очевидно, ухаживали за кожей, и не только с помощью воды.

По другую сторону от Николаса сидела будущая невеста Кита. Девочка все время молчала, выпятив нижнюю губу и хмурясь. С ней никто не разговаривал, но ей, по-видимому, было все равно. За ее спиной маячила свирепая на вид старуха. Стоило девочке сбить набок салфетку, как старуха тут же ее поправила.

Даглесс поймала взгляд француженки и улыбнулась, но та злобно уставилась на нее, а старуха выглядела так, словно Даглесс угрожает ее подопечной. Девушка поспешно отвернулась.

На этот раз еду подавали с большими церемониями. И подаваемые блюда этого заслуживали. Сначала на гигантских серебряных подносах подали мясо: ростбиф, оленину, баранину и солонину. Вино, которое держали в медных лоханях с холодной водой, наливали в прозрачные цветные кубки венецианского стекла.

Далее последовали все виды дичи: индейка, вареные каплуны, тушенные с луком-пореем цыплята, цесарка, фазаны, перепела, вальдшнепы. Потом слуги принялись разносить рыбу: камбалу, палтуса, мерланга, омаров, крабов и угрей. Все было залито различными соусами с пряностями и казалось Даглесс восхитительным.

Только овощи ей не слишком понравились. Все: репа, зеленый горошек, морковь, шпинат – было переваренным до состояния пюре. Когда Даглесс спросила почему, ей ответили, что из овощей необходимо удалить яды.

С каждой переменой подавались различные вина, и слуги несколько раз мыли бокалы.

На пятую перемену принесли салаты, совсем не похожие на те, что ели в двадцатом веке: вареный латук и даже вареные бутоны фиалок.

Когда Даглесс так наелась, что мечтала лишь об одном: лечь и проспать до вечера, появились десерты: миндальные пирожные, пироги с фруктами и сыры, от мягких до совсем твердых. Пухлые, нагретые солнцем ягоды земляники были намного вкуснее, чем в мире Даглесс.

В конце трапезы снова принесли воду для омовения, поскольку обедающие ели ложками и руками.

Обед длился три часа, после чего присутствующие разошлись, и Даглесс, переваливаясь как утка, с трудом поплелась в комнату Гонории и плюхнулась на кровать.

– Умираю, – жалостно пробормотала она. – Больше я никогда не смогу ходить. Подумать только, я ожидала, что Николас удовольствуется клубным сандвичем!

Гонория рассмеялась:

– Некогда умирать. Пойдем, нужно сопровождать леди Маргарет.

Вскоре Даглесс обнаружила, что люди елизаветинского времени ели так же усердно, как и работали. Придерживая набитый живот, Даглесс последовала за Гонорией через живописный сад в конюшни. Даглесс помогли устроиться в дамском седле, к обращению с которым у нее не было никаких навыков, и леди Маргарет с пятью дамами и четырьмя охранниками, вооруженными шпагами и кинжалами, взяли с места в карьер и помчались с головокружительной скоростью. Даглесс смертельно боялась свалиться и попасть под копыта коня. Положение ее было крайне неустойчивым: одна нога закинута за короткую деревянную луку, вторая сунута в короткое стремя. Зато Даглесс точно знала, что колорадские кузены гордились бы ею, потому что она вцепилась в поводья обеими руками.

– А что, в Ланконии нет лошадей? – поинтересовался один из мужчин.

– Лошади есть. Дамских седел нет, – пробормотала она, стуча зубами от страха.

Примерно через час она уже не боялась в любой момент оказаться под копытами коней и даже осмелилась оглядеться. Оказаться в сельской местности после чудесного дома Стаффордов – все равно что попасть из волшебного замка в трущобы или, скажем, из Беверли-Хиллз – в Калькутту.

Чистота отнюдь не была частью жизни обитателей деревень. Животные и люди жили в одних помещениях, и ни о какой гигиене не могло быть и речи. Ведра с кухонными отходами и ночные горшки опорожнялись прямо за дверями темных, убогих хижин. Люди не только не мылись сами, но и одежда была заскорузлой от жира и грязи.

А болезни! Даглесс с ужасом и брезгливостью рассматривала прохожих. Почти все переболели оспой, у многих на шее виднелись огромные зобные узлы. Что уж говорить о стригущем лишае и гнойных язвах! А сколько калек и уродов попалось им по пути! Даже у детей не старше десяти лет во рту не хватало зубов, а те, что остались, уже успели почернеть от гнили.

Плотный обед Даглесс несколько раз просился наружу. Но хуже вони и грязи было сознание, что почти все эти болезни вполне поддавались лечению современными методами. До нее вдруг дошло, что по пути встречалось очень мало людей старше тридцати лет. Родись она в шестнадцатом веке, вряд ли дожила бы до десяти. В десять у нее лопнул аппендикс, и потребовалась срочная операция. Но кто бы сделал ее в шестнадцатом веке? Впрочем, вероятнее всего, она погибла бы уже при рождении, поскольку шла ножками вперед и у матери началось кровотечение.

Думая об этом, она постепенно начала смотреть на окружающих людей новыми глазами. Они были борцами, сумевшими победить смерть, настоящими здоровяками!

По всему пути следования всадников люди выходили из хижин или бросали работу, чтобы поглядеть на процессию роскошно одетых господ на породистых конях. Леди Маргарет и ее сопровождение махали крестьянам, и те кланялись в ответ. Даглесс решила, что они важнее рок– и кинозвезд и членов королевской семьи, вместе взятых, и тоже принялась махать крестьянам.

Судя по растертым ягодицам и сведенным судорогой ногам Даглесс, они ехали вот уже несколько часов, прежде чем остановились на зеленом лужке, выходившем на поле, где паслись овцы. Один из мужчин помог Даглесс слезть, и та похромала к Гонории, сидевшей на расстеленном прямо на влажной земле покрывале.

– Понравилась прогулка? – спросила она.

– О да, не меньше кори и коклюша, – буркнула Даглесс. – Насколько я поняла, леди Маргарет оправилась от простуды?

– Леди Маргарет – очень энергичная женщина.

– Это заметно.

Они дружно помолчали. Даглесс рассматривала живописный пейзаж, стараясь не думать о встрече с Николасом. Но ничего не получалось.

– Скажи, Роберт Сидни действительно друг сэра Николаса? – вырвалось у нее.

– Сердечный друг, – подчеркнула Гонория.

Даглесс вздохнула. Значит, Николас и Роберт Сидни – «сердечные друзья». Неудивительно, что Николас не способен плохо подумать об этом человеке. Та еще дружба! Николас забавляется с женой Роберта на столе, а тот, в свою очередь, замышляет избавиться от друга руками королевы.

– Роберт Сидни – настоящий «pillicock», – пробормотала Даглесс.

– Ты была знакома с ним раньше? – спросила шокированная Гонория. – Что именно ты о нем знаешь?

– Ничего, и он совершенно мне безразличен.

Гонория выглядела такой озадаченной, что Даглесс спросила, что такое «pillicock».

– Нежное словечко. Что-то вроде «смазливый повеса».

– Нежное словечко? Но…

Она осеклась. Когда Николас просил ее вернуться вместе с ним в шестнадцатый век и готовить там его любимые современные блюда, она назвала его всеми мыслимыми ругательствами, а Николас добавил к списку еще и это слово. Должно быть, ему нравилось, что рассерженная женщина отпускает ему комплименты.

Даглесс улыбнулась воспоминаниям. Он действительно смазливый повеса!

Одна из женщин, как объяснили Гонории, служанка камеристки леди Маргарет, стала раздавать маленькие пирожные из тертого миндаля.

– Кто была та красивая брюнетка, сидевшая рядом с Николасом за обедом? – поинтересовалась Даглесс, энергично жуя.

– Леди Арабелла Сидни.

Даглесс поперхнулась и закашлялась. Изо рта фонтаном брызнули крошки.

– Леди Арабелла? Она здесь давно? Когда приехала? И когда нас покинет?

Открытка! Вот где она видела эту женщину: на открытке, купленной в Белвуде.

Гонория улыбнулась:

– Прибыла вчера вечером и уезжает завтра утром. Отправляется во Францию вместе с мужем. Они пробудут там много лет, поэтому она хотела попрощаться с миледи Маргарет.

Мысли Даглесс заметались. Если истории со столом еще не было, а завтра Арабелла уезжает, значит, сегодня все должно случиться. И только она в силах это предотвратить!

Даглесс неожиданно схватилась за живот, согнулась и застонала.

– Что с тобой? – встревожилась Гонория.

– Мне нехорошо. Что-то с животом. Я должна срочно вернуться домой.

– Но…

– Мне плохо, – повторила Даглесс, для убедительности застонав еще громче.

Гонория подбежала к леди Маргарет и через минуту вернулась.

– Мы получили разрешение. Я возьму конюха и провожу тебя.

– Спасибо! Только едем быстрее.

Гонория, вскинув брови, смотрела вслед Даглесс, бодро семенившей к лошади. Сейчас девушка казалась совершенно здоровой!

Даглесс с удовольствием перекинула бы ногу через дурацкое дамское седло, но на другой стороне не было стремени, поэтому приходилось скакать боком. Зато она взяла маленький хлыст и принялась охаживать бока лошади. Подавшись вперед, она припала к гриве животного, несущегося по грязной ухабистой дороге.

Позади скакали конюх с Гонорией, делавшие все возможное, чтобы не отстать.

Дважды Даглесс заставила коня прыгать: один раз через поваленный фургон, другой – через тачку. И едва не раздавила ребенка, перебегавшего дорогу, к счастью, вовремя успела натянуть поводья. Разогнала стадо гусей, разлетевшихся во все стороны с недовольным гоготом.

Добравшись до дома, она слетела с седла, запуталась в тяжелых юбках и упала. Но, не тратя времени, вскочила и побежала: распахнула ворота, взлетела на крыльцо и ворвалась в дверь. Но тут пришлось остановиться и оглядеть лестницу. Где? Где Николас? Арабелла? Стол?

Слева послышались чьи-то голоса. Услышав смех Кита, Даглесс бросилась туда.

– Вы знаете, где стоит стол длиной примерно шесть футов и шириной – три? С витыми ножками?

Она так сосредоточенно хмурилась, что Кит невольно улыбнулся, отметив, что по лицу девушки ползут капли пота, волосяная сетка сбилась, косы расплелись и рыжие пряди разметались по плечам.

– У нас много подобных столов.

– Этот – особенный.

Она старалась не терять спокойствия, но это ей плохо удавалось. Еще она пыталась дышать, но корсет сдавливал легкие.

– Он находится в комнате, которой часто пользуется Николас, и еще в комнате есть чулан, достаточно большой, чтобы там могли спрятаться двое.

– Чулан? – недоуменно протянул Кит. И Даглесс поняла, что в елизаветинское время чулан не был тем местом, где вешали одежду.

Пожилой человек что-то прошептал на ухо Киту, и тот кивнул:

– Такой стол стоит в соседней со спальней Николаса комнате. Он часто…

Даглесс не потрудилась дослушать до конца и, перекинув через руку юбки, метнулась наверх. Спальня Николаса была третьей справа, а рядом находилась еще одна дверь. Она дернула за ручку. Заперто. Даглесс забежала в спальню Николаса, но смежная дверь тоже оказалась запертой.

Тогда она принялась стучать в дверь кулаками.

– Николас, если ты там, немедленно впусти меня. Николас! Ты меня слышишь?!

Она могла поклясться, что из комнаты донесся шум.

– Николас! – завопила она что было мочи, пиная дверь. – Николас!

Наконец дверь распахнулась, и на пороге возник Николас со смертоносным кинжалом в руке.

– Что-то с матушкой? – выпалил он.

Даглесс, не отвечая, протиснулась мимо и сразу увидела прислоненный к стене тот самый стол, который до сих пор стоял в библиотеке Хейрвудов. Правда, сейчас он был на четыреста лет моложе, но все же оставался тем же самым столом. А рядом на стуле с невинным видом восседала леди Арабелла.

– Я сдеру с тебя… – начал Николас.

Но Даглесс не дала ему договорить, распахнув маленькую дверцу слева от окна. Там, прижавшись друг к другу, сидели двое слуг.

– Вот поэтому я просила тебя открыть дверь, – пояснила она Николасу. – Эти шпионы увидели бы все, что вы собирались делать.

Николас и Арабелла безмолвно пялились на нее.

Даглесс строго взглянула на соглядатаев:

– Если хотя бы одно слово о том, что случилось, выйдет наружу, мы будем знать, кто донес. Надеюсь, вы меня поняли?!

Несмотря на странный выговор Даглесс, ее действительно поняли.

– А теперь проваливайте, – велела она.

Парочка с проворством мышей выскочила из комнаты.

– Ты… – начал Николас. Но Даглесс, проигнорировав его, повернулась к Арабелле:

– Я спасла вашу жизнь, потому что муж обязательно пронюхал бы насчет измены и рано или поздно расправился бы… – Даглесс глубоко вздохнула. – Думаю, вам тоже лучше уйти.

Арабелла, не привыкшая, чтобы с ней разговаривали в подобном тоне, попыталась протестовать, но, вспомнив о мужнином нраве, тоже поспешила прочь.

Лицо Николаса было искажено яростью – ничего нового, поскольку иных чувств она в нем не пробуждала. Даглесс ответила жестким взглядом и пошла к выходу.

К сожалению, выбраться в коридор ей не удалось, потому что Николас захлопнул дверь перед ее носом.

– Значит, следишь за мной? – заорал он. – Нравится подсматривать за мной и моими женщинами?!

Даглесс решила досчитать до десяти или – для пущей надежности – до двадцати.

– Поверь, я не получаю никакого удовольствия, наблюдая за тем, как ты разыгрываешь дурака с женщинами, – спокойно ответила она. – Я уже сказала, почему появилась здесь. Знала, что ты вот-вот… поимеешь Арабеллу на столе, потому что один раз ты уже такое проделал. Слуги рассказали всем, Джон Уилфред все изложил в дневнике, Арабелла родила твоего ребенка, и Роберт Сидни разделался и с ней, и с новорожденным. А теперь можно мне идти?

Целый калейдоскоп эмоций отразился на лице Николаса: гнев, недоумение, смущение, тревога… и Даглесс неожиданно для себя посочувствовала ему.

– Знаю-знаю, моим речам невозможно поверить. Когда ты явился ко мне, я тоже тебе не верила, но, Николас, пойми, я пришла из будущего. Меня отослали в прошлое, чтобы спасти от гибели твою семью. Леттис…

– Ты обвиняешь невинную женщину? – перебил он. – Или ревнуешь ко всем дамам, которых я коснусь?

Даглесс мгновенно забыла о клятве сдерживать свои эмоции.

– Ах ты, тщеславный павлин! Да плевать мне на то, скольких женщин ты затащишь в постель! Мне абсолютно все равно! Ты не тот человек, которого я когда-то знала! Далеко тебе до брата! Меня послали в прошлое, чтобы исправить зло, и я буду делать все возможное, как бы ты ни старался мне помешать! Кто знает, может, я сумею предотвратить смерть Кита, сохраню поместья и честное имя Стаффордов. И тогда ты можешь и впредь благополучно оставаться похотливым сатиром. А теперь выпусти меня.

Но Николас не сдвинулся с места.

– Ты говоришь о гибели моего брата. Собираешься пустить в ход чары…

Даглесс воздела руки к небу и отвернулась.

– Сколько раз повторять: я не ведьма! Неужели не ясно? Я обычная, нормальная женщина, оказавшаяся в крайне странных обстоятельствах. И не знаю, как именно умер Кит. Ты говорил, что упражнялся в фехтовании и порезал руку, поэтому не поехал с ним прогуляться. По пути он увидел в озере какую-то девушку и решил пофлиртовать с ней, предварительно отпустив своих людей. Его нашли плавающим в озере. Больше мне ничего не известно.

Она не добавила, что подозревает в убийстве Леттис. Не стоит, иначе он опять разозлится.

Он злобно смотрел на нее, но молчал.

– Когда ты пришел ко мне, – уже мягче повторила она, – я тоже тебе не поверила. Ты утверждал, что некоторых фактов просто нет в исторических книгах, но я и слушать ничего не хотела. Наконец ты отвез меня в Белвуд и показал потайную дверцу, за которой оказалась маленькая шкатулка из слоновой кости. За все четыреста лет ни один владелец замка не нашел тайника. Ты сказал, что Кит показал тебе тайник за неделю до смерти.

Ей не хотелось думать о том, что Кит может погибнуть.

Николас потрясенно уставился на нее. Нет, она точно ведьма, потому что совсем недавно Кит упомянул о потайной двери в Белвуде, двери, которую он еще не показал младшему брату. Каким образом ей удалось убедить Кита рассказать о тайнике, который по праву должен быть известен только членам семьи?!

Да и вообще что она делает с его семьей и домочадцами?! Вчера он слышал, как конюх напевал какую-то бессмысленную чушь вроде «Зип-а-ди-ду-да». Три дамы матушки теперь красили веки какими-то «тенями», полученными от «леди» Даглесс. Да и мать, разумная, здравомыслящая, мудрая мать, доверчиво, как ребенок, взяла лекарство из рук ведьмы. А Кит следил за рыжей колдуньей с настойчивостью ястреба.

За несколько дней пребывания в Стаффорд-Хаусе она расстроила все и всех. Ее песни, возмутительные танцы, неприличные истории (совсем недавно по замку стали ходить легенды о каких-то людях со странными именами «Ретт» и «Скарлетт»). Мало того, она раскрашивала себе лицо, и остальным женщинам не терпелось последовать ее примеру. Да, она настоящая ведьма и постепенно распространяла свои чары на всех обитателей дома. До сих пор он был единственным, кто пытался ей противиться. Когда он изъявил желание поговорить с Китом о могуществе, которое приобрела эта женщина, тот только рассмеялся:

– Интересно, какие последствия могут иметь занимательные истории и песни?

Николас не знал, чего добивается Даглесс, но не собирался так легко поддаваться ей, как остальные. Он намерен сопротивляться, как бы трудно ему ни приходилось.

Но теперь он осознал, как будет нелегко восстать против нее. Ее рыжие волосы разметались по плечам, в руке осталась усыпанная жемчугом шапочка. Он никогда в жизни не встречал такой красавицы. Может, у Леттис были более правильные черты лица, но в этой особе, этой Даглесс, которая выводила его из себя, было нечто гораздо более притягивающее, чего он не мог назвать.

С момента первой встречи стало ясно, что она обладает некоей тайной властью над ним. Он привык господствовать над женщинами, целовать, чувствуя, как они тают, покорять особенно упрямых и обожал то ощущение собственного всемогущества, когда покидал очередную, страдающую по нему любовницу.

Но эта женщина с самого начала была иной. Он украдкой наблюдал за ней, гораздо чаще, чем она подозревала. Становился свидетелем каждого взгляда, который она бросала на Кита или на какого-нибудь красивого слугу, каждой ее улыбки, каждого взрыва веселья.

Прошлой ночью, когда она пришла в его комнату, сердце сжалось так, что стало больно дышать, и сознание собственной слабости рассердило до такой степени, что он едва был способен говорить и думать связно. Ее воздействие на него злило и бесило Николаса. После ее ухода он долго не спал, твердо зная, что она плачет. Но почему женские слезы не волновали его до этого случая? Женщины всегда плачут. Плачут, когда ты их бросаешь, когда не делаешь то, чего они хотят, когда не уступаешь, когда признаешься, что не любишь их. Ему нравились женщины, похожие на Арабеллу и Леттис, которые никогда не плакали.

Но прошлой ночью эта женщина рыдала до утра, и хотя он не мог ни видеть ее, ни слышать, все же остро ощущал ее слезы. Несколько раз он порывался пойти к ней, но нашел в себе силы удержаться. Не хватало еще, чтобы она узнала, какую власть приобрела над ним!

Что же до ее басен о прошлом и будущем… он и слушать ничего не желал. И все-таки было в ней нечто странное. Он ни на секунду не поверил в ее сказки о принцессе Ланконии, как, впрочем, и матушка, но леди Маргарет понравились чужеземные песни и странная манера речи этой женщины. Нравилось, что она ведет себя так, словно здесь все для нее ново – от еды до одежды и слуг.

– …ты скажешь мне, хорошо?

Николас недоуменно уставился на нее. Он понятия не имел, о чем она просит. Но тут на него неожиданно нахлынула волна такого острого желания, что он прислонился спиной к двери.

– Ты не околдуешь меня, как околдовала мою семью, – пробормотал он с таким видом, словно хотел убедить в этом прежде всего себя.

Но Даглесс различила похоть в его взгляде, увидела, как медленно опускаются его веки, и сердце ее невольно заколотилось.

«Коснись его, и мигом окажешься дома, – сказала она себе. – Но ты не можешь уйти, пока Кит не будет в безопасности. Пока Леттис не изобличена».

– Николас, я не собираюсь тебя околдовывать, я ничего не сделала с твоей семьей. Мне просто нужно было выжить здесь. – Она умоляюще протянула руку. – Если бы ты только меня выслушал…

– Выслушал твои россказни о прошлом и будущем? – ухмыльнулся он, приблизив к ней лицо. – Берегись, женщина, ибо я слежу за тобой. И когда гонец моей матери обличит твою ложь и обнаружится, что у тебя нет дяди-короля, я собственноручно выкину тебя из дома. А теперь убирайся и больше не смей шпионить за мной!

Круто повернувшись, он вылетел из комнаты, оставив Даглесс в одиночестве.

Ощущение полного бессилия охватило ее. Беспомощно глядя в его удаляющуюся спину, она стала молиться:

– Господь милостивый, покажи мне, как помочь Николасу! Позволь мне сделать то, чего не удалось достичь в первый раз! Пожалуйста, покажи мне верный путь…

Чувствуя себя постаревшей на десять лет и очень измученной, она вышла в коридор.

Глава 24

Утром Даглесс удалось увидеть Арабеллу, когда та вставала на колоду, чтобы сесть на чудесную вороную кобылку. Рядом стоял богато одетый мужчина – по-видимому, ее муж, Роберт Сидни. Даглесс вдруг захотелось увидеть его, увидеть лицо человека, которого Николас считал своим другом. Правда, этот «друг» не задумываясь послал его на казнь!

Сидни повернулся, и Даглесс тихо ахнула. Этот человек вполне мог бы сойти за близнеца доктора Роберта Уитли, ее несостоявшегося жениха!

Даглесс отвернулась, стараясь унять дрожь в руках. Совпадение. Всего лишь совпадение…

Но позже она вдруг вспомнила, как побледнел Николас, впервые увидев Роберта Уитли в двадцатом веке. Словно узрел призрака. А глаза Роберта пылали ненавистью.

– Совпадение, – повторила она. – И ничего больше.

Следующие два дня Даглесс редко встречала Николаса, да и в этих немногих случаях он злобно косился на нее или мрачно хмурился. Даглесс же была занята с утра до вечера, поскольку здешние обитатели считали ее телевизором, кино, карнавалом и концертом в одном флаконе.

Они жаждали песен, игр, историй: их потребность в развлечениях была ненасытной. Даглесс не могла и шагу сделать без того, чтобы кто-нибудь не остановил ее и не потребовал очередного увеселения. Бедняжка часами пыталась вспомнить все, что она когда-либо читала или слышала. С помощью Гонории она изобрела упрощенный вариант «Монополии» и еще нескольких популярных игр. Наконец она пересказала все прочитанные ею романы и решила посвятить домочадцев в историю открытия Америки – это особенно понравилось леди Маргарет. Любимым ее героем стал Норман Хейл[15], и леди Маргарет полночи не давала Даглесс спать, расспрашивая об Аврааме Линкольне.

Даглесс изо всех сил старалась оставаться в области развлечений и не затрагивать вопросы религии или политики. В конце концов, всего несколькими годами раньше королева Мария Тюдор Кровавая сжигала людей, имевших несчастье принадлежать не к той вере. Дважды Кит спрашивал ее мнение насчет сельского хозяйства в ее стране, и, несмотря на весьма слабые знания, она смогла сделать несколько предложений относительно компоста и его использования на полях.

Даглесс знала, что дамы леди Маргарет считают ее ужасно необразованной, поскольку в те времена полагалось знать несколько иностранных языков, играть на музыкальных инструментах и вышивать. Кроме того, никто не мог разобрать ее почерка. Но они по большей части великодушно ее прощали.

Даглесс учила и не менее упорно училась сама. Эти женщины не испытывали такого угнетающего давления обстоятельств, как их сестры в двадцатом веке. И не стремились во всем быть наравне с мужчинами. Женщина шестнадцатого века вовсе не была обязана делать карьеру, быть обожающей матерью, идеальной хозяйкой и кухаркой, а заодно и пылкой возлюбленной с фигурой топ-модели. Если женщина была богата, в ее обязанности входили шитье, управление хозяйством и рождение наследников. Остальное время она могла развлекаться. Правда, чаще всего она не доживала до сорока лет, но даже за отпущенный ей срок общество не требовало от нее постоянных достижений.

И сейчас, живя в доме Стаффордов, Даглесс не могла не вспоминать свои отношения с Робертом. Их будильник звонил ровно в шесть, и начиналась беготня. Иначе ей просто не удалось бы сделать все намеченные на день дела. Нужно было готовить еду, покупать продукты, наводить порядок (уборщица приходила всего раз в неделю) и снова, снова и снова мыть кухню. А все «свободное время» посвящалось работе. Иногда ей хотелось три дня пролежать в постели, читая детективы, но дел было столько, что лениться просто не хватало времени.

Кроме того, ее терзало постоянное чувство вины. Даже в короткие минуты отдыха она чувствовала, что сейчас следовало бы трудиться в тренажерном зале, пытаясь держать фигуру в форме, или планировать роскошный званый ужин для коллег Роберта. Она чувствовала себя виноватой, когда, окончательно сбившись с ног, подавала на ужин пиццу из морозилки.

Но здесь, в шестнадцатом веке, все заботы и хлопоты казались очень далекими. Люди не жили в одиночестве и изоляции. И одной женщине не приходилось выполнять сразу двадцать обязанностей, поскольку в доме находилось не менее полутора сотен слуг и работы на всех хватало. Одной уставшей, изможденной женщине не приходилось готовить, стирать, убирать и так далее, не говоря уже о необходимости идти на работу. Здесь у каждого были свои дела.

С другой стороны, хотя современные женщины терзались придуманной виной, делавшей их несчастными, зато людей шестнадцатого века преследовали болезни, страх неведомого, врачи-шарлатаны и постоянно маячившая за углом смерть. Они часто умирали, и для людей елизаветинского времени смерть была чем-то вроде постоянного компаньона.

С появления Даглесс в доме умерло четверо, и всех их можно было спасти правильным лечением и уходом. Один был придавлен свалившимся фургоном. Внутреннее кровотечение. Увидев несчастного, Даглесс отдала бы все на свете, чтобы здесь оказался доктор двадцатого века. Люди погибали от гриппа, пневмонии, загноившейся ссадины. Даглесс раздавала аспирин, мазала раны мазями. Кое-чем она могла им помочь, но что делать с гниющими зубами, порванными связками, оставлявшими людей калеками на всю жизнь, лопнувшими аппендиксами, убивавшими детей и взрослых?

И бедность. Ужасающая бедность. Как-то она попыталась поговорить с Гонорией о невероятной разнице между образом жизни семейства Стаффордов и жалким существованием крестьян. Именно тогда Даглесс вспомнила о законах, регулирующих расходы населения. В Америке считалось, что все равны и миллионер ничем не лучше парня, которому приходится пролить семь потов, чтобы заработать на жизнь. Но никто из ее современников этому не верил. Богатые преступники отделывались легкими приговорами, бедняки получали по максимуму.

В шестнадцатом веке идея равенства встречалась в лучшем случае смехом. Люди были настолько неравны, что даже закон не позволял им одеваться одинаково. Даглесс не веря ушам попросила Гонорию объяснить эти законы.

Оказалось, что графы имели право носить соболей, а вот бароны – только песцовый мех. Если человек имел годовой доход в сто фунтов или меньше, муж мог носить бархатный камзол, но жене ни в коем случае нельзя было надеть бархатное платье. Если доход был не более двадцати фунтов в год, человеку полагалось носить только атласные камзолы, а его жене – шелковые платья. Мужчины с доходом десять или менее фунтов в год не могли носить одежду из тканей, стоивших более двух шиллингов за ярд. Слугам запрещалось носить одежду, достигавшую щиколоток, а подмастерья постоянно одевались в синее (именно поэтому высшие классы редко выбирали ткани такого цвета).

На все были свои правила, касавшиеся дохода, мехов, цветов, ткани, покроя. Даглесс было позволено носить все, что подобает графине, потому что она была одной из дам леди Маргарет. Гонория, посмеиваясь, объяснила, что каждый носил все, что мог себе позволить, но если его на этом ловили, приходилось платить штраф в городскую казну, после чего человек продолжал носить все, что пожелает.

В двадцатом веке Даглесс никогда не обращала особого внимания на одежду, придавая большое значение удобству и носкости. Но здесь очень скоро обнаружила, что люди просто одержимы нарядами. Дамы леди Маргарет часами обдумывали покрой нового платья.

Как-то в дом забрел итальянский торговец с двумя фургонами, нагруженными тканями. Его встретили с распростертыми объятиями и провели в зал приемов. Даглесс тоже включилась в общую лихорадку, вытягивая один узкий отрез за другим и прикладывая их к себе и другим женщинам.

Вскоре к ним присоединились Кит и Николас. Как большинство мужчин, они любили общество смеющихся, возбужденных хорошеньких женщин. К восторгу и смущению Даглесс, Кит выбрал для нее материю на два платья, сказав, что ей давно пора иметь собственную одежду.

Этой ночью Даглесс лежала в постели и размышляла, насколько отличаются и в то же время как похожи люди шестнадцатого и двадцатого веков. Раньше, читая романы, действие которых проходило в елизаветинскую эпоху, Даглесс считала, что тогдашние люди интересовались только политикой. Даже при обилии современной информации, льющейся из телевизоров, радио и со страниц еженедельных новостных журналов, американский народ не был так хорошо осведомлен, как обычные герои средневековых романов. Но вскоре Даглесс обнаружила, что эти люди, подобно простым американцам, куда больше интересовались модами, сплетнями и безукоризненным ведением большого и сложного хозяйства, чем делами королевы.

Наконец Даглесс решила делать все, что от нее зависит, хотя не верила, что ее работа способна внести изменения в жизнь елизаветинской эпохи. Ее послали сквозь время, чтобы спасти Николаса, и на этом следует сосредоточиться. Она всего лишь наблюдатель, а не миссионер.

Однако одна сторона средневековой жизни неизменно выводила из себя Даглесс. Эти люди совершенно не знали, что такое регулярные купания. О да, они мыли лица, руки и ноги, но крайне редко принимали ванну. Гонория очень тревожилась за подругу, говоря, что та непременно заболеет и умрет от постоянного мытья (три ванны в неделю!), но Даглесс не могла видеть, как слугам приходится втаскивать лохань в спальню и ведрами носить горячую воду. Испытание становилось настолько тяжким, что после того, как Даглесс выходила из лохани, еще двое людей непременно использовали оставшуюся воду. Однажды Даглесс пришлось войти в воду третьей, и она заметила плававшую на поверхности вошь.

Стремление к чистоте постепенно превращалось в одержимость, пока Гонория не показала ей фонтан в саду с клумбами. Здесь кусты были рассажены затейливыми узорами, в петлях которых цвели яркие цветы. В центре находился высокий каменный фонтан, выстроенный посреди маленького бассейна. Когда Гонория сделала знак мальчишке, половшему сорняки, тот забежал за ограду, и, к полному восторгу Даглесс, фонтан заработал, и вода стала стекать в бассейн. Оказалось, что Гонория послала мальчика вертеть колесо.

– Как чудесно, – прошептала Даглесс. – Совсем как водопад или… – Ее глаза сверкнули. – Как душ!

И в этот момент в голове ее сложился план.

Она потихоньку поговорила с мальчиком, вертевшим колесо, и пообещала платить ему пенни, если он придет сюда на рассвете.

Итак, еще до восхода солнца Даглесс на цыпочках вышла из спальни, спустилась вниз и вышла в сад. С собой она захватила шампунь, бальзам, полотенце и губку. Сонный, но улыбающийся мальчик взял пенни (одолженный у Гонории) и принялся вертеть колесо. Даглесс поколебалась, не зная, снимать всю одежду или нет, но было еще совсем темно, и пройдет немало времени, прежде чем проснутся остальные. Поэтому она сбросила позаимствованный халат и длинную полотняную сорочку и нагая вступила в фонтан.

Никто в истории не наслаждался душем больше Даглесс. С нее словно слоями сползали грязь, масло и пот! Даже после ванны она не ощущала себя такой чистой и, обходясь неделями без душа, мучилась сознанием того, что средневековая пыль въедается в поры.

Она трижды намыливала волосы, потом промыла кондиционером, побрила волосы на ногах и под мышками и смыла. Рай. Настоящий ослепительный рай.

Наконец она вышла из воды, свистнула мальчику, давая знать, чтобы перестал вертеть колесо, вытерлась и накинула халат, после чего с широкой улыбкой направилась к дому. Наверное, она была так поглощена собой и неожиданно свалившимся счастьем, что ничего не видела. А может, просто было еще слишком темно, потому что она неожиданно столкнулась с кем-то.

– Глория! – ахнула она, прежде чем сообразила, что перед ней французская наследница. – О нет, полагаю, вы не Глория. А где ваша львица?

Сообразив, что сказала, Даглесс осеклась и прикусила губу. Она редко видела девочку, но ту неизменно сопровождала высокая, надменная особа: то ли няня, то ли гувернантка.

– Я не хотела… – начала она извиняющимся тоном.

Но наследница, задрав нос, проплыла мимо Даглесс.

– Я достаточно взрослая, чтобы позаботиться о себе! И не нуждаюсь в няньках!

Даглесс улыбнулась в жирную спину девчонки: уж очень та походила на ее пятиклассников, совершенно уверенных в том, что они уже выросли и вполне способны позаботиться о себе!

– Удрали в сад, верно? – улыбнулась она. Девочка поспешно повернулась и негодующе уставилась на Даглесс. Но лицо ее тут же смягчилось.

– Она ужасно храпит. А что ты тут делала?

Бросив взгляд на фонтан, Даглесс, к своему ужасу, заметила, что на поверхности плавают мыльные пузырьки. Для нее это было загрязнением воды, но девочка обрадовалась пузырькам, как новой игрушке. Она захватила целую горсть и стала дуть на них.

– Я купалась, – пояснила Даглесс. – Хочешь тоже вымыться?

Девочка передернула плечиками:

– Нет, у меня слабое здоровье.

– Но купание не повредит… – начала было Даглесс и тут же смолкла. Никакой миссионерской работы!

Подойдя к девочке, Даглесс пристально осмотрела ее.

– Кто сказал, что ты слабая?

– Леди Холлет. Моя львица, – улыбнулась девочка. На щеках появились крошечные ямочки. Даглесс хорошенько обдумала следующую фразу, зная, что рискует, но девочка, похоже, отчаянно нуждалась в друзьях.

– Леди Холлет твердит, что ты хрупка и слаба здоровьем, чтобы заставить тебя есть все, что она считает нужным, делать все, что она считает нужным, идти, куда она считает нужным, и решать, кто может быть твоим другом, а кто – нет. Короче говоря, она приобрела над тобой такую власть, что тебе приходится еще до рассвета красться в сад, чтобы посмотреть на цветы. Это так?

Девочка изумленно приоткрыла рот, но тут же выпрямилась и спесиво уставилась на Даглесс.

– Леди Холлет оберегает меня от простолюдинов, – процедила она.

– Вроде меня? – уточнила Даглесс, скрывая улыбку.

– Ты не принцесса. Леди Холлет говорит, что ни одна принцесса не станет так выставлять себя напоказ! Она говорит, ты необразованна. И даже французского не знаешь!.

– Это мнение леди Холлет. А сама ты что обо мне думаешь?

– Что ты не принцесса, иначе не…

– Нет, – перебила Даглесс. – Не то, что думает леди Холлет. Сама ты как ко мне относишься?

Девочка вытаращилась на нее, очевидно не зная, что сказать.

– Тебе нравится Кит? – улыбнулась Даглесс.

Девочка, залившись краской, отвела взгляд.

– Все так плохо?

– Он не замечает меня, – со слезами прошептала француженка, но тут же вскинула голову и с такой ненавистью уставилась на Даглесс, что та поежилась. В этот момент она была похожа на Глорию, как сестра-близнец. У Даглесс даже мороз по коже прошел. – Он смотрит только на тебя!

– На меня? – охнула Даглесс. – Но Киту я безразлична!

– Все мужчины хотят тебя! Леди Холлет считает, ты все равно что…

Даглесс поморщилась:

– Можешь не продолжать. Меня уже так называли. Послушай… как тебя зовут?

– Леди Аллегра Люсинда Николетта де Кюре, – гордо провозгласила француженка.

– Но как тебя называют подруги?

Девочка озадаченно пожала плечами, но тут же улыбнулась:

– Самая первая няня называла меня Люси.

– Люси, – кивнула Даглесс. – Послушай, Люси, небо сильно посветлело, так что нам пора возвращаться. Нас… будут искать.

Люси, на миг растерявшись, подобрала тяжелые юбки из дорогой ткани, повернулась и побежала. Очевидно, бедняжка боялась, что ее хватятся.

– Завтра утром! – крикнула Даглесс. – В то же время.

Но Люси ничем не дала знать, что слышит.

Даглесс вернулась в дом, игнорируя слуг, глазевших на ее мокрые волосы и халат. Открыв дверь в спальню Гонории, она вздохнула: предстоял долгий, мучительный процесс одевания. Как она мечтала об удобных джинсах и футболке!

После завтрака она улизнула от других женщин, чтобы поискать Николаса. Женщины требовали новых песен, а и без того небольшой запас Даглесс уже истощился. Приходилось напевать мелодии и уговаривать женщин сочинять новые слова. Но сегодня ей требовалось потолковать с Николасом, иначе казнь неминуема.

Она нашла его в комнате, которая, судя по виду, была конторой. Он сидел за столом в окружении бумаг и, похоже, складывал какие-то цифры.

Услышав шаги, он взглянул на нее, поднял бровь и тут же снова нагнулся над бумагами.

– Николас, ты не можешь не замечать меня. Мы должны поговорить. Ты просто обязан меня выслушать!

– Я занят. И не доводи меня своей бессмысленной болтовней.

– Бессмысленной болтовней?! – разозлилась она. – Мне необходимо сказать тебе что-то очень срочное!

Он взглядом велел ей замолчать и вернулся к своим вычислениям.

Даглесс тоже посмотрела на бумагу, но цифры не имели для нее никакого смысла. Половина римских, половина арабских… неудивительно, что ему так трудно их складывать.

Открыв маленький вышитый футляр, висевший на талии, она вынула калькулятор на солнечных батареях. Даглесс носила его с собой, потому что Гонория и другие дамы вечно считали швы в своей вышивке, чтобы не исказить рисунок. Приходилось им помогать. Но сейчас у нее дела поважнее, чем возиться с арифметикой.

Она молча положила калькулятор у руки Николаса.

– Вы с Китом куда-то уезжали? Не в Белвуд, случайно? Он показал тебе потайную дверцу? – допытывалась она.

– С лордом Китом, – подчеркнул он. – И это не твое дело. Ни он, ни я не твоя забота. И вообще, мадам, вам нечего делать в этом доме.

Но Даглесс продолжала стоять над ним, пытаясь придумать способ заставить выслушать себя. И тут Николас неожиданно схватил калькулятор и принялся яростно нажимать на клавиши, складывая цифры и не забывая о знаке «плюс». Потом нажал знак равенства и, даже не замечая, что делает, записал на бумаге итог.

– А теперь… – пробормотал он, принимаясь складывать второй столбец.

– Николас, – выдохнула она. – ты помнишь… Помнишь!

– Ничего я не помню! – рявкнул он, но тут же ошеломленно уставился на калькулятор в своей ладони. Он вдруг осознал, что каким-то образом воспользовался непонятной штукой… но не понимал, где успел этому научиться и вообще для чего она предназначена. Поэтому он, словно обжегшись, уронил калькулятор.

Для Даглесс же случившееся стало настоящим откровением. Значит, что-то из того, чему он научился в двадцатом веке, сохранилось в памяти. Еще четыре года до того, как он явится к ней. Четыреста лет до рождения Даглесс… Столько необычного произошло с ней, что она не посмела спросить, откуда он знает, как пользоваться калькулятором. Но если он запомнил этот маленький прибор, значит, запомнил и ее тоже.

Она медленно опустилась на колени перед ним и положила руку на плечо:

– Николас, ты все помнишь.

Николас хотел было отстраниться, но не смог. Да что такого в этой женщине? Ничего не скажешь, хорошенькая, но он видел несравненных красавиц. И уж конечно, характер у них был куда приятнее, чем у этой. Так почему… почему она не выходит у него из головы?

– Пожалуйста, – прошептала она, – не закрывай свой разум для моих слов. Не сопротивляйся! Ты должен помнить больше, чем позволяешь себе.

– Я ничего не помню, – твердо ответил он, глядя ей в глаза. Ему ужасно хотелось снять с нее жемчужную сетку и расплести косы.

– Помнишь. Иначе откуда тебе известно, как пользоваться калькулятором?

– Я не… – начал он, но тут же перевел взгляд на странную штуку, лежавшую поверх бумаг. Но он почему-то знал, как она называется. Знал, как ею пользоваться… знал, как складывать цифры. – Оставь меня! – бросил он, сбрасывая ее руку.

– Николас, пожалуйста, выслушай меня, – умоляюще повторила она. – Ты должен сказать, ездили вы в Белвуд или нет. Показал тебе Кит тайник? Это поможет нам определить, сколько времени осталось до того, как он… утонет. – До того, как Леттис прикажет его убить… – Может пройти несколько недель или даже месяцев, но если он уже показал тебе дверь… его гибель – вопрос нескольких дней. Пожалуйста, Николас, не молчи.

Но он вовсе не собирался позволять ей взять над ним верх. И в отличие от остальных домочадцев отнюдь не желал вымаливать ее милости. Еще день-другой, и она, глядишь, станет брать золотом за каждую новую песню. А матушка так очарована ею, что, пожалуй, даст ей это золото. И без того она осыпала эту девицу нарядами, веерами и забралась в сундуки с драгоценностями, чтобы одолжить ей подходящие украшения.

– Я не ведаю ни о каком тайнике, – солгал Николас. Несколько дней назад Кит показал ему потайную дверцу в Белвуде. И то, что эта ведьма знала обо всем, служило лишним доказательством того, что она не та, кем хочет казаться.

Даглесс уселась на корточки, раскинув вокруг себя зеленую атласную юбку, и облегченно улыбнулась.

– Вот и хорошо, – шепнула она. – Вот и хорошо.

Не хотелось думать, что Кит близок к гибели. Если он не утонет, может, у Леттис не будет возможности запустить в Николаса свои коготки и величайшая несправедливость будет предотвращена. И кроме того, если Кит будет спасен, может, ее пораньше отошлют в двадцатый век.

– Ты влюблена в моего брата? – выпалил Николас, глядя на нее сверху вниз.

– Он славный малый, – улыбнулась Даглесс, – но никогда не станет…

Она осеклась. Потому что едва не добавила: «Любовью моей жизни».

Глядя в синие глаза Николаса, она вспоминала ту ночь, когда они любили друг друга. Вспоминала смех и шутки, его неподдельный интерес к современному миру.

Даглесс не задумываясь протянула ему руку, и он, сам не сознавая, что делает, поднес ее пальцы к губам.

– Колин, – шепнула она.

– Сэр, – донесся голос с порога. – Прошу прощения.

Николас уронил ее руку, и Даглесс, поняв, что момент упущен, поднялась и одернула юбки.

– Ты скажешь мне о тайнике, верно? Нам нужно позаботиться о Ките, – тихо сказала она.

Николас даже не взглянул на нее. У этой женщины на уме только его брат! Она преследует его, терзает, мучит, но при этом, похоже, ничего к нему не испытывает. Думает о Ките…

– Иди, – пробормотал он и уже громче добавил: – Иди и пой свои песни другим. Меня на это не возьмешь. И захвати с собой это.

Он уставился на калькулятор с таким отвращением, словно перед ним был сам дьявол.

– Оставь себе. Он тебе пригодится.

– Я не знаю, как им пользоваться, – отрезал он.

Даглесс со вздохом взяла калькулятор и вышла из комнаты. До сих пор все ее попытки поговорить с Николасом терпели неудачу. Правда, теперь она понимала, что он таким образом защищает свою семью от зла.

Она невольно улыбнулась при этой мысли. Николас, которого она любила так сильно, по-прежнему ставит на первое место родных. Он и тогда хотел вернуться в шестнадцатый век, чтобы спасти честь семьи.

Вот таким она его любила. И пусть на первый взгляд он со своими бесчисленными похождениями действительно казался тем повесой и распутником, каким рисовала его история. Конечно, она глубоко переживала его гнев и неприязнь по отношению к ней, тем более что остальным домочадцам она пришлась по душе. Но под всем наносным скрывался тот человек, которого она полюбила. Человек, который привык заботиться о родных и доме.

Одна эта мысль заставила ее простить Николаса. Что, если у нее были скрытые мотивы, заставившие проникнуть в этот дом? В эти опасные времена не годится быть чересчур уж доверчивым, и Николас прав в своих опасениях относительно Даглесс, тем более что он совершенно ее не помнил. Да тут еще эта странная «связь», существующая между ними, зов, на который он неизменно являлся. Вполне веские причины считать ее ведьмой.

Но ведь он помнит ее! Утверждает, что ничего не ведает, но умеет пользоваться калькулятором! Может, есть еще что-то такое, что он сумеет вспомнить?

Она подумала о содержимом дорожной сумки. Что еще показать ему? Что способно пробудить его память?!

В зале приемов царила суматоха. Похоже, прибыли телеги с продуктами.

Даглесс уже усвоила, что специально назначенный на должность поставщика человек путешествовал по всей Англии, закупая припасы для семейства Стаффордов, которые и присылал раз в месяц. На этот раз он ухитрился закупить ананасы и порошок какао, импортируемые из Мексики в Испанию, а оттуда – в Англию. Был также и сахар из Бразилии.

Стоя в стороне и наблюдая, как женщины охают и ахают над такими редкостными деликатесами, Даглесс не могла не подумать о том, что жители двадцатого века принимают еду как должное. Американцы могут купить все, что угодно, в любое время года.

Глядя на какао, заботливо завернутое в тряпку, она вспомнила об американском пикнике, еду для которого готовила сама: жареный цыпленок, картофельный салат, яйца с пряностями и шоколадные пирожные.

И тут ее осенило. Она слышала, что запах и вкус были наиболее сильными активаторами памяти. Сама Даглесс точно знала, что определенные блюда напоминают ей о бабушке Аманде, ибо в ее доме было поразительное количество еды. А стоит ощутить аромат жасмина, и на память приходит мать. Если Николасу подать точно такой же обед, как в двадцатом веке, может, он сумеет припомнить что-то еще о своем пребывании в будущем?

Даглесс подошла к леди Маргарет и попросила разрешения приготовить ужин. Леди Маргарет идея понравилась, но ужасала мысль о том, что Даглесс собирается готовить собственноручно. Она предложила, чтобы Даглесс объяснила рецепты буфетчику и главному повару и не ходила в кухню сама.

Но Даглесс как можно тактичнее продолжала настаивать. Кроме того, леди Маргарет так расстроилась, что Даглесс невольно разобрало любопытство. Что же творится такого на этой кухне, что дамам не полагается туда ходить?

После долгого обильного обеда Даглесс спустилась на кухню и застыла, благоговейно оглядываясь по сторонам. Кухня состояла из нескольких больших помещений с громадными каминами и столами. Повсюду суетилось много народу. Но вскоре стало понятно, что у каждого были строго определенные обязанности. Кухонная прислуга состояла из двух мясников, двух пекарей, двух пивоваров, солодовника, пары сборщиков хмеля, поварят и судомоек и даже штукатура, в обязанности которого входило восстанавливать обвалившуюся штукатурку. Несколько клерков записывали все расходы. И у всех этих людей были помощники.

Огромные туши быков, коров и свиней доставлялись на кухню в фургонах и вносились в разделочную. Кладовые, куда просторнее крестьянских хижин, были наполнены бочонками. С высоких потолков свисали колбасы толщиной с руку и длиной в несколько футов. В двух комнатах над двойными каминами были устроены лежанки в несколько ярусов, застланные соломенными тюфяками. Здесь в основном ночевали работавшие на кухне.

Управляющий кухнями провел ее по всем помещениям, и только после того, как Даглесс, потрясенная размерами и гигантским количеством еды, ежедневно здесь готовящейся, нашла в себе силы закрыть рот и немного опомниться, появилась возможность рассказать, что именно она собирается подать сегодня на ужин.

Тот выслушал, кивнул, и на кухне немедленно появилось несколько клеток с курами. Громоздкая особа с толстыми руками принялась равнодушно свертывать им шеи. На плиту поставили котлы с водой, чтобы ошпарить и ощипать птиц. Даглесс объяснили, что самые мягкие перья шли на подушки для слуг.

К ее удивлению, среди запасов оказался и картофель, но здесь его ели нечасто. Под руководством Даглесс одни женщины принялись чистить клубни, а другие – варить яйца, которые оказались куда меньше, чем в двадцатом веке. Сама Даглесс отправилась в комнату для просеивания муки: предстояло готовить кляр для кур и пирожные. Здесь мука последовательно просеивалась через несколько сит, причем в последнем сетка была самой частой. Теперь Даглесс поняла, почему в этом веке так ценился чистый белый хлеб, называемый мэнчет. Чем ниже было положение человека в доме, тем грубее хлеб ему доставался. В муке, просеянной только однажды, оставалось много отрубей, а также пыли и песка. Только члены семьи и доверенные слуги получали чистый хлеб из прошедшей через несколько сит муки.

Даглесс понимала также, что хотя кур, яиц и картофеля хватит для всех обитателей, но пирожные, на которые пойдет драгоценный дорогой шоколад, предназначены только для господ. Одна из кухарок помогла ей решить, сколько кур обвалять в муке грубого помола, сколько – в просеянной дважды и так далее. Даглесс и не подумала читать лекции по равноправию, тем более что в самой чистой муке совсем не оставалось отрубей, а следовательно, и витаминов. Поэтому она была не так питательна, как мука, просеянная не так тщательно. Но какая разница!

И Даглесс сосредоточилась на приготовлении ужина, которым можно было накормить целое войско.

Однако оказалось, что ужин, который было так легко состряпать в меньшем масштабе и на современной кухне, давался куда труднее в веке шестнадцатом. Все приходилось готовить в чанах и ушатах, и к тому же о горчице и майонезе для яиц и салата никто и не слыхивал. Черный перец, ценившийся на вес золота, приходилось сначала перебирать, а потом растирать в ступке размером с ванну. Орехи для пирожных не доставлялись из магазина в пластиковом пакете. Сначала их приходилось колоть и чистить.

Но Даглесс не только командовала. Она наблюдала и училась. И запаниковала лишь однажды, увидев, какой бумагой выстланы противни. Бедняжка в ужасе наблюдала, как жидкое шоколадное тесто наливают на дарственную, подписанную, по ее глубочайшему убеждению, самим Генрихом Седьмым.

Когда настала пора подавать ужин, Даглесс неожиданно поняла, что лучше будет устроить пикник, и с хладнокровием закаленного в битвах полководца послала людей в сад с приказом расстелить покрывала на земле и принести со второго этажа подушки.

В этот день ужин, по здешним меркам, немного запоздал. Еду подали около шести, но, судя по выражениям лиц, ожидание себя оправдало. Салат ели ложками, а яйца с пряностями исчезали на глазах. Острая курятина тоже пришлась им по вкусу.

Даглесс сидела напротив Николаса и так пристально наблюдала за каждым его глотком, что сама почти ничего не ела. Но, насколько могла заметить, в глазах его не промелькнуло и тени узнавания.

На десерт слуги стали торжественно разносить серебряные блюда с горами вкусных, начиненных орехами шоколадных пирожных. У многих попробовавших изысканное лакомство на глазах выступили слезы благодарности.

Но Даглесс по-прежнему не сводила глаз с Николаса. Он откусил первый кусочек. Прожевал. И медленно поднял глаза на девушку. Сердце Даглесс куда-то покатилось. Он вспомнил! Он что-то вспомнил!!

Николас отложил пирожное и, сам не понимая, что делает, стянул с левой руки кольцо и протянул Даглесс.

Она дрожащими пальцами взяла подарок. Кольцо с изумрудом. То самое, которое он подарил ей в доме Арабеллы, когда она впервые испекла ему пирожные. Правда, судя по лицу, он сам был озадачен своим поступком.

– Ты уже дарил мне это кольцо, – шепнула она. – Когда я впервые приготовила для тебя такой же обед, ты отдал мне это самое кольцо.

Николас молча уставился на нее. Потом попытался что-то спросить, но смех Кита уничтожил очарование момента.

– Тебя трудно винить, – заметил Кит. – Эти пирожные должны цениться на вес золота. Возьми, – велел он, стянув с безымянного пальца простое золотое колечко.

Даглесс, смеясь и хмурясь одновременно, взяла кольцо, ничего не стоившее по сравнению с изумрудом Николаса. Но будь все наоборот, кольцо Николаса все равно значило бы для нее гораздо больше.

– Спасибо, – пробормотала она, оглядываясь на Николаса. Но тот уже отвернулся, и она поняла: даже то мимолетное, что возникло в его памяти, успело улетучиться.

Глава 25

– Ты слишком молчалив, братец, – улыбнулся Кит. – Пойдем повеселимся! Сегодня вечером Даглесс обещала научить нас карточной игре, называемой «покер».

Николас отвел глаза. Что-то произошло сегодня. То, чего он понять не мог. За ужином он попробовал приготовленные ведьмой шоколадные пирожные и неожиданно осознал, что она ему не враг.

Уже даря ей кольцо, он мысленно называл себя последним идиотом. Довольно часто, когда речь шла об этой женщине, он называл себя единственным нормальным человеком во всем доме. Единственным, кто не считал ее даром Божьим. И если все ее добрые дела обернутся подлым предательством, он будет единственным, кто разглядел ее с самого начала.

Но сегодня, когда он ел восхитительное шоколадное пирожное, перед глазами замелькали странные картины. Он видел ее с распущенными волосами и голыми ногами, сидящей на странной двухколесной металлической раме. Видел, как потоки воды льются на ее прекрасное обнаженное тело. Видел, как она, прижимая к груди кольцо с изумрудом, с любовью смотрит на него.

Наверное, поэтому он без дальнейших размышлений снял с пальца кольцо и отдал ей. В его представлении драгоценность каким-то образом была связана именно с этой женщиной.

– Николас, – встревожился Кит. – Ты здоров?

– Здоров, – рассеянно пробормотал Николас.

– Хочешь научиться новой игре?

– Нет.

Он не желал и близко подходить к этой женщине. Не желал, чтобы она своими чарами вызывала картины того, чего не было и быть не могло. Пожалуй, лучше будет держаться от нее подальше. Чем чаще он будет бывать в ее обществе, тем скорее начнет прислушиваться к ней, а может, и верить ее абсурдной нелепице о прошлом и будущем.

– Нет, я не пойду, – наотрез отказался он. – Мне нужно работать.

– Работать? – ухмыльнулся Кит. – И никаких женщин? Кстати, мне только сейчас пришло в голову: ведь у тебя с самого появления леди Даглесс в постели не было ни одной женщины.

– Она не… – начал Николас, но перед глазами вдруг встала улыбающаяся Даглесс с разметавшимися по плечам пышными волосами.

Кит понимающе рассмеялся:

– Значит, вот оно как? Трудно тебя осуждать: эта женщина настоящая красавица. Намереваешься сделать ее любовницей после свадьбы?

– Нет, – процедил Николас. – Эта женщина ничего для меня не значит. Можешь забрать ее себе. Я много бы дал, чтобы никогда больше не видеть ее, не слышать ее голоса. Жаль, что она вообще появилась в моей жизни.

Кит, все еще улыбаясь, отступил.

– Значит, молния все же ударила, – хмыкнул он, явно наслаждаясь терзаниями брата. Николас, обозленный таким злорадством, вскочил. Но Кит вовремя отскочил к двери, и не успел Николас подступить ближе, как он, громко смеясь, захлопнул дверь перед носом брата.

Николас снова уселся за стол и попытался углубиться в расчеты. Но перед глазами упорно вставала рыжеволосая женщина. Наверное, она подсмеивается над ним, довольная делом рук своих. Недаром Николас откуда-то знал, что если ей будет плохо, он непременно это почувствует.

Он подошел к окну, повернул защелку, открыл створку и выглянул в сад. И перед глазами неожиданно возникла очередная картина. Ночь. Совсем другой, незнакомый сад. Льет проливной дождь, и женщина зовет его. Он увидел огни, странные пурпурно-голубые огни на столбах. Увидел себя под дождем, гладко выбритого и в незнакомой одежде.

Николас отшатнулся, захлопнул окно и потер ладонями глаза, чтобы прояснить зрение. Нельзя позволить этой женщине опутать его чарами! Нельзя, чтобы она управляла его разумом!

Оставив контору, Николас поднялся в спальню, налил сека в высокий кубок и осушил до дна. Но только после третьего кубка он почувствовал, как вино теплом разливается по жилам. Он утопит странные сцены, возникающие в голове! Будет пить, пока не сможет видеть, слышать, обонять… или помнить ее.

Сначала вино помогло, и он сумел остановить непрерывный калейдоскоп изображений, мелькающих перед глазами. Довольный, успокоившийся, Николас растянулся на кровати и мгновенно заснул.

Но все началось опять, на этот раз в виде снов.

– Ты должен сказать мне, показал ли Кит тайник, – раздался голос женщины. – И обязательно предупреди, если поранишь руку. Кит умер, и ты всему причина. Что, если ты ошибаешься? – Женский голос становился все громче, настойчивее. – Что, если и ты ошибаешься, и Кит умрет, потому что ты не захотел меня выслушать?

Николас проснулся в холодном поту и остаток ночи пролежал с открытыми глазами, боясь заснуть. Нужно что-то делать с этой особой, которая не дает ему спать. Нужно что-то делать.

Глава 26

В четыре утра Даглесс украдкой выбралась из дома и побежала к фонтану принять душ. Вчера две дамы очень удивились, обнаружив в бассейне мыльные пузырьки, и леди Маргарет понимающе взглянула на Даглесс. Та покраснела и отвернулась, гадая, бывает ли в доме какое-то событие, могущее ускользнуть от внимания госпожи.

Даглесс, улыбнувшись, покачала головой. Если бы леди Маргарет посчитала неприличным пользоваться фонтаном, так бы сразу и сказала.

Даже в полумраке Даглесс разглядела фигуру Люси, ожидавшей у фонтана. Бедная одинокая девочка. Вчера Даглесс, расспросив дам, узнала, что девочку вместе с компаньонкой поселили в доме, когда Люси было всего три года. Считалось, что Люси станет лучшей женой для Кита, если узнает английские обычаи и познакомится с его родными еще до свадьбы.

Но с самого приезда леди Холлет никого не подпускала к девочке, которой было очень плохо во время путешествия через Ла-Манш и поездки по ухабистым дорогам Англии. К тому времени как Люси выздоровела, все словно забыли, что она живет среди них.

Даглесс уже успела заметить, что в шестнадцатом веке взрослые не обожествляли детей, как в двадцатом веке. Она очень удивилась, узнав, что большинство дам леди Маргарет замужем, а у двух остались дома маленькие дети, причем зачастую жили они в сотне миль отсюда. Но женщины вовсе не страдали в разлуке с малышами. Не расстраивались, что дети брошены на руки нянек и кормилиц. Как-то раз за вышиванием, которое шло не слишком успешно, поскольку Даглесс оказалась безнадежно неуклюжей, она упомянула, что женщины на ее родине целыми днями возятся с детьми: забавляют, учат, проводят с ними как можно больше времени. Женщины пришли в ужас от ее рассказов. Они искренне считали, что детей можно игнорировать до той поры, пока не придет время заключать браки. Ей пояснили, что дети часто умирают, а души выживших остаются несовершенными, пока они не повзрослеют.

Даглесс склонилась над вышиванием. Странно, но она считала, что родители во все века обожали детей, а матери всегда мучились тем, что недостаточно дают своим чадам. Но разница между шестнадцатым и двадцатым веком, очевидно, заключалась не только в одежде и политике.

Теперь, глядя на Люси, она остро ощущала одиночество девочки. Она жила в этом доме с самого раннего детства, но успела познакомиться с куда меньшим количеством людей, чем Даглесс.

– Привет, – поздоровалась она.

Люси широко улыбнулась, но тут же спохватилась и поджала губы.

– Доброе утро, – сухо процедила она. – Собираетесь сделать это снова?

Вместо ответа Даглесс скинула халат. Люси поспешно отвернулась.

– Сегодня и каждый день, – пояснила Даглесс, свистнув мальчику. Тот стал вертеть колесо. Вода оказалась ледяной, но чистое тело стоило некоторого дискомфорта.

Пока Даглесс купалась и мыла волосы, Люси ни разу не повернулась. Но и не ушла. Даглесс поняла, что девочке что-то нужно. Но возможно, ей просто не хватает подруг?

Даглесс вышла из фонтана-душа, вытерлась, накинула халат и шагнула к Люси:

– Сегодня утром мы собираемся играть в шарады. Хочешь присоединиться к нам?

– А лорд Кристофер будет? – поспешно спросила та.

– А… вот оно что, – кивнула Даглесс. – Вряд ли.

Люси, разом обмякнув, опустилась на скамью, словно большой надувной мяч, из которого выкачали воздух.

Вытирая полотенцем мокрые волосы, Даглесс задумчиво уставилась на нее. Как толстая девочка-подросток с плохой фигурой и самым заурядным лицом привлекла внимание красавца аристократа вроде Кита?

– Он только и говорит, что о вас, – угрюмо бросила Люси.

Даглесс присела рядом.

– Кит говорит обо мне? Когда ты его видела?

– Он часто меня навещает.

Как похоже на Кита! Он кажется ужасно заботливым и добрым и, вероятно, считает подобные посещения невесты своим долгом.

– Кит говорит обо мне, но о чем разговариваешь с ним ты?

Люси заломила руки:

– Ни о чем.

– Ни о чем? Все время молчишь? Он приходит к тебе каждый день, а ты сидишь, как ворона на суку, и молчишь?

– Леди Холлет считает, что мне неприлично…

– Леди Холлет? – не выдержала Даглесс. – Это чудовище? Она так уродлива, что от вида ее затылка треснет даже зеркало!

– Представляете, сокол однажды принял ее за своего хозяина и сел на руку, – хихикнула Люси. – Я подумала, что он принял ее за свою самку.

– Вполне возможно, учитывая, какой у нее клюв! – ухмыльнулась Даглесс.

Люси расхохоталась во весь голос, но тут же испуганно прикрыла рот.

– Жаль, что я не похожа на вас… – задумчиво протянула она. – Если бы только я могла рассмешить своего Кита…

Этого было достаточно, чтобы Даглесс растрогалась. «Мой Кит»… все равно что «мой Николас»…

– Может, мы сумеем что-нибудь придумать. Я хотела вместе с Гонорией сделать эстрадный номер, но, может, вместо Гонории стоит взять тебя?

– Эстрадный… номер? Вряд ли леди Холлет позволит…

– Люси, – перебила Даглесс, взяв девочку за руки. – Кое-что не меняется со временем, независимо от того, сколько лет пройдет, и вот что я тебе скажу: если хочешь получить мужчину, нужно за него бороться. Ты мечтаешь, что Кит заметит тебя, а для этого необходимо хотя бы немного уверенности в себе. Кроме того, следует доверять своему мнению, а не суждениям окружающих. Может быть, мы сумеем чего-то добиться, если поставим этот номер. Кит увидит, что ты уже не маленькая девочка, да и леди Холлет не мешает это понять, а мы обе прекрасно проведем время. Ну как?

– Я… я не знаю…

– Что сказал один герцог другому?

Люси удивленно приоткрыла рот.

– «Это была не леди, а моя жена».

Люси потрясенно охнула, но тут же захихикала.

– Где сидит трехсотфунтовая канарейка? – продолжала Даглесс и, помедлив, пояснила: – Да где захочет.

Люси рассмеялась еще громче.

– Пойдет, – решила Даглесс. – У тебя все получится. А теперь давай составим план. Когда начнем репетировать? И никаких отговорок. Помни, ты богатая наследница, а леди Холлет у тебя служит.

К тому времени как Даглесс вернулась домой, солнце уже взошло. Она вполне сознавала, что многим в доме известно, чем она занимается каждое утро, поскольку здесь ничего нельзя было утаить. Но все вежливо воздерживались от расспросов.

По утрам леди Маргарет бывала слишком занята, чтобы требовать развлечений, поэтому Даглесс побрела в сад и вскоре уже чертила палочкой на песке алфавит для троих ребятишек, работавших на кухне. Не успела она оглянуться, как настало время обеда. Ни Кит, ни Николас к столу не явились. Даглесс дала себе слово, что после обеда непременно поищет Николаса и снова попытается с ним поговорить. Хорошо еще, что Кит не успел показать брату тайник в Белвуде, и, значит, следующие несколько дней можно спать спокойно: Кит не погибнет.

Даглесс с улыбкой встала из-за стола и пошла за Гонорией, пообещавшей еще раз показать ей, как плести кружева из льняных ниток. Сама Гонория плела чудесную манжету с именем Даглесс, окруженным странными птичками и животными.

Склоняясь над работой, Даглесс ощущала покой и довольство. Она сумеет помочь Люси, а вчера Николас что-то вспомнил о своем пребывании в двадцатом веке.

Она то и дело поглядывала на сверкающий на большом пальце изумруд. Нет никакого сомнения, скоро к нему вернется память, и она добьется того, чего не сумела достичь в тот раз.

Глава 27

Голова Николаса раскалывалась, да и на ногах он держался не слишком твердо. Он так и не спал всю ночь, поэтому видения больше его не преследовали, зато с самого утра в ушах продолжал звучать голос женщины.

«Что, если ты ошибаешься?» – повторяла она.

Ошибается? Но в чем? В том, что считает ее ведьмой? И те видения, которые она вложила ему в голову, – неоспоримое доказательство его правоты.

Так и не придя в себя, он спустился вниз, чтобы потренироваться на шпагах со своими людьми. Он едва не прикончил первого же противника, яростно орудуя шпагой и не обращая внимания на растерянный вид рыцаря. Обычно он не был так агрессивен, но сегодня ничего не видел от головной боли и застилавшей глаза ярости. И поэтому нападал снова и снова. Рыцарь, опустив шпагу, поспешно отступил.

– Сэр? – удивленно пробормотал он.

– Ты собираешься драться, как мужчина, или нет? – взревел Николас, кидаясь в бой. Может, если он доведет себя до изнеможения, голос, звучавший в ушах, стихнет, а стоящее перед глазами лицо женщины померкнет.

Он успел измотать троих противников, прежде чем четвертый, только вступивший в поединок, вывел его из строя. Николас прыгнул вправо, вместо того чтобы переместиться влево, и шпага рыцаря пронзила левое предплечье, почти дойдя до кости. И пока Николас тупо пялился на свою окровавленную руку, перед ним снова возникла картина.

На этот раз все было по-другому: вместо того чтобы видеть сон, он сам оказался его участником.

Он шел рядом с рыжеволосой женщиной по странной улице. Они остановились перед зданием со стеклянными окнами, окнами, о существовании которых он даже не подозревал. Рядом проехала большая уродливая металлическая телега на колесах, но он и не пытался ее рассмотреть. Вместо этого ему не терпелось рассказать женщине, каким образом он получил этот шрам. Да-да, он утверждал, что его ранили в тот день, когда утонул Кит.

Видение пропало так же внезапно, как и появилось. Придя в себя, он обнаружил, что лежит на земле. Вокруг столпились встревоженные рыцари, а один из них пытается остановить кровь.

Но у Николаса не было времени поддаваться боли.

– Оседлайте двух коней, – спокойно велел он. – Одного под дамским седлом.

– Коней? Вы хотите куда-то ехать с женщиной? Но, милорд, ваша рука…

Николас устремил на него ледяной взор:

– Для леди Монтгомери. Она…

– Но она едва держится в седле, – презрительно бросил другой.

Николас неуклюже, опираясь на кого-то, поднялся с земли.

– Перевяжите меня, чтобы остановить кровь, а потом оседлайте двух коней – мужскими седлами. И побыстрее. Не тратьте времени зря, – тихо, но властно приказал он.

– Привести женщину? – спросил рыцарь.

Николас терпеливо выждал, пока ему туго затянут рану чистой тряпкой, и посмотрел на окна дома.

– Она придет, – уверенно бросил он. – Вот увидите. Она сама придет.

Тем временем Даглесс, не прерывая работы, слушала пикантную историю о том, как одна дама пыталась завлечь в постель мужа подруги. Она так увлеклась, что только охнула, когда яростная жгучая боль внезапно пронзила предплечье. Даглесс от неожиданности упала с табурета и с грохотом приземлилась на пол.

– Моя рука! Кто-то ранил меня в руку! – причитала она, горько плача.

Гонория вскочила и, подбежав к Даглесс, встала перед ней на колени.

– Растирайте ей ладони. Не дайте лишиться чувств, – командовала она, поспешно развязывая и спуская рукав Даглесс. Девушка стонала все громче. Гонория, встревоженно хмурясь, отвела руку Даглесс от груди и подняла полотняный рукав блузы. На первый взгляд все было в полном порядке. Даже кожа не покраснела! – Я ничего не вижу, – испуганно пробормотала Гонория. Даглесс ей нравилась, но уж больно странно себя вела. Сэр Николас обвинил ее в ведьмовстве. Может, эта боль и есть признак ее дурных намерений?

А Даглесс уже ничего не видела от боли, но, проведя пальцами по руке, поняла, что с ней не произошло ничего страшного.

– А ощущение такое, словно кто-то вонзил в меня нож, – прошептала она, продолжая растирать предплечье, но едва чувствовала собственные прикосновения. – Да нет же, – вдруг воскликнула она, – вот она, рана, под пальцами!

Женщины разом отодвинулись, бросая на нее испуганные взгляды, словно Даглесс внезапно сошла с ума.

Но тут в ушах Даглесс зазвучал голос Николаса. Они лежали в постели, и она коснулась шрама на его левом предплечье. Он объяснил, что был ранен в тот день, когда утонул Кит.

Даглесс немедленно вскочила.

– Где ристалище? – спросила она, стараясь не выказать волнения. Господи, пожалуйста, пожалуйста, не дай ей опоздать!

Эта реплика, похоже, окончательно убедила женщин в безумии Даглесс. Однако Гонория предпочла ответить. Общение с Даглесс приучило ее ничему не удивляться.

– На заднем дворе. Иди мимо лабиринта к северо-восточной калитке.

Даглесс кивнула и выбежала из комнаты. Не тратя времени, она подхватила юбки и стрелой полетела к выходу. В парадном зале она сбила с ног какого-то мужчину, но не остановилась, а перепрыгнула через него. Судомойка доставала что-то с высокой кухонной полки. Даглесс пригнулась, пробежала под ее руками и продолжала путь. Под ноги подкатились развязавшиеся бочонки, и она принялась перескакивать через них, как некий весьма странно одетый олимпийский спортсмен-барьерист. Первый, второй, третий, четвертый, пятый…

Наконец она выскочила во двор и промчалась мимо стоявшей у лабиринта леди Маргарет. Та окликнула девушку, но она не отозвалась. Обнаружив, что калитку заело, Даглесс с силой ударила в нее ногой.

Запыхавшаяся, мокрая от пота, она продолжала бежать, но случайно подняла голову и увидела сидящего на коне Николаса. Рука его была перевязана окровавленной тряпкой.

– Кит! – завопила Даглесс, не останавливаясь. – Нужно спасать Кита.

Больше она ничего не успела сказать, потому что какой-то рыцарь подхватил ее и плюхнул в седло. Она еще успела возблагодарить всех святых, потому что седло оказалось мужским. Она сунула ноги в стремена, подобрала поводья и взглянула на Николаса.

– Вперед! – крикнул он, пришпорив своего жеребца.

Ветер бил в лицо, рука все еще болела. Но Даглесс ни на что не обращала внимания. Главное – не отстать от Николаса.

Позади мчались еще шестеро, очевидно боявшиеся оставить своего господина одного.

Они летели через вспаханные поля, огороды, засаженные репой и капустой, через грязные голые крестьянские дворы, и на этот раз Даглесс в голову не приходила мысль о равенстве, хотя они уничтожали урожай и даже раздавили чей-то хлев.

Наконец они очутились в лесу под низко нависшими ветвями. Даглесс пригнула голову к холке коня и продолжала путь. Хотя в чаще леса не имелось тропинок, земля была почти чиста, поскольку и сухие листья, и хворост служили топливом для очагов. Так что, если не считать хлеставших по лицам ветвей, путь был относительно свободен.

Даглесс и не подумала спрашивать, каким образом Николас знает, куда ехать. Она была просто уверена, что он знает. Точно так же, как знал, что она придет, едва шпага вонзится ему в руку.

Они вырвались из леса на поляну. Впереди в окружении деревьев сверкало на солнце живописное озерцо, питавшееся водой крохотных ручейков. Николас на ходу спрыгнул с лошади. Даглесс последовала его примеру, разорвав при этом о седло тяжелую юбку.

Когда она добралась до озерца, то похолодела при виде открывшейся картины: трое рыцарей выносили из воды обнаженное, безжизненное тело Кита. Он лежал на их руках лицом вниз. Длинные мокрые пряди свисали чуть не до земли. Голова беспомощно болталась.

– Нет, – охнул Николас, глядя на брата, – нет!

Протиснувшись мимо него, Даглесс подошла к людям, державшим Кита.

– Положите его здесь, – велела она. – На спину.

Мужчины заколебались.

– Повинуйтесь ей! – рявкнул Николас из-за ее спины.

– Молитесь, – велела она ближайшему рыцарю, садясь верхом на Кита. – Мне необходима любая помощь. Молитесь о чуде.

Мужчины мгновенно повалились на колени и, сжав руки, почтительно склонили головы.

Николас тоже встал на колени, положил ладонь на лоб брата и уставился на Даглесс. В его глазах светилось безграничное доверие. Похоже, он понимал, что только она способна вдохнуть жизнь в обмякшее тело брата.

Даглесс откинула голову Кита, чтобы облегчить доступ к дыхательным путям, и принялась делать ему искусственное дыхание рот в рот. Николас широко раскрытыми глазами наблюдал за ее манипуляциями, но не делал попыток вмешаться.

– Кит, пожалуйста, пожалуйста, живи, – шептала она, вдувая воздух в его легкие.

И когда уже почти оставила надежду, Кит кашлянул и снова смолк.

Николас резко вскинул голову.

– Давай, давай же, – твердила Даглесс. – Дыши, черт бы тебя побрал!

С помощью Николаса она повернула Кита на бок.

Кит снова кашлянул, поперхнулся, и его вырвало водой.

Даглесс отскочила от него, закрыла лицо руками и разрыдалась.

Николас придерживал брата за плечи, пока из того лилась вода. Какой-то рыцарь прикрыл плащом обнаженные ноги Кита. Остальные молча взирали на Даглесс. Ее волосы растрепались, платье порвалось, туфля где-то потерялась, один рукав был залит кровью Николаса, другой вообще отсутствовал.

Наконец Кит перестал кашлять, прислонился к брату и устало взглянул на обнимавшую его руку, с которой на его голую мокрую грудь медленно стекали кровавые капли. Потом перевел взгляд на своих людей, обступивших тихо плакавшую девицу Монтгомери.

– Ничего себе, хороший способ приветствовать человека, вернувшегося из мира мертвых, – умудрился прохрипеть Кит. – Брат заливает меня кровью, хорошенькая женщина истекает слезами. Неужели никто не рад, что я все еще жив?

Вместо ответа Николас буквально вцепился в Кита. Даглесс подняла глаза, вытерла ладонью слезы и шмыгнула носом. Один из рыцарей вручил ей платок.

– Спасибо, – пробормотала она и высморкалась.

– Дева спасла вас, – благоговейно пробормотал рыцарь. – Это чудо.

– Или колдовство, – пробормотал другой.

Николас яростно сверкнул глазами:

– Еще раз назовешь ее ведьмой, и я вобью эти слова тебе в глотку!

Мужчина испуганно попятился.

В этот момент Даглесс поняла: Николас больше не питает к ней ненависти и теперь согласится выслушать ее.

Она снова высморкалась и попыталась встать, но пошатнулась. Один из мужчин помог ей встать, но все смотрели на нее так, словно перед ними был наполовину ангел, наполовину демон.

– О, во имя всего святого, – нетерпеливо бросила она, – перестаньте так на меня глазеть! В моей стране это обычная практика. У нас много рек и озер, и люди часто тонут. Поверьте, то, что я сделала, не имеет ничего общего с чудом.

К величайшему облегчению Даглесс, рыцари ей, кажется, поверили. Вероятнее всего, только потому, что очень хотели поверить.

– А теперь хватит стоять и займитесь делом, – скомандовала она. – Бедный Кит, должно быть, замерзает, да и твоя рука, Николас, в ужасном состоянии. Вы двое, помогите Киту, вы – попытайтесь найти чистые тряпки для перевязки. Остальные пусть посмотрят, как там лошади. Скорее! Нельзя терять времени!

Одно из преимуществ женщин всех времен заключается в том, что маленький мальчишка, сидящий в любом мужчине, всегда помнит время, когда на земле царил матриархат. Вот и сейчас мужчины, едва не сталкиваясь лбами, помчались выполнять распоряжения Даглесс.

– Ну, братец, повезло же тебе попасть в сети к такой мегере! – жизнерадостно заметил Кит. Николас по-прежнему прижимал к себе брата, словно опасаясь, что, если отпустит его, тот умрет. – Все-таки, может, принесешь мне одежду?

Даглесс устремилась было к валявшейся на берегу груде одежды, но Кит покачал головой, и она осталась на месте.

Николас медленно разжал руки и начал вставать, но пошатнулся и осел на землю: потеря крови, скачка по полям и лесам вместе со страхом за брата окончательно лишили его сил. Но он все же упрямо встал и, покачиваясь, побрел к берегу, где собрал одежду Кита и принес брату.

Кит принял одежду с церемонностью короля, принимающего корону на коронации.

– Садись, младший брат, – ухмыльнулся он.

Николас сделал шаг, но снова пошатнулся. Даглесс подхватила его под руку, отвела в сторону, усадила и сама села рядом. Николас осторожно положил голову на ее колени.

– Узнаю брата! – рассмеялся Кит, оборачиваясь к своим людям. Даглесс, не обращая внимания на слова Кита, погладила Николаса по влажным от пота черным локонам. Наконец-то с ней ее Николас. Тот Николас, которого она любила и потеряла.

– Опять у тебя глаза на мокром месте?

Такие знакомые слова, от которых сердце замирает…

На глазах Даглесс тут же выступили слезы.

– Ветер, – пробормотала она. – Ничего больше. Лучше дай мне руку. Хочу посмотреть, что с ней.

Он послушно поднял руку, и в животе у нее все сжалось. Повязка и рукав набухли кровью.

– Рана глубокая? – прошептала она.

– Вряд ли я потеряю руку. Пиявки…

– Пиявки?! – возмутилась Даглесс. – Можно подумать, ты мало крови потерял!

Оглянувшись, она увидела, что Кит успел одеться и двое рыцарей вели его к коню.

– Николас, вставай, нужно скорее возвращаться и что-то сделать с твоей рукой, – велела Даглесс.

– Нет, – покачал он головой. – Нам лучше остаться здесь.

Опять это выражение лица, ленивое, полусонное, обещающее Даглесс все радости секса, если она согласится.

– Нет, – отказалась она, нагибаясь, однако, чтобы его поцеловать.

– Люблю слышать «нет» от женщины, – тихо ответил Николас, касаясь ее волос здоровой рукой.

Но их губы так и не встретились.

– О нет, ничего не выйдет, – сурово бросила Даглесс. – Встать! Я не шучу, Николас, вставай! Ты не улестишь меня сладкими словами и не добьешься своего. Я не попадусь на удочку лести и не стану ждать, пока у тебя начнется гангрена! Сначала вернемся в дом, очистим рану и попросим Гонорию ее зашить.

– Гонорию?

– Она шьет лучше остальных женщин.

– Рука действительно побаливает, – нахмурился он и медленно, нерешительно приподнял голову. Не успела она опомниться, как он быстро, но нежно поцеловал ее в губы.

Они шагом поехали к дому Стаффордов. По мере приближения Даглесс отчаянно пыталась выпрямиться и привести в порядок одежду. К сожалению, и то и другое оказалось невозможным: она слишком устала, а порванное, залитое кровью и заляпанное грязью платье оставалось только выбросить. В дикой скачке она потеряла маленькую, расшитую жемчугом сетку. Кроме того, Даглесс вспомнила, как пробежала мимо леди Маргарет, не ответив на зов, и на ее глазах пинком растворила калитку. В каком виде она предстанет перед достойной женщиной?! Выглядит, как избитая уличная потаскушка, да еще и скачет верхом, задрав юбки чуть не до колен!

– Вряд ли у меня хватит совести показаться на глаза твоей матери, – призналась она Николасу. Тот окинул ее недоуменным взглядом, но, заслышав крики, отвернулся. Оказалось, что один из рыцарей поскакал вперед и новость о чудесном спасении Кита успела распространиться по дому. Леди Маргарет со всеми своими дамами вышла, чтобы встретить сыновей. Даглесс сжалась от страха. Неужели ее опять обвинят в колдовстве?!

Едва Кит спешился, как леди Маргарет обняла старшего сына, после чего вопросительно взглянула на Даглесс.

– Прошу прощения, миледи, – пробормотала та, – за свой вид. Я…

Сжав ладонями лицо Даглесс, пожилая женщина расцеловала ее в обе щеки.

– Для меня ты прекрасна, – благодарно выдохнула она. Даглесс залилась краской смущения и удовольствия.

Леди Маргарет тем временем подступила к Николасу и, бросив взгляд на его руку, крикнула:

– Лекаря!

Но Даглесс проворно втиснулась между матерью и сыном.

– Пожалуйста, миледи, позвольте мне заняться его рукой! Пожалуйста, – прошептала она. – Гонория мне поможет.

Леди Маргарет нерешительно замялась.

– У тебя есть зелье от ран?

– Нет, только вода, мыло и дезинфицирующий раствор. Прошу вас, разрешите позаботиться о нем!

Леди Маргарет взглянула на сына поверх плеча девушки и кивнула.

Добравшись до спальни Николаса, Даглесс продиктовала Гонории список необходимых вещей:

– Самое едкое, самое грубое мыло, которое только у тебя есть, да чтобы в нем было побольше щелочи, котел с кипящей водой, иглы – серебряные иглы, белые шелковые нитки, пчелиный воск, мою дорожную сумку и самое белое и чистое полотно, какое только найдется в этом доме.

Стоило Гонории кивнуть, как три служанки разбежались во все стороны выполнять приказ.

Оставшись наедине с Николасом, Даглесс заставила его отмочить повязку в длинном медном тазике с горячей водой, которую налила из котелка, висевшего над очагом. Он разделся до пояса, и как бы Даглесс ни старалась сосредоточиться на его ране, все же остро ощущала его жаркий взгляд.

– Расскажи мне о том, кем мы когда-то были друг для друга.

Даглесс поставила воду на огонь.

– Ты пришел ко мне, в мой век… – начала она. Теперь, когда он готов был слушать ее, она не находила подходящих слов. Николас, обвинявший ее в колдовстве, не имел над ней власти, но этот Николас, смотревший на нее сверкающими глазами, лишал дара речи и заставлял замирать сердце.

Вернувшись к нему, она заметила, что запекшаяся кровь немного размягчилась. Поэтому Даглесс устроила его руку поудобнее, вынула маленькие ножницы для рукоделия и стала состригать заскорузлую повязку.

– Мы были любовниками? – тихо спросил он.

Даглесс шумно втянула в себя воздух.

– Не шевелись, не то я тебя порежу.

– Это не я, а ты пошевелилась, – покачал он головой. – Признайся, мы долго были вместе? И много любили друг друга?

– О Николас! – вздохнула она и, к своему стыду, ощутила, что слезы снова жгут глаза. – Все было не так. Ты пришел ко мне с некоей миссией. Тебя обвинили в государственной измене, но тебя прислали ко мне, когда после стольких лет бумаги леди Маргарет были найдены. Мы пытались узнать, кто на тебя донес.

Она принялась медленно снимать слои повязки, обнажая его руку.

– И мы открыли правду?

– Нет, – грустно обронила Даглесс. – Не мы. Но я узнала все, только после того, как ты вернулся в свое время. После того, как… как тебя казнили.

Лицо Николаса изменилось. Куда девалось откровенно чувственное выражение? Он больше не мог игнорировать эту женщину. Она знала о прятавшихся в чулане слугах, когда он с Арабеллой резвился на столе. И она знала о Ките. Сердце тревожно билось в груди при одной только мысли о том, что он едва не потерял брата! Не будь здесь этой женщины, Кит наверняка бы утонул.

И тогда смерть брата легла бы на его совесть. Во всем была бы только его вина, и никого другого, потому что он солгал, когда она спрашивала его о тайнике в Белвуде. Она ведь говорила, что Кит показывал Николасу тайник за неделю до смерти, но Николас и слушать ничего не пожелал! Слышал только, что она постоянно рассуждает о его красавце брате! Его ревность едва не стоила Киту жизни!

Николас устало откинулся на подушки.

– Что еще ты знаешь?

Даглесс уже открыла рот, чтобы рассказать ему о Леттис, но тут же подумала, что не стоит. Еще рано. И он не до конца ей доверяет. Кроме того, он страстно любил Леттис. Недаром стремился покинуть двадцатый век и ее, Даглесс, чтобы вернуться к возлюбленной жене! Нужно выждать, прежде чем он лучше узнает ее и поймет, что она не способна на предательство. А пока еще не время.

– Позже я все расскажу, – уклончиво пообещала она, – а пока нужно заняться твоей рукой.

Наконец ей удалось снять всю повязку и обнажить глубокий порез. Даглесс никогда не приходилось обрабатывать такие тяжелые раны, но профессия учителя начальной школы приучила ее без страха смотреть на выбитые зубы, кровавые ссадины и сломанные конечности, оставаясь при этом спокойной и жизнерадостной ради больного ребенка. Конечно, Николасу необходим доктор, но придется обойтись помощью Даглесс.

Когда Гонория и служанки вернулись со всем, что потребовала Даглесс, та немедленно дала им новые задания. Верная Гонория не позволяла служанкам усомниться в приказах Даглесс. Женщины сняли наружные рукава, закатали рукава блузок, после чего Даглесс велела им хорошенько вымыть горячей водой руки. Сама она тем временем кипятила иглы и нитки.

Единственными успокоительными таблетками в сумке были те, которые прописал врач, чтобы утихомирить разбушевавшийся желудок. Жаль, конечно, что это не добрый старый валиум, но ничего не поделаешь.

Она дала Николасу таблетки, надеясь, что они подействуют как снотворное. Он и в самом деле заснул.

Прокипятив иглы и нитки, Даглесс приказала Гонории зашить рану. Та смертельно побледнела при одной мысли о столь страшной операции, но Даглесс настояла, поскольку швы у Гонории получались мелкими и аккуратными. Правда, сама она точно не знала, как это делается. Но велела Гонории зашить рану двойным швом. Внутренним швам предстояло остаться в руке Николаса навсегда, но Даглесс рассудила, что если у ее отца еще с войны стоит стальная пластина в ноге, то и Николас вполне сможет выжить с шелковой строчкой в руке. Она старательно сводила концы раны, пока Гонория шила.

Когда все было закончено, Даглесс перевязала рану чистым полотном. Даглесс велела служанкам прокипятить ткань, которая понадобится назавтра, и касаться этой ткани только чистыми руками. Гонория пообещала обо всем позаботиться.

Наконец Даглесс отпустила всех, а сама села у огня и стала ждать и тревожиться. Если у Николаса начнется жар, у нее нет ни пенициллина, ни антибиотиков в таблетках. Ничего, кроме остатков аспирина.

Она велела себе не волноваться, потому что будущее Николаса заранее известно. Правда, сегодня она изменила историю. Если Кит не умер, может, в этом случае Николас не останется в живых? Что, если, вернувшись в двадцатый век, она обнаружит, что Кит мирно дожил до седых волос, а младший брат умер от загноившейся раны? В любом случае начиная с сегодняшнего дня история пойдет по другому пути.

Несколько часов спустя, когда Даглесс дремала на стуле, открылась дверь и вошла Гонория, держа в руках чудесное платье из темно-пурпурного бархата с широкими рукавами до пола из мягкого белого горностая, с черными хвостиками, вшитыми в мех с равными промежутками.

– Это послала леди Маргарет, – прошептала она едва слышно, чтобы не разбудить Николаса. – Сначала нужно переделать платье на тебя, но я подумала, что ты захочешь его увидеть.

Даглесс коснулась мягкой ткани. Совсем не то, что синтетический или тяжелый бархат. Этот блестел и переливался, как может переливаться только настоящий шелк.

– Как там Кит? – прошептала она.

– Спит. Утверждал, что кто-то пытался его убить. Когда он подплыл к девушке, какой-то злоумышленник, а может, и не один, вынырнул сзади, схватил его за ноги и потащил вниз.

Даглесс отвела глаза. Недаром леди Маргарет утверждала, что Кита убили. Что его смерть не была несчастным случаем.

– Если бы ты не сумела поднять его из мертвых… – продолжала Гонория.

– Я никого не поднимала из мертвых, – резко возразила Даглесс. – Тут нет ни магии, ни колдовства.

Гонория ответила жестким взглядом.

– Рука больше не болит? Совсем прошла?

– Да, мне гораздо легче… просто тупо ноет…

Даглесс осеклась, боясь встретиться глазами с Гонорией. Да, тут не обошлось без магии! Недаром у нее заболела рука в том месте, куда ранили Николаса! И волшебство заключалось не только в этом, но вряд ли стоит делиться секретами с Гонорией.

– Тебе нужно отдохнуть, – посоветовала та. – И переодеться.

Даглесс взглянула на все еще спящего Николаса.

– Я должна остаться с ним. Если он проснется, я хочу быть здесь. Нельзя рисковать: вдруг у него начнется жар. Как по-твоему, леди Маргарет не будет возражать, если я переночую здесь?

Гонория улыбнулась:

– Даже если ты попросишь дарственные на все поместья Стаффордов, вряд ли леди Маргарет тебе откажет.

Даглесс улыбнулась в ответ:

– Я просто хочу, чтобы у Николаса все обошлось.

– Я принесу тебе халат, – пообещала Гонория, прежде чем уйти.

Немного погодя Даглесс сняла порванное и грязное платье вместе со стальным корсетом и теперь сидела у огня в красивом рубиново-красном парчовом халате. Каждые несколько минут она подносила руку ко лбу Николаса. Довольно теплый, но температура невысокая.

Глава 28

По полу протянулись длинные тени, а Николас по-прежнему спал. Служанка принесла Даглесс поднос с едой, но Николас даже не пошевелился. Когда настала ночь, она зажгла свечи и долго смотрела на спокойное, почти мальчишечье лицо с разметавшимися по подушке густыми черными локонами.

Она столько часов наблюдала за ним, но, не заметив признаков жара, немного успокоилась и позволила себе оглядеться.

Комната была богато украшена, как подобает отпрыску высокого рода. На каминной доске стояли золотые и серебряные блюда и кубки, и Даглесс улыбнулась, вспомнив, как Николас говорил, что все его богатство находится в доме. Поскольку тогда не было банков, в которых хранились состояния таких богатых семейств, как Стаффорды, они вкладывали деньги в золото, серебро и драгоценности.

Даглесс снова улыбнулась. На богатство ее семьи было бы куда приятнее смотреть, если бы превратить в золотую посуду все ценные бумаги и акции.

У камина висел длинный ряд крохотных овальных миниатюр, сверкающих яркими красками. Большинство изображенных на портретах людей она видела впервые, но, похоже, на одном была нарисована леди Маргарет в молодости. Что-то во взгляде синих глаз напоминало младшего сына. Был здесь и портрет пожилого человека с таким же подбородком, как у Николаса. Его отец? С миниатюры, написанной маслом, на нее смотрел Кит. И в самом низу висел портрет Николаса.

Даглесс сняла его, согрела в ладони, погладила. Дожили ли эти миниатюры до двадцатого века? Может, висят сейчас в каком-нибудь музее с табличкой «Портреты неизвестных».

Не выпуская портрета, она обошла комнату. Под окном стояла мягкая скамья-сундук, и Даглесс подошла туда. Она знала, как открывается крышка, и ей очень хотелось посмотреть, что держит внутри Николас.

Убедившись, что он спит, она положила портрет на полку и подняла сиденье. Петли тихо скрипнули.

Внутри оказались бумажные свитки, перевязанные нитками. Она взяла один, развязала нитку и расстелила бумагу на столе. Это был рисунок дома, и Даглесс сразу узнала в нем Торнуик-Касл.

– Суешь нос в чужие дела? – осведомился Николас с кровати. Даглесс подскочила от неожиданности, но тут же опомнилась, подошла к нему и пощупала лоб.

– Как ты себя чувствуешь?

– Все бы ничего, если бы не женщина, бесцеремонно роющаяся в моих вещах, – оскорбленным тоном буркнул Николас. Совсем как мальчишка, чья мать открыла его тайны.

– Ты показывал это кому-нибудь, кроме меня? – спросила она, поднимая рисунок.

– Я и тебе это не показывал, – отрезал Николас и попытался схватить бумагу. Но не тут-то было. Даглесс успела отскочить, у него недостало сил с ней сражаться. Поэтому он бессильно опустился на подушки.

Даглесс отложила рисунок.

– Голоден? – спросила она и, налив суп в серебряную миску из стоявшего на очаге котелка, села рядом и принялась его кормить. Сначала он протестовал, уверяя, что вполне может поесть сам, но потом, как все мужчины, быстро свыкся с тем, что за ним ухаживают.

– Ты долго просматривала рисунки? – спросил он, жуя.

– Нет. Только и успела развернуть один. Когда собираешься начать строительство?

– Это просто глупое увлечение. Кит…

Он замолчал и улыбнулся.

Даглесс угадала, о чем думает Николас. Сегодня он едва не потерял брата.

– Кит здоров? – пробормотал он.

– Абсолютно. Куда здоровее тебя. Он не потерял столько крови, что ею можно наполнить то озеро, откуда его извлекли.

Когда она вытирала его губы салфеткой, он поймал ее руку и поцеловал кончики пальцев.

– Если я не умру, как и мой брат, буду обязан тебе жизнью. Чем я могут тебе отплатить?

«Любовью, – едва не выпалила Даглесс. – Влюбись в меня, как в первый раз, смотри на меня глазами любви, и в этом случае я готова навсегда остаться в шестнадцатом веке. Откажусь от машин, настоящих ванных комнат, если ты снова полюбишь меня».

– Мне ничего не нужно, – ответила она вслух. – Я хочу лишь, чтобы вы оба были здоровы и все кончилось хорошо.

Она поставила пустую миску на стол.

– Тебе следует больше спать. Рана лучше заживает во сне.

– Я уже выспался. Останься и развлеки меня.

Даглесс поморщилась:

– У меня закончились все развлечения. Нет той игры, в которую я бы не сыграла, или песни, которую не вытащила из памяти. Боюсь, что мои запасы истощились.

Николас улыбнулся ей. Иногда он не понимал ее слов, но почти всегда улавливал смысл.

– Почему бы тебе не развлечь меня? – заметила она, поднимая рисунок. – Расскажи мне об этом.

– Нет, – поспешно отказался он. – Убери!

Он стал подниматься, но Даглесс толкнула его назад, на подушки.

– Николас, осторожно, швы лопнут! Не делай резких движений! И перестань сверлить меня глазами! Я все знаю о твоей любви к архитектуре. Когда ты явился ко мне в будущее, постройка Торнуик-Касл уже началась.

Она едва не рассмеялась при виде его растерянной физиономии.

– Откуда ты знаешь, что я предназначал это для Торнуик-Касл?

– Говорю же, ты сам мне все рассказал. Прошло уже четыре года, но ты успел построить почти половину. Только замок не был завершен, потому что ты… тебя…

– Казнили, – докончил Николас, впервые приняв ее слова всерьез. – Прошу, расскажи мне все!

– С самого начала? Но это займет много времени.

– Теперь, когда Кит в безопасности, время у нас есть.

«До тех пор, пока Леттис не завладеет тобой», – подумала Даглесс.

– Я сидела в ашбертонской церкви и плакала, и…

– Почему ты плакала? Почему оказалась в Ашбертоне? И ты не можешь рассказывать такую длинную историю стоя. Нет, не сюда. Садись здесь. – Он похлопал по краю кровати.

– Николас, мне нельзя быть в одной постели с тобой.

При мысли о том, что он так близко, сердце забилось сильнее.

– Знаешь, – улыбнулся он, открыв глаза, – я видел… тебя во сне. Ты находилась в чем-то вроде белого ящика, но сверху лилась вода, и ты была совсем голая.

Он оглядел ее сверху вниз, словно плотная парча халата была совсем прозрачной.

– Не верится, что ты всегда стеснялась меня.

– Не всегда, – хрипло призналась она, вспомнив, как они вместе мылись в душевой кабинке, «белом ящике» его сна. – Была ночь, когда мы не стеснялись друг друга. И на следующее утро тебя у меня отняли. И теперь я боюсь, что стоит прикоснуться к тебе, как меня вернут в мое время. А пока я не могу уйти. Мне нужно многое еще сделать.

– Многое? Ты знаешь, кто еще умрет? Моя мать? Или Кит по-прежнему в опасности? – встревожился он.

Она нежно улыбнулась. Ее Николас. Ее чудесный Николас, который всегда думает сначала о других и только потом – о себе.

– Нет. На этот раз в опасности ты.

– О, чепуха! – отмахнулся он. – Я вполне способен позаботиться о себе!

– Черта с два! Не будь здесь меня, ты, возможно, потерял бы руку или умер бы от заражения крови! Стоит одному из тех идиотов, которых вы называете врачами, коснуться этого пореза грязными лапами, и – фюить! Ты уже мертвец. Конечно, в тот раз этого не произошло, но все же…

Николас недоуменно пожал плечами:

– Твои речи странны и непонятны. Иди сюда. Сядь и расскажи мне все. – Но, видя, что Даглесс не двинулась с места, он тяжело вздохнул. – Клянусь честью, что не коснусь тебя.

– Ладно, – согласилась она, чувствуя в душе, что может доверять ему больше, чем себе самой.

Подойдя к другому краю кровати, она поднялась по маленькой лесенке, поскольку перина находилась в нескольких футах от пола, и утонула в мягком пуху.

– Почему ты плакала в церкви? – тихо спросил он.

Нужно отдать Николасу должное: слушать он умел. И не только. Он вытягивал из нее те сведения, которые она вовсе не хотела ему открывать. Кончилось тем, что Даглесс рассказала ему все насчет Роберта.

– Ты жила с ним без благословения церкви? И твой отец не убил похитителя?

– В двадцатом веке все по-другому. У женщин есть свободный выбор, и отцы не имеют власти над взрослыми детьми. В моем времени мужчины и женщины равны.

– А по-моему, там все еще правят мужчины, – фыркнул Николас, – ибо этот человек получал от тебя все, что хотел, и не сделал тебя своей женой. Не делил с тобой свои богатства, не требовал, чтобы его дочь тебя уважала. Хочешь сказать, это был твой свободный выбор?

– Я… видишь ли… на самом деле все было не совсем так. Чаще всего Роберт был очень добр ко мне. И у нас были свои счастливые минуты. Неприятности начинались только с появлением Глории.

– О, если бы красивая женщина давала мне все, а я взамен отделывался бы, как ты говоришь, «счастливыми минутами», наверняка тоже был бы крайне благодарен ей. Неужели все женщины твоего времени так дешево себя ценят?

– Ты не понимаешь. Тут нет ничего дешевого. Почти все парочки живут вместе до брака. Хотят проверить друг друга на совместимость. И кроме того, я думала, что Роберт собирается сделать мне предложение, но вместо этого он купил… – Она осеклась. Слова Николаса заставили ее осознать, как мало она себя ценила. – Говорю же, ты ничего не понимаешь. Люди двадцатого века совсем другие.

– Хм-м… ясно. Женщины больше не хотят от мужчин уважения. Им нужны «счастливые минуты».

– Ну разумеется, хотят. Просто…

Она не знала, как объяснить отношения с Робертом человеку шестнадцатого века. По правде говоря, пожив немного во времена Елизаветы, она ясно увидела, как дешево ценила себя, живя с мужчиной вне брака. Конечно, и брак не гарантия того, что муж будет тебя уважать, но почему она не восстала против Роберта? Не спросила, как он смеет обращаться с ней подобным образом? Не отказалась оплачивать половину стоимости билета Глории? Не заявила, что у нее слишком много своих дел, чтобы относить его вещи в химчистку?

Сейчас она даже не могла вспомнить, почему позволяла ему вытирать об себя ноги.

– Так ты хочешь услышать эту историю или нет? – буркнула она.

– Хочу, причем всю, – кивнул Николас, устраиваясь поудобнее.

Наконец, ответив на множество вопросов о жизни с Робертом, она смогла продолжить рассказ. Поведала о том, как плакала на его могиле и внезапно он возник у нее за спиной, а она не поверила ни одному его слову. Рассказала, как он едва не попал под автобус и она еле успела его оттащить.

После этого повествование снова застопорилось, поскольку Николас принялся задавать вопросы. Оказалось, он видел ее во сне на двухколесном велосипеде и теперь требовал объяснить, что это такое. Потом захотел узнать все об автобусах. Когда она упомянула, что звонила сестре, он стал немедленно допытываться, как работает телефон. Даглесс не могла описать все, что он хотел знать, поэтому снова слезла с кровати и достала сумку. Вынула журналы и принялась искать снимки, после чего надежды на то, что она сумеет досказать все необходимое, окончательно развеялись.

К Николасу более всего подходила поговорка елизаветинского времени «Лучше нерожденный, чем неученый». Его любопытство было поистине ненасытным. Он задавал вопросы быстрее, чем Даглесс успевала на них ответить.

Не сумев найти подходящий снимок, она вынула свой блокнот, цветные фломастеры и принялась рисовать. Блокнот и фломастеры вызвали новый поток вопросов.

Постепенно Даглесс начала раздражаться, поскольку никак не могла продолжить свой рассказ, но в конце концов поняла: теперь, когда он ей поверил, у нее полно времени, чтобы открыть Николасу все, что он захочет узнать.

– Понимаешь, – пробормотала она, – когда я впервые увидела Торнуик-Касл, левая башня выглядела иначе, чем на твоем рисунке. И где эти изогнутые окна?

– Изогнутые окна?

– Что-то в этом роде.

Даглесс попыталась нарисовать, но у нее не слишком хорошо получалось.

Николас отобрал у нее фломастер и, повернувшись на бок, несколькими штрихами набросал прекрасный рисунок окна с соблюдением всех законов перспективы.

– Такие?

– Точно такие. Мы сняли одну из комнат в Торнуик-Касл, и из окон открывался вид на сад. Рядом находится церковь, и в путеводителе сказано, что раньше от нее до дома тянулся деревянный тротуар.

Николас откинулся на подушки и снова стал рисовать.

– Я никому не говорил о своих планах, но ты утверждаешь, что половина замка была уже выстроена до того, как… меня…

– Верно. Все верно. После смерти Кита ты стал графом. И мог делать все, что пожелаешь. Но думаю, сейчас ты вполне можешь прийти к нему и попросить разрешения выстроить Торнуик.

– Я не архитектор, – буркнул Николас, глядя на рисунок. – Если Киту понадобится новый дом, он кого-нибудь наймет.

– Наймет?! Но зачем? Ты и сам вполне способен создать прекрасное сооружение. Это изумительные рисунки, и я видела Торнуик-Касл собственными глазами, чтобы с полным правом сказать: это настоящий шедевр.

– Следовательно, я должен стать ремесленником? – бросил он, надменно вскинув брови.

– Николас, – сурово заявила Даглесс – поверь, в твоем веке мне многое нравится, но ваша классовая система и законы, по-моему, просто возмутительны. В моем веке трудятся все. Пойми, у нас считается постыдным быть богатым бездельником. В Англии работают даже члены королевской семьи. Принцесса Диана летает по всему миру, собирая деньги на благотворительные цели. А старшая дочь королевы… я устаю, уже читая распорядок ее дня. Принц Эндрю занимается фотографией, принцесса Мишель пишет книги, принц Чарлз пытается не дать Англии стать похожей на офисный комплекс в Далласе и…

– Это не такой уж редкий случай, – хмыкнул Николас, – когда члены королевской семьи трудятся. Думаешь, наша прелестная молодая королева сидит без дела?

И тут Даглесс неожиданно вспомнила, что одной из причин, по которым Николаса казнили, были опасения кое-кого из придворных, что он может явиться ко двору и обольстить юную королеву Елизавету.

– Николас, надеюсь, ты не подумываешь явиться ко двору? Ты же не желаешь получить придворную должность и угождать королеве?

– Придворную должность?! – ужаснулся Николас. – Да что ты знаешь о женщине, которая именуется нашей королевой? Многие считают, что истинная королева – Мария Шотландская и Стаффорды должны объединить свои силы с ее сторонниками, чтобы помочь возвести Стюартов на трон Англии.

– Не делай этого! Поверь мне – это путь к гибели. Не ставь свои деньги ни на кого, кроме Елизаветы! – вскрикнула Даглесс, гадая про себя, уж не старается ли она изменить историю. Если Стаффорды встанут на сторону Марии Стюарт, кто знает, может, ей и удастся захватить трон. Но если Елизавета не останется королевой, наступит ли тот момент, когда Англия будет считаться первой державой мира и царить на морях? Но если Англия не пошлет в Америку первых поселенцев, будет ли там государственным языком английский? – Тяжко, – пробормотала она, пародируя своего молодого кузена.

– За кого выйдет Елизавета? – неожиданно спросил Николас. – Кого посадит с собой на трон?

– Никого, и не начинай все снова, потому что мы уже спорили на эту тему. Елизавета останется королевой-девственницей, и времена ее правления станут одними из самых благодатных для страны. Она сумеет сделать то, что не удавалось многим королям-мужчинам. А теперь, может, позволишь мне докончить рассказ или будешь упрямо твердить, что всего случившегося на самом деле не было и быть не могло?

– Пока что я усвоил одно: ты отдалась мужчине, не позаботившись о церемонии венчания, поэтому я и явился спасти тебя. Да, продолжай, пожалуйста.

– Нет, все было не совсем так, но…

Осекшись, она уставилась на него. Он действительно ее спас. Возник в старой церкви, рыцарь в сверкающих доспехах, увел от мужчины, который ее не любил, и показал истинную любовь, которая дает и берет на равных. С Николасом она могла быть собой. Ей никогда не приходилось думать, как угодить ему, все происходило самым естественным образом, потому что она нравилась ему всякая. Взрослея, Даглесс из кожи вон лезла, чтобы стать таким же совершенством, как старшие сестры. Но каждый раз оказывалось, что преподаватели у нее и сестер были одни и те же и Даглесс не выдерживала никакого сравнения с умными, красивыми, безупречными отпрысками семейства Монтгомери. В отличие от сестер она на уроках думала о чем угодно, только не об учебе, и отнюдь не преуспевала в спорте. У сестер было великое множество друзей, но Даглесс, по природе несколько застенчивая, всегда чувствовала себя чужачкой и посторонней.

Только родители никогда не сравнивали ее с сестрами. И казалось, никогда не замечали, что все награды за победу в теннисных матчах, конных состязаниях, бейсболе, все медали за правильность произношения слов по буквам, все почетные ленты за лучшие научные работы принадлежат старшим дочерям. Правда, Даглесс однажды получила желтую ленту за третье место: церковь устраивала конкурс на лучший яблочный пирог, – и отец с гордостью повесил ее рядом с голубыми и пурпурными лентами старших дочерей, за первые и вторые места. Но желтый цвет на фоне этих достижений смотрелся так странно и Даглесс так стыдилась, что потихоньку сняла ленту.

Теперь Даглесс казалось, что она всю жизнь старалась угодить окружающим, но так и не сумела.

Отец твердил, что она все делает правильно, но стоило Даглесс вспомнить об успехах сестер, как сразу становилось ясно: ей необходимо совершить нечто грандиозное. Роберт как раз и был попыткой произвести впечатление на семью. Может, Роберт, выдающийся хирург, и был самой большой наградой!

Но Николас спас ее. Не так, как он считал. Не потому, что вытолкал Роберта за дверь. Нет, Даглесс спасло его уважение. Благодаря ему Даглесс стала видеть себя его глазами. Думая о том, что случилось с ней, Даглесс очень сомневалась, что сестры справились бы с ситуацией так же ловко, как она. Все они были такими благоразумными и хладнокровными, что, вероятнее всего, просто вызвали бы полицию при виде человека в латах, да еще утверждающего, что он явился прямиком из шестнадцатого века. Ни у одной не хватило бы сострадания, чтобы пожалеть бедного безумца.

– Почему ты улыбаешься? – тихо спросил Николас.

– Я думала о сестрах. Они просто идеальны. В них не найдешь ни единого недостатка, но я только сейчас поняла, что и совершенство может иногда быть немного одиноким. Я стараюсь угодить людям, но, полагаю, есть вещи и похуже. Наверное, мне просто следует правильно выбрать, кому угождать.

Николас, очевидно сбитый с толку ее словами, взял ее руку и принялся целовать ладонь.

– Но я доволен всем, что ты делаешь.

Даглесс резко отдернула руку.

– Мы не должны… касаться друг друга, – пролепетала она, запинаясь.

– Но мы уже коснулись друг друга, не так ли? – шепнул он, глядя на нее сквозь ресницы. – Я помню, что уже видел тебя. Помню, как дотрагивался…

– Да… так и было, – кивнула Даглесс.

Они были одни, на широкой кровати, и в комнате стоял полумрак, в котором слабо светились огоньки трех свечек.

– Но в таком случае не имеет значения, если мы снова коснемся друг друга, – уверял он, протягивая руки.

– Нет, – едва не заплакала она. – Нам нельзя. Иначе я сразу же вернусь в свое время.

Николас не придвинулся ближе, хотя сам не понимал, почему остановился. Но он ощущал, что она говорит правду. Раньше женское «нет» никогда его не останавливало… наверное, потому, что вскоре становилось ясно: под словом «нет» подразумевалось нечто совершенно иное. Но сейчас, когда в его постели очутилась самая желанная на свете женщина, он отчего-то верил каждому ее слову.

Николас лег на подушки и вздохнул.

– Я слишком слаб, чтобы на что-то решиться, – признался он.

Даглесс рассмеялась:

– Ну да, конечно, и если ты этому веришь, я, пожалуй, продам тебе землю во Флориде.

Николас, поняв смысл шутки, тоже улыбнулся.

– Тогда сядь поближе и расскажи мне о твоем времени и о том, что мы там делали.

Он поднял здоровую руку, и Даглесс почти против воли придвинулась к нему.

Николас притянул ее к себе и обнял. Она попыталась оттолкнуть его, но тут же вздохнула и прильнула к его голой груди.

– Мы купили тебе одежду, – объяснила она, улыбаясь воспоминаниям. – И ты набросился на бедного продавца, потому что цены были слишком высоки. А потом мы пошли пить чай. Ты полюбил чай с первого глотка. А дальше… дальше мы нашли тебе пансион… Это было той ночью, когда ты нашел меня под дождем.

Николас слушал ее вполуха. Он еще не знал точно, поверил ли ее истории о прошлом и будущем, зато отчетливо помнил это соблазнительное тело в своих объятиях.

Она объясняла, что он, похоже, способен «слышать» ее. И что не совсем понятно, как это получается. Но когда она впервые пришла в ашбертонскую церковь и заплакала на его могиле, он явился к ней из шестнадцатого века. Она «позвала» его из заброшенного сарая под дождем. И он снова пришел. А когда она, в свою очередь, оказалась в шестнадцатом веке, он был так груб с ней и едва согласился довезти до дома и к тому же посадил на крестец лошади. Позже, сидя в убогой комнатушке, она снова «позвала» его.

Николас не нуждался в дальнейших объяснениях, ибо, похоже, всегда чувствовал то, что чувствует она. Теперь, когда она лежала в его объятиях, зарывшись лицом в плечо, вместе с чувством довольства он ощущал и ее сексуальное возбуждение. Он никогда еще не желал ни одну женщину так отчаянно, как эту, но что-то его останавливало.

Даглесс говорила о поездке в Белвуд и о тайнике, который показал Николас.

– После этого я поверила тебе, – пояснила она. – Не потому, что ты знал об этой потайной дверце. Потому, что ты был так оскорблен и обижен тем, что мир запомнил твои промахи вместо всего сделанного тобой добра. В двадцатом веке никто не знал, что именно ты создал Торнуик-Касл. Но доказательств никаких не осталось.

– Я не ремесленник. И не…

Она взглянула на него:

– Говорю же, наш мир совсем другой. Там ценят таланты.

Вместо ответа он осторожно приподнял ее подбородок и нежно поцеловал. И тут же в страхе отстранился. Ее глаза были закрыты, а тело, прижимавшееся к нему, казалось мягким и податливым. Он знал, что в эту минуту может взять ее, и все-таки что-то его останавливало. Отняв руку от ее подбородка, он обнаружил, что дрожит, как мальчишка с первой женщиной. Правда, со своей первой женщиной он и не думал трусить. Наоборот, ему не терпелось ею овладеть.

– Что ты делаешь со мной? – прошептал он.

– Не знаю, – хрипло выдавила Даглесс. – Думаю, мы были предназначены друг для друга. И хотя между нами лежат четыреста лет, мы все равно предназначены друг для друга.

Он провел ладонью по ее щеке, шее, плечу…

– И все же мне нельзя любить тебя? Нельзя снять одежды с твоего тела и целовать твои груди, ноги, целовать…

– Николас, пожалуйста, – попросила она, вырываясь. – Мне и без того трудно. Пойми, в двадцатом веке мы были вместе, но только пока не легли в одну постель. После этого ты исчез. Прямо из моих объятий. Но теперь ты снова со мной, и я не хочу потерять тебя во второй раз. Мы можем проводить вместе время, можем говорить и вообще можем быть друзьями во всех отношениях… кроме физических. Если, конечно, ты хочешь, чтобы я осталась с тобой.

Николас почему-то отчетливо ощущал боль, которую причиняла Даглесс их разлука, но в этот момент так желал ее, что все остальное не имело значения.

Даглесс по глазам разгадала его замыслы и, когда он попытался наброситься на нее, ловко скатилась с кровати.

– Хотя бы один из нас должен сохранять ясную голову. Кроме того, тебе нужно немного отдохнуть. Завтра еще потолкуем.

– Не хочу я ни о чем толковать, – угрюмо буркнул он.

Даглесс, смеясь, припомнила все, что она когда-то выделывала, чтобы завлечь его. Но теперь ей не нужны высокие каблуки!

– Завтра, любовь моя. А сейчас я должна идти. Уже почти рассвет, поэтому я должна встретиться с Люси, и…

– Кто такая Люси?

– Леди Люсинда, или как ее там. Девушка, на которой должен жениться Кит.

– А, этот комок жира! – фыркнул Николас.

– Конечно, не такая красавица, как та, на которой женишься ты! – вспылила Даглесс.

– Ревность тебе к лицу, – улыбнулся Николас.

– Я вовсе не ревную. Я…

Она отвернулась. Ревность – слово не совсем подходящее для того, что она начинала испытывать к Леттис. Но Даглесс промолчала. Николас достаточно ясно дал понять, что любит женщину, ставшую его невестой, и только потому не станет слушать никаких обвинений в ее адрес.

– Мне нужно идти, – бросила она наконец. – А тебе нужно спать.

– Я бы прекрасно выспался, если бы ты была рядом.

– Лжец, – улыбнулась она, не смея еще раз подойти к нему. Она и без того едва держалась на ногах после тяжелого дня и бессонной ночи.

Подхватив сумку, она шагнула к двери, в последний раз оглянулась на его обнаженную грудь и поспешно, чтобы не передумать, покинула комнату.

Люси уже ждала у фонтана, и после того, как Даглесс искупалась, они порепетировали номер. Даглесс решила играть этакую прямолинейную дурочку, которая задает вопросы. В этом случае все лавры достались бы Люси.

Дома ее уже ждала Гонория, державшая платье из пурпурного бархата.

– Пожалуй, я лучше бы соснула, – пробормотала Даглесс, зевая.

– Леди Маргарет и лорд Кристофер ждут тебя. Твой подвиг заслуживает награды.

– Не нужна мне никакая награда. Я просто хотела помочь, – запротестовала Даглесс, отчетливо сознавая, что лжет. Она хотела жить с Николасом до конца дней своих. Шестнадцатый век, двадцатый… ей все равно, лишь бы оставаться с ним.

– Ты должна идти. Можешь просить все, что пожелаешь. Дом. Доход. Мужа. Драго…

– Как по-твоему, Николаса мне позволят получить?

– Он обручен, – тихо напомнила Гонория.

– Это мне известно. Ну что, начинаем меня засупонивать?

Когда Даглесс была одета, Гонория повела ее в зал приемов, где леди Маргарет играла в шахматы со старшим сыном.

– А, вот и она! – воскликнул Кит при виде Даглесс и, поднявшись, поцеловал ее руку. – Ангел жизни, вернувший мне мою.

Даглесс, заулыбавшись, покраснела.

– Садись, – велела леди Маргарет, показывая на стул. На стул. Не на табурет. Даглесс сразу поняла, какую честь ей оказали.

Кит встал за спиной матери.

– Я хотел поблагодарить тебя за спасение и щедро вознаградить, но не знаю, что тебе больше по нраву. Назови все, что желаешь потребовать от меня. И подумай хорошенько. Моя жизнь слишком много для меня значит.

Глаза его смешливо блеснули.

– Мне ничего не нужно, – отказалась Даглесс. – Ты подарил мне доброту. Чего еще желать?

Кроме Николаса, конечно… Нельзя ли просто обернуть его яркой бумагой, перевязать ленточкой и отослать в ее квартиру в Мэне?

– Не может быть! – хмыкнул Кит. – Какие-то желания у тебя должны быть. Шкатулка с драгоценностями, например. У меня есть в Уэльсе дом, который…

– Дом? – оживилась Даглесс. – Именно дом. Я хочу, чтобы ты построил дом в Торнуике и позволил Николасу начертить планы для этого дома.

– Моему сыну? – возмутилась леди Маргарет.

– Да, Николасу. Он уже нарисовал будущий дом, и этот дом – само совершенство. Но для строительства требуется разрешение Кита… то есть лорда Кристофера.

– И ты будешь жить в этом доме? – догадался Кит.

– О нет. Я вовсе не хочу им владеть. Только прошу, чтобы Николасу позволили его строить.

Леди Маргарет и Кит дружно уставились на нее. Даглесс украдкой оглянулась на женщин, сидевших за вышиванием. Они тоже пялились на нее, раскрыв рты. Первым пришел в себя Кит:

– Твое желание исполнилось. Мой брат будет строить дом.

В комнате воцарилась тишина, и Даглесс поспешно встала.

– Кажется, я задолжала вам игру в шарады, – сказала она леди Маргарет.

Та улыбнулась:

– Тебе больше не придется зарабатывать свое содержание. Ты уже заплатила нам спасением жизни моего сына. Иди и делай все, что пожелаешь.

Даглесс хотела объяснить, что у нее нет никаких особых дел, но, поразмыслив, решила, что обязательно придумает что-нибудь.

– Спасибо, миледи, – прошептала она, сделав реверанс, прежде чем выйти из комнаты и направиться в спальню Гонории.

Свобода! Наконец-то свобода! Больше не нужно развлекать полный дом людей! Как раз вовремя, потому что запас песен сократился до рекламной песенки «Макдоналдса».

Служанка Гонории помогла Даглесс снять новое платье и корсет (ржавчина на старом проступала сквозь шелк), и девушка, улыбаясь, легла в постель. Она не дала Николасу сделать Арабелле ребенка, помешала сцене со столом и спасла Кита. Теперь осталось только избавиться от Леттис. И тогда история действительно изменится.

Она так и заснула с улыбкой.

Глава 29

Следующая неделя была самой счастливой в жизни Даглесс. Все в доме Стаффордов были рады ее видеть, и, по общему мнению, у нее просто не могло быть недостатков. Конечно, через несколько дней суматоха поутихнет, поэтому стоит наслаждаться ситуацией, пока она длится.

И каждую свободную минуту она проводила с Николасом. Ему хотелось знать все о мире двадцатого века, и он не уставал засыпать ее вопросами. Правда, с трудом верил рассказам об автомобилях, а историям про самолеты не верил вообще. Он пересмотрел каждую вещичку в ее сумке. На дне нашлась пара обернутых в фольгу пакетиков чая, и Даглесс сделала ему чашку чая с молоком. И, как в первый раз, он расцеловал ее от удовольствия.

Он и сам рассказывал ей о своей жизни. Показывал танцы шестнадцатого века, как-то взял на соколиную охоту и смеялся, когда она отказывалась отпустить с руки птицу, рвущуюся закогтить добычу. Показывал также канюков, сидевших в клетках. Их неделями кормили только белым хлебом, чтобы удалить падаль из внутренностей, прежде чем зарезать и съесть.

Они спорили о необходимости образования для «низших классов», и это привело к ссоре из-за равноправия. Когда Николас заявил, что Америка кажется ему ужасно отдаленной, беззаконной и средоточием насилия, Даглесс пожалела, что рассказала ему так много о своей стране.

Он расспрашивал также о ближайшем будущем Англии и королеве Елизавете. К сожалению, Даглесс не могла похвастаться такими же знаниями средневековой истории, как у отца.

Он зачарованно слушал о заморских путешествиях и открытии новых стран.

– Но ты останешься здесь и женишься на Леттис, – напомнила она. – Куда же ты поедешь, если тебя казнят?!

Как уже обнаружила Даглесс, он не желал слушать, когда речь шла о казни. В нем жила непоколебимая вера всякого молодого человека в собственную неуязвимость.

– Я не стану собирать войско для защиты валлийских владений, потому что они мне не принадлежат. Это земли Кита, а если он жив, значит, и мое будущее изменится.

Ей нечего было возразить. Когда она спросила, кто, по его мнению, пытался расправиться с Китом, Николас пожал плечами и ответил, что, должно быть, какой-то негодяй.

Даглесс никак не могла привыкнуть к стране, где не было ни полиции, ни федерального правительства. Деньги и власть принадлежали аристократам. Они судили, выносили приговоры, вешали и отвечали только перед королевой. Бывало, что крестьянам везло оказаться во владениях порядочных людей, но большинство были не столь удачливы.

Как-то Даглесс попросила Николаса взять ее в город. Он поднял брови, заверил, что ей там не понравится, но все же согласился. О, как он был прав! Покой и относительная чистота хозяйства Стаффордов не подготовили Даглесс к грязи и смраду средневекового города. Восемь рыцарей Николаса сопровождали их для защиты от разбойников. Пока они ехали по разбитой дороге, Даглесс с ужасом взирала на каждую тень, таившуюся за деревом. Одно дело – нападение неотразимого разбойника в дамском романе, и совсем другое – знать, насколько опасны доведенные до отчаяния люди.

Такой грязи она и представить не могла. Кухонные ведра и ночные горшки опорожнялись прямо на улицах. Она видела людей, которые вряд ли мылись хотя бы раз в жизни. У моста через речушку были воткнуты копья, на которых гнили головы преступников.

Она пыталась видеть во всем только хорошее. Пыталась запомнить, как выглядели дома и улицы, чтобы потом все рассказать отцу. Но в действительности была настолько ошеломлена мерзостью окружающей обстановки, что почти ослепла. Улочки были такими узкими, что женщины передавали друг другу в окна различные вещи. Люди кричали, животные лаяли, ржали, блеяли, кто-то бил молотом по металлу. Чумазые, больные дети подбегали к ним и, хватая за ноги, просили милостыни. Люди Николаса пинками отбрасывали их, а Даглесс вместо сочувствия испытывала одну лишь брезгливость.

Обернувшись и увидев ее побледневшее лицо, Николас приказал немедленно поворачивать коней. Только оказавшись за городскими стенами, Даглесс смогла свободно вздохнуть.

Когда Николас велел остановиться на отдых, под деревьями расстелили скатерти и принесли еду. Николас протянул девушке кубок с крепким вином. Даглесс дрожащими руками взяла кубок и принялась жадно пить.

– Наш мир не похож на твой, – сочувственно заметил Николас.

– Не похож, – согласилась она, стараясь не вспоминать о том, как выглядел и смердел город. В Америке много бездомных, но даже они жили лучше, чем эти люди. Конечно, здесь встречались и хорошо одетые горожане, но вонь от этого меньше не становилась. – Наши города совсем другие.

Николас растянулся рядом с ней.

– Ты все еще хочешь остаться в моем времени?

Она смотрела на Николаса, но сейчас между ними стояли только что виденные картины. Если она останется с Николасом, этот город будет частью ее жизни. Каждый раз, покидая безопасное убежище дома Стаффордов, она будет сталкиваться с разлагающимися головами на копьях и улицами, заваленными содержимым ночных горшков.

– Да, – кивнула она, глядя ему в глаза. – Я осталась бы с тобой.

Он поцеловал ее пальцы.

– Но все же, – продолжала Даглесс, – я бы заставила повитух мыть руки.

– Повитух? Значит, ты собираешься рожать от меня детей?

Мысль о родах без дипломированного доктора и вне стен больницы ужаснула ее, но она не показала виду.

– Не меньше дюжины, – пообещала она.

Ее рукав оказался слишком узким и не поднимался выше запястья, но она ощутила жар его губ сквозь ткань.

– Так когда мы начнем их делать? Я бы хотел иметь больше детей.

Его глаза были закрыты, голова откинута.

– Больше?

И неожиданно в памяти всплыли слова Николаса. Сын. Он сказал, что детей у него нет, но когда-то был сын. Как бы вспомнить поточнее?

Даглесс отняла руку.

– Николас, у тебя есть сын?

– Да, младенец. Но не волнуйся, его мать давно мертва.

Даглесс почти его не слышала. Ей нужно сосредоточиться. Сын. Что сказал тогда Николас?

«У меня был сын, но умер осенью, через неделю после того, как мой брат утонул».

– Нам нужно возвращаться! – вскрикнула она.

– Но сначала поедим.

– Нет. – Даглесс поспешно вскочила. – Нам нужно позаботиться о твоем сыне. Ты сказал, что он умер через неделю после гибели Кита. Завтра как раз неделя. Нам нужно торопиться.

Николас, не колеблясь, велел сложить в седельные сумки еду и посуду, а сам вместе с оставшимися людьми и Даглесс помчался в Стаффорд. У ворот они спешились. Даглесс подобрала юбки и побежала за Николасом.

Он привел ее в крыло дома, где она не бывала раньше, и распахнул дверь. Увиденное ужаснуло Даглесс куда больше, чем все, с чем она успела познакомиться в шестнадцатом веке. Годовалый малыш, завернутый с шеи до ног в тесный свивальник, свисал с колышка, вбитого в стену. Поскольку руки были тоже прибинтованы к тельцу, он ужасно походил на египетскую мумию. Нижние края свивальника были грязными и дурно пахли: очевидно, мальчик многократно облегчался в него, но никто и не думал менять бинты Под ним стояло деревянное ведро, в которое стекало все, что не успевало впитаться в ткань.

Даглесс, окаменев, потрясенно уставилась на ребенка, глаза которого были полузакрыты.

– С мальчишкой все в порядке, – облегченно вздохнул Николас. – Ему не причинили зла.

– Не причинили?! – выдохнула Даглесс. Если бы с ребенком двадцатого века обращались хотя бы вполовину так безбожно, родителей лишили бы прав на него. А Николас утверждает, что с ним все в порядке?

– Сними его! – взвизгнула она.

– Снять? Но ему ничего не угрожает. И нет причин…

Даглесс пронзила его уничтожающим взглядом:

– Снять!

Николас, смирившись, взял мальчика за плечи и, держа на вытянутых руках, чтобы он, не дай бог, не капнул на отца, обернулся к Даглесс:

– И что мне с ним делать?

– Его нужно искупать и одеть. Он может ходить? Говорить?

– Откуда мне знать? – удивился Николас.

Даглесс покачала головой. Между двумя эпохами была настоящая пропасть. И разве дело только во времени?

Пришлось потратить немало сил, пока в комнату не принесли деревянное ведро с горячей водой. Николас жаловался и сыпал проклятиями, но все же развернул своего пахучего грязного сыночка и сунул в теплую воду. Бедняга был покрыт пятнами опрелости от пояса и ниже, и Даглесс пожертвовала драгоценным жидким мылом, чтобы осторожно вымыть малыша.

Правда, во время купания в комнату ворвалась нянька и очень расстроилась, твердя, что Даглесс собирается убить ребенка. Сначала Николас не вмешивался, возможно, потому, что был согласен с нянькой, но после многозначительного взгляда Даглесс велел женщине убираться.

Теплая вода немного ободрила ребенка, и Даглесс предположила, что причиной его полубессознательного состояния стал слишком тесный свивальник. Она так и сказала Николасу.

– Но зато он молчит, – возразил тот. – Ослабь свивальник, и он начнет орать во всю глотку.

– Давай замотаем тебя в свивальник, подвесим на колышек и посмотрим, будешь ли ты орать во всю глотку.

– У детей нет разума, – продолжал спорить Николас, озадаченный ее поступками и суждениями.

– У него и сейчас тот мозг, с которым он позднее поступит в Йель.

– Йель?

– Не важно. Скажи, английские булавки уже изобрели?

Немного подумав, Даглесс завернула нижнюю часть ребенка в импровизированный подгузник. Николас запротестовал, когда она заколола углы бриллиантовой и изумрудной брошками. Жаль только, что у нее не было цинковой мази от опрелостей.

Когда наконец малыш был вымыт, она протянула его Николасу. Тот, растерянный и испуганный, взял сына и даже умудрился улыбнуться ему. Малыш улыбнулся в ответ.

– Как его зовут? – спросила Даглесс.

– Джеймс.

Она взяла мальчика у Николаса. Он был очень хорошеньким, с отцовскими темными волосами, синими глазами и крохотной ямочкой на подбородке.

– Посмотрим, умеешь ли ты ходить.

Она поставила мальчика на пол, и он, спотыкаясь, зашагал прямо к ее протянутым рукам.

Николас не ушел, наблюдая, как она играет с мальчиком. Укладывая его, Даглесс узнала кое-что новое об уходе за детьми во времена Елизаветы. В колыбельке была проделана дыра. Мальчика привязывали на ночь таким образом, чтобы попка оказывалась над дырой, под которую ставили ведро.

Николас только глаза закатил, когда она потребовала, чтобы ребенку постелили матрасик. Няня принялась жаловаться, и Даглесс вполне ее понимала. Если у малыша нет резиновых трусиков, к утру матрас будет загажен, а разве можно отчистить гусиный пух?

Она решила проблему, постелив на матрас провощенную тряпку, подобную тем, которыми люди защищались от дождя. Няня выполняла все указания Даглесс и Николаса, но после их ухода долго ворчала.

А вот Николас, выйдя за порог, весело хмыкнул.

– Пойдем ужинать! – потребовал он, беря Даглесс под руку. – Отпразднуем первую ванну моего сына.

Глава 30

Развалившись на скамье, Николас наблюдал, как Даглесс играет с его сыном. Солнце ярко светило, в воздухе разливался аромат роз, и, по его мнению, все в мире было идеально. Прошло три дня с тех пор, как они вызволили мальчика из оков свивальника и сняли с колышка, и с тех пор малыш почти все время проводил с ними. Но и без того вокруг было полно народа. Николас втайне поражался тому, сколько друзей приобрела Даглесс за то короткое время, что пробыла в доме Стаффордов. По утрам она «репетировала» с жирной наследницей, а вчера они разыграли дурацкую пьесу, переодевшись в еще более дурацкие пастушьи костюмы. Спели песню «По дорогам идем, весело поем» и обменивались шутками, граничившими со святотатством.

Николас решительно отказывался смеяться, зная, что она сделала это для Кита. Она сама призналась в этом Николасу. Зато все домочадцы покатывались со смеху. Только Николас упорно молчал.

Позже, когда ему удалось застать ее одну, она издевалась над ним и обвиняла в ревности. Ревность?! Николас Стаффорд ревнует?! Он мог получить любую женщину, какую только захочет, к чему же ревновать?

Но она так понимающе улыбалась, что он схватил ее в объятия и целовал, пока она не забыла собственное имя, не говоря уже о том, чтобы помыслить о других мужчинах.

Теперь, опершись спиной о садовую ограду, наблюдая, как она бросает мячик его сыну, он ощущал абсолютный душевный покой. Может, это и есть любовь? Та любовь, о которой поют трубадуры? Но как можно любить женщину, с которой даже не переспал? Однажды он воображал себя влюбленным в девушку с цыганской кровью, которая проделывала поразительные вещи в постели. Но с Даглесс они до сих пор всего лишь беседовали… и смеялись.

Она постоянно приставала к нему насчет рисунков, которые раскопала в его вещах. Наконец Николасу все так надоело, что он принялся за работу, тем более что Кит разрешил брату начать весной строительство Торнуик-Касл.

И все это время они болтали, пели, ездили верхом и гуляли. И он неожиданно для себя обнаружил, что рассказывает о себе такое, чего не говорил ни одной живой душе.

Два дня назад в Стаффорд прибыл художник-портретист, и Николас заказал ему миниатюрный портрет Даглесс. Художник почти закончил работу.

И сейчас, глядя на Даглесс, он вдруг задался вопросом, сможет ли жить без нее. Она довольно часто упоминала о возвращении домой. Перечисляла все, что ему необходимо сделать, когда ее не будет. Твердила о чистоте, пока у него не заболели уши, но она продолжала повторять, что чистота крайне важна для повседневной жизни.

Когда она уйдет… Сама мысль об этом была невыносима! Сколько раз в течение дня он ловил себя на том, что думает: «Я должен обязательно рассказать это Даглесс». Она уверяла, что мужчины и женщины в ее времени были равны и разделяли мысли и идеи. Николас вспомнил, что последний муж матери часто спрашивал ее мнения по самым различным вопросам, но никогда и не думал осведомиться, как прошел ее день. А вот Даглесс была другой.

Но был еще и ребенок. Конечно, Николас считал его обузой, но иногда было так приятно видеть детскую улыбку! Ребенок смотрел на отца как на бога. Вчера Николас посадил его в седло перед собой, и восторженный визг малыша вызвал ответную улыбку на его лице.

Неожиданно Даглесс засмеялась над какой-то проделкой мальчика, и этот смех вернул Николаса в настоящее. Солнечные зайчики играли в ее блестящих волосах, но для него солнце, казалось, выходило, только когда она была рядом. Он хотел держать Даглесс в объятиях, любить до умопомрачения, но угроза исчезновения мешала затащить ее в постель. Вечерами они уединялись в каком-нибудь укромном уголке и смотрели из окна на звезды. Николас касался ее, обнимал, но дальше они не шли: слишком сильно боялся он рисковать.

Подбежавший мальчишка сказал Николасу, что леди Маргарет хочет его видеть. Поэтому он неохотно покинул Даглесс с мальчиком и направился к дому.

Мать ждала его в небольшой гардеробной рядом со своей спальней.

– Ты сказал ей? – сурово спросила она.

Николасу даже не понадобилось спрашивать, в чем дело.

– Не сказал.

– Николас, это заходит чересчур далеко. Я была снисходительна к этой особе, ибо она спасла жизнь Киту. Но твое поведение…

Она многозначительно замолчала.

Николас открыл окно и выглянул в сад. Даглесс по-прежнему играла с малышом.

– Я бы провел с ней остаток дней своих, – мечтательно протянул он.

Леди Маргарет с треском захлопнула окно и яростно уставилась на сына. Он хорошо знал силу ее взгляда. Таким можно уничтожить человека!

– Невозможно. Приданое Леттис Калпин уже принято, и часть использована на покупку овец. Женщина принесет с собой земли и доброе имя. Твои дети будут родственниками королевы. Нельзя отказываться от всего этого ради какого-то ничтожества.

– Она для меня все.

– Повторяю, – процедила леди Маргарет, – она ничтожество. Два дня назад вернулся гонец из Ланконии. Короля Монтгомери не существует. Эта Даглесс обыкновенная лгу…

– Ни слова больше, – оборвал мать Николас. – Я никогда не верил, что в ее жилах течет кровь королей, но она значит для меня куда больше, чем родословная и богатство.

– Думаешь, ты первый, кто влюбился? – застонала леди Маргарет. – В молодости я любила своего кузена и отказалась выходить за твоего отца. Мать избивала меня, пока я не пошла к алтарю. И она оказалась права! Твой отец дал мне двух сыновей, которые выжили и стали мужчинами, а кузен проиграл все свое состояние.

– Даглесс вряд ли проиграет мое состояние.

– Но и не увеличит его, – отрезала леди Маргарет, но, тут же успокоившись, продолжала: – Что тебя терзает? Киту придется жениться на жирной наследнице, а тебе предназначена одна из самых красивых женщин Англии. Эту Монтгомери и близко не сравнишь с Леттис!

– Какое мне дело до денег и красоты? У Леттис – каменное сердце. Она выходит за меня, младшего сына, только ради моих связей с троном. Пусть найдет другого, которому безразлична ее холодная душа и небезразлично совершенство ее черт.

– Собираешься расторгнуть контракт? Разорвать помолвку? – ахнула леди Маргарет.

– Как я могу жениться на одной женщине, когда другая владеет моим сердцем?

Леди Маргарет презрительно фыркнула:

– Вот уж не думала, что вырастила глупца! Кто мешает тебе содержать эту особу после женитьбы? Пусть она прислуживает твоей жене. Вряд ли Леттис станет возражать, если ты не будешь приходить в ее постель каждую ночь. Сделай ей ребенка, а потом возвращайся к своей Монтгомери. Точно такой же уговор был у меня со вторым мужем, и я не возражала, хотя у нее родилось трое, а у меня – только один, который к тому же умер, – горько добавила она.

Николас резко отвернулся.

– Я не верю, что Даглесс согласится на такое. В ее стране на подобные вещи смотрят с презрением.

– Ее страна? Где она, ее страна? Это не Ланкония. Где она узнала все эти игры и развлечения? Откуда взялись те странные предметы, которые она носит в своей сумке? Она складывает и вычитает на непонятной машине. У нее полно волшебных таблеток. Может, она отродье дьявола? И неужели ты хочешь совокупляться с дьяволицей?

– Она не ведьма. Она из…

Он осекся и виновато взглянул на мать. Нельзя говорить ей правду о Даглесс. Та недавно сказала, что здесь ее любят, потому что она спасла Кита. Но это долго не продлится.

Леди Маргарет злобно воззрилась на сына:

– Ты продался ей? Веришь всему, что она плетет? Эта женщина лгунья и… – Она поколебалась. – И постоянно сует во все свой нос. Заставила тебя рисовать дома подобно жалкому ремесленнику. Подбила невесту Кита одеться крестьянкой. Забирает детей из детской. Учит ребятишек слуг читать и писать… как будто это самая необходимая вещь. Она…

– Но ты все это поощряла! – удивился Николас. – Именно я отнесся к ее появлению с осторожностью. А ты взяла предложенную таблетку.

– Взяла. И сначала девица меня развлекала. И продолжала бы развлекать, не вообрази мой младший сын, что влюблен в нее, – отрезала леди Маргарет, но, тут же смягчившись, положила руку на плечо Николаса: – Люби Бога, люби своих детей, когда они вырастут, но не отдавай свою любовь лживой женщине. Чего она хочет от тебя? Что ей нужно от всех нас? Послушайся меня, Николас, берегись ее. Слишком много она уже изменила в жизни нашей семьи. Она чего-то добивается.

– Нет, – тихо возразил Николас. – Она всего лишь хочет помочь. Ее послали…

– Послали? Но кто? Кто послал ее? Что она надеется получить?

Глаза леди Маргарет панически расширились.

– Кит сказал, что его пытались затянуть под воду и утопить! Неужели это устроила она, чтобы потом сделать вид, будто спасла его? Такой трюк сразу помог ей приобрести симпатии семьи. А может, она все еще замышляет его убить? Тогда графом станешь ты, а она приберет тебя к рукам.

– Нет, нет, нет, – покачал головой Николас. – Она ничего не знала о Ките, потому что я солгал ей насчет тайника в Белвуде.

Леди Маргарет недоуменно вскинула брови:

– Что ты знаешь о ней?

– Ничего. Во всяком случае, ничего плохого. У нее нет злых намерений.

– В таком случае почему она хочет помешать твоему браку?

– Ничего подобного, – возразил Николас, однако отвернулся. Во время первой встречи Даглесс сказала немало неприятных вещей о Леттис, но в последнее время молчала. Сейчас Николас осознал, что слова матери заставили его усомниться в Даглесс.

Леди Маргарет подвинулась ближе к сыну.

– Эта женщина любит тебя? – тихо спросила она. – Тогда она хочет тебе добра. А Леттис Калпин – прекрасная партия. Эта женщина, Монтгомери, должна понимать, что у нее нет приданого. Она солгала насчет дяди-короля, поэтому вряд ли у нее имеются знатные родственники. Кто она такая? Дочь ремесленника?

– Ее отец – учитель.

– Вот как! Наконец-то правда выплыла наружу! – кивнула леди Маргарет. – Что может она предложить семейству Стаффордов? У нее ничего нет. Пойми, я не прошу тебя отказаться от нее. Она останется в этом доме, с тобой, или поедет туда, куда отправитесь вы с женой. Спи с ней. Люби ее. Делай что хочешь. – Лицо матери снова стало суровым. – Но ты не можешь жениться на ней. Это понятно? Стаффорды не женятся на нищих дочерях учителей.

– Я прекрасно понял, мадам, – процедил Николас, гневно сверкнув глазами. – Я сильнее любого члена семьи ощущаю бремя фамильного имени. Поэтому я исполню свой долг и женюсь на прекрасной Леттис с ледяным сердцем.

– Прекрасно, – кивнула леди Маргарет и, понизив голос, добавила: – Мне очень не хотелось бы, чтобы с Даглесс Монтгомери что-то случилось. Она пришлась мне по душе.

Николас несколько мгновений молча смотрел на мать, прежде чем развернуться и покинуть комнату. Добравшись до своей спальни, он прислонился к двери и закрыл глаза. Смысл материнских слов был более чем ясен: «Исполни свой долг и женись на Леттис Калпин, иначе с Даглесс «что-то случится». Но он слишком отчетливо представлял, как отреагирует Даглесс на его женитьбу. Она не останется в доме, чтобы прислуживать его жене.

Потерять Даглесс и получить взамен Леттис… Забыть о полных любви глазах Даглесс, чтобы всю жизнь смотреть в холодные, расчетливые глаза Леттис.

Впервые встретив Леттис, он был увлечен ее красотой. Темные глаза, темные волосы, полные красные губы. Но Николас видел в своей жизни столько прекрасных женщин, что вскоре смог понять, что кроется под внешней красотой. Она разгуливала по дому Стаффордов, не сводя взгляда с золотых и серебряных вещей, подсчитывая выгоды, которые получит от брака с Николасом.

Николас пытался обольстить ее, но потерпел поражение. Не потому, что Леттис ему отказала. Просто целовать ее было все равно что целовать теплый мрамор.

Долг. Его долг жениться на женщине, у которой больше денег. У которой кровь голубее.

– Даглесс, – прошептал он. – Даглесс…

Сегодня ему придется все ей рассказать. Сегодня придется сообщить Даглесс о его предстоящей женитьбе. Больше откладывать нельзя.

Глава 31

– Ты не можешь жениться на ней, – спокойно заявила Даглесс.

– Любовь моя… – начал Николас, протягивая к ней руки.

Он просил ее отправиться на прогулку верхом и повез в соседнее поместье, где в саду находился лабиринт из кустов высотой не менее двенадцати футов, выйти из которого было весьма затруднительно. Николас знал, что сама она не найдет выхода и вряд ли сумеет убежать, когда он скажет все, что придется сказать.

– Я должен жениться на ней. Это мой долг перед семьей, – отрезал он.

Даглесс уговаривала себя не терять хладнокровия. Ей нужно исполнить свой долг и объяснить, почему Николасу нельзя жениться на Леттис. Но, оказавшись лицом к лицу с человеком, которого она любила и который собирался жениться на другой, она забыла о логике.

– Долг? – процедила она – Конечно, жениться на прекрасной куколке вроде Леттис – это весьма тяжкая обязанность. Бьюсь об заклад, весьма для тебя неприятная. И полагаю, меня ты тоже желаешь оставить при себе. Жена и любовница? – Она окинула его презрительным взглядом. – Только я не могу стать твоей любовницей… а может, и смогу. Если я лягу с тобой в постель, это удержит тебя от женитьбы на насквозь порочной женщине? Воплощении зла!

Николас, пытавшийся обнять ее, опустил руки.

– Воплощение зла? Леттис? Она, конечно, женщина алчная, но зло?

Даглесс судорожно сжала кулаки:

– Что ты знаешь о зле? Вы, мужчины, все одинаковы, независимо от того, в каком веке родились. И цените в женщинах только внешность. Если женщина красива, она может получить любого мужчину. А если уродлива, все остальное значения не имеет.

Николас рассерженно свел брови:

– Да, это все, что меня интересует. Мне безразличны долг, семья и женщина, которую я люблю. Главная моя цель – сорвать одежды с божественного тела Леттис.

Даглесс охнула и отшатнулась, как от пощечины. Ей хотелось убежать, но сама она не найдет выхода из лабиринта! Она повернулась к нему. До сих пор гнев позволял ей гордо держать голову, но теперь неожиданно покинул ее. Даглесс упала на скамью и спрятала лицо в ладонях.

– О боже! – прошептала она.

Николас сел рядом, обнял ее и держал, пока она плакала у него на груди.

– Я не могу отказаться, пойми. Об этом браке договорились наши родители. Я не хочу жениться, особенно теперь, когда у меня есть ты, но ничего другого не остается. Если что-то случится с Китом, я стану графом, и моя обязанность – произвести на свет наследника.

– У Леттис не может быть детей, – всхлипнула Даглесс.

Он вытащил платок из штанов-буфов.

– Что?

Даглесс громко высморкалась.

– У Леттис не может быть детей.

– Откуда ты знаешь?

– Это она добилась твоей казни. О Николас, прошу тебя, не женись! Она убьет тебя!

Даглесс постепенно успокаивалась и припоминала, что должна ему сказать.

– Я давно хотела все объяснить, но думала, что у нас с тобой больше времени. Хотела, чтобы ты больше доверял мне, прежде чем я во всем признаюсь. Я знаю, как сильно ты любишь Леттис, и…

– Люблю? Я люблю Леттис Калпин!? Кто тебе это сказал?

– Ты сам. Твердил, что одна из главных причин, по которой желаешь вернуться в шестнадцатый век, – твоя страстная к ней любовь.

Николас отстранился и встал.

– Со временем я ее полюбил?

Даглесс шмыгнула носом и снова высморкалась.

– Когда ты явился ко мне, вы были женаты уже четыре года.

– О, мне потребовалось бы куда больше времени, чтобы полюбить эту женщину, – пробормотал Николас.

– Что?

– Расскажи мне еще о любви, которую я питал к жене, – потребовал он.

В горле Даглесс стоял колючий ком, поэтому говорить было трудно, но она постаралась, как могла, объяснить все, что он ей сказал. Он долго допрашивал ее, желая знать все об их последних днях вместе. Отвечая на бесчисленные вопросы, Даглесс держала его большую ладонь обеими руками.

Наконец он приподнял ее подбородок и заглянул в глаза.

– Когда мы были в твоем времени, я знал, что должен вернуться. Возможно, я просто не хотел причинять тебе боль, когда уйду. Не хотел, чтобы ты полюбила человека, который не может с тобой остаться.

В широко раскрытых глазах Даглесс сверкнули слезы.

– Ты говорил это. В нашу последнюю ночь вместе ты сказал, что не коснешься меня, потому что я буду слишком скорбеть о тебе.

Улыбнувшись, он отвел с ее лица влажную прядь волос.

– Я не смог бы полюбить Леттис, проживи с ней хоть тысячу лет.

– О Николас! – прошептала она и, обхватив его за шею, стала целовать. – Я знала, что ты поступишь как нужно. Знала, что ты на ней не женишься. Теперь все будет хорошо. Тебя не казнят, потому что у Леттис не будет причин убить тебя или Кита. И она не сговорится с Робертом Сидни, потому что ты не сделал Арабелле ребенка. О, Николас, я знала, знала, что ты на ней не женишься!

Николас снял ее руки с шеи, но не отпустил, продолжая сжимать, тревожно глядя ей в глаза.

– Я обручен с Леттис и через три дня уезжаю на свадьбу.

Даглесс попыталась освободиться, но он держал ее крепко.

– У нас разные дороги. Мы живем в разном времени. У меня нет такой свободы, как у тебя. Я не могу жениться только ради себя самого. – Он наклонился чуть ниже и прижался губами к ее щеке. – Ты должна понять меня. Мой брак устроен много лет назад, и это выгодный союз. Моя жена принесет в семью земли и влиятельные связи.

– Земли и связи помогут тебе, когда палач отрубит твою голову? – взорвалась Даглесс. – Пойдешь на смерть с мыслью о том, какой выгодный брак заключил?!

– Ты должна рассказать мне все, и тогда я спасусь от обвинений в измене.

Даглесс вырвалась и отошла на дальний конец заросшей травой лужайки в центре лабиринта.

– Спасешься? Так же, как спас Кита? Не будь меня, твой брат уже лежал бы в могиле, а прелестная Леттис выходила бы замуж за графа.

Губы Николаса чуть дернулись в улыбке.

– Будь я графом, не женился бы на Леттис. Матушка, вне всякого сомнения, женила бы меня на твоей толстушке Люси.

– Но ты женился на Леттис уже после того, как стал графом. Может, ты был ей чем-то обязан?

– Ах да, овцы, купленные на ее приданое, – ухмыльнулся Николас.

– Смейся надо мной, сколько пожелаешь, но могу заверить, что когда ты явился ко мне, тебе было не до смеха. Вряд ли кому-то будет весело при мысли о топоре палача!

Николас мгновенно стал серьезным.

– Тут ты права. Но расскажи мне о Леттис. И прошу, ничего не утаивай!

Даглесс села на дальний конец скамьи, подальше от его прикосновений, и, глядя вперед, на зеленую стену подстриженных кустов, очень медленно начала свое повествование. О том, как узнала содержание бумаг леди Маргарет, найденных в тайнике стены. О том, как они смогли получить приглашение в дом Хейрвудов, где встретили Ли и Арабеллу.

– Мы прочли бумаги и весь уик-энд задавали вопросы Ли, но обнаружили очень мало. В конце концов ты пригрозил Ли шпагой, и он назвал имя предателя: Роберт Сидни. Тогда мы решили, что ты вернешься домой. Но этого не произошло. Ты остался. – Она на секунду закрыла глаза. – Потом мы провели незабываемую ночь, и… – Боль, испытанная в то утро, когда исчез Николас, все еще была свежа. – И наутро ты вернулся в свое время. Позже я узнала, что тебя казнили.

Она прерывисто вздохнула и продолжала рассказ. О новой встрече с Ли, изложившим ей содержание письма леди Маргарет, в котором та поведала истину обо всем, что случилось с ее младшим сыном. Истину, ставшую известной только после смерти Николаса.

Объяснила, что Леттис задумала выйти за Стаффорда, родить наследника и возвести его на трон Англии. Повторила утверждение леди Маргарет, что именно Леттис подослала убийц к Киту, чтобы получить титул графини.

– После свадьбы она стала убеждать тебя поехать ко двору и войти в милость королевы. Замыслила получить поддержку как можно большего количества людей. Но ты не пожелал.

– Не люблю придворную жизнь, – проворчал Николас. – Вечные интриги. Там нет друзей – либо враги, либо временные союзники.

Даглесс порывисто повернулась к нему:

– Ты отказался ехать ко двору со своей женой, поэтому она пыталась тебя убить. Когда я встретила тебя, на твоей ноге был глубокий шрам. Через год после свадьбы ты упал с лошади. Твоя мать написала, что таких «несчастных случаев» было много.

Николас ничего не ответил. Тогда Даглесс рассказала, что Леттис принялась искать того, кто помог бы ей избавиться от Николаса, и нашла Роберта Сидни.

– Он ненавидел тебя за то, что ты был любовником его жены и обрюхатил ее. Леди Маргарет считала, что он убил и Арабеллу, и младенца.

– Но ведь я ничего такого не делал, – мягко напомнил Николас.

– Верно, – улыбнулась Даглесс. – Но когда ты стал собирать войско, чтобы защитить валлийские владения, не спросив перед этим разрешения у королевы, Леттис воспользовалась случаем и велела Роберту донести на тебя. Королева Елизавета опасается, что Мария Шотландская может предъявить претензии на английский трон, и, вероятно, до нее дошли слухи, что Стаффорды подумывают объединить силы с Марией.

Даглесс не могла оторвать взгляда от его прекрасного лица, от синих глаз. Почти против воли она протянула руку и положила ладонь на его мягкую темную бородку.

– Они отсекли тебе голову, – прошептала она, сглатывая слезы.

Николас поцеловал ее пальцы. Даглесс уронила руку и отвернулась.

– После твоей… смерти Леттис хотела выйти замуж за какого-то герцога, но Роберт Сидни угрозами и шантажом заставил ее стать его женой. Он хотел посадить на трон своего ребенка, только красавица Леттис, женщина, за которую умер прекрасный человек, оказалась бесплодной. У нее не могло быть детей. – Даглесс поморщилась. – Ли сказал, что в этом есть некая жестокая ирония. Леттис уничтожила семью Стаффордов ради ребенка, которого так и не сумела родить.

Последовало долгое молчание.

– А моя мать? Что с ней сталось?

Даглесс резко вскинула голову:

– Королева конфисковала все, чем владели Стаффорды, и Роберт Сидни выдал твою мать за Дики Хейрвуда.

– Хейрвуда! – с отвращением повторил Николас.

– Ей ничего иного не осталось. Разве что умереть с голода. Королева подарила Сидни пару твоих поместий. Ну а потом кто-то столкнул твою мать с лестницы. Она сломала шею.

Николас задохнулся от неожиданности.

– После нее Стаффордов больше не осталось, – неумолимо продолжала Даглесс. – Леттис сумела стереть вас с лица земли.

Николас смертельно побледнел, поднялся и направился к кустам. Постоял немного, обдумывая ее слова, и снова вернулся к ней.

– Все, что ты рассказала, действительно могло произойти, но не произойдет.

Значит, он считает, что теперь может жениться на Леттис?

Гнев застил ей глаза.

– И ты будешь таким глупцом, что женишься на ней после того, что я тебе рассказала?!

– Но всего этого не случится! Арабелла не носит моего ребенка, так что у Роберта нет причин меня ненавидеть. Кит жив, и мне не придется собирать армию, а в случае чего он или я обязательно попросим позволения королевы.

Даглесс вскочила:

– Николас, неужели ты не понимаешь, что мне известно будущее? Когда ты был в моем времени, в книгах говорилось о твоей смерти за три дня до казни. Кое-кто считал, что тебя отравили. Когда ты вернулся, текст в книгах изменился. Теперь там сообщалось о твоей казни. Историю так легко изменить! Если ты женишься на Леттис, что я прочту, вернувшись домой? Что Кита убили в другом месте и другим оружием? Что Леттис отыскала иной способ послать тебя на казнь? Может, она найдет другого сообщника? Уверена, что есть немало мужей хорошеньких жен, которые имеют все причины тебя ненавидеть!

Николас наконец улыбнулся:

– Один-другой найдется.

– Смеешься надо мной? Я толкую о жизни и смерти, а ты стоишь здесь и смеешься надо мной?!

Он схватил в объятия неподатливое тело Даглесс.

– Любовь моя, мне приятно, что ты так заботишься обо мне и что взяла на себя труд предупредить меня. Отныне я буду очень осторожен.

Даглесс уперлась кулачками в его грудь и вырвалась, дрожа от ярости.

– Ты мыслишь, как мужчина! Воображаешь, будто ни одна женщина не способна причинить тебе зла. Я рассказываю тебе ужасные вещи, а ты только посмеиваешься! Почему бы заодно не подмигнуть мне? Не погладить по головке? Не посоветовать вернуться к своему шитью и оставить серьезные вопросы вроде жизни и смерти мужчинам, способным в них разобраться?!

– Даглесс, пожалуйста, – попросил он, потянувшись к ее руке.

– Не смей меня касаться! Оставь свои прикосновения прелестной Леттис. Скажи, неужели она так красива, что стоит той трагедии, которая совершится благодаря ей?! Твоей гибели, смерти Кита, смерти твоей матери, конца благородного семейства Стаффордов?

Николас бессильно опустил руки:

– Неужели не видишь, что у меня нет выбора? Или объявить матери и Калпинам, что я должен разорвать помолвку, поскольку женщина, явившаяся из будущего, утверждает, будто моя невеста замыслила уничтожить всех Стаффордов? Меня посчитают дураком, а с тобой… с тобой дурно обойдутся.

– Ты рискуешь всем из-за того, что скажут люди?

Николас еще раз попытался объяснить, что иначе поступить не может.

– Разве в твоем времени не составляют контрактов? Законных сделок на бумаге?

– Разумеется. У нас есть контракты на все, и даже брачные. Но при этом браки совершаются по любви, а не…

– Люди моего класса не женятся по любви. Мы не можем. Оглянись! Видишь, как богат этот дом? И он не единственный, которым владеет моя семья. Эти богатства скопились у нас, потому что мои предки женились не по любви, а ради земель и денег. Мой дед женился на истинной мегере. Зато она принесла в приданое три дома и много посуды.

– Николас, в теории я все понимаю, но брак… настолько интимное дело. Это совсем не то, что подписать контракт на какую-то сделку или выполнение определенной работы. Брак имеет прямую связь с любовью, детьми, домом и безопасностью, а также с приобретением верного друга.

– И поэтому вы живете в бедности с теми, кого любите? Эта любовь кормит вас, одевает, греет холодными зимами? Но брак заключается не только в этом. Ты бедна, поэтому где тебе понять?

Глаза Даглесс яростно вспыхнули.

– К твоему сведению, я не бедна. Далеко не бедна! Моя семья очень богата. Миллионы и миллионы. Но это еще не значит, что я не хочу любви или продамся тому, кто больше даст.

– А каким образом твоя семья приобрела это богатство? – мягко осведомился он.

– Понятия не имею. Оно просто было всегда. Мой отец сказал как-то, что наши предки женились… – Она замолчала и уставилась на него широко раскрытыми глазами.

– Итак, на ком женились твои предки?

– Ни на ком. Это шутка. Он ничего такого не имел в виду.

– На ком? – настаивал Николас.

– На богатых женщинах, – рассерженно выпалила она. – Он сказал, что наши предки умели выбирать богатых женщин.

Николас ничего не сказал, продолжая смотреть на нее.

Даглесс мигом обмякла, словно из нее выпустили пар. Шагнув ближе, она обняла его за талию и крепко прижалась.

– Женись на деньгах. Женись на самой богатой женщине в мире, только, пожалуйста, не на Леттис. Она подлая. Она уничтожит тебя, Николас, уничтожит всех вас.

Николас отодвинул ее на длину руки и посмотрел в глаза:

– Леттис Калпин – это самый выгодный брак, на который только можно надеяться. Я младший сын, простой рыцарь. Все, чем я владею, дает мне Кит. Повезло еще, что он так великодушен и позволяет мне жить за его счет. Земли, которые принесет Леттис, прибавят нам богатства. Как я могу не сделать этого для брата, который дал мне так много?

– Но Леттис не лучшая невеста, на которую ты можешь надеяться. Тебя любят женщины. Ты можешь найти другую. Если хочешь жениться на деньгах, мы найдем такую. Богатую, но не честолюбивую, как Леттис.

Николас грустно улыбнулся:

– Иметь в постели женщину – совсем не то, что брачный контракт. Можешь мне поверить. Леттис – хорошая для меня партия. Нет, не хмурься, я в полной безопасности. Неужели не понимаешь? Раньше я ничего не знал. Теперь, когда ты открыла мне глаза на нее, я смогу спасти семью и себя.

– Если она узнает, что ты не собираешься свергнуть королеву или хотя бы жить при дворе, может, сама разорвет помолвку.

– Видишь ли, хотя она и родственница ее величества и имеет деньги, ее семья не так родовита, как наша. Если то, что ты сказала насчет ее планов, действительно правда, она меня не отпустит. Какая женщина не верит, что может подчинить мужчину своей воле?

– Тогда она замыслит убить тебя, – заключила Даглесс. – Неужели собираешься каждый раз проверять подпругу, чтобы убедиться в ее целости? А как насчет яда? Проволоки, натянутой поперек лестницы? Что, если она наймет разбойников, которые разделаются с тобой? А вдруг ты утонешь? Сгоришь на пожаре?

Николас покровительственно хмыкнул:

– Я рад, что тебе не все равно. Ты поможешь мне присматривать за ней.

– Я? – ахнула Даглесс, отодвигаясь. – Я?

– Да. Ты навсегда останешься в моем доме. И будешь прислуживать моей жене.

Он посмотрел на нее знакомым взглядом сквозь ресницы. Даглесс так растерялась, что даже не сразу отреагировала.

– Прислуживать твоей жене? – переспросила она, не повышая тона. – То есть помогать ей одеваться, проверять, не слишком ли горяча вода в ванне? Что-то в этом роде?

Ее спокойный тон не обманул Николаса.

– Даглесс, любовь моя, моя единственная любовь, все будет не так уж плохо. Мы станем проводить вместе много времени.

– Скажи, мы будем проводить вместе время с письменного разрешения твоей жены или без?

– Даглесс, – умоляюще прошептал он.

– И ты смеешь просить меня об этом после того, как только недавно осуждал мою жизнь с Робертом? По крайней мере, у Роберта была только одна женщина. Я. Но ты… ты просишь меня прислуживать этой… этой убийце! А что я должна делать по ночам, пока ты пытаешься сделать жене наследника?

Николас негодующе выпрямился:

– Не можешь же ты требовать от меня целомудрия! Ты сама отказываешься делить со мной постель, опасаясь, что вернешься в свое время.

– О, понятно. Мне, разумеется, пристало целомудрие. Это вполне естественно. Но ты! Такой мужчина, как ты, должен иметь в постели каждую ночь очередную женщину. Что будешь делать по ночам, когда Леттис вдруг откажет тебе? Загонять служанок в беседки?

– Тебе не подобает говорить со мной таким тоном, – предупредил он, темнея глазами.

– Да неужели? Если у кого-то хватило храбрости пройти сквозь четыре столетия, чтобы остеречь дорогого человека, а этот человек не желает слышать никаких доводов, кроме собственного тщеславия, тогда этот кто-то имеет право говорить все, что пожелает! Давай, женись на Леттис. Мне все равно! Убей Кита. Убей свою мать. Теряй свои драгоценные поместья. Теряй собственную голову!

Последнюю фразу она прокричала, уже наполовину исчезнув в лабиринте. Слезы слепили ей глаза.

Она мгновенно заблудилась и, не пытаясь идти дальше, горько заплакала. Может, человеку не дано изменить историю? Может, смерть Кита и последующая казнь Николаса были предопределены заранее? Может, роду Стаффордов не суждено продолжиться? Может, никто не сумеет изменить то, чему дано случиться?

Николас подошел к ней, но не пытался завести разговор, чему Даглесс была рада. Никакие слова не помешают тому, что должно быть сделано. Она молча последовала за ним к выходу.

Глава 32

Следующие три дня стали для Даглесс настоящим адом. В доме царила невероятная суматоха. Только и было разговоров что о предстоящей женитьбе Николаса. Перебирали меню свадебного обеда, количество одежды, имена гостей, гадали, кто поедет на свадьбу, а кто останется с леди Маргарет. На огромные телеги укладывалось все, что возьмут с собой в поместье Калпинов Кит и Николас. Даглесс с тяжелым сердцем наблюдала за приготовлениями. Николас и Кит брали с собой не только одежду, но и мебель, и слуг.

И каждый предмет ложился бременем на душу девушки. Она пыталась поговорить с Николасом. Честно пыталась. Но он не захотел слушать. Не собирался пожертвовать долгом перед семьей ни за что на свете, даже ради любви. Даже ради избавления от казни.

В ночь перед отъездом Николаса Даглесс не находила себе места. Так плохо ей было разве только в тот день, когда он вернулся в шестнадцатый век, оставив ее в церкви.

Когда служанка помогла ей раздеться и ушла, она вынула из сумки тонкую шелковую комбинацию, натянула и, накинув халат, направилась к спальне Николаса.

Подобравшись ближе, Даглесс положила руку на ручку двери. Она знала, что он не спит. Чувствовала. Поэтому и открыла дверь без стука. Он сидел в постели, прикрыв ноги простыней. Грудь и плоский твердый живот были обнажены. Он пил из серебряной кружки и не поднял глаз, когда она вошла.

– Нам нужно поговорить, – шепнула Даглесс. В комнате было полутемно и тихо, если не считать потрескивания огня и свечного воска.

– Нет. Нам больше нечего сказать друг другу. Мы оба должны сделать то, что должны.

– Николас, – выдохнула она, но он по-прежнему не смотрел на нее. Тогда она одним движением плеч скинула халат на пол. Сорочка не была такой уж возмутительной по стандартам двадцатого века, но в елизаветинскую эпоху так не считали. Тонкие бретельки, низкий вырез и льнущая к телу ткань не оставляли простора воображению.

Она встала на четвереньки и стала красться к нему, как тигрица на охоте.

– Николас! Не женись на ней…

Он наконец удостоил ее взглядом, и вино выплеснулось из кружки.

– Что ты делаешь? – хрипло пробормотал он. Растерянность мгновенно сменилась вожделением.

– Может, ты захочешь остаться со мной этой ночью? – осведомилась она, подползая ближе.

Николас заглянул в вырез ее сорочки и положил ей на плечо внезапно задрожавшую руку.

– Одна ночь, – пообещала она, поднимая к нему лицо. Николас отреагировал мгновенно. Его объятия были крепкими, поцелуи – страстными. Он упивался ею, овладевая, как мечтал все это время. Ткань сорочки с жалобным треском разошлась. Он зарылся лицом в ее грудь, терзая поцелуями. – Эта ночь за твое обещание, – лепетала Даглесс, откинув голову. Пытаясь вспомнить, что должна делать, прежде чем руки и губы Николаса изгонят из его головы все мысли. – Клянись!

– Все, чем я владею, твое. Разве ты этого не знаешь? – спросил он, скользя губами вниз по ее животу. Его пальцы впивались в плоть ее бедер.

– В таком случае останься завтра дома. Сегодняшняя ночь за твое согласие.

Сильные руки Николаса приподнимали ее бедра, и остатки ее сорочки спускались все ниже.

– Ты получишь не только завтрашний день, но и все последующие, до конца моей жизни.

– Николас, пожалуйста…

Даглесс отчаянно пыталась не сдаваться, но прикосновения Николаса сводили ее с ума.

– Пожалуйста, любовь моя. Вряд ли я еще буду здесь после сегодняшней ночи, поэтому ты должен мне поклясться.

Николас резко поднял голову и глянул в ее лицо. Он по-прежнему был во власти чувств, пробужденных этой женщиной, которая так много для него значила, но смысл ее слов постепенно стал до него доходить.

– Какую клятву ты хотела услышать от меня? – тихо спросил он.

– Я проведу эту ночь с тобой, если поклянешься не жениться на Леттис после моего ухода, – бесстрастно повторила она.

Николас долго смотрел на Даглесс, нависая над ее полуобнаженным телом. Она затаила дыхание. Решение далось нелегко, но она знала, что должна помешать Николасу жениться, даже если при этом навек его потеряет.

Одним плавным движением он откатился от нее и с постели, накинул свободный халат и встал у огня спиной к ней. А когда заговорил, она не узнала его голоса.

– Ты так низко ценишь меня, что готова поверить, будто я рискну потерять тебя ради одной ночи наслаждения? Ты так низко ценишь себя, что продашься мне за обещание?

Его слова словно стрелами пронзали Даглесс. Она вдруг почувствовала себя ужасно маленькой и поспешно натянула на плечи разорванную сорочку.

– Я ничего другого не могла придумать, – пролепетала она извиняющимся тоном. – И готова на все, чтобы эта свадьба не состоялась.

Он резко обернулся, глядя на нее бездонными глазами.

– Ты рассказывала мне о своей стране и ее обычаях. Думаешь, только ты одна способна принять верное решение? Этот брак в отличие от тебя для меня не значит ничего!

– Я не позволю тебе рисковать жизнью из-за…

Его глаза сверкнули.

– Ты рискуешь нашей жизнью ради нее, – рассерженно выпалил он. – Ты снова и снова повторяла, что не можешь прийти в мою постель. И вот ты здесь, одетая, как… как…

Даглесс натянула простыню до подбородка, чувствуя себя последней потаскухой.

– Я всего лишь пыталась взять с тебя клятву не жениться на ней, – едва не заплакала она.

Он вернулся в постель и снова навис над ней.

– Что это за любовь, которую ты ко мне питаешь? Крадешься в мою постель и соблазняешь, как уличная шлюха! Только не золота ты хочешь, нет! Ты хочешь, чтобы я обесчестил семью, отказался от всего, что мне дорого!

Даглесс закрыла лицо руками:

– Пожалуйста, не нужно. Я не хотела… я этого не вынесу.

Он сел на край кровати и отвел ее руки от лица:

– Да ты хотя бы подозреваешь, как я страшусь завтрашнего дня? Как ненавижу женщину, которую должен сделать своей женой? Будь я свободен и живи я в твоем времени, я мог бы выбирать, кого мне любить. Но здесь и сейчас я бессилен. Если я женюсь на тебе, нам будет нечего есть. Кит выгонит меня из дома без пенни в кармане…

– Кит вовсе не такой. И мы обязательно найдем, как прожить. Ты помогаешь Киту управлять поместьями, так что он не выкинет тебя на улицу. Он…

Пальцы Николаса сжали ее запястья.

– Неужели не слышишь? Неужели не понимаешь? Я должен на ней жениться!

– Нет, – прошептала она. – Нет…

– Ты не помешаешь неизбежному. Ты можешь только помочь мне.

– Как? И чем мне тебе помочь? Остановить топор палача?

– Да. Тем, что останешься со мной навсегда.

– Навсегда? Пока ты живешь с другой женщиной? Спишь с ней? Занимаешься любовью?

Он разжал руки.

– Значит, ты сделаешь это? Предпочтешь уйти от меня навек, чем видеть с другой женщиной?

– Нет, вовсе нет. Просто Леттис – воплощенное зло. Я уже объясняла, на что она способна. Выбери другую жену.

Николас невесело улыбнулся:

– И ты позволишь мне взять другую жену? Позволишь касаться другой женщины, когда я не имею права коснуться тебя? Готова до конца жизни стоять в стороне?

Даглесс судорожно сглотнула. Найдутся ли у нее силы жить в одном доме с ним и его женой? Кем она будет? Доброй тетушкой для детей Николаса? Что она будет испытывать, когда он каждую ночь станет ложиться в постель с другой? И сколько еще продлится его любовь… любовь на расстоянии? Достаточно ли они сильны духом для платонической любви?

– Не знаю, – тихо ответила она, – не знаю, смогу ли я стоять в стороне, видя тебя с другой женщиной. Николас, о Николас, я не знаю, что делать!

Он притянул ее к себе и обнял.

– Я не стал бы рисковать потерять тебя ради сотни женщин вроде Леттис. Ты для меня все. Господь послал тебя ко мне, и я не намерен расставаться с тобой.

Она положила голову ему на грудь, раздвинув края халата, так что ее щека прижималась к обнаженной коже. Из глаз брызнули слезы.

– Я боюсь. Леттис…

– Всего лишь женщина, не больше и не меньше. Она не обладает ни великой мудростью, ни амулетами власти. Если ты будешь со мной, она не сумеет причинить зло мне или моей семье.

– С тобой? – Она погладила его по груди. – Разве я могу оставаться рядом и не касаться тебя?

Он перехватил ее блуждающую руку.

– Ты уверена, что вернешься, если…

– Конечно, – твердо ответила она. – По крайней мере в этом я уверена.

Он поднял ее пальцы, глядя на них, как голодающий на пиршество.

– Если мы все же попытаемся, можем потерять слишком много, верно?

– Да, – грустно подтвердила она. – Слишком, слишком много.

Он отпустил ее руку.

– Ты должна идти. Я мужчина, и искушение так сильно, что сдерживаться становится все труднее.

Даглесс, зная, что должна идти, все же колебалась. И поэтому снова положила ладонь на грудь Николаса.

– Иди! – скомандовал он.

Даглесс поспешно соскользнула с кровати и выбежала из комнаты. Вернувшись в спальню Гонории, она легла в постель, но заснуть не смогла.

Завтра мужчина, которого она любит, нет, более чем любит, мужчина, который значит для нее так много, что даже время не в силах их разлучить, оставляет ее, чтобы жениться на другой. Что она будет делать, когда Николас вернется с женой-красавицей? (Даглесс так много слышала о красоте Леттис, что возненавидела бы женщину, даже ничего больше о ней не зная.) Сделать реверанс и поздравить ее? Что-то вроде: «Надеюсь, вы в полной мере насладитесь им и он окажется столь же искусным любовником, каким был со мной».

Даглесс представила, как Николас и его хорошенькая жена смеются вместе над какой-то им одним известной шуткой. Представила, как Николас поднимает Леттис на руки и несет в их общую спальню. Будут ли они сидеть за столом рядом, склонив друг к другу головы и улыбаясь?

Даглесс всадила кулак в подушку, отчего Гонория сонно заворочалась. Мужчины такие глупцы! Стоит им увидеть хорошенькое личико, и они теряют голову! Недаром, спрашивая о женщине, мужчина первым делом хочет узнать, красива ли она! Ни один не спрашивает, насколько высоки ее принципы, насколько чиста мораль, честна ли она, добра, любит детей или нет!

Даглесс представила, как прекрасная Леттис мучит щенка на глазах у Николаса, но тот ничего не замечает, потому что дорогая аппетитная Леттис кокетливо строит ему глазки.

– Мужчины! – пробормотала Даглесс, но тут же покачала головой. Николас не позволил соблазнить себя сегодня ночью, боясь, что потеряет Даглесс. Если это не любовь, тогда что же? – Может, бережет себя для Леттис, – буркнула она в подушку и зарыдала.

Солнце уже поднялось, а слезы все не унимались. Даглесс не могла ни видеть, ни слышать, ни чувствовать. Она думала только о Николасе и его красавице невесте.

При мысли о том, что выхода из этой кошмарной ситуации у нее нет и уже не будет, она заплакала еще сильнее. Можно остаться в шестнадцатом веке и ежедневно видеть Николаса в обществе жены. Видеть, как они беседуют, гуляют вместе, видеть, как Леттис занимает в доме почетное место жены младшего сына. Можно пригрозить Николасу, что, если он не оставит жену, она, Даглесс, уйдет из дома. Но куда она пойдет? Чем заработает на жизнь в шестнадцатом веке? Станет водить такси? Устроится исполнительным секретарем к главе фирмы? Она неплохо разбирается в компьютерах…

Даглесс достаточно времени прожила в этой эпохе, чтобы знать, как долго может прожить одинокая женщина без мужчины. Она и двух миль не пройдет по дороге, чтобы на нее не напали воры или разбойники.

И даже если она уйдет, это означает, что он останется в руках коварной Леттис.

Так что же ей делать, если она сможет остаться и не сможет уйти? Можно попробовать снова соблазнить Николаса, тогда после одной ночи страсти ее вернут в двадцатый век. Без Николаса. И она никогда его больше не увидит.

Будет сидеть в своем доме в Мэне и думать, что отдала бы все, чтобы увидеть Николаса, поговорить с ним только еще раз. К этому времени одиночество доведет ее до такого состояния, что, окажись у Николаса хоть сотня женщин, ей будет все равно. Лишь бы увидеть его в последний раз.

– Женское равноправие не распространяется на эту ситуацию, – всхлипнула она. Сторонницы равноправия утверждали, что женщина не обязана мириться с изменами мужчины. Поэтому она ни за что не должна позволять ему жениться…

Все или ничего. Чтобы получить Николаса, нужно делить его с другой. Делить физически, морально, делить во всех отношениях. Оставить его означает для Даглесс вечное, абсолютное одиночество и возможную смерть Николаса и его семьи.

Тяжелые мысли вызвали новые потоки слез.

Проходили дни, а она плакала и плакала. Гонория старалась каждый день одевать Даглесс и пробовала ее накормить. Но Даглесс ничего не ела. Не могла ни есть, ни спать. Все ее думы были о Николасе.

Сначала домочадцы сочувствовали слезам Даглесс, хорошо понимая, в чем причина. Они видели, как она и Николас смотрят друг на друга, как касаются друг друга. Кое-кто вздыхал, вспоминая первую любовь. Жалели Даглесс, когда Николас отправился жениться, считая, что девушка изливает в слезах боль разбитого сердца.

Но сострадание быстро истощилось, когда Даглесс перестала подниматься с постели, содрогаясь в рыданиях. Ему на смену пришло раздражение. Все задавались вопросом, зачем в доме нужна эта женщина. Леди Маргарет дала Даглесс все, а теперь она не желает ответить тем же, хотя бы из благодарности. Где новые игры, новые песни, новые развлечения?

На четвертый день леди Маргарет призвала Даглесс к себе. Та, ослабев от голода и слез, пошатываясь, предстала перед леди Маргарет. Ноги подгибались, голова была опущена, лицо распухло и покраснело.

Леди Маргарет молча смотрела на склоненную голову все еще всхлипывавшей Даглесс.

– Немедленно прекрати! – скомандовала она наконец. – Я устала от твоих слез.

– Не м-могу, – заикаясь, пробормотала Даглесс. – Н-не могу ос-становиться.

Леди Маргарет поморщилась:

– Неужели ты настолько лишена силы духа? Мой сын глупец, если верит, что влюблен в тебя.

– Согласна. Я его не стою.

Леди Маргарет уселась на стул. Она достаточно хорошо знала младшего сына, чтобы понять: слезы этой женщины глубоко тронут его слишком мягкое сердце. Перед отъездом Николас заявил, что не может исполнить свой долг и жениться на Леттис Калпин. А если и женится? Что станется с его браком, если, вернувшись, он найдет эту странную рыжеволосую особу, исходящую слезами от любви к нему? Леди Маргарет всегда могла урезонить Кита, но вот Николас – дело иное. Младший сын унаследовал от своего отца упрямство и сильную волю. Конечно, вряд ли Николас способен на такое, но что, если он вернется, увидит красные глаза этой Даглесс и попытается расторгнуть брак?

Леди Маргарет молча смотрела на девушку. Ее необходимо удалить из дома. Так почему же она не решается сделать это? И вообще почему с самого начала позволила ей остаться? Ведь Николас пришел в ярость, увидев, что мать настолько доверяет странно одетой молодой женщине с непонятным акцентом, что не задумалась выпить ее зелье! И все же стоило леди Маргарет взглянуть на гостью, как она поверила. Поверила настолько, чтобы вручить свою жизнь в ее руки.

Николас так разозлился на мать после этого!

Леди Маргарет улыбнулась своим воспоминаниям. Николас запер девчонку в грязной комнатушке, где кишели блохи. Она сидела там, пока леди Маргарет спорила с сыном о ее судьбе. Николас хотел выбросить ее на дорогу, и, честно говоря, мать признавала его правоту. Но что-то ей помешало. Что-то в душе заставило оставить девушку в доме.

Но именно Николас пошел за Даглесс. В самый разгар спора, пытаясь убедить мать, он неожиданно вскочил, вышел и отправился за девушкой.

Леди Маргарет улыбнулась еще шире. Какую абсурдную историю она сочинила, представившись принцессой Ланконии! Конечно, леди Маргарет ни на секунду ей не поверила, зато появилась веская причина удержать девушку возле себя, несмотря на гневные протесты Николаса.

Первые дни были поистине божественными. Леди Маргарет еще никто так не развлекал. Даже речь девушки казалась забавной. Ее поступки неизменно восхищали, поражали и сбивали с толку. Конечно, она не знала самых простых вещей, не умела правильно одеваться и есть и все же в некоторых случаях проявляла необычайный ум, не говоря уже о том, что знала о медицине больше любого врача. Рассказывала любопытные истории о том, что Луна, звезды и Земля на самом деле круглые. Велела сколотить низкий широкий стул, обитый тканью, под которую подложили гусиный пух. Назвала его мягким креслом и подарила леди Маргарет. В кресле было так приятно нежить старые кости!

Даглесс, конечно, не подозревала, что половина домочадцев поднималась чуть ли не ночью, чтобы спрятаться в саду и наблюдать, как она купается в фонтане, абсолютно голая, вся в чудесной, душистой мыльной пене. Леди Маргарет тайком осмотрела чудеса, хранившиеся в ее сумке, и даже попробовала почистить зубы маленькой щеточкой и чем-то, называемым зубной пастой.

О, девушка была неистощимым источником развлечений. Одно время леди Маргарет надеялась, что она навсегда останется в доме.

Но тут Николаса угораздило влюбиться. Сначала леди Маргарет это не озаботило. Молодые люди часто влюбляются. В шестнадцать лет Кит влюбился в одну из ее камеристок. Стараниями леди Маргарет женщина затащила Кита в постель и кое-чему обучила. Убедившись, что все идет по плану, мать отослала сына на кухню, где работала судомойка с пышными формами. Через неделю Кит «влюбился» и в нее.

С Николасом таких неприятностей не случалось. Он не нуждался в том, чтобы ему поставляли женщин. Любовниц у него была тьма, но сердце он не отдавал никому.

Ей следовало бы давно понять, что когда Николас действительно отдаст свое сердце, сотня пышных судомоек не сможет привлечь его взгляда. Потому что он отдаст его навеки. Сначала леди Маргарет была рада, что Николас проявляет столь необычный интерес к Даглесс Монтгомери. Она была уверена, что когда Николас вернется домой с молодой женой, Даглесс из любви к нему откажется покинуть дом Стаффордов. Ей было бы жаль расставаться с девушкой, обладавшей таким необычным чувством юмора и обширными знаниями.

Но к сожалению, она оказалась настолько слепа, что не увидела, какими крепкими узами связан Николас с девушкой. Когда же леди Маргарет прозрела и поняла, что творится в доме, увиденное ей не понравилось. Любовь младшего сына превратилась в одержимость. Старший сын поговаривал о том, что должен обогатить Даглесс за спасение его жизни. А будущая жена Кита боготворила ее. Как, впрочем, и все остальные обитатели дома.

– Даглесс говорит, что детям вредны свивальники.

– Даглесс говорит, что раны необходимо промывать.

– Даглесс говорит, что муж не имеет права меня бить.

– Даглесс говорит, что женщина должна иметь собственные деньги.

«Даглесс говорит, Даглесс говорит, Даглесс говорит…»

Да кто, в конце концов, управляет домом? Стаффорды или эта девчонка, солгавшая насчет своих родственников?

И теперь она стояла перед леди Маргарет и рыдала, рыдала… не останавливаясь.

Леди Маргарет стиснула зубы при мысли о том, что слезы одной женщины способны повлиять на судьбы всех Стаффордов!

Но страшно подумать, как они подействуют на Николаса! Николаса, твердившего, что любит мистрис Монтгомери, Николаса, намеренного разорвать помолвку из-за особы, не имевшей ничего, бывшей ничем. И все же эта женщина, которой леди Маргарет так много дала, угрожала всему семейству. Если Николас откажется выполнить контракт с семейством Калпинов… Нет, даже думать не хотелось о том, что будет.

Рыжая должна убраться!

Губы леди Маргарет сжались в жесткую, прямую линию.

– Из Ланконии прибыл скороход. Ты не принцесса. И не родственница короля. Кто ты?

– П-просто женщина. Обычная женщина, – всхлипнула Даглесс.

– Тебе дали все, что мог предложить этот дом, и все же ты нам лгала.

– Лгала, – пробормотала Даглесс, еще ниже опустив голову, соглашаясь со всем. Хуже все равно не будет. Сегодня день свадьбы. Сегодня Николас женится на своей прекрасной Леттис.

Леди Маргарет глубоко вздохнула.

– Завтра ты нас покинешь. Возьмешь с собой только одежду, в которой пришла, ничего больше, и навсегда забудешь дорогу в дом Стаффордов.

Даглесс была так ошеломлена, что не сразу поняла, о чем идет речь.

– Уйти? – охнула она, глядя на нее полными слез глазами. – Но Николас хочет, чтобы я осталась. Чтобы была здесь, когда он вернется.

– Воображаешь, его жена пожелает тебя видеть? Мой глупый сын слишком к тебе привязался. Ты чинишь ему зло.

– Я никогда бы не сделала Николасу ничего дурного. И пришла сюда затем, чтобы спасти его.

Леди Маргарет ответила презрительным взглядом.

– Так откуда ты пришла? И где жила до этого?

Даглесс стиснула зубы. Что она могла ответить? Ничего, абсолютно ничего. Если сказать леди Маргарет правду, ее жизнь не будет стоить и медного пенни. А уж Николаса она точно не увидит.

– Я… я по-прежнему буду развлекать вас, – отчаянно пробормотала Даглесс. – Я знаю еще больше песен, больше игр. И могу рассказать еще много историй об Америке. Вы еще не слышали о самолетах, автомобилях и…

Леди Маргарет резко подняла руку:

– Мне надоели твои развлечения. Я больше не желаю кормить и одевать тебя. Кто ты? Дочь крестьянина?

– Мой отец учитель, и я тоже учу детишек. Леди Маргарет, вы не можете выкинуть меня из дома. Мне некуда идти, и Николас нуждается во мне. Я должна защитить его, так же как уже защитила Кита. Вспомните, я спасла ему жизнь. И тогда он предложил мне дом. Я беру его сейчас.

– Ты уже попросила награду и получила ее. Благодаря тебе мой сын работает, как простой ремесленник.

– Но… – Даглесс умоляюще протянула руки.

– Ты уйдешь. Мы здесь не терпим лжецов.

– Я буду мыть посуду. Стану семейным врачом. Все равно хуже здешних лекарей на всем свете нет. Я…

– Ты уберешься! – почти прокричала леди Маргарет, чьи глаза сверкали подобно драгоценным камням. – Больше я тебя в своем доме не потерплю! Из-за тебя мой сын просил о расторжении помолвки.

– Правда? – едва не улыбнулась Даглесс. – Он мне ничего не говорил.

– Ты весь дом поставила вверх ногами! Околдовала сына так, что он забыл о долге! Радуйся, что я не велю высечь тебя кнутом!

– Думаете, будет лучше отослать меня к этим… этим людям? Разлучить меня с Николасом?

Леди Маргарет встала и повернулась к ней спиной:

– Я не стану с тобой спорить. Сегодня попрощайся со всеми, а завтра уйдешь куда глаза глядят. А теперь убирайся! Я больше не желаю тебя видеть.

Ошеломленная, Даглесс молча вышла и, спотыкаясь, словно слепая, вернулась в комнату Гонории. Той было достаточно одного взгляда, чтобы понять, в чем дело.

– Леди Маргарет выгнала тебя? – прошептала она.

Даглесс кивнула.

– Тебе есть куда идти? Найдется, кому позаботиться о тебе?

– О нет. Теперь мне придется оставить Николаса в руках этой коварной женщины.

– Леди Леттис? – удивилась Гонория. – Она, возможно, немного холодна, но вряд ли коварна.

– Ты ее не знаешь.

– А ты?

– Я знаю о ней всю правду. Мне известно, что она замыслила.

Гонория давно привыкла игнорировать замечания Даглесс, считая, что не стоит и пытаться ее понять: уж очень о странных вещах она рассуждала!

– Куда ты пойдешь?

– Понятия не имею.

– А родные у тебя есть?

Даглесс слабо улыбнулась:

– Возможно. Полагаю, какие-то Монтгомери найдутся и в шестнадцатом веке.

– Но ты их не знаешь?

– Я знаю только Николаса.

Николаса, который к этому моменту, вне всякого сомнения, уже стал женатым человеком. А она еще думала, стоит ли уходить или оставаться… но судьба, похоже, решила за нее.

– Я знаю Николаса и знаю, что будет дальше, – устало бросила она.

– Ты поедешь к моей семье, – решительно заявила Гонория. – Им понравятся твои игры и песни. Они о тебе позаботятся.

Даглесс громко всхлипнула.

– Спасибо тебе, ты очень добра, но если я не смогу остаться с Николасом, значит, уйду навсегда.

Лицо Гонории побелело.

– Но Господь запрещает самоубийство.

– Господь, – прошептала Даглесс, снова принимаясь плакать. – Господь сделал это со мной, и теперь я уже никогда не буду счастлива. Пожалуйста, Николас, о, пожалуйста, не женись на ней! Молю тебя, не женись, иначе вы все погибнете!

Она закрыла глаза и принялась раскачиваться.

Расстроенная Гонория подошла к ней и пощупала лоб.

– У тебя жар. Сегодня ты должна оставаться в постели. Ты больна.

– Хуже, чем больна, – пробормотала Даглесс, позволив, однако, Гонории толкнуть ее на постель. Она почти не помнила, как Гонория расстегнула ей платье. Откинув голову, она погрузилась то ли в сон, то ли в забытье.

Когда она очнулась, в комнате было темно. Она лежала в постели Гонории, с распущенными волосами, в одной полотняной сорочке. Подушка была мокрой: очевидно, она плакала и во сне.

– Николас, – прошептала она. – Николас женат. Женат на женщине, которая убьет не только его, но и уничтожит всех Стаффордов.

Даглесс снова закрыла глаза. Проснулась она глубокой ночью. Рядом спала Гонория.

«Случилось что-то плохое, – сразу подумала Даглесс. – Очень плохое…»

Она тут же вспомнила, как леди Маргарет выгнала ее из дома. Но было и что-то еще…

– Николас, – прошептала она. – Николас нуждается во мне.

Даглесс встала и вышла в коридор. Все тихо.

Как была, босая, она спустилась вниз. Под ногами шуршала сухая солома. Она побрела в сад, следуя безошибочному инстинкту, неумолимо тянувшему ее туда. Вышла на террасу, пробежала по насыпной дорожке и свернула в сад с клумбами, освещенный только тонким полумесяцем. Но хотя здесь царил почти полный мрак, она не нуждалась в свете. Ее вело внутреннее зрение.

Подойдя ближе, она услышала плеск воды в фонтане, том самом, где она мылась каждое утро до отъезда Николаса. Но с тех пор она не выходила из дома.

Там, в фонтане, покрытый с головы до ног мыльной пеной, стоял обнаженный Николас.

Даглесс ни на секунду не задумалась, не вспомнила о доводах разума. Просто метнулась вперед и оказалась в мокрых руках Николаса, прижимаясь к нему, целуя с отчаянием и страхом, терзавшими ее все это время.

Все случилось так внезапно, что она и опомниться не успела. Она была в его объятиях, они лежали на земле, она тоже оказалась голой. Они слились с таким взрывом долго копившегося желания, что Даглесс вскрикнула. Николас отнюдь не нежно – о нет, никакой нежности – перегнул ее через каменную скамью и с неумолимой силой ворвался в тесное лоно. Даглесс вцепилась в его плечи, вонзив ногти в загорелую кожу, обхватила ногами его талию и держалась, держалась…

Они набросились друг на друга: бешено, быстро, яростно… Покрытые потом тела липли друг к другу, когда они поднимались и падали вместе… снова, снова, снова…

Наконец все было кончено. Николас подвел под нее ладони и поднял, чтобы помочь встретить его последний глубокий выпад. Мир завертелся перед глазами Даглесс. На миг застыв, она обрела освобождение.

Прошло немало времени, прежде чем она пришла в себя и смогла думать снова, видеть снова. Николас широко улыбался. Белые зубы сверкали в темноте. И даже несмотря на почти полный мрак, было видно, как он счастлив.

Но к Даглесс уже вернулась способность соображать.

– Что мы наделали?! – прошептала она.

Николас чуть отстранился и поставил ее перед собой.

– Мы только что начали.

Она часто моргала, пытаясь взять себя в руки, потому что каждое его прикосновение вызывало сильный трепет. Соски, касавшиеся его груди, набухли и пульсировали.

– Почему ты здесь? О боже, Николас, что мы наделали?!

Она попыталась сесть на скамью, но он привлек ее к себе.

– Позже будет время для слов, – отрезал он. – А теперь я займусь тем, о чем так долго мечтал.

– Нет! – охнула она, отталкивая его и принимаясь натягивать лохмотья, в которые превратилась ее сорочка – Нам нужно поговорить. Позже не будет времени. Николас, пойми, у нас больше не будет времени!

Он властно обнял ее.

– Ты по-прежнему настаиваешь на том, что должна исчезнуть. Но посмотри… мы всего лишь ощутили вкус… вкус друг друга, и все же ты осталась.

Как сказать ему? Она рухнула на скамью, опустив голову.

– Я знала, что ты здесь. Чувствовала тебя. И точно так же, как знала, что нужна тебе, знаю, что это наша последняя ночь вместе.

Николас, не ответив, тоже сел рядом, но так, чтобы их обнаженные тела не соприкасались.

– Я всегда чувствовал тебя, – тихо признался он. – Этой ночью ты услышала мой зов, но и со мной всегда было то же самое. После отъезда… – он помедлил, – я каждую секунду слышал твой плач. Он звучал у меня в ушах, заглушая все остальное. Я не видел Леттис. Потому что видел тебя в слезах. – Он сжал ее руку, прежде чем поцеловать. – Я оставил эту женщину. Никому ничего не сказал, даже Киту. Взял коня и уехал. В тот момент, когда я должен был произносить обеты, меня у алтаря не было. Вместо этого я мчался сюда во весь опор. И прискакал только сейчас.

Он исполнил ее желание, но чудовищность того, что они сделали, испугала Даглесс.

– Что теперь будет? – пробормотала она, глядя на него огромными глазами.

– Будет… гнев. Гнев с обеих сторон. Кит… Моя мать будет вне себя… – Он отвел взгляд.

Даглесс отчетливо видела, как разрывается Николас между долгом и любовью. К этому времени ее здесь не будет. Она не сможет ему помочь.

Даглесс погладила его по руке:

– Ты не женишься на ней, даже если я исчезну?

Николас повернулся. Глаза его опасно сверкнули.

– И ты хочешь оставить меня сейчас?

Она бросилась ему на шею, заливаясь слезами:

– Будь у меня выбор, я никогда, никогда не покинула бы тебя, но теперь все изменилось. Скоро я уйду. Я это знаю. Чувствую.

Он поцеловал ее. Пригладил волосы.

– Сколько у нас времени?

– До рассвета. Не больше. Николас…

Он заставил ее замолчать поцелуем.

– Лучше несколько часов с тобой, чем целая жизнь с другой женщиной. А сейчас ни слова больше. Пойдем. Эти часы мы будем любить друг друга.

Встав, он повел ее ко все еще работавшему фонтану и принялся намыливать жидким мылом.

– Ты оставила это здесь, – пояснил он, улыбаясь.

«Забудь, что это конец, – подумала Даглесс. – Забудь. Этой ночью время должно остановиться».

– Откуда ты з-знаешь, что я здесь купалась? – запинаясь, спросила она.

– Я был одним из тех, кто наблюдал.

Даглесс оцепенела и, опомнившись, наградила Николаса таким взглядом, что его руки тоже застыли.

– Наблюдал? Кто следил за мной?

– Все! – ухмыльнулся он. – Неужели не заметила, что мужчины целыми днями зевают? Они встают чуть ли не ночью, чтобы спрятаться в кустах.

– Спрятаться? – прошипела Даглесс. – И ты был одним из них? Ты допустил это?! Позволил мужчинам шпионить за мной?!

– Останови я их, и сам бы не получил удовольствия. Что же мне оставалось делать?

– Делать? Ах ты…

Она набросилась на него, но он ловко увернулся, поймал ее, прижал к себе и, забыв о купании, принялся целовать груди. И совершенно не обращал внимания на то, что оба стоят под водой.

– Как мне хотелось этого, – шептал он, – как хотелось…

– Душ, – пробормотала она. – Душ.

Ее руки запутались в его волосах, его губы скользили все ниже и ниже. Он уже стоял на коленях.

– Николас… мой Николас…

Они снова любили друг друга, только на этот раз в воде. Николас заново открывал ее тело, но Даглесс… Даглесс все это время вспоминала их единственную ночь в двадцатом веке. И судорожно гладила его, целовала, находя все новые местечки, которых она не касалась или не пробовала на вкус раньше.

Сколько часов прошло? Они не знали. Вода перестала течь: вероятно, тот, кто вертел колесо, слишком устал, чтобы продолжать. Она и Николас, обнявшись, легли в сладкую зеленую траву.

– Мы должны поговорить, – сказала она наконец.

– Не должны.

Она прильнула к нему:

– Должны. Это наши последние минуты вдвоем.

– Завтра, когда солнце коснется твоих волос, ты сама посмеешься над своими предчувствиями. Никакая ты не женщина из будущего. Ты со мной, здесь и сейчас. И навсегда останешься со мной.

– О, как мне жаль… – хрипло выдавила она, сглатывая комок в горле. Ее рука шарила по его телу, лаская в последний раз. В последний раз. – Николас, умоляю, выслушай меня!

– Хорошо, но потом буду любить тебя снова.

– Когда ты исчез, оказалось, что никто тебя не помнит, словно ты вообще не существовал. Это было так ужасно. – Она спрятала лицо на его плече. – Ты пришел и ушел, но никто тебя не помнил, как будто я тебя придумала.

– Меня легко забыть.

Она приподнялась на локте, легко дотронулась до его бороды, щеки, погладила брови, поцеловала веки.

– Я никогда тебя не забуду.

– И я тебя.

Он завладел ее губами, но когда захотел большего, Даглесс отодвинулась.

– То же самое произойдет, когда я уйду. Я хочу, чтобы ты был готов к тому, что меня никто не запомнит. Не… не знаю, что сказать… но не сходи с ума, пытаясь заставить их вспомнить.

– Никто не забудет.

– Возможно, забудут. Что, если песни, которым я их научила, запомнят? Это погубит несколько прекрасных бродвейских шоу в двадцатом веке.

Она попыталась улыбнуться, но получилось плохо.

– Я хочу, чтобы ты пообещал мне кое-что.

– Я не женюсь на Леттис. И сомневаюсь, что меня еще раз попросят жениться на ней, – саркастически бросил он.

– Хорошо! Очень-очень хорошо! Теперь мне не придется читать о твоей казни.

Она провела пальцами по его шее.

– Обещай, что позаботишься о Джеймсе. Никаких свивальников. И играй с ним иногда!

Он поцеловал кончики ее пальцев и кивнул.

– Позаботься о Гонории: она была так добра ко мне.

– Я найду ей лучшего из мужей.

– Не самого богатого, но самого лучшего. Даешь слово? – Дождавшись, пока он кивнет, она продолжала: – И всякий, кто принимает ребенка, должен сначала вымыть руки. И тебе придется достроить Торнуик-Касл и оставить записи об этом, чтобы все знали, кто был архитектором. Пусть это останется в истории!

– Больше ничего? – улыбнулся он. – Тогда тебе придется оставаться рядом, чтобы напоминать мне об этом.

– О, я бы с радостью. Но не сумею. Можно мне получить твою миниатюру?

– Можешь получить все: мое сердце, душу, жизнь.

Она сжала ладонями его голову:

– Николас, я этого не вынесу.

– Тебе не придется ничего выносить, – заверил он, целуя ее руки, плечи, груди. – Может, Кит выделит мне небольшое поместье, и мы…

Но она снова отстранилась.

– Заверни свой портрет в промасленную ткань, во что-то такое, что защитит его в следующие четыреста лет, и положи за… Ты еще не знаешь, но в Торнуик-Касл будет барельеф с портретом Кита. Ты велишь вылепить его в знак благодарности брату.

– И что потом?

– Прикажи, чтобы барельеф отодвигался, и сделай за ним углубление. Заверни миниатюру и положи в эту нишу. Когда… когда я вернусь, достану портрет.

Он продолжал целовать ее груди.

– Ты меня слышишь?

– Я все слышал. Джеймс. Гонория. Повитухи. Торнуик. Барельеф с лицом Кита.

Он подчеркивал каждое слово сосущим поцелуем. Даглесс в мучительном блаженстве закрыла глаза.

– А теперь, любимая, иди ко мне.

Он поднял ее, положил на себя, и Даглесс забыла обо всем на свете, кроме ласк мужчины, которого любила без памяти. Он продолжал гладить ее груди и бедра, пока они двигались вместе. Вверх и вниз. Сначала медленно, потом все быстрее.

Николас перекатился так, что она оказалась на спине, и глубоко вонзился в нее. Даглесс самозабвенно выгнулась, чтобы встретить его на полдороге. Оба, задыхаясь, рухнули на траву. Николас, закрыв глаза, судорожно сжимал ее.

– Я люблю тебя, – шептал он. – И буду любить всегда.

Даглесс льнула к нему, боясь разжать руки.

– Ты не забудешь меня? Запомнишь?

– Никогда. Никогда не забуду. Даже если умру завтра, моя душа запомнит твою.

– Не говори о смерти. Только о жизни. С тобой я жива. Только ты. Только ты один. Тобой я дышу.

– И я тобой. – Он лег на бок и притянул ее к себе. – Посмотри! Солнце встает!

– Николас, я боюсь.

Он погладил ее влажные волосы.

– Боишься, что тебя увидят без одежды? Но это не впервые. Тебя и без того видел весь дом.

– Бессовестный! – засмеялась она. – Никогда не прощу, что не сказал мне!

– У меня впереди целая жизнь, чтобы заслужить твое прощение.

– Да, – выдохнула она. – Целая жизнь.

Николас посмотрел на светлеющее небо.

– Мы должны идти. Нужно рассказать матери обо всем, что я натворил. Кит, вне всякого сомнения, скоро вернется домой.

– Они ужасно рассердятся. И моя роль во всем этом вряд ли их обрадует.

– Ты должна пойти к Киту вместе со мной. Я буду бесстыдно нагл и скажу брату, что он должен дать нам небольшое поместье в благодарность за то, что ты спасла его жизнь.

Даглесс подняла голову. Рассвет разгорался все ярче. Она почти поверила, что все обойдется и они останутся вместе.

– Будем жить в хорошеньком маленьком домике, – мечтательно начала она. – Слуг у нас будет немного, человек пятьдесят, не больше. И у нас будут десятки детей. Люблю детишек! Мы дадим им хорошее образование и научим мыться каждый день. Может, мы даже сумеем изобрести смывной унитаз.

– Ты слишком часто моешься, – хмыкнул Николас. – Мои сыновья…

– Наши сыновья. Придется объяснить тебе, что такое женское равноправие.

Николас встал и обнял ее.

– А это объяснение долго продлится?

– Примерно четыреста лет, – вздохнула она.

– Тогда я дам тебе время.

– Да, – просияла она улыбкой. – Время. Теперь у нас есть все время, которое нам понадобится.

Он стал ее целовать, долго, безжалостно, крепко, почти исступленно, и, чуть отстранившись, прошептал:

– Навсегда. Я буду любить тебя сквозь время и расстояние.

Только секунду назад Даглесс была в его объятиях, сгорала под поцелуями… и в следующее мгновение очутилась в ашбертонской церкви и услышала звук пролетающего реактивного лайнера.

Глава 33

Даглесс не заплакала. То, что она ощущала в этот момент, было слишком глубоким, слишком сложным и проникновенным, чтобы плакать. Она сидела на полу в маленькой ашбертонской церкви, и за спиной у нее высилось мраморное надгробие Николаса. Невыносимо смотреть на него, невыносимо сознавать, что теплая плоть Николаса превратилась в холодный мрамор.

Она немного посидела, осматривая церковь. Совсем простая и бедная. Ни одного цветового пятна на стенах и потолке, и каменные полы выглядели голыми без соломенных подстилок. Правда, на первых рядах скамей кое-где лежали вышитые подушки, но теперь они выглядели аляповатыми и грубыми. Она привыкла к изысканному рукоделию женщин леди Маргарет.

Тут открылась дверь, и вошел викарий. Но Даглесс продолжала сидеть на полу.

– С вами все в порядке? – спросил он.

Сначала Даглесс не поняла его: произношение и акцент звучали странно и казались чужеземными.

– Сколько я здесь пробыла? – поинтересовалась она вместо ответа.

Викарий нахмурился. До чего же странная молодая женщина! Переходит улицу перед мчащимся автобусом. Настаивает, что была с мужчиной, которого никто из окружающих не видел. И вот теперь входит в церковь и преспокойно спрашивает, как долго тут сидит.

– Несколько минут, не больше, – заверил он.

Даглесс вымученно улыбнулась. Несколько минут. Целая жизнь в шестнадцатом веке, и оказывается, что она отсутствовала всего несколько минут.

Она попыталась встать, но ноги подкашивались, и викарию пришлось ей помочь.

– Может, вам следует пойти к доктору? – поколебавшись, предложил он.

«К психиатру?» – едва не осведомилась Даглесс. Если рассказать ее историю психиатру, что он сделает? Напишет книгу, из которой сделают фильм недели?

– Нет, все хорошо, – прошептала она. – Мне просто нужно вернуться в отель и…

И что? Что ей теперь делать, когда Николас потерян навсегда?

Она шагнула к выходу.

– Не забудьте сумку.

Даглесс обернулась. Сумка стояла у самого надгробия. Содержимое сумки помогло ей выжить в елизаветинскую эпоху.

Глядя на нее, Даглесс неожиданно ощутила нечто вроде близости с неодушевленным предметом. Сумка была там вместе с ней.

Даглесс подошла ближе и, сама не зная почему, расстегнула. Не стоило и проверять содержимое, чтобы понять: все на месте. Пузырек с аспирином полон, ни одна таблетка от простуды не исчезла, тюбик с пастой почти не начат, из блокнота не вырваны листочки. Все как было. Она повесила сумку на плечо и уже хотела уйти, как что-то заставило ее повернуться и окинуть взглядом основание могилы. Что-то изменилось. Сначала Даглесс не поняла, что именно, и поэтому осторожно, стараясь не смотреть на скульптуру Николаса, пригляделась к основанию.

– Что-то не так? – встревожился викарий.

Даглесс пришлось дважды прочесть надпись, прежде чем она поняла, что случилось.

– Дата, – прошептала она.

– Дата? Ах да, это очень старая могила.

Дата смерти Николаса – 1599 год. Не 1564-й!

Нагнувшись, она провела пальцем по цифрам, желая удостовериться, что не ошиблась. Тридцать пять лет. Он прожил еще тридцать пять лет после дня своей предполагаемой казни.

Только после этого Даглесс позволила себе взглянуть на могилу. Скульптура тоже имела мало общего с прежней. Перед ней был портрет не молодого человека, погибшего во цвете лет, а почтенного старца, прожившего долгую по тогдашним меркам жизнь. Даже одежда была другой – длинные бриджи до колен вместо коротких штанов-буфов.

Она погладила холодную щеку, провела пальцем по линиям, проведенным скульптором в уголках глаз.

– Мы сделали это, – прошептала она. – Николас, любовь моя, мы сделали это!

– Прошу прощения… – пробормотал викарий.

Даглесс обернулась и ответила ослепительной улыбкой.

– Мы изменили историю! – воскликнула она и, все еще улыбаясь, вышла на солнечный свет. И немного постояла на кладбище, окончательно растерявшись. Надгробные камни были старыми, но всего час назад эти даты были совершенно недавними.

Даглесс в ужасе охнула при виде машины и почувствовала, как расправились легкие: их больше не стягивал стальной корсет.

На какой-то момент ей показалось, что все не так и все неправильно. Потому что чувствовала себя голой и дурно одетой в своем простом костюме. И брезгливо оглядела скучную юбку и ничем не примечательную блузку. Но теперь ее спину ничто не поддерживало, а кожаные ботинки жали.

Мимо пролетел другой автомобиль, и от невероятной скорости у Даглесс закружилась голова. Она направилась к воротам и вышла на тротуар. Как странно, что под ногами асфальт!

Шагая к отелю, она восхищенно разглядывала здания. Сколько стекла! И вывески тоже стеклянные! Кто же их читает? Ведь там, где она только что была, очень немногие умели читать, поэтому на вывесках были нарисованы те товары, которые продавались в лавках.

И как же здесь чисто! Ни грязи, ни вони отбросов, в изобилии валявшихся на улицах, ни роющихся в зловонных кучах свиней. Да и люди тоже странноватые. Все носят такие же уродливые одежды, как она сама. И все равны. Никаких нищих в грязных отрепьях, никаких дам в платьях, расшитых жемчугом.

Даглесс медленно шагала вперед, разглядывая окружающее широко раскрытыми глазами, словно никогда раньше не была в двадцатом веке. Запах еды заставил ее войти в паб. Остановившись на пороге, она огляделась. Очевидно, здесь все должно быть как в кабачке времен Елизаветы, но на самом деле ничего общего. Слишком чисто, слишком тихо, слишком… одиноко. Сидевшие за столами люди не общаются. Каждый устроился в своей кабинке. Совсем не то, что шумные, жизнерадостные современники Елизаветы.

В глубине паба висела доска с написанным мелом меню. Даглесс заказала шесть блюд, не обращая внимания на удивленно вскинутые брови официантки, после чего уселась за столик и глотнула пива. Толстую стеклянную кружку было неудобно держать, а жидкое пиво словно наполовину разбавили водой.

На стойке бара стояли путеводители по историческим домам Великобритании. Даглесс протянула бармену десятифунтовую банкноту, взяла книгу в свою кабинку и принялась читать. Белвуд открыт для посещений публики, в точности как раньше.

Она принялась искать другие дома Николаса и обнаружила, что они больше не лежат в развалинах. Все одиннадцать домов, находившихся во владении Николаса, были целы. А в трех по-прежнему жили Стаффорды.

Даглесс усиленно заморгала, стараясь не заплакать. В путеводителе говорилось, что семейство Стаффордов – одно из самых старых, родовитых и богатых в Англии, что в семнадцатом веке один из них женился на девушке из королевской семьи и теперешний герцог кузен королевы.

– Герцог, – прошептала Даглесс. – Николас, твои потомки герцоги.

Официантка принесла заказ, и Даглесс немного растерялась, поскольку ее обслужили без всяких церемоний и поставили на стол все блюда сразу.

За едой она продолжала читать путеводитель. Если не считать Белвуда, все остальные дома оставались частными владениями и не были открыты для публики.

Она вернулась к Торнуик-Касл. Он принадлежал Стаффордам, но небольшая часть дома была открыта для посещений по четвергам.

«Нынешний герцог считает, что о красоте Торнуика, выстроенного по чертежам его предка, блестящего ученого Николаса Стаффорда, должен узнать весь мир», – прочла она.

– Блестящий ученый, – выдохнула она. Не дамский угодник, не распутник, каким его считали когда-то. Не повеса, не мот, а блестящий ученый.

Она закрыла путеводитель и подняла глаза. Официантка со странным выражением лица маячила поблизости.

– Что-то не так с вашей вилкой? – не выдержала она.

– Вилкой?

Даглесс сначала не поняла, о чем она. Официантка продолжала пялиться на Даглесс, пока та не заглянула в пустую тарелку. Рядом лежала абсолютно чистая вилка: Даглесс ела ложкой и ножом.

– Ничего страшного. Я…

Не зная, что сказать, она изобразила улыбку и глянула на счет. Сумма, достаточная, чтобы купить сотню средневековых обедов, потрясла ее, но Даглесс безропотно заплатила.

Перед уходом она спросила официантку, какой сегодня день недели: этого она никак не могла вспомнить, – и с радостью узнала, что сегодня среда.

Выйдя на улицу, она не позволила себе постоять спокойно. Если она слишком долго останется на одном месте, обязательно начнет думать, думать о Николасе, думать о том, что навеки его потеряла и больше никогда не увидит.

Она почти побежала на вокзал, чтобы успеть на ближайший поезд до Белвуда. Нужно убедиться, что отныне все будет по-другому.

В дороге она заставила себя читать путеводитель. Все, что угодно, лишь бы занять мысли.

К этому часу она прекрасно знала дорогу от вокзала к Белвуду. Если судить по времени двадцатого века, она посетила Белвуд только вчера, в день, когда услышала о казни Николаса. И гид была не слишком приветлива. Да разве может быть иначе, если она запомнила, как Даглесс злокозненно открывала и закрывала оборудованную сигнализацией дверь, мешая проводить экскурсию.

Даглесс купила билет, взяла на кассе буклет с описанием экскурсии и встала в очередь. По странному совпадению она опять попала к тому же гиду.

Дом, который Даглесс когда-то считала таким красивым, сейчас казался убогим, безжизненным и голым. Ни золотой и серебряной посуды на каминных досках, ни изысканных вышивок на столах, ни подушек на стульях. Но главное, здесь не было богато одетых людей, разгуливавших по комнатам, не слышалось ни смеха, ни музыки.

Прежде чем она сумела преодолеть внезапно возникшую неприязнь к покинутому Стаффордами дому, они очутились в комнате Николаса. Даглесс отошла в сторону и, слушая гида, не сводила глаз с портрета Николаса. Теперь рассказ был абсолютно другим… совсем, совсем другим.

Описывая Николаса, гид не могла подобрать хвалебных эпитетов в достаточном количестве.

– Он был истинным человеком эпохи Возрождения, олицетворением всего, чего надеялись достигнуть люди той эпохи. Николас Стаффорд проектировал великолепные дома, на целый век опережавшие время. Он сделал огромные успехи в области медицины и даже написал книгу о предупреждении болезней, и если бы люди свято следовали принципам, изложенным в этой книге, тысячи жизней были бы спасены.

– О чем говорится в этой книге? – не выдержала Даглесс.

Гид недовольно оглянулась, очевидно припомнив историю с дверью.

– Лорд Николас в основном говорил о необходимости соблюдать чистоту и утверждал, что доктора и повитухи должны мыть руки, прежде чем осматривать пациента. А теперь прошу идти за мной. Мы посмотрим…

Но Даглесс стала пробираться к выходу. Оказавшись во дворе, она направилась к деревенской библиотеке.

Этот день она провела за историческими книгами. Теперь все виделось в ином свете. И вся информация разительно изменилась. Она встречала имена людей, которых успела узнать и полюбить. Для других читателей они так и остались просто именами, но для нее стали людьми из плоти и крови.

Леди Маргарет, пережившая троих мужей, в четвертый раз замуж не вышла и дожила до семидесяти с лишним лет.

Кит женился на малышке Люси, и в одной книге говорилось, что та широко занималась благотворительностью, поддерживая художников и музыкантов. Кит достойно управлял поместьями Стаффордов, пока не умер в возрасте сорока двух лет от желудочного заболевания. Поскольку детей у них не было, титул и поместья перешли к Николасу.

Читая о Николасе, она то и дело касалась текста, словно это делало их ближе. Узнав, что он так и не женился, Даглесс тихо всхлипнула, но тут же вытерла глаза и перевернула страницу.

Николас дожил до почтенного возраста шестидесяти двух лет и за эти годы многого достиг. В книгах детально описывались красота и величие созданных им зданий.

«Применение стекла в строительстве домов намного опережало его время», – писал один автор.

В другой книге рассказывалось о его работах в области медицины, о том, как Николас стал ярым поборником чистоты.

«Если бы его советам следовали, – писал автор, – современная медицина начала бы свой путь на сотни лет раньше».

«Намного опередил свое время», – снова и снова твердили книги.

Даглесс откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Никакой Арабеллы. Никакого случайно найденного дневника, расписывавшего амурные подвиги Николаса. Никакого доноса. Никакого заговора между женой и другом. И что важнее всего – никакой казни.

Она досидела до закрытия библиотеки, после чего пошла на станцию и вернулась в Ашбертон. Номер в гостинице, где хранились все вещи, по-прежнему оставался за ней.

Даглесс поднялась к себе и принялась бродить по номеру, с трудом привыкая к современной обстановке, особенно к ванной. Она даже приняла душ, но не смогла вынести ни сильного напора, ни горячей воды. Пришлось завернуть краны, пока на голову не полилась едва теплая струйка. С этим она еще могла свыкнуться.

Смывной туалет казался ей зряшной тратой воды, и она то и дело останавливалась у зеркала, потрясенно взирая на собственное отражение.

Дождавшись, когда ей принесли заказанный ужин, она надела прозрачную ночную сорочку и почувствовала себя падшей женщиной. А когда легла в постель, долго ворочалась: рядом не хватало мирно сопящей Гонории.

Впрочем, спала она крепко, и даже если видела сны, наутро ничего не помнила. Правда, возникло некоторое недоразумение с обслуживанием номеров, когда она потребовала на завтрак говядины и пива, но англичане куда лучше других народов способны понять чудаков.

Она успела добраться до Торнуик-Касл к десяти утра, как раз в тот момент, когда открывали ворота. Купила билет и отправилась на экскурсию. Гид подробно рассказывала о семействе Стаффордов, члены которого и до сих пор владели домом, и особенно об их талантливом предке, Николасе Стаффорде.

– Он так и не женился, – сообщила гид, весело блестя глазами. – Но у него был сын, по имени Джеймс. Когда старший брат Николаса умер бездетным, Николас унаследовал все, и после его кончины владения Стаффордов перешли к Джеймсу.

Даглесс улыбнулась, вспомнив забавного малыша, с которым играла в Белвуде.

– Джеймс заключил очень выгодный брак, – продолжала гид, – и утроил фамильное состояние. Именно благодаря ему Стаффорды по-настоящему разбогатели.

Подумать только: если бы не вмешательство Даглесс, Джеймс умер бы, не дожив и до двух лет!

Гид пригласила группу в следующую комнату, продолжая рассказывать о следующем поколении Стаффордов, но Даглесс не стала слушать и покинула комнату. Когда она была здесь впервые, Торнуик-Касл наполовину лежал в руинах, но Николас показал ей барельеф с портретом Кита, белевший высоко на стене, примерно на уровне второго этажа. К сожалению, второй этаж не был открыт для посещений.

Но Даглесс слишком много пережила, чтобы позволить такой мелочи помешать задуманному. Она открыла дверь с надписью «Вход воспрещен» и оказалась в маленькой гостиной с мебелью, обитой английским мебельным ситцем. Чувствуя себя кем-то вроде шпионки и воровки одновременно, но отчетливо понимая при этом, что отступать поздно, она подошла к двери и выглянула в коридор. Никого. Она осторожно двинулась вперед, думая, что ковер на полу заглушает шаги куда лучше, чем шуршащая солома.

Наконец она нашла лестницу и поднялась на второй этаж. Дважды, заслышав шаги, пришлось прятаться, но, слава богу, ее не заметили. Во времена Николаса здесь наверняка сновало столько слуг, что чужаку было бы невозможно незамеченным подняться на второй этаж, но эти дни давно прошли.

Оказавшись на втором этаже, она долго оглядывалась, не в силах сразу вспомнить, где находится барельеф. Пришлось заглянуть в три комнаты, пока она не оказалась в спальне. И там увидела лепной портрет Кита почти под потолком, над антикварным комодом орехового дерева.

Но тут из смежной ванной неожиданно вышла горничная, и Даглесс пришлось распластаться между комодом и стеной и, затаив дыхание, ждать, пока женщина поправила покрывало на кровати и покинула комнату.

Оставшись одна, Даглесс принялась за работу. Подвинула к комоду тяжелый стул, взобралась на него и только положила руку на барельеф, как дверь снова открылась. Даглесс опять прижалась к стене.

На этот раз горничная появилась с грудой полотенец и не заметила Даглесс. Та молилась до тех пор, пока женщина не ушла.

Едва дверь закрылась, Даглесс протянула руку и коснулась каменного лица Кита. Барельеф казался таким тяжелым и неподатливым, что она пожалела, что не захватила ни отвертки, ни маленького ломика. Она тянула и толкала и была уже готова сдаться, когда камень шевельнулся. Даглесс переломала ногти и ссадила костяшки пальцев, но ей удалось отодвинуть барельеф. Тяжело дыша, она встала на цыпочки и заглянула внутрь. Там в углублении лежал маленький, завернутый в ткань сверток. Даглесс поспешно вынула сверток, сунула в карман, поставила барельеф на место и спрыгнула на пол. Она так торопилась, что даже не стала тратить время и ставить на место стул.

Ей и на этот раз повезло: удалось спуститься вниз и незамеченной вернуться к группе, как раз когда туристы собрались в последней комнате.

– А здесь выставлены кружева, – говорила гид. – Большинство принадлежит викторианской эпохе, но у нас имеется один, совершенно необычный образец шестнадцатого века. – Даглесс насторожилась. – Похоже, что хотя лорд Николас Стаффорд так и не женился, в его прошлом была таинственная женщина. На смертном одре он попросил похоронить его с этим кружевом, но произошла какая-то путаница, и лорда Николаса положили в гроб без него. Тогда его сын Джеймс заявил, что поскольку кружево так много значило для его любимого отца, оно будет храниться на почетном месте в его семье.

Даглесс пришлось ждать, пока отойдут остальные, прежде чем она смогла подойти к витрине. Там под стеклом, теперь уже пожелтевшая и истончившаяся, лежала кружевная манжета, которую плела для нее Гонория. Имя «Даглесс» было окружено виньеткой из птиц и животных.

– Даглесс? – засмеялся какой-то тип. – Это мужское имя. Может, старина Ник не женился, потому что был маленьким… – Он недвусмысленно ухмыльнулся. – Словом, вы знаете…

Даглесс вмешалась прежде, чем гид успела что-то ответить:

– К вашему сведению, в шестнадцатом веке имя Даглесс было женским, и могу заверить, что лорд Николас не был маленьким… словом, вы знаете.

Она окинула туриста пренебрежительным взглядом и, повернувшись, покинула дом.

Предстояла еще прогулка по садам. Хотя остальные туристы восхищались их красотой, Даглесс втайне посчитала, что они выглядят неухоженными и заброшенными. Забравшись в укромный уголок, она села на скамью, вынула из кармана сверток и взялась за ленточку из провощенной ткани, которой четыреста лет назад касались руки Николаса. Пальцы Даглесс задрожали, а глаза затуманились слезами.

На свет появился миниатюрный портрет Николаса. Краски были так же свежи и ярки, как в тот день, когда он был нарисован.

– Николас, – прошептала она, дотронувшись кончиком пальца до его лица. – О Николас, неужели я навсегда тебя потеряла? Неужели ты ушел от меня?

Она погладила миниатюру, перевернула и увидела на обратной стороне какую-то надпись. Поднесла портрет к свету и прочитала:

«Время бессильно. Любовь переживет все».

И две буквы, одна над другой: сверху «Д», снизу «Н».

Прислонившись к старой каменной ограде, она сморгнула слезы.

– Николас, вернись ко мне. Пожалуйста, вернись…

Она еще долго сидела, словно ждала чего-то, прежде чем подняться. Оказалось, что время ленча прошло, поэтому она отправилась в кафетерий и заказала булочки и чайник крепкого черного чая. За едой она читала путеводители, купленные в Белвуде и Торнуике.

И с каждым прочитанным словом твердила себе, что случившееся стоило потери любимого человека. Ее сердечная боль оправданна. Какое значение имеет любовь между мужчиной и женщиной, когда, пожертвовав ею, она изменила историю. Зато Кит остался жив, леди Маргарет осталась жива и Николаса не казнили. Кроме того, семейная честь была спасена, и теперешний Стаффорд – герцог и родственник королевской семьи.

Что против всего этого какой-то мелкий, ничтожный роман?!

Она допила чай и направилась к станции. Теперь можно лететь домой. В Америку. К своей семье. Больше она не будет чужачкой. И никогда не станет изображать из себя кого-то, кем на самом деле не является.

По дороге в Ашбертон она убеждала себя, что должна радоваться. Они с Николасом так многого достигли! Кому еще повезло так изменить историю? А вот Даглесс получила эту возможность. Благодаря ее усилиям семейство Стаффордов процветает. По всей Англии стоят прекрасные здания, потому что она уговорила Николаса не зарывать в землю талант. Кроме того…

На этом месте она потеряла нить размышлений. Нет смысла диктовать себе, какие именно чувства следует испытывать, потому что на сердце лежала свинцовая тяжесть, а тоска грызла душу.

Сойдя с поезда, она медленно направилась в отель. Нужно позвонить в авиакомпанию и заказать билет.

Даглесс спустилась в холл, где, как оказалось, ее ждали Роберт и Глория. Поняв, что очередного скандала ей просто не выдержать, Даглесс едва взглянула на Роберта.

– Сейчас принесу браслет, – бросила она и отвернулась, прежде чем он успел ответить. Но Роберт успел поймать ее за руку:

– Даглесс, мы не можем поговорить?

Она оцепенела, готовясь к новому потоку оскорблений.

– Я уже пообещала отдать тебе браслет, и извини, что не сделала этого в тот раз.

– Пожалуйста, – неожиданно мягко попросил он.

Даглесс посмотрела на Глорию. Куда девалась обычная злорадно-самодовольная ухмылочка, сулившая Даглесс всяческие неприятности!

Она настороженно последовала за Робертом в угол холла и уселась напротив. Люси и Роберт Сидни. До чего Глория походит на будущую невесту Кита, а этот Роберт – просто копия своего тезки из шестнадцатого века. Даглесс подумала о том, как ей и Николасу удалось изменить жизни обоих этих людей. У Роберта Сидни не было причин ненавидеть Николаса, поскольку Арабелла не зачала ребенка на столе. А Даглесс помогла Люси обрести уверенность в себе.

Роберт неловко откашлялся.

– Мы… мы тут с Глорией потолковали, и… ну, мы решили, что, может, были не совсем к тебе справедливы.

Даглесс в молчаливом изумлении уставилась на него. На каком-то этапе своей жизни она была ослеплена Робертом. Видела только то, что хотела видеть, наделяла его качествами, которых тот не имел. Теперь, оглядываясь на их совместную жизнь, она понимала, что он никогда ее не любил.

– Что тебе нужно от меня? – устало спросила она.

– Мы всего лишь хотели извиниться и просим тебя присоединиться к нам на остаток поездки.

– Можешь сидеть впереди, – вставила Глория.

Даглесс в полном недоумении перевела взгляд с нее на Роберта, озадаченная не столько их словами (Роберт и раньше часто извинялся, чтобы добиться от нее всего, что хотел), сколько искренностью, сквозившей в каждой фразе. Похоже, на этот раз они действительно не лицемерили.

– Нет, – мягко отказалась она. – Завтра я лечу домой.

Роберт подался вперед и взял ее за руку.

– Надеюсь, ты вернешься в мой дом, – оживился он. – Дом, который станет нашим, когда мы поженимся.

– Поженимся? – прошептала Даглесс.

– Пожалуйста, дорогая, я прошу тебя выйти за меня замуж. Только такой глупец, как я, мог не увидеть, что мы созданы друг для друга.

Даглесс горько усмехнулась. Вот оно, все, чего она так хотела: брак с респектабельным, солидным мужчиной.

Глубоко вздохнув, она неожиданно для себя улыбнулась широко и откровенно. Потому что ей вдруг не захотелось продавать себя так дешево. Больше она не слабенький неудачливый ребенок, которому далеко до старших сестер! Она женщина, которую неизвестные силы перенесли в прошлое! Прошлое, в котором она ухитрилась не только выжить, но и выполнить сложнейшую задачу! Больше нет нужды доказывать чересчур идеальной семье свои достоинства, приведя домой преуспевающего мужа. Нет, она многое может!

Даглесс осторожно подняла руку Роберта и положила на его колени.

– Спасибо, но я отказываюсь, – вежливо ответила она.

– Но я думал, ты хотела выйти замуж! – с искренним недоумением воскликнул он.

– И папочка пообещал, что я буду твоей подружкой, – вмешалась Глория.

– Если я соберусь выходить замуж, то лишь за того, кто готов не только брать, но и давать, – пояснила Даглесс и, взглянув на Глорию, добавила: – И я предпочитаю сама выбирать себе подружек.

Глория покраснела и опустила глаза.

– Ты изменилась, Даглесс, – тихо заметил Роберт.

– Правда, изменилась… – удивленно протянула она. – Я действительно, действительно изменилась! Подождите здесь, я сейчас принесу браслет.

Она встала и направилась к лестнице. Роберт пошел за ней. Глория осталась на месте. Он не произнес ни слова, пока она не отперла номер. Он вошел следом и захлопнул дверь.

– Даглесс, у тебя есть кто-то еще?

Она вынула из чемодана бриллиантовый браслет и протянула ему.

– У меня никого нет, – пробормотала она, поморщившись от кинжальной боли, пронзившей ее при мысли об окончательной потере Николаса.

– Даже того, кому ты помогала вести расследование?

– Расследование закончено, и он… ушел.

– Навсегда?

– Так навсегда, как только может время разлучить людей. – Она на мгновение отвела взгляд, но тут же холодно взглянула на Роберта: – Знаешь, я очень устала, а завтра предстоит долгий полет, так что пора прощаться. Я заберу свои вещи из твоего дома, когда вернусь в Штаты.

– Даглесс, пожалуйста, не отказывай мне. Мы не можем навсегда разойтись из-за какой-то маленькой ссоры. Мы любим друг друга.

Даглесс покачала головой, думая о том, сколько раз говорила ему о любви. Но их отношения были односторонними. Только Даглесс вечно умоляла о прощении. Только Даглесс пыталась во всем угодить.

– Что так изменило тебя? – неожиданно спросила она. – И как ты мог оставить меня в чужой стране без денег и вещей? Ведь все это случилось только несколько дней назад. Так почему же ты сейчас просишь меня стать твоей женой?

Роберт немного покраснел и смущенно отвел взгляд.

– Мне очень стыдно, – признался он. Даглесс с удивлением отметила, что его лицо дышит искренностью. – Понимаешь, все это очень странно, но деньги твоей семьи меня бесили. Во время учебы у меня не было лишнего цента! Я жил на консервированных бобах, а у тебя с самого детства было все: семья, которая тебя обожает, и богатство, копившееся веками. Я ненавидел эту манеру играть в бедность и делать вид, будто живешь на учительское жалованье, хотя стоило тебе попросить, и любая сумма была бы к твоим услугам! Когда мы оставили тебя в церкви, я знал, что Глория стащила твою сумочку, и был этому рад. Хотел, чтобы ты на собственной шкуре испытала, что это такое – жить без денег и полагаться только на себя. Хотел, чтобы ты раз в жизни побыла на моем месте! – Он глубоко вздохнул, помолчал, и лицо его едва заметно смягчилось. – Но вчера все изменилось. Мы с Глорией были в ресторане, и мне неожиданно захотелось, чтобы ты сидела рядом. Я… я больше не злился на тебя. Скажи, все это имеет хоть какой-то смысл? Весь гнев, который я испытывал к тебе, гнев, возможно несправедливый, просто испарился. Исчез, будто его никогда не было. – Он подошел к Даглесс и, положив руки ей на плечи, продолжал: – Я действительно был последним дураком, позволив уйти такой женщине, как ты. Если только позволишь, я до конца жизни буду стараться загладить свою вину. Если не хочешь, можешь не выходить за меня. И даже не жить со мной. Если… если позволишь, я будут за тобой ухаживать. Дарить цветы и конфеты… и воздушные шарики. Ну, что ты скажешь? Дашь мне еще один шанс?

Даглесс молча уставилась на него. Он сказал, что вчера избавился от несправедливого гнева. Все дни, проведенные в шестнадцатом веке, заняли всего несколько минут в двадцатом, и за это время ей удалось расположить к себе двойников Роберта и Глории. Не могла ли горечь Роберта быть отголоском того, что случилось в шестнадцатом веке? Впервые увидев Николаса, Роберт вспыхнул от ярости. Почему? Потому что Николас наградил его жену ребенком?

И Глория больше не питает вражды к Даглесс. Потому что та помогла ее прежнему воплощению? Потому что Глория из шестнадцатого века больше не верила, что мужчина, которого она любила, хотел Даглесс?

Даглесс резко тряхнула головой, чтобы ее прояснить.

«Даже если умру завтра, моя душа запомнит твою». Так говорил Николас. Неужели в Роберта и Глорию вселились души людей, живших четыре столетия назад?

– Ты дашь мне еще один шанс? – повторил Роберт.

Даглесс с улыбкой поцеловала его в щеку.

– Нет, хотя огромное тебе спасибо за предложение, – шепнула она и, отодвинувшись, с радостью заметила, что он не сердится.

– Кто-то другой? – снова спросил он, словно ему было легче, если бы Даглесс отвергла его из-за соперника, а не потому, что считала ничтожеством.

– Что-то вроде.

Роберт задумчиво посмотрел на браслет:

– Купи я обручальное кольцо вместо этого… кто знает? Повезло сукину сыну, кем бы он ни был. И я желаю тебе всего счастья в мире.

С этими словами он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Даглесс немного постояла, словно прощаясь, и подошла к телефону, позвонить родителям. Очень хотелось услышать их голоса.

Но трубку подняла Элизабет.

– Мама с папой вернулись? – спросила Даглесс.

– Нет. Все еще отсиживаются в хижине. Даглесс, я требую, чтобы ты сказала, в чем дело. Если опять попала в переплет, лучше признайся сразу, чтобы я смогла вытащить тебя до приезда родителей. Надеюсь, это не ты сидишь в тюрьме на этот раз?

Даглесс с удивлением поняла, что слова идеальной старшей сестры почему-то не разозлили ее. И не вызвали привычного чувства вины.

– Элизабет, я буду крайне тебе благодарна, если не станешь говорить со мной подобным тоном, – твердо сказала она. – Я звоню родным сообщить, что лечу домой.

– Прости, – растерялась Элизабет. – Я не хотела тебя обидеть. Просто ты вечно попадаешь в истории, не в одну, так в другую.

Даглесс не ответила.

– Ладно, ладно, говорю же: я извиняюсь. Мне встретить в аэропорту вас с Робертом или у него машина?

– Я прилетаю одна.

– Вот как, – пробормотала Элизабет, явно давая Даглесс время для объяснений. Но Даглесс продолжала молчать. – Даглесс, мы все будем рады тебя видеть, – заверила сестра.

– И я буду рада видеть вас. Не встречай меня. Я возьму напрокат машину. И, Элизабет, я по тебе скучала.

Последовала пауза, после чего Элизабет сказала:

– Приезжай скорее, и я приготовлю праздничный обед.

Даглесс застонала:

– Когда, говоришь, возвращается мама?

– Признаю, я не лучшая в мире кухарка. Будешь готовить сама, а я уберу на кухне.

– Заметано. Прилетаю послезавтра.

– Даглесс! – выпалила Элизабет. – Я тоже по тебе скучала.

Даглесс положила трубку и улыбнулась. Похоже, она изменила не только прошлое, но и настоящее.

Она знала, ощущала всей душой, что больше никогда не станет объектом семейных шуточек, потому что не чувствовала себя жалкой неумехой, неспособной организовать собственную жизнь.

Даглесс позвонила в Хитроу, заказала билет и принялась собирать вещи.

Глава 34

Пришлось вставать очень рано, чтобы успеть на поезд до Лондона. Потом последовала долгая и очень дорогая поездка на такси до аэропорта. Та радость завершения почти невыполнимой задачи, которая поддерживала ее с тех пор, как она вернулась в двадцатый век, теперь начинала выветриваться. Даглесс отчетливо сознавала, что невыносимо устала и невыносимо одинока. Она влюблялась в Николаса дважды. И теперь с каждой прошедшей секундой воспоминания неумолимо возвращались к ней. Как он поражался всему, что увидел в ее веке! С каким благоговением касался альбома с цветными фотографиями! Как увлеченно наблюдал за водителем, переключавшим скорости! И с каким мальчишеским любопытством листал «Плейбой» в доме Арабеллы!

А когда Даглесс появилась в шестнадцатом веке и Николас не только не узнал ее, но и, казалось, возненавидел, она решила, что он изменился. Но ошибалась. Он был все тем же человеком, который превыше всего ценил семью. И когда включил в свою семью Даглесс, полюбил так же беззаветно, как родных.

Когда объявили посадку, Даглесс выжидала до последней минуты. Может, ей не следует покидать Англию? Если она останется здесь, все-таки будет ближе к Николасу. Может, стоит купить домик в Ашбертоне и навещать его могилу каждый день? Может, если молиться и просить Бога, ее вернут к нему или его – к ней?

Она пыталась взять себя в руки, но слезы все равно полились ручьем. Николас ушел навсегда. Она никогда не увидит его. Не услышит. Не коснется.

Слезы так слепили ее, что, входя в самолет, она наткнулась на шедшего впереди человека, и ее сумка, соскользнув с плеча, упала на колени пассажира первого класса.

– Простите, пожалуйста, – пробормотала она, глядя в синие глаза очень красивого мужчины. Сердце ее неожиданно дрогнуло, но она заставила себя отвернуться. Он не Николас. И его глаза, хоть и синие, не глаза Николаса.

Она взяла сумку с колен незнакомца, с интересом смотревшего на нее. Но Даглесс было все равно. Единственный человек, который был ей небезразличен, лежал под мраморным надгробием.

Она кое-как отыскала свое место, сунула сумку под переднее сиденье и выглянула в окно. Когда самолет покатился по взлетной дорожке, Даглесс, осознав, что покидает Англию, зарыдала с новой силой. Англичанин, сидевший рядом с ней, у прохода, поспешно зарылся в газету.

Даглесс честно пыталась успокоиться. Долго уговаривала себя, что сделала все возможное ради жизни любимого, напоминала, что потеря Николаса – ничтожно малая цена за все, чего она добилась.

К тому времени как самолет набрал высоту и табло «Пристегните ремни» погасло, она плакала так сильно, что ничего вокруг не замечала. А тем временем пассажир первого класса с бутылкой шампанского и двумя бокалами в руках просил соседа Даглесс поменяться с ним местами.

– Возьмите, – велел он, садясь рядом.

Сквозь застилавшие глаза слезы она разглядела высокий бокал с шампанским.

– Возьмите, не стесняйтесь. Это иногда помогает.

– В-вы ам-мериканец? – всхлипнула она.

– Да. Из Колорадо. А вы?

– М-мэн.

Она взяла шампанское, выпила одним глотком и поперхнулась.

– У м-меня к-кузены в Колорадо.

– Да? И где именно?

– Чандлер.

Слезы текли уже не так быстро.

– Не Таггерты случайно?

Она впервые присмотрелась к нему. Черные волосы и синие глаза. Совсем как у Николаса. Слезы брызнули снова.

Она кивнула.

– Я иногда ездил с отцом в Чандлер и встречался кое с кем из Таггертов. Кстати, я Рид Стенфорд. – Он протянул руку, но когда она не пошевелилась, поднял с колен ее безвольную ладошку и пожал. – Рад познакомиться.

Почему-то он не отпустил ее, а продолжал рассматривать каждый палец, пока Даглесс не выдернула руку.

– Простите.

– Мистер…

– Стенфорд.

– Мистер Стенфорд, – повторила она, шмыгнув носом. – Не знаю, чем дала вам понять, что я легкая добыча, но заверяю вас, это совершенно не так. Думаю, вам лучше взять шампанское и вернуться на свое место.

Она пыталась принять величественный вид, но усилия явно не оправдывались, поскольку нос покраснел, глаза опухли, а по щекам бежали слезы.

Но он не взял у нее бокал. И не ушел.

Даглесс постепенно накалялась. Может, ей повезло наткнуться на извращенца, любившего плачущих женщин? Да что это такое случилось с ним в детстве, если он заводится от слез?!

– Если немедленно не уберетесь, я позову стюардессу.

Рид повернулся к ней.

– Пожалуйста, не нужно, – попросил он, и в его глазах блеснуло нечто заставившее застыть Даглесс, уже потянувшуюся к кнопке вызова. – Прошу, поверьте, я никогда в жизни не делал ничего подобного. То есть никогда раньше не приставал к женщинам в самолетах. И даже в барах. Просто вы мне кое-кого напоминаете.

Даглесс забыла о слезах, потому что в его движениях и жестах проглядывало нечто странно знакомое.

– Кого? – не выдержала она.

Он слегка ухмыльнулся, и сердце Даглесс пропустило удар: временами точно так же улыбался Николас!

– Если я расскажу, вы не поверите. Уж слишком неправдоподобно!

– А вы все же попробуйте. У меня прекрасно развито воображение.

– Так и быть, – кивнул он. – Вы похожи на даму с портрета.

Даглесс насторожилась.

– Когда мне было лет одиннадцать, вся наша семья переехала на год в Англию. У моего отца была там временная работа. Мать любила таскать меня и брата по антикварным магазинчикам, и это занятие страшно мне надоедало. Я всячески отлынивал от этих походов. Но все это было до одной субботы, когда я увидел портрет.

Рид помедлил, наполняя пустой бокал Даглесс.

– Собственно, это был не портрет, а написанная маслом миниатюра, изображавшая неизвестную даму, – пояснил он, глядя на Даглесс почти ласкающим взглядом, словно не замечал опухшего от слез лица. – В то время я не слишком вежливо выражал свои желания. Портрет был довольно дорогим, и матушка отказалась уступить моим требованиям. Но я не собирался сдаваться. В следующую субботу я сел в метро, вернулся в антикварный магазинчик и предложил все, что у меня было, в задаток за портрет. Общая сумма залога составляла что-то около пяти фунтов.

Даже сейчас при воспоминании о той сцене его лицо осветилось улыбкой.

– Теперь мне кажется, владелец лавки вообразил, что перед ним будущий известный коллекционер. В мои планы вовсе не входило собирать коллекцию. Мне был нужен портрет.

– И вы его получили? – прошептала Даглесс.

– О да. Родители, решившие, что я спятил, поначалу заявили, что миниатюра елизаветинской эпохи мальчишкам вовсе ни к чему. Но, видя, что я упорно, неделю за неделей, отдаю все карманные деньги в счет платы за миниатюру, согласились мне помочь. И как раз перед отъездом из Англии, когда мне уже казалось, что я до конца жизни не смогу собрать всю сумму, отец повез меня в магазин и, заплатив остаток денег, отдал миниатюру.

Рид с довольным видом уселся поудобнее, словно больше сказать ему было нечего.

– И портрет до сих пор у вас? – ахнула Даглесс.

– Всегда. Я никуда без него не выхожу. Хотите посмотреть?

У Даглесс едва хватило сил кивнуть.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака, вынул маленький кожаный футляр и протянул ей. Даглесс трясущимися руками открыла футляр. Там на черном бархате лежал ее портрет, четыре века назад заказанный Николасом. Миниатюра была в серебряной оправе, усыпанной речным жемчугом.

Даглесс, забыв спросить разрешение, подняла портрет, перевернула и поднесла к свету.

– «Моя душа найдет твою», – процитировал Рид. – Так выгравировано на обороте. И подписано одной буквой «К». Я всегда хотел узнать, что означают эти слова и как звали человека, подписавшего портрет.

– Колин, – не задумываясь выпалила Даглесс.

– Откуда вы узнали?

– Что именно?

– Колин – мое второе имя. Рид Колин Стенфорд.

Даглесс резко вскинула голову и взглянула на него. Вернее, впервые увидела по-настоящему. Он посмотрел на портрет, потом на нее… посмотрел сквозь ресницы, совсем как когда-то Николас.

– Кем вы работаете? – выдохнула она.

– Я архитектор.

Сердце Даглесс куда-то покатилось.

– Вы когда-нибудь были женаты?

– Смотрю, вы не тратите лишних слов: прямо переходите к делу. Нет, я никогда не был женат, но скажу страшную правду: в один прекрасный день оставил женщину практически у алтаря. И до сих пор считаю это худшим поступком в своей жизни.

– К-как ее звали? – заикаясь, выдавила Даглесс.

– Летисия.

И тут около них остановилась стюардесса.

– Сегодня на ужин у нас ростбиф или котлеты по-киевски. Что предпочитаете?

– Надеюсь, вы поужинаете со мной? – учтиво спросил Рид.

«Моя душа найдет твою», – написал Николас. Душа. Не тело, но душа.

– Разумеется, я поужинаю с вами.

Он улыбнулся ей улыбкой Николаса.

«Благодарю тебя, Боже, – подумала она. – Благодарю тебя…»

Примечания

1

Автор допускает явный анахронизм. Современные механические часы были созданы Х. Гюйгенсом в середине XVII века. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Пансион, предоставляющий ночлег и завтрак.

3

Сеть аптек, в которых, помимо лекарств, продаются некоторые предметы домашнего и хозяйственного обихода: косметика, книги, компакт-диски, очки и т. д.

4

Small pox – букв. маленькая оспа; large pox – букв. большая оспа (англ.).

5

Организация, занимающаяся охраной исторических памятников и живописных мест. Содержится за счет добровольных пожертвований и государства.

6

Сандвич из трех кусочков хлеба, между которыми лежат холодные закуски и листья салата.

7

Популярный сорт конфет с начинкой из арахисового масла производства фирмы «Херши».

8

Король Эдуард VII правил после королевы Виктории, в начале XX столетия.

9

Имя Леттис созвучно английскому «lettuce» – салат-латук.

10

Здесь: фермер средней руки, мелкий землевладелец, селянин.

11

Среднеанглийское слово «pillicock» («смазливый повеса») созвучно слову «peacock» («павлин»).

12

Восемь старейших и наиболее привилегированных американских частных колледжей и университетов на атлантическом побережье страны.

13

Сборник мультфильмов студии «Уорнер бразерс», выходивших с тридцатых по шестидесятые годы.

14

Анна Болейн, вторая жена Генриха VIII и мать Елизаветы I. Была казнена по обвинению в супружеской неверности.

15

Хейл, Норман (1755–1776) – американский солдат, повешенный за шпионаж англичанами во время американской революции. Известен высказыванием: «Жаль, что у меня всего одна жизнь, которую можно отдать за свою страну».

Content

Джуд Деверо
Рыцарь в сверкающих доспехах
Роман

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Примечания