Павел Шорников

Тебя не заменит никто

1

В открытое окно врывался шум океанского прибоя, были слышны азартные крики любителей пляжного волейбола, и еще издалека доносилась музыка — песня из кинофильма «Привидение», которую второй месяц, с тех пор как фильм вышел в прокат, крутили по всем радиостанциям.

Уже несколько дней в Майами стояла почти сорокаградусная жара. Если бы не вода, это местечко на земле можно было бы смело назвать адом. Но лазурный океан, сочная зелень и желтый песок делали его раем.

Майкл Томпсон, мужчина лет сорока, на свои сорок и выглядевший, лежал в постели, едва прикрывшись простыней, задумчиво курил гаванскую сигару и стряхивал пепел прямо на ковер.

Любовница мистера Томпсона, Нэнси Дуглас, сидела у него в ногах и делала себе педикюр. На ней была только пестрая гавайская рубашка Майкла, легкомысленно застегнутая на верхнюю пуговицу, так что при каждом движении соблазнительно обнажались самые сокровенные места.

Нэнси не торопясь покрыла ногти бесцветным лаком и, подождав немного, в три приема — мазок посередине, мазок слева, мазок справа — стала накладывать на каждый ноготок ярко-алый лак.

Делала она это медленно, с удовольствием, стараясь поймать взгляд Майкла. Но мистер Томпсон смотрел строго перед собой и, казалось, не замечал ничего вокруг.

— Что-то случилось, дорогой? — томно спросила Нэнси.

— Заткнись, — огрызнулся Майкл.

— Неприятности с кредиторами? — как ни в чем не бывало продолжала мисс Дуглас. — Я слышала от Маргарет, что у тебя отбирают яхту… Плакало наше путешествие…

Майкл Томпсон лягнул Нэнси ногой, правда, несильно.

— Сказал тебе: заткнись! Не мешай думать.

На Нэнси грубость любовника не произвела никакого впечатления.

— А если ты переживаешь из-за своего дорогого тестя, — все так же томно сказала она, — то здесь и думать нечего…

— Женщина, — отчеканил мистер Томпсон, — тебя это не касается! — Но вдруг смягчился и стал рассуждать вслух: — Мой дорогой тесть… Главное, никак не могу понять, куда этот сволочной старик подевал деньги? И какие! По моим подсчетам, миллионов восемь — десять. Пока мы кувыркались с тобой на Гаити, он втихаря провернул это дело. И никаких концов. Единственное, что мне удалось выяснить, — он получил всю сумму наличными… Тогда деньги могут быть где угодно. В депозитном сейфе какого-нибудь банка… Какого? И в каком городе? Нью-Йорке? Чикаго? Или в Оклахома-Сити? А вдруг они зарыты на кладбище… в могиле его дочери? Старик не может простить мне смерть Джуди. Как будто это не она убила троих человек. Как будто это меня должны были казнить на электрическом стуле, а казнили ее. Старик придумал отличную месть: продал фирму, в которую я за пятнадцать лет вложил уже не меньше, чем он, и оставил меня без гроша. Я — нищий! Мне даже не на что нанять адвоката, чтобы затаскать его по судам.

— Продай коллекцию…

Майкл на секунду замер, потом положил сигару в пепельницу и потянулся к бутылке виски, уже полупустой. Он сделал большой глоток и уставился на Нэнси.

— Теперь твоя очередь как-нибудь ему напакостить, — продолжала она. — Он не может простить тебе смерть дочери… Это понятно. Но дело есть дело. Продать акции, половина которых по праву принадлежит тебе… В твоих руках коллекция. Продай ее. С деньгами все будет улажено, и мы наконец-то поплывем на Багамы. Ах, Багамы! Моя последняя хрустальная мечта!.. Продай! У меня и покупатель есть.

— Какая же ты стерва! — оценил предложение Майкл и сделал еще один глоток. — Старик начал собирать коллекцию, когда ни Джуди, ни меня, а тебя и подавно, не было на свете. Коллекция стоит не меньше двух миллионов.

— Чарли даст тебе за нее пятьсот тысяч.

— Кто такой Чарли? — вскипел Майкл.

— Я же только что говорила тебе — покупатель.

— Ты не только стерва, ты еще и потаскуха! — заключил мистер Томпсон.

Нэнси пожала плечами.

— Это приятель Маргарет. Чарли занимается антиквариатом. Одевается всегда в черное… А при виде старинного оружия он просто становится сам не свой. Если тебя интересует, спала ли я с ним, то — спала.

Такое признание подействовало на мистера Томпсона успокаивающе.

— Продать коллекцию, — задумчиво проговорил он, — очень щекотливая идея… Там собраны клинки со всех уголков мира. Там есть шпага, которой касалась рука первого президента Америки. Там есть нож, который оставил на месте преступления Джек-Потрошитель. Там есть мизерикорд — «кинжал милосердия», которым предок тестя маркиз Демилло добивал своих соперников. Его самого убили на дуэли из-за такой же потаскушки, как ты. Продать коллекцию… Ты забываешь, что у меня есть еще дочь. Это и ее коллекция тоже.

— Как ты меня растрогал! Ну просто до слез. Вдруг вспомнил, что у него есть дочурка. Думаешь, кого твой любимый тесть упомянет в своем завещании? Тебя, алкоголика и бабника?..

— Но-но, полегче.

— …или любимую внучку Дженни? Ей твои деньги и деньги твоего дорогого тестя вообще без надобности. Вот ее судьба: как только ей исполнится семнадцать, она выйдет замуж за Алана Напье, через три года разведется, отсудит себе кругленькую сумму и будет жить припеваючи, проклиная тебя за свое несчастливое детство.

— Ты еще и ведьма, — убежденно сказал Майкл. — Если продать коллекцию — это убьет старика…

Произнеся последнюю фразу, мистер Томпсон замолчал.

Тем временем Нэнси закончила педикюр. Она вытягивала поочередно стройные загорелые ноги и, растопырив пальчики, любовалась своей работой. Алый лак на фоне смуглой кожи смотрелся очень эффектно.

Нэнси проворно поднялась и, прихватив пузырек с лаком, направилась к трюмо в стиле ампир, стоявшему возле кровати в том же стиле. В пепельнице на трюмо все еще дымилась гаванская сигара, распространяя по комнате сладкий аромат.

Нэнси сделала шаг, полы рубашки, которая была на ней, распахнулись, обнажив узкие девичьи бедра и лобок, украшенный золотистой полоской подбритых волос.

— Искусительница, — простонал мистер Томпсон.

Он поймал Нэнси за руку и резким движением повалил ее на постель.

— Сумасшедший! — радостно завизжала Нэнси и уронила пузырек с лаком на ковер.

* * *

Приятель Маргарет, Чарли, оказался рафинированным молодым человеком с тонкими усиками. В черное одет он не был: цветные шорты до колен, просторная футболка с тремя хохочущими обезьянами, и спортивные тапочки на босу ногу.

Пока его подручные снимали со стены, обитой красным бархатом, всевозможные мечи, сабли, шпаги, рапиры, кинжалы, стилеты, поблескивающие сталью клинков и золотом инкрустаций, и аккуратно упаковывали по ящикам, Чарли деловито обошел дом, внимательно осматривая старинную мебель, картины на стене, многочисленные безделушки и статуэтки, беспорядочно расставленные тут и там.

— Что скажете, Чарли? — спросил мистер Томпсон, которого забавлял знакомый Нэнси Дуглас.

— Скажу, что вы всеядны, Майкл… Отличный клинок! — показал Чарли на стилет, рукоятка которого была сделана в виде тела змеи с головой льва.

— Хотите чего-нибудь выпить?

— В такую жару? Разве что шабли.

— Поздравляю, Чарли. У вас превосходный вкус. Есть восхитительное шабли сорок шестого года. Великолепный год! Прекрасные воспоминания. В этот год я впервые попробовал женщину…

За обещанным вином пришлось спуститься в подвал, оборудованный под погребок, загроможденный стеллажами с запылившимися от времени бутылками.

Мистер Томпсон прошел в дальний угол, где у него хранилось шабли, бережно взял последнюю бутылку и уже хотел идти обратно, как вдруг ему пришло в голову, что деньги, которые тесть получил за акции, находятся в доме. Здесь — в винном погребке.

Нет, слишком просто, — одернул себя Майкл.

Но на всякий случай он внимательно осмотрел цементный пол, и в двух местах, где стены не были заслонены стеллажами, постучал костяшками пальцев по кирпичной кладке…

Нет, денег здесь нет. Но где они?

Придется вытряхивать их из старика нетрадиционными методами, решил мистер Томпсон, но это — после Багам Пусть сначала переживет потерю коллекции и поймет, что он, Майкл, способен на все. А если не переживет — тем лучше. Тогда деньги всплывут сами собой — после оглашения завещания, а с дочерью договориться будет проще…

У шабли был освежающий вкус.

— Что вы скажете по поводу этого подсвечника, мистер Томпсон? — спросил Чарли, смакуя каждый глоток вина. — Я бы с удовольствием купил его у вас. Обожаю подсвечники не меньше, чем оружие. Бронза шестнадцатый век, по моему разумению, Франческо Костеллани. Я бы дал вам за него…

— Как-нибудь в другой раз, дорогой Чарли. Через три часа мы с Нэнси отплываем на Багамы. У меня еще куча дел. Не хочется испортить себе отдых из-за какой-нибудь мелочи.

— Завидую вам, Майкл. Хоть океанской воды хватает здесь, но смена обстановки — это всегда праздник. Только на вашем месте я бы повременил с отплытием Вы ничего не слышали о штормовом предупреждении? Ожидается настоящий тайфун.

— Конечно слышал. Мы пройдем южнее, а потом повернем на север.

— Хочу обратить ваше внимание, Майкл, вы рискуете!

— Может быть… Вы мне не поверите, Чарли, но я — везунчик. Допьем? — Мистер Томпсон разлил остатки вина по бокалам. — Это была последняя бутылка шабли, — сказал он.

Как только Дженни Томпсон получила телеграмму о тяжелой болезни деда, она прилетела из Базеля, где проводила каникулы.

В аэропорту ее встретил Алан Напье, угловатый, неуверенный в себе человек, лет на десять старше Дженни.

— Алан! — Дженни бросилась к нему, схватила за руки. — Что с дедушкой?

Алан покраснел и робко сжал горячие ладони мисс Томпсон.

— Лучше ехать прямо в больницу. Он все спрашивал о тебе. Говорил, что это очень важно.

Они забрали багаж Дженни и направились на стоянку автомашин.

Проходя мимо зеркал, Дженни украдкой оглядела себя: соответствует ли ее дорожный костюм предстоящей встрече с умирающим дедом?

Джинсы, конечно, совсем неподходяще — решила она, — и блузка ярковата и откровенна… Впрочем, все равно. Под больничным халатом ничего видно не будет.

В машине Алан тяжело вздыхал, наконец заговорил:

— Будь мужественна, Дженни. Пропал твой отец. Он отплыл из Майами неделю назад, несмотря на штормовое предупреждение… И вот уже пятый день не выходит на связь. Я не хотел сообщать тебе сразу… Еще есть надежда, что они спаслись. — Алан перевел дух.

Дженни смахнула накатившуюся слезу.

— Дженни, — вновь заговорил Алан, — помни, что бы ни случилось, у тебя есть я.

Мистер Демилло лежал на узкой больничной койке, окруженный многочисленными приборами, которые бесстрастно показывали, что пациент скорее жив, чем мертв.

Он увидел внучку и, торопясь, как будто знал, что ему осталось жить считанные минуты, начал говорить о главном. Речь его была невнятна. Он задыхался и часто останавливался, чтобы перевести дух.

— Твой отец грабил нас со дня женитьбы на твоей матери… Ты так похожа на нее, — еле слышно проговорил мистер Демилло. — Он промотал половину нашего состояния… Еще несколько лет, и он бы оставил нас без гроша… Я хотел как лучше. Я хотел, чтобы ты после моей смерти ни в чем не нуждалась… Ни от кого не зависела.

Мистер Демилло побагровел и стал хватать ртом воздух. Дженни уже собиралась позвать врача, но дед заговорил снова, только тише, так, что его было еле слышно.

— Я, старый дурак, предусмотрел все, кроме своей внезапной смерти и… Твой отец все-таки добился своего. Он обчистил нас… Ограбил тебя, Дженни. Он продал нашу коллекцию оружия. Если бы он только знал, что творит! Без нее ты не сможешь добраться до денег, которые я приготовил для тебя… Это девять миллионов… Все наше состояние… Я хотел… Я думал… Верни коллекцию… Пусть Алан поможет тебе. Воспользуйся его деньгами. Только не посвящай его в тайну… Слушай внимательно. Там есть один клинок…

Мистер Демилло перешел на шепот. Дженни склонилась к самым его губам.

Дед мисс Томпсон прошептал еще несколько фраз и спросил:

— Ты поняла меня, Дженни?

— Поняла, дедушка, — сквозь следы подтвердила она, но ее слов мистер Демилло уже не слышал.

В коридоре больницы Дженни плакала навзрыд в объятиях Алана. Он гладил ее по голове и нежно повторял:

— Девочка моя… Девочка моя…

— Что ты говоришь, Алан? Умер дедушка.

— Я говорю: выходи за меня замуж. Уедем отсюда! Уедем в Нью-Йорк. У меня там дом. Ты будешь счастлива со мной, Дженни! Ты ни в чем не будешь нуждаться. Ты получишь все, чего захочешь, Дженни! Только будь моей женой!

Дженни отстранилась, подняла на мистера Напье заплаканные глаза, в которых можно было прочесть удивление и любопытство, и ответила:

— Я буду твоей женой, Алан.

2

Телефонный звонок был наглым и бесцеремонным, как проститутка с парижской улицы Сен-Дени. От неожиданности Кирилл вздрогнул. И проснулся.

«Никак опять Америка?» — подумал он и, не открывая глаз, потянулся за трубкой.

— Господин Успенский? Вас беспокоит Нью-Йорк! Надеюсь, я тебя разбудил, елы-палы? — раздался жизнерадостный голос Марка Шварца. — Пообщаемся?

— Тебе что, баксы девать некуда? Второй звонок за ночь! — Кирилл зевнул, открыл глаза, посмотрел на часы — половина шестого. Солнце уже заглядывало в открытое окно, освещая ковер на стене, а на нем — начищенное до блеска холодное оружие: морской кортик, саблю, охотничий нож и старинный стилет с рукояткой в виде тела змеи с головой льва.

— Представляешь, меня только что заловила парочка здоровенных негров, елы-палы. Не подумай чего плохого, — сыпал Марк. Слышимость была исключительная, Кириллу даже пришлось отвести трубку подальше от уха. — Вот, черненькие мои, стоят рядом… Привет от моего российского друга!.. Это я не тебе. Интересные экземпляры. У одного нет передних зубов — типичный наш доморощенный зек. А второй в очках и очень улыбчивый — наверное, серийный убийца… О! Они тоже тебе шлют привет.

— Ты что, выпил? — догадался Кирилл.

— Я тебя забыл спросить: она хорошенькая?

— А по мне хоть Баба-Яга. Завтра распишемся, через месяц разведемся. Что негры-то от тебя хотят?

— Говори «черные» — они это любят. Вырабатывай привычку сейчас. Приедешь — будет не до этого.

— Ну и что черные? Чего им надо?

— Предложили, ну, вежливо так предложили, позвонить в любую точку земного шара по ворованному радиотелефону. Всего за десять долларов. Не мог отказать. Так что цени! Ты для меня — пуп Земли, елы-палы. — Марк рассмеялся. — Так говоришь, она хорошенькая?

— В твоем вкусе. Только не упрашивай. С собой я ее не возьму. Фотографию привезу. Хочешь?

— Ты помнишь нашу учительницу по математике?

— Таисию? А как же. Все выводила нас в люди… Да! Знаешь, что я подумал… Бизнес-классом я не полечу. Хватит с меня первого.

— Она мне тут приснилась.

— Кто?

— Да Таисия, Господи! Помнишь, как она тебе линейкой заехала, когда ты Самохиной подножку поставил?.. О! Негр в бок толкает. Тот, что на зека похож. А еще говорил: время не ограничено. Сейчас… Еще минуту… Это я не тебе. Ну ладно, закругляюсь. Поздравляю тебя и твою Марину с фиктивным браком. Еще раз. А то, может, передумаешь? Поздненько в наши-то годы начинать новую жизнь!.. Ты представить себе не можешь, что такое тоска по родине!.. Шучу. С тобой ведь, если ты что решил, бесполезно бороться. Насчет билета — подумаю. Все! Елы-палы! Пока!

Кирилл положил трубку и включил магнитофон. Из динамиков тихо полилась музыка: песня из кинофильма «Привидение», который шел лет семь назад.

Через пять минут он резко откинул одеяло и выпрыгнул из постели.

Все равно теперь не уснуть, а лежать вот так, без дела — пытка.

Кирилл нашел в шкафу красно-бело-синие спортивные трусы, футболку «Адидас», белые носки, быстро оделся и тихо вышел из квартиры.

Кирилл бежал свою обычную дистанцию. Где-то на середине пути к нему пристроилась рыжая дворняжка. Она не отставала и не обгоняла его. Только изредка совсем по-человечески бросала благодарный взгляд. Наверное, когда-то у нее был хозяин, который вот так же бегал по утрам, и она вместе с ним…

Кирилл подбежал к своему дому, остановился у подъезда.

— Ну что, будем прощаться? — чуть запыхавшись, обратился он к собаке. — Извини, домой тебя пригласить не могу. Маман страсть как не любит вашего брата.

Собака склонила голову набок, словно сожалея о несбывшихся надеждах, и, даже не тявкнув на прощание, побежала по своим собачьим делам.

Кирилл открыл дверь. Нос приятно щекотнул запах блинов. Не сняв кроссовок, Кирилл устремился на кухню. Маман, Людмила Васильевна, худая, ярко накрашенная брюнетка, стояла у плиты, переворачивала блин и одновременно подносила ко рту сигарету.

— Ничего не получишь, пока не умоешь свою моську, — погрозила Людмила Васильевна сыну широким кухонным ножом, — марш в ванную…

Ровно в десять Кирилл стоял в прихожей перед зеркалом и никак не мог завязать галстук. Операция эта и в обычные дни проходила с переменным успехом, но вся штука в том, что сегодняшний день для Кирилла был необычным. Кирилл волновался, хотя признаться в этом даже самому себе не мог.

Людмила Васильевна сидела в комнате за столом, тщательно причесанная, с десятком нитей всевозможных бус на шее. Плечом она прижимала телефонную трубку к уху, в левой ее руке привычно тлела сигарета, а правой маман раскладывала карты. Еще она успевала критически оглядывать сына с ног до головы, пряча глаза, когда сын смотрел на нее.

— Евстратиков, — сказала Людмила Васильевна в трубку, — опять эта дама бубей лезет поперек дороги… Думаешь… А валет пик наискосок? Нет, слева… Как плохо… — Людмила Васильевна взяла карту и переложила ее на другое место. — Егор, какая я, прямо не могу! Не слева валет! Справа он! Я перепутала… Так… Так… Вот, уже лучше… Ты на свидание? — обратилась Людмила Васильевна к сыну.

— С чего ты взяла? Сегодня шведы придут на переговоры, — соврал Кирилл, — надо выглядеть пореспектабельней. Черт возьми! Проклятый галстук. Мать! Сделай что-нибудь!

— Егор Сильвестрович передает тебе привет, — не обращая внимания на стенания сына, сказала Людмила Васильевна, — он говорит, что у тебя сегодня очень удачный день. Что ты можешь смело браться за любое дело.

Галстук наконец сдался.

— Отлично! К черту немцев. Не пойти ли взять ближайший обменный пункт валюты? — Кирилл улыбнулся левой половинкой рта.

— Ты так и не научился врать, Кирюша, — вздохнула Людмила Васильевна. — Шведы… Потом вдруг немцы… И прошу тебя, не улыбайся так. Ну, вылитый отец, царство ему небесное. Значит, шведы?

— Я пошутил, мать. Ты угадала — свидание. Она на девятнадцать лет и три месяца старше меня. У нее фантастически богатый жизненный опыт. И, что мне в ней нравится больше всего, у нее три очаровательные взрослые дочери…

Кирилл надел пиджак, похлопал себя по карманам: все документы были на месте.

— А еще она красит волосы в сексуальный платиновый цвет, как у Мэрилин Монро. У нее длинные, в меру кривоватые ноги, и она никогда в жизни не стригла ногти.

— Ладно, — улыбнулась Людмила Васильевна, — иди поцелую.

Она поцеловала Кирилла в щеку, так и не выпустив из рук сигарету.

— Да, — сказала Людмила Васильевна, — Егор Сильвестрович говорит, чтобы ты избегал нечетных чисел.

— Интересная ситуация, — заметил Кирилл. — С одной стороны, день удачный, с другой — нужно опасаться нечетных чисел… Сегодня как раз нечетное число, мать!.. Пока!

Кирилл дошел до платной стоянки (в десяти минутах ходьбы от дома), на которой оставлял свою машину — серебристую «мазду».

Бросив «дипломат» на заднее сиденье и сняв пиджак, он сел за руль и завел мотор. В салоне было душно. Сиденье, раскалившееся на солнце, до озноба обожгло сквозь рубашку спину. Но через какое-то время все встало на свои места. Ветер в открытое окно, музыка из динамиков магнитолы — хорошо, радостно жить… А впереди — Америка.

На условленном месте его ждал двоюродный брат Михаил. Михаил был в джинсах, кроссовках и футболке.

Бабы, наверное, сходят по нему с ума, мелькнула у Кирилла завистливая мысль, бокс бросил, а форму, однако, поддерживает… Охраннику, конечно, без этого никак нельзя!

Михаил сел на переднее сиденье. В левой руке он держал упругое резиновое кольцо — кистевой эспандер, и методично, без устали, сжимал его.

— Ты чего не появился в четверг, сачок? — сразу спросил Михаил. — Пришлось ломаться вчетвером! Проиграли ящик пива… Правда, в сауне потом его вместе и выпили.

— Мне, Майкл, сейчас не до футбола…

— А ты чего так вырядился, Кир? — обратил внимание Михаил.

— Паспорт взял? — ответил вопросом на вопрос Кирилл.

— Как договорились… Может, хватит таинственности?

— Скорее, конспирации… — поправил Кирилл. — Не хотел разводить базар раньше времени. Опять же маман… Хватит с меня Вероники.

— Подожди… Ты что, женишься?

— Ну… Да… В общем, слушай. Засиделся я здесь. Веришь ли, по ночам концерт по заявкам ветеранов труда снится. — Кирилл скорчил рожу и, изменив голос, загнусавил: — А сейчас по просьбе покойного Кирилла Олеговича Успенского, сорок лет проработавшего на одном месте, передаем его любимую песню… Слишком все гладенько-гаденько пошло. Слишком сыто да кучеряво жить стал. Самое время начать с нуля… Шварца помнишь?

— Это у которого уши трубочкой? Твой одноклассник?

— Трубочкой? Не помню… Он сейчас в Америке. Похоже, неплохо устроился. Вот, сделал вызов… Так что, вроде как — тьфу, тьфу, тьфу — лечу. Пока на полгода. А там, может быть, выбью «грин-карт»… Или женюсь на какой-нибудь американке и автоматом получу гражданство.

— А как же тетя Люда? Людмила Васильевна?

— Как, как… Никак! Если зацеплюсь, заберу ее к себе. Ты меня не сбивай. Короче. Ситуация сложилась так, что я попадаю в Америку при условии, если оставляю здесь жену. В общем, Майкл, ты ее знаешь. Это — Марина. У нас с ней договор. Регистрация через сорок минут. Ты мне нужен как свидетель… Вот и все.

Михаил дослушал брата спокойно, не перебивая, но эспандер сжимать перестал и крутил его на пальце.

— Сигаретки нет? — спросил он, когда Кирилл замолчал.

— Ты же знаешь, я не курю.

— Ты же знаешь, и я не курю. Но когда тебе с бухты-барахты такие новости… Мог все же предупредить. Я бы хоть подарок приготовил.

— Говорю тебе: не хотел раньше времени разводить базар. Я даже Шекловитову ничего не сказал…

— С деньгами помочь? — осторожно спросил Михаил.

— С этим как раз все в порядке.

— Чем думаешь там заниматься?

— Есть вариант… Одна фирма… Небольшая, но с хорошими перспективами. Им нужен специалист по России, и непременно женатый. Такое дурацкое условие. Но овчинка выделки стоит, у меня далеко идущие планы. Правда, говорить об этом еще рано. Сначала — штамп в паспорте. Потом — виза. Ну, а там… если не помру, если террористы не угонят самолет, если на Нью-Йорк не свалится метеорит… Не хочу загадывать.

— Значит, все уже решено?

— Вот именно, Майкл!

— Тогда, — улыбнулся Михаил, — заводи, поехали…

Регистрация обычная, без всяких выкрутас — жених и невеста, два свидетеля — должна была состояться в двенадцать ровно. На часах было уже пятнадцать минут первого, а невеста все не появлялась. Кирилл нервно прохаживался возле машины, вертя головой в разные стороны.

— Сходи позвони — вон автомат, — в десятый раз предложил Михаил.

Гул машин, припекающее нещадно солнце, тополиный пух, летящий в глаза, — все это выводило Кирилла из себя.

Он упорно молчал, чувствуя: стоит сказать лишь слово, и его понесет… Не хватало вместе с визой потерять и брата.

Надежда, что Марина еще придет, пока была. С Мариной все нормально, утешал себя Кирилл, просто она опаздывает, пара минут, и она появится. Еще можно будет что-то сделать, договориться — и их распишут… Но в глубине души он уже знал: она его кинула…

— Сколько времени? — спросил Кирилл.

— Скоро час…

Михаил высоко подбросил резиновое кольцо и поймал.

— Кир! Ты извини, я больше ждать не могу. Работа… Если она придет, попросишь кого-нибудь из прохожих.

Кирилл молча протянул руку…

Михаил остановил попутную машину, махнул на прощание, и Кирилл остался один.

Он ждал еще полчаса, присев на капот «мазды».

Рядом остановились гаишники, проверили документы Кирилла и документы на машину.

— Что, бортанула? — спросил нагловатый молоденький лейтенант.

— Да это как посмотреть, — вяло ответил Кирилл. — Моя платформа: все, что ни делается, к лучшему.

Гаишники уехали. Кирилл подождал еще десять минут и пошел звонить. Злость уже прошла. Что осталось? Скорее всего — любопытство, болезненное. Все-таки интересно узнать: какого черта? Почему она не пришла? Не померла же, в самом деле! Ведь под монастырь же подвела… Хотя ситуация небезнадежная… И время еще есть!

Таксофон был занят. Звонила девушка. Она стояла спиной к Кириллу — стройная фигура, темно-каштановые волосы, в которых запуталась пара тополиных пушинок… Девушка только-только набрала номер, и это означало одно: нужно ждать! Метрах в десяти был еще таксофон. Кирилл хотел направиться к нему, но в этот момент девушка повесила трубку и, чуть не столкнувшись с Кириллом, быстро пошла по улице. Лица ее он так и не увидел, но что-то знакомое почудилось ему в ней. Походка? Да… и… нет. Наклон головы… Или то, как она сжала в кулачок свободную левую руку?

Наваждение… Девушка как девушка.

Секунду Кирилл колебался. Звонить? Или догнать девушку?

Звонить — выбрал он и тут увидел на полке записную книжку, темно-зеленую, сливающуюся с такой же темно-зеленой поверхностью, на которой она лежала.

Это было так кстати! Кирилл обрадовался: сейчас он выяснит, кого ему напоминает незнакомка.

Он взял книжку и поспешил за девушкой, обдумывая, что лучше: окликнуть ее или догнать, тронуть за плечо и…

Не успел Кирилл сделать несколько шагов, как за его спиной раздался грохот: скрежет металла, звон бьющегося стекла и крик.

Мысль о девушке моментально улетучилась. Кирилл резко обернулся. На том месте, где он был несколько секунд назад, теперь стоял грузовик, груженный кирпичами. От будки таксофона, по которому Кирилл собирался позвонить, осталась какая-то бесформенная масса, забившаяся под брюхо машины…

Несколько секунд… Если бы Кирилл не кинулся за девушкой, все, что от него осталось, лежало бы сейчас тоже под грузовиком… Неужели это была смерть? Была и промахнулась…

— Алкаш, морда синюшная, не видишь, куда прешь?! — кричала на высунувшегося из кабины водителя обомлевшая от случившегося бабка в черном платке. — Чуть не переехал, сволота! Пьянь!

— Да не пил я, — кричал в ответ водитель, который тоже был удивлен происшедшим. — Она взбесилась! Я торможу, а она прет! Я выворачиваю, а она прет!

Уже собралась толпа любопытных.

— Жаль, без жертв обошлось, — сказал кто-то сокрушенно.

Водитель открыл дверцу и спрыгнул на асфальт.

— Ты, мужик, в рубашке родился, — кивнул он Кириллу. — Ну, думаю, хана тебе… Вдруг побежал… Отвел Господь от греха… Главное, я торможу, а она прет! Я выворачиваю, а она прет!.. Взбесилась!.. А ты, мужик, в рубашке родился.

Последнее, что запомнилось Кириллу: трясущиеся руки водителя, подносящие горящую спичку к трясущейся в губах сигарете.

3

Он никому ничего не сказал. Первое, что сделал, — поставил машину на стоянку и пошел бродить по городу.

Этот случай с грузовиком не выходил у него из головы. Как расценить происшедшее? Знак свыше? Хорошо, пусть знак. Но поощряющий? Отвращающий? Или это случайность, простая, дурацкая случайность? Если бы не девушка…

Кирилл вновь и вновь прокручивал в голове все сначала: скрежет железа, звон разбитого стекла, крик… Но постепенно мысли его пришли в порядок и потекли в привычном русле: Марина, Америка, Марк Шварц…

Можно было возвращаться домой.

Мать встретила его настороженно, все пыталась заглянуть в глаза.

— На тебе лица нет, — наконец заключила она, — что-то со шведами?

— Шведы? Ах, шведы! Шведы нажрались, как финны. Мы разобрали их по одному. Мне достался лом килограмм на сто двадцать. Пока нес к машине, пока из машины… Еще лифт в гостинице не работал… Я так устал, мать!

— Я сварила компот. А когда возвращалась из магазина, за мной увязалась рыжая дворняга. Я скормила ей всю колбасу. Ты же салями не очень…

— Почему я не собака?

— У нас Егор Сильвестрович, — предупредила сына Людмила Васильевна.

— Колдун Евстратиков пожаловали.

— Не называй его так. Он от этого бесится… Колдун Егорий!

Кирилл прошел в комнату.

Колдун Егорий, мужчина неопределенного возраста, с длинными черными, торчащими в разные стороны волосами, такой же черной, но ухоженной бородкой, стоял у окна вполоборота к Кириллу, приложив правую ладонь к стеклу.

— Приветствую, — бросил Кирилл. — Подзаряжаемся?

— Вот сколько тебя знаю, Киря, не любишь ты меня. Бывало, маленького тебя беру на руки, а ты так и норовишь меня обделать… А я тебя все равно люблю. Вот хоть мать спроси. Люблю, как родного.

Егор Сильвестрович внимательно посмотрел на Кирилла.

— Вижу, прицепил ты к себе какую-то заразу! — сказал он. — Вон тащится за тобой, будто хвост. Ну-ка, сейчас я этот хвост…

Егорий отдернул руку от стекла и сделал хватательное движение. Потом словно стал наматывать на локоть невидимую веревку и завершил операцию молитвой и крестным знамением.

Кирилл наблюдал за его действиями с улыбкой. Людмила Васильевна — скорее с восхищением.

— Эх, Киря, слушался бы меня, был бы счастливым человеком, — вздохнул Егорий.

Кирилл принял душ, поужинал и ушел в свою комнату.

Он набрал номер Марины, приготовившись услышать либо короткие гудки, либо бесконечные длинные.

Трубку подняли сразу.

— Да-а, — протянул томный женский голос.

— Добрый вечер, дорогая, — выдохнул Кирилл.

— Ты! — обрадовалась Марина, и это неприятно задело Кирилла. — А мне нечего сказать тебе, Кирюша… Не пришла, сама не знаю почему. Вот и все.

— Как в том анекдоте: женщина, ты сама не знаешь, чего хочешь… Я думал, с тобой что-то случилось. Даже и не знаю, рад ли я, что ошибся. Вообще зря, наверное, я втянул тебя в эту историю. Ты — баба ничего… Не в смысле: ничего из себя не представляющая, а в смысле — хорошая. Мужика тебе надо. Попроще.

— Какой у тебя голос…

— Какой?

— Не знаю… Эротичный… Не знаю… Мне кажется, я дура. Я уже жалею, что не пришла. Может быть… Может быть, попробуем еще раз?

— Нет, дорогая. Предпочитаю никаких дел с тобой больше не иметь. У тебя все мыслительные процессы проходят в спинном мозге, а это всегда дает непредсказуемый результат.

Марина хихикнула.

— Хочешь унизить? Мне нравится. Скажи… Скажи, что я стерва. — Голос ее вдруг стал низким, бархатным.

— Ты стерва, — сказал Кирилл.

— Скажи, что я — дрянь и потаскуха… Скажи…

— Ты паскуда, самая настоящая паскуда, Маришка, — прошептал Кирилл. Разговор совершенно неожиданно подействовал на него возбуждающе. — Если бы ты была рядом, я бы снял с тебя трусики, взял ремень и отшлепал тебя по голой попке.

— Хорошо, — еле слышно проговорила Марина, — еще… Ну, пожалуйста, еще…

Кирилл вдруг ясно представил себе ее комнату. Марина в полурасстегнутом халатике раскинулась в мягком кресле. Глаза ее полузакрыты, ресницы подрагивают. Одна нога закинута на подлокотник так, что видно ажурное нижнее белье…

Кирилл положил трубку.

Действительно, стерва, подумал он, мазохистка. Надо же! Нет, нет. Нужна женщина. Девушка. Хоть с улицы. Предложить ей фиктивный брак, заплатить, не скупясь…

Сердце у Кирилла екнуло: записная книжка! Совсем вылетело из головы. Но только где она, эта записная книжка?

Кирилл задумался. Он схватил ее, кинулся за девушкой… Потом вся эта катавасия… А куда же он подевал книжку?

Кирилл поднялся, подошел к платяному шкафу, открыл дверцу, проверил карманы пиджака.

Так и есть: засунул во внутренний карман. Кирилл вернулся на место и занялся записной книжкой.

Пролистнув ее, Кирилл наткнулся на несколько кулинарных рецептов, вырезанных из газеты, какие-то квитанции и справки. Открыл первую страницу — и взгляд его мгновенно выхватил фамилию… Кирси.

Кирси! Таисия Владимировна? Учительница по математике? Они с Марком вспоминали ее сегодня. Как странно…

Он взглянул на адрес, прочитал: «Садовая», и воспоминания захлестнули его.

Была ранняя весна… или поздняя зима. До выпускных экзаменов оставалось несколько месяцев. А потом либо институт, либо все остальное. Таисия Владимировна вела у них математику с пятого класса. И с пятого класса была классной руководительницей. Этот случай с Самохиной — тоже пятый класс.

Наверное, Самохина нравилась Кириллу. Странные знаки внимания оказывал он ей: щепки, щелчки, тычки… Бедная девочка. А кончилось все подножкой. Самохина только что ответила урок и возвращалась на свое место… Вот тут-то он сдуру и выставил свое копыто.

Таисия, ни слова не говоря, взяла со стола линейку, рубанула, как саблей, Кирилла по голове и преспокойно продолжила урок. Санкция была кровавой, но действие возымела. Кирилл в одночасье превратился в пай-мальчика и оставался им до выпускного класса.

Таисию, наверное, мучила совесть. Может, даже ее преследовали кошмары, а по ночам снились кровавые мальчики. Так или не так, но в десятом классе она сама предложила Кириллу подготовить его в институт. Кирилл согласился, но при одном условии: вместе с Марком Шварцем, его закадычным дружком.

Они ходили домой к Таисии по средам и воскресеньям. Ее муж, Станислав Александрович, был простым работягой, невзрачным, ничем не примечательным мужичком, беззаветно преданным шахматам. Они с Марком видели его не иначе, как за шахматной доской, разбирающим бесконечные партии.

Станислав Александрович здоровался всегда одним и тем же манером: он чуть приподнимал голову, смотрел исподлобья и говорил:

— Женихам привет!

Наверное, эта фраза казалась ему остроумной. Или он намекал на свою дочь — Владу?

Влада Кирси… Записная книжка принадлежала не Таисии, а ее дочери.

В тот год ей было, кажется, двенадцать. Такой долговязый гадкий утенок, готовый вот-вот превратиться в нечто. Когда он увидел ее в первый раз? Да, ранняя весна. Воскресенье. Недалеко от дома Таисии Кирилл заметил девочку. Она расхаживала по снегу, нестерпимо белому в лучах весеннего солнца, смотрела под ноги и удивленно и радостно повторяла:

— Солнце выпало!.. Солнце… выпало…

И это было поразительно. Услышав магическое: «Солнце выпало!» и увидев, что это истинная правда, Кирилл вдруг остро почувствовал: да, весна! Начало! Канун! И еще что-то большее! Почувствовал, как прошла четкая граница по его жизни, словно черная трещина по льду. Здесь — детство, бестолковое отрочество. Там — непонятно что.

Станислав Александрович часто работал по выходным. Таисия иногда уезжала к своим родителям, которые жили за городом. Тогда Влада звонила ему и Марку и от имени своей маман отменяла занятия.

Несколько раз Кирилл оказывался наедине с Владой. (Марк опаздывал, Таисия опаздывала…) Влада смело взяла на себя роль лидера в их отношениях. Лихо тыкала ему и даже предлагала себя взамен Таисии.

— Знаешь, как она меня натаскала? Я прямо хоть сейчас могу на физико-математический поступать. Меня даже к доске не вызывают — боятся. Ставят пятерки в журнал — через каждые три клеточки.

Кирилл общался с Владой неохотно. Просто не знал, как себя с ней вести. Сюсюкать? Вроде поздно. Говорить как с равной? Ну, это уж точно — рано.

Вообще-то проку в занятиях, положа руку на сердце, было мало. Но на занятия Кирилл приходил регулярно: у Таисии были связи именно там, куда собирался поступать Кирилл, — в финансово-экономическом. В критической ситуации она могла выручить.

Была еще одна причина. Ему просто нравилось бывать в этом доме. Запах, обстановка, ковры, высокие лепные потолки и бронзовые ручки… Уютно, покойно. Таисия что-то объясняет, сидя напротив. Голос ровный, убаюкивающий.

— Понятно? — спрашивает она.

Марк кивает, Кирилл кивает. А на самом деле ничего не понятно. А за окном — снег. Уже темно. В доме напротив — огни. Там тоже какая-то жизнь. Мерцают экраны телевизоров, мелькают тени… Хорошо…

Кончилось это все неожиданно, вдруг, в одно из воскресений.

Кирилл пришел тогда на занятия, как всегда вовремя.

— Хочешь кофе? — с порога предложила Влада.

— А что Таисии… Таисии Владимировны нет?

— Я испекла печенье. Татарское национальное лакомство. Мед, мука… Очень вкусно. Вот.

— А Станислав Александрович?

— Мне нравится кофе по-польски. Я вчера пробовала… Запах по квартире стоял просто офигительный.

— Что, и Марка нет?

— А на домоводстве, представляешь, нас учили рисовую кашу варить… А я, между прочим, уже плов сама готовлю. Вот.

— Ты специально? Я тебе про красных, а ты мне про белых!

— Ну и ладно, — обиделась она.

— Ну хорошо, хорошо, — смягчился Кирилл, — давай свой кофе, да покрепче.

Он увидел, как заблестели от радости глаза Влады, заметил, что одета она сегодня по-особенному, по-взрослому: красная плиссированная юбка, белая блузка с кружевным воротником и черный бархатный жилетик. Кажется, тогда он заподозрил что-то непростое в ее отношении к себе. «Путь к сердцу мужчины лежит через желудок», — вот что вспомнилось Кириллу.

Они прошли на кухню. Эта странная кухня… Попадая сюда, Кирилл всякий раз словно проваливался во времени и пространстве. Кухня была похожа на красный угол добротной крестьянской избы. Стены — под дерево. Петухи на всех дверцах, струганый стол и прочные незатейливые табуретки.

Кухню оборудовал Станислав Александрович. Он вообще был мастер на все руки… В свое время… Но на тот момент, когда Кирилл стал бывать в доме семейства Кирси, отца Влады интересовали уже только шахматы.

Кирилл расположился поудобней, а Влада принялась суетиться вокруг.

— В первом классе, — сказала она, открывая банку с кофе, — я сидела с мальчиком, которого звали Давид. У него были вот такие губы, и красные-прекрасные. Я решила, что они у него красные, потому что он тайком целуется со всеми девчонками в классе. И только меня не хочет целовать. Мне было так обидно… Однажды я подкараулила его после уроков и сказала: если ты меня не поцелуешь, я тресну тебя портфелем по голове… Он испугался и убежал. Представляешь? Вот… А ты целовался уже с девчонками? — без всякого перехода спросила она.

— Не рано ли тебе, Владислава, говорить на эти темы? Вот! — тоном строгого учителя произнес Кирилл.

Влада бросила на него странный взгляд, от которого Кириллу хотелось закрыться, как от удара.

— Мама говорила, что, по теории больших чисел, если бы люди жили бесконечно, то в конце концов дети становились бы старше своих родителей. Вот.

— Чего? — удивился Кирилл.

— Когда человек состарится, уже неважно, сколько ему лет: семьдесят или сто семьдесят. Вот.

Кирилл вдруг понял, что хочет сказать ему Влада. Разница в несколько лет, говорила она, ничего не значит. Пройдет время, и они станут ровесниками… А пройдет еще немного…

Почему-то стало неприятно. Кирилл нахмурился.

— Ты лучше за кофе смотри. Убежит сейчас. Повариха. И перестань говорить «Вот!»

— Да, повариха. А что ты думаешь, — не обратила она внимания на последнюю фразу, — мой прадедушка был поваром у князей Юсуповых. Князь был за границей и перекупил его у одного барона. Тогда у нас фамилия была Киркси. С буквой «к» в середине. А потом буква потерялась, и мы стали просто Кирси. Ты ешь печенье, ешь.

Кирилл не заметил, как подчинился.

— Я люблю готовить. Мама терпеть не может, а я люблю. У меня прадедушкины гены. Только у меня времени не хватает — я на спортивную гимнастику еще хожу. Вот. Это печенье я испекла по своему рецепту… Ну, почти…

— Вкусно. А что с дедушкой… с прадедушкой?

— Ничего… А кем был твой прадедушка?

— Ну, это очень просто — морским офицером. Вот его кортик. Дедушка белых рубал направо и налево. Вот его сабля. Папа добавил охотничий нож и еще старинный стилет — получилась маленькая коллекция.

Кирилл внимательно посмотрел на Владу. Наверное, сейчас она изображала из себя взрослую, сидела прямо, держа чашку двумя пальцами. Мизинец смешно торчал где-то в стороне, как будто был сам по себе. Влада серьезно смотрела Кириллу в глаза, словно пыталась внушить какую-то мысль.

Таисия так и не появилась.

Они говорили два часа, а потом Кирилл стал собираться домой. Влада стояла в прихожей и молча наблюдала, как он натягивает ботинки, заматывает вокруг шеи сине-белый шарф… Когда Кирилл застегивал молнию на куртке, Влада решительно подошла к нему, цепко схватила за воротник и потянула Кирилла к себе. Она впилась в его губы своими губами, неумело, но азартно, и Кирилл, к своему ужасу, ответил ей. Сколько продолжался поцелуй, он не помнил. Помнил только, что вырвался и убежал от Влады, которая уже тащила его обратно в комнату.

«Дрянная девчонка!» — ругал он ее всю дорогу домой, но понимал, что вкус этого поцелуя ему уже не забыть никогда…

Больше Кирилл в доме Кирси не появлялся.

Потом от Марка он узнал, что Таисия через Владу отменила занятия в то воскресенье. Влада позвонила Марку, а ему она не позвонила…

Воспоминания отпустили.

Кирилл еще раз перелистал записную книжку, вернулся к первой странице.

«Все-таки интересно, что стало с ее прадедушкой?» — подумал он и поднял телефонную трубку.

4

Влада сидела в своей комнате и плакала. Началось все с обиды на новую, очередную сожительницу своего дяди, цветущую хохлушку лет пятидесяти, Оксану Даяновну. Десять минут назад та набросилась на Владу без всякой причины, наверное, чтобы размяться.

Налетела, потрясая в воздухе рукой, в которой только сабли не хватало. Да так по-молодецки, точно сидела верхом на горячем жеребце. При этом вид у нее был вполне добродушный, словно она не скандалила, а увлеченно рассказывала что-то интересное, захватывающее.

Дядя, Борис Степанович, наблюдавший ссору, равнодушно покуривал папироску и покашливал в кулачок. Когда Влада бросала на него умоляющий взгляд, он отворачивался, притворяясь, будто ищет что-то у себя за спиной.

Толстая Оксана и высушенный дядя, парочка из какой-то глупой комедии, смех! Но Влада плакала.

Позволив слезам пролиться, она уже плакала обо всем на свете. О том, что ей не нравится вид из окна дядиной квартиры: деревья, за ними пустырь и дальше — заводские трубы. О потерянном на прошлой неделе зонтике. О забытой сегодня в таксофоне записной книжке…

Записную книжку было жаль больше всего. Влада не сделала и десяти шагов, как вспомнила о ней. И тут этот ненормальный грузовик… Подумать страшно, если бы она дозвонилась до Аллы да заболталась бы… С ней случилось бы то же, что с таксофоном. Тогда бы она сегодня не плакала. И завтра не плакала бы. Никогда не плакала бы.

О записной книжке она, конечно же, сразу забыла. Только увидела, что произошло, перед глазами все поплыло. Ей показалось, что при этом погибло человек десять, не меньше. Чего со страху только не померещится!

Влада взяла со столика зеркальце, утерла слезы и стала внимательно разглядывать свое отражение. Чуть припухшие глаза, чуть покрасневший нос — это придавало лицу кротость.

К заплаканным глазам здорово пошли бы бриллиантовые сережки и перламутровая помада, подумала она.

Влада поставила зеркальце на место и подошла к большому зеркалу, висевшему у двери. Она взяла с полки расческу и начала медленно причесываться. Послушные темно-каштановые волосы, плавные, убаюкивающие движения. Влада пристально посмотрела в свои глаза. Они были у нее темно-зеленые, как два бутылочных осколка… Или как два изумруда. Кому что нравится.

А все-таки она прехорошенькая. Мужчина, который знает толк в неброской, потаенной, а потому роковой женской красоте, встретив Владу, стал бы ее пленником уже до конца жизни.

За стенкой перебранивались дядя и Оксана. Точнее, Оксана бранила дядю. Видимо, ему это нравилось. Вот уже второй месяц Оксана жила у них на правах хозяйки и уходить не собиралась.

Боже, как хорошо было в детстве! Уютный дом, в котором все сделано умелыми отцовскими руками, мать, добрая и умная, рядом с которой и Влада чувствовала себя умнее… и сильнее. Влада вдруг вспомнила Кирилла Успенского — свою первую настоящую любовь. Детскую, наивную, полную слез и разочарований. До сих пор она не может забыть его.

Да, в ее жизни были мужчины. Сколько? Это ее большой секрет. Ей делали предложение пять раз!.. Ну ладно — три. Она честно пыталась забыть Успенского. Ведь и не было ничего: приходил, уходил… Поцелуй не в счет! Но Кирилл не отпускал. Она ждала его. Гнала от себя всех, разрывая отношения раз и навсегда. Вот, добросалась. Как написано в одном старом романе: «Она была уже немолода, ей было двадцать пять».

Ей тоже двадцать пять… И она — одна. Если бы не институтская подружка Алла, то и поплакаться-то некому…

Влада взяла губную помаду и так же медленно, как причесывалась, стала красить губы. Ей вдруг представилось, что это Кирилл пальцем нежно проводит по ее губам. Влада закрыла глаза, бессильно опустила руки. Голова закружилась, и это было так приятно, что у нее невольно вырвался тихий стон.

В этот момент с шумом распахнулась дверь и в комнату просунулась голова Оксаны.

— Что я тебе девочка — до телефона бегать! — почти прокричала она. — Иди, какой-то мужик тебя домогается! Голос очень сексуальный!

Влада прошла в коридор, взяла трубку.

Оксана скрылась в комнате, где у телевизора сидел дядя, оставив дверь нараспашку, — ясно, не хотела пропустить ни слова.

— Я слушаю.

— Влада? — раздалось на другом конце провода. Нет, она не узнала того, кто говорил.

— Я слушаю, — повторила Влада, но уже другим тоном. Что-то все же ей почудилось.

— Даже не знаю, как говорить: на «ты» или на «вы»… — Голос смолк. И Влада молчала.

— Это Кирилл Успенский. Если ты, конечно, еще помнишь меня.

— Да, — спокойно подтвердила Влада.

— Помнишь? Это удивительно, — сказал Кирилл и продолжил: — Волею судеб в мои руки попала твоя записная книжка.

— Да, — повторила Влада, и голос ее был все так же спокоен и ничего не выражал.

Кирилл сделал паузу. У него даже появилось желание бросить трубку, прекратить этот натянутый разговор, от которого, правда, ничего особенного он не ждал.

— Если тебе эта книжка нужна… Я могу… Я готов передать ее тебе.

— Да, — опять сказала Влада.

— Может быть, тебе неудобно говорить? — догадался Кирилл.

— Да, — чуть теплее ответила она.

Кирилл оживился.

— Тогда назначь время и место.

— Нет.

— То есть это должен сделать я?

— Угу, — для разнообразия сказала Влада.

— Хорошо. Завтра. В двенадцать. Где бы? У Исаакия? Нет. Метро «Горьковская». На улице, на ступеньках. Годится?

— Да.

— Тогда до встречи.

— Да, — только и смогла ответить Влада, потому что ее уже давно душил сладкий комок в горле. Она еще ничего не понимала, до нее еще не дошло, что случилось. Но она уже чувствовала: что-то тронулось там, на небесах, и ее ангел-хранитель, так долго находившийся в немилости у Господа Бога, прощен, а вместе с ним — и она.

— Ишь ты, как говорить научилась, — проворчала Оксана, — все «да» да «да»… А чего «нет»? Нет-то чего?

— Ладно, — проворчал Борис Степанович, — отвяжись от нее. Пусть себе…

Влада вернулась в свою комнату, села у окна и просидела так до поздней ночи, глядя на заводские трубы и улыбаясь.

Ровно в двенадцать она стояла на ступеньках метро «Горьковская» и беспокойно оглядывалась. Встретиться-то они договорились, а вот узнают ли друг друга? Шутка ли, прошло столько лет! Он — другой. Она — другая. Ему… Ему, страшно подумать, за тридцать. В этом возрасте мужчины уже лысеют. В этом возрасте у мужчин — живот, из-за которого они не видят носков своих ботинок. Обычное дело.

Он наверняка женат, и у него наверняка дети. Двое? А может, трое? Ну и пусть. Она все равно должна увидеть его. Либо она разочаруется и освободится от его невидимой власти над ней, о которой он не подозревает, либо…

Как назло, было много народу. Снимали кино. Артист, уже немолодой и седой мужчина, делал вид, что играет на трубе, собирая милостыню. Его неплотным, но широким кольцом окружала массовка. Камера стояла на крыше дома через дорогу. Там же находился режиссер, который по рации отдавал ассистенту распоряжения. Режиссеру все время что-то не нравилось. Он снимал дубль за дублем, и каждый раз артист подносил трубу к губам и делал вид, что играет, а массовка, за которую можно было принять и Владу, делала вид, что слушает.

— …Нет, не эта! В таком цветастом сарафанчике с глубоким декольте, — донеслось из рации, которую держал в руках ассистент. Ассистент повернулся к Владе.

— Вот теперь правильно. Девушка, вы меня слышите?

Влада растерялась. Ей вдруг представилось, что там, на крыше, Кирилл. Что он — режиссер и специально назначил встречу здесь, чтобы совместить два дела сразу.

— Костя, — раздался опять тот же голос, — объясни ей, чего я хочу.

Костя, он же ассистент, с виду одногодок Влады, по-простому, но на «вы», будто имел право приказывать, сказал:

— Подойдите вплотную к главному герою. Рита, дай ей три красные розы.

— Я не хочу, — была первая реакция Влады.

— Что значит: не хочу? — возмутился Константин.

— А-а, — догадалась Влада, — вы думаете, я ваша? Я сама по себе.

— Аркадий, — сказал ассистент в рацию, — она говорит, что она не наша!

— Жаль… — послышался ответ. — Костя, дай ей визитку. И попробуем еще раз. И побольше чувства.

Костя достал визитную карточку, сунул ее Владе и пошел в очередной раз организовывать массовку.

Влада покрутила визитку в руках и бросила ее в урну.

В этот момент она почувствовала на себе чей-то внимательный взгляд и обернулась.

Конечно же, она сразу узнала его. Это был Кирилл. Уже не юноша… мужчина. Ни живота, ни лысины… Строгие черты лица, ироничный взгляд… Хлопчатобумажные брюки, джинсовая рубашка с короткими рукавами. Держится свободно, с достоинством, сразу видно, что удача благосклонна к нему. И короткая мальчишеская стрижка… Такая же, как тогда, когда он приходил к ним по средам и воскресеньям.

Она сделала в сторону Кирилла несколько шагов и остановилась.

Кирилл тоже сделал несколько шагов.

Они долго стояли напротив друг друга, не решаясь начать разговор. Кирилл внимательно вглядывался в такие знакомые и такие чужие черты. Он сразу оценил ту женщину, в которую превратилась Влада-подросток, ее потаенную красоту, чувственность и тот свет, который излучали ее глаза.

Первым все же заговорил Кирилл.

— Здравствуй, — сказал он и замолчал, дожидаясь ответных слов.

— Здравствуй, — произнесла она и протянула руку, тут же испугавшись своего жеста.

Ее ладонь утонула в его огромной ладони, сухой, прохладной, несмотря на жаркий день. Это не было рукопожатием. Это был разговор без слов. Кирилл не отпускал ее руку. Влада не пыталась высвободиться.

— У нас есть, что сказать друг другу? — спросил Кирилл.

Она не ответила, только кивнула.

— У меня машина. Если хочешь, можно поехать куда-нибудь.

Влада опять ничего не ответила, только отрицательно покачала головой.

— Тогда пройдемся?

Она кивнула, соглашаясь.

— Ты немногословна, — улыбнулся Кирилл, — я помню тебя невыносимой болтушкой… Ты здорово изменилась.

— Было бы странно, если бы я не изменилась, — ответила Влада.

Они не спеша пошли в сторону зоопарка.

— Я видел, как ты бросила визитку в урну. А ведь это был шанс. Могла бы попасть в кинотусовку.

— Я не верю в такие шансы… Ты женат? У тебя дети?

— Как-то не получилось… Наверное, не очень хотелось ни того, ни другого. Ну, а ты? У тебя, конечно, полный комплект. Такая женщина не может быть одна… Вон какая выросла. Всем на загляденье.

— Да, выросла. — Влада гордо вздернула нос. Ей вдруг стало так легко, как давно уже не было. — Посмотри, посмотри… Не разглядел тогда… А сейчас…

— Уже поздно? — притворился расстроенным Кирилл.

— Нет, не поздно… — серьезно ответила она. — Еще не поздно.

Кирилл с интересом посмотрел в ее глаза, зеленые, лучистые.

— А помнишь, как ты меня поила кофе?

— Помню. Я говорила через каждое слово «вот», а ты ужасно злился. А потом взял и исчез, — ответила Влада, и глаза ее широко распахнулись.

Кирилл взял ее за руку и потянул к себе.

— А поцелуй в прихожей помнишь?

— Помню, — покорно ответила она.

Кирилл вдруг понял, что она в полной его власти. Обними он ее сейчас… и ему все простится.

Кирилл медлил, Влада отстранилась, момент был упущен.

— Чем ты занимаешься? Бизнес? — спросила Влада.

— Угадала. У нас посредническая фирма… Я коммерческий директор.

— Посредническая… — разочарованно протянула Влада.

— Это ты напрасно. Бизнес как бизнес. Позавчера мы помогли финнам найти покупателя на партию туалетной бумаги, а завтра мы продаем торговый центр на Юго-Западе, который построили на свои деньги. Разброс — будь здоров! Скучать не приходится.

— Почему ты не женился? Если не ошибаюсь, тебе уже за тридцать?

Кирилл вздохнул.

— Женат-то я был… — сказал он. — Наверное, я любил ее какой-нибудь специфической любовью… А может, это было что-то другое. «Все друзья поженились давно, только я вот один не женат»… Такую свадьбу закатили — до сих пор не верю, что я был на ней женихом. Ресторан в «Прибалтийской», сто пятьдесят три человека приглашенных, семь лимузинов, не считая автобусов… Одно свадебное платье стоило полторы тысячи долларов… Но этот брак ничто не спасло… Мы разошлись, не прожив вместе и года.

— Как ее звали?.. И где она сейчас?

— Звали ее Вероника. Она вышла за лейтенантика, который был на несколько лет младше ее… Теперь пропадает где-то на Дальнем Востоке. Ничего о ней не знаю и знать не хочу.

Они проходили мимо зоопарка. За оградой пони вез тележку с детьми, украшенную воздушными шариками.

— Когда мне было четыре года, — сказала Влада, — папа повел меня в первый раз в зоопарк. Было лето… Такое же, как сейчас. А я была такая обалдевшая от счастья, что не заметила, как потерялась. А когда заметила, ничуть не испугалась… Самое смешное, я умудрилась каким-то образом забраться в клетку со львом. Помню, мне ужасно хотелось погладить его… Когда меня возвращали родителю, то сказали, что мне по-глупому повезло. Льва недавно покормили… А так бы он мог пообедать мной.

— А льва… ты погладила? — спросил Кирилл.

Влада подняла руку, потрепала волосы Кирилла.

— Он был теплый и дышал.

Кирилл так четко представил себе, как маленькая Влада гладит льва по грязно-желтому боку, что у него даже похолодело в животе.

— Ты все сочинила, — убежденно сказал он. — Не верю! Даже если это правда.

Он опять взял ее за руку и притянул к себе. Она кротко, по-детски положила голову на его плечо.

Кирилл полной грудью вдохнул запах ее волос.

— Знаешь, — сказал он, — я теперь никуда не исчезну.

— Да, — ответила она.

5

Они договорились встретиться на следующий день.

Ночью Кирилл долго не мог уснуть. Конечно, он думал о Владе. Теперь, когда эйфория первых часов общения прошла, он, словно врач, пытался поставить себе диагноз. Неожиданно в его руки попалась прекрасная бабочка. Она настолько прекрасна, что не может не тронуть даже самое равнодушное сердце, не может не внушить любовь к себе даже самой черствой душе. Кирилл еще контролировал ситуацию. Можно не ходить на завтрашнее свидание. Душа поболит немного — и перестанет… И он сохранит самое дорогое, что ему досталось от прошлого, — свободу.

Но, с другой стороны, не пойти — это и значит признать, что Владе хватило одного дня, чтобы привязать его к себе.

Кирилл ворочался в постели, то скидывая с себя одеяло, то укрываясь с головой.

Нет, надо подходить с другого конца. Влада нужна ему не как женщина, а как жена! Да, жена. Она займет место Марины… А если он еще будет при этом что-то испытывать к ней, тем лучше для них обоих. Вот и все, просто и честно — штамп в паспорте.

Днем Кирилл, как мальчик, помчался на свидание, купив шикарный букет цветов.

Влада опять отказалась от предложения «поехать куда-нибудь», и они вновь кружили по центру Петербурга: Невский, Михайловский садик, Марсово поле, Миллионная… Солнце светило во все небо, ослепительное, но не беспощадное. Было нежарко, комфортно.

Влада перекладывала огромный букет с руки на руку. Кончилось тем, что Кирилл с ее согласия подарил цветы паре молодоженов, фотографировавшихся у Эрмитажа.

Влада, а потом и Кирилл подержались за большой палец ноги одного из атлантов.

— Это на счастье, — сказала она, — я верю в приметы. Верю в черных кошек, тринадцатое число и нечистую силу.

По воздуху плыл тополиный пух. Пахло городом, старым, повидавшим виды, а потому мудрым и умиротворенным.

Кирилл с болезненным любопытством вытягивал из Влады подробности ее жизни. Ни на один вопрос ни разу Влада с ходу не ответила. Приходилось чуть ли не силой выколачивать из нее информацию.

— Ты настоящая партизанка, — сердился Кирилл, — слова из тебя не вытащишь. Итак, мы расстались, когда тебе было двенадцать…

— Когда мне было четырнадцать, умерла мама. Заснула и не проснулась. Я бы тоже хотела так умереть. После ее смерти я возненавидела математику, как будто математика была виновата в том, что мама умерла. Стала хватать двойки… Потом по всем предметам, но в последнем классе выправилась и даже поступила в институт, инженерно-экономический. Спорт бросила еще в школе… На втором курсе чуть не выскочила замуж. Но ума хватило подождать. Подождала и поняла, что мне лучше одной. Потом ровная серая полоса… А полгода назад умер отец, и через месяц, в один день, умерли дедушка с бабушкой… А за неделю до этого меня сократили. Наслоилось, завертело. Я вошла в такой штопор, что… Хорошо, рядом оказался дядя. Хотя никакой он мне не дядя — седьмая вода на киселе. Я перебралась к нему, а нашу квартиру он сдал какому-то арабу. На это и живу.

— Так вот откуда иностранец, — заключил Кирилл. — Я еле выпросил у него твой новый телефон.

Они сидели на скамейке в Александровском саду. За спиной — Адмиралтейство, прямо — Медный всадник, слева — Исаакиевский собор, справа — Нева, а на том берегу Университет, Академия художеств, Меншиковский дворец…

— Очень заряженное место, — сказал Кирилл. — Мне во вторник один знакомый колдун энергетический хвост отрубил, через который из меня энергию качали.

Влада улыбнулась.

— Мне было тоже смешно… Но вот сейчас… Чувствую, что-то в мире изменилось… Быть может, это оттого, что мы снова встретились? Признавайся, что ты хотела тогда сделать со мной, когда заманила в ловушку той весной? Я знаю, ты все подстроила!

Влада улыбалась, но молчала.

— Говори, негодная, если жить хочешь, — угрожающе прорычал Кирилл и, делая страшные глаза, нежно схватил ее за горло.

— Ой-ой-ой, — засмеялась Влада, — все скажу!.. Хотела. Признаюсь, хотела. Вынашивала коварный план соблазнить тебя, потом рассказать все маме… И она бы заставила тебя жениться на мне.

Влада с вызовом смотрела на Кирилла, взгляд ее как бы говорил: ну, ну, покажи, на что ты способен!

Он все еще держал ее за шею, под пальцами билась жилка — беспокойно, отчаянно…

Наверное, в лице у него мелькнуло что-то странное, потому что Влада невольно попыталась отстраниться, но тут же, словно устыдившись, подалась вперед.

Кирилл коснулся ее губ своими губами.

— Сейчас я скажу тебе что-то головокружительное. Чему ты непременно удивишься. А может, удивлюсь и я, — сказал Кирилл, когда они отдышались после долгого поцелуя.

Из песочницы на них внимательно смотрели дети. На детей внимательно смотрели родители. К памятнику Петру очередная пара новобрачных возлагала цветы. Плыл, тарахтя, буксир по Неве. Распуская перья, под ногами расхаживали голуби. Жужжали мухи над головой. За спиной шумели листвой деревья. Доносились откуда-то обрывки фраз и смех… Все дышало, копошилось, жило…

— Выходи за меня… будь моей женой…

Выражение ее лица не изменилось. Все такая же легкая улыбка на губах, пристальный, с потаенной грустинкой взгляд.

— А если я скажу «да»? — наконец произнесла она.

Кирилл, не проронив больше ни слова, вновь притянул ее к себе, набрал побольше воздуха и нырнул в омут поцелуя.

— С тобой творится что-то странное. За эти несколько дней ты сильно изменился, — сказала Людмила Васильевна.

Они сидели не кухне. Завтракали. Втроем. Третьим был Егор Сильвестрович. Пили чай, заваренный на травах, собранных лично колдуном Егорием, и ели оладьи, замешанные на заговоренном молоке. Чай был вкусным, оладьи еще вкуснее.

В центре стола на тарелке лежали треугольные куски ананаса.

Ананас принес Егорий. А за пять минут до его прихода Людмила Васильевна несколько раз бросила в пространство фразу:

— Умираю, хочу ананас!

И, когда появился колдун Егорий с ананасом, радости ее не было предела.

— Вот человек, который понимает меня без слов и готов выполнить любое мое желание, — воскликнула она и продолжила, обращаясь к Кириллу: — Когда тебя еще не было, мы втроем — Егор Сильвестрович, твой отец (Царство ему Небесное) и я — ездили в Пицунду. В наше окно всю ночь светил фонарь и мешал мне спать… Так Егорий почувствовал это и, представляешь, как мальчишка, разбил фонарь камнем. Ох, и было же ему… Помнишь, Евстратиков? Прямо мысли мои прочитал.

— Так уж и прочитал, — ответил довольный Егорий, — мне этот фонарь самому спать мешал.

— Даже боязно оставлять тебя одного, Кирюша, — продолжала Людмила Васильевна, — у тебя глупый, но, слава Богу, счастливый вид. Мать не обманешь. Кто она?

Кирилл пожал плечами.

— Смотри, Кирюша, — вздохнула Людмила Васильевна, — есть такие прилипчивые бабы… Есть просто пиявки. Вопьется и сосет кровь, сосет…

— Егор Сильвестрович, — перебил ее Кирилл. Он громко отхлебнул из чашки и высоко поднял ее так, что стало видно дно. — А скажите честно: есть какая-нибудь польза в ваших травах?

— А как же, — деловито ответил колдун Егорий, — вот недавно новую иномарку себе купил. Глянь, под окном стоит.

Кирилл не смог сдержать улыбки.

— Ну, а если серьезно… Ты бы хоть раз зашел ко мне. Ко мне люди на год вперед записываются. На костылях приходят, а уходят — костыли в прихожей забывают. Во мне сила. Я многое могу.

— А что же вы отца спасти не могли? Даже пальцем о палец не ударили? — сдерживая себя, спросил Кирилл.

— На все воля Божья. Только Он знает, кого казнить, кого миловать…

Людмила Васильевна встала и поспешно ушла. Чашка с недопитым чаем осталась на столе.

— Вот видишь, мать расстроили, — вздохнул Егорий, — а она у тебя редкий человек. Уж поверь мне.

Через полчаса Кирилл закрыл за ними дверь.

— Вернемся через месяц, — предупредила напоследок сына Людмила Васильевна. — Ты тут не очень-то.

Кирилл сделал несколько деловых звонков и набрал номер Влады.

— Можешь радоваться, — сказал он, — ты так боялась смотрин, что маман, кажется, что-то почувствовала и укатила на дачу. Приедет — ее будет ждать сюрприз.

— Да, — растерянно сказала Влада.

— Напоминаю, гражданка Кирси, — строго сказал Кирилл, — через несколько дней вы вступаете в брак с замечательным человеком по фамилии Успенский. Ты рада?

— Да.

— А сегодня в ресторан — к цыганам! — предложил он.

— Нет, — ответила она.

— Тогда… Ужин при свечах в пустой квартире — поминки по нашей холостой жизни? Мы без пяти минут муж и жена, а у нас, как у маленьких, дальше поцелуев не идет. Я так больше не могу.

Влада ответила не сразу. Кирилл уже был готов, к своему разочарованию, предложить очередную прогулку по городу, как вдруг услышал:

— Да!

— Ты сказала «да»? — Ему показалось, что он ослышался.

— Да, да, да! — повторила она.

Кирилл слышал, как Влада встала с постели и бесшумно — только пару раз скрипнул пол — пошла в ванную.

Но он так устал, что даже не смог открыть глаза и подглядеть. Зашумела вода. Кириллу вдруг показалось, что он на берегу реки сидит на поваленном дереве и смотрит на воду… А вода шумит на мелководье, шумит…

Вновь скрипнул паркет. На этот раз Кирилл проснулся окончательно и сразу. Он приоткрыл глаза и увидел Владу.

Она стояла совершенно обнаженная. Правая ее ступня упиралась в край гнутого венского стула. Влада надевала белый носочек и плавно покачивалась в такт негромкой музыке, доносившейся из кухни. Кирилл хотел остаться равнодушным, но ничего из этого не получилось. Он почувствовал, как во рту у него мгновенно пересохло, и приятная душная волна побежала от сердца во все стороны…

Вот один носок надет. И руки Влады гладят стройную ножку… Влада выпрямилась, и Кирилл увидел ее всю: пятнышки сосков, пушок в самом низу живота, от которого не оторвать глаз.

Вот и второй носок стянул объятиями стопу. Влада взяла со стула футболку, высоко подняла руки и, все так же медленно раскачиваясь под тихую музыку, разжала пальцы. Футболка скользнула по рукам, по лицу… Ее остановила грудь, высокая, упругая. Влада одернула футболку — та едва достала до пупка. Теперь у Кирилла запульсировало в висках, и он никак не мог понять, почему он все еще в постели, а не рядом с ней. Владе осталось надеть только трусики. Вот и они под ту же тихую музыку поднимаются все выше и выше… врезаются в ее самые нежные места, и глубокая ложбинка разделяет их на две половины…

— Вставай, лежебока! — Влада погладила Кирилла по щеке. — Иди мойся, а я тебе приготовлю завтрак.

Рука Влады порхнула на его грудь, скользнула по животу, еще чуть ниже и замерла.

— Обманщик, — с наигранным возмущением воскликнула она, — ты подглядывал за мной своими бесстыжими глазами! Вот доказательство!

Свободной рукой Влада откинула одеяло.

Кирилл обнял ее, крепко прижал к себе. Мокрые волосы Влады рассыпались по его груди. От них пахло свежестью и цветами. И еще пахло ею… Тонкий зовущий аромат желанной женщины.

— Завтрак откладывается, — только и смог произнести он.

Завтрак пришелся на время ужина.

Едва одетые, они вытащили из холодильника все, что было: апельсины, колбасу, сыр, борщ, молоко, масло, яблоки, яйца, сметану, варенье, котлеты, майонез, ветчину, бананы, селедку, зелень, шпиг…

Не имея ни сил, ни желания готовить, они ели все без разбора, запивая сало молоком, закусывая котлеты бананами.

Они — о, Боже! — ели варенье руками и кусали апельсины, как яблоки, даже не потрудившись очистить их. Вся кухня была пропитана запахом апельсинов. Влада и Кирилл целовались, и поцелуи тоже пахли апельсинами.

— Я представляю, что с нами будет, — хохотала Влада, — мы с тобой на один горшок вдвоем не поместимся…

Выглядела Влада совершенно другим человеком: преображенная, с румянцем во всю щеку, с блестящими глазами.

Просто так на нее смотреть было невозможно. Хотелось тут же сгрести ее в охапку и тискать, ласкать и целовать без перерыва, пока не свалишься от изнеможения.

Так он и сделал.

И снова безумство: бессвязные фразы, вскрики и провалы…

В три часа ночи они наконец угомонились. Уже не хотелось ничего. Они лежали, держась за руки. Сон не шел. Было просто хорошо — быть рядом и слышать дыхание друг друга.

— Это и есть та самая сабля, с которой твой героический дед на белых ходил? — спросила Влада и глазами показала на ковер, где висело оружие: сабля, кортик, старинный стилет и охотничий нож.

— Та самая и есть, — ответил Кирилл, — кортик — прадедов. Остальное — отца. Охотничий нож ему какой-то алкаш у пивного ларька за кружку пива отдал. А стилет… Отец тогда работал в торгпредстве. Купил его в Майами, в антикварном магазинчике. А потом всю жизнь удивлялся, зачем он это сделал.

Вот сейчас самое время сказать ей про Америку, подумал Кирилл.

Он замолчал и через минуту вновь заговорил:

— Я должен тебе признаться кое в чем…

— …я имел кучу баб, и у меня, ох и ах, шестеро незаконнорожденных детей, — закончила за него Влада.

— Так ты обо мне все знаешь? — притворился удивленным Кирилл.

— Что?! — угрожающе вскрикнула Влада. Она вскочила, схватила его за горло и всерьез стала душить.

— Ну, признавайся, несчастный, сколько женских сердец ты разбил?

Кирилл почувствовал, что задыхается. У него закружилась голова. Это было до странного приятно… Он подождал еще немного, потом осторожно разжал ее руки.

Она опять легла рядом, тихая, покорная.

— Ты очень дорога мне, — сказал Кирилл серьезно.

— Это признание в любви? Ты ненормальный. Нормальные люди все делают наоборот. Сначала они признаются в любви, а потом делают предложение… Когда я была маленькая, мечтала обвенчаться в сельской церкви. Мама часто брала меня с собой к бабушке с дедушкой за город. Там была церковь, и однажды я видела венчание. Я была внутри, когда батюшка благословлял жениха и невесту, а над их головами держали короны…

— Венцы, — поправил Кирилл.

— А над головами жениха и невесты держали венцы, — продолжала Влада. — Я тогда поклялась себе, что выйду только за того принца, который поведет меня под венец. Но теперь я понимаю, какая я была дура.

— Прямо «Алые паруса»…

Влада положила голову Кириллу на грудь.

— Не смейся… Я люблю тебя, всегда любила и буду любить. Больше ты мне ничего не хочешь сказать?

Кирилл глубоко вздохнул.

— Больше ничего.

На роль свидетельницы у Влады была только одна кандидатура — Алла.

Они встретились в летнем кафе на Фурштадской. Сквозь деревья, ронявшие на белоснежные столики желтые листья, казавшиеся в это время года диковинкой, светило солнце. Народу было немного. Они взяли себе мороженое и по бокалу шампанского.

— Неделя, как начала худеть, и чувствую, поправилась килограмма на два, — пожаловалась Алла. — Объясни мне, Владка, зачем такая спешка? Разве он не понимает? Нельзя, что ли, нормально, по-людски: свадьба, гости, подарки?

— Это я так решила.

— Ты? Которая любит быть на любом бале королевой? Не смеши!

— Кирилл… Он ведь был уже женат… И все, как ты говоришь, было по-людски: лимузины, гости, платье невесты за полторы тысячи долларов… Я не хочу, чтобы он путал меня со своей первой женой! Уж лучше вообще без свадьбы. Нет, нет… Не хочу быть вторым номером. Просто распишемся — и все!

— Ладно, если ты так решила. Ты его хоть любишь? — спросила Алла.

— Я сама все время задаю себе этот вопрос. Честно? Не знаю. Пока не встретила, казалось, что люблю. Мы ведь познакомились, когда мне было двенадцать…

— И он тебя… в двенадцать лет?!

— Да ты что?! Нет!

— Ну и неважно: любишь, не любишь… Стерпится — слюбится. Он хоть мужик денежный? Если мужика не за что любить, его можно любить за деньги!

— Вроде денежный. Работает в какой-то посреднической фирме коммерческим директором.

— Это нам подходит. Еще нужно, чтобы любил тебя без памяти. Ну, с этим-то вроде все в порядке. Зачем бы ему звать тебя замуж? Главное, вырвешься от дяди да от этой ненормальной Оксаны! Ты просто вянешь рядом с ними. Слушай, насчет твоей квартиры… Можно как-нибудь разойтись с вашим арабом? Живет и живет. Еще немного, и его оттуда ломом не сковырнешь.

— Даже не хочу об этом думать. Сразу голова начинает болеть. Вроде он заплатил вперед за год… Я не знаю. Дядя отстегивает мне двести баксов в месяц — и ладно!

— Вот! Защитить тебя, Владка, некому! Выходи, выходи за своего Кирилла. Если он настоящий мужик, наведет в твоих делах порядок. И потом… Сколько можно разбрасываться мужиками? Чем тебе не понравился Малов? А Дандре? А Кушнарев? Да если бы Кушнарев сделал мне предложение, я бы за ним на край света, по снегу да по камушкам острым!..

— Ну и где твой Кушнарев сейчас? Встретила его недавно… Меня не узнал, а я его с трудом — пьянь пьянью!

— А все из-за кого?! Может, человек потерял смысл жизни, после того как ты ему отказала?

— Не смеши, Алка!.. Что это мы все обо мне да обо мне? У тебя-то как? Ты все еще с Борюсиком или нашла кого-нибудь поинтеллигентней? Ну-ка, рассказывай!..

6

Кто будет свидетелем на регистрации, Кирилл даже не задумывался. Конечно, Михаил!

В четверг, после традиционной игры в футбол — пять на пять — в спортзале одного из училищ, который они арендовали вот уже несколько лет, Кирилл рассказал Майклу о Владе. Рассказал все, без утайки.

Они остались вдвоем в сауне: яркий свет, запах эвкалипта… В предбаннике слышались смех и возня — там победители угощали пивом побежденных.

— Получается, что ты ее любишь, — сделал вывод Михаил.

— Когда мы в постели, я ее очень люблю, — с улыбочкой сказал Кирилл, — по пять-шесть раз… Кажется, я говорю пошлости… Если честно, Майкл, не знаю! У меня сейчас в голове одна Америка… Сидели в Шуркином садике, защипало в носу… Взял и сказал: выходи за меня. А она возьми да ответь: я согласна. Ну, что мне теперь?.. И потом, штамп в паспорте все равно нужен. Правда, вроде я как бы виноват перед Владой. Вроде как я обманул ее. Вроде воспользовался ею. Но ведь она согласилась выйти за меня! Значит… любит. А если любит — простит.

— Ты должен сказать про Штаты до регистрации.

— Я хотел, но не хватило духу. Скажу, но после.

— Нет, ты должен сказать до…

— Не надо наступать мне на горло… Знаешь, на сколько я попадаю, если не улечу самое позднее через две недели?! И даже не думай затевать интриги… Понял? Ну… Даешь пять.

Они пожали друг другу руки.

— Ладно, как хочешь. Но с Мариной было честнее.

— Вот потому я и оказался в дураках. Женщине нельзя оставлять выбор. Женщину нужно ставить перед фактом. Знаешь, мне кажется, у нас с ней все будет хорошо. Я не люблю сантименты, но она мне дорога. Боюсь называть это любовью… Помнишь, я тебе рассказывал? Когда она была еще подростком…

— Поцелуй-то…

— Поцелуй. Вкус его до сих пор у меня на губах… Что-то я совсем сопли распустил. Значит, договорились — завтра!

До регистрации оставалось несколько часов. Кирилл, уже при полном параде, шатался по квартире, не зная, что с собой делать. Он пробовал заняться английским, хотел выполнить свою норму: пятьдесят новых слов. Не пошло. Пробовал читать, но взгляд увязал в первом же абзаце. Кирилл погружался в рваные несвязные воспоминания, перескакивая через целые эпохи и страны.

То виделась ему дача, жаркий август, и они с Мишкой, вместо того чтобы бежать на озеро купаться, собирают красную смородину. Из времянки доносится сытный запах: тетя Галя, Мишкина маман, жарит пирожки с повидлом. Пирожки — объедение. Это их с Мишкой награда за труд. Маман лежит между грядками на раскладушке — загорает. Через каждые пять минут она кричит на всякий случай: «Кирюша, Миша, не ешьте немытые ягоды!» На качелях сидит колдун Егорий, читает вслух Библию. «Что было, то и будет, — слышит Кирилл его завывающий голос. — И что творилось, то творится, и нет ничего нового под солнцем…»

То вдруг Кирилл оказывается в Дании. Не во Франции, не в Италии, где он тоже бывал, а почему-то именно в Дании… Копенгаген. Набережная. Моросит мелкий дождь. Вокруг никого. Кирилл без зонта, воротник плаща поднят. Он внимательно разглядывает Русалочку, сидящую на камне. Хочется подойти ближе, но это невозможно. Дождь моросит, а он все стоит, промокший насквозь. Ему почему-то кажется, что сейчас она поднимет на него глаза…

Звонок телефона вывел Кирилла из задумчивости.

Он поднял трубку.

— Кирилл? Привет, это Шекловитов. Слушай, Кирилл, тут есть возможность крутануться… Ветров нам предлагает очень дешево партию компьютеров. Я уже знаю, кому их толкнуть дальше… Сейчас… «Терия»… Фирма «Терия». Я уже послал туда факс — они берут всю партию. Дело вроде верное, но что-то меня держит…

— Проекты договоров есть?

— Вот, передо мной.

— Какую неустойку в случае чего тебе платит Ветров?

— Зеленый лимон.

— Так, так. А «Терия» просит с тебя, конечно, два миллиона неустойки?

— Точно. Как ты догадался?

— Такие вещи надо знать, Шекловитов. Это классика. Ветров и «Терия» — одно лицо. Ветров срывает договор и платит нам миллион. А мы заплатим «Терии» два. То есть Ветров сделает себе из ничего один миллион долларов. Год назад так пролетел Кроликов.

— Ясно, — протянул Шекловитов. — Так просто… Нужно взять на вооружение… В общем, жду тебя в понедельник. Хватит отдыхать. Делом нужно заниматься.

— Раз уж ты тронул эту тему… Если помнишь, мой контракт закончился на той неделе.

— Неужели? Продлим!!!

— Наверное, нет. Придется тебе подыскать другого коммерческого директора.

— Ладно, дорогой, такие вопросы с ходу не решаются. Поговорим после.

Кирилл повесил трубку, и в этот момент раздался звонок в дверь.

Кто бы это мог быть, удивился Кирилл. Неужели маман нагрянула раньше срока?

Кирилл открыл дверь. На пороге стояла Марина: рассыпанные по плечам волосы, шифоновая рубашка навыпуск, цветастые «велосипедки», сумочка через плечо.

— Может, все-таки пропустишь? — театрально улыбнувшись, спросила она. — Я пришла к тебе с приветом рассказать… и все такое…

Кирилл сделал шаг в сторону.

— Я по тебе соскучилась, — проходя в комнату Кирилла, сказала она. — По телефону ты со мной говорить не хочешь. Трубку бросаешь. Вот я и решила нагрянуть в гости… Как снег на голову. — И она сделала соответствующий жест.

— Очень вовремя… — буркнул Кирилл.

— Нам вчера завезли отпадные сережки с брюликами… Я как их увидела, сразу о тебе вспомнила. Кстати, я теперь работаю до обеда. Можешь заглянуть по старой памяти.

— Может, и загляну.

— Ты кого-то ждешь?

Марина села на диван, погладила плюшевую подушечку, взяла ее в руки.

— Жил-был плюшевый мишка, — дурашливым голосом, обращаясь к подушке, стала рассказывать она, — точнее, это была медведица, но юная-преюная. Вот жила она, жила в своем родном лесу. Купалась в реке, ловила рыбку в мутной воде, лопала малину, воровала у пчелок мед… Пока не появился охотник. Охотник не был злым дядей. Он просто любил охотиться на плюшевых медведиц. Потому что охотиться на плюшевых медведиц — это большое удовольствие. И вот он увидел нашу юную плюшевую медведицу и подстрелил ее с первого выстрела. Это был очень меткий выстрел. Такие выстрелы получались у него не каждый день. Охотник снял с плюшевой медведицы шкурку и сделал из нее маленькую такую подушечку. Потому что нет большего счастья на свете, чем положить плюшевую подушечку себе под жопку…

— Ты зачем пришла? — не придавая голосу никакой окраски, спросил Кирилл.

Марина бросила подушку, легла на диван, закинула ногу на спинку.

— Повторяю по буквам, — отчеканила она так, словно читала Маяковского. — Сволочь! Обманщик! Скотина! Курва! Ублюдок! Чмо! Идиот! Лопух! Алкаш! Собака! И… мягкий знак!.. СОСКУЧИЛАСЬ!

Больше всего Кирилла обидело почему-то слово «собака».

— Вот что, — сказал он, — давай-ка выметайся отсюда!

— А помнишь, как ты на этом самом диване трахнул меня в первый раз? Ты был таким напористым, ненасытным, словно тебе шестнадцать, а я у тебя — первая.

Она выводит меня из себя, догадался Кирилл.

— Марина, — изменил он тактику, перейдя на спокойный тон, — перестань кривляться. Если хочешь что-то сказать — говори. У меня мало времени.

Она резко поднялась, глаза ее сузились.

Кирилл не успел ничего предпринять — Марина бросилась ему на шею, вцепилась в него мертвой хваткой и завыла:

— Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю…

Дальше пошли рыдания, всамделишные, от души.

Кирилл попытался отцепить Марину от себя, но не тут-то было. Как только ему удавалось чуть разжать ее руки, она начинала визжать так, словно ей за шиворот запустили паука.

— Да что же это такое, — не выдержал Кирилл. — Господи, Боже мой! Успокойся!

Постепенно она действительно успокоилась, снова вернулась на диван и сидела там тихо, прижав кулачки к груди.

Включался и выключался холодильник на кухне, бубнило что-то неразборчиво радио, внизу у соседей отчаянно выл пылесос.

— Мне нужно идти, — вкрадчиво сказал Кирилл.

Марина послушно встала.

— Тебя подбросить до метро? — спросил он.

Она отрицательно покачала головой.

Это молчаливое «нет»… Марина невольно повторила жест Влады. И невольно она подобрала код к его сердцу. Он уже был готов пожалеть ее: ласковое слово, дружеское прикосновение, но в этот момент в прихожей послышался шум, и сразу же потянуло сигаретным дымом.

— Кирилл, ты дома? — раздался голос Людмилы Васильевны. — Помоги Егорию поднять чемоданы.

— Явление пятое. Те же и маман со своей сигаретой. Улыбайся! — прошептал Кирилл, взял Марину за руку и вышел из комнаты.

— Здравствуйте, Людмила Васильевна, — бодрым, жизнерадостным голосом поздоровалась Марина.

Все-таки она неплохая актриса, оценил ее усилия Кирилл.

— Привет, мать, — подставил он щеку для поцелуя, — извини, мы убегаем.

— Ну, бегите, — разрешила Людмила Васильевна. — Как дела, Мариша?

— Лучше всех, — отчеканила Марина, сияя ослепительной улыбкой.

Кирилл мягко вытолкал Марину на лестничную клетку, прикрыл дверь.

— Вечером приду с сюрпризом, — предупредил он.

— Я представляю…

— Тебе понравится, мать.

Из лифта навстречу им вышел Егор Сильвестрович.

— Вот, — отчитался он, — раньше всех сроков, потому как материнское сердце не на месте. И карты одно и то же показывают: неожиданность. Все хорошеешь, Мариночка? — добавил он. — А глазки чего красные? Э-э-э, пустяки какие. Слушай меня. Сердце твое скоро утешится, только не тем, о чем думаешь…

Они вышли из парадной и, даже не попрощавшись, пошли в разные стороны: Кирилл — на стоянку, Марина — к метро.

В это утро Влада перебрала весь свой гардероб и поняла, что надеть ей нечего. Классический костюм цвета маренго — слишком торжественно. Веселенький сарафан с откровенным декольте — слишком легкомысленно. Брюки — безвкусно. Джинсы — пошло. В конце концов, решив, что чем проще, тем лучше, она надела красную маечку с большими сексуальными вырезами, белую широкую юбку и босоножки.

Влада критически осмотрела себя в зеркале и пришла к выводу, что она прехорошенькая. Не красавица, но обаятельная, без всякого сомнения. И самое главное: ей не дашь и двадцати.

Влада долго и тщательно накладывала дневной макияж и прислушивалась к звукам в квартире. Оксана возилась на кухне и напевала во весь голос. От того, что она напевала, очень многое зависело.

Если Оксана мурлычет «Амурские волны» — значит, у нее хорошее настроение, можно смело подходить к ней и просить все, что угодно, даже денег взаймы.

Если «Ой, цветет калина» — денег просить бесполезно, но как с человеком с ней еще поговорить можно.

Романс «Мы странно встретились и странно разойдемся» она напевала обычно перед крупными скандалами, причем все равно с кем — с Владой или с ее дядей.

Но гвоздем репертуара Оксаны была «Катюша». Когда в перебранке верх одерживал дядя и почувствовав моральную победу, не прочь был закрепить ее с помощью физической силы (Борис Степанович был легкий, но сильный), Оксана, глядя своему сожителю в глаза, в полный голос начинала петь «Расцветали яблони и груши» и раздеваться. Обычно, когда она срывала с себя огромный, как сшитые вместе парашюты, бюстгальтер, дядя, со словами «Чего ты, чего ты?» отступал.

Увидев этот спектакль впервые, Влада просто ухохоталась. Но потом этот смех вышел ей боком. Дядя нашел «болевую точку» Влады и с тех пор любил, между делом, нажимать на нее.

— Продать твою квартиру, что ли, — задумчиво говорил он. — А что? Имею полное право. Сама дала мне генеральную доверенность. Ты же ведь не на улице останешься, а у родного дяди. Но если будешь хамить, то и на улицу выгоню. Хамить не надо!

Два раза Влада выходила в коридор позвонить Алле.

Когда после второго звонка Влада повесила трубку, Оксана не удержалась и дружелюбно спросила:

— Чего это ты, девка, задумала?

И, поскольку за минуту до этого она пела «Амурские волны», Влада сказала правду:

— Я сегодня замуж выхожу.

Реакция Оксаны оказалась неадекватной.

— Ой, люди добры! — кричала она из кухни. — Втроем не развернуться… А она еще бомжа сюда волочет! Знаю, только и мечтаешь, как от меня избавиться. Теперь они вдвоем с ее кобелем будут кровь из меня сосать!

Дядя с утра был «ушедши» за пивом, и поэтому Оксана апеллировала ко всем, кто мог услышать ее в этот утренний час: соседям и Господу Богу.

Влада не стала ничего объяснять и ушла в свою комнату. Она надела наушники, сделала музыку погромче и погрузилась в себя.

В открытое окно то и дело врывался ветер. Он трогал занавески, путался в цветах на подоконнике, робко гладил Владу по ногам.

Музыка грохотала в наушниках, но Влада ее не слышала. Остались только она и ее мысли.

Жить, конечно, они будут у Кирилла. Дядя с Оксаной у нее уже в печенках сидят. Правда, там будет свекровь… Тоже не подарок. Идеальный вариант — отдельная квартира в престижном районе… Вот что должен подарить ей муж на свадьбу! Но квартира может и подождать. На первом этапе хватит и комнаты Кирилла. Она просторная, светлая. Только нужно сделать ремонт и сменить обстановку. Купить спальный гарнитур, такой… бело-золотой (она видела его недавно в безумно дорогом мебельном салоне), с кроватью-аэродромом, чтобы можно было на ней заниматься любовью вдоль и поперек. Письменный стол Кирилла выдвинуть из комнаты — нечего портить ауру их любовного гнездышка мыслями о делах… Что еще? Обои, занавески… Да. Карниз, шкаф, шелковое постельное белье (очень эротично!) и что-нибудь на стену вместо этого ужасного ковра с его кинжалами…

Влада так увлеклась строительством своего счастливого будущего, что потеряла всякое представление о пространстве и времени. Когда она случайно бросила взгляд на часы, то вскочила, как ужаленная: она уже опаздывала. Влада выключила магнитофон, схватила сумочку, быстро пошла к двери, остановилась, проверила, на месте ли паспорт.

В квартире было три комплекта ключей. Дверь закрывалась на два сейфовых замка. И уж если она была закрыта ключом, то открывать ее нужно было тоже ключом. Хоть снаружи, хоть изнутри. Влада приходила домой, открывала дверь и оставляла ключи у телефона.

Сейчас их на месте не было.

— Где мои ключи? — крикнула она, еще не придавая значения тому, что произошло.

Ответом ей была тишина.

Влада стремительно прошла на кухню — никого. Она кинулась в комнату, которую занимали дядя и его сожительница, там тоже никого не было.

Ее заперли! Оксана просто заперла ее! Ушла, унесла ключи Влады. Нарочно… Сподличала… А потом будет делать круглые глаза и добродушно поругивать себя: ах, ах, какая я…

Но в эту догадку поверить до конца Влада все же не могла.

Может быть, она сама засунула куда-нибудь ключи и забыла. Влада перевернула весь дом. Потом еще раз. Ключей нигде не было.

Она достала записную книжку, нашла номер Кирилла.

— Слушаю, — ответил женский голос.

Подумав, Влада положила трубку.

Да что она, в самом деле, паникует? Закрыта дверь, но открыто окно! А почему бы и нет? Третий этаж — не так уж высоко.

Влада прошла в свою комнату, выглянула наружу. За окном рос тополь. Высокий, с мощными ветвями, которые упирались в кирпичную стену.

И нужно-то всего: взобраться на подоконник, прыгнуть, уцепиться за ту толстую ветку, а дальше — сущие пустяки.

Самое сложное, конечно, прыжок. Но для бывшей гимнастки — это раз плюнуть.

Она легко вскочила на подоконник, посмотрела вниз — нет, все-таки высоко. А вдруг она промахнется? Ну и пусть! Вот еще одно испытание. Если судьбе угодно, чтобы они были вместе, с ней ничего плохого не произойдет. Если нет…

Влада бросила сумочку на траву у дома.

— Упражнение на брусьях исполняет Владислава Кирси — общество «Буревестник»! — сказала она вслух и прыгнула.

Нет, не зря все же она занималась спортивной гимнастикой!

Ветка согнулась под тяжестью ее тела, и Влада запрыгала в воздухе, словно золотая рыбка, попавшаяся на крючок: получилось! Перебирая руками, Влада добралась до ствола и осторожно, стараясь не поцарапать голые коленки, спустилась на землю.

Вот и все.

Окна выходили на пустырь. К тому же место действия прикрывали другие деревья. Так что ни аплодисментов, ни недовольного свиста в свой адрес Влада не услышала.

Она одернула юбку, белизну которой сумела сохранить. Смазала слюной несколько царапин на ногах, подобрала сумочку и, счастливая, побежала к метро.

7

На следующий день после регистрации Кирилл повел молодую жену по магазинам — делать ей подарки. Перед этим он с интересом осмотрел Владу со всех сторон, словно видел первый раз в жизни.

— Ты обворожительная женщина, — с удивлением сказал Кирилл. — У тебя шикарные волосы, которым не нужна никакая прическа. Нежная, вызывающе нежная шея… Не шея, а мечта вампира! Чувственные губы… Нескромные! Они у тебя постоянно просят поцелуя… Требуют! У тебя правильный нос… Носик… Трогательный овал лица… А грудь! А руки! А ноги! Да ты у меня просто богиня! Бьюсь об заклад, твои размеры: девяносто — шестьдесят — девяносто. Угадал?

— Почти, — ответила разомлевшая от комплиментов Влада.

— Кажется, мы никуда не едем, — сказал Кирилл.

Не спуская глаз с жены, он задернул занавески, ласково заключил Владу в объятия и стал медленно покрывать поцелуями все те места, которыми минуту назад восхищался. Он поймал губами мочку ее правого уха и стал щекотать языком. Рука его скользнула под шелковую блузку. Он провел ладонью по ее голой спине, по талии, потом по животу и двумя пальцами нежно ухватил сосок, который тут же сделался упругим.

Влада тихонечко застонала. В этот момент в кухне раздался грохот, послышались причитания Людмилы Васильевны. Судя по звуку, она уронила пустую кастрюлю.

Влада резко отстранилась, быстрым движением поправила волосы и с упреком посмотрела на мужа.

Кирилл хотел возобновить любовную прелюдию, но Влада оттолкнула его.

— Ты что, из-за маман? Какая ерунда! Подумаешь, пошумела немножко.

Он опять потянулся к Владе.

— Я не хочу сейчас! — упрямо произнесла она.

Кирилл, сжав зубы, с минуту молчал.

Что значит «не хочу», когда хочет он! Бросить ее на кровать, сорвать одежду… И пусть себе кричит и плачет. Она — его жена!

— Кажется, мы все-таки едем, — взяв себя в руки, сказал он. Но обида осталась.

— Оказывается, ты не носишь сережек, — поворачивая ключ зажигания, сказал он, — а я сразу этого и не заметил… Может, проколем тебе уши? Твоя эротическая шея и золотые сережки с брюликами — атомное сочетание!

Кирилл старался выглядеть беззаботным, потому что все еще не мог до конца прийти в себя после маленькой стычки с женой. Однако, как он ни старался, в его голосе можно было уловить нотки раздражения.

Но Влада не уловила. Слова «золото» и «брюлики» подействовали на нее гипнотически. Она не нашлась, что ответить, и это ее разозлило.

— Прокалывай сам себе, — сказала она после короткого замешательства. — Я не дочь вождя племени мумба-юмба и не цыганка.

— Гордая ты, — заключил Кирилл, — а Господь противится гордым. Кажется, я знаю, куда мы поедем.

* * *

Кирилл привез Владу в ювелирный магазин, находившийся неподалеку от офиса.

Они прошли мимо охранника, дверь с мелодичным звоном открылась, пропуская их внутрь. Мягкий отраженный свет, тихая музыка, приглушенные бордовые и темно-серые тона интерьера, роскошь витрин с драгоценностями… Владе стало немножечко не по себе, но Кирилл чувствовал себя нормально, как будто был здесь не в первый раз.

К ним вышла молодая женщина в синем костюме: длинный приталенный жакет, короткая прямая юбка и белая блузка с кружевным воротником. К лацкану жакета была прикреплена визитка: «Марина Люшакова. Продавец-консультант».

Влада с удивлением заметила, как вспыхнули щеки продавца-консультанта и как та на мгновение смутилась. Но, когда она заговорила, голос ее звучал ровно, и нельзя было определить, действительно ее взволновало что-то или Владе все показалось.

— Здравствуйте, господин Успенский, — с улыбкой сказала она Кириллу и, оценивающе взглянув на Владу, улыбнулась и ей. — Мы рады видеть вас в нашем магазине. Что бы вы хотели?

— Вот, — сказал Кирилл, — хочу сделать жене свадебный подарок — кольцо с бриллиантом. Очень надеюсь на вас.

Он оставил Владу на Марину, а сам поудобнее уселся в кресло, взял со столика проспект новинок на рынке ювелирных украшений, но смотреть не стал, а украдкой наблюдал за двумя женщинами, выбирающими из сотни колец самое-самое. Одна из женщин была его женой, другая — его любовницей, бывшей любовницей. Мысль, что они рядом, что они общаются между собой, пьянила.

Влада остановилась на колечке с бриллиантом и сапфиром и кивнула Кириллу.

— Сколько эта музыка стоит? — спросил он.

— Тысяча девятьсот девяносто долларов, — ответила Марина. — Как будете расплачиваться, господин Успенский?

— Кредитка.

— Закрываешь счет, Кирилл, — улыбнулась Марина.

В машине Влада наконец-то задала вопрос, который все это время мучил ее:

— Эта продавец… Кто она?

— Хорошая знакомая. Раньше там был книжный магазинчик, очень неплохой. Я туда часто заглядывал — офис-то рядом. Кстати, хочешь зайдем? Посмотришь, в каких условиях работает твой муж.

— Я видела, как она смотрит на тебя, как ты смотришь на нее… Люшакова… Где-то я уже слышала… И вообще, что у тебя на уме?

— Сцена ревности? Не потерплю!

Влада отвернулась и сказала:

— Кирилл, а ведь я совсем не знаю тебя… Кто твои друзья? Что ты любишь? Что ты ненавидишь? И вообще, что у тебя на уме?

— Только не говори мне, что мы поторопились со свадьбой, — перебил ее Кирилл, — это будет слишком мелодраматично.

Упали первые крупные капли, и вдруг хлынул проливной дождь.

— Проклятье! — выругался Кирилл по поводу ливня и, как бы между прочим, добавил: — На следующей неделе я улетаю в Штаты. На год. А ты остаешься здесь. Так получилось. Прости.

Последние слова Кирилл вколачивал, как гвозди. Смысл их не сразу дошел до Влады, а когда дошел, она почувствовала себя так, словно ее спихнули в сточную канаву.

«Только бы не натворить глупостей», — подумала Влада, а вслух произнесла:

— Кажется, дождь не очень сильный… Поехали.

* * *

Проводы Кирилла продолжались два дня. Первый день — в ресторане, куда пришли все, кто хотел пожелать ему счастливого пути. Во второй день — домашний ужин для родных и друзей.

Народу набралось немного. Все — молодые люди, моложе тридцати пяти. Среди гостей оказалась Алла, которую Влада и не думала приглашать, ее привел с собой Михаил. Был Егор Сильвестрович…

Влада увидела колдуна Егория первый раз в тот день, когда они расписались с Кириллом, и сразу окрестила Егора Сильвестровича «капитаном Сильвером». Не за его отчество, созвучное имени стивенсоновского пирата, а за его устрашающий вид — косматый, бородатый — и властный взгляд, который Влада выдержала совершенно спокойно.

— В тебе есть сила, — неожиданно похвалил ее Егорий.

Были еще несколько «деловых». Больше всех запомнился Шекловитов. Высокий, с шельмоватым, но приятным лицом, губастый. Он напомнил Владе Давида Мозештама — мальчика с полными пунцовыми губами, с которым в первом классе она сидела за одной партой.

Шекловитов привез ящик французского шампанского «Дом Периньон», Людмила Васильевна организовала скромный стол: икра паюсная, икра зернистая, салаты — мясной, овощной и рыбный, фаршированные яйца, осетрина с хреном, жареная форель, котлеты по-киевски, паровые цыплята…

Под крики «ура!» была открыта первая бутылка шампанского, и понеслось!

За здоровье Кирилла и его молодой жены!

За здоровье всех присутствующих!

Отдельно — за здоровье присутствующих здесь дам!

За дружбу, за любовь!

За врагов, ибо они делают нашу жизнь не такой постной!

За Америку, чтоб им там пусто было!

За тех, кто в море!

За все хорошее!..

После каждого тоста Шекловитов лез к Кириллу целоваться.

— Ты меня обманул! — говорил он заплетающимся языком. — А то подожди?.. Полетим вместе!..

— Я узнала твоего мужа, — сообщила Алла, когда они с Владой вышли на пять минут из-за стола. — Все мучилась: откуда я его знаю? Слушай, просто невероятно. Только держи себя в руках. Твой Кирилл — этот тот мужик, за которого чуть не выскочила Люшакова… Ну, помнишь, я говорила? Из ювелирного магазина. Вчера заходила ко мне. Такая вся из себя, а колготки-то драные.

— Ну и что? — спокойно спросила Влада. В комнате гремела музыка. Они стояли в тесной прихожей, у зеркала, и казалось, что в разговоре участвуют не двое, а четверо.

— Как «ну и что»? Ты не понимаешь? — И Алла принялась втолковывать Владе, как маленькой. — Он предлагал ей фиктивный брак. Ему в Америку лететь, а без штампа в паспорте не впускают. А Люшакова отказалась, потому что гордая и дура. Вот теперь и соображай! Не Люшакова, так ты! Какая ему разница?! Все мужики одинаковые! А твой новый родственничек, Миша? Руками под столом так и шарит, так и шарит. А ручонки шаловливые, шаловливые… Да ты не обижайся! — Алла наклонилась к зеркалу, подправила помадой губы. — Я ведь правду говорю. Твой Кирилл — штучка еще та. Он в Америке, а ты здесь не теряйся… И будете квиты.

Потом была ночь.

Влада не помнила, как оказалась в объятиях Кирилла, не помнила, как он раздел ее. Сначала она задыхалась от чувства острой обиды, а потом все переменилось. Она по-прежнему задыхалась, но теперь от чувства острого наслаждения.

Она вдыхала запах его разгоряченного тела, ласкала его сильные плечи, покрывала поцелуями руки и грудь. Она нежно терлась щекой о его живот, неистово сжимала его ягодицы. Она просто обезумела от страсти и все повторяла про себя: последний раз, последний раз…

— Вот и все, — сказала она, когда остыла и осталось только легкое приятное гудение во всем теле. — Провожать я тебя не поеду.

— И не надо.

Влада неожиданно вскочила и села Кириллу на грудь.

— Я накладываю на тебя заклятье! — сказала она загробным голосом, делая пассы руками над головой Кирилла, и стала произносить какую-то абракадабру.

Скользнув по телу Кирилла, она легла рядом и произнесла:

— Теперь можешь заглядываться на своих американок сколько хочешь… Теперь ты — мой…

В аэропорту Кирилла провожали Людмила Васильевна, колдун Егорий и Михаил.

Последние минуты перед отлетом тянулись невыносимо медленно, словно со временем что-то произошло, его разбил паралич и оно еле ползет.

Людмила Васильевна ужасно нервничала и страдала без сигареты. Михаил был спокоен, не расставался с эспандером, заглядывался на мелькавших мимо девиц.

— У меня к тебе задание, Майкл, — отвел Кирилл в сторону Михаила. — Ты присмотри за Владой. Боюсь, маман даст ей прикурить.

Получилась двусмысленность, и они оба рассмеялись.

— Звони, навещай ее, — продолжал Кирилл, — если будет время — развлекай. Без мужского общества женщина закисает. Но… — Кирилл жестко посмотрел брату в глаза. — Если что… Ты мне больше не брат.

Михаил ничего не ответил, только примирительно положил руку Кириллу на плечо.

Время все так же еле ползло. Кирилла не покидала надежда, что Влада одумается, поймает в последнюю минуту такси и примчится запечатлеть на его губах последний поцелуй.

Он, как и Михаил, вглядывался в лица молодых женщин, но, поняв, что это не Влада, тут же терял к ним всякий интерес. В какой-то момент ему показалось — она! Сердце его заколотилось от радости быстро-быстро, но он опять ошибся.

— Кир, она не придет, — заметил Михаил. — Такие, как она, что говорят, то и делают. Из таких получаются верные жены.

Кирилл расцеловался с маман. Она пыталась сдержать слезы, запрокидывая голову, не хотела, чтобы тушь размазалась по щекам, но все-таки две крупные черные слезинки скатились в уголки рта.

— Ты прямо как Джульетта Мазина, — сделал Егорий комплимент Людмиле Васильевне.

Уже были пожаты все руки и розданы самые последние поцелуи, когда Кирилл заметил… нет, не Владу — Марину. Их взгляды встретились, умоляющий, но не лишенный достоинства взгляд Марины и строгий, но снисходительный взгляд Кирилла.

Он кивнул ей, и она, улыбающаяся, подошла к нему.

— Ты зачем здесь? — спросил Кирилл.

— Я Мариночке сказала, что тебе будет приятно ее увидеть, — вступилась за Марину Людмила Васильевна.

Кирилл отвел Марину в сторону.

— Я только пришла взглянуть на тебя…

— Взглянула?

Марина кивнула. И опять этот молчаливый ответ… Вот так отвечает на вопросы Влада.

Кирилл наклонился и поцеловал Марину так, как он поцеловал бы Владу, если бы она была сейчас здесь.

— Я буду вспоминать тебя.

И вот действительно последние короткие прощания, таможенный контроль, регистрация билета…

— Вы курите? — спросила его миловидная женщина в аэрофлотовской форме.

Кирилл получил посадочный талон для некурящих. Еще один, последний контроль, штамп в паспорте и вдруг — иллюминатор, в котором расплавлено июльское небо, крыло самолета… Он летит…

Сколько раз Кирилл представлял себя сидящим в самолете, который улетает в Америку. И каждый раз у него сладко ныло сердце… И вот этот миг настал. А ему грустно. Можно даже сказать — пакостно.

— ЕБЖ, то ужинать уже будем в Нью-Йорке, — сказал сосед, мужчина лет шестидесяти.

— Что ЕБЖ? — не понял Кирилл.

— Если будем живы… Я к дочери лечу. Насовсем. Она там замужем за негром.

— За черным, — вспомнил Кирилл Марка Шварца.

— А то за каким же, за голубым, что ли, — рассмеялся сосед.

Кирилл не стал поддерживать разговор, он попросил у стюардессы плейер. Вставил первую попавшуюся кассету — по барабанным перепонкам ударил барабан, часто-часто.

Что же я слушаю, вспомнил Кирилл, вот что надо!

Он достал из кармана свою кассету, поменял.

— Ты что делаешь? — послышался в наушниках голос Влады.

Кирилл закрыл глаза и оказался в своей комнате. Увидел себя, Владу…

— Ничего не делаю. Просто запишу нас на видео и возьму кассету с собой. — Кирилл закрепил видеокамеру на штативе.

Он подошел к Владе вплотную и с ужасным чмоканьем поцеловал.

— Ненормальный! — воскликнула Влада. — Зачем же так громко!

— Мадам, месье! — дурашливым голосом объявил он, глядя в камеру. — Вы только что слышали звук поцелуя в правую щеку! А теперь послушайте то же самое, но в левую!

Кирилл чуть приобнял Владу — раздалось чмоканье еще более ужасное, потом ее смех.

— А теперь поцелуй в пикантные губки!

Кирилл, заключив Владу в объятия, припал к ее губам и с жадностью стал целовать. Влада пыталась вырваться, но он не отпускал ее. Наконец ей удалось освободиться.

— Ты что, действительно все записываешь? — не поверила она.

— Видишь красный огонек? Все по-честному. Хеей, — помахал он в камеру. — Кири-и-илл! Это я, твой российский двойник. — Помаши, помаши ему! — подтолкнул он Владу. — Ему будет приятно.

Влада, смущенно улыбаясь, помахала.

— Что-то не очень у нас загружена звуковая дорожка, — вздохнул он. — Сделаем так.

Кирилл включил магнитофон. Полилась медленная, обволакивающая музыка.

— Потанцуем, — протянул он руку Владе.

Она скользнула в его объятия, и они медленно закружились. Влада размякла, голова ее опустилась на плечо Кирилла, глаза закрылись.

— Кирилл, я так не могу… — прошептала она, — выключи эту штуку.

— Не обращай внимания. Видеокамера — это я.

— Ты соображаешь, что ты делаешь?

— Еще как!

— Тебя повяжут за попытку провезти порнуху. И ни в какую Америку ты не улетишь!

— Я знаю… Может быть, я этого и хочу…

Он стал целовать ее, и она отвечала, вначале робко, потом все более страстно, а потом уже забыв обо всем на свете…

Нет, видеокассету с записью их последней ночи он с собой не взял. Хотел, но не взял. Испугался осложнений на таможне. Но вот аудиокассету сделал.

И еще сделал фотографию. Очень живописную.

Кирилл завернул голенькую Владу в белое махровое полотенце, которое, словно булавкой, заколол на груди стилетом с рукояткой в виде тела змеи с головой льва. Он посадил жену в кресло в позу египетской царицы. Влада вздернула носик, напустила на себя надменный вид — и снимок был готов.

Теперь в его руках только четыре нити, которые будут связывать его с Питером, с женой: кассета, фотография, телефонные звонки и письма.

А музыка в наушниках играла и играла, медленная, обволакивающая…

Кирилл открыл глаза, посмотрел в иллюминатор. Под крылом — облака… Где-то там впереди — Америка.

8

Влада с удивлением узнала, что в свое время Нью-Йорк был столицей США. А поскольку он севернее Вашингтона, то и выходило, что Нью-Йорк — северная столица, то есть почти Санкт-Петербург. Это была счастливая мысль, которой она с радостью поделилась с мужем в одном из писем.

Звонил он редко. Телефонная связь в основном работала в направлении С.-Петербург — Нью-Йорк. Людмила Васильевна названивала сыну, не считаясь с затратами, была в курсе всех его дел и делилась информацией с Владой, по десять раз повторяя одно и то же.

Его редкие звонки Влада не любила. Иногда даже не подходила к телефону. А вот письма…

Письма всегда были праздником.

Однажды с одним из писем вышла странная история. Влада только вынула его из почтового ящика, поднялась домой и сразу нарвалась на телефонный звонок Михаила.

Она говорила с Майклом полчаса. Точнее, Михаил говорил с ней. А когда положила трубку, письма не нашла. Письмо исчезло. Вдвоем со свекровью они перевернули всю квартиру — никаких результатов. Влада уже в открытую плакала, и тогда Людмила Васильевна вызвала Егория.

Колдун Егорий приехал, походил по комнатам, потом снял с полки туристический справочник по Нью-Йорку, в котором и оказалось письмо. Как оно туда попало — осталось загадкой. Осталось загадкой и то, как Егорий смог найти его.

В своих письмах к Владе с большим количеством скобок — двойных и даже тройных — Кирилл вел себя как очаровательный пошляк.

“…Тебе нужно было организовать в Питере фирму по оказанию сексуальных услуг по почте, — отвечала ему Влада, — ты заработал бы больше денег, чем в своей дурацкой Америке…”

Когда она уже стала терять интерес к бумажной эротике и Кирилл по ответным письмам почувствовал это, он придумал “игру”, которую (сыграв раз), Влада приняла на “ура”…

“Жена! — писал он. — (Извиняюсь за жесткость обращения. Не хочу распускать слюни. Мужчину суровость украшает! [Не верь! Каждую ночь я рыдаю в подушку и засыпаю с наушниками на ушах (слушаю нашу кассету), на которых (на тех и на других) я натер уже огромные мозоли.] Я внемлю звукам, порожденным нашей страстью (кассету, как и обещал, берегу, привязал к ней гранату и в случае чего подорву ее вместе с собой), и душа моя выпрыгивает из тела и бежит к тебе по тонким астральным слоям, трепеща от любви. [По-моему, написано красиво. Перечитал и получил истинное наслаждение.] (Кокетничаю.)

Находясь вдали от тебя и проникнувшись твоими настроениями, я пришел к выводу, что я тебе нужен. Здесь и (одновременно) — там. Не имея возможности физически находиться сразу в двух местах, я обнаружил (смотри выше), что способен достигать тебя душой. Открытие это подвигает меня [кстати, пока не забыл — позвони Шекловитову, он передаст тебе деньги (не хочу, чтобы ты нуждалась еще хоть в чем-то, кроме меня] на эксперимент…

А сейчас серьезно. Я назначаю тебе свидание. Приходи в первый четверг октября в Эрмитаж. Ровно в двенадцать часов встань перед картиной Рубенса “Союз Земли и Воды” и смотри на нее внимательно. Очень внимательно. (Спокойно!) Я буду там! Я подойду и встану за твоей спиной. Ты почувствуешь это. Смотри на картину. У нас будет всего несколько минут. Только, умоляю, не оборачивайся! Если обернешься — все испортишь. Итак: первый четверг октября. Я обязательно буду.

И немного нескромностей…”

Влада подошла к музею за полчаса до открытия. Кириллу удалось самое главное — смутить ее. Она нисколько не сомневалась, что это шутка. Точнее, не шутка, а неправда. Неправда, что он будет там. Но он хорошо знает ее. Знает, какая она впечатлительная. Он заронил в ее душу веру. Он загипнотизировал ее конкретностью: время, место, картина… Он разбудил ее фантазию… Вот и все его присутствие…

Но… Но чем черт не шутит… А может быть, Кирилл — “боец невидимого фронта” и начальство устроило ему свидание с женой. Как Штирлицу… Или… мало ли что…

Влада купила билет, сдала плащ в гардероб и пошла осматривать экспозицию.

Ровно в двенадцать она стояла у картины Рубенса “Союз Земли и Воды”.

Она с удивлением разглядывала картину: замкнутое пространство, обнаженные тела, неиссякающий источник, льющийся из кувшина… Пряность и вожделение. Влада почувствовала себя внутри картины. Она слышала журчание воды, шорох листьев, песню вдалеке…

К картине подошла экскурсия — школьники. Серьезная экскурсоводша построила их в полукруг и хорошо поставленным голосом начала рассказывать:

— Искусство великого фламандского художника Питера Пауля Рубенса относится к драгоценному классическому наследию мировой художественной культуры…

Влада, счастливая, с миром в душе, вышла на улицу. Светило солнце, отдавая последние крохи своего тепла. Воздух был по-особенному прозрачен, и необыкновенно легко дышалось.

Что ж, думала она, придется назначить ему ответное свидание где-нибудь в Нью-Йорке.

Влада свернула на Дворцовую, потом на Миллионную. Она подержалась за палец атланта, тот самый, за который они уже держались с Кириллом.

Боже, как давно это было!

Она хотела выйти на Марсово поле, но дорогу ей перебежала черная кошка, и Влада свернула в Аптекарский проезд. У моста, ведущего к Спасу-на-Крови, ее остановили.

— Костя! — послышался голос, усиленный мегафоном, — не пускай никого. Сейчас будем снимать!

— Девушка, — деловито обратился к ней молодой человек, — если вы не торопитесь, подождите немножко. А если торопитесь, в-о-о-о-н туда, пожалуйста…

Только сказав это, молодой человек внимательно посмотрел на Владу.

— Ба! Знакомые все лица! — воскликнул он. — А я вас вспоминал. Не знаю почему, но вспоминал.

И Влада узнала ассистента Костю, которого она видела летом возле станции метро “Горьковская”.

Вместе с Владой остановили еще несколько человек. Кто-то, возмутившись, пошел на другой мост, а кто-то остался и наблюдал за съемками.

Снимали простенький эпизод. Главный герой — все тот же немолодой седой трубач — задумчиво идет по мосту…

— Мотор! — крикнул режиссер.

— Дубль двадцать девять, — крикнула девушка с хлопушкой, и трубач в двадцать девятый раз пошел.

— Изволите здесь жить? — попытался завязать разговор Константин.

— Изволю здесь гулять. Люблю, знаете ли, — в тон ему ответила Влада.

— Мне странна ваша холодность, — наигранным тоном продолжил Костя, — обычно девушки от меня без ума.

В этот момент раздался голос режиссера:

— Стоп! Съемка окончена! Всем спасибо!

Влада, тут же забыв о Константине, пошла на мост.

— Подождите, девушка, — окликнул ее ассистент режиссера, — кроме шуток… Нам нужна дублерша для постельных сцен. У главной героини, пардон, кривые ноги. А у вас, не глядя вижу, то, что надо. Возьмите телефончик.

Влада отрицательно покачала головой.

— Зря вы так, — искренне огорчился Костя.

Влада опять собралась идти, но Константин вновь удержал ее.

— Не могу отпустить вас, вот такую… ничего не потерявшую и не обретшую… Дайте тогда ваш телефон.

— Костя, где ты там?! — послышался голос режиссера.

Влада, грустно улыбнувшись, вновь покачала головой, развернулась, но уже более решительно, и пошла через мост.

Она шла и чувствовала, как Костя смотрит ей в спину…

В вагоне метро пожилая женщина, сидевшая рядом, достала из сумочки апельсин и стала снимать с него кожуру.

Запах апельсина! Влада вспомнила Кирилла, вспомнила их первую ночь и… завтрак.

Завтрак, который пришелся на время ужина. Они ели апельсины как яблоки. Кухня пропиталась их запахом. Они целовались, и поцелуи тоже пахли апельсинами…

Влада вспомнила Кирилла и… пожалела, что не оставила нагловатому ассистенту свой телефон. Ничего в этом нахале нет, попыталась убедить она себя, но уже чувствовала: история с Костей еще не закончилась.

Выйдя из метро, Влада купила себе один апельсин, вдохнула его запах и спрятала апельсин в сумочку.

Подходя к дому, она увидела машину Михаила.

Михаил сидел с закрытыми глазами, слушал музыку и не заметил, как Влада подошла совсем близко.

Она постучала по лобовому стеклу — он, еще не открыв глаза, улыбнулся.

— Сколько можно ждать? Да еще под дверьми! — полушутя-полусерьезно возмутился Михаил. — Мы на сколько договаривались?! Поехали!

— Нет, — возразила Влада, — я должна выпить чашечку кофе, или я не человек.

У дверей квартиры, перебирая лапками, сидел котенок — серый с белым.

— Ой, какой хорошенький! — обрадовалась Влада и взяла его на руки. — Я беру его себе, — тут же решила она. — Раз он выбрал меня, я выбираю его.

— А как тетя Люда обрадуется! — съязвил Михаил.

— Я в этом не сомневаюсь. А назову я его… Я буду звать тебя Мейсон.

Котенок мяукнул.

— Смотри-ка, откликается.

Они вошли в квартиру. Михаил помог Владе снять плащ. Делал он это не торопясь, получая удовольствие от того, что невольно касается ее.

— Ой, — засуетилась Влада, — нужно проверить, здоровенький ли он.

Она внимательно осмотрела котенка.

— Мальчик, — поставила диагноз Влада, — но блохасты-ы-ый… А так все нормально. Ушки, носик, глазки… Надо хорошенько вымыть его с дегтярным мылом. Подержи…

Влада передала котенка Михаилу.

— Челюсть у него, как у боксера, — заметил Михаил. — Нам ехать, — напомнил он.

— Ерунда! Шуба может подождать. Мейсон, слушайся дядю! — погрозила она котенку. — Дядя хороший. Дядя никого не обидит.

Они, точно, никуда бы не поехали, завозившись с котенком, но, к счастью, вернулась Людмила Васильевна.

Сопротивлялась она недолго, приняла Мейсона в свои руки со словами:

— Вот тебе и неожиданное приобретение, которое Евстратиков обещал. Что Кирилл скажет, когда вернется?

Михаил повез Владу по магазинам — “бомбить” деньги, которые Кирилл передал ей через Шекловитова.

Первым в списке значился салон меховых изделий.

Влада, крутясь перед зеркалом, примерила все, что там было. Михаил терпеливо ждал в сторонке, с интересом наблюдая, как менялась Влада, когда надевала очередную шубу. То она становилась похожа на школьницу — в коротком полушубке из нутрии, то на холодную супермодель — в манто из норки. Наконец она выбрала шубу из песца, в которой выглядела сама собой.

Продавец, подносивший Владе шубу за шубой, выписывая чек, облегченно вздохнул. Михаил расплатился наличными, и они поехали в “Пассаж”.

Там повторилась та же история.

Влада мерила одно платье за другим, получая от этого удовольствие. Ей шло решительно все, и она никак не могла сделать выбор.

— Придется покупать весь отдел, — заметил Михаил.

Влада купила несколько юбок, к ним пару блузок и три платья.

— В этом я буду ходить в пир, в этом — в мир, а в этом — в добрые люди, — заявила она. — Майкл, пригласи меня в ресторан, — неожиданно попросила Влада, — я умру, если сегодня не выберусь куда-нибудь!

— Кажется, есть вариант, — ответил Михаил. — Как раз сегодня открывается новое казино: шампанское, халявные фишки… Меня там ждут. Что скажешь?

Влада ничего не сказала. Она просто чмокнула Михаила в щеку.

Казино разместилось в одном из бывших павильонов “Ленфильма”. Влада надела свое новое черное платье, нитку жемчуга и колечко, которое подарил ей Кирилл.

Обещанное “халявное” шампанское было в изобилии, и обещанные “халявные” фишки — десять штук — тоже выдали.

Народу было много, но Влада не увидела ни одного знакомого лица. Правда, в какой-то момент ей показалось, что она заметила ассистента Костю, но человек, которого она приняла за него, смешался с толпой, и она решила про себя: показалось.

Михаил представил ей нескольких своих друзей: гладких широкоплечих молодых людей, коротко стриженых, по виду явно бывших спортсменов.

Влада сыграла в “Блэк-Джек”. Проигралась в пять минут и, оставив Михаила, которому вдруг пошла карта, отправилась в бар.

Она села на высокий стул и кивнула бармену.

— Что будете пить? — спросил тот.

Ответить Влада не успела.

— Рок-н-рай, два раза, — раздалось за спиной.

Это был Костя, с которым она виделась всего несколько часов назад. И вот — опять!

— Как вы сказали? — переспросил бармен.

— Рок-н-рай, — повторил Костя, усаживаясь рядом с Владой, — пятидесятиградусное ржаное виски, смешанное с леденцовой карамелью и фруктовым соком. Я предпочитаю сок манго. А вы, Влада? Извините, подслушал ваше имя.

— Мне все едино, — ответила она.

Бармен быстро приготовил коктейль, нанизав на края стаканов по дольке апельсина.

— Вы верите в судьбу? — спросил Костя, попробовав коктейль и удовлетворенно кивнув.

— Скорее в случайность.

— Неплохо выглядите… выглядишь, — перешел Костя на “ты”. — Мое приглашение сняться в кино остается в силе… Ведь он не твой муж?! — Костя кивнул в сторону карточных столов. — Это бросается в глаза.

— У него есть имя — Михаил. И он мне не кто-нибудь, а брат мужа, — ответила Влада. Несколько глотков рок-н-рая привели ее в веселое расположение духа.

— А муж? Что же он жену на брата бросил?

— Муж? Объелся груш! — Влада засмеялась. — Он сейчас в Америке. Работает акулой Уолл-стрита.

— То есть брокером.

— А ты что здесь делаешь, между прочим? — спохватилась она. — Ты что, следил за мной? — И вновь короткий смешок.

— Следил… Нет, не следил. Ты думаешь, здесь что происходит? Здесь — поминки по российскому кино. Я был ему не чужой. Меня пригласили почтить его память… Как ты смотришь, Владик, на предложение улизнуть отсюда?

Костя положил руку на ее бедро, но тут же убрал и угрюмо замолчал.

— Что этому хмырю надо? — подошел к стойке Михаил.

Бармен быстро спрятал несколько бутылок.

— Это Костя. Не чужой человек в кино.

— Он тебя лапал?! — Миша недружелюбно разглядывал скучающего Костю.

Парочки, сидевшие рядом, торопливо покидали свои места.

Влада тоже поднялась.

— Лапают в переполненном автобусе, — сказала она. — Пойдем домой. Что-то мне от этого рок-н-рая нехорошо.

Михаил еще раз сурово взглянул на Костю и повел Владу к выходу.

Она шла и повторяла про себя два слова: не оглянусь! Но в последний момент не выдержала и оглянулась.

9

С утра на город спустился туман. Это был первый нью-йоркский туман на памяти Кирилла. И притом самой высшей пробы (в пяти метрах уже ничего не было видно), прямо так и хотелось взять и шлепнуть на него: сделано в Америке.

Такси, в котором ехал Кирилл, на самом деле не ехало, а ползло. Водитель включил фары, но это мало помогло.

— Похоже на конец света, — заметил он.

Открыв рот, таксист уже не смог его закрыть. Он стал подробно рассказывать, кто он, откуда, за какую бейсбольную команду болеет, не обращая внимания на Кирилла, как будто рассказывал все это самому себе.

Кирилл честно пытался слушать таксиста — тот сыпал незнакомыми словечками, и в другое время Кирилл не успокоился бы, пока не вытащил из таксиста весь его словарный запас. Но сейчас он только вежливо кивал, а сам думал о своем.

Да, сегодня день был особенный, и туман здесь ни при чем. Сегодня его — Кирилла — день рождения. И ехал он не куда-нибудь, а на свидание с женой… в Александровском саду…

“Муж! — писала Влада. — Мой дорогой супруг! Или, как там говорят у вас в Америке: мой медовый! Хочешь верь, хочешь не верь, а свидание состоялось. Я была там, где ты мне велел, как послушная и любящая жена, в то время, в которое ты велел, и… мне понравилось. Поздравляю, мой медовый, идея оказалась плодотворной, и с меня причитается. Так и быть… Приснюсь тебе в ближайшую ночь. Явлюсь к тебе, как капуста, надев сто одежек, чтобы ты получил стократное удовольствие, раздевая меня.

Медовый мой! Хочу сделать тебе подарок. Приходи в свой день рождения в Александровский садик, сядь на нашу скамеечку (это место на карте Нью-Йорка отмечено у меня флажком) и сосредоточься. Я приду. Ты почувствуешь это… Но… (ничего не могу поделать). Условие то же: ты не должен оборачиваться, что бы ни случилось. Если обернешься, можешь потерять меня навсегда…"

Александровским садом они с Владой называли Центральный парк.

В этом парке Кирилл был на следующий день после приезда. Марк Шварц устроил ему большую обзорную экскурсию.

— Хочу, чтобы Нью-Йорк у тебя из ушей полез, елы-палы, — сказал он и добился своего.

Начало было хорошим. Марк привез его на угол Пятой авеню и Восемьдесят второй улицы — в музей Метрополитен. Они поднялись по главной лестнице на второй этаж и пошли прямо, никуда не сворачивая. Кирилл увидел картины Рембрандта, Рафаэля, Боттичелли, Эль-Греко, Веласкеса. Сразу повеяло Питером… Эрмитажем…

— Знаешь что, — сказал Шварц, когда они вышли из музея, — чего мы топчемся в центре? Будет время, ты здесь сам все облазишь. Давай-ка я тебе покажу дно! Район между Сто десятой и Сто восемнадцатой улицами!

И он повез Кирилла в Гарлем. Там они очень долго искали приключений, заходя в кафешки, бары и клубы, в которых так и не встретили ни одного “белого”. Хорошо кончиться это не могло, но, к счастью, все обошлось. Их никто не тронул, хотя косые взгляды они ощущали на себе постоянно.

Потом были Бруклин, Гудзон, Брайтон-Бич…

Когда под конец обзорной экскурсии они переплывали на пароме бухту, чтобы попасть с Манхэттена на Стейтн-айленд, и с палубы смотрели на парад небоскребов, словно напоказ выставленных вдоль побережья, Кирилл уже ничего не чувствовал. Смотрел так — для справки. Но потом часто вспоминал увиденное. И небоскребы задним числом казались ему огромными “неправильными” воздушными шарами, которые парили в закатном небе: подуй — и они улетят…

Очень похоже он воспринял Нью-Йорк, когда самолет шел на посадку. Была плотная облачность. Самолет, словно речная галька, брошенная опытной рукой, сделал с десяток “блинов” по поверхности облаков, как по поверхности воды, и вдруг нырнул на глубину. Нью-Йорк прыгнул навстречу, будто индеец из засады. И в этот момент солнце пробило облака и обрушилось на Манхэттен…

Словно именинный пирог со свечами! — подумал тогда Кирилл.

— Один? Без жены? — встретил его в аэропорту Кеннеди Марк Шварц, как будто они расстались только вчера и прилетел Кирилл не за чем-нибудь, а чтобы скоротать пару свободных деньков.

Уши у Марка в самом деле оказались трубочкой. Михаил был прав. А в остальном от Марка, которого знал Кирилл, ничего не осталось. Еще разве что глаза…

Шварц безобразно растолстел, от чего казался ниже ростом. К тому же он стал до невозможности развязным.

— Какой у нее номер сисек? — расспрашивал он о Владе. — А у тебя стоит? Все нормально? Она довольна тобой?..

Говорили они друг с другом исключительно по-русски. Хотя Кириллу не терпелось с порога пустить в ход свой английский.

— Наломаешь еще язык, елы-палы, — сказал Марк. — Знаешь, как по всему русскому тоскую! Тут на Уолл-стрит услышал, как двое матом ругаются, — хорошо так стало!.. Одиноко здесь, Кирилл.

Первое время Кирилл жил у Шварца.

— Приучайся экономить, — учил его Марк, — это — по-американски. Живи у меня, пока я тебя не выгоню.

Но Кирилл ушел сам.

Недели через три он снял неподалеку двухкомнатную квартиру — Марк оказался слишком беспокойным хозяином.

Во-первых, выяснилось, что он здорово закладывает. Кирилл попил с ним первую неделю, а на вторую вспомнил, что приехал в Америку не затем, чтобы пить русскую водку, не просыхая. И во-вторых… Марк не мог пить без женщин. И не мог пить с одной и той же больше одной ночи подряд.

Чуть ли не каждый вечер он приводил в дом новую проститутку, а то и двух, и гудел до утра.

— Хорошая девочка! — кивал пьяный Марк на проститутку. — Хочешь вторым номером? Я заплачу!

Район, в котором они с Марком обитали, был относительно благополучным. В основном здесь жили представители “среднего класса”.

Квартира, куда съехал от Марка Кирилл, находилась на втором этаже двухэтажного дома, приличного с фасада, но вызывающего мысль о капитальном ремонте при взгляде с тыльной стороны.

Соседями Кирилла по этажу оказались американец итальянского происхождения Нино Антонелли и “стопроцентная” американка по имени Сюзанна Пайпер, Сюзи.

Мистер Антонелли работал в страховой компании, Сюзи — фотокорреспондентом в одном женском журнале. Было видно, что они симпатизируют друг другу.

— Знаете, на кого вы похожи, мистер Успенски? — Сюзи так и произносила его фамилию — без “и”, невозможно растягивая “е”. — Вы похожи на доброго русского медведя…

Мисс Пайпер была симпатичная. А каким взглядом она смотрела на Кирилла!

Вообще женский вопрос, на удивление, превратился для него чуть ли не в гамлетовский: изменять или не изменять? Ответ напрашивался сам собой — изменять! В конце концов, мужик он или нет? Для себя Кирилл раз и навсегда решил, что жену любит! И очень! А как писал тот же Шекспир, может ли измена любви безмерной положить конец? Но, не понимая самого себя, Кирилл вот уже какой месяц хранил верность жене.

Он решился было на интрижку с Сюзи, но та сбила его, заняв вдруг активную позицию. Она искала с ним встречи. И если поначалу они виделись раз или два в неделю, то с определенного момента стали пересекаться несколько раз в день: на лестнице, на улице, в кафетерии у дома и даже в недорогом ресторанчике рядом с офисом Кирилла.

Здесь не нужно было быть большим психологом, чтобы понять: Сюзи его домогается. Но своим поведением она лишь пробудила в Кирилле “мальчишескую” гордость. Счастье мужчины: я хочу! А отнюдь не — она хочет. Кирилл делал вид, что ничего не замечает, и старался поддерживать с Сюзи ровные отношения. Он даже попросил ее сделать пару снимков (мисс Пайпер, как профессионал, держала камеру всегда под рукой), собираясь послать их домой в Питер.

— Я занесу вам фотографии, Кирилл, как-нибудь вечерком, — пообещала Сюзи.

Кирилл получил работу в брокерской конторе, с которой Шекловитов, его бывший шеф, проводил рискованные операции. В этих операциях Кирилл принимал самое активное участие. Контора была средней руки, но процветала. Босс, Пол Эвинг, попробовав раз крошки от “русского пирога”, мечтал о кусках покрупнее.

— Мистер Успенски, — говорил Пол Эвинг, будучи по делам в Питере, когда Кирилл еще и не помышлял о Нью-Йорке, — мне бы парочку таких, как вы, и мы бы здесь горы своротили.

Это была шутка. Но работу, в обход Шекловитова, Пол Эвинг предложил Кириллу всерьез. В общем-то с этого предложения все и завертелось.

— Только мне не нравится, что вы холостой, мистер Успенски. Вам обязательно нужно жениться, — поставил единственное условие будущий босс. — Настоящий работник — семейный работник! Это мое глубокое убеждение. И никто не убедит меня в обратном!

Уик-энды Кирилл проводил с Марком. Тот простил его за “побег”, и они продолжали держаться друг за друга. Марк таскал Кирилла по всевозможным увеселительным заведениям и по аукционам. Аукционы были страстью Марка Шварца.

Марк никогда ничего не покупал, но всегда торговался.

— Это посильнее покера будет, — объяснял он Кириллу, — весь смак в том, чтобы твое слово оказалось предпоследним…

Часть свободного времени Кирилл сознательно тратил на одинокие пешеходные прогулки.

Одевшись попроще, он буквально прочесывал Нью-Йорк вдоль и поперек.

Кирилл совал свой нос куда только можно. Когда впервые он оказался в центре Манхэттена на Сорок второй улице, заполненной всевозможными секс-шопами и секс-увеселениями, он с ходу влетел в какое-то заведение, заплатил один доллар и вдруг оказался в темной тесной кабинке с ярко освещенным окном. За окном, на черном бархате, широко раскинув руки и ноги, прикованная к полу золотыми цепями, в ослепительном свете лежала обнаженная девушка.

Картина эта, как бритва, полоснула Кирилла по глазам: физиологическая откровенность позы, цепи, свет, хрупкость девушки и — самое поразительное — ее улыбка…

Он вышел на улицу полупьяный от стыда и желания вернуться назад и остаться там навсегда.

На крыше Эмпайр-стейт-билдинг Кирилл так долго стоял на одном месте, завороженно глядя вниз на тонущий в неподвижной дымке город, что к нему подошел невесть откуда взявшийся полицейский и предложил спуститься вниз…

В Чайна-тауне в первом подвернувшемся ресторанчике он впервые попробовал есть рис палочками. Но, поймав на себе насмешливый взгляд официанта, разозлился, потребовал ложку и демонстративно съел все до последней рисинки…

Квартал ювелиров на Сорок седьмой улице сразил его свой роскошью. Сюда он уже больше никогда не приходил. Вид драгоценностей подействовал на него угнетающе и заставил краснеть за то “скромное” колечко, которое он подарил Владе…

В магазине мужской одежды на Мэдисон-авеню Кирилл выбрал себе галстук с рельефным оттиском статуи Свободы. Но если бы он сначала поинтересовался ценой… Галстук Кирилл так ни разу и не надел.

Уик-энд проходил, и Кирилл вновь погружался с головой в работу.

Он просыпался, приводил себя в надлежащий вид, делал кофе, бутерброды и тосты с джемом. Облачался в свежую рубашку, костюм-тройку, прихватывал кейс и превращался в типичного американского клерка.

Раз в неделю Кирилл писал жене длинные дурашливые письма и получал в ответ такие же. У них с Владой был настоящий почтовый роман.

В одном из писем Влада назвала Нью-Йорк “северной столицей” Соединенных Штатов. Прочитав это, Кирилл почувствовал щелчок в мозгах… И в одно мгновение Бродвей превратился в Невский, Бруклин — в Гражданку, Стейтн-айленд — в Васильевский остров, Центральный парк — в Александровский сад, а сам Нью-Йорк стал Санкт-Петербургом… И они вдруг оказались в одном городе. Совсем рядом. Бродили по одним и тем же улицам. Но не могли встретиться…

И тогда… Тогда Кирилл придумал эту игру в свидания.

На Колумбус-Серкл такси попало в “пробку”. Но Кирилла это не расстроило — он уже приехал. Несколько лишних сот метров пешком — ерунда.

Кирилл расплатился и вылез из машины.

Туман чуть рассеялся. Теперь можно было видеть, что творится вокруг в радиусе десяти метров. Из-за тумана казалось, что в парке никого нет. Кириллу попалась навстречу только парочка влюбленных — она черненькая, он беленький — и мальчик, который тащил за собой собаку на поводке. Собака рычала и отчаянно упиралась в землю лапами. Эта четверка вдруг вынырнула из тумана, нырнула в туман тоже вдруг, и Кирилл остался совсем один.

Он сел на скамейку и стал ждать. Было непривычно прохладно для нью-йоркской осени, не спасали ни шарф, ни плащ.

Кирилл невольно поежился.

В этой игре в “свидания” несомненно что-то было. Во всяком случае, сейчас Кирилл не ощущал так остро, что он на чужбине, и на душе было покойно и волнительно одновременно, как будто свидание на самом деле должно состояться.

До назначенного часа оставалось чуть меньше пятнадцати минут. Поскольку время свидания еще не наступило, Кирилл разрешил себе оглядеться. За спиной с трудом проглядывалась аллея. Деревья выставляли голые ветки из тумана. Ветра не было.

Кирилл достал последнее письмо Влады, развернул и в который раз перечитал, смакуя ее словечки, стиль и почерк.

В конце письма красовался отпечаток ее губ. От них в сторону вела стрелка, указывающая на приписку:

“Это мой воздушный поцелуй. Он заряжен тоской и печалью”.

Сзади послышался чей-то легкий бег.

“Не оборачивайся…” — вспомнил Кирилл строчки из письма жены.

“Не обернусь!” — мысленно ответил он, хотя желание такое было. Судя по всему, по аллее бежала женщина, молодая женщина.

И все же он обернулся.

Женщина за спиной вскрикнула, и здесь уже было не до сентиментальностей.

Кирилл увидел в мареве тумана фигуру, распластавшуюся на земле. Сомнений не было: женщина оступилась и упала.

Кирилл моментально вскочил, перепрыгнул через скамейку и бросился к женщине, на бегу пряча письмо в карман.

Пока он бежал, незнакомка в красно-бело-синем спортивном костюме и с белой повязкой на голове успела сесть. Женщина держалась за левую лодыжку, морщась от боли, и во все глаза смотрела на Кирилла.

— Вы можете встать? — Кирилл присел рядом с ней на корточки, внимательно посмотрел на женщину: огромные карие глаза, чуть тяжеловатый подбородок, брови, словно нарисованные небрежной, но гениальной рукой художника, и губы, которых хотелось коснуться своими губами.

Наверное, его лицо как-то по-особенному изменилось, потому что женщина расслабилась и заговорила с Кириллом, как со знакомым.

— Помогите мне добраться до скамейки. Надеюсь, со мной ничего серьезного…

Кирилл протянул женщине руку, подставил плечо, на которое она с благодарностью оперлась.

— Сама виновата, — укоряла она себя, — засмотрелась на вас. А там камень… И вот результат.

Он усадил ее на скамейку и сел рядом.

Незнакомка потрогала ногу.

— Кажется, опухает.

— Разрешите мне.

Кирилл похлопал себя по бедру, и женщина, подумав, положила ногу на его колени.

Кирилл разул ее, снял беленький чистенький носочек (…наверное, она меняет их каждый день, мелькнула у него мысль…) и осмотрел лодыжку.

— Здесь больно? — спросил он.

— Нет, — ответила женщина.

Во время манипуляций, которые Кирилл проделывал с ее ногой, она не спускала с него глаз. Смотрела полусерьезно-полуигриво…

— Я вас узнала, — произнесла она, — вы были вчера на аукционе, на Сорок пятой улице… С таким нахальным толстяком. Его нахальство стоило мне полторы тысячи.

— Это мой друг, — ответил Кирилл, внимательно вглядываясь в лицо женщины. — Кажется, я вас тоже узнал. Вы купили… саблю. Турецкую, восемнадцатый век. Хотя на самом деле это ятаган.

— О-о-о! — оценила женщина. — Кажется, вы тоже неравнодушны к холодному оружию!

— Чуть-чуть… С ногой все в порядке, — ответил Кирилл, — то есть… Небольшое растяжение. Нужно наложить тугую повязку, и все…

Он сделал легкое движение рукой, давая понять, что женщина может убрать ногу, но она не убирала.

— Нет, нет, — сказала она, — я покалечилась из-за вас, и вы меня должны поставить на ноги. Накладывайте вашу повязку!

— Как?! — растерялся Кирилл.

Женщина пожала плечами.

Кирилл немного подумал, снял шарф и стал туго наматывать его на женскую ножку.

— Вы говорите с акцентом, — сказала женщина, — вы поляк?

— Нет, русский.

— Еще одно приятное открытие, — обрадовалась женщина. — Моя бабка была русская… Меня зовут Дженни Томпсон-Напье. Друзья зовут меня Дженн. Самые близкие — Ди… А вы?

— Кирилл Успенский.

— Успи-и-е-нски-и, — повторила она нараспев. — Я тоже знаю несколько слов по-русски: “па-а-адла”, “убли-ю-у-док” и… забыла…

— Так у нас посылают друг друга подальше, — весело заметил Кирилл.

— Ой, как неудобно, — искренне расстроилась Дженни.

— Ничего, бывает… Вот и все. До дома доберетесь. Вы далеко живете, Дженни?

— Риверсайд-драйв… Зовите меня Дженн, Кирилл.

Кирилл понял смысл этой фразы. Он понравился миссис Томпсон, и она готова принять его в круг своих друзей.

— Вы на машине? — спросил он.

Она молча кивнула… И это все решило.

— Я отвезу вас, Дженн, — сказал Кирилл.

10

Влада закрыла за свекровью дверь и пошла в свою комнату переодеваться, но ее вернул в прихожую звонок телефона.

— Можно Людмилу Васильевну? — раздался в трубке томный женский голос.

Она узнала его.

Обычно, когда в трубке раздавался этот голос, от томности которого Владу переворачивало, она сразу звала к телефону свекровь и уходила к себе. Этот женский голос… По обрывкам разговоров Влада могла понять, что свекровь давала кому-то отчет о том, как живется в Америке ее сыну. Один раз Влада не удержалась, подняла трубку параллельного аппарата. Оказалось, что этот томный голосок принадлежал Марине — той самой, из ювелирного магазина.

Раскрыв тайну, Влада, когда звонила продавец-консультант, продолжала спокойно звать к телефону Людмилу Васильевну, но признавалась себе, что чувствовала бы себя еще спокойнее, если бы эти звонки прекратились.

И вот опять она звонит.

— Это, случайно, не Марина? — холодно спросила Влада.

— Это Марина. — Голос вдруг стал дурашливым, как будто разговаривали с ребенком.

— Я вас прошу больше сюда не звонить! — твердо сказала Влада и повесила трубку.

Вот так! Ни с кем она Кирилла делить не собирается.

Влада оделась, критически осмотрела себя в зеркале: впечатляющий теплый жакет с узором в норвежском стиле, кокетливые темно-коричневые шорты, удобный толстый пуловер в тон жакету и вызывающе грубые ботинки. Вид у нее в этой одежде был бесшабашный, но, без всякого сомнения, женственный.

Внизу она столкнулась с почтальоншей, которая только что разложила по ящикам корреспонденцию. На всякий случай Влада проверила, нет ли письма от Кирилла. Она не ошиблась. Достав письмо, Влада тут же распечатала его.

Ничего не понимая, она вертела в руках фотографию, на которой Кирилл довольно откровенно обнимал какую-то женщину, и пыталась перевести с английского фразу, написанную на обороте незнакомым почерком. Влада поняла только первые два слова: “Ваш муж…”

Она еще раз внимательно изучила адрес на конверте. Никаких сомнений — конверт надписывал Кирилл.

Так ничего и не поняв, Влада вернулась домой, взяла словарь и стала переводить загадочную фразу. Через минуту она прочитала: “Ваш муж вам изменяет".

Изменяет, повторила она про себя.

Залез на колени Мейсон. Влада с раздражением смахнула его на пол.

Странное письмо. Почерк на конверте Кирилла, а фотография явно компрометирующая. Одно из двух: либо это его очередная дурацкая шуточка, либо кто-то хочет наклепать на ее горячо любимого мужа. Но тогда почему конверт надписал он сам?

Влада спрятала письмо в сумочку и решительно поднялась.

В конце концов, что произошло? Изменяет? А разве она не знала с самого начала, что этим все и кончится? Было бы смешно и даже глупо: молодой мужик год без женщины. В вечной любви он ей не клялся. И она не клялась!

Погода была неприветливая. Тучи заволокли все небо. Подмораживало. Лужи стояли затянутые первым льдом, опавшие листья гремели под ногами, словно железные…

Влада доехала на метро до Гостиного двора и пошла пешком по своему традиционному маршруту: Михайловский садик, Марсово поле, Дворцовая площадь, Александровский сад.

Когда она сворачивала на Миллионную, то почувствовала, что кто-то идет с ней рядом, какой-то мужчина, нога в ногу.

Влада остановилась, и мужчина остановился.

— Костя! Это вы?! — узнала она. — Один? Без съемочной группы?

— Все! Кина теперь долго не будет. Причина банальна — финансы. Жаль, конечно. Работали на одном энтузиазме, даже зарплаты не получали — только бы снять… Не сняли.

— Так вы теперь безработный?

Влада пошла вперед, но гораздо медленнее.

— Я ведь только ребятам помогал, друзьям по ВГИКу. А работаю я в рекламном агентстве. Аудиовидеоролики, уличная реклама… Да вот! — Костя показал на рекламный щит с изображением бутылки пива. — Тоже наша работа!

— Сегодняшняя встреча… Опять случайность?

— Не буду врать. Я ждал тебя, Влада. Можно даже сказать, караулил. Я уже неделю сюда прихожу. Помнишь, ты говорила, что любишь здесь гулять?

Влада опять остановилась и посмотрела на Константина: высокий лоб, короткие черные волосы, и внимательный, изучающий взгляд.

— А мы ведь так и не поздоровались, Влада… Здравствуй.

— Здравствуй, Костик… Надеюсь, ты не маньяк. Сейчас маньяков развелось — только успевай отбиваться.

Влада снова медленно пошла вперед. Костя послушно последовал за ней.

— Ты злая, Владислава.

— Не называй меня так. Мне это неприятно. Просто Влада. Зачем ты меня караулил?

— Знаешь, совесть замучила. В прошлый раз, кажется… да что там, так и есть. Я тебе нахамил. Хочу попросить прощения.

Константин сделал несколько быстрых шагов вперед, развернулся и вдруг встал перед Владой на одно колено.

— Простите, милая девушка, вашего обидчика, и вы приобретете самого верного друга, которого вам только могла послать судьба.

Они привлекли к себе внимание: несколько прохожих с любопытством оглянулись. Одна пара даже остановилась.

— Ты с ума сошел, — растерялась Влада, — перестань сейчас же!

— Я прощен? — и не думал подниматься с колена Костя.

— Прощен, прощен, — торопливо проговорила она.

Костя легко вскочил и как ни в чем не бывало занял свое место подле Влады.

Они шли в направлении Дворцовой площади. Костя рассказывал что-то о кино: имена, названия фильмов (гениально, посредственно, лажа)… Влада слушала его вполуха, но ей было приятно, что рядом кто-то идет, что-то говорит, что кому-то она небезразлична.

— Давай подержимся на счастье за пальчик атланта, — предложил Костя, когда они проходили мимо Эрмитажа.

“Это будет моей местью за твою измену, муж,” — подумала Влада и дотронулась до атланта.

Подул пронизывающий ветер. Влада почувствовала, что ей холодно.

— Нет! — воскликнул Костя. — Не могу смотреть на твои синие губы. У меня есть предложение. Я живу здесь недалеко. Представь, через десять минут: горячий кофе, бутерброды и вот такая коробка шоколадных конфет.

Влада отрицательно покачала головой.

— Ну, опять, — сокрушенно сказал Костя. — Да я не буду на тебя набрасываться! Мне не нужно твое тело! Мне нужно твоя душа…

— Душа дороже тела, — ответила Влада.

Костя посмотрел на часы “ролекс”.

— Фальшивка, — поймал он взгляд Влады, — стоят всего десять долларов, но от настоящих не отличишь. У меня в запасе еще одно предложение. Через полчаса в Доме кино премьера. Там на мое имя пригласительный билет на двоих… Как ты на это смотришь?

— А что за кино? — засомневалась Влада. — И потом… Я не совсем одета.

— Распахнись-ка, — приказал Костя.

Влада послушно распахнула жакет.

— То, что надо, — оценил он, — для киношников даже шикарно.

Они развернулись и пошли в обратную сторону.

Через двадцать минут Влада уже прогуливалась в пестрой толпе по фойе Дома кино. Костя стоял у колонны и оживленно разговаривал с мужчиной лет сорока — сорока пяти в цветастом джемпере.

Они подошли к ней.

— Вот, Влада, познакомься. Вася Костромин — клипмейкер, административно-коммерческий директор нашего рекламного агентства. И талантливый режиссер. Это у него сегодня премьера… Вася, вот Влада. Женщина, которая понравилась мне с первого взгляда.

— Ты покажи женщину, которая тебе со второго взгляда понравилась, — пошутил Костромин. — А ты, Влада, — ничего, что мы на “ты”? — из актрис?

— Нет.

— А хотела бы сняться?

Влада пожала плечами.

— Фактура у тебя хорошая. Так и просится на упаковку. Я тут скоро начну снимать рекламный ролик. Будем проталкивать новые гигиенические суперпрокладки. Ты бы сделала мне одолжение, если бы согласилась, Влада. А?

В этот момент раздался первый звонок, и народ потянулся в зал.

— Мы продолжим разговор, — сказал Костромин, — приходи в буфет, как начнется кино. Кино-то — так себе.

Они с Костей сели с краю, а когда съемочная группа во главе с Костроминым закончила представление фильма и погас свет, потихонечку встали и вышли в фойе.

На следующий день Влада проснулась с тяжелой головой, в дурном расположении духа. Людмила Васильевна встала на полчаса раньше и, пока невестка принимала душ, приготовила завтрак: отварная ветчина с зеленым горошком, творожники и кофе.

Оказывается, накануне, пока Влада дегустировала шампанское в Доме кино, звонил Кирилл, и Людмила Васильевна подробно пересказывала разговор с сыном.

— …сделал несколько снимков — вышлет, — повторила свекровь, и Влада тут же вспомнила вчерашнее письмо Кирилла и фотографию, о которой она ничего не сказала Людмиле Васильевне.

Влада совершенно забыла про вчерашний разговор с Костроминым, но он сам напомнил о нем, позвонив по телефону.

— Я высылаю за тобой машину! — прокричал Костромин в трубку. — Ты мне нужна позарез. Не забудь взять халат.

Влада несколько секунд колебалась.

— Как вы узнали мой телефон? — спросила она.

— Ну, ты, душа моя, даешь! Ты сама мне его продиктовала между четвертым и пятым стаканами шампанского… и адрес тоже.

— Вы серьезно?

— Я очень серьезно. Ты меня спасешь! А если откажешься — я погиб!

— Хорошо, — сказала Влада, — я жду.

За ней приехал Костя. В машине он вручил Владе сценарий объемом в полстранички.

— Представляешь, — показал Костя на лист, — вот эта дребедень стоит тысячу долларов. Могу тебя обрадовать. Гигиенические прокладки рекламировать не будем. Есть срочная работа — бальзам для омолаживания кожи.

— Ну, слава тебе, Господи, — облегченно вздохнула Влада и стала читать сценарий.

А по сценарию выходило, что бальзам втирается в обнаженное тело: крупным планом спина и все, что ниже, разворот, лодыжки, бедра, живот и… счастливое женское лицо.

Первым ее желанием было потребовать от Кости, чтобы он немедленно отвез ее домой. Но в следующий момент она вспомнила фотографию, на которой Кирилл нескромно обнимал какую-то американку.

“Вот и отлично, — подумала она, — это будет еще одна маленькая месть моему дорогому мужу”.

— Мне нравится, — произнесла Влада, возвращая сценарий.

Костя привез ее на Васильевский остров.

— Здесь у нас офис, — пояснил он, — и студия.

Студией оказалась обычная комната, но достаточно большая, чтобы приспособить ее под съемки.

Работа кипела вовсю: ставили свет, возились с интерьером. Клипмейкер Костромин кричал в телефон, срывая голос:

— …через час! Сказал — через час, значит — через час! И ты проявишь меня в первую очередь, или ты меня не увидишь на своих похоронах.

— Почему такая спешка? — спросила Влада.

— А, — махнул рукой Костя, — дурацкая история. Клип уже был готов, но муж девочки, которая снималась до тебя, оказался законченным Отелло. Он потребовал негативы, натравил на нас бандитов… Пришлось отдать.

— Что я должна делать? — спросила Влада у Костромина.

— Сначала оформим наши отношения, — сказал клипмейкер. Он подозвал совсем молоденькую девушку, миловидную, но очень худую. Она протянула Владе бланки договора.

Влада пробежала глазами текст, из которого узнала, что нашла себе хорошо оплачиваемую работу, расписалась на двух экземплярах, и работа закипела.

В соседней комнате Влада разделась догола (“до рабочей поверхности”, как сказал Костромин), накинула халат, который не забыла прихватить с собой, и вошла в студию, готовая ко всему.

Она втирала бальзам в свое обнаженное тело, вокруг нее кружила камера, выхватывая крупно все, что было обозначено в сценарии, и даже больше.

Костромин беспрерывно делал ей замечания:

— Что у тебя руки такие деревянные?! Эротичней, эротичней поглаживай… Вот так! Теперь улыбнись… Невинности больше в улыбке, невинности!.. А теперь еще раз, пожалуйста.

В первые минуты Влада ужасно стеснялась. Ее стесняли внимательные глаза Кости, деловитость Костромина, холодность осветителя, потусторонний взгляд оператора и сонный вид ассистента. Но потом она втянулась в процесс и уже сознательно, думая о том, как это будет глядеться в кадре, втирала во все места очередную порцию бальзама.

Она думала, что съемка длилась вечность, но, когда взглянула на часы, оказалось, что прошло всего сорок минут.

— Все! Конец! — сказал Костромин. — Всем спасибо.

Влада накинула халат и ушла в соседнюю комнату одеваться.

Когда она вернулась, то застала в студии только Костю.

— А где все?

— Костромин с оператором помчались в лабораторию. У остальных рабочий день закончился. А я сегодня за сторожа, здесь ночую. Костромин экономит на сигнализации. Подойди ближе, — вдруг приказал он.

И Влада, которая последний час только и делала, что выполняла приказы, подошла к Косте.

— Ближе… Еще ближе…

Он взял ее за голову обеими руками, заглянул в глаза.

— Знаешь, кто ты? — спросил он и тут же ответил сам: — Ты — моя судьба…

Костя осторожно коснулся ее губ своими губами. Влада почувствовала легкость его дыхания, терпкий запах лосьона…

“Ну что ж, — подумала она, — это очередная моя маленькая месть, дорогой муженек…”

Она ответила на поцелуй Кости горячо и страстно.

Всю дорогу домой с ее губ не слетала улыбка. И только возле дома Влада с трудом заставила себя принять серьезный вид.

Людмила Васильевна встретила невестку пристальным взглядом, словно проверяя содержание ее мыслей.

— Переволновались все, — сказала она.

Из темного угла выбежал Мейсон и стал тереться о ноги Влады. Но, когда из кухни вышел колдун Егорий, Мейсон снова скрылся в темноте.

— Вот-вот, — радостно сказал Егорий, глядя на Владу, — совсем другое дело. Совсем другое поле. Так бы каждый день.

Вечером опять позвонила Марина и опять нарвалась на Владу.

— Я только хотела спросить… Он здоров?

— Спасибо. Пишет, что нормально.

— А… Нет, больше ничего… Можно, я еще позвоню?

— Звоните… — ответила Влада, и в голосе ее хоть и не было теплоты, но и утреннего раздражения тоже не было.

Она повесила трубку и долго стояла у телефона, пытаясь что-то вспомнить… Ей было как-то не по себе. Как-то беспокойно. А ведь совсем недавно она даже улыбалась. И тут она вспомнила: Костя!

Конечно, Константин…

И улыбка вновь появилась на ее губах.

11

Первые три слова, которые Дженни попросила перевести с английского на русский, были: деньги, золото и бриллианты…

Кирилл никак не предполагал, что знакомство с этой американкой продлится дольше нескольких часов, которые они провели вместе в день знакомства.

Тогда… Кирилл просто сбежал от Дженни. Да, сбежал. После всего, что было между ними.

По дороге к дому миссис Томпсон Кирилл был до противности разговорчив. Он без разбора хватал темы, как голодный без разбора хватает куски, и говорил, говорил, говорил… Наверное, он был похож на павлина, распустившего хвост.

Да, эта женщина возбуждала его. И она это видела.

Дженни в основном молчала. Только когда они выбрались из парка, успела сказать, что собиралась сегодня совершенно в другое место — в спортивный клуб. Но перед самым ее уходом позвонили из клуба и сообщили, что там прорвало канализацию.

— И у вас прорывает?! — удивился Кирилл.

— Еще как! — уверила его Дженни. — Я была уже настроена на спорт… А если я настроилась, меня трудно остановить.

Когда они приехали и Кирилл помог Дженни выйти из машины, к ним бросился швейцар.

— О, миссис Томпсон, — сделал он страшное лицо, — вы опять сломали себе ногу в двух местах! Я помогу вам…

— …сломать в третьем, — закончил фразу Кирилл.

— Все в порядке, Билли, — сказала Дженни растерявшемуся швейцару, — поставьте машину в гараж, она мне больше не понадобится сегодня.

Они прошли мимо консьержки, поднялись на второй этаж и вошли в квартиру Дженни.

— А это мое гнездышко. — Миссис Томпсон ввела Кирилла в просторную гостиную.

Кирилл огляделся.

Гостиная была обставлена строго, но изысканно. Несколько диванов и кресел. Несколько столиков с вазами. Книжные шкафы. Ковер на полу… Телевизор. Музыкальный центр и бесконечный ряд пластинок, аудиокассет и компакт-дисков.

Был еще камин, над которым — слева и справа — висели картины. Одна — битва крестоносцев с сарацинами. На другой — два римских легиона.

Стена напротив камина была завешена синим бархатом, за которым чудилась сцена с декорациями.

— Я хочу показать вам свою коллекцию холодного оружия, мистер Успенски, — сказала миссис Томпсон, кивнув на синие бархатные занавески, — уверена, вы получите удовольствие. Но чуть попозже… Пожалуйста, подождите меня несколько минут.

Дженни оттянула и отпустила спортивный костюм на груди, давая понять Кириллу, что ей нужно переодеться.

— Если хотите, можете послушать музыку, — добавила она, — я скоро.

Она развернулась, сделала шаг, но тут зазвонил телефон, и Дженни подняла трубку.

— Привет, дорогой, — сказала она. — Помню… Но я не смогу. — Дженни посмотрела на Кирилла долгим взглядом. — Нет настроения… Все нормально… Приезжать не надо. Хочу отдохнуть от всего. Ну, извинись за меня… А вспомни, как они нас нагрели… Ну все, все… Завтра позвоню. — Дженни положила трубку и небрежно бросила: — Мой друг Мартин… Так подождите меня, Кирилл. Я мигом.

Она ушла, слегка прихрамывая, не закрыв за собой дверь. Исчезла, но легкое возбуждение, которое Кирилл испытывал в ее присутствии, осталось.

Он прошелся по гостиной, как бы примеривая ее к себе, погладил диван. Короткие ворсинки леопардовой шкуры, накрывающей его, приятно щекотнули ладонь, и Кирилл вдруг понял, почему Дженни выбрала именно шкуру. Так она могла ласкать свое тело, когда оно требовало ласки.

Где-то совсем рядом послышался шум воды.

Значит, миссис Томпсон не закрыла двери, через которые прошла, сделал вывод Кирилл. Что это? Провокация?

Кирилл выбрал наугад пластинку: Чайковский. Первый концерт для фортепьяно с оркестром.

Музыка заглушила шум воды, но Кирилл все равно ничего не мог поделать со своим воображением.

Он смотрел на синий бархат, завешивающий стену, а видел ярко освещенную ванную комнату и Дженни, подставившую свое тело под упругие струи.

Дженни стоит к нему спиной, и Кирилл видит два выступающих позвонка у самой шеи, чуть торчащие лопатки, аккуратную попку с ямочками, длинные стройные ноги…

Он хочет, чтобы она повернулась к нему лицом, и Дженни поворачивается… Кирилл видит маленькие пальчики ног, бедра, живот, непокорную, упрямую грудь со светло-коричневыми сосками, тонкую шею и лицо…

Если это провокация, сказал себе Кирилл, то я на нее поддаюсь.

Кирилл поднялся и медленно пошел в направлении, в котором несколько минут назад скрылась Дженни.

Он попал в полутемную спальню и увидел еще одну дверь, наполовину прикрытую, за которой были слышны плеск воды и голос Дженни: она негромко напевала.

Кирилл сделал еще несколько шагов и очутился в большой, ослепительно белой комнате, с зеркалом во всю стену и мраморной чашей посередине. Дженни лежала в радужной пене, доходившей ей до подбородка и скрывающей ее тело.

— Долго же пришлось тебя ждать, — улыбнулась она Кириллу и протянула руку в пенном кружеве.

Кирилл откликнулся на зов. Дженни поднялась ему навстречу. Он, словно боясь передумать, порывисто обнял ее, влажную, свежую, и нашел губы Дженни.

Она сдерживала его нежными, но властными движениями. Лаская его, она одновременно дала понять, расстегнув несколько пуговиц на рубашке и молнию на брюках, что пора бы раздеться.

Они лежали в просторной мраморной ванне, наполненной горячей водой, источающей пряный аромат. Было тихо. Только слабо плескалась вода.

Он — в ней. И это так естественно, словно было всегда и будет вечно. Ее упругие груди в его ладонях. Он ласкал их бесконечно нежно и не мог остановиться. Временами Дженни судорожно сглатывала, тогда Кирилл тянулся к ее губам и целовал их в самый уголок. Он видел, как трогательно дрожат ее ресницы, как блуждает ее взор. Он сдерживал себя, желая, чтобы Дженни подольше пребывала в состоянии блаженства, гнал от себя мысли о приближающейся разрядке.

Неожиданно тело Дженни напряглось, она закричала, и это послужило сигналом. Он тоже закричал, крепко сжимая ее в объятиях. Два тела бились в конвульсиях в наполненной до краев ванне. Вода выплескивалась через край, смывая со столика рядом флаконы с шампунями.

Дженни и Кирилл перебрались на кровать, где все повторилось.

Они, как одержимые, занимались любовью на влажных от пота простынях, доводя себя до полного изнеможения.

Когда Дженни уснула с нежной улыбкой на губах, Кирилл, стараясь не шуметь, поднялся, прошел в ванную и оделся.

В гостиной он прихватил свой кейс, перекинул плащ через руку, осторожно открыл входную дверь, так же осторожно закрыл и спустился вниз.

Консьержка, женщина лет тридцати, провожала его внимательным взглядом.

“…Такой высокий, плечистый. Волосы короткие… На вид лет тридцать”. Кирилл вдруг представил, как консьержка дает показания полиции.

Он улыбнулся женщине, и та с готовностью улыбнулась в ответ.

Консьержку звали Джулия Николс. Но ее имя Кирилл узнал много позже, когда снова оказался в доме Дженни Томпсон-Напье.

А тогда, выйдя от нее, он думал, что поставил в этой истории точку. Правда, несколько дней ходил сам не свой. Даже его босс, Пол Эвинг, сделал ему замечание.

— Мистер Успенски, в облаках, в которых вы витаете, деньги не водятся. Это я знаю точно!

Но потом похлопал его по плечу и дружелюбно добавил:

— Кирилл, вы хороший парень, но до американца вам еще далеко. На работе нужно заниматься работой. Тогда у вас будут средства, чтобы заниматься всем остальным в свободное время.

Кирилл взял себя в руки. Но, когда он сказал себе: кажется, отпустило, вновь на его пути встала Дженни.

В тот день Кирилл покинул офис вместе с Полом Эвингом.

— Пора бы, мистер Успенски, обзавестись машиной. У нас солидная контора. Мы платим вам хорошие деньги, и вы должны соответствовать, — то ли в шутку, то ли всерьез сказал мистер Эвинг, открывая дверцу своего черно-белого “шеви-блейзера”, и добавил: — “У нас в Америке пешком ходят бедные и эмигранты”.

Кирилл уже хотел ответить, и довольно резко, но в этот момент лицо мистера Эвинга вдруг приобрело сладковатое выражение, а это значило, что он заметил неподалеку хорошенькую женщину.

Кирилл оглянулся и увидел Дженни.

Они стояла метрах в пяти от них, возле своей машины. Поймав взгляд Кирилла, Дженни улыбнулась и сделала ему знак рукой.

Он сделал Дженни ответный знак, быстро подошел к ней и поцеловал в губы.

— Ты сумасшедший, — убежденно сказала она, — сначала убегает, не сказав ни слова. А потом набрасывается с поцелуями…

Кирилл виновато вздохнул.

— Почему ты убежал? Я тебя обидела? Вот, — она открыла сумочку, — твой шарф. Теперь, если хочешь, можешь уходить.

Она отвернулась и замолчала.

Кирилл видел из-за щеки кончик ее носа. Видел простенькую клипсу в ухе, и ему стало жалко эту женщину. Хотя он прекрасно понимал: кто-кто, а Дженни ни в какой жалости не нуждается. И все же он пожалел ее, как ребенка, которому наобещал с три короба, но ни одного обещания не выполнил: замотался, закрутился, забыл…

— Как ты нашла меня, Дженн? — потеплевшим голосом спросил он.

Дженни повернулась к нему, внимательно посмотрела в глаза. Ответила не сразу.

— Это было и просто, и сложно… Ты кое-что успел рассказать о себе: русский, работаешь в брокерской конторе… Я попросила Мартина. Он тебя вычислил.

— Он не спросил, зачем я тебе?

— Мартин нелюбопытен. И потом, у нас с ним договор. Он не вмешивается в мои дела. Я не вмешиваюсь в его.

Она замолчала. И Кирилл молчал. Мимо проезжали машины. На углу играл уличный джазовый оркестрик. Служащий ювелирного магазинчика мыл окно.

— Зачем я тебе, Дженн? — опять спросил Кирилл. — Зачем?

— Мой муж Алан, бывший муж, как-то сказал, что я сентиментальна… Он был прав. Если бы ты остался, я бы прогнала тебя. Но ты ушел сам… И я хочу тебя вернуть.

— Здесь неподалеку — хороший мексиканский ресторанчик, — сказал Кирилл, — обычно после работы я ужинаю там.

— Я знаю этот ресторанчик, — улыбнулась Дженни.

В этот день между ними ничего не было.

Кирилл поехал к себе, а вечером к нему зашла Сюзи, принесла фотографии. Кирилл только закончил очередное послание жене. Он надписал конверт, но вложить в него письмо не успел — в дверь позвонили.

Сюзи отдала фотографии, и Кирилл, чувствуя себя обязанным, предложил ей что-нибудь выпить.

— Пожалуй, — согласилась она. — Яблочное бренди, если есть.

— Яблочного нет… Абрикосовое?

Кирилл налил на донышко себе и Сюзи.

Они стояли возле письменного стола, молча глядя в глаза друг другу. Глаза Сюзи говорили: да! Глаза Кирилла отвечали: нет!

— Знаешь, какие мне нравятся мужчины? — бодро спросила Сюзи.

— Интересно, — отозвался Кирилл.

— Мне нравятся мужчины, которые дарят мне цветы, водят меня ужинать в ресторан, а потом прогуливаются со мной по набережной, любуясь луной и звездами.

— Тебе легко понравиться, Сюзи. Особенно тому, кто знает, как это сделать.

— Теперь это знаешь и ты.

Кирилл понял, какой реплики она ждет от него: почему бы нам, в самом деле, не поужинать вместе? Или что-то в этом роде. Но он промолчал.

— Я видела тебя сегодня с какой-то женщиной. Она довольно миленькая. Извини, не удержалась и сделала пару снимков. Вы были как два голубка… Ты с ней спишь?

Кирилл упорно молчал. Только сделал глоток бренди, чтобы уж совсем не походить на монумент.

— Я ничего не имела бы против, — продолжала Сюзи, — если бы ты подарил мне цветы — белые розы, я их очень люблю, и пригласил поужинать…

Сюзи поставила стакан на письменный стол и положила руки на плечи Кирилла.

— Ну хочешь, я сама приглашу тебя в ресторан? И, кстати, какие цветы ты любишь?

В этот ответственный момент зазвонил телефон. Кирилл воспринял звонок как спасение.

— Извини, — сказал он Сюзи, которая тут же убрала руки с его плеч, и снял трубку.

Звонила Дженни.

— Не смогла удержаться, — сказала она, — очень захотелось услышать твой голос. Все время думаю о тебе. У меня такое чувство, что, если я не увижу тебя завтра, я умру.

Вот хороший момент дать отставку Сюзи, не сказав прямо ни слова.

Кирилл повернулся к ней спиной и, четко выговаривая слова, произнес:

— Я тоже скучаю по тебе, Дженн. Будь завтра вечером дома, дорогая. Я приеду.

Сюзи ушла сразу после звонка Дженни.

Кирилл принял душ и лег спать.

Только через день, к вечеру, он вспомнил, что так и не отправил письмо Владе.

Письмо он откопал на столе, среди бумаг, а конверт так и не нашел.

12

Она достаточно близко сошлась… с Мариной.

Это вышло как-то само собой. Но не без участия Людмилы Васильевны.

— Я не могу подойти, — кричала она из кухни или из комнаты, — поговори с Мариной сама.

И Влада говорила. Сначала говорили только о нем — о Кирилле. Потом круг тем постепенно стал расширяться. И кончилось все предложением Марины сходить на выставку в Манеж.

— Хорошая идея, — оценила Влада, — а то я в последнее время нигде не была… Все с подачи Майкла — казино да рестораны…

Появление Марины в жизни Влады совпало с появлением Кости.

После того эпизода, когда в офисе на Васильевском она отдалась ему, между ними больше ничего не было. И не потому, что Влада жалела о том, что произошло, а, наоборот, потому что хотела, чтобы все это повторилось еще раз.

Костя был настойчив, звонил и искал встречи.

— Я тебя прошу, — умоляла Влада, — не надо мне звонить. Если свекровь все узнает, она меня убьет. Я тебе сама позвоню… Может быть…

— Я все понял, — с грустью говорил Костя, — ты должна разобраться в себе… Хорошо, пусть будет по-твоему. Я жду твоего звонка.

Косте не пришлось бы долго ждать, если бы не Марина со своими расспросами: как там Кирилл, как там твой муж? Вот именно — муж!!! Ее муж! И надо помнить об этом.

К встрече с Мариной Влада подготовилась самым тщательным образом. Она все продумала: одежду, прическу, макияж. Надела и колечко с бриллиантом. Влада ни на минуту не забывала, что Марина — не кто-нибудь, а женщина, с которой у Кирилла было все. А она — его жена и нужно держать марку.

Когда в гардеробе Манежа они сняли верхнюю одежду, то вдруг поняли друг про друга главное. Марина тоже готовилась (и не менее тщательно) к этой встрече и тоже хотела подчеркнуть, что она Кириллу не чужая.

В Марине Влада не нашла ничего особенного. Разве что непредсказуемость да потребность прикинуться кем-нибудь — побыть хоть немного не собой.

Вместе они сходили еще пару раз в театр, пару раз на вернисаж и… в баню.

Слово “баня” ассоциировалось у Влады с детством: бабушка с дедушкой, домик в селе, а во дворе — банька.

С утра дедушка таскал воду из речки и днем начинал протапливать. Первыми шли он и папа… Из чуть приоткрытого окошка доносились хлесткие удары веника и покрякивания. Дедушка с папой выходили красные, как вареные раки, но глаза их светились радостью…

А потом наступала очередь Влады, бабушки и мамы.

Влада скидывала с себя одежду в предбаннике и проскальзывала в парную. Пар хватал ее своими горячими влажными руками одновременно за все места, и не было ни сил, ни желания сопротивляться.

Бабушка загоняла Владу наверх и, не жалея, охаживала веничком, березовым, душистым. Влада ловила ртом горячий воздух, и ей было весело от того, как веник прыгает по ее телу, как плывет в густом пару бледное пятно окна.

А каким счастьем казался потом первый глоток свежего воздуха!

Потом чай, разговоры и сладкая дремота…

— Баня?! Нет ничего проще, — сказала Марина, когда Влада поделилась с ней воспоминаниями. — “Протопи ты мне баньку по-чер-р-р-рному…” — пропела она низким голосом. — Я знаю одну баньку — замечательное местечко. Пар — отличный. Сауна. Бассейн. Удовольствие гарантирую.

Марина говорила это, и глаза у нее были хитрые, подозрительно хитрые.

Влада не придала этому большого значения — опять лицедейство — и согласилась.

День выдался морозный. Небо было чистое, но падал снег. Точнее, отдельные снежинки. И они не падали, а висели в воздухе, посверкивая в свете уже зажженных фонарей.

Влада и Марина вошли в теплый холл бани — сразу стало жарко и влажно. Ноздри щекотал запах прелых веников и дорогой парфюмерии.

— Подожди меня, — сказала Марина и подошла к женщине, которую Влада приняла за контролера.

Контролерша и Марина поздоровались, как старые знакомые, перебросились несколькими словами. Марина показала на Владу. Контролерша ответила, и по ее губам Влада прочитала слово “можно”.

— Сегодня абонементный день, — пояснила Марина. — Я сюда регулярно хожу. Очищаюсь.

Они сняли верхнюю одежду. Гардеробщица тоже оказалась знакомой Марины.

— Первый раз? — приятно улыбнувшись, кивнула она Владе. — Ну, легкого пара вам…

Фойе и раздевалка были украшены пестрыми гирляндами и сверкающей мишурой. А в фойе вообще стояла новогодняя елка (хотя давно уже прошли и Новый год, и Старый Новый год), и поэтому казалось, что все еще впереди: бой курантов, шампанское и крики “ура”.

Они разделись, искоса подглядывая друг за другом.

У Марины была стройная фигура, высокая грудь, под левой лопаткой — родимое пятно неправильной формы.

— А ты аппетитненькая… — отпустила Марина комплимент Владе.

Из телевизора, закрепленного под потолком, неслась музыка. Взад-вперед ходили женщины разных возрастов. Кто, закутавшись в простыню, кто, просто намотав на голову полотенце. Отовсюду доносились обрывки разговоров.

— Твой сегодня придет?

— Да уже час здесь околачивается.

— А твой?

— Говорит, срочная работа, а я ему верю…

Влада подхватила свой пакет с шампунями, расческой и мочалкой и вслед за Мариной вошла в мыльную — просторное помещение с прекрасным эхом: плеск воды в бассейне, гул голосов, глухие удары железных тазиков о мраморные скамейки.

Влада сделала несколько шагов и тут поняла, что происходит что-то не то. Она недоуменно посмотрела на Марину.

— Все нормально, подруга, — сделала успокаивающий жест та и улыбнулась улыбкой победителя.

— Марина, познакомь! — услышала Влада.

— Охотно… Это Влада, очень близкий мне человек. А это Николай, тоже мне не чужой…

Влада смотрела на голого Николая во все глаза, и в голове у нее крутилась карусель: откуда? почему? как?

Влада огляделась повнимательней и только теперь разглядела, что в мыльной вместе с женщинами были и мужчины.

Вся публика держала себя так, будто ничего особенного не происходило. Будто так и было задумано: все вместе.

— Влада только приобщается к натуризму. Поэтому чувствует себя немножко не в своей тарелке, — объяснила Марина и неожиданно с чувством продекламировала: — “Я тело свое ненавижу, я душу свою не люблю…”

— Это быстро пройдет, — уверил Николай. — Хотите, Владочка, я вас веничком дубовым попарю? Дубовый веник в умелых руках сто очков вперед березовому даст.

— Она хочет, — ответила за Владу Марина.

Николай пошел за веником в мужскую раздевалку — на противоположном конце мыльной.

— Заметила, — спросила Марина, — у него “Владочка” получилось как “водочка”. Бухарик страшный. Вон видишь ту красотку с полными ногами — его бывшая жена.

Влада стояла рядом с Мариной и не знала, как ей быть.

Первым ее желанием было: бежать! Но Влада так растерялась, что не смогла сразу сделать этого… А потом…

Этот странный Николай, который вел себя так, будто стоял перед Владой не в чем мать родила, а в смокинге и с “бабочкой”. И будто Влада стояла перед ним не обнаженная и беззащитная, с первыми капельками пота на коже, а была в строгом вечернем платье, с веером в руке. И еще особое настроение, витавшее в воздухе, которым Влада проникалась все больше и больше…

— Да перестань, — успокоила Марина, — здесь только свой брат нудист. Никто тебя не тронет ни словом, ни взглядом… Расслабься.

— Предупреждать надо, — беззлобно прошипела Влада.

— Ну, предупредила бы… И ты пошла бы? Вот видишь! Я тебе говорю: расслабься!

И Влада расслабилась.

Николай, как и обещал, отхлестал ее веником, поддав перед этим парку.

Веник ходил по ее спине, ногам, груди и животу, изгоняя из тела тяжесть и скованность. Переворачиваясь, Влада невольно обращала внимание на мужское достоинство Николая и по его поведению никак не могла понять: то ли мысли Николая были чисты, как мысли младенца, то ли ему — Николаю — только и оставалось в жизни, что смотреть на голых баб, ну, иногда обхаживать их веничком.

Владе стало даже обидно — чуть-чуть — за свое тело, которое Коля демонстративно не желал.

Такой легкости, какую она испытала за те два с половиной часа, проведенные в бане, Влада не испытывала даже с Кириллом и Костей. Это было особое состояние, когда плоть забывала, что она имеет пол, а душа забывала, что она не в раю, а на земле.

Два с небольшим часа… Разговоры, шутки, чай с домашней выпечкой…

Но когда они оказались с Мариной на улице, холодной, освещенной желтыми фонарями, и снег уже валил хлопьями, а не висел блестками в воздухе… Когда навстречу им заспешили люди со скучными, будничными лицами… Ощущение праздника исчезло. Маятник настроения качнулся в обратную сторону.

— Зачем ты это сделала? — спросила Влада.

— Тебе же понравилось! Не надо притворяться.

— Зачем ты это сделала? — упрямо повторила вопрос Влада.

— Пожалела тебя! — с вызовом сказала Марина. — Смотрю, совсем девка без мужика пропадает, дай, думаю, устрою ей хотя бы астральный секс! Все облегчение… Ты куда?!

— Пройдусь, — бросила Влада. Она развернулась и пошла в другую сторону.

Влада шла наугад, сворачивая с одной пустынной улочки на другую, прислушиваясь к своему телу. А оно, разбуженное и разомлевшее, просило одного: ласки, ласки…

Влада уже знала, что произойдет.

Только не надо упреков, говорила она себе, я — женщина! И этим все сказано. Я — женщина! И это сильнее меня.

Из первого попавшегося на пути таксофона она позвонила Косте.

— Это я, — чуть хрипловатым голосом произнесла она, — ты мне нужен.

— Влада, где ты? Я сейчас же еду!

— Не надо. Я приду сама. Только скажи адрес.

Оказалось, что Костя жил на Конногвардейском, на первом этаже старинного дома, выходящего фасадом на бульвар.

Она позвонила, переступила порог…

По ее глазам, по тем огонькам, которые горели в глубине, Костя сразу все понял.

Он едва обнял Владу, а по ее телу уже пробежала дрожь.

Она почувствовала его губы на своих губах, почувствовала у себя во рту его язык, который стала неистово сосать, постанывая и чуть ли не плача.

Костя подхватил ее на руки.

Влада увидела, как поплыл над ней сводчатый потолок с потемневшей лепниной, как мелькнули мимо несколько резных дубовых дверей… И вдруг она почувствовала, что падает, и невольно вскрикнула. Но падение было недолгим — она утонула в чем-то мягком, колышущемся…

Они катались по кровати, помогая друг другу освобождаться от одежды. Костя заразился неистовством, покрывая поцелуями тело Влады от пальчиков на ногах до пальчиков на руках.

Влада металась, словно в лихорадке, направляя губы и руки Кости туда, где пламя, сжигавшее ее, бушевало больше всего.

Когда она зарыдала, доведенная до крайней степени возбуждения, он вошел в нее. Влада вскрикнула от острого чувства блаженства и ощутила, как по телу прокатилась одна горячая волна за другой. Влада потеряла всякое представление о том, где она, с кем и что с ней.

Казалось, Влада никогда не сможет насытиться ласками и телом Кости, но постепенно возбуждение сменилось умиротворенностью, и, когда Костя, отдохнув, вновь провел рукой по ее бедру, она прошептала слабым голосом:

— Больше не могу… Умираю, хочу пить.

Они полежали еще немножко и, одевшись кое-как, пошли на кухню — так захотела Влада.

— По этому бульвару Раскольников гулял, — кивнул Костя на окно, — было лето, город изнемогал от жары и лени, а он обдумывал, как бы половчей старушку-процентщицу на тот свет отправить… Я всегда думаю об этом, когда смотрю в окно.

У Кости была комната в коммунальной квартире.

— Вот здесь живет зек Иванов, — показал Костя на двустворчатую дверь, — сейчас он мотает очередной срок. Вот там — геолог Петров. Сейчас он на Севере. Не думаю, что ему там комфортней, чем Иванову. А там…

— Неужели Сидоров? — улыбнулась Влада.

— Нет, не угадала. Моисей Соломонович Фейгин. Сдает свою комнату под склад. С той стороны — черный ход. Постоянно кто-то скребется… Так что у меня отдельная квартира! Я ведь из Кемерова. Там у меня родители остались. А эта квартира меня устраивает. Центр, и до офиса рукой подать.

Костя усадил Владу за покрытый клетчатой клеенкой стол, поставил на плиту чайник.

— Я уж думал, что никогда не увижу тебя, — признался он.

— Я тоже.

И можно уже было ни о чем не говорить и ни о чем не спрашивать. Он прекрасно чувствовал ее, она — его.

Они сидели в огромной коммунальной кухне с изразцовой печкой и мозаичными стенами, пили чай — идиллия, да и только, которую невозможно нарушить.

Но вот по улице промчалась “скорая помощь” с включенной сиреной — и от идиллии не осталось и следа.

— Кто-то умирает от любви, — пошутил Костя.

Влада отмолчалась.

— Кстати, Владик, — опять заговорил Костя, — ты в бухгалтерском учете рубишь?

— Немного, а что?

— У нас из агентства уходит бухгалтер… Переманили. Все стоят на ушах — ищут замену.

— И ты предлагаешь мне?

— Точно так. Лучше безобразие, чем однообразие. Пока пятьсот баксов. Выдержишь испытательный срок — больше. На твоем месте я бы согласился. Куча преимуществ. Можешь являться домой аж за полночь — срочная работа. Поездишь. У нас есть выход на заграницу… Ну и… будешь все время рядом со мной.

Влада долго молчала, обдумывая Костино предложение, и наконец сказала:

— Не вижу причин для отказа. Но учти, ты очень рискуешь.

— Мы очень рискуем, — уточнил Костя.

13

Письма от Влады стали приходить реже. И это было нормально. Во-первых, у нее стало меньше свободного времени — поступил сигнал от маман, а потом и сама Влада подтвердила, что устроилась на работу в одно рекламное агентство. Во-вторых, Кирилл сам стал писать реже, по той же причине — нехватка времени.

Кирилла закрутило, замотало. И прежде всего работа, которая требовала его целиком: и тело, и душу, и мысли. Приходилось пропускать через себя огромный поток информации: что, где, почем.

Кирилл просиживал за компьютером с утра до вечера, просматривая бесконечные колонки цифр со всех бирж мира. И все это нужно было верно оценить и принять решение: что купить, что продать.

Он еще ни разу не ошибся.

Его заметили. У него появились свои клиенты, которые со спокойной душой доверили ему свои деньги — и немалые.

Кирилл поменял квартиру — поближе к Дженни. Но на самом деле (он не хотел себе в этом признаваться) — подальше от Сюзи.

Поменяв квартиру, Кирилл понял, что без машины — труба! Он уже стал подбирать себе сравнительно недорогую, но престижную модель, но тут вмешалась Дженни.

— Можешь ездить пока на моей, — предложила она.

— А как же ты? — Кирилл колебался.

— У меня их три, дорогой, — ответила Дженни.

Вообще Дженни была решительной бабой. Все уик-энды она таскала его по своим знакомым. Поначалу Кирилла принимали с холодком. Но по мере того как шли в гору его дела, отношение к нему менялось, и очень скоро Дженни стали приглашать на вечеринки вместе с Кириллом.

Обычно это были ужины в одном из трех ресторанов с французскими названиями: “Париж”, “Версаль” или “Лафайетт”. Всегда не более шести человек — три пары. Кто платит за эти “пати”, для Кирилла оставалось загадкой: наличными при нем никто никогда не расплачивался.

У Кирилла уже скопилось около двадцати визиток знакомых Дженни, которым она его представила. Там были адвокаты, банкиры, бизнесмены, аристократы, проедающие состояние, нажитое предками. Был главный редактор “Нью-Йорк таймс” и менеджер по связям с общественностью из “Пикчерз бразерс”.

Потихоньку Кирилл начинал использовать связи, так щедро переданные ему миссис Томпсон. А начал он договором с “Нью-Йорк таймс” на серию статей об экономическом положении в России.

Дженни познакомила его со своей давнишней подругой, швейцаркой Евой Фрид из Базеля.

Знакомство состоялось в ресторане “Олд Бургунди” в отеле “Хилтон”, где остановилась Ева.

Подруга Дженни оказалась редкостной красоты женщиной. Нет, это была даже не женщина, а живое произведение искусства. На встречу Ева надела белое платье, выглядевшее ослепительным на фоне красных стен ресторана.

Ева не понравилась Кириллу так, как ему нравилась Дженн. Но лицо ее обладало невероятной, притягивающей взгляд силой. Кирилл весь вечер занимался только швейцаркой.

Дженни ничего не сказала Кириллу ни во время ужина, ни после. Даже виду не показала, что ревнует. Но Еву Фрид он видел в первый и последний раз. Она улетела на следующий день в Европу. Кирилл узнал об этом не от Дженн, а от служащего отеля “Хилтон” в ответ на просьбу соединить его с номером мадам Фрид.

Эта женщина еще долго не выходила у Кирилла из головы. Он вспоминал о ней со странным детским восторгом.

— Знаешь, кто пригласил нас в этот раз, дорогой? — спросила как-то Дженни. — Мой бывший муж Алан. У Алана в этот уик-энд день рождения. Даже не знаю, что ему подарить… У него все есть.

— Бывший муж? — засомневался Кирилл. — Может быть, мне не стоит идти с тобой, Дженн? Где он живет?

— В Патуоге. Это недалеко от Нью-Йорка. У него вилла на берегу океана. Учти, Алан приглашал нас обоих.

— Прогулка за город…

— Значит, ты согласен?

Вместо ответа Кирилл нашел ее губы. Дженни с готовностью ответила, и через минуту они забыли и про Алана, и про его день рождения.

Бывший муж Дженни устроил в честь своего дня рождения грандиозную вечеринку.

С погодой повезло. Было безветренно и для начала апреля даже жарко.

Столики с закусками расставили на лужайке перед домом, возле бассейна. На террасе разместился джазовый оркестр. Алан Напье обожал джаз.

Над столиками покачивались мощные электрические лампочки, образуя буквы “А” и “Н”. Над бассейном клубился искусственный туман. Лазерный луч чертил замысловатые узоры. Деревья в небольшом саду, примыкающем к дому, были опутаны гирляндами, которые светились в темноте, словно глаза диких животных.

Народу было много. Кое-кого из гостей Кирилл уже знал — общие знакомые Дженни и ее бывшего мужа.

Дженни сразу куда-то пропала, и Кирилл был предоставлен самому себе. Ему не оставалось ничего другого, как заняться дегустацией напитков и закусок.

Он начал со столика с канапе, сандвичами и тарталетками. Когда Кирилл скосил глаза на горячие закуски, к нему присоединился Алан Напье.

Алан сделал знак официанту — тот подошел с подносом, накрытым салфеткой, на котором стояло несколько бутылок вина и пустые фужеры.

— Давайте, Кирилл, выпьем по-русски за мое здоровье. Как-никак сегодня весь этот джаз из-за меня.

Кирилл попросил налить ему «Сент-Эмильен», Алан — грав.

— Вы мне нравитесь, Кирилл, — сказал Алан, после того как, чокнувшись, они сделали по глотку, — я одобряю выбор Ди.

Кирилла неприятно задело, что Алан называет Дженни Ди. Так ее называли самые близкие ей люди. Даже он, Кирилл, называл ее только Дженн.

— Вы знаете, она мне как сестра, — продолжал Алан. — Ди выросла на моих глазах. Мы жили тогда по соседству, и наш брак для всех был делом решенным.

В этот момент оркестр заиграл заводную танцевальную мелодию, и Кирилл вместе в бывшим мужем Дженни вдруг оказались в гуще танцующих.

— Если вы не против, Кирилл, пойдемте в дом и продолжим разговор, — предложил мистер Напье. — Не знаю, как вы, а я даже на собственном празднике чувствую себя лишним.

Они выбрались из толпы и через минуту уже сидели в черных кожаных креслах напротив друг друга.

— Тут у вас прямо уголок короля Артура, — сказал Кирилл, оглядываясь по сторонам: свисающие с потолка выцветшие знамена, рыцарские доспехи по углам и светильники в форме факелов.

— Курите, — предложил Алан, показывая на столик, где были коробка сигар, нож, пепельница и горела в оригинальном подсвечнике свеча.

Кирилл отказался, а мистер Напье закурил.

— Я люблю Ди, — сказал Алан, пуская вверх тоненькую струйку дыма, — я сделал ей предложение в тот момент, когда она осталась одна и без средств к существованию. Ди приняла мое предложение… Она была вынуждена принять его! Вы любите Достоевского, Кирилл? О, это было как по Достоевскому! Она вышла за меня, но мысль о независимости стала ее “идеей фикс”… Вы знаете, что Ди ищет деньги, которые остались после смерти ее деда? Она мне ничего не говорила, но я же не слепой. Вы видели ее коллекцию холодного оружия? Конечно, она сказала вам, что поклялась деду вернуть ее? Не верьте! Она ищет клинок, который приведет ее к деньгам деда Только все это чушь… Нет никаких денег. Но я не препятствую Ди. Она хочет тратить деньги на кинжалы — пусть тратит. Я никогда ни в чем ей не препятствовал. Когда она попросила развод, я с готовностью пошел на это во имя любви к ней. Я сам предложил ей приличную сумму единовременно и взял на себя обязательство оплачивать все текущие расходы. Одна ее квартирка обходится мне в две тысячи триста долларов в месяц!.. Но что деньги! Мы, американцы, слишком зациклены на них. В конце концов, все равно помирать… Вот только невыносимо переживать смерть близких… Ди до сих пор не может пережить смерть матери… Вы знаете, что ее мать казнили на электрическом стуле?

— Она мне ничего об этом не говорила, — сказал Кирилл.

— Узнаю Ди. Она предпочитает делиться всем хорошим, оставляя плохое себе. Мать Ди, — продолжил Алан, — погибла из-за отца. Ди не повезло с отцом. Брак ее родителей был… Ну, знаете: она любит его, а он нисходит до ее любви. Ее звали Джуди. Она многое прощала своему мужу. Прощала побои и измены, вино и наркотики. Но всему приходит конец… Я рассказываю вам об этом, Кирилл, со слов Ди. Один раз мне удалось разговорить ее… Но лучше бы я этого не делал… Отец Ди стал водить проституток прямо домой. Он совершенно перестал считаться со своей женой, но терпел ее из-за Ди, которую, надо признаться, любил…

Алан надолго замолчал.

— В тот день отец заявился с тремя девицами, и мать сразу отправила Ди наверх — спать. Было еще рано, и она никак не могла заснуть. И когда услышала шум внизу, вышла из комнаты. Они — эти три девицы — лежали вповалку на диванах… Были пьяные или накачались наркотиками… Ругались отец и мать. Ругались страшно, как никогда. Отец ударил мать — та упала. Он расхохотался и вышел на улицу. Мать вскочила, бросилась за ним, но потом вернулась, схватила со стены коллекционный кинжал… Мать заколола всех трех женщин. Они даже не почувствовали, что в тот вечер поменяли миры… Ее казнили… И ничего нельзя было сделать. Ди очень любила свою мать. Смерть отца и деда подействовали на нее не так, как смерть матери. Она была привязана к ней… А ведь она начала привязываться к вам, Кирилл. Я не знаю, что с ней будет, если она потеряет еще одного… близкого человека.

Алан положил сигару в пепельницу, сделал глоток вина из своего бокала.

— Вы предрекаете мне скорую смерть, Алан? — улыбнулся Кирилл.

— Не буду темнить, мистер Успенский, — взял официальный тон мистер Напье, — я наводил о вас справки. Оставим в покое ваши деловые качества. Возьмем семейное положение. Вы женаты. По нашим временам это ничего не значит. Но ведь я говорил, Ди начинает привязываться к вам. А вы, вы привязаны к ней?

Кирилл молчал.

— Нужно выбирать, дорогой Кирилл. Опять же, буду с вами откровенен, я был бы удовлетворен, если бы вы выбрали не Ди, а свою жену. Если вы сейчас прекратите ваши отношения, Ди, конечно, будет переживать, но не так. Если разрыв произойдет чуть позже, это может убить ее… Я очень надеюсь, Кирилл, что вы хорошо обдумаете наш разговор и примете верное решение.

Они вышли на воздух и сразу столкнулись с Дженни.

— Я так и знала, Алан, — сказала она, — что ты мучаешь Кирилла своими умными разговорами. Где обещанный фейерверк? Я уже заждалась.

Фейерверк получился на славу.

Сразу после него Дженни и Кирилл попрощались с Аланом, еще раз поздравили его с днем рождения, сели в машину и уехали.

— Я хочу тебя, — сказала Дженни, вырулив на пустынную автостраду.

Он положил руку на ее колено, провел по бедру.

Дженни свернула на обочину, остановила машину.

Она, как безумная, стала покрывать поцелуями лицо Кирилла. Он еле успевал отвечать ей. Не выходя из машины, они перебрались на заднее сиденье и, задевая друг друга локтями, стали торопливо снимать с себя одежду.

— Я люблю тебя, — повторяла Дженни, — царапая его спину своими острыми ноготочками, доставляя ему боль и острое наслаждение одновременно.

“Я люблю тебя!” — хотелось крикнуть в ответ Кириллу, но он так и не проронил ни слова.

Весь следующий день Кирилл пребывал в состоянии глубокой задумчивости. Он рассеянно смотрел на экран терминала и в малейших деталях вспоминал разговор с Аланом Напье.

В конце рабочего дня он позвонил Дженни и сказал, что едет к ней: есть очень серьезный разговор.

Он открыл дверь своим ключом и сразу прошел в гостиную. Дженни стояла вполоборота к двери, внимательно, с улыбкой разглядывая ножны от турецкой сабли, которые держала в руках. Она не сразу заметила, что не одна, а заметив — смутилась.

— Какой волшебный узор, — сказала Дженни, ответив на поцелуй Кирилла и кивнув на ножны, — скорее, он похож на письмена, в которых зашифровано все наше прошлое, настоящее и будущее… Эта вещь тоже из нашей коллекции, мое последнее приобретение… Хочешь чего-нибудь выпить, дорогой?

Кирилл отказался.

Дженни взяла со столика пульт и направила его на стену, скрытую синим бархатным занавесом: бархат разъехался в стороны, вспыхнул дополнительный свет, ослепивший Кирилла, — ему пришлось даже зажмуриться.

— Здесь не все, — сказала Дженни.

Глаза быстро привыкли к яркому освещению, и Кирилл стал с интересом разглядывать коллекцию холодного оружия, которую Дженни несколько раз показывала ему, но мельком: они слишком дорожили минутами, когда оставались наедине.

На красном бархате он увидел шпаги, ножи, стилеты, сабли, мечи, кинжалы… Было даже такое оружие, название которому Кирилл затруднялся дать.

— Хорошо, что остался каталог. Иначе мне бы не собрать и этого. Вот, — Дженни сняла со стены тонкий трехгранный кинжал, — с этого мизерикорда началась наша коллекция. Во мне ведь течет голубая кровь. Наши предки жили во Франции, потом попали в Испанию, а оттуда — в Америку…

Дженни держала оружие на ладони, с любовью разглядывая его. Она преобразилась. Взгляд стал жестким, а между бровями появилась складка, придавшая лицу суровое выражение.

— Сколько жизней отобрали с его помощью!.. Он принадлежит нашей семье с незапамятных времен, и кровавый след тянется оттуда, из глубины веков…

Вид оружия в который раз оказал на Кирилла странное воздействие. Ему почудился шум далекой битвы, ржание коней, звон стали, стоны раненых и ликующие крики победителей.

— Ты сказала, что здесь не все?

— К сожалению. Коллекция принадлежала деду. Отец тайком продал ее. Продал за гроши. Этого дед перенести не смог. Он слег и вскоре умер. Перед смертью дед успел сообщить мне, что один из клинков…

— Один из клинков что? — спросил Кирилл, думая, что Дженни ждет от него этого вопроса.

Она изучающе взглянула на него и ответила:

— Ничего… Это касается только нашей семьи. Я поклялась, что соберу коллекцию во что бы то ни стало… О чем вы говорили с Аланом?

— Да так. Просто треп. Ничего интересного. А что это за шпага, вон та — в верхнем ряду, слева?

— С кисточкой? Дед говорил, что эта шпага принадлежала Наполеону. У нее интересная история. Здесь у каждого клинка своя история. Чего-то не хватает, — задумчиво сказала Дженни. — Ах, да… Я люблю смотреть на оружие под музыку. — Она снова взяла со столика пульт, направила его на музыкальный центр.

— И что Наполеон?

— Его шпага досталась моему предку по линии бабушки. Я тебе говорила, что бабушка у меня была русская. Шпага хранилась в семье как реликвия. После революции вся бабушкина семья эмигрировала в Америку. Здесь дедушка увидел шпагу и влюбился в нее. А потом он увидел рядом со шпагой бабушку и влюбился в бабушку…

Вот, подумал Кирилл, час настал! Сейчас или никогда!

— Ты что-то хотел сказать, дорогой? — спросила Дженни.

Кирилл кашлянул.

— Ты говоришь, что есть каталог… Дай взглянуть.

Дженни кивнула и вышла из комнаты.

“А ты — трусишка зайка серенький, — сказал себе Кирилл, — ну же, смелее!”

Дженни принесла тяжелый фолиант в желтом кожаном переплете.

— Ого, — заметил Кирилл, — этим гроссбухом убить можно.

Он машинально раскрыл каталог на середине и уже был готов произнести фразу, которую придумал заранее: “Дженни, дорогая, прости, но мы должны расстаться” (какая пошлость, но зато просто и ясно), — и в этот момент его взгляд упал на фотографию, заставившую его забыть обо всем.

Он увидел трехгранный стилет с рукояткой в виде тела змеи с головой льва. Это был стилет, который висел на ковре в его питерской квартире!

— Кажется, мне знаком этот клинок, — пробормотал Кирилл.

Дженни взглянула на фотографию, и лицо ее мгновенно изменилось. Наверное, такое выражение лица было у ее матери, когда она наносила смертельные удары свои жертвам. Кириллу даже стало немножечко не по себе.

— Где ты его видел? Когда?

Он уже хотел рассказать о стилете все, но что-то его удержало. Быть может, предчувствие, что к нему в руки случайно попал ключ к тайне миллионов старика Демилло. Отдать этот ключ просто так?! Никогда!

Кирилл достал из кармана пиджака бумажник, где хранил фотографию жены: Влада, завернутая в белое полотенце, и вместо булавки — стилет.

— Именно об этом клинке говорил тебе перед смертью дед? — Кирилл протянул фотографию Дженни.

— Это он! — вскрикнула она. — Боже мой, это он!

14

Людмила Васильевна что-то заподозрила.

— Ты здорова? — спросила она как-то за ужином.

Влада пожала плечами.

Это был обычный ужин на кухне — Людмила Васильевна со своей сигаретой, Влада и колдун Егорий.

Повисла пауза. Влада смотрела в окно, за которым падал мартовский снег, но чувствовала, как свекровь шарит взглядом по ее лицу.

— Евстратиков, она здорова? — спросила Людмила Васильевна с той же интонацией.

— Что касается тела — никакого сомнения.

Людмила Васильевна пустила тоненькую струйку дыма.

— Ну, и слава Богу. Смогу спокойно посмотреть сыну в глаза, когда вернется.

Людмила Васильевна разлила по чашкам чай, поставила в центр стола разрезанный на куски пирог.

— Владочка у нас прямо как жена декабриста, — ласковым голосом сказала она, — муж в ссылке, а она его ждет, ждет… Мой шалопай такой верности не заслуживает… Помню, я в молодости… А, Евстратиков! — Людмила Васильевна рассмеялась.

От окончательного разоблачения Владу спасало железное алиби — работа. Если она задерживалась допоздна, претензий быть не могло — она задерживалась в офисе. Иногда Людмила Васильевна устраивала вечерние проверки, звонила на работу Владе, и всякий раз та оказывалась на месте. Откуда Людмиле Васильевне было знать, что звонит она по номеру сотового телефона и Влада говорит с ней из квартиры Кости.

В один из выходных дней Михаил предложил Владе пойти на соревнования по боксу на Зимний стадион. Она охотно согласилась. Марину с ее вернисажами после того культпохода в баню она избегала, а казино, рестораны и ночные клубы, по которым регулярно водил ее Михаил, ей порядком надоели.

До начала боев оставалось время, и Михаил провел ее под трибуны, где разогревались боксеры. Его встретили как своего. Да он своим и был. Михаил оставил бокс совсем недавно — и года не прошло. Оставил, но не бросил.

— Что, может, поработаешь со мной в спарринге, Майкл? — подначил боксер, которого все называли Игорьком.

Влада стояла в стороне, стараясь не привлекать внимания. Но как раз этим и привлекала взгляды всех присутствующих.

— Как-нибудь в другой раз, — спокойно ответил Михаил.

— Да ты не бойся, я тебя сильно бить не буду, — заметил Игорек.

Влада слышала весь этот разговор и поняла только одно: Игорек провоцирует Мишу на драку.

Он принял вызов.

Нашлись лишние перчатки, спортивная форма…

Влада взглянула на Михаила и не узнала его. Это был другой человек. Прежней мягкости не осталось. Жесткий, агрессивный, беспощадный — таким она увидела его сейчас.

“Вот, значит, какой ты, Миша, во гневе, — подумала Влада, — не дай Бог обидеть тебя. Прихлопнешь, как мошку, и еще десять невинных мошек за компанию…”

И Миша прихлопнул мошку Игорька. Игорек не продержался и минуты. Михаил отмахивался, отмахивался от него и вдруг нанес короткий незаметный удар. Игорек с рассеченной, кровоточащей бровью неуклюже завалился на бок, попытался подняться, но так и не поднялся, пока ему не помогли.

— Ты что! — набросился на Михаила какой-то немолодой мужчина. Влада поняла, что это тренер. — Ты что делаешь в своей охране! Здесь твое место! На ринге! Дурень ты, дурень…

На бои они не остались — ушли. Влада почувствовала себя нехорошо. Быть может, на нее подействовал вид крови, а может, причина была совсем в другом?

Дома Людмила Васильевна задала свой традиционный вопрос:

— Ты здорова?

Притворяться было бесполезно: Влада видела в зеркале свое измученное лицо.

— Голова что-то болит, — ответила она.

— Голова — это дело поправимое, — сказал вышедший из кухни колдун Егорий, — ну-ка, пойдем, погляжу, что можно сделать.

Они прошли в комнату. Егорий выставил кота Мейсона, закрыл дверь перед носом Людмилы Васильевны:

— Не мешай колдовать, — и усадил Владу на стул.

Он размял руки, подержал их ладонями вверх и подошел к Владе. Она инстинктивно поднялась ему навстречу.

Егорий медленно, не касаясь, провел руками вдоль ее тела.

— Садись-ка, — сказал он через пять минут и сам сел на диван напротив Влады.

— С головой у тебя все в порядке, но дела твои неважные.

Влада почувствовала, как запылали у нее щеки и уши.

— Сколько дней у тебя задержка? — задал колдун убийственный вопрос.

Она поняла, что отпираться не имеет смысла.

— Десять, — покорно ответила Влада.

— Девять, — поправил ее Егорий.

Она задумалась и кивком подтвердила его слова.

— Могу тебе сказать наверняка: ты беременна.

Влада опустила глаза, почувствовав, как отхлынула кровь от лица.

— Я думала, ложная тревога, — прошептала она. — А вдруг вы ошибаетесь, Егор Сильвестрович?

— Я?! Колдун в сороковом колене? В таких вопросах я не ошибаюсь никогда! Ты беременна. Я даже знаю, как будет протекать твоя беременность. И знаю, кто у тебя будет. А ты хочешь знать?

Влада отчаянно замотала головой.

— Я не хочу, не хочу, — прошептала она, готовая вот-вот заплакать. — Что же мне теперь делать, Егор Сильвестрович? Я умру, если об этом узнает Кирилл!

— Ты подожди, подожди… Никто ничего не узнает. Лично я — молчок, — стал успокаивать ее Егорий.

— Как же не узнают! Если все равно придется ложиться в больницу… Как стыдно! Боже мой, стыдно-то как!

— Ну вот! Ты не торопись… Главное, не принимать скоропалительных решений… Подумай крепко. Очень крепко. Если это дитя любви — то грех лишать его жизни. А если это дитя страсти… Тоже грех, но его можно замолить. Думай, девочка, думай… А в больницу не надо. Там надругаются над телом, изувечат его. Какие твои годы… Придет время, и ты захочешь ребенка больше жизни, а понести не сможешь… Если решишься… Если откажешься от этого ребенка… Я помогу тебе. Только учти — на размышление тебе три дня. Если будет больше двух недель, я буду бессилен что-то сделать. Тогда — в больницу. А так — смогу помочь.

— Почему вы хлопочете обо мне?

— Ну… скорее, не о тебе, а о твоей свекрови, — признался Егорий. — Так что крепко подумай. А сейчас пойдем, не то наша Людмила заподозрит что-нибудь неладное.

Весь следующий день Влада искала случая переговорить с Костей. Но они с утра снимали с Костроминым очередной рекламный ролик, и его невозможно было оторвать от работы.

Несколько раз она заглядывала в студию, надеясь, что съемка уже окончена. Но съемка все продолжалась и продолжалась.

На этот раз рекламировали новое мыло.

Один из углов студии был превращен в ванную комнату, где второй час с небольшими перерывами намыливалась и смывала с себя обильную пену симпатичная девушка.

Костромин определенно маньяк, подумала Влада, берется только за рекламу шампуней, мыла и крема от морщин на ягодицах… Гоняет голых девок до изнеможения, а в окончательный вариант попадает только кусочек груди и голые коленки.

Влада заглянула к художникам, выпила у них чашечку кофе, поболтала о всякой ерунде.

Разговор, сделав замысловатую кривую, вышел на девушку, которую снимали сейчас в соседней комнате-студии.

— По-моему, Костромин немножечко сексуально озабочен, — поделилась Влада своими наблюдениями.

— Ой, да при чем здесь Костромин! — возразила художница Эмма. — Это Костина девочка. Он ее неделю назад подцепил. Мы с ней в одном доме живем. Она мне много чего про него рассказывала. Вот Костя, точно, сексуальный маньяк.

Разговор перескочил на другую тему, а Влада, сказав, что ей нужно срочно сделать справку в налоговую инспекцию, пошла к себе.

Не успела она сесть за компьютер, как вошел Костя.

Он воровато оглянулся, чмокнул Владу в щеку.

— Ты неважно выглядишь, — заметил он.

— Голова что-то болит.

— Не надо целыми днями за машиной сидеть.

— Не в этом дело. Просто…

— Просто мы давно с тобой никуда не выбирались… Слушай, давай плюнем сейчас на все и закатимся в ресторан… Ресторанчик. Вчера набрел на такой. Словно кукольный. Очень понравилось. Согласна?

— Вы уже закончили?

— Вот только что — и сразу к тебе.

— Симпатичная девочка. Где ты ее нашел?

— Не я — Костромин. Ну так как насчет ресторанчика?

— Хорошо, пусть будет ресторанчик, — ответила Влада.

Ресторан в самом деле оказался ресторанчиком. Пять столиков, из которых три были свободны. Скатерти с петухами, на окнах тюлевые занавески, на стенах — картины из обожженной соломки.

— Детством повеяло, — сказала Влада.

Она заказала салат “Монте-Карло”, рыбу в кляре, голландский крестьянский омлет, взбитые сливки и кофе с пирожными.

Костя изучил карту вин, очень скромную — пятьдесят три наименования, — и выбрал токай.

— Слушай, — сказал Костя, — ты же так и не видела готовый ролик! Гениально получилось!

— До сих пор понять не могу, как я согласилась?

— А что там понимать! Это в крови у каждой женщины — продемонстрировать себя как можно откровеннее.

Костя зажал ногами ее ногу. Влада высвободилась.

— Ты хочешь меня обидеть?

— Извини, Владик… А клип правда получился миленький. Еще художники с компьютерщиками неплохо сработали… Между прочим, скоро конкурс рекламных клипов в Штатах. Костромин хочет там попытать счастья именно с ним.

— Только не это! — Влада чуть не подавилась рыбой.

— Да ты не пугайся, там от тебя осталась только улыбка. Ну и попа… немножко… совсем чуть-чуть.

Костя вдруг замолчал.

— Зачем я затронул эту тему?.. Что теперь делать? Я тебя хочу, просто умираю.

Костя огляделся по сторонам.

— Слушай, — нагнулся он к Владе, — как ты смотришь на то, чтобы заняться любовью прямо сейчас… в туалете?

Влада ничего не ответила, только смотрела на Костю долгим взглядом.

Костя вздохнул, достал сигарету.

— Если бы ты знала, — сказал он, и изо рта у него повалил дым, как из пасти Змея Горыныча, — что ты для меня значишь! Но я чувствую, что ты — не вся моя. Ты еще и его.

— Если ты о моем муже, то у него, между прочим, имя есть — Кирилл.

— Знаешь, чего я хочу сейчас больше всего?

— Кончить?

Костя поперхнулся дымом.

— Почти угадала. Я хочу, чтобы ты залетела от меня.

— Что тебе это даст?

— Как что? В тебе проснется материнский инстинкт. Ты не сможешь отказаться от ребенка! И все расскажешь мне. Во мне проснется отцовский инстинкт. Тебе останется только развестись с ним. А мне останется только жениться на тебе.

— Ты уверен, что хочешь жениться именно на мне, а не на той девочке, которую вы сегодня снимали и так и сяк?

Костя замолчал, с интересом разглядывая Владу.

— Значит, ты все знаешь?

— Знаю, — подтвердила она.

— Послушай… Все, что у меня было с этой Викой, — эпизод. Если тебя это задевает, я могу попросить прощения. Но поверь… Я никогда никого не любил. И никогда никому не говорил… А тебе скажу: я люблю тебя!

— Любишь? И, любя меня, ты спал с другой? Очень интересно.

Они замолчали. Костя нервно барабанил пальцами по столу, а Влада спокойно продолжала есть.

— Знаешь, — сказала она, допив кофе, — хорошо, что я не залетела от тебя.

Егорий жил недалеко от Нарвских ворот, в бывшем рабочем квартале, где откупил себе последний этаж в небольшом двухэтажном доме.

Влада позвонила ему вечером после разговора с Костей. Егорий назначил время, и она пришла.

Он провел ее через большую пустую комнату, где на полу лежало несколько спортивных матов.

— Здесь я провожу сеансы гипноза, — пояснил Егорий.

— Я думала, у вас всегда люди… А у вас никого.

— Сегодня я отменил прием.

— Из-за меня?

— Да… Значит, ты все-таки не хочешь этого ребенка?

— Не хочу! — твердо сказала Влада.

— Почему? Можешь не отвечать.

— Отчего же… Не хочу потому, что хочет он.

Егорий покачал головой.

— Я никогда не понимал женщин. Думаю, этого и не надо.

Он привел Владу в комнату, в которой стояли массажный стол, накрытый белоснежной простыней, несколько стульев, шкаф. На окнах — жалюзи.

— Чтобы ты ничего не боялась, я тебе скажу, что собираюсь сделать.

— Я не боюсь.

Егорий усадил ее на стул.

— Это древнекитайский метод. Мне его открыли в одном из тибетских монастырей.

— Вы были в Китае?

— Я жил там три года. Не отвлекайся! — Егорий достал небольшую коробочку, открыл. — Здесь иглы. Сплав золота и серебра. Такими лечили китайских императоров. Я уколю тебе несколько точек. Это совершенно безболезненно. Ты даже ничего не почувствуешь. Сеанс длится всего полчаса. И завтра ты почувствуешь себя так, как будто ничего не было. Все поняла?

Егорий отложил коробочку, взял руки Влады в свои ладони, горячие, сухие… Прикоснулся к ней впервые за все время их знакомства.

Влада вскинула удивленные глаза.

— Что-то не так? — заботливо спросил Егорий.

— Ваши руки…

— Что — мои руки?

— У меня такое ощущение, что это руки Кирилла…

Егорий отпустил Владу, но она не могла успокоиться.

— Скажите, Егорий Сильвестрович, что вас держит возле моей свекрови? Для меня это всегда было загадкой.

— Все очень просто, девочка моя. Если люди не могут расстаться, значит, у них общая тайна.

Владу вдруг осенила удивительная догадка.

— Послушайте… А не может так быть, что Кирилл…

Егорий приложил палец к ее губам.

— Тсс… Все может быть, голубушка. Все может быть.

15

Самолет Нью-Йорк — Санкт-Петербург набирал высоту.

— ЕБЖ, пара-тройка часов, и мы дома, — сказал по-русски сосед слева от Кирилла, — а там вовсю весна, время картошку сажать…

ЕБЖ? Если будем живы, вспомнил Кирилл. Он внимательно оглядел крепкого старичка, своего соседа, и узнал его. Это с ним Кирилл летел из России в Америку.

— Здорово, отец, — обрадовался Кирилл. — Что, назад, на историческую Родину? Не сошлись характерами с зятем-негром?

— К дочери лечу, — поделился старик, — она у меня замужем в Питере за “новым русским”. Вот, переманила к себе. Я у них, когда в Америку-то улетал, три денька погостил — ничего живут. Сам-то я из-под Омска. Поживу в Питере, огляжусь, а потом, может, в Австралию подамся — к другой дочери.

— Сколько же у тебя дочерей, отец?

— По паспорту — пять. Но я думаю, их раза в три больше… Сыновей я не считаю. Я молодой был — охочий до этого дела… Но захомутать себя никому не давал. Колесил туда-сюда, пока в Красный Яр не попал. А там отец моей Алевтины навел на меня двустволку, и тут я понял, что семья — это тоже неплохо. Алевтина мне пять девок и родила. Но зато все как на подбор — красавицы! Вот такие же, как твоя! — И он кивнул на Дженни, сидевшую справа от Кирилла.

Старик улыбнулся Дженни, и та улыбнулась в ответ.

Кирилл пояснил Дженни, при каких обстоятельствах встретил старика в первый раз. Она оценила такое совпадение и прибавила:

— Кстати, Алан узнал, что я лечу в Россию вместе с тобой… Он сказал, что, вероятно, будет в Санкт-Петербурге в то же время.

— Этого нам только не хватало, — встревожился Кирилл.

Старику-соседу он на всякий случай растолковал, что миссис Томпсон не кто-нибудь, а его деловой партнер.

Старик кивнул, но по его глазам Кирилл понял, что тот ему не поверил.

А между тем Кирилл сказал чистую правду.

В тот вечер, когда неожиданно выяснилось, что у Кирилла оказался стилет, который безуспешно искала миссис Томпсон — стилет с рукояткой в виде тела змеи с головой льва, они перестали быть просто любовниками. Между ними вдруг выросла стена из тугих долларовых пачек, и сделать вид, что стены этой нет, оказалось невозможным.

— Раз ты в курсе моих дел, дорогой, — сказала Дженни, вернув фотографию Кириллу, — так и говорить будем по-деловому.

Но прежде она сделала себе и ему виски со льдом и только после этого спросила:

— Сколько ты хочешь?

Кирилл, скрывая удивление, разглядывал Дженни. Такой он еще никогда ее не видел: жесткий взгляд, строгое лицо… Пожалуй, видел — тогда, на аукционе, когда с ней торговался Марк Шварц, заставив ее переплатить за какой-то клинок несколько тысяч долларов.

— Дженн, я совершенно не готов говорить на эту тему. Я шел к тебе с другим…

— Дорогой, глупо увиливать от вопросов, к которым все равно придется вернуться. Давай решим все сразу, чтобы не было недомолвок и подозрений. Я ждала этой минуты семь лет! Бог послал мне тебя, и я готова поделиться с тобой деньгами, которые оставил мне дед. Видишь? Я с тобой откровенна. Скажи мне, сколько ты хочешь?

— Я даже не знаю… Ну, чтобы не обидеть тебя… Пятьдесят процентов.

— Что?! — одновременно возмутилась и удивилась Дженни. — Ты знаешь, сколько это?

— Сколько?

— Пять миллионов долларов!

“Пять миллионов! Мать честная! — воскликнул про себя Кирилл, с трудом сгоняя со своих губ довольную улыбку. — Значит, всего — десять!”

— Хорошо, — сказал он Дженни, — твое слово.

— Я даю тебе сто тысяч, и мы остаемся хорошими друзьями.

— Друзьями? Вчера в машине ты сто раз повторила, что любишь меня.

Дженни смутилась.

— Ты не понимаешь, Кирилл. Мне надоело постоянно от кого-то зависеть. Я хочу свободы! Полной свободы! А для этого нужны деньги. Я не могу раздаривать деньги моей семьи направо и налево.

— Между прочим, до денег еще нужно добраться.

— Это шантаж? И ты смеешь… Нет! Стоп, стоп, стоп… Нам только не хватало перегрызть друг другу глотки. Хорошо, я даю тебе… Я даю тебе… миллион. Дед на все деньги, вырученные от продажи акций, купил бриллианты. Тогда они стоили девять миллионов. Сегодня их можно продать за десять. Этот лишний миллион — по праву твой.

Торговаться дальше было бессмысленно и противно.

— На этом и остановимся, — сказал Кирилл.

В знак примирения он хотел поцеловать Дженни в щеку, но она не позволила.

— Знаешь, Дженн, как говорят у нас в России? Деньги портят отношения!

Дженни пожала плечами.

— Зачем такие отношения, которые могут испортить деньги?

На первый взгляд все казалось простым. Они (непременно вместе) прилетают в Петербург, Кирилл отдает Дженни стилет, тайну которого она ему так и не раскрыла.

А дальше… Дальше — держи карман шире.

Так оно чуть было и не получилось.

Перед отлетом Кирилл позвонил в Питер.

— А ты не мог бы прилететь на день… или, лучше, на два дня позже? — выслушав его, спросила Влада.

— Ласточка моя, это невозможно! Если бы ты знала, чего мне стоило все бросить и прилететь! А, собственно, в чем дело?

— Я в это время буду в Москве. Очень важные переговоры. В нашу фирму и еще в одно московское агентство хотят вложить деньги французы… Я обязательно должна присутствовать.

— Тогда вместо трех дней нам остается только один, — подытожил Кирилл.

— Если я успею, — поставила окончательную точку Влада.

В Пулково-2 их встречали Людмила Васильевна и колдун Егорий.

Людмила Васильевна со слезами на глазах бросилась обнимать сына. И заодно, от избытка чувств, обняла и расцеловала Дженни.

— Мой деловой партнер, миссис Томпсон-Напье, — представил Кирилл Дженни.

По дороге к машине Дженни тихо спросила:

— Кто этот Егорий? Он так странно смотрел на тебя… и на меня тоже.

— Егор Сильвестрович у нас колдун и маг. Он людей насквозь видит. Будь уверена, он уже обо всем догадался.

Они сели в машину Егория и поехали в гостиницу, где на имя Дженни был заказан номер.

— Я заеду к тебе через два часа, — пообещал Кирилл. — Не волнуйся, все будет хорошо.

Однако по дороге из аэропорта их ждал сюрприз. На рекламных щитах, расставленных чуть ли не на каждом километре и рекламирующих новые сигареты, красовался их стилет: рукоятка в виде тела змеи с головой льва…

Зрелище было шоковое. Дженни вопросительно глядела на Кирилла, Кирилл, ничего не понимая, глядел на Дженни, и оба они не могли произнести ни слова.

— Вот что, Егорий Сильвестрович, — сказал Кирилл, когда к нему вернулась способность соображать, — давайте сначала к нам! Гостиница подождет.

Егорий кивнул и, не сбавляя скорости, развернул машину.

— Да что случилось? — не выдержала Людмила Васильевна, когда Кирилл не вошел, а ворвался в квартиру.

Он распахнул дверь в свою комнату и замер на пороге.

— Ты объяснишь, что случилось? Или как?

Кирилл обернулся. За его спиной сгрудились Егорий, маман и Дженни. Они с тревогой заглядывали через плечо Кирилла в комнату, не зная, что и думать. Пожалуй, только Дженни начала догадываться, в чем дело.

Кирилл опять посмотрел на то место, где всегда висел стилет.

Стилета не было.

— Дался тебе этот кинжал, — вздыхала Людмила Васильевна, — подумаешь, железяка. Эта львиная рожа мне всегда была несимпатична.

— Мама, — внушал Кирилл, — стилет уже не мой! Вот его хозяйка — миссис Томпсон. Если она его не получит, я ей буду должен такую кучу денег, что… Мать, давай начнем все с начала. Когда ты видела стилет последний раз?

Все сидели за столом в гостиной, ждали звонка Влады, которая обещала позвонить в день приезда Кирилла. Чтобы время не пропадало даром, Кирилл начал потихоньку маленький допрос.

Людмила Васильевна сварила кофе и отдала на съедение испеченный накануне торт.

— Не помню, когда я видела его последний раз, — с готовностью ответила она. — Может быть, вчера. Может быть, месяц назад. Он всегда там висел. Я смотрю, и мне кажется, что он и сейчас там.

Дженни сидела рядом с Кириллом. Он вынужден был переводить ей все, что говорилось за столом. И с английского на русский все, что говорила она. Но пока это были только два слова: “Очень вкусно!” — ответ на вопрос маман: “Как вам торт, дорогая миссис Томпсон?”

— А не могла Владочка его с собой в Москву взять? — предположила Людмила Васильевна.

— Зачем, мама?

— Ну-у-у, для самообороны — под подушку. Мало ли что? Или решила его там презентовать французам. Она говорила, что у них один француз кинжалы очень уважает.

Кирилл помрачнел.

— Этот вариант трогать пока не будем… Егорий Сильвестрович, вы-то можете сказать хоть что-нибудь? — взмолился он.

Егорий скромно пожал плечами.

— Может быть, никакого стилета и не было?

Эту реплику Кирилл переводить на английский не стал.

— Кто приходил к нам за последние несколько недель?

— Миша заходил, — ответила Людмила Васильевна.

Кирилл задумался.

— Нет, — наконец сказал он, — Майкл, конечно, здесь ни при чем. Кто еще?

— Твой Шекловитов заходил, приносил деньги от тебя.

— Шекловитов? — Кирилл опять задумался. — Ладно, оставим как версию, хотя тоже чушь. Еще?

— Еще Марина… Дядя нашей Влады со своей Оксаной… Ты думаешь, кто-нибудь из них мог?.. Тогда уж и нас с Евстратиковым возьми на заметку!

— Ничего я не думаю, — примирительно сказал Кирилл. — Но где стилет? Хорошо, пойдем другим путем, — сказал он, допив кофе и доев кусок торта. — Стилет попал на рекламный щит. Так? Значит, его исчезновение как-то связано с рекламой. Так? Реклама… Рекламное агентство… Есть! Нужно звонить в офис, где работает Влада! Я уверен, стилет там. Ты знаешь ее рабочий телефон?

— Знаю! — воскликнула Людмила Васильевна и продиктовала номер, который в свое время дала ей Влада.

По первым трем цифрам Кирилл сразу понял, что это номер сотового телефона.

— Ты ничего не перепутала?

— Что значит “перепугала”? Я по этому телефону чуть ли не каждый день звонила, когда Влада нашла себе работу. Это сейчас она вошла во все тонкости. А поначалу задерживалась допоздна. Я, естественно, как на иголках, волнуюсь, не случилось ли чего, и звоню. Услышу ее голос — и успокоюсь.

— Ладно, разберемся.

Кирилл встал из-за стола, обдумывая, что сказать тому, кто ответит на его звонок, как вдруг зазвонил телефон в прихожей: заливистые беспорядочные звонки — междугородный.

— Здравствуй, мой медовый! — Это была Влада.

— Слушай, подруга, где стилет? — спросил Кирилл после короткого обмена ласковыми приветствиями. — У меня здесь покупатель сидит. Я попал в очень неловкое положение.

— Ой, извини! Совсем замоталась. Он в офисе, в моем столе, в верхнем ящике. Позвони по телефону… — Влада продиктовала номер, Кирилл схватил ручку, записал. Это был другой, не сотовый телефон. — Позови Бондарева Костю. Объясни ему, в чем дело, он все устроит.

— Знаешь… — Кирилл сделал паузу. — Дай еще один телефон, на всякий случай.

— Еще одного нет. Как долетел, дорогой?

— Нормально, — холодно ответил Кирилл.

— Ой, больше не могу говорить. — Влада почувствовала по его голосу, что сделала что-то не то. — Кончился перерыв… Я тебе вечером позвоню.

Кирилл положил трубку и задумался.

Свекрови она дает один телефон — мобильный, мужу — другой. Что это значит? Пока ничего, ответил Кирилл сам себе.

Он набрал номер телефона, который дала ему Влада, и позвал Бондарева.

Кирилл не объяснил, зачем звонит (нечего делать стилет центром внимания), просто сказал, что хочет поговорить с Костей. Костя продиктовал адрес офиса и добавил, что будет рад познакомиться с мужем Владиславы, но… В голосе его Кирилл уловил нервозность.

Он положил трубку и опять задумался.

— Сынок, ну где ты там? — позвала Людмила Васильевна. — Что ж ты нас бросил?

— Сейчас, мать! Только сделаю еще один звонок.

Он набрал номер Шекловитова.

— Успенский, ты?! — раздалось на другом конце провода в ответ на приветствие. — Ты в Питере? Как? Зачем? Ничего не понимаю! Бросай все, дуй ко мне!

— Подожди, подожди… Все потом. Сейчас проверь по своим каналам, чей это номер телефона. Ты меня обяжешь.

Кирилл продиктовал номер.

Меньше чем через минуту он получил ответ. Сотовый телефон принадлежал Бондареву Константину Сергеевичу: год рождения… место работы… домашний адрес…

— Подожди меня здесь, — обратился Кирилл к Дженни, — минут через сорок я привезу стилет.

— Я с тобой, — заявила она, — хоть городом полюбуюсь из окна машины. Я никогда не была в Петербурге.

— Хорошо, — согласился Кирилл, — будешь сдерживающим фактором.

Он попросил ключи от машины у колдуна Егория, чтобы не тратить время на возню со своей, поцеловал Людмилу Васильевну в щеку.

— Мы скоро, мать. Постарайся к нашему возвращению удивить нас обедом.

Всю дорогу Кирилл не мог выбрать последовательность действий: сначала вытряхнуть из Кости, что у него было с Владой, а потом повести разговор о стилете, или сначала разобраться со стилетом, а уж опосля…

Благоразумие взяло верх: сначала — дела, удовольствия — в последнюю очередь.

Константин Бондарев встретил их с широкой улыбкой на устах.

— Вы — Кирилл! Муж нашей Влады Успенской, — сказал он утвердительно. — Давно из Америки?

Кирилл представил, как наносит Косте сокрушительный удар в челюсть, но этим пока и ограничился. Он счел нужным представить Дженни, которую Костя нескромно разглядывал с ног до головы, и уже безо всяких дипломатических ходов сказал, что они пришли за стилетом.

— Стилет?! Да-да. — Кириллу показалось, что Костя даже обрадовался такому повороту разговора. — Отличная рекламка получилась.

Костя провел их в комнату, где стояли стол, на столе — компьютер, вдоль стены — несколько стульев, полки и журнальный столик, заваленный видеокассетами.

Костя выдвинул верхний ящик стола, несколько секунд стоял неподвижно, наконец поднял на Кирилла удивленные глаза.

— Стилета нет, — виновато сказал он.

Кирилл почувствовал, как пол уплывает у него из-под ног, а из рук уплывает один миллион долларов. Деревянными губами он перевел Дженни Костины слова.

В этот момент в комнате появилась миловидная, но очень худенькая девушка в черной юбке и белой блузке с планкой из кружев.

— Светлана, — строго спросил Костя, — были у нас сегодня посторонние?

— Заходил какой-то американец задрипанный, — ответила та.

— Это Алан! — воскликнула Дженни, когда Кирилл перевел ей слова девушки.

Костя недоуменно посмотрел на нее.

— Я сейчас, — сказал он.

Костя и Светлана покинули комнату, а Кирилл быстро подошел к столу, рывком открыл верхний ящик — толчком задвинул, хотел открыть следующий, но тут увидел фотографию, лежащую на столе под стеклом: он и Дженни в очень откровенной позе.

Кирилл достал фотографию и на обороте прочитал: “Ваш муж вам изменяет”.

“Чудеса, — подумал он, — как она сюда попала? А у тебя назревает семейный скандал, дорогой”.

Фотографию Кирилл аккуратно положил на место. Через десять минут вернулся Костя. В руках он держал стилет.

— Наш звукооператор Боря играл им в ножички, — пояснил он. — Метал в стенку. Я ему уже объяснил, что брать чужое нехорошо. Он больше не будет. Держите свое сокровище!

В машине Кирилл передал стилет Дженни.

— Не боишься, что я сейчас всажу его тебе в сердце по самую рукоятку? — спросила она.

“А ведь может! — подумал Кирилл. — Гены”.

— Это шутка, — сказала Дженни и тут же посерьезнела. — Вот и все, — продолжила она, — но я никак не могу понять: это начало или это конец? И отчего мне так грустно, Кирилл? Отчего мне так грустно?..

И с этими словами Дженни стала осторожно отвинчивать голову льва.

16

В саду под яблонями накрывали столы, вытянувшиеся в один ряд. Пахло свежестругаными досками и влажной землей.

— Сюда еще две бутылки водки, — распоряжалась Людмила Васильевна, размахивая сигаретой, и толстая Оксана послушно ставила водку туда, куда ей показали, — а туда — шампанское…

— Нет, не пойдет, — махнул папироской дядя Влады, Борис Степанович, — тут сяду я! Сюда водку, туда — шампанское и всякое амаретто!

Людмила Васильевна, вздохнув, согласно кивнула.

Кирилл и Шекловитов, издали наблюдавшие эту сцену, понимающе переглянулись.

— Активный тебе родственничек достался, — сказал Шекловитов, — и в напитках разбирается.

— Да он мужик ничего. И пьянеет быстро. Пара стаканов — и его уже из пушки не разбудишь… На чем я остановился?

— Она сказала, что ни за что не отпустит тебя одного в Питер.

— Вот-вот… Не потому, что не доверяет, а потому, что у меня могут возникнуть трудности при вывозе стилета за границу…

— Но я же видел! Он висит у тебя там, где висел!

— В том-то и дело! Весь фокус заключался в рукоятке. Нужно было всего лишь отвинтить голову льва и…

— Хозяин! — послышался крик со стороны дома, — принимай работу!

— Камин готов, — пояснил Кирилл. — Да! Я же тебе ничего не сказал про этот дом! Мой свадебный подарок жене! Здесь жили ее дед с бабкой. Правда, ремонтировать тут… выше крыши… Фактически все пришлось строить заново. Но ты бы видел, как блестели глаза Влады! Вот когда я почувствовал по-настоящему, что делать подарки приятно!

— Ты сказал своей благоверной, сколько тебе это стоило?

— Зачем? Пусть привыкает жить, не считая денег. Я же еще затеял подземный гараж и новую баньку…

Они прошли в дом и сразу попали в просторную пустую комнату.

— Чадить не будет? — Кирилл деловито рассматривал камин, облицованный изразцами.

— Обижаешь, хозяин, — ответил старший из рабочих.

— Протопить бы…

— Нет, путь денька два постоит — схватится. Ну, а если чего… или работа там какая… Так телефон известный.

Кирилл расплатился наличными, и рабочие ушли.

— Здесь будет гостиная, — обвел Кирилл рукой комнату, — здесь должно быть очень уютно. Я уже заказал мебель и наборный паркет…

Наверху раздавался стук топора, визжала электродрель, и были слышны крики:

— Заноси! Заноси, чтоб тебя!..

— А это еще что там у вас? — кивнул на потолок Шекловитов.

— Балкон на втором этаже строю, — пояснил Кирилл, — вид прямо на реку. Будем там по утрам чай пить и природой любоваться. Местных мужиков нанял — толковые ребята.

Шекловитов кивнул.

— Ты что-то про голову льва начал… — напомнил он.

— Ах да, — вспомнил Кирилл, — так вот… Весь фокус заключался в том, что нужно было ее отвинтить…

— Кирилл! Где ты там? — послышался голос Егория, и в следующую секунду появился он сам.

— На хорошем месте дом стоит, — сказал Егорий, — здесь жить и жить. А хоромы ты себе, Киря, отгрохал царские! Мне понравилось, что все из дерева. Дерево, оно жизнь продлевает. А камень — укорачивает… И от города недалеко — полчаса по трассе…

— Гости едут! — крикнул с улицы соседский мальчишка.

Втроем они вышли на крыльцо.

Кирилл заслонился рукой от солнца, яркого и жадного, посмотрел на дорогу.

По дороге пылили несколько иномарок. Вот они подъехали к воротам, остановились. Хлопая дверцами, из машин стали появляться друзья Кирилла.

— Ну вот — полный комплект, как в день проводов в Штаты, — сказал он и пошел навстречу гостям.

Последовали горячие приветствия, поздравления, рукопожатия.

— Далеко не разбегайтесь, — предупредил всех Кирилл, — через полчаса надо выходить.

— Что-то брата твоего, Михаила, не видно, — заметил Шекловитов.

Кирилл посмотрел на часы.

— Елы-палы! — воскликнул он. — Совсем забыл! Пойдем в дом.

И повел Шекловитова за собой.

На этот раз они вошли в пахнущую стружкой и смолой комнату, забитую досками, ящиками с гвоздями, банками с краской и прочим.

— С этим ремонтом, — посетовал Кирилл, — не вляпаться бы. Костюмчик-то от Кардена, вчера прямо из Парижа. Я туда Владу возил на Эйфелеву башню посмотреть. Говорит, понравилось.

Он подошел к телевизору, стоявшему на тумбочке, включил.

— …шестой раунд, — произнес комментатор, — пока трудно отдать кому-либо предпочтение…

На экране появился спортивный зал, ярко освещенный ринг.

— Вот он, Мишка, — сказал Кирилл, — первый профессиональный бой. Прямая трансляция. Смотри, как левую зарядил! Она у него, как катапульта…

В этот момент Михаил на экране провел молниеносный удар левой — и его соперник повалился на бок.

— Вот так! — сделал победный жест Шекловитов.

Неожиданно зазвонил телефон.

— Это у тебя или у меня? — Шекловитов достал из кармана свой радиотелефон. — У тебя.

Кирилл достал свой, нажал кнопку.

— Да, понятно… Сумма? Это смешно! Передай ему, что меньше, чем за сто тысяч долларов, я не уступлю! Это последнее слово!.. Я босс, а не ты! Все!

— Дело, как вижу, у тебя пошло, — сказал Шекловитов.

— Понемногу пошло… Тьфу, тьфу, тьфу — чтоб не сглазить.

Кирилл не успел убрать телефон, как тот зазвонил опять.

— Да, — сказал Кирилл и прикрыл микрофон рукой. — Дженни! Из Нью-Йорка! — сообщил он.

— Привет от меня, — шепнул Шекловитов.

— Спасибо за поздравления. Но как ты узнала?.. — Кирилл перешел на английский. — Да, тут тебе мистер Шекловитов привет передает. Говорит, рвется в Америку… Пусть приезжает? Так и передам. — Кирилл убрал телефон. — Слышал?

— Слышал!

— Так что дерзайте, мистер. Америка ждет вас. И кто знает…

Но Кирилл не успел договорить — он обернулся на голос Влады.

— Я готова! Можно идти!

Влада в длинном подвенечном платье, в длинной фате, стояла в дверях, улыбающаяся, счастливая.

— Тогда двинули, — разрешил Кирилл.

— Подожди, — остановил его Шекловитов. — Пока не скажешь, что там в голове льва было, никуда не отпущу! — Он крепко держал Кирилла за руку.

Кирилл широко улыбнулся:

— Ключ от сейфа, где деньги лежат, — сказал он то ли в шутку, то ли всерьез.

Кирилл подошел к жене, нежно поцеловал.

— Прямо “Алые паруса” какие-то, — сказал он, — я сам себя не узнаю…

— Что это у тебя на рукаве? — Влада показала пальчиком.

— Черт! Все-таки измазался, — огорчился Кирилл. — Растворитель есть у нас?

— Есть. В спальне. — Влада по-хозяйски взяла мужа за руку и повела за собой.

Кирилл поймал на себе сочувствующе-насмешливый взгляд Шекловитова.

— За такой женщиной любой будет счастлив ходить на коротком поводке, — беззаботно прокомментировал тот. Но, почувствовав во фразе двусмысленность, быстро добавил: — Это комплимент.

От Кирилла ничего не ускользнуло.

— Что ты на меня так смотришь? — спросила Влада, когда от пятна краски не осталось и следа.

— А ведь мы так и не поговорили с тобой, жена.

— О чем?

— Мы оба знаем, о чем!

— Ты находишь, что сейчас самое время говорить?

— Я много думал о нас… О тебе… О себе… Я видел фотографию на твоем столе в агентстве — я и Дженни…

Влада отошла от Кирилла, села на кровать.

— Я прошу… не надо, — тихо сказала она.

— Почему ты не спросишь, было ли у нас с ней что-нибудь?

— К чему этот разговор, Кирилл? Настроение ты мне уже испортил. Хочешь довести меня до слез?

— Может, ты такая нелюбопытная оттого, что сама не без греха? Что у тебя было с этим… Бондаревым?!

— Ты не смеешь! Слышишь! Не смеешь подозревать меня! Ни в чем!

Она сидела прямо, положив сжатые в кулачки руки на колени, смотрела на Кирилла в упор, и глаза ее блестели то ли от возмущения, то ли от наворачивающихся слез.

Кирилл устало сел рядом, коснувшись плечом плеча жены.

— Пожалуй, ты права, — извиняющимся тоном сказал он, — не стоило затевать этот разговор. Но как подумаю, что… Не знаю, смог бы я пережить такое…

— Дурачок! — Влада погладила Кирилла по щеке, — я люблю только тебя. Понимаешь?! Люблю!

Она поцеловала мужа в губы, потом еще раз, еще…

Кирилл мягко опрокинул жену на кровать, рука его скользнула по ее горячему бедру, а губы ответили на поцелуи, страстно, нетерпеливо.

Влада задрожала в объятиях Кирилла и крепко прижала его к себе.

— Нас ждут, — еле слышно прошептала она, — пока не поздно… нужно остановиться…

Кирилл перестал ласкать жену, поднялся сам и помог встать Владе.

— Ты опять права, — улыбнулся он, — у нас впереди целая жизнь. Мы все успеем!

* * *

Они вошли в церковь, освещенную множеством свечей, сопровождаемые родными и друзьями, и сельский батюшка степенно начал таинство венчания.

Его голос, мерный, убаюкивающий, уносился под церковные своды и дальше — к Богу…

— Венчается раба Божья Владислава, рабу Божьему Кириллу…

— Венчается раб Божий Кирилл, рабе Божьей Владиславе…

Над их головами парили золотые венцы, и запах ладана кружил головы… И жизнь впереди казалась долгой и счастливой…

— Пред лицом Господа нашего Иисуса Христа, — торжественно произнес батюшка, — объявляю вас мужем и женой… Аминь!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Павел Шорников
Тебя не заменит никто

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16