Далия Трускиновская

Единственные

– Мне сорок лет, и я имею право…

Ноги сами знают дорогу, глаза сами отслеживают цвета светофора. Тело несет себя, само обнаруживая, где можно проскользнуть между другими телами. Навык хождения в толпе – скромное, но необходимое завоевание цивилизации. Без него – никак. Он спасает, он дает возможность голове заниматься ее прямым делом – мыслями.

Навык спас от столкновения с нелепой и печальной парой. Она – маленькая седая старушка, он – высокий и сутулый, в очках с причудливыми линзами. Старушка, держа мужчину под руку, смешно вертит головой, тоже лавирует, тоже высматривает прорехи в толпе. А мужчина, если и видит улицу, то очень плохо – его лицо неподвижно, опасностей и препятствий он не замечает. Он во всем полагается на подругу.

Но они – вдвоем, они – вдвоем! Вместе они доберутся и до магазина, и до рынка, вместе придут домой, она быстренько вскипятит воду для чая, поставит мужу под руку мисочку с его любимым печеньем, включит телевизор и будет ему тихонько рассказывать, что там на экране. А он привычным движением обнимет ее и пристроит ее голову у себя на плече. Тихое угасающее счастье. У всех оно есть! Все ищут и находят себе человека, с которым можно идти вместе, постепенно замедляя шаг. Как вышло, что одним это можно, а другим – запрещено?

Нужно как следует подготовиться к разговору. Значит, так…

– Мне сорок лет, и я имею право…

– Вы что-то сказали?

– Нет, нет, это я так…

Мужчина – немолодой, щуплый, низкорослый очкарик, в голосе – тревога. Внимательные темные глаза. Готовность помочь. А одет хорошо, даже очень хорошо, и несет две большие коробки с «Лего». Наверняка ведь торопится домой, где его ждут жена, любимый пес, теплые тапочки… и внуки, для них он тащит это здоровенное «Лего»… А попросишь – останется с тобой, добежит до аптеки или проводит. Не может быть, чтобы он остался холостяком. Он из тех, кажется, кто всю жизнь благодарен женщине, согласившейся стать супругой. И он будет с этой женщиной, вряд ли что красавицей, до самого конца. Похоже, ей можно позавидовать. Но где-то на жизненном пути он уже попадался, заглянул в приоткрытую дверь, кажется…

Нельзя на улице говорить вслух. То есть можно – если в мобилку. Еще совсем недавно тех, кто шел с хэнд-фри и громко разговаривал, принимали за сумасшедших. Недавно? Десять лет назад! Ничего себе недавно… Куда же делись эти годы?

Знакомое лицо. Кто это? Как звать морщинистую обезьянку, стоящую у светофора? У нее было какое-то необычное имя. Было – в те времена, когда всех взрослых зовешь тетями и дядями. Вид у обезьянки потрепанный, хотя в молодости, наверно, была хороша собой, она и теперь еще стройна. Юбка! Где-то в закоулках памяти затерялась, а сейчас выскочила бежевая юбка с клиньями «годе». Что-то совсем детское, обезьянка приходила в гости в этой юбке, вот что. В гости к матери. Мать очень неохотно с ней разговаривала. Вроде бы она… Вот только мешки под глазами, вот только остановившийся взгляд, и ее качнуло… Пьяна она, что ли?.. Вспомнила! Боже, как же она изменилась!..

– Мне сорок лет, и я имею право…

– Ксюша!

– Мама?

Мать стоит возле входа в магазин. Там недавно сделали пандус и прикрепили к стене перильца, чтобы инвалиды и старики тоже могли сделать покупки. Она и держится за перильца, показывая всему миру – вот я, старая и сгорбленная, меня нужно жалеть; вы все не знаете, что у меня есть дочь и внучка, так вот и думайте, что я одинока, что я должна сама раз в два дня ходить за продуктами, жалейте меня – и пусть дочь, которая на полчаса задержалась, это понимает!

– Ксюшенька, я вышла тебе навстречу.

– Мама, зачем? У тебя же ноги болят.

– Я хотела тебя встретить.

Вот сейчас надо сказать: ты не встретить меня хотела, а убедиться, что никакой мужчина не провожает меня домой. Если я опаздываю – значит, была в постели с мужчиной, разубедить невозможно! Постель с мужчиной – самое страшное обвинение, которое она знает. Все-таки настало время сказать правду. Но нельзя такое говорить посреди улицы – ей станет плохо с сердцем. Ей всегда, как по заказу, становится плохо с сердцем. Как бабке покойной, царствие ей небесное. Мать чем дальше – тем больше похожа на бабку.

– Возьми меня под руку, мама. Нам спешить некуда, потихоньку дойдем.

«Мне сорок лет, и я имею право…»

Ксюша видела ее насквозь. Мать вышла на улицу в старом пальто поверх домашнего халата и в стоптанных больших тапках. Пальто расстегнуто – все должны видеть халат. Ей важно было показать всему миру – я, старая и больная, должна лежать, но я беспокоюсь за непутевую дочь и иду ее встречать; люди добрые, где ваше сочувствие? Жалейте меня, жалейте… Все бабкины затеи – налицо.

У матери было пять халатов. Она утверждала, что другой одежды ей не надо – ведь она не выходит из дома. Но к соседке, тете Саше, она ходила в другом халате, новом, «леопардовом», бархатистом.

Старый фланелевый халат тоже был говорящим: он сообщал, что непутевая дочь экономит на матери, держит мать впроголодь и одевает в тряпье, но мать все же идет ее встречать, горбясь, припадая на левую ногу, опираясь на палку. И страшные тапки, которые уже созрели для помойки, были говорящие: я не могу носить другой обуви, только эти растоптанные страшилища, каждый шаг мне дается с неимоверным трудом, но я, смотрите все, бреду встречать горячо любимую единственную дочь.

И бабка то же самое проделывала.

Мать повисла на руке у дочери – и эта тяжесть тоже была говорящей: мне больше не на кого в этой жизни опереться.

Нужно было поскорее дотащить мать до квартиры, чтобы, Боже упаси, никто из знакомых не видел этого спектакля. Знакомых было много – мать и Ксюша прожили в старом четырехэтажном доме сорок лет. Все окрестные старухи были материнскими приятельницами – точнее, обо всех она знала какую-то стыдную правду и гордилась этим, а приятельство выражалось в регулярном созвоне: ну, как ты там, как дети, как внуки? Пожаловаться на детей и внуков – ритуал, священный ритуал, доходящий до маразма: тетя Надя, которую Ксюша знала всю жизнь, к семидесяти годам повредилась рассудком и утверждала, что дети перестали ее кормить. Она обзванивала соседок и просила принести хоть бутерброд с колбасой. Мать как-то послала Ксюшу к тете Наде – снабдить ее продовольствием, и кончилось это очень плохо: старуха стала радостно закидывать в рот все, что было в магазинном пакете, сладкие сырки, сметану, копченую колбасу, и не могла остановиться. Прибежала с работы дочка Вера, схватилась за голову: «Ксюшка, что ты наделала!» Тете Наде было плохо, ее рвало, она не могла добрести до туалета и загадила весь коридор. Но мать осталась при своем убеждении – вредная Вера экономит на тете Наде, вот и расти единственную дочь, вот и посвящай ей всю жизнь…

– Тетя Лида?

Так и есть – Анька Мартынова. В детском садике рядом на горшках сидели, в школе – за одной партой. Теперь Анька – бизнес-леди, карьеру сделала, а чувства такта не нажила. Ей бы пройти мимо, сделав вид, будто не замечает, как растрепанная и сгорбленная тетя Лида повисла на однокласснице. Тетю Лиду она заметила сразу, а Ксюшу – нет; было бы что замечать – курточка черная, из сэконд-хэнда, штаны черные – Машунины, дочери стали коротки, обувка – лучше о ней не думать; зато Машуне куплены дорогие ботильоны… потому что единственная дочь, надо баловать!.. Надо – и все тут! Тебя же баловали – и ты балуй.

– Анечка!

Мать счастлива – хоть кто-то увидел, какая она жалкая, какая она больная, как нуждается в сочувствии. И она подробно рассказывает про все свои болячки, стараясь задержаться на улице подольше. Когда на нее напала эта дурь? Ведь держалась же стойко, с достоинством! И вдруг – будто в ней что-то непоправимо сломалось. Она стала требовать жалости, вымогать эту жалость, словно определила для себя суточную дозу, а если не получит – помрет.

Потом, когда Ксюша уже вела мать по лестнице, зазвонила мобилка. Ксюша быстро поднесла к уху аппаратик. Это была Анька.

– Слушай, Ксюх, с этим надо что-то делать! – быстро заговорила одноклассница. – Она же у тебя совсем ку-ку. Ее нужно в пансионат, чтобы за ней присматривали. Думаешь, я не вижу? Если что – я помогу, я же все понимаю! Слушай, я созвонюсь с Григоряном, он деда куда-то сдал, дед совсем уже берега потерял… Ой, ко мне кто-то пробивается, я потом перезвоню!

Стало смертельно стыдно.

Анька всегда донашивала за старшей сестрой, была хуже всех в классе одета. А теперь – бизнесвумен, с первым мужем не заладилось, но второй ее просто обожает, она растит двух дочек и не считает копеек до зарплаты. Она может себе позволить такую помощь – не потому, что доброта зашкаливает, а потому, что четверть века назад Ксюша была одета лучше всех и щеголяла в дорогущей кожаной юбке ручной работы, из знаменитого салона. Сейчас Анькина юбка стоит, наверно, дороже, чем весь Ксюшин гардероб…

Матери было необходимо покупать для дочки дорогие вещи – чтобы потом, в случае неповиновения, нашлось, чем попрекнуть. И теперь мать требует, чтобы Машуня была одета, как дочь голливудской кинозвезды. Одно утешение – дочка растет умницей и видит бабкины затеи насквозь. С ней этот трюк не проходит – однажды она сгребла дорогие тряпки и свалила их кучей на бабкину постель: носи сама, бабуленька, я не нуждаюсь! Потом, конечно, потихоньку стала их таскать из бабкиной комнаты…

Какая страшная кара – знать правду о людях, видеть эту правду, и не иметь смелости, чтобы высказать ее вслух. Дожить до сорока лет – и нажить эту идиотскую правдобоязнь.

Вот и сейчас – надо усадить мать в кресло и прямо сказать:

– Мне сорок лет, и я имею право…

Но страшно. Вдруг на этот раз ее сердечный приступ окажется настоящим?

В квартиру мать вошла уже совсем бодро. И даже пообещала быстренько разогреть суп.

– Что бы я без тебя делала?.. – обреченно спросила Ксюша. Она знала – матери нравится это изъявление покорности. Скажешь так два-три раза в день – и дома тихо.

Мать, выпрямившись и расправив плечи, пошла на кухню – а ведь только что держалась за дверной косяк и поглядывала, не спускается ли кто из соседей, чтобы увидеть жалобную позу.

– А знаешь, Ксюшенька, у нас хлеб кончился. Спустись, возьми батон и половинку серого, – ласково попросила мать. – И пару булочек с корицей заодно.

Объяснять ей, что булочки с корицей людям, страдающим ожирением, противопоказаны, Ксюша не стала. Ответ предсказуем: мать обещает к вечеру помереть, чтобы дочь всю жизнь мучилась угрызениями совести – для больной женщины пары булочек пожалела.

– И следи за кошельком! Потом дашь мне куртку, я наконец пришью тебе потайной карман.

Этими потайными карманами она, когда еще работала, снабдила всю свою одежду. Объясняла: ее так приучили, и бабушка Аня, и прабабушка – все носили деньги в потайных карманах.

Когда дверь за дочерью захлопнулась, Лидия Константиновна поспешила в залу, к окну – посмотреть, как Ксюша выходит из подъезда, как пересекает улицу. Дочь нуждалась в постоянном контроле – это материнский долг, и никто, кроме матери, не проследит, чтобы она переходила улицу только на зеленый свет. Нужно было еще раз напомнить, чтобы дочь, расплатившись у кассы, положила кошелек не в карман, а хотя бы в потайное отделение сумки. Сумка Лидии Константиновне доверия не внушала – кто угодно мог, прижавшись к дочке в толпе, разрезать ее бритвой. Но это лучше, чем карман. И давно пора найти в кладовке материнскую коробку с большими лоскутами из плотной ткани.

– Мамочка… – сказала Лидия Константиновна.

Когда-то ей казалось, что такое проявление материнской заботы просто ужасно. А теперь она с умилением вспоминала, как мать говорила о кошельке. Благодарность – вот что пришло на склоне дней к Лидии Константиновне. Благодарность за то, что научили быть хорошей матерью. За то, что дали образец правильного материнского поведения. И одновременно – тревога: Ксюшка не сможет так заботиться о внучке, Машуне, Ксюшка не понимает, что такое единственный ребенок.

А на кухне отворилась дверь возле холодильника, и женщина совсем уж преклонных лет подошла к плите.

– Растяпа, – сказала она брюзгливо. – Торчит в окошке, как кукушка в часах, а суп выкипит.

Она была в таком же фланелевом халате, разве что не лиловом, а коричневом, с узором из желтоватых загогулинок, в таких же шлепанцах, разве что седые волосы не топорщились на голове, спереди кое-как приглаженные, а сзади от лежания свалявшиеся, но, стянутые резинкой, образовали на затылке крошечный и очень аккуратный узелок.

– Что ж вы так сердито, Анна Ильинична? – спросил, выглянув из той же двери, мужчина.

– Да это я любя, – буркнула Анна Ильинична. – Кто же, если не я? Одна она у меня…

– Одна, – согласился мужчина. – Не выкипит суп, я присмотрю. Пойдемте-ка доиграем.

Они вернулись в комнатушку, убранную очень просто – узкий топчанчик, накрытый клетчатым одеяльцем, полированная тумба, заключавшая в себе швейную машинку, у тумбы – облезлый табурет, на самой тумбе – картонная раскладная доска, вроде шахматной, и на ней – невнятные темные фигурки.

Но было и кое-что странное – портрет на стене. Похоже, художнику дали для образца старую фотографию в коричневых тонах и велели не слишком оригинальничать. Он честно изобразил, что велено, – солдата в пилотке, совсем молоденького, с округлым правильным лицом, с едва намеченными, как это бывает у блондинов, бровями. Солдат очень серьезно позировал перед фотокамерой – как человек, которому редко приходится сниматься.

Художник чуточку оживил портрет – как-то сделал так, чтобы казалось, будто глаза голубые, гимнастерка зеленоватая, пуговицы с золотым отливом.

Но портрет имел странное свойство – по нему время от времени прокатывали волны тумана, лицо расплывалось, потом опять собирались из дрожащих точек, но при этом хоть чуточку, а менялось.

Мужчина, усевшийся на табурет, был похож на солдата, разве что без пилотки, таким же молодым и гладким было лицо, вот только посаженные чуть глубже, чем полагалось бы, глаза имели неопределенный цвет, какой-то прозрачно-черный, если глянуть сбоку – вроде даже с перламутровым отливом.

Игра, в которую играли мужчина и старуха, смахивала на поддавки: старуха норовила подставить свои фигурки под удар фигурок противника, но он усмехался и делал ход, явно неожиданный, предлагая ей взять разом три свои то ли шашки, то ли пешки, то ли вообще крошечные японские нэцке из темной прессованной кости. Она сердилась, ворчала, он посмеивался. Вдруг он встал и вышел из комнатушки.

Лидия Константиновна все еще сидела у окна. Мужчина подошел и постучал по фланелевому плечу длинными сухими пальцами.

– Суп, голубушка, – напомнил он.

– Ой, божечки мои, суп! – воскликнула Лидия Константиновна и очень прытко понеслась на кухню.

Мужчина выглянул в окно. Зрение у него было острое. За витриной аптеки он высмотрел очертания женской фигуры.

– Так, явилась… – пробормотал мужчина. – Это любопытно, это любопытно…

В прихожей заскрипела дверь, заскрежетал замок – пришла Ксюша.

– Мама, она опять тут! – крикнула Ксюша, скидывая туфли. – Торчит в аптеке! Я прямо не знаю, что делать! А Машуня вот-вот придет!

– Я покараулю у окна, – отозвалась Лидия Константиновна. – Когда Машуня будет переходить улицу, я тебя позову, ты ее встретишь.

– Мама, поговори с ней. Скажи, что если я ее еще раз увижу возле нашего дома, я, я… ну, я не знаю, что сделаю! Я полицию вызову! – Ксюша разволновалась.

– Я ей позвоню, – пообещала Лидия Константиновна. – Что ты копаешься? Я суп налила, стынет. Ешь, а я пойду к окну.

Ксюше стало неловко – мать, как нарочно, наедине с дочерью чистый ангел, особенно когда речь идет о единственной внучке, если бы не выходила встречать и не копалась в дочкиной сумке, все было бы почти хорошо.

И она вспомнила – разговор дольше откладывать нельзя.

– Мне сорок лет, и я имею право…

С этого ли начать? Или этим завершить?

Трудный, трудный разговор, и страшный, страшный… Как после него жить – тоже непонятно.

Мужчина все еще стоял у окна и усмехался.

– Хороший узелок завязывается, – сказал он сам себе, – ох, хороший… Пожалуй, пора сверлить дырочку для ордена.

И сам улыбнулся своей шутке, потому что – где сверлить? Его темно-серая с тусклыми мелкими бликами одежда так плотно прилегала к телу, что, возможно, была его кожей.

Лидия Константиновна вернулась к окну.

Она не видела так далеко даже в очках, но знала – в аптеке стоит, притворяясь, будто изучает стенд с противогриппозными таблетками, женщина, и лет этой женщине уже очень много, больше, чем Лидии Константиновне, но она бы скорее застрелилась, чем надела фланелевый халат. В последний раз, когда ее видели поблизости от дома, на ней была модная накидка, брючки, шляпа – предел элегантности, дорогие туфли, при ней – сумочка размером с упаковку ампул. Если не заглядывать в лицо – то, пожалуй, она может заинтересовать и молодых мужчин. Тем более что она уже давно нашла хорошего парикмахера, который ее красиво стрижет и красит волосы в почти естественный цвет.

А в сумочке – деньги. И, возможно, золотое кольцо с крупным камнем, цены невероятной.

Когда-то такие перстеньки были в большой моде. Вот только мало кому были по карману. А ей – были, еще бы – семья-то богатая, торговая семья.

Лидия Константиновна вспомнила былое. Затосковала. Ох, джинсы-«вранглеры», за которые отдала всю зарплату, ох – было бы за что… И дубленочка фальшивая!.. На два сезона всего, а потом уже не отчистить… Но ведь надо было, надо было соответствовать!

Меж тем у подъезда остановилась машина – дорогой внедорожник, порядком забрызганный, видно, шатался по проселочным дорогам. Он встал именно так, как позволено парковаться. Из внедорожника вышел дедок, достал из багажника две большие сумки и поволок их к дверям. Лидия Константиновна увидела сверху знакомую лысину, на которую зачесана длинная седая прядь, и выругалась так, как воспитанной женщине вроде не полагается. Но она уже давно не была воспитанной женщиной.

– Ксюша! – крикнула она. – Там этот старый хрен опять с помидорами притащился! Будет звонить – не открывай!

– Не открою! – отозвалась с кухни дочь.

* * *

Ну вот, вроде все в сборе.

Лидия Константиновна – в окошке. Ксюша – на кухне. Борис Петрович с сумками – еще на улице. Анна Ильинишна… как бы объяснить, где Анна Ильинична? Дверь возле холодильника снаружи не видна, видна только изнутри, из каморки. И тот, кто играет с ней в непонятную игру, тоже на месте. Сидит, ухмыляется. И ведь как сидит? Табурет словно бы разрезан пополам стеной, две ножки – в конурке, две – еще где-то. И мужчина, похожий на молодого бойца, тоже разрезан – грудь, плечи, руки, голова, коленки – тут, а где спина – непонятно.

Регина – в аптеке. И аптекарши на нее уже косятся. На воровку вроде не похожа, но чего же она застряла у витрины?

Машуня, Ксюшина дочка, на занятиях, хочет поступать в институт, без дополнительных занятий – никак. А она девочка с характером, ей нужно получить хорошее образование. Вот и слава богу, что с характером!

Кто еще?

Илона. Перешла улицу и глядится в витрину, поправляет волосы. Они у нее все еще длинные, но теперь крепко поседели и собраны в узел. Галочка и Толик. Они успели к базарчику на Матвеевской, пока не ушла знакомая торговка, и грузят Толику в рюкзак банку деревенского меда, морковь и чеснок, очень хороший крепкий чеснок и почти чистую морковь. Роман. Роман спешит домой. Но сперва нужно заехать к сестре, потому что обещал посидеть часа полтора с младшими племянниками, дать сестре возможность сходить к стоматологу. Одна из коробок «Лего» – как раз для них. Но сегодня или завтра? Роман закидывает покупки в багажник «тойоты», снимает и кладет на заднее сиденье фирменный рюкзачок, в рюкзачке дорогой ноутбук. Сев за руль, он достает смартфон и говорит:

– Солнышко, ты не помнишь, я когда обещал заехать к Наташе? Ф-фу, думал, совсем крыша поехала. Сметану и коробку яиц? Это можно…

Олег… Олег едет по Московскому проспекту и улыбается. Он четверть века за рулем, он классно водит машину, машина его слушается безупречно. Он едет и думает, что надо бы завернуть в «Стройдом», побродить вдоль полок, все потрогать, ко всему прицениться. Потому что Интернет – это картинка, а трогать нужно руками. Олегу предстоят радостные хлопоты, хотя он будет ворчать и даже ругаться. Но повод для ремонта у него завидный… При размене жилья ему досталась однокомнатная квартирка. Не густо, но для начала хватит. У него будет дом, и в этот дом придет хозяйка!

Все, что ли?

Да – Андрей Буревой! Главного забыли, будь он неладен, с него-то ведь и началось… Помните Андрея Буревого? Говорят, спился.

Нет?

Надо же – никто, совсем никто не помнит Андрея Буревого…

* * *

Портрет был вырезан из журнала и вклеен в блокнот – именно вклеен, чтобы не вывалился. Блокнот когда-нибудь кончится и будет упрятан в нижний ящик письменного стола – весь, кроме этой страницы; ее вместе с портретом нужно будет переместить в новый блокнот. Не так часто попадаются цветные портреты Буревого. В газетах снимки публикуют, да, но они же там черно-белые и такие мутные, что даже лица не разобрать. А этот – журнальный, из «Советского экрана».

У Илоны хранились вырезки из заводской многотиражки. Более того – Ира, корреспондентка, подарила ей металлическое клише, стянув из типографии; все равно бы его после выхода газеты выкинули в ящик с металлом. Было фото из городской газеты, тоже черно-белое. Когда Ленька после премьеры «Коммунаров» всех фотографировал, то подарил два больших снимка, но на снимках – весь коллектив, и Буревой стоит во втором ряду, обняв за плечи длинную Наташку и Вурдалака Фредди.

Как хорошо смотреть на цветной портрет и шептать:

– Вся жизнь моя была залогом свиданья верного с тобой…

Может, если всю душу вложить в эти слова и даже зажмуриться, чтобы сильнее получилось, он услышит? Бывают же чудеса на свете?

– Мам, дай шесть копеек, – попросила Илона.

– Именно шесть? На что тебе?

– На трамвай.

– Опять?!

Мать, придя с работы, распаковывала сумку. Она дважды в неделю затоваривалась в столе заказов. Конечно, продукты не те, что у отца на ткацком комбинате, но палка хорошей колбасы, две банки майонеза, брикет сливочного масла всегда присутствовали. А отец приносил кур, котлетный фарш, консервированные помидоры, горошек в банках, растворимый кофе, сгущенку. Жили, в общем, не хуже других, и на новогоднем столе всегда имелась баночка красной икры.

– Да, опять! – отрубила Илона.

После того, как она вылетела со второго курса педагогического, случился дикий, дичайший скандал, мать чуть не прокляла лентяйку, однако деваться некуда – приходилось кормить.

– Будешь работать, – сказал отец. Но где работать? Не за конвейер же сажать единственную дочь, хотя не помешало бы. Стали искать место канцелярской крысы. Поиски затянулись. Семейная педагогика свелась к урезанию всех расходов ребенка.

– Тебе шести копеек жалко?

– Мне шести копеек не жалко! Мне тебя жалко! На что ты время тратишь?!

Илона понимала, что нужно устраиваться на работу, хоть на какую. Желательно – необременительную. Если только такие есть в природе. Но к работе предъявлялись особые требования! Чтобы не приходилось тащиться туда рано утром – это главное. Илона так и сказала родителям. Они прекрасно понимали, в чем дело: репетиции «Аншлага» раньше девяти не начинались, могли затянуться до полуночи, а потом еще ехать последним трамваем через весь город. Если бы удалось как-то отвадить дочь от «Аншлага», родители бы пошли в церковь ставить свечки ко всем образам. Но никак не получалось, и безнадежно было дразнить доченьку «актрисой погорелого театра». Она делала вид, будто не слышит.

Ее жизнь имела смысл, для родителей непостижимый. Назывался этот смысл «Андрей Буревой».

Началось с кино. Фильм был дурацкий, и попала на него Илона совершенно случайно, еще на первом курсе. Она опоздала на лекцию, лил дождь, нужно было где-то пересидеть почти полтора часа, а в кинотеатре по соседству сеансы начинались в восемь пятьдесят, она как раз успевала. Заплатив десять копеек за билет, Илона уселась в зале с твердым намерением запомнить все благоглупости революционной киноленты, чтобы было чем посмешить однокурсниц. По экрану понеслись тачанки, крупным планом показали вдохновенные лица героев – и она увидела Буревого в роли молодого комиссара.

Потом она рассказала девчонкам о красавце-актере, и главная интеллектуалка группы, Альбина, не пропускавшая ни одной премьеры, свысока объяснила ей, что комиссар играет в городском драматическом театре, и даже странно, что Илона его там не заметила. Тогда Илона пошла в театр. В тот вечер Буревой играл Герцога в шекспировской «Двенадцатой ночи». Его как раз за острую, отточенную, сверкающую красоту, за русую гриву, за широкие плечи и тонкий стан взяли в герцоги – он, появившись, должен был вызывать у всего зала любовь с первого взгляда. Комиссар и шекспировский аристократ как-то сплавились вместе, Илона влюбилась, и это была настоящая страсть, с бессонными ночами, попытками стихосложения, еженедельными походами в театр, бешеными мечтами и полнейшим склерозом во всех бытовых делах.

А тут еще и Яр…

Откуда взялся Яр – она так и не поняла.

Педагогический институт дружил с танковым училищем. Дружба была очень практическая – к пятому курсу студентки уже хорошо понимали, что по распределению попадут преподавателями в такую глушь, куда тремя транспортами сутки добираться. И погубят в этой глуши свои лучшие годы. От распределения хорошо спасал брак с лейтенантом-танкистом. Правда, приходилось ехать вместе с мужем в далекий гарнизон и там трудоустраиваться хоть кем – кассиршей в магазине, секретаршей на свечном заводике. Но все лучше, чем в деревенскую школу! А танкисты тоже понимали – разумнее везти с собой молодую и хорошенькую жену, чем в несусветной глуши перебиваться случайными любовными утехами. Поэтому несколько раз в год будущие учительницы и курсанты устраивали совместные вечера отдыха.

Илона пошла на тот вечер, чтобы подружка Алла не чувствовала себя совсем одинокой. Аллу почему-то никогда не приглашали танцевать, а она очень хотела кому-нибудь понравиться.

Яр стоял на противоположном конце актового зала. Сперва Илона подумала, что вот уже бредит наяву: не мог Андрей Буревой прийти на эти танцульки! Взгляды встретились, Яр пошел к ней через весь зал, и она пошла навстречу.

Сходство было, значительное сходство, но, если бы Яр и Буревой стояли рядом, Илона смогла бы их различить запросто.

– Ярослав, – представился он. – Но не Слава и не Славик. Просто – Яр. Славик – это пошло. Быть в тридцать лет Славиком – это предел пошлости.

Яр потанцевал с Аллой, потом с Илоной, потом опять с Аллой; после одиннадцати пошел их провожать – сперва Аллу, она жила ближе, потом Илону. Возле подъезда полез целоваться и услышал гордое:

– Ты чего?! Я люблю другого!

Они говорили о любви до двух часов ночи, а на прощание Яр сказал комплимент:

– Ты, мне кажется, однолюбка.

Комплиментом это было вот почему: двоюродная сестра матери, с которой Илона очень хорошо ладила, после смерти мужа отказалась выходить замуж, объявив себя однолюбкой, и вся родня говорила об этом с восхищением. Не то чтобы Илона так уж считалась с мнением родни, но, влюбившись в Буревого, поняла, как можно хранить верность своему единственному и неповторимому.

– Да, – ответила она Яру.

– Как ты это хорошо сказала. Всего одно слово – и в нем весь твой характер, – ответил он. – Слушай, а ты никогда не хотела стать артисткой?

– С чего ты взял?

– Ты так это красиво сказала – как в кино. Ты что, ни разу не пробовала, ни в какую студию не ходила?

– Не-ет… – призналась озадаченная Илона. В школе ее заставляли читать стихи «с выражением», и она это «выражение» просто возненавидела.

– Знаешь, где вагоностроительный?

– Ну?

Завод был на самой окраине, Илона бывала в тех краях хорошо если раз в год, но вывеску помнила.

– Там в ДК есть театральная студия, очень хорошая, сходи, может, примут. Сходи! Может, это твой шанс! Ты что, хочешь стать училкой?

Этого Илона совсем не хотела – хотя бы потому, что придется остричь волосы.

Она носила их распущенными, кончики доставали до ложбинки на попе, но в класс так не войдешь. Выбор простой: либо узел, классическая кичка, которая Илоне не шла совершенно, или стрижка. Да и кто поступает в педагогический, чтобы потом попасть в деревенскую школу? Все как-то ухитряются отвертеться. Илона выбрала этот институт, потому что ей казалось – там будет легко учиться. И все одноклассники куда-то поступали, кроме самых бестолковых.

С некоторым трудом спровадив Яра, Илона поднялась к себе, прокралась в свой уголок и, поцеловав на ночь портрет Буревого, уснула.

Проснулась она с твердым намерением доехать до ДК вагоностроительного завода и посмотреть, что там за студия такая.

Дом культуры был самым обычным – в меру занюханным, но очень удобным – заводчане могли туда попасть прямо с территории, привыкли сдавать детишек в танцевальный, авиамодельный, вокальный и прочие кружки, там же разместился и заводской комитет комсомола. Илона вошла с улицы и спросила про театральную студию. Вахтерша сказала, что студия репетирует в зале, на сцене, то дважды, то трижды в неделю, но не по расписанию, а когда руководитель может прийти.

Илона, уже сильно сомневаясь, нужна ли ей эта авантюра, пересекла малое фойе, потом большое фойе с выставкой работ местных скульпторов, и на входе в зал столкнулась с огромным парнем.

– Убью! Всех убью! – крикнул парень и побежал к выходу. Дверь за ним захлопнулась, потом опять отворилась.

В дверном проеме стоял Андрей Буревой.

– Можешь не возвращаться! – закричал он вслед парню. – Тоже мне примадонна!

И до Илоны дошло – Буревой и есть руководитель студии «Аншлаг». После чего все отступило на задний план – родители, учеба, одноклассники, однокурсницы, домашние дела. Было только одно – бесценная возможность трижды в неделю проводить вечер в компании Буревого.

Тогда она вошла в зал, не чуя под собой ног, села с краешку на самом заднем ряду и зачарованно смотрела, как студийцы, чуть не спотыкаясь, ходят по сцене и бормочут реплики, безбожно их перевирая.

Буревой нанялся руководить заводской студией, потому что завод был богатый и мог позволить своему ДК ставку режиссера с хорошим окладом – это раз, а два – в театре его занимали в спектаклях не так уж часто, он же был полон энергии и замыслов. В конце концов, «Аншлаг» – это простор для экспериментов и на виду у всех, и у прессы, и у горкома комсомола. От обязаловки, от агитбригадных сценариев, от поэтической композиции к 7 ноября никуда не денешься, но где бы еще он мог сыграть роль Томаса-Рифмача? Внешность героя-любовника сбивала театральное начальство с толку, а Буревой хотел попробовать себя и в комических, и в гротесковых ролях. Пьеса «Большеротая», отличная комедия, как раз за то и оказалась выбрана – Томас-Рифмач был во всех сценах разным, в эпизодах с Леди-в-зеленом – любовником, которого замучила властная любовница, в эпизодах с семейством Мэррей – самонадеянным поэтом, в эпизодах с Вилли… но тут он еще не определился и ждал озарения.

Зрение у Буревого было отличное, и он сразу заметил со сцены красивую девчонку в заднем ряду, сидящую так прямо, будто аршин проглотила. Красивые и тоненькие были необходимы для агитбригады – таланта от них не требовалось, только звонкие голоса и хорошая память. Его любимица, Вероника, могла сыграть все, что угодно, хоть Гамлета, хоть Фальстафа, хоть леди Макбет, да так, что мороз по коже. Но Вероника была некрасива, с толстыми ногами. В роли Мэгги она хоть могла их спрятать под длинной юбкой. Выпускать эту девушку на городской смотр агитбригад он не мог и не хотел. Однако на сцене следовало быть хотя бы шести девчонкам…

Буревой соскочил в зал и пошел к Илоне. Она встала и поняла, что говорить не может, то есть – вообще не может, что-то в горле нарушилось.

– К нам? – спросил Буревой.

Она кивнула.

– Вот и здорово. После репетиции поговорим.

Он убежал и так легко вспорхнул на сцену, будто напрочь отверг законы гравитации.

Илона схватилась за щеки – ощутила внезапный жар румянца. Сбылось, сбылось!

То, что жизнь дочки обрела тайный смысл, первым заметил отец.

– Ты вот что, – сказал он. – Я все понимаю, молодость и все такое… Но ты это, в общем, поаккуратнее.

Илона посмотрела на него не то что с изумлением, а даже с некоторым испугом. Этот человек, женившийся потому, что настало время жениться, и взявший за себя девушку, которой пришла пора выходить замуж, не мог понять, что происходит, хоть тресни! У него не было тех органов чувств, чтобы воспринять и уразуметь это. Родители свили гнездо, заботились о гнезде, родили и вырастили дочь – их задача на земле была выполнена, им оставалось только ждать приближения старости. В их жизни не было того безумия, которое гонит ночью стоять под окнами любимого существа, просто стоять – и ощущать близость.

Кончилось тем, что Буревой после успешного выступления в «Коммунарах» дал ей роль Мэгги во втором составе. Это так совпало с сессией, что Илона просто забыла про зачеты и экзамены. Роль была изумительная. Буревой то ругал, то хвалил, и жизнь стала насыщенной беспредельно.

– Никуда ты не поедешь, – сказала мать. – Хватит!

– Тебе шести копеек на трамвай жалко?

– Да! Жалко! Ты их сперва заработай, эти шесть копеек!

Но пропустить репетицию Илона не могла. Она выскочила из квартиры, хлопнув дверью, и забежала к соседке тете Тане.

– Теть-Тань, можно от вас позвонить?

– Ну, звони…

– Яр? Яр, это я! Слушай, Яр, ты можешь одолжить мне рубль?

Просить в долг шесть копеек – это было уж слишком.

Деньги у Яра водились, это Илона знала точно. И приятелем он был хорошим, надежным, после того вечера целоваться больше не лез, да и тогда полез скорее ради приличия: как это, проводить девчонку – и не поцеловать? Иногда он звонил, приглашал выпить кофе, но не у себя дома – Боже упаси, Илоне с пеленок внушили, что навещать молодого человека и сидеть с ним наедине в его жилище – стыдно, опасно и неприлично. Но Илона не считала Яра совсем уж молодым – ему тридцатник, примерно одних лет с Буревым.

– Могу, конечно, а что случилось?

– Ты сейчас где?

– Собираюсь на вокзал, встречать поезд.

– Подожди меня, я сейчас прибегу! Стой – знаешь, где? У пригородных касс! Я через четверть часа там буду.

В прихожей у тети Тани над телефонным столиком висело зеркало. Илона оглядела себя – ну, скромненько, но все так ходят: черная битловка и джинсы, купленные родителями полгода назад, пока дочь еще не вылетела из института. Фигурка в порядке, а распущенные волосы – лучшее украшение.

– Держи рубль, – сказал Яр. – Тебе точно хватит?

– Точно хватит.

– Как у тебя с «Аншлагом»?

– Дали роль Мэгги, – похвасталась Илона, не докладывая про второй состав. – Приходи на премьеру!

– Что вы там ставите?

– Замечательную пьесу, называется «Большеротая». Сам Буревой играет Томаса-Рифмача. И как играет!

– Я же говорил, что тебе там самое место.

Яр улыбнулся и стал еще больше похож на Буревого. Только у того глаза синие, аквамариновые глаза, а у Яра темные, и у Буревого черты лица острее, суше, но Буревой – один такой в мире, второго в природе нет, подумала Илона. И помчалась на репетицию.

Вернулась она заполночь, родители уже спали. Встала ближе к полудню. И оказалось, что ей приготовили сюрприз. Мать позвонила и сказала:

– Я встретила Варвару Павловну, она сказала, что им в редакции нужен дневной корректор. Так что с понедельника ты будешь ходить на работу. Работа – с двенадцати и сколько потребуется. Иногда в семь отпускают, иногда в девять. Поняла?

– Поняла! – воскликнула Илона. Что такое корректор, да еще дневной, она понятия не имела. Но график ее устраивал, а то, что мать соизволила пойти навстречу, даже радовало. Очевидно, родители не были так безнадежны, как ей казалось.

О газетах Илона имела темное понятие. В сущности, никакого – разве что ревновала к Ире из заводской многотиражки. Ира писала про все события «Аншлага», и Буревой водил ее пить кофе в буфете. Они сидели рядышком и ворковали – а Илона смотрела сквозь стеклянную дверь и злилась. Ира, впрочем, относилась к ней прекрасно и даже подарила клише. Или притворялась, что относится прекрасно? А сама втихаря издевалась над Илониной любовью? Этого Илона не понимала.

Мать объяснила, куда идти и как найти Варвару Павловну. Это нужно было сделать немедленно.

– У меня нет денег на троллейбус, – сказала Илона. – Это восемь копеек.

– Сдай бутылки – там есть большая молочная и две из-под кефира, – велела мать. – Это – двадцать и тридцать – это пятьдесят копеек. Восемь на троллейбус туда и обратно, на остальные купишь батон за двадцать две и булочек к ужину.

На завтрак Илоне были оставлены хлеб, масло и докторская колбаса. Она поела и отправилась в редакцию.

Газет в городе было три, да еще заводские и фабричные многотиражки. Две выходили утром, одна – вечером. Как раз в утренней и работала Варвара Павловна – возглавляла корректуру. Мать была с ней знакома потому, что когда-то она дружила со старшей сестрой, Верой, Илониной теткой. Было это, как считала Илона, во времена доисторические – сразу после войны. Фотографии той поры вызывали ужас – это ж надо так уродски стричься и одеваться! Примерно такой же, как найденная в материнской коробке с бусами бабкина брошка.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Илона услышала бодрый и залихватский мужской голос:

– Привет работникам пера, не написавшим ни хера!

Она от неожиданности остановилась. Начало было многообещающее.

Корректура занимала две комнаты – большую и маленькую, в аппендиксе длинного коридора. Варвара Павловна сидела в большой. Она выглядела именно так, как должна выглядеть пятидесятилетняя старуха: большая, основательная, с губами нечеловеческого цвета и с какой-то несуразной завивкой.

– Выход у нас пять раз в неделю, – сказала она. – Выходные – среда и суббота. Сейчас проверим на глазастость. Лида! Ты еще вчерашние гранки не убрала? Дай ей почитать!

Лида, похожая на Варвару Павловну, такая же задастая и грудастая, только лет на тридцать помоложе и с той самой кичкой на макушке, которая казалась Илоне символом всего отвратительно-бабского, откопала на полке рулончики и развернула их в длинные, сантиметров семидесяти, бумажные полосы.

Каждая полоса была десятисантиметровой ширины, сверху донизу шли прерывистые колонки текста.

– Садись вот тут, у окна… Авторучка есть? – спросила Лида. – Нет? Погоди…

Она достала из сумки запасную. Сумка у нее тоже была бабская – как у Илониной мамы, чтобы, спеша с работы, затолкать туда хлеб, банку сметаны, даже пачку пельменей.

Вошла еще одна корректорша, одетая – как картинка из эстонского журнала «Силуэт». Особенно изумил Илону изящный длинный жилет.

– Вот, – сказала она, кладя на стол гранки, исчерканные синим и сколотые скрепкой. – Опять отдел партийной жизни невычитанные оригиналы в набор отдает! Варвара Павловна, нужно докладную писать, сколько можно?

Эта корректорша Илоне сразу не понравилась.

Как бы ни протестовала Илона против материнских жизненных правил, а кое-что приняла без рассуждений. Нельзя цеплять на себя все золото, сколько его есть в хозяйстве, это неприлично. А корректорша в модном жилете носила большие золотые серьги, кулон на толстой золотой цепочке, два кольца неимоверной стоимости, золотые часы на золотом же браслете. То есть – хвасталась богатством на полную катушку.

Корректорша посмотрела на Илону с любопытством, и взгляд был очень неприятный, взгляд спрашивал: ну, это что еще за насекомое?

– Это Ветлугин опять? – спросила Варвара Павловна. – Сил моих больше нет… Регина, добеги до Петренко, скажи, что я прошу зайти. Лида, ты там припасла все ветлугинские перлы? Ну-ка, откопай их.

– Давно пора, – сказала Лида. – Варвара Павловна, мне нужно на полчасика выскочить.

– Найди оригиналы и беги, пока третья полоса не пришла.

Все эти слова были пока для Илоны китайской грамотой. Она села к окну и стала читать кривые колонки. Ошибки были, и она их подчеркивала.

– Ну, как? – спросила Варвара Павловна.

– Вот, шесть штук.

– Покажи.

Лида тоже подошла посмотреть.

– Вот тут перескок, – сказала она, ткнув авторучкой в гранку. – И тут перенос неправильный.

Илона изумилась – Лида вроде и не читала, а сразу увидела посреди гранки две ошибки.

– Учись, Илоночка, – усмехнулась Варвара Павловна. – Вот так работают профессионалы. Ну, попробуем взять тебя на месяц. Если хорошо пойдет – оформим на постоянно.

Спрашивать о зарплате Илона не стала – как-то неприлично сходу говорить о деньгах; к тому же, этот вопрос может и мать утрясти, она ведь будет звонить Варваре Павловне.

Оказалось – деньги небольшие, восемьдесят рублей в месяц, ну так и рабочий день неполный. И началась насыщенная жизнь – из редакции Илона, жуя на ходу булочку с корицей, неслась к трамвайной остановке – ехать в ДК, или бежала в театр – если давали спектакль с Буревым. После спектакля она ждала Буревого у служебного входа – нужно было понять, есть у него что-то с актрисой Гончаровой, или они случайно оказались вместе в троллейбусе, увозившем их после спектакля. Домой Илона возвращалась около полуночи и, засыпая на ходу, ужинала, устраивала постирушку, расстилала постель.

Репетиции были счастьем всей жизни. Но ставили не только «Большеротую» – в обязанности Буревого входила и подготовка агитбригады для участия в районном, городском и прочих смотрах. В агитбригаду удалось завербовать человек шесть заводских комсомольцев, но талантами они не блистали, и основную нагрузку тащили на себе аншлаговцы. Привлекались также ребята из вокального кружка, но с ними был сущий цирк – двое парней считали себя оперными певцами и обычную «Песню о тревожной молодости» исполняли так, что у Буревого глаза на лоб лезли.

Репетиции «Большеротой» вносили в жизнь смысл. Буревой в роли Томаса-Рифмача импровизировал, хулиганил, мог обнять Мэгги за плечи и даже шлепнуть по заду. Когда Мэгги была Вероника, а Илона смотрела из зала, это чуть до слез не доводило. Еще хуже получалось, когда Мэгги была она сама – тут же вылетал из головы текст, а тело становилось деревянным.

Его быстрая улыбка, его сильные пальцы просто сводили с ума.

Беда пришла, откуда не ждали. Практически оборвав репетицию на полуслове, Буревой удрал. Илона, не беспокоясь, что подумает вся студия, понеслась следом. Нагнав Буревого на остановке, она вскочила в тот же трамвай, только он сел в первый вагон, а она – во второй. Они доехали до центра, он выскочил, она успела это заметить и выскочила следом. Азарт погони и страх на равных владели ею. Он поспешил не домой, а совсем в другую сторону, по пути заскочил в телефонную будку. Илона следила из-за припаркованного грузовика. Разговор был коротким – Буревой вышел из будки и даже не пошел, а побежал к шестиэтажному дому. Туда за ним врываться Илона не стала.

Она ждала полчаса – пока не поняла, что в этом доме он собрался ночевать. Тогда она позвонила Яру.

Яр не спал – он, как Илона подозревала, фарцевал и, где-то официально числясь на работе, то ли кочегаром, то ли грузчиком, имел ночной бизнес – принимал и передавал товар, явно смастряченный в тайных цыганских мастерских. Почему она так решила – и сама не знала; возможно, потому, что он про свою учебу и работу ничего не рассказывал, отшучивался.

– Яр? Яр, слушай, мне очень, очень плохо…

– Ты где? – сразу спросил он.

– Я… погоди…

Она вдруг забыла название улицы и заревела в три ручья.

С немалым трудом Яр выпытал у нее название трамвайной остановки.

– А что напротив телефонной будки? – спросил он. – Сквер или киношка?

– Кажется, киношка…

– Стой там, никуда не уходи.

Он примчался на такси, выскочил, чуть ли не пинками загнал Илону в машину, сел сам.

– Нечего тебе тут делать, поехали! Шеф, в аэропорт!

– Почему в аэропорт? – удивилась Илона.

– Потому что там кафе круглосуточное!

Яр рассчитал правильно – Илона ни разу не была в аэропорту, ночной рывок через весь город и малость потусторонняя обстановка здоровенного сарая из стекла и бетона стали для нее спасительной авантюрой.

Она еще в такси пыталась рассказать все сразу, но он не давал. И только в бессонном кафе, в самом углу, за чашкой дурного, но очень крепкого кофе, она смогла наконец выговориться.

– Знаешь, это беда, – серьезно сказал Яр. – Я тебе объясню так, как сам понимаю. Вот, допустим, есть Господь Бог…

– Ты что, веришь в Бога?

– Я сказал – допустим, – Яр поморщился. – Ну, считай, что… впрочем, это не вопрос веры… В общем, представь – рождается ребенок, и ему выдается сразу весь запас любви, на всю жизнь – ну, вроде командировочных, что ли… Одному – больше, одному – меньше. И вот тебе выдан очень большой запас – я так это понимаю. Это жутко, но это так. Поэтому ты так любишь Буревого. Всю любовь, сколько в тебе есть, ему отдаешь. Это не всем дано! И еще ты однолюбка. Этот Буревой – твой единственный. В общем, хочет он или не хочет, а будет твоим.

Илона невольно улыбнулась.

– А как? – спросила она.

– Откуда я знаю – как? Может быть, он попрыгает, попрыгает по койкам и поймет, что ты – лучшая? С нами, мужиками, так бывает. Нагулялся – и взял ту, которая тебя по-настоящему любит. У меня дядька так женился.

– Ты это серьезно?

Илона вдруг поняла, что совершенно не знает мужчин. Мальчиков она как раз знала – одноклассников, целовалась с ними без особого волнения, скорее из любопытства, знала, как ими можно управлять. Взрослый тридцатилетний мужчина Буревой был во многих отношениях выше ее разумения. Ей и в голову не приходило, что он может относиться к женщинам не так, как теоретически должен был бы.

– Я это серьезно, крошка. Любовь такой женщины, как ты, – незаслуженный приз для каждого мужчины. Ведь твой мужчина всегда будет в тебе уверен, ты не бросишь, не предашь. Повезло твоему Буревому! Пей кофе, остынет же.

– Яр, что мне делать?

– Ну, что делать? Любить и ждать. Он должен в конце концов понять – мой дядька же понял.

– Но, выходит, он не полюбит меня, а просто поймет, что я – лучшая?

– Сколько ему лет? Тридцатник? Ну так успокойся – в этом возрасте мужчины не влюбляются, как в шестнадцать. Они уже смотрят на это дело с точки зрения ума…

– Яр, а тебе сколько лет?

– Да как раз тридцатник. Поэтому и знаю.

Он был очень похож на Буревого, но чего-то недоставало.

– Значит, думаешь, я не должна уходить из «Аншлага»?

– Это была бы непростительная глупость. Будь рядом с ним, понимаешь? И когда у тебя появится шанс – не упускай этого шанса, вот и все. И он будет с тобой. Допила? Я тебя домой отвезу.

– К себе?!

– Дурочка. У меня есть женщина.

– И что – она так просто тебя ночью отпускает? Не ревнует?

Яр рассмеялся.

– Вот тебе пример правильного мужского расчета. Она проводницей работает, по три, по четыре дня дома не бывает. И надоесть друг другу не успеваем, и соскучиться удается. И фрукты свежие привозит с юга. Все по уму!

– Яр, ты ее любишь?

– Люблю. Не так, как ты Буревого, но люблю. В соответствии с тем запасом, который я получил при рождении.

Он встал, встала и Илона.

– А она тебя любит?

– Пока – терпит.

Она вышли на площадь перед аэропортом, там дежурило полдюжины такси, шоферы дремали. Яр довез Илону до дома и пожелал спокойной ночи. Как ни странно, после всех страданий и крепкого кофе она быстро заснула. И заснула очень крепко – проспала все на свете, не услышала будильника и опоздала на работу.

Нельзя сказать, что работа ей совсем уж не нравилась. Там случалось много смешного – как будто в линотипы порой вселялся бес и устраивал невероятные опечатки. Опять же, интриги. Корректоров было семь – по трое в каждой смене плюс дневной корректор. Заведовала этим коллективом Варвара Павловна, она же возглавляла первую смену. Во второй работали Ася, Тамара и Жанна, которая на самом деле была Женей, Евгенией. Между сменами были давние нелады, внутри смен – тоже. Плохо переносили друг друга Лида и Регина. Лида однажды уже хотела перейти в другую смену, но там не нашлось желающих работать с Варварой Павловной, дамой довольно норовистой, и с Региной.

Как раз с Варварой Павловной Лида отлично ладила. Мало того, что между ними было природное сходство, так Лида еще и, вольно или невольно, старалась ей подражать. Ее повадки, ее интонации казались Лиде очень подходящими для будущей карьеры. А сделать карьеру она хотела – в разумных пределах, конечно. Хотя для девушки из захолустья работа в редакции городской газеты – это уже взлет в звездные выси.

Особенно конфликт обострился, когда Лида собралась замуж.

Как-то так исторически сложилось, что к Регине не сватались. Хотя она была невеста с приданым, родня (отец умер довольно давно) не жалела на нее денег, и на работу она пошла только потому, что быть тунеядцем и тунеядкой опасно – те же соседи могли проявить совершенно ненужный интерес и узнать много неожиданного про Регинино семейство. В редакции было несколько неженатых журналистов, но Регина, одетая с иголочки и увешанная золотом, интересовала их куда меньше, чем отчаянная Людка из молодежного отдела, тощая, глазастая, языкастая и способная на благородные безумства.

Вообще редакционные мужчины, журналисты и работники секретариата, казались Илоне безумцами и чудаками. Они могли, запершись в спортивном отделе, устроить глобальную пьянку; могли ворваться в корректорскую, когда все полосы уже были подписаны в печать, с криком: «Мне нужно внести правку!»; могли громогласно рассказать такой анекдот, что уши вяли. Насчет их талантов Илона была в большом сомнении – писали они коряво и даже с орфографическими ошибками. Но они часто набредали на болевые точки городской жизни и заваривали кашу, в которую вмешивались то горком комсомола, то горком партии, то горисполком. На корректорш они практически не обращали внимания – очень уж много о себе понимали.

Ася, Тамара и Жанна считали, что Регина ждет принца на белой лошади. Они-то уже повыходили замуж и могли вволю потешаться над старой девой. А вот Лиду они одобряли – не стала разменивать себя, не стала и нос задирать, а дождалась хорошего человека и сразу приняла правильное решение. Правда, хороший человек – вовсе даже не принц, не красавец писаный и не главный инженер завода, без избыточного образования, а всего лишь механик рефрижераторного вагона и ездит с целым составом рефрижераторов по всему Союзу. Ну так оно и неплохо – хотя зарабатывать мог бы и побольше.

– Они хорошая пара, – считала благоразумная Ася.

Илона видела этого Бориса – Бориса Петровича, как уважительно называла его Лида. Ну и в самом деле ничего особенного – крупный, рукастый, физиономия – как съязвила однажды Варвара Павловна, в сковородку не поместится. Илоне такие основательные мужчины не нравились. Не было в них искры. Так ведь и в Лиде никакой такой особой искры не было. А была именно что основательность. Она заочно окончила какой-то институт, где готовят редакторов, в корректуре нарабатывала опыт и хотела перейти в издательство общественно-политической литературы – там платили гораздо больше. Но в издательство еще попасть надо – и Лида подготавливала это эпохальное событие с первых же дней работы в редакции.

Там, разумеется, была комсомольская ячейка, и она сразу, встав на учет, начала проявлять инициативу. Прежде всего она наладила выпуск стенгазеты ко всем календарным праздникам, потом с немалым трудом организовала субботник. В райкоме комсомола обратили на нее внимание, она стала комсоргом, а парторг редакции, Вахтанг Шалвович, намекнул ей, что пора подумать и о партии. Лида принялась добывать партбилет с той же несокрушимой уверенностью в себе, с какой ездила раньше на сессии.

Регину вся эта деятельность смешила – она не понимала, как можно всерьез заниматься такими глупостями, ладно бы еще партийным к зарплате прибавка была. Однажды Варвара Павловна, коммунистка с сорок третьего года, так ее одернула – Регина две недели ходила тише воды, ниже травы. Это вошло в анналы корректуры.

Была у нее с Варварой Павловной и другая стычка – уже при Илоне. Регина иногда приносила на продажу дорогие шмотки и устраивала в маленькой корректорской целые торги. Варвара Павловна почти не ворчала, однажды даже сказала:

– А что, девкам нужно же наряжаться.

Но Регина принесла продавать какие-то книжки. Илона даже не видела их – она была в типографии, стояла над душой у наборщицы Любки, чтобы как можно скорее получить гранки с официозом. Когда она вернулась, разборка уже закончилась.

– Чтоб этого базара в конторе больше не было! Поняла, нет?! – рявкнула Варвара Павловна. – Ишь, барахолку развела! Еще раз узнаю, что ты тут спекулируешь – вылетишь из редакции, как пустое ведро, со свистом! В дворники не возьмут!

А слово Варвары Павловны имело-таки вес. Фронтовичка!

Будь Варвара Павловна при том, как Регина обидела Лиду, – точно бы дело кончилось большим скандалом. А Регина после примерно двух недель затишья сказала по поводу Лидиной грядущей свадьбы:

– Вот тоже радость – нищету плодить!

Тут уж Илона налетела на нее с проповедью обязательной для супружества любви и рая в шалаше. Регина сперва даже растерялась. Может, склока бы разрослась, но в маленькую корректорскую заглянул выпускающий Рома – принес из типографии полосы с правлеными гранками. А при Роме воевать не стали. Так оно и заглохло.

Но результат был предсказуемый – Лида стала с Илоной дружить. Она научила Илону любить булочки с корицей и особым хитрым образом готовить растворимый кофе – сперва долго растирать порошок с сахаром и капелькой воды, пока масса не посветлеет, и лишь потом доливать кипяток. Получалась красивая пенка.

Растворяшку они брали в столе заказов при типографии – Лида поладила с типографским комсоргом Леной, и та внесла подружку в профкомовские списки. Типографских снабжали хорошо – производство считалось вредным, и им даже дорогой сервелат перепадал, даже консервированный лосось, даже кофе в зернах.

И месяца не прошло, как Лида взяла Илону с собой к портнихе на примерку белого платья, а Илона рассказала ей про Буревого и показала фотографии.

Теоретически им бы не следовало дружить, слишком были разные – Лида много читала только перед сессиями, потом вся книжная премудрость у нее из головы успешно вылетела, а на свободное место пришли премудрости домашние, хозяйственные. Если она и покупала книги, то дефицитные кулинарные. Илона же всякий раз, как Буревой поминал всуе какого-нибудь поэта, бежала в библиотеку. Но Илона, сама того не осознавая, уже хотела вить гнездо, Лида же чувствовала, что нет в ее жизни той любви, как в «Песне о тревожной молодости», и потому норовила как-то пристроиться к Илониной любви. Противоречие между тем, что напел в уши комсомол, и тем, какова должна быть реальная жизнь, все же немного мешало ей.

Яр несколько раз забегал в редакцию, однажды даже угостил подружек пирожными с кремом в домовой кухне за углом. Кофе там был из кастрюли, но терпимый. Потом он сказал Илоне:

– Ты за эту Лиду держись, она надежная. Кстати – Буревого на пробы в Москву вызывают. Имей в виду – он на пробы едет, а не на поиски приключений.

– Ты откуда знаешь?

– Сюда ребята с Мосфильма приезжали, натуру искать. Моя слушала, о чем говорят, запомнила. И туда, и обратно ее вагоном ехали.

А потом случилась беда. Борис Петрович раздумал жениться.

Он, дурак, позвонил в корректуру посреди рабочего дня и сказал в трубку что-то вроде:

– Знаешь, ничего у нас не выйдет, мы не пара.

Никто ничего не понял – Лида аккуратно положила трубку на рычажки и упала.

Варвара Павловна выскочила из-за стола, с трудом опустилась на колени, потрогала Лидино лицо, оттянула веко и заорала на Илону:

– Дура, что стоишь?! «Скорую» вызывай!

Но прежде, чем приехала «скорая», выпускающий Рома добежал до типографского медпункта и привел сестричку Антонину Васильевну с полным боезапасом – нашатырным спиртом, валерьянкой, валидолом и еще какими-то таблетками в коробочках.

В больницу Лиду не повезли, но Варвара Павловна успела пошептаться с фельдшерицей, делавшей укол. Когда «скорая» уехала, Варвара Павловна выгнала всех из корректорской, осталась наедине с Лидой, а потом, когда впустила Илону и Регину, была очень мрачна.

– Регинка, ты у нас самая шустрая, – сказала она. – Бери талмуд, ищи, какая контора в городе рефрижераторами занимается, добывай мне телефон парткома.

– Не надо, – возразила Лида.

– Чего – не надо?

– Ничего не надо.

Регина уже листала здоровенную телефонную книгу, разбухшую от закладок и вклеек, ее в корректуре называли талмудом и очень берегли – там были правильные названия всех предприятий.

– Поговори мне еще! – прикрикнула на Лиду Варвара Павловна. – Илонка, звони Жанне, пусть срочно едет сюда. Они потом с дежурствами разберутся. Звони, звони! Рома, ну-ка, добеги до Бекасова, если машина не в разъездах, скажи – мне нужна на полчасика.

Главный редактор, Бекасов, тоже был фронтовик, они чуть ли не в одной дивизии с Варварой Павловной воевали. Только он был подполковником, а она – связисткой.

Но Лида наотрез отказалась ехать домой и ложиться в постель.

Варвара Павловна и Регина отыскали нужные телефоны. Сразу звонить не стали – Варвара Павловна не хотела воевать при Лиде. Жанна все же приехала, села с Региной сверять полосу, а Илоне было велено вывести Лиду на свежий воздух – продышаться.

От здания, примыкавшего к типографии, где поселилась редакция, было пять минут до парка. Погода к сидению на лавочке не располагала – накрапывал дождь; это, наверно, был последний осенний дождь, и следовало ожидать снегопадов.

– Что я моим скажу?.. – безнадежно спросила Лида.

Ее родители жили в крошечном городишке, в семье старшего брата, и очень верили в светлое будущее своей младшенькой. Брат был не родной, а сводный, из прежней, еще довоенной семьи отца, и Лида, как Илона догадывалась, с ним не очень ладила.

– Ну, скажешь, что он оказался козлом.

– А ребенок?

Тут только до Илоны дошла суть дела.

– Н-ну, ребенок… Н-ну… это же не обязательно? – кое-как выговорила она.

Девицы из «Аншлага» недавно решали точно такую же проблему и общими усилиями искали вменяемого гинеколога для Нади, которая в «Большеротой» играла леди Гризел в первом составе. Все они хвастались своей отвагой – тут выяснилось, что Марина уже успела сделать целых два аборта, и ничего, чувствует себя прекрасно, и ночные кошмары ее не преследуют.

– Я не хочу избавляться от ребенка, – сказала Лида. – Я не могу, понимаешь?

– А что ты с ним будешь делать? Это же – с работы уходить, на что-то жить… Знаешь что? Тебе нужно поговорить с Борисом Петровичем! Может, он вообще пьян! И сам не понимает, что лопочет!

– Не был он пьян.

– Лидка, нужно с ним увидеться. Пока Варвара не позвонила в партком. Он ведь у тебя партийный?

Илона была просто уверена, что правильная Лида не пойдет замуж за беспартийного.

– Я не могу.

– Да что ты заладила – не могу, не могу…

Положение Лиды Илона прекрасно понимала – каких родителей обрадует явление дочки с безотцовщиной на руках? Вот если бы выйти замуж хоть на полгода – другое дело.

– Ну, что я ему скажу? Пожалей меня, дуру, женись на мне?! – вдруг взорвалась Лида.

– Ты хоть понимаешь, почему он передумал?

– Я вообще ничего не понимаю…

– Вот что. Я позвоню Яру, он что-нибудь придумает, – решила Илона.

– Ну, что он может придумать?..

– Не опускай руки, ты что?! Ты совсем уже размазня какая-то? – закричала Илона. Крик был от бессилия – она видела, что сама ничем не может помочь подружке.

Потом они вернулись в редакцию, и Илона вызвонила Яра. Он обещал прийти – и не пришел.

– Ты свободна, – сказала ей Варвара Павловна. – Беги уж в свой театр.

Илона встала у дверей, соображая, что сейчас будет правильно – нестись на репетицию или остаться, чтобы вместе с Лидой поехать к ней домой, на окраину, в комнатушку, которую она снимала у дальней родственницы. Родственница прописала ее у себя, чтобы Лида могла устроиться на работу, но брала за комнатушку бешеные деньги – тридцать рублей.

Немалыми усилиями она принудила себя остаться. До конца смены было еще не меньше полутора часов, Илона пошла в типографский буфет. Там к концу дня оставались обычно пирожки с капустой, очень даже неплохие пирожки по четыре копейки. В буфете к Илоне подошли чумазые наборщицы и верстальщицы, вся бригада, – они уже знали про Лидин обморок.

– Вы, девчонки, завтра же поезжайте к этому сукину сыну на работу, – сказала Любка. – Что, в самом деле, за так-твою-мать? А если Лидке какая-то оторва дорогу перебежала – так ее шугануть, чтобы вообще про мужиков думать забыла! Скажи – кислоты в зенки плеснешь, поняла?

– Может, она не знала, что у Бориса Петровича есть невеста?

– Не знала – так узнает!

Типографские нравы были просты и незатейливы. Там образовалось несколько пар, состоявших в романах, все это знали – и все молчали. Но если бы у замужней линотипистки кто-то вздумал увести мужа, да она бы пожаловалась подружкам, да привлекли бы к этому делу всех знакомых, – очень скоро у разлучницы начались бы крупные неприятности по служебной линии.

Лида напрочь отказывалась разговаривать, и Илона молча проводила ее до автобусной остановки. Потом подумала – и так же молча села с ней в автобус. Раз уж репетиция не состоялась, то можно и совершить доброе дело. До Савеловки, которую совсем недавно приписали к городу, было сорок минут езды. Все сорок минут Лида, отвернувшись, смотрела в окно, хотя ничего там в темноте не могла увидеть.

В конце концов Илоне стало страшно. Нельзя же так тупо молчать! Страх и острая жалость погнали ее искать телефон-автомат. Она позвонила домой и сказала, что останется ночевать у подруги. И тут такое началось!

Мать приказала немедленно ехать домой. Прозвучала давняя угроза – что случится, если Илона принесет в подоле. Случилось бы жуткое – ее бы с пресловутым подолом просто на порог не пустили. Мать даже блеснула интуицией – заподозрила, что у дочки в «Аншлаге» завелась любовь. И во весь рост встала проблема утраченной и невосстановимой девственности.

Материнская паника перепугала Илону – она поняла, что потеря девственности для матери сродни атомной войне и бомбардировке Хиросимы. Раньше мать так не вопила…

Вдруг Илоне стало смешно – мать что, действительно считает, что девственности можно лишиться только ночью и под одеялом? Она хотела задать этот невинный вопрос, но мать окончательно утратила чувство реальности.

– Мама, автобусы уже не ходят, а денег на такси у меня нет! – заявила Илона. Насчет автобусов – это была чистая правда, а деньги имелись – отложенные на новую сумку. Мать о них не знала – сумку Илона собралась легализовать кружным путем, как будто выменяла ее у Лиды на складной зонтик. Зонтик она сломала, и даже Рома, человек технически грамотный, не сумел его починить.

Рома вообще многое умел и даже обещал научить корректуру поднимать петли на колготках. Из-за одной дорожки выбрасывать новые колготки – это было безумное расточительство, а мастерская, где этот трюк проделывали, находилась не то чтобы на краю света, но по дороге к нему, за десять трамвайных остановок от редакции.

– Если ты там останешься, можешь вообще домой не возвращаться, – сказала мать.

Решив, что эту проблему пусть расхлебывает отец, Илона повесила трубку. Было неприятно и смешно: раньше мать никогда не казалась такой смешной. Раньше, впрочем, между ними было доверие. А теперь вдруг оказалось, что мать совершенно не доверяет Илоне. Ну и пусть думает, что ей угодно!

Лида, не раздеваясь и не разбирая постель, легла на узкий диванчик лицом к стене. Илона села рядом.

– Завтра мы что-нибудь придумаем, – сказала она. – Варвара – ты же знаешь Варвару! Она до ЦК партии дойдет!

Но Лида все равно молчала. В конце концов Илона сняла сапожки, легла рядом, укутала себя и Лиду старым одеялом, заменявшим плед, обняла подругу – если не обнять, то, пожалуй, ночью свалишься на пол. И заснула.

Утром оказалось, что умываться нужно на кухне – ванной в квартире не было. Лида сидела на диване и односложно отвечала на вопросы – это уже было достижением. Илона приготовила ей завтрак. Теперь неплохо было бы поехать домой, благо родители ушли на работу и скандал переносится на вечер, переодеться – и в редакцию. Там наверняка были какие-то новости.

– Лидка, поедем ко мне. Примешь душ хотя бы, – сказала Илона.

– Не хочу.

– Как это – не хочу? Тебе нужно ходить чистенькой…

Тут только до Илоны дошло, каких трудов стоил подруге обычный уход за собой: подмыться – и то целое приключение.

Взъерошенная Лида наконец вынула из волос длинные черные шпильки, и тут оказалось, что ее прическа, строгая прическа деловой женщины, да и не только деловой, модная в шестидесятые годы, состоит из двух частей: собственно волосы, живые, растущие на голове, и ком не-пойми-чего, обмотанный темными нитками. Этот ком Лида приспосабливала на макушке, обтягивала своими волосами, и получалась прическа, достойная правильного будущего безупречной женщины. Такие женщины одним своим видом должны вызывать уважение – и Лида, очевидно, подцепила идею у школьной учительницы, строгой и в идейном отношении совершенно безупречной.

Илона впервые увидела Лиду с распущенными волосами и даже удивилась – есть, оказывается, девушки, которым такая вольная прическа совсем не к лицу. Крупное Лидино лицо как раз и требовало шиша на макушке, и чтоб ни одна прядка не выбивалась. А вот круглолицая Вероника носила распущенные волосы – и ничего…

– И что, ты так и просидишь тут весь день одна? – спросила Илона. – Едем в контору! Может, Варвара уже все провернула, ты же ее знаешь – она такая!

С большим трудом ей удалось выковырять Лиду из комнатушки и привезти к себе домой.

На лестничной площадке Илона увидела молодую женщину, сидевшую на чемодане.

– Галка, ты, что ли? – удивилась она.

– Илонка! Я это, я!

Галочка, дочь соседки тети Тани, три года назад окончила что-то непроизносимо-техническое и как молодой специалист уехала по распределению в какую-то невозможную тьмутаракань. Собственно, на три года ее туда и сослало государство поднимать химическую промышленность, и тетя Таня уже принялась ждать ее обратно. Однако Галочка застряла, по телефону и в письмах намекала на знаменательные события, тетя Таня сильно беспокоилась – ну как выскочит замуж за тамошнего первого парня на деревне и похоронит себя в глуши?

– Ты чего тут сидишь? Тети Тани дома нет?

– Наверно, она мою телеграмму не получила. Илонка, поздравь – я замуж вышла!

Галочка встала, чтобы обняться и расцеловаться с соседкой, и тут стал виден ее округлый аккуратный животик. Он высунулся из расстегнутого пальто, словно самостоятельный любопытный зверек: ну-ка, что в мире творится?

– Ой, поздравляю, поздравляю! – воскликнула Илона. – Идем к нам, что ты на лестнице? Идем, идем! Я тебя чаем напою, у нас хороший, маме в столе заказов сунули в пакет какой-то импортный, ошиблись пакетом, наверно.

Лида молча отошла в сторонку и стала совершенно беззвучно спускаться по лестнице.

– Чай – это здорово! – согласилась Галочка. – Ты как? Учишься?

– Я ушла из института, но это все неважно! Вот, работаю…

Галочка встала, и Илона подхватила ее чемодан.

– Что ж ты? Как же ты – без диплома? – искренне удивилась Галочка, которую ее химический диплом загнал в тьмутаракань. – Ладно, я с тобой еще разберусь! Я еще Толика с тобой познакомлю, он тебе мозги вправит!

– Какого Толика?

– Моего Толика!

Ох, как она произнесла это «моего» – со всей женской гордостью, какая только возможна, и со святым убеждением – весь мир должен знать, что этот замечательный Толик принадлежит ей, Галочке.

Тут только где-то внизу застучали каблуки.

– Лидка!.. – воскликнула Илона и побежала догонять подругу. Но Лида скрылась – как будто в воздухе растворилась.

– Мне на работу скоро, – сказала Илона Галочке. – Сейчас душ приму и побегу. А ты тут хозяйничай. И тете Тане названивай. Будешь уходить – захлопнешь дверь.

– Можно полежать на твоем диване? – спросила Галочка.

– Лежи на здоровье!

– Понимаешь, я страшно устала, да еще этот чемоданище…

– Так надо было сидеть на вокзале и всем звонить из автомата – кто-нибудь бы за тобой приехал!

Илона только что осознала – маленькая худенькая Галочка, чуть ли не на восьмом месяце беременности, физически не могла управиться с чемоданом. Однако ж как-то у нее это получилось.

Галочка была из тех девочек, которые не стареют, не стареют – и вдруг оказываются пожилыми морщинистыми обезьянками. Если бы она подстриглась чуть покороче и иначе выпускала на лоб челку, ее можно было бы принять за двенадцатилетнего мальчишку. Аккуратная черная шапочка густых и блестящих волос всегда была предметом тайной зависти Илониной мамы.

Выйдя из ванной, Илона позвонила Яру. Он оказался возле телефона.

– Извини, – сказал Яр. – Моя тут устроила мне праздник… Пришлось в больницу везти. Я и не знал, что она подзалетела. Молчала, дура! Ей лежать надо было все девять месяцев, а она – то на юг, то в Минск… В общем, все плохо. Врет, будто не знала! Двадцать восемь лет дуре – «не знала»!

– Ужас… – прошептала Илона.

– Я сейчас к ней еду, всю эту требуху везу – халат, шлепанцы. Ты уж извини, крошка. Я тебе из больницы позвоню.

– Яр, Яр, не бросай трубку!

– Потом, потом, через два часа! Пока!

Время уже ощутимо подстегивало.

– Ты беги, беги, – сказала Галочка. – Я тут сама справлюсь.

Илона понеслась в редакцию.

Вторая смена ждала ее с нетерпением – Жанна все рассказала. Но Илона мало что могла объяснить. Позвонили Варваре Павловне – той не было дома. Позвонили Регине – Регина тоже где-то пропадала. Ее матушка-домохозяйка знала только, что доченька умелась очень рано.

Рома принес из типографии гранки, еще влажные; смущаясь, спросил, как там Лида. Илона объяснила ситуацию.

– Может, она к своим поехала? – спросил Рома.

– Она матери до полусмерти боится, – вместо Илоны ответила Ася. – Там маманька – о-го-го! Светило нравственности! Скорее уж побежала к врачу – избавляться…

– Это тоже не так просто, – заметила Тамара. – Мне по большому блату с наркозом делали – и то куча проблем.

Вдруг вошла Варвара Павловна, за ней – Регина.

– Плохо дело, девки, – сказала Варвара Павловна. – Этот ее Козел Петрович, оказывается, две недели как уволился. Вроде бы его рыбаки сманили на рефрижератор. Но куда – хрен его знает. Может, в Ригу, может, в Калининград, может, вовсе во Владивосток. Но мне дали его адрес. Вечером мы с Лешей съездим.

Леша был ее младшим сыном; старший, Гена, пошел по комсомольской линии, был вызван в Москву и вовсю покорял столицу – с железной хваткой хорошо подготовленного к бою провинциала.

– Очень я сомневаюсь, что он там сидит и ждет, – заметила Регина. И сделала едва заметный жест, который и Ася, и Жанна, и Тамара поняли правильно: девчонки, у меня в сумке кое-что есть, я – в маленькую корректорскую…

– Я его из-под земли достану, – сказала Варвара Павловна. – Илонка, это тебе наука: до свадьбы – ни-ни.

Регина покосилась на начальницу: вроде бы она тоже была на выданье, а ее Варвара Павловна потенциальной невестой и матерью не считала.

После смены Илона, оттягивая мерзкий миг объяснения с родителями, поехала к Лиде. Лиды дома не было. Тогда Илона из автомата позвонила домой Варваре Павловне.

– Были мы у Козла Петровича. Он перед тем, как уехать, квартирантов пустил. Сказали – на полгода, а дальше будет видно. Основательно готовился, гаденыш. А Лидка, наверно, в больнице, на чистке. У нее какая-то сестра-не-сестра во второй городской работает. Посмотрим – если завтра не выйдет на смену, будем искать. Вот не было печали, так черти накачали!

У Илоны был еще один двухкопеечный, она позвонила Яру.

– Слушай, ее нужно искать уже сейчас! – воскликнул Яр. – Моя-то дуреха ребенка потеряла. Понимаешь? Лежит, ревет в три ручья, лягушка-путешественница! Живо в эту самую вторую городскую! Я там через полчаса буду!

– А твоя?

– С ней мать и сестра. Она меня даже видеть не хочет. Говорит – я во всем виноват. Я – понимаешь? Я ее в проводницы устроил! Я! Я ей график составлял! Ладно, встречаемся в больнице. Там перед приемным покоем такой жуткий предбанник. Жди меня до упора.

Яр явился, как и обещал, через полчаса.

Предбанник оказался до того жутким и вонючим, что Илона чуть не сбежала. Яр вошел, помотал головой, вытряхивая из волос первые снежинки.

– Илонка, ты даже не представляешь, как все плохо… Пошли, я тут ориентируюсь. Будем искать твою Лидку.

Поиски обошлись в рубль – именно за эту цену пожилая санитарка довела Яра с Илоной по служебным коридорам до палаты, где лежала Лида. Палата была – как в первую мировую, коек этак на двенадцать, и провоняла хлоркой.

Лида лежала у окна, отвернувшись от всего жалкого мирка и укрывшись с головой. Яр остался в коридоре, Илона вошла и не сразу сообразила, где тут подруга.

– Лидка! – в растерянности позвала она. – Лидка, я же знаю, что ты здесь!

– Что, отговаривать пришла? – спросила женщина лет сорока, а может, и пятидесяти; больничная сорочка и отсутствие косметики могут и тридцать с семьюдесятью уравнять.

– Да, – ответила Илона.

– Ну, попробуй. А вообще это – ничего страшного, – сообщила женщина. – Если пузо не ко времени, так чего мучиться? Выйдет замуж – других нарожает.

– Лидка!

– Да вот она, – подсказали Илоне. – Совсем того…

Илона стала трясти Лиду за плечо. Та наконец повернулась и посмотрела такими измученными глазами, что Илоне стало стыдно.

– Давай выйдем, – тихо сказала Илона. – Не тут же говорить.

– Зря ты пришла. Ну, зря. Я сама во всем виновата.

– Ничего ты не виновата. Вы же собирались в загс. Идем, идем, там Яр.

– Не пойду.

– Он тебе хочет сказать что-то важное. Ну идем, а то я тебя силком выведу.

Яра Лида знала и не очень-то одобряла – на ее взгляд был слишком хорош собой; это муж не для себя, а для всех соседок. Илона чуть ли не клялась, что между ними – просто дружба, но получала в ответ недоверчивый взгляд: знаю я эту дружбу…

С немалым трудом Илона вывела Лиду в больничный коридор.

– Вот, – сказала она Яру. – Теперь ты говори. Я больше не могу.

– Лида, мы с моей сегодня ребенка потеряли. Понимаешь? Моей еще хуже, чем тебе – она по глупости это… думала, то есть, что раз мы предохранялись… А теперь вот ревет!

– Ты женат разве? – тусклым голосом спросила Лида.

– Мы хотели пожениться. Теперь точно поженимся. Я ее, дуру мою, уже бросить не могу, – серьезно ответил Яр. – Главное – чтобы она во второй раз хорошо выносила. Знаешь, как мне сейчас тошно? Тоже ведь дурак – не догадался… С работы ее заберу. Я сюда почему пришел? Сказать тебе по-мужски – не делай этой глупости. А то будешь на старости лет, как моя астраханская тетка. Все есть, дом, пенсия, а любить некого. Тебя и с ребенком замуж возьмут. Вот увидишь. А на этого своего – плюнь и разотри. Он твоей одной слезинки не стоит. Встречу – дам в торец. А рука у меня тяжелая.

Меньше всего тонкий легкий Яр был похож на мужика с тяжелой рукой. Но Илона ему поверила.

Похоже, поверила и Лида. Она смотрела на Яра очень внимательно, и глаза просили: ну, скажи еще что-нибудь правильное, настолько правильное, чтобы твои слова справились с моим страхом.

– Ты ведь его не любила, – вдруг произнес Яр. – Ты просто испугалась – двадцать пять, а ты не замужем. Ведь так? А любви-то подождать надо было – еще годик, еще полтора. Где-то же ходит твой мужчина, он просто обязан был прийти.

– Я дура, – ответила Лида. – Дура я, понимаешь, Ярчик? Я ведь верила в это самое «умри, но не дай поцелуя без любви». Я просто знала, что иначе нельзя. У меня мама такая – у нее жених на фронте погиб, так она не верила, семь лет ждала. Она – однолюбка… и я, наверно, однолюбка…

– Вот. Вот правильное слово, – согласился Яр. – Так она вышла замуж, чтобы у нее хоть ты была, чтобы тебя любить. А ты еще даже не знаешь, какая такая любовь бывает. Ты ведь до своего, как там его, даже ни с кем ни разу не целовалась – так?

– Так…

– Значит, это у тебя впереди. И такое бывает – сперва ребенок, потом любовь, а не наоборот. Сейчас ты будешь любить ребенка, поняла, однолюбка? Ребенка будешь любить, и пока ему годика два не стукнет – никого и ничего тебе больше не надо. Собирайся, я тебя домой отвезу. Давай, собирайся. После войны знаешь сколько без мужей рожали? И ничего – все детей вырастили, а многие замуж вышли – и по уму, не за красавчиков, а за правильных мужиков. Илонка, беги вниз, там за углом – остановка такси, хватай и подгоняй к воротам.

Как-то очень убедительно Яр отправил Лиду собирать вещи, вывел ее из больницы и повез домой. По дороге подбросили Илону до дома.

А дома сидели за столом в зале родители, допоздна ждали блудную дочь.

– Явилась! – сказала мать. – Нагулялась!

– Завтра утром мы вместе пойдем к гинекологу, – ответила Илона. – И пусть вам будет стыдно.

Мысль о том, что дочь не обязана верить матери, и раньше посещала ее. А теперь, глядя на мать, она поняла: недоверие у них взаимное, и уже не понять, кто первый начал.

– Да, мы пойдем к гинекологу, – согласилась мать.

– И пойдем!

– Перестаньте вы, – оборвал их отец. – Пришла, жива-здорова, это главное.

– Нет, я ее поведу! – мать завелась. – Она думает, не поведу? Поведу!

И пошла в прихожую, к телефону. По части врачей она полагалась лишь на блат и на известную валюту – конфетные коробки. Добраться до гинеколога было несложно – всего два звонка.

Илона отродясь не бывала в гинекологическом кабинете. Ей было стыдно даже подумать об этой процедуре. Но нужно было один раз поставить мать на место.

– Вот и поведи! – крикнула Илона.

– И поведу!

Гинекологиня оказалась огромной краснощекой теткой, с улыбкой во весь рот. Илона страшно боялась, что эта тетка начнет ковыряться в ней огромными ручищами, но такой беды не случилось. Врачиха оказалась опытная.

– Нетронутая целочка, – сказала она матери. – Но что пришла – это хорошо. Нужно хотя бы раз в год на осмотр ходить. Одевайтесь, девушка.

Илона молча слезла с кресла, молча натянула трусики и теплые штанишки. На мать она даже не смотрела.

– Вы, женщина, выйдите, а вы, девушка, останьтесь на секундочку, – велела врачиха. Мать покорно вышла.

Тогда врачиха указала Илоне на стул.

– Садись и слушай. Чтобы забеременеть, не обязательно, чтобы он там, внутри, побывал. Хватит и того, если между ляжек поелозит и спустит. Поняла? Не было такого?

Илона помотала головой.

– Вообще ничего не было.

– Ясно. А то потом будешь паниковать – аист принес, аист принес! Вот, держи.

Она дала Илоне брошюрку и выпроводила ее из кабинета.

То, что сказала врачиха, было для Илоны большим сюрпризом. Она подумала – может, и у Лиды именно такая беда? Правильная Лида, наверно, хотела соблюсти себя до свадебной ночи и думала, что это самое «поелозит» – просто мужское баловство, совершенно безопасное.

Пройдя мимо матери, как мимо каменной стенки, пройдя мимо ряда стульев вдоль стены, на которых сидели женщины с медицинскими бумажками в руках, Илона вышла из клиники. Мать нагнала ее на улице.

– Ты не думай, что если в этот раз обошлось…

Илона ускорила шаг, потом перебежала на другую сторону улицы. Конечно, с матерью придется мириться, но сперва мать должна осознать, что натворила. И признаться в этом! Не так у нее много дочерей, чтобы портить отношения! В конце концов, можно и из дому уйти, ничего страшного – уходят же другие, и живут, и счастливы!

Но почему, почему эта треклятая девственность так много для нее значит? Почему это соблюдение доисторического правила для нее больше, чем любовь к единственному ребенку? Илона не могла понять – да и мать бы, похоже, не могла объяснить. От нее самой именно этого всегда требовали, и от бабки, и от прабабки, а любовь к ребенку должна проявляться в разумной строгости, так ее саму растили, и бабку, и прабабку…

И никогда такого не бывало, чтобы мать у дочери просила прощения. Полагается наоборот, так была убеждена мать, полагается, чтобы Илона сама извинилась за то, что по ее милости вышла такая нервотрепка.

Илона, уходя все дальше от матери, понимала все отчетливее: мать потребует от нее извинений. Ну и не дождется.

Видимо, дочкина злость долетела до матери незримым, бесплотным и резким ударом как будто растопыренной ладонью в лоб, но без соприкосновения. Мать остановилась и прижала ко лбу ладонь – как будто это могло удержать поплывшую голову. Голова описала дугу, на миг утвердилась в правильном положении, потом ее опять куда-то понесло. Мать сделала два шага и, неожиданное везение, нашла на что опереться. Это была изогнутая черная труба, что-то вроде барьера вокруг витрины булочной. Нужно было немного постоять и успокоиться. Раньше с матерью такого не случалось – ну так она и не могла бы припомнить, когда в последний раз так быстро ходила.

Это давление подскочило, сказала себе мать, это давление, гипертония в сорок три – рановато, но ничего не поделаешь, возраст берет свое. Постоять, подышать, а потом тихонько брести на работу. С работы мать отпросилась на два часа – и должна была прийти в любом состоянии. Потому что работа… потому что работа…

Рядом оказался парнишка лет восемнадцати, с удивительно знакомым лицом. Светлые волосы – чубчиком на лбу, несуразные очки в темной оправе, словно снятые с деда. И лопоухий…

– Что, плохо? – спросил он участливо.

– Давление, – ответила мать. – Ничего страшного.

Он посмотрел в глаза – и мать его наконец узнала.

Очень много лет назад ей страшно нравилось это лицо. Но даже о поцелуях речи быть не могло – какие поцелуи у школьницы? Она увидела девушку в коричневом платье чуть за колено, в черном фартуке с крылышками, с черными же бантами, удерживавшими косы, туго заплетенные и подвязанные «корзиночкой». Коричневые чулки «в резинку», черные туфли, белого – всего лишь узенький воротник-стойка. Девушка стояла в темной раме старого, не то что довоенного, а дореволюционного трюмо – но какое трюмо посреди улицы?

Девушка была идеальной школьницей – потому что стыдно ходить в тонких чулках, стыдно остричь косы. На фартуке слева сверкнула красная искорка – комсомольский значок. Девушка была хорошей комсомолкой, надев лыжные шаровары и старый отцовский свитер, она ходила на субботники и на ежегодный сбор металлолома. Девушка знала все песни – «Тачанку», «Комсомольцы-добровольцы», «Синий платочек», у нее была толстая тетрадь для песен, и эта тетрадь до сих пор лежит… где она лежит?.. В чемодане…

Парнишка покачал головой.

– Давай я тебе «скорую» вызову, – сказал он.

– Не надо, Петя…

– Ты сейчас умрешь, Шурочка.

Мать поняла, что бредит.

– Нет, нет, так нельзя, – сказала она самой себе. Нужно было вернуть окружающий мир и выкинуть из него того давнего, уже совершенно забытого Петю.

– Но ты еще успеешь отдать мне… – начал он.

Тут окружающий мир вмешался грубо и бесстыже.

– Женщина, да вы пьяны, что ли? Отойдите от витрины!

Тетенька зрелых лет, в белом халате и белой крахмальной наколке с кружавчиками, трясла мать за плечо.

– Сердце… прихватило… – кое-как соврала мать.

– Наташка, Наташка! Вызывай «скорую»! – закричала тетенька. – То-то я смотрю – стоите, держитесь… Наташка, дверь придержи!

Тетенька помогла матери войти в булочную.

– Мне бы сесть… – сказала мать.

Сердце билось как-то странно, неровно. Как будто маленький кулачок пытался, сжимаясь, раздавить зажатый в нем то ли орех, то ли камушек. Это было очень неприятно, однако исчез Петя – и хоть это немного утешало. Надо же, Петька, первая любовь, и вдруг примерещился.

– Можно от вас позвонить? – спросила мать. Какая любовь, когда ее ждут на работе?

Ей вынесли табуретку, усадили ее возле трехъярусной стеклянной витрины с плюшками, но в служебные помещения не пустили. Порядок есть порядок.

Булочная жила своей жизнью – было то самое время, когда приходят пенсионеры с авоськами: у старичков они какие-то бурые, у старушек разноцветные. И надо же, где угнездилась зависть: на бабушку, что пришла с красивым импортным пакетом (на пакете – картинка с джинсовой девушкой), все посмотрели вроде бы неодобрительно, потому что старушка должна ходить с авоськой, и в то же время с жадностью, с желанием пощеголять этаким пакетом.

Мать вспоминала свой бред и Петькино предупреждение. В потусторонние явления она не верила, но когда говорят «Ты сейчас умрешь», это заставляет задуматься. Самое разумное объяснение было: Петька помер и пришел предупредить.

И сердце, и голова успокоились. Уже можно было встать, поблагодарить продавщиц и выйти на улицу. Там удалось поймать такси. До работы было недалеко – всего на восемьдесят копеек. Главное – доехать, взойти на второй этаж и сесть за свой стол. Потом, когда все увидят, что ты за столом, можно делать вид, будто разбираешь картотеку. Ходить на работу мать любила, ей там было уютно. Уютнее, чем дома, где постоянно приключались неприятности: то муж потеряет теплый шарф, то соседи сверху протекут, то вот дочь ночевать не явилась…

– Ты сейчас умрешь, Шурочка, – сказал Петька. И соврал. А ведь когда-то вся школа знала: этот – не врет. Вообще никогда. Из принципа. И то, что он комсорг школы, очень правильно. Все девчонки были в него влюблены. Вот интересно, на ком он женился?

И было-то по нынешним беспутным меркам всего-ничего: несколько раз гуляли вечером в парке, вдвоем гуляли, никто про это не знал, однажды Петька взял ее за руку, так она потом полночи не спала. Но это было перед самыми выпускными экзаменами, а потом судьба разнесла их в разные стороны – «дан приказ – ему на запад, ей в другую сторону…»

Два года она не могла его забыть, пыталась узнать – в какой московский институт поступил. Наверно, плохо старалась – так и не узнала.

Надо же – «ты сейчас умрешь…»

Если явился предупредить – так, может, любил?

Илона очень удивилась бы, узнав про материнское приключение. Мать и отец в ее понимании были вне любви и вне секса. Она не могла бы вспомнить – эти двое при ней хоть раз обнимались?

Любовь к Буревому была, скорее всего, диким и неуклюжим протестом против отсутствия любви в собственном доме. Негде было научиться любить так, чтобы это чувство как-то сочеталось с действительностью, и душа нашла вариант прекрасный, несуразный и меняющий метаболизм: как если бы человек, с детства дышавший обычным воздухом, вдруг научился дышать каким-нибудь водородом и нашел в этом блаженство.

На работу было еще рано, и Илона просто пошла по городу, забредая в магазины и прицениваясь к товарам. Как и полагается, чуть ли не накануне новогодия выбросили летние платьица; зимние пальто висели такие, что в них только на базаре картошку продавать. Илона не любила свое зимнее пальто с воротником из каракуля. Почему-то мать не могла спокойно смотреть на этот каракуль – он ей казался королевской роскошью. А Илоне хотелось шубку из искусственного меха. И она пошла в конце концов в редакцию, чтобы узнать у Регины – сколько может стоить такая шубка. Они появлялись в городе прямиком из Америки – многие еврейские семьи получали благотворительные посылки от какого-то загадочного «Джойнта» и продавали содержимое. Синтетическая шубка была легкой и хорошо утрамбовывалась в коробку – а, может, какой-нибудь американский фабрикант сдуру выпустил их столько, что уже не знал, куда девать. Очень он бы удивился, узнав, что за грошовый клок синтетики эти крейзи-рашн отдают две зарплаты.

– Насчет шубы я узнаю, – сказала Регина. – Фигурка у тебя стандартная. Но все деньги – сразу, а не растягивать на полгода.

– Можно, конечно, взять в кассе взаимопомощи, – и Варвара Павловна объяснила принцип действия этой кассы. – Но ты же год будешь рассчитываться. Походи по комиссионкам. Бывает, что там почти новые шубки – какая-нибудь дура сезон поносит и сдает. А теперь – в типографию, за гранками.

– А Рома? – удивилась Илона. Гранки обычно приносил выпускающий.

– Его еще нет, видишь – на столе пусто. Ну, пошла! Стой. Лидка придет – ты ее не трогай. Я тебя знаю – как начнешь сочувствовать, так не остановишься.

– Варвара Павловна, мы ее вчера из больницы увезли. Она не будет делать аборт.

– Черт его знает, умно это или глупо… Мы-то аборты не делали – сама понимаешь, какой в госпитале аборт…

Это она про войну, догадалась Илона.

О фронтовой молодости Варвара Павловна рассказывала редко – и все больше смешное. Ася как-то узнала, что корректурская начальница была боевой подругой какого-то полковника, лет на двадцать себя постарше, так что этот полковник после 9 мая 1945 года не к жене с детками поехал, а остался с Варварой Павловной. Ему она и родила двоих сыновей, а потом он умер – дали себя знать старые раны. Ну и возраст – шестидесятилетний мужчина казался молодым корректоршам дряхлым старцем.

Вошла Лида.

Она была одета очень аккуратно, шиш на макушке – неестественно гладок, юбка – отутюжена.

– Здравствуйте, Варвара Павловна, – сказала Лида. – Здравствуй, Регина.

Посмотрела на Илону и добавила, явно с тайным смыслом:

– Привет, Илона.

После чего в большой корректорской случилось двухминутное молчание. Языкастая Регина воздержалась от вариаций на тему «плодить нищету». Варвара Павловна, очевидно, хотела поговорить с Лидой наедине. А Илоне вдруг стало сильно не по себе. Вытащив Лиду из больницы, она вмешалась в Лидину судьбу, она приложила руку к рождению ребенка, который пока еще никому не нужен. Варвара Павловна правильно сказала: «Черт его знает, умно это ли глупо».

Ворвался Рома:

– Здрасьте-извините-опоздал!

– Балбес ты, – сказала Варвара Павловна. – Марш за гранками!

Рома постоял в дверях, обводя взглядом всю смену: Варвару Павловну за столом, монументальную и неуязвимую, Регину в модном джемперке с люрексом, Лиду – еще не снявшую дешевое пальто с коричневым фальшивым мехом, Илону…

Во взгляде был вопрос: ну, что тут у вас? И вопрос адресовался лично Илоне.

Рома ей нравился – он напоминал одноклассника Сережу: такой же маленький, тощенький, постоянно готовый всем услужить; он даже домашние задания делал, кажется, лишь для того, чтобы всему классу было, у кого списывать. И он был забавный – шустрый и суетливый, над ним можно было подшучивать, с ним можно было договариваться насчет походов за булочками с корицей, посидеть с ним в типографском буфете Илона никогда не отказывалась – он бегал за кофе и откуда-то добывал соленые орешки.

– Я в закуток, – с тем Илона вышла из большой корректорской одновременно с Ромой.

– Как Лидка? – сразу спросил он.

– Вроде хочет оставить ребенка.

– Так ей нужно заявление писать, – сразу сообразил Рома. – На матпомощь, на комнату в общаге. Ты же знаешь, в каких условиях она живет.

– А ты откуда знаешь?

– На прошлом съезде мы дежурили до четырех утра, потом нас развозили на машине. Я этот дом видел – там, наверно, крысы водятся.

– Так она же там прописана. Если бы не было городской прописки – можно было бы просить комнату в общаге, или нет?

– Я узнаю! – пообещал Рома. – В общаге все-таки вода горячая, душевые, внизу прачечная. И это ближе, чем Лидкина Савеловка.

Имелась в виду общага при высшей комсомольской школе. Там иногда давали комнаты молодым журналистам из глубинки. Для этого требовалось вмешательство редактора Бекасова, парторганизации и горкома комсомола. У Лиды была безупречная комсомольская репутация, ее знали в горкоме – должны были помочь…

– Надо поговорить с Варварой, – решила Илона.

– Так поговори!

Рома по-приятельски хлопнул Илону по плечу и унесся в типографию.

Редакция жила – где-то хохотали во всю глотку, где-то трещала пишущая машинка, По коридору пробежал фотокор Юра со своей необъятной сумкой, его попытался задержать Витя из отдела информации и услышал:

– Не могу, в номер, в номер!

Это были волшебные слова. Юра примчался с пленкой, которую еще нужно было проявлять, печатать снимки, сушить их, сдавать в цех на клише, убедиться, что клише сделаны правильно, а не в зеркальном отражении. Тот, кто работал в номер, был лицом неприкосновенным, потому что завтрашняя газета – превыше всего.

Из кабинета вышел Бекасов – высокий, сутулый, вечно озабоченный, с сегодняшним номером в руке. Он прошел в корректорскую, и это Илоне сильно не понравилось – значит, проскочила ошибка.

На сей раз ошибка была не самая страшная – Жанна при ревизионной читке проворонила бяку на переносе, и вместо «трудящиеся» получилось «трущиеся». На выговор такая оплошность еще не тянула, потому что – в проходном материале о соцсоревновании. Вот если бы в докладе Брежнева – тогда ох…

Варвара Павловна поговорила с Лидой наедине, и Регина тихонько сказала Илоне:

– Ты к ней теперь не суйся. Она переваривает.

И так было ясно, что переваривает. И потому Илона, не приставая к подруге со всякими благоглупостями, вечером помчалась на репетицию.

– Ты где пропадаешь? – напустился на нее Буревой. – Мы в прошлый раз сцену с крысой прогоняли. Такая сцена – а ты где-то шастаешь!

Объяснять Буревому, что произошло, Илона не могла – это же все равно, как если бы объяснять птице методику плавания, как объяснять рыбе правила вертикального взлета. Мир Илоны был четко поделен на две половины – приземленную и возвышенную. Буревой бы просто не понял, как можно пренебречь репетицией ради поездки в Савеловку.

– Вот, – Буревой дал ей листок. – Чтобы к следующей репетиции от зубов отлетало.

Илона прочитала вполголоса:

– «Я лесная елочка, зеленая иголочка…»

Первая мысль была – что еще за маразм? Потом она сообразила – обязаловка! «Аншлаг» должен участвовать в заводских «елках» и, кстати, в большом новогоднем отчетном концерте. Там все кружки и студии показывали свои достижения, и особенно страшными они были у вокалистов: в их кружке собрались любители оперного жанра и исполняли исключительно классику, в меру своих скромных возможностей. Оркестр народных инструментов с балалайками, дуделками и ложками – и тот лучше звучал.

Для концерта Буревой готовил Веронику, Володю, Бориску. Он выбрал подходящий кусочек из пьесы Алешина «Дипломат», в котором все имелось – и конфликт, и юмор, и правильное понимание политики. А тех, кто пока талантами не блистал, – на «елки», пусть детишек веселят.

– Что? – спросил Буревой. Его лицо сделалось хищным – с таким лицом хорошо д’Артаньяна играть. Вот бы ему когда-нибудь…

– Выучу.

– На сцену! Вероника позвонила, что не придет, будем с тобой гонять эпизод «Подвал». Дима, Гоша – на сцену!

Это был праздник немыслимый!

Праздник затянулся допоздна. А ведь еще предстоял домашний скандал.

Идя через двор, Илона посмотрела вверх и увидела свет в тети-Таниных окнах. Набравшись мужества, она позвонила в соседкину дверь.

– Теть-Тань, мы с мамой поругались… – начала было она.

– Тут твоя мама, – перебила соседка. И точно – мать сидела в кресле, совсем несчастная. Пахло валерьянкой.

Галочка показала Илоне рукой – идем на кухню!

– Она с дядей Валерой поругалась, – прошептала Галочка. – Он хлопнул дверью и ушел.

Чтобы мать поругалась с отцом – это было так же невероятно, как прибытие марсиан.

– И что, его дома нет? – спросила потрясенная Илона.

– Нет… Тетя Шура даже не представляет, куда он мог пойти.

– Но… но из-за чего?..

Родители могли повздорить разве что из-за денег. И то – не до такой степени, чтобы дверью хлопать. Так – в меру, почти не повышая голоса.

– По-моему, они из-за тебя поругались…

– Из-за меня?..

– Я была в спальне, слышала через стенку. Он кричал «нельзя так над ребенком издеваться!»

– А она?

– Я не разобрала. Илонка, что случилось?

– Ничего не случилось, то есть…

Илоне страшно хотелось назвать мать дурой. Но какой-то внутренний жандарм (Варвара Павловна его называла внутренним цензором) не позволял.

Значит, отец узнал про гинеколога и вступился за дочку. Вот это новость! Раньше он в отношения между матерью и дочерью не вмешивался, воспитание девочки – женская забота. Да и вообще он всегда был тихим. Был?

Если отец кричал на мать – значит, что-то непоправимо нарушилось.

Илона вошла в залу и встала перед матерью.

– Идем домой, – сказала она. – Тете Тане спать пора. Идем.

Мать встала.

– Тань, извини, – пробормотала она. – Мы пойдем…

– А то – тут оставайтесь ночевать, – предложила тетя Таня. – Мы как раз тахту для Галочки с Толиком купили. Так мы с Галкой – на моей, а вы – на новой.

– Нет, спасибо. Мама! – прикрикнула Илона. – Поздно уже.

– Вот, возьми, – тетя Таня дала Илоне упаковку валидола. – Мало ли что. Если Валера придет – ничего ему не говори, ничего не спрашивай, пусть сами разберутся.

Потом Илона и мать еще полчаса сидели перед телевизором, пока дикторша не пожелала спокойной ночи. Что смотрели – Илона не поняла; шевелилось что-то на экране, отвлекало глаза и слух.

Мать не желала ничего рассказывать, и ей даже в голову не приходило попросить прощения. Так, молча, они и разошлись по постелям. Только утром, когда она завтракала, а заспанная Илона вышла в туалет, было сказано:

– Все из-за тебя!

Илона не ответила. Если матери от этого легче – пусть так думает.

Отец не приходил и не приходил. Появился он через неделю, утром, когда матери уже не было дома, а Илона – еще была.

– Прости меня, – сказал отец, – но я больше не могу. Мне койку дали в общежитии, пока там поживу. Койка была свободная…

– Папа… – ответила Илона. – А я как же?..

– Ты уже взрослая. Только ради тебя все это держалось. А теперь… Прости. Я должен был… Ну, не умею я женщинам укорот давать, не умею… А ты уже взрослая, сама работаешь… И я тебя… В общем, не брошу. Буду тебе на работу звонить, встречаться будем…

Отец смотрел в пол. Большой старый чемодан лежал перед ним, а в чемодане – старые рубашки, старое мужское исподнее, очень аккуратно сложенные брюки… Отцовского добра в доме было очень мало.

Отцу было плохо.

– Папка, ты это… не навсегда, ладно?..

– Как получится, доча.

И вдруг Илона поняла – вот такие, тихие, потрепанные и пожеванные жизнью, не мечтающие о вершинах, скромные винтики больших машин, могут вдруг принять решение – и больше от него не отступиться.

– Я буду к тебе приходить. Буду с проходной звонить, чтобы ты пропуск заказал.

Отец работал в бухгалтерии большого ткацкого комбината. Сколько Илона себя помнила, он там работал. Бухгалтерши Илону должны были вспомнить – он ее, маленькую, иногда брал с собой на работу, когда мать болела.

– Ты прости меня, хорошо?

– Папка, ну что ты…

Она и понимала, что отца нужно удержать, и чувствовала – незачем, незачем, ему в общежитии будет лучше, чем дома.

– Хочешь, я сбегаю, такси поймаю? – предложила она, не зная, как еще показать свою привязанность к отцу, не на шею же бросаться, в самом деле.

– Я трамваем прекрасно доеду. Ну, ты тут без меня не очень хулигань, и вот что еще – найди ты себе хорошего парня и поскорее выходи замуж.

– Я постараюсь.

– Или уже нашла?

Он пытался понять, точно ли дочка ночевала у подруги, или это обычное девичье вранье.

– Пап, у меня еще нет парня, честно. Я была у Лиды. У нее беда – жених бросил, а она беременная. Я ее не хотела одну оставлять.

– Ну и правильно сделала.

– Ты-то хоть мне веришь?! – вдруг закричала Илона.

– А почему я должен не верить тебе? – удивился отец. – Ну, я пойду, что ли… Я всего на час вырвался, вещи забрать.

– Вы все-таки помиритесь, ладно?

– Как получится.

Но Илона понимала – это печальное «как получится», скорее всего, означает «никогда».

Оставалось придумать, что соврать матери. Объяснять ей, как вышло, что дочь отпустила отца без скандала, Илона не хотела. Придумала – утром позвонили, позвали в редакцию, а там… Ну, до вечера можно изобрести причину, по которой дневного корректора с утра вызывают в редакцию. И, убежав спозаранку, Илона не встретилась с отцом, который пришел за своими вещами. Вот так. Вранье – единственный способ соблюсти в доме тишину.

Несколько дней мать ходила пришибленная. Быть брошенной женой – приятного мало. Она цеплялась к Илоне, но Илона отмалчивалась.

Она только пыталась понять, что в материнской скорби от оскорбленной любви, а что – от оскорбленного самолюбия. Ведь не по расчету же мать шла замуж за отца! Было же между ними что-то – тяга, симпатия, доверие? В поисках ответа Илона взяла старые фотоальбомы, исследовала картинки, где мать и отец вместе. Обнаружила странную вещь – на снимках, где она маленькая с отцом, отец смеется. На снимках, где она маленькая с матерью, мать сдержанно улыбается.

Наконец мать пропала.

Обычно она приходила с работы примерно в одно время – в половине седьмого. Когда в девять Илона заскочила домой, чтобы взять нужную для роли вязаную шаль, матери еще не было. Тетя Таня только руками развела: нет, не появлялась.

Подруг у матери было три – и все три какие-то ритуальные подруги. Хождение в гости случалось по календарным праздникам и по случаю дней рождения. Дружба сводилась, в сущности, к долгим телефонным разговорам. Илона позвонила им и узнала, что мать у них не появлялась – ни в человеческом образе, ни в телефонной трубке. Все три не задали ни единого вопроса об отце, из чего Илона поняла: мать скрыла от подруг отцовское бегство.

Она уже собралась убегать, когда позвонил Яр.

– Как обстановка? – спросил он.

– Варвара взяла над ней шефство. Они теперь вместе ходят в домовую кухню.

– В домовую кухню?..

– Ну да, ей же нужно правильно питаться, а не сидеть на булочках с корицей.

– Хорошая бабулька эта ваша Варвара. Передай Лиде – я вас обеих в субботу в кино приглашаю.

– Здорово! А твоя тоже будет?

– Нет, крошка, моя не будет. Моя поехала к своей матушке – плакать и жаловаться на меня, скотину неблагодарную. Знаешь, крошка, мне очень плохо…

– Тебе?

Яр, красавчик и замечательный собеседник, меньше всего был похож на человека, которому хоть раз в десять лет бывает плохо.

– Да, мне. Ну так заметано?

– Заметано!

Илона понеслась на репетицию. Но репетиция с самого начала пошла наперекосяк. Буревой был невнимателен, потом непонятно за что изругал звукооператора, Вурдалака Фредди. И сбежал, не попрощавшись. Студийцы думали – выскочил в туалет, ждали четверть часа – он не вернулся.

– Со своей Элечкой поссорился, – сказала Вероника.

Илона чуть за сердце не схватилась – толстая Вероника знала то, чего она которую неделю не могла выяснить!

Реальность, как всегда, грязными сапожищами вторглась в воображаемый мир. Ну, не полностью воображаемый – репетиции все же были реальны. Но то, во что они превращались у Илоны в голове, уже смахивало на фантастику. Мир, ограниченный четырьмя стенами зала, словно бы отталкивал то, что не имело отношения к пьесе «Большеротая» и к агитбригадным речевкам. В зале Илона сражалась за любовь Буревого и часто побеждала – он обнимал за плечи, он мог схватить за руку, объясняя мизансцену. Эти события она переживала по десять раз. Но где-то жила Элечка, у которой были с Буревым совсем другие события. Может, в том доме, где он тогда остался на ночь.

Илона поняла, что новой сумки к Новому году, кажется, не будет – нужно ловить такси и мчаться, выслеживать, узнавать правду!

Или она опоздала, или Буревой понесся в какое-то иное место.

Был еще один способ приблизиться к правде.

Поскольку Буревого пригласили в городской театр откуда-то издалека, он своей жилплощади не имел, а был пристроен в общежитие строительного техникума, выбранное за близость к театру. Там ему выделили комнатушку на втором этаже. Будущие строители, ребята крепкие и симпатичные, без личной жизни не обходились, и девчонки к ним туда бегали в любое время суток. Из трех вахтерш две были прикормленные, а одна принципиальная. Прикормленные старались не обращать внимания, когда со двора, через подвальный этаж, в общагу проникали веселые подружки.

Илона знала этот путь, потому что к будущему кровельщику Лешке бегала бывшая одноклассница Люська, та еще шалава. Лешка был выбран за особое качество – он хотел на Люське жениться.

Буревого в комнатушке не случилось. Он где-то пропадал – может, у Элечки, может, у другой разлучницы. Оставалось только ехать домой.

Мать сидела в зале и ждала.

– Ну что, теперь ты довольна? – спросила она. – Ты довольна, да? Ты этого хотела?

– Чего я хотела?

– Чтобы он ушел!

– Я хотела, чтобы вы помирились!

Мать покачала головой.

– Я все знаю! Ты была дома, когда он за вещами приходил!

– Ну и что?!

– Ты что, чертова кукла, не могла у него чемодан отобрать?!

– Не могла!

– Не могла ему сказать: идиот, ты что, совсем…

– Если ты еще раз назовешь отца идиотом, я уйду, – сказала Илона.

– А кто же он, по-твоему?!

Буревой много чему научил. Однажды он сказал: обещай только то, что можешь сделать сразу, немедленно, если ты на сцене говоришь «Я тебя убью!», зритель должен верить, что прямо вот сейчас возьмешь и убьешь. Если говоришь, что спрыгнешь с крепостной стены, зритель должен вздрогнуть: эта дура сейчас прыгнет! Речь шла об эпизоде, где Мэгги угрожает самоубийством, чтобы спасти Вилли. И Буревой пытался откопать в памяти у Вероники и у Илоны хоть что-то похожее.

Вот его наука и пригодилась.

Илона повернулась, вышла из залы, потом – на лестничную клетку. Ее трясло. Она понимала, что с матерями так не поступают, но ведь и с мужьями жены так не поступают! Все в семье получилось неправильно.

Тетя Таня еще не спала. Они с Галочкой ждали звонка от Толика. Там, невесть где, решалась его судьба: скоро ли отпустят к жене, и не придется ли застрять еще на полгода.

– Можно у вас переночевать? – спросила Илона.

Тетя Таня и Галочка переглянулись.

– Что, совсем плохо? – спросила тетя Таня. Илона кивнула.

– Знала я, что она допросится. Он тихий, тихий, а не дай бог – вожжа под хвост… Галь, давай-ка раскладывай кресло.

– Как это можно было знать? – удивилась Илона. – Мы же так хорошо жили.

– Хорошо – пока жареный петух не клюнул, тут все и вылезло. Ты на нее не обижайся, она просто не умеет ладить с людьми, – сказала тетя Таня.

– Как – не умеет? Вот с вами же ладит, вот и на работе…

– Это, Илонка, вроде как верхний слой, он у всех гладенький. А поговорить по душам – не умеет. И сама рассказать, что на душе, не умеет, поэтому и злится. Ладно, бог с ней, я между вами встревать не собираюсь, вы и без меня разберетесь.

Когда Илона уже лежала под одеялом, в дверь позвонила мать.

– Моя у вас?

– У нас, спит уже, – сказала, выйдя к двери, заспанная тетя Таня. – Ты не бойся, я ее завтраком покормлю. Ты… ты ничего рассказать не хочешь?..

– Нет.

Матери было стыдно вспоминать, как она ждала у комбинатской проходной, прячась за телефонной будкой. И разговор с мужем был стыдный. Слово «прости» мать просто не могла выговорить – хотя понимала, что нужно. Она не видела в беде своей вины. «Прости» несколько раз сказал он. И ее попытки объяснить, что она всегда была хорошей матерью для Илоны, разбились об это «прости», как елочный шарик о паркет.

Как теперь жить с дочерью, мать не знала. Все в доме непоправимо нарушилось. Поэтому она оставила Илону у тети Тани, а сама вернулась домой и легла.

Может быть, об этом предупреждал Петя? О том, что семья развалится? Смерть – это ведь не только гроб и могилка. Умирала какая-то часть души.

А в сердце перекатывался твердый орешек. Как будто в стеклянной банке.

Утром дочь пришла. Молча умылась, переоделась, устроила маленькую постирушку. Мать молчала. Она не знала, как теперь говорить с Илоной. Умерло время, когда она могла отвести дочь к гинекологу. Умерло, как раздавленный таракан. Теперь Илона уже не придает значения материнском угрозам. Теперь у нее, у Илоны, есть отец, который на ее стороне, а мать – одна.

Дочь позавтракала и ушла. Куда – не сказала. Мать выбралась из постели, надела халат, вышла на кухню и поняла, что все еще хуже, чем казалось. Дочь вымыла за собой посуду и протерла столик. Так ведут себя в чужом доме после случайного ночлега. Раньше она оставляла чашки и тарелки в раковине, и это было поводом для привычной вялой домашней склоки. Теперь же мать видела – поводов больше не будет.

От семейной жизни отвалился еще один кусочек.

Но часы подсказали – есть место, где можно спрятаться, отдышаться, ощутить себя прежней! На завтрак, чай с бутербродами, десять минут. На сборы – четверть часа, за это время можно взять в шкафу платье, надеть белье и чулки, причесаться и накрасить губы. Из всех способов сделать лицо привлекательным мать признавала только помаду – как в свое время ее мать, как до того – мать матери… впрочем, тогда, кажется, были еще румяна…

Чем ближе остановка «улица Калинина», тем спокойнее и радостнее на душе. Потому что серое пятиэтажное здание – оно только с виду серое, внутри оно светлое.

– Шурочка, привет!

– Здравствуй, Шурочка!

– Шурочка, зайди потом ко мне, я кое-что принесла!

– Доброе утро, Шурочка!

– Шурочка, солнышко!

– Шурочка, у меня такая новость! Я сейчас забегу, расскажу!

– Шурочка, вы очаровательны!

Мать отвечала, улыбалась и была счастлива.

У дверей кабинетика, в котором они сидели втроем, три милые дамы чуть за сорок, уже ждали мужчины с заявками и шоколадками. Начинался рабочий день со всеми его радостями, разговорами, анекдотами, новостями, сплетнями, распоряжениями начальства, телефонными звонками. Мать была аккуратна, свои картотеки и папки с бумагами содержала в идеальном порядке и каждый раз, когда этот порядок оказывался востребованным, тихо ликовала.

Одно было плохо – быстротечность счастья. В шесть все эти очаровательные женщины и галантные мужчины стремительно разлетались и друг о дружке забывали до следующего утра. Но до шести память была заперта на замок и не подсовывала домашних неприятностей.

Илона с вечера продумала свой день. До ухода матери на работу она перекантовалась на автовокзале. Там было тепло – и хоть весь день сиди с книжкой в зале ожидания. Потом она вернулась домой, чтобы вымыть голову и закрутить волосы.

Бигуди дома имелись. Иногда ими пользовалась мать. Длинные прямые волосы дочери вроде не было приспособлены к локонам. Но можно же раз в жизни подкрутить концы и посмотреть, что из этого получится? Кроме того, у Илоны возник грандиозный план – выстричь челку. Не самостоятельно, разумеется!

Она расчесывала волосы на прямой пробор, как все девочки, которые ходят в джинсах и битловках. Но к лицу ли ей эта мода? Не лучше ли закрыть лоб?

Может быть, лицо с челкой заставит Буревого задуматься?

Длинные волосы сохнут целую вечность, и Илона учила роль. Время от времени она усмехалась – если бы школьная учительница литературы знала, что самая бездарная ученица будет блистать на сцене! Читать-то Илона любила, она только не любила школьную программу со всеми этими образами лишних и прочих человеков. Если бы эта дура слышала, как Илона теперь говорит! Подавилась бы она своим проклятым «с выражением»!

В редакции ждал сюрприз. Илону встретил в коридоре Яшка из отдела культуры.

– Привет! Мы тут задумали Новый год вместе встречать, присоединяйся!

– А где?

– А как раз ищем территорию. Ну так как?

Илона задумалась – есть ли шанс встретить Новый год в обществе Буревого? Он, не имея в городе родни, наверняка собирался праздновать в компании. Что, если эта компания – «Аншлаг»?

– Я тебе завтра скажу.

В корректорской Варвара Павловна и Лида уже разбирали влажные гранки, прицепляя их к оригиналам.

– Лид, Яр в субботу нас в кино приглашает, – сказала Илона.

На возражения (постирушка, уборка, поход на базар) вместо Илоны ответила Варвара Павловна:

– Успеешь еще настираться и набазариться!

Возражать было невозможно.

Яр спланировал субботу так – сперва четырехчасовой сеанс, потом, в шесть, – пирожковая, которая считалась в городе почти кафе. Там всегда было чисто, и выбор радовал, имелись даже пирожные, так что за два рубля на троих получался сущий кутеж и праздник живота. Вот только беляши были подозрительные – ну так они всюду подозрительные. Илона оценила деликатность Яна – ему ведь был бы по карману и ресторан, но подружки бы там себя чувствовали неловко, а Лида вообще могла отказаться – не любила быть кому-либо обязанной.

Фильм «Стрелы Робин Гуда» был красивым, играли латышские актеры – а это почти что заграничные, вот только Илона невольно примеряла каждый эпизод на Андрея Буревого, и получалось, что он бы справится с ролью почище Бориса Хмельницкого. Эта умственная работа продолжалась и после сеанса, доставляя огромное удовольствие.

Яр, почти не вовлекая Илону в беседу, разговаривал с Лидой, даже пытался ее смешить. Но с чувством юмора у Лиды было сложновато – она смеялась над анекдотом, лишь убедившись, что другие слушатели тоже хохочут.

Однако Яр сумел вызвать у нее сочувствие.

– Я вдруг понял – есть ради кого жить, – говорил Яр. – Я ведь стрекозел, порхаю, порхаю, какая-то суета постоянно, деньги какие-то – туда, сюда… А мне ведь тридцатник. Вон у Вовки Петринского, корешка моего, уже двое, два сына, так все для них, все для них. А я – для кого?

– Да, – задумчиво отвечала Лида, размышляя о своем.

– Ты ведь понимаешь меня?

– Понимаю.

– Должна же быть родная душа, ради которой живешь. Которая без тебя пропадет. И это счастье – любить такую родную душу.

Илона вздохнула.

Впрочем, вздох мог относиться и к невкусному пирожному с белковым кремом, которое Яр взял ей, потому что она польстилась на внешний вид. А теперь пирожное, хочешь не хочешь, следовало доесть. Из вежливости.

– Главное, чтобы слишком поздно не понять… – продолжал Яр, склоняясь к Лиде.

– Что – не понять? – спросила она.

– Что на самом деле нужно одно-единственное живое существо, которому можешь отдать себя без остатка. Вот моя это потеряла – теперь ей все на свете виноваты. А что беременной женщине нужно себя беречь, не подменять подружек, не ездить в два рейса подряд, это до нее еще не доходит. Да и вообще – уходить оттуда надо было. Я что – не прокормил бы?

– Вы разве женаты? – удивилась Лида.

– Ну, не женаты, – признался Яр. – Но я уже думал об этом. А теперь она меня видеть не хочет. Дурочка…

– А хочешь, я с ней поговорю? – вдруг предложила Илона.

– Не надо, крошка. Она еще больше рассердится. Ничего, ничего, время – доктор, это всем известно.

Потом Яр взял такси, сперва завез домой Илону, потом сказал шоферу:

– В Савеловку!

Илона домой идти не хотела. Она знала, что там мать сидит перед телевизором. И, как уже привыкла, позвонила соседям. Там была вселенская радость – Толик обещал приехать в конце декабря.

– Совсем немного осталось! Илончик, я, как дембель, календарь нарисую и буду дни зачеркивать! – веселилась Галочка. – Вот я думаю – идти мне в понедельник на завод химволокна или подождать Толика, чтобы вместе на одно предприятие устроиться? Это же удобно – и детей в садик привозить и забирать, ездить вместе, и в отпуск – так в профкоме договориться, чтобы вместе!

– Детей?!

– Ну, будет же у нас когда-нибудь второй ребенок.

– И третий! – вмешалась тетя Таня. – У меня вот ты одна – что хорошего?

– Я хорошая, я!

– А я троих хотела.

Эту историю Илона знала – тетя Таня через год после того, как родила Галочку, опять была беременна, переходила улицу невнимательно, попала под машину, а потом – выкидыш и неудачное хирургическое вмешательство врача-идиота. Муж считал, что она сама в этом виновата, да она и не отпиралась – хорошо понимала свою вину. Но, несколько раз начав разговор об этой беде и отказавшись его продолжать из страха, что случится настоящая ссора, они стали понемногу отдаляться друг от друга.

Муж хотел сына, хотел отчаянно, она это отлично знала и сказала прямо: «Миленький, иди-ка ты к той, что родит сына, я не держу. Это наша единственная возможность остаться друзьями, понимаешь? Иначе очень скоро станем, как дед с бабкой, которые не то что друг другу, а сами себе надоели. Давай расстанемся, пока молодые. И ты свою судьбу встретишь, и я обязательно встречу». Развод в то время был делом немыслимым, опять же – при крошечном ребенке. Чтобы никто не лез в душу, они просто разбежались, сохраняя пресловутый штамп в паспорте, а формально развелись, когда у Галочки уже были два сводных братика и отчим дядя Миша. С отчимом тетя Таня прожила двадцать лет душа в душу, подружилась с его родней. Сейчас дядя Миша жил в деревне с родителями, которые стали совсем плохи, но в город перебираться наотрез отказались.

Тетя Таня и Галочка принялись, смеясь, считать будущих малышей, дразнили друг дружку, ласкались друг к дружке. Сошлись на том, что первой будет девочка, маме помощница, потом – мальчик, папин сын, потом опять девочка – младшенькая, самая любимая, потому что девчонку избаловать не так опасно, как парня. Илона подумала: если бы ее матери цыганка нагадала троих внуков, мать, пожалуй, сама бы стала за руку водить дочку на аборты… Но нет, если выходить замуж – то переезжать к мужу, хотя свекровь может оказаться не ангелом, но внучат-то она любить будет? И мысль естественным путем перенеслась к Буревому.

– Ты чего чай не пьешь? – спросила тетя Таня. – Я печенье достала, курабье, ты ешь, ешь!

И подвинула к Илоне корзиночку.

Эту корзинку из прутьев неведомого дерева Илона помнила с детства, и всегда в ней было что-то вкусненькое – конфетки дешевые, печенюшки, яблоки. Прибегавшие к Галочке одноклассницы и однокурсницы опустошали корзиночку, тетя Таня только смеялась – молодежи можно, авось не потолстеют!

А вот у Илоны в доме такой корзинки не водилось.

Домой Илона пришла довольно поздно, быстренько умылась на ночь и проскользнула в свой уголок. На сон грядущий думала про длинное платье – очень хотелось встретить Новый год в длинном платье, пусть хоть из дешевого ацетатного шелка. Наверняка же Регина знала, откуда такие платья берутся…

В «Аншлаге» к концу декабря было затишье – Буревой после отчетного концерта распустил студийцев до середины января, оставил только пару репетиций, чтобы не опозориться на двух заводских «елках».

– Так он же дедморозит, – объяснила Вероника Илоне. И тогда только Илона узнала, что для артистов новогодие – время заработков; Буревой с актрисой Женей Зайцевой набрали заказов и собирались ездить по детским садикам в образах деда Мороза и Снегурочки. Когда в день четыре таких поездки – вечером уже не до «Аншлага», тем более что репертуарных спектаклей никто не отменял.

Илона никак не могла вообразить Буревого в красном тулупе, валенках, и при белой бороде. Ей это казалось издевательством над любимым человеком.

Редакционная молодежь готовилась к Новому году, нашли и место – дачу Роминой тетки. Дача была на краю географии, добираться туда следовало электричкой и потом автобусом. Но зато хватило места для стола и для танцев.

Илона и Варвара Павловна общими усилиями уговорили Лиду принять участие в новогоднем застолье.

– Вот еще не хватало, чтобы ты сидела там у себя, в Савеловке, одна! – сказала Варвара Павловна. – Дай Боже здоровья товарищу Бекасову – на второе мы не выходим, на работу тебе первого января выходить не надо, успеешь отоспаться.

31 декабря был бурный день – на первое газета выходила, да еще номер – праздничный, со всякими затеями. Молодежь из дежурной бригады едва не опоздала на электричку, а вот автобус где-то загулял, и пришлось с полными сумками тащиться три километра до дачи.

Рома был там с утра. Он вышел к автобусной остановке, в нужное время не обнаружил там автобуса и, взяв с собой Яшку, пошел встречать гостей по заснеженной обочине шоссе.

– Замерзла? – спросил он Илону, пытаясь забрать у нее сумку.

– Ты лучше Лидке помоги… Не видишь – скользит!

Лида, обычно одетая довольно строго, в августе, еще до разрыва с Борисом Петровичем, купила через посредство Регины очень красивые зимние сапоги, разумеется, импортные, и то ли не догадалась сразу отнести их в мастерскую, чтобы сапожник поставил на подошвы и на каблук «профилактику», то ли не захотела портить эти два произведения искусства. В результате Рома чуть ли не на себе дотащил ее до дачи.

Было все, как полагается: гадания на воске и на жженой бумаге, загадывание желаний в полночь, лотерея, шампанское, танцы под магнитофон, эмалированный таз с салатом «оливье», нарезанные сыр и колбаса на тарелочках, горячее – котлеты из домовой кухни, оттуда же картофельное пюре, какие котлеты без пюре, непонятно где добытый огромный торт, и все бы ничего, но Ромка, хлебнувший не только шампанского, все время приставал – то чокаться предлагал, то танцевать звал, и это было обременительно.

Лиду уложили спать в бабкиной комнатушке на перине, из которой торчал только ее нос. Все прочие колобродили до пяти утра, потом те, кто собирался уехать первым автобусом, убедились, что первого автобуса не будет, и вернулись.

Илона сидела на кухне – там было тепло. Красивые туфли она сняла и обула сапоги – все равно под длинным подолом не видно. На плечи она накинула ненавистное пальто с каракулем. Откуда-то выбрался ошалевший Рома.

– Давай хоть чаю попьем, – жалобно предложил он.

– Ну, давай. Ты как?

– Я – ничего… Илонка, я дурак.

– А что такое?

– Мне нужно было тебя на веранде уложить.

– Да я бы там замерзла насмерть!

– Я бы тебя дядькиным тулупом накрыл, в котором он на зимнюю рыбалку ходит. Такой тулуп – и в Антарктиде не замерзнешь.

– Нет, нужно было его постелить возле печки.

– Я ж говорю, что я дурак! Не смикитил!

Пришли Яшка и машинистка Тоня. Эти двое пропали примерно в два ночи. Явились они в обнимку.

– Илон, ты тут не чай завариваешь? – спросил Яшка.

– Чай – это мысль! – согласился Рома. И точно – заваренный до угольной черноты чай всех взбодрил, а остатки торта показались слаще, чем несколько часов назад.

Потом пришла Лида. Ей было не по себе, замерзли ноги, и перепуганная молодежь стала думать, как бы поскорее отправить ее в город. Рома побежал на шоссе ловить на повороте попутку, Лида и Илона ждали в заветренном месте и, высовываясь, следили, как мечется в метели маленькая черная фигурка.

Наконец случилось чудо – показался автобус с номером, которому здесь быть никак не полагалось, этот маршрут пролегал километрах в пяти от дачного поселка. Но автобус шел прямиком в город!

Рома чуть под колеса ему не бросился, потом подсадил на высокую ступеньку Лиду.

– Ромка, ты герой, – сказала Илона. – Беги, грейся!

Тут случилось странное – Рома вдруг поцеловал ее в щеку.

– Ты чего? – спросила она.

– С Новым годом, с новым счастьем! – быстро ответил он, испуганно отступив на шаг.

– А Варвара была права, – сказала Лида, когда они, сидя рядышком, отъехали от поворота. – Ты ему нравишься.

– Этого только не хватало, – ответила Илона.

Она забрала Лиду к себе – греться под горячим душем. Про ванну Лида сказала, что беременным не рекомендуется.

Мать встретила Новый год у соседей и сейчас демонстративно молчала, глядя на телеэкран. С Лидой она, правда, поздоровалась и предложила ей салатов – сырного и свекольного.

– Спасибо большое, – сказала благовоспитанная Лида. – Там какой-то фильм начинается?

На экране уже поворачивались на темном фоне «Рабочий и колхозница». Потом пошла мультипликация. Была она затянутая и малопонятная.

Мать взяла газету с телепрограммой.

– Семнадцать сорок пять, «Ирония судьбы, или С легким паром!», – ответила она.

– Это что-то новое?

– Новое, – согласилась мать. – Садитесь на диван, Лидочка. Хотя что-то мне не очень хочется это смотреть, но другого фильма сейчас нет.

– Мультик – это тоже неплохо, – согласилась Лида. И вдруг появились желтые буквы: «Андрей Мягков, Барбара Брыльска, Юрий Яковлев».

– Смотрим! – обрадовалась Илона.

Фильм временно примирил мать с дочерью, но к концу первой серии зазвонил телефон. Илона, сильно недовольная, побежала в прихожую.

– С Новым годом, – услышала она. – Лида не у тебя часом?

– С Новым годом, Варвара Павловна! У меня.

– Так… уж не знаю, как быть…

Впервые, сколько Илона трудилась в корректуре, Варвара Павловна была в растерянности.

– А что такое?

– Мне позвонили из типографии.

– Сегодня?!

– Ну да, типография работает, уже пошел тираж у «вечерки». Им, в типографию, позвонили из Березина, искали кого-то из наших. А они догадались связаться со мной. В общем, Лиде нужно срочно выезжать в Березино.

– Зачем, Варвара Павловна?

– У нее там отец умер. Как раз в новогоднюю ночь.

– Ой…

– Вот те и ой. Даже не знаю, как ей сказать. У нее в Савеловке, сама знаешь, телефона нет, так что мать послала телеграмму, велела срочно позвонить соседям. А Лида не звонит и не звонит. Тогда они там решили, что она на работе. Беда, в общем…

– Но как-то говорить придется. Варвара Павловна, давайте я ее позову!

– Ну… Ну ладно, зови.

Илона вошла в залу. Лида сидела на диване, развалившись, положив ладошку на живот. Поза была совершенно безмятежная, очень уютная.

– Лид, там тебя Варвара Павловна ищет, – сказала Илона.

– Здесь, у тебя?

– Да. Иди к телефону.

Лида вышла в коридор, Илона осталась наедине с матерью.

Говорить как-то было не о чем. Мать молчала совсем уж демонстративно. У Илоны был повод выйти из залы – она должна была быть с подругой в такую горестную минуту.

Лида стояла, опустив руку с трубкой.

– Это я во всем виновата, – сказала она. – Он не хотел, чтобы я уезжала…

И заплакала навзрыд.

Тут, к немалому Илониному удивлению, вмешалась мать. Она, услышав, что в прихожей творится странное, вышла, схватила Лиду в охапку, крепко обняла, повела к себе в спальню.

Лида взяла трубку.

– Варвара Павловна?

Начальница корректуры вновь обрела командный голос.

– Илона, ты понимаешь – Лида по меньшей мере три дня не работница. Нужно поделить ее дежурства. И нужно искать человека на твое место – ей же скоро в декрет.

– Почему – на мое?

– Потому что тебя переведем на место Лиды, значит, нужен дневной корректор. Завтра, боюсь, придется работать втроем…

Это был не самый лучший новогодний подарок.

Дневной корректор читает набело три полосы, после чего может убегать, даже если каким-то чудом работа идет с максимальным опережением графика и третья полоса сдана к шести часам вечера. А обычный корректор сражается, пока не подписана в печать четвертая полоса. Это может случиться и в десять, и в одиннадцать, если судьба-злодейка подсунет очередной партийный пленум.

Про эти страшные пленумы рассказывали Ася, Регина, Тамара, Жанна. Лида помалкивала – из осторожности, чтобы длинный язык не помешал попасть в издательство общественно-политической литературы. Варвара Павловна, коммунистка с сорок третьего года, тоже молчала. Только иногда беззвучно шевелила губами – видно, вспоминала фронтовую лексику. В день пленума или, не приведи Господь, партийного съезда с самого утра приносили с телетайпа длиннейшие ленты с речами, которые еще только должны были прозвучать. Потом приходили поправки – один абзац убрать, два вставить. Некоторые поправки заключались в том, что следовало убрать запятую. Дальше приходили поправки к поправкам. Наконец – особая серия поправок, относящаяся к аплодисментам и бурным аплодисментам. Завершалась вся эта морока хорошо если к трем часам ночи.

Новая должность означала проблемы с репетициями.

Следовало что-то предпринять. Илона уже протянула руку к трубке, чтобы позвонить Жанне, но тут телефон сам задребезжал.

– С Новым годом, – сказал Рома. – С новым счастьем. И прости, пожалуйста, если что не так.

– Все не так, Ромка, – ответила Илона. – Слушай, ты где?

– Я уже дома.

– Дома – это где?

Рома назвал адрес.

Он жил не так чтоб далеко – в четырех троллейбусных остановках от Илоны. За окном уже было совсем темно, да и мороз набирал обороты – не лучшее время для свиданий. И первого января можно встретиться разве что в дежурной аптеке – Илона не была уверена, что окрестные магазины открыты. Какой дурак пойдет в магазин, если полон холодильник вчерашних деликатесов?

И тут Илону осенило.

– Ромка, слушай, ты можешь ко мне подъехать? Только не вылезай из троллейбуса – я сама туда сяду! Прокатимся до кольца и обратно!

– Прямо сейчас?

– Ну да… прямо сейчас… В троллейбусе ведь тепло… Хотя – нет, подожди у телефона…

Илона прокралась к дверям спальни. Мать и Лида о чем-то тихо говорили, слов – не разобрать.

– Я веселилась, а он, а он!.. – вдруг воскликнула Лида, и мать ответила что-то невнятное, и опять они забормотали. Пожалуй, можно было сбежать на полчаса.

В троллейбусе Илона с Ромой уселись на самое заднее сиденье, и Илона объяснила Роме ситуацию с «Аншлагом».

– Это для тебя так много значит? – удивился он.

– Очень много, Ромка. Понимаешь, я всю жизнь считала себя бездарью. А там у меня все стало получаться.

– Но – почему? Почему бездарью?

– Наверно, потому, что дома ругали за тройки. А там меня и ругают, и хвалят. У меня очень хорошо пошла первая сцена – где Мэгги…

Илона вместо делового разговора стала пересказывать пьесу «Большеротая».

– Значит, этот Буревой открыл в тебе талант.

– Понимаешь, он в ком угодно откроет талант! Это такой режиссер!

Илона была счастлива – нашелся человек, с которым можно говорить о Буревом, не скрывая восторгов. С Лидой она пыталась – но Лида все сводила к будущему замужеству. Она действительно не понимала – как можно любить, не думая о браке и семье.

Конечно же, если бы Буревой посватался, Илона была бы счастлива беспредельно. Но она понимала, что до сватовства – еще долгий путь. То, что он может обнять за плечи, конечно, замечательно, однако любовью и не пахнет. А как добиваться его любви – Илона не понимала. Она ведь до сих пор не выяснила, кто главная соперница по имени Элечка. А расспрашивать Веронику она не могла – и так ей казалось, что студийцы обо все давно догадались.

– Ты его любишь? – вдруг спросил Рома.

Скрывать правду Илона не хотела – и даже была рада сказать:

– Ромка, я его люблю.

Рома повесил голову. И после этого стал никуда не годным собеседником, не придумал, как отговорить Варвару Павловну от ее замысла, и вообще засобирался домой.

Они расстались в каком-то тягостном состоянии – может, оттого что вспомнили про Лидино горе.

Лиду и мать Илона обнаружила в прихожей, возле телефона. Они пытались по междугородке дозвониться до Березина, до тех соседей, у которых имелся телефон, но междугородка была занята – первое января! Потом Лида и мать стали думать, имеет ли смысл на ночь глядя ехать на автовокзал, чтобы мчаться в Березино. Попытка дозвониться до справочной и узнать время рейсов тоже оказалась бесполезной. Илона присоединилась к дискуссии – и решили, что Лиде нужно ехать на автовокзал с раннего утра. В конце концов, если человек помер в новогоднюю ночь, хоронить его второго января точно не станут – нужно же сперва оформить все документы.

– Сколько твоему папе было лет? – спросила Илона.

– Семьдесят.

Илона удивилась, что так много, но ничего не сказала.

Потом она вместе с Лидой съездила в Савеловку, чтобы вернуться оттуда с дорожной сумкой; мать правильно сказала, что лучше на автовокзал ехать от них, чем из Савеловки, потому что спозаранку оттуда выезжает рабочий класс в большом количестве, затолкают и на беременность не поглядят. А от Илониного-с-мамой дома до автовокзала можно даже пешком дойти, если есть такое настроение.

– Я провожу тебя, – пообещала Илона. И честно дотащила до автовокзала сумку.

– У тебя замечательная мама, – сказала на прощание Лида.

– Угу, – ответила Илона, пытаясь понять – что это за просветление на мать снизошло.

Может быть, если бы она видела, как мать на работе поливает цветы, как изменяется ее лицо, что-то бы и оформилось в слова. Но Илоне было всего двадцать лет – не лучшая пора для психологических рассуждений. И мысль о том, что матери теперь, в почти сорок четыре, был нужен кто-то слабый и полностью от нее зависящий, пусть хоть ненадолго, прийти в Илонину голову еще не могла.

Лида приехала через четыре дня.

Илона и Регина разбирали в корректорской гранки, Варвара Павловна писала докладную – бригада 31 декабря раньше времени начала праздновать, из-за чего полосы пришлось переверстывать. Открылась дверь, вошла женщина, по виду – ровесница Варвары Павловны, только ниже ростом и иного телосложения: если у Варвары Павловны, при всей ее монументальности, талия присутствовала, то эта женщина, не имея слишком много лишнего веса, фигурой была мужиковата. Вслед за ней вошла Лида.

– Здравствуйте, Варвара Павловна, я Лидина мама, – сказала женщина.

Об этом можно было сразу догадаться – Лида походила на нее и лицом, и фигурой.

– Здравствуйте, – ответила Варвара Павловна. – А к вам как обращаться?

– Зовите Анной Ильиничной, – подумав, сказала Лидина мама. – Хотя с отчеством как-то непривычно, меня по отчеству редко зовут. Я вот с доченькой приехала, посоветоваться надо.

– Кыш отсюда, – велела Варвара Павловна Илоне и Регине.

Они пошли в маленькую корректорскую и там ждали, пока за ними не явилась Лида.

– Варвара зовет.

Варвара Павловна и Анна Ильинична явно поладили.

– Одна она у меня, что же делать? – говорила Анна Ильинична, когда Илона с Региной вошли. – Все для нее, все для нее…

Илона смотрела на Лидину мать и не понимала – отчего подруга так ее боялась. Эта мать, кажется, даже была рада, что скоро станет бабушкой.

– Так, значит, красавицы. Анна Ильинична будет жить с Лидой, чтобы помогать ей. Это очень кстати. Но в Савеловке растить ребенка – лучше уж в лесу землянку выкопать. Спрашивайте всех – не сдается ли комната.

Илона поняла – переговоры насчет комнатушки в общаге потеряли смысл, потому что Анну Ильиничну туда разве что в гости пустят.

– Работу для Анны Ильиничны я уже нашла – будет дежурить у нас на телетайпе. Сейчас поведу ее к Бекасову. Там, правда, спятить можно, но ничего другого придумать не могу.

В телетайпной стояли шесть агрегатов, и когда все сразу начинали трещать и гнать ленту – уши закладывало.

Потом Лида рассказала:

– Мама в Березине только затем оставалась, чтобы за папой смотреть. А теперь… теперь – вот… папы больше нет… У нас там домик, она его продаст, попробуем встать на очередь на кооперативную квартиру.

– Она тебя не ругала? – спросила Илона, имея в виду беременность.

– Ну, поругала немного, потом сказала: что мы, вдвоем твою ляльку не поднимем? И все, больше даже не вспоминала.

Илона поймала себя на зависти – ее собственная мать, узнав про беременность дочки, устроила бы из этого праздник на весь город. И слово «аборт» твердила бы двадцать четыре часа в сутки.

Потом Илону позвали к телефону.

Звонил отец, предлагал встретиться. И встретиться было просто необходимо – Илона по нему скучала. До нее понемногу стало доходить, что семья держалась лишь на доброте и уступчивости отца.

Он встретил дочку возле редакции и вручил картонную коробку, завернутую в газету и перевязанную веревочкой с петлей, чтобы удобнее нести.

– Вот, с Новым годом, значит… Ты как-то говорила, что хочешь, ну так получай…

– Что это, папа?

Открывать на улице, под снегопадом, было как-то не с руки.

– Увидишь. Как там мама?

– Да никак…

Мать действительно была «никак» – ходила на службу, смотрела телевизор, с дочерью говорила лишь по мере необходимости, всем видом показывая: я хотела, как лучше, а меня незаслуженно обидели. И по вечерам, сидя перед телевизором, демонстративно резала газеты на квадратики – для туалета. Раньше эту работу выполнял отец. А сейчас она стала чем-то вроде символа незаслуженного женского одиночества.

– Илуська, ты там с ней помягче… Я тебя знаю, ты характером не в меня, а скорее в нее уродилась.

– Лучше бы в тебя. Папа, у тебя пуговица вот-вот оторвется.

– Я знаю.

Отец сам оторвал пуговицу и сунул в карман. Илона подумала: сколько же лет он носит это зимнее пальто, эту шапку-ушанку из искусственного меха? Неужели за все время существования семьи не удалось выкроить денег хотя бы на новую шапку?

Это был очередной этап поисков материнской вины перед семьей, перед отцом, перед ребенком.

– Давай я провожу тебя, – сказал отец.

Илона еще днем уговорилась встретиться с Яром. И сейчас ей пришло в голову, что показывать Яру отца, одетого по-нищенски, пожалуй, не стоит. Яр-то всегда был одет с иголочки. Сразу же стало стыдно за эту мысль.

– Давай лучше я тебя провожу до остановки, – предложила она.

Не то время, не та погода, чтобы гулять по парку, время от времени присаживаясь на лавочку, – так сказала она себе. Домовая кухня уже закрыта, открыта булочная, там тепло – но стоять и разговаривать в булочной – как-то странно.

Они упустили троллейбус и минут десять ждали следующего. Отец придерживал рукой полу пальто – из-за оторванной пуговицы она все время отлетала. Илона подумала: если уж он твердо решил не возвращаться, то пусть бы нашел себе хорошую женщину, а она постаралась бы с этой женщиной поладить. Такую, чтобы забирала у него зарплату и сумела скопить деньги на новое пальто и новую шапку. Потому что сам он явно не в состоянии.

Это тоже было камушком в материнский огород.

Потом Илона встретилась с Яром и рассказала ему новость про Лиду.

– Ну вот, все очень даже хорошо складывается, – сказал Яр. – Хорошая бабушка – на вес золота. Передай Лиде – я за нее рад.

– А у тебя как?

– По-прежнему. Я приходил мириться – что-то не получается. Вот так, крошка, не выдержали мы испытания. Где Лида будет жить?

Илона объяснила, как умела, задумку насчет кооперативной квартиры.

– Это долгая история, – сказал Яр. – А ей уже скоро рожать. Передай Лиде – пусть немедленно становится на очередь и просит комнату в коммуналке.

– Яр, это же ужасно – жить в коммуналке!

– Крошка, пусть сделают, как я сказал, – голос Яра вдруг стал жестким, чуть ли не металлическим. – Встать на очередь немедленно. И нужно письмо от редакции, нужно письмо из райкома комсомола – она же общественница.

– Яр, там же очередь в десять километров!

– Крошка, пусть они немедленно подают заявление. Немедленно. Немедленно.

Илона даже испугалась этой настойчивости, лицо Яра показалось ей окаменевшим, голос словно не изо рта выходил, а рождался как-то иначе – черед миллион крошечных дырочек на лице и на всем теле. Но это объяснялось усталостью Илоны – к концу рабочего дня, после стакана шампанского в цеху, с бригадой, еще и не то померещится.

Подойдя к своему дому и поднявшись по лестнице, она поняла, что открывать дверь квартиры не хочется. И позвонила соседям.

У них было веселое застолье.

– Вот, Толик – это Илона, Илона – это мой Толик! – с гордостью сказала Галочка.

Вид Галкиного мужа Илону несколько озадачил. По рассказам соседки она представляла себе Толика великолепным мужчиной – как Тихонов в роли Штирлица. А тут – долговязый парень в очках, и в каких очках! С толстыми мудреными линзами.

Кроме Толика, за столом сидели Галочкина институтская подруга Катя с мужем Витей и вырвавшийся на пару дней из деревни дядя Миша. Итого – шесть человек, три пары. Илона – седьмая и без пары.

Тетя Таня была совершенно счастлива – она как раз и мечтала о больших застольях. Она тут же усадила Илону, принесла ей чистую тарелку и прибор, наделила хорошим куском жареной рыбы.

Картонную коробку Илона не знала, куда девать, и приткнула на полу возле дивана.

– Что это у тебя? – спросила Галка.

– Еще не знаю. На Новый год получила.

– Так давай посмотрим!

Веревочку разрезали, газету размотали, и Илона достала из коробки вещь, о которой могла только мечтать: портативный кассетник «Спутник».

– Ничего себе! Вот это да! – услышала она. – Ну, здорово!

Илона лишилась дара речи. Она сразу вспомнила давнюю сценку за столом. Тогда она только-только начала ходить в «Аншлаг», и Буревой обнаружил у нее проблемы с дикцией. Магнитофон был просто необходим для работы, и Илона за ужином всего лишь намекнула, что хотела бы получить его ко дню рождения. Мать сразу вспомнила, что дочери нужно совсем другое – кримпленовое платье. Илона знала эти платья, и они ей не нравились, на ее взгляд, так могла бы одеваться Варвара Павловна. От кримпленового брючного костюма она бы, впрочем, не отказалась, но мать не понимала брючных костюмов – видимо, примеряла их на себя и осознавала, что на работу в таком ходить она не может, значит, и дочери это не требуется.

Красный «Спутник» лежал на столе, и мужчины, все трое, восхищались.

– Но ты, Илонка, на одних кассетах разоришься, – предупредил дядя Миша. – Кто же тебе такие дорогие игрушки дарит?

– Дорогие?

Илона не знала, сколько стоит магнитофон, и ахнула, услышав цену: сто восемьдесят рублей. Это было примерно три кримпленовых платья.

– Надо же, и у нас научились кассетники клепать! – радовался Толик. – Может, и «Филлипс» когда-нибудь обгоним?

Мужчины заспорили о качествах «Филлипсов» и «Грюндигов», обычно привозимых моряками из загранки. Илона хотела было сказать, что это подарок отца, но не получилось.

Нужно было придумать, где прятать магнитофон. Если бы мать узнала, что отец сделал такой подарок, последствия могли быть ужасны. Вдруг Илону осенило – нужно просто объяснить ситуацию Буревому, и пусть «Спутник» пока побудет у него. Магнитофон очень пригодится во время репетиций – каждый студиец сам, своими ушами, услышит свое бормотание и сделает выводы.

А дальше, а дальше…

Может быть, с этого магнитофона и дружба начнется? Настоящая – а не те приятельские отношения, которые у него со всеми в студии?

Пока же Буревой дедморозит, магнитофон можно прятать под диваном.

При первой же встрече Илона передала Лиде совет Яра и от себя прибавила – надо послушаться, потому что – «что ты теряешь?» С кооперативной квартирой тоже было не так просто – редакция сама домов не строила, а через кучу инстанций пристегивалась к домам, возводимым для какого-нибудь предприятия. Эти дома сдавали обычно перед Новым годом – закрывали план, и ближайшее по времени здание, на которое можно было претендовать, было бы готово к эксплуатации разве что весной.

Анна Ильинична оказалась очень толковой матушкой, знающей цену деньгам. Илона познакомила ее с отцом, и он растолковал, во что обойдется кооперативная квартира, если каким-то чудом удастся пристроиться к его текстильному комбинату, один первый взнос – больше трех тысяч.

Тогда Анна Ильинична пошла по инстанциям и удивительно быстро поставила беременную дочку на очередь. Одновременно она искала, где бы снять комнату – требовалась комната со всеми удобствами, но никак не находилась. Вдруг ей дали телефон, она куда-то звонила, ездила и уже почти договорилась, но тут случилось чудо.

Лиду посреди рабочего дня позвали к телефону и сообщили: появилась комната в коммуналке, соседка – всего одна, а появилась потому, что прежняя хозяйка умерла, не оставив наследников. Прописана она в этой комнате была одна, и если Лида согласна поселиться вместе с матерью на площади в почти восемнадцать метров, то пусть срочно бежит за смотровым ордером.

Яр оказался прав!

– Чудо, – сказала Варвара Павловна. – И от редакции близко, пешком за десять минут можно добежать. Действуй!

Комната была грязная, сто лет не знавшая ремонта, но – почти восемнадцать метров! И половина кухни, а кухня – все десять метров. И ванная со ржавой ванной, но это мелочи. И туалет с унитазом, который помнил еще царское время, но поменять унитаз – это уж проще простого. И коридор, что особенно обрадовало Лиду и Анну Ильиничну, потому что в коридоре можно будет ставить коляску.

Анна Ильинична взяла власть в свои руки. А руки у нее были трудовые. Она носилась с документами, ездила куда-то на склад за обоями, раздобыла стремянку, смоталась в Березино и перевезла оттуда вещи; до поры их распихали по знакомым, один чемодан даже спрятали в маленькой корректорской под столом. При этом она еще дежурила на телетайпе то в утреннюю смену, то в вечернюю.

– А ты сиди! – прикрикнула она на Лиду, которая порывалась помочь. – Я все – сама! А ты – отдыхай! Впрок! Спи! Гуляй! Ты у меня одна – что я, о единственной дочке позаботиться не могу? Вон у тебя в горкоме собрание ко дню советской армии! Оденься, причешись, иди! Нельзя не ходить – а то тебя забудут.

Лиде живот уже порядком мешал – особенно подниматься по горкомовской лестнице с высокими ступеньками. Но Анна Ильинична была права – нельзя сходить с круга, нужно позаботиться о завтрашнем дне. Илона только удивлялась – вот ведь и такая материнская любовь бывает…

Она не была завистлива, но иногда потихоньку, самую малость, завидовала Галочке, у которой была веселая и бойкая тетя Таня, любительница застолий и посиделок, завидовала чуть-чуть Лиде, которая могла во всем положиться на Анну Ильиничну. Да и не только это – всякая ли мать, узнав, что незамужняя дочка беременна, а папуля сбежал в неведомо какой океан, обрадуется: ну и хрен с ним, без него даже лучше справимся!

И всякая ли мать, привезя домой дочку после трудных родов, полностью взвалит на себя все хозяйство и уход за ребенком, возьмет отпуск за свой счет, разругается из-за этого отпуска с начальством, потом вообще напишет заявление «по собственному желанию!? А тетя Таня написала, всем объявив:

– Что, нас Толик с Мишей не прокормят?

Вся жизнь соседей отныне принадлежала маленькому Максимке – до той поры, пока у него не появится братик или сестричка.

Варвара Павловна меж тем искала нового дневного корректора. Лида собиралась работать до последнего, с риском, что ее увезут рожать прямо из редакции. Илона просто умоляла: не надо дневного, надо обычного, который будет работать через день! Она смертельно боялась остаться без свободных вечеров.

– Дурочка ты, – сказала Варвара Павловна. – Думаешь, твоя самодеятельность – навсегда? Сейчас ты можешь перейти на сменную работу, а как будет потом – неизвестно. А ты у нас на выданье, а для замужней женщины работа через день – то, что нужно.

– Я еще не на выданье, – строптиво ответила Илона.

– Смотри, упустишь время – будешь, как наша Регинка. Одна радость – шмотками спекулировать. А на тебя хороший парень глаз положил, не пробросайся.

– Ромка, что ли? Да ну его…

В «Аншлаге» меж тем близился день премьеры. Конечно, премьеру в ДК играл первый состав, но Буревой обещал, что на выезде будет играть и второй состав. Илона как человек, имеющий отношение к прессе, пригласила Яшку из отдела культуры и фотокора Юру, отнесла приглашения и в другие редакции.

Буревой даже не поблагодарил. Он теперь видел и слышал только первый состав. «Спутником» же пользовался, как будто собственной техникой, совершенно забыв, чей это магнитофон. Обиженная Илона несколько раз собиралась вернуть отцовский подарок, но понимала – отношения от этого лучше не станут.

По странному совпадению буквально с разницей в пять минут начался премьерный спектакль, а Лиду повезли в родильный дом.

Премьера завершилась походным банкетом прямо на сцене, и Илона поняла, что счастье вернулось: она видела прежнего Буревого, Буревой обнимал ее за плечи, он в легком подпитии перецеловал всю студию, и ей два поцелуя перепало.

– А Элечка не пришла, – шепнула Вероника длинной Наташке, и это тоже было праздником – значит, с Элечкой у него ничего серьезного нет.

Утром Илоне позвонила Анна Ильинична.

– Илоночка, у нас доченька! Ты можешь со мной по магазинам пойти?

Анна Ильинична была суеверна – не хотела покупать приданое внучке, пока дитя еще не появилось на свет. А теперь внучка уже в наличии – и срочно требуются все эти пеленки, подгузники, чепчики, полотенчики и прочие очаровательные тряпочки.

Нужно было купить все, что удастся достать, и привезти в новое Лидино жилье до начала смены. Илона позвонила Жанне, Жанна позвонила Тамаре, у Тамары лежали наготове постиранные вещички ее младшенького.

Потом Анна Ильинична и Илона привезли покупки, и Анна Ильинична затеялась перестирать новые пеленки – они прямо с фабрики, одному Богу ведомо, сколько в них пыли и неуловимой взглядом грязи.

Большой котел-выварку Лиде отдала Варвара Павловна. Анна Ильинична прокипятила первую порцию белья, развесила ее в кухне, и тут появилась соседка.

Соседка была стара, подслеповата и очень недовольна тем, что в комнате ее давней подружки будет жить грудной ребенок. Видимо, раньше она не осознавала, что теперь каждый день на кухне будет сохнуть белье.

Начался скандал.

Скандалить Анна Ильинична умела. В конце концов она пообещала вылить на склочницу горячую мыльную воду из выварки. Та кинулась прочь – как выяснилось, к телефону. Кто бы мог предположить, что вредная старуха вызовет милицию и будет кричать, что ее обещали убить?

Илона уже опаздывала на работу. Оставив Анну Ильиничну разбираться с соседкой и милицией, она помчалась в редакцию и обо всем доложила Варваре Павловне.

– Плохо дело, – сказала та. – Как бы эта мадам не принялась пакостить. Я таких знаю – и дерьмо в кастрюлю с супом может подбросить…

Илона вспомнила злое лицо соседки и согласилась.

– Что же делать? – спросила она.

– Ничего съедобного на кухне не оставлять. Холодильник перетащить в комнату. Лучше бы и белье без присмотра не оставлять. И коляску в комнату забирать. Вот не было печали…

– Может, и нам тоже вызывать милицию, если что?

– Милиции это скоро надоест. Будет приходить участковый и ругаться.

– Так все очень просто, – вмешалась Регина. – Менты тоже люди. Дать в лапу – и они с ней иначе поговорят…

– Ты научишь! – рассердилась Варвара Павловна. – Твоя наука Лидке боком выйдет!

Как всегда в непонятных случаях, Илона позвонила Яру.

– Прежде всего – немедленно прописать ребенка в квартире, – сказал Яр. – Чтобы их получилось трое на восемнадцати метрах. Тогда можно подавать на улучшение.

– А шесть метров на человека – это как? – спросила Илона. – Это – мало?

– Покрутись сама на шести метрах, крошка… Погоди – по-моему, на улучшение ставят, если полных шести метров нет. Ладно, я узнаю. Только не вздумайте ментам взятки давать. Как раз напоретесь на принципиального. Редко, но случается.

Соседка и впрямь оказалась пакостливой. Она что-то такое сотворила с газовой плитой, что газ не давал ровного горения одинаковыми язычками, а вырывался из конфорок, как попало, и вонял на всю квартиру. А сама стала стряпать в своей комнате на древней электроплитке. Анна Ильинична, зайдя к ней для решительного объяснения, увидела эту плитку и ужаснулась.

– Да ты же, дура, пожар устроишь! – прямо сказала она. И за этой простой истиной последовал следующий вызов милиции – соседка кричала, будто ее нецензурно оскорбляют, на кухню не пускают, и она вынуждена готовить у себя.

– Нужно всерьез припугнуть, – посоветовала Варвара Павловна. – И потом клясться и божиться, будто мерзавка повредилась умом и скоро начнет чертей гонять. Лет-то ей уже – огого! Может, и в самом деле умишком тронулась.

– Даже страшно Лиду в такую квартиру везти, – сказала Илона.

– Ты можешь ее к себе пока забрать?

– Да я бы забрала! Только у меня мама…

– Ну, если что, я к себе возьму. С Анной Ильиничной авось не поругаемся, я для нее плиту раскурочивать не стану. Так ей и передай.

Но Анна Ильинична, поблагодарив, ответила, что сама справится со склочницей – и не такое видывала, в войну побывала в оккупации, а соседка – не фриц и оружия у нее нет. Времени, правда, мало – всего один день. Ну да есть и такая штука, как партизанская смекалка.

Все было организовано по высшему классу – Анна Ильинична позвонила в «скорую» и затребовала специализированную бригаду для впавшей в бешенство соседки примерно за полчаса перед тем, как затеять скандал. Бригада приехала и застала соседку в халате, размахивающую палкой от швабры.

После укола соседка очень притихла. Она молча ушла к себе и заперлась, а Анна Ильинична заставила фельдшера «скорой» принять коробку хороших конфет.

Эту историю Илона, как только узнала, рассказала Яру.

– Вот это бабуля! – похвалил он Анну Ильиничну. – Думаю, что ваша склочница притихнет надолго.

Он оказался более чем прав. После того, как соседка не показывалась три дня, даже не выходила в туалет, Анна Ильинична забеспокоилась. На стук в дверь и крики соседка не отзывалась. Пришлось звонить участковому.

– Царствие небесное, – сказал, выйдя из комнаты, участковый. – Родня-то у нее есть? Чтобы похоронить?

Вот тут и настал звездный час Анны Ильиничны. Она, потолковав с Яром, поняла, что Лида с грудным ребенком и прописанной в ее комнате матерью может претендовать на дополнительную жилплощадь. И эту жилплощадь не придется ждать годами – вот же она!

Забирали Лиду из роддома всей корректурой, пока Анна Ильинична сидела в какой-то очереди, сражаясь за комнату.

Увидев подругу, Илона немного испугалась. Лида была какая-то заторможенная, словно спала на ходу, крепко держала ребенка и ничего не слышала – ни слов, ни уличного шума, слышала только дочкино дыхание. Когда их привезли домой, когда Жанна с Асей быстренько накрыли стол на кухне, а Тамара с Варварой Павловной показали Лиде все, что приготовлено для ухода за ребенком: стопки чистых пеленок, простых и фланелевых, распашонки и чуть ли не полсотни подгузников из дефицитной марли, даже баночку с ватными жгутиками – чистить маленькой Ксюшеньке носик и ушки, Лида немного оживилась и даже согласилась положить дочку в кроватку.

Ее пытались расспрашивать о роддоме, о родах, она отвечала, что все было нормально, и это опытным мамашам Тамаре и Асе даже казалось странным – редкая женщина хорошо отзывалась о роддоме, а Жанна – та вообще заявила:

– В следующий раз пойду рожать на вокзал. Там и кому помочь найдется, и все будут успокаивать, и не бросят одну в палате. И чище там!

– Ох, девки, беда – Лидка будет сумасшедшей мамашей, – сказала Варвара Павловна, когда шла вместе с Илоной, Региной и временно заменившей Лиду Асей в редакцию. – Видели? У нее на ребенке свет клином сошелся.

– Разве это плохо? – спросила Илона.

– Это у нее – чересчур. Своего родишь – поймешь, – ответила Варвара Павловна. – Вы же ее знаете – притворяться не умеет. Есть мамаши, которые притворяются сумасшедшими, а она действительно на радостях умом тронулась. Ничего, кроме доченьки, не видит и не слышит. Нельзя женщине быть такой серьезной…

Очень удивились корректорши, услышав это от Варвары Павловны. Но безмолвно согласилась – Лида действительно поражала своей серьезностью. И одевалась она так, чтобы через пару лет вписаться в немолодой и идейно выдержанный коллектив издательства общественно-политической литературы, и причесывалась тоже – как будто ей не нравилось быть молодой. Даже странно было, что она отважилась на попытку замужества. Впрочем – не объяснялось ли это тем, что к замужним в коллективе совсем другое отношение? Не вертихвостка, не озабочена ловлей женихов, а знает только дом и работу, работу и дом…

К концу смены Илона позвонила Яру – рассказать новости.

– Мы ее сегодня привезли. Ребенок замечательный, спокойный, так что скоро, наверно, мы сможем к ней в гости сходить.

– Сперва пусть они разгребут вторую комнату. Тогда ребенок сможет спокойно спать, пока мы будем чаи гонять, – ответил Яр.

Илона немного растерялась – она пыталась вспомнить, когда в последний раз созванивалась с Яром, до или после смерти скандальной соседки. Вроде бы до – но откуда он знает, что комната освободилась?

– Ты сегодня идешь на репетицию? – вдруг спросил Яр.

– Иду, а что?

– Я буду в тех краях, можно встретиться на минутку. Я тебе кассету записал – «Пинк флойд», как ты просила.

Вспомнить, когда она просила «Пинк флойд», так, сразу, Илона тоже не могла.

– И я взял тебе немецкую тушь для ресниц, с ершиком. Брасматик то есть.

– Ой!!!

Это был полный восторг.

Илона, разумеется, красила ресницы. У нее, как и у всех, была коробочка с тушью, к которой прилагалась щеточка. Если поплевать на тушь и размазать щеточкой слюну, получалась жижа, которой можно было в три слоя накрасить ресницы, а потом перед зеркалом иголкой разделить волоски, чтобы не было комков. Общей мечтой был «брасматик» – слово, недавно вошедшее в обиход: не знать, что такое «брасматик», было стыдно. Это могла себе позволить только женщина за сорок, то есть – почти бабушка.

«Брасматик», как и хороший мягкий карандаш, чтобы рисовать стрелки в углах глаз, не покупали в магазинах, а доставали. А если удавалось раздобыть «Ланком» с фирменной золотой розочкой на черном патрончике, так это получался настоящий праздник. Достать при подружках «Ланком», чтобы подправить реснички», – какое блаженство сравнится с этим?

– Ну так где встречаемся?

Илона стала назначать место и время, совершенно забыв спросить, откуда Яр знает про вторую комнату.

После успешной премьеры «Большеротой» Буревой задумал новый спектакль – он раздобыл пьесу Брагинского и Рязанова «Притворщики», перепечатку, чуть ли не десятую копию, бледную, как следы дождевых капель на трамвайном окне. Пьеса была новенькая, свеженькая, прямо со сковородки, и после блистательного успеха «Иронии судьбы» творение этих авторов должно было пойти на ура. Буревой обсудил свою затею и с дирекцией ДК, и в комитете комсомола, и в парткоме. Удалось заинтересовать решительно всех. Договорились – в марте его вызывают на съемки, роль хоть и не главная, но интересная, а с апреля начинается работа над «Притворщиками». А пока что по выходным в ДК показывали «Большеротую», причем играл только первый состав, и это было страшно обидно.

Илона с нетерпением ждала, пока профкомовская машинистка перепечатает «Притворщиков», – хотелось узнать, есть ли там для нее хоть крошечная роль. Меж тем в корректуре случилось странное событие.

Лида и Анна Ильинична заявили, что после декретного отпуска Лида на работу не выйдет, а еще хоть бы годик посидит с маленькой Ксюшей. И леший с ним, со стажем, пускай прерывается. Ребенок важнее.

– Что я, их не прокормлю? – спросила Анна Ильинична. – Да божечки мои! Я так вязать умею, что вам и не снилось.

Действительно, дежурства при телетайпе очень располагали к вязанию. И образовался неожиданный дуэт – Регина снабжала Анну Ильиничну модными журналами, даже немецкими, со схемами свитеров и джемперов, где-то добывала пряжу и приводила клиенток, Анна Ильинична взялась за дело яростно. Правда, с подбором цветов могла оплошать – она чувствовала объем и не чувствовала взаимоотношений цветов. Зато работала аккуратно, и Регина, чтобы похвалить ее, говорила:

– К вашим свитерам можно хоть какой лейбл пришивать, и никто не догадается!

Лида же вся ушла в материнство, и когда корректорши навещали ее, то ясно видели – вежливости, положенной хозяйке дома, хватает ненадолго, примерно на четверть часа, а потом Лиду уже несет к кроватке, к пеленкам, которые нужно прогладить с двух сторон, и говорить с ней о редакционных делах – совершенно бесполезно. Даже когда ей сказали, что выпускающий Ромка попросился в корректуру, она не ахнула, не показала удивления, ее эта фантастическая новость вовсе не затронула.

А меж тем даже Варвара Павловна не могла упомнить случая, чтобы в корректуру взяли мужчину. Как-то изначально должность эта предназначалась женщинам – во всяком случае, в послевоенное время, а что было до войны – она не знала.

Она пошла к Бекасову советоваться.

– А почему бы нет, Варя? – спросил Бекасов. – Парень грамотный, учится на заочном. Он как раз на диплом идет. Твоя корректура для него – вроде санатория.

Посмеялись. Действительно – выпускающий все время носится, как наскипидаренный кот, а корректор сидит, и бывает даже полчаса свободного времени – можно книжку почитать. Тем более что книжек дипломнику читать приходится много.

– Проверю на глазастость, – сказала Варвара Павловна. – И если не видит ошибок – извиняй, Леша. Когда у него защита-то?

– Следующей зимой.

– И уже теперь садится за диплом?

– А что, нужно в последнюю минуту?

У Варвары Павловны сразу образовалось свое мнение по этому вопросу, но она промолчала.

Прошло еще около месяца, пока нашли другого выпускающего, и Рома перебрался в корректуру на Лидино место. Ему предстояло читать гранки и полосы в паре с Илоной.

Илона была не слишком довольна, однако выбирать не приходилось. И были у нее заботы поважнее, чем Ромкины затеи. Буревому, похоже, надоела студия. Его опять вызывали на пробы, и он возвращался из Москвы веселый, довольный и совершенно чужой. Он говорил, что в следующем сезоне будет ставить «Притворщиков», обещал также хотя бы пару спектаклей «Большеротой» второму составу, но все это было – как будто подспудное «скажу все, чего ждете, только отвяжитесь от меня».

Когда Илона добыла экземпляр «Притворщиков», когда прочитала пьесу и осмыслила ее, то поняла, что ни одна роль ей не светит. Причина – молодость. Роль светила Наде, леди Гризел в «Большеротой». Наде сорок, она контролер ОТК, и там, в цеху, над ней посмеиваются – нашла себе игрушку. Но леди Гризел она прекрасная, и вот теперь ее ждет роль режиссерши Евгении Борисовны. Главная женская роль, конечно же, достанется Лене – Лена тридцатилетняя эффектная женщина, она блистает в роли Ледив-зеленом. Но вообще ее вот-вот сманят в оперетту – у нее замечательный голос. Там, правда, она всю жизнь проторчит в хоре, но это все же работа, а не хобби. Раису сыграет Вероника – тут и к гадалке не ходи. У Вероники такое чувство юмора, что Раиса получится просто блестящая. Вот как там, на небесах, распределяют актерские способности?! Веронике, с ее внешностью, следует быть подавальщицей в заводской столовке! А она – талант…

В двадцать один год еще не очень анализируешь стремления и судьбы, иначе Илона пожалела бы женщин, которые нашли утешение в «Аншлаге». Но ей все еще казалось, что «Аншлаг» – лучшее место в мире.

Близилось лето – а на лето студию распускают. Буревой уже похвастался, что у него будут съемки в Крыму. Все понимали – душой он уже в Крыму и просто не помнит, чего наобещал второму составу. Илона держалась долго – но, когда Вероника позвонила в корректуру и сказала, что сегодняшняя репетиция отменяется, она не выдержала, ушла в маленькую корректорскую и разревелась. Там ее и обнаружил Рома, которому выдали целую кипу гранок и оригиналов.

Рома перепугался до полусмерти. Он кинулся утешать, в помутнении рассудка даже обнял, Илона стряхнула его руку и обругала дураком. Словом страсти кипели минут десять. Потом пришла Регина, тайно выбегавшая по своим причудливым спекулянтским делам, Рому выставила, а Илону обозвала дурой, что, в общем-то было даже справедливо.

– Ни один мужик не стоит того, чтобы так из-за него реветь! – сказала сразу поставившая диагноз Регина. – Иди, умойся, у тебя глаза черные.

Тушь, понятное дело, не выдержала рыданий. Илона ушла в туалет и попыталась без зеркала привести лицо в порядок. Потом села за работу, работа не заладилась, она пропустила кучу ошибок и схлопотала нагоняй от Варвары Павловны. Было только одно спасительное средство – звонить Яру.

Яр примчался на встречу, обремененный двумя неуклюжими спортивными сумками. Судя по осунувшемуся лицу – куда-то с ними мотался и сильно устал.

– Дела, дела, – сказал он. – Вот, ездил, вернулся.

– Как у тебя с твоей?

– Да все по-прежнему, – пытаясь установить сумки на парковой скамейке, – ответил Яр. – Что ей сделается! Все та же блажь в голове, простых вещей не понимает. Можно ведь просто жить вместе, пока это обоих устраивает…

– Так вы помирились?

– Мы? Помирились?.. – лицо Яра окаменело. – Ну, в общем…

Видимо, свет фар пролетевшей за парковой оградой машины исказил и преобразил черты лица. Полыхнули белые блики на волосах, разъехались и вернулись на место углы рта. Глаза полностью растаяли в черных пятнах на месте глазниц, но вернулись, и лицо вновь стало округлым и свежим, даже сходства с Буревым прибавилось.

– Садись, – сказал Яр. – Да садись же. Меня еле ноги держат. Хочешь коньяка?

Он достал из бокового кармана сумки фляжку.

– Давай из горла, – предложил он. – Мне кажется, это для тебя сейчас самое подходящее лекарство.

Илона подумала и согласилась.

Крепких напитков она обычно не пила. Роскошью считалось шампанское, редакционные мужчины приносили «Агдам» и «Фетяску», предлагали корректорше, заглянувшей по делу в кабинет. Илона все это перепробовала и осталась недовольна. На премьере «Большеротой» пили что-то загадочное, самодельное, из большой бутыли, которую притащил звукооператор Вурдалак Фредди. Дома стояла бутылка коньяка – «для гостей». Илоне и в голову не приходило, что можно к ней прикоснуться.

А тут – фляжка с награвированной картинкой, с целым пейзажем – старинный город, башенки, темный проем ворот. И пахнет интересно.

Она сделала два глотка и удивилась – какой, оказывается, приятный и мягкий напиток.

– Приучайся, – сказал Яр. – Воспитывай вкус. Чтобы в приличном обществе не опозориться. Ну, давай, выкладывай.

– А чего выкладывать… Он на меня вообще больше внимания не обращает!

– Только не реви, только не реви! – закричал Яр. – Смотри вверх! Вверх смотри, говорю!

Это помогло – удалось не заплакать.

Яр похлопал Илону по плечу.

– Я тебя сейчас спрошу, а ты, пожалуйста, не нокаутируй меня.

– Ну?

– У тебя кто-нибудь уже был?

– Это как?

– Это – ты с мужчиной уже была?

Илона опустила голову. Не то чтобы ей было очень стыдно… Она понимала, что в двадцать один год уже должна быть какая-то личная жизнь. Но – в состоянии законного брака! Морали и нотации, которые она слышала от матери, намертво въелись в душу. До свадьбы – разве что поцелуи. Да и после свадьбы – в полной темноте, под одеялом, не снимая ночной рубашки. Не она одна была такая праведница – бывшие однокурсницы слышали от своих матерей то же самое.

– Понятно, – сказал Яр. – Ну так это тебе и мешает. Ты же с ним ведешь себя, как ребенок со взрослым, а не как женщина с мужчиной. Ты понаблюдай, понаблюдай за собой!

– А как?

– Ну, хорошо, понаблюдай, как с ним себя ведут женщины. У вас в «Аншлаге» ведь не только девчонки. Илонка, ты же актриса! Сыграй женщину!

– Он догадается!

– Ты даже не представляешь, до какой степени мы недогадливы…

Она невольно улыбнулась. Улыбнулся и Яр.

– Ну, потренируйся на ком-нибудь, что ли, – посоветовал Яр. – Поверти хвостом. Вот у тебя кофточка – две верхние пуговицы не застегнуты, это правильно. А ты еще и третью расстегни. Юбочку – на пару сантиметров короче, у тебя же стройные ножки. И вот что – тебе надо чуточку румяниться. Ты после зимы какая-то бледненькая.

– Румяниться?

Это слово вызывало в памяти какие-то исторические романы с героинями в фижмах и кринолинах.

– Ох, еще и этому тебя учить? У тебя губная помада есть? Нет? Так, который час? Половина восьмого. Мы еще успеваем в универмаг.

– Зачем?

– Купим тебе помаду.

– Там же ужасная!

– Для меня найдут хорошую.

С помадой у Илоны были сложные отношения. Она видела, как красит губы мать, и это ей совершенно не нравилось. Мать мазала губы, потому что этот примитивный грим был деталью образа конторской служительницы. Варвара Павловна тоже не появлялась на люди с ненакрашенными губами, но хоть цвет выбрала более удачный, не такой химический. Регина могла намалевать рот, как у инопланетянки. Вероника экспериментировала – тоже где-то ухитрялась доставать разные помады или просто менялась с подружками. Другие девушки в «Аншлаге» Илоне не очень нравились, и потому она не обращала особого внимания на их грим, хотя Лена умела нарисовать себе совершенно великолепный рот.

Повесив на себя сумки, Яр повел Илону в универмаг, пошептался с продавщицей в парфюмерном отделе, она велела подождать на служебной лестнице и вынесла туда три патрончика, велев выбирать очень быстро.

– Этот! – сказал Яр. И сразу заплатил.

Потом, в парке, он достал из сумки маленькое квадратное зеркальце и научил Илону правильно подмазывать щеки.

– Видишь, очень просто. Чуть-чуть, и пальчиком… Губки, щечки – и ты уже не ребенок, а эффектная женщина.

– Откуда ты все это знаешь?

– Когда я работал в театре… Что ты так смотришь?! Я был рабочим сцены. И у меня была подруга-гримерша. Меня иногда занимали в массовке, и она меня мазала.

По дороге домой Илона несколько раз поймала очень заинтересованные мужские взгляды. Выходит, Яр был прав. Но нужно было зайти к тете Тане и умыться. Мать могла назвать дочку, возвращающуюся вечером неведомо откуда накрашенной, проституткой, если не хуже.

У тети Тани были кухонные посиделки. Пришла другая соседка, тетя Груня, принесла домашнее печенье. Толик, оказавшийся хорошим кулинаром, на скорую руку готовил горячие бутерброды, которые недавно стали модным кушаньем. Эти бутерброды были дешевыми и дорогими. Дешевые – на ломтик белого хлеба, смазанный томатной пастой, клали ломтик вареной колбасы и сверху – кусочек плавленого сыра; в горячей духовке он растекался по всей колбасе. Дорогие – с ветчиной и хорошим сыром, голландским или российским; обычно такие сыры приберегали для праздничной нарезки. Но Толик еще приправлял бутерброды какими-то сушеными травками. Глядя на кухонное веселье, Илона только вздохнула – мать такого никогда не устраивала.

На следующий день Илона отправилась в редакцию подкрашенная и произвела особое впечатление на Яшку из отдела культуры. Яшка был тот еще гулена – некрасивый, но очень активный. Как-то, когда Лиду подменяла Ася, в корректорской зашел разговор об удивительном Яшкином успехе среди слабого пола. Точку в дискуссии недоумевающих коллег поставила Варвара Павловна:

– Э-э, девки, дурное дерево в сук растет!

Яшка вполне годился как объект для отработки навыков верчения хвостом. И днем, забегая в отдел культуры, Илона строила ему глазки. Но потом ее осенило – Яшка в данном случае мебель, не вызывающая никаких чувств, а с Буревым так не получится. И она прекратила эксперименты – к некоторой обиде раздухарившегося Яшки.

Потом позвонила Вероника. Буревой решил включить Илону в отчетный концерт. Там между оркестром народных инструментов и ансамблем аккордеонистов «Аншлаг» должен был выступить с поэтической композицией.

– Надя уперлась, не хочет, ты будешь за нее, – сказала Вероника. – Я тебе переписала стихотворение Друниной, называется «Комбат». Нужно до завтра выучить.

– Я не успею!

– Я тебе в редакцию занесу.

И действительно – занесла блокнотный листок, а на нем четыре четверостишия.

Стихотворение оказалось очень трудным – про комбата, застрелившего двух дезертиров. Оно должно было хорошо получиться у Нади – Надя помнила войну и погибшую родню, отца и двух дядек. У Илоны с войной были натянутые отношения – она читала и правила отлакированные отделом партийной жизни воспоминания ветеранов, видела и слышала какую-то непостижимую фальшь, а отец, восемнадцатилетним призванный и успевший немного повоевать, рассказывать правду не хотел. Смотреть же фильмы Илона просто не могла – не выносила кровавых эпизодов.

Четыре четверостишия – как русичка в школе говорила, четыре куплета. А в них столько всего спрессовано!

Конечно, говорила себе Илона, можно просто зазубрить – а Буревой покажет, как правильно, останется только повторить. Но можно ведь попытаться, можно?..

Но сперва – зазубрить.

– Что ты там бормочешь? – спросила Варвара Павловна, когда Илона принесла вычитанную третью полосу.

– Мне до завтра нужно стихи выучить. Для концерта.

– А что за стихи? – заинтересовалась Варвара Павловна. Илона дала ей листок.

Казалось бы, долго ли нужно читать тренированными глазами четыре четверостишия? А она смотрела на листок долго – пока не начала читать вслух. Начала очень тихо, словно бы для себя одной.

– Когда, забыв присягу, повернули

В бою два автоматчика назад,

Догнали их две маленькие пули –

Всегда стрелял без промаха комбат.

И она повторила последнюю строчку: «всегда стрелял без промаха комбат».

У Илоны мурашки по коже побежали. Надя бы так не сумела! Да что Надя – и Буревой бы не сумел.

– Упали парни, ткнувшись в землю грудью,

А он, шатаясь, побежал вперед.

За этих двух его лишь тот осудит,

Кто никогда не шел на пулемет.

Варвара Павловна помолчала. Илона даже дышать боялась.

– Потом в землянке полкового штаба,

Бумаги молча взяв у старшины,

Писал комбат двум бедным русским бабам,

Что… смертью храбрых пали их сыны…

И опять Варвара Павловна замолчала – лицо стало суровым и скорбным. Оставалось последнее четверостишие.

– И сотни раз письмо читала людям

В глухой деревне плачущая мать.

За эту ложь комбата кто осудит?

Никто его не смеет осуждать!

Последние слова она вдруг выкрикнула, но как выкрикнула? Со звериной, невменяемой яростью! У Илоны голова сама собой в плечи ушла, дыхание оборвалось. Сыграть такую ярость дважды подряд невозможно – даже она, со своим ничтожным сценическим опытом, это чувствовала. Выплески такие бывают, может, всего раз в актерской жизни, а потом работает воспоминание.

– Варвара Павловна…

– Это было, – сказала Варвара Павловна. – Вот так оно и было. Ну, что стоишь? Иди работай!

Илона схватила листок со стола и выскочила в коридор. Там она попыталась повторить стихи – сперва глуховатым голосом, словно бы даже бесстрастным, потом чуть живее, но выкрикнуть последние слова побоялась – не сцена все-таки.

Работать было невозможно – стихи зазвучали в голове.

– Ты чего? – спросила Регина. – Вернись на землю!

– Ага.

Главное было – сохранить это звучание до завтрашней репетиции.

И еще – попытаться понять, почему обычно спокойная Варвара Павловна вдруг так закричала. Для чего ей с неуправляемой яростью вступаться за комбата, даже если «это было»? Эти стихи – про события невероятной давности, Варвара Павловна ушла воевать, кажется, в сорок втором, сейчас семьдесят шестой. Комбат, комбат… Бекасов?..

С главным редактором Илона сталкивалась очень редко – разве что в коридоре, да пару раз ее посылали отнести ему полосу. Высокий, с основательными залысинами, с тихим голосом, но голос такой, что ни у кого не возникает желания противоречить. Его побаивались. Он вроде бы действительно был на войне комбатом. И Варвара Павловна входила к нему в кабинет, как к себе домой, для нее Бекасов всегда откладывал неотложные дела.

Так это он, выходит, застрелил двух дезертиров? Бекасов? Быть такого не может!..

И разве это повод, чтобы так заорать?

Сильно озадаченная поведением Варвары Павловны, Илона одновременно следила по оригиналу за материалом, который по гранкам читала вслух Регина, проговаривала в голове стихотворение и еще думала: не была ли Варвара Павловна в то военное время просто влюблена в Бекасова? Аргумент был пуленепробиваемый: если бы кто-то в чем-то нехорошем обвинил Буревого, Илона точно так же заорала бы.

Это действительно была находка – после пятнадцати строк относительного спокойствия все напряжение, скопившееся в стихотворении, выплеснуть в шестнадцатой. Но это могло получиться случайно и раз в жизни у Варвары Павловны – или же не случайно у более опытной, чем Илона, актрисы.

Илона сделала все так, как Варвара Павловна, и, выкрикнув последнюю строчку, осталась стоять, растопырив руки и не зная, что с собой делать дальше.

– Ну, это что еще за истерика? – спросил Буревой.

Он прочитал стихотворение сам, очень хорошо прочитал, Илоне осталось только скопировать все, включая паузы – до десятой доли секунды.

– Ну, вроде ничего, – наконец похвалил Буревой.

И ей пришлось повторять стихотворение еще шесть раз – пока поэтическая композиция, в которой участвовали четверо студийцев, не обрела черты чего-то более или менее цельного.

Буревой записал последний вариант на диктофон и потом наскоро его проанализировал. Все огрехи были, как на ладони. Но ему и в голову не пришло отдать наконец «Спутник» Илоне.

– На сегодня хватит, – объявил Буревой. – Собираемся послезавтра. Девочкам приготовить белые блузки, мальчикам – белые рубашки.

На отчетном концерте «Аншлаг» должен был иметь максимально благопристойный вид.

Возвращаясь домой, Илона сперва решила уходить из «Аншлага» – ведь ясно же было, что читает она плохо и просто не понимает, чего от нее добивается Буревой. Потом сама себя одернула – нельзя уходить до концерта и подводить коллектив. Потом постановила – нужно дожить до «Большеротой» со вторым составом, сыграть Мэгги так, чтобы все разинули рты, и уходить победительницей!

Дома все было по-прежнему – мать резала газеты и смотрела телевизор.

Если бы Илона видела, как мать оживает, приходя на работу, и как угасает, уходя с работы, она догадалась бы сравнить ее состояние со своим собственным до и после репетиции. Все-таки они были – мать и дочь, одна кровь, а это сказывается, даже когда сам не желаешь. Но в двадцать один год способностей к анализу мало, а Яр, которому Илона доверяла, сказал однажды:

– Оставь ее в покое. Она сама на себе поставила крест, сама себя загнала в яму, и из этой ямы ее может вытащить только мужчина.

– Какой мужчина?!

Мысль о матери-невесте, матери-любовнице, матери-просто-соблазнительнице, у Илоны в голове совсем не укладывалась.

А потом, после отчетного концерта, вдруг настало лето. Вдруг началась жара, вдруг зацвело все разом. И на третьей после концерта репетиции, когда уже прочитали и разобрали по косточкам первый акт «Притворщиков», Буревой объявил, что всех распускает до конца августа. У него киносъемки!

Правда, на прощание он всех девочек перецеловал, а Лену – так даже, балуясь, всерьез.

Без «Аншлага» жизнь стала так тосклива, что хоть из дому не выходи, а бессмысленно торчи перед телеэкраном. Если бы не работа – Илона бы и торчала. Но лето – пора отпусков, скверная для корректуры пора, когда всем и всех приходится подменять и замещать. Только один человек был в состоянии составить график выходов с учетом всех замен и подмен – Жанна. Даже Варвара Павловна путалась в этих сложных маневрах. Она решила работать каждый день, а отпуск взять в октябре и уехать в санаторий.

Но работа – пять дней в неделю. А в выходные что делать?

Как-то так получилось, что с одноклассницами Илоне было не по пути. Она сохранила несколько подружек из бывших однокурсниц, но у них в июне была сессия, а в июле – практика, вожатыми в пионерских лагерях. Девочки из «Аншлага» в общем-то были подружками, но выходные не совпадали – корректура была свободна в среду и в субботу, а Вероника, например, как раз в субботу была занята – она работала в библиотеке. Правда, занята только половину дня, но все же – на речку уже не выберешься.

Скучное получилось лето. Разве что Ромка заманивал к себе на дачу, и Илона ездила туда с Асей и ее детишками. Но детишки были обременительны – Илона и не подозревала, что два пацаненка могут галдеть, как целый цыганский табор.

И она все чаще задумывалась о своем будущем.

Однокурсницы сражались за дипломы – хоть какая, а цель. Соседка Галочка жила ради своих Толика и Максимки, Толик жил ради своих Галочки и Максимки. Ну, повезло людям, хотя Илона не понимала Галочкиного восторга по поводу десяти рулонов туалетной бумаги; не все ли равно, чем подтираться, а Галочка гордилась тем, что отмыла и отчистила туалет до блеска, с первой зарплаты купила новый бачок, а теперь еще и настоящая туалетная бумага. Для Илоны все еще не настала пора вить гнездо, хотя иногда такое желание просыпалось – и она с получки приносила домой то огромную чугунную сковородку с крышкой, то резиновый половичок.

Лена жила ради места в хоре оперетты. Надя жила, кажется, просто так – «работа-студия-дом-работа», никаких серьезных планов она с «Аншлагом» не связывала, он занимал пустые вечера, и только. Вероника со всем своим талантом обречена была вечно служить в библиотеке – кто бы ее такую взял в театральное училище?

А Илона?

Еще не поздно попытаться, но вот уже июль, когда готовиться к экзаменам? Значит, весь следующий год потерян. И где гарантия, что удастся добыть хотя бы проходной балл? Да и есть ли желание быть актрисой? Есть желание немного побыть актрисой, но чтобы навсегда?

Вот и выходило, что она обречена до пенсии сидеть в корректуре. И стать такой, как Варвара Павловна! А как не стать, если все время сидеть да сидеть? Этак скоро и на двух стульях не поместишься.

Все это Илона рассказала Яру.

– Ох… – ответил Яр. – Ну, точно, засиделась ты в девках. Ты рассуждаешь, как ребенок. Жить ради диплома, жить ради профессии… Ну, чудачка!

– А что я вообще могу?

– Ты можешь стать женой Андрея Буревого, – совершенно серьезно ответил Яр. – Тебе это в голову не приходило?

– Да-а-а?.. А как?!

– Вот! Это уже правильный вопрос!

Сходство Яра с Буревым вдруг стало резким, даже страшноватым.

– Ты ведь хочешь этого? – продолжал Яр.

– Мне об этом и подумать страшно.

– Но ты ведь любишь его? Ты хочешь всю жизнь любить его одного?

– Хочу…

– Так за это надо побороться. Ты пойми, ребенок ему не нужен. Он еще не в том возрасте, чтобы искать жену-внучку. Ты ведь еще не ощущаешь себя женщиной. Ты – девочка, которая уже немножко заигралась с этим своим «Аншлагом». Это от воспитания. Наверно, тебе не очень хочется быть женщиной, потому что твоей маме тоже не хочется быть женщиной. Вот так она тебя и воспитала.

– Яр, миленький, я вообще не понимаю, чего ей хочется.

– И не пытайся. Ей хочется ничего не хотеть, день прожит – вот и ладно.

– Как ты думаешь, она пыталась вернуть папу?

– Пыталась. Только не с того конца взялась за дело.

– Откуда ты знаешь?

– Сужу по результату. Когда женщина хочет заполучить мужчину, или вернуть его, или чего-то от него добиться, она этого мужчину затаскивает в постель. Это закон природы, Илонка, против него не попрешь. Так вот, ты любишь своего Буревого. Так будь же наконец женщиной! Иначе он останется твоим единственным мужчиной только в твоем воображении. А ты ведь хочешь любить его не понарошку, ты хочешь любить его всю жизнь, ты хочешь, чтобы он стал первым и единственным, и больше тебе никого не надо…

Яр говорил чистую правду. Правда была одурманивающая и роковая.

– Слушай, тут такое дело. Мне привезли упаковку брасматиков, я должен был сдать ее одной дуре, а дура возьми да и уйди в декрет! Ей сейчас не до того, и до нее не добраться – уехала рожать в какой-то Урюпинск. И концов не оставила. Ты бы не могла помочь реализовать? – вдруг спросил Яр. – Они идут по семь рублей. У вас же в редакции куча баб. Это «Ланком», почти настоящий.

– Как – «почти»?

– Польский. Давай я тебе дам десяток. Это семьдесят рублей. А твой навар – я тебе на следующей неделе хорошие колготки достану, осенью пригодятся.

– Знаешь что? Я тебя с Региной познакомлю! – догадалась Илона. – Она вечно что-то приносит, всем на свете спекулирует. Так она твои брасматики и это… реализует.

– Так конкурентка же! – рассмеялся Яр.

– А ты с ней как-нибудь договорись.

– Договорись? А что она из себя представляет?

– Ну… не красавица… Одевается лучше всех! Она из богатой семьи. На всех смотрит свысока, – стала припоминать Илона.

– А лет ей сколько?

– Двадцать девять исполнилось.

В корректуре было заведено скромненько праздновать дни рождения, поэтому Илона знала возраст всех коллег.

– Двадцать девять и не замужем. Наверно, та еще злючка. Есть все, кроме мужа?

– Наверно.

– И страшно хочет выйти замуж?

– Может, и хочет, только думает, что все мужчины – козлы и бездельники.

– Думает?

– Ну, говорит…

– Значит, хочет.

Этой логики Илона не поняла.

– Обижена она на мужчин, ясно? Обижена за то, что они ее не захотели. Ну, Илонка! Ну, как ты простых вещей не понимаешь! И впридачу – сама никого не любит. Любить, конечно, тяжкий труд, но есть люди, от природы не способные к такому труду. Ну вот, живут как-то, многие даже довольны. Хорошо. Знакомь меня с этой злючкой. Может, все не так уж плохо.

Как всегда, после разговора с Яром, который не обходился без маленького подарка (на сей раз – пробничек рижских духов «Интрига»), Илона шла домой в хорошем настроении.

Дома ждал сюрприз.

– Тебе Вероника звонила, – хмуро сказала мать. – Просила передать, что шеф возвращается через две недели. Что еще за шеф?

– Это наш режиссер.

– И что, опять будешь туда ездить?

– Буду!

Чтобы не случилось скандала, а их давно не было, мать очень долго продержалась, – Илона сбежала к соседям. Там, как всегда, было весело. Толик и тетя Таня, развлекая Максимку, наперебой пели частушки. Толик вырос в рабочем поселке и с детства наслушался этого репертуара в исполнении родной бабки и ее подружек, а тетя Таня, вместе с родней в сорок первом эвакуировавшись и попав в богом забытую деревню, по меньшей мере два года не знала другого развлечения.

Илона отозвала Галочку в коридор.

– Галь, тебе «Ланком» нужен?

– Ой, нужен! Только денег сейчас нет, мы Толику теплый свитер и ботинки вчера купили.

– Это недорого, – Илона задумалась. – Всего пять рублей.

– Действительно, недорого. Но у меня и их нет.

– Я попробую договориться за четыре. Или за три.

– Толику еще новый шарф нужен. Он ведь в КБ переходит, там нужно выглядеть прилично.

– Что ты все Толику да Толику?! – возмутилась Илона. – О себе тоже подумать надо!

Она выскочила из тети-Таниной квартиры и через минуту вернулась.

– Вот тебе «Ланком»!

– Да ты что?!

– Бери, бери!

– Ой, Илонка!

Галочка обняла Илону и поцеловала в щеку.

– Это же, это же… Я даже мечтать не могла! Ты же видишь, у нас сейчас с деньгами туго, дяди-Мишины болеют, мы им лекарства посылаем. И Максимка – врач велела делать ему массажик, массажистка знаешь сколько берет? А Толика нужно одеть по-человечески. Сперва – его, потом – меня. Знаешь, я когда его увидела в этом свитере – так просто заново влюбилась! У нас на работе одна женщина продавала, купила мужу, он мал оказался. Мохеровый свитер, понимаешь? Шикарный мохеровый свитер! И всего двадцать рублей запросила! Там один мохер дороже стоит.

Галкины темные глаза прямо излучали восторг.

– Вот и здорово, что купили, – ответила Илона. Ей было чуточку завидно. Она бы тоже хотела покупать дорогие свитера для Буревого.

Пришлось просить у Яра новый «Ланком».

– Соседке отдала? – удивился Яр. – Ну, ладно, бывают благие порывы. Но вообще ты начни подбирать хорошую косметику и нормальную женскую одежду. На тебе юбка – будто ты ее сама сшила. Погоди, я через неделю, может быть, привезу тебе трикотажную, «годе», как теперь носят. Но это уже не бесплатно.

– Яр, я даже не знаю, как тебя благодарить!

– Это я не знаю, как тебя благодарить. Я рядом с тобой себя таким умным чувствую!

Илона не сразу поняла заковыристую логику Яра. А когда до нее дошло, возмутилась беспредельно, и он долго, смеясь, ее успокаивал.

– Ребенок ты! Удочерить тебя, что ли? Слушай, а ты хоть раз в жизни целовалась?

Задавать такие вопросы особе, которая даже по заграничным законам уже совершеннолетняя, смешно. Конечно же, были первые поцелуи – из любопытства, в школьной раздевалке, и парень из параллельного класса был совершенно бестолковым поцелуйщиком. Потом, когда Илона сдавала вступительные экзамены в институт, угодила в веселую компанию будущих студентов, где-то все слонялись вечером, она и Саня Курченко отстали, целовались в кусте давно отцветшей сирени, потом пару раз встретились, опять целовались, но развивать эти амурные отношения Илона побоялась. Был еще Витя, брат однокурсницы Светы. Этот даже хотел жениться, но кто ж пойдет замуж за такого толстого? Девчонки засмеют! Но целовался он отлично. Потом был Костик… Значит, Юрка, Саня, Витька, Костик и… И все.

– Ну, знаешь ли! – опять возмутилась Илона. – За кого ты меня принимаешь?

– Сейчас разберемся.

Они стояли в сквере, спортивная сумка Яра – на скамейке, сам Яр, высокий и плечистый, с великолепной гривой русых волос, – прямо перед Илоной. Сходство с Буревым было умопомрачительное. Яр протянул руку – Илона ощутила его ладонь на затылке. Надо было что-то сказать, она приоткрыла рот.

Дальше все было медленно и неотвратимо.

Лицо Яра приближалось, приближалось, это длилось полторы вечности, и гравийная дорожка под ногами Илоны исчезла раньше, чем его губы коснулись ее губ.

Наступила головокружительная темнота. И безумие длилось еще несколько секунд после того, как Яр прекратил поцелуй.

Илона не знала, на что способно ее тело. Теперь она это узнала.

– Поняла, крошка? – спросил Яр. – Ну, я сделал все, что мог. С твоего Буревого причитается! Примерно так это должно быть – конечно, если ты его любишь.

Илона хотела выкрикнуть «да, люблю!», но растерялась: нельзя же так, любить одного, а целоваться с другим. Более того – нельзя любить так, как она любит Буревого, преданно и безнадежно, а целоваться с добрым приятелем, можно сказать – опекуном, вообще без всякой любви!

– Не мучайся, – поняв ее смятение, сказал Яр. – Ты просто еще в лапы к взрослому мужчине не попадала. Теперь хоть будешь знать, какие мы подлецы и гады.

Через неделю в гардеробе Илоны появилась новая бежевая, в мелкую пеструю крапинку, юбка «годе» с шестью клиньями. Деньги на эту роскошь она попросила у отца. Вся корректура пришла в восторг, даже Варвара Павловна одобрила – хотя припомнила, что в сорок первом ей сшили платье с точно таким подолом.

Яр научил Илону – на свидание нужно надевать хоть какую-то новую вещь, чтобы чувствовать себя королевой. Так что по этой части к встрече с Буревым Илона была готова.

Она ждала Буревого со дня на день, нервничала, запрещала себе звонить Веронике и узнавать новости. Вдруг оказалось – он уже вернулся, но почему-то не собирает студийцев. Вурдалак Фредди сообщил, что, по его сведениям, к Буревому проявил интерес очень известный режиссер, так что – он, может, вообще из театра уйдет и из города уедет. Но Вурдалак Фредди был известный пессимист, что бы ни стряслось – он праздновал конец света. Забавнее всего вышло, когда забарахлил телефон в вестибюле; Фредди, вызванный потому, что был звукооператором, поставил диагноз – нести на помойку; ровно через пять минут пришла Наталья Борисовна, руководительница ансамбля аккордеонистов, при помощи пилки для ногтей вскрыла телефон, во что-то там потыкала, и он заработал. Так что Илона решила: может, Буревой действительно с каким-то режиссером о чем-то договорился, но вряд ли бросит театр и студию.

Она вечером, после смены, отправилась бродить к общаге строительного техникума – посмотреть хотя бы на темное окно комнатушки Буревого! Бывали случаи, когда она видела там его силуэт.

Видно, звезды в небе встали каким-то необычным, раз в сто лет бывающим способом. Илона проходила вдоль стены общаги, а навстречу ей от трамвайной остановки шел Андрей Буревой. Правда, шел по другой стороне улицы. Но он увидел Илону и перебежал к ней.

– Привет, – сказал он. – Ты что тут делаешь?

Он обращался к ней на «ты», а она – когда как; на банкете после премьеры все говорили друг другу «ты», а на репетиции Буревой обычно был «вы».

– Я? Я, это…

Умная мысль была неожиданной, и не такой уж, наверно, умной, но другой не находилось.

– Андрей Андреевич, я за магнитофоном…

– Каким магнитофоном?

– За красным, за «Спутником». Он вообще папин, папа велел вернуть.

– Ясно. Ну, пошли, отдам тебе папин магнитофон.

Илона пыталась понять, чем Буревой так недоволен: просьбой вернуть магнитофон, или ему еще раньше испортили настроение. И она понимала – нужно попросить его вынести «Спутник» и поскорее убираться.

К двери строительной общаги, одной на весь фасад, вела бетонная лестница в четыре ступени. Она было достаточно широкой, чтобы могли подняться два человека, идя рядом и не касаясь перил. Как вышло, что ноги сами в полном молчании одолели эти четыре ступени, – Илона не знала.

Вахтерша куда-то отлучилась, и Буревой без затруднений привел Илону в свою комнатушку. Это была нестандартная комната, не на три или четыре койки, а всего на одну. Может быть, она предназначалась воспитателю – в штате общаги строительного техникума была и такая загадочная должность, хотя как воспитывать парней ночью – никто бы не мог объяснить.

Илона впервые в жизни попала в холостяцкую берлогу.

Буревой жил без холодильника, все припасы стояли на подоконнике, там же – старый утюг, термос, кружки, два маленьких стакана и «Спутник». Желтый обшарпанный шкаф и кровать, застланная синим казенным одеялом, составляли обстановку. На стене над кроватью висела одинокая полка, рядом крепилось бра с самодельным абажуром. Тумбочка у кровати служила столом, на ней стояла стопка разномастных книг и толстых тетрадей, лежали две авторучки, тикал большой красный будильник. Вторым столом был уложенный на низкую табуретку большой чемодан. В углу поверх двух пар обуви валялась серая дорожная сумка.

Все в комнатенке кричало: хозяин тут ненадолго, он не считает нужным обзаводиться бытом, он при малейшей возможности сбежит, оставив только рваные носки и пустые бутылки.

Буревой скинул с плеча сумку на кровать, сел, достал оттуда пакет с пирожками – свой ужин и завтрак, что ли? – коробочку с чайной заваркой, два яблока, пачку дешевого печенья и зеленую бутылку без наклейки.

– Садись, – сказал он. – Угощайся. Это – с картошкой, эти – с капустой. Дай-ка стакашки.

Он вытащил из бутылки пробку и разлил по стаканам мутную жидкость.

– Что это? – испуганно спросила Илона.

– Чача. Семену родня прислала. Не бойся, это не слишком крепко. Хотя чача, наверно, тоже разная бывает. Когда я служил на Дальнем Востоке, у нас был такой Мишико, ему родители на Новый год прислали целый ящик мандаринов. Он чуть не со всей ротой поделился. Мы съели эти мандарины и стали такие тепленькие! Оказалось – в них шприцем чачу загнали. Тут тебе и выпивка, и закуска… Это ерунда, она быстро выветривается и никаких последствий. Мы сегодня за час перед репетицией приняли по чашке, на репетиции были как огурчики. Что ты так смотришь? Это всего лишь чача.

– Да, – сказала Илона.

– За встречу?

– За встречу…

Они чокнулись и выпили.

Комок жара пролетел вниз по пищеводу. И пропал. Просто стало тепло. Илона невольно улыбнулась – как, оказывается, просто пить чачу…

Буревой рассказал еще историю про алкогольные подвиги – как пожилой актер, его наставник, играл в подпитии парторга в производственной пьесе, название которой вспомнить было уже невозможно, произносил патетический монолог у самого края сцены, сделал лишний шаг и свалился в зал. Илона слушала не историю, а голос, удивляясь: вот точно так же говорил Яр, и как же она раньше не замечала сходства голосов? А Яр умел так говорить, что рождалось поразительное и всеобъемлющее доверие.

– Хорошо, наши билетерши повадились, как только свет погасят, пробираться в зал и садиться где-нибудь с краю, поближе к сцене. У нас была тетя Феня, хорошая такая бабушка, театралка просто сумасшедшая. Так она подбежала и помогла ему подняться. А он испугался, растерялся, не знает, что делать. Так она его из зала вывела. У нас сбоку от сцены была дверца – она с ним туда! Там его подхватили, опять на сцену выпихнули. Помреж шипит: валяй монолог с самого начала, сука! И что ты думаешь? Он так оттарабанил этот монолог, что даже мы ахнули!

Илона засмеялась.

Запас смешных театральных баек у Буревого был неиссякаемый. Они рассказывались уже не в первый раз и приобрели выверенные интонации и точно рассчитанные паузы. Илона слушала и проникалась гордостью: видели бы студийцы, как она сидит в комнате у Буревого, а он ее развлекает.

Он предложил выпить за театр, и она не отказалась. Потом выпили за «Аншлаг». Потом Илона встала, сделала три шага, и ее занесло.

– Это чача, – сказал Буревой. – Она по ногам бьет. Но это скоро проходит. Сядь, посиди. На меня такие дозы уже не действуют.

Он встал, выпил целый стаканчик и показал, как ровненько ходит по щели между половицами. Илона решила, что у нее получится не хуже. Но чача действительно била по ногам. Буревому пришлось ее подхватывать, чтобы не села на пол.

– Дурашка, – усмехнулся он.

Она запрокинула голову. Все было почти так, как с Яром, только без ощущения мужской руки на затылке.

Но рука появилась, твердая и уверенная.

И поцелуй был тот же самый.

– Вот как? – спросил Буревой.

– Да, – ответила она.

Отступать она не могла – перед ней встал во весь рост тот шанс, на который намекал Яр. Буревой тоже не собирался отступать – он выпил именно столько, сколько ему требовалось для ни к чему не обязывающих подвигов. Девчонка была хороша собой и на все готова.

И он сделал то, чего она желала, одновременно с долгим поцелуем.

Ее вскрику он не придал особого значения – все его женщины в постели были голосисты. Но потом он услышал слова:

– Ты мой единственный…

– А ты мой котенок, – ответил он и стал понемногу возвращаться в реальный мир.

Чача, как он и обещал, выветривалась, и легкие радостные мысли сменились тягостными: ой, мама родная, что же я натворил?

Буревой знал, что нравится всем девчонкам и дамам «Аншлага». Именно поэтому он соблюдал дистанцию. Он знал, что бывает, когда режиссер заводит в труппе фаворитку. Проработав полсезона в Риге, он участвовал в спектакле «Ромео и Джульетта», и там артистка, игравшая Кормилицу, была несколько моложе артистки, игравшей Джульетту. Объяснялось это просто – Джульетта была замужем за главрежем. Так что Буревой отлично знал, на что способны актрисы в погоне за ролями, даже если это студия при заводском ДК.

– Ты мой единственный, – еще раз сказала Илона. Это было вроде заклинания – ей казалось, что чем больше повторять, тем надежнее получится. А вот Буревому уже казалось, что он влип.

– Илонка, ты замечательная, – сказал он. – А теперь давай я тебя провожу на трамвай…

Но время было уже не трамвайное. Он посмотрел на часы и вздохнул: двери общаги заперты, выбраться Илонке почти невозможно. Значит, нужно ее тут оставить до семи утра. В семь начинается всякая суета, беготня по коридорам в душевую и обратно, толкотня на кухне, а не желающие стряпать спускаются вниз, где у вахтерши уже разогрет титан, чтобы взять кипятка. Это самое удачное время, чтобы выпроводить подругу. Все так и делают.

Илона лежала, закрыв глаза. Произошло важнейшее событие девичьей жизни, и она пыталась его осмыслить.

Все могло быть гораздо хуже! Если бы не Буревой – она бы осталась в педагогическом институте и сейчас, возможно, лежала бы в постели с законным супругом, курсантом-танкистом, которого выбрала по принципу «лучшее из худшего». И они бы, отдыхая, говорили примерно так, как отец и мать на кухне за ужином: о том, что нужно договориться в столе заказов насчет майонеза и попробовать брать сметану на рынке, хотя она и дороже магазинной. В лучшем случае – на какой фильм сходить в субботу. И потом она бы, напомнив супругу, что выглаженная рубашка висит не на дверной ручке, а в шкафу, заснула бы с чувством выполненного долга. Да еще и неизвестно, где бы они лежали! Может, если курсант уже получил офицерские погоны, в сырой и холодной комнатенке офицерского общежития где-нибудь за Уралом. И главной задачей было бы – найти, чем как следует законопатить окна. И первым утренним делом – одевшись как можно теплее, бежать к молочному магазину занимать очередь.

Даже если выходить замуж по любви – какая любовь выдержит холод, сырость, безденежье, очереди?

Яр был прав, думала Илона, нужно бороться за Буревого, первый шаг сделан, страх преодолен! Нужно бороться за своего единственного.

Вот он лежит рядом и молчит. Думает…

– Андрей!

– А?

– Ты о чем думаешь?

– Да вообще-то ни о чем…

Ответ неприятный, плохой ответ, но за приятные ответы тоже придется побороться.

И первое, что сделать, – перевезти Андрея к себе домой. Дома – удобства, а не грязная душевая в конце коридора, дома холодильник с продуктами – уж она позаботится, чтобы холодильник был всегда полон!

Не спятила бы мать, узнав такую новость!

А в это время мать, лежа в постели, прислушивалась к себе. Телевизор давно пожелал спокойной ночи, а читать она не любила. Что оставалось? Пока не накроет сном, выключить ночник и ждать – вдруг где-то что-то еще заболит? Боль в ногах как раз в темноте оживала. Нужно было искать такую позу, чтобы она притихла.

Дочь не пришла ночевать, но это уже не слишком беспокоило. Не пришла – и бог с ней, тут уж ничего не поделаешь, покатилась вниз – не остановишь. Мать сопротивлялась обстоятельствам, когда еще могла удержать Илону от постыдного падения. Падение, как она полагала, давно состоялось. И что она могла сделать?

Она могла только найти виноватого. Виноват был отец. Он не сумел быть настоящим отцом, в самое сложное время он попросту сбежал. Он оставил дочь, которую следовало всеми средствами удерживать от падения, и оставил жену – в одиночку держать дочь в ежовых рукавицах. И вот теперь забарахлило сердце, начались проблемы с давлением, стали болеть руки и ноги. Во всем этом виноваты муж и дочь.

Если бы был способ их наказать – мать бы, может быть, и наказала. Но реального способа не было, и она утешалась воображаемым. Она представляла себя в больнице, где она ни разу не лежала, почти умирающей, а возле кровати – плачущую дочь и растерянного мужа. Только так они могут осознать, кого теряют, только так. И она, мать, скажет им все – скажет, как они ее измучили, как она устала охранять дочь, как плакала втихомолку, когда ушел муж. Она им скажет, кто они такие – предатели!

Не было в мире никого, кто мог бы ее сейчас пожалеть.

Тот орешек в сердце опять возник, и незримый кулачок сжал его несколько раз. Это было не то чтобы больно, а ощутимо. И страшновато. И неприятно.

Ноги болели. И руки болели. И сон не приходил. Мать повернулась на бок, зажгла ночник и достала из тумбочки лекарства. Знакомая докторша выписала ей снотворное, но называла таблетки новым словом – «транквилизатор». Было еще два обезболивающих. Мать приняла оба, приняла транквилизатор, и через полчаса уже спала.

Проснулась она с большим трудом. Разбудила боль, но не сразу – сперва был просто сильный дискомфорт. Прислушалась. В квартире было совсем тихо. Мать села, растерла колени, растерла руки, вышла из спальни, заглянула в дочкин закуток. Дочери не было. Тогда мать стала собираться на работу.

Там не должны были знать, что ее допекает боль. И потому она обновила запас таблеток в сумке. Завтрак был прост – бутерброды с вареной колбасой и чай. Чаем она и запила пару таблеток.

В прихожей раздался знакомый звук – дочь проворачивала ключ в замке.

Дочь вошла и, не заглядывая на кухню, отправилась в ванную. Мать вышла в коридор, чтобы сказать ей все, что должна говорить хорошая мать дочери, не ночевавшей дома. И увидела на табуретке маленький красный магнитофон.

Когда дочь, уже в халатике, вышла из ванной, мать, терпеливо ждавшая в коридоре, сказала ей одно-единственное слово:

– Шлюха!

Впервые в жизни мать выговорила это слово вслух.

– Я выхожу замуж, – ответила дочь и ушла свой уголок.

Мать поняла, что это правда. Дочь выходит замуж за кого попало, лишь бы убраться подальше от родной матери. Сперва сбежал муж-предатель, теперь покидает дочь-предательница. Господи, за что?

Она опять ощутила в сердце маленький твердый орешек. Но время торопило – нужно было спешить на работу.

И там ее ждали ритуальные приветствия:

– Шурочка, привет!

– Здравствуй, Шурочка!

– Шурочка, зайди потом ко мне, я кое-что принесла!

– Доброе утро, Шурочка!

– Шурочка, солнышко!

– Шурочка, у меня такая новость! Я сейчас забегу, расскажу!

– Шурочка, вы очаровательны!

Там она опять будет улыбаться…

Илона не ожидала от матери горячих поздравлений. Мать не уважала бурных страстей и никогда не позволяла себе ничего чрезмерного. Но одно-единственное «поздравляю» сказать дочери она ведь могла? Этот вопрос следовало решать поскорее, если Буревому предстоит жить в их с матерью квартире.

Комнаты были смежные: дальняя, поменьше, – родительская спальня, а проходная, довольно большая, – зал и уголок Илоны, отгороженный книжным шкафом. Ее всегда удивляло, для чего родителям этот шкаф: мать не любила читать, а отец брал книги у каких-то своих приятелей на комбинате, опрятно заворачивал в газеты, потом возвращал. В шкафу стояли романы, изданные в пятидесятые годы, в блеклых картонных обложках без картинок, и обязательные собрания сочинений – Пушкин, Лермонтов, Гоголь, несколько томов Толстого, несколько томов Маяковского. Такой шкаф даже стыдно показывать Андрею, подумала Илона, нужно прикупить и поставить на видное место хоть что-то современное, желательно пьесы, или хоть из «Библиотеки драматургии».

Вдруг ее чуть ли не холодный пот прошиб: как можно приводить жениха в проходную комнату?! Тетя Таня, когда стало ясно, что дочь и зять приезжают, отдала им дальнюю комнату, а сама поселилась в проходной. Мать на такие подвиги не способна…

Ничего, кроме «шлюха», мать не сказала и ушла. Илона подумала – до смены еще куча времени, употребить его не на что, можно прибраться. Ее белье и кофточки лежали в шкафу, а шкаф стоял в спальне. Она выгребла со своей полки все имущество и ужаснулась: страшное, застиранное! До сих пор она знала, что не придется раздеваться перед мужчиной, и не слишком беспокоилась о своих трусиках, чистые – и ладно.

Начиналась новая жизнь!

Яр был прав – следовало стать женой Буревого. В этом был смысл жизни – прекрасной жизни, между прочим, потому что жена гениального актера – довольно трудная профессия, требующая огромной любви. И в образовании ли счастье, в ежедневном хождении на работу ли счастье? Илона ничего не имела против корректуры, она поладила со всеми корректоршами, но ремесло жены вдруг показалось ей неимоверно притягательным. Каждый день готовить для Андрея завтрак, обед и ужин! Вместе с ним проходить все его роли, подавать ему реплики! Быть в курсе всех его дел, провожать его на пробы и на съемки, встречать его на вокзале! Конечно, сперва, пока он зарабатывает мало и вынужден вести студию в заводском ДК, придется работать в редакции. Но есть же халтуры. Ася берет на вычитку какие-то диссертации, кандидатские и докторские, расставляет там запятые. Жанну Ромка познакомил с одним пенсионером, который пишет мемуары о войне, но имеет темное понятие о грамматике. Тамара по образованию преподаватель, но репетиторствует, у нее два ученика, которых она натаскивает, чтобы они могли поступить в московский институт. Если захочет – будут еще ученики. Есть варианты, есть!

Если бы Буревой знал про эти планы – скорее всего, сразу начал бы собирать чемодан. Женитьба на девочке из студии мало соответствовала его замыслам. Он только-только заявил о себе в кино. Провинциальному красавчику пробиться трудно, а ему вот удалось, и, поскольку его роли в театре – не ведущие, его могут отпустить и посреди сезона – после умеренного скандала. А жениться нужно в Москве. Он уже не мальчик, которого десять лет назад прихватили на горячем и за шиворот повели в загс. Неля… Вот любопытно, как там Неля, за кого вышла, кто растит Сашку? Хороший, наверно, мужик, если усыновил парня. А что – пока совсем кроха, чего ж не усыновить? Потом родится свой, будут расти два братика… Буревой, понимая ситуацию, во всем пошел Неле навстречу, подписал все бумаги и вздохнул с облегчением – избавился от алиментов! Так что следующий брак будет по уму…

Прокляв злокозненную чачу, Буревой поехал на утреннюю репетицию. По дороге думал, как же быть с Илоной. И ладно бы девчонка была талантлива! Талантливую можно взять с собой в столицу. Там красивые девочки очень легко пробиваются вверх. Так нет же – просто симпатичная девчонка, совершенно неопытная, и при других обстоятельствах было бы даже интересно лепить из нее женщину, но только не теперь, не теперь!

При мысли о тяжком объяснении Буревой затосковал. Верно говорил старый актер-актерыч дядя Сеня, «продавший» его когда-то на негласной актерской бирже: не живи там, где живешь… Теперь из-за этой глупости может начаться разброд в «Аншлаге». Илонка наверняка кому-то разболтает…

Вот тут он был неправ – Илона никому не собиралась хвастаться победой. Хотелось, конечно, спросить у опытных женщин, скоро ли там, внутри, все заживет настолько, чтобы не терпеть последние минуты близости, а радоваться им? Но задать этот вопрос она могла только Галочке. Галочка счастлива со своим очкариком Толиком. Она бы, наверно, сумела объяснить…

Было немного стыдно. И она не пошла к соседям, а раскидала белье по двум кучкам и прилегла отдохнуть. Кучку, что поменьше, она решила пока оставить, нельзя же вообще без белья ходить. А другую – на мусорку! Чтобы и следа не осталось! Регина и Яр помогут… Точно, Яр!

Вот кто все поймет, похвалит, даст совет! Отчего обязательно нужно советоваться с бабами?

Илоне в жизни не повезло – она с самого начала попала в женский мир, и это стало ее злым роком. После школы она угодила в группу, где не было ни одного мальчика, танкисты три раза в год – не в счет. Потом была корректура. Редакционные мужчины – тоже не в счет, ни с кем из них Илона не подружилась хотя бы настолько, чтобы вместе пить кофе в типографском буфете. Правда, Яшка и Ветлугин из отдела партийной жизни время от времени проявляли интерес, но Илона прочно отгородилась от этого интереса светлым образом Буревого. Разве что Ромка… да, с Ромкой она в буфет ходила… Ромка неплохой, но слишком уж прилипчивый…

Яр оказался первым мужчиной, которому она доверяла. Отец – другое дело, ей бы никогда не пришло в голову рассказать отцу о своих скромных девичьих похождениях.

– Ничего себе! – воскликнул Яр, услышав новость. – Ну, ты отважная женщина! А теперь слушай внимательно. Не приставай к нему, не заманивай его в гости. Спугнешь! Ты ведь хочешь, чтобы он был первым и единственным? Значит, нужно действовать осмотрительно. Если ты его любишь – не насилуй, не загоняй в угол. Осторожненько, осторожненько…

В этот день Илона ходила по редакционному коридору с тихой гордостью. Никто не знал о ее победе, а вот если бы узнали!.. Но мудрый Яр велел молчать, вообще – молчать, всюду и везде.

Когда Илона появилась на репетиции в «Аншлаге», Буревой был на сцене, учил мальчишек фехтовать. Студия еще не собралась, и он мог повалять дурака.

– Здрасьте всем, – сказала Илона и села в первом ряду.

– Здрасьте всем! – сказала, входя в зал, Лена.

Буревой поглядывал на первый ряд с тревогой – не начнут ли девочки перешептываться и хихикать. Но Илона сидела спокойно, не суетилась, подпиливала ноготок. Она хорошая девчонка, подумал Буревой, нужно сделать ей что-то приятное. Это будет справедливо.

– Второй состав «Большеротой», хочу вас обрадовать. У нас будет выездной спектакль в Морозовском ДК. И там состоится ваша премьера!

Это был утешительный приз – до Морозовского ехать три часа, оттуда возвращаться ночью – столько же, публики придет – полторы калеки. Но премьера – она и в Морозовском премьера; опять же, там есть газета и радиостудия, которые обязательно пришлют корреспондентов.

– Первая сцена! – объявил Буревой. – Наташа, Глеб! Наташа, юбку надень. Глеб, плащ!

В первой сцене Леди-в-зеленом отпускает Томаса-Рифмача из страны эльфов обратно к людям, и от того, как Глеб-Томас задаст характер, зависят его остальные сцены. Сам Буревой в этой сцене подчеркивал, что они с Леди-в-зеленом – любовники, а вот у Глеба это заведомо не получалось, или получалась какая-то клоунада, и Буревой, прогоняя с ними сцену, то ругался, то смеялся. Студийцы, не занятые во втором составе, потихоньку смылись. Илона нервничала – как все будет, когда она выйдет на сцену? У нее с самого начала не удавался этот безумный вопль: «Пирог!!!» Что-то внутри засело, какая-то пробка, что ли, не дающая орать во всю глотку. А Буревой требовал, чтобы она ворвалась на сцену с диким, паническим воплем и сразу вызвала в зале хохот.

– Ты подумай, в замке Мэрреев – тоска зеленая, подгоревший пирог – это прямо конец света, – внушал он, но правильного смехотворного крика не получалось.

Раньше – не получалось. А теперь Илону вдруг осенило.

Когда во второй сцене настал страшный миг ее появления, она выскочила с воплем, в который вложила самый простой смысл: «Я люблю тебя!» Если бы она имела время – поехала бы в лес, нашла поляну и кричала там эти слова до одурения. Но сейчас весь накал страсти пришлось вложить в «Пирог!!!» Глотка раскрылась, голос наполнил весь зал.

– Есть! – воскликнул Буревой. И сцена понеслась дальше.

Репетировали до полуночи и все вместе пошли на трамвайную остановку.

Илоне очень хотелось остаться наедине с Буревым. Но Яр предупреждал – не вешаться на шею, держать дистанцию, пусть теперь сам сделает первый шаг.

На прощание Буревой поцеловал всех девочек в щечку, Илону – последнюю, и чуть-чуть, на долю мига, удержал ее за плечо. Значило ли это: все-помню-ты-прелесть-я-тебя-люблю?

Когда Илона приехала домой, мать уже спала. Причем спала очень крепко – Илона в прихожей уронила табуретку, и мать не проснулась. Илона подумала: притворяется, показывая, что объявила бойкот. Но отношения с матерью нужно было как-то восстанавливать.

Илона могла попросить совета еще у двух человек – тети Тани и Варвары Павловны. Но Яр предупреждал – до поры держать отношения с Буревым в секрете, а если тетя Таня узнает, то обязательно проболтается матери о подробностях, и проболтается слишком рано.

Оставалась Варвара Павловна.

– Говоришь, ей всюду твои хахали мерещатся? Ну, тут медицина бессильна… – Варвара Павловна покачала головой. – У меня парни росли, мне никто не мерещился. Когда с ними были стычки, они, черти хитрые, дома генеральную уборку проводили, ну, я и таяла… Я подумаю, а ты беги на телетайп. Анна Ильинична – женщина опытная, чего-нибудь присоветует.

Анна Ильинична сама хотела просить совета – как быть с Лидой.

– Ребенок ей весь белый свет застил, – то ли с осуждением, а то ли с тайной гордостью сказала она. – Илоночка, ты к нам почаще забегай, вытащи ее куда-нибудь, хоть в кино, я с Ксюшенькой посижу. Нельзя же так – все с ребенком да с ребенком. Одна она у нас, Ксюшенька, все ради нее… Но Лидка моя уж чересчур! Сидим на кухне, пьем чай, вдруг она срывается, бежит в детскую. Потом говорит – ребенок дышать перестал. И она это услышала – через две стенки! Тебе уже бог весть что мерещится, говорю.

– А мне что с мамой делать?

– Тебе? Ох… Ну, прямо покойница-свекровь, та тоже как замолчит со злости, так и не знаешь, на какой козе подъехать… Ты вот что! Ты заболей!

– Как – заболей?

– Ты что – соврать не можешь? Голова болит, ноги подгибаются, сердце колотится… погоди! У вас в корректуре медицинский справочник есть. Я сама туда лазила. Найти себе хворобу. Она мать все-таки, не выдержит, прибежит лечить! Ты ведь у нее одна.

Справочников в корректуре было чуть не полсотни – на все случаи жизни. Болезни там были такие – натощак не выговоришь. Илона стала искать чего попроще – чтобы мать сразу осознала степень опасности. Наконец она откопала межреберную невралгию. Эта хвороба как-то случилась у одной из трех материнских телефонных подруг, обсуждалась несколько вечеров, так что симптомы мать приблизительно знала. Обезболивающие таблетки у нее есть. Вреда такая таблетка принести вроде не должна.

Несколько дней она собиралась с духом. Врать она не любила и внушала себе, что, во-первых, сыграет свой спектакль с благой целью, а во-вторых – убедится, что ей под силу любой этюд по актерскому мастерству.

Для начала спектакля Илона выбрала вечер, когда не было репетиции.

Вечером, придя домой, она усердно кашляла. Мать вышла из спальни, положила перед ней на стол коробочку кодеина и ушла. То есть, проявила заботу, подумала Илона, ну ладно, ну ладно…

Утром она, услышав, что мать возится на кухне, решительно закашлялась и закричала так, как вопила во второй сцене «Большеротой»:

– Ма-ма-а-а!!!

Мать действительно ворвалась в ее закуток.

– Мама, что это?! Вот тут! Тут! – Илона стала ощупывать грудь чуть ниже сердца. – Я кашлянула, а тут… Ой, не трогай, я боюсь!..

Она опять кашлянула, вскрикнула и зажмурилась.

– Мама, это сердце! Ой, мамочка, больно!..

– Погоди, погоди, сейчас дам таблетку! Ты что, на сквозняке стояла? – испуганно спросила мать. – Или ушиблась?

– Так у нас в редакции сплошные сквозняки – сперва накурят, потом проветривают…

Мать быстро принесла таблетку и стакан воды. Илона приподнялась на локте, заорала, опустилась на подушку.

– Что же делать? – спросила мать. – Илусенька, солнышко, ты должна это выпить, попробуй еще раз…

Сейчас дочь была больной, слабой, взывала о жалости, и именно в такой дочери мать нуждалась; это было необходимое условие, чтобы чувствовать себя нужной ребенку.

– Мамочка, я не могу. Как только шевельнусь – прямо стреляет…

– Илусенька, я тебя сейчас подниму, медленно-медленно… и ты выпьешь пару таблеточек…

– Мама, не надо! Я полежу еще, может быть, пройдет.

– Это так просто не пройдет. Давай чуточку приподнимемся, чтобы запить таблеточку, ну, давай…

Илона и не подозревала, что в материнском голосе могут быть интонации воркующей голубки.

Сейчас главное было – доиграть эпизод до конца. Илона уж нажила кое-какой сценический опыт, она бы не расхохоталась, даже если станет очень смешно, однако боялась перегнуть палку и сфальшивить. Материнское беспокойство было искренним, и вспомнилось нужное: как Илона подвернула ногу, и мать на руках несла ее домой. Илоне было тогда то ли четыре, то ли пять. Как говорил Буревой: вот оно, зерно образа! Мать может, может, может быть матерью! Только нужно ее на это спровоцировать. И такую мать, как сейчас, Илона готова любить, оставить в прошлом все дрязги и любить, как Галочка любит тетю Таню. Ну, или как Лида – Анну Ильиничну. Лида со своей мамой не обнимаются и не целуются при каждой встрече и каждом прощании, как Галка с тетей Таней, но связь между ними – прочнее стального троса.

Мать просунула руку, обняла Илону за плечи, чуть приподняла, положил ей в приоткрытый рот таблетку, поднесла стакан воды. Илона сделала глоток – и ее замутило. Рот наполнился какой-то горькой дрянью, вдруг взлетевшей прямо к губам из желудка. Ужас оказался сильнее актерского мастерства – Илона, пришлепнув рот ладонью, вскочила и побежала в туалет. Там ее вывернуло наизнанку – кажется, даже эклеры, которыми она на прошлой неделе злоупотребила с Региной, выскочили. И она заплакала – от боли, от слабости, от испуга. Слезы полились сами.

Игра была безнадежно проиграна.

Все складывалось не так – Буревой имел возможность пригласить ее в общагу, а не пригласил, и вообще держался так, как будто ничего не случилось; а теперь еще и продуманный план рухнул. Мать ушла в спальню и там молча собиралась на работу. Что она подумала? Подумала, что у дочери от репетиций уже ум за разум зашел?

Илона забилась свой уголок. Ей было стыдно. И, когда мать уже обувалась в прихожей, Илона вышла и сказала:

– Мама, прости меня, пожалуйста. Я сделала глупость… Прости…

– Глупость, – согласилась мать. – Если принесешь в подоле – на порог не пущу.

С тем и ушла, а Илона задумалась. Это самое принесение в подоле она помнила с детства. Сперва так говорили о каких-то знакомых, потом, лет с четырнадцати, Илона слышала это и в свой адрес, хотя была – ни сном, ни духом. Мать, видимо, просто повторяла заклинание, которое слышала от своей матери, а та – от своей.

И вдруг ей стало страшно.

То, что произошло между ней и Буревым, Илона не воспринимала как действие, направленное на создание ребенка. Это было другое, совсем другое! Нечто символическое, вроде тайного обряда венчания, после которого двое принадлежат друг другу, что ли…

Но если смотреть на близость проще и банальнее, то как раз после таких событий и должны возникать дети. Неужели мать нечаянно оказалась права? Или же мать была уверена, что самая первая ночь только так и может кончиться?

Однокурсницы, ложившиеся в постель с будущими танкистами, с первого раза не залетали. По крайней мере, Илона знала несколько случаев, когда тайное сожительство было бесплодным. И она решила, что подлая таблетка виновата – языку не понравилась.

Прекрасный способ помириться с матерью был навеки испорчен. И Илона засобиралась в редакцию – сперва она хотела зайти в телетайпную, к Анне Ильиничне, честно рассказать про свой провал и опять попросить совета, а это – час по меньшей мере.

Анна Ильинична уже обвыклась в телетайпной и треска аппаратов, кажется, даже не слышала. Она мирно вязала рукава очередного заказа, сразу два на одной паре спиц, и поглядывала – когда выползающие ленты уже волнами лягут на пол. Тогда она откладывала вязание и бралась за ножницы, разрезала ленты на куски и раскладывала по папкам; каждой редакции – свой комплект. Если было что-то срочное, официозное, сама же и разносила, а если уложили еще пару километров рельсов на БАМе, на участке Усть-Кут – Тында, то ждала, пока за папками прибегут выпускающие.

– Ой, божечки мои! – воскликнула она, услышав печальную историю. – Илонка, а ты точно – не того? Вон Лидке моей – чуть ли не святым духом надуло. Сколько она-то побыла со своим Козлом Петровичем? По пальцам сосчитать можно. Думала ведь, что женится… Да и хрен с ним, без него даже лучше. Приезжал бы раз в неделю – корми его, пои его, спи с ним!

– Анна Ильинична, миленькая…

– Что, спохватилась? Уже – того? Звони живо Лидке, она тебя к хорошему гинекологу отправит!

Илона посмотрела на Анну Ильиничну с изумлением – никаких причитаний, никаких нравоучений, голосок приветливый. Да, поругала она тогда Лиду – но скорее за доверчивость, чем за беременность.

– Да нет, Анна Ильинична, я – ничего… не надо гинеколога…

Илона забрала папку с телетайпными лентами, чтобы по дороге в корректорскую занести ее в секретариат. В корректорской уже сидела Варвара Павловна.

– Ну, помирилась с маманей?

– Да нет, не помирилась…

Вошел Ромка.

– Здравствуйте, Варвара Павловна.

– Здравствуй, оболтус. Ну, дошел до зубодрала? Нет? Так анальгин горстями и глотаешь?

– Я завтра утром пойду.

Илона удивилась – оказывается, у Ромки, вместе с которым она часами читала в маленькой корректорской гранки и полосы, все это время болел зуб, а она и не знала.

– Рома, Илона, за работу, – приказала Варвара Павловна. – Где Регину нелегкая носит?

Регина опоздала на десять минут и получила порядочный разгон. Огрызаться она не смела – фронтовая молодость Варвары Павловны порой давала себя знать непредсказуемым образом, в самом мирном случае – командным непререкаемым тоном, а в худшем – решительным и немедленным походом к редактору Бекасову, после чего случался выговор, а то и строгий выговор.

Потом, когда были вычитаны гранки двух первых полос, Регина заглянула в маленькую корректорскую.

– Как насчет булочек, козлики?

– Я могу сбегать, – вызвался Рома. – Илонка, тебе сколько брать?

Булочки были с повидлом, с корицей, с чем-то таким желтым, непонятным, называвшиеся «кофейными», были еще округлые, несладкие и без начинки, по три копейки. Из них получались хорошие бутерброды. Когда Варвара Павловна приносила баночку варенья – эти бутерброды были даже лучше покупных булок. А для чая у Регины имелся маленький дорожный кипятильник. В хорошую погоду можно было сбегать поесть в домовую кухню, в плохую – в типографский буфет или устроить у себя застолье. В буфете так воняло химией, что туда ходили пореже – и в основном ради кофе, потому что не всегда в корректуре стояла банка растворяшки.

– Две с корицей, – сказала Илона.

– И мне, – добавила Регина.

– Ну, значит, и мне.

Как вышло, что корректура пристрастилась именно к этим булочкам, никто не знал.

Рома пропадал буквально пять минут, за это время Илона успела постелить на стол стянутую в типографии белую бумагу. Он влетел, улыбаясь, высыпал на бумагу добычу – и тут же Илону словно сквозняком вынесло из комнаты. Запахом корицы так шибануло в нос, что на глаза навернулись слезы. Он был совершенно невыносим.

– Илонка, ты чего? – крикнул вслед Рома.

Она прислонилась в коридоре к стене и стала глубоко дышать, это помогало справиться и со слезами, и с внезапной тошнотой.

Рома выскочил следом.

– Что с тобой? – спросил он. – Тебе плохо?

– Нет, ничего… Я, кажется, отравилась…

– Чем?

– Не знаю. Колбасой, может быть?

Она врала – на завтрак у нее были бутерброды не с колбасой, а с плавленым сыром. Но то, что в столе заказов подсовывают упакованную намертво позеленевшую колбасу, знали все – и на нее можно было списать придуманное отравление.

Илона растерялась – как же работать в крошечной комнатке, наполненной ядовитым запахом? И ей не показалось странным, что первая мысль была о работе.

– Я могу принести активированный уголь, – неуверенно предложил Рома.

– Ну, принеси, – позволила она, и Рома умчался в типографский медпункт.

В коридор вышла Регина.

– Что это с тобой, козочка?

– Не знаю.

Она не могла позволить Регине копаться в своей жизни. И поэтому она просто ушла от разговора – ушла в самом прямом смысле слова.

В телетайпной как раз была смена караула – Анна Ильинична, работавшая с утра, уже собиралась домой, а Вика Кулешова, сменщица, доставала из сумки свое вязание – не такое великолепное, куда как попроще.

– Анна Ильинична, это какой-то кошмар! И еще репетиция сегодня!..

– Где кошмар, какой кошмар, садись, говори толком, не тарахти.

– Давайте лучше выйдем, – взмолилась Илона.

И в закутке, возле двери, из-за которой просачивались типографские запахи, она рассказала о булочках.

– Значит, все сегодня началось? Ой, божечки мои… Я, когда Лидку носила, на сало и курятину смотреть не могла, а соленые огурцы – хоть весь бочонок…

Илона вся, и душой, и умом, сопротивлялась мысли о беременности.

– Какая у тебя задержка? – спросила Анна Ильинична.

– Я не знаю. У меня как когда – бывает, ждешь сегодня, а оно – через неделю, а бывает, что вдруг.

– Ой, божечки мои, ну что ты за растяпа? Когда последние краски были?

– Что?..

– Крови.

Илона с перепугу не могла вспомнить – да и на что ей было запоминать эти даты, когда случится, тогда и ладно.

– Звони Лидке, – велела Анна Ильинична. – А в корректуре скажешь – у меня чаю попила. Сейчас Вику попросим, она вскипятит.

Для этой надобности в телетайпной был старый и уже опасный электрочайник.

Анна Ильинична не доела свой обед, в картонной коробочке лежал сырник – хороший и пышный домашний сырник, при нем – два оладушка, хотя и холодных, но очень вкусных. Оладьи Анна Ильинишна пекла – объедение, как-то хитро заводя для них опару и обходясь без яиц.

– Вы тогда мои булки заберите у Ромы, – сказала Илона. – Можно, я от вас позвоню?

Но первый звонок она сделала не Лиде, а Яру. Яр отсутствовал – бегал по своим загадочным делам, добывал юбки, продавал брасматики. Анна Ильинична вышла из телетайпной, а звонить Лиде Илона побоялась – правда сейчас казалась самым страшным, что только бывает на свете.

Она доработала смену, вышла из редакции и встала на перекрестке столбом: репетиция или, или?..

Она боялась, что увидит Буревого – и сделает какую-нибудь невероятную глупость. А Яр потом за эту глупость устроит ей хорошую головомойку.

Но не видеть его она уже не могла. Это было как глоток кислорода – его голос, то звонкий, то приглушенный, то понемногу набирающий силу; его руки, умеющие все выразить без слов; его спина – прямые плечи, тонкая талия, торс чуть ли не треугольный; его глаза, особенно когда он щурился и усмехался… видеть эту усмешку – уже счастье… вот просто смотреть и смотреть…

И думать: мой, мой…

Она пошла в сторону вагоностроительного вдоль трамвайных рельс. Время еще было, и пройти пешком остановку-другую даже полезно. Тем более – мимо парка, хоть воздухом наконец подышать после типографских ароматов. Илона не понимала, как там целый день выдерживает бригада. Правда, бригада верстальщиц получала молоко за вредность; линотиписты, кажется, тоже.

– Илонка! – услышала она.

Ее окликнула бывшая однокурсница Оля.

– Откуда и куда? – спросила Оля.

– С работы, я в редакцию устроилась, и в гости.

Докладывать про «Аншлаг» Илона не стала.

– А почему не ко мне? Пошли! Я вон в том доме живу!

– Переехала, что ли?

– Ну да! Пошли! Посидим, мой Гошка придет, а он ведь, ты ж его знаешь, никогда один не приходит! Обязательно кого-нибудь притащит! У нас гитара! Гошка знаешь как поет? Идем, чего ты?

Оля, судя по всему, была довольной и счастливой женой. Но счастье далось ей непросто – она долго сражалась за Гошку, который был не танкистом, обреченным до скончания дней прозябать в дальнем гарнизоне, а инженером-строителем в богатом тресте. Поскольку он имел высшее образование, молодой жене распределение уже не грозило.

– Как там наши? – спросила Илона. Наших было тридцать душ – надолго бы хватило рассказывать. И ноги сами пошли туда, куда повела Оля.

Илона прикинула – если провести у Оли час, а потом повезет с трамваем, можно успеть на репетицию. Но тут она дала маху – Олино жилище было приютом всех давних стройотрядовских друзей Гошки, и как раз двое ждали его на лестнице. Оля впустила их в квартиру и принялась хозяйничать, Илона только удивлялась и любовалась.

Есть женщины, созданные для организации домашнего уюта, и Оля как раз была такой – невысокая, полненькая, лицо – в светлых кудряшках, этакий ангелочек-переросток. Моментально был накрыт стол, посреди стола встали четыре бутылки вина – красного и белого.

– Ну, за знакомство! – сказал бородатый Шур-Шурыч. И Илона, расслабившись в приятном обществе, охотно выпила за знакомство. Потом прибежал Гошка, принес еще бутылки, среди них Илона заметила водочную. Водку она отродясь не пила, но Гошка уговорил попробовать. После двадцати пяти грамм жизнь стала радостной, а все утренние и дневные события отлетели куда-то в сторону, в сумрак. Оля нажарила пельменей, целых три пачки, и объяснила, что для покупных пельменей это самое лучшее употребление, они – отличная закуска. И действительно, пельмешка за пельмешкой, и еще двадцать пять грамм, и еще полдюжины пельмешек, – вся эта роскошь спасла Илону.

Оказалось, она хорошо держит алкоголь, не буянит, вполне прилично подпевает Гошке, исполняющему туристические песни, не пытается заснуть в углу. В общем, Илона сама себе очень понравилась. А потом Шур-Шурыч вызвал такси и довез ее до дома.

Спала она после этого пельменного банкета просто замечательно.

Когда она проснулась, мать уже ушла, и это было хорошо. Илона медленно возвращалась в реальный мир со всеми его неприятностями, но неприятности были уже не такие яркие. Да, есть подозрение, что беременность. У всех женщин такие подозрения бывают, а она ведь уже женщина. Да, прогуляла репетицию. Ну так Мэгги не во всех сценах занята, Буревой без затруднений обошелся без главной героини.

Илона позвонила Лиде, собралась и пошла к ней в гости. Пошла, зная, что нормального разговора не будет, Лида вся в ребенке. Но лучше сидеть и смотреть, как подруга тетешкает Ксюшеньку, чем куковать дома.

Лида за время беременности обросла медицинскими знакомствами. Носила она хорошо, почти без проблем, как всякая молодая женщина крепкого сложения, с детства выкормленная простой и здоровой пищей, жившая на свежем воздухе и много помогавшая в хозяйстве, в курятнике и на огороде. Но, поскольку все – для ребенка, она ходила на консультации к хорошим врачам и вместе с Анной Ильиничной таскала им подарки – кому коробку конфет, кому – бутылку коньяка, эту вечную медицинскую валюту, а уж в роддоме Анна Ильинична всех санитарок прикормила, и Лиде не пришлось все дни провести в одной и той же рубахе, на груди уже заскорузлой от молока.

Знакомая гинекологиня назначила время приема – это было послезавтра. И Илона в почти хорошем настроении отправилась в редакцию. Чтобы не рисковать, она зашла в пирожковую и постояла там, принюхиваясь; запахи отвращения не вызывали, и она взяла две ватрушки, очень удивившись тому, что давно ими не лакомилась, и два пирожка с яйцом и рисом. Там же, в пирожковой, можно было взять за семь копеек кружку какао. Страшно захотелось этого дешевого и жидкого какао, Илона взяла, а чтобы не пить просто так – еще и пирожок с курагой.

По дороге она становилась у телефона-автомата и даже достала две копейки, чтобы позвонить Яру, но передумала – если тревога ложная, то и устраивать ему приступ паники незачем, а если не ложная… тогда, значит, придется искать его послезавтра.

Тревога не оказалась ложной. То есть, докторша сказала, что срок слишком маленький для стопроцентной уверенности, но восьмидесятипроцентная есть, и велела прийти через две недели. Если месячные все же начнутся, то, конечно, можно не приходить.

Они все не начинались и не начинались. Зато обнаружилось отвращение к запаху жареной рыбы в домовой кухне.

На репетициях все было плохо. Мэгги – наивная и простодушная девушка, которая впервые в жизни влюбилась, и эта часть ее образа Илоне соответствовала. Но Мэгги – прямодушна, притворяться почти не умеет, и все у нее всерьез, включая попытку торжественного самоубийства. К тому же, у нее с матерью, леди Гризел, настоящая дружба и полное взаимопонимание. Илона же не могла быть прямодушной – ей в последнее время приходилось врать всем, а сцены с леди Гризел получались фальшивыми, и Буревой, не понимая ситуации, требовал, чтобы Илона отыскала «манок» в счастливых эпизодах отношений с собственной матерью.

Профессиональная актриса справилась бы с задачей, отыскав «манок» хотя бы в отношениях с любимой кошкой. Но Илона, в сущности, вообще актрисой не была, вернее – в той мере, в какой способны исполнить роль любая девушка и любая женщина. Буревой даже сперва принял ее старание за призвание…

А аншлаговские дамы и девицы уже давно догадались, что Илона неровно дышит к руководителю. Сначала их это развлекало: здрасьте, еще одна! Когда Илона получила роль Мэгги во втором составе, они даже не насторожились: вот и новенькая, Катя, получила роль леди Гризел, и новенький, Эдик, получил роль старого Мэррея, кто-то же должен играть. Но начались репетиции со вторым составом, и опытная Лена почувствовала какое-то напряжение, какую-то неестественность в отношении Буревого к Илоне. Предположение могло быть только одним: уже спят вместе, но тщательно это от всех скрывают. А что знает Лена – то знают Надя и Вероника.

Конечно, доказательств не было никаких, но отношения между Буревым и Илоной изменились так, что мальчики-студийцы этого не заметили, а девочки принялись наблюдать, и Илона видела, каким взглядом обменялись Лена и Надя, когда Буревой похвалил ее за правильно найденный жест.

Вскипело злорадство: посмотрю я на ваши рожи, когда вы узнаете правду!

Яр, которому Илона позвонила и рассказала о своем полубеременном состоянии, проворчал:

– Илонка, это не ко времени. Он еще не настолько любит тебя, чтобы его эта новость обрадовала. Но ты не опускай рук. Главное – не преследуй его. Знаешь анекдот про курицу? Бежит курица от петуха и думает: «Стоп, а не слишком ли быстро я бегу?» Надо, чтобы он сам стал за тобой теперь гоняться, а ты бы решала, когда сбавить темп.

– А как?

– Откуда я знаю! Смотри по обстоятельствам. Сейчас он испугался, и я его понимаю! А увидит, что ты настроена добродушно, и успокоится. И тогда ты сможешь еще что-то предпринять. Ты же любишь его?

– Люблю, конечно.

– Значит, посиди еще немного в засаде. Когда борешься за свою любовь – и в засаде сидеть приходится. И поскорее узнай правду – есть там у тебя кто-нибудь или нет.

– А с мамой как быть? Она на меня обиделась, вообще разговаривать не хочет.

– Твоя мама – тяжелый случай… Ну, когда у тебя с твоим Буревым будет какая-то ясность, станет понятно, как маму воспитывать.

В конце концов месячные не пришли, поход к гинекологу состоялся и беременность стала совершенно реальной.

Буревой меж тем получил письмо от одной милой женщины с Мосфильма. Он по понятным причинам не оставил для связи театральный телефон, а телефон вахтерши в общаге был ненадежен. Вот и получилось, что связь с цивилизованным миром осуществлялась по почте.

«Андрюша, я тебе советую бросить все и немедленно переезжать в Москву, – писала эта женщина. – Ты упускаешь кучу шансов. Вот сейчас я говорила с Гайдаем. Он хочет экранизировать «Ревизора», это будет шедевр, название уже есть – «Инкогнито из Петербурга». Музыку пишет Зацепин. На роль Городничего наметил Папанова, Анна Андреевна – Мордюкова. Куравлев – почтмейстер, Филиппов – Осип. Я замолвила за тебя словечко, там ведь много ролей второго плана, на что Гайдай задал мне разумный вопрос: «А где он?» Андрюша, сняться у Гайдая, пусть даже в эпизоде, – сам понимаешь, что это значит. Твоя комиссарская роль тебе скорее во вред, чем на пользу, потому что она картонная, ты – манекен. Если ты сейчас не приедешь, то так и помрешь провинциальным актером, странствующим из Вологды в Керчь…»

Письмо было разумное. И ведь женщина не знала, что на самом деле терять Буревому нечего: комнатушку в общаге, жалкую ставку в театре, оклад руководителя студии в заводском ДК? Она считала, что Андрюшины дела не так уж плохи.

Естественно, никто в студии про это письмо не знал. А оно ведь было последней каплей, переполнившей чашу. И если бы состоялся диалог Буревого с воображаемым защитником актерской порядочности, то защитник потерпел бы поражение. Он бы сказал, что нехорошо бросать театр в середине сезона, и получил ответ: когда Буревого брали в театр, то обещали хорошие роли; даже если считать хорошей ролью Герцога в «Двенадцатой ночи», то где Марат в арбузовском «Моем бедном Марате», который словно создан для Буревого? Эту роль отдали другому Андрею, Кравцову, который в сорок лет и с явными, плохо замаскированными залысинами, пыжится изобразить благородного мальчика. Защитник сказал бы, что бросать «Аншлаг» нехорошо, и получил бы ответ: «Аншлаг» можно передать в хорошие руки, Константин Иванович Беклешов, артист с сорокалетним стажем, имеет опыт работы с такими коллективами, оклад руководителя старику тоже будет более чем кстати. Защитник напомнит тогда об Элечке. А что Элечка? Замужняя женщина, не пропадет! Про Илону защитник даже не заикнется.

Удивительно совпали два события – Илона, вызвав на свидание Яра, ходила с ним взад-вперед по парковой аллее, а Буревой сидел на стуле в предбаннике режиссерского кабинета и с тоской смотрел на застекленные фотографии в рамках, вывешенные рядком на тусклой стене. Это были актеры, отдавшие всю жизнь театру, начиная, кажется, с тридцатых годов; давно и прочно забытые актеры и актрисы, чьи лица если не выгорели, то бликовали, и что-то разобрать было совершенно невозможно.

– Это называется цугцванг, – объяснял Яр Илоне. – Оба выхода плохие. Цугцванг – это шахматный термин, чтоб ты знала. Оставить ребенка – плохо, и избавиться от него – плохо. Я тебя знаю, ты не способна стать такой мамочкой, как Лида.

– И как Галка… – пробормотала Илона.

– Ты не сможешь раствориться в ребенке и совершенно забыть о его папочке, как Лида. И тебе придется разрываться между ними.

– А Галка?

Она рассказывала Яру о соседке, и он представлял, о ком речь.

– Так у твоей Галки муж – не артист. Он свои восемь часов отработал – и все чертежи, все проекты выкинул из головы, побежал домой стирать ползунки. Ты уверена, что Буревой будет радостно стирать ползунки? И делать домашний творожок? Артисты – они не такие, как обычные люди. У них в голове – творчество, а быт их только раздражает. Когда дома грудной ребенок – то этого быта столько – ни на что другое места не остается. Думаешь, можно учить роль, когда рядом орет ребенок? А идти на репетицию после того, как он всю ночь орал? Твоей Лиде легче – они с Анной Ильиничной, честное слово – замечательная бабуля, – ночи поделили. У них две комнаты, так, когда Ксюшка болела, они по очереди с ней спали. Ребенку ни к чему, чтобы над ним сразу двое взрослых кудахтали, хватит и одного. А где твои две комнаты? Вам ведь придется жить в одной комнате с ребенком. Но и это все полбеды…

Жилплощадь – это было больное место. Даже если мать уступит спальню…

– Ты уже не сможешь любить Буревого так, как любишь его теперь. Такая любовь, может быть, раз в сто лет случается, я, во всяком случае, еще не встречал. Ты – настоящая однолюбка. А ведь теперь он уже почти твой. Я не знаю, как ты перенесешь, если он больше не будет единственным… Бывали случаи, когда матери начинали ненавидеть своих детей…

Илона кивнула. Яр сказал чистую правду – никто из тех, с кем Илона была знакома, так не любил – да и, наверно, не мог любить. Сейчас она ощутила это неожиданно остро – как будто взлетела, утратила вес, повисла над землей в потоках света, ледяного ветра и завивающихся вокруг нее радужных энергий. Они были – как спирали из широких атласных лент, они несли Илону все выше и выше, ощущение было – как поцелуй любимого, только еще безумнее.

– Ты сейчас должна сохранить свою любовь. Ты же себе никогда не простишь, если ради ребенка погубила свою любовь к Буревому, вот что ужасно. Я тебя знаю, прощать ты не умеешь. Девяносто шансов из ста, что ребенок испортит ваши отношения. И ты еще совершенно не готова к материнской роли. В общем, печально все это. Вот я тебе расписал ситуацию, но решить за тебя я не могу.

Яр обнял Илону и крепко прижал.

– Что бы ты ни решила, я всегда на твоей стороне. Ты мне как сестренка… – сказал он тихо. – Наверно, тебе всегда недоставало старшего брата.

– И старшего, и младшего. Но она не хотела.

– Вот и у меня – ни братьев, ни сестер…

Они были одни в осеннем парке, начинался дождь, и Яр забеспокоился, что Илона промочит ноги. Она купила красивые туфли, чтобы блистать на репетициях, а денег на осенние сапоги уже не было – по крайней мере, до зарплаты. И предстояли очень неприятные расходы.

Яр, в короткой курточке, с мелкими водяными каплями в волосах, был безумно похож на Буревого. Илона подумала: в самом деле, как же всю жизнь не хватало брата… И они стояли, обнявшись, двое во всем огромном парке, а мимо летели мокрые листья.

– Вот, – сказал Яр и сунул ей в карман две десятки. – Больше сейчас не могу, все деньги – в деле. И не вздумай возвращать.

Потом Яр поймал такси и отвез Илону к Лиде – для важного разговора.

Два дня спустя, в среду, редакционный выходной день, попросив денег у отца якобы на новые сапожки, Илона рано утром, в соответствии с договоренностью, пошла в больницу, где работала докторша, прикормленная Лидой и Анной Ильиничной. И опять случилось совпадение – она сидела на кровати, уже в больничной рубахе, и ждала, пока за ней придут, а Буревой сидел в кабинете главрежа.

– Вот телеграмма с Мосфильма, – говорил он. – Михаил Яковлевич, вы сами видите – я играю только в четырех спектаклях, роль Марата мне не дали, роль Мурзавецкого мне тоже не светит.

– Андрей, ну не с вашей же внешностью играть Аполлона Мурзавецкого.

– А почему бы нет? Если вы считаете, что я не осилю характерную роль, то что я тут вообще делаю?

Этот неприятный разговор кончился тем, что главреж, у себя в кабинете обычно меланхоличный и благовоспитанный, заорал так, как обычно орал на репетициях, и выгнал Буревого на все четыре стороны. Тот помчался в отдел кадров – увольняться, потом поехал на вокзал за билетом в Москву, потом вернулся в театр – доделать все бумажные дела, потом отыскал Беклешова и повез его на вагоностроительный завод, в профком, знакомить с нужными людьми. Беклешов был безмерно благодарен – он собирался на пенсию, а для пенсионера заводская театральная студия – приятная и материально полезная забава. Насилу Буревой сообразил позвонить Веронике и сказать, что завтрашняя репетиция отменяется. Она должна была обзвонить всех студийцев, но до Илоны не достучалась.

Илона заплатила деньги за аборт с обезболиванием, но никто не знал, как на нее подействует наркоз. Вовремя заметили, что у нее дыхание замирает, – и на том спасибо. Потом, когда она к вечеру кое-как отошла и даже перестала мерещиться всякая дрянь вроде дырок в стенах и стульев, превращающихся в газовые плиты, ее поскорее выпроводили из больницы от греха подальше и даже поймали для нее такси.

Но ни одно такси не повезет на третий этаж. Илона вошла в дом, посмотрела на лестницу и поняла, что сейчас умрет. Ноги подкашивались, она вцепилась в перила. При мысли, что придется объясняться с матерью, ей чуть не стало по-настоящему плохо. Она думала, что успеет вернуться, пока мать на работе. А за ночь – прийти в себя настолько, чтобы днем поехать в редакцию.

Оказалось – где-то там, под левой грудью, есть сердце. И оно не то чтобы болело… в нем ощущалась совершенно лишняя тяжесть… Как-то отец принес с работы металлические шарики от подшипников, так если этот тяжелый шарик положить в тряпичный кошелек, который был тогда у маленькой Илонки, то примерно так и получится: угол кошелька с шариком провиснет, а остальное пустое пространство сморщится.

Она понимала: если сесть на ступеньки, то вообще никогда не встанешь. И положение с каждой секундой делалось все безвыходнее. Девчонки из «Аншлага» врали, рассказывая про аборты – дело неприятное, но через несколько часов хоть в пляс пускайся. Зачем врали, зачем друг перед дружкой выхвалялись – кто их разберет…

– Илонка! Ты, что ли?

Это был Толик. Он через свои хитромудрые очки мог смотреть и вдаль, и прямо перед собой вниз, но случалось, что не сразу приспосабливался к обстановке.

– Я, – ответила она. – Мне что-то плохо стало…

– Сейчас!

Толик втащил ее наверх, но не оставил у дверей ее квартиры, а взял к себе, обещая, что теща и жена ей живенько помогут. Илона не сопротивлялась – действительно, умнее всего было посидеть или даже полежать у соседей, пока мать не уснет.

Там, она знала, будут рады помочь и никто дурного слова не скажет.

Толик больше всех суетился, и Илона подумала: повезло же Галке, такой заботливый, и умница, и веселый. Трудно было не поладить с Толиком, Илоне редко встречались такие чистосердечно обаятельные парни. За время знакомства с ним она поняла, как хорошенькая Галочка смогла полюбить это долговязое чучело, и признала право Толика на Галочкину любовь.

А сейчас следовало собраться с силами, поскорее очухаться и прийти на репетицию королевой.

Ночь прошла ужасно, утром Илона, слыша, как мать ходит по квартире, притворилась, будто спит, и в самом деле заснула. Проспав, в редакцию она ехала на такси. Когда до нее дозвонилась Вероника и сказала, что репетиция отменяется, Илона была просто счастлива.

– Значит, теперь – в субботу? – спросила она.

– В субботу, – подтвердила Вероника.

День прошел лучше, чем она рассчитывала. Это была вторая смена – Ася, Тамара и Жанна, и не было Варвары Павловны с ее строгим взглядом. Вот перед Варварой Павловной Илоне было за свой поступок как-то стыдно.

В пятницу Илоне было уже почти хорошо.

А в субботу она непостижимым образом опоздала на репетицию. Вроде бы вышла вовремя, вроде и трамвая ждала не слишком долго, а приехала, когда вся студия уже была в зале.

Сперва Илона не поняла, что стряслось, и ей даже показалось, что в зале пожар. Она шла через вестибюль, когда двери распахнулись и из них, крича и толкаясь, вывалилась почти вся студия.

– Илонка! – крикнула ей Вероника. – Мы к администратору идем!

– А что такое?

– Буревого уволили!

«Аншлаг» даже нашел причину – несколько совместных импровизированных банкетов за кулисами, с распиванием портвейна, о которых доложили начальству уборщицы, подобравшие пустые бутылки.

– Прислали какого-то дедушку! – возмущались студийцы. – Никаких дедушек, пусть вернут Буревого!

Администраторша, к любым сюрпризам привыкшая женщина, тщетно объясняла, что никто Буревого не увольнял. Была суббота, прочее начальство отсутствовало, раньше понедельника правды добиться не могли, и потому вместо репетиции все дружно отправились в пирожковую – есть беляши и плести интриги. В театре в этот вечер не было спектакля с участием Буревого, и где его искать – никто не знал.

Илона вместе со всеми ничего не понимала, но обещала в воскресенье зайти в отдел культуры. Яшка любит такие темы, его хлебом не корми – дай раскопать скандал, а если обижают известный в городе «Аншлаг», так это же для журналиста просто праздник! Можно призвать на помощь и райком комсомола, и горком, можно даже предложить такой материал хоть в «Советскую культуру»! А для Яшки «Советская культура» – это все равно, что для мальчика из провинциальной хоккейной команды сборная СССР. Он с утра побежит к киоску, скупит десять экземпляров, будет их показывать и дарить девчонкам, а парочку засушит в нижнем ящике письменного стола – для грядущих внуков.

Яшка, узнав такую новость, пообещал в понедельник с самого утра, сразу после планерки, сесть на телефон. Илона примчалась на работу раньше всех, чтобы узнать новости и сразу сообщить Веронике.

– Илонка, это пустышка, – сказал Яшка. – Я всех обзвонил – на заводе сказали, что ушел по собственному желанию, привел себе замену, а там ведь все равно, кто руководитель, студия есть – и ладно. Я тогда позвонил в театр, добрался до отдела кадров – так он и из театра увольняется, даже двух недель не отработает.

– Что случилось?.. – без голоса спросила Илона.

Первая нелепая мысль была – он как-то догадался о беременности. Не один Козел Петрович мог сбежать от беременной подруги – наверно, это у них общая беда, хотя вот Толик – не сбежал же! Вторая, более разумная, – что-то стряслось. Илона знала, что у Буревого есть родители, понимала, что уже немолодые. Но вдруг увольняться? И, главное, ни у кого из студийцев не было знакомых в театре…

Кое-как доработав смену, Илона понеслась в общагу.

Окно комнатушки светилось, и она невольно улыбнулась – сейчас все выяснится. Она проскочила мимо вахтерши, не обращая внимания на крик «Стой, куда?!», она ворвалась в комнатушку – и увидела там пожилую тетку в сером халате. Тетка мыла полы. На подоконнике не было ни утюга, ни термоса, но кружки остались. Полка над кроватью опустела. Постельное белье было сдернуто и лежало комом на табуретке, остался один матрас.

– Явилась! – сказала тетка. – Умотал твой хахаль! Беги, догоняй!

– Как – догоняй?..

– На вокзал поехал! Ты посмотри, какой бардак оставил…

– На вокзал?

– Да ты что, с луны свалилась? В Москву уезжает, насовсем! Беги, беги за паровозом! Смотри, не обгони!

Илона медленно пошла к лестнице.

Думалось так: в конце концов, что ее держит в городе, что не дает собрать чемодан и уехать в Москву? Буревой, скорее всего, будет на одной из двух студий – Мосфильме или Горьковской. Выбрал карьеру киноактера, значит… говорил же он, хвастался же он, что вызывают на пробы… Так, выходит, в Москву?..

Ей стало страшно. Она привыкла жить в своем доме, в своем городе, ходить в свою редакцию. А там как же? Снимать комнату? А как это делается? Искать работу? Да, скорее всего, на всех заборах висят плакаты, как на заборе папиного текстильного комбината: требуются тростильщицы и сновальщицы. Что такое тростильщица, Илона знает: вылетев из института и оказавшись на голодном пайке, спрашивала у отца. И он не советовал. Это – целый день ходить между станками и связывать нитки, целый день! После такого не то что в театральную студию – до дома еле добредешь с одуревшей от шума станков головой.

Друзей в Москве нет, знакомых в редакциях нет, даже если сразу устроиться на завод или на фабрику, сразу получить койку в общаге, дальше что делать?..

Заведет ли Буревой в Москве свою студию? И вообще – в Москве ли он теперь? Его могли увезти на съемки куда угодно!

Нужно было срочно звонить Яру.

Телефоны-автоматы были – каждый со своим характером. Илона знала один, напротив театра, который сперва брал двухкопеечную монету за разговор, а потом любезно ее возвращал. А вот из тех, что недалеко от строительной общаги, двое оказались последними сволочами – монетки сожрали, разговаривать не позволили.

Илона расплакалась. Ведь наверняка же у Яра есть знакомые в Москве, которые пустят переночевать, подскажут, где искать работу! И еще – его подруга, которая работает проводницей! Пусть поможет устроиться проводницей, это прекрасная идея! Приезжать в Москву на сутки, найти возможность встретиться с Буревым, потом все как-нибудь образуется…

О том, что поезда ходят не только в Москву, Илона в те минуты совершенно не думала.

Что оставалось?

Идти домой.

* * *

Итак…

Будем условно считать эту карту местности двухмерным пространством, хотя есть рельеф и человеческие фигурки имеют некоторый объем. Вот они все.

Илона сидит на лавочке возле дворовой детской площадки. Ей совершенно не хочется возвращаться домой. А больше податься вроде и некуда.

Мать уже дома. По дороге она зашла в аптеку и опять набрала таблеток с капсулами, что участковая врачиха прописала. На самом деле неизвестно, с чего стали болеть руки и ноги. Может, потому, что в военное время плохо одевалась и обморозила? Не было чулок, было пальтишко до колен и валенки, а ноги кое-как прикрывались вязаными наколенниками. Но врачиха пробует и так, и сяк, а главное – дает рецепты на транквилизаторы.

Лида катит по парковой аллее коляску. Отчего бы и не вывезти Ксюшеньку на вечернюю прогулку в хорошую погоду? Морозно – однако свежий воздух полезен для детского здоровья. А рядом идет Яр. Он заглядывает в коляску, что-то объясняет Лиде, и Лида неожиданно улыбается. Коляска – самая роскошная, какую только удалось раздобыть. А на похудевшей Лиде – старое пальтишко. И волосы уже не в шиш собраны, а в хвостик на затылке, схваченный черной аптечной резинкой. Так – быстрее.

Регина – в гостях, за великолепно накрытым столом. Празднуют чей-то день рождения, собралась родня. Рядом с Региной сидит толстый мужчина за сорок, накладывает ей на тарелку рыбный салат. Регина улыбается этому когда-то – чернокудрому, а теперь почти лысому, длинноносому, с начинающимся от подбородка животом мужчине. Он приглашен, чтобы познакомиться ней. Может, что-то и получится!

А вон там, в дальнем углу, совсем пикантная картинка – мужчина и женщина в постели. И заняты тем самым, для чего ложатся в постель. Приглядываться к процессу в общем-то незачем, но убедиться, что это Борис Петрович, надо. Да, он. Со случайной подругой, каких при желании находят мореходы в любом порту без проблем. Он, конечно, пообещает женщине, что вернется, что все будет замечательно. Вот только рановато ему возвращаться, еще не нагулялся. Да и не к этой же!

Анна Ильинична в телетайпной вяжет очередной джемпер. У нее это очень быстро получается. И думает важную думу – надо начать экономить. Вот сейчас Лидка донашивает старое зимнее пальто. Если бы она собралась выходить на работу – нужно было бы покупать новое. А она будет сидеть с Ксюшенькой. Для прогулок вполне сойдет старое. Опять же, сапоги. Вроде бы старые – совсем еще ничего. А у Анны Ильиничны обе молнии сломались и обе подошвы треснули. Молнии – это полбеды, можно что-то придумать, хоть веревочкой подвязывать, а подошву сам не починишь. В мастерской сдерут столько, сколько новые сапоги не стоят. Но можно сделать так – Анне Ильиничне забрать себе дочкины осенние сапоги и носить их зимой поверх толстого носка. Носки не купленные – своей вязки. Тем более что нога у дочки на размер больше. И получается экономия. Деньги понадобятся! Ксюшенька растет! Пусть люди видят: безотцовщина, а лучше всех деток одета!

Галочка и Толик идут в гости. Поздновато, но ничего страшного, и идти недалеко. Для этого гостевания тетя Таня приготовила домашний тортик. Магазинный – это два часа в очереди стоять, а домашний готовится очень быстро. Рецепт простой – четыре пачки самого дешевого печенья, которое всегда бывает в булочной, чашка сладкого кофе, можно из растворяшки, а если в кофе добавить коньяка, так совсем замечательно; еще мука, сахар, два яйца и ванилин для заварного крема, а если есть сливочное масло и какао, то можно взбить масляный шоколадный крем. На дощечку кладется кусок полиэтилена, а на него выкладываются прямоугольником три на четыре смоченные в кофе печенюшки. Сверху – слой заварного крема, потом опять слой печенюшек, и так – пока печенье не кончится. Можно чередовать заварной крем с шоколадным. Потом получившийся брикет – на ночь в холодильник. Остатки шоколадного крема – на утренние бутерброды, очень вкусно. А остатки заварного до утра не доживут – Галочка и Толик, проголодавшись после ночных радостей, прокрадутся на кухню и устроят пир.

Так вот, в гости они идут с тортиком и с Максимкой. Это его первый выход в свет. Тетя Таня связала ему голубую шапочку – под цвет к фланелевой кофточке. С собой Толик и Галочка взяли целое приданое – две пары запасных ползунков, шесть подгузников, легкое одеяльце – на случай, если вдруг похолодает, накрыто поверх другого одеяльца. И горшочек тоже с собой. Они идут гордые – пусть все видят, какой у них сын!

Веселый гитарист Гоша стоит в гастрономе, в очереди у винно-водочного отдела. Перед ним молодая женщина. Ему нужно взять вина, потому что опять назвал гостей-стройотрядовцев, а ей – коньяк для подарка. В коньяках она не разбирается, поэтому спросит совета у продавщицы, но совет даст Гоша, и как-то так получится, что из гастронома они уйдут вместе.

А Рома сидит в гостях у хорошего человека, Ивана Дмитриевича. На столе не какой-то там «Агдам», а правильный мужской напиток – водка, к ней соленые огурчики и большие бутерброды с ветчиной. Ромка за всю свою жизнь хорошо если поллитра водки выпил, все больше «сухарь» употребляет, но тут такая встреча, что надо. Иван Дмитриевич жизнь повидал, во всяких переплетах побывал, но вот молчит, не зная, что ответить на вопрос: можно ли заставить женщину полюбить себя, если предварительно на ней жениться?

– И как же ты собираешься ее уговаривать? – спрашивает старик.

– Я не знаю, – отвечает Рома. – Но я же люблю ее. Она ко мне понемногу привыкнет – ведь так бывает?

– Если за столько месяцев не привыкла…

– Но я же ее ни разу не звал замуж.

– Почему?

– Потому что она другого любит. И ничего у нее не получается.

– Эк у тебя все запутано, Ромка…

Иван Дмитриевич знает Рому с пеленок. И ведь дожил – пьет с ним водку, как со взрослым мужчиной, как с однополчанином.

Яр…

Вот только что был рядом с Лидой – и пропал. Яра нет. Что-то его совсем не видно. Хотя…

Он или не он? Вроде стал ниже ростом, обзавелся старомодными роговыми очками, хотя какие уж там роговые – просто темная пластмасса. Волосы посветлели. Может ли этот блондин быть Яром?

Он быстро идет, почти летит по улице. А навстречу ему – девушка, тоже светловолосая, тонкая, красивая, в короткой клетчатой юбке. И тоже – почти летит.

– Привет, Однолюб, – говорит ему девушка.

– Привет, Однолюбка.

Они останавливаются – всего на миг, и кажется, будто оба зависли в воздухе. Но говорить им явно не о чем, и оба летят дальше.

Сходство с Яром есть, но сходство эфемерное – вот только что его не было, вдруг иначе легли на лицо тени от не вовремя вспыхнувшего уличного фонаря, и лицо – уже Яра, но фонарь остался за спиной, и чувство узнавания куда-то подевалось.

Странно все это…

* * *

Рома стоял в коридоре и ждал, пока Илона соберется – обует теплые сапоги, наденет пальто и шапочку. Смена кончилась очень удачно, дневной корректор освободился вместе со всеми, и Рома мог проводить Илону на троллейбус. А проводы – это разговоры. В последнее время она стала немного разговорчивее.

Как вышло, что он полюбил эту девушку?

Рома вспомнил, как впервые увидел ее в редакции, – растерянную, даже немножко испуганную. Он бежал по коридору с гранками, а она спрашивала у Людки, где корректура. Людка спешила, как всегда, и просто ткнула пальцем в сторону двери.

Редакционные девицы тоже носили длинные волосы, но не такие. Рома подумал, что эту девушку нужно даже не фотографировать, а рисовать. Лицо – не совсем правильное, лоб большой и высокий, подбородок маленький и остренький, но все вместе – прекрасно…

Он тогда еще даже не оценил легкую фигурку, чуть полноватые, но очень стройные ноги. Потом он видел ее за работой и рядом с другими корректоршами. Регина ему не нравилась – да она никому не нравилась, серьезная Лида с шишом на макушке и в старушечьих трикотажных костюмах была привлекательнее. В Лиде Рома видел какую-то гармонию, соответствие формы содержанию. И лицо можно было назвать правильным – таким лицам очень идут платки, завязанные на русский лад. А Регине сильно не повезло – у нее была очень неприятная улыбка. Она была тоже крупной, но Лида как-то иначе несла себя, умела ходить плавно, а шагающая по коридору Регина сильно смахивала на гренадера, атакующего редут. Роме страшно хотелось нарисовать на нее карикатуру, но он буквально хватал себя за руку: не виновата же эта женщина с преждевременно обвисшими щеками, что у нее такая внешность.

Во второй смене ему немного нравилась Жанна, но Жанна была старше лет на пять. Рома понимал, что возраст не имеет глобального значения, но с детства знал – подруга не просто должна, а обязана быть моложе. Ну, года на два-три как минимум. И ниже ростом!

Но все эти правила жениханья оказались разом забыты, когда появилась Илона. Он даже не задумывался, сколько ей лет, и не собирался измерять сантиметровой лентой ее рост. Она пришла – с необычным именем, с необычным лицом, с волосами этими, что колыхались и струились, когда она шла по коридору, размахивая свернутой рулоном полосой. Варвара Павловна иногда делала ей замечание: хоть бы хвост завязала, что ли. Она после этих замечаний два-три дня собирала волосы в хвост, и он слышал, как она жаловалась Асе: невозможно найти заколку, волосы в заколку не помещаются. Потом она с Лидой обсуждала, как починить красивую заколку-«автомат», и тогда уже он вызвался помочь.

Сближение было очень медленным – Рома боялся.

Он никогда не был первым парнем на деревне, он не пытался целоваться с одноклассницами. Другие ребята уже на первом курсе заводили себе подружек и за несколько месяцев ухаживания за неприступными девочками созревали окончательно – были готовы хоть под венец, если другого способа оказаться со своей красавицей в постели не видели. Был, правда, дичайший случай – забеременела одноклассница и с перепугу сбежала из дома. Она жила с бабкой и с очень строгим дедом, дед мог за такие проказы и зашибить ненароком. Ее искали с милицией и собаками, школьное начальство набралось страха: батюшки, не уследили! Мать преступницы, впрочем, заявила, что сама родила, когда еще восемнадцати не было. Но мать приехала из Питера, когда поиски уже были в разгаре. Мальчиков мобилизовали, и они прочесывали все окрестные станции и полустанки, Рома хорошо запомнил этот дурной охотничий азарт…

Рома, как и Лида, хотел стать редактором в издательстве, но не общественно-политической, а какой-нибудь художественной литературы. Он любил рисовать, но получалось не настолько хорошо, чтобы учиться на художника. Пришлось выбрать более разумную профессию. Он поступил на два года позже в московский полиграфический, две первые попытки не удались. И его тоже по знакомству родители определили в редакцию газеты выпускающим. Работа ему понравилась. А чего не нравиться – живая, веселая, даже романтичная. Когда бежишь от линотипа к верстальному столу, таща в ладонях горячие металлические строчки, завернутые во влажные гранки, то прямо ощущаешь пламенную сиюминутность новостей. И поздно вечером, когда стоишь в печатном цехе, а старый печатник дядя Петя, говорит тебе с большим достоинством: «Ну, тираж пошел!», и ты хватаешь с транспортерной ленты первые экземплярчики завтрашней газеты, – разве не здорово?

Так что Рома в редакции прижился, хотя на самом деле работа его порядком выматывала. Он ведь и в школе без особого труда получил освобождение от физкультуры – что-то было не в порядке с сердцем, а что – это мать надо спрашивать, она всеми медицинскими бумажками заведует. И мысль перебраться в корректуру на самом деле была очень разумной.

Работая в паре с Илоной, Рома внимательно за ней наблюдал. Он знал, когда у нее стряслась беда, настоящая беда, такая, что она стала невероятно рассеянной. Она перестала ходить на репетиции в свой «Аншлаг», из чего Рома сделал вывод: именно там и произошло что-то ужасное. Но что – она не говорила. И он прикрывал ее, как только мог, перечитывал за ней гранки и полосы, исправляя пропущенные ошибки ее авторучкой. Она этого, кажется, даже не замечала.

Беда была – как остров, внезапно ушедший под воду, так что остались торчать одни лишь горные вершины. Такую вершину Рома углядел, когда Илона стала вдруг его расспрашивать о сессиях в московском полиграфическом. Ее интересовало, как он ездил в Москву, где останавливался, не поможет ли, если потребуется, найти ночлег. Рома объяснил, что студенты-заочники могут жить у родственников или в общежитии, о чем нужно заранее договариваться; сам он как раз жил в общаге, когда ездил защищать диплом. Илона заинтересовалась: трудно ли было поступить, трудно ли учиться на заочном. Рома рассказал все со своей точки зрения: если не пытаться освоить всю программу за неделю до сессии, то вроде ничего. Но он видел, что Илоне совершенно не хочется учиться.

И вот теперь он ждал ее и немного нервничал. Этих коротких разговоров, от дверей редакции до дверей троллейбуса, за зиму набралось с десяток, но всякий раз он беспокоился, как бы не показаться девушке назойливым и занудным.

Однако Илона пошла не к троллейбусной остановке, а в сторону парка. Это было странно, и она не объяснила, что ей там потребовалось в холодный мартовский вечер, но поддерживала разговор о редакционных делах, и Рома шагал рядом, даже шутил, даже рассказывал анекдоты, хотя к этому делу у него не было таланта, он не умел выдерживать паузы, финальные ударные слова не преподносил с достоинством, а выкрикивал. Ему казалось, что так получится смешнее.

– Илонка!!! – раздался даже не крик, а вопль. Илона повернула голову, Рома – тоже. К ним спешил высокий бородатый парень.

– Илонка, ты к Ольке, что ли?

– Ну! – весело ответила Илона.

– И я тоже! – парень протянул руку Роме. – Я Шур-Шурыч, так все кличут.

– Роман.

– Вот и ладушки. Чем больше хороших людей, тем лучше. Помогай!

Но помощи в несении тяжелой сумки не получилось, уж стишком разного они были роста.

– Что там у тебя, кирпичи? – спросила Илона.

– Бутылки и, ты не поверишь, кафель! Я на стройке прихватил. Пора Гошкин сортир ремонтировать. Там плитку еще при царе-батюшке клали. Илонка, а тебе не надо? Я еще могу взять, кто там его считать будет! Да кафель – что?! Вовка Синицын унитаз уволок. Представляешь, где-то добыл сумку, в которую влезает унитаз! Роман, придержи дверь! Да шире! Ты что встал, заходи!

Так Рома оказался в гостях у Оли с Гошей.

Он не был компанейским человеком, но втихомолку мечтал о компаниях с гитаристами. И он позавидовал людям, у которых водятся такие гитары – разрисованные, с картинками, датами, автографами и наклеенными фотографиями. Биография этого инструмента сразу понятна – боевая и бессмертная гитара!

Сперва ему было неловко, он ведь пришел с пустыми руками, и лучше всего было забраться в уголок, примоститься на краю тахты. Оттуда он видел Илону, которая в компании прекрасно себя чувствовала, вместе со всеми пила сухое вино и подпевала, когда дело доходило до припева. И Рома тихо радовался: если Илона тут ожила и довольна, то в ножки нужно поклониться и Оле, и Гоше, и Шур-Шурычу. Славная компания, и заглядывают на огонек очень милые люди, вот прибыли высокая блондинка и толстячок, тоже бородатый, со своей гитарой, «потому что Гошкина разгильдяйская не строит!»

Компания казалась Роме замечательной еще и потому, что он немного выпил.

Разбредаться гости стали во втором часу ночи. Поскольку все видели, что Илона пришла с Ромой, то и решили – ему ее и провожать. Так и вышло, что они шли пешком холодной мартовской ночью, и Илона смеялась всем Роминым анекдотам.

Наверно, можно было при прощании поцеловать ее в щеку, но Рома не решился. Некое внезапно проснувшееся чутье подсказало, что теперь поцелуи никуда не денутся, главное – не спешить. И он, безумно счастливый, пошел домой пешком через полгорода, только что не распевая на ходу.

А Илона медленно поднялась к себе, медленно вошла в квартиру, медленно и тихо разделась. Мать спала. В последнее время они встречались редко – когда мать уходила, Илона еще спала, когда Илона приходила – мать или спала, или старалась не выходить из спальни. Чем она там без телевизора занималась – бог весть.

Илона в ночной рубашке пошла в ванную – смыть тушь и тени с глаз. У дверей она столкнулась с матерью. Та, в халате, поднялась по малой нужде.

– Ты пила, – уверенно сказала мать.

– Да, я пила, – согласилась Илона. – Сухое белое. Это полезно для здоровья.

Она была спокойна и неуязвима. И при этом – готова дать сдачи. Мать это понимала. Но думала, что причина – в мужчине. Она ошибалась – причина была в компании. Илона чувствовала себя частью компании, под защитой этих веселых и сильных людей. Уйдя из «Аншлага», она нечаянно нашла для себя более подходящее общество. Аншлаговцы, побунтовав, как-то примирилась с новым руководителем. Сцена им была нужна больше, чем Буревой. А Илона не считала себя актрисой и не хотела бывать там, где все напоминало о нем. Не хотела – до поры. Она собиралась с силами.

На горизонте был московский полиграфический институт. Стаж работы в корректуре должен был пригодиться. Рома отдал свои учебники, и она их иногда принималась листать. Вроде бы все было не слишком сложно, только «История КПСС» внушала ей тот же ужас, что в педагогическом, все эти пленумы и съезды были практически одинаковыми. Еще она не смогла читать учебник по историческому материализму.

Пока что все шло по плану – до лета подготовиться, летом – сдать вступительные экзамены, а потом уж, зацепившись в Москве, найти Буревого. Потому что, если его не искать, то жизнь бессмысленна, как у матери. Повторять судьбу матери Илона решительно не желала. Судьбу отца, впрочем, тоже, хотя его-то она как раз лучше понимала и куда больше уважала. Отцу с матерью не повезло, он мог бы найти более подходящую женщину, и еще не все потеряно, ему еще нет пятидесяти, а вон заместитель редактора Бекасова, он же – парторг редакции Вахтанг Шалвович Сигаладзе женился в пятьдесят два года, и ничего, все за него радовались и поздравляли.

О подготовке к экзаменам Илона рассказала Варваре Павловне, и та идею одобрила.

– Вот на Лиду посмотри, – сказала она. – Отличное образование, прекрасные перспективы. Только с Козлом Петровичем не повезло. Ну так найдется солидный человек, возьмет ее и с ребенком. Если, конечно, она не будет привередничать. Малышке уже годик, пора бы ей и на работу выходить…

– Она хочет еще год дома просидеть.

– А когда Анне Ильиничне на пенсию? По-моему, уже пора. Очень бы хорошо вышло: бабушка – на пенсию, мамочка – на работу, и ребенок присмотрен.

– Варвара Павловна, да она полчаса без своей Ксюшки прожить не может!

Это была чистая правда.

В работе смены образовался перерыв, и Илона пошла в отдел культуры – посмотреть, не пришел ли свежий «Советский экран». Она ждала новостей о Буревом.

Вечером же ей позвонила Оля.

– Илонка, у Гошки на следующей неделе день рождения! Празднуем у нас. Приходи с Ромкой! И приготовьте сюрприз!

– Какой сюрприз?

– Ну, какой? Стих сочините, что ли! Вон Шур-Шурыч стенгазету делает, Юля готовит танец живота, представляешь?

– Какой танец живота, она же блондинка!

– Ну и что? Так даже интереснее!

Илона подумала – а и в самом деле, нужно, чтобы Рома что-нибудь придумал, он сообразительный. И он придумал, он сочинил частушки и исполнил их, по-старушечьи повязавшись платочком и нацепив длинную летнюю Илонину юбку. После чего началось обычное веселье и с красным вином, и с белым, и с деревенским самогоном неизвестного происхождения. Народу в Олину и Гошину квартиру набилось – человек сорок, не меньше. Потом все вырубились и расползлись по углам, заснули – кто где. Когда Илона утром пошла в ванную, оказалось, что в ванне, засыпанный куртками и полотенцами, тоже спит человек.

– Илонка…

Голос был помирающий. Илона обернулась – в дверях стояла Оля.

– Илонка, сделай что-нибудь, мне на первую пару нельзя опаздывать…

– Олька, ты совсем никакая. Иди лучше спать.

– Нельзя. Я же говорю – первая пара, эта сволочь Грязюка…

Так студентки прозвали преподавательницу, которая с годами окончательно перестала следить за собой. Но характер у нее был злобный, и потому на ее лекциях и семинарах группа сидела в полном составе, кое-кому даже удавалось сделать умное лицо.

– Холодный душ, что ли? – Илона посмотрела на тело в ванной. – А это куда девать?

– Это – что?

– Юрка.

– Ой, мамочки… Илонка, растолкай его! Ты же видишь – я еле двигаюсь!

– Пойдем, я тебе термоядерный кофе сварю.

– Кофе не поможет… Илонка, сделай с ним что-нибудь!

Илона пошла искать Рому и нашла его на ковре – пятеро человек мужского пола спали по стойке смирно, как солдаты на параде. Рома не хотел просыпаться. Все перебрали – и он перебрал, та Илона, которая ему снилась, не имела ничего общего с руками, которые его трясли и тормошили. Наконец он кое-как очухался, выполз и утвердился на ногах.

Вдвоем они вынули из ванны Юрку, оттащили его на освободившееся место, уложили на ковер. Потом повыбрасывали из ванны куртки с полотенцами, и тогда выяснилось, что пропала Оля. Нашлась она в спальне, в открытом шкафу – сидела в нем, выставив голые ноги, и спала. Так кончилась попытка найти подходящее для лекций платье.

– Ромка, ставь чайник, готовь кофе, я ее сейчас вытащу, – сказала Илона, но переоценила свои возможности. Ей не удалось поставить подружку на ноги. Тогда Ромка принес кружку холодной воды и стал брызгать на Олю.

– Я встала, я уже встала, – забормотала Оля.

На кухне она выпила полчашки крепчайшего кофе, и Илона повела ее в ванную. Ромка был отправлен на улицу – ловить такси.

Наконец Олю отправили в институт и сели перевести дух.

– Слушай, их же всех нужно разбудить, им же всем нужно на работу… – пробормотал Ромка.

– А сегодня у нас что?

С трудом вспомнили – суббота. И стали хохотать, как ненормальные.

Потом Рома проводил Илону домой. Мать в субботу вставала поздно, и он не знал, что лучше: чтобы Илона пришла, пока мать спит, или чтобы они вошли вместе, когда мать уже возится на кухне, и Илона сказала:

– Мама, знакомься, это Рома.

Когда-то же это должно было случиться.

Вышло ни то, ни се. Илона, попрощавшись, вошла, Рома остался на лестнице – он мог проводить до самой двери, но не мог ломиться в квартиру, куда не приглашали. Он постоял немного, потом еще немного, потом спустился на пролет и сел на подоконник. Очень не хотелось уходить. Судя по тому, что Илона все еще в квартире, обошлось без скандала – а лучше бы скандал, тогда можно было бы увести Илону к себе.

Скандал был – но беззвучный. Мать, жарившая себе яичницу, посмотрела на дочь и покачала головой. Она не знала, что тут можно предпринять. Дочь уже не девушка – угрозой похода к гинекологу ее не проймешь. Слово «шлюха» прозвучало несколько раз и стало уныло-привычным. Если дать пощечину – то дочь развернется и уйдет, уйдет туда, где пила и лежала со своими мужчинами – слова «хахаль» мать не любила. Или, что еще хуже, пойдет к отцу и предложит ему поселиться вместе.

Мать знала, что муж живет в общежитии комбината. Начальство пошло ему навстречу: сперва, сбежав, он сразу вселился в комнату на четыре койки, потом перебрался в двухместную, делил ее с очень приличным парнем, молодым специалистом. А потом удалось договориться и насчет отдельной комнатки. Все это делалось в обход правил, потому что у мужа есть законная жилплощадь и прописка. Но его, оказывается, там, на комбинате, уважают и ценят. Если они с блудной дочерью договорятся, и встанет вопрос об официальном разводе и размене квартиры, комбинатские юристы найдут способ выселить ее, мать, в комнатушку коммуналки. Что бы ни вытворила дочь, квартиру нужно сохранить…

Рома сидел на подоконнике и ждал. Просидел час, не меньше. И тогда лишь побрел домой. В сущности, все складывалось не так уж плохо – ведь они с Илоной подружились. Иван Дмитриевич, пожалуй, это одобрил бы… а давно ведь он не навещал старика…

Напевая «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро…», Рома пошел звонить Ивану Дмитриевичу. Тот, стараясь до последнего быть самостоятельным, отказался съезжаться с семьей сына. Вот была бы дочь – другое дело, а обременять собой невестку он упрямо не желал. Рома предложил принести с базара картошки, лука, яблок, то есть – кило пятнадцать продуктов. Иван Дмитриевич не отказался.

Но вот Ромкины достижения он уничтожил одним словом:

– Подружка!

И объяснил ошарашенному Роме:

– Ты делаешь все, чтобы она в тебе видела не мужчину, а подружку, дурень. Лучше бы ты ее ущипнул за задницу – больше пользы было бы! Она скоро при тебе начнет чулки натягивать.

– Колготки, – поправил ошарашенный Рома.

– И лифчик застегивать!

– А что делать?

– Вот теперь уж я не знаю, что делать. Ну, ты, в общем, будь мужчиной… то есть, будь при первом удобном случае!

Старик рассмеялся. Видно было, что он своих удобных случаев никогда не упускал. Даже небритое, темное, морщинистое лицо резко помолодело.

– Я, правда, уже не знаю, что делать, – Рома вздохнул.

– А больше никого нет на примете?

– Нет…

– Плохо. А ты вот что – ты запишись в какую-нибудь секцию самбо или дзюдо.

– Зачем?

– Может, человеком станешь.

Рома на следующей неделе пошел в отдел спорта и был направлен в новорожденную секцию карате. Она собиралась конспиративно, брали туда после рекомендации, и тренер, велевший называть себя сэнсеем, сказал:

– С апреля нашим додзе будет пляж.

Он имел в виду – начнутся тренировки на свежем воздухе.

Рома честно ходил две недели, пока не понял – отказавшись от алкоголя, он, конечно, сможет сопровождать Илону в компанию, но там над ним будут смеяться. А первая тренировка на пляже кончилась простудой. Причем такой, что пришлось вызывать на дом участковую врачиху и получать бюллетень.

Илона со дня на день откладывала подготовку к экзаменам. В конце концов, когда за спиной два курса педагогического, написать сочинение на тему «Образ Павки Корчагина» несложно. Зато в голове у нее складывались настоящие киносценарии. Вот она поступает в институт, вот, уже на вступительных экзаменах, заводит подруг и друзей, вот вместе с ними ходит по знаменитым московским кафе-мороженым, о которых рассказывал Ромка: «Паланга», «Бирюса», «Морозко». А в этих прекрасных заведениях, где полно столичной золотой молодежи, она знакомится с художниками и актерами. А потом находятся люди, знающие Буревого. А потом какой-нибудь молодой гений пишет ее портрет…

Илона, расчесывая волосы, смотрела в зеркало и очень сама себе нравилась. Портрет должен был получиться великолепным.

Оля, с которой Илона очень подружилась, поскольку дружить с Лидой стало уж слишком трудно, а без подруги нельзя, временно разогнала компанию. Когда сессия на носу, не до ночных посиделок. Как оказалось – это было роковой ошибкой.

Компания, отнесясь к сессии с пониманием, стала собираться то у Шур-Шурыча, то у Славика. Присмотреть за мужем Оля не могла. А Гошка, душа компании, просто был обязан сидеть за низким модным столиком, обнимая за плечи красивую девушку, если не жену – так другую. Этой девушкой стремительно стала блондинка Юля. Она была тоненькая и веселая – а Оля тоненькой не считалась никогда. К тому же, Юля отлично танцевала.

Илона без компании скучала. Оля обещала, что после сессии устроит грандиозный банкет, ну так до этого еще дожить надо. Почему ее не приглашали Шур-Шурыч и Славик, выяснилось уже потом; сами они это считали мужской солидарностью.

Был майский вечер, когда Оля позвонила и позвала к себе.

– Отлично! – обрадовалась Илона. – Сейчас отправлю Ромку за портвейном.

– Не надо портвейна. И Ромки не надо!

– Что случилось?

– Приезжай!

Для Илоны смена должна была вот-вот кончиться; Роме полагалось ждать первую полосу с официозом, но ее должны были через десять минут принести. Даже не пытаясь объяснить что-то Роме, Илона понеслась к Оле и обнаружила подругу, в гордом одиночестве приканчивающую бутылку страшного дорогого, крепкого и сладкого финского клюквенного ликера.

– Ты с ума сошла! – воскликнула Илона. Ликер был куплен случайно, для подарка, ждал своего часа в потайном уголке стенного шкафа, и если Оля вдруг его уничтожила – значит, у нее точно с головой не все в порядке.

– Садись, – сказала Оля. – Сейчас и тебе налью. Мне сегодня нужно надраться вусмерть. Понимаешь?

– Нет, – ответила Илона, невольно обрадовавшись ликеру.

– Гошка – сволочь! Илонка, он же спит с Юлькой! Теперь – понимаешь? Он сегодня дома не ночевал!

– Мало ли куда его занесло?

– К Юльке его занесло! Он позвонил и сказал, что уходит к ней!

– Как?!

– А вот так! Увели! Как велик из сарая!

– Ни фига себе…

– Когда он сказал, я думала – сейчас мне станет плохо, и я умру. А не умирается! Пей, Илонка! Все мужики – сволочи! И этого своего Ромку гони в шею!

– Какой он мой?!

– Погоди! Я дура! У Гошки же была заначка, он думал, я не знаю!

Бутылка коньяка стояла на книжной полке, за книгами. Коньяк оказался дешевый, молдавский, но смысл его был не во вкусе, а в градусах.

А в редакции случился переполох – пришел официоз. Всякая встреча генсека с зарубежными лидерами, будь это хоть вождь племени мумба-юмба, вступившего на социалистический путь развития, становилась эпохальным событием, и сообщать о нем следовало на первой полосе, с большими фотографиями. Так что с этой самой первой полосы слетела половина материалов, все пришлось переверстывать, ждать снимок с текстовкой, и Рома основательно застрял.

– Не надо было Илону отпускать, – сказала Варвара Павловна. – Вот бы она сейчас пригодилась. Так ведь ускакала, коза! Даже не попрощалась. Ну, эти девки…

– Может, что-то у нее случилось? – предположил Рома.

– Похоже, что случилось. Ей подружка позвонила, так Илонка к ней и понеслась, как наскипидаренный кот.

– Оля?

Варвара Павловна знала по именам и голосам всех, кто говорил по телефону с ее подчиненными.

– Оля.

Рома взял трубку, набрал на диске номер, но услышал только длинные гудки. И неудивительно – Илона и Оля никого слышать не желали, потому что одна плакала и ругалась, другая ее утешала.

Рома, забеспокоившись, позвонил через пять минут – с тем же результатом. И дальше он названивал по мере приближения к Олиному дому из автоматов.

Потом он долго трезвонил в дверь и даже кричал:

– Оля, открой, это я, Рома!

Ему не открыли. В голову полезла чушь. Рома выбежал на улицу, задрал голову, увидел окна, которые, по его соображению, должны были быть Олиными. Там горел свет. Он вернулся к двери, жал на кнопку звонка, стучал, но впущен не был. Тогда он сел на ступеньку и приготовился ждать.

Ему было жаль себя, но он ничего не мог поделать – должен был дождаться, даже если бы пришлось просидеть на лестнице до утра. И ему мерещилось то, что могло бы оказаться правдой: там, у Оли, образовались две пары, Оля с Гошей – на тахте, а Илона с кем-то из компании – на раскладном кресле, где и в одиночку-то трудно поместиться. И почему бы нет? Он знал, что Илона сейчас одна, но сколько же можно красивой девчонке быть одной?

В четвертом часу ночи дверь открылась, вышла Илона. Незримая Оля удерживала ее за руку.

– Нет, я должна идти, – повторяла Илона. – Не трогай меня, я должна идти. Мне нужно готовиться к экзаменам. Я должна поступить в институт… Пусти меня, я не могу терять зря время, у меня экзамены…

Илону качнуло. Рома вовремя успел вскочить, подбежать, поддержать. Она даже не поняла, на кого оперлась.

– Олька, пусти, мне нужно идти, – продолжала Илона. – Я потом приду, слышишь? Я завтра приду… Ложись спать! А мне нужно готовиться к экзаменам…

Видно, Оля там, за дверью, тоже еле держалась на ногах. Она отпустила Илонину руку – и что-то там, в ее прихожей, грохнулось с деревянным стуком, Рома заподозрил стоячую вешалку, которая нетвердо держалась на трех своих ногах, и хвататься за нее было опасно. Дверь захлопнулась.

Они остались вдвоем на темной лестничной площадке. Рома обнимал Илону, а она, видимо, пыталась понять, где тут ступеньки.

Он вспомнил, как впервые поцеловал Илону – первого января, возле автобуса, чуть ли не полтора года тому назад. Потом ему судьба подбросила еще пару поцелуев – когда в редакции, в маленькой корректорской, отмечали ее день рождения, и когда компания, подвыпив, затеяла какую-то малопонятную игру с фантами и целованием.

И вот – объятие, настоящее, крепкое, иначе не удержать Илону, которая еле стоит на высоких каблуках.

Рома простоял так минуты полторы, не меньше, закрыв глаза и все теснее прижимая к себе любимую. Но она его оттолкнула, шагнула к лестнице, ухватилась за перила и испугалась – ей стало страшно спускаться. Рома понял это и, бормоча, успокаивая, уговаривая, как маленького ребенка, свел ее вниз. Потом они шли по улице, она придерживалась за его плечо, он обнимал ее за талию. Ночь была теплая, хотя к четырем утра уже стало довольно зябко. Поймать такси не удалось, идти было далеко, они несколько раз останавливались и стояли в обнимку. Наконец от утренней прохлады у Илоны наступило прояснение в голове.

– Ромка, я сошла с ума, – пожаловалась она. – Нельзя мне столько пить…

– Нельзя, – согласился он. – Так ты больше и не будешь.

– Клянусь тебе, не буду. Ты как туда попал?

– Я за тебя волновался.

– Я бы без тебя пропала…

Ей было плохо, она мотала головой, да так, что длинные волосы плескались возле Роминого лица.

– Илонка…

– Что?

– Я люблю тебя.

Страшные слова прозвучали, и Рома, в ужасе от собственной отваги, ждал ответа.

– Как странно, – ответила Илона. – Мне еще никто этого не говорил. Ромка, ты же знаешь… я люблю другого…

– Знаю…

Они немного постояли и пошли дальше.

Возле Илониных дверей они простились. И Рома пошел на первый трамвай.

Илона даже успела немного поспать. Разбудил ее стон. Мать, охая, выбиралась из постели.

– Мам, что с тобой? – крикнула Илона.

– Ничего, сейчас приму таблетку.

– Точно… – прошептала Илона и пошла к матери в спальню. Там она попросила чего-нибудь от головной боли, и мать дала. Но Илона не обратила внимания, сколько таблеток и капсул выложено на тумбочке, а мать все это богатство глотала поочередно, запивая с вечера приготовленной водой.

Больше они ни о чем не говорили. Мать занималась собой, прислушивалась к ступням, коленям, бокам и рукам. Ей нужно было за час сделать из себя милую Шурочку, Шурочку-красавицу, чтобы пойти на работу и восемь часов прожить в раю.

Да, там она опять была красавицей, как пятнадцать лет назад, когда заняла место в кабинете, а поскольку знала это – то и весь небольшой коллектив конторских работников знал. Это был очень устоявшийся коллектив, в котором не замечали перемен во внешности.

Когда она ушла, Илона прилегла вздремнуть, потом встала, позавтракала и нашла в кладовке свою институтскую сумку. Туда влезали два толстых учебника или три средних, и еще парочка общих тетрадей. Илона уложила учебники, взяла тетрадки с английскими «топиками» и отправилась в редакцию. Там целый день она при каждой возможности доставала учебники и читала их, стараясь сосредоточиться.

Нужно было собраться с силами и заниматься каждый вечер. Нужно было заново приучать себя к постоянной и неотвратимой учебе. Потому что конкурс в полиграфический – мама, не горюй! Восемнадцати проходных баллов, как в педагогическом, точно не хватит.

Идя с полосой в кабинет дежурного редактора, Илона увидела Тамару. Тамара выходила из бекасовского кабинета с очень довольным видом.

– Привет! – сказала она. – А я от вас ухожу. Меня переманили!

– Привет! И куда?

– В «Календарь пропагандиста». Очень удобно – можно брать работу на дом!

– А мы без тебя как же?

– Я уже обо всем договорилась. Я приведу Лариску, племянницу. Она в прошлом году школу закончила, по русскому и литературе – пятерки, учится заочно в университете. Зиму проработала в конторе у мужа, ей там не нравится. А у нас все-таки весело. Будет вместо тебя дневным корректором.

– Здорово!

Илона поняла, что пришло спасение. Теперь у нее будет возможность подготовиться к экзаменам. Столько свободных дней – круглая дура бы успела подготовиться. И меньше всего она думала о том, что окажется в разных сменах с Ромой.

Он, понятное дело, расстроился и пошел к Бекасову – проситься обратно в секретариат, чтобы ходить на работу каждый день.

– Погоди, не суетись, – сказал ему Бекасов. – У нас Игоря, кажется, в горком комсомола забирают. Вот думаю – тебя или Стаса поставить заместителем ответсека. У тебя уже высшее редакторское образование, опыт, у него – комсомольская школа, высшая, правда, но ты у нас тут вырос…

Спорить с Бекасовым было и бесполезно, и невозможно.

Примерно месяц спустя Варвара Павловна устроила так, чтобы остаться наедине с Ромой.

– Мне Ася звонила. С Илоной неладно. Ты не знаешь – у нее дома все в порядке?

– А что, Варвара Павловна?

– Очень невнимательная стала. Не знаю, что и думать. Ты с ней ведь видишься?

– Очень редко, – признался Рома.

– Ну, попробуй поговорить. Если что, если, скажем, от редакции финансовая помощь нужна – это можно, в крайнем случае, устроить. Давай, действуй!

Илонина невнимательность объяснялась очень просто.

Преисполненная мужества и благих намерений, она два дня таскала с собой учебники и тетради. Оля звонила ей, звала к себе, но Илона, немного напуганная событиями той пьяной ночи, обещала ей прийти потом, потом, потому что времени ну совершенно нет. Ей было жаль подружку, но и себя было жаль, и Москва маячила на горизонте. И Буревой…

В театре словно бы не заметили его поспешного отъезда – роли отдали другим актерам, а зрителям все равно, кто в «Двенадцатой ночи» играет красавца-герцога, этот спектакль вытягивают совсем другие персонажи. И аншлаговцы, как рассказала Вероника, притерпелись к новому руководителю, тем более что он был старым и опытным профессионалом, двое подготовленных им студийцев собирались в июле поступать в Щукинское.

И так получалось, что во всем городе Буревого помнил только один человек – не считая загадочной Элечки, ну так она – замужняя, и если у нее появилась привычка изменять мужу, то вместо Буревого уже завелся кто-то другой. Сама Вероника – и то вспомнила о Буревом только после вопроса Илоны. Беклешов нашел для нее интересную работу – такую, где внешность совершенно не требовалась; он поговорил в радиокомитете, и Веронику стали приглашать в радиотеатр на записи. Там ей удалось заинтересовать начальство «Большеротой», так что все складывалось для нее очень удачно.

Значит, была одна-единственная душа, для которой Буревой был одним-единственным возможным будущим!

Отработав смену, Илона вышла из редакции, а у дверей ее встретил Яр.

– Я звонил наверх, сказали, что ты только что ушла.

– Ты?.. Яр, где ты пропадал?!

– Неприятности были, крошка. Просто неприятности…

Он помрачнел.

– Какие?

– Тебе обязательно знать? Ну, цех у нас накрыли. Где битловки с Джимми Хендриксом клепали. Эти битловки – страшнее атомной войны, а как их с этой жуткой черной рожей раскупали?! Пришлось смываться.

– Но теперь-то как?

– Как-как… удалось сунуть кому надо в лапу сколько надо. Ладно, хватит об этом. Пойдем, погуляем. Я по тебе скучал, сестренка. Я сейчас при деньгах. Что тебе подарить?

– Да ничего. Главное – что ты вернулся.

– Как твои дела?

Илона стала рассказывать.

Яр повел ее в парк, где все уже зеленело. Она шла с ним рядом и замечала, как встречные девушки на него поглядывают. Там гуляли старшеклассницы, искали скамейку в тихом уголке парочки, где-то играли на гитаре и пели.

– Илонка, Илонка!..

Оля с криком бежала к ней. Илона сообразила – подруга ведь часто возвращается из библиотеки домой через парк, а теперь как раз сессия на носу, библиотека забита под завязку.

– О! – сказал Яр. – Илоночка, познакомь с подругой.

Это знакомство было продолжено в Олиной квартире. Яр действительно был при деньгах – кому-то позвонил, и ему привезли целый банкет: сыр, сервелат, кусок копченого окорока, шпроты, баночку красной икры, коробку с маленькими пирожными, каких Оля с Илоной отродясь не видывали, пачку дорогого молотого кофе, даже хлеб и сливочное масло. Но, что их особенно обрадовало, в пакете были две бутылки крымского муската. Потом оказалось, что там есть и большая бутылка виски.

Сперва больше пила Оля; приняв немалую дозу, она стала громко жаловаться на Гошку, Яр утешал и предлагал лихие тосты: за то, чтобы все козлы сдохли, за то, чтобы высшая справедливость восторжествовала! Оля, дойдя до нужной кондиции, стала заигрывать с Яром – так, как это проделывают все пьяные женщины, то есть, на взгляд Илоны, отвратительно.

– Клин клином выбивают, – шепнул Илоне Яр, который после двух стопок виски стал очень веселым. – Это у нее месть такая… Месть!.. Это – нужно… Понимаешь – это необходимо… Пей, сестренка! Однова живем!

– Яр, отправь меня, пожалуйста, домой, – попросила Илона.

– А! Понял! Это ты правильно придумала! Ну, давай на посошок!

Опьянение его не портило, он был сказочно хорош собой в расстегнутой рубашке, малость растрепанный, Илона смотрела на него – и видела Буревого.

Оля вышла на минутку. Яр быстро подвинулся к Илоне и поцеловал в губы.

– Так будет, вот именно так будет, – пообещал он. – У тебя все получится!

Это был тот самый поцелуй. И она уже перестала понимать, кто перед ней.

Дальше началось сущее безумие. Яр швырялся деньгами, возил Олю с Илоной в модный притон разврата – финскую баню, но строго следил за тем, чтобы они, придя в себя, занимались делами: Оля – сессией, Илона – работой и учебниками. Как так вышло, что Оля провалила два экзамена, – никто не мог понять.

Роме удалось встретиться с Илоной, в сущности, случайно – возле ее дома. Он, проворонив ее в редакции, хотел подстеречь на лестнице, ждал целую вечность, решил уходить, дал самому себе еще пять минут – и она подъехала на такси.

– Илонка, ты опять пила? – спросил он в полном недоумении. – Ты же слово дала, что не будешь.

– Я? Пила? Ромка, тебе кажется, ничего я не пила, – фальшивым голосом ответила Илона.

– А откуда едешь?

– От Оли.

– Значит, пила.

– Ничуть. Там просто была компания… ну, я посидела в компании, выпила бокал шампанского…

Это было правдой – пришла Олина однокурсница, Ира, с женихом – как полагается, будущим лейтенантом танковых войск. Они принесли бутылку шампанского, так что бокал действительно имел место.

– Возьмись за ум, – строго сказал Рома. – Тебе уже в Москву пора собираться. А ты?

– Я готовлюсь!

Поняв, что дело неладно, Рома пообещал, что будет нарочно приходить вечером в ее смену, чтобы провожать ее домой. Она согласилась, лишь бы он поскорее отвязался, и побежала домой.

Дома было неладно – мать не спала. Услышав из спальни странные звуки, Илона заглянула. Мать сидела на постели, раскачивалась и тихо кряхтела.

– Что с тобой? Вызвать «скорую»? – всерьез забеспокоилась Илона.

– Я таблетки приняла. Сейчас подействуют, – ответила мать.

Матери очень хотелось пожаловаться на боль и на одиночество, которое особенно остро чувствовалось, когда она, придя с работы, ужинала на кухне. Но обида на дочь была, оказывается, сильнее рассудка: мать считала, что дочь должна просить прощения за все свои подвиги, ночные гулянки, запах спиртного и то, чего даже не хотелось называть словами. А вот когда попросит, когда признает, что виновата, тогда можно и пожаловаться, и поделиться своей растерянностью – участковая врачиха выписывает одно и то же, а пользы все меньше, и как же быть, искать другого врача, требовать, чтобы отвезли в больницу? Скорее всего, Илона бы ответила: если сейчас вызвать «скорую», то могут сделать укол и отвезти в больницу, не дожидаясь, что там надумает участковая. Но мать молчала. И ядовитая мысль зрела у нее: вот помру, тогда вы все обо мне пожалеете…

Эта мысль стала возникать всякий раз, как кончалось действие капсул и таблеток. Она относилась к мужу и дочери. Иногда – больше к мужу, чем к дочери. Мать не могла понять – как вышло, что он, такой тихий, выбранный ею за покорность и молчаливую преданность, вдруг взбунтовался? Он ведь любил, и она знала – так, как он, ее любить никто не будет. Так что же – дочь он любил больше?

Илона тоже иногда задумывалась – отчего отец ушел из семьи, и была ли семья вообще.

Она старалась видеться ним почаще, иногда по его просьбе приносила из дома книги. И она пыталась угадать – есть ли в его жизни женщина? Не получалось…

Чем ближе были вступительные экзамены – тем страшнее ей делалось. Деньги на поездку в Москву отец обещал. Он даже списался с давним приятелем, который обещал на неделю или две приютить Илону. И школьная программа заново уместилась в голове. Но все же она смертельно боялась того дня, когда придется сесть в поезд и отправиться в Москву.

– Подумаешь, Москва! – говорила Оля. – Это как раз не самое жуткое. Там тебя ничего не будет отвлекать. И сдашь свои экзамены…

– Как это – ничего не будет отвлекать?

– Ты же там никого не знаешь! Одна радость – учебники! Вот на меня посмотри – мне же осенью все пересдавать, а то вылечу из института со свистом! А почему – потому что Гошка… Я же ему, дураку, целочкой досталась… Иду по улице и думаю – вот он сейчас из-за угла вывернет! И – все, и ничего в башке не держится!..

– У тебя что-то было с Яром? – спросила Илона.

– Не знаю…

– Как – не знаешь?.. – Илона осторожненько принюхалась, забеспокоившись – не пьяна ли подруга.

– Точно – не знаю. На тахте мы лежали – это верно. Просыпаюсь – раздетая, а его уже нет. Илонка, если даже было – и что?! Думаешь, легко мне было на него смотреть? У него же глаза как у Гошки!

Илона хотела было возразить – глаза у Яра были, как у Буревого, синие, а не карие, как у Гошки. Но Оля расплакалась, нужно было утешать, и эта несуразица вылетела у Илоны из головы.

Жарким июльским днем Илона с дорожной сумкой вышла из дома. Внизу ждал Рома, обещавший проводить на вокзал. Он закинул сумку на плечо, и это было смешно – худенький Ромка и целый контейнер из серого кожзаменителя, с огромными карманами на молниях.

Потом они стояли у вагона, и Ромка сбивчиво желал ни пуха, ни пера, и требовал, чтобы его посылали к черту. Илона смеялась, но это был дурной смех, смех от избыточного волнения. Ромка поцеловал ее в щеку, и она его тоже поцеловала, и он, проводив взглядом последний вагон, пошел, не разбирая дороги, ошарашенный и счастливый. А она, глядя в окно, просто физически ощущала, как с каждым километром становится все ближе к Буревому.

Все это время она скрашивала разлуку его голосом из «Спутника», она сохранила кассеты с записями репетиций и слушала их по ночам. Этот голос она узнала бы за версту в любой толпе.

Ромка шел, как чумной, едва не попал под машину, и только вечером, после смены, вспомнил, о чем просила Илона: звонить матери и спрашивать, не нужно ли чего. Она запасла накануне картошки, морковки, лука, в столе заказов успела добыть пакет гречки. Матери лучше не таскать по лестнице тяжести, это она помнила и, не пытаясь казаться милой доченькой, молча взяла на себя доставку простых продуктов. Тетю Таню с Галочкой она тоже попросила заглядывать и присматривать. Но Галочка была опять беременна, на последнем месяце, носила тяжело, и Илона боялась – если ее вдруг повезут рожать, то тете Тане уж будет не до визитов к соседке.

Но нуждается ли мать в этих визитах – Илона не знала.

Рома позвонил, услышал усталый женский голос, спросил, как велено, получил отказ: все нужное есть, ничего не надо. Но эта беседа уже была для него праздником – знакомство с Илониной матерью он считал очень важным и многообещающим. На следующий вечер он позвонил и поинтересовался, не было ли звонка из Москвы. Нет, не было…

И в редакции не было. И Оля ничего не знала. Лида, которой Рома позвонил наудачу, даже не сразу поняла, что Илона уже уехала сдавать экзамены. Вся эта телефонная разведка происходила в присутствии Варвары Павловны.

– Да не дергайся ты так, не на войну, чай, проводил, – сказала Варвара Павловна. Она Роме сочувствовала и поэтому разговаривала с ним малость грубовато.

Вошла Анна Ильинична.

– Павловна, посовещаться надо. Я вот думаю – имею полное право идти на пенсию, так, может, мне и идти, а Лидке моей – сюда вернуться? – спросила она. – Я из таких соображений – у меня сейчас жалованье семьдесят, да вязанием – сотня в месяц точно набегает, а Лидка-то после декрета дома засела и ничего не получает. А вот ухожу я на пенсию, меньше, чем девяносто, уж точно не будет, плюс Лидкины сто десять, вот уже двести, плюс вязание – ну, скажем, семьдесят выработаю, ну так уже можно жить.

– Ты погоди, погоди, Ильинична, – ответила Варвара Павловна, – это дело хитрое, и я думаю – Лиду в ту смену надо перевести, поставить старшей смены, тогда оклад получится сто тридцать, а ты сходи к Вавиловой…

Валя Вавилова была профоргом типографии и все эти финансовые дела знала отлично.

Роме было неинтересно слушать про начисление пенсии, и он ушел.

Он шатался по городу и вытаскивал из памяти все подробности тех проводов: как он занес в плацкартный вагон сумку, как они вместе вышли на перрон, как отошли подальше от сердитой проводницы, как он поцеловал, как она, ни секунды не задумываясь, поцеловала.

Но умный Иван Дмитриевич мог опять сказать:

– Подружка!

Вот ведь и Олю она обычно целует на прощание. Так есть ли разница? Как ее установить? Насколько долгим должно быть прикосновение губ к щеке? В конце концов Рома вспомнил кадр из фильма примерно с таким поцелуем и затосковал: была бы на свете техника, чтобы вставить туда что-нибудь вроде магнитофонной бобины и посмотреть нужный кусочек! Пусть даже без звука! Конечно, найти кинопроектор можно, а фильм-то взять негде…

Требовался консультант – и консультант, имевший опыт поцелуев с современными девушками, а не с санитарками на фронте. Пожалуй, это мог быть Яшка. Если его попросить, он на всю редакцию не растреплет. А женщин у него было – не счесть.

Но проблема решилась без помощи Яшки.

На следующий день Рома пошел его искать и в коридоре столкнулся с Региной. Оба пришли не в свою смену и оба очень удивились.

– Я девчонкам кое-что померить принесла, – уклончиво сказала Регина. – А Жанка мне притащила кое-что другое. Не поможешь донести сумку до остановки?

– Помогу, конечно.

Когда Регина выволокла из маленькой корректорской сумку, Рома еле ее поднял.

– Тебе Жанка чугунные гири, что ли, принесла? – удивился он.

– Ох, и не спрашивай, – загадочно ответила Регина.

Отступать было некуда – Рома потащил сумку к трамвайной остановке, занес ее в трамвай и поехал с Региной – потому что не представлял, как она доставит эту жуткую сумку к себе домой.

– Знаешь, мне просто стыдно, что я так тебя навьючила, – сказала Регина. – Давай я тебя хоть чашкой кофе отблагодарю. У нас хороший!

Регинина родня трудилась в сфере торговли, и что такое очередь за растворяшкой – не знала. А Рома любил хороший крепкий кофе; даже, чего греха таить, уважал кофе с коньяком. Это была маленькая роскошь – добавить в чашку примерно столовую ложку коньяка. Регина это знала – все-таки столько проработали вместе. Поэтому сразу выставила на стол бутылку дорогого коньяка – армянского.

– Ты не стесняйся, – сказала она. – У нас армянский всегда дома есть. Это – очень хороший, «Ахтамар».

Название Рома слышал, пробовать – не пробовал.

Кофейное застолье Регина устроила в зале, на журнальном столике, достала из бара красивые рюмки, принесла с кухни горячий кофе в серебряной джезве. Рома чувствовал себя неловко – его поразило богатство обстановки, и на полу, и на стенах были большие ковры, а люстра с хрустальными подвесками вообще казалась уворованной из Эрмитажа. Окна не были даже видны за великолепными шторами с золотыми шнурами. Эти шторы были совершенно не похожи на те, что повесила пару лет назад Ромина мать: те, из добытой непонятно где стеклоткани, задергивались только на ночь, а эти и днем создавали полумрак не полумрак, но что-то вроде…

Печенье Регина подала в хрустальной посудине, такой заковыристой, что Рома даже не знал, как это произведение искусства называется.

– Садись на диван, – предложила Регина. – Так будет удобнее.

Он сел на диван, она подвинула поближе столик и сама разлила кофе в маленькие фарфоровые чашечки, тоже явно дорогие. Налив до половины, она добавила в каждую доверху коньяка. Рома сделал глоток и понял, что попал в рай. Регина, выпив всю чашку, откинулась на спинку дивана.

– Ты не стесняйся, – уже неведомо в который раз повторила она. – А хочешь – я кофе со сливками приготовлю. Или с мороженым. У нас все есть. Сливки берем на базаре. Может, ты проголодался? У нас отбивные телячьи, я могу разогреть! Тебе не нравятся отбивные? Есть еще соте из курятины с грибами, папа очень любит. Хочешь?

Рома и слова-то такого, «соте», не знал.

– Ну, если можно, то отбивную, – попросил он. Регина побежала на кухню и принесла тарелку, а на тарелке, кроме мяса, гарнир из совершенно дефицитного зеленого горошка.

– Ого! – сказал Рома.

– Ты выпей для аппетита, – Регина опять налила ему коньяка, но не в чашку, а в рюмку. – У нас дома так принято.

Чтобы удобнее было наливать, они придвинулась поближе к Роме. Он, не предвидя опасности и с большим удовольствием, выпил рюмку для аппетита.

В редакции, как во всяком смешанном коллективе, где довольно много молодежи, сложилась своя иерархия. Корректоршу Асю считали красивой и недоступной, Людка из молодежного отдела, с огромными серыми глазищами и мальчишеской фигуркой, числилась пикантной и, под настроение, доступной, за нее можно было повоевать; Илона же считалась девицей с придурью, леший ее знает, что такая может отчебучить, а началось с того, что она, одичав в педагогическом институте, поначалу шарахалась от редакционных мужчин и их двусмысленных шуточек; Регина стояла на самой нижней ступеньке, потому что уродина. Уродство видели даже не во внешности – вот ведь за крупной, даже тяжеловесной Лидой признавали определенную привлекательность; у Регины была страшно неприятная ухмылка, а когда она принималась язвить, голос делался совершенно отвратительным. Даже если она говорила что-то совсем обычное – собеседник невольно ждал пакости, не в свой адрес, так в чей-нибудь.

Рома волей-неволей эту иерархию признал – вслух ее никто не расписывал, но отношение к редакционным женщинам просто незримо висело в воздухе. Регина до сих пор на него никакого внимания не обращала – ну, бегает какой-то щупленький и лохматый, ну, решил поработать в корректуре, – и под ее обстрел Рома не попадал – не то что Яшка, который как-то обозвал Регину, сделавшую химическую завивку, горгоной Медузой. И вообще для Ромы в редакции была только одна девушка – Илона. Регина же совершенно не соответствовала его понятию и о девушке, и о женщине. Он с ней и обращался соответственно.

Ему и в голову не приходило задуматься, сколько Регине лет и отчего она не замужем. Персона, которая не является девушкой или женщиной, и не должна выходить замуж, это было бы странно – так ответил бы Рома, если бы его, загипнотизировав, подвергли строгому допросу.

Словно бы желая подвинуть поближе к Роме посудину с каким-то темным соусом, Регина протянула руку, приподнялась, нависла над гостем – и поцеловала его прямо в губы. А целоваться она, оказывается, умела.

Она-то умела, а Рома не умел и от такого сюрприза ошалел. Настолько ошалел, что по мере возможности на поцелуй ответил.

Он очень стеснялся предлагать девушкам свои губы и свое тело. В классе он был самым маленьким и самым смешным. Потом, конечно, подрос, но душа осталась прежней.

Регина, не прерывая поцелуя, стала расстегивать на нем рубашку. Это были совершенно новые ощущения – женские пальцы на голой груди, и Рома не сразу опомнился.

Прибавилось еще одно ощущение – которому способствовал не столько рот Регины, сколько «Ахтамар», и Рома понял – сейчас произойдет то, что до сего дня только снилось. Ведь рано или поздно это должно было произойти!

Но с Региной?..

Он высвободился из объятия, посмотрел ей в лицо – и, бормоча какую-то извинительную ахинею, сбежал. Испуг был глобальный – Рома и не подозревал, что можно так испугаться некрасивого и совершенно бессмысленного женского лица. Возбуждение куда-то подевалось, дорогой «Ахтамар» оказался бесполезен…

Регина даже не сразу поняла, что происходит. А когда стало ясно, что Рома убегает, она разревелась самым тупым и пошлым образом.

Она не любила его – да и что там любить! – но она не могла больше быть одна. И быть с кем-то вдвоем она не умела, и слов даже таких, чтобы ими приласкать, не знала – ей казалось, что ее колкости должны показать неравнодушие, этот трюк не срабатывал, а годы шли, а бабьего ума, подсказывающего в нужный момент мурлыканье и воркование, не прибавлялось.

Рома шел по улице и улыбался. Хмель выветрился, ужас растаял, пришло осознание ситуации: как, оказывается, все просто! Все одноклассники прошли через это в школьном подвале, в закоулках темного гардероба после танцев, ну и что? Значит, раньше было – не время, а теперь время настало! И, в порядке неизбежного самооправдания: что-то такое нужно было пережить, чтобы все получилось с Илоной. На ум пришло слово «ликбез», и Рома расхохотался.

Илона же никому не давала о себе знать, и это беспокоило. Но у нее был обратный билет, было точно известно время, когда она вернется. Настал наконец день, когда Рома утром помчался на вокзал.

Она вышла из вагона понурая.

– Пролетела, как пустое ведро, со свистом, – сказала она. Рома, как будто так и надо, поцеловал ее в щеку, и она рассеянно поцеловала его в щеку. Если поглядеть со стороны – муж встретил жену…

– Ну, пролетела и пролетела, – ответил он. – Не последний день живем.

В редакции к провалу отнеслись в меру сочувственно. Варвара Павловна тоже успокаивала: мир не перевернулся, по крайней мере, ясно, какие там, в Москве, требования к поступающим.

Мать попробовала утешить. Дочь, потерпевшая крах, была ей ближе дочери, у которой все складывается неплохо. Илона приняла утешения, подарила матери привезенный из Москвы болгарский шампунь, и дома наступило некоторое благополучие.

Правду она сказала только Оле. А правда была гадкая.

Приехав в Москву и познакомившись у дверей приемной комиссии с другими абитуриентами, Илона как-то сразу задружилась с двумя девчонками, а девчонки познакомили ее со своими парнями. Потом все вместе гуляли по Москве, вышли на Красную площадь, подивились очереди возле Мавзолея, сходили на экскурсию в ГУМ, потом катались на метро, куда-то заехали, весело ввалились к кому-то в гости – и понеслось!

Первый экзамен, сочинение, был через день, и Илоне казалось, что до него – целая вечность. Весь этот день она развлекалась с новыми подружками по принципу «перед смертью не надышишься», потом поехали к Наташе (Наташа оказалась москвичкой) и там читали образцовые школьные сочинения, собранные за несколько лет у всех знакомых. Вдруг приехали какие-то друзья, привезли несколько бутылок хорошего вина, как оказалось – крепленого. Оно основательно ударило по голове, а в результате Илона с Наташей просто и незатейливо все на свете проспали. Когда они смогли сесть, Наташа – на тахте, а Илона – на диване, и взглянуть на часы, все приличные абитуриенты уже написали первые строчки сочинений. Дальше было элементарно – пропадай моя телега, все четыре колеса…

Илона пропивала не диплом – она смутную, ненадежную, размером в сотую долю шанса возможность отыскать Буревого пропивала, со всей страстью и отчаянием человека, решившего напоить себя до безболезненного и верного перелета на тот свет. Но вот как-то не получилось.

– Ну и хрен с ним, с институтом, – сказала Оля, которая со дня на день собиралась взяться за учебники, чтобы подготовиться к пересдаче своих заваленных экзаменов. После чего на столе откуда-то появилась бутылка.

Жизнь продолжалась, но кое-что в этой жизни изменилось…

В нее не то чтобы вмешалась, а пристроилась с краешка и стала наблюдать Регина.

Она, встречаясь с Ромой, делала вид, будто ничего не случилось. В самом деле – ну, притащил человек сумку, набитую старыми, еще сталинских времен, справочниками, которым место на помойке, ну, был за это напоен «Ахтамаром», а что, разве еще что-то имело место? О том, что он сильно увлечен Илоной, она и раньше знала, но Илона, как и все корректорши, не внушала ей ни малейшего уважения. И можно ли уважать тех, кому дуришь голову, предлагая втридорога одноразовые колготки? Но Регина была наблюдательна, а злость, бывает, сильно обостряет зрение и слух. Она стала прислушиваться к Илониным телефонным разговорам и нечаянно узнала много любопытного. Вдобавок оказалось, что Гоша, которого Регина знала с детства, – муж Илониной подруги Оли. Регина встретилась с Гошей, слово за слово – ехидно посочувствовала ему: тяжко иметь дома пьющую женщину. Гоша даже не сразу понял, о ком речь. Живя с Юлей, но все откладывал и откладывал хлопотный развод с Олей. А когда до него дошло, когда он в нужный день и час явился домой за теплыми вещами и обнаружил там законную супругу, которая лыка не вязала, то понял, что уход к Юле был очень даже правильным.

Выжидать пришлось довольно долго, потому что задуманный удар должен быть единственным, во второй раз получится какая-то пошлость.

После очередных посиделок у Оли Илона просто-напросто не вышла на работу. Обеспокоенный Рома названивал ей домой.

– Твоя Илоночка пьет, как вокзальная шлюха! – сказала Регина. И вволю насладилась его ошарашенной физиономией.

– Регина, выбирай слова! – одернула ее Варвара Павловна.

– А что выбирать – она сейчас на Парковой лежит, в стельку пьяная.

– Врешь! – крикнул Рома.

– Врет, – согласилась Варвара Павловна. – Нехорошо завидовать, Региночка. Поняла?

– Было бы чему… – Регина, оторвав нижний край гранки, написала хорошо знакомый Роме адрес. – Вот тут она. Можно поехать и убедиться.

– Регина, ты понимаешь, что будет, если ты соврала? – строго спросила Варвара Павловна.

– Понимаю. Вот и говорю чистую правду.

– Сейчас я позвоню Оле! – воскликнул Рома, набрал номер и услышал в трубке заспанный Олин голос; она явно не понимала, чего от нее хотят.

– Илоны там нет, – сказал Рома. – Все слышали – она не позвала Илону к телефону.

– Илона – там, – настаивала Регина. – А к телефону она не может подойти.

Варвара Павловна встала из-за стола и вышла.

Рома и Регина молча смотрели друг на друга – говорить уже было не о чем.

– Рома, я договорилась, редакционная машина внизу. Поезжай и разберись, только быстро, – велела Варвара Павловна. – Скажи Трофимычу – Бекасов его на полчаса отпустил. Ну? Пошел! А ты куда?

– К Трофимычу. Чтобы он вместе с Ромкой зашел туда и убедился, что она там! – ответила Регина.

Рома выскочил из корректорской.

Он понимал, что Регина не станет рисковать. Если обвинила Илону – значит, были основания, да и сам он знал, что посиделки у Оли без бутылки не обходятся. Увязать это с распитием «Ахтамара» он не сумел. Теперь нужно было как-то выкручиваться.

Трофимыч с машиной ждал не напротив редакции, а в переулке. Рома, умевший бегать куда быстрее Регины, кинулся к телефону-автомату и позвонил Ивану Дмитриевичу.

– Дядя Ваня, выручайте! Ни о чем не спрашивайте, только выручайте! – потребовал он.

– Ну? Что стряслось?

Рома дал адрес, чтобы Иван Дмитриевич на своем раздолбанном «запорожце» успел примчаться первым и вытащить Илону – любой ценой и в любом состоянии. Тот, полвойны прошедший в партизанском отряде, даже обрадовался странному дельцу. Теперь оставалось задержать Трофимыча в дороге подольше.

И откуда только взялась смекалка? Не доехав до нужного дома с полсотни метров, Рома попросил остановить машину, выскочил и добежал до телефона-автомата.

– Варвара Павловна, я возле того дома, скажите Регине – если она возьмет свои слова обратно, я возвращаюсь! – крикнул он.

– Погоди, сейчас я до нее дойду.

Маленькая корректорская находилась в двадцати шагах от большой, ходила Варвара Павловна уже неспешно. Рома ждал. Он видел, как во двор въезжает блекло-зеленый «Запорожец», и усмехнулся. Иван Дмитриевич при нем вскрывал замок маленьким ножиком, а без ножика он из дому не выходит.

Регина уперлась – пусть Рома с Трофимычем войдут, и Трофимыч доложит все как есть, поскольку он – лицо не заинтересованное во вранье. Игра шла ва-банк: мало было шансов, что Регина искренне ошибается, но имелся шанс, что Иван Дмитриевич все же не попадет в Олину квартиру и не успеет вывести Илону. Сердце у Ромы билось – как после стометровки в четырнадцать секунд, меньше у него никогда не получалось.

Однако Иван Дмитриевич оказался надежным товарищем – он успел вытащить заспанную Илону и подняться с ней по лестнице до следующего этажа, когда Рома с Трофимычем входили в подъезд. Он, как выяснилось, успел и прикрикнуть на Олю, чтобы она не выдала подругу: нет тут никакой Илоны, сто лет не была!

Трофимыч попросил позволения позвонить в редакцию и доложил Варваре Павловне:

– Нет тут вашей Илоны, мы возвращаемся.

По дороге Рома соображал – а что же делать дальше? Иван Дмитриевич, скорее всего, оставит Илону там, где взял, но остается невыход на работу, ничего хорошего…

У входа в редакцию его встретила Людка и сказала, чтобы вместе с Трофимычем шел в кабинет к Бекасову.

Там, в кабинете, ждали сам Бекасов, Варвара Павловна и хмурая Регина.

– Трофимыч, докладывай, – велел редактор и услышал доклад: обнаружена какая-то похмельная деваха, Илоны не обнаружено, деваха утверждает, что ее и не было.

– Так, – сказал Бекасов. – Сведение каких-то личных счетов, мне совершенно непонятных. Товарищ заведующая корректурой, что скажете?

– А то и скажу, что с товарищем Айвазовой уже никто работать не хочет. Уж на что Лида спокойный человек, но и она товарища Айвазову еле терпела. Но до таких склок и интриг дело не доходило, – ответила Варвара Павловна. – Мне это в корректуре не нужно.

– Уволить за склоки и интриги опытного работника я не могу… – Бекасов задумался. – Лучше всего было бы, если бы товарищ Айвазова написала заявление по собственному. А замену ей мы за месяц найдем.

В дверь кабинета постучали, ручка дернулась, образовалась щель, а в щели – лицо Илоны.

– Извините, – сказала Илона. – Извините, пожалуйста, что я так опоздала. Мне сказали, что вы вызвали к себе Варвару Павловну… Варвара Павловна, простите меня, я всю ночь не спала…

Бледное осунувшееся лицо Илоны само говорило о бессонной ночи.

– А что случилось? – спросил Бекасов.

– У меня мама очень больна. Ей по ночам бывает плохо.

– Вы позвоните ее маме! Спросите! Спросите, где она ночевала! – воскликнула Регина.

– Сейчас, – отозвалась Варвара Павловна. – Рома, беги, принеси наш талмуд.

В талмуде был миллион закладок, и на одной – рабочий телефон Илониной матери.

Звонок был коротким.

– Она сегодня не выходила на работу, вчера тоже. Бюллетенит, – сообщила Варвара Павловна. Илона посмотрела на нее с тревогой – она не могла припомнить, чтобы мать когда-либо брала бюллетень.

– Ну, что же, товарищи корректоры, идите работать, полосы ждут, – распорядился Бекасов.

Рома пропустил вперед Варвару Павловну и Илону, делая вид, будто не замечает Регину.

У дверей корректорской стоял Иван Дмитриевич. Глядя Роме в глаза, он прищурился. Это означало: ну как, лихо я справился? И, когда Рома проходил мимо него, Иван Дмитриевич без голоса шепнул: позвони…

Илона была тише воды, ниже травы. Регина молчала, читая гранки сквозь зубы. Варвара Павловна всем видом показывала: терпела долго, но раз дошло до клеветы – наведет порядок! Рома старался даже не глядеть на Илону. Когда смена кончилась, он попросту сбежал и вместо звонка сам понесся к Ивану Дмитриевичу.

– Так это и есть твоя краля? – спросил старик. – Послушай, не будь дураком. Она уже начала пить, не удержишь.

– Удержу, – ответил Рома. – Дядь-Ваня, как вы это?..

– При помощи холодной воды и соответствующей матери. Хорошо еще, что послушалась. Мы отсиделись наверху, чуть ли не под самой крышей, потом спустились, я ее под кран сунул, потом эта подруга, Олька, ей дурную башку полотенцем сушила. Ромка, я тебе говорю – не справишься. Ты просто не знаешь, как бабы спиваются, а я знаю. На войне у нас санитарки не хуже здоровых мужиков спирт пили и махорку смолили, кончилась война – мало кто продолжал, мои подружки и пить, и курить сразу почти бросили. Потому что больше незачем. Но как спивалась Люська – я видел. Потом замерзла, ночью сорок седьмого… Ромка, оставь ее. Тут если кто и поможет – так парень, который будет лечить оплеухами. Ты так сможешь? Ну, знаю, что не сможешь…

– Дядя Ваня, я ее люблю.

– Это аргумент. Ромка, у нее характера нет. Она месяц продержится, потом ее подружки угостят – и пошло-поехало. У наших девчонок-то характер был! Ну, правда, из себя она – ладненькая… И это – все, что у нее сейчас есть, а скоро и этого не будет! И что же ты тогда будешь любить? Шкелет с нечесаными космами?

– Дядя Ваня, если она согласится выйти за меня замуж, я ее вытащу. Она ведь не так давно…

Рома запнулся. Он сообразил, что на самом деле пьянки начались давно, только он не знал обо всех подробностях.

– Ты и ей не поможешь, и себе жизнь поломаешь.

– Ну и поломаю…

– Дурак ты, Ромка.

– Какой уж есть.

– Не дуйся. Ты действительно дурак.

Вот такой получился разговор. Иван Дмитриевич видел, что Рому не переубедить, сам он называл это состояние словечком «заколодило». Он искренне желал Роме счастья – но счастья с хорошей девчонкой. Тут же он предвидел сплошные неприятности – и первой было глобальное неуважение женщины к мужчине, с которым она вынуждена жить, поскольку спасает и выручает.

Когда через день Рома явился в редакцию и остался наедине с Варварой Павловной, она коротко спросила:

– Намухлевал?

Он мог бы сделать то, что Яшка называл «незнакомый цвет лица», но промолчал.

– Ну, ладно, – сказала тогда Варвара Павловна. – Смотри, я это запомнила.

Потом начались великие перемены – Игоря, заместителя ответсека, забрали-таки в горком комсомола, на его место Бекасов, как обещал, перевел Рому, Регину спровадили во вторую смену, Тамару взяли в первую, вернулась Лида, и ее приняли с огромной радостью. Она немного похудела, пропали круглые щечки, работать ей не хотелось, строить дальнейшую карьеру тоже не хотелось, а в голове была одна кроха Ксюшенька. Удалось выстроить такой график, что и Анна Ильинична могла работать в телетайпной, и Лида – в корректуре, но все было выверено с точностью до минуты и в любой день могло грохнуться.

Регина стала сладенькой, как повидло, ко всем норовила подладиться, и это было еще хуже, чем ее язвительные замечания и странная манера называть всех козликами и козочками. Уходить из редакции ей совершенно не хотелось, и она пошла на подвиг – стала торговать дефицитом чуть ли не по себестоимости, лишь бы мобилизовать общественное мнение в свою пользу. Сперва она обрабатывала только свою, вторую, смену, но наконец отважилась посягнуть на первую.

– Лидка, держись! – заявила, врываясь в корректорскую, Регина. – Что мне предложили! Я увидела – сразу про тебя подумала! Это же на твою задницу! Идем к нам, померишь!

– Ох, неймется тебе! – заметила Варвара Павловна, которую трудно было провести фальшивым восторгом.

– Ну ведь как на нее шито!

Регина чуть не силком потащила Лиду в маленькую корректорскую.

Оказалось – она принесла джинсы, самые настоящие «вранглеры». Тамара их разглядела с изнанки, понюхала кожаный «лейбл» и чуть ли не на зуб попробовала, сказала: точно, оригинал.

– Они мне малы, – безнадежно сказала Лида.

– Теперь все носят в облипочку! Давай, натягивай!

– Их только с вазелином натянешь…

– Ничего, я помогу!

И действительно – помогла. «Вранглеры» даже застегнулись почти без втягивания живота.

– Пошли, козочка, покажешься Варваре!

– Да ты что!

При мысли, что придется в этой самой облипочке идти по длинному редакционному коридору, Лиду пот прошиб. Все мужчины увидят ее ляжки и наметившийся животик!

Но Регина вытащила ее за руку и проволокла по коридору, как мешок с картошкой.

– А что? Ничего! – сказала Варвара Павловна. – Сесть-то в них можешь?

Лида изумилась – ей казалось, что фронтовичка и коммунистка должна презирать это модное извращение. Но Варвара Павловна улыбалась.

– Ты, Лида, одеваешься, как бабушка. Нельзя же так, в самом деле. Ты молодая женщина, – строго объявила Варвара Павловна. – Надо соответствовать. Все в джинсах ходят – и ты ходи.

Наверно, так же она в военную пору говорила какому-нибудь растерявшемуся новобранцу: «Все в атаку бегут – и ты беги».

Оказалось – за эти темно-синие штаны с оранжевой отстрочкой нужно отдать всю зарплату. Лида онемела.

– Я могу тебе одолжить, – пообещала Регина.

– Да и я могу, – добавила Варвара Павловна. – Бери!

– Меня мама убьет.

– С мамой я сама поговорю. Скажу ей – будь я на двадцать лет моложе, сама бы такие носила.

Анна Ильинична Варвару Павловну уважала. Глава корректуры, женщина с высшим образованием, себе цену знает, с самим редактором на «ты»! Штаны, понятное дело, Анне Ильиничне казались отвратительными – нельзя же, в самом деле, так задницу показывать. Но Варвара Павловна сурово сказала, что они нужны – все редакционные женщины ходят в джинсах, одна Лида – в старушечьем костюме, а ведь ей и в райкоме комсомола приходится бывать, так что – пусть соблюдает молодежный стиль. Мнение начальства Алла Ильинична сочла законом.

«Вранглеры» были куплены – и едва навеки не залегли в шкафу. Лида сперва стеснялась их надевать. Потом, понемногу, стала носить с длинными свитерами. И это уже было для нее великим прогрессом.

Ее попытки подражать Варваре Павловне перешли на несколько иной уровень – отказавшись от делового костюма из плотного тесного трикотажа, Лида стала усерднее копировать уверенную повадку и голос, в котором порой прорезались совсем молодые и даже озорные нотки. Однажды, в отсутствие Варвары Павловны, она даже сказала Илоне и Тамаре: «Э-э, девки!», и получилось очень похоже.

А Илона совсем притихла. Она работала дневным корректором, но после прочтения трех полос домой не торопилась – что там, дома, делать? С матерью уныло ссориться из-за немытого пола? Она застревала в редакции, бродила по коридорам, часто забредала в отдел культуры и копалась в журналах. Однажды увидела в «Советском экране» лицо Буревого и затосковала, называя себя дурой и идиоткой. Буревой снялся в очередном революционном фильме, но в рецензии о нем не было ни слова – только физиономия, и та – на втором плане, за плечом главного героя.

Похоже, они оба были счастливы только в «Аншлаге»…

Но возвращаться туда Илона не хотела и не могла. Она не настолько любила театр, чтобы тратить на него кучу времени в отсутствие Буревого. А что же тогда она любила – понять было трудно. Она почти перестала читать и даже мечтать о том, как отыщет в Москве Буревого. Что-то в ней иссякло. И однажды она увидела во сне Яра.

Сперва она подумала, что это Буревой. Потом догадалась.

– Отдай мне это, – сказал Яр.

– Что – это?

Он протянул руку.

– Возьми и положи сюда, хорошо, крошка? Мне совсем немного надо. Я ж столько для тебя сделал, а ты не хочешь отдать какую-то мелочь?

Илона не поняла, о чем речь, но полезла рукой за пазуху (по логике сна был на ней почему-то бордовый материнский халат, запомнившийся с детства, тяжеленный и с витым поясом), нашарила и протянула Яру две какие-то штучки, размером чуть поменьше грецкого ореха, похожие на японские костяные нэцке и на свернувшихся клубочком котят. Были они вроде бы темно-коричневые или даже бурые, с желтоватыми пятнышками на выступающих округлостях, как будто отполированных.

– Да, два, – сказал Яр. – Очень хорошо. Значит, это и отдашь. Немного, но хоть что-то. Запомнила? Сейчас мне некогда, но потом я приду, и ты отдашь. А пока наслаждайся жизнью.

– Ты вообще куда пропал? – спросила Илона.

– Дела, сестренка, дела. Спрячь это и никому не показывай. Впрочем, никто и не попросит. Но если что – ты мне обещала, сестренка. Мне. Мне. Мне…

Илона посмотрела на две фигурки, как ей показалось – потяжелевшие. У одной блеснул крошечный глаз – словно открылся и закрылся. Но Илона уже понимала, что все это – сон, а во сне как раз эмбрион человеческого младенца должен превращаться в спящего кошачьего младенца и наоборот. Она сунула руку за пазуху, и фигурки там пропали.

Проснувшись, Илона пожарила себе яичницу с картошкой и стала собираться на работу. Все та же кухня, и все та же сковородка, и все тот же шкаф, и отлаженный за пару лет маршрут постель-туалет-кухня-ванная-шкаф-в-спальне, – все это вдруг показалось ей особым изощренным способом медленного самоубийства. Так не проще ли сразу? Или есть варианты?

Варианты были – знакомые по ахматовским стихам: «У кладбища направо пылил пустырь, а за ним голубела река. Ты сказал мне: «Ну что ж, иди в монастырь или замуж за дурака…»

Илона расхохоталась, подумав: чем корректура не монастырь со строгой и умной игуменьей? Потом подумала, что это – уже на всю жизнь, потом сказала себе, что нужно вырваться туда, где живут веселые и талантливые люди, потом задала вопрос: а нужна ли она этим людям?

Хотелось не того, что вокруг, а чего именно – непонятно. И она расплакалась.

А потом она все же собралась с силами и пошла на работу.

На работе у нее была беда. Называлась: Ромка.

Рома после той истории стал чуточку другим – не то чтобы серьезнее, а как-то жестче. Он довольно быстро научился командовать выпускающими и бригадой. Он не вился вокруг Илоны, как раньше, но она знала – он наблюдает и все видит. Когда бы она слышала, как старый вояка Иван Дмитриевич вправляет Роме мозги, то бежала бы из редакции без оглядки. Хоть в дворники, хоть зимой на перекрестке мороженой картошкой торговать!

Если бы Рома целовал в щеку, как раньше, все было бы проще – она бы ощущала свою власть над ним, а такие ощущения женщине просто необходимы. Но он соблюдал дистанцию, и это беспокоило. В тех случаях, когда они покидали редакцию в одно время, Рома провожал Илону, но она знала: это контроль. Он хочет быть уверен, что она попала именно домой, а не к Оле. И он говорит о редакционных делах, о необходимости вычитывать машинописные оригиналы до того, как их сдадут в наборный цех, для чего рабочий день корректуры должен начинаться хотя бы на полчаса раньше. Она отвечает, что материалы, которые сам на раздолбанной «Эрике» печатает Гена Ветлугин, попадают в секретариат даже без визы завотделом партийной жизни Петренко, просто потому, что все к этому привыкли. И дальше Роме с Илоной хватает разговоров о Ветлугине до самого ее подъезда. И есть в этом натуральная смертная тоска!

И что удивительного, если в один мерзкий вечер Илона, придя домой и услышав просьбу матери сбегать в дежурную аптеку, спустилась вниз, взяла лекарства, принесла их, а потом, когда мать ушла на кухню за стаканом воды, снова выскочила из дома.

Оля сидела на кухне с какой-то незнакомой сорокалетней женщиной, а на столе была бутылка водки. Впустив Илону, она вернулась на кухню.

– А я все рассказала Нюше, – сообщила она. – Нюшка, ты представляешь, я ему целочкой досталась!

Илона вспомнила Буревого. И впервые в жизни мысленно назвала его дураком. Ведь он не понял, что и она ему целочкой досталась! Значит, она столько лет любила дурака. Значит, сама – дура…

– Оль, налей мне фуфцик, – попросила Илона. Она не любила водки, но больше ничего Оля предложить не могла.

Потом, когда Нюша принесла из холодильника вторую бутылку, мир завертелся, как черно-белый мяч, поворачиваясь к Илоне то темной, то светлой стороной. Она то плакала, скорбя о своей глупости, то смеялась, повторяя:

– Ой, мамочки, какой же он дурак!

Нюша, раздухарившись, стала рассказывать матерные анекдоты. Они были безумно смешные. Потом Илона обнаружила, что не помнит, отнесла ли матери лекарства.

– Я пойду домой. Олька, проводи меня домой, я должна таблетки принести, – твердила она и вдруг заплакала: ей стало безумно жаль мать.

Домой она с большим трудом добралась к четырем утра.

Рома, естественно, не знал, как она провела ночь. В десять утра он позвонил ей с новостью – пошел официоз, случилась какая-то чрезвычайная встреча с участием генсека и чуть не всего Политбюро, а Ася только что сообщила, что заболела, и нужно мчаться в контору на всех парах.

Официоз шел километрами. Телетайпные ленты, разрезанные на куски длиной сантиметров в сорок, скалывались в толстые стопки и отправлялись в набор.

– Ты извини, но если не начать читать вовремя, то мы до утра не кончим, – сказал Илоне Рома. – И так у нас по вине корректуры в этом месяце записано два опоздания.

Это было чистой правдой.

Илоне было плохо, и она не могла этого показать Роме, он бы сразу догадался, откуда такое странное самочувствие. И показать это Регине, в паре с которой она читала гранки, Илона тоже не могла. Регина была врагом. Выбежав на пару минут из корректорской, Илона выпила в типографском буфете черный кофе, который ей сделали такой бешеной крепости, что глаза на лоб полезли. Бодрости хватило ненадолго. После четвертой чашки ей стало плохо, сердце так забилось, что она испугалась. В отделе спорта был диван – этот диван помнил, наверно, не то что первую мировую, а еще крымскую войну. Если бы он заговорил – редакцию, пожалуй, ликвидировали бы как главный городской очаг разврата. Илона легла на этот диван и попыталась прийти в себя. Там ее и нашел Рома.

Он догадался, что случилось, и задал прямой вопрос, она слабым голосом клялась, что он ошибается. И тогда, на диване, Илоне впервые пришла в голову мысль, что нужно поискать другую работу. Потому что врать придется еще не раз.

Но на горизонте появился декабрь с Новым годом, а кто ж под Новый год работу меняет? Потом наступил очень холодный январь, и оказалось, что работа через день имеет большие преимущества. Бекасов распорядился по случаю морозов развозить дежурную бригаду по домам на машине – ему были нужны здоровые сотрудники, а списывать перерасход бензина бухгалтерия найдет способ. Раз в неделю, или как получалось, Илона ходила в гости к Оле. Это стало жизненной необходимостью – там она чувствовала себя сильной, веселой, на многое способной и, кстати, красивой – ей это не раз говорили два Олиных соседа, заглядывавших на огонек. Вот так прямо и говорили, без всяких выкрутасов, и она смеялась в ответ почти счастливым смехом. Потом один из этих соседей оказался в Олиной постели, а другой предложил уединиться Илоне, но у нее хватило ума отказаться.

В марте приехала Олина мать и устроила страшный скандал. Нюша, соседи и Илона выскочили на лестницу, в чем были, вслед им взбесившаяся матушка выкинула вещи. Оказалось – Оля, вылетев из института, работать не устроилась, а продавала дорогие книги из дедовой библиотеки и даже картины, подаренные деду приятелем-художником.

– Ничего, – сказала Илоне Нюша, – я ее к себе возьму. Сейчас уже тепло, ничего страшного.

«К себе» означало – на базар, торговать овощами, а в сезон – и фруктами. Илона содрогнулась – это же целыми днями в грязи копаться. В корректуре, по крайней мере, тепло, сухо и чисто.

Через несколько дней ее нашел отец.

– Что там с мамой? – спросил он.

Илона заметила, что отец одет в другое пальто, все пуговицы – на местах, а облезлую шапку сменила хоть и кроличья, но вполне приличная. Они не виделись с самого Старого года, когда обменялись подарками. Илона еще удивилась, как отец додумался купить модные духи «Быть может», а она ему подарила недорогой шарф. Мать про их встречи не знала, но, как оказалось, отец издали следил за матерью.

– Ну, что… Болеет. А на работу ходит.

– Ты с ней как-нибудь поговори, что ли. Может, ей в санаторий надо?

– По-моему, надо. Так ведь это – с участковой говорить, путевку выбивать.

– Илусик, займись этим, пожалуйста. Она ведь уже еле ходит.

– Да?

То, что мать ходила по квартире, сгорбившись и шаркая, было для Илоны в порядке вещей. Вдруг до нее дошло, что мать точно так же добирается до работы и обратно.

– Мне сходить в поликлинику?

– Сходи, пожалуйста. А потом все расскажешь мне. С этим что-то надо делать…

– Папа!

– Что?

– У тебя кто-то уже есть?

Отец вздохнул.

– Когда-нибудь я вас познакомлю. Я ей говорил о тебе. Но, Илусик, твоя мама – это совсем другое, совсем, понимаешь? Совсем другое. Я думал, она сумеет меня полюбить так, как я ее. А у нее не получилось…

Илона чуть было не ответила: она не хотела!

– Я думал, что у человека должна быть одна-единственная любовь. Но, наверно, так не бывает, чтобы встретились два человека, у которых любовь одинаковой силы и единственная. Всегда один любит больше, другой – меньше.

– А эта твоя, новая, она – как?

– Может быть, мы полюбим друг друга. Мы очень долго шли друг другу навстречу, Илусик, все еще идем, это девочкам трудно понять. К маме я летел, а тут – иду потихонечку и очень боюсь обидеть. Я же говорю – совсем, совсем другое… Так ты разберись, пожалуйста, с санаторием.

– Я разберусь.

Но проще всего было пообещать…

Идти в поликлинику следовало утром, потом участковая врачиха делала визиты. Илона дважды записывалась в регистратуре на прием – и дважды после ночных посиделок с Нюшей, ее младшей сестрой Верой и Вериным мужем Мишей была не в состоянии отклеиться от постели.

Рома, несколько раз получив суровое вразумление от Ивана Дмитриевича, стал бдителен и уже мог точно сказать, когда Илона пила накануне. Но ничего не изменилось – ему была нужна только она, он для нее берег себя, и настал день, когда он сказал прямо:

– Илона, нам надо поговорить. Мы уже не маленькие. Я все про тебя знаю. Ну, в общем… в общем, будь моей женой.

– Ромка…

– Да. Я постараюсь быть хорошим мужем.

– Ромка, ты очень изменился.

– Может быть. Я не заметил.

– Ты перестал улыбаться…

Илона чуть было не сказала: улыбаться, как городской дурачок. Но удержалась. Теперь она не смотрела на Рому свысока, более того – малость его побаивалась.

– Да, я перестал улыбаться, – согласился Рома. Теперь ему самому было стыдно за прежнюю суетливость. – Я тебя люблю, я все про тебя знаю, сюрпризов не будет. Давай поженимся.

– Но я не хочу быть твоей женой, Ромка. Погоди, не перебивай! Я вообще ничьей женой быть не хочу!

«Так, так… – прозвучал голос Яра. – У тебя есть единственная любовь. Ты иногда о ней забываешь, сестренка, но это ничего…»

– Это я вижу. Но я советую тебе согласиться. Ты ведь выпиваешь, Илонка. Я не дам тебе пить, я вытащу тебя из этого болота…

– С чего ты взял, что я в болоте?

– У тебя глаза стали другие. Не такие, как раньше. Помнишь, ты мне сказала, что любишь другого? У тебя тогда глаза горели. А теперь потухли. Думаешь, я не знаю, почему?

– Я и теперь его люблю… – очень тихо сказала Илона. – Он мой первый, понимаешь? Первый и единственный. Уж ты-то должен понять…

– Плохо…

– Плохо…

Илоне действительно было жаль Рому. Варвара Павловна как-то разумно заметила: так, как этот, тебя никто любить не будет. Но насильно мил не будешь, место занято, хотя тот, что занял, понемногу теряет человеческие черты, они осыпаются, как чешуя с давно помершей и высушенной на ветру рыбины, а остается неведомо что – голос на кассетах, не более, потому что память уже не может воскресить прикосновения, что же до поцелуев – неизвестно, которые принадлежат Буревому, а которые – Яру.

После разговора с Ромой она купила бутылку дешевого коньяка, зашла домой переодеться, чтобы ехать к Нюше, да дома и осталась.

Мать возилась в спальне, Илона сидела на кухне и творила обряд. Перед ней были две рюмки, налитые чуть не всклень.

– Твое здоровье, Андрюшенька, мечта моя драгоценная, – говорила она полной рюмке, а другую поднесла к губам. – Как ты там комиссаров изображаешь? Хорошо ли за комсомольский задор нынче платят?

Начитавшись речей Брежнева и всего Политбюро ЦК КПСС, Илона утратила последнее уважение к партии, правительству и комсомолу, оставила лишь некоторую душевную привязанность к профкому, потому что оттуда иногда шли блага, вроде автобусной экскурсии или новогоднего продуктового пакета. Ее даже удивляли редакционные комсомольцы – они еще были энтузиастами.

Буревой в образе рюмки ничего не ответил.

– А меня замуж зовут, слышишь? Может, выйти? А то все одна да одна – между прочим, по твоей милости!

Тут Илона была не совсем права – к ней усердно клеился Мишин кореш Стас. И Нюша внушала, что мужик он ничего, на десять лет постарше, но это даже хорошо – нагулялся, все будет тащить в дом, а не из дома. Но Стас и Миша были не дураки выпить. Как ни вольготно чувствовала себя с ними Илона, а даже в подпитии, даже в основательном подпитии понимала, что это люди не ее круга, они – грузчики на рынке, а она – корректор в городской газете.

Оля, совсем разругавшись с матерью, пошла работать на рынок. По этому случаю она поменяла любовника. Это был солидный человек, по рыночным понятиям – аристократ, завскладом в одном из трех больших павильонов. Вокруг него крутились женщины средних лет, далеко не красавицы, и вдруг появилась молоденькая и еще не слишком попортившая внешность пьянками Оля. На складе были всякие закоулки и подсобки, Оля фактически там поселилась. Туда они с Нюшей постоянно зазывали Илону. И в самом деле – когда собиралась компания, было очень весело, даже песни пели и танцы устраивали. Получалось даже веселее, чем в «Аншлаге» после спектаклей.

Разговор с Буревым затянулся, и Илона уснула прямо на кухне, положив согнутые руки на столик, а голову – на руки. В таком состоянии, да еще с почти пустой бутылкой, ее нашла мать.

Мать подозревала, что с дочкой что-то не так, но больше грешила на ее нравственность, до сих пор, кстати, безупречную, а не на алкоголь, и вот появилось доказательство. В тот же день она позвонила отцу. Что такое алкоголизм – мать знала, у нее один из приятелей, снабженец Васин, потихоньку спился, и ей это было очень обидно.

Отец обещал поговорить с дочерью. Но он не знал, что Илона, оправдываясь перед Ромой, выучилась очень убедительно врать. Ей легко удалось объяснить отцу, что все это – просто затяжной конфликт с матерью и усталость после тяжелой смены. Конфликта с бурными страстями не было, было молчаливое противостояние под девизом «я – сама по себе, ты – сама по себе». Мать ждала, что дочь признает свою неправоту, а дочери было все равно…

К лету матери стало хуже. Лекарства, которые знала и выписывала участковая врачиха, перестали действовать. На работе ей присоветовали другие лекарства и по знакомству достали рецепты. Действительно – они помогли, и она опять весело входила в серое двухэтажное здание своего треста, а навстречу летели голоса:

– Шурочка, привет!

– Здравствуй, Шурочка!

– Шурочка, зайди потом ко мне, я кое-что принесла!

– Доброе утро, Шурочка!

– Шурочка, солнышко!

– Шурочка, у меня такая новость! Я сейчас забегу, расскажу!

– Шурочка, вы очаровательны!

Мать отвечала, улыбалась и была счастлива. Она не замечала перемен. Сама для себя она была тут прежней Шурочкой, и лысый брюзгливый толстяк Анкудинов был прежним, немного полноватым, черноглазым и улыбчивым молодым мужчиной, общим любимцем, и женщины, с которыми она делила скромный кабинетик, были прежними, разве что новые прически мать заметила – были кудряшки, из-за которых приходилось спать в железных бигуди, стали просто короткие стрижки, основательно прошитые сединой.

Там, на работе, шустрые снабженцы приносили ей маленькие шоколадки и говорили комплименты. Там она, задумчиво перебирая содержимое своих картотек, самолично решала судьбу двух тысяч пар брезентовых рукавиц и чувствовала себя не менее значительным управленцем, чем председатель Госплана.

И на этом основании она малость свысока смотрела на соседку тетю Таню. Той было все равно, где работать; как-то нечаянно она оказалась кладовщицей в цеху мебельной фурнитуры, и это ее вполне устраивало, вот только руки каждый вечер после работы приходилось очень старательно мыть. Она вся принадлежала семье, оба внука, Максимка и Артемка, были для нее смыслом жизни, даже немного потеснив Галочку. Иногда тетя Таня забегала к матери перехватить пятерку до зарплаты, потому что семья жила бедновато, иногда мать заходила к соседям попить чая и чувствовала себя неловко – у них были свои, непонятные ей, шутки и намеки, они откровенно были рады друг другу и не скрывали этого. Матери казалось, что такую близость не следует показывать гостям.

Однажды после чаепития она возвращалась домой и услышала внизу голоса. Один был Илонин. Мать спустилась на пару ступенек и обнаружила, что дочь проводил домой невысокий и худощавый молодой человек в очках. Он был похож на начинающего бухгалтера из серьезной конторы, и мать даже удивилась: где дочь подобрала такого приличного молодого человека? Но спрашивать не стала, а тихо порадовалась: может, наконец, выйдет замуж? Особенно ей понравилось, что этот приличный молодой человек даже не сделал попытки войти в квартиру, а только поцеловал Илону в щеку на прощание.

Мать вспомнила былое. Тогда парень с девушкой и по полгода гуляли, прежде чем он осмеливался попросить позволения поцеловать. Ее саму учили быть строгой к парням, внушили, что не нужно потворствовать мужу по части нежностей, и сейчас она видела, что дочь, натворив каких-то загадочных подвигов, образумилась и ведет себя правильно.

И, когда Илона вошла на кухню и выгрузила из авоськи то, чем осчастливил типографский стол заказов, когда сказала матери, что специально для нее взяла ее любимые глазированные сырки, мать затосковала. Она поняла, что приличный молодой человек уведет Илону. И что останется? Дом, в котором нет ни мужа, ни дочери?

Она ощутила в себе сердце, а в сердце – орешек с шершавой скорлупой.

Чтобы лучше к себе прислушаться, она закрыла глаза и увидела Петю.

– Шурочка, – сказал Петя. – Ты ведь ждешь меня, Шурочка? Уже скоро, скоро…

И пропал.

Мать задумалась – отчего он опять вспомнился? Жив или уже нет? И что было бы, если бы они тогда хотя бы поцеловались? Может быть, она бы по дороге домой покупала белый батон не за девятнадцать, а за двадцать две копейки, потому что Петя такой хлеб больше любит? И радовалась тому, что может его обрадовать? Вот ведь соседка счастлива, когда удается достать любимые сосиски зятя Толика! Действительно – счастлива и готова кричать об этом на весь подъезд! Так может вести себя только женщина, не получившая вообще никакого воспитания.

– Мама, ты ешь, а то я в холодильник положу, – сказала Илона.

Сырков было целых восемь – давали по четыре в одни руки, но Рома отдал Илоне свои. Он домогался ее согласия, как будто ходил вокруг по спирали, и каждое следующее кольцо было хоть на сантиметр уже предыдущего. Он твердо решил не отступаться и добиться ее согласия. А она видела, что других женихов на горизонте просто нет. Да и откуда им быть, если бегать только на рыночные посиделки? С женихами положено где-то знакомиться. Вон приходили в «Аншлаг» девочки – и, кроме развлечения, выполняли сверхзадачу: знакомились с неглупыми и симпатичными парнями. Отчего-то они выбирали не слишком талантливых ребят, и даже звукооператора, толстого Вурдалака Фредди, кто-то подобрал, а Буревым восхищались, самую чуточку влюблялись, и только.

Когда с Илоной пытались знакомиться на улице, она сразу уходила. Уличное знакомство – это что-то совершенно невозможное. Хотя материнские правила жизни она считала нелепыми и несовременными, но иногда следовала им с необъяснимым упрямством.

Боясь, что обречена сказать Роме «да» от безысходности, Илона кидалась в фантазии. Можно все-таки подготовиться к экзаменам в Московский полиграфический, можно попытаться еще раз! И, зная, где расставлены ловушки, избежать их. И поступить, и завести настоящих московских друзей, а не таких, что только и думают, как бы выпить и повеселиться. И встретиться с Буревым! Она вытаскивала учебники, листала страницы, понимала, что знает все это наизусть, могла даже дойти до вокзала и убедиться, что расписание с прошлого года не изменилось. Но вдруг накатывала апатия – она осознавала, что ей на самом деле совершенно не нужно то, что было в ту ночь между ней и Буревым. Разве что каждый раз, ложась в постель, выпивать стакан чачи.

Куда-то подевался прежний азарт, а радость возвращалась только на посиделках. Там она была королевой. И чем больше стопок принимала – тем лучше себя чувствовала, окруженная веселыми подружками и желающими ее близости мужчинами. Там, в подсобке, на дешевых табуретках, за столом, застеленным старой газетой, она понимала вкус жизни. И там она думала о Роме: а фиг ты меня получишь, зануда!

Потом главное было – так пробраться домой, чтобы мать ничего не поняла, а то опять отцу нажалуется. Перед отцом все-таки было немного стыдно.

Так прошло лето. Варвара Павловна только раз спросила, поедет ли Илона в Москву, и услышала в ответ: надо бы восстановиться в педагогическом, московский диплом – не то, ради чего нужно разбиваться в лепешку. Лида, услышав это, посмотрела на Варвару Павловну с надеждой: сейчас начальница выскажет, что думает о такой глупости, а Лида, сама боровшаяся за этот диплом и завоевавшая его, присоединится. Но повидавшая жизнь корректорша не стала продолжать бесполезный разговор, и Лида поняла: вот именно так нужно себя вести, когда человек несет чушь.

И вот однажды Илона, придя домой в три часа ночи, кое-как заплела на ночь косу, рухнула в постель, ощутила, что уплывает в сон, желала этого, но сквозь тот занавес, который образуется между засыпающим человеком и остальным миром, пробился материнский голос. Мать звала, но встать не было сил, и Илона уплыла…

Звала мать не просто так – она испугалась приступа боли, одновременно в ступнях и в сердце, и, боясь встать, хотела, чтобы Илона вызвала «скорую». Но у дочери всегда был крепкий сон, она и теперь не проснулась. Осторожно приподнявшись на локте, мать стала отбирать нужные, по ее мнению, таблетки и капсулы – от боли и от сердца. В коробке были и те, от которых она несколько месяцев назад отказалась. Решив, что нужно попробовать все средства, она и их взяла, потом, пролежав с четверть часа, добавила снотворное. Ей нужно было хорошенько выспаться, чтобы с утра пойти на работу.

Она действительно уснула, причем без сновидений, и не видела, как в комнате появилась человеческая фигура. Вроде бы за шкафом не было никаких дверей, однако вошел мужчина, растирая рукой лоб. Он сделал два шага к постели, с каждым шагом уменьшаясь в росте на вершок, а когда убрал руку – оказалось, что это Петя.

– Шурочка. Шурочка, я пришел, – сказал он. – Шурочка, отдай мне это… Ты обещала! Отдай, просто скажи: забирай! Шурочка!

Но она не ответила. Свое имя она еще расслышала, а дальше – ничего.

– Шурочка! – крикнул он, и его яростный голос вызвал искажение пространства, все в спальне поплыло и стало отекать, в воздухе повисло неровное желтое пятно. Протянув к матери руки, ухватив ее за плечи, он пытался втащить ее в пятно, в котором, видимо, действовали какие-то неземные законы. И тело матери раздвоилось. Пете удалось ухватить полупрозрачную оболочку, а плоть осталась на постели без движения.

– Опоздал, – услышал он строгий голос.

Этот голос имел власть над пространством поболее, чем все Петины старания.

Петю спиной вперед вынесло в ту щель за шкафом, откуда он появился, – но не стало больше шкафа, стен, штор на окне, ничего не стало, и тогда мать открыла глаза.

Она оказалась в светлом пространстве, ограниченном шестью дымчатыми стенами, вроде стеклянного куба. Это было вроде сна, она пошевелилась. Ничего не болело. Руки и ноги прекрасно двигались. Вместо ночной рубашки, которую уже следовало отдать в стирку, на ней было длинное платье с широкими рукавами цвета слоновой кости. Она в последние двадцать лет носила только темные платья – кто же ходит на работу в светлом? И она обрадовалась – какой хороший сон…

– Ты ведь это нечаянно сделала? – спросил участливый голос.

– Что сделала?

– Выпила столько лекарств.

– А что мне еще оставалось? – спросила мать. – Лежу одна, все болит, «скорую» вызвать – это в коридор идти, а я не могу, сил никаких нет, уж лучше спать!

– Всего лишь спать?

– Да. Что мне еще остается? Дремать и спать… пока ее где-то там черти носят!..

Это относилось ко всем ночам за последние годы.

– Вот и уснула.

– Да. Очень хорошо уснула, – согласилась мать. – Только сон странный. И как хорошо, что ничего не болит.

– Это не сон, милая. Совсем не сон.

Сквозь дымчатую стенку в куб вошел мужчина. Даже не весь – лицо мать видела ясно, а тело казалось ей зыбким белым силуэтом. Лицо было правильным, точеным, на лоб падала кудрявая золотая прядь. Говорящие глаза посылали слова: не бойся, милая, все плохое кончилось. Вдруг мать поняла, что таких людей не бывает.

– Кто вы? – испуганно спросила она.

– Ты. Тут никому не говорят «вы». А я – тот, который недосмотрел. Прости меня, пожалуйста. Видишь ли, при рождении каждый человек получает запас любви. Может весь израсходовать на близких, может усилием воли передать сыну или дочке, если догадается. Я не знаю, как вышло, что ты получила самый маленький, какой только возможен. Видимо, кому-то достался двойной. Да и с этим ты не знала, что делать.

Мать пожала плечами. Она не поняла, что мужчина имел в виду.

– Вот и продолжилась цепочка нелюбви… По моей вине, милая. Недосмотрел… Надо было учесть, как тебя растила мать, а ее растила ее мать. С этим можно было справиться. Не веришь? Тебе никогда не казалось, что у тебя в сердце перекатывается камушек?

Мать положила ладонь на грудь, на то место, где однажды ощутила в сердце шершавый орешек.

– Вспомнила? Это он и есть, твой запас любви. Он умер в тебе, милая, а то, что умирает, съеживается и каменеет. Но и это еще не все. Ты должна его отдать.

– Тебе?

– Это – лучшее, что ты сейчас можешь сделать. Отдать мне. Не бойся, только не бойся. Положи руку себе на грудь – он сам выкатится в ладонь.

Мать послушалась и некоторое время смотрела на две скорчившиеся фигурки, то ли каменную, то ли костяную. Они были – вроде свернувшихся кошек, что прячут морду под лапой. Мужчина осторожно взял это с ладони.

– Если поместить в благоприятную среду, оживет, – сказал он. – И вернется туда, откуда любовь раздают людям. А могли попасть в другие руки. И тогда было бы плохо. Понимаешь, запасов любви в мире хватит на миллиарды людей, но есть некто, желающий, чтобы их было все меньше и меньше. Он приходит, чтобы погубить любовь в душе, а потом забрать то, во что она превратилась. Сегодня он опоздал – и слава Богу. Я даже его имени называть не хочу.

Мать, не понимая этой речи, сжимала и разжимала пальцы, радуясь их подвижности.

– Ты бы хотела начать сначала? – спросил тот, кто избавил ее от каменных орешков.

– Я уже ничего не хочу, – ответила мать. – Я лежу, мне тошно, а эта шлында ко мне даже подойти не может. Опять? Опять так лежать? Как хорошо, когда ничего не болит…

– Да, когда остаешься без любви, бывает и страшно, и больно, – согласился мужчина. – Так что же – отпустить тебя? Отпустить вообще?

– Мне уже все равно. Вот ноги не болят – и хорошо.

– Ты меня не понимаешь.

– Мне уже все равно, – повторила мать. И это была чистая правда. Ей не хотелось повторить тех дней, когда она познакомилась с будущим мужем, потому что его любовь была обременительна и даже назойлива. Ей не хотелось повторить первых месяцев материнства. Тогда была жива свекровь, избавила от многих хлопот, а у самой матери не возникало необходимости в игре с ребенком, ей определили круг обязанностей – она их выполняла. Играл муж, учил девочку говорить муж.

Вот разве что вернуться на работу ей хотелось – вернуться молодой, веселой, аккуратной, а главное – абсолютно здоровой. Вернуться на работу – на двадцать лет назад, когда все были бодры, веселы и красивы.

– Ну вот, – сказал, увидев возникшую в ее воспоминаниях картинку, мужчина. – Хоть такая привязанность, хоть такая… Я буду просить за тебя. Может быть, и получится.

Это «может быть, и получится» услышала сквозь сон Илона.

Сон, помешавший ей подойти к матери, сперва был предельно реалистическим – она просыпалась утром, шла в туалет, мазала бутерброды; потом включилась иная логика – она вышла с кухни и попала в типографию, как была – в халатике и тапках, с разлохмаченной косой. За линотипами сидели какие-то незнакомые наборщики, и она испугалась – где же свои? И, когда она, пробежав через наборный цех, по проходу между линотипами, попала в верстальный, там тоже творилась ахинея – куда-то подевались длинные столы-талеры, на металлических поверхностях которых лежали тяжелые рамки с набором, который к вечеру превращался в газетные полосы. Вместо талеров были длинные деревянные прилавки, как на рынке. А что должно было случиться дальше, Илона так и не узнала, потому что появился Яр.

Он смотрел нехорошим взглядом. Таких глаз у него раньше не было. И он был очень странно одет – в какое-то черное чешуйчатое трико с бликами; так одеваются только балетные или цирковые артисты, а Яр был всего лишь фарцовщиком, из тех, кто вечно не в ладах с законом.

– Что это на тебе? – спросила Илона.

Он провел рукой по лицу и раздвинул пальцами углы рта. Получилась солнечная улыбка Буревого. И все черты подстроились под лучший портрет Буревого из «Советского экрана».

– Андрей?

В этом вопросе не было особого удивления – правда, Буревой Илоне давно уже не снился, но почему бы нет.

– Я. Твоя единственная любовь. Единственная! – строго сказал то ли Буревой, а то ли все-таки Яр. – Другой не будет, потому что не должно быть. Первый и единственный. Я в твоем сердце. Помнишь?

Илона вспомнила недавний сон, который сейчас был доподлинной реальностью, и вспомнила, как достала из-за пазухи две темные фигурки, два окаменевших эмбриончика. Она положила руку на грудь, против сердца, сжала кулак – и в кулаке оказались две эти странные штучки.

– Но я обещала отдать это Яру.

– Хорошо. Ему – вот это, а мне – тоже это.

Во сне и не могло быть иначе.

– Да, – ответила она. И хотела объяснить Буревому, что он зря беспокоится, что все силы души были вложены в любовь к нему, но он куда-то подевался, а вместо сна про типографию начался другой, не менее сумбурный.

Утром Илона неторопливо позавтракала, посмотрела телевизор и собралась на работу. Выйдя в прихожую, она озадаченно посмотрела на вешалку. Там висел материнский плащ, которые она носила ранней осенью и поздней весной, внизу стояли ее туфли, на полке под зеркалом – ее сумка. Это было странно – в чем же мать ушла на работу? А не уйти она не могла – если бы ей было совсем плохо, она бы, наверно, поехала на такси.

Забеспокоившись, Илона вошла в спальню и увидела – мать лежит на тахте, правая рука свесилась, а материнское лицо с приоткрытым ртом какое-то не такое.

– Мама, – сказала Илона. – Мам, ты что?

И закричала что было сил:

– Ма-ма-а-а!!!

Уже понимая, что произошло, но не в силах осознать беду, Илона выбежала из спальни, из квартиры, принялась звонить в тети-Танину дверь. Дома была Галочка с малышами, она открыла, увидела Илону – и, испугавшись, схватила ее в охапку.

– Мама, мама… – повторяла Илона, не в силах выговорить «умерла».

– Ей плохо?

Подхватив на руки старшенького, Максимку, а младшенький, Артемка, спал, Галочка поспешила к соседям. Дверь Илона оставила открытой, Галочка вошла в спальню – и все поняла.

– Илонка, надо позвонить дяде Валере, – сказала она. – И маме на работу. Они приедут, они все сделают, а ты сядь, ты туда сейчас не ходи, сядь, вот тут посиди…

Галочку немного удивило, что Илона не плачет, но было не до копания в чужой душе. Она стала названивать Лиде, Лида как раз оказалась дома и обещала связаться с Варварой Павловной. Варвара Павловна тоже еще была дома, только собиралась в редакцию, и она сразу взялась за дело – отыскала Бекасова, отыскала Рому. Тетя Таня в это время звонила в бухгалтерию текстильного комбината.

Вся похоронная суета разворачивалась как-то помимо Илоны. Она, никому не нужная, сидела в тети-Таниной квартире возле кроватки, где спал Артемка. Что делается в ее собственном жилище – она даже не знала. А в голове была одна мысль – это дурной сон продолжается, мать не могла умереть, не настолько она была больна, чтобы умирать! Мало ли зачем она звала ночью… все равно ведь встать было невозможно.

– Илусик, – сказал отец. Она подняла голову.

– Илусик, – повторил он. – Как же так? Там у нее куча лекарств на тумбочке, и снотворные, и всякие… Врач со «скорой» говорит – не иначе, лекарствами отравилась… Илусик, что ж ты мне не сказала, что с ней все так плохо?

Илона молчала.

Она знала одно – если молчать, то все отстанут и с расспросами, и с сочувствием. Было что-то вроде угрызений совести, но она им не дала воли: не встала, потому что просто не могла встать!

Потом пришла Галочка.

– Илонка, ее увезли. Ты, это… ты у нас ночуй, хорошо?

– Или я тут ночевать останусь, – подал голос отец.

– Дядь-Валер, она там спать вообще не сможет, вы на нее посмотрите! Пусть лучше у нас. Честное слово, так лучше! Илонка, вот, выпей таблетку, это успокоительное.

Илона хотела сказать, что и так спокойна, как слон, но что-то сделалось со способностью говорить – она не могла произнести ни слова. Назвать это странным проявлением скорби она бы не могла – просто организм сам принял меры, отгородился от действительности, сделал все, чтобы душа впала во временную спячку.

В сердце же к обычному стуку прибавился еще один, по-своему даже музыкальный, как будто полированные камушки друг о дружку стукались. Илона вспомнила сон – там их было два, но, кажется, прибавился и третий. Слушать этот стук было лучше, чем участвовать в разговорах.

А потом приехал Рома.

Он переговорил с отцом, вручил ему конверт – журналисты скинулись по пятерке, потому что – пока еще местком выпишет Илоне пособие. Понимая, что Илона вряд ли хочет его сейчас видеть, он даже не подошел к ней, кивнул издали. Она видела этот кивок, но не ответила. Он еще попросил отца держать его в курсе дел и написал на бумажке редакционные телефоны.

Выйдя на лестницу, Рома спустился на один пролет и присел на подоконнике. Ему сильно не понравилось молчание Илоны, не понравилось ее лицо. Тетя Таня при нем говорила, что оставит Илону ночевать у себя. Рома знал, что это правильно. Вот только сомневался в том, что Илона сейчас способна на правильные поступки. У нее было лицо человека, который молчит-молчит, а в нем зреет что-то странное.

Варвара Павловна потребовала от него полного доклада.

– Знаешь, Ромка, о чем я подумала? – спросила она. – Ведь Илонка никогда не рассказывала о своей матери. Вон Лида – говорила, Тамарка все вываливала, как ссорились и как мирились. Регинка – и та… А тут – и вспомнить не могу, чтобы она хоть раз сказала «мама».

– Я тоже, – согласился Рома.

– Ты это имей в виду.

– Варвара Павловна, вы тоже считаете, что она мне не пара?

– Прямо вопрос ставишь, прямо… – Варвара Павловна задумалась. – Вот раньше был – пара. Она ведь девка с характером, она бы тебя скрутила в бараний рог, а ты бы на радостях не заметил, и жили бы вы счастливо. А теперь – ей-богу, не знаю. Может, лет через десять, когда ее жизнь покрутит-повертит, пожует и выплюнет… Да только твоя Илонка не окажется там, где крутит-вертит, она ведь плывет по течению, вот к нашей конторе прибилась – и ладно. А ты, гляжу, все норовишь против течения.

– Да, я такой.

– Ты сильно изменился, Ромка.

– Я всегда такой был, Варвара Павловна.

– Нет, миленький, нет… Я такое видела. Присылают в батальон новеньких, обязательно парочка – совсем лопухи пушистые. И вот, если сразу пуля дырочку не найдет, они – каменеют, что ли… Глаза становятся каменные… Бойцами становятся, такими, что цены им нет. А глаза… Лучше не связываться с человеком, у которого одна мысль в голове и одна цель – ты меня понял? Ладно, это я так…

– Вы еще скажите, что меня заколодило.

– И скажу.

Роме было неприятно, что его раньше считали лопухом. Сперва он жил в редакции – словно на правах веселого щенка, общего любимца, который, вот чудо дрессуры, умеет и гранки из типографии приносить, и даже полосу макетировать. За Илоной он ухаживал тоже по-щенячьи, и теперь очень этого стыдился. Видимо, наконец прорезалась порода – в роду точно был волк.

Конечно, Варвара Павловна лучше знала Илону – через корректуру за время ее владычества прошло не меньше двух десятков молодых женщин, и она на всякие характеры насмотрелась. Но что она знала о любви? Спрашивать Рома, естественно, не стал. Если и знала тридцать лет назад – то наверняка забыла, и время было другое, и люди были другие.

В корректуру заглянул новый выпускающий, Владик:

– Ром, у Любки линотип сломался!

Нужно было бежать, договариваться с линотипистами из соседних изданий, и началась обычная суета с обычными сюрпризами: на сей раз текстовки под снимками перепутали, и выяснилось это лишь в половине десятого, в подписной полосе. А полоса, между прочим, первая, а на снимках – дорогой Леонид Ильич, польский первый секретарь Эдвард Герек, несколько практически одинаковых товарищей из Политбюро.

Во всей этой беготне с мелкими конфликтами следовало еще и думать – как же теперь быть с Илоной. Она практически осталась одна – отец жил у какой-то женщины. А справится ли она одна? Догадывается ли она, как нужно платить за квартиру и за электричество?

Возможно, Варвара Павловна была права – еще не настало ей время прилепиться к твердому мужскому плечу, еще слишком много глупостей в голове. Не созрела, а сколько же можно зреть? И любит другого, а сколько же можно так бестолково любить? Судя по результату, другому она совершенно не нужна. И дурак же он – тот, другой…

Вот она осталась одна. Что подсказывает логика? Она нуждается в опоре и защите. Как глупо было предлагать свою любовь женщине, которая в этой любви совершенно не нуждается! Но теперь появился шанс.

– Ром, Ром!

По проходу между линотипами бежала Людка – в этот вечер она дежурила «свежей головой», читала уже подписанные корректурой полосы в поисках оставленных ошибок.

– Что, Люд?

– Перескок!

– Где?

– На первой!

Верстальщицы переставляли текстовки под снимками, повытаскивали разбивочный материал – тонкие железные полоски, «шпонки», вынули по кусочку набора из двух колонок, потом собрали этот кусок полосы заново. Две строчки поменялись местами. Ну, бывает. Вечером надышавшаяся типографской химией бригада иногда теряет бдительность. Рома склонился над талером, сам проследил, как переставляли строчки, взял оттиск, внимательно изучил – вроде все в порядке. Ну что, обычный номер, обычное дежурство, полосы подписаны в печать, можно уходить. Владик дождется торжественного «Тираж пошел!», возьмет экземпляры для редакции, положит их в приемной – сколько раз сам Рома приносил из цеха свеженькие экземпляры? А теперь он может, попрощавшись за руку с дежурным редактором, спокойно ехать домой.

Домой?

Рома-прежний забормотал, запричитал: какое там домой, если ей сейчас плохо, нужно оказаться рядом с ней, и пусть думает, что хочет! Его перебил Рома-нынешний: все так, но не это главное, главное – что она сейчас ощутила одиночество и по такому случаю может наконец понять, что в ее жизни должен быть реальный мужчина. Так что правильно будет поехать сейчас к ней.

Но Варвара Павловна преувеличивала, говоря о закаменевших лопухах. Или же на войне все это было быстрее и жестче. Рома подошел к Илониному дому, подумал – и пошел вокруг квартала. Он должен был подготовиться к встрече, а как – не понимал. Говорить о любви он больше не желал – она и так знает.

Илона сидела у соседей. Застолье вышло долгое – тетя Таня, Галочка и Толик, не сговариваясь, решили задержать Илону за чаепитием, потому что оно, правильное чаепитие, предполагает приятный разговор о заварке, плюшках, печенюшках, варенье, посуде, скатерке, а такой разговор отвлекает от дурных мыслей. Правда, не было обычного за тети-Таниным столом хохота. И о покойнице не вспоминали – боялись, что Илонино молчание кончится истерикой и рыданиями.

Она сидела спокойно, на вопросы отвечала, а внутри шла сложная работа – душа пыталась понять, что же такое произошло. Женщины, что выносила и родила Илону, не стало, формально – сегодня, а когда ее на самом деле не стало? В день похода к гинекологу? До того дня привязанность все же была, но тогда – образовалась обида, страшная и всеобъемлющая обида. Конечно, она отступила, но наладилась не привязанность, а более или менее мирное сосуществование, при котором рассказывать о своих делах незачем – все равно собеседница не поймет сути, а если поймет – то не так, и будет разговор двух глухих, дочь – про одно, а мать – про другое.

Если бы жива была обида!.. Обиду можно хоть выплеснуть, выкрикнуть, потом понемногу созреет понимание и прощение. А тут – и понимать вроде нечего, и прощать вроде нечего, так что же это такое было?

Толик внимательно смотрел на Илону сквозь свои диковинные очки. Он по натуре был чуток, даже к детям вставал за несколько секунд до того, как они, проснувшись, захнычут. Илона поймала этот взгляд и поняла просьбу: не держи в себе, расскажи, что бы это ни было – пойму. Она знала, что Толик – сирота, сперва погиб его отец, потом от заражения крови умерла мать, ему было семь лет. Он как-то рассказывал об отце, но о матери – молчал. Галка рассказывала, что он с большими проблемами пережил материнскую смерть.

Илона опустила голову, и в этом заключался ответ: нет, не поймешь…

Толик ей нравился, она в конце концов поняла, что лучший выбор Галочка сделать не могла, но вот только семейная жизнь соседки выглядела уж слишком приземленной: Галочка с Толиком могли полчаса обсуждать какой-то стиральный порошок или устройство, поднимающее и опускающее крышку мусорного ведра. Это устройство сконструировал Галочкин сводный брат Женя. Дети бывшего мужа тети Тани иногда заглядывали в гости, как-то она ухитрилась их прикормить, и был случай – Женька до трех ночи излагал ей на кухне свою несчастную любовь; не батьке с мамкой, а именно ей. В семье, где двое маленьких детей, мусорник должен запираться, как ворота Бастилии, намертво, и вокруг устройства было много суеты.

Точку в застолье поставила тетя Таня – завтра трудный день, ну-ка, разбегаемся по кроваткам, вот и ребятишки еще не спят, а им давно пора. Галочка и Толик стремительно убрали посуду, разложили диван и застелили свежим бельем; они действовали слаженно, как две руки некого незримого человека. Галочка дала Илоне чистый халатик и кинулась укладывать малышей. Толик пожелал спокойной ночи и пожал руку, что означало: мы, вся наша семья, с тобой.

Наконец угомонились. Малыши так устали, что заснули быстро. В тети-Таниной квартире стало не просто тихо, а страшно тихо. Илона смотрела в потолок и понимала, что не выдержит одиночества, соседская семья – сама по себе, а она – сама по себе, и даже отец, который мог бы остаться с ней, ушел ночевать к своей женщине. Сперва Илона не придала этому значения, а вот теперь стала докапываться до тайного смысла. Значило ли это, что он еще тогда навеки простился с матерью, до такой степени навеки, что не хочет даже входить в помещение, где остались ее вещи? Или он хочет быть рядом с женщиной, которая к нему добра и просто обнимет, прижмет, безмолвно постарается утешить?

Может, действительно, если обнимут – станет легче и проще? Да вот только обнять было некому – не Толика же будить.

Но выход из положения все же имелся – дома была припрятана едва начатая бутылка. Илона даже алкоголем ее не считала – а так, снотворным. Пятьдесят или сто грамм коньяка на ночь – для здоровья полезно. Одно дело – выпить в компании, для праздника, другое – в одиночестве, для здоровья, и сразу же в постель. Она эти два способа употребления спиртного очень четко различала.

Тихо-тихо встав, Илона вышла в прихожую и медленно-медленно, чтобы и намека на шум не было, отворила дверь. Потом она, взяв сумку, на цыпочках поднялась на один пролет и увидела силуэт в окошке. Она испугалась – мало ли кто забрел и уселся на подоконник. Умнее всего было бы отступить.

Этот человек повернулся и сказал:

– Илонка…

– Ромка?..

Рома соскользнул с подоконника и спросил:

– Ты что тут делаешь?

– Иду домой.

– Я с тобой.

Она не возражала. Все-таки пить коньяк лучше в компании. Хотя Рома и не одобряет посиделок, но сейчас он просто должен понять: выпить необходимо.

Они вошли в темную квартиру и Рома, пытаясь найти выключатель, зашарил рукой по стене.

– Ром, не надо.

– Почему?

Илона не хотела, чтобы он ее видел в халате, да еще в чужом халате.

– Просто – не надо…

На лестнице было холодно, и тепло, которое скопилось в теле, пока Илона лежала под тяжелым ватным одеялом, иссякло. Она впотьмах стала искать на вешалке свою куртку, нашла материнский плащ и отдернула руку – такой он был внезапно холодный.

– Я замерзла, – сказала Илона. – Страшно замерзла. Сейчас поставлю чайник…

Он спорить не стал, чайник был бы кстати, Рома тоже замерз на лестнице, пытаясь принять решение.

А проблема была глобальная: звонить или не звонить в Илонину дверь.

За годы газетной работы он и научился, и привык принимать решения. Однако сейчас был в недоумении. Одно дело – знать, что другая женщина не нужна и женой станет именно эта, в конце концов согласится! Другое – коррективы, которые внесла в ситуацию сама жизнь. Рома умом понимал, что Илона нуждается в сочувствии и поддержке, ум приказал идти на выручку. А душа беспокоилась: кстати ли, хорошо ли, не обидится ли? После бесед с Иваном Дмитриевичем, твердившим, что Рома переоценивает силенки и не справится с такой подругой, не удержит вожжи, просыпалось упрямство: нет, справлюсь, хватит силы, вытащу ее из болота! Но любовь, а Рома действительно любил Илону, с тревогой возражала: да нет же, нельзя силком, нужно лаской.

Илона придумала компромисс – верхний свет на кухне не зажигать, а принести из своего уголка крошечный ночник. Вроде и не темнота кромешная, однако же и не светло. Там, в уголке, она сдернула со своей постели плед и завернулась.

– Прохладно что-то у тебя, – сказал Рома.

– Топить же еще не начали. Давай я духовку зажгу.

– Давай.

Это был старый испытанный способ согреть хотя бы кухню.

Илона была рада, что Рома оказался у нее в гостях. Он сделал именно то, в чем она сейчас нуждалась – предоставил ей собеседника, общение с которым будет минимальным, а ощущение одиночества пропадет. Она преспокойно выставила на кухонный стол коньяк – пусть попробует возразить. Он не возражал – настолько хватило то ли ума, а то ли души. Из нутра духовки пошло желанное тепло. Илона разлила коньяк, достала из холодильника то, что подвернулось под руку, это оказались глазированные сырки, взятые для матери два дня назад. Она положила на стол четыре штуки и уставилась на них, впервые ощутив печаль – вот отвалилась привычная забота, то немногое, в чем она могла проявить хорошее отношение к матери. И в самом деле – покупка сырков ее радовала…

– Спасибо, – сказал Рома, – но как это, сырки к коньяку?

– Их надо съесть.

– Надо так надо.

Он не знал, что участвует в ритуале истинного прощания. Он многого не знал – как сделать, чтобы Илона ограничилась одной маленькой рюмкой коньяка и куда деваться, когда ее потянет в сон…

Конечно же, он хотел остаться тут, с ней, и чтобы у них было все то, что ему снилось. Но действовать так, как герои в кино, он не мог – не имел вообще никакого опыта. Им там, в кино, хорошо – вот обнял, поцеловал, а следующий кадр – они с любимой женщиной уже завтракают вместе. А даже если бы и был этот треклятый опыт – как лезть с поцелуями в помещении, где, и суток не прошло, побывала смерть?

Она выпила коньяк, выпил и он. Обоим с того легче не стало. Илона, поплотнее закутавшись в плед, подошла к плите.

– Там, в шкафчике, чай, брось в заварочник, – сказала она. – И чашки достань. Да, в хлебнице должно быть печенье.

Сразу выпить горячий чай было просто невозможно. Илона ежилась, передергивала плечами.

– Меня страшно знобит. Представляешь, и коньяк не помог.

Рома знал, что это такое, – нервная дрожь. С ним было то же самое.

– З-знаешь что? Д-давай принесем одеяла… Согреемся… – еле выговорил он.

– Сейчас… У меня на тахте два, и в тумбе одно…

– Я тебе помогу…

Впотьмах они вошли в комнату и пробрались в Илонин уголок, отгороженный книжным шкафом.

– Ужас как знобит…

– И м-меня. Н-ничего, н-на кухне, там д-духовка… и одеяла… согреемся…

Илона сгребла одеяла в охапку, Рома наощупь взял и расправил одно, накинул ей на плечи, и вдруг весь прижался к ее спине.

Она все поняла – и отталкивать не стала. Она долго была одна – а это не проходит безнаказанно. Верность непонятно чему стала тяжким грузом. Сейчас ей требовалось именно это – живое тело рядом, а есть ли в соединении двух тел любовь – значения не имеет. Спасение могло быть только таким.

* * *

Итак, новая расстановка фигур на доске. Доска, впрочем, понятие условное – плоскость. А на краю стоит игрушка – настольный вечный календарь.

Этот календарь коллеги матери взяли с ее стола, когда разбирались с наследством. Ящики с картотекой оставили, потому что через несколько дней за стол села другая женщина средних лет и в темном рабочем платье, которая будет выполнять обязанности и поливать китайскую розу. Папки с документами разобрали, кое-что выкинули, всякую мелочь вроде фарфорового утенка сперва сложили в коробку, чтобы отдать Илоне, но Илона так и не пришла. Так что утенок, деревянный стакан для ручек и карандашей, глиняная мисочка для скрепок и еще какая-то дребедень разбрелись по соседним столам. А вот металлический календарь оказался никому не нужен, и куда делся – так и не поняли. Думали, кто-то из снабженцев утащил на память, скорее всего – Васин, он из-за смерти милой Шурочки очень расстраивался, так что вечером напился.

А календарь – вот он, металлическая коробочка с окошком, а в окошке – число. Коробочка кувыркается, числа меняются. Внизу, на постаменте, окошечки для месяца и дня недели, но тут уж нужно устанавливать вручную.

Однако с календарем произошли перемены. Число так и выскакивает в своем окошке, но вместо дня недели – год, кто его там меняет – неизвестно. Вот ведь судьба – никогда не угадаешь, что от человека останется и куда оно попадет…

Год – одна тысяча девятьсот восемьдесят первый, месяц – октябрь. Числа нет, потому что события на доске раскиданы по всему октябрю.

В квартире тети Тани суета. Сама тетя Таня, маленькая и кругленькая, на кухне лепит бутерброды. Нужно кормить целую ораву! Потому что в зале – столпотворение.

Илона в тягостном недоумении – она стоит, растопырив руки, и понимает, что поступает правильно, даже очень правильно, вот ведь все поздравляют! Радостная Галочка зажимает на ней по бокам белое платье, восклицая, что вот тут придется ушить по швам, портниха Муся спорит, врывается Толик – он принес заказанные мастерице шелковые цветы для фаты, врывается Жанна – она принесла туфли! Только перед свадьбой бывает такое – продавщица по рассеянности положила в коробку две правые белые туфли, а их еще нужно хоть немножко разносить. Толику дают бумажку с инструкцией и гонят в галантерейный за углом – купить белые капроновые ленты, которыми нужно будет с утра украсить редакционную машину. Толик успевает стянуть на кухне бутерброд и с хохотом удирает, и тетя Таня тоже хохочет, Артемка и Максимка орут – какой-то пластмассовый грузовик не поделили, а в прихожей бешено звонит телефон.

Илона все еще не способна радоваться своему счастью в личной жизни. Она понимает, что все правильно, если живешь с мужчиной, и вся редакция это знает, – нужно стать его женой, но она иначе представляла себе эти дни, совсем иначе. И ощущение такое, будто она попала в дом, хороший дом, благоустроенный, и вот сейчас сама, своими руками, изнутри замуровывает окна и двери.

Рома сидит в гостях у Ивана Дмитриевича. Приехал пригласить на скромную свадьбу.

– И все-таки не одобряю, – говорит старик. – Но это твой выбор.

– Да, это мой выбор.

– Ох, не справишься.

– Справлюсь.

– Хотелось бы…

Иван Дмитриевич разливает по стопкам водку – совсем по чуть-чуть. Ему недавно влетело от врача за злоупотребления. А Рома только возьмется за стопку, подержит, пригубит, чтобы не обижать старика, и поставит обратно. Он очень хорошо помнит, как вместе с Илоной таскался в гости к Оле. Там столько винища было выпито! И как не пить, если за компанию? Но он теперь сумеет сказать «нет». Иначе ему не справиться с Илоной. То, как он убедил ее выйти замуж, стало тяжким и необходимым испытанием. Она дважды соглашалась и дважды срывалась, убегала к Оле. Но как только встанет вопрос о ребенке, Рома одержит вверх.

Оля и Нюша накрывают на стол в подсобке. Они уже успели выпить водочки, закусить ядреным базарным огурчиком – они знают, у кого из бабок-торговок лучшие огурцы! Клава из мясного отдела, которая недавно присоединилась к компании, потихоньку передала Оле сверток, а в нем – хороший кусок колбасы, сэкономленный на обвесах. И что еще нужно? Застолье, веселье, вкусная еда, на все готовые мужчины. Кто тут собирался стать учительницей русского языка и литературы? Школьные учителя не знают таких праздников! Вот только руки бы как следует отмыть. Горячей воды на рынке нет, а холодной – не то… И маникюр ни на что не похож, ну да тут у всех такой.

Лида ведет маленькую Ксюшу на урок музыки. Они с Анной Ильиничной так решили – ребенка нужно учить музыке. В четыре года уже можно понемногу начинать. Тем более – прикоплены деньги на инструмент. А есть ли способности – неважно. Все дети из хороших семей учатся музыке. Лида отвечает на дочкины вопросы, а сама думает о работе. Варваре Павловне давно пора на пенсию, значит, должность заведующей корректуры перейдет к Лиде, Варвара Павловна сама ее на эту должность готовит. Конечно, не завтра и даже не послезавтра это случится. Лида уже усвоила нужные повадки, а Анна Ильинична видела в комиссионке очень приличный дамский костюм.

А где Регина? А вот – в поликлинике, проходит без очереди в кабинет гинеколога, потому что идет по звонку. Естественно, очередь кричит, а она огрызается. У нее уже заметный животик – возможно, пятимесячный. Кто виновник торжества – неизвестно, а сама она не скажет. Ибо – кому какое дело? Очень может быть, что Гошка. Он, не ужившись с новой женой, несколько месяцев болтался по всяким подружкам, очень даже мог по старой дружбе выполнить Регинину просьбу. Особенно если просьба подкреплялась подарком. Регинина родня, видя, что девочке уже тридцать пять, отнеслась к этой затее с пониманием. Семья большая, разветвленная, богатая, что она – одного-то младенца на ноги не поставит? Варвара Павловна, узнав эту новость, сказала: «Слава те Господи, теперь, может, человеком станет».

На краю плоскости, естественно, Борис Петрович с очередной дамой любовью занимается. Он пришел из рейса при деньгах, при шмотках, дамы так и липнут.

Буревой… Вот Буревой, как ни странно, вспоминает Илону. Он учит текст, завтра пробы, он волнуется и хотел бы наговорить свои реплики на кассету, но все никак не получается купить портативный магнитофон, а красный «Спутник», такой удобный, – далеко. Волнуется же он потому еще, что начал седеть. А у него же амплуа – молодой красавец, и никуда он от этого амплуа не денется. Никто в Москве не знает, что он способен сыграть хоть чеховского Фирса, хоть мольеровского Гарпагона. Никто ему не даст и роль Томаса-Рифмача в «Большеротой» – эта прекрасная роль, в которую столько было вложено, осталась в прошлом.

Яр. Опять он что-то с лицом сделал. Волосы стали светлее, разрез глаз другой. Постарело лицо, морщинки появились, уголки рта печально опустились. И сидит он в кафе с молодой блондинкой. Кафе называется «Мечта», в нем горком иногда устраивает всякие встречи с интересными людьми и тематические молодежные вечера, там даже раз в неделю джаз играет. На этом основании оно существует и считается в городе престижным заведением, вход вечером – по билетам, билетов не достать, они среди комсомольской верхушки расходятся. Но Яр как-то умудрился и привел сюда блондинку, которая поняла, что попала в рай, и слушает Яра, от восторга приоткрыв рот.

– Ну вот я женатый человек, – говорит Яр. – Женился смолоду, жена – красавица, двое детишек растут, все как у людей. А ощущение такое, будто я что-то очень важное проворонил, единственную любовь упустил. Нет, я жену, конечно, люблю, и детей люблю, семья у меня замечательная! А иногда проснешься ночью, подойдешь к окну покурить, смотришь на небо и понимаешь – вот так тебе и существовать до могилки, а та, настоящая, единственная, тебя не дождалась… И вдруг понимаешь, что можешь все бросить и идти за ней на край света! А в какую сторону идти? Так что ты-то хоть моей ошибки не повторяй, деточка…

Блондинка не очень-то понимает, что городит этот умудренный опытом мужчина. Она предвкушает, как завтра будет рассказывать на работе: ходили вечером в «Мечту», пили фирменный коктейль, называется «Мечта», и он действительно полосатый! Верхний слой – светленький, средний – тоже светлый, нижний – коричневый, и пьешь через соломинку, как в кино, можешь потягивать понемножку из каждого слоя! Наслаждение от зависти в глазах подружек будет куда больше, чем наслаждение от коктейля. Потом блондинка заставит ухажера, простого парня Сашку, всеми правдами и неправдами достать билеты в «Мечту», но это будет уже не то… И сам Сашка, в простеньком своем ширпотребовском костюмчике и в дешевой битловке, – тоже – «не то», не единственный… вот так свяжешься с ним, выйдешь замуж, а единственную-то, неповторимую-то любовь и упустишь… растратишь себя по мелочам, и что тогда?

А часики кувыркаются и вдруг выбрасывают дату – 10 ноября, год 1982. Анна Ильинична, сидя в телетайпной, смотрит, как из всех машин радом вдруг поползли длинные полосы бумаги, откладывает вязание, берется за ножницы, режет бумагу, невольно читает заголовки – и ахает:

– Божечки мои, это что же теперь будет?!

И спешит с телетайпной лентой в редакцию, сообщая всем встречным:

– Видали?! Брежнев-то помер!

Часики продолжают кувыркаться. У них там, внутри, еще много годочков припасено!

* * *

Маленький Артурчик стал бы домашним тираном, если бы у него характер был чуть пожестче и покапризнее. Его баловали изо всех сил. Кто-то из теток после стычки с Региной сказал, что она такого замечательного ребенка не заслуживает. И женщины стали судить да рядить – в кого он такой красавчик. Черные глаза с огромными ресницами – в материнскую родню, в бабушку. О носике судить еще рановато, но, похоже, будет пряменький. Подбородком он в деда Григория. Волосики пока светлые, со временем потемнеют…

И вот когда встал вопрос о волосиках, тетка с двоюродной сестрицей пристально посмотрели на Регину, ожидая, что наконец проговорится об отце Артурчика. Но она только посмеялась обычным своим ехидненьким смешком.

Регина родила сыночка для себя. Она очень хорошо скрывала от родни, да и от всего мира, обычную женскую потребность – любить. Лида, на которую она всегда смотрела свысока, смогла родить дочку и жить для дочки, у нее это получалось, хотя финансовые возможности были невелики. А у Регины – одного золота хватит на пару лет безбедной жизни. Все есть – а теперь и ребенок есть. Что же касается мужа – дядя Лева намекнул, что скоро Регина станет очень выгодной невестой.

– Они там, – дядя показал пальцем на потолок, – перестройку придумали. Давно пора – если в магазинах полки пустые, значит, явно что-то не то построили! Ну, если у них там все через задницу, то и перестройка будет через задницу. Но вместо старичья пришли новенькие, немного гайки открутят. А у нас в Савеловке уже цех, юбочки модненькие шьем, на рынках нарасхват идет, ночные рубашечки шить будем. Простынки, наволочки, пододеяльники – ты когда в последний раз пододеяльник в магазине видела? В детстве? Только бы дали пару лет, чтобы развернуться! А тогда, с хорошими деньгами, будем отсюда выбираться. Там, за кордоном, так тебя замуж отдадим!..

Не найдя слов, дядя Лева поцеловал кончики пальцев.

– И Артурчику дадим хорошее образование. Тут разве школы? – продолжал он.

– Дядя, вы ведь это не просто так говорите.

– Когда я что говорил просто так? Я вот что хочу – кожаные сумки из обрезков шить. Где взять обрезки, я знаю, там в отходах и большие куски попадаются, по два дециметра. Собрать в полотно да просто кожаные мешки клепать – и то! А они – выбрасывают, потому что им проще выбросить, чем утвердить модель кожаного мешка. Так вот что – поработала ты в редакции, и хватит. Подумай – может, хочешь стать начальницей этого цеха? Мне там надежный человек нужен. Пока я все подготовлю – полгода точно пройдет. Ну?

– Вы, дядя, это хорошо придумали.

– Сам знаю, что хорошо. На вот, принаряди Артурчика.

Регина взяла деньги и поцеловала дядю в щеку.

Потом она позвонила Анне Ильиничне, чтобы заказать вязаный костюмчик. Шерсть Регина могла взять на трикотажной фабрике – было кому вынести целую бобину или две. Но там шерсть была совершенно заупокойных оттенков, а ребенку требовалась яркая. И она спросила, не найдется ли чего у Анны Ильиничны в запасах. Та пригласила в гости – покопаться и выбрать нужные пасмочки.

Регина оделась, не задумываясь об элегантности, – одежда у нее была сплошь импортная, так что плохо нарядиться она никак не могла. А вот Артурчика одела тщательно, старательно, как маленького принца, – пусть Лидка завидует! Говорила же она Лидке – нечего плодить нищету. Ну и вот – оцените разницу!

Девятилетнюю Ксюшу одевали без лишней роскоши. Анна Ильинична приберегала деньги на будущее. Сейчас Ксюше наряды не требовались, а что все девчонки в классе одеты лучше – так это ничего, цыплят по осени считают. И на Артурчика, принаряженного, словно дитя миллионера, Анна Ильинична сперва посмотрела неодобрительно – было бы на что деньги переводить, через пару месяцев он из этих штанишек и этой курточки вырастет. Но мальчик улыбнулся ей, потупился, стрельнул глазками – и сердце растаяло.

– И кто их только этому учит? – спросила гордая Регина.

Ее прогулки с Артурчиком были часами наивысшего торжества – никто не оставался равнодушен к ангельской мордочке малыша и к его светлым кудряшкам над черными восточными глазищами.

Ксюша сидела в углу, недовольно смотрела на гостей – она знала тетю Регину, но считала ее существом из иного мира, так вызывающе богато одевалась та, а тут еще и ребенок. Артурчик привык к общему восхищению, он подошел к Ксюше – показать ей купленную по дороге игрушку, и без малейшего смущения полез к ней на колени. Ксюша обняла ребенка, улыбнулась – и больше уже его не отпускала, пока Регина не собралась уходить.

Потом Ксюша весь вечер молча делала уроки.

Прошла уже та пора, когда она упрашивала мать родить братика или сестричку. Бабушка ей несколько раз объяснила: если появится еще один ребеночек, то мама будет любить Ксюшу вдвое меньше, и она будет обижаться на маму.

– Ты у нас одна, поэтому мы тебя так любим, – говорила бабушка. И каждый раз, покупая девочке школьный портфель или колготки, преподносила это как знак великой любви. Ксюша, не понимая, что колготки с портфелем ей бы купили и без избыточной любви, стеснялась просить то, чего действительно хотела, – большой набор фломастеров. Ей покупали только цветные карандаши – во-первых, от них грязи меньше, а во-вторых, Анна Ильинична и Лида не понимали, какой от этих дорогих штучек прок.

Лида подошла к дочери, склонилась над ней, чтобы посмотреть, как в тетрадке появляются цифры. Ксюша мужественно справлялась с примерами. Наконец у последнего ответ сошелся с тем, что на последних страницах учебника.

– Спать иди, солнышко, – сказала Лида, но сказала строго. Анна Ильинична тоже ее, маленькую, называла солнышком, но никаких телячьих нежностей не устраивала.

На кухне Анна Ильинична заваривала себе чай.

– Садись, попей со мной, доченька, – попросила она. Им было о чем потолковать, чаепитие затянулось, потом были новости по телевизору – их Анна Ильинична никогда не пропускала. Когда она ушла к себе, Лида решила позвонить Илоне – насчет нового графика работы, о котором она уже несколько дней прилежно думала. Прежде, чем предлагать Варваре Павловне, хотелось посоветоваться. Трубку взял Рома.

– Привет, – сказала Лида. – Позови, пожалуйста, Илонку.

– Она еще не пришла. Придет – скажу ей, чтобы тебе перезвонила.

Время было позднее – Илонина смена должна была давно окончить работу. Лида позвонила в корректуру – там трубку не взяли.

– Опять… – пробормотала Лида. И она была права. Илона, как только закончилась смена, ускользнула из редакции. Рома, обнаружив, что она не зашла к нему в секретариат сказать пару слов – я, мол, пошла, что тебе приготовить на ужин? – не сразу заподозрил неладное. Он застрял на работе, обучая нового выпускающего, Сережу. Потом он позвонил домой – Илона не взяла трубку. Уже сообразив, что произошло, он все же помчался домой, где его застал Лидин звонок. Не найдя жены дома, Рома понял – где-то колобродит с Олей.

Нужно было искать, извлекать, вести домой, приводить в чувство.

Иван Дмитриевич знал про эту беду и не раз говорил:

– Ты ее получил, ты натешился, ты сам себе все доказал, а теперь разводись. Не жена она тебе! Она и будет убегать!

– Но почему?

– А что она еще может сделать? Ты ее так воспитываешь, что кто угодно сбежал бы. К тому же, голубчик, она уже законченная алкоголичка. Она сколько раз обещала тебе не пить?

Действительно – Илона глядела в глаза и клялась, что это – в последний раз. Однажды даже на колени встала, умоляя простить. Это случилось после того, как она взяла из вазы, где хранился остаток семейного бюджета, все деньги и закатилась с ними к Нюше.

Она хотела быть хорошей женой и первые полгода после свадьбы даже шампанского не пила. Но близкие отношения у них с Ромой никак не складывались. Оба были неопытны, оба довольно странно представляли себе супружескую жизнь. Илона в базарной компании наслушалась бабьего хвастовства, а Рома еще в юности, во дворе, наслушался хвастовства мужского.

Она не жаловалась, но Нюша обо всем догадалась.

– Просто ты, подруга, не любишь его. Когда любишь – от одного взгляда млеешь. У тебя что, ни с кем так не было?

Илона вспомнила Буревого и вздохнула. Следовало бы рассказать Нюше, как млела, как от его прикосновения земля из-под ног улетала, как потом, в постели, было пресловутое «никак», которое она объяснила тем, что попытка – первая. Но Илона постеснялась.

– А раз было – что ж ты с этим своим недомерком?

– Да вот так вышло…

– Уболтал?

– Да…

– Ну и дурочка. Ты себе получше найдешь. Вот Оленька наша – живет с Игорешкой, так она утром прибегает – у нее глаза сияют и рожа довольная! А ты?

Насилу Илона отвязалась от Нюши, предлагавшей ей лучших кавалеров с рынка. Но мысль попробовать с кем-то другим в голове застряла. И даже оправдание сразу нашлось: это не измена мужу, это попытка наладить постельные дела с мужем! Хоть как-то, чтобы это не было совсем уж трудовой повинностью.

Тогда, той ночью, они оказались в постели потому, что ей было плохо, а он хотел как лучше, да и не удержался…

Потом он опять предложил пожениться и сказал, что любит. Илона подумала: а ведь действительно любит, если столько лет добивался; значит, может стать хорошим мужем, и чего ждать, принца на белой лошади? Она посоветовалась с тетей Таней, и та сказала:

– Илуська, иди замуж! Ты к нему привыкнешь, все наладится. У него же на лбу написано – с ним не пропадешь!

И отец после похорон сказал:

– Илусик, у тебя хороший парень. Я видел, как он на тебя глядит. А ты не на рост смотри, ты на душу смотри.

Она и поверила. А оказалось, что души – мало.

Рома сидел на диване, перебирая в уме варианты: у Оли дома, у Оли на рынке, у Нюши, еще недавно какая-то Клава завелась. С подружками ей лучше, чем с мужем. Но что, что он делает не так?

Когда-то она любила другого, с тем, другим, у нее было то, чего она забыть не может, он ее сделал женщиной. Неужели до сих пор любит, и все старания – напрасны?

– Нет! – сказал Рома.

Он эту женщину, свою жену, никому не отдаст.

И он принялся названивать Оле. Оля оказалась дома и сперва соврала, будто ничего не знает, потом не стала даже брать трубку. Видимо, следовало ехать на рынок. Да, но страшновато. Там Илонины пьяные приятели, здоровенные грузчики. А если не забрать ее оттуда – будет плохо…

Подумав, Рома позвонил Вите Борецкому из городского УВД и описал ситуацию.

– Эк тебя угораздило… Ну, можно послать туда патрульную машину, – предложил Витя. – Я тогда зарегистрирую вызов, будто бы в районе рынка хулиган у женщины сумку из рук вырвал. Но, Ром, такое только один раз можно проделать. Начальству не понравится, что там целая шайка завелась.

– Где машина меня подберет?

– Чеши к рынку, стань на трамвайной остановке – знаешь, у газетного киоска?

Ждать пришлось довольно долго – машина где-то застряла. Потом объезжали рынок, обнаружили колхозные грузовики, загородившие проезд к складу. Искать шоферов было бесполезно.

– Этот рынок давно разнести пора к чертовой бабушке, – сказал милицейский шофер. – Вокруг него какая только дрянь не кучкуется. Вон, видишь, дом? На моей памяти дважды горел – спьяну поджигали. Тут и цыгане, и алкаши, и трипперные девки – полный боекомплект!

Вместе с Витиным дружком Костей, лихим самбистом, Рома вошел на склад. Не впускать милицию сторож побоялся.

Действительно – в подсобке уже начался банкет. Судя по беспорядку на столе – пили и пели не меньше часа.

Увидев мужа, Илона встала.

– Опять? – спросила она. – Опять ты меня преследуешь? Что я тебе сделала?! Пью, да? Хочу – и пью! Не на твои! Меня мужчины угощают!

Справа от нее стоял граненый стакан, на две трети полный. Она схватила его и стала пить водку, сделала два больших глотка, закашлялась, треснула стаканом об стол.

– Идем домой, – сказал Рома. – Слышишь? Я тебя тут не оставлю.

– Точно, Илонка, иди с ним, нам тут только мусоров не хватало, иди, иди! – велела ей Нюша.

Илона стояла, ничего не соображая.

– Забирай ее, пока на ногах держится, – и крупный мужик лет пятидесяти помог Илоне выйти из-за стола. – Вот херня какая… Твоя, значит?

– Моя, – согласился Рома.

– Я не пойду…

– Пойдешь.

Этот мужик был, видно, поумнее прочих – сам, под локоток, выпроводил Илону со склада.

– Ты за ней смотри. Бабы быстро спиваются, – сказал он. – А твоя уже на полдороге.

– Ее подружки спаивают.

– Знакомое дело. Послушайся совета – эта хворь только оплеухами лечится. Ее сейчас жалеть – только портить.

Рома посмотрел в глаза мужику и развел руками: мол, понимаю, что надо, а не могу. И тот в ответ развел руками: ну, кто ж тебе тогда, братик, виноват?

Илона не хотела домой, и Костик вывел ее с рынка, заломив ей руку за спину. Она пыталась присесть, футболила ногами всю дрянь, что осталась после рабочего дня: разломанные ящики, картонные коробки, сброшенную под стол и укатившуюся оттуда гниль.

– Разводись, – коротко сказал Костик, когда Илону удалось усадить в машину. – На хрена тебе это в доме?

Рома до сих пор не видел Илону такой. Выпив, она делалась разговорчивой, многословно жаловалась на весь белый свет, но хоть не буянила. А ведь еще предстояло втаскивать ее по лестнице…

Дома ей стало плохо, она убрела в туалет, и Рома долго слушал малоприятные звуки. В конце концов он понял, что в стакане была не магазинная водка, а крепкий самогон, и его-то Илонина душа, как выяснилось, не принимала. Значит, поблизости от рынка – горячая точка планеты, подумал Рома, и наверняка ведь милиция про нее знает.

Потом он уложил Илону в постель, сам лег на диване. Сон не шел – какой уж сон после таких приключений. Что-то надо было предпринять…

Мнение Ивана Дмитриевича Рома знал. Вот узнал мнение базарного грузчика, узнал мнение Костика – надо же, совпали. Однако на них свет клином не сошелся.

Любовь еще была жива. Любовь не хотела без боя уступать того, что считала своим.

Утром Илона была совсем плохая. Хорошо хоть, не надо было выходить на работу.

– Прости меня, – сказала она Роме, когда он, усадив ее в постели, принес горячий и крепкий кофе.

– Но почему? – спросил он. – Почему тебя туда несет? В чем дело? Что ты пытаешься заглушить в себе?

Она занялась чашкой с кофе и не ответила.

А ведь хотелось сказать: я больше не буду, это не повторится. Очень хотелось.

Она понимала – он не поверит, и даже если промолчит, в глазах будет: опять врешь.

Вернув пустую чашку, она опять легла. Чуть полегчало.

– Ром, у нас есть кипяченая вода? – спросила она.

Вода была – еще покойный дед научил всегда держать ее в графине с притертой стеклянной пробкой. Графин зеленоватого стекла был его наследством. Рома принес стакан и помог выпить.

– Я сейчас поработаю, – сказал он, – а ты полежи.

Иван Дмитриевич решил, пока не поздно, написать мемуары. С ними было много хлопот – при всей своей хорошей памяти он путался в последовательности событий. А воспоминания ветерана войны, бывшего разведчика, идущие из номера в номер, очень бы украсили газету, и Рома возился с ними, черкая красной пастой исписанные корявым почерком листы. Это был первый этап – вторая правка ждала, когда машинистка перепечатает хотя бы половину воспоминаний, Иван Дмитриевич увидит свое творение и ужаснется. Рома знал этот странный эффект печатных букв. Он ошарашивал каждого, кто привык писать от руки.

Потом Рома заглянул в кухонный тайничок. Там стояла почти пустая коньячная бутылка. Решив, что двадцать грамм коньяка беды не наделают, Рома собрался и поехал на работу. Он не знал, что тайничков теперь два. Второй был в бачке над унитазом.

Илона понимала – тяжелый разговор с мужем состоится, когда он вернется с работы. И неизвестно, что хуже, – дождаться его и перенести это испытание, обещая и клянясь, или сбежать.

Ждать было смертельно скучно.

Рома, при всех своих несомненных достоинствах, не испытывал потребности в праздниках – и за другими такой потребности не признавал. В редакции было принято впопыхах отмечать дни рождения – с сервировкой на чистом белом листе, утянутом в типографии, с портвейном и разномастными стаканчиками, бутербродами или пирожками. Это его вполне устраивало. Еще он против Нового года не возражал – где-то собраться, посидеть, посмотреть вместе «Голубой огонек», чокнуться шампанским под бой курантов, ведь совсем без ритуалов тоже нельзя. А Илона никак не могла придумать, чем бы себя порадовать. Хоть в «Аншлаг» возвращайся – вот там праздновать умели! И какие сюрпризы готовили, и как импровизировали! Илона вспомнила, как Вурдалак Фредди, напялив женскую ночную сорочку шестьдесят восьмого размера, тайно взятую напрокат у бабки, изобразил Пугачеву и ее безумно модную песню «Арлекино» – у всех животы со смеху заболели.

Но то место, где оживет воспоминание о Буревом, было для нее под запретом.

Чем больше лет становилось их браку, тем меньше Илона дома и в обществе Ромы ощущала себя женщиной, постельные дела тоже этому способствовали. Женщиной она теперь могла быть только в складской подсобке. И это не предполагало секса. Просто там было мужское общество, и все мужчины показывали, что считают Илону желанной красавицей, ей этого хватало.

Она шла по складу, уверенно цокая каблуками по бетонному полу, и слышала:

– Илоночка, привет!

– Здравствуй, Илонка!

– Илоночка, зайди потом ко мне, я кое-что принесла!

– Добрый вечер, Илонка!

– Илоночка, солнышко!

– Илонка, у меня такая новость! Я сейчас забегу, расскажу!

– Илоночка, ты очаровательна!

Сидеть дома было невыносимо, Илона поела и пошла погулять, но цели не имела, денег на покупки тоже не имела – так, потаращиться на витрины, в которых все равно не было ничего хорошего.

Но в комиссионке она увидела комбинезон.

Это был кожаный комбинезон неимоверной красоты, который, она знала, очень бы ей пошел. Но и стоил он неимоверно.

– Что, козочка, любуешься?

Это Регина, забежавшая посмотреть, нет ли новой обувки для деток, оказалась рядом.

– Любуюсь, – согласилась Илона.

– Он столько не стоит.

– Ага…

Регина ушла, а Илона еще с четверть часа смотрела на этот кожаный шедевр, и мысли в голову лезли фантастические.

Видно, не зря с утра вспомнился Буревой. Вот бы предстать перед ним в этом комбинезоне! И почему-то пришел на ум Яр. Яра сильно недоставало. Человек, звавший ее сестренкой, пропал, сгинул, испарился. Остались только его слова о единственной любви.

Регина меж тем выстраивала план. У нее в голове имелась особая лестница – на ступеньках стояли в основном мужчины, но было и несколько женщин. Вот, скажем, Варвара Павловна занимала сейчас ступеньку где-то посередке – в силу своей должности. Регина в месяц зарабатывала гораздо больше, но на работе подчинялась Варваре Павловне, это и определило ступеньку. Мужчины на ней стояли более или менее стабильно, а у женщин была возможность перепрыгнуть через несколько ступенек, потому что место женщины определяется положением мужа. Вот Илонка была – непонятно кто, а стала женой заместителя ответственного секретаря редакции. Если нынешний ответсек уйдет на пенсию, Рома займет его место, поднимется ступенькой выше, и Илона – с ним заодно. Это следует учитывать.

Как там повернется дело у дяди Левы – еще неизвестно, а партию и правительство еще никто не отменял, и Регина, работая в редакции, очень хорошо это знала. Пока семья просто занимается перераспределением материальных благ, заняв ключевые посты в универмагах и на складах, – это одно, а создание материальных благ – совсем другое, и оно может оказаться опасным. Вот тогда и понадобятся те связи, ради которых семья и относилась без иронии к скромной должности Регины. А Рома ведь далеко пойдет, такие маленькие мужчины – самые пробивные, вспомнить хотя бы Наполеона.

Некоторое время спустя Регина принесла в редакцию спортивную сумку с разноцветными надписями на языке, которого в природе не существовало, и позвала Илону в маленькую корректорскую.

– Вот, козочка, не совсем то, но чуть ли не вдвое дешевле. Я взяла на день, чтобы тебе померить, не понравится – верну.

– Боже мой, где ты это взяла?! – изумилась Илона, разворачивая газеты и добывая из них кожаный комбинезон.

– Ты же знаешь, у меня сестренка в комке работает.

Называть комиссионный магазин «комок» было недавней словесной модой. И троюродная сестра Регины действительно там трудилась, но магазин был не в центре, а ближе к окраине, и держал не слишком высокие цены. Это позволяло по-всякому манипулировать с действительно приличным товаром, который сдавали люди, не желающие тащиться за десять трамвайных остановок в центровые «комки».

То, что там оказался кожаный комбинезон, было обыкновенным чудом – семья и не такие знавала. Дядя Алик как-то купил у старушки большие иконы конца семнадцатого века, ценности несусветной, – вот это было действительно чудо. Старушка спасла их, когда в тридцатые горы рушили сельскую церковку, и очень долго прятала в сараюшке за дровами. Все остались довольны – дядя Алик от щедрости своей, купив реликвии за двести рублей, еще подарил пару современных образов для дома, новеньких и блестящих.

Илона натянула и застегнула комбинезон, огладила на боках и поняла, что это сокровище отнимут у нее только вместе с жизнью.

– Как на тебя шили! – ахнула Регина.

Она так частенько говорила, но на сей раз это было правдой.

Зеркала в маленькой корректорской не было, Илона с Региной пробежали по коридору и влетели в туалет. Туалетное зеркало над раковиной было невелико, лампочка светила тускло, но даже так Илона видела перед собой фантастически красивую женщину в рыжей тонкой коже.

И эту женщину должен был увидеть Буревой.

Она имела куда больше шансов, чем девочка, попавшая к нему в постель по случаю совместной дегустации чачи и не умеющая даже правильно пошевелиться. И даже чем та бестолковая женщина, рванувшаяся поступать в Московский полиграфический и не выдержавшая самого первого столичного экзамена. Илона вспомнила, во что она тогда была одета, и чуть не покраснела. В том тряпье не завоевывать мужчин, а отпугивать их навеки…

Хитрый комбинезон подсказал, что от старого гардероба следует избавляться, и заводить новый во что бы то ни стало. Он, комбинезон, достоин самой богатой столичной штучки, любовницы какого-нибудь знаменитого режиссера. Главное – купить его, чтобы он служил не только одеждой для большого выхода, но эталоном роскоши.

Илоне очень не хотелось вылезать из сокровища, но идти в таком виде в секретариат она не могла. Пришлось опять надевать юбку (тут она вспомнила добрым словом Яра – принесенная им юбка «годе» все еще имела приличный вид) и идти на поиски мужа.

Рома, увидев комбинезон и узнав, сколько за него просят, был сильно озадачен.

– Зачем тебе это? – спросил он, как спросил бы всякий разумный мужчина.

– Давай я его надену, и ты увидишь, как он мне идет.

– Илуся, я понимаю, что идет, – ты-то куда в нем пойдешь?

И тут Рома избрал заведомо неверную тактику – он напомнил Илоне, что в хозяйстве куча прорех, если на что и тратить деньги – так на новый холодильник.

Он не изобрел ничего нового – то же самое говорил его отец маме. Но мама была обычной женщиной, она не мечтала о столичных актерах.

Поняв, что уломать мужа не удается, Илона с самым скорбным видом сказала Регине, что, увы, не получается. На что догадливая Регина предложила ей деньги взаймы – а легализовать покупку можно будет когда-нибудь потом. Илона несколько минут подумала – и согласилась.

Она заново выстраивала лесенку, которая приведет ее к единственной любви. Она больше жить не могла без тревог и волнений, без предвкушения встреч. Хлебнув в юности этой отравы, Илона и так продержалась без нее достаточно долго. Правда, образ Буревого, живший в памяти, несколько поблек, и к мечте о нем прибавилась радость от будущей мести, но это уже была почти настоящая жизнь души и сердца, а не хождение на работу с регулярными загулами в складской подсобке.

Илона и Регина расцеловались, что с ними случалось очень редко, и тем скрепили свой тайный договор. Илона похвасталась только Лиде – по старой дружбе. Лида рассказала матери, а опытная Анна Ильинична сказала:

– Ой, божечки мои, девка что-то затеяла. Не удержит Ромка вожжи, ой, не удержит… Ты за ней присматривай, Лидушка.

– Зачем, мама? Она взрослый человек, сама за себя отвечает.

– Ой, Лидушка, простым вещам тебя надо учить. Когда с людьми живешь – все обо всех знать надо. Пригодится! Вот я знаю, кто из типографии мой ключ со стенда таскает. И что Яшка с Людкой спелся – знаю. Увидишь, она его на себе женит. И что этот ваш Бекасов от живой жены, от детей с внуками, на сторону бегает.

Насчет ключа знали те, кому негде было уединиться. Ночью телетайпы не выключаются, но сама комната запирается, а в комнате – старый кожаный диван вполне подходящего размера. Неудивительно, что молодежь из типографии, работающая в ночную смену, туда повадилась.

– Знаешь, мама, мне про все это и думать противно, – призналась Лида.

– А ты не думай, ты просто знай. Может, пригодится. Вон Павловна думает – ей еще когда нужно было на пенсию уходить, так, может, пора? Так на тебя корректуру оставит. А ты – что? Будешь, как разиня полоротая? А потом Ксюшка подрастет, за ней меньше присмотра будет, ты в издательство перейдешь – так что, и там будешь сидеть, как дурочка? И за Регинкой поглядывай – если она еще чего начнет Илонке приносить по секрету от Ромки, то и к бабке не ходи – хахаль завелся!

Лида была тугодумкой, но нужные жизненные истины вбивала себе в голову, как дюймовые гвозди, накрепко, никакими клещами не выдержишь. Вот и эти материнские слова взяла как руководство к действию.

Если бы Регина слышала Анну Ильиничну – малость удивилась бы. Она не считала шуструю бабушку выдающейся умницей, скорее – вязальной машиной с расширенными функциями. Но Регине в этот вечер было не до редакционных сплетен. Она забежала к дяде Леве поужинать, а там был переполох – Эдик задумал жениться!

Эдик, сын дяди Левы от второй жены, двадцатилетний балбес, имел коммерческую жилку, которая могла развиться в настоящий талант. Дядя Лева отпустил его, как он сам выразился, водку пить и девок портить, понимая, что парень южных кровей не может вести монашеский образ жизни и перед браком должен перебеситься. Ну, Эдик и устроил сюрприз – нашел себе какую-то шалаву с ребенком, на пять лет себя постарше. Тетя Римма чуть с инфарктом не свалилась. Там же была и Регинина мама, успокаивала и ругалась одновременно, проклиная негодяйку, желая ей клубка змей в животе, отделения мяса от костей и тому подобных радостей. Регина, впервые увидев мать в таком буйном состоянии, чреватом сердечным приступом, попыталась ее успокоить и услышала в ответ:

– У тебя у самой сын! Посмотрю я, что ты скажешь, когда он приведет тебе такую невестку!

Маленький Артурчик спал в дальней комнате. Регине стало сильно не по себе, она побежала к сыну, села рядом с ним на широченную тахту и долго смотрела на ангельское личико, на невероятные ресницы. Ей хотелось схватить ребенка и прижать к себе, но это значило бы – разбудить.

– Никому не отдам, слышишь? – прошептала она.

Примерно то же самое в эту минуту думала Илона о новом комбинезоне – помирать будет, а с ним не расстанется.

Однако новая одежда требует новой сумки, новых туфель и такого белья, чтобы не стыдно было раздеться перед человеком, знающим, что носят богатые женщины. Прикинув, во что влетит приличная экипировка, Илона даже растерялась. Она уже была должна Регине, а что будет, если купить настоящую сумку, настоящие туфли, настоящее белье? И тут началась такая хандра, что Боже упаси.

Дело было не только в Буревом. Дело было в осознании своего безнадежного положения. Илона устала от редакции, от корректуры, от быта. Теперь погоня за Буревым вышла на иной уровень – ей хотелось в его мир, где живут ярко и весело. Допустим, интересно живут журналисты, так у нее не было никакого таланта составлять слова во фразы, а фразы – в очерки или репортажи. А быть обслуживающим персоналом при журналистике – это для Лиды что-то значит, для Аси или Тамары, они – жены и матери, у них смысл жизни – семья, и того скромного простора для самоутверждения, который дает корректура, им вполне хватает.

Буревой, сам того не зная, стал символом единственного мира, в котором Илона могла быть счастлива. При этом она забыла напрочь, сколько ему лет. А лет исполнилось уже сорок – роли молодых красавцев пролетали мимо со свистом, оставались эпизоды: шофер такси – сорок секунд, чумазый солдат в окопе – почти минута…

Рома, естественно, про все эти планы не знал. Он видел, что жена притихла, и тихо радовался – значит, сумел на нее повлиять. Еще бы уговорить ее родить ребенка…

Ребенок у них никак не получался. Сперва оба считали это подарком судьбы, но теперь Рома задумался – все приятели-ровесники, женившиеся после институтов или отпахав свое по распределению, стали отцами, у кого один ребенок, у кого уже двое. Их жены заняты домом, детьми, у кого есть дача – так и дачей, и вряд ли помышляют о кожаных комбинезонах.

А если Рома принимал решение – то осуществлял его спокойно и упорно. Семья должна быть семьей, а не сожительством мужчины и женщины, так он решил – и осталось только серьезно поговорить об этом с Илоной.

А Илона, не предвидя такого поворота, сидела в корректорской – скромненько отмечали день рождения Варвары Павловны, и все, кто мог, пришли. Были подозрения, что это последние такие посиделки – у именинницы разгулялись болячки, и она уже засобиралась на пенсию. Только Анна Ильинична не пришла – прихворнула. Но она позвонила, поздравила, а потом попросила дать трубку Лиде.

– Доченька, ты из редакции пойдешь в гастроном?

– Пойду, мама. И потом – за Ксюшей.

– Береги кошелек. Положи его во внутренний карман, поняла?

Эти внутренние карманы Анна Ильинична сама придумала и пришила и в осеннем, и в зимнем пальто дочери, даже постаралась – подобрала ткань, которая не слишком отличается от подкладки.

– Хорошо, мама.

– Не в карман, не в сумку, а во внутренний карман!

– Конечно, мама.

Страх за деньги родился у Анны Ильиничны, когда все стало понемножку дорожать. Он казался Лиде забавным, но спорить с матерью она не стала – не тот повод. Она вообще по натуре не была спорщицей, и Анна Ильинична иногда беспокоилась:

– Ой, божечки мои, вот меня не будет – тебя же каждая курица заклюет!

Материнская скупость пока проявлялась в мелочах – и, как ни забавно, в союзники себе она взяла Лидины джинсы. Когда приказали долго жить первые «вранглеры», Анна Ильинична сообразила, как из них сделать юбку, и содействовала покупке новых штанов.

– Это же экономия! – объяснила она. – Так ты порвешь колготки – покупаешь новые, а с джинсами – надела под них рваные колготки, и ничего, никто же не видит. Они окупятся!

Деньги копились для Ксюши – до той поры, когда девочка заневестится. Вот тогда она должна быть не хуже подружек, а желательно и лучше. Лида ввек бы не подумала, что это у матери совесть заговорила. Анна Ильинична единственную родную дочь не больно-то наряжала, о ее образовании не слишком заботилась, но вот карьера единственной внучки стала для нее навязчивой идеей.

Одним из необходимых условий звездного будущего была музыкальная школа. Анна Ильинична с детства имела ориентир – «как у богатых». Богатые учили детей играть на пианино, неизвестно зачем, значит, это нужно делать без лишних размышлений. И невзирая ни на что.

Лида, сидя в расстегнутом пальто на железном стуле, ждала Ксюшу в коридоре музыкальной школы, прислушиваясь к разнообразным звукам, а звуками это здание было насквозь пропитано. В музыке Лида разбиралась постольку, поскольку контролировала Ксюшу, и в результате знала наизусть только этюды Черни.

Но откуда-то сверху донеслась еще одна знакомая мелодия – да и кем нужно быть, чтобы не знать свадебный марш Мендельсона? Незримый исполнитель проиграл кусочек бравурно, с лихими пассажами, завершил чем-то совсем не мендельсоновским, унесся в импровизацию, оборвал музыкальную фразу посередке – и вдруг стало тихо.

Лида не знала, что в эту самую минуту отец ее дочери садится за свадебный стол, а рядом с ним в дорогой фате – грудастая крашеная блондинка, тот самый женский тип, что сводит с ума моряков, вырвавшихся на берег, и солдат, сбежавших в самоволку.

Борис Петрович вздумал жениться не по горячей любви, а ради статуса. На его судне у всех ровесников были жены, были дети, и потому смотрели на него мужчины немного свысока: несерьезный человек, стрекозел, наследника не имеет.

К тому же, Борис Петрович, человек практический, посчитал – и получилось, что даже если жена ему немедленно родит сына, то к той поре, когда сыну исполнится двадцать, он, папаша, будет шестидесятилетней развалиной. И сумеет ли он управиться с наследником так, как с ним самим родной батя управлялся? Дальше тянуть было уже некуда.

Он хорошо нагулялся. Было что вспомнить! Как многие мореходы, он шутил, что не знает, сколько у него детей. Может, в каждом порту младенчика оставил. О том единственном ребенке, который у него имелся наверняка, Борис Петрович даже не вспоминал – какой смысл?

Во всем была виновата Лида. Она отказывалась лечь в постель, пока не подали заявление в загс. А потом она как-то так стремительно забеременела, что даже нехорошие мысли в голову полезли: да он ли отец ребенка? Ведь близость была не совсем полноценная – Лида просила ее поберечь, и Борис Петрович сильно растянул малоприятную процедуру лишения девственности.

А потом все совпало – Лида намекнула, что, кажется, подзалетела, а двоюродный брат Колька, приехав погостить, сманил в море. Решение было принято мгновенно – сама судьба обо всем позаботилась! Сразу нашлись надежные квартиранты, которых Борис Петрович знал, сразу Колька, созвонившись со своим начальством, договорился о работе для Бориса Петровича. Нужно было спешить, и он понесся навстречу приключениям и большим деньгам.

Приключений морская жизнь сулит много. Довелось и в ледяной воде искупаться, и подраться с портовым грузчиком из-за шалавы, и быть изловленным при попытке вынести с борта в город пару спящих попугаев, и схлопотать плохо заживавший укус разъяренной мартышки – эта мартышка так уделала каюту, что кучу добра пришлось просто выбросить. Тресковой печени, которая в сухопутной жизни считалась деликатесом номер раз, Борис Петрович наелся и за себя, и за будущих детей, и за внуков с правнуками.

Сейчас на свадебном столе прямо перед ним стояла целая бадья салата из тресковой печени, и он усмехался: ешьте, гости дорогие, такого добра не жалко.

Новобрачная сидела рядом и тоже усмехалась. Она чувствовала себя победительницей.

Когда провинциалочка, приехав завоевывать город, первым делом добывает себе совершенно не запланированную беременность, да еще по неопытности упускает срок, когда можно избавиться от приобретения, что ее ждет? Поганая доля матери-одиночки, надежное место за конвейером и садик-пятидневка для ребенка. Ее ждут несколько попыток найти и привязать к себе мужчину, причем все в цеху швейной фабрики про эти попытки знают, и в итоге на ее лбу возникает незримое клеймо: «этой можно попользоваться без угрызений совести».

Но у провинциалочки образуется особый талант – подольститься, выслушать, посочувствовать. И она заводит себе подругу – заведующую залом во второразрядном ресторане. Подруга старше, умеет делать деньги из воздуха, но абсолютно не умеет быть женой. Выслушать ее страдания, пусть даже в сорок пятый раз, несложно. И вот уже провинциалочка – официантка в белом фартучке и крахмальной наколке на пышных обесцвеченных волосах. Это – прыжок вверх! И вот уже она, поумнев, не ложится с каждым, кто показался кандидатом в женихи, а ходит гордая и выбирает самого подходящего. Тем более что ресторан недалеко от порта, моряки – народ денежный, и если не делать глупостей, то есть шанс отлично устроить свое будущее. Опять же – ребенок. Ребенку нужен достойный отец, и то, что на швейной фабрике ей казалось помехой при поисках жениха, сейчас – подспорье. И она прямо и без всякого стеснения чуть ли не через час после знакомства говорит всякому, проявившему амурный интерес: для постели найти не проблема, только свистнуть, а я ищу мужа, отца ребенку. И в результате совершенно не тратит времени на пугливых.

Вот так Валентина нашла Бориса Петровича, а Борис Петрович нашел Валентину. И оба очень довольны. И он собирается первым делом завести ребенка, и она.

Валентина еще не знает, сколько у Бориса Петровича денег на сберкнижках, и не спрашивает – всему свое время. Ей пока достаточно того, что подарил золотые серьги – на зависть всему ресторану, каракулевую шубу купил, песцовую шапку купил – размером чуть не с выварку для белья. А он ведь не только попугаями и мартышками промышлял. На всяком судне есть такие закоулки и дырки, что ни один таможенник, ни один пограничник вовеки не найдет. А в рефрижераторном хозяйстве – тем более. Умный Колька для того и сманил с собой двоюродного брата, что требовался свой человек, который не выдаст. Немало пакетов и пакетиков принимали братцы в одних портах, отдавали в других, и что там было – могли только догадываться. А результат – Борис Петрович, когда убедится, что с Валентиной все идет по плану, купит наконец хорошую кооперативную квартиру и дачу. Ребенку нужен свежий воздух, а молодой красивой жене нужно хозяйство, на которое бы уходили все ее фантазии.

Так что свадьба набирает обороты, а Лида ждет дочку Ксюшеньку и смотрит перед собой на стенку. На стенке ничего хорошего – посередке между дверьми десятого и одиннадцатого кабинетов доска, на ней какие-то непонятные расписания занятий. Но Лиде и незачем обременять голову. Прошли те времена, когда она, учась на заочном, охотно читала книжки и даже плакала горькими слезами над повестью «А зори здесь тихие…»

Сейчас ей даже большие газетные материалы, «подвалы», кажутся громоздкими и малопонятными. Голова работает, как хорошо отрегулированный автомат: глаза видят неправильные сочетания букв, мозг анализирует, память выдает единственно верный вариант.

– Сходи в парикмахерскую, дочка, – сказала вчера Анна Ильинична. – Волосики-то у тебя портятся, нужно сделать стрижку, как у всех.

Лида так привыкла утром обматывать своими волосами ком чужих и делать на макушке шиш, что мысль о стрижке казалась ей чем-то вроде плана полететь на луну. Но сработали волшебные слова «как у всех». И вот в голове включилось счетное устройство. Стрижка – это каждый месяц выбрасывать на ветер по меньшей мере три рубля. Но все же выбрасывают. И мать, как всегда, права. Как так получается, что она всегда права?

Тут объяснение было простое. Мать Ксюши должна выглядеть, как все, а не выделяться своим старомодным шишом. Значит, три рубля в месяц. Не то чтобы ради них пришлось себе в чем-то отказывать, нет, семейный бюджет выдержит это бремя. А как-то не хочется идти в парикмахерскую. Не хочется осваивать новые навыки. Шиш-то можно закрутить и с закрытыми глазами. А короткие волосы придется накручивать, укладывать.

Но ради единственной доченьки…

Лида, конечно же, любила Ксюшу, любила с первой секунды, и когда дочка была совсем крохой, ничего, кроме нее, не видела, не слышала и не понимала. Подружки не могли пробиться сквозь эту любовь – Лиду совершенно не интересовали их разговоры. Главной подругой стала мать – она тоже была в состоянии говорить лишь о Ксюше. Мать, в сущности, заменила мужа. Она, как муж, утром или после обеда уходила дежурить на телетайпе, приходила с деньгами, бралась за хозяйство. Когда Лида пыталась усадить ее в кресло, она отвечала:

– Да божечки мои! Я же не для себя, а для единственной внучки! Все – ей, все – ей…

И Лида пыталась вспомнить – когда она была единственной дочкой у матери, совершались ли ради нее такие подвиги?

– Извините, – сказал вставший перед ней мужчина. – Вы не скажете, который час? Я часы сломал, или они сами сломались, врут…

Он показал большие электронные часы на запястье. Они показывали дивное время – сорок семь часов восемьдесят две минуты.

– Сейчас, – даже не улыбнувшись, ответила Лида.

У нее были часики, которые еще покойный отец подарил. Не так много от него осталось – дом в Березине мать продала, отцовские носильные вещи сразу после похорон раздала, альбомы с фотографиями оставила на временное хранение у золовки, да так про них, кажется, и забыла. В последнее время перед его смертью мать с отцом плохо ладили, и она считала, будто он выдумал себе глухоту – чтобы не слышать, что говорит жена. Хотя возраст был уже подходящий для глухоты. Мать вышла замуж в сорок девятом за вдовца, успевшего жениться и овдоветь еще до войны, и он был старше на девятнадцать лет, вот и считайте, кому охота. Он был больше привязан к сыну и дочери от первого брака, чем к Лиде. Так что ей достались часы, немного серебряных столовых приборов, серебряная же солонка – подаренная по случаю получения диплома. Еще отец по указке матери купил ей недорогое золотое колечко с александритом, потому что у девушки должно быть скромное девичье колечко. И – все…

Старые часики показали точное время – девять одиннадцать. За точностью Лида особенно следила – нужно было писать на прочитанных гранках и полосах, когда они ушли в типографию на правку, и если случались какие-то опоздания – по этим цифрам и по записям в дежурной тетради проверялось, вовремя ли сданы полосы.

– Благодарю, – сказал мужчина и без спроса сел рядом. – Тоже ребенка ждете?

– Да.

– Фортепиано?

– Да.

Мужчина был высокий, плотный, возрастом – под полтинник. Лида подумала – или позднего ребенка встречает, или раннего внука, скорее уж внучку, в музыкальной школе по классу фортепиано занимались в основном девочки.

– Плохо, что уроки так поздно кончаются.

Лида не считала, что это плохо. Наоборот – ей было удобно, идя из редакции после смены, забрать Ксюшу. На подхвате была соседка Марина, чья девочка училась в этой же школе, на класс моложе. Она могла отвести Ксюшу на занятия, если мать дежурила на телетайпе во вторую смену, могла и забрать.

– Но, с другой стороны, моя Ингулька успевает до музыки сделать уроки. А так бы пришлось делать их вечером.

– Да. Моя тоже успевает.

Разговаривая с мужчиной, Лида смотрела на расписания. В ней совершилась странная перемена – она стала бояться незнакомых людей. К тем мужчинам, что в редакции, она давно привыкла. Царила полная взаимность – журналисты и мальчишки из секретариата не обращали внимания на Лиду, она не обращала внимания на них. И о чем с ними было разговаривать? Они не растили в одиночку дочерей и не знали кучи вещей, известных и интересных каждой матери. Были еще мужчины, приходившие в квартиру по договоренности с Анной Ильиничной: починить, приколотить, покрасить, врезать новый замок. Ну так она сама с ними и разговаривала.

Если бы кто-то сказал Лиде, что она совсем одичала, Лида очень бы удивилась.

Дверь одиннадцатого кабинета открылась, оттуда вышла девчушка с нотной папкой, за ней – учительница.

– Долговато вы сегодня, – сказал мужчина. Преподавательница подняла голову, взглядом указывая мужчине на предмет, висящий довольно высоко. И тогда только Лида, проследив взгляд, увидела большие настенные часы над дверью кабинета.

Значит, мужчина просто хотел познакомиться?

Более десяти лет с Лидой подобных историй не приключалось. Она мысленно зашептала: нет-нет-нет, ни за что, какие еще знакомства, он что, с ума сошел?

Открылась дверь десятого кабинета, вышла Ксюша, с опущенной головой, только что не плача. Вышла и ее учительница.

– Плохо, Лидия Константиновна, – сказала учительница. – Девочка совсем рассеянная, забыла все, что я ей в прошлый раз говорила. Сплошные ошибки. Если она не хочет заниматься музыкой – то зачем мучить ребенка?

– Она хочет, – ответила Лида.

– Вот что я ей задала, – учительница пальцем показала на нотном листе место, где завершался нужный фрагмент. – Пожалуйста, проконтролируйте.

– Я проконтролирую.

– Всего хорошего, Лидия Константиновна.

– Всего хорошего, Клара Александровна.

Ксюша побрела в раздевалку, Лида – следом за ней. Она, не задавая вопросов, помогла дочери одеться.

Непонятно было, почему дочка молчит. Ей бы полагалось оправдываться, плакать, обещать, что больше такого не повторится. Сама Лида всегда училась хорошо – то есть на четверки и пятерки, ей оправдываться не приходилось, а когда были проблемы с алгеброй, сказал свое веское слово отец:

– Нюра, не ори на нее. Девчонке алгебра ни к чему. Одна трата времени. Лучше бы их там щи варить учили. Будет тройка – и ладно.

– Как в школе? – наконец спросила Лида.

– По русскому четыре, по рисованию пять.

– Почему четыре?

– Я в словарном диктанте сделала ошибку.

– Одну?

– Да.

Дочь упорно не желала разговаривать. Ну ладно, подумала Лида, не хочешь со мной – придется объясняться с бабушкой.

Анна Ильинична очень не любила, когда внучка оказывалась недостойна ее заботы и любви. И в самом деле – бабушка целыми днями торчит при трещащих телетайпах, от которых и спятить недолго, бегом разносит по этажам редакции телетайпные ленты, минуты свободной не имеет – вяжет и вяжет, благо заказов хватает, тащит из типографского стола заказов полные сумки, успевает еще сбегать на рынок, так что бабушка заслужила внучкиного хорошего поведения и прилежания. Если бы Ксюша сейчас хоть пожаловалась, что Клара Александровна к ней придирается, Лида дома встала бы на дочкину сторону, Анна Ильинична тоже изругала бы преподавательницу, тем бы дело и кончилось. Придирки педагога – как раз то, что объединило бы маленькую семью, а вот вина Ксюши в музыкальных неприятностях, наоборот, семью бы расколола.

Но Ксюша молчала.

Анна Ильинична ждала дочь и внучку с ужином. Она в типографском буфете достала сосиски, наварила картошки, заправила ее маслом (картошка со сливочным маслом в ее понимании была деликатесом), еще выставила на стол непочатую банку с солеными огурчиками собственного приготовления и ополовиненную банку клубничного варенья – к чаю.

– Ну, как дела? – спросила она. – Сколько двоек нахватала?

Это было шуткой, Ксюша училась неплохо.

– По русскому четыре, по рисованию пять, – тихо ответила внучка.

Бабушка, растившая ее с самого рождения, по голосу могла почти точно сказать, как складывался внучкин учебный день.

– А музыка?

И внучка по бабкиному голосу тоже могла почти точно сказать: Анна Ильинична догадалась, что в музыкальной школе проблемы, причем Анна Ильинична, еще не задавая вопросов, уже знает, что во всем виновата Ксюша.

– Лида, что там с музыкой? – спросила Анна Ильинична все тем же нехорошим голосом.

– Клара Александровна недовольна, – сказала Лида.

Она не умела врать, тем более – родной матери. Понимала, что Ксюше сейчас достанется, но все равно – соврать не могла.

– Чем недовольна?

– Наверно, Ксюшка мало дома занимается. Играет с ошибками.

– Оксана, ты сегодня сколько играла?

– Час, – ответила бабушке Ксюша.

– Только час?

– Да…

– Все занимаются только час, – наконец вступилась за дочку Лида. Это было не совсем враньем – столько играла днем Маргарита, с чьей мамой Лида иногда беседовала. Но у ленивой Маргариты была музыкальная память – как у маленького Моцарта, ей этого хватало.

– И всем хватает, чтобы выучить урок? – Анна Ильинична смотрела на Ксюшу очень строгими глазами.

– У меня память плохая, – сказала девочка.

– Значит, нужно больше заниматься. Полтора часа, два часа! Пока не запомнишь! И пальцы разрабатывать!

– Я все равно не запомню.

– Запомнишь! Все запоминают, и ты запомнишь!

– У меня нет музыкальной памяти! – вдруг закричала Ксюша. – Нет, понимаешь?

Анна Ильинична даже опешила – впервые внучка ей противоречила.

– Как это – нет?! Как это – нет?! У всех – есть, а у тебя нет?!

– А у меня – нет!

Лида хотела возразить – у тех детей, которые ходят в музыкальную школу, она была изначально, иначе бы их туда не приняли. А Ксюшу взяли, потому что завуч Тамара Андреевна с Анной Ильиничной ходят в одну кулинарку, и когда Анна Ильинична стоит в очереди – то всегда пустит перед собой прибежавшую Тамару Андреевну, даже если поднимется визг и ор. Опять же, вязание. Завучу был подарен модный, по схеме из «Силуэта», жакет. Чисто по-приятельски подарен – отчего бы одной приятельнице на досуге не связать обновку другой приятельнице?

– У всех есть музыкальная память, – уверенно сказала Анна Ильинична, помнившая песенки и частушки довоенных времен.

– А у меня нет!

– Оксана!

Противоречий Анна Ильинична не любила.

– Что, бабушка?

Если Ксюша называла Анну Ильиничну не бабулей, а бабушкой, значит, начинался следующий этап спора.

– Оксана, мы все для тебя делаем. Я не покладая рук работаю, мама работу на дом берет, и все – для тебя, ты у нас одна, все – для тебя! А ты?

– Да нет у меня этой музыкальной памяти!

– Должна быть! Ты просто мало занимаешься!

– Нет! Не должна!

Лида понимала, что мать права. Память можно и нужно тренировать. Но и дочку ей было жалко, хотя Ксюшины выкрики вызывали раздражение.

– А я говорю – мало! С завтрашнего дня будешь заниматься два часа!

Отчего Анне Ильиничне нужно было непременно отдать внучку в музыкальную школу – Лида понимала. Для матери музыкальная школа была символом того, что ребенок получает все самое лучшее, даже самое аристократическое. Задуматься о том, что девочка будет делать дальше с музыкальным образованием, Анна Ильинична органически не была способна. Она просто с детства знала, что дочери директоров и завмагов учатся играть на пианино, и, значит, единственная внучка должна быть не хуже.

– Не буду!

Лида еще не видела такой свою дочку. Ксюша резко вздергивала подбородок, движение было судорожным, очень нехорошим. И рот тоже дергался. Бровки сдвинулись и, к ужасу Лиды, девочка вдруг стала похожа на своего отца.

Это было невозможно, недопустимо! И не должно было в этом доме быть ни единого напоминания о Борисе Петровиче! Из-за которого вся Лидина жизнь пошла наперекосяк! За что, за какие грехи предков, ее единственный мужчина оказался подлецом?

За что она, еще молодая женщина, обречена вспоминать его, а как вспомнит – проклинать? За что ей эта кара – воспоминания о подлеце?

Еще и Ксюшка!

– Ты будешь делать так, как я сказала!

Анна Ильинична понимала одно – нужно выдержать характер. Сейчас пойдешь на попятный – потом придется делать еще уступки.

– Не буду! Не буду больше ходить в эту школу! Я ее ненавижу! Мама! Ты же знаешь! Я ее ненавижу! И Клару Александровну ненавижу! У нее изо рта воняет!

– Ничего у нее не воняет, – ответила Лида.

– Нет, воняет!

– Значит, не пойдешь больше на музыку? – спросила Анна Ильинична.

– Не пойду!

И тут бабушка дала внучке весомую пощечину.

– Марш за уроки! – приказала она. – Тоже мне, разговорилась!

Ксюша, понятное дело, заревела. Но ревела, сжавшись в комочек, даже не пытаясь прижаться к матери.

– И не вздумай ее жалеть, – сказала Анна Ильинична Лиде. – Она у нас одна, нельзя ее лентяйкой вырастить! Нельзя! Ой, божечки мои, что же с вами будет, когда я помру?

Мать права, твердила себе Лида, мать права. Иного способа справиться с Ксюшкой нет. Ребенок закатил истерику – ребенок получил по заслугам, ребенок вразумлен, мать права… Ребенок впервые в жизни закатил истерику, это нужно истреблять сразу и навсегда, мать права…

Нужно вести себя с дочкой именно так, нужно скопировать правильные интонации. Если Ксюшка их понимает – значит, Анна Ильинична все делает правильно и может служить образцом.

Правда, садиться за уроки уже поздно, ребенку пора спать. Но пусть хоть сядет за письменный стол, пусть откроет учебник, какой-нибудь. Через четверть часа можно отправить ее в постель. Главное – чтобы она сейчас послушалась.

– И это только начало, – сказала Анна Ильинична, убедившись, что внучка тупо смотрит в открытый учебник. – А потом – припасай полено.

– Какое полено?

– Кавалеров гонять. Лет через пять самая дурь начнется. Ты у меня смирная была, не гуляла, а она – нет, не смирная. Придется встречать и провожать.

Лида вспомнила – когда ей еще тридцати не было, мать одно время как раз и повадилась встречать. Так, может, просто караулила – не появится ли рядом с дочкой мужчина? Нет, на словах – она была бы рада, если бы Лида устроила свою судьбу. Она это часто повторяла. И она прекрасно знала, что в редакции судьбу не устроишь, там устоявшийся коллектив, а если приходят молодые журналисты – так им девочек подавай. Остается случайное знакомство на улице, в химчистке, в поликлинике, знакомство с провожанием. Вот оно что…

А потом она перестала встречать. Значит, поняла – их маленькой семье никакая опасность не угрожает. И все для всех останутся единственными.

– Ой, божечки мои, как же я устала… – пробормотала Анна Ильинична. – И сердце пошаливает… Вот прямо тут его чувствую…

Лида хотела рассказать, как с ней в музыкальной школе пытался познакомиться мужчина, и поняла: не надо. Или же мать догадалась, что с дочерью случилось что-то неожиданное, но скорее приятное, чем неприятное, и взялась за сердце – чтобы не выслушивать новостей. А и в самом деле – что такое произошло? С другими женщинами это, наверно, бывает не реже, чем раз в неделю. Мужчина заинтересовался, интереса хватило бы на десять минут разговора, а потом он бы встретил и повел домой свою Ингульку. А ей, Лиде, пришлось бы остаться с горестным осознанием, что опять она мужчине не понравилась. Нет, все было сделано правильно – она сразу дала от ворот поворот. И вспоминать тут больше не о чем.

– А Верку из шестой квартиры хахаль бросил! – вдруг радостно сообщила Анна Ильинична. – Представляешь? Мне Маруська Петрищева сказала – уходил с большой сумкой, с рюкзаком!

Маруське тоже уже было куда за шестьдесят.

– А не спи с кем попало! – провозгласила Анна Ильинична. – Все же видели – не женится и не женится. Я сразу сказала, помнишь?

– Помню.

Лиде было жаль Верку из шестой квартиры, но не признать материнскую правоту она не могла. Верке нужно было хватать соседа Ленчика, когда он к ней ходил, а не ловить журавля в небе, Ленчик – телемастер, с таким не пропадешь.

– Мам, что у нас сегодня по телеку? – спросила она.

– «Кавказская пленница», – заглянув в газету, сказала Анна Ильинична. – Уже началась! А все эта Ксюшка!.. Включай скорее!

Этот фильм они обе любили и знали наизусть – как можно любить только старое доброе кино, и плевать, что ему уже двадцать лет!

Илона тоже сидела перед телеэкраном и тосковала. Она знала комедию наизусть, не хуже, чем Анна Ильинична, но на другом канале показывали какой-то телеспектакль про сталеваров и парторгов, а чем-то нужно же было себя занять. Рома как-то странно на нее весь вечер поглядывал. Когда фильм уже близился к финалу, когда по экрану понеслась погоня, Рома принес с кухни две чашки горячего чая. Он сел рядом на диване и молчал, пока не зазвучала песенка и не ускакал по шоссе на ишаке главный герой. Тогда только он собрался с духом и сказал:

– Знаешь, я вот в последнее время думаю – в семье должны быть дети.

Илона посмотрела на Рому с испугом. Она знала, что рано или поздно этот разговор начнется. И время было относительно подходящее – муж неплохо зарабатывает, жена после безобразной истории с милицией притихла и какое-то время продержалась без загулов (про связанные с комбинезоном планы Рома, естественно, не знал).

– Ты бы сходила к врачу, – продолжал он. – Мы столько вместе живем, и не получается. Может, тебе подлечиться надо? Я достану путевку в любой санаторий.

Насчет санатория Рома сильно рассчитывал на Ивана Дмитриевича с его связями. Ветеран сам, по крайней мере, раз в год посвящал месяц здоровью и знал, как это устроить.

– К врачу я схожу, – пообещала Илона.

– Разве ты не хочешь ребенка?

– Знаешь, Ромка, я боюсь, что буду плохой матерью, – честно призналась она. И тут сработала наука, которую преподал Буревой. Илона мигом нашла в себе ресурсы страха. Она говорила о боязни материнства так, что Рома просто не мог не поверить, но на самом деле она испугалась, что не сумеет вырваться в Москву.

Он успокаивал, он убеждал, что все у них получится. Он обнял и пристроил ее голову у себя на плече. Она уж не знала, что сказать, и вдруг осенило.

– Ром, мне ведь страшно обидно – я ничего не видела, ничего! В Москву только разок съездила! А вот Тамара с мужем в Средней Азии были, в Ташкенте, в Бухаре, ее муж через профком путевки оформил, и стоило – сущие гроши. Я думала – следующим летом куда-нибудь вместе махнем, хоть в Крым дикарями. А если будет маленький – ну, ты же понимаешь… Страшно хочется в Москву!

– Ну, это устроить можно через горком, – сказал Рома. – Когда будет заводская экскурсия, с вагоностроительного хотя бы, посадим уж как-нибудь тебя в автобус. Там и программа – Кремль, Третьяковка, театр какой-нибудь.

– Ромка!..

Возможно, в этот миг она действительно любила мужа.

Они поцеловались, и дальше было все то, что случается, когда двоим сразу приходит в голову одна и та же жаркая мысль.

Но наутро Илона чувствовала себя очень странно. Она сделала то, чего делать не полагалось, – она радостно отдавалась мужу, хотя на уме был другой, единственный, и хотя ощущения были не те, о которых толковали Оля с Нюшей, но ради таких ощущений, пожалуй, уже стоило ложиться в постель с мужчиной. Опять же, Клава рассказывала: есть женщины, которые начинают что-то испытывать только после родов. Она обещала и раздобыть книгу профессора Нойберта об этом самом – книга ходила по рукам, потому что других изданий о супружеской жизни не было. Если не считать самопальные переводы с неведомых языков, которые продавались на толкучке – пятачке у обочины на Северном шоссе, где можно было продать и купить все то, за что милиция гоняла: кассеты, пластинки, жвачку, какие-то особенные презервативы, а также литературу – от Солженицына до фотокопий картинок из какой-то заграничной «Камасутры» и сущей порнографии. Но энтузиасты-переводчики использовали такую терминологию, что от нее уши вяли.

Душа раздвоилась – одна половина предлагала не валять дурака, вернуть комбинезон Регине и продолжать жить с законным мужем, понемногу учась быть счастливой; другая подсовывала во сне руки и губы Буревого, хотя насчет губ были большие сомнения – Буревой или Яр?

Она, другая, нашла убийственный аргумент: ты что, хочешь быть, как все? Этого Илона не хотела. Она всегда знала, что любовь поднимает ее над банальным мирком корректорской, она не желала терять свою исключительность и, признав поражение, жить только будничными заботами, как Лида, чья любовь к младенцу сперва Илону даже напугала.

И она стала беседовать с воображаемым Яром – естественно, зная, что он ей ответит.

– Что бы ты ни решила, а готовиться к поездке надо, – сказал Яр. – Прикупать понемножку вещи хотя бы. Хорошее бельишко всегда пригодится. А что касается комбинезона – удивляешь ты меня, сестренка… Как так можно – за все это время ни разу его не надеть? Хоть на базар за картошкой в нем сходи, что ли!

Илона в свой свободный день, нарядившись, пошла в гости к Оле. Оля простыла и сидела дома. Комбинезон привел ее в бешеный восторг. Она его померила, поклялась, что похудеет на десять кило, потом ей позвонила ее новая подружка Ева (имя было не настоящее, а нарочно взятое для красивой жизни), обещала прийти со своим другом.

– Илонка, оставайся, чего ты? Будет весело, – пообещала Оля. – Ты у себя в редакции совсем человеческий облик скоро потеряешь.

– Нет, я пойду. Я не хочу пить.

– Так тебя никто и не заставляет. Разве что рюмочку настойки.

Эти настойки Оля наловчилась делать сама, и они получались не хуже покупных.

– Нет, не соблазняй, не буду.

– А конфетовку?

– Что?!.

Оля объяснила – соседняя горячая точка планеты вступила в союз с некой бабой Маней. Сын бабы Мани трудился на конфетной фабричке и килограммами таскал оттуда карамель. Дома из нее делали бражку, из бражки гнали напиток с изумительным ароматом, который пользовался большим спросом. Такое просто нельзя было не попробовать, и Илона согласилась – действительно, высший класс.

Потом пришла Ева, привела двух парней, они принесли бутылку водки и целую бутыль виски. Закуски у Оли не нашлось. Ева позвонила насчет закуски какой-то подруге, та прибежала с сестрой и женихом сестры, принесла сардельки, эти сардельки тут же были зажарены. Начался праздник. Поставили хорошую музыку, непонятно откуда взялась маленькая и голосистая блондинка, которую все называли Зайкой, она полезла на стол – танцевать, чуть не свалилась, ее подхватил мужчина, который тоже неизвестно как попал в квартиру. Последнее, что запомнила Илона, – ее лицо покрывал поцелуями кто-то из Евиных парней.

А потом она проснулась.

Она лежала с Олей на тахте, укрытая одеялом. Оля спала мертвым сном, но это выяснилось чуть позже – когда Илона, вылезая, обнаружила, что на ней нет комбинезона. Белье, впрочем, было в полном порядке.

Гостей в квартире не оказалось. Уходя, они захлопнули дверь. Илона стала искать комбинезон – и не нашла. На столе стояла та бутылка водки, что принесла Ева со своими парнями, там оставалось еще с полстакана. Для того чтобы справиться с головной болью, должно было хватить. Выпив немного, Илона опять взялась за поиски и даже вымела из-под тахты кучу странного мусора: белье, мужское и женское, магнитофонные кассеты, упаковки лекарств.

Тогда она попыталась разбудить Олю. Та не поддавалась ни крику, ни тряске.

Настенные часы показывали двенадцать. В час Илоне следовало быть в редакции. Но она не видела часов – она опять пустилась бродить по Олиному жилищу, заглядывая во все закоулки. Мысль о том, что комбинезон пропал навеки, в голове не укладывалась.

Он должен был найтись! Илона пошла по третьему кругу, всюду тыча шваброй. Открыла Олин шкаф, все там переворошила. Зазвонил телефон – и тогда в голове наступило прояснение. Она догадалась, что это Рома ее ищет. Видимо, телефон звонил и раньше. Но звук не прошибал сонную одурь.

Нужно было что-то придумать, нужно было что-то соврать. А что тут соврешь?

Она села к столу и заплакала.

* * *

Забавно наблюдать, как меняется мирок на плоскости. Вот только что в магазинах были одни цены – а теперь уже другие. В сквере вдруг образовался митинг – люди клянутся завоевать демократию, как будто они знают, что это такое.

Регина проезжает мимо на своей второй машине. Непросто ей далось это умение, первую машину она разбила. Дядя Лева был прав, присоветовав взять самую дешевую иномарку, все равно она и двух месяцев не продержится. Регина едет в свой цех, чтобы взять готовую продукцию, кожаные сумки из кусочков, и отвезти в магазины. Но ей все меньше нравится возня с производством. Она устала нанимать и прогонять швей, ругаться из-за кривых швов. Ее сфера все-таки торговля. И Регина думает, как преподнести дядям, Леве и Алику, модное слово «бутик».

Рома и Гена Ветлугин издали смотрят на митинг.

– Это добром не кончится, – говорит Гена. Рома кивает.

Рома сильно изменился. Как-то поширел, стрижется коротко, прежнего тонкого и лохматого мальчика с восторженной рожицей нет. Вообще не было! Самое внезапное – вот такой он стал нравиться женщинам. Но втравить Рому в служебный роман совершенно невозможно. У тех, кто его давно знает, ощущение: он закаменел. И та девушка, неуловимо похожая на Илону, которая стоит возле Ромы с Яшкой, с интересом на них поглядывая, ничего не добьется. Впрочем, трудно сказать, чего она добивается. Мимо проходит мужчина, их взгляды встречаются, и, как обычные люди узнают друг друга в новой одежде, так эти узнали друг друга с новыми лицами. И почти беззвучно прошелестело:

– Привет, Однолюбка!

– Привет, Однолюб!..

Роме не до приключений. Яшка из отдела культуры предложил ему авантюру – выпускать газету «Секс-шанс». «Да ее за одно название брать будут!», – утверждал Яшка. Он все неплохо продумал – платные брачные и не слишком брачные объявления, сексуальный ликбез, карикатуры, которые можно надергать из заграничных журналов. Прошло время серьезных газет и статей про соцсоревнование, – так рассуждает Яшка, и он прав. Он предлагает Роме должность редактора. Выпускать можно старыми силами, привлечь свой собственный коллектив – что он, раз в неделю четырехполоску не потянет? Правда, непонятно, как уговорить Варвару Павловну.

Она все еще работает. Говорит, что дома помрет от тоски. Даже смеется – ее из редакции ногами вперед вынесут.

А вон там перебегают дорогу школьники, и среди них – Ксюша, одетая со всей роскошью, какая только доступна Анне Ильиничне с Лидой, в великолепнейших кроссовках. Настало время наряжать девочку, – так говорит Анна Ильинична, – и настало время припасать полено. Ксюша не красавица, но обязательно найдется хулиган, чтобы зажать ее в уголке и тискать. Так вот – этого не будет!

Анна Ильинична сильно постарела, но не сдается. Командует, может и шваброй замахнуться. Лида слушается. Поскольку Анна Ильинична уже на пенсии, то может провожать Ксюшу в школу и встречать из школы. Вот она стоит на углу, глядит на школьников и высматривает, не лапает ли кто внучку. Нет, не лапают, Ксюша не первая красавица в классе и даже не вторая.

– Ксюшенька! – зовет Анна Ильинична. – Пойдем, сведу тебя в одно местечко, тебе понравится.

Ксюше не очень хочется расставаться с одноклассниками, но делать нечего – и Анна Ильинична, вцепившись в ее локоть, ведет внучку полтора квартала. Они останавливаются возле большой двери, над которой загадочная вывеска «Pon-Bir». В городе появились модные салоны, где работают люди с мало кому понятной профессией «дизайнер». Анна Ильинична как-то набрела на этот «Pon-Bir», изучила витрину, зашла вовнутрь и исследовала цены. К ее чести следует сказать, что, приученная Региной к изучению модных журналов, она знает, что теперь носят, и не ужасается, увидев очередной писк моды.

Илоны не видно. Где-то прячется. Может, спит у Нюши. А может, и не у Нюши. Но и не у Оли – с Олей она разругалась в пух и прах, и даже то, что вместе с комбинезоном пропали Олины вещи, Илону не смягчило – думай, дура, кого в дом приглашаешь! Естественно, никто из гостей в воровстве не признался.

Треклятый комбинезон стал символом того, что все в жизни пропало.

А вот Галочка с Толиком и двое парнишек, по виду – погодков, одному лет пятнадцать, другому, возможно, четырнадцать. Они пробираются по задворкам неподалеку от городского рынка. Они уже однажды вытаскивали Илону из сущего притона – она там спала на полу. Есть надежда, что там ее опять приютили.

– Мама, но если ей нравится так жить? – спрашивает старший, Максим.

– Сынок, она в беду попала, – отвечает Галочка. – Она сколько раз нам помогала! Когда вы были маленькие, то деньги в долг давала, то продукты приносила. Так что не пищи.

– Мама, все это бесполезно.

– Есть такая штука, совесть называется, – вместо Галочки отвечает Толик. – Лично я хочу, чтобы она у меня была чиста.

Все четверо одеты очень скромно – так и не научились Толик с Галочкой хорошо зарабатывать. Зато научились врать…

Толик не говорит дома, что у него на работе совсем плохо и инженерам из КБ грозятся не выдать в этом месяце зарплату. Галочка пока скрывает, что у нее на фабрике встали два цеха и все ждут увольнений.

Судьба Илоны их действительно беспокоит – нельзя же так пить. Редко случается, чтобы муж жену за пьянство выгнал с работы. А вот Илону Рома заставил уволиться – чтобы она его не позорила. Случилось это после неудачной попытки вылечиться и зачать ребенка. Илона ходила на процедуры, но безумно устала от медицины, сорвалась, а плакаться пришла к Галочке. Тогда Галочка только и узнала про аборт от Буревого и его печальные последствия.

– Я же любила его, ты понимаешь, я же любила его! – твердила Илона. – Он мой единственный!

Галочка уж не стала напоминать соседке, что та замужем, и единственным у нее теперь должен быть совсем другой человек.

Толик и Рома подружились. Только соседу Рома мог рассказывать про пьяные гастроли супруги. И – скорее из разумных соображений, чтобы по возможности тот присматривал за ситуацией. Было и такое – Илона честно хотела переночевать дома, поднялась по лестнице и не попала ключом в замочную скважину. Но ей казалось, что попала, что вошла в прихожую, что проследовала в спальню. Утром Рома, выйдя довольно рано, увидел картину: она спала на лестничной площадке, при этом не позабыв разуться и аккуратно поставить туфли.

Необходимость развода была все яснее и неотвратимее. Но Рома, научившийся принимать решения и смотреть правде в глаза, тут никак не мог честно признаться себе, что проиграл: эта женщина осталась чужой, полюбить его не сумела, и, выходит, он сам себе испортил столько лет жизни. Он знал: Илона пыталась, Илона старалась, иногда у них было единение душ и тел, но очень уж недолгое. И Галочка знала, что Илона хотела бы заставить себя полюбить мужа.

Так что тихое и скромное семейство, узнав, что соседка опять загуляла, идет на выручку. Больше-то некому. Всех хороших подружек Илона растеряла, никто из корректуры ей не звонит и она никому не звонит. И сейчас вот так спряталась – и не разглядеть.

Буревого тоже не видно. А вот женщина, которая выдернула его из театра, вытащила в Москву, прекрасно видна. Она сидит перед компьютером – как только у нее хватило отваги первой купить эту адскую машину с черным экраном, на котором выскакивают зеленые буковки. И она пишет письмо красивому мальчишке, выпускнику Щукинки, прозябающему в провинции: что ты там киснешь, приезжай завоевывать столицу! Потом она распечатает это письмо и отправит почтой.

Что же касается Бориса Петровича… тсс! Я-то его вижу. Но пусть его прекрасное будущее будет для всех сюрпризом. Скажу только, что он сидит у врача, а физиономия у него такая, словно ему на голову вдруг вывалили ведро живых лягушек.

И вот еще один человек, которого раньше на этом пространстве не было. Красивый мужчина лет тридцати, черноволосый и темноглазый, прекрасно одетый. Сидит в кафе – что за кафе? откуда тут кафе? батюшки, да это всего лишь бывшая пирожковая, которую изнутри обвешали модными гирляндами искусственных цветов, да так, что стен не видно! – и кого-то поджидает. Нет, это не Яр, хотя с Яра и сталось бы явиться брюнетом. Это – Алекс, именно Алекс, Потапов. Ну, очень красивый, только уже начал полнеть.

Регина едет, соблюдая все правила движения, и думает: имеет ли она моральное право посадить в машину Артурчика? Было бы очень удобно сейчас за ним заехать, но ей страшновато: насколько она теперь смела в бизнесе, настолько пуглива за рулем, мало ли что? Артурчик – солнышко, золотой мальчик, она и не подозревала, что способна так любить сына. Расквасить машину – мелочи, но не дай бог, если ребенок пострадает. Потому что сейчас ее жизнь имеет высший смысл – она трудится для Артурчика, чтобы отправить его учиться в Оксфорд или в Кембридж, на зависть всей родне, а если его вдруг не станет, тогда – только в петлю…

* * *

Лида хорошо считала в уме. И у нее получалось, что в этом месяце она может себе позволить новые туфли. Не какие-нибудь шикарные, просто крепкие туфли, которых должно хватить на три года. Поскольку зарплату она, как повелось, отдавала матери, то и решила, присмотрев подходящую обувку, обратиться с просьбой о конкретной сумме.

Она отыскала подходящие туфли, перемерив их за неделю примерно два десятка пар – ножка у нее была широкая. Но когда она пришла домой, то увидела Ксюшку, вертевшуюся перед трюмо в странной юбке, коричневой и с узором из дырок по подолу. Анна Ильинична сидела тут же и смотрела на внучку с умилением.

– Что это? – спросила Лида.

– Юбка. Из салона, – гордо ответила Анна Ильинична. – «Pon-Bir», Самая моднявая.

Про «Pon-Bir», открытый двумя экстравагантными дамами, Мариной Пономаревой и Мариной Бирюковой, Лида слыхала. Одеваться там могла только городская верхушка – дизайнерши за свои кожаные шмотки заламывали несусветные цены.

– Из «Pon-Bir» – Ксюшке? – удивилась Лида.

– А то кому же? Одна она у нас, надо баловать!

– Мама, эта кожаная юбка – две моих зарплаты!

– Две с половиной. Надо! Пусть все в классе видят и завидуют! Думают, безотцовщина, так будет в обносках ходить? А шиш вам! Лучше всех ее одену!

В последние месяцы Ксюшкин гардероб стал у Анны Ильиничны прямо навязчивой идеей. Она купила внучке две пары туфель, джемпер с камушками, от бриллиантов – не отличить, фирменные кроссовки, дорогую сумку. На это ушло все, что она заработала вязанием чуть ли не за полгода. Заказов было все меньше – из Польши и Турции потек мутным валом дешевый трикотаж самых невероятных расцветок, и женщины, уставшие подчиняться правилам хорошего вкуса, жадно на него набросились.

– Мама, но мне нужны туфли, – тихо сказала Лида.

– Ох, божечки мои, и в самом деле, – как бы вспомнила Анна Ильинична, но в голосе была фальшь. – Я что-нибудь придумаю…

Лида поняла – придумает когда-нибудь потом, хотя туфли нужны именно сейчас. И ей сперва стало обидно, а потом стыдно за эту обиду: что же, она единственной дочери враг? Она что же, не хочет, чтобы Ксюшенька была самой нарядной и в обычной школе, и в музыкальной?

Из-за юбки случился легкий скандалец – Ксюша не желала надевать ее в школу. Помирились на том, что в юбке она будет блистать на дискотеках.

– Потом привыкнет, и на уроки наденет, – сказала Анна Ильинична. – Нужно еще купить ей золотые сережки. Ну, это я сама поищу.

Лида подумала, что сейчас нужно сказать: «мама, вспомни про мои туфли, и, кстати, мои зимние сапоги уже никуда не годятся, нужны новые». Подумала – и промолчала. Потому что Анна Ильинична полезет в кладовку, вытащит пакет с сапогами, помнет их, подергает каблуки и скажет, что еще зиму они продержатся. И тут же заведет речь о новых сапожках для Ксюши. А где взять денег на новые сапожки, если столько вбухано в кожаную юбку?

Тут зазвонил телефон.

– Лидка, знаешь новость? Нас закрывают! – закричала Жанна. – Сегодня Корнеев собрал совещание. Оказалось – у нас долги страшные! За типографию мы должны, за бумагу должны!..

– Как – должны за бумагу?

Раньше Лида и не задумывалась, откуда берутся эти огромные рулоны, стоящие у входа в печатный цех.

– А так – бумага резко подорожала! Лидка, надо срочно искать работу!

– Как – искать работу?..

Лида настолько привыкла к своей редакции, к своему графику, что ей казалось: газета – это такой непотопляемый пароход, Ноев ковчег, и что бы ни творилось в стране – газета будет все так же выходить пять раз в неделю.

Жанна рассказала подробности совещания и завершила все паническим воплем:

– Лидка, ну кому мы теперь, на хрен, нужны?!

Теперь следовало объяснить положение дел Анне Ильиничне.

Но Лида просто побоялась начать этот разговор. Тут матери не понарошку, а всерьез станет плохо с сердцем.

Поиски новой работы оказались делом хлопотным и печальным. Приходилось их до поры скрывать от Анны Ильиничны. В конце концов мать узнала правду от Регины.

Регина все еще время от времени давала ей заказы, но месяца полтора не показывалась, и Анна Ильинична ей позвонила.

– А я свой магазин открываю, – сказала Регина. – У меня связи, у меня все концы, мне родня даст денег, чтобы самой съездить в Турцию и привезти товар. Я должна понять, где там можно брать товар.

– В Турцию? – для Анны Ильиничны это было все равно, что на луну.

– Ну да, на две недели, все объездить, все понять…

– Так ты отпуск берешь, что ли?

– Какой отпуск? Нас всех уволили. И, Анна Ильинична, я теперь и кожаные куртки, и сумки, и трикотаж привозить буду, это дешевле, чем заказывать. Вы имейте в виду – и я магазин открою, и не только я, трикотажа в городе будет – завались! Вот просто имейте в виду.

– А я как же?

– Так я и говорю – ищите варианты!

Положив трубку, Анна Ильинична села, подумала и поняла, что мир рухнул.

У нее отняли положение в обществе – то, ради чего она была готова землю ногтями рыть. Ей было больше кислорода необходимо признание соседок: Анна-то Ильинична из четырнадцатой квартиры как дом ведет, как холодильник вкусными вещами забивает, как единственную внучку наряжает! И дочка у нее – образованная, порядочная, не какая-то шалава, и внучка музыкой занимается, и хрусталя в секции – как в комиссионке, и буквально на днях она вызывала сантехника – меняла унитаз.

И что теперь?

Анна Ильинична знала, что во многих семьях – беда: где-то мужу четвертый месяц зарплату не выдают, где-то жене выдали зарплату эмалированными кастрюлями, и что с ними дальше делать – на базаре торговать? А невестка соседки Маруськи, работавшая на фабрике мягких игрушек, догадалась – пока фабрику не закрыли, стала там брать игрушки на складе и с младшим братом торговать в поездах. Пока доедет от центрального вокзала до Ключевска, пройдет по всем вагонам – и рублей двадцать, а то и тридцать в кармане. Но цены растут, цены бешено растут… а деньги вложены в пряжу… а как быть – непонятно… И посоветоваться не с кем! Муж покойный, Константин Иванович, тот еще подарок, по денежной части был очень толковый и сообразительный, он бы уж что-нибудь придумал.

Он бы, скорее всего, сказал: покупай золото! Оно не подешевеет!

Анна Ильинична встала, постояла. Сердце вроде не трепыхалось. Она взяла всю свою заначку и пошла во вторую квартиру к соседке Люське, чей сын жил с женщиной, работавшей в ювелирной мастерской. С Люськой еще раньше уговаривались насчет сережек для Ксюши, но как-то расплывчато. Теперь вместо сережек следовало брать все, что найдется, и прятать, и прятать!

Но до Люськи она не дошла – упала прямо на лестнице.

Лида в это время сидела в темноватом коридоре перед дверью, на которой висел бумажный лист, на нем, крупными кривыми буквами – «Секс-шанс». Роме пришлось расстаться с кабинетом, газета приказала долго жить, но пробивной Яшка уже снял две комнатки под будущую редакцию. Как раз сейчас Рома звонил Варваре Павловне и звал ее опять возглавить корректуру.

– Без вас не справимся, – сказал он, и это было правдой – опытные корректоры разбежались, следовало хотя бы подготовить новых.

– Значит, на старости лет мне про этот ваш секс читать? – Варвара Павловна рассмеялась.

– Варвара Павловна, это же смешно.

– Докатились! Смешно им!

Но Рома понимал, что старая корректорша от души веселится. И то – про ее фронтовую молодость всякие слухи ходили.

– Пока вы поработаете вдвоем с Лидой. Я понимаю, работы будет много, ну так пилотный номер ведь не за один вечер делается. Яшка обещал племянницу привести, попробуйте ее на глазастость. Понемногу все наладится.

О Илоне ни слова не было сказано. Как будто ее вовсе нет. Хотя Варвара Павловна знала, что Илона сидит дома и бездельничает. Очень ей это не нравилось, она привыкла считать, что женщина должна работать, должна – и точка, хоть полы на вокзале мыть! Но Рома так решил – вмешиваться бесполезно, он в доме хозяин.

Лида ждала, пока Рома освободится. Других вариантов у нее не было – только этот, за последние недели – единственный. Единственный…

Память отчего-то подсунула ей Бориса Петровича…

Как он там? Кто-то давным-давно при ней говорил, что он так просто не женится. Кто-то из его друзей. Ну, мало ли что сморозит подвыпивший мужик? Стало любопытно – неужели так-таки и не женился? И злорадство подало голос: вот бы напоролся на стерву! Лида по натуре не была злорадной, но добра Козлу Петровичу не желала. И чем дальше – то есть, чем меньше оставалось шансов устроить свою жизнь, – тем хуже она о своем бывшем думала.

А он, Борис Петрович, сидел в гостях у соседа Леньки и пил.

Ленька был потомственный алкоголик, добрейшей души человек, и он приютил Бориса Петровича на трое суток, когда тот смертельно разругался с женой. Оказалось, Валентина умеет орать, визжать и швыряться посудой.

Жена была неправа. Она утверждала, что Борис Петрович ее обманул и предал. Что он столько лет водил ее за нос. Что просто пользовался ею самым наглым образом. А он же был совершенно не виноват.

Валентина хотела второго ребенка. В ней проснулась тоска по маленькому. Сын вырос, стал плечистым и высоким, у него появилась своя жизнь и даже подруга – года на четыре его постарше. Сын раза два в неделю уже не ночевал дома. А Валентина чувствовала, что ее обокрали. Унесли, спрятали маленького кудрявого мальчика, подсунули взамен этого непонятного верзилу, а она и нарадоваться на малыша не успела! Какая радость, когда ребенок в пятидневке?

Борис Петрович очень старался. Вел идеально здоровый образ жизни, старался соответствовать загадочному календарю, который завела Валентина, отмечая там дни опасные и безопасные. Ребенок все никак не получался. Валентина пошла по врачам. Ей сказали: женщина, с вами все в порядке, пусть муж проверится.

– И со мной все в порядке! – обиделся Борис Петрович. – Вон, не всякий молодой еще за мной угонится!

– А у тебя дети есть? – спросила Валентина.

Борис Иванович чуть было не ответил: откуда я знаю, наверно, есть! Этот лихой моряцкий ответ у него обычно сам изо рта вылетал, особенно в мужской компании. Но сейчас нужно было сказать что-то серьезное, успокоить Валентину. И очень кстати вспомнилась Лида.

– Д-да, есть… – не слишком уверенно сказал он.

– Мальчик или девочка?

– Не знаю. Я когда оттуда уезжал – она была беременна. А потом мы не виделись.

– Что же так?

– Молодой был, дурной. Испугался, – честно признался Борис Петрович, хотя молодым мог бы назваться со скрипом, ему тогда стукнул тридцатник.

– Это правда? Или врешь?

– Правда. Чего мне врать…

Еще несколько месяцев жили мирно, потом Валентина пристала – прилипла, как банный лист к заднице: проверься да проверься! Чуть ли не за ухо повела его по врачам. Наконец нашелся один старый хрен, учинил совершенно гестаповский допрос, и Борис Петрович сознался – был простатит, вроде бы как-то залечили. Но старый хрен в белом халате не унимался, во все сунул нос, и оказалось, что он морской быт знает неплохо.

– И когда же ты, чудак, так хорошо намотал на винт? – попросту спросил он.

– Да была одна прошмандовка… – Борис Петрович вздохнул. – Убить ее мало.

– Да. Мало. Бабы обычно знают, когда у них гнойный триппер. А лечил тебя фельдшер аспирином и марганцовкой!

– Да что на судне было – тем и лечил!

– Так что общими усилиями они, прошмандовка с фельдшером, тебя и лишили потомства.

– Как? Совсем?

– Совсем.

– Черт, что же я жене скажу?

– Другую жену найдешь. Есть которым дети уже не нужны, сколько надо нарожали. Избавишь страну от двадцати абортов.

– Да я к этой привык…

И действительно – привык. Валентина была хорошей хозяйкой.

Лида бы так не смогла. Лида привыкла жить небогато. Дай ей хоть миллион – она разве что пойдет на базар и купит базарную курицу вместо магазинной, а дома на столе будет все та же жареная на сале картошка с луком. И прочее в том же духе – немаркое пальто вместо светлой дубленки, которую извазякаешь – сам не отчистишь, дешевое постельное белье, потому что не все ли равно, какое?

А Валентина, трудясь в ресторане, привыкла равняться на богатых. Она знала, как должна выглядеть квартира зажиточного мужчины и как должна выглядеть его жена. Она могла заплатить деньги дворнице, чтобы та отдраила перед праздником кухню до зеркального блеска. Но и сама могла взять тряпку в руки и показать высший класс уборки. А уж что она ставила на стол – так это и английскую королеву на ужин пригласить не стыдно.

Очень не хотелось расставаться с такой Валентиной…

Но Валентина вошла в то самое состояние, когда доводы рассудка отлетают от головы, как мелкий гравий на большаке – от борта грузовика. Скандал она закатила бешеный – видно, недовольство копилось долго, и не только в ребенке было дело. А когда Борис Петрович, совсем обалдев, велел ей ехать на курорт и там обзавестись ребенком, – вот тогда тарелки и полетели. Он клялся, что примет этого ребенка, как родного, и будет кормить-поить, одевать-обувать, но Валентина и слышать не желала.

Пришлось просить политического убежища у Леньки.

– Бабу я тебе приведу, – обещал Ленька. – Добрую, теплую… Будет с тобой жить… Ну?..

Но Борис Петрович не хотел бабы.

Потом они с Валентиной временно примирились, но развод был неотвратим. Естественно, умная Валентина пыталась оторвать побольше, но и Борис Петрович был не дурак – про все его сберкнижки она даже не знала. Кроме того, умные люди, с которыми он иногда беседовал, намекнули ему, что пресловутая Перестройка – это не торжественное шествие под разноцветными знаменами в светлое коммунистическое будущее, это грядущий кавардак, и лучше бы деньги обратить во что-то незыблемое – скажем, купить дом.

Борис Петрович, когда началась вся суета с кооперативным движением, вложился в видеосалоны. Про этот бизнес Валентина не знала, она считала, что супруг зарабатывает только в компьютерной фирме. Он и зарабатывал – там шла активная торговля факсами и принтерами какой-то загадочной сборки, дело оказалось очень выгодным. Борис Петрович числился заместителем президента – время было такое, что все, вложившие деньги в дело, называли себя президентами компании. Но основной капитал принадлежал ему, доходы капали в его карман, а официального президента он завел из осторожности – мало ли какой новорожденный закон окажется нарушен, так чтоб было кого подставить.

Поразмыслив, Борис Петрович решил: в случае чего без видеопорнухи и даже без принтеров человечество обойдется, а вот жрать оно хочет каждый день, и желательно – три раза. Так что нужно вкладываться в продукты – с ними не пропадешь. Вот те же «Сникерсы» – разлетаются со свистом, иная мамаша ребенку яблок не купит, а «Сникерс» у него будет. Опять же – йогурты. Советскому человеку, выросшему на кефире, йогурт в маленькой баночке с картинкой – уже прямо подарок со стола американского президента. А есть еще маргарины, которые лучше местного сливочного масла, есть сыры, да что сыры?! Гречка! Вот оно, золотое дно! Гречка, которая сейчас – по талонам, не больше двух кило в одни руки!

Кавардак-таки случился, прежние торговые связи стали тихо околевать, но завязались новые!

Через полтора года после развода Борис Петрович разъезжал на белом «мерсе», а справа от него сидела двадцатилетняя длинноногая красотка. У девчонок в голове тоже случился переворот – они все захотели себе богатых папиков. Но Борис Петрович дураком не был и все эти девичьи маневры прекрасно понимал.

Если бы Лида знала тогда, какой подарочек преподнесла ему мореманская судьба, то даже засмеялась бы от радости. Она бы даже, предоставь ей какая-нибудь мистическая сила такую возможность, купила и отправила в комнатушку алкоголика Леньки еще одну бутылку водки: пей, суженый-ряженый, пропивай свое мужское горе!

Так вот, проезжая на белом «мерсе» мимо новенького супермаркета, Борис Петрович предложил подруге (она себя называла Алисой, но он был уверен – имя фальшивое) зайти и затовариться. Он хотел деликатесов, а она застряла у стенда с прессой. В последнее время появилось множество женских журналов, которые сводили весь смысл бабьей жизни к слову «гламур». Естественно, Алисе все это было страшно интересно. Когда Борис Петрович пошел отцеплять ее от прессы, она впопыхах набрала журналов с картинками и прихватила еще парочку газет.

Дома, после ужина и секса на сон грядущий Алиса уснула, уснул и Борис Петрович, но часа в три утра встал. Спать не хотелось. Он побрел на кухню – выпить чаю с травным сибирским бальзамом и в ожидании, пока глаза начнут слипаться, посмотреть свежие газеты – может, нагонят сон.

Так он и обнаружил, что есть в природе «Секс-шанс».

Объявления были на последней странице, он из любопытства стал их читать и удивляться: это сколько же страстных брюнеток и нежных блондинок прозябает без мужской ласки? Под самым последним объявлением было несколько строчек про редакцию: где находится (он вспомнил родной город и подумал, что надо бы наконец съездить туда и продать квартиру), кто в этой редакции трудится, а последняя строчка – про корректоров. Он увидел фамилию Лиды и вспомнил – там же растет ребенок, и довольно большой уже ребенок… святые угодники, ребенку восемнадцать!

И вдруг его осенило: сын!

Он уставился на газету, приоткрыв от изумления рот. Потом рассмеялся.

Мысль о сыне развлекала его довольно долго – пока Алиса не сообщила, что беременна. Он объяснил бедной дуре, что она врет, и выставил ее со всеми сумками и тряпками – пусть ищет другого дурака. А потом он задумался.

Нет, конечно же, у него была родня! Когда помрет – тут же племяннички и образуются. Но он не желал ничего оставлять племянникам. И все яснее становилось, что нужно хотя бы съездить посмотреть на своего единственного сына.

А Ксюша, выросшая в послушании; Ксюша, чьи детские бунты бывали подавлены в зародыше; Ксюша послушалась совета Клары Александровны и пошла в музыкальный техникум учиться на концертмейстера.

– В одних садиках прокормишься, – сказала преподавательница, прекрасно знавшая, что способности у ее ученицы очень скромные. – Что бы ни было, а рожать люди будут, деток в садики отдавать будут. Тут четверть ставки, там четверть ставки – не пропадешь. Правда, тренькать «В лесу родилась елочка» – сомнительная радость. Но – кусок хлеба…

Анна Ильинична после инсульта была совсем слабенькая и торопилась передать все, что знала и умела, Лиде.

– Ты, Лидка, копейку береги, береги копейку, – бормотала она.

– Какие копейки, мама?

И в самом деле – булочка с корицей стоила шестьсот рублей, батон белого хлеба – две тысячи.

А как жить без булочек с корицей?

Этим утром Лида с трудом застегнула юбку. Она знала, что начала полнеть, но другая юбка, черная, видимо, была на сантиметр шире этой, коричневой. Нужно было что-то предпринять. Как минимум – отказаться от булочек.

Это решение продержалось, пока юная корректорша Зоя днем не собралась в булочную.

– Чего вам взять? – спросила она.

Лида и подумать не успела, как изо рта выскочило:

– Мне две булочки с корицей.

И в самом деле, много ли радостей в жизни? И для кого хранить фигуру? Так хоть булочки.

Но Зоя пришла с печальной новостью – булочек нет.

После того, как газета померла и типографский стол заказов – с ней вместе, для Лиды и ее семьи наступило трудное время. Главная беда была в том, что приходилось слушаться мать, а мать возражала против того, чтобы Ксюша стояла в очередях:

– Пусть учится, ей учиться надо, она у нас одна…

Анна Ильинична плохо понимала ценность музыкального образования, для нее слово «техникум» было полно давнего высокого смысла. Когда зашла речь о том, что Ксюша могла бы утром, до занятий, сходить на базар за картошкой, Анна Ильинична возмутилась:

– Что? Руки портить?!

А вот Илона портила руки. Нюша предложила ей постоять за прилавком, помочь продавать картошку. Илона подумала – и, ничего не сказав Роме, согласилась. Она больше не могла сидеть одна, ей хотелось быть на людях.

Ее, выдав страшный серый халат, приставили к тете Фене, которая всю жизнь провела на рынке. Тетя Феня была продавщица опытная и с таким нравом, что связываться с ней боялись. Но Илону она принялась жалеть, и каждый раз к концу рабочего дня, кроме заработка, вручала ей несколько хороших красивых картофелин; эта благостыня когда тянула на килограмм, а когда на полтора.

Сперва Илона не знала, как быть: мать в свое время не давала ей ни копейки, теперь муж – ни рубля, сам все приносил. И если дома вдруг объявится картошка – он поймет, что жена опять колобродила на рынке. Выход был простой – по дороге домой занести эту добычу к тете Тане.

Илона не знала, что выпадали дни, когда ее картошка была единственным блюдом на столе.

Что касается алкоголя – она перешла на другую схему потребления: не ночные гулянки с песнями и воплями, а весь день понемножечку, по паре глоточков в компании тети Фени, которая тоже без этого жить не могла, особенно в холодное время. Клава иногда присылала с гонцом колбаски на закуску, завелась еще подруга – Лена из столовки, где кормилась шоферня; Лена приносила то пару котлет, то пару сосисок. Илона не знала, что дешевые котлеты, непонятно из чего слепленные и чересчур обильно приправленные чесноком, могут, пока горячие, быть такой хорошей закуской.

И в один прекрасный день Илона поняла, что на рынке она счастлива.

Спиртное поддерживало ее в постоянном приятном расположении духа. Тетя Феня была опорой и защитой. Шофера и грузчики умели рассмешить. Утром, выпроводив из дома мужа, который поднимался ни свет ни заря и удирал сражаться за бумагу, за типографскую краску, за печать на рондосете, выгадывая каждый рублишко, Илона просто неслась на рынок, чтобы услышать:

– Илоночка, привет!

– Здравствуй, Илонка, мать твою за ногу!

– Илоночка, зайди потом ко мне, я кое-что принесла!

– Доброго утречка, Илонка!

– Илоночка, солнышко ты мое сисястенькое!

– Илонка, у меня такая новость! Я сейчас забегу, расскажу!

– Илоночка, ты охрененная!

Вечером, перед приходом Ромы, она мылась, чистила зубы и принимала благопристойный вид. В холодильнике всегда были припасы для ужина, она кое-что стряпала, встречала мужа, кормила, стелила постель. Они спали вместе – по привычке, но близости не случалось, близость утратила смысл, да и выматывался Рома основательно. Те времена, когда он был выпускающим или заместителем ответсека, вспоминались как райские: пришел на работу, выполнил служебные обязанности, и плевать тебе, откуда берутся и сколько стоят рулоны бумаги. Впрочем, с Яшкиной помощью он освоился в издательском бизнесе. «Секс-шанс» приносил доход, они задумывали издание бесплатной рекламной газетки, которую почтальоны распихивали бы по почтовым ящикам. Идею Яшка где-то спер и сделал примерные выкладки – получалось, что плата рекламодателей вдвое перекроет типографские и прочие расходы. Но для этого требовались рекламные агенты, они в городе уже были, оставалось завербовать и переманить. И тут Рома с Яшкой балансировали на грани: если принять решение и завести такую газетку, назвав ее, скажем, «Полушка», то первые месяцы могут принести бешеные убытки, пока там еще рекламодатели раскачаются, но если затянуть с этим делом – висящую в воздухе идею подцепят, реализуют и получат прибыль конкуренты, а две бесплатные газетки в городе не нужны.

Естественно, за ужином Рома молчал и думал, а Илоне тоже, в сущности, нечего было ему сказать. Разве что про одежду – как-то она попросила у него денег на белье, на колготки, на новую юбку. Он выбрал время, сам поехал с ней в два магазина, оплатил покупки, но в руки ни рубля не дал.

Ему казалось, что другого способа справиться с алкогольными загулами, кроме строжайшего контроля, просто нет. Такой стала его любовь – он спасал Илону, спасал сурово и безжалостно. До смерти этой любви оставалось совсем немного.

Но однажды он привел домой Яшку. Тот повздорил с очередной подругой и искал политического убежища на две-три ночи. За столом они говорили о необходимости своего отдела компьютерного набора и верстки – чтобы не нанимать каких-то левых самоучек и не платить им за ляпы и заведомую халтуру.

– Проще взять мальчишку прямо из школы, и пусть на ходу учится, дешевле обойдется, – сказал Яшка. – А если что – мы ему потом курсы оплатим.

Такой мальчишка у Илоны на примете был – Галочкин Максимка. Илона тут же вспомнила о нем, предложила, сбегала к соседям и привела кандидата. Рома, конечно, знал Максимку, но просто забыл о его существовании. Но потолковали и решили – берем парня на пробу.

Бизнес развивался, «Полушка» родилась и заинтересовала горожан; выяснилось заодно, кто ее главные читатели. Это были пенсионеры, падкие на все грошовое, а тут, вообразите, даже бесплатное! Следующим проектом стал женский журнал – для него рекламный отдел обещал подогнать оптовые фирмы, везущие все, от холодильников до шлепанцев.

Вот только Варвара Павловна все больше уставала, и это была скопившаяся усталость. И в самом деле – ей было за семьдесят. Они с Лидой, кроме Зои, обучили еще Ларису, но вчетвером не справлялись, и Рома пообещал еще одну ставку – для человека, который будет заниматься исключительно телепрограммами.

– И еще бы человечка, – сказала Роме Варвара Павловна. – Обучу – и на пенсию, а за меня останется Лида.

– Не отпустим, – сказал Рома, улыбнувшись. Улыбался он в последнее время очень редко.

– Рома, а не хочешь ли к нам Илону определить? – осторожно спросила Варвара Павловна.

– Нет.

На всякое в жизни насмотрелась Варвара Павловна, а такую семью видела впервые. И она подумала: неужели настолько ошибалась в Ромке, которого помнила юным балбесом, неужели ему необходимо, чтобы жена полностью и абсолютно во всем от него зависела? Если так – то странный фрукт вырос из этого семечка.

Вечером Варвару Павловну, как всегда, отвез домой Яшка. Она жила в семье своего младшего, Леши. Но Леша с женой на неделю уехали в Европу – купили тур по Чехии. Внук Саня учился в Москве под присмотром старшего, Гены. Внучка Марина жила в Питере у будущего мужа. Варвара Павловна не привыкла к одиночеству и скучала. Но в этот вечер у нее была незримая собеседница – Илона.

– Где ж мы, девка, тебя проворонили? – спрашивала Варвара Павловна. – Неужели все дело в этом твоем погорелом театре? Ну, не получилось из тебя актрисы… Так из тебя ж вообще ничего не получилось! Как же это? Ведь не дурочка… Вон Лидка – сама знаешь, не такая умница, как ты… А работает, скоро меня заменит…

Что бы еще сказать – она не знала. И горестно вздыхала, и морщилась – опять болело сердце. Когда-то там, слева, застрял меж ребрами осколок. Врачи вынули и пообещали, что до свадьбы заживет, так и получилось. Потом уже другие врачи, изучив шрам и погнав на рентген, сказали, что сердцу от этой давней раны вреда вроде быть не должно. А в последние годы сердце стало болеть, и Варвара Павловна шутила – давно пора, возраст уже требует болячек.

Прихватило не на шутку, она взяла лекарство, из новых, не старинный валидол, и легла. Стало страшновато, она вспомнила, как Аллу Ильиничну прихватил инсульт прямо на лестнице. Следовало бы вызвать «скорую», но она решила немножко подождать – вдруг после таблетки пройдет. Но голова закружилась – и это кружение перенесло Варвару Павловну в странную больничную палату. Там она сидела на кровати, в длинной светлой рубахе, а вокруг был лес. Лес она узнала – если пройти вперед по тропинке, будут пост и штабная землянка.

– Не бойся, – успокоил женский голос. – Это ненадолго, это так – чтобы тебе пожить немножко на грани, пока тело будет справляться с бедой.

– Ульяша? – удивилась Варвара Павловна, потому что голос был – как у давней подружки.

Но это оказалась молодая женщина, тоже в чем-то длинном, светлом, похожая на Ульяшу – но лишь чуть-чуть.

– Я вот что хочу тебе сказать, милая. Уж тебе-то бояться не надо. Ничего ты в себе не убила, не задавила, не засушила, а все, что было получено, – почти все раздала. Ты просто знай это, понимаешь, просто – знай…

– Что я раздала?

– А вот, смотри…

Из-за малинника вышла семья – Гена с женой, Леша с женой, пятеро внуков. Варвара Павловна улыбнулась им – чтобы их успокоить. А рядом она увидела стайку своих юных подружек, двадцатилетних связисточек, – Тасю, Лельку, Нюру, Ульяшу, Нинку, Юльку. И ожило в душе – как же они, вся их компания, друг дружку любили, как друг дружку на свидания собирали, как раненую Лельку в госпиталь несли, как плакала у Вари на плече Нинка, когда убили ее Костю.

Девушки расступились – появился молодой и красивый Пашка, без каски, русый чуб волной по лбу – влево, белозубая улыбка – война пощадила эти жемчужные зубы. Синеглазый Пашка. Комбат Павел Прохоров, Герой Советского Союза – посмертно…

Кто ж тебя не любил, Пашка? Невзирая ни на что – любили. Всем снился, всем… А с кем целовался в перелеске – до сих пор тайна.

И муж, Иван Семенович, тоже помолодевший, пришел. И улыбнулся. Вот сейчас посмотреть – молодой же был, сорок два для мужчины – не возраст. А тогда казалось, батюшки, вот дурища, полюбила старика… Да, и полюбила, и женой стала, и мальчишек ему родила…

Вдруг до Варвары Павловны дошло – неспроста ей все это показывают.

– Так я что же – туда? К Пашке? К Ванюше? – растерянно спросила она. – Ну, конечно, годы уж такие… да только…

– Не бойся, милая, рано тебе. У тебя еще дела остались, – сказала женщина. – Видишь?

И Варваре Павловне показали девушку, круглолицую, курносенькую, с рыжими кудряшками, которые делали ее личико еще шире.

– Она скоро к тебе придет. Беда у нее. Отогреть надо, ты умеешь. У тебя еще немного тепла осталось, истрать все. Ну, возвращайся.

И она вернулась.

Наутро она позвонила Анне Ильиничне – узнать, как та себя чувствует. После такой ночи поневоле начнешь понимать тех, кого врачи вытащили с того света.

– Плохо мне, – ответила Анна Ильинична. – Лидка, дуреха моя, деньги неизвестно на что тратит. Я вчера мусорное ведро перебирала – ой, божечки мои, сухой хлеб целыми горбушками выброшен, картошку чистит – шкура в палец толщиной. Не понимает, что Ксюшеньке новую курточку нужно. Она техникум закончит, на работу возьмут – как же в старой куртке? Одна она у нас – и то нарядить не можем, вот так-то, а ее замуж выдавать…

Потом Варвара Павловна включила домашний компьютер. Обращаться с техникой пришлось научиться поневоле – нет больше гранок, нет горячих строчек в руках у выпускающего, профессия «линотипист» приказала долго жить, последний линотип сдали в городской краеведческий музей. Она вытащила на экран портреты всех пяти внуков и долго на них смотрела – картинок было больше сотни.

В это самое время Регина смотрела на портрет сына. Она летела в Турцию отбирать товар, а несколько фотографий было у нее в портмоне. Мальчишка рос таким красавцем, что вся семья изумлялась. Дядя Лева, на старости лет заинтересовавшийся религией, заказывал молебны о здоровье родственника. Дядя Алик и того почище выдумал – поскольку денег появилось много, он нанял Артурчику телохранителя. Из-за этого телохранителя, здоровенного дядьки, дома было целое заседание семейного совета. С одной стороны, Артурчик плакал и умолял, чтобы дядьку куда-нибудь убрали, – над ним весь класс потешался. С другой – дядя Лева большие дела делает и имеет врагов, так лучше юного родственника обезопасить, мало ли что, похитят и выкуп потребуют, такие случаи бывали. Решили: перевести Артурчика в другую школу, в новоявленную гимназию, где у входа сидели охранники, а телохранителя назначить шофером, чтобы он возил на уроки и обратно золотого мальчика.

В гимназии была особая программа – детей довольно серьезно учили музыке. Артурчику эта наука не давалась, встал вопрос о репетиторе. Регина к тому времени обставила квартиру так, что Букингемский дворец рухнул бы от зависти. Пускать туда кого попало она не хотела, знакомств в городском музыкальном мире не имела, возить сына на уроки неизвестно к кому тоже казалось как-то неправильно. Глядя на его точеное лицо, Регина как раз думала, что, вернувшись, будет решать эту проблему, и вдруг сообразила: у Лидки же дочка заканчивает музыкальный техникум! Ксюша, можно сказать, свой человек, про нее все известно, для нее приработок – не лишний. И Артурчику для того, чтобы выучить с ним какой-нибудь этюд, вовсе не нужен профессор консерватории. Опять же, доброе дело – сколько лет с этой Лидкой вместе отпахали, глаза портили! И Ксюшу Регина знала с детства…

Решение было принято.

Узнав, что появился ученик, Ксюша не обрадовалась – ясно же было, что бабка с матерью отберут весь заработок. Но и не слишком огорчилась – лучше сидеть в гостях, чем дома при бабке. Анна Ильинична после инсульта говорила когда как – случалось, и вовсе невнятно, однако желала командовать дочерью и внучкой. Ксюше очень хотелось собрать подаренные ею одежки, принести в ее комнату и шмякнуть на пол. Но она не могла – способности к сопротивлению у нее не осталось.

Регина приняла Ксюшу со всей возможной нежностью и лаской, для начала подарила ей сумочку. Это делалось, чтобы чуточку позлить Лиду: вот, мол, как высоко я взлетела, для меня такая сумочка – тьфу! Артурчик сперва смотрел на репетиторшу косо – он не хотел тратить лишнее время на обязательное фортепиано. Потом они поладили – как могут поладить два ребенка, над каждым из которых – тяжкий пресс материнской любви, и целую зиму преспокойно музицировали – пока в гимназии не решили отказаться от странного предмета.

Ксюша и в двадцать один, и в двадцать два года оставалась ребенком, это очень устраивало Лиду и Анну Ильиничну. Однако подружки по техникуму все стали женщинами еще в школе, чуть ли не под партой, и Ксюша переживала из-за своего затянувшегося детства и девства. Особенно печально ей делалось, когда она читала газету «Секс-шанс». Это издание Лида приносила домой ради Анны Ильиничны – та очень любила читать объявления и вслух критиковать разврат.

Ксюша втихомолку списала себе в блокнотик несколько объявлений, но откликнуться не решалась. Ей делалось жутко при мысли, что мать и бабка узнают про эти шалости. Но что-то же следовало предпринять, чтобы в век полной свободы нравов не остаться старой девой!

Тут на помощь пришла музыка.

Ксюша стала музыкантшей не по своей воле и классика ей осточертела, особенно та классика, которую приходилось тренькать на занятиях в двух детских садиках. Как-то она встретила на улице однокурсника, и тот спросил, слушает ли она «Neglected Fields». Ксюша такой группы не знала, однокурсник обещал принести записи, принес, Ксюша послушала – и пропала.

Музыка, не сказать чтоб гениальная, как-то легла на душу, выдернула и из детских садиков, и из квартиры, где правила бабка. Альбом «Sansara» всю ее взбаламутил.

Плеер у Ксюши был – мать с бабкой подарили на день рождения, чтобы девочка была не хуже подружек. Ксюша стала охотиться за всеми записями «Neglected Fields», слушать по ночам, перезванивалась с бывшим однокурсником, познакомилась через него с другими фанатами. Так она и узнала, что группа приезжает на гастроли – хотя назвать это гастролями было не совсем правильно, предполагались два концерта в ночных клубах, и не более того, а что такое ночной клуб? Человек двести, ну, триста…

Ксюша до сих пор только видела рекламу клубов, внутри не бывала, как туда одеваться – не знала. О том, чтобы отпрашиваться у матери с бабкой, и речи быть не могло: как, в ночной клуб? где водка и наркотики? где пьяные и обдолбанные парни? где и тебя какой-нибудь дрянью накачают?!

Деньги на билет Ксюша кое-как скопила. Прочее было первым в ее жизни приключением, праздником неповиновения, рывком к свободе. Она договорилась с новыми знакомыми, чтобы подождали ее возле дома, и в полночь, бесшумно одевшись, выскочила на улицу. От того, что проказа удалась, она была безумно счастлива.

Идти до клуба было – пять минут. Назывался он многозначительно – «Next», что означало: мы, те, кто тут, приходим в мир вслед за вами, теми, кто не дорос до этой музыки. Надо сказать, что «следующее поколение» сильно рисковало – в клубе запросто можно было оглохнуть навеки. Ксюша и не подозревала, что по-настоящему «Neglected Fields» нужно было слушать именно с такими децибелами.

Местная группа, поставленная на разогрев, получила свою порцию топота и воплей, убралась, а на крошечную сцену вышли ребята из «Neglected Fields». На их лицах суетились пятна цветомузыки. Зал взвыл, вместе со всеми кричала и Ксюша. Она впервые в жизни была так возбуждена.

Сперва группа исполнила две композиции, хорошо всем знакомые, из «Sansara», это был настолько интенсивный и насыщенный «металл», что публика едва рассудка не лишилась. Ксюше казалось, что музыка гремит уже не в ушах, а в груди и животе, чуть ли не распирает изнутри тело, забивает все мысли, выносит на тот уровень сознания, где они не нужны, потому что их заменяют аккорды. Потом были новые композиции – из «Synthinity», альбома, о котором Ксюша только слышала. А потом объявили перерыв.

В толчее перед сценой Ксюша потеряла своих знакомых и завертелась – ей хотелось поделиться эмоциями, впервые в жизни такими бурными.

– Оксана! – позвал ее громкий и звонкий голос. Она обернулась и увидела ангела.

Такого не могло быть наяву – из темноты возникло, буквально светясь, темноглазое точеное лицо, окруженное иконописным нимбом. Ксюша не сразу поняла, что это освещение ночного клуба так взаимодействует со светлыми волосами.

А потом она не поверила своим глазам – это же был Артурчик!

Они очень давно не виделись, года полтора по меньшей мере. И тогда они были в меру ленивым учеником и неопытной преподавательницей. Теперь же стали – единомышленниками. Это было внезапно и радостно.

Протолкнувшись в фойе, они оказались возле барной стойки, и Артурчик взял по коктейлю себе и Ксюше. Он хотел выглядеть мужчиной, который угощает знакомую не апельсиновым соком, а апельсиновым соком с водкой. Ксюша смотрела на него с восхищением – мальчик подрос, стал шире в плечах, повадка изменилась – иначе и быть не могло, тут он не был учеником, вынужденным подчиняться строгой маме и терпеть ненавистную классику.

– Как тебя тетя Регина отпустила? – спросила Ксюша.

– А она не знает!

Ксюша расхохоталась – выходит, они оба сбежали из дома на всю ночь! Пожалуй, все подружки бы ей сейчас позавидовали – она в лучшем ночном клубе, и ее угощает коктейлем парень такой красоты, что голливудским звездам и не снилась.

Красивое лицо Артурчика было гордостью Регины. Она не понимала, как так извернулись гены, чтобы ее собственные черты, далекие даже от обычной привлекательности, спрятать, не дать им права голоса, а вплести в цепочку очертания лиц дедов и бабок, прадедов и прабабок, отобрав все самое лучшее.

И единственное, что ей приходило на ум, – Бог есть! Бог вознаградил ее за одинокую молодость, послав такое чудо. Красотки, которым она завидовала, красотки в дешевых платьицах повыходили замуж за обычных парней и нарожали обычных детей. И никому из них Бог не послал ангела! Одну такую, бывшую одноклассницу, Регина довольно часто встречала – она, потеряв нормальную работу, выучилась на педикюршу и работала в салоне, куда хотя бы раз в месяц заглядывала Регина. Ничего более унизительного, чем ремесло педикюрши, Регина и представить не могла. Второй красоткой была Илона – ну, ее судьба вообще ни в какие ворота не лезла.

Итак, дома – ангел. И этому ангелу вся жизнь принадлежит. И мысль о том, что есть кому принадлежать, несказанно радует Регину.

Ей доверено великое дело – вырастить это дитя. Ошибок быть не должно!

Дядя Лева договорился с родственницей своей жены, докторшей на пенсии. Она приходила чуть ли не каждый день, заведовала кормлением младенца, сперва давала советы Регине насчет грудного молока, потом лично готовила прикорм. Докторша понимала, что такое дисциплина! Ребенка кормили строго по часам. Регина, неопытная мать, понимала – чтобы вырастить Артурчика, нужен строгий контроль, второго ребенка ей Господь не пошлет.

И потом, улетая по делам, она контролировала воспитание сына, задавала из Польши или Турции кучу вопросов о его здоровье. Дальше было совсем забавно – Регина обнаружила, что сама не очень соответствует званию мамочки ангела, ее несколько раз назвали бабушкой. А она знала, каково это – когда ребенок стыдится своей мамы. Артурчику было четыре, он рос изумительно умным ребенком, и Регина взялась за себя, первым делом остригла волосы, которые у нее всегда были до плеч, сделала модную стрижку и покрасила голову «перышками». Она пыталась сидеть на диетах, но результата особого не было. Зато ей нашли хирурга, который обещал поправить нос. Деньги за операцию ее не смущали, но было боязно – как бы вообще без носа не остаться, и еще – ей объяснили, что лицо после операции будет неделю или две страшным. При мысли, что ее золотой мальчик увидит маму и заплачет, Регина содрогалась, и это была настоящая дрожь.

Артурчик рос ласковым и послушным ребенком, а если вдруг капризничал – его покорность покупалась единственным понятным Регине способом: дорогими игрушками. Кричать на сына она физически не могла. Как кричать на ребенка, у которого нет отца, чтобы вовремя сказать матери: «Тихо!»? Что такое правильная семья – Регина знала.

И она чувствовала себя настоящей матерью, когда звонила и спрашивала: ты поел? чем тебя тетя Рая кормила? не забудь сказать ей спасибо! скажи ей, что в холодильнике для тебя йогурт, и выпей обязательно, он полезный! а я сказала – полезный!

Но время шло, и Регина чувствовала, что вот-вот мир начнет забирать у нее ребенка. Впервые этот страх прорезался, когда Артурчик был в первом классе и получил приглашение на день рождения одноклассницы. Семья была хорошая, зажиточная, с такой семьей стоило дружить, и Регина сама привела сына с дорогим подарком в гости. Но потом – потом, зная, что дел – по горло, она уселась во дворе на лавочке ждать Артурчика, и прождала больше двух часов, внимательно следя, кто входит в дом и кто выходит из дома. И в этом тоже было счастье. Счастье пополам с гордостью: не просто так сижу, жду сына, если у кого сына нет – можете завидовать.

Теперь Регина стала понимать Лиду, которая, родив, ничего не видела и не слышала, кроме Ксюши. Но что может дать ребенку Лида? И, в общем, уже видно, что этот ребенок получил. А Регина – создаст для него настоящий бизнес. Вот ради чего стоит ночевать в аэропортах и чихать от пыли на складах.

Регина так выматывалась, что спала мертвым сном, и Артурчик это знал. Он не впервые удирал ночью из дома. Было уже два таких случая: в первый раз он из чистого баловства бегал в круглосуточный магазин за чипсами, во второй – к однокласснику, чьи родители и старшая сестра уехали на несколько дней, так что можно было вволю наслушаться правильной музыки. Этот же одноклассник подбил его сходить на концерт в «Next».

Перерыв кончился, нужно было возвращаться в зал и опять пробиваться поближе к сцене. Артурчик проложил дорогу, Ксюша протиснулась за ним, толпа прижала их друг к другу и, чтобы устоять в ее колыхании, они обнялись – совершенно бессознательно. Началась музыка, оглушила, растворила их в себе, и это было почти безумие. Каждая следующая композиция была круче предыдущей, Артурчик и Ксюша кричали от восторга, не слыша собственных голосов, и не сразу поняли, что концерт окончен.

Толпу с немалым трудом выпихнули на улицу. Ксюша потеряла своих знакомых напрочь, но она держалась за Артурчика, а он – за нее.

Они так давно не виделись, что стали друг для друга открытием. Мальчишка превратился почти в мужчину, а преподавательница – в женщину, которая слушает правильную музыку. Им теперь было о чем поговорить, и они говорили, нарезая круги вокруг квартала и сквера, пока не забеспокоились: который час?

Артурчик впервые в жизни проводил женщину до дверей ее дома. Счастья провожать одноклассниц ему не выпало – за ним присылали машину. А Ксюшу впервые в жизни проводил ночью домой парень. Днем – бывало, шли целой оравой однокурсников до ее дома, так то – день и орава!

Оба прокрались к себе на цыпочках, оба совершенно бесшумно разделись и легли, оба еще долго не могли уснуть – так были взбудоражены…

Регина проснулась рано – впереди был трудный день. Позавтракав и одевшись, она заглянула к Артурчику. Его комната не запиралась изнутри, чтобы мама всегда могла заглянуть и убедиться – все в порядке. Артурчик спал.

Регина, нервничая, сидела в прихожей – старенькая тетя Рая, которая с утра до вечера сидела у нее дома, обслуживая Артурчика, опаздывала, хотя была предупреждена – быть в семь. Она кормила золотого мальчика завтраком, провожала до присланной за ним машины, готовила ему обед, встречала его, кормила, потом варила кофе репетиторам. Трижды в неделю Артурчика возили в тренажерный зал. Все было организовано очень правильно.

Тетя Рая пришла, получила нагоняй и взялась за работу, а Регина понеслась по городу – она искала хорошее помещение для склада. Угодить ей было невозможно, и потому весь день ушел на разъезды. А вечером, приехав чуть живая, она застала дома сына спокойным и деловитым, за учебниками. Она не знала, что Артурчик исхитрился позвонить Ксюше на работу и договориться о встрече в пятницу: одноклассники присоветовали ему отличную дискотеку.

А с Ксюшей случилась странная история. Мать попросила ее по дороге зайти на рынок и взять зелени: к концу дня ее отдавали дешевле. Еще в списке были яблоки, бананы, к которым пристрастилась теряющая зубы Анна Ильинична, хорошие сосиски из мясного отдела, хороший сыр, большие деревенские яйца. Там, на рынке, Ксюша увидела давнюю знакомую, которая шла, пошатываясь и плохо разбирая дорогу.

Она знала тетю Илону с детства; знала также, что тетя Илона выпивает и потому не работает. Но Ксюша никак не ожидала увидеть ее на рынке в грязном сером халате.

– Тетя Илона! – воскликнула она, подойдя. – Что с вами? Вам помочь?

– Это кто? – спросила Илона.

– Оксана я, моя мама – Лида.

– А-а, Ксюша… Ксюша, отведи меня…

– Куда, тетя Илона?

– А я где?

– Вы заблудились? – удивленно спросила Ксюша.

– Нет… да… я ничего не вижу… почти ничего…

Тут к ним подбежала маленькая сухая женщина, в таком же халате и косынке.

– Говорила я тебе – не пей эту дрянь! Вон Фенька там тоже стенки лбом прошибает! Две дурищи! Давай руку, отведу, посажу куда-нибудь!

– Что с ней? – спросила Ксюша.

– Им какой-то алкаш бутылку «крутки» предложил за стольник, они и обрадовались – за день потихоньку уговорят. А там – какой-то спирт, от которого слепнут!

Ксюша с ужасом смотрела на знакомое лицо, ставшее почти неузнаваемым.

– Ты ей кто? – спросила маленькая женщина. – Не родня? Жаль. Родне бы позвонить, чтобы ее забрали. Ох, дурища…

– Я знаю, где она живет. Только у меня нет ключа от квартиры, – сказала Ксюша.

– Ключ у нее в сумке. Стой с ней тут, я сумку принесу. А ты, клуша, снимай халат, ну?

Под жутким халатом на Илоне была совсем приличная курточка и хорошая юбка.

– Тетя Илона, вы не бойтесь, я вас сейчас домой отведу, – пообещала Ксюша, хотя ей и было страшновато: она впервые в жизни видела пьяную женщину и не знала, как с таким сокровищем обращаться.

– Домой, – повторила Илона. – Который час?

– Без двадцати шесть.

– А, это еще ничего…

Илона имела в виду, что в такое время Ромы дома не бывает, так что он ее, ослепшую от подозрительной «крутки» не увидит.

Маленькая женщина бегом принесла сумку.

– Забирай ее отсюда скорее. Хозяйке мы скажем, что у нее живот схватило. А дурищу Феньку… Знает же, что у алкашей ничего брать нельзя! Вот и допросилась!..

До Илониного дома можно было доехать на трамвае, всего две остановки, но Ксюша повела ее пешком – боялась, что не втащит в трамвай ослепшую пьяную женщину. Решение оказалось верным – пока шли, у Илоны в голове прояснело, и предметы обрели очертания. Потом, приняв душ, она почти пришла в себя и даже стала похожа на прежнюю Илону.

– Что бы я тез тебя, Ксюшенька, делала? – спросила она. – Ты ко мне заходи, у меня всегда чай хороший, Рома… Роман Александрович любит. Если что – и переночевать можно. Ты не стесняйся, уж тебе-то я всегда рада!

Это была чистая правда.

В гости к Илоне только тетя Таня и Галочка захаживали. Приходили Ромины знакомые, для них Илона, как хорошая жена, заваривала чай, делала бутерброды. А очень хотелось вернуться в молодость – весело и азартно поговорить о модных туфлях и прическах, о французском маникюре, о современной музыке – сколько ж можно Пугачеву слушать?

Придя домой, Ксюша рассказала маме и бабушке о своем приключении. История им так понравилась, что даже за опоздание не поругали, а выспрашивали: как там в квартире, убрано ли, как на кухне, во что Илона была одета?

– Вот, Ксюшенька, учись: что бывает с красивыми девками, если мозгов нет! – подытожила Анна Ильинична. Ксюша согласилась.

А вот чего она не сказала – так это насчет приглашения бывать в гостях и при необходимости переночевать. На это у нее ума хватило.

Она ничего не планировала, не замышляла. Она хотела замуж, не более того, и понимала, что жених из Артурчика – никакой, мальчишка еще школу не кончил. А про жениха ей Анна Ильинична внушала, что должен быть лет на десять постарше, взрослый, опытный, при деньгах. Ибо без денег – плохо, и если Ксюша вспомнит девяностый год с талонами и очередями, то сразу поймет, каким должен быть муж – ловким и решительным добытчиком. И мама была того же мнения. А когда по телевизору показывали сериал, и на экране разворачивалась великая любовь, она смотрела, не отрываясь, и было в этом непонятное Ксюше противоречие.

Если бы у Анны Ильиничны хватило сил самой этим заняться, выйти из дома, мобилизовать давних подружек-соседок и привести в дом мужчину со словами: «Ксюшенька, вот тебе жених», Ксюша, возможно, не слишком бы возражала. После совместных прогулок, ужинов в ресторане, поездки в заграничный тур она бы решила, что все в порядке, все правильно, можно выходить замуж.

Но это следовало сделать до вылазки в «Next».

Пока из темноты, среди красных и зеленых вспышек цветомузыки, не появилось ангельское лицо – светлые кудри, черные глаза.

Она не влюбилась, нет, она еще не влюбилась. И как можно влюбиться в того, которого помнишь ребенком, мальчиком, маминым сыночком? Просто у них было общее приключение, и будут другие общие приключения, потому что судьба у них одинаковая – быть единственным дитятей в семье, чья свобода ограничена так, будто в стеклянный куб посадили: мир со всеми его соблазнами видишь, а попасть в этот мир не можешь.

Если бы Регина знала, что Артурчик повадился бегать на ночные дискотеки, ее гнева хватило бы, пожалуй, и на то, чтобы приставить к сыну ночного телохранителя. Но он был осторожен и аккуратен. Регина не жалела денег на его капризы, и в комнате Артурчика скопилось немало всякой техники, просто необходимой современному обеспеченному юноше. Копаться в залежах этого добра Регина не стала бы – она ничего не смыслила в компьютерном железе. Таким образом она оплатила новую материнскую плату, новую карту памяти и еще какие-то компьютерные потроха, которые сын благополучно загнал приятелям и получил деньги на свои ночные шалости. А, поскольку кровь и воспитание у него были отчасти восточные, он не допускал, чтобы Ксюша за себя платила.

Рано или поздно это должно было случиться – они выпили в баре лишнего, они шли по ночной улице и целовались, они забрели в какой-то двор, а там на детской площадке стояла избушка размером с собачью будку, правда, с будку для довольно крупной собаки – кавказки или швейцарской овчарки. Как Артурчик, парень уже довольно высокий и плечистый, туда забрался – просто уму непостижимо. Но он и Ксюшу за собой втащил. И ничего у них в ту ночь, конечно, не получилось.

Они во всем обвинили будку – и в самом деле, там с задачей справилась бы только парочка йогов. И они решили продолжить в более подходящей обстановке, после чего минут двадцать целовались у дверей Ксюшиного дома, а потом чуть ли не до рассвета оба не могли заснуть.

В эту ночь Ксюша едва не погорела – бабка слышала, как она ходит, и подала голос.

Анна Ильинична в последнее время несколько раз видела во сне ту старую ведьму, в чьей комнате жила. Сварливая покойница являлась в том самом виде, в каком была, когда хитрая Анна Ильинична вызвала к ней специализированную бригаду, грозилась палкой и говорила:

– Все из-за вас! Все из-за вашей байстрючки! Кабы не она – я бы еще пожила…

Потому она и проснулась – силой воли прервав неприятный сон.

А вот Лиде пару раз приснился Борис Петрович.

В этом ничего удивительного не было – человеческая память хитро устроена, а Лида встречала бывшего жениха возле дома, и рассудок не опознал его, а что-то выше и умнее рассудка – опознало. Естественно, он изменился, поседел, даже стал лысеть, набрал два десятка лишних килограммов, живот уже нависал над брючным ремнем. А околачивался он возле дома, можно сказать, из любопытства.

В свое время, вспомнив, что у него растет ребенок, и по извечному мужскому бахвальству решив, что он мог сделать Лиде только сына, Борис Петрович приехал продать наконец квартиру и посмотреть на дитя. Был он жестоко разочарован – девка! Сколько-то времени он даже не вспоминал о Ксюше, но чем дальше – тем яснее делалось, что другой наследницы у него нет, и уже не будет. Оставлять имущество родне он упрямо не желал, а кому-то же надо.

Оформляя продажу квартиры, он хорошо поладил с риэлтором, такие люди всегда в хозяйстве пригодятся, и вот, приехав посмотреть на дочь, вдруг понравится, он с риэлтором встретился чисто по-приятельски. И тот рассказал – имеет на продажу что-то вроде загородного дома, с большим куском земли и с хорошими теплицами. И место удачное, и дом без недостатков, а вот не уходит, хоть тресни. Заколдованный, не иначе.

Погода была хорошая, они вдвоем решили посетить придорожный ресторанчик, предлагающий изумительные шашлыки, а заодно завернули поглядеть на заколдованный дом. Это оказалось настоящее семейное гнездо, рассчитанное на детей, внуков и правнуков. Борис Петрович вдруг сообразил: у него же, чего доброго, скоро будут внуки! И уехал с мыслью о доме.

Он сам себе не хотел признаваться, что устал. Он еще мог, поселив у себя молодую женщину, какое-то время ей соответствовать, но он же не дурак – понимал, что за него держатся ради богатых подарков. И он, при всей своей деловой хватке, был прост – выкрутасы законодательства оказались ему непонятны, а без них серьезный бизнес невозможен.

А деревенский дом и деревенский бизнес как раз был ему понятен. Можно выращивать в теплицах хотя бы те экзотические помидоры, которые уже вообще ни на что не похожи и подаются только в дорогих ресторанах. Можно поставить сыроварню, скупать у местных жителей молоко, придумать для сыров интересные названия. Поблизости река, в реке рыба, идиотом нужно быть, чтобы не соорудить коптильню, а уж в рыбе-то Борис Петрович разбирался. Конечно, сперва это ранчо будет только жрать деньги, но потом начнется пора доходов. Так что уехал он, уже имея в голове образ идеального загородного дома. Этот образ понемногу обрастал подробностями, и происходило это помимо воли Бориса Петровича.

Ксюша и не подозревала, что рискует стать богатой наследницей. У нее в голове был обычный девичий сумбур, который случается даже у очень умных девиц накануне перехода от поцелуев к близости.

Посоветоваться было не с кем – не с матерью же! Про мать Ксюша знала, что у той был в жизни всего один мужчина, да и тот – недолго. Бывшие однокурсницы могли бы насоветовать вариантов, но ни с кем из них Ксюша не подружилась так близко, чтобы рассказать про Артурчика. Да и боялась, что засмеют, – в школьника влюбилась!

И вдруг ее осенило – тетя Илона!

Про Илону дома говорили такое, что и вообразить невозможно: Бог ей послал совершенно замечательного мужа, а у нее сплошные загулы, пьянки с мужиками, как только Рома все это терпит? Раньше это бы оттолкнуло Ксюшу, а теперь она поняла: уж тетя Илона точно не станет читать ей мораль!

Она потихоньку позвонила Илоне – спросить, как здоровье. Потом они встретились.

– Регинин, значит, мальчик? Надо же, как судьба людьми вертит, – усмехнулась Илона. – Вот кто бы сказал тогда, что Лидка с Регинкой могут породниться? Но ты, Ксюшенька, не слишком на это рассчитывай. Тебе достанется свекровь-стерва. Или не достанется – так будет лучше.

Ксюша не поверила – Регина всегда была с ней любезна, даже чересчур.

После этого забавного разговора Илона пришла домой, прибралась, привела себя в порядок, и тогда позвонил Рома:

– Илуся, собери мне дорожную сумку, я через полчаса заеду.

– Ты куда?

– В Архангельск, на ЦБК. Говорят, у них бумагу можно взять не слишком дорого. Хочу посмотреть на месте, что да как, с людьми поговорить. Может, имеет смысл.

– Надолго?

– Дня на четыре – точно. Потом – в Москву, а там могу застрять.

Илона быстренько приготовила ужин – пельмени, чай с бутербродами. Рома пришел с двумя огромными пакетами – продовольствием минимум на неделю.

– Если не хватит, звони Яшке, он еще привезет.

– Хорошо.

Она уже привыкла относиться спокойно к тому, что муж не дает на руки денег. У нее были свои. Она их прятала в телевизоре – там была щель, куда хорошо проталкивались бумажки. При необходимости она отвинчивала заднюю стенку. Рома, изучивший все места, пригодные, чтобы стать тайниками, о телевизоре как-то не подумал.

Проводив Рому, Илона достала немного денег и побежала в магазин за бутылкой приличной водки. Днем, на рынке, она пила немного, для хорошего настроения, но, раз мужа дома нет, можно устроить маленький праздник, и жизнь опять станет отличной.

Она вспоминала Лиду, вспоминала Регину и смеялась: до чего же скучная у них жизнь, Лида ничего не видит, кроме работы, а Регина – ничего, кроме бизнеса. И в голову пришло маленькое хулиганство.

Зная, что за Ксюшей строго присматривают, Илона позвонила ей довольно поздно, когда Анна Ильинична и Лида теоретически уже спали. Она рассказала, что Рома уехал в командировку, и позвала в гости. Илоне казалось забавным, что Лида и Регина, которые друг друга с трудом выносили, вдруг встанут перед необходимостью породниться. Смеясь, Илона копалась в шкафу, отыскивая хорошее постельное белье. Но хорошее, дорогое, Рома перевез к сестре, чтобы у Илоны не было соблазна ночью обменять комплект в горячей точке планеты на бутылку «крутки».

На следующую ночь к Илоне пришли гости. Они смущались, несли чушь, даже врали, будто заглянули на минутку, на чашку чая. Илона, уже порядком пьяненькая, только смеялась. Наконец она ушла в спальню, оставив Ксюшу с Артурчиком в своем уголке, где обычно ночевала, когда муж был дома.

Медовый месяц получился довольно долгим – Рома приезжал, уезжал, добывал дешевую бумагу, заключал договора с распространителями. Кончился он тем, чем и должен был кончиться, когда находят друг друга двое неопытных, – Ксюша забеременела. Какое-то время, поняв, что стряслось, она боялась признаться даже Артурчику, не то что матери с бабкой. Ей повезло – первые месяцы носила легко. Но тем везение и ограничилось. Она стала полнеть, и Алла Ильинична с Лидой устроили ей строжайший допрос. Не обошлось без крика и угроз. Но, узнав почти всю правду, Анна Ильинична обрадовалась:

– У Регинки-то денег куры не клюют!

– Он же еще совсем сопляк! – сказала расстроенная Лида.

– Восемнадцать есть – значит, все в порядке, женится.

– Мама, ты что придумала?

– Лидка, не мешай! Я сама позвоню Регине!

– Не смей!

Лида впервые в жизни повысила голос на мать. Но иначе она не могла – Анна Ильинична, при всей своей оборотистости, была проста, а простота могла наделать немало бед, Лида это понимала. Нужно было поговорить с Региной, но поговорить по-умному.

Лида еще и то понимала, что все, кто поднялся в начале девяностых, обязательно связан с бандюками. Регина опиралась на богатую семью, но даже очень богатый дядя не может честным путем за пару лет превратить тысячу долларов в сто тысяч. Поэтому Лида побаивалась идти напрямую – мало ли кому пожалуется Регина?

Она решила посоветоваться с Варварой Павловной, которая знала Регину, как облупленную. Уходя утром на работу, она уже думала, как бы провести этот разговор. Ксюша осталась дома – ей нужно было быть в садике к одиннадцати. Анна Ильинична приставила ее к стиральной машине, а сама села к телефону. Когда Ксюша сквозь шум старой машины разобрала несколько слов, то выскочила в коридор. Но было уже поздно – Анна Ильинична все Регине рассказала.

– Бабуля! – воскликнула Ксюша.

– Молчи! Бабуля лучше знает! Ой, божечки мои, что бы вы все без меня делали…

Два часа спустя Регина явилась. С ней были дядя Лева, двоюродный брат Гарик, старший сын Гарика – Рафик, а также дяди-Левин шофер Гриша. Вся эта компания ввалилась в прихожую. Гриша шел первым, расчищая дорогу Регине, и так решительно отодвинул Ксюшу, что она чуть не села на пол.

Регина вошла в комнату Анны Ильинишны.

– Твои штучки, старая блядь, – сказала Регина. – Это ты ее под Артурчика подложила, сама бы она не додумалась. Молчи! Сейчас я говорить буду! Вот!

На пол к ногам Анны Ильиничны, сидевшей в кресле, упал конверт.

– Это – на аборт. И что я больше ни про каких детей не слышала! Поняла?

– Никогда у нас в семье абортов не было и не будет! – заявила Анна Ильинична. – А если твой сынок нашей девочке ляльку сделал…

– Девочка! Она его на шесть лет старше, хороша девочка! Я тебя знаю, у тебя на деньги нюх! Ты – жадная! Сама заработать не могла – так тебе мои деньги понадобились! Умная! А шиш тебе!

– Ты все сказала. Теперь идем, – хмуро заявил дядя Лева.

– Иде-о-ом?! – Анна Ильинична поднялась с кресла. – Я те дам – идем! Я такой шум подниму – не обрадуешься! Думаешь, я мало про твои дела знаю? Ой, Регинка, давай лучше добром сговоримся! Не то…

– Не то – что?

– Много чего расскажу! Лидка-то у Ромки работает, завтра же все в газетах будет!

– В каких газетах? В «Секс-шансе»? – Регина рассмеялась обычным своим нехорошим смехом. – Вот то, что в конверте, – ваше, и больше ни копейки не получите! И если я узнаю, что ваша Ксюшка с Артурчиком встречается, ну, тогда!.. Тогда и вам с Лидкой, и ей не поздоровится! Смотри – внучка у тебя одна, другой не будет!

Вот тут Анна Ильинична перепугалась.

Она хотела выложить пару козырей. И вдруг поняла, что эти козыри выйдут всей семье боком.

Недаром она учила Лиду, что нужно все знать о соседях, о сослуживцах и о родне. Анна Ильинична любила-таки посплетничать, а поскольку знакомых в городе у нее было мало, то она именно о них собирала по закоулкам разные сведения, которых набралось довольно много. В частности, она узнала от такой же шустрой соседки, сколько Регина заплатила, когда у нее на складе загорелся какой-то мусор, чтобы обошлось без акта о несоблюдении противопожарной безопасности. Казалось бы, вот уж совершенно ненужная информация. А ведь и она могла пригодиться.

Но если припугнуть, что получится? Ведь стерва может отыграться на Ксюшеньке! Ишь, как мужчины ухмыляются!

– Ой, божечки мои… – прошептала Анна Ильинична. До сих пор она теоретически знала, что богатые нанимают киллеров, сколько видела по телевизору таких историй, а тут вдруг поняла, что под прицелом-то – внучка!

Анне Ильиничне стало плохо, она схватилась за сердце и упала в кресло.

– Актриса, блин! – сказала Регина дяде Леве.

Тут Ксюше удалось отпихнуть стоявшего в дверях шофера и проскочить в комнату. Ей показалось, что Гарик ударил бабушку, хотя он всего лишь поднял руку, и Ксюша закричала:

– Не трогайте ее, я сама во всем виновата!

– Дура ты. И мать твоя дура, а ты вообще идиотка. Додумалась! И запомни – узнаю, что ты возле нашего дома крутишься, мало не покажется! – пригрозила Регина. – Аборт, поняла? Аборт! Мне внук от идиотки не нужен!

– Нет, – ответила смертельно перепуганная Ксюша. – Нет, нет, нет!

И разревелась.

– Пойдем отсюда, детка, – дядя Лева твердой рукой взял Регину под локоть. – Все в порядке, больше ты их не увидишь.

– Дядя Лева, надо с Лидкой еще по-умному поговорить, – сказала Регина. – Она же у нас до сих пор комсомолка.

– Давай лучше я с ней поговорю. Идем. Считай, обошлось.

Они вышли из комнаты – вся компания. Ксюша побрела к креслу.

– Бабуля! Ну, зачем ты все это устроила? А, бабуля?..

Но Анна Ильинична не ответила. Ксюша звала, тормошила – все напрасно. Тогда Ксюша вызвала «скорую». И, естественно, «скорая» опоздала.

А Регина поехала не домой, а к дяде Леве. Ей нужно было немного успокоиться.

– Не волнуйся, я обо всем позабочусь. Дочь моего покойного брата – моя дочь. Я послал Гришу за Артурчиком, Артурчика из школы сразу привезут сюда, – спокойно говорил дядя Лева. И не смей на него кричать. Он – мальчик, ему можно. Поняла?

– Поняла, дядя.

– Ты его слишком строго держала, вот он и оказался легкой добычей. Поняла?

– Поняла, дядя. Но он же один у меня!

– Молчи. Если бы он с одноклассницей встречался, они бы целовались по всем углам, и – ничего. А эта – взрослая, эта сразу под него легла.

– Дядя Лева, теперь такие одноклассницы… Ни одной девушки там нет! Каждая со всем классом переспала!

– Это – гимназия, там все девочки – из хороших семей. Если что – уж как-нибудь бы с приличными людьми договорились. А эта – это же шавка, дворняжка. Так что – сама виновата.

– Ну, привезут Артурчика сюда, и что же дальше?

– Дальше – я с ним поговорю, и отправим его на неделю в Таиланд.

– Куда?!

– Не одного, с ним Рафик полетит. Я знаю, что делаю. Пусть там все перепробует. Там такие девочки! После них он на эту шавку и смотреть не захочет. Эх… – дядя Лева вздохнул. – Проворонил я Артурчика. Нельзя, чтобы женщина одна сына растила, нельзя…

– Дядя Лева, ты и так нам помогал.

– Долг мой – помогать.

– Не понимаю… – пробормотала Регина.

– И не поймешь. Ты – женщина, тебя иначе растили. Нельзя мальчика растить, как девочку. Мало ли, что он у тебя – один! Дурачка вырастила – с такой уродиной лег, что прямо даже за него стыдно.

И долго еще дядя Лева вправлял Регине мозги.

Потом привезли Артурчика. Дядя Лева заперся с ним в кабинете, Регина ждала у дверей. Ей после скандала с Анной Ильиничной было крепко не по себе. Поскандалить, конечно, следовало – но как-то подозрительно старуха замолчала.

К ней подошла тетя Римма.

– На сей раз обошлось, – она вздохнула. – Так ведь уже вырос. Эта его у тебя не забрала – другая заберет. Глаз да глаз, глаз да глаз…

– Заберет?..

Конечно же, Регина знала, что рано или поздно Артурчик женится. Знала, а думать об этом не желала. Сын принадлежал ей, был ее собственностью, в которую столько вложено! И вдруг придет какая-то, молодая и наглая, уведет, а он все забудет и с восторгом за ней помчится! Дурочка Ксюшка – еще не беда, а настоящая беда – впереди…

Приехал дядя Алик.

– Я предупреждал, – сказал он.

– Но где, где они встречались, дядя? Он же все время под присмотром!

– Меньше бы ты за ним присматривала…

Артурчик и дядя Лева вышли из кабинета.

– Ну вот, Артурчик, мама ничего не говорит. Она тебе больше ни слова обо всем этом не скажет. Ни слова! – дядя Лева нехорошо посмотрел на Регину. – Куда это годится – чтобы сын мамочки так боялся? Регина, солнышко, ты меня поняла?

Регина кивнула. Поняла она одно – у нее забирают сына. Не будет больше светлокудрого ангелочка, которому она была необходима, будет парень, который спит с женщинами и слушает этих женщин больше, чем родную мать.

Мир, который она выстроила вокруг себя и Артурчика, рушился прямо на глазах.

– Сейчас пообедаем, потом Артурчик останется тут, а ты поедешь, соберешь ему сумку, позвонишь в гимназию, предупредишь, что его неделю не будет, – приказал дядя Лева. – Гриша к тебе заедет, заберет сумку. Если тебе будут звонить эти, убогие, отправляй ко мне, я с ними сам поговорю. Хотелось бы еще знать, что они такого про тебя разнюхали…

– Это блеф, дядя, обычный блеф.

Регина в тот момент не помнила о пожаре на складе и прочих мелких неприятностях.

Артурчик исподлобья посмотрел на нее.

– Прости меня, пожалуйста, сынок, – произнесла Регина; она впервые в жизни произнесла эти слова.

– Вот это правильно, – одобрил дядя Алик.

Дома Регина сделала все, как велели родственники, и села ждать Гришу. Он забрал сумку, потом позвонили из ее магазина, ей пришлось выдержать долгую беседу с бухгалтером, звонить юристу, специалисту по налогам, и кончилась суета чуть ли не в девять вечера. Артурчик в это время уже должен был улететь, позвонить ему она не могла. Оставалось тупо смотреть на телеэкран, осознавая, что других радостей жизнь не сулит: единственный сын вырвался на свободу, единственного сына отняли, единственный сын уже не прежний…

В одиннадцать позвонил Рафик.

– Тетя Регина, Артур не у вас?

– Рафик, что случилось?!

– Рейс задержали. Мы сидели, ждали, и он – тетя Регина, он как-то сбежал из аэропорта…

– К ней поехал!

Регина сразу позвонила дяде Леве и дяде Алику.

– Сиди дома, поняла? Дома сиди! Сейчас я туда пошлю Гарика и Гришу. И еще одного человека. Если он там – они его оттуда вытащат. Не вздумай ему звонить, – было ей сказано.

Полчаса тянулись как полвечности. Регина отвлеклась на таблетки, но хитрое время меняло цифры на часах очень неохотно. Наконец подал голос телефон.

– Я был прав. Не надо было тебе туда ехать, – сказал дядя Лева. – Его там нет. А старуха померла.

– Черт бы ее побрал! – вырвалось у Регины.

– Так оно, наверно, и есть. Придется улаживать. Сиди дома, никому не звони. Мать этой дурочки где работает? Старуха кричала, да я не понял.

Регина объяснила.

– Ничего хорошего. Но и ничего страшного. Яшу Бернацкого я знаю, завтра ему все объясню. Теперь будем искать Артурчика.

– Дядя Лева, я боюсь! Если он не там – то где же?

– Сам бы я хотел это знать. Ты пока не ложись…

– Дядя Лева, какое «ложись»?..

Вот теперь Регина действительно впала в безумие. Не знать, где твой ребенок, – это ужас, это как черная болотная вода, подступающая к горлу. Она ходила по квартире, садилась, смотрела на телефон то с надеждой, то со страхом, но дядя Лева не звонил, и с каждой минутой ожидание делалось все смертельнее.

Вдруг она услышала – открывают входную дверь. Регина кинулась в прихожую. Там стояли двое – Артурчик и мужчина средних лет, очень приятной внешности.

– Добрый вечер, – смущаясь, произнес мужчина. – Вот, я вашего сына доставил. Вы не волнуйтесь, ничего страшного, надо было раньше, но мы ходили по парку, говорили… Не сердитесь на него, ради Бога! Мальчик был в ужасном состоянии…

Артурчик молчал.

– Кто вы? – вспомнив про необходимость оберегать сына от чужих, спросила Регина.

– Да, извините, я не представился. Я Пахомов, Алексей Дмитриевич, можно – просто Алекс, меня все так зовут. Я – художник, театральный художник. Вы посмотрите в Интернете, наберите в поисковике «Алекс Пахомов» – и все про меня узнаете.

– Я сейчас чайник включу, – сказал Артурчик и ушел на кухню.

– Вы давно с сыном знакомы?

– Часа два, наверно, – тут Алекс перешел на шепот. – Не ругайте его, пожалуйста. Когда я его увидел, он плакал… только молчите… я не мог мимо пройти, ребенок плачет… мы пошли в парк, он мне все рассказал… Не ругайте его, ему сейчас очень плохо.

– Как будто мне хорошо!

– Вы не понимаете! Он до своей девушки пытался дозвониться – она телефон не берет. Он возле ее дома стоял, а в какой квартире она живет – не знал, а там – домофон… в общем, растерялся…

Регина смотрела на Алекса и с изумлением ощущала, что этот человек ей нравится. Лицо хорошее, правильное лицо, открытое, что-то в улыбке совсем детское, так улыбался маленький Артурчик, когда хотел искупить какие-то свои смешные грешки.

– Простите меня, пожалуйста, – продолжал Алекс. – Я не мог его сразу домой отвести, ему нужно было выговориться…

И замолчал.

Появился Артурчик, он нес с кухни электрочайник и заварочник. Молча, не глядя на мать, он прошел в гостиную, вернулся с хрустальной посудиной, на кухне высыпал туда все печенье, какое нашел, и опять проследовал в гостиную.

– У вас замечательный сын, – прошептал Алекс. – Ну, я тогда пойду, наверно…

Регина не знала, как себя вести. Артурчик заварил чай не для матери, а для этого мужчины. Сказать гостю, который явился заполночь, «оставайтесь» было как-то странно – да и отродясь не принимала Регина таких поздних гостей. Пока был жив отец – в доме бывала только родня, умер – вообще стали как-то обходиться без гостей, а сами ходили к дяде Леве и к дяде Алику. Разве что тетя Римма забегала, да иногда Жанна из второй смены… кто еще?.. А ведь завела же Регина дома дорогую посуду!..

– Оставайтесь, – сказала она. – Проходите.

И сама себе объяснила: нужно как-то мириться с Артурчиком, который обижен совершенно незаслуженно. Дядя Лева все очень хорошо объяснил. И еще радоваться надо, что золотому мальчику подвернулась растяпа Ксюша, а не красивая стервочка, знающая, с какой стороны бутерброд маслом намазан.

Регина чувствовала себя неловко, чаепитие спас Алекс. Он рассказывал о последней выставке старинного и современного фарфора, Регина удивилась: как, в этом городе бывают такие выставки? Алекс объяснил, каково собирать для экспозиции раритеты из частных коллекций.

– А давайте сходим туда вместе? – предложил он. – Когда вам будет удобно.

И положил на стол свою визитку.

– Можно… – немного растерявшись, ответила Регина.

Артурчик упрямо не желал с ней разговаривать. Он обращался только к Алексу. А тот был человеком, очень хорошо воспитанным, просидел за столом ровно столько, сколько нужно ради вежливости. И на прощание поцеловал Регине руку.

Дверь захлопнулась, Регина повернула все ручки и все задвижки. Артурчик ушел в ванную, оттуда – к себе, совершенно не желая обсуждать сегодняшние события.

Регина понимала – во всех бедах он винит мать. Это было несправедливо – но ведь и дядя Лева был прав, объясняя ситуацию. Но кто, скажите на милость, кто из матерей точно знает, какое количество свободы нужно отмерить мальчику?

Регина пошла к себе в спальню, встала перед большим старинным трюмо. Ей пятьдесят три года, в таком возрасте женщины еще находят себе мужей, если серьезно этим занимаются. С одной стороны – поздно приводить мужчину в дом, он уже не станет для Артурчика авторитетом в мужских делах. С другой – как знать…

Лицо – но кто требует от женщины за пятьдесят красивого лица? Прическа – удачная. Фигура… Требуют ли от женщины за пятьдесят блестящей фигуры. Ноги… ноги? Вроде ничего, сохранились, можно даже сделать юбку покороче.

Час спустя, не в состоянии заснуть, Регина решила заглянуть к сыну и посмотреть, как он спит. Дверь не открывалась – Артурчик что-то там соорудил.

Было очень обидно. И Регина пошла на кухню – плохое настроение она любила заедать бутербродиком с красной икрой, причем слой икры был немногим тоньше ломтика.

В это самое время на другой кухне другая мама беседовала с сыном, так получилось – именно в это время он разговорился.

– Мама, я здесь не останусь, – твердо сказал Артем. – И в институт не пойду. Я же знаю, как у нас с деньгами. Я пойду в строительный техникум, там стипендия, и потом трудоустраивают. Но я получу специальность и уеду.

– Куда? В Москву? – безнадежно спросила Галочка.

– Не знаю еще. Но я не хочу, как вы – всю жизнь вкалывать и не иметь сосисок на ужин! Думаешь, я не знаю, что бабушка работает у тети Клавы?

– Ну, не то чтобы работает…

– Убирается и полы моет, а тетя Клава кормит ее обедом!

– Артем, папа найдет работу.

– А пока папа найдет работу, мы всей семьей сидим на шее у Максима! Никогда он уже работу не найдет, с таким зрением! Он теперь – лузер!

Галочка встала.

– Если ты хоть одно слово еще про отца скажешь – я не знаю, что я с тобой сделаю!

– И лук с картошкой нам тетя Илона приносит!

Галочка вышла с кухни, заперлась в ванной, потому что больше спрятаться было негде, и заплакала.

После проклятого кризиса девяносто восьмого года жизнь ну никак не налаживалась.

Наутро Галочка долго размышляла, как накормить семью. Действительно – главным добытчиком стал Максим. Он, можно сказать, жил на работе, жил работой, и Рома это ценил. В конце концов Галочка решила пойти в дворники. То, что она маленькая и худенькая, значения не имело. Она знала – на работу оформляется один человек, а трудится вся семья. Толик поможет, Артем поможет. А дворники всегда нужны.

Она думала об этом и чистила Илонину картошку. Картошка была отличная, нож срезал кожуру тоненько, и хоть это радовало.

Если бы Илона знала про это решение – позвала бы Галочку на базар, там бы место нашлось, деньги невеликие, но можно добывать продукты чуть ли не бесплатно. Одна приятельница отдаст подгнившую морковку, которую все равно выбрасывать, вырезать гниль – и можно кидать в кастрюлю. Другая просто от хорошего настроения подарит яблоко. Третья, из хлебного ларька, отдаст черствую буханку. А когда вывозят на поддонах просроченные товары, чтобы народ моментально расхватал, то можно запастись тушенкой, рыбными консервами, чаем, даже растительным маслом, даже кофе-растворяшкой.

Но Илона не знала всей правды. Да, собственно, в правде и не нуждалась. Она себе нашла другое развлечение – роман между Артурчиком и Ксюшей.

Когда пара приходила, ее ждала мисочка с конфетами и вафлями. Ее ждал термос с чаем или с кофе, куда заранее Илона бросала сахар, а в кофе подливала сгущенки. Но Ксюша и Артурчик пропали – вдруг, без предупреждения. Какое-то время Илона их ждала, потом перестала – ну, разбежались и разбежались. Она понимала, что этот роман – не навеки.

И все же было немного обидно. Ей нравилось заботиться о молодежи. Она, принося иногда Галочке с рынка абрикосы или халву, говорила: это для твоих спиногрызов. И обе смеялись.

Время ускорило свое течение. Если бы Илона бегала подрабатывать в иное место – не так было бы заметно. А на рынке смена времен года очень даже видна – посиди под снегопадом, накрывшись полиэтиленовой пленкой, посиди на солнцепеке в дурацкой грошовой шляпке, деваться-то некуда.

Дела у Ромы шли хорошо, он все чаще закидывал в холодильник дорогую еду, пару раз взял Илону в хорошие магазины – приодеть, и хорошо еще, что предупреждал об этом заранее, чтобы она договаривалась с тетей Феней. Заезжал-то он за женой днем. Потом она вешала одежду в шкаф, даже не пытаясь найти ей применение. Рома иногда говорил, что надо бы сходить в театр или на концерт, но все никак не удавалось.

Он много работал, дома был неразговорчив, и Илона иногда пыталась как-то ему угодить – стряпала хороший ужин, прибиралась. Он благодарил, но ни разу не поцеловал, и это было обидно. Ведь любил же, проходу не давал, в постели был пылок и неутомим, и что? Спокойное «спасибо, Илусенька».

Она встала однажды перед зеркалом с немым вопросом: неужели настолько подурнела? Да, постарела, так ведь и Рома уже давно не мальчик. И он вполне мог завести себе другую – моложе и без хвоста дурных воспоминаний!

Нюша, которой она однажды, под хмельком, пожаловалась, сказала: сама, дура, виновата, сама все проворонила, такого мужика нужно было на руках носить и пылинки с него сдувать. Илона согласилась – не рассказывать же Нюше историю брака во всех подробностях.

– Да заведи ты себе наконец хахаля! – прикрикнула на нее однажды тетя Феня. – Пока совсем старухой не стала!

После чего личная жизнь Илоны оказалась у тети Фени смыслом жизни. Сама она немало погуляла, трижды была замужем, вырастила дочь и сына, и считала, что жизнь удалась.

– Если ждать, пока Ди Каприо к тебе посватается, так все там паутиной зарастет, – говорила она. Ди Каприо был ее кумиром, она пять раз смотрела «Титаник» – и всякий раз обливалась слезами.

Вскоре случай завести хахаля был организован.

Тете Фене исполнялось шестьдесят – почтенная дата, и отметить ее надо пышно и роскошно. Имея множество знакомых, она могла бы хоть кафе снять за разумные деньги, но кафе ее не устраивало – там толком не развернешься.

– Сауна! – вдруг додумалась она. – Только сауна!

И началось!

Сауну ей нашли в двадцати километрах от города, на бывшей заводской базе отдыха. И завод-то «Старт» уже давно скончался, и у базы появились другие хозяева, а новый адрес не приживался. Вот скажешь «стартовская база отдыха» – и всем все понятно. Кроме сауны, на втором этаже которой были комнаты отдыха, имелись еще домики, так что сауна могла принять довольно много гостей.

– Я не поеду на ночь, – сказала Илона. – Я не могу.

– Так он же у тебя бывает в командировках! Ты повыспроси его, вдруг совпадет?

Действительно – совпало. Рома на два дня собрался во Владимир, где присмотрел хорошую типографию. Там можно было размещать заказы на календари и, если все пойдет по плану, печатать цветной «Секс-Шанс», хотя тут стоило подумать – газета, видно, прошла пик спроса и теряла популярность. Подгадил прогресс – молодежь предпочитала знакомиться в Интернете.

Давно уже в Илониной жизни не было праздников. Она достала и разложила на тахте свои наряды. Хотелось блеснуть перед теми, кто всегда видел ее на рынке в сером халате и в косыночке. Для походов в театр Рома купил ей платье – закрытое, правда, но очень хорошее платье, вишневого цвета. Пока еще будут те обещанные театры! Илона уложила в большую сумку платье, туфли, с немалым трудом найденный старый купальник, на всякий случай – и полотенце. Подарок она купила полезный – комплект для ванной комнаты, куда входили и ароматические соли, и хороший шампунь с кондиционером, и массажная щетка.

Тетя Феня собрала хорошую компанию – пятнадцать человек, наняла микроавтобус, куда все влезли с большим трудом. Клава из мясного отдела сидела рядом с Илоной и на ухо объясняла ей:

– Да вон же, вон, рядом с Витькой! Фенька ему про тебя наговорила! Ты смотри, не теряйся, мужик хороший! Крепкий! Светка из рыбного с ним жила, пока за своего Петрова замуж не вышла.

– Так это когда было?!

– Чшш… ну и что?..

Крепкому мужику Илона понравилась, да и тетя Феня их старательно сводила. Спиртного привезли две огромные сумки, закуска – самая лучшая, какую удалось найти на рынке, веселье пошло безудержное, банная обстановка добавила эротики – к полуночи все сидели в хорошо натопленной комнате, завернувшись в полотенца, и были очень довольны.

Илона уже давно не напивалась по-настоящему. Ощущения полной свободы тоже давно не было. Немудрено, что она оказалась на втором этаже, в комнатушке, где помещалась только кровать, в компании крепкого мужика. Он приставал, она громко хохотала. И вдруг в голове что-то случилось – то ли дверца захлопнулась, то ли дверца отворилась, то ли вообще что-то взорвалось.

Она вдруг поняла, что отсюда нужно бежать, иначе случится мерзкое, гадкое и непоправимое. Чужой мужик показался страшнее смерти – и то, что он собирался сделать с ней, сильно смахивало на смерть.

Илона соскочила с постели и голая побежала вниз – к банной раздевалке, к своим вещам. Вслед услышала матерщину.

Она не протрезвела, нет, просто ей стало очень страшно. Она даже не знала, который час, когда впопыхах натягивала одежду. И она вывалилась из сауны в ночь – было четыре часа утра, но осенью это еще ночь.

База отдыха стояла в совершенно медвежьем углу. Когда еще был жив завод – была жива и деревушка в двух километрах от нее, туда раза четыре в неделю ходил автобус. Но деревушка померла. И автобус перестал ходить.

Илона не знала здешней географии. При ней что-то говорили про электричку. Она поняла так, что сауна довольно близко от той дачи, где они тогда, молодые и жизнерадостные, встречали Новый год. Это было вечность назад, дачу унаследовала Ромина двоюродная сестра и продала ее фактически на слом, там теперь стоял особнячок богатого человека. Но Илона этого не знала – и вдруг ей показалось, что именно туда следует идти, туда, где важная точка пространства – там можно начать сначала! И ответить на смешной Ромкин поцелуй! Собраться с силами и ответить! Пусть бы это не было любовью – но это спасло бы все предстоящие ей годы, это не позволило бы скатиться вниз… или все же позволило бы?..

Вспомнился Яр. Вспомнился его проникновенный голос, зазвучал снова: нет, не спас бы тебя поцелуй, ты любила другого. Вспомнился Буревой. Стало жутко от собственной глупости.

До рассвета она ушла довольно далеко. Но, как и следовало ожидать, не в ту сторону. И некому было показать ей сверху карту местности: вот тут – большак, ведущий к мертвой деревеньке, но вот тут – уже шоссе, по которому можно пройти двадцать километров до города, если не поймается попутка. Дорожка между домами базы отдыха вывела к лесной дороге, и Илоне даже казалось, что микроавтобус, на котором прикатила компания, шел именно через этот лес. Дорога была совершенно темная, чего ее освещать, но Илона пошла по ней очень медленно, спотыкаясь, даже пару раз упала. Потом чуть развиднелось. Илона вышла на большак и добралась до деревушки. Стало ясно, что людей там не осталось. Однако была еще дорога – к заброшенному свинокомплексу. Илоне все еще казалось, что она движется в сторону города, и она пошла дальше.

Рома приехал раньше, чем рассчитывал, и не застал дома жену. Время было вечернее, он заглянул к тете Тане, он даже позвонил тестю, Валерию Игнатьевичу, а потом крепко задумался – куда же ее понесла нелегкая. И когда он уже разозлился, зазвонил городской телефон.

Это была тетя Феня.

Утром, проспавшись, она пошла по сауне – искать Илону. Крепкий мужик выложил все, что думает об этой дуре. Вещи пропали. Тети-Фенины гости поразмыслили и решили, что она вышла на шоссе и поехала домой. Но в течение дня она не давала о себе знать, и тетя Феня забеспокоилась. В конце концов она решила позвонить Илоне домой, потому что мобильного у подружки не было, муж считал, что обойдется. И трубку взял Рома.

У него хватило дипломатического таланта поговорить с тетей Феней спокойно и доброжелательно. Та сперва врала – вроде как Илона, по ее мнению, приболела, нужно навестить по телефону. Потом проболталась – Илона собиралась поехать к ней, не приехала. А куда – к ней? Тетя Феня, не заготовив подходящего вранья, брякнула – на Речную.

Рома сообразил – женщина знает больше, чем лепечет. У него стоял АОН – автоматический определитель номеров. Списав оттуда номер тети Фени, Рома позвонил Яшке, посоветовался, Яшка позвонил еще кому-то. В начале девяностых у журналистов было особым шиком дружить с рекетней. И теперь можно было при необходимости найти людей для сопровождения в короткой экспедиции.

Очень удивилась тетя Феня, когда в дверь позвонили и велели открыть, не то вынесут дверь вместе с косяками к общеизвестной матери. Разговор был короткий – она призналась во всем.

– Так что Илона бродит где-то между Решетовкой и Черноборьем? – уточнил Рома.

– Да кто ее знает, где она бродит! – выкрикнула тетя Феня. – Удрала среди ночи, никто ее не гнал! За нами утром микрик пришел, всех по домам развезли!

– Понятно. А почему вы вообще ее пригласили в сауну? Кто вы ей?

– Да никто я ей!

Рома бы не справился с тетей Феней, если бы не вызванный Яшкой человек, имеющий опыт решения таких проблем. Он грамотно пригрозил тете Фене, и та призналась – Илона уже не первый год трудится на рынке за небольшие деньги, подручной не то подсобницей. Ну вот там и пьет, то есть выпивает понемногу, как же без этого?

– Искать надо, – сказал присланный Яшкой человек. – Я те места знаю немного. Там вот так – шоссе, а вот так – рельсы. И лес, а в лесу – просеки. Если не сообразить, то можно идти по просеке параллельно рельсам до самой Чукотки. Влипла твоя красавица.

– Влипла, – согласился Рома. – Поможешь?

– За деньги – что ж не помочь?

Тогда Рома позвонил тете Тане и попросил ее подежурить в квартире – на случай, если Илона сама доберется до дома. Тогда – отзвониться и дать отбой. Ключи у соседки были – как и у Илоны с Ромой висел на всякий случай в прихожей ключ от соседской квартиры, мало ли что.

Тетя Таня перепугалась, трубку взял Толик, задал толковые вопросы и сказал, что тоже будет искать соседку.

– Я ж из глубинки, по лесу ходить умею, даже ночью, мы с пацанами на три дня по грибы уходили.

– Ну, присоединяйся, – ответил Рома.

– У тебя какой размер ноги?

– Сорок первый.

– Я тебе дяди-Мишины сапоги возьму.

– Какие сапоги?

– Резиновые! Ты что, по лесу в туфлях ходить собрался?

Как только разговор с Толиком кончился – позвонил Илонин отец.

– Ну как, нашлась?

– Нашлась – на территории между Решетовкой и Черноборьем! Где-то там она.

– Нужно в Решетовку звонить. Там должен быть переезд, на переезде – будка, может, она туда вышла.

– Точно.

Оставив перепуганную тетю Феню, Рома с Яшиным дружком поехал домой – забрать Толика, и по дороге объяснил ситуацию Яшке.

– Вот что – нам нужны драгрейсеры. Для них такая вылазка – праздник! И у моего зятя на складе есть фальшфейеры, сейчас я ему позвоню!

Экспедиция собиралась довольно бестолково, в последнюю минуту примчался Илонин отец. Поехали пятью машинами, в том числе – тремя драгрейсерскими. По дороге Рома каждые десять минут звонил в свою квартиру, и тетя Таня отвечала – нет, не появлялась.

Положение было страшноватое – ночи холодные, Илона непривычна к долгим переходам, целый день ничего не ела и, скорее всего, не пила. Теоретически она могла выйти и к будке на переезде, и к железнодорожной станции, и даже, если догадается вернуться, обратно к базе отдыха, там хоть крыша над головой и возможность затопить камин.

Опытный драгрейсер Вася догадался взять с собой колонки, которые давали сильный звук.

– Устроим в лесу дискотеку! – веселился он.

И с шоссе музыка орала, и с вершины высокого дерева светили и завывали фальшфейеры, и по просекам носились машины, нарочно приспособленные для стихийных бедствий – ничего лишнего. Рома помчался к переезду, разбудил дежурного, тот поклялся, что никакая женщина не приходила и помощи не просила. К рассвету стало по-настоящему страшно.

А Илона, замерзшая и голодная, шла домой по шпалам. Вернее, ей лишь казалось, что она идет домой; выйдя к железной дороге, она неверно сориентировалась. Ее обогнали два поезда. Часов при себе у нее не было, сколько длится это путешествие – она не знала. Когда начало темнеть – поняла, что явно идет не в ту сторону. Если бы она знала, что до станции Легостай оставалось всего километра полтора – не повернула бы назад. Ночью идти по шпалам опасно – ничего не видно, Илона решила устроить себе ночлег в лесу, но как это сделать – не знала. Наломав веток, она уселась за эту жалкую кучку и просидела довольно долго – какой сон на пустой желудок? И ноги были совсем ледяные. Но вода у нее была – возле свинокомплекса она подобрала бутылку, а внутри, как оказалось, еще действовал водопровод – забыли отключить.

Она думала: какого черта сбежала из сауны, чего испугалась? Крикнула бы погромче – и этот избранник тети Фени отстал бы, в худшем случае – обругал. Куда, зачем понеслась? От чего убегала? Уже непонятно – как трезвому, сейчас поневоле протрезвевшему, человеку непонятен ход мысли пьяного. Но было страшно, это она помнила. Было страшно, что этот самый крепкий мужик навалится на нее, и после всего, что ему угодно будет проделать, путь останется только один – в петлю. Почему – она не понимала, но ощущение было именно таким.

Потом она все же заснула – от усталости. Потом проснулась – от холода. Опять заснула. И опять проснулась – оттого, что услышала музыку. И не музыку даже – что-то безумное, дискотечное, один оглушающий ритм. Она подумала – откуда это? Оно пролетело, унеслось, опять прилетело. Наконец Илона поняла – параллельно железной дороге идет шоссе, по шоссе катается какая-то веселая молодежь; скорее всего, проезжают машины, проезжают фуры с грузом, только так не шумят. Собравшись с духом, она побрела сквозь лес, побрела очень медленно, скользя по влажной палой листве и хватаясь за ветки.

Она вышла на просеку, но сперва не сообразила, что это за пространство. Ночная дискотека пролетела совсем близко. Тогда Илона опять пошла сквозь кусты, и шла, и шла, пока не оказалась на опушке. Там она споткнулась наконец так, что упала и не могла встать. Тогда она закричала.

Проезжавшая фура не остановилась.

Илона с трудом поднялась и пошла по асфальту. В какой стороне город – она не знала, но если есть шоссе – есть и автозаправка, рано или поздно вдали засветится ее вывеска.

На автозаправке была своя ночная компания – двое мужчин. Они очень удивились, увидев бредущую к ним женщину. Она объяснила, что заблудилась и продрогла. Эти мужчины знали только один способ согреться – и все необходимое у них имелось. Они влили в Илону чуть ли не стакан водки, дали закусить домашней котлетой, потом посадили в попутную машину. Шофер сказал, что до города не довезет, высадит у развилки. И это уже было замечательно.

На развилке шофер с трудом выставил захмелевшую Илону из машины. Ей уже ничего не хотелось – только спать. Она дошла до автобусной остановки, где была скамейка под навесом, легла и опять задремала.

Там ее и нашел Толик.

Он, прочесывая лесную опушку, шевелил кусты слегой и кричал. На остановку он выбрел случайно и всего лишь хотел присесть, отдохнуть немного и протереть особой тряпочкой очки.

Поняв, что ее трясет не чужой человек, Илона бросилась Толику на шею, прижалась и заплакала. Он с трудом вынул из кармана мобилку, которую взял напрокат у Артема, позвонил Роме и сказал, что пропажа нашлась.

Рома приехал, вместе с ним был Илонин отец. Они подошли к Илоне, оказались совсем близко, Рома принюхался и сказал:

– Ну, вот уж этого я совсем не понимаю. Ты в лесу-то как набралась?

– Илусик… – прошептал растерянный отец. – В самом деле, как?

– Папа, – ответила она. – Папочка… а со мной все в порядке!..

– Да, – согласился Рома. – Валерий Игнатьевич, я к вам очень хорошо отношусь, но с вашей дочерью больше жить не буду. С меня хватит.

– Но почему?

– А вы еще не поняли? Вы же алкоголичку воспитали! Настоящую алкоголичку! – крикнул Рома. – Вы даже не знаете, как она пила! Да пропадите вы все пропадом! Она – пьянчужка, базарная пьянчужка!

Он держался долго. Но безграничного терпения в природе не бывает.

В это время Регина сидела в прихожей, глядя на запертую дверь.

Артурчик не пришел ночевать.

Он не позвонил – хотя тут его Регина оправдывала, она бы просто приказала немедленно ехать домой, и он это знал. Он отключил телефон. Странным было и то, что Алекс отключил телефон. А ведь Алекс мог знать, где и с кем Артурчик.

Дядя Лева был прав – мальчик должен иметь развлечения. Но и мать должна знать, где он! Мать должна все держать под контролем! Эту истину Регина знала так, как человек богобоязненный знает «Отче наш». Если Господь послал ей ребенка, то послал и ответственность за ребенка, иначе не бывает. Знать о нем все, помнить о нем все!

И вот он исчез.

Алекс мог бы предупредить, что они вместе идут в театр или на вернисаж, подумала Регина. Алекс всегда предупреждал. Алекс – умница, чуткий друг, настоящий джентльмен. Не было случая, чтобы он являлся в гости без цветов для Регины.

– Я страшно боюсь, что придет девчонка, вроде этой Ксюши, и уведет его, – так говорила она Алексу. – Я же в него всю душу вложила, а она придет – и он уйдет с ней только потому, что у нее ноги – от ушей!

– Региночка, вы его обижаете, он у вас не дурачок, – успокаивал Алекс. – Если на горизонте появится такая девочка, я с ней справлюсь. Вы же видите – Артурчик мне как родной. Он должен получить хорошее образование, лучше экономическое, но он будет разбираться в антиквариате, я буду брать его с собой на аукционы. Все выходит из моды, кроме картин Тициана и Рембрандта…

На некоторые выставки они ходили втроем, и Регине казалось, будто у нее настоящая семья – муж и сын. Люди смотрят и видят: хорошая семья, красивый муж, замечательный сын, и сама Регина даже помолодела, потому что Алекс, настоящий художник, все ей объяснил про цветовую гамму и посоветовал сменить гардероб.

Дома им тоже было хорошо втроем – Регина стряпала, а стряпать она умела, Артурчик и Алекс смотрели кино, сидя на диване, и Алекс по-отцовски обнимал Артурчика за плечи.

А теперь вот они пропали, и в голову лезла всякая чушь.

И в эту же ночь, в это же время, Ксюша и Лида сидели с больной Машунькой. Где она умудрилась так простыть, они не понимали. И сильно беспокоились, что это может оказаться воспалением легких. Девочка кашляла и плакала.

– Дай сюда, – сказала Лида, забрала у Ксюши завернутого в одеяло ребенка, устроила у себя на коленях. – Не понимаю, почему врач не прописывает антибиотики. Когда ты была маленькая, тебе чуть что, антибиотики давали, и все проходило.

– Я завтра найду другого врача, – пообещала Ксюша. – Только бы в больницу не упекли. Мама, что у нас с деньгами?

– Плохо у нас с деньгами. Я завтра попрошу у Ромы в долг, отдам с зарплаты. Доигрались! Когда я тебя растила, все эти таблетки стоили копейки. Зато у нас демократия и сто сортов колбасы! А такой докторской, как раньше, нет. Как будто жеваной бумаги в кишку напихали…

Ксюша только вздохнула.

Ей было грустно от мысли, что у ее дочки есть богатая бабушка, которая могла бы помочь с деньгами – хоть на лекарства! Но было решено – даже близко к тому дому не подходить, где она живет со своим драгоценным Артурчиком. Ей не нужна внучка – тем хуже для нее.

Утром Лида поехала в редакцию, которая занимала уже не две комнатушки, а целых пять в современном офисном здании. Секретарша Аллочка сказала, что Романа Александровича еще нет, но звонил и обещал скоро быть.

Аллочку взяли на секретарскую должность, но, так уж вышло, сперва ей пришлось потрудиться в корректуре – там увеличился объем работы, и Варвара Павловна сказала Яшке, что секретарше это будет полезно – заодно станет ясно, как у нее с грамотностью. Яшка, который привел девушку в редакцию, согласился и только попросил Варвару Павловну быть с новенькой помягче – она хлебнула в жизни горя. Маленькая худенькая Аллочка вместе со всей семьей попала в автокатастрофу, потеряла разом мать, отца и сестру, сама отделалась сломанными ребрами. Яшка, друживший с ее отцом, взял над девушкой шефство без всяких амурных намерений, просто не мог иначе. Аллочка платила ему совершенно собачьей преданностью. Лида знала это, знала и еще кое-что – материнская наука пошла ей впрок…

Рома был занят – паковал вещи. Яшка с курьером прислал ему две огромные клетчатые сумки, куда должно было влезть все его имущество.

– Давно пора, – сказал, узнав новости, Яшка. – Придешь в себя, обрати внимание на Аллочку. Хорошая девочка, и ты ей нравишься. Если что – и жениться можно.

– Я ей в отцы гожусь.

– Ну и что? Вот тоже нашел повод! Присмотрись, присмотрись… Я тебе как старый ловелас говорю – девчонка стоящая, кому-то повезет.

Так что Рома деловито вынимал из шкафов свое добро и неторопливо, аккуратно, складывал в сумки. Это не было истерическим бегством – это было спокойным и совершенно бесстрастным уходом. Илона, которая после ночных шатаний по лесу заболела, лежала в постели и следила за тем, как муж ходит туда и обратно.

Вдруг она поняла, что начинается бред: кто-то в голове навязчиво твердил: «Это уже было однажды, это уже было однажды».

Наконец Рома все забрал, уложил и задернул «молнии» сумок.

– Ну, все, – сказал он. – Живи как знаешь. На базаре ты не пропадешь. Можешь пускать квартирантов. Развод я оформлю сам. Я позвонил тете Тане, она за тобой присмотрит, я ей оставлю денег на медицину. Ну, пошел… Может, еще кому в жизни пригожусь. Удачи.

– Рома…

– Удачи.

В прихожей негромко стукнула дверь, и Илона осталась одна.

Тут случилось раздвоение. Илона-первая, осознав беду, вскочила, выбежала в прихожую, поверх пижамки накинула пальто, понеслась вниз по лестнице, как привидение, не касаясь ногами ступенек, и звала, звала:

– Ромка! Ромка, стой!

Но он словно растворился. Откуда-то во дворе взялась оградка, раньше ее не было; наверно, из парка возле Олиного дома. Илона-первая села на эту оградку, уже готовая заплакать, но сдержалась – люди ходят, что подумают? И сидела, и понемногу таяла…

А Илона-вторая, немного еще полежав, встала, надела теплый халат и медленно вышла из спальни. В прихожей, на полочке под зеркалом лежали Ромины ключи. Ей стало зябко, она завернулась в халат поплотнее и позвонила отцу.

Она редко звонила в тот дом, где он жил со своей женщиной, Ириной. Ирину она видела и ничего против нее не имела, приятная женщина, лицо хорошее, а вот звонить что-то не хотелось. Но Илона полагала, что отец должен знать о ее разводе.

Оказалось – знает.

– Ну, что же, Илусик, – горестно сказал он, – ты же сама во всем виновата. Мы с Ромой говорили, пока в город ехали. Что же ты мне раньше не сказала? Я бы нарколога хорошего нашел, вылечили бы тебя!

– Он водил меня к наркологу. Шарлатанство это все, папа.

– Ты хочешь, чтобы он вернулся? – неуверенно спросил отец.

– Я не знаю, папа. Я привыкла к нему. Кто ж знал, что он может уйти?! Он же так любил меня! – воскликнула Илона. – А теперь? Я не представляю, как мне жить теперь! Что у меня осталось? Профессии нет, работы нет, один базар!

– Илусик, он очень долго надеялся, что ты его полюбишь и изменишься.

– Это он тебе сказал?

– Я сам понял. Доченька, ты попробуй его вернуть, попробуй, хорошо? Прощения попроси, а?

– Просила.

– Давай я с ним поговорю. Но, Илусик, ты понимаешь – никаких базаров, ничего такого…

– А на что я тогда буду жить?

– Я буду давать тебе деньги.

Илона задумалась. Она знала, что отец зарабатывал мало, пенсия у него небольшая. Брать отцовские деньги она просто не могла. Тем это разговор и кончился – для Илоны, в сущности, ничем, а отец затосковал от сознания своего бессилия.

Два дня Илона жила, не выходя из дому и питаясь теми запасами, что в холодильнике. Забегала Галочка, приносила лекарства. Потом надо было что-то решать. А что тут решишь?.. Когда ты никому не нужна?..

Илона позвонила тете Фене и с утра поехала на рынок.

Вернулась она чуть выпивши. Посмотрела телевизор, там ничего интересного не показывали, но через четверть часа обещали сериал. Вечер опять был пустой, даже вдвойне, втройне пустой – ждать было некого.

И она снова вспомнила – это уже было однажды, это уже было однажды! Тихие и неумолимые сборы, тихий спокойный голос. Было – и повторилось, как будто отсутствие любви поселилось в этой квартире, обрело плоть и изгоняло тех, кто любит.

Она снова поняла, что нужно было бежать следом, в пальто поверх пижамки, падать наземь, обнимать за колени, так кричать «Прости!», чтобы стекла в окнах зазвенели. И поняла она также, что, если это утро повторится, не побежит и не закричит – нет внутри силы для бега и крика.

Руки скучали без дела. С чего рукам такая блажь пришла – кто их разберет. Илона встала с дивана, вышла в прихожую, где на тумбочке набралось полметра старых газет. Куда подевались ножницы – она не знала, взяла на кухне длинный хлебный нож. И, усевшись перед телевизором, стала наощупь складывать газеты и разрезать по сгибу. Плевать, что дома целая упаковка рулонов туалетной бумаги. Получались неровные квадратики, и она, опять же наощупь, не отвлекаясь от сериала, собирала их в стопочку. Вот теперь на душу снизошел покой. Появилось занятие, которого хватит на все долгие вечера.

Валерий Игнатьевич, поговорив с Илоной, расстроился – он не мог помочь дочери, он знал, что Рома вежливо его выслушает и все равно не вернется. Он попытался вспомнить все, что знал о дочери, чтобы понять – как это все получилось? И вдруг оказалось, что он куда больше знает об Илоне-маленькой, чем об Илоне-двадцатилетней. И родная мать о ней тоже ничего не знала, и, получается, никто не знал. А ведь в ее жизни было что-то такое, чего она не выдержала – просто так спасения в бутылке не ищут. И виноват тот, кто вовремя не спросил ее: Илусик, что с тобой?

Ему показалось, что, задай он вовремя этот вопрос, получил бы пространный и правдивый ответ. И потому на душе стало как-то пакостно.

Потом Валерий Игнатьевич собрался с духом, сходил в магазин, купил продукты по списку и пришел домой – так он теперь говорил о квартире, в которой жил с очень милой женщиной, Ириной Васильевной, бывшей на десять лет его моложе. Они сошлись, когда он бросил первую жену; бросил, осознав, что его преданная любовь оказалась бессильна и, в сущности, не нужна. Ирина Васильевна, за пять лет до того овдовевшая, к тому времени уже воспитала и выдала замуж дочь, растила сына и очень хотела, чтобы в доме была мужская рука. Она сперва просто положила глаз на вдруг ставшего одиноким сослуживца, а потом они, очень осторожно сближаясь, полюбили друг друга тихой, со стороны даже незаметной любовью. Это была любовь-безмолвная-забота – то, чего Илонин отец если и видел от законной жены, то очень мало.

Ирины Васильевны дома не было – ушла в поликлинику. Валерий Игнатьевич прилег – его вдруг потянуло в сон. И, засыпая, он еще успел подумать: Господи, как же я устал, даже странно – всего лишь за продуктами сходил…

Потом навалилась тяжесть – ни рукой, ни ногой не пошевелить, не вдохнуть воздуха. Он на миг проснулся – но всего лишь на миг.

То место, где он смог открыть глаза, было не комнатой – стены лишь чудились, они терялись в белесом тумане. Он лежал, но лежал, кажется, не на постели, а на сгустившемся воздухе. Перед ним стояла девушка, очень красивая девушка, и он ее узнал. Это была Зина с параллельного потока техникума, на первом курсе он за ней ухаживал. Но ухаживал очень умеренно, как тогда было принято, взять за руку – и то уже считалось подвигом.

Зина отказалась целоваться – сказала, что любит другого и что она однолюбка. Более того, очень серьезно объявила Валерию Игнатьевичу, что он тоже однолюб, так что пусть не растрачивает себя на случайные поцелуи. Она была строгая девушка, эта Зина, она берегла себя для любимого и считала, что каждый должен беречь себя для своей единственной любви. Потом, когда Валерий Игнатьевич познакомился с Шурочкой, он как-то неожиданно все рассказал Зине.

– Так это она и есть! – обрадовалась Зина. – Ты счастливый человек, у тебя есть твоя единственная, ты не мотылек какой-нибудь!

У нее как раз был при себе журнал «Крокодил» со стилягами на обложке, и было на что взглянуть, услышав «мотылек».

– А знаешь, Зинка, я не уверен, – ответил тогда Валерий Игнатьевич.

– Не уверен – так жди! Жди, понимаешь? Жди, пока та самая любовь к тебе придет!

Это было правильно, вот только ждать он не мог, не то что кровь, а все в нем кипело. И то, что Шурочка была холодновата, лишь внушало уважение – не такая, чтобы парням на шею вешаться, не такая!

И вот теперь Зина смотрела на него и улыбалась.

– Ты, Зинка, что ли? – спросил он.

– Я. Вот и встретились. Ну, давай уж, что ли…

Она протянула руку.

– Что давать?

– То, что в себе носил без употребления. Не понимаешь? Вы это ощущаете как камушки, как орешки, вообще как тяжесть вот тут, а у иных – пустота, ты ведь видел орешки, у которых червяк сердцевинку выел, одна гниль осталась? Вот это самое мне отдашь – и свободен.

– Зачем свободен, почему свободен? – он все еще не понимал происходящего.

– Ну, так надо. Избавиться от груза и ощутить свободу.

– Нет у меня никакого груза… – он задумался. – Шурочка вот разве что. Наверно, зря я ее бросил. Но я не мог с ней больше быть. Я понял, что она – не мать, и это страшно, Зинка. Нельзя оскорблять ребенка, нельзя, я это так почувствовал, как, я даже не знаю, с чем сравнить!.. Вот когда я понял, что она не любит Илуську, вот тогда…

– Я не об этом. Это – твоя совесть, а я не за ней пришла. С совестью пусть другое ведомство разбирается…

– Благодарю за позволение, – услышал Валерий Игнатьевич. Голос был женский, мелодичный, шел откуда-то из-за спины.

– Стало быть, мне – мое, вам – ваше, – подвела итог Зинка.

Чтобы увидеть ту, что сзади, Валерий Игнатьевич приподнялся на локте, потом сел. На нем вместо старой клетчатой рубашки и вылинявших треников было что-то длинное, просторное, светлое и легкое.

– Нет.

– Да.

– Нет, ему нечего тебе дать, в нем еще жива любовь, она не умирала.

– Это временно. Его любви, – Зинка поморщилась, – должно было хватить на семь человек, я-то знаю. И где они?

Та, что сзади, не ответила.

– Ну так пусть отдаст! – потребовала Зинка.

– Отдать вам можно только то, что мертво. А у него – еще живо. Ты не чувствуешь? Или чувствуешь – и хочешь взять живое?

– А если так? Я имею право взять то, что он оставил себе и засушил…

– Не засушил!

Спор был Валерию Игнатьевичу непонятен. Говорили о чем-то, что у него внутри. Он попытался ощутить это загадочное – и вдруг сердце забилось. Это не были обычные глухие удары, слышные снаружи, или смешное хлюпанье, слышное изнутри, когда медики обследуют больного. Это было – как будто цыпленок пробивает изнутри скорлупу и барахтается, чтобы раздвинуть возникшую щель.

Пока он к себе прислушивался, разговор Зинки с незримой женщиной как-то поменял тему, и теперь они говорили о цепочке нелюбви – он удивился, что бывает и такая.

– А его любовь не умерла, он и сейчас может ее отдать, – сказала та женщина.

– И он мертв, и она вот-вот помрет, – возразила Зина, впрочем, уже не совсем Зина; она больше не считала нужным носить перед ним маску, и лицо утратило знакомые черты, не потеряв при этом правильности черт и красоты, которая бывает разве что на полотнах мастеров итальянского Кватроченто.

– Ты можешь сейчас принять решение! – закричала незримая женщина. – У тебя еще несколько секунд есть! Слушай, слушай себя!..

Цыпленок не мог справиться со скорлупой. И вдруг Валерий Игнатьевич понял, что это такое.

– Дочке! Дочке все отдайте! Ей! – воскликнул он.

– Догадался… – с нечеловеческой ненавистью сказала бывшая Зина.

– Твое счастье, что догадался, – подтвердила женщина, и голос ее играл всеми оттенками любви и нежности. – Ты успел отдать запас любви, и она не погибнет в мире. А насчет подруги своей ты не беспокойся, ее ждет новая любовь, не такая, как к тебе, сильная, яркая, последняя. С тобой она отдыхала и набиралась сил. Благослови ее, благослови дочку – и я поведу тебя…

Светлая рука взяла его за руку, и начался полет.

Ирина Васильевна недолюбливала Илону – она по своим женским каналам знала про все пьяные подвиги. Валерия Игнатьевича же она любила и многого не могла простить Илоне. Поэтому не сразу позвонила ей, а за день до похорон. Очень уж Ирине Васильевне не хотелось, чтобы в ее доме околачивалась пьяная слезливая баба. И брать у Илоны деньги на похороны она не хотела – решила, что сама проводит друга, без посторонней помощи, да и откуда у пьянчужки деньги?

Илона пришла на кладбище с тетей Феней, вдвоем они принесли большой жестяной венок, лучший из тех, что продавали на рынке. Они вдвоем стояли в сторонке, а ближе к вырытой могиле – сослуживцы отца, которых набралось немало. Они, скинувшись, вручили Ирине Васильевне конверт, и она взяла – от старых товарищей взять можно.

В Илониной жизни, пожалуй, ничего не изменилось – при жизни отца она ему звонила редко, теперь звонить стало некому, только и всего. И понесся день за днем, и были они почти одинаковы, словно картофелины из одного мешка. Но все чаще Илона задавала себе вопрос: неужели это – все? Неужели так – до самой смерти? Ответа, понятное дело, не было, да и откуда ему быть? Но душа все яснее осознавала: еще нужно что-то успеть, иначе будет совсем плохо.

А у Галочки с Толиком дома начались споры.

Яшка, поехав в Санкт-Петербург на серьезные переговоры с издательским концерном, взял с собой Максима. Это, с одной стороны, было вроде премии за хорошую работу, с другой – возможность пообщаться с профессионалами из солидного города, посмотреть, как они управляются с матобеспечением, какие у них обнаружились глюки и траблы, как они с глюками и траблами справляются.

Максим задружился с парнями-программистами, и они повели провинциала на прогулку – показывать Питер. Потом они его запустили в Эрмитаж и разбежались по домам. Максим делал все, что полагается туристу, – слушал экскурсовода, фотографировал, читал таблички при экспонатах. К нему обратилась молодая женщина на дурном английском, он ответил на таком же. Как-то так вышло, что они ушли из Эрмитажа вместе и отправились искать приключений на Невском проспекте. Женщина оказалась жительницей Бельгии, в Питер приехала отдохнуть после развода. На второй день знакомства Максим и Жюли оказались в постели. Когда Яшка отыскал подчиненного, чтобы ехать с ним домой, то услышал новость: у Максима с бельгийкой все очень серьезно. Откуда за три дня взялось это «серьезно», Яшка и вообразить не мог, хотя знал женскую способность видеть в мужчине жениха после бурно проведенной ночи.

Потом любовники переписывались, перезванивались, Максим съездил к подруге в гости. Кончилось это беременностью и радостным предложением руки и сердца. Предложение было принято. И вот Толик с Галочкой судили да рядили, хорошо ли отпускать ребенка навсегда в эту самую Бельгию. А Максим сказал:

– Обживусь, Артема туда заберу. Чего он тут забыл?

– А мы с мамой? А бабушка? – спросил Толик.

– И вас тоже, – не слишком уверенно ответил Максим.

От тети Тани эти планы скрывали долго, но однажды пришлось сказать прямо – Максим едет в Бельгию не отдохнуть недельку, а на пэ-эм-же. Ждали горя и упреков, но тетя Таня вздохнула и произнесла:

– А чего ему тут высиживать? Отпусти его, Галка, не валяй дурака. Пусть хоть внуки поживут по-человечески. У меня вон – ноги как опухли, а не постоишь в очереди – что есть будем?

Она, когда Толик нашел работу на складе, а Галочка устроилась кассиршей в большой магазин, взяла на себя все бытовые покупки. И, зная, что вносит в семейный бюджет не только маленькую пенсию, но и свой труд, тетя Таня была почти счастлива.

Максим уехал. Три месяца спустя тетя Таня закатила банкет. Она к этому банкету готовилась тайком и накрыла стол, как в доброе старое время, когда в магазинах ничего не было, а в холодильниках у всех все было. Она позвала Илону, позвала еще несколько человек соседей, немножко выпила и, смеясь и плача, кричала:

– Обалдеть! Я – прабабушка!

И всем показывала портрет новорожденной правнучки Габриэль, Габи.

Артем ждал, пока брат позовет в новую жизнь. Он сидел рядом с дядей Мишей, которого считал законным дедом, и толковал о серьезных мужских делах: что до отъезда нужно поправить в хозяйстве. Толику, у которого порядком испортилось зрение, тонкой работы, вроде заколачивания гвоздей, уже не доверяли.

– Вот, дожили, – сказал Толик Илоне. – Мой внук – бельгиец! Представляешь? И ведь они там еще нарожают! И Артемка, Бог даст, там женится.

– Ага, – ответила Илона. Общее веселье было ей отчего-то неприятно. Не то чтобы она завидовала соседям – нет! Но даже спиртное не глушило беспокойства. А память вдруг подсунула воспоминание о чаче. Совсем было стершееся воспоминание.

Илона попыталась, потянув за эту ниточку, вытащить из памяти лицо Буревого. Молодое лицо, с ясными и пронзительными синими глазами, с острыми сухими чертами, лицо, пригодное, чтобы сыграть юного фанатика-комиссара и влюбленного красавца-герцога. Оно возникло и пропало – а ведь раньше она умела усилием воли удерживать его перед внутренним взором!

Зато вдруг явились другие лица – молодая Лида, молодая Регина, молодой Ромка… смешной, взъерошенный…

И случилось чудо – Илона заплакала. Заплакала понастоящему, навзрыд, перепугав все застолье.

Наверно, между ними, всеми четырьмя, была какая-то тайная связь. В эту минуту Рома вытирал слезы. Он так разволновался, что они сами потекли. Когда шагаешь взад-вперед по аллейке больничного парка, такое случается. Он поднял взгляд к стене четырехэтажного длинного корпуса. Все окна светились. За одним из этих окон рожала Аллочка. Он не знал, когда ответил на ее любовь, что она станет ему настолько близка и дорога. И он не верил ей, пока не увидел ее глаза в тот миг, когда она ему сказала: «Ром, у нас будет ребенок!»

Регина расплакалась, когда Артурчик позвонил и сообщил, что ночевать не придет.

– Это почему еще? – возмутилась Регина. – Ты посмотри на часы!

– У нас тут компания. Что я – маленький, что ли, приходить домой в десять вечера? – спросил Артурчик. – Ну, все, пока-пока!

Это был уже не первый его загул, и Регина оказалась бессильна помешать – скажи ему слово поперек, так и на неделю может пропасть.

Она не знала, что материнство подсунет ей такой мерзкий сюрприз – бессилие. И ее злость, ее ярость, ее возмущение вышибли из глаз слезы. А потом в полночь позвонил дядя Лева и велел приезжать. Время было для визитов неподходящее, но она собралась и поехала.

У дяди Левы собралась почти вся родня, но не на поздний ужин. Дядя Алик стоял у окна и смотрел в темноту. Тетя Ада, жена дяди Алика, тихо совещалась в углу с тетей Риммой, что само по себе уже было странно – обычно они галдели на весь дом. Двоюродный брат Гарик и другой двоюродный брат Арсен приехали без жен и детей, двоюродной сестры Амалии тоже не было.

Когда Регина вошла, дядя Лева как старший в роду отдал безмолвный приказ, рукой и взглядом. Вышли все, кроме дяди Алика.

– Что-то случилось? – спросила Регина.

– Случилось… – буркнул дядя Алик.

– Идиотка! – заорал дядя Лева. – Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Нет?! Ты не идиотка, ты еще хуже!

– Дядя, вы о чем?

– О ком! О твоем сыне, идиотка! Алик, объясни ей, я не могу…

Дядя Алик смотрел на Регину так, словно собирался удавить.

– Когда ты решила рожать для себя, черт знает от кого, мы постарались к этому отнестись спокойно. Мы все понимали… – сказал он.

– Мы взяли мальчика в семью! – перебил его дядя Лева. – Он был наш! Если бы кто-то посмел назвать его выблядком, я бы ту сволочь убил, своими руками убил! Тебе что говорили? Что у него должны быть девчонки! Что он должен бегать за девчонками, должен спать с девчонками! Ты что, ходила за ним следом с палкой и отгоняла этих девчонок? Что ты сделала с Артурчиком?!

– Ничего я с ним не сделала, дядя Лева!

– Нам стыдно его родственником назвать! Это – твоя работа! Ты допустила, ты!

– Дядя Алик! – взмолилась испуганная Регина.

– Скажи ей, Лев, – попросил дядя Алик. – Мне даже выговорить страшно.

– Рафик!!! – заорал дядя Лева. – Иди сюда! Ты все скажешь!

– Да что случилось?!

Вошел Рафик – очень мрачный, кивнул, встретиться взглядом не пожелал.

– Говори, – приказал дядя Лева. – Прямо говори. Как есть.

– Тетя Регина, Артурчик – голубой.

– Как – голубой?

– Он по гей-клубам тусуется. Его там многие видели. Тетя Регина, я не голубой! Я с ними не дружу, я там не бываю! Но у нас работают девочки, и они ходят туда просто потанцевать. Он там постоянно бывает, тетя Регина. Я не поверил, мы взяли детектива… Вот – фотографии, есть видеозапись…

Рафик положил на стол какие-то темные картинки.

У Регины подкосились ноги, она ухватилась за спинку стула и села.

– Говори, говори! – велел дядя Алик.

– У него есть любовник, тетя Регина. Они встречаются у вас дома, когда вы на работе, и у этого любовника.

Тут до Регины дошло.

– Алекс?!.

– Алекс Потапов, тетя Регина.

Она двумя руками взялась за голову. В голове что-то возникло живое и сопротивлялось: нет, нет, этого не может быть, этого не должно быть, единственный, любимый, мамина гордость, нет же, нет!

– Римма! – закричал дядя Лева. – Воды принеси, Регинке плохо! И мне лекарство!

– До чего я дожил, позор на весь город, – забормотал дядя Алик. – Вам уезжать надо, немедленно, чтобы и духу вашего тут не было… Уезжать, я все устрою…

– Идиотка! Ты что – ничего не видела, ничего не понимала?! – продолжал шуметь дядя Лева. Вошла тетя Римма, принесла воду и лекарства, сунула Регине упаковку:

– Пей, это транквилизатор. Левчик, не кричи, тебе плохо станет.

– Как не кричать?! Мы теперь – посмешище!

И тут слово взяла тетя Римма.

– Я говорила! Что я говорила?! Регина, ты помнишь, что я говорила?!

Регина не помнила. Что-то очень злое о внебрачных детях, о том, что из них непонятно кто вырастает. В памяти осталось только это ощущение – злости, которая вскипает в душе идеальной законной жены и матери при мысли о ребенке, принесенном в подоле.

Но вдруг стало ясно, что все эти вопли и ругань родственников не имеют ровно никакого значения. Есть только мать и сын, остальные могут со своими семейными затеями убираться куда подальше. Есть мать и единственный сын, если мать – действительно мать, она сына не бросит. Что бы он ни натворил.

Но Алекса она убьет. Просто убьет. Алекс это заслужил. И тогда все наладится, все будет по-прежнему. Убить несложно. Нужно все хорошо продумать и найти надежного человека. Чем заплатить – найдется. Не станет Алекса – Артурчик образумится… он ведь еще маленький, он ведь еще глупый… Естественно, что Алексу удалось его обмануть, увлечь!.. Это естественно – Алекс хитрый, он умеет, Артурчик и не понял, во что его втягивают!..

Нужно опять контролировать каждый его шаг – как в детстве, нужно, чтобы он знал это…

Исчезнет Алекс – и все будет по-прежнему!

Регина посмотрела на родственников. Дядя Лева и дядя Алик постарели, но это была яростная старость – они стряхивали понемногу шелуху благопристойности и все более делались похожи на прапрапрадедов, чьи простые натуры не ведали оттенков и полутонов. Нужно было прямо сейчас сказать им, что Алекс Потапов зажился на этом свете, и попросить помощи. Но вдруг Регина поняла, что отомстить за сына должна своими руками, потому что только она имеет право убить развратника.

– Дядя Алик, помнишь, ты мне показывал пистолет? – спросила она.

Лихое начало девяностых требовало от людей, защищавших свой бизнес и свои семьи, умения и решимости стрелять во врага. Конечно же, у дяди Левы и дяди Алика были крепкие парни, которым хорошо платили, более того – дядя Лева и дядя Алик сами облагали некоторой данью окрестные лавочки и никому их не уступали. Но на каждый чих не наздравствуешься, и личное оружие было даже у тети Риммы.

– Да, помню, – согласился дядя Алик. – Тебе нужно?

– Да, дядя.

Старики переглянулись.

– Денег на адвоката мы наскребем, – сказал дядя Лева. – Сама виновата, сама и разбирайся. А ствол тебе даст Гарик. Потом скажешь, что была у него в гостях и украла.

Гарик принес оружие. Регина сунула его в сумочку.

– Ты не дура, ты все сделаешь как надо. А деньги – уже наша забота… – дядя Лева вздохнул. – Уезжать вам с Артурчиком все равно придется. Я найду место, где нет этой мрази, врачам заплатим, они его вылечат. Рафик, позови Гришу. Не ездить же тебе с оружием на троллейбусе…

Гриша довез Регину до дома и подождал внизу, пока она поднимется по лестнице. Услышав, как она отпирает дверь, он ушел, а напрасно. Потому что самое странное произошло, когда Регина уже почти вошла в прихожую.

– Региночка… – услышала она и обернулась.

Оказалось, немногим выше сидел в темноте на ступеньках Алекс.

– Региночка, где он? Я места себе не нахожу! – Алекс, вскочив, сбежал вниз. – Он телефон отключил, это ужасно!

– Ты сволочь, сука! – ответила Регина. – Я тебя убью – и Бог меня простит!

Она полезла в сумку за пистолетом, но пистолет провалился на дно и застрял между прочим имуществом – портмоне, косметичкой, толстым ежедневником, двумя упаковками дорогих колготок, открытой пачкой печенья, пустым пакетиком из-под сока.

– Региночка, это ужасно, я должен знать, где он! – восклицал Алекс. – Я всюду искал его, в «Рандеву», в «Миксте», всюду! Его нет! Мне страшно подумать, что с ним!

Регина вытащила пистолет. Гарик сказал, что он заряжен, и показал, как сдвигать рычажок предохранителя. Алекс видел оружие, настолько-то слабого света на лестничной площадке хватало, но у него помутился рассудок, не иначе, он даже не пытался спрятаться или сбежать.

– Региночка, если он ко мне не вернется, я повешусь! Клянусь вам, повешусь! Сделайте что-нибудь, объясните ему, что я его люблю, что я жить без него не могу, ради Бога!

– Вешайся, сука, – сказала на это Регина. – Вешайся сам, иначе пристрелю, как бешеную собаку, пидор проклятый!

И в самом деле, это было идеальным выходом из положения. Регина вбежала в квартиру, зажгла свет в ванной, там была прилажена великолепная сушилка с тонкими тросиками, других веревок в доме не водилось. Регина, не зная, как отцепить тросик, всем весом повисла на сушилке и выкорчевала ее из стены, потом потащила в прихожую.

Там уже стоял Алекс.

– На! Вешайся! – крикнула она и кинулась на кухню за хозяйственными ножницами, которые могли справиться с куриной костью.

Потом она протянула Алексу кусок троса, которого явно бы не хватило для смертоубийства, но это она поняла уже потом.

– Вы ненавидите меня? Вы так меня ненавидите? – спросил Алекс. – Боже мой, да разве же я виноват?! Я люблю Артурчика, я жить без него не могу! Когда я его увидел – во мне все перевернулось! Вы ведь тоже его любите! Послушайте, Региночка, мы должны его спасти!

Регина не знала, что сказать этому обезумевшему человеку. Злые слова не проникали в его сознание, он весь был поглощен своей бедой.

– Убирайтесь, а то я вас пристрелю, ясно? – спросила она. Все-таки рассудок победил, чувство самосохранения тоже проснулось, и Регина поняла, что стрелять в Алекса тут, ночью, с риском перебудить всех соседей, чревато большими неприятностями, нужно сделать это иначе, совсем иначе…

– Я буду ждать его, я его дождусь… – пробормотал Алекс. – Я все ему скажу… Он не может вот просто так взять и бросить меня! Региночка, я на все ради него готов! А он?!.

– Вы пьяны? – догадалась Регина, потому что иначе объяснить поведение Алекса она не могла.

– Я? Нет, то есть да, немного… я же всюду искал его, в «Миксте», в «Рандеву», в «Корзинке»…

– Где? – невольно удивилась Регина, но сразу поняла: «Корзинка», здоровенный супермаркет, кроме прочих излишеств, имела круглосуточную забегаловку; там многие жители микрорайона успешно назначали свидания. Выходит, голубые тоже ее использовали…

Тут на лестнице послышались быстрые шаги. Регина узнала их – сколько раз, ожидая сына, она стояла в прихожей, чуть ли не прижимаясь щекой к двери, сколько раз улыбалась и вздыхала с облегчением: это он, он спешил домой!

Дальше было какое-то особо причудливое безумие. Алекс на коленях ползал у ног Артурчика, Артурчик то ругался, то хохотал незнакомым, жеманным, визгливым смехом, и объяснения в любви его совершенно не трогали. Регина стояла, опустив руку с пистолетом, и не знала, как прекратить бардак. Наконец она ушла к себе в спальню.

Осознать то, что случилось, ей было трудно. Конечно, Алекс во всем виноват, но и сын, оказывается, очень быстро, слишком быстро стал другим. Она не знала, что он умеет так говорить и так смеяться. И ведь сама прикармливала этого Алекса, идиотка! Нужно было с кем-то посоветоваться, а с кем – она не знала. Только не с родней – точка зрения родни ей была известна.

Если бы она сгоряча застрелила Алекса – вряд ли ее бы оставили на свободе. Конечно, родня не поскупилась бы на лучших адвокатов, но даже месяц в тюрьме подкосил бы ее бизнес навеки. Конечно, родня присмотрела бы за магазинами и за складом, но – во вторую и вообще в двадцать вторую очередь, потому что у каждого своих забот хватает. Так, выходит, что ни делается – все к лучшему. Алекс остался жив – но ненадолго, удастся придумать что-нибудь этакое, скажем, смерть спьяну под колесами трамвая или прыжок с крыши.

В прихожей то вопили, то хохотали. Регина тихо выматерилась. Умнее всего было бы выставить эту парочку на лестницу и запереть дверь, но она не могла – неизвестно, где тогда окажется Артурчик. В конце концов она легла на кровать, не раздеваясь, только скинула туфли. И сама не поняла, что заснула, потому что и во сне на нее орал дядя Лева, бубнил дядя Алик и восклицал, ползая на коленках, Алекс.

Утром ее, как всегда, разбудил рингтон с голосом Киркорова: «Ой, мама, шика дам!» Артурчик, заведовавший домашним компьютером и мобилками, иногда, балуясь, ставил самые неожиданные рингтоны. Регина вышла на кухню. Там сидел Артурчик в одних трусах и пил крепкий кофе.

– Кошмар, – сказал он вместо «доброе утро». – Я засну на первой паре.

Регина уговорила его пойти учиться в педагогический институт на факультет иностранных языков, на платное отделение, туда брали практически без экзаменов. Артурчик с грехом пополам осваивал английский, а вторым языком выбрал испанский, и это радовало – Регина мечтала о доме где-нибудь неподалеку от Валенсии, да и распространить свой бизнес на Испанию тоже было бы неплохо.

– Давай я тебе хоть котлеты разогрею, – предложила Регина.

– Давай. Только скорее, ладно?

Ни слова об Алексе не было сказано. Видимо, Артурчик полагал, что, раз уж мать узнала правду и молчит, то никаких объяснений не надо. Съев три котлеты, он побежал в ванную, потом – одеваться и, уходя, чмокнул Регину в щеку – как обычно.

А она все это время наблюдала за сыном, пытаясь понять, как же это он умудрился ее обмануть – ее, родную мать? И что же в нем на самом деле изменилось? И как теперь вытаскивать сына из этого болота? И как мирить его с родней? Без родни Регина не мыслила жизни – при всей ее оборотистости ей было необходимо чувствовать поддержку дяди Левы, дяди Алика, их жен, своих двоюродных братьев и сестры. Ох, непростая это была задача… Зная, что не сию секунду, так минут через десять родня примется звонить, Регина стала придумывать подходящее вранье.

В это время Ксюша, стоя перед зеркалом, собирала волосы в хвостик.

– Сделай прическу, как у всех, – сказала Лида. – На твой хвост смотреть скучно.

Сама она вывязывала бантики на голове у Машуни.

– Хорошо, мама, – ответила Ксюша.

Ей было не до нарядов и не до стрижек – все время отнимала дочка. Вот на то, чтобы съездить на оптушку и набрать Машуне платьиц в стиле «маленькая принцесса», у нее время находилось. Деньги тоже находились. А на себя…

С того дня, когда привезли домой Машуньку, все делалось ради нее, и Ксюша не возражала – она помнила, как при жизни бабушки все делалось ради самой Ксюши, единственной, других не будет, внучки. Теперь бабушкой стала Лида – и у нее был отличный образец для подражания.

Как в свое время Анна Ильинична, Лида старалась заводить приятельниц среди соседок. Пожилые соседки имели одно на всех великое достоинство – связи. Вот так удалось найти для Ксюши работу в двух детских садиках поближе к дому и еще концертмейстером в студии бальных танцев.

Анна Ильинична иногда снилась, по-матерински журила, наставляла, порой хвалила. Особенно ей нравилось, когда Лида делала из себя правильную бабушку, например – приобрела не какой-то синтетически-бархатный, а настоящий фланелевый халат. Лида понимала, что сон – он и есть сон, однако от сознания своей правильности ощущала внутренний подъем и тихую радость.

Маленькую Машуню устроили в тот же садик, где работала преподавательницей музыки Ксюша. То есть, с утра Ксюша брала с собой дочку, днем бежала в другой садик, потом возвращалась. Заботы о пропитании у нее не было – она обедала то в одном, то в другом садике вместе с воспитательницами. Жизнь совсем наладилась, Артурчик был забыт – ну, почти забыт, потому что нужно же молодой женщине держать в голове хоть какого-то мужчину. Ксюша тогда сильно на него обиделась, но поняла – ну, что может мальчишка против властной и злой мамочки?

– До свиданья, Машунька, слушайся тетю Асю, слушайся тетю Надю, – сказала Лида и поцеловала внучку. Ксюша взяла девочку за руку и повела – по лестнице, через двор, по тротуару, повела бережно, чтобы малышка не спотыкалась. Садик был в трех кварталах от дома – заслуга Лиды и соседок. Время – то самое, когда матери и отцы приводили малышей и сдавали воспитательницам с разнообразными комментариями.

Когда Лида с Машуней стояли у калитки, ожидая, пока воспитательница тетя Ася сможет взять ревущего в три ручья Андрюшку, рядом остановилась машина – немолодая, но ухоженная иномарка, «мазда». Вышел мужчина, вывел девочку, Машунину ровесницу. Это была Дашенька. Обычно Дашеньку привозила мама, но вот, оказывается, и папу пристроили к делу. Тетя Ася и Ксюша с интересом посмотрели на этого папу, безмолвно одобрили – мужчина чуть за тридцать, крепкий, не красавец, но лицо хорошее, открытое, стрижен совсем коротко, нос картошкой, светлые брови, рыжеватая бородка и большие серые глаза.

– Анастасия Викторовна? – спросил Дашенькин папа. – Я Олег. Я буду привозить и забирать Дашку. По крайней мере, пока.

– Очень приятно, – сказала тетя Ася. – Дашенька, поцелуй папу и беги к деткам!

Олег задержал взгляд на Ксюше, улыбнулся – чуть-чуть, едва заметно, поклонился – тоже чуть-чуть, кивок был совершенно микроскопический, повернулся и пошел к машине.

А много ли женщине нужно? Внимательный взгляд серых глаз – и все…

Вот тут ей стало стыдно за свой нелепый хвостик, за пиджачок из сэконд-хэнда.

Синяя «мазда» укатила, а Ксюша чуть ли не минуту смотрела ей вслед.

Тетя Ася что-то объясняла Дашеньке, Машуня нашла занятие – отковыривала краску с металлической ограды, а рядом с Ксюшей оказался мужчина средних лет, чье лицо было живым портретом скорби: большие вислые усы, опущенные уголки глаз и длинных бровей.

– Какая у вас чудесная дочка, – сказал этот мужчина. – Так бы и смотрел… Знаете, я часто прихожу сюда поглядеть на детишек. Они такие чудесные… Вы не бойтесь, я в своем уме, просто мне очень грустно. Ведь и я бы мог свою доченьку сюда приводить… ох, как бы я ее любил…

– А что с дочкой? – невольно проникшись сочувствием, спросила Ксюша.

– Лейкемия. Наша хваленая медицина оказалась бессильна. Вы свою девочку любите, слышите? Потерять единственного ребенка – это хуже смерти. Понимаете? Любите ее, она у вас замечательная, все остальное – ерунда…

Ксюше стало страшно, и она схватила Машуньку на руки.

– Вам этого еще не понять, миленькая, – продолжал мужчина. – Вот был ребенок, была девочка, единственная, а я, дурак, поверил врачам… За границу нужно было везти! Там лечить умеют! Вот теперь ночами не сплю, думаю – квартиру нужно было продавать, дачу! Ради единственного-то ребенка! А я, дурак, думал – здесь вылечат… Вы просто еще не знаете, что это такое – любить единственного ребенка, когда в ней, в девочке моей, все – и счастье, и будущее… Ладно, чего это я к вам пристал? Извините, пойду я…

– Да, да… – ответила перепуганная Ксюша, прижимая к себе Машуньку.

Она не спускала с рук ребенка, пока не принесла в садик, а потом взяла с собой в музыкальную комнату. При мысли, что, если расстаться с Машунькой, непременно случится какая-то непредсказуемая беда, ей чуть дурно не делалось. И нелепым казалось секундное увлечение мужчиной, у которого на безымянном пальце, между прочим, обручальное кольцо.

Но в ситуацию неожиданно вмешалась Лида. Ей нужно было убедиться в своей власти над дочкой, и она, не предупредив Ксюшу, сговорилась с младшей невесткой соседки Людмилы Борисовны. Когда Ксюша привела из садика Машуньку, Лида сказала:

– Беги живо в парикмахерскую – знаешь, напротив цветочного киоска. Тебя Настя Башун ждет. И – все, чтоб больше никаких хвостов! Будешь, как все, с аккуратненькой стрижечкой.

Материнское «как все» Ксюшу порой сильно раздражало, но спорить с матерью она не умела. В семье этого не было заведено – вот и Лида, Ксюша это хорошо помнила, никогда не спорила с Анной Ильиничной.

Сама Лида стриглась, и довольно коротко, хотя иногда хотелось сделать шиш на затылке. Но не такой, как носили молодые женщины, нарочно вытягивавшие из прически прядки, чтобы свисали вдоль лица, а правильный, большой и гладкий. Это было воспоминание не о молодости даже, а о юности, о строгом облике классной руководительницы, подражать которой казалось правильным и необходимым; Лида вспоминала, как на выпускной вечер впервые сделала такую великолепную прическу, а не заплела надоевшие косы. Мало было в ее жизни таких прекрасных воспоминаний.

Усадив Машуню за кухонный столик и автоматически поднося к ее рту ложку со сладким творожком, Лида предалась иным воспоминаниям, связанным с этим самым шишом на макушке. Она вспомнила, как познакомилась с Борисом Петровичем, а почему вспомнила? Он потом рассказывал, что ему, много вольнолюбивых баб повидавшему, понравился строгий Лидин вид.

Лида не знала, что в этот самый вечер Борис Петрович сидит буквально в трех шагах от ее дома с риэлтором и проверяет документы.

Загородное владение, которое ему понравилось, до сих пор не было продано, и хозяин сбавил цену. Риэлтор уговорил его еще чуть-чуть умерить аппетиты, и Борис Петрович решился. Недвижимость – она всегда недвижимость, и, если не случится второй октябрьской социалистической революции, она – хорошее помещение капитала. К тому же, Борис Петрович узнал, что в планах развития области – основательный ремонт пролегающей рядом шоссейки и превращение ее чуть ли не в автобан. Из чего следовало: правильно сделает тот, кто поставит у дороги хороший ресторанчик, наймет толкового повара и нормальную обслугу, а весь провиант вырастит сам; та же свинина, если кормить поросят кухонными остатками и картошкой со своего огорода, не так уж дорого обойдется. Борис Петрович вспомнил молодость – как с товарищами, вернувшись из рейса, брал такси и несся за город, в одно из немногих заведений, открытых чуть ли не до утра. А теперь, когда у всех машины, съездить в хороший ресторан за десять километров, заодно и свежим воздухом подышать, – милое дело.

Так что решение было принято, и в голове у Бориса Петровича уже вызревал во всех подробностях бизнес-план. Превращение его нового владения из бездонной дыры, куда только и знай, что вкладывать деньги, в приносящее задуманную прибыль предприятие должно было потребовать лет пять, но Бориса Петровича это не смущало. Он уже ощущал себя барином и радовался, что нашел дело, которым сможет заниматься до конца дней своих, а потом передать дочке и внукам.

Сидела с калькулятором в руке и Регина. Она хотела принять в один из своих магазинов нового продавца, чтобы увеличить рабочий день и закрываться не в семь, а в девять. При всей своей прижимистости она не могла объявить волевым решением двенадцатичасовой рабочий день, и это ведь только формально – двенадцать часов, с девяти до девяти, фактически нужно прийти хотя бы на полчаса раньше, разобраться с выкладкой товара, и уйти минут через двадцать после того, как магазин закроется. Значит, нужно делить рабочий день на смены, уволить уборщицу, а ее ставку поделить между теми, кто окажется во второй смене и тогда останется еще на час – вымыть полы и пропылесосить торговый зал со складом. Арифметика получалась запутанная, но с цифрами Регине было проще, чем с родным сыном.

Весь день она думала – как же теперь быть с Артурчиком. Делать вид, будто ничего не случилось? Ведь это раньше она могла накричать на мальчика, и он с перепугу слушался. Теперь – хлопнет дверью и уйдет жить к Алексу. Или не к Алексу?

В конце концов она собралась, убедилась, что в торговом зале порядок, поставила помещение на сигнализацию и поехала домой.

Снизу она посмотрела на окна – они светились. Значит, Артурчик был дома, и это ее немного обрадовало – вдруг удастся как-то поговорить? Как – она не знала, в последний раз беседовала с ним ласково, когда у него, пятилетнего, приключился совершенно зверский бронхит. Ей казалось, что насмешливая и порой едкая речь, приправленная ехидной улыбкой, как раз то, что нужно, чтобы мальчик не вырос слюнтяем. Не объясняться же ему в любви, в самом деле…

Она вошла в прихожую – и одновременно из ванной комнаты вышел в коридор голый человек. Регине сперва показалось, что это девчонка. Но щуплая фигурка сделала еще шаг, и стало ясно: это – мальчишка, черненький, узкоплечий, с лицом мартышки.

– Ой! – сказал мальчишка. – Извини-и-и-ите! Ой, я прямо не думал… Артик, Артик!..

Никто не отозвался. Мальчишка отступил в тень, скрылся в ванной.

– Господи… – только и могла произнести Регина.

Она пошла на кухню – приготовить себе чашку чая. Там же и села за поздний ужин. Несколько минут спустя вошел мальчишка, уже в шортах и маечке. Регина впервые в жизни видела такие шорты – с узором из разноцветных кленовых листьев. Оранжевая маечка была подобрана тон в тон.

– Извини-и-и-ите, – пропел мальчишка. – Я думал, это Артик вернулся. Я Денис, можно – Ди-и-иня. Меня все так зовут. Вы мама Артика, да? Можно и мне чая?

Регина чудом поборола искушение – взять мартышку за шиворот и выкинуть на лестницу.

Диня сел на табуретку, улыбнулся, и это у него получилось страшно трогательно.

Регина пыталась понять – сколько же мартышке лет? Фигурка – тринадцатилетнего подростка, но мордочка уже не детская, совсем не детская.

Ничего не ответив мартышке, она продолжала есть – и молчала, пока не пришел Артурчик.

– Привет, мать, – чужим голосом сказал сын; не «мама», а «мать», чего за ним раньше не водилось. – Динь, я принес.

– Ой, это хорошо, а чего ты так долго? – голоском капризной девочки спросил Диня. – Налей мне чаю, пожалуйста. Вот столько, да-а-а… Хватит, хватит…

Потом они с чашками преспокойно ушли в комнату Артурчика.

Регина чувствовала себя кухонной мебелью – никто ей ничего не объяснил, никто ее ни о чем не спросил. И ей стало ясно, что Алекс – еще не самая страшная беда, тем более, что Алекс – в прошлом. Беда – вот такие мальчишки, которых Артурчик повадится таскать домой, и всех ведь не перестреляешь. Родня была права – нужно уезжать и увозить сына, иначе его не спасти. Но он ведь не поедет!

Видимо, отношения с Диней у Артурчика были серьезные – мальчишка прямо-таки прописался в Регининой квартире, и она, способная кому угодно закатить скандал, не решалась его выставить – боялась, что следом уйдет сын.

С сыном же образовались дипломатические отношения – он был холоден и вежлив, к себе в комнату не пускал; когда его не было дома, Регина туда заглянула и увидела здоровенную щеколду, приколоченную руками, отродясь не знавшими молотка и гвоздей. Регина затаилась в надежде понемногу все спустить на тормозах.

Но не вышло.

Она почти не читала газет – ей этой радости хватило в молодые годы. Их и дома-то почти не бывало. Но иногда случается – судьба подсовывает тебе нужную информацию буквально силком. Регина зашла в салон красоты к своей маникюрше, а там на низком столике лежала свежая пресса. Кто-то уже разворошил газеты, согнул их на иной лад, и Регина вдруг увидела лицо Алекса Потапова. Сперва она непроизвольно шарахнулась от этого ненавистного лица, потом ей показалось странным, что снимок – не газетного вида, скорее паспортный. И тогда лишь до нее дошло, что это – некролог. «Безвременно скончался» – прочитала Регина.

Маникюрша Мила, видя, что Регина держит газету, показала свою осведомленность:

– Его на берегу нашли, река вынесла. Чем-то по голове ударили и сбросили в реку, – сказала она. – И хрен чего менты найдут! Они и искать не станут.

Регина поняла – дядя Лева не дождался, пока она пустит в ход пистолет. Или же, когда первая злость прошла, понял, что дешевле нанять подходящего человека, чем оплачивать команду адвокатов для племянницы.

Месть состоялась, но убийство опоздало, непоправимо опоздало. И радости не доставило, потому что предстояло объяснение с родней. И что сказать яростному дяде Леве? Сказать, что бардак творится в собственной Регининой квартире, прямо за стенкой? Ну, тогда следующий труп, который река вынесет на отмель, будет ее собственный.

Придя домой, она обнаружила в гостиной Диню. Он сидел хмурый и листал дорогой глянцевый журнал. Обычно они почти не разговаривали, и Регина даже удивилась, когда Диня обратился к ней.

– Артик там заперся, меня не пускает, – почти человеческим, а не мяукающим голосом сообщил он. – Вы его сейчас не трогайте.

– Это почему же?

– Он напился. Это – ничего, это – так надо…

– Напился? Этого еще не хватало! Как будто мне тебя мало! – прямо сказала Регина.

– Он не умеет пить, его развезло.

– А по какому случаю?

– Вы что, не слыхали? Алекса убили.

– Слыхала…

Регине казалось, что Артурчик вычеркнул этого человека из своей жизни. Выходит, все сложнее, чем она могла вообразить.

– Я сам его чуть не убил, – признался Диня. – Я тут еще посижу. Может, выйдет…

– Шел бы ты лучше домой.

– Я в «Микст» пойду, – немного помолчав, сказал Диня. – Вы скажите Артику – я в «Миксте»… И пусть поспешит! Я там долго один сидеть не буду!

Выкрикнув это, Диня побежал в прихожую, и Регина услышала, как хлопнула дверь.

Трудно было понять – она сейчас одержала победу над Диней, избавилась от него, или два голубка еще помирятся.

Артурчик вышел через полчаса и был вовсе не так пьян, как померещилось Дине.

– Мать, мне нужны деньги, – сказал он.

Следовало смиренно спросить, сколько, и выдать нужную сумму. Но Регина обычно спрашивала: на что? Она давала сыну достаточно, чтобы он ни в чем себе не отказывал, но случались непредвиденные траты, например, однажды он уронил на асфальт ноутбук, пришлось покупать новый.

– На что?

– На похороны. Я должен сам его похоронить.

– Это еще почему?

– Ты думаешь, я ничего не знаю? Меня Рафик предупредил, сказал: передай этому своему пидору, пусть куда-нибудь уезжает, тут ему жизни не будет.

– Артурчик, давай уедем куда-нибудь, – предложила Регина, и вышло это некстати.

– С тобой? Мать, я с тобой никуда не поеду. Ты поняла? Никуда. Ты езжай хоть в Антарктиду, если так дяди Левы боишься, а я тут останусь.

– Мы бы могли переехать в Москву…

– С тобой?! Нет уж! Я еще понимаю – куда-нибудь удрать с тем, кто тебя любит, с тем, кого ты любишь! Но с тобой?!

Слово «любовь» и глагол «любить» Регина никогда вслух не произносила – не очень понимала, к чему их применить, кроме рулета с лососиной и шашлыка. Однако пришлось.

– Я – я тебя не любила?!

– Ты меня родила, чтобы у тебя был ребенок!

– Я – не любила?!.

И тут сын сорвался на крик.

– Так – не любят! Ты только себя любила! Ты для себя рожала! Мне тетя Римма сказала!

– Неправда!

– А он меня любил! Его из-за меня убили! Ладно, хватит! Плевать мне на родственников. Они – тупые! Ты слышала? Тупые!

Артурчик сбежал – заперся в своей комнате.

Регина долго сидела в зале, прислушиваясь. Наконец пошла к себе. Что-то нужно было сделать, чтобы восстановить хоть иллюзию мира в доме. Она включила компьютер и перекинула со своего счета на счет сына полтысячи долларов. Для похорон этого было мало, она подумала – и добавила еще двести. Теперь можно было надеяться на примирение.

Семьсот долларов – если вдуматься, немного. А вот для Ксюши это было «много». Она так и сказала Лиде: хороший инструмент нам не по карману.

Лида видела по телевизору прославленную скрипачку Ванессу Мэй. В музыке она ничего не смыслила, но твердо знала – ребенка следует учить музыке, и лучше бы не играть на фортепиано, как выучили Ксюшу, у пианистки не так мало шансов сделать звездную карьеру, лучше бы купить Машуне скрипку. Тогда она точно не застрянет в детском садике, а поступит в симфонический оркестр, будет разъезжать по всему свету. В принципе, Ксюша согласилась – вот ведь и она сама, не имея особых способностей, выучилась на концертмейстера, хотя учиться совершенно не желала. А это была профессия, как ни странно, надежная – завод могут закрыть, инженеров и рабочих распустить, а рожать детей люди будут всегда, и музыкальные комнаты в садиках тоже будут всегда.

Конечно, ей было жалко Машуню. Девочке предстояло смириться с музыкальным будущим, и одному Богу ведомо, какие у нее будут разборки с бабушкой. Значит, нужно ее как-то подготовить, заинтересовать…

Дома Ксюша не садилась за пианино – оно было куплено в свое время задешево, расстроилось совершенно, вызванный настройщик посоветовал бы, скорее всего, не мучиться, а позвать грузчиков и спровадить эту бандуру на помойку.

Но в садике, ближе к вечеру, когда оставалось только дождаться Машуни, она пошла в музыкальную комнату, села за инструмент и заиграла вальс Шопена – любимый, фа минор. Играла она плоховато, на детском репертуаре руки отвыкли от серьезных задач, но понемногу музыка вспоминалась – вспоминалась и внутренним слухом, и пальцами, и тем органом души, который должен был ей откликаться.

Вдруг Ксюша поняла, что в комнате кто-то есть. Она повернулась и увидела Олега.

– Вы как сюда попали? – удивилась она. – Посторонним нельзя!

– Да я уже, наверно, и не посторонний, – усмехнулся он. – Я здешний грузчик. Да не пугайтесь – я за Дашкой пришел, а в садик привезли такие длинные скамейки, меня попросили занести наверх. Ну, трудно, что ли? Занес, а тут – музыка… Извините, что помешал.

Он вышел, а Ксюша, задумавшись непонятно о чем, принялась играть вальс с самого начала, чуть быстрее, чем полагалось бы, но в полном соответствии с биением собственного сердца.

– Ты что это? – спросила, заглянув, тетя Ася. – Беги, забирай Машуньку, пока дождь не хлынул. У тебя и зонта ведь нет, я тебя знаю, ты без зонтика вечно бегаешь!

Ксюша не умела плести любовных интриг, и то, что она сделала, было ей совершенно не свойственно. Она очень медленно спустилась вниз и стала неторопливо одевать дочку, поглядывая в окно и прямо-таки требуя от неба сырости и мокрети. Рядом нянечка тетя Лена одевала Дашеньку.

И сбылось – дождь начался.

Олег должен был заметить, что Ксюша с Машуней стоят на крыльце под навесом и не осмеливаются выйти, он обязан был это заметить!

– Давайте-ка я вас до дома подвезу, – предложил он.

И Ксюша, уже в машине, поддерживая беседу, все смотрела на его правую руку. Рука уверенно держала руль, водил он отменно. И золотое обручальное кольцо наводило на странные мысли: ах, как хорошо было бы, если бы это кольцо да на этот палец надела ему я…

Их роман и романом-то нельзя было назвать, просто почти каждый день они перекидывались парой слов о погоде, о детях, о музыке. И как-то так вышло, что они сговорились отдать своих девчонок в одну школу. Это было маленьким Ксюшиным праздником – значит, короткие встречи не прекратятся.

А Лида начала поиски недорогого и хорошего инструмента для внучки. Искала она, как привыкла, через приятельниц и соседок, ей донесли, что одна приличная семья продает – ребенок растет, и ему нужна скрипочка побольше. Слово «приличный» очень уважала покойная Анна Ильинична, Лида унаследовала уважение и послала Ксюшу посмотреть инструмент. Ксюша сказала, что не разбирается в скрипках, но попросит кого-нибудь из бывших однокашников сходить с ней.

Двор, где жила приличная семья, был Ксюше знаком. И потом, когда Лида расспрашивала ее о подробностях, Ксюша сказала: это в том дворе, где живет тетя Илона, помнишь, мы когда-то к ней в гости приходили?

О том, как она повадилась к Илоне с Артурчиком, Ксюша, разумеется, промолчала.

Лида очень хотела знать, что сталось с Илоной после развода с Ромой. Не то чтоб ей была необходима эта информация, а просто мать научила знать все и обо всех. К тому же, Лида забеспокоилась о судьбе Илониной квартиры: ну как дуреха ее пропьет? Квартира Лиде нравилась, хотя обставить ее следовало бы иначе, Илонины покойные родители выбрали самую спартанскую обстановку, а на новую Илонка не заработает никогда, то есть – вообще никогда.

Илона действительно получала мало, действительно – с голоду не помирала, и пустила квартирантку-студентку по рекомендации Клавы из мясного отдела. Студентка заняла тот уголок, где раньше спала Илона, уходила рано, возвращалась поздно и места занимала немного. Илонина жизнь таким образом устаканилась – хватало на все, и наступил необъяснимый покой.

Она выпивала понемногу, на рынке без этого нельзя, рискуешь замерзнуть. Но – понемногу, привычно, мирно, как иные привычно пьют чай с вареньем, и чай без варенья уже кажется неправильным. Она обнаружила на рынке уголок, где стали собираться старики, продающие всякие загадочные вещицы из своего домашнего хозяйства, и никто их оттуда не гонял. Там один дедушка торговал потрепанными дамскими романами – на каждой обложке полуголый красавец обнимал полуголую красавицу. Илона взяла как-то почитать – и пристрастилась к этой смешной литературе. В сущности, это был один и тот же роман – о том, как Она встретила Его, как они сперва друг другу сильно не понравились, а потом после всяких катаклизмов очень понравились. Книжки совершенно не были похожи на ту русскую классику, которую приходилось читать в институте, – они были куда добрее, они потихоньку внушали мысль: милая, у тебя все еще впереди.

Читая, Илона забывала о возрасте и о мешках с картошкой. Она выпихивала реальность из своей вселенной. И это было хорошо – душа отдыхала…

Когда были деньги, Илона покупала и новые толстенькие небольшие книжки. Как-то она разговорилась с Галочкой, убедила ее попробовать дамскую литературу, Галочка начала, распробовала и тоже втянулась, так что Толик посмеивался над ними: не иначе, ждут принцев на белых лошадках.

У соседей настоящая жизнь семьи происходила далеко, в Бельгии. Туда уехал Артем, там снова была беременна жена Максима. А тетя Таня, дядя Миша, Галочка и Толик жили короткими новостями и длинными телефонными разговорами.

– Все правильно, – говорила тетя Таня. – Их дело молодое. Опять же, Максим денег прислал, можно кое-что себе позволить. А что? А даже и не знаю! Все у нас есть… Сапоги! Галке новые сапоги нужны, вот!

Себе она ничего не желала покупать. Как вскоре оказалось – она уже слышала в себе зарождение болезни и решила: что переводить зря деньги на больную старуху? Решение не слишком мудрое – но для тети Тани совершенно естественное.

Она очень хотела дождаться второго правнука, она дождалась, она посмеялась, глядя на фотографии. На сей раз ей преподнесли мальчишку по имени Бруно, а впридачу новость – Артем встретил в Брюгге суженую, студентку из Португалии. Еще поди вспомни, где она на глобусе, эта Португалия…

А потом здоровье стало стремительно иссякать.

О том, насколько все серьезно, Илона узнала, увидев, как плачет во дворе Галочка.

– Так что же ты молчала? – спросила Илона. – Ну прямо как неродная…

И она подставила плечо, впряглась в тяжелый воз, хотя сама себе не призналась бы, откуда вдруг такое рвение. А это Илона вспомнила покойную мать, вспомнила отца, и, поскольку с годами стала задумываться о Боге и о судьбе, вдруг забеспокоилась: а ведь она чего-то родителям недодала. Возвращать долги покойникам мудрено, значит, нужно как-то замолить грехи доступным способом.

Получилось так, что лишь Илона и Галочка могли заботиться о тете Тане, обезножевшей и утратившей силы. Мужа не было – дядя Миша год как помер. А зятя она даже близко не подпускала: не хотела показываться перед ним во всем уродстве и нечистоте болезни, зять – хоть и свой человек, однако неродной, зачем его обременять, нехорошо это, неправильно, и за женщиной должны ухаживать женщины.

Тетя Таня просила Бога прибрать ее поскорее не потому, что так уж хотела помирать, ей было жаль Галочку. Молитва была услышана поздно вечером. И тетя Таня это поняла.

Рядом с ней сидела Илона, читала тупой женский журнал с гороскопами.

– Тетя Таня? – уловив движение, спросила Илона.

Тете Тане удалось сделать движение рукой.

– Пить? Да? Пить?

Удалось покачать головой – чуть-чуть.

– Теть-Тань, хотите, я вам вслух почитаю? Тут интересное… Да?.. Галочку позвать?

Тетя Таня понимала, что происходит. Следовало бы разбудить дочку и зятя. Но они, бедные, так устали, особенно Галочка, ведь каково ей, такой крохе, переворачивать и мыть неподвижную мать? Нет, дочку нужно пожалеть. Это – все, что сейчас можно сделать для доченьки. Продержаться еще малость и уйти совсем тихо, чтобы Илона не подняла тревогу.

Тетя Таня закрыла глаза.

– Вы спать будете, тетя Таня? Свет потише сделать?

Она не ответила.

Илона внимательно смотрела, как тетя Таня дышит. Она позвала соседку, позвала еще раз – и поняла, что тетя Таня уже далеко, дыхание еще есть, а самой тети Тани уже нет. Это было странное озарение, Илона себе не поверила, подождала еще немного. И вдруг поняла – нужно звать Толика и Галочку, они же никогда не простят, если в такую минуту не будут рядом с матерью. Илона быстро вышла из комнаты.

Галочка спала на диване, телевизор работал впустую. Толик сидел на кухне, пил чай. Илона остановилась, собираясь с духом, и вдруг поняла – нет таких слов, даже голоса нет, чтобы сказать, чтобы позвать.

А тетя Таня очнулась.

Ей было хорошо, как в юности, когда будило летнее солнце и каждый наступающий день был счастливым.

Первая мысль была: слава богу, обошлось. Вторая: Галочка, где Галочка? А уже потом тетя Таня поняла, что она не у себя дома.

Вернее, обстановка была похожая – диван, застеленный стареньким покрывалом, стол, секция с двумя витринами – посудной и книжной. Но все стало светлым, тусклые узоры покрывала и обоев словно ожили, зазолотились. Откуда-то шел свет, пронизывающий комнатку со всех сторон. И комнатка понемногу растворялась.

Тетя Таня осталась в теплом пространстве, и из всей прошлой жизни уцелела лишь плетеная корзиночка, которую она зачем-то прихватила с собой.

– Не бойся, – услышала она. – Теперь уже не надо бояться.

С ней говорил мужчина, одетый в светлое, а во что именно – она понять не могла.

– Где я? – спросила тетя Таня.

– Сейчас поймешь. Но сперва скажи – что ты взяла с собой?

– Да что я могла взять? Вот… – она показала корзинку.

– Пустая?

– Пустая…

– Все, значит, раздала?

– Да там ничего и не было… конфетки, карамельки…

Мужчина улыбнулся.

– Когда тебя в мир отпускали, дали приданое. Всем дают – и тебе дали. Должно было хватить на всю жизнь. Но тут такое дело – его следовало израсходовать, раздать, ничего не оставить. Если оставлять, беречь, оно засыхает. И, выходит, ушло впустую. Люди его в себе таскают, а оно гремит… А у тебя, видишь, в корзиночке – ничего. И это хорошо. Все раздала, и всем твоим хватило.

– Да я только печеньки, конфетки…

– Смотри.

Тетя Таня увидела людей – первого мужа, Митю, второго – Мишу, Галочку, Толика, Максима, Артема, маленьких Габи и Бруно, Митиных сыновей, незнакомых невесток. Но если внуки и правнуки были в правильном возрасте, то Митя и Миша, Галочка и Толик, – такими, как в лучшие свои годы. А за семьей толпились девушки – давние Галочкины подружки, рыдавшие у тети Тани на плече и приводившие к ней знакомиться своих женихов. А в ногах у семьи путались коты и кошки – все, сколько их перебывало в доме.

Но все эти люди стояли довольно далеко – рукой не коснуться. И, когда тетя Таня сделала к ним два шага, они отдалились, всей стаей поплыли по воздуху вдаль, вдаль…

– Вот им ты всю любовь, сколько от рождения получила, и раздала. Ты умница, против тебя многое было – а ты справилась, ничего себе не оставила. Ни крошечки у тебя не засохло и плесенью не покрылось. И корзиночка твоя пустая – тебе лучшая награда, милая.

Тетя Таня смутилась, опустила глаза.

– Какая уж там умница – добра не нажила, дочке только квартиру оставила…

– А хотела больше?

– Дочка же.

Мужчина вздохнул.

– Ничего, не беспокойся, что могла – то и сделала. И теперь ты свободна.

– От чего свободна?

– От забот, милая, от печалей… Теперь тебе будет хорошо.

– Обошлась бы я и без этой свободы, – строптиво заявила тетя Таня. – Но понимаю – срок настал. Сколько же можно у дочки на шее сидеть? Ну, забирайте меня, что ли.

– Иди…

Мужчина указал рукой направление, под ноги легла дорожка, совсем обычная песчаная дорожка, с мелкой зеленью по краям, и тетя Таня ушла.

* * *

Печально это – провожать хороших людей. Вот на краю большого пространства уголок кладбища, там Галочка, Толик, дядя Миша, Илона. Они уже немного успокоились и тихонько рассуждают, какое будут ставить надгробие.

Но, если вглядеться, не такой уж это и край; поле, где расставлены участники событий, не ограничивается городом, оно простирается дальше.

За кладбищем – речка, за речкой – дорога, и на этой дороге копошится техника, даже долетает запах горячего асфальта. Строится широкое шоссе, а в десяти метрах от обочины идет другая стройка – это Борис Петрович возводит свой ресторан. Вот он – полысевший, с дурацкой длинной прядью через всю плешь, орет на рабочих – не туда выгрузили кирпич. Ему хорошо – он делом занят! Близок день, когда директором ресторана он поставит свою единственную дочь.

А единственная дочь в смятении: как вышло, что она оказалась в постели с любимым? Женатый, любимый, чужой, лучший в мире – как это?.. Олег взял у приятеля-холостяка ключ от квартиры, и вот… стыд и срам, стыд и срам…

Олег тоже в растерянности. Этого нельзя было делать – но он сделал, и теперь он в ответе за эту женщину. Она стала его женщиной. Сказать ей, что это была ошибка, что они погорячились и поспешили, он не может. Потому что это неправда. Они долго держались, очень долго, и вот – случилось…

Слово «люблю» еще не прозвучало. Они оба смертельно боятся этого слова.

Олег едет по проселочной дороге, скоро ему выруливать на новое шоссе. Частично оно уже готово. Недалеко от перекрестка строится что-то непонятное, явно не для житья. Олег – сам строитель, и этот архитектурный маразм, мимо которого он проезжает раз или два в неделю, его даже развлекает. А едет он осуществлять авторский надзор – в Берсеневке наконец-то собрались строить поликлинику, настоящую, большую, и он занимался привязкой проекта к местности. Так что едет он и думает о двух женщинах – любимой и нелюбимой. Любимой голову морочить – грех, и нелюбимую бросить с ребенком – грех, все это называется «цугцванг» (Олег когда-то увлекался шахматами). На обочине голосует женщина, тех лет, когда можно спокойно сажать в машину, не ожидая амурных приключений. Она в благодарность рассказывает все окрестные новости – так Олег и узнает, что нелепое сооружение будет придорожным рестораном. И он думает: вот куда можно будет иногда выбираться с Ксюшей, днем их тут никакие знакомые не увидят. Ему кажется, будто Ксюша нуждается в таких развлечениях. А ей ничего не нужно – она и на городской свалке будет счастлива, лишь бы Олег был рядом.

Лида ни о чем не подозревает. Она очень неудачно упала на днях, повредила спину, сидит дома и, благо есть компьютер и Интернет, выполняет свои служебные обязанности, не показываясь на глаза Роме с Яшкой. И в самом деле – зачем? Ей даже за деньгами приходить не нужно – Яшка открыл ей счет в банке, и каждый месяц туда поступают деньги.

Рома – опять! – безуспешно пытается понять, на что он Аллочке – старый, чуть ли не на тридцать лет старше, некрасивый, маленький, а на нее высокие парни заглядываются. Вот он следит из машины, как Аллочка идет по улице, ведет за руку малыша, и ее рыжие жесткие кудряшки пронизаны солнцем. Он смотрит на нее, свою жену, и он счастлив. Он до самой смерти будет отдавать ей свою любовь, и ей, и маленькому Федору, и тому, кто появится на свет через восемь с половиной месяцев. Рома и Аллочка еще не знают о нем, а он уже живет, он – живая точка, которая потихоньку разрастается, и в ней есть все, что проявится, может, только через сорок лет. А высоко вверху для этой зреющей точки уже собирают приданое.

Яшка… ох, этот Яшка, сколько девиц через свою постель пропустил… Чего искал, на что надеялся? Или просто жил, как живется, ни в чем себе не отказывал? И долго ли его будут звать Яшкой? Полтинник же стукнуло…

Яшка тоже сидит в машине, в дорогом джипе, и не знает, куда ехать, – нигде его не ждут. Сегодняшние дела переделаны, завтрашние наметятся завтра, а сейчас – отдых, который его немного раздражает. И он принимает решение – просто покататься по городу, поглазеть по сторонам. Заодно, может, и с очередной девицей познакомиться…

Он обгоняет одну, стройную и тонкую, видя ее со спины, думает – а неплохо бы… Но, обогнав, узнает и прибавляет скорости – эту блондинку он знает, эта ему не нужна, с ней на один кокаин разоришься, и она может пойти с Яшкой только потому, что он, взяв на себя заботу о ней на ближайшие две-три недели, будет исправно давать деньги на дозы. Жаль девчонку, пропадет, пока что ей удается сохранять юный и цветущий вид, но она уже потеряла берега.

Яшка уносится вдаль, а блондинка подходит к дому, где живет Регина.

Регины там сейчас нет. А где она? А едет из аэропорта. Ей понравилось путешествовать. И она себе новую игрушку нашла – турецкие ночные клубы. Там она чувствует себя молодой и красивой. Вот только требуется бдительность и еще раз бдительность! Эти красивые и за подарок на все готовые мальчики сами могут такой подарочек преподнести – замаешься к врачу бегать. В молодости Регина не носила в сумочке презервативы, а теперь вот носит.

Едет она домой и думает: помирилась она с сыном, или предстоит делать ему подарок, чтобы перестал злиться. В последний раз упрекнул мать в том, что она всю жизнь за ним шпионила. Она попыталась объяснить, что мать должна быть в курсе, где и как ребенок проводит время. Но, видно, Артурчика уже сами звуки ее голоса раздражали. Он пригрозил, что уйдет из дома. Она не выдержала и спросила, как он собирается жить без денег и знает ли, что за съемную квартиру раз в месяц надо платить. Он же ответил примерно так, точных слов Регина не помнила: мать сделала все, чтобы он вырос беспомощным и во всем от нее зависел, но он вырос, он вырос, с этим придется считаться! Потом оказалось, что пора в аэропорт, и он быстро снес вниз ее чемодан на колесах, настолько сыновней любви все же хватило.

Регина подъезжает к дому и достает мобилку. С одной стороны, нужно же было еще из аэропорта позвонить, чтобы Артурчик успел выпроводить Диню, если Диня опять заявился в гости. С другой – есть смутное подозрение, что у сына другой приятель завелся, и неплохо бы на него посмотреть, а потом – выгнать! Хотя это такая публика… Вон Диню дважды из дому выставляла, а он опять просачивается. Когда она в отчаянии решила заводить ребенка, никто ее не предупредил о таких радостях материнства.

Кстати о Дине. Он – вон, в окошке виден, подкрашивает глаза. Чуть-чуть, самую малость. У него встреча с одним столичным чиновником, который прикатил по делам и пользуется возможностью втайне от своего начальства пошалить. Чиновник – дядька богатый, и Диня, который, в сущности, добрый и хороший товарищ, пока не истерит, думает: не пойти ли на встречу вместе с Артурчиком? Артурчик – яркий блондин, сам Диня – брюнет (крашеный, ну да ладно), так пусть у дяденьки будет разнообразие, будет выбор. В конце концов, если есть шанс перебраться в Москву и зацепиться там – грех упускать.

* * *

Шофер такси любезно втащил чемодан и две сумки по лестнице. У него были широкие, чуть покатые плечи, тонкий стан. Поднимаясь вслед за ним, Регина оценила ноги, бедра и ягодицы. Даже улыбнулась: с такими данными – и прозябать в шоферах. Но тут не Турция, тут нужно сдерживать благие порывы.

Регина вошла в залу и остолбенела – там у книжного шкафа стояла девушка. Это была удивительно красивая девушка, длинноногая, с прекрасными светлыми волосами, длинными и кудрявыми; Регина всю жизнь о таких мечтала. Лицо было сказочным – пряменький точеный носик, чуть вздернутый, пухлые губы безупречной формы, едва тронутые помадой, щеки и подбородок – изысканной лепки, глаза – обрамленные густейшими ресницами, и шея – совершенно лебединая.

Артурчик стоял рядом с этой голливудской феей и что-то ей объяснял. Он повернулся к матери – и Регина поразилась его безмятежно счастливой улыбке.

– Мам, это Алиса, – сказал Артурчик. – Ты нам кофе не сделаешь?

Он давно уже не обращался к матери так мягко и миролюбиво.

По всем правилам гостеприимства следовало уйти на кухню и включить кофейный агрегат, а пока он ворчит и плюется, принести сладкое; как раз дома имелись очень вкусные маленькие пирожные, которые Регина брала для себя, утешаясь тем, что в песочной корзиночке с фруктами, куда помещались чайная ложка крема, одна виноградина и одна мандаринная долька, было совсем мало калорий. Опять же, мать, видя, что сын привел девушку, не должна мешать молодежи, а после обязательных словесных реверансов уйти к себе, разве что ее нарочно попросят остаться. Но это было невозможно!

С кухни, доставая пирожные из холодильника, Регина услышала, как в зале хохочут Артурчик и Алиса. Их голоса составляли удивительную, райскую гармонию. И тут Регина поняла – смеются над ней, над старой, некрасивой, годной только на то, чтобы подавать кофе.

Мысль о том, что эта девушка может увести сына, и увести навсегда, вызвала что-то вроде рычания; Регина не знала, что способна на такие звериные эмоции. Приключение с Ксюшей показалось ей сущим пустяком, унылая и порой истеричная преданность Алекса тоже опасности не представляла; капризный и непостоянный Диня – тем более; никто из них, в сущности, не посягал на узы, связывающие мать и сына. А эта девица – посягнула! Она могла поманить – и он, забыв про все свои шалости, побежал бы следом.

Взяв себя в руки, Регина достала поднос, выставила чашки с кофе, три штуки, сахарницу, тарелку с пирожными, положила ложечки для кофе и вилочки для пирожных, совершенно не нужные, но ей хотелось смутить девицу, вряд ли знакомую с тонкостями сервировки. Она принесла поднос в гостиную, постелила на журнальный столик дорогую льняную скатерть, купленную впрок, для подарка кому-нибудь нужному, с тайной надеждой, что Алиса прольет на эту скатерть кофе и почувствует себя неуклюжей дурой.

Артурчик все еще показывал девушке домашние сокровища. Регина скрепя сердце признала, что внешне они – прелестная пара, очень друг другу подходят, оба светловолосые, тонкие, изящные. И тут же кто-то перепуганный заорал внутри: уведет, уведет! единственного! будет раз в месяц с ним в гости приходить! вообще уедет с ним туда, где до них не дотянешься!..

Она пустила в ход свой старый испытанный трюк – стала очень внимательно разглядывать Алису, так, как разглядывают африканскую гадюку в зоопарке: сквозь толстое стекло и с холодным любопытством. Алиса пыталась вовлечь ее в оживленную беседу, но куда девочке против старой опытной деловой женщины, умеющей выдержать двухчасовое сражение с поставщиками и добиться выгодных для себя цен. Регина умела напустить на себя презрительный вид и соблюсти нужную дозу высокомерия. Артурчик уже нехорошо смотрел на мать. Наконец Алиса поставила чашку на блюдце и притворилась, будто спешит. Артурчик пошел ее провожать, а Регина устремилась к окну: обнимет, проходя с ней через двор, или не обнимет?

Запела мобилка. Оказалось – Артурчик забыл свою на диване. Регина посмотрела на экран – это звонил Диня. Она нажала кнопку.

– Диня, Динечка, это мама Артурчика. Его сейчас нет, скоро придет. Вы давно у нас не бывали, а я как раз жарю ваши любимые колбаски. Вы там далеко? Забегайте!

Регина не знала, что Алиса, прощаясь с Артурчиком возле остановки, сказала прямо:

– Ну и дура же она у тебя.

– Дура, – согласился Артурчик. – Никак не поймет, что я уже большой мальчик.

– Приходи завтра, будет весело.

– Приду, конечно. Вот, держи…

Артурчик отдал Алисе цепочку с кулоном.

– Что я с этим буду делать? – спросила девушка. – В ломбард разве сдать?

– Можно и в ломбард.

– А если она заметит?

Алиса догадалась, что кулон стянут у Регины.

– У нее этих блестяшек много, не заметит. Ну, если что – сама виновата, денег дает – впритык, только на кофе с пирожками хватает. Давай, беги в ломбард. И за товаром.

– Бегу, солнышко. До завтра!

Они расцеловались – по-приятельски, в щеку. Алиса ушла, Артурчик остался стоять, глядя на прохожих. Возвращаться домой и слушать ехидные материнские вопросы он не хотел.

По другой стороне улицы шла молодая женщина, похожая на Ксюшу, вела за руку девочку. И Артурчика, впервые за все это безумное время, осенило: да у него же растет ребенок! Мать сделала все, чтобы он не думал о Ксюше и ребенке, он поддался, но война матери объявлена – и хотя бы поэтому нужно увидеться с Ксюшей и посмотреть на ребенка.

Приняв решение, Артурчик первым делом стал его откладывать – когда было подходящее настроение, то не было времени, когда было время – одолевал страх, как бы не встретили руганью, а когда совпадали время и настроение, то было пусто в кармане – к малышу с пустыми руками не пойдешь, а в компании, куда Алиса ввела Артурчика, деньги улетали со свистом: не клей же нюхать, все покупают кокаин, аристократический порошочек, и что – Артурчик хуже всех? О том, что будет, когда мать обнаружит пропажу драгоценностей, он старался не думать. Ну, покричит, замахнется, велика важность. Вряд ли нажалуется дядям – после истории с Алексом они к ней любовью не пылают, считают, будто она во всем виновата… а Алекса все-таки жалко… он-то как раз любил, а Динька – дурака валяет, и Игоречек дурака валяет, а с Рудиком, кажется, завязывается что-то серьезное, Рудик – безумно ласковый… как бы его полюбить?..

Артурчик был к матери несправедлив – в том, что он не вылетел из института, была исключительно ее заслуга. Она познакомилась с дамами на кафедрах и из своих деловых поездок привозила им дорогие подарки. Собственно, выбор этих подарков и навел ее на мысль о бутике – не пошлом и тошнотворном, где людям пытаются впарить китайский ширпотреб за натуральную кожу от «Piquadro», а о настоящем, где даже футлярчик для визитных карточек – из крокодила.

Так что Регина потихоньку начала присматривать помещение – и отыскала через несколько месяцев одно удачное. Ее позабавило, что это неподалеку от Лидиного дома. Она бы не слишком расстроилась, если бы заломили высокую цену, и нашла что-нибудь подешевле, но помещение перехватил конкурент, и тут ей вожжа под хвост попала. Регина решила заполучить не только торговый зал с несколькими комнатами, но весь дом. Дом был сталинской постройки, очень солидный, и она радовалась: вот такое не стыдно оставить Артурчику в наследство!

Интригу Регина начала грамотно – из всей родни выбрала для переговоров Гарика, своего ровесника. Дядя Лева и дядя Алик были уже старики и переставали понимать, что творится вокруг. А вот Гарик понимал. Он, конечно, был недоволен похождениями Артурчика. Хотя Регина старалась выгородить сына перед родственниками, но что же это за бизнесмен, если не умеет собрать нужную информацию? Но приобретение недвижимости его заинтересовало.

Гарик знал, что Артурчик уже перепробовал все, что оболванивает, и знал также, что наркоманы долго не живут. Так что дом в итоге должен был остаться семье – Рафику, его сестрам, сыну и дочери дяди Алика, их детям. О ребенке Ксюши он меньше всего беспокоился – эту тему в семье не поднимали, и ребенка словно бы не существовало.

А между тем Машуня росла, вот уже и в школу пошла, вот уже и принялась бунтовать против ненавистной скрипки.

Возможно, дали знать себя гены отцовских предков – девочка получилась довольно упрямой, и это несказанно радовало Ксюшу. Она видела – матери не удастся сломать Машуню так, как ее саму сломали. Девчонка однажды даже сбежала из дома, переночевала у одноклассницы. Если бы сама Ксюша такое хоть раз учудила – ей бы потом жилось гораздо легче; теперь она поняла, что ее покорность и страх перед матерью сильно ей в жизни навредили. Но иначе жить она уже не умела – а бунт был безмолвным, тайным, совершался два-три раза в месяц на квартире у человека, которого Ксюша никогда не видела. Олег говорил, что это – надежный друг.

Ксюша уже не понимала, как она жила без этого человека. Когда он обнимал – она таяла в его руках. Но принимать подарки боялась: вдруг мать начнет расспрашивать? И ей было все равно, есть у него семья, нет у него семьи… Он молчал об этом. И дочку, Дашеньку, отдал не в ту школу, куда ходила Машуня, а в другую, хотя та была ближе к его дому. Ксюша сообразила: возможно, за Дашенькой приходит мать (называть эту женщину женой Олега она не хотела), и он не желает даже случайных встреч, даже ни к чему не обязывающего знакомства.

На том, чтобы как можно чаще отводить ребенка в школу и забирать из школы, настаивала Лида. Ей был необходим контроль над внучкой. Ксюша в общем-то не возражала – одно удовольствие прогуляться с дочкой, такой красавицей. Дочка фигурой пошла в отца, тоже тоненькая, и ноги – отцовские, безупречные (своими Ксюша не была довольна). Опять же, они могли спокойно поболтать, зная, что бабушкино всеслышащее ухо далеко. Они и посмеяться могли, и зайти в дешевую кафешку (бабушка не одобряла кафешек, считая, что можно взять в супермаркете бессмертных булочек с корицей, а потом съесть их на кухне, с чаем).

Как раз из кафешки они и шли, и уже оказались возле самого дома, когда визг тормозов заставил их обернуться.

Движение на улице перед домом в последнее время было напряженное – и машин у народа прибавилось, и параллельную улицу, по которой всегда шел главный поток транспорта, городские власти наконец взялись чинить. О том, чтобы перебежать четыре полосы посреди квартала, уже и речи быть не могло – следовало идти к перекрестку и ждать зеленого кружочка и зеленой идущей фигурки на светофоре.

Но кого-то же понесло напрямик. Этот человек шел, явно не понимая – где он, откуда он, кто он. Шажки были мелкие, руки странно мотались, не находя покоя. Однако цель у чудака явно имелась – и этой целью был вход во двор, где жили Ксюша с Машуней.

Машины тормозили, огибали высокую фигуру, уже кто-то с кем-то столкнулся, кто-то кому-то ободрал бок, кто-то получил удар сзади в бампер. Человек, не останавливаясь и ничего вокруг не замечая, семенил, продвигался вперед – и вдруг Ксюша его узнала. Это был Артурчик.

Ровно миг она смотрела в знакомое, когда-то любимое лицо, теперь утратившее ангельскую свежесть и выразительность, ставшее серым, тусклым, тупым. Ровно миг – и оно пропало. Опять завизжали тормоза, из остановившейся машины выскочил шофер, на проезжую часть выбежали люди.

– Надо же так обдолбаться, – сказала женщина, следившая за продвижением Артурчика по улице вместе с Ксюшей.

– Наркош этих развелось… – буркнул старик, спутник женщины. – И поперся, и поперся! Шофер не виноват!

– Не виноват шофер, он сам под колеса полез! – отозвался другой прохожий. – Кажись, «скорую» пора вызывать…

– Ну, станет тебе «скорая» ездить ко всякой наркоте…

– Мама, мама! – закричала испуганная Машуня. – Идем домой!

Ксюша стояла, держа дочку за руку и не имея сил сдвинуться с места. В голове была одна мысль: нет, нет, это не Артурчик… ошиблась, ошиблась, это не он, это не может быть Артурчик…

Движение на одной из полос стало – люди столпились вокруг лежащего; кто-то, опустившись на корточки, щупал ему пульс, оттягивал веко.

– Допрыгался… – услышала Ксюша.

– Доигрался…

– Если что, я свидетель – шофер не виноват!

– Раньше так не было, а теперь вся молодежь колется!

– И всякую дрянь нюхают! Этот тоже чего-то нанюхался…

– Мама, мама, идем!

Машуня еще никогда не видела смерти. Но присутствие смерти она ощутила и перепугалась. Ксюша утратила всякое соображение – конечно, нужно увести ребенка, но там, на мостовой, – отец этого ребенка!..

Рядом с Ксюшей оказался мужчина, которого она признала по большим вислым усам. Целую вечность не видела – а признала.

– Так-то, миленькая… – скорбно сказал этот мужчина. – Теперь ты ей – и мама, и папа. Одна ты у нее, одна, понимаешь? Больше у доченьки никого нет… Значит, живи для нее… для доченьки своей единственной…

Он покивал, всем видом показывая скорбь, и вдруг отшатнулся. Ксюша даже не сразу поняла, что случилось. А это Машуня, которой дядька сильно не понравился, загородила собой мать и сердито посмотрела ему в глаза. Страх отступил перед более сильным чувством – и мужчина это понял.

Есть люди, которые способны влиять на события, лишь пока не чувствуют сопротивления. Если прочитают в глазах уверенное «нет» – отступают, и оказывается, что они правили миром лишь настолько, насколько им это позволялось.

– Нет! – безмолвно сказала девочка. – Нет, ты не будешь своим бормотанием пугать мою маму и повторять то, что уже до смерти надоело дома, в бабушкином исполнении!

Усатый дядька сделал шаг назад и затерялся в толпе.

– Мама?!.

Ксюша молча плакала. И тут уж не мама дочку, а дочка повела маму прочь от нехорошего места. И потом дочка, вспоминая, догадалась – мать знала того человека. И еще прошло время, прежде чем Машуня задала себе вопрос: а если знала, почему не поспешила на помощь? Но такие загадки были ребенку не по зубам, и они остались до лучших времен.

Дома, пока Машуня делала уроки, Ксюша все рассказала Лиде.

– Царствие небесное, – пробормотала Лида и вдруг засмеялась: она подумала о Регине.

А Регина была далеко – ездила за товаром. Вернувшись и не найдя дома Артурчика, она была сильно недовольна. Но он, даже загуляв, старался к утру вернуться.

На следующий день Регина, забеспокоившись, позвонила Дине.

– А я не зна-а-аю, – пропел Диня. – Я сам его сто-о-о-олько не видел… Это надо Рудика спрашивать, он теперь с этим чудиком-Рудиком…

В Дине острой булавочкой засела ревность. И кололась, и кололась! Но когда Регина позвонила ему в третий раз, потому что Рудик ничего не знал, а Артурчиков телефон все время был в отключке, Диня отыскал Алису. К Алисе он не ревновал – она была своя, все знала и понимала, и про нее голубая компания тоже все знала и понимала.

Алиса позвонила подруге Кате, которая как раз влюбилась в Артурчика – влюбилась, зная про его роман с Рудиком, но, слыхав также от покойного Алекса, что Артурчик имел отношения с женщиной, и, значит, он – «би», так что есть надежда. Катя заволновалась и развила бурную деятельность. Три дня спустя безымянное тело нашли в морге. Мобилки при нем, естественно, уже не было, кошелька – тоже.

Регина была невменяема. Но если бы кто сумел прочитать ее мысли, то очень бы удивился: сбив их в плотный ком, уплотнив и убрав лишнее, он получил бы слово «обокрали».

Обокрали! Забрали ребенка, в которого столько вложено!

Родня устроила замечательные похороны, на которых присутствующие разделились на две группы. Первая была – дядя Лева и дядя Алик с большими семьями, вторая – худенькие изящные мальчики и красивые девочки.

Гарик придумал – нужно отправить тетю Регину куда-нибудь подальше, чтобы она не сидела одна в опустевшей квартире; он даже договорился со своей женой, чтобы она сопровождала Регину в каком-нибудь заграничном путешествии.

Но не родственники, а Диня, Рудик и Катя пришли посидеть с ней и принесли продукты. Так уж получилось. Принесли они также две бутылки хорошего вина, и Катя, выпив, стала рассказывать, как она любила Артурчика и хотела от него ребенка. Регина сперва смотрела на нее, плохо понимая, что за чушь несет девчонка, потом до нее дошло – девчонка собиралась увести Артурчика, забрать его, сделать своим, привязать при помощи ребенка, женить на себе. Случилась истерика, напугавшая гостей до полусмерти.

Потом, когда Регина чуточку успокоилась, приехала тетя Римма, устроила плач с причитаниями. И родня общими усилиями за неделю так измучила Регину, что та замыслила побег – туда, где никто ее не знает и о ее беде не подозревает. Таким местом оказалась Италия. А в Италии Регина вспомнила про свой бизнес. Она знала, что в таком положении нужно чем-то занять себя, пока мысли не довели до намыленной веревки. Сперва она знала это теоретически, но потом убедилась – работает, и за две недели, объездив половину Апеннинского полуострова, присмотрела и набрала много качественного товара, ежедневно оправдывая себя словами: «А что мне еще остается…»

Мысль о Ксюше еще не пришла ей в голову.

Зато она прочно укоренилась в голове у Бориса Петровича. Он ухитрился посмотреть на дочку, на внучку, и решил: если Ксюшку выдать замуж за хорошего мужика, она еще и парней нарожает, а нет – так пусть хоть нагуляет мальчишку. Сделать так, чтобы он носил фамилию Бориса Петровича, несложно. Так что предстояли дипломатические ходы и маневры.

Но у Бориса Петровича был козырь – ресторан, поставленный в удачном месте и уже ставший популярным у богатой публики, для которой, как для той бешеной собаки, семь верст не крюк.

Лида сидела у окна, высматривала дочь и внучку, когда зазвонил телефон.

Городской телефон ей оставили, потому что мобильного она побаивалась. Опять же – за каждую минуту плати! А по городскому она могла хоть час, хоть полтора говорить – с Асей, с Тамарой, с Жанной, да пусть бы и с Илоной, хотя с давней подружкой разговора, правильного разговора пожилых женщин, не получалось: у той не было ни детей, ни внуков, ни ссор и примирений с родней.

– Алло, – сказала Лида.

– Лидия Константиновна?

– Да, это я.

Лида испугалась – кому и зачем она понадобилась? Не было прежних поликлиник, учреждений и собеса, а новые не внушали ей доверия.

– Ты. Ну, в общем, Лида, это – ты, а это – я, – сообщил мужской голос и замолчал.

– Какой еще «я»?

– Ну, я. Борис. Что, совсем забыла?

Лида чуть трубку не выронила.

Но характер у нее был сильный – со слабым характером невозможно быть главой семьи, воспитывать дочь и внучку.

– Не забыла, – выдержав паузу, ответила она.

– Ну, в общем, Лида, поговорить нам надо.

– Лидия Константиновна.

– Ну, как скажешь.

В этот миг Лида окончательно стала Лидией Константиновной, матерой старухой, хозяйкой в своем доме. Такой, как раньше – Анна Ильинична. Если бы ей поднесли волшебное зеркало – она бы увидела не совсем человеческое лицо со вздернутой верхней губой, и клыки вылезают. Ясно было – Ксюшин отец не просто так звонит, а у него что-то пакостное на уме.

Она ждала его слов, чтобы излить на него всю скопившуюся злость, а он молчал.

– Лидия Константиновна, я ведь теперь человек богатый, – наконец сказал он. – Не миллиардер, но… ну, в общем, деньги у меня есть.

Надо было ответить: да подавись ты своими деньгами! Но Лидия Константиновна держала этот ответ наготове и слушала, что будет дальше.

– Я решил тут поселиться. Мне подыскали хороший дом, в Берсеневке, земли при нем тридцать соток, теплица есть, я хлев построил. Дом двухэтажный, что еще?.. Через дорогу – луг, за ним озеро, летом можно купаться. Лидия Константиновна, ты чего молчишь?

– Слушаю.

– Ну так вот, деньги у меня тоже есть, не на последние этот домик купил. Машина, то-се… Я ресторан построил, ты, может, слыхала – «Фазенда». Нет? Золотишко! Я помню, ты все золотой кулончик хотела, как у этой твоей, с кем ты вместе работала.

Лидия Константиновна вспомнила тот кулон – большая капля из какого-то желтоватого прозрачного камня, в золотой оправе, Регина говорила, что очень дорогой.

– Для начала я тебе любой кулон куплю, какой пожелаешь. Чтобы помириться наконец.

– На черта мне твой кулон?

– Ну, что-нибудь другое куплю. Золотое, платиновое, телевизор во всю стенку, да что скажешь – то и куплю.

– Мне от тебя ничего не надо.

– Ты, Лидия Константиновна, остынь, посиди, подумай. А я потом еще позвоню. Бывай здорова.

Козел Петрович исчез.

– Кулончик… – с изумительной ненавистью прошептала Лидия Константиновна.

Была ли в мире драгоценность, которой можно было бы оплатить счет? А в счете – отравленная молодость, несостоявшаяся семья, вся жизнь – по указке покойной матери… но и Ксюша!..

Лидию Константиновну озарило – да он же, старый черт, подбирается к Ксюшке! Вспомнил о доченьке! Вспомнил! Ну, не сукин ли сын?!

Совсем неожиданные мысли заклубились у нее в голове, и она пыталась впопыхах разобраться в ситуации.

Ксюшка – дурочка, на золотой кулон она, может, и не купится, но если этот козел поведет в дорогой магазин, оденет с головы до ног, – что тогда?

Ксюшка – умница, понимает, что таких папаш надо гнать из дому поганой метлой и навозными вилами.

Ксюшка – хорошая мать, и если ей пообещают отдельную квартиру для Машуньки, она не устоит. Да, это получилось – воспитать Ксюшку хорошей матерью…

Ксюшка спит и видит, как бы сбежать от собственной матери, старой, больной и никому не нужной! Она о мужиках думает! Раньше женщина в тридцать восемь уже ставила на себе крест, помышляла только о семье, – тут Лидия Константиновна попыталась вспомнить хоть одну такую женщину и не смогла, – а теперь до гробовой доски только похоть на уме!

Наконец она успокоилась и решила – нужно объединиться с Ксюшкой, чтобы дать отпор Козлу Петровичу. Объединиться! Если только еще не поздно!

Она пошла в свою комнату и открыла тайничок в изголовье старой тахты. В тайничке лежали не нынешние мутные рубли – дожили, за плюшку, цена которой семь копеек, ну, восемь, просят тридцать рублей! – а доллары. Хранить деньги в долларах ее еще Регина выучила. Они лежали, рассованные по конвертам. Лидия Константиновна взяла один, потоньше. Вот надо было взять отсюда сотенку и заткнуть ей рот, когда она просила на парикмахерскую и новые туфли, – подумала Лидия Константиновна. Сэкономила – а теперь, матушка, расхлебывай… Козел Петрович и двести, и триста предложит – и выйдет, что мать плохая, а он хороший. Опередить надо, опередить!

– Бабуль, ты у себя? – услышала она звонкий голосок.

Машуня! Вот кто поможет!

– Машунька, иди сюда, дело есть, – закрывая тайничок, позвала Лидия Константиновна. Девочка вошла.

– Что, бабуль?

– Я тут подумала – давно мы с тобой маме подарков не делали. Давай-ка купим ей подарочек. Нужно как-то эти деньги разменять, – она показала стодолларовую банкноту. – И купить ей… купить ей… что, если золотое колечко?..

– Бабуль, у нее же нет ничего золотого, у нее только цепочка серебряная, с крестиком, перстенек, браслетик – тоже серебряные, – ответила разумная внучка. – Она не будет носить.

Лидия Константиновна вспомнила молодость – тогда колечко из дешевого золота с александритом казалось ей королевской роскошью. А теперь, видите ли, Ксюшка не станет носить…

– А что мы ей тогда подарим?

– Ну, я не знаю… Сумку, может? Она вчера свою сумочку чинила.

– Умница! Ты сейчас же пойдешь, разменяешь деньги…

– Бабуль, у меня же еще паспорта нет, мне не разменяют.

Лидия Константиновна задумалась.

– Тогда сбегаешь к тете Жанне, она тебе разменяет. И пойдешь…

Тут Лидия Константиновна задумалась. Кто его знает, какие сумки теперь в моде. В магазине и на рынке девчонке могут подсунуть какую-нибудь завалявшуюся дрянь. Выходит, нужно собираться с духом и идти самой. Хорошая черная сумка ко всему подойдет. Осталось только разменять деньги на углу и перейти улицу – там, через дорогу, есть магазин, в витрине которого выставлены сумки в большом количестве.

Лидия Константиновна выходила редко – болела и не желала толком разгибаться спина. Далеко ходить с палочкой она опасалась и немного завидовала бойким бабулькам: чешет такая через улицу через красный свет быстрее всякого спринтера, спина – колесом, на ногу припадает, ничего по сторонам не видит, тащит сумку на колесиках и сам черт ей не брат! У Лидии Константиновны так не получалось, а ведь в школе она быстрее всех в классе бегала, и на стадионе, и на лыжах…

До сумочного магазина было метров сто, не меньше. То есть, полсотни метров – до обменного пункта на углу, потом – перейти улицу и пройти еще столько же. Целое путешествие!

Не так уж много было в жизни Лидии Константиновны событий. И сперва все они разворачивались или в редакции, или поблизости. Потом центром вселенной стала Ксюша. После ее рождения, кормления, устройства в садик и в школу, была только одна вылазка в свет – всей редакцией выбрались на автобусе посмотреть усадьбу каких-то там князей и просто подышать свежим воздухом, съесть шашлычок на озерном берегу. Лидия Константиновна поехала потому, что можно было взять с собой Ксюшу.

Но поход в сумочный магазин сейчас был для нее почище перехода Суворова через Альпы. Она даже губы накрасила, даже взяла из шкафа сумку, которая много лет назад считалась выходной. Медленно двигаясь по улице, она смотрела вблизи на людей и на витрины, удивляясь: вот тут же был гастроном, а теперь продается всякая домашняя техника, тут был молочный, а стало – кафе «Соль с перцем». Было – как будто она приехала в другой город. И разноцветные рекламные растяжки над улицей казались ей залетевшими из другого мира – она, корректор с нечеловеческим стажем, там половины слов не понимала.

Сумочный магазин поразил безумными ценами. Лидия Константиновна и не подозревала, что такие существуют. Получалось, что надо возвращаться и менять еще деньги. Или же опять сэкономить – и позволить Козлу Петровичу вторгнуться в семью и навести свои порядки!

Лидия Константиновна стояла перед полкой с этими дорогущими сумками и собиралась с духом, чтобы совершить обратный путь, когда к ней подошла высокая и по-модному тощая женщина в черном.

– Лида? – спросила эта женщина.

Лидия Константиновна повернула голову и даже сразу не поняла, кто эта блондинка с чересчур короткой стрижкой. А когда поняла – чуть на нее палкой не замахнулась.

Угадав агрессивное намерение, женщина отступила на два шага.

– Лида, перестань, хватит, столько лет прошло! Перестань, говорю, сейчас охранника позову.

Лидия Константиновна нехорошо смотрела на Регину. Регина была старше – то есть, она всегда была старше, но сейчас выглядела на десять, да какие десять – на двадцать лет моложе. Тогда Варвара Павловна сказала, что у Лиды красивое правильное лицо, а у Регины какая-то несогласованность между длинноватым носом, разрезом глаз, рановато обвисшим овалом и еще какими-то частями, да еще прическа – на редкость неудачная, не нужны ей космы до плеч. Теперь все изменилось. Видимо, Регина сделала пластическую операцию. Нос остался прежним, это да, остальное как-то подтянулось и заиграло. Да и фигура – кто же знал, что ей нужно сбросить пятнадцать кило, и тогда явятся на свет довольно узкие бедра?

– Лида, ну давай наконец поговорим по-человечески, – предложила Регина. – Пойдем ко мне в кабинет и поговорим.

– Мне с тобой говорить не о чем.

– Но ведь ты зачем-то пришла в мой магазин?

– Твой магазин?

– Да. У меня теперь не трикотаж, а кожа – ремни, сумки, портфели. Натуральную кожу беру в Италии. Четыре точки в городе, сама езжу бог весть куда товар отбирать. И, если тебе интересно, привожу не только всякое китайское барахло, но и настоящий эксклюзив, могу даже помочь заказать сумку «Биркин».

Это слово ничего Лидии Константиновне не сказало. Зато вспомнилась кожаная юбка из салона, купленная Ксюше. Тут юбок не было, а были портмоне, которые не стыдно подарить президенту страны.

– Ну так для чего ты пришла? – Регина ухмылялась так же ехидно, как в молодости; видно, вытравить этого даже лучший пластический хирург не сумел.

– Хотела купить сумку.

– Так выбирай!

– Ты такие цены поставила, что приличному человеку не по карману, только всякому жулью.

– Вот тоже проблема! Мало ли что я поставила. Тебе будет особая скидка.

Слово «скидка» удержало Лидию Константиновну. Регина улыбалась. Две красавицы-продавщицы поглядывали издали и тоже улыбались. Пожалуй, можно было продолжить разговор. Ведь столько лет прошло – Машуне скоро четырнадцать…

– Эта! – Лидия Константиновна ткнула пальцем в самую дорогую на полке черную сумку.

– Ну, значит, эта, – согласилась Регина. – Даша, упакуй, запиши на меня, я потом положу деньги в кассу.

– Ты сказала – «скидка», – буркнула Лидия Константиновна.

– Ну да – девяностопятипроцентная. С тебя – триста рублей.

– Да ну тебя!

Итальянская сумка была просто замечательна.

– И это ты еще дешевую выбрала, – не унималась Регина. – Пройди чуть подальше, вон там, в глубине, полка. Там – настоящие сумки. За пятнадцать тысяч, за двадцать… Что ты так смотришь? Берут, берут! Получай свою сумку, таскай на здоровье!

У Регины запел смартфон, она для важных переговоров отошла подальше. Продавщица Даша вручила Лидии Константиновне сумку в фирменном пакете и сказала:

– С вас триста рублей.

Раз так – Лидия Константиновна выдала триста рублей и ушла из магазина самой быстрой походкой, на какую только была способна.

Уже на улице она подумала, что не следовало брать у этой гадины сумку – принципы важнее. Но ситуация была такая, что дорогой подарок Ксюшке необходим. И, бредя домой, Лидия Константиновна думала – если бы ей кто сорок лет назад сказал, что она поступится принципами ради барахла, она бы с тем человеком и разговаривать перестала.

А Регина, увидев Лиду, сразу подумала о ее дочери и о ребенке, которого Ксюша родила.

Раньше ребенок не вписывался в ее картину мироздания. Это было дитя Артурчика – значит, оно тоже могло претендовать на Артурчика. Но потом… Потом Регина стала наблюдать за родней и убедилась, что молодежь ее семьи строит планы на неплохое наследство. Это ей не понравилось. Хотя бы ради того, чтобы проучить эту молодежь, нужно было достать незаконную внучку, как пресловутого кролика из цилиндра. И предъявить!

Найти школу, где учится Машуня, было несложно. Регина увидела девочку и была сильно озадачена: почуяла упрямый нрав. Не то чтобы свой собственный – хотя что-то внучка от нее, может, и унаследовала, – а чужой, куда более прямой и не склонный к ехидству. Машуня была красива – это Регина оценила, красоту ей оставил Артурчик; Машуня была уверена в себе и непокорна – это непокорство в ней зрело и годам к восемнадцати должно было выплеснуться в полной мере. И Регина поняла, что Господь послал ей вместо способного только на дурацкий бунт сына внучку, которой можно спокойно передать бизнес – она справится! О том, что такими бывают дети, с самого начала получившие большую порцию материнской любви и доброты, без примеси материнских амбиций, Регина не подумала.

Она похвалила себя за вовремя сделанный Лиде подарок. Она продала бывшей коллеге дорогущую сумку за триста рублей из баловства и желания показать, что для нее и двадцать тысяч – пустяк, пусть нищеброды завидуют. Но теперь сумка открывала ей двери в Лидино жилище.

О сопернике с рестораном она еще не знала.

А соперник тоже вил петли и нарезал круги вокруг дома, где жили его единственная дочь и единственная внучка. Соперник тоже приглядывался и видел, что внучка – золото. Он был неглуп – понимал, что папочку, который чуть не сорок лет не давал о себе знать, доченька, скорее всего, выпрет из дома, да еще приласкает кочергой. Нужно было приучить ее к себе понемногу, подождать, пока первая вспышка злости пройдет, и вторая пройдет, и третья пройдет. Помирать Борис Петрович пока не собирался, мог пару лет потратить на примирение. Он планировал свозить Ксюшу в свои владения, угостить в собственном ресторане, сделать ей дорогие подарки, показать завещание. И потом – переселить вместе с Машуней к себе. Судьба Лиды его мало волновала – если эта дура не сумела дать единственной дочери правильного образования, чтобы дочь не бегала по детским садиками и не тарабанила там всякие польки-бабочки для малышни, то пусть сидит одна и кусает локти. А Борис Петрович еще держал про запас и такой соблазн, как бухгалтерские курсы и даже курсы дизайна. Чтобы стать хозяйкой «Фазенды», нужно разбираться в бухгалтерии, и он мог нанять лучших репетиторов. А если у Ксюши такая уж художественная натура, она будет сама оформлять помещение, покупать туда всякие дорогие штучки-дрючки.

Ксюша, естественно, этого замысла в подробностях не знала. Лидия Константиновна сказала ей только, что Козел Петрович объявился, и предупредила, что связываться с беглым папочкой не надо – чего доброго, затем приплелся, чтобы сесть на шею. Про ресторан она, естественно, не доложила.

Опять же, дорогая сумка… Поскольку наряжали Машуню, а Ксюшу – по остаточному принципу, то Ксюша немного удивилась подарку. Лидии Константиновне хотелось назвать цену, но она сдержалась – дочка могла что-то заподозрить. Теперь на повестке дня был еще какой-нибудь ценный подарок. Да и Машуню нужно было побаловать – чтобы встретить все домогательства Козла Петровича единым фронтом.

Машуня озадачила – на прямой вопрос, чего бы ей хотелось, так же прямо ответила: навеки прекратить музыкальные экзерсисы. Не потому, что музыка ей так уж ненавистна, а просто нужно время для других занятий. Она хочет стать веб-дизайнером, а не скрипачкой в провинциальном оркестре.

Лидия Константиновна оказалась перед выбором: она столько лет заставляла девочку играть на скрипке, что отступить было бы невозможно, это означало утратить немалый кусок власти в семье; но если не пойти на уступки, девчонка может из упрямства подружиться с дедом, которому на скрипку начхать, и вот это уже будет настоящее поражение.

– Ладно, – сказала она две недели спустя. – Бог с ней, с музыкой. Жаль, конечно, столько денег потрачено.

– И времени, – добавила внучка. – Моего, между прочим, времени.

Регина опросила своих молодых продавщиц, какие сумки и рюкзаки в моде у местных школьниц. Она уже погорела на том, что уличная мода не соответствует никаким каталогам и возникает непонятно откуда, на пустом месте, практически непредсказуемо. И вот – везешь прекрасный товар, дорогой, качественный, а женщины, причем зажиточные женщины, вдруг кидаются на какое-то китайское барахло, все разом, и начхать им на европейскую моду – у них своя завелась.

Заинтересовавшись синим рюкзачком, из тех, что продаются на оптушке, Регина отыскала что-то похожее в итальянском каталоге. Когда подарок привезли, она стала думать, как бы его вручить. Телефон Лиды она забыла много лет назад, мобильного Ксюши – не знала, да и не хотела встречаться с Ксюшей, и потому оставалось только подкараулить Машуню, чтобы та помогла наладить контакт с бабушкой.

Первая встреча была очень короткой – девочка только продиктовала номер городского телефона и убежала. Но Регина потом весь вечер была малость не в себе. Она и не подозревала, что способна так разволноваться.

И дальше началось до поры незримое состязание.

Борис Петрович прислал с оказией пакет овощей из собственной теплицы. Это были в основном помидоры разных сортов. Он знал, что Лидия Константиновна приучена к продуктовой экономии и помидоры не выбросит – органически не способна сунуть в помойное ведро годный для использования продукт. Так и получилось – она поворчала, побурчала, но подарок приняла, и это был хороший знак. Но второй такой подарок она отвергла, даже в дом гонца не пустила. Он удивился, потому что не понял причины. А причина была в синем рюкзаке, который Регина ухитрилась подарить Машуне – сперва позвонила, соврала, что есть в партии товара один недорогой, потом назвала цену, раз в пять меньше настоящей, потом просто прислала рюкзак, велев передать, что деньги можно отдать, когда будут. Машуня сперва обрадовалась, как всякая девочка, взяла обновку в школу, а там одноклассница из богатой семьи пришла в восхищение, так и выяснилась настоящая цена. Два таких подарка от Регины навели Лидию Константиновну на верное понимание ситуации. И она решила всеми силами держать оборону. Внучка принадлежала ей и только ей.

Борис Петрович узнал, где работает Ксюша, – это было нетрудно. Он пришел к ней в садик; его, разумеется, не пустили, и он околачивался у входа. Но туда же в нужную минуту подъехал Олег и забрал Ксюшу. Это немного озадачило Бориса Петровича, он ломал голову: хахаль или не хахаль. Но внешне Олег ему понравился – не красавчик, с виду – мужик толковый и надежный, вот бы заделал дочке сыночка… Не то чтобы Борис Петрович имел что-то против Машуни, внучку он одобрял, просто девка – это одно, а парень – совсем другое!

Лидия Константиновна поняла, что Регина не угомонится, и решила рассказать Машуне правду. Нынешние дети знают, откуда беременность берется, и Лидия Константиновна, при полнейшем отсутствии у нее фантазии, сочинила-таки складную историю, как Ксюша увлеклась красивым молодым человеком, как встречалась с ним, невзирая на материнские благоразумные предупреждения, как Регина прервала этот роман бешеным скандалом, как потом не давала Артурчику возможности увидеться с Ксюшей, ну и так далее, в том же духе, вплоть до нелепой смерти Артурчика. По этой версии во всем была виновата именно Регина – из-за нее Машуня осталась без отца, а Ксюша – без мужа.

Вся беда была в том, что Машуня росла умной девочкой, и у нее как раз настала пора активного сопротивления, тем более – что она уже накопила сил и стойкости. То, что напела бабушка, она не могла воспринять как истину, она должна была все проверить. Бабушке она уже давно не доверяла – еще и потому, что знала, как эта бабушка издевается над матерью. Она точно угадала причину Ксюшиной покорности и дала себе слово: с ней такие фокусы не пройдут.

Машуня встретилась с Региной, услышала от нее множество комплиментов и поняла – этой тетке тоже нельзя доверять. Но Регина все же была умна, и девочка проболталась: нашелся дед. Эта новость Регине совсем не понравилась. Дед мог вынырнуть из небытия только по одной причине – ему вдруг понадобились дочь и внучка.

Борис Петрович не зевал. Он тоже знал, откуда дети берутся, и захотел разобраться, какой сукин сын облапошил его дочку. Это было нормальное желание отца, ощутившего себя собственником и защитником своего ребенка. Но Борис Петрович еще и забеспокоился, не вылезет ли на свет Божий этот папуля, когда узнает, что Ксюше принадлежит «Фазенда»? Насчет Олега он понимал – не этот. А кто «этот» – еще только предстояло дознаться.

Все трое – и Лидия Константиновна, и Регина, и Борис Петрович, – понимали: идет война всех против всех.

А вот Ксюше было не до войны. И даже разговор с отцом, который упрямо, не слушая Ксюшу, толковал про ресторан и про завещание, ее почти не коснулся. У нее было событие поважнее.

– Мы с Леной разводимся, – сказал Олег. – Дашка уже большая, а у Лены кто-то завелся, она сама предложила разбежаться. Я подумал, что это будет правильно, мы с ней давно чужие люди. Оксанка, почему ты никогда меня о моей жене не спрашиваешь?

– А разве надо? – удивилась Ксюша. – Понимаешь, я ведь тебя люблю…

Она хотела сказать: я не сделаю ничего такого, от чего пострадали бы наши отношения. Пусть эти отношения тайные, встречи редкие, и им за все годы близости почти не довелось просыпаться вместе в одной постели…

– И я тебя люблю, – ответил Олег. После нечаянного Ксюшиного признания ему было легче произнести это слово.

Они лежали в чужой постели, под чужим одеялом, только простыни были свои. Олег прижимал к себе Ксюшу – а она прижималась вся, всем телом, не желая лишаться ни капельки его тепла.

– Ты пойдешь за меня замуж? – спросил Олег.

– Разве это необходимо?

– Необходимо! Сколько можно скитаться по углам?! – вдруг взорвался он. – Я ведь домой приходил – как в морозильную камеру! Я хочу жить с тобой, я хочу, чтобы ты мне щи варила и рубашки гладила! Чтобы дом был, понимаешь?!

– Олеженька, а мама?

– Что – мама? Покричит и перестанет. Ну не обязательно же вместе с ней жить. Будем приходить в гости.

– Я у нее одна, – обреченно сказала Ксюша. – Тут уж ничего не поделаешь…

– Машуня с ней останется. Уже большая девочка, присмотрит за бабкой.

– Машуня с ней не останется. Машуня только и ждет возможности от нее сбежать. И вообще – я слишком люблю Машуньку, чтобы навязывать ей на шею маму. Лучше пусть я сама… а она пусть уедет учиться…

Олег понял, что этот разговор может кончиться ссорой.

– Я люблю тебя, понимаешь. И мы будем вместе. Прямо сейчас, – пообещал он и поцеловал Ксюшу.

Мысль, которая родилась у него в голове, была услышана на небесах и одобрена. Когда мужчинам в голову приходят такие мысли – там, на небесах, праздник.

Месяц спустя Ксюша узнала, что беременна.

– Мы же предохранялись! – воскликнула она, лежа в гинекологическом кресле. И нечаянно соврала – Олег поставил крест на предохранении. Он в свое время сказал, что это его забота, и Ксюша ему полностью доверилась. И он же решил, что у них будет ребенок; будет нормальная семья – папа, мама, двое детей. Он знал, что Ксюша под страхом смерти не станет избавляться от его ребенка.

Теперь ей предстояло все рассказать Лидии Константиновне. Набраться наконец мужества и поговорить с матерью так, как должна говорить взрослая женщина. Потому что детство кончилось – поздновато, но кончилось.

И вот она идет по улице, готовясь к трудному разговору.

– Мне сорок лет, и я имею право…

* * *

На поле – два пространства. Одно – тесное, ограниченное четырьмя улицами. И в нем кипят нешуточные страсти.

Регина, стоя в аптеке и дожидаясь Машуни, строит скверный план. Она хочет вывести из игры Бориса Петровича. Она уже собрала всю информацию о Машунином дедушке и не отдаст ему внучку. Ценность Бориса Петровича заключается в ресторане «Фазенда». Значит, ресторана у него больше не будет. Этот деревянный дизайн так хорошо горит… курятник, где породистые куры несут дедушке неимоверной величины яйца, тоже хорошо горит… а если на пепелище найдут обугленный труп хозяина курятника, так совсем замечательно…

Яр усмехается. Ему нравится эта мысль.

Борис Петрович делает еще одну попытку помириться с Лидией Константиновной и с дочерью. Он сам привез совершенно идеальные продукты и золотое колечко для несостоявшейся супруги. И он тоже не лыком шит, этот Борис Петрович. Он просто-напросто обратился в частное детективное бюро и узнал о Регине. Далее он рассудил так: есть женщина – есть проблема, нет женщины – нет проблемы. Регина много путешествует. Однажды она из путешествия не вернется – вот и все…

Яр и тут усмехается. Эти двое прекрасно развивают подсунутую им тему. Только нужно будет кое-что им подсказать. Вот Регине – чтобы отправилась в Италию как раз накануне поджога, чтобы оказаться полностью вне подозрений. И картинку, картиночку показать: пламя, крики, суета, и непонятно откуда взявшаяся рука бьет Бориса Петровича по голове, и падает тело наземь, сверху же рушатся перекрытия курятника. А Борису Петровичу – что она любит небольшие круизы, вот, скажем, есть восьмидневный «Жемчужины Адриатики», отправляется из Анконы, для его замысла очень даже подходит… Билет на эту самую «Жемчужину» не такой уж дорогой, Регина будет искать встреч с парнями, которые согласны принимать дорогие подарки, тут-то и можно поставить ловушку. Подвыпившая старуха вышла ночью на палубу, перегнулась, сверзилась в воду – прекрасная получилась картинка, осталось лишь подвесить ее перед внутренним взором Бориса Петровича. И заодно внушить ему, что никакой он не старик, еще крепок и бодр, в случае пожара сам кинется тушить наравне с молодыми парнями и понабежавшими соседями. Тут-то все и случится.

Лидия Константиновна не умеет молиться. Комсомольская молодость к этому не приучила, а потом она обиделась на господа Бога, чуть было не отнявшего у нее единственную дочку. Но теперь она молится. Пока Ксюша возится на кухне, Лидия Константиновна смотрит в потолок и твердит:

– Забери их Господи, забери их обоих, ну что тебе стоит?..

Имеются в виду Регина и Козел Петрович. О том, куда забрать, она умалчивает – и так все ясно. Лидия Константиновна молится о справедливости – ведь оставить ей, матери, ее единственную дочку и единственную внучку будет только справедливо. И все будет, как прежде – мать, дочь, внучка. Это – нормально, это – правильно.

Лидия Константиновна не знает только, что Ксюша, собравшись с духом, ровно через минуту войдет в комнату и скажет:

– Я жду ребенка, мама.

– Что? – не поняв этих простых слов, спросит Лидия Константиновна.

– Мама, я жду ребенка.

– Ты? Ребенка? Ты с ума сошла! Откуда?!. Зачем?!.

– У моей дочери будет сестра, мама. Или брат. Я так решила.

– Идиотка! Шлюха! Не будет у тебя никакого ребенка!

И в самом деле – на кой он Лидии Константиновне?

Вот только Лидия Константиновна не знает, что в комнате незримо присутствует еще один человек, отец этого ребенка. А Ксюша знает, она спиной чувствует – этот человек за ней, он опора на всю оставшуюся жизнь, его силы хватит на двоих, и эта сила сейчас перетекает в нее, эта сила уже разбудила способность к сопротивлению.

Лидия Константиновна сдуру начинает перечислять, сколько вложено в неблагодарную Ксюшку, в ее единственную дочь, и каковы по этому случаю Ксюшкины долги и обязанности… Она такое сколько раз уже проделывала – должно сработать!

– Я все знаю! Но моя дочь никогда не будет единственной! У нее будет сестра или брат, у нее будет отец! У нас будет семья! Я замуж выхожу! Сколько можно встречаться по чужим углам? Все! Я так решила!

И пространство меняется!

Ксюша, выбегая из дома, разрывает тонкую пленку, в которой замкнуты страсти и затеи троих стариков. Она сама не замечает этого, только чувствует, что ей становится легче дышать. Их пространство сужается до размеров большой комнаты, большой серой кубической комнаты, где можно разбежаться по углам, уткнуться каждому носом в свой угол, ничего не видеть и не слышать, а ее пространство вырастает до такой величины, что стен больше нет. Она впервые ощущает свободу человека, который не боится говорить правду.

Но ей вдруг становится страшно – до полусмерти.

Она понимает, что сейчас может произойти.

* * *

Машуня возвращалась домой с Пашкой, одноклассником. Они шли по улице, держась за руки. Им было некого бояться – мама, Ксюша, о Пашке знала, а во двор, чтобы бабка увидела из окна поцелуи, Пашка не войдет.

Да и когда же еще целоваться, если не в пятнадцать с половиной лет?

О том, что их увидят соседки и донесут бабке, Машуня не беспокоилась. Ну, увидят, ну, донесут, так что же – мир рухнет? У нее уже сформировалась женская хитрость: бабка не станет сильно наезжать, потому что перегнет палку – и внучка просто уйдет жить к другой бабке или даже к деду.

– Твоя мама, – сказал Пашка.

Машуня остановилась и удержала одноклассника.

Ксюша стояла на улице в полной растерянности, но Машуня не сообразила, что с матерью неладно.

– Мама, не надо меня больше встречать. Ты что, хочешь увидеть, как я целуюсь с Пашкой? Ты не знаешь, как это делается? – сердито спросила дочь.

– Машунька, ты не понимаешь…

– Чего не понимаю? Ты что?.. Не может быть! Ты с бабулей посралась!

– Маша!..

– Ну, поругалась. Мам, это же нормально. Все с родителями ругаются. Чем ты хуже?

Ксюша невольно улыбнулась.

– Что, опять ей все должны, а она – вся в белом? – Машуня уже знала все сценарии домашних стычек. – И она опять за сердце держится? Ну, мам! Успокойся! Она сейчас звонит тете Доре и рассказывает, какая ты неблагодарная дочь. Она всегда так делает. Это у тебя сердечные приступы скоро будут, а не у нашей бабули. На ней пахать можно, – преспокойно сообщила дочь.

– Машунька, ну как ты можешь? У нее же слабое сердце! – возмутилась Ксюша. – Ты видела, сколько она лекарств пьет? И спина!..

– Видела. Наша бабуля – артистка. Ты ведь тоже это знаешь! Только ты ее боишься, а я – нет! Мамочка, миленькая, она знает, что я ее не боюсь, мне она таких шоу не устраивает! А тебе – можно!

– У нее никого нет, кроме меня… – обреченно сказала Ксюша.

– А почему?

Ответа на этот вопрос у Ксюши не было.

– Мама… Я что, тоже буду, как ты? – тихо спросила Маша. – А ты – как она? И ты тоже будешь мне кричать: я для тебя в лепешку разбилась, у меня никого, кроме тебя, нет?! Мама! Так же нельзя!

Ксюша вдруг поняла – дочь просто ненавидит бабулю, ненавидит так, как это бывает лишь в пятнадцать лет и в черно-белом мире. И в самом деле – можно ли любить такого человека? Покоряться, терпеть, нести свой крест, исполнять свой долг – можно, да… Хотя тут возникает странный вопрос – нужно ли бабуле, чтобы ее любили? Любви ли она просит, выделывая свои трюки?

– Она просто села тебе на шею, – не дождавшись ответа, каким-то слишком взрослым голосом произнесла Маша. – И если у нас с тобой… если будет то же самое… Мама, я уеду. Я договорюсь с бабушкой Региной, и мы вместе уедем…

– Бабушка Регина будет вести себя точно так же. Ты – единственный человек, кому она может сесть на шею. Но я…

– Значит, буду жить одна!

– Машуня… – Ксюша собралась с духом. – Машунька, ты только не пугайся… У тебя будет сестра. Или брат.

– Сестра или брат? У меня? Ты что, мам?

– Да. Мы с Олегом… ну, у меня есть Олег, уже давно… ну, в общем, ты поняла… И он зовет меня замуж…

– Мамка!.. Мамка, иди! Это же классно! – вдруг Машуня опомнилась. – А бабуля знает?

– Я ей сказала. И… ну, в общем… Маш, ты иди домой, посмотри, как там она…

– А что – она?

– Я не знаю… Я ей сказала и ушла…

– Мам… – тут и Машуня, похоже, испугалась. – Ну, мам… ничего… полежит и успокоится… Мам, ты не бойся! Ничего с ней не сделается! Она это переживет!

Но голос девочки стал какой-то фальшивый.

– Да я понимаю, что не сделается, а все равно…

Теперь и Ксюшин голос зазвучал фальшиво.

– Ты же ее знаешь, она всегда так: помираю, помираю…

– Ну, да, знаю, не первый год…

Вдруг Маша прижалась к матери, обхватила ее за талию, изо всех силенок прижала к себе.

– Мам, а твой Олег придет к нам жить? Или ты к нему пойдешь? Мам, не оставляй меня с ней!

– Ты ее настолько не любишь?

– Мам, да. Она сама никого не любит. Мам, если бы она нас любила – ты бы ее не боялась…

Они стояли посреди улицы в обнимку. Пашка смотрел издали и не понимал – ждать ему Машуню или же уйти. Он видел – случилось что-то неожиданное, даже, наверно, опасное. Наконец он понял, что не может бросить подружку, и тихонько стал приближаться.

Он хотел, чтобы Машуня его увидела и поняла, что он рядом, что – не бросит.

А Лидия Константиновна лежала на тахте. Как доплелась, держась за сердце, – и сама не поняла. Там колотилось, постукивая, что-то тяжелое, и сперва страшно мешало дышать, а как легла – вроде бы полегчало.

Рядом присела Анна Ильинична. У окошка стоял Яр. Он не изменился – был все тем же тридцатилетним красавцем, и Лидию Константиновну это не удивляло. К тому же, ей нужно было пожаловаться Яру на неблагодарную Ксюшу и упрекнуть его – рассказывая, как хорошо посвятить свою жизнь единственному живому существу, он ни словом не намекнул на возможную неблагодарность.

– Ничего, Лидка, ничего, – говорила Анна Ильинична. – Это все очень просто. Ты отдай Однолюбу то, что ему нужно, и тебя отпустят. Я вот все никак не отдам – а он меня дразнит. Еще немного, говорит, еще чуть-чуть, и заберу. Выиграю у тебя – и заберу. И отпустят. Отдай, чего уж там…

– Это – что, мама? – спросила Лидия Константиновна.

– То, что было дадено. Однолюб – он хитрый. Не вздумай с ним спорить, протянет руку – и отдай, пока жива. А то так с тобой и останется. Вот я, дура старая, что-то вдруг поскупилась. Мое же – чего мое за просто так отдавать? А теперь и не знаю, как ему спихнуть, все вот пытаюсь проиграть, который уж год не могу проиграть. Лидка, он хитрый, не связывайся, отдай сразу!

– Что – отдать? – уже беззвучно спросила Лидия Константиновна.

– Тяжесть свою. Чувствуешь – тебе тяжело? Камушки в сердце, такие шершавые и стукаются? А это – оно. Я с ним играю, а он смеется. Помучайся, говорит, поскучай еще, голубушка. Весело ему! Просил, говорит, ты не отдала, а теперь – держись за них, говорит, дура старая! Сколько я с ним играю? Двадцать… двадцать пять лет уже, что ли? Каждый день, каждый день… И избавиться не могу. Вот они…

Достав из кармана халата, Анна Ильинична высыпала на тахту фигурки. Они, темные и сморщенные, были как зародыши зверьков.

– Не называл я вас дурой, Анна Ильинична, – сказал Однолюб. – Это вы неправдочку сказали.

– Смотри, вот, и у тебя такие есть, – продолжала Анна Ильинична.

– Что это, мама?

Анна Ильинична нехорошо посмотрела на Однолюба.

– А вот и скажу, – заявила она ему. – Что мне терять-то?

– Да я и сам скажу, – ответил он.

– Не хочешь, чтобы я говорила? Вот ты как! Так если ты, черт, не хочешь – значит, я это должна сделать! Тебе назло!

Вдруг лицо Анны Ильиничны исказилось, углы рта обвисли, глаза едва не вылезли из орбит, целясь в дальний угол потолка.

– Ой, божечки мои, а вдруг скажу – и мне зачтется? А?

Но не было ни ответа, ни иного знака с потолка.

Анна Ильинична вздохнула.

– Ничего вам уже не зачтется, голубушка, – заметил Однолюб. – Потому что поздно. Сидеть вам тут до скончания веков.

– Сама знаю, – огрызнулась старуха. – Лидка, отдай ему это – и лети! А то – останешься, как я, в углу куковать!

– Что отдать, мама?

– То, что просит.

– А я ведь ничего не прошу, – сказал Однолюб. – Заметьте, милые дамы, я стою и молчу.

Анна Ильинична взяла фигурку, положила на середину ладони, и темная жесткая масса ожила, шевельнулась, стала расти, розоветь, расправлять лапки.

– Вот – мальчик, смотри, Лидка. Каждому человеку выдан запас этой, и не выговорить… Мне вот было дано на троих мужчин, на двух дочек и на сына, и на внуков шестерых, вон они, внуки, вот – в складку завалились. Должно было на всех хватить. А засохло во мне, как корка, как корочка хлебная. Потому что вот этот рядом терся, сволочь!

Старуха запустила в Однолюба фигуркой.

– Любить лишь раз нужно, твердил! Хорошо лишь одного любить, это правильно, за это все похвалят! Верной надо быть, талдычил, черт!

– Я, что ли, вам это сказал, Анна Ильинична? – почти искренне удивился Однолюб. – Время такое было – все верность женихам соблюдали. У вас одной разве жених с фронта не вернулся?

– У Польки, у Розки, у Тамуськи, у Нинки… – стала перечислять Анна Ильинична. – Так Полька вообще по рукам пошла! Что – и мне надо было? Что – я такая? Не-ет, я не такая! Божечки мои, стыдоба-то какая – у нее Ваську в сорок четвертом убили, а она уже в сорок шестом с кем попало путалась! Я-то помню!

– А Розка? – подсказал Однолюб.

– А Розка первая замуж выскочила, дуреха. Первая! В сорок пятом! Зимой, в феврале! Лидка, это он про тетю Розу. Когда похоронку получили, ревела в три ручья, а в сорок пятом – здрасьте! Зимой! Влюбилась! В кого? В Лешку! Ей на него всегда было начхать, а пришел с фронта без руки – так нате вам, влюбилась! Про Саню забыла, а с Лешкой – в загс! Не-ет, я себя хранила! Я – не такая! Я если полюблю – так до смерти! Одного! И чтоб ни-ни!

В голосе была яростная гордость. Такой Лидия Константиновна родную мать не знала.

– А Константин Иванович?

– А что – Константин Иванович? Родители гундели – иди за него да иди за него, тебе уж тридцать, скажи спасибо, что хоть этот сватается. А ему-то – сорок девять, какая там любовь? Замуж вышла, при чем тут любовь? Вот – Лидку свою родила. А любила – его одного, другого любить не могла.

Анна Ильинична повернулась к портрету – а портрета-то и не было. Одно темное пятно на обоях, да и оно тает, тает, тает…

* * *

А пространство сужается.

И есть в нем место еще для одной живой души. Пока еще – живой. Для нее приберегли этот угол.

Она крепко сидит в ловушке, поставленной Однолюбом. Много лет сидит. Деваться ей некуда. Годы не те, чтобы что-то затевать. Вроде – некуда…

* * *

Дверной звонок был старый и с придурью – дребезжал через раз. Илона не стала его чинить: кому надо, тот будет жать на кнопку так и сяк, пока не дождется звука.

Она чистила картошку, очень хорошую картошку, сама отобрала из целого мешка, когда звонок подал голос. Вставать и открывать дверь не хотелось. Звонок не унимался. Илона, шаркая древними шлепанцами и бормоча нехорошие слова, пошла в прихожую.

– Илонка, это я, открой! – кричала из-за двери Галочка. – Я это!

Дверь распахнулась, Галочка ступила на порог, и Илона даже испугалась – что с ней стряслось?

Вроде и не так давно встречались в супермаркете, возле хлебных полок. Или нет – Галочка забегала вечером, у нее чайная заварка кончилась, Илона поделилась и еще дала майонез; пожадничав, она набрала на рынке пакетиков дешевого майонеза, который отдавали по пять рублей, потому что срок годности практически истек, и потом только поняла, что никогда не будет делать салатов, для которых он требуется.

Галочка изменилась страшно, именно что страшно – личико сделалось с кулачок, плечи как-то очень жалко обвисли.

– Илонка, у меня к тебе разговор, – сказала она. – Ты понимаешь… в общем… ну, пойдем на кухню, что ли? В общем, такой вот разговор…

– Что случилось? – спросила Илона. – На тебе лица нет.

– Вот то и случилось. Ну… ну… вот даже и не знаю, как начать.

– Проходи, садись, я чайник поставлю.

Илона порадовалась, что успела сунуть две пустые бутылки в мусорник. Это было для нее достижение, которым она могла гордиться, – всего две бутылки с прошлого вторника, и то – не днем, а лишь на сон грядущий. Чтобы лучше спалось, то есть – для здоровья.

Она быстро накрыла мусорник крышкой, ополоснула руки, вытерла их кухонным полотенцем, купленным двадцать лет назад, и выставила на столик чашки. К чаю было печенье из неведомой страны, тоже базарного происхождения – с истекшим сроком годности, ну да что ему, печенью, сделается? Сколько Илона ни брала дешевых продуктов, продаваемых с поддона – вывозился поддон на пятачок возле овощных рядов, товар разлетался вмиг, поддон исчезал, и поди докажи, что тут только что шла бешеная торговля! – ни разу не отравилась. Да и было ли когда, чтобы человек отравился макаронами?

Галочка села, положила руки на колени, вдруг спохватилась, достала из кармана халата пузырек, вытряхнула две таблетки и запила их водой из-под крана.

– Ты что, простыла? – спросила Илона.

– Хуже. Ну, в общем… В общем, я – все. Была сегодня утром у врача. Онкология. Ну вот, сказала.

– Так это теперь лечится.

– Если вовремя захватить, может, и лечится, а у меня, Илонка… У меня – не вовремя. Поздно…

– И что, врач так прямо сказал? – не поверила Илона.

– Ну, не совсем прямо. Сказал – положение очень серьезное. Попросил телефоны детей. Ну, я и говорю – старший, Максим, уже в Америке, младший, Артем, вообще в Австралии, и внуки все там. Чего их беспокоить? Старшей, Габи, всего четырнадцать, Бруно – двенадцать. Остальные – крохи.

– Не мог он так сказать. Им нельзя так говорить.

– Ну, нельзя. Спросил, с кем я живу. Я рассказала про Толика. А он – нужно объяснить детям, что положение серьезное. Возраст у вас, говорит, уже значительный, вы всю жизнь работали и обо всех заботились, пускай теперь о вас позаботятся. Лекарства выписал…

– Ну, мало ли, что он имел в виду! Галка, мы ведь уже не девочки! – пылко заговорила Илона. – У нас уже и должны быть болячки!

– Это онкология, Илусик. Онкология. Я же не от зубодрала это услышала. Ну, хватит! Я должна позаботиться о Толике. Дети и внуки не пропадут. А Толик… Нельзя, чтобы он один остался. Илонка, если что – забери его! Будь с ним!

– Ты с ума сошла! Он что – кот, чтобы его забирать?!

– Он не сможет один, понимаешь? Я его всюду за руку вожу. Он немного видит, но очень плохо. Илонка, я подумала, подумала – только тебя и могу попросить! Ты – единственная, понимаешь? Только тебе могу его доверить!

– Мне?! Ты что?!.

Вспомнилось жуткое – как Галочка и Толик нашли ее спящую на лестнице, потому что она не смогла попасть ключом в замочную скажину.

– Да, тебе, тебе! Я же тебя всю жизнь знаю, я сейчас только на тебя могу положиться! Помнишь, как ты с мамой сидела? Помнишь?

– Да ну тебя…

– Илонка, я его люблю, ты даже не представляешь, как я его люблю, – помолчав, сказала Галочка. – Мы столько лет вместе… И я, знаешь, что поняла? Раньше я просто не умела так любить. У нас ведь не все сразу наладилось, через два месяца после свадьбы чуть не разбежались. А потом… Знаешь, как два деревца, которые растут рядом и корнями переплелись? Я боюсь, Илонка! Я боюсь, что ему без меня будет очень плохо! Он ведь здоровый, только глаза уже никакие и спина побаливает, так ты смотри, чтобы он шерстяной шарф носил на пояснице… Я боюсь, что он не захочет без меня жить! Ну да, да, все на том свете встретимся!.. Но если человек сам над собой что-то сотворит – то не встретимся, вот что страшно. Илонка, Христом-Богом тебя прошу – обещай, что ты его не бросишь!

Илона до смерти перепугалась.

Жизнь ведь кое-как наладилась. Было место на рынке, была хорошая хозяйка, понимавшая, что сидеть в мороз возле мешков с картошкой желающих мало; хозяйка знала, что Илона раза два в неделю набирает себе пакет лучших клубней, и ни слова ей не сказала! Были подружки в картофельном и овощном рядах, были подружки, торгующие колготками, которые немного завидовали Илоне – она целый день сидела, а они стояли. На рынок Илона шла с удовольствием, хотя приходилось вставать ни свет ни заря. На рынке было множество событий, и случались такие бурные романы, что подолгу обсуждались во всех пикантных подробностях, и это было Илоне очень интересно. Квартирантка – спокойная, платит вовремя, проблем не создает, парней к себе не водит. Хватало денег на квартиру, на еду, кое-какую одежду можно было раздобыть на рынке – Илона однажды за пять кило картошки получила почти новый и недешевый пуховик, который бомж, как видно, вынул из мусорного контейнера. Телевизор работал, газовая плита работала, с сантехникой тоже все было в порядке, чего же еще надо?

И вдруг в эту жизнь вторгается необходимость строить совсем новые отношения с соседом…

Как, как Галочка представляла себе эти отношения?!.

– Галка, он же знает меня, как облупленную, на кой я ему сдалась?.. – безнадежно спросила Илона.

– Вот именно поэтому, Илусик. Я тебя знаю, ты его не бросишь. А дети будут помогать. Максимка, Артемка – они же тебя помнят!

– Ну так пусть они его к себе заберут!

– А вот это не получится. Он не поедет.

– Это еще почему?

– Потому… Он же меня не бросит. Помнишь, как мама каждое воскресенье к дяде Мише ездила? И Толик с ней ездил – до последнего, пока уже чуть ли не на руках ее через все кладбище нес. Он меня не бросит, точно тебе говорю. Иначе – разве бы я сейчас тут у тебя сидела? Илонка, я даже не знаю, как просить… Ты же его знаешь! И он тебе доверяет!

– Вот, смотри! – Илона открыла мусорник и показала две пустые бутылки.

– Опять?

– Ну да. Понемножку, понемножку… Галка, я же другой уже не буду. Я на самое дно опустилась, выкарабкалась, дух перевела, и больше ничего не хочу. Ты на мои руки посмотри!

Руки вполне соответствовали ремеслу – хотя и в нитяных перчатках лазишь в мешки за картошкой, а кожа грубеет, и грязь под ногти забирается – никак не выковырять.

– Как же быть-то? – тихо спросила Галочка. – Илонка, все я понимаю… да только выхода нет… Я так надеялась!.. Думала – ты не откажешь! Радовалась…

– Радовалась?..

– Да…

Это было уму непостижимо. Илона не знала, что можно так чувствовать и так говорить. Галка любила Толика уже не женской, а совсем ангельской любовью. И, когда говорила о нем, ее лицо преображалось – она, со всеми своими морщинами, становилась похожа на юного ангела, ангела-подростка, седые волосы делались того белого цвета, какого человеку, даже старому, не полагается.

И на Галкины слова отозвалось то, что Илона задушила и похоронила в черных щелях души, как раньше, в позапрошлом еще веке, девицы тайно душили подушкой и закапывали на пустырях незаконно прижитых младенцев. Она вспомнила Рому. Вспомнила, как бежала следом, чтобы объяснить ему состояние своей души. Вспомнила, как, не догнав, села на какую-то оградку, захотела заплакать – и запретила себе плакать. Эта погоня в ее памяти стала реальностью, абсолютной реальностью, и тело помнило все ощущения. И вспомнила Илона, как уходил отец. И вспомнила, как, глядя на Ромины сборы, беззвучно повторяла: «Это уже было однажды, это уже было однажды».

В душе ожила сила, которую Илона считала иссякшей. А она, оказывается, всего лишь спала, дожидаясь своего часа. И это сила, а не Илона, приняла решение, ей оставалось только подчиниться.

– Галка… ты это, не реви… Не реви, слышишь! Я его не брошу!

* * *

Вот и все.

Яр захочет отомстить той, что порвала цепочку нелюбви. Он сунется к Ксюше после похорон. Он начнет бормотать про что-то единственное, про долг единственного перед тем, по чьей милости он стал единственным, другого-то Яр не умеет. Но рядом с Ксюшей – Машуня и Пашка. Машуня встанет так, чтобы загородить собой мать от чужого и неприятного дядьки, Пашка встанет рядом со своей подругой.

Они возьмутся за руки, чтобы этот чужой видел: они вместе и потому им не страшно. Вот они стоят плечом к плечу – и что ты им сделаешь? Слова бесполезны – Машуня ненавидит слово «единственный», а Пашка, которому она много чего о себе рассказала, готов подраться за свою подругу хоть на кладбище.

А потом, решив все проблемы с могильщиками, подойдет Олег. И просто посмотрит спокойным взглядом. Бывает у мужчин такой вроде бы спокойный, а на деле – очень нехороший взгляд, говорящий взгляд: это – мои, ты их не тронь!

Поединок взглядов будет молниеносным.

И никто не поймет, куда подевался странный дядька. Был – и не стало.

Рига

2 января 2015 года

Content

Далия Трускиновская
Единственные