Кристианна Брэнд

Не теряй головы

Зеленый – цвет опасности

Сборник

Christianna Brand

Heads you lose

Green for danger

© Christianna Brand, 1941, 1944

© Школа перевода В. Баканова, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

* * *

Кристианна Брэнд (настоящее имя – Мэри Кристианна Милн, 1907–1988) – известная британская писательница, одна из знаменитых на весь мир мастеров «золотого века» английского детектива, таких, как А. Кристи, Дж. Хейер, Э. Гилберт и Н. Марш.

Автор более двадцати романов и сборников рассказов, она несколько лет возглавляла Британскую ассоциацию остросюжетной литературы.

Не теряй головы

Моему таксику Дэмпсти, а также мистеру и миссис Риз из Исталиверы, за их к нему доброту

Действующие лица

Стивен Пенрок, сельский сквайр, и его гости

Леди Харт

Фрэнсис Харт – ее внучка

Венис Голд – ее внучка

Генри Голд – муж Венис

Бунзен – дворецкий

Грейс Морланд – глупая женщина

Пайпа Ле Мэй – ее кузина

Тротти – их служанка

Среди этих десяти самых обыкновенных людей – две жертвы и один убийца

Глава 1

Возле дома Пенрока, на террасе, Грейс Морланд заканчивала сильно размытый акварельный набросок заснеженной колокольни. Слева железнодорожная линия эффектным зигзагом рассекала пухлые белоснежные холмы; справа фабричная труба воздевала к небесам свой закопченный перст, а над нею высился грандиозный столб черно-серого дыма. Однако Грейс Морланд предпочитала закрывать глаза на уродливые следы человеческой деятельности, а потому изобразила холмы без железной дороги и трубу также обошла вниманием, сосредоточившись на колокольне, ибо конструкция, возведенная во славу Господню, безусловно, вправе считаться живописной.

Были у колокольни и другие преимущества. Чтобы рисовать ее, требовалось обратиться к Стивену Пенроку с трепетной просьбой о позволении посидеть на террасе, ибо только оттуда колокольня видна в идеальном ракурсе.

– Я никому не помешаю, – уверяла Грейс Морланд, глядя на сквайра умоляющими бледно-голубыми глазами. – Буду сидеть тихо, как мышка!

Вряд ли она могла кому-нибудь помешать на занесенной снегом террасе, где гулял ледяной ветер.

– Да-да, конечно, – снисходительно и равнодушно отвечал Пенрок. – Сидите сколько хотите. Но ведь вы, кажется, уже рисовали ее раньше?

Конечно, рисовала! Акварель «Колокольня старой церкви в пору, когда цветут колокольчики» и сейчас красовалась над камином у нее дома, в Пиджинсфорд-коттедже, а «Колокольная старой церкви. Осень» томилась в чулане под лестницей у самого Пенрока – он ее вытаскивал перед приходом Грейс Морланд и вешал на стену в столовой. Весной, летом, осенью и зимой мисс Морланд робко спрашивала позволения посидеть на террасе, никому не мешая, и всякий раз засиживалась допоздна, так что хозяин дома вынужден был пригласить ее к чаю или ужину, а затем проводить до коттеджа. И все же он не предложил ей руку и сердце – ни зимой, ни весной, ни летом, ни осенью.

Пенрок в свои пятьдесят был высок, прям, хорош собой, с пробивающейся сединой, которая его ничуть не портила, и удивительными глазами, не то голубыми, не то зелеными, как море. Если заглянуть с утеса на побережье Корнуолла в холодную прозрачную глубину, вы увидите в точности цвет глаз Пенрока. Были в этих глазах и доброта, и улыбка, и дружелюбие, но не было любви – ни намека на нежные чувства, по крайней мере для Грейс.

Она с тревогой посмотрела на часы. Половина пятого, уже сгущаются сумерки. Дольше сидеть на террасе невозможно. Не попросить ли разрешения прийти завтра? Но завтра, по всей вероятности, снег совсем растает. На холмах он еще лежит пышными шапками, а здесь, в долине, почти сошел. Уже и сейчас приходится напрягать воображение. Правда, ветер такой холодный – ночью вполне может случиться снегопад… Однако за ней вот-вот кто-нибудь явится и, должно быть, позовет к чаю. Неужто о ней забыли? У Пенрока сейчас гости: леди Харт, давний друг семьи (она навещала Пиджинсфорд еще при дедушке нынешнего владельца), и Генри Голд, муж одной из ее внучек, Венис Харт. Грейс представила себе, как они сидят и уютно попивают чаек, а о ней и не вспоминают, оставили одну мерзнуть на террасе. Зайти в дом нет никакого повода – ведь если она и впрямь никому не хочет мешать, нужно всего лишь спуститься с террасы и по растаявшему снегу дойти до мостика, отделяющего сад Пенрока от ее собственного сада. Без четверти пять она уже будет пить чай у себя дома. Грейс начала нехотя убирать кисти.

И тотчас же ускорила процесс, заслышав голоса за стеклянными дверями. Выскочивший на террасу черный таксик немедленно принялся разнюхивать, что здесь нового. Вслед за ним показались Венис Голд и ее сестра Фрэнсис.

Мисс Морланд, уже полчаса их дожидавшаяся, разумеется, была сама не своя от удивления.

– Ах, миссис Голд! Мисс Харт! Как вы меня напугали! Я как раз собирала вещи, хотела тихонько уйти к себе в норку, как маленькая мышка. Чтобы никому не мешать!

– А не хотите сперва выпить чаю? – вежливо спросила Венис. – Мистер Пенрок велел вас привести.

– Можно мы сначала посмотрим вашу картину? – спросила Фрэн.

Она успела подзабыть, как выглядят обычно картины мисс Морланд.

– Когда снег, все такое красивое, правда? И даже эти неряшливые холмы становятся какими-то осмысленными, и эти черные деревья, и железная дорога убегает вдаль…

Сестры остановились перед мольбертом.

«Какие они красавицы!» – печально думала Грейс. Венис, к счастью, уже вышла замуж за этого ужасного еврея, Генри Голда, зато Фрэнсис свободна – слишком даже свободна, и до того хорошенькая, что в груди щемит. Венис вполне соответствует фамилии Голд. Золотая паутинка – смотришь на нее, и кажется – вот-вот подует ветерок и унесет ее в зачарованную страну. Фрэнсис тоже высокая, стройная как тростинка, у нее такие же изящные руки и узкие ступни с высоким подъемом, но чувствуется в ней какая-то отвага, словно она готова помериться силами с целым светом и беззаботно выйти победительницей. По контрасту со светловолосой сестрой-двойняшкой Фрэнсис брюнетка: черные волосы вьются мягкими локонами, темные глаза сияют, полные губы накрашены ярко-алой помадой, и вся она – словно тропический цветок, что внезапно расцвел в этом сугубо английском саду. «Цветы! – мрачно думала Грейс Морланд. – Паутинки!» Если бы Грейс была цветком, то типично английским. Скажем, колокольчиком, который неплохо смотрится в лесу, а подойдешь поближе – блекнет и увядает. Будь она паутинкой, то самой обыкновенной, пыльной серой паутиной, без всяких там золотых искр. Куда уж ей тягаться с этим буйством восхитительных красок, с молодостью и весельем сестер Харт, с торжеством жизни, которым веет от их сияющих глаз и нежных рук? В ее-то тридцать восемь, какие могут быть шансы у Грейс?

Они стояли перед картиной, обняв себя за плечи на холодном ветру.

– Азиз, лапочка, только не на мольберт мисс Морланд! – выговаривали они песику, а неизменно вежливая Венис добавила: – Как мило, мисс Морланд! Колокольня… Очень, очень мило!

Фрэн оказалась безжалостней. Всегда предельно честная с собой, она не умела лицемерить – даже из вежливости, даже из милосердия. Она искала, что бы хорошего сказать о картине, но правда вырвалась наружу:

– А почему вы рисуете колокольню? Она же такая уродливая!

Бедняжка! Не умеет ценить прекрасное, только и всего. Если человек сам не понимает, бесполезно ему объяснять, как красива колокольня старинной церкви, проглядывающая сквозь голые ветви деревьев, когда справа от нее расположена небольшая рощица, которую так удачно уравновешивает слева чудный маленький коттедж мисс Морланд. И никаких трудностей с перспективой: одни только крыши виднеются над верхушками яблонь из сада мистера Пенрока.

– Кстати, – сказала Фрэнсис, рассматривая акварель в подступающих сумерках, – это же лес, где убили судомойку?

Судомойка – не Пенрока и не Грейс Морланд, а просто чья-то судомойка – раз под вечер, прошлым летом, попрощалась со своим кавалером, а потом ее нашли в жутком виде: руки бедняжки были связаны за спиной ее же собственным поясом, а голова отделена от тела одним взмахом косы. Коса лежала тут же, рядом. Тело, голова и орудие убийства были небрежно свалены под деревом, словно убийце вдруг надоело зловещее занятие и он его бросил, не стараясь даже скрыть улики. Именно благодаря такой небрежности полицейским оказалось невероятно трудно найти хоть какую-нибудь зацепку. Ни зловещего свертка с метками из прачечной, ни хирургически умело расчлененного трупа, ни веревки, завязанной характерным морским узлом. Ухажера, конечно, сразу нашли и тщательнейшим образом допросили, так же как подруг и родных, но все без толку. Несколько жалких шиллингов остались нетронутыми в сумочке покойницы. Аляповатую брошку сорвали с платья, а затем – вероятно, рассмотрев и сочтя дешевкой – швырнули на труп. Кроме этого несчастного тела, в лесочке не осталось никаких следов ночного ужаса. Маньяк ли, вор или мститель – нападавший пошел своей дорогой. О нем так ничего и не узнали.

Фрэн первой вошла в гостиную через стеклянные двери.

– Азиз, ко мне, мой хороший! Ах, смотри, что ты наделал – все лапки грязные! – Она подхватила песика на руки и принялась вытирать ему лапы носовым платком. – Вот вам мисс Морланд! – сообщила Фрэн Пенроку, стоявшему спиной к камину, где ярко пылал огонь. – Она рисовала жутко мрачный пейзаж с той рощицей, где нашли судомойку.

Пенрок вздрогнул. Его тогда одним из первых позвали на помощь. Кто-то из местных наткнулся на мертвую девушку в леске и совсем потерял голову со страху.

– Бедное дитя, – проговорил Пенрок. – Ужасная история. Никогда не забуду, в каком состоянии были ее родители и несчастный молодой человек… И ее… ее голова… – Побледнев, он добавил, словно стараясь отвлечься от страшного видения: – Сейчас уже, наверное, концов не найдешь. Какой-нибудь бродяга скорее всего. Понадеялся, что у нее есть при себе деньги…

– Какой переполох был в деревне! – Фрэн бережно усадила Азиза в кресло. – Сыщики, фотографы и репортеры толпами. Наверное, никогда здесь такого оживления не случалось.

– Надеюсь, и не случится больше, – с чувством отозвался Пенрок.

– Так вы в то время здесь гостили? – спросила Грейс, предприняв неловкую попытку погладить Азиза.

Песик немедленно соскочил с кресла и уселся на полу, нервируя мисс Морланд пристальным взглядом.

– Это случилось в самом конце каникул, – объяснила Венис. – Фрэн с бабушкой, как обычно, гостили у мистера Пенрока, а мы с Генри проводили здесь последнюю неделю медового месяца. Лето не лето, если хоть несколько дней не провести с Пеном!

Она нежно улыбнулась Пенроку.

– А как поживает дорогая леди Харт?

– О, у нее все хорошо, она сейчас спустится. Джеймс Николл тоже здесь, вы знаете?

У Джеймса Николла в местной бухте стояла парусная лодка, хотя бо́льшую часть лета молодой человек проводил в деревенском пабе. Грейс он запомнился рассеянным, немного вялым и весьма неряшливым студентом. В последнее время он начал, хоть и без особого рвения, принимать участие в делах семейной фирмы и стал чуть менее неряшливым, хотя по-прежнему постоянно витал где-то в облаках. Его опекун и родной дядя, суровый старик, присматривал за племянником – надо отдать молодому человеку должное, он не давал серьезных поводов в чем-либо себя упрекнуть. При первой же угрозе войны дядя-опекун сбежал в Америку. Было бы ради чего бегать, с легким злорадством подумала Грейс – не далее как вчера она прочла в газете его некролог. Несомненно, племяннику достанется жирный куш; между прочим, говорят, мистер Николл сейчас в армии…

– Ах, какая радость! Я слышала, он нынче носит военную форму?

– Как же, как же, наш отважный мальчик в грубой шинели! – с мягкой насмешкой ответила Фрэн. – Он не знает, какой рукой положено козырять, и наверняка всегда шагает не в ногу, а в остальном бравый вояка. Сейчас у него увольнительная на неделю, и мистер Пенрок пригласил его к себе. Да, милый Пен?

Вот и прекрасно, думала Грейс, согревая замерзшие ноги у очага. Быть может, Фрэнсис займется этим Николлом, раз уж он получил наследство, и отстанет наконец от мистера Пенрока. «Милый Пен», вы подумайте! Скорее бы принесли чай.

– А вот и бабушка! – воскликнула Фрэн.

Сестры бросились к двери.

– Бабушка, ну как ты, подремала?

Старая леди больше всего напоминала пышный свежеиспеченный каравай, на который сверху посадили горошину вместо головы. Она весело вкатилась в комнату, сияя улыбками.

– …А вот мисс Морланд, – прибавила Венис.

– Она рисовала рощицу, где прошлым летом девушку убили. – Фрэн все никак не могла успокоиться, настолько ее поразил странный выбор художницы.

Леди Харт, слегка удивившись, уселась в кресло под бурные оправдания Грейс.

– Ах, вот хорошо, Генри и Джеймс уже здесь! – заметила старушка. – Я хочу чаю.

На первый взгляд могло показаться странным, что двое настолько разных людей так тесно сдружились. Генри Голд – ярко выраженный еврей, хоть и без анекдотических черт: невысокий, худой, некрасивый, с озаряющей все лицо, чуточку плутоватой и неотразимо обаятельной улыбкой. Джеймс Николл – почти на голову выше, слегка сутулый, с вечно сонным взглядом интеллектуала, отстраненно взирающего на человеческую суету. Единственный здесь в военной форме, Джеймс не хвастался своей летной карьерой, уделяя ей всего лишь насмешливо-ленивую улыбку.

– Как я рада вас видеть, мистер Николл, и в хаки! – восхитилась мисс Морланд. – Или вас нужно звать капитаном? Или майором? И эти очаровательные ромбики на погонах! Для меня большая честь пожать вашу руку.

– Да неужели? – удивился Джеймс.

– Вы были во Франции во время всех этих ужасов? Дюнкерк и прочее? Прошу вас, расскажите о ваших приключениях! Или… – Она продолжила громким шепотом: – Быть может, вам не хочется говорить об этом?

Джеймсу очень даже хотелось говорить об этом, только не с мисс Морланд.

Генри пришел ему на помощь:

– Он все время просидел на аэродроме, уткнувшись в карманное издание «Бесплодных усилий любви».

Завидует, конечно. Ох уж эти евреи!

– А вы, мистер Голд, я смотрю, не в военной форме, – промолвила Грейс.

– С его профессией не берут в армию. – Венис ринулась на защиту мужа. – Он еще в самом начале войны хотел пойти добровольцем, но ему не разрешили. Сказали, он на своем месте нужнее.

Генри усмехнулся, прикрываясь ладонью. Милая Венис! Как будто его волнует мнение нелепой старой девы. Однако в глубине его души небрежная неприязнь к мисс Морланд усилилась и приобрела личный характер.

Азиз с недовольным видом отошел от Грейс, устроился на коврике у камина и занялся сложными гигиеническими процедурами.

– Солнышко, здесь нельзя! – пожурила его Фрэн, подталкивая в бок носком туфельки. – Воспитанные собаки так не делают!

Поразительно, изумилась Грейс, устремляя взор в неведомую даль, – ну можно ли вот так привлекать к этому общее внимание?

И сказала, чтобы заполнить паузу, которую никто, кроме нее, и не заметил:

– Азиз – что за странное имя?

– Потому что он у нас черненький, – ответила Венис, как будто это все объясняло.

Мисс Морланд смотрела непонимающе.

– В честь доктора-индийца из «Поездки в Индию»[1], – любезно пояснил Генри. – А матушку нашего песика звали Эсмис Эсмур.

Грейс прикусила ноготь, возведя к потолку выцветшие голубые глазки.

– «Поездка в Индию»… «Поездка в Индию»… Нет! Не попадалось. – Отринув таким образом «Поездку в Индию», она умиленно добавила: – Очень странно, я ведь так люблю книги о путешествиях!

Наступило зловещее молчание. Мисс Морланд поняла, что сморозила что-то не то, и в попытке замять неловкость весело проговорила:

– Надо же, такса! Я бы собаку немецкой породы не стала заводить. Особенно в военное время.

– Не стали бы? Вот глупость! – сказала Фрэн.

Леди Харт мягко заметила, что нельзя же сдать Азиза в камеру хранения до окончания войны.

– Ах, ну разумеется, я понимаю, некоторые очень привязываются к собакам, – поспешно отозвалась Грейс. – Он, конечно, милый зверек. Откуда он у вас?

– На парашюте с неба спустился, – буркнул Джеймс и с милой улыбкой добавил: – Под видом англиканского священника.

Священником в Пиджинсфорде был некогда отец мисс Морланд.

– Ну да, у них воротник – как ошейник, – подхватил Генри, и приятели покатились со смеху, с несколько истерическими нотками.

Тут вошел с подносом старенький дворецкий, ступая по-кошачьи осторожно – его мучили мозоли.

– А еще, мисс Фрэн, вам тут посылка. Из почтового отделения в Торрингтоне доставил курьер. Она на столе в холле.

– Это моя новая шляпка! – Фрэн сорвалась с места и схватила дворецкого за руку. – Скажите, Бунзен, это шляпная картонка? Квадратная, вот такого размера?

– Примерно такого, мисс.

– Значит, она! Как чудесно! Я просила прислать ее сюда, только не думала, что так быстро… Здесь, конечно, я ее носить не смогу – у местных жителей будет разрыв сердца. Бабулечка, вот посмотришь! Ты вечно жалуешься, что нынче шляпки не такие дурацкие, как были в ваше время. А эта – еще какая дурацкая!

Так оно и было. Фрэн вернулась в гостиную, нацепив шляпку поверх своих темных кудрей, улыбаясь и раскланиваясь на все стороны, и покружилась, чуть зардевшись под взглядом сонных карих глаз Джеймса. У Пенрока сердце болезненно сжалось – такая она была милая, веселая и бесхитростная, с этим смешным пучком цветов и перьев на голове.

– А тебе нравится, Пен? – спросила она, вдруг подойдя к нему и с простодушной улыбкой заглядывая в глаза.

Не успев опомниться, он за руку притянул ее к себе и поцеловал, прямо при всех.

– Ты маленькое чудо! – воскликнул Пенрок, а потом, сообразив, что сделал, прибавил со смехом: – Эта шляпка – просто наваждение какое-то! Скажите, мисс Морланд, это ведь необыкновенная шляпка, правда?

Грейс оцепенела, словно примерзла к стулу. Так холодно ей не было и на террасе, хотя там дул ледяной ветер, а здесь огонь полыхал в очаге. В одно-единственное мгновение рухнули все ее мечты.

Она тоже не совладала с собой, только совсем не из-за любви к Фрэн, крикнув со злобой:

– По-вашему, это шляпка? Не шляпка, а не пойми что! Господи, да я бы даже мертвой в канаве не хотела бы людям показаться на глаза в этом безобразии!

Все смотрели на нее с удивлением.

Фрэн медленно сняла шляпку.

– Простите… Жаль, что вам не нравится. Конечно, это просто глупая безделка, но мне она показалась довольно симпатичной.

Должно быть, мисс Морланд обиделась за свою картину, решила Фрэн.

Грейс засобиралась уходить.

– Я, наверное, была слишком строга, – пробормотала она, слегка смутившись при виде несчастного лица Фрэн. – Шляпка, конечно, очаровательная, просто мы здесь к таким не привыкли. В деревне, да еще в военное время, люди думают все больше о серьезных проблемах. Не правда ли, мистер Пенрок? Вы поймете, вы ведь живете среди нас. Эта блестящая лондонская молодежь…

Пенрок не пожелал обсуждать своих гостей при них.

– Позвольте, я вас провожу, – сказал он и, не удержавшись, добавил: – Чтобы с вами ничего не случилось в рощице.

Фрэн и Венис вышли вместе с ними на террасу.

– Какая злая, – растерянно проговорила Фрэн, глядя, как Грейс и Пенрок медленно идут по заснеженной лужайке. – Я ей, кажется, ничего плохого не сделала. За что она так о моей шляпке?

– Боюсь, дело не в шляпке, – нехотя отозвалась Венис. – Похоже, Пен в тебя влюбился.

Фрэн поморщилась:

– Боюсь, что так. Вот смешно, с чего бы вдруг?

– Фрэн, это началось давным-давно. Ты еще совсем маленькой была. Он всегда тебя больше всех любил. То есть меня любил тоже – и сейчас, конечно, любит. Но с тобой все по-другому, и вот – прорвалось. Скажи, а ты не могла бы в него влюбиться? Он такой милый.

Фрэнсис ответила с сомнением:

– Ну, не знаю… Конечно, он чудесный, и я бы стала богатой и могла постоянно жить в Пиджинсфорде…

– Ты и так богатая! – засмеялась Венис.

– Да, в том-то и дело. Одним корыстным соображением меньше, а я не знаю, смогу ли выйти за Пена без дополнительных корыстных соображений – ну, там, ради выгоды, или чтобы грех прикрыть, или еще что-нибудь в таком духе. И потом, он же старый!

– Да, есть немножко. А все-таки жаль – два таких прекрасных человека тебя любят, Пен и Джеймс, и оба безответно.

– Ах, насчет Джеймса еще неизвестно – он же молчит. Может, и вспоминает обо мне только в промежутках между чтением Горация и Шекспира. Но все равно, я думаю, что-то есть.

– Еще как есть, – улыбнулась Венис. – Вот если бы Генри так на меня смотрел, как на тебя Джеймс иногда смотрит…

– Генри тебя обожает! – возразила Фрэн.

– Да, солнышко, но не так, как я – его и как тебя – Джеймс. Ты, наверное, не поймешь, ты ведь никогда не любила, только в тебя влюбляются. Это так ужасно – когда любишь до боли, а тебя любят только в ответ. Раньше, до замужества, многие в меня так влюблялись – до боли, и надо же мне было выбрать того единственного, у кого ко мне спокойное такое, доброе и теплое чувство… Я знаю, все наши знакомые считают, ему со мной повезло, потому что он еврей, и не особенно красив, и положение в обществе у него не очень… Они и представить не могут, что это мне повезло! Потому что Генри мне нужен ужасно, невероятно и гораздо больше, чем я ему. Полгода прошло со свадьбы, а ничего не изменилось. Мой тебе совет, Фрэн: выходи за Пена или Джеймса. Не жди, пока сама от любви голову потеряешь. Поверь, быть любимой намного приятнее.

Фрэн комично почесала в затылке и вновь скорчила гримаску.

– Я думаю, все как-нибудь устроится… Я уж подожду, пока мне хотя бы предложение сделают! И все-таки забавно, если подумать… Мы же с детства привыкли смотреть на Пена как на родного дядюшку!

– Для него это совсем не смешно, – серьезно ответила Венис.

Пенроку в самом деле было не до смеха. Он шагал рядом с мисс Морланд в глубокой задумчивости, проклиная свои седые виски. «Фрэн сейчас года двадцать четыре – двадцать пять, – думал он. – Я вдвое старше. Почему каждый раз, приезжая в Пиджинсфорд, она становится все красивее? Богу известно, я думал, что люблю ее, когда она была голенастым жеребенком с темной гривой, а сейчас она настоящая женщина, при всем своем ребячестве… Не могу больше бороться. Я должен поговорить с леди Харт»…

Пенрок вдруг заметил, что его спутница все это время говорит без умолку, истерически выплескивая всю накопившуюся злость и ревность.

– …И право же, мистер Пенрок, простите, что я была резка с вашей гостьей, но когда я увидела, как она кривляется в этой кошмарной шляпчонке, да еще вся размалеванная… Право слово, когда я была в ее возрасте… давно это было, что уж тут скрывать… Меня учили, что подобным образом держат себя только женщины легкого поведения. Конечно, где нам, сельским жителям, угнаться за лондонской модой, но право слово… Мистер Пенрок, ну скажите откровенно, по совести, что вы обо мне подумали бы, начни я так себя вести?

Пенрок невольно рассмеялся, представив, как Грейс Морланд кружится по гостиной, смеясь, краснея и хвастаясь милой смешной шляпкой. Ему и в голову не приходило, что его спутница ревнует; он замечал только, что она несет околесицу. Смеясь, Пенрок остановился у калитки. На сердце у него было тепло от мыслей о Фрэн. Его мечтательно-отсутствующий взгляд поразил Грейс до глубины души, и она вдруг завизжала, позабыв всякую осторожность:

– Вы бы сказали обо мне то, что надо было сказать о ней! Сказали бы, что я веду себя не лучше обыкновенной… обыкновенной… потаскушки!

Она рывком распахнула дверь коттеджа и, захлебываясь от рыданий, бросилась к себе в комнату.

Фрэн спустилась к ужину раньше леди Харт и Венис. Замерев на пороге, она окинула взглядом гостиную. У резного камина стоял Джеймс Николл с высоким стаканом в руке и вечным своим полусонным выражением. Когда Фрэн подошла к нему, он отчасти пробудился – по крайней мере настолько, чтобы заметить:

– Фрэн, ты похожа на орхидею. На самую роскошную каттлею. Как ты ухитряешься быть такой яркой в простом сером платье?

В последнее время ей с Джеймсом было как-то не по себе. Никогда не знаешь, принимать ли его всерьез. Она ответила тоном легкой шутки:

– Спасибо, моя радость! Нечасто приходится слышать от тебя такие замечательные слова.

– Сейчас услышишь нечто по-настоящему замечательное, если только остальные будут еще дольше собираться, – ответил он все с той же неспешностью. – Сегодня я впервые понял, что наш Пен положил на тебя глаз, и, опасаясь, как бы ты не поторопилась невзначай одарить его своей благосклонностью, я решил злоупотребить его гостеприимством и сообщить тебе, что я также в числе претендентов. Не знаю, догадывалась ты или нет. Коктейль будешь?

Фрэн, растерянно глядя на него, взяла коктейль.

– Пожалуй, мне сейчас это необходимо. Ты просишь моей руки?

– Попросил бы, будь у меня время, – ответил Джеймс, косясь на дверь. – Но тут довольно долгая история… Ты не против ее выслушать попозже, сегодня вечером?

– Ах, конечно! То есть «конечно» не в смысле «я согласна», а просто я, конечно, хочу услышать историю и… и… посмотрим, что тогда. Только мы же не можем взять и вдвоем куда-нибудь уйти сразу после ужина?

– Думаешь, Пенроку не понравится? Ты права. Наверное, не понравится. С другой стороны, я тут сочинил прекрасную речь и очень хочу ее произнести. Вот что: давай встретимся, когда все разойдутся по кроваткам? Выходи на террасу… А лучше в сад, прогуляемся при луне. Чудесный вечер для свидания.

Тут вошел Пенрок, а вскоре появилась и леди Харт.

– Милый Пен, мне, пожалуйста, хереса. Фрэн, что с тобой? Почему ты такая бледная?

– Быть такого не может; я целую банку румян извела. А где наш Черныш?

Вошли Венис и Генри. Азиз прибежал трусцой по пятам за дворецким.

– Иди сюда, вражеская собака! – воскликнула Фрэн, подхватив его на руки. – Какая вреднюга эта мисс Морланд! Говорит, не взяла бы такую собаку, потому что порода, видите ли, немецкая… Ах ты мое чудо!

Фрэн унесла песика в столовую, что-то нежно нашептывая ему в бархатное ушко.

Наконец все сели ужинать за старинный стол красного дерева: Пенрок – во главе, справа от него жизнерадостная леди Харт в пышном черном бархатном платье и съехавшем набок кружевном чепце, надетом, чтобы скрыть, как поредели мягкие белоснежные волосы; слева – Венис в сияющем ореоле светлых кудрей; далее Фрэн, непривычно притихшая и все еще чуточку бледная под слоем румян. Генри выдвинул теорию, что Азиз на самом деле – простой британский бульдог, в Германии был по заданию разведки, а потом вдруг ветер переменился…

Бунзен принес кофе.

– И еще, капитан Николл, сэр, вас к телефону.

– Меня? – удивился Джеймс. – Кто может знать, что я здесь? Ладно, пойду узнаю. Только бы не оказалось, что меня вызывают из отпуска!

Отсутствовал он долго – все успели выпить кофе и перейти к портвейну, а когда вернулся, выглядел слегка напряженно.

– Оказалось, ничего особенного. Просто… мне позвонили.

– Да что ты говоришь! – рассмеялась Венис.

Они перешли в гостиную и сели играть в баккара.

– Я, пожалуй, не буду играть, – сказал Джеймс, небрежно придвигая к каждому нужное количество спичек, служивших фишками. – Что-то голова разболелась. Лучше пройдусь.

Поверх голов ничего не подозревающей компании он одними губами напомнил Фрэнсис: «В саду, в одиннадцать».

А потому в половине одиннадцатого Фрэн, широко зевнув, объявила, что уже страшно поздно и пора бы всем ложиться спать. Поскольку обычно именно ради ее азарта все общество засиживалось за игрой до глубокой ночи, слова эти были восприняты с изумлением и даже отчасти с облегчением. Азиза вывели ненадолго на террасу – исключительно по делу, и пожертвовали один носовой платок на вытирание грязных лапок. Затем Венис отнесла довольного песика наверх. Пенрок с ключом в руке крикнул от входной двери:

– Джеймс уже вернулся?

Фрэн прижалась ухом к двери в комнату Джеймса и, перегнувшись через перила, крикнула в ответ:

– Говорит, он уже лег! Спать хочет, голова так и не прошла.

Пенрок запер дверь и медленно поднялся по лестнице.

– Надеюсь, это не грипп. Я и сам неважно себя чувствую. Может, загляну, спрошу, как он?

– Нет-нет, он не заболел! Просто, знаете, как это бывает, когда голова болит: хочется, чтобы тебя никто не трогал.

Фрэн решила завтра быть с Пеном поласковее, чтобы искупить эту ложь.

– Пен, скажешь Азизу «спокойной ночи»? – спросила Венис, поднося к самому его лицу черную мордочку. – Поцелуй дядю Пена, мой ангел! Вот умница… Правда, он милый?

– Деточка, не разрешай ему облизывать людей!

– Ну бабушка, ты совсем как эта Морланд! Пену нравится. Правда, Пен?

– Я без этого не засну! – со смехом ответил Пенрок, пятясь к своей комнате. – Спокойной ночи, Венис! Спокойной ночи, леди Харт! Спокойной ночи, Фрэн.

– Спокойной ночи, Азиз! – Фрэн прижалась щекой к мягкой собачьей шерстке. – Сладких снов, мое золотце! Венис, не забудь – завтра моя очередь! Спокойной ночи, мой хороший! Спокойной ночи, Генри! Спокойной ночи, бабушка…

Фрэн скользнула к себе в комнату и, закрыв дверь, прижалась к ней спиной.

Глава 2

Пенроку снился сон – будто он идет по длинному темному туннелю, а далеко впереди, на фоне света, виднеется женская фигурка. И почему-то невероятно важно увидеть лицо незнакомки. А ноги как свинцом налиты. Пенрок рванулся изо всех сил и наконец, выйдя на солнце, взял женщину за подбородок и начал поворачивать ее к себе, но тут сзади, в туннеле, раздался страшный шум. Пенрок обернулся посмотреть, что там грохочет, а когда снова глянул вперед, женщина исчезла… Он лежал в своей постели, замирая от необъяснимого дурного предчувствия, а в дверь громко стучали.

– Войдите!

Пенрок сел и включил ночник у кровати. Наверное, что-то случилось – на часах еще не было полуночи.

Вошла леди Харт в халате. Ее добродушное морщинистое лицо совсем побелело.

– Пен, вставай скорее! Случилось ужасное несчастье… Я… Мне страшно!

– Что такое? – Пенрок поспешно накинул халат и сунул ноги в домашние туфли.

– Там девушка… Бунзен ее нашел… Увидел… – Дрожа всем телом, леди Харт прислонилась к столбику кровати. – Пен, в саду у дороги лежит девушка, и она… На ней шляпка… Новая шляпка Фрэн…

– Шляпка? А где Фрэн? – холодея, спросил Пенрок.

– Ее нет в спальне… – Леди Харт пошатнулась, цепляясь за столбик. – И кровать не разобрана… Я сразу сюда бросилась. Пен… Ее нет в комнате…

Леди Харт, обмякнув, осталась лежать на полу без сознания.

Пенрок этого даже не заметил. Он уже мчался по лестнице, прыгая через три ступеньки. Кое-как отпер входную дверь и выбежал в залитый луной сад. От страха мутилось в голове. Посреди лужайки его встретил бледный Бунзен с выпученными глазами.

– Сюда, сэр! Там, у калитки… Господи, ужас… Она… Ее голова…

Она лежала в канаве – там, где дорогу пересекал ручей. В лунном свете все было отчетливо видно: неестественно вывернутые ноги, заведенные за спину руки и голова… Отрубленная голова криво приставлена к шее, а на голову нахлобучена дурацкая новая шляпка Фрэн. Все в глазах заволокло кровавым туманом. Пенрок зажмурился от ужаса. Ноги у него подломились, и, рухнув на колени, он пополз к жуткому телу. Отбросил непристойно легкомысленную шляпку, отвел в сторону слипшиеся, темные от засохшей крови волосы и, с трудом поднявшись, едва дошел до края канавы, а там упал снова, и его вывернуло наизнанку.

Но из-под спутанных, пропитанных кровью волос, искаженное смертной гримасой, ему явилось не прелестное личико Франчески. И тело, и отрубленная голова принадлежали Грейс Морланд.

К возвращению Пенрока леди Харт уже очнулась и со страхом ждала его, присев на краешек кровати.

– Это Грейс Морланд, – сразу же сказал Пенрок. – Ее убили. Надо найти Фрэн.

Леди Харт чуть снова не лишилась чувств, но кое-как справилась с собой и, пошатнувшись, встала на ноги.

– Слава богу, это не Фрэн! Я так испугалась… Мысли путаются… Я тут, кажется, в обморок упала. Сидела потом, старалась взять себя в руки. Заглянем еще раз к ней в комнату!

Фрэн крепко спала, свернувшись, как котенок. Когда зажегся свет, она пошевелилась и раскрыла сонные глаза.

– Кто там? Что? Бабушка! Что такое, воздушный налет?

Леди Харт застыла, как громом пораженная.

– Фрэнсис! Давно ты здесь?

– Что значит – давно? – Фрэнсис села в постели, отбрасывая назад черные кудри. – Всю ночь. То есть как легла, так и сплю.

Пенрок тоже переступил порог.

– Случилось несчастье с Грейс Морланд. Она… Словом, ее убили.

– Грейс Морланд убили? Как это – убили?

От пережитого ужаса Пенрок сделался раздражителен.

– Очень просто – голову отрезали! – рявкнул он.

Венис в халатике выглянула из своей комнаты, прижимая к груди таксу.

– Что тут за крики? Случилось что-нибудь? Воздушный налет?

– Грейс Морланд отрезали голову, – ответила Фрэнсис и залилась истерическим смехом.

Леди Харт, предостерегающе взглянув на Пенрока, села на край кровати и обняла внучку.

– Тише, моя дорогая, успокойся. Ты разволновалась до неприличия. Венис, у нас в саду нашли бедняжку мисс Морланд. Пен только что ходил смотреть.

В комнату бесшумно вдвинулся Генри Голд – темноволосый, чуточку таинственный, обвел быстрым взглядом лица.

Венис бросилась к нему:

– Генри, Грейс Морланд убили!

– Грейс Морланд? Она же была у нас сегодня. Как ее могли убить?

– Убили, представьте себе, – резко проговорил Пенрок, выведенный из себя их бестолковыми репликами. – Она лежит в канаве у дороги. Ей отрезали голову, точно так же, как судомойке прошлым летом. Там сейчас Бунзен, я ему на подмогу садовника отправил.

– В полицию звонили? – спросил Генри.

– Не сообразил. В самом деле, надо позвонить. А врача вызывать?

– Нет, если она точно мертва. Полицейские сделают все, что нужно.

– Она точно мертва, – свирепо ответил Пенрок, снова вспомнив жуткий труп в канаве. – Ее голова… Слушайте, Генри, может, позвоните вместо меня в полицию? Мне немного нехорошо…

Двигаясь как автомат, он прошел к себе в спальню и закрыл дверь.

Деревня Пиджинсфорд – горсточка маленьких домиков и лавчонок вокруг усадьбы, которую здесь называют «Большой дом». Никак не получалось втолковать единственному констеблю, что мисс Морланд убита и ее труп лежит у дороги возле дома мистера Пенрока. В конце концов Генри Голд попросту предложил констеблю немедленно прийти на место происшествия, а сам позвонил в полицейский участок соседнего городка Торрингтон – пятнадцать миль от Пиджинсфорда. Инспектор Кокрилл без большого интереса ответил, что приедет через полчаса.

Тем временем Фрэн настояла на том, чтобы разбудить мелодично храпевшего Джеймса. Склонившись над ним, она потрясла его за плечо.

– Проснись, Джеймс! Проснись!

– Чткое? – отозвался Джеймс, вновь натягивая одеяло до подбородка.

– Джеймс, просыпайся! Случился такой ужас! Пожалуйста, проснись!

Леди Харт, подойдя к умывальнику, смочила губку водой.

– Вот, попробуй! По моему опыту, безотказный способ.

Фрэн, сжалившись над Джеймсом, часть воды отжала и осторожно провела губкой по лицу спящего. Растрепанный спросонья Джеймс рывком сел, хлопая глазами.

– Эй, в чем дело? Вы что делаете, черт возьми?

– Если ты тоже спросишь про воздушный налет, я закричу, – предупредила леди Харт.

– Случилось ужасное несчастье, – повторила Фрэн. – Мисс Морланд убили. Там, в саду.

– Грейс Морланд? – растерянно переспросил Джеймс.

– Да! Ее убили, бедняжку. Сейчас явится полиция, будут всех расспрашивать. Они захотят узнать, где мы были всю ночь и тому подобное. Мы-то, конечно, все спали в своих постелях, но все-таки решили тебя разбудить и рассказать, что происходит…

По лицу Джейса мелькнула слабая улыбка.

К тому времени, как вернулся от телефона Генри, все сидели в гостиной в торжественном молчании.

– Ну вот, я позвонил в полицию. Еле дозвался кого-то осмысленного. В конце концов попросил вызвать Коки – он уже едет. – Генри из приличия делал скорбное лицо, сдерживая азарт. – А кто нашел тело?

– Я, – вздрогнув, ответила леди Харт. – Вернее, Бунзен ее нашел и сказал мне, а я сказала Пену. Я услышала шум, выглянула, а на террасе Бунзен бросает камешки в окно Пена – оно рядом с моим. Я спросила, в чем дело, а Бунзен ответил, что в саду у дороги, рядом с воротами, лежит девушка или женщина… Кажется, он сказал «молодая леди». Бедный старый Бунзен был совсем расстроен и запыхался страшно – бежал, наверное, через весь сад, чтобы сообщить Пену.

– Почему же сразу не пошел к нему?

– Так парадная дверь на ночь запирается, а до черного хода вокруг дома еще бежать и бежать, что тут непонятного? Генри, не перебивай! Рассказывай дальше, бабушка!

– Я спросила: «Что за женщина?» – а он сказал, что не знает. У нее лицо было закрыто волосами. Он только увидел, что на ней шляпка Фрэн.

– Моя шляпка?! – вскрикнула Фрэн.

– Так сказал Бунзен. Он ведь видел тебя в этой шляпке, когда подавал на стол. Наверняка он ошибся – откуда у мисс Морланд твоя шляпка? Но я-то, конечно, подумала, что это ты там лежишь, и я… Словом, я пошла и разбудила Пена, – немного сбивчиво закончила леди Харт.

Никто не обратил внимания на эту заминку.

– Ах, наверное, Бунзен ошибся! – взволнованно воскликнула Фрэн. – У нее никак не могло быть моей шляпки. Шляпку я оставила на столике в холле – сейчас пойду проверю.

Фрэн выбежала на лестницу и перегнулась через перила. Шляпная картонка стояла открытая и пустая. Крышка лежала на стуле, возле нее валялся обрывок папиросной бумаги. Генри встал рядом с Фрэн и тоже посмотрел.

– Кажется, она пропала.

Инспектор Кокрилл выглядел намного старше своих лет: невысокий темнолицый человечек с глубоко посаженными глазами, широким умным лбом, орлиным носом и гривой пушистых белоснежных волос. Мягкую фетровую шляпу он носил слегка набекрень, словно вот-вот начнет декламировать байроновское «Прощание Наполеона». В Торрингтоне и окрестных деревушках все его называли Коки. Говорили, что под желчной внешностью инспектора скрывается золотое сердце, хотя иные с горечью добавляли, что сердце это такое крошечное и докопаться до него так трудно, что не стоит и стараться. Пальцы его правой руки потемнели от никотина, став похожими на мореное дерево.

Он был глубоко потрясен, увидев у дороги несчастное изломанное тело. Инспектор знал Грейс Морланд еще маленькой девочкой. Отец мисс Морланд венчал его когда-то (причем произнес небольшую речь, оказавшуюся впоследствии неоправданно оптимистичной), затем похоронил жену инспектора, умершую родами. Ребенка в скором времени похоронил тоже, а вместе с ним все надежды инспектора, да и большую часть веры и милосердия. Грейс, когда подросла, поглядывала на инспектора, хоть и без особого воодушевления, считая его не ровней себе по происхождению и воспитанию. Он же нисколько не обижался, считая ее сентиментальной дурочкой. Но такой ужасной смерти она не заслужила, бедняжка! И голова… Инспектор бережно поднял отрезанную голову за волосы.

Светало, когда усталый инспектор вошел в гостиную. Леди Харт и девочки сидели, прижавшись друг к другу, на диване. Венис держала за руку Генри, а Фрэн сидела одна – именно потому, что желающих ее утешать было слишком много. На коленях у нее спал Азиз. Взволнованная горничная подала крепкий черный кофе.

Кокрилл тоже взял чашку.

– Не пошлете ли кофе моим людям в саду, мистер Пенрок? Сочувствую вам; такое потрясение.

Пробежавшись взглядом по лицам, инспектор подумал: «Одна из барышень при всем потрясении не забыла накраситься. А может, не успела снять макияж? Любопытно…»

Пенрок осторожно спросил:

– Инспектор, а как насчет домашних мисс Морланд? Вы, конечно, знаете ее служанку, старую Тротти. Для Тротти случившееся будет страшным ударом. Надо бы ей сообщить, как вы думаете?

Кокрилл иронически взглянул на него:

– О да, я об этом подумал.

Пенрок вспыхнул:

– Простите, я не хотел вам указывать.

– Ничего страшного, – улыбнулся Кокрилл. – Но вы не беспокойтесь, я обо всем позабочусь. А теперь скажите: кто-нибудь из вас что-нибудь знает об этой истории?

– Милый Коки, откуда? – воскликнула Фрэнсис.

Они с Венис знали инспектора с детства.

Кокрилл посмотрел на нее в упор, затем вытащил табак, листок бумаги и свернул себе корявую сигарету.

– Мистер Пенрок, а почему ваш дворецкий возвращался домой в полночь?

– Он ездил к сестре, в Тенфолд, – ответила Венис.

– Так и есть, инспектор. Я ему разрешил отлучиться после ужина. Сестра у него болеет, а тут позвонили, сказали, что ей стало хуже. Пока мы вас ждали, Бунзен рассказал, что она очень плоха и он задержался, вызывал доктора Ньюсома из Торрингтона. Знал, что я не буду возражать. Он у меня уже много лет служит и, в сущности, делает все, что ему заблагорассудится.

– И вы может подтвердить, что у него в самом деле есть больная сестра в Тенфолде?

Пенрок даже растерялся.

– Господи, да! Вы на что намекаете? Я и сам ее видел на днях. Спросите Ньюсома, пусть он скажет!

– Хорошо-хорошо, я просто спросил, – миролюбиво отозвался инспектор. – Итак, дворецкий обнаружил несчастную и сообщил вам, леди Харт, верно?

Леди Харт, уже немного придя в себя, добавила драматизма в повесть о своем пробуждении:

– …И тогда я бросилась к мистеру Пенроку, разбудила его и рассказала о случившемся… А потом, кажется, упала в обморок.

– Я побежал в сад, – продолжил рассказ Пенрок, протягивая горничной чашку за новой порцией кофе. – Увидев, что там мисс Морланд, я оставил Бунзена рядом с телом и нашел еще одного человека ему в помощь, затем вернулся в дом, и мы с леди Харт разбудили остальных.

– В каком порядке? – осведомился Кокрилл, стараясь не задерживать взгляд на макияже Фрэн.

– Собственно говоря, Венис и мистер Голд сами проснулись. А мы сперва заглянули к Фрэн…

– Почему именно к ней, а не, скажем, к капитану Николлу?

– Потому что ее комната ближе. Прямо напротив спальни мистера Пенрока, – быстро ответила леди Харт, не глядя на Пенрока. – Вот мы туда и зашли сразу же. Моя внучка лежала в постели и спала. Потом подошли Венис с мужем, и в конце концов мы разбудили Джеймса. Еле растолкали, он так крепко спал… Тут мы заметили, что шляпка пропала…

Леди Харт вдруг запнулась.

– Шляпка? – насторожился Кокрилл. – Какая шляпка?

– Видите ли, инспектор, тут очень странная история, – волнуясь, ответил Пенрок. – Сегодня… То есть уже вчера, – поправился он, глядя на часы, – Фрэн прислали новую шляпку. Она оставалась в коробке, на столике в прихожей. Вы наверняка обратили внимание, что у мисс Морланд… э-э… на голове… была шляпка с цветами. Так вот, это шляпка Фрэн.

– Когда я ее видел, шляпы на голове не было, – задумчиво ответил Коки.

– Как так? Я же уверен… – Пенрок прижал ко лбу ладонь. – Ах да, точно, я ее снял, наверное. Теперь вспоминаю, я ее отбросил в сторону, чтобы разглядеть лицо. Я так испугался, что это Фрэн лежит в канаве… Хотел скорее увидеть лицо.

– Почему вы решили, что это Фрэн? – заинтересовался инспектор.

– Из-за шляпки, конечно! – резким тоном ответила леди Харт.

– А, да-да, из-за шляпки. А на самом деле Фрэн спокойно спала в своей постели?

– Да, – ответили хором Пенрок, леди Харт и Фрэнсис.

– И капитан Николл тоже спал в своей постели. А вы, Венис?

– Коки, я тоже спала, естественно.

– А вы, мистер Голд? Вы были вместе с Венис?

– Вообще-то я спал в гардеробной, но если вы намекаете… – с жаром начал Генри.

– Ладно-ладно, я просто спросил.

Инспектор коротко записал, кто где находился, начиная с того времени, когда они в последний раз видели мисс Морланд, а затем стал прощаться.

– Я сейчас еще раз зайду в Пиджинсфорд-коттедж…

Пенрок отметил про себя это «еще раз».

– …А с утра пораньше снова к вам. Я оставлю человека дежурить в холле. Вы не против, мистер Пенрок?

– Нет, конечно. А почему в прихожей? Что там сторожить? Там ничего нет.

– Вот именно это я и хочу посторожить, – отозвался Коки, вставая и нахлобучивая набекрень свою старую потертую шляпу. – Ничего – крайне интересный предмет, особенно в шляпной картонке. – И с этими словами инспектор, тяжело ступая, скрылся в ночи.

Все разошлись по своим комнатам, но спать ложиться было невмочь, и вскоре они снова собрались на площадке лестницы: кто присел на подоконник, кто – на большой дубовый сундук. Фрэн сидела на верхней ступеньке, держа на руках Азиза и глядя вниз, где сонный констебль охранял пустую шляпную картонку. Шляпка! Все вертится вокруг шляпки. Почему это бедное тело еще и выставили на посмешище посредством нелепой крошечной шляпки Фрэн? В голову лезли безумные мысли о загадочных вендеттах, о странных верованиях и суевериях – а потом с невероятным облегчением все вспомнили о судомойке в лесу. Маньяк, ну конечно! Тоже хорошего мало, но, хоть и нелепо такое говорить, по крайней мере мысль здравая. Маньяк нанес новый удар и по какой-то необъяснимой причуде больного мозга украсил труп жертвы первой же яркой вещицей, что подвернулась под руку. Но у кого под рукой могла оказаться шляпная картонка на столике в прихожей?

Генри в сотый раз спросил:

– Входная дверь точно была заперта?

– Разумеется! – сердито ответил Пенрок. – Вы все видели, как я ее запирал. Я еще помню, когда ночью хотел выйти из дома, ключ застрял в замке…

Такая обыденная мелочь, ключ не поворачивается в замке, а тем временем сердце сжимается от страха, что сейчас он увидит Фрэн, свою любимую, в грязной канаве, с отрезанной головой… Разве такое забудешь?

– А двери в сад? – Фрэн прислонилась к перилам, закуривая сигарету. – Во всех комнатах нижнего этажа – стеклянные двери… И в гостиной, и в столовой по другую сторону, и в библиотеке… Может, какая-то из них осталась открытой?

– Вряд ли Бунзен недосмотрел, – с сомнением отозвалась Венис.

Бунзен служил у отца Пенрока с тех давних пор, когда сам Пенрок был еще маленьким. Сестры Харт выросли под взглядом его добрых голубых глаз, и кроме этих троих людей, да еще своей сестры в Тенфолде он никого не любил в целом мире. К Пенроку обращался почтительно-сдержанно, а уж Фрэн и Венис были радостью его сердца. Он целыми днями придумывал для них маленькие приятные сюрпризы, мечтал о счастливом будущем для своих обожаемых барышень и не уставал любоваться их милыми причудами. Славный старик с круглым розовым морщинистым лицом и аккуратной каемкой серебристых волос вокруг лысины всегда бывал безупречно одет, если не считать ботинок, растянутых и надрезанных, чтобы не так болели мозоли; поэтому дворецкий всегда выбирал брюки подлиннее. Вся его жизнь прошла на службе семейству Пенрок; если и был за воротами Пиджинсфорда широкий мир, для Бунзена он не представлял интереса. И вправду, едва ли Бунзен мог оставить ночью хоть одну дверь не на запоре.

– Может, все-таки спросим его? – предложила Фрэн, вскакивая на ноги.

Они с Пенроком нашли дворецкого в кухне – старик сидел за столом, уставившись на чашку горячего чая. Бунзен поднял на хозяина измученный взгляд.

– Что же вы спать не ложитесь? – участливо спросил Пенрок.

Старик с трудом встал.

– Не могу, сэр. Так и вижу бедную леди. Вы, сэр, уже заранее знали, и то вам дурно сделалось, а я… так вот и наткнулся на нее по дороге. Никак не опомнюсь. Правда, я поначалу-то не понял, что голова у нее отрезана, мистер Пенрок, сэр, а не то и до дома, наверное, не дошел бы. Но я решил, что это мисс Фрэн лежит. Волосы темные и шляпка… Помоги мне боже, я думал, это мисс Фрэн… – Он закрыл лицо руками, однако вскоре справился с собой и начал извиняться: – Вы уж простите, милая моя мисс Фрэн, что я такое при вас говорю!

– Ах, что вы, Бунзен, не извиняйтесь! Постарайтесь обо всем этом не думать, вот и все. И чаю лучше не пейте, а то совсем не заснете.

– Ложитесь в постель и примите аспирину, что ли, – сказал Пенрок. – Утром поспите подольше. Кухарка и горничные без вас справятся. Только скажите, Бунзен: вы вчера заперли все двери, как обычно?

– Да, сэр, как полагается. Кроме входной двери, конечно. Ее я всегда вам оставляю.

– А окна и прочее? Не бойтесь, говорите. Было бы легче знать, что кто-то чужой мог пробраться в дом.

– Нет, сэр, я все запер, прежде чем ехать в Тенфолд.

Бунзена глубоко потрясла одна только мысль о том, что он мог оплошать в таком важном деле. Чтобы он оставил окна-двери нараспашку, да еще в такое время, когда кругом только и говорят о вторжении!

– Я и черный ход запер. Когда вернулся, открыл своим ключом. Давайте еще раз все осмотрим, сэр, если сомневаетесь! Увидите, все в полном порядке.

Констеблю, который вслед за ними пришел в кухню, явно не улыбалось тащиться на обход.

– Инспектор уже все осмотрел, – объявил он, грозно шмыгая носом. – Все заперто, честь по чести.

– Спасибо, – ответил Пенрок, хотя известие его не обрадовало.

Если дом всю ночь был надежно заперт, как в него пролез маньяк? И если все-таки пролез, что ему было нужно? Не за шляпкой же он пришел – о ней никто не знал, кроме самого Пенрока и его гостей.

Фрэн, видно подумав о том же, спросила:

– Бунзен, а вы никому не рассказывали про мою шляпку? Слугам или, может, в Тенфолде кому-нибудь?

– Нет, мисс Фрэн. С чего бы я стал рассказывать?

– Я понимаю, как это глупо звучит, а все-таки? Может, чтобы развлечь вашу сестру…

– Ни слова никому не говорил, мисс, – твердо ответил Бунзен. – Точно не говорил, ни там, ни дома. Хотя рассказать есть о чем. Вы в этой шляпке, мисс, были прямо как картинка, осмелюсь заметить. Мисс Фрэн ее примерила перед зеркалом в холле, сэр, – пояснил он Пенроку. – И спрашивает: «Бунзен, как вам?» А я говорю: «Загляденье, мисс». Правда, мисс Фрэн? Потом зашел на кухню, а там кухарке только что сообщили по телефону, что моей сестре опять хуже стало, и после того я ни о чем другом думать не мог – кроме работы, конечно. Только подал кофе и сразу на велосипеде поехал в Тенфолд. Все остальное у меня из головы как вышибло.

– Ну хорошо, Бунзен, ложитесь-ка спать. Простите, что вас растревожил. Это все пустяки. Спокойной ночи! И утром не спешите вставать, отдохните как следует. Горничные обо всем позаботятся.

– Спокойной ночи, милый Бунзен! – Фрэн коснулась руки старика. – Спите крепко! И постарайтесь… не думать ни о чем.

Улыбнувшись Бунзену, она ушла наверх вместе с Пенроком.

Почти все уже легли спать. Венис выглянула из своей комнаты:

– Пен, а может, мы оставили дверь в сад открытой после того, как вечером выпускали Азиза?

– Я сам закрыл эту чертову дверь, – мрачно ответил Пенрок.

Фрэн совсем поникла.

До чего же неудачно, что они с Джеймсом именно в эту ночь тайком разговаривали в саду! А дверь черного хода оставили открытой, чтобы потом незаметно вернуться. Конечно, с убийством это никак не связано. Просто маньяк, наверное, вошел в дом неведомо зачем, увидел на столе шляпную картонку, забрал шляпку и украсил ею мертвое тело. Или, может, сама мисс Морланд?.. Но откуда ей было знать, что черный ход несколько минут оставался незапертым? И зачем ей шляпка? Мисс Морланд ее так ругала. Сказала, что даже мертвой в канаве не хотела бы в этой шляпке показаться людям на глаза…

А теперь она мертва. И лежала в канаве, в этой самой шляпке. И если смотреть правде в лицо – а Фрэн от правды никогда не пряталась, – слова мисс Морланд слышали всего шесть человек: сама Фрэн, ее сестра-близнец, ее вторая половинка Венис; бабушка, заменившая им обеим и мать, и отца, и лучшего друга, и Пен – милый Пен, самый добрый и честный из людей, и Генри, кого Венис так отчаянно любит, и Джеймс. Джеймс обнимал ее тогда в саду, прижимал к себе сильно, до боли, и обрушил на нее море любви и тоски… Вечно сонный Джеймс – проснулся наконец.

Венис, бабушка, Пен, Генри и Джеймс. Больше никто тех слов не слышал.

Глава 3

Наутро за завтраком царила гнетущая атмосфера. Все, как и Фрэн, лежа без сна, сложили два и два и сделали примерно те же выводы. Время от времени в столовую доносились громкие голоса и топот: подручные Коки заполонили дом и подвергли его тщательному досмотру. В холл обитателям дома выходить запретили, так что в столовую они добирались кружными путями. Таким же путем туда явилась молодая леди, которую Бунзен представил неодобрительным тоном:

– Мисс Ле Мэй, сэр, с разрешения инспектора Кокрилла.

В серо-зеленых глазах мисс Ле Мэй искрилось любопытство. Сама она была миниатюрное создание с худенькой энергичной фигуркой и выразительными смуглыми руками. Густые волосы, рыжие от природы, с помощью искусства превратились в каштановые, а подстрижены были так коротко, что напоминали вязаную шапочку, которая плотно обтягивает голову. Поверх волос мисс Ле Мэй повязала яркий шарф, закрепив его концы парой громадных золотых шпилек. Выглядела она довольно стильно, однако все моющие средства в мире не помогли бы ей создать впечатление чистоты. Мисс Ле Мэй была характерной актрисой и довольно успешно пробивала себе дорогу в театрах Вест-Энда. Кроме того, она была двоюродной сестрой Грейс Морланд.

Пенрок встал, чтобы поздороваться.

– Мисс Ле Мэй! Я и не знал, что вы здесь. Или вы только сейчас приехали?

– Я приехала вчера вечером, – коротко ответила Пайпа, небрежно помахивая рукой. – Доброе утро, леди Харт! Привет, Венис! Привет, Фрэн! О, привет, Джеймс!

– Привет, Пайпа, – ответили все, растерянно глядя на нее.

Пенрок предложил ей сесть.

– Спасибо, – ответила она, хладнокровно усаживаясь за стол. – А можно мне кофе? Слушайте, вот ведь какая петрушка с бедолагой Грейс, правда?

– Ужасно, – ответил Пенрок, вновь разволновавшись.

– Когда я вчера приехала, она была какая-то взвинченная. Я подумала, это от неожиданности. Вы же знаете, она любила разводить панику из-за всякой ерунды. Ее нужно было за два месяца предупреждать, что приедешь, но я сама только вчера вдруг решила и собралась. Не тратить же девять пенсов на телеграмму! Цены военного времени – это кошмар какой-то.

– Вы могли позвонить сюда, мы бы с удовольствием ей передали, – сказал Пенрок.

В Пиджинсфорд-коттедже не было телефона.

– Ага, междугородний звонок ненамного дешевле телеграммы обойдется. Да и мне просто в голову не пришло.

– Так вы говорите, она казалась расстроенной?

– Лицо зареванное, и нервы на взводе. Около восьми вечера дело было.

– Когда вы ее в последний раз видели? – раздалось сразу несколько голосов.

– Боже мой, вы прямо как старина Кокрилл! Он сегодня явился ни свет ни заря, вытащил нас из постели и задавал самые невероятные вопросы. В конце концов мы выяснили, что в последний раз видели ее в начале двенадцатого, когда спать ложились. Тротти дала мне горячего молока с печеньем каким-то и понесла то же самое Грейс, а когда вернулась, сказала, что Грейс сама не своя, бегает по комнате кругами, как курица с отрезанной головой… Ах, господи! – Пайпа прижала ко рту ладонь, округлив глаза в комическом испуге. – Какое неудачное сравнение!

– Пожалуйста, продолжайте, дорогая, – сказала леди Харт, хотя Пайпа вовсе не была ей дорога.

– В общем, она там хлопала крыльями и повторяла, что кого-то теперь держит в кулаке, или что-то вроде этого.

– Что это может значить? – изумилась Фрэн.

– Бог ее знает… Она сказала «кое-кто у меня в кулаке» – довольно-таки неопределенно, да еще в пересказе Тротти. А что за история со шляпкой? – вдруг спросила Пайпа.

Все утро о шляпке никто и слова не промолвил, словно ее значение было слишком глубоким и опасным, чтобы поминать о нем всуе. От бесцеремонного вопроса Пайпы все разом застыли.

Пенрок спросил:

– Разве инспектор вам не рассказывал?

– Он мне задал кучу дурацких вопросов. Откуда мне что-то знать о какой-то шляпке Фрэн?

А может, она и знала, подумала Венис, и черная туча в ее душе мигом развеялась. Вот спасение от ужасных мыслей, приходящих в предрассветный час, когда жизненная энергия идет на убыль и чувство юмора изменяет. Грейс вполне могла все рассказать своей кузине Пайпе, да и старой служанке Тротти. А уж Тротти могла насплетничать половине деревни. Десятки людей, наверное, знали о словах Грейс Морланд насчет шляпки. В милой, такой привычной столовой с белыми стенами и льющимся в высокие окна бледным светом зимнего солнца Венис вдруг стало совершенно ясно, что случилось всего лишь простое совпадение. Мисс Морланд забрала шляпку для каких-то своих целей – может быть, назло Фрэн. А по дороге через сад на нее напали, убили и бросили в канаву. И совсем нет места ужасным, темным подозрениям, о которых даже Генри рассказать невозможно. Никто из дорогих ей людей не замешан, все легко, и ясно, и вполне объяснимо.

Венис с живостью повернулась к Пайпе Ле Мэй:

– Мисс Морланд говорила вам или Тротти про шляпку Фрэн? Ей эта шляпка не понравилась. Мисс Морланд ее назвала глупой и легкомысленной, и даже когда с Пеном прощалась у своего дома, что-то ему говорила в том же духе… Должно быть, она и Тротти сразу рассказала…

– Не знаю, меня при этом не было, – равнодушно ответила Пайпа. – Мне она ничего не говорила, а Тротти уверяет, что и ей тоже. А что, разве это важно?

Леди Харт видела, что Фрэн расстроилась. Ужасно, что ее смешную шляпку использовали для такой чудовищной цели. Выходило, будто сама Фрэн каким-то образом виновата в том, что бедную бестолковую Грейс Морланд не просто убили, а еще и надсмеялись над ней.

Чтобы сменить тему, леди Харт сказала:

– Пайпа, а зачем вы приехали? Я думала, вы сейчас выступаете в ревю?

– Случилось несколько выходных, – беспечно ответила Пайпа. – У нас новая система – играем по очереди, так, чтобы два раза подряд не было одинакового состава. Это привлекает публику: зрители знают, что увидят и знакомых артистов, и новых тоже, как и новые номера. А главное, всегда можно урвать свободный день-два, если понадобится.

Все невольно подумали о том, что для Пайпы не было никакой необходимости урывать пару свободных дней ради поездки к кузине Грейс. Она и так еще со школы приезжала сюда каждое лето. Деревушка Пиджинсфорд расположена поблизости от моря, у Грейс имелась машина, хоть и крошечная, и погостить месяц у кузины ничего Пайпе не стоило. А среди зимы здесь не бывает никаких развлечений, кроме заседаний женского клуба в Тенфолде да чаепитий у священника.

Джеймс Николл знал Пайпу лучше других – когда-то она охотно каталась с ним на парусной лодке «Зеленые рукава» и оставалась выпить вместе пива, когда компания из Пиджинсфорда чинно отправлялась домой.

Быть может, по праву такого давнего приятельства он вдруг спросил:

– Послушай, э-э… Пайпа. А что ты делала вчера вечером, от половины десятого до одиннадцати?

Кофейная чашечка Пайпы резко звякнула о блюдце. Но замешательство продлилось не дольше секунды. Пайпа ответила спокойно:

– Мне стало скучно с Грейс и Тротти. Я вышла прогуляться по саду. При луне там красиво – заснеженные холмы и все прочее. Вы уж простите, мистер Пенрок: я, кажется, забрела на вашу территорию. Вечно путаюсь, что относится к вашей усадьбе, а что к коттеджу. Сад принадлежит вам, правильно?

– Здесь все принадлежит мне, – коротко ответил Пенрок. – А коттедж мисс Морланд у меня арендовала.

– Ты кого-нибудь видела в саду? – спросил Джеймс.

Имущественные вопросы его, судя по всему, не интересовали.

– По-моему, там прогуливался еще один человек, – с готовностью ответила Пайпа. – Хотя, может, мне и показалось. Я его толком не разглядела, просто видела, что кто-то ходит. Конечно, я рассказала об этом полиции.

В половине одиннадцатого, подумала леди Харт, все они в гостиной играли в карты – то есть все, кроме Джеймса. Он сказал, что у него болит голова, и пошел подышать воздухом. Правда, к одиннадцати вернулся и лег спать. Так сказала Фрэн. Крикнула сверху, перегнувшись через перила: «Говорит, он уже лег! Спать хочет, голова так и не прошла». В одиннадцать Грейс Морланд была еще жива.

Джеймс сказал:

– Должно быть, это меня ты видела в саду. Я там… гулял. Странно, что мы разминулись. Конечно, все это ничего не значит, но полицейские наверняка будут расспрашивать.

– Уже расспрашивали, – весело подмигнув, ответила Пайпа.

Полицейские продолжали расспрашивать. Инспектор Кокрилл с темными от бессонницы кругами возле блестящих птичьих глаз повесил фетровую шляпу в прихожей – туда уже вновь открыли доступ всем желающим – и обосновался в библиотеке, вызывая к себе по очереди обитателей дома. Покончив с этой частью расследования, он созвал всех вместе и произнес небольшую речь:

– Итак, леди и джентльмены, я не задержу вас надолго. Дело это ужасное, и я вам очень благодарен за помощь. Насколько мы смогли установить, убийство было совершено между одиннадцатью вечера, когда горничная мисс Морланд в последний раз видела свою хозяйку, и полуночью, когда дворецкий обнаружил тело. За это время из прихожей забрали шляпку, позднее найденную вместе с телом. Имеются сведения… – тут он почти незаметно подмигнул Фрэн, – что в одиннадцать часов шляпная картонка, по всей видимости нетронутая, находилась здесь, на столике. Начиная с этого времени все двери и окна дома были заперты изнутри на замки и засовы. После преступления я обнаружил их также запертыми изнутри.

Инспектор сделал многозначительную паузу и скрутил себе сигаретку.

– Это же невозможно, Коки! – сказала Фрэнсис. – И потом, о шляпке никто не знал.

– Очень многие знали, – сурово поправил Коки. – Вы сами знали. Знала леди Харт, знали Венис, мистер Голд и капитан Николл. И дворецкий.

– И все остальные слуги, без сомнения, – прибавила леди Харт.

– А! Слуги! – живо откликнулся инспектор. – Я как раз собирался к ним перейти. Леди и джентльмены, позвольте вам сообщить, что прислуга Пиджинсфорд-хауса никак не связана с преступлением. Еще до одиннадцати у кухарки разболелись зубы и болели долго после полуночи. Что оказалось весьма удачным, поскольку все суетились вокруг нее с гвоздичным маслом, горячими полотенцами и, надо думать, стаканчиками бренди. Во всяком случае, постоянно были друг у друга на виду, почти не отлучаясь, так что об убийстве никто даже подумать не успел бы. Дворецкий, конечно, знал о шляпке, но минут в двадцать – двадцать пять двенадцатого он только-только выехал из Тенфолда на велосипеде. И если он за тридцать пять минут одолел четыре мили по холмам, где еще снег лежит, выманил бедную леди из коттеджа, убил, принес шляпку, нахлобучил ей на голову и добежал через сад к дому звать на помощь – что ж, одно могу сказать: для своего возраста он в прекрасной спортивной форме. Мне, например, такие подвиги не по силам.

Кокрилл бросил на дворецкого суровый взгляд, словно был сильно обижен его физическим превосходством. Бунзен в ответ благодарно улыбнулся дрожащими губами.

– Что касается престарелой служанки в коттедже, – продолжал инспектор, принимаясь за очередную самокрутку, – думаю, вы все согласитесь, что о ней речи нет. – Кокрилл обвел взглядом присутствующих, как будто кто-то мог возразить. – Итак, она исключается. Дворецкий исключается. Прочие слуги исключаются. Остаются всего шестеро человек, знавших о шляпке и в силу этого попадающих под подозрение. Вы уж меня простите, но таковы факты. А от фактов прятаться бесполезно.

– Коки, а как же маньяк? Тот, что в прошлом году убил девушку в лесу?

– Дойдем и до маньяка, – хмуро ответил Кокрилл и добавил, будто невзначай: – Вы все и тогда были здесь, правильно?

– Да, мы гостили у Пена. А Джеймс остановился в деревне, в «Черном псе».

– А мисс Ле Мэй? Вы не помните, она тогда гостила в коттедже?

– Почему вы задаете такие вопросы, инспектор? – встревожилась леди Харт.

– Да так, просто спросил. – Потемневшие от никотина пальцы инспектора вертели сигарету. – А все-таки любопытства ради – была она здесь в то время?

– Не понимаю, с чего вы взяли, что нам интересны обстоятельства жизни этой девицы… Впрочем, я помню, что ее тогда здесь не было. Верно, дети? Она уехала за границу, на гастроли со своей труппой. Я только потому запомнила, что ей потом очень трудно оказалось вернуться, из-за войны.

Судя по выражению лица, леди Харт сожалела о том, что мисс Ле Мэй вернуться все-таки удалось.

– Так-так… Стало быть, два преступления, – продолжил Коки совсем другим тоном, внимательно разглядывая сигарету. – В самом деле, можно подумать, что между ними существует связь, верно?

– Сходство только в том, что оба раза жертве отрезали голову!

– А разве этого мало? – насмешливо спросил инспектор.

– Ах, конечно… Вы хотите сказать, что оба убийства совершил один и тот же человек?

– Полной уверенности нет, Фрэн. Мог совершить.

– Инспектор, дело-то простое, – вмешался Генри. – Мы все решили, что прошлогоднее убийство совершил бродяга, маньяк-безумец. Если он снова нанес удар, при чем тут Пиджинсфорд-хаус? Зачем говорить, что на нас падает подозрение?

– Если вы решили, что он бродяга и к тому же маньяк, это еще не значит, что к тем же выводам пришла полиция, – спокойно ответил Кокрилл. – Такая возможность существует, однако если убийца и был маньяком, то, мягко говоря, весьма необычным. Девушку связали и отсекли ей голову косой. Как правило, маньяки убивают жертву собственными руками или первым подвернувшимся орудием: душат, разбивают голову тяжелым предметом, закалывают чем-нибудь острым… Их терзает жажда убийства, некогда отвлекаться на разные причуды вроде связывания жертвы. Кроме того, не было совершено никаких действий сексуального характера. Безусловно, такое тоже случается, но в целом картина складывается нестандартная. И если убийцей был бродяга, как вам хочется думать, почему он снова оказался здесь? Бродяги по самой своей природе не склонны оставаться на одном месте.

– Может, он совершил круг и опять вернулся сюда? – предположил Джеймс, рисуя пальцем круг в воздухе.

– Возможно, – покладисто согласился Коки, хоть и без особой убежденности.

За ночь снег окончательно растаял, и невозможно было отличить, какие следы оставлены до преступления, а какие – после. Голову отделили от тела здоровенным тупым топором – он валялся тут же, у дороги. Сержант Дженкинс с важным видом явился допрашивать фермера, хозяина топора.

– Гм-м… Касательно топора, оставленного в саду близ Пиджинсфорд-коттеджа в ночь накануне… Гм, в общем, вчера вечером. Полиция желает установить точное местонахождение топора и в котором часу его оставили в саду близ Пиджинсфорд-коттеджа в ночь накануне…

– У вас пластинку заело, – сообщил сынишка фермера, заглядывая в окно. Мальца выгнали из гостиной, пока взрослые разговаривают.

Дженкинс грозно нахмурился.

– Да я топор во дворе бросил, чтобы утром хворост нарубить, – буркнул фермер и добавил воинственно, потому что сильно перетрусил: – А что плохого? Я завсегда его там оставляю.

– Крайне опасная привычка, – строго ответил сержант Дженкинс. – Кто знал, что вы топор во дворе без пригляда оставляете?

– Да кто хошь. Хотя, опять же, я никому не говорил, что завтра хворост рубить собираюсь. Топор у дорожки лежал, сразу за мостиком. Старый такой, ржавый, кому он нужен? Я им только хворост и рубил…

Затем сержант Дженкинс отправился в Торрингтон – соседний городок, откуда накануне в десять вечера к сестре дворецкого вызвали молодого доктора Ньюсома. Доктор Ньюсом, чуть ли не подпрыгивая от нетерпения, пригладил кудрявую золотистую шевелюру и подтвердил, что в самом деле посетил больную в Тенфолде, на полпути между Торрингтоном и деревней Пиджинсфорд. Там он оставался, пока не прибыла вызванная им медсестра из окружной больницы, и там же находился брат пациентки, а сейчас пусть сержант его извинит, он страшно торопится, пора начинать обход больных, а он и так опаздывает. Медсестра, в свою очередь, сообщила, что приехала к больной около одиннадцати вечера и застала там доктора Ньюсома и брата пациентки. Брат дождался, пока она не устроила больную на ночь, а потом, примерно двадцать минут двенадцатого, уехал на велосипеде в Пиджинсфорд, и, может быть, сержант ее наконец отпустит, потому что если сержанту, к примеру, делать нечего, так ей очень даже есть чем заняться, и все вышесказанное она вполне могла изложить за пять минут, незачем тут полчаса разговоры разговаривать…

Тротти, как это ни трудно себе представить, в дни своей бурной молодости выступала в цирке, воздушной гимнасткой. Жила, работала и замуж собиралась выйти на манеже. Трудилась усердно, хоть звезд с неба и не хватала: единственное ее по-настоящему зрелищное выступление оказалось последним. Целый день имя Тротти огромными буквами красовалось на афишах по всей Англии, а дальше она ковыляла по жизни на переломанных ногах. Ее пригрела матушка Грейс Морланд, как пригревала всех калечных душой или телом. Давала ей кое-какую мелкую работу и в конце концов взяла к себе в дом. Здесь Тротти и оставалась по сей день, исступленно преданная и бесконечно благодарная, хотя и не без странностей, прямолинейная и острая на язык. Ее невысокая фигурка с великолепной некогда мускулатурой обросла плотным жирком. Троих гостей из Большого дома Тротти встретила спокойно, без суеты и разговаривала с ними стоя, только придерживалась за спинку кресла.

– Тротти, дорогая, садитесь! – Венис придвинула старой служанке стул.

– Да, садитесь, Тротти! – Пенрок взял ее пухлые руки в свои. – Я вам очень сочувствую.

У служанки слезы выступили на глазах.

– Бедная мисс Грейс! Такая ужасная смерть! А она всегда так заботилась о приличиях! Мистер Пенрок, сэр, я к ней просилась – представить страшно, как она там лежит одна, в каком-нибудь холодном подвале. Не пустили меня. Вы не могли бы попросить, пусть мне разрешат ее увидеть?

– Ах, Тротти, лучше не надо, – быстро ответила Фрэн. – Ее увезли… в больницу, до похорон. Хорошо, что Пайпа сейчас с вами, правда? Она обо всем позаботится, а если мы можем хоть чем-нибудь помочь, только скажите! Вы ведь скажете?

– Да, Тротти, если что-нибудь будет нужно, сразу дайте мне знать. Вы же знаете, я буду рад помочь.

Они еще немного поговорили о том о сем, и наконец Пенрок осторожно начал:

– Тротти, я вас хотел спросить… Насчет шляпки. Инспектор о ней спрашивал?

– Только об этом и толковал, – озадаченно ответила Тротти. – Ни про какую шляпку мисс Грейс мне не говорила. Да при чем тут какая-то шляпка несчастная, когда мою бедную хозяйку насмерть убили? У мисс Грейс никакие шляпки не пропадали.

– Это моя шляпка, – сказала Фрэн смущенно, словно признаваясь в чем-то постыдном.

– Мисс Морланд вам о ней не рассказывала, когда вернулась от нас вчера? Ей шляпка не понравилась, она ее называла дурацкой. Может быть, она и вам что-нибудь об этом говорила?

– Ни словечка, сэр. Она, как пришла, сразу у себя в комнате закрылась. Только крикнула мне, что чай пила уже, и прямо к себе наверх. Вышла часам к восьми, когда мисс Пайпа приехала, и мне показалось, глаза у нее были заплаканные, только тут мисс Пайпа и всякий переполох, я и забыла. Ни о каких шляпках мисс Грейс не говорила, и с мисс Пайпой тоже – я все время с ними была. Сперва на стол накрывала, а пока они ужинали, у двери стояла – слушала, как мисс Пайпа рассказывает разные театральные байки. Я люблю такое послушать, сразу старые деньки вспоминаются. Мисс Пайпа так подробно рассказывала, всякие смешные случаи и прочее – это она по доброте, ради меня, я знаю. Мисс Грейс эти истории не одобряет. Она вообще жизни сторонится, все только с красками да вышивками, а что красками и снаружи стены красят, про то она забывает, и что одежда нужная бывает прочная да теплая, а не только с кружевами-оборочками. Прости меня, Господи, что я вроде как ей наперекор говорю! Мне она всегда была доброй хозяйкой, а теперь вот померла, бедная.

– Значит, о шляпке речь не шла?

– Ни слова, мисс Венис. В начале одиннадцатого мисс Пайпа пожаловалась на духоту и сказала, пойдет, мол, прогуляется. Мисс Грейс любит, чтобы в гостиной было тепло, а мисс Пайпа у себя в театре привыкла к сквознякам. Ей нечасто случается уютно посидеть у камина. Значит, мисс Грейс ушла спать, а я – посуду мыть. И ни слова она не говорила о шляпке, вот как я здесь сейчас перед вами стою! – с жаром воскликнула Тротти, сидя на стуле. – Ни единого словечка!

– А потом, когда Пайпа вернулась?

– Это уже ближе к одиннадцати, мисс Фрэн. Она сразу к себе ушла. Я за ней поднялась, помогла ей немного, а потом отнесла мисс Грейс питье на ночь. Мисс Грейс у окна стояла в потемках, мистер Пенрок. И какая-то она была странная. Сказала, что кое-кто у нее теперь в кулаке. А про шляпку опять не говорила.

– И больше вы ее не видели?

– Не видела, сэр. Я вернулась к мисс Пайпе, чашку забрать, и слушала ее байки, пока она молоко допивала, да еще и потом, долго. Спать легла уже в половине двенадцатого, наверное…

Вот и прощай надежда.

– А вы никуда не выходили? Может, в деревне с кем-нибудь разговаривали?

– В деревне? – удивилась Тротти. – Господь с вами, мисс Фрэн! Зачем я потащусь невесть куда среди ночи, когда и днем-то еле хожу? Если вы думаете, мисс, что я сплетничала, так я вам скажу, что вы ошибаетесь. Никогошеньки я не видела со вчерашнего вечера, кроме мисс Грейс и мисс Пайпы. И никакую шляпку мисс Грейс не поминала.

Никто и не думал, будто Тротти могла совершить нечто более серьезное, чем разболтать в деревне о шляпке. Смешно и отвратительно вообразить хоть на минуту убийцей эту старуху, еле передвигающую покалеченные ноги. А теперь оказывается, она и о шляпке ничего не знала. Бунзен исключается, и Тротти исключается. И Пайпе тоже никто о шляпке не рассказывал.

После обеда вся компания отправилась гулять, растянувшись цепочкой, по двое, по трое, вдоль берега речушки, что протекает между Пиджинсфорд-коттеджем и Большим домом. Пайпа Ле Мэй, увидев их из окна, закричала, чтобы подождали ее. Она догнала их вприпрыжку, энергичная, жизнерадостная, с шапкой жестких каштановых волос и в дорогом костюме, который на ней почему-то выглядел дешевым.

Фрэнсис шла рядом с леди Харт, приноравливаясь к ее медлительной старческой походке.

– Бабушка, скажи…

– Что, моя дорогая?

Леди Харт немного удивилась, поскольку обычно Фрэн сразу выпаливала все, что у нее на уме.

– Тебе нравится Джеймс?

– Да. Очень нравится.

– Мне тоже, – неуверенно отозвалась Фрэн.

– То есть ты не знаешь, достаточно ли он тебе нравится, чтобы выйти за него замуж?

– Тут все сложнее. Нравится-то он мне ужасно. Не скажу, что я в него влюблена до безумия, но Венис говорит, так даже лучше. Спокойнее.

– Если Венис страдает от мучительной любви, это не значит, что у всех так. – Леди Харт с нежностью смотрела на хрупкую светловолосую фигурку впереди. – Если повезет, любовь делится поровну.

– Знаю, бабушка, да и не в этом дело. Допустим, я люблю Джеймса и хочу выйти за него замуж, и допустим, Джеймс тоже меня любит… Вообще-то он правда любит. Скажи, как по-твоему, он мне подходит? То есть для меня будет правильно за него выйти?

Леди Харт задумалась.

– Это очень важный вопрос, Фрэн. Да, я думаю, он тебе подходит. Мы давно уже знаем Джеймса, можно сказать – с детства. Он обеспеченный человек, занимает достойное положение в обществе, а главное – он хороший, обаятельный и не лишен того качества, которое в восточных религиях зовут состраданием. По-моему, он не способен совершить гадость или жестокость, даже если очень постарается. Конечно, иногда он может разозлить – беседуешь с ним, а он спит. Невольно расслабляешься и начинаешь говорить всякую ерунду, а он-то все слышит и подмечает твои слабости. Но если ты его действительно любишь и он тебя…

– Он, бабушка, меня ужасно любит, – прошептала Фрэнсис. – Это… Я даже не знаю. Ты сама говоришь, он всегда будто спит… А когда проснется – ох, прямо дух захватывает. Знаешь, когда тебя так любят – это огромная ответственность…

Джеймса можно понять, подумала леди Харт. У нее самой, глядя на Фрэн, сердце переворачивается, а ведь она всего только бабушка. Фрэн такая юная, свежая и всегда такая отважная: готова биться с целым светом, если надо, и ни за что не покажет, что в самой глубине души ей больно или страшно. Влюбленный мужчина, должно быть, испытывает к ней невероятную нежность и хочет защитить, окутать ее любовью и заботой…

– Фрэн, милая, только тебе судить, сильно ли ты его любишь. Но если правда любишь – я думаю, Джеймс тебе подходит.

Несколько минут они молчали. Фрэн шла, опустив голову, и не отрывала взгляда от своих туфелек. Наконец она сказала:

– Бабушка, ты ведь знаешь Пайпу Ле Мэй?

– Она-то здесь при чем? – резким тоном спросила леди Харт.

И Фрэн подробно объяснила, при чем тут Пайпа Ле Мэй.

Пайпа, догнав Пенрока, пристроилась идти между ним и Джеймсом.

– Я слыхала, вы рассказали полицейским, что прошлым летом я была на гастролях. Они теперь землю роют, ищут доказательства. К счастью, доказать это легче легкого: всего лишь спросить режиссера тогдашней труппы. Я ни на один день не отлучалась. И все-таки, с чего бы это они, как вы думаете?

– Нас всех проверяют, – безразлично ответил Пенрок.

– Наверное, из-за той девушки, которую убили в лесочке рядом с коттеджем. Неужели считают, что это связано с бедолагой Грейс?

– Они обязаны расследовать все возможности.

– Если так, то я уж точно вне подозрений. А то мало ли, вдруг они решили, что я пристукнула двоюродную сестрицу ради позолоченного браслета и акварели «Колокольня старой церкви в пору цветущих яблонь», которые она грозилась мне завещать. Хотя я так и так в стороне, потому что ни сном ни духом не ведала о злосчастной шляпке Фрэн. Как вы думаете, меня подозревают?

– Я думаю, они никого конкретно не подозревают, ни вас, ни нас, – ответил Пенрок с раздражением. – Всего лишь задают рутинные вопросы.

– Ладно-ладно, я просто спросила! – воскликнула Пайпа, пародируя инспектора Кокрилла.

За все это время Джейс не проронил ни слова.

– Кажется, вас Венис зовет, – сказала вдруг Пайпа, обращаясь к Пенроку.

Он остановился, а Джеймс и Пайпа пошли дальше вдвоем.

– Венис, ты меня звала?

– Нет, – удивилась Венис.

– Ну раз вы уже здесь, останьтесь, поговорите с нами, – попросил Генри с обычным своим азартом. – Знаете, Пенрок, все-таки, как ни крути, от фактов не спрячешься: похоже, что это один из нас…

– Или Пайпа, – решительно перебила Венис.

– Или Пайпа. Похоже, совершить это страшное дело мог кто-то из нас или Пайпа Ле Мэй. Понимаю, звучит фантастично, однако посмотрим правде в глаза: кто еще мог это сделать? Я не верю, что шляпка и канава – простая случайность. Черт возьми, Грейс Морланд сказала, что даже мертвой в канаве не покажется людям на глаза в этой шляпке, – и вот пожалуйста, несколько часов спустя именно так и случилось.

– Какой-нибудь маньяк… – упрямо начал Пенрок.

– Вот и я то же самое говорила, – вздохнула Венис. – Но Генри прав. Почему шляпка? И почему именно в канаве? Вокруг Пиджинсфорда огромный сад и одна-единственная разнесчастная канава. Почему маньяк оставил тело именно там? Не спрятал, оставил на виду. Бунзен сразу его заметил. В самом деле, Пен, милый, не бывает таких совпадений.

– А как же та девушка прошлым летом? Ее-то очевидно убил маньяк. Мотива никакого…

– Точно так же можно рассуждать и о мисс Морланд. Она ведь совершенно безвредная была.

– Вот я и говорю: обеих убил маньяк.

– Пенрок, попробуйте взглянуть с другой стороны. Допустим на минуту, что убить мисс Морланд мог только человек, знавший о шляпке, – то есть один из нас. Возможно, тот же человек убил и судомойку?

– Ох, Генри, что ты говоришь!

– Правду, Венис, и не более того. В конце концов, если признать, что преступление совершил один из нас, почему тот же человек не мог совершить и прошлогоднее? Оно не более ужасно…

– Нет, я этого не признаю! Из-за какой-то злосчастной шляпки…

– Полицейские очень серьезно относятся к этой шляпке.

– Они же не знают, что Грейс Морланд говорила тогда о шляпке и канаве…

– Наверное, нужно им рассказать, как вы думаете? – неожиданно спросил Генри.

– Господи, нет! – выкрикнул Пенрок.

– В том-то и дело, – печально отозвалась Венис. – Почему нет, если мы так уверены, что никто из наших не виновен? – Она тряхнула золотистыми кудрями, крепко держась за руку мужа. – На самом деле ты просто боишься им рассказать. И я боюсь. И Генри тоже. Правда, Генри?

– Ужасно боюсь, – ответил он, не задумываясь.

– Если бы вместо нас были какие-нибудь совсем другие люди – не ты, Пен, и не мы с Генри, и не бабушка, не Фрэн и не Джеймс, – тут бы и сомнений никаких не возникло, правда? Мы бы сразу сказали, что дело совершенно ясное. Один из нас шестерых, кто слышал слова Грейс, по каким-то своим причинам ее убил и нацепил шляпку ей на голову. А мы закрываем глаза и прячемся от правды, потому что – это же мы!

Холодный прозрачный воздух обещал новый снегопад. Справа бежала окаймленная ивами речка, вдали прозвучал свисток поезда, словно трель механической птицы. Над заснеженными холмами неподвижно застыл столб темного дыма.

После долгого молчания Генри проговорил со своей чуточку бесовской улыбкой:

– Вот бы это сделала Пайпа!

– Это не Пайпа, – твердо ответил Пенрок. – Оба убийства почти наверняка связаны между собой, а Пайпы прошлым летом здесь не было.

Они снова замолчали, погрузившись каждый в свои мысли. Идущие за ними Фрэн и леди Харт молчали тоже; впереди Пайпа Ле Мэй, оживленно жестикулируя, что-то говорила Джеймсу.

Венис промолвила с горечью:

– Она и не думает горевать о своей кузине. Мы и то больше грустим, хоть и не были слишком привязаны к старушке Грейс. Если бы только это могла сделать Пайпа!

– Надо бы пригласить ее сегодня к ужину, – тяжело вздохнул Пенрок.

Пайпа Ле Мэй ему совсем не нравилась.

Пайпа радостно приняла приглашение. Она явилась точно к семи, в меховой шубке, повязав голову теплым шарфом и обмотав его вокруг горла.

Пенрок перехватил на лестничной площадке одну из горничных:

– Глэдис, пусть кто-нибудь посидит с Тротти в коттедже, пока мисс Ле Мэй здесь. Передайте, пожалуйста, Бунзену, он распорядится.

Глэдис, пригожая девушка с тугими кудряшками и крепкими округлыми ногами, лелеяла тайную страсть к хозяину Пиджинсфорда и потому ответила с жаром:

– Если хотите, сэр, я сама пойду!

Пенроку было абсолютно все равно, кто пойдет.

– Очень хорошо, Глэдис. Идите, если Бунзен не против.

Глэдис, однако, не собиралась упускать такую прекрасную возможность обратить на себя внимание хозяина. Робея напоказ, она пролепетала, что не уверена, сможет ли… хватит ли духу… пройти так близко… ах, она, наверное, совсем дурочка, и все-таки…

– О чем вы, дитя? – терпеливо спросил Пенрок.

Глэдис имела в виду место, где убили мисс Морланд, но не могла же она так прямо сказать об этом!

– Так попросите кого-нибудь из мужчин вас проводить! Да ступайте через лужайку, тогда и близко к тому месту подходить не придется. И пожалуйста, постарайтесь вести себя разумно. Не надо говорить такое, не то всех расстроите.

Глэдис объяснила, что у нее с детства очень чувствительные нервы.

Ужасно было стоять у растопленного камина в красивой и такой привычной гостиной, когда мисс Морланд, вчера еще пившая здесь чай вместе со всеми, лежит теперь в морге, убитая и изуродованная. А что поделаешь?

Фрэн сказала со своей обычной прямотой, пряча боль и жалость за кажущейся беспощадностью:

– А где еще нам было собраться, правда, Пен? И выпить сейчас особенно необходимо, вот как раз поэтому… Чтобы о ней не думать. Бедная мисс Морланд.

– Я тоже все время о ней думаю, – отозвалась Венис, хорошо знавшая свою сестру. – Поверить невозможно, что она погибла здесь, у Пена в саду, да еще так страшно. И все-таки если мы будем из-за этого терзаться, только себя измучаем, а ей лучше не станет. Простите, Пайпа! Нехорошо, что мы об этом при вас…

Пайпа взглянула на нее непонимающе.

– А-а! Господи, да не извиняйтесь вы. Жаль, конечно, горемыку, но что толку стонать по этому поводу?

Пенрок смотрел на Пайпу с усиливающейся неприязнью. Удивительно, как практически одинаковые слова могут иметь совершенно разный смысл. Фрэн и Венис невольно снова и снова представляют себе сцену преступления в залитом лунным светом саду; он и сам не может избавиться от похожих мыслей – хотя, как ни странно, прошлогоднее убийство отчетливее осталось в памяти. А Пайпе хоть бы что. Живет себе дальше, все такая же веселая и непробиваемая. Он одним глотком осушил свой стакан и коротко пригласил всех к столу.

Едва все уселись, в комнату ворвался инспектор Кокрилл.

– Мистер Пенрок, простите за беспокойство! Дело в том, что мне нужно уехать в Торрингтон. Там арестовали одного типа, я должен его допросить. На всякий случай оставлю здесь человека, но не думаю, что он вам понадобится.

Уже на пороге инспектор все-таки выпалил новость, от которой его так и распирало:

– Арестованный сознался в убийстве служанки прошлым летом!

И с этими словами исчез.

У всех словно камень с души свалился.

Пенрок выразил общие чувства, бросив Бунзену:

– Мы, пожалуй, выпьем шампанского.

К коктейлям Пайпа была привычна, а к шампанскому – нет. Оно ударило в ее крашенную хной голову и размягчило заскорузлую душу бойкой девицы.

– Я знаю, вы все на меня думали! – объявила она, лихо взмахнув бокалом с золотистой жидкостью. – Видите, вы ошибались! Убил гадкий бродяга.

– Мы вовсе на вас не думали! – возразила Фрэн, и вправду неповинная в подобных мыслях. – Вы же не знали о шляпке и знать не могли.

– А тут вы как раз ошибаетесь, – захихикала Пайпа.

– Тротти сказала, что весь вечер была с вами и мисс Морланд, – удивился Пенрок. – И что мисс Морланд ни слова не говорила о шляпке.

– Ну пра-ально, – подтвердила Пайпа, находясь в той стадии опьянения, когда кажется невероятно смешным притворяться пьянее, чем ты есть.

– Значит, вам узнать было неоткуда. Никто не мог об этом знать.

– Кто угодно мог, – поправила Пайпа, лукаво тряхнув головой. – И я, и тот бродяга… Любой мог знать.

– Ничего не понимаю! – воскликнула Венис.

На ее золотистых волосах играли блики от свечей.

– Никто из нас об этой истории не рассказывал, и раз мисс Морланд тоже никому не сказала…

– Откуда известно, что она никому не говорила?

– Кому же она могла сказать? – растерянно спросила Венис.

– И когда? – нетерпеливо подхватила Фрэн.

– Да перед смертью! – ответила Пайпа и, одним духом прикончив шампанское, с размаху поставила бокал. – Она могла сказать убийце.

Она могла сказать убийце. Тот тип, тот мерзавец, сознавшийся в убийстве судомойки, каким-то образом выманил Грейс из дому, и она рассказала ему о шляпке. Почему – скорее всего, уже не узнать. Потом он убил бедняжку, украл шляпку и напялил ей на голову. Как он добрался до шляпки, отчего Грейс Морланд с ним разоткровенничалась – это пускай полицейские выясняют. Главное – в ужасах прошедшей ночи виновен сознавшийся убийца, а им ничего не грозит. Леди Харт, и Фрэнсис, и Венис, и Генри, и Джеймсу ничего не грозит. И Пайпе тоже, конечно… Только кому есть дело до Пайпы Ле Мэй? Пенрок откинулся на спинку стула. От облегчения у него закружилась голова.

После чашки крепкого черного кофе Пайпа протрезвела, но нисколько не устыдилась и продолжала болтать, причем исключительно о себе. У Пенрока разболелась голова. Леди Харт сидела молча, с отсутствующим выражением – очевидно, ей Пайпа тоже действовала на нервы.

В конце концов Пенрок не выдержал:

– Кажется, снегопад усиливается. Мисс Ле Мэй, я вас, конечно, не гоню, но если дорогу совсем завалит, вы здесь застрянете.

– Да я совсем не против! – рассмеялась Пайпа.

– Э-э… Мы вас, конечно, устроили бы на ночь, но моя горничная сейчас у вас дома, с Тротти, а ей нужно сегодня вернуться.

Пайпа не могла притвориться, будто не понимает такого толстого намека. Она обмотала голову шарфом и завернулась в роскошную шубку из оцелота, которая на ней почему-то выглядела облезлой дешевкой.

– Ладно, я пошла! Кто меня проводит?

– Я, разумеется, – ответил Пенрок, снимая свое пальто с вешалки.

– Помните, что случилось, когда вы в прошлый раз провожали девушку до дома? – жизнерадостно выпалила Пайпа.

Взглянув на их лица, она все-таки усовестилась:

– Ох, простите! Это я некстати ляпнула. Нет, правда, не надо меня провожать. Ничего со мной не сделается. Идти-то два шага, и снежных заносов пока еще не намело.

– Конечно, я пойду, – брюзгливо отозвался Пенрок.

Он ухватил Пайпу Ле Мэй за локоток и под общий хор прощаний поволок прочь. И тут он заметил в ее лице то, чего никто за весь вечер не разглядел: тень усталости, одиночества, быть может, даже страх за дерзкой улыбкой. Чуть-чуть оттаяв, Пенрок сказал смущенно:

– Простите, моя дорогая. Боюсь, я был немного груб. День сегодня ужасный, не говоря уже о ночи…

– Вам, наверное, тяжелее всех пришлось, – неожиданно мягко ответила Пайпа.

– Я сперва подумал, это Фрэн, – объяснил Пенрок, будто она не слышала уже тысячу раз всех подробностей. – Помоги мне боже! Я подумал, что это Фрэн. Вот по этим самым ступеням бежал как бешеный и все время думал: сейчас увижу, Фрэн лежит в канаве, и отрезанная голова рядом…

Вздрогнув всем телом, Пенрок уткнулся лицом в ладони.

Дальше они шли молча. Дверь коттеджа открыла Глэдис, взбудораженная перспективой идти домой вместе с хозяином.

– А где Тротти? – спросила Пайпа Ле Мэй, глядя через плечо горничной.

– Спать легла, мисс. Устала она очень. Решила, что вы не рассердитесь. Я ей теплого молочка отнесла…

«Кроткая улыбка и заботливый нрав девушки завоевали сердце богатого гордеца», – думала Глэдис.

– Устроила ее на ночь поудобнее…

Пайпа пошарила у себя в сумочке, затем в карманах шубки.

– Что за свинство! Кажется, я очки у вас забыла! Придется опять возвращаться.

– Они вам сегодня понадобятся? – спросил Пенрок.

– Боже мой, а как же! Я без них читать совсем не могу…

– А это не ваши очки, мисс? – спросила Глэдис, выходя из кухни в своем самом нарядном пальто. – Их Тротти на камине нашла, в гостиной, и к вам в комнату отнесла. Сказала, они вам понадобятся, если надумаете почитать перед сном.

– А, хорошо. Спасибо, Глэдис!

И взглянув на летящий с неба снег, Пайпа со свойственной таким людям небрежной щедростью добавила:

– Возьмите-ка мой шарф! Повяжите на голову и заправьте в воротник. Завтра отдадите.

Стоя в дверях коттеджа, она крикнула им вслед:

– Спокойной ночи!

Пенрок молчал до самого дома. В холле он сказал девушке:

– Оставьте шарф здесь. Я завтра, по всей вероятности, увижусь с мисс Ле Мэй. Во всяком случае, я прослежу, чтобы шарф ей вернули.

– Да, сэр. Хорошо, сэр. И спасибо вам большое, что проводили меня, сэр.

Пенроку и в голову не приходило, что он, оказывается, провожал Глэдис. Тем не менее он ответил с обычной своей дружелюбной улыбкой:

– Спокойной ночи, дитя мое.

«И прогулка при луне по заснеженному саду увенчала любовь прекрасной горничной», – счастливо думала Глэдис.

Фрэн, Венис, Генри и Джеймс играли в баккара.

– Ну вот зачем мы это затеяли? – смеялась Венис. – Так можно до утра просидеть! Но надо же было чем-то перебить осадок от Пайпы.

– А где бабушка? – спросил Пенрок.

– Здесь я! – отозвалась леди Харт.

Она сидела за бюро, скрытая углом стены – гостиная имела форму буквы «Г», и бюро стояло в короткой перекладине.

– Не отвлекайте меня, пожалуйста! Я сочиняю письмо в налоговую службу. Как правильно пишется «ни с чем не сообразные»?

Фрэн протянула руку Пенроку:

– Давайте с нами в карты играть!

Она немного робела при нем с тех пор, как на мгновение приоткрылась его страсть к ней, а особенно – после своего разговора с Джеймсом в саду.

Венис заглянула под стол.

– Азиз? А, ты все-таки здесь! Я думала, он выскочил на улицу, когда Пен открыл дверь.

Пенрок несколько минут наблюдал за игрой, стоя рядом с Фрэн и держа ее руку в своей теплой ладони.

– Пожалуй, я не буду играть. Голова от боли раскалывается. Уже – сколько там? – одиннадцать. Надо хотя бы сегодня поспать.

– Ну вот, как жаль! Хоть бы кто-нибудь немножко порастряс выигрыш Генри. Смотрите, сколько у него уже спичек скопилось! Пришлось ему дать на всю сумму зажигалку Джеймса, а спички заново распределить на всех!

– Это у него национальная черта, – засмеялась Венис. – Видно, не зря говорят, что евреи забрали себе все деньги. Из-за таких, как Генри, все беды – и война, и Муссолини, и корь, и простуда…

– По крайней мере, вину за свою головную боль я на него взваливать не буду, – отозвался Пенрок. – Видели вы другую такую болтушку, как эта Ле Мэй? Кстати, она одолжила Глэдис свой шарф. Проследите, пожалуйста, кто-нибудь, чтобы завтра его вернули, хорошо? Она наверняка сюда явится. Я положил шарф в левый ящик комода в прихожей.

– Я утром его отнесу в коттедж, – вызвался Джеймс, рассеянно сдавая карты. – Заодно проведаю Тротти.

– А, спасибо большое. Ну хорошо, я пойду лягу, – произнес Пенрок, уже взявшись за дверную ручку. – Слава богу, сегодня мы сможем крепче спать. Спокойной ночи, дети! Спокойной ночи, леди Харт!

– Спокойной ночи, – отозвалась леди Харт из-за угла. – Сладких снов!

И ее авторучка вновь заскрипела по бумаге.

Глава 4

Пенроку снова снился сон. Впереди тянулся все тот же туннель, все так же стояла женщина в дальнем конце, озаренная солнцем, и отчего-то было необходимо увидеть ее лицо. Пенрок начал за подбородок поворачивать ее голову к себе, и тут сзади, в туннеле, вновь раздался оглушительный грохот. Пенрок оглянулся, а когда опять посмотрел вперед, женщина уже исчезла. Из туннеля протянулись чьи-то руки, схватили его за плечи…

И чей-то голос проговорил над самым ухом:

– Просыпайтесь, вставайте скорее!

Пенрок проснулся, весь дрожа. От страха дурнота подступила к горлу. Над ним склонился инспектор Кокрилл.

– Господи… Что такое? – спросил Пенрок.

– Вставайте! Вас не добудишься. Скорее, где комната Фрэн?

– Тут рядом, прямо напротив моей. А вам зачем?

Но Кокрилл, выскочив в коридор, уже распахнул дверь в комнату Фрэн. Пенрок, оттолкнув его, бросился к кровати.

– Фрэнсис! Боже! О дьявол! Фрэн, любимая…

Кокрилл нащупал и повернул выключатель. Фрэн, как и накануне, лежала в постели, только на этот раз спала по-настоящему. Темные пушистые волосы разметались по подушке, густые ресницы легли на щеку. Пенрок сжал ее плечо, уткнулся лицом ей в волосы и прижал Фрэн к сердцу.

– Слава богу, ты жива…

Азиз спрыгнул с кресла и тревожно залаял. Фрэн пошевелилась.

– Что там… Пен? Господи, что еще случилось?

В дверях появилась леди Харт, бледная как мел и растрепанная. Вскоре все собрались в комнате Фрэн. Венис обнимала сестру. Джеймс, слушая рассказ инспектора, казался все более сонным, хотя сам был белее привидения. В дверь заглянул сержант и солидно доложил:

– В помещениях прислуги все спокойно, сэр.

– Хорошо. Соберите людей. Поставьте одного на площадке лестницы, другого на террасе, под окнами этой комнаты. И пришлите ко мне Трута.

– Под окнами моей комнаты? – испугалась Фрэн. – Почему моей? Да что происходит?

– Боюсь, юная леди, вам грозит опасность, – ответил Коки, глядя на нее из-под насупленных бровей. – Но вы не волнуйтесь, мы будем вас охранять.

Леди Харт тяжело опустилась на край кровати.

– Коки, скажите же, в чем дело! Не заставляйте нас мучиться неизвестностью. Что за опасность грозит Фрэн?

Инспектор, не поднимая глаз, вытащил жестянку с табаком и листок бумаги и принялся вертеть очередную самокрутку. Потемневшие от никотина пальцы дрожали.

Наконец он сказал:

– Час назад мне позвонили отсюда, из Пиджинсфорд-хауса. Женский голос проговорил: «Следующая – Фрэнсис».

– Женский голос? Что за женщина? – закричала Фрэн.

– Сказала, что она убийца, – ответил инспектор, закуривая.

В дверь заглянул еще один полицейский.

– Вызывали?

– Да, Трут. Вы здесь дежурили после того, как я ушел?

– Так точно!

– Кто чем занимался из присутствующих в одиннадцать вечера?

– В одиннадцать, сэр? Леди и джентльмены сидели в гостиной, а слуги – на кухне.

– Все слуги?

– Да, сэр. Не считая садовников, те в деревне живут. Остальные все были здесь, кроме только мистера Бунзена, сэр. Я ему дверь открыл пару минут назад. Он в Тенфолд ездил.

– Да-да, у него было разрешение. Остальные, значит, были все вместе?

– Так точно! Одна девушка, сэр, горничная, как раз вернулась из Пиджинсфорд-коттеджа, она с тамошней служанкой сидела. Вот никто и не ложился, хотели новости послушать… Я видел, как мистер Пенрок пошел провожать мисс Ле Мэй до дому, но не знал, что горничная с ним вернется, а она говорила, что вроде как побаивается одна идти, поэтому около одиннадцати, как мистер Пенрок пошел в гостиную, я пристроился поближе к черному ходу. Хотел глянуть, благополучно ли девушка добралась. Полчаса, наверное, там проторчал. За это время никто из кухни не выходил.

– Вы уверены?

– Уверен, сэр. Они там разговорились за чашкой кофе, и я подумал – может, услышу что интересное. Ни на шаг не отходил, пока они спать не отправились. Тогда я сделал обход дома. Проверил, все ли заперто…

– Да-да, это уже не так существенно. А скажите, мистер Пенрок, где в этом доме установлены телефоны?

– Один в холле, это главный. И два дополнительных – один в библиотеке, один в комнате прислуги.

– Тот у меня все время на глазах был, сэр, – вставил констебль.

– Мистер Пенрок, а где вы и ваши гости находились от одиннадцати часов до четверти двенадцатого сегодня вечером… то есть уже вчера? – поправился Коки, доставая из кармана часы.

– Мы все были в гостиной, – с явным облегчением ответил Пенрок.

– Все?!

– Да, именно так. Вот они четверо играли в карты, леди Харт писала письма, а я стоял рядом с ними и разговаривал. Это было в самом начале двенадцатого.

Коки носком ботинка включил электрокамин.

– Гм. Вы точно уверены насчет времени?

Пенрок задумался, и тут в разговор вступил Генри:

– Ну как же, вы разве не помните? Вы сказали, что уже одиннадцать и вы пойдете спать. Я еще посмотрел на часы, было одна-две минуты двенадцатого.

– А часы идут точно?

– Да, они из этих, электрических.

– Гм, – повторил Коки.

Вид у него был не слишком радостный.

– И вы, мистер Пенрок, действительно легли спать?

– Да. Мы еще минуты две-три поговорили…

– Уточните, пожалуйста, что значит «две-три» минуты? Две? Или три? А может, четыре или пять?

– Может, и две, а может, и пять. Честно, не могу точнее вспомнить. После того как посмотрел на часы, я несколько минут стоял и разговаривал, а затем пожелал всем спокойной ночи и ушел к себе.

– Что было потом? – спросил Кокрилл, обращаясь к остальным.

Леди Харт пересела с кровати в кресло.

– Я сидела за бюро и писала письма. Примерно в половине двенадцатого или чуть позже – и пожалуйста, не начинайте снова цепляться, я понятия не имею, сколько точно было времени, – я закончила письмо, попросила Генри и Джеймса передать его в холл, где складывают всю почту, и подсела к детям, посмотреть на игру. Знаете баккара, инспектор? В эту игру можно играть хоть два-три дня… Или четыре, или пять. Генри выигрывал, потом снова начал проигрывать, и я им сказала, что конца этому не будет, лучше бросить и спать идти. Прошлая ночь была такая ужасная, надо хоть сегодня выспаться и постараться забыть о плохом. Жизнь ведь не стоит на месте, даже когда случаются загадочные убийства. Все идет своим чередом – надо есть, и спать, и делать повседневные дела, больше-то ничего не остается. Только в голове все время помнишь, и это очень тяжело. Я думаю, потому они и сели играть.

– Бабушка, тебе бы в газете отвечать на душещипательные письма читателей, – нежно улыбнулась Фрэн.

– А который час? – вдруг спросил Генри.

– Уже больше полуночи, – ответил Кокрилл. – Я приехал, как только смог, но до Торрингтона пятнадцать миль, а из-за затемнения на наших сельских дорогах черт ногу сломит. Да тут еще и снег. Во всяком случае, мы успели. – Он улыбнулся Фрэн. – Ни о чем не беспокойтесь, дорогая, теперь вы в безопасности.

Инспектор снова вытащил жестянку с табаком.

– Что касается этого телефонного звонка – тут настоящая загадка. – Он внезапно обернулся к Пенроку: – Скажите-ка что-нибудь женским голосом. Скажите: «Я звоню из Пиджинсфорд-хауса»!

Пенрок открыл рот и снова закрыл, с довольно глупым видом.

– Господи боже, инспектор! Я не могу.

Он попробовал еще раз и снова не сумел издать ни звука.

– Не получается! – засмеялся Пенрок.

– Давайте-давайте! – сердито буркнул Коки, закуривая новую сигарету от предыдущей. – Мы здесь убийство расследуем. Не время стесняться! Постарайтесь что-нибудь произнести, более или менее женским голосом.

С Пенроком очень давно никто не разговаривал таким тоном. На мгновение в зеленовато-синих глазах вспыхнул гнев, но Пенрок уже сообразил, к чему клонит Кокрилл, и, раскрыв снова рот, смешно пропищал:

– «Я звоню из Пиджинсфорд-хауса»… – и тут не выдержал, засмеялся. – Ох, простите, инспектор!

– Не надо так громко, – сказал Кокрилл все тем же резким тоном. – Постарайтесь изобразить женский голос, который говорит совсем тихо. Давайте, еще разок!

Пенрок попробовал.

– Мистер Голд, теперь вы, – скомандовал Коки, не обращая более внимания на Пенрока.

Генри подошел к делу с тем же азартом, с каким брался за любое занятие. И хотя в глазах плясали смешинки, он проговорил очень серьезно и тихо:

– «Я звоню из Пиджинсфорд-хауса».

– Николл!

– Кто, я? – отозвался Джеймс, просыпаясь.

– Попробуйте, пожалуйста.

– «Я звоню из Пиджинсфорд-хауса», – пропищал Джеймс без улыбки.

Инспектор стряхнул пепел в крышечку от пудреницы Фрэн, лежавшую на туалетном столике.

– Мистер Голд, в котором часу вы вышли из гостиной?

– Я ушел вместе со всеми – не знаю, в котором часу это было. Если вы предполагаете, что вскоре после одиннадцати я отлучился к телефону и позвонил в полицию, имитируя женский голос, то это совсем мимо цели – с половины одиннадцатого до половины двенадцатого я постоянно был на глазах по крайней мере у четырех человек.

– А они были у него на глазах, если вы понимаете, что я хочу сказать! – подхватила Фрэн.

Она сидела на кровати, закутавшись в пуховое одеяло.

– Так что никто из нас, очевидно, не мог этого сделать!

– Кто-нибудь может назвать под присягой точное время, когда мистер Пенрок покинул гостиную? – спросил Коки, пропустив ее слова мимо ушей.

Никто не ответил.

– В десять минут двенадцатого?

– Примерно, – сказал Пенрок.

– Примерно? Меня не интересует «примерно»! В пять минут двенадцатого?

– Нет, – хором ответили все.

– Позднее, чем в пять минут?

– Да, определенно!

В пять минут двенадцатого неизвестный – или неизвестная – уже говорил по телефону с дежурным полицейским, требуя, чтобы трубку взял лично инспектор Кокрилл. Его нашли не сразу. Разговор закончился в восемь минут двенадцатого… Вероятно, звонок раздался ровно. Кроме того, Кокрилл считал, что Пенрок честно старался и не смог изобразить женский голос. Иначе инспектор бы почуял. Невозможно всегда полагаться только на интуицию, однако иногда к ней стоит прислушаться.

Инспектор обвел собравшихся суровым взглядом.

– Готовы ли вы подтвердить под присягой – в буквальном смысле под присягой, в зале суда, это вполне может потребоваться, – что все вы: леди Харт, две ее внучки, Джеймс Николл и мистер Голд – не покидали гостиной с одиннадцати часов по крайней мере до половины двенадцатого?

Все закивали.

– И что мистер Пенрок находился с вами некоторое время после пяти минут двенадцатого – даже, возможно, до десяти минут двенадцатого?

Все снова изобразили китайских болванчиков.

– И в доме никого нет, кроме вас и прислуги?

– Никого, – твердо ответил Пенрок.

– Значит, я не в своем уме, – промолвил Коки.

Он швырнул смятую сигарету вслед за предыдущей в мусорную корзинку и протопал к двери, прикрыв по дороге дверцу стенного шкафа.

– Ложитесь-ка вы все спать! Прошу прощенья, Фрэн, я тут, кажется, намусорил около вашего камина.

– Да ничего страшного, милый Коки, – ответила Фрэн, свесив голову с кровати, чтобы посмотреть на рассыпанный сигаретный пепел. – Уж лучше на пол, чем в мою пудреницу.

– Пойдем, пойдем! Расходитесь по своим комнатам!

– Я останусь с Фрэн, – сказала леди Харт, не двигаясь с места.

– Фрэн в полной безопасности, а вам, леди Харт, лучше пойти к себе.

Фрэн хотела возразить, но побоялась, что ее сочтут трусихой:

– Да что мне сделается! За окном полицейский, в коридоре – еще один. Что еще девушке нужно? Разве чтобы еще одного прямо в комнате поместили?

– Коки, а можно, я с ней останусь? – взмолилась Венис.

Кокрилл был встревожен и оттого раздражителен.

– Все по комнатам! – приказал он. – Делайте, что говорят! С Франческой все будет хорошо. Мистер Пенрок, я у вас отниму еще немного времени, а потом надо бы и нам поспать хоть немного.

– В библиотеке есть диван, – сказал Пенрок, выходя вслед за другими на площадку лестницы. – Я туда принесу плед и пару подушек. Вам будет удобно. Уж извините, свободных кроватей в доме не осталось. Пожалуйста, спускайтесь, а я вас догоню через минуту.

– Я здесь подожду, – упрямо ответил Кокрилл, стоя на верхней ступеньке.

Пенрок растерялся:

– Хорошо… Но… Ничего, если я пожелаю Фрэн спокойной ночи? Я на минутку.

Инспектор бросил на него пронзительный взгляд, а затем постучался к Фрэн.

– Фрэнсис! Если вы еще не легли, подойдете на минутку к двери? Мистер Пенрок хочет с вами поговорить.

Когда Фрэн выглянула из комнаты, инспектор отступил на пару шагов.

– Прошу вас!

Пенрок изумленно воззрился на него.

– Господи боже, Коки! Вы же не думаете… Фрэн, прости, я всего лишь хотел пожелать тебе спокойной ночи и спросить, не нужно ли тебе… чего-нибудь. Хочешь, я посижу у твоей двери?

– Да что ты, милый Пен! Там полицейский дежурит у лестницы. Я совсем не боюсь, вот честное слово, ни капельки! – проговорила Фрэн дрожащим голосом.

– Родная моя, я всю ночь не буду спать и дверь оставлю открытой – тут, напротив. Если тебе хоть что-нибудь будет нужно…

– Нет, правда, я в полном порядке. А ты спи, пожалуйста! И все равно, спасибо, мой хороший!

Пенрок схватил ее за руку, не обращая внимания на то, что инспектор шагнул к ним. Голос Пенрока дрожал не меньше, чем у Франчески.

– Фрэн… поцелуй меня.

Она положила руки ему на плечи и легко поцеловала в губы. Ему до дрожи хотелось сгрести ее в объятия, подхватить на руки и оберегать от всего на свете, но он всего лишь так же целомудренно ответил на ее поцелуй и разжал руки. Улыбнувшись ему, она тихонько закрыла дверь.

Пенрок неуверенно повернулся к лестнице.

– Плед, – мягко напомнил Кокрилл.

– Ах да… Плед. Простите, я совсем забыл. Плед, плед, плед…

Он застыл, словно в трансе, но тут же, очнувшись, достал из сундука в углу площадки стопку одеял.

– Хотите выпить? – спросил Пенрок, спускаясь по лестнице.

– Глоток шотландского виски не помешал бы, – с благодарностью признался Коки. – Можете мне поверить, дорога сюда была не сахар. Снег уже не шел, но на проселках его много навалило. Не отличишь, где проезжая часть, а где канава. Один раз мы застряли. Пришлось машину выталкивать. А я еще и сходил с ума от беспокойства за Фрэн Харт.

– Почему не позвонили? – спросил Пенрок. – Мы бы хоть присмотрели за ней до вашего приезда.

– Не смогли дозвониться. Наверное, провода оборвались из-за снега. А ведь он всего пару часов падал… Черт возьми!

Инспектор, круто развернувшись, подошел к телефону. Аппарат стоял в углу просторного, слабо освещенного холла. Провод, идущий наружу через крошечное окошко под самым потолком, был перерезан. Рядом на подоконнике лежали садовые ножницы. Инспектор кивнул и поморщился, словно говоря: «Вот же дьявольщина!»

– С обоих телефонов нужно будет снять отпечатки пальцев. Только ничего мы не найдем. Судя по всему, звонили с этого аппарата.

– Когда я выходил из гостиной, здесь никого не было, – заметил Пенрок. – Я вышел через ту дверь, что ближе к библиотеке, но все равно наверняка бы увидел.

– А могли в гостиной что-нибудь услышать? – спросил Кокрилл, прикидывая расстояние. – Правда, та женщина говорила очень тихо.

– Вряд ли мы бы услышали, – ответил Пенрок, входя в библиотеку. – Стены, как видите, чудовищно толстые, и двери тяжелые, основательные. Здесь вообще хорошая звукоизоляция. Дом строился в те времена, когда все делали на совесть. Я, например, никогда не слышу, если кто-нибудь подъезжает к парадной двери. Нет, едва ли мы бы услышали. Впрочем, я сейчас подумал… Венис что-то послышалось. Она стала проверять, где собака. И сказала… Что же она сказала?.. А, она подумала, что пес выбежал на улицу, когда я входил в дом, или что-то в этом духе. Может, она услышала какие-то звуки в холле?

Коки страшно разволновался от такого известия и хотел немедленно бежать к Венис за подтверждением. Пенрок еле его удержал.

– Как вы не понимаете? – бушевал Коки. – Возможно, она слышала ту самую женщину, когда та говорила по телефону или шла через холл, чтобы позвонить из библиотеки!

– Все равно Венис вам не скажет больше, чем я уже рассказал.

Пенрок силой усадил инспектора на диван и сунул ему в руку стакан виски.

– Наверняка она слышала только слабый отзвук, раз так быстро успокоилась, увидев собаку.

Пенрок налил себе тоже и устроился в другом углу дивана.

– Ладно, – сдался Коки, делая огромный глоток. – Оставим это до утра. А теперь насчет входной двери: как я понял, вы сами ее запирали?

– Да. Это я всегда делаю сам. Другие двери и окна запирает Бунзен.

– И вы ее действительно заперли, когда вернулись, проводив мисс Ле Мэй?

Пенрок задумался.

– Знаете, инспектор, весь ужас в том, что я не помню, сделал это сразу или после того, как вышел из гостиной. Настолько привычное действие… По-моему, все-таки я ее запер, когда собрался идти спать.

– Когда я приехал, дверь была заперта. Меня впустил констебль. Если она была еще не заперта, пока вы разговаривали в гостиной, кто-то посторонний мог войти и позвонить с вашего телефона.

– Да, наверное. Но кто?

– Да кто бы ни был! По крайней мере, есть хоть какая-то отправная точка. Итак, предположим, пока все были в гостиной, а дверь оставалась незапертой, некто вошел в дом, пробрался в библиотеку и позвонил в полицию. Этот человек все еще разговаривал по телефону, когда вы, Пенрок, вышли из гостиной, заперли входную дверь и поднялись к себе. Вопрос: как этот некто покинул дом? В четверть двенадцатого – мой сотрудник проверил – все остальные двери и окна были заперты изнутри. Замок на входной двери не защелкивается автоматически. Мог ли некто запереть ее снаружи ключом?

– Невозможно, инспектор! Я очень внимательно слежу за ключами от входной двери. Приходится осторожничать, поскольку на ней нет ни засова, ни цепочки. Ключей всего два, и больше мы не делали. Один хранится у меня, другой – у Бунзена. Вчера вечером Бунзен передал свой экземпляр вашему сотруднику, так что, по сути, ключ был только у меня.

– А дубликаты?

– Невозможно! – повторил Пенрок. – Я свой никогда с цепочки не снимаю, а Бунзен так и вовсе старый паникер. Да и зачем кому-то специально изощряться, проникать в мой дом, а потом уйти, всего лишь позвонив с моего телефона? – Вдруг Пенрок резко выпрямился. – Господи… А что, если этот человек не ушел? Может, влез в открытое окно, запер его за собой – и все еще прячется здесь, в доме?

Коки усмехнулся, разглядывая свои запятнанные никотином пальцы.

– Нас, полицейских, посетила та же блестящая мысль. Пока мы с вами разговаривали в комнате Франчески, мои люди обыскали весь особняк, от подвала до чердака. Вы только барышням не рассказывайте, незачем их тревожить.

– А в комнате Франчески вы не искали! – крикнул Пенрок, бросаясь к двери.

– Да ну? – хладнокровно отозвался Кокрилл и, поскольку Пенрока это не успокоило, добавил: – К счастью, Фрэн – весьма неаккуратная особа. Дверцы ее платяного шкафа были приоткрыты, и я, выходя из комнаты, туда заглянул. А больше в комнате спрятаться негде.

Пенроку все-таки было тревожно. Устало поднимаясь по лестнице, он думал о том, что инспектор слишком благодушен. Как бы там ни было, нельзя спать. Он, Пенрок, сам будет охранять Фрэн. Оставив дверь спальни полуоткрытой, он включил электрокамин, закурил сигарету и уселся в кресло…

После прощания с Пенроком Фрэн, все еще улыбаясь, вернулась в постель. Просторная приветливая комната словно улыбалась ей в ответ, озаренная ночником. Фрэн спала здесь еще девочкой, приезжая в гости. Пенрок и Бунзен всегда говорили, что это ее комната. На спинке кровати красовалась резная и раскрашенная монограмма с ее инициалами. Фрэн взбила подушку, натянула повыше пуховое одеяло и с довольным вздохом устроилась поудобнее. Наконец-то ей стало тепло, уютно и безопасно. Здесь до нее не доберется чужой голос, сказавший: «Следующая – Фрэнсис».

Тихонько скрипнула дверца шкафа.

Надо бы ее закрыть. Фрэн выбралась из постели, сунула босые ноги в пушистые меховые тапочки, и внезапно комната показалась уже не такой приветливой. Тени причудливо изгибались по углам. Фрэн сковало странное, неведомое прежде чувство: впервые в жизни ей было страшно. Она застыла, сидя на краю кровати и трясущимися руками придерживая на себе одеяло. В темноте проступило белое лицо. Глянули из зеркала на туалетном столике ее собственные темные глаза, полные страха. Злорадный женский голос не переставая шептал: «Следующая – Фрэнсис, следующая – Фрэнсис»…

Что, если в шкафу притаилась убийца? Безумное существо, потерявшее человеческий облик, без всякой цели мерзко скрипит дверцей… Или цель – заставить Фрэн сделать именно то, что она собиралась: пройти через всю комнату к шкафу, прямо в руки злодейки! Мысленно Фрэн завела с убийцей очень разумную и вежливую беседу. «…Почему вы хотите меня убить, – спросила я, – ведь я вам ничего плохого не сделала?» А она ответила: «Нет, не сделали» – и посмотрела на меня из шкафа. Глаза ее так странно блестели, а на голову свисало мое серое платье. «Просто мне нравится убивать, – сказала она, – а вы – следующая по списку…»

Фрэн сорвалась с места и, пробежав по мягкому ковру, захлопнула дверцу шкафа, не давая себе времени думать дальше. Ветер раздувал тяжелые шторы. Фрэн подошла закрыть окно, чтобы сквозняк не распахнул дверцу снова. С террасы окликнул мужской голос:

– Что там? В чем дело?

Фрэн вздрогнула, но потом ей стало спокойнее.

– Это я, Фрэнсис Харт! – крикнула она, перегнувшись через подоконник.

По снегу проскрипели тяжелые шаги.

– Погодите минутку, мисс Харт! Дайте я на вас посмотрю. Одну секундочку, только фонарик зажгу.

Вновь нахлынул страх. Что, если убийца на самом деле мужчина? Убил полицейского и теперь нарочно выманивает ее к окну, заставляет посмотреть смерти в глаза. Сейчас вскарабкается по стене и схватит Фрэн за горло! Или набросит ей на шею веревку и стащит на землю…

В глаза ударил яркий свет, и тут же на смену ему снова пришла мягкая чернота.

– Все в порядке. Спасибо, мисс! – раздался тот же голос. – На всякий случай надо проверить, правда? Спите спокойно, мисс! Я тут караулю.

– Спокойной ночи! – Фрэн отошла от окна и немедленно выглянула опять. – Вы не очень замерзли? Мне совестно, что из-за меня всем столько хлопот!

Окно закрыто, шторы задернуты. Почему-то совсем нелегко еще раз пересечь комнату и забраться в кровать.

– Никогда больше не буду смотреть свысока на не очень храбрых людей, – пообещала себе Фрэн.

Она заставила себя выйти из-за укрытия штор, проскочила мимо бледного призрака в зеркале и, как подстреленный кролик, нырнула в тепло и безопасность постели. Долго еще сидела, прижавшись к подушкам и обхватив дрожащими руками обтянутые шелком и кружевами плечи, пока наконец утихло сердцебиение.

Шторы теперь висели неподвижно. Углы комнаты скрывались в густой тени, но это была с детства знакомая тень – еще с тех времен, когда в комнате стояли две детские кроватки, а бабушка с Пеном приходили поцеловать на ночь Фрэн и Венис, после чего отправлялись заниматься чем-то великим и таинственным, под названием «ужин», происходившим до самой полуночи… Наверное, Пен тогда был еще молод, хотя им с сестрой казался ужасно старым. Был еще жив отец Пенрока – зловещий старик. Даже его ласковые заигрывания их пугали.

Фрэн так и задремала, привалившись к пухлым белым подушкам. Руки постепенно разжались и соскользнули на одеяло. Мягкая темная прядь упала на лицо; Фрэн пошевелилась во сне, стараясь ее стряхнуть.

Дверца шкафа начала медленно открываться.

Инспектор Кокрилл, выйдя на террасу, бодро потер лицо ладонями и потянулся – после недолгого отдыха на «удобном диване» Пенрока у него ломило все тело. Вдруг он застыл в изумлении при виде констебля Трута, который мчался к нему галопом через лужайку с идиотски разинутым ртом, молотя руками ни в чем не повинный воздух.

– Добрались до нее, сэр! Вот черти… Добрались!

– До кого добрались? Да что ж за дьявол…

Инспектор бросился бегом.

Она сидела в круглой беседке возле железной дороги, прислонившись к дощатой стене в странной одеревенелой позе. Руки нелепо свисали по бокам, а голова, отделенная от туловища, криво сидела на обрубке шеи, примотанная ярким вязаным шарфом. Инспектор ни за что не узнал бы чудовищное оскаленное лицо, багровое и опухшее, но ему чуть не стало дурно от неистового облегчения: вместо мягкой темной волны кудрей он увидел жесткие, коротко остриженные каштановые волосы, издали похожие на шапочку. Фрэн была невредима. Убили Пайпу Ле Мэй.

Глава 5

Инспектор, вздрогнув, провел рукой по глазам и посмотрел еще раз. Рядом сопел констебль, кусая ногти. Наконец инспектор сказал:

– Ну что ж. Она мертва.

– Так точно, сэр. – Трут вытер пальцы о форменные брюки.

– Надо немедленно вызвать врача и снять с нее шарф. Но мы и так знаем, что там увидим. Трут, оставайтесь здесь. Я вам пришлю кого-нибудь на смену.

Две стены беседки были сплошными, а две другие – решетчатыми, из тонких деревянных планок, чтобы свободно пропускать свет и воздух. У решетки намело сугроб восемнадцать дюймов глубиной. На полу беседки подсыхали одна-две небольшие лужицы – возможно, это натекло с облепленных снегом ботинок. Других следов не было. Вокруг расстилался заснеженный склон – вверху стоял Пиджинсфорд-хаус, внизу протекал ручей. В мозгу инспектора шевельнулось воспоминание детства. Смутно замаячило перед ним бесполое лицо учителя, пахнуло мелом и классной доской, и сам он вновь стал маленьким мальчиком, который бубнит наизусть:

Был тих над Линденом закат,

И чистый снег еще не смят[2]…

Чистый снег. Еще не смят. Не смят?!

Четкая цепочка следов показывала, как Трут спустился с террасы, прошелся наискосок через лужайку, вдруг ускорил шаги, потом остановился и бегом кинулся назад, к дому. Параллельно шла двойная цепочка отпечатков – там, где Кокрилл и Трут бежали вместе вниз по склону. Больше никаких отметин. Инспектор, осторожно ступая, обошел кругом беседки. Осмотрелся: до железнодорожной линии слева тридцать ярдов, до речушки – пятнадцать, а по ту сторону дороги и вовсе никаких следов. Ровная белая поверхность, сколько хватает глаз. И чистый снег еще не смят… Инспектор медленно пошел к дому, разглядывая свои следы и следы констебля.

На площадке лестницы, у двери в комнату Фрэн сидел полицейский. По знаку инспектора он спустился вниз.

– Докладывайте, – вполголоса велел Кокрилл.

– Никаких происшествий, сэр. Ночью молодая леди кричала. Песик заснул в шкафу, а потом, видать, проснулся, и она увидела, как открывается дверца. Мистер Пенрок вышел из своей комнаты. Мы вместе заглянули к молодой леди, успокоили ее. Больше никто никуда не выходил.

– Да ну? – мрачно отозвался инспектор, сворачивая первую на сегодня самокрутку.

Отправив полицейского дежурить дальше, он вышел на террасу.

– Были ночью какие-нибудь происшествия?

– Никаких, сэр. Мисс Харт подходила закрыть окно. Я ее окликнул на всякий случай. У нее все было в порядке. А больше ничего, сэр.

– Да ну? – повторил инспектор с жуткой улыбкой. – Ладно, возьмите машину и поезжайте в деревню. Позвоните в Торрингтон, пусть немедленно пришлют врача… Если старик все еще в отъезде, сойдет и молодой Ньюсом. И еще пускай пришлют мастера, починить этот чертов телефон!

Кокрилл прошел в библиотеку, включил электрокамин и присел рядом на корточки, потирая замерзшие руки.

Обитатели дома еще спали, а на всех этажах уже кишели полицейские. Кокрилл стоял среди толчеи, сгорбившись в своем вечном пальто и шляпе набекрень. Он размахивал руками, отдавая приказы, и вертел бесконечные самокрутки.

Явился молодой доктор Ньюсом – все его так звали, чтобы отличать от его отца, старого доктора Ньюсома. Высокий, пригожий юноша с золотистой шевелюрой напускал на себя высокоученый вид, но сквозь эту личину прорывалась бесхитростная радость бытия. Серия убийств в Пиджинсфорде интересовала его чрезвычайно, однако он только небрежно бросил, протягивая зловещий с виду сверток:

– Вот шарф, который вы просили. Я его завернул, чтобы не пачкался. Голова в самом деле была отрезана.

– Сразу видно, по тому, как ее криво приставили. Орудие назвать можете?

Доктору ужасно не хотелось сознаваться в своем неведении. Он взял у Кокрилла из рук сигарету, прикурил и только тогда ответил:

– Голову не столько даже отрезали, сколько… оторвали. Как будто… Как будто две огромные руки схватили бедняжку и открутили ей голову.

Кокрилл отнесся к этому заявлению вполне серьезно, хотя на первый взгляд оно того не заслуживало. Подумав немного, он спросил:

– Не так, как у мисс Морланд? И у той девушки в прошлом году?

– Не так. Мисс Морланд голову оттяпали топором – хорошо видно, как тупое лезвие разорвало мышцы. Той, первой, чистенько отрезали косой. А тут – совсем другое дело. Конечно, до вскрытия трудно сказать с уверенностью, но впечатление такое, как я сказал: словно девушку схватили за горло и оторвали ей голову…

Коки глубоко затянулся сигаретой.

– Оружия мы не нашли, – произнес он наконец, глядя на доктора блестящими внимательными глазами. – Может, и в самом деле ее убили голыми руками?

– Человеческим рукам такое не под силу, – ответил Ньюсом.

Сержант, вошедший из сада, вытер ноги о коврик у двери.

– Ну вот, сэр, ничего мы не нашли. Снег разгребли вокруг беседки – оружия нету. И в речке нет, сразу видно. Вода прозрачная, как стекло. Ни следов, ни крови, ни оружия…

Он пожал плечами, словно сдаваясь перед такой загадкой.

– Сейчас хозяин и гости спустятся, и мы сможем осмотреть спальни, – коротко ответил инспектор.

Сержант двинулся к выходу, но Кокрилл его окликнул:

– Брэй, вы человек солидный, без всяких там фантазий, и хорошо рассмотрели место, где нашли тело. Предположим, девушку там и убили, или же принесли туда уже мертвую. Как по-вашему, убийца мог после этого уйти, не оставив на снегу следов?

– Человеческим ногам такое не под силу, – ответил сержант, прямо встречая взгляд внимательных темных глаз инспектора.

* * *

Фотографии, алиби, отпечатки пальцев… Обитателей дома загнали в столовую и оставили под присмотром полицейского сержанта пить в огромном количестве черный кофе и вяло жевать гренки с беконом. Тем временем по их комнатам прошлись частым гребнем – без всякого успеха. Не нашли ни кровавых следов, ни возможного орудия убийства, ни каких-либо признаков, указывающих, что накануне ночью кто-то выходил из дома. Констебль Райт, азартно шмыгая носом, установил, что пальто и ботинки Пенрока отсырели – но Пенрок накануне провожал Пайпу домой и вернулся весь в снегу. Обувь, которая после вчерашней прогулки сохла в кухне возле очага, судя по всему, никто не трогал. Пальто и ботинки Бунзена тоже были влажные, чего и следовало ожидать, поскольку он в самый снегопад ездил на велосипеде в Тенфолд. Вся прочая одежда, обувь и другое имущество были сухими и чистыми.

Сержанта Дженкинса отрядили еще раз поговорить с доктором Ньюсомом и медсестрой из окружной больницы. Доктор Ньюсом сообщил, подпрыгивая от нетерпения, что сестре Бунзена немного лучше, что накануне вечером брат, кажется, приезжал ее навестить, однако доктора Ньюсома все это не касается и вообще ему пора на обход. Медсестра подтвердила, что Бунзен действительно приезжал навестить больную, как и в ночь, когда убили мисс Морланд; часов около одиннадцати начал собираться в обратный путь и уехал примерно в десять минут двенадцатого; а если сержанту Дженкинсу нечем заняться, кроме как задавать дурацкие вопросы, то у нее, медсестры, дел по горло.

Слабому старику, разумеется, понадобилось бы не меньше часа, чтобы проехать на велосипеде по снегу четыре мили через холмы, а у остальных слуг на время убийства Грейс Морланд имелось безупречное алиби, поэтому их можно было не подозревать и в убийстве Пайпы Ле Мэй – иначе получалось бы совсем уж невероятное совпадение. Правда, инспектор Кокрилл допускал возможность совпадений, но и он не нашел никаких улик, свидетельствующих против прислуги. Невиновность Бунзена также представлялась вполне доказанной. Коки со вздохом вернулся к первоначальному списку из шести подозреваемых – разумеется, держа в уме шанс появления неизвестных ранее действующих лиц и утешаясь мыслью, что смерть Пайпы исключила хотя бы одного возможного подозреваемого.

Инспектор собрал всех в библиотеке.

Пиджинсфорд-хаус был охвачен ужасом.

Пенрок пришел в комнату к леди Харт.

– Я считаю, вам надо немедленно забрать отсюда девочек.

– Пен, я бы рада уехать. Позволит ли полиция?

Полиция решительно не позволила.

Кокрилл, серый от усталости, растеряв всю свою бодрую деловитость, обратился к собравшимся у камина в библиотеке:

– Никто не должен покидать дом. Я вызвал подкрепление. Каждого из вас будут охранять днем и ночью.

– А я покину этот дом, и немедленно! – степенно провозгласила леди Харт. – И внучек увезу. Здесь опасно, и вы не имеете права их задерживать.

– Вы останетесь здесь, леди Харт, и ваши внучки тоже. Уверяю вас, им ничего не грозит.

– Я не останусь! – рассердилась бабушка. – После всего случившегося, да еще с этими угрозами в адрес Фрэн – я не позволю девочкам здесь оставаться!

– Прошу прощения, миледи, вы никуда не поедете.

– Но почему? Почему? – жалобно воскликнула леди Харт.

Весь ее гнев разбился о каменную стену его решимости.

– Зачем их здесь держать? Ради бога, позвольте нам уехать – или пусть они уезжают одни. Милый Коки, отпустите их! Зачем им оставаться?

Инспектор, не глядя в полные слез глаза, развернул пакет, который держал в руках, и показал всем вязаный шарф.

– Кто-нибудь видел это раньше?

– Это шарф Пайпы, – ответила Венис, наклоняясь рассмотреть поближе, и вдруг севшим от ужаса голосом добавила: – Он весь в крови!

Фрэн прижала ко рту ладонь:

– Господи, мне плохо…

– Да, он весь в крови, – спокойно ответил Кокрилл, аккуратно складывая шарф и снова заворачивая в бумагу. – Итак, отвечайте каждый по очереди: когда вы в последний раз его видели?

Все видели шарф накануне вечером, когда Пайпа пришла к ужину: шарф был у нее на голове, а концы обмотаны вокруг шеи. Собираясь домой, она повязала его снова, потому что шел снег.

– Затем она одолжила его моей горничной, чтобы дойти до дому, – вспомнил Пенрок, стараясь держаться подальше от свертка в руках инспектора. – Я взял шарф у девушки – здесь, в холле, – и убрал в ящик комода. Хотел сегодня отдать его мисс Ле Мэй.

– Кто знал, что вы положили его в ящик?

– Да все знали, – растерянно ответил Пенрок.

– Мистер Пенрок нам всем сказал, – подал голос Генри, сидя на подлокотнике кресла Венис. – Сказал, что шарф лежит в ящике в холле и если кто-нибудь из нас ее завтра увидит – то есть сегодня, – чтобы вернули ей шарф.

– И все это слышали?

Все слышали.

– Мистер Пенрок, а горничной вы то же самое сказали?

Вызвали Глэдис. Она пришла в сопровождении констебля Райта, но на этот раз не стала разыгрывать героиню романа. Ужасное происшествие по-настоящему ее потрясло. На вопрос инспектора она еле слышно ответила, что хозяин взял у нее шарф, а что было дальше, она не знает, поскольку сразу ушла из холла. «Неповинную девушку грубо допрашивает полиция», – уныло думала Глэдис, чуть ли не бегом возвращаясь в кухню.

– Что еще хранилось в ящике? – спросил Коки.

– Да ничего.

– Другие шарфы на вешалке висели?

– Две-три штуки, – равнодушно ответил Пенрок.

– Итак, смотрите, что получается! – В блестящих карих глазах инспектора всем уже чудилась враждебность. – Шарф мисс Ле Мэй лежал в ящике. Вы все об этом знали. Убийца не тронул ни одного шарфа на вешалке, зато взял из ящика шарф девушки и применил его для того, чтобы… Словом, применил. Неизвестно, почему взяли именно этот шарф. Неизвестно, кто его взял. Но о том, что шарф лежал в ящике, знали только шесть человек. Леди Харт, я думаю, вы понимаете, почему мы не можем дать разрешение троим из этих шести покинуть дом.

Леди Харт с трудом встала. Она снова была сердита, растеряна и напугана.

– Вы же не думаете, что одна из этих девочек… молоденьких совсем…

Кокрилл пожал плечами:

– Откуда мне знать?

– Да посмотрите на них! По-моему, этого достаточно, – внезапно произнес Джеймс, открыв сонные темные глаза.

Инспектор посмотрел. Девушки были прелестны – свежие и очаровательные.

– Предположим, – сказал Кокрилл, – мы решим их отпустить, потому что они такие чудные создания. Кого нам с ними отправить? Разве можно им без бабушки? Конечно, нет. Значит, бабушка уедет тоже. Однако по закону заботиться о миссис Голд следует ее мужу. Возможно ли предположить, что ей грозит от него опасность? Нет, ни в коем случае! Остаетесь вы и мистер Пенрок. С мистером Пенроком я много лет знаком и глубоко его уважаю. Остаетесь вы, капитан Николл. Как быстро с вашей помощью метод исключения приносит результаты! Надо бы вас всех отпустить и усердно искать по окрестностям подходящего бродягу.

– Ах да, как насчет того бродяги? – встрепенулась Фрэн, попавшись на удочку. – Это он убил бедняжку мисс Морланд?

Коки цинично изогнул бровь.

– А вы как думаете?

– Не знаю, – смутилась Фрэн. – А разве нет? Вы говорили, он сознался. Вы же сами вчера думали, что это он!

Коки проигнорировал этот выпад.

– Если не считать дворецкого, только вы шестеро знали о шляпке Фрэнсис. Только вы шестеро знали о шарфе мисс Ле Мэй. А бродяга вчера вечером, пока убивали мисс Ле Мэй, сидел под замком в Торрингтонской тюрьме.

Пенрок, стоя спиной к огню, монотонно раскачивался с пятки на носок.

– Пен, ради бога, перестань! – вскрикнула леди Харт и сейчас же извинилась: – Прости, мой хороший, нервы совсем никуда.

Он, присев на подлокотник кресла, взял ее пухлые ручки в свои.

– Не волнуйтесь так. Все будет хорошо! Коки, а не могли бы вы объяснить, каким образом эти милые люди могли убить мисс Ле Мэй? Около одиннадцати я проводил ее до коттеджа. До половины двенадцатого все они сидели в гостиной за карточной игрой. Начиная с полуночи здесь толпились ваши сотрудники. Остается меньше получаса, чтобы выманить девушку из дома, сделать… то, что было сделано, вернуться сюда за шарфом, повязать ей шарф и улечься в кровать.

– Вашу схему можно сократить на несколько минут, если предположить, что убийца прихватил шарф с собой, выходя из дома, – заметил инспектор.

– Он вышел не из этого дома! – гневно воскликнул Пенрок.

– Тогда откуда он знал, где лежит шарф?

Пенрок замотал головой, словно стараясь отвернуться от страшной правды.

– Бог его знает… Я уж точно не знаю!

– Не знаете? А кому и знать, как не вам? – стремительно отозвался Коки. – Вы сейчас, излагая возможный ход событий, непринужденно обошли одну подробность: вы сами не играли в карты вместе со всеми. У вас, мистер Пенрок, было значительно больше двадцати минут, чтобы «сделать то, что было сделано», – не правда ли?

– Он не нарочно это обошел! – с жаром закричала Фрэн. – Просто он не думал о себе, а только о нас! Конечно, Пен этого не делал!

– Откуда вы знаете? – спросил Коки терпеливо-снисходительным тоном.

– Да из-за телефонного звонка! – с торжеством ответила Фрэн. – Вы о нем забыли, да? А звонили вам как раз в то время, когда Пен разговаривал с нами в гостиной. Кто же все-таки звонил? В доме находился кто-то еще, и это мог быть убийца, но никак не Пен.

Инспектор кивнул и усмехнулся:

– Все верно. Молодец, барышня!

Обведя взглядом лица, он понял, что восстановил всех против себя – а все из-за того, что поддался страху и беспокойству.

– Давайте не будем ссориться, – миролюбиво предложил Коки. – Я здесь, чтобы помочь вам. Если убийца не кто-то из вас, мы его, конечно, поймаем. Если же он – один из вас, мы все равно должны его изловить, согласны? Давайте поговорим спокойно… Мне нужна ваша помощь. – Он придвинул стул к огню, сел и доверительно подался вперед. – Эта Пайпа Ле Мэй… Она была актрисой?

– Да, – ответил Пенрок, немного оттаяв.

– И часто приезжала сюда на лето?

– Да, уже много лет. Сказать по правде, я думаю, она рассматривала эти визиты как дармовой отпуск.

– Не знаете случайно, мисс Морланд не оставила ей никаких ценностей, которые теперь должны перейти к ближайшим родственникам?

– Оставила позолоченный браслет и акварель «Колокольня старой церкви в пору, когда цветут яблони», – скривившись, ответил Джеймс.

– Как вы хорошо осведомлены! – удивился Кокрилл.

– Она сама рассказала об этом нам с Пенроком вчера, на прогулке.

– Понятно. Итак, вы все были хорошо с ней знакомы?

– Мы виделись с ней почти каждое лето, когда гостили у мистера Пенрока, – сказала леди Харт. – Младшие вместе ходили купаться, устраивали пикники и так далее. Но близкой дружбы между ними не было.

– А вы, мистер Голд? Вы в то время еще не были членом семьи.

– Я познакомился с ней прошлым летом, – ответил Генри. – Мы с Венис проводили здесь последнюю неделю медового месяца. Я раз пять-шесть здоровался с Пайпой, не более того. И конечно, я виделся с ней вчера.

– И еще один раз в Лондоне, – напомнила Венис.

– А, да, если это считается. Я однажды случайно встретил ее в метро. Мы прошлись вместе до театра. Она пообещала прислать нам билеты на спектакль со своим участием, но так и не прислала.

Пенрок улыбнулся:

– Мне она лет пятнадцать обещала билеты на свой спектакль, однако я ни разу их не получил. Вероятно, она со всеми так поступала.

– Да, со всеми, – подтвердил Джеймс.

Все оглянулись, удивленные его странным тоном.

Коки прищурился:

– Она и вам обещала билеты?

Джеймс подбросил монетку и ловко ее поймал.

– Обещала, было дело. Мало того, она сдержала слово.

Кокриллу не нравился Джеймс. Его раздражало безразличное выражение лица и ленивая небрежность молодого человека, равно как и ощущение, что Джеймс в любую минуту способен уйти в свой внутренний мир, где никакие представители власти его не достанут.

Инспектор спросил вредным голосом:

– И как вы это объясняете? Почему она вам одному прислала билеты?

– Скорее всего потому, что она была моей женой.

Джеймс вновь подбросил монетку и снова ее поймал.

Кокрилл от изумления даже не заметил, что по крайней мере двое из присутствующих ничуть не удивились. Первый порыв его был – проверить мысленно, что он мог при Джеймсе наговорить о Пайпе. Справившись с вполне естественным смущением и вновь овладев собой, он потребовал тишины и велел констеблю Райту проводить всех, кроме Джеймса, в гостиную, остаться там с ними и проследить, чтобы никто ни с кем не разговаривал.

– Я буду каждого спрашивать по очереди, что вам об этом известно, – объявил Коки, окончательно бросив дружеские замашки, и подумал, потирая руки: «Наконец-то мотив!»

Компания гуськом потянулась к двери: Пенрок серьезный и встревоженный, Генри с Венис ошеломленные, Фрэн – постоянно оглядываясь на Джеймса.

Леди Харт обернулась уже на пороге и придушенным голосом крикнула инспектору:

– Не думайте, пожалуйста, будто я об этом знала! Ничего я не знала!

И бросила на Фрэн убитый, молящий взгляд.

Констебль, придержав старую леди за локоть, захлопнул дверь у нее перед носом.

Фрэн и Венис в сопровождении полицейского вышли на террасу, а оттуда спустились на покрытую снегом лужайку. В дальнем углу, где речка пересекала железнодорожную линию, виднелся темный горбик беседки. Вокруг суетились черные фигурки, занятые своими таинственными обязанностями. Голоса далеко разносились в холодном чистом воздухе. Обычно беседку никто и не замечал, а тут она вдруг словно заполонила весь сад.

Фрэн спросила с тоской:

– А можно нам где-нибудь еще погулять? Не могу здесь!

– Наверное, можно спросить полицейского.

– Я не решусь, – апатично ответила Фрэн.

Венис ради своих любимых решилась бы на что угодно. Обернувшись к полицейскому, она произнесла спокойно и очень вежливо:

– Скажите, пожалуйста, можно нам пройтись по полю? Например, через железную дорогу и немножко по берегу реки. А то здесь не очень приятно…

И она кивнула в сторону беседки.

Поля по обе стороны реки выглядели совершенно невинно.

– Наверное, можно, мисс, – великодушно разрешил полицейский. – Только далеко не уходите, и, конечно, я с вами.

Мощный, основательный, он смотрел на них сверху вниз, и хотя не был склонен к праздным фантазиям, две бледные девушки с грустными глазами и повязанными на голове косынками казались ему похожими на беженок.

– Я за вами буду идти, мисс, – пообещал он.

Они перешли через железную дорогу, проваливаясь в сугробы, – снег скрипел под ногами, – и дальше двинулись через поле к берегу реки, где гуляли вчера. Сестры не держались за руки, но чутко ощущали настроение друг друга, как это бывает у близнецов.

Очень тихо, чтобы страж не услышал, Фрэн сказала:

– Знаешь, я чуть с ума не сошла. Весь день дождаться не могла, когда мы сможем поговорить.

– Фрэн, все так ужасно! Мисс Морланд, прямо здесь, в саду… Невозможно поверить, правда? И потом еще Пайпу убили, тоже здесь, в Пиджинсфорде. Она же наша знакомая! И что это за история с Джеймсом? Вот уж о ком никогда бы не подумала. Я была уверена, что он самый честный и правдивый человек на свете. Ухаживать за тобой и так далее, а оказывается, он все это время был женат… да еще на Пайпе Ле Мэй!

– Венис, он же и ничего такого… В смысле, я все знала. Он мне рассказал тогда, ночью, в саду. Конечно, он собирался с ней развестись.

– Ох, Фрэн… Могла бы мне-то сказать!

– Самой собой, я и собиралась, только не смогла, потому что утром убили бедную мисс Морланд, а потом у меня вдруг появилась одна мысль, и я ужасно мучилась. Помнишь, в тот вечер мисс Морланд сказала Тротти, что держит кого-то «в кулаке»? Ну вот… – Фрэн запнулась. – Конечно, это все глупость сплошная, но я подумала – вдруг она про Джеймса? Венис, я не знала, что делать! До смерти испугалась. Тут полиция с вопросами… Я решила, чем меньше народу будет знать, что Джеймс и Пайпа были женаты, тем лучше. Мало ли, вдруг придется врать, а ты не умеешь, у тебя всегда все по лицу видно.

– Совсем не понимаю, о чем ты сейчас говоришь! Ради бога, Фрэн, расскажи все по порядку. Ради тебя я еще как смогу врать! И ради Джеймса тоже, если понадобится, – прибавила она со значением.

Фрэн улыбнулась сквозь внезапные слезы.

– Спасибо, моя хорошая! Ты такая добрая. Наверное, ему не понадобится, и все равно я рада, что ты так к нему относишься.

– Так расскажи про Пайпу! – напомнила Венис.

– Ах да, Пайпа… Вот видишь ли, мы с тобой знали, что я Джеймсу нравлюсь, так? Но только потому, что это за милю видно было. А сам он мне ничего такого не говорил. То есть он собирался вначале уладить все с разводом и так далее и только потом делать мне предложение. А в тот вечер, когда мисс Морланд приходила к чаю, Пен вдруг заговорил о своих чувствах, и Джеймс испугался, вдруг я отвечу «да» раньше, чем узнаю, что Джеймс тоже на что-то претендует. А я ведь могла, после твоих наставлений, что не надо ждать, пока безумно влюбишься. Он попросил меня встретиться с ним вечером, хотел все рассказать, но когда мы ужинали, позвонила из Торрингтона Пайпа, сказала, что едет к мисс Морланд и хочет с ним поговорить…

– Откуда она узнала, что он здесь?

– Понятия не имею! Наверное, позвонила сначала в казарму или как-нибудь так… Словом, около десяти он встретился с ней в саду. Он не мог прийти к ним в коттедж, потому что мисс Морланд тоже не знала, что они женаты.

– Когда же они поженились? Фрэн, почему они нам ничего не сказали?

– Ах да, я и забыла! Она за него вышла давным-давно, когда им обоим лет по двадцать было. Мы тогда с ними почти и знакомы не были, а они здесь много общались летом, ходили под парусом и прочее. Зная Пайпу, я подозреваю, что она бедному Джеймсу голову заморочила. Он и сейчас-то лопух, а если сравнить, какой был тогда, это небо и земля. Вот они постепенно стали встречаться и в Лондоне, а потом и поженились. Джеймс тогда учился в Кембридже, а Пайпа уехала на гастроли с какой-то там труппой, – словом, у них не было общего дома. А главное, они ужасно боялись, как бы не узнал Джеймсов дядя. Ты же знаешь, какой он был строгий старикан. Уже от одного того, что Пайпа актриса, он бы лопнул со злости. И вообще, он считал, что Джеймсу надо подождать лет до сорока, стать опорой фирмы, а уж тогда жениться на достойной невесте – дочке мэра, там, или что-нибудь вроде этого. Поэтому они держали свою свадьбу в секрете. Джеймс посылал Пайпе часть тех денег, что ему давали на расходы – и довольно-таки щедро давали. Виделись они изредка, приезжая в Лондон, и через годик все это им уже обрыдло. Пайпа, конечно, сохранила свою сценическую фамилию. Никто и знать не знал, что Джеймс женат. Они решили, пусть так и останется, пока кто-то из них не захочет освободиться. Наивный Джеймс вообразил, что так лучше всего. Развод наверняка привел бы к скандалу с дядюшкой. А что касается Пайпы… О мертвых, конечно, плохо не говорят и все такое, но нельзя же не сказать, что она отлично понимала – когда-нибудь Джеймс получит кучу денег, ей только нужно дотянуть до тех пор, пока старик умрет, – а тем временем получать неплохой доход ни за что. Ну вот, они иногда виделись, но только как «брат и сестра», как пишут в газетах. А потом Джеймс в меня влюбился.

– Что ж, я очень рада, что это было всего лишь «детское увлечение» – опять-таки, как пишут в газетах. А не то, как если бы у них была настоящая любовь и совместная жизнь.

– Ах, Венис, да ты больше романтик, чем я! – засмеялась Фрэн.

Венис тоже засмеялась:

– А я уверена, что ты и сама рада, хоть и прикидываешься такой искушенной!

– На самом деле – да, рада. А суть дела в том, что Пайпа накануне своего приезда прочитала в газете, что дядюшка Джеймса умер и, как полагается, оставил ему капитал. Она по этому случаю отказала своему приятелю, с которым уже несколько лет водилась, и приехала предъявить Джеймсу свои супружеские права. А тут Джеймс ее встречает сообщением, что ему нужен развод, чтобы жениться на другой!

– Господи, Фрэн, как все запуталось! И как все это… неприглядно, по правде говоря.

– Знаю, но тут уж ничего не поделаешь. В конце концов, Джеймс не виноват, что так неприглядно все сложилось. Он ужасно расстроился, но раз уж мы договорились встретиться в саду, не мог же он просто промолчать! Он все мне рассказал и спросил, выйду ли я за него, если он все-таки исхитрится и получит развод. А раз уж начал, пришлось ему рассказывать все до конца, а не таить благородно свои чувства.

– Как же ты вышла из дома? – спросила Венис.

Практическая сторона дела занимала ее куда больше, чем этическая окраска поведения Джеймса.

– Ведь входная дверь была заперта? Она без ключа не отпирается, даже изнутри.

– Ну да, заперта. Я довольно-таки растерялась, когда сообразила, что Джеймс уже в саду, ждет меня… То есть на самом деле он в это время разговаривал с Пайпой, но я-то не знала. Мы с ним договорились прежде, чем она позвонила. Конечно, я сказала Пену, что Джеймс уже лег. Побоялась, что Пен расстроится, если узнает, что у меня свидание с Джеймсом – а может, из этого свидания еще ничего и не вышло бы. Я ведь не знала тогда, выйдет что-нибудь или нет. Да и сейчас, в сущности, не знаю. Просто, если Пен вздумал в меня влюбиться, по справедливости надо было и Джеймса выслушать, правда?

– И все-таки, Фрэн, как ты вышла наружу? Ты все время сбиваешься!

– Это ты меня сбиваешь своими вопросами! Так, о чем я говорила? Ах да, о двери. Вижу – не открывается, ну я и пошла к черному ходу. Там автоматический замок, а засов не был задвинут, потому что Бунзен еще не вернулся из Тенфолда. Я там и вышла, и собачку замка закрепила, чтобы не защелкнулась. А когда мы вернулись, просто захлопнули за собой дверь, и все стало как раньше.

– Фрэн! Значит, кто угодно мог войти в дом и взять твою шляпку!

– Никто же не знал, что дверь черного хода будет отперта именно в эти десять минут. Да если бы и знали – когда мы на обратном пути проходили через холл, шляпка все еще была на месте. Словом, я вышла в сад, там меня ждал Джеймс, и он был такой милый, и все это было так чудесно!

– Да уж, не сомневаюсь, – рассмеялась Венис.

– Нет, правда! Светила потрясающая луна, и деревья стояли все в серебре, и белые холмы вокруг, и речка журчит под мостом… Пиджинсфорд-хаус черным пятном темнеет в ночи… И ужасно холодно! – со смехом закончила Фрэн.

Охранник догнал их у дальнего края поля.

– Я думаю, мисс, пора поворачивать обратно, с вашего разрешения. Если хотите, можете потом еще разок пройтись, но слишком далеко от дома уходить не стоит. Инспектор будет сердиться.

Сестры послушно повернули назад.

– Ну и вот, мы замерзли и решили вернуться, – продолжила Фрэн с того места, на котором ее перебили. – Думали, все уже спят и можно поговорить в библиотеке. Так мы и сделали.

– В котором часу это было?

– Сразу после одиннадцати. Мы сидели у огня и разговаривали, и Джеймс меня все время целовал. По-хорошему, без всяких гадостей. Венис, он ужасно славный.

– И долго вы с Джеймсом целовались в библиотеке по-хорошему, без всяких гадостей?

– Очень долго! Мы и разговаривали тоже. Джеймс мне рассказывал о Пайпе, а я пробовала с ним обсудить, правильно ли будет мне выйти за него замуж, но на этот счет он уперся.

Венис снова рассмеялась:

– Фрэн, какой ты все-таки смешной ребенок! Придумала тоже – просить Джеймса, чтобы он помог тебе решить! Разве ты сама не знаешь, чего хочешь?

– Мне кажется, знаю. Как подумаю про Джеймса, вся раскисаю, и мне нравится с ним целоваться, и я поначалу ужасно расстроилась, что они с Пайпой были женаты. Но что-то похожее я и с другими чувствовала. Как узнать, настоящее на этот раз или нет? И ты сама тогда говорила, что лучше не любить мужа слишком сильно, вот как ты любишь Генри. Я пробовала выяснить, готов ли Джеймс на мне жениться при таких условиях… То есть если вдруг окажется, что я не влюблена в него без памяти…

– Понимаю, – улыбнулась Венис.

– Словом, сидели мы, беседовали, и представь наш ужас, когда вдруг услышали чьи-то голоса и что бабушка разговаривает с кем-то через окно, а потом кто-то пробежал по лестнице к входной двери. Мы вообразили, что сторож заметил свет в окнах, и решили поскорее шмыгнуть к себе, как будто давно спать легли. Ну, и убежали каждый к себе в комнату. Я быстренько разделась и нырнула в постель. Когда бабушка с Пеном ко мне вошли, я сделала вид, что сплю. Они так и не догадались, что я куда-то выходила, – с невинной уверенностью сообщила Фрэн. – Джеймс говорит, что на самом деле заснул.

– Я заметила, что ты не смыла макияж. Собиралась тебя отругать, это ведь очень вредно для кожи.

– Ты заметила? Коки тоже, старый хитрец. Мы решили ему все объяснить, а то вдруг он сам как-нибудь докопается и вообразит невесть что. Я только попросила его не говорить бабушке и вообще никому, потому что незачем, а она бы ужаснулась, что мы с Джеймсом сидели наедине. Удивительное дело, – прибавила Фрэн, как говорили многие ее сверстники до нее, – почему пожилым людям так трудно поверить, что можно вести себя прилично и после одиннадцати вечера?

– А помнишь, Пайпа сказала, что видела какого-то человека в саду? Вышла погулять, примерно в половине одиннадцатого… Фрэн, она же в то время была с Джеймсом?

– Ну да, конечно. Его и видела, никого больше. Понимаешь, после того, как нашли Грейс Морланд, у Пайпы не было возможности встретиться с Джеймсом и договориться, о чем можно рассказывать, а о чем нельзя. Поэтому, когда Пайпа утром пришла, – помнишь, мы еще завтракали, – Джеймс ее спросил, что она делала в одиннадцать вечера. Подразумевалось – что она об этом сказала полиции? Пайпа сразу сообразила, о чем речь. Полицейским она сказала, будто была одна, а на случай, если им откуда-нибудь станет известно, что в саду еще кто-то был или сам Джеймс расскажет, что выходил из дома, она и придумала, будто видела, как там прогуливался какой-то человек, но не рассмотрела, кто он. По-моему, ловко она выкрутилась.

– Почему было сразу не сказать правду?

– Я думаю, из-за того, что Грейс Морланд сказала – мол, кое-кто у нее теперь в кулаке, – неуверенно ответила Фрэн. – Мы об этом узнали позже, а Пайпа могла уже утром слышать от Тротти. Решила, что Грейс увидела их с Джеймсом в окно – знаешь, сад подходит вплотную к коттеджу. На всякий случай Пайпа не стала говорить полицейским про Джеймса. А вчера, когда мы гуляли у реки, отделалась от Пена и без помех все обсудила с Джеймсом. Когда мы вернулись с прогулки, он со мной поговорил, и мы все трое рассказали об этом Коки. Не все сразу, конечно, а по отдельности. Промолчали только о том, что Пайпа замужем за Джеймсом. Решили, что потом скажем, если вдруг понадобится. Поначалу ведь казалось, что это к делу не относится. А когда бедную Пайпу убили, все и вышло наружу.

Они пересекли железную дорогу и вновь оказались на земле Пенрока.

– Ох, боюсь, для бабушки это было тяжелым потрясением.

Фрэн не ответила. Она шла рядом с сестрой, опустив голову и сцепив за спиной руки в толстых перчатках на меху.

– Бабушка не одобряет разводов и всякого такого, – продолжала Венис. – Наверное, она и в любом случае расстроилась бы. Вряд ли она бы дала согласие на твою свадьбу с Джеймсом, если бы знала, что он уже был женат.

– Она знала, – глухо ответила Фрэн.

Венис застыла как вкопанная, изумленно глядя на Фрэн.

– Ты ей рассказала?

– Да. Вчера, когда мы гуляли у реки. Я ее донимала, пока она не сказала, что считает Джеймса подходящим мужем для меня, а тогда уже я призналась, что они с Пайпой женаты, и спросила, позволит ли она мне за него выйти, если они разведутся. Бабушка ужасно огорчилась. Говорила, что это совершенно невозможно, тем более что Пайпа явно его просто так не отпустит, раз он получил наследство.

– Ты рассказала ей вчера?

– Да, – ответила Фрэн, пряча глаза.

Но ведь сегодня утром, выходя из библиотеки, бабушка крикнула Коки, что ничего не знала о женитьбе Джеймса, и еще взглянула на Фрэн, словно умоляя молчать…

– Удивительно, правда, – чуть слышно проговорила Фрэн.

Пенрок пришел к инспектору.

– Слушайте, Коки, я хочу попросить об одолжении. Если я еще хоть минуту пробуду в этом доме, я умом тронусь! У меня в обычае каждый день ходить на прогулку. Мне это необходимо! Позвольте мне выйти и немного размяться?

– Нет, – хмуро ответил Коки.

Его отвлекли от серьезного занятия: составления весьма запутанной таблицы.

– Да послушайте же, Кокрилл! Я здесь просто задыхаюсь. Выпустите меня хоть ненадолго!

– И куда вы собрались? – раздраженно осведомился Коки.

– Я же сказал – просто прогуляться. Я не буду нигде задерживаться, ни с кем не стану разговаривать. Пройдусь немного, и все. Можно?

– Ну, наверное, я мог бы вам разрешить прогулку в сопровождении охраны, – нелюбезно ответил инспектор.

– Нет уж, спасибо! Я как раз и хотел хоть ненадолго избавиться от этого чувства, что меня сторожат и охраняют. Это давит, и физически, и нравственно. – Пенрок заметался по комнате, словно раненый зверь в клетке, которого мучает не просто желание размять затекшие лапы. – Ну что ж, ничего не поделаешь, – проговорил он безнадежно.

Коки посмотрел ему в лицо маленькими блестящими глазками.

– Мистер Пенрок, откуда мне знать, что вы не связаны с убийствами Грейс Морланд и мисс Ле Мэй и не задумали скрыться?

– Я под подозрением? – ужаснулся Пенрок.

– Разумеется. Вы все под подозрением.

– Инспектор, я спал в своей постели…

– Знаю-знаю, – устало отозвался Коки. – Все вы здесь невинны, как нерожденные младенцы, а две злосчастные дамочки убили друг друга и сами себе потом головы приставили, благодаря посмертному рефлекторному сокращению мышц. – Он вдруг ткнул пальцем в сторону деревни, за которой виднелась цепь холмов. – Смотрите: отсюда мне будет вас видно до самой Тенфолдской гряды. За четверть часа вы пройдете через деревню и пересечете долину, а дальше я буду за вами наблюдать.

Инспектор прервал сбивчивые благодарности Пенрока:

– Но я не отпущу вас одного. Возьмите с собой капитана Николла.

Лицо у Пенрока вытянулось.

– Он же лентяй, по доброй воле и шагу не сделает…

– А мистер Голд?

– Он-то пошел бы, даже с удовольствием. А что, если тот или другой помогут мне сбежать?

– Это уж мое дело, – коротко ответил Коки, вынимая из кармана часы. – Возвращайтесь через два часа. И никаких выкрутасов: до гряды и обратно. Я буду поглядывать в бинокль время от времени, так что не пытайтесь найти себе дублера из местных.

Генри обрадовался возможности прогуляться. Прихватив с собой Азиза, они отправились в путь. В деревне их провожали подозрительными взглядами – а ведь многим из этих людей Пенрок в свое время помогал. Сейчас вложи любому камень в руку – швырнет не задумываясь. Эвакуированные не помнили настолько волнующих событий с тех пор, как в их родном Уайтчепле в соседний дом попала бомба, и с живым интересом спрашивали местных арендаторов: «А правда, что его папаша мамашу пристукнул?» Местные жители, благоденствовавшие при многих поколениях Пенроков, отвечали с некоторым сожалением, что это не совсем правда, хотя леди и впрямь умерла молодой, так что – кто его знает.

– И мало того, умерла-то она за границей, – прибавила миссис Портер, жена зеленщика, перегибаясь через прилавок – очень осторожно, поскольку в скором времени ждала шестого наследника.

Эвакуированные азартно зашушукались, а затем поинтересовались многозначительно:

– Что, в Остенде или где-нибудь в тех краях?

Нет, отвечала миссис Портер, вроде не в Остенде.

– А, неважно! Главное, что за границей, – бодро отозвались эвакуированные.

За границей всякие темные дела творятся – там и казино, и бог весть что еще. А тут, в глухой деревеньке, где пьют парное молоко прямо из-под коровы и заглянуть в паб позволяют себе разве что барышни из благородных, вдруг такой красивый важный джентльмен пошел по стопам папаши. Кто знает, чем все это кончится? Пенрока провожали взгляды, полные почтительного ужаса.

Его это ничуть не задевало.

– Люди везде одинаковые. Когда все разъяснится и с Большого дома снимут подозрения, они первыми побегут меня поздравлять. Их мнение меня не волнует.

– В самом деле? – Генри уцепился за это бесстрашное заявление, как за любую новую интересную мысль или непривычную точку зрения. – В таком случае вы счастливец! А мне словно горсть головастиков за шиворот засунули, хотя для меня эти люди ничего не значат. Я с ними вообще не знаком. Вам действительно все равно?

– А почему нет? Ими руководит инстинкт, а не разум. В сущности, все они не так уж плохи. Правда, эвакуированных я не очень хорошо знаю, хотя немного общался, когда готовил для них прием, размещение и так далее. А местные жители – простые, славные люди. Просто они овцы – как и большая часть рода человеческого. Почему их мнение должно меня ранить? В любом случае через пару дней все раскроется…

– Вы думаете? – серьезно спросил Генри. – Я в этом не так уверен. По-моему, дело очень странное, неприятное и, сказать по правде, довольно пугающее.

За деревней начинался пологий склон. Азиз деловито бежал впереди – как говорила о нем Фрэн, «размахивая портфелем».

Пенрок ответил, помолчав:

– Дело, конечно, странное и, безусловно, неприятное. Но что в нем пугающего? В сущности, нам бояться нечего.

– По-вашему, нечего? – хладнокровно отозвался Генри.

– Нас охраняет полиция.

– Пайпу это не спасло, – возразил Генри. – Но я имел в виду опасность другого рода. Рано или поздно Кокрилл выберет одного из нас и отправит в тюрьму. Ему просто некуда деваться, он всего лишь человек, а служба требует хоть что-то предпринять. Нельзя же оставить без последствий три обезглавленных трупа.

Деревня осталась далеко внизу, и к Пенроку вернулось душевное равновесие.

– Кокрилл не сможет так поступить, – сказал он. – В истории замешан кто-то еще, и когда этот человек объявится, нам не о чем будет волноваться. Согласен, со шляпкой получилось очень странно, и с шарфом тоже, но во время того звонка в полицию мы все были друг у друга на глазах, так что и говорить тут не о чем. Звонила какая-то посторонняя особа.

– А как она из дома выбралась, объяснить так и не смогли! Уже практически доказано, что в ту минуту, когда вы вышли из гостиной, эта особа разговаривала по телефону или только что повесила трубку. Вы ее в прихожей не видели – значит, она была в библиотеке. А вы, прежде чем подняться наверх, заперли входную дверь. Как же она вышла наружу?

– Через черный ход? – предположил Пенрок с сомнением.

– К черному ходу надо идти через комнату слуг и кухню, а там пили кофе все ваши слуги и констебль, как его там… К тому же черный ход, как и все прочие окна-двери, был заперт изнутри на задвижку.

– Это и к нам всем относится, – заметил Пенрок. – У меня есть ключ, так что я мог и войти, и выйти, – другое дело, что я не выходил. А никто из вас наружу выйти не мог.

Шагать по склону холма, среди снежной белизны, вдыхая бодрящий морозный воздух, – это было словно выйти на солнечный свет из тумана. В Пиджинсфорде Пенрок задыхался под грузом подозрений и неясных томительных страхов, а здесь он мог наконец мыслить ясно и непредвзято. Впервые у него хватило духа трезво обдумать угрозу по адресу Фрэн. Пенрок рассмотрел эту угрозу со всех сторон, разобрал на части, изучил вдоль и поперек, и почти все его страхи рассыпались вместе с ней.

– На самом деле следующей была вовсе не Фрэн, – сказал он вслух. – То были пустые слова, чтобы отвлечь внимание от Пайпы Ле Мэй. Право, я уверен, весь замысел был нацелен на семью мисс Морланд. Кто-то задумал расправиться с ними, а нас постарались припутать с помощью разных трюков…

– А та девушка в роще? У нее не было ничего общего с мисс Морланд.

– Девушка в роще вообще ни при чем! – Пенрок взмахнул тростью. – Некто хотел разделаться с мисс Морланд и ее кузиной, а поскольку прошлогоднее дело так и не раскрыли, этот некто нарочно использовал похожий способ, чтобы сбить всех с толку. Не думаю, что эти случаи связаны между собой.

– Сегодня утром я разговорился со своим охранником, – сказал Генри, умевший разговорить даже боа-констриктора. – Оказывается, в убийстве мисс Ле Мэй немало странностей. Знали вы, например, что труп лежал посреди совершенно нетронутого снега?

– Боже правый! Что вы говорите?

– Более того, как мы все хорошо знаем, полицейские перевернули все в доме вверх дном, но оружия так и не нашли. Мой приятель-констебль уверен, что Пайпа Ле Мэй убила мисс Морланд, а мисс Морланд вернулась с того света с топором в руках и отплатила ей той же монетой. Полиция предполагает, что Пайпу убили где-нибудь в другом месте и только потом перетащили в беседку, но в любом случае как можно было это сделать, не оставив следов?

– На парашюте!

Пенрок улыбался, глядя, как Азиз роет носом снег, прокладывая себе дорожку. Черный хвостик двигался по белой поверхности, словно маленький перископ.

– На парашюте второй раз не взлетишь, – возразил Генри, тоже улыбнувшись. Его живой ум радостно ухватился за новую загадку. – Я бы предположил, что убийца привязал к ногам теннисные ракетки – ну, или использовал обычные лыжи, – но мой приятель говорит, на снегу не было вообще никаких отметин. Захватывающе, правда?

– Если бы еще все это произошло не у меня в саду… – мрачно отозвался Пенрок.

– Я еще думал, что преступник мог уйти по рельсам, – увлеченно продолжил Генри. – Тогда следов бы не осталось. Но балансировать на скользком рельсе и в хорошую-то погоду сложно, а тем более с трупом на плечах, – неважно, с головой там или без головы. А главное, от железной дороги до беседки еще надо преодолеть ярдов пятнадцать-двадцать.

Генри внезапно остановился. Его лицо осветилось мальчишеским восторгом.

– Слушайте! Вы, кажется, говорили, что служанка Грейс Морланд раньше ходила по канату в цирке?

На миг Пенрока поразило такое совпадение, но он сейчас же рассмеялся:

– Бедняжка Тротти и по ровной земле с трудом ходит! Какие уж тут канаты. К тому же она была не канатоходцем, а воздушной гимнасткой, выступала на трапеции. А сейчас она старая, больная. Кроме того, она у Морландов в неоплатном долгу, а со смертью Грейс и вовсе лишилась хорошей работы и жилья. Осталась при нищенском содержании.

– А может, она это семейство терпеть не могла? – упирался Генри, не желая расстаться со своей блистательной теорией, хотя на самом деле ни на минуту в нее не верил. – И кто сказал, что она калека? Может, на самом деле ноги у нее здоровые.

– Известный специалист из Лондона это сказал, много лет назад, – насмешливо ответил Пенрок. – И по сей день то же самое говорят врачи, медсестры и массажистки из Торрингтонской больницы. А больше никто, конечно, этого подтвердить не может.

– Ну что ж, очень жаль, – вздохнул Генри и тотчас добавил: – Стыдно шутить на такую тему. Но здесь, на холме, все кажется таким далеким и несущественным, правда?

Они поднялись на гребень и остановились отдышаться, прислонившись к огромному валуну. Перед ними тянулись заснеженные склоны, а позади, на другой стороне долины, чернел Пиджинсфорд-хаус, большой и квадратный. Генри Голд, лондонец от рождения, впервые испытал то удивительное чувство, которое возникает, когда смотришь с вышины на крошечные творения рук человеческих. Он глядел вниз, где суетятся мелкие темненькие мураши, – и чувствовал себя богом; глядел вверх, в опрокинутую чашу белесого зимнего неба, и понимал, что сам он – мельчайший из этих муравьев, тщетно мечущихся туда-сюда в безнадежной попытке увернуться, чтобы их не раздавила равнодушная пята времени. Страшноватое ощущение, но тишина и одиночество очищали и тело, и душу. Впервые за долгие часы Генри было легко рядом с Пенроком. Он вдруг понял, что за эти ужасные два дня привычные ценности для него исказились, и хотя он ни на миг не подозревал сознательно своих друзей, в мозгу все же затаилось некое безмолвное сомнение, так и не оформившееся в слова. Сейчас он ясно видел, что в убийствах виновен кто-то посторонний, а никак не один из них, шестерых, и от этого стало так спокойно…

Должно быть, Пенрок испытывал нечто подобное. Он сказал с улыбкой, пускаясь в обратный путь:

– Ничто так не помогает прийти в чувство, как горы – или хотя бы вот такие не слишком высокие холмы. Знаете, я и сам не замечал, а оказывается, я почти подозревал вас!

– Я вас точно подозревал, – улыбнулся в ответ Генри. – Конечно, тоже сам того не замечая. Правильно вы сказали: здесь, на вершине, вдали от всего мирского, как-то приходишь в себя. Сейчас я понимаю, что должен быть кто-то посторонний, хотя бы потому, что иначе виновным неизбежно получаетесь вы!

Оба рассмеялись, точно это была великолепная шутка.

– В самом деле, больше некому, если только не принять теорию моего телохранителя насчет загробной мести Грейс Морланд. Не можем же мы предположить, что некто принес в беседку труп бедняжки Пайпы и удалился, насвистывая и не оставляя следов. Разумеется, он оставил следы, как и всякий человек. Просто их занесло снегом.

– Иными словами, все совершилось до того, как закончился снегопад?

– Именно! Снег шел до полуночи. В одиннадцать Пайпу видели живой. Остается один час, из которого минут сорок мы с Венис, леди Харт, Фрэн и Джеймсом все вместе сидели в гостиной, а потом на лестнице желали друг другу спокойной ночи. К тому же все двери были заперты. Не представляю, каким образом кто-нибудь из нас мог выйти из дома и потом вернуться. А вот вы могли, старина! У вас был ключ и целый час времени.

– Спасибо большое, – отозвался Пенрок, уже не так весело. – И на что я, по-вашему, употребил этот час?

– Все это были просто мои мысли, – поспешно сказал Генри. – Даже не мысли, а так, отзвуки мыслей в самой глубине сознания. Конечно, вы могли выйти, прикончить мисс Ле Мэй и отнести тело в беседку, а к тому времени, как мы поднялись наверх, уже лежать в постели. – Он обезоруживающе улыбнулся Пенроку.

– И куда я дел оружие? – холодно поинтересовался тот.

– Пожалуйста, Пен, поймите меня правильно! – воскликнул Генри, впервые за время знакомства отваживаясь назвать его уменьшительным именем. – Речь идет о том, что было у нас на уме раньше, до того как ветер с холмов развеял паутину. Очевидно, это единственное возможное решение – если бы в деле не участвовал никто посторонний. Мы-то уже согласились, что посторонний действительно был в доме. Тот, кто звонил из библиотеки, пока вы поднимались по лестнице.

– Но тот человек не смог бы выйти из дома, – раздраженно заметил Пенрок. – Вы сами полчаса назад это говорили. И откуда этот некто узнал о шляпке Фрэн? И никто, кроме нас шестерых, не мог знать, что шарф Пайпы лежал в ящике комода…

Деревня вновь сомкнулась вокруг них. Когда они вступили на главную улицу, Пенроку вдруг пришло в голову, что очень уж стройная теория на его счет сложилась у Генри «в самой глубине сознания». А когда поравнялись с пабом, Генри сказал себе, что он, черт побери, еще год назад этого Пенрока и в глаза не видел, хотя много слышал о нем от Венис. У ворот Пиджинсфорд-хауса обоих посетила мысль, что их добрый знакомый Джеймс оказался не так-то прост – подумать только, женился на этой кошмарной девице Ле Мэй и никому ни слова не сказал. Приближаясь к дому, каждый вспомнил, какая леди Харт властная, своенравная дама. Пенрок подумал еще о Венис – она такая нежная, кроткая, ей нетрудно заморочить голову, когда она так безумно любит своего злосчастного еврея; а Генри думал о Фрэн – избалованной, экзальтированной и упрямой. И когда они поднялись на крыльцо к тяжелой парадной двери, обоих вновь опутала сеть мучительных подозрений. Боги вернулись в муравейник.

Леди Харт и Джеймс не стали выпрашивать себе поблажек и просто расхаживали взад-вперед по террасе. Джеймс что-то бормотал себе под нос.

– Что вы сказали? – резко спросила леди Харт.

– Я что-то сказал? – удивился Джеймс. – Простите. Я думал о снеге. Должно быть, процитировал какие-нибудь стихи.

– Не цитируйте, пожалуйста! – отрезала леди Харт с досадой.

Она специально привела сюда Джеймса, желая высказать все, что о нем думает, а начало разговора получилось не таким, как она планировала.

– Сейчас нужно думать о более важных вещах, чем какой-то снег!

– Полиция, кажется, с вами не согласна, – возразил Джеймс, указывая вдаль – туда, где вокруг беседки толклись блюстители порядка из Торрингтона. – Они уже четырнадцать раз измерили расстояние от беседки до железной дороги. Я считал.

– Джеймс, вы тянете время! – сказала леди Харт сурово и, между прочим, совсем не справедливо. – Я пришла сюда, чтобы сказать вам: по-моему, вы поступили с Фрэн очень жестоко, а с нами со всеми – попросту нечестно!

– Каким образом, леди Харт? – вежливо спросил Джеймс.

– Что значит – каким? Не сказали нам, что вы с Пайпой поженились! Мы все-таки ваши друзья.

– У меня были веские причины не рассказывать об этом друзьям, – спокойно ответил Джеймс.

– Может быть, не всем, но нам-то могли бы!

– То же самое скажут и все остальные мои друзья.

Леди Харт нетерпеливо передернула плечами:

– Вы осмелились ухаживать за Фрэн…

Джеймс мягко перебил:

– Простите, что противоречу вам, леди Харт, но я не ухаживал за Фрэн. Я чуть не умер от сознания, что не вправе за ней ухаживать. Собирался сразу после окончания увольнительной встретиться с Пайпой и договориться о разводе. Мы обещали друг другу дать согласие на развод, если один из нас этого захочет. И вдруг оказалось, что Пенрок вот-вот сделает Фрэн предложение. Я решил, что будет честнее по отношению ко мне самому и к Фрэн, да и к Пенроку, сказать ей, что я тоже ее люблю. Я ничего не скрыл по поводу Пайпы. Фрэн говорила, что она вам все рассказала…

Леди Харт схватила его за руку, тревожно оглядываясь по сторонам.

– Бога ради, не так громко! Вдруг кто-нибудь услышит…

– А что такого? – спросил Джеймс все тем же ленивым тоном, растягивая слова.

– Как вы не понимаете?! Если полицейские узнают, что вы рассказали Фрэнсис о своей женитьбе, они решат, что у нее был мотив. Скажут, что Фрэн убила Пайпу, потому что та была вашей женой!

– По-моему, это крайне маловероятно, – беспечно отозвался Джеймс, подбрасывая на ладони монетку. – Фрэн, конечно, очень нетерпелива, но не проще ли было бы просто подождать развода?

– Она знала, что я ни за что не разрешу ей выйти за вас, если вы будете разведены, – быстро проговорила леди Харт.

Джеймс на мгновение задержал монетку в ладони. Потом осторожно заметил:

– В конце концов, ей уже двадцать четыре.

– Фрэн против моей воли не пошла бы. – Леди Харт задумчиво добавила, словно рассуждая сама с собой: – Да и не только в этом дело. Подумают, что Грейс Морланд имела в виду Фрэн, когда говорила, глядя в окно, будто кто-то у нее в кулаке. Мисс Морланд ненавидела Фрэн. Я это поняла тогда, в гостиной. Не саму по себе, конечно, а как воплощение всего того, чего мисс Морланд лишена. В том числе и любви Пенрока. Полицейские скажут: она, мол, увидела вас в саду и подслушала ваш с Пайпой разговор, потому и вообразила, что может навредить Фрэн, а Фрэн заставила ее замолчать.

– Почему Фрэн? – с любопытством отозвался Джеймс. – Почему не я?

Не дождавшись ответа, он остановился, убрал монетку в карман и очень серьезно спросил:

– Леди Харт, вы верите, что я люблю Фрэн?

Она тоже остановилась, глядя ему прямо в лицо.

– Да, Джеймс. Верю.

– Тогда не скрывайте, отчего так за нее боитесь! Что вы такого знаете о Фрэн? Пожалуйста, расскажите! Вдруг я смогу помочь.

Леди Харт смотрела на него с сомнением, а потом наконец решилась:

– Хорошо, я скажу. Джеймс, когда мисс Морланд убивали там, в саду… Фрэн не было в своей комнате!

– Господи! И вы все время знали?

– Да, все это время. Я заглянула к ней, прежде чем позвать Пена, а ее не было. Позже она соврала, будто спала и ничего не слышала. Я хотела ее спросить и не смела… Джеймс! Меня это мучает постоянно… Где она была?

Джеймс открыл рот… и снова закрыл. Помолчав, он сказал:

– Если я отвечу на ваш вопрос, вы ответите на мой?

Леди Харт схватила его за локоть.

– Спрашивайте, о чем хотите!

– Тогда я спрошу, – медленно проговорил Джеймс, – почему вы солгали Кокриллу, будто бы не знали, что мы с Пайпой поженились. Фрэн сама вам об этом сказала накануне.

Леди Харт безразлично повела плечом:

– Я же уже объяснила! Было важно, чтобы Фрэн не проговорилась, что знала о вашей женитьбе. А Коки нас разделил и собирался допрашивать каждого по отдельности. Я, по примеру Пайпы, хотела прямо у него под носом дать понять Фрэн, что ничего не скажу.

Джеймс расхохотался:

– Вы не представляете, какой груз сняли с моей души!

– И все-таки, что же Фрэн? Где она была в ту ночь? Что делала? Успокойте меня, Джеймс!

– Не знаю, не знаю, насколько это вас успокоит, – усмехнулся Джеймс и снова начал подбрасывать монетку. – Возможно, вы только еще больше разволнуетесь. Видите ли, в это время мы с ней миловались в библиотеке!

Глава 6

Дознание по обоим преступлениям назначили сразу одно после другого. Пенрока и всех его гостей вызвали к десяти часам на следующее утро после событий, описанных в предыдущей главе. Тут начался долгий спор – позволят ли Азизу присутствовать.

– Если не позволят, мне или Венис придется с ним остаться, – объявила Фрэн. – Нельзя же его одного бросить!

– Слуги за ним присмотрят, – сказал Пенрок.

– Он никого не станет слушаться, – возразила Венис. – Будет выть, пока всех с ума не сведет. Он ни с кем не соглашается сидеть, только с Фрэн или со мной. Генри и бабушку еще кое-как терпит…

– Спасибо большое! – воскликнула леди Харт. – Это, конечно, очень мило с его стороны.

– Люди не понимают такс, – объяснила Фрэн, ни к кому в отдельности не обращаясь. – Таксы выбирают несколько человек и их любят, а всех других не переносят. Правда, Венис?

– Азиз точно не переносит, – согласилась Венис. – И его матушка, Эсмис Эсмур, тоже не переносила. Выла похуже Азиза.

– Ничего подобного! – возмутилась леди Харт.

– Бабушка, просто Эсмис Эсмур была твоя собака, потому ты так и говоришь. А на самом деле она ужасно себя вела…

Пенрок прервал разгоревшийся было спор:

– Я уверен, что Азиза на дознание не пустят. Лучше и не пробовать. Могут счесть за неуважение к суду.

Сестры дружно запротестовали против таких выводов.

– Кстати, мы должны одеться в черное? – спросила леди Харт, устав от обсуждения Азиза и его сложного характера. – Или это будет выглядеть глупо? Я не знаю, как принято в таких случаях.

– Конечно, не надо одеваться в черное! – немедленно откликнулась Фрэн. – Это будет чистое лицемерие. Мисс Морланд никому особенно не нравилась, а Пайпа – тем более…

Леди Харт вздохнула.

– Я пойду в синем, – сказала Фрэн.

Поднялась буря протестов, которую Венис пресекла, сказав негромко и твердо:

– Фрэн, это уже слишком. Такая демонстрация похуже лицемерия будет. Никто не требует, чтобы ты надела черные хлопчатобумажные чулки и креповую вуаль. Просто возьми что-нибудь неброское. Например, шубку и черную шляпку с перчатками…

Они вышли из дома, тщательно одевшись, точно в церковь на воскресную службу: мужчины в темных пальто, леди Харт в черном, держа сумочку как молитвенник. Девушки оделись попроще и убрали со шляпок яркие цветы и ленты. Бунзен почтительно следовал за всеми, слегка приотстав. Пока шли через деревню, их провожали любопытные, а порой и враждебные взгляды. Каждый реагировал сообразно своему складу характера: леди Харт страшно сердилась, Пенрок презрительно кривился, Генри смущался, а Фрэн и Венис попросту ничего не заметили. Один Джеймс, хоть и видел общую неприязнь, остался к ней совершенно равнодушен.

В дверях крошечного здания школы их встретил мускулистый молодой викарий, только-только из семинарии. Он шагнул навстречу, словно хозяин, принимающий гостей в саду:

– Доброе утро, мистер Пенрок! Такой… э-э… печальный случай, так, кажется, положено говорить?

Он умильно улыбался, старательно разыгрывая христианское смирение и призыв к лучшим чувствам мистера Пенрока. Фрэн незаметно скорчила гримасу, как будто ее тошнит, чем немало повеселила своих спутников.

Пенрок был, в сущности, человек простодушный. Он увидел всего лишь чуточку развязного юнца, прикрывающего шуткой добрые намерения, и, пожав священнику руку, сказал, что дело просто ужасное и чем скорее оно прояснится, тем лучше.

– Вы можете себе представить, мистер Пловер, как все это неприятно для меня и для моих друзей…

Мистер Пловер таращил глаза на хорошеньких сестер и почти не услышал слов мистера Пенрока, поэтому ответил машинально, к общему изумлению:

– Ах да, очень приятно! Просто чудесно!

Тут подъехал на машине мистер Эйблетт, поверенный из Торрингтона – Пенрок потребовал его присутствия на процессе.

Мистер Эйблетт, невысокий, язвительный и довольно бестактный человечек, ткнул мистера Пловера пальцем под ребра и спросил, как у него идут дела.

– Все трудитесь на благо Святой Церкви? – поинтересовался мистер Эйблетт, хохоча во все горло.

– На благо Церкви? – растерянно переспросил мистер Пловер.

– Неплохо нажились на похоронах бедняжки мисс Морланд, верно? – продолжал мистер Эйблетт. – А теперь и на мисс Ле Мэй поживитесь. Видимо, бесполезно вам советовать, что на эти деньги хорошо бы снести злосчастную колокольню?

Ни на занятиях по теологии, ни на поле для регби мистера Пловера не учили давать отпор веселым и невоспитанным юристам. Его выручил Пенрок, отведя мистера Эйблетта в сторонку, чтобы сообщить, что среди них находится муж покойной мисс Ле Мэй, а заодно спросить с любопытством, на что намекал поверенный – не на завещание ли?

Имущество мисс Морланд было разделено на три части: небольшая пожизненная рента Пайпе, с тем чтобы после ее смерти основной капитал передать церкви; совсем крошечная рента Тротти, на тех же условиях, а вся остальная сумма, довольно значительная, – Пиджинсфордской церкви, где дорогой отец покойницы столько лет неустанно пекся о душах прихожан. Заметим в скобках, что дорогой отец мисс Морланд особенно усердно пекся о душе, а равно и о теле одной прихожанки, некой мисс Флосси Порт, хотя, само собой, не сообщил об этом своей любящей дочери. Мистер Пловер так и лучился самодовольством, а леди Харт заявила во всеуслышание, что ее дело, конечно, сторона, но, по ее мнению, церковь могла бы и подождать, а вот бедная преданная Тротти пусть бы дожила безбедно до могилы.

Меж тем подошел Коки в совершенно съехавшей набок шляпе, и с ним явился коронер, доктор Мир.

У доктора Мира было плоское лицо и глаза, похожие на тусклых рыб за стеклами пенсне без оправы. Он воображал, будто молод душой, и потому с людьми моложе тридцати обращался снисходительно-панибратски. Наблюдать это было крайне тяжело. Инспектор Кокрилл наскоро представил всех друг другу.

Доктор Мир сейчас же перешел поближе к младшим, благосклонно улыбнулся Фрэн и Венис, а Джеймса фамильярно ухватил под локоток. Джеймс посмотрел на него сверху вниз, чуть удивленно, словно ожидая, что тот в любую минуту снова заползет под корягу, откуда вылез. Вокруг них фотокорреспондент исполнил нечто вроде ритуальной пляски, ища удобный угол для снимка, щелкнул затвором фотоаппарата и с довольным видом снова умчался.

Коки нехотя произнес:

– Вы знаете, все это будет не слишком приятно. Отвечайте правду, и все тут.

– Ну конечно, само собой! – бодро поддержал его доктор Мир и добавил, словно самую оригинальную шутку: – Ничего, кроме правды!

Все промолчали. А что тут ответишь? Мистер Эйблетт смотрел на доктора Мира с глубоким отвращением. Мистер Пловер заверил Фрэн, что прекрасно представляет себе ее чувства – такое же замирание сердца он сам не раз испытывал, выступая на соревнованиях по метанию диска в Кембридже. Тем временем в Пиджинсфорд-хаусе Азиз вырвался из рук судомойки и во весь дух помчался в деревню.

В классной комнате переставили мебель, чтобы разместить в невероятной тесноте девятерых присяжных, полицию, свидетелей и прессу, а также зрителей, кто сумел локтями проложить себе дорогу к двум узеньким скамьям у задней стены. При входе коронера зрители встали, толкаясь и вытягивая шеи. Доктор Мир с важным видом поднялся на возвышение, где обычно помещалась затюканная учительница – звали ее, к восторгу юных поселян, мисс Чамберс[3]. Доктор Мир постучал по столу, призывая к порядку, затем кашлянул, прочищая горло без всякой на то необходимости, и наконец объявил заседание открытым.

Поскольку доктор Ньюсом все еще отсутствовал, всем стало ясно, что в наш мир вот-вот явится шестой потомок миссис Портер. Однако доктор Мир ничуть не интересовался прибавлением семейства Портер и потому был крайне раздосадован – пожалуй, его можно извинить. Последовал долгий спор шепотом, а затем помощник коронера неожиданно громко вскрикнул. В комнату ворвался маленький черный снаряд и приземлился на колени Фрэн.

Фрэн и Венис не могли скрыть своей радости.

– Азиз! Какой умница! Вы подумайте, сам нашел дорогу! Солнышко ты мое!

Прибыл запыхавшийся доктор Ньюсом, рассыпаясь в извинениях, но с довольной улыбкой во все лицо. Выйдя на свидетельское место, он скороговоркой протараторил присягу и вопросительно уставился на коронера. Азиз радостно залаял: он хорошо знал доктора Ньюсома.

Доктор Мир посмотрел на него поверх очков:

– Это что такое? В помещении собака?

– Простите, он прибежал за нами, – сказала Фрэн, сияя от гордости.

Доктор Мир, глядя на улыбающуюся Фрэн с таксой на руках, вновь почувствовал себя мальчишкой. Он нерешительно сказал:

– По-моему, на дознании собакам присутствовать нельзя.

– Да он такой воспитанный! – уверенно ответила Фрэн. – С нами он будет хорошо себя вести. Он только потому убежал, что мы его дома оставили.

До слуха коронера донесся негромкий ропот из задних рядов. Чаще и громче всего повторялось слово «неуважение». Он сказал уже тверже:

– К сожалению, собаку нужно вывести.

– Он не пойдет, – ответила Фрэн.

– Ничего не поделаешь. Констебль, привяжите собаку где-нибудь за дверью!

Азиза унесли. Он с тревогой выглядывал из-за плеча полицейского.

Доктор Ньюсом начал рассказывать о результатах первого вскрытия и – более подробно – второго.

Доктор Ньюсом отличался необидной для других самоуверенностью. Тихая жизнь сельского врача казалась ему скучноватой. В отсутствие своего отца, полицейского врача, он провел несколько счастливых часов в морге, со скальпелем в одной руке и раскрытым справочником по судебной медицине – в другой, меж тем как ему ассистировал взволнованный младший коллега. Сейчас доктор Ньюсом был совсем не прочь продемонстрировать широкой публике свои познания и наблюдательность. Проведя рукой по золотистым кудрям, он сообщил, что пришел к следующему выводу: жертву убили не там, где было найдено тело. На коленях и лодыжках убитой он обнаружил царапины, в которых застряли крохотные кусочки гравия. Исходя из этого можно предположить, что преступление произошло на дорожке, посыпанной гравием, а не в канаве – потому что в канаве, понимаете ли, никакого гравия нет. Доктор Ньюсом посмотрел на коронера, словно говоря: «Вот какой я молодец!» Коки с досадой ждал, когда он наконец продолжит свой рассказ; инспектор не жаловал наивных юнцов.

Доктор Ньюсом продолжил. Голову отделили от туловища через несколько минут после того, как наступила смерть. Для этого использовали тупое орудие – возможно, топор, который ему сейчас предъявили для осмотра (и который он уже четыре раза осматривал раньше). Поначалу он думал, что это же орудие и стало причиной смерти, однако потом обнаружил повреждения языка и гортани, а также перелом подъязычной кости – эти явления, хоть и могут быть вызваны все тем же топором, чаще имеют совершенно иное значение; также в легких было обнаружено значительное количество крови… Доктор Ньюсом углубился в подробности вскрытия, оставшиеся совершенно непонятными для присяжных, да и вообще не оцененные никем, кроме него самого. Наконец он подвел итог: судя по всем этим данным, причиной смерти явилось…

– Что же? – Доктор Мир подался вперед, прикусив губу ослепительно-белыми вставными зубами.

– Удушение, – ответил доктор Ньюсом, одарив слушателей счастливой улыбкой.

Бунзен неуверенно подошел к свидетельскому месту и торжественно принял присягу. Накануне убийства Грейс Морланд он вышел из дома своей сестры в деревушке Тенфолд в двадцать три часа двадцать минут. Знает точно, потому что, когда он выезжал на велосипеде из деревни, поезд двадцать три двадцать пять как раз отошел от станции и начал долгий пологий подъем от Тенфолда к Пиджинсфорду. Четыре мили до дома Бунзен одолел за полчаса или, может, чуть больше. В долине снег уже растаял, а на холмах еще лежал коварным тонким слоем, а он, Бунзен, уже не так молод. Когда он въехал в ворота Пиджинсфорд-хауса…

Из коридора донесся тоненький протяжный вой. Все стали оглядываться.

– Ну вот, начинается, – обратилась Фрэнсис к Венис.

Бунзен, мимолетно улыбнувшись, продолжил давать показания. Десять минут спустя доктор Мир беспомощно спросил, нельзя ли прекратить шум.

– Пустите его к нам, и сразу станет тихо, – с готовностью ответила Фрэн.

Ей сказали, что это совершенно исключено. Фрэн вышла за дверь – объяснить Азизу, что шуметь ни в коем случае нельзя. Песик покорно лег на пол, до предела натянув поводок и грустно уткнувшись холодным черным носом в передние лапки. Фрэн вернулась на место.

Леди Харт живо описала, как ее разбудил Бунзен.

– Он сказал: «Я хотел позвать мистера Пенрока. Там в саду, у дороги, лежит женщина». Я спросила: «Кто она?» – а он ответил, что не смог разглядеть лицо за волосами. Только сказал: «На ней шляпка мисс Фрэн!»

Старушка, не удержавшись, прибавила рассказу драматизма. Когда она вернулась на место, внучки встретили ее уверениями, что ей непременно нужно выступать на сцене, причем обе несколько истерически хихикали. Леди Харт вздохнула. Азиз за дверью горестно заплакал.

Фрэн, всплеснув руками, снова вскочила.

– Простите, пожалуйста, но если вы все-таки разрешите его впустить, он будет сидеть у меня на коленях тихо-тихо, даже не пикнет!

В задних рядах послышались крики:

– Позор!

Доктор Мир сказал раздраженно:

– Я не могу допустить такого неуважения!

– Что тут неуважительного? – с жаром ответила Фрэн. – Чем повредит мисс Морланд, если Азиз будет здесь?

Глаза доктора Мира испуганными рыбами заметались за стеклами пенсне.

– Дорогая юная леди, нельзя оскорблять покойницу! Вы раните чувства любящих друзей и родственников!

– Никакие они не любящие, – убежденно возразила Фрэн.

Венис дернула ее за юбку.

– Ну хорошо, тогда я отведу его домой, но я считаю, что это просто глупость! Я с самого начала не хотела сюда идти – так нет, меня заставили. Теперь оказывается, что я здесь вовсе не нужна, и меня прогоняют из-за ложных сантиментов…

Она вышла из классной комнаты, продолжая бубнить на ходу, словно рассерженная школьница. Зрители в задних рядах понемногу успокоились, хоть и были весьма разочарованы, лишившись повода для праведного гнева.

Дознание шло своим чередом. Фермер, владелец топора, сообщил, что оставил топор под деревом на другом берегу речки. Он был крайне разочарован тем, что ему пришлось покинуть свидетельское место, проведя там едва ли минуту – а он для такого случая специально купил новый костюм.

Доктор Мир барабанил короткими толстыми пальцами по учительскому столу. Следующей свидетельницей оказалась Тротти. Ей помогли подняться на возвышение.

Доктор Мир и вся его юридическая мишура не произвели на Тротти впечатления. Опираясь пухлой белой рукой на ограждение свидетельского места, а в другой держа Библию, она буднично произнесла слова присяги. Мистер Эйблетт – видимо считая, что должен отрабатывать свой гонорар, – вскочил на ноги и предложил свидетельнице стул. Кокрилл, доктор Ньюсом, Пенрок, полдесятка полицейских и большинство присяжных сильно обиделись, поскольку собирались сделать то же самое, но не успели. Помощник коронера бережно усадил Тротти.

Старая служанка последней видела Грейс Морланд при жизни – разумеется, не считая убийцы. Это было примерно в одиннадцать вечера, за час до того, как обнаружили мертвое тело.

– На ваш взгляд, ее что-нибудь беспокоило? – монотонно, будто телефонистка, осведомился доктор Мир.

– Да что уж тут говорить, она была сама не своя, – со своей обычной прямотой ответила Тротти. – Днем ушла со всякими там красками, веселая, как птичка, рисовать колокольню – хотя зачем ей столько картинок с колокольней, один бог знает. У нас их с десяток наберется, не меньше. Я-то, грешным делом, всегда думала, что ей это только предлог, чтобы до Большого дома прогуляться…

Тротти помолчала, задумавшись. На губах ее играла едва заметная жалостливая и чуточку презрительная улыбка.

– Что уж теперь, нету ее больше на свете, – произнесла она, словно опомнившись, и прибавила окрепшим голосом: – Я не видела, как она вернулась. Часа через два приехала мисс Пайпа, и мисс Грейс вышла из своей комнаты. Мне показалось, что глаза у нее заплаканные, а так весь вечер она держалась, как обычно. В одиннадцать или чуть позже – и не просите сказать точнее, я время плохо разбираю, так и полицейским сказала, а уж они расспрашивали прямо до тошноты – зашла я к ней в комнату, а мисс Грейс сидит на подоконнике, занавески отдернула и на луну любуется. Потом обернулась и говорит: «Ну, Тротти, она у меня в кулаке теперь» – и словно как не мне, а самой себе. И кулак сжала, словно держит что-то, потрясла слегка и смотрит на свою руку…

Воображение каждого из присутствующих нарисовало самые разные картинки. Кто представил себе комнату в нежных пастельных тонах, кто – с обоями в цветочек, а кто-то – сплошь увешанную акварельными набросками колокольни; с дубовой мебелью, или из красного дерева, или с ситцевой обивкой; на полу – пушистый мягкий ковер, или же линолеум, а то и просто голые доски; но в каждой из этих комнат разыгрывалась одна и та же сцена. Пухлая низкорослая хромоножка тянется к выключателю, а высокая, угловатая женщина медленно стискивает в руке нечто бесценное и в то же время ненавистное, и смотрит, смотрит застывшим взглядом на белые скрюченные пальцы…

Тротти внезапно встала и заковыляла на свое место.

Журналисты дрались у телефона за право первым сообщить в редакцию, что мисс Морланд была задушена неизвестным лицом или группой лиц.

Девять присяжных по делу о смерти мисс Пайпы Ле Мэй, науськанные друзьями и родственниками, пожелали непременно увидеть тело жертвы и посему на послеобеденном заседании являли собой замечательное зрелище, сидя с зелеными лицами в наскоро сооруженном закутке. Снова доктор Ньюсом взбежал на свидетельское место. По его мнению, голова была отделена от туловища по меньшей мере через несколько минут после смерти, а какое орудие при этом использовалось, златокудрый доктор сказать не мог. Отметины на шее не сохранились, однако он обнаружил повреждения гортани и языка, свидетельствующие об удушении. Также наличие большого количества крови в легких и переполнение кровью правой половины сердца… Тут один из присяжных торопливо вскочил и выбежал в соседнюю комнату. Некоторое время оттуда доносились характерные звуки, а затем присяжный вернулся, позеленев еще больше и вытирая лоб носовым платком. Доктор Ньюсом жизнерадостно продолжил рассказ о ходе вскрытия. Другой присяжный прижал платок ко рту.

– Может, перейдем к вопросу о времени смерти? – предложил доктор Мир, чувствуя, что иначе дознание затянется до глубокой ночи.

Вопрос о времени доктор Ньюсом изучил со всем тщанием. Убитую видели живой незадолго до одиннадцати вечера. Сам он осмотрел труп на следующий день, в девять утра. Трупное окоченение, сообщил доктор Ньюсом, наблюдалось выше поясницы; нижние конечности немного занемели, но это, по всей вероятности, просто из-за холода. Как правило, трупное окоченение начинает распространяться от лица и шеи, но в данном случае, безусловно… Первый присяжный едва не лишился чувств, и доктор Ньюсом не стал подробно описывать состояние лица и шеи жертвы. При обычных условиях, по его мнению, состояние торса позволило бы утверждать, что смерть наступила за семь-восемь часов до вскрытия; с другой стороны, тут важны характеристики мышечной ткани. Убитая была женщиной здоровой и крепкой; это могло замедлить процесс окоченения. Этому способствовало и другое обстоятельство: тело после смерти несколько часов находилось на сильном холоде. В целом доктор Ньюсом сказал бы, что смерть наступила не раньше чем за одиннадцать часов и не позднее чем за восемь часов до вскрытия. Толку от этого высоконаучного вывода не было никакого, поскольку за одиннадцать часов до вскрытия, как уже установлено, Пайпа была еще жива, а через час после этого снегопад прекратился. К тому же доктор Ньюсом добавил, что даже и насчет этих временных рамок ничего нельзя сказать с уверенностью, так как исключения встречаются очень часто и невозможно учесть все факторы, влияющие на состояние трупа. Кивнув коронеру, молодой доктор отправился восвояси. С его уходом присяжные заметно приободрились.

Странно было видеть присмиревшего Джеймса в роли вдовца, вынужденного вникать в различные обстоятельства, связанные с Пайпой Ле Мэй. Вся компания из Пиджинсфорд-хауса отчаянно ему сочувствовала.

Доктор Мир в краткой речи выразил свои соболезнования.

– Боюсь, я не могу их принять, – сказал Джеймс, дрожащими руками комкая поля своей шляпы. – Уже несколько лет Пайпа ничего для меня не значила. Мы изредка встречались в Лондоне, я ходил на ее спектакли и так далее, но я ее не любил, и у нее наверняка не было ко мне любви. Вы, конечно, очень добры, но я не хотел бы создать ложное впечатление…

Леди Харт опять вздохнула. Дети, дети… Ну почему они не могут промолчать? Соблюсти общепринятые условности и не вдаваться в детали! Честности тоже бывает иногда слишком много. Чрезмерная откровенность наказуема, как и неспособность принимать сочувствие, уважение, восхищение, если ты их не заслуживаешь. Зачем обязательно спорить? Пропустил бы мимо ушей, и все тут…

Доктор Мир был шокирован до глубины души. Мужья, потерявшие жен, должны скорбеть. Умершие автоматически становятся дорогими и любимыми. Собак не пускают на дознания с участием коронера. Невольно закрадывается мысль: уж нет ли чего между этим Николлом и той избалованной девицей, что на утреннем заседании показала себя такой же бесчувственной? Улыбка мистера Мира стала чуть менее благостной. Он оставил снисходительный тон и резко перешел к делу:

– Итак, миссис Николл приходилась покойной мисс Морланд двоюродной сестрой, верно?

Джеймс не сразу сообразил, кто такая миссис Николл.

– Миссис?.. А, ну да. Нет, не приходилась.

– Что не приходилось?

– Она не приходилась мисс Морланд двоюродной сестрой. Вы ведь сейчас говорили о Пайпе?

– Как же так? Вы хотите сказать, что миссис Николл, или мисс Ле Мэй, если употребить ее сценический псевдоним, не была в родстве с мисс Грейс Морланд?

– По-моему, не была. Помню, когда мы с ней поженились, об этом зашла речь. Она выросла в приюте, а мать мисс Морланд ее, кажется, удочерила.

– Кто же были ее родители?

– Понятия не имею, – ответил Джеймс. – Она, я думаю, и сама не знала. Боюсь, она была незаконным ребенком, если вы об этом.

Фрэн было его ужасно жаль. Он вертел в руках шляпу, слегка сутулясь, с равнодушно-небрежным видом, но Фрэн знала, что на самом деле для него пытка – стоять у всех на виду и слушать, как треплют имя Пайпы. Ясно же, что он винит себя, думает, что мог быть к ней добрее, лучше о ней заботиться, интересоваться хоть немного ее делами и тогда, возможно, защитил бы ее от такой страшной участи. В сущности, это смешно, думала Фрэн. О нем самом заботиться надо, а Пайпа, закаленный лондонский воробушек, и сама неплохо справлялась, но что уж тут поделаешь – смерть многое меняет, как ни притворяйся, что тебе все нипочем. Фрэн, вскинув голову, улыбнулась Джеймсу через весь зал суда – широко, не скрываясь и чуть насмешливо от огромной нежности. Коронер заметил эту улыбку и еще больше посуровел.

– Сообщите, пожалуйста, присяжным, какова была тема беседы во время вашей встречи в саду?

– Тема беседы? А, мы говорили о разводе.

– О разводе, вот как? И кто из вас хотел развода – вы или миссис Николл?

Джеймс замялся, и очень заметно.

– Речь шла не столько о том, чтобы развестись, сколько о том, чтобы не разводиться.

– Не могли бы вы объяснить подробнее? – терпеливо спросил коронер.

– Дело в том, что мы давно уже договорились – как только одному из нас понадобится развод, мы разведемся. Несколько дней назад я… получил небольшое наследство, а Пайпа… моя жена… приехала и сказала, что передумала разводиться.

Он запинался. На лбу мелкими капельками выступил пот.

– Передумала из-за небольшого наследства? – поинтересовался доктор Мир с тяжеловесным сарказмом.

Все прекрасно знали, что небольшое наследство измерялось сотнями тысяч.

– Вероятно, да. Я давал Пайпе деньги на расходы из той суммы, которую сам получал на расходы от дяди. Получалось не очень много. Должно быть, она решила, что будет комфортнее остаться замужем, раз я теперь могу позволить себе собственный дом и так далее…

Он поднял на коронера совершенно несчастный взгляд и при виде вытаращенных от жадного любопытства глаз поскорее снова уставился на жалкие остатки истерзанной шляпы.

– И тем не менее вы по-прежнему настаивали на разводе? – вкрадчиво поинтересовался доктор Мир.

Джеймс, ничего не подозревая, попался в ловушку.

– Да, настаивал. Я пообещал Пайпе, что выделю ей приличное содержание. Во всяком случае, больше, чем она получала бы алиментов, если бы сама подала на развод.

– Вы добивались, чтобы жена дала вам основания для развода?

– Ну, не совсем… – промямлил Джеймс.

– И что она ответила? – спросил доктор Мир, пропустив мимо ушей попытку отрицания.

Навалившись животом на учительский стол, он облизнул гладкие розовые губы.

В голове Джеймса билась фраза, произнесенная Пайпой, – билась и рвалась на свободу во всей своей вульгарности. Запинаясь, он с трудом выговорил:

– Она сказала, что не отдаст меня… другой… на тарелочке с голубой каемочкой.

Наконец Джеймса отпустили, и на свидетельское место вновь взобрался Бунзен. В ночь убийства мисс Ле Мэй он ушел от сестры немного раньше, чем накануне, – то есть вскоре после одиннадцати. Шел снег, и дороги были очень плохие. Бунзен с трудом продвигался вперед. Поезд одиннадцать двадцать пять из Тенфолда обогнал его, когда Бунзен был на гребне холма – видно было темные очертания состава, ползущего по заснеженному склону. С холма Бунзен спускался пешком, ведя велосипед за руль.

Начиная с полуночи Пиджинсфорд-хаус охраняли подчиненные Кокрилла: двое всю ночь расхаживали по террасе, один стоял на посту под окошком мисс Харт, другой дежурил возле ее комнаты, на площадке лестницы. С площадки хорошо видно двери других спален; констебль утверждал с полной уверенностью, что за всю ночь в коридор никто не выходил. Никто не мог и вылезти в окно, поскольку до земли двадцать футов, а сам констебль до утра не смыкал глаз и ни на миг не терял бдительности. У Кокрилла мелькнула мысль – не скрывается ли за этими бурными уверениями совсем иная правда, но, как следует поразмыслив, он нехотя пришел к выводу, что не скрывается.

Затем вызвали Пенрока. Мистер Эйблетт азартно подался вперед, однако не смог выдвинуть никаких возражений. Как Пен замечательно смотрится на свидетельском месте, думала Фрэн, такой прямой, высокий, красивый, с сединой на висках – актеры специально себе такую рисуют. И чудесные глаза цвета морской волны, и весь он такой… такой надежный. Человек, на которого можно опереться, от кого всегда можно ждать утешения и заботы. Другое дело – Джеймс. Тот заберет всю твою нежность и сочувствие, а взамен даст восторженную страстную тоску, от нее голова кругом… Его самого нужно утешать и заботиться. Пенрок не вертел в руках шляпу, раздирая ее в клочья. Он стоял, серьезный и грустный, но, глядя на него, сердце не рвалось на части от желания броситься и заслонить его от гадких, жестоких и подозрительных людишек. Если позволишь себе любить Джеймса, придется испытать много боли. Венис говорила, что лучше не любить самой, а только позволять себя любить… И вот он, Пен, знакомый с детства, добрый, надежный и сильный…

Пенрок сжато и без эмоций рассказал, как довел Пайпу до коттеджа.

– Насколько я помню, она держалась как обычно. Правда, немного притихла. Я думаю, никто из нас не догадывался, насколько ее расстроила смерть кузины… то есть мисс Морланд. Я попрощался с ней у двери и пошел обратно вместе с горничной, которую я раньше отправил посидеть со служанкой мисс Морланд.

Глэдис была в восторге от такого события: ее вызывают давать показания! В зале среди зрителей сидели мама с папой и младшенькие, и еще Берт собирался отпроситься пораньше с работы. Хотя зачем ей какой-то Берт, когда мистер Пенрок ласково улыбнулся, проходя на свое место, и негромко сказал:

– Не волнуйтесь, Глэдис. Просто расскажите все, как было.

Глэдис просеменила на свидетельское место с героической улыбкой на устах. Ее буйные кудряшки были уложены ровными рядами при помощи перманента. Вначале она долго живописала, как по доброте душевной принесла Тротти перед сном стакан подогретого молока.

– Потом хозяин пришел, с мисс Ле Мэй.

– Вы помните, как выглядела мисс Ле Мэй? Как обычно?

– О да, сэр, совсем как обычно, – ответила Глэдис, поежившись – пояс от чулок сильно жал. – Ничего такого особенного она не говорила, только вот что забыла очки в Большом доме, а я сказала, что Тротти их нашла и отнесла к ней в комнату. Понимаете, она, то есть мисс Ле Мэй, любила почитать в постели…

– Да-да, – нетерпеливо перебил доктор Мир. – Очки нас не интересуют. После этого мисс Ле Мэй предложила вам свой шарф?

– Я еще тогда подумала – какая доброта! – ответила Глэдис, и на ее губах заиграла печальная улыбка.

Тротти обстоятельно рассказала, что уже легла в постель к тому времени, как мисс Пайпа вернулась из Пиджинсфорд-хауса. День после известия о смерти бедной мисс Грейс прошел очень тяжело и грустно, и Тротти была уверена, что мисс Пайпа не рассердится, если она не станет ее дожидаться. Очень добрая была мисс Пайпа. Может, иногда головой не думала, но доброты необыкновенной.

– Люди ее не понимали, сэр, вот в чем беда. Нагрубить могла кому угодно, зато сердце отзывчивое…

– Итак, вы слышали, как она вернулась?

Тротти поняла: ее перебили, потому что опять отклонилась от темы. С ее лица мигом слетело мягкое, жалостливое выражение. Она ответила коротко:

– Да, сэр.

– Однако вы ее не видели?

– Нет, сэр.

– Что же вы сделали? – досадливо спросил доктор Мир.

– Снова заснула, сэр, – ответила Тротти с победной улыбкой.

Во второй раз бедняжку разбудили, по ее собственным словам, «среди ночи».

И снова джентльмены из печатных изданий повели себя отнюдь не как джентльмены, устроив свалку возле телефона. «Вердикт о причине смерти мисс Ле Мэй: удушена неизвестным лицом или группой лиц». «Актриса из Вест-Энда удавлена». «Известной артистке мюзик-холла отрезали голову». Наконец-то Пайпа попала на первые страницы газет, потеснив даже военные новости.

Глава 7

На следующий день спозаранку хлынул поток писем.

Леди Харт получила их около сорока – в основном от старых подруг, выражавших ужас и сочувствие, с немалой толикой приятно волнующего любопытства. Пенрок – тридцать. Джеймс – одно, от своего командира. Генри с Венис – одиннадцать на двоих. Фрэн получила шесть писем: пять от пылких молодых людей и еще одно за подписью «миссис Фитцджеральд».

Пенрока больше не отпускали гулять по холмам. Коки держался с ним скованно и говорил отрывисто. Пенрок не скрывал от себя, что, не разговаривай он с друзьями в гостиной во время того загадочного звонка в полицию, вполне мог бы сейчас оказаться обвиняемым. Он был как на иголках, лишенный возможности размяться, да к тому же терзаясь беспокойством за Фрэн. После дознания, вечером, Пенрок пришел к леди Харт – она тихо сидела в гостиной у камина и вязала носок.

– Из принципа, – объяснила она, взмахнув носком. – Вязать я совсем не умею, но долг велит хотя бы попытаться.

– Я хотел с вами поговорить, – начал Пенрок, стоя спиной к грандиозному старинному камину. – Можно?

– Конечно, можно! – Леди Харт с любопытством смотрела на Пенрока поверх очков.

– Это насчет Франчески. – Пенрок замялся, борясь с абсурдной неохотой выразить словами всю бурю своих чувств к Фрэн. – Я в нее влюбился, – выпалил он наконец.

Вид у него был такой отчаянный, что леди Харт не сразу нашлась что сказать.

– Я так и думала, милый Пен, – ответила она мягко. – Это так странно… Ты же знал ее еще совсем маленькой.

– Началось это очень давно, – с трудом выговорил Пенрок. – Она еще чуть ли не с косичками ходила. Конечно, я для нее слишком стар. Думал, вытерплю как-нибудь, она ничего и не узнает, а сейчас чувствую – не могу. Вы не будете против, если я скажу ей все и… Вы не представляете, каково это – бояться за нее, когда не вправе защитить… Я с ума схожу! Думаю о ней каждую минуту, днем и ночью… Я должен ей сказать и покончить с этой неопределенностью. Конечно, она за меня не пойдет, но лучше уж знать правду…

Он умолк, прислонившись к каминной полке и низко опустив голову.

Леди Харт, растроганная почти до слез, все же заставила себя вернуться к вязанию. После короткой паузы она сказала:

– Что же тут поделаешь. Попробовать всегда можно, Пен. Фрэн к тебе очень привязана. Может, она и согласится.

Пенрок вскинул голову. Глаза его засияли таким светом, что леди Харт испугалась, не подала ли ему ложную надежду.

– Ты знаешь, конечно, что Джеймс…

– О да! – ответил Пенрок. – Разумеется. Но таких Джеймсов уже десятки были, и ни одного не хватило надолго.

– Не знаю, не знаю.

Пенрок посмотрел на нее и вновь уткнулся взглядом в ковер.

– Во всяком случае… Вы не возражаете, если я поговорю с ней?

– Спасибо, что вначале мне сказал, – улыбнулась леди Харт. – Да ты всегда такой был, Пен, – прямой и честный. Сам знаешь, я всем сердцем желаю тебе счастья.

– Я, наверное, пойду, – сказал Пенрок.

В холле инспектор Кокрилл разговаривал с кем-то из подчиненных. Пенрок, занятый своими мыслями, не заметил, что оба полицейских бледны и их бьет дрожь. Подойдя ближе, он сказал Кокриллу с несколько принужденной веселостью:

– Не могли бы вы отозвать ненадолго своих подручных? Мне нужно поговорить с Фрэн…

Коки рывком обернулся к нему:

– А Фрэн исчезла.

– Что значит – исчезла?

– Исчезла – значит исчезла. Вы что, английского языка не понимаете?

Все сознание Пенрока заполнил беззвучный крик. Глаза застлало багровым туманом – как в ту минуту, когда он подходил к мертвой Грейс Морланд. Очнулся он, вцепившись в лацканы инспекторского пальто и повторяя как заведенный:

– Где она? Где? Что с ней?

– Этот дурень ее упустил, – ответил Коки, стряхивая с себя руки Пенрока.

Горящие зеленовато-синие глаза уставились в хмурые карие. Однако затем Пенрок уже спокойнее спросил констебля:

– Можете рассказать, что случилось?

– Она зашла вот сюда, сэр. Не мог же я за ней туда соваться? – Он указал на туалетную комнату. – Сказала, всего на минутку, а сама не выходит и не выходит. Я постучал, окликнул ее, потом дверь выбил. А там пусто.

У открытого окна трепыхалась на ветру занавеска. На крашенном масляной краской подоконнике остался след, но снаружи снег уже растаял, и на каменных плитах террасы отпечатков ног не было видно.

– Кто угодно мог сюда забраться, – сказал Пен, едва живой от ужаса.

– А может, она вылезла в окно, – заметил полицейский.

– Вылезла в окно! Зачем? Куда ей идти?

– Возможно, инспектор, ей надоело постоянно быть под наблюдением? – Пенрок ухватился за соломинку. – Она такая импульсивная, независимая… Такая порывистая… Господи! Фрэн!

В доме ее не было. Кокрилл прошелся до беседки в дальнем конце сада и исследовал канаву у дороги, а когда вернулся, Джеймс стоял в комнате Фрэн с распечатанным письмом в руке.

– Что вы здесь делаете? – сердито спросил инспектор.

– Письмо читаю.

– Что за письмо? От кого?

– От некой миссис Фитцджеральд, – ответил Джеймс, вновь убирая листок в конверт. – Она живет в деревне Пиджинсфорд, на улице Монкс-роу.

– Господи боже, что еще за миссис Фитцджеральд?

– Понятия не имею, – ответил Джеймс, невинно округлив глаза. – Но письма она пишет гадостные.

– А письмо хоть связано с исчезновением Фрэн? Некогда мне тут разговоры разговаривать!

– Может, и связано, – все так же неторопливо ответил Джеймс. – Она пишет, что была вчера на дознании. Высказывается крайне отрицательно о поведении Фрэн, а также намекает, что Фрэн – моя, как она выразилась, полюбовница. Еще она говорит, как ей противно видеть, что англичанка держит у себя собаку немецкой породы. По-моему, она считает Фрэн и Азиза вражескими шпионами.

Коки громко застонал:

– Да исчезновение-то здесь при чем? Вы что, предполагаете, эта тетка похитила Фрэн?

Он отчаянно озирался по сторонам. Душа инспектора жаждала хоть каких-то действий, но делать было решительно нечего.

Джеймс посмотрел на него с удивлением.

– Я думал, вы и так поняли… Вы ведь не хуже меня знаете Фрэн. Разве могла она оставить такое письмо без ответа?

Коки плюхнулся на кровать, утирая вспотевший лоб.

– То есть?.. По-вашему?..

– Фрэн терпеть не может писать письма, – сказал Джеймс.

Они встретили ее возле дома, счастливую и довольную.

– Коки, надеюсь, ваш бульдог не слишком беспокоился? Мне просто понадобилось ненадолго отлучиться… по делу, в деревню. Вы же меня туда не пускаете, даже под охраной, пришлось сбегать одной. Я попросилась кое-куда, а там выскочила в окошко.

Инспектор был вне себя от ярости.

– Вы понимаете, как всех напугали, и меня в том числе? Ваша бабушка чуть с ума не сошла, сестра сама не своя, мистер Пенрок словно буйнопомешанный, и только ваш драгоценный капитан Николл ухом не повел и, как всегда, цедит слова по одному в минуту. Фрэнсис, ей-богу, я вас за такие штуки в тюрьму посажу!

Фрэн ужаснулась и принялась просить прощения. Заливаясь слезами, она обнимала всех по очереди:

– Родные мои, простите, простите! Мне и в голову не пришло, что вы подумаете, будто со мной что-то плохое случилось. Пен, мой хороший, не дрожи так, а то я себя чувствую совсем злодейкой! Бабушка, миленькая, пожалуйста, прости! Милый Коки…

– Нечего теперь ко мне подлизываться, – буркнул инспектор, от волнения швыряя в камин только что свернутую самокрутку. – Раньше надо было думать! Безобразие сплошное. Право, мне очень хочется упечь вас в кутузку. Там, по крайней мере, вы будете в безопасности. Что вам понадобилось в деревне?

У Фрэн порозовели щеки.

– Я встречалась с одной женщиной, миссис Фитцджеральд. Она мне прислала совершенно ужасное письмо, и я обязательно должна была пойти ей объяснить, что она не права…

– Господи боже, вот ребенок! Подумаешь, какая-то деревенская сплетница мелет чушь про вас с Николлом…

Фрэн подняла на инспектора полные слез глаза.

– Ох, совсем не в этом дело! Ну вообразила она, что у нас с Джеймсом роман, ерунда какая. Там было еще гораздо хуже…

На какое-то безумное мгновение Пенрок решил, что она убивается из-за глупых слов насчет собаки, но едва протянул к Фрэн руку, она бросилась в его объятия и, рыдая на его плече, проговорила между всхлипами, что она, конечно же, конечно же, не хотела насмехаться над Пайпой и бедняжкой мисс Морланд, она совсем не такая бесчувственная, ну как люди не понимают: она просто не хотела лицемерить и говорить слюнявые благоглупости только из-за того, что кто-то умер…

Пенрок понимал, что сейчас ей сгодилось бы любое плечо и она у кого угодно вытащила бы платочек из нагрудного кармана, а утерев слезы и благодарно шмыгая носом, улыбнулась бы, глядя в лицо. Но в эту минуту он обнимал ее и прижимал, всю дрожащую, к своему сердцу и несколько кратких мгновений был невообразимо счастлив.

В крохотное станционное здание в Тенфолде зашел человек и рассеянно-небрежно купил билет до соседней станции под названием Пиддлпорт. В ясном небе светила луна. До прихода поезда одиннадцать двадцать пять пассажир успел поболтать с кассиром (он же по совместительству дежурный по станции), а садясь в поезд, перемолвился парой слов с кондуктором. Когда поезд тронулся, пассажир – оказавшись один в купе – влез на сиденье, вывинтил синюю лампочку на потолке и аккуратно положил ее в угол. Пять минут спустя он открыл дверцу купе и встал на подножку, а еще через две минуты, оттолкнувшись, полетел спиной вперед в придорожную канаву. В следующую минуту он уже бежал, держась за плечо, к беседке на лугу близ Пиджинсфорд-хауса.

Джеймс тихонько постучал в дверь библиотеки.

– Инспектор, можно вас на два слова?

– Капитан Николл, входите! – бодро отозвался Коки.

Он выспался, посвежел, а главное, считал, что убийца почти у него в руках – осталось только кое-что проверить.

– Чем могу помочь?

– Я хотел бы съездить в Тенфолд, – смиренно ответил Джеймс. – Не могли бы вы меня отпустить на час-другой? Если нужно, пусть мой конвоир со мной едет. Я к нему так привязался, что даже расставаться не хочется.

– Что вам надо в Тенфолде? – спросил Кокрилл, раскачиваясь на стуле, словно школьник.

– Я хотел… Признаться, инспектор, вы наверняка посмеетесь. У меня придумалась довольно складная теория о том, как были совершены эти убийства. Я хотел проработать детали, а потом готов поделиться с вами – если, конечно, вам интересно.

Коки насмешливо улыбался.

– Ну-ну, вы настоящий Шерлок Холмс! Возможно, вам будет интересно узнать, что я тоже построил довольно любопытную теорию о том, как были совершены эти убийства. Но поскольку вам до нее дела нет, не вижу причин лишать вас небольшой прогулки. Ваша теория ведет в Тенфолд, верно?

Джеймс опустил голову, как бы подтверждая: да, есть некоторая отдаленная связь с Тенфолдом.

– Прекрасно. Отправляйтесь! Джонсона с собой брать незачем – разве что вы и впрямь так к нему прикипели, что не вынесете разлуки. Поставлю только одно условие: без моего разрешения никому об этой своей теории не рассказывайте. Что-нибудь еще вам нужно?

– Нет-нет, больше ничего, – ответил Джеймс, бросаясь к двери. – Огромное спасибо, что разрешили мне ехать! Больше ничего не нужно.

– А я думал, вы попросите одолжить велосипед, – отозвался Коки все с той же насмешливой улыбкой.

Как выяснилось, Джеймс уже позаимствовал велосипед у кухарки. Важно крутя педали, он проехал через деревню и начал подниматься вверх по склону. Через полмили, на краю обширного луга ему попался крохотный заброшенный сарайчик. Спешившись, Джеймс завел велосипед в сарай и прислонил к покосившейся стене. Со стороны Пиджинсфорда к деревне приближался автобус – минут через десять он поднимется сюда, на холм. Джеймс пока что внимательно осмотрел сарай.

Уцелевшая часть крыши защищала земляной пол от снега и дождя. В сухой пыли виднелись отпечатки велосипедных шин, а у стены, где сейчас стоял его велосипед, остались отметины от колес. В одном месте пыль была слегка стерта, словно здесь колесо задело пол, когда велосипед выносили из сарая. Джеймс закурил и не спеша пошел дальше.

Вскоре его догнал автобус. Джеймс замахал рукой, и автобус остановился. Через двадцать минут они уже были в Тенфолде. На станции Джеймс поинтересовался, когда следующий поезд на Пиддлпорт.

Дежурный по станции посмотрел как-то странно, однако заверил, что поезд будет через час.

– Отсюда не много людей ездит? – спросил Джеймс небрежно и предложил дежурному сигарету.

Дежурный от сигареты отказался, а на вопрос ответил, что да, в самом деле не много.

– А какой последний поезд? Одиннадцать двадцать пять? – спросил Джеймс.

Дежурный ответил утвердительно.

– Полупустой ходит, наверное? – заметил Джеймс, закуривая.

– Как когда, – ответил дежурный.

Джеймс терпеливо вздохнул. Расследование зашло в тупик, а собеседник стремительно превращался в противника. Прислонившись к неудобному дверному косяку, Джеймс бренчал мелочью в карманах и ждал вдохновения. Наконец его осенило.

– В такие снежные ночи здесь, должно быть, совсем нечем заняться? – предположил он, беспечно подбрасывая на ладони монету в полкроны.

Реплика произвела поистине магическое действие. В самом деле, заняться ну вообще нечем, охотно согласился дежурный, поправив на голове фуражку и привалившись к двери с другой стороны. В ту ночь, когда убили несчастную мисс Морланд из Пиджинсфорд-коттеджа, погода была очень холодная, хотя не сказать чтобы сильный снегопад. На поезд садились всего человек пять-шесть. Большинство, наверное, в Медликомб ехали – это единственная крупная станция за Пиддлпортом. Знакомых он не видел – да он здесь недавно служит, в лицо только жителей Тенфолда узнает. На следующую ночь было еще холоднее, и снег валил – просто страшное дело. Дежурному это особенно запомнилось, потому что на станцию пришли всего трое пассажиров: парочка и еще один тип, он на платформу влетел перед самым отправлением, прямо вырвал билет у дежурного из рук и вскочил в пустое купе. Запыхался вконец, бедолага, – вот-вот жила лопнет. Раньше дежурный его вроде не видел… Если только накануне – как раз в ту ночь, когда мисс Морланд убили. Кажется, из тех пяти-шести пассажиров один пожилой был очень на этого похож.

Дежурный провел рукой по губам и заметил, что от разговоров страшная жажда разыгрывается.

Джеймс считал, что за такое блестящее изложение нужных ему фактов жажду следует утолить, и потому щедро вознаградил дежурного по станции, после чего отправился в деревню Тенфолд.

Сколько он ни расспрашивал, никак не удавалось выяснить, где живет сестра Бунзена. Джеймс помнил, что она не замужем, однако никто из местных жителей слыхом не слыхал о мисс Бунзен. В конце концов он просто объяснил, что эта леди очень пожилая и сильно болеет, а брат у нее служит дворецким у мистера Стивена Пенрока в Пиджинсфорд-хаусе. Тут деревенские жители закатились дружным хохотом и сообщили, что ему нужна мисс Горелл.

Поскольку больше никто в деревне описанию не соответствовал, Джеймс в некотором замешательстве отправился к дому мисс Горелл. Медсестра, обрадованная его приходом, объявила, что пока он посидит с больной, она сбегает за диетическим питанием.

Сестра Бунзена слегка напомнила Джеймсу леди Харт – такая же благовоспитанная и властная. Джеймса она встретила очень приветливо и немало повеселилась, слушая рассказ о том, как трудно было ее отыскать. Брат, наверное, до сих пор не понял, в чем шутка, объяснила она добродушно. Много лет назад мисс Венис Харт и ее сестричка мисс Фрэн, в то время совсем еще девочки, переименовали его в Бунзена, в честь бунзеновской горелки. Мистер Пенрок давно позабыл, что у дворецкого есть и другое имя. Разве на дознании джентльмен не слышал его настоящую фамилию?

Джеймса в то время занимали исключительно мысли о собственной роли в происходящем, но он не потрудился этого объяснить, да его собеседница и не ждала ответа.

– Он такой хороший брат, сэр! Так обо мне заботится. И вчера, и позавчера приезжал, хотя погода совсем не для поездок на велосипеде…

– А вы видели его велосипед? – азартно спросил Джеймс.

Мисс Горелл очень удивилась:

– Велосипед? Нет, не видела. Брат его всегда оставляет в сарае.

В первый из двух вечеров ей было совсем худо. Ногу так свело, думала уж, вот и срок настал, сперва ноги отнимутся, а там и все остальное. Одна ее подруга четыре дня так пролежала – в первый день правую ногу не чувствовала, на другой день обе ноги, а потом еще два дня онемение поднималось все выше, пока до сердца не дошло. Доктор принес мисс Горелл те же таблетки, что бедной Марте давал – беленькие такие, кругленькие. Конечно, она перепугалась. Тем более что у Марты живот болел, а у нее сердце…

Джеймс прервал этот поток воспоминаний, сказав, что приехал задать мисс Бунзен – ох, простите, мисс Горелл – очень важный вопрос. Как он сам рассказал на дознании (тут сестра Бунзена сочувственно погладила его по руке), его жена Пайпа Ле Мэй на самом деле не была в родстве с мисс Морланд. Вот он, Джеймс, и подумал: если человек так долго прожил в здешних краях, как мисс… э-э… Горелл (на этот раз правильно!), то уж наверное знает и местную историю. Все кругом гадают, кто во что горазд…

Выражение лица старушки неуловимо изменилось. Она резко заметила, что людям бы лучше не совать нос в чужие дела, не то могут узнать такое, что им совсем не понравится.

– Я бы вам помогла, капитан, только не должна я болтать о том, что знаю, вот вам и весь сказ. Одно вам скажу, может, вам легче станет: отец мисс Пайпы был человек добрый и хороший, каких мало. Матушка у нее была дурная женщина, голову ему, бедолаге, заморочила, так что он уж и соображать перестал, что правильно, а что нет. За то и расплатился сполна горем да раскаянием и до самой смерти боялся, как бы все дело не вскрылось… О деньгах уж и не говорю. А у жены вашей, у мисс Пайпы, и его кровь текла в жилах, не только материна. Она тоже добрая была и великодушная по-своему. Это все от него, я так считаю. Теперь она, бедная, умерла, а вам, сэр, может, утешением будет знать, что отец у нее был прекрасный человек.

Джеймс вышел из коттеджа с ощущением глубочайшего стыда. Если верна его теория, лучше бы бедную старуху и впрямь забрала смерть еще в ночь первого убийства – начиная от ног и постепенно дойдя до сердца, как это принято в Тенфолде. Однако на кону стояли и более важные вещи, чем мирная кончина деревенской старушки, которая и так уже одной ногой в могиле.

В подавленном настроении Джеймс вернулся на станцию и сел в полуденный поезд.

День был чудесный. Над холмами летали птицы, снег сошел и на травянистых склонах там и сям паслись овцы. Поезд миновал деревню Пиджинсфорд и начал, пыхтя, подниматься на холм близ Пиджинсфорд-хауса. Джеймс открыл дверцу купе и повис над землей. Когда поезд замедлил ход на подъеме, Джеймс прыгнул. Прокатившись кубарем по земле, он вылез из канавы, весь в грязи и в синяках, и по берегу речушки дошел до ворот сада.

Он слегка подвернул ногу, однако довольно бодро проковылял через деревню к сарайчику среди холмов. Встречные на него оглядывались, так что он остановился, кое-как отряхнулся и поправил воротничок и галстук. В конце концов, спешить некуда. Старик, да еще с мозолями, наверняка шел еще медленнее.

Джеймс двинулся дальше, мужественно преодолевая боль в щиколотке. Добраться бы только до сарая, там его ждет велосипед, а дальше долгий спуск и совсем чуть-чуть в горку, от деревни до Пиджинсфорд-хауса. Забирал ли Бунзен велосипед после того, как убивал своих жертв, или вначале заходил за ним в сарай, потом вершил свое черное дело и как ни в чем не бывало возвращался домой? Убив мисс Морланд, он, конечно, оставил велосипед возле трупа и побежал за Пенроком, прикидываясь испуганным и дрожащим.

Велосипед мирно стоял в сарае у стеночки. Джеймс, морщась от боли, взгромоздился в седло и покатил вниз по склону.

Коки ждал его на террасе.

– Приятная прогулка? – все так же насмешливо поинтересовался он.

– Не очень, – буркнул Джеймс, с трудом поднимаясь по ступенькам.

– Вы, кажется, упали, – с лицемерным сочувствием заметил Коки, помогая ему войти в дом. – Ногу подвернули?

– Да.

Он никак не мог понять, отчего веселится инспектор.

– Знали бы вы, что я при этом доказал, вы бы так не радовались!

Кокрилл завел его в туалетную комнату на первом этаже и бесцеремонно пихнул на сиденье унитаза.

– Ногу покажите-ка… Фу ты, как распухло. – Намочив полотенце, инспектор бережно обернул им поврежденную лодыжку. – Я думаю, просто растяжение. – И добавил, улыбаясь:

Жил парень в одном околотке,

Свихнул он себе щиколотку.

Мопед ли? Экспресс?

Упал? Или влез?

Но все же свихнул щиколотку!

Ну, вы-то с поезда упали, так?

Джеймс изумленно воззрился на него:

– Вы меня видели?

– Нет, не видел, – беспечно отозвался Коки. – Просто мой сотрудник вчера себе плечо вывихнул точно таким же образом. Не повезло вам – снег у железной дороги уже сошел. В сугроб мягче, и не так далеко падать. С другой стороны, вы же не старик.

– Значит, вы давно до всего додумались, а я только сейчас сообразил? – возмутился Джеймс.

– Это смотря что вы установили, – благосклонно ответил Кокрилл. – Удалось вам разговорить дежурного по станции в Тенфолде? Он вообще-то хапуга, но я ему заранее позвонил, велел поделиться с вами информацией.

– Так вот отчего он излагал как по писаному! – разочарованно протянул Джеймс.

Кокрилл расхохотался.

– Надеюсь, вы старушку не расстроили? – добавил он уже серьезнее. – Мы сами собирались к ней сегодня съездить, но я подумал, может, с вами она будет откровеннее… Скорбящий муж и все такое.

Джеймс потер ноющую лодыжку, плотнее прижимая к ней холодное полотенце.

– Ну знаете! Это просто бессовестно! Я тут надрываюсь, чуть шею себе не свернул на этом старом драндулете – я-то, который в жизни никакой физкультурой не занимался… Рисковал, что кухаркин велосипед стащат из того замшелого сарая. Как дурак, искал по всей деревне мисс Бунзен и потом еще с риском для жизни прыгал на всем ходу с поезда. А вы на все это преспокойно смотрели и посмеивались! Черт возьми, я мог упасть на рельсы, меня бы разрезало пополам! Или валялся бы до утра без сознания в канаве. Даже утонуть мог – вдруг в канаве оказалась бы вода? Мог ногу к чертям сломать…

Кокрилл уже не слушал. С безумным огнем в глазах он схватил себя за пушистые белоснежные волосы, повторяя:

– Орудие!.. Орудие убийства!..

Джеймс, все еще с мокрым полотенцем на лодыжке, на одной ноге попрыгал в холл. Коки у телефона требовал срочно позвать доктора Ньюсома. Через минуту он спросил, понизив голос:

– Док, это вы?

В трубке затрещало.

Кокрилл нетерпеливо прервал:

– Хорошо, хорошо, я вас не сильно задержу. Что за деревня такая, каждый день младенцы родятся! Слушайте: вы в своей врачебной практике видели когда-нибудь человека, которого переехал поезд?

В трубке снова затрещало.

– Так и знал, что вы это скажете. А я думаю, что на самом деле видели, – промолвил Коки.

На этот раз трубка трещала долго.

– Вполне согласен, – произнес наконец инспектор и хлопнул трубку на рычаг.

Обернувшись, он увидел Джеймса – тот так и стоял на одной ноге, будто аист.

– Что вы здесь делаете? – рявкнул Кокрилл.

– Думаю, – словно очнувшись, ответил Джеймс.

Кокрилл за локоть повел его в библиотеку.

– Ах, вы думали! О чем же, любопытно знать?

– О том, что после одиннадцати двадцати пяти других поездов нет, – ответил Джеймс, оседая на диван.

Кокрилл вытащил бумажку, табак и задумчиво свернул очередную самокрутку.

– Верно, – сказал он наконец.

В блестящих карих глазах больше не искрилось веселье.

– А выскочить из поезда и одновременно подсунуть труп под колеса того же самого поезда невозможно. Даже если труп уже имеется.

– Разве только поезд очень длинный, – сказал Джеймс.

– Ну, одиннадцать двадцать пять – совсем короткий поезд. – Инспектор покачивался на каблуках, греясь у огня. – И трупа под рукой тогда еще не было. Кажется, мы с вами немного поторопились.

– То есть вы не думаете, что Бунзен… Слушайте, инспектор, он же совершенно точно оставлял велосипед в сарае! Доехал до холмов, поставил велосипед, поймал автобус в Тенфолд, посидел с сестрой до двадцати минут двенадцатого и вернулся поездом. Спрыгнул с поезда без двадцати пяти двенадцать или около того… По времени оба раза точно совпадают с убийством. За счет поездки на поезде сэкономил полчаса времени. Дальше только велосипед из сарая забрать… Я сам видел следы от колес возле стены!

– Следы всего лишь доказывают, что кто-то оставлял в сарае велосипед. – Инспектора вновь охватило бесовское веселье. – Не забывайте, мои ребята еще до вас прошли тем же маршрутом.

Джеймс не удержался от смеха. Все его изощренные построения рухнули в один миг.

– Вы хотите сказать, что старикан, как и говорил, торжественно прикатил, крутя педали, в Тенфолд, а потом обратно, через метель и вьюгу? Значит, он вообще ни при чем?

– По всей вероятности. А девушку кто-то положил на рельсы, уже мертвую. Голову отрезало колесами поезда…

– Черт возьми, да не может Бунзен быть в стороне! Он все-таки отец Пайпы – слишком уж большое совпадение!

– Отец мисс Ле Мэй? – Коки вдруг насторожился. – Вы уверены?

– Конечно, уверен! Так сказала его сестра. Должно быть, мисс Морланд все узнала, потому он ее и убил. Наверняка слегка повредился умом за тридцать лет раскаяния.

Кокрилл позвонил в звонок. Явился Бунзен и скромно встал у порога.

– Звонили, сэр?

– Мне нужно с вами поговорить. Входите и закройте за собой дверь. А теперь скажите мне вот что: давно вы живете в Пиджинсфорде или где-нибудь поблизости? Ваша сестра нам сообщила, кто родители мисс Пайпы Ле Мэй, и мне нужно ваше подтверждение. Что скажете?

Потрясенный, Бунзен вытянул дрожащие старческие руки по швам и уставился в пол.

– Если уж она вам рассказала, сэр, то, наверное, были причины. Тридцать лет назад она поклялась, что в деревне никто не узнает, и по сей день хранила молчание. Сэр, вы, надеюсь, не собираетесь это обнародовать? Миссис Морланд, то есть матушка мисс Грейс, конечно, все знала, но она была святая женщина и сделала скидку на слабость человеческую. И ребенка в приют пристроила, а позже, когда викарий скончался, взяла девочку к себе – будто бы это его племянница, что ли. Мисс Грейс так и не узнала правды. Она тоже хорошая женщина была, мисс Грейс, но все же не такая, как мать. Мисс Морланд была святая, вот как есть святая.

– А мать ребенка?

– Она была по фамилии Порт. Скверная женщина, хоть и видная собой. Тогда же уехала из деревни. Кажется, она давно умерла. По крайней мере, ни ребенка, ни викария она больше не тревожила. Он ей, конечно, деньги посылал и о ребенке позаботился…

– Викарий? – воскликнули Джеймс и Кокрилл.

– Ну да, сэр. Бедный джентльмен! Доброй души был человек, но большой жизнелюб, а эта особа в него так и вцепилась… Вы еще учтите, что он молодой был. Сестра моя была повитухой, так обо всем и узнала – Флосси Порт к ней приходила за советом. Только мы с ней и знали, что да как. Бедный викарий с нас взял слово, и миссис Морланд еще потом перед смертью, что мы никому ни словечком не обмолвимся. Я и сейчас вам только потому говорю, что сестра, видно, решила, так надо. Пожалуйста, другим не рассказывайте, сэр! В деревне такое никому и в голову не пришло бы…

Коки, немного опомнившись, постарался успокоить старика:

– Я думаю, Бунзен, в этом не будет необходимости. Постараюсь сохранить все в тайне. Строго говоря, ваша сестра нам ничего конкретного не сказала, просто из ее слов мы сами сделали вывод, что… отцом был викарий. Верно, Николл?

Джеймс вскочил.

– Да-да, а то как же! Мы никому, правда, инспектор? – И добавил, умоляюще глядя на Кокрилла: – Наверное, лучше Бунзену не говорить сестре об этой нашей маленькой беседе? Мы же просто так, уточнить, незачем об этом распространяться.

Коки, мрачно улыбаясь, с ним согласился.

Джеймс тронул старика за рукав:

– Не волнуйтесь, Бунзен! Выяснили и забыли.

Бунзен просиял:

– Спасибо, сэр! Спасибо, инспектор! Вы так добры! Не хочется, чтобы через столько лет попусту трепали имя бедного викария…

Он ушел, шаркая больными ногами и с облегчением качая головой. Невинный старый дворецкий не подозревал, что несколько часов кряду был в глазах двоих человек трижды убийцей, да в одном случае к тому же еще и убийцей собственной дочери.

Глава 8

В камере полицейского участка в Торрингтоне сидел на узкой койке молодой человек, безнадежно подперев голову руками. Почти полгода он собирался с духом, чтобы сознаться в убийстве Лили Бейнз. Наконец сознался – а никто ему не верит.

Они познакомились в Торрингтоне, в бомбоубежище, во время учебной тревоги. Он всячески оберегал девушку, а когда все закончилось, проводил до автобуса. Они договорились о новой встрече. Лили сказала, что работает секретаршей у одной богатой леди в деревушке Пиджинсфорт. Позже в газетах писали, что она была всего лишь судомойкой. Да какая разница – судомойка, секретарша… Он влюбился. Не как-нибудь там, а по-настоящему. Несколько раз они виделись в Торрингтоне, потом договорились встретиться в леске поблизости от дома, где она работала. Она пришла с молодым человеком, который сразу ушел, поцеловав ее на прощание. Лили объяснила, что это ее брат, но позже, ответив отказом на предложение пожениться, призналась, что никакой не брат, а ее постоянный кавалер. Они уже два года вместе ходят, а все, что было с ним, для нее ничего серьезного – просто парочка свиданий от скуки да чашка бульона в «Пале-Ройяле». Она об этих встречах даже не рассказывала никому – боялась, что постоянный узнает. Лили говорила и говорила, без остановки. А он не помнил, что ей ответил. С ним что-то странное сделалось, будто острый нож медленно входил в тело, больно и горячо… А потом он увидел косу, прислоненную к дереву у ограды кладбища. Девушка, наверное, поняла по глазам, что он ее сейчас убьет. Испугалась, стала его умолять и отталкивать ладошками, а он ее обхватил одной рукой, чтобы не дергалась, другой стащил с нее поясок и этим пояском ее связал. Потом… вдруг все кончилось. Он стоял с ее брошкой в руке. Брошка в виде крестика с алмазами и рубинами – сам же и подарил, три шиллинга одиннадцать пенсов отдал. Он эту брошку ей на грудь положил – бережно так, со всем почтением. Верьте слову, джентльмены, он жалеет о том, что сделал! Не хотел он ей плохого. Первый раз в жизни влюбился.

– Неправда, – сказал Кокрилл.

– Я не вру, сэр! – отчаянно заверил молодой человек.

После того как принял такое трудное и ужасное решение, совсем уж невыносимо снова мучиться неизвестностью – повесят его или нет.

– Вот как на духу, я ее убил и оставил на земле под деревом. И крестик ей на грудь положил, вроде в знак раскаяния…

– Брошка лежала у нее на груди криво, булавкой вверх, – усмехнулся Кокрилл. – Не очень-то почтительно, а? Врешь, сынок.

В Пиджинсфорд-хаусе еще допивали послеобеденный кофе. Кокрилл хмуро взял предложенную чашку.

– Тот парень, что у нас сидит… Самозванец он. Ради славы на себя напраслину взял, я думаю.

– То есть он не убивал девушку в рощице?

– Нет. Он завирается.

Лица озарились надеждой.

– Так настоящий убийца, может быть, еще на свободе? Тогда, возможно, мисс Морланд и Пайпу действительно убил кто-то посторонний?

– А я никогда другого и не думала! – сурово объявила леди Харт.

– Понимаешь, бабушка, ничего не сходилось… То есть этот тип мог убить мисс Морланд, но бедную Пайпу убили после того, как он сдался полиции… Невозможно же надеяться, что есть целых два маньяка: один сидел в тюрьме, а другой тем временем убивал Пайпу. Таких совпадений не бывает! Получалось, что все-таки это кто-то из нас.

– Фрэн! Что ты говоришь! – ужаснулся Пенрок.

– Так ведь теперь уже можно. Конечно, если тот, который сдался, просто ненормальный и хочет прославиться, значит, настоящий преступник все еще на свободе. Он убил и Пайпу, и мисс Морланд, и не о чем больше беспокоиться. – Фрэн встала налить Кокриллу еще кофе. – Милый Коки, а почему вы так уверены, что он врет?

– Украшательствует слишком, как всегда в таких случаях.

Кокрилл был мрачен, потому что несколько возможных подозреваемых в небе – это значительно хуже, чем один в руках.

– Прочел в газетах отчеты о происшествии и придумал складную историю. На одной мелочи прокололся, о ней газеты не писали. И зачем только ее приплел? Пенрок, помните брошку? Вульгарная такая, бело-красный крестик?

– Если бы я мог забыть… – с грустью ответил Пенрок. – Я ее в руках вертел, пока ждал Брауна и вас с полицейским врачом. Знаете, бывают такие неосознанные движения. Я наклонился и взял брошку с тела. На ней была кровь. Мне потом несколько недель казалось, что никак руки не отмою.

– Вы брали ее в руки? – Кокрилл со стуком поставил чашку на блюдце.

– Да. А что такого? Я сейчас же снова положил брошь на место.

– Положили или просто швырнули на труп?

Пенрок совсем расстроился.

– Не то чтобы швырнул… Скорее, уронил. Я был потрясен, когда увидел, что запачкал руки кровью.

– А как она лежала вначале? – Кокрилл подался вперед в ожидании ответа.

– На груди у девушки, точно посередине, очень аккуратно. Длинная перекладина креста была направлена к ногам. Собственно, я раньше об этом не задумывался, а сейчас вдруг понял: похоже, брошку положили на тело именно как крест. Я должен был тогда же об этом рассказать? Это важно?

– Смотря что называть «важно». Эта деталь отправит человека на виселицу. – Инспектор встал и вышел из комнаты.

Оставшиеся испуганно смотрели друг на друга. Пенрок схватился за голову.

Фрэн сказала с вызовом:

– Значит, это все-таки кто-то из нас!

– Фрэн, родная, перестань!

– Так ведь все мы готовы были признать, что иначе не получается, пока думали, что «посторонний преступник» на свободе. А теперь опять все сначала…

Леди Харт уронила голову на руку.

– Да когда же это кончится?!

– Хорошо бы поскорее, – благодушно заметил Джеймс. – А то я все-таки в армии числюсь, хоть и не отличаю, какой рукой полагается козырять. Если в срок не вернусь, командование может забеспокоиться. Вы себе не представляете, как ужасно для офицера и джентльмена бегать по сельской местности наперегонки с сыщиками.

– Ты же не бегаешь, Джеймс! Ты на велосипеде ездишь.

– А ты, Венис, не насмехайся, пожалуйста! – строго ответил Джеймс и протянул Азизу половинку грецкого ореха. – Не ешь его, дружище, он немецкий!

Азиз немедленно сгрыз орех и умильно посмотрел на Джеймса, ожидая добавки.

– Видите – не слушает!

– У нас слушает! – возмутилась Фрэн.

Она протянула песику ядрышко фундука и тоненьким голоском пропищала:

– Он немецкий!

Азиз решительно потянулся к ореху.

В последний миг Венис успела крикнуть:

– Ешь, он британский!

И обе покатились со смеху.

Джеймс, вернув улыбку глазам любимой, снова впал в прострацию. Генри меж тем не так легко было отвлечь от увлекательной дискуссии.

Он сказал задумчиво:

– Если бы доказать, что Пайпу могли убить, когда снег уже не шел…

– Нету никакой разницы, – немедленно отозвалась Фрэн.

– А может, и есть. Предположим, мы придумаем способ, как это можно сделать, а потом докажем, что именно так и было сделано. Тогда станет ясно, что мы все невиновны, потому что начиная с полуночи в доме толпились полицейские, а снегопад закончился как раз в полночь.

– Верно, милый, в этом есть смысл!

Генри вскочил:

– Не прогуляться ли нам до места преступления?

– А бедняжка Бунзен пусть убирает со стола, – добавила леди Харт.

Пока все укутывались в шубы и шарфы, она тихонько спросила Джеймса:

– Вам это не очень неприятно? Может, лучше не пойдем?

– Мне безразлично. Вы из-за того, что Пайпа была моей женой? – И тут же чуть-чуть выдал себя: – Я считаю, от правды прятаться не стоит. Что толку делать вид, будто ничего плохого не случилось? Нужно стараться смотреть на вещи… отстраненно.

– Им это помогает успокоиться, – сказала леди Харт, глядя вслед внучкам и Генри с Пенроком. – Для обычных людей, милый Джеймс, все происходящее – настоящий кошмар. Наверное, мы сошли бы с ума, если бы не устроили вокруг этого такую вот слегка истерическую игру. Поэтому Генри так себя ведет… И я их поощряю.

– Мне все равно, – повторил Джеймс, но уже без всякой горечи.

Тем временем Генри увлеченно говорил:

– Нам всего лишь нужно продемонстрировать Кокриллу, что технически это возможно.

Фрэн, держа Пенрока за руку, выглянула из-под алого капюшона:

– Так продемонстрируй!

– Думаешь, не смогу? На что спорим?

Леди Харт остановилась на берегу речушки, позади той самой беседки.

– Генри, милый, обуздай, пожалуйста, свое сребролюбие и объясни попросту, если в самом деле можешь – чему я ни на минуту не верю. И не забывай, что Пайпа все-таки была женой Джеймса.

Пылкое еврейское сердце Генри вмиг переполнилось раскаянием.

– Джеймс, дружище, прости! Я не хотел… Тьфу, как все запуталось! То нам говорят, что убийца пойман, то – не пойман, нервы на пределе и невольно забываешь, что все это кого-то лично касается. Давайте не пойдем, я как-нибудь в другой раз расскажу свою теорию.

Джеймса ужасно раздражало, что ему все время напоминают: все-таки Пайпа была его женой, а он, получается, каким-то образом ее подвел. И для Фрэн это тяжело. Хоть она и бодрится, на самом деле ее ранит каждое напоминание, что он когда-то любил другую.

Джеймс взял Фрэн под руку и своим обычным ленивым тоном протянул:

– А давайте притворимся, что мы расследуем убийство совсем незнакомого человека. Да, мы с Пайпой были женаты, много-много лет назад, так не будем сейчас о ней вспоминать. Генри доставит в беседку неодушевленный предмет: сумку с клюшками для гольфа или чью-нибудь шубу, – и потом вернется, не оставив следов там, где раньше лежал снег… Если я правильно понял, он именно это собирался сделать?

Констебль Трут любезно согласился сходить в дом за шубой и с весьма зловещими намеками позаимствовал у кухарки длинную прочную веревку.

– Кто умеет бросать лассо? – спросил Генри, принимаясь деловито вязать узлы.

Лассо бросать ни у кого не получилось. Тут констебли оттаяли, в буквальном и переносном смысле слова, и захотели поучаствовать. В конце концов один полицейский сумел захлестнуть петлей громоотвод на крыше беседки. Другой привязал свободный конец веревки к ветке старого дерева на берегу речки.

Видя все эти приготовления, Фрэн начала опасаться за судьбу полукроны, которую мысленно поставила на исход дела.

– Тебе нужно добраться до железной дороги и обратно! – предупредила она.

Генри широким жестом обвел раскинувшийся перед ними луг.

– Нет ничего проще! Ни зеркал, ни скрытых веревок, никаких фокусов. Заключим пари?

Фрэн в недоумении огляделась вокруг.

– Без веревки? Отсюда и до железной дороги? Не верю!

– Так почему бы не поставить полкроны?

Вытащив из свернутой шубы пару резиновых сапог, он вошел в воду.

Речка у самой насыпи ныряла под землю, а затем вытекала с другой стороны железнодорожной линии. Генри, остановившись возле невысокого виадука, забросил шубу на рельсы. Затем, оберегая чувства Джеймса, поспешно снова ее сдернул и перекинул через плечо. По воде дошел до того места, где была привязана веревка, и полез на дерево.

– Можно, я сапоги внизу оставлю? Они на мне болтаются.

– Милый, ты же не собираешься изображать канатоходца? – ужаснулась Венис, бросаясь к нему. – Пожалуйста, не глупи! Ты свалишься!

Генри, смеясь, глядел на нее сверху вниз с надежной толстой ветки.

– Хорошо, моя радость, я не стану жертвовать собой ради полукроны Фрэн! Отойди в сторонку… Оп-ля!

Он повис, держась за веревку обеими руками, и медленно двинулся к беседке.

Добравшись до нее, легко спрыгнул на землю, положил шубу на сиденье – причем постарался, чтобы она как можно меньше напоминала прислоненное к стене мертвое тело, – и вновь уцепился за веревку.

– Хотите, чтобы я и назад так же добирался? – крикнул он, вися на вытянутых руках. – Моя теория уже доказана, а я чуть руки не вывихнул. Позвольте на этом остановиться!

Венис невольно вздрогнула, внутренне отшатнувшись. Ее муж был похож на маленькую черную обезьянку, раскачиваясь на веревке и упрашивая позволить ему спуститься. Ну зачем он выставляет себя на посмешище? В холодном лунном свете его черные глаза сверкали веселым азартом. Венис знала, что он от души развлекается. И в то же время, подбеги она сейчас и скажи ему об этом, его бессердечные глаза тотчас наполнятся раскаянием и сочувствием. Загадочное, непостижимое существо! Никогда ей не понять его до конца… Восхитительное, постоянно ускользающее, неотразимо обаятельное создание, и она обречена любить его вечно. В сотый раз Венис задавила в себе настойчивую мысль, что из всей их компании Генри легче всего представить себе убийцей.

Все помогали ему спуститься, смеясь и болтая, – все, кроме Пенрока и Венис.

Пенрок сказал серьезно:

– Одному богу известно, какие из этого сделают выводы.

Джеймс всегда любил мимоходом осадить Генри – просто ради удовольствия понаблюдать, как тот сникнет.

Вот и сейчас он небрежно заметил:

– Интересный эксперимент, да только что он доказывает? Шубу ты туда дотащил, однако мертвое тело – это совсем другое. Пайпа при всей своей миниатюрности была довольно мускулистая и в кости широкая. Весила она немало. У тебя чуть руки не оторвались, хотя ты нес фунтов, скажем, десять-двенадцать. Больший вес тебе не осилить.

– Мне не осилить, – согласился Генри, рассматривая стертые до волдырей ладони. – Но я и сам не великан и не страдаю чисто английским культом бицепса. Терпеть не могу командные игры и всяческие гантели. А человек с крепкими руками вполне бы справился. Или, допустим, горилла… Или…

– Или воздушный гимнаст, – буркнул Пенрок и медленно побрел прочь, к дому, где по случаю затемнения не светилось ни одно окно.

Воздушный гимнаст! Кокрилл замер в густой тени, пораженный словами Пенрока – они далеко разнеслись в холодном ночном воздухе. Тротти! Как же он сам не сообразил? Тротти знала Грейс Морланд и Пайпу еще девочками. У нее могла быть тысяча причин для убийства. А ведь они с Пайпой похожи… Довольно большая голова, морковно-рыжие волосы, длинное туловище, из-за которого ноги кажутся короткими… И скрытая сила, физическая и духовная. Что, если Тротти – мать Пайпы? Она всегда была больше привязана к Пайпе, а не к напыщенной ханже Грейс.

Тротти! Все-таки Грейс Морланд рассказала ей о шляпке. Быть может, прибавила что-нибудь свысока о Фрэн, какие-нибудь гадости вроде тех, что она наговорила Пенроку. А Тротти любила Фрэн и Венис. Увидела Фрэн с Джеймсом в саду, сложила два и два и догадалась, что дверь черного хода в эту минуту открыта. Зашла в дом да и взяла шляпку из картонки, пока те двое разговаривали под яблонями. Потом нахлобучила шляпку на голову убитой хозяйки, крикнув с безумной насмешкой: «Получай, самодовольная лицемерка!» И, рыдая, а может, хохоча, побрела прочь на жалких, скрюченных ногах…

Пайпа все это видела. Или, может, не все, а только часть. Значит, Пайпа тоже должна умереть. Вероятно, в тот вечер, когда Пенрок проводил Пайпу до коттеджа, Тротти заковыляла вслед за ним своей дерганой кособокой походочкой, глядя на которую у всякого сердце сжимается от жалости и отвращения. Подсмотрела в щелочку, как Пенрок отпустил горничную и положил шарф в ящик. Как только Пенрок ушел в гостиную, Тротти шмыгнула к телефону – кто знает, что за сумасшедший порыв ее толкнул. И позвонила Кокриллу, настороженно прислушиваясь, не откроется ли дверь гостиной. Даже за такое короткое время она вполне успела бы тихонько положить трубку, выхватить из ящика шарф и скрыться. А Пенрок, пожелав друзьям спокойной ночи, запер за ней входную дверь.

Инспектор свернул на мостик, ведущий к Пиджинсфорд-коттеджу.

Когда вся компания вернулась домой, Пенрок, измученный и бледный, сидел, уставившись в огонь. Генри сел рядом, и Пенрок вдруг спросил с какой-то необъяснимой обидой:

– Теперь побежите рассказывать Кокриллу о своем… открытии?

Генри удивился его тону, однако ответил небрежно:

– Открытие мое лопнуло. Мы не смогли отцепить веревку!

– Неужели?

– Да, издали это сделать не получается. А если подойти ближе, наверняка останутся следы. Возможно, Тротти благодаря цирковой выучке сумела бы накинуть петлю на громоотвод, стоя сама на берегу, но потом ее никак не снимешь – узел только туже затягивается.

– Не обязательно делать скользящий узел, – ответил Пенрок задумчиво.

– Мы по-всякому пробовали. Никак не выходит.

Пенрок молчал. На душе у него потеплело: все-таки Тротти не убийца! Правда, теперь они все оказываются вновь подозреваемыми: он сам, леди Харт, Фрэн с Венис, Генри и Джеймс.

Тем временем Джеймс с рассеянным видом промолвил, что, возможно, Тротти и не снимала веревку – просто забросила ее на крышу беседки.

– Нет-нет, полицейские там бы ее нашли! Они заглядывали на крышу, когда искали орудие убийства.

– Да все это глупость какая-то, – сказала Фрэн, усадив Азиза к себе на колени и любовно почесывая ему животик. – Допустим, руки у Тротти все еще сильные, так ведь ноги от этого не становятся здоровее. Не могла она столько лет притворяться! Когда мы еще были совсем маленькие, Тротти всегда раньше всех выходила из дома в воскресенье, чтобы успеть в церковь к началу службы. А в магазине всегда за прилавок держалась… помнишь, Венис?

– Конечно! – воскликнула Венис.

Она тоже радовалась, что Тротти вне подозрений.

– Все равно, Фрэн, с тебя пять шиллингов!

– Ничего подобного! – Фрэн спустила Азиза на пол и приготовилась к бою. – Ты обещал доказать, что убийство можно было совершить таким-то способом, – и не доказал. Полкроны я, так и быть, заплачу – ты здорово догадался, что можно было пройти по воде. Но не больше!

– Я доказал, что убийца мог добраться до беседки и обратно…

– Да, но веревку-то он снять не смог бы!

– А про веревку я ничего и не говорил…

Джеймс раскинулся в массивном кресле, сонно полузакрыв глаза.

– А ты что скажешь, Джимми? – Фрэн подобралась к нему, не вставая с колен.

Леди Харт и Венис о чем-то оживленно спорили с Генри. Джеймс наклонился и взял руку Фрэн в свои:

– Я думаю, что ты самое прелестное создание в целом свете.

Она смотрела на него снизу вверх, смеясь и краснея.

– Джеймс, милый! Вдруг кто-нибудь услышит!

Он не засмеялся.

– А что такого? Фрэн, только скажи, что согласна выйти за меня замуж, и пусть весь мир знает, что для меня ты самая чудесная, восхитительная, очаровательная и неотразимая и я с ума по тебе схожу. Фрэн, милая, любимая, скажи, что ты согласна! Когда-нибудь потом, когда все это закончится. Я освободился, пусть и таким ужасным образом… Фрэн, ты выйдешь за меня?

Она испуганно оглянулась и выдернула руку. Трое спорщиков по-прежнему жарко обсуждали ее пари; Пенрок полулежал на диване. Лицо его было в тени. Фрэн вскочила и, быстро наклонившись, легко поцеловала Джеймса в краешек губ.

– Может быть! – сказала она, а в следующий миг уже сражалась с Генри за свою вторую полукрону.

Пенрок тихо сидел в тени, ослепнув от боли, ревности и беспросветного отчаяния. Он даже не поднял головы, когда вошедший Кокрилл занял свое любимое место перед камином, выуживая из кармана бумагу и табак.

– Я сейчас заходил в коттедж, встретился с Тротти, – без предисловий сообщил инспектор.

– Это была не Тротти! – хором отозвались все.

– Да что вы говорите? – усмехнулся Кокрилл, потому что и его самого ввела в заблуждение напрашивающаяся ассоциация между веревкой и воздушными гимнастами. – А вы понимаете, что это значит? – прибавил он вкрадчиво.

– Что это сделал кто-то из нас? – предположила Фрэн.

Кокрилл решился и спросил, не отрывая взгляда от сигареты:

– Если я докажу, что это был кто-то из вас, что тогда сделаете вы?

– В каком смысле – что сделаем?

– Как это воспримут остальные? – нетерпеливо пояснил Коки. – Вы тут все добрые друзья, а кое-кто даже больше, чем друзья. Если я укажу на одного как на убийцу, что сделают остальные? На чьей будут стороне? Будете его защищать – человека, который убил женщину и отрезал ей голову?

– Его? То есть это мужчина? – спросила леди Харт.

– Мужчина, женщина… Я говорю в общем. Как вы поступите в таком случае? Отдадите его правосудию?

– От нас же ничего не зависит, – спокойно возразил Генри. – Как мы можем его защитить, если вы уже знаете правду?

– А если я знаю, но доказать не могу? – проговорил Коки, упорно разглядывая сигарету.

– Вы еще хотите, чтобы мы помогли вам доказать? – возмутилась Венис. – Думаете, мы пойдем против своих?

– Даже если речь идет об убийстве и об изуродованных трупах?

Все замолчали.

– Наверное, тут многое значит мотив, – сказала наконец леди Харт.

– В данном случае мотивом был страх.

– Страх чего? – спросила Фрэн.

– Страх за вас. – Кокрилл резко вскинул голову. – Верно, мистер Пенрок?

Пенрок сидел неподвижный и безмолвный. Двое полицейских придвинулись ближе.

Фрэн бросилась на его защиту:

– Пен не звонил в полицию! Когда вы говорили по телефону с той женщиной, Пен был с нами в гостиной! Должен быть кто-то еще! Конечно, это сделал не Пен! Пайпу Ле Мэй убила женщина, которая позвонила в полицию!

– А вам не приходило в голову, – с мрачной издевкой проговорил Коки, глядя ей прямо в глаза, – что звонила сама Пайпа Ле Мэй?

– Пайпа! Зачем ей звонить? И потом, та женщина сказала, что она убила Грейс Морланд.

– А может, она и убила, – отозвался Кокрилл, закуривая следующую самокрутку.

Все смотрели на него в полном ошеломлении.

Кокрилл негромко сказал:

– Я вам расскажу одну историю. Мистер Пенрок, вы не против?

Молчание Пенрока было невыносимо. Он чуть заметно шевельнул рукой с зажатой меж двух пальцев сигаретой, словно говоря: «Продолжайте. Мне все безразлично».

– Это история… скажем так: о прекрасном принце, – начал Коки, насмешливо блестя темными глазами. – Это был очень хороший, правильный принц, и, как полагается в сказках, он, конечно, влюбился в прекрасную принцессу. Однажды в его королевство явилась немыслимая злодейка – нам и постичь невозможно всю глубину ее черного злодейства. Она убила подданную принца, потом отрубила ей голову и бросила в канаву. Быть может, когда-нибудь мы узнаем, зачем она это сделала. А потом она вдруг вспомнила слова, сказанные несчастной жертвой, и забралась во дворец принца через черный ход, который оставили открытым двое молодых людей, пока миловались в саду принца. Злодейка похитила из дворца смешную шляпку принцессы и надсмеялась над своей жертвой, напялив шляпку на жалкий изувеченный труп в канаве.

– Инспектор, да вы прямо поэт, – промолвил Джеймс из глубины кресла.

Кокрилл пропустил его реплику мимо ушей.

– На следующий вечер, поскольку в доме злодейки не было такой прозаической и несказочной вещи, как телефон, она пришла во дворец, позвонила в полицию и объявила со злорадством помешанной, что следующей будет прекрасная принцесса. Она еще держала трубку в руке, когда принц вышел в холл.

Инспектор замолчал, и тут Пенрок впервые подал голос:

– Что он сделал?

Кокрилл стремительно обернулся к нему:

– А вы что сделали бы?

Пенрок не ответил.

– Вот что сделал принц в моей сказке, – продолжил Кокрилл, покачиваясь на каблуках. – Охваченный ужасом и яростью, в смертельном страхе за прекрасную принцессу, он подскочил к мерзкой гадине и, стиснув ей горло, задушил ее. Дальше он действовал, быть может, в гневе, а может, хотел создать видимость, будто и это преступление совершил все тот же маньяк… Услышав гудок поезда, он под снегопадом дотащил мертвое тело до железной дороги и уложил на рельсы. Колесо начисто отделило голову от туловища. Принц отнес тело и голову в такое место, где их до завтра не найдут. Не знаю, зачем он примотал голову к телу шарфом. Возможно, так он отомстил за шляпку. Возможно, надеялся, что труп дольше не найдут, приняв издали за живую женщину, сидящую в беседке… По крайней мере, он-то точно знал, где искать шарф.

Наступило долгое, очень долгое молчание.

Пенрок сделал последнюю затяжку, швырнул окурок в огонь и наконец сказал:

– Давно вы до этого додумались?

– После того, как поговорил сегодня с Тротти. Она случайно обмолвилась… Оказывается, по словам вашей горничной Глэдис, Пайпа Ле Мэй сказала в тот вечер, что забыла у вас в доме очки.

– При чем здесь это? – спросил Пенрок.

– Она их не забыла.

– Ну да, Глэдис ей сказала, что очки лежат у нее в комнате на каминной полке.

– Она уже и так это знала.

– Тогда почему она сказала, что ей нужно зайти за очками в Пиджинсфорд-хаус? – Тут в глазах Пенрока забрезжило понимание, и он сам ответил на свой вопрос: – Ах вот оно что… Вы думаете, ей был нужен предлог, чтобы вернуться сюда?

– Предлог на случай, если ее здесь застанут, – кивнул Кокрилл. – Она хотела позвонить с вашего телефона.

– Почему было не пойти в деревню? Там есть телефон-автомат.

– Она хотела бросить подозрение на кого-то в вашем доме. Быть может, на любого из вас.

– Вот оно что… – повторил Пенрок и добавил, помолчав: – Так по-вашему, я убийца?

– Полагаю, мистер Пенрок, вы сами считали, что совершаете казнь, – ответил Кокрилл.

Снова наступило молчание. Первой его нарушила леди Харт, выпрямившись в кресле:

– Это ужасная ошибка. Инспектор, вы сделали неверные выводы. То, что вы тут наговорили, невозможно доказать…

– Я, кажется, с этого и начал, – спокойно ответил Коки. – И предположил, что, быть может, друзья мистера Пенрока, зная, что он убийца, постараются на него повлиять…

– Пен, ты не думай, я не считаю тебя убийцей!

Леди Харт, обернувшись к Пенроку, протянула к нему руки. Он едва заметил.

А леди Харт с жаром продолжила:

– Инспектор, может быть, это все-таки была Тротти? Оставим всякие тонкости со снегопадом… Предположим, Пайпа, вернувшись сюда, позвонила в полицию, а потом забрала свой шарф. А Тротти пошла за ней, – может быть, даже подслушала, как она говорила по телефону, – подкараулила ее на дороге и убила… Чтобы отомстить за мисс Морланд, а может, чтобы спасти Фрэн…

– Нет, – сказал Кокрилл.

Леди Харт беспомощно огляделась, будто ища вдохновения в привычных и любимых вещах.

– Но чтобы Пен… Это невозможно, это просто смешно! Зачем ему убивать девушку? Мы все были рядом, в гостиной, а в кухне дежурил полицейский. Стоило только позвать – и все бросятся на помощь. Как только правда станет известна, Фрэн уже не грозила бы никакая опасность. Мы бы все вместе как-нибудь справились с Пайпой и вызвали вас. Вы проследили бы телефонный звонок и наверняка узнали бы Пайпу по голосу… Пену было совершенно незачем ее убивать!

– У него не было мотива, – поддержал Генри.

Все обернулись к нему.

– Генри, но если Пайпа убила Грейс Морланд…

– Пайпа не убивала Грейс Морланд, – ответил он.

– Почему вы так думаете? – насторожился Кокрилл.

– Ваша версия опровергается одним простым обстоятельством: у Пайпы не было возможности взять шляпку. Джеймс и Фрэн вернулись из сада сразу после одиннадцати и заперли за собой дверь. В то время шляпка еще находилась в холле. Тротти говорит, что около одиннадцати заходила в комнату Пайпы и больше получаса «слушала ее байки», как она выразилась.

Кокрилл слегка смутился, однако не сдался:

– Это не так существенно. Факт остается фактом: Пайпа Ле Мэй сказала по телефону, что она убийца. Пенрок не стал выяснять, правда это или нет.

Пенрок вдруг встал:

– Инспектор Кокрилл… Вы в самом деле думаете, что это преступление совершил я?

Кокрилл дрогнул от такого прямого вопроса, но ответил твердо:

– Я так думаю.

– А если бы даже и не думали, все равно вы убеждены, что виновен кто-то из нас?

– Безусловно, – подтвердил Кокрилл.

Пенрок пожал плечами:

– В таком случае давайте, арестуйте меня, или как там у вас полагается. Я не могу больше выносить все эти разговоры. Устал, и голова ужасно болит. Закончим эти бесконечные рассуждения и дайте мне, наконец, покой.

Фрэн бросилась к нему:

– Пен, милый, не надо! Мы знаем, что это не ты! Пожалуйста, не бери на себя вину… Не позволяй им тебя увести!

Он с мучительной нежностью отвел ей со лба прядку темных волос.

– Не плачь, моя маленькая. Мне действительно все равно. Пусть вешают, так даже легче будет. В конце концов, терять мне нечего – правда, Фрэн?

– Пенрок, вы признаётесь в убийстве? – спросил инспектор, отодвинув Фрэн в сторону.

Пенрок посмотрел на него мутным взглядом, весь дрожа.

– Да. Да. Все, что хотите.

Полицейские шагнули вперед. Леди Харт загородила собой Пенрока.

– Не прикасайтесь к нему! Инспектор, вы с ума сошли! Не видите разве, он все это говорит, чтобы нас защитить? Думает, что иначе дело никогда не разъяснится и подозрение останется на нас до самой смерти.

Кокрилл, схватив Пенрока за локоть, толкнул его к двери.

Леди Харт в отчаянии вскричала:

– Он невиновен! Вы обвиняете невинного! Он не больше убийца, чем я!

– Значительно меньше, – ровным голосом произнес Генри, вставая с места.

Глава 9

Все застыли, словно в стоп-кадре: Пенрок, инспектор и двое полицейских отдельной группой, ближе к двери; леди Харт, смертельно бледная, все еще протягивая руки к Пенроку, смотрела на Генри широко раскрытыми глазами; Венис вскинула голову, испуганно приоткрыв рот; Фрэн окаменела у камина; Джеймс так и не шелохнулся в своем глубоком кресле. Общее внимание было приковано к Генри, а он, стоя посреди комнаты, негромко произнес:

– Простите, леди Харт. Я не могу допустить, чтобы Пенрока забрали. Раньше я молчал, потому что думал – у вас были свои причины. Но вы же не позволите ему взять вину на себя…

– Вы что, намекаете, будто я убила Пайпу Ле Мэй? – воскликнула она в диком изумлении.

– И Грейс Морланд тоже. Разве нет? – мягко прибавил он.

Венис повисла у него на руке:

– Генри, милый… Нет!

– Да, Венис, – сказал он несчастным голосом. – Прости, моя хорошая… Но мы же не допустим, чтобы Пенрок пострадал безвинно?

Леди Харт, немного придя в себя, опустилась на диван.

– Когда же, по-вашему, я убила Пайпу? В одиннадцать она была еще жива. Последний поезд проехал мимо беседки без двадцати пяти двенадцать. А я до половины двенадцатого сидела вместе со всеми в гостиной, писала письмо в налоговую службу…

– Вас никто не видел, – сказал Генри.

– Как это?

– Вы сидели за углом, в короткой части буквы «L». И попросили вас не беспокоить, потому что вы очень заняты. Простите меня, леди Харт.

Несколько минут все молчали.

Наконец леди Харт очень тихо проговорила:

– Ну хорошо. Скажите, что вам известно.

– Мне известно, что Пайпа представляла угрозу для Фрэн, – печально ответил Генри. – Не потому, что хотела ее убить, а просто она стояла между Фрэн и Джеймсом. Она могла вывалять их обоих в грязи, а вы ужасно боитесь скандала, верно, леди Харт? Вы не могли вынести мысли, что Фрэн грозит такое в самом начале жизни. И Грейс Морланд тоже была опасна. Она видела Джеймса и Фрэн в саду, она держала Фрэн «в кулаке». Вы ее убили, а на следующий вечер Пайпа, должно быть, о чем-то догадалась во время ужина. Она понимала, что если расскажет Пенроку, он ей не поверит, и решила позвонить в полицию. Придумала предлог, чтобы вернуться сюда, но Глэдис ей помешала, рассказав, что очки у нее дома. Тогда Пайпа вернулась тайком. Пробралась в холл, пока Пенрок был в гостиной, и позвонила в полицию, как и думал инспектор. И тут, с телефонной трубкой в руке, увидела вас, леди Харт, у второй двери в гостиную – той, что не видна от карточного стола. С перепугу она сказала первое, что пришло ей в голову: решила, что если обвинит саму себя, вы подумаете, что она не знает правду. Вот и крикнула: «Это говорит убийца». Услышав такое, полицейские наверняка приедут. А чтобы они поторопились, она еще добавила, что следующая – Фрэнсис. Ей было все равно, кого назвать, Фрэн или Венис, лишь бы полицейские явились поскорее. Ее арестуют, и она сможет в безопасности, не спеша рассказать все, что знает.

Венис снова схватила его за руку.

– Генри, ради бога, перестань! Я не хочу слушать этот ужас! Ненавижу… ненавижу тебя! Если скажешь еще хоть одно слово, я никогда больше не стану с тобой разговаривать!

Он горестно посмотрел на нее:

– Прости, Венис. Я не могу допустить, чтобы Пенрок возвел на себя напраслину.

– Продолжай, – мрачно промолвила леди Харт.

– Что же… хитрость не удалась, верно? Пайпа для виду созналась в убийстве. Может, рассчитывала притвориться, что от жажды славы повредилась умом и в самом деле поверила, будто совершила преступление, или что пошла на это ради известности, ради шумихи. Но ничего у нее не вышло. Вы схватили ее за горло. Один раз вы уже проделали то же самое. И вот она лежит мертвая у телефона, в своем гадком пальтишке из драной кошки. В любую минуту Пенрок может выйти из гостиной через дальнюю дверь…

– Генри, избавь нас от театральных эффектов, – подал голос Джеймс из глубины кресла.

Генри слегка опомнился:

– Словом, леди Харт затолкала труп под столик с телефоном. Во время затемнения в прихожей ничего не разглядишь. Или уволокла мертвое тело в столовую. И когда Пенрок крикнул: «Спокойной ночи!» – она уже была на месте и ответила: «Спокойной ночи, сладких снов».

Венис подбежала к бабушке:

– Не верю, ни единому слову не верю!

Леди Харт нежно сжала ее руку.

– А ты, Фрэн?

Фрэн медленно подошла, опустилась на колени у ног леди Харт и, заглянув в выцветшие старческие глаза, впервые увидела там страх.

– Я не верю, бабушка.

– Ну, тогда остальное не важно. – Леди Харт благодарно улыбнулась внучкам.

– Продолжайте, Голд! – потребовал Коки.

– А я уже закончил. – Генри с обидой обвел взглядом враждебные лица. – Я говорю, что леди Харт убила девушку и спрятала труп то ли в холле, то ли в столовой. А когда мы снова увлеклись игрой, вытащила тело через стеклянную дверь из столовой в сад, прихватив по дороге шарфик. Дождалась поезда, а потом усадила Пайпу в беседке и вернулась в дом, закрыв за собой французское окно. Потом опять села за письмо в налоговую службу. А за окном падал снег, заметая следы туфель на высоких каблуках…

– Я никогда больше не стану с тобой разговаривать, – ровным тоном произнесла Венис.

Генри остановился перед ней, смиренно склонив голову.

– Прости, Венис. Я ничего не мог поделать. – Он добавил, обращаясь к леди Харт: – Я давно все это понял. Старался вас защитить…

– Ты постарался бросить тень на Тротти! – грубо перебила Фрэн. – Где же твои высокие понятия о справедливости?

Генри нетерпеливо тряхнул головой:

– Тротти! У меня все-таки есть хоть немного здравого смысла. Это вы все дружно решили, что убийца – Тротти. Я прекрасно понимал, что всерьез ее обвинить невозможно. Я всего лишь хотел доказать, что преступление могло произойти после того, как снег перестал, – это отвлекло бы внимание полиции от невиновных… и от виновных тоже.

Леди Харт серьезно спросила:

– Если ты думал, что я виновна, зачем же меня защищать?

Он посмотрел на нее загадочными темными глазами.

– Мало ли, какие у вас были причины. Кто я такой, чтобы судить вас? И как я мог выдать любимую бабушку Венис?

– Сейчас вот выдал! – немедленно воскликнула Фрэн.

– Потому что она позволила арестовать невиновного.

Леди Харт уже не казалась испуганной. Поднявшись с кресел, она крепко сжала руки своих внучек, словно собираясь с духом.

– Венис знает, что я невиновна, и Фрэн тоже. А ты, Джеймс, веришь в эту историю?

– Кто, я? – встрепенулся Джеймс. – Да нет, пожалуй, не верю.

– Ты это говоришь из чисто сентиментальных побуждений, – буркнул Генри.

– Ничего подобного. Леди Харт писала в налоговую службу, причем это был ответ на их письмо, полученное в тот же день, так что она никак не могла заготовить его заранее. А когда закончила, показала нам готовое письмо. Когда мысли заняты убийством, невозможно составить связный ответ для налоговой службы.

– Это не повод для шуточек! – рассердился Генри.

– Я в жизни не был так серьезен.

Леди Харт с торжеством огляделась:

– Пен, а ты что думаешь?

Пенрок молча стоял у двери. В душе его бесновался ураган сомнений, растерянности и боли. Он вспомнил ее белое лицо, когда она разбудила его ночью и сказала, что в его собственном саду лежит убитая женщина. Вспомнил, как она пошатнулась и бесформенной грудой осела на пол. Вспомнил, как бежал вниз по лестнице и дальше, в залитый луной сад, как подгибались ноги от ужаса при мысли, что он сейчас увидит, как его Фрэн, его любимая, лежит мертвая в канаве, ее прекрасная голова отрублена…

Голова отрублена…

Бунзен крикнул с террасы, еле переводя дух после бега, что у дороги лежит какая-то женщина… Или он сказал «молодая леди»? И добавил: «Кажется, на ней шляпка мисс Фрэн».

О голове ни слова.

Откуда же он, Пенрок, знал про голову? Сказать ему об этом могла только леди Харт.

Она вошла к нему в комнату, остановилась у кровати и сказала…

Сказала: «Там девушка… Бунзен ее нашел… Увидел»… Затем покачнулась, ухватилась за столбик кровати и продолжила: «В саду у дороги лежит девушка. На ней шляпка Фрэн».

И ни слова о голове.

Вдруг он понял правду. Настоящую, истинную правду. И это было так страшно, что у него словно что-то лопнуло в мозгу. Качнувшись вперед, Пенрок упал без чувств на руки полицейского.

Ему снова снился сон. Пенроку снилось, что он идет по длинному, хорошо знакомому туннелю, а в дальнем конце туннеля, озаренная ярким солнечным светом, стоит девушка, и темные волосы скрывают лицо. Пенрок рвался к ней сквозь тьму, еле передвигая ноги, словно налитые свинцом. Девушка не оборачивалась, а Пенроку отчего-то необходимо было скорее увидеть ее лицо. Он вышел из туннеля, приблизился к ней – она не шелохнулась. Он взял ее за подбородок, чтобы повернуть лицо к свету, и вдруг его руки сомкнулись на ее шее. Ногу пронзило острой болью, и сразу перед ним оказалось лицо девушки, и девушка эта была Фрэн.

«Я сошел с ума! – подумал Пенрок. – Помоги мне боже, я сумасшедший, и я сейчас убью Фрэн. Это я убил Грейс Морланд и Пайпу Ле Мэй, а теперь убиваю Фрэн и не могу остановиться».

В памяти промелькнули кровавые обрубки шеи, взмах топора и кошмарный стук колес налетающего поезда… А ярче всего – мертвая девушка в лесочке. Она лежала так мирно, и пошленькая брошка так аккуратно устроилась у нее на груди.

«Шея… ее шея… Я не мог ее забыть. Эти мысли о ней, ее вид, ужасный запах крови…»

Вокруг заклубилась тьма, а потом снова вспыхнул солнечный свет. Пенрок сжимал горло Фрэн, запрокидывая ей голову и все сильнее стискивая руки. Он знал, что сейчас сломает ей шею. «Я должен остановиться, – думал Пенрок. – Это же Фрэн… Фрэн, я ее люблю. Я не хочу ей зла». Но руки отказывались подчиняться. Ногу вновь кольнула благословенная боль, и Пенрок на миг очнулся.

Мертвая Грейс Морланд в канаве, особенно омерзительная из-за легкомысленной шляпки на скособоченной голове. «Зря она смеялась над Фрэн… Прибежала ко мне, стала рассказывать, что видела, как Фрэн целовала Джеймса в саду… Какие мерзости она говорила… Я убил ее, задушил, а потом отсек ее уродливую голову. Не надо было ей смеяться над Фрэн…»

Тьма опять сгустилась. Ужас и отчаяние накатывали волнами. Пенрок вспомнил Пайпу, какой он увидел ее у телефона, выйдя из гостиной. Вытаращенные от ужаса глаза и внезапно дрогнувший голос. Пенрок схватил ее за горло и стиснул изо всех сил… Как сейчас – горло Фрэн. Это не Пайпа, это Фрэн! Сзади, из туннеля кто-то тянул его за ноги.

«Я сейчас ее убью, – думал Пенрок. – Я люблю ее, и все равно убью. Не могу заставить себя прекратить, я безумен». И тут сквозь сумятицу мыслей пробилась одна, рожденная в глубине великодушного сердца, чистая, словно звук гонга: «Меня нужно уничтожить. Я опасен. Я должен умереть».

Чьи-то руки вцепились в него. Кто-то крикнул:

– Стреляй! Почему ты не стреляешь?

Другой голос ответил с болью:

– Не могу! Задену девушку!

У Фрэн в руках оказался револьвер. Кто-то дал ей оружие.

Сразу несколько голосов закричали:

– Мы не можем его оттащить! Стреляйте! Приставьте дуло ему к груди и стреляйте! Да стреляйте же!

Пенрок вырвал у нее револьвер и слепо замахал им, прижимая к себе Фрэн. Она кричала, умоляла его:

– Пен, отпусти! Пен, ты не узнаешь меня? Это же я, Фрэн! Пусти!

Его руки вновь потянулись к ее горлу. Пальцы уже заранее скрючились, готовясь сомкнуться на нежном, теплом горле – на горле Фрэн, которая никогда не будет принадлежать ему. «Лучше мне умереть. Я безумен, я опасен для Фрэн. Я должен умереть».

Добро и зло, ум и сердце сошлись в смертельной схватке. Несколько черных мгновений тянулись, будто столетия. Я Пенрок, я сошел с ума, я опасен, меня нужно пристрелить, как бешеного пса. Почему они меня не убьют, почему не спасут ее от меня? И наконец одна мысль победила все прочие, звенящая, словно боевая труба над обломками когда-то ясного ума: «Я должен спасти Фрэн. Спасти ее от самого себя!»

Он оторвал руки от ее горла и, повернув револьвер дулом к себе, спустил курок.

– Я не смог его удержать, сэр, – покаянным тоном проговорил Джонсон. – Я его подхватил, когда он падал – думал, это просто обморок. Не ожидал, что он вырвется. А он взял и кинулся на девушку. Если бы не собачонка… По-моему, каждый раз, как она кусала его за ногу, он чуточку ослаблял хватку. Собачка спасла свою хозяйку, сэр. Иначе ей бы конец пришел…

Фрэн, держась за горло, опустилась на пол рядом с телом Пенрока.

– Он умер! Умер! Пен, милый Пен! Прости меня… Он не виноват! Он не сознавал, что делает. Наверное, он уже тогда сошел с ума. Бедный Пен! Бабушка, он сошел с ума…

– Да, моя хорошая. – Леди Харт бережно помогла ей подняться на ноги. – Пойдем. Пену уже не поможешь. Так лучше – правда, родная? Лучше, что он умер.

– Он не мог по-другому меня спасти и убил себя. – Фрэн, всхлипывая, прижалась к Джеймсу и уткнулась головой ему в грудь. – Ох, Джеймс, я так испугалась! Все это так ужасно, и горло страшно болит. Пен! Пен! Кто мог подумать, что он безумный? Милый Пен… Он меня любил… Он был такой хороший…

– Уведите ее отсюда, – сказал Джеймсу Кокрилл и, наклонившись, закрыл мертвецу зеленовато-синие глаза. – Упокой, Господи, его душу! Кто бы подумал, что он сошел с ума?

– Мы должны были догадаться! – Леди Харт закрыла лицо руками. – Он, конечно, сам ничего не знал. Но у него были сильные головные боли…

– Эпилепсия! – сказал Кокрилл.

– Вы думаете, инспектор? Да, может быть, вы и правы, хотя… В их роду ничего такого не было.

– Его мать умерла молодой, – задумчиво отозвался Кокрилл. – Это случилось за границей. Подробностей мы так и не узнали.

– Он всегда казался таким спокойным, таким нормальным! Отчего вдруг?

– Может быть, на него подействовала смерть той девушки, служанки! – воскликнула Венис. – Он тогда был страшно расстроен. Мы вспоминали о ней здесь, вот в этой гостиной, как раз в тот день, когда Грейс Морланд пришла к чаю. Помнишь, бабушка? Он весь побелел, задрожал даже, а вечером у него голова болела. И когда Пайпа умерла, то же самое было. Я еще тогда подумала, какой он бледный, но решила, что он просто за Фрэн очень испугался, когда она исчезла. Неужели он… потом все забывал? И совсем не сознавал, что сделал?

– Конечно, нет! Если бы он хоть на минуту подумал, что опасен для других, он бы сразу сдался в полицию. Я думаю, у некоторых людей бывает своего рода автоматизм: они ведут себя ненормально, сами того не замечая, а потом какое-то время ведут себя совершенно как обычно, и все это машинально, неосознанно. Когда приходят в себя, им кажется, что они просто видели сон. Разумеется, бедный Пен был уверен, что всю ночь спал в своей постели.

Полными жалости глазами они смотрели, как двое констеблей уносят тело наверх.

Генри робко сказал:

– Простите меня, леди Харт…

Она, невольно улыбнувшись, протянула к нему руку и повторила то, что уже говорила сегодня:

– Ты поступил правильно, Генри. Ты сделал то, что считал необходимым.

Леди Харт мягко добавила, обернувшись к Венис, которая все еще одиноко сидела, вся дрожа, на диване:

– Он защищал меня, пока думал, что никто другой от этого не пострадает. Говорил, что не ему меня судить. Но когда решил, что из-за меня пострадает невиновный, не смог молчать и был совершенно прав. Если уж я это понимаю, то и ты пойми.

Генри смиренно взял руку Венис, и она не отняла ее.

Коки, уняв наконец дрожь, кое-как свернул себе очередную самокрутку.

– Как вы думаете, отчего это произошло? Почему Грейс Морланд?

– Из-за Фрэн, скорее всего, – ответила леди Харт. – В тот день он и так был взволнован, а когда провожал мисс Морланд к коттеджу, она стала поносить Фрэн. Вот только как он выманил ее ночью в сад?

– Может быть, она сама к нему пришла? – предположил Генри. – Увидела в окно, как Фрэн с Джеймсом целовались, и в порыве ревности выскользнула из коттеджа, пока Тротти слушала рассказы Пайпы о театральной жизни. Может, она стала бросать Пенроку в окно камешки, как Бунзен. Потом наговорила Пенроку гадостей о Фрэн…

– Он очень любил Фрэн, – сказал Коки, разглядывая тлеющий кончик сигареты.

– Да, очень. Слишком сильно любил. Она… У нее не хватило души, чтобы вместить такую любовь, – честно сказала леди Харт. – Я не говорю, что Фрэн поверхностная – это совсем не так. Просто она очень молоденькая, веселая, иногда глупенькая. Она не создана для великой страсти. – Помолчав, леди Харт добавила: – Я рада, что в тяжелую минуту она бросилась к Джеймсу.

– Джеймс тоже ее любит. – Венис тихонько вздохнула, обратив на Генри взгляд, полный обожания.

Она снова была его рабой.

А Генри, хоть и держал ее крепко за руку, даже не заметил, что она что-то сказала. К нему вернулся прежний азарт:

– Значит, Пайпа все-таки приходила сюда позвонить по телефону! Должно быть, она о чем-то догадалась по поведению Пенрока в тот вечер, когда он провожал ее до коттеджа. Помните, какой он был дерганый и все жаловался на головную боль…

Вдруг леди Харт воскликнула:

– Я знаю, что это было! Он сказал Пайпе, еще здесь, в холле… Я не помню точные слова – что-то о том, какой ужас он пережил, когда бежал ночью в сад и ждал, что вот-вот увидит Фрэн с отрубленной головой… Он всем нам об этом рассказывал, и никто не сообразил: он же не мог знать об отрубленной голове, если только сам ее не отрубил. Наверное, это было такое полувоспоминание… А Пайпа была шустрая девчонка – она и сообразила. Храбрая к тому же – вернулась и старалась нас предупредить. Да, хотела предупредить! Раз предлог с очками провалился, она просто вернулась тайком. Из холла услышала, как Пен разговаривает с нами в гостиной…

– И я вам скажу, что дальше было! – взволнованно закричал Генри. Фрагменты головоломки наконец-то начали укладываться на свои места. – Она услышала, как Фрэн предложила ему поиграть вместе со всеми в карты. Помнишь, Венис, как раз в ту минуту тебе что-то послышалось в холле? Ты подумала, что это Азиз. Наверняка Пайпа решила, что Пен еще долго будет сидеть с нами за игрой, и стала звонить в полицию… А он застал ее врасплох и заставил замолчать навсегда. Все так, как я и вычислил, только вместо леди Харт был Пенрок. Поскольку он уже услышал, как Пайпа просила к телефону Кокрилла, она, потеряв голову от страха, назвала себя убийцей, а чтобы они поспешили, добавила, что «следующая – Фрэн». Он дал ей повесить трубку, а потом убил. Перерезал телефонный провод…

– Сумасшедшие бывают очень… хитрыми, – заметила леди Харт, вздрогнув.

– Потом он отнес ее к железной дороге, прихватив по дороге шарф…

– Нет, за шарфом специально вернулся, – произнес Кокрилл. – Он все время повторял: «Убийца вернулся за шарфом». Снова полувоспоминание.

Все долго молчали, погрузившись в свои мысли. Наконец леди Харт печально сказала:

– Иногда человека преследует повторяющийся сон… Необязательно страшный, но всегда один и тот же. Снились ли Пенроку сны?..

Двое констеблей уложили тело Пенрока на его кровать. Под руку ему на груди пристроили полотенце, чтобы впиталась кровь. Пуля попала точно в сердце. Из кармана Пенрока выпала фотография.

– Это Фрэн. – Коки поднял карточку с пола и, обтерев от крови, бережно вложил в безжизненную руку.

Глава 10

Полгода спустя повзрослевшая и чуть присмиревшая Фрэн стояла перед зеркалом в свадебном платье. Сестра поправляла ей фату. У ног восторженно лаял Азиз.

– Он понимает, что мы не каждый день замуж выходим! – сказала Венис, подхватив песика на руки и нежно целуя темно-коричневую бархатную мордочку.

– Венис, дорогая, не позволяй ему облизывать тебе лицо!

– Ах, бабушка, в этом никакого вреда нету, разве что боевую раскраску подпортит. Фрэн, радость моя, честное слово, ты выглядишь божественно!

– Ты и сама ничего, – улыбнулась Фрэн, глядя на отражение Венис в зеркале. – Генри, а ты что здесь делаешь? Тебе надо быть в церкви и присматривать за Джеймсом.

– Джеймс, дорогая, сидит в переднем ряду, совершенно позабыв, где находится, и читает сонеты Шекспира, замаскированные под молитвенник. Я удрал на минутку. Хотел пожелать… Да ты и сама знаешь, Фрэн, что я могу тебе пожелать. Надеюсь, Джеймс будет любить тебя так же преданно и глубоко, как я люблю Венис, и если ты подаришь ему хоть малую долю того счастья, что дарит мне Венис…

– Милый, прекрати эти еврейские сантименты, не то я разрыдаюсь. Азиз, ангелочек, поцелуй мамочку, пока она не раскрасила себе лицо.

– Фрэн, не позволяй ему!..

Солнце светило, шампанское тихо пузырилось в широких плоских бокалах, свадебный букет был составлен идеально, Венис порвала перчатку, а леди Харт без конца твердила, что в своем сером платье похожа на слона.

– Бабушка, слоны бывают очень даже милые…

Высунувшись в окно, сестры стали махать гостям, входящим в церковь.

– Вон ужасная мисс как-ее-там… Бабушка, предательница! Я же просила ее не приглашать! А вон миссис Паутни – какая чудесная шляпка! Смотри, смотри, тетя Агги уже достала носовой платочек – приготовилась плакать, когда я скажу «да». Надо ведь сказать «да», правильно?

– Если заставишь себя хоть раз в жизни не спорить, – ответила Венис и вдруг отчаянно замахала подъехавшей машине, похожей сверху на черного жука. – Это Коки! Надо же, приехал из самого Торрингтона, благослови его бог!

– Точно! – Фрэн тоже замахала букетом. – Коки! Эй, Коки! Это я, Фрэн! Меня нарядили, как рождественскую елку! Я сегодня замуж выхожу!

Коки помахал в ответ, лихо сдвинув шляпу набекрень, словно треуголку.

– Хорошо, хоть в церкви ему придется ее снять! – Леди Харт, взволнованная не меньше внучек, выглянула в соседнее окно. – А это кто? Неужели Тротти? Наверное, Коки ее с собой привез!

– И Бунзен! Милый старый Бунзен! Бунзен, привет, каким вы франтом!

– Мисс Фрэн! – воскликнул Бунзен, шокированный до глубины своей респектабельной души. – Вам нельзя показываться! Прошу прощения, миледи, но невесту никто не должен видеть до свадьбы, вы же знаете…

Фрэн отошла от окна и поправила фату.

– Лучше бы они не приезжали… Хотя я им рада.

Она провела по лицу пуховкой, заглядывая в зеркало.

– Ну что, идем?

Подружки невесты столпились хихикающей группкой у нижней ступеньки лестницы. Леди Харт поправила пояс одной, велела двум другим втянуть животы и, покачав головой отражению очень милого серого слона в зеркале, повела всех в церковь, расположенную рядом с отелем. Подружки следовали за ней гуськом, точно на параде, а пожилой родственник предложил Фрэн взять его под руку. Венис шла впереди, прижимая к груди Азиза.

У дверей их остановил церковный служитель.

– Прошу прощения, мисс! Собачке туда нельзя.

Вновь разыгралась извечная битва.

– Он будет сидеть тихо-тихо, никто и не заметит! Пожалуйста, позвольте взять его с собой! Он так хочет увидеть свадьбу!

– Это собачка невесты, мисс?

– Теперь – да. – И Венис серьезно объяснила: – Я подарила ей на свадьбу свою половину. Раньше он принадлежал нам обеим, но… Понимаете, однажды он вроде как спас ей жизнь…

Тут подошли Фрэн с пожилым дядюшкой.

– Азиза не пускают?

– Сожалею, мисс, но внутрь ему нельзя. Хотите, я его подержу?

Венис отвела сестру в сторонку:

– Пусть подержит! Надолго его не хватит.

И прибавила шепотом:

– Я ему сказала, что Азиз тебе жизнь спас. Фрэн, мы сейчас так счастливы – наверное, надо вспомнить Пена, хоть на минутку.

– Это не Азиз, а Пен мне жизнь спас, – ответила Фрэн, стоя в белом платье на пороге живописной старой церкви. – Только Пен, и никто другой. Ты правильно мне напомнила, Венис, но я и так помню. Он за меня свою жизнь отдал. Милый Пен!

Сестры улыбнулись друг другу, хотя в глазах у них блестели слезы.

Фрэн пошла вперед, к алтарю, где ждал ее Джеймс. За дверями церкви завыл Азиз.

Зеленый – цвет опасности

От автора

Читателю, надеюсь, очевидно, что я не стала бы выбирать подобное место действия для своего романа, если бы не была на собственном опыте знакома с работой военного госпиталя. Также, надеюсь, ясно, что я старалась сделать все от меня зависящее, чтобы избежать описания каких-либо конкретных людей или какой-нибудь конкретной больницы. Однако во всех медицинских учреждениях имеются операционные, палаты и коридоры, и везде работают офицеры медицинской службы, медицинские сестры и добровольные помощники. Поскольку у всех персонажей имеется нос, рот и два глаза, а выбор цвета кожи и волос весьма ограничен, я призываю читателей не пытаться быть умнее автора – не надо распознавать портреты там, где автор их не планировал.

Глава I

В трех милях от Геронсфорда, в графстве Кент, почтальон Джозеф Хиггинс катил свой старенький красный велосипед в горку по направлению к Геронс-парку. До войны здесь был детский санаторий, который теперь срочно переоборудовали в военный госпиталь. Его унылые серые строения виднелись среди деревьев. Толкая вверх по склону вилявший из стороны в сторону велосипед, почтальон костерил госпиталь и его обитателей последними словами. Еще бы! Ему пришлось сделать крюк в шесть миль ради каких-то семи писем, которые вполне могли подождать до завтрашнего утра. Опершись рукой о руль, почтальон развернул конверты веером и теперь с отвращением их рассматривал. Первый был адресован начальнику госпиталя. Видать, от кого-то из новых лекарей, проницательно заключил Хиггинс, разглядывая письмо на просвет. Конверт из дорогой плотной бумаги со штемпелем Харли-стрит, надписанный неразборчивым врачебным почерком…

Сидя в своем кабинете, Джарвис Иден тоже проклинал все и вся: он только что написал начальнику госпиталя в Геронс-парке, что намерен незамедлительно приступить к исполнению своих обязанностей. Последняя из его «очаровательных дам» только что удалилась, оставив на память о себе чек и приглашение на ужин. Она сразу же почувствовала себя лучше после «волшебного» укольчика (беспримесной H_2O). Иден не тешил себя иллюзиями, что жалованье хирурга Королевских вооруженных сил позволит ему вести шикарный образ жизни, но после мюнхенских событий подал заявление о включении его в список резервистов, и дальше отлынивать от службы было уже неловко. По крайней мере, он хоть на какое-то время отделается от «очаровательных дам». Бросив взгляд в зеркало, Иден в тысячный раз отметил некрасивое лицо, седеющие волосы, тощую угловатую фигуру и беспокойно движущиеся руки. Одному богу известно, что все эти женщины в нем находили.

Иден позвонил в звонок и попросил явившуюся на его зов хорошенькую секретаршу отправить письмо. Она сразу же разразилась слезами при мысли о его отлучке; в конце концов, из одного только человеколюбия ему пришлось потратить пару минут на то, чтобы утешить бедняжку.

Хиггинс отложил письмо Идена и обратился к следующему. Большой квадратный конверт, надписанный крупным почерком. Так обычно пишут женщины: энергично, размашисто, заполняя все свободное пространство. Какая-нибудь медсестра…

Джейн Вудс написала два письма: одно в Австрию, другое в Геронс-парк. Закончив три рисунка с совершенно очаровательными, хотя и абсолютно непрактичными моделями комбинезонов – чтобы быстро нацепить их на себя, если среди ночи потребуется добежать до бомбоубежища, – она отправила их мистеру Сесилу с Риджент-стрит, который платил ей по три гинеи за каждый, а потом выдавал за свои. Швырнув оставшиеся работы в мусорное ведро, она обзвонила компанию обаятельных подонков общества, к которой принадлежали ее друзья, и созвала их на вечеринку в маленькую, элегантно обставленную однокомнатную квартиру.

– Ешьте, пейте и предавайтесь любви! – воскликнула мисс Вудс. – Поскольку уже завтра мы вступаем в добровольческие подразделения помощи фронту.

Она стояла перед камином с бокалом шампанского в руке: крупная смуглая женщина лет сорока с некрасивым, слегка потасканным лицом, большой грудью и удивительно стройными ногами.

– Джейн, дорогая, мы ведь просили тебя не ходить на эти фантастические лекции, – воскликнули подонки общества, которые все, как один, тоже туда ходили. – Вуди, я просто не представляю, как ты будешь подносить больным утки!

– Вуди, с чего вдруг тебе это взбрело в голову?

Джейн приготовила друзьям в подарок небольшой набросок – она в образе Флоренс Найтингейл склоняется над постелью героического страдальца. (Да убери же ты свою чертову лампу, Фло!) Оставшись наконец одна, мисс Вудс уткнулась в подушку и зарыдала, размазывая краску для ресниц: непереносимые муки совести вынудили ее пожертвовать беззаботной жизнью и успешной карьерой во искупление греха, в котором не было ее вины, да и самого греха, возможно, не было.

Следующее письмо было написано девичьим почерком, немного сползающим вниз в конце каждой строки. «Признак депрессии, – отметил Джозеф Хиггинс, поскольку только два дня назад прочел об этом в воскресной газете. – Еще одна медсестра. Наверное, ей, бедняжке, совсем туда не хочется».

Тут он ошибся. Эстер Сэнсон всей душой стремилась в Геронс-парк.

Стоя с письмом в руке, она глядела на мать и улыбалась: уж слишком близко к сердцу принимала миссис Сэнсон последние события в Геронсфорде, где располагалось одно из подразделений Добровольческой женской службы.

– Нет, мам, ни за что не поверю! Ну не могла она связать носки для моряков из этой детской пряжи! Ты все выдумала!

– Даю тебе честное слово, Эстер, одна пара – розовая, другая – голубая. Я глазам своим не поверила, когда увидела. Я ей говорю: «Миссис Толсти…»

– Миссис Толсти!.. Мама, ты меня разыгрываешь, таких фамилий не бывает!

– Честное слово, миссис Толсти или что-то в этом духе… «Миссис Толсти, – говорю я ей…» – Мать внезапно замолчала, и веселый огонек в ее голубых глазах померк. – Кому ты пишешь, Эстер? Неужели в госпиталь?

– Я буду медсестрой в стационаре, – быстро ответила Эстер. – Я указала, что не могу уехать из Геронсфорда. И оставаться на ночные дежурства тоже не смогу.

– Но авианалет может случиться и днем. А если во время налета я окажусь заперта здесь, в квартире на последнем этаже? Ведь я, со своей больной спиной, буду совершенно беспомощна!

– Твоя спина в последнее время тебя почти не беспокоит, дорогая! Выбралась же ты сегодня на встречу в местное отделение Добровольческой женской службы.

– И теперь чувствую себя просто ужасно! – воскликнула миссис Сэнсон. В то же мгновение, словно по волшебству, у нее под глазами прорисовались темные круги, и лицо исказилось выражением сдерживаемой боли. – В самом деле, Эстер, ты приносишь в жертву нас обоих! Я просто не справлюсь тут без тебя.

Она сидела на диване, свернувшись клубочком, как котенок, и смотрела на дочь из-под длинных светлых ресниц. Старое испытанное средство до сих пор ни разу ее не подводило.

– Конечно, дорогая, если тебе очень хочется…

Неподвижно стоя у окна, Эстер смотрела на открывавшийся перед ней чудесный сельский пейзаж. Впервые за всю свою жизнь она промолчала. В этом году ей исполнилось двадцать семь лет. У нее были узкие ступни и тонкие руки, которые принято связывать с хорошими манерами, и правильное, овальной формы лицо, обрамленное тусклыми волосами, словно у мадонны, спустившейся из ниши в стене тихой старой церкви и сдержанно шествующей сквозь бушующие страсти незнакомого мира. И хотя Эстер не привыкла противиться воле матери, она понимала, что теперь решение предстоит принимать ей одной. Медленно отойдя от окна и повернувшись к нему спиной, она сказала:

– Дело не в том, хочется мне или нет, просто я должна это сделать.

– Но почему, дорогая?

– Потому что я не могу оставаться в стороне. А кроме того, там у меня появятся какие-то навыки, какая-то… ну, не знаю… другая жизнь! Подумай, какой одинокой и беспомощной я останусь, если с тобой что-нибудь случится. У меня не будет ни денег, ни знаний, ни друзей… А так хоть получу какой-то опыт… Кроме того, я всегда хотела ухаживать за больными…

– У тебя слишком возвышенные представления, дорогая, – заметила миссис Сэнсон. – На самом деле это просто ужасно: грязь, убожество и вонь.

Эстер несколько лет нежно ухаживала за совершенно здоровой матерью и в этом замечании не услышала ничего для себя нового. Она только лишь улыбнулась и сказала, что готова к любой работе.

– Ведь я иду туда не ради удовольствия, правда? Возможно, придется с утра до вечера мыть полы, и мне даже не доверят стелить постели. – Она подошла и села на пол перед диваном, уткнувшись головой в материны колени. – Мамочка, не сердись! Ты тоже должна принести жертву. Ты у нас сильная и храбрая, соберись с духом и отпусти меня.

Мать отодвинулась и, свернувшись испуганным комочком в углу дивана, закрыла свои большие голубые глаза маленькими ладошками.

– Но авианалеты, Эстер! Авианалеты! А если я окажусь здесь, наверху, одна-одинешенька, когда вокруг начнут падать бомбы? Как же я справлюсь? Что я буду делать? Эстер, дорогая, не оставляй меня, скажи, что ты отказываешься… Порви письмо!

Однако Эстер встала, медленно, словно через силу, сошла вниз по лестнице и опустила письмо в почтовый ящик.

Два следующих конверта были надписаны знакомыми Хиггинсу почерками. В одном он распознал каракули старого мистера Муна – хирурга, работавшего в Геронсфорде с незапамятных времен, а в другом – руку местного анестезиолога Барнса.

– Что же получается, они оба сюда собрались? – удивился Хиггинс, хмуро разглядывая конверты. – Мне казалось, что по крайней мере Барнс поедет куда-нибудь в другое место. Ведь у военнослужащих нет выбора, они должны ехать туда, куда их пошлют…

Примерно то же самое сказал мистер Барнс, когда они с мистером Муном, отправив письма, возвращались домой.

– Я подал заявление в Геронс-парк, чтобы иметь возможность время от времени помогать отцу, но теперь мы на военной службе, нравится нам это или нет.

– Мне, пожалуй, нравится, – ответил мистер Мун, двигаясь рядом с приятелем по круто поднимавшейся вверх дороге. Благодаря добросовестным утренним пробежкам он ни капли не запыхался. – Даже очень нравится.

Немного сутулящийся и полноватый коротышка Мун походил на Черчилля в миниатюре, с розовыми щечками и пушистыми седыми волосами, заметно редеющими на макушке. Его голубые глаза лучились добротой, и разговаривал он словно персонаж романа Диккенса, пересыпая свою речь маленькими смешками и междометиями, – правда, без диккенсовской слащавости.

– Теперь все будет по-другому, – сказал Барнс.

– Знаешь, а я не против перемен, Барни, – ответил Мун, чуть скривившись. – Теперь у меня будет возможность вырваться из дома. Сам не пойму, как я столько выдержал. Пятнадцать лет прожил тут один-одинешенек! И не было дня, когда бы я не начинал вдруг прислушиваться… мне постоянно чудилось, будто я слышу смех моего мальчика, его шаги по ступенькам. Да что говорить… Теперь в глубине души я даже рад – в смысле теперь, когда началась война. Он как раз подходил по возрасту, и мне бы пришлось провожать его во Францию или куда-нибудь на Восток. А потом я с нетерпением ждал бы новостей и получил бы сообщение, что он пропал без вести или убит, причем без всяких подробностей. Просто прислали бы телеграмму… Наверное, я бы этого не перенес. И его мать не перенесла бы, будь она сейчас жива. Очевидно, богам видней, что к добру, что к худу, правда, Барни? Мог ли я представить себе времена, когда я буду радоваться, что моего мальчика убили?

Барнс промолчал, но не от недостатка сочувствия: просто он всегда с трудом находил нужные слова. Ему было под сорок. Невысокий и не очень привлекательный внешне, скромный почти до болезненности, он обладал неотразимым обаянием прямодушия. Барнс тоже был рад предстоящим переменам.

– Я постоянно думаю об этой девушке, которая умерла во время операции, мисс Эванс, – сказал он. – Я сегодня получил анонимное письмо с обвинениями в ее смерти. Наверное, даже хорошо, что мне придется оставить практику анестезиолога. Теперь я стану храбрым капитаном Барнсом на службе королю и отечеству, а к тому времени, когда война закончится, это дело уже забудут.

– Мой милый юноша, вы совсем не виноваты в ее смерти!

– Ну, теперь-то мы это знаем, – пожал плечами Барнс, – а тогда… Мне показалось, что трубки кислорода и закиси азота переплелись. Я пошел в операционную и попросил их проверить; к тому времени, разумеется, все уже убрали, однако никто ничего необычного вроде бы не заметил. Но ведь персонал в больнице в основном из местных, и мой вопрос вызвал у них подозрения; наверняка они судачили между собой. Даже после завершения расследования мать девушки обвинила меня в смерти дочери. Это было ужасно! Разумеется, родня решила, что результаты расследования подтасованы. Мать заявила, что они заставят меня уехать из города. Вполне допускаю, что они своего добились бы. В таком маленьком городишке, как Геронсфорд, всякая дрянь прилипает очень легко. Так что мне, можно считать, повезло, что война началась именно сейчас. Отец справится со своей практикой и без меня, а к тому времени, когда я вернусь из армии, все забудется.

– Да, чудной народ – здешние пациенты, – заметил Мун, задумчиво шагая рядом с приятелем. – Подумать только, это после всего, что вы, Барнс, и ваш отец сделали для города!

Еще два письма: оба от женщин. Первый конверт из красивой серовато-голубой бумаги с аккуратно приклеенной в углу маркой был надписан красивым, круглым почерком. На втором, простом, адресованном сестре-хозяйке, почерк был неровным, сбивающимся. Фредерика Линли из добровольческого подразделения помощи фронту и сестра Бейтс из Королевского армейского сестринского корпуса имени королевы Александры сообщали в военный госпиталь…

Отец Фредерики всю жизнь прослужил на дальнем форпосте империи и считался там личностью легендарной. Когда по прошествии тридцати лет он вышел в отставку и осел в Динарде, он никак не мог свыкнуться с тем, что местные жители не только не признают в нем легенду, но и слыхом не слыхивали о существовании дальнего форпоста. Война положила конец этой несуразице. Во время своего спешного бегства в Англию он познакомился с богатой вдовой, которая относилась к отважным первопроходцам Востока с должным пиететом, и сделал ей предложение. Фредерика встретила эту новость, как обычно, спокойно.

– По-моему, она страхолюдина, папа, – сказала дочка. – Впрочем, спать с ней тебе, а не мне.

Вскоре Фредерика поступила на подготовительные курсы и наконец отправила в Геронс-парк письмо, в котором говорилось, что она готова незамедлительно приступить к исполнению своих обязанностей. Поскольку невозможно представить, чтобы расплывшаяся пятидесятилетняя толстуха успешно соперничала с утонченной, сдержанной девицей двадцати двух лет от роду, бывшая вдова не сожалела о ее отъезде.

Реакция сестры Бейтс на перевод с гражданской на военную службу была проста и недвусмысленна. Она подумала: «Наверняка мне удастся найти там симпатичных офицеров». И на случай, если кто-либо осмелится порицать ее за то, что она могла думать лишь о противоположном поле, можно заметить: подобные невинные устремления в большей или меньшей степени разделяли все двадцать будущих членов сестринского корпуса и по меньшей мере пятьдесят добровольных помощниц.

Семь писем: пожилой мистер Мун и молодой доктор Барнс, Джарвис Иден, хирург с Харли-стрит, сестра Мэрион Бейтс, Джейн Вудс, Эстер Сэнсон и Фредерика Линли. Хиггинс нетерпеливо сгреб письма в стопку, обмотал грязной лентой и засунул себе в карман, а потом двинулся вверх по склону, толкая перед собой велосипед. Тогда он еще не знал, что всего лишь год спустя один из этих семи умрет, признавшись в убийстве.

Глава II

1

Сестра Бейтс стояла перед потертым плюшевым занавесом в актовом зале госпиталя и исполняла песню «Деревья». На ее хорошеньком глуповатом лице застыло выражение ужаса, а руки висели по бокам, как куски сырого мяса. Вошедший мужчина был ротным капралом, и все гадали, специально ли он ведет себя как шут гороховый или нет. Капрал поднял руку, требуя тишины, а затем мрачно возвестил:

– Начальник госпиталя!

Каждый начальник госпиталя начинает с того, что требует что-нибудь перекрасить. Считается, что это способствует укреплению его авторитета. Полковник Битон произвел фурор, потребовав, чтобы надпись «мусор» на стоящих в коридоре ведрах заменили на «отходы» – черным по белому, большими буквами. В этот момент его популярность была на пике. Он напоминал бутылку со слишком глубоко утопленной пробкой; хотелось взять его за голову и резко дернуть, чтобы возникло хоть какое-то подобие шеи. В этой бутылке не было почти никакого содержимого – сплошная пена. Полковник обратился к собравшимся с краткой воодушевляющей речью.

– …прошу прощения, что прерываю всеобщее веселье, но, как вы могли заметить, начался авианалет! Подобные мероприятия позволены лишь с условием, что в случае опасности они будут сразу же прекращены. Наличие жертв среди персонала создаст нам дополнительные трудности, – с серьезным видом пояснил он. Все сочли данное замечание глупым и неуместным, поскольку это и так было очевидно. – Кроме того, сегодняшний налет на Геронсфорд причинил множество разрушений, в том числе пострадал центр гражданской обороны. Городская больница переполнена, и часть раненых придется перевезти сюда. Поэтому я прошу всех немедленно разойтись по своим местам. Без паники, – добавил полковник машинально, хотя слушатели восприняли его речь с полным хладнокровием, и, чуть поклонившись сестре Бейтс, стоявшей в нерешительности у края сцены, продолжил: – Нам всем очень понравилось представление, а теперь пора за работу.

Он слез с помоста и торопливо вышел из зала.

– А я не видел никакого представления, – недоуменно признался один из ходячих больных своему соседу.

Госпиталь по форме напоминал гигантское колесо – его спицы образовывали различные отделения с палатами на втором этаже и в подвале, а втулка – большой круглый зал, по форме, размеру и бурному кипению жизни напоминавший вестибюль станции «Пиккадилли-серкус» в час пик. Лифт располагался прямо в зале, лестница огибала его по спирали. Основная операционная находилась на первом этаже, из нее можно было быстро попасть в любую палату, а экстренная – в подвале. Ее использовали только во время авианалетов.

Мэрион Бейтс работала в Геронс-парке операционной сестрой. Она помчалась вниз, чтобы проверить, все ли готово для ночной смены в экстренной операционной, и в голове у нее мешались хирургические инструменты, «Песня песней» и Джарвис Иден. Она догадывалась, что ее жалкие попытки снискать симпатию доктора не увенчались успехом. «Слава богу, до танца дело не дошло! – думала она, проскакивая между створок двери, ведущей в операционную. – Он бы только посмеялся». При мысли о том, каким безумием было рассчитывать таким образом произвести на него впечатление, на лбу Бейтс выступил холодный пот. Вот Фредерика Линли… Но Фредерика ни за что не станет так унижаться. Хорошо хоть сегодня вечером он точно был не с ней. Линли вернулась к себе в палату, а Джарвис ходил по центральному залу вместе с Вудс. Ей не меньше сорока, и лицо у нее помятое, как задний бампер кеба. Зажимы, расширители, ножницы, скальпели. Зато у Вудс красивые ноги! Снаружи гремело и грохотало, слышались разрывы снарядов и треск зенитных пулеметов; даже здесь, на глубине двадцати футов под землей, помещение сотрясалось от бомбежки. «Интересно, о чем он разговаривал с Вудс, – думала Бейтс, машинально перебирая позвякивающие инструменты. – А может, они до сих пор там? Надо тихонько пробраться туда и проверить».

Фредерика вернулась в свою палату вместе с Эстер, у которой в тот день было дневное дежурство.

– Я задержусь, помогу, – сказала Эстер. – Остались всего две свободные кровати, а ночью обязательно привезут новых раненых. В одиночку тут не справиться, особенно сейчас, когда такая нехватка санитаров.

Сменяющаяся медсестра Джонс им очень обрадовалась.

– Дежурный врач еще не закончил обход, Линли. Когда он придет, попросите его выписать морфий двум грыжам и аппендициту, прооперированным сегодня, и посмотреть, что можно сделать с астмой в седьмой палате.

– Хорошо, я ему скажу.

– Черт бы побрал эти авианалеты! – жизнерадостно воскликнула Джонс, напяливая уродливое синее пальто перед пробежкой по парку в сторону бомбоубежища. – Из-за них больные не могут уснуть.

Палата располагалась на первом этаже, напротив главной операционной: просторная комната с высоким потолком и большими окнами; на ночь окна закрывали светомаскировочными шторами. По стенам комнаты стояли пятнадцать кроватей, между которыми оставался небольшой проход. В открытых шкафчиках были аккуратно разложены вещи больных, на нижней полке – аккуратными стопками лежала военная форма, а шинели и фуражки висели на крючках над изголовьями кроватей. В углу был выгорожен небольшой закуток для медсестер – с письменным столом и парой стульев. Здесь заполняли формы, писали отчеты, спорили с начальством, выпивали бесчисленное количество чашек чая и устраивали всякие нелегальные развлечения. В перегородке проделали довольно большое отверстие, закрытое стеклом, сквозь которое было видно, что происходит в палате. Тот факт, что из палаты также можно было видеть, что происходит внутри закутка, особенно если внутри горел свет, часто ускользал от внимания его обитателей.

Над головой непрерывно гудели моторы самолетов, здание содрогалось от грома расположенных неподалеку зениток и глухих разрывов бомб. Раненые тревожно ерзали в своих кроватях и отпускали глуповатые шуточки:

– Ого, как близко! Прямо на волосок от меня прошла! Им разведка доложила, что у нас сегодня был пудинг, вот они и пытаются прикончить повара.

Штатный больничный юморист сел в кровати и при каждом взрыве бомбы ударял себя по затылку так, что его вставная челюсть вылетала наружу.

– Нечего жечь свет попусту, – строго сказала Фредди и двинулась вдоль кроватей, выключая на ходу все лампы.

В дверном проеме возникла ночная медсестра.

– Ой, мисс Сэнсон, что вы тут делаете?

– Я же сказала, что останусь помочь мисс Линли, если вы не возражаете.

– Ну, разумеется. Полагаю, она очень обрадуется. У нас много работы – в больницу привезли сразу четырех тяжелораненых. Однако если вам что-то будет нужно, посылайте за мной немедленно. Только что позвонили из приемного покоя – поступил больной с переломом бедра, вы уложите его в кровать, ладно? Пусть полежит в тепле, ничего с ногой не делайте. Майор Иден подойдет через пару минут его посмотреть. Пошлите за мной, если я ему понадоблюсь.

Она торопливо удалилась.

– Сколько шума! – спокойно заметила Фредерика, глядя ей вслед.

Вскоре появились двое дружинников с парусиновыми носилками.

– Мы правильно пришли, мисс? Старичок в приемном покое велел нам отнести его сюда самим – все санитары заняты.

– Правильно, положите его вот на эту кровать, в углу. Эстер, займись им, пожалуйста, а я пока закончу с остальными.

Дружинники перенесли мужчину на кровать.

– Почему его сразу не отправили в реанимационную? – удивилась Эстер, взглянув на раненого.

– У них там все забито, и он не так плох, как остальные. Двое уже умерли. По правде говоря, их и нести-то смысла не было, но мы подумали, мало ли… Бомбы попали в штаб гражданской обороны, в паб и еще в несколько мест. Одного парня до сих пор откапывают. Он вместе с другими спасателями как раз собирался на вызов. А теперь его самого нужно спасать, – весело сообщил дружинник и заботливо отбросил мокрую от пота прядь со лба раненого. Потом забрал носилки и, негромко насвистывая, вышел из палаты.

Раненый лежал неподвижно, весь обложенный грелками, с бессильно вытянутыми по бокам руками, закрытыми глазами и перемазанным грязью лицом. Нога была примотана бинтами к длинной деревянной шине. Ботинки сорвало взрывом, одежду изорвало в клочья, но Эстер решила не раздевать его сразу, а подождать, пока под воздействием тепла и покоя пульс станет ровным, а дыхание глубоким. Прижав ладонь к губам раненого, она почувствовала на костяшках пальцев холодное дыхание. Он немного повернул голову, прижавшись грязной щекой к ее запястью с невыразимо трогательным выражением полного доверия и надежды.

– Не бойтесь. Просто полежите спокойно. Теперь вы в безопасности. Все будет хорошо.

Он закрыл глаза, и Эстер отвернулась, чтобы не видеть выражения его лица. Со дня смерти матери прошло всего шесть месяцев. Два дня и две ночи она мучительно следила за тем, как спасатели разбирают груду кирпичей – бывший многоквартирный дом. Своими слабыми руками разгребала балки и бетон, которые сначала оказались ненадежным укрытием, а затем превратились в глубокий склеп. К концу второго дня старшина команды спасателей подошел к ней и, устало вытирая со лба пот и грязь, сообщил, что уже нет смысла разгребать завалы – здание может обрушиться в любую минуту и похоронить под своими обломками и мертвых, и живых. На следующий день дом начали сносить, и наутро следующего дня из-под обломков достали мать. Мамочка, такая красивая, такая веселая и смешная… Бескорыстному сердцу Эстер ее простодушный эгоизм и детские капризы были в сто раз дороже любой добродетели. Одна во всем мире, она, как сомнамбула, прошла через надрывающие сердце подробности опознавания и похорон, а потом глушила раскаяние тяжелым, изнуряющим трудом в больничной палате. В то ужасное время, когда она изо дня в день, словно в бесконечном кошмаре, исполняла свои рабочие обязанности, а по ночам лежала без сна, Вудс и Фредерика пришли ей на помощь. Без невозмутимой рассудительности Фредди и добродушной материнской опеки Вудс Эстер ни за что не одолела бы горечь утраты.

В палату зашла Фредерика.

– Послушай, Эстер, уже десять часов, а я вдруг поняла, что у меня с утра во рту маковой росинки не было. Ты не продержишься тут еще десять минут, пока я сбегаю перекусить? У нас сегодня просто какой-то дурдом! Если я сейчас не поем, то придется голодать до самого утра.

– Конечно, дорогая. Не торопись, я справлюсь.

Фредди убежала. В палату заглянул Джарвис Иден, дежурный хирург.

– Вы не видели старшую медсестру?

– Она в какой-то другой палате. Сходить за ней? – За порогом госпиталя Эстер, Фредди и Вудс обращались к Идену по имени, Джарвис, но сейчас Эстер, соблюдая субординацию, добавила «сэр».

– Нет, не надо. У нее и так, наверное, дел по горло. Майор Мун только что принял раненого…

– Вон он, сэр, лежит в углу. В приемном покое поставили диагноз «перелом бедра». Два с половиной часа назад, когда его откапывали, ему сделали укол морфия. Имя мне не сказали, видимо, еще не выяснили.

– Вы его помыли?

– Нет. Он был в шоковом состоянии, поэтому я решила подождать – пусть согреется и придет в себя. Я правильно сделала?

– Да, все правильно, – ответил Иден.

Склонившись над пациентом, он ощупал короткими тонкими пальцами сломанную кость. Раненый сжался и застонал.

– Потерпите, осталось недолго. Сделаем вам еще укольчик успокоительного, и вы уснете. Ничего страшного, скоро поправитесь. – Иден выпрямился и отошел от постели больного. – Да, действительно, перелом бедра. А в остальном все в порядке. Никаких внутренних повреждений.

Старшая сестра появилась, когда он мыл руки в туалете рядом с палатой.

– Сегодня лучше его не трогать, – сказал Иден, чтобы ввести ее в курс дел. – У раненого шок, но его жизни ничего не угрожает. В приемном покое ему зафиксировали ногу шиной, а завтра прооперируем. Сначала надо еще рентген сделать… – Он сверился с расписанием. – Майор Мун в половине десятого оперирует язву двенадцатиперстной кишки, а затем возьмем нашего.

– Конечно, сэр.

– Хорошо. Оставьте ногу как есть, только помойте его немного, а потом сделайте укол морфия. Утром я его еще раз осмотрю.

– И прикройте раненого ширмой, – распорядилась старшая сестра, – чтобы свет не беспокоил. Я выдам вам морфий. Кстати, майор Иден, какие будут указания для двух аппендицитов и двух грыж, которые майор Мун сделал сегодня? И еще больной в седьмой палате, у него развился тяжелый приступ астмы…

Они вместе вышли из палаты.

2

Фредерика вернулась, дожевывая на ходу.

– Ты просто ангел, что отпустила меня, дорогая. Никаких происшествий?

– Да нет, все было тихо, только Джарвис заходил. – Эстер пересказала его распоряжения. – Я останусь и закончу с переломом бедра. Можешь пока заниматься своими делами. Я справлюсь.

Фредерика выскользнула из палаты. Свет моргал. Где-то неподалеку упала бомба. Раненый старик вздрогнул и застонал:

– Бомбы! Бомбы! Опять бомбы!

– Это не бомбы, – постаралась успокоить его Эстер. – Это наши орудия.

Но бомбы его уже мало интересовали.

– Больно!

– Потерпите немного, – сказала она. – Вас надо раздеть и немного вымыть, а потом вы уснете и обо всем забудете.

Эстер стояла рядом со стариком, уперев тазик с водой в бедро и перекинув через руку полотенце. Жаль его. Несчастный, потерянный, испуганный маленький человечек… Она обмакнула марлю в горячую воду и начала нежно обмывать его лицо.

3

Старшая сестра оставила на маленькой скамейке поднос с четырьмя таблетками морфия по четверти грана каждая. Фредерика заглянула в журнал назначений. Три «для безотлагательного приема» и одна «в случае необходимости».

– Ты займешься этим, Эстер? Одна для твоего старика, две – обеим грыжам, а аппендицит, похоже, задремал, так что его таблетка пусть полежит, дадим, если потребуется. Я пока посмотрю, что там с астмой.

Эстер зажгла крохотную спиртовку, положила одну из таблеток в чайную ложку, добавила дистиллированной воды и еще раз простерилизовала все вместе в пламени спиртовки, всосала получившийся раствор в шприц и, взяв смоченную йодом ватку, подошла к одному из пациентов с грыжей.

– Вот и все, – сказала она, улыбаясь и вытирая место укола ваткой. – Теперь до утра спокойно проспите.

Он вяло улыбнулся в ответ.

– Спасибо, сестра.

Потом она сделала укол второй грыже и третий – сломанному бедру. Бедолага бормотал про себя:

– Бомбы! Опять бомбы! Все пропало… Теперь нам не выжить!

– Сейчас боль утихнет, и вы уснете.

– Совсем никого не осталось, все погибли… Дом обрушился и завалил нас… – Старик на какое-то время замолчал, потом снова забубнил: – Жалкие бесхребетные остатки великой Англии Черчиля… Забились в свои кроличьи норы, прячемся от могучей немецкой авиации…

Фредерика подошла и встала рядом у изножья кровати.

– Что за бред он несет?

– Похоже, что-то пересказывает. Он не в себе.

– Все погибло, – стонал раненый. – Никого не осталось, я последний…

Из Фредерики вышла идеальная медсестра. Если она и была тронута видом страданий и страха, то внешне ничем этого не выдавала. Ее деловой тон часто действовал гораздо лучше, чем уговоры и утешения. И теперь она мягко, но безапелляционно заметила:

– Вам вредно много разговаривать. Сейчас морфий подействует, и вы уснете. Постарайтесь ни о чем не беспокоиться, ни о чем не думать. Все будет хорошо. Лежите спокойно и потихоньку засыпайте.

Монотонный голос успокоил старика. Он прилег на подушку и замолчал. Фредерика выключила верхний свет и расположила вокруг раненого ширму, оставив его в полной темноте. Лампа на столе в центре палаты отбрасывала желтый круг на слой обвалившейся от взрывов штукатурки. Больные тревожно ерзали, готовясь к долгой ночи, раздалось несколько голосов:

– Доброй ночи, сестра! Благослови Господь! Поцелуй меня перед сном, сестричка!

За окном по-прежнему слышался грохот зениток, в небе, расколотом снарядами, сверкали вспышки, и гул бомбардировщиков периодически заглушался пронзительным свистом падающих бомб.

4

Эстер задула спиртовку и насухо вытерла чайную ложку.

– Ну что ж, дорогая, думаю, моя помощь тебе больше не нужна.

– Да, дружочек. Спасибо, ты меня просто спасла. Сегодня мы ждем еще одного больного из реанимации. Не знаю, как бы я справилась без тебя.

– Может, мне остаться?

– Нет-нет, что ты. Все под контролем. Самое худшее, что из-за проклятых авианалетов больные не спят.

– Думаю, нам с Вуди придется спуститься в это затхлое бомбоубежище. Одна польза от ночных дежурств – тебе разрешают остаться наверху. Как ты думаешь, если мы тихонько ляжем спать, нас оставят в покое?

– Вряд ли, моя дорогая. Джоан Пирсон и Хибберт попробовали, и в результате начальник госпиталя вытащил их из постелей и отправил вниз, не дав даже времени одеться. Теперь все знают, что Хибберт ложится спать в трусах и в майке.

– Нам стесняться нечего. Ну, вытащит начальство меня из постели в пижаме – мне-то что! Надеюсь, Вуди успела выпить чаю.

– Попей здесь, Эстер, потом пойдешь.

– Нет, мне пора домой, а то она будет волноваться, не случилось ли со мной чего. Спокойной ночи. Храни тебя Господь.

– Сладких снов, – ответила Фредерика. – Ты выглядишь усталой, дорогая.

5

В половине одиннадцатого Эстер ушла, и Фредерика, выпив чашечку чаю, принялась за мелкие дела. На ее стол упала чья-то тень.

– Привет, Фредди.

– О, привет, Барни, рада тебя видеть. Хочешь чаю? Свежий, только что заварила.

– Спасибо, с удовольствием, – сказал он устало. – Жуткий был день. Перкинс неделю в отпуске, а больше у нас анестезиологов нет, и я постоянно был в операционной. Много тяжелых ранений – уже двое умерли. Знаешь, что тебе скоро должны привезти еще одного больного? Сложный перелом большой и малой берцовых костей. Ему промыли рану и поставили вытяжку. Решил сбегать, проведать тебя, пока передышка. – Барнс аккуратно поставил чашку на стол, обошел вокруг стола и обнял Фредерику. – Я только и живу что ожиданием нашей встречи.

Она коротко поцеловала его и мягко отстранилась.

– Вам нужно сосредоточиться на работе, капитан Барнс, а не мечтать о девушке!

Если его и задели ее слова, то он не подал виду. Какое-то время он продолжал размешивать чай в чашке, а потом вдруг спросил:

– Фредерика, ты ведь никогда меня не бросишь?

– Конечно, нет, милый, – ответила она как-то слишком быстро и легкомысленно.

Он продолжил задумчиво мешать в чашке ложечкой и, обращаясь скорее к себе самому, медленно произнес:

– Это было бы слишком жестоко. Жестокость и ложь – никогда этого не выносил и никогда не смирюсь…

– Порой жизнь ставит человека перед выбором. Я хочу сказать, что если ты не хочешь быть жестоким, то приходится лгать.

Барнс страшно побледнел и поднялся, глядя в ее большие серые глаза.

– Ну что ж, Фредди… Я предпочту жестокость обману. Уж лучше пусть мне будет больно, но я должен знать правду.

Что-то дрогнуло в ее лице. Она подошла и прижалась к нему, одновременно утешая и ища утешения.

– Ох, Барни… Прости меня, милый. Не надо так переживать. Ты разбиваешь мое сердце. Я никогда тебя не брошу, Барни, и не обману, даю тебе слово.

Он печально посмотрел на ее милое личико и заглянул глубоко в глаза.

– Ах, Фредди, любимая, не пугай меня. От одной мысли, что я могу тебя потерять, подкашиваются колени. Ты ведь любишь меня? Обещай, что всегда будешь моей, прошу…

Она закрыла глаза, прижавшись лбом к его плечу.

– Да, милый, обещаю, всегда, до конца моих дней.

Из палаты донесся стон больного.

– Сейчас иду… Послушай, Барни, тебе пора, милый. Скоро привезут перелом бедра, а мне надо до тех пор покончить со всеми делами. (Да, да, уже иду!) Спокойной ночи, моя радость.

Аппендицит проснулся и жаловался на боль. Фредерика ввела ему остаток морфия. Больной с переломом на угловой койке тихо стонал во сне: она посветила ему в лицо фонариком и хотела уже вернуться к работе, как тут на пороге возник Джарвис Иден.

– Добрый вечер, красавица. Как твои дела?

– Привет, Джарвис.

– Знаешь, Фредерика, когда лампа подсвечивает твои волосы, ты становишься похожа на прекрасную орхидею. Как тебе удается выглядеть так ярко в простом сером платье? – Перехватив ее взгляд, он торопливо добавил: – Это я в книге прочитал!

– И с тех самых пор выискивал женщину в сером платье, чтобы опробовать, какое впечатление это произведет? – смеясь, ответила Фредди, но сердце в груди сделало маленький кувырок.

«Ну почему я не могу просто спросить, где старшая сестра, и уйти? Нет, обязательно надо отпускать шуточки, которые они воспринимают слишком серьезно!» – подумал Иден, злясь на себя. Он поторопился спросить, где старшая сестра.

– В какой-то другой палате. Тебе она нужна?

– Нисколечко, – ответил Иден.

Фредерика снова улыбнулась:

– Порой, Джарвис, ты смотришь на меня, как на сестру Бейтс!

– А что, я смотрю на сестру Бейтс как-то по-особому?

– Ну, разумеется! Сердито и отрешенно, вот так…

Она придала своему милому лицу выражение чрезвычайной свирепости, нахмурив тонкие брови и сжав пухлые алые губки, чтобы не расхохотаться.

– Ну, как я выгляжу? Смешно? Похоже на то, как ты смотришь на сестру Бейтс?

– Ах, Фредди, – ответил Иден. – Ты выглядишь совсем не смешно. Ты выглядишь обворожительно…

Между ними словно проскочил мощный разряд, подобный удару молнии: она оказалась в его объятиях, подставляя лицо и губы поцелуям, которые он не мог сдержать.

– Фредди… Боже мой! Фредди…

В следующее мгновение он сбросил с плеч ее руки.

– Прости меня, пожалуйста. Я забылся. – Иден застыл, прижав ладонь ко лбу. – Чувствую себя последней скотиной. Прости, и забудем об этом.

Он старался не упоминать, что из них двоих «забылась» главным образом Фредерика.

– Тебе не за что просить прощения, Джарвис. А насчет «забудем»…

Он притворился, что не заметил ее серьезности.

– Просто давай сделаем вид, будто ничего не было, Фредди. Мне ужасно стыдно. Стыдно перед Барни, – пояснил Иден и добавил с вялой улыбкой: – Больше никогда не строй таких смешных рожиц!

Она поднялась, глядя в его лицо, и выскользнула из палаты. В закутке появилась сестра Бейтс. Вне себя от ярости и гнева она презрительно произнесла:

– Ах вот вы где, майор Иден! Не сомневалась, что найду вас здесь.

– У меня обход, – ответил Иден, уже полчаса как покончивший со всеми делами.

– А во время обходов вы целуете всех медсестер или только некоторых?

– Только старших, – сдержанно ответил он.

Джарвис не хотел так говорить, не хотел напоминать о прошлом, когда Бейтс «случайно» оказывалась в каждой палате, куда он заходил. Он лишь хотел отшутиться, хотел защитить Фредерику от ревнивого любопытства старшей сестры.

– Прошу прощения, милочка, я не собирался подпускать шпильки, – примирительным тоном произнес Иден. – Не надо думать, что мы с Фредди предавались тут любви, и, если честно, кому какое дело?

Она холодно посмотрела на него:

– Джарвис, тебе не стыдно?

– Послушай, Мэрион, давай покончим с этим раз и навсегда. Да, у нас с тобой был небольшой роман. Не надо раздувать из мухи слона. Подобные отношения не могут длиться вечно. Я благодарен тебе за прекрасное время, которое мы провели вместе, но теперь все кончено.

– Только не для меня, – возразила девушка. – После всего, что ты говорил мне, Джарвис, всего, что ты обещал, ты не можешь просто так взять и бросить меня.

– Я не давал никаких обещаний.

– Ты говорил, что любишь меня…

Он оборвал ее, сухо заметив:

– Таких слов я не говорил ни одной женщине на свете.

– Что такое слова? – пылко воскликнула Мэрион. – Кого они волнуют? Мужчины считают, что если они не произнесли трех волшебных слов – «Я люблю тебя», – они ни за что не отвечают. Напрасно ты считаешь себя свободным, Джарвис Иден! Поцелуи – это тоже обещания. И взгляды! Не важно, что обошлось без пылких признаний, – ты позволил мне любить, а я не хочу быть брошенной только потому, что тебе вдруг приглянулась какая-нибудь глупая пигалица вроде Фредерики Линли. Я пойду к Барнсу и обо всем расскажу. Пускай разбирается с теми, кто разрушает его жизнь и мою… Я не отпущу тебя, Джарвис. Ни за что на свете. Я не собираюсь… – Мэрион внезапно замолчала и заплакала, несчастная и беспомощная. – Я не верю, что ты в нее влюблен!

– Я не влюблен ни в одну женщину на свете.

– Нет, ты влюблен во Фредерику Линли и намерен на ней жениться…

– Ты прекрасно знаешь, что я не из тех, кто женится, – нетерпеливо сказал Иден.

Много лет назад одна из его очаровательных дам была назойлива, а в то время он еще не достиг вершин мастерства в умении обходить опасные ситуации. С тех пор Джарвису удалось соорудить надежный щит от подобных покушений.

– Послушай, Мэрион, любовь приходит и уходит, ничего не поделаешь. – Нельзя же говорить, что ты лишь принимал знаки внимания, которые дамы обрушивали на твое беззащитное сердце. – Я хочу вспоминать наши встречи с теплотой и благодарностью, давай не будем все портить.

В ее голубых глазах читалось отчаяние; надеждам пришел конец, и она не могла больше сдерживаться:

– Мне все равно, Джарвис, я не отпущу тебя, я всем расскажу, как ты обошелся со мной, как бросил меня ради Линли. Я заставлю тебя остаться со мной.

Ухватив Мэрион за запястье, Иден сердито уставился в ее испуганное лицо.

– Не посмеешь!

– Еще как посмею! Клянусь, я так и сделаю. Я подам на тебя в суд за обман, я выставлю тебя в таком свете, что ты никогда не отмоешься. Все твои дамы с Харли-стрит…

Он с отвращением оттолкнул девушку и твердым шагом вышел из закутка в холл. Мэрион замерла на мгновение, затем поплелась следом. Никто из них даже не оглянулся.

Фредерика, отступившая было в темноту за ширмой, подошла к двери и замерла.

– О боже! Неужели она и правда скажет Барни! – Сквозь тонкую перегородку Фредерика прекрасно слышала весь разговор, проходивший на повышенных тонах. – Если она ему скажет, Барни на меня больше и не взглянет. Я потеряю его навсегда, и все из-за такого человека, как Джарвис Иден. Даже если бы Иден любил меня, то все его чувства ко мне остыли бы через неделю, самое большее – через месяц. «Я хочу вспоминать наши встречи с теплотой и благодарностью. Будь умницей и не удерживай меня»… Барни, ты такой добрый и любишь меня гораздо больше, чем я того заслуживаю! Зачем я изменила тебе? Но когда Джарвис приходит, он ничего не говорит, ничего не делает, он даже пальцем меня не тронул до сегодняшнего дня, а у меня подкашиваются ноги! Какое несчастье – снаружи выглядеть бесстрастной механической куклой, а внутри пылать, как раскаленная печь!.. Ладно, – Фредерика пожала плечами, разгладила передник и поправила косынку на голове, – пора заканчивать с тушением пламени и заняться страдающими пациентами.

Человек в углу что-то забормотал – она подошла к нему и взяла его горячую руку в свою, прохладную и мягкую. «Хорошо хоть Эстер и Вуди ничего не знают!» – подумала она.

6

Эстер только что вернулась с работы и сидела в маленькой гостиной рядом с Вудс, обсуждая тайную влюбленность Фредерики. Милостивое провидение расположило коттеджи персонала у главных ворот парка, и медсестры жили по три или четыре в крошечных домиках с двумя спальнями. Жилье было тесным и неудобным, но водопровод работал исправно, и в каждом доме имелась маленькая кухня с газовой плитой. Для трех девушек, непривычных к жизни в общежитии, к жизни среди шестидесяти женщин различного возраста и социального происхождения, их домик стал островком покоя и отдохновения. Фредерика, работавшая по ночам, спала по очереди с Эстер в спальне наверху, а Вудс спала на раскладушке в общей гостиной.

Они сидели, положив ноги на каминную решетку, и пили какао, несмотря на приказ, предписывавший всем свободным от работы сотрудникам спускаться на время налетов в укрытие.

Эстер задумчиво произнесла:

– Что все находят в Джарвисе Идене? Не пойму. Он, конечно, милый и забавный, но при этом страшен как смертный грех, тощий, седой да еще старый – ведь ему не меньше сорока…

– Ну, спасибо, дорогая, – сказала Вудс.

– Ну, ты понимаешь, я просто хотела сказать, что он не блестящий юноша и даже не старается понравиться женщинам.

– Ты просто ледышка, Эстер.

– Очевидно, поскольку, как выясняется, я единственная женщина во всей больнице, не подпавшая под его чары. А как прошел сегодняшний концерт?

Вудс ухмыльнулась:

– Совсем неплохо. Я столкнулась с казановой, когда он выходил из зала, и притворилась, что в спешке его не заметила. Бедняжка сразу попался на удочку.

– Смотри сама не попадись, Вуди! Вот будет смешно!

– Да, пожалуй, – согласилась Вудс, неприлично хихикая. – Зато Фредерика увидит, что стоит любой женщине свистнуть, как милый Джарвис тут же бежит на зов.

– Она и так это увидит. Посмотри на бедняжку Бейтс.

– Да, конечно, но одно дело, если Джарвис бросит Бейтс и обратит свое внимание на Фредерику, и совсем другое, если в самом начале их отношений он начнет бегать за старой толстой Вуди.

– Ты уверена, что у них начались отношения, дорогая?

– Когда он рядом, Фредди становится похожа на томную курицу. И хотя говорят, что любовь слепа, если так дело пойдет и дальше, Барни непременно обо всем узнает. А он не из тех, кто относится к подобным вещам легкомысленно. Это разобьет ему сердце, но он вычеркнет Фредди из своей жизни раз и навсегда. Барни слишком сильно, я бы сказала, самозабвенно ее любит, он не позволит ей бесцеремонно играть с его чувствами. Мне бы хотелось, если получится, положить этому конец. Не только ради Фредерики, но и ради Барни.

– Надеюсь, ты не влипнешь в какую-нибудь неприятную историю, Вуди, – сказала Эстер, по-прежнему сомневаясь.

Вудс сидела, закутавшись в шаль и вытянув стройные ноги к теплу камина. В следующее мгновение на ее лице прорезались морщинки-смешинки, и она задумчиво произнесла, глядя в огонь:

– Увы, дорогая, все мои истории уже позади. Я прожила в каком-то смысле смешную жизнь, Эстер. Я попадала в самые разные переплеты, но при этом никому не причиняла вреда, разве что самой себе. Однако мне кажется, что если бы представилась возможность повторить все снова, вряд ли бы у меня вышло по-другому. Фредди совсем иная. Она молода и привлекательна, ей обязательно нужно выйти за Барни, нарожать ему кучу прелестных детишек и вить из него веревки. Приобретя горький жизненный опыт, она утратит веру в себя, и тогда, я думаю, она уже не выйдет за Барни. Не станет его обманывать, не захочет признаваться ему в своей слабости. Не знаю, может, все на самом деле не так. Я вообще-то плохо разбираюсь в человеческих характерах, но, как бы то ни было, я всеми правдами и неправдами постараюсь помешать нашему донжуану заморочить ей голову. Вряд ли моему сердцу грозит какая-то опасность. Мне не впервой, я справлюсь.

Она громко рыгнула и постучала себя по груди.

– Святители небесные! Все это жаркое!

– Надеюсь, у тебя получится, Вуди, и Фредерика скажет тебе спасибо.

– Я не нуждаюсь в благодарностях, – спокойно ответила Вуди.

Эстер подняла глаза на полную, жизнерадостную и довольно заурядную с виду подругу и сказала ласково:

– Да, дорогая, я это заметила.

Глава III

1

Когда утром после мощного налета видишь, что мир остался прежним, это кажется чудом. Эстер, кутаясь от холодного утреннего воздуха в плащ-накидку на красной подкладке, шла по парку вместе с Вуди.

– Смотри, вон там, в поле, появилась новая воронка. Наверное, от той бомбы, что упала около десяти. А мне казалось, что взрыв был гораздо ближе.

– Связка из трех, – спокойно заметила Вуди на привычном для живущих под бомбежками жаргоне. – Там дальше, в парке упала еще одна… Видишь, где просвет среди деревьев? Еще немного левее, и угодила бы в кухню-столовую. Вот бы их всех там тряхнуло!

Перелом голени был приятно удивлен, увидев Эстер утром в палате.

– Доброе утро, сестрица. Что-то я вас раньше тут не замечал.

– А я вас замечала, – с улыбкой сказала она, подходя к пациенту с влажной фланелевой салфеткой в руках. – Вчера, когда вас выкатывали на каталке из операционной. Вы не обратили на меня внимания.

– Не может такого быть, – ухмыльнулся больной.

Приятный молодой человек, стройный, светловолосый, с яркими голубыми глазами… Как правило, Эстер было ужасно скучно общаться с положительными молодыми людьми, но она распознала в нем нечто особенное.

– Как вы себя чувствуете?

– Не так уж плохо для семи часов утра. Мне сказали, что у меня перелом большой и малой берцовых костей. Вы можете объяснить, что это значит?

– Это значит, что вы сломали лодыжку. Теперь вашу ногу поместили в вытяжку, чтобы развести осколки и дать им правильно срастись. Проведете в таком положении несколько недель, потом вам наложат гипс, и вы сможете передвигаться на костылях, а когда нога окрепнет, гипс снимут. Выздоровление, конечно, займет довольно много времени, но бывают вещи и пострашнее.

Он внимательно посмотрел на нее:

– Вы все это говорите, только чтобы меня утешить?

– Я никогда не говорю «только чтобы». Дайте мне другую руку.

– Хотите подержать меня за руку? – с улыбкой спросил пациент.

– Только чтобы помыть ее. И не пытайтесь флиртовать со мной – я этого не люблю! – Эстер резко опустила рукав его пижамы.

– Прошу прощения, – сказал он удивленно и немного обиженно.

Она посмотрела на его одежду, сложенную в шкафчике, и стоящие снизу туфли, которые хоть и пострадали от обломков, но все же сохранили красивый темно-коричневый цвет, который бывает только у дорогой кожи.

– Вы гражданский?

– Нет. Я годен к несению военной службы на флоте. Просто приехал домой на побывку и помогал на своей старой работе.

Эстер не стала спрашивать, что это за работа, однако слово «домой» привлекло ее внимание.

– Вы живете в Геронсфорде?

– Неподалеку. Знаете большую пивоварню возле Годлистоуна?

– Вы хотите сказать, что вы пивовар? – со смехом сказала она.

– Вообще-то да, а что вас удивляет?

– Просто вы не похожи на пивовара, вот и все.

На его губах мелькнула ироническая улыбка.

– По-вашему, я смахиваю на гомика?

Живя замкнутой жизнью в маленькой квартирке вместе с матерью, Эстер не привыкла общаться с мужчинами на равных, не умела распознать добродушного подтрунивания. Смутившись, она немного неуверенно ответила:

– Нет, конечно. Я привыкла считать, что пивовары – это здоровенные мужчины с мускулистыми руками и красными носами.

– Не знаю, как насчет мускулистых рук, – сказал перелом лодыжки, бросив взгляд на обтянутый рукавом больничной сорочки мощный бицепс, – но красный нос – это только вопрос времени. Впрочем, я, можно сказать, предводитель пивоваров. Я владелец пивоварни.

– Понятно.

– Так что если вдруг захотите хлебнуть бесплатного пивка…

– Вообще-то я не очень люблю пиво, – извиняющимся тоном произнесла Эстер.

– Жаль, – ответил перелом лодыжки. И тихо добавил: – В будущем вам предстоит столкнуться с ним в больших количествах.

Старшая сестра дневной смены торопливо вышла из закутка, где принимала дела у напарницы, дежурившей ночью.

– Как идут дела? – поинтересовалась она у Эстер.

– Все в порядке, спасибо.

– Вы не забыли, что у восьмого номера в половине десятого операция?

– Да, помню.

– А потом перелом бедра.

Сестра подошла к угловой кровати. Ширмы, закрывавшие ее ночью, были уже раздвинуты.

– Доброе утро. Как ваше самочувствие?

– Ночь была ужасна, – ворчливо ответил больной, с трудом разлепив набухшие веки.

– Ваша фамилия Хиггинс?

– Да, правильно, – ответил он, – а кого интересует моя персона?

– Нас всех интересует. Мы не смогли вчера выяснить. Вы работаете почтальоном?

– Работал. Теперь, похоже, уже не смогу.

– Глупости какие, конечно, сможете, – уверенно заявила старшая сестра. Перед тем как возобновить обход, она повернулась к Эстер: – Похоже, он совсем пал духом. Поговорите с ним насчет предстоящей операции. И еще, я думаю, полиция уже оповестила его жену. Если она придет, попросите посидеть с ним, пока его не заберут на стол.

– Хорошо, сестра.

– Было бы неплохо, если бы вы оставались в операционной, а потом отвезли его обратно. Кстати, перед ним будет операция на двенадцатиперстной кишке. Не хотите посмотреть? Вы когда-нибудь видели операцию на брюшной полости?

– Нет, никогда, сестра, я бы посмотрела.

– Отлично. Две других сестры в палате вполне смогут вас на час отпустить. Можете забрать Хиггинса в операционную пораньше. Тогда он не будет своим унылым видом расстраивать остальных, и, кроме того, вы отделаетесь от его жены, если она будет вам тут мешать.

Миссис Хиггинс оказалась совершенно несносной особой. В девять утра Эстер вместе с санитаром уложила старика на каталку и повезла его через большой круглый зал в сторону операционной.

2

Современные операционные уже не делают ослепительно-белыми: яркая белизна утомляет глаза хирургов и способствует возникновению коварных теней. Поэтому стены операционной в Геронс-парке были облицованы зеленой кафельной плиткой. По углам стояли стеклянные шкафы с инструментами, а вдоль стен тянулись полки, уставленные стерилизационными биксами. Операционный стол располагался в центре, под круглой металлической лампой, оснащенной множеством установленных под углом зеркал, чтобы освещать операционное поле с разных сторон и исключить возникновение тени от рук хирурга и его инструментов. Стол из легкого прочного металла стоял на одной-единственной центральной опоре, чтобы ножки и перекладины не мешали подойти к больному, и был оснащен педалями и рычагами, позволявшими опускать и поднимать как саму плоскость стола, так и различные его части. Поверхность стола была покрыта пористой резиной, обернутой в тканевую простыню. Носилки устанавливались сверху, а потом стальные подпорки убирали, чтобы после операции больного можно было транспортировать, не причиняя ему лишнего беспокойства. Справа от стола стояли два столика на колесиках: на одном были разложены хирургические инструменты для предстоящей операции, а на другом – лотки с ножницами, ланцетами, иглами, кетгутом и тампонами. Слева от стола располагались поднос на высокой подставке для использованных инструментов, лоханка с антисептической жидкостью и парочка ведер для пропитанных кровью тампонов. В углу операционной был расстелен резиновый коврик, на котором пересчитывали использованные тампоны и сверяли результат с числом, написанным мелом на доске, висящей над стерилизационными барабанами, откуда вынимали тампоны. С помощью радиаторов парового отопления, спрятанных в углублениях стен, в помещении поддерживалась высокая температура. Воздух наполнял специфический запах эфира.

Когда Эстер привезла на каталке Хиггинса, Барни, сидя у изголовья стола, давал наркоз пациенту. Справа от него на каталке был установлен какой-то большой аппарат с двумя железными баллонами с веселящим газом и кислородом и большой банкой воды, через которую пробулькивала анестезирующая смесь. Дыхательный мешок из красной резины в сетчатом чехле ритмично вздымался и опускался вместе с дыханием пациента.

Хиггинсу еще в палате сделали укол морфия и атропина; теперь его клонило в сон.

– Вам придется немного подождать, – предупредила его Эстер.

Она вкатила больного в смежную с операционной комнату и опустила задвижку изнутри, чтобы пациента не беспокоили.

– Полежите тихонько. Вас ничто не беспокоит?

– Немного хочется пить, мисс, – сказал Хиггинс, облизывая пересохшие губы.

– Боюсь, что это действие атропина. Ничего, если я на минутку отойду? Мне нужно взять халат.

– Конечно, идите.

Вудс и Бейтс стояли в комнате для переодевания в длинных зеленых халатах, скрепленных на затылке и на запястьях пластырем. На шее у Вудс висел на завязках продолговатый кусок зеленой марли, который предполагалось натянуть на нос и рот при входе в операционную. На Бейтс была более сложная маска, похожая на паранджу и закрывавшая всю голову. Глаза, смотревшие на Эстер сквозь узкую прорезь, казались очень большими и голубыми на зеленом фоне.

– Наденьте халат, сестра, если хотите присутствовать на операции.

Майор Мун отвернулся от раковины, держа мокрые руки на весу. Он был одет в белую хлопчатобумажную майку и мятые белые брюки. Вудс протянула ему стерильное полотенце и подала зеленый халат, в который он влез, держа вытянутые руки на отлете. Затем на голову Муна надели круглую зеленую шапочку, а сверху – небольшую лампу, закрепленную на налобном ремне. Вудс натянула на Эстер халат и продолговатую маску, как у нее самой, и, торопливо подхватив аккумулятор, соединенный с налобной лампой гибким проводом, двинулась следом за майором Муном в операционную, словно паж со шлейфом невесты в руках.

Пациент дышал спокойно, его глаза были закрыты, голова немного наклонилась в сторону. Джарвис Иден в маске и халате уже стоял рядом с пациентом, нетерпеливо ожидая начала операции. Майор Мун подошел к столику на колесах и остановился, изучая разложенные на нем инструменты. В анестезионной, дверь которой осталась приоткрытой, Эстер слышала бормотание старого хирурга:

– Что за старый хлам у нас тут собран! С таким инструментом ничего толком не сделаешь…

Вуди обожала майора Муна. Он напоминал ей мистера Черчилля, а мистер Черчилль был кумиром всей Британии.

– Дайте нам инструменты, и мы доведем работу до конца, – процитировала она премьер-министра.

Сестра Бейтс негодующе тряхнула головой. Ох уж эти добровольцы! Что они себе позволяют!

– Потише, пожалуйста, сестра! Вы здесь не для того, чтобы…

Из анестезионной послышался отчаянный крик. Хиггинс, вцепившись в Эстер, силился сесть на носилках, всматриваясь в дверь операционной и беспрестанно повторяя:

– Где я слышал этот голос? О господи, я должен вспомнить! Где я слышал этот голос?..

3

Майор Мур удивленно поднял голову.

– Кто это? – резко спросил он.

Вудс захлопнула дверь и, привалившись к стене операционной, торопливо сказала:

– Следующий в очереди, Хиггинс, перелом бедра. Наверное, на него так морфий подействовал.

Слышно было, как в соседней комнате Эстер успокаивает старика.

Мун и Иден, пожав плечами, повернулись к лежащему на столе пациенту. Барни опустил маску и немного обеспокоенно спросил:

– На тебе лица нет, Вуди! Что с тобой? Ты не заболела?

– Тебе показалось, – торопливо ответила она. – Все нормально.

С деловым видом Вудс подошла к столу, сняла с больного одеяло, задрала фланелевую рубаху, размотала бинты и убрала стерильные салфетки, обнажив живот.

Иден взял кисточку и флегматично принялся смазывать йодом чуть вздымающуюся поверхность тела. Подошедший майор Мун встал напротив, и вместе они обложили живот больного стерильной зеленой тканью, оставив открытым только небольшой желтый квадрат. Со стороны они напоминали двух женщин, помогающих друг другу застелить постель. Иден произнес со смешком:

– Вынужден сообщить вам, сэр, что у пациента прыщик как раз на линии разреза.

Мун, который прощупывал пальцами расслабленный живот, рассеянно улыбнулся и кивнул Барнсу:

– Что ж, он вполне готов.

Без лишних слов хирург взял нож и не спеша сделал длинный глубокий разрез через весь желтый квадрат, явно не утруждая себя особым прицеливанием. Ткани расходились за острием ножа, как кильватерная струя за кораблем, за беловатыми жировыми отложениями на свет выходили темно-красные глубины. Иден перекрывал кровеносные сосуды взятым у сестры Бейтс зажимом, а Мун перевязывал их кетгутом. Кровь не хлестала потоком, но тампоны и инструменты были забрызганы. Барнс открыл рот пациента и ввел ему в горло короткий резиновый шланг, чтобы дыхательные пути оставались свободными.

Запустив руку в рану, Мун уверенными движениями скальпеля отделял покрытый переплетениями вен желудок от спаек. Так стирают тонкое старое кружево: его руки двигались с такой же осторожностью, с таким же вниманием к мелким деталям. Когда желудок был наконец полностью высвобожден, врачи аккуратно обернули колышущийся синевато-розовый шар влажной зеленой марлей и положили у края разреза. Мун повернулся к Барни и совершенно невозмутимым тоном, как будто просил передать ему масло на бутерброд, произнес:

– Можешь подбавить наркоза?

Барни чуть подкрутил кран. Пациент негромко всхлипнул и снова умолк.

Майор Мун ополоснул руки в стоявшей рядом миске с физиологическим раствором, мутном от крови с резиновых перчаток. Бейтс распорядилась:

– Поменяйте раствор, сестра.

Майор Мун добрался до двенадцатиперстной кишки.

Вудс вывалила запачканные кровью тампоны на резиновый коврик и принялась их раскладывать. Чуть обернувшись, она вполголоса спросила у вернувшейся в операционную Эстер:

– Как там себя чувствует старичок?

– Да вроде успокоился. Ему показалось, что он где-то слышал твой голос.

– Я догадалась, – сухо ответила Вудс. Присев на корточки, она принялась сосредоточенно сортировать тампоны с помощью длинных щипцов, стараясь держать их подальше от своего безупречно чистого халата. – Как тебе полостная операция?

– Если честно, меня немного мутит.

– Да и выглядишь ты как-то бледно… Наверное, из-за жары. Думаю, тебе лучше присесть.

Эстер послушно уселась на табуретку. Барни посмотрел на нее поверх маски и удивленно поднял бровь. Он надел на пациента резиновую маску и закрепил ее эластичными ремнями, отчего лицо больного приобрело неприятное сходство с поросячьей мордой.

«У них такой вид, словно они свинью режут», – с отвращением подумала Эстер.

Майор Мун вдруг резко выпрямился:

– Вот она где! Видите? Так и есть – язва… Сестра, тампон. Хотите взглянуть? Сейчас, я только вытру тампоном… Вот! Какой прекрасный образец язвы двенадцатиперстной кишки!

Вудс заглянула через его плечо в открытую рану. Эстер поежилась. Вуди подошла к ней.

– Твой старичок вроде успокоился. Может, все-таки посмотришь на язву?

– Нет, не сегодня. Жара меня совсем доконала.

– Тогда лучше подожди снаружи, пока они разберутся с Хиггинсом.

Сестра Бейтс открыла маленькую стеклянную баночку и заправила иглы кетгутом. Иден вытащил голубовато-розовые кольца кишечника и придерживал их рядом с желудком, пока Мун резал и сшивал. Наконец они запихнули все обратно в живот и аккуратно разложили по местам.

– Все, осталось совсем чуть-чуть, Барни. Начинай выводить его из наркоза. Иден, поднажми, если можешь.

Операция закончилась. Мун бросил последний зажим в лоток, стянул перчатки и теперь стоял, глядя на пациента с выражением спокойного удовлетворения. Операция прошла нормально, без суеты, и язва была такая хорошенькая. Он направился в душевую, и Иден почти сразу последовал за ним.

– Так и знал, что это не дивертикул… Кроссли, посмотрев рентгеновский снимок, заподозрил, что это может быть дивертикул…

Бейтс и Вудс перевязали желтый от йода живот, украшенный теперь пятидюймовым красным шрамом, отбросили в сторону резиновые коврики и освободили рот и нос пациента. Барни привел в порядок свою тележку, потянулся и пошел в душевую. Вудс носилась по операционной: выкинула использованные бинты и тампоны, сменила миску с физраствором, принесла новый баллон с газом, прижимая его к груди, словно черного младенца, убрала использованные трубки и обрывки марли с тележки анестезиолога и принесла новую интубационную трубку в эмалированном лотке. Эстер вкатила в операционную Хиггинса. Его подняли на стол и вытащили из носилок металлические штанги, оставив парусину на месте. Старик смотрел прямо перед собой испуганным затуманенным взглядом.

Подошедший Барни взял пациента за руку и заговорил мягким, успокаивающим тоном:

– Все будет хорошо, старина. Сейчас я надену на вас маску, и после пары вздохов и выдохов вы спокойно уснете, а проснетесь уже в своей постели.

Хиггинс повернул голову на подушке:

– Сестра! Сестра!

– Да, – сказала Эстер, – я тут, с вами.

– Я поправлюсь, сестра? Скажите мне.

– Все хорошо, Хиггинс, честно. Операция совсем несложная, вам не о чем беспокоиться.

– Что они со мной будут делать? – жалобно спросил он, обводя взглядом операционную, стараясь при этом не смотреть на разложенные инструменты.

У Барни было предубеждение против анестезионной. Он предпочитал давать наркоз прямо на столе, но признавал, что это может спровоцировать лишние страхи. И теперь он мягко и терпеливо объяснил:

– Ничего страшного, Хиггинс. У вас сломана бедренная кость, и мы собираемся продеть в нее чуть выше колена маленькую стальную шпильку, чтобы она удерживала кость на месте. Вот, собственно, и все. Операция несложная и займет совсем немного времени. Ведь правда же, сестра?

– Совсем несложная, – подтвердила Эстер.

– А это не опасно, сестра? Я точно проснусь?

– Ох, ну конечно, Хиггинс. Вам нечего бояться.

– Вы мне обещаете, сестра? – настаивал он. – Обещаете?

– Конечно, Хиггинс, обещаю.

– Вы скажете это моей жене, деточка? – взволнованно попросил старик. – Она ждет в холле и будет сильно волноваться. Скажете ей, что нет никакой опасности, хорошо?

– Хорошо, Хиггинс, я ей скажу. Сразу же, как только вы уснете.

Он откинулся на подушку и успокоился.

– Спасибо, деточка, храни тебя Бог.

Барни надел пациенту резиновую маску, которая закрыла ему рот и нос.

Вода в небольшой стеклянной банке, установленной в подставке на тележке, весело забулькала – через нее начал проходить веселящий газ.

– Дышите спокойно, старина. Расслабьтесь. Не надо спешить…

Голос Барни звучал тихо и успокаивающе, а руки крепко прижимали маску к лицу пациента.

– Спокойно, старина, спокойно. Не волнуйтесь…

Майор Мун и Иден вернулись из душевой, натягивая чистые перчатки.

4

Что-то пошло не так. На скулах Хиггинса, выступающих над маской, появился багровый оттенок. Он шумно дышал, его накрытые одеялом конечности судорожно подергивались. Цепочка пузырьков в банке выглядела уже по-другому: Барни убавил газ и добавил кислород.

Две минуты спустя лицо пациента по-прежнему было багровым, красный дыхательный мешок в черной сетке надувался и опадал с тяжелым хрипом. Теперь в банке пробулькивал только кислород. Майор Мун встревоженно заметил:

– Цвет лица прямо ужасный.

– Ничего не понимаю… – Барни торопливо осмотрел аппаратуру, чтобы удостовериться в ее исправности. – Сейчас он получает только кислород.

– По-моему, воздух поступает беспрепятственно, – сказал Иден, глядя на вздымающийся дыхательный мешок. – Я сейчас введу воздуховод в трахею, чтобы уж наверняка.

Он взял с подноса резиновую трубку, обмакнул ее конец в баночку со смазкой, отодвинул маску и просунул трубку Хиггинсу в горло. Синие губы сомкнулись вокруг металлического загубника, и Барни вернул маску на место. Прошла еще минута, и дыхание изменилось. Вздохи стали неглубокими и беспорядочными. Подергивания сменились конвульсиями, а синевато-багровый цвет лица перешел в свинцово-серый, гораздо более пугающий. Барни, глядя на больного, произнес:

– Он умирает.

Майор Мун начал делать искусственное дыхание, плавно нажимая на грудную клетку. В его медленных и ритмичных движениях чувствовалась тревога. Барни открыл маленькую бутылочку и наполнил шприц. Введя иглу сквозь ребра прямо в сердце, он коротко бросил Вудс:

– Сделайте ему корамин внутримышечно.

Даже неглубокое дыхание теперь остановилось. Майор Мун продолжал свою работу, медленно надавливая и отпуская грудную клетку. Барнс беспомощно стоял рядом. Через минуту он спросил:

– Может, добавить кислорода?

Иден пожал плечами.

– Я бы ввел корамин внутривенно, – сказал Мун, не прекращая искусственное дыхание. – Как последнее средство, – мрачно добавил он.

Барнс нашел вену и ввел иглу.

– Думаю, уже бесполезно.

Через пять минут Мун с трудом распрямился и сцепил руки за спиной.

– Все, конец.

Эстер, сжавшись от ужаса, стояла у изножья стола. «А это не опасно, сестра? Я точно проснусь?» И она ему обещала: «Ну конечно, Хиггинс, обещаю». «Вы скажете это моей жене, деточка? Скажете ей, что нет никакой опасности, хорошо?» – «Хорошо, Хиггинс, я ей скажу. Как только вы уснете». «Спасибо, деточка, храни тебя Бог». Его последние слова. Он улыбнулся ей и повернул голову на подушке, решившись наконец довериться неизведанному, поскольку она обещала ему, что оно не таит в себе никакой опасности. «Спасибо, деточка, храни тебя Бог»… Джозефа Хиггинса не стало.

Глава IV

1

Мало кто из хирургов может остаться равнодушным к смерти на операционном столе. Пациент может умереть стоя или лежа в кровати или даже на каталке, везущей его в операционную, но смерть в маленькой комнатке под яркой лампой наполняет сердца незнакомых ему людей тоской и печалью. Эти чувства будут терзать души врачей до тех пор, пока будничная череда успешных операций не вернет им хладнокровие и веру в себя.

Майор Мун печально произнес:

– Первый случай с тех пор, как я здесь работаю, – и прикрыл лицо умершего простыней.

Они стояли в потрясенном молчании, беспомощно глядя на неподвижное тело. Лицо Идена посерело. Барни был потрясен и раздавлен. Голубые глаза сестры Бейтс округлились от ужаса, на халате у Вудс оказалась маленькая черная крупинка, которую она сняла трясущимися пальцами. Мун непроизвольно перекрестился и прочел короткую молитву. Две больших слезы выкатились из глаз Эстер и побежали вниз по щекам. «Спасибо, деточка, храни тебя Бог…»

Майор Мун взял себя в руки:

– Иден, переложите с Барни его на каталку, чтобы не пришлось этого делать девушкам. С остальным вы справитесь, сестра?

– Я увезу его, – сказала Вудс, бросив взгляд на Эстер. И ради приличия добавила: – Если старшая сестра не возражает.

Бейтс стянула маску через голову:

– Да, конечно. А Сэнсон пусть останется и приберется в операционной. – Ее тон не сулил ничего хорошего для слишком чувствительной медсестры, которая не в силах отвезти тело умершего пациента в морг.

– Сегодня операций больше не будет, – отрывисто произнес Мур. – Только если возникнет что-то требующее экстренного вмешательства.

Он выглядел старым и разбитым.

Когда Бейтс и Эстер вышли в душевую, мужчины собрались вокруг тележки с оборудованием для анестезии. Барни пробормотал:

– Я все проверил… Аппаратура в полном порядке. С чего вдруг такая реакция на наркоз? Старик выглядел совершенно нормально.

– В чем же тогда дело? Трубки не перекрещивались, я следил, пока мы работали.

Цветные резиновые трубки вели от баллонов с закисью азота и кислородом к маске.

– Бог знает, в чем тут дело. Даже не представляю, на что подумать.

– Всякое бывает, Барни, – сказал Иден. – Вроде бы с пациентом все в полном порядке, а он вдруг загибается ни с того ни с сего…

– Теперь мороки не оберешься, – произнес Мун неожиданно легкомысленным и беззаботным тоном. – Естественно, будет расследование. В общем, вонь поднимется до небес. – У майора для всего находились смешные школьные присказки, удивительные для человека его возраста.

– Вонь – правильное слово, как мне кажется, – горько заметил Барни.

– Вы имеете в виду тот случай? – спросил Иден и тут же прикрыл рот ладонью, словно сболтнул лишнее.

– Да, я тоже об этом подумал, – кивнул майор Мун. – Все это, разумеется, полная ерунда, мой мальчик, поскольку вас тогда признали невиновным, однако смерть наступила еще до того, как мы начали операцию, и разговоры, конечно, будут.

– Не надо мне это объяснять! – взорвался Барнс.

– Просто не надо никому рассказывать, – пожал плечами Иден.

– Мой дорогой, вы же понимаете, что в дело сразу вмешается местная полиция, назначат расследование. А у полицейских полно родственников и свойственников… Здесь все друг друга знают. Я вот что подумал, Барни… Я позвоню Кокриллу. Он большая шишка в Торрингтоне и замнет это дело.

– Как нам может помочь большая шишка в Девоне, или Корнуолле, или где-либо еще?

– В Кенте тоже есть Торрингтон, – пояснил Мун.

– Никогда о таком не слышал.

– Тем не менее. Он расположен посреди холмов. Только не говорите мне, что не слыхали ни о каких холмах в Девоншире!

– Честно говоря, не слыхал, – с улыбкой признался Иден.

– Кокрилл в прошлом году расследовал убийство в Пидженсфорде… Газеты подняли вокруг этого случая ужасный шум, неужели не помните?

– Ради бога, у нас убийством и не пахнет! – произнес Барни с вымученной улыбкой.

Майор Мун усталым жестом отодвинул в сторону налобную лампу и направился в душевую, стаскивая на ходу перчатки.

– Надеюсь. В противном случае круг подозреваемых будет очень узким, – бросил он через плечо.

– Какие глупости вы тут несете, – насмешливо произнес Иден, идя следом за ними.

2

Инспектор Кокрилл, прибывший в госпиталь два дня спустя, был полностью с ним согласен.

– Не могу понять, из-за чего шум, – ворчливо выговаривал он Муну, хлопая себя по карманам старого поношенного плаща в поисках табака и бумаги. – Велика невидаль – смерть от анестезии, у вас, докторов, такое случается сплошь и рядом. Я знал отца молодого Барнса, да и к тому же все равно направлялся в эти края, поэтому решил заехать и сам разобраться. Надеюсь, вы накормите меня обедом?

Не без труда удалось уговорить заведующую столовой, что рацион, рассчитанный на двадцать человек, можно без особого ущерба разделить на двадцать одного. Потом инспектор Кокрилл, маленький, загорелый и сердитый, обошел больницу, по-птичьи засовывая голову в палаты и операционные. Потертая фетровая шляпа с обвисшими по бокам полями сидела на нем как треуголка Наполеона. Сержант Брей, тяжеловесно топавший следом за начальником, старался не упустить из виду ни одной заслуживающей внимания медсестры.

– Мне тут больше делать нечего, – наконец заявил Кокрилл. – Осталось только поговорить с вдовой, поскольку без этого никак не обойтись, а потом я отбуду домой и доложу, что смерть, постигшая пожилого джентльмена, обусловлена лишь его личным невезением.

Инспектор проковылял к небольшому пыльному кабинету, который в этот день предоставили в его полное распоряжение, скатал себе тоненькую сигаретку, бросил шляпу и пальто грудой на стол, уселся и приготовился слушать.

В сопровождении невозмутимого капрала в комнату вкатился большой черный шар и разразился морем слез.

– Ни разу, – всхлипывала миссис Хиггинс, терпеливо стоя на полусогнутых ногах, пока кто-то не подставил ей стул, – ни разу все тридцать семь лет нашей совместной жизни он не произнес ни единого грубого слова! И вот так все кончилось! Сначала этот Гитлер, а теперь еще и госпиталь! Сначала бомба, а теперь еще и преступное невнимание к моему старику! Поверьте, инспектор, я тут такого насмотрелась! Вы не поверите, что здесь творится!.. И вот он лежит в ужасном морге, мимо которого я даже пройти не решусь, и его режут ножами и тычут иголками любопытные люди, которые не знают, что ищут, и не поймут, если найдут. Тридцать семь лет совместной жизни, и вот такой конец, инспектор!

– Я понимаю, миссис Хиггинс, вам сейчас очень тяжело, – произнес инспектор Кокрилл, который даже не делал попыток перекрыть этот поток, а предпочел дождаться, пока первая волна схлынет сама.

Миссис Хиггинс с совершенно несчастным видом шмыгала носом.

– Тяжело!.. Конечно, тяжело, инспектор, и это еще мягко сказано. Я осталась вдовой, а мои дети – несчастными сиротками, выброшенными в ужасный мир без отцовской защиты, и что, хотела бы я знать, намерено делать правительство?

Поскольку миссис Хиггинс полагалась пенсия от почтового ведомства, где долгие годы работал ее муж, а «несчастные сиротки» уже давно были взрослыми людьми, успешно греющими руки на военном положении, правительство, по всей видимости, не собиралось предпринимать ничего экстраординарного.

– И все же я бы хотел кое о чем с вами поговорить. – Инспектор без всякого почтения к армейскому имуществу загасил сигарету прямо о стол и тут же закурил следующую. – Скажите, у вас есть какие-то конкретные жалобы? Известно ли вам что-либо, что объясняло бы смерть вашего мужа?

Утром перед операцией миссис Хиггинс не без пользы провела целый час у постели мужа, выслушивая его рассказ о бессонной ночи в больнице.

– Да тут такое творится, сэр! Его засунули в самый угол, прямо рядом с маленькой комнаткой, где сидят медсестры, а что они там делают – вы просто не поверите! – Вдова во всех подробностях передала услышанное инспектору, который поверил примерно наполовину. – Медсестры крутят интрижки с докторами и позволяют себе такое, что стыдно сказать! – восклицала миссис Хиггинс, снова и снова пересказывая детали. – И это называется медсестры! Шлюхи, другого слова не подберешь! И ни капли сострадания! Он больше получаса пролежал в кровати, прежде чем они удосужились смыть с его лица грязь. Даже чашечки чаю не налили! Вместо этого ткнули иголкой и приказали спать. Спать! Поспишь тут, когда у них творится черт знает что, а ему все видно через окошко! А на следующий день его разбудили в пять часов, снова вымыли, как будто он мог запачкаться, лежа в чистой постели, и дали всего лишь одну несчастную чашечку чаю. Жаль, я не знала, уж я бы притащила бедолаге чего-нибудь поесть. Но я и понятия не имела об операции. Да и зачем она была ему нужна? Эти доктора так и норовят чего-нибудь отрезать. Лично я стараюсь держаться от них подальше. В общем, когда я пришла, он был голодный как волк, и неудивительно! Только мы разговорились, как явилась целая толпа народу, стали ему делать какой-то рентген или что-то в этом духе, светили на него своими жуткими лампами. Его окружили ширмами и стали готовить к операции. А потом явился еще один доктор и сказал, что хочет послушать его сердце и легкие, а потом еще один пришел, и снова поставили ширму, а меня опять выгнали. А через две минуты снова завели шарманку: «Вам пора идти, миссис Хиггинс»… Ладно, думаю, пойду, но недалеко, и я осталась стоять в круглом зале, за дверью палаты, и смотрела, как моего бедолагу выкатывают на носилках, всего укутанного одеялами. Он даже покраснел от жары. Его катила эта молодая сестра Симсон. Ох, она и злюка! Никакого сочувствия к пациентам. Поверьте, инспектор, я знаю, что говорю. «Ну вот, – подумала я, – неужели придется оставить моего бедного старика на попечении этой девчонки?» Я уже почти открыла рот, чтобы высказаться, когда подошла ночная сестра, Лингли, или как ее там… «О, Неста, – говорит…»

– Эстер? – перебил ее инспектор, с интересом подавшийся вперед. – Эстер Сэнсон? Она здесь?

– Ну, Эстер или Неста, какая мне разница, – огрызнулась миссис Хиггинс, недовольная тем, что ее слова поставили под сомнение. – «О, Неста, – или Эстер, если вам там больше нравится, – кто это? Это Хиггинс?» А потом останавливается рядом с носилками. «Бедный Хиггинс, не волнуйтесь, все будет в полном порядке, – говорит она этак утешительным тоном, а потом снова: – Ох, Неста, я так устала. Дежурство давно закончилось, а я все хожу тут как неприкаянная и не могу заставить себя лечь поспать. Ужасно тяжелая выдалась ночь, но я постирала белье, так что тебе уже не надо». А потом она снова повернулась к Джо: «Не беспокойтесь, все будет хорошо» – и ушла, а вторая повезла его в операционную, и больше я моего старика не видела…

– Да, ужасное несчастье, – пробормотал инспектор, жалея, что он не глухой.

– …а потом ко мне подошли и сказали, что его уже нет на этом свете. – Миссис Хиггинс снова принялась всхлипывать. – И теперь они будут вынуждены начать расследование. А я не собираюсь давать разрешение на то, чтобы моего старика выпотрошили! А они мне: «Простите, таков порядок. Обо всех случаях смерти на операционном столе полагается докладывать коронеру, и если он скажет, что необходимо вскрытие, мы произведем вскрытие». Так что теперь будет расследование, да еще и Скотленд-Ярд запугивает меня и изводит допросами. Вот горе-то! Остаться вдовой после тридцати семи лет совместной жизни, и…

– Ни единого грубого слова, – понимающе кивнул Кокрилл и проводил вдову из кабинета, покончив таким образом с допросами и запугиванием.

3

Маленькая компания собралась в центральном зале госпиталя.

– Мы видели, как вы провожали инспектора, майор Мун, – сразу приступила к делу Вудс. – Что он вам сказал? Собирается упечь нас всех за решетку за убийство бедняги Хиггинса?

– Господи, Вудс, что вы такое говорите? – воскликнула сестра Бейтс, которой даже в шутку не нравились такие формулировки.

– Мне он показался довольно милым дяденькой, – заметила Фредерика.

Характеристика «милый дяденька» инспектору Кокриллу никак не подходила. Майор Мун как раз собирался это объяснить, ничуть не умаляя при этом различных достоинств детектива, однако его отвлекло появление сержанта Маккоя: тот вошел, отсалютовал и в растерянности остановился, не решаясь заговорить без разрешения.

– В чем дело? – спросил Мун.

Прошлой ночью сержант Маккой дежурил в приемном покое, где хранились ключи от всех помещений. Его очень взволновало известие о появлении в госпитале полицейского детектива. Дело в том, что он мог предоставить важную информацию. В ночь налета, когда Хиггинса доставили в госпиталь, некто неизвестный, закутанный в плащ и спрятавший лицо под маской, проник в приемный покой и забрал висевший на крючке ключ от операционной. Позднее он незаметно вернулся и снова повесил ключ на крючок.

Выражение лица сержанта как бы говорило: «Ну, каково? Что вы на это скажете?»

На майора Муна новость не произвела никакого впечатления.

– Ну и что тут такого особенного, Маккой? За ключами часто заходят в уличной одежде.

– За ключом от главной операционной? В ту ночь там никого не было.

– Значит, что-то понадобилось в экстренной операционной, и оттуда кого-то послали. Ты видел, кто взял ключ?

– Нет, сэр, не видел. Я думал, это кто-то из медсестер. Я был очень занят: из-за бомбежки к нам поступало много раненых, я не заметил, кто повесил ключ на место.

Сестра Бейтс с негодованием отвергла подобные наговоры на своих подчиненных.

– Уверена, в экстренной хирургии всего хватало, незачем им было посылать в главную операционную. Между прочим, я спрашивала, как прошла ночная смена, и мне сказали, что все было в порядке. Если бы им пришлось посылать за чем-то в главную операционную, мне бы доложили.

– А вы что скажете, сестра? Вы тоже, полагаю, ни о чем таком не слышали?

– Нет, сэр, не слышала, – ответила Вуди и обернулась к стоявшему неподалеку Барни. – Ведь вы бы знали, если за чем-нибудь пришлось посылать?

– Вроде все было спокойно, – отозвался Барни.

Сестра Бейтс сходила к телефону и позвонила в сестринскую столовую.

– Из экстренной операционной точно никто не выходил, – с торжествующим видом заявила она, когда вернулась. – В ту ночь дежурила сестра Гибсон; никаких осложнений не возникало.

– По-моему, смешно, что он был в маске, – заметил Маккой, разочарованный чересчур спокойным приемом, оказанным его душераздирающей истории.

– Смешно было бы, если бы дело не касалось ключа от операционной, – покачал головой Мун. Так или иначе, все это выглядело весьма странно.

– А вы не заметили, кто приходил за ключом – мужчина или женщина? – спросил Барни.

– Не могу знать, сэр, – с зловещей многозначительностью произнес Маккой.

– Как так?

– Я не разглядел лица – из-за маски.

4

Инспектор Кокрилл сам не понял, какое событие заставило его изменить свое решение. Он уже занес ногу на подножку автомобиля, когда, во-первых, подошедший майор Мун и сообщил ему новость о ключе, а во-вторых, с близлежащего поля донеслись разрывы бомб. Запоздало взвыли сирены, над холмами в стороне Торрингтона засверкали вспышки, подсветив ранние зимние сумерки ярким заревом. Неожиданные новости всегда вызывали у инспектора Кокрилла живой интерес, а бомбы – сильное отвращение, особенно с учетом того, что ему предстояло ехать именно в направлении вспышек.

– Я остаюсь, – решительно объявил инспектор, убрал ногу с подножки и двинулся обратно в свою пыльную комнату. Повеселевший сержант Брай тут же пошел в сестринскую столовую.

Сержант Маккой был потрясен впечатлением, которое произвел его рассказ, и поспешил распространить невероятную новость: детектив, которого он тут же повысил до сотрудника Скотленд-Ярда, передумал уезжать и остается в госпитале на ночь. В пересказах его история обросла невероятными подробностями, и к семи часам вечера сам автор узнал бы ее с трудом. Зловещее слово «убийство» распространилось по больнице. Инспектора пригласили в столовую для персонала, чтобы успокоить взволнованных сотрудниц.

Шестьдесят пар глаз разглядывали Кокрилла сквозь завесу пара, поднимавшегося над ирландским рагу. Инспектору было безразлично, как он выглядит: его макинтош свисал складками, скомканная фетровая шляпа была зажата под мышкой, на пальцах желтели следы от сигарет, которые он сворачивал почти без остановки. Кокрилл обратился к медсестрам с короткой речью. Он умел, когда хотел, быть обаятельным и теперь без зазрения совести этим пользовался.

– Я вижу перед собой чутких, ответственных и очаровательных молодых женщин, – звучал основной мотив его песни. – Я прибыл сюда в связи с совершенно заурядным, рутинным и банальным расследованием смерти пациента на операционном столе. Я рассчитываю, что вы не станете болтать об этом случае всякие глупости, а еще лучше, вообще не будете обсуждать эту тему.

Ответом ему были сияющие взгляды и самая что ни на есть искренняя решимость никогда в жизни, ни единым словом не касаться этого предмета. В результате сплетня разнеслась по всему Геронсфорду со скоростью лесного пожара. В ответ на дальнейшие призывы с полдюжины девушек собрались перед кабинетом начальника госпиталя, чтобы сообщить ему все, что им известно, а остальные разошлись, горько сожалея, что им не известно ничего.

В связи с визитом Кокрилла Эстер, Фредерика и Вудс, которые обычно уносили еду к себе в квартиру и там разогревали, были вынуждены ужинать в столовой. К ним присоединились две дежурных медсестры больницы Святой Елизаветы – из-за потрясающего внешнего сходства девушек прозвали День и Ночь – и Мэри Белл, дежурившая в приемном покое в тот вечер, когда привезли Хиггинса. Кокрилл пригласил ее первой, а остальные тем временем ждали, рассевшись на скамеечке перед дверьми. Они жаловались на ужасный запах ирландского рагу и обсуждали случившееся – к вящему негодованию Дня и Ночи, которые, ожидая своей очереди, сидели, сурово поджав губы.

Мэри Белл появилась из-за дверей.

– Ну и как он? – спросили День и Ночь.

– Очень милый старичок, совсем даже не страшный. Правда, мне почти не о чем было рассказывать.

– А зачем ты тогда вообще пришла? Просто потому, что была в приемном покое, когда привезли Хиггинса?

– Да, я подумала, что лучше рассказать все, что знаю. Хотя я и не видела-то его толком. Даже имя бедолаги стало известно лишь утром. Его жена появилась где-то около семи, и мне пришлось ею заниматься.

– А что еще спрашивал у тебя инспектор?

– Записал мое имя и адрес и спросил, знала ли я Хиггинса раньше. И снова повторил, что нет ни малейших подозрений в наличии «злого умысла», как он это сформулировал, просто надо удостовериться, что никто не пытается прикрыть свои ошибки. Ну и какой вывод можно сделать?

– Инспектор использует зеркала, – не раздумывая, заявила Вуди. – Ему хватило одного взгляда, чтобы распознать в нас истосковавшихся без секса женщин, и теперь он прилагает все свое мужское обаяние, чтобы мы расслабились и утратили бдительность.

– Кто это тут истосковался по сексу? Уж не ты ли? – рассмеялась Мэри Белл и отправилась на выход.

– Убийца не она, это точно, – сказала Фредди.

– Нет, конечно, нет. Лично я считаю, что виноваты День и Ночь.

День и Ночь уже зашли в кабинет инспектора.

– Почему именно они, Вуди? – смеясь, спросила Эстер.

– Вкололи Хиггинсу что-то не то перед операцией.

– Глупости, дорогая, разве они на такое способны?

– Не знаю… у них была такая возможность.

– Нет, Вуди, они ведь совсем не плохие, честно. И кроме того, шкафы с ядовитыми веществами и тому подобное проверили сразу после смерти Хиггинса, и у нас было все в порядке. Передозировка тоже исключается, если ты на это намекаешь, симптомы были бы совсем иными…

Из дверей кабинета вышли День и Ночь.

– Девочки, он просто душка! Нет, честно, и мухи не обидит! Правда, Элси? Только спросил, как нас зовут, и где мы живем, и знали ли мы Хиггинса раньше. Мы, конечно, ответили, что ни разу в жизни его не видели. Тогда он еще уточнил, ухаживали ли мы за ним, пока старик лежал в палате. Само собой, мы ответили, что даже словом не успели с ним обменяться, поскольку, когда его привезли, мы уже сменились с дежурства, а утром им занималась только Сэнсон, ведь так? Готовила его к операции и все такое…

– Зачем же вы тогда ходили к детективу? – поинтересовалась Фредерика.

– Именно это он нас и спросил! – воскликнули День и Ночь, удивленные поразительным совпадением.

Из-за дверей кабинета появился Кокрилл.

– Итак, кто следующий?.. О, Эстер! Здравствуй, моя дорогая! Я слышал, что ты здесь…

– Привет, Коки, – ответила она, немного побледнев. Кокрилл был знаком с ее матерью, и на нее сразу нахлынули грустные воспоминания.

Увидев Эстер, детектив сбросил маску ложного благодушия. Хотя он не стал произносить слов сочувствия или утешения, в его высохшем сердце теплился огонек искреннего сострадания. Он потихоньку расспросил девушку обо всем, что происходило в ночь налета, терпеливо вникая в подробности того вечера.

– Спасибо, моя дорогая, это все, что я хотел узнать. Пришли мне следующую медсестру, ладно?

– Чур, сейчас я, – сказала Вуди. – Тебе, Фредди, три часа с ним объясняться насчет Хиггинса и всего, что случилось в палате. А я должна еще к вечеринке подготовиться. Пусти меня первой, ладно?

– Да пожалуйста, мне не жалко, – ответила Фредерика, которой предстояло дежурство, и ни на какую вечеринку она не попадала.

Наконец Фредерика – маленькая, собранная, с напряженно выпрямленной спиной – попала в кабинет и мрачно поведала инспектору о своем участии в вечерних приготовлениях вплоть до ухода Эстер.

– Заходя в палату, я периодически поглядывала на Хиггинса и даже немного посидела с ним, слушая его жалобы.

– А на что он жаловался?

– Да как все пациенты, – равнодушно ответила Фредерика. – Ворчат. Это отвлекает их от грустных мыслей. Хиггинс и вправду был милый старичок, но в ту ночь ему не спалось, нога болела, поэтому он брюзжал и капризничал. Вбил себе в голову, что его зря отправили в военный госпиталь, где им никто не будет заниматься и в результате он умрет… Не сильно ошибался, выходит, – невозмутимо добавила Фередерика. – Еще он сказал, что медсестры с ним плохо обращались, имея в виду, полагаю, бедняжку Эстер, поскольку, кроме нее, за ним никто не ухаживал. Вообще-то она просто ангел и делает для пациентов больше, чем следует. Еще он сказал, что заметил тут разные безобразия и обязательно сообщит о них. Вряд ли успел…

Хиггинс, скорее всего, рассказал обо всем своей жене, и Фредерика решила, что будет лучше, если инспектор узнает об этом от нее самой.

– А что за безобразия? – с усмешкой спросил Кокрилл, разгадавший ее нехитрую уловку.

– Думаю, он видел, как я целовалась со своим женихом в закутке для медсестер, – ответила Фредерика, слегка покраснев.

– Вот как… – Пару минут инспектор обдумывал услышанное. – Мог ли он кому-нибудь об этом рассказать? И насколько это серьезное нарушение – целоваться в сестринском закутке?

– Ну, если узнает начальник госпиталя или старшая медсестра, то раздуют целую историю. Эти закутки – что-то вроде прихожей. Там встречаются, пьют чай, разговаривают… Думаю, многие сестры не прочь с кем-нибудь поцеловаться, если бы у них была такая возможность, но большинство из них старые грымзы.

Такое заявление буквально огорошило Кокрилла, который, как и большинство профанов, полагал, что медицинский персонал состоит сплошь из чопорных автоматов, неспособных на проявления каких-либо человеческих чувств.

Глядя на него с насмешливой улыбкой, Фредди пояснила:

– Люди – всегда люди, чем бы они ни занимались. Допустим, в моих представлениях детективы – это герои, которые нажимают на кнопки и возятся с порошком для отпечатков пальцев, а потом за полминуты разгадывают все загадки. А на самом деле вы обычные люди, которые вынуждены беспокоиться, где взять чистую рубашку и как не проглатывать весь свой завтрак за один присест. Вот так же и мы.

Инспектор Кокрилл не мог себе представить, что у Фредерики бывают проблемы с чистыми рубашками или с поеданием завтрака за один присест, но, хмыкнув, решил, что ей видней.

Напустив таким образом завесу тумана относительно того, целовалась ли она с кем-либо еще, кроме своего жениха в сестринском закутке, Фредерика ответила на остальные вопросы с невозмутимым спокойствием. Нет, у Хиггинса не было конкретных претензий. Нет, он рассказывал о себе лишь то, что работает почтальоном – и еще о невероятных вещах, которые люди порой пишут в открытках. Да, она вполне могла поинтересоваться его именем, но как-то об этом не подумала. Ночная сестра делала обход около четырех часов утра, однако к тому времени Хиггинс уже уснул. Она сама после ухода Эстер ни разу не выходила из палаты; санитар пришел за Хиггинсом сразу после обхода дежурного хирурга (Фредерика слегка покраснела при упоминании об Идене) и может подтвердить, что она все время была в палате.

– Так, значит, утром Хиггинса никто не смотрел? Как я понимаю, его жена появилась очень рано…

– Да, сидела с ним, пока старика не отвезли на операцию. Его внесли в список «больных в тяжелом состоянии» или в «угрожающем состоянии», не помню точно.

Инспектор признался, что не понимает разницы. Фредерика терпеливо пояснила:

– И тот и другой список позволяет родственникам больных приходить в любое время, а не только в обычные часы посещений. Но если человека включили в список «в угрожающем состоянии», то им оплачивают дорогу до больницы, а если «в тяжелом» – то нет.

– Как все сложно, – вздохнул инспектор.

Фредерика бросила на Кокрилла подозрительный взгляд, но в его маленьких глазах не было и намека на насмешку.

Он заставил ее подождать еще несколько минут, внимательно перечитывая бумаги, а затем, когда она уже решила, что о ней забыли, вдруг резко спросил:

– Так что вы думаете про это дело?

– Кто – я? – Фредерика на мгновение растерялась. – Вообще-то, думаю, что никакого дела тут нет.

– То есть?

– Я хочу сказать, что Хиггинс умер под воздействием анестезии, вот и все. А Маккой напрасно городит огород.

– А я, выходит, раздуваю из мухи слона? – Кокрилл мрачно усмехнулся. – Вы понимаете, дитя мое, что в случае, если окажется, что «дело» все-таки есть, вас первую обвинят в его смерти?

– Меня? В смерти Хиггинса?..

Инспектор еще раз заглянул в записи.

– За анестезию отвечал капитан Барнс, – медленно произнес он, – но кроме него во всем госпитале было всего шесть человек, которые имели хоть какое-то отношение к Хиггинсу. Майор Мур смотрел его в приемном покое, вы и мисс Сэнсон были в палате, когда его доставили, мисс Вудс волею случая оказалась в центральном холле, где она разговаривала с майором Иденом и сестрой Бейтс, когда больного провозили там на каталке. Вы сами мне сказали, что после этого в палату никто не заходил. Еще несколько человек заглядывали в сестринский закуток, но в темноте койку, на которой лежал Хиггинс, было не видно. Никто не знал, как его зовут. Допустим, для разнообразия, что Маккой говорит правду: между десятью вечера и полуночью кто-то проник в главную операционную, где на следующий день умер Хиггинс… Мисс Сэнсон ушла из палаты примерно в десять минут одиннадцатого, она собиралась идти домой, но нам неизвестно, что она делала в это время. Сестра Бейтс была свободна после того, как вышла из операционной, мисс Вудс говорит, что сидела дома, однако ее слова никто не в состоянии подтвердить. Майор Мун дежурил в приемном покое, но постоянно отлучался. Майор Иден бродил по всему госпиталю, а капитан Барнс хоть и давал анестезию, но, как вы сами знаете, не присутствовал в операционной постоянно. И не будем забывать, что Барнс – анестезиолог… Я не говорю, что все эти люди убили Хиггинса, конечно же, нет. Я только хочу сказать, что это сделал один из названных семерых, включая вас.

– Я ни разу не выходила из палаты в ту ночь, – настойчиво произнесла Фредерика.

– А разве перед уходом мисс Сэнсон вы не отлучались, чтобы поесть? – неожиданно возразил инспектор. – Где вы были в то утро? В то утро, когда оперировали Хиггинса?

– Дома в постели! – возмущенно ответила Фредерика.

Инспектор внимательно посмотрел на нее.

– В самом деле? В постели у себя дома? Любопытно, – заметил он и тут же переспросил: – Разумеется, в одиночестве?

– В полном одиночестве, – ответила Фредерика и, гордо вскинув голову с копной золотых волос, направилась к выходу.

5

Барни тоже собирался на вечеринку и поэтому совсем не обрадовался, когда инспектор Кокрилл попросил его показать аппарат для анестезии.

– А до завтра нельзя подождать?

– Нет, я бы хотел завтра вернуться в Торрингтон. Я бы и сегодня не остался, если бы не авианалет… и, конечно, информация сержанта Маккоя, – торопливо добавил Кокрилл.

В небе еще гудели самолеты, но одно дело слышать разрывы из добротного, крепкого здания, и совсем другое – мчаться по дороге в маленькой машинке, когда кругом грохочут пушки и над головой проносятся фрицы. Кокрилл, не слушая возражений, двинулся в операционную.

– Я вас долго не задержу. Просто покажите мне, что вы делаете.

Огорченный, Барни бросил на инспектора испытующий взгляд.

– Согласитесь, если в смерти пациента было что-то подозрительное, то в первую очередь на ум приходит анестезия, – извиняющимся тоном заметил Кокрилл. – В ваших же интересах дать мне исчерпывающие разъяснения.

Барни провел его к своей тележке и включил большую лампу над операционным столом. Потом уселся на вращающуюся табуретку и, раздвинув колени, придвинул металлическую тележку, покрытую зеленой эмалью, поближе к себе. Сверху на тележке был установлен кронштейн, к которому крепились три стеклянных банки, а сбоку к тележке крепились пять круглых металлических обручей, обхватывавших большие чугунные баллоны с газом и кислородом – два черных, два черных с белым ободком и еще один, в центре, зеленый. Барни постучал по ним ногтем.

– Черные – закись азота, черные с белым – кислород, а зеленый – углекислый газ.

Инспектор стоял, широко расставив ноги, зажав между пальцев незажженную сигарету. На нем по-прежнему был мятый макинтош и поношенная шляпа, которую он сдвинул на затылок. Кокриллу было стыдно, что он не понимает, о чем идет речь, а ведь Барни вырос у него на глазах. Наконец он произнес ворчливо:

– А нельзя объяснить по-человечески?

В ответ Барни улыбнулся, и эта неожиданная улыбка осветила его черты, прогнав тревогу и раздражение.

– Прошу прощения, Коки, нехорошо с моей стороны… Просто хочу поскорее отправиться на вечеринку. – Он попробовал изложить яснее. – Закись азота – это обычный газ, который применяют, например, на приеме у зубного врача. Для длительной анестезии мы используем его вместе с кислородом – вот в этих двух баллонах. Зеленый в середине – это CO_2, углекислый газ, но он не имеет отношения к делу, поскольку в случае Хиггинса мы его не применяли. Он вообще используется довольно редко.

– И поэтому здесь только один баллон, в то время как остальных – по два?

– Совершенно верно. Есть и запасные баллоны закиси азота и кислорода, они уже подключены, и, если возникает необходимость, остается только переключить клапан. Но опять же, к Хиггинсу это все отношения не имеет, поскольку мы использовали свежие баллоны обоих газов, закончиться они не могли.

– А может так быть, что переключатель повернули не в ту сторону?

– Никакой разницы. И в том и в другом баллоне только газ и кислород, а давление регулируется вот здесь. – Барнс бросил взгляд на стеклянную банку на кронштейне. – После того, что случилось, мы все проверили. Оба клапана были в полном порядке.

Коки вертел сигарету в руке. Ему хотелось закурить, но невероятная чистота вокруг внушала ему благоговейный страх. Он принялся раскачиваться взад и вперед, медленно перекатываясь с пяток на носки.

– А эти резиновые трубки?

К баллонам были подсоединены У-образные шланги: черный – к закиси азота, красный – к кислороду и зеленый – к центральному баллону с углекислым газом. Все они шли к одной из висящих на кронштейне стеклянных банок, и на каждом был установлен регулирующий клапан. Две банки были цветные, а первая – прозрачная, наполовину заполненная водой. Из нее торчали три металлические трубки, каждая с рядом маленьких дырочек, как на флейте, нижние концы которых были погружены в воду. Барни повернул кран, и из первой трубки стали выходить пузырьки.

– Это закись азота, – пояснил он и повернул еще один кран.

Из третьей трубки пошли пузырьки.

– Это кислород. Закись азота и кислород смешиваются в пространстве над водой и по металлической трубке поступают к маске, надетой на пациента. А если бы мы использовали углекислый газ, он бы выходил из центральной трубки.

– Значит, использовались только эти два, – подвел итог Кокрилл, указывая на два внешних баллона носком ботинка. – И сейчас булькают только те трубки, которые к ним подсоединены?

– Совершенно верно, – сказал Барни и встал с табуретки. – Садитесь, попробуйте сами.

Кокрилл занял предложенное место, сморщив нос от тяжелого запаха эфира и антисептика, и принялся внимательно изучать стоящую перед ним тележку. С минуту он крутил краны, и пузырьки в стеклянной банке метались как безумные.

– А все эти бутылочки и баночки? Зачем они?

– В основном для экстренных случаев. Адреналин, стрихнин и тому подобное, и еще обычный набор фиксаторов для языка и прочие приспособления. Вот эта короткая толстая красная трубка – воздуховод: когда наркоз начинает действовать и пациент отключается, мы вводим ее в дыхательное горло, чтобы оно не сузилось и не перекрыло доступ воздуха. На ней, как видите, есть металлический загубник, чтобы пациент не сжимал ее зубами.

– Прекрасно, – сухо прокомментировал Кокрилл и обвел взглядом ряды баночек, бутылочек и хирургических инструментов. – А что из этого применялось в случае Хиггинса?

– Когда мы заметили, что его состояние ухудшается, я ввел ему дыхательную трубку – поэтому как раз я и показал ее вам. Потом я сделал ему инъекцию адреналина, а потом еще укол корамина внутримышечно. В самом конце я ввел еще немного внутривенно, но это тоже не помогло.

– И все? Больше ничего не применялось?

– Ничего. Если, конечно, не учитывать укол морфия и атропина за час до операции.

Кокрилл задумался.

– Нет, в настоящий момент меня интересует только то, что произошло здесь, в операционной.

– Тогда все, – ответил Барни, украдкой посмотрев на часы.

Кокрилл заметил его взгляд и про себя усмехнулся, однако вслух ничего не сказал и продолжил расспросы:

– Уколы вы делали сами?

– Я вводил ему адреналин и вторую порцию корамина, внутривенно. Первую порцию, внутримышечно, колола сестра.

– Которая? Мисс Вудс?

– Да, она. – Барнс указал на ряд маленьких стеклянных ампул, вроде тех, что продаются в табачных лавках для заправки зажигалок. – Это корамин. Надо вскрыть ампулу и всосать жидкость через иглу.

– А где адреналин?

– В бутылке.

– Могло в бутылке оказаться что-то не то?

– В принципе могло, но Хиггинс уже умирал, когда я сделал инъекцию.

– Понятно. Выходит, до того, как появились первые признаки ухудшения, не использовалось ничего, кроме газа и кислорода?

– Именно. Сначала я подал чистую закись азота, чтобы он…

– Черный баллон, – кивнул инспектор.

– Совершенно верно. А потом стал добавлять кислород, примерно в равной доле.

– Черный баллон с белым ободком?

– Да, верно, – снова подтвердил Барни, чуть улыбаясь этому наивному усвоению своей лекции.

– Выходит, закись азота и кислород, каждый по своей трубке, поступали вот в эту прозрачную стеклянную банку, подвешенную на кронштейне, пробулькивали через воду, смешивались над поверхностью воды и по вот этой резиновой трубке шли к пациенту.

– В следующий раз вы можете сами давать наркоз, Коки, – засмеялся Барни.

Инспектор неодобрительно повел плечом, осуждая это неуместное проявление легкомыслия.

– А трубки от баллонов… они не могли перепутаться или перекрутиться?

– Исключено. И я, и Мун, и Иден – мы постоянно их проверяем.

Кокрилл долго молчал, слегка раскачиваясь на табуретке.

– Понимаю, вряд ли, и все же… Не могло так случиться, что в баллоне оказался не тот газ? Можно ли выпустить содержимое и заполнить его чем-то еще?

Барни подобная мысль привела в ужас.

– О господи! Конечно же, нет! Баллоны заполняются под большим давлением, поэтому их делают такими прочными.

– А-а… – сказал Кокрилл, продолжая раскачиваться.

– И даже если предположить, что такое возможно… Допустим, вы закачали закись азота в кислородный баллон. Аппарат не будет работать, потому что клапаны на баллоне с кислородом и закисью азота разные. Они не подойдут.

– А как насчет зеленой трубки в середине – углекислого газа?

– Да, там клапаны одного размера, – признал Барни.

– Тогда давайте, чисто теоретически, допустим, что в черном с белым ободком цилиндре для кислорода каким-то образом оказался углекислый газ. Ну, например, производители ошиблись…

– Мой дорогой Коки, такого просто не может быть!

– Я и не утверждаю, что может, – раздраженно возразил Кокрилл. – У вас фантазия есть? Представьте, чисто теоретически, как я сказал, что такое случилось… Что тогда?

– Ну, баллоны с углекислым газом обычно меньше, чем остальные, – заметил Барни, – хотя надо признать, что в нашем случае все баллоны одинакового размера. Думаю, да, если такое случится, баллон подключат, и никто ничего не заметит.

– И пациент умрет?

– Да, пациент вполне может умереть. Если ему вместо закиси азота и кислорода дать закись азота и углекислый газ, он, скорее всего, умрет от недостатка кислорода.

– Причем пузырьки в стеклянной банке будут выглядеть вполне нормально?

– Очевидно. Баллон будет на своем месте, все переходники подойдут, и все трубки будут подсоединены правильно.

Кокрилл снова задумался.

– А можно по запаху понять, какой газ находится в баллоне?

– Нет, эти газы лишены цвета и запаха.

– Вы ведь сказали, что закись азота используют зубные врачи?

– Да, и у него нет запаха.

При воспоминании о визитах к дантисту Кокрилла охватило жаркое липкое оцепенение, и еще полсекунды он старался избавиться от этого запаха, накатывавшего тошнотворными волнами, сильного, густого и резкого…

– Да ладно, ваша закись воняет, как сточная канава! – возмущенно воскликнул он.

– На самом деле нет. Так пахнет резиновая маска, а не веселящий газ.

Кокриллу все еще было трудно в это поверить.

– Можете не сомневаться, – рассмеялся Барни.

– Хорошо, полагаю, вам видней. Остальные газы тоже не пахнут?

– От углекислого газа возникает ощущение покалывания, если вдыхать его в достаточно высокой концентрации, например когда вы нюхаете стакан с газированной водой. Тем не менее собственно запаха нет.

– После смерти Хиггинса вы понюхали баллоны, чтобы убедиться в отсутствии этого эффекта покалывания?

– Зачем? – пожал плечами Барнс. – Мы с вами установили, что в принципе пациента можно убить, заполнив кислородный баллон углекислым газом, однако факты говорят о том, что закачать углекислый газ в цилиндр невозможно чисто физически.

Кокрилл встал и потянулся.

– Имеет ли смысл – поймите, я ни в чем вас не обвиняю, но, если начнется настоящее расследование, вам в первую очередь зададут этот вопрос, – имеет ли смысл принимать меры предосторожности?

– Нет, не имеет, – нетерпеливо ответил Барнс. – Просто понюхав баллон, невозможно понять, какой конкретно газ в нем находится. Чтобы определить присутствие углекислого газа, нужна очень высокая концентрация, нюхать баллон или маску бесполезно. Кроме того, углекислый газ в баллоне с кислородом мог появиться только вследствие ошибки производителей, а это исключено. Опросите всех анестезиологов в Кенте – каждый подтвердит, что никому и в голову не приходило проверять баллоны. С ними все в порядке, не сомневайтесь.

– А для последующих операций эти баллоны использовались?

– Думаю, да, хотя точно не знаю. Персонал операционной следит за тем, чтобы в баллонах на тележке было достаточно газа. Мы истратили на Хиггинса чуть-чуть закиси азота и совсем немного кислорода; полагаю, оба баллона были практически полными и их продолжали использовать дальше.

– Вы так реагируете, словно я обвиняю вас в пренебрежении своими обязанностями, – пробурчал Кокрилл.

– Вы придиретесь к каждой мелочи.

– Просто я смотрю на это с дилетантской точки зрения, – ответил Кокрилл с несвойственным ему смирением.

Про себя Барни посылал проклятия всем дилетантам, а особенно Хиггинсу, из-за смерти которого ему приходится терпеть такие нелепые расспросы, и Кокриллу, который явился в госпиталь для того… для того, чтобы подвергнуть его унижению!

– Что-нибудь еще? – Барни постарался улыбнуться и выглядеть хоть немного дружелюбнее. Вечеринка уже была в полном разгаре.

– Нет, думаю, все. Только покажите мне на обратном пути, где хранятся пустые баллоны.

Барни распахнул дверцы большого шкафа.

– Большая часть хранится внизу, на складе; здесь мы обычно держим небольшой запас на текущие нужды.

Несколько баллонов стояли вдоль стены, на подставке, и примерно полдюжины валялось на полу.

– Эти мы отошлем на заправку, – пояснил Барнс, постучав по одному из них носком ботинка.

Двустворчатые двери захлопнулись за их спинами.

– Если вам, мой дорогой, это было неприятно, можете представить, каково пришлось мне, – заметил Кокрилл, доставая бумагу и табак. Свернув сигарету, он похлопал себя по карманам в поисках спичек. Огонек осветил полутемный вестибюль, и инспектор глубоко затянулся первой почти за час сигаретой.

Глава V

1

Начальник госпиталя справедливо полагал, что выяснение причин смерти пациента на операционном столе – рутинная процедура и вовсе не повод, чтобы отменить свой семидневный отпуск. В тот же вечер, как он уехал, в столовой устроили вечеринку. В большом, довольно обшарпанном зале, который все звали «Дамской комнатой», навели чистоту и протерли пыль, а столы украсили пестрой коллекцией булочек и бутербродов. Как обычно, возникли сомнения, приглашать ли добровольцев; как обычно же, решили: мероприятие не официальное, можно приглашать. Бурно порадовались, что младший капрал бросил свою работу и занялся наконец серьезным делом – починкой радиолы. Медсестры постарше удалились в смежную комнату, где живо обсуждали, стоит ли закрывать глаза на все эти безобразия или по приезда начальника госпиталя ему доложить. В конце концов пришли к заключению, что мальчишки есть мальчишки, особого вреда не будет. Поскольку «мальчишки», включая шестидесятилетнего майора Муна, были дипломированными врачами, такой вывод выглядел вполне разумно. Офицерские жены, явившиеся в полном составе, поглядывали на медсестер немного высокомерно; им платили той же монетой. Большинство жен были очень молоды и очень серьезно относились к воинским званиям супругов, в то время как медсестры и сами обладали офицерскими чинами и к тому же находились на собственной территории. Молодые офицеры приглашали служивших в госпитале девушек-добровольцев. Поскольку у Фредерики было ночное дежурство, Барнс пригласил Эстер. Джарвис Иден, обращавшийся для подобных мероприятий к услугам сестры Бейтс, уже не мог изменить традиции, а майор Мун, каждый раз приглашавший новую даму, чтобы никто не обижался, на этот раз пришел с сестрой Вудс – своей верной помощницей в операционной. Вуди, следуя плану, воспользовалась отсутствием Фредерики, чтобы поближе подобраться к майору Идену. Она сидела на подлокотнике кресла и как бы невзначай проводила рукой по обтянутой шелковым чулком стройной ножке. Наконец Джарвис не выдержал:

– Пожалуйста, перестань! Ты сводишь меня с ума!

Она обернулась, так что ему стала видна вся изящная линия от лодыжки до бедра.

– Кто? Я? А что такое?

«Боже, помоги мне, – подумал Джарвис. – Я пропал!»

– Может, выйдем немного подышать? – предложил он.

Светомаскировочные шторы были плотно задернуты, в лишенном вентиляции помещении становилось все жарче, воздух наполнился запахом пива. По-прежнему доносился гром орудий, но налет понемногу стихал. Жены, большинство которых приехали издалека, оставив детей на прислугу, пользовались редкой возможностью пофлиртовать с собственными мужьями. Сестры и девушки-добровольцы вертелись вокруг офицеров, смеялись и болтали. Веселье было в полном разгаре.

Мэрион Бейтс, стоя в одиночестве рядом с фортепьяно, налила себе большую порцию джина. Появившийся в зале Барнс извинился перед Эстер, которая пришла раньше и теперь сидела с майором Муном, и направился к камину.

– Привет, сестренка, – поздоровался он с Бейтс. – Почему не танцуешь?

– Потому что я пью, – мрачно ответила она.

Он взял стакан у нее из рук и поставил его на крышку фортепьяно.

– Я посторожу, пойдем потанцуем.

Какое-то время они кружились молча, но скоро Мэрион, которая была вне себя от боли и ревности, не смогла больше сдерживаться.

– Почему он не возвращается?

– Я бы его отпустил, – рассудительно ответил Барни.

Она немного отстранилась и, не прерывая танца, внимательно посмотрела ему в лицо.

– Откуда ты знаешь, о ком я?

Барни чуть насмешливо улыбнулся:

– Догадаться нетрудно. Больше из зала никто не выходил. Я видел, как они прогуливаются по саду с Вуди, когда шел сюда.

– Ненавижу его, – с надрывом сказала Мэрион.

– Удивительно, как близки любовь и ненависть, – спокойно ответил Барни. – Это похоже на круг – не знаешь, где кончается любовь и где начинается ненависть.

– Джарвис прекрасно знает, где кончается любовь, – сердито возразила Мэрион. И неожиданно добавила: – Где начинается ненависть, он тоже знает. Она начинается с тебя!

Барнс посерьезнел.

– Глупости, с какой стати Джарвису меня ненавидеть?

– Люди ненавидят тех, кому они делают гадости. Чтобы обезопасить себя от мук совести. А Джарвис Иден постоянно делает тебе гадости. Не притворяйся, что ты не в курсе.

– Не обращай внимания, – сказал он. – Давай оставим эту тему.

– Ты просто дурак, – процедила Мэрион, не отводя глаз от дверей. – Думаешь, все это пустяки, небольшое увлечение? Так вот, ты ошибаешься! Вчера я видела, как он целовался с Фредерикой в закутке для персонала! Более того, я видела его лицо! У него никогда не было такого выражения после поцелуев со мной. Думаю, на этот раз он влюбился по-настоящему, ты и глазом моргнуть не успеешь, как он сделает ей предложение. Ты уверен, что она предпочтет остаться с тобой?

– Думаю, да, – мрачно ответил Барнс, хотя его сердце сжало холодом. – Кроме всего прочего, Иден женат.

– Женат он, как же! – презрительно отозвалась Бейтс. – Старый трюк! Я тоже раньше в это верила. Каждый мужчина, который хочет завести с тобой интрижку, говорит, что женат, не живет с женой уже много лет, но она не дает ему развода, и поэтому ему нечего предложить тебе, кроме любви, детка… Не рассказывайте мне сказки!

Барнсу стало ее жаль. Ей не шли горечь и цинизм.

– Бедняжка, – сказал он, глядя на глупенькое личико и несчастные глаза.

– Ничего подобного, – возразила Мэрион. – Он богат и популярен, у него шикарная практика на Харли-стрит.

– Я, конечно, не знаменит, – согласился Барни, – но у меня тоже недурная практика и хороший старый дом… Что еще нужно девушке? – И добавил с улыбкой: – Да и к чему весь этот разговор? Он сейчас с Вуди, а не с Фредерикой.

Музыка кончилась. Барнс передал Мэрион стакан с джином, налил себе другой, и они закурили. Она стояла молча, затравленно глядя на дверь; волнистые светлые волосы выбивались из-под белой косынки, на лице застыло выражение отчаяния. Часы начали отбивать одиннадцать, и Мэрион, похоже, дала себе зарок: если к последнему удару он не вернется, она сделает то, что задумала.

– Говорят, в прошлом году ты своей анестезией угробил какую-то девушку?

Барни выпрямился и немного побледнел.

– Да, у меня был случай, когда девушка умерла во время операции. Не думал, что здесь об этом кому-то известно.

– Ему известно, – сказала Мэрион.

Иден обмолвился об этом в операционной и тут же зажал себе рукой рот, явно пожалев, что сболтнул лишнее.

– Откуда он узнал?

– Ему Хиггинс сказал, – пояснила она. – Ты пришел послушать его перед операцией. Иден осматривал старика после тебя, и тот спросил его, не работал ли ты раньше здесь, в городе, на что он ответил, что да. Тогда Хиггинс ему рассказал, что перед войной ты убил дочку его приятеля. Мол, про это все уже забыли, но теперь, когда он узнал, что ты в Геронс-парке, они напишут в Военное ведомство. Они выгонят тебя из Геронсфорда и вообще из армии.

– Это была смерть от естественных причин, – сухо отозвался Барни. – Каждый анестезиолог рано или поздно сталкивается с подобными случаями. Смерть наступила в результате операции, а не анестезии. Расследование доказало, что ни я, ни хирург не были виновны в ее смерти. Мне это ничем не грозит.

– Джарвис, похоже, так не думает, – сказала Бейтс. – Я знаю, потому что я ждала его в коридоре и слышала, как он очень долго разговаривал с этим человеком.

– Обо мне? – недоверчиво переспросил Барни.

– Ну конечно, о тебе, о ком же еще? Разумеется, он был осторожен и обошелся только намеками, но если бы Хиггинс вернулся в Геронсфорд и рассказал бы, что другие доктора тоже считают ту смерть результатом твоей ошибки, думаешь, ты сохранил бы свою практику?

– Зачем это Идену? – возразил Барни, рассудок которого противился мыслям о вероломстве.

– Тогда ты не сможешь предложить своей Фредерике всего того, что нужно девушке, – сказала сестра Бейтс и залпом осушила стакан.

2

Эстер сидела с майором Муном на диване в уголке зала. Она жалела, что выпила. Алкоголь всегда вызывал у нее подавленность и одновременно делал излишне разговорчивой. Она сама не заметила, как начала рассказывать Муну долгую печальную историю смерти матери:

– Прошу прощения, похоже, я выбрала не слишком подходящую тему для вечеринки.

– Не переживай, моя дорогая, – отозвался майор, – иногда нам просто необходимо поговорить с кем-нибудь о своих несчастьях. Странно, правда? Как часто хочется довериться незнакомым людям… Нет, не то чтобы мы с тобой совсем незнакомы, но мы не можем так открыто говорить даже с самыми близкими друзьями.

– У них своих забот хватает, – мрачно заметила Эстер. – У Фредди нет дома, некуда возвращаться после войны, ее отец женился на какой-то ужасной вульгарной женщине… Конечно, она теперь помолвлена, но… Даже не знаю…

– Неужели у них разладилось? – встревоженно спросил майор Мун, переведя глаза на Барни, который танцевал с сестрой Бейтс, серьезно что-то обсуждая.

– Да вроде нет, – торопливо ответила Эстер и, поскольку она боялась сболтнуть лишнее про Фредерику, чтобы перевести разговор на другую тему, принялась рассказывать такие подробности из жизни Вудс, которые она никогда бы не выдала при других обстоятельствах. – У Вуди был младший брат, которого она ужасно любила, просто ужасно, не так, как обычно относятся друг к другу братья и сестры. Когда началась война, брат был за границей, на континенте, и с тех самых пор она не получала от него никаких вестей… Инспектор Кокрилл задавал ей много вопросов относительно инъекции корамина, которую она сделала Хиггинсу в операционной. Наверное, он считает, что она могла сделать какую-то ошибку. Как вы думаете, это возможно?

– Совершенно невозможно, – уверенно заявил Мун. – Корамин упакован в ампулы, а никаких других ампул на тележке не было. Кроме того, этот человек уже умирал, если еще не умер, мы просто прибегли к последнему средству.

– Да, конечно! – с явным облегчением воскликнула Эстер.

– Наш Коки просто очень серьезно подходит к делу, – сказал майор Мун, глядя на носки своих туфель. – За сегодняшний день он ухитрился проверить тут все шкафы с ядами и вообще ведет себя так, словно подозревает преднамеренное убийство. Но рано или поздно он убедится, что смерть наступила от естественных причин, и тогда примет меры, чтобы пресечь все сплетни и разговоры и чтобы эта история не отбрасывала тень на бедного Барни… Бог мой! Уже почти одиннадцать, а у меня сегодня дежурство. Пора идти. – Кругленький и розовощекий, Мун потрусил из зала, на ходу бормоча себе под нос: – Ничего страшного, если бы я был нужен, за мной бы послали…

В палатах стояла тишина. Майор Мун решил, что дежурство еще немного подождет: ему хотелось поговорить наедине с Фредерикой. Оброненный Эстер намек на то, что между Барни и его возлюбленной возможен разлад, поверг Муна в панику. Обойдя больных, он зашел в закуток и пристроился у камина, протянув ноги к огню.

– Не нальете ли вы мне чашечку чаю, сестра Линдси? Специально ушел с вечеринки, чтобы заскочить к вам.

– Ко мне и еще к двум сотням пациентов, – с улыбкой ответила Фредерика.

– Разумеется, обход нельзя отменить, не могу же я все бросить и прямиком направиться в палату сестры Линли. Со стороны это будет выглядеть некрасиво.

Несмотря на все ухищрения, разговорить Фредерику не удавалось. Она аккуратно разливала чай, спокойная и немного настороженная, и ее приветливая манера не предполагала откровенности. Майор долго крутился вокруг да около, прежде чем решил заговорить о ней самой:

– У вас прекрасный жених, Фредерика. Что до меня, я никогда не встречал человека, которого любил бы и уважал так, как Барни.

– Да, я знаю, – ответила она серьезно.

– Такие, как он, влюбляются лишь раз в жизни, – пробормотал Мун, уставившись в огонь. – Конечно, у него бывали увлечения, он уже не мальчик, но в его жизни всегда будет только одна женщина, и эта женщина – вы, дитя мое. Вам повезло, и хотя вы, безусловно, милы и красивы, все же это большая удача для вас – любовь такого человека, как Барнс.

– Я знаю, – повторила Фредерика.

– Не бросайте его, – сказал майор Мун, почти умоляюще глядя на нее выцветшими голубыми глазками. – Будет ужасно, если Барни потеряет веру в людей. Боюсь, я этого не переживу. Ну да ладно… – Он ласково улыбнулся. – Не знаю, почему я завел этот разговор. Уверен, вы никогда не причините ему такой боли.

– Конечно же, нет, майор Мун, – вежливо ответила Фредерика.

Надеясь вызвать ее на откровенность, он решил сам открыться ей:

– Счастливая семейная жизнь – самая важная вещь на свете, поверьте. Я и моя жена… Наш брак не был идеальным, но когда у нас родился сын, это нас очень сблизило. Какое-то недолгое время я действительно был по-настоящему счастлив. По-моему, счастливые люди – добры и великодушны. А вы как считаете?

– Я и не знала, что вы были женаты, майор, – ответила Фредерика, избегая высказывать свое мнение.

– С тех пор все изменилось. Мой сын погиб в результате несчастного случая. Он был для нас всем, мы души в нем не чаяли. Я твердил жене, что надо воспитать его настоящим мужчиной, и мы купили ему велосипед. Довольно скоро он стал кататься на нем по проселочным дорогам. Его сбил мужчина на большом велосипеде. Я в то время стоял на вершине холма и видел, как это случилось. Мужчина выехал из-за поворота слишком быстро и врезался в нашего малыша так, что тот отлетел в придорожную канаву. Мужчина остановился, посмотрел на ребенка, а потом вскочил на велосипед и скрылся из виду. Когда я добежал, мой мальчик был уже мертв. Моя жена… После этого она не хотела жить. Она считала, что в смерти нашего сына виноват и я. И вскоре умерла…

– А этот человек?

– Я знал, кто он, но ничего не мог поделать, у меня не было доказательств. И все-таки я знал. Знал. Я не мог разглядеть его лица, зато я видел цвет его велосипеда, когда он стоял и смотрел на то, что натворил, прежде чем снова вскочить на велосипед и помчаться прочь, оставив моего сына умирать на обочине, как собаку… – Румянец сошел с пухлых щек Муна, голубые глаза заполнились слезами, и он глухо произнес: – Простите, дитя мое, зря я. Это давняя история…

Фредерика не умела проявлять свои чувства. Ей хотелось обнять старика, вытереть слезы, стекавшие по дрожащим щекам, но она не могла двинуться с места. Она сидела, вежливая, внимательная, и после минутной заминки спросила звонким девичьим голоском:

– А какого цвета был велосипед?

Мун поднялся и, спотыкаясь, двинулся прочь из комнаты.

3

Мэрион Бейтс ушла с вечеринки одна. Иден и Вуди вернулись в «Дамскую комнату» уже ближе к концу, и оба выглядели слегка виноватыми. Иден изо всех сил старался задобрить свою даму, но теперь сестра Бейтс точно знала, что надеяться ей не на что. И дело не в том, что Джарвис любил Фредди; просто он больше не любил ее, Мэрион: он готов быть с кем угодно, даже со старой уродиной Вудс, только не с ней.

Джин распалил ревность Мэрион, и искренняя горечь разочарования утонула в злобе и зависти. Иден, которому было немного совестно за продолжительное отсутствие, сказал примирительно:

– Успокойся, я провожу тебя домой.

– О, я понимаю, хочешь от меня отделаться!.. – с вызовом откликнулась Бейтс. – Можешь не беспокоиться – я ухожу. И спасибо за предложение, я предпочитаю пройтись одна, без тебя!

– Хорошо, как угодно, – ответил Иден, понимая, что любой спор грозит разрастись в скандал. – Просто ты говорила, что боишься темноты.

– Конечно, боюсь, – заявила Мэрион, которая часто использовала этот повод, чтобы выгадать лишних десять минут наедине с возлюбленным, – но я лучше пойду в кромешной тьме, чем вместе с тобой…

– Я бы умерла от страха, ведь где-то в этом госпитале прячется убийца! – сказала одна из офицерских жен, которая ни на минуту не верила в существование убийцы.

Сестра Бейтс посмотрела на нее с пьяной насмешкой:

– О, об этом я как раз не беспокоюсь. Я знаю, кто убийца!

«Вот тебе раз! – подумала офицерская жена. – И что же теперь делать?» Вслух она сказала, что в таком случае сестре Бейтс следует немедленно обратиться в полицию и все рассказать.

– Вы не верите, что это было убийство? – с вызовом спросила Мэрион. – И зря! Хиггинса убили, я точно знаю!

– Не говори глупостей, – скривился Джарвис. – Никто его не убивал. У старика реакция на анестезию, вот и все. Иди домой, будь умницей.

– А что тогда здесь делает инспектор полиции? – возразила Мэрион.

– Он приехал, чтобы разобраться в случившемся, чтобы потом не было всяких дурацких разговоров вроде этого, – хладнокровно заметила Вуди.

Такое оскорбление показалось подвыпившей сестре Бейтс невыносимым.

– Позвольте напомнить вам, Вудс, что вы разговариваете с офицером, будучи при этом всего лишь рядовой.

Вудс ошеломленно воззрилась на нее.

– Прошу прощения, сестра, честно говоря… – Она не нашлась что сказать и замолчала. Жена офицера и ее спутница поспешили незаметно удалиться.

– Вот что бывает, если устраивать совместные вечеринки для медицинского персонала и добровольцев, – сердито сказала Бейтс.

– Согласен, в следующий раз медсестер звать не будем, – сказал Джарвис.

Это было уже чересчур. Мэрион резко к нему повернулась, ее лицо перекосил гнев.

– Ты об этом пожалеешь, Джарвис! Еще как пожалеешь! Ты до конца жизни будешь помнить… – Она всхлипывала от гнева и оскорбленного достоинства.

Иден протянул ей руку:

– Прости, мне не следовало так говорить. Ты устала. Мы все устали и издерганы… Пойдем, дорогая, я провожу тебя до дома.

Но она оттолкнула его руку и вне себя от ярости воскликнула:

– Думаете, у меня нет доказательств? Есть! Я спрятала их в операционной, на тот случай, если… если они мне понадобятся. Я пойду к инспектору. Завтра же утром я отнесу ему это и расскажу… Он мне поверит, не сомневайтесь!

Иден, чувствуя вину, предпринял еще одну попытку примирения:

– Очень хорошо, милая… Ты пойдешь к нему утром, расскажешь все, что знаешь, и предъявишь доказательства. А сейчас время уже за полночь, и нам всем пора спать. Пойдем, я провожу тебя…

Мэрион вырвалась из его рук, выбежала из зала и помчалась дальше через дорогу, в сторону больницы. Столовая располагалась в дальнем конце парка. «Я пойду по дороге, – решила она, – а потом зайду в больницу, заберу доказательства и спрячу у себя в комнате. Так будет безопасней». В небе разорвался снаряд, издалека донеслись залпы орудий. Мэрион почти что жалела, что нет вспышек: было ужасно темно, и во всем здании не горело ни одного окна.

Кто-то шел за ней. Кто-то перебегал от дерева к дереву вдоль тянувшейся по склону холма дубовой аллее и замирал неподвижно, припав к очередному стволу. Кто-то на нее смотрел. Мэрион испуганно посветила фонариком: она боялась, что знает, кто там, и боялась удостовериться, что ее догадка верна. Она замерла и крикнула:

– Кто там?

Ее голос прозвучал надтреснуто и тихо, дыхание перехватило, сердце бешено колотилось в груди.

Она рванулась вперед, и сразу же позади возникло какое-то движение, промелькнуло что-то белое, почти неслышно зашуршала трава и хрустнули тоненькие веточки. В панике Мэрион прижалась к огромному спасительному стволу и, замирая от страха, снова крикнула: «Кто здесь? Кто здесь?» Казалось, темнота вокруг затаила дыхание, ожидая ответа. Густая мрачная тишина была пропитана страхом.

Однако как только Мэрион попробовала покинуть свое укрытие, пугающий шелест послышался снова. «Надо бежать, нельзя просто стоять и ждать тут всю ночь». Придерживая плащ, она понеслась между двумя рядами деревьев, а невидимый преследователь мчался за ней, держась в тени. Вот-вот он выскочит из мрака и схватит ее. Во рту пересохло, сердце было готово вырваться из груди. Мэрион не знала, бежит ли она от врага или прямо на него; когда она на мгновение остановилась, все было тихо, и она побежала снова, вслепую, высокие каблуки подворачивались на камнях, фонарик выпал из дрожащих пальцев и погас, а впереди из непроглядной тьмы выступило что-то огромное и страшное и наконец схватило ее…

Мэрион оказалась в руках майора Муна и, ослабев от облегчения, рухнула ему на грудь.

– О господи, дитя мое! – воскликнул Мун, крепко обхватив девушку руками и успокаивающе похлопывая ее по плечу. – В чем дело? Что случилось? Вы испугались темноты? Поверить не могу, что вы неслись по дороге, как испуганный ребенок.

– За мной гнались! – воскликнула Мэрион. – Кто-то крался за мной следом! Не надо было мне говорить, что я знаю, кто убийца.

– Убийца? – повторил майор Мун.

– Да, да, я знаю. Я видела кое-что, только не сразу сообразила, что это значит… А потом я стала думать, хотела спросить ее… – Мэрион понемногу приходила в себя. – Когда я узнала, что кто-то заходил в операционную той ночью, я стала понимать, что произошло. Я ничего не хотела говорить, но после сегодняшнего вечера… Почему он должен достаться ей? Почему он должен достаться кому-то другому, а не мне?.. В таком случае мне на все наплевать, я пойду к инспектору. Думаю, я просто обязана это сделать, мой долг – рассказать ему все.

Она схватила пожилого врача за руку, что-то невнятно бормоча и оглядываясь через плечо в безмолвную тьму. Майор Мун почувствовал в ее дыхании запах алкоголя.

– Хорошо, хорошо, успокойтесь, – сказал он примирительно. – Ложитесь в постель и выспитесь хорошенько. А завтра, если не передумаете, пойдете к Коки и поговорите с ним. Вам не о чем беспокоиться, все давно спят, кроме военной полиции и фрицев в небе над нами… Но мы ведь не позволим им нас расстраивать? Наверное, вы заметили сержанта Эдвардса, обходящего парк, или капрала Бивэна, или еще кого-нибудь… Я провожу вас до столовой.

– Нет, нет, – горячо возразила Мэрион, – мне нужно в госпиталь!

– Ну, хорошо, я провожу вас. Но вы ведь не собираетесь оставаться там на ночь?

– Нет, только, может, выпью чашечку чаю с дежурной медсестрой. Не надо меня провожать.

– Ладно, я доведу вас до входа.

Ходячие больные из палат на первом и втором этажах спали на носилках в длинном коридоре, в относительной безопасности от бомбежек. Сестра Бейтс рассталась с майором Муном у двери и решительно направилась по коридору к лестнице, ведущей в центральный холл. Под грубыми армейскими одеялами беспокойно ворочались пациенты, раскинув руки на пыльном полу. То тут, то там мелькала пара открытых глаз без всякого намека на сон, то тут, то там попадались лица, окрашенные в ярко-зеленый или лиловый цвет (врачи испытывали на них новые методики), один раз Мэрион едва не столкнулась с одетой во что-то синее фигурой – на замотанном бинтами лице темнели провалы глаз. Вновь охваченная паникой, она с трудом пробиралась между носилок, стараясь не наступать на руки и ноги, пугаясь от шепота больных, бормотавших во сне имена своих жен или возлюбленных. Освещенная тусклым светом лестница казалась бесконечной. Шагая через две ступеньки, Мэрион наконец-то добралась до теплого, ярко освещенного приемного покоя, где сержант Маккой дремал над газетой.

И сняла с крючка ключ от главной операционной.

– Я ненадолго, сержант, мне только нужно кое-что забрать.

Дежурный сержант ни на мгновение не усомнился в праве операционной сестры зайти на свое рабочее место пусть даже среди ночи.

– Как вам угодно, – ответил он, чуть-чуть приподнявшись со стула, чтобы засвидетельствовать почтение офицеру. – Смотрите, чтоб вас там не убили, – пошутил он и вернулся к «Кентскому вестнику».

Сестра Бейтс распахнула двустворчатые двери раздевалки перед операционной, на ощупь включила свет и открыла внутреннюю дверь. После пугающей темноты яркий свет центральной лампы принес ощущение покоя и безопасности. Мэрион направилась прямиком к шкафу с ядовитыми веществами, открыла его, достала с дальней полки спрятанную там улику и сунула в карман передника. Затем тихо и осторожно закрыла дверцы и повернулась к такому знакомому и ободряющему свету яркой хирургической лампы.

В дверях операционной стояла фигура, одетая в зеленую хирургическую форму, лицо скрывала маска. В затянутой в перчатку руке зловеще блеснула сталь.

4

Сержант Маккой продолжал лениво перелистывать страницы «Кентского вестника». «Смерть в Геронсфорде» – гласил заголовок. В заметке было написано, что Джозеф Хиггинс отдал свою жизнь за победу во время последнего авианалета. Сержант покачал головой, поскольку был человеком сентиментальным, и перешел к разделу некрологов.

Из-за двери тихонько выглянула сестра Вудс.

– Привет, Маккой, я думала, ты уже спишь. Мне нужен ключ от операционной на пару секунд.

С беспечным видом она подошла к стойке и удивленно воскликнула:

– А его здесь нет!

– Сестра Бейтс взяла минут двадцать назад, – сказал Маккой, неохотно отрываясь от славословий, которые неутешная вдова пела своему покойному мужу.

Вудс немного помялась:

– Ладно, пустяки, не говори никому, что я просила.

Она вышла, но через минуту вернулась и сказала встревоженно:

– В операционной нет света, сержант. Непонятно, зачем тогда ей ключ.

– Сестра Бейтс должна была принести его обратно, – сердито покачал головой Маккой. – Какое она имеет право запирать операционную и оставлять ключ себе! Мало того шума, который поднялся в прошлый раз! Лучше бы мне было помалкивать – старший сержант вызвал меня на ковер и устроил выволочку, как будто я должен смотреть за всем, что тут творится, кто берет ключ и все такое, а я и так с ног сбился, сто раз за ночь бегая по всяким поручениям. Ну почему люди думают только о себе! А теперь придется идти и смотреть, что она там сделала с ключом, небось оставила все двери нараспашку…

Продолжая ворчать, Маккой встал и двинулся в сторону коридора. Когда он включил в прихожей свет, в операционной по-прежнему было тихо. Ключ торчал в двери. Сержант ругнулся и, повернув ключ в замке, вынул его из двери.

– Ушла и все бросила! Завтра подам рапорт, вот увидите. Как будто мне своих забот мало!

– Может, она не закончила, – неуверенно произнесла Вудс. – Или еще планирует вернуться. Нельзя же просто так запереть дверь и уйти. А вдруг она там?

– Сидит в темноте? – насмешливо спросил Маккой.

Вудс вполне могла допустить, что сестра Бейтс сидит в темноте. Она могла под тем или иным предлогом заманить в операционную Джарвиса и теперь там с ним обниматься. Вудс ухмыльнулась про себя, представив, что сладкую парочку запрут на всю ночь, а на следующее утро им придется как-то объяснять случившееся. И все же вслух она сказала:

– Думаю, надо заглянуть внутрь, сержант, и убедиться, что там никого нет.

– А если там кто-то есть, то почему не откликается?

Однако он открыл дверь, зажег свет и засунул голову в дверь.

– Да нет, вроде никого…

Слова замерли у него на губах. На операционном столе неподвижно лежала Мэрион Бейтс в хирургическом костюме, маске и перчатках. Лежала очень тихо. Белая куртка была порвана на груди, и края разреза были мокрыми от крови, а из груди торчала тонкая рукоять хирургического ножа, глубоко вонзившегося в ее глупенькое сердце.

Глава VI

1

Поднятый среди ночи Кокрилл торопливо натянул брюки и рубашку, накинул поверх свой макинтош и, отдав самые необходимые распоряжения, поспешил в операционную. Полчаса спустя шестеро замерзших, потрясенных и растерянных человек томились у дверей кабинета инспектора, ожидая его возвращения. Эстер сидела бледная, с темными кругами под глазами. Вуди выглядела на десять лет старше, у Барни в глазах застыла тревога, а Иден уставился в пол невидящим взглядом. У майора Муна дрожали руки, когда подносил сигарету к губам, и только Фредерика, как обычно, выглядела спокойной и невозмутимой. Ее золотые волосы лежали волосок к волоску под накрахмаленной белой косынкой. Но когда она своим безмятежным голоском в сотый раз пожаловалась, что детектива долго нет, а ей давно пора вернуться в палату, все почувствовали, что это перебор.

– Да ладно, Фредди, перестань! Если тебя еще какое-то время не будет, стены больницы не рухнут!

– Понимаешь, Вуди, я там оставила капельницу с физраствором, – жалобно отозвалась Фредерика, – а санитары такие криворукие…

Барнс молча протянул ей руку; она ухватилась за нее и села с ним рядом. Он почувствовал, что девушку колотит дрожь.

«Только я один ее знаю, – подумал он. – Только я могу понять, что спрятано за внешним спокойствием».

– Не угостишь сигареткой, Джарвис? – попросила Вудс.

Иден поднял голову. На его лице отпечаталась смесь раскаяния и волнения. Вынув сигарету, он передал ее Вудс, практически не сознавая, что делает. Вуди стало его жалко.

– Не переживай так, Джарвис. Ты не виноват.

– А если это было самоубийство?

– Дорогой мой, никакое это не самоубийство. Самоубийцы не переодеваются в хирургическую форму и не укладываются на стол.

– Как знать, – заметил Барнс. – Иногда они делают очень странные вещи.

– Они не колют себя дважды, – сказала Вудс.

– Дважды? – переспросил майор Мун, пристально глядя на нее.

– Ее ударили дважды. Я знала, что она мертва, но надо же было убедиться? Ну, я и посмотрела… На ее одежде большой разрез, в который видно два отверстия от ударов, а значит, сама она никак не могла это сделать.

– Но если она не сама, то… Ты хочешь сказать, Вуди, что ее убили?

– А ты как думаешь, Фредди? – нетерпеливо переспросила Вудс.

– Но Вуди… Барни… Что значит «убили»? Мы в госпитале! Это невозможно!

– Ты говоришь так, словно впервые слышишь это слово. А что, по-твоему, расследует инспектор полиции?

– Выходит, Хиггинса тоже убили?!

– Фредди, дорогая, давай не будем без конца повторять одно и то же, – попросила Эстер из своего угла.

– Мне только интересно, какое отношение все это имеет к нам? – сказал Барнс. – Почему Кокрилл вызвал нас среди ночи? В смысле, почему именно нас шестерых? Почему не Перкинса, не Джонса… не знаю… сестру-хозяйку, в конце концов?

– В том-то и дело, – заметила Фредерика. – Если это действительно убийство, то убийца – один из нас.

Майор Мун помедлил, закуривая третью сигарету.

– Глупости. Дитя мое, вы не понимаете, о чем говорите.

– По крайней мере, если сестра Бейтс была убита, а я, честно говоря, не могу… Ладно, хорошо. Вуди говорит, что ее убили. Допустим. Но тогда Хиггинс тоже убит. А инспектор сказал мне, что если Хиггинса убили, то убийца – один из нас шестерых.

– С чего он это взял? – удивился Иден.

– Больше некому. Никто, кроме нас, не знал, что Хиггинс в госпитале.

– Ну, если это единственный аргумент, то меня можно вычеркнуть, – радостно объявила Вудс. – Я ничего о нем не знала до самого утра.

– Но ты его видела, Вуди. Ты разговаривала с сестрой Бейтс и Джарвисом, когда старика везли на носилках в палату.

– Боже мой, я видела что-то вроде кучи грязных одеял, а потом Эстер сказала мне, что у вас пациент с переломом бедра.

– Моя дорогая, это ты так говоришь, но ты могла его видеть, так же как Джарвис и Бейтс. Дело в том, что, кроме меня, Эстер, майора Муна, который принимал раненого в приемном покое, никто физически не мог его видеть.

– Ну и меня, – сказал Барнс. – Я вообще-то его не видел, но, наверное, мог бы, поскольку заходил в закуток и разговаривал с тобой.

– Нет, милый, ты не мог, потому что свет из закутка не падает на угловую кровать и ее оттуда не видно. Я это знаю, потому что, когда я хотела посмотреть, как там Хиггинс, мне приходилось светить фонариком. Именно поэтому его не видела старшая сестра, хотя она несколько раз заходила, и санитары, и все остальные.

– А кто-нибудь еще заходил?

– Да, но Хиггинс был за ширмой, и никто из них к нему не приближался. Даже санитары его не видели, потому что в палату его прикатили работники «скорой помощи».

– И никто не знал его имени, – еле слышно произнесла Эстер.

Все замолчали, потрясенные столь странным стечением обстоятельств.

– Один из нас… В любом случае, – заметила она, – ты, Барни, вне подозрений, милый.

– Вообще-то инспектор Кокрилл сказал, что он не исключает Барни, потому что тот давал Хиггинсу анестезию и легко мог убить его, причем так, что никто ничего не заподозрит, и без всякой предварительной подготовки.

– Что значит без подготовки?

– У того, кто знал о Хиггинсе, было время каким-то образом подготовить убийство, я имею в виду, это нельзя сделать вот так сразу…

– Не понимаю почему, – сказал Барнс.

– Каким образом, милый? Даже если предположить, что ему вкололи что-то не то и препарат подействовал во время операции, все равно это требует некой подготовки, надо знать обо всем заранее. И получается, что только мы шестеро общались с Хиггинсом до операции. Да, ему делали рентгеновский снимок, и санитары помогали Эстер перекладывать старика на каталку, но у них не было времени подготовиться после того, как они впервые его увидели.

– Получается замкнутый круг, Фредерика, – с кривой улыбкой произнес Джарвис.

– Я только передаю вам слова инспектора.

Эстер, сидевшая в глубокой задумчивости, вдруг подняла голову:

– Хиггинс лежал в комнате для анестезии один, пока мы занимались язвой двенадцатиперстной кишки. А вдруг кто-нибудь?..

Вудс грустно заметила:

– Нет, дорогая, не может быть. Я закрыла дверь на задвижку, чтобы никто не зашел во время операции.

– Да и ерунда все эти разговоры насчет укола, – веско произнес Джарвис.

– Особенно с учетом того, что сказал Маккой насчет фигуры в маске, проникшей ночью в операционную…

– Это было до полуночи, а до тех пор только майор Мун и мы трое – Эстер, Вуди и я – знали о том, что привезли Хиггинса. Если, конечно, не считать Джарвиса и Бейтс.

– Может, Бейтс и убила Хиггинса, – сказала Вудс, внезапно выпрямившись.

– А кто тогда убил Бейтс?

– Бог его знает, – сразу же сдалась Вудс.

– И кроме того, Бейтс убили, потому что у нее были улики, она догадалась, каким образом это было исполнено и кто это сделал. Очевидно, что убийца не она, а кто-то другой.

– Тогда нам всем следует запастись алиби на этот вечер, – с горькой иронией предложил Иден.

– Ну, начнем с того, что у меня нет никакого алиби, – радостно сообщила Вудс. Она сидела на подоконнике в своей излюбленной позе: вытянув длинные ноги, скрестив лодыжки и сложив руки на груди. С улыбкой обернувшись к Идену, она сказала: – Ты сказал, что вернешься на вечеринку и проводишь Бейтс домой. Я немного подождала, ты не вернулся, и я пошла домой. Одна. Думаю, теперь меня повесят за убийство, – я, естественно, старалась не попадаться на глаза, ведь рядовому составу не полагается разгуливать по парку «без сопровождения офицера».

– Я пошел за Бейтс, – сказал Иден. – Я подумал, что она слишком накачалась джином и лучше бы ей не возвращаться в темноте одной. Но Бейтс, должно быть, неслась как угорелая, потому что я так и не смог ее догнать. Я шел по тропинке вокруг госпиталя, прямо к сестринскому общежитию. Я прождал ее там пять минут, однако она не появилась, поэтому я предположил, что Бейтс уже дома, но решил на всякий случай вернуться другой дорогой – вдруг она пошла по аллее и через больницу…

– Так оно и было, – кивнул майор Мун. – Я наткнулся на нее, когда она бежала, как кролик. Заявила, что кто-то преследует ее в темноте. Я, разумеется, решил, что она слишком много выпила и у нее разыгралось воображение.

– А вот теперь оказывается, что воображение тут ни при чем, – пробормотала Фредди.

Они обеспокоенно посмотрели друг на друга и торопливо отвели глаза, затем вновь принялись оглядывать такие привычные и родные лица. Один из них крался за бедной испуганной девушкой, прятался в темноте, таился за деревьями, как хищный зверь… Невероятное, чудовищное, фантастичное предположение! Пожилой майор Мун, розовый и пухлощекий, преследующий жертву с кровожадным блеском в глубине кротких голубых глаз… Или Вуди, с кошачьей грацией крадущаяся за бедняжкой… Или Иден, вытянув голову вперед, как волк, безжалостно выслеживает добычу… Или Эстер неспешно и хладнокровно следует за ней по пятам… Или Барни, милый, добрый Барни, движимый неведомыми побуждениям и вытравивший из своего сердца жалость к несчастному, дрожащему от страха созданию… Или малышка Фредерика, холодная, требовательная, безжалостная…

Барнс, содрогнувшись, протянул к ней руку.

– По крайней мере, можно не сомневаться, дорогая, что это точно не ты. Ты была на дежурстве в палате.

– Ну, если не считать, что все вокруг спали и никто не видел, сижу я в своем закутке или нет.

– А операционная так близко, всего-то – перейти через холл, – усмехнувшись, сказала Вудс.

Лицо Барнса вытянулось.

– Давайте без переборов, – сказал майор Мун. – После встречи с сестрой Бейтс я вернулся в свою комнату, но у меня тоже нет этому никаких доказательств. А где были вы, Барни?

Капитан смутился:

– Знаете, я тоже решил, что не стоит отпускать Мэрион одну. Мне показалось, что она слишком возбуждена, к тому же выпила лишнего и поэтому может наделать глупостей. Я должен был проводить Эстер, с которой пришел на вечеринку, однако она сказала, что найдет Вуди и они пойдут вместе, за нее беспокоиться не надо. Я задержался всего на пару минут, чтобы объясниться с Эстер, но, когда я вышел, Бейтс уже и след простыл.

– И каким путем вы пошли? – спросил Иден.

– Тем же, что и вы, по дороге вокруг госпиталя.

– Я вас не видел.

– Ну, вообще-то я вас тоже не видел, – пожал плечами Барнс. – Полагаю, вы ушли вперед, а кроме того, было очень темно.

– А что ты делал потом? – спросила Вудс.

Барнс ответил, что он вернулся к себе и сразу же лег спать. Добавив с явным сожалением, что правда всегда выглядит неубедительно.

– Да, забавно получается, – сказала Вудс, которая на самом деле не видела тут ничего забавного. – А как насчет тебя, Эстер, дорогая? Полагаю, ты поискала меня и, решив, что я ушла с кем-то еще, вернулась домой одна?

– Да, именно так, – тихо ответила Эстер.

– И никто не видел, как вы пришли? – предположил Мун.

– Ну конечно, нет. Фредди была на дежурстве, а Вудс – в больнице, где она и обнаружила тело.

– Так, значит, любой из нас мог быть убийцей! – жизнерадостно воскликнула Вудс.

Эстер беспокойно заерзала на жестком стуле, опершись спиной на белую стену.

– Получается, так. Очень мило.

– Не хотелось бы нагонять на всех страху, – сказала Вудс, – но что толку, если мы будем сидеть тут и запираться. Смотрите, как много мы уже выяснили.

– Да, вы с Фредерикой установили, что Бейтс мог убить любой из нас. Вот и вся польза на текущий момент.

– Все, кроме майора Муна, по-моему, – улыбнулась Вудс.

– Спасибо большое, – отозвался Мун. – А почему не я?

– У вас нет мотива.

– А какие же мотивы у остальных? – раздраженно поинтересовался Иден.

– Господи, это же очевидно. Бейтс знала, кто убил Хиггинса, и собиралась предъявить доказательства инспектору. Поэтому кто бы из нас ни убил его, мотив понятен.

– На самом деле ты ведь не веришь, что среди нас убийца, Вуди, – сказала Эстер. – Иначе бы ты так не говорила.

Вудс засмеялась и покачала головой:

– Если честно, я и верю, и не верю. Логика подсказывает, что это мог сделать лишь кто-то из нас, сердце ни за что не хочет с этим смириться, а любопытство заставляет выяснять подробности. Вот, например, мы все слышали, как Бейтс заявляла, что у нее есть улики.

– Кроме Фредди, – заметил Барни.

– Она забежала ко мне в палату, чтобы об этом рассказать, милый, – рассмеялась Фредди.

– Зато мы знаем, что на вечеринке, когда Бейтс произносила свою речь, не было майора Муна. Он делал обход.

– Вообще-то он разговаривал со мной в закутке, – вставила Фредди.

– Хорошо, дорогая, не важно, где он был, главное, он не слышал, что Бейтс говорила насчет того, что знает, кто убийца.

– Ну, на самом деле я это слышал, – негромко произнес Мун. – Она сказала мне, когда я встретил ее в аллее. Я подумал, что это просто бред.

– Мы все решили, что это бред, – вздохнул Джарвис. Он достал портсигар и молча предложил всем желающим.

– Только оказалось, что это совсем не бред, – настаивала Вудс, – и убийца прошел следом за ней по аллее, опередил ее, затаился в операционной…

– А откуда он знал, куда она пойдет?

– Дорогой мой, Бейтс сама сказала нам, где у нее все спрятано. Она зашла, взяла эту вещь, а он… Он ударил ее, бедняжку, и забрал улику…

– А где улика сейчас?

Знали бы они, что в тот момент улика лежала на операционном столе прямо под носом ничего не подозревающего инспектора…

Иден неожиданно крикнул, словно был не в силах продолжать это обсуждение:

– Ты очень хорошо рассуждаешь, Вуди, дорогая, но все же есть одна вещь, которую ты до сих пор не объяснила! Что тебе самой понадобилось в операционной в первом часу ночи? Забыла там свое вязание? Или оставила недочитанную книгу?

– Прямо в точку! – воскликнула Фредди.

– Я… я обнаружила тело, – пробормотала Вудс.

– Да, мы все знаем, что ты обнаружила труп, нам уже надоело про это слушать, – с неожиданной злостью сказал Иден. – Но ведь ты туда пошла не за этим, правда? Или за этим?

В ее темных проницательных глазах мелькнуло странное выражение.

– Нет, Джарвис, не за этим.

– А зачем же тогда ты туда пошла?

Вудс попыталась вывернуться:

– Просто было интересно, что за улика, я хотела посмотреть, что Мэрион будет там делать.

– Выходит, это вы преследовали несчастную сестру Бейтс, когда она шла по аллее?

Вудс затравленно обвела глазами комнату.

– Ну да, я.

– Так, значит, вы видели, как я с ней разговаривал? – спросил Мун.

– Да, я вас видела, майор.

– И где же я с ней встретился?

Вуди поняла, что притворяться бесполезно.

– Под мастиковым деревом, – рассмеялась она.

– В нашем парке такого нет, – заметила Фредерика.

Вудс нервно засмеялась.

– Фредди, дорогая, как у тебя с чувством юмора?

– У меня его нет, – сказала Фредерика. – И никогда не было.

Однако Барни почувствовал, как она вздрогнула, потрясенная жестокостью Вуди.

– Вуди цитирует Писание, милая. Сусанна и старцы.

Последовало тягостное молчание. Вудс терзалась раскаянием, что не справилась с нервами и позволила себе саркастическое замечание в столь неподобающий момент. Фредерика хотела опять посетовать, что пора бы уже прийти инспектору, чтобы она могла вернуться к больному с капельницей, но благоразумно смолчала. Однако ту же мысль сформулировала Эстер: «Только бы он оставил нас в покое после того, как задаст все свои вопросы».

2

Кокрилл швырнул шляпу на стол, сбросил макинтош и принялся охлопывать себя по карманам в поисках табака и бумаги, не отрывая внимательных глаз от усталых лиц собравшихся. Ответные взгляды были умоляющи и тревожны, и он встречал их с холодной враждебностью. Теперь Кокрилл был совсем не похож на «душку» инспектора. Наконец он мрачно произнес:

– Так, значит, Хиггинса все же убили! И у нас на руках второй труп.

Шестеро собравшихся просидели тут полчаса, пытаясь смириться с этой мыслью, но все равно им было страшно услышать то же самое, сказанное прямым текстом. Грустно и неохотно они еще раз восстановили по кусочкам картину происшедшего. Неудачная вечеринка, ссора, демонстративный уход Бейтс в темноту ночи. Наконец Кокрилл произнес задумчиво:

– Если она знала, кто убийца, почему не сказала мне раньше?.. Может, еще кто-то что-то знает, о чем молчит? Если так, я бы посоветовал срочно выкладывать все начистоту. Сестру Бейтс убили, потому что она знала что-то важное и ей заткнули рот. Давайте обойдемся без лишних жертв.

– Ради бога, Коки, – воскликнула Эстер, побледнев, – неужели опасность еще существует?

Он бросил на нее короткий взгляд и не ответил, однако обратился к майору Муну:

– Какое количество морфия составляет смертельную дозу?

– Морфия? – озадаченно переспросил Мун. Он немного помолчал, уставившись в пол. – Сразу и не скажешь… А вы как думаете, Иден? Четыре грана? Пять?

– Многие оставались в живых и после больших доз, – заметил Барнс. – При условии оказания своевременной помощи.

– Два грана могут вызвать смерть?

– По-разному бывает…

– Зависит от здоровья человека, – предположил Иден. – Зафиксированы случаи смерти от половины грана…

– А случалось, что выживали и после двадцати, – закончил Барнс.

Кокрилл нетерпеливо покачал головой: должна же быть смертельная доза, безопасная доза и что-то среднее! Да, медицине до точной науки еще далеко. Он сердито спросил:

– У кого-нибудь из вас есть морфий в личном распоряжении?

– О господи, – ахнула Фредерика.

– В чем дело, мисс Линли?

Немного порывшись в кармане сумки с противогазом, она достала маленькую белую таблетку и положила на стол.

– Я так и знала, что этим кончится.

– Что это? – строго спросил Кокрилл.

– Морфий, разумеется. – Фредди протянула руку, чтобы забрать таблетку. – Она вам не нужна? Вот и отлично.

– Конечно, нужна! Почему вы носите ее в сумке с противогазом?

– Мы все носим с собой небольшую дозу – на случай, если в результате авианалета нас засыплет под развалинами, – объяснил Барнс, переводя взгляд с Кокрилла на Фредерику. – В ловушке небольшая доза очень даже пригодится. Тогда спасателям не придется рисковать своей жизнью, чтобы добраться до вас и сделать укол. Я дал немного мисс Линли и сам ношу с собой половину грана.

Он достал маленькую коробочку и выложил на стол две маленькие белые таблетки.

– Вот мои, – сказал Иден, последовав его примеру, а когда майор Мун протянул две таблетки, добавил: – Давай, Вуди, выкладывай!

– Надо отдать? – умоляющим голосом произнесла Эстер.

Ее мать умерла, проведя три дня под руинами дома. Кокрилл посмотрел на девушку из-под насупленных бровей. Его взгляд был исполнен жалости.

– Увы, надо. Но я верну их тебе, как только закончу расследование. – Обведя всех взглядом, он добавил, иронически подняв бровь: – Полагаю, таблетки попали к вам неофициальным путем?

– Ну, в принципе, да, – кивнул Иден, улыбнувшись в ответ.

– И в каждой четверть грана? А какова обычная доза?

– Четверть грана, – ответил Мун.

– К чему все это? – не сдержался Иден. – Какое отношение имеет морфий к смерти Мэрион Бейтс? Ее ведь зарезали?

– Да, зарезали. – Инспектор затушил сигарету, наступив на нее каблуком, и тут же стал сворачивать следующую. Сосредоточенно глядя на свои пальцы, он тусклым голосом произнес: – На лице мисс Бейтс застыло выражение… я бы сказал, недоумения. Убийца ударил ее в грудь, попав чуть ниже сердца.

– Вы сказали «недоумения»? – дрогнувшим голосом переспросила Вудс.

Кокрилл поднял голову.

– Вы ее видели. Разве вы сами не заметили?

Она посмотрела на него как во сне.

– Недоумения! Точно! Именно такое у нее было выражение! – У Вудс словно камень с души упал. – Мэрион была сильно удивлена. Она просто глазам своим не верила.

Все присутствующие посмотрели на нее с любопытством.

– Сестра Бейтс умерла мгновенно, Барни? – спросила Фредерика в своей трогательной манере, с детской уверенностью, что у него на все есть ответы.

– Если удар пришелся прямо в сердце, то, думаю, да, – кивнул Барнс. – Но в любом случае очень быстро.

Эстер начала что-то говорить, потом замолчала и спросила только:

– А что было дальше?

Кокрилл докурил сигарету и, глядя на последнюю струйку дыма, тихо произнес:

– А потом случилось вот что. Убийца был одет в чистый хирургический комплект, который он взял из шкафа с бельем, и маску, закрывающую все лицо, с прорезью для глаз. Он принес с собой или достал из корзины с использованным бельем испачканный комплект и маленькую продолговатую маску, нацепил это все на труп, положил тело на операционный стол, а затем… – Инспектор помолчал и задумчиво добавил: – Еще раз ударил ножом.

– О, Барни! – выдохнула Фредерика. Капитан накрыл ее руку своей теплой ладонью.

– Ударил второй раз, когда она была уже мертва? – с отвращением переспросила Вудс.

– Именно, – ответил Кокрилл. – Вторая рана была меньше и совсем не кровоточила.

– Откуда вы знаете, какая была первой?

– Я работаю инспектором полиции, – ответил Кокрилл, саркастически подняв бровь. – Второй удар был нанесен позднее, когда ее уже переодели в хирургический комплект, а первый еще до того – края разреза на куртке неровные. Убийца, очевидно, хотел создать впечатление, будто оба удара нанесены одновременно, когда она была уже одета в медицинскую форму, но, думаю, все было иначе и куртку натянули на мертвое тело, а потом ударили еще раз.

– Зачем? – воскликнула Вудс, вся дрожа. – Зачем это ему?

Кокрилл и сам хотел бы знать, а поскольку ответа у него не было, поскольку в отсутствие сколько-нибудь надежных фактов он был беспомощен и жалок, он сделался нервным и раздражительным и глядел в жалкие белые лица с какой-то необъяснимой враждебностью. Завтра начнется обычная работа: сбор отпечатков пальцев, фотографирование, бесконечные допросы, результаты которых предстоит обдумывать и сопоставлять, – привычные атрибуты полицейских будней. Но сегодня… сегодня делать было нечего. Надо отпустить людей… а ведь, судя по всему, один из них был убийцей.

Он вдруг торопливо произнес:

– Убийца взял два грана морфия из шкафа с ядами. Так что будьте начеку!

Ему доставило почти садистское удовольствие – видеть, как их лица еще больше побелели и вытянулись.

– Из шкафа в операционной? – в недоумении переспросила Вуди.

– Да, из шкафа с ядовитыми веществами в операционной. Когда сестра Бейтс лежала мертвая на столе, шкаф был открыт, и морфия там не было. – Инспектор резко повернулся в сторону Вудс: – В журнале учета указано, что в шкафу должно быть два грана морфия, верно?

– Думаю, верно, если в журнале так написано, – согласилась Вудс. – Запасы морфия подходили к концу, мы как раз завтра хотели их пополнить.

– Возможно, это и была улика, – предположил Иден. – Склянка с морфием, я имею в виду.

Кокрилл выяснил все, что хотел. Он повернулся к столу, чтобы забрать макинтош, водрузил шляпу на голову и приготовился к очередному рывку в ночь. Уже стоя на пороге, инспектор сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Нет, улика – не морфий. Морфий лежал на средней полке. Улика, что бы это ни было, была спрятана на нижней, между корпией, бинтами и прочими перевязочными материалами. Чтобы ее достать, Бейтс повернулась к двери спиной, не подозревая, что за ней следят. А кто-то в маске и хирургическом костюме уже стоял, опершись рукой о косяк, и молча наблюдал за ней…

Эстер вскрикнула раз, потом еще и разразилась жутким, леденящим душу хохотом. Все потрясенно смотрели на нее. Иден вздрогнул и закрыл глаза, словно не мог видеть ее пустой, бессмысленный взгляд, Мун пошатнулся от невыносимой усталости, Барни обнял Фредерику, и она уткнулась в его плечо, дрожа с головы до ног, Вудс… Вудс подошла к Эстер, размахнулась и изо всей силы влепила ей пощечину.

Молчание, которое за этим последовало, было еще тягостней.

3

После лишь пары часов сна Эстер проснулась с головной болью.

– Это все из-за джина, волнения и потом истерики, – пожаловалась она Вудс, когда они наливали себе чай. – Мне ужасно плохо. Прости за вчерашнее, дорогая, спасибо, что привела меня в чувство.

– Да уж, лекарство оказалось сильнодействующим, – смеясь, заметила Вуди. – Я сама была полностью измочалена: джин и шок, как ты сказала. Вообще-то обстановка на вечеринке тому способствовала: море пива, накурено…

– Откуда ты знаешь? – улыбнулась в ответ Эстер. – Ты заглянула туда в общей сложности на полчаса.

– У меня был свой план, – сказала Вуди, немного смутившись.

– Пожалуйста, будь осторожна, дорогая, не накличь неприятностей. Боюсь, как бы Фредерика не поняла тебя превратно. В самом деле, ты поступаешь очень неосмотрительно.

У Вуди у самой были подозрения, что она поступает неосмотрительно, и не только из-за Фредерики. Однако она лишь пожала пухлыми плечами и занялась завтраком, переведя разговор на убийство сестры Бейтс:

– Не могу поверить! Когда я проснулась, ничего не соображала. Вроде бы случилось что-то жуткое, но я никак не могла вспомнить, что именно… А потом вдруг меня как молотком ударило. Надо же, старика Хиггинса действительно прикончили, да еще прямо здесь, в госпитале! А бедняжка Бейтс!.. Нет, в голове не укладывается!

– А как обо всем происходящем в операционной узнал детектив? – спросила Эстер, отодвигая нетронутую тарелку с завтраком. – Он словно бы сам был там.

– Элементарно, мой дорогой Ватсон: догадался по следам крови, характеру раны и тому подобным вещам.

– Но как он догадался, где была спрятана «улика»? И почему не морфий?

– Он сказал, улика лежала на нижней полке. Чтобы достать что-нибудь с нижней полки, надо присесть на корточки и ухватиться рукой за одну из верхних. Полки стеклянные, думаю, он заметил на одной из них отпечатки пальцев сестры Бейтс.

– Какая же ты все-таки умная, Вуди, – восхищенно заметила Эстер.

– Да, моя дорогая, я просто гений! Мистер Холмс собственной персоной… Черт, у нас газ кончается!

Эстер в ужасе вскочила.

– О боже! Это была моя очередь опустить шиллинг в газовый счетчик, а я совсем забыла!

– Ладно, котик, не переживай! Как-нибудь справимся. Поменьше нальем в грелку для Фредди, ничего страшного.

Она перелила в грелку остатки воды из чайника и отнесла ее наверх.

Чистюле Эстер было ужасно неприятно уходить, оставляя невымытую посуду, но она уже более или менее привыкла к беспорядку, который устраивала вокруг себя Вудс, поэтому просто выкинула остатки завтрака и сложила чашки с тарелками на поднос. Вудс сунула ножи и вилки в банку с водой.

– Идем, зайка, мы опаздываем, уже половина седьмого.

– Сейчас, одну секундочку! – Эстер взбежала вверх по лестнице, но тут же вернулась. – Я хотела закрыть окно, чтобы к приходу Фредди комната немного согрелась, а ты, оказывается, обо всем позаботилась сама.

– Ну, конечно, я закрыла. Идем скорее, дорогая.

Иден и Барнс стояли у окна своей комнаты в офицерском общежитии. Барнс брился, а Иден был уже полностью готов.

– Что-то рано они сегодня поднялись, – увидев их, заметила Вудс, торопливо проходя через главные ворота в парк и на бегу махая рукой.

– Думаю, им тоже не спалось, – откликнулась Эстер. – Не представляю, как мы сможем сегодня работать.

– Слава богу, я сегодня вечером свободна, – сказала Вудс.

Им встретился майор Мун в жилетке и спортивных трусах, пыхтевший, как паровоз.

– Вы похожи на маленький паровозик, – со смехом сказала Вудс.

– Пришлось приглушить котел, – ответил майор, похлопывая себя по животу.

– Не найдется чего-нибудь съестного, майор? У нас кончился газ, и Фредерике будет не на чем приготовить завтрак, – обратилась к нему Вуди.

– О чем ты спрашиваешь! – запротестовала Эстер. – Видишь, на нем только трусы и жилетка… Не волнуйтесь, майор, Фредерика в виде исключения разик позавтракает в столовой… О боже, мы опаздываем. Бежим скорее, Вуди!..

Фредди выглядела усталой и довольно сердитой.

– А нельзя ли было прийти немного пораньше, Эстер? Я просто с ног валюсь от усталости.

– Прости, малыш, а еще я забыла бросить шиллинг в газовый счетчик, и у нас кончился газ, поэтому тебе придется завтракать в столовой. Мы наполнили водой твою грелку.

– Ладно, не переживай. Я собираюсь поспасть два-три часика перед тем, как выбраться в город.

– Я совсем забыла, что вы сегодня собирались гулять. То-то Барни так рано поднялся.

– Ему надо забрать машину из гаража в Геронсфорде, ее уже сто лет чинят и все никак не починят. Он зайдет за мной в половине двенадцатого.

– Хочешь, я загляну к тебе в одиннадцать, разбужу?

– Нет, спасибо, у меня есть будильник.

– Я бы ни за что не проснулась по будильнику, проспав всего пару часов после ночного дежурства, не говоря уже обо всей этой истории с расследованием убийств… Кстати, а инспектор разрешил вам уехать?

– Мы его не спрашивали, – хладнокровно ответила Фредерика.

– Дорогая, он будет просто вне себя от ярости.

– Мне без разницы, – сказала Фредерика и добавила: – Только не говори Вуди, что я уехала. Ей почему-то кажется, что если я не высплюсь, то просто засохну на корню. Она найдет Барни и попросит не брать меня с собой. Я полна сил, – сказала Фредди, закутывая свою хрупкую фигурку в уродливое пальто, – но Вуди почему-то считает, что мы с тобой нежные, как весенние фиалки. Похоже, мы вызываем у нее материнские чувства.

Она вышла из палаты и направилась через сад в столовую для добровольческого состава.

Джарвис Иден был не из тех, кто любит рано вставать, но когда Фредди после завтрака направлялась в свой коттедж, она застала его расхаживающим взад и вперед по дорожке у главных ворот. Увидев его, Фредди замерла на месте, однако после секундного колебания решительно двинулась вперед. Он быстро подошел к ней, вытянув руки в привычном жесте, но тут же, спохватившись, убрал их за спину.

– Фредди, можно тебя на минутку? Я бы хотел кое о чем с тобой поговорить.

– А я не хочу с тобой говорить, – ледяным тоном ответила она.

Он удивленно посмотрел на нее и ехидно заметил:

– Что-то новенькое. Раньше ты была не прочь.

– И ты, конечно, не мог мне не напомнить, Джарвис, – парировала Фредерика.

Он явно был обижен и обескуражен, но все-таки продолжил:

– Ну что ж, если ты так, Фредди, то мне будет проще сказать то, что я собирался сказать. Или вообще нет необходимости это говорить.

– Ну и не говори, не желаю ничего слушать, – отрезала Фредди, снедаемая любопытством.

Темные брови Идена сошлись на переносице немного насмешливо и одновременно обиженно.

– Как хочешь, дорогая, – сказал он и отступил в сторону, чтобы дать ей пройти в ворота.

Фредди замерла в нерешительности.

– Ну, проходи же, – сказал удивленно он. – Ты ведь собиралась идти домой?

– Да, сразу после того, как ты вернешься к себе в общежитие, – ответила Фредди, по-прежнему не двигаясь с места.

– Моя дорогая девочка, неужели ты думаешь, что я попытаюсь соблазнить тебя прямо здесь, на дороге, в восемь часов утра? Что на тебя нашло? – Потом его лицо прояснилось, и он разразился хохотом. – Ох, моя милая! Ты, должно быть, опасаешься, что я наброшусь на тебя со шприцем, полным морфия, который я вчера утащил из операционной?

– Ну, разумеется, нет! – Фредди покачала головой, тем не менее все же двинулась вперед и, стараясь держаться от него подальше, вошла в ворота.

Хохот Идена провожал ее до самого коттеджа.

– Черт бы его побрал, – пробормотала она, захлопывая дверь.

Фредерика стянула с головы накрахмаленную косынку, забросила ее на кровать Вуди и швырнула следом пальто, а затем устало двинулась вверх по лестнице, отстегивая на ходу передник.

Стоя в пижаме на кровати, она попыталась открыть окно; то не поддавалось. После нескольких попыток она сдалась, решив, что за два-три часа в комнате не успеет сделаться душно. Едва золотоволосая головка Фредерики коснулась подушки, как она уже спала крепким сном.

Вудс вернулась в коттедж часом позже, прошла в кухню, достала из-под стоявших там часов шиллинг, опустила его в газовый счетчик и сделала себе чашку чая. Потом присела за стол, глядя прямо перед собой. На ее лице ясно читалось выражение боли и усталости одновременно с отчаянной решимостью. Через четверть часа она убрала со стола, тихо вышла из дома и, не оборачиваясь, пошла по дорожке через парк. Тяжелый, гнилостный запах газа потек за ней по ступенькам, но захлопнувшаяся входная дверь перегородила ему дорогу. Фредерика заметалась и забормотала что-то в своей кровати, снова упала на подушку и замерла.

4

Когда Эстер вошла в палату, умытые и причесанные пациенты дремали на своих кроватях, стараясь проспать лишнюю минуту из бесконечно тянущегося дня. Она сновала между ними, измеряя температуру, считая пульс, отмеряя дозы лекарства, осматривая бинты. Ходячие больные в голубых пижамах застилали постели или поджаривали себе тосты на газовой плите в маленькой кухне. На другом конце палаты День и Ночь развили бурную деятельность. Перелом большой берцовой кости заявил, что у него невыносимо болит спина и ее обязательно нужно помассировать.

Самого старшего пациента в каждой палате обычно зовут Дедом, самый высокий получает кличку Каланча, самый низкорослый – Коротышка, а к лысым принято обращаться Кудряшка. Остальных пациентов зовут по фамилиям или, как, например, сержантов, по званию. Но у британских солдат случаются необъяснимые причуды, и перелом большой берцовой кости без всякой очевидной причины звали Уильямом. В палате его любили, и между медсестрами существовало негласное соревнование относительно того, кто будет за ним ухаживать. Хотя все слои общества буквально помешались на армейских чинах, большинство военнослужащих не могли похвастаться воспитанием, образованием и содержанием, поэтому обеспеченный молодой человек выглядел в глазах Дня и Ночи очень привлекательно. Хотя Эстер даже себе не признавалась в том, что участвует в соперничестве, она с явным облегчением отметила, что их здесь нет, и подошла к больному, чтобы протереть спиртом его бедра и спину.

– Теперь все хорошо, – сказал Уильям, ничуть не погрешив при этом против истины, поскольку ему и раньше было неплохо.

– Никаких признаков пролежней, – простодушно заметила Эстер, снова укладывая его на подушку и подтыкая одеяло.

– Спасибо большое, – сказал он и, поскольку она стояла рядом, взял ее руку в свои. – Бедные пальчики!

У нее были очень красивые руки, маленькие и узкие, с тонкими пальцами и выпуклыми ногтями, но теперь, несмотря на все ее усилия, ногти были обломанными и тупыми.

– Мне стыдно, – сказала Эстер, пряча руку за спиной.

– Вы должны гордиться. Ваши пальчики пострадали ради благородной цели.

– Ну да, но смотрите! – Она вытянула ладошку перед собой, нахмуренно глядя на подушечки пальцев. – Вот, обожглась на прошлой неделе, а вот синяк на запястье и ужасное черное пятно на ногте большого пальца… Раньше я за ними следила, а сейчас это просто позорище какое-то. Бедные мои ручки!

– Не могли бы вы спрятать их куда-нибудь подальше от меня? – неожиданно попросил Уильям.

Она удивленно посмотрела на него:

– А что такое?

– Я из последних сил борюсь с непреодолимым желанием поцеловать их, – признался молодой человек. – И не уверен, что вы не рассердитесь.

Эстер в панике подхватила баночку со спиртом и спешно отошла, но где-то в глубине ее одинокого сердца начало расти теплое янтарное сияние.

Без четверти одиннадцать она отпросилась у старшей сестры и, накинув пальто, побежала в коттедж, где в комнате наверху спала Фредди. У дверей она остановилась и принюхалась, в гостиной снова потянула носом воздух и в следующее мгновение бросилась по узкой лестнице наверх. Фредерика лежала на низенькой узкой кровати, ее кудрявые волосы золотом разметались по подушке, лицо было пунцового цвета, руки закинуты за голову, пальцы крепко сжаты. В комнате стоял удушающий, липкий запах газа.

5

Весь госпиталь бурлил и кипел от сплетен. Линли убили. Фредерика Линли мертва. Кто-то оставил незакрытым газовый кран в коттедже, где жили Вудс и компания, и Фредди нашли едва живой. Фредерику спасла Эстер Сэнсон. Жизнь Эстер Сэнсон спасла Фредерика. Эстер Сэнсон умерла. Фредерика умерла. Сестра Бейтс умерла. Нас всех неминуемо убьют.

Кокрилл послал за мисс Вудс.

– Я бы попросил вас пройти со мной в коттедж. Мисс Линли еще не пришла в себя, а Эстер Сэнсон отсыпается после пережитого шока. Вы можете оставить ваши обязанности в операционной примерно на полчаса?

– Постараюсь, – ответила Вуди, которая на самом деле была в этот вечер свободна.

Вместе они прошли по заросшей лужайке, под высокими голыми деревьями, а потом по дорожке к воротам – высокая полногрудая женщина и низенький пожилой мужчина в мешковатом макинтоше и невероятно большой шляпе.

– Должно быть, я по ошибке взял шляпу сержанта, – раздраженно сказал Коки, в пятый раз сдвигая ее на затылок, чтобы не закрывала глаза. – Я постоянно так делаю.

Вудс улыбнулась про себя, представив, что чувствует сейчас сержант, однако надо было переходить к делу, и она сказала, тщетно стараясь унять дрожь в голосе:

– Все это ужасно, инспектор, согласитесь.

– Вы начинаете нервничать? – спросил Кокрилл.

– Да, пожалуй.

– Женщины такие трусихи…

Вудс окинула взглядом изрытый воронками парк и испещренные осколками дома, в которых она и еще сотня женщин жили по долгу службы. Невдалеке валялись огромные ветки деревьев, обломанных после вчерашнего авианалета, сухая трава была вся в пятнах гари от бесчисленных бомб, чуть дальше виднелись руины Института армии, флота и авиации, где вчера обвалившимися кирпичами убило девушку по фамилии Гровс, с которой она была едва знакома. На мгновение Вудс показалось, что земля дрожит и колеблется под ногами, а в воздухе стоит грохот орудий, рев бомбардировщиков и пронзительный свист падающих бомб. Шесть месяцев ада. Шесть месяцев, днем и ночью, беспрерывно… И все это время она не знала слова «страх» и не видела на лицах окружающих ее женщин и молоденьких девушек ни тени паники или малодушия. Конечно, у кого-то при реве сирен комок подкатывал к горлу, у кого-то внутри все переворачивалось от визга падающих бомб, у большинства из них на всю жизнь останется унизительное желание бросаться ничком на землю при каждом громком звуке, – но этим все и кончалось. Они были слишком измотаны физически, чтобы испытывать страх.

Вудс не стала прятать улыбку и, чуть приподняв густые черные брови, сказала:

– Да, мы ужасные трусихи, с этим не поспоришь.

Кокрилл проследил за направлением ее взгляда, но увиденное не произвело на него никакого впечатления.

– Не спорю, вы храбро держитесь во время бомбежек, но парочка необъяснимых смертей – и вы уже дрожите как осиновый лист.

– «Необъяснимых» – ключевое слово, – невозмутимо отозвалась Вудс. – Лично я больше всего боюсь авианалетов в те ночи, когда все тихо. Когда тебя бомбят, то деться уже некуда. Я не люблю ждать смерти – моей или моих друзей.

– А почему вы думаете, что такое возможно?

– Два успешных убийства, одно покушение, и кто-то затаился неподалеку с двумя гранами морфия в кармане, – кратко пояснила Вуди. Чуть позже, когда они прошли через ворота и повернули направо, к коттеджам, она добавила: – Вон наша жалкая хижина, с краю, у ворот. И это все, чем страна может отблагодарить современных Флоренс Найтингейл.

– На мой взгляд, вполне приличный домик, – не слишком любезно возразил инспектор. – Что вас не устраивает?

– Меня все устраивает, я не жалуюсь. Я ожидала, что вас удивит такая жалкая обстановка. Раньше я принимала гостей по-другому.

– Кто к чему привык, – заметил Кокрилл в дверном проеме, вежливо отводя глаза от белья, развешанного на веревке в кухне.

– Ну, я раньше жила в благоустроенной квартире в городе, – вздохнула Вуди.

– Правда? Так вы городская девушка?

– По большей части, – ответила Вудс, пряча под подушку щетку для волос и огромных размеров бюстгальтер.

– Ясно. Я поинтересовался, потому что знал людей с такой же фамилией, которые жили неподалеку.

– Много лет назад, когда мы… когда я была ребенком, у моего отца был тут дом.

– Давно? – спросил Кокрилл, закуривая.

– Ну, вообще-то… они жили тут до относительно недавнего времени. Может, еще года четыре или пять назад.

– Понятно. Совсем недавно. А где ваши родители сейчас?

– Умерли. – Вуди нырнула под веревку с бельем, придерживая вещи, чтобы инспектор мог последовать за ней. – Прошу прощения за трусы и фуфайки, но крепдешиновые сорочки не подходят для медсестер. И за духоту извините, это, наверно, последствия газа.

– Позвольте мне взглянуть на счетчик.

Она открыла дверцу шкафа.

– Вот… Бог мой, похоже, кто-то его специально протер. Таким чистым он не был уже несколько месяцев.

– Мой сержант приходил снять отпечатки пальцев, – сказал Кокрилл. – Он всегда прибирает за собой.

– Надо пригласить его сюда на весеннюю уборку, – улыбнулась Вудс.

Инспектор внимательно осмотрел счетчик.

– Я вижу там шесть шиллингов, – заметил он, глядя на маленькие диски. – Этого достаточно, как вы считаете?

Вудс задумалась, бормоча про себя:

– Я, Фредди, потом Эстер… три по два… Да, правильно. Мы подкладываем монетки по очереди.

– Значит, за газ платите только вы? Никто другой не мог положить монетку?

– Увы! – отозвалась Вуди.

– Ладно, давайте теперь пройдем в спальню, хорошо? Я хочу ее осмотреть.

Окно наконец удалось открыть, и запах почти выветрился.

– Кран газового камина был открыт, – сказал Кокрилл, указывая на него носком ботинка. – Огонь не разожгли, и газ просто вытекал в комнату. Интересно, как кран мог оказаться открытым?

– Случайность можно сразу исключить, – решительно заявила Вудс. – Кран ужасно тугой и, кроме того, расположен в очень неудобном месте. Я хочу сказать, что случайно задеть его ногой невозможно.

– Совершенно верно, – кивнул Кокрилл, стряхивая пепел на пол.

– Я поднималась наверх всего за пару минут до того, как мы вышли из дома. И кран точно был закрыт, потому что внизу газ только что закончился, и если бы кран был открыт раньше, в доме чувствовался бы запах. Эстер поднялась наверх через пару минут после меня, чтобы закрыть окно, которое я к тому времени уже закрыла, но она этого не знала, и она говорит, что никакого запаха не было.

– Вы обе очень заботитесь о своей подруге.

Вуди похлопала себя по обширной груди.

– Под суровой внешностью мы прячем добрые сердца.

– Неужели? – вежливо переспросил Кокрилл. Он достал из кармана маленькую деревянную штучку. – Хотел бы я знать, чье доброе сердце догадалось подложить клинышек под створку окна, чтобы его нельзя было открыть?

Вуди потрясенно замерла.

– Вы хотите сказать, что этой штукой заперли окно? Это прищепка для одежды, одна из тех, что висят на кухне.

– Я заметил, что панталоны висят немного криво, – заметил Кокрилл.

Вудс взяла у него прищепку и, прислонившись к туалетному столику, принялась вертеть ее в руках.

– Не понимаю. Заклинили окно?.. Но зачем?

– Чтобы газ не вытекал на улицу и человек в комнате наверняка задохнулся.

Вуди уронила прищепку, словно та вдруг пропиталась ядом.

– Какой ужас… Не могу поверить. Вы хотите сказать, что кто-то нарочно заклинил окно, чтобы бедняжка Фредди отравилась газом?..

Кокрилл с любопытством посмотрел на нее:

– Почему вы удивляетесь? Вы же сами недавно сказали мне, что это было покушение на убийство.

– Ну, умом-то я понимала, но полностью осознать это невозможно, пока не столкнешься лицом к лицу… – Вудс оборвала себя и несчастным голосом спросила: – Кто мог пойти на такое? Для начала хотелось бы знать, кто опустил шиллинг в газовый счетчик?

– Ну, ведь это вы положили, так? – сказал Кокрилл, пристально глядя на нее.

– Кто? Я?

– Разумеется.

– Но, инспектор…

– Мисс Вудс, – терпеливо произнес Кокрилл, – давайте проясним это раз и навсегда. Газ у вас кончился сегодня утром, в двадцать минут восьмого. Мы точно знаем, что тогда кран был закрыт, иначе вы почувствовали бы запах газа. Идем дальше. Вы поднялись сюда, чтобы положить грелку в постель мисс Линли, и закрыли окно. Позднее мисс Сэнсон поднялась, чтобы закрыть окно, но обнаружила, что оно уже закрыто. В половине восьмого вы вдвоем с ней вышли из дома. Примерно без десяти восемь мисс Линли вернулась домой и легла спать. Она не смогла открыть окно. Это означает, что за полчаса, прошедшие с тех пор, как кончился газ, и до ее прихода, кто-то заклинил окно. Разумно предположить, что тот же самый человек отвернул газовый кран.

– Фредди почувствовала бы запах газа, – запротестовала Вудс.

– Нет, – возразил Кокрилл. – Тогда газа еще не было.

– Боже мой!

– Да уж, – спокойно отреагировал инспектор. – Без четверти девять, когда мисс Линли крепко спала после тяжелого ночного дежурства, вы обычно заходите домой, чтобы выпить чашечку чаю. А для этого необходимо…

– Опустить шиллинг в газовый счетчик, – послушно закончила Вудс.

6

Кокрилл докурил и загасил сигарету в маленькой пепельнице на столике у Фредди.

– Правильно я понимаю, что вы каждое утро заходите домой, чтобы выпить чашку чаю?

– Совершенно верно, – не раздумывая, ответила Вудс. – Как вам известно, я – операционная медсестра и обычно прихожу на работу в половине восьмого, вместе со всеми: навожу порядок, проверяю инструменты и прочее. Но поскольку операции, как правило, начинаются не раньше половины десятого, есть возможность устроить себе небольшой перерыв, выпить чашечку чаю, выкурить сигарету и посидеть спокойно перед тем, как начнется обычная кутерьма. Это совершенно нормально, и все об этом знают.

– Все? – переспросил Кокрилл.

– Я имею в виду тех, кто работает в операционной: майора Муна, Барни и Джарвиса, то есть майора Идена. Я часто возвращаюсь вместе с ними, когда они идут на работу из столовой после завтрака. И разумеется, Фредди и Эстер. Не знаю, кто еще может быть в курсе.

– Ну, именно они нас и интересуют, правда? – вкрадчиво произнес инспектор.

Вудс сидела в своей любимой позе: откинувшись назад на туалетный столик, скрестив руки на груди и вытянув перед собой длинные стройные ноги. На ее приветливом умном лице ясно читалась тревога.

– Да, Фредерика и Эстер, а еще майор Мун, Барни, Джарвис и я… Больше никто не знал, что Хиггинс попал к нам в больницу и где сестра Бейтс прячет свою «улику». И только эти пять человек знали, что я приду сюда, чтобы выпить чаю. Выходит, убийца – один из нас!.. – Она немного помолчала, глубоко задумавшись, потом, подняв измученные глаза, воскликнула: – Но зачем это кому-то понадобилось, инспектор? С какой стати? Я не понимаю. Кому мог помешать Хиггинс? До сих пор никто из нас его в глаза не видел, он ведь был простым сельским почтальоном и, насколько мне известно, никогда не уезжал из Кента. Сестра Бейтс раньше работала в больнице в Лондоне. Фредерика всю жизнь прожила за границей. Какая между ними связь? Почему понадобилось убивать этих троих? – Внезапно ее осенило: – Вы не допускаете возможности, что у нас орудует маньяк, инспектор?

– Не допускаю, – ответил Кокрилл. – Маньяк ни за что не станет запирать кого-то в комнате, заполненной ядовитым газом, и уходить. Он не захочет пропустить все самое интересное.

– Ужасно! – воскликнула Вудс. – Следовательно, один из нас, один из моих друзей, убил или попытался убить троих совершенно не связанных между собой людей без всякой на то причины… Предположим, Хиггинс шантажировал майора Муна или Барни, потому что он доставлял им порнографические карточки из Парижа… но какое отношение это может иметь к сестре Бейтс? И при чем тут Фредди?

– Бейтс убили, потому что она могла разоблачить убийцу, – резонно заметил Кокрилл.

– Ладно, а зачем убивать Фредерику? Какая связь между ней и Хиггинсом?

– Есть один момент, о котором вы, похоже, не подумали, – сказал Кокрилл, глядя на нее из-под бровей. – Хиггинс говорил о том, что «творится» в сестринском закутке. Но в курсе событий мог быть еще один человек – ваша подруга Фредерика.

Кровь отхлынула от лица Вудс, и румяна запылали на ее щеках неестественно алыми пятнами. Она прошептала едва слышно:

– Но… но ведь Фредди тоже принимала участие в том, что «творится»… Они с Барни там разговаривали. И если убить Фредди, то есть если кто-то попытается убить Фредди…

– По моим сведениям, у майора Идена и сестры Бейтс тоже состоялся разговор в закутке.

– О господи, полная ерунда! – сказала Вудс, отметая эту мысль. – У Джарвиса была небольшая интрижка с Бейтс, и все об этом знали. В конце концов она ему надоела, что привело к жалобам и упрекам с ее стороны.

– И угрозам? – поинтересовался Коки.

Вудс ненадолго запнулась:

– Бейтс могла угрожать ему скандалом: она была ревнива, несчастна и, возможно, немного истерична, но что она могла ему сделать? Практически ничего. Он давно развелся со своей женой… по крайней мере разъехался. Ему ее разоблачения ничем не грозили.

– А как насчет его практики? – предположил Кокрилл. – Я так понимаю, что большинство пациентов майора Идена – женщины?

– Он врач общей практики, – твердо сказал Вудс.

– Пользующийся расположением женщин, – настаивал Кокрилл. – И хотя я ни на минуту не допускаю, что майор Иден сознательно использует свои чары, чтобы эти дамы стали его пациентками, полагаю, они бы не слетались к нему в таких количествах, если бы он был стар, уродлив и совершенно непривлекателен.

– Он действительно стар, уродлив и непривлекателен, – нетерпеливо заметила Вудс, потом добавила извиняющимся тоном: – По крайней мере, довольно стар и довольно уродлив…

– И отнюдь не лишен привлекательности, – улыбаясь, заметил Кокрилл.

– Да, не лишен, – согласилась Вудс, тоже улыбаясь нежной, задумчивой улыбкой, которую она тут же смахнула с лица.

– Выходит, если он давал ей какие-то обещания, это могло не лучшим образом отразиться на его практике. Совсем не лучшим.

– Да какая разница? Он ведь сейчас в армии.

– Ну, так будет не всегда, – заметил Кокрилл.

Вудс нетерпеливо мотнула головой:

– Да ладно, инспектор, это же полная ерунда. Из-за таких вещей не убивают.

– Убивают и по менее значительным поводам, – саркастически заметил Кокрилл.

– Но я… Он не мог… – Вудс взяла себя в руки. – Не знаю, почему я беру на себя труд выгораживать майора Идена, однако дело в том, что вы ошибаетесь. Он не такой человек.

– Да, рациональное соображение, – насмешливо протянул Кокрилл. – «Он не такой человек!» Как это по-женски!.. Послушайте, мисс Вудс, я вовсе не утверждаю, что именно Иден убил Бейтс и Хиггинса, но он один из шести человек, у которых мог быть для этого мотив. И у него нет алиби на период между тем, когда он был в холле и видел, что привезли Хиггинса, и тем, когда он зашел в палату.

– Боже мой! – нетерпеливо воскликнула Вудс. – Какая ерунда! Видел, что привезли Хиггинса!.. Он видел кучу тряпок, наваленных на носилки, измазанное грязью лицо и старческие пальцы, торчащие из дырявых ботинок. И вы утверждаете, что на основании этого Джарвис задумал убийство, выработал хитроумный план и привел его в исполнение? Абсурд!

Кокрилл прислонился к окну, задумчиво глядя на серый зимний пейзаж.

– Конечно, это не Джарвис, – настойчиво повторила Вудс, испуганная молчанием инспектора.

– А тогда кто? – спросил Кокрилл, отворачиваясь от окна. – Кого вы можете мне предложить? Которого из ваших пятерых друзей?

– Я не знаю, – беспомощно ответила Вудс.

– Взять, к примеру, вас, – сказал Кокрилл, подмигивая. – Вас можно сразу исключить. Бессмысленно затевать такие сложные приготовления к убийству мисс Линли, а потом прийти и своими руками вложить шиллинг в счетчик. Таким же образом это не может быть мисс Линли – она одна из жертв, или мисс Сэнсон, поскольку она спасла ее. Капитана Барнса мы тоже исключаем: зная его искреннюю и глубокую привязанность к мисс Линли, невозможно предположить, что он покусится на ее жизнь. Вы уверяете меня, что это не майор Иден, значит, остается майор Мун.

– Кто угодно, только не майор Мун, – ответила Вудс, улыбаясь от одной этой мысли. А потом встревоженно добавила: – Вы ведь не думаете, что это он?

– А вот и не скажу вам, – ответил Кокрилл.

Полой своего макинтоша он смахнул пепел с подоконника, резко повернулся и решительным шагом двинулся вон из комнаты, топая по узкой лестнице.

Вудс поспешила за ним. Схватившись рукой за узкие перила, она взволнованно спросила:

– Вы уже знаете? Вы знаете, кто это сделал?

– Конечно, – ответил Кокрилл.

Взяв шляпу с кухонного стола, он лихим жестом водрузил ее себе на затылок.

Вудс встала как вкопанная и изумленно уставилась на него.

– Каким образом? Как вам удалось?.. Когда вы узнали?..

– Да всего лишь пару минут назад, – весело ответил инспектор. И успел заговорщически подмигнуть, до того как шляпа упала ему на глаза.

Глава VII

1

Перелом берцовой кости лежал на той самой угловой кровати, где провел свою последнюю ночь Хиггинс. Ширмы, расставленные вокруг, прикрывали его от остальной палаты. Он пожаловался, что нога болит, ну просто сил нет, простодушно добавив, что на этот раз его слова – чистая правда.

– В каком смысле? – недоуменно переспросила Эстер. – А раньше вы притворялись?

– Нет, нет, и раньше болело, – торопливо ответил Уильям, однако опять не смог сдержать улыбку и добавил: – Удивительно: болит, только когда ваша смена.

Эстер, которой дали отоспаться после спасения подруги, назначили в ночную смену до тех пор, пока не сможет выйти на работу Фредерика.

– Вы опять пытаетесь флиртовать со мной?

– Да, – сказал Уильям, поймал ее руку, поцеловал, перевернул и поцеловал ладонь и каждый из пальчиков, а потом замер, обеими руками прижав ладонь к своей щеке. На мгновение молодые люди замерли в сладком, радостном умиротворении.

У Уильяма действительно болела нога, ныла спина, и вообще он изнемогал от скуки и обиды на судьбу: пока он лежал в госпитале, корабль, на котором он служил, со всеми его друзьями и товарищами на борту ушел в море. А ему предстоит еще несколько недель валяться в мрачной палате, и одному богу известно, возьмут ли его снова на флот. Зато сейчас он держал эту маленькую, тонкую ручку в своей и смотрел в ясные карие глаза, светящиеся нежностью.

– Милая, – сказал Уильям и, притянув к себе ее руку, прижал к сердцу.

В тот вечер в больнице Святой Елизаветы творилось что-то несусветное.

– Эй, сестра, где мое теплое питье?

– Приятель, возьми у меня. Она дала мне сразу три порции!

– В чем дело, сестра? У меня в кружке только вода!

– Сестра, а у меня только какао-порошок!

Они смеялись, ворчали и подшучивали.

– Вы, похоже, влюбились, сестра! Сестра Сэнсон втюрилась!..

Сестра Сэнсон действительно втюрилась. От этой мысли веяло умиротворенностью и теплом. Уильям будет ее опекать, его любовь станет для нее защитой и опорой. «Я все начну сначала. Я больше не буду терзаться чувством вины за мамину смерть. Она бы хотела, чтобы я не тосковала, не мучилась воспоминаниями, а жила спокойно и счастливо. Уильям позаботится обо мне…»

Эстер подошла к нему и сказала:

– Милый, – и снова протянула руку.

Они долго-долго смотрели друг другу в глаза.

– Милая, – сказал Уильям.

– Милый, – сказала Эстер.

– Я не могу все время назвать тебя «милая», – не выдержал наконец Уильям. – Поэтому, солнышко, скажи, как тебя зовут.

– Милый, нельзя делать девушке предложение, даже не зная ее имени.

– Ну, тогда скорее скажи мне.

– Мой дорогой, меня зовут Эстер.

– Какое счастье! Я никогда раньше не ухаживал за девушкой по имени Эстер!

Весь вечер, пока за окном совсем не стемнело, она просидела рядом с его кроватью. Время от времени ей приходилось отходить к пациентам, но она всегда возвращалась и вкладывала маленькую, огрубевшую от работы ручку в его ладонь. Они говорили не о ее матери и не о войне, а о том, как они будут жить, когда бомбежки останутся в прошлом. Ко времени вечернего обхода они уже благополучно завершили войну, построили себе беленький домик на холме с видом на Годлистоун, завели двух мальчиков и девочку и поменяли двухместный «крайслер», купленный сразу после свадьбы, на степенный семейный «даймлер». Наконец Эстер собралась уходить.

– Ты еще болеешь, мой милый, тебе надо поспать…

– Насчет сна, Эстер… Как ты думаешь, что лучше: одна большая двуспальная кровать или две односпальные?

– Ах, Уильям! – Она смутилась и покраснела.

– Лично я предпочитаю двуспальную, – сказал Уильям, притянув ее обратно к себе за краешек передника.

2

Старшая ночная медсестра делала обход вместе с дежурным врачом.

– У нас сегодня было три операции, майор Джонс. Какие будут предписания? Одна из грыж, которую делали вчера, сильно страдает от болей, а перелом берцовой кости жаловался, что усилилась боль в ноге. Как он сегодня себя чувствует, сестра?

В то короткое время, когда он мог обратить внимание на ногу, Уильям сказал, что нога немного побаливает. Эстер решила, что отоспаться ему в любом случае не помешает, и попросила для него снотворного. Дежурный врач записал назначение, и сестра выдала ей морфий и снотворные порошки из шкафа для ядовитых лекарственных средств. Уже направляясь в палату со шприцем в руке, Эстер услыхала, как та спрашивает у врача:

– Ничего, если мы разрешим ей делать уколы? Вообще-то она одна из них…

Майор Мун появился в закутке в половине одиннадцатого.

– Эстер, не угостишь ли ты меня чаем, дорогая?

Когда она с улыбкой согласилась, он подошел к ней и вдруг, взяв ее за подбородок, повернул к свету.

– Что с тобой случилось, детка? Ты сегодня выглядишь совершенно обворожительно.

– Правда? – переспросила Эстер, чувствуя, что ее просто распирает от счастья.

– С твоим идеальным овалом лица ты всегда была красавицей. Как мадонна с фрески в церкви. Но сегодня мадонна превратилась в фею.

– Мадонна влюбилась, – призналась она, широко улыбаясь.

У него перехватило дыхание.

– Влюбилась!.. Признавайся, кто этот счастливчик?

Уильям мирно спал на кровати рядом с ее закутком, и Эстер выложила Муну всю историю своей любви и того, как много это для нее значит.

– Не думайте, что я из-за денег, благополучия и тому подобного. Нет, любовь гораздо, гораздо важнее, хотя все это, конечно, тоже важно. Я боялась будущего, боялась, что после войны буду вынуждена сама себя обеспечивать. У мамы была пенсия, и мы на нее жили… Но вы же знаете, какие эти мамы… Она не хотела, чтобы я шла работать, она была уверена, что я выйду замуж и мне не придется… Я так и не получила никакой профессии, понятия не имею, как бы я жила. А теперь… Ах, майор, он такой милый! Конечно, это глупо, мы знаем друг друга только неделю или около того, но… знаете, так бывает…

– Я очень рад за тебя, дорогая, – ответил Мун и, обхватив за плечи, поцеловал ее прямо в губы.

Он поцеловал Эстер не как пожилой человек, благословляющий юную девушку, которая отдала свое сердце другому, а как любовник. Однако тут же отпустил ее и произнес извиняющимся тоном:

– Прости, я хотел лишь по-отечески чмокнуть тебя в щечку, но немного увлекся. Ты сама виновата, ты сегодня просто неотразима.

Вудс появилась в дверях с вытянутыми вперед руками и драматическим голосом произнесла:

– Нечистая! Нечистая!.. – При виде майора Муна она уронила руки и сказала со смехом: – Прошу прощения, сэр, я никак не ожидала застать тут кого-то еще. Хотя, в конце концов, вы ведь тоже один из нас…

– В чем дело, Вуди? – спросила Эстер.

– Моя дорогая, обитатели нашего убежища потребовали, чтобы я пережидала авианалеты где-нибудь в другом месте. Они боятся, что я встану среди ночи и подожгу их матрасы парафином из лампы!

– Что за бред…

– Вот-вот. Ты не нальешь мне чашечку чаю? Честное слово, Эстер, ты и я, и Фредди, когда она поправится, мы будем укрываться в маленьком бомбоубежище за коттеджами. Командование считает, что «там удобнее».

– А если мы перебьем друг друга? Они не боятся?

– Ну, мы все потенциальные преступники, и считается, что мы привыкли к убийствам. А вы тоже стали изгоем, майор Мун?

– В последнее время я, Барни и Иден действительно располагаемся у камина в холле в полном одиночестве, – признался майор Мун. – Впрочем, все держатся очень вежливо и дружелюбно, чтобы мы не чувствовали себя совсем уж отверженными. Поскольку происшествие привлекло внимание прессы, на главных воротах и на воротах общежития поставили часовых, посторонних не пускают.

– Да уж, развлекаемся мы тут по полной программе. – Вудс стояла, опершись локтями на каминную полку и грустно глядя вниз, на горящий огонь. Не сдержавшись, она повторила слова Кокрилла, занимавшие ее весь сегодняшний день: – Инспектор считает, что убийца – один из нас, и он даже знает, кто именно.

– Конечно, Фредерика исключается, – продолжила Вудс, как будто им всем станет легче, если сузить круг подозреваемых, – вряд ли она хотела отравить себя газом.

– Да, конечно, Фредди тут ни при чем, – кивнула Эстер.

– С другой стороны, она понимала, что ее обязательно спасут, и тогда мы все будем говорить так, как сейчас, мол, она вне подозрений… И точно так же ты, Эстер, могла пустить газ, рассчитывая ее спасти и тем самым развеять подозрения.

– Да, могла, – признала Эстер потрясенно.

– Но зачем кому-из нас понадобилось убивать Хиггинса? – нетерпеливо воскликнул майор Мун. – Возможно, Фредерику пытались убить, потому что, как говорят в романах, она слишком много знала. И сестру Бейтс наверняка убили по той же причине. Но зачем кому-то из нас убивать Хиггинса?

Вудс не стала повторять свою теорию про непристойные открытки. Вместо этого она предположила, что сестра Бейтс убила Хиггинса, а потом кто-то в отместку убил ее.

– Глупости, дорогая, – возразила Эстер. – Сразу возникает вопрос: зачем самой Бейтс убивать Хиггинса?

– Потому что он стал свидетелем сцены между ней и Джарвисом, и назавтра это разнеслось бы по всей больнице.

– Из них двоих Иден был больше заинтересован в том, чтобы дело не вышло наружу, – мрачно сказал майор Мун.

– Джарвис исключается, он ни за что не поднял бы руку на Фредди, он к ней очень нежно относился.

– Почему ты говоришь «относился»? – спросила Эстер.

– Ладно, пусть «относится», если тебе так больше нравится.

– Полагаю, твои соображения не произведут большого впечатления на инспектора, Вуди, – спокойно сказал майор Мун. Он допил чай и поднялся на ноги. Его добрые голубые глаза были полны тревоги и печали. – Мне нравится Иден, – сказал он без всякой связи с предыдущим. – Мне он всегда нравился, он… он славный. Я не думаю…

Эстер хотелось поскорее закончить этот разговор: ей не терпелось поделиться с Вуди новостью про Уильяма. Она уверенным тоном произнесла:

– Джарвис не имеет отношения к убийствам Хиггинса и Бейтс по простой причине: у него физически не было возможности устроить покушение на Фредди, как бы он к ней ни относился. В то утро он даже не приближался к коттеджу, поэтому никак не мог заклинить окно и открыть кран. Он не знал, что в счетчик надо бросить шиллинг.

– Да, – согласился майор Мун, – конечно.

Он остался стоять на месте, с потерянным видом глядя на носки своих туфель. Казалось, он почти уже принял решение.

– Мне самому не нравится то, что я сейчас скажу… Вы, девушки, должны быть осторожнее. Эстер, ты особенно, моя дорогая. Я не хочу говорить ни слова против Идена, ни единого слова, но… После того, как я встретил вас в парке сегодня утром, я столкнулся с Иденом. Я беру на пробежки в парк старую твидовую куртку, чтобы набросить на плечи, возвращаясь в общежитие. Сегодня я оставил ее под кустом, и когда я стоял там и надевал ее, Иден вышел из общежития, внимательно посмотрел в обе стороны, и… Неприятно рассказывать, тем не менее… Он подошел к вашему коттеджу, заглянул в окно, постоял немного, открыл дверь и вошел внутрь. Минуту спустя он вышел и снова огляделся. К тому времени я был уже у ворот общежития, и, полагаю, он меня не заметил. Мои дорогие, возможно, про шиллинг Иден не знал, однако за две минуты до того, как Фредерика ушла с дежурства и отправилась спать, я видел, как он выходил из вашего дома. – Уже повернувшись к двери, чтобы уходить, майор добавил: – Почему он никому об этом не сказал – вот что меня беспокоит…

3

На следующий день к Уильяму явился посетитель. Инспектор Кокрилл подошел к дверям палаты и, застыв на пороге с зажатой под мышкой фетровой шляпой, заглянул внутрь. Ночь поспешила к нему навстречу.

– Инспектор, как приятно снова вас видеть!

– А мы уже встречались? – поинтересовался Кокрилл.

– Ах, инспектор! В самый первый вечер после вашего приезда сюда, разве не помните? Вы пригласили меня с моей подругой в кабинет начальника госпиталя, и мы мило там поговорили! – сказала Ночь, вертясь на месте, как девчонка. Она даже добавила, что они обе с тех пор мечтают получить его автограф, но не решаются попросить.

– И не надо, – строго произнес Кокрилл. – За кого вы меня принимаете? За кинозвезду? – А потом вдруг, взмахнув тростью, воскликнул: – Привет, дружище! Пришел с тобой побеседовать… – и двинулся прямиком к постели Уильяма, оставив Ночь в растерянности стоять на пороге.

– Встал сегодня не с той ноги, – доверительно сказала она Дню, столь же озадаченной.

Кокрилл знал отца Уильяма, поскольку был знаком почти со всеми сколько-нибудь важными людьми в Северном Кенте.

– Здорово, Коки, – ответил Уильям, принимая почти сидячее положение. – Рад вас видеть.

– Только, ради бога, не проси у меня автограф. – Инспектор бросил шляпу на пол рядом со стулом и вытащил жестяную коробку с табаком. – Надеюсь, в царстве антисептики разрешено курить?

– Конечно. Угощайтесь, – предложил Уильям и протянул ему три сигареты, оставшиеся из полагавшихся ему на день пяти.

– Спасибо, у меня свои… Как нога, мой мальчик?

– Нормально, – беспечно ответил Уильям. – Срастается потихоньку.

– Как тебе в больнице? За тобой хорошо ухаживают?

– Очень хорошо, – проникновенным тоном произнес Уильям. – Тут просто чудесно.

Кокрилл удивленно поднял бровь. Ничего особо чудесного он не видел. Столы в центре палаты были украшены несколькими букетами цветов в довольно уродливых вазах, вокруг слонялись или сидели ходячие пациенты в синих хлопчатобумажных пижамах. Они разгадывали головоломки, или писали письма, или собирались вокруг постелей тех, кто пока не мог подняться, играли в вист или лото. Объявления на стене запрещали азартные игры под страхом смертной казни, поэтому монетки держали под подушками. Вот мужчину, которому только недавно разрешили вставать, опекают сразу несколько доброхотов. Они медленно, с бесконечным терпением, водят его взад и вперед по палате. «Хорошо, приятель! Аккуратненько! Молодец…» Библиотекарь Красного Креста вкатывает тележку, заваленную книгами; любители почитать принимаются рыться в шкафчиках, чтобы отдать те, что брали на прошлой неделе. «Пожалуйста, какой-нибудь крутой детектив, мисс». – «Дайте ему что-нибудь про любовь, мисс…» Друзья ободряют мужчину, лежавшего в полудреме от укола снотворного, который ему сделали перед операцией: «Все уже, осталось недолго, старина. Удачи, передай привет сестричкам в операционной». Пара санитаров в длинных зеленых халатах вкатывают в палату белую тележку, грузят на нее пациента и везут в операционную. «Счастливого пути!» – кричат вслед провожающие, а потом спокойно возвращаются к игре в лото. Пациент, лежавший на кровати, покрытой клеенкой, приходит в себя после анестезии. Пунцовое лицо отрывается на секунду от матраса, два ярких глаза окидывают помещение пустым взглядом, и голова с глухим стуком вновь опускается на кровать. «Лежи, лежи», – тут же раздается с полдюжины голосов, кто-то встает, подходит к больному и берет его за руку. «Не дергайся, милок, лежи спокойно, – говорит он, а потом кричит на всю палату: – Сестра, он начинает приходить в себя!» – и снова возвращается к игре. Пациент с переломом позвоночника лежит на ортопедической кровати, уставившись в потолок. Он провел в таком положении уже шесть недель, и ему предстоит пролежать еще почти столько же. Астматик, накрывшись шерстяным платком, со свистом дышит над миской горячей воды с капелькой ладана, время от времени сердито оглядываясь по сторонам.

Кокрилл докурил первую сигарету, затушил окурок каблуком, затем почтительно поднял его и положил в пепельницу, стоявшую на шкафчике. И сразу же, без лишних предисловий приступил к делу:

– Ну, Уильям, полагаю, ты уже слышал про эти… смерти? Хиггинса и сестры Бейтс?

– Да. Новости у нас распространяются со скоростью лесного пожара. Бедняга Хиггинс был моим приятелем.

– А где ты с ним познакомился? В пивоварне?

– Нет, он был старшим в нашем добровольном отряде спасателей. Меня не призывали примерно год после того, как началась война, и я подумал, что могу пока поработать спасателем, чтобы девушки не цепляли мне на пиджак белое перо – знак трусости. Отличный был старикан наш Джо. Мы с ним не пропустили ни одного сигнала тревоги, ни одного налета. Вернувшись из отпуска, я зашел в центр гражданской обороны, чтобы повидаться с ним. Сидели, болтали и слушали радио, и он уже собирался идти на работу, и вдруг – бах! Громадная бомба угодила в самую середину крыши, полностью ее обвалив. Трое погибли, а мы с Джо уцелели, потому что нас прикрыла балка, но нам завалило ноги. Когда я пришел в себя, он был без сознания. Наконец подоспели спасатели и его забрали первым, потому что со мной все было более или менее нормально.

Усмехнувшись, Уильям добавил:

– К сожалению, я не могу с гордостью рассказать, как умолял их бросить меня и спасать старика, а я, мол, продержусь. Спасатели именно так и поступили, без всяких просьб с моей стороны. Самое удивительное, что все это время работало радио и мы слушали какую-то немецкую передачу. Я лежал в темноте, вокруг меня сочилась вода, где-то недалеко вытекал газ, моя нога адски болела, придавленная балкой, а в это время какая-то сволочь долдонила, что нам всем надо скорее подружиться с Германией, пока еще не поздно… С улицы доносился ужасный грохот, и бомбы падали, как спелые яблоки.

Однажды, когда Кокрилл ехал по Геронсфорду, зажигательная бомба пробила крышу и, попав на заднее сиденье, подожгла автомобиль. Ему хотелось рассказать об этом случае, и еще об одном, когда он угодил в воронку, которой полчаса назад не было. Если бы он ехал там двадцатью минутами раньше, если бы он не зашел в «Черную собаку» и не выпил стаканчик пива с хозяином, если бы не остановился, чтобы предложить подвезти до станции трех девушек из Женского вспомогательного корпуса, сейчас, наверное, его не было бы в живых. Однако Уильям, рассказав свою собственную историю и облегчив таким образом душу, уже вернулся к Хиггинсу.

– Не представляю, кому понадобилось убивать старика. Хороший был человек. Поверьте, когда работаешь под бомбами, быстро становится понятно, кто чего стоит.

Собственное участие в этой работе не казалось Уильяму чем-то особенно героическим.

Кокрилл раздул небольшой пожар на дымящемся конце новой сигареты.

– А еще кого-нибудь из тех, кто замешан в этом деле, ты знаешь?

Уильям глубоко затянулся и ответил, что он знает Эстер Сэнсон.

– И немного знаю Линли, она работала тут по ночам, пока кто-то не засунул ее голову в газовую духовку, а еще я видел Идена, когда он заходил проведать своих больных, и Барнса, конечно. Майор Мун осматривал сегодня мою ногу, поскольку хирург, который делала мне операцию, в отпуске. Мне он понравился. Мой отец был знаком с ним по работе в разных местных комитетах, и с доктором Барнсом, отцом здешнего анестезиолога.

– А мисс Вудс ты не знаешь?

– Нет. Она обещала Эстер, что придет со мной познакомиться, но пока не появлялась. В детстве я дружил с девочкой, которую так звали. Интересно, помнит ли она меня?

– Сомневаюсь, – сухо ответил Кокрилл. Заметив на лице Уильяма удивление, он быстро добавил: – Расскажи мне про юную мисс Линли, ты ведь видел ее в ту ночь, когда тебя сюда привезли?

– Да, она была ко мне очень внимательна, – ответил Уильям. – Я на нее свалился посреди ночи, и ей пришлось меня устраивать; она держалась совершенно спокойно и невозмутимо, словно ей больше нечем было заняться, хотя работы у бедняжки было невпроворот. Даже Хиггинсу пришлось признать, что она отлично справилась, хотя он и взъелся на нее за то, что она целовалась в закутке со своими хахалями. Нога у Хиггинса болела так, что он не мог уснуть, но старик сказал, что мисс Линли ни на минуту не выходила из палаты и откликалась по первому зову, хотя я даже не представляю, как такая маленькая хрупкая девушка может все это выдержать. Она смешная, конечно. Я слышал, как она позавчера в своем закутке разговаривала с Муном: тот рассказывал ей, как его сына сбил насмерть какой-то человек на велосипеде, и все, что она смогла сказать ему в утешение – это спросить о том, какого цвета был велосипед. Эстер говорит, это все потому, что, несмотря на все свое внешнее самообладание, она очень стеснительная.

– Она хорошая медсестра?

– Прекрасная, – тут же отозвался Уильям. – Разговаривает с больными, будто они капризные дети, и легко может уговорить тебя, что нога совсем не болит и что ты просто не догадываешься, как тебе хочется съесть свой рисовый пудинг. Она не терпит слабости или жалости к себе, но если тебе действительно плохо… Бог мой, она само сострадание. Пациенты ее обожают. В общем, мне Фредерика нравится.

Мужчина, лежавший на соседней койке, застонал, и Кокрилл, вздрогнув, потянулся под стул за своей шляпой.

– Бедняга… Что с ним такое?

– Приступы боли, – бодро ответил Уильям с безразличием, которое вырабатывается у пациентов больниц, вынужденных каждый день смотреть на страдания окружающих. – Вы скоро привыкнете. Я в первое время тоже стонал, и никто не пролил надо мной ни слезинки. По ночам, конечно, нелегко. У нас в палате вчера было две срочные операции, и мы не сомкнули глаз до самого утра. Впрочем, у нас есть возможность отоспаться днем. Удивительно, как быстро ко всему привыкаешь.

В палату вернули прооперированного пациента. Кокрилл немного побледнел, когда до его ноздрей донесся тошнотворный запах анестезии. Голова прооперированного болталась, лицо побагровело, рот был открыт, глаза закрыты… Обмякшее тело переложили на кровать, предусмотрительно подставив с одной стороны лоток. Каталку уже выкатывали из палаты, когда одна из фигур в зеленом одеянии вдруг развернулась и, распространяя вокруг себя отвратительный запах эфира, жизнерадостно воскликнула:

– Здравствуйте, инспектор! Как вы тут оказались?

– О, здравствуйте, мисс Вудс, – еле слышно пробормотал Кокрилл.

– Приглядывайте за ним, ладно? – сказала Вудс Уильяму, кивнув в сторону привезенного больного. – Если попытается встать, скажите ему, чтобы он лежал, и свистните сестре.

Она умчалась вслед за удаляющейся каталкой, крича на ходу:

– Эй, подождите меня!

Кокрилл вздохнул с облегчением, обнаружив, что пациента не оставили исключительно на попечение Уильяма, поскольку День – или Ночь? – вышла из закутка, постояла над вновь прибывшим пару минут, согнула его совершенно бескостную с виду руку и засунула ее под одеяло, а потом подложила больному несколько новых грелок. Какое-то время Кокрилл сидел молча, стараясь собраться с мыслями: его насторожило нечто сказанное молодым человеком… Или не сказанное… Наконец он поднял глаза, уже готовый задать вопрос, но слова так и не слетели с его губ. Уильям сидел, выпрямившись на подушке, и, глядя прямо перед собой рассеянным взглядом, тревожно бормотал:

– Боже мой! Где я мог слышать этот голос?

Глава VIII

1

Джарвис Иден сидел на огромной плетеной корзине для грязного белья в холле операционной и ждал майора Муна. «Куда подевался этот старый пень? Сказал, что будет здесь к семи…» Распашные двери холла были поставлены на защелки, и через них Идену был виден главный вход в здание больницы.

Вудс вышла из операционной и притворилась, что не замечает Джарвиса, сидящего в полутьме с сигаретой. Спектакль закончился. По неизвестной причине Фредди не желала иметь с ним никаких дел. После своего спасения она не хотела видеть никого, кроме Барнса. Выйдя от нее, сияющий Барнс сообщил Вуди, что Фредди сама, по своей инициативе заявила, что они должны как можно скорее пожениться. Теперь Вудс не было никакого смысла завлекать Джарвиса, и она могла не обращать на него внимания. Однако краем глаза она все же отметила поворот его головы, изгиб худого, угловатого тела, движение нервных пальцев, мявших сигарету.

– Привет, Вуди, – сказал Иден.

– Привет, донжуан, – негромко ответила она и двинулась в его сторону.

Ликующие нотки в ее голосе, которые ему не раз довелось слышать в голосах самых разных женщин, привели его в ужас. Стараясь говорить как можно строже, он сообщил ей, что она чем-то испачкала щеку.

Вудс покраснела:

– Правда?

Она смущенно потерла лицо носовым платком.

– Да, честное слово. Жуткое зрелище.

На самом деле зрелище было довольно милое и немного забавное. Он притянул ее к себе, взял у нее из руки платок и аккуратно стер пятно.

– Вот теперь ты аккуратная девочка, – сказал Иден и чуть встряхнул ее, а потом вдруг неожиданно для самого себя добавил: – Вуди, ты мне ужасно нравишься.

Сердце мисс Вудс растаяло.

– Ты серьезно, Джарвис?

– Конечно. Ты такая…

Он замолчал и попытался вывернуться из неловкой ситуации:

– Ты прекрасный друг и все понимаешь правильно, без лишней сентиментальности. С тобой можно прекрасно провести вечер, а на следующий день ты держишься как ни в чем не бывало. Если мужчина тебя целует, ты не выходишь из себя и не начинаешь носиться вокруг с криками, что у тебя отняли самое дорогое.

– В моем положении это было бы смешно, – довольно сухо заметила Вудс.

– И самое главное, ты не путаешь глубокие чувства с желанием просто поразвлечься, – честно сказал Джарвис, искренне принимавший желаемое за действительное.

– Конечно, дорогой, – согласилась Вуди и, наклонившись, легонько поцеловала его, чтобы он не увидел слезы в ее глазах.

Майор Мун появился в дверях и торопливой рысцой двинулся к ним через круглый холл.

– Простите, что опоздал. Эстер еще не приходила?

– Вот она, – кивнул Иден, заметив, как Эстер входит в главную дверь, снимая на ходу маленькую круглую шапочку.

Она подошла к ним.

– Вы меня звали?

– Да, дитя мое, подойди сюда. Мы хотели перехватить тебя перед тем, как ты заступишь на ночное дежурство, – сказал майор Мун, нежно беря девушку за руку. Во взгляде его голубых глаз сквозила тревога. – У нас не очень хорошие новости… Вуди, пожалуйста, останься, твое присутствие не помешает… Нет, ничего такого страшного, Эстер, тебе не надо волноваться, но мы с Иденом обсудили, как идут дела у твоего молодого человека с переломом берцовой кости, и что-то это нам не нравится. Похоже, ему нужно делать еще одну операцию.

Она испуганно посмотрела на майора.

– Не может быть!

– Боюсь, что другого выхода нет, – не оставляющим сомнений тоном произнес Иден. – Не беспокойся, дорогуша. Нам кажется, что рана загноилась, поэтому мы просто снимем швы и все хорошенько промоем.

– Вы хотите сказать, что туда попала инфекция?

– Небольшое пятнышко, Эстер, это довольно часто случается, мы почистим, и будет полный порядок.

Кокрилл шел через холл, в раздумьях относительно своего бесконечного расследования. Он заметил Вудс посреди небольшой группки и, вспомнив, как Уильям почти узнал ее голос, решил вмешаться в разговор – вдруг она, растерявшись от неожиданности, прольет свет на это обстоятельство. В тусклом свете он не заметил огорчения на лице Эстер, а потом было уже поздно отступать. Майор Мун пояснил, в чем дело:

– Эстер расстроена: ее возлюбленному предстоит небольшая операция. Она сейчас успокоится.

– Это очень глупо с моей стороны, – сказала Эстер, стараясь сдержать слезы.

– Не стоит волноваться, дорогая, – уговаривала ее Вудс. – Я видела тысячи таких операций (по крайней мере, не меньше пяти), – это просто пара пустяков. Ведь правда, майор Мун?

– Я не боюсь за его жизнь, просто мне невыносимо думать, что он болен и страдает…

– После операции ему станет гораздо лучше, – пообещал Иден.

Кокрилл сообразил, что к чему.

– Вы говорите о молодом Уилле Фергюсоне? Я только от него.

– Мисс Сэнсон с ним обручена, – пояснил Иден.

Кокрилл повернулся к девушке:

– В самом деле, мисс Сэнсон? Примите мои поздравления. Я знал его еще мальчишкой – он очень славный.

– Он просто душка, – поддержала его Вудс.

Эстер удивленно посмотрела на подругу:

– Ты наконец к нему заглянула, Вуди?

– Да, я зашла и представилась сегодня, после того как мы закончили с операциями. Уильям – очень приятный молодой человек.

– Я наводил у него справки про Хиггинса, – сказал инспектор, который решил, что пока не время спрашивать Вудс, вспомнил ли Уильям, где он слышал ее голос.

– Он не был знаком с Хиггинсом, – сказала Эстер, – старика привезли на следующий день.

– Да, его дольше откапывали. На самом деле они вместе работали – Хиггинс был начальником Уильяма; они сидели и разговаривали о прошлом, когда в дом попала бомба.

– И слушали немецкое радио.

– Да, он говорил мне об этом, – едва слышно сказала Вуди. – Просто удивительно – все вокруг в руинах, а радио вещает. Только представьте, какая бредовая картина: лежишь под обломками, героически ожидая, когда у спасателей дойдут до тебя руки, и слушаешь разглагольствования лорда Гав-Гав[4] про трусость и малодушие.

– Этих мерзавцев надо бы передушить! – взорвался майор Мун. – Из всех предателей они самые худшие. Честный шпион заслуживает уважения, он рискует жизнью в тылу врага на благо родины, и хотя методы у него не слишком достойные, по-своему он герой. А эти сидят себе в безопасности в Германии и поливают грязью собственную страну. Омерзительно! Гнусно! Надеюсь, когда война закончится, они получат по заслугам.

– Мне жаль их друзей и родственников, – беззлобно заметил Иден. – Каково им сидеть здесь под бомбежками и слушать немецкую пропаганду в их исполнении.

– Друзья и родственники, скорее всего, ничем не лучше их, – сердито ответил майор Мун. Его добрые голубые глаза налились злобой и презрением.

– Не обязательно, – рассудительно отозвался Кокрилл. – Впрочем, у нас в стране немало людей, которые с вами согласятся.

Вудс посмотрела на подругу:

– Эстер, тебе не пора на дежурство, детка?

– Конечно, – кивнула Эстер, которая стояла рядом, не принимая участия в разговоре. – Я, пожалуй, пойду… Даже не знаю, что сказать Уильяму!

Она низко склонила голову, закрыв лицо руками.

– Моя дорогая, мы ему все объяснили! – заверил майор Мун. – Парень совершенно спокоен, операция пустяковая, тебе не о чем волноваться.

– У Хиггинса тоже была пустяковая операция! – неожиданно воскликнула Эстер. Она отняла руки от побледневшего лица и обвела их горящим взглядом. – А он умер!

– Дитя мое…

– Я боюсь! – призналась Эстер. – Просто ужас как боюсь! Вдруг Уильям тоже умрет?

– Перестань говорить ерунду, Эстер, – поморщилась Вудс. – Почему он должен умереть? Кому понадобится его убивать?

– А кому понадобилось убивать Хиггинса?

– Эстер, ты хочешь, чтобы его оперировал кто-то другой? – предложил майор Мун. – Первую операцию ему делал Перкинс, но сейчас он в недельном отпуске. Мы можем попросить Джонса или, если хочешь, полковника Гринуэя.

– Нет-нет, майор Мур, я хочу, чтобы это были вы. Джарвис, ты ведь будешь ему ассистировать?

– По идее, да, – ответил Иден.

– Пожалуйста, только не передумай… Я не хотела, чтобы Уильяма оперировал кто-нибудь другой, просто я очень за него переживаю. Если с ним что-нибудь случится… – Девушка резко повернулась и убежала в свою палату.

– Бедняжка влюблена до безумия, – прокомментировал майор Мун, глядя ей в след.

– А операция действительно пустяковая? – спросил Кокрилл.

– Совершенно пустяковая, но, если ее не сделать, могут быть серьезные осложнения. У парня развивается остеомиелит, и нам надо очистить рану.

– Остео… что?

– Остеомиелит – гнойное воспаление кости, инспектор. Мы должны снять швы и открыть рану, чтобы гной не скапливался, а вытекал наружу, а потом наложим гипс, вместо того чтобы держать Уильяма на вытяжке.

– А зачем понадобилось держать его на вытяжке? – спросил Кокрилл.

– Перелом костей обычно приводит к их смещению. Вытяжка нужна для того, чтобы кость срослась правильно. Я понятно объяснил, Джарвис?

– По-моему, да, – кивнул Иден.

– Так что все очень просто. Есть небольшое нагноение, гной начинает накапливаться, и чтобы этого не происходило, мы должны дать ему выход.

– Китайская грамота какая-то, – пробормотал Кокрилл и добавил, закидывая пробный шар: – Я даже не представляю, как все это выглядит.

Майор Мур сразу же попал в расставленную ловушку:

– Ну так приходите завтра в операционную, посмотрите сами.

Кокрилл изобразил удивление:

– Да что вы! А разве можно?

– Ну конечно. Думаю, вам понравится.

Кокрилл подозревал, что зрелище будет не из приятных, но у него были свои причины попасть в операционную, и он радостно ответил:

– Хорошо, я приду.

Инспектор поспешил в кабинет, чтобы отдать распоряжения подчиненным. Он уже знал, кто убил, и теперь понял почему; оставалось выяснить как.

2

В день, когда Уильяму предстояла операция, у Эстер оставалось тридцать шесть часов свободного времени – ей дали возможность переключиться с ночной смены на дневную. Фредерика более или менее оправилась и могла уже вернуться к работе. Это был тот редкий случай, когда они все втроем заняли очередь на обед в столовой.

– Жаркое! – сказала Фредерика.

– А что на сладкое?

– Какой-то неаппетитный рисовый пудинг с черносливом.

Сорок девушек сидели плечом к плечу за двумя разными столами. Ножи скребли по фарфоровым тарелкам, подбирая густой соус. Головы были наклонены, чтобы уменьшить расстояние между тарелками и открытыми ртами. Голоса не умолкали ни на минуту: «Передай мне соль, Мейбл!.. Попросите миссис Браун передать хлеб на ту сторону… Я же сказала, Симпсон, что не могу поменяться с тобой дежурствами…» Оставалось неясным, почему к кому-то обращаются по имени, к кому-то по фамилии, а к кому-то еще и с добавлением «миссис» или «мисс». Комендант сидела во главе стола и выглядела довольно растерянной.

– Может, лучше пойдем к себе? – предложила Вудс.

– Ага, давай, я этого не выдержу.

Девушки-поварихи послушно выложили все три порции жаркого на одну тарелку, а пудинг – на другую.

– Ох уж эта Вудс и компания!.. Почему вы никогда не едите в столовой?

– Уж лучше мы пойдем в клетку с попугаями в зоопарке!

– Да ладно, понятно, – ответили поварихи, которые в силу своей профессии сами садились за стол, когда остальные уже поели.

– Какие же все-таки они чванливые, – прокомментировали остальные сестры их уход.

Эстер, Фредди и Вудс мнение общественности не слишком волновало. Придя к себе, они вывалили ароматную смесь в кастрюльку и подогрели ее в газовой духовке.

– Выглядит отвратительно, дорогая, но пахнет вкусно. А что будем делать с черносливом?

– Выкинем в помойку, – сказала Фредерика.

– Фредди! Ты должна его съесть, тебе полезно!

– Они сморщенные, как старый негр, – сказала Эстер, держа черносливину на вилке.

– Жаль, что у нас нет тростниковой патоки.

– А к ней бы еще девонширского крема, и побольше!

– В ближайший миллион лет ничего такого у нас не предвидится, – бодро заметила Вуди.

Она обрадовалась шутке Эстер про старого негра: подруга сумела взять себя в руки. Похоже, она просто панически боялась предстоящей Уильяму операции.

– Сегодня снова на работу, – сказала Фредди, уписывая жаркое за обе щеки. – Эстер, расскажи, как там мои страждущие пациенты. Выкладывай честно, не бойся.

– Эдвардса и Смита выписали, Джонсон начал вставать с постели. Этого, с камнями в желчном пузыре, которого оперировал полковник Гринуэй, все время забываю, как его фамилия, надо поднимать завтра. У него задержка мочеиспускания; впрочем, возможно, до твоего дежурства эта проблема уже разрешится. Вот, собственно, и все. На завтра запланированы аппендикс и грыжа. Две грыжи, которых оперировал майор Мун, поправляются. Они страдают от болей и поэтому постоянно ворчат – не обращай внимания. Прободение чувствует себя хорошо, он вообще очень милый, а еще к нам одного морячка с голубыми-голубыми глазами положили на обследование…

– И просто ангельский перелом большой берцовой кости на угловой кровати, – смеясь, добавила Вуди.

С ее стороны это было немного опрометчиво, поскольку при упоминании Уильяма лицо Эстер омрачилось. Однако девушка промолчала и, поднявшись из-за стола, спросила Фредди, что она сделала с рисовым пудингом.

– Стоит на кухонном столе. Вуди, милая, можно я не буду есть этот ужасный чернослив?

– Нет, Фредди, съешь, пожалуйста, он очень полезный. Эстер, ты почти не прикоснулась к жаркому.

– Не могу проглотить ни кусочка. Не приставай ко мне.

Из-за двери появился Барни:

– Привет, мои ласточки, разрешите войти?

– А твои чувства к Фредди не пропадут, когда ты увидишь, в какой убогой обстановке она обедает?

– На этот счет можно не беспокоиться. Можно я уберу кастрюлю со стола, прежде чем садиться?

– Эй, потише, это наш десерт, – сказала Вудс, забирая ее.

Барнс присел на краешек кровати. Фредерика выбралась из-за стола и села ему на колени, обхватив капитана руками за шею и прижавшись золотистой головкой к его щеке.

– Ты ведь не будешь заставлять меня есть чернослив, когда мы поженимся?

– Ну, если так попросишь… – рассмеялась Вудс.

Эстер сидела за столом, ковыряя черносливины вилкой.

– Наркоз будешь давать Уильяму ты, Барни?

– Я как раз зашел, чтобы спросить, – ответил Барнс. – Хочешь, чтобы это был кто-нибудь другой, Эстер?

– Нет, конечно, нет. Давай ты.

– Ты, наверное, хочешь, чтобы Уильяма оперировали не прежним составом… – осторожно заметил Барнс.

Эстер наконец оставила в покое чернослив.

– Если честно, Барни, то пожалуй, однако как я могу такое сказать? Майор Мун и Иден оба предложили, чтобы его оперировал кто-то другой, но будет жутко неудобно, если я на это соглашусь. Я действительно хочу, чтобы наркоз давал ты. Да, я знаю, что иногда это делает капитан Перкинс, но ведь он же не анестезиолог? И я бы предпочла… Но остальные… Господи, конечно, не зря Вуди и Фредерика заверяют, что я напрасно беспокоюсь, но я просто не могу с собой справиться!

– Дорогая, мы тебя очень хорошо понимаем.

Вудс в глубине души считала, что Эстер излишне драматизирует свое горе и чувство потери после смерти матери. Глупо, если она будет так же переживать из-за Уильяма: постоянная тревога погубит их счастье. Сама Вудс всегда держалась в рамках строгого здравого смысла, не принимая во внимание излишек воображения.

Эстер обратила в ее сторону грустный, укоряющий взгляд.

– Я знаю, ты сердишься на меня, Вуди, но если бы ты пережила то же, что и я…

Вудс тут же устыдилась своих мыслей.

– Ох, Эстер, дорогая, прошу тебя! Я помню, какое ужасное горе у тебя случилось. Но сейчас ты волнуешься по пустякам. Нет смысла изводить себя без всякого повода. Ты должна подбодрить беднягу Уильяма, а не являться к нему бледной, как привидение…

– Я осматривал его сегодня утром, – вставил Барни. – Он, похоже, радуется жизни. Ты с ним виделась, Эстер?

– Нет, я после ночного дежурства и не хотела бы сейчас с ним видеться. Я боюсь, что разрыдаюсь.

– Какие глупости, дорогая! Ему скоро сделают укол перед операцией; подозреваю, он уже лежит и гадает, куда ты подевалась.

– А можно я не буду присутствовать, когда майор Мун будет его оперировать? Я могу подождать в комнате для посетителей… Как ты думаешь, Барни, майор Мун не станет возражать, если я приду?

– Думаю, не станет, – сказал Барнс. – А если и станет, ты запросто его уломаешь.

– Да, мне тоже кажется, что старик запал на нее, – сказала Вудс, когда Эстер удалилась. – Я зашла в закуток в ночь, когда она и Уильям объяснились друг другу. Она сидела там с майором Муном, и он смотрел на нее так, словно она сделана из патоки и девонширского крема. – Вудс улыбнулась. – И неудивительно: в тот вечер Эстер и в самом деле выглядела очаровательно – светилась, как рождественская елка. Что ж, мне пора возвращаться к обязанностям, оставляю вас, голубки, вдвоем.

Барнс не смог изобразить огорчения. Он сидел на кровати, обняв Фредерику, и думал, что никогда в жизни не был так счастлив. Даже в тот вечер, когда она согласилась выйти за него замуж, она больно уколола его сердце, мельком кинув странный взгляд на Джарвиса Идена. Однако теперь она отказалась иметь дело с Иденом и обещала выйти за него, Барни, как только они смогут устроить свадьбу. Он обхватил ее голову руками и откинул назад, покрыв поцелуями длинную шею.

– Фредерика! Любимая!

Уклончивая, отстраненная, молчаливая, лишь в такие моменты, как сейчас, она полностью принадлежала ему. Он держал ее в своих объятиях и целовал теплую шею, маленький подбородок, прекрасный, как на картине Берн-Джонса, рот…

– Фредерика, я люблю тебя! Ты для меня – все! Моя милая, желанная…

И она откликалась на его слова.

Глава IX

1

Уильям лежал на каталке, когда Кокрилл, намеревавшийся взглянуть на операцию, по ошибке вломился в анестезионную. Сержант Брай сидел в углу в белом халате и сосредоточенно пересчитывал инструменты, по-видимому, с одной только целью – свалить их в общую кучу и снова начать сортировать. Он приветствовал инспектора ободряющим кивком. Кокрилл бросил шляпу и макинтош в угол и стоял посреди комнаты, неуверенно глядя на пациента. Уильям поднял голову от подушки и слабо улыбнулся:

– Здравствуйте, инспектор.

– Привет, мой мальчик.

– Пришли взглянуть на экзекуцию?

– Точно, – кивнул Кокрилл. Потом ему показалось, что это не самый лучший ответ, и он неестественно бодро добавил: – Какие у тебя симпатичные носочки!

Уильям покрутил ногами в белых шерстяных носках. Одетый в серую фланелевую пижаму и укрытый одеялами, он выглядел жалким и беспомощным.

Эстер зашла в комнату, просовывая на ходу руки в рукава зеленой хирургической формы. Следом за ней вошел Барнс, уже переодевшийся для операции; маска висела у него на шее на завязках.

– Здравствуйте, инспектор.

Вудс помогала готовиться майору Муну и операционной сестре. Стараясь не наступать на край халата, который был ему немного велик, инспектор добрался до операционной; его маленькие глазки настороженно блестели над хирургической маской.

Из анестезионной вышла Эстер.

– Спасибо, что позволили сержанту подождать здесь…

– И он, и я будем приглядывать за Уильямом. Глаз с него не спустим, – пообещал Кокрилл.

– Я вам очень благодарна! Так любезно с вашей стороны – поддержать меня, хоть я и понимаю, что бояться глупо.

– Не стоит благодарности, – с достоинством ответил Кокрилл.

– Я попросила заменить все баллоны, – пояснила Эстер, безостановочно перемещаясь по наполненному ярким светом залу. – Чтобы исключить всякие происшествия… – Когда в дверях появилась Вудс со свежим баллоном, она встревоженно сказала: – Поторопись, Вуди. С минуты на минуту начнут, все уже должно быть готово.

– Хорошо, хорошо, – ответила Вудс, балансируя на одной ноге и пытаясь другой закрыть дверь.

Кокрилл взял у Вудс баллон и держал его, пока она отстегивала наполовину использованный баллон с тележки анестезиолога. Она установила новый и подсоединила все трубки. Инспектор внимательно следил за ее действиями, сопоставляя с тем, что услышал от Барнса несколькими днями раньше. Эстер нервно поинтересовалась:

– Ты взяла свежую пачку тампонов, Вуди?

– Да, Эстер, дорогая. Я же тебе обещала, можешь не волноваться.

– И новый пузырек с йодом, Вуди, открой новый пузырек. Ты уже закончила с тележкой?

– Почти, – ответила Вуди. – Я не могу одновременно делать сто дел.

– Чего ты хочешь, Эстер? – спросил Барни, зайдя в операционную.

– Барни, я хочу, чтобы на тележке было все свежее, чтобы тут случайно не оказалось ничего испорченного. Я просила операционную сестру, и она сказала, что все будет в порядке. Это ведь не трудно, и остальное можно будет использовать потом. Разумеется, инструменты только что из стерилизатора, думаю, с ними все в порядке, да, Барни? Как ты думаешь?

– Конечно.

– Иглы, шовный материал, скальпели… все стерильно. Понимаю, глупо, – с несчастным видом сказала Эстер, – но я хочу убедиться, что ошибка исключена.

– Хорошо, Эстер, я не в обиде.

Она стояла в нерешительности рядом с тележкой, прикасаясь рукой к разным бутылкам и банкам.

– А эти ты не будешь использовать?

– Только в случае… Нет, пока не планирую, – торопливо поправился Барнс.

– Никакого эфира, или хлороформа, или еще чего-нибудь?

– Нет, только обычную закись азота и кислород.

Вудс вошла в операционную, с явным усилием неся новый баллон, и Барнс помог ей установить его на тележку.

– Прости, что создаю тебе лишнюю работу, Вуди, – жалобно произнесла Эстер.

Кокрилл следил за тем, как присоединяют трубки, и остался доволен. Вдруг он сказал, ткнув пальцем в три стеклянных банки, установленные на тележке:

– Эти банки… Здесь закись азота смешивается с кислородом над поверхностью воды и по трубке поступает к пациенту?..

– Совершенно верно, – ответил Барни.

– Что тут может быть не так? Как можно проверить, что в банке действительно вода?

– Не знаю, что там может быть еще, но проверить можно прямо сейчас. – Барнс снял банки и по очереди их понюхал. – По-моему, все в порядке. Если хочешь, Вуди, опорожни их, пожалуйста, и налей свежую воду.

Кокрилл успокоился: банки заменили, и в них точно нет ничего опасного для жизни, а только обычная дистиллированная вода.

– Теперь дело может быть только в этих двух цилиндрах: черном – с закисью азота и черном с белой полосой – с кислородом. Зеленый цилиндр в середине с углекислым газом отключен, так же как и запасные с закисью азота и кислорода. Все соединено правильно. Пациент получит веселящий газ, а потом кислород; по первой и третьей трубкам в прозрачной банке на тележке можно судить, какова пропорция смеси, поступающей по трубке к маске на лице пациента.

Все выглядело очень просто и однозначно, случайности были исключены. Подумав немного, инспектор поинтересовался:

– А вы будете использовать интубационную трубку?

– Наверное, – ответил Барни.

– Насколько я помню, вы говорили мне, что должны покрыть ее конец смазкой?

– Да, чтобы она легче проскользнула в горло.

– Вы не поставили свежую смазку, мисс Вудс, – сказал Кокрилл, поднимая бровь.

Вудс подошла к тележке:

– Да, не поставила, но на самом деле…

– Я просила все поменять, Вуди, – раздраженно заметила Эстер.

Вудс пожала плечами и направилась к шкафу в соседней комнате.

– А может, возьмем вот эту баночку? – предложил Кокрилл, указывая скрюченным пальцем на другую банку, не ту, которую она выбрала. – И другой пузырек с йодом. Вот тот, в заднем ряду.

Эстер неуверенно взялась рукой за перемычку двери.

– Инспектор, вы что-то подозреваете?

– Нет, нет, ничего. – Впрочем, показная бодрость исчезла из его голоса. Окинув присутствующих хмурым взглядом, Кокрилл сказал: – Что еще нового вы выложили, мисс Вудс?

– Только адреналин, – немного испуганно ответила Вуди. – И конечно, я открыла свежий ящик со стерильным материалом.

Кокрилл указал на бутылку с адреналином, по-прежнему стоявшую в шкафу:

– Возьмите лучше вот эту. Думаю, о перевязочных материалах беспокоиться не стоит.

Вудс повиновалась:

– Не знаю, на что вы намекаете, инспектор, только Эстер и я знали, что мы собираемся поставить все свежее.

– Я ни на что не намекаю, – раздраженно ответил Кокрилл. – Боюсь, доставая все новое, вы играли на руку убийцам.

Он потянулся за бумагой и табаком, однако не нашел на своем зеленом одеянии кармана. Обстановка в операционной, яркий свет и жара, а также понимание, что он играет с человеческой жизнью, – все это действовало ему на нервы.

Майор Мун в форменной рубашке без пиджака зашел в комнату для переодевания.

– Пора приступать, Барни. Иден уже тут, я переодеваюсь. О, здравствуйте, инспектор, как дела?

– Нормально, – пробурчал Кокрилл. – Только курить хочется – сил нет.

– Осталось недолго, – обещал майор Мун, чуть улыбнувшись. – Продолжай, Барнс. Эстер, дитя мое, ты хочешь остаться?

– Нет, я подожду снаружи, майор. Фредерика обещала прийти подержать меня за руку. – Девушка вяло улыбнулась.

Мун улыбнулся ей в ответ и исчез за дверью. Эстер прошла в анестезионную; было слышно, как они с Уильямом разговаривают. Спустя минуту сержант в белом халате распахнул двери, и Эстер вкатила носилки в операционную. Сержант вопросительно взглянул на инспектора и помог ей переложить больного на стол.

– Ну что ж, Уильям, я пойду, – дрожащим голосом произнесла девушка.

– Да, дорогая, – ответил Уильям, пытаясь улыбнуться.

Эстер стояла под большой бестеневой лампой и смотрела на возлюбленного, и в ее глазах светилось что-то вроде блаженства, озарявшего чистую, бледную красоту овального лица. Она наклонилась, нежно поцеловала его в губы и, не оглядываясь, вышла.

Внезапно сердце Кокрилла наполнилось страхом. «Допустим, я ошибся. Допустим, я смотрел не туда, а тем временем убийца успел подготовиться… и теперь этот юноша умрет. Я должен был выставить тут накануне охрану. Нужно было остаться здесь и послать за помощью, а не ходить самому. А так образовался интервал минут в десять, пока мы разговаривали в холле, когда сюда мог войти кто угодно!» С другой стороны, Барнс и Мун знали заранее, что Уильяму предстоит операция. Да и Иден, наверное, тоже. Любой из них мог все подготовить утром или днем, когда он, Кокрилл, еще ничего не знал. Но что подготовить? Он сам, своими глазами видел, как Уильяму сделали предоперационную инъекцию в палате, сам выбирал банки и пузырьки, которые могут быть использованы во время операции. Аппарат для анестезии подключен правильно, и ему убедительно доказали, что в баллон нельзя закачать не тот газ. Уильям оставался под присмотром с того самого момента, как его вывезли из палаты. Вроде бы все предусмотрено, и все-таки… Кокрилл вспомнил лицо Эстер, когда она поцеловала своего любимого на прощание, и в его сердце застучал страх, вытесняя разум, компетентность и опыт, – необъяснимый, безликий страх, который он не мог выразить словами. Инспектор окинул взглядом ярко освещенную комнату, сверкающие кровожадным блеском ряды стальных инструментов, наточенных и заостренных, чтобы вгрызаться в трепетную плоть, извивающиеся красные кольца трубок, тампоны, иглы, связки стерильного кетгута, маленькие, безобидные с виду пузырьки, незнакомые хирургические принадлежности, и почувствовал беспомощность.

Барнс сидел на табуретке; его рот и нос уже были закрыты марлевым прямоугольником, в левой руке он держал маску, поднеся ее почти к самому лицу Уильяма, а правой крутил клапаны и регулятор. Голос анестезиолога звучал спокойно и ровно:

– Просто дышите, как обычно. Расслабьтесь и дышите. Вот так. Не торопитесь. Вдох… Выдох…

Вудс стояла рядом с тележкой и молча смотрела на пациента. Операционная сестра склонилась над тележкой с инструментами. Иден и Мун вошли в операционную, натягивая тонкие резиновые перчатки, присыпанные тальком и от этого казавшиеся серыми. Уильям закрыл помутневшие глаза, и его голова упала на подушку. В стеклянной банке забурлила цепочка пузырьков.

Все молчали, было слышно, как за дверью процокали по каменному полу каблучки Фредерики, пришедшей поддержать Эстер. Лицо Уильяма по краям резиновой маски приобрело неприятный красный оттенок.

– Это нормально? – спросил Кокрилл, изнемогая от дурных предчувствий.

– Просто надо добавить кислороду, – спокойно ответил Барнс.

Мун и Иден молча смотрели на операционный стол, операционная сестра бросила беглый взгляд на пациента и вновь отвернулась к своей тележке. Она лишь недавно начала работать в операционной – после смерти сестры Бейтс, и сгустившийся в комнате иррациональный страх полностью прошел мимо нее.

Цепочка пузырьков по-прежнему тянулась из третьей трубки, но иссякла из первой, когда Барнс перекрыл кран баллона с закисью азота и пустил побольше кислорода.

Лицо анестезиолога внезапно посерело. Тихо, но очень отчетливо он произнес:

– Господи Иисусе!

– Что происходит? – прошептал Мун. – Мне это не нравится, Барни. Мне не нравится…

Иден протянул руку, чтобы удержать дергающиеся ноги пациента, и сказал:

– Начались конвульсии.

Кокрилл невольно вздрогнул. Его разум, обычно ясный и острый, захлестнуло невероятное волнение. Он поставил эксперимент, уверенный в его безопасности, поставил на кон человеческую жизнь, – и вот теперь выходит, что он просчитался.

– Прекратите давать наркоз! Перекройте кран!

– И не даю, – пробормотал Барнс. – Поступает только кислород.

Кокрилл вытер мокрые ладони о халат, стараясь справиться с паникой, почувствовал липкую черную крупинку.

Комната закружилась в вихре зеленого и серебристого, затуманивая зрение, ум, чувства и здравый смысл, окутывая мозг мягким темным бархатом. Серебряная сталь на мгновение пронзила темноту, воткнулась, дрожа, в запятнанную кровью зеленую ткань, его собственные руки выступили из тумана, розовые и чистые после мытья, подошла Вудс, сгибаясь под тяжестью цилиндра, который она прижимала к груди, как младенца…

Кокрилл бросился на колени рядом с Барнсом, хватаясь, как сумасшедший, за краны и клапаны.

– Отключите скорее! Отключите кислород! Возьмите запасной баллон кислорода!

Когда Барнс, оттолкнув его руки, сам кинулся переключать баллоны, инспектор схватил с тележки ножницы и отковырнул внешнюю кромку черного цилиндра с белой полосой. Под нажимом стального лезвия мягкая белая краска отошла, и из-под слоя черного цвета выступил ярко-зеленый слой.

2

Углекислый газ. Баллон точно такого же размера, как и с кислородом, отличается только цветом. Газ без цвета и без запаха. На месте кислородного баллона стоял баллон с углекислым газом. Догадаться невозможно, ничто не выдавало подмены, кроме крупинки липкой черной краски на чистых ладонях на фоне хирургического халата.

Десять минут спустя Барни, запинаясь, произнес:

– Я все время думал, что даю ему кислород, а давал углекислый газ!

– Я помню, вы говорили мне, что если бы Хиггинсу давали углекислый газ вместо кислорода, картина его смерти была бы примерно такой же, – сказал Кокрилл, вытирая лоб платком. Его руки дрожали, но глаза снова блестели и рассудок работал ясно и четко. – Ну, разумеется, это асфиксия, ему не хватало воздуха.

Щеки Уильяма посветлели, конвульсии стихли, набухшие мускулы на шее расслабились, он снова начал нормально дышать. Медики стояли не шевелясь и молча смотрели то на него, то на яркую зеленую царапину на черном фоне.

– Вы тут ни при чем, – сказал Кокрилл, обращаясь к операционной сестре, изумленно застывшей над тележкой с инструментами. – Может, вы нас оставите? И пожалуйста, никому не говорите о том, что здесь случилось. Хорошо?

Все молчали, не в силах шевельнуться. Барнс так и остался сидеть, положив руку на маску, закрывавшую лицо пациента.

И тут в дверях возникла Эстер, а рядом с ней Фредерика. Эстер оглядела мертвенно-белые лица медиков, неподвижное тело на столе и неиспользованные инструменты на отодвинутой в сторону тележке и издала громкий вопль отчаяния:

– Он умер!

– Нет, дорогая, – подошла к ней Вудс. – Все хорошо, успокойся.

– Он умер! – повторила Эстер, не слыша ее, устремив взгляд на какой-то видимый только ей ужасный исход.

– Он в полном порядке, Эстер, – очнулся Барнс. – В самом деле.

– Произошла небольшая ошибка, дорогая, – мягко сказал Мун, подойдя к ней и беря ее под руку. – Но все обошлось, теперь ему ничто не угрожает.

– Ошибка? – чуть слышно переспросила Эстер.

– Кто-то случайно покрасил баллон с углекислым газом в черный цвет с белой полосой, так что его можно было принять за кислородный, – любезно пояснил Коки.

– Покрасил… углекислый газ… – Она неожиданно вздрогнула. – Инспектор Кокрилл, это вы во всем виноваты! Вы его подставили! Вы знали, что это должно случиться!

– Нет, Эстер, не знал, – невозмутимо отозвался Кокрилл. – Напротив, я был совершенно убежден, что ничего подобного не случится. Я допускал, что планируется покушение, и принял все возможные меры предосторожности.

– Инспектор спас Уильяму жизнь, Эстер, – мрачно сказал майор Мун. Невысокий, полноватый пожилой майор подошел к худому, загорелому инспектору и посмотрел ему прямо в глаза. – Вы совершили чудо, Коки, слава богу, что вы оказались в операционной!

Уильям дышал тихо и ровно; молодой человек был где-то далеко, в туманном краю, о котором не остается памяти. Эстер подошла к столу и встала рядом с ним.

– Вы очень быстро обо всем догадались, инспектор, – Вудс покачала головой. – Я увидела, как вы внезапно посмотрели на свою руку, а в следующее мгновение уже схватили гаечный ключ и открывали запасной баллон. Вы заметили на руке черную краску, а потом?..

– Я понял, что испачкался, взяв баллон, – пробурчал Коки. – Вот и все. Я ни к чему не прикасался после того, как вымыл руки. Я только помог вам установить баллон.

– И все-таки…

– И еще была сестра Бейтс.

– Сестра Бейтс? – озадаченно переспросили они хором и подошли ближе, за исключением Барни, который не мог оставить пациента.

– В убийстве сестры Бейтс меня заинтересовали два момента. В них содержался некий намек. И оба эти события произошли уже после ее смерти.

– Ее ударили два раза, – сказала Вуди. Похоже, эта мрачная подробность произвела на нее особенно сильное впечатление.

– Правильно, – подтвердил Кокрилл. – И?..

– И ее тело одели в хирургический халат, маску и сапоги.

– Совершенно верно!

Фредерика молча скручивала уголок накрахмаленного белого передника и машинально пыталась снова его разгладить. Наконец она растерянно произнесла:

– Не понимаю, как можно из этого сделать какие-то выводы.

– Если немного подумать, то выводы напрашиваются сами собой, – сказал Кокрилл. Хотя казалось, что он обращается ко всем, инспектор следил за выражением одного конкретного лица. – Самое первое – нарядить ее в хирургическую форму было либо чистое безумие, либо у убийцы имелись на то веские причины, которые заставили его рисковать.

– А может, убийца правда спятил? – сказала Фредди, по-прежнему теребя край фартука.

– Нет, – сказал Кокрил, – убийца не сумасшедший. Думаю, в определенной степени он таки одержим навязчивой идеей, но в том, что касается всего остального, он абсолютно нормальный. – Инспектор мрачно ухмыльнулся – ведь обращаясь ко всем, он одновременно обращался и к убийце. – С Хиггинсом и Уильямом хотели расправиться по одной и той же причине: убийца боялся, что они могут его разоблачить. А с сестрой Бейтс – потому, что у нее в руках оказалась весомая улика. Мы знаем, отчего она умерла, поэтому вся эта чушь с переодеванием и второй удар должны быть связаны не с убийством, а с пропавшей уликой. Очевидно, не так ли?

– Ясно как день, – саркастически заметил Иден.

Кокрилл неожиданно взял его за плечо и подвел к шкафу с ядовитыми веществами, стоящему у стены.

– Постойте здесь, пожалуйста, минутку, майор Иден. Вот тут стояла Бейтс, когда достала свою «улику». Убийца стоял вот здесь. – Он подошел к двери и остановился. – Вы поворачиваетесь и видите меня… Я делаю три шага вперед… – Инспектор поднял руку, словно замахиваясь воображаемым ножом. – Вы глядите на меня испуганно и недоверчиво. И тут я наношу удар!

– Ужасно, – промолвила Эстер.

– Вот и все, жертва мертва. Что я теперь делаю? Выхватываю улику и скрываюсь с места преступления? Ни в коем случае! Сначала я переодеваю тело и кладу его на стол. Майор Мун, ножевое ранение сильно кровоточит?

– Наружное кровотечение небольшое, – ответил Мун.

– А вторая рана? Как быстро после смерти надо нанести удар, чтобы вообще возникло кровотечение?

– Почти в тот же момент.

– И тем не менее по краям разрыва ткани есть кровь, а значит, халат на Бейтс надели почти сразу. Халат уже использованный. Мисс Вудс, куда вы кладете испачканную одежду?

– В корзину с грязным бельем. Она стоит в прихожей, оттуда ее забирают в прачечную.

– То есть нужно какое-то время, чтобы ее оттуда забрать?

– Да. Корзина обычно закрыта, ее нельзя открыть за секунду.

– Вы раньше говорили, что убийца был одет в хирургическую форму, – вмешался Иден, отходя от шкафа. – Возможно, он заранее достал одежду для сестры Бейтс.

– Нет, на нем была свежая одежда из бельевого шкафа, мы потом проверили. А эта была уже грязная. Кроме того, я думаю, он знал заранее, что ему понадобится халат для сестры Бейтс.

– Хорошо, а когда он это понял? – нетерпеливо спросила Фредди.

– Когда увидел у нее в руках грязный халат, – торжествующе заявил Кокрилл.

Все потрясенно молчали. Вудс наконец выдавила из себя:

– Вы хотите сказать, что именно это она и прятала в шкафу с ядовитыми веществами? Хирургический халат?

– Ваш халат, мисс Вудс.

– Мой?

– Я разговаривал с сестрой Бейтс всего несколько минут, – сказал Кокрилл, мысленно возвращаясь к недавним событиям. – Мне показалось, что она неумна, однако дело было в другом. После смерти Хиггинса она кое-что заметила – и о многом догадалась. Наверное, она сама до конца в это не верила, просто решила, что уликой можно воспользоваться, когда понадобится, а там пусть разбираются…

– А зачем ей это понадобилось? – спросил Иден, отчасти презрительно, отчасти настороженно.

– Я тоже хотел бы знать, – саркастически заметил Кокрилл.

Иден сердито пожал плечами:

– Полный абсурд. Как могла Бейтс заметить, что с баллонами что-то не так? У нее не было возможности увидеть, что они покрашены. Она к ним даже не прикасалась. Операционные сестры этим не занимаются. И в любом случае, после смерти Хиггинса баллоны были почти полными, их не нужно было менять. Зачем ей к ним прикасаться?

Неожиданно заговорила Эстер, сидевшая рядом с Уильямом:

– Ты ошибаешься, Джарвис. Сестра Бейтс могла заметить, что баллон покрашен. Помнишь, Вуди отвозила Хиггинса в морг, а я осталась, чтобы убраться? Я не знала, что где лежит в операционной, и мне помогала сестра Бейтс. Она вполне могла прикоснуться к баллонам и даже поменять их.

– Вообще-то она должна была это сделать, – сказал Барнс, который все это время сидел молча. – Иначе следующий пациент тоже умер бы.

Он немного побледнел при мысли о таком исходе.

– Вот видите! – сказал инспектор.

– И все-таки я не понимаю, при чем тут халат, – настаивала Вудс, которая, похоже, воспринимала обсуждение своего халата как личное оскорбление.

– А, халат, – протянул Кокрилл, чуть заметно раскачиваясь с пятки на носок, – халат – это ключ ко всему, действительно существенная улика. Мисс Сэнсон сообщила нам, что сестра Бейтс прибиралась в то утро в операционной. Она могла заметить халат тогда или позже, это мы уже не узнаем; так или иначе, она спрятала его в шкафу с ядовитыми веществами, на нижней полке, куда почти никогда не заглядывают. Когда убийца увидел ее, стоящей рядом со шкафом с халатом в руке, он убил ее – и сразу же понял, что не может забрать улику: нельзя пройти через всю больницу с грязным халатом под мышкой и остаться незамеченным. Поэтому он решил оставить халат в операционной, причем сделать это так, чтобы мы ничего не поняли. Он натянул на тело хирургическое облачение, добавил маску и положил бедняжку на стол, чтобы это напоминало какой-то дикий ритуал, на который способен только безумец…

– Безумец – правильное слово, – нетерпеливо вмешалась Фредди. – Какой смысл убивать Бейтс, чтобы забрать у нее халат, а потом оставить его на месте преступления? Полная бессмыслица. Я не верю ни одному слову.

Она больше не обращала внимания на происходящее и, подойдя к Барни, оперлась на его плечо, чтобы с профессиональным интересом взглянуть на Уильяма. Барни чуть приподнял маску, показывая улучшение цвета лица, и осторожно приподнял ему веко безымянным пальцем.

– Он вне опасности, – сказала Фредерика и ободряюще улыбнулась Эстер.

Хотя Кокрилл оставил эту немного бесцеремонную демонстрацию без внимания, она немного ослабила напряжение, заставила их забыть о том, что они все сейчас обвиняемые. Вудс снисходительно улыбнулась и подмигнула Идену: она всегда любовалась Фредди, когда та задирала нос. Майор Мун стащил с головы медицинскую шапочку и стал вертеть ее в руках. Даже Эстер слабо улыбнулась.

Кокрилл вновь заставил их насторожиться, сказав:

– Потом, уложив таким образом тело, убийца ударил во второй раз – через халат.

Вудс, как всегда, не поверила в подобную гадость.

– Но зачем?.. Не могу понять.

– Чтобы мы подумали, что дыра в зеленом халате появилась тогда, когда нанесли удар.

Все уставились на инспектора.

– А на самом деле? Когда она появилась? И главное, зачем? Ее ведь проделали ножом, правда?

Кокрилл взял кусок льняной материи и опасливо выбрал среди лежащих на подносе хирургических инструментов длинный нож, а затем резким движением вонзил его в ткань. Удар оставил крохотную, почти незаметную прорезь.

– Ну и что? – спросила Фредди по-прежнему недоверчиво.

– А то, что дыра в халате довольно большая, с зазубренными краями. Она появилась не от удара ножом, тут вырезали кусок.

Фредди была уже не в силах притворяться, что интересуется здоровьем пациента. Она отошла от стола и, не сводя с инспектора огромных серых глаз, спросила:

– Вырезали кусок? Я не понимаю. Что тут можно вырезать?

– Пятно от черной краски, – сказали Кокрилл, Иден, Мун, Барнс, Эстер и Вудс в один голос.

3

Барнс объявил, что Уильяма можно отвезти в палату. Кокрилл позвал сестер, и они вместе с санитарами переложили пациента на каталку. Потом он послал за сестрой-хозяйкой и начальником госпиталя и долго с ними совещался. Наконец он вышел в анестезионную поговорить с сержантом.

– За этими людьми надо следить день и ночь, вместе и по отдельности. Не обращай внимания, если они начнут возмущаться, пусть себе. У меня есть все, кроме неопровержимых улик, поэтому я должен добиться признания вины.

– А не опасно ли их отпускать, сэр? С учетом, что у них есть морфий?..

– Тут морфия гораздо больше, чем ты думаешь. И конечно, это совсем не безопасно, однако ничего другого я сейчас придумать не могу. Оснований для ареста нет; тем более нечем убедить присяжных. Конечно, есть мотив, есть неучтенные полчаса, когда Хиггинса доставили в госпиталь, есть выражение изумления на лице Бейтс, есть фантастическая причина, по которой Линли пытались отравить газом, есть пациенты, страдающие бессонницей, и, наконец, есть странный разговор перед операционной вчера вечером. Если все сопоставить, дело становится ясным как день, – но по отдельности это совершенно неубедительно. Придется ждать.

Сержант задумчиво потянул себя за мочку уха.

– А нельзя ли действовать методом исключения, сэр? Вот, например, Линли вчера не знала, что сегодня парню будут делать операцию. Пост в операционной был выставлен через десять минут после этого разговора. Она не могла забраться внутрь и покрасить баллон. Значит, она точно ни при чем.

– Ты слишком торопишься, сержант. Барнс встретил свою невесту по пути в столовую, сообщил ей новости и пошел дальше. Она говорит, что кинулась разыскивать Эстер Сэнсон, чтобы ее утешить, но не нашла. Вудс сказала, что тоже искала Эстер, однако в коттедже ее не было. Эстер утверждает, что хотела найти тихий уголок, чтобы взять себя в руки перед дежурством. Все это достаточно правдоподобно, но алиби ни у кого нет. Разумеется, у Барнса, Идена и Муна было полно возможностей еще раньше: они знали о предполагаемой операции и, естественно, могли проникнуть в операционную. На покраску баллона требуется лишь несколько минут…

– Как все запутано, – сказал сержант. Мочка его уха приняла уже малиновый оттенок.

Прошел уже час с тех пор, как Кокрилл почувствовал, что хочет курить.

Глава X

1

После работы Барнс, Иден и Мун заглянули в коттедж на чашку чаю.

– Лучше банде убийц держаться вместе, – пояснил Джарвис, ставя на стол тарелку с хлебом и маслом и доставая из кармана печенье. – В столовой все чувствуют себя неловко: крутят ложечками в чашках и подпрыгивают, когда мы к ним обращаемся. Поэтому мы решили удалиться.

– Я прихватил какие-то подозрительные бутерброды, – сказал Барни, разворачивая кружевную салфетку.

– А я – целый пирог, – радостно сообщил майор Мун. – Просто взял его со стола и пошел к выходу, никто и слова не сказал.

Эстер лежала на узкой кровати в гостиной и выглядела очень больной, но она благодарно улыбнулась в ответ на их вымученную веселость и с трудом встала.

– Я заварю чаю, Вуди.

– Ни в коем случае, – возразила Вудс, снова ее укладывая. – Фредди, вставай. Мы справимся.

Фредерика предпочла бы сидеть на подлокотнике кресла Барни и закручивать его светлые каштановые волосы в маленькие рожки, но покорно заторопилась на кухню, оттуда донесся ее грустный голосок:

– Не знаю, где они у нас стоят, дорогая… я не смогу разрезать ровно, дорогая…

Вудс стучала чашками и блюдцами и отдавала указания.

Мун присел на краешек кровати Эстер.

– Как ты себя чувствуешь, моя милая?

– О, я в полном порядке, майор, это просто шок. Когда я вошла, вы все стояли так неподвижно… никто не шевельнулся. Я подумала, что случилось страшное. Подумала, что он умер…

Она замолчала.

– А правда, что Кокрилл не пустил тебя к Уильяму, Эстер? – спросил Барни.

– Он никого к нему не пускает. Заявил, что за ним будут следить день и ночь и что никто из нас не должен к нему приближаться, даже я. Мне так страшно, Барни!

– Все уже позади, Эстер, – успокоил Иден. – Теперь, когда известно, каким образом это было сделано, найти убийцу не составит труда… Так или иначе у нас образовался выходной. В ближайшее время начальник хирургического отделения будет сам оперировать больных… – он надул щеки, изображая подполковника Гринуэя, с важным видом приступающего к делу, – а наркоз будет давать Перкинс. Боже, помоги пациентам.

– Разве подполковник плохой хирург, Джарвис?

– Да нет, вполне нормальный. Но все делает так медленно, что тянет напиться. Я ассистировал ему недавно, когда он удалял аппендицит… – Иден пустился в пересказ больничных сплетен, и, когда Вудс и Фредерика вернулись с большим фаянсовым чайником и набором разномастных чашек и блюдец, они горячо обсуждали какие-то недавние события.

– Между прочим, вас тоже теперь везде сопровождают? – спросила Вудс.

– Да, за нами плелся какой-то малый. Сейчас, наверное, разгуливает вокруг дома.

– Бедняжка. – Вудс налила в чашку чаю и концентрированного молока, скрепя сердце добавила сахара и открыла заднюю дверь. – Эй, мистер! Хотите чашечку?

Было слышно, как она весело сообщила полицейскому, что он может пить без опасений, мышьяка там нет.

– Насколько нам известно, – вполголоса уточнила Фредди.

Барнс нежно спросил:

– Милая, тебя это все сильно расстраивает? Ты ведь не боишься?

На свете не существовало практически ничего, что могло бы лишить Фредерику присутствия духа. Однако ей было приятно устроить небольшое представление, чтобы продемонстрировать Джарвису, как сильно они с Барни друг друга любят. Теперь ей было ужасно стыдно, что она позволила себе увлечься Иденом, и она подсознательно старалась переложить ответственность на него. Фредерика пристроилась на подлокотнике кресла, на котором сидел Барни, ворковала и позволяла носить себя на руках. Майор Мун заботливо успокаивал Эстер, лежавшую на узкой кровати. Вудс разливала чай; за ней никто не ухаживал.

Разговор то затихал, то оживлялся. Как долго продлится их вынужденный отпуск? Как в операционной смогут обходиться без майора Муна, Барнса и Вудс? Как вообще будет работать хирургическое отделение, если там не осталось никого, кроме Гринуэя, офицера общей службы и ортопеда?.. Тем не менее занимали их совсем иные мысли, и в конце концов Вудс, прервав довольно вялое обсуждение недостатков Дня и Ночи, сказала:

– Ладно, хватит обсуждать эту ерунду, поговорим лучше о черной краске.

– Все элементарно, – сказал Барнс, который до сих пор не мог оправиться от изумления. – Газ в баллоне поменять нельзя, поэтому надо просто подменить баллон. Оба газа без цвета и запаха, никто никогда не отличит!

– А разве углекислый газ не щиплет, Барни?

– Ну, щиплет, если концентрация достаточно высокая. Надо полностью засунуть нос в сосуд с газом, тогда ощутишь легкое покалывание, как пузырьки газировки, но через маску этого не почувствуешь. Ни один анестезиолог в мире не стал бы проверять содержимое баллона!

– Ладно, голубчик, успокойся, я не хотела тебя обидеть, – примирительно сказала Вудс.

– Кокрилл экспериментировал, – сказал майор Мун, – и, по-видимому, убедился, что накануне убийства Хиггинса баллон был выкрашен до полуночи, иначе он не успел бы до утра высохнуть.

– В операционной жарко… – заметил Иден.

– Он это учитывал. По его словам, прошло не меньше двенадцати часов. Значит, покрасили примерно в десять часов вечера.

– Значение этого факта трудно переоценить! – сказала Фредди.

– В каком смысле?

– Значит, перекрасить баллон мог любой из нас, – пояснил Иден предположение Фредерики. – В десять часов и даже в одиннадцать, если брать с запасом, только мы шестеро, не считая Бейтс, знали, что Хиггинса привезли в госпиталь.

Они все это понимали, но никак не могли смириться; разум говорил им, что один из них – преступник, но чувства восставали против подобного предположения. И в конце концов, кто? Ни в коем случае не старый добряк Мун. И не Джарвис с его оригинальным очарованием, острым умом, непроизвольной честностью. И конечно же, не Барни, это ясно как божий день! И не мягкая, возвышенная натура Эстер, не утонченная Фредди, и не Вуди с ее большим, щедрым и неунывающим сердцем!

– Как вообще можно так быстро придумать и осуществить подобный план? – воскликнул Иден. – Черт побери, Хиггинса привезли в госпиталь в половине девятого. У убийцы было чуть больше часа. И что могло навести его на такую мысль?

– Банки с краской, что же еще!

– Какие банки? О чем ты?

– Полковник Битон распорядился перекрасить все корзины для мусора, – пояснила Фредерика. – С тех пор мы постоянно спотыкаемся о банки с черной и белой краской, расставленные в холле и коридорах. Разумеется, убийца их заметил, и в голове у него возникла идея. Он просто взял банку, пошел с ней в операционную, а потом поставил туда, откуда взял.

– Скорее две банки; баллоны с кислородом имеют белую полосу, так что ему должны были понадобиться обе. Как ты догадалась, Фредди! Я бы ни за что не подумала.

– Да ладно, Вуди! Я сразу это поняла, как только узнала, что баллоны покрасили.

– Но как можно было гарантировать, что этот баллон достанется Хиггинсу? – спросила Эстер.

Вудс наливала Барни чаю и так и осталась стоять у стола, замерев с чайником в руках.

– Проще простого, – сказала она. – Хиггинс был вторым в очереди на операцию. Убийца выпустил немного кислорода из баллона, стоявшего на тележке, чтобы его хватило только на одну длинную операцию, вроде язвы двенадцатиперстной кишки. Теперь можно было не сомневаться, что для следующего пациента нам придется поставить свежий баллон. Разумеется, баллоны привозят из хранилища, но в операционной всегда есть три или четыре запасных, в зависимости от того, сколько запланировано операций. Убийца просто поставил перекрашенный баллон на подставку, чтобы я взяла его первым. Естественно, я возьму тот, что ближе.

– Но откуда ему знать, сколько кислорода потребуется для язвы двенадцатиперстной кишки? – воскликнул Барни. – Я бы сам ни за что не взялся это определить.

– Ну, пришлось действовать наугад, и угадал он довольно точно. Я помню, что после операции баллон был совсем пустой, именно поэтому я поставила новый, а не переключила на запасной. Разумеется, если в это время в операционной кто-то был, он мог выпустить остатки кислорода, пока никто не видит.

– Мы все заходили в операционную в перерыве, – заметил Иден.

– Все, кроме Фредерики, – сказал Барнс.

– Так, значит, я вне подозрений? – отреагировала Фредди. – Как мило!

– Вуди, а не получится так, что использованных баллонов с кислородом будет слишком много, а баллонов с углекислым газом, наоборот, недостает? – высказал предположение Иден.

– О боже! – воскликнула Вуди, выпучив глаза. – Интересно было бы посмотреть!

– Можешь не сомневаться, там все в порядке, – сказал Барнс. – Кокрилл на следующий день проверил. Подозреваю, один из черных баллонов был выкрашен в зеленый, для ровного счета.

– Зеленой краски нигде нет, – сказала Фредерика.

– Думаю, черную краску можно смыть потом, перед тем как пересчитывать пустые баллоны. В операционной полно ацетона, скипидара и тому подобных вещей. Краска еще до конца не схватилась, только высохла.

– Даже и не высохла до конца, поскольку оставила черный след у Вуди на халате.

– А скипидар не удалит заодно нижний слой?

– Нет, фабричной эмали ничего не сделается, максимум немного испачкается, но баллоны такие старые, на них и так полно сколов и царапин, никто ничего не заметит.

– Вуди, дорогая, поставь, пожалуйста, чайник, иначе ты весь стол зальешь, – раздраженно сказала Эстер.

– Выходит, я тоже могла это сделать, да, Барни? – внезапно вмешалась Фредерика, которая, очевидно, тщательно обдумывала услышанное. – Потому что все время, пока перекрашивали баллон, я была в палате с моими страдающими пациентами.

– Любой из нас мог это сделать, – огорченно констатировал майор Мун. – Такая ужасная ночь выдалась, что можно было делать что угодно, никто бы ничего не заметил. Вуди говорит, она сидела в коттедже, Эстер, по ее словам, присоединилась к ней сразу же, как только ушла из палаты, Барни выходил из операционной примерно на полчаса вскоре после того, как привезли Хиггинса, Иден совершал вечерний обход, а я был в приемном покое, но тоже отлучался.

– Мы все могли совершить первое убийство, – нетерпеливо сказал Иден. – Ладно, Фредерика, все, кроме тебя! И любой из нас мог убить бедняжку Бейтс. Однако никто из нас не мог в тот день устроить покушение на Фредди. Возьмем, к примеру, меня. Я не мог знать, что у них не нашлось лишнего шиллинга для счетчика. Это мог сделать только тот, кто знал, что у них кончился газ, иначе нет никакого смысла оставлять кран открытым.

Последовала неловкая пауза. Все помнили, что Джарвиса видели выходящим из коттеджа в то утро и что он так и не сказал, зачем он туда заходил. Однако никому не хотелось говорить ему это в лицо. Он оглядел друзей, немного озадаченный выражением их лиц, но, поскольку все промолчали, продолжил:

– То же самое относится к Барни и Муну, они могли сделать все остальное, но в том, что касается попытки отравить Фредди, они вне подозрений. Я думаю, Эстер могла, но именно она спасла Фредди, и совершенно очевидно, что она не стала бы убивать Уильяма. Что касается Вуди…

Иден посмотрел на нее с легкой улыбкой.

– Вообще-то все это могла сделать ты, – смеясь, заметил он.

– Получается, что так, – спокойно ответила Вудс.

– Каким образом, дорогая? – спросила Фредди.

– Ну конечно, я сидела здесь одна, ожидая прихода Эстер из больницы, когда Хиггинсу готовили баллон с углекислым газом, поэтому у меня нет алиби, и в любом случае у меня было множество возможностей остаться в операционной в полном одиночестве. Я была одна, когда убили сестру Бейтс. Я знала, что в то утро, когда Фредерика едва не погибла, у нас закончился газ, и хотя они с Барни собирались поехать в город, я легко могла предположить, что он придет слишком поздно и не успеет ее откачать. Что касается Уильяма, у меня была куча времени в операционной для замены перекрашенных баллонов, и мер предосторожности, чтобы их не использовали в следующий раз, и тому подобного…

– Выходит, действительно могла, – сказала Фредерика.

Все смущенно посмотрели на Вуди – и сразу в сторону, на что угодно, только бы не встречать взгляд этих ясных карих глаз. Дружески болтая от нечего делать, они вдруг почувствовали, что между ними притаилось нечто страшное и отвратительное. В конце концов, кто-то должен был совершить эти преступления, причем кто-то из них… На простом, немолодом уже лице Вудс отразилась невероятная боль, которую затем сменила оскорбленная гордость. Она сказала резко:

– А поскольку вы все готовы поверить, что эти убийства – моих рук дело, я, пожалуй, расскажу вам о мотивах.

Иден поморщился:

– Нет, не надо, Вуди.

Пару секунд она колебалась, потом, уже не обращая на него внимания, произнесла громко и резко:

– Когда Хиггинс и Уильям лежали под завалами во время авианалета… Что последнее они слышали?

Эстер очнулась от испуга и пролепетала:

– Вуди, дорогая, пожалуйста, не говори ничего. Прошу тебя. Мы верим, что это не ты. Не говори ничего такого, о чем ты пожалеешь.

Вудс уже не могла остановиться. Она повторила с нажимом:

– Так что же они слышали?

– Радио, – сказала Фредди, не в силах отвести взгляда от лица Вудс.

– Немецкое радио, – отчеканила Вудс. – Не забывайте! Немецкое радио, передававшее геббельсовское вранье. Хиггинс, который был под наркозом, то есть почти в бессознательном состоянии, как и тогда, когда он лежал под обломками, услышал мой голос – я процитировала что-то из Черчилля. И что он сделал? Что он сказал? Эстер, ты была там, и ты, Барни, и Джарвис, и майор Мун, вы все там были – что сказал Хиггинс, когда услышал мой голос?

– Он стал говорить, что где-то слышал его раньше, – прошептала Эстер.

– А потом и Уильям повторил слова старика. Я подошла к его койке и что-то сказала сидевшему рядом инспектору. И повторилось то же самое, что в операционной. Возможно, от меня пахло эфиром – так что у него в голове возникла связь, он вспомнил свою собственную операцию в ночь авианалета, а потом как лежал под развалинами… А может, ему достаточно было просто услышать мой голос, и он, в точности как Хиггинс, сел на кровати и воскликнул: «Где я слышал его раньше?»

– Не говори глупости, Вуди, – оборвала ее Фредерика. – Насколько я понимаю, ты ведь не могла вести передачу немецкого радио?

– У нее когда-то был любимый брат, – произнес майор Мун.

Вудс села за маленький, заставленный едой столик и, уронив голову на руки, разрыдалась.

2

В ту же секунду Эстер вскочила с кровати, а Фредерика – с подлокотника кресла.

– Вуди, солнышко! Не плачь, дорогая! Мы понимаем, как тебе тяжело, но мы-то не станем к тебе относиться по-другому!

Майор Мун перебил их нежный щебет, резонно заметив:

– Тебе тяжело, Вуди, я понимаю, но вовсе не обязательно, что… твой брат вел передачу в тот вечер. Вообще-то Уильям сказал, что это был лорд Гав-Гав. Ты же сама нам это сказала вчера, когда мы стояли перед операционной.

– Это я его попросила, чтобы он так говорил, – призналась Вудс, не поднимая глаз. – Я не хотела идти и знакомиться с ним, чтобы он не узнал мой голос. У нас с братом что-то вроде фамильного сходства – похожая манера разговаривать. Я забыла об этом, когда увидела инспектора Кокрилла в палате, но когда меня узнал Уильям, я пошла и во всем ему призналась, и он обещал меня не выдавать.

– Ты не совершила ничего предосудительного, детка, – сказал майор Мун.

Она подняла голову.

– Смешной вы человек, майор! Не вы ли вчера говорили, что таких предателей надо вешать и их друзья и родственники, скорее всего, ничем не лучше…

Последовавшую за этим тишину прервала Фредди:

– У тебя тушь потекла.

Вудс поднялась и молча побрела на кухню. Иден дал ей две минуты, затем последовал за ней. Она стояла у крана с холодной водой, прижимая к глазам мокрую салфетку. Он улыбнулся, забрал салфетку и аккуратно промокнул ее лицо сухим полотенцем.

– Моя бедная девочка, – сказал он, словно разговаривал с ребенком.

– Теперь ты знаешь мою грязную тайну, Джарвис, – слабо улыбнулась Вудс.

– Тебе не стоило нести эту тяжкую ношу одной, моя дорогая, надо было поделиться с друзьями.

– Рассказать? – воскликнула Вуди. – Бог мой, да я была готова на что угодно, лишь бы это не выплыло наружу.

– На все, кроме убийства, – предположил Иден, чуть склонив голову набок.

– Да, глупо с моей стороны, – признала она. – Но вы все смотрели на меня так, будто в самом деле поверили, что это моих рук дело. Разумеется, я их не убивала. Они могли меня выдать, и мне было бы тяжело и стыдно, возможно, пришлось бы отсюда уехать, но это не повод убивать. И даже если предположить, что Хиггинса прикончила я и на Уильяма покушалась по той же причине, зачем мне желать смерти Фредди?

– А Мэрион Бейтс?

– Бейтс – дело другое, – кивнула Вудс. – Конечно, я могла получить халат в любое время, для этого не надо было ее убивать, однако я не могла заставить ее забыть увиденное. Если краска на моем халате изобличала во мне убийцу, то не было бы никакого смысла уничтожать халат после того, как она его уже видела.

– Хорошо, допустим, тебе пришлось ее убить. Что бы ты сделала потом? Бросила бы халат в корзину с грязным бельем, ну, может, сначала попробовала бы вывести пятно. Никто, кроме тебя, не знал, сколько халатов использовано, сколько должно вернуться чистых… А записи ты могла подправить. Стала бы ты при таких обстоятельствах рисковать, оставаясь на месте преступления? Зачем тебе переодевать Бейтс в халат, укладывать на стол и, наконец, еще раз втыкать нож в мертвое тело, если ты легко могла избавиться от халата другим путем? Ведь после смерти сестры Бейтс никто, кроме тебя, не знал ничего про порядок учета в операционной. Нет, Вуди, ты самый последний человек, которого можно заподозрить в убийстве Бейтс. – Иден не мог удержаться и спросил: – А все-таки скажи, какого черта тебе понадобилось в операционной посреди ночи?

Вудс оперлась на маленькую раковину, скрестила лодыжки вытянутых ног. Из соседней комнаты доносились негромкие голоса. Она посмотрела ему в лицо и спросила:

– Ты в самом деле не догадываешься?

– Ну конечно, нет, – недоумевающе ответил Иден.

– Я думала, это ты убил Хиггинса!

– Я? – Он не поверил своим ушам.

Вудс отвела взгляд.

– Ну, просто мне так показалось. А если это был не ты, то почему Мэрион Бейтс защищала тебя?

– Защищала меня?

– Милый, перестань повторять «я», «меня» и тому подобное. Ведь ясно, что она ни за что не стала бы прятать свою бесценную улику, если бы дело не касалось тебя!

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – произнес Иден.

– Дорогой мой, в ту ночь, после вечеринки, она сказала, что знает, кто убийца, и что у нее есть доказательства. И они у нее действительно были. Но почему в таком случае она не сказала детективу? Кого она прикрывала? Точно не меня. И не Фредерику, она к ней не питала теплых чувств. И не Эстер, можешь не сомневаться. Стала бы она рисковать, возможно, даже превращаться в сообщницу ради Барни или майора Муна? Выходит, это мог быть только ты. Как сказал инспектор Кокрилл, она лишь наполовину верила в это доказательство, но припрятала улику, чтобы иметь возможность навредить тебе, а когда ты с ней так жестоко обошелся на вечеринке, она рассвирепела и решила отплатить тебе той же монетой. Я шла за Бейтс до операционной в ту ночь, чтобы посмотреть, что она там прячет.

– Ты следила за ней?

– Я кралась за ней вдоль аллеи. Я ждала тебя, как и обещала, но потом, когда я уже решила идти домой, мне пришло в голову заглянуть в операционную и посмотреть, что она там прячет.

– Зачем?

Вудс крутила кран, то пуская воду тоненькой струйкой, то снова закрывая. Наконец она сказала небрежно:

– Не знаю, просто из любопытства.

– А почему ты не рассказала обо всем инспектору?

– Ну, когда мы с ним разговаривали после ее убийства, я уже поняла, что убийца не ты.

– Почему не я?

– Потому что, когда она умерла, на ее лице было выражение изумления. Инспектор сказал, что она не верила своим глазам.

– Ты бы тоже не верила, если бы в час ночи увидела в дверях операционной фигуру в халате и маске.

– Ну, в каком-нибудь другом месте, может, и не поверила бы, но в операционной – вполне. Только здесь и можно увидеть кого-то в хирургическом халате и маске. Пожалуй, я удивилась бы, поскольку не знала, что тут кто-то есть, но не слишком сильно.

– Вполне допускаю, что очень сильно, если бы ты знала, что это – убийца.

– Ну, вероятно, Бейтс до самого конца не понимала, что видит убийцу. Она, похоже, была просто поражена.

– То есть?

– Я хочу сказать, что она ожидала увидеть тебя, и очень удивилась, когда поняла, что это не ты.

Иден немного помолчал.

– И это убедило тебя, что я не Мясник Иден – убийца из Геронс-парка?

– Это и еще… На следующий день я все воспринимала уже по-другому. Одно дело, какие-то фокусы с анестезией в операционной или нечто подобное, поскольку тогда я еще не знала, отчего умер Хиггинс, и совсем другое – заколоть ножом бедную глупышку Бейтс, да еще и ударить ее во второй раз, когда она уже умерла. Это чудовищно и бесчеловечно, думаю, ты на это не способен. А потом случилось ужасное происшествие с Фредди, и я снова запуталась.

– О господи, Вуди! Неужели ты думаешь, что это я пытался убить Фредерику?

– А что ты тогда делал в то утро в коттедже? – спросила Вудс без обиняков.

– В коттедже? Здесь? В то утро? Разумеется, я не был… – Лицо Идена прояснилось. – О господи! Да, я был! То есть я не заходил в коттедж; я хотел поговорить с Фредди и смотрел из окна в общежитии, когда она появится, но ее все не было. Я решил, что пропустил ее – хотя на самом деле она позавтракала в столовой, потому что в коттедже кончился газ, и из-за этого задержалась. В общем, я подошел к двери, заглянул внутрь и крикнул, есть ли кто-нибудь дома. Затем пошел к воротам, немного подождал и встретил Фредди там. Я хотел поговорить с ней – просто поговорить.

– Ты, наверно, безумно влюблен, не иначе, если тебе так приспичило поговорить с ней с утра пораньше, – с горькой насмешкой сказала Вудс.

Он оценивающе посмотрел на нее и, немного помолчав, произнес:

– Я должен был загладить свою вину. Я очень ценю и уважаю Барни, и я… В общем, так вышло, что за несколько дней до этого я потерял голову и сказал Фредди кое-что, чего говорить не следовало. Фредди мне ничего не ответила, конечно, но я почувствовал, что обманул доверие Барни. Он собирался в Геронсфорд, отвезти машину в ремонт, и планировал пригласить Фредди на обед, и я подумал, что для них это чудесная возможность купить кольца и все такое, ну, ты понимаешь. Да, похоже, что я лезу не в свое дело, – расстроенно сказал Джарвис, – но я не думал об этом. Просто я хотел извиниться перед Фредерикой, что поцеловал… в смысле, разговаривал с ней… В общем, мне хотелось, чтобы она знала: я желаю им с Барни счастья.

– Другими словами, ты хотел ей сказать, что не имеешь на нее никаких видов и уступаешь дорожку Барни, – подвела итог Вудс.

– Нет, совсем не так…

– Ладно, милый, со мной можешь не ломать комедию. Я все понимаю. И что же дальше?

– Ну, когда Фредди появилась, она вообще не желала меня слушать. Наверное, она пришла к тому же заключению, что и ты, моя умница, и решила, что я большой и страшный серый волк, а она намечена следующей жертвой.

– Это потому, что она нечаянно услышала твое объяснение с Бейтс в закутке, – пояснила Вудс. – Бейтс угрожала тебе нарушением обязательств и прочими карами, и, разумеется, Фредди поняла, что и Хиггинс все слышал.

– Это могло послужить мотивом для убийства Мэрион, но какой мне смысл убивать Хиггинса?

– Ну, Фредерика не страдает от излишка серого вещества, – улыбаясь, заметила Вудс.

– Да вы все готовы были меня заподозрить! – горько сказал Иден.

– И прикрывать тоже, – серьезно сказала Вудс.

Он взял ее рукой за подбородок, повернул к себе и посмотрел прямо в глаза. Без косметики, смытой недавними слезами, она была откровенно некрасива: на щеках остались потеки туши, в уголках глаз отчетливо проступили гусиные лапки морщин, на одной щеке остался слабый след румян. Иден на мгновение притянул ее к себе, откинув голову, чтобы по-прежнему смотреть в глаза.

– Ты просто чудо, Вуди. Кто еще способен на такую преданность?

– Это нетрудно – быть преданной тем, кого любишь.

Сквозь ткань куртки Вудс почувствовала, как мышцы его рук чуть заметно дернулись и затвердели. Чуть отстранившись, она добавила почти без паузы:

– Если, конечно, ты имел в виду моего брата.

3

Фредерике надоело сидеть в душной маленькой комнате с Эстер и майором Муном. Она предпочла бы остаться наедине с Барни или чтобы Джарвис был здесь и видел, как они с Барни счастливы. Она вбила в свою маленькую глупенькую головку, что Джарвис влюблен в нее без памяти и теперь страдает, видя, как сильно она любит Барни, которого он чуть не предал. Так ей было легче избавиться от неприятных воспоминаний о собственном минутном предательстве.

– Милый, может, пойдем куда-нибудь погуляем? Тут просто нечем дышать.

– Давай я покатаю тебе на машине, – немедленно отозвался Барни.

– О, как здорово! – Спрыгнув с его колена, она надела длинное синее пальто и нахлобучила на кудрявую головку круглую шапочку добровольческого подразделения.

– Ты как из сиротского приюта, – смеясь, сказал Барни. – В жизни не видел такого жалкого зрелища. – И поспешил добавить: – Прелестная сиротка!

Фредерика грустно засмеялась, выпустила кудрявую прядь из-под шапочки и подняла воротник пальто, чтоб была видна алая подкладка.

– Просто ужас какой-то! Смотришь на себя и не узнаешь. Правда, Эстер?

– Да, похоже, красивые пальто по фигуре, шелковые чулки и маленькие шляпки остались в прошлой жизни. Я уж и забыла, когда надевала что-нибудь, кроме этой уродской круглой шапочки.

– Вот на какие жертвы идут девушки за свою страну и короля! – вздохнула Фредерика. – Наверное, стоит захватить противогаз и каску, – сказала она, снимая с крючка холщовую сумку.

– Ты взяла мою, дорогая, – сказала Эстер.

– Сейчас проверим. Надо бы их подписать, а то мы вечно путаем.

Она порылась в глубине сумки с противогазом и извлекла маленький стеклянный пузырек с одной белой таблеткой.

– Нет, порядок, сумка моя. У меня тут пузырек с морфием.

Эстер удивилась:

– Фредди, ты достала еще? Кокрилл ведь запретил нам держать морфий.

– Не достала, припрятала половину от того, что было, – ответила Фредерика с хитрой улыбкой. – Я отдала инспектору одну таблетку, и он даже не стал спрашивать меня, есть ли у меня еще. Барни понял, что я так сделала, но не стал меня выдавать, правда, милый? Он, честный, сразу отдал обе своих таблетки, а за ним и остальные, а я одну придержала.

– Не знаю, как вы ее терпите, Барнс, – сказал майор Мун, невольно улыбаясь при виде ее наивной гордости.

Барни был с радостью готов терпеть Фредерику бесконечно.

– Что ж, идем, дорогая.

Взяв сумку с противогазом и каской, Фредди задумчиво взвесила ее в руке.

– Да ну, к черту! Не буду я с этим возиться…

Она снова повесила сумку на крюк, взяла Барни под руку, и они вышли на холодный зимний воздух.

Пару минут они шли молча, затем Барни остановился и сказал:

– По-моему, нехорошо с нашей стороны, если мы уедем кататься и не пригласим их. Эстер особенно необходимо проветриться, не стоит ей сидеть в четырех стенах и накручивать себя, переживая за Уильяма.

Фредди знала, что, если они поедут вдвоем, Барни остановится где-нибудь по дороге, обнимет ее, и они будут целоваться. Он станет говорить ей, какая она красивая и как он ее любит. Лишь в эти моменты Фредерика, не умевшая выразить свои чувства словами, могла показать ему, как сильно его любит, и она очень ждала этих мгновений. Однако она не хотела лишать Эстер маленьких удовольствий, в которых та так сильно нуждалась, и сразу же ответила:

– Конечно, милый, сходи позови их.

Джарвис и Вуди все еще были на кухне. Эстер чувствовала себя немного неловко с майором Муном, хоть он и не сказал ни единого слова, которое могло бы ее огорчить, и ни разу не прикоснулся к ней с того самого вечера, когда Уильям сделал ей предложение. Однако беспомощная и безнадежная преданность, светившаяся в его глазах, разрывала ее нежное сердце, и Эстер обрадовалась предложению прокатиться. Когда из кухни вышли смущенные Вудс и Иден, их тоже пригласили на прогулку. Майор Мун вызвался принести противогазы из мужского общежития, проявив даже большее самопожертвование, чем Фредерика. Барнс вернулся к Фредди, которая уже нетерпеливо ходила взад и вперед по холодному парку.

Однако у ворот их остановил полицейский:

– Прошу прощения, сэр, вы намерены покинуть территорию госпиталя?

– Мы хотели прокатиться на машине, – ответила Фредди.

– Боюсь, что один из нас будет вынужден поехать с вами, – извиняющимся тоном сообщил полицейский.

– Не получится, – спокойно ответила Фредерика. – У нас нет свободного места.

– Мы не можем отпустить вас одних, мисс.

– Мы едем не одни, с нами едут еще четыре человека.

– Прошу меня простить, мисс. – Полицейский был неколебим.

Обескураженные, они вернулись в коттедж и впервые почувствовали себя по-настоящему неуютно. Они вдруг осознали, что теперь за ними постоянно следят, их преследуют, травят и напряженность ситуации будет неуклонно расти, достигая чудовищного апогея, который, по выражению Кокрилла, должен «расколоть» преступника. В подавленном настроении они сидели за столом и смотрели в безмолвную и неподвижную тьму за окном. Наконец Фредди раздраженно сказала:

– Эстер, дорогая, ты все-таки перепутала наши сумки с противогазами.

– Вовсе нет. Я взяла свою и оставила твою на крючке.

– Нет, это моя на твоем крючке.

– Черт побери! – не выдержала Вудс. Она встала, подошла к двери и сняла с крючка сумку с противогазом. – Ты ошибаешься, Фредди. Это сумка Эстер, здесь нет никакого морфия. А это твоя, с флакончиком, поэтому, ради бога, перестань устраивать сцены из-за пустяков!

Она стояла с сумкой в одной руке и крохотным пузырьком в другой.

Но морфий, который был там всего десять минут назад, исчез.

4

Трое мужчин медленно возвращались на ужин в столовую.

– Не нравится мне оставлять девушек там одних, – сказал Мун, бредя между ними и не поднимая глаз от земли. – Ни в чем нельзя быть уверенным. Да и потом этот морфий…

– Два грана убийца взял из шкафа в операционной.

– И теперь у него два с четвертью.

– Думаете, два с четвертью – уже смертельно?

– Вполне может быть, – сказал Мун, качая головой.

– Не понимаю, зачем кому-то убивать их… Ладно, – Иден пожал плечами, – что толку гадать? Кто-то ведь хотел убить Фредерику без всяких на то причин, и если это сумасшедший, то он вполне может попробовать убить кого-то еще. А я думаю, он действительно псих.

– Все убийцы немного психи, – сказал Мун. И неожиданно добавил: – Я знаю, я сам однажды едва не убил человека.

Барнс посмотрел на старика с нежностью.

– Честно говоря, не могу представить вас убийцей.

Майор Мун с ними распрощался и вошел в общежитие.

– Ну, он-то невиновен, – произнес Иден, глядя ему вслед.

– Если бы это был детективный роман, убийцей точно оказался бы Мун, – сказал Барнс. – Писатели всегда выбирают добродушного пожилого джентльмена, поскольку на него никто не подумает.

– Теперь писатели стали умнее, знают, что читатель ожидает от них подобного хода, и чем благороднее и бескорыстнее персонаж, тем больше его надо подозревать.

– Похоже, развитие детективных романов вернулось к исходному состоянию, – улыбнулся Барнс. – Пожилые джентльмены и паралитики в инвалидных креслах вновь стали главными подозреваемыми, поскольку читатель не ожидает, что автор выберет самый банальный вариант. Увы, у нас тут не роман, и убийца, конечно же, не Мун.

– Тогда остаемся мы с тобой и три девушки, – сказал Иден, усмехаясь. – Богатый выбор.

Барнс сжал кулаки в карманах шинели.

– Я в это ни за что не поверю.

– Кокрилл с тобой не согласится, старина… Думаю, ты предпочел бы, чтобы это оказался я, – произнес Иден, краем глаза поглядывая на собеседника. – Методом исключения, я имею в виду. Не могу представить тебя в роли убийцы.

– Большое спасибо. – Барнс пожал плечами. – Даже если оставить в стороне твои догадки, какой мне смысл убивать Хиггинса?

– Ну, на этот счет мне ничего не известно, – ответил Иден, по-прежнему усмехаясь. – К примеру, он узнал в тебе убийцу дочери брата жены его троюродного кузена?

Лицо Барнса окаменело.

– Да, мне сказали, что ты говорил об этом с Хиггинсом.

– Говорил. Полчаса убеждал старого дурака, что ты не виноват в ее смерти, а если он начнет распускать сплетни, у него будут неприятности. Запугал беднягу до полусмерти. Я хотел рассказать тебе об этом, но на следующий день старикан откинул копыта, и я забыл.

Барнс внимательно посмотрел на него:

– Сестра Бейтс говорила совсем другое.

Иден удивился:

– Мэрион Бейтс? Откуда ей было знать, о чем мы разговаривали?

– Она ждала тебя в коридоре.

– Тогда она тем более не могла нас слышать. Надеюсь, ты не поверил ее небылицам, старина?

– Нет – после того, как все обдумал, – честно признался Барни.

5

Женщина-полицейский просидела всю ночь у камина в гостиной коттеджа. Когда Эстер, страдая от бессонницы, встала за аспирином, она, перепрыгивая через три ступеньки, взбежала по лестнице.

– Вам что-нибудь надо?

– Таблетку аспирина, – ответила Эстер, стоя рядом с туалетным столиком.

– Понятно. Сейчас.

Женщина достала маленькую трубочку из ящика, осмотрела ее, неохотно выдала две таблетки и налила в стакан воды из-под крана в ванной.

– Надо совершить убийство, чтобы к вам приставили прислугу, – задумчиво сказала Фредди, наблюдая за ними со своей кровати.

– Это ради вашей же безопасности, – неприязненно ответила женщина-полицейский и вновь удалилась вниз.

Глава XI

1

Женщину-полицейского звали мисс Тайн.

– Не знаю, как насчет тайн, но лучше бы она убралась отсюда как можно скорее, – сердито сказала Вудс после того, как провела целый день под ее неусыпным наблюдением.

– Это ради вашей же безопасности, – сказала Фредерика, изображая мисс Тайн.

За Муном, Барнсом и Иденом присматривал джентльмен по фамилии Хочинс, и «обитатели лепрозория», как окрестила их Вудс, развлекались тем, что норовили устроить любовный роман между Тайн и Хочинсом.

– Увы, мистер Хочинс не хочет-с, – грустно подвела итог Вудс после целого вечера, проведенного в бесплодных усилиях.

– Дорогая, твои каламбуры омерзительны, – сказала Фредерика.

Они бесконечно играли в карты, придумывая по ходу новые правила. Мисс Тайн и констебль Хочинс по очереди следили за происходящим, и если кто-нибудь пытался по какой-то причине отлучиться, они торжественно сопровождали его, будь то с целью проследить за тем, что он будет делать, или оградить от неведомой опасности. Фредерика и Вудс устраивали забаву: неожиданно разбегались в противоположных направлениях и смотрели, как охранник мечется в нерешительности, за которой из них гнаться. Во время дежурства мисс Тайн джентльмены завели привычку прерывать игру, заявляя, что им необходимо срочно помыть руки. Было жалко смотреть, как она с несчастным видом стоит у дверей мужского туалета.

Ситуация начинала действовать на нервы. Можно относиться к происходящему как к шутке, но ведь кто-то действительно совершил эти убийства. Мужчины поневоле ходили есть в столовую, стараясь не обращать внимания на отчаянные усилия окружающих «держаться как ни в чем не бывало». Девушки сидели буквально друг у друга на голове в маленьком домике, периодически устраивая вылазки в столовую за своими порциями в сопровождении мисс Тайн, которая становилась все более и более навязчивой.

– Измотайте их, – требовал Кокрилл от мисс Тайн и ее коллеги мисс Брок. – Ни на секунду не оставляйте одних. Действуйте им на нервы. Доведите их до безумия.

Мисс Тайн и мисс Брок беспрекословно повиновались. Вудс больше не каламбурила.

На следующий вечер Кокрилл сам заглянул в коттедж, чтобы усилить агонию своих жертв. Увидев, как к нему повернулось шесть бледных лиц, на которых промелькнул луч надежды, сменившийся при виде его мрачного лица выражением отчаяния, он почувствовал себя чудовищем. Каждый из подозреваемых пытался скрыть свое раздражение и не вымещать его на невинных жертвах… Невинные жертвы! Их постоянно мучили сомнения. Они не могли смотреть друг на друга. Кто-то ведь совершил эти убийства. Один из них убийца. Они объединялись в группы – слегка недружественные, чуть подозрительные, едва заметно неприязненные. Фредди устраивала представления Джарвису, Вуди надоели они оба, Барни обижался, Джарвис злился и негодовал. Эстер, казалось, вот-вот упадет в обморок. Мун, провожавший каждое движение Эстер преданным собачьим взглядом голубых глаз, нелепой старческой любовью раздражал всех. То, что раньше казалось им трогательной привязанностью, теперь воспринималось как «бес в ребро». На Кокрилла обрушивался поток жалоб.

– Если вы будете твердить нам, что это ради нашей безопасности, мы устроим скандал, – заявила Фредерика.

– Я бы сказал, что это ради пятерых из вас, – поправил инспектор.

Он чуть раскачивался, стоя спиной к камину, и не сводил глаз с их подергивающихся рук.

Фредерика, как всегда, попалась на закинутый Кокриллом крючок. Не давая себе труд задуматься, она спросила:

– А как насчет шестого?

– Я как раз пытаюсь вас от него защитить, – ответил он, неприятно ухмыляясь.

Иден прекрасно понимал, что инспектор старается лишить их самообладания, но нервы у него не выдержали, и он раздраженно спросил:

– Тогда какого черта вы не возьмете и не арестуете этого убийцу?

– Не волнуйтесь, – спокойно ответил Кокрилл. – Всему свое время.

– Чего же вы ждете? – спросил Барнс.

– Я жду, когда он себя выдаст.

Ужасно чувствовать, что за тобой следят, что тебя провоцируют на нестандартное поведение. Ужасно чувствовать себя морской свинкой, зараженной диковинной болезнью и волей-неволей демонстрирующей какую-то реакцию. Даже когда ты невиновен.

– А если он себя не выдаст? Все так и будет тянуться? Как долго нам еще терпеть?

– Понятия не имею, – ответил Кокрилл, очевидно готовясь к длительной осаде.

– Нельзя же держать нас тут до бесконечности! – воскликнул майор Мун.

– Это и не понадобится, – хладнокровно ответил Кокрилл.

Прошел день. Начальник хирургического отделения справился с намеченными на день операциями. Анестезия в исполнении Перкинса не вызвала нареканий. Операционная сестра в тысячный раз пересказала историю спасения Уильяма от смерти. День и Ночь радостно набросились на покинутого Уильяма и окружили его заботой и вниманием, соревнуясь друг с другом в любви к пиву и знании разных сортов. Эстер позволяли видеться с молодым человеком лишь в присутствии мисс Тайн или мисс Брок, стоявших по бокам на страже. Ногу Уильяма прооперировал полковник Гринуэй, и, несмотря на мрачные ожидания, выздоровление шло как нельзя успешно.

Прошел еще один день.

В ту ночь случился авианалет. Такая возможность была предусмотрена заранее, и все три девушки укрылись в небольшом бомбоубежище вместе с мисс Тайн. Они сидели в тесноте, на узких деревянных сиденьях. Невозможно было не то что спать, но даже дышать. Поскольку мисс Тайн была при исполнении, ей полагалось всю ночь бодрствовать, и она развлекала их невероятными историями про то, как кузена одного ее знакомого, ну, то есть не совсем его кузена, а кузена его жены, работавшего в штамповочном цехе, взрывной волной во время бомбежки отбросило в резервуар с расплавленным свинцом, и в результате, когда труп обнаружили, он был весь закован в металл, как рыцарь в доспехи. Она не раз слыхала, что если очень быстро обмакнуть палец в расплавленный металл, то ему ничего не будет, но, очевидно, этому несчастному джентльмену не повезло. Сначала его пытались выковырять оттуда, чтобы свинец не пропадал попусту, а потом так и похоронили в металлической броне. А еще один случай, о котором ей известно из абсолютно достоверного источника, произошел…

Бомба разорвалась очень близко. Мисс Тайн упала на четвереньки к их ногам. Три девушки остались сидеть совершенно неподвижно.

– Нас учат бросаться на пол при бомбежке, – пояснила вся красная от смущения мисс Тайн, забираясь обратно в свой угол.

– Очень мило, – сказала Фредерика, поправляя сбившийся матрас.

Спины болели, колени не разгибались, шеи вдруг стали слишком слабы, чтобы поддерживать поникшие головы.

– Давайте договоримся, что до утра никто не произнесет ни слова, – тактично предложила Вудс, – и постараемся уснуть.

Мисс Тайн с радостью согласилась. Весь последующий час прошел в молчании.

Бомбардировщики кружили прямо у них над головами, доносились команды зенитчиков, монотонное жужжание моторов, приглушенный рев орудий. Послышался треск и грохот.

– Близко упала! – воскликнула мисс Тайн.

– Это зенитка, – сказала Фредди.

– Дорогуша, неужели вы думаете, я не отличу зенитку от бомбы? Что я, бомб не слышала? Вот, помню, однажды я патрулировала Херонсуотер-роуд…

– Вуди, – негромко сказала Эстер, – по-моему, я схожу с ума.

Вудс вытянула руку и ободряюще погладила ее по плечу.

– Мисс Тайн, давайте правда не будем разговаривать и постараемся уснуть.

– Я тоже так думаю, – согласилась мисс Тайн. В следующее мгновение раздался выстрел зенитного орудия, стоящего в соседнем поле, и она машинально добавила: – Близко упала.

2

Трое мужчин, которые, несмотря на бомбежку, предпочли бы остаться в своих удобных постелях, лежали на соломенных тюфяках в подвале офицерского общежития. Констебль Хочинс за всю ночь не сказал ни слова. Только сидел и цыкал зубом.

3

Усталые и невыспавшиеся, они собрались за завтраком. Им бы стало немного легче, если бы была возможность выпустить пар, обменявшись впечатлениями, но теперь за ними приглядывали мисс Брок и джентльмен по имени мистер Чинн. Мисс Брок была удручающе сообразительна; более того, она переняла манеры Фредерики и постоянно их использовала.

– Глубоко сожалею! – воскликнула мисс Брок, не разрешив Барнсу и Фредерике немного погулять отдельно от остальных.

– Глубоко благодарна, – сообщила она им, когда они подавленно вернулись в строй.

– Тебе надо быть с ними немного построже, – заметил констебль Чинн, отведя ее в сторону. – Инспектор будет недоволен, если узнает, как ты с ними нянчишься.

– Мне глубоко плевать, – решительно заявила мисс Брок.

Так прошло три дня и три ночи. Мисс Тайн болтала, мисс Брок блистала, констебль Хочинс цыкал зубом. Постоянно под наблюдением, ни минуты, чтобы расслабиться и спокойно поговорить. Фредерике было легче, чем остальным, она и в обычное время держалась сдержанно и независимо, а кроме того, у нее обнаружилось восхитительное умение дерзить своим мучителям. Иден был полон сарказма, но, к его досаде, язвительные стрелы пролетали над головами полицейских, не причиняя им никакого вреда. Мун был слишком добр, Барнс слишком вежлив, Эстер слишком робка, а Вуди слишком хорошо понимала, что охранники просто выполняют свой долг и потому нет смысла вымещать на них зло. На заднем плане Кокрилл беспрестанно трудился, чтобы добыть вожделенную «улику».

На третий день инспектор положил в карман пару наручников, попросил предоставить операционную в его распоряжение – в последний раз! – и собрал там своих жертв.

– Пришло время для решительного удара, – сообщил он сержанту, когда они вдвоем стояли под уже знакомой центральной лампой в жаркой зеленой комнате. – И это самое подходящее место, чтобы создать нужную атмосферу. Прошлый авианалет был даром небес – за последние трое суток они так и не сомкнули глаз, и теперь все уже на пределе. Убийца сегодня расколется, или я откажусь от этого дела. Чему ты ухмыляешься? – раздраженно спросил Кокрилл.

– В первый раз слышу, чтобы авианалет называли даром небес, сэр, – с виноватым видом сказал сержант, прикрывая рот большой красной ладонью. Как и многие равнодушные к более серьезным опасностям, он изнемогал от страха при звуке падающих бомб.

Вся больница с интересом следила из окон, как шестерых «прокаженных» ведут по парку в операционную.

– Все, убегаю! – заявила Вуди, сворачивая за куст, но мисс Брук со смехом вернула ее на место. Больше никто не смеялся. Пациенты в синих пижамах следили за происходящим из высоких окон, потом рядом с ними появились белые наколки медсестер, которые, немного помедлив, целомудренно возвратили больных на койки. Санитар, кативший каталку в экстренную операционную (которую с большой неохотой открыли, чтобы предоставить Кокриллу свободу действий) притормозил и посмотрел назад, и даже пациент выглянул из-под одеяла, на минуту забыв тошнотворный страх неизвестности, запах эфира, блеск заостренной стали и горячее, медленное проникновение иглы в сопротивляющуюся плоть.

Кокрилл намеренно выложил наручники на операционный стол рядом с собой. Шестеро человек стояли перед ним неровным строем, и яркая лампа безжалостно светила в глаза, выставляя напоказ каждый жест, каждое движение мышц, каждую судорогу напряженных нервов.

4

Он начал очень мягко. Оперевшись спиной на операционный стол, побренчал монетами у себя в кармане, затем с рассеянным видом взял наручники и повертел их в руках.

– Давайте представим на минуту смерть Хиггинса. Капитан Барнс, не могли бы вы лечь на стол, и я положу вам на лицо маску. Вы встаньте здесь, майор Мун, а вы вот тут, майор Иден. Мисс Сэнсон и мисс Вудс, вы стояли у изножья операционного стола. Мисс Линли, вы ничего не видели, так как были дома и спали после дежурства, верно?

– Совершенно верно, – ответила Фредерика враждебным тоном, поскольку все, что говорил инспектор Кокрилл, звучало как обвинение.

– Конечно, вы только на минуту пересеклись с Хиггинсом в центральном холле, когда его везли в операционную. Вы наклонились над ним и что-то сказали Эстер Сэнсон – за полчаса до того, как он умер.

Барнсу было жутко лежать на столе с прижатой, пусть даже несильно, к лицу резиновой маской. Знакомый запах резины казался резким и одуряющим. Отведя руку Кокрилла в сторону, он спросил:

– Вы ведь не подключили аппарат?

– Конечно, нет, – с невинным видом ответил инспектор.

Разумеется, вода в бутылке была неподвижна. Барнс внимательно наблюдал за ней, но все равно не мог избавиться от страха, что через маску поступает закись азота. Когда наконец Кокрилл позволил ему подняться, он дрожал всем телом. Фредерика встала рядом с ним, ее огромные серые глаза расширились от страха.

Кокрилл перешел от Хиггинса к сестре Бейтс:

– Она выглядела удивленной, словно не могла поверить своим глазам. Как вы думаете, почему?

– Я знаю почему, – не выдержала Вудс.

Она пересказала свою теорию насчет Джарвиса Идена. Кокрилл с интересом посмотрел на нее из-под кустистых бровей.

– Вы сами до этого додумались, мисс Вудс? А как Бейтс могла понять, что фигура в маске не Джарвис Иден?

– Как она могла понять? Она могла увидеть, вот и все.

– Она видела какую-то фигуру в маске.

– Бога ради, – воскликнула Вудс, – не надо втирать нам про фигуру! Конечно, она узнала, кто это был. Это всегда понятно… Ну, допустим, по походке, по движениям…

– А если убийца просто стоял в дверях?

– Спорю, она его узнала, – упрямо стояла на своем Вудс.

– Что ж, давайте попробуем, – пожал плечами Кокрилл.

Он вывел ее в соседнее помещение и тихо пробормотал указания. Неожиданно в дверях операционной возникла фигура в маске. Вуди открыла было рот, чтобы сказать, что это Джарвис, – и тут же осеклась. Мужчина или женщина? Одного роста мало… Незнакомец медленно двинулся вперед, а Вудс по-прежнему сомневалась. Глаза, по взгляду которых она могла бы точно определить, кто это, были опущены вниз. Наверное, Джарвис; она была уверена, что это он.

– Видите? Что я вам говорил, – сказал Кокрилл, и фигура произнесла:

– Так какие будут идеи?

Получилось неожиданно жутко. Вудс знала, что это один из ее друзей, но все равно не могла до конца сохранить спокойствие. Голос сквозь маску звучал приглушенно, удары взбудораженного сердца отдавались у нее в ушах. Джарвис?.. Или Барни?

Она сказала:

– Это ты, Джарвис! – а когда он опустил маску, честно призналась: – Я поняла в самый последний момент.

– Хотя у вас было время подумать, – довольным тоном сказал Кокрилл, стоя в дверях. – И заметьте, вас не сковывал ужас, в отличие от сестры Бейтс, бедняжки.

У всех перед глазами возникло страшное видение: глупенькая, хорошенькая Бейтс стоит, прижимая к груди испачканный халат, и смотрит изумленными голубыми глазами на приближающуюся фигуру в зеленой хирургической форме с ножом в поднятой руке.

Дрожа всем телом, Вудс опустилась на табуретку. Барнс придвинул другую и сел рядом.

– Не расстраивайся, Вуди. Инспектор играет с нами, как кошка с мышкой.

– Строит из себя большого начальника. – Вудс вымучила улыбку.

– Ты сейчас просто зеленого цвета, дорогая.

– Ты и сам-то не слишком хорошо выглядишь, – парировала Вудс.

– Полежала бы ты на столе, как я… Неужели он думает, что я задушил беднягу, оставив его без кислорода?

– Ну, вообще-то так оно и было. То есть ты, конечно, не нарочно…

Иден нервно мерил шагами операционную.

– Какого черта он выбрал меня, чтобы нарядить в этот халат? Может, Вуди со своими теориями натолкнула его на какую-то мысль? Но почему я? Что он хочет этим доказать?

Внешне Иден держался, как обычно, в своей немного раздраженной манере, но его руки ни минуты не оставались в покое. Фредди подошла к нему и сказала:

– Перестань дергаться, Джарвис. Это действует мне на нервы.

– Я и не знал, что у тебя есть нервы, – ответил Иден. Безмятежное выражение лица Фредерики успело его порядком утомить за последние три дня.

– Да, есть, и мне не понравилось, когда сегодня утром инспектор с гнусной ухмылкой заявил, что я разговаривала с Хиггинсом перед тем, как тот умер.

– Но ведь ты действительно разговаривала.

– Я разговаривала с Эстер, когда она катила его в операционную. Я просто поинтересовалась у Хиггинса, как он себя чувствует. И все.

– Ну, тогда тебе не о чем волноваться.

– Он произнес это таким странным голосом, – настаивала на своем Фредерика, нервно одергивая завязки фартука.

Все тот же странный голос ухитрился довести Эстер почти до потери сознания. В операционной было ужасно жарко и душно, и она чуть слышно произнесла:

– Мне нужен свежий воздух.

Кокрилл приказал открыть дверь в анестезионную.

– Идите посидите там минутку.

Он широко распахнул двери, чтобы ее видеть. Эстер открыла окно и большими глотками вдыхала холодный зимний воздух. Вудс хотела было подойти к ней, но его глаза сказали: «Нет, оставайся на месте». Потом инспектор переключил свое внимание на майора Муна.

Майора Муна было трудно вывести из себя. Он пребывал в меланхолии, не имевшей ничего общего с тревогой или волнением, и не сводил печальных глаз со стоявшей у окна Эстер. В конце концов Кокрилл не выдержал и раздраженно сказал:

– Да не смотрите на нее так, она не убежит. Там на окнах решетки.

На окнах решетки!.. Они все с содроганием подняли глаза на перекрещивающиеся тяжелые железные прутья. Неужели кто-то из них навсегда окажется за решеткой, когда эта бесконечная пытка наконец закончится? И может статься, что из заточения он выйдет не на волю, а в маленькую комнатку, где ему на шею накинут веревку… Будет ли это хорошенькая шейка Фредди, или такая длинная и стройная, как у Эстер, или шея Вуди с морщинками, выдающими возраст? Накинут ли веревку на розовое горло Муна, или на тощий кадык Идена, или петля захлестнет шею Барни с тонкими золотыми волосками на затылке?..

Кокрилл вытянул раскрытую ладонь, на которой оказался крохотный стеклянный пузырек.

– Вы видели это раньше?

– Это мой, – сказала Фредерика. – Я в нем держала морфий.

– Тот морфий, что я вас просил отдать мне, а вы этого не сделали?

– Да, – мрачно ответила она.

– И где теперь этот морфий?

– Его украли, – ответила Фредерика по-прежнему мрачно. – Кто-то взял его из моей сумки с противогазом.

– И кто же?

– Не знаю. Взять мог кто угодно. Мы все входили и выходили из комнаты.

– Кто угодно?

– Один из нас шестерых, – несчастным голосом признала Фредерика.

Наступила звенящая тишина. Кокрилл снова нарушил молчание. Махнув рукой в сторону какого-то тряпья, лежавшего кучей в углу операционной, он поинтересовался:

– Майор Мун, вы видели это раньше?

Пухлое розовое лицо старика вдруг осунулось и посерело, его руки задрожали, а детские голубые глаза наполнились наивным изумлением. Он замялся, словно никак не мог понять, о чем его спрашивают.

– Это моя старая твидовая куртка.

– Которую вы надеваете на утреннюю пробежку по парку? Вы оставляете ее под деревом, а потом подбираете на обратной дороге к общежитию? Я прав?

– Да, совершенно верно, – промямлил Мун.

Корилл проверил карманы куртки и по очереди выложил на операционный стол носовой платок, огрызок карандаша, старые очки и две или три монетки.

– Зачем вы берете с собой на пробежку деньги, майор Мун?

Эстер отошла от окна в анестезионной и остановилась в дверном проеме, наблюдая за происходящим. Мун промямлил:

– Вы полагаете, что это я пытался отравить газом Фредерику?

Кокрилл взял наручники. Он не ответил на вопрос.

– Зачем мне это? – воскликнул Мун. Он поднялся и стал бочком, как краб, двигаться по операционной, не отводя глаз от рук Кокрилла. – С какой стати? Что плохого она мне сделала?

– Ничего, но могла сделать, – сказал Кокрилл, не двигаясь с места и внимательно следя глазами за Муном. – Она могла кое-что сказать, если бы только немного подумала. Вы хотели заставить ее замолчать до того, как она начала догадываться…

Фредерика стояла с раскрытым от изумления ртом.

– Я? Что я могла сказать? Что я такого знаю? О чем я должна была догадаться?

– Сына майора убил человек на велосипеде, – пояснил инспектор, по-прежнему не сводя взгляда со старика, который теперь стоял у дверей анестезионной и что-то невнятно бормотал себе под нос. И громким резким голосом, в котором ясно слышалось торжество, добавил: – Вы могли угадать, какого цвета был велосипед.

– Велосипед? – тупо переспросила Фредерика. – Велосипед? Какого цвета был его велосипед?

Эстер медленно вошла в операционную, еще мгновение, и она бы заговорила, но Мун воскликнул:

– Нет, нет! Не надо! – В его голубых глазах отразились страх, боль и мольба.

В последовавшей тишине слова Кокрилла упали, как падает камешек в залитый солнцем пруд.

– Велосипед был красный.

Красный велосипед.

Велосипед почтовой службы.

В следующее мгновение майор Мун сорвался с места.

5

Кокрилл ожидал чего угодно, но только не этого. Мун вылетел в анестезионную, ключ повернулся в замке, потом они услышали, как защелкнулись задвижки. И вдруг раздался испуганный крик Эстер:

– Нет, нет!

– Я должен, Эстер, – сказал тихий голос. – Я должен, я не могу иначе…

Кокрилл колотил своими маленькими кулачками в дверь:

– Майор Мун! Мун! Откройте!

Вудс кричала, дергая за ручку:

– Эстер, открой дверь! Подойди к двери и открой ее!..

– Окно! – воскликнул Джарвис.

– Оно зарешечено, – отозвался Кокрилл.

– Есть еще одна дверь. Может, он забыл ее запереть!

В следующее мгновение они вылетели из операционной. Фредерика опустилась на колени перед дверью и попыталась просунуть в замочную скважину штырь, чтобы вытолкнуть ключ. Глядя в отверстие, она пробормотала полным ужаса голосом:

– Он идет к ней через всю комнату. Она стоит спиной к окну и умоляюще протягивает к нему руки… У него… Ох, Вуди, у него в руках шприц.

Мун забыл про вторую дверь. Кокрилл вместе с Барнсом, Иденом и следовавшим за ними по пятам сержантом влетел в маленькую комнатку и выбил шприц из трясущихся рук старого врача. Стекло со звоном разбилось, и жидкость потекла по кафелю тонкой бледной струйкой.

– Слава богу, мы вовремя, – сказал Кокрилл.

– Слава богу, – эхом отозвались Вудс и Фредерика, появившиеся в дверях.

И Эстер, которая стояла спиной к окну, разведя руки в стороны – распятие на фоне холодного зимнего солнца, – произнесла с сияющими глазами:

– Слава богу! Слава богу!

Зажавшись в угол и дрожа всем телом, майор Мун тоже пробормотал:

– Слава богу!

По его розовым морщинистым щекам текли слезы.

Кокрилл извлек из кармана наручники. Эстер медленно вышла вперед и почти что с радостной улыбкой подставила руки.

Глава XII

1

Кокрилл надел ей стальные браслеты на запястья и защелкнул замок. А потом сказал, глядя в сторону:

– Эстер Сэнсон, вы арестованы за убийство Джозефа Хиггинса и Мэрион Бейтс, а также за покушение на убийство Уильяма Фергюсона и причинение тяжкого вреда здоровью Фредерики Линли.

Эстер согласилась с обвинениями совершенно спокойно. В ответ на безмолвное изумление она только странно улыбнулась. На ее щеках играл необычный румянец, глаза были сухими и ясными. Девушка словно светилась изнутри, как в ту ночь, когда Уильям признался ей в любви. Было невыносимо видеть ее, такую прямую и стройную, такую красивую и веселую с уродливыми браслетами на тонких запястьях.

Наступило молчание, а потом Вуди не выдержала:

– Эстер, скажи, что это неправда! Прошу тебя! Эстер, скажи, что это не ты!

– Это я, Вуди, – ответила Эстер, глядя на нее сияющими карими глазами, а затем, повернувшись к Кокриллу, произнесла с улыбкой: – Коки, вы ведь давно это знали?

– Да, – отозвался Кокрилл, – знал. Знал почти с самого начала, однако не успел спасти Бейтс. Конечно, после того как я разгадал трюк с баллонами, сомнений не осталось. Но у меня не было доказательств.

– Да, с Бейтс вышло скверно. – Эстер облизнула губы. – Вы так мастерски описывали события, Коки, словно сами стояли здесь и все видели. Неудивительно, что в ту ночь, когда вы нас допрашивали, со мной случилась истерика. Вуди мне все объяснила на следующее утро, а до тех пор я думала, что вы за мной следили.

– У меня не было уверенности, – сказал Кокрилл. – Удивленный вид Бейтс послужил мне первой подсказкой. Она ожидала увидеть Идена (если вообще кого-то ожидала). Как она поняла, за эти несколько секунд, что это не Иден? Она не могла узнать фигуру, она не узнала бы голос, если бы это был Барнс или майор Мун, она решила бы, что это Иден.

– Однако прозвучал женский голос, – промолвила Эстер, по-прежнему чуть улыбаясь.

– Да, только одно могло ее мгновенно удивить: человек, которого она принимала за Идена, заговорил женским голосом.

Вудс посмотрела на нее с жалостью, с глазами полными слез.

– Эстер, как ты могла?.. Ударить ножом?.. И еще во второй раз?..

– Да, скверно вышло, – беспечно повторила Эстер. – Конечно, Хиггинс должен был умереть. Это был акт возмездия. И Уильям тоже, когда я выяснила, кто он такой. Но сестра Бейтс слишком много знала, и я не могла допустить, чтобы она все рассказала. Меня бы нашли и наказали, наказали, хотя я поступала правильно. Пришлось избавиться от нее. Пришлось… – Эстер повернулась к Кокриллу: – Я понимала, что если вы узнаете про краску – это конец. Нельзя было допустить, чтобы она показала вам халат.

Джарвис Иден немного оправился от потрясения.

– Стоило ли ее убивать только для того, чтобы никто не узнал про краску? Ведь все равно не ясно, кто мог покрасить баллон.

– Зато ясно, кто не мог, – сказала Эстер. – Чтобы краска высохла к утру, баллон следовало покрасить накануне вечером. Не позже десяти часов, как говорит инспектор. Но в десять часов вечера никто в больнице не знал, кто попавший к нам старик и как его зовут.

– Кроме вас, – сказал Кокрилл.

– Кроме меня. Его имя стало известно только на следующее утро. Конечно, его осматривал Джарвис, да и остальные могли видеть Хиггинса по пути в палату, но они бы его не узнали. Я сама сперва не понимала, кто передо мной. – Эстер словно забавлялась, дразня их, нарочно заставляя ждать, как будто ей это доставляло удовольствие. Однако наконец тихо добавила: – Пока я его не умыла.

2

– Он был весь покрыт сажей и пылью, – сказала Фередерика. – Он выглядел как… Его невозможно было узнать.

– Но Эстер смыла грязь, – сказал Кокрилл, – и поняла, кто это. После этого никто из вас не видел его до следующего утра, когда было уже поздно перекрашивать баллон.

– Я видела его, – сказала Фредерика, – я ухаживала за ним остаток ночи.

– Да, но все это время вы не покидали палаты, только вышли на двадцать минут поужинать, а потом уже никуда не отлучались, и это было до того, как вы узнали, кто он.

– А Эстер?..

– Эстер ушла из палаты в двадцать минут одиннадцатого, а в коттедже, где ее ждала мисс Вудс, она появилась лишь полчаса спустя. Прогулка через парк занимает около пяти минут. – Повернувшись к ней, инспектор добавил: – Вы проговорилась, сказав Уильяму, что видели, как Хиггинса везли в палату в тот вечер. Это было на тридцать пять минут позже того времени, когда вы должны были отправиться в коттедж. Мне очень жаль, Эстер. Я знал вашу мать и помню вас совсем крошкой… но я должен просить вас пройти со мной.

– Можно мне сначала попить? – попросила Эстер.

Он посмотрел на нее с подозрением, однако было видно, что энергия и воодушевление ее покинули. Губы пересохли, румянец сошел со щек. Вудс принесла воды из-под крана, и Эстер, благодарно выпив ее, опустилась на табурет, прислонившись спиной к стене.

– Одну минуту, инспектор, я соберусь с силами… А вы пока можете скоротать время, объясняя, какой вы умный и как обо всем догадались.

Было заметно, что она не сможет идти сама.

– Закажи машину, – велел Кокрилл сержанту, который все это время стоял за их спинами, красный от волнения.

Пока они ждали, Фредерика, пораженная внезапно пришедшей ей в голову мыслью, спросила:

– Эстер… Выходит, ты пыталась убить меня?

– Ох, Фредди, дорогая… Фредди, милая моя, я не хотела убить, нет… Ведь это я вытащила тебя на свежий воздух. Я бы не дала тебе умереть.

– Ей нужен был морфий, – сказал Кокрилл, поскольку Фредерике явно требовались объяснения. – Она действительно не намеревалась совершить убийство, ей лишь надо было убрать вас на пару дней с дороги…

– На пару ночей, – мягко поправила Эстер.

– На пару ночей. Она хотела остаться в палате на ночное дежурство.

– На ночь выдают гораздо больше морфия, – мечтательно промолвила Эстер.

– Неудивительно, что эту ночь пациенты провели без сна, мучаясь от боли, – сказал Кокрилл. – В ту первую ночь, когда она узнала Хиггинса, она оставила его морфий себе. Думаю, она хотела по возможности помучить его, плюс это дало ей четверть грана. После убийства сестры Бейтс Эстер нашла морфий в шкафу с ядовитыми средствами. И забрала. Она боялась, что ее изобличат и тогда он ей понадобится. У нее было два грана с четвертью, этого могло не хватить; нужно было раздобыть еще, а единственный способ это сделать – взять у пациентов. Бедняги, она забрала морфий, который им прописали. – Носком ботинка инспектор указал на растекшуюся по полу лужицу. – Вот где он теперь. Майор Мун успел забрать у нее шприц.

– Я видел, как она пытается сделать себе укол, когда вы отвернулись, чтобы взять мою куртку, – пояснил Мун.

Он подошел к Эстер и встал за ее спиной, положив руки ей на плечи. Она благодарно оперлась на него, прикрыв усталые глаза. Кокрилл заметил выражение лица Муна и решил не перебивать.

– Я хотел спасти ее, несмотря ни на что, – печально сказал пожилой врач. – Я запер дверь. У меня не было времени на раздумья, я не хотел, чтобы все об этом узнали.

Эстер подняла закованные в наручники руки, взяла его ладонь, поцеловала и прижала к своей щеке.

– Спасибо, – сказала она и оперлась на него с легким вздохом благодарности, как ребенок.

Иден подался вперед и взволнованно воскликнул:

– Уильям… Уильям! Неужели вы хотите сказать, инспектор, что она хотела убить Уильяма? Она ведь была в него влюблена и собиралась замуж… Не станете же вы утверждать, что это было притворство и на самом деле она его не любила?

– Конечно, она его любила, – печально сказал майор Мун, глядя на Эстер, которая сидела, закрыв глаза и положив голову на его руку. – В ту ночь, когда они обручились, каждому, кто ее видел, было понятно, что она влюблена и счастлива. Она сияла как свеча в этом убогом, сером окружении. Бедняжка забыла о прошлом и думала только о будущем, она буквально светилась. Эстер была так прекрасна, что в тот момент я и сам в нее влюбился. Прежде я не знал настоящей любви – и вот безнадежно влюбился, как мальчишка. – Он снова посмотрел на Эстер и добавил с невыразимой грустью: – Она убийца, а я все равно люблю ее! Боже, помоги мне…

– А как же бедный Уильям? – воскликнула Вудс. Ее доброе сердце разрывалось от жалости: столько боли, тоски и отчаяния открылось сейчас перед ними.

Фредерика презрительно покачала головой:

– О, с Уильямом будет все в порядке, он не пропадет. Насколько мне известно, он весело проводит время под опекой Дня и Ночи.

В холле послышались тяжелые шаги сержанта Брея. Когда он появился в дверях, Барнс поднялся и задал вопрос, который вертелся у всех на языке:

– Почему?

Эстер молча сидела, склонив голову. Кокрилл и Брей выступили вперед. Вудс вскрикнула, словно хотела удержать их, хоть немного отдалить неотвратимо надвигавшуюся страшную минуту.

– Инспектор, объясните нам! Она была нашим другом. Мы… мы любили ее и так близко знали…

Вудс закрыла лицо руками и разрыдалась.

Кокрилл и сам был рад оттянуть неприятную обязанность.

– Если кто и мог об этом догадаться, то лишь вы, мисс Вудс. Вы были там, когда она это сказала совершенно недвусмысленно, в тот вечер, когда мы разговаривали перед операционной.

– Когда она узнала, что Уильяму предстоит операция? – спросила Вуди, блеснув мокрыми от слез глазами.

– Эстер беспокоилась о предстоящей операции, – глубокомысленно пояснил Кокрилл. – Она не хотела, чтобы он мучился, и в то же время сказала, что опасности нет, она это знает. А десять минут спустя она, белая и трясущаяся, говорила, что Уильям умрет от анестезии. Она знала, что так будет. Она собиралась убить его. За эти несколько минут она успела принять решение.

– Ради бога, зачем?!

– Вы сами только что объяснили.

Вудс искренне удивилась:

– Объяснила? Что я объяснила?

– Думаю, они с Уильямом почти не говорили о прошлом, – сказал Кокрилл, не отвечая прямо на ее вопрос. – Он, конечно, рассказал ей самое важное: про свою семью, про службу на флоте, но у них не было времени побыть вместе. Полагаю, все разговоры они оставляли на потом. У них была вся жизнь впереди, чтобы поделиться мелкими подробностями. Что он делал до того, как поступил на флот, например. Она не знала – пока вы не сказали ей в тот вечер, что он работал вместе с Хиггинсом…

– В спасательной команде! – едва слышно произнесла Вудс.

– В спасательной команде, которая оставила ее мать умирать под обломками, – кивнул Кокрилл.

Эстер медленно соскользнула со стула и осталась неподвижно лежать на полу.

3

– Она упала в обморок, – сказал Кокрилл.

– Она умерла, – сказал Мун. – Слава богу! – негромко добавил он и перекрестился.

Кокрилл кинулся на колени рядом с бесчувственным телом. Глаза Эстер были полуоткрыты, зрачки сужены до размеров булавочной головки, кожа похолодела; почти одновременно с тем, как он склонился над ней, дыхание затрепетало и остановилось.

Инспектор сердито обернулся к остальным:

– В чем дело? Что с ней?

– Она уже умерла? – спросил Джарвис, подходя поближе.

– Или вот-вот умрет, – сердито заметил Кокрилл и повернулся к майору Муну: – Что она с собой сделала?

Барнс подошел, опустился рядом на колени, взял руку Эстер и, отодвинув стальной браслет, нащупал пульс. Сгоравшему от нетерпения Кокриллу показалось, что прошла целая вечность, прежде чем он объявил:

– Бесполезно. Она мертва.

– Ради бога, да сделайте хоть что-нибудь! – отчаянно воскликнул Кокрилл. – Вы все тут доктора и медсестры… Неужели вы бессильны?

Никто не двинулся с места. Они лишь молча стояли и смотрели вниз, на распростертое тело. Тогда Кокрилл сам попытался привести ее в чувство. Вудс рванулась вперед, словно желая ему помешать, но Фредерика присела на корточки рядом с телом и, отведя своей маленькой ручкой блестящие светлые волосы, сказала тихо:

– Не бойся, дорогая. Ничего не выйдет. Она мертва.

Кокрилл сдался. Он встал и сурово посмотрел им в глаза.

– Это ваших рук дело. Это вы виноваты. Вы дали ей умереть.

– Как мы могли поступить иначе, инспектор? – спросил Барнс, даже не пытаясь ему возразить.

– Вы знали, что она умирает. Вы все.

Они стояли и молча смотрели на нее. Вудс плакала открыто, по ее нарумяненным щекам стекали слезы. Фредерика стояла бледная и подавленная; майор Мун склонил седую голову, его руки тряслись. Иден и Барнс были безмолвны и печальны, однако на их лицах читалась решимость.

– Это отвратительно, – сказал наконец Кокрилл. – Вы сознательно дали ей умереть. Вы помогли убийце избегнуть правосудия. Вы все в этом замешаны. Теперь ясно, вы давно все поняли. Вы все. Каждый раз, когда я пытался заговорить с ней, каждый раз, когда она могла себя выдать, кто-то из вас отвлекал мое внимание.

– Не с самого начала и не все, – сказал Барнс, обводя взглядом операционную. – Хотя, думаю, в конце концов все распознали симптомы. Возбуждение, румянец, блеск в глазах, сухость во рту, нарастающая апатия… – Обернувшись к майору Муну, он сказал с чисто профессиональным интересом: – Смерть наступила чрезвычайно быстро. Прошло не больше десяти минут, максимум четверть часа…

– Она ввела себе в вену, – пояснил майор Мун.

– Все это время вы ее поддерживали, Мун! – сердито воскликнул Кокрилл. – Если бы вы не стояли у нее за спиной, она свалилась бы гораздо раньше. – Инспектор пришел в ярость. – Вы все сообщники! Я привлеку вас к ответу…

Майор Мун оторвался от созерцания своих ботинок.

– Нет, Коки, вряд ли вам это удастся…

Глаза Идена сверкнули, Барнс поднял голову, а девушки с надеждой прислушались к уверенному голосу майора. Мун продолжил:

– Вы даже не знаете, отчего она умерла.

Румянец, блеск в глазах, возбуждение, переходящее в апатию и потерю сознания, смерть, наступившая с необычной быстротой, потому что «что-то» удалось ввести в вену… Предчувствуя недоброе, Кокрилл сердито спросил:

– И от чего же она умерла?

– Она умерла от укола морфия, который сделала себе сама, – сказал Иден, не в силах скрыть насмешку в голосе.

– Укола морфия? Морфия? – Кокрилл показал на лужицу на полу. – А это тогда что?

– Это противоядие, инспектор, – ответил майор Мун и добавил с мягкой улыбкой: – Которое вы выбили из моих рук.

Глава XIII

1

Барнс и Фредерика сидели на веранде небольшого паба в Кенте, пили шанди[5] и ждали Вудс и Идена.

– Это пиво из пивоварни Уильяма? – спросила Фредерика, разглядывая бокал на свет.

– Скорее всего, – ответил Барни и добавил: – Бедный Уильям!

– Да никакой он не «бедный», – ехидно сказала Фредди. – Даже до… даже когда мы все были подозреваемыми, он флиртовал с Ночью и Днем, а недавно я встретила его по дороге из Годлистоуна с какой-то девицей под ручку.

– Он еще немного хромает, дорогая. Наверное, она его поддерживала.

– Да, как же, поддерживала она его! – сказала миссис Барнс.

Барнс обдумал эту новость.

– Знаешь, Фредди, я сильно сомневаюсь, что Уильям действительно любил Эстер. Ведь он ее почти не знал. Полагаю, Уильям просто флиртовал, а Эстер приняла это за нечто большее. Она совсем не знала жизни. С ее точки зрения, если молодой человек говорит, что он ее обожает, значит, он наверняка хочет на ней жениться. Уильям, похоже, не пропускает ни одного хорошенького личика, а Эстер отнеслась к нему слишком серьезно. Я не хочу сказать, что она была ему безразлична, что Уильям не собирался на ней жениться; однако вряд ли он был так безумно влюблен, что теперь никогда не оправится от потери.

– Думаю, он все же испытал серьезное потрясение, – заметила Фредерика.

– Пожалуй. Муну было нелегко найти в себе силы, чтобы все ему рассказать.

– Бедняга майор, – сказала Фредди, и на этот раз ее ровный голосок немного дрогнул, а большие серые глаза наполнились слезами. – Как это в его духе – вызваться рассказать обо всем Уильяму, который не переживал и вполовину так сильно, как он сам. Интересно, Вуди и Джарвис уже слышали?..

Вудс и Иден показались на дороге из госпиталя.

– Мы заказали вам парочку шанди, – сказал Барнс, пододвигая большие стеклянные кружки. – Может, хотите что-нибудь другое? Мы тогда эти возьмем себе.

По счастью, шанди было как раз то, что нужно для летнего вечера, после прогулки по пыльной дороге.

– Вы слышали про майора Муна? – спросила Вуди сразу после того, как одним глотком отпила половину пинты.

– Да, мы видели сегодня в «Таймс». – Фредди взяла газету с соседнего стола. – Вот что написано: «Военный врач награжден посмертно медалью «За отвагу при авианалете». Конечно, поступок действительно отважный, только напрасно он это сделал. Ему следовало знать, что у этой женщины не было шансов остаться в живых.

– Команда Хиггинса тоже знала, что у матери Эстер нет никаких шансов, – сказал Иден.

Фредерика уставилась на него.

– Ты думаешь, он именно из-за этого не оставлял усилий? Вроде как из-за Эстер?..

– Думаю, да. Очень жаль, что меня с ним не было.

– А я очень этому рада, милый, – немедленно отреагировала Фредерика. – Про меня не забыл?

– Очень характерное замечание, миссис Барнс, – смеясь, сказала Вудс.

– Я всего лишь хотела сказать, что если Барни погибнет, это затронет сразу многих людей, а у майора Муна не было ни семьи, ни родственников. Я думаю, он ни капли не боялся смерти. После смерти Эстер Мун был совершенно несчастен: ходил по больнице бледный, как привидение, работу делал почти что машинально, улыбался жалкой кривой улыбкой и даже шутил иногда, но при этом день ото дня худел, бледнел и становился все рассеяннее. Лично я даже рада, что он погиб во время авианалета. Я уверена, он не хотел дальше жить. Он слишком любил Эстер, чтобы быть счастливым после всего, что мы узнали.

– Бедняжка Эстер, – печально вздохнула Вудс.

Они немного помолчали.

– Как ты думаешь, Барни, она была сумасшедшая? – спросила наконец Фредерика.

– Майор Мун однажды сказал, что все убийцы немного сумасшедшие, – ответил Барни. – Полагаю, во всех отношениях Эстер была вполне нормальная. Но она считала, что должна отомстить за смерть матери, и в этом плане была безумна. Она убила Хиггинса, заставила замолчать Бейтс, а потом снова превратилась в обычную девушку и была счастлива с Уильямом, пока вдруг случайно не узнала, что он один из «убийц» ее матери. Это, я думаю, окончательно ее доконало, и Эстер действительно обезумела. Вспомните, какая она стала: бледная, скованная, постоянно на грани истерики, не могла ни спать, ни есть… Мы все считали, что она боится, как бы Уильям не умер на операционном столе, но даже это было совершенно ненормально…

– Эстер так долго нас всех дурачила!..

– Кокрилл говорит, что ее мать была искусной притворщицей. Она не имела никакого отношения к театру, но в жизни постоянно играла какие-то роли. Умение устраивать спектакли было у Эстер в крови.

– Такая милая и кроткая… Мне кажется, она не притворялась… – настаивала Фредерика. – Кто бы мог предположить, что она ненормальная?

– Нам следовало догадаться, – сказала Вудс. – В первое время после смерти матери Эстер вела себя очень странно: все забывала и путала, постоянно была на взводе, плакала. Почти совсем не спала – я слышала, как она всю ночь мечется и ворочается. Потом ей стало лучше, и я решила, что боль утраты стихает и со временем Эстер придет в себя.

– Идет война, тысячи и тысячи людей теряют своих близких, – сказала Фредерика.

– Тут нельзя сравнивать, – рассудительно произнес Иден. – Эстер было не легче от того, что она не одна такая. Трудно представить, что ей пришлось пережить, ожидая, пока самого родного человека достанут из-под обломков. И только-только начала она возвращаться к нормальной жизни, как в больницу доставляют Хиггинса – командира спасателей, которые отказались разыскивать ее мать. Да, полагаю, он был совершенно прав, он не мог рисковать своими людьми ради безнадежного случая. Но Эстер, конечно, решила, что если бы они не ждали, пока подвезут строительную технику, ее мать была бы жива.

– А почему Хиггинс не узнал Эстер?

– Когда он с ней разговаривал, она была вся перемазана в грязи, она ведь копала вместе с остальными. Возможно, он отер лицо, прежде чем подошел к ней. То же самое и с Уильямом… Он работал где-то рядом, но они не видели лиц друг друга без слоя пыли.

– Эстер почему-то не поняла, что Уильяма привезли вместе с Хиггинсом, – заметила Вудс. – Все остальные об этом знали. Не помню, кто мне об этом сказал, но я с самого начала знала, что перелом большой берцовой кости – один из тех, кого накрыло в центре гражданской обороны.

– В тот же день бомба попала и в паб в Годлистоуне. Думаю, Эстер как-то связала это с Уильямом, поскольку он пивовар, – предположил Иден. – Мысли-то занимал только Хиггинс – и планы, как с ним расправиться.

– Хиггинс постоянно твердил, что все его друзья погибли, – напомнила Фредди. – Он не знал, что Уильяма еще откапывают, а сам Уильям весь вечер был без сознания: сначала наркоз, потом морфий. Когда же он пришел в себя, Хиггинса уже отгородили ширмами. Думаю, старик так и не увидел Уильяма и искренне считал, что из всей команды выжил только он.

– Возможно, как раз это и заронило в голову Эстер идею: остальные понесли наказание, а Хиггинс избежал возмездия, хотя именно он отдал приказ прекратить раскопки.

– Понятно теперь, почему Хиггинс слышал все, что происходило в закутке рядом с ним, – сказал Барнс. – Эстер спрятала морфий и вколола ему просто воду, чтобы он помучился, как три дня и три ночи мучилась ее мать. А выйдя из палаты, она увидела оставленные полковником баночки с краской, и у нее созрел план.

Иден тихонько встал и вернулся с четырьмя кружками, держа их за ручки.

– …Ей было тяжело стоять и смотреть, как Хиггинс умирает, – говорила Фредди.

– Эстер выглядела ужасно. Я была с ней во время предыдущей операции и уговорила ее присесть, – сказала Вудс. – Я-то решила, что она волнуется. Она впервые присутствовала при полостной операции.

– Бедняга Хиггинс был такой трогательный. Постоянно говорил ей «деточка».

– Миссис Хиггинс сказала Коки, что Эстер жестоко с ним обращалась, – сказал Иден. – Может, старушка заметила что-то такое, что все остальные проглядели.

– Эстер не была жестокой, – покачала головой Вудс. – Ей не доставляло удовольствия мучить людей. Просто у нее была, как выразился Кокрилл, «идея фикс»: она обязана отомстить за смерть матери.

– Сестру Бейтс она убила не для того, чтобы отомстить за мать, а для того, чтобы самой уйти от наказания.

– Да, но можно догадаться, как Эстер себе это представляла. Она сделала то, что обязана была сделать, и нельзя было допустить, чтобы она понесла за это наказание. Понимаешь?

– Нет, не понимаю, – ответила Фредди.

– А я понимаю, – сказал Иден. – Месть потеряла бы всякий смысл, если бы Эстер разоблачили. Конечно, ей улыбнулось счастье, она встретила Уильяма и, вероятно, хотела жить, и все же, я думаю, ей было очень важно избежать наказания. Поэтому она начала собирать морфий, у нее это стало просто навязчивой идеей – лучше умереть, чем быть осужденной.

Фредерика, которая обычно отзывалась о пациентах снисходительно и относилась к своему призванию с легкой насмешкой, первая возмутилась при мысли о нарушении медицинской этики:

– Подумать только, Эстер заставляла пациентов страдать только ради того, чтобы припрятать немного морфия! Ужасно! Я никогда не смогу ей этого простить!

– Она не совсем лишала их обезболивающего, Фредди, просто давала половинную дозу. Всего за три ночи, что Эстер дежурила в палате, в ее распоряжении было примерно восемь гран. Допустим, она оставила себе четыре, с двумя гранами, что были у нее первоначально, и четвертью грана, которые она позаимствовала из твоей сумки в тот день, когда мы собирались поехать покататься – она, конечно, не знала, что ты оставила немного себе, – получается шесть с четвертью гран. Да еще четверть, которую она не дала Хиггинсу. Это, конечно, смертельная доза, да еще с учетом того, что ей удалось ввести морфий себе в вену.

– Она поэтому так быстро умерла?

– Конечно. В противном случае это могло тянуться несколько часов, Эстер впала бы в кому и все такое. Вряд ли Муну удалось бы ее спасти инъекцией стрихнина, но, наверное, старик сделал первое, что пришло ему в голову. Если бы не Коки, может, он бы ее и вытащил.

– А когда инспектор ворвался в комнату до того, как Мун успел дать ей противоядие, они оба сказали: «Слава богу!»

– Ну да. Мун, по-видимому, понял, что для бедной Эстер игра проиграна. И лучше дать ей умереть.

– Но, Джарвис, Кокрилл к тому времени уже знал, что это Эстер убила Хиггинса и Бейтс…

– Вы помните, как Мун остановил Эстер, когда она собиралась признаться? Полагаю, чтобы спасти ее, он был готов взять вину на себя. В конце концов, он не слишком дорожил жизнью, даже тогда.

– А велосипед, который он видел? Велосипед действительно был красный?

– Нет, конечно, – сказал Барнс. – Кокрилл пытался вывести Эстер из равновесия, заставить ее сказать правду, хотя десять-пятнадцать лет назад, когда сын Муна погиб, у почтальонов действительно были красные велосипеды. Но это был серебристый велосипед, принадлежавший одному молодому парню, который жил по соседству. Мун не раз мне об этом говорил.

Джарвис поднялся.

– Еще по кружечке?

– Нет, Иден, теперь моя очередь.

Вудс похлопала себя по животу:

– В меня больше не влезет, иначе я просто лопну с ужасным грохотом!

– Ну, ты скажешь, любовь моя! – воскликнул Иден.

Решили, что пора уходить.

Фредерика и Барнс шли под ручку.

– Вуди, дорогая, расскажи, как дела в больнице?

– Ах, мой дорогой, без тебя там просто тоска, без тебя и Эстер. Я живу в коттедже с Мэри Белл и ужасной девушкой по фамилии Бассет. Мэри, конечно, милая, она регулярно умывается и вообще ведет себя нормально, ну, например, спит с открытым окном, однако Бассет ужасна. Сестра-хозяйка хотела подселить к нам Хибберт, но я ей сказала: «Мадам, мы знаем, что Хибберт спит в трусах и в майке, потому что я помню, в каком виде вы ее однажды отправили в бомбоубежище. Согласитесь, мадам, что Хибберт – это уже слишком!» Она смилостивилась и сказала, что поселит к нам Бассет. Теперь мы с Мэри иногда жалеем, что не согласились на Хибберт с ее трусами и майкой.

– А что не так с Бассет?

– Ах, мой дорогой! Она ужасно сопит всю ночь! Думаю, поэтому у нее такая фамилия. Они ведь постоянно что-то вынюхивают, правда, Джарвис?

– Кто вынюхивает?

– Бассеты, конечно, дорогой, или бассет-хаунды, если тебе так больше нравится.

– Мне никак не нравится, Вуди, – запротестовал Иден. – Ты же знаешь, я не силен в природоведении.

Фредерика внезапно остановилась как вкопанная.

– Да, кстати о природоведении! Я забыла тебе сказать, Вуди, у меня будет ребенок!

Джарвис захохотал так, что Вудс испугалась за его жизнь.

– Ты просто невыносим, – строго сказала она ему, когда они остались вдвоем. – Как можно смеяться над тем, что у Фредерики будет ребенок? Ты же видишь, что Барни горд и счастлив, как собака с двумя хвостами. Над чем ты так смеялся?

– Фредди в своем репертуаре: обрушивает на нас такие новости посредине дороги, да еще за шесть месяцев до того, как приличная девушка согласится выдать свою маленькую тайну. «Да, кстати о природоведении, Вуди, у меня будет ребенок!» – И он снова залился хохотом.

– А по-моему, это прекрасно, я прямо сейчас начну вязать будущему младенцу шерстяную жилетку.

– Тебе пора вязать жилетки для своих собственных детей, Вуди, – сказал Иден.

– Кому? Мне? В моем-то возрасте! – засмеялась Вудс.

– Да, пора тебе оставить больницу, выйти замуж и обзавестись собственным домом. Думаю, у тебя будут очень милые дети, с блестящими черными глазами и кудряшками как у маленьких негритят. На мой взгляд, ты станешь прекрасной мамой и замечательной женой.

– Ты серьезно, Джарвис? – спросила Вудс, спрятав руки в карманы жакета, чтобы не было видно, как они дрожат.

– Совершенно серьезно, – ответил он.

Яблоки висели на ветках еще зеленые, в воздухе стоял аромат угасающего летнего дня. Они молча шли по проселочной дороге, а на полях сидели кролики и следили за ними, потирая носы пушистыми лапами. Последние лучи заходящего солнца поблескивали на побелевших стволах деревьев, словно продлевая волшебство кентских сумерек.

– Ты серьезно? – спросила Вудс еще раз, и ее лицо было снова молодо и светилось радостью и надеждой.

– Да, серьезно, – сказал Иден. – Ты такая… «Прекрасная» – избитое слово. Я всегда считал тебя хорошим человеком, Вуди, добрым и веселым. В жизни всякое случается, но ты никогда не подавала виду, что огорчена, обижена или напугана. Ты поднимаешь голову выше и смеешься, чтобы никто не догадался, как тяжело у тебя на душе. – Он нагнулся, поднял маленький камушек и кинул в сторону кролика; тот развернулся к ним белым пушистым хвостом и лениво поскакал с дороги. Джарвис взял Вудс под руку и добавил, улыбаясь: – Думаю, тот, за кого ты выйдешь замуж, будет очень счастлив.

Румянец сошел с ее щек, но она не сбилась с шага, и если в глазах Вудс стояли слезы, то этого никто не видел. «Я всегда считал тебя прекрасным человеком, добрым и веселым». Она подняла голову и сказала что-то смешное.

Болтая и смеясь, они шли вверх по склону холма, и если призрак старика, держащего в руке письмо, подписанное его будущим убийцей, и плелся где-то впереди, они его не заметили.

Примечания

1

Роман Э. М. Форстера; Эсмис Эсмур – исковерканное местными жителями имя одной из героинь романа – миссис Мур. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Томас Кэмпбелл. Гогенлинден.

3

Беатрис Чамберс в 1918 г. основала широко известную прогрессивную школу для девочек.

4

Уильям Джойс, нацистский пропагандист, ведущий англоязычных передач германского радио.

5

Легкий коктейль из пива и лимонада.

Content

Кристианна Брэнд
Не теряй головы
Зеленый – цвет опасности
Сборник

Не теряй головы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Зеленый – цвет опасности

От автора

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Примечания