Кристианна Брэнд

Не теряй головы

Christianna Brand

Heads you lose

© Christianna Brand, 1941, 1944

© Школа перевода В. Баканова, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

* * *

Кристианна Брэнд (настоящее имя – Мэри Кристианна Милн, 1907–1988) – известная британская писательница, одна из знаменитых на весь мир мастеров «золотого века» английского детектива, таких, как А. Кристи, Дж. Хейер, Э. Гилберт и Н. Марш.

Автор более двадцати романов и сборников рассказов, она несколько лет возглавляла Британскую ассоциацию остросюжетной литературы.

Моему таксику Дэмпсти, а также мистеру и миссис Риз из Исталиверы, за их к нему доброту

Действующие лица

Стивен Пенрок, сельский сквайр, и его гости

Леди Харт

Фрэнсис Харт – ее внучка

Венис Голд – ее внучка

Генри Голд – муж Венис

Бунзен – дворецкий

Грейс Морланд – глупая женщина

Пайпа Ле Мэй – ее кузина

Тротти – их служанка

Среди этих десяти самых обыкновенных людей – две жертвы и один убийца

Глава 1

Возле дома Пенрока, на террасе, Грейс Морланд заканчивала сильно размытый акварельный набросок заснеженной колокольни. Слева железнодорожная линия эффектным зигзагом рассекала пухлые белоснежные холмы; справа фабричная труба воздевала к небесам свой закопченный перст, а над нею высился грандиозный столб черно-серого дыма. Однако Грейс Морланд предпочитала закрывать глаза на уродливые следы человеческой деятельности, а потому изобразила холмы без железной дороги и трубу также обошла вниманием, сосредоточившись на колокольне, ибо конструкция, возведенная во славу Господню, безусловно, вправе считаться живописной.

Были у колокольни и другие преимущества. Чтобы рисовать ее, требовалось обратиться к Стивену Пенроку с трепетной просьбой о позволении посидеть на террасе, ибо только оттуда колокольня видна в идеальном ракурсе.

– Я никому не помешаю, – уверяла Грейс Морланд, глядя на сквайра умоляющими бледно-голубыми глазами. – Буду сидеть тихо, как мышка!

Вряд ли она могла кому-нибудь помешать на занесенной снегом террасе, где гулял ледяной ветер.

– Да-да, конечно, – снисходительно и равнодушно отвечал Пенрок. – Сидите сколько хотите. Но ведь вы, кажется, уже рисовали ее раньше?

Конечно, рисовала! Акварель «Колокольня старой церкви в пору, когда цветут колокольчики» и сейчас красовалась над камином у нее дома, в Пиджинсфорд-коттедже, а «Колокольная старой церкви. Осень» томилась в чулане под лестницей у самого Пенрока – он ее вытаскивал перед приходом Грейс Морланд и вешал на стену в столовой. Весной, летом, осенью и зимой мисс Морланд робко спрашивала позволения посидеть на террасе, никому не мешая, и всякий раз засиживалась допоздна, так что хозяин дома вынужден был пригласить ее к чаю или ужину, а затем проводить до коттеджа. И все же он не предложил ей руку и сердце – ни зимой, ни весной, ни летом, ни осенью.

Пенрок в свои пятьдесят был высок, прям, хорош собой, с пробивающейся сединой, которая его ничуть не портила, и удивительными глазами, не то голубыми, не то зелеными, как море. Если заглянуть с утеса на побережье Корнуолла в холодную прозрачную глубину, вы увидите в точности цвет глаз Пенрока. Были в этих глазах и доброта, и улыбка, и дружелюбие, но не было любви – ни намека на нежные чувства, по крайней мере для Грейс.

Она с тревогой посмотрела на часы. Половина пятого, уже сгущаются сумерки. Дольше сидеть на террасе невозможно. Не попросить ли разрешения прийти завтра? Но завтра, по всей вероятности, снег совсем растает. На холмах он еще лежит пышными шапками, а здесь, в долине, почти сошел. Уже и сейчас приходится напрягать воображение. Правда, ветер такой холодный – ночью вполне может случиться снегопад… Однако за ней вот-вот кто-нибудь явится и, должно быть, позовет к чаю. Неужто о ней забыли? У Пенрока сейчас гости: леди Харт, давний друг семьи (она навещала Пиджинсфорд еще при дедушке нынешнего владельца), и Генри Голд, муж одной из ее внучек, Венис Харт. Грейс представила себе, как они сидят и уютно попивают чаек, а о ней и не вспоминают, оставили одну мерзнуть на террасе. Зайти в дом нет никакого повода – ведь если она и впрямь никому не хочет мешать, нужно всего лишь спуститься с террасы и по растаявшему снегу дойти до мостика, отделяющего сад Пенрока от ее собственного сада. Без четверти пять она уже будет пить чай у себя дома. Грейс начала нехотя убирать кисти.

И тотчас же ускорила процесс, заслышав голоса за стеклянными дверями. Выскочивший на террасу черный таксик немедленно принялся разнюхивать, что здесь нового. Вслед за ним показались Венис Голд и ее сестра Фрэнсис.

Мисс Морланд, уже полчаса их дожидавшаяся, разумеется, была сама не своя от удивления.

– Ах, миссис Голд! Мисс Харт! Как вы меня напугали! Я как раз собирала вещи, хотела тихонько уйти к себе в норку, как маленькая мышка. Чтобы никому не мешать!

– А не хотите сперва выпить чаю? – вежливо спросила Венис. – Мистер Пенрок велел вас привести.

– Можно мы сначала посмотрим вашу картину? – спросила Фрэн.

Она успела подзабыть, как выглядят обычно картины мисс Морланд.

– Когда снег, все такое красивое, правда? И даже эти неряшливые холмы становятся какими-то осмысленными, и эти черные деревья, и железная дорога убегает вдаль…

Сестры остановились перед мольбертом.

«Какие они красавицы!» – печально думала Грейс. Венис, к счастью, уже вышла замуж за этого ужасного еврея, Генри Голда, зато Фрэнсис свободна – слишком даже свободна, и до того хорошенькая, что в груди щемит. Венис вполне соответствует фамилии Голд. Золотая паутинка – смотришь на нее, и кажется – вот-вот подует ветерок и унесет ее в зачарованную страну. Фрэнсис тоже высокая, стройная как тростинка, у нее такие же изящные руки и узкие ступни с высоким подъемом, но чувствуется в ней какая-то отвага, словно она готова помериться силами с целым светом и беззаботно выйти победительницей. По контрасту со светловолосой сестрой-двойняшкой Фрэнсис брюнетка: черные волосы вьются мягкими локонами, темные глаза сияют, полные губы накрашены ярко-алой помадой, и вся она – словно тропический цветок, что внезапно расцвел в этом сугубо английском саду. «Цветы! – мрачно думала Грейс Морланд. – Паутинки!» Если бы Грейс была цветком, то типично английским. Скажем, колокольчиком, который неплохо смотрится в лесу, а подойдешь поближе – блекнет и увядает. Будь она паутинкой, то самой обыкновенной, пыльной серой паутиной, без всяких там золотых искр. Куда уж ей тягаться с этим буйством восхитительных красок, с молодостью и весельем сестер Харт, с торжеством жизни, которым веет от их сияющих глаз и нежных рук? В ее-то тридцать восемь, какие могут быть шансы у Грейс?

Они стояли перед картиной, обняв себя за плечи на холодном ветру.

– Азиз, лапочка, только не на мольберт мисс Морланд! – выговаривали они песику, а неизменно вежливая Венис добавила: – Как мило, мисс Морланд! Колокольня… Очень, очень мило!

Фрэн оказалась безжалостней. Всегда предельно честная с собой, она не умела лицемерить – даже из вежливости, даже из милосердия. Она искала, что бы хорошего сказать о картине, но правда вырвалась наружу:

– А почему вы рисуете колокольню? Она же такая уродливая!

Бедняжка! Не умеет ценить прекрасное, только и всего. Если человек сам не понимает, бесполезно ему объяснять, как красива колокольня старинной церкви, проглядывающая сквозь голые ветви деревьев, когда справа от нее расположена небольшая рощица, которую так удачно уравновешивает слева чудный маленький коттедж мисс Морланд. И никаких трудностей с перспективой: одни только крыши виднеются над верхушками яблонь из сада мистера Пенрока.

– Кстати, – сказала Фрэнсис, рассматривая акварель в подступающих сумерках, – это же лес, где убили судомойку?

Судомойка – не Пенрока и не Грейс Морланд, а просто чья-то судомойка – раз под вечер, прошлым летом, попрощалась со своим кавалером, а потом ее нашли в жутком виде: руки бедняжки были связаны за спиной ее же собственным поясом, а голова отделена от тела одним взмахом косы. Коса лежала тут же, рядом. Тело, голова и орудие убийства были небрежно свалены под деревом, словно убийце вдруг надоело зловещее занятие и он его бросил, не стараясь даже скрыть улики. Именно благодаря такой небрежности полицейским оказалось невероятно трудно найти хоть какую-нибудь зацепку. Ни зловещего свертка с метками из прачечной, ни хирургически умело расчлененного трупа, ни веревки, завязанной характерным морским узлом. Ухажера, конечно, сразу нашли и тщательнейшим образом допросили, так же как подруг и родных, но все без толку. Несколько жалких шиллингов остались нетронутыми в сумочке покойницы. Аляповатую брошку сорвали с платья, а затем – вероятно, рассмотрев и сочтя дешевкой – швырнули на труп. Кроме этого несчастного тела, в лесочке не осталось никаких следов ночного ужаса. Маньяк ли, вор или мститель – нападавший пошел своей дорогой. О нем так ничего и не узнали.

Фрэн первой вошла в гостиную через стеклянные двери.

– Азиз, ко мне, мой хороший! Ах, смотри, что ты наделал – все лапки грязные! – Она подхватила песика на руки и принялась вытирать ему лапы носовым платком. – Вот вам мисс Морланд! – сообщила Фрэн Пенроку, стоявшему спиной к камину, где ярко пылал огонь. – Она рисовала жутко мрачный пейзаж с той рощицей, где нашли судомойку.

Пенрок вздрогнул. Его тогда одним из первых позвали на помощь. Кто-то из местных наткнулся на мертвую девушку в леске и совсем потерял голову со страху.

– Бедное дитя, – проговорил Пенрок. – Ужасная история. Никогда не забуду, в каком состоянии были ее родители и несчастный молодой человек… И ее… ее голова… – Побледнев, он добавил, словно стараясь отвлечься от страшного видения: – Сейчас уже, наверное, концов не найдешь. Какой-нибудь бродяга скорее всего. Понадеялся, что у нее есть при себе деньги…

– Какой переполох был в деревне! – Фрэн бережно усадила Азиза в кресло. – Сыщики, фотографы и репортеры толпами. Наверное, никогда здесь такого оживления не случалось.

– Надеюсь, и не случится больше, – с чувством отозвался Пенрок.

– Так вы в то время здесь гостили? – спросила Грейс, предприняв неловкую попытку погладить Азиза.

Песик немедленно соскочил с кресла и уселся на полу, нервируя мисс Морланд пристальным взглядом.

– Это случилось в самом конце каникул, – объяснила Венис. – Фрэн с бабушкой, как обычно, гостили у мистера Пенрока, а мы с Генри проводили здесь последнюю неделю медового месяца. Лето не лето, если хоть несколько дней не провести с Пеном!

Она нежно улыбнулась Пенроку.

– А как поживает дорогая леди Харт?

– О, у нее все хорошо, она сейчас спустится. Джеймс Николл тоже здесь, вы знаете?

У Джеймса Николла в местной бухте стояла парусная лодка, хотя бо́льшую часть лета молодой человек проводил в деревенском пабе. Грейс он запомнился рассеянным, немного вялым и весьма неряшливым студентом. В последнее время он начал, хоть и без особого рвения, принимать участие в делах семейной фирмы и стал чуть менее неряшливым, хотя по-прежнему постоянно витал где-то в облаках. Его опекун и родной дядя, суровый старик, присматривал за племянником – надо отдать молодому человеку должное, он не давал серьезных поводов в чем-либо себя упрекнуть. При первой же угрозе войны дядя-опекун сбежал в Америку. Было бы ради чего бегать, с легким злорадством подумала Грейс – не далее как вчера она прочла в газете его некролог. Несомненно, племяннику достанется жирный куш; между прочим, говорят, мистер Николл сейчас в армии…

– Ах, какая радость! Я слышала, он нынче носит военную форму?

– Как же, как же, наш отважный мальчик в грубой шинели! – с мягкой насмешкой ответила Фрэн. – Он не знает, какой рукой положено козырять, и наверняка всегда шагает не в ногу, а в остальном бравый вояка. Сейчас у него увольнительная на неделю, и мистер Пенрок пригласил его к себе. Да, милый Пен?

Вот и прекрасно, думала Грейс, согревая замерзшие ноги у очага. Быть может, Фрэнсис займется этим Николлом, раз уж он получил наследство, и отстанет наконец от мистера Пенрока. «Милый Пен», вы подумайте! Скорее бы принесли чай.

– А вот и бабушка! – воскликнула Фрэн.

Сестры бросились к двери.

– Бабушка, ну как ты, подремала?

Старая леди больше всего напоминала пышный свежеиспеченный каравай, на который сверху посадили горошину вместо головы. Она весело вкатилась в комнату, сияя улыбками.

– …А вот мисс Морланд, – прибавила Венис.

– Она рисовала рощицу, где прошлым летом девушку убили. – Фрэн все никак не могла успокоиться, настолько ее поразил странный выбор художницы.

Леди Харт, слегка удивившись, уселась в кресло под бурные оправдания Грейс.

– Ах, вот хорошо, Генри и Джеймс уже здесь! – заметила старушка. – Я хочу чаю.

На первый взгляд могло показаться странным, что двое настолько разных людей так тесно сдружились. Генри Голд – ярко выраженный еврей, хоть и без анекдотических черт: невысокий, худой, некрасивый, с озаряющей все лицо, чуточку плутоватой и неотразимо обаятельной улыбкой. Джеймс Николл – почти на голову выше, слегка сутулый, с вечно сонным взглядом интеллектуала, отстраненно взирающего на человеческую суету. Единственный здесь в военной форме, Джеймс не хвастался своей летной карьерой, уделяя ей всего лишь насмешливо-ленивую улыбку.

– Как я рада вас видеть, мистер Николл, и в хаки! – восхитилась мисс Морланд. – Или вас нужно звать капитаном? Или майором? И эти очаровательные ромбики на погонах! Для меня большая честь пожать вашу руку.

– Да неужели? – удивился Джеймс.

– Вы были во Франции во время всех этих ужасов? Дюнкерк и прочее? Прошу вас, расскажите о ваших приключениях! Или… – Она продолжила громким шепотом: – Быть может, вам не хочется говорить об этом?

Джеймсу очень даже хотелось говорить об этом, только не с мисс Морланд.

Генри пришел ему на помощь:

– Он все время просидел на аэродроме, уткнувшись в карманное издание «Бесплодных усилий любви».

Завидует, конечно. Ох уж эти евреи!

– А вы, мистер Голд, я смотрю, не в военной форме, – промолвила Грейс.

– С его профессией не берут в армию. – Венис ринулась на защиту мужа. – Он еще в самом начале войны хотел пойти добровольцем, но ему не разрешили. Сказали, он на своем месте нужнее.

Генри усмехнулся, прикрываясь ладонью. Милая Венис! Как будто его волнует мнение нелепой старой девы. Однако в глубине его души небрежная неприязнь к мисс Морланд усилилась и приобрела личный характер.

Азиз с недовольным видом отошел от Грейс, устроился на коврике у камина и занялся сложными гигиеническими процедурами.

– Солнышко, здесь нельзя! – пожурила его Фрэн, подталкивая в бок носком туфельки. – Воспитанные собаки так не делают!

Поразительно, изумилась Грейс, устремляя взор в неведомую даль, – ну можно ли вот так привлекать к этому общее внимание?

И сказала, чтобы заполнить паузу, которую никто, кроме нее, и не заметил:

– Азиз – что за странное имя?

– Потому что он у нас черненький, – ответила Венис, как будто это все объясняло.

Мисс Морланд смотрела непонимающе.

– В честь доктора-индийца из «Поездки в Индию»[1], – любезно пояснил Генри. – А матушку нашего песика звали Эсмис Эсмур.

Грейс прикусила ноготь, возведя к потолку выцветшие голубые глазки.

– «Поездка в Индию»… «Поездка в Индию»… Нет! Не попадалось. – Отринув таким образом «Поездку в Индию», она умиленно добавила: – Очень странно, я ведь так люблю книги о путешествиях!

Наступило зловещее молчание. Мисс Морланд поняла, что сморозила что-то не то, и в попытке замять неловкость весело проговорила:

– Надо же, такса! Я бы собаку немецкой породы не стала заводить. Особенно в военное время.

– Не стали бы? Вот глупость! – сказала Фрэн.

Леди Харт мягко заметила, что нельзя же сдать Азиза в камеру хранения до окончания войны.

– Ах, ну разумеется, я понимаю, некоторые очень привязываются к собакам, – поспешно отозвалась Грейс. – Он, конечно, милый зверек. Откуда он у вас?

– На парашюте с неба спустился, – буркнул Джеймс и с милой улыбкой добавил: – Под видом англиканского священника.

Священником в Пиджинсфорде был некогда отец мисс Морланд.

– Ну да, у них воротник – как ошейник, – подхватил Генри, и приятели покатились со смеху, с несколько истерическими нотками.

Тут вошел с подносом старенький дворецкий, ступая по-кошачьи осторожно – его мучили мозоли.

– А еще, мисс Фрэн, вам тут посылка. Из почтового отделения в Торрингтоне доставил курьер. Она на столе в холле.

– Это моя новая шляпка! – Фрэн сорвалась с места и схватила дворецкого за руку. – Скажите, Бунзен, это шляпная картонка? Квадратная, вот такого размера?

– Примерно такого, мисс.

– Значит, она! Как чудесно! Я просила прислать ее сюда, только не думала, что так быстро… Здесь, конечно, я ее носить не смогу – у местных жителей будет разрыв сердца. Бабулечка, вот посмотришь! Ты вечно жалуешься, что нынче шляпки не такие дурацкие, как были в ваше время. А эта – еще какая дурацкая!

Так оно и было. Фрэн вернулась в гостиную, нацепив шляпку поверх своих темных кудрей, улыбаясь и раскланиваясь на все стороны, и покружилась, чуть зардевшись под взглядом сонных карих глаз Джеймса. У Пенрока сердце болезненно сжалось – такая она была милая, веселая и бесхитростная, с этим смешным пучком цветов и перьев на голове.

– А тебе нравится, Пен? – спросила она, вдруг подойдя к нему и с простодушной улыбкой заглядывая в глаза.

Не успев опомниться, он за руку притянул ее к себе и поцеловал, прямо при всех.

– Ты маленькое чудо! – воскликнул Пенрок, а потом, сообразив, что сделал, прибавил со смехом: – Эта шляпка – просто наваждение какое-то! Скажите, мисс Морланд, это ведь необыкновенная шляпка, правда?

Грейс оцепенела, словно примерзла к стулу. Так холодно ей не было и на террасе, хотя там дул ледяной ветер, а здесь огонь полыхал в очаге. В одно-единственное мгновение рухнули все ее мечты.

Она тоже не совладала с собой, только совсем не из-за любви к Фрэн, крикнув со злобой:

– По-вашему, это шляпка? Не шляпка, а не пойми что! Господи, да я бы даже мертвой в канаве не хотела бы людям показаться на глаза в этом безобразии!

Все смотрели на нее с удивлением.

Фрэн медленно сняла шляпку.

– Простите… Жаль, что вам не нравится. Конечно, это просто глупая безделка, но мне она показалась довольно симпатичной.

Должно быть, мисс Морланд обиделась за свою картину, решила Фрэн.

Грейс засобиралась уходить.

– Я, наверное, была слишком строга, – пробормотала она, слегка смутившись при виде несчастного лица Фрэн. – Шляпка, конечно, очаровательная, просто мы здесь к таким не привыкли. В деревне, да еще в военное время, люди думают все больше о серьезных проблемах. Не правда ли, мистер Пенрок? Вы поймете, вы ведь живете среди нас. Эта блестящая лондонская молодежь…

Пенрок не пожелал обсуждать своих гостей при них.

– Позвольте, я вас провожу, – сказал он и, не удержавшись, добавил: – Чтобы с вами ничего не случилось в рощице.

Фрэн и Венис вышли вместе с ними на террасу.

– Какая злая, – растерянно проговорила Фрэн, глядя, как Грейс и Пенрок медленно идут по заснеженной лужайке. – Я ей, кажется, ничего плохого не сделала. За что она так о моей шляпке?

– Боюсь, дело не в шляпке, – нехотя отозвалась Венис. – Похоже, Пен в тебя влюбился.

Фрэн поморщилась:

– Боюсь, что так. Вот смешно, с чего бы вдруг?

– Фрэн, это началось давным-давно. Ты еще совсем маленькой была. Он всегда тебя больше всех любил. То есть меня любил тоже – и сейчас, конечно, любит. Но с тобой все по-другому, и вот – прорвалось. Скажи, а ты не могла бы в него влюбиться? Он такой милый.

Фрэнсис ответила с сомнением:

– Ну, не знаю… Конечно, он чудесный, и я бы стала богатой и могла постоянно жить в Пиджинсфорде…

– Ты и так богатая! – засмеялась Венис.

– Да, в том-то и дело. Одним корыстным соображением меньше, а я не знаю, смогу ли выйти за Пена без дополнительных корыстных соображений – ну, там, ради выгоды, или чтобы грех прикрыть, или еще что-нибудь в таком духе. И потом, он же старый!

– Да, есть немножко. А все-таки жаль – два таких прекрасных человека тебя любят, Пен и Джеймс, и оба безответно.

– Ах, насчет Джеймса еще неизвестно – он же молчит. Может, и вспоминает обо мне только в промежутках между чтением Горация и Шекспира. Но все равно, я думаю, что-то есть.

– Еще как есть, – улыбнулась Венис. – Вот если бы Генри так на меня смотрел, как на тебя Джеймс иногда смотрит…

– Генри тебя обожает! – возразила Фрэн.

– Да, солнышко, но не так, как я – его и как тебя – Джеймс. Ты, наверное, не поймешь, ты ведь никогда не любила, только в тебя влюбляются. Это так ужасно – когда любишь до боли, а тебя любят только в ответ. Раньше, до замужества, многие в меня так влюблялись – до боли, и надо же мне было выбрать того единственного, у кого ко мне спокойное такое, доброе и теплое чувство… Я знаю, все наши знакомые считают, ему со мной повезло, потому что он еврей, и не особенно красив, и положение в обществе у него не очень… Они и представить не могут, что это мне повезло! Потому что Генри мне нужен ужасно, невероятно и гораздо больше, чем я ему. Полгода прошло со свадьбы, а ничего не изменилось. Мой тебе совет, Фрэн: выходи за Пена или Джеймса. Не жди, пока сама от любви голову потеряешь. Поверь, быть любимой намного приятнее.

Фрэн комично почесала в затылке и вновь скорчила гримаску.

– Я думаю, все как-нибудь устроится… Я уж подожду, пока мне хотя бы предложение сделают! И все-таки забавно, если подумать… Мы же с детства привыкли смотреть на Пена как на родного дядюшку!

– Для него это совсем не смешно, – серьезно ответила Венис.

Пенроку в самом деле было не до смеха. Он шагал рядом с мисс Морланд в глубокой задумчивости, проклиная свои седые виски. «Фрэн сейчас года двадцать четыре – двадцать пять, – думал он. – Я вдвое старше. Почему каждый раз, приезжая в Пиджинсфорд, она становится все красивее? Богу известно, я думал, что люблю ее, когда она была голенастым жеребенком с темной гривой, а сейчас она настоящая женщина, при всем своем ребячестве… Не могу больше бороться. Я должен поговорить с леди Харт»…

Пенрок вдруг заметил, что его спутница все это время говорит без умолку, истерически выплескивая всю накопившуюся злость и ревность.

– …И право же, мистер Пенрок, простите, что я была резка с вашей гостьей, но когда я увидела, как она кривляется в этой кошмарной шляпчонке, да еще вся размалеванная… Право слово, когда я была в ее возрасте… давно это было, что уж тут скрывать… Меня учили, что подобным образом держат себя только женщины легкого поведения. Конечно, где нам, сельским жителям, угнаться за лондонской модой, но право слово… Мистер Пенрок, ну скажите откровенно, по совести, что вы обо мне подумали бы, начни я так себя вести?

Пенрок невольно рассмеялся, представив, как Грейс Морланд кружится по гостиной, смеясь, краснея и хвастаясь милой смешной шляпкой. Ему и в голову не приходило, что его спутница ревнует; он замечал только, что она несет околесицу. Смеясь, Пенрок остановился у калитки. На сердце у него было тепло от мыслей о Фрэн. Его мечтательно-отсутствующий взгляд поразил Грейс до глубины души, и она вдруг завизжала, позабыв всякую осторожность:

– Вы бы сказали обо мне то, что надо было сказать о ней! Сказали бы, что я веду себя не лучше обыкновенной… обыкновенной… потаскушки!

Она рывком распахнула дверь коттеджа и, захлебываясь от рыданий, бросилась к себе в комнату.

Фрэн спустилась к ужину раньше леди Харт и Венис. Замерев на пороге, она окинула взглядом гостиную. У резного камина стоял Джеймс Николл с высоким стаканом в руке и вечным своим полусонным выражением. Когда Фрэн подошла к нему, он отчасти пробудился – по крайней мере настолько, чтобы заметить:

– Фрэн, ты похожа на орхидею. На самую роскошную каттлею. Как ты ухитряешься быть такой яркой в простом сером платье?

В последнее время ей с Джеймсом было как-то не по себе. Никогда не знаешь, принимать ли его всерьез. Она ответила тоном легкой шутки:

– Спасибо, моя радость! Нечасто приходится слышать от тебя такие замечательные слова.

– Сейчас услышишь нечто по-настоящему замечательное, если только остальные будут еще дольше собираться, – ответил он все с той же неспешностью. – Сегодня я впервые понял, что наш Пен положил на тебя глаз, и, опасаясь, как бы ты не поторопилась невзначай одарить его своей благосклонностью, я решил злоупотребить его гостеприимством и сообщить тебе, что я также в числе претендентов. Не знаю, догадывалась ты или нет. Коктейль будешь?

Фрэн, растерянно глядя на него, взяла коктейль.

– Пожалуй, мне сейчас это необходимо. Ты просишь моей руки?

– Попросил бы, будь у меня время, – ответил Джеймс, косясь на дверь. – Но тут довольно долгая история… Ты не против ее выслушать попозже, сегодня вечером?

– Ах, конечно! То есть «конечно» не в смысле «я согласна», а просто я, конечно, хочу услышать историю и… и… посмотрим, что тогда. Только мы же не можем взять и вдвоем куда-нибудь уйти сразу после ужина?

– Думаешь, Пенроку не понравится? Ты права. Наверное, не понравится. С другой стороны, я тут сочинил прекрасную речь и очень хочу ее произнести. Вот что: давай встретимся, когда все разойдутся по кроваткам? Выходи на террасу… А лучше в сад, прогуляемся при луне. Чудесный вечер для свидания.

Тут вошел Пенрок, а вскоре появилась и леди Харт.

– Милый Пен, мне, пожалуйста, хереса. Фрэн, что с тобой? Почему ты такая бледная?

– Быть такого не может; я целую банку румян извела. А где наш Черныш?

Вошли Венис и Генри. Азиз прибежал трусцой по пятам за дворецким.

– Иди сюда, вражеская собака! – воскликнула Фрэн, подхватив его на руки. – Какая вреднюга эта мисс Морланд! Говорит, не взяла бы такую собаку, потому что порода, видите ли, немецкая… Ах ты мое чудо!

Фрэн унесла песика в столовую, что-то нежно нашептывая ему в бархатное ушко.

Наконец все сели ужинать за старинный стол красного дерева: Пенрок – во главе, справа от него жизнерадостная леди Харт в пышном черном бархатном платье и съехавшем набок кружевном чепце, надетом, чтобы скрыть, как поредели мягкие белоснежные волосы; слева – Венис в сияющем ореоле светлых кудрей; далее Фрэн, непривычно притихшая и все еще чуточку бледная под слоем румян. Генри выдвинул теорию, что Азиз на самом деле – простой британский бульдог, в Германии был по заданию разведки, а потом вдруг ветер переменился…

Бунзен принес кофе.

– И еще, капитан Николл, сэр, вас к телефону.

– Меня? – удивился Джеймс. – Кто может знать, что я здесь? Ладно, пойду узнаю. Только бы не оказалось, что меня вызывают из отпуска!

Отсутствовал он долго – все успели выпить кофе и перейти к портвейну, а когда вернулся, выглядел слегка напряженно.

– Оказалось, ничего особенного. Просто… мне позвонили.

– Да что ты говоришь! – рассмеялась Венис.

Они перешли в гостиную и сели играть в баккара.

– Я, пожалуй, не буду играть, – сказал Джеймс, небрежно придвигая к каждому нужное количество спичек, служивших фишками. – Что-то голова разболелась. Лучше пройдусь.

Поверх голов ничего не подозревающей компании он одними губами напомнил Фрэнсис: «В саду, в одиннадцать».

А потому в половине одиннадцатого Фрэн, широко зевнув, объявила, что уже страшно поздно и пора бы всем ложиться спать. Поскольку обычно именно ради ее азарта все общество засиживалось за игрой до глубокой ночи, слова эти были восприняты с изумлением и даже отчасти с облегчением. Азиза вывели ненадолго на террасу – исключительно по делу, и пожертвовали один носовой платок на вытирание грязных лапок. Затем Венис отнесла довольного песика наверх. Пенрок с ключом в руке крикнул от входной двери:

– Джеймс уже вернулся?

Фрэн прижалась ухом к двери в комнату Джеймса и, перегнувшись через перила, крикнула в ответ:

– Говорит, он уже лег! Спать хочет, голова так и не прошла.

Пенрок запер дверь и медленно поднялся по лестнице.

– Надеюсь, это не грипп. Я и сам неважно себя чувствую. Может, загляну, спрошу, как он?

– Нет-нет, он не заболел! Просто, знаете, как это бывает, когда голова болит: хочется, чтобы тебя никто не трогал.

Фрэн решила завтра быть с Пеном поласковее, чтобы искупить эту ложь.

– Пен, скажешь Азизу «спокойной ночи»? – спросила Венис, поднося к самому его лицу черную мордочку. – Поцелуй дядю Пена, мой ангел! Вот умница… Правда, он милый?

– Деточка, не разрешай ему облизывать людей!

– Ну бабушка, ты совсем как эта Морланд! Пену нравится. Правда, Пен?

– Я без этого не засну! – со смехом ответил Пенрок, пятясь к своей комнате. – Спокойной ночи, Венис! Спокойной ночи, леди Харт! Спокойной ночи, Фрэн.

– Спокойной ночи, Азиз! – Фрэн прижалась щекой к мягкой собачьей шерстке. – Сладких снов, мое золотце! Венис, не забудь – завтра моя очередь! Спокойной ночи, мой хороший! Спокойной ночи, Генри! Спокойной ночи, бабушка…

Фрэн скользнула к себе в комнату и, закрыв дверь, прижалась к ней спиной.

Глава 2

Пенроку снился сон – будто он идет по длинному темному туннелю, а далеко впереди, на фоне света, виднеется женская фигурка. И почему-то невероятно важно увидеть лицо незнакомки. А ноги как свинцом налиты. Пенрок рванулся изо всех сил и наконец, выйдя на солнце, взял женщину за подбородок и начал поворачивать ее к себе, но тут сзади, в туннеле, раздался страшный шум. Пенрок обернулся посмотреть, что там грохочет, а когда снова глянул вперед, женщина исчезла… Он лежал в своей постели, замирая от необъяснимого дурного предчувствия, а в дверь громко стучали.

– Войдите!

Пенрок сел и включил ночник у кровати. Наверное, что-то случилось – на часах еще не было полуночи.

Вошла леди Харт в халате. Ее добродушное морщинистое лицо совсем побелело.

– Пен, вставай скорее! Случилось ужасное несчастье… Я… Мне страшно!

– Что такое? – Пенрок поспешно накинул халат и сунул ноги в домашние туфли.

– Там девушка… Бунзен ее нашел… Увидел… – Дрожа всем телом, леди Харт прислонилась к столбику кровати. – Пен, в саду у дороги лежит девушка, и она… На ней шляпка… Новая шляпка Фрэн…

– Шляпка? А где Фрэн? – холодея, спросил Пенрок.

– Ее нет в спальне… – Леди Харт пошатнулась, цепляясь за столбик. – И кровать не разобрана… Я сразу сюда бросилась. Пен… Ее нет в комнате…

Леди Харт, обмякнув, осталась лежать на полу без сознания.

Пенрок этого даже не заметил. Он уже мчался по лестнице, прыгая через три ступеньки. Кое-как отпер входную дверь и выбежал в залитый луной сад. От страха мутилось в голове. Посреди лужайки его встретил бледный Бунзен с выпученными глазами.

– Сюда, сэр! Там, у калитки… Господи, ужас… Она… Ее голова…

Она лежала в канаве – там, где дорогу пересекал ручей. В лунном свете все было отчетливо видно: неестественно вывернутые ноги, заведенные за спину руки и голова… Отрубленная голова криво приставлена к шее, а на голову нахлобучена дурацкая новая шляпка Фрэн. Все в глазах заволокло кровавым туманом. Пенрок зажмурился от ужаса. Ноги у него подломились, и, рухнув на колени, он пополз к жуткому телу. Отбросил непристойно легкомысленную шляпку, отвел в сторону слипшиеся, темные от засохшей крови волосы и, с трудом поднявшись, едва дошел до края канавы, а там упал снова, и его вывернуло наизнанку.

Но из-под спутанных, пропитанных кровью волос, искаженное смертной гримасой, ему явилось не прелестное личико Франчески. И тело, и отрубленная голова принадлежали Грейс Морланд.

К возвращению Пенрока леди Харт уже очнулась и со страхом ждала его, присев на краешек кровати.

– Это Грейс Морланд, – сразу же сказал Пенрок. – Ее убили. Надо найти Фрэн.

Леди Харт чуть снова не лишилась чувств, но кое-как справилась с собой и, пошатнувшись, встала на ноги.

– Слава богу, это не Фрэн! Я так испугалась… Мысли путаются… Я тут, кажется, в обморок упала. Сидела потом, старалась взять себя в руки. Заглянем еще раз к ней в комнату!

Фрэн крепко спала, свернувшись, как котенок. Когда зажегся свет, она пошевелилась и раскрыла сонные глаза.

– Кто там? Что? Бабушка! Что такое, воздушный налет?

Леди Харт застыла, как громом пораженная.

– Фрэнсис! Давно ты здесь?

– Что значит – давно? – Фрэнсис села в постели, отбрасывая назад черные кудри. – Всю ночь. То есть как легла, так и сплю.

Пенрок тоже переступил порог.

– Случилось несчастье с Грейс Морланд. Она… Словом, ее убили.

– Грейс Морланд убили? Как это – убили?

От пережитого ужаса Пенрок сделался раздражителен.

– Очень просто – голову отрезали! – рявкнул он.

Венис в халатике выглянула из своей комнаты, прижимая к груди таксу.

– Что тут за крики? Случилось что-нибудь? Воздушный налет?

– Грейс Морланд отрезали голову, – ответила Фрэнсис и залилась истерическим смехом.

Леди Харт, предостерегающе взглянув на Пенрока, села на край кровати и обняла внучку.

– Тише, моя дорогая, успокойся. Ты разволновалась до неприличия. Венис, у нас в саду нашли бедняжку мисс Морланд. Пен только что ходил смотреть.

В комнату бесшумно вдвинулся Генри Голд – темноволосый, чуточку таинственный, обвел быстрым взглядом лица.

Венис бросилась к нему:

– Генри, Грейс Морланд убили!

– Грейс Морланд? Она же была у нас сегодня. Как ее могли убить?

– Убили, представьте себе, – резко проговорил Пенрок, выведенный из себя их бестолковыми репликами. – Она лежит в канаве у дороги. Ей отрезали голову, точно так же, как судомойке прошлым летом. Там сейчас Бунзен, я ему на подмогу садовника отправил.

– В полицию звонили? – спросил Генри.

– Не сообразил. В самом деле, надо позвонить. А врача вызывать?

– Нет, если она точно мертва. Полицейские сделают все, что нужно.

– Она точно мертва, – свирепо ответил Пенрок, снова вспомнив жуткий труп в канаве. – Ее голова… Слушайте, Генри, может, позвоните вместо меня в полицию? Мне немного нехорошо…

Двигаясь как автомат, он прошел к себе в спальню и закрыл дверь.

Деревня Пиджинсфорд – горсточка маленьких домиков и лавчонок вокруг усадьбы, которую здесь называют «Большой дом». Никак не получалось втолковать единственному констеблю, что мисс Морланд убита и ее труп лежит у дороги возле дома мистера Пенрока. В конце концов Генри Голд попросту предложил констеблю немедленно прийти на место происшествия, а сам позвонил в полицейский участок соседнего городка Торрингтон – пятнадцать миль от Пиджинсфорда. Инспектор Кокрилл без большого интереса ответил, что приедет через полчаса.

Тем временем Фрэн настояла на том, чтобы разбудить мелодично храпевшего Джеймса. Склонившись над ним, она потрясла его за плечо.

– Проснись, Джеймс! Проснись!

– Чткое? – отозвался Джеймс, вновь натягивая одеяло до подбородка.

– Джеймс, просыпайся! Случился такой ужас! Пожалуйста, проснись!

Леди Харт, подойдя к умывальнику, смочила губку водой.

– Вот, попробуй! По моему опыту, безотказный способ.

Фрэн, сжалившись над Джеймсом, часть воды отжала и осторожно провела губкой по лицу спящего. Растрепанный спросонья Джеймс рывком сел, хлопая глазами.

– Эй, в чем дело? Вы что делаете, черт возьми?

– Если ты тоже спросишь про воздушный налет, я закричу, – предупредила леди Харт.

– Случилось ужасное несчастье, – повторила Фрэн. – Мисс Морланд убили. Там, в саду.

– Грейс Морланд? – растерянно переспросил Джеймс.

– Да! Ее убили, бедняжку. Сейчас явится полиция, будут всех расспрашивать. Они захотят узнать, где мы были всю ночь и тому подобное. Мы-то, конечно, все спали в своих постелях, но все-таки решили тебя разбудить и рассказать, что происходит…

По лицу Джейса мелькнула слабая улыбка.

К тому времени, как вернулся от телефона Генри, все сидели в гостиной в торжественном молчании.

– Ну вот, я позвонил в полицию. Еле дозвался кого-то осмысленного. В конце концов попросил вызвать Коки – он уже едет. – Генри из приличия делал скорбное лицо, сдерживая азарт. – А кто нашел тело?

– Я, – вздрогнув, ответила леди Харт. – Вернее, Бунзен ее нашел и сказал мне, а я сказала Пену. Я услышала шум, выглянула, а на террасе Бунзен бросает камешки в окно Пена – оно рядом с моим. Я спросила, в чем дело, а Бунзен ответил, что в саду у дороги, рядом с воротами, лежит девушка или женщина… Кажется, он сказал «молодая леди». Бедный старый Бунзен был совсем расстроен и запыхался страшно – бежал, наверное, через весь сад, чтобы сообщить Пену.

– Почему же сразу не пошел к нему?

– Так парадная дверь на ночь запирается, а до черного хода вокруг дома еще бежать и бежать, что тут непонятного? Генри, не перебивай! Рассказывай дальше, бабушка!

– Я спросила: «Что за женщина?» – а он сказал, что не знает. У нее лицо было закрыто волосами. Он только увидел, что на ней шляпка Фрэн.

– Моя шляпка?! – вскрикнула Фрэн.

– Так сказал Бунзен. Он ведь видел тебя в этой шляпке, когда подавал на стол. Наверняка он ошибся – откуда у мисс Морланд твоя шляпка? Но я-то, конечно, подумала, что это ты там лежишь, и я… Словом, я пошла и разбудила Пена, – немного сбивчиво закончила леди Харт.

Никто не обратил внимания на эту заминку.

– Ах, наверное, Бунзен ошибся! – взволнованно воскликнула Фрэн. – У нее никак не могло быть моей шляпки. Шляпку я оставила на столике в холле – сейчас пойду проверю.

Фрэн выбежала на лестницу и перегнулась через перила. Шляпная картонка стояла открытая и пустая. Крышка лежала на стуле, возле нее валялся обрывок папиросной бумаги. Генри встал рядом с Фрэн и тоже посмотрел.

– Кажется, она пропала.

Инспектор Кокрилл выглядел намного старше своих лет: невысокий темнолицый человечек с глубоко посаженными глазами, широким умным лбом, орлиным носом и гривой пушистых белоснежных волос. Мягкую фетровую шляпу он носил слегка набекрень, словно вот-вот начнет декламировать байроновское «Прощание Наполеона». В Торрингтоне и окрестных деревушках все его называли Коки. Говорили, что под желчной внешностью инспектора скрывается золотое сердце, хотя иные с горечью добавляли, что сердце это такое крошечное и докопаться до него так трудно, что не стоит и стараться. Пальцы его правой руки потемнели от никотина, став похожими на мореное дерево.

Он был глубоко потрясен, увидев у дороги несчастное изломанное тело. Инспектор знал Грейс Морланд еще маленькой девочкой. Отец мисс Морланд венчал его когда-то (причем произнес небольшую речь, оказавшуюся впоследствии неоправданно оптимистичной), затем похоронил жену инспектора, умершую родами. Ребенка в скором времени похоронил тоже, а вместе с ним все надежды инспектора, да и большую часть веры и милосердия. Грейс, когда подросла, поглядывала на инспектора, хоть и без особого воодушевления, считая его не ровней себе по происхождению и воспитанию. Он же нисколько не обижался, считая ее сентиментальной дурочкой. Но такой ужасной смерти она не заслужила, бедняжка! И голова… Инспектор бережно поднял отрезанную голову за волосы.

Светало, когда усталый инспектор вошел в гостиную. Леди Харт и девочки сидели, прижавшись друг к другу, на диване. Венис держала за руку Генри, а Фрэн сидела одна – именно потому, что желающих ее утешать было слишком много. На коленях у нее спал Азиз. Взволнованная горничная подала крепкий черный кофе.

Кокрилл тоже взял чашку.

– Не пошлете ли кофе моим людям в саду, мистер Пенрок? Сочувствую вам; такое потрясение.

Пробежавшись взглядом по лицам, инспектор подумал: «Одна из барышень при всем потрясении не забыла накраситься. А может, не успела снять макияж? Любопытно…»

Пенрок осторожно спросил:

– Инспектор, а как насчет домашних мисс Морланд? Вы, конечно, знаете ее служанку, старую Тротти. Для Тротти случившееся будет страшным ударом. Надо бы ей сообщить, как вы думаете?

Кокрилл иронически взглянул на него:

– О да, я об этом подумал.

Пенрок вспыхнул:

– Простите, я не хотел вам указывать.

– Ничего страшного, – улыбнулся Кокрилл. – Но вы не беспокойтесь, я обо всем позабочусь. А теперь скажите: кто-нибудь из вас что-нибудь знает об этой истории?

– Милый Коки, откуда? – воскликнула Фрэнсис.

Они с Венис знали инспектора с детства.

Кокрилл посмотрел на нее в упор, затем вытащил табак, листок бумаги и свернул себе корявую сигарету.

– Мистер Пенрок, а почему ваш дворецкий возвращался домой в полночь?

– Он ездил к сестре, в Тенфолд, – ответила Венис.

– Так и есть, инспектор. Я ему разрешил отлучиться после ужина. Сестра у него болеет, а тут позвонили, сказали, что ей стало хуже. Пока мы вас ждали, Бунзен рассказал, что она очень плоха и он задержался, вызывал доктора Ньюсома из Торрингтона. Знал, что я не буду возражать. Он у меня уже много лет служит и, в сущности, делает все, что ему заблагорассудится.

– И вы может подтвердить, что у него в самом деле есть больная сестра в Тенфолде?

Пенрок даже растерялся.

– Господи, да! Вы на что намекаете? Я и сам ее видел на днях. Спросите Ньюсома, пусть он скажет!

– Хорошо-хорошо, я просто спросил, – миролюбиво отозвался инспектор. – Итак, дворецкий обнаружил несчастную и сообщил вам, леди Харт, верно?

Леди Харт, уже немного придя в себя, добавила драматизма в повесть о своем пробуждении:

– …И тогда я бросилась к мистеру Пенроку, разбудила его и рассказала о случившемся… А потом, кажется, упала в обморок.

– Я побежал в сад, – продолжил рассказ Пенрок, протягивая горничной чашку за новой порцией кофе. – Увидев, что там мисс Морланд, я оставил Бунзена рядом с телом и нашел еще одного человека ему в помощь, затем вернулся в дом, и мы с леди Харт разбудили остальных.

– В каком порядке? – осведомился Кокрилл, стараясь не задерживать взгляд на макияже Фрэн.

– Собственно говоря, Венис и мистер Голд сами проснулись. А мы сперва заглянули к Фрэн…

– Почему именно к ней, а не, скажем, к капитану Николлу?

– Потому что ее комната ближе. Прямо напротив спальни мистера Пенрока, – быстро ответила леди Харт, не глядя на Пенрока. – Вот мы туда и зашли сразу же. Моя внучка лежала в постели и спала. Потом подошли Венис с мужем, и в конце концов мы разбудили Джеймса. Еле растолкали, он так крепко спал… Тут мы заметили, что шляпка пропала…

Леди Харт вдруг запнулась.

– Шляпка? – насторожился Кокрилл. – Какая шляпка?

– Видите ли, инспектор, тут очень странная история, – волнуясь, ответил Пенрок. – Сегодня… То есть уже вчера, – поправился он, глядя на часы, – Фрэн прислали новую шляпку. Она оставалась в коробке, на столике в прихожей. Вы наверняка обратили внимание, что у мисс Морланд… э-э… на голове… была шляпка с цветами. Так вот, это шляпка Фрэн.

– Когда я ее видел, шляпы на голове не было, – задумчиво ответил Коки.

– Как так? Я же уверен… – Пенрок прижал ко лбу ладонь. – Ах да, точно, я ее снял, наверное. Теперь вспоминаю, я ее отбросил в сторону, чтобы разглядеть лицо. Я так испугался, что это Фрэн лежит в канаве… Хотел скорее увидеть лицо.

– Почему вы решили, что это Фрэн? – заинтересовался инспектор.

– Из-за шляпки, конечно! – резким тоном ответила леди Харт.

– А, да-да, из-за шляпки. А на самом деле Фрэн спокойно спала в своей постели?

– Да, – ответили хором Пенрок, леди Харт и Фрэнсис.

– И капитан Николл тоже спал в своей постели. А вы, Венис?

– Коки, я тоже спала, естественно.

– А вы, мистер Голд? Вы были вместе с Венис?

– Вообще-то я спал в гардеробной, но если вы намекаете… – с жаром начал Генри.

– Ладно-ладно, я просто спросил.

Инспектор коротко записал, кто где находился, начиная с того времени, когда они в последний раз видели мисс Морланд, а затем стал прощаться.

– Я сейчас еще раз зайду в Пиджинсфорд-коттедж…

Пенрок отметил про себя это «еще раз».

– …А с утра пораньше снова к вам. Я оставлю человека дежурить в холле. Вы не против, мистер Пенрок?

– Нет, конечно. А почему в прихожей? Что там сторожить? Там ничего нет.

– Вот именно это я и хочу посторожить, – отозвался Коки, вставая и нахлобучивая набекрень свою старую потертую шляпу. – Ничего – крайне интересный предмет, особенно в шляпной картонке. – И с этими словами инспектор, тяжело ступая, скрылся в ночи.

Все разошлись по своим комнатам, но спать ложиться было невмочь, и вскоре они снова собрались на площадке лестницы: кто присел на подоконник, кто – на большой дубовый сундук. Фрэн сидела на верхней ступеньке, держа на руках Азиза и глядя вниз, где сонный констебль охранял пустую шляпную картонку. Шляпка! Все вертится вокруг шляпки. Почему это бедное тело еще и выставили на посмешище посредством нелепой крошечной шляпки Фрэн? В голову лезли безумные мысли о загадочных вендеттах, о странных верованиях и суевериях – а потом с невероятным облегчением все вспомнили о судомойке в лесу. Маньяк, ну конечно! Тоже хорошего мало, но, хоть и нелепо такое говорить, по крайней мере мысль здравая. Маньяк нанес новый удар и по какой-то необъяснимой причуде больного мозга украсил труп жертвы первой же яркой вещицей, что подвернулась под руку. Но у кого под рукой могла оказаться шляпная картонка на столике в прихожей?

Генри в сотый раз спросил:

– Входная дверь точно была заперта?

– Разумеется! – сердито ответил Пенрок. – Вы все видели, как я ее запирал. Я еще помню, когда ночью хотел выйти из дома, ключ застрял в замке…

Такая обыденная мелочь, ключ не поворачивается в замке, а тем временем сердце сжимается от страха, что сейчас он увидит Фрэн, свою любимую, в грязной канаве, с отрезанной головой… Разве такое забудешь?

– А двери в сад? – Фрэн прислонилась к перилам, закуривая сигарету. – Во всех комнатах нижнего этажа – стеклянные двери… И в гостиной, и в столовой по другую сторону, и в библиотеке… Может, какая-то из них осталась открытой?

– Вряд ли Бунзен недосмотрел, – с сомнением отозвалась Венис.

Бунзен служил у отца Пенрока с тех давних пор, когда сам Пенрок был еще маленьким. Сестры Харт выросли под взглядом его добрых голубых глаз, и кроме этих троих людей, да еще своей сестры в Тенфолде он никого не любил в целом мире. К Пенроку обращался почтительно-сдержанно, а уж Фрэн и Венис были радостью его сердца. Он целыми днями придумывал для них маленькие приятные сюрпризы, мечтал о счастливом будущем для своих обожаемых барышень и не уставал любоваться их милыми причудами. Славный старик с круглым розовым морщинистым лицом и аккуратной каемкой серебристых волос вокруг лысины всегда бывал безупречно одет, если не считать ботинок, растянутых и надрезанных, чтобы не так болели мозоли; поэтому дворецкий всегда выбирал брюки подлиннее. Вся его жизнь прошла на службе семейству Пенрок; если и был за воротами Пиджинсфорда широкий мир, для Бунзена он не представлял интереса. И вправду, едва ли Бунзен мог оставить ночью хоть одну дверь не на запоре.

– Может, все-таки спросим его? – предложила Фрэн, вскакивая на ноги.

Они с Пенроком нашли дворецкого в кухне – старик сидел за столом, уставившись на чашку горячего чая. Бунзен поднял на хозяина измученный взгляд.

– Что же вы спать не ложитесь? – участливо спросил Пенрок.

Старик с трудом встал.

– Не могу, сэр. Так и вижу бедную леди. Вы, сэр, уже заранее знали, и то вам дурно сделалось, а я… так вот и наткнулся на нее по дороге. Никак не опомнюсь. Правда, я поначалу-то не понял, что голова у нее отрезана, мистер Пенрок, сэр, а не то и до дома, наверное, не дошел бы. Но я решил, что это мисс Фрэн лежит. Волосы темные и шляпка… Помоги мне боже, я думал, это мисс Фрэн… – Он закрыл лицо руками, однако вскоре справился с собой и начал извиняться: – Вы уж простите, милая моя мисс Фрэн, что я такое при вас говорю!

– Ах, что вы, Бунзен, не извиняйтесь! Постарайтесь обо всем этом не думать, вот и все. И чаю лучше не пейте, а то совсем не заснете.

– Ложитесь в постель и примите аспирину, что ли, – сказал Пенрок. – Утром поспите подольше. Кухарка и горничные без вас справятся. Только скажите, Бунзен: вы вчера заперли все двери, как обычно?

– Да, сэр, как полагается. Кроме входной двери, конечно. Ее я всегда вам оставляю.

– А окна и прочее? Не бойтесь, говорите. Было бы легче знать, что кто-то чужой мог пробраться в дом.

– Нет, сэр, я все запер, прежде чем ехать в Тенфолд.

Бунзена глубоко потрясла одна только мысль о том, что он мог оплошать в таком важном деле. Чтобы он оставил окна-двери нараспашку, да еще в такое время, когда кругом только и говорят о вторжении!

– Я и черный ход запер. Когда вернулся, открыл своим ключом. Давайте еще раз все осмотрим, сэр, если сомневаетесь! Увидите, все в полном порядке.

Констеблю, который вслед за ними пришел в кухню, явно не улыбалось тащиться на обход.

– Инспектор уже все осмотрел, – объявил он, грозно шмыгая носом. – Все заперто, честь по чести.

– Спасибо, – ответил Пенрок, хотя известие его не обрадовало.

Если дом всю ночь был надежно заперт, как в него пролез маньяк? И если все-таки пролез, что ему было нужно? Не за шляпкой же он пришел – о ней никто не знал, кроме самого Пенрока и его гостей.

Фрэн, видно подумав о том же, спросила:

– Бунзен, а вы никому не рассказывали про мою шляпку? Слугам или, может, в Тенфолде кому-нибудь?

– Нет, мисс Фрэн. С чего бы я стал рассказывать?

– Я понимаю, как это глупо звучит, а все-таки? Может, чтобы развлечь вашу сестру…

– Ни слова никому не говорил, мисс, – твердо ответил Бунзен. – Точно не говорил, ни там, ни дома. Хотя рассказать есть о чем. Вы в этой шляпке, мисс, были прямо как картинка, осмелюсь заметить. Мисс Фрэн ее примерила перед зеркалом в холле, сэр, – пояснил он Пенроку. – И спрашивает: «Бунзен, как вам?» А я говорю: «Загляденье, мисс». Правда, мисс Фрэн? Потом зашел на кухню, а там кухарке только что сообщили по телефону, что моей сестре опять хуже стало, и после того я ни о чем другом думать не мог – кроме работы, конечно. Только подал кофе и сразу на велосипеде поехал в Тенфолд. Все остальное у меня из головы как вышибло.

– Ну хорошо, Бунзен, ложитесь-ка спать. Простите, что вас растревожил. Это все пустяки. Спокойной ночи! И утром не спешите вставать, отдохните как следует. Горничные обо всем позаботятся.

– Спокойной ночи, милый Бунзен! – Фрэн коснулась руки старика. – Спите крепко! И постарайтесь… не думать ни о чем.

Улыбнувшись Бунзену, она ушла наверх вместе с Пенроком.

Почти все уже легли спать. Венис выглянула из своей комнаты:

– Пен, а может, мы оставили дверь в сад открытой после того, как вечером выпускали Азиза?

– Я сам закрыл эту чертову дверь, – мрачно ответил Пенрок.

Фрэн совсем поникла.

До чего же неудачно, что они с Джеймсом именно в эту ночь тайком разговаривали в саду! А дверь черного хода оставили открытой, чтобы потом незаметно вернуться. Конечно, с убийством это никак не связано. Просто маньяк, наверное, вошел в дом неведомо зачем, увидел на столе шляпную картонку, забрал шляпку и украсил ею мертвое тело. Или, может, сама мисс Морланд?.. Но откуда ей было знать, что черный ход несколько минут оставался незапертым? И зачем ей шляпка? Мисс Морланд ее так ругала. Сказала, что даже мертвой в канаве не хотела бы в этой шляпке показаться людям на глаза…

А теперь она мертва. И лежала в канаве, в этой самой шляпке. И если смотреть правде в лицо – а Фрэн от правды никогда не пряталась, – слова мисс Морланд слышали всего шесть человек: сама Фрэн, ее сестра-близнец, ее вторая половинка Венис; бабушка, заменившая им обеим и мать, и отца, и лучшего друга, и Пен – милый Пен, самый добрый и честный из людей, и Генри, кого Венис так отчаянно любит, и Джеймс. Джеймс обнимал ее тогда в саду, прижимал к себе сильно, до боли, и обрушил на нее море любви и тоски… Вечно сонный Джеймс – проснулся наконец.

Венис, бабушка, Пен, Генри и Джеймс. Больше никто тех слов не слышал.

Глава 3

Наутро за завтраком царила гнетущая атмосфера. Все, как и Фрэн, лежа без сна, сложили два и два и сделали примерно те же выводы. Время от времени в столовую доносились громкие голоса и топот: подручные Коки заполонили дом и подвергли его тщательному досмотру. В холл обитателям дома выходить запретили, так что в столовую они добирались кружными путями. Таким же путем туда явилась молодая леди, которую Бунзен представил неодобрительным тоном:

– Мисс Ле Мэй, сэр, с разрешения инспектора Кокрилла.

В серо-зеленых глазах мисс Ле Мэй искрилось любопытство. Сама она была миниатюрное создание с худенькой энергичной фигуркой и выразительными смуглыми руками. Густые волосы, рыжие от природы, с помощью искусства превратились в каштановые, а подстрижены были так коротко, что напоминали вязаную шапочку, которая плотно обтягивает голову. Поверх волос мисс Ле Мэй повязала яркий шарф, закрепив его концы парой громадных золотых шпилек. Выглядела она довольно стильно, однако все моющие средства в мире не помогли бы ей создать впечатление чистоты. Мисс Ле Мэй была характерной актрисой и довольно успешно пробивала себе дорогу в театрах Вест-Энда. Кроме того, она была двоюродной сестрой Грейс Морланд.

Пенрок встал, чтобы поздороваться.

– Мисс Ле Мэй! Я и не знал, что вы здесь. Или вы только сейчас приехали?

– Я приехала вчера вечером, – коротко ответила Пайпа, небрежно помахивая рукой. – Доброе утро, леди Харт! Привет, Венис! Привет, Фрэн! О, привет, Джеймс!

– Привет, Пайпа, – ответили все, растерянно глядя на нее.

Пенрок предложил ей сесть.

– Спасибо, – ответила она, хладнокровно усаживаясь за стол. – А можно мне кофе? Слушайте, вот ведь какая петрушка с бедолагой Грейс, правда?

– Ужасно, – ответил Пенрок, вновь разволновавшись.

– Когда я вчера приехала, она была какая-то взвинченная. Я подумала, это от неожиданности. Вы же знаете, она любила разводить панику из-за всякой ерунды. Ее нужно было за два месяца предупреждать, что приедешь, но я сама только вчера вдруг решила и собралась. Не тратить же девять пенсов на телеграмму! Цены военного времени – это кошмар какой-то.

– Вы могли позвонить сюда, мы бы с удовольствием ей передали, – сказал Пенрок.

В Пиджинсфорд-коттедже не было телефона.

– Ага, междугородний звонок ненамного дешевле телеграммы обойдется. Да и мне просто в голову не пришло.

– Так вы говорите, она казалась расстроенной?

– Лицо зареванное, и нервы на взводе. Около восьми вечера дело было.

– Когда вы ее в последний раз видели? – раздалось сразу несколько голосов.

– Боже мой, вы прямо как старина Кокрилл! Он сегодня явился ни свет ни заря, вытащил нас из постели и задавал самые невероятные вопросы. В конце концов мы выяснили, что в последний раз видели ее в начале двенадцатого, когда спать ложились. Тротти дала мне горячего молока с печеньем каким-то и понесла то же самое Грейс, а когда вернулась, сказала, что Грейс сама не своя, бегает по комнате кругами, как курица с отрезанной головой… Ах, господи! – Пайпа прижала ко рту ладонь, округлив глаза в комическом испуге. – Какое неудачное сравнение!

– Пожалуйста, продолжайте, дорогая, – сказала леди Харт, хотя Пайпа вовсе не была ей дорога.

– В общем, она там хлопала крыльями и повторяла, что кого-то теперь держит в кулаке, или что-то вроде этого.

– Что это может значить? – изумилась Фрэн.

– Бог ее знает… Она сказала «кое-кто у меня в кулаке» – довольно-таки неопределенно, да еще в пересказе Тротти. А что за история со шляпкой? – вдруг спросила Пайпа.

Все утро о шляпке никто и слова не промолвил, словно ее значение было слишком глубоким и опасным, чтобы поминать о нем всуе. От бесцеремонного вопроса Пайпы все разом застыли.

Пенрок спросил:

– Разве инспектор вам не рассказывал?

– Он мне задал кучу дурацких вопросов. Откуда мне что-то знать о какой-то шляпке Фрэн?

А может, она и знала, подумала Венис, и черная туча в ее душе мигом развеялась. Вот спасение от ужасных мыслей, приходящих в предрассветный час, когда жизненная энергия идет на убыль и чувство юмора изменяет. Грейс вполне могла все рассказать своей кузине Пайпе, да и старой служанке Тротти. А уж Тротти могла насплетничать половине деревни. Десятки людей, наверное, знали о словах Грейс Морланд насчет шляпки. В милой, такой привычной столовой с белыми стенами и льющимся в высокие окна бледным светом зимнего солнца Венис вдруг стало совершенно ясно, что случилось всего лишь простое совпадение. Мисс Морланд забрала шляпку для каких-то своих целей – может быть, назло Фрэн. А по дороге через сад на нее напали, убили и бросили в канаву. И совсем нет места ужасным, темным подозрениям, о которых даже Генри рассказать невозможно. Никто из дорогих ей людей не замешан, все легко, и ясно, и вполне объяснимо.

Венис с живостью повернулась к Пайпе Ле Мэй:

– Мисс Морланд говорила вам или Тротти про шляпку Фрэн? Ей эта шляпка не понравилась. Мисс Морланд ее назвала глупой и легкомысленной, и даже когда с Пеном прощалась у своего дома, что-то ему говорила в том же духе… Должно быть, она и Тротти сразу рассказала…

– Не знаю, меня при этом не было, – равнодушно ответила Пайпа. – Мне она ничего не говорила, а Тротти уверяет, что и ей тоже. А что, разве это важно?

Леди Харт видела, что Фрэн расстроилась. Ужасно, что ее смешную шляпку использовали для такой чудовищной цели. Выходило, будто сама Фрэн каким-то образом виновата в том, что бедную бестолковую Грейс Морланд не просто убили, а еще и надсмеялись над ней.

Чтобы сменить тему, леди Харт сказала:

– Пайпа, а зачем вы приехали? Я думала, вы сейчас выступаете в ревю?

– Случилось несколько выходных, – беспечно ответила Пайпа. – У нас новая система – играем по очереди, так, чтобы два раза подряд не было одинакового состава. Это привлекает публику: зрители знают, что увидят и знакомых артистов, и новых тоже, как и новые номера. А главное, всегда можно урвать свободный день-два, если понадобится.

Все невольно подумали о том, что для Пайпы не было никакой необходимости урывать пару свободных дней ради поездки к кузине Грейс. Она и так еще со школы приезжала сюда каждое лето. Деревушка Пиджинсфорд расположена поблизости от моря, у Грейс имелась машина, хоть и крошечная, и погостить месяц у кузины ничего Пайпе не стоило. А среди зимы здесь не бывает никаких развлечений, кроме заседаний женского клуба в Тенфолде да чаепитий у священника.

Джеймс Николл знал Пайпу лучше других – когда-то она охотно каталась с ним на парусной лодке «Зеленые рукава» и оставалась выпить вместе пива, когда компания из Пиджинсфорда чинно отправлялась домой.

Быть может, по праву такого давнего приятельства он вдруг спросил:

– Послушай, э-э… Пайпа. А что ты делала вчера вечером, от половины десятого до одиннадцати?

Кофейная чашечка Пайпы резко звякнула о блюдце. Но замешательство продлилось не дольше секунды. Пайпа ответила спокойно:

– Мне стало скучно с Грейс и Тротти. Я вышла прогуляться по саду. При луне там красиво – заснеженные холмы и все прочее. Вы уж простите, мистер Пенрок: я, кажется, забрела на вашу территорию. Вечно путаюсь, что относится к вашей усадьбе, а что к коттеджу. Сад принадлежит вам, правильно?

– Здесь все принадлежит мне, – коротко ответил Пенрок. – А коттедж мисс Морланд у меня арендовала.

– Ты кого-нибудь видела в саду? – спросил Джеймс.

Имущественные вопросы его, судя по всему, не интересовали.

– По-моему, там прогуливался еще один человек, – с готовностью ответила Пайпа. – Хотя, может, мне и показалось. Я его толком не разглядела, просто видела, что кто-то ходит. Конечно, я рассказала об этом полиции.

В половине одиннадцатого, подумала леди Харт, все они в гостиной играли в карты – то есть все, кроме Джеймса. Он сказал, что у него болит голова, и пошел подышать воздухом. Правда, к одиннадцати вернулся и лег спать. Так сказала Фрэн. Крикнула сверху, перегнувшись через перила: «Говорит, он уже лег! Спать хочет, голова так и не прошла». В одиннадцать Грейс Морланд была еще жива.

Джеймс сказал:

– Должно быть, это меня ты видела в саду. Я там… гулял. Странно, что мы разминулись. Конечно, все это ничего не значит, но полицейские наверняка будут расспрашивать.

– Уже расспрашивали, – весело подмигнув, ответила Пайпа.

Полицейские продолжали расспрашивать. Инспектор Кокрилл с темными от бессонницы кругами возле блестящих птичьих глаз повесил фетровую шляпу в прихожей – туда уже вновь открыли доступ всем желающим – и обосновался в библиотеке, вызывая к себе по очереди обитателей дома. Покончив с этой частью расследования, он созвал всех вместе и произнес небольшую речь:

– Итак, леди и джентльмены, я не задержу вас надолго. Дело это ужасное, и я вам очень благодарен за помощь. Насколько мы смогли установить, убийство было совершено между одиннадцатью вечера, когда горничная мисс Морланд в последний раз видела свою хозяйку, и полуночью, когда дворецкий обнаружил тело. За это время из прихожей забрали шляпку, позднее найденную вместе с телом. Имеются сведения… – тут он почти незаметно подмигнул Фрэн, – что в одиннадцать часов шляпная картонка, по всей видимости нетронутая, находилась здесь, на столике. Начиная с этого времени все двери и окна дома были заперты изнутри на замки и засовы. После преступления я обнаружил их также запертыми изнутри.

Инспектор сделал многозначительную паузу и скрутил себе сигаретку.

– Это же невозможно, Коки! – сказала Фрэнсис. – И потом, о шляпке никто не знал.

– Очень многие знали, – сурово поправил Коки. – Вы сами знали. Знала леди Харт, знали Венис, мистер Голд и капитан Николл. И дворецкий.

– И все остальные слуги, без сомнения, – прибавила леди Харт.

– А! Слуги! – живо откликнулся инспектор. – Я как раз собирался к ним перейти. Леди и джентльмены, позвольте вам сообщить, что прислуга Пиджинсфорд-хауса никак не связана с преступлением. Еще до одиннадцати у кухарки разболелись зубы и болели долго после полуночи. Что оказалось весьма удачным, поскольку все суетились вокруг нее с гвоздичным маслом, горячими полотенцами и, надо думать, стаканчиками бренди. Во всяком случае, постоянно были друг у друга на виду, почти не отлучаясь, так что об убийстве никто даже подумать не успел бы. Дворецкий, конечно, знал о шляпке, но минут в двадцать – двадцать пять двенадцатого он только-только выехал из Тенфолда на велосипеде. И если он за тридцать пять минут одолел четыре мили по холмам, где еще снег лежит, выманил бедную леди из коттеджа, убил, принес шляпку, нахлобучил ей на голову и добежал через сад к дому звать на помощь – что ж, одно могу сказать: для своего возраста он в прекрасной спортивной форме. Мне, например, такие подвиги не по силам.

Кокрилл бросил на дворецкого суровый взгляд, словно был сильно обижен его физическим превосходством. Бунзен в ответ благодарно улыбнулся дрожащими губами.

– Что касается престарелой служанки в коттедже, – продолжал инспектор, принимаясь за очередную самокрутку, – думаю, вы все согласитесь, что о ней речи нет. – Кокрилл обвел взглядом присутствующих, как будто кто-то мог возразить. – Итак, она исключается. Дворецкий исключается. Прочие слуги исключаются. Остаются всего шестеро человек, знавших о шляпке и в силу этого попадающих под подозрение. Вы уж меня простите, но таковы факты. А от фактов прятаться бесполезно.

– Коки, а как же маньяк? Тот, что в прошлом году убил девушку в лесу?

– Дойдем и до маньяка, – хмуро ответил Кокрилл и добавил, будто невзначай: – Вы все и тогда были здесь, правильно?

– Да, мы гостили у Пена. А Джеймс остановился в деревне, в «Черном псе».

– А мисс Ле Мэй? Вы не помните, она тогда гостила в коттедже?

– Почему вы задаете такие вопросы, инспектор? – встревожилась леди Харт.

– Да так, просто спросил. – Потемневшие от никотина пальцы инспектора вертели сигарету. – А все-таки любопытства ради – была она здесь в то время?

– Не понимаю, с чего вы взяли, что нам интересны обстоятельства жизни этой девицы… Впрочем, я помню, что ее тогда здесь не было. Верно, дети? Она уехала за границу, на гастроли со своей труппой. Я только потому запомнила, что ей потом очень трудно оказалось вернуться, из-за войны.

Судя по выражению лица, леди Харт сожалела о том, что мисс Ле Мэй вернуться все-таки удалось.

– Так-так… Стало быть, два преступления, – продолжил Коки совсем другим тоном, внимательно разглядывая сигарету. – В самом деле, можно подумать, что между ними существует связь, верно?

– Сходство только в том, что оба раза жертве отрезали голову!

– А разве этого мало? – насмешливо спросил инспектор.

– Ах, конечно… Вы хотите сказать, что оба убийства совершил один и тот же человек?

– Полной уверенности нет, Фрэн. Мог совершить.

– Инспектор, дело-то простое, – вмешался Генри. – Мы все решили, что прошлогоднее убийство совершил бродяга, маньяк-безумец. Если он снова нанес удар, при чем тут Пиджинсфорд-хаус? Зачем говорить, что на нас падает подозрение?

– Если вы решили, что он бродяга и к тому же маньяк, это еще не значит, что к тем же выводам пришла полиция, – спокойно ответил Кокрилл. – Такая возможность существует, однако если убийца и был маньяком, то, мягко говоря, весьма необычным. Девушку связали и отсекли ей голову косой. Как правило, маньяки убивают жертву собственными руками или первым подвернувшимся орудием: душат, разбивают голову тяжелым предметом, закалывают чем-нибудь острым… Их терзает жажда убийства, некогда отвлекаться на разные причуды вроде связывания жертвы. Кроме того, не было совершено никаких действий сексуального характера. Безусловно, такое тоже случается, но в целом картина складывается нестандартная. И если убийцей был бродяга, как вам хочется думать, почему он снова оказался здесь? Бродяги по самой своей природе не склонны оставаться на одном месте.

– Может, он совершил круг и опять вернулся сюда? – предположил Джеймс, рисуя пальцем круг в воздухе.

– Возможно, – покладисто согласился Коки, хоть и без особой убежденности.

За ночь снег окончательно растаял, и невозможно было отличить, какие следы оставлены до преступления, а какие – после. Голову отделили от тела здоровенным тупым топором – он валялся тут же, у дороги. Сержант Дженкинс с важным видом явился допрашивать фермера, хозяина топора.

– Гм-м… Касательно топора, оставленного в саду близ Пиджинсфорд-коттеджа в ночь накануне… Гм, в общем, вчера вечером. Полиция желает установить точное местонахождение топора и в котором часу его оставили в саду близ Пиджинсфорд-коттеджа в ночь накануне…

– У вас пластинку заело, – сообщил сынишка фермера, заглядывая в окно. Мальца выгнали из гостиной, пока взрослые разговаривают.

Дженкинс грозно нахмурился.

– Да я топор во дворе бросил, чтобы утром хворост нарубить, – буркнул фермер и добавил воинственно, потому что сильно перетрусил: – А что плохого? Я завсегда его там оставляю.

– Крайне опасная привычка, – строго ответил сержант Дженкинс. – Кто знал, что вы топор во дворе без пригляда оставляете?

– Да кто хошь. Хотя, опять же, я никому не говорил, что завтра хворост рубить собираюсь. Топор у дорожки лежал, сразу за мостиком. Старый такой, ржавый, кому он нужен? Я им только хворост и рубил…

Затем сержант Дженкинс отправился в Торрингтон – соседний городок, откуда накануне в десять вечера к сестре дворецкого вызвали молодого доктора Ньюсома. Доктор Ньюсом, чуть ли не подпрыгивая от нетерпения, пригладил кудрявую золотистую шевелюру и подтвердил, что в самом деле посетил больную в Тенфолде, на полпути между Торрингтоном и деревней Пиджинсфорд. Там он оставался, пока не прибыла вызванная им медсестра из окружной больницы, и там же находился брат пациентки, а сейчас пусть сержант его извинит, он страшно торопится, пора начинать обход больных, а он и так опаздывает. Медсестра, в свою очередь, сообщила, что приехала к больной около одиннадцати вечера и застала там доктора Ньюсома и брата пациентки. Брат дождался, пока она не устроила больную на ночь, а потом, примерно двадцать минут двенадцатого, уехал на велосипеде в Пиджинсфорд, и, может быть, сержант ее наконец отпустит, потому что если сержанту, к примеру, делать нечего, так ей очень даже есть чем заняться, и все вышесказанное она вполне могла изложить за пять минут, незачем тут полчаса разговоры разговаривать…

Тротти, как это ни трудно себе представить, в дни своей бурной молодости выступала в цирке, воздушной гимнасткой. Жила, работала и замуж собиралась выйти на манеже. Трудилась усердно, хоть звезд с неба и не хватала: единственное ее по-настоящему зрелищное выступление оказалось последним. Целый день имя Тротти огромными буквами красовалось на афишах по всей Англии, а дальше она ковыляла по жизни на переломанных ногах. Ее пригрела матушка Грейс Морланд, как пригревала всех калечных душой или телом. Давала ей кое-какую мелкую работу и в конце концов взяла к себе в дом. Здесь Тротти и оставалась по сей день, исступленно преданная и бесконечно благодарная, хотя и не без странностей, прямолинейная и острая на язык. Ее невысокая фигурка с великолепной некогда мускулатурой обросла плотным жирком. Троих гостей из Большого дома Тротти встретила спокойно, без суеты и разговаривала с ними стоя, только придерживалась за спинку кресла.

– Тротти, дорогая, садитесь! – Венис придвинула старой служанке стул.

– Да, садитесь, Тротти! – Пенрок взял ее пухлые руки в свои. – Я вам очень сочувствую.

У служанки слезы выступили на глазах.

– Бедная мисс Грейс! Такая ужасная смерть! А она всегда так заботилась о приличиях! Мистер Пенрок, сэр, я к ней просилась – представить страшно, как она там лежит одна, в каком-нибудь холодном подвале. Не пустили меня. Вы не могли бы попросить, пусть мне разрешат ее увидеть?

– Ах, Тротти, лучше не надо, – быстро ответила Фрэн. – Ее увезли… в больницу, до похорон. Хорошо, что Пайпа сейчас с вами, правда? Она обо всем позаботится, а если мы можем хоть чем-нибудь помочь, только скажите! Вы ведь скажете?

– Да, Тротти, если что-нибудь будет нужно, сразу дайте мне знать. Вы же знаете, я буду рад помочь.

Они еще немного поговорили о том о сем, и наконец Пенрок осторожно начал:

– Тротти, я вас хотел спросить… Насчет шляпки. Инспектор о ней спрашивал?

– Только об этом и толковал, – озадаченно ответила Тротти. – Ни про какую шляпку мисс Грейс мне не говорила. Да при чем тут какая-то шляпка несчастная, когда мою бедную хозяйку насмерть убили? У мисс Грейс никакие шляпки не пропадали.

– Это моя шляпка, – сказала Фрэн смущенно, словно признаваясь в чем-то постыдном.

– Мисс Морланд вам о ней не рассказывала, когда вернулась от нас вчера? Ей шляпка не понравилась, она ее называла дурацкой. Может быть, она и вам что-нибудь об этом говорила?

– Ни словечка, сэр. Она, как пришла, сразу у себя в комнате закрылась. Только крикнула мне, что чай пила уже, и прямо к себе наверх. Вышла часам к восьми, когда мисс Пайпа приехала, и мне показалось, глаза у нее были заплаканные, только тут мисс Пайпа и всякий переполох, я и забыла. Ни о каких шляпках мисс Грейс не говорила, и с мисс Пайпой тоже – я все время с ними была. Сперва на стол накрывала, а пока они ужинали, у двери стояла – слушала, как мисс Пайпа рассказывает разные театральные байки. Я люблю такое послушать, сразу старые деньки вспоминаются. Мисс Пайпа так подробно рассказывала, всякие смешные случаи и прочее – это она по доброте, ради меня, я знаю. Мисс Грейс эти истории не одобряет. Она вообще жизни сторонится, все только с красками да вышивками, а что красками и снаружи стены красят, про то она забывает, и что одежда нужная бывает прочная да теплая, а не только с кружевами-оборочками. Прости меня, Господи, что я вроде как ей наперекор говорю! Мне она всегда была доброй хозяйкой, а теперь вот померла, бедная.

– Значит, о шляпке речь не шла?

– Ни слова, мисс Венис. В начале одиннадцатого мисс Пайпа пожаловалась на духоту и сказала, пойдет, мол, прогуляется. Мисс Грейс любит, чтобы в гостиной было тепло, а мисс Пайпа у себя в театре привыкла к сквознякам. Ей нечасто случается уютно посидеть у камина. Значит, мисс Грейс ушла спать, а я – посуду мыть. И ни слова она не говорила о шляпке, вот как я здесь сейчас перед вами стою! – с жаром воскликнула Тротти, сидя на стуле. – Ни единого словечка!

– А потом, когда Пайпа вернулась?

– Это уже ближе к одиннадцати, мисс Фрэн. Она сразу к себе ушла. Я за ней поднялась, помогла ей немного, а потом отнесла мисс Грейс питье на ночь. Мисс Грейс у окна стояла в потемках, мистер Пенрок. И какая-то она была странная. Сказала, что кое-кто у нее теперь в кулаке. А про шляпку опять не говорила.

– И больше вы ее не видели?

– Не видела, сэр. Я вернулась к мисс Пайпе, чашку забрать, и слушала ее байки, пока она молоко допивала, да еще и потом, долго. Спать легла уже в половине двенадцатого, наверное…

Вот и прощай надежда.

– А вы никуда не выходили? Может, в деревне с кем-нибудь разговаривали?

– В деревне? – удивилась Тротти. – Господь с вами, мисс Фрэн! Зачем я потащусь невесть куда среди ночи, когда и днем-то еле хожу? Если вы думаете, мисс, что я сплетничала, так я вам скажу, что вы ошибаетесь. Никогошеньки я не видела со вчерашнего вечера, кроме мисс Грейс и мисс Пайпы. И никакую шляпку мисс Грейс не поминала.

Никто и не думал, будто Тротти могла совершить нечто более серьезное, чем разболтать в деревне о шляпке. Смешно и отвратительно вообразить хоть на минуту убийцей эту старуху, еле передвигающую покалеченные ноги. А теперь оказывается, она и о шляпке ничего не знала. Бунзен исключается, и Тротти исключается. И Пайпе тоже никто о шляпке не рассказывал.

После обеда вся компания отправилась гулять, растянувшись цепочкой, по двое, по трое, вдоль берега речушки, что протекает между Пиджинсфорд-коттеджем и Большим домом. Пайпа Ле Мэй, увидев их из окна, закричала, чтобы подождали ее. Она догнала их вприпрыжку, энергичная, жизнерадостная, с шапкой жестких каштановых волос и в дорогом костюме, который на ней почему-то выглядел дешевым.

Фрэнсис шла рядом с леди Харт, приноравливаясь к ее медлительной старческой походке.

– Бабушка, скажи…

– Что, моя дорогая?

Леди Харт немного удивилась, поскольку обычно Фрэн сразу выпаливала все, что у нее на уме.

– Тебе нравится Джеймс?

– Да. Очень нравится.

– Мне тоже, – неуверенно отозвалась Фрэн.

– То есть ты не знаешь, достаточно ли он тебе нравится, чтобы выйти за него замуж?

– Тут все сложнее. Нравится-то он мне ужасно. Не скажу, что я в него влюблена до безумия, но Венис говорит, так даже лучше. Спокойнее.

– Если Венис страдает от мучительной любви, это не значит, что у всех так. – Леди Харт с нежностью смотрела на хрупкую светловолосую фигурку впереди. – Если повезет, любовь делится поровну.

– Знаю, бабушка, да и не в этом дело. Допустим, я люблю Джеймса и хочу выйти за него замуж, и допустим, Джеймс тоже меня любит… Вообще-то он правда любит. Скажи, как по-твоему, он мне подходит? То есть для меня будет правильно за него выйти?

Леди Харт задумалась.

– Это очень важный вопрос, Фрэн. Да, я думаю, он тебе подходит. Мы давно уже знаем Джеймса, можно сказать – с детства. Он обеспеченный человек, занимает достойное положение в обществе, а главное – он хороший, обаятельный и не лишен того качества, которое в восточных религиях зовут состраданием. По-моему, он не способен совершить гадость или жестокость, даже если очень постарается. Конечно, иногда он может разозлить – беседуешь с ним, а он спит. Невольно расслабляешься и начинаешь говорить всякую ерунду, а он-то все слышит и подмечает твои слабости. Но если ты его действительно любишь и он тебя…

– Он, бабушка, меня ужасно любит, – прошептала Фрэнсис. – Это… Я даже не знаю. Ты сама говоришь, он всегда будто спит… А когда проснется – ох, прямо дух захватывает. Знаешь, когда тебя так любят – это огромная ответственность…

Джеймса можно понять, подумала леди Харт. У нее самой, глядя на Фрэн, сердце переворачивается, а ведь она всего только бабушка. Фрэн такая юная, свежая и всегда такая отважная: готова биться с целым светом, если надо, и ни за что не покажет, что в самой глубине души ей больно или страшно. Влюбленный мужчина, должно быть, испытывает к ней невероятную нежность и хочет защитить, окутать ее любовью и заботой…

– Фрэн, милая, только тебе судить, сильно ли ты его любишь. Но если правда любишь – я думаю, Джеймс тебе подходит.

Несколько минут они молчали. Фрэн шла, опустив голову, и не отрывала взгляда от своих туфелек. Наконец она сказала:

– Бабушка, ты ведь знаешь Пайпу Ле Мэй?

– Она-то здесь при чем? – резким тоном спросила леди Харт.

И Фрэн подробно объяснила, при чем тут Пайпа Ле Мэй.

Пайпа, догнав Пенрока, пристроилась идти между ним и Джеймсом.

– Я слыхала, вы рассказали полицейским, что прошлым летом я была на гастролях. Они теперь землю роют, ищут доказательства. К счастью, доказать это легче легкого: всего лишь спросить режиссера тогдашней труппы. Я ни на один день не отлучалась. И все-таки, с чего бы это они, как вы думаете?

– Нас всех проверяют, – безразлично ответил Пенрок.

– Наверное, из-за той девушки, которую убили в лесочке рядом с коттеджем. Неужели считают, что это связано с бедолагой Грейс?

– Они обязаны расследовать все возможности.

– Если так, то я уж точно вне подозрений. А то мало ли, вдруг они решили, что я пристукнула двоюродную сестрицу ради позолоченного браслета и акварели «Колокольня старой церкви в пору цветущих яблонь», которые она грозилась мне завещать. Хотя я так и так в стороне, потому что ни сном ни духом не ведала о злосчастной шляпке Фрэн. Как вы думаете, меня подозревают?

– Я думаю, они никого конкретно не подозревают, ни вас, ни нас, – ответил Пенрок с раздражением. – Всего лишь задают рутинные вопросы.

– Ладно-ладно, я просто спросила! – воскликнула Пайпа, пародируя инспектора Кокрилла.

За все это время Джейс не проронил ни слова.

– Кажется, вас Венис зовет, – сказала вдруг Пайпа, обращаясь к Пенроку.

Он остановился, а Джеймс и Пайпа пошли дальше вдвоем.

– Венис, ты меня звала?

– Нет, – удивилась Венис.

– Ну раз вы уже здесь, останьтесь, поговорите с нами, – попросил Генри с обычным своим азартом. – Знаете, Пенрок, все-таки, как ни крути, от фактов не спрячешься: похоже, что это один из нас…

– Или Пайпа, – решительно перебила Венис.

– Или Пайпа. Похоже, совершить это страшное дело мог кто-то из нас или Пайпа Ле Мэй. Понимаю, звучит фантастично, однако посмотрим правде в глаза: кто еще мог это сделать? Я не верю, что шляпка и канава – простая случайность. Черт возьми, Грейс Морланд сказала, что даже мертвой в канаве не покажется людям на глаза в этой шляпке, – и вот пожалуйста, несколько часов спустя именно так и случилось.

– Какой-нибудь маньяк… – упрямо начал Пенрок.

– Вот и я то же самое говорила, – вздохнула Венис. – Но Генри прав. Почему шляпка? И почему именно в канаве? Вокруг Пиджинсфорда огромный сад и одна-единственная разнесчастная канава. Почему маньяк оставил тело именно там? Не спрятал, оставил на виду. Бунзен сразу его заметил. В самом деле, Пен, милый, не бывает таких совпадений.

– А как же та девушка прошлым летом? Ее-то очевидно убил маньяк. Мотива никакого…

– Точно так же можно рассуждать и о мисс Морланд. Она ведь совершенно безвредная была.

– Вот я и говорю: обеих убил маньяк.

– Пенрок, попробуйте взглянуть с другой стороны. Допустим на минуту, что убить мисс Морланд мог только человек, знавший о шляпке, – то есть один из нас. Возможно, тот же человек убил и судомойку?

– Ох, Генри, что ты говоришь!

– Правду, Венис, и не более того. В конце концов, если признать, что преступление совершил один из нас, почему тот же человек не мог совершить и прошлогоднее? Оно не более ужасно…

– Нет, я этого не признаю! Из-за какой-то злосчастной шляпки…

– Полицейские очень серьезно относятся к этой шляпке.

– Они же не знают, что Грейс Морланд говорила тогда о шляпке и канаве…

– Наверное, нужно им рассказать, как вы думаете? – неожиданно спросил Генри.

– Господи, нет! – выкрикнул Пенрок.

– В том-то и дело, – печально отозвалась Венис. – Почему нет, если мы так уверены, что никто из наших не виновен? – Она тряхнула золотистыми кудрями, крепко держась за руку мужа. – На самом деле ты просто боишься им рассказать. И я боюсь. И Генри тоже. Правда, Генри?

– Ужасно боюсь, – ответил он, не задумываясь.

– Если бы вместо нас были какие-нибудь совсем другие люди – не ты, Пен, и не мы с Генри, и не бабушка, не Фрэн и не Джеймс, – тут бы и сомнений никаких не возникло, правда? Мы бы сразу сказали, что дело совершенно ясное. Один из нас шестерых, кто слышал слова Грейс, по каким-то своим причинам ее убил и нацепил шляпку ей на голову. А мы закрываем глаза и прячемся от правды, потому что – это же мы!

Холодный прозрачный воздух обещал новый снегопад. Справа бежала окаймленная ивами речка, вдали прозвучал свисток поезда, словно трель механической птицы. Над заснеженными холмами неподвижно застыл столб темного дыма.

После долгого молчания Генри проговорил со своей чуточку бесовской улыбкой:

– Вот бы это сделала Пайпа!

– Это не Пайпа, – твердо ответил Пенрок. – Оба убийства почти наверняка связаны между собой, а Пайпы прошлым летом здесь не было.

Они снова замолчали, погрузившись каждый в свои мысли. Идущие за ними Фрэн и леди Харт молчали тоже; впереди Пайпа Ле Мэй, оживленно жестикулируя, что-то говорила Джеймсу.

Венис промолвила с горечью:

– Она и не думает горевать о своей кузине. Мы и то больше грустим, хоть и не были слишком привязаны к старушке Грейс. Если бы только это могла сделать Пайпа!

– Надо бы пригласить ее сегодня к ужину, – тяжело вздохнул Пенрок.

Пайпа Ле Мэй ему совсем не нравилась.

Пайпа радостно приняла приглашение. Она явилась точно к семи, в меховой шубке, повязав голову теплым шарфом и обмотав его вокруг горла.

Пенрок перехватил на лестничной площадке одну из горничных:

– Глэдис, пусть кто-нибудь посидит с Тротти в коттедже, пока мисс Ле Мэй здесь. Передайте, пожалуйста, Бунзену, он распорядится.

Глэдис, пригожая девушка с тугими кудряшками и крепкими округлыми ногами, лелеяла тайную страсть к хозяину Пиджинсфорда и потому ответила с жаром:

– Если хотите, сэр, я сама пойду!

Пенроку было абсолютно все равно, кто пойдет.

– Очень хорошо, Глэдис. Идите, если Бунзен не против.

Глэдис, однако, не собиралась упускать такую прекрасную возможность обратить на себя внимание хозяина. Робея напоказ, она пролепетала, что не уверена, сможет ли… хватит ли духу… пройти так близко… ах, она, наверное, совсем дурочка, и все-таки…

– О чем вы, дитя? – терпеливо спросил Пенрок.

Глэдис имела в виду место, где убили мисс Морланд, но не могла же она так прямо сказать об этом!

– Так попросите кого-нибудь из мужчин вас проводить! Да ступайте через лужайку, тогда и близко к тому месту подходить не придется. И пожалуйста, постарайтесь вести себя разумно. Не надо говорить такое, не то всех расстроите.

Глэдис объяснила, что у нее с детства очень чувствительные нервы.

Ужасно было стоять у растопленного камина в красивой и такой привычной гостиной, когда мисс Морланд, вчера еще пившая здесь чай вместе со всеми, лежит теперь в морге, убитая и изуродованная. А что поделаешь?

Фрэн сказала со своей обычной прямотой, пряча боль и жалость за кажущейся беспощадностью:

– А где еще нам было собраться, правда, Пен? И выпить сейчас особенно необходимо, вот как раз поэтому… Чтобы о ней не думать. Бедная мисс Морланд.

– Я тоже все время о ней думаю, – отозвалась Венис, хорошо знавшая свою сестру. – Поверить невозможно, что она погибла здесь, у Пена в саду, да еще так страшно. И все-таки если мы будем из-за этого терзаться, только себя измучаем, а ей лучше не станет. Простите, Пайпа! Нехорошо, что мы об этом при вас…

Пайпа взглянула на нее непонимающе.

– А-а! Господи, да не извиняйтесь вы. Жаль, конечно, горемыку, но что толку стонать по этому поводу?

Пенрок смотрел на Пайпу с усиливающейся неприязнью. Удивительно, как практически одинаковые слова могут иметь совершенно разный смысл. Фрэн и Венис невольно снова и снова представляют себе сцену преступления в залитом лунным светом саду; он и сам не может избавиться от похожих мыслей – хотя, как ни странно, прошлогоднее убийство отчетливее осталось в памяти. А Пайпе хоть бы что. Живет себе дальше, все такая же веселая и непробиваемая. Он одним глотком осушил свой стакан и коротко пригласил всех к столу.

Едва все уселись, в комнату ворвался инспектор Кокрилл.

– Мистер Пенрок, простите за беспокойство! Дело в том, что мне нужно уехать в Торрингтон. Там арестовали одного типа, я должен его допросить. На всякий случай оставлю здесь человека, но не думаю, что он вам понадобится.

Уже на пороге инспектор все-таки выпалил новость, от которой его так и распирало:

– Арестованный сознался в убийстве служанки прошлым летом!

И с этими словами исчез.

У всех словно камень с души свалился.

Пенрок выразил общие чувства, бросив Бунзену:

– Мы, пожалуй, выпьем шампанского.

К коктейлям Пайпа была привычна, а к шампанскому – нет. Оно ударило в ее крашенную хной голову и размягчило заскорузлую душу бойкой девицы.

– Я знаю, вы все на меня думали! – объявила она, лихо взмахнув бокалом с золотистой жидкостью. – Видите, вы ошибались! Убил гадкий бродяга.

– Мы вовсе на вас не думали! – возразила Фрэн, и вправду неповинная в подобных мыслях. – Вы же не знали о шляпке и знать не могли.

– А тут вы как раз ошибаетесь, – захихикала Пайпа.

– Тротти сказала, что весь вечер была с вами и мисс Морланд, – удивился Пенрок. – И что мисс Морланд ни слова не говорила о шляпке.

– Ну пра-ально, – подтвердила Пайпа, находясь в той стадии опьянения, когда кажется невероятно смешным притворяться пьянее, чем ты есть.

– Значит, вам узнать было неоткуда. Никто не мог об этом знать.

– Кто угодно мог, – поправила Пайпа, лукаво тряхнув головой. – И я, и тот бродяга… Любой мог знать.

– Ничего не понимаю! – воскликнула Венис.

На ее золотистых волосах играли блики от свечей.

– Никто из нас об этой истории не рассказывал, и раз мисс Морланд тоже никому не сказала…

– Откуда известно, что она никому не говорила?

– Кому же она могла сказать? – растерянно спросила Венис.

– И когда? – нетерпеливо подхватила Фрэн.

– Да перед смертью! – ответила Пайпа и, одним духом прикончив шампанское, с размаху поставила бокал. – Она могла сказать убийце.

Она могла сказать убийце. Тот тип, тот мерзавец, сознавшийся в убийстве судомойки, каким-то образом выманил Грейс из дому, и она рассказала ему о шляпке. Почему – скорее всего, уже не узнать. Потом он убил бедняжку, украл шляпку и напялил ей на голову. Как он добрался до шляпки, отчего Грейс Морланд с ним разоткровенничалась – это пускай полицейские выясняют. Главное – в ужасах прошедшей ночи виновен сознавшийся убийца, а им ничего не грозит. Леди Харт, и Фрэнсис, и Венис, и Генри, и Джеймсу ничего не грозит. И Пайпе тоже, конечно… Только кому есть дело до Пайпы Ле Мэй? Пенрок откинулся на спинку стула. От облегчения у него закружилась голова.

После чашки крепкого черного кофе Пайпа протрезвела, но нисколько не устыдилась и продолжала болтать, причем исключительно о себе. У Пенрока разболелась голова. Леди Харт сидела молча, с отсутствующим выражением – очевидно, ей Пайпа тоже действовала на нервы.

В конце концов Пенрок не выдержал:

– Кажется, снегопад усиливается. Мисс Ле Мэй, я вас, конечно, не гоню, но если дорогу совсем завалит, вы здесь застрянете.

– Да я совсем не против! – рассмеялась Пайпа.

– Э-э… Мы вас, конечно, устроили бы на ночь, но моя горничная сейчас у вас дома, с Тротти, а ей нужно сегодня вернуться.

Пайпа не могла притвориться, будто не понимает такого толстого намека. Она обмотала голову шарфом и завернулась в роскошную шубку из оцелота, которая на ней почему-то выглядела облезлой дешевкой.

– Ладно, я пошла! Кто меня проводит?

– Я, разумеется, – ответил Пенрок, снимая свое пальто с вешалки.

– Помните, что случилось, когда вы в прошлый раз провожали девушку до дома? – жизнерадостно выпалила Пайпа.

Взглянув на их лица, она все-таки усовестилась:

– Ох, простите! Это я некстати ляпнула. Нет, правда, не надо меня провожать. Ничего со мной не сделается. Идти-то два шага, и снежных заносов пока еще не намело.

– Конечно, я пойду, – брюзгливо отозвался Пенрок.

Он ухватил Пайпу Ле Мэй за локоток и под общий хор прощаний поволок прочь. И тут он заметил в ее лице то, чего никто за весь вечер не разглядел: тень усталости, одиночества, быть может, даже страх за дерзкой улыбкой. Чуть-чуть оттаяв, Пенрок сказал смущенно:

– Простите, моя дорогая. Боюсь, я был немного груб. День сегодня ужасный, не говоря уже о ночи…

– Вам, наверное, тяжелее всех пришлось, – неожиданно мягко ответила Пайпа.

– Я сперва подумал, это Фрэн, – объяснил Пенрок, будто она не слышала уже тысячу раз всех подробностей. – Помоги мне боже! Я подумал, что это Фрэн. Вот по этим самым ступеням бежал как бешеный и все время думал: сейчас увижу, Фрэн лежит в канаве, и отрезанная голова рядом…

Вздрогнув всем телом, Пенрок уткнулся лицом в ладони.

Дальше они шли молча. Дверь коттеджа открыла Глэдис, взбудораженная перспективой идти домой вместе с хозяином.

– А где Тротти? – спросила Пайпа Ле Мэй, глядя через плечо горничной.

– Спать легла, мисс. Устала она очень. Решила, что вы не рассердитесь. Я ей теплого молочка отнесла…

«Кроткая улыбка и заботливый нрав девушки завоевали сердце богатого гордеца», – думала Глэдис.

– Устроила ее на ночь поудобнее…

Пайпа пошарила у себя в сумочке, затем в карманах шубки.

– Что за свинство! Кажется, я очки у вас забыла! Придется опять возвращаться.

– Они вам сегодня понадобятся? – спросил Пенрок.

– Боже мой, а как же! Я без них читать совсем не могу…

– А это не ваши очки, мисс? – спросила Глэдис, выходя из кухни в своем самом нарядном пальто. – Их Тротти на камине нашла, в гостиной, и к вам в комнату отнесла. Сказала, они вам понадобятся, если надумаете почитать перед сном.

– А, хорошо. Спасибо, Глэдис!

И взглянув на летящий с неба снег, Пайпа со свойственной таким людям небрежной щедростью добавила:

– Возьмите-ка мой шарф! Повяжите на голову и заправьте в воротник. Завтра отдадите.

Стоя в дверях коттеджа, она крикнула им вслед:

– Спокойной ночи!

Пенрок молчал до самого дома. В холле он сказал девушке:

– Оставьте шарф здесь. Я завтра, по всей вероятности, увижусь с мисс Ле Мэй. Во всяком случае, я прослежу, чтобы шарф ей вернули.

– Да, сэр. Хорошо, сэр. И спасибо вам большое, что проводили меня, сэр.

Пенроку и в голову не приходило, что он, оказывается, провожал Глэдис. Тем не менее он ответил с обычной своей дружелюбной улыбкой:

– Спокойной ночи, дитя мое.

«И прогулка при луне по заснеженному саду увенчала любовь прекрасной горничной», – счастливо думала Глэдис.

Фрэн, Венис, Генри и Джеймс играли в баккара.

– Ну вот зачем мы это затеяли? – смеялась Венис. – Так можно до утра просидеть! Но надо же было чем-то перебить осадок от Пайпы.

– А где бабушка? – спросил Пенрок.

– Здесь я! – отозвалась леди Харт.

Она сидела за бюро, скрытая углом стены – гостиная имела форму буквы «Г», и бюро стояло в короткой перекладине.

– Не отвлекайте меня, пожалуйста! Я сочиняю письмо в налоговую службу. Как правильно пишется «ни с чем не сообразные»?

Фрэн протянула руку Пенроку:

– Давайте с нами в карты играть!

Она немного робела при нем с тех пор, как на мгновение приоткрылась его страсть к ней, а особенно – после своего разговора с Джеймсом в саду.

Венис заглянула под стол.

– Азиз? А, ты все-таки здесь! Я думала, он выскочил на улицу, когда Пен открыл дверь.

Пенрок несколько минут наблюдал за игрой, стоя рядом с Фрэн и держа ее руку в своей теплой ладони.

– Пожалуй, я не буду играть. Голова от боли раскалывается. Уже – сколько там? – одиннадцать. Надо хотя бы сегодня поспать.

– Ну вот, как жаль! Хоть бы кто-нибудь немножко порастряс выигрыш Генри. Смотрите, сколько у него уже спичек скопилось! Пришлось ему дать на всю сумму зажигалку Джеймса, а спички заново распределить на всех!

– Это у него национальная черта, – засмеялась Венис. – Видно, не зря говорят, что евреи забрали себе все деньги. Из-за таких, как Генри, все беды – и война, и Муссолини, и корь, и простуда…

– По крайней мере, вину за свою головную боль я на него взваливать не буду, – отозвался Пенрок. – Видели вы другую такую болтушку, как эта Ле Мэй? Кстати, она одолжила Глэдис свой шарф. Проследите, пожалуйста, кто-нибудь, чтобы завтра его вернули, хорошо? Она наверняка сюда явится. Я положил шарф в левый ящик комода в прихожей.

– Я утром его отнесу в коттедж, – вызвался Джеймс, рассеянно сдавая карты. – Заодно проведаю Тротти.

– А, спасибо большое. Ну хорошо, я пойду лягу, – произнес Пенрок, уже взявшись за дверную ручку. – Слава богу, сегодня мы сможем крепче спать. Спокойной ночи, дети! Спокойной ночи, леди Харт!

– Спокойной ночи, – отозвалась леди Харт из-за угла. – Сладких снов!

И ее авторучка вновь заскрипела по бумаге.

Глава 4

Пенроку снова снился сон. Впереди тянулся все тот же туннель, все так же стояла женщина в дальнем конце, озаренная солнцем, и отчего-то было необходимо увидеть ее лицо. Пенрок начал за подбородок поворачивать ее голову к себе, и тут сзади, в туннеле, вновь раздался оглушительный грохот. Пенрок оглянулся, а когда опять посмотрел вперед, женщина уже исчезла. Из туннеля протянулись чьи-то руки, схватили его за плечи…

И чей-то голос проговорил над самым ухом:

– Просыпайтесь, вставайте скорее!

Пенрок проснулся, весь дрожа. От страха дурнота подступила к горлу. Над ним склонился инспектор Кокрилл.

– Господи… Что такое? – спросил Пенрок.

– Вставайте! Вас не добудишься. Скорее, где комната Фрэн?

– Тут рядом, прямо напротив моей. А вам зачем?

Но Кокрилл, выскочив в коридор, уже распахнул дверь в комнату Фрэн. Пенрок, оттолкнув его, бросился к кровати.

– Фрэнсис! Боже! О дьявол! Фрэн, любимая…

Кокрилл нащупал и повернул выключатель. Фрэн, как и накануне, лежала в постели, только на этот раз спала по-настоящему. Темные пушистые волосы разметались по подушке, густые ресницы легли на щеку. Пенрок сжал ее плечо, уткнулся лицом ей в волосы и прижал Фрэн к сердцу.

– Слава богу, ты жива…

Азиз спрыгнул с кресла и тревожно залаял. Фрэн пошевелилась.

– Что там… Пен? Господи, что еще случилось?

В дверях появилась леди Харт, бледная как мел и растрепанная. Вскоре все собрались в комнате Фрэн. Венис обнимала сестру. Джеймс, слушая рассказ инспектора, казался все более сонным, хотя сам был белее привидения. В дверь заглянул сержант и солидно доложил:

– В помещениях прислуги все спокойно, сэр.

– Хорошо. Соберите людей. Поставьте одного на площадке лестницы, другого на террасе, под окнами этой комнаты. И пришлите ко мне Трута.

– Под окнами моей комнаты? – испугалась Фрэн. – Почему моей? Да что происходит?

– Боюсь, юная леди, вам грозит опасность, – ответил Коки, глядя на нее из-под насупленных бровей. – Но вы не волнуйтесь, мы будем вас охранять.

Леди Харт тяжело опустилась на край кровати.

– Коки, скажите же, в чем дело! Не заставляйте нас мучиться неизвестностью. Что за опасность грозит Фрэн?

Инспектор, не поднимая глаз, вытащил жестянку с табаком и листок бумаги и принялся вертеть очередную самокрутку. Потемневшие от никотина пальцы дрожали.

Наконец он сказал:

– Час назад мне позвонили отсюда, из Пиджинсфорд-хауса. Женский голос проговорил: «Следующая – Фрэнсис».

– Женский голос? Что за женщина? – закричала Фрэн.

– Сказала, что она убийца, – ответил инспектор, закуривая.

В дверь заглянул еще один полицейский.

– Вызывали?

– Да, Трут. Вы здесь дежурили после того, как я ушел?

– Так точно!

– Кто чем занимался из присутствующих в одиннадцать вечера?

– В одиннадцать, сэр? Леди и джентльмены сидели в гостиной, а слуги – на кухне.

– Все слуги?

– Да, сэр. Не считая садовников, те в деревне живут. Остальные все были здесь, кроме только мистера Бунзена, сэр. Я ему дверь открыл пару минут назад. Он в Тенфолд ездил.

– Да-да, у него было разрешение. Остальные, значит, были все вместе?

– Так точно! Одна девушка, сэр, горничная, как раз вернулась из Пиджинсфорд-коттеджа, она с тамошней служанкой сидела. Вот никто и не ложился, хотели новости послушать… Я видел, как мистер Пенрок пошел провожать мисс Ле Мэй до дому, но не знал, что горничная с ним вернется, а она говорила, что вроде как побаивается одна идти, поэтому около одиннадцати, как мистер Пенрок пошел в гостиную, я пристроился поближе к черному ходу. Хотел глянуть, благополучно ли девушка добралась. Полчаса, наверное, там проторчал. За это время никто из кухни не выходил.

– Вы уверены?

– Уверен, сэр. Они там разговорились за чашкой кофе, и я подумал – может, услышу что интересное. Ни на шаг не отходил, пока они спать не отправились. Тогда я сделал обход дома. Проверил, все ли заперто…

– Да-да, это уже не так существенно. А скажите, мистер Пенрок, где в этом доме установлены телефоны?

– Один в холле, это главный. И два дополнительных – один в библиотеке, один в комнате прислуги.

– Тот у меня все время на глазах был, сэр, – вставил констебль.

– Мистер Пенрок, а где вы и ваши гости находились от одиннадцати часов до четверти двенадцатого сегодня вечером… то есть уже вчера? – поправился Коки, доставая из кармана часы.

– Мы все были в гостиной, – с явным облегчением ответил Пенрок.

– Все?!

– Да, именно так. Вот они четверо играли в карты, леди Харт писала письма, а я стоял рядом с ними и разговаривал. Это было в самом начале двенадцатого.

Коки носком ботинка включил электрокамин.

– Гм. Вы точно уверены насчет времени?

Пенрок задумался, и тут в разговор вступил Генри:

– Ну как же, вы разве не помните? Вы сказали, что уже одиннадцать и вы пойдете спать. Я еще посмотрел на часы, было одна-две минуты двенадцатого.

– А часы идут точно?

– Да, они из этих, электрических.

– Гм, – повторил Коки.

Вид у него был не слишком радостный.

– И вы, мистер Пенрок, действительно легли спать?

– Да. Мы еще минуты две-три поговорили…

– Уточните, пожалуйста, что значит «две-три» минуты? Две? Или три? А может, четыре или пять?

– Может, и две, а может, и пять. Честно, не могу точнее вспомнить. После того как посмотрел на часы, я несколько минут стоял и разговаривал, а затем пожелал всем спокойной ночи и ушел к себе.

– Что было потом? – спросил Кокрилл, обращаясь к остальным.

Леди Харт пересела с кровати в кресло.

– Я сидела за бюро и писала письма. Примерно в половине двенадцатого или чуть позже – и пожалуйста, не начинайте снова цепляться, я понятия не имею, сколько точно было времени, – я закончила письмо, попросила Генри и Джеймса передать его в холл, где складывают всю почту, и подсела к детям, посмотреть на игру. Знаете баккара, инспектор? В эту игру можно играть хоть два-три дня… Или четыре, или пять. Генри выигрывал, потом снова начал проигрывать, и я им сказала, что конца этому не будет, лучше бросить и спать идти. Прошлая ночь была такая ужасная, надо хоть сегодня выспаться и постараться забыть о плохом. Жизнь ведь не стоит на месте, даже когда случаются загадочные убийства. Все идет своим чередом – надо есть, и спать, и делать повседневные дела, больше-то ничего не остается. Только в голове все время помнишь, и это очень тяжело. Я думаю, потому они и сели играть.

– Бабушка, тебе бы в газете отвечать на душещипательные письма читателей, – нежно улыбнулась Фрэн.

– А который час? – вдруг спросил Генри.

– Уже больше полуночи, – ответил Кокрилл. – Я приехал, как только смог, но до Торрингтона пятнадцать миль, а из-за затемнения на наших сельских дорогах черт ногу сломит. Да тут еще и снег. Во всяком случае, мы успели. – Он улыбнулся Фрэн. – Ни о чем не беспокойтесь, дорогая, теперь вы в безопасности.

Инспектор снова вытащил жестянку с табаком.

– Что касается этого телефонного звонка – тут настоящая загадка. – Он внезапно обернулся к Пенроку: – Скажите-ка что-нибудь женским голосом. Скажите: «Я звоню из Пиджинсфорд-хауса»!

Пенрок открыл рот и снова закрыл, с довольно глупым видом.

– Господи боже, инспектор! Я не могу.

Он попробовал еще раз и снова не сумел издать ни звука.

– Не получается! – засмеялся Пенрок.

– Давайте-давайте! – сердито буркнул Коки, закуривая новую сигарету от предыдущей. – Мы здесь убийство расследуем. Не время стесняться! Постарайтесь что-нибудь произнести, более или менее женским голосом.

С Пенроком очень давно никто не разговаривал таким тоном. На мгновение в зеленовато-синих глазах вспыхнул гнев, но Пенрок уже сообразил, к чему клонит Кокрилл, и, раскрыв снова рот, смешно пропищал:

– «Я звоню из Пиджинсфорд-хауса»… – и тут не выдержал, засмеялся. – Ох, простите, инспектор!

– Не надо так громко, – сказал Кокрилл все тем же резким тоном. – Постарайтесь изобразить женский голос, который говорит совсем тихо. Давайте, еще разок!

Пенрок попробовал.

– Мистер Голд, теперь вы, – скомандовал Коки, не обращая более внимания на Пенрока.

Генри подошел к делу с тем же азартом, с каким брался за любое занятие. И хотя в глазах плясали смешинки, он проговорил очень серьезно и тихо:

– «Я звоню из Пиджинсфорд-хауса».

– Николл!

– Кто, я? – отозвался Джеймс, просыпаясь.

– Попробуйте, пожалуйста.

– «Я звоню из Пиджинсфорд-хауса», – пропищал Джеймс без улыбки.

Инспектор стряхнул пепел в крышечку от пудреницы Фрэн, лежавшую на туалетном столике.

– Мистер Голд, в котором часу вы вышли из гостиной?

– Я ушел вместе со всеми – не знаю, в котором часу это было. Если вы предполагаете, что вскоре после одиннадцати я отлучился к телефону и позвонил в полицию, имитируя женский голос, то это совсем мимо цели – с половины одиннадцатого до половины двенадцатого я постоянно был на глазах по крайней мере у четырех человек.

– А они были у него на глазах, если вы понимаете, что я хочу сказать! – подхватила Фрэн.

Она сидела на кровати, закутавшись в пуховое одеяло.

– Так что никто из нас, очевидно, не мог этого сделать!

– Кто-нибудь может назвать под присягой точное время, когда мистер Пенрок покинул гостиную? – спросил Коки, пропустив ее слова мимо ушей.

Никто не ответил.

– В десять минут двенадцатого?

– Примерно, – сказал Пенрок.

– Примерно? Меня не интересует «примерно»! В пять минут двенадцатого?

– Нет, – хором ответили все.

– Позднее, чем в пять минут?

– Да, определенно!

В пять минут двенадцатого неизвестный – или неизвестная – уже говорил по телефону с дежурным полицейским, требуя, чтобы трубку взял лично инспектор Кокрилл. Его нашли не сразу. Разговор закончился в восемь минут двенадцатого… Вероятно, звонок раздался ровно. Кроме того, Кокрилл считал, что Пенрок честно старался и не смог изобразить женский голос. Иначе инспектор бы почуял. Невозможно всегда полагаться только на интуицию, однако иногда к ней стоит прислушаться.

Инспектор обвел собравшихся суровым взглядом.

– Готовы ли вы подтвердить под присягой – в буквальном смысле под присягой, в зале суда, это вполне может потребоваться, – что все вы: леди Харт, две ее внучки, Джеймс Николл и мистер Голд – не покидали гостиной с одиннадцати часов по крайней мере до половины двенадцатого?

Все закивали.

– И что мистер Пенрок находился с вами некоторое время после пяти минут двенадцатого – даже, возможно, до десяти минут двенадцатого?

Все снова изобразили китайских болванчиков.

– И в доме никого нет, кроме вас и прислуги?

– Никого, – твердо ответил Пенрок.

– Значит, я не в своем уме, – промолвил Коки.

Он швырнул смятую сигарету вслед за предыдущей в мусорную корзинку и протопал к двери, прикрыв по дороге дверцу стенного шкафа.

– Ложитесь-ка вы все спать! Прошу прощенья, Фрэн, я тут, кажется, намусорил около вашего камина.

– Да ничего страшного, милый Коки, – ответила Фрэн, свесив голову с кровати, чтобы посмотреть на рассыпанный сигаретный пепел. – Уж лучше на пол, чем в мою пудреницу.

– Пойдем, пойдем! Расходитесь по своим комнатам!

– Я останусь с Фрэн, – сказала леди Харт, не двигаясь с места.

– Фрэн в полной безопасности, а вам, леди Харт, лучше пойти к себе.

Фрэн хотела возразить, но побоялась, что ее сочтут трусихой:

– Да что мне сделается! За окном полицейский, в коридоре – еще один. Что еще девушке нужно? Разве чтобы еще одного прямо в комнате поместили?

– Коки, а можно, я с ней останусь? – взмолилась Венис.

Кокрилл был встревожен и оттого раздражителен.

– Все по комнатам! – приказал он. – Делайте, что говорят! С Франческой все будет хорошо. Мистер Пенрок, я у вас отниму еще немного времени, а потом надо бы и нам поспать хоть немного.

– В библиотеке есть диван, – сказал Пенрок, выходя вслед за другими на площадку лестницы. – Я туда принесу плед и пару подушек. Вам будет удобно. Уж извините, свободных кроватей в доме не осталось. Пожалуйста, спускайтесь, а я вас догоню через минуту.

– Я здесь подожду, – упрямо ответил Кокрилл, стоя на верхней ступеньке.

Пенрок растерялся:

– Хорошо… Но… Ничего, если я пожелаю Фрэн спокойной ночи? Я на минутку.

Инспектор бросил на него пронзительный взгляд, а затем постучался к Фрэн.

– Фрэнсис! Если вы еще не легли, подойдете на минутку к двери? Мистер Пенрок хочет с вами поговорить.

Когда Фрэн выглянула из комнаты, инспектор отступил на пару шагов.

– Прошу вас!

Пенрок изумленно воззрился на него.

– Господи боже, Коки! Вы же не думаете… Фрэн, прости, я всего лишь хотел пожелать тебе спокойной ночи и спросить, не нужно ли тебе… чего-нибудь. Хочешь, я посижу у твоей двери?

– Да что ты, милый Пен! Там полицейский дежурит у лестницы. Я совсем не боюсь, вот честное слово, ни капельки! – проговорила Фрэн дрожащим голосом.

– Родная моя, я всю ночь не буду спать и дверь оставлю открытой – тут, напротив. Если тебе хоть что-нибудь будет нужно…

– Нет, правда, я в полном порядке. А ты спи, пожалуйста! И все равно, спасибо, мой хороший!

Пенрок схватил ее за руку, не обращая внимания на то, что инспектор шагнул к ним. Голос Пенрока дрожал не меньше, чем у Франчески.

– Фрэн… поцелуй меня.

Она положила руки ему на плечи и легко поцеловала в губы. Ему до дрожи хотелось сгрести ее в объятия, подхватить на руки и оберегать от всего на свете, но он всего лишь так же целомудренно ответил на ее поцелуй и разжал руки. Улыбнувшись ему, она тихонько закрыла дверь.

Пенрок неуверенно повернулся к лестнице.

– Плед, – мягко напомнил Кокрилл.

– Ах да… Плед. Простите, я совсем забыл. Плед, плед, плед…

Он застыл, словно в трансе, но тут же, очнувшись, достал из сундука в углу площадки стопку одеял.

– Хотите выпить? – спросил Пенрок, спускаясь по лестнице.

– Глоток шотландского виски не помешал бы, – с благодарностью признался Коки. – Можете мне поверить, дорога сюда была не сахар. Снег уже не шел, но на проселках его много навалило. Не отличишь, где проезжая часть, а где канава. Один раз мы застряли. Пришлось машину выталкивать. А я еще и сходил с ума от беспокойства за Фрэн Харт.

– Почему не позвонили? – спросил Пенрок. – Мы бы хоть присмотрели за ней до вашего приезда.

– Не смогли дозвониться. Наверное, провода оборвались из-за снега. А ведь он всего пару часов падал… Черт возьми!

Инспектор, круто развернувшись, подошел к телефону. Аппарат стоял в углу просторного, слабо освещенного холла. Провод, идущий наружу через крошечное окошко под самым потолком, был перерезан. Рядом на подоконнике лежали садовые ножницы. Инспектор кивнул и поморщился, словно говоря: «Вот же дьявольщина!»

– С обоих телефонов нужно будет снять отпечатки пальцев. Только ничего мы не найдем. Судя по всему, звонили с этого аппарата.

– Когда я выходил из гостиной, здесь никого не было, – заметил Пенрок. – Я вышел через ту дверь, что ближе к библиотеке, но все равно наверняка бы увидел.

– А могли в гостиной что-нибудь услышать? – спросил Кокрилл, прикидывая расстояние. – Правда, та женщина говорила очень тихо.

– Вряд ли мы бы услышали, – ответил Пенрок, входя в библиотеку. – Стены, как видите, чудовищно толстые, и двери тяжелые, основательные. Здесь вообще хорошая звукоизоляция. Дом строился в те времена, когда все делали на совесть. Я, например, никогда не слышу, если кто-нибудь подъезжает к парадной двери. Нет, едва ли мы бы услышали. Впрочем, я сейчас подумал… Венис что-то послышалось. Она стала проверять, где собака. И сказала… Что же она сказала?.. А, она подумала, что пес выбежал на улицу, когда я входил в дом, или что-то в этом духе. Может, она услышала какие-то звуки в холле?

Коки страшно разволновался от такого известия и хотел немедленно бежать к Венис за подтверждением. Пенрок еле его удержал.

– Как вы не понимаете? – бушевал Коки. – Возможно, она слышала ту самую женщину, когда та говорила по телефону или шла через холл, чтобы позвонить из библиотеки!

– Все равно Венис вам не скажет больше, чем я уже рассказал.

Пенрок силой усадил инспектора на диван и сунул ему в руку стакан виски.

– Наверняка она слышала только слабый отзвук, раз так быстро успокоилась, увидев собаку.

Пенрок налил себе тоже и устроился в другом углу дивана.

– Ладно, – сдался Коки, делая огромный глоток. – Оставим это до утра. А теперь насчет входной двери: как я понял, вы сами ее запирали?

– Да. Это я всегда делаю сам. Другие двери и окна запирает Бунзен.

– И вы ее действительно заперли, когда вернулись, проводив мисс Ле Мэй?

Пенрок задумался.

– Знаете, инспектор, весь ужас в том, что я не помню, сделал это сразу или после того, как вышел из гостиной. Настолько привычное действие… По-моему, все-таки я ее запер, когда собрался идти спать.

– Когда я приехал, дверь была заперта. Меня впустил констебль. Если она была еще не заперта, пока вы разговаривали в гостиной, кто-то посторонний мог войти и позвонить с вашего телефона.

– Да, наверное. Но кто?

– Да кто бы ни был! По крайней мере, есть хоть какая-то отправная точка. Итак, предположим, пока все были в гостиной, а дверь оставалась незапертой, некто вошел в дом, пробрался в библиотеку и позвонил в полицию. Этот человек все еще разговаривал по телефону, когда вы, Пенрок, вышли из гостиной, заперли входную дверь и поднялись к себе. Вопрос: как этот некто покинул дом? В четверть двенадцатого – мой сотрудник проверил – все остальные двери и окна были заперты изнутри. Замок на входной двери не защелкивается автоматически. Мог ли некто запереть ее снаружи ключом?

– Невозможно, инспектор! Я очень внимательно слежу за ключами от входной двери. Приходится осторожничать, поскольку на ней нет ни засова, ни цепочки. Ключей всего два, и больше мы не делали. Один хранится у меня, другой – у Бунзена. Вчера вечером Бунзен передал свой экземпляр вашему сотруднику, так что, по сути, ключ был только у меня.

– А дубликаты?

– Невозможно! – повторил Пенрок. – Я свой никогда с цепочки не снимаю, а Бунзен так и вовсе старый паникер. Да и зачем кому-то специально изощряться, проникать в мой дом, а потом уйти, всего лишь позвонив с моего телефона? – Вдруг Пенрок резко выпрямился. – Господи… А что, если этот человек не ушел? Может, влез в открытое окно, запер его за собой – и все еще прячется здесь, в доме?

Коки усмехнулся, разглядывая свои запятнанные никотином пальцы.

– Нас, полицейских, посетила та же блестящая мысль. Пока мы с вами разговаривали в комнате Франчески, мои люди обыскали весь особняк, от подвала до чердака. Вы только барышням не рассказывайте, незачем их тревожить.

– А в комнате Франчески вы не искали! – крикнул Пенрок, бросаясь к двери.

– Да ну? – хладнокровно отозвался Кокрилл и, поскольку Пенрока это не успокоило, добавил: – К счастью, Фрэн – весьма неаккуратная особа. Дверцы ее платяного шкафа были приоткрыты, и я, выходя из комнаты, туда заглянул. А больше в комнате спрятаться негде.

Пенроку все-таки было тревожно. Устало поднимаясь по лестнице, он думал о том, что инспектор слишком благодушен. Как бы там ни было, нельзя спать. Он, Пенрок, сам будет охранять Фрэн. Оставив дверь спальни полуоткрытой, он включил электрокамин, закурил сигарету и уселся в кресло…

После прощания с Пенроком Фрэн, все еще улыбаясь, вернулась в постель. Просторная приветливая комната словно улыбалась ей в ответ, озаренная ночником. Фрэн спала здесь еще девочкой, приезжая в гости. Пенрок и Бунзен всегда говорили, что это ее комната. На спинке кровати красовалась резная и раскрашенная монограмма с ее инициалами. Фрэн взбила подушку, натянула повыше пуховое одеяло и с довольным вздохом устроилась поудобнее. Наконец-то ей стало тепло, уютно и безопасно. Здесь до нее не доберется чужой голос, сказавший: «Следующая – Фрэнсис».

Тихонько скрипнула дверца шкафа.

Надо бы ее закрыть. Фрэн выбралась из постели, сунула босые ноги в пушистые меховые тапочки, и внезапно комната показалась уже не такой приветливой. Тени причудливо изгибались по углам. Фрэн сковало странное, неведомое прежде чувство: впервые в жизни ей было страшно. Она застыла, сидя на краю кровати и трясущимися руками придерживая на себе одеяло. В темноте проступило белое лицо. Глянули из зеркала на туалетном столике ее собственные темные глаза, полные страха. Злорадный женский голос не переставая шептал: «Следующая – Фрэнсис, следующая – Фрэнсис»…

Что, если в шкафу притаилась убийца? Безумное существо, потерявшее человеческий облик, без всякой цели мерзко скрипит дверцей… Или цель – заставить Фрэн сделать именно то, что она собиралась: пройти через всю комнату к шкафу, прямо в руки злодейки! Мысленно Фрэн завела с убийцей очень разумную и вежливую беседу. «…Почему вы хотите меня убить, – спросила я, – ведь я вам ничего плохого не сделала?» А она ответила: «Нет, не сделали» – и посмотрела на меня из шкафа. Глаза ее так странно блестели, а на голову свисало мое серое платье. «Просто мне нравится убивать, – сказала она, – а вы – следующая по списку…»

Фрэн сорвалась с места и, пробежав по мягкому ковру, захлопнула дверцу шкафа, не давая себе времени думать дальше. Ветер раздувал тяжелые шторы. Фрэн подошла закрыть окно, чтобы сквозняк не распахнул дверцу снова. С террасы окликнул мужской голос:

– Что там? В чем дело?

Фрэн вздрогнула, но потом ей стало спокойнее.

– Это я, Фрэнсис Харт! – крикнула она, перегнувшись через подоконник.

По снегу проскрипели тяжелые шаги.

– Погодите минутку, мисс Харт! Дайте я на вас посмотрю. Одну секундочку, только фонарик зажгу.

Вновь нахлынул страх. Что, если убийца на самом деле мужчина? Убил полицейского и теперь нарочно выманивает ее к окну, заставляет посмотреть смерти в глаза. Сейчас вскарабкается по стене и схватит Фрэн за горло! Или набросит ей на шею веревку и стащит на землю…

В глаза ударил яркий свет, и тут же на смену ему снова пришла мягкая чернота.

– Все в порядке. Спасибо, мисс! – раздался тот же голос. – На всякий случай надо проверить, правда? Спите спокойно, мисс! Я тут караулю.

– Спокойной ночи! – Фрэн отошла от окна и немедленно выглянула опять. – Вы не очень замерзли? Мне совестно, что из-за меня всем столько хлопот!

Окно закрыто, шторы задернуты. Почему-то совсем нелегко еще раз пересечь комнату и забраться в кровать.

– Никогда больше не буду смотреть свысока на не очень храбрых людей, – пообещала себе Фрэн.

Она заставила себя выйти из-за укрытия штор, проскочила мимо бледного призрака в зеркале и, как подстреленный кролик, нырнула в тепло и безопасность постели. Долго еще сидела, прижавшись к подушкам и обхватив дрожащими руками обтянутые шелком и кружевами плечи, пока наконец утихло сердцебиение.

Шторы теперь висели неподвижно. Углы комнаты скрывались в густой тени, но это была с детства знакомая тень – еще с тех времен, когда в комнате стояли две детские кроватки, а бабушка с Пеном приходили поцеловать на ночь Фрэн и Венис, после чего отправлялись заниматься чем-то великим и таинственным, под названием «ужин», происходившим до самой полуночи… Наверное, Пен тогда был еще молод, хотя им с сестрой казался ужасно старым. Был еще жив отец Пенрока – зловещий старик. Даже его ласковые заигрывания их пугали.

Фрэн так и задремала, привалившись к пухлым белым подушкам. Руки постепенно разжались и соскользнули на одеяло. Мягкая темная прядь упала на лицо; Фрэн пошевелилась во сне, стараясь ее стряхнуть.

Дверца шкафа начала медленно открываться.

Инспектор Кокрилл, выйдя на террасу, бодро потер лицо ладонями и потянулся – после недолгого отдыха на «удобном диване» Пенрока у него ломило все тело. Вдруг он застыл в изумлении при виде констебля Трута, который мчался к нему галопом через лужайку с идиотски разинутым ртом, молотя руками ни в чем не повинный воздух.

– Добрались до нее, сэр! Вот черти… Добрались!

– До кого добрались? Да что ж за дьявол…

Инспектор бросился бегом.

Она сидела в круглой беседке возле железной дороги, прислонившись к дощатой стене в странной одеревенелой позе. Руки нелепо свисали по бокам, а голова, отделенная от туловища, криво сидела на обрубке шеи, примотанная ярким вязаным шарфом. Инспектор ни за что не узнал бы чудовищное оскаленное лицо, багровое и опухшее, но ему чуть не стало дурно от неистового облегчения: вместо мягкой темной волны кудрей он увидел жесткие, коротко остриженные каштановые волосы, издали похожие на шапочку. Фрэн была невредима. Убили Пайпу Ле Мэй.

Глава 5

Инспектор, вздрогнув, провел рукой по глазам и посмотрел еще раз. Рядом сопел констебль, кусая ногти. Наконец инспектор сказал:

– Ну что ж. Она мертва.

– Так точно, сэр. – Трут вытер пальцы о форменные брюки.

– Надо немедленно вызвать врача и снять с нее шарф. Но мы и так знаем, что там увидим. Трут, оставайтесь здесь. Я вам пришлю кого-нибудь на смену.

Две стены беседки были сплошными, а две другие – решетчатыми, из тонких деревянных планок, чтобы свободно пропускать свет и воздух. У решетки намело сугроб восемнадцать дюймов глубиной. На полу беседки подсыхали одна-две небольшие лужицы – возможно, это натекло с облепленных снегом ботинок. Других следов не было. Вокруг расстилался заснеженный склон – вверху стоял Пиджинсфорд-хаус, внизу протекал ручей. В мозгу инспектора шевельнулось воспоминание детства. Смутно замаячило перед ним бесполое лицо учителя, пахнуло мелом и классной доской, и сам он вновь стал маленьким мальчиком, который бубнит наизусть:

Был тих над Линденом закат,

И чистый снег еще не смят[2]…

Чистый снег. Еще не смят. Не смят?!

Четкая цепочка следов показывала, как Трут спустился с террасы, прошелся наискосок через лужайку, вдруг ускорил шаги, потом остановился и бегом кинулся назад, к дому. Параллельно шла двойная цепочка отпечатков – там, где Кокрилл и Трут бежали вместе вниз по склону. Больше никаких отметин. Инспектор, осторожно ступая, обошел кругом беседки. Осмотрелся: до железнодорожной линии слева тридцать ярдов, до речушки – пятнадцать, а по ту сторону дороги и вовсе никаких следов. Ровная белая поверхность, сколько хватает глаз. И чистый снег еще не смят… Инспектор медленно пошел к дому, разглядывая свои следы и следы констебля.

На площадке лестницы, у двери в комнату Фрэн сидел полицейский. По знаку инспектора он спустился вниз.

– Докладывайте, – вполголоса велел Кокрилл.

– Никаких происшествий, сэр. Ночью молодая леди кричала. Песик заснул в шкафу, а потом, видать, проснулся, и она увидела, как открывается дверца. Мистер Пенрок вышел из своей комнаты. Мы вместе заглянули к молодой леди, успокоили ее. Больше никто никуда не выходил.

– Да ну? – мрачно отозвался инспектор, сворачивая первую на сегодня самокрутку.

Отправив полицейского дежурить дальше, он вышел на террасу.

– Были ночью какие-нибудь происшествия?

– Никаких, сэр. Мисс Харт подходила закрыть окно. Я ее окликнул на всякий случай. У нее все было в порядке. А больше ничего, сэр.

– Да ну? – повторил инспектор с жуткой улыбкой. – Ладно, возьмите машину и поезжайте в деревню. Позвоните в Торрингтон, пусть немедленно пришлют врача… Если старик все еще в отъезде, сойдет и молодой Ньюсом. И еще пускай пришлют мастера, починить этот чертов телефон!

Кокрилл прошел в библиотеку, включил электрокамин и присел рядом на корточки, потирая замерзшие руки.

Обитатели дома еще спали, а на всех этажах уже кишели полицейские. Кокрилл стоял среди толчеи, сгорбившись в своем вечном пальто и шляпе набекрень. Он размахивал руками, отдавая приказы, и вертел бесконечные самокрутки.

Явился молодой доктор Ньюсом – все его так звали, чтобы отличать от его отца, старого доктора Ньюсома. Высокий, пригожий юноша с золотистой шевелюрой напускал на себя высокоученый вид, но сквозь эту личину прорывалась бесхитростная радость бытия. Серия убийств в Пиджинсфорде интересовала его чрезвычайно, однако он только небрежно бросил, протягивая зловещий с виду сверток:

– Вот шарф, который вы просили. Я его завернул, чтобы не пачкался. Голова в самом деле была отрезана.

– Сразу видно, по тому, как ее криво приставили. Орудие назвать можете?

Доктору ужасно не хотелось сознаваться в своем неведении. Он взял у Кокрилла из рук сигарету, прикурил и только тогда ответил:

– Голову не столько даже отрезали, сколько… оторвали. Как будто… Как будто две огромные руки схватили бедняжку и открутили ей голову.

Кокрилл отнесся к этому заявлению вполне серьезно, хотя на первый взгляд оно того не заслуживало. Подумав немного, он спросил:

– Не так, как у мисс Морланд? И у той девушки в прошлом году?

– Не так. Мисс Морланд голову оттяпали топором – хорошо видно, как тупое лезвие разорвало мышцы. Той, первой, чистенько отрезали косой. А тут – совсем другое дело. Конечно, до вскрытия трудно сказать с уверенностью, но впечатление такое, как я сказал: словно девушку схватили за горло и оторвали ей голову…

Коки глубоко затянулся сигаретой.

– Оружия мы не нашли, – произнес он наконец, глядя на доктора блестящими внимательными глазами. – Может, и в самом деле ее убили голыми руками?

– Человеческим рукам такое не под силу, – ответил Ньюсом.

Сержант, вошедший из сада, вытер ноги о коврик у двери.

– Ну вот, сэр, ничего мы не нашли. Снег разгребли вокруг беседки – оружия нету. И в речке нет, сразу видно. Вода прозрачная, как стекло. Ни следов, ни крови, ни оружия…

Он пожал плечами, словно сдаваясь перед такой загадкой.

– Сейчас хозяин и гости спустятся, и мы сможем осмотреть спальни, – коротко ответил инспектор.

Сержант двинулся к выходу, но Кокрилл его окликнул:

– Брэй, вы человек солидный, без всяких там фантазий, и хорошо рассмотрели место, где нашли тело. Предположим, девушку там и убили, или же принесли туда уже мертвую. Как по-вашему, убийца мог после этого уйти, не оставив на снегу следов?

– Человеческим ногам такое не под силу, – ответил сержант, прямо встречая взгляд внимательных темных глаз инспектора.

* * *

Фотографии, алиби, отпечатки пальцев… Обитателей дома загнали в столовую и оставили под присмотром полицейского сержанта пить в огромном количестве черный кофе и вяло жевать гренки с беконом. Тем временем по их комнатам прошлись частым гребнем – без всякого успеха. Не нашли ни кровавых следов, ни возможного орудия убийства, ни каких-либо признаков, указывающих, что накануне ночью кто-то выходил из дома. Констебль Райт, азартно шмыгая носом, установил, что пальто и ботинки Пенрока отсырели – но Пенрок накануне провожал Пайпу домой и вернулся весь в снегу. Обувь, которая после вчерашней прогулки сохла в кухне возле очага, судя по всему, никто не трогал. Пальто и ботинки Бунзена тоже были влажные, чего и следовало ожидать, поскольку он в самый снегопад ездил на велосипеде в Тенфолд. Вся прочая одежда, обувь и другое имущество были сухими и чистыми.

Сержанта Дженкинса отрядили еще раз поговорить с доктором Ньюсомом и медсестрой из окружной больницы. Доктор Ньюсом сообщил, подпрыгивая от нетерпения, что сестре Бунзена немного лучше, что накануне вечером брат, кажется, приезжал ее навестить, однако доктора Ньюсома все это не касается и вообще ему пора на обход. Медсестра подтвердила, что Бунзен действительно приезжал навестить больную, как и в ночь, когда убили мисс Морланд; часов около одиннадцати начал собираться в обратный путь и уехал примерно в десять минут двенадцатого; а если сержанту Дженкинсу нечем заняться, кроме как задавать дурацкие вопросы, то у нее, медсестры, дел по горло.

Слабому старику, разумеется, понадобилось бы не меньше часа, чтобы проехать на велосипеде по снегу четыре мили через холмы, а у остальных слуг на время убийства Грейс Морланд имелось безупречное алиби, поэтому их можно было не подозревать и в убийстве Пайпы Ле Мэй – иначе получалось бы совсем уж невероятное совпадение. Правда, инспектор Кокрилл допускал возможность совпадений, но и он не нашел никаких улик, свидетельствующих против прислуги. Невиновность Бунзена также представлялась вполне доказанной. Коки со вздохом вернулся к первоначальному списку из шести подозреваемых – разумеется, держа в уме шанс появления неизвестных ранее действующих лиц и утешаясь мыслью, что смерть Пайпы исключила хотя бы одного возможного подозреваемого.

Инспектор собрал всех в библиотеке.

Пиджинсфорд-хаус был охвачен ужасом.

Пенрок пришел в комнату к леди Харт.

– Я считаю, вам надо немедленно забрать отсюда девочек.

– Пен, я бы рада уехать. Позволит ли полиция?

Полиция решительно не позволила.

Кокрилл, серый от усталости, растеряв всю свою бодрую деловитость, обратился к собравшимся у камина в библиотеке:

– Никто не должен покидать дом. Я вызвал подкрепление. Каждого из вас будут охранять днем и ночью.

– А я покину этот дом, и немедленно! – степенно провозгласила леди Харт. – И внучек увезу. Здесь опасно, и вы не имеете права их задерживать.

– Вы останетесь здесь, леди Харт, и ваши внучки тоже. Уверяю вас, им ничего не грозит.

– Я не останусь! – рассердилась бабушка. – После всего случившегося, да еще с этими угрозами в адрес Фрэн – я не позволю девочкам здесь оставаться!

– Прошу прощения, миледи, вы никуда не поедете.

– Но почему? Почему? – жалобно воскликнула леди Харт.

Весь ее гнев разбился о каменную стену его решимости.

– Зачем их здесь держать? Ради бога, позвольте нам уехать – или пусть они уезжают одни. Милый Коки, отпустите их! Зачем им оставаться?

Инспектор, не глядя в полные слез глаза, развернул пакет, который держал в руках, и показал всем вязаный шарф.

– Кто-нибудь видел это раньше?

– Это шарф Пайпы, – ответила Венис, наклоняясь рассмотреть поближе, и вдруг севшим от ужаса голосом добавила: – Он весь в крови!

Фрэн прижала ко рту ладонь:

– Господи, мне плохо…

– Да, он весь в крови, – спокойно ответил Кокрилл, аккуратно складывая шарф и снова заворачивая в бумагу. – Итак, отвечайте каждый по очереди: когда вы в последний раз его видели?

Все видели шарф накануне вечером, когда Пайпа пришла к ужину: шарф был у нее на голове, а концы обмотаны вокруг шеи. Собираясь домой, она повязала его снова, потому что шел снег.

– Затем она одолжила его моей горничной, чтобы дойти до дому, – вспомнил Пенрок, стараясь держаться подальше от свертка в руках инспектора. – Я взял шарф у девушки – здесь, в холле, – и убрал в ящик комода. Хотел сегодня отдать его мисс Ле Мэй.

– Кто знал, что вы положили его в ящик?

– Да все знали, – растерянно ответил Пенрок.

– Мистер Пенрок нам всем сказал, – подал голос Генри, сидя на подлокотнике кресла Венис. – Сказал, что шарф лежит в ящике в холле и если кто-нибудь из нас ее завтра увидит – то есть сегодня, – чтобы вернули ей шарф.

– И все это слышали?

Все слышали.

– Мистер Пенрок, а горничной вы то же самое сказали?

Вызвали Глэдис. Она пришла в сопровождении констебля Райта, но на этот раз не стала разыгрывать героиню романа. Ужасное происшествие по-настоящему ее потрясло. На вопрос инспектора она еле слышно ответила, что хозяин взял у нее шарф, а что было дальше, она не знает, поскольку сразу ушла из холла. «Неповинную девушку грубо допрашивает полиция», – уныло думала Глэдис, чуть ли не бегом возвращаясь в кухню.

– Что еще хранилось в ящике? – спросил Коки.

– Да ничего.

– Другие шарфы на вешалке висели?

– Две-три штуки, – равнодушно ответил Пенрок.

– Итак, смотрите, что получается! – В блестящих карих глазах инспектора всем уже чудилась враждебность. – Шарф мисс Ле Мэй лежал в ящике. Вы все об этом знали. Убийца не тронул ни одного шарфа на вешалке, зато взял из ящика шарф девушки и применил его для того, чтобы… Словом, применил. Неизвестно, почему взяли именно этот шарф. Неизвестно, кто его взял. Но о том, что шарф лежал в ящике, знали только шесть человек. Леди Харт, я думаю, вы понимаете, почему мы не можем дать разрешение троим из этих шести покинуть дом.

Леди Харт с трудом встала. Она снова была сердита, растеряна и напугана.

– Вы же не думаете, что одна из этих девочек… молоденьких совсем…

Кокрилл пожал плечами:

– Откуда мне знать?

– Да посмотрите на них! По-моему, этого достаточно, – внезапно произнес Джеймс, открыв сонные темные глаза.

Инспектор посмотрел. Девушки были прелестны – свежие и очаровательные.

– Предположим, – сказал Кокрилл, – мы решим их отпустить, потому что они такие чудные создания. Кого нам с ними отправить? Разве можно им без бабушки? Конечно, нет. Значит, бабушка уедет тоже. Однако по закону заботиться о миссис Голд следует ее мужу. Возможно ли предположить, что ей грозит от него опасность? Нет, ни в коем случае! Остаетесь вы и мистер Пенрок. С мистером Пенроком я много лет знаком и глубоко его уважаю. Остаетесь вы, капитан Николл. Как быстро с вашей помощью метод исключения приносит результаты! Надо бы вас всех отпустить и усердно искать по окрестностям подходящего бродягу.

– Ах да, как насчет того бродяги? – встрепенулась Фрэн, попавшись на удочку. – Это он убил бедняжку мисс Морланд?

Коки цинично изогнул бровь.

– А вы как думаете?

– Не знаю, – смутилась Фрэн. – А разве нет? Вы говорили, он сознался. Вы же сами вчера думали, что это он!

Коки проигнорировал этот выпад.

– Если не считать дворецкого, только вы шестеро знали о шляпке Фрэнсис. Только вы шестеро знали о шарфе мисс Ле Мэй. А бродяга вчера вечером, пока убивали мисс Ле Мэй, сидел под замком в Торрингтонской тюрьме.

Пенрок, стоя спиной к огню, монотонно раскачивался с пятки на носок.

– Пен, ради бога, перестань! – вскрикнула леди Харт и сейчас же извинилась: – Прости, мой хороший, нервы совсем никуда.

Он, присев на подлокотник кресла, взял ее пухлые ручки в свои.

– Не волнуйтесь так. Все будет хорошо! Коки, а не могли бы вы объяснить, каким образом эти милые люди могли убить мисс Ле Мэй? Около одиннадцати я проводил ее до коттеджа. До половины двенадцатого все они сидели в гостиной за карточной игрой. Начиная с полуночи здесь толпились ваши сотрудники. Остается меньше получаса, чтобы выманить девушку из дома, сделать… то, что было сделано, вернуться сюда за шарфом, повязать ей шарф и улечься в кровать.

– Вашу схему можно сократить на несколько минут, если предположить, что убийца прихватил шарф с собой, выходя из дома, – заметил инспектор.

– Он вышел не из этого дома! – гневно воскликнул Пенрок.

– Тогда откуда он знал, где лежит шарф?

Пенрок замотал головой, словно стараясь отвернуться от страшной правды.

– Бог его знает… Я уж точно не знаю!

– Не знаете? А кому и знать, как не вам? – стремительно отозвался Коки. – Вы сейчас, излагая возможный ход событий, непринужденно обошли одну подробность: вы сами не играли в карты вместе со всеми. У вас, мистер Пенрок, было значительно больше двадцати минут, чтобы «сделать то, что было сделано», – не правда ли?

– Он не нарочно это обошел! – с жаром закричала Фрэн. – Просто он не думал о себе, а только о нас! Конечно, Пен этого не делал!

– Откуда вы знаете? – спросил Коки терпеливо-снисходительным тоном.

– Да из-за телефонного звонка! – с торжеством ответила Фрэн. – Вы о нем забыли, да? А звонили вам как раз в то время, когда Пен разговаривал с нами в гостиной. Кто же все-таки звонил? В доме находился кто-то еще, и это мог быть убийца, но никак не Пен.

Инспектор кивнул и усмехнулся:

– Все верно. Молодец, барышня!

Обведя взглядом лица, он понял, что восстановил всех против себя – а все из-за того, что поддался страху и беспокойству.

– Давайте не будем ссориться, – миролюбиво предложил Коки. – Я здесь, чтобы помочь вам. Если убийца не кто-то из вас, мы его, конечно, поймаем. Если же он – один из вас, мы все равно должны его изловить, согласны? Давайте поговорим спокойно… Мне нужна ваша помощь. – Он придвинул стул к огню, сел и доверительно подался вперед. – Эта Пайпа Ле Мэй… Она была актрисой?

– Да, – ответил Пенрок, немного оттаяв.

– И часто приезжала сюда на лето?

– Да, уже много лет. Сказать по правде, я думаю, она рассматривала эти визиты как дармовой отпуск.

– Не знаете случайно, мисс Морланд не оставила ей никаких ценностей, которые теперь должны перейти к ближайшим родственникам?

– Оставила позолоченный браслет и акварель «Колокольня старой церкви в пору, когда цветут яблони», – скривившись, ответил Джеймс.

– Как вы хорошо осведомлены! – удивился Кокрилл.

– Она сама рассказала об этом нам с Пенроком вчера, на прогулке.

– Понятно. Итак, вы все были хорошо с ней знакомы?

– Мы виделись с ней почти каждое лето, когда гостили у мистера Пенрока, – сказала леди Харт. – Младшие вместе ходили купаться, устраивали пикники и так далее. Но близкой дружбы между ними не было.

– А вы, мистер Голд? Вы в то время еще не были членом семьи.

– Я познакомился с ней прошлым летом, – ответил Генри. – Мы с Венис проводили здесь последнюю неделю медового месяца. Я раз пять-шесть здоровался с Пайпой, не более того. И конечно, я виделся с ней вчера.

– И еще один раз в Лондоне, – напомнила Венис.

– А, да, если это считается. Я однажды случайно встретил ее в метро. Мы прошлись вместе до театра. Она пообещала прислать нам билеты на спектакль со своим участием, но так и не прислала.

Пенрок улыбнулся:

– Мне она лет пятнадцать обещала билеты на свой спектакль, однако я ни разу их не получил. Вероятно, она со всеми так поступала.

– Да, со всеми, – подтвердил Джеймс.

Все оглянулись, удивленные его странным тоном.

Коки прищурился:

– Она и вам обещала билеты?

Джеймс подбросил монетку и ловко ее поймал.

– Обещала, было дело. Мало того, она сдержала слово.

Кокриллу не нравился Джеймс. Его раздражало безразличное выражение лица и ленивая небрежность молодого человека, равно как и ощущение, что Джеймс в любую минуту способен уйти в свой внутренний мир, где никакие представители власти его не достанут.

Инспектор спросил вредным голосом:

– И как вы это объясняете? Почему она вам одному прислала билеты?

– Скорее всего потому, что она была моей женой.

Джеймс вновь подбросил монетку и снова ее поймал.

Кокрилл от изумления даже не заметил, что по крайней мере двое из присутствующих ничуть не удивились. Первый порыв его был – проверить мысленно, что он мог при Джеймсе наговорить о Пайпе. Справившись с вполне естественным смущением и вновь овладев собой, он потребовал тишины и велел констеблю Райту проводить всех, кроме Джеймса, в гостиную, остаться там с ними и проследить, чтобы никто ни с кем не разговаривал.

– Я буду каждого спрашивать по очереди, что вам об этом известно, – объявил Коки, окончательно бросив дружеские замашки, и подумал, потирая руки: «Наконец-то мотив!»

Компания гуськом потянулась к двери: Пенрок серьезный и встревоженный, Генри с Венис ошеломленные, Фрэн – постоянно оглядываясь на Джеймса.

Леди Харт обернулась уже на пороге и придушенным голосом крикнула инспектору:

– Не думайте, пожалуйста, будто я об этом знала! Ничего я не знала!

И бросила на Фрэн убитый, молящий взгляд.

Констебль, придержав старую леди за локоть, захлопнул дверь у нее перед носом.

Фрэн и Венис в сопровождении полицейского вышли на террасу, а оттуда спустились на покрытую снегом лужайку. В дальнем углу, где речка пересекала железнодорожную линию, виднелся темный горбик беседки. Вокруг суетились черные фигурки, занятые своими таинственными обязанностями. Голоса далеко разносились в холодном чистом воздухе. Обычно беседку никто и не замечал, а тут она вдруг словно заполонила весь сад.

Фрэн спросила с тоской:

– А можно нам где-нибудь еще погулять? Не могу здесь!

– Наверное, можно спросить полицейского.

– Я не решусь, – апатично ответила Фрэн.

Венис ради своих любимых решилась бы на что угодно. Обернувшись к полицейскому, она произнесла спокойно и очень вежливо:

– Скажите, пожалуйста, можно нам пройтись по полю? Например, через железную дорогу и немножко по берегу реки. А то здесь не очень приятно…

И она кивнула в сторону беседки.

Поля по обе стороны реки выглядели совершенно невинно.

– Наверное, можно, мисс, – великодушно разрешил полицейский. – Только далеко не уходите, и, конечно, я с вами.

Мощный, основательный, он смотрел на них сверху вниз, и хотя не был склонен к праздным фантазиям, две бледные девушки с грустными глазами и повязанными на голове косынками казались ему похожими на беженок.

– Я за вами буду идти, мисс, – пообещал он.

Они перешли через железную дорогу, проваливаясь в сугробы, – снег скрипел под ногами, – и дальше двинулись через поле к берегу реки, где гуляли вчера. Сестры не держались за руки, но чутко ощущали настроение друг друга, как это бывает у близнецов.

Очень тихо, чтобы страж не услышал, Фрэн сказала:

– Знаешь, я чуть с ума не сошла. Весь день дождаться не могла, когда мы сможем поговорить.

– Фрэн, все так ужасно! Мисс Морланд, прямо здесь, в саду… Невозможно поверить, правда? И потом еще Пайпу убили, тоже здесь, в Пиджинсфорде. Она же наша знакомая! И что это за история с Джеймсом? Вот уж о ком никогда бы не подумала. Я была уверена, что он самый честный и правдивый человек на свете. Ухаживать за тобой и так далее, а оказывается, он все это время был женат… да еще на Пайпе Ле Мэй!

– Венис, он же и ничего такого… В смысле, я все знала. Он мне рассказал тогда, ночью, в саду. Конечно, он собирался с ней развестись.

– Ох, Фрэн… Могла бы мне-то сказать!

– Самой собой, я и собиралась, только не смогла, потому что утром убили бедную мисс Морланд, а потом у меня вдруг появилась одна мысль, и я ужасно мучилась. Помнишь, в тот вечер мисс Морланд сказала Тротти, что держит кого-то «в кулаке»? Ну вот… – Фрэн запнулась. – Конечно, это все глупость сплошная, но я подумала – вдруг она про Джеймса? Венис, я не знала, что делать! До смерти испугалась. Тут полиция с вопросами… Я решила, чем меньше народу будет знать, что Джеймс и Пайпа были женаты, тем лучше. Мало ли, вдруг придется врать, а ты не умеешь, у тебя всегда все по лицу видно.

– Совсем не понимаю, о чем ты сейчас говоришь! Ради бога, Фрэн, расскажи все по порядку. Ради тебя я еще как смогу врать! И ради Джеймса тоже, если понадобится, – прибавила она со значением.

Фрэн улыбнулась сквозь внезапные слезы.

– Спасибо, моя хорошая! Ты такая добрая. Наверное, ему не понадобится, и все равно я рада, что ты так к нему относишься.

– Так расскажи про Пайпу! – напомнила Венис.

– Ах да, Пайпа… Вот видишь ли, мы с тобой знали, что я Джеймсу нравлюсь, так? Но только потому, что это за милю видно было. А сам он мне ничего такого не говорил. То есть он собирался вначале уладить все с разводом и так далее и только потом делать мне предложение. А в тот вечер, когда мисс Морланд приходила к чаю, Пен вдруг заговорил о своих чувствах, и Джеймс испугался, вдруг я отвечу «да» раньше, чем узнаю, что Джеймс тоже на что-то претендует. А я ведь могла, после твоих наставлений, что не надо ждать, пока безумно влюбишься. Он попросил меня встретиться с ним вечером, хотел все рассказать, но когда мы ужинали, позвонила из Торрингтона Пайпа, сказала, что едет к мисс Морланд и хочет с ним поговорить…

– Откуда она узнала, что он здесь?

– Понятия не имею! Наверное, позвонила сначала в казарму или как-нибудь так… Словом, около десяти он встретился с ней в саду. Он не мог прийти к ним в коттедж, потому что мисс Морланд тоже не знала, что они женаты.

– Когда же они поженились? Фрэн, почему они нам ничего не сказали?

– Ах да, я и забыла! Она за него вышла давным-давно, когда им обоим лет по двадцать было. Мы тогда с ними почти и знакомы не были, а они здесь много общались летом, ходили под парусом и прочее. Зная Пайпу, я подозреваю, что она бедному Джеймсу голову заморочила. Он и сейчас-то лопух, а если сравнить, какой был тогда, это небо и земля. Вот они постепенно стали встречаться и в Лондоне, а потом и поженились. Джеймс тогда учился в Кембридже, а Пайпа уехала на гастроли с какой-то там труппой, – словом, у них не было общего дома. А главное, они ужасно боялись, как бы не узнал Джеймсов дядя. Ты же знаешь, какой он был строгий старикан. Уже от одного того, что Пайпа актриса, он бы лопнул со злости. И вообще, он считал, что Джеймсу надо подождать лет до сорока, стать опорой фирмы, а уж тогда жениться на достойной невесте – дочке мэра, там, или что-нибудь вроде этого. Поэтому они держали свою свадьбу в секрете. Джеймс посылал Пайпе часть тех денег, что ему давали на расходы – и довольно-таки щедро давали. Виделись они изредка, приезжая в Лондон, и через годик все это им уже обрыдло. Пайпа, конечно, сохранила свою сценическую фамилию. Никто и знать не знал, что Джеймс женат. Они решили, пусть так и останется, пока кто-то из них не захочет освободиться. Наивный Джеймс вообразил, что так лучше всего. Развод наверняка привел бы к скандалу с дядюшкой. А что касается Пайпы… О мертвых, конечно, плохо не говорят и все такое, но нельзя же не сказать, что она отлично понимала – когда-нибудь Джеймс получит кучу денег, ей только нужно дотянуть до тех пор, пока старик умрет, – а тем временем получать неплохой доход ни за что. Ну вот, они иногда виделись, но только как «брат и сестра», как пишут в газетах. А потом Джеймс в меня влюбился.

– Что ж, я очень рада, что это было всего лишь «детское увлечение» – опять-таки, как пишут в газетах. А не то, как если бы у них была настоящая любовь и совместная жизнь.

– Ах, Венис, да ты больше романтик, чем я! – засмеялась Фрэн.

Венис тоже засмеялась:

– А я уверена, что ты и сама рада, хоть и прикидываешься такой искушенной!

– На самом деле – да, рада. А суть дела в том, что Пайпа накануне своего приезда прочитала в газете, что дядюшка Джеймса умер и, как полагается, оставил ему капитал. Она по этому случаю отказала своему приятелю, с которым уже несколько лет водилась, и приехала предъявить Джеймсу свои супружеские права. А тут Джеймс ее встречает сообщением, что ему нужен развод, чтобы жениться на другой!

– Господи, Фрэн, как все запуталось! И как все это… неприглядно, по правде говоря.

– Знаю, но тут уж ничего не поделаешь. В конце концов, Джеймс не виноват, что так неприглядно все сложилось. Он ужасно расстроился, но раз уж мы договорились встретиться в саду, не мог же он просто промолчать! Он все мне рассказал и спросил, выйду ли я за него, если он все-таки исхитрится и получит развод. А раз уж начал, пришлось ему рассказывать все до конца, а не таить благородно свои чувства.

– Как же ты вышла из дома? – спросила Венис.

Практическая сторона дела занимала ее куда больше, чем этическая окраска поведения Джеймса.

– Ведь входная дверь была заперта? Она без ключа не отпирается, даже изнутри.

– Ну да, заперта. Я довольно-таки растерялась, когда сообразила, что Джеймс уже в саду, ждет меня… То есть на самом деле он в это время разговаривал с Пайпой, но я-то не знала. Мы с ним договорились прежде, чем она позвонила. Конечно, я сказала Пену, что Джеймс уже лег. Побоялась, что Пен расстроится, если узнает, что у меня свидание с Джеймсом – а может, из этого свидания еще ничего и не вышло бы. Я ведь не знала тогда, выйдет что-нибудь или нет. Да и сейчас, в сущности, не знаю. Просто, если Пен вздумал в меня влюбиться, по справедливости надо было и Джеймса выслушать, правда?

– И все-таки, Фрэн, как ты вышла наружу? Ты все время сбиваешься!

– Это ты меня сбиваешь своими вопросами! Так, о чем я говорила? Ах да, о двери. Вижу – не открывается, ну я и пошла к черному ходу. Там автоматический замок, а засов не был задвинут, потому что Бунзен еще не вернулся из Тенфолда. Я там и вышла, и собачку замка закрепила, чтобы не защелкнулась. А когда мы вернулись, просто захлопнули за собой дверь, и все стало как раньше.

– Фрэн! Значит, кто угодно мог войти в дом и взять твою шляпку!

– Никто же не знал, что дверь черного хода будет отперта именно в эти десять минут. Да если бы и знали – когда мы на обратном пути проходили через холл, шляпка все еще была на месте. Словом, я вышла в сад, там меня ждал Джеймс, и он был такой милый, и все это было так чудесно!

– Да уж, не сомневаюсь, – рассмеялась Венис.

– Нет, правда! Светила потрясающая луна, и деревья стояли все в серебре, и белые холмы вокруг, и речка журчит под мостом… Пиджинсфорд-хаус черным пятном темнеет в ночи… И ужасно холодно! – со смехом закончила Фрэн.

Охранник догнал их у дальнего края поля.

– Я думаю, мисс, пора поворачивать обратно, с вашего разрешения. Если хотите, можете потом еще разок пройтись, но слишком далеко от дома уходить не стоит. Инспектор будет сердиться.

Сестры послушно повернули назад.

– Ну и вот, мы замерзли и решили вернуться, – продолжила Фрэн с того места, на котором ее перебили. – Думали, все уже спят и можно поговорить в библиотеке. Так мы и сделали.

– В котором часу это было?

– Сразу после одиннадцати. Мы сидели у огня и разговаривали, и Джеймс меня все время целовал. По-хорошему, без всяких гадостей. Венис, он ужасно славный.

– И долго вы с Джеймсом целовались в библиотеке по-хорошему, без всяких гадостей?

– Очень долго! Мы и разговаривали тоже. Джеймс мне рассказывал о Пайпе, а я пробовала с ним обсудить, правильно ли будет мне выйти за него замуж, но на этот счет он уперся.

Венис снова рассмеялась:

– Фрэн, какой ты все-таки смешной ребенок! Придумала тоже – просить Джеймса, чтобы он помог тебе решить! Разве ты сама не знаешь, чего хочешь?

– Мне кажется, знаю. Как подумаю про Джеймса, вся раскисаю, и мне нравится с ним целоваться, и я поначалу ужасно расстроилась, что они с Пайпой были женаты. Но что-то похожее я и с другими чувствовала. Как узнать, настоящее на этот раз или нет? И ты сама тогда говорила, что лучше не любить мужа слишком сильно, вот как ты любишь Генри. Я пробовала выяснить, готов ли Джеймс на мне жениться при таких условиях… То есть если вдруг окажется, что я не влюблена в него без памяти…

– Понимаю, – улыбнулась Венис.

– Словом, сидели мы, беседовали, и представь наш ужас, когда вдруг услышали чьи-то голоса и что бабушка разговаривает с кем-то через окно, а потом кто-то пробежал по лестнице к входной двери. Мы вообразили, что сторож заметил свет в окнах, и решили поскорее шмыгнуть к себе, как будто давно спать легли. Ну, и убежали каждый к себе в комнату. Я быстренько разделась и нырнула в постель. Когда бабушка с Пеном ко мне вошли, я сделала вид, что сплю. Они так и не догадались, что я куда-то выходила, – с невинной уверенностью сообщила Фрэн. – Джеймс говорит, что на самом деле заснул.

– Я заметила, что ты не смыла макияж. Собиралась тебя отругать, это ведь очень вредно для кожи.

– Ты заметила? Коки тоже, старый хитрец. Мы решили ему все объяснить, а то вдруг он сам как-нибудь докопается и вообразит невесть что. Я только попросила его не говорить бабушке и вообще никому, потому что незачем, а она бы ужаснулась, что мы с Джеймсом сидели наедине. Удивительное дело, – прибавила Фрэн, как говорили многие ее сверстники до нее, – почему пожилым людям так трудно поверить, что можно вести себя прилично и после одиннадцати вечера?

– А помнишь, Пайпа сказала, что видела какого-то человека в саду? Вышла погулять, примерно в половине одиннадцатого… Фрэн, она же в то время была с Джеймсом?

– Ну да, конечно. Его и видела, никого больше. Понимаешь, после того, как нашли Грейс Морланд, у Пайпы не было возможности встретиться с Джеймсом и договориться, о чем можно рассказывать, а о чем нельзя. Поэтому, когда Пайпа утром пришла, – помнишь, мы еще завтракали, – Джеймс ее спросил, что она делала в одиннадцать вечера. Подразумевалось – что она об этом сказала полиции? Пайпа сразу сообразила, о чем речь. Полицейским она сказала, будто была одна, а на случай, если им откуда-нибудь станет известно, что в саду еще кто-то был или сам Джеймс расскажет, что выходил из дома, она и придумала, будто видела, как там прогуливался какой-то человек, но не рассмотрела, кто он. По-моему, ловко она выкрутилась.

– Почему было сразу не сказать правду?

– Я думаю, из-за того, что Грейс Морланд сказала – мол, кое-кто у нее теперь в кулаке, – неуверенно ответила Фрэн. – Мы об этом узнали позже, а Пайпа могла уже утром слышать от Тротти. Решила, что Грейс увидела их с Джеймсом в окно – знаешь, сад подходит вплотную к коттеджу. На всякий случай Пайпа не стала говорить полицейским про Джеймса. А вчера, когда мы гуляли у реки, отделалась от Пена и без помех все обсудила с Джеймсом. Когда мы вернулись с прогулки, он со мной поговорил, и мы все трое рассказали об этом Коки. Не все сразу, конечно, а по отдельности. Промолчали только о том, что Пайпа замужем за Джеймсом. Решили, что потом скажем, если вдруг понадобится. Поначалу ведь казалось, что это к делу не относится. А когда бедную Пайпу убили, все и вышло наружу.

Они пересекли железную дорогу и вновь оказались на земле Пенрока.

– Ох, боюсь, для бабушки это было тяжелым потрясением.

Фрэн не ответила. Она шла рядом с сестрой, опустив голову и сцепив за спиной руки в толстых перчатках на меху.

– Бабушка не одобряет разводов и всякого такого, – продолжала Венис. – Наверное, она и в любом случае расстроилась бы. Вряд ли она бы дала согласие на твою свадьбу с Джеймсом, если бы знала, что он уже был женат.

– Она знала, – глухо ответила Фрэн.

Венис застыла как вкопанная, изумленно глядя на Фрэн.

– Ты ей рассказала?

– Да. Вчера, когда мы гуляли у реки. Я ее донимала, пока она не сказала, что считает Джеймса подходящим мужем для меня, а тогда уже я призналась, что они с Пайпой женаты, и спросила, позволит ли она мне за него выйти, если они разведутся. Бабушка ужасно огорчилась. Говорила, что это совершенно невозможно, тем более что Пайпа явно его просто так не отпустит, раз он получил наследство.

– Ты рассказала ей вчера?

– Да, – ответила Фрэн, пряча глаза.

Но ведь сегодня утром, выходя из библиотеки, бабушка крикнула Коки, что ничего не знала о женитьбе Джеймса, и еще взглянула на Фрэн, словно умоляя молчать…

– Удивительно, правда, – чуть слышно проговорила Фрэн.

Пенрок пришел к инспектору.

– Слушайте, Коки, я хочу попросить об одолжении. Если я еще хоть минуту пробуду в этом доме, я умом тронусь! У меня в обычае каждый день ходить на прогулку. Мне это необходимо! Позвольте мне выйти и немного размяться?

– Нет, – хмуро ответил Коки.

Его отвлекли от серьезного занятия: составления весьма запутанной таблицы.

– Да послушайте же, Кокрилл! Я здесь просто задыхаюсь. Выпустите меня хоть ненадолго!

– И куда вы собрались? – раздраженно осведомился Коки.

– Я же сказал – просто прогуляться. Я не буду нигде задерживаться, ни с кем не стану разговаривать. Пройдусь немного, и все. Можно?

– Ну, наверное, я мог бы вам разрешить прогулку в сопровождении охраны, – нелюбезно ответил инспектор.

– Нет уж, спасибо! Я как раз и хотел хоть ненадолго избавиться от этого чувства, что меня сторожат и охраняют. Это давит, и физически, и нравственно. – Пенрок заметался по комнате, словно раненый зверь в клетке, которого мучает не просто желание размять затекшие лапы. – Ну что ж, ничего не поделаешь, – проговорил он безнадежно.

Коки посмотрел ему в лицо маленькими блестящими глазками.

– Мистер Пенрок, откуда мне знать, что вы не связаны с убийствами Грейс Морланд и мисс Ле Мэй и не задумали скрыться?

– Я под подозрением? – ужаснулся Пенрок.

– Разумеется. Вы все под подозрением.

– Инспектор, я спал в своей постели…

– Знаю-знаю, – устало отозвался Коки. – Все вы здесь невинны, как нерожденные младенцы, а две злосчастные дамочки убили друг друга и сами себе потом головы приставили, благодаря посмертному рефлекторному сокращению мышц. – Он вдруг ткнул пальцем в сторону деревни, за которой виднелась цепь холмов. – Смотрите: отсюда мне будет вас видно до самой Тенфолдской гряды. За четверть часа вы пройдете через деревню и пересечете долину, а дальше я буду за вами наблюдать.

Инспектор прервал сбивчивые благодарности Пенрока:

– Но я не отпущу вас одного. Возьмите с собой капитана Николла.

Лицо у Пенрока вытянулось.

– Он же лентяй, по доброй воле и шагу не сделает…

– А мистер Голд?

– Он-то пошел бы, даже с удовольствием. А что, если тот или другой помогут мне сбежать?

– Это уж мое дело, – коротко ответил Коки, вынимая из кармана часы. – Возвращайтесь через два часа. И никаких выкрутасов: до гряды и обратно. Я буду поглядывать в бинокль время от времени, так что не пытайтесь найти себе дублера из местных.

Генри обрадовался возможности прогуляться. Прихватив с собой Азиза, они отправились в путь. В деревне их провожали подозрительными взглядами – а ведь многим из этих людей Пенрок в свое время помогал. Сейчас вложи любому камень в руку – швырнет не задумываясь. Эвакуированные не помнили настолько волнующих событий с тех пор, как в их родном Уайтчепле в соседний дом попала бомба, и с живым интересом спрашивали местных арендаторов: «А правда, что его папаша мамашу пристукнул?» Местные жители, благоденствовавшие при многих поколениях Пенроков, отвечали с некоторым сожалением, что это не совсем правда, хотя леди и впрямь умерла молодой, так что – кто его знает.

– И мало того, умерла-то она за границей, – прибавила миссис Портер, жена зеленщика, перегибаясь через прилавок – очень осторожно, поскольку в скором времени ждала шестого наследника.

Эвакуированные азартно зашушукались, а затем поинтересовались многозначительно:

– Что, в Остенде или где-нибудь в тех краях?

Нет, отвечала миссис Портер, вроде не в Остенде.

– А, неважно! Главное, что за границей, – бодро отозвались эвакуированные.

За границей всякие темные дела творятся – там и казино, и бог весть что еще. А тут, в глухой деревеньке, где пьют парное молоко прямо из-под коровы и заглянуть в паб позволяют себе разве что барышни из благородных, вдруг такой красивый важный джентльмен пошел по стопам папаши. Кто знает, чем все это кончится? Пенрока провожали взгляды, полные почтительного ужаса.

Его это ничуть не задевало.

– Люди везде одинаковые. Когда все разъяснится и с Большого дома снимут подозрения, они первыми побегут меня поздравлять. Их мнение меня не волнует.

– В самом деле? – Генри уцепился за это бесстрашное заявление, как за любую новую интересную мысль или непривычную точку зрения. – В таком случае вы счастливец! А мне словно горсть головастиков за шиворот засунули, хотя для меня эти люди ничего не значат. Я с ними вообще не знаком. Вам действительно все равно?

– А почему нет? Ими руководит инстинкт, а не разум. В сущности, все они не так уж плохи. Правда, эвакуированных я не очень хорошо знаю, хотя немного общался, когда готовил для них прием, размещение и так далее. А местные жители – простые, славные люди. Просто они овцы – как и большая часть рода человеческого. Почему их мнение должно меня ранить? В любом случае через пару дней все раскроется…

– Вы думаете? – серьезно спросил Генри. – Я в этом не так уверен. По-моему, дело очень странное, неприятное и, сказать по правде, довольно пугающее.

За деревней начинался пологий склон. Азиз деловито бежал впереди – как говорила о нем Фрэн, «размахивая портфелем».

Пенрок ответил, помолчав:

– Дело, конечно, странное и, безусловно, неприятное. Но что в нем пугающего? В сущности, нам бояться нечего.

– По-вашему, нечего? – хладнокровно отозвался Генри.

– Нас охраняет полиция.

– Пайпу это не спасло, – возразил Генри. – Но я имел в виду опасность другого рода. Рано или поздно Кокрилл выберет одного из нас и отправит в тюрьму. Ему просто некуда деваться, он всего лишь человек, а служба требует хоть что-то предпринять. Нельзя же оставить без последствий три обезглавленных трупа.

Деревня осталась далеко внизу, и к Пенроку вернулось душевное равновесие.

– Кокрилл не сможет так поступить, – сказал он. – В истории замешан кто-то еще, и когда этот человек объявится, нам не о чем будет волноваться. Согласен, со шляпкой получилось очень странно, и с шарфом тоже, но во время того звонка в полицию мы все были друг у друга на глазах, так что и говорить тут не о чем. Звонила какая-то посторонняя особа.

– А как она из дома выбралась, объяснить так и не смогли! Уже практически доказано, что в ту минуту, когда вы вышли из гостиной, эта особа разговаривала по телефону или только что повесила трубку. Вы ее в прихожей не видели – значит, она была в библиотеке. А вы, прежде чем подняться наверх, заперли входную дверь. Как же она вышла наружу?

– Через черный ход? – предположил Пенрок с сомнением.

– К черному ходу надо идти через комнату слуг и кухню, а там пили кофе все ваши слуги и констебль, как его там… К тому же черный ход, как и все прочие окна-двери, был заперт изнутри на задвижку.

– Это и к нам всем относится, – заметил Пенрок. – У меня есть ключ, так что я мог и войти, и выйти, – другое дело, что я не выходил. А никто из вас наружу выйти не мог.

Шагать по склону холма, среди снежной белизны, вдыхая бодрящий морозный воздух, – это было словно выйти на солнечный свет из тумана. В Пиджинсфорде Пенрок задыхался под грузом подозрений и неясных томительных страхов, а здесь он мог наконец мыслить ясно и непредвзято. Впервые у него хватило духа трезво обдумать угрозу по адресу Фрэн. Пенрок рассмотрел эту угрозу со всех сторон, разобрал на части, изучил вдоль и поперек, и почти все его страхи рассыпались вместе с ней.

– На самом деле следующей была вовсе не Фрэн, – сказал он вслух. – То были пустые слова, чтобы отвлечь внимание от Пайпы Ле Мэй. Право, я уверен, весь замысел был нацелен на семью мисс Морланд. Кто-то задумал расправиться с ними, а нас постарались припутать с помощью разных трюков…

– А та девушка в роще? У нее не было ничего общего с мисс Морланд.

– Девушка в роще вообще ни при чем! – Пенрок взмахнул тростью. – Некто хотел разделаться с мисс Морланд и ее кузиной, а поскольку прошлогоднее дело так и не раскрыли, этот некто нарочно использовал похожий способ, чтобы сбить всех с толку. Не думаю, что эти случаи связаны между собой.

– Сегодня утром я разговорился со своим охранником, – сказал Генри, умевший разговорить даже боа-констриктора. – Оказывается, в убийстве мисс Ле Мэй немало странностей. Знали вы, например, что труп лежал посреди совершенно нетронутого снега?

– Боже правый! Что вы говорите?

– Более того, как мы все хорошо знаем, полицейские перевернули все в доме вверх дном, но оружия так и не нашли. Мой приятель-констебль уверен, что Пайпа Ле Мэй убила мисс Морланд, а мисс Морланд вернулась с того света с топором в руках и отплатила ей той же монетой. Полиция предполагает, что Пайпу убили где-нибудь в другом месте и только потом перетащили в беседку, но в любом случае как можно было это сделать, не оставив следов?

– На парашюте!

Пенрок улыбался, глядя, как Азиз роет носом снег, прокладывая себе дорожку. Черный хвостик двигался по белой поверхности, словно маленький перископ.

– На парашюте второй раз не взлетишь, – возразил Генри, тоже улыбнувшись. Его живой ум радостно ухватился за новую загадку. – Я бы предположил, что убийца привязал к ногам теннисные ракетки – ну, или использовал обычные лыжи, – но мой приятель говорит, на снегу не было вообще никаких отметин. Захватывающе, правда?

– Если бы еще все это произошло не у меня в саду… – мрачно отозвался Пенрок.

– Я еще думал, что преступник мог уйти по рельсам, – увлеченно продолжил Генри. – Тогда следов бы не осталось. Но балансировать на скользком рельсе и в хорошую-то погоду сложно, а тем более с трупом на плечах, – неважно, с головой там или без головы. А главное, от железной дороги до беседки еще надо преодолеть ярдов пятнадцать-двадцать.

Генри внезапно остановился. Его лицо осветилось мальчишеским восторгом.

– Слушайте! Вы, кажется, говорили, что служанка Грейс Морланд раньше ходила по канату в цирке?

На миг Пенрока поразило такое совпадение, но он сейчас же рассмеялся:

– Бедняжка Тротти и по ровной земле с трудом ходит! Какие уж тут канаты. К тому же она была не канатоходцем, а воздушной гимнасткой, выступала на трапеции. А сейчас она старая, больная. Кроме того, она у Морландов в неоплатном долгу, а со смертью Грейс и вовсе лишилась хорошей работы и жилья. Осталась при нищенском содержании.

– А может, она это семейство терпеть не могла? – упирался Генри, не желая расстаться со своей блистательной теорией, хотя на самом деле ни на минуту в нее не верил. – И кто сказал, что она калека? Может, на самом деле ноги у нее здоровые.

– Известный специалист из Лондона это сказал, много лет назад, – насмешливо ответил Пенрок. – И по сей день то же самое говорят врачи, медсестры и массажистки из Торрингтонской больницы. А больше никто, конечно, этого подтвердить не может.

– Ну что ж, очень жаль, – вздохнул Генри и тотчас добавил: – Стыдно шутить на такую тему. Но здесь, на холме, все кажется таким далеким и несущественным, правда?

Они поднялись на гребень и остановились отдышаться, прислонившись к огромному валуну. Перед ними тянулись заснеженные склоны, а позади, на другой стороне долины, чернел Пиджинсфорд-хаус, большой и квадратный. Генри Голд, лондонец от рождения, впервые испытал то удивительное чувство, которое возникает, когда смотришь с вышины на крошечные творения рук человеческих. Он глядел вниз, где суетятся мелкие темненькие мураши, – и чувствовал себя богом; глядел вверх, в опрокинутую чашу белесого зимнего неба, и понимал, что сам он – мельчайший из этих муравьев, тщетно мечущихся туда-сюда в безнадежной попытке увернуться, чтобы их не раздавила равнодушная пята времени. Страшноватое ощущение, но тишина и одиночество очищали и тело, и душу. Впервые за долгие часы Генри было легко рядом с Пенроком. Он вдруг понял, что за эти ужасные два дня привычные ценности для него исказились, и хотя он ни на миг не подозревал сознательно своих друзей, в мозгу все же затаилось некое безмолвное сомнение, так и не оформившееся в слова. Сейчас он ясно видел, что в убийствах виновен кто-то посторонний, а никак не один из них, шестерых, и от этого стало так спокойно…

Должно быть, Пенрок испытывал нечто подобное. Он сказал с улыбкой, пускаясь в обратный путь:

– Ничто так не помогает прийти в чувство, как горы – или хотя бы вот такие не слишком высокие холмы. Знаете, я и сам не замечал, а оказывается, я почти подозревал вас!

– Я вас точно подозревал, – улыбнулся в ответ Генри. – Конечно, тоже сам того не замечая. Правильно вы сказали: здесь, на вершине, вдали от всего мирского, как-то приходишь в себя. Сейчас я понимаю, что должен быть кто-то посторонний, хотя бы потому, что иначе виновным неизбежно получаетесь вы!

Оба рассмеялись, точно это была великолепная шутка.

– В самом деле, больше некому, если только не принять теорию моего телохранителя насчет загробной мести Грейс Морланд. Не можем же мы предположить, что некто принес в беседку труп бедняжки Пайпы и удалился, насвистывая и не оставляя следов. Разумеется, он оставил следы, как и всякий человек. Просто их занесло снегом.

– Иными словами, все совершилось до того, как закончился снегопад?

– Именно! Снег шел до полуночи. В одиннадцать Пайпу видели живой. Остается один час, из которого минут сорок мы с Венис, леди Харт, Фрэн и Джеймсом все вместе сидели в гостиной, а потом на лестнице желали друг другу спокойной ночи. К тому же все двери были заперты. Не представляю, каким образом кто-нибудь из нас мог выйти из дома и потом вернуться. А вот вы могли, старина! У вас был ключ и целый час времени.

– Спасибо большое, – отозвался Пенрок, уже не так весело. – И на что я, по-вашему, употребил этот час?

– Все это были просто мои мысли, – поспешно сказал Генри. – Даже не мысли, а так, отзвуки мыслей в самой глубине сознания. Конечно, вы могли выйти, прикончить мисс Ле Мэй и отнести тело в беседку, а к тому времени, как мы поднялись наверх, уже лежать в постели. – Он обезоруживающе улыбнулся Пенроку.

– И куда я дел оружие? – холодно поинтересовался тот.

– Пожалуйста, Пен, поймите меня правильно! – воскликнул Генри, впервые за время знакомства отваживаясь назвать его уменьшительным именем. – Речь идет о том, что было у нас на уме раньше, до того как ветер с холмов развеял паутину. Очевидно, это единственное возможное решение – если бы в деле не участвовал никто посторонний. Мы-то уже согласились, что посторонний действительно был в доме. Тот, кто звонил из библиотеки, пока вы поднимались по лестнице.

– Но тот человек не смог бы выйти из дома, – раздраженно заметил Пенрок. – Вы сами полчаса назад это говорили. И откуда этот некто узнал о шляпке Фрэн? И никто, кроме нас шестерых, не мог знать, что шарф Пайпы лежал в ящике комода…

Деревня вновь сомкнулась вокруг них. Когда они вступили на главную улицу, Пенроку вдруг пришло в голову, что очень уж стройная теория на его счет сложилась у Генри «в самой глубине сознания». А когда поравнялись с пабом, Генри сказал себе, что он, черт побери, еще год назад этого Пенрока и в глаза не видел, хотя много слышал о нем от Венис. У ворот Пиджинсфорд-хауса обоих посетила мысль, что их добрый знакомый Джеймс оказался не так-то прост – подумать только, женился на этой кошмарной девице Ле Мэй и никому ни слова не сказал. Приближаясь к дому, каждый вспомнил, какая леди Харт властная, своенравная дама. Пенрок подумал еще о Венис – она такая нежная, кроткая, ей нетрудно заморочить голову, когда она так безумно любит своего злосчастного еврея; а Генри думал о Фрэн – избалованной, экзальтированной и упрямой. И когда они поднялись на крыльцо к тяжелой парадной двери, обоих вновь опутала сеть мучительных подозрений. Боги вернулись в муравейник.

Леди Харт и Джеймс не стали выпрашивать себе поблажек и просто расхаживали взад-вперед по террасе. Джеймс что-то бормотал себе под нос.

– Что вы сказали? – резко спросила леди Харт.

– Я что-то сказал? – удивился Джеймс. – Простите. Я думал о снеге. Должно быть, процитировал какие-нибудь стихи.

– Не цитируйте, пожалуйста! – отрезала леди Харт с досадой.

Она специально привела сюда Джеймса, желая высказать все, что о нем думает, а начало разговора получилось не таким, как она планировала.

– Сейчас нужно думать о более важных вещах, чем какой-то снег!

– Полиция, кажется, с вами не согласна, – возразил Джеймс, указывая вдаль – туда, где вокруг беседки толклись блюстители порядка из Торрингтона. – Они уже четырнадцать раз измерили расстояние от беседки до железной дороги. Я считал.

– Джеймс, вы тянете время! – сказала леди Харт сурово и, между прочим, совсем не справедливо. – Я пришла сюда, чтобы сказать вам: по-моему, вы поступили с Фрэн очень жестоко, а с нами со всеми – попросту нечестно!

– Каким образом, леди Харт? – вежливо спросил Джеймс.

– Что значит – каким? Не сказали нам, что вы с Пайпой поженились! Мы все-таки ваши друзья.

– У меня были веские причины не рассказывать об этом друзьям, – спокойно ответил Джеймс.

– Может быть, не всем, но нам-то могли бы!

– То же самое скажут и все остальные мои друзья.

Леди Харт нетерпеливо передернула плечами:

– Вы осмелились ухаживать за Фрэн…

Джеймс мягко перебил:

– Простите, что противоречу вам, леди Харт, но я не ухаживал за Фрэн. Я чуть не умер от сознания, что не вправе за ней ухаживать. Собирался сразу после окончания увольнительной встретиться с Пайпой и договориться о разводе. Мы обещали друг другу дать согласие на развод, если один из нас этого захочет. И вдруг оказалось, что Пенрок вот-вот сделает Фрэн предложение. Я решил, что будет честнее по отношению ко мне самому и к Фрэн, да и к Пенроку, сказать ей, что я тоже ее люблю. Я ничего не скрыл по поводу Пайпы. Фрэн говорила, что она вам все рассказала…

Леди Харт схватила его за руку, тревожно оглядываясь по сторонам.

– Бога ради, не так громко! Вдруг кто-нибудь услышит…

– А что такого? – спросил Джеймс все тем же ленивым тоном, растягивая слова.

– Как вы не понимаете?! Если полицейские узнают, что вы рассказали Фрэнсис о своей женитьбе, они решат, что у нее был мотив. Скажут, что Фрэн убила Пайпу, потому что та была вашей женой!

– По-моему, это крайне маловероятно, – беспечно отозвался Джеймс, подбрасывая на ладони монетку. – Фрэн, конечно, очень нетерпелива, но не проще ли было бы просто подождать развода?

– Она знала, что я ни за что не разрешу ей выйти за вас, если вы будете разведены, – быстро проговорила леди Харт.

Джеймс на мгновение задержал монетку в ладони. Потом осторожно заметил:

– В конце концов, ей уже двадцать четыре.

– Фрэн против моей воли не пошла бы. – Леди Харт задумчиво добавила, словно рассуждая сама с собой: – Да и не только в этом дело. Подумают, что Грейс Морланд имела в виду Фрэн, когда говорила, глядя в окно, будто кто-то у нее в кулаке. Мисс Морланд ненавидела Фрэн. Я это поняла тогда, в гостиной. Не саму по себе, конечно, а как воплощение всего того, чего мисс Морланд лишена. В том числе и любви Пенрока. Полицейские скажут: она, мол, увидела вас в саду и подслушала ваш с Пайпой разговор, потому и вообразила, что может навредить Фрэн, а Фрэн заставила ее замолчать.

– Почему Фрэн? – с любопытством отозвался Джеймс. – Почему не я?

Не дождавшись ответа, он остановился, убрал монетку в карман и очень серьезно спросил:

– Леди Харт, вы верите, что я люблю Фрэн?

Она тоже остановилась, глядя ему прямо в лицо.

– Да, Джеймс. Верю.

– Тогда не скрывайте, отчего так за нее боитесь! Что вы такого знаете о Фрэн? Пожалуйста, расскажите! Вдруг я смогу помочь.

Леди Харт смотрела на него с сомнением, а потом наконец решилась:

– Хорошо, я скажу. Джеймс, когда мисс Морланд убивали там, в саду… Фрэн не было в своей комнате!

– Господи! И вы все время знали?

– Да, все это время. Я заглянула к ней, прежде чем позвать Пена, а ее не было. Позже она соврала, будто спала и ничего не слышала. Я хотела ее спросить и не смела… Джеймс! Меня это мучает постоянно… Где она была?

Джеймс открыл рот… и снова закрыл. Помолчав, он сказал:

– Если я отвечу на ваш вопрос, вы ответите на мой?

Леди Харт схватила его за локоть.

– Спрашивайте, о чем хотите!

– Тогда я спрошу, – медленно проговорил Джеймс, – почему вы солгали Кокриллу, будто бы не знали, что мы с Пайпой поженились. Фрэн сама вам об этом сказала накануне.

Леди Харт безразлично повела плечом:

– Я же уже объяснила! Было важно, чтобы Фрэн не проговорилась, что знала о вашей женитьбе. А Коки нас разделил и собирался допрашивать каждого по отдельности. Я, по примеру Пайпы, хотела прямо у него под носом дать понять Фрэн, что ничего не скажу.

Джеймс расхохотался:

– Вы не представляете, какой груз сняли с моей души!

– И все-таки, что же Фрэн? Где она была в ту ночь? Что делала? Успокойте меня, Джеймс!

– Не знаю, не знаю, насколько это вас успокоит, – усмехнулся Джеймс и снова начал подбрасывать монетку. – Возможно, вы только еще больше разволнуетесь. Видите ли, в это время мы с ней миловались в библиотеке!

Глава 6

Дознание по обоим преступлениям назначили сразу одно после другого. Пенрока и всех его гостей вызвали к десяти часам на следующее утро после событий, описанных в предыдущей главе. Тут начался долгий спор – позволят ли Азизу присутствовать.

– Если не позволят, мне или Венис придется с ним остаться, – объявила Фрэн. – Нельзя же его одного бросить!

– Слуги за ним присмотрят, – сказал Пенрок.

– Он никого не станет слушаться, – возразила Венис. – Будет выть, пока всех с ума не сведет. Он ни с кем не соглашается сидеть, только с Фрэн или со мной. Генри и бабушку еще кое-как терпит…

– Спасибо большое! – воскликнула леди Харт. – Это, конечно, очень мило с его стороны.

– Люди не понимают такс, – объяснила Фрэн, ни к кому в отдельности не обращаясь. – Таксы выбирают несколько человек и их любят, а всех других не переносят. Правда, Венис?

– Азиз точно не переносит, – согласилась Венис. – И его матушка, Эсмис Эсмур, тоже не переносила. Выла похуже Азиза.

– Ничего подобного! – возмутилась леди Харт.

– Бабушка, просто Эсмис Эсмур была твоя собака, потому ты так и говоришь. А на самом деле она ужасно себя вела…

Пенрок прервал разгоревшийся было спор:

– Я уверен, что Азиза на дознание не пустят. Лучше и не пробовать. Могут счесть за неуважение к суду.

Сестры дружно запротестовали против таких выводов.

– Кстати, мы должны одеться в черное? – спросила леди Харт, устав от обсуждения Азиза и его сложного характера. – Или это будет выглядеть глупо? Я не знаю, как принято в таких случаях.

– Конечно, не надо одеваться в черное! – немедленно откликнулась Фрэн. – Это будет чистое лицемерие. Мисс Морланд никому особенно не нравилась, а Пайпа – тем более…

Леди Харт вздохнула.

– Я пойду в синем, – сказала Фрэн.

Поднялась буря протестов, которую Венис пресекла, сказав негромко и твердо:

– Фрэн, это уже слишком. Такая демонстрация похуже лицемерия будет. Никто не требует, чтобы ты надела черные хлопчатобумажные чулки и креповую вуаль. Просто возьми что-нибудь неброское. Например, шубку и черную шляпку с перчатками…

Они вышли из дома, тщательно одевшись, точно в церковь на воскресную службу: мужчины в темных пальто, леди Харт в черном, держа сумочку как молитвенник. Девушки оделись попроще и убрали со шляпок яркие цветы и ленты. Бунзен почтительно следовал за всеми, слегка приотстав. Пока шли через деревню, их провожали любопытные, а порой и враждебные взгляды. Каждый реагировал сообразно своему складу характера: леди Харт страшно сердилась, Пенрок презрительно кривился, Генри смущался, а Фрэн и Венис попросту ничего не заметили. Один Джеймс, хоть и видел общую неприязнь, остался к ней совершенно равнодушен.

В дверях крошечного здания школы их встретил мускулистый молодой викарий, только-только из семинарии. Он шагнул навстречу, словно хозяин, принимающий гостей в саду:

– Доброе утро, мистер Пенрок! Такой… э-э… печальный случай, так, кажется, положено говорить?

Он умильно улыбался, старательно разыгрывая христианское смирение и призыв к лучшим чувствам мистера Пенрока. Фрэн незаметно скорчила гримасу, как будто ее тошнит, чем немало повеселила своих спутников.

Пенрок был, в сущности, человек простодушный. Он увидел всего лишь чуточку развязного юнца, прикрывающего шуткой добрые намерения, и, пожав священнику руку, сказал, что дело просто ужасное и чем скорее оно прояснится, тем лучше.

– Вы можете себе представить, мистер Пловер, как все это неприятно для меня и для моих друзей…

Мистер Пловер таращил глаза на хорошеньких сестер и почти не услышал слов мистера Пенрока, поэтому ответил машинально, к общему изумлению:

– Ах да, очень приятно! Просто чудесно!

Тут подъехал на машине мистер Эйблетт, поверенный из Торрингтона – Пенрок потребовал его присутствия на процессе.

Мистер Эйблетт, невысокий, язвительный и довольно бестактный человечек, ткнул мистера Пловера пальцем под ребра и спросил, как у него идут дела.

– Все трудитесь на благо Святой Церкви? – поинтересовался мистер Эйблетт, хохоча во все горло.

– На благо Церкви? – растерянно переспросил мистер Пловер.

– Неплохо нажились на похоронах бедняжки мисс Морланд, верно? – продолжал мистер Эйблетт. – А теперь и на мисс Ле Мэй поживитесь. Видимо, бесполезно вам советовать, что на эти деньги хорошо бы снести злосчастную колокольню?

Ни на занятиях по теологии, ни на поле для регби мистера Пловера не учили давать отпор веселым и невоспитанным юристам. Его выручил Пенрок, отведя мистера Эйблетта в сторонку, чтобы сообщить, что среди них находится муж покойной мисс Ле Мэй, а заодно спросить с любопытством, на что намекал поверенный – не на завещание ли?

Имущество мисс Морланд было разделено на три части: небольшая пожизненная рента Пайпе, с тем чтобы после ее смерти основной капитал передать церкви; совсем крошечная рента Тротти, на тех же условиях, а вся остальная сумма, довольно значительная, – Пиджинсфордской церкви, где дорогой отец покойницы столько лет неустанно пекся о душах прихожан. Заметим в скобках, что дорогой отец мисс Морланд особенно усердно пекся о душе, а равно и о теле одной прихожанки, некой мисс Флосси Порт, хотя, само собой, не сообщил об этом своей любящей дочери. Мистер Пловер так и лучился самодовольством, а леди Харт заявила во всеуслышание, что ее дело, конечно, сторона, но, по ее мнению, церковь могла бы и подождать, а вот бедная преданная Тротти пусть бы дожила безбедно до могилы.

Меж тем подошел Коки в совершенно съехавшей набок шляпе, и с ним явился коронер, доктор Мир.

У доктора Мира было плоское лицо и глаза, похожие на тусклых рыб за стеклами пенсне без оправы. Он воображал, будто молод душой, и потому с людьми моложе тридцати обращался снисходительно-панибратски. Наблюдать это было крайне тяжело. Инспектор Кокрилл наскоро представил всех друг другу.

Доктор Мир сейчас же перешел поближе к младшим, благосклонно улыбнулся Фрэн и Венис, а Джеймса фамильярно ухватил под локоток. Джеймс посмотрел на него сверху вниз, чуть удивленно, словно ожидая, что тот в любую минуту снова заползет под корягу, откуда вылез. Вокруг них фотокорреспондент исполнил нечто вроде ритуальной пляски, ища удобный угол для снимка, щелкнул затвором фотоаппарата и с довольным видом снова умчался.

Коки нехотя произнес:

– Вы знаете, все это будет не слишком приятно. Отвечайте правду, и все тут.

– Ну конечно, само собой! – бодро поддержал его доктор Мир и добавил, словно самую оригинальную шутку: – Ничего, кроме правды!

Все промолчали. А что тут ответишь? Мистер Эйблетт смотрел на доктора Мира с глубоким отвращением. Мистер Пловер заверил Фрэн, что прекрасно представляет себе ее чувства – такое же замирание сердца он сам не раз испытывал, выступая на соревнованиях по метанию диска в Кембридже. Тем временем в Пиджинсфорд-хаусе Азиз вырвался из рук судомойки и во весь дух помчался в деревню.

В классной комнате переставили мебель, чтобы разместить в невероятной тесноте девятерых присяжных, полицию, свидетелей и прессу, а также зрителей, кто сумел локтями проложить себе дорогу к двум узеньким скамьям у задней стены. При входе коронера зрители встали, толкаясь и вытягивая шеи. Доктор Мир с важным видом поднялся на возвышение, где обычно помещалась затюканная учительница – звали ее, к восторгу юных поселян, мисс Чамберс[3]. Доктор Мир постучал по столу, призывая к порядку, затем кашлянул, прочищая горло без всякой на то необходимости, и наконец объявил заседание открытым.

Поскольку доктор Ньюсом все еще отсутствовал, всем стало ясно, что в наш мир вот-вот явится шестой потомок миссис Портер. Однако доктор Мир ничуть не интересовался прибавлением семейства Портер и потому был крайне раздосадован – пожалуй, его можно извинить. Последовал долгий спор шепотом, а затем помощник коронера неожиданно громко вскрикнул. В комнату ворвался маленький черный снаряд и приземлился на колени Фрэн.

Фрэн и Венис не могли скрыть своей радости.

– Азиз! Какой умница! Вы подумайте, сам нашел дорогу! Солнышко ты мое!

Прибыл запыхавшийся доктор Ньюсом, рассыпаясь в извинениях, но с довольной улыбкой во все лицо. Выйдя на свидетельское место, он скороговоркой протараторил присягу и вопросительно уставился на коронера. Азиз радостно залаял: он хорошо знал доктора Ньюсома.

Доктор Мир посмотрел на него поверх очков:

– Это что такое? В помещении собака?

– Простите, он прибежал за нами, – сказала Фрэн, сияя от гордости.

Доктор Мир, глядя на улыбающуюся Фрэн с таксой на руках, вновь почувствовал себя мальчишкой. Он нерешительно сказал:

– По-моему, на дознании собакам присутствовать нельзя.

– Да он такой воспитанный! – уверенно ответила Фрэн. – С нами он будет хорошо себя вести. Он только потому убежал, что мы его дома оставили.

До слуха коронера донесся негромкий ропот из задних рядов. Чаще и громче всего повторялось слово «неуважение». Он сказал уже тверже:

– К сожалению, собаку нужно вывести.

– Он не пойдет, – ответила Фрэн.

– Ничего не поделаешь. Констебль, привяжите собаку где-нибудь за дверью!

Азиза унесли. Он с тревогой выглядывал из-за плеча полицейского.

Доктор Ньюсом начал рассказывать о результатах первого вскрытия и – более подробно – второго.

Доктор Ньюсом отличался необидной для других самоуверенностью. Тихая жизнь сельского врача казалась ему скучноватой. В отсутствие своего отца, полицейского врача, он провел несколько счастливых часов в морге, со скальпелем в одной руке и раскрытым справочником по судебной медицине – в другой, меж тем как ему ассистировал взволнованный младший коллега. Сейчас доктор Ньюсом был совсем не прочь продемонстрировать широкой публике свои познания и наблюдательность. Проведя рукой по золотистым кудрям, он сообщил, что пришел к следующему выводу: жертву убили не там, где было найдено тело. На коленях и лодыжках убитой он обнаружил царапины, в которых застряли крохотные кусочки гравия. Исходя из этого можно предположить, что преступление произошло на дорожке, посыпанной гравием, а не в канаве – потому что в канаве, понимаете ли, никакого гравия нет. Доктор Ньюсом посмотрел на коронера, словно говоря: «Вот какой я молодец!» Коки с досадой ждал, когда он наконец продолжит свой рассказ; инспектор не жаловал наивных юнцов.

Доктор Ньюсом продолжил. Голову отделили от туловища через несколько минут после того, как наступила смерть. Для этого использовали тупое орудие – возможно, топор, который ему сейчас предъявили для осмотра (и который он уже четыре раза осматривал раньше). Поначалу он думал, что это же орудие и стало причиной смерти, однако потом обнаружил повреждения языка и гортани, а также перелом подъязычной кости – эти явления, хоть и могут быть вызваны все тем же топором, чаще имеют совершенно иное значение; также в легких было обнаружено значительное количество крови… Доктор Ньюсом углубился в подробности вскрытия, оставшиеся совершенно непонятными для присяжных, да и вообще не оцененные никем, кроме него самого. Наконец он подвел итог: судя по всем этим данным, причиной смерти явилось…

– Что же? – Доктор Мир подался вперед, прикусив губу ослепительно-белыми вставными зубами.

– Удушение, – ответил доктор Ньюсом, одарив слушателей счастливой улыбкой.

Бунзен неуверенно подошел к свидетельскому месту и торжественно принял присягу. Накануне убийства Грейс Морланд он вышел из дома своей сестры в деревушке Тенфолд в двадцать три часа двадцать минут. Знает точно, потому что, когда он выезжал на велосипеде из деревни, поезд двадцать три двадцать пять как раз отошел от станции и начал долгий пологий подъем от Тенфолда к Пиджинсфорду. Четыре мили до дома Бунзен одолел за полчаса или, может, чуть больше. В долине снег уже растаял, а на холмах еще лежал коварным тонким слоем, а он, Бунзен, уже не так молод. Когда он въехал в ворота Пиджинсфорд-хауса…

Из коридора донесся тоненький протяжный вой. Все стали оглядываться.

– Ну вот, начинается, – обратилась Фрэнсис к Венис.

Бунзен, мимолетно улыбнувшись, продолжил давать показания. Десять минут спустя доктор Мир беспомощно спросил, нельзя ли прекратить шум.

– Пустите его к нам, и сразу станет тихо, – с готовностью ответила Фрэн.

Ей сказали, что это совершенно исключено. Фрэн вышла за дверь – объяснить Азизу, что шуметь ни в коем случае нельзя. Песик покорно лег на пол, до предела натянув поводок и грустно уткнувшись холодным черным носом в передние лапки. Фрэн вернулась на место.

Леди Харт живо описала, как ее разбудил Бунзен.

– Он сказал: «Я хотел позвать мистера Пенрока. Там в саду, у дороги, лежит женщина». Я спросила: «Кто она?» – а он ответил, что не смог разглядеть лицо за волосами. Только сказал: «На ней шляпка мисс Фрэн!»

Старушка, не удержавшись, прибавила рассказу драматизма. Когда она вернулась на место, внучки встретили ее уверениями, что ей непременно нужно выступать на сцене, причем обе несколько истерически хихикали. Леди Харт вздохнула. Азиз за дверью горестно заплакал.

Фрэн, всплеснув руками, снова вскочила.

– Простите, пожалуйста, но если вы все-таки разрешите его впустить, он будет сидеть у меня на коленях тихо-тихо, даже не пикнет!

В задних рядах послышались крики:

– Позор!

Доктор Мир сказал раздраженно:

– Я не могу допустить такого неуважения!

– Что тут неуважительного? – с жаром ответила Фрэн. – Чем повредит мисс Морланд, если Азиз будет здесь?

Глаза доктора Мира испуганными рыбами заметались за стеклами пенсне.

– Дорогая юная леди, нельзя оскорблять покойницу! Вы раните чувства любящих друзей и родственников!

– Никакие они не любящие, – убежденно возразила Фрэн.

Венис дернула ее за юбку.

– Ну хорошо, тогда я отведу его домой, но я считаю, что это просто глупость! Я с самого начала не хотела сюда идти – так нет, меня заставили. Теперь оказывается, что я здесь вовсе не нужна, и меня прогоняют из-за ложных сантиментов…

Она вышла из классной комнаты, продолжая бубнить на ходу, словно рассерженная школьница. Зрители в задних рядах понемногу успокоились, хоть и были весьма разочарованы, лишившись повода для праведного гнева.

Дознание шло своим чередом. Фермер, владелец топора, сообщил, что оставил топор под деревом на другом берегу речки. Он был крайне разочарован тем, что ему пришлось покинуть свидетельское место, проведя там едва ли минуту – а он для такого случая специально купил новый костюм.

Доктор Мир барабанил короткими толстыми пальцами по учительскому столу. Следующей свидетельницей оказалась Тротти. Ей помогли подняться на возвышение.

Доктор Мир и вся его юридическая мишура не произвели на Тротти впечатления. Опираясь пухлой белой рукой на ограждение свидетельского места, а в другой держа Библию, она буднично произнесла слова присяги. Мистер Эйблетт – видимо считая, что должен отрабатывать свой гонорар, – вскочил на ноги и предложил свидетельнице стул. Кокрилл, доктор Ньюсом, Пенрок, полдесятка полицейских и большинство присяжных сильно обиделись, поскольку собирались сделать то же самое, но не успели. Помощник коронера бережно усадил Тротти.

Старая служанка последней видела Грейс Морланд при жизни – разумеется, не считая убийцы. Это было примерно в одиннадцать вечера, за час до того, как обнаружили мертвое тело.

– На ваш взгляд, ее что-нибудь беспокоило? – монотонно, будто телефонистка, осведомился доктор Мир.

– Да что уж тут говорить, она была сама не своя, – со своей обычной прямотой ответила Тротти. – Днем ушла со всякими там красками, веселая, как птичка, рисовать колокольню – хотя зачем ей столько картинок с колокольней, один бог знает. У нас их с десяток наберется, не меньше. Я-то, грешным делом, всегда думала, что ей это только предлог, чтобы до Большого дома прогуляться…

Тротти помолчала, задумавшись. На губах ее играла едва заметная жалостливая и чуточку презрительная улыбка.

– Что уж теперь, нету ее больше на свете, – произнесла она, словно опомнившись, и прибавила окрепшим голосом: – Я не видела, как она вернулась. Часа через два приехала мисс Пайпа, и мисс Грейс вышла из своей комнаты. Мне показалось, что глаза у нее заплаканные, а так весь вечер она держалась, как обычно. В одиннадцать или чуть позже – и не просите сказать точнее, я время плохо разбираю, так и полицейским сказала, а уж они расспрашивали прямо до тошноты – зашла я к ней в комнату, а мисс Грейс сидит на подоконнике, занавески отдернула и на луну любуется. Потом обернулась и говорит: «Ну, Тротти, она у меня в кулаке теперь» – и словно как не мне, а самой себе. И кулак сжала, словно держит что-то, потрясла слегка и смотрит на свою руку…

Воображение каждого из присутствующих нарисовало самые разные картинки. Кто представил себе комнату в нежных пастельных тонах, кто – с обоями в цветочек, а кто-то – сплошь увешанную акварельными набросками колокольни; с дубовой мебелью, или из красного дерева, или с ситцевой обивкой; на полу – пушистый мягкий ковер, или же линолеум, а то и просто голые доски; но в каждой из этих комнат разыгрывалась одна и та же сцена. Пухлая низкорослая хромоножка тянется к выключателю, а высокая, угловатая женщина медленно стискивает в руке нечто бесценное и в то же время ненавистное, и смотрит, смотрит застывшим взглядом на белые скрюченные пальцы…

Тротти внезапно встала и заковыляла на свое место.

Журналисты дрались у телефона за право первым сообщить в редакцию, что мисс Морланд была задушена неизвестным лицом или группой лиц.

Девять присяжных по делу о смерти мисс Пайпы Ле Мэй, науськанные друзьями и родственниками, пожелали непременно увидеть тело жертвы и посему на послеобеденном заседании являли собой замечательное зрелище, сидя с зелеными лицами в наскоро сооруженном закутке. Снова доктор Ньюсом взбежал на свидетельское место. По его мнению, голова была отделена от туловища по меньшей мере через несколько минут после смерти, а какое орудие при этом использовалось, златокудрый доктор сказать не мог. Отметины на шее не сохранились, однако он обнаружил повреждения гортани и языка, свидетельствующие об удушении. Также наличие большого количества крови в легких и переполнение кровью правой половины сердца… Тут один из присяжных торопливо вскочил и выбежал в соседнюю комнату. Некоторое время оттуда доносились характерные звуки, а затем присяжный вернулся, позеленев еще больше и вытирая лоб носовым платком. Доктор Ньюсом жизнерадостно продолжил рассказ о ходе вскрытия. Другой присяжный прижал платок ко рту.

– Может, перейдем к вопросу о времени смерти? – предложил доктор Мир, чувствуя, что иначе дознание затянется до глубокой ночи.

Вопрос о времени доктор Ньюсом изучил со всем тщанием. Убитую видели живой незадолго до одиннадцати вечера. Сам он осмотрел труп на следующий день, в девять утра. Трупное окоченение, сообщил доктор Ньюсом, наблюдалось выше поясницы; нижние конечности немного занемели, но это, по всей вероятности, просто из-за холода. Как правило, трупное окоченение начинает распространяться от лица и шеи, но в данном случае, безусловно… Первый присяжный едва не лишился чувств, и доктор Ньюсом не стал подробно описывать состояние лица и шеи жертвы. При обычных условиях, по его мнению, состояние торса позволило бы утверждать, что смерть наступила за семь-восемь часов до вскрытия; с другой стороны, тут важны характеристики мышечной ткани. Убитая была женщиной здоровой и крепкой; это могло замедлить процесс окоченения. Этому способствовало и другое обстоятельство: тело после смерти несколько часов находилось на сильном холоде. В целом доктор Ньюсом сказал бы, что смерть наступила не раньше чем за одиннадцать часов и не позднее чем за восемь часов до вскрытия. Толку от этого высоконаучного вывода не было никакого, поскольку за одиннадцать часов до вскрытия, как уже установлено, Пайпа была еще жива, а через час после этого снегопад прекратился. К тому же доктор Ньюсом добавил, что даже и насчет этих временных рамок ничего нельзя сказать с уверенностью, так как исключения встречаются очень часто и невозможно учесть все факторы, влияющие на состояние трупа. Кивнув коронеру, молодой доктор отправился восвояси. С его уходом присяжные заметно приободрились.

Странно было видеть присмиревшего Джеймса в роли вдовца, вынужденного вникать в различные обстоятельства, связанные с Пайпой Ле Мэй. Вся компания из Пиджинсфорд-хауса отчаянно ему сочувствовала.

Доктор Мир в краткой речи выразил свои соболезнования.

– Боюсь, я не могу их принять, – сказал Джеймс, дрожащими руками комкая поля своей шляпы. – Уже несколько лет Пайпа ничего для меня не значила. Мы изредка встречались в Лондоне, я ходил на ее спектакли и так далее, но я ее не любил, и у нее наверняка не было ко мне любви. Вы, конечно, очень добры, но я не хотел бы создать ложное впечатление…

Леди Харт опять вздохнула. Дети, дети… Ну почему они не могут промолчать? Соблюсти общепринятые условности и не вдаваться в детали! Честности тоже бывает иногда слишком много. Чрезмерная откровенность наказуема, как и неспособность принимать сочувствие, уважение, восхищение, если ты их не заслуживаешь. Зачем обязательно спорить? Пропустил бы мимо ушей, и все тут…

Доктор Мир был шокирован до глубины души. Мужья, потерявшие жен, должны скорбеть. Умершие автоматически становятся дорогими и любимыми. Собак не пускают на дознания с участием коронера. Невольно закрадывается мысль: уж нет ли чего между этим Николлом и той избалованной девицей, что на утреннем заседании показала себя такой же бесчувственной? Улыбка мистера Мира стала чуть менее благостной. Он оставил снисходительный тон и резко перешел к делу:

– Итак, миссис Николл приходилась покойной мисс Морланд двоюродной сестрой, верно?

Джеймс не сразу сообразил, кто такая миссис Николл.

– Миссис?.. А, ну да. Нет, не приходилась.

– Что не приходилось?

– Она не приходилась мисс Морланд двоюродной сестрой. Вы ведь сейчас говорили о Пайпе?

– Как же так? Вы хотите сказать, что миссис Николл, или мисс Ле Мэй, если употребить ее сценический псевдоним, не была в родстве с мисс Грейс Морланд?

– По-моему, не была. Помню, когда мы с ней поженились, об этом зашла речь. Она выросла в приюте, а мать мисс Морланд ее, кажется, удочерила.

– Кто же были ее родители?

– Понятия не имею, – ответил Джеймс. – Она, я думаю, и сама не знала. Боюсь, она была незаконным ребенком, если вы об этом.

Фрэн было его ужасно жаль. Он вертел в руках шляпу, слегка сутулясь, с равнодушно-небрежным видом, но Фрэн знала, что на самом деле для него пытка – стоять у всех на виду и слушать, как треплют имя Пайпы. Ясно же, что он винит себя, думает, что мог быть к ней добрее, лучше о ней заботиться, интересоваться хоть немного ее делами и тогда, возможно, защитил бы ее от такой страшной участи. В сущности, это смешно, думала Фрэн. О нем самом заботиться надо, а Пайпа, закаленный лондонский воробушек, и сама неплохо справлялась, но что уж тут поделаешь – смерть многое меняет, как ни притворяйся, что тебе все нипочем. Фрэн, вскинув голову, улыбнулась Джеймсу через весь зал суда – широко, не скрываясь и чуть насмешливо от огромной нежности. Коронер заметил эту улыбку и еще больше посуровел.

– Сообщите, пожалуйста, присяжным, какова была тема беседы во время вашей встречи в саду?

– Тема беседы? А, мы говорили о разводе.

– О разводе, вот как? И кто из вас хотел развода – вы или миссис Николл?

Джеймс замялся, и очень заметно.

– Речь шла не столько о том, чтобы развестись, сколько о том, чтобы не разводиться.

– Не могли бы вы объяснить подробнее? – терпеливо спросил коронер.

– Дело в том, что мы давно уже договорились – как только одному из нас понадобится развод, мы разведемся. Несколько дней назад я… получил небольшое наследство, а Пайпа… моя жена… приехала и сказала, что передумала разводиться.

Он запинался. На лбу мелкими капельками выступил пот.

– Передумала из-за небольшого наследства? – поинтересовался доктор Мир с тяжеловесным сарказмом.

Все прекрасно знали, что небольшое наследство измерялось сотнями тысяч.

– Вероятно, да. Я давал Пайпе деньги на расходы из той суммы, которую сам получал на расходы от дяди. Получалось не очень много. Должно быть, она решила, что будет комфортнее остаться замужем, раз я теперь могу позволить себе собственный дом и так далее…

Он поднял на коронера совершенно несчастный взгляд и при виде вытаращенных от жадного любопытства глаз поскорее снова уставился на жалкие остатки истерзанной шляпы.

– И тем не менее вы по-прежнему настаивали на разводе? – вкрадчиво поинтересовался доктор Мир.

Джеймс, ничего не подозревая, попался в ловушку.

– Да, настаивал. Я пообещал Пайпе, что выделю ей приличное содержание. Во всяком случае, больше, чем она получала бы алиментов, если бы сама подала на развод.

– Вы добивались, чтобы жена дала вам основания для развода?

– Ну, не совсем… – промямлил Джеймс.

– И что она ответила? – спросил доктор Мир, пропустив мимо ушей попытку отрицания.

Навалившись животом на учительский стол, он облизнул гладкие розовые губы.

В голове Джеймса билась фраза, произнесенная Пайпой, – билась и рвалась на свободу во всей своей вульгарности. Запинаясь, он с трудом выговорил:

– Она сказала, что не отдаст меня… другой… на тарелочке с голубой каемочкой.

Наконец Джеймса отпустили, и на свидетельское место вновь взобрался Бунзен. В ночь убийства мисс Ле Мэй он ушел от сестры немного раньше, чем накануне, – то есть вскоре после одиннадцати. Шел снег, и дороги были очень плохие. Бунзен с трудом продвигался вперед. Поезд одиннадцать двадцать пять из Тенфолда обогнал его, когда Бунзен был на гребне холма – видно было темные очертания состава, ползущего по заснеженному склону. С холма Бунзен спускался пешком, ведя велосипед за руль.

Начиная с полуночи Пиджинсфорд-хаус охраняли подчиненные Кокрилла: двое всю ночь расхаживали по террасе, один стоял на посту под окошком мисс Харт, другой дежурил возле ее комнаты, на площадке лестницы. С площадки хорошо видно двери других спален; констебль утверждал с полной уверенностью, что за всю ночь в коридор никто не выходил. Никто не мог и вылезти в окно, поскольку до земли двадцать футов, а сам констебль до утра не смыкал глаз и ни на миг не терял бдительности. У Кокрилла мелькнула мысль – не скрывается ли за этими бурными уверениями совсем иная правда, но, как следует поразмыслив, он нехотя пришел к выводу, что не скрывается.

Затем вызвали Пенрока. Мистер Эйблетт азартно подался вперед, однако не смог выдвинуть никаких возражений. Как Пен замечательно смотрится на свидетельском месте, думала Фрэн, такой прямой, высокий, красивый, с сединой на висках – актеры специально себе такую рисуют. И чудесные глаза цвета морской волны, и весь он такой… такой надежный. Человек, на которого можно опереться, от кого всегда можно ждать утешения и заботы. Другое дело – Джеймс. Тот заберет всю твою нежность и сочувствие, а взамен даст восторженную страстную тоску, от нее голова кругом… Его самого нужно утешать и заботиться. Пенрок не вертел в руках шляпу, раздирая ее в клочья. Он стоял, серьезный и грустный, но, глядя на него, сердце не рвалось на части от желания броситься и заслонить его от гадких, жестоких и подозрительных людишек. Если позволишь себе любить Джеймса, придется испытать много боли. Венис говорила, что лучше не любить самой, а только позволять себя любить… И вот он, Пен, знакомый с детства, добрый, надежный и сильный…

Пенрок сжато и без эмоций рассказал, как довел Пайпу до коттеджа.

– Насколько я помню, она держалась как обычно. Правда, немного притихла. Я думаю, никто из нас не догадывался, насколько ее расстроила смерть кузины… то есть мисс Морланд. Я попрощался с ней у двери и пошел обратно вместе с горничной, которую я раньше отправил посидеть со служанкой мисс Морланд.

Глэдис была в восторге от такого события: ее вызывают давать показания! В зале среди зрителей сидели мама с папой и младшенькие, и еще Берт собирался отпроситься пораньше с работы. Хотя зачем ей какой-то Берт, когда мистер Пенрок ласково улыбнулся, проходя на свое место, и негромко сказал:

– Не волнуйтесь, Глэдис. Просто расскажите все, как было.

Глэдис просеменила на свидетельское место с героической улыбкой на устах. Ее буйные кудряшки были уложены ровными рядами при помощи перманента. Вначале она долго живописала, как по доброте душевной принесла Тротти перед сном стакан подогретого молока.

– Потом хозяин пришел, с мисс Ле Мэй.

– Вы помните, как выглядела мисс Ле Мэй? Как обычно?

– О да, сэр, совсем как обычно, – ответила Глэдис, поежившись – пояс от чулок сильно жал. – Ничего такого особенного она не говорила, только вот что забыла очки в Большом доме, а я сказала, что Тротти их нашла и отнесла к ней в комнату. Понимаете, она, то есть мисс Ле Мэй, любила почитать в постели…

– Да-да, – нетерпеливо перебил доктор Мир. – Очки нас не интересуют. После этого мисс Ле Мэй предложила вам свой шарф?

– Я еще тогда подумала – какая доброта! – ответила Глэдис, и на ее губах заиграла печальная улыбка.

Тротти обстоятельно рассказала, что уже легла в постель к тому времени, как мисс Пайпа вернулась из Пиджинсфорд-хауса. День после известия о смерти бедной мисс Грейс прошел очень тяжело и грустно, и Тротти была уверена, что мисс Пайпа не рассердится, если она не станет ее дожидаться. Очень добрая была мисс Пайпа. Может, иногда головой не думала, но доброты необыкновенной.

– Люди ее не понимали, сэр, вот в чем беда. Нагрубить могла кому угодно, зато сердце отзывчивое…

– Итак, вы слышали, как она вернулась?

Тротти поняла: ее перебили, потому что опять отклонилась от темы. С ее лица мигом слетело мягкое, жалостливое выражение. Она ответила коротко:

– Да, сэр.

– Однако вы ее не видели?

– Нет, сэр.

– Что же вы сделали? – досадливо спросил доктор Мир.

– Снова заснула, сэр, – ответила Тротти с победной улыбкой.

Во второй раз бедняжку разбудили, по ее собственным словам, «среди ночи».

И снова джентльмены из печатных изданий повели себя отнюдь не как джентльмены, устроив свалку возле телефона. «Вердикт о причине смерти мисс Ле Мэй: удушена неизвестным лицом или группой лиц». «Актриса из Вест-Энда удавлена». «Известной артистке мюзик-холла отрезали голову». Наконец-то Пайпа попала на первые страницы газет, потеснив даже военные новости.

Глава 7

На следующий день спозаранку хлынул поток писем.

Леди Харт получила их около сорока – в основном от старых подруг, выражавших ужас и сочувствие, с немалой толикой приятно волнующего любопытства. Пенрок – тридцать. Джеймс – одно, от своего командира. Генри с Венис – одиннадцать на двоих. Фрэн получила шесть писем: пять от пылких молодых людей и еще одно за подписью «миссис Фитцджеральд».

Пенрока больше не отпускали гулять по холмам. Коки держался с ним скованно и говорил отрывисто. Пенрок не скрывал от себя, что, не разговаривай он с друзьями в гостиной во время того загадочного звонка в полицию, вполне мог бы сейчас оказаться обвиняемым. Он был как на иголках, лишенный возможности размяться, да к тому же терзаясь беспокойством за Фрэн. После дознания, вечером, Пенрок пришел к леди Харт – она тихо сидела в гостиной у камина и вязала носок.

– Из принципа, – объяснила она, взмахнув носком. – Вязать я совсем не умею, но долг велит хотя бы попытаться.

– Я хотел с вами поговорить, – начал Пенрок, стоя спиной к грандиозному старинному камину. – Можно?

– Конечно, можно! – Леди Харт с любопытством смотрела на Пенрока поверх очков.

– Это насчет Франчески. – Пенрок замялся, борясь с абсурдной неохотой выразить словами всю бурю своих чувств к Фрэн. – Я в нее влюбился, – выпалил он наконец.

Вид у него был такой отчаянный, что леди Харт не сразу нашлась что сказать.

– Я так и думала, милый Пен, – ответила она мягко. – Это так странно… Ты же знал ее еще совсем маленькой.

– Началось это очень давно, – с трудом выговорил Пенрок. – Она еще чуть ли не с косичками ходила. Конечно, я для нее слишком стар. Думал, вытерплю как-нибудь, она ничего и не узнает, а сейчас чувствую – не могу. Вы не будете против, если я скажу ей все и… Вы не представляете, каково это – бояться за нее, когда не вправе защитить… Я с ума схожу! Думаю о ней каждую минуту, днем и ночью… Я должен ей сказать и покончить с этой неопределенностью. Конечно, она за меня не пойдет, но лучше уж знать правду…

Он умолк, прислонившись к каминной полке и низко опустив голову.

Леди Харт, растроганная почти до слез, все же заставила себя вернуться к вязанию. После короткой паузы она сказала:

– Что же тут поделаешь. Попробовать всегда можно, Пен. Фрэн к тебе очень привязана. Может, она и согласится.

Пенрок вскинул голову. Глаза его засияли таким светом, что леди Харт испугалась, не подала ли ему ложную надежду.

– Ты знаешь, конечно, что Джеймс…

– О да! – ответил Пенрок. – Разумеется. Но таких Джеймсов уже десятки были, и ни одного не хватило надолго.

– Не знаю, не знаю.

Пенрок посмотрел на нее и вновь уткнулся взглядом в ковер.

– Во всяком случае… Вы не возражаете, если я поговорю с ней?

– Спасибо, что вначале мне сказал, – улыбнулась леди Харт. – Да ты всегда такой был, Пен, – прямой и честный. Сам знаешь, я всем сердцем желаю тебе счастья.

– Я, наверное, пойду, – сказал Пенрок.

В холле инспектор Кокрилл разговаривал с кем-то из подчиненных. Пенрок, занятый своими мыслями, не заметил, что оба полицейских бледны и их бьет дрожь. Подойдя ближе, он сказал Кокриллу с несколько принужденной веселостью:

– Не могли бы вы отозвать ненадолго своих подручных? Мне нужно поговорить с Фрэн…

Коки рывком обернулся к нему:

– А Фрэн исчезла.

– Что значит – исчезла?

– Исчезла – значит исчезла. Вы что, английского языка не понимаете?

Все сознание Пенрока заполнил беззвучный крик. Глаза застлало багровым туманом – как в ту минуту, когда он подходил к мертвой Грейс Морланд. Очнулся он, вцепившись в лацканы инспекторского пальто и повторяя как заведенный:

– Где она? Где? Что с ней?

– Этот дурень ее упустил, – ответил Коки, стряхивая с себя руки Пенрока.

Горящие зеленовато-синие глаза уставились в хмурые карие. Однако затем Пенрок уже спокойнее спросил констебля:

– Можете рассказать, что случилось?

– Она зашла вот сюда, сэр. Не мог же я за ней туда соваться? – Он указал на туалетную комнату. – Сказала, всего на минутку, а сама не выходит и не выходит. Я постучал, окликнул ее, потом дверь выбил. А там пусто.

У открытого окна трепыхалась на ветру занавеска. На крашенном масляной краской подоконнике остался след, но снаружи снег уже растаял, и на каменных плитах террасы отпечатков ног не было видно.

– Кто угодно мог сюда забраться, – сказал Пен, едва живой от ужаса.

– А может, она вылезла в окно, – заметил полицейский.

– Вылезла в окно! Зачем? Куда ей идти?

– Возможно, инспектор, ей надоело постоянно быть под наблюдением? – Пенрок ухватился за соломинку. – Она такая импульсивная, независимая… Такая порывистая… Господи! Фрэн!

В доме ее не было. Кокрилл прошелся до беседки в дальнем конце сада и исследовал канаву у дороги, а когда вернулся, Джеймс стоял в комнате Фрэн с распечатанным письмом в руке.

– Что вы здесь делаете? – сердито спросил инспектор.

– Письмо читаю.

– Что за письмо? От кого?

– От некой миссис Фитцджеральд, – ответил Джеймс, вновь убирая листок в конверт. – Она живет в деревне Пиджинсфорд, на улице Монкс-роу.

– Господи боже, что еще за миссис Фитцджеральд?

– Понятия не имею, – ответил Джеймс, невинно округлив глаза. – Но письма она пишет гадостные.

– А письмо хоть связано с исчезновением Фрэн? Некогда мне тут разговоры разговаривать!

– Может, и связано, – все так же неторопливо ответил Джеймс. – Она пишет, что была вчера на дознании. Высказывается крайне отрицательно о поведении Фрэн, а также намекает, что Фрэн – моя, как она выразилась, полюбовница. Еще она говорит, как ей противно видеть, что англичанка держит у себя собаку немецкой породы. По-моему, она считает Фрэн и Азиза вражескими шпионами.

Коки громко застонал:

– Да исчезновение-то здесь при чем? Вы что, предполагаете, эта тетка похитила Фрэн?

Он отчаянно озирался по сторонам. Душа инспектора жаждала хоть каких-то действий, но делать было решительно нечего.

Джеймс посмотрел на него с удивлением.

– Я думал, вы и так поняли… Вы ведь не хуже меня знаете Фрэн. Разве могла она оставить такое письмо без ответа?

Коки плюхнулся на кровать, утирая вспотевший лоб.

– То есть?.. По-вашему?..

– Фрэн терпеть не может писать письма, – сказал Джеймс.

Они встретили ее возле дома, счастливую и довольную.

– Коки, надеюсь, ваш бульдог не слишком беспокоился? Мне просто понадобилось ненадолго отлучиться… по делу, в деревню. Вы же меня туда не пускаете, даже под охраной, пришлось сбегать одной. Я попросилась кое-куда, а там выскочила в окошко.

Инспектор был вне себя от ярости.

– Вы понимаете, как всех напугали, и меня в том числе? Ваша бабушка чуть с ума не сошла, сестра сама не своя, мистер Пенрок словно буйнопомешанный, и только ваш драгоценный капитан Николл ухом не повел и, как всегда, цедит слова по одному в минуту. Фрэнсис, ей-богу, я вас за такие штуки в тюрьму посажу!

Фрэн ужаснулась и принялась просить прощения. Заливаясь слезами, она обнимала всех по очереди:

– Родные мои, простите, простите! Мне и в голову не пришло, что вы подумаете, будто со мной что-то плохое случилось. Пен, мой хороший, не дрожи так, а то я себя чувствую совсем злодейкой! Бабушка, миленькая, пожалуйста, прости! Милый Коки…

– Нечего теперь ко мне подлизываться, – буркнул инспектор, от волнения швыряя в камин только что свернутую самокрутку. – Раньше надо было думать! Безобразие сплошное. Право, мне очень хочется упечь вас в кутузку. Там, по крайней мере, вы будете в безопасности. Что вам понадобилось в деревне?

У Фрэн порозовели щеки.

– Я встречалась с одной женщиной, миссис Фитцджеральд. Она мне прислала совершенно ужасное письмо, и я обязательно должна была пойти ей объяснить, что она не права…

– Господи боже, вот ребенок! Подумаешь, какая-то деревенская сплетница мелет чушь про вас с Николлом…

Фрэн подняла на инспектора полные слез глаза.

– Ох, совсем не в этом дело! Ну вообразила она, что у нас с Джеймсом роман, ерунда какая. Там было еще гораздо хуже…

На какое-то безумное мгновение Пенрок решил, что она убивается из-за глупых слов насчет собаки, но едва протянул к Фрэн руку, она бросилась в его объятия и, рыдая на его плече, проговорила между всхлипами, что она, конечно же, конечно же, не хотела насмехаться над Пайпой и бедняжкой мисс Морланд, она совсем не такая бесчувственная, ну как люди не понимают: она просто не хотела лицемерить и говорить слюнявые благоглупости только из-за того, что кто-то умер…

Пенрок понимал, что сейчас ей сгодилось бы любое плечо и она у кого угодно вытащила бы платочек из нагрудного кармана, а утерев слезы и благодарно шмыгая носом, улыбнулась бы, глядя в лицо. Но в эту минуту он обнимал ее и прижимал, всю дрожащую, к своему сердцу и несколько кратких мгновений был невообразимо счастлив.

В крохотное станционное здание в Тенфолде зашел человек и рассеянно-небрежно купил билет до соседней станции под названием Пиддлпорт. В ясном небе светила луна. До прихода поезда одиннадцать двадцать пять пассажир успел поболтать с кассиром (он же по совместительству дежурный по станции), а садясь в поезд, перемолвился парой слов с кондуктором. Когда поезд тронулся, пассажир – оказавшись один в купе – влез на сиденье, вывинтил синюю лампочку на потолке и аккуратно положил ее в угол. Пять минут спустя он открыл дверцу купе и встал на подножку, а еще через две минуты, оттолкнувшись, полетел спиной вперед в придорожную канаву. В следующую минуту он уже бежал, держась за плечо, к беседке на лугу близ Пиджинсфорд-хауса.

Джеймс тихонько постучал в дверь библиотеки.

– Инспектор, можно вас на два слова?

– Капитан Николл, входите! – бодро отозвался Коки.

Он выспался, посвежел, а главное, считал, что убийца почти у него в руках – осталось только кое-что проверить.

– Чем могу помочь?

– Я хотел бы съездить в Тенфолд, – смиренно ответил Джеймс. – Не могли бы вы меня отпустить на час-другой? Если нужно, пусть мой конвоир со мной едет. Я к нему так привязался, что даже расставаться не хочется.

– Что вам надо в Тенфолде? – спросил Кокрилл, раскачиваясь на стуле, словно школьник.

– Я хотел… Признаться, инспектор, вы наверняка посмеетесь. У меня придумалась довольно складная теория о том, как были совершены эти убийства. Я хотел проработать детали, а потом готов поделиться с вами – если, конечно, вам интересно.

Коки насмешливо улыбался.

– Ну-ну, вы настоящий Шерлок Холмс! Возможно, вам будет интересно узнать, что я тоже построил довольно любопытную теорию о том, как были совершены эти убийства. Но поскольку вам до нее дела нет, не вижу причин лишать вас небольшой прогулки. Ваша теория ведет в Тенфолд, верно?

Джеймс опустил голову, как бы подтверждая: да, есть некоторая отдаленная связь с Тенфолдом.

– Прекрасно. Отправляйтесь! Джонсона с собой брать незачем – разве что вы и впрямь так к нему прикипели, что не вынесете разлуки. Поставлю только одно условие: без моего разрешения никому об этой своей теории не рассказывайте. Что-нибудь еще вам нужно?

– Нет-нет, больше ничего, – ответил Джеймс, бросаясь к двери. – Огромное спасибо, что разрешили мне ехать! Больше ничего не нужно.

– А я думал, вы попросите одолжить велосипед, – отозвался Коки все с той же насмешливой улыбкой.

Как выяснилось, Джеймс уже позаимствовал велосипед у кухарки. Важно крутя педали, он проехал через деревню и начал подниматься вверх по склону. Через полмили, на краю обширного луга ему попался крохотный заброшенный сарайчик. Спешившись, Джеймс завел велосипед в сарай и прислонил к покосившейся стене. Со стороны Пиджинсфорда к деревне приближался автобус – минут через десять он поднимется сюда, на холм. Джеймс пока что внимательно осмотрел сарай.

Уцелевшая часть крыши защищала земляной пол от снега и дождя. В сухой пыли виднелись отпечатки велосипедных шин, а у стены, где сейчас стоял его велосипед, остались отметины от колес. В одном месте пыль была слегка стерта, словно здесь колесо задело пол, когда велосипед выносили из сарая. Джеймс закурил и не спеша пошел дальше.

Вскоре его догнал автобус. Джеймс замахал рукой, и автобус остановился. Через двадцать минут они уже были в Тенфолде. На станции Джеймс поинтересовался, когда следующий поезд на Пиддлпорт.

Дежурный по станции посмотрел как-то странно, однако заверил, что поезд будет через час.

– Отсюда не много людей ездит? – спросил Джеймс небрежно и предложил дежурному сигарету.

Дежурный от сигареты отказался, а на вопрос ответил, что да, в самом деле не много.

– А какой последний поезд? Одиннадцать двадцать пять? – спросил Джеймс.

Дежурный ответил утвердительно.

– Полупустой ходит, наверное? – заметил Джеймс, закуривая.

– Как когда, – ответил дежурный.

Джеймс терпеливо вздохнул. Расследование зашло в тупик, а собеседник стремительно превращался в противника. Прислонившись к неудобному дверному косяку, Джеймс бренчал мелочью в карманах и ждал вдохновения. Наконец его осенило.

– В такие снежные ночи здесь, должно быть, совсем нечем заняться? – предположил он, беспечно подбрасывая на ладони монету в полкроны.

Реплика произвела поистине магическое действие. В самом деле, заняться ну вообще нечем, охотно согласился дежурный, поправив на голове фуражку и привалившись к двери с другой стороны. В ту ночь, когда убили несчастную мисс Морланд из Пиджинсфорд-коттеджа, погода была очень холодная, хотя не сказать чтобы сильный снегопад. На поезд садились всего человек пять-шесть. Большинство, наверное, в Медликомб ехали – это единственная крупная станция за Пиддлпортом. Знакомых он не видел – да он здесь недавно служит, в лицо только жителей Тенфолда узнает. На следующую ночь было еще холоднее, и снег валил – просто страшное дело. Дежурному это особенно запомнилось, потому что на станцию пришли всего трое пассажиров: парочка и еще один тип, он на платформу влетел перед самым отправлением, прямо вырвал билет у дежурного из рук и вскочил в пустое купе. Запыхался вконец, бедолага, – вот-вот жила лопнет. Раньше дежурный его вроде не видел… Если только накануне – как раз в ту ночь, когда мисс Морланд убили. Кажется, из тех пяти-шести пассажиров один пожилой был очень на этого похож.

Дежурный провел рукой по губам и заметил, что от разговоров страшная жажда разыгрывается.

Джеймс считал, что за такое блестящее изложение нужных ему фактов жажду следует утолить, и потому щедро вознаградил дежурного по станции, после чего отправился в деревню Тенфолд.

Сколько он ни расспрашивал, никак не удавалось выяснить, где живет сестра Бунзена. Джеймс помнил, что она не замужем, однако никто из местных жителей слыхом не слыхал о мисс Бунзен. В конце концов он просто объяснил, что эта леди очень пожилая и сильно болеет, а брат у нее служит дворецким у мистера Стивена Пенрока в Пиджинсфорд-хаусе. Тут деревенские жители закатились дружным хохотом и сообщили, что ему нужна мисс Горелл.

Поскольку больше никто в деревне описанию не соответствовал, Джеймс в некотором замешательстве отправился к дому мисс Горелл. Медсестра, обрадованная его приходом, объявила, что пока он посидит с больной, она сбегает за диетическим питанием.

Сестра Бунзена слегка напомнила Джеймсу леди Харт – такая же благовоспитанная и властная. Джеймса она встретила очень приветливо и немало повеселилась, слушая рассказ о том, как трудно было ее отыскать. Брат, наверное, до сих пор не понял, в чем шутка, объяснила она добродушно. Много лет назад мисс Венис Харт и ее сестричка мисс Фрэн, в то время совсем еще девочки, переименовали его в Бунзена, в честь бунзеновской горелки. Мистер Пенрок давно позабыл, что у дворецкого есть и другое имя. Разве на дознании джентльмен не слышал его настоящую фамилию?

Джеймса в то время занимали исключительно мысли о собственной роли в происходящем, но он не потрудился этого объяснить, да его собеседница и не ждала ответа.

– Он такой хороший брат, сэр! Так обо мне заботится. И вчера, и позавчера приезжал, хотя погода совсем не для поездок на велосипеде…

– А вы видели его велосипед? – азартно спросил Джеймс.

Мисс Горелл очень удивилась:

– Велосипед? Нет, не видела. Брат его всегда оставляет в сарае.

В первый из двух вечеров ей было совсем худо. Ногу так свело, думала уж, вот и срок настал, сперва ноги отнимутся, а там и все остальное. Одна ее подруга четыре дня так пролежала – в первый день правую ногу не чувствовала, на другой день обе ноги, а потом еще два дня онемение поднималось все выше, пока до сердца не дошло. Доктор принес мисс Горелл те же таблетки, что бедной Марте давал – беленькие такие, кругленькие. Конечно, она перепугалась. Тем более что у Марты живот болел, а у нее сердце…

Джеймс прервал этот поток воспоминаний, сказав, что приехал задать мисс Бунзен – ох, простите, мисс Горелл – очень важный вопрос. Как он сам рассказал на дознании (тут сестра Бунзена сочувственно погладила его по руке), его жена Пайпа Ле Мэй на самом деле не была в родстве с мисс Морланд. Вот он, Джеймс, и подумал: если человек так долго прожил в здешних краях, как мисс… э-э… Горелл (на этот раз правильно!), то уж наверное знает и местную историю. Все кругом гадают, кто во что горазд…

Выражение лица старушки неуловимо изменилось. Она резко заметила, что людям бы лучше не совать нос в чужие дела, не то могут узнать такое, что им совсем не понравится.

– Я бы вам помогла, капитан, только не должна я болтать о том, что знаю, вот вам и весь сказ. Одно вам скажу, может, вам легче станет: отец мисс Пайпы был человек добрый и хороший, каких мало. Матушка у нее была дурная женщина, голову ему, бедолаге, заморочила, так что он уж и соображать перестал, что правильно, а что нет. За то и расплатился сполна горем да раскаянием и до самой смерти боялся, как бы все дело не вскрылось… О деньгах уж и не говорю. А у жены вашей, у мисс Пайпы, и его кровь текла в жилах, не только материна. Она тоже добрая была и великодушная по-своему. Это все от него, я так считаю. Теперь она, бедная, умерла, а вам, сэр, может, утешением будет знать, что отец у нее был прекрасный человек.

Джеймс вышел из коттеджа с ощущением глубочайшего стыда. Если верна его теория, лучше бы бедную старуху и впрямь забрала смерть еще в ночь первого убийства – начиная от ног и постепенно дойдя до сердца, как это принято в Тенфолде. Однако на кону стояли и более важные вещи, чем мирная кончина деревенской старушки, которая и так уже одной ногой в могиле.

В подавленном настроении Джеймс вернулся на станцию и сел в полуденный поезд.

День был чудесный. Над холмами летали птицы, снег сошел и на травянистых склонах там и сям паслись овцы. Поезд миновал деревню Пиджинсфорд и начал, пыхтя, подниматься на холм близ Пиджинсфорд-хауса. Джеймс открыл дверцу купе и повис над землей. Когда поезд замедлил ход на подъеме, Джеймс прыгнул. Прокатившись кубарем по земле, он вылез из канавы, весь в грязи и в синяках, и по берегу речушки дошел до ворот сада.

Он слегка подвернул ногу, однако довольно бодро проковылял через деревню к сарайчику среди холмов. Встречные на него оглядывались, так что он остановился, кое-как отряхнулся и поправил воротничок и галстук. В конце концов, спешить некуда. Старик, да еще с мозолями, наверняка шел еще медленнее.

Джеймс двинулся дальше, мужественно преодолевая боль в щиколотке. Добраться бы только до сарая, там его ждет велосипед, а дальше долгий спуск и совсем чуть-чуть в горку, от деревни до Пиджинсфорд-хауса. Забирал ли Бунзен велосипед после того, как убивал своих жертв, или вначале заходил за ним в сарай, потом вершил свое черное дело и как ни в чем не бывало возвращался домой? Убив мисс Морланд, он, конечно, оставил велосипед возле трупа и побежал за Пенроком, прикидываясь испуганным и дрожащим.

Велосипед мирно стоял в сарае у стеночки. Джеймс, морщась от боли, взгромоздился в седло и покатил вниз по склону.

Коки ждал его на террасе.

– Приятная прогулка? – все так же насмешливо поинтересовался он.

– Не очень, – буркнул Джеймс, с трудом поднимаясь по ступенькам.

– Вы, кажется, упали, – с лицемерным сочувствием заметил Коки, помогая ему войти в дом. – Ногу подвернули?

– Да.

Он никак не мог понять, отчего веселится инспектор.

– Знали бы вы, что я при этом доказал, вы бы так не радовались!

Кокрилл завел его в туалетную комнату на первом этаже и бесцеремонно пихнул на сиденье унитаза.

– Ногу покажите-ка… Фу ты, как распухло. – Намочив полотенце, инспектор бережно обернул им поврежденную лодыжку. – Я думаю, просто растяжение. – И добавил, улыбаясь:

Жил парень в одном околотке,

Свихнул он себе щиколотку.

Мопед ли? Экспресс?

Упал? Или влез?

Но все же свихнул щиколотку!

Ну, вы-то с поезда упали, так?

Джеймс изумленно воззрился на него:

– Вы меня видели?

– Нет, не видел, – беспечно отозвался Коки. – Просто мой сотрудник вчера себе плечо вывихнул точно таким же образом. Не повезло вам – снег у железной дороги уже сошел. В сугроб мягче, и не так далеко падать. С другой стороны, вы же не старик.

– Значит, вы давно до всего додумались, а я только сейчас сообразил? – возмутился Джеймс.

– Это смотря что вы установили, – благосклонно ответил Кокрилл. – Удалось вам разговорить дежурного по станции в Тенфолде? Он вообще-то хапуга, но я ему заранее позвонил, велел поделиться с вами информацией.

– Так вот отчего он излагал как по писаному! – разочарованно протянул Джеймс.

Кокрилл расхохотался.

– Надеюсь, вы старушку не расстроили? – добавил он уже серьезнее. – Мы сами собирались к ней сегодня съездить, но я подумал, может, с вами она будет откровеннее… Скорбящий муж и все такое.

Джеймс потер ноющую лодыжку, плотнее прижимая к ней холодное полотенце.

– Ну знаете! Это просто бессовестно! Я тут надрываюсь, чуть шею себе не свернул на этом старом драндулете – я-то, который в жизни никакой физкультурой не занимался… Рисковал, что кухаркин велосипед стащат из того замшелого сарая. Как дурак, искал по всей деревне мисс Бунзен и потом еще с риском для жизни прыгал на всем ходу с поезда. А вы на все это преспокойно смотрели и посмеивались! Черт возьми, я мог упасть на рельсы, меня бы разрезало пополам! Или валялся бы до утра без сознания в канаве. Даже утонуть мог – вдруг в канаве оказалась бы вода? Мог ногу к чертям сломать…

Кокрилл уже не слушал. С безумным огнем в глазах он схватил себя за пушистые белоснежные волосы, повторяя:

– Орудие!.. Орудие убийства!..

Джеймс, все еще с мокрым полотенцем на лодыжке, на одной ноге попрыгал в холл. Коки у телефона требовал срочно позвать доктора Ньюсома. Через минуту он спросил, понизив голос:

– Док, это вы?

В трубке затрещало.

Кокрилл нетерпеливо прервал:

– Хорошо, хорошо, я вас не сильно задержу. Что за деревня такая, каждый день младенцы родятся! Слушайте: вы в своей врачебной практике видели когда-нибудь человека, которого переехал поезд?

В трубке снова затрещало.

– Так и знал, что вы это скажете. А я думаю, что на самом деле видели, – промолвил Коки.

На этот раз трубка трещала долго.

– Вполне согласен, – произнес наконец инспектор и хлопнул трубку на рычаг.

Обернувшись, он увидел Джеймса – тот так и стоял на одной ноге, будто аист.

– Что вы здесь делаете? – рявкнул Кокрилл.

– Думаю, – словно очнувшись, ответил Джеймс.

Кокрилл за локоть повел его в библиотеку.

– Ах, вы думали! О чем же, любопытно знать?

– О том, что после одиннадцати двадцати пяти других поездов нет, – ответил Джеймс, оседая на диван.

Кокрилл вытащил бумажку, табак и задумчиво свернул очередную самокрутку.

– Верно, – сказал он наконец.

В блестящих карих глазах больше не искрилось веселье.

– А выскочить из поезда и одновременно подсунуть труп под колеса того же самого поезда невозможно. Даже если труп уже имеется.

– Разве только поезд очень длинный, – сказал Джеймс.

– Ну, одиннадцать двадцать пять – совсем короткий поезд. – Инспектор покачивался на каблуках, греясь у огня. – И трупа под рукой тогда еще не было. Кажется, мы с вами немного поторопились.

– То есть вы не думаете, что Бунзен… Слушайте, инспектор, он же совершенно точно оставлял велосипед в сарае! Доехал до холмов, поставил велосипед, поймал автобус в Тенфолд, посидел с сестрой до двадцати минут двенадцатого и вернулся поездом. Спрыгнул с поезда без двадцати пяти двенадцать или около того… По времени оба раза точно совпадают с убийством. За счет поездки на поезде сэкономил полчаса времени. Дальше только велосипед из сарая забрать… Я сам видел следы от колес возле стены!

– Следы всего лишь доказывают, что кто-то оставлял в сарае велосипед. – Инспектора вновь охватило бесовское веселье. – Не забывайте, мои ребята еще до вас прошли тем же маршрутом.

Джеймс не удержался от смеха. Все его изощренные построения рухнули в один миг.

– Вы хотите сказать, что старикан, как и говорил, торжественно прикатил, крутя педали, в Тенфолд, а потом обратно, через метель и вьюгу? Значит, он вообще ни при чем?

– По всей вероятности. А девушку кто-то положил на рельсы, уже мертвую. Голову отрезало колесами поезда…

– Черт возьми, да не может Бунзен быть в стороне! Он все-таки отец Пайпы – слишком уж большое совпадение!

– Отец мисс Ле Мэй? – Коки вдруг насторожился. – Вы уверены?

– Конечно, уверен! Так сказала его сестра. Должно быть, мисс Морланд все узнала, потому он ее и убил. Наверняка слегка повредился умом за тридцать лет раскаяния.

Кокрилл позвонил в звонок. Явился Бунзен и скромно встал у порога.

– Звонили, сэр?

– Мне нужно с вами поговорить. Входите и закройте за собой дверь. А теперь скажите мне вот что: давно вы живете в Пиджинсфорде или где-нибудь поблизости? Ваша сестра нам сообщила, кто родители мисс Пайпы Ле Мэй, и мне нужно ваше подтверждение. Что скажете?

Потрясенный, Бунзен вытянул дрожащие старческие руки по швам и уставился в пол.

– Если уж она вам рассказала, сэр, то, наверное, были причины. Тридцать лет назад она поклялась, что в деревне никто не узнает, и по сей день хранила молчание. Сэр, вы, надеюсь, не собираетесь это обнародовать? Миссис Морланд, то есть матушка мисс Грейс, конечно, все знала, но она была святая женщина и сделала скидку на слабость человеческую. И ребенка в приют пристроила, а позже, когда викарий скончался, взяла девочку к себе – будто бы это его племянница, что ли. Мисс Грейс так и не узнала правды. Она тоже хорошая женщина была, мисс Грейс, но все же не такая, как мать. Мисс Морланд была святая, вот как есть святая.

– А мать ребенка?

– Она была по фамилии Порт. Скверная женщина, хоть и видная собой. Тогда же уехала из деревни. Кажется, она давно умерла. По крайней мере, ни ребенка, ни викария она больше не тревожила. Он ей, конечно, деньги посылал и о ребенке позаботился…

– Викарий? – воскликнули Джеймс и Кокрилл.

– Ну да, сэр. Бедный джентльмен! Доброй души был человек, но большой жизнелюб, а эта особа в него так и вцепилась… Вы еще учтите, что он молодой был. Сестра моя была повитухой, так обо всем и узнала – Флосси Порт к ней приходила за советом. Только мы с ней и знали, что да как. Бедный викарий с нас взял слово, и миссис Морланд еще потом перед смертью, что мы никому ни словечком не обмолвимся. Я и сейчас вам только потому говорю, что сестра, видно, решила, так надо. Пожалуйста, другим не рассказывайте, сэр! В деревне такое никому и в голову не пришло бы…

Коки, немного опомнившись, постарался успокоить старика:

– Я думаю, Бунзен, в этом не будет необходимости. Постараюсь сохранить все в тайне. Строго говоря, ваша сестра нам ничего конкретного не сказала, просто из ее слов мы сами сделали вывод, что… отцом был викарий. Верно, Николл?

Джеймс вскочил.

– Да-да, а то как же! Мы никому, правда, инспектор? – И добавил, умоляюще глядя на Кокрилла: – Наверное, лучше Бунзену не говорить сестре об этой нашей маленькой беседе? Мы же просто так, уточнить, незачем об этом распространяться.

Коки, мрачно улыбаясь, с ним согласился.

Джеймс тронул старика за рукав:

– Не волнуйтесь, Бунзен! Выяснили и забыли.

Бунзен просиял:

– Спасибо, сэр! Спасибо, инспектор! Вы так добры! Не хочется, чтобы через столько лет попусту трепали имя бедного викария…

Он ушел, шаркая больными ногами и с облегчением качая головой. Невинный старый дворецкий не подозревал, что несколько часов кряду был в глазах двоих человек трижды убийцей, да в одном случае к тому же еще и убийцей собственной дочери.

Глава 8

В камере полицейского участка в Торрингтоне сидел на узкой койке молодой человек, безнадежно подперев голову руками. Почти полгода он собирался с духом, чтобы сознаться в убийстве Лили Бейнз. Наконец сознался – а никто ему не верит.

Они познакомились в Торрингтоне, в бомбоубежище, во время учебной тревоги. Он всячески оберегал девушку, а когда все закончилось, проводил до автобуса. Они договорились о новой встрече. Лили сказала, что работает секретаршей у одной богатой леди в деревушке Пиджинсфорт. Позже в газетах писали, что она была всего лишь судомойкой. Да какая разница – судомойка, секретарша… Он влюбился. Не как-нибудь там, а по-настоящему. Несколько раз они виделись в Торрингтоне, потом договорились встретиться в леске поблизости от дома, где она работала. Она пришла с молодым человеком, который сразу ушел, поцеловав ее на прощание. Лили объяснила, что это ее брат, но позже, ответив отказом на предложение пожениться, призналась, что никакой не брат, а ее постоянный кавалер. Они уже два года вместе ходят, а все, что было с ним, для нее ничего серьезного – просто парочка свиданий от скуки да чашка бульона в «Пале-Ройяле». Она об этих встречах даже не рассказывала никому – боялась, что постоянный узнает. Лили говорила и говорила, без остановки. А он не помнил, что ей ответил. С ним что-то странное сделалось, будто острый нож медленно входил в тело, больно и горячо… А потом он увидел косу, прислоненную к дереву у ограды кладбища. Девушка, наверное, поняла по глазам, что он ее сейчас убьет. Испугалась, стала его умолять и отталкивать ладошками, а он ее обхватил одной рукой, чтобы не дергалась, другой стащил с нее поясок и этим пояском ее связал. Потом… вдруг все кончилось. Он стоял с ее брошкой в руке. Брошка в виде крестика с алмазами и рубинами – сам же и подарил, три шиллинга одиннадцать пенсов отдал. Он эту брошку ей на грудь положил – бережно так, со всем почтением. Верьте слову, джентльмены, он жалеет о том, что сделал! Не хотел он ей плохого. Первый раз в жизни влюбился.

– Неправда, – сказал Кокрилл.

– Я не вру, сэр! – отчаянно заверил молодой человек.

После того как принял такое трудное и ужасное решение, совсем уж невыносимо снова мучиться неизвестностью – повесят его или нет.

– Вот как на духу, я ее убил и оставил на земле под деревом. И крестик ей на грудь положил, вроде в знак раскаяния…

– Брошка лежала у нее на груди криво, булавкой вверх, – усмехнулся Кокрилл. – Не очень-то почтительно, а? Врешь, сынок.

В Пиджинсфорд-хаусе еще допивали послеобеденный кофе. Кокрилл хмуро взял предложенную чашку.

– Тот парень, что у нас сидит… Самозванец он. Ради славы на себя напраслину взял, я думаю.

– То есть он не убивал девушку в рощице?

– Нет. Он завирается.

Лица озарились надеждой.

– Так настоящий убийца, может быть, еще на свободе? Тогда, возможно, мисс Морланд и Пайпу действительно убил кто-то посторонний?

– А я никогда другого и не думала! – сурово объявила леди Харт.

– Понимаешь, бабушка, ничего не сходилось… То есть этот тип мог убить мисс Морланд, но бедную Пайпу убили после того, как он сдался полиции… Невозможно же надеяться, что есть целых два маньяка: один сидел в тюрьме, а другой тем временем убивал Пайпу. Таких совпадений не бывает! Получалось, что все-таки это кто-то из нас.

– Фрэн! Что ты говоришь! – ужаснулся Пенрок.

– Так ведь теперь уже можно. Конечно, если тот, который сдался, просто ненормальный и хочет прославиться, значит, настоящий преступник все еще на свободе. Он убил и Пайпу, и мисс Морланд, и не о чем больше беспокоиться. – Фрэн встала налить Кокриллу еще кофе. – Милый Коки, а почему вы так уверены, что он врет?

– Украшательствует слишком, как всегда в таких случаях.

Кокрилл был мрачен, потому что несколько возможных подозреваемых в небе – это значительно хуже, чем один в руках.

– Прочел в газетах отчеты о происшествии и придумал складную историю. На одной мелочи прокололся, о ней газеты не писали. И зачем только ее приплел? Пенрок, помните брошку? Вульгарная такая, бело-красный крестик?

– Если бы я мог забыть… – с грустью ответил Пенрок. – Я ее в руках вертел, пока ждал Брауна и вас с полицейским врачом. Знаете, бывают такие неосознанные движения. Я наклонился и взял брошку с тела. На ней была кровь. Мне потом несколько недель казалось, что никак руки не отмою.

– Вы брали ее в руки? – Кокрилл со стуком поставил чашку на блюдце.

– Да. А что такого? Я сейчас же снова положил брошь на место.

– Положили или просто швырнули на труп?

Пенрок совсем расстроился.

– Не то чтобы швырнул… Скорее, уронил. Я был потрясен, когда увидел, что запачкал руки кровью.

– А как она лежала вначале? – Кокрилл подался вперед в ожидании ответа.

– На груди у девушки, точно посередине, очень аккуратно. Длинная перекладина креста была направлена к ногам. Собственно, я раньше об этом не задумывался, а сейчас вдруг понял: похоже, брошку положили на тело именно как крест. Я должен был тогда же об этом рассказать? Это важно?

– Смотря что называть «важно». Эта деталь отправит человека на виселицу. – Инспектор встал и вышел из комнаты.

Оставшиеся испуганно смотрели друг на друга. Пенрок схватился за голову.

Фрэн сказала с вызовом:

– Значит, это все-таки кто-то из нас!

– Фрэн, родная, перестань!

– Так ведь все мы готовы были признать, что иначе не получается, пока думали, что «посторонний преступник» на свободе. А теперь опять все сначала…

Леди Харт уронила голову на руку.

– Да когда же это кончится?!

– Хорошо бы поскорее, – благодушно заметил Джеймс. – А то я все-таки в армии числюсь, хоть и не отличаю, какой рукой полагается козырять. Если в срок не вернусь, командование может забеспокоиться. Вы себе не представляете, как ужасно для офицера и джентльмена бегать по сельской местности наперегонки с сыщиками.

– Ты же не бегаешь, Джеймс! Ты на велосипеде ездишь.

– А ты, Венис, не насмехайся, пожалуйста! – строго ответил Джеймс и протянул Азизу половинку грецкого ореха. – Не ешь его, дружище, он немецкий!

Азиз немедленно сгрыз орех и умильно посмотрел на Джеймса, ожидая добавки.

– Видите – не слушает!

– У нас слушает! – возмутилась Фрэн.

Она протянула песику ядрышко фундука и тоненьким голоском пропищала:

– Он немецкий!

Азиз решительно потянулся к ореху.

В последний миг Венис успела крикнуть:

– Ешь, он британский!

И обе покатились со смеху.

Джеймс, вернув улыбку глазам любимой, снова впал в прострацию. Генри меж тем не так легко было отвлечь от увлекательной дискуссии.

Он сказал задумчиво:

– Если бы доказать, что Пайпу могли убить, когда снег уже не шел…

– Нету никакой разницы, – немедленно отозвалась Фрэн.

– А может, и есть. Предположим, мы придумаем способ, как это можно сделать, а потом докажем, что именно так и было сделано. Тогда станет ясно, что мы все невиновны, потому что начиная с полуночи в доме толпились полицейские, а снегопад закончился как раз в полночь.

– Верно, милый, в этом есть смысл!

Генри вскочил:

– Не прогуляться ли нам до места преступления?

– А бедняжка Бунзен пусть убирает со стола, – добавила леди Харт.

Пока все укутывались в шубы и шарфы, она тихонько спросила Джеймса:

– Вам это не очень неприятно? Может, лучше не пойдем?

– Мне безразлично. Вы из-за того, что Пайпа была моей женой? – И тут же чуть-чуть выдал себя: – Я считаю, от правды прятаться не стоит. Что толку делать вид, будто ничего плохого не случилось? Нужно стараться смотреть на вещи… отстраненно.

– Им это помогает успокоиться, – сказала леди Харт, глядя вслед внучкам и Генри с Пенроком. – Для обычных людей, милый Джеймс, все происходящее – настоящий кошмар. Наверное, мы сошли бы с ума, если бы не устроили вокруг этого такую вот слегка истерическую игру. Поэтому Генри так себя ведет… И я их поощряю.

– Мне все равно, – повторил Джеймс, но уже без всякой горечи.

Тем временем Генри увлеченно говорил:

– Нам всего лишь нужно продемонстрировать Кокриллу, что технически это возможно.

Фрэн, держа Пенрока за руку, выглянула из-под алого капюшона:

– Так продемонстрируй!

– Думаешь, не смогу? На что спорим?

Леди Харт остановилась на берегу речушки, позади той самой беседки.

– Генри, милый, обуздай, пожалуйста, свое сребролюбие и объясни попросту, если в самом деле можешь – чему я ни на минуту не верю. И не забывай, что Пайпа все-таки была женой Джеймса.

Пылкое еврейское сердце Генри вмиг переполнилось раскаянием.

– Джеймс, дружище, прости! Я не хотел… Тьфу, как все запуталось! То нам говорят, что убийца пойман, то – не пойман, нервы на пределе и невольно забываешь, что все это кого-то лично касается. Давайте не пойдем, я как-нибудь в другой раз расскажу свою теорию.

Джеймса ужасно раздражало, что ему все время напоминают: все-таки Пайпа была его женой, а он, получается, каким-то образом ее подвел. И для Фрэн это тяжело. Хоть она и бодрится, на самом деле ее ранит каждое напоминание, что он когда-то любил другую.

Джеймс взял Фрэн под руку и своим обычным ленивым тоном протянул:

– А давайте притворимся, что мы расследуем убийство совсем незнакомого человека. Да, мы с Пайпой были женаты, много-много лет назад, так не будем сейчас о ней вспоминать. Генри доставит в беседку неодушевленный предмет: сумку с клюшками для гольфа или чью-нибудь шубу, – и потом вернется, не оставив следов там, где раньше лежал снег… Если я правильно понял, он именно это собирался сделать?

Констебль Трут любезно согласился сходить в дом за шубой и с весьма зловещими намеками позаимствовал у кухарки длинную прочную веревку.

– Кто умеет бросать лассо? – спросил Генри, принимаясь деловито вязать узлы.

Лассо бросать ни у кого не получилось. Тут констебли оттаяли, в буквальном и переносном смысле слова, и захотели поучаствовать. В конце концов один полицейский сумел захлестнуть петлей громоотвод на крыше беседки. Другой привязал свободный конец веревки к ветке старого дерева на берегу речки.

Видя все эти приготовления, Фрэн начала опасаться за судьбу полукроны, которую мысленно поставила на исход дела.

– Тебе нужно добраться до железной дороги и обратно! – предупредила она.

Генри широким жестом обвел раскинувшийся перед ними луг.

– Нет ничего проще! Ни зеркал, ни скрытых веревок, никаких фокусов. Заключим пари?

Фрэн в недоумении огляделась вокруг.

– Без веревки? Отсюда и до железной дороги? Не верю!

– Так почему бы не поставить полкроны?

Вытащив из свернутой шубы пару резиновых сапог, он вошел в воду.

Речка у самой насыпи ныряла под землю, а затем вытекала с другой стороны железнодорожной линии. Генри, остановившись возле невысокого виадука, забросил шубу на рельсы. Затем, оберегая чувства Джеймса, поспешно снова ее сдернул и перекинул через плечо. По воде дошел до того места, где была привязана веревка, и полез на дерево.

– Можно, я сапоги внизу оставлю? Они на мне болтаются.

– Милый, ты же не собираешься изображать канатоходца? – ужаснулась Венис, бросаясь к нему. – Пожалуйста, не глупи! Ты свалишься!

Генри, смеясь, глядел на нее сверху вниз с надежной толстой ветки.

– Хорошо, моя радость, я не стану жертвовать собой ради полукроны Фрэн! Отойди в сторонку… Оп-ля!

Он повис, держась за веревку обеими руками, и медленно двинулся к беседке.

Добравшись до нее, легко спрыгнул на землю, положил шубу на сиденье – причем постарался, чтобы она как можно меньше напоминала прислоненное к стене мертвое тело, – и вновь уцепился за веревку.

– Хотите, чтобы я и назад так же добирался? – крикнул он, вися на вытянутых руках. – Моя теория уже доказана, а я чуть руки не вывихнул. Позвольте на этом остановиться!

Венис невольно вздрогнула, внутренне отшатнувшись. Ее муж был похож на маленькую черную обезьянку, раскачиваясь на веревке и упрашивая позволить ему спуститься. Ну зачем он выставляет себя на посмешище? В холодном лунном свете его черные глаза сверкали веселым азартом. Венис знала, что он от души развлекается. И в то же время, подбеги она сейчас и скажи ему об этом, его бессердечные глаза тотчас наполнятся раскаянием и сочувствием. Загадочное, непостижимое существо! Никогда ей не понять его до конца… Восхитительное, постоянно ускользающее, неотразимо обаятельное создание, и она обречена любить его вечно. В сотый раз Венис задавила в себе настойчивую мысль, что из всей их компании Генри легче всего представить себе убийцей.

Все помогали ему спуститься, смеясь и болтая, – все, кроме Пенрока и Венис.

Пенрок сказал серьезно:

– Одному богу известно, какие из этого сделают выводы.

Джеймс всегда любил мимоходом осадить Генри – просто ради удовольствия понаблюдать, как тот сникнет.

Вот и сейчас он небрежно заметил:

– Интересный эксперимент, да только что он доказывает? Шубу ты туда дотащил, однако мертвое тело – это совсем другое. Пайпа при всей своей миниатюрности была довольно мускулистая и в кости широкая. Весила она немало. У тебя чуть руки не оторвались, хотя ты нес фунтов, скажем, десять-двенадцать. Больший вес тебе не осилить.

– Мне не осилить, – согласился Генри, рассматривая стертые до волдырей ладони. – Но я и сам не великан и не страдаю чисто английским культом бицепса. Терпеть не могу командные игры и всяческие гантели. А человек с крепкими руками вполне бы справился. Или, допустим, горилла… Или…

– Или воздушный гимнаст, – буркнул Пенрок и медленно побрел прочь, к дому, где по случаю затемнения не светилось ни одно окно.

Воздушный гимнаст! Кокрилл замер в густой тени, пораженный словами Пенрока – они далеко разнеслись в холодном ночном воздухе. Тротти! Как же он сам не сообразил? Тротти знала Грейс Морланд и Пайпу еще девочками. У нее могла быть тысяча причин для убийства. А ведь они с Пайпой похожи… Довольно большая голова, морковно-рыжие волосы, длинное туловище, из-за которого ноги кажутся короткими… И скрытая сила, физическая и духовная. Что, если Тротти – мать Пайпы? Она всегда была больше привязана к Пайпе, а не к напыщенной ханже Грейс.

Тротти! Все-таки Грейс Морланд рассказала ей о шляпке. Быть может, прибавила что-нибудь свысока о Фрэн, какие-нибудь гадости вроде тех, что она наговорила Пенроку. А Тротти любила Фрэн и Венис. Увидела Фрэн с Джеймсом в саду, сложила два и два и догадалась, что дверь черного хода в эту минуту открыта. Зашла в дом да и взяла шляпку из картонки, пока те двое разговаривали под яблонями. Потом нахлобучила шляпку на голову убитой хозяйки, крикнув с безумной насмешкой: «Получай, самодовольная лицемерка!» И, рыдая, а может, хохоча, побрела прочь на жалких, скрюченных ногах…

Пайпа все это видела. Или, может, не все, а только часть. Значит, Пайпа тоже должна умереть. Вероятно, в тот вечер, когда Пенрок проводил Пайпу до коттеджа, Тротти заковыляла вслед за ним своей дерганой кособокой походочкой, глядя на которую у всякого сердце сжимается от жалости и отвращения. Подсмотрела в щелочку, как Пенрок отпустил горничную и положил шарф в ящик. Как только Пенрок ушел в гостиную, Тротти шмыгнула к телефону – кто знает, что за сумасшедший порыв ее толкнул. И позвонила Кокриллу, настороженно прислушиваясь, не откроется ли дверь гостиной. Даже за такое короткое время она вполне успела бы тихонько положить трубку, выхватить из ящика шарф и скрыться. А Пенрок, пожелав друзьям спокойной ночи, запер за ней входную дверь.

Инспектор свернул на мостик, ведущий к Пиджинсфорд-коттеджу.

Когда вся компания вернулась домой, Пенрок, измученный и бледный, сидел, уставившись в огонь. Генри сел рядом, и Пенрок вдруг спросил с какой-то необъяснимой обидой:

– Теперь побежите рассказывать Кокриллу о своем… открытии?

Генри удивился его тону, однако ответил небрежно:

– Открытие мое лопнуло. Мы не смогли отцепить веревку!

– Неужели?

– Да, издали это сделать не получается. А если подойти ближе, наверняка останутся следы. Возможно, Тротти благодаря цирковой выучке сумела бы накинуть петлю на громоотвод, стоя сама на берегу, но потом ее никак не снимешь – узел только туже затягивается.

– Не обязательно делать скользящий узел, – ответил Пенрок задумчиво.

– Мы по-всякому пробовали. Никак не выходит.

Пенрок молчал. На душе у него потеплело: все-таки Тротти не убийца! Правда, теперь они все оказываются вновь подозреваемыми: он сам, леди Харт, Фрэн с Венис, Генри и Джеймс.

Тем временем Джеймс с рассеянным видом промолвил, что, возможно, Тротти и не снимала веревку – просто забросила ее на крышу беседки.

– Нет-нет, полицейские там бы ее нашли! Они заглядывали на крышу, когда искали орудие убийства.

– Да все это глупость какая-то, – сказала Фрэн, усадив Азиза к себе на колени и любовно почесывая ему животик. – Допустим, руки у Тротти все еще сильные, так ведь ноги от этого не становятся здоровее. Не могла она столько лет притворяться! Когда мы еще были совсем маленькие, Тротти всегда раньше всех выходила из дома в воскресенье, чтобы успеть в церковь к началу службы. А в магазине всегда за прилавок держалась… помнишь, Венис?

– Конечно! – воскликнула Венис.

Она тоже радовалась, что Тротти вне подозрений.

– Все равно, Фрэн, с тебя пять шиллингов!

– Ничего подобного! – Фрэн спустила Азиза на пол и приготовилась к бою. – Ты обещал доказать, что убийство можно было совершить таким-то способом, – и не доказал. Полкроны я, так и быть, заплачу – ты здорово догадался, что можно было пройти по воде. Но не больше!

– Я доказал, что убийца мог добраться до беседки и обратно…

– Да, но веревку-то он снять не смог бы!

– А про веревку я ничего и не говорил…

Джеймс раскинулся в массивном кресле, сонно полузакрыв глаза.

– А ты что скажешь, Джимми? – Фрэн подобралась к нему, не вставая с колен.

Леди Харт и Венис о чем-то оживленно спорили с Генри. Джеймс наклонился и взял руку Фрэн в свои:

– Я думаю, что ты самое прелестное создание в целом свете.

Она смотрела на него снизу вверх, смеясь и краснея.

– Джеймс, милый! Вдруг кто-нибудь услышит!

Он не засмеялся.

– А что такого? Фрэн, только скажи, что согласна выйти за меня замуж, и пусть весь мир знает, что для меня ты самая чудесная, восхитительная, очаровательная и неотразимая и я с ума по тебе схожу. Фрэн, милая, любимая, скажи, что ты согласна! Когда-нибудь потом, когда все это закончится. Я освободился, пусть и таким ужасным образом… Фрэн, ты выйдешь за меня?

Она испуганно оглянулась и выдернула руку. Трое спорщиков по-прежнему жарко обсуждали ее пари; Пенрок полулежал на диване. Лицо его было в тени. Фрэн вскочила и, быстро наклонившись, легко поцеловала Джеймса в краешек губ.

– Может быть! – сказала она, а в следующий миг уже сражалась с Генри за свою вторую полукрону.

Пенрок тихо сидел в тени, ослепнув от боли, ревности и беспросветного отчаяния. Он даже не поднял головы, когда вошедший Кокрилл занял свое любимое место перед камином, выуживая из кармана бумагу и табак.

– Я сейчас заходил в коттедж, встретился с Тротти, – без предисловий сообщил инспектор.

– Это была не Тротти! – хором отозвались все.

– Да что вы говорите? – усмехнулся Кокрилл, потому что и его самого ввела в заблуждение напрашивающаяся ассоциация между веревкой и воздушными гимнастами. – А вы понимаете, что это значит? – прибавил он вкрадчиво.

– Что это сделал кто-то из нас? – предположила Фрэн.

Кокрилл решился и спросил, не отрывая взгляда от сигареты:

– Если я докажу, что это был кто-то из вас, что тогда сделаете вы?

– В каком смысле – что сделаем?

– Как это воспримут остальные? – нетерпеливо пояснил Коки. – Вы тут все добрые друзья, а кое-кто даже больше, чем друзья. Если я укажу на одного как на убийцу, что сделают остальные? На чьей будут стороне? Будете его защищать – человека, который убил женщину и отрезал ей голову?

– Его? То есть это мужчина? – спросила леди Харт.

– Мужчина, женщина… Я говорю в общем. Как вы поступите в таком случае? Отдадите его правосудию?

– От нас же ничего не зависит, – спокойно возразил Генри. – Как мы можем его защитить, если вы уже знаете правду?

– А если я знаю, но доказать не могу? – проговорил Коки, упорно разглядывая сигарету.

– Вы еще хотите, чтобы мы помогли вам доказать? – возмутилась Венис. – Думаете, мы пойдем против своих?

– Даже если речь идет об убийстве и об изуродованных трупах?

Все замолчали.

– Наверное, тут многое значит мотив, – сказала наконец леди Харт.

– В данном случае мотивом был страх.

– Страх чего? – спросила Фрэн.

– Страх за вас. – Кокрилл резко вскинул голову. – Верно, мистер Пенрок?

Пенрок сидел неподвижный и безмолвный. Двое полицейских придвинулись ближе.

Фрэн бросилась на его защиту:

– Пен не звонил в полицию! Когда вы говорили по телефону с той женщиной, Пен был с нами в гостиной! Должен быть кто-то еще! Конечно, это сделал не Пен! Пайпу Ле Мэй убила женщина, которая позвонила в полицию!

– А вам не приходило в голову, – с мрачной издевкой проговорил Коки, глядя ей прямо в глаза, – что звонила сама Пайпа Ле Мэй?

– Пайпа! Зачем ей звонить? И потом, та женщина сказала, что она убила Грейс Морланд.

– А может, она и убила, – отозвался Кокрилл, закуривая следующую самокрутку.

Все смотрели на него в полном ошеломлении.

Кокрилл негромко сказал:

– Я вам расскажу одну историю. Мистер Пенрок, вы не против?

Молчание Пенрока было невыносимо. Он чуть заметно шевельнул рукой с зажатой меж двух пальцев сигаретой, словно говоря: «Продолжайте. Мне все безразлично».

– Это история… скажем так: о прекрасном принце, – начал Коки, насмешливо блестя темными глазами. – Это был очень хороший, правильный принц, и, как полагается в сказках, он, конечно, влюбился в прекрасную принцессу. Однажды в его королевство явилась немыслимая злодейка – нам и постичь невозможно всю глубину ее черного злодейства. Она убила подданную принца, потом отрубила ей голову и бросила в канаву. Быть может, когда-нибудь мы узнаем, зачем она это сделала. А потом она вдруг вспомнила слова, сказанные несчастной жертвой, и забралась во дворец принца через черный ход, который оставили открытым двое молодых людей, пока миловались в саду принца. Злодейка похитила из дворца смешную шляпку принцессы и надсмеялась над своей жертвой, напялив шляпку на жалкий изувеченный труп в канаве.

– Инспектор, да вы прямо поэт, – промолвил Джеймс из глубины кресла.

Кокрилл пропустил его реплику мимо ушей.

– На следующий вечер, поскольку в доме злодейки не было такой прозаической и несказочной вещи, как телефон, она пришла во дворец, позвонила в полицию и объявила со злорадством помешанной, что следующей будет прекрасная принцесса. Она еще держала трубку в руке, когда принц вышел в холл.

Инспектор замолчал, и тут Пенрок впервые подал голос:

– Что он сделал?

Кокрилл стремительно обернулся к нему:

– А вы что сделали бы?

Пенрок не ответил.

– Вот что сделал принц в моей сказке, – продолжил Кокрилл, покачиваясь на каблуках. – Охваченный ужасом и яростью, в смертельном страхе за прекрасную принцессу, он подскочил к мерзкой гадине и, стиснув ей горло, задушил ее. Дальше он действовал, быть может, в гневе, а может, хотел создать видимость, будто и это преступление совершил все тот же маньяк… Услышав гудок поезда, он под снегопадом дотащил мертвое тело до железной дороги и уложил на рельсы. Колесо начисто отделило голову от туловища. Принц отнес тело и голову в такое место, где их до завтра не найдут. Не знаю, зачем он примотал голову к телу шарфом. Возможно, так он отомстил за шляпку. Возможно, надеялся, что труп дольше не найдут, приняв издали за живую женщину, сидящую в беседке… По крайней мере, он-то точно знал, где искать шарф.

Наступило долгое, очень долгое молчание.

Пенрок сделал последнюю затяжку, швырнул окурок в огонь и наконец сказал:

– Давно вы до этого додумались?

– После того, как поговорил сегодня с Тротти. Она случайно обмолвилась… Оказывается, по словам вашей горничной Глэдис, Пайпа Ле Мэй сказала в тот вечер, что забыла у вас в доме очки.

– При чем здесь это? – спросил Пенрок.

– Она их не забыла.

– Ну да, Глэдис ей сказала, что очки лежат у нее в комнате на каминной полке.

– Она уже и так это знала.

– Тогда почему она сказала, что ей нужно зайти за очками в Пиджинсфорд-хаус? – Тут в глазах Пенрока забрезжило понимание, и он сам ответил на свой вопрос: – Ах вот оно что… Вы думаете, ей был нужен предлог, чтобы вернуться сюда?

– Предлог на случай, если ее здесь застанут, – кивнул Кокрилл. – Она хотела позвонить с вашего телефона.

– Почему было не пойти в деревню? Там есть телефон-автомат.

– Она хотела бросить подозрение на кого-то в вашем доме. Быть может, на любого из вас.

– Вот оно что… – повторил Пенрок и добавил, помолчав: – Так по-вашему, я убийца?

– Полагаю, мистер Пенрок, вы сами считали, что совершаете казнь, – ответил Кокрилл.

Снова наступило молчание. Первой его нарушила леди Харт, выпрямившись в кресле:

– Это ужасная ошибка. Инспектор, вы сделали неверные выводы. То, что вы тут наговорили, невозможно доказать…

– Я, кажется, с этого и начал, – спокойно ответил Коки. – И предположил, что, быть может, друзья мистера Пенрока, зная, что он убийца, постараются на него повлиять…

– Пен, ты не думай, я не считаю тебя убийцей!

Леди Харт, обернувшись к Пенроку, протянула к нему руки. Он едва заметил.

А леди Харт с жаром продолжила:

– Инспектор, может быть, это все-таки была Тротти? Оставим всякие тонкости со снегопадом… Предположим, Пайпа, вернувшись сюда, позвонила в полицию, а потом забрала свой шарф. А Тротти пошла за ней, – может быть, даже подслушала, как она говорила по телефону, – подкараулила ее на дороге и убила… Чтобы отомстить за мисс Морланд, а может, чтобы спасти Фрэн…

– Нет, – сказал Кокрилл.

Леди Харт беспомощно огляделась, будто ища вдохновения в привычных и любимых вещах.

– Но чтобы Пен… Это невозможно, это просто смешно! Зачем ему убивать девушку? Мы все были рядом, в гостиной, а в кухне дежурил полицейский. Стоило только позвать – и все бросятся на помощь. Как только правда станет известна, Фрэн уже не грозила бы никакая опасность. Мы бы все вместе как-нибудь справились с Пайпой и вызвали вас. Вы проследили бы телефонный звонок и наверняка узнали бы Пайпу по голосу… Пену было совершенно незачем ее убивать!

– У него не было мотива, – поддержал Генри.

Все обернулись к нему.

– Генри, но если Пайпа убила Грейс Морланд…

– Пайпа не убивала Грейс Морланд, – ответил он.

– Почему вы так думаете? – насторожился Кокрилл.

– Ваша версия опровергается одним простым обстоятельством: у Пайпы не было возможности взять шляпку. Джеймс и Фрэн вернулись из сада сразу после одиннадцати и заперли за собой дверь. В то время шляпка еще находилась в холле. Тротти говорит, что около одиннадцати заходила в комнату Пайпы и больше получаса «слушала ее байки», как она выразилась.

Кокрилл слегка смутился, однако не сдался:

– Это не так существенно. Факт остается фактом: Пайпа Ле Мэй сказала по телефону, что она убийца. Пенрок не стал выяснять, правда это или нет.

Пенрок вдруг встал:

– Инспектор Кокрилл… Вы в самом деле думаете, что это преступление совершил я?

Кокрилл дрогнул от такого прямого вопроса, но ответил твердо:

– Я так думаю.

– А если бы даже и не думали, все равно вы убеждены, что виновен кто-то из нас?

– Безусловно, – подтвердил Кокрилл.

Пенрок пожал плечами:

– В таком случае давайте, арестуйте меня, или как там у вас полагается. Я не могу больше выносить все эти разговоры. Устал, и голова ужасно болит. Закончим эти бесконечные рассуждения и дайте мне, наконец, покой.

Фрэн бросилась к нему:

– Пен, милый, не надо! Мы знаем, что это не ты! Пожалуйста, не бери на себя вину… Не позволяй им тебя увести!

Он с мучительной нежностью отвел ей со лба прядку темных волос.

– Не плачь, моя маленькая. Мне действительно все равно. Пусть вешают, так даже легче будет. В конце концов, терять мне нечего – правда, Фрэн?

– Пенрок, вы признаётесь в убийстве? – спросил инспектор, отодвинув Фрэн в сторону.

Пенрок посмотрел на него мутным взглядом, весь дрожа.

– Да. Да. Все, что хотите.

Полицейские шагнули вперед. Леди Харт загородила собой Пенрока.

– Не прикасайтесь к нему! Инспектор, вы с ума сошли! Не видите разве, он все это говорит, чтобы нас защитить? Думает, что иначе дело никогда не разъяснится и подозрение останется на нас до самой смерти.

Кокрилл, схватив Пенрока за локоть, толкнул его к двери.

Леди Харт в отчаянии вскричала:

– Он невиновен! Вы обвиняете невинного! Он не больше убийца, чем я!

– Значительно меньше, – ровным голосом произнес Генри, вставая с места.

Глава 9

Все застыли, словно в стоп-кадре: Пенрок, инспектор и двое полицейских отдельной группой, ближе к двери; леди Харт, смертельно бледная, все еще протягивая руки к Пенроку, смотрела на Генри широко раскрытыми глазами; Венис вскинула голову, испуганно приоткрыв рот; Фрэн окаменела у камина; Джеймс так и не шелохнулся в своем глубоком кресле. Общее внимание было приковано к Генри, а он, стоя посреди комнаты, негромко произнес:

– Простите, леди Харт. Я не могу допустить, чтобы Пенрока забрали. Раньше я молчал, потому что думал – у вас были свои причины. Но вы же не позволите ему взять вину на себя…

– Вы что, намекаете, будто я убила Пайпу Ле Мэй? – воскликнула она в диком изумлении.

– И Грейс Морланд тоже. Разве нет? – мягко прибавил он.

Венис повисла у него на руке:

– Генри, милый… Нет!

– Да, Венис, – сказал он несчастным голосом. – Прости, моя хорошая… Но мы же не допустим, чтобы Пенрок пострадал безвинно?

Леди Харт, немного придя в себя, опустилась на диван.

– Когда же, по-вашему, я убила Пайпу? В одиннадцать она была еще жива. Последний поезд проехал мимо беседки без двадцати пяти двенадцать. А я до половины двенадцатого сидела вместе со всеми в гостиной, писала письмо в налоговую службу…

– Вас никто не видел, – сказал Генри.

– Как это?

– Вы сидели за углом, в короткой части буквы «L». И попросили вас не беспокоить, потому что вы очень заняты. Простите меня, леди Харт.

Несколько минут все молчали.

Наконец леди Харт очень тихо проговорила:

– Ну хорошо. Скажите, что вам известно.

– Мне известно, что Пайпа представляла угрозу для Фрэн, – печально ответил Генри. – Не потому, что хотела ее убить, а просто она стояла между Фрэн и Джеймсом. Она могла вывалять их обоих в грязи, а вы ужасно боитесь скандала, верно, леди Харт? Вы не могли вынести мысли, что Фрэн грозит такое в самом начале жизни. И Грейс Морланд тоже была опасна. Она видела Джеймса и Фрэн в саду, она держала Фрэн «в кулаке». Вы ее убили, а на следующий вечер Пайпа, должно быть, о чем-то догадалась во время ужина. Она понимала, что если расскажет Пенроку, он ей не поверит, и решила позвонить в полицию. Придумала предлог, чтобы вернуться сюда, но Глэдис ей помешала, рассказав, что очки у нее дома. Тогда Пайпа вернулась тайком. Пробралась в холл, пока Пенрок был в гостиной, и позвонила в полицию, как и думал инспектор. И тут, с телефонной трубкой в руке, увидела вас, леди Харт, у второй двери в гостиную – той, что не видна от карточного стола. С перепугу она сказала первое, что пришло ей в голову: решила, что если обвинит саму себя, вы подумаете, что она не знает правду. Вот и крикнула: «Это говорит убийца». Услышав такое, полицейские наверняка приедут. А чтобы они поторопились, она еще добавила, что следующая – Фрэнсис. Ей было все равно, кого назвать, Фрэн или Венис, лишь бы полицейские явились поскорее. Ее арестуют, и она сможет в безопасности, не спеша рассказать все, что знает.

Венис снова схватила его за руку.

– Генри, ради бога, перестань! Я не хочу слушать этот ужас! Ненавижу… ненавижу тебя! Если скажешь еще хоть одно слово, я никогда больше не стану с тобой разговаривать!

Он горестно посмотрел на нее:

– Прости, Венис. Я не могу допустить, чтобы Пенрок возвел на себя напраслину.

– Продолжай, – мрачно промолвила леди Харт.

– Что же… хитрость не удалась, верно? Пайпа для виду созналась в убийстве. Может, рассчитывала притвориться, что от жажды славы повредилась умом и в самом деле поверила, будто совершила преступление, или что пошла на это ради известности, ради шумихи. Но ничего у нее не вышло. Вы схватили ее за горло. Один раз вы уже проделали то же самое. И вот она лежит мертвая у телефона, в своем гадком пальтишке из драной кошки. В любую минуту Пенрок может выйти из гостиной через дальнюю дверь…

– Генри, избавь нас от театральных эффектов, – подал голос Джеймс из глубины кресла.

Генри слегка опомнился:

– Словом, леди Харт затолкала труп под столик с телефоном. Во время затемнения в прихожей ничего не разглядишь. Или уволокла мертвое тело в столовую. И когда Пенрок крикнул: «Спокойной ночи!» – она уже была на месте и ответила: «Спокойной ночи, сладких снов».

Венис подбежала к бабушке:

– Не верю, ни единому слову не верю!

Леди Харт нежно сжала ее руку.

– А ты, Фрэн?

Фрэн медленно подошла, опустилась на колени у ног леди Харт и, заглянув в выцветшие старческие глаза, впервые увидела там страх.

– Я не верю, бабушка.

– Ну, тогда остальное не важно. – Леди Харт благодарно улыбнулась внучкам.

– Продолжайте, Голд! – потребовал Коки.

– А я уже закончил. – Генри с обидой обвел взглядом враждебные лица. – Я говорю, что леди Харт убила девушку и спрятала труп то ли в холле, то ли в столовой. А когда мы снова увлеклись игрой, вытащила тело через стеклянную дверь из столовой в сад, прихватив по дороге шарфик. Дождалась поезда, а потом усадила Пайпу в беседке и вернулась в дом, закрыв за собой французское окно. Потом опять села за письмо в налоговую службу. А за окном падал снег, заметая следы туфель на высоких каблуках…

– Я никогда больше не стану с тобой разговаривать, – ровным тоном произнесла Венис.

Генри остановился перед ней, смиренно склонив голову.

– Прости, Венис. Я ничего не мог поделать. – Он добавил, обращаясь к леди Харт: – Я давно все это понял. Старался вас защитить…

– Ты постарался бросить тень на Тротти! – грубо перебила Фрэн. – Где же твои высокие понятия о справедливости?

Генри нетерпеливо тряхнул головой:

– Тротти! У меня все-таки есть хоть немного здравого смысла. Это вы все дружно решили, что убийца – Тротти. Я прекрасно понимал, что всерьез ее обвинить невозможно. Я всего лишь хотел доказать, что преступление могло произойти после того, как снег перестал, – это отвлекло бы внимание полиции от невиновных… и от виновных тоже.

Леди Харт серьезно спросила:

– Если ты думал, что я виновна, зачем же меня защищать?

Он посмотрел на нее загадочными темными глазами.

– Мало ли, какие у вас были причины. Кто я такой, чтобы судить вас? И как я мог выдать любимую бабушку Венис?

– Сейчас вот выдал! – немедленно воскликнула Фрэн.

– Потому что она позволила арестовать невиновного.

Леди Харт уже не казалась испуганной. Поднявшись с кресел, она крепко сжала руки своих внучек, словно собираясь с духом.

– Венис знает, что я невиновна, и Фрэн тоже. А ты, Джеймс, веришь в эту историю?

– Кто, я? – встрепенулся Джеймс. – Да нет, пожалуй, не верю.

– Ты это говоришь из чисто сентиментальных побуждений, – буркнул Генри.

– Ничего подобного. Леди Харт писала в налоговую службу, причем это был ответ на их письмо, полученное в тот же день, так что она никак не могла заготовить его заранее. А когда закончила, показала нам готовое письмо. Когда мысли заняты убийством, невозможно составить связный ответ для налоговой службы.

– Это не повод для шуточек! – рассердился Генри.

– Я в жизни не был так серьезен.

Леди Харт с торжеством огляделась:

– Пен, а ты что думаешь?

Пенрок молча стоял у двери. В душе его бесновался ураган сомнений, растерянности и боли. Он вспомнил ее белое лицо, когда она разбудила его ночью и сказала, что в его собственном саду лежит убитая женщина. Вспомнил, как она пошатнулась и бесформенной грудой осела на пол. Вспомнил, как бежал вниз по лестнице и дальше, в залитый луной сад, как подгибались ноги от ужаса при мысли, что он сейчас увидит, как его Фрэн, его любимая, лежит мертвая в канаве, ее прекрасная голова отрублена…

Голова отрублена…

Бунзен крикнул с террасы, еле переводя дух после бега, что у дороги лежит какая-то женщина… Или он сказал «молодая леди»? И добавил: «Кажется, на ней шляпка мисс Фрэн».

О голове ни слова.

Откуда же он, Пенрок, знал про голову? Сказать ему об этом могла только леди Харт.

Она вошла к нему в комнату, остановилась у кровати и сказала…

Сказала: «Там девушка… Бунзен ее нашел… Увидел»… Затем покачнулась, ухватилась за столбик кровати и продолжила: «В саду у дороги лежит девушка. На ней шляпка Фрэн».

И ни слова о голове.

Вдруг он понял правду. Настоящую, истинную правду. И это было так страшно, что у него словно что-то лопнуло в мозгу. Качнувшись вперед, Пенрок упал без чувств на руки полицейского.

Ему снова снился сон. Пенроку снилось, что он идет по длинному, хорошо знакомому туннелю, а в дальнем конце туннеля, озаренная ярким солнечным светом, стоит девушка, и темные волосы скрывают лицо. Пенрок рвался к ней сквозь тьму, еле передвигая ноги, словно налитые свинцом. Девушка не оборачивалась, а Пенроку отчего-то необходимо было скорее увидеть ее лицо. Он вышел из туннеля, приблизился к ней – она не шелохнулась. Он взял ее за подбородок, чтобы повернуть лицо к свету, и вдруг его руки сомкнулись на ее шее. Ногу пронзило острой болью, и сразу перед ним оказалось лицо девушки, и девушка эта была Фрэн.

«Я сошел с ума! – подумал Пенрок. – Помоги мне боже, я сумасшедший, и я сейчас убью Фрэн. Это я убил Грейс Морланд и Пайпу Ле Мэй, а теперь убиваю Фрэн и не могу остановиться».

В памяти промелькнули кровавые обрубки шеи, взмах топора и кошмарный стук колес налетающего поезда… А ярче всего – мертвая девушка в лесочке. Она лежала так мирно, и пошленькая брошка так аккуратно устроилась у нее на груди.

«Шея… ее шея… Я не мог ее забыть. Эти мысли о ней, ее вид, ужасный запах крови…»

Вокруг заклубилась тьма, а потом снова вспыхнул солнечный свет. Пенрок сжимал горло Фрэн, запрокидывая ей голову и все сильнее стискивая руки. Он знал, что сейчас сломает ей шею. «Я должен остановиться, – думал Пенрок. – Это же Фрэн… Фрэн, я ее люблю. Я не хочу ей зла». Но руки отказывались подчиняться. Ногу вновь кольнула благословенная боль, и Пенрок на миг очнулся.

Мертвая Грейс Морланд в канаве, особенно омерзительная из-за легкомысленной шляпки на скособоченной голове. «Зря она смеялась над Фрэн… Прибежала ко мне, стала рассказывать, что видела, как Фрэн целовала Джеймса в саду… Какие мерзости она говорила… Я убил ее, задушил, а потом отсек ее уродливую голову. Не надо было ей смеяться над Фрэн…»

Тьма опять сгустилась. Ужас и отчаяние накатывали волнами. Пенрок вспомнил Пайпу, какой он увидел ее у телефона, выйдя из гостиной. Вытаращенные от ужаса глаза и внезапно дрогнувший голос. Пенрок схватил ее за горло и стиснул изо всех сил… Как сейчас – горло Фрэн. Это не Пайпа, это Фрэн! Сзади, из туннеля кто-то тянул его за ноги.

«Я сейчас ее убью, – думал Пенрок. – Я люблю ее, и все равно убью. Не могу заставить себя прекратить, я безумен». И тут сквозь сумятицу мыслей пробилась одна, рожденная в глубине великодушного сердца, чистая, словно звук гонга: «Меня нужно уничтожить. Я опасен. Я должен умереть».

Чьи-то руки вцепились в него. Кто-то крикнул:

– Стреляй! Почему ты не стреляешь?

Другой голос ответил с болью:

– Не могу! Задену девушку!

У Фрэн в руках оказался револьвер. Кто-то дал ей оружие.

Сразу несколько голосов закричали:

– Мы не можем его оттащить! Стреляйте! Приставьте дуло ему к груди и стреляйте! Да стреляйте же!

Пенрок вырвал у нее револьвер и слепо замахал им, прижимая к себе Фрэн. Она кричала, умоляла его:

– Пен, отпусти! Пен, ты не узнаешь меня? Это же я, Фрэн! Пусти!

Его руки вновь потянулись к ее горлу. Пальцы уже заранее скрючились, готовясь сомкнуться на нежном, теплом горле – на горле Фрэн, которая никогда не будет принадлежать ему. «Лучше мне умереть. Я безумен, я опасен для Фрэн. Я должен умереть».

Добро и зло, ум и сердце сошлись в смертельной схватке. Несколько черных мгновений тянулись, будто столетия. Я Пенрок, я сошел с ума, я опасен, меня нужно пристрелить, как бешеного пса. Почему они меня не убьют, почему не спасут ее от меня? И наконец одна мысль победила все прочие, звенящая, словно боевая труба над обломками когда-то ясного ума: «Я должен спасти Фрэн. Спасти ее от самого себя!»

Он оторвал руки от ее горла и, повернув револьвер дулом к себе, спустил курок.

– Я не смог его удержать, сэр, – покаянным тоном проговорил Джонсон. – Я его подхватил, когда он падал – думал, это просто обморок. Не ожидал, что он вырвется. А он взял и кинулся на девушку. Если бы не собачонка… По-моему, каждый раз, как она кусала его за ногу, он чуточку ослаблял хватку. Собачка спасла свою хозяйку, сэр. Иначе ей бы конец пришел…

Фрэн, держась за горло, опустилась на пол рядом с телом Пенрока.

– Он умер! Умер! Пен, милый Пен! Прости меня… Он не виноват! Он не сознавал, что делает. Наверное, он уже тогда сошел с ума. Бедный Пен! Бабушка, он сошел с ума…

– Да, моя хорошая. – Леди Харт бережно помогла ей подняться на ноги. – Пойдем. Пену уже не поможешь. Так лучше – правда, родная? Лучше, что он умер.

– Он не мог по-другому меня спасти и убил себя. – Фрэн, всхлипывая, прижалась к Джеймсу и уткнулась головой ему в грудь. – Ох, Джеймс, я так испугалась! Все это так ужасно, и горло страшно болит. Пен! Пен! Кто мог подумать, что он безумный? Милый Пен… Он меня любил… Он был такой хороший…

– Уведите ее отсюда, – сказал Джеймсу Кокрилл и, наклонившись, закрыл мертвецу зеленовато-синие глаза. – Упокой, Господи, его душу! Кто бы подумал, что он сошел с ума?

– Мы должны были догадаться! – Леди Харт закрыла лицо руками. – Он, конечно, сам ничего не знал. Но у него были сильные головные боли…

– Эпилепсия! – сказал Кокрилл.

– Вы думаете, инспектор? Да, может быть, вы и правы, хотя… В их роду ничего такого не было.

– Его мать умерла молодой, – задумчиво отозвался Кокрилл. – Это случилось за границей. Подробностей мы так и не узнали.

– Он всегда казался таким спокойным, таким нормальным! Отчего вдруг?

– Может быть, на него подействовала смерть той девушки, служанки! – воскликнула Венис. – Он тогда был страшно расстроен. Мы вспоминали о ней здесь, вот в этой гостиной, как раз в тот день, когда Грейс Морланд пришла к чаю. Помнишь, бабушка? Он весь побелел, задрожал даже, а вечером у него голова болела. И когда Пайпа умерла, то же самое было. Я еще тогда подумала, какой он бледный, но решила, что он просто за Фрэн очень испугался, когда она исчезла. Неужели он… потом все забывал? И совсем не сознавал, что сделал?

– Конечно, нет! Если бы он хоть на минуту подумал, что опасен для других, он бы сразу сдался в полицию. Я думаю, у некоторых людей бывает своего рода автоматизм: они ведут себя ненормально, сами того не замечая, а потом какое-то время ведут себя совершенно как обычно, и все это машинально, неосознанно. Когда приходят в себя, им кажется, что они просто видели сон. Разумеется, бедный Пен был уверен, что всю ночь спал в своей постели.

Полными жалости глазами они смотрели, как двое констеблей уносят тело наверх.

Генри робко сказал:

– Простите меня, леди Харт…

Она, невольно улыбнувшись, протянула к нему руку и повторила то, что уже говорила сегодня:

– Ты поступил правильно, Генри. Ты сделал то, что считал необходимым.

Леди Харт мягко добавила, обернувшись к Венис, которая все еще одиноко сидела, вся дрожа, на диване:

– Он защищал меня, пока думал, что никто другой от этого не пострадает. Говорил, что не ему меня судить. Но когда решил, что из-за меня пострадает невиновный, не смог молчать и был совершенно прав. Если уж я это понимаю, то и ты пойми.

Генри смиренно взял руку Венис, и она не отняла ее.

Коки, уняв наконец дрожь, кое-как свернул себе очередную самокрутку.

– Как вы думаете, отчего это произошло? Почему Грейс Морланд?

– Из-за Фрэн, скорее всего, – ответила леди Харт. – В тот день он и так был взволнован, а когда провожал мисс Морланд к коттеджу, она стала поносить Фрэн. Вот только как он выманил ее ночью в сад?

– Может быть, она сама к нему пришла? – предположил Генри. – Увидела в окно, как Фрэн с Джеймсом целовались, и в порыве ревности выскользнула из коттеджа, пока Тротти слушала рассказы Пайпы о театральной жизни. Может, она стала бросать Пенроку в окно камешки, как Бунзен. Потом наговорила Пенроку гадостей о Фрэн…

– Он очень любил Фрэн, – сказал Коки, разглядывая тлеющий кончик сигареты.

– Да, очень. Слишком сильно любил. Она… У нее не хватило души, чтобы вместить такую любовь, – честно сказала леди Харт. – Я не говорю, что Фрэн поверхностная – это совсем не так. Просто она очень молоденькая, веселая, иногда глупенькая. Она не создана для великой страсти. – Помолчав, леди Харт добавила: – Я рада, что в тяжелую минуту она бросилась к Джеймсу.

– Джеймс тоже ее любит. – Венис тихонько вздохнула, обратив на Генри взгляд, полный обожания.

Она снова была его рабой.

А Генри, хоть и держал ее крепко за руку, даже не заметил, что она что-то сказала. К нему вернулся прежний азарт:

– Значит, Пайпа все-таки приходила сюда позвонить по телефону! Должно быть, она о чем-то догадалась по поведению Пенрока в тот вечер, когда он провожал ее до коттеджа. Помните, какой он был дерганый и все жаловался на головную боль…

Вдруг леди Харт воскликнула:

– Я знаю, что это было! Он сказал Пайпе, еще здесь, в холле… Я не помню точные слова – что-то о том, какой ужас он пережил, когда бежал ночью в сад и ждал, что вот-вот увидит Фрэн с отрубленной головой… Он всем нам об этом рассказывал, и никто не сообразил: он же не мог знать об отрубленной голове, если только сам ее не отрубил. Наверное, это было такое полувоспоминание… А Пайпа была шустрая девчонка – она и сообразила. Храбрая к тому же – вернулась и старалась нас предупредить. Да, хотела предупредить! Раз предлог с очками провалился, она просто вернулась тайком. Из холла услышала, как Пен разговаривает с нами в гостиной…

– И я вам скажу, что дальше было! – взволнованно закричал Генри. Фрагменты головоломки наконец-то начали укладываться на свои места. – Она услышала, как Фрэн предложила ему поиграть вместе со всеми в карты. Помнишь, Венис, как раз в ту минуту тебе что-то послышалось в холле? Ты подумала, что это Азиз. Наверняка Пайпа решила, что Пен еще долго будет сидеть с нами за игрой, и стала звонить в полицию… А он застал ее врасплох и заставил замолчать навсегда. Все так, как я и вычислил, только вместо леди Харт был Пенрок. Поскольку он уже услышал, как Пайпа просила к телефону Кокрилла, она, потеряв голову от страха, назвала себя убийцей, а чтобы они поспешили, добавила, что «следующая – Фрэн». Он дал ей повесить трубку, а потом убил. Перерезал телефонный провод…

– Сумасшедшие бывают очень… хитрыми, – заметила леди Харт, вздрогнув.

– Потом он отнес ее к железной дороге, прихватив по дороге шарф…

– Нет, за шарфом специально вернулся, – произнес Кокрилл. – Он все время повторял: «Убийца вернулся за шарфом». Снова полувоспоминание.

Все долго молчали, погрузившись в свои мысли. Наконец леди Харт печально сказала:

– Иногда человека преследует повторяющийся сон… Необязательно страшный, но всегда один и тот же. Снились ли Пенроку сны?..

Двое констеблей уложили тело Пенрока на его кровать. Под руку ему на груди пристроили полотенце, чтобы впиталась кровь. Пуля попала точно в сердце. Из кармана Пенрока выпала фотография.

– Это Фрэн. – Коки поднял карточку с пола и, обтерев от крови, бережно вложил в безжизненную руку.

Глава 10

Полгода спустя повзрослевшая и чуть присмиревшая Фрэн стояла перед зеркалом в свадебном платье. Сестра поправляла ей фату. У ног восторженно лаял Азиз.

– Он понимает, что мы не каждый день замуж выходим! – сказала Венис, подхватив песика на руки и нежно целуя темно-коричневую бархатную мордочку.

– Венис, дорогая, не позволяй ему облизывать тебе лицо!

– Ах, бабушка, в этом никакого вреда нету, разве что боевую раскраску подпортит. Фрэн, радость моя, честное слово, ты выглядишь божественно!

– Ты и сама ничего, – улыбнулась Фрэн, глядя на отражение Венис в зеркале. – Генри, а ты что здесь делаешь? Тебе надо быть в церкви и присматривать за Джеймсом.

– Джеймс, дорогая, сидит в переднем ряду, совершенно позабыв, где находится, и читает сонеты Шекспира, замаскированные под молитвенник. Я удрал на минутку. Хотел пожелать… Да ты и сама знаешь, Фрэн, что я могу тебе пожелать. Надеюсь, Джеймс будет любить тебя так же преданно и глубоко, как я люблю Венис, и если ты подаришь ему хоть малую долю того счастья, что дарит мне Венис…

– Милый, прекрати эти еврейские сантименты, не то я разрыдаюсь. Азиз, ангелочек, поцелуй мамочку, пока она не раскрасила себе лицо.

– Фрэн, не позволяй ему!..

Солнце светило, шампанское тихо пузырилось в широких плоских бокалах, свадебный букет был составлен идеально, Венис порвала перчатку, а леди Харт без конца твердила, что в своем сером платье похожа на слона.

– Бабушка, слоны бывают очень даже милые…

Высунувшись в окно, сестры стали махать гостям, входящим в церковь.

– Вон ужасная мисс как-ее-там… Бабушка, предательница! Я же просила ее не приглашать! А вон миссис Паутни – какая чудесная шляпка! Смотри, смотри, тетя Агги уже достала носовой платочек – приготовилась плакать, когда я скажу «да». Надо ведь сказать «да», правильно?

– Если заставишь себя хоть раз в жизни не спорить, – ответила Венис и вдруг отчаянно замахала подъехавшей машине, похожей сверху на черного жука. – Это Коки! Надо же, приехал из самого Торрингтона, благослови его бог!

– Точно! – Фрэн тоже замахала букетом. – Коки! Эй, Коки! Это я, Фрэн! Меня нарядили, как рождественскую елку! Я сегодня замуж выхожу!

Коки помахал в ответ, лихо сдвинув шляпу набекрень, словно треуголку.

– Хорошо, хоть в церкви ему придется ее снять! – Леди Харт, взволнованная не меньше внучек, выглянула в соседнее окно. – А это кто? Неужели Тротти? Наверное, Коки ее с собой привез!

– И Бунзен! Милый старый Бунзен! Бунзен, привет, каким вы франтом!

– Мисс Фрэн! – воскликнул Бунзен, шокированный до глубины своей респектабельной души. – Вам нельзя показываться! Прошу прощения, миледи, но невесту никто не должен видеть до свадьбы, вы же знаете…

Фрэн отошла от окна и поправила фату.

– Лучше бы они не приезжали… Хотя я им рада.

Она провела по лицу пуховкой, заглядывая в зеркало.

– Ну что, идем?

Подружки невесты столпились хихикающей группкой у нижней ступеньки лестницы. Леди Харт поправила пояс одной, велела двум другим втянуть животы и, покачав головой отражению очень милого серого слона в зеркале, повела всех в церковь, расположенную рядом с отелем. Подружки следовали за ней гуськом, точно на параде, а пожилой родственник предложил Фрэн взять его под руку. Венис шла впереди, прижимая к груди Азиза.

У дверей их остановил церковный служитель.

– Прошу прощения, мисс! Собачке туда нельзя.

Вновь разыгралась извечная битва.

– Он будет сидеть тихо-тихо, никто и не заметит! Пожалуйста, позвольте взять его с собой! Он так хочет увидеть свадьбу!

– Это собачка невесты, мисс?

– Теперь – да. – И Венис серьезно объяснила: – Я подарила ей на свадьбу свою половину. Раньше он принадлежал нам обеим, но… Понимаете, однажды он вроде как спас ей жизнь…

Тут подошли Фрэн с пожилым дядюшкой.

– Азиза не пускают?

– Сожалею, мисс, но внутрь ему нельзя. Хотите, я его подержу?

Венис отвела сестру в сторонку:

– Пусть подержит! Надолго его не хватит.

И прибавила шепотом:

– Я ему сказала, что Азиз тебе жизнь спас. Фрэн, мы сейчас так счастливы – наверное, надо вспомнить Пена, хоть на минутку.

– Это не Азиз, а Пен мне жизнь спас, – ответила Фрэн, стоя в белом платье на пороге живописной старой церкви. – Только Пен, и никто другой. Ты правильно мне напомнила, Венис, но я и так помню. Он за меня свою жизнь отдал. Милый Пен!

Сестры улыбнулись друг другу, хотя в глазах у них блестели слезы.

Фрэн пошла вперед, к алтарю, где ждал ее Джеймс. За дверями церкви завыл Азиз.

Примечания

1

Роман Э. М. Форстера; Эсмис Эсмур – исковерканное местными жителями имя одной из героинь романа – миссис Мур. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Томас Кэмпбелл. Гогенлинден.

3

Беатрис Чамберс в 1918 г. основала широко известную прогрессивную школу для девочек.

Content

Кристианна Брэнд
Не теряй головы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Примечания