Николас Блейк

Требуются доказательства. Бренна земная плоть (cборник)

Nicholas Blake

A QUESTION OF PROOF

THOU SHELL OF DEATH

Печатается с разрешения наследников автора и литературных агентств Peters, Fraser & Dunlop и The Van Lear Agency LLC.

© Nicholas Blake, 1935, 1936

© Перевод. Н.А. Анастасьев, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Требуются доказательства

Посвящается Маргарет

Глава 1

Входите по одному

Место действия – комната в общежитии подготовительной школы для мальчиков Сэдли-Холл. Не из тех хорошо проветриваемых, свежевыкрашенных и чистеньких помещений, что так радуют нынешних зацикленных на науке родителей, а из тех, что своей редкой теснотою и сыростью напоминают скорее купе скорого поезда, в каких, по общему мнению, ездят члены советов Кэмбриджа и Оксфорда, школьные учителя и домашняя прислуга. Время – 12 июня 193… года, семь сорок пять утра. Снаружи доносится невнятный гул – это восемьдесят школьников просыпаются и готовятся к ежедневным занятиям; время от времени гул прерывается сердитыми окриками дежурного преподавателя. Музыкальное сопровождение представлено хоровым пением черного дрозда, дрозда обыкновенного и воробья, визгом газонокосилки, наносящей последние штрихи на Большое поле ввиду намеченных на сегодня празднеств, а также отрывками из «Элегии Патрику Сарсфилду»[1] в исполнении первого из наших действующих лиц, Майкла Эванса, обращающегося к своему отражению в зеркале. Нижняя часть его лица – не слишком выдающийся подбородок и мягкая линия губ – покрыта пеной для бритья; однако брови и тонко вырезанные ноздри, необычной формы темно-голубые глаза, темные волосы, растрепанные, но, по его мнению, производящие некоторый эффект, – все это Майкл разглядывает с обычным скрытым удовлетворением и некоторым удивлением. «Ну что ж, могло быть гораздо хуже, – мысленно обращается он к персонажу в зеркале. – Верно, ты не Рамон Наварро[2]. Но с другой стороны, и не мышка вроде бедняги Симса или потрепанный Адонис наподобие Гэтсби. Есть стиль и никаких излишеств. В общем, внешность на четверку с плюсом… Но далеко от дома в сырой ты лежишь земле… Черт, проклятое лезвие!.. Зачем, зачем ушел ты, Патрик Сарсфилд?..» Он стряхнул с подбородка оставшиеся клочья пены и вновь заговорил сам с собой: «Сегодня День спорта, надо надеть старый ученический галстук. Не пожалеем усилий, чтобы порадовать родителей: былые школьные денечки, альма-матер. Фу, ну и расцветка. Какому безумцу пришло в голову такое сочетание: красное, зеленое и оранжевое? Хорошо хоть краски выцвели. А ведь считается, что эта невероятно длинная полоска шелка – знак респектабельности, пропуск в большое сердце британского среднего класса… Ну почему, почему так бывает: подростки такие славные, веселые, естественные, даже честные и умные, а их родители – да спасет нас Всевышний – такие противные, занудливые, грубые и тупые? Полагаю, дело тут в пагубном воздействии учителей. Н-да, пожалуй, все же не четверка с плюсом, а просто четверка. «Нет, я не Гамлет, не Гамлетом рожден». Да, кстати, чтобы не забыть – надо одолжить пару бутафорских мечей для сцены дуэли с Пятым… Ну а Геро все как будто по душе. Как же она очаровательна и мила… Фигурою тугая тетива… и чем все это закончится? Завтра она уезжает, и до следующего семестра мы не увидимся. Три месяца, три богом проклятых месяца».

Из этого потока сознания внимательный читатель заключит, что Майкл Эванс чувствителен к цвету; что ему свойственно столь распространенное среди школьных учителей неуважение к родителям в целом; что он хороший учитель; что он обладает некоторым чувством юмора; что он – английский учитель, и при этом учитель продвинутый; и наконец, что он влюблен. К несчастью для Майкла, почти так же высоко ценившего в фактах пристойность, как в идеях – динамитную силу, влюблен он был в жену директора школы. И хотя она отвечала на его любовь со всей самозабвенностью и легкостью своей восторженной натуры, он не мог не чувствовать некой неловкости в роли главного действующего лица сюжета, который давно навяз в зубах под пером современных прозаиков и драматургов. Тем более что роман их продолжается уже два месяца, с того памятного и захватывающего дух момента, когда они оказались наедине, а затем неожиданно в объятиях друг друга, где бы вы думали – в пустой аудитории. И ситуация становится для обоих все более и более неловкой. Одну отвращает неизбежная близость с мужем, за которого она вышла – как Геро сама себя уверяла – в очередном приступе рассеянности. Другому, удивленному поначалу тем, что он не испытывает ничего похожего на традиционное чувство вины, но один лишь естественный восторг любви, начинают все больше и больше досаждать неизбежные в таких делах уловки. Беспокоит его также – хотя и восхищает одновременно – беззаботность Геро; кажется, она даже не думает, что их тайна может быть раскрыта, да и возможные последствия такого разоблачения ее не волнуют. Для Майкла-то оно наверняка обернется катастрофой. Другой работы ему не найти, а иных средств к существованию у него нет. И даже если Персиваль Вэйл согласится на развод – что представляется весьма маловероятным, – Майклу от того не легче. Ибо родителей, пусть даже иные из них сами могут быть хорошо знакомы с бракоразводными процессами, отвращает сама мысль, что чад их обучают соответчики в подобных делах.

С Майклом и Геро мы сегодня днем еще увидимся, причем в обстоятельствах, оказавшихся куда более компрометирующими, нежели они могли предполагать. Поэтому пока оставим их ненадолго, чтобы бросить взгляд на кое-кого из иных главных действующих лиц, заметив лишь под конец, что зеркало Майкла не треснуло, имеющийся у него бюст Данте не разбился, с безоблачного неба не посыпался град, короче говоря, не явилось никаких классических предзнаменований тех ужасных событий, которые вскоре обрушатся на его голову.

Суини, вечно недовольный и расстроенный чем-то дежурный, звонит, сзывая учеников к завтраку, в дребезжащий колокольчик, не подозревая, при каких обстоятельствах ему придется звонить в тот же колокольчик завтра. Шум наверху прекращается. Несколько подзадержавшихся в угрюмом молчании мрачно натягивают на себя верхнюю одежду, в то время как остальные ровной шеренгой спускаются вниз, ибо всем известно, что досточтимый Персиваль Вэйл является большим поклонником внешних проявлений дисциплины. По голому полу четко звучит стук каблуков, а чей-то умоляющий голос взывает к нарушителю, ломающему строй: «Ради всего святого, Симмерс, держи шаг, я не хочу лишиться завтрака». Это учитель физкультуры Эдвард Гриффин. И поскольку, подобно большинству учителей физкультуры, человек этот поистине славный, надо приглядеться к нему поближе. Ему тридцать лет, он высок и плотен, ходит, слегка раскачиваясь, все выдает в нем человека добродушного, энергичного и пытливого. Это старый оксфордский регбист, склонный по несдержанности нрава то и дело взрываться по поводу всяких штучек, отпускаемых нападающими иных валлийских клубов, с которыми ему приходилось встречаться в юности. В число его достоинств входит также талант флейтиста и подлинный гений импровизатора при игре в шарады. Майкл, ближайший друг Эдварда, заразил его интересом к разного рода патологическим отклонениям, и приобретенные в этой области познания он нередко испытывает на тех из своих коллег, что вызывают у него наименьшую симпатию.

Оставим теперь ненадолго рядовой состав поглощать завтрак и переместимся в частные покои, где досточтимый Персиваль Вэйл вкушает свой в одиночестве, ибо жена заявила, что в предвидении родительского нашествия ей надо подольше поспать. Ему пятьдесят лет, губы тонкие, розовощек, четкая дикция, ясное осознание своего положения в центре упорядоченной маленькой вселенной и полная непримиримость к малейшим сбоям внутри ее. Между собой ученики называют его Педантом Перси, а в пределах его слышимости – просто Перси, ибо давно усвоили, что он не чужд проявлений некоторой лести и получает явное удовольствие от прозвища, если оно употребляется в более уважительной форме. Это отличный педагог классической школы, способный администратор традиционной выучки и – в той же традиции – вполне пристойная, хотя и довольно несимпатичная личность. И в общем-то вызывает сожаление то, что с ним и его микрокосмом скоро произойдут такие неприятности. Но пока даже тень приближающихся событий не падает на его гладкое чело и направленную в рот ложку. Он раздумывает, кого бы из родителей можно заставить раскошелиться на новую спортивную площадку, есть ли у Анструтера шанс взять верх над Винчестером и в каких словах ему следует выразить неудовольствие Симсом за нарушения дисциплины на уроках французского.

Теперь можно вернуться в общий зал и попробовать уловить отрывки одного-двух разговоров, каковые могут иметь, а могут и не иметь отношения к надвигающимся событиям. Во главе центрального стола сидит Тивертон, старший помощник директора школы; у него неприятный рот, но живые глаза и добродушное выражение лица; каким-то образом он завоевал в учительской репутацию циника – быть может, благодаря мальчишескому пристрастию к острому словцу, которое всегда готов отпустить. По левую и правую руку от него расположились соответственно Гэтсби и Симс, уже фигурировавшие во внутреннем монологе Майкла. Симс – из тех ничем не примечательных персонажей, что тяготеют к образованию так же неудержимо, как ил опускается на дно реки, только расшевелить их гораздо труднее. У него тонкая полоска усов и лошадиные зубы, летние каникулы он проводит на континенте, якобы для того, чтобы усовершенствоваться в языках, хотя, по утверждению Гриффина, цели у него иные, куда более сомнительные. Гэтсби – местный зануда, когда-то он, наверное, был хорош собой, но сейчас, отчасти из-за пристрастия к спиртному, отчасти из-за умственной лености, быстро превращается в развалину. Когда-то он служил в пехотных частях во Франции и сейчас не прочь переиграть былые сражения. Как говорит Тивертон, «он сослужил своей стране кое-какую службу и хочет во что бы то ни стало убедиться, что она об этом не забыла». Неподалеку от этих троих устроились Эванс и Гриффин, а на противоположной стороне стола Сирил Рэнч, явно чем-то недовольный, читает «Дейли хералд». Эстет по манерам, но неисправимый буржуа по природе, в школе он появился недавно, окончив один из второстепенных колледжей Оксфорда.

– Жуткое дело, это убийство в Стэйвли, – громогласно проговорил Гэтсби, шелестя страницами «Дейли экспресс». – Вижу, суд над этим малым идет к концу. Не устаю повторять, – Майкл сильно надавил под столом Гриффину на ногу, – не устаю повторять: «Тивертон, ты даже представить себе не можешь, на что способны мужчины, когда в деле замешана женщина».

Услышав эту очередную банальность, за коими они были неустанными охотниками, составляя целую коллекцию оных, Гриффин и Эванс дружно и радостно вздохнули. Гэтсби тем временем продолжал, безжалостно терзая присутствующих:

– Возьмите хоть этого типа, как его там, Джонса. Банковский служащий, женатый человек, образцовый семьянин; и вот он вдруг западает на какую-то официантку из бара; покупает в ближайшей аптеке мышьяк; подмешивает его в стакан жене. Что меня поражает, Гриффин, так это железные нервы таких ребят. Помню, в моем взводе…

– Да-да, – поспешно оборвал Гриффин этот словесный поток, – когда мы обнаружим тебя лежащим в луже крови, первым делом поищем у Симса какой-нибудь тупой инструмент. Что-то у нашего Симса опасный блеск в глазах.

Гэтсби громко захохотал, что вызвало кислое замечание со стороны той части стола, где вместе с учителями сидели старшие ученики:

– Старина Гэтти опять язык распустил.

Что касается Симса, то он слегка хрюкнул, довольный, кажется, прозвучавшим предложением:

– Да ну тебя, Гриффин, как это… с чего это мне, собственно, убивать Гэтсби? К слову, у него даже жены нет.

– Я бы не был столь категоричен, – вставил Тивертон и поморщился при еще более громком гоготе, который вызвало у Гэтсби это замечание.

– А вот я бы не стал искать женщину, – включился в обмен репликами Эванс. – Если б искать убийцу поручили мне, я остановился бы на каком-нибудь эгоцентрике. Мой кандидат – Рэнч.

Потенциальный убийца бросил на него злобный взгляд поверх газетной полосы.

– Иное дело, – продолжал Эванс, поворачиваясь к Тивертону, – что я не вижу, кто бы из нас годился на роль жертвы. Это ведь только в рассказах школьников преподаватели устраивают дуэль на зонтиках и постоянно высасывают друг у друга кровь.

– Ты совершенно прав, Эванс, – согласился Гэтсби, – бред сумасшедшего. А так-то ведь все мы, старина, добрые приятели, верно?

– Да, одна большая счастливая семья, как говорит Перси, – неприязненно буркнул Тивертон.

– Ладно, ребята, – возгласил Гриффин, – если уж здесь суждено произойти убийству, то совершу его я, а жертвой будет эта бородавка на теле человечества – юный Вимис. Думает, что если он племянник Перси, так ему позволено всем в этой чертовой дыре командовать. Скользкий тип, хитрован, всегда в стороне остается, но стоит затеяться какой-нибудь буче, за ней непременно он и стоит…

– Ну да, вроде как наполеончик международного преступного мира, каких описывает Джон Бушан[3].

– Наполеоны международной клоаки, – сердито пробурчал Гриффин. – Право, я как-нибудь шею ему сверну. Знаете, что он вытворил…

Тут мы можем спокойно покинуть Гриффина, предоставив ему перечислять преступления, совершенные этим мальчишкой Вимисом, и переключиться на другую частоту, где выступают ученики старших классов.

– Какой сегодня первый забег?

– На четыреста сорок, балбес ты эдакий. Там все же на доске объявлений написано. Впрочем, забыл, ты же читать не умеешь.

– Очень смешно. Слушай, Стивенс, я слышал, Гриффин сказал, будто ты можешь побить рекорд…

– Полная чушь. Как бы не так; к тому же все равно старина Симми, скорее всего, секундомер подкрутит, как в прошлом году.

– Кстати, о Симми, слышал, что Вимис отколол вчера на французском?

– Старье! Чего-нибудь посвежее рассказать не можешь?

– Нет, серьезно, пора этого гаденыша Вимиса к ногтю прижать. Любимец Педанта Перси вконец обнаглел. Пытался вчера вечером подкупить Паттерсона, чтобы тот заделал Смизерса в сенном сражении.

– Ну и что, собираешься доложить Перси?

– Как бы не так! Я вообще терпеть не могу ябедничества: старост выбирают не для того, чтобы распространять сплетни. – Это последнее заявление представляло собой удивительно точную реконструкцию нравоучительных высказываний досточтимого Вэйла.

Староста школы, серьезный, опрятный подросток тринадцати лет, выносит суждение:

– Нет, обращаться к Перси нет смысла. Но мы можем сами устроить суд…

– Я – прокурор!

– А я палач!

– Заткнитесь! Я не шучу. Как он ведет себя со стариной Симми, это уж чересчур. С тех самых пор, как он у нас появился…

– Матушка Стивенс кудахчет над своим цыпленком Симми!

– Кончай! Мне жаль Симми. Да, он прирожденная задница, но все равно Вимис слишком много себе позволяет.

– Слушай, Стивенс, а что, если натравить на него твоего брата вместе с его шарагой? Ведь Вимис не из «Черного Пятна», верно?

– По-моему, нет; правда, они столько таинственности вокруг себя напустили. Идея, конечно, сумасшедшая. Но на перемене я поговорю с братом.

– Тайное общество задает трепку племяннику директора.

– Использовать наемников… я бы даже сказал бандюганов – вряд ли это… э-э… пристало старосте школы или английскому джентльмену, и так далее, и так далее.

Перейдем теперь от старейшин с их рассуждениями к другому столу. Коротконогий толстячок лет одиннадцати или около того со злобным выражением лица и явными признаками наличия слишком большого количества карманных денег жадно поглощает кашу и одновременно донимает соседа. Это и есть пресловутый Вимис, или, точнее, досточтимый Элджернон Вайверн-Вимис. Сосед же – тоже толстяк с мрачным взглядом и безнадежно замедленной речью и движениями; родители его – фермеры, а в школу эту он попал как жертва их стремления поднять свой социальный статус. Одного или двоих в таком роде, буквально рожденных, чтобы попасть на крючок, найдешь в большинстве школ; их родителей, любил повторять Майкл, следовало бы предать суду за такое обращение с детьми.

– Ну что, Смизерс, как там ваша живность?

– Как смешно!

– Откармливаете – и на убой?

Эту фразу Смизерс несколько семестров назад сам неосторожно бросил во время очередной стычки, и теперь соученики неизменно оборачивали ее против него.

– Ты достаточно откормлен, так что можно и на бойню, верно, парни? – Грохот аплодисментов.

– Все шутишь?

– Твой отец носит легинсы?

– Может, заткнешься наконец?

– Если он похож на тебя, пари держу, коровы бодаются, когда он их доит.

Терпение Смизерса лопается, и он влепляет своему мучителю пощечину. Досточтимый Вайверн-Вимис закатывается театральным криком. Со всех сторон звучат возгласы: «Откормить – и на убой», «Пошевеливайся, первоклассный окорок» и так далее. Тивертон устало поднимается с места, дабы положить конец этой демонстрации первородного греха.

Еще один разговор, и наш пролог будет закончен. Стивенс-младший, диктатор (титул позаимствован из уроков истории, которые дает Эванс) общества «Черное Пятно», наклоняется к своему адъютанту, круглолицему, улыбчивому малышу Понсонби, и шепчет: «Сегодня; сразу после обеда; в домике Маулди; узкий круг; пароль: «сундук мертвеца», отзыв: «бутылка рому».

– Ты что, дурак? – шипит в ответ адъютант. – У нас же в это время общее собрание.

– Ничего, смоемся, там ведь поименно не проверяют. А это вопрос жизни и смерти.

Двумя часами позже. У Майкла перерыв в занятиях. Он набивает трубку и идет по длинному коридору, разделяющему аудитории и ведущему к спортивным площадкам. С обеих сторон доносятся звуки, свидетельствующие, что идет учебный процесс. Звуки странно диссонируют: скрипучий, уверенный речитатив учителя перемежается дискантом или хоровым исполнением. В аудитории, где ведет урок Симс, колоратурное сопрано накладывается на нечто напоминающее шабаш ведьм. Майкл пожимает плечами и продолжает путь. Слева слышится раздраженный голос Тивертона, справа, в младшем классе, – невнятная, сбивчивая речь Рэнча. Впрочем, учитель он хороший, у него настоящий дар. Надо быть добрее к нему, думает Майкл. Но до чего противные голоса! Просто ужас какой-то… И мой наверняка не менее отвратителен, и я явно льщу себе, полагая, что обращаюсь к ученикам своим естественным тоном. И все же не может быть, чтобы я так же нудно тянул слова, как Перси. Нет, не люблю я этого человека, определенно не люблю. И как это моя чудная Геро умудрилась выскочить за такого типа?

Он вышел на воздух, раскурил трубку и побрел по асфальтовой дорожке, отделяющей Большое поле от сенного. Маулди, охранник, разлиновывал беговые дорожки. Большие круглые стога сена, пустотелые посредине, напомнили ему о вчерашнем сенном сражении. Занятная игра. Завтра их раскидают и сено увезут. Майкл дошел до конца дорожки, где поля ограничивались кустарником, и повернул назад. Обогнув учебные корпуса и дом, где жил директор, он вышел к высокой кирпичной стене, огораживающей частный сад. В дальнем его конце, где густые заросли почти вплотную примыкали к внешней ограде, скрывался почтовый ящик Геро. Очень на нее похоже, не в первый уж раз подумал он: странное сочетание бесшабашной и безоглядной игры со столь романтическим способом общения. Майкл быстро, украдкой (при этом пришедшем ему в голову слове он недовольно поморщился) огляделся и с бьющимся сердцем вынул легко поддавшийся кирпич, переложил из образовавшегося отверстия в карман сложенный лист бумаги, вернул кирпич на место. Затем зашагал назад, к Большому полю, присел на трибуну и прочитал ее записку.

«Дорогой, завтра, в обеденный перерыв, буду ждать тебя в V-образном стогу. Очень легкомысленно с моей стороны, правда? Но, пожалуйста, приходи. Мне надо тебя видеть. Я должна тебя видеть. Г.»

Майкл, довольный тем, как легко ему дышится, не двигался с места до тех самых пор, пока не прозвонил звонок на перемену. Он поднялся и пошел в общий зал. Неужели на его лице все написано, неужели видно, что он парит в воздухе от счастья? Вон и Тивертон, как-то странно он на него поглядывает. Майкл попытался сосредоточиться и придать себе деловой вид. Кажется, безуспешно.

– Чем занимался? – спросил Тивертон.

– Да ничем, у меня перерыв.

Подошел Гриффин.

– Посмотришь, чтобы ребята переоделись после обеда? Мне надо бросить последний взгляд, а то как бы Маулди не перепутал чего. Да, и еще Симс просил узнать, будет у тебя нынче секундомер?

– Конечно, если только он не хочет, чтобы…

– А ты уверен, что это Симс?

– Да. Ну и славно, тогда все в порядке. А то я в прошлом году прилично облажался. Так, понимаешь, увлекся, что забыл кнопку нажать.

– В порядке-то в порядке, только как бы я и сам в чем-нибудь не промахнулся.

– Только, ради бога, не во время забега на четыреста сорок ярдов, – взмолился Гриффин, – а то я веду Стивенса на рекорд. Три против одного – есть желающие? Нет? Неужели все такие неазартные? Ладно, пусть будет два против одного.

– Заметано, – кивнул Рэнч.

На этой аморальной ноте первую главу нашего повествования вполне можно закончить.

Глава 2

Лирическое и элегическое

Ранним утром, ранним утром

На зеленом поле счастья…

Эти строчки весело звенели в голове у Майкла, когда он быстрыми шагами выходил из учебного корпуса, глядя, как все благополучно садятся за обед, и придумывая на ходу отговорки, почему он сам пропускает трапезу. Окна кухни на поле не выходят. Разумеется, в глубине здания может встретиться кто-нибудь из обслуги. Что ж, если нас увидят, стало быть, увидят. Пускай. Все равно пришло время открыть карты. Возможность разоблачения согревала Майкла изнутри, как рюмка коньяка. Он был прирожденным фаталистом – человеком, который, не проявляя, как правило, личной инициативы, с готовностью совершает то, что навязывают ему обстоятельства. Он бегло посмотрел на ровные ряды окон и быстро шагнул в проем стога сена.

Геро уже была там, в зеленом платье, с пакетом бутербродов в руках. Она была свежа – и вытянулась в струнку, как зеленый стебель кукурузы. Майкл привлек ее к себе и поцеловал, чувствуя, что ноздри ему щекочет запах сена. В их маленькое святилище залетел легкий порыв ветра и разметал по его щеке прядь шелковистых волос Геро.

– Милая, ты, право, совсем обезумела. В следующий раз ты назначишь мне свидание у Перси под рабочим столом.

– А ты против?

– Я люблю тебя, дорогая.

– Наверное, тебе стоит немного повременить с поцелуями. Мне есть хочется. Кстати, для тебя здесь тоже найдутся сандвичи.

– Да нет, «я запахом росы уж сыт».

– Ты бесподобен, милый. Кто бы еще так сказал?

– Оставим это на секунду, лучше скажи, как тебе удалось отпроситься у начальства на этот пикник?

– Я сказала Перси, что хочу перекусить на солнце. Он успел привыкнуть к моим капризам.

– Знаешь, мне что-то не нравится, как мы говорим о нем, словно он – твоя тетушка, или домашняя собачонка, или что еще.

– Да, наверное, ты прав, так не годится. Верно, я никогда его не любила, но с тех пор, как полюбила тебя, стала к нему гораздо добрее. Понимаю, звучит нехорошо, но это так.

– Ну да, как женщина, берущая максимум из того и из другого. – Майкл бросил эту реплику небрежно, но сам почувствовал за ней некую потаенную неприязнь или, возможно, ревность. От нее это тоже не ускользнуло.

– Ты слишком жесток, милый.

Он порывисто прижал к себе ее голову.

– Ты права. Извини, красавица моя. Но почему, почему ты вышла за него?

– Из страха, из чистого страха. Ты и представить себе не можешь, Майкл, как временами слабой женщине хочется покоя, уверенности, ощущения твердой почвы под ногами.

– И вот она снова заколебалась.

– Да, но теперь все изменилось. У меня есть ты, и от этого я чувствую себя сильнее и увереннее. Не думаю, что опять стану трусихой, если ты, конечно, меня не разлюбишь.

– Да ты гораздо храбрее меня, Геро.

– Ну, не знаю. Это ведь становится понятно, только когда до крайности дело дойдет. Вот я иногда и думаю: пусть бы прижало так, чтобы разрубить наш с тобой гордиев узел.

Майкл стряхнул прилипшую к ее рукаву соломинку и осторожно спросил:

– Так как все же насчет развода? Как ты думаешь, Перси?..

– Дорогой, мы же с тобой уже говорили об этом. Не уверена, но думаю, что он воспротивится. И к тому же я совершенно не хочу губить твою карьеру.

– Карьеру! – горько усмехнулся Майкл. – Помощник учителя в подготовительной школе. Видит Бог! Да неужели ж ты не понимаешь, что будь я премьер-министром, поэтом-лауреатом, адмиралом флота или редактором «Таймс», все равно предпочел бы, чтобы моя карьера была загублена, лишь бы жить с тобой. Беда в том, что у меня нет денег, какие уж тут «покой и уверенность».

У Геро выступили на глазах слезы.

– Да ты совсем не так поняла меня, родная. Я вовсе не то хотел сказать. Просто вся эта история совершенно меня доконала. Но ведь скажи, ты тоже хотела, чтобы мы были больше чем любовниками, поженились, я прав?

– Да.

– Ну так давай все ему и скажем. Пожалуйста. В конце концов, я не дурачок, хоть какую-нибудь работу да найду. Могу даже опуститься до того, чтобы начать писать романы.

– Будем надеяться, милый, что до этого не дойдет. Потерпи немного. Завтра я на два месяца уезжаю, давно матери обещала. Тогда-то все сама и обдумаю. А то когда ты рядом, я вообще не способна думать. А в августе напишу и…

– Я люблю тебя, Геро. Ладно, решай все сама. А пока не будем больше тратить времени на разговоры, а то обед скоро кончится.

Они повернулись друг к другу и слились в долгом поцелуе. Геро ушла первой. Через некоторое время за ней последовал, наедине со своими бедами и радостью, Майкл.

Четверть третьего пополудни. Мистер и миссис Вэйл стоят у дальних ворот, приветствуя первых прибывающих родителей. Майкл Эванс, эсквайр, бакалавр наук, только что завершил проверку ученической формы; одного отправил к кастелянше за новыми брюками, другому нашел потерявшийся чулок, третьему велел не выходить на улицу без головного убора, четвертому не носить в кармане большое гусиное яйцо. Помимо того, он звенящим тоном ответил «нет» как минимум на четырнадцать одновременно либо последовательно прозвучавших вопросов: «Фуфайки надевать, сэр?» Все это происходило на фоне неумолчного гула голосов, напоминающего гигантское птичье гнездовье, ибо дисциплина в наши дни ослабла, а правило вести себя тихо было и вовсе предано забвению. По правде говоря, Майкл обращал на весь этот шум не больше внимания, чем горожанин на звуки уличного движения. Учитель подготовительной школы очень быстро овладевает приемами, позволяющими забираться в некое подобие звуконепроницаемой раковины, иначе он либо спивается, либо сходит с ума.

Аккуратно одетые в свежие белые шорты, светло-голубые блейзеры и чулки, мальчики ровным ручейком вытекают на поле. Те, что ожидают родителей, сбиваются в стайку и с напряженным видом движутся к дальним воротам. Стоит кому-то заметить мать или отца, шаг чуть ускоряется, но тут же вновь обретает степенность. И лишь самые младшие переходят на бег. Майкл видит, что к нему идет Гриффин. В руках у него тетрадка и большой пистолет. Он одет в двубортный серый костюм и выглядит необыкновенно грозно.

– В кого это ты решил пострелять?

– Можешь себе представить, этот тупица Маулди перестарался с барьерами…

– Еще как могу. Смотри-ка, вон Гэтсби идет, давай смоемся.

Но Гэтсби, окутанный густыми парами виски, успевает перехватить их и затевает какой-то нудный разговор, продолжению которого кладет конец лишь появление Перси. Директор требует у Гриффина доклада о финишных ленточках.

Майкл поспешно удаляется в сторону, где хладнокровно озирает происходящее щегольски одетый Тивертон.

– Смотрю, вырвался все-таки.

– Право, этот тип заставляет меня стыдиться своей профессии, – выдохнул Майкл.

– Учителя подготовительной школы, – сентенциозно изрек Тивертон, – делятся на две категории: те, которым на все наплевать, и те, которые против всего восстают. Мы с Гэтсби принадлежим к первой, вы с Рэнчем – ко второй.

– На этой станции поезд больше не останавливается, – огрызнулся Майкл. – Чего это Симс так вырядился? – не дождавшись ответа, продолжал он. И ткнул пальцем туда, где Симс, одетый в подозрительно мятый бежевый костюм средневекового ремесленника, разговаривал с кем-то из родителей.

– Сколько я помню, он всегда так одевается в День спорта. Это его персональный вклад во всеобщее веселье.

Майкл вытянул шею, глядя поверх голов и пытаясь отыскать Геро. Вон она, в окружении взволнованных дам и почтительно наклоняющихся к ней господ. Майкла охватил приступ безотчетной ярости. Ненавистно было ему видеть Геро так свободно чувствующей себя в чуждом ему мире, так отдаленной от него, оживленной, так легко поддерживающей общий разговор! От одного только вида этой размалеванной, распушившей перья, самодовольной, болтливой публики его тошнило. А ведь именно ради этих павлинов трудятся в поте лица своего, а то и просто голодают миллионы неимущих. «Цвет цивилизации» – они даже выглядят жалко. Женщины напудрены, как манекены, а мужчины похожи на заблудших овец.

– Тебе не кажется, что английская буржуазия приобретает какой-то загнанный вид?

– Если тебе хочется поговорить о политике, поищи молодого Рэнча, – хмыкнул Тивертон.

– Да нет уж, воздержусь, пожалуй. А где он, кстати?

– Понятия не имею. С утра не видел. Полагаю, зарылся в иллюстрированное издание «Мадемуазель де Мопен».

– Право, Тивертон, какое-то грязное у тебя воображение. Ага, Суини собирается звонить в колокольчик. Пойду к финишу, я нынче секундометрист.

Забег на 440 ярдов проходил по круговой дорожке, старт и финиш – напротив трибуны, где собралось большинство зрителей. Подростки выкрикивают имена фаворитов: «Стивенс, задай им!», «Анструтер, вперед!», «Уилкинсон! Уилкинсон!». Лопоухий паренек в очках, с голосом отнюдь не sotto voce[4], берет на себя роль комментатора, наладившего беспроводную связь с группой своих восторженных товарищей:

– Мы ведем наш репортаж со стадиона школы Сэдли-Холл. С минуты на минуту начнется забег на четыреста сорок ярдов. Участники снимают блейзеры и выстраиваются у стартовой черты. Да, но где Стивенс? Не вижу Стивенса. Ага, вот он. У него крайняя стартовая позиция. Фаворит занимает место с краю. Судья – мистер Гриффин, у него в руках стартовый пистолет. Мистер Гриффин, прославленный стартер. Мистер Гриффин, не скажете ли несколько слов в микрофон? Да нет, вряд ли. Итак! Прозвучала команда «на старт!». Через мгновение вы услышите выстрел. Да, но что там происходит? Отсюда не видно (отодвинься, Байлз, клещ ты этакий, свет загораживаешь!). Стивенс садится на землю. А-а-а, понятно, шнурки развязались. Так, теперь все в порядке. На старт! Внимание! Отставить! У старины Грифа заклинило пистолет. Все по новой. На старт! Внимание! Марш!! Вы услышали, как прозвучал стартовый выстрел. Бегуны делают первый поворот. Впереди Анструтер. Браво, Анструтер! – Заученный голос комментатора прерывается, заглушенный его же естественным воплем: – Эй, Стивенс, нажми! Сти-и-и-венс!

Это был невероятный забег. В предстоящие Майклу страшные дни он будет вспоминать его живо и с благодарностью, как вспоминают какую-нибудь мирную сцену, например, игру в крикет на зеленой сельской лужайке, чаепитие в фермерском доме, скаковых лошадей, величественно выстроившихся в ряд на фоне горизонта, фронтовики Первой мировой – все это становится для них связующей нитью с нормальной человеческой жизнью и Англией. Наполовину зеленая, наполовину пожухшая трава; изящество бегунов – изящество гончих псов; ощущение секундомера во вспотевшей ладони; угрюмое выражение на лице Анструтера, лидировавшего в забеге до последнего поворота, и побелевшее от напряжения лицо Стивенса, предпринимающего последнее усилие и обходящего соперника за три ярда до финишной ленточки. Мелькание картинок, которые будут снова и снова возвращаться к Майклу, как к утопающему, хватающему глоток воздуха.

Майкл механически щелкнул секундомером, невольно улыбаясь и чувствуя резь в глазах. Кто-то тронул его за локоть. Он опустил взгляд и увидел Симса. Тот дрожал от возбуждения, глаза, обычно пустые, на сей раз сверкали за стеклами очков. «Ничего себе, – говорит Симс, – ну и забег! Слушай, рекорд-то он побил?» Только тут Майкл посмотрел на секундомер. Да! Есть новый рекорд! Лучше старого на две десятых секунды. Зрители столпились возле табло, на котором высветились цифры и надпись под ними: «Новый рекорд школы». Аплодисменты, приветственные выкрики. Героя практически не видно за ладонями, похлопывающими его по спине.

Соревнования закончены. Родители заскучали и начали расходиться, сбиваясь в отдельные группы и разговаривая о том о сем. Один видный местный житель, переминаясь с ноги на ногу за длинным рядом серебряных кубков, проводит сомнительные параллели между бегом и чувством гражданского долга, патриотизмом, христианскими ценностями и иными отвлеченными предметами. Снова звучат приветственные возгласы, снова победителей хлопают по спине. В половине пятого все заканчивается. Родители удалились – иные на чай к директору, другие – покормить детей в близлежащей деревне. Оставшиеся ученики и учителя разошлись, чтобы предаться более скромной трапезе, ничуть не подозревая, что один из них не далее чем в ста ярдах отсюда лежит какое-то время мертвым, со страшно почерневшим лицом и языком, зажатым меж оскаленными зубами.

Чай допит. Симс, Эванс, Гэтсби и Рэнч, каждый по-своему изможден, сидят в общем зале. Симс ушел проследить, как убирают спортивный инвентарь.

– Ну что ж, – бодро заговорил Гэтсби, – вот и все. Хорошо выпить чашку ароматного чая после целого дня на солнце. Вряд ли, думаю, нам предстоит увидеть в ближайшее время такой же забег, как этот на четыреста сорок… А, Эванс?

– Да, классный забег, и вообще.

– А как Стивенс догнал его на последнем повороте! – Рэнч закурил сигарету. – Сила.

– Да нет, старина, он поравнялся с ним еще на прямой, – возразил Гэтсби.

– Ну да, ну да. Но на повороте он уже убрал его, верно? Или не так? – Самым печальным образом Рэнч все никак не мог избавиться от пристрастия к давно вышедшему из оборота великосветскому сленгу.

– На старте я тебя, Рэнч, что-то не видел, – отвечал Симс. – Ты где стоял?

– Да так, переходил с места на место. – Рэнч наклонился, чтобы стряхнуть пепел от сигареты в камин. – Получал от родителей свою долю славы, и всякое такое.

Вошел Тивертон. Не успел он прикрыть за собой дверь, как из коридора донесся пронзительный вопль:

– Вимис! Вимис! – Послышались чьи-то невнятные голоса. – Где этот паразит Вимис? Мне бы надо у него немного деньжонок перехватить, так черта с два найдешь, постоянно его где-то носит. Наверное…

Дверь закрылась. Тивертон сел со словами:

– Перекличка в семь, я не ошибаюсь?

– А ты что, Тивертон, дежуришь сегодня? В таком случае не завидую я тебе. У половины этих дьяволят, что ушли ужинать с родителями, наверняка начнется понос, – хмыкнул Гэтсби.

– И Тивертон будет ходить за такими с совком и ведром, – ехидно добавил Рэнч.

– Это уж как пить дать.

Но в семь вечера выяснилось, что дневные волнения не закончились. На перекличке, которую Тивертон проводил в зале, один ученик отсутствовал.

– Уолтерс?

– Я, сэр!

– Уорд?

– Я, сэр!

– Вайверн-Вимис? ВАЙВЕРН-ВИМИС! Кто-нибудь что-нибудь знает про Вимиса?

Послышались негромкие голоса:

– Да это Червяк…

– Скорее всего, блюет в мусорное ведро Перси.

– Или надирается в «Петухе и перьях».

Других, более конструктивных предположений не последовало, во всяком случае, вслух их никто не высказал.

– Ушел он с родичами?

Молчание.

– Да ладно вам, – раздраженно проговорил Тивертон, – кому-то из вас он ведь наверняка сказал, уходит или остается в школе.

Невысокий паренек, сидевший в заднем ряду, поднялся, и все головы, как по команде, повернулись в его сторону.

– С в-вашего разрешения, сэр, он с-сказал мне, что н-никуда не собирается.

– Когда сказал?

– Вчера, сэр.

По залу прокатился ропот.

– Сэр, вы думаете, он сбежал?

– Если бы.

– С в-вашего разрешения, сэр, а вы не думаете, что его могли похитить?

– Прекратить болтовню! Всем оставаться на своих местах. Старосты, проследите за порядком.

Тивертон прошел на учительскую сторону здания и нашел директора в его кабинете.

– Вимис не явился на перекличку.

Досточтимый Вэйл резко развернулся в сторону Тивертона.

– Не явился? Мой племянник? Это совершенно исключено.

– Он не откликнулся, когда я назвал его имя, – устало повторил Тивертон. – И никто из учеников, кажется, не знает, где он. Он не уходил из школы?

– Не уходил? Да нет как будто… впрочем, сейчас проверю.

Вэйл открыл ящик и бегло проглядел лист бумаги с перечнем имен.

– Нет. Никто его из школы не забирал. Это что-то совершенно невероятное. Разве что Уркарт увез его куда-то… но нет, в таком случае он предупредил бы меня. А вы убедились, что его нет где-нибудь на территории школы? – Вэйл явно занервничал.

– Нет. Я подумал, что, прежде чем начать поиски, надо вам доложить, – ответил Тивертон самым чинным образом.

– Н-да, правильно. Совершенно правильно. У вас есть какие-нибудь предложения?

– Может быть, для начала расспросить сестру-хозяйку? Возможно, он неважно себя почувствовал и пошел в медицинский кабинет?

Вызвали сестру-хозяйку, крупную невозмутимую даму.

– Мистер Вайверн-Вимис? Нет, ко мне он не обращался.

Директор, к которому до известной степени вернулось самообладание, велел Тивертону не выпускать учеников из зала, а сестре-хозяйке – разослать персонал по корпусам на поиски мальчика. Сам же он поспешно прошел в комнату отдыха, где собрались за ужином учителя.

– Куда-то исчез мой племянник, Вайверн-Вимис, его нигде не могут найти. Быть может, кто-нибудь из вас знает…

Но никто ничего не знал.

– Сестра-хозяйка организует поиски в здании. Полагаю, стоит осмотреть и спортивные площадки, а ну как он получил травму. Гэтсби, не могли ли бы вы организовать…

– Разумеется. Полагаю, вы намереваетесь связаться с полицией? – бестактно добавил он.

– С полицией? – Вэйл вскинул брови.

– Ну, я хотел сказать, а вдруг он сбежал?

– О господи, да с чего бы? Или вы намекаете, что у него были основания… Право, мистер Гэтсби.

Гэтсби смущенно потупился, и поиски начались. Сам он пошел на Большую площадку; Симс – на дальнюю; Эванс взял на себя сад, Гриффин и Рэнч – кустарник. На сенном поле рабочие только что начали раскидывать стога, так что там учителям делать было нечего, тем более что никому не хотелось без нужды сеять панику.

Минут десять Майкл мрачно бродил по саду, думая о Геро, кляня этот фарс, именуемый поисками, и раздвигая для проформы кусты. Когда все вновь собрались вместе, похвастаться оказалось некому. Точно так же не добилась ни малейшего успеха сестра-хозяйка вместе со всем своим воинством. В этих обстоятельствах директор пришел к выводу, что бестактное предположение Гэтсби заслуживает-таки рассмотрения, и позвонил деревенскому констеблю. Ему было дано описание мальчика, и констебль заверил, что немедленно начнет поиски в деревне, а также свяжется с суперинтендантом в Стевертоне, чтобы тот направил своих людей на ближайшие остановки транспорта и автобусные маршруты. Дальнейшие расспросы учеников, учиненные Тивертоном в общем зале, выявили факт, что никто из них Вимиса сегодня не видел, из чего следует, что он действительно мог позволить себе совершенно необъяснимое своеволие и избавиться от попечения досточтимого Вэйла.

Но едва старосты собрались в учительской комнате отдыха, как с улицы послышался нервный стук каблуков, а в окне мелькнула чья-то фигура, быстро движущаяся в сторону кабинета директора. Несколько минут спустя туда был вызван Тивертон. Не успел Гэтсби разразиться потоком риторических вопросов, как Тивертон вернулся. Он был бледен и явно потрясен.

– Перси вызывает нас всех к себе. На сенном поле нашли Вимиса. Он задушен. Рабочие обнаружили тело, разбрасывая стога. В одном из стогов.

Глава 3

В добровольческом отряде

Первое ощущение Майкла было сходно с тем, что он несколько раз испытывал в детстве, когда в церкви объявляли, что «сразу по окончании службы состоится общее собрание учеников», и сразу становилось понятно, что происходит нечто весьма серьезное, и он говорил себе «слава богу, что не со мной». Вот и сейчас, как в те далекие годы, он чувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз и жалобно там трепещет. Возникло даже чувство какого-то непонятного удивления от того, что, мол, он-то не имеет ничего общего с этим несчастным, лежащим в стогу сена, облегчение от того, что не им совершено это преступление – так, как будто раньше это было не ясно. А потом включилось сознание – беспорядочно и неистово, как двигатель, в котором сломалась муфта. Ладно, по крайней мере Геро теперь никуда не уедет. Ветер подул не в ту сторону. Но зачем это понадобилось? И кому? Кому? Стог сена. Почему в стогу сена? А почему бы и нет? Ранним утром, ранним утром, на зеленом поле счастья. Только не утром, а вечером. Тивертон скверно выглядит. Губы дрожат, как у ребенка, который вот-вот расплачется. Интересно, где именно, в какой части поля? Вот несчастье-то; полиция, наверное, уже на месте; теперь все пойдет кувырком. Ах да, конечно, он сказал, в каком-то из стогов. Как чудесна была Геро. Ее тело – солнечный свет моей плоти. Белый стих. Хотя строчка так себе. Стог сена. Какой именно? Ну же, говори. Надеюсь, не пятый. Надеюсь. Да тебе-то какое до этого дело? Пять стогов. Четыре против одного. Только бы не тот, в котором были мы с Геро. Ладно, хватит. Возьми себя в руки. Ранним утром…

Майкл оказался в кабинете. На румяных щеках директора проступили странные голубоватые прожилки. Переводя взгляд с одного из присутствующих на другого, он то и дело нервно снимал и надевал пенсне. Учителя хранили беспокойное молчание, как люди, глядящие вслед отъезжающему поезду. Тивертона здесь не было. Майкл неловко выговорил слова соболезнования, Вэйл ответил: «Спасибо, Эванс, спасибо. Я… это ужасное событие совершенно выбило меня из колеи. Раньше ничего подобного в моей школе не случалось». Гриффин был не настолько потрясен, чтобы нагловато не подмигнуть Майклу.

– Бедный, несчастный мальчик! – продолжал Вэйл, и привычная размеренность его фразеологии странно контрастировала со срывающимся, почти умоляющим тоном. – В голове не укладывается, кому могло понадобиться… э-э… кому он мог помешать. Скандал! Публичный скандал! Я попросил Тивертона объяснить детям, что с моим племянником случилось несчастье, фатальное несчастье. Вдруг удастся все же сделать так, чтобы… э-э… факты не дошли до родителей. Я позвонил доктору Мэддоксу, он вот-вот подъедет. Полиция, разумеется, тоже. Я был бы весьма признателен, Гриффин, если вы встретите доктора, когда он появится, и отведете… я чувствую, что сам на это не способен. Может быть, у кого-нибудь есть соображения относительно иных шагов, которые следовало бы предпринять незамедлительно?..

Майкл понял, что Вэйл хочет, чтобы его освободили от директорских обязанностей, и сказал:

– Быть может, мне – мне и Симсу – стоило бы проследить, чтобы никто не подходил к… месту преступления. Полагаю, полиции надо, чтобы все как можно дольше оставалось так, как было при… обнаружении тела.

– Разумеется, Эванс, разумеется. Отличное предложение.

– Прошу прощения, директор, – проявил инициативу Симс, – но не следовало ли бы нам… э-э… связаться с родственниками несчастного мальчика?

Избавленный от необходимости предпринимать что-либо, Вэйл теперь мог себе позволить пресечь любые дальнейшие покушения на свой авторитет директора.

– Дорогой мой Симс, полагаю, мне нет нужды уверять вас, что любые шаги, тем более столь очевидные, были бы предприняты мною самим, коли того требовала бы ситуация. Но дело, видите ли, в том, что именно я являюсь ближайшим из находящихся в живых родственников мальчика. Ну что ж, если у вас нет больше конструктивных предложений, быть может, присоединитесь к Эвансу и окажете ему требующуюся помощь?

Симс вспыхнул, Майкл неловко поежился. Вэйл, явно почувствовавший себя лучше после этой демонстрации силы, дал понять, что аудиенция окончена, и Симс с Эвансом вышли из кабинета. Майкл, страшась худшего, заставил себя посмотреть в сторону сенного поля. Несколько человек, вооруженных вилами, сгрудились вокруг одного из стогов. Точно, пятый. Кто бы сомневался. Половина стога была раскидана, и последний луч заходящего солнца горестно коснулся красно-желтого нового фургона, стоявшего рядом. При виде Эванса и Симса рабочие отступили на шаг назад. С той стороны, где сено успели убрать, некрасиво съеженное, с соломинками, прилипшими к одежде, лежало тело Элджернона Вайвера-Вимиса. Вид его приятным не назовешь, способ, каким его лишили жизни, отнял у него даже это последнее утешение. Чувствуя, как к горлу подступает тошнота, Майкл отвернулся. Симс завороженно смотрел на тело. Десятник тяжело шагнул к Майклу и прикоснулся к шляпе.

– Жуткое, доложу вам, дело, сэр. Похоже, его убили. Билл, вон тот малый, это он зацепил что-то вилами. – «Ого, – говорит, – кто-то из парней оставил здесь одежду». Мы метнули еще пару раз, и нате вам пожалуйста, сэр. «Ничего себе, – говорит Билл, – да это же труп». Нас всех как по голове ударило, сэр. Так шарахнуло…

– Ладно, так или иначе это нужно было сделать, – невпопад откликнулся Майкл. – Кстати, вы тут что-нибудь трогали?

– Ни в коем случае, сэр. Ну, Билл, он-то сказал: «Может, перенесем бедного молодого джентльмена, ему удобнее будет». А я говорю: «Билл, ты что, спятил? Ничего не трогай. Полиция не разрешает прикасаться к мертвому телу». Ну, я послал его к мистеру Вэйлу доложить, что одного из его ребят нашли на поле. Вот как все это было, сэр.

– Все правильно. А теперь, полагаю, вам лучше всего отпустить своих людей в деревню. Здесь они больше не нужны, полицейские захотят осмотреть поле, как оно есть. А вот вы с… как его… да, Биллом, может быть, задержитесь до их появления?

Десятник дал рабочим необходимые указания, и его маленькая команда распалась. Из школы быстрым шагом приближался Рэнч. Майкл бросил на него удивленный взгляд. Вернувшись потом к этому эпизоду, он по зрелом размышлении заключил, что на лице Рэнча отражалось наполовину облегчение, наполовину страх. Но в тот момент ему было не до анализа, ибо Рэнч, едва заглянув в глубину стога, отскочил на несколько шагов в сторону, и его вырвало. Майкл почувствовал, что Симс отводит его в сторону.

– Слушай, Эванс, ты понимаешь что-нибудь в таких делах? То есть это я к тому, что выглядит он так, словно мертв уже давно… ну, какое-то время.

У Майкла было такое же впечатление, хотя он и затруднился бы сказать почему. Да, действительно, Вимис выглядел очень мертвым. Наверное, Рэнч услышал слова Симса, ибо повернулся и спросил высоким, напряженным голосом:

– Ну и что? Что с этого? Ты к чему, собственно?

– Понимаешь, я только сейчас вспомнил, что нынче вечером, еще до того, как мы занялись поисками, на поле выходил Гриффин и должен был увидеть тело – если к тому времени все уже произошло. А до того были соревнования. Остается только время между обедом и двумя тридцатью – то есть если он обедал вместе со всеми. – Симс завершил сложное логическое построение взглядом победителя.

– Ну и что из всего этого следует? – бросил Рэнч.

– А то, что, как мне кажется, нас всех спросят, где мы были в это время. Алиби будут проверять, ясно? – бодро добавил Симс.

Двое его собеседников, каждый погруженный в свои мысли, довольно долго молчали. Затем Рэнч сварливо проговорил:

– Ты что, в тайной полиции служишь? Все эти страшилки насчет алиби, они, только тем вызваны, что тебя осенило, будто парень долго пролежал мертвым? Не сомневаюсь, у самого-то у тебя безупречное алиби.

– Да нет, если подумать, не такое уж и безупречное, – неуверенно ответил Симс.

– Да бросьте, не переживайте вы так, – с напускным участием сказал Майкл. – Безупречное алиби бывает только у настоящего убийцы. А мы, невинные овечки, просто не способны состряпать нечто убедительное.

Так-то оно так, подумал он про себя, да только если Симс окажется прав, всем нам будет не до смеха. Он уже чувствовал, как внутренний протест против того, что тело обнаружено на месте их с Геро свидания, из чисто эстетического превращается в нечто куда более серьезное. Нелегкие раздумья были прерваны появлением Гриффина в сопровождении доктора Мэддокса. Школьный врач был пухлый, с подпрыгивающей походкой коротышка, от которого исходили добросердечие и запах лекарств. В другой ситуации Майкла позабавило бы, с каким достоинством доктор, облаченный в дорогие кожаные туфли, вышагивает по росистой стерне.

– Добрый вечер, господа, – сказал доктор, с трудом – что показалось Майклу довольно странным – удерживаясь от того, чтобы подойти к трупу на цыпочках – на носочках начищенных до блеска ботинок. – Весьма печально. Бедняга. Ну-ка, ну-ка! – Он опустился на колени, поставил перед собой черный чемоданчик и принялся за работу. Остальные отвернулись. У Майкла в голове невольно вертелся довольно жалкий и глупый каламбур к слову «обследование»; Гриффин дырявил каблуком землю, словно для первого удара по мячу; Рэнч, бросив через плечо два-три беглых взгляда, отвернулся с видимой дрожью во всем теле. «Друг на друга посмотрели, в сторону потом», – с удивлением услышал Майкл собственное бормотание.

– Ты что? – спросил Рэнч.

– Ничего.

Доктор Мэддокс выпрямился и с грустью посмотрел на промокшие колени.

– О господи, господи, – вздохнул он. – Случай чрезвычайно и… э-э… трагический, конечно. Боюсь, сомнений тут быть не может: убийство, возможно, с заранее обдуманным намерением. Сначала несчастного душили руками. Видите, следы? Затем обмотали вокруг шеи тонкий шнур. Обратите внимание на красную полосу: шнур глубоко впился в кожу.

Желающих проверять достоверность высказанных суждений не нашлось. Майкл спрашивал себя, как долго ему удастся удерживаться от вопроса, вертящегося на кончике по меньшей мере трех языков. Нарушая неловкое молчание, Симс первым бросился в воду.

– Как вы думаете, доктор, когда он умер?

Всех троих держали на крючке по крайней мере полминуты – время, понадобившееся доктору, чтобы предаться изложению медицинских подробностей.

– Говоря попросту, – заключил он, – наступило полное трупное окоченение. А это значит, что мальчик мертв более четырех часов; возможно, шесть. Конечно, если тело лежало в сене с самого начала, биологические процессы протекают, и названные мною сроки следует удлинить. Понимаете, мы ведь вообще лишь очень приблизительно можем установить время смерти. В данном случае, я бы сказал, от четырех до семи часов.

Рэнч порывисто потянулся к левому запястью, остановился на полпути, потом снова передумал и, отвернув обшлаг рубахи, посмотрел на часы.

– Без пяти восемь.

По меньшей мере в трех умах начались торопливые вычисления, но еще до того, как появилась возможность сравнить результаты, послышались голоса, и из боковой двери вышло несколько человек во главе с директором и бледнолицым мужчиной гигантского роста – суперинтендантом из Стевертона. Позади них тяжело топали сержант, констебль из Сэдли и еще двое, один – с фотоаппаратом.

– Это суперинтендант Армстронг, – представил его директор. – Суперинтендант, осмелюсь предположить, вы знакомы с доктором Мэддоксом. А эти господа – учителя моей школы: мистер Симс, мистер Эванс, мистер Гриффин и мистер Рэнч.

– Рад познакомиться, – отрывисто бросил полицейский. Со стороны учительского состава послышалось вежливое шуршание.

– Если вам потребуется помощь, – продолжал директор, – не сомневаюсь, что эти господа…

– Благодарю вас, сэр, – прервал его Армстронг, явно не считаясь с этикетом академического разговора. – Разумеется, я обращусь за помощью, когда в ней возникнет необходимость. А сейчас, господа, думаю, вам стоит пройти в здание школы. Позднее мне понадобятся ваши показания. Кто обнаружил тело?

Десятник сделал шаг вперед.

– А вот вы подождите здесь. Пока же мне надо переговорить с доктором Мэддоксом. Доброго вечера, господа.

При этом недвусмысленном высказывании господа потянулись в сторону школы. Эванс и Гриффин немного отстали.

– Перси, – прошептал последний, – получит апоплексический удар, если с ним и дальше будут так обращаться. Как тебе понравился наш мистер Армстронг?

– Совершенно не понравился.

– Лично мне он показался…

– И ты вполне можешь оказаться прав.

Ужин прошел в молчании. Ученики были подавлены и сидели навострив уши в надежде узнать хоть какие-то крохи о случившемся из доносившихся с учительского стола обрывков фраз. Но их ждало разочарование – учителям было указано ничего до времени не говорить, хотя, как справедливо заметил Симс, смысла в этом было немного, ведь из окна хорошо видно, что территорию школы прочесывает целый отряд полиции. Так или иначе Майкл был только рад, что в столовой не слышно обычного гула, ибо сейчас он был полностью сосредоточен на решении трудной проблемы. Как только ужин закончился, Майкл отправился в директорские покои на поиски Геро. К счастью, она оказалась одна, удрученно склонившаяся над едой, к которой даже не притронулась. При его появлении она подняла голову и слегка шевельнула губами, как-то вызывающе и вместе с тем жалобно.

– Ты не слишком рискуешь, милый?

– Выслушай меня, Геро. Сегодня днем мы не виделись. На сенном поле ты была одна.

– Это еще почему?..

– Неужели ты не понимаешь, дорогая, что всех нас будут выспрашивать, где да когда мы были? А Мэддокс утверждает, что, скорее всего, убийство было совершено между часом и четырьмя пополудни.

– Но ведь мы можем обеспечить друг другу алиби…

– Да, и выпустить пар из котла…

– А, ну да, понимаю, Майкл хочет выглядеть рыцарем. – Геро смягчила насмешку ласковой улыбкой.

В дальнем конце коридора послышались шаги.

– Обещай, – с нажимом сказал Майкл.

– Хорошо, хорошо, – прошептала Геро, сделав, однако, про себя некоторые оговорки. – Что-нибудь придумаем, – добавила она, и в этот самый момент открылась дверь и вошел ее муж. Он отрешенно и с некоторым напряжением во взгляде посмотрел на них.

– А, это вы, Эванс; суперинтендант собирается поговорить с каждым из наших работников по отдельности после того, как мальчики лягут спать. Вы готовы?

Майкл пробормотал что-то неопределенное и вышел из комнаты. Его не оставляло чувство смутного раздражения, мелкие уловки Геро продолжали его задевать.

– Что ему было нужно? – осведомился Вэйл.

– Кое-какой реквизит для спектакля, который он ставит со своим классом.

– Ах, вот как? Не уверен, что могу одобрить такого рода представления в моей школе. А сейчас тем более не время думать о театре. Все это ужасно, Геро. Я отдал школе всю свою жизнь. Пятнадцать лет, и вот что происходит, да еще и с мальчиком, которому я был не столько директором, сколько заменял отца.

– Послушай, но ведь тебя же никто не винит в случившемся.

– Разумеется, нет, – раздраженно отмахнулся Вэйл, – только ведь речь не об этом. Ты не хуже моего понимаешь, что даже тень скандала может уничтожить репутацию такого заведения, как это. И что нам тогда делать?

– Ну, с голоду, я полагаю, не умрем. Насколько я понимаю, теперь нам перепадут кое-какие деньги. – Геро сама удивилась цинизму этого замечания.

– Что ты такое говоришь, дорогая? Так, словно я… право, ты сегодня сама не своя. Честно говоря, в такой момент я ожидал от жены большего сочувствия.

Геро устало вздохнула. Ну вот, эти обычные воззвания о сострадании. И беда в том, что они всегда достигают цели, находя отклик в той части женского естества, которая ей неподвластна. Нет, твердо заявила она себе, я люблю Майкла. И никому не позволю заставить меня разменивать эту любовь на благотворительность. Любовь – это вообще не пожертвование. Постепенно успокаиваясь, Геро посмотрела на мужа. Он был смертельно бледен и дышал тяжело и прерывисто.

– Извини, – сказала она, – я действительно немного не в себе.

– Конечно, конечно, сейчас нам всем нелегко.

– А тем, кто под подозрением, – особенно, – небрежно бросила Геро, стараясь шуткой успокоить мужа.

– Под подозрением? Да ты с ума сошла, Геро. О господи, это ты про деньги? Но не можешь же ты всерьез полагать, что…

– Полиция наверняка будет искать мотив.

Геро все еще выдерживала шутливый тон, но, подняв голову, поразилась, увидев, как застыло от ужаса лицо мужа. О господи, мелькнуло у нее в голове, да он же сейчас в обморок упадет. Можно подумать, что это и впрямь его рук дело.

Два маленьких носа плотно прижаты к окну третьего класса, выходящему на сенное поле. Их обладатели – бесстрашные вожаки общества «Черное Пятно», – демонстрируя свое обычное чутье и способность попадать в разные неприятные истории, разнюхали появление нюхачей и оборвали на середине вечернюю молитву, чтобы не упустить ни малейшей детали происходящего. Они добывали материал для того, что газеты называют «эксклюзивной информацией».

– Слушай, Стивенс, вон тот, в приплюснутой шляпе, это, наверное, главный полицейский?

– Не «главный полицейский», болван ты этакий, а инспектор, – сурово одернул его диктатор.

– Прямо гигант, верно? Он даже больше Гриффина.

– Но, держу пари, не такой сильный, как Гриф.

– Да, не повезло бедняге Вимису. Пусть даже он на червяка смахивал… Интересно, как с ним такое могло произойти.

– Ах ты, простачок, ты действительно думаешь, что это несчастный случай? Зачем бы тогда, интересно, они сюда целую кучу копов согнали?

– Да ты что?! Хочешь сказать, что это было…

– Убийство. Расправа. Да, именно это я и хочу сказать. И более того, – таинственно добавил диктатор, – у меня есть некоторые мысли насчет того, кто…

– Круто! Ну, выкладывай! Мы проследим за ним и?.. Кто это?

– Не дыши на стекло, осел, ничего не видно. – Понсонби послушно протер окно. – Говорить пока рано, – продолжал Стивенс, – ты ведь всей школе растреплешь.

– Честное слово, Стивенс, я ни за что… слушай, а что этот малый с фотоаппаратом делает?

– Останки снимает. Так всегда делают при убийстве. Кстати, вот еще одно доказательство того, что это было убийство.

Потрясенный неотразимой логикой командира, Понсонби в восхищении закатил глаза, затем прижался носом к подоконнику.

– Смотри-ка, поднимают его. Кладут в фургон. Я не вижу крови, а ты? Как он страшно выглядит. Я, пожалуй, пойду.

Диктатор был сделан из более прочного материала.

– Катись, если хочешь. Я досмотрю до конца. Эй ты, иди сюда, живо! Смотри, они ворошат сено, наверное, улики ищут. – Понсонби вернулся к окну. – Так, отъезжают. Куда, интересно, его увозят? Верно, на кладбище.

– Как ты думаешь, нам дадут выходной на похороны?

– Возможно. Эй, смотри, инспектор что-то нашел. В платок заворачивает. Отпечатки пальцев.

– Здорово! У нас тоже будут брать?

– Заткнись! Я ничего не вижу – совсем темно становится. Скорее всего, пуля.

– Да нет, карандаш – серебряный карандаш.

Глава 4

Устный экзамен

Наконец равнодушное к темным людским делишкам, страхам или страстям солнце оставило дневную свою стражу. Оно заглядывает в неубранный общий зал, где учителя нервно переговариваются, пытаясь без особого успеха скрыть за пустыми замечаниями растерянность перед внезапно разверзшейся у их ног пропастью. Полиция к этому времени кончила прочесывать сенное поле, обнаружив, что искать там нечего, и отпустила с миром фургон с его обычным грузом – сеном. Над дальним краем поля летает стайка чибисов, являя то черное свое оперение, то белое, словно это вспышки света или волны на лунной поверхности озера. У Тивертона, глядящего на них из окна столовой, мелькают в сознании образы жизни и смерти, преступления и невиновности, черного и белого. Да и все в школе, кроме самых маленьких, для которых всего этого дела просто не существует, невольно, но неотвратимо вглядываются в окна и то, что расстилается за ними.

Вскоре в общий зал входит суперинтендант. Ученики поедают его глазами, храня притворно вежливое, оценивающее молчание, каким мальчишки их возраста обычно встречают незнакомца. Ведет себя Армстронг несколько суетливо, если это слово вообще применимо к такому человеку-горе. Однако, поощряемый настороженными взглядами, он поправляет воротник рубашки и сразу берет быка за рога.

– Все вы слышали о печальном событии, происшедшем в школе. Мне поручено разобраться в нем, и если, молодые люди, кто-либо из вас может оказать помощь, надеюсь, он ее окажет.

Начало получилось хорошим, даже самый строгий из молодых критиков не нашел бы, к чему придраться; предложение помочь полиции встречено на ура. Чувствуя, что экзамен он сдает на пятерку, суперинтендант развивает мысль:

– Пока мне хотелось бы знать только одно: не видел ли кто своего товарища за обедом или сразу после него?

По собравшимся пробегает невидимая дрожь. Она начинается со старшеклассников, сидящих на задних рядах, и волнами переходит к младшим, расположившимся прямо перед суперинтендантом. Вот он и попался. Одно только слово превратило его из потенциального героя в посмешище. Отныне этому слову – «товарищ» – предстоит в течение нескольких недель звучать излюбленной шуткой, а также оружием нападения, а потом еще много недель суперинтенданту придется преодолевать последствия своего высказывания. Он понимает, что «потерял аудиторию», и, оставляя дальнейшие попытки походить на Агага[5], задает вопросы жестким официальным тоном.

Нет, за обедом Вайверна-Вимиса не было; кое-кто из учеников ушел обедать с родителями, и те, кто обычно сидит в столовой рядом с Вимисом, решили, что и он среди отпускников. Нет, и после обеда его никто не видел и не знает, куда он отправился. Из школы никто не выходил до начала соревнований. Даже если Армстронг и был зорок, как пустельга, все равно трудно предполагать, что он способен заметить, как в кругу, состоящем из восьмидесяти учеников, при его втором вопросе слегка приподнялась и тут же опустилась маленькая рука, а при третьем на двух лицах появилось напряженное и упрямое выражение. Он шагает к двери – пожалуй, довольно быстро для себя, но недостаточно быстро, чтобы не услышать, как за его спиной начинает мурлыкать какую-то эстрадную песенку лопоухий подросток в огромных очках; одно нелестное слово в песне фигурирует как piece de rеsistance[6].

Суперинтендант уединился с директором, который остро переживал факт, что допрашивают его в собственном кабинете, и наверняка чувствовал себя примерно как Кронос, когда вдруг ниоткуда явился, чтобы подвергнуть его испытанию, Зевс.

– Итак, сэр, – говорил суперинтендант, – давайте посмотрим, чем мы располагаем. Последний раз, насколько нам известно, мальчика видели сегодня под конец уроков. Отсутствие его было замечено не ранее семи вечера, когда начались поиски. Из показаний десятника Морли явствует, что тело было хорошо спрятано.

– Его могли перенести туда вечером, в любой момент после убийства, – вставил директор.

– Конечно, сэр, конечно, и как это только мне самому в голову не пришло, – иронически заметил суперинтендант, заставив досточтимого Вэйла слегка поежиться, – думаю, что в непродолжительном времени мы подключим вас к расследованию. А пока скажите, сэр, – продолжал он, – у вас здесь все учителя давно работают?

– Да, все, кроме мистера Рэнча; он пришел к нам в прошлом семестре.

– И что это за человек, мистер Рэнч?

– Ну, как вам сказать… как педагог он меня вполне удовлетворяет. Конечно, не ученый, нет, не ученый; но работник добросовестный и весьма справедливый, хотя и строгий.

– Меня он интересует скорее не как педагог, а как человек. – Удивительно, но, кажется, любой из собеседников Персиваля Вэйла оказывался подвержен воздействию его размеренной речи.

– Как человек? Что ж, колледж, который он окончил, дает ему весьма лестные рекомендации. Не могу сказать, что я хоть сколько-нибудь тесно общаюсь с ним за пределами школы. Но, в общем, он кажется мне человеком замкнутым, и к тому же, должен отметить с известным сожалением, склонным к некоторому эстетству. Сомневаюсь, чтобы он придерживался вполне здравых политических взглядов. И конечно, это не вполне… не вполне, как бы это сказать… – Директор смущенно осекся.

– Не вполне джентльмен? – пришел ему на помощь Армстронг. – Ну что ж, это ведь можно сказать о многих из нас. Ладно, поехали дальше. Поиски пропавшего мальчика ничего не дали, и вы связались с нами. Между прочим, сэр, могу я поинтересоваться, почему вы не сделали этого сразу, как только обнаружили исчезновение? Звонок в полицию поступил только в семь тридцать.

– До этого времени я понятия не имел, что мой племянник убит, – ледяным тоном ответил директор. На сей раз пришло время поежиться суперинтенданту.

– То есть, если я правильно понимаю, вы решили, что он просто сбежал или еще что случилось? – перешел он в контратаку.

– Второе ваше предположение ближе к истине, нежели первое, – парировал мистер Вэйл. – Я подумал, что, как вы выразились, с ним что-нибудь случилось. Видите ли, у моих учеников нет привычки… э-э… сбегать.

– Конечно, конечно. А в семь двадцать пять вы узнали от Морли, что случилась трагедия, верно?

– Да.

– Тогда вы вызвали мистера Тивертона, поручили ему сообщить о случившемся коллегам, а сами позвонили доктору Мэддоксу и в полицию, правильно?

– Именно так.

В приемной зазвонил телефон. Директор приподнялся было на стуле, но движением руки суперинтендант остановил его:

– Не беспокойтесь, сэр, сержант Пирсон ответит.

Директор вернулся на место и вымученно улыбнулся:

– Смотрю, вы тут уже целый гарнизон разместили.

Вошел сержант и доложил начальнику, что на проводе доктор Мэддокс. Быстро переговорив с ним, Армстронг вернулся в кабинет.

– А теперь, сэр, – отрывисто бросил он, – хотелось бы задать вам, если не возражаете, еще несколько вопросов. Это чистая формальность.

– Разумеется, прошу вас.

– Не могли ли бы вы рассказать, сэр, чем были заняты между часом и четырьмя?

– Так, давайте посмотрим. До двенадцати сорока пяти я оставался в школе. Потом, до обеда, то есть до часа тридцати, подписывал в зале отпускные свидетельства.

– За обедом были все учителя, сэр?

– Да. Впрочем, нет, извините, запамятовал. Эванс отпросился куда-то. – Армстронг что-то черкал в записной книжке.

– Зачем и куда не сказал?

– Нет, да я не считаю необходимым, чтобы мои коллеги…

– Разумеется, сэр, разумеется, что дальше?

– Дальше я около четверти часа разговаривал в этом кабинете с женой. Потом поднялся к себе в гардеробную переодеться – пришло время встречать родителей. Сегодня у нас, знаете ли, День спорта.

– И когда же они начали съезжаться?

– Примерно в четверть третьего, если не ошибаюсь. Но, право, я не вижу, какое это все…

– Итак, вы переодевались у себя дома между часом сорока пятью и двумя пятнадцатью, так?

– Ну, возможно, прилег на несколько минут отдохнуть. Нельзя же помнить каждую мелочь…

– Извините за вопрос, сэр, но не мог бы кто-нибудь подтвердить все это? Может, кто-нибудь из обслуживающего персонала заходил? Или ваша жена?

Директор бросил на Армстронга взгляд, который, бывало, усмирял иных не в меру разошедшихся родителей, а уж учеников и вовсе способен был лишить дара речи. Сейчас он тоже достиг своей цели и пробил брешь в железной обороне суперинтенданта.

– Это возмутительно! Я не совершал этого преступления и, я находился у себя дома между часом сорока пятью и двумя пятнадцатью. Если вы не верите первому, то вряд ли поверите и второму.

– Понимаете, сэр, если речь идет об убийстве, мы не можем позволить себе верить людям на слово. Я просто выполняю свой долг. Если у меня нет возможности получить сведения от одного человека, я обязан обратиться к другому. – В голосе суперинтенданта прозвучало явное предостережение, и Персиваль Вэйл его уловил.

– Несколько минут в этом промежутке времени моя жена была у себя в спальне. Она примыкает к моей гардеробной. Мы перекинулись парой слов через дверь. Это все, чем я могу подтвердить свои слова.

– И когда это было?

– Миссис Вэйл зашла домой сразу после двух. Потом мы вместе спустились.

С этого момента Армстронг ослабил моральное давление и дальнейшие сведения получил от директора сравнительно безболезненно. Сведения эти сводились к тому, что:

родителей мальчика нет в живых, и он, мистер Вэйл, остается его ближайшим родственником;

обязанности опекуна он разделяет с Джеймсом Уркартом, эсквайром, стряпчим из Стевертона;

никто сегодня не приглашал мальчика на обед;

он, директор, не имеет ни малейшего представления, кому бы могло прийти в голову расправиться с его племянником.

Суперинтендант почтительно выслушал также версию, согласно которой парнишку убил какой-то бродяга: у Вимиса всегда были при себе немалые – для подростка – деньги; более того, Вэйл заявил, что именно это, вне всяких сомнений, и имело место. И лишь после того, как суперинтендант вышел, чтобы, по его словам, «перекинуться парой слов с миссис Вэйл», директор, испытывая примерно в равной пропорции возмущение и тревогу, стал осознавать, что инквизитор держал его все это время на ладони, как Гулливер короля лилипутов, и что тот самым зловещим образом даже не поинтересовался, что извлечет из смерти досточтимого Элджернона Вайверна-Вимиса его «ближайший из живущих родственников».

Суперинтендант Армстронг, допрашивавший Геро Вэйл, разительно отличался от официального судебного следователя, допрашивавшего Персиваля Вэйла. Взгляд его излучал почтительное восхищение ее красотой, а в голосе звучало почтительное сочувствие тому печальному положению, в каком она оказалась.

– Я прекрасно понимаю, мадам, – это для вас тяжелый удар; и все же был бы признателен, если вы согласитесь ответить на один-два вопроса. Просто формальность…

– Да, да, конечно.

– После обеда… между прочим, вы не заметили случайно, был там ваш племянник или нет?

– Нет. И не могла заметить. Меня самой там не было.

Суперинтендант слегка расставил ноги и наикротчайшим голосом проговорил:

– Ах вот как… В таком случае позвольте уточнить. Вы обедали на природе? С друзьями?

– На природе, но одна. Я взяла с собой несколько сандвичей и пошла на сенное поле. Мой муж подтвердит, что мне часто приходят в голову разные капризы.

– Что ж, это вполне естественно; я имею в виду желание перекусить на свежем воздухе в такой чудесный солнечный день. Я так понимаю, там вы своего племянника или кого-нибудь еще не видели?

– Опять-таки у меня и возможности такой особенно не было. Видите ли, я забралась в стог сена… боюсь, в тот самый, где потом обнаружили тело.

– Да что вы говорите? Наверняка вам оттого только еще тяжелее. Но для нас, напротив, это большая удача.

– Как это?

– Ну да. Разве вы не понимаете, что это сокращает промежуток времени, когда могло быть совершено преступление? Если только тело не перенесли туда уже после убийства.

Глаза суперинтенданта живо поблескивали, как у доброго дядюшки, протягивающего племяннику новую игрушку. Геро поняла, что он изо всех сил старается снять с нее напряжение («обезоружить», подумалось ей); поняла она и то, что он это понимает.

– Так, и что было дальше? – теперь голос суперинтенданта прозвучал чуть резче.

– Я вернулась в школу, когда ученики кончали обедать. Немного побыла с мужем. Затем пошла проверить, все ли готово к началу соревнований – стулья, бутерброды, напитки и так далее. После чего поднялась к себе переодеться.

– И это было примерно…

– Часы в зале как раз пробили два.

– Мистер Вэйл был в это время с вами?

– Нет-нет, когда я вошла к себе в спальню, он переодевался в гардеробной.

– Ясно. Чрезвычайно вам признателен, миссис Вэйл. Надеюсь, мне не придется больше вас беспокоить.

Располагаясь в учительской, где он собирался допросить педагогов и других работников школы, суперинтендант чувствовал себя несколько усталым и раздраженным. Правда, его успокаивало присутствие сержанта Пирсона с большим блокнотом в руках, а также наличие увесистого металлического предмета в собственном кармане. Первой жертвой стал Тивертон. Все время между обедом и двумя тридцатью он провел в общем зале, лишь изредка наведываясь в классные комнаты, чтобы убедиться, что ученики, ждущие, пока им не велят переодеваться, не делают ничего недозволенного.

– И кто еще из учителей был с вами?

– Дайте подумать. Мистер Симс – почти все время. Он ушел около двух – полагаю, переодеться. С того момента и до начала первого забега я его не видел.

– А сами вы, сэр, переодеваться не ходили?

– Нет, я сделал это еще до обеда.

– Как насчет других учителей?

– Ну, вообще-то я, знаете ли, не сторож брату своему. Кажется, Гэтсби вскоре после обеда пошел в деревню. Сразу после двух появился и тут же исчез Рэнч. Заглянул Эванс, это было около двух пятнадцати, он шел за мальчиками. Кто еще? Ах да, Гриффин. Этот выкурил сигарету и отправился посмотреть, все ли готово к стартам. Ну а что касается директора, ничего сказать не могу, – вызывающе добавил Тивертон.

– А что, мистер Тивертон, на соревнованиях присутствовали все учителя?

– Да, все были там. Правда, Рэнча я увидел только под конец первого забега. Наверное, задержался с кем-нибудь из родителей или… ну, не знаю.

– И у вас, сэр, нет никаких предположений, кто мог совершить это преступление?

– Ни малейших. Точно так же я даже представить себе не могу, какие мотивы могли бы быть у кого-нибудь из нас и зачем вам так нужно знать, где был каждый?

– Простая формальность, сэр. Благодарю вас, пока это все, – индифферентно заключил суперинтендант. – Не могли бы вы пригласить сюда мистера Гэтсби?

Вошел Гэтсби и начал с того, что смутил суперинтенданта крепким рукопожатием.

– Ну что, теперь меня на ковер? В таком случае – огонь.

– Если вы не против, мистер Гэтсби, скажите, где вы были между обедом и началом соревнований. Нам приходится выяснять такие вещи.

– Да все нормально, старина. Каждый делает свою работу. Ну, вообще-то, я поскакал в деревню по-быстрому пропустить рюмашку. Надо было быть в форме к началу всех этих светских гулянок. Не светский я человек.

– Да я уж вижу, сэр. Ну и насколько быстрой оказалась рюмашка?

Гэтсби так и покатился со смеху.

– Ха-ха-ха. Хорошо сказано. Класс. Надо сказать парням. Ха-ха. «Насколько быстрой оказалась рюмашка?» Ну, что, по правде сказать, довольно быстрой, да только рюмашка не одна. Две или три. Хорошее пивко в «Петухе и перьях», да еще я залакировал его парой бокалов виски. Хозяин этого кабака – старина Томпкинс, если нужно, суперинтендант, он под присягой подтвердит, что все так и было.

– Уверен, в этом не будет необходимости, – бодро ответил суперинтендант, и это замечание пришлось весьма по душе весельчаку Гэтсби. – И как долго вы там пробыли, сэр?

– Ушел около четверти третьего. Если на машине, то от школы до деревни это не расстояние.

– А, так вы были на машине? Ясно. Тогда еще только один вопрос. Как вы думаете, кто мог желать смерти этому мальчику? Не слышали, может, кто угрожал ему… допустим, кто-нибудь из учеников, хоть в шутку?

Гэтсби наклонился, придав лицу выражение, которое Тивертон называл «между нами, девочками, говоря».

– Честно скажу, хотя, может, это и не очень хорошо по отношению к бедному малышу, – в школе его терпеть не могли. Многие готовы были ему шею свернуть. Забавно, но только сегодня за завтраком… – Гэтсби внезапно осекся.

– Вы сказали, «за завтраком», сэр? – подтолкнул его суперинтендант.

– Ну да, вышло так, что мы заговорили про убийства, – запинаясь, сказал Гэтсби и, почувствовав, что от него ждут большего, добавил: – Занятные совпадения порой случаются, суперинтендант, не так ли? Помню, в семнадцатом…

Но Армстронг был не в настроения выслушивать такого рода воспоминания. Он перебил словоохотливого Гэтсби, не дав тому оседлать любимого конька, и умело вытянул из него суть уже известного читателю разговора за завтраком. Сержант трудолюбиво записывал.

Следующим на очереди оказался Симс. Он неуверенно вошел в комнату, пряча в ниточке усов робкую улыбку.

– Добрый вечер. Меня… э-э-э… насколько я понимаю, вы хотели меня видеть.

– Именно так, сэр. Мне надо задать вам несколько вопросов. Для начала – что вы делали сегодня после обеда?

– О господи, боюсь, такие вещи у меня всегда вылетают из памяти. Так, что же я делал? Ненадолго заглянул в общий зал. Помнится, там был Тивертон. Потом переоделся наверху. Дальше снова спустился вниз. Но не уверен, может, все было в другом порядке.

– А не вспомните, сэр, в котором часу вы спустились?

– Когда я поднимался, пробило два. На переодевание нужно минут пятнадцать. Так что, наверное…

– Ясно. Вы спустились примерно в четверть третьего. Затем снова проследовали в общий зал, так?

– Да. – Симс бросил быстрый взгляд на суперинтенданта. – Впрочем, нет, не так. А кто вам это сказал? На самом деле я вышел на улицу и выкурил сигарету.

– А где это было?

– У противоположной стороны здания. Той, что выходит на сенное поле. Я прогуливался взад-вперед по тропинке. Гриффин должен был видеть меня. Он был на Большой площадке.

Армстронг не преминул отметить прозвучавшую в последних словах Симса тревожную нотку, но виду не подал.

– Ясно. И насколько я понимаю, ничего необычного вы не заметили?

– Нет, конечно. Иначе бы сам сказал вам. Никого с той стороны, кроме Гриффина, не было. Потом появился Эванс, но я уже был у двери.

– Ну что ж, сэр, большое спасибо. Если вам нечего добавить, не откажите в любезности пригласить мистера Эванса.

Если он не лжет – нет, если они с Гриффином не сговорились и если показания миссис Вэйл соответствуют действительности, – то убийство, судя по всему, произошло между часом тридцатью и двумя пятнадцатью, если, конечно, оно не было совершено где-нибудь в другом месте. Слишком много «если» и «судя по всему», подумал суперинтендант Армстронг, нащупывая в кармане некий конверт.

– Добрый вечер, мистер Эванс, насколько я понимаю? Есть у вас какие-нибудь версии насчет этого преступления?

В тоне суперинтенданта Майклу почудилась некоторая неприязнь; едва уловимый пренебрежительный акцент на местоимении «вы» (что, до него кто-то уже донимал его своими предположениями?); да и в том, как он тяжело откинулся всем своим массивным торсом на спинку стула, смутно ощущалась угроза.

– Я? Да упаси меня боже.

– И вы не слышали, чтобы кто-нибудь угрожал убить этого подростка?

– Конечно нет. А что, убийцы, как правило, объявляют о своих намерениях публично?

Суперинтендант нахмурился.

– О разговоре за завтраком не припоминаете?

– О каком еще разговоре? О господи, неужели вы подозреваете Гриффина? Это же просто смешно. Слушайте, любой может сказать, что с удовольствием свернет кому-нибудь шею. Я лично повторяю это не менее двух раз в неделю.

– Отлично, сэр, оставим это. – Но у Майкла возникло тревожное ощущение, что ничего Армстронг оставлять не собирается. «Кто это? Обыкновенный туповатый полицейский служака? Да нет, в этих глазках угадываются острый ум и проницательность. Тогда к чему этот дурацкий намек на Гриффина? Может быть, он просто старается ослабить мою бдительность? Внимание».

– А теперь, сэр, несколько формальных вопросов. Мне говорили, что в школе вы сегодня не обедали.

– Верно, я вышел прогуляться – в лесок, за спортивными площадками.

– С миссис Вэйл не встречались?

«Ну вот, начинается. Что она ему сказала? Рискнем».

– Нет.

– Понимаете, я спрашиваю, потому что она примерно в это же время перекусывала на сенном поле.

«Слава богу, пронесло. Пока как будто все в порядке».

– А вы, сэр, с собой что-нибудь взяли поесть?

– Да, пару сандвичей. – Такое признание ничем не грозит.

– Ясно… Наверное, на кухне сегодня совсем с ног сбились. – Замечание прозвучало чуть более небрежно, чтобы показаться вполне невинным, и Майкл почувствовал в этом ловушку.

– У меня всегда в холодильнике батон и масло. – «Так оно, между прочим, и есть. Проклятье! Не надо было этого говорить. Следовало дождаться, пока сам спросит. Из огня да в полымя… Но Армстронг от комментариев воздержался».

– Насколько я понимаю, вам в лесу или на сенном поле никто не встретился?

– Нет. Вскоре после звонка появился Гриффин. По-моему, они с Моулди, он у нас спортивные сооружения контролирует, все время оставались на Большой площадке.

«Все идет хорошо. Нечего бояться эту громадину-полицейского. Это все моя больная совесть».

– Таким образом, на сенное поле вы вообще не заходили, я правильно понимаю, сэр? Между часом тридцатью и примерно четвертью третьего были в лесу?

– Верно.

Суперинтендант всем телом подался вперед, пошарил в кармане, извлек конверт и наклонил его перед собой. На стол что-то упало.

– В таком случае как вы объясните, что этот карандаш с вашими инициалами оказался в том же стогу сена, где было обнаружено тело убитого? Это ведь ваш карандаш?

«Этого еще не хватало! Плохо дело. Наверное, выронил, когда обнимался с Геро. А после не заметил». Майкл попытался придать себе вид оскорбленной невинности.

– Да никак не объясню. Может, вчера выпал из кармана, во время состязаний. Я почти все время возился с ребятами.

– Ага, так вы еще вчера хватились пропажи?

Майкл смутно почувствовал перед собой еще одну ловушку. Когда лжешь, старайся держаться как можно ближе к истине – эту максиму он усвоил прочно.

– Нет. Я и понятия не имел, что потерял карандаш, пока вы, надо признать, в несколько мелодраматической форме не довели это до моего сведения. – Майкл с удивлением ощутил, как на него накатывает волна праведного гнева, и добавил: – Должен заметить, что если это ваш обычный способ допроса, то не удивительно, что газеты поднимают такой шум по поводу убийств третьей степени.

– Кажется, мы оба несколько склонны к мелодраме, – отвечал суперинтендант, пытаясь сделать хорошую мину при плохой игре. По правде говоря, он испытывал серьезное замешательство, и Майкл мог бы уловить это, не будь он столь поглощен тем, заметил ли Армстронг зияющую пропасть между своим первым вопросом насчет карандаша и ответом на него. Однако же тот начал выказывать признаки скорее неловкости, нежели каких-либо подозрений. Ну а Майкл пустился в красочный рассказ о сенных состязаниях и в конце концов покинул комнату, задаваясь вопросом, не были ли его маневры в духе Никколо Макиавелли порождением собственного больного воображения.

Майкла сменил Гриффин, явно готовый сорваться при первом же подходящем случае. Таковой представился в виде вопроса суперинтенданта по поводу его – Гриффина – неосторожного замечания за завтраком.

– Ах ты, боже мой! Если вы за такую ерунду цепляетесь, то вам стоит арестовать всех школьных учителей в Англии по подозрению в убийстве.

Суперинтендант реагировал на это воинственное замечание с максимальной деликатностью.

– Видите ли, сэр, вы должны понять, что нам, полицейским, приходится вникать во все детали, какими бы ничтожными они ни казались. Помните дело Джонса Эванса?

– Джонса Эванса? Форварда из «Лантиприда»? Да уж как не помнить. Я всегда говорил, что этот малый добром не кончит. Однажды… за ухо меня укусил. Ну, в общем, я вижу, к чему вы клоните.

– Стало быть, если я правильно понимаю, всерьез ваши слова воспринимать не следует?

– Не знаю, что и сказать. Вообще-то я бы с удовольствием свернул шею этому поганцу. Но так уж получилось, что сделал это кто-то другой. А я тут ни при чем, если вы это хотите знать.

– Именно это. Ведь после обеда вы были на площадке, верно? Ничего необычного не заметили?

– Нет, если не считать фокусов Маулди, он у нас за спортивный инвентарь отвечает – по-моему, это просто деревенский дурачок уж бог знает в каком поколении. На сей раз он поставил на беговой дорожке слишком много барьеров.

– Ну а вы, сэр?

– А что я? Сказал ему пару теплых слов, а потом мы отнесли лишние барьеры к нему в кладовку.

– И когда это было примерно?

– За десять-пятнадцать минут до начала соревнований. А что?

– Понимаете ли, сэр, представляется возможным, что тело было перенесено в стог с сеном не сразу после совершения убийства. И если это так, то, естественно, меня интересует, где оно могло быть в промежутке.

– Нет, в кладовке, если вы об этом, никаких тел не было, по крайней мере, когда мы туда вошли. И спрятано оно не могло быть, потому что, помнится, Маулди разворчался, что, мол, кто-то переложил мешки, и нам пришлось возвращать их на место. Так что если за ними что-то скрывалось, мы бы увидели.

Армстронг слегка подался вперед, и стул под ним заскрипел.

– Ну что ж, сэр, это, пожалуй, все. Да, вы случайно не видели миссис Вэйл после обеда?

– По-моему, она раз или два прошла через садовые ворота проверить, все ли в порядке со зрительскими местами.

– Больше никого не было?

– Вроде нет. Впрочем, постойте: некоторое время по дорожке прогуливался Симс. Он вышел, как раз когда мы уносили барьеры. Да, и еще. Почти тогда же со стороны леса появился Эванс. Вот теперь точно все.

– Ну что ж, сэр, не буду вас больше задерживать. Окажите любезность, пригласите, пожалуйста, мистера Рэнча.

Широко улыбаясь, Армстронг предложил ему сесть. Если он и заметил, что левый глаз учителя нервно подрагивает, а ладони впиваются в ручки стула, то никак этого не выдал.

– Итак, сэр, – начал суперинтендант, – полагаю, вы из тех, что помоложе, знаете об учениках то, что старшие могут и не знать. Например, нет ли у вас предположений относительно того, кто мог желать смерти этому пареньку?

– Ума не приложу, честно говоря. Конечно, соученики его не особенно жаловали, хотя иные лебезили, из-за его денег; да и среди учителей он тоже фаворитом не был.

– Что так?

– Он любому мог надерзить, причем самым гнусным образом, если считал, что это сойдет ему с рук.

– Ясно. Однако же, судя по впечатлению, какое произвели на меня ваши коллеги, вряд ли кто поднял бы на него руку.

– Видите ли, Гэтсби он обвел вокруг пальца, а что касается Симса… – Рэнч смущенно осекся.

– Вполне понимаю ваши колебания, сэр. При сложившихся обстоятельствах они вполне естественны. Но, конечно, даже мы, полицейские, не настолько тупоумны, чтобы полагать, будто человека можно убить из-за такой ерунды. Все, что я пытаюсь сейчас понять, так это психологию жертвы. Понимаете ли, часто таким способом можно выйти на убийцу.

– Ну что ж, если так… – Симс все еще колебался, – коли так, наверное, не будет большого вреда, если я вам скажу, что Вимис делал все от него зависящее, чтобы превратить жизнь Симса в ад.

По некоторым косвенным признакам Армстронг и сам это понял. Решив, что Рэнч, как он любил выражаться, «созрел», суперинтендант перешел в наступление.

– А сейчас, сэр, хотелось бы, чтобы вы рассказали мне, чем были заняты между обедом и половиной третьего.

Рэнч заметно напрягся и принялся теребить свой розовый галстук. Когда он заговорил, Армстронг уловил в его голосе некоторую хрипоту.

– Ну чем? Просто слонялся по школе.

– Попросил бы поконкретнее, сэр.

– Хорошо. После обеда я поднялся к себе и немного полежал, самочувствие было неважное. Потом полегчало, и я решил почитать. Но вспомнил, что книгу оставил в общем зале, и пошел за ней. Там оказался Тивертон, и я…

– Могу я поинтересоваться, что это за книга, сэр?

Рэнч покраснел и неприязненно посмотрел на суперинтенданта.

– Право, я не понимаю, какое это… хорошо, если вам так уж надо знать, то это французская книга, «Мадемуазель до Мопен», – воинственно заявил он.

– Ясно. Школьное чтение. Когда я учился, у нас французский не преподавали. Хорошо, и что было дальше?

– Дальше я немного почитал, переоделся и спустился вниз.

– Вы ведь к началу первого забега опоздали, верно, сэр?

– Опоздал? Нет. Кто это вам сказал?

– О, извините, сэр, наверное, это какое-то недоразумение. Я почему-то решил, что вы не были с другими учителями на открытии соревнований.

– Был, но не с ними. Я разговаривал с одним из родителей.

– А с кем именно, сэр?

– Как ни странно, не знаю, – медленно проговорил Рэнч. – Рослый тип с голубыми глазами, в коричневом костюме. Он подошел ко мне и спросил, как дела у некоего Тома? Ну я и сказал наобум, что все в порядке у Тома. На сборищах вроде нашего с подобным то и дело сталкиваешься. Родители пребывают в уверенности, что их все знают и про их детей тоже все и все знают.

– Да, нелегко вам, должно быть, приходится, сэр. Что ж, больше вопросов у меня нет. Спасибо большое. Доброй ночи, сэр.

Глава 5

Свет и тень

Вечер следующего дня. Поужинали в общем зале, потом Тивертон, Эванс и Гриффин собрались в комнате, служившей ранее гостиной. Рэнч ушел по делам; Гэтсби и Симс вот-вот должны были вернуться из деревни. Суперинтендант, целый день шнырявший по зданию и совавший повсюду свой нос, наконец удалился, с его уходом висевшее в воздухе напряжение несколько ослабло. Имелись и другие персонажи; они тоже все время то входили, то выходили, так что атмосфера все же оставалась нездоровой, ядовитой, словно после газовой атаки. Репортеры местных и лондонских газет, вынюхивающие скандальные подробности для своих титулованных хозяев – так шакалы обнюхивают мертвечину для престарелых львов. Репортеры с блокнотами; репортеры с телеграфными бланками; репортеры с фотокамерами, недовольные тем, что не удается найти «скорбящих родственников», чьи искаженные горем черты они могли бы уже завтра, к утренней трапезе, подать в виде десерта своей огромной аудитории; репортеры вежливые, грубые, въедливые, добродушные, злобные, умные, глупые – целая стая, кружащая над школой, то приближаясь, то удаляясь. Когда стервятники улетели окончательно, казалось, сама ночь вздохнула с облегчением и даже сенное поле, запятнанное убийством, сделалось словно бы чище. Миллионы глаз впивались в новостные строки, следующим образом звучавшие в версии местной газеты, которую как раз сейчас Тивертон зачитывал Эвансу и Гриффину:

ЛЕДЕНЯЩЕЕ КРОВЬ УБИЙСТВО В ЧАСТНОЙ ШКОЛЕ

ТИТУЛОВАННАЯ ЖЕРТВА

СЕНСАЦИОННАЯ НАХОДКА НА СЕННОМ ПОЛЕ; 19.15. ШКОЛЬНИК ЗАДУШЕН ШНУРОМ

«Рабочие, убиравшее вчера поздно вечером сено на поле, примыкающем к территории подготовительной школы Сэдли-Холл, были потрясены, обнаружив в одном из стогов тело мальчика. О страшной находке было немедленно сообщено директору школы, досточтимому П.Р. Вэйлу, магистру наук, который признал в убитом своего племянника, ученика школы досточтимого Элджернона Вайверна-Вимиса. Как удалось установить, жертва была безжалостно задушена тонким шнуром, обмотанным вокруг шеи. На место преступления вскоре прибыли суперинтендант Армстронг и сержант Пирсон из местного отделения полиции, и нашему корреспонденту удалось узнать, что они обнаружили улики, которые позволят вскоре произвести арест. Директор школы, являющийся также президентом Стевертонского археологического общества, заявил в беседе с нашим корреспондентом, что, с его точки зрения, убийцей является неизвестный бродяга, и объяснил прокатившуюся по стране волну насилия гибельной для Англии политикой прежнего лейбористского правительства. Отвечая на вопрос нашего корреспондента, досточтимый Вэйл категорически отверг предположение, будто это ужасное событие может быть каким-то образом связано с невинным розыгрышем. Покойный, пользовавшийся в школьной среде исключительной любовью, был сыном…»

– Бла, бла, бла! – бесцеремонно прервал чтение Гриффин. – Довольно, дай отдохнуть.

– Да нет, тут еще кое-что есть, тебе, наверное, больше понравится, – возразил Эванс. – Вот: «Мистер Эдвард Гриффин, защищавший некогда цвета сборной Оксфорда по регби, а ныне преподающий в Сэдли-Холл, в ответ на вопрос, как он объясняет совершенное преступление, заявил, что сказать ему нечего».

– Я заявил, что этот журналюга получит в рожу, если не уберется вон отсюда.

– Что было весьма неосторожно с твоей стороны, Эдвард, – сказал Эванс. – Он тебе этого не забудет. Да, собственно, он уже – неужели ты сам не видишь? – бросил на тебя легкую тень подозрения.

Гриффин вырвал у него из рук газету и прочитал всю статью.

– Черт, похоже, ты прав. Теперь он вместе со всеми этими бобби[7] мне сядет на пятки, так что и глазом моргнуть не успеешь, как почувствуешь, что на тебя объявлена охота.

– Вроде суперинтендант на тебя уже навалился? – спросил Тивертон.

– А то нет. Мерзкий тип, никому и ничему не верит. Какой-то болван передал ему мои слова за завтраком.

– Не виновен, – сказал Тивертон.

– Я тоже, – подхватил Эванс. – И вообще мне кажется, что на данный момент основной подозреваемый – это я. «Улики, которые позволят вскоре произвести арест», – это мой серебряный карандаш. Он отыскал его в стоге сена.

– Да, печально. – Гриффин посмотрел на него с сочувствием. – Насколько я понимаю, злодей – не ты, но если тебе требуется что-то скрыть, дай знать. – Говорил он легко и непринужденно, но Майкл почувствовал в его голосе некоторое беспокойство.

– Очень любезно с твоей стороны, Эдвард, – сказал он, – но надеюсь, в этом не будет необходимости. В это трудно поверить, но я действительно никого не убивал.

– Тем не менее с карандашом и впрямь неладно получается, – заметил Тивертон. – Как ты ему объяснил эту находку?

– Сказал, что, скорее всего, обронил карандаш, когда накануне возился с ребятами во время сенных сражений.

Судя по виду, Тивертон собрался задать еще один вопрос, но передумал и сказал следующее:

– В детективе было бы написано, что подбросил его преступник, чтобы навести подозрение на тебя.

– Вполне возможно, так оно и было, – засмеялся Гриффин, – будучи самым непопулярным учителем в школе Святого Ботолфа, ты, должно быть, нажил кучу врагов.

Майкл наклонился над столом, взял кипу книг и принялся сосредоточенно хлопать ими Гриффина по голове.

– Эй, это мои книги, – запротестовал Тивертон. – Но, серьезно, ты действительно думаешь, что потерял карандаш во время соревнований? Мне кажется, я видел, как ты писал им вчера утром. Я вот что хочу сказать: если он действительно был у тебя вчера или если кто-то нашел его после соревнований и не отдал тебе, стало быть, его туда подбросили, и сделал это кто-то из здешних мест.

Атмосфера в комнате несколько сгустилась. Майклу стало не по себе: он обманывает людей, которые ему симпатичны. Но точно ли обманывает? Он ведь и вправду, хоть убей, не помнит, когда в последний раз брал в руки этот карандаш. И он мог выпасть у него вовсе не тогда, когда он был с Геро. Иное дело, кому и зачем могло, черт возьми, понадобиться…

– Понимаю, – медленно выговорил он. – Да. Весьма неприятный вариант. И если этот таинственный персонаж не любит меня настолько, что хотел бы увидеть на виселице, то допустимо предположить, что готов сам расправиться со мной, если закон ничего не нароет.

Тивертон, довольно неловко возившийся все это время с кофейным аппаратом, сумел наконец-то наполнить три чашки.

– Все это так, – сказал он, – но я, однако же, склонен думать, что исполнение приговора может быть отложено. Скажите, вам не приходило в голову, что во всем этом деле самое странное?

– Нет.

– Ну же, Холмс, не томите, я весь внимание.

– Хорошо. Куда вчера Вимис пошел после занятий? Всем нам как будто кажется, что он просто исчез с лица земли. И второе: кто или что могло побудить его исчезнуть таким странным образом, не поставив, судя по всему, никого в известность и не оставив ни единого следа? На мой взгляд, если удастся ответить на этот второй вопрос, загадка решится сама собой.

Коллегам еще понадобится некоторое время, чтобы понять, прав ли – и насколько – Тивертон в своих рассуждениях.

– Вы удивитесь, Холмс, – сказал Гриффин, – но должен признаться, что я пока не вижу, почему исполнение приговора, вынесенного Майклу, откладывается.

– Если парень не сбежал и не прогуливал уроки – а я думаю, что это маловероятно, не говоря уж о том, что, насколько всем нам известно, никто не видел его ни в деревне, ни на дороге, – то, стало быть, должен быть кто-то или что-то, заставившее его покинуть территорию школы.

– Железная логика, – восхищенно прокомментировал Гриффин.

– Мне кажется, он должен был получить что-то вроде записки от знакомого человека, иначе бы с места не тронулся. Но этот знакомый – не один из учителей, потому что учителя не назначают свиданий ученикам в письменной форме, и Вимис сразу бы почувствовал что-то подозрительное.

– От души надеюсь, что не назначают, – чопорно заметил Гриффин и повернулся к Эвансу. – Слушай, Майкл, а ведь он прав, как тебе кажется? – Гриффину были свойственны подобные вспышки энтузиазма, и, судя по выражению лица Тивертона, он был польщен похвалой.

– Итак, – проговорил Эванс, – мы ищем кого-то не из школы, знавшего Вимиса?

– Почему, это может быть и наш ученик, такую возможность тоже нельзя исключить, – возразил Тивертон.

Дальнейшее изучение предмета было прервано появлением Гэтсби и Симса. Первый был особенно «петушист» и весь в «перьях», да и второй, кажется, вопреки обыкновению, наслаждался жизнью. Гэтсби плюхнулся на стул и, не дожидаясь приглашения, отхлебнул кофе и закурил сигарету. После чего издал оглушительный булькающий звук и открыл шлюзы.

– Пригласил старину Симми пропустить по рюмашке. Что-то он вроде был не в себе, то ли полиция достала, то ли что-то еще, ну я и прописал ему то, чем мамочка лечит. Верно, Симми?

– Точно.

– Думал, мы уж никогда туда не доберемся. Симми увидел в кустах какую-то желтоперку, ну и решил к ней подобраться поближе. Не понимаю, Симми, что ты находишь в этих несчастных птахах. Да, кстати, о птичках, где Рэнч? Подбивает клинышки к прекрасной Розе, надо полагать?

– Это ты еще о чем, Гэтсби? – ледяным тоном осведомился Тивертон, но тот был слишком навеселе, чтобы его можно было остановить таким образом.

– Только не говори, – продолжал он, – что ты не видел, как она ему за едой строит глазки. Где-нибудь в кустах делишками занимается. Наверняка.

Гриффина и Эванса откровенно передернуло. Симс выпрямился на стуле, лицо его раскраснелось, он задрожал.

– П-послушай, Гэтсби, – заикаясь, проговорил он, – к ч-чему эти н-непристойности? С-слушать противно. Б-болтать про птиц, и только потому, что кое-кто, видите ли, ведет себя как животные, к-как животные – не вижу во всем этом н-ничего веселого, – закончил Симс, пытаясь и в раздерганных чувствах сохранить достоинство. Все смутились. Все, за исключением Гэтсби, который театрально закатил глаза и сказал:

– Господи, кто бы мог подумать, Симс у нас становится воплощением нравственности. Симми, ты сколько успел на грудь взять, когда я отвернулся?

Наступившая тишина была настолько пронзительна и тревожна, что даже Гэтсби с его дубленой шкурой проняло, и он с некоторой снисходительностью заметил, что стоит сменить тему. Что сам же и сделал, немилосердно перескакивая с одного на другое.

– Так, поскольку собрались мы вроде в гостиной, позабавлю вас славной и вполне пристойной шуткой. Да, кстати, она напоминает мне о словах, которые я вчера услышал от суперинтенданта. Неглупо было сказано, между прочим. Малый не промах.

Соответственно, собравшихся попотчевали примерами остроумия Армстронга, и разговор сместился в его сторону. Тивертон высказал сомнения в умственных способностях суперинтенданта. Гриффин – в его законнорожденности. Гэтсби заявил, что малый он умный и настоящий спортсмен. Симс с некоторым раздражением заметил, что он не позволит какому-то там деревенскому верзиле запугивать себя. Майкл, к которому обратились как к арбитру спора, признал, что был слишком напуган суперинтендантом, чтобы составить о нем хоть сколько-нибудь ясное представление, но, по его мнению, независимо от того, умен этот персонаж или глуп, и ум, и глупость отличаются крупными масштабами и потому в одинаковой степени опасны.

В этот момент в комнату вошел донжуан или только якобы донжуан – Рэнч. В атмосфере засквозила некоторая неловкость – кто-то отвернулся, кто-то принялся размешивать сахар в чашке, кто-то набивать трубку.

– Кофе налить, Рэнч? – спросил Тивертон. – Ты где был, ребят укладывал?

– Спасибо, выпью немного. Да, они сегодня немного перевозбудились.

– Ну что, Гэтсби, видишь? – выпалил Симс и тут же смущенно улыбнулся, поймав предупреждающие взгляды четырех пар глаз.

– О чем это вы? Пари, что ли? – Тишина сделалась еще более напряженной. Нарушил ее Тивертон, чьи слова прозвучали как удар грома:

– Да Гэтсби, понимаешь ли, решил, что ты укладываешь Розу.

– Брось, старина, не обращай внимания, – забормотал Гэтсби.

Рэнч побелел. Глаза его сузились, ноздри раздулись: кажется, в облике его не осталось ничего человеческого. Не выпуская из рук чашки, он встал на ноги и вперился взглядом в Гэтсби.

– Ах ты, грязная свинья! – проскрежетал он. – Безмозглый негодяй! Убирайся отсюда! – Его голос поднялся до крика и оборвался. Он швырнул почти еще полную чашку Гэтсби в физиономию.

Тот пошатнулся и заморгал. Со щеки его потекли кофе и кровь. Гэтсби прорычал что-то нечленораздельное и мощным ударом отбросил Рэнча на несколько футов в угол, где бедняга, всхлипывая, упал вместе со свалившимися на него клюшками Тивертона для гольфа. Эванс вскочил, охваченный слепой, бесконтрольной яростью. Тивертон изумленно озирался, явно не понимая, что происходит. И только Гриффин оставался, кажется, невозмутим. Как утес, застыл он перед Гэтсби, схватил его за плечи, развернул и подтолкнул к двери, кротко проговорив напоследок:

– По-моему, сегодня ты и так уже слишком много себе позволил; в твоем дальнейшем присутствии нет никакой нужды.

С этими словами Гриффин повернулся и с помощью протрезвевшего Симса повел Рэнча в его спальню.

В разгромленной комнате остались только Тивертон и Эванс. У Тивертона сохранялось на лице то же странное, отрешенное выражение, словно он решал в уме какой-то ребус.

– Господи, – медленно проговорил он, – и кто меня за язык дернул?

– Нынче вечером все немного не в себе, – неловко откликнулся Майкл. – Ладно, пойду, наверное. Доброй ночи.

И он лег на кровать и провел несколько бессонных часов, думая о том, что грязное дело убийства со смертью жертвы лишь начинается. В голове мелькали подробности минувшего дня, и, по мере того как они собирались в единый узор, приходило осознание, что отношения в кругу коллег стали иными. Да, произошли перемены: под ровной поверхностью происходит некоторое волнение. И вызвано оно – понимание этого стало болезненным ударом – тем, что вместе со всеми другими он ощущает: убийца – один из своих, а события минувшего вечера – это не что иное, как вырвавшиеся наружу тайные подозрения. Тем более Майкл был рад скорому появлению Найджела Стрейнджуэйса.

В то время как преподавательский состав Сэдли-Холл демонстрировал первые признаки падения нравов, суперинтендант Армстронг и сержант Пирсон проводили нечто вроде военного совета за бокалом виски с содовой в доме первого. Начали с доклада сержанта. Он был юн, проницателен, добросердечен. Вьющиеся льняные волосы и простодушное выражение голубых глаз делали его всеобщим любимцем, особенно в кругу дам средних лет, а также весьма успешным следователем. В свою очередь, лицо его настолько точно отражало характер умственной деятельности, отличавшейся редкостной целеустремленностью и прямотой, что преступники с готовностью открывали ему свои сердца, как брату, либо же, безнадежно одураченные его необычайной искренностью, начинали подозревать, что за ней скрывается дьявольская хитрость, и всячески путались в показаниях.

Доклад сержанта оказался длинным, но, в общем, пустым. Для начала они вместе с деревенским констеблем проверили алиби Гэтсби, для чего наведались в бар «Петух и перья». Он пришел туда и ушел в указанные им часы. Первые пять-шесть минут после появления Гэтсби провел в одиночестве в отдельном кабинете, но затем сменил его на общий зал, где атмосфера была поживее. Затем Пирсон нанес визиты родителям из местных, кто присутствовал на соревнованиях. Никто из них не видел несчастного Вимиса. Только один вспомнил, что разговаривал с мистером Рэнчем, но было это уже после окончания забега на 440 ярдов; к тому же глаза у собеседника были не голубые, и сына звали не Томом. Точно так же никто не видел, как мистер Рэнч разговаривал с голубоглазым мужчиной в коричневом костюме, будь то до начала или во время соревнований, хотя иные из папаш под такое описание подходили.

Тем временем несколько подчиненных сержанта прочесывали местность; но если мальчик покинул территорию школы, то разве что в шапке-невидимке. Особенно пристальный интерес вызвал класс, не имеющий, по определению школьной администрации, «места постоянной приписки»; результаты проверки еще не поступили, как не нашла подтверждения версия, выдвинутая директором. Рабочие, обнаружившие тело, были допрошены с пристрастием, но и тут эффект оказался нулевым.

Все эти сведения Пирсон изложил официальным тоном, сидя на стуле с выпрямленной спиной и задумчиво глядя на картину с изображением каких-то ангелов-уродцев, висящую над головой суперинтенданта. Закончив, он несколько расслабился, переключил внимание с ангелов на виски, выжидательно посмотрел на Армстронга.

– Ну что, Джордж, – заговорил тот, – поработали вы сегодня неплохо. Честно говоря, я и не ожидал, что здесь мы что-нибудь накопаем, но, по крайней мере, теперь зона поисков сузилась.

Далее он перешел к описанию собственных действий. Для начала Армстронг осмотрел салон и багажник машины Рэнча; ни там, ни там недавних следов пребывания чьего-либо тела не обнаружилось, хотя это никоим образом не исключает Гэтсби из числа подозреваемых в убийстве. Далее переговорил со всеми служащими школы. Вот их как раз из этого круга можно практически исключить, ибо на протяжении всего этого хлопотного отрезка времени между обедом и началом соревнований они оставались на виду друг у друга, – можно сказать, натыкались один на другого, – то ли на кухне, то ли в саду. Тут Армстронг выдержал многозначительную паузу. Зная пристрастие шефа к театральным эффектам, Пирсон осведомился:

– Вы сказали, сэр, «практически»?

– Да. Но, видите ли, я столкнулся с парой любопытных показаний. Смотритель спортивных сооружений школы Моулди – чердак у него, правда, так себе меблирован, – положительно утверждает, что после того, как он утром ушел из кладовки, мешки – полные – оказались передвинуты. По его словам, когда они с мистером Гриффином зашли туда, они были вроде как прислонены к дальней стене и расположены таким образом, чтобы из них можно было соорудить некое укрытие; я специально попросил его вновь поставить мешки в то положение, в каком он нашел их после обеда.

Сержант Пирсон присвистнул с хитрым расчетом на то, чтобы до начальства дошло удивление, смешанное с восхищением. Суперинтендант продолжал:

– Мой следующий объект – Роза. Это служанка. До двух она оставалась на кухне, вместе с другими мыла посуду. Потом, по ее словам, неважно себя почувствовала и поднялась к себе в комнату полежать. Начиная с этого момента и до того, как она присоединилась к другим слугам, наблюдавшим из окна общежития за соревнованиями, а было это примерно в два тридцать, – подтвердить ее передвижения некому. Мисс Роза, доложу я вам, это та еще штучка, красотка, можно сказать, но она чем-то напугана. Я решил не нажимать на нее – пусть дозреет.

Армстронг откинулся на спинку стула, надолго припал к бокалу, отдышался и одарил сержанта широкой улыбкой.

– И еще кое-что интересное я узнал у обслуги. Взгляд со стороны, так сказать. Мистер Эванс, похоже, – настоящий джентльмен, но несколько высокомерен. Мистер Рэнч – полная ему противоположность, в обоих смыслах. Мистер Симс безобиден. Мистер Тивертон – «беспокойный, но чудный старикан», так, по-моему, о нем сказали. Мистер Гриффин и мистер Гэтсби – «веселые, приятные джентльмены», хотя последний прячет под кроватью бутылки с виски. Досточтимый мистер Вэйл – сущий дьявол «с язычком острым, как бритва», никто бы здесь ни дня не остался, кабы не миссис Вэйл – «настоящая леди и такая милая», «хотя некоторые говорят, что она любит хвостом повертеть, да и что удивительного с таким-то муженьком».

Перед тем как продолжить отчет о сделанном, суперинтендант наполнил себе и сержанту опустевшие бокалы. После опроса обслуживающего персонала он тщательно обыскал рощу. Результат – нулевой. Осмотрел в кладовке Маулди все, на чем могли сохраниться отпечатки пальцев; результат – тот же. Получил подтверждение от нескольких учеников, что после обеда Тивертон не раз выходил из столовой и возвращался туда. Нашел в комнате Рэнча экземпляр романа «Мадемуазель де Мопен», иллюстрации к которому заставили его несколько скорректировать взгляд на школьное чтение. После чего покинул школу и нанес визит мистеру Уркарту в Стевертоне.

– После обычных адвокатских оговорок он объяснил, что мистер Вэйл как ближайший родич покойного может рассчитывать на значительную сумму денег; какую именно, он бы говорить не хотел, и т.д. и т.д. После смерти родителей мальчика он ведет его финансовые дела, а мистер Вэйл отвечает за образование. Мистер Уркарт – единственный душеприказчик и исполнитель завещания и сам рассчитывает лишь на небольшое наследство, во всяком случае, так он сказал.

Армстронг снова покачался на стуле, словно в поисках равновесия, и сержант бросил ему спасательный круг.

– Вам что-нибудь не понравилось в его словах, сэр?

– Поверьте мне, молодой человек, этот малый чего-то боится. Да и не только он – как мне показалось, половина тех, кто так или иначе втянут в это дело. Но тут начинается самое занятное. Я поинтересовался, что он делал в среду. Он раскипятился было – ну, это для адвокатов дело привычное, – но потом поведал мне весьма любопытную историю. Оказывается, он с утренней почтой получил анонимную открытку с почтовым штемпелем Сэдли, в которой его просят быть в Эджворт-Вуд, это меньше чем в миле от Сэдли-Холл, в час сорок пять, и отправитель сообщит нечто весьма для него важное. «Строго конфиденциально», – говорилось в конце записки, «сжечь по прочтении» – ну, обычное дело.

– И что же он?

– Что же – что? А, ну да, сжег, по его словам.

– Да нет, я не о том. Поехал он в Эджворт-Вуд, спрашиваю?

– Ага, Джордж, вы схватываете суть. Вам интересно знать, почему почтенный стряпчий обращает внимание на подобные сомнительные послания.

Вообще-то Пирсон ничего подобного не имел в виду, однако же торжественно наклонил голову.

– И, позволю себе предположить, никто не появился? – уточнил он.

– Ваше предположение верно, мой мальчик, если, конечно, Уркарт говорит правду. Теперь так. Если вся эта история – просто розыгрыш, вряд ли бы он стал избавляться от записки. С другой стороны, если встреча состоялась, ему непременно понадобится кто-то, кто мог бы подтвердить его алиби. Так или иначе я и его оставил дозревать. Завтра мы снова повидаемся, хотя он этого пока не знает. В общем, он теперь у меня на заметке, и я послал Уиллса и Джонсона узнать, не видел ли кто его или его машину в районе Эджворта. Правда, место это довольно пустынное.

– Вы хотите сказать, что, может, это он…

– Он мог совершить это, да. Но я сомневаюсь. Что, собственно, он выигрывает от смерти мальчика? – сущую ерунду. Нет, по поводу мистера Уркарта у меня другие мысли. Для стряпчего он живет совсем недурно, а? – вдруг ни с того ни с сего добавил суперинтендант. – Большая машина, превосходный дом, да и вообще… Ладно, там видно будет. А теперь, Джордж, хочу услышать, что вы думаете об этом убийстве.

Это был еще один любимый ход суперинтенданта, и Пирсон, как обычно, подыграл ему. Он почесал голову, посмотрел с грустной задумчивостью во взгляде на виски с содовой и пробормотал что-то в том смысле, что, увы, не видит пока за деревьями леса. Армстронг вздохнул так глубоко, что пуговицы на рубашке готовы были вот-вот оторваться, а усы заметно зашевелились. Теперь орудия были готовы к бою.

– Ну что ж, – сказал он, – посмотрим на деревья. Предположим для начала, что Вимис был убит там же, где нашли тело, между часом и четырьмя пополудни. Сократить этот промежуток времени мы можем?

– Ну что сказать, сэр, только полоумный решится на убийство во время спортивных состязаний. Сенное поле видно отовсюду, а интересующий нас стог – всего в тридцати ярдах от того места, где сидели иные из зрителей.

– Для точности – в двадцати шести с половиной, – с нарочитой небрежностью поправил сержанта Армстронг. – Но, в общем, я с вами согласен. Берем за точку отсчета два тридцать. Ну, допустим, два двадцать – в это время люди уже потянулись к площадке. Миссис Вэйл утверждает, что она оставалась у этого стога примерно до часа двадцати пяти, и, если бы это было не так, вряд ли бы в том призналась. Что вы о ней думаете, Джордж?

– Да ничего себе дамочка, это уж точно, – лукаво ухмыльнулся сержант.

– Ага, конечно, опять за свое. Юбочник! Никогда вам не стать детективом, сержант, – задумчиво протянул Армстронг. – Ну а если спросить меня, я бы сказал, что человек она не простой. И с нервами все в порядке. Интересно только, хватит ли у нее выдержки закусывать рядом с трупом.

– О господи, сэр, вы ведь не хотите сказать, что… – Сержант был ошеломлен.

– Я хочу сказать, что у нее достало бы сил задушить такого мальчишку, как этот. К тому же, не забывайте, речь идет о деньгах.

– Если говорить об этом мотиве, то как насчет старого Пердуна? – бесцеремонно осведомился Пирсон.

– Хм. Он сказал, что переодевался примерно полчаса. Полно времени, чтобы незаметно выйти и вернуться до прихода жены. Но мистер Уркарт утверждает, что школа преуспевает, Пердун прочно стоит на ногах, зачем ему идти на такой риск?

– Но ведь то же самое относится к миссис Пер… Вэйл, разве нет? – рыцарственно возразил Пирсон.

– В общем – да, возможно, но мы ведь не знаем, может, у нее есть какие-нибудь личные долги. Одевается она богато. К тому же не забывайте, как о ней отзывается обслуга.

Сержант непонимающе посмотрел на Армстронга.

– «Вертихвостка» – вот что было сказано. Больше мне из них ничего не удалось вытянуть. Но тогда намечается еще один возможный мотив. Допустим, она закрутила с кем-нибудь роман, Вимис поймал парочку на месте преступления, и ей, а также неизвестному ему надо было заткнуть рот парню, так я думаю.

– Н-но ведь она леди, сэр, – вот и все, что смог выдавить из себя сержант.

– А самое худшее, что может себе позволить леди, это припарковать машину в неположенном месте. – Армстронг добродушно улыбнулся. – Ладно, переходим к следующим деревьям. Говорим только о тех, у кого были возможности. Тивертон? Отпадает. Гэтсби? Да, он мог в какой-то момент, до или во время выпивки, придушить мальца и спрятать тело в багажнике. Но когда он спрятал его в стогу? После конца состязаний? Только так. Надо выяснить, где все они были между половиной пятого и семью; я должен был сделать это с самого начала. Далее – Симс. Был на площадке после двух пятнадцати. Но рядом были Гриффин и Маулди – слишком опасно. Гриффин? Но у него есть алиби, и довольно надежное алиби, – Маулди. Эванс? По его словам, он все время, до двух пятнадцати, гулял по роще. Место тихое и удобное для удушения, хотя никаких следов борьбы я там не обнаружил. Но опять-таки когда он мог перенести тело?

– Мистер Гриффин выкурил сигарету уже после обеда, так что до часа сорока пяти на улице, скорее всего, никого не было, – предположил Пирсон.

– Хорошо, мой мальчик, я совсем забыл про это. Хотя все равно тащить тело из рощи на сенное поле – дело довольно рискованное. Окон на эту сторону выходит немного, но нельзя быть уверенным, что никто не выйдет из здания. Правда, карандаш… Знаете, все было бы гораздо проще, если бы его владелец был в стогу вместе с миссис Вэйл.

Сержант снова болезненно поморщился.

– Ладно, если такой поворот вам не по душе, – хмыкнул суперинтендант, – что скажете насчет Рэнча? Еще один из команды напуганных. Слабое алиби. Утверждает, что почти все время был у себя в спальне. Мне показалось, что он смутился, когда я спросил, что за книгу он читает. Мог совершить злодейство между обедом и часом сорока, когда Гриффина не было в здании школы – хотя опять-таки, как он мог быть уверен, что его никто не видит. Далее, Маулди. Он простоват, а такие типы часто бывают способны на убийство, не говоря уж о том, что Вимис вполне мог вывести его из себя, но дело в том, что до встречи с Гриффином Маулди все время оставался на кухне – обедал. И наконец, Роза. Слабое алиби на время между двумя и двумя тридцатью, но смущает то же, что смущает в отношении Симса. Остается еще таинственный незнакомец с голубыми глазами в коричневом костюме. До начала состязаний его никто не видел; впрочем, сомневаюсь, что видели и после.

– Думаете, Рэнч все выдумал?

– Уверен, так оно и есть, и очень хотелось бы знать зачем. О столь жалких попытках создать себе алиби мне вроде и слышать не приходилось. Так, подведем итоги. С точки зрения возможностей миссис Вэйл или Эванс – как, впрочем, и оба вместе – далеко опережают всех остальных. Не надо на меня глядеть с такой укоризной, молодой человек, свои сантименты можете оставить при себе. Далее следуют мистер Вэйл, Гэтсби и Рэнч; они идут голова в голову, хотя Рэнч среди них – темная лошадка. Ну а остальные – Тивертон, Гриффин, Симс, Маулди и Роза – застряли на старте.

– А как насчет мотива, сэр? – в голосе сержанта прозвучали разом уважение и тревога.

– Пока есть три варианта, – бросил суперинтендант. – Деньги, месть и молчание. По первому пункту выступают мистер либо миссис Вэйл; по второму – Симс либо Маулди; по третьему – миссис Вэйл и некто неизвестный.

– Да, для миссис Вэйл все складывается как-то неудачно. – Пирсон неловко поерзал на стуле.

– Месть кажется мне наименее вероятным мотивом. Взрослые не убивают детей только за то, что те их обидели. Деньги? Что ж, как я уже сказал, досточтимый мистер Вэйл – человек вполне состоятельный; иное дело – его жена, она в этом смысле может вызвать некоторые подозрения. Но я лично ставлю на пункт третий. Если паренек что-нибудь узнал об интрижке, то он из тех, кто наверняка раззвонил бы об этом на всю школу. Тут, естественно, в первую очередь думаешь о миссис Вэйл, хотя и о Розе я тоже не забываю. Что же касается соучастника, этого самого некто… – Армстронг выдержал многозначительную паузу.

– Эванса?

– Вы сами назвали имя. Молод, привлекателен, полная противоположность этого ископаемого – директора. Плюс – карандаш в стогу сена. Плюс – они оба, он и миссис Вэйл, обедают на воздухе – любопытное совпадение. Надо бы поближе присмотреться к этим птичкам.

Сержант допил виски с содовой и уставился на дно бокала, надо полагать, в поисках свежих мыслей.

– Одного не могу понять, сэр, – заговорил он наконец, – почему вы даже не рассматриваете возможность того, что убил Вимиса кто-то из его соучеников?

– Не волнуйтесь, это я тоже имею в виду. Разумеется, в таком случае это могла быть только слишком далеко зашедшая шутка. Подростки друг друга не убивают, к тому же я кое о чем просто забыл вам сказать. Я немного поболтал с двумя-тремя из старших ребят – в школе их называют старостами. Чтобы выйти из школы, надо обязательно спросить у них разрешения. Так вот, никто за таким разрешением не обращался. Но положим даже, несколько человек выскользнули незаметно. Положим, они насели на бедного Вимиса. Быть может, сделали вид, что душат или даже казнят его при помощи гарроты в виде шнура. Но, по заключению медиков, мальчика сначала задушили руками, а потом, для надежности, накинули на шею шнур. Так не шутят. Это умышленное убийство. К тому же я не верю, что такие глубокие царапины мог оставить мальчишка.

Сержанту показалось, что эти умозаключения, при всей их стройности, все же несколько шиты белыми нитками, так, словно Армстронг пытается опровергнуть определенную возможность, которую не изучал с присущей ему дотошностью. Пирсон добропорядочно подавил соблазн поинтересоваться, уж не подгоняет ли его начальник факты под свою версию, хотя, надо признать, резоны, выдвинутые против миссис Вэйл и Эванса, выглядят убедительнее других. Выдержав довольно продолжительную паузу, он тактично спросил:

– Правильно ли я понимаю, сэр, – главный констебль пока не собирается связываться с Ярдом? После того как вы раскрыли прошлогоднее убийство в Кроли, вряд ли он считает, что мы нуждаемся в сторонней помощи.

– Нет, на настоящий момент он оставляет расследование за мной, – с оттенком признательности ответил суперинтендант. – Иное дело, что к нам едет один малый, некий Стрейнджуэйс; это племянник заместителя комиссара. Сам он себя называет частным детективом, любителем, хотя на его счету несколько удачно проведенных дел. Эванс еще утром телеграфировал ему. Насколько я понимаю, они друзья, так что можно ожидать, что он будет всячески вставлять нам палки в колеса. Тем не менее остановится он в школе и, возможно, сумеет выяснить то, что мне хотелось бы знать больше всего.

– И что же это такое, сэр?

– Как убийце удалось выманить Вимиса туда, где он мог совершить убийство.

Глава 6

Два лопнувших воздушных шара

И снова Суини, дежурный по школе, звонит в колокольчик. Он что-то бормочет себе под нос, но слова его тонут в слитном гуле голосов, свидетельствующем о начале очередного учебного дня. Над школой все еще нависает тень смерти, но здесь его разрезают лучи привычного солнца. В общежитиях, где школьники носятся по коридорам, думая о неприготовленном уроке, матче по крикету, приближающихся каникулах, тень наиболее прозрачна. Подвижный и легкий ум молодости избавляется от тяжести, какой могла сковать его трагедия, и устремляется в вольный полет, хотя два-три пятна, не стертых еще солнечными лучами, угадываются и здесь. Учителя одеваются в своих крохотных монашеских кельях. Хотя за окнами уже радостно улыбается утро, ночь еще цепляется за свои права. Не отсюда ли, из какой-нибудь комнаты, исходит тьма, чтобы поразить все вокруг? Не здесь ли таится корень и центр зла, укрытый от света, как некий первобытный монстр? И, довольный содеянным, не погрузился ли этот монстр опять в дрему? Или выжидает – враг, скрывающийся за добродушной улыбкой, обыкновенным лицом, знакомым обликом?

Так или примерно так размышлял Майкл, нарочно стараясь максимально усилить свои дурные предчувствия, выписывая затейливые фигуры на тонком льду, который, как можно было услышать, уже начинал потрескивать под ногами. Карандаш. Много ли на самом деле известно суперинтенданту? Возможно ли, что совсем никто не видел их с Геро в стогу сена? В тот день им казалось, что все спокойно, все невинно. Тогда их было лишь двое в мире, а теперь этот мир нависает над ними, как над взрослеющими детьми, и уж виден конец невинности. «Плата за грех – смерть», – мелькнула у него в уме безжалостная, фатальная строка. Майкл нетерпеливо потряс головой. Конечно, надо избавляться от этих старомодных предрассудков. Так нет, они словно берут и берут жизнь взаймы. Он вспомнил полушутливые слова Найджела: «Мы не рождены быть счастливыми. В какой-то момент начинает казаться, что избавился от всех бед, но тут они снова на тебя наваливаются». Ладно, хоть Геро он должен уберечь от всего этого. Любовь у них никто отнять не может, и если для ублажения ревнивых богов нужна взамен жертва, то пусть этой жертвой станет он. Пусть возьмут его и накинут ему петлю на шею. О господи, подумал Майкл, можно подумать, что это моих рук дело; что, право, за мелодрама в стиле какого-нибудь мерзкого убийцы, который, дабы успокоить свою совесть, пишет предсмертные признания. Я невиновен. А невиновных не казнят. Или по-всякому бывает? Ладно, Найджел докопается до правды…

Мистер и миссис Вэйл завтракали. Ну что ж, я сама на это напросилась, думала Геро, сама накликала большую беду, чтобы разрубить узел, и вот тебе пожалуйста. Что ж, беда пришла, да только узел, кажется, затянулся еще туже. Не могу я бросить Перси сейчас, когда он чувствует, что земля у него из-под ног уходит. Дело не в чести и не в долге. С напыщенными абстракциями бороться можно, а вот с этой женщиной, что властно управляет тобою изнутри, – нет. Интересно, что Майкл сказал этому полицейскому?

– Да, Перси, так что там мистер Стрейнджуэйс? – Геро обладала счастливой способностью жены слушать мужа, а разговаривать с собой.

– Насколько я понимаю, этот мистер Стрейнджуэйс – человек способный и со связями. Как ты знаешь, пригласить его предложил Эванс, чтобы был кто-то, могущий… э-э… проследить за ходом разбирательства в интересах школы. Мне только что сообщили, что поезд, которым он едет, прибывает в Стевертон в двенадцать сорок. У Эванса в это время нет занятий, и он собирается встретить своего товарища на вокзале. Может, поедешь вместе с ним и привезешь мистера Стрейнджуэйса сюда?

– Хорошая мысль. Мы могли бы вместе пообедать. Только мне надо по магазинам пройтись. – В другое время даже Персиваль Вэйл мог бы уловить в голосе жены слишком уж подчеркнутую небрежность. Но сейчас его мысли были заняты другим.

– Я вовсе не сожалею о его приезде, дорогая, – озабоченно сказал он, – тем более что мне совершенно не нравится направление, в котором пока ведется расследование.

– Но почему? Суперинтендант, он что, донимает тебя расспросами о завещании?

– Нет. По правде говоря, он этого вопроса вообще не касался. Не понимаю, кстати, почему. Но я решительно против того, чтобы подозревали кого-то из моих работников.

Геро вдруг крепко стиснула под столом ладони и резко бросила:

– Как тебя следует понимать?

– Это совершенно смехотворно со стороны суперинтенданта. В стогу сена, где задушили беднягу Элджернона, я нашел карандаш мистера Эванса. Конечно, он обронил его во время соревнований по борьбе. Но Тивертон по секрету сказал мне, что полиция взяла этот факт на заметку и придает ему серьезное значение. Совершенно напрасно, разумеется. Чтобы мой учитель был связан с таким происшествием! Дикость.

Директор раскипятился не на шутку. Но у его жены сердце ушло в пятки. Ну вот, вот оно и пришло. Какими же идиотами надо быть, чтобы так искушать судьбу. Я всегда говорила: только в момент испытания понимаешь, насколько ты смел. Вот этот момент и пришел. Ну, так и дерзай, докажи свою смелость. Думай, крепко думай! Что будешь делать? Слава богу, удастся переговорить с Майклом еще до того, как этот вонючая ищейка-полицейский снова здесь появится. Впрочем, Майкл и так знает, что делать. Вот именно. Оставь ему решать это дело. А то распсиховалась, как слабонервная школьница.

Но Геро не удалось обсудить с Майклом дальнейшие шаги до тех пор, пока этот разговор утратил смысл. В десять утра в школе появился Армстронг и попросил мистера Эванса уделить ему несколько минут. Майкл прошел в приемную. Суперинтендант встретил его довольно дружелюбно, но теперь он уже не был для Майкла полной загадкой: он почувствовал исходящую от него силу власти и неясную пока угрозу.

– Итак, мистер Эванс, – серьезно заговорил Армстронг, – я должен задать два-три вопроса, которые, боюсь, могут вам не понравиться. Но я уверен, вы отдаете себе отчет в том, что, коль скоро речь идет о тяжком преступлении, интересы правосудия перевешивают любые соображения личного характера.

Майкл вздохнул про себя с облегчением. К человеку, подозреваемому в совершении убийства, так не обращаются.

– Естественно, – кивнул он.

– Мистер Эванс, вы сказали, что, гуляя по роще, вы иногда поглядывали в сторону сенного поля, верно?

– Ну да, по-моему, да – раз или два взглянул.

– Миссис Вэйл случайно не заметили? – Внимание, опасность. Если сомневаешься, говори правду.

– Нет, ведь она забралась в стог, ведь так? А издали внутрь не заглянешь.

– Ясно. И вы готовы поклясться, что лично вы не видели никого, кто шел бы в сторону сенного поля, пока вы оставались в роще?

– Да, только не понимаю, что вам это дает. Повторяю, поле оставалось в пределах моего видения не более нескольких минут в общей сложности.

Армстронг потер подбородок, сдвинул брови и сказал, заметно колеблясь:

– Что ж, очень жаль. Если бы вы чаще или вообще главным образом смотрели в ту сторону… ну, а коли так, то я лишь укрепляюсь в той версии, которую мне совсем не хотелось бы оглашать. – Суперинтендант нерешительно замолчал.

– Слушайте, о чем вы? – Предчувствие того, что он сейчас услышит, заставило его повысить голос.

– Понимаете ли, сэр, хоть и не без труда, но я пришел к выводу, что стоит рискнуть и поделиться с вами кое-какими соображениями. Повторяю, буду только рад, если кто-нибудь докажет мне, что они неверны. Даже мы, полицейские, не получаем такого уж удовольствия, выдвигая обвинение против… надеюсь, вы понимаете, сэр, что все, что я собираюсь сейчас сказать, имеет сугубо конфиденциальный характер.

– Да. Слушаю вас.

– Ну что ж, в таком случае на данный момент наиболее убедительной представляется версия, согласно которой убийство произошло во время обеда и совершала его миссис Вэйл, с молчаливого согласия – или без оного – своего мужа. – Суперинтендант выложил все это так, будто пытался победить собственные сомнения в истинности того, что он говорит. Во взгляде его угадывалось сочувствие, но смотрел он на Майкла прямо и твердо. Тот, не в силах сдержаться, вскочил на ноги. Его переполняли ярость, возмущение, страх и некое самого низкого свойства облегчение.

– Замолчите! Вы, должно быть, умом тронулись. – Майкл почти кричал. – Даже слушать не хочу! Это полная дикость. Надо быть совершенным безумцем, чтобы вообразить, будто… – Армстронг поднял руки.

– Пожалуйста, сэр, присядьте и выслушайте меня до конца. Наверное, я слишком резко сформулировал мысль, но, по-моему, будет только справедливо, если вы узнаете факты, которые заставили меня прийти к такому выводу.

И Армстронг упомянул про завещание, по которому Вэйлы получают значительное наследство, и заявил, что иных мотивов совершения преступления он пока не видит. Помимо того, добавил он, директору или его жене куда проще, чем кому бы то ни было, пригласить мальчика выйти на сенное поле или в иное место, где он будет убит, не вызывая у того никакого удивления. Например, можно было сказать, что сразу после занятий устраивается пикник. Помимо того, продолжал суперинтендант, надо иметь в виду, что передвижения всех остальных работников школы в указанный период находят убедительное подтверждение, правда, за одним исключением, каковым – буду откровенен – являетесь вы. Но у вас, не говоря уж обо всем остальном, явно нет мотива.

Будь Майкл способен мыслить так же ясно, как обычно, он наверняка заметил бы в импровизированных построениях Армстронга зияющие дыры. Но неожиданная перегруппировка событий, в результате которой возникла совершенно новая, в голове не укладывающаяся схема, этой способности его лишила, так что теперь он мог думать только о том, какую позицию во вновь возникшем положении следует занять ему лично. На это Армстронг и рассчитывал и, не давая Майклу возможности правильно расположить свои силы, бросил на него острый взгляд и продолжал наступление:

– Я не утверждаю, конечно, что моя версия неопровержимо верна, просто она единственная, в которую укладываются имеющиеся на данный момент факты. Трудность, с вашей точки зрения – с точки зрения человека, полагающего, естественно, что миссис Вэйл ни в чем не виновна, – заключается в том, что в указанное время она находилась на сенном поле одна. Именно поэтому я и спрашивал, не видели ли вы там кого-нибудь еще. Любое свидетельство, подтверждающее, что Вимиса там и тогда не было, естественно, уменьшает подозрения против миссис Вэйл, если не устраняет их вовсе. Но коль скоро…

Суперинтендант печально – что, безусловно, заслуживало восхищения – пожал плечами и дал понять, что беседа закончена. У Майкла бешено метались мысли в голове. Следует ли ему признаться в убийстве? Или это будет ненужным донкихотством? Нет, вот так, с ходу, ему ни за что не подогнать детали к имеющимся фактам. Сказать, что они были с Геро, – значит почти наверняка раскрыть их связь и навлечь позор на обоих, но это хотя бы избавит ее от более страшных подозрений. Да, придется рискнуть. Рука суперинтенданта уже тянулась к дверной ручке; за массивной спиной Майклу было не видно, что костяшки пальцев у него побелели и напряглись.

– Одну минуту, суперинтендант.

Армстронг медленно повернулся, на лице его было написано легкое удивление – трудно поверить, что это выражение лица человека, который, имея на руках слабые карты, удачно сблефовал.

– Да, сэр?

Майкл никак не мог унять невольную дрожь. Даже с голосом своим ему было трудно справиться.

– Вы там говорили что-то о конфиденциальности, так вот у меня к вам та же просьба. Можете ли вы обещать, что если то, что я сейчас вам скажу, окажется не имеющим отношения к делу, не пойдет дальше вас?

– Знаете ли, сэр, такие обещания давать довольно трудно. Но могу заверить, что, если нам удастся решить проблему, мы не будем оперировать никакими свидетельствами, если только они не помогают разоблачить убийцу.

– Очень хорошо. Я был там, на сенном поле, вместе с миссис Вэйл с часа до часа двадцати пяти. – Слова вылетели у него изо рта так, словно уже сами по себе жаждали выручить Геро из беды. Суперинтендант воззрился было на Майкла, но быстро взял себя в руки:

– Вы понимаете, сэр, что это весьма серьезное дело? Вы и миссис Вэйл своими ложными показаниями препятствовали действиям полицейских при исполнении ими служебных обязанностей.

– Да понимаю я, все понимаю. Но вы должны понять, что не могли мы открыть правду. Скандал…

– Ясно, сэр. Конечно, то, что вы говорите, вроде бы обеляет миссис Вэйл, но с другой стороны, как поверить вашему второму утверждению, если первоначальные представляют собой нагромождение лжи и обмана? – Суперинтендант замолчал.

– Вы должны, должны поверить мне! – вскричал Майкл. – Вы ведь сами сказали, что, если бы кто-нибудь видел, что миссис Вэйл была не одна, это сняло бы с нее подозрения. – Он овладел голосом и продолжал более спокойно: – Так вот, клянусь, что мы с миссис Вэйл были вместе и племянника ее не видели.

Да, это уж точно, вместе вы действительно были, подумал Армстронг, только кажется мне, что и племянника, к несчастью для него, тоже видели.

– А если вам нужны еще какие-то пояснения, – продолжал Майкл, – вместе мы были, потому что любим друг друга.

– Так я и подумал, – сухо заметил Армстронг и, улыбнувшись более приветливо, добавил: – Ну что ж, сэр, вы устроили нам целое представление, но сейчас я склонен думать, что вы говорите правду. Все это останется между нами, если, конечно, не возникнет какая-нибудь острая необходимость. И я прошу вас сохранить наш разговор – целиком – втайне от всех, кроме миссис Вэйл.

– Да, но как же… Стрейнджуэйс?

– Ах да, я и забыл было. Да. – Суперинтендант как-то странно понурился. – Полагаю, вам стоило бы дать мне разрешение поделиться с ним информацией, которую я нахожу особенно существенной. А уж потом, если угодно, вы сможете более подробно описать свои взаимоотношения с миссис Вэйл. А теперь еще лишь два вопроса. Что вы делали, расставшись с миссис Вэйл?

– Пошел в рощу, где и гулял, как я и говорил вам, до двух пятнадцати.

– Ясно. И второй вопрос: где вы находились между концом соревнований и вечерней перекличкой?

– В общем зале. Мы все там собрались попить чаю.

– А потом?

– Я остался там почитать и читал до семи. В тот день Тивертон дежурил по школе, и все время то входил, то выходил. Да, Гриффин пошел после чая проверить, прибрался ли Моулд на спортивных площадках. Другие оставались на месте.

– До семи? Уверены?

– Вполне.

Армстронг поблагодарил и вышел из комнаты. Майкл вернулся в класс с чувством огромного облегчения. Да, конечно, шар лопнул, но это было практически неизбежно. Наверное, можно было поскрытничать еще немного, но зато теперь Геро в безопасности, а это главное. А суперинтендант не такой уж скверный малый. Если бы Майкл слышал, что говорит самому себе Армстронг, идя перекинуться парой слов с Геро, он, возможно, изменил бы свое мнение.

– Мотив! Сам выложил! – взорвался суперинтендант, стискивая в кармане правый кулак. Что Армстронг был отличным, хотя и неразборчивым в средствах, тактиком, наверное, уже стало достаточно ясно. Но ему не хватало объемного стратегического видения, иначе он бы спросил себя, отчего удалось с такой легкостью заставить выдать мотив мужчину, совершившего убийство, только ради того, чтобы сохранить в тайне свою грешную любовь.

Избавившись от оставшихся позади подозрений, Майкл и Геро ехали в Стевертон. Это было их первое свидание после того безумного получаса, что они провели в стогу сена. Ладонь Майкла лежала на ее колене. За минувшие несколько дней они чувствовали себя словно заметно постаревшими; счастливыми, но измученными, как бывает, когда после долгого штормового плавания впереди мерцают огни берега. Стиль вождения выдавал характер Геро; сдержанная и сосредоточенная, она могла в какой-то момент потерять терпение, и тогда езда превращалась в настоящую гонку. В критический момент она, случалось, теряла на мгновение голову. Пока ей в таких случаях сопутствовало счастье дурака, и, справившись с собой, она вновь крепко сжимала руль и обретала привычное хладнокровие – до очередного срыва. Геро свернула с главной дороги на ручеек и, подпрыгивая на ухабах, въехала в ворота и остановила машину за плотной стеной кустарника. Оказавшись, таким образом, в укрытии, она взяла Майкла за руку и положила ему голову на плечо.

– Я так рада, что все это кончилось, дорогой. Честное слово, безумно рада. Но что заставило тебя изменить планы и все рассказать суперинтенданту?

– У меня выбора не осталось. Видишь ли, он решил… – даже сейчас Майклу с трудом давались слова, – он подумал, что это твоих рук дело.

– Моих? Ты уверен? А мне говорили, что подозревают тебя. О господи, какой ужас! Нынче утром Перси сказал, что полицейские нашли в стогу сена твой карандаш, и мне представилось, как тебя сажают в тюрьму, а потом набрасывают петлю на шею. – Геро задрожала всем телом и разрыдалась

– Геро, радость моя, не надо плакать. А то и я не выдержу. У меня такое чувство, что все внутри переворачивается.

Она неловко рассмеялась и вытерла рукавом слезы.

– Знаешь, оказывается, я гораздо слабее, чем думала. – И она передала ему свой разговор с суперинтендантом: мистер Эванс, сказал он, изменил свои показания, и можете ли вы подтвердить его нынешние слова. – Конечно, я подтвердила. Майкл, мне безумно стыдно признаться в этом, но, знаешь, я поначалу подумала, что тебе просто стало страшно, оттого ты все ему и рассказал. Прости меня, пожалуйста.

Майкл выразил прощение в страстных поцелуях.

– Так я и впрямь испугался, – сказал он, – у меня в голове помутилось, когда он сказал, что подозревает тебя. Я готов был на части его порвать.

– Вот здорово было бы. Мне он совершенно не нравится. Эти противные поросячьи глазки, эти скользкие манеры. Мне кажется, он на все способен – может, уже заказывает веревки для нас обоих, – со смехом добавила Геро.

– Ну, не такой уж он все же злодей. Вполне ведь мог большой шум поднять, когда выяснилось, что мы его обманываем. А так – дал мне полную возможность доказать, что его версия неверна.

– И все равно я ему ни на грош не верю. Знаешь, Майкл, – явно противореча сама себе, добавила Геро, – у меня такое ощущение, будто мне дали передышку и выпустили из тюрьмы. Трава зеленее обычного, и небо более голубое, и птицы специально для нас поют. Мне хорошо. И я думаю, мы тоже должны вести себя хорошо. Я думаю, надо обо всем рассказать Перси.

– Да нет, лучше попридержать язык, а то все выйдет наружу и наше грязное белье будут полоскать на публике. Твоя психологическая мотивация кажется мне очень сомнительной.

– Какой ты иногда злой бываешь, Майкл. – Геро вспыхнула и немного напряглась. – Ненавижу эти разговоры о психологических мотивах. Какой смысл в том, чтобы перетирать дурные причины, когда делаешь доброе дело?

– Я не сказал «дурные причины».

– Да брось ты, не валяй дурака. Ты и сам не хуже моего знаешь, что, говоря «психологические мотивы», ты всегда подразумеваешь худшее. Может быть, и у нашей любви есть психологические мотивы, но о них ты почему-то не заикаешься. Не сомневаюсь, что это еще впереди, когда ты от меня устанешь.

– Ну зачем ты так, Геро. Нельзя нам сейчас ссориться. Никак не могу прийти в себя после этого несчастного убийства. Ты и представить себе не можешь, каково нам всем было, когда мы собрались в зале. Каждый смотрел волком на соседа. Гэтсби с Рэнчем, так те вообще накинулись друг на друга, Тивертон готов был голову кому угодно оторвать. Гриффин – кажется, единственный, кто не поддался общему безумию. Но, думаю, ты права, надо все рассказать Перси.

– Ну и слава богу. Ты же понимаешь, милый, я вовсе не то имела в виду, ну, когда сказала, каким ты бываешь злым. И все же давай несколько дней выждем, пусть придет в себя.

– Что, он так тяжело это принимает?

– А ты чего ожидал? Школе конец, и все такое прочее. Об Элджерноне-то он, кажется, вовсе забыл. Хотя упрекать его в этом, конечно, не надо. Бедняга, школа для него – единственный свет в окне.

– L’ecole c’est moi[8]. Что ж, остается надеяться, что Найджел найдет убийцу где-то на стороне.

– Расскажи мне о нем. Нам, наверное, пора. По дороге и расскажешь.

– Найджел? О, это отличный парень. Мы в Оксфорде вместе учились… ради всего святого, смотри на дорогу, а не на меня, а то мы едва в канаву не угодили…

– Ты такой чудесный, что глаз не оторвать.

– Итак, говорю, в Оксфорде вместе учились. Но он выдержал только два года, спектакль, на котором донимают такое количество молодых людей, ломая им всю будущую жизнь, – это оказалось для него слишком. В Кэмбридже, поговаривали, спортсмены были еще спортивнее, а умники еще умнее, и он решил от дальнейшего обучения отказаться. На все экзаменационные вопросы ответил в форме лимериков – думаю, ответы были весьма хороши, у него вообще мозги работают что надо, – но преподавателям они не понравились, современная поэзия им не по душе, и Найджела отчислили. Он немного поездил по миру, изучал языки. Затем осел и занялся расследованием преступлений; по его словам, это единственное занятие, которое дает простор хорошим манерам и удовлетворяет научное любопытство. Он весьма успешен, зарабатывает кучу денег. Это Найджел вел дело о похищении алмазов герцогини Экской и еще несколько дел, связанных с крупным шантажом; правда, в прессе они освещались меньше.

– Да, но что он за человек?

– Что за человек? Ну, пожалуй, немного похож на какой-нибудь из самых неудачных бюстов Е.Е. Шоу. Нордический тип. Не без странностей, и, рискну предположить, выходки эти – нечто вроде защитной реакции организма. В любом случае у тебя дома все время должна быть кипяченая вода, он пьет чай в любое время суток. И не может заснуть, если кровать не застелена самым основательным образом. Если ты не предоставишь ему одеял как минимум на троих, рискуешь утром увидеть растерзанный ковер или сорванные шторы.

– Дикость какая-то.

– Да нет, он тебе понравится. Поверь, это простая душа…

Фигура мужчины, шагнувшего на платформу из двери вагона первого класса и направившегося в их сторону несколько страусиной походкой, никак не отвечала яркому описанию Найджела. Во всяком случае, так показалось Геро. Найджел Стрейнджуэйс близоруко мигнул и склонился над ее рукой со старомодной вежливостью, слегка подпорченной угловатостью его движений. Он отпустил пару ничего не значащих замечаний, банальность которых была отчасти смягчена его звучным и глубоким голосом, и все трое зашагали к машине. Геро рассчитывала расширить знакомство за обедом, но обед пришлось отложить. Муж попросил ее отвезти записку Джеймсу Уркарту. Она припарковалась рядом с «Даймлером» стряпчего, прямо у его дома. Не успела Геро протянуть руку к звонку, как дверь неожиданно распахнулась и на пороге появился маленький, с одутловатым лицом мужчина. В руках он нес чемодан.

– Послушайте, Джеймс, – попыталась остановить его Геро, но он скатился по ступенькам, столкнулся на дорожке с каким-то незаметным человечком, отшвырнул его в сторону и рухнул вместе с чемоданом на переднее сиденье «Даймлера». На ступенях послышался топот, но еще до того, как суперинтендант и сержант успели выйти из дома, Уркарт уже завел машину, вновь оттолкнул незаметного человечка, поднявшегося с земли и попытавшегося ухватиться за руль, и был уже в двадцати ярдах от дома. Армстронг бросил взгляд на Геро и Майкла, заколебался на мгновение, затем бросил несколько указаний сержанту и запрыгнул в машину Геро. Предвкушая развитие событий, Майкл сел на водительское место.

– Следуйте за этой машиной! – рявкнул суперинтендант. – Далеко он все равно не уедет, но чем быстрее мы его достанем, тем лучше.

Геро свернулась на заднем сиденье, куда ее с максимальным тщанием и твердостью подсадил Майкл. Как говорится, in median res[9], успел он при этом заметить.

Майкл бросил машину вперед, проскользнул между автобусом и продавцом сандвичей, торговавшим на углу своей снедью, и в результате ряда резких поворотов и торможений влился в поток машин на Хай-стрит. «О смерть, о смерть, – хрипловатым баритоном запел Стрейнджуэйс, – насколько ж ты горька тому, кто в мире жить привык в довольстве, радости, покое». Вызывающе мигнув габаритами, широкий корпус «Даймлера», ехавшего в пятидесяти ярдах впереди, неловко втиснулся в поворот. Майкл сбросил скорость до сорока, машина пошла юзом и на какое-то мгновение, казалось, повисла, словно ползущий вниз лифт, затем снова нажал на акселератор, свернул в переулок и выскочил к железнодорожному переезду, над которым как раз начал опускаться шлагбаум. В Майкле за рулем несущегося на большой скорости автомобиля почти невозможно было узнать респектабельного, быть может, немного неврастеничного преподавателя школы Сэдли-Холл. Словно бывалый охотник, он успел проскочить под шлагбаумом, который, как наждаком, прошелся по задним крыльям автомобиля.

– У вас что, машина прыгать умеет? – пробормотал Найджел на ухо Геро и прикрыл глаза. Суперинтендант бросил встревоженный взгляд на Майкла, но тот, не отрываясь, смотрел вперед, безмятежно улыбался и явно не думал в очередной главе своего повествования о жертвах.

Теперь они ехали по открытой местности, взбираясь на третьей скорости по длинному подъему. Деревья то приближались к ним вплотную, то отступали, бесконечной цепочкой, словно конвейер, тянулся вдоль дороги кустарник, шины скрипели, впиваясь в меняющееся покрытие, а впереди, на том же расстоянии, шел «Даймлер». Они перевалили через верхушку холма, перед ними открылся крутой спуск, и Майкл бросился вниз, как стремительно пикирующий аэроплан. Стрелка спидометра быстро поползла вверх: пятьдесят, шестьдесят, семьдесят, семьдесят пять. Армстронг высунулся наружу и почувствовал, как под напором ветра у него трепещут веки. «Даймлер» теперь казался крупнее, и можно было разглядеть подпрыгивающего на сиденье и с трудом удерживающего в руках рулевое колесо водителя. Стрейнджуэйс привлек к себе Геро, заметил, что тут интереснее, чем в кино, и запел арию из «Иосифа в Египте». Золотистые волосы Геро метались на ветру, как если бы ее голову обдувал электрический фен, глаза сверкали, и губы изгибались в экстатическом восторге. Даже суперинтендант забыл про свои тревоги и, охваченный общим возбуждением, начал, к изумлению спутников, издавать высоким тенором охотничьи выкрики.

Промелькнул красный треугольник: впереди слепой перекресток. Впереди – «Даймлер». Из-за амбара справа высунул нос крохотный «Остин»: водитель в ужасе бросил взгляд на стремительно летящий на него сверху снаряд, всплеснул руками и остановился почти посреди перекрестка. Левая рука Майкла метнулась вниз, к тормозу, другой он резко вывернул руль направо. Едва не врезавшись в хвост «Остина», он резко взял налево и с силой нажал на тормоз. Шины завизжали, справа на машину начала рушиться какая-то стена, но Майкл успел снова вывернуть руль вправо, и она будто застыла посредине, а потом осталась позади. Пронесло.

– Майкл, милый! – выдохнула Геро.

– Хорошенькое дело, – сказал Найджел.

– Отлично сработано, сэр, – проговорил суперинтендант и уставился вперед. «Даймлер» метался из стороны в сторону, как разъяренный бык. Наверное, Уркарт неосторожно посмотрел назад, дабы убедиться, что его преследователи разбились на перекрестке. При этом у него лопнула шина. Машину потащило по касательной в кювет, ее огромный корпус поднялся на передних колесах, взметнулся в воздух, как игрушка, перелетел через заросли кустов и рухнул в чистое поле, выбросив по дороге черную человеческую фигурку, чемодан и несколько подушек, разлетевшихся и попадавших по отдельности на землю, словно их выплюнул из жерла вулкан. Все замерли, ожидая услышать страшный удар тела о землю, хотя даже грохот при аварии «Даймлера» остался почти неуловим за шумом работы их собственного двигателя. Когда тело исчезло за стеной кустов, все поморщились, как от боли, и будто согнулись на ветру. Майкл выпрямился, вылез из машины и зашагал вместе с суперинтендантом в поле. «Даймлер» был похож на груду металлолома. Уркарт тоже пребывал в плачевном состоянии, но при падении удар смягчили кусты, и он остался жив. Его быстро доставили в ближайшую деревню, под надзор местного врача, пока из Стевертона не приехала машина «Скорой помощи».

Армстронг решил остаться в больнице, пока Уркарт не придет в сознание – если вообще очнется. Он немного смущенно поблагодарил Майкла за помощь и пообещал, по возможности, вернуться в школу тем же вечером и все рассказать.

– А что, он… Джеймс… это тот, кого вы ищете? – спросила Геро, когда Армстронг уже уходил.

– Да нет, мадам, убил не он. Я буду очень удивлен, если ошибся… но вот что ему – если выкарабкается из этой передряги – придется познакомиться с тюрьмой изнутри, это я обещать могу.

На том они и расстались, имея впереди часов семь покоя. После ужина, когда директор с женой, Майкл и Найджел толковали в гостиной о происходящих событиях, появился суперинтендант. Он вплотную подошел к Персивалю Вэйлу и мрачно объявил:

– Боюсь, сэр, у меня для вас очень печальные известия. Мистер Уркарт мертв. Перед смертью он сделал признание, которое, рискну заметить, лишь подтвердило мои соображения на его счет. Он слишком вольно обращался с собственностью вашего племянника. Брал время от времени крупные суммы и пускался в разного рода финансовые авантюры, как правило, неудачно. Мне кажется, он понял, что я обо всем догадался, потому что, когда я пришел к нему нынче утром, он просил передать, что встретится со мной через пять минут, и потратил эти пять минут на сборы того, что еще осталось – и можно было прихватить с собой – от средств мистера Вимиса. Я поставил у дверей своего человека в штатском, но Уркарту удалось ускользнуть от него. Что касается всего остального, мы должны выразить признательность миссис Вэйл за то, что она предоставила свою машину, и мистера Эванса за отличное вождение.

Директор, обхватив лицо дрожащими руками, погрузился глубоко в кресло, и Армстронг мог только догадываться, что скрывается за его чувствами.

– Понятно, – продолжал он, – что отсюда следует, что убийца все еще на свободе. Мистер Уркарт был бы последним, кто мог убить мальчика, ведь его смерть привела к немедленному разоблачению махинаций самого стряпчего. Насколько я понимаю, вы о них даже не подозревали, мистер Вэйл?

Директор поднял голову. Вид у него был как у человека, который видит, как рушатся последние опоры шатающегося мира.

– Полагаю, нет нужды уверять, что я обо всем этом не имел ни малейшего понятия, – глухо проговорил он.

– И все же у меня есть основания задавать этот вопрос, сэр, – и Армстронг пересказал содержание анонимной записки, заставившей стряпчего съездить в Эджворт-Вуд. – Видите ли, – продолжал он, – я никак не мог вообразить, что могло заставить мистера Уркарта откликнуться на такое сомнительное приглашение, разве что у самого него было на совести нечто такое, на что намекала записка. Теперь, когда нам известно, что совесть его действительно была нечиста, вполне можно предположить, что автор записки то ли знал об этом, то ли догадывался…

– А возможно, это был просто выстрел наугад, – перебил его Стрейнджуэйс.

– Это маловероятно. Вам известен, сэр, кто-нибудь из тех, кто мог раскрыть махинации мистера Уркарта? Иными словами, знаете ли, у кого могли быть личные отношения с вашим племянником?

– Нет.

– Очень жаль, сэр, потому что вряд ли можно сомневаться в том, что именно человек, отвечающий этим двум требованиям, написал записку, а автор ее и есть убийца.

Глава 7

Снова об этом

Весь следующий день Стрейнджуэйс провел, выражаясь его же словами, в обретении чувства места. В этом смысле у него было большое преимущество перед суперинтендантом. Его здесь не только принимали «за своего» – а именно так смотрел на Найджела общий зал школы, – он еще и обладал поразительной способностью приспосабливаться к любому кругу и любому обществу, в которых оказывался благодаря профессии. У него это получалось не потому, что Найджел был «свойским парнем», но потому, что он умел менять стиль поведения соответственно среде или выработанным навыкам социального поведения. Подлинный и очевидный интерес к человеку, с которым он в данный момент имеет дело – куда более искренняя форма лести, нежели простая имитация близости, – вот его пропуск в душу самых разных людей. Хотя на самом деле такой интерес был куда менее лестным, чем мог показаться со стороны, ибо проистекал не из сентиментального чувства, но из научного любопытства, притом что его глубоко внеличная природа скрывалась за личной живостью и хорошими манерами Стрейнджуэйса, и лишь немногие из тех, кто становился объектом общения с ним, осознавали, что на самом деле их просто рассматривают под микроскопом, принявшим человеческое обличье.

Давайте последуем за ним в его беспорядочных и на вид бесцельных блужданиях по школе. Позавтракал Найджел с учителями, и это уже было начало работы. Он медленно двигается по коридору между классными комнатами – точь-в-точь как три дня назад Майкл. Сначала – левый ряд. Директор ведет урок латыни. Густой, внушительный голос педагога старой выучки, созревший в лесу, потрескивающий и гудящий, подобно электрическим искрам, в напряженной, тугой тишине. Нет, думает Найджел, этому человеку не хватит нервов, чтобы совершить один тип убийства, и уж точно он слишком самодоволен, а ум его слишком академичен для другого. Школа – это символ и оправдание его человеческого «я». Его реакция на преступление – и на этом сходятся Геро и Майкл – чувство, будто делу его жизни нанесен огромный ущерб; это удар не только по его репутации, но и по нему самому. Это не придуманное, это подлинное чувство, я и сам это вижу. Невозможно представить себе, что такой человек, дабы завладеть имуществом, которое ему не нужно, способен совершить убийство, подрывающее престиж школы, а стало быть, сокрушающее его эго.

Найджел идет дальше. Гэтсби. Довольно заурядная фигура. Когда-то он был хорош собой, душа общества, пользовался большим успехом в небольшом, замкнутом кругу людей, думающих и чувствующих более или менее одинаково. Затем постарел, утратил внешнюю привлекательность и юношеский задор, круг распался, и он остался беззащитен. Что может помочь забыть про утраты? Выпивка, «любовные утехи», какой-нибудь наркотик. Он почти выдохся, остался лишь добродушный автомат. Почти, но, возможно, все-таки не до конца. Такие, как он, могут быть замешаны в каком-нибудь грязном «преступлении на почве страсти». Такие могут убить из страха, но не из мести. Интересно, как ему удается вести такой монашеский образ жизни? В общении с учениками он не похож на гомосексуалиста, женоненавистника или кого там еще. Надо бы присмотреться к обслуге, за завтраком разносила еду симпатичная девчушка.

Ход его мыслей прервал оглушительный шум. Найджел инстинктивно подался вправо, откуда послышались причитания: «Mon Dieu, quel huleberlu! Quel, я бы даже сказал, tohu-bohu!»[10] По партам стучали каблуки, на пол летели книги, или, что более вероятно, их кто-то швырял, уханье, стоны, пыхтение. Раздался чей-то ломкий, неуверенный голос: «Немедленно прекратите, вы, двое, а ну-ка на место. В чем дело?»

– Извините, сэр, но куда-то исчезла ящерица Помпо. Ой! Да вон же она, ползет у вас по ноге!

– Ящерица? О чем это ты, черт побери?

– Разве вы не знаете, что такое ящерица, сэр? Это пресмыкающееся с четырьмя лапками, с длинным хвостом и шишковатой кожей, водится в основном в тропиках.

– Хватит болтать, Понсонби, иначе я сообщу о твоем поведении мистеру Вэйлу. А ты, Бастин, говори, что это у тебя за грязная ящерица?

– Вовсе она не грязная, сэр, ее зовут Глостершир, потому что, видите ли, у нее очень длинный хвост, сэр.

– Да пошел ты, Помпи. Все равно мы уделаем твоих заплесневелых из Мидлсекса[11].

Вновь послышался страдальческий голос Симса. Ну прямо-таки овца, заблудившаяся в горах, подумал Найджел.

– Любой, кто заговорит без разрешения, останется после уроков. Ну а теперь, может быть, объяснишь, что это тебе взбрело в голову тащить в класс ящерицу? – Мертвая тишина. – Немедленно отвечай.

– Извините, сэр, вы не дали мне разрешения говорить.

– Молодец, все понял. Можешь говорить. – Симс издал неуверенный, едва ли не подобострастный смешок.

– Понимаете ли, сэр, ей так одиноко в моей парте – смотри-ка! Эй, ребята, глядите, она старается проползти под дверью! – Шум в классе заметно усилился, несколько учеников навалились на дверь, и тут же раздался чей-то злобный визг:

– Черт бы тебя подрал, Стивенс Второй, ты оторвал ей хвост. Ну, ты у меня сейчас огребешь!

– Ой, испугался! Понимаешь, Помпо, она сама бросилась ко мне – ну же, говорит, ну же!

Бемс, бац, бух, плюх.

Стрейнджуэйс быстро отошел в сторону, но тут открылась дверь класса, где вел урок директор, и Найджел вновь остановился, на сей раз в безопасном удалении. Мистер Вэйл шагнул в ад. Сама горгона Медуза не могла бы произвести на него более сокрушительного впечатления.

– Весь класс остается после уроков, и каждый пишет мне объяснительную. Вы трое, Стивенс Второй, Бастин и Понсонби – ко мне в кабинет в двенадцать сорок пять, вас ждет порка. А вас, мистер Симс, попрошу на два слова.

Стрейнджуэйс двинулся в сторону общего зала. Мимо стремительно прошагал директор в сопровождении Симса, бледного, как убитый Гектор, волочащийся за колесницей. Стрейнджуэйс бесцеремонно сунул голову в дверь кабинета и стал свидетелем такой головомойки, от которой у него в ушах зазвенело. Бедняга, подумал он, ему в жизни не выпало ни единого шанса. А вот на Вэйла это очень похоже. Сарказм, чуть ли не презрение, говорить с учителем, как с учениками. Конечно, Вэйл разъярен, недисциплинированность роняет авторитет школы, а следовательно, оскорбляет его лично. Но честное слово, если бы кто-нибудь осмелился так говорить со мной, я бы свернул ему шею. Но Симс слишком слабохарактерен для этого; психология раба. Настоящий комплекс неполноценности. Достаточно посмотреть, как ведут себя с ним школьники. Существует ли такой предел, за которым рабы восстают? И червь бунтует? Надо узнать, был ли Вимис среди его мучителей.

Покрасневший, весь дрожа, Симс вернулся к себе в класс, а Стрейнджуэйс продолжил обход. У двери в класс Гриффина он непроизвольно улыбнулся. Не сразу, но Найджел с его вопиющими провалами в знании прошлого и совершенно карикатурными представлениями о знаменитых людях сообразил, что идет урок истории. Гриффина Найджел оставил, как Генрих Восьмой оставлял своих жен, снося у них головы налево и направо. За честь оказаться на плахе шла ожесточенная борьба. Нет, если корни убийства тянутся сюда, подумал Найджел, я съем свою шляпу и вступлю в общество нудистов. Он двинулся дальше по коридору. Класс Тивертона. Здесь царит порядок, но достигнут он ценой непрестанных нервных затрат. Школьники отвечают на вопросы в более или менее приличных тонах, но чувствуется, если учитель хоть на миг ослабит психологический нажим, все изменится. Взаимной симпатии между ним и учениками нет; их даже страх не связывает, как связывает он директора и его подопечных. Сомневаюсь, что Тивертон выбрал свою профессию; у него есть энергия, но он не знает, как применить ее здесь. Будь у него побольше мозгов, мог бы стать неплохим естествоиспытателем или квалифицированным искусствоведом, будь у него деньги. Убийство? Сомнительно. Слишком много в нем от старой девы и слишком любит жизненные блага. Да и с волей негусто. Впрочем, вовсе со счетов его сбрасывать нельзя.

Стрейнджуэйс проследовал дальше и вдруг круто остановился у класса Рэнча. Так, а тут что? У него, можно сказать, имеется чуть ли не гениальная склонность к преподаванию, и за завтраком он мне показался этаким заплесневелым учителем начальной школы, каких много. Судя по тишине, в классе царило сосредоточенное внимание. Говорил Рэнч уверенно и четко, а легкий акцент, свойственным жителям центральной Англии, придавал его речи какую-то особенную определенность. Терпелив, доходчив, хорошо знает свое дело, сказал себе Найджел. С мозгами у него явно все в порядке. Их явно достаточно для того, чтобы разработать тонкий план убийства и преисполниться неукротимым желанием молодого человека – выходца из среднего класса чего-то достичь в жизни. Могу представить себе, что он ни перед чем не остановится, если кто-то или что-то станет на его пути. Но Вимис-то тут при чем? Допустим, появилась какая-то угроза его карьере; допустим, Вимису стало об этом известно. Стоп! Пока мы только накапливаем впечатления; с версиями надо подождать, пока не появятся факты.

Прозвенел звонок – уроки закончились. Проемы дверей захлебнулись потоком учеников. Появился Эванс, потащил приятеля к своей классной комнате.

– Ты должен присоединиться к нам и сыграть роль Гамлета, иначе ничего у нас не получится. Ребята прослышали, что в школе появился еще один сыщик, так что, возможно, тебе придется прочитать лекцию по криминалистике.

Не прошло и нескольких минут, как Найджел, раздетый до рубашки с короткими рукавами, с картонным мечом в руках, оказался напротив Лаэрта в исполнении Анструтера. Найджел не был актером, однако же, при отсутствии драматического дара, он не мог пожаловаться на отсутствие уверенности в себе, и его решительная манера исполнения вскоре заразила остальных участников действия. Быть может, в нем сильнее хлестали чувства такого молодца, что старается перещеголять Термаганта, или было больше тех, кто старается переиродить Ирода[12], чем того хотелось бы принцу Датскому, но елизаветинский дух артистов компенсировал если не все, то многое. Лаэрт был свиреп, Гамлет предельно ироничен. Низкорослый паренек с кроличьим лицом, исполняющий роль Клавдия – камзол заменяла пурпурная скатерть, а корону жабо цвета яблочного пирога, – начал монолог:

– Вино на стол поставьте. – Двое слуг внесли бутылки с лимонадом, в то время как придворные отпускали скабрезные замечания, в которых угадывался намек на слабости Гэтсби:

…Если Гамлет

Наносит первый иль второй удар

Или дает ответ при третьей схватке,

Из всех бойниц велеть открыть огонь.

За Гамлета король поднимает кубок,

В нем утопив жемчужину…[13]

Договорить королю не дали. Послышались вопли, вся компания зашлась в безудержном хохоте. Поняв, что эти конвульсии восторга могут продолжаться до самого конца представления, Майкл предложил ученикам задавать мистеру Стрейнджуэйсу вопросы. Класс ухватился за такую возможность и не один десяток минут донимал его этими самыми вопросами, в которых причудливо – и характерно для тринадцатилетних подростков – сочетались наивность и искушенность. В какой-то момент Анструтер спросил Найджела, а как бы он на месте Гамлета решил загадку смерти своего отца. Это открыло шлюзы, и Найджел все говорил и говорил, обращаясь к завороженно внимающей ему аудитории. Когда стрелки часов переползли через десять тридцать, он заметил, что у одного из учеников родилась идея и ему не терпится поделится ею. Он прервал свою речь.

– Тебя что-то особенное интересует?

– Извините, что перебиваю, сэр, – это был Стивенс, первый заводила класса, – но вам не кажется, что мы могли бы уличить преступника, разыграв сцену убийства, как артисты в «Гамлете» перед королем?

– Да, это хорошая идея. – Стрейнджуэйс отнесся к предложению с полной серьезностью. – Буду иметь в виду. Между прочим, – продолжал он, решив ковать железо, пока оно горячо, – если у кого-нибудь из вас есть и другие мысли по этому поводу, после обеда вы найдете меня в комнате мистера Эванса. Помните, все, что вам известно касательно Вимиса, любая мелочь, показавшаяся вам необычной, сколь бы незначительна на вид она ни была, может оказаться очень важной для расследования.

Прозвенел звонок, и Найджел вышел из класса, оставив позади себя дюжины верных поклонников, союзников, а возможно, и чрезмерно ретивых помощников.

Майкл с приятелем проследовали в общий зал, где их дружелюбно приветствовали собравшиеся там учителя. Тивертон протянул Найджелу портсигар и испытующе посмотрел на него.

– Что-нибудь не так? – Стрейнджуэйс взял сигарету и щелкнул зажигалкой. – Это ведь не опиум, я правильно понимаю? Или у меня чернильное пятно на кончике носа?

– Вот и конец еще одной иллюзии, – улыбнулся Тивертон. – Мне еще не попадались детективы, в которых герой, этот великий человек, не «извлек со всем тщанием сигарету», и всегда удивлялся, откуда бы такая разборчивость, если портсигар набит одними и теми же сигаретами марки «Плейерс».

– Просто болтовня, – заметил Рэнч, – трехсот страниц многовато для распутывания одного-единственного преступления, вот автор и заполняет пустоты то ли придирчивым выбором напитков, то ли курением, то ли совершением еще нескольких убийств.

– Будем надеяться, – оторвался от чтения «Дейли миррор» Симс, – что наш местный преступник не последует по третьему пути.

– О боже мой! – раздраженно повысил голос Рэнч. – Неужели так уж обязательно говорить на эту тему? Нам что же теперь, всем становиться маньяками, только потому что мы все подозреваем, что один из нас действительно маньяк?

Наступило напряженное молчание. Случилось, так сказать, первое явление правды, и, как обычно бывает в таких случаях, встретило оно соответствующий прием. Найджел скосил глаза на кончик носа и вроде бы погрузился в собственные мысли – на самом же деле тщательно вслушивался в звучание голосов. Гриффин отодвинул стул:

– Со стороны Исландии надвигается полоса низкого давления. Завтра пройдут ливни.

– Слушай, Рэнч, что это такое ты говоришь! – воскликнул Симс. – Ты что, действительно думаешь, что убийца – маньяк? Не очень-то вдохновляющее предположение.

– Ты-то, Симс, можешь не беспокоиться, никто тебя не тронет, – с едва скрываемым пренебрежением бросил Рэнч. Симс вновь погрузился в чтение газеты. Гэтсби, все это время тщетно пытавшийся вклиниться в разговор, откашлялся, оглядел, как гостеприимный хозяин, присутствующих, подчеркнуто проигнорировав Рэнча, и сказал:

– Ну и тему мы выбрали для разговора. Противно. Давайте сменим пластинку. Что скажете, Стрейнджуэйс, какой-нибудь прогресс наметился?

– Это не называется сменить пластинку, – воинственно сказал Рэнч.

Не обратив на него ни малейшего внимания, Гэтсби выжидательно посмотрел на Найджела с неестественным, как у подвергшегося гальванизации трупа, оскалом лица.

– Слишком мало времени прошло, мистер Гэтсби, – ответил Найджел. – К тому же я настолько увлекся жизнью подготовительной школы, что почти забыл, зачем приехал.

– И как вам наша жизнь? – с некоторой настороженностью осведомился Рэнч.

– Ну что сказать? Мне кажется, вашим мальчикам сильно повезло, что учатся они сейчас, а не тридцать лет назад. Отличный у вас общий зал. Смутно вспоминаю свою частную школу: окон нет, вместо них покрытая пылью застекленная крыша, рапира без наконечника в руках у одного и сломанная клюшка для гольфа в руках другого, на столе книга по латинской грамматике без переплета, бутылка прокисшего портвейна, подставка для зубных щеток. Отличная картина в экспрессионистском духе, образ школы начала ХХ века.

Послышался общий смех, который несколько необычным образом нарушил Гэтсби.

– В ваших воспоминаниях есть нечто, – глубокомысленно заметил он. – Да, говоря об образовании и о школе, я что-то никак не могу найти свою французскую книгу. – Он встал и начал проглядывать шкафчики, тянущиеся вдоль противоположной стены. – К тебе она случайно не могла попасть, Тивертон?

– Не могла, – отрубил Тивертон и круто повернулся на стуле. – И будь добр, не суй свой нос в мой шкафчик. Тебе прекрасно известно, что у нас в школе действует неписаный закон, запрещающий трогать в общем зале чужие вещи.

Симс встревоженно поднял голову, а Найджел снова скосил глаза к кончику носа.

– Ладно, ладно, – сердито проворчал Гэтсби. – Это я так, машинально. А ты, между прочим, «Любовника леди Чаттерлей» сюда не засунул?

Очередной взрыв возмущения со стороны Тивертона был остановлен появлением директора.

– А, вот вы где, Стрейнджуэйс? Знакомитесь… э-э… с гением мести? Вам что-нибудь нужно, мы можем быть чем-нибудь вам полезны?

– Да, я бы с удовольствием выпил чашку чаю.

– Чаю? Ах да, конечно, чаю. Я скажу, чтобы вам налили чашку чаю в столовой.

Найджел с видом – для себя – едва ли не робким поинтересовался, нельзя ли принести не чашку, а целый чайник; на что директор ответил согласием, хотя и с несчастным видом человека, которого приглашают принять участие в игре с неизвестными ему правилами. Найджел как раз наливал себе третью чашку, когда объявился Армстронг. Уже по самым первым его замечаниям Найджелу стало ясно, что суперинтендант готовится к словесной дуэли, и он решил взять инициативу на себя.

– Как вам известно, – начал он, – я приехал сюда с вполне неофициальной миссией расследовать данное дело в интересах школы. Хотелось бы с самого начала заверить, что вам я ставить палки в колеса никоим образом не собираюсь. Напротив, я надеюсь быть полезным в решении проблемы, что поможет восстановить репутацию школы или, по крайней мере, воспрепятствует нанесению ей дальнейшего ущерба. И даже если я буду вынужден заключить, что преступник все же связан со школой, я сделаю все от меня зависящее, чтобы содействовать вам в доказательстве его вины.

– Что ж, сэр, все это следует только приветствовать.

– Чашку чаю? Нет? В таком случае сигарету? Теперь о моих дальнейших действиях. Я знаю, что вам, профессионалам, до смерти надоели всякого рода упражнения любителей. Поэтому предлагаю собрать воедино имеющиеся факты, и пусть каждый держит свои версии при себе до тех пор, пока не создастся более или менее полная картина дела.

Секунду-другую Армстронг сосредоточенно изучал носки своих ботинок. Он испытал смутное неудовольствие от того, что Стрейнджуэйс с самого начала захватил инициативу, как не в восторге был и от предложения собрать все факты в одну корзину, ибо пока только он их и добывал. С другой стороны, любитель находился в куда более выгодном положении, если иметь в виду дальнейшие находки. Так что в целом игра явно стоила свеч – лучше всего будет заключить сделку. Исходя из этого, суперинтендант представил Стрейнджуэйсу детальный и исчерпывающий отчет по состоянию дел на данный момент.

– Итак, сэр, вы сами видите, – заключил он, – что, хоть и решили мы держать до времени свои версии при себе, все факты указывают пока в одном направлении.

– Миссис Вэйл и Эванс?

– Да, – кивнул Армстронг, несколько удивленный такой реакцией, – именно так, хотя я и не ожидал, что вы так легко со мной согласитесь.

– Ну почему же? Эванс – один из моих ближайших друзей, но из этого не следует, что я готов закрыть глаза на улики, свидетельствующие против него. Позвольте суммировать все вами сказанное. Убийство было совершено либо кем-то связанным со школой, либо не имеющим к ней никакого отношения. Местоположение всех известных полиции местных бродяг и воришек более или менее установлено, да к тому же не найдено никаких признаков ограбления жертвы. Это, а также полное отсутствие каких-либо возможных мотивов практически исключают второе предположение, хотя вовсе игнорировать разговор Рэнча с каким-то неизвестным мужчиной перед началом соревнований нельзя. Теперь первый вариант. Временные рамки установлены – от часа до двух тридцати. Между часом сорока пятью и двумя тридцатью стога сена находились в поле зрения Гриффина и служащего стадиона. Между часом тридцатью и часом сорока пятью на улице не было никого, но заранее рассчитывать на это убийца не мог, и для него было бы чрезвычайно рискованно нападать на мальчика в поле или тащить сюда тело в то время, когда из школы может в любой момент кто-то выйти. Остается промежуток между часом и часом тридцатью, когда Эванс и миссис Вэйл, по их собственному признанию, находились именно там, где впоследствии было обнаружено тело мальчика, в то время как передвижения всех остальных нам могут быть подтверждены.

– Иными словами, сэр, обвинение против этих двоих представляется единственно возможным решением загадки. Но…

– Но у вас нет никаких фактов в его поддержку, кроме тесемки, которая могла оторваться от любого из миллионов воздушных шаров, и серебряного карандаша, более напоминающего даже не карандаш, а сломанный тростник.

– Поразительно, мистер Стрейнджуэйс. Мне никогда еще не приходилось сталкиваться с делом, в котором было бы так мало вещественных доказательств. Я до боли в глазах прочесал все поле, как и другие спортивные площадки. Довел до изнеможения своими вопросами обслуживающий персонал. Обыскал комнаты учителей, хотя им говорить это не обязательно. И ничего, ну буквально ни крошки не нашел. Но мотив остается, и у мистера Эванса и миссис Вэйл он наиболее очевиден.

– К слову, суперинтендант, удивительно, с какой легкостью вам удалось добиться признания этого мотива.

Армстронгу явно сделалось неловко, но пропустить мимо ушей слова Стрейнджуэйса он не мог и вынужден был рассказать, к каким уловкам прибег в ходе последнего разговора с Майклом. Найджел задумчиво слушал, изучая кончик своего носа, потом вздохнул:

– Ну что ж, нельзя сказать, что вы в лайковых перчатках воюете. Только не подумайте, будто я упрекаю вас в чем-то. Конечно, вам, ребята, трудно было бы ловить преступников, держась правил, которые они нарушают. Но есть два момента, за которые ухватится адвокат ответчика…

Армстронг, который в начале встречи с этим любителям оказался вроде как в положении защищающейся стороны, теперь вполне обрел уверенность в себе и попросил объясниться.

– Первое. Вряд ли убийца с самого начала признался бы, что находился на месте совершения преступления. Скорее он бы попытался придумать себе алиби либо перенес тело в другое место.

– Это может быть смелая попытка блефа – отвести подозрения, сразу же поставив себя в наиболее уязвимое положение.

– Согласен, не исключено, и все же… ладно, оставим это. Второй момент состоит в следующем. Если допустить, что убийство было совершено по указанным вами мотивам, то все же непонятно, почему преступник с такой легкостью в них признался. Ключевые позиции без борьбы не оставляют, а, судя по вашему рассказу, Эванс не очень-то старался их отстоять.

– Ясно, сэр. Должен признать, раньше мне это в голову не приходило. Конечно, он мог просто не справиться с нервами, хотя после вчерашнего дельца мое мнение о мистере Эвансе улучшилось. Значительно выросло. Что ж, будем работать дальше. Вижу, в моих советах вы особенно не нуждаетесь, и все же позвольте кое-что предложить. Видите ли, мне никак не удается что-нибудь выудить из школьников…

– Чертовы снобы, во всяком случае, пари держу, большинство из них, – перебил его Найджел.

– Вот именно, сэр, – с благодарностью кивнул Армстронг, – а мне кажется, только они могут дать ключ к тому…

– …Что понуждало Вимиса столь успешно держать втайне, пока убийце не представилась возможность заставить его замолчать навсегда.

– Право, сэр, вы либо умеете читать чужие мысли… либо вам, а не мне следовало бы вести то дело, – с неподдельным восхищением сказал суперинтендант и, в очередной раз отказавшись от чая – к немалому облегчению Найджела, ибо заварки почти не осталось, а ему хотелось выпить шестую чашку, – вышел из комнаты.

До обеда Стрейнджуэйс ходил по спортивным площадкам школы. Пытался, без особого, впрочем, успеха, представить себе, как они выглядели в День спорта, – беговые дорожки, флаги, зрители, стога сена. Сунул нос в кладовку Маулди и прикинул, как там могло обстоять дело с мешками. Кто-то их передвигал. Кто? Убийца? Но в таком случае зачем ему вообще понадобилось переносить тело на сенное поле? Почему, почему, да потому, дурачина несчастный, что ему надо было выиграть время. Он знал, что в кладовку, скорее всего, заглянут до начала соревнований, а на поле почти наверняка нет. Он знал. Ты уже исходишь из того, что убийца знаком с внутренним распорядком школы. Но, даже если согласиться с этим, главный вопрос остается без ответа. Когда все это было проделано? Ты веришь, что Майкл и его молодая возлюбленная невиновны; хорошо, в таком случае остается время между тринадцатью тридцатью и четырнадцатью тридцатью. Первые пятнадцать минут исключаются, если только убийство не было совершено, пока Гриффин и Маулди оставались на Большой площадке. Это было сочтено невозможным. Но так ли это? По словам Армстронга, стены, окружающие сенное поле, достаточно высоки, чтобы за ними можно было скрыться, и выходит, убийца был вполне способен сделать свое дело, оставаясь невидимым. Но все равно надо учитывать то обстоятельство, что либо преступник, либо жертва, либо они оба, направляясь из школы к сенному полю, оставались в поле зрения. Разумеется, Гриффин и Маулди могли в тот или другой момент отвернуться, но вряд ли убийца готов был на это рассчитывать – в конце концов, он же не от одного борта к другому бросается во время качки. Убийца, способный так хорошо замести следы, – явно не из тех, кто в самый критический момент полагается на удачу.

Думай. В самом ли деле два тридцать – точное время? По медицинским показаниям смерть наступила не позднее четырех. А может, убийство было все же совершено не во время состязаний? Право, если разумным кажется предположить, что преступник не стал бы рисковать, полагая, что его могут увидеть двое, то уж тем более дико думать, будто он рискнул быть увиденным двумястами, или сколько их там было, зрителями. Допустим, убийство произошло вовсе не у стога сена, а тело перенесли туда позднее. Скажем, во время всеобщего чаепития. Тогда следует признать, что преступник – человек не из школы, потому что местонахождение и учеников, и учителей после чая и до отхода ко сну известно. Все это прекрасно, но зачем, во имя всех святых, кому-то понадобилось тащить тело на территорию школы и прятать его в стогу сена? Бред какой-то. Стог сена. Зачем он вообще понадобился? Вот где надо копать. Если удастся понять, ради чего было совершено убийство или хотя бы почему тело было спрятано именно здесь, в таком необычном месте, в таком людном месте, в таком невероятном месте, ключ к загадке будет найден.

Найджел неторопливо пошел назад к школе, нарочно отодвигая этот критически важный вопрос в сторону и ставя на его место другие, не столь важные, в надежде на то, что вскоре он сам угнездится где-то в глубинах сознания и в свой час прорастет ответом. К тому же в непродолжительном времени его внимание оказалось привлечено к иным актуальным делам. Найджел был после обеда в комнате Майкла, когда в дверь раздался настойчивый стук, и в комнате оказалось чье-то тело, скорость появления которого в подготовительных школах обычно свидетельствует о том, что ему придала ускорение чья-то посторонняя сила, источнику которой не хотелось быть первым. Тело покрыло расстояние в несколько футов и при ближайшем рассмотрении оказалось Анструтером. За ним следовал Стивенс, всячески старавшийся сделать вид, что не имеет никакого отношения к бесцеремонному вторжению однокашника.

– Извините, сэр, – хором произнесли оба, и оба же остановились, дружно залившись краской.

– Говори ты, Стивенс, – предложил Анструтер.

– Извините, сэр, можем мы сказать несколько слов мистеру Стрейнджуэйсу?

– Пожалуйста, – дружелюбно улыбнулся Майкл старосте, отмечая про себя, насколько не сходится его природная скромность со сдержанной и тоже естественной надменностью, которая исходит от его тщедушной фигуры.

– Мы сочли своим долгом, сэр, – обратился подросток к Стрейнджуэйсу, – сообщить, что утром в день убийства Вимиса за столом старосты зашел о нем разговор.

Найджелу стоило некоторого труда сдержать улыбку при столь торжественном зачине, и Стивенс продолжал:

– Видите ли, сэр, в последнее время он превратился в чистое наказание, мерзкий клещ, право, и нам показалось, что пора его укоротить.

Майкл беспокойно поежился. Не дай бог, выяснится, что все это была слишком далеко зашедшая шутка. И что затеял ее именно Стивенс.

– Конечно, сами мы ничего не могли предпринять. Перси – мистер Вэйл – вряд ли стал бы на нашу сторону, если бы мы пожаловались на школьника, подначивающего учителя. Так что мы решили попросить разобраться с ним моего брата и его шайку.

– Ну и как, попросили?

– Я потолковал с братом во время перемены, и он пообещал, что вместе с парой-тройкой ребят отделает его после соревнований. Они называют себя «Черным Пятном», это нечто вроде тайного общества. Ребяческая затея, конечно, но им вроде нравится. – Стивенс говорил с некоторой долей снисходительности, как взрослый со взрослым, но в то же время в голосе его угадывалась чисто детская тревога. В этот момент Стрейнджуэйс мог запросто проиграть сражение. Встань он в строгую позу ментора или, того хуже, попытайся высмеять всю эту историю, как чувствительный Стивенс навсегда залез бы в свою скорлупу и нить событий, которая в конечном счете привела к раскрытию преступления, даже не начала бы разматываться. Но Стрейнджуэйс не был ни моралистом, ни слепцом.

– Ясно, – сказал он, – действительно вы с братом могли бы попасть в неловкое положение, и, я думаю, ты совершенно прав, рассказав мне все. И конечно, тебе совершенно не о чем беспокоиться. Мне и в голову не приходит считать тебя или брата убийцами. Но если у тебя есть еще что сообщить, был бы чрезвычайно признателен, и, можешь быть уверен, дальше меня это не пойдет, если только я не сочту совершенно необходимым поставить в известность полицию.

– Очень любезно с вашей стороны, сэр. – Стивенс расплылся в благодарной улыбке. – Конечно, мой брат ни в чем не виноват. Но лучше бы он сам к вам пришел. Не то чтобы он испугался, но… как бы это сказать… решил, что вы сделаны из того же теста, что и этот полисмен Джонни.

– Я с большим удовольствием поговорил бы с твоим братом; как насчет второй половины дня?

– Сегодня его оставили после уроков, но он мог бы зайти к вам перед чаем, скажем, в половине пятого, если вам это удобно.

– А может, со мной выпьет чаю? Это возможно организовать?

– Уверен, будет только рад, сэр. Только вот не знаю, позволит ли мистер Вэйл, – с сомнением в голосе добавил Стивенс.

– Это я возьму на себя, – с непритворной мрачностью проговорил Стрейнджуэйс, и Стивенс с Анструтером вышли из комнаты, с робким восхищением поглядывая на Найджела. Они не подозревали, что вложили ему сейчас в ладонь один конец длинной и запутанной нити.

Глава 8

Посвящение в детективы

Стрейнджуэйс ожидал чаепития с некоторым любопытством. Он сходил в деревню, купил более или менее съедобное печенье и изрядное количество шоколада, а по возвращении отправился на поле для крикета, пребывая в том приятном состоянии эстетического подъема, смешанного с сосредоточенностью профессионала, которое любитель крикета разделяет только с любителем музыки и рыбаком. Посреди Большой площадки катали шары лучшие одиннадцать и противостоящая им вторая команда, усиленная Гриффином и Тивертоном. Во второй раз с момента появления в школе Найджел понял, что такое мастерство: Рэнч продемонстрировал его на уроке, Тивертон – на площадке. Этот человек был прирожденным крикетистом. Наблюдая за тем, как он со свойственной ему небрежностью расправляется с иными отнюдь не бездарными игроками, Найджел почувствовал, что готов, вне всяких доводов разума, исключить Тивертона из круга подозреваемых. Просто человек, владеющий клюшкой так, как он, не способен совершить столь гнусное и трусливое убийство. Кажется, прошло совсем немного времени, на протяжении которого Найджел, словно выпав из времени, оставался наедине с голубым небом, зеленой травой и красивой игрой, как он взглянул на часы и убедился, что до начала чаепития осталось всего десять минут.

Он поспешил, поставил кипятиться воду, выложил на стол еду и принялся ждать гостя. На самом деле их оказалось двое. Стивенс Второй сунул голову в дверь, в упор посмотрел на Стрейнджуэйса и спросил:

– Можно мне еще кое-кого позвать?

– Конечно, приводи, если хочешь.

– Спасибо, сэр, он уже здесь, за дверью.

Стивенс сделал шаг назад, и в коридоре послышался возбужденный диалог.

– Пошли, он говорит, можно.

– Да, но что скажет Перси?

– Да наплюй ты на Перси! Он будет делать то, что велит ему детектив, куда денется.

– А какой он из себя?

– Нормальный. Да пошли же! На столе там молочный шоколад.

– Ладно, нечего тянуть меня за уши.

Стивенс Второй переступил через порог, волоча за собой круглолицего краснощекого подростка, которого он представил следующим образом:

– Это Понсонби. Мой заместитель. Не споткнись о стол, олух ты эдакий.

Под воздействием печенья и шоколада Понсонби быстро стал самим собой. Диктатор же открыл огонь из всех орудий. Он оценил достоинства разных типов прохладительных напитков, полностью описал свою эскадрилью игрушечных самолетов и, обретая все большую непринужденность, пересказал несколько малоприличных историй из жизни преподавателей школы. Когда на тарелках ничего не осталось, он подвел итог:

– Классная закуска, сэр. Намного лучше, чем этот помоечный жир на картонных тарелках.

– Жир на картонных тарелках?

– Он имеет в виду бутерброды с маслом. Нам их дают к чаю по воскресеньям, – пояснил Понсонби.

– С маслом! – мрачно фыркнул Стивенс. – Окстись! Любой дурак скажет, что это маргарин, если не что похуже.

Найджел на корню пресек то, что грозило превратиться в лекцию о вкусной и здоровой пище:

– Ладно, давайте лучше о деле. Вы собирались рассказать мне что-то о Вимисе.

Стивенс сдвинул брови. Сейчас он очень походил на своего старшего брата, только выглядел более решительным и готовым к действию, – необработанный алмаз, потенциальный лидер.

– Не так-то это просто, – сказал он. – Видите ли, речь идет вовсе не о Вимисе. И если я заговорю, то выдам тайну «Черного Пятна».

– Наказание: изгнание или опала, – торжественно провозгласил его заместитель.

– Вот мы и подумали… может… если вы сами станете членом нашего общества…

– Это было бы для меня большой честью, – едва не подхватил Стрейнджуэйс, но вовремя остановился, сообразив, что Стивенс не из тех, кто с готовностью принимает вежливость взрослых.

– Да, я понимаю, что ты имеешь в виду.

– Беда в том, что, перед тем как быть принятым в наши ряды, надо сдать экзамен, – неуверенно продолжал Стивенс.

– Экзамен?

– Ну да. Нечто вроде испытания. Чтобы доказать свое мужество и все такое прочее.

– А разве я не могу пройти такое испытание?

– Понимаете ли, сэр, мы проделываем довольно забавные штуки. Они хороши для ребят нашего возраста, но не думаю, что понравятся взрослым, – признался реалист Стивенс.

– А может, сделаем его почетным членом? – предложил Понсонби.

– Заткнись, Понго, а то я сам об этом сразу не подумал. Так что не высовывайся.

– Да нет, если не возражаете, мне хотелось бы войти в общество по всем правилам, – возразил Стрейнджуэйс, делая таким образом, как выяснится впоследствии, шаг, который приведет его к раскрытию преступления.

– Класс! Круто! Вы уверены, что не передумаете, сэр? Тогда испытание можно было бы пройти уже завтра. За ночь мы все подготовим.

– Это будет такое же испытание, как у всех?

– Видите ли, сэр, мы для каждого кандидата придумываем что-то новое. Так интереснее. Но, в общем, да, у всех примерно одно и то же. Утром вы получите инструкции и, когда закончите, отчитаетесь передо мной, то есть… – мальчик смущенно запнулся. У любого диктатора есть предел диктатуры.

Стрейнджуэйс сделал вид, что ничего не заметил, и стороны договорились о месте и времени следующей встречи. С этого момента и до того, когда пришел час прощаться, Стивенс отбросил все свое формальное достоинство, и оба, он и Понсонби, вышли из комнаты, взбадривая себя громкими выкриками: «Огромное спасибо, сэр!», «Мы вам ужасно благодарны, сэр!», что заставило Найджела почувствовать, будто он даровал им половину царств всего мира. Члены общества едва закрыли за собой дверь, как Стивенс снова сунул в нее нос и прошептал: «Сэр, вы ведь никому не скажете про испытание, правда? Это должно остаться в секрете».

Найджел заверил его, что так и будет, хотя нельзя сказать, что сам был в этом вполне уверен. Подросток сказал, что речь идет вовсе не о Вимисе. Это само по себе плохо, а тут еще приходится тратить драгоценное время на дурацкий, скорее всего, ритуал инициации. И тем не менее интуиция, которая не раз выручала его раньше, подсказывала, что становится теплее.

Если ложился он в ту ночь с ощущением неясной тревоги, то бумага, которую вложили ему в ладонь, когда он на следующее утро шел к общему залу, и вовсе привела его в панику. Нет, это уж слишком, подумал он, читая и перечитывая полученные инструкции. Право, вечером я вполне могу оказаться в тюрьме. Это был смятый клочок бумаги, вырванный из школьной тетрадки, с массой отпечатков пальцев, что делало его подлинной находкой для специалистов по дактилоскопии. Наверху была круглая чернильная клякса, что, несомненно, и означало «черное пятно»; под ним тщательно, крупными буквами, было выведено:

ЕСЛИ ТЫ ЖЕЛАЕШЬ СТАТЬ ЧЛЕНОМ НАШЕГО ДРЕВНЕГО ПОЧЕТНОГО ОБЩЕСТВА «ЧЕРНОЕ ПЯТНО», ТЕБЕ СЛЕДУЕТ СЕГОДНЯ ДО ДВУХ ЧАСОВ ПОПОЛУДНИ СДЕЛАТЬ СЛЕДУЮЩЕЕ:

1. Пририсовать мелом усы нимфе на фонтане в Сэдли.

2. Попросить Хиггинса, жителя вышеупомянутой деревни, показать тебе свои знаменитые весы и представить их описание.

3. Убрать силки для кроликов из птичника лорда Эджворта и удерживать их вплоть до востребования со стороны общества. N.B. Деяния следует совершать строго в указанном выше порядке.

P.S. Если ты уклонишься или не сможешь выполнить хоть одно из указанных выше заданий, вход в общество для тебя закрыт.

P.P.S. Сожги эту бумагу. И если ты раскроешь ее содержание или хотя бы какую-либо его часть, либо вообще что-то, относящееся к деятельности «Черного Пятна» хоть единой живой душе, ты будешь помечен «Черным Пятном», и снисхождения не жди.

R.I.P.[14]

(Подписи) – кавалеры Общества

От этой околесицы, свидетельствующей как о широкой начитанности, так и о находчивости автора, у Найджела капли пота на лбу выступили. Если и впрямь попытаться «осуществить и содеять» указанные подвиги, то, подумал он, тюремная камера или палата ближайшей психушки тебе обеспечена. Но склонность к авантюре, которая всегда влекла его в самые странные места, и на этот раз сама приняла за него решение. Он поднес спичку к зловещему документу и пошел на поиски велосипеда, хоть каких-нибудь сведений о «птичнике» лорда Эджворта и куска мела. На велосипеде – самом старом из тех, какой можно было одолжить, – Найджел остановился, потому что на случай бегства надо было иметь хоть какое-то средство передвижения, а автомобиль уж слишком бросается в глаза. Владения лорда Эджворта, как удалось выяснить Найджелу, находились в паре миль от школы, с противоположной стороны деревни; от леса, в котором нес свою бесплодную вахту Уркарт, их отделял забор. Представляли они собой, как ему тоже растолковали, лакомое местечко для местных браконьеров, да и юные джентльмены – питомцы мистера Вэйла, тоже, возможно, туда заглядывали. Правда, их ревностно охраняли сторожа. В общем, подумал Найджел, действительно, вполне можно сказать: R.I.P.

Отправился он в путь вскоре после десяти. Теплая утренняя дымка, готовая вот-вот уступить место палящему солнцу, указывала на то, что испытание окажется трудным не только душевно, но и физически. Велосипед тоже поскрипывал, как старый ревматик, Найджел не мог отделаться от впечатления полного контраста между его плебейской рамой и собственным, пусть довольно поношенным, но все же изысканным костюмом. Как только вдали показалась деревня, Найджел непроизвольно замедлил ход. Розыгрыши и разного рода чудачества хороши в свое время, но безумие в здравом рассудке – это совсем иное дело. Тревога перешла в настоящую панику, когда Найджел добрался до зеленого сквера посреди деревни. «Нимфа» оказалась внушительных размеров дамой неопределенного возраста, чьи прелести скрывались до некоторой степени за краской, именуемой ярь-медянкой; в непринужденной позе она возвышалась посреди довольно просторного и малопривлекательного на вид водоема. Мало того, на парапете, окружающем водоем, расположилась стайка местных парней. Найджел едва удерживал себя от того, чтобы повернуть назад, единственное, что его останавливало, было стоящее перед его внутренним взором лицо Стивенса Второго, который смотрел на него с упреком. Что скажет этот неустрашимый молодой человек, если великий детектив вернется на щите? Он встряхнулся, прислонил велосипед к стене и подошел к молодым людям.

– Доброе утро! Славный денек.

– Ну.

– Мистер Хиггинс где-то поблизости отсюда живет?

– Ну. У него магазин в конце улицы.

– Слышал, в здешних краях убийство недавно произошло. Грязное дело.

– Слышь, Берт, детектив, мистер из Лондона, говорит, «слышал, у вас тут убийство произошло, грязное дело». Во сказанул.

Хриплый гогот. Молодой человек отхаркался, и плевок полетел прямо в соблазнительницу-нимфу. Найджел последовал его примеру. Мысли метались у него в голове.

– А я и не знал, что вы слышали обо мне.

– Улики нашли, мистер?

– Да как сказать. Кое-что есть, но дело двигается туго.

– Мистер детектив спрашивает, здесь ли живет мистер Хиггинс. Он хочет заарестовать мистера Хиггинса. Ясно? – сделал логический вывод кто-то из присутствующих. – Но мистеру детективу надо держать ухо востро. По субботам мистер Хиггинс всегда напивается, и утром в воскресенье к нему лучше не подходить. В клочья порвет.

– Да нет, не собираюсь я никого арестовывать, – заверил публику – к видимому ее разочарованию – Найджел. – К слову об уликах. Я тут ищу кое-что. Очень нужно. Готов дать пять шиллингов тому, кто мне поможет. – Начиная с этого момента, Найджел явно завладел аудиторией. – Так как, парни, кто-нибудь хочет заработать пять шиллингов?

– А что надо-то, мистер? Мы всегда.

– Очень любезно с вашей стороны. По моему предположению, молодой человек был убит на пути отсюда в школу. Исчез его носовой платок, и если моя версия верна, он должен валяться где-то в овраге, или на обочине дороги, а может, в кустах, – вдохновенно фантазировал Найджел. – Одному искать слишком долго, а в полицию обращаться не хочется, там сейчас и без того дел по горло. За этот платок пяти шиллингов мне не жалко. Если кто-нибудь отыщет его, несите в школу, меня вы там в любой момент застанете. – Последние слова прозвучали уже в пустоте, ибо группа растаяла, как снег на солнце, и устремилась прочь из деревушки.

В сквере, кажется, никого не осталось. Найджел перебросил ноги через парапет и пошлепал по мутной воде к нимфе. Он заглянул ей за плечо, испытывая смутное ощущение человека, собирающегося нагадить в Гайд-парке. К счастью, Найджел был слишком близорук, чтобы увидеть, как за окнами по краям водоема раздвигаются занавески и в них появляются лица людей, проявляющих явный интерес к тому, чем это там занят «мистер детектив из Лондона». Многочисленны и жарки были споры на протяжении ближайших двух дней на крылечках домов и в барах, – жители деревни все пытались докопаться до подлинного смысла деятельности вышеупомянутого господина. Одна сторона настаивала на том, что он ищет в водоеме тела других убитых, другая утверждала, что соблазнительница-нимфа навела детектива на какой-то важный след в разгадке тайны. Густые белые усы, которые появились над ее верхней губой после отступления насквозь промокшего детектива – и которые, с его точки зрения, лишь сделали ее более привлекательной, – ревностно содержались в полной неприкосновенности и с гордостью демонстрировались проезжающим как одна из местных достопримечательностей. Школьники Сэдли-Холл, прошагавшие полчаса спустя в сторону церкви, отметили перемены во внешности нимфы с нескрываемым восторгом. И так все и оставалось – тайной для всех, за вычетом трех персонажей, – до тех пор, пока много дней спустя не раскрылась другая, более значительная тайна; до тех пор, пока не пошли дожди, и усы постепенно стерлись, и нимфа обрела свой изначальный женственный вид.

…Найджел сунул кусок мела в карман и обернулся. Двадцать пар глаз мгновенно исчезли за шторами, а он вылез из водоема и повел велосипед в сторону очередного приключения, к «мистеру Хиггинсу, жителю вышеупомянутой деревни». Найджел испытывал такое облегчение от того, что ушел от нимфы, оставшись свободным человеком, что упустил бросающуюся в глаза связь между характером жилища мистера Хиггинса и объектом второго своего испытания. «Весы, – подумал он, – описание последних». Это всего лишь тест на наблюдательность, это так же просто, как выпить чашку чаю. Найджел постучал в дверь. Открылась она по прошествии довольно долгого времени, и на пороге возник огромных размеров лысый мужчина с налитыми кровью глазами, явно пребывающий в дурном настроении и едва одетый.

– По воскресеньям моя лавка не работает, – буркнул он. – А вы, любители покататься, только позорите наши края, черт знает чем по воскресеньям занимаетесь, да еще и выходите в чем мать родила.

– Вы меня не за того приняли, мистер Хиггинс, – добродушно возразил Найджел. – Никакой я не велосипедист, и если вы присмотритесь чуть внимательнее, то убедитесь, что хожу я отнюдь не голышом, скорее наоборот. Да и далеко ли доберешься на этой жуткой колымаге, что мне выдали за велосипед?

– И что вам в таком случае от меня надо?

– Видите ли, я заехал пожить в ваших краях, и мне сказали, что перед возвращением я должен непременно взглянуть на ваши знаменитые весы. Был бы весьма признателен, если…

Явно встревоженный, Найджел осекся. На его глазах лицо мистера Хиггинса переживало целый ряд стремительных цветовых трансформаций, напоминая то помидор, то свеклу, то темную сливу. Хиггинс громко поперхнулся, надвинулся на Найджела и проревел:

– Ах, вот ты кто, очередной инспектор, мать твою! Ну так я тебя сейчас проинспектирую!

В цепких пальцах мистера Хиггинса остались две пуговицы и несколько лоскутов ткани, а Найджел вскочил на велосипед и что есть сил помчался назад, в сторону, откуда приехал, клянясь отомстить Стивенсу за то, что тот отправил его в лапы этого жуликоватого лавочника. Впрочем, отъехав на расстояние, где вопли последнего были уже не слышны, он подумал, что со стороны мальчишки это был вовсе не розыгрыш. Просто свойственное подросткам живое, но строго ограниченное в пространстве воображение, скорее всего, подсказало Стивенсу, что Стрейнджуэйс в курсе всех местных сплетен, так что второй подвиг, с точки зрения главаря общества «Черное Пятно», требовал не меньшей отваги, чем первый.

Проехав мимо возбужденных искателей носового платка, Найджел одолевал последний подъем на пути к владением Эджворта. Тяжело дыша, он въехал в лес, прислонил велосипед к высокой проволочной ограде, отделяющей нейтральную полосу от ничейной земли, а вернее, земли лорда Эджворта, оперся одной рукой об ограду, наклонился, чтобы расстегнуть зажимы штанин, распрямился – и столкнулся лицом к лицу с широкоплечим мужчиной в вельветовых бриджах и с ружьем в руках.

Широкоплечий смотрел на него тем странным мрачно-осудительным взглядом, что так свойствен егерям, смотрителям парков и полицейским. Но Найджела это ничуть не испугало. Сейчас у него адреналин играл в крови, и чувствовал он себя – лучше не бывает. Окажись Стивенс Второй свидетелем его нынешнего поведения, и он почти наверняка отрекся бы от звания диктатора в пользу Найджела Стрейнджуэйса. Последний просунул руку в проволоку и радостно воскликнул:

– Лорд Эджворт, полагаю?

– Нет. – Мрачный взгляд широкоплечего чуть смягчился.

– В таком случае рискну предположить, егерь?

– Допустим.

– Допустим? Мне казалось, что вы должны знать, егерь вы или нет. Впрочем, ваше дело. Забудем пока об этом. Вы?..

– Стоп, – перебил Найджела широкоплечий, указывая на табличку за его спиной. – «Посторонним вход воспрещен», читать умеете? Так что не надо перелезать через этот забор, ясно?

– Вот-вот, я как раз об этом и хотел поговорить. А учеников Сэдли-Холл вы сюда пускаете? Спрашиваю, потому что только что видел, как ярдах в двухстах ниже двое из них перебираются через забор.

– Вот шпана! – вскричал егерь. – Шкуру сниму! – И он крупно зашагал в указанном Найджелом направлении, оставив его беспрепятственно обозревать заповедник. Но покой длился не более четверти часа. Не успел Найджел углубиться в лес и на десять ярдов, как из-под ног у него, трубя, как недовольный автомобилист, взлетел фазан. У Найджела сердце в пятки ушло, когда он услышал, что на крик, тяжело топая, поспешает егерь. Он подался налево, нырнул в заросли папоротника и, тяжело дыша, спрятался под широкими листьями.

Клекот, раздававшийся впереди, затих, потом вовсе прекратился. Появился егерь, подозрительно огляделся и, шагнув в сторону папоротника, принялся шевелить листья стволом дробовика. В какой-то момент он оказался в одном-двух футах от Найджела, но потом опасность миновала, и он через несколько минут покинул убежище и возобновил поиски кроличьих силков. На сей раз он шел очень медленно. То ли птицы привыкли к нему, то ли улетели куда-то в другое место, то ли еще что, но вскоре Найджел был вознагражден видом поросшего травой песчаного берега, утыканного кроличьими норами. Он подошел поближе, огляделся и – оп-па! – вот она, проволочная петелька на колышке. Точно, силок. Найджел нагнулся и вытащил его из земли. Рядом послышался шорох. Найджел разогнулся и во второй раз за это утро столкнулся с широкоплечим, который, не отрываясь, смотрел на него.

– Ну что, поймал на этот раз? – проскрипел широкоплечий и всей своей массой надвинулся на Найджела.

– Да не совсем, зато нашел силок, который поставили эти дьяволята.

Найджел вгляделся в деревья и внезапно воскликнул:

– Черт, да вон же они! Живо! На сей раз они от нас не уйдут! – Он сунул силок в карман и стремительно сорвался с места, увлекая за собой ошеломленного егеря. Через какое-то время он оставил его позади и вскоре уже снова перелезал через забор – в обратную сторону. Велосипед куда-то исчез, и, сунув добычу под мышку, Найджел отыскал лесную дорожку и двинулся в сторону шоссе. Не прошел он и ста ярдов, как впереди послышались голоса. Решив, что это егерь нашел подкрепление и собирается перехватить его, Найджел замедлил шаг. В какой-то момент он замер. Один из голосов показался ему знаком. Точно, это был Рэнч, он разговаривал с женщиной.

– Говорю же тебе, бояться нечего. Держи рот на замке, и мы в шоколаде, – говорил Рэнч.

– Да не могу я молчать. Боюсь я этого Армстронга. Уверена, что он что-то подозревает. Как-то странновато посматривает на меня. Наверняка заставит все рассказать.

– Скажешь хоть слово, пока я сам не дам отмашку, – сверну твою славную шейку. Ты что, не понимаешь, что мне конец, если ты запоешь? Эта старая свинья Гэтсби уже начал подбрасывать намеки, и только богу известно, когда они дойдут до ушей Вэйла. Держись спокойно, девочка, не подавай виду, будто чего-то боишься. У тебя еще полно времени, чтобы выложить свою историю – другую историю, – если полицейские что-то заподозрят.

– Не верю я, Сирил, что ты хоть сколько-нибудь обо мне думаешь. Я для тебя просто игрушка. Тебя только одно интересует – твоя гнилая старая репутация. Ну зачем ты…

– Заткнись! – рявкнул Рэнч. – Не смей так говорить, это тебе не кино. Всякий подумает, что ты – бедная невинная девушка, которую соблазнил негодяй, а никак не…

– Гад ты, ненавижу тебя.

Найджел осторожно пробирался вперед, силясь понять, с кем же это разговаривает Рэнч, – голос женщины казался ему смутно знакомым. Просторное красное платье – воскресный наряд прислуги. Черт бы побрал мою близорукость. Кому какой толк от близорукого детектива. Найджел подкрался чуть ближе. «Да это же кухарка – Роза». Он поскользнулся и едва не упал, уцепившись в последний момент за кусты. Девушка вскрикнула. Рэнч вскочил на ноги и помчался, увлекая ее за собой. Найджел молча выругал себя. Чего он не дослышал? Ладно, хорошо хоть, они его не увидели, в этом он был уверен. Он выждал какое-то время, затем двинулся вперед, нашел велосипед и, погруженный в свои мысли, поехал в сторону школы.

Майкл говорил, что Рэнч и Гэтсби повздорили, а суперинтендант заметил, что Роза, скорее всего, знает больше, чем говорит. Рэнч – проходимец, ему лишь бы свое ухватить, таких, как он, тринадцать на дюжину. Роза – бутончик, а может, и дьяволенок. Так, прикинем. Ей следует держать рот на замке, пока полиция не заподозрит что-то еще – «другую историю». Если она заговорит, Рэнчу конец. И что же это такое девушка может раскрыть? Ясно, что у них с Рэнчем интрижка. А при каких обстоятельствах он был бы готов пожертвовать этой тайной? Тоже ясно – в случае, если над ним нависнет более серьезная угроза, в виде той самой «другой истории». А что это такое, как не подозрение в убийстве? Да, но каким образом признание в том, что у них с Розой роман, может устранить какие-либо подозрения? Только если удастся соорудить себе алиби. Найджел вспомнил показания, которые Роза дала суперинтенданту относительно своих передвижений. Она неважно себя почувствовала и около двух часов пополудни поднялась к себе в комнату, где оставалась чуть более получаса. Тогда «история» должна заключаться в том, что все это время с ней был Рэнч. А разве это не может быть правдой? Рэнч любит выражаться по-своему. Может, он на самом деле подразумевал: «расскажи все начистоту». А может, и нет. Его алиби на промежуток времени между двумя и двумя тридцатью – читал у себя в комнате – слабовато. Но почему между двумя и двумя тридцатью? Каким образом Роза, уверяя, будто в это время он был у нее, может ему помочь, ведь все как будто указывает на то, что убийство было совершено раньше? Так, посмотрим на все это с другой стороны. Если убийца – Рэнч, он должен был сделать свое дело между двумя и двумя тридцатью, то есть как раз в то время, на которое он хочет обеспечить себе более надежное алиби. Нет, не два тридцать, а несколькими минутами позже. Суперинтендант сказал, что во время первого забега Рэнча никто не видел. А сам он плетет что-то насчет мужчины в коричневом костюме, явно чтобы создать впечатление, будто перед началом соревнований был на стадионе. Скорее всего, это элемент его первого – того, что послабее, – алиби. Он скажет, что выдумал эту встречу, дабы избежать признания, что на самом деле был в это время с Розой. Таким образом, если убийство все же совершил Рэнч, произошло это между двумя и двумя тридцатью плюс несколько минут. Но Гриффин и Маулди были на поле между двумя и двумя пятнадцатью, а потом туда повалил народ. У Найджела голова кругом пошла от этих подсчетов, и он с облегчением вздохнул, добравшись до школы, где ему предстояла встреча со Стивенсом Вторым.

Он с приятелем появился сразу после обеда. Найджелу не терпелось задать им несколько вопросов, ибо мысль, пришедшая ему в голову после второго подвига, нашла сильное подкрепление в виде третьего. Тем не менее сначала ему следовало пройти обряд посвящения в члены общества. Найджел отчитался о своих действиях и передал мальчикам кроличий силок. Затем ему завязали глаза, и диктатор приступил к проведению церемонии, в ходе которой Найджелу пришлось произнести несколько торжественных и в высшей степени красочных клятв. Наконец повязка была снята, на правое запястье впечатано большое чернильное пятно, и Найджел стал полноправным членом организации. Диктатор и его заместитель превратились в Стивенса Второго и Понсонби, и охота началась.

– Сэр, мы насчет того дня, когда был убит Вимис. За завтраком мы с Понсонби договорились встретиться в кладовке у Маулди, чтобы осуществить важное дело в интересах общества. – Последние слова мальчик выделил интонационно, но затем сразу же вновь превратился из диктатора в Стивенса Второго. – Мы смылись, как только обед закончился, – это, знаете ли, совсем не трудно, сэр, – и спрятались…

– За мешками, у правой со стороны входа стены, – небрежно прервал его Найджел. У мальчиков округлились глаза.

– Ой, а откуда вы это узнали, сэр? – спросил Понсонби. – Вы, верно, очень хороший детектив. Должно быть, главный в Скотленд-Ярде?

Найджел не привык к столь откровенным похвалам со стороны подростков и слегка покраснел.

– Да нет, до этого мне далеко, – сказал он. – Но продолжай, все, что ты говоришь, ужасно интересно.

– Так и продолжать особенно нечего. Мы долго проговорили. Понимаете ли, мой брат просил, чтобы наша братва дала Вимису хорошую взбучку, ну, это тоже следовало организовать. А потом вернулись в школу, как раз чтобы успеть переодеться к соревнованиям.

– Понимаете ли, сэр, Стивенс решил все рассказать вам… – вклинился в разговор Понсонби.

– Попридержи язык, Понго! В общем, мы подумали, сэр, что лучше будет все рассказать именно вам, потому что полицейский уже спрашивал, не выходил ли кто из школы после обеда, и, конечно, ему мы не могли ничего ответить, ведь мы – «Черное Пятно», и это страшная тайна.

– Ясно, ясно, – кивнул Найджел, соображая про себя, что им очень повезло: открой они свой секрет Армстронгу, тот сразу же вполне официально включил бы их в круг подозреваемых. – Итак, насколько понимаю, Вимиса вы не видели ни в школе, ни на улице.

– Не видели, сэр. Боюсь, не очень-то мы вам помогли, – с жалобной надеждой в голосе сказал Стивенс.

– Ну почему же, вы прояснили одну проблему, и я склонен думать, что, если захотите ответить еще на несколько вопросов, больше, чем кто-либо другой, посодействуете раскрытию этой тайны.

– Класс! Спросите меня, сэр!

– Нет, меня!

– Хорошо, для начала скажите вот что. Ведь Вимис не был членом общества «Черное Пятно»?

– Да откуда? Жалкий слизняк! – Стивенс явно не разделял старого правила говорить о мертвых либо хорошо, либо ничего.

– А как вы думаете, мог он считать, что у него есть шанс быть избранным в общество?

– Да, пожалуй; во всяком случае, нос задрать он любил.

– А теперь мне хотелось бы кое-что понять до конца. Как у вас принимают новых членов?

– Обычно Стивенс сам решает это, – вступил Понсонби, и в голосе его прозвучало явное неудовольствие. Найджелу оно было вполне понятно.

– Заткни пасть, Понго! Мы созываем общее собрание, сэр – помимо диктатора и его заместителя, еще шесть человек, – и, если против намеченного кандидата ни у кого нет возражений, подвергаем его тому же испытанию, что и вас.

– Хорошо, а если кто-то не хочет быть членом общества? То есть как вы определяете, хочет или не хочет? Предварительно прощупываете его?

– Бывает и так, сэр. Но обычно сразу же объясняем ему правила.

– А много народу в школе знает про «Черное Пятно»? Я вот что хочу понять: допустим, вы объясняете правила, не переговорив с кандидатом заранее, – откуда ему знать, что это не розыгрыш? Он мог и без вас слышать про то, как происходит посвящение?

– Ну да, наверное, да. Про существование «Черного Пятна» он должен был слышать. Конечно, считается, что это тайна, но, думаю, большинство учеников в курсе того, что мы делаем, – вновь прозвучал голос реалиста.

– Стало быть, если желающий вступить в общество получает инструкции, он следует им, не ставя больше никого в известность?

– В общем, так.

Найджел откинулся на спинку стула и закурил сигарету. Ну да, пока все, кажется, подтверждает его неправдоподобную версию. Он вновь заговорил, приближаясь к критическому вопросу:

– Вчера ты сказал, что кандидат проходит свое испытание. Какое – пример привести можешь?

– Да все, что угодно. Подшутить над учителем, перевести часы в школе, спрятать колокольчик, в который звонит Суини, поездить по полям, как вы, сэр, ну и так далее.

– В последний раз Стивенс вообще придумал классную штуку, – сказал Понсонби, – жаль, что из нее ничего не вышло. Он собирался дать задание одному малому исчезнуть на час. Пусть идет куда угодно, хоть в здании школы, хоть на стадионе, главное, чтобы его никто не увидел.

У Найджела сердце так и подскочило. Выходит, он был прав. Его фантастическая версия нашла подтверждение. Он откашлялся и небрежно бросил:

– Да, действительно хорошая идея. А не вышло-то почему?

– Видите ли, сэр, тут такая история. Мы написали инструкцию, сложили лист бумаги пополам и пустили его по партам тому малому. А учитель заметил и отобрал.

О господи, подумал Найджел, это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– И что же, – продолжал он, – отобрал, а шума не поднял? Ведь в таком случае «Черному Пятну» вполне мог прийти конец. А он просто выбросил, даже не прочитав?

– Да нет, сэр, Симми повел себя очень прилично. Осел, конечно, полный, но мужик неплохой. Сам я не видел, чтобы он порвал нашу бумагу, но Перси наверняка не донес, иначе бы с нас три шкуры сняли. Перси такие фокусы не терпит. А Симми просто сказал, что записки надо передавать вовремя, и на том дело закончилось.

Симс, боже мой, Симс. Так, так, так.

– А что же вы тогда так донимаете его, если это приличный человек?

– Ну, сэр, даже не знаю, что сказать, просто он осел. Само собой получается. К тому же за это ничего не бывает, он делает замечания, а потом чаще всего забывает про них. Раньше так было. Сейчас-то он записывает их в большую черную тетрадь, она всегда при нем. Он называет ее Книгой Судного Дня.

– На занятиях-то у него безобразничать небезопасно, – со значением сказал Найджел. Стивенс и Понсонби неуютно поерзали на своих местах.

– В тот раз нам просто не повезло. Мы совсем забыли, что у Перси в тот день уроки. У меня задница до сих пор чешется. А у тебя, Понго? Старый Педант розгой ловко орудует.

– Ладно, вот вам пара шиллингов, купите себе лекарство. Говорят, шоколад, если его внутрь принимать, – отличное средство.

– Огромное спасибо, сэр.

– Ужасно вам благодарны, сэр. А скажите, сэр, мы вам действительно хоть в чем-то помогли?

– О нашем разговоре – никому ни слова. А вам я так скажу: вы, можно сказать, объяснили мне, как было совершено преступление.

– Ух ты!

Глава 9

Ретроспективы и перспективы

Едва проводив ребят, Найджел отправился на поиски Симса. Задача состояла в том, чтобы заговорить о бумаге, отобранной им у школьников, не вызвав у него подозрений. А впрочем, нет, подумал Найджел, не получится. Если убийца – он, и если он действовал так, как, по моему убеждению, должен был действовать убийца, то Симмс явно настороже. А если он ни в чем не виноват, то все равно замкнется, чисто автоматически; наверняка у него давно уже развилась мания преследования и, как ни старайся что-нибудь скрыть, угрозу он нюхом учует. Так что нет смысла прибегать ко всякого рода тактическим приемам. Он легче откликнется, если обратиться к нему на равных и выложить все начистоту.

Комната Симса походила на него самого – бесцветная, невзрачная, довольно жалкая. Правда, он, отметил про себя Найджел, попытался оживить школьный стандарт кое-какими элементами личного присутствия – дополнительная ковровая дорожка, пара репродукций с картин голландских мастеров, внушительных размеров письменный стол. Но как-то ничего из этого не вышло, как будто все эти предметы утонули в окутывающей их хозяина атмосфере поражения. Рядом со стандартной мебелью они выглядели так же неуместно и нелепо, как сам Симс в кругу коллег. Книги тоже, обратил внимание Найджел, пока Симс рыскал по ящикам в поисках сигарет, представляли собой поразительную мешанину самых разных жанров и стилей. Романы на любой вкус, что явно свидетельствовало о полном отсутствии такового у самого Симса; целая полка сочинений христианских мистиков и пухлых томов евангелических проповедей; самые скучные из современных поэтов соседствовали с самыми выдающимися классиками; наконец, учебники едва ли не по всем областям человеческого знания, словно Симс постоянно менял профессии, не добиваясь успеха ни в одной из них. Найджелу стало жалко его. Он почувствовал себя так, будто ему предстояло подвергнуть вивисекции несчастную дворнягу.

– Позволительно ли будет поинтересоваться, как продвигается расследование? – спросил Симс.

– Да ничего, потихоньку. Не далее как сегодня мне удалось немало разузнать по чистой случайности. Мне кажется, я начинаю понимать, что именно препятствовало до сих пор разгадке этого дела.

– Да ну?! Просто не верится! Вы хотите сказать, что…

– Не сомневаюсь, вы и сами задавались вопросом, что могло заставить Вимиса в тот день столь таинственно исчезнуть после окончания уроков.

– Я… Ну да, это действительно показалось мне совершенно необъяснимым, разве что его убили чуть не с последним звонком. Скорее всего, так оно и было, ведь иначе кто-нибудь да увидел бы его, разве не так?

– Да, на первый взгляд это представляется вероятным. Но все равно остается вопрос: что вообще заставило Вимиса, словно, можно сказать, теленка на заклание, уйти куда-то? Что, например, заставило его пропустить обед? И знаете что? – ответ, хоть это и в голову вам не могло прийти, был у вас в руках.

Симс заморгал и с тревогой посмотрел на Найджела.

– У меня? Да господь с вами, Стрейнджуэйс, о чем это вы?

– Помните, как во время последнего урока вы отобрали записку, которую кто-то из школьников пустил по партам? Она была написана печатными буквами, а сверху расплывалась клякса, что-то связанное с «Черным Пятном».

– Этого еще только не хватало! Вам-то откуда все это известно? Ну да, в записке содержалась какая-то чушь насчет тайного общества – кому-то велели исчезнуть на час. Исчезнуть! – У Симмса блеснули глаза, прикрытые толстыми стеклами очков. – Господи ты боже мой, Стрейнджуэйс, я вижу теперь… Вы хотите сказать, что эта или такая же записка была адресована… Но отсюда следует, что автор ее и есть убийца. Нет, я не верю в это. Пусть временами ребята чрезмерно возбуждаются, но чтобы убить… нет, это невозможно.

– Что ж, я склонен с вами согласиться, хотя не уверен, что суперинтендант будет того же мнения. Скажите, а что вы сделали с запиской? Могла она попасть в руки кому-нибудь из прислуги?

– Нет-нет, мы порвали ее. Видите ли, когда все мы собрались в учительской, я что-то такое сказал про нее, и мы… ну, словом, решили от нее избавиться.

– Мы?

Симс задумчиво опустил голову. Вид у него был еще более встревоженный, чем обычно.

– Послушайте, Стрейнджуэйс, вы суперинтенданту доверяете?

– На эту тему мы с ним еще не говорили, но, разумеется, придется.

– Ясно. Черт, мне меньше всего хотелось доставлять неприятности другим…

– Поймите, – мягко остановил его Найджел, – поскольку в принципе содержание этой записки может навести на подозрения, то, боюсь, при расследовании они могут коснуться и вас.

– О господи, ну да, конечно. Ужас какой-то. Впрочем, это в каком-то смысле даже облегчает мое положение. Так, давайте вспоминать. Краем глаза на записку глянул Рэнч. Кто еще? Ах да, Эванс. Точно, точно, ведь это он предложил никому ее не показывать. Сказал что-то такое про тайные общества, мол, они свидетельствуют о жизненной энергии и изобретательности молодежи, и было бы жалко отнимать у ребят такую забаву. Полагаю, он прав. Эванс хорошо знает мальчишек, недаром пользуется у них такой популярностью. Мне бы его таланты.

– Ну почему же, я успел услышать, как двое учеников только что дифирамбы вам не пели…

– Правда? – Симс так и расцвел. – Это очень приятно. Боюсь, у вас сложится обо мне не лучшее мнение – разве можно, мол, придавать значение такой ерунде? Но для нас, учителей, это как глоток свежего воздуха – видеть, что твои труды не напрасны.

Найджелу удалось тактично пресечь начало неизбежно надвигающегося разговора по душам, и, убедившись лишний раз, что о послании «Черного Пятна» знают только Симс, Рэнч и Эванс, он удалился. Пора было посвятить во вновь открывшиеся обстоятельства суперинтенданта Армстронга. Тот за последние два дня был в школе лишь однажды, хотя на посту неизменно оставался, к общему неудовольствию учителей, констебль – чтобы, по словам Гриффина, «никто из нас не смылся отсюда». Армстронг явно предоставил право следующего хода Стрейнджуэйсу. Найджел спросил миссис Вэйл, не подбросит ли она его перед чаепитием в Стевертон. Геро охотно согласилась. Доныне она встречалась с ним только в общей компании, и у нее постоянно возникало ревнивое желание сравнить меру своего воздействия на Майкла с его.

Найджел ощутил за ее готовностью оказать услугу некую настороженность – ей, подумалось, не нравится то, что я способен сделать для Майкла больше, чем она, – и попытался рассеять ее.

– Как ваш муж? – спросил он.

– Ничего нового. Мир, в котором он живет, утратил фундамент, но ничего, он поставит новый, если, конечно, родители не начнут забирать детей из школы.

В голосе Геро прозвучала горечь, и Найджела внутренне передернуло. Ему не нравился в женщинах показной цинизм, точно так же, как нравилась естественная, ненавязчивая ирония. Отсюда и подчеркнутая уклончивость, с какой он ответил на ее вопрос, как продвигается расследование дела. Геро раздраженно стиснула ладонями руль и резко свернула за угол.

– Насколько я понимаю, вам не нравится ветреность современных женщин. Неужели вы не понимаете, что муж больше ничего для меня не значит? Ни-че-го. Я люблю Майкла, и наплевать мне на все, лишь бы он был счастлив.

– Да, я знаю, что вы любите Майкла и что никто, кроме вас, не сделает его счастливым. Но мне представляется, что ваше равнодушие к мужу – это скорее пожелание, нежели свершившийся факт. Не бывает так, чтобы два человека прожили друг с другом несколько лет и между ними не сложились некие отношения, которые не могут вдруг просто раствориться в воздухе. На самом деле вы злитесь на самое себя, что не можете порвать связь между собой и мужем.

– Ваша взяла, мистер Стрейнджуэйс… Найджел, – сказала Геро, касаясь его руки. – Похоже, вы многое про меня знаете и, уверена, извините мою несдержанность. Все это ужасно. Настоящий кошмар. Представьте себе: вот Майкл, он протягивает ко мне руки, я ему бесконечно нужна, я бросаюсь к нему, но у меня вязнут ноги, как в мокром песке. Скажите, ведь его пока ни в чем не подозревают?

– Боюсь, под подозрением вы оба. Видите ли, версия вашей виновности – единственная, опирающаяся на факты, которые имеются к настоящему моменту у суперинтенданта Армстронга. Правда, сейчас у меня есть сказать ему нечто такое, что может заставить его переменить мнение. Между прочим, мне придется немного задержаться. Так что не надо меня ждать, вернусь автобусом.

– Нет-нет, дождусь. Но что заставляет вас быть уверенным в нашей непричастности к этому делу?

– Выходит, не такой уж хороший из меня детектив, – рассмеялся Найджел. – Будь я, как положено, бесстрастным, хладнокровным, с научным складом ума, сыщиком, вы бы точно оказались у меня под колпаком. Но я всегда доверяю друзьям больше, чем фактам.

– Вы такой славный, Найджел. Я больше не буду вас ревновать.

Вскоре они доехали до полицейского участка, откуда их послали к Армстронгу домой. Геро договорилась вернуться за ним через сорок пять минут, и он направился к суперинтенданту. Не раскрывая деталей, предшествующих его открытиям, Найджел передал содержание разговора, коему стал свидетелем в Эджворт-Вуде, записки, отобранной учителем в классе, ритуалов «Черного Пятна» и, наконец, своей беседы с Симсом. Армстронг сразу пришел к тем же выводам, что и он.

– О, я с самого начала подозревал, что кое-кто из школьников знает больше, чем говорит. Но я подозревал, а доказали вы, за что я весьма вам признателен. Главный констебль начинает проявлять нетерпение, хотя никаких иных направлений расследования, кроме тех, что наметил я, пока предложить не готов. Что ж, теперь появилась возможность сделать следующий ход. Начну с того, что нынче же вечером заеду прощупать эту самую Розу. А потом, когда она расколется, примемся за Рэнча. Сейчас, пожалуй, более или менее ясно, что после двух он либо был у Розы, либо совершал преступление. Хотя вопрос все равно остается – как ему это удалось? Мы ведь как будто сошлись на том, что оно не могло произойти после часа сорока пяти, когда на площадке появились Гриффин и Маулди.

– Что ж, придется найти место, где можно спрятаться, вот и все.

Суперинтендант уселся поудобнее и расстегнул ворот рубахи.

– Симс и Эванс тоже знали про записку, – с некоторым сомнением в голосе вновь заговорил он. Найджел сосредоточился на разглядывании кончика своего носа. – Я вот что хочу сказать. Мы, видимо, пришли к одному мнению: убийца отправил сходную записку Вимису, где ему предлагалось никуда не высовываться начиная с двенадцати сорока пяти – в течение ближайшего часа или пока не явится кто-нибудь из «Черного Пятна», или еще что-то в том же роде. И спрятаться ему, как мне кажется, велели в стогу сена, – твердо заключил Армстронг.

– Но сразу туда он попасть не мог, там были Эванс и миссис Вэйл, – столь же твердо возразил Найджел.

– Вы вольны думать, что вам угодно, сэр, – пожал плечами суперинтендант, – но меня вам не переубедить. Эванс знал содержание инструкций «Черного Пятна». Более того, он с самого начала предложил Симсу и Рэнчу уничтожить записку…

– Что абсолютно ничего не доказывает, – резко оборвал его Найджел.

– Вам не следовало так говорить со мной, мистер Стрейнджуэйс, – сдвинул брови Армстронг. – Точно так же тот факт, что мистер Эванс является вашим другом, не свидетельствует, что он не совершал убийства. Так или иначе для него не представляло труда незаметно положить в парту Вимиса записку, где говорилось бы, скажем, что он должен спрятаться в стогу сена сразу после уроков, а затем самому тайком подойти туда в час дня и задушить мальчика…

– Под бурные аплодисменты миссис Вэйл, сидящей в первом ряду трибуны.

– Можете шутить, сколько вам будет угодно, сэр. Хорошо хоть признаете, что у них с мистером Эвансом было чуть не на сто процентов больше возможностей совершить убийство, чем у кого бы то ни было еще. О мотивах я уж не говорю.

– Это я признаю, – устало вздохнул Найджел, – но вам не заставить меня поверить, будто задушил этого несчастного один из них, если вы не подтвердите это показаниями трех, скажем, независимых свидетелей. А что скажете насчет анонимной записки, полученной Уркартом? Каким, скажите на милость, образом мог Эванс узнать про то, что Уркарт транжирит деньги Вимиса?

– Возможно, это обнаружила миссис Вэйл. А может быть, вашими же, сэр, словами говоря, это был выстрел наугад.

– Слишком уж наугад получается. Если убийца не был уверен или почти уверен, что Уркарт занимался грязными делишками, как мог он полагаться на то, что тот сожжет записку?

– Хорошо, но в лес-то, на свидание, Уркарт пошел! Прислуга подтверждает, что дома его не было, а мои люди докладывают, что его машину видели на опушке примерно в час пятьдесят. Между прочим, у Тивертона, Рэнча, Эванса и самого мистера Вэйла – у всех у них есть пишущие машинки.

– Послушайте, – воинственно наклонился вперед Найджел, – давайте предположим – просто ради прояснения ситуации, – что убийство было совершено не Эвансом и не миссис Вэйл и вообще никто никого не убивал до половины второго. Что из этого следует? Прежде всего то, что Вимис не мог оказаться в стогу сена. Это, в свою очередь, означает, что по инструкции он должен был совершить больше, чем одно действо. Мне случайно удалось узнать – тут Найджел заторопился, – что именно заставляет делать ребят компания Стивенса: это главным образом всякие дурацкие розыгрыши. Вопрос: не имело ли место что-нибудь в этом роде в тот злосчастный день?

– Мне, во всяком случае, об этом ничего не известно. Хотя нет, стойте. Откуда появились два лишних барьера? Маулди клянется, что он поставил столько, сколько надо.

– Отлично, Армстронг, в самую точку! Недурной розыгрыш, и он вполне получился, если бы Гриффин не пошел проверить, не промахнулся ли Маулди, как с ним часто случается.

– А может, и впрямь промахнулся, как с ним часто случается? – лукаво улыбнулся суперинтендант.

– Может. А может, и нет. Допустим, нет. Тогда мы можем попробовать восстановить действия Вимиса. До обеда проделать фокус с барьерами он не мог, потому что иные из окон зала, где собираются школьники после уроков, выходят на стадион. По той же причине не мог он этого сделать и после обеда. Стало быть, остается только само обеденное время – окна столовой выходят на противоположную сторону. По моей версии, между двенадцатью сорока пятью и часом Вимис где-то прятался; затем поставил лишние барьеры; снова спрятался и оставался в укрытии до броска к стогу сена – а может, перед тем ему предстояло совершить еще какой-то подвиг. Не исключено также, что ему было велено идти на сенное поле сразу после того, как он управится с барьерами, но выяснилось, что стог занят. В таком случае пришлось подождать и спрятаться в каком-нибудь другом месте, ведь стогов там целых пять.

– Слабо, сэр. – Суперинтендант задумчиво покачал большой головой. – Слишком слабо. Все ваши предположения основываются на том, что, вполне возможно, было просто небрежностью служащего. К тому же, сэр, я просто не могу переварить все эти совпадения: убийца и ваши друзья выбирают один и тот же стог сена; преступник и жертва выжидают удобный момент, пока ваши друзья не удалятся и можно будет заняться своим делом. Эй, сэр, вам что, плохо? – Найджел побледнел, глаза у него закатились.

– Нет-нет, спасибо, – встряхнулся он. – Все нормально. Просто вы подсказали мне довольно занятную мысль. Но пока я предлагаю последовать нашему общему решению держать свои теории при себе – хотя бы какое-то время. Тем более что идейка, понимаете ли, слабая – очень слабая. – И он, невежливо передразнивая суперинтенданта, медленно покачал головой, что заставило этого достойного джентльмена повести своей бычьей шеей и прогудеть что-то вроде «как вам будет угодно». После чего он спросил, не подбросит ли миссис Вэйл его вместе с Найджелом в школу. Три четверти часа еще не прошли, и Армстронг попросил свою «старушку» напоить гостя чаем. К тому времени, как Найджел почти прикончил чайник, вернулась Геро, и суперинтендант неохотно переместился в машину.

Добравшись до места, он отвел Найджела в сторону и попросил его принять участие в разговоре с Розой. Вскоре кухарка явилась по вызову в малую столовую. Найджел с любопытством посмотрел на нее. На ней все еще было красное платье с глубоким вырезом, обтягивающее тонкую талию и широкие бедра. Она шла к стулу той покачивающейся надменной походкой, которую, скорее всего, старалась перенять у своей любимой киноактрисы; неестественные аристократические манеры не вязались с ее простым широкоскулым деревенским лицом и фигурой. Проходя мимо Найджела, она бросила на него откровенно-вызывающий взгляд прирожденной соблазнительницы. Затем повернулась к суперинтенданту, и выражение ее лица совершенно изменилось. К какой, интересно, тактике нападения прибегнет Армстронг, думал Найджел. Он почти физически ощущал, как полицейский нависает над девушкой всей своей грубой мощью. Какое-то время Армстронг задумчиво смотрел на нее, потом внезапно заговорил:

– Знаете, девушка, мне кажется, несколько дней в камере вам не повредят.

Роза подскочила было, но снова уселась на место.

– Извините, что вы сказали? – небрежно переспросила она, приглаживая чуть растрепавшиеся волосы.

– И что самое интересное, я собираюсь предоставить вам такую возможность.

– О господи, что еще такого я сделала? – У Розы забегали глаза. – Неужели в воскресный день нельзя найти ничего лучшего, чем пугать беззащитную девушку?

– Что? Да ничего особенного, просто ложные показания полиции дала.

– Право, не понимаю, о чем вы.

Суперинтендант нагнулся, будто носорог, готовящийся броситься на противника, и спокойно сказал:

– Стало быть, вы никого не вводили в заблуждение, утверждая, будто в день убийства между двумя и половиной третьего были у себя в комнате одна? – На слове «одна» Армстронг сделал едва заметное ударение.

Роза стиснула мясистыми пальцами носовой платок.

– Ну да, мистер Армстронг, не понимаю… ну да, так оно и было.

Суперинтендант приподнялся на стуле и рявкнул:

– Ах, вот как! Выходит, мистера Рэнча все же с вами не было?

– Да. Нет. Да оставьте же вы меня в покое! – Роза потеряла самообладание. Губы ее дрожали. Румянец, выступивший на бледных щеках, делал ее похожей на куклу. Суперинтендант усилил нажим.

– Так все же да или нет? Должны же вы знать, были вы одна или кто-то там еще с вами был? Говорите, барышня.

– Вы меня совсем запутали. Повторяю, я была одна.

Армстронг откинулся на спинку стула, бросил на Найджела многозначительный взгляд и сказал:

– Мне кажется, дела мистера Рэнча неважны, а как, по-вашему, сэр?

– Неважны? Господи, да что вы такое говорите, сэр? Вы ведь не…

– Я говорю, что если его не было у вас, то у нас возникают кое-какие догадки относительно того, где он был. Вот и все.

Роза подавила рыдание; тесно сплела пальцы; робко выговорила: «Был он у меня, был» – и зашлась слезами. Найджелу стало не по себе. Он и вообще-то не любил, когда людям ставят ловушки, даже в интересах следствия, а тут он еще и уловил в выражении лица Армстронга некое садистское удовлетворение. Тот подождал, пока девушка успокоится.

– Итак, – заключил он, – вы подтверждаете, что Рэнч был у вас в комнате, верно? Что вас заставило столь резко изменить показания?

– Прошу вас, сэр, не надо так говорить со мной! Сирил… мистер Рэнч велел мне ничего не говорить вам, если…

– Если что?

Девушка зарылась лицом в ладони. Следующие ее слова были едва слышны:

– Если он… если вы не заподозрите, что он имеет какое-то отношение к убийству.

– А почему я должен верить, что на этот раз вы говорите мне правду? – резко бросил Армстронг. – Кто мешает мне думать, что вы двое просто придумали эту историю, чтобы скрыть тот факт, что Рэнч действительно…

– Вы должны верить мне, сэр! Должны! Клянусь, я говорю правду! – Роза порывисто вскочила со стула. Лицо ее пылало. Она дрожала всем телом, так, словно через нее пропустили электрический ток. Сейчас, импульсивно, очень естественным движением протягивая руки к Найджелу, она выглядела очень привлекательной. – Прошу вас, сэр, – прорыдала Роза, – пожалуйста, пожалуйста, скажите ему, чтобы он мне поверил!

– Ладно, ладно, – вмешался суперинтендант, – если вы хотите, чтобы мы вам поверили, рассказывайте все, как было. Когда он к вам пришел?

– Сразу, как я поднялась к себе. Мы заранее договорились. Я сказала всем, что неважно себя чувствую.

– А ушел когда – в два тридцать?

– Точного времени я не заметила. С улицы прозвучал выстрел, и Сирил спохватился: «О господи, – говорит, – это же начало первого забега». И бросился вниз по лестнице.

– Все это время он оставался у вас?

– Да, я уже сказала.

– Вспомните, что на нем было надето.

– Так сразу и не скажешь, сэр. Голубой костюм, что еще? Ах да, вспомнила, этот его розовый галстук…

– А теперь подумайте хорошенько. Чем вы занимались, когда он к вам поднялся?

– Об этом, сэр, мне не хотелось бы говорить, – с оттенком былого кокетства промолвила Роза.

– Да я не о том. С вашими амурами все ясно, а мне хотелось бы знать, не делал ли Рэнч чего-то или, возможно, сказал что-то такое, что он мог бы вспомнить и что доказывало бы, что он был у вас?

– Он подошел к каминной доске, взял фотографию моего брата и спросил, кто это. И все повторял, как это для него опасно – приходить ко мне; очень нервничал.

– Прекрасно. Пока это все, что я хотел услышать.

Девушка поднялась и поспешно направилась к двери.

– Не быстро, не так быстро, – одернул ее Армстронг. Он позвонил в колокольчик и послал за констеблем, которому велел в ближайшие пять минут не спускать с Розы глаз.

– А мы пока пойдем к мистеру Рэнчу и послушаем, что он нам скажет. У них довольно складно все получается, – добавил он, когда они с Найджелом поднимались по лестнице.

– То есть вы ей верите?

– Либо эта девица говорит правду, сэр, либо она чертовски талантливая актриса.

– А если миссис Вэйл говорит правду, то, выходит, и она чертовски талантливая актриса?

Суперинтендант молча пожал плечами.

Рэнч принял их, заняв свою обычную полуоправдательную, полуагрессивную позицию. Пока Армстронг вел пристрелку, непринужденно разговаривая с ним о том о сем, Найджел незаметно осматривал комнату. Это было типичное жилище школьного учителя, разве что слегка окутанное эстетическим флером. Он лениво пробежал глазами по книжным полкам: французские романы; модные современные поэты; политические публицисты левого, но не крайне левого толка; несколько книг по педагогике, которые – это было видно – открывали чаще, чем все остальное. Найджел подумал, что художественные и политические увлечения Рэнча – это, в общем, просто попытка утвердить свое «я» в кругу коллег – довольно распространенное проявление комплекса неполноценности, – а по сути, его интересы сосредоточены в сфере преподавания, на карьере учителя. Найджел вернулся на место и рассеянно скосил глаза на кончик носа.

– Полагаю, однако, вы не просто поболтать зашли, – поймал он конец фразы Рэнча.

Суперинтендант намек понял и начал расспрашивать его о послании «Черного Пятна», перехваченном Симсом. Да, да, он припоминает, о чем идет речь, как помнит и содержание записки. Да, Эванс тоже там был, и это он предложил не предавать эту историю огласке. Но какая связь между нею и делом об убийстве мальчика? Армстронг изложил Рэнчу версию Найджела; глаза учителя расширились, и он присвистнул сквозь зубы. Тут-то суперинтендант и пустил в ход тяжелую артиллерию.

– А теперь, сэр, – сказал он голосом, вдруг сделавшимся резким и неприветливым, – не соизволите ли объяснить, зачем вы ввели меня в заблуждение, рассказывая, где были во время совершения убийства?

Лицо Рэнча исказилось, но ответил он довольно спокойно:

– Итак, вы подвергли Розу допросу третьей степени, верно? Но со мной у вас эти штучки не пройдут. Я проконсультируюсь с адвокатом. Про презумпцию невиновности когда-нибудь слышали?

– Не надо так со мной разговаривать, молодой человек! Если вы немедленно не представите какого-либо нового объяснения своего поведения, я задержу вас за препятствование полицейскому расследованию.

Ударение на слове «новое» произвело впечатление на Рэнча.

– Ладно, ладно, – сказал он, – не собираюсь я ничему препятствовать. Итак, что там Роза вам наговорила?

– Спокойно, спокойно, мистер Рэнч. Вопросы здесь задаю я, и сейчас меня интересует, что вы делали между половиной второго и половиной третьего в День спорта.

– То, что я говорил вам с самого начала, с тем отличием, что между двумя и двумя тридцатью я действительно был у Розы. Какой ужас, правда?

Найджела покоробил тон Рэнча.

– Двумя тридцатью? Но вы ведь пришли на стадион к началу первого забега, я правильно понимаю?

У Рэнча сузились глаза. Помолчав немного, он ответил:

– Не совсем. Стартовый выстрел прозвучал, когда я был у нее в комнате. Я сразу сбежал вниз и пришел на трибуну к концу забега.

– А зачем понадобилось выдумывать про разговор с кем-то из родителей? Почему бы просто не сказать, что до двух тридцати вы были у себя в комнате и читали?

– Так я и собирался сделать, но во время соревнований ко мне подошел один из учеников – Смизерс – и сказал, что прямо перед началом приносил мне в комнату выполненное домашнее задание, ну, я и решил, что безопаснее будет придумать мужчину в коричневом костюме.

– И вы полагаете, что теперь мы вам поверим? – угрюмо спросил Армстронг.

– Конечно. Разве Роза не сказала вам то же самое, что и я? А сам признаться во всем я не мог, ведь тогда мне крышка… слушайте, суперинтендант, вы же не обязаны все передавать директору?

– Вы не поняли меня, сэр. Я спрашиваю, почему мы должны верить вам сейчас, если ваша первоначальная версия представляет собой нагромождение лжи? Откуда мне знать, что вы с Розой просто не сговорились?

– Помилуйте, зачем нам сговариваться? Вы что же, считаете, что я своими руками хочу загубить собственную карьеру?

– При определенных обстоятельствах – да.

– К чему он, собственно, клонит? – Рэнч с нервной улыбкой повернулся к Найджелу. Последний начал изрядно уставать от тактических ухищрений Армстронга, его манеры ходить вокруг да около и, не глядя на Рэнча, резко бросил:

– Он просто хочет убедиться, что это не вы приговорили молодого Вимиса к смерти, вот и все.

Рэнч вздрогнул; его последующие слова звучали возмущенно и встревоженно. Но Найджел чувствовал, что во всем этом – и в дрожи, и в возмущении, и в тревоге – есть нечто наигранное: он с самого начала знал, в какую сторону все идет. Армстронг дал Рэнчу успокоиться, потом спросил, может ли он чем-либо подтвердить рассказ Розы. Тот сначала сказал «нет», но, умело построив допрос, суперинтендант вытянул из него подробности, которые он уже слышал от Розы, – одежда и фотография на каминной доске. Вскоре они ушли, оставив Рэнча, сохраняющего напускную бодрость, но при этом ожидающего, что худшее еще впереди. Суперинтенданту определенно не понравилось вмешательство Найджела, и, идя со следующим визитом – на сей раз к Симсу, – он воздержался приглашать его с собой. Впрочем, тому вполне хватило общества Армстронга; сейчас ему не терпелось переговорить с Майклом. Мысль, случайно подсказанная ему Армстронгом… все сходится, да, но следует как можно быстрее удостовериться в этом.

Майкл встретил друга с нескрываемой радостью

– И где ты весь день пропадал? – осведомился он. – Чертил мелом на шоссе порнограммы?

– Хуже. Доказывал, что достоин быть членом общества «Черное Пятно».

– Что? Ах да… «Черное Пятно»? Выходит, оно все еще существует? Я рад. Стивенс Второй – прирожденный лидер. Такие появляются в школе раз в десять лет или около того, а в стране и вовсе раз в сто лет, и то если повезет. Насчет других ничего не скажу. Пойдут служить куда-нибудь или сгинут в государственной школе. Но ты-то что делаешь в этой компании?

– Мы, члены «Черного Пятна», не выдаем своих тайн. Но могу сказать, что с самого утра перевариваю полученную информацию. Сегодняшний день можно назвать началом конца, или решительным шагом, или как тебе будет угодно.

– Ты хочешь сказать, что напал на след преступника? – Майкл заметно оживился. – Стало быть, мы уже не под подозрением?

– Что касается меня, вы никогда и не были под подозрением. Иное дело, что суперинтендант все еще колеблется. Конечно, после погони за покойным Уркартом он относится к тебе иначе, чем прежде, – пережив совместно такое испытание, не можешь не смотреть на человека по-новому, – но все имеющиеся у Армстронга факты указывают в вашу сторону, и не арестует он миссис Вэйл и тебя только потому, что фактов слишком мало.

Во взгляде Майкла вновь возникло напряжение, не оставлявшее его все последние дни.

– А я-то подумал было, что худшее позади. Как ребенок обрадовался, – горько вымолвил он. – Извини. Мне не хотелось бы быть неблагодарным. Так что ты накопал сегодня?

– А чашку чаю сначала можно?

– Неужели еще не пил сегодня?

– Пил. Но хочу еще.

– О господи, лучше бы ты пристрастился к гиподермической игле. Это избавило бы от множества неприятностей.

Пока Майкл кипятил воду и заваривал чай, Найджел поделился с ним почти всем из того, что успел узнать, опустив лишь разговор, подслушанный им в лесу. Майкл покачал головой – и как это он раньше не увидел связи между исчезновением Вимиса и конфискованным посланием «Черного Пятна».

– А теперь к делу, – сказал Найджел, беспокойно поглядывая на почти пустой чайник, – мне нужно задать тебе несколько вопросов. Начнем с самых деликатных.

– Валяй, приятель. Какая уж тут деликатность.

– Каким образом вы с Геро назначали друг другу свидания? Записками или на словах?

– По-всякому бывало. Но в последнее время она предпочитала оставлять записки в садовой ограде, там один кирпич легко вынимается. Очень романтично.

– И все эти записки до тебя дошли, ни одна не пропала?

– Да нет – насколько я знаю.

– Гм, действительно, откуда бы тебе знать, даже если и пропала. А где вы встречались? Ведь это, должно быть, безумно опасно.

– Еще как. Но, понимаешь ли, в таких случаях теряешь голову. К тому же мне кажется, мы оба тайно хотели, чтобы наша связь выплыла наружу, а там будь что будет. Пару раз в начале семестра, когда все только начиналось, мы встречались в кустарнике, – но это даже для Геро было уж чересчур, так что мы перенесли наши свидания на лесные поляны. В комнаты друг к другу никогда не заходили.

– И насколько тебе известно, никто вас вместе не видел?

– Я в этом уверен. Иначе воздушный шар давно бы уже лопнул. Все в здешних краях знают Геро в лицо; ну а в школе – что сказать? – таких любителей жареного, как учителя, еще поискать надо. Ты и представить себе не можешь, что это такое – сплетни в учительской. Мне кажется, нас не застукали именно из-за нашей же беззаботности. Это как на войне: парни, которые хотят быть убитыми, даже царапины не получают.

– А свидание в стогу – как вы о нем договорились?

– Запиской. Геро оставила ее в садовой ограде накануне вечером, а я взял утром. У меня в тот день второго урока не было.

– Полагаю, прочитав, ты ее уничтожил.

– Разумеется. Слушай, к чему все эти вопросы?

– Пока не могу сказать. Но на данный момент все сходится. Понимаешь ли, все это время мне не давало покоя одно: зачем преступнику понадобилось столь экзотичное место для совершения убийства? – Найджел испытующе посмотрел на приятеля.

– Ну и?..

– А ты сам подумай, – предложил Найджел. – Все факты у тебя на руках. Могу еще кое-что подбросить для размышлений.

– Должен сказать, костюм Шерлока Холмса сидит на тебе превосходно, – ледяным голосом заметил Майкл.

– А теперь, – эту неуместную реплику Найджел пропустил мимо ушей, – мы подходим еще к одному ключевому моменту. Попробуй, пожалуйста, вспомнить, что происходило или было сказано любым из учителей в твоем присутствии в День спорта. А потом перейдем ко второй половине недели.

– Слушай, я кто, по-твоему, – диктофон?

– К сожалению, нет, – точности не хватает. И все же надо постараться.

Выяснилось, что поставленная задача все же не так нечеловечески трудна, как опасался Майкл. Благодаря умелым вопросам друга он в деталях восстановил тот злополучный день. Разговоры за завтраком, на переменах, после обеда, на стадионе, затем в учительской; реплики Симса и Рэнча вблизи стога сена – практически ничего не было упущено, даже самые незначительные и, кажется, не имеющие отношения к делу, подробности. Далее Найджел провел Майкла, день за днем, до конца недели. Более всего его, кажется, интересовала атмосфера, царившая в учительской, а в особенности – подробности стычки Гэтсби и Рэнча. Когда разговор подошел к концу, он на мгновение откинулся на спинку стула, прикрыл глаза, затем вымолвил, обращаясь наполовину к самому себе:

– А что, у Тивертона, похоже, мозги на месте, он сразу нащупал сердцевину проблемы. То есть твой карандаш. – Найджел открыл глаза, и Майкл с удивлением уловил в них нечто вроде страха. – Знаешь, не нравится мне все это. Этот ваш убийца, он не только умен, он… как бы это сказать… хуже…

– Ты хочешь сказать, что знаешь, кто убийца? – Майкл почувствовал, что внутри у него шевельнулась тревога.

– Да, – мрачно подтвердил Найджел, – думаю, что знаю. Но сомневаюсь, что мне когда-либо удастся доказать это. Вопрос доказательства – вот хорошее название для детективного романа, который ты, возможно, в свое время напишешь, – а вот доказательств-то мне как раз и не хватает. Оно, может быть, и не так страшно, если бы не угроза, что он… – Найджел оборвал себя на полуслове и вздрогнул. – Слушай, ваш Гэтсби, кажется, отпетый краснобай. Сделай милость, скажи ему – прямо сейчас и строго конфиденциально, – что тебя всерьез подозревают в совершении этого преступления.

– Гэтсби не из тех, кто привык интересоваться моими девичьими секретами.

– Неважно. Потому что он далеко не из тех, кто способен критически оценить услышанное. Живее, старина, и – действуй. Для тебя же безопаснее, если все сочтут главным подозреваемым Майкла Эванса.

– Безопаснее?

– Безопаснее. Это самое точное слово.

Без пяти восемь – пять минут до начала того довольно унылого холодного ужина, за которым достопочтенный мистер Вэйл только и общается в неофициальной обстановке со своим штатом. Майкл слил Гэтсби имеющуюся у него информацию, которой даже сейчас делился (разумеется, в строго конфиденциальном порядке) с коллегами. Майкл поспешил в гостиную чуть раньше, в надежде хоть несколько минут провести с Геро наедине, пока не подойдут остальные.

Она уже была там, поджидая его; ее черное платье трепетало на ветру, неправдоподобно золотистые волосы поблескивали в сумеречном свете, живые, подвижные руки тянулись ему навстречу. Солнце, клонящееся к закату, казалось, застыло на миг, когда они обнялись.

– Геро, радость моя. Ты такая красивая. Ты – словно чистый источник и цветок, распустившийся в пустыне. Дорогая моя, я не могу больше жить без тебя.

Она откинула голову, тело ее сладостно изгибалось. Между ними пробегали электрические искры любви. Они снова прильнули друг к другу. Ее губы увлажнились от его поцелуев, она не отрывала от него влюбленных глаз. Потом отдышалась и содрогнулась от легкого рыдания – так ветерок колеблет верхушки сосен, – а уголки губ опустились, как ветви при утихающем ветре.

– Я не могу, не могу, Майкл, – вздохнула она. – Я так тебя люблю. Душу и тело готова отдать, лишь бы избавить тебя от любых печалей и бед. Но – не могу. Просто сейчас не распоряжаюсь собой. Майкл, ты должен хотя бы попытаться меня понять. И не злись ты на меня сейчас, ради бога; потом – пожалуйста, но не сейчас. Иначе я умру. Обещай, что не будешь.

– Обещаю. – Майкл услышал свой голос, донесшийся словно издалека, из глубин или с высот нежности.

– Майкл, ты такой хороший. Слушай. После всего того, что случилось, я стала другим человеком. Я люблю тебя бесконечно сильнее, чем раньше, но… тогда я ушла бы от Перси без малейших колебаний, а сейчас не могу. И не смотри на меня, родной, так, будто я тебя ударила. Ты мне стал близок, как никогда, но, может, потому я острее чувствую и то, что связывает меня с Перси. Пойми – это от меня не зависит, – какая-то часть меня неотделима от него, и я не могу оторвать от себя эту часть.

– Стало быть, ты не хочешь, чтобы я ему все рассказал?

– Сейчас – нет. Пока он в беде, я не чувствую себя свободной – по крайней мере не целиком. А с тобой я должна быть вся и навсегда.

– Да, Геро, ты права. – В словах Майкла прозвучала безжизненная печаль согласия. – А когда ты будешь свободна вся и целиком – только… когда он умрет?

– Не знаю, родной, честное слово, не знаю. – Невыразимая тоска, прозвучавшая в ее голосе, заставила Майкла забыть собственные печали. Он собирался поцеловать ее, в последний, быть может, раз, но тут из-за двери послышалось:

– А, суперинтендант, вы все еще здесь? Трудитесь? След вынюхиваете? – Это был бодрый голос Гэтсби.

– Осматриваюсь, сэр, просто осматриваюсь.

Мистер и миссис Вэйл, Найджел Стрейнджуэйс и учителя ужинают. Гэтсби, выпив стакан безалкогольного пива, наложившийся на нечто куда более крепкое, воображает себя душой общества. Найджел поглядывает на Геро и с трудом скрывает изумление. Какой-то неземной свет исходит от ее лица, на нем застыло выражение неизбывной печали, выдержать которое почти невозможно. Он переводит взгляд на Майкла; лицо его выражает ту же неизъяснимую тоску, оно кажется Майклу высеченным из камня, из скалы, поднявшейся на самом краю света, на которую косо падают умирающие лучи света последнего дня творения. Высокие ассоциации Найджела были грубо оборваны каким-то особенно оглушительным взрывом смеха Гэтсби, знаменующим финал очередной его шутки: «И она сказала: «Но это не мой билет, это билет моей сестры». Ха-ха-ха. Понимаете, это был билет ее сестры». Восторженное восклицание Гэтсби слабым эхом разнеслось над столом. Он обнажил зубы в ослепительной улыбке, как примадонна, принимающая овацию публики; затем, переходя на более уместный в данной ситуации минор, сказал:

– Ну что, директор, после того, что… э-э… произошло, полагаю, матч по крикету между родителями и учениками в этом году не состоится?

Перед тем как ответить, Вэйл сделал глоток воды – что уже само по себе являлось сдержанным выражением неудовольствия.

– Совсем напротив, мистер Гэтсби. Я самым серьезным образом обдумал сложившуюся ситуацию и пришел к выводу, что отмена мероприятия противоречила бы интересам школы. Миссис Вэйл полностью со мной согласна, и поскольку мы являемся ближайшими родственниками несчастного мальчика… словом, как и планировалось, матч состоится во вторник.

– Хорошо! – потер руки Симс. – Замечательно! Уверен, вы приняли правильное решение, директор. Это мероприятие пользуется большой популярностью и среди учеников, и среди их родителей. Было бы ужасно жалко от него отказаться.

Мистер Вэйл с достойной сдержанностью наклонил голову, принимая таким образом похвалу сотрудника, сделал еще глоток воды, коротко откашлялся и продолжал:

– Мистер Тивертон, надеюсь, вы не откажетесь проследить за людьми Стрэнга, когда они придут завтра устанавливать павильон. Фирму я уже уведомил. – Вэйл был из тех, кто никогда не оставляет своим вниманием рабочих, самолично или, как сейчас, опосредованно. – Я разослал приглашения, – внушительно, как обычно, продолжал он, – и майор Фэрвезер дал согласие сформировать и возглавить команду родителей.

– А павильон-то зачем? – громким шепотом спросил Рэнч.

– Чай пить, – откликнулся Майкл.

Мистер Вэйл остановил ледяной взгляд на том, кто осмелился его прервать.

– Надеюсь, наших одиннадцать вы уже отобрали, мистер Гриффин?

– Да, сэр, – ответил учитель физкультуры и буркнул на ухо Майклу: – И если этот старый болван Фэрвезер проторчит у калитки больше пяти минут, я велю Стивенсу перейти на тактику игры в тело.

Глава 10

Упразднение учителя

На следующее утро, в понедельник, ровно в семь восемнадцать Найджел Стрейнджуэйс проснулся как от удара током, со словом «стог» на языке. Укутанный во множество одеял и пуховиков, он рывком сел на кровати и погрузился в раздумья. Да, чутье не обмануло его: стог – это ядро загадки. Армстронг прав: слишком много совпадений. Либо убийство совершили Майкл и Геро, либо место убийства было выбрано так, чтобы заподозрили в нем именно их; следовательно, методом исключения… Найджел был практически уверен также в мотиве, который должен подтолкнуть следствие к такому выводу, отсюда – все тем же методом психологического исключения приходишь к личности убийцы. Но тут он, похоже, упирается в тупик. Предполагаемый мотив вряд ли убедит суперинтенданта, а уж любой сколь-нибудь сноровистый адвокат просто мокрого места от него не оставит в суде. Тем не менее что-то надо делать, нельзя же допустить, чтобы убийца свободно разгуливал по школе. Можно не испытывать особенной любви к освященным законом формам юридического возмездия – просто нельзя терпеть убийцу рядом с собой, слишком уж много у бедняги соблазнов. Никто не мешает, конечно, удовлетвориться сделанным открытием и дать вулкану, извергнув лаву, потухнуть; но у вулканов, считающихся благополучно потухшими, есть неприятное свойство оживать, причем как раз в тот самый момент, когда местные жители чувствуют себя в полной безопасности. Нет-нет, нужны доказательства – зримые, ощутимые, точные доказательства; именно такие он упорно тщился отыскать. Стог сена. До конца ли он, так сказать, осушил этот сосуд? Если соломинку можно сунуть в стакан и допить его до дна, то кто мешает, при наличии времени, проделать то же самое со стогом сена? Впрочем, это вопрос академический, сейчас его лучше оставить и подумать, все ли свои секреты выдал этот злополучный стог сена? Все указывает на то, что он был выбран, дабы бросить тень подозрения на Майкла и Геро. Но ясно ведь, что преступник, обладающий столь извращенными способностями, мог найти более надежный способ достижения той же цели. Убийство-то предстояло совершить ему. Зачем же выбирать такое открытое место? А помимо того, когда, когда он сделал свое черное дело? Между временем и местом существует какая-то логическая связь. Найджел закурил сигарету и еще раз, шаг за шагом, прошелся по событиям Дня спорта, как их передал ему Майкл. В какой-то момент он вскинул голову, весьма неосторожно швырнул горящую сигарету на пуховик и воскликнул: «О господи, ну конечно же! Да! Именно так. Надо же быть таким слепцом!»

После завтрака Найджел принялся зачищать территорию. Слишком много концов все еще не сходились, и он чувствовал, что, пока их не свяжешь, вперед не продвинешься. Для начала Найджел пошел к миссис Вэйл.

– Кое-какие сдвиги есть, – сказал он, отвечая на незаданный вопрос. – А к вам у меня одна просьба и два вопроса. Просьба такая: если будут спрашивать, говорите, пожалуйста, всем, что полиция самым серьезным образом подозревает Майкла.

– Но на самом-то деле – нет?

– Увы. И вас тоже. Мне очень жаль. Но, думаю, это ненадолго. Теперь вопросы. Первый: кто-нибудь из учителей поддерживал более или менее тесные отношения с Уркартом?

– Знали его все, мне кажется, Тивертон ближе других. У него вошло в привычку приглашать каждого из учителей на ужин по меньшей мере раз в год.

– Рэнча тоже?

– Да, они ужинали вместе не далее как месяц назад. Обычно Джеймс приглашал нового учителя в конце его первого семестра в школе.

– Ясно. Теперь второй вопрос: не могли бы высказать, чем был занят ваш муж, когда, по его словам, переодевался?

Геро настороженно посмотрела на Найджела, сомневаясь, кажется, стоит ли отвечать.

– А что, вам так уж обязательно это знать? Понимаете, если я скажу правду, Перси, наверное, подаст на развод.

– Мне многое надо знать. Но обещаю, что, если он ни с какой стороны не замешан в убийстве, никто ничего не узнает.

– Что ж, в таком случае, он – переодевался.

– Что? Что? – забормотал пораженный Найджел.

– Переодевался. То есть менял одежду. Примерял разные костюмы, рубашки, галстуки и смотрелся в зеркало. К встрече с родителями, видите ли, готовился. Конечно, он не знает, что я это знаю, но… что ж, у каждого, наверное, есть свои пороки, и порок Перси – тщеславие.

Найджел поблагодарил Геро и удалился, размышляя о странностях человеческой природы, особенно на примере достопочтенного Персиваля Вэйла. Он отыскал Стивенса Второго и дал ему кое-какие указания. Затем пошел к Гриффину и попросил его сходить с ним на стадион, где они восстановили действия последнего между часом сорока пятью и двумя тридцатью в день совершения убийства. Процесс реконструкции дошел примерно до середины, когда учитель физкультуры вдруг взревел: «Эй, Стивенс, какого черта ты тут делаешь? Ты что, не знаешь, что в это время выходить из школы не разрешается?» И он уже двинулся навстречу нарушителю дисциплины, как Найджел положил руку ему на плечо.

– Все в порядке. Это я ему велел. Мне надо было понять, мог ли убийца пробраться к стогу сена, не привлекая вашего внимания. Стивенсу не удалось, пари держу, что и у преступника бы тоже ничего не вышло.

По возвращении в школу Найджела дернула за рукав маленькая запачканная ладонь. Это был Понсонби. Мальчик отвел его в сторону и таинственно прошептал:

– Обещайте, что никому не скажете. Даже диктатору.

– Обещаю.

– В общем, он знает, кто убийца, во всяком случае, сказал, что знает, но даже от меня скрыл имя. Наверное, думает, что сам может его поймать. – И бунтарь-помощник шмыгнул в сторону, напоследок бросив на Найджела пару зловещих взглядов.

Может, все это и ерунда, подумал он, и вообще на такую удачу рассчитывать трудно, но детектив не имеет права оставлять ни один камень, пусть самый маленький, неперевернутым, и Найджел вновь отправился на поиски Стивенса. Ему пришлось проявить кое-какую изобретательность, дабы не выдать Понсонби, но в целом получение информации не принесло особых хлопот. Стивенсу Второму никак не хотелось стучать на одного из тех, кого суперинтендант назвал «товарищем», даже своему другу – великому детективу, и все же он заговорил:

– Есть у меня некоторые подозрения насчет этого дурачка Смизерса. Понимаете, в тот день за завтраком Вимис нагло приставал к нему. Не он один, конечно, но я слышал, как Смизерс сказал ему на перемене: «Берегись, убью». И вид у него был страшно кровожадный, сэр. Да и все последние дни, ну… после убийства, выглядел малый очень уж странно. Наверное, мне раньше надо бы рассказать вам все это, сэр, но получается как-то не очень честно, пусть даже этот Смизерс – поганец.

Найджел заверил Стивенса, что разговор останется между ними, а себе наказал отыскать на перемене этого Смизерса. Прозвучал звонок на первый урок. Найджел пошел в учительскую, где обнаружил обложившегося учебниками Тивертона. Занятий у него с утра не было.

– Надеюсь, не помешал? – спросил Найджел.

– Ничуть. Этим я могу заняться в любое время. Слушайте, а это правда, что полиция все еще подозревает Эванса?

– Боюсь, что так. Он оказался в чрезвычайно трудном положении. Этот карандаш, знаете ли… – добавил Найджел.

– Да? А я думал, с этим разобрались. Он сказал, что потерял его накануне, во время состязания борцов.

– Верно. Но суперинтендант вбил себе в голову, что на следующий день – в день убийства – он снова был у Эванса.

– Что ж, мне и самому показалось, что я видел этот самый карандаш утром у него в руках. Черт, надеюсь, я не усугубил его положения. Да нет, не может быть. В комнате тогда были только Гриффин и сам Эванс.

Найджел вопросительно посмотрел на Тивертона.

– Я хочу сказать, что, когда я упомянул, будто видел, как он пишет что-то этим карандашом уже после соревнований, рядом были только они двое, – пояснил Тивертон.

Они еще немного поболтали о пустяках, и Найджел пошел на жилую половину школы, откуда позвонил в полицейский участок Стевертона.

– Суперинтенданта Армстронга, пожалуйста. Да, да, жду. Доброе утро, Армстронг, это Стрейнджуэйс. Извините за беспокойство. Я опять по поводу карандаша Эванса, что нашелся в стогу сена. Что вы на нем обнаружили? Только отпечатки пальцев? Помнится, вы сказали, что карандаш валялся на земле, верно? А Эванс заявил, будто обронил его накануне, во время борьбы? А что, вполне может быть… Да, да, точно, ничто не свидетельствует об обратном. Это создает, как вы сами говорите, немалые трудности… К слову, вы сегодня здесь будете?.. Во второй половине дня?.. Очень хорошо. Да, у меня, возможно, будет для вас кое-то. Кстати, совсем из головы вылетело – я знаю, кто убийца. Ладно, до встречи.

Найджел повесил трубку, оставив на другом конце провода кипящего от ярости и переминающегося от любопытства суперинтенданта. Войдя в аудиторию, где вел урок Симс, Найджел обратил внимание на царящий в ней необычный порядок. Быть может, сказывались последствия недавнего визита директора, а возможно, невысказанный Найджелом молчаливый упрек в адрес школьников, столь дурно обращающихся с коротышкой-учителем, передался через Стивенса Второго и Понсонби всем остальным. Эти два юных джентльмена сидели – для себя – очень тихо, и когда при появлении Найджела класс встал, приветствуя его, оба бросили на своего сообщника столь многозначительные взгляды, что он должен был бы сразу возбудить глубочайшие подозрения у любого непредвзятого наблюдателя. Найджел подошел к учительскому столу и рассеянно оглядел разложенные на нем книги. Симс порывисто потянулся к ним. Найджел попросил его на минуту выйти с ним в коридор. К счастью, дверь была довольно массивной, и ни один из них не услышал свистящего театрального шепота Понсонби:

– Точно говорю вам, он пришел арестовать старину Симми, – и ответной реплики Стивенса Второго:

– Проехали, следующая остановка! У него не было с собой наручников – иначе они выпирали бы из кармана.

– Извините, мне очень неловко отвлекать вас от занятий, но дело довольно срочное. Полиция, как вы, наверное, знаете, зациклилась на смехотворной идее, будто Эванс связан с убийством. Надо как можно быстрее рассеять это недоразумение, иначе они могут начать действовать. Вся трудность, конечно, заключена в карандаше.

– В карандаше? – Симс удивленно воззрился на Найджела.

– А вы не знали? Полицейские нашли в стогу сена его серебряный карандаш. Эванс обронил его там накануне, но доказать это не может. Насколько я понимаю, вы не видели, был он в руках у Эванса с утра в день убийства или нет?

– Нет. То есть точно не скажу. Насколько помнится, он им ничего не писал. Боюсь, я мало чем помог вам…

– Что ж тут поделаешь. Спасибо.

Найджел вернулся в учительскую и принялся листать газеты. Об убийстве в Сэдли-Холл больше они не писали. На протяжении двух-трех дней трубили о том, что расследование успешно продвигается, высказывался казенный оптимизм по поводу приближающегося ареста преступника. Затем последовали сообщения, что следствие затягивается, две или три газеты дали отчеты о похоронах. От публикаций несло тем отвратительным сентиментальным душком, для которого в редакциях почему-то придумали термин «человеческий интерес». А теперь затихло даже эхо от понуканий мертвого осла – полиции с ее бездействием. А что, собственно, думал Найджел, мог сделать Армстронг? Полицейское расследование держится на фактах, и только на фактах, и это правильно. Иногда факты ведут в ложном направлении, и все-таки они надежнее любительских упражнений в области психологии, как и признаний, вырванных при помощи резиновой дубинки или зубоврачебных инструментов. Суперинтендант допросил всех, кто мог иметь хоть какое-то отношение к погибшему мальчику; к тому же он давно доказал, что вполне способен справиться с обыкновенным убийством. Но это убийство не было обыкновенным, о чем, между прочим, и свидетельствовал как раз дефицит фактов, вещественных доказательств.

Дождавшись звонка на перемену, Найджел вышел во двор и спросил, где найти Смизерса. Ему указали на ватагу мальчишек, откуда доносились истошные вопли. Школьники играли в местную разновидность охоты на медведя, известную под названием «чаб-чаб». Суть заключалась в том, чтобы броситься на жертву, сильно ущипнуть ее в щеку и вернуться в круг охотников. Жертвой, само собой разумеется, был Смизерс. Лицо у него разгорелось, в глазах стояли слезы боли и унижения; он медленно уклонялся от своих мучителей, молотя, как мельница, руками – один раз задел кого-то кулаком, на что ему не преминули заметить, что это представляет собой нарушение спортивного кодекса. Когда он в очередной раз отступил, чья-то безжалостная нога пнула его в зад, и он снова оказался в кольце. Подойдя к играющим, Найджел с удовлетворением убедился, что Стивенса Второго и Понсонби здесь нет. Он чувствовал, что все у него внутри кипит. Мальчишки прекратили игру и настороженно уставились на пришельца. Он еще минуту сурово отчитывал их – при желании Найджел умел быть весьма убедительным. Он произвел на школьников более сильное впечатление, чем сам в тот момент отдавал себе отчет, хотя и знал, как следует обращаться с такой публикой. Кое-кто из учителей порой тоже ругал своих подопечных за дурное обращение со Смизерсом, но те воспринимали это спокойно, понимая, что это их работа, за это им платят. А вот вмешательство незаинтересованного, так сказать, лица, тем более если лицо это – героический детектив, – дело иное. Оно сильно задело ребят, и с тех пор жизнь Смизерса стала гораздо легче.

Если на этих бесчувственных огольцов – мучителей Смизерса – Найджел просто произвел сильное впечатление, то сам Смизерс был потрясен. Сначала внезапное избавление просто изумило его и даже слегка насторожило – так угодившее в западню животное опасливо поглядывает на своего спасителя. Но вскоре, если уж развивать эту метафору, он готов был есть у Найджела с руки. Мальчик, прискакивая, шел на поле следом за этим добрым богом – человеком, говорившим с ним так, как, кажется, никто годами не говорил с ним. Найджел осторожно избегал всяких упоминаний о сцене, которой только что стал свидетелем, как и о гибели Вимиса. Паренек этот уж никак не убийца, а все, что он может сказать, ждет: время есть, пусть пройдет несколько часов, мальчик хоть немного успокоится. Так что Найджел вполне удовлетворился тем, что расспросил его про семью, про увлечения. Это оказалось довольно просто, в частности, потому, что, как выяснилось, Смизерс хорошо разбирается в животном и птичьем мире, а Найджела всегда искренне интересовали предметы, о которых он не имеет никакого понятия. Так они проговорили минут пятнадцать, после чего наступила пауза, и Смизерс бросил на него взгляд, смысл которого Найджел не вполне уловил; кажется, Смизерс хочет выразить ему признательность, и он быстро проговорил:

– Не думай об этом. Давай лучше чаю попьем сегодня или завтра, – после договоримся. И конечно, если тебе захочется поговорить со мной о чем-нибудь, я всегда рядом.

Смизерс открыл было рот, но тут прозвенел звонок, извещавший о начале очередного урока, что избавило Найджела от возможных изъявлений благодарности. Едва он вернулся в здание школы, как ему передали, что в малой столовой его ожидает суперинтендант Армстронг. Найджел кисло улыбнулся. Быстр оказался на ногу этот Армстронг. Не хочет терять времени. Надо же было быть таким дураком, чтобы расхвастаться под конец телефонного разговора… И суперинтендант сразу дал ему это понять.

– Итак, сэр, что это вы имели в виду, говоря, будто знаете, кто убийца? – Найджела несколько покоробил агрессивный наскок полицейского.

– То и имел, – бросил он, – только пока это не для широкой огласки.

– Не надо, мистер Стрейнджуэйс, не надо. Мое время дорого. Пока я воспринимаю это как розыгрыш. А если у вас есть доказательства, кто убил мальчика, я должен просить вас немедленно поделиться ими.

– А я не говорил, будто у меня есть доказательства. Я сказал, что знаю имя убийцы. В вашем распоряжении имеются те же факты, что и у меня. И мы договорились не донимать друг друга своими версиями, пока оба не сможем подтвердить их неопровержимыми аргументами.

– Боюсь, я не понимаю вас, сэр. Вы утверждаете, что знаете, кто убийца, но в то же время у вас нет доказательств. На мой взгляд, это звучит странно.

– У меня нет таких доказательств, которые удовлетворили бы вас или суд присяжных, – поспешил пояснить Найджел. – У меня нет свидетеля и нет письменного признания либо чего-нибудь в том же роде. Улики, о которых я говорю, нельзя ни увидеть, ни пощупать.

– О господи, – фыркнул суперинтендант, – это называется психологической индукцией? Или вы были на приеме у медиума?

– Нет, – кротко усмехнулся Найджел, – я беседовал с одним из ваших подозреваемых. Между прочим, мистер Эванс никого не убивал, я сейчас вам расскажу кое-что существенное, можете спокойно обдумать услышанное дома.

И Найджел передал Армстронгу кое-что из того, что удалось вспомнить Эвансу, а также содержание разговоров, коим тот был свидетелем. Поскольку и то и другое уже известно читателю, в повторении нет нужды. Когда он закончил, Армстронг раздраженно бросил:

– Ну что ж, сэр, право, если бы мне была неизвестна ваша репутация, я был бы склонен думать, что…

– Не надо. Давайте будем выше личных симпатий и антипатий.

– Стало быть, вы не намерены назвать имя этого… – суперинтендант поперхнулся, – этого психа, вашего подозреваемого.

– Нет. Сейчас нет. Какой в том смысл? Вы пойдете своей дорогой – верхней, я своей – нижней, и встретимся в Шотландии, если вы, конечно, когда-нибудь туда доберетесь.

– Встретимся в… – суперинтендант снова начал закипать.

– Нет-нет, воздержимся от обвинений. Серьезно, дайте мне еще один день. Приходите завтра во второй половине, тут будет занятный матч по крикету; к тому времени у меня либо будет для вас нечто весомое, либо я изложу вам свою версию, как она есть.

Армстронгу пришлось удовлетвориться этим обещанием. Но ушел он в раздражении: что такое усматривает в этих разговорах Стрейнджуэйс, чего он, суперинтендант полиции, не замечает? И дабы избавиться от этого раздражения, он решил продолжать идти своей – верхней – дорогой с еще большим рвением, о чем свидетельствовали даже выражения лиц Геро и Майкла, Рэнча и Розы – этих влюбленных пар, странно отражающихся одна в другой… Но ничего из этого не вышло – их показания остались непоколебленными. Верхняя дорога, кажется, вела в никуда.

– Конечно, это жест, но, с точки зрения Перси, довольно безопасный, – ответил Майкл.

Дело происходило во вторник, во второй половине дня. Они с Найджелом шли на стадион, где несколько гостей уже присматривались к калиткам.

– В конце концов, – продолжал он, – именно лозунг «делай, как всегда» привел британский средний класс к его нынешнему положению, – правильное сочетание бульдожьей хватки и коммерческой savoir-faire[15]. В данном конкретном случае этот лозунг сдерживает своего единственного оппонента – все эти фальшивые стенания по поводу случившейся трагедии. Тех из родителей, которые вот-вот выйдут на поле, взбодрит ощущение, что они рвутся вперед. В точности как в старые времена – времена Всеобщей забастовки[16] и Великой войны. Я отдал родине своих сыновей и сохранил домашний очаг. Только Перси отдает племенника. Слава богу, мальчишки думают иначе. Две команды, демонстрирующие способность среднего класса рваться вперед, преодолевая все преграды, – это больше, чем я могу выдержать. – Майкл с трудом сдерживал себя, как всегда в тех случаях, когда он высказывал спорные суждения.

– Ты все принимаешь слишком близко к сердцу, – отмахнулся Найджел. – По правде говоря, «делай, как всегда» – это ведь по преимуществу чистое лицемерие. Иное дело, что некоторая доля лицемерия необходима для смазки общественного механизма. Лишь очень немногие способны либо достаточно подготовлены, чтобы осознавать собственную мотивацию – да оно и к лучшему. Все это хорошо для философа, но совершенно бесполезно для прагматика; последний бы никогда ничего не добился, если бы оценивал мотивы собственных действий. Лишь великий человек способен быть последовательным протестантом, а у нас, грешных, должна быть поддержка извне – можешь, если угодно, называть ее лозунгом, – мы нуждаемся в авторитете. И мне кажется, смысл вашей, учителей, работы заключается в том, чтобы учить школьников выбирать лучшие лозунги и следовать им.

– Только если бы я действовал таким образом, меня бы выставили отсюда в два счета. Лучшие из известных мне лозунгов содержатся в Нагорной проповеди, ну и еще один: «Каждому по потребностям, от каждого по способностям». Но не успел бы я стать прозелитом, как, вернее всего, оказался бы в тюремной камере. Этот чертов суперинтендант вчера снова донимал своими расспросами. А кстати, вот и он, легок на помине. Уж лучше бы скорее достал наручники, и мы покончили бы с этим делом.

Подошел Армстронг и поклонился обоим – Майклу бесстрастно. Найджелу с плохо скрытым нетерпением.

– После матча, – сказал последний в ответ на невысказанный призыв, – не будем смешивать дело и досуг. Никуда наш убийца не денется. – Он многозначительно посмотрел в сторону ворот, где прогуливался одетый в штатское констебль – демон на празднике жизни.

Все трое раз-другой обошли игровое поле. По одну, дальнюю, сторону овала рассаживались по скамейкам или садились прямо на траву школьники, а с противоположной, между зданием школы и лицевой линией, была установлена трибуна для почетных гостей, позади которой стояла импровизированная чайная палатка. Майкл видел, как майор Фэрвезер разыгрывает стороны с Анструтером; судя по бодрому похлопыванию по спине, ясно было, что выбирать досталось старшим. Найджел предложил суперинтенданту сесть вместе с ним на скамью – его интересовала игра, а не любительские комментарии горделивых мамаш. Майкл же поспешил на противоположную сторону: из двух зол – соседство с суперинтендантом и соседство с родителями учеников – он выбрал меньшее; к тому же там расположилась и Геро. Она сидела рядом с директором и, увидев приближающегося Майкла, бросила на него печальный ласковый взгляд. К Геро подошел кто-то из родителей, и Майкл заставил себя принять участие в общем разговоре.

Появились судьи: Гриффин, идущий своей обычной покачивающейся походкой, и Тивертон, подтянутый, с профессиональной выправкой. За ними следовали двое: кто-то из родителей, долговязый, в очках, и викарий Сэдли – старый кэмбриджский выпускник. По традиции, которой издавна следовали наиболее воспитанные родители, в подобного рода матчах никто не набирал больше двадцати пяти очков, притом как можно скорее. Но, к сожалению, всегда находились один-два родителя, которых больше интересуют средние показатели, а не традиция и веселая игра. Умный капитан обычно отодвигает подобную публику в сторону или просит сделать это кого-то еще. Но майор Фэрвезер был не из таких капитанов. Майклу сделалось не по себе. И беспокойство его было не напрасным, что выяснилось, когда иннингсы (подачи) закончились, а старшие набрали 203 очка. Школьники с понурым видом побрели пить чай.

Последующие события, во всяком случае, поначалу, казалось, еще больше оправдывали их худшие предчувствия. После чаепития Гриффин по-прежнему судил на одной стороне, а Тивертона заменил один из родителей. Во время второго розыгрыша майор Фэрвезер отразил сильный низкий бросок – любой здравомыслящий родитель дал бы мячу вылететь за лицевую линию; потрясенный этим ответом Стивенс Первый, бэтсмен противной стороны, напротив, пропустил вполне заурядный бросок. После этого счет стал стремительно расти: сто пятьдесят – пять; сто пятьдесят восемь – шесть; сто семьдесят – семь; сто восемьдесят четыре – восемь; сто девяносто четыре – девять. Старшие были на подъеме, они уверенно шли к победе.

Зрители уже не скучали и даже не просто проявляли вежливый интерес к происходящему на поле. Каждому броску предшествовало нервное ожидание, за каждым следовал вздох разочарования либо бурные аплодисменты.

– Вот это класс! Это класс! – ревела школа после очередной пробежки. Даже самые младшие, теснившиеся у лицевой линии, забыли про детские шалости и наряду с общими аплодисментами оглашали округу своими криками, напоминавшими свист крыльев летучей мыши. Это был обычный конец истории – такие то и дело случаются на матчах по крикету в подготовительных школах.

Глава 11

«Рука пуста…»

– Финал обещает быть интересным, Геро, – наклонился к ней мистер Вэйл.

– Да, потрясающе интересным.

Геро подалась вперед. Начало очередного раунда. У Джиффарда это не могло получиться. Она увидела мяч, пролетевший мимо спиц и калитки, и чьи-то длинные ноги, оторвавшиеся от лицевой линии. Анструтер повернулся и бросился вперед, начиная третью пробежку. «Не получится!» – крикнула Геро. Ответом ей было невнятное ворчание мужа. Анструтер добежал до базы. «Ура, получилось!» Геро повернулась к мужу. Глаза ее горели от возбуждения. «Эй, Перси, проснись! Тебе что, плохо?» Она встряхнула его за плечи. И пока он медленно оседал набок, а потом на землю, она разглядела крохотную дыру и тонкую струйку крови, вытекающую из его спины сквозь ткань пиджака. Это уж слишком. Геро застонала и потеряла сознание.

Майкл услышал этот негромкий стон, от которого сердце у него только что не разорвалось. Он подбежал к ней, опустил на землю и положил голову себе на колени. Вокруг сгрудились люди. Тивертон и Симс склонились над телом директора. Рэнч, бледный, как смерть, стоял чуть поодаль. Суперинтендант и Найджел, расталкивая игроков, мчались через поле. «Она в обмороке. Сбегайте за водой», – сказал кто-то. Майкл молнией сорвался с места и ринулся в здание школы; словно во сне, он слышал, как суперинтендант кричит, чтобы он вернулся, но остановить его мог только забор с пропущенным по проволоке электрическим током. Армстронг пробился сквозь толпу, бросил взгляд на лежащее на земле тело, окликнул мужчину в штатском и велел ему позвонить сначала доктору Мэддоксу, а затем в полицейский участок Стевертона. Давая распоряжения, он даже не смотрел на констебля, глаза его цепко обегали площадку со всех сторон.

– Джонс, в школу никто только что не заходил?

– Только мистер Эванс, сэр. Сказал, что он пришел за водой для миссис Вэйл, ну, я его и пропустил.

– Ясно. А теперь живо к телефону! Мистер Стрейнджуэйс, будьте так любезны, станьте у ворот и никого ни под каким предлогом не впускайте. Мистер Гриффин, можно на секунду? Вас я попрошу встать в конце дорожки, ведущей к лесу. Если кто-нибудь попытается пройти в лес или на сенное поле, хватайте его.

На другие стратегически важные позиции суперинтендант поставил двух самых плотных мужчин, принимавших участие в матче. Теперь он мог быть уверен, что с поля никто не уйдет, и почти не сомневался, что после убийства никто и не уходил, кроме Эванса. Затем Армстронг повернулся к зрителям и начал выкрикивать какие-то команды, но вокруг стоял неумолчный шум, и к тому же кое-кто стоял слишком далеко, чтобы услышать его. «Сейчас мегафон принесу», – предложил Рэнч и быстро зашагал к павильону. Армстронг вскинул было руку, но потом опустил ее и провожал Рэнча глазами до тех пор, пока не увидел его выходящим из павильона с мегафоном и графином воды. На Геро расстегнули платье и более удобно положили на землю. Майкл приподнял ей голову, плеснул немного воды на лоб и, пока она постепенно приходила в себя, прижал стакан к ее губам. Армстронг испытующе посмотрел на него, затем поднял мегафон и громко скомандовал:

– Дамы и господа, прошу никого не покидать поле. С мистером Вэйлом случилось несчастье, мы послали за доктором. Мистер Тивертон, вы здесь? Мне нужно, чтобы все школьники перешли на ту сторону поля и расселись по скамейкам. Участников игры прошу оставаться у павильона. – Армстронг опустил мегафон и обратился к родителям и учителям, стоявшим с ним рядом. – А вас, господа, попросил бы немного передвинуть эти стулья, пусть дамы присядут. Нам придется немного подождать. К мистеру Вэйлу прошу никого не приближаться.

Констебль в штатском вернулся и доложил, что доктор и полицейские уже в пути. Армстронг послал его сменить Стрейнджуэйса на посту у ворот, и когда тот вернулся, начал задавать вопросы окружившим его людям:

– Кто-нибудь из вас видел, что тут случилось? Кто находился ближе всего к мистеру Вэйлу, когда произошло это… произошел этот несчастный случай?

Симс, Рэнч и Гэтсби сделали шаг вперед.

Первый оказался примерно в ярде справа и позади стула, на котором сидел суперинтендант, Рэнч и Гэтсби – слева и тоже позади. Гэтсби вспомнил, что Тивертон что-то сказал ему примерно за полминуты до того, как с миссис Вэйл случился обморок, и тут же удалился. Остальные же – зрители, сидевшие по обе стороны от мистера и миссис Вэйл – оставались на месте. Да и вообще, между началом первого розыгрыша и обмороком миссис Вэйл никто не отрывал глаз от игроков.

– А вы что скажете, мистер Эванс? – довольно резко повторил вопрос Армстронг. Майкл, повернувший стул, на котором сидела Геро, спинкой к распростертому на земле телу и мягко приподняв, поглаживал ее руку, не обращая внимания ни на публику, ни на суперинтенданта.

Он рассеянно поднял голову, дернул плечом и ответил:

– Я? Я стоял вон там.

– Нельзя ли поточнее, сэр?

– Я же показываю. Там, рядом с Симсом.

– Так оно и было, суперинтендант. В конце последнего розыгрыша он стоял рядом со мной, – подтвердил Симс, довольный тем, что ему выпал случай попасть под свет рампы.

– А потом?

– Потом? А-а, понимаю. Н-ну, а п-потом, к-когда игра в-возобновилась, я уж ни на что не обращал в-внимания, – заикаясь, вымолвил Симс.

Армстронг жестом велел собравшимся, которых любопытство как магнитом притягивало к главным действующим лицам, отойти подальше. Сам же он приблизился к миссис Вэйл. Она посмотрела на него взглядом, в котором все еще явственно угадывался ужас.

– А теперь, мадам, мне придется побеспокоить вас. Мне очень жаль, но вы ведь сами понимаете, что чем быстрее в моем распоряжении окажутся все факты, тем быстрее мы найдем… убийцу вашего мужа. – При этих словах суперинтендант чуть повысил голос и внимательно огляделся. Все лица были напряжены и бледны, неподвижны от пережитого потрясения. Подобно ветерку, прошелестевшему над ржаным полем и замершему вдали, слово «убийца» задело собравшихся, заставив их вздрогнуть и долетев даже до тех, кто застыл в ожидании на противоположной стороне площадки.

Геро облизнула бескровные губы.

– Даже не знаю, что и сказать. Муж заговорил со мной прямо перед началом раунда. А когда игра была выиграна, я снова повернулась к нему, и мне показалось, что он заснул. Я встряхнула его, он сполз с места, и я увидела… – Голос ее задрожал и сорвался.

– Вы уверены, что больше ничего не видели и не слышали? Прошу прощения, миссис Вэйл, но я должен задать вам этот вопрос. Совсем ничего, даже никакой мелочи?

– Когда бэтсмен сорвался с места, я, помнится, сказала: «Не получится» или нечто в этом роде, а муж что-то проворчал в ответ. Только… о боже мой, это был не ответ, это был… – Геро говорила напряженным шепотом, но вокруг стояла такая сосредоточенная тишина, что до присутствующих долетало каждое ее слово. Геро выпрямилась, но тут же снова обмякла в руках Майкла. Он тесно прижал ее к себе, поглаживая золотистые волосы.

Армстронг поднес ко рту мегафон и громко проговорил:

– Если кто-либо из присутствующих заметил что-то необычное после начала заключительного раунда, прошу немедленно подойти ко мне.

Публика снова зашевелилась, послышалось тяжелое дыхание, но все остались на своих местах.

– Кто-нибудь прикасался к телу до нашего с суперинтендантом появления? – повернулся Найджел к тем, кто стоял к нему ближе других. Наступило непродолжительное молчание, которое оборвал Симс:

– Мы с Тивертоном перевернули его, чтобы посмотреть… – Голос его осел.

– А кто из вас был первым?

– Тивертон. Я – с-сразу следом за ним.

– А зачем вы – или он – взяли оружие? – отрывисто бросил суперинтендант. – Разве вы не знаете, что этого нельзя делать ни при каких…

– Да ничего мы не брали. Правда не брали, – не дал ему договорить Симс. – То есть, я хочу сказать, не было там никакого оружия, – смущенно поправился он.

Суперинтендант загадочно улыбнулся Найджелу и снова обратился к Эвансу:

– Будьте любезны, попросите, пожалуйста, миссис Вэйл сказать, не видела ли она какого-нибудь оружия, когда тело ее мужа сползло на землю?

Найджел обратил внимание на то, что, хотя Армстронг изо всех сил демонстрировал такт и сочувствие вдове, вслушивался он в негромкий разговор между Майклом и Геро с предельным напряжением.

– Она говорит, что оружия никакого не было, это абсолютно точно, – сообщил наконец Майкл и, не скрывая возмущения, добавил: – Если это все, то, быть может, довольно мучить ее, пусть идет к себе, где на нее не будет глазеть это человекообразное стадо.

– Никто не уйдет с поля, пока не будет обыскан. Если угодно, можете проводить ее в палатку.

Провожаемый двумя сотнями глаз, Майкл отнес Геро в палатку. Он видел и слышал только одно: ее несчастный взгляд и сдавленные рыдания. В палатке было пусто, все, что осталось от чаепития, убрали минут тридцать назад. Геро приникла к Майклу, как ребенок; через ее плечо ему была видна часть публики – все были бледны, все молча ждали развития событий. Суперинтенданта он видеть не мог – тот стоял вплотную к палатке с противоположной стороны – вслушивался.

Что бы там Армстронг ни хотел услышать, времени у него на это оказалось немного: появился доктор Мэддокс, отказавшийся, сообразно событию, от своей обычной расхлябанной походки в пользу более строгого шага. Он кивнул Армстронгу и склонился над останками Персиваля Вэйла.

– Он мертв. Смерть наступила мгновенно.

– Перенести его можно?

– Да, теперь это не имеет значения. Господа, не поможет ли мне кто-нибудь перенести тело за палатку?

То, что осталось от Персиваля Вэйла, было поднято, затем вновь опущено на землю. Доктор Мэддокс склонился над телом. Через минуту-другую он распрямился и стряхнул с колен землю.

– Итак, сэр? – нетерпеливо спросил Армстронг.

– Его закололи. Каким-то тонким орудием, возможно, стилетом. Острие вошло в тело под левой лопаткой и попало прямо в сердце. Думаю, удар был нанесен немного слева, точнее скажу после вскрытия. Смерть, повторяю, наступила мгновенно. Крови вытекло очень мало.

Найджел посмотрел на суперинтенданта. Нетрудно было представить, в каком направлении текут мысли последнего.

Геро сидела слева от мужа. Армстронг подошел поближе и тщательно осмотрел стул, на котором сидел Вэйл. Обитая тканью спинка была проколота сзади, прямо под перекладиной. Неподалеку собралась группа учителей, разговаривали они вполголоса.

– О господи, – вздохнул Гэтсби, – фантастика какая-то, поверить невозможно. Убить человека на глазах у всех – нет, так не бывает.

– Оказывается, бывает, – возразил Рэнч. – Думаю, убийце сейчас тоже не по себе.

– О чем это ты? – не понял Симс.

– Полиция собирается обыскать всех и каждого. А ведь этот кинжал с окровавленным лезвием, скорее всего, спрятан у него где-нибудь в складках нижнего белья.

– Право, Рэнч, – прервал его Гэтсби, – сейчас не лучшее время для твоих цинических шуточек.

– Не лучшее время и место для убийства, – огрызнулся Рэнч. – На глазах у родителей.

Вскоре из Стевертона прибыла полиция: сержант Пирсон, несколько констеблей, женщина-полицейский, а также явно не находивший себе места главный констебль. Армстронг сразу же подошел к нему, отдал честь и быстро заговорил. Найджел незаметно приблизился; он успел уловить только обрывок фразы, но и того было вполне достаточно.

– … ордер на обыск квартиры Эванса, сэр.

– А вы уверены, что в этом есть крайняя необходимость? Я хочу сказать…

– Сугубая необходимость, сэр, и чем быстрее, тем лучше.

– Ну что ж, Армстронг, тогда на том и порешим.

Суперинтендант послал констеблей снять с поста их коллегу в штатском и часовых-добровольцев.

Дождавшись появления первого, Армстронг прошептал ему на ухо:

– У мистера Эванса было что-нибудь в руках?

– Да, сэр, кувшин с водой.

– Не будь идиотом. Я имею в виду, когда он уходил с поля?

– Извините, сэр, не понял. Нет, как будто ничего.

Следующими Армстронг подозвал сержанта и женщину-полицейского. К ней он обратился первой:

– Мне надо, чтобы вы обыскали в палатке всех женщин. Начать можете с миссис Вэйл, она уже там. Ищете очень тонкое лезвие с острым наконечником. Помимо того – но это касается только миссис Вэйл, – вас интересуют пятна крови на одежде. – Суперинтендант повернулся к сержанту: – А ты, Пирсон, обыщешь участников матча – и взрослых, и школьников. Заранее могу сказать – ничего не найдешь, но сделать это надо. Устроишься в павильоне, в комнате для гостей. Остальными я займусь сам. – Армстронг направился к зрителям и передал через мегафон необходимые инструкции. Болельщики разделились на два потока – женщины двинулись к палатке, мужчины к павильону. Многие были слишком потрясены случившимся, чтобы возражать, но имелись в немалом количестве и такие, кто вставал на дыбы и устраивал сцены. Остававшийся в стороне главный констебль нервно пощипывал усы; он уже видел заголовки завтрашних газет. Армстронг, в свою очередь, рычал, как большая овчарка, метался из стороны в сторону, угрожая укусить, укрощал строптивых.

Один из констеблей остался пикетировать место преступления, а Армстронг приступил к обыскам.

– Мистер Эванс, прошу вас. – Майкл вошел. Найджел, не дожидаясь приглашения, последовал за ним. Вид у него был несколько озадаченный. – Прошу вас раздеться, сэр. – Майкл поднял брови, но повиновался; странным образом используется эта раздевалка, подумалось ему. Суперинтендант тщательно осматривал все предметы одежды, один за другим. Нельзя сказать, что под конец лицо его выражало радость.

– Ну что, так и не нашли пятен крови? – кротко осведомился Найджел. Армстронг метнул на него сердитый взгляд, раз-другой прошелся по комнате.

– Еще минуту, мистер Эванс, – остановил он пошедшего было к выходу Майкла. – Вы ведь довольно долго ходили за водой, не так ли?

– Ровно столько, сколько нужно.

– Хм. И где же налили кувшин?

– У себя дома.

– Вы что же, хотите сказать, что ближе крана не нашлось?

– Почему же, их там полно. Чего не скажешь о стаканах.

– А разве не было бы быстрее взять стакан на кухне?

– Не думаю; хотя, кто его знает, вполне может быть. Но где стоят стаканы у меня дома, я знаю, так что, естественно, туда и побежал.

– Что ж, пока это все. Должен, однако, попросить вас впредь до моего разрешения к себе не возвращаться.

Майкл вопросительно посмотрел на суперинтенданта. К чему вся эта возня? Впрочем, это только полезно для нервов. Едва он вышел из павильона, как Армстронг знаком подозвал одного из полицейских и велел ему впредь до особого распоряжения не отпускать Эванса с поля. После чего занялся рутиной – обыском мужчин. Начал он с учителей, стоявших ближе всего к жертве; на их одежде он тоже искал пятна крови, не забывая и об оружии. На протяжении всех этих операций Найджел стоял в неестественно неподвижной позе. Бессмысленно все это, думал он. Бог знает, куда преступник подевал свой стилет, или что там, но не настолько же он глуп, чтобы таскать орудие преступления с собой. И Найджел оказался прав. По истечении показавшегося бесконечно долгим отрезка времени был обыскан и отпущен с миром последний зритель. Ни дюйма металла, ни капли крови – ничего ни на ком не было обнаружено. Вскоре в павильон зашла женщина-полицейский и сообщила, что и она ничего не нашла.

– Миссис Вэйл? – рявкнул он. Женщина покачала головой. – Ну что ж, – проговорил Армстронг, – нечего ее больше здесь держать. Извольте отвести ее домой, мисс Гилрэй, и не спускайте с нее глаз.

Вошел Пирсон.

– Ничего? – спросил Армстронг. – В таком случае бери с собой Джонса и обыщите квартиру мистера Эванса. Ордер на обыск получите у полковника Хамфриса. Если повезет, найдете окровавленный носовой платок или что-нибудь такое; с одежды, видно, кровь удалось каким-то образом смыть. – Найджел сдвинул брови, но промолчал. Он был занят своими мыслями. Майкл и Геро тут ни при чем – это была его основная посылка, – потому оружие с поля унести не могли. Ни на ком его не нашли, следовательно, оно спрятано где-то на поле. Так ничего и не обнаружив у Майкла, полиция именно там и примется за поиски, но время не терпит.

Найджел вышел из павильона. Суперинтендант свои указания дал. Ученики вернулись с Гриффином в здание школы. Гости тянулись с поля безмолвной похоронной процессией, красивые перья на шляпах дам уныло поникли. Учителям было указано пока не покидать стадион; они собрались вокруг Тивертона, на чьи плечи теперь, судя по всему, легла ответственность за руководство школой. Где-то внутри большого холодного здания лежал его покойный хозяин – уже не ученый, джентльмен, абсолютный властитель, а всего лишь продырявленное тело.

Вскоре появился сержант Пирсон. В голых стенах преподавательских квартир не так уж много укромных мест, где можно что-либо спрятать. Сержант осмотрел жилище Эванса и ничего не нашел. Суперинтендант закусил губу, но поражения пока не признал. Он разделил свой маленький отряд надвое, и одну половину послал обыскивать школу.

– Начнешь с учительской, Пирсон; когда управишься, дай знать, и я попрошу господ учителей пройти туда. А ты проследишь за тем, чтобы они никуда не выходили. Далее прочешешь все это чертово здание, не могло же оружие раствориться в воздухе. Самолично допросишь прислугу и выяснишь, не видел ли кто мистера Эванса после того, как он пришел за водой для миссис Вэйл, или вообще, не знает ли чего про убийство. Надежды, правда, мало: палатку поставили прямо между окнами и местом, где сидел мистер Вэйл. Действуй!

Армстронг начал было раздавать указания другим членам своей команды, но его остановил Найджел.

– В вашем распоряжении имеются еще Рэнч и мегафон, – негромко проговорил он.

– Я не забыл об этом, мистер Стрейнджуэйс. Желаете помочь мне обыскать павильон?

Получив инструкции, полицейские медленно двинулись по полю, радиально расходясь от того места, где лежало тело. Искали тщательно, мышь не проскочит. Найджел и суперинтендант пересекли опустевшую площадку и вошли в павильон. Тяготы обыска Найджел оставил на долю спутника. Армстронг, как он успел заметить, был весьма пунктуален; быть может, делал слишком поспешные заключения, но не упускал ни малейшей детали или возможности. За четверть часа павильон был вывернут наизнанку, но ничего так и не нашлось.

– Вряд ли он мог что-либо спрятать здесь, а потом забрать после того, как вы его обыскали, – невинно заметил Найджел.

– Это невозможно. Я поставил человека, специально следившего за всеми, кто выходил из раздевалки. Разве что на крыльях летел.

– Смотрю, вы ничего не упускаете, – с оттенком восхищения заметил Найджел.

В этот момент вошел сержант Пирсон.

– Мы осмотрели учительскую, сэр. Ничего. – Армстронг насупился. – Дальше классы. Бегу. – Пирсон выскочил из павильона, а суперинтендант подошел к учителям.

– Господа, я больше вас не задерживаю. Но, боюсь, должен попросить какое-то время побыть в учительской. Ее мои люди осмотрели, теперь займутся оставшимися школьными помещениями.

Учителя представляли собой печальное зрелище. Худое загорелое лицо Тивертона нервно подергивалось; Эванс стоял несколько в стороне, не отрывая глаз от здания школы, так, будто в любой момент ожидал нового зова о помощи со стороны Геро; Гэтсби, Симс и Рэнч сбились в кружок и отрывисто о чем-то переговаривались. Лицо Гэтсби пошло пятнами, Симс и Рэнч побледнели, вид у обоих был какой-то болезненный.

– Об-быскали учительскую? – тупо переспросил Симс.

– Да, сэр. Оружие должно быть где-то спрятано. Но пока мы ничего не нашли.

Симс облизнул губы и непонимающе посмотрел на суперинтенданта.

– Пока не нашли, – повторил он. Армстронгу показалось, что еще секунда, и учитель потеряет сознание. Он поддержал его за локоть и сказал:

– Держитесь, сэр. Понимаю, эта трагедия стала для вас настоящим ударом. Идите в учительскую, я попрошу, чтобы вам принесли виски. Господа, возможно, кто-нибудь из вас будет настолько любезен…

– У Гэтсби под кроватью точно бутылка найдется, – пробормотал Рэнч. – Я схожу.

Лицо у Гэтсби еще сильнее пошло пятнами.

– Рэнч, клещ ты этакий, неужели ты только умничать умеешь? Будь ты хоть немного джентльменом, сообрази, что бывают моменты, когда надо пытаться вести себя посдержаннее.

Рэнч залился краской и метнул на него гневный взгляд:

– Подождем, пока вы кончите собачиться, и вернемся в школу, – заметил Тивертон, не вполне удачно пытаясь придать голосу скучающе-отрешенные нотки.

– Сэр, если у вас действительно найдется по случаю немного виски, я полагаю, никому бы из нас это не повредило, – ласково обратился к Гэтсби Армстронг. – А принести его мог бы и я.

– Вы найдете бутылку в буфете, – откликнулся Гэтсби.

– Пустой, – съязвил Рэнч.

Час спустя. Найджел и суперинтендант сидят в малой столовой. Перед суперинтендантом и впрямь стоит небольшой бокал виски. Найджел каким-то чудом сумел раздобыть чайник, и сейчас, по ходу разговора, он нервно меряет шагами комнату с чашкой и блюдцем в руках; останавливаясь, ставит их куда попало.

– Устал я от этой ярмарки, – простонал Армстронг, прижимая ладони к вискам. – Поле, палатка, павильон, дорожка, ведущая к школе, сама школа; мы прошлись по всему этому чертову хозяйству густым гребешком, и никакого намека на окровавленное лезвие, ничего даже отдаленно напоминающего клинок.

– …Рука пуста. И все же глазами не перестаю я видеть…[17] – процитировал Найджел. – Только в данном случае – не перестаем.

– Это еще что такое?

– Поэзия. Бард.

– Я что, чокнулся или все же пока в здравом уме? – Армстронг впечатывал раз за разом кулаки в крышку стола. – Человека закололи. Все в пределах ста ярдов от места преступления прочесано – ничто и никто не мог ускользнуть, – и вот вам пожалуйста: орудие убийства исчезло.

Найджел в очередной раз прошелся по комнате и поставил чашку на самый краешек пуфа.

– Надо бы выяснить, нет ли среди присутствующих шпагоглотателя. Возможно, в этот самый момент, в каком-нибудь укромном месте, он откашливается кинжалом.

– Очень остроумно.

– Предложите что-нибудь лучшее.

– Слушайте, все ясно как божий день – или, во всяком случае, должно быть ясно. Миссис Вэйл прячет стилет в одежде, выжидает момент, когда внимание публики приковано к игре, и наносит мужу удар в спину. С того места, где она сидела, сделать это совсем не трудно. Потом она толкает его в бок и делает вид, что теряет сознание. Все это было заранее обговорено с Эвансом. Он подбегает, прижимает ее к себе на мгновенье, и тогда-то она и передает ему оружие. Он кладет его в пиджак, идет за водой и между делом прячет его где-то в помещении школы. Ну что тут непонятного, только так и могло быть. Просто есть еще какое-то укромное место, которое мы пропустили.

– Кровь, старина, кровь. На его или ее одежде должны были остаться пятна крови.

Армстронг задумчиво прикрыл веки.

– Это верно, сэр. Но тут такое дело, я просто забыл вам сказать, столько всего навалилось. После того как вы с учителями ушли, я еще раз огляделся и близко к тому месту, где миссис Вэйл упала в обморок, обнаружил два пучка травы с засохшей кровью. Одним из них наверняка протерли лезвие.

– Согласен, очко в вашу пользу. Но скажите мне, ради бога, с чего это миссис Вэйл понадобилось притворяться, будто она теряет сознание? Ясно ведь, что ей нужно было, чтобы все смотрели на Вэйла, пока она передает оружие Эвансу. А обморок только привлек бы внимание к ней.

– Верно, сэр, но Эвансу нужен был какой-то предлог, чтобы приблизиться к миссис Вэйл вплотную.

– А мотив? По вашей версии, Эванс убил Вимиса, чтобы его интрижка с миссис Вэйл не дошла до ее мужа. Мне с самого начала показалось это малоправдоподобным. А теперь миссис Вэйл убивает мужа, хотя ей известно, что их обоих – ее и Майкла – подозревают в совершении первого преступления – зачем? Чтобы получить развод? Но разве для этого недостаточно просто сказать мужу, что она уходит от него? Можно себе представить, что некто совершает убийство, потому что не осталось иного выхода, но ведь она даже не просила мужа о разводе.

– И вы можете это доказать?

– Доказать? – Найджел несколько смутился. – Нет. Но кто-то из них двоих наверняка сообщил бы мне, если бы они решились на этот шаг.

– Прошу прощения, сэр, но воспринимать это как свидетельство очевидца я не могу. Видите ли, я случайно проходил мимо гостиной в воскресенье вечером, прямо перед ужином, и слышал, как мистер Эванс спрашивает миссис Вэйл, готова ли она оставить мужа, или для этого надо ждать его смерти. Боюсь, присяжным это покажется более убедительным, нежели предположения, будто кто-то что-то должен был вам сказать.

– «Случайно» – это неплохо.

Армстронг уселся поудобнее и сухо сказал:

– Мы, сэр, не в крикет играем, мы расследуем убийство. Кому-то надо заниматься грязной работой.

– Стало быть, на сей раз вы действительно намерены арестовать их.

– Завтра утром еще раз осмотрим все помещение. Если найдем, – арестую, если нет, попрошу главного констебля связаться с Ярдом.

– Ну что ж, предъявить вам, конечно, будет что. Но задумайтесь на секунду. Да, женщина способна пустить в ход такое оружие. Но покажите мне человека, который, будучи в здравом уме, пойдет на убийство на глазах у пары сотен людей, когда в его распоряжении имеется тысяча возможностей сделать это по-тихому, да и мозгов хватает, чтобы найти сколько угодно более надежных способов, особенно если, как вы утверждаете, мозгов этих достало для того, чтобы обдумать и совершить первое убийство.

– Хм. Для того, чтобы избавиться от орудия, тоже кое-какие мозги понадобились. Мне кажется, между двумя убийствами имеется весьма примечательное сходство. В обоих случаях преступники сознательно ставят себя под подозрение, сначала признаваясь, что прятались в том самом злополучном стогу сена, а затем занимая место в непосредственной близости от мистера Вэйла в момент убийства последнего; при этом и тогда, и тогда они тщательно заботятся о том, чтобы не наследить. На мой взгляд, сэр, мы имеем дело с двойным и, вдобавок к тому, очень умным блефом. Вы ведь не будете отрицать, что между двумя убийствами имеется связь?

– Далек от этого. Более того, я полагаю, связь эта даже более тесная, нежели способен уловить ваш орлиный глаз. Скажите, вам не приходило в голову, что вероятность совершения убийства кем-то третьим таким образом, чтобы тень подозрения упала на Эванса и миссис Вэйл, по крайней мере не меньше, чем вероятность того, что оно совершено ими таким образом, чтобы тень подозрения на них же и упала?

Армстронг подался вперед и беспокойно затеребил пуговицу на воротнике рубахи.

– И еще одно, – настойчиво продолжал Найджел. – Столь очевидно публичный характер обоих преступлений вас ни на какие мысли не наводит?

– Не понимаю вас, – удивленно посмотрел на него Армстронг. – Да, второе преступление произошло на публике. Но первое? Согласен, стог сена у всех на виду. И тем не менее не вижу, каким образом можно назвать убийство Вимиса «публичным».

– Наверное, вы правы. – Найджел насмешливо посмотрел на Армстронга.

– Послушайте, сэр, как все это прикажете понимать? У вас явно что-то на уме. Новая версия появилась? Кстати, вы обещали в любом случае поделиться ею сегодня во второй половине дня.

– Не отрицаю. Но со времени нашего последнего разговора много что произошло. История с Вэйлом сильно усложняет ситуацию. Вот проклятье! – теперь Найджел разговаривал сам с собой. – Я ведь мог предотвратить все это. У меня были на руках все факты, и кто мешал… ну да, обожжешься на молоке, и… Мне нужен еще один день. Им ведь отсюда не убежать, верно? Между прочим, когда пойдете брать их, дайте знать, посмотрим, может, ваш покорный слуга окажется чем-нибудь полезен. – Найджел устало поднялся со стула. Уже открывая дверь, он обернулся и бросил через плечо: – Да, и еще одно, Армстронг. Ставлю двадцать против одного, что завтра вы найдете в квартире Эванса орудие убийства…

– Ч-ч-что? – залепетал суперинтендант, но ответом ему был только скрип закрывающейся двери.

– При всем при том, – говорил себе Найджел по ту ее сторону, – хотел бы я знать, где оно сейчас.

Глава 12

Все потрясены

Следующий день оказался самым, быть может, занятым и насыщенным событиями днем в жизни Найджела Стрейнджуэйса. Не прошла и первая его половина, как вся пирамида обмана и разного рода ухищрений, что соорудил преступник, рассыпалась как карточный домик.

А для Майкла и Геро это был ужасный день. Рано проснувшись после здорового сна, Майкл сразу ощутил какую-то неясную тяжесть в сердце: он вспомнил, что ровно неделя прошла с того дня, когда его разбудил яркий солнечный свет и он обнимал Геро в стогу сена, – неделя с того дня, когда некто обмотал конец веревки вокруг шеи мальчика. Но не это его угнетало. И тут он вспомнил: посреди ночи он проснулся, рывком сел на кровати, и ему внезапно стал ясен полный смысл вчерашних ухищрений суперинтенданта. Полиция подозревает Геро в убийстве мужа, а его в сокрытии орудия этого убийства. Да, стоит на мгновение задуматься, и не останется никаких сомнений. Лицо Геро, прекрасное и поникшее, встало перед его глазами; охватил страх, замелькали и сгустились клубы тумана, скрывающего все, кроме неровной предательской тропы под ногами – тропы, мрачно подумал он, которая, вполне возможно, оборвется пропастью. Найджел сказал, что все знает, и в этом теперь заключалась последняя надежда Майкла.

А Геро, бледная, с широко открытыми глазами, лежала в кровати. Как ни поверни голову, видны только тело с крохотным отверстием в спине и тонкая струйка крови, пробивающаяся сквозь серую ткань пиджака. Что теперь она наконец стала свободна, что ничто не мешает ей стать женой Майкла и что есть по крайней мере один человек, видящий в ней убийцу своего мужа, – обо всем этом она не задумывалась. Ее все еще тесно обволакивала серая пелена чисто физического страха.

Ну а для суперинтенданта Армстронга и еще больше для его людей это был чрезвычайно беспокойный день.

И наконец, это был знаменательный, более того, триумфальный, можно сказать, день в унылой жизни Хьюго Симса.

Майкл поднялся с кровати и посмотрел в зеркало. Вид в точности такой же, как неделю назад. Ни бледности, ни мешков под глазами и вообще никаких обычных признаков душевной смуты. Он ощущал неясное неудовольствие, надо же хоть для видимости что-то продемонстрировать. Майкл оделся и открыл дверь, собираясь спуститься. Дверь скрипнула, и тут откуда-то из глубин подсознания выплыло еще одно воспоминание. Минувшей ночью, на колеблющейся грани яви и сна, до него донесся в точности такой же звук – кажется, откуда-то издали. Ну, конечно, не особенно издали, иначе бы он просто его не услышал. Впрочем, по-видимому, это был уже сон, решил Майкл и бросил думать об этом.

Он взял карандаш, лист бумаги и набросал короткую записку. «Геро, милая, я тебя люблю. И знай, буду любить всегда, что бы там ни случилось. Когда понадоблюсь, только позови, сразу буду рядом. Будь храброй. Майкл». Он сложил записку вдвое, подсунул ее под дверь Геро, предварительно постучавшись, и спустился к завтраку. Все уже были на месте, не исключая Найджела. Майкл заметил, что губы у него шевелятся. «Все будет нормально, не волнуйся», – кажется, хотел сказать он. Коллеги встретили его со странным сочетанием благоговейного трепета, сочувствия и смущения, так, словно он умирал от бубонной чумы. Естественно, рядом с ним они видели Геро. Тайна перестала быть тайной, и каждый, скорее всего, думал то же, что и суперинтендант. Лишь Гриффин сохранял постоянство в дружбе. С его стороны Майкл ощущал только поддержку. После некоторой паузы учителя вернулись к предмету, о котором говорили до его появления.

– Нет, нет, – продолжал Тивертон, – даже если предположить, что у кого-то из нас есть деньги, чтобы приобрести школу, откуда взять учеников? Неужели вы думаете, что родители отдадут своих детей учиться туда, где были совершены два убийства?

– Выходит, прощай наш хлеб с маслом, так, Тивертон? – заговорил Гэтсби. – Мне кажется, ты слишком уж мрачно смотришь на вещи. Разумеется, нам не известны… – тут он заметно понизил голос и бросил настороженный взгляд в сторону Майкла: безупречный пример бестактного такта, – не известны планы миссис Вэйл, но мне кажется, она будет только рада избавиться от школы. Мой тебе совет, Тивертон: свяжись с родителями и выясни, многие ли из них готовы оставить своих детей в нашей школе, если мы переберемся куда-нибудь еще. Попытка не пытка, так?

– Я согласен с Гэтсби. – Симс с обеспокоенным видом наклонился к Тивертону. – То есть я хочу сказать, для иных из нас это очень тревожная ситуация. Работу в наше время найти нелегко, особенно в пожилом возрасте. Я уверен, родители отнесутся к нам с пониманием. Не мы ведь виноваты в случившемся.

– Не мы, – подтвердил Рэнч, – но один из нас. Или ты считаешь, что убийства совершил кто-то сторонний?

Повисла стылая и неловкая тишина; тишина, отметил про себя Майкл, какая наступает в учительской, когда кому-то не хватит такта, и он заговорит о России или религии. Он покосился на Найджела. Его друг сидел неподвижно, рассеянно разглядывая кончик своего носа и вслушиваясь в разговор куда более напряженно, нежели можно было предполагать. Сейчас он в точности походил на младшего преподавателя, уважительно прислушивающегося к старшим. Тишину нарушил Гриффин:

– Мне нравится эта идея, я полностью за. Пусть страсти немного улягутся, а потом начнем в каком-нибудь другом месте. Тивертон, ты у нас вожак стаи.

– Верно, – с энтузиазмом подхватил Рэнч, – можно было бы затеять новую школу. Покончить со всеми этими смешными буржуазными предрассудками и учить детей думать на английском, а не на латыни.

Сегодня утром Рэнч был не в форме. Его последнее замечание заключало в себе скрытый упрек в адрес не только покойного директора, но и всей школы. А первое, что должен усвоить любой учитель, так это что у него нет права на критику школьных порядков, пока он не проработал на новом месте по меньшей мере два года. С какой бы неприязнью учителя ни относились друг к другу либо к школьной программе в целом, тот факт, что они работают вместе, объединяет их в противостоянии новичку-критикану. Наступило враждебное молчание, которое на сей раз нарушил Симс.

– Я знаю, что надо делать, у нас многое могло бы получиться. – Глаза у него загорелись. Все поначалу немного опешили, потом Тивертон в той поощрительной и слегка покровительственной манере, в какой разговаривали с Симсом (если разговаривали, а не просто снисходили до него или вообще не обращали на него внимания) все, спросил:

– Так что ты хотел предложить?

Краснея и заикаясь, коротышка принялся читать лекцию о том, как бы он вел школу. А что, отличная программа, отметил про себя Майкл. Симс обдумывал ее долго и сосредоточенно, жаль, на практике у него мало что получалось. Симс вдруг заметил, что все внимательно прислушиваются к его словам, и густо, больше обычного, покраснев, замолчал. Гэтсби потрепал его по спине.

– Классно сработано, старина, – поощрительно заметил он и, обводя глазами собравшихся так, словно хотел привлечь общее внимание к появлению вундеркинда, добавил: – А ведь у нашего старины Симми лысая черепушка работает что надо. Вот кому надо быть директором. Я не устаю повторять: никогда не угадаешь, на что мужик способен, пока…

– В последний раз, когда ты одарил нас этим ценным наблюдением, речь шла о способности совершить убийство, – кисло заметил Рэнч. Все разом заговорили о каких-то посторонних предметах, и завтрак закончился под аккомпанемент обыкновенной болтовни о всякой всячине. Когда и она сошла на нет, Найджел отвел Гриффина и Эванса в сторону.

– Мне надо кое-что уточнить про вчерашний день. Гриффин, вы наверняка можете просветить меня насчет судейства – я хочу сказать, когда судья сменяется посредине игры – это явление обычное?

– Ну, как сказать… – Гриффин остановил на Стрейнджуэйсе долгий пристальный взгляд. – В общем, да. Как правило, мы действуем, как вчера, с заменами.

– И когда же Тивертон попросил сменить его?

– А он и не просил. Это я предложил – за чаем. Он немного прихрамывает – на войне был ранен, – и ему трудно стоять подолгу.

– Теперь ты, Майкл. Это была твоя идея сбегать за водой, когда миссис Вэйл потеряла сознание?

– Естественно, а что еще оставалось? Чайные приборы из палатки уже убрали.

– Я не о том. Никто, кроме тебя, не вызвался?

– Если не ошибаюсь, кто-то крикнул: «Принесите воды». Но я бы и так побежал.

– И кто это был?

– Понятия не имею. Мне было не до того, чтобы вслушиваться и глазеть по сторонам.

Найджел раскланялся и пошел в учительскую. Там уже были Тивертон, Рэнч и Симс.

– Мне хотелось бы уточнить, где находился каждый из вас сразу после убийства, – сказал он. Все трое по очереди ответили. – И именно наклонившись над мистером Вэйлом, вы заметили, что миссис Вэйл потеряла сознание, и велели Эвансу принести воды? – Найджел бесстрастно переводил взгляд с одного на другого, и трудно сказать, к кому именно он обращается.

– Лично я ничего подобного не говорил, – немедленно откликнулся Тивертон.

– Симс, вроде это был ты, – повернулся к нему Рэнч.

– Да что-то не припомню. Хотя допускаю. Ведь это же так естественно, правда? Так что вполне возможно. Все случилось так внезапно. И все же нет, не припоминаю. – Симс растерянно покачал головой.

Найджел задал еще несколько вопросов, затем вышел из учительской и пошел в общий зал. Там он отделил от круга учеников, жарко обсуждавших возможные последствия гибели их директора, Стивенса Второго и вывел его на улицу.

– Скажи-ка, – заговорил Найджел, – а есть в школе тайники, о которых никто не знает?

– А что, сэр, вы хотите где-то спрятаться?

– Да нет. Я говорю о таких местах, где можно спрятать какую-нибудь вещицу, может быть, совсем маленькую.

Стивенс задумался.

– Пожалуй, да, сэр, есть такие. Только, боюсь, не такие уж это и тайники. Мы иногда играем в такие игры, но всегда находим спрятанное почти сразу. Тут ведь место голое, а жаль: хорошо бы были какие-нибудь тайные проходы, лабиринты, что ли.

– Н-да. Так я и думал. Между прочим, пожарные тревоги у вас не проводят?

– Бывает. Веселое дельце. Звонят в здоровенный колокол, он висит напротив первого общежития. Все сразу выбегают из школы и выстраиваются во дворе – это в дневное время. А по вечерам мы строимся в общагах, приходят учители, и мы спускаемся во двор на этих… как их, ах да, парашютных стропах. Как-то раз мы заставили, не помню уж кого, позвонить в колокол – на сей раз это был сигнал членам «Черного Пятна» собраться, – но поднялся страшный скандал. Перси выдрал того малого и сказал, что, если такое повторится, звонаря выгонят из школы, потому что когда-нибудь может по-настоящему начаться пожар, а никто на звон не обратит внимания, потому что подумают, что это очередная шутка. И все сгорят, – затаив дыхание, заключил Стивенс.

– Что ж, жаль, – медленно проговорил Найджел, – а мне так хотелось, чтобы колокол сегодня зазвонил. Ну да ничего не поделаешь.

– Он зазвонит, сэр, я сам займусь этим. – У Стивенса загорелись глаза.

– Правда? Здорово, это очень любезно с твоей стороны. Я хочу, чтобы он зазвонил за пять минут до обеда. Да, и еще: тебя поймают.

– Поймают? – Стивенс воззрился на Найджела. – Как это поймают, сэр?

– Мистер Гриффин тебя поймает. Это часть игры. Но не беспокойся, тебе ничего не будет, это моя забота. И рот на замке. Ты должен поклясться, что никому ничего не скажешь, пока мистер Гриффин тебя не поймает.

Стивенс принес самую страшную из клятв «Черного Пятна», после чего ему было велено привести Смизерса. Найджел не рассчитывал узнать от мальчика что-либо существенное, но перед тем как перейти в решающее наступление, ему нужно было связать все концы. Сейчас он был более, чем когда-либо, убежден в правильности своей версии, но реальных доказательств этой правоты у него было не больше, чем когда разгадка впервые пришла ему в голову. К тому же оставалась некая иная возможность, очень небольшая, один шанс из ста, выстрел предельно далекого расстояния, и все же… А тут еще орудие убийства. Для его версии неважно, где его найдут, неважно даже, найдут ли вообще, и тем не менее Найджелу не давало покоя то, что он даже вообразить не может, каким образом убийца избавился от этой штуковины. От раздумий его оторвало появление Смизерса.

Майкл и Гриффин, шедшие в сторону школы с дальнего конца поля, стали свидетелями этой встречи. Они видели, как двое, взрослый и ребенок, шагают по дорожке, медленно приближаясь к ним; мальчик что-то беспрерывно говорил, заглядывая Найджелу в глаза и с робким восхищением теребя его рукав. В какой-то момент они заметили, что Найджел замедлил шаги, а после вдруг замер на месте, словно увидел перед собой кобру. Голова у него дернулась. Майкл оказался чуть ближе и увидел, что у друга разгорелось лицо. Не от удивления. И не от радости. Это было нечто среднее. Майкл поспешил навстречу. Он не сомневался, что на его глазах произошло нечто очень важное; к тому же ему только что снова вспомнился шум, услышанный ночью, и он подумал, что Найджел должен об этом знать. Приближаясь, Майкл услышал, как тот заканчивает фразу:

– …Скажешь суперинтенданту. Ничего не бойся, я все ему объясню.

Смизерс помчался к школьному зданию.

– Вид у тебя такой, словно тебе архангел Гавриил явился вживе, – усмехнулся Майкл.

– Как говорится, переодетый архангел. Меня только что просветили насчет убийства Вимиса. Боюсь, у Армстронга будет бледный вид. Беда в том, что он никогда не поверит, что я уже давно догадывался об этом…

– О господи, ты же не хочешь сказать, что этот Смизерс… – перебил его Майкл.

– Да нет, конечно, преступник не он. Чтобы совершить такую подлость, мозгов нужно побольше, чем у этого несчастного мальца. Ладно, мне надо бежать, пусть суперинтендант знает, от чего ему надо плясать.

– Минуту. Может, это и не имеет значения, но нынче ночью…

На сей раз очередь перебивать пришла Найджелу:

– …Ты, наверное, услышал, как у тебя в гостиной открывается дверь.

– Так это был ты?

– Нет. Разве что во сне разгуливал.

– Так откуда же?..

– Элементарно, мой дорогой Ватсон. Ладно, после все растолкую. Между прочим, вполне возможно нынче утром Армстронг арестует тебя и Геро. Но пусть это не портит тебе аппетита. Еще до вечера мы вас вызволим.

И Найджел зашагал к школе, оставив Майкла глуповато глазеть ему вслед.

– Вроде бы твой друг в хорошем настроении, – заметил, подойдя, Гриффин.

– Да, он только что сообщил, что, вероятнее всего, меня перед обедом арестуют.

На сей раз вытаращил глаза Гриффин и, помолчав немного, задумчиво проговорил:

– Полагаю, ты не хотел, чтобы кто-нибудь из нас заехал полицейскому в челюсть, или?..

– Нет-нет… не сейчас. Но все равно спасибо.

Найджел миновал учебные помещения и вошел в малую столовую, где обнаружил Армстронга, самодовольно взирающего на лежащий перед ним на столе предмет. Он подошел поближе и вгляделся. Это был тонкий стальной прут, заточенный на конце.

– Что я вижу перед собой? Кинжал? – осведомился он.

– Вы совершенно правы, мистер Стрейнджуэйс, – просиял суперинтендант. – Он обнаружен в квартире мистера Эванса. Лежал на картинной раме, сверху. Пирсон клянется, что накануне его там не было. Полагаю, он просто недостаточно внимательно осмотрел помещение. Ладно, сержант еще свое от меня получит. А ваше предположение, сэр, оказалось верным.

– Особенной проницательности тут не требуется. Убийца все время старается перевести стрелки на Эванса. Ночью он взял эту штуку там, где держал ее – не знаю уж где, – и перепрятал у Эванса.

На лице Армстронга появилось демонстративно-скептическое выражение.

– Эвансу показалось, что ночью к нему в гостиную кто-то заходил, – продолжал Найджел.

– Это он так говорит.

– Что-то нынче утром вы очень игривы, суперинтендант. Теперь я знаю, как выглядит ранняя птаха, когда ей удается поймать червя.

– Ладно, сэр, не будем больше терять времени. Прощу прощения, сэр, я понимаю, насколько все это для вас болезненно, но у меня здесь ордер, – он похлопал себя по внутреннему карману, – ордер на арест; беру сейчас обоих, и с делом покончено.

– Это вы так говорите.

Суперинтендант, уже привставший со стула, вернулся на место. Вид у него был чрезвычайно решительный.

– Как вас прикажете понимать, мистер Стрейнджуэйс? Я собираюсь арестовать вашего друга по подозрению в убийстве, а вы улыбаетесь во весь рот? Если у вас есть что сказать, то почему бы не перейти прямо к делу?

– Сейчас я приведу сюда одного ученика, его зовут Смизерс, а вы пообещаете его не трогать. У него есть ценная информация, он ее удерживал, но совершенно не намеренно. Если вы начнете давить на него, он, вероятнее всего, замкнется. Это очень чувствительный мальчик, хотя по виду этого не скажешь.

Армстронг попытался принять обиженный вид.

– Право, сэр, вы же знаете, что я никогда не запугиваю свидетелей.

Молча закатив глаза, Найджел вышел и вскоре вернулся в сопровождении Смизерса. Мальчик напряженно сел на стул и опасливо посмотрел на суперинтенданта.

– Все нормально, – сказал Найджел, – он тебя не съест. Право, это очень добрый человек. – Армстронг провел пальцем по изнанке воротника. – Итак, – продолжал он, – суперинтендант хотел бы знать то, о чем ты мне только что рассказал. Начни с того, как ты поднялся наверх.

– Да, сэр, прямо перед началом соревнований я поднялся к мистеру Рэнчу. Сделал домашку, хотел сдать. Его не оказалось дома, и я остался минуту-другую подождать.

– Дальше, – подтолкнул его Найджел.

– Я выглянул в окно. Оттуда видно сенное поле. Ну и увидел в стогу сена Вимиса. – Смизерс неловко осекся.

– Ну и что? Мы все знаем, что он там был. Там ведь его и убили – только что, – нетерпеливо проговорил Армстронг.

– Да н-нет, – пролепетал мальчик. – То есть да, конечно, он там был. Понимаете, он мне рукой помахал.

– Он – что? – проревел суперинтендант, вскакивая на ноги. Смизерс закусил губу. Казалось, он вот-вот заплачет.

– Все в порядке, старина, – успокоил его Найджел. – Мистер Армстронг просто немного удивился, вот и все.

– Я верно услышал – он помахал тебе? – спросил суперинтендант, предпринимая гигантские усилия сохранить самообладание.

– Да, сэр. Наверное, он увидел, как я открываю окно, или что-нибудь еще. Он сидел, прислонившись к стогу, и махал рукой.

– В тот день после уроков, – пояснил Найджел, – Вимис дал понять Смизерсу, что его ждет испытание общества «Черное Пятно» – вообще-то это крупное нарушение правил конфиденциальности, но Вимису захотелось взять верх над однокашником. Дело в том, что Смизерз заявил, что никогда не поверит, будто «Черное Пятно» готово принять такого слизняка, как Вимис, ну, что-то в этом духе. Вот Вимис и предупредил, что это страшная тайна, и если он (Смизерс) ее выдаст, его ждет смерть. Поэтому Смизерс и держал язык за зубами, когда вы спросили ребят, не знает ли кто-нибудь, что Вимис делал после уроков.

– Когда ты ушел от мистера Рэнча? – спросил суперинтендант угрожающе-спокойным тоном.

– Почти сразу, сэр. Едва успел к началу первого забега.

Видя, что Армстронг вот-вот взорвется, Найджел кивком отпустил мальчика. Суперинтендант с силой грохнул кулаком по столу.

– Выходит, в два тридцать Вимис был еще жив, – недоверчиво заключил он.

– Ваш вывод неопровержим.

– Проклятье! Мы возвращаемся к самому началу. Послушайте, сэр! – Армстронг подозрительно посмотрел на Найджела. – В этом, что ли, и заключается ваша великая идея?

– Да. Хотите верьте, хотите нет, но я уже давно усомнился, что Вимис был убит в обозначенное вами время. Но до нынешнего утра у меня не было доказательств.

– В таком случае не поделитесь ли, когда же именно он был убит и кем?

Найджел привычно скосил глаза на кончик носа.

– Полагаю, пока рано. Мне нужно еще одно подтверждение своей правоты. И если я его не получу, у меня будет не больше вещественных доказательств, чем у вас против Эванса и миссис Вэйл, – по правде говоря, даже меньше. Впрочем, у вас и без того вполне хватает подозреваемых. Рэнч, по его словам, удалился со стадиона, как только прозвучал стартовый выстрел, – кто мешал ему остановиться по дороге у стога с сеном? Во время соревнований все учителя были на стадионе, и у всех есть надежное алиби на последующие несколько часов. Но ведь все они, кроме Гриффина, находились довольно близко от Вэйла во время матча по крикету, и потому каждый из них вполне мог стать его убийцей. Нелегкая вам утром работенка предстоит, суперинтендант.

– При всем при том, сэр, – простонал Армстронг, – во всем, что касается второго убийства, мои подозрения по-прежнему падают на миссис Вэйл и мистера Эванса. А если они совершили второе, то кто-то из них причастен и к первому, – упрямо добавил он.

– И вы по-прежнему собираетесь их арестовать, не так ли?

– Ну, это дело другое.

– А знаете, – добродушно подмигнул ему Найджел, – я бы только приветствовал это. Честно говоря, я наполовину пообещал Эвансу, что вы его возьмете. – Армстронг так и вылупился на него. – Видите ли, – продолжал Найджел, – убийца хочет, чтобы их отправили на виселицу. Все ждут, что вы их арестуете. И если вы их оставите на свободе, преступник подумает, что обнаружилось какое-то новое свидетельство, и, по правде говоря, я опасаюсь, что у него не выдержат нервы, и он возьмет дело в свои руки.

– Все это только ваши догадки, сэр, – неуверенно отвечал Армстронг.

– Ну пожалуйста! Вреда-то от этого ареста не будет никакого. А мы ведь не хотим, чтобы в ближайшие день-два еще кого-нибудь убили, – говорил Найджел непринужденно, но взгляд его был тверд и настойчив. – Неужели вы не понимаете, – продолжал он, – что таким образом вы и убийцу обезоружите? Те, кто надо, в тюрьме, он, вполне возможно, расслабляется, а там, глядишь, и проговорится о чем-нибудь, когда вы будете допрашивать его в новой ситуации.

Армстронг с трудом высвободил из кресла могучий торс.

– Ну что ж, сэр, будь по-вашему, как вы сами говорите, вреда от этого не будет.

– Да, а что там со стилетом, – остановил его Найджел, – вы его осмотрели?

– Тут есть какая-то странность, сэр. На вид обыкновенное изделие жестянщика, нож с заточенным концом. Лезвие, естественно, тщательно протерто, – никаких отпечатков пальцев или следов крови. Пирсон выясняет, кто из учителей пользовался услугами мастерской и не пропало ли оттуда что-нибудь. Вас ничто не смущает, сэр? Я имею в виду орудие. – Армстронг хитровато улыбнулся.

– Даже не знаю. А, ну, да, конечно, рукоятку-то зачем сняли?

– Вот именно, сэр. И я могу сказать вам зачем. Затем, чтобы оружие было легче спрятать. Я примерил изделие точно такого же размера, но с рукояткой, и если положить его на то же место, – поверх картины, – рукоятка высовывается. И еще, сэр, смотрите: если убийца, как вы утверждаете, положил его туда, чтобы навлечь подозрение на мистера Эванса, то рукоятка ему была как раз нужна, – легче найти, что ему и требуется. Потому я продолжаю настаивать, что засунул туда нож мистер Эванс.

– А теперь посмотрите вы. Нынче утром вы появились в гостиной мистера Эванса прежде его самого по чистой случайности. Если у преступника есть хоть капля ума, он никогда не оставит рукоятку на месте, потому что Эванс может заметить и избавиться от орудия убийства до вашего прихода. А так он был практически уверен, что вы еще раз туда зайдете, и подстроил все таким образом, чтобы при тщательном обыске было обнаружено то, что ускользает от поверхностного взгляда.

– Н-да, голова у вас, мистер Стрейнджуэйс, работает, ничего не скажешь. Однако же рукоятка рукояткой, а мне надо работать. Увидимся позже.

Армстронг вышел из комнаты, а Найджел пробормотал себе под нос: «Рукоятка, рукоятка, к чему бы она? Нет, тут что-то есть, точно».

Он последовал за Армстронгом, отыскал Гриффина и сообщил ему о ложной пожарной тревоге, намеченной на двенадцать пятьдесят пять.

– Так, первое: мне надо, чтобы все покинули школу, ученики и учителя. При необходимости сами поднимете панику в учительской. И второе: через пять минут после того, как в школе никого не останется, вам надо будет поймать Стивенса Второго – он попытается ускользнуть, – и как следует отругать его за этот дурацкий розыгрыш. А потом заставите признаться при всех учителях, что это его рук дело.

– Все сделаю.

– Ну и отлично. Надеюсь, эти пять минут дадут мне ключ ко всей загадке.

Тем не менее, вновь встретившись с суперинтендантом без десяти час, Найджел нервничал, как драматург перед премьерным спектаклем по своей первой пьесе. Одно дело – заниматься психологическими дедукциями, и совсем другое – ходить с завязанными глазами по минному полю фактов. Он беспокойно поерзал, посмотрел на часы и только тут сообразил, что Армстронг к нему обращается:

– …Как говорится, вроде кошки на раскаленной крыше. Мне кажется, вы меня совсем не слушаете, мистер Стрейнджуэйс. Что, убийца опаздывает на свидание или дело в чем-то другом?

– Не слушаю? Да что вы, еще как слушаю:

Пора! Сигнал мне колокол подал.

Дункан, не слушай, по тебе звонит

И в рай препровождает или в ад[18].

Итак, вы говорили…

– На дюйм-другой дальше. Все были на стадионе. Конечно, не поручусь с точностью до минуты, что тот или другой сидел в это время на своем месте. Можете назвать это неопровержимым алиби. Или вообще никаким не алиби. Но что, собственно, все это означает? Кому придет в голову покушаться на убийство в присутствии такого количества людей?

– За стогом сена преступника не было бы видно.

– Да, но до него еще дойти надо, верно? А потом вернуться. Нет, единственное подходящее время – полдник, чай. Я еще раз переговорил с Маулди. Свидетель из него никакой, но он признает, что, когда убирали поле, Гриффин мог быть не все время в поле его зрения. Я помню, что четыре часа – это крайний срок, но у меня только что был телефонный разговор с доктором Мэддоксом, и он сказал, что в случае внезапной смерти окоченение может наступить позднее, чем обычно. Допустим теперь, что Вимис…

Рассуждения Армстронга были оборваны оглушительным звоном, доносящимся откуда-то сверху. Стивенс Второй трудился изо всех сил и мог собой гордиться. Язык большого пожарного колокола раскачивался и гудел с такой мощью – уши закладывало, – будто пожар распространяется по всему Лондону. Армстронг вздрогнул было, но тут же лукаво подмигнул Найджелу:

– Вы, кажется, что-то говорили о колоколе, сэр?

– Да. Вот он, час икс. Ступайте, организуйте панику, хорошо? А мне надо заскочить на несколько минут в школу.

Найджел осторожно сунул голову в дверь, отделяющую жилые помещения школы от учебных. Чайник кипел вовсю. Школьники неслись на улицу через два главных выхода. Слева, где находились кухня и столовая, доносились крики и приглушенный женский визг. Из учительской потянулись преподаватели. Гэтсби старался идти, как обычно, не торопясь, Симс семенил рядом с ним, Тивертон спокойно шагнул к двери одного из классов и холодно приструнил четверых учеников, пытавшихся протиснуться в коридор одновременно. Последними появились Гриффин и Рэнч. Гриффин цеплялся за локоть последнего. «Фантастика, – говорил Рэнч, – кому могло прийти в голову устраивать учебную тревогу в такое время?» – «Может, какой-нибудь осел и впрямь что-то поджег в кухне? Ладно, пошли, здесь так и так нельзя оставаться».

Найджел дождался, пока в школе не станет тихо и Тивертон не даст команду собраться всем на игровом поле на перекличку. После этого он прошмыгнул в учительскую, подошел к одному из шкафчиков, порылся в нем, извлек некий предмет, разглядел его, на что ушло секунд тридцать, и выбежал через жилую часть здания во двор. Все оказалось проще, чем он думал; нет, все же нет, вернее, и да, и нет.

– Что за шум? – осведомился Найджел, подходя к учителям. – Можно подумать, конец света наступил.

– Какой-то болван зазвонил в пожарный колокол. Гриффин пошел разобраться. Во время переклички не отозвался Стивенс Второй. Думаю, это его штучки, – откликнулся Тивертон.

– Ну да, самое время для розыгрышей, – пробурчал Рэнч. – А вот и он.

Появился Гриффин, волоча за ухо Стивенса Второго. Тивертон сделал шаг вперед.

– Это ты зазвонил в колокол? – Вопрос прозвучал как удар хлыста.

Стивенс Второй вздрогнул и вопросительно посмотрел на Найджела, но тот отвернулся.

– Не отрицаешь? Нечего делать вид, будто ты герой. – Стивенс, по правде говоря, и не пытался, но Тивертон, бледный от гнева, был, как говорили школьники, готов «из себя выпрыгнуть». – Это была глупая, детская шутка. Иди в школу, я после обеда с тобой разберусь.

Все потянулись назад. Найджел с Армстронгом немного отстали.

– Ну что, сэр, довольны?

– Да как сказать? И да, и нет. – Выглядел Найджел, откровенно говоря, задумчивым и несколько опечаленным. Он нащупал в просторном внутреннем кармане какой-то предмет. – Какие у вас планы на вторую половину дня, Армстронг?

– А что мне остается, кроме как корпеть над загадкой да ждать, пока оракул не сочтет нужным заговорить? Взять колышек да вкалывать, только так ведь тайны и раскрываются, сэр.

– Ну да. Вкалывать. Интересно, откуда эта метафора происходит? Наколка для волос. Колышек, которым затыкают бочонок виски. Палаточные колышки… – Глаза Найджела вдруг вспыхнули, как пламя костра. – О господи, это же надо быть такими законченными идиотами! Палаточные колышки! Живо! – И он потащил суперинтенданта к тому месту, где оборвалась жизнь досточтимого Вэйла и где еще вчера лежало его тело.

Глава 13

«Дайте сюда огня: уйдем!»[19]

Палатку убрали еще рано утром. Но Найджела интересовало нечто другое. Он опустился на колени вблизи того места, где лежало тело покойного, – суперинтендант снисходительно посматривал на него, словно медведь на забавы своего детеныша, – и воткнул в землю длинный шест; затем отодвинулся на ярд-другой в сторону и повторил ту же операцию, после чего распрямился и кивком подозвал суперинтенданта.

– Посмотрите сюда и сюда. – Армстронг нагнулся, вгляделся сначала в первый прокол и удивленно покачал головой. Затем перешел ко второму, опять-таки прищурился – и застыл на месте.

– Боже правый, мистер Стрейнджуэйс, – воскликнул он, – и как это вы догадались?! Это отверстие гораздо глубже. Это… нет, просто уму непостижимо, чтоб меня… – и суперинтендант произнес несколько нелестных слов по адресу своих предков.

– Ну, ну, не так уж все страшно, – увещевающе проговорил Найджел, – тут всякий мог обмануться. Наш убийца бесконечно сообразителен, но главное – у него на редкость крепкие нервы. Чтобы придумать, как прямо у нас под носом спрятать важнейшие улики, да, для этого требуется ум, но, чтобы осуществить замысел, еще больше нужны нервы. Мужество отчаяния, – продолжал он, обращаясь наполовину к самому себе, – нет, все же не совсем «отчаяние», лучше сказать…

– Все это очень хорошо, сэр, – прервал его Армстронг, – но я никак не могу поверить, чтобы все было так просто. Подумать только, все то время, пока мы здесь каждый дюйм переворачивали, каждую травинку обнюхивали, этот чертов нож торчал из земли у всех на глазах. Видит бог, как бы мне хотелось вздернуть этого типа, – мстительно добавил он.

– Это упражнение на числа. Один палаточный колышек мог бы привлечь внимание, но, если вокруг торчит десяток, то все выглядит вполне естественно – без них палатка просто бы завалилась. Так что вы с тем же успехом могли выдергивать кусты в надежде вместо корня вытащить лезвие.

– И как это все выглядело на деле, мистер Стрейнджуэйс?

– По-моему, убийца раздобыл обычный палаточный колышек, спилил конец и приспособил на его месте это самое острие. Потом выждал удобный момент и подменил одно из креплений уже установленной палатки. Порядок такого рода школьных мероприятий практически не меняется из года в год, так что преступник знал, где, скорее всего, будет сидеть Вэйл – возможно, непосредственное соседство его места с палаткой и подсказало ему всю идею, – и подменил ближайший колышек. Не исключено, впрочем, что все это было проделано после того, как зрители расселись по местам. Справьтесь насчет времени у Тивертона – рассадкой он занимался.

– Да, – живо подхватил Армстронг, – ему достаточно было устроиться, не привлекая к себе внимания, неподалеку от мистера Вэйла, дождаться решающего момента игры, вытащить свое оружие из земли, нанести удар и вернуть на место. Черт, все выглядит так просто. Да это и было просто, в смысле механически просто. Но только подумайте, сэр, могли бы вы или я заставить себя проделать такую операцию? Ведь даже когда в игре наступает кульминационный момент, нельзя поручиться, что никто не отвлечется и не посмотрит в сторону.

– Разумеется, вы, или я, или большинство людей не решились бы на такое. Но мы – нормальные человеческие существа. А убийца ненормален или, точнее сказать, становится ненормален, совершая убийство. Его либо ослепляет пламя самого этого мига, либо он медленно доводит себя до такого состояния, в котором действуешь автоматически, пользуясь подвернувшимся случаем, ну и проделанной подготовкой. Надо учитывать также, что вплоть до самого этого момента преступнику ничто не угрожало. Не выпади эта возможность, он просто оставил бы свое изделие на месте и дождался другой. Это еще один момент сходства между убийством и… – Найджел внезапно осекся. Но суперинтендант был увлечен ходом собственной мысли.

– Говоря о рассадке, сэр. Убийца не мог быть уверен, что мистер Вэйл непременно окажется рядом именно с этим колышком. А ведь не похоже, чтобы этот тип слишком полагался на случай. Так, говорите, рассадкой занимался мистер Тивертон, – помолчав немного, продолжал он, – и тот же Тивертон отказался от продолжения судейства после чаепития, и тот же Тивертон, по утверждению присутствующих, первым наклонился над телом. Н-да…

– Чтобы быть до конца точными, не только он, но и Симс. – Найджел задумчиво посмотрел на суперинтенданта. – Между прочим, насчет самого изделия удалось что-нибудь выяснить?

– Только то, что оно имелось в школьной мастерской – Гэтсби утверждает, что точно такое же куда-то пропало; а за мастерскую отвечает он. Но доступ туда у всех учителей.

– А как насчет обвинения в адрес Эванса и миссис Вэйл?

– Ничего нового, сэр. С того места, где она сидела, до палатки совсем близко. В принципе убийство мог совершить любой из них. Но коли так, зачем оставлять орудие в комнате, где мы наверняка найдем его? Трудность состоит еще в определении мотива. У Эванса и миссис Вэйл был ясный мотив для осуществления второго убийства и предположительный – первого. Рэнч мог убить Вимиса, потому что тот узнал про их с Розой роман, но какой ему смысл убивать мистера Вэйла?

– Карьера. Вэйл тоже мог узнать про их с девушкой отношения. И если бы они стали достоянием гласности, его бы не взяли на работу ни в одну из школ.

– Может быть, вы и правы, сэр. Придется еще раз поговорить с Розой. Теперь Симс. Да, Вимис был ему неприятен. Но опять-таки, при чем тут Вэйл?

– У них на днях было крупное столкновение. – И Найджел в двух словах передал его подробности.

– Ах, вот как? Извините, сэр, но мне казалось, мы должны делиться всей имеющейся информацией. – У Армстронга сделался обиженный вид.

– Да не собирался я от вас ничего утаивать. Просто до убийства Вэйла это событие не имело никакого значения. А уж к делу Вимиса оно вообще не имеет отношения.

– Ладно, пусть будет так. Хотя второе убийство мы, возможно, сумели бы предотвратить. Так или иначе с мотивом по-прежнему неясно. Начальство не убивают только потому, что вам дали выволочку. Далее – Тивертон. У него была возможность убить Вимиса, и еще больше подозрений вызывает он в качестве возможного убийцы Вэйла. Но – мотив?

Найджел пересказал иные фрагменты разговора за завтраком и резюмировал:

– Как видите, на его стороне учителя и как минимум немалое количество родителей. И в отсутствие Вэйла у него появляются хорошие шансы самому стать директором. Если, конечно, не закроется школа.

– Но уж Вимиса-то убивать у него вообще никаких причин не было, насколько нам известно. Теперь Гриффин. Как фигурант в деле об убийстве номер один он подходит, но нет мотива. А уж второе-то совершить у него и возможности не было. Между тем, с моей точки зрения, оба убийства – дело рук одного человека. – Армстронг задумчиво почесал подбородок.

– Полагаю, это более или менее очевидно. Кстати, что насчет Гэтсби?

– Этот пьянчужка? – фыркнул Армстронг. – Да он бы в штаны наделал. И опять-таки нет мотива, разве не так?

Найджел скосил глаза на кончик носа. Суперинтендант раздраженно щелкнул каблуками.

– Слушайте, я все болтаю и болтаю, в то время как вы, похоже, давно знаете, кто убийца. Только говорить почему-то не хотите.

– Извините, но не все так просто. Да, про себя я решил этот вопрос, но у меня не было фактов, и в любой момент могло выявиться нечто новое, и моя версия пошла бы прахом.

– Ну и как, выявилось?

– Мне кажется, теперь у меня есть ключ в руках. – Вопрос суперинтенданта Найджел пропустил мимо ушей. – Но не было времени… э-э… как следует все обдумать. Мне хотелось бы сегодня, в половине третьего, полностью восстановить картину первого убийства. И тогда, думается, я смогу назвать имя преступника. Разумеется, школьники не понадобятся – только учителя. Сейчас за обедом все им и скажу.

– А мистер Эванс вам понадобится?

– Нет. Полагаю, обойдемся без него. Более того, мне очень не хотелось бы видеть его на этой встрече.

– Ну что ж, сэр, отлично. Я подойду к двум пятнадцати. А до того мне надо наведаться в фирму, поставляющую палатки. Не то чтобы я слишком много ожидал от этого визита… Представляется вероятным, что вчера ночью преступник подменил колышек, который поставил на место изначального, но вряд ли оставил там свои пальчики. Тем не менее кто-то мог видеть, как Тивертон переставляет стулья. К тому же надо ведь что-то делать, не могу я просто наблюдать, как вы работаете.

Суперинтендант прикоснулся к фуражке и вышел. Найджел медленно поднялся к себе, извлек из кармана предмет, найденный им в учительской, и принялся тщательно его разглядывать; затем сунул под матрас: сейчас рисковать нельзя, если владелец вернет его себе и уничтожит, Найджелу просто натянут нос. Он немного пожалел, что не показал его суперинтенданту. Впрочем, нет, это лишило бы его возможности пережить торжество победы. А у Найджела была слабость: он любил завершать очередное дело предельно яркой театральной сценой. Это было что-то вроде специфической награды самому себе за проделанную изнурительную работу. Найджел вновь задумался. Нет, не сейчас; начало спектакля немного откладывается. Окажись в этот момент в спальне Найджела Стрейнджуэйса кто-нибудь из воображаемых наблюдателей, столь милых сердцу Томаса Харди, он бы отметил на лице хозяина выражение, совершенно не подобающее детективу, находящемуся на пороге успешного завершения дела, – сожаление, сочувствие, нерешительность, задумчивость, твердость. Через некоторое время он взглянул на часы и быстро спустился вниз. Короткий осмотр школьных помещений, и Найджел обнаружил предмет, похожий на тот, что был изъят из учительской. Он аккуратно положил его на нужное место. Теперь оставалось лишь ждать, пока учителя не вернутся с обеда.

При их появлении стало понятно, что во время обеда возник спор по поводу поведения Стивенса Второго.

– Да спусти ты с этого маленького прохиндея шкуру, Тивертон, – говорил Гэтсби, – это будет ему наука. А больше, право, ничего не надо.

– Точно, вряд ли в нашем нынешнем положение мы можем позволить себе скандал, – поддержал его Рэнч.

Гриффин неуверенно посмотрел на Найджела: он, как видно, не знал слов своей роли.

– Слушайте, Стрейнджуэйс, вы лицо незаинтересованное. Тивертон настаивает на исключении Стивенса из школы за эту идиотскую шутку с пожарной тревогой. Это уже не первый раз, и тогда Вэйл предупредил, что, если подобное повторится, виновный будет исключен, но…

– Не понимаю, почему нужно поднимать шум по такому пустяку, когда, – запнулся Симс, – словом, когда все мы живем в тени убийства.

– Тут спорить не о чем, – ледяным тоном проговорил Тивертон, – но наше дело – вести школу и поддерживать дисциплину; мы не можем позволять подобных выходок только потому, что было совершено преступление.

– Речь идет просто о том, что вряд ли можно исключать учеников, в общем, ни за что, когда половину из них родители и так заберут из школы, – в высшей степени раздраженно проворчал Рэнч.

– Словно крыс с тонущего корабля выбрасываем, – улыбнулся Гриффин.

Найджел, сосредоточенно изучая кончик своего носа, дивился чудесам человеческой природы. Несколько вполне вменяемых людей всерьез обсуждают проступок подростка, в то время как в нескольких ярдах отсюда лежит, как написали бы в газетах, едва остывший труп своего же товарища по профессии, ставшего жертвой убийства. Впрочем, это нормальная защитная реакция человеческого организма. По тому, с какой мерой серьезности каждый из них относится к выходке Стивенса, можно судить о реакции на убийство. Тивертон переживает его наиболее остро; Рэнч, скорее всего, занимает в этом смысле второе место: цинизм и легкомыслие – это его персональный способ самозащиты от сердечной боли.

Найджел услышал, что Гэтсби что-то говорит ему. Это была одна из самых неприятных его особенностей: поставить риторический вопрос и обратить его к кому-либо из присутствующих.

– Не думаю, что я мог бы сказать что-нибудь по этому поводу. Но в любом случае мне кажется, что дело ждет до вечера. А мне хотелось бы ровно в половине третьего восстановить картину убийства – первого, я имею в виду.

В учительской ощутимо сгустилась атмосфера – словно призрак, от которого все старались избавиться, вновь появился на пороге. Первым заговорил Гэтсби:

– Восстановить картину преступления? Вы хотите сказать, что преступника еще не…

– Не будь идиотом, – перебил его Гриффин, – ты ведь не думаешь, что Эванс и миссис Вэйл на самом деле виновны?

– Этого я не говорил, – примирительно заметил Гэтсби. – Но кто-то же виноватый, черт возьми, есть. А эти двое арестованы.

– Этот арест… в действительности это выстрел наугад, – медленно проговорил Тивертон. Его смуглое вытянутое лицо казалось совершенно бесстрастным.

– Да не сказал бы, – неопределенно возразил Найджел, – боюсь, у полиции против них немало улик. Иначе бы никакого ареста не было. Не исключено, конечно, что на Армстронга надавили. Могу представить себе, что главный констебль все больше и больше теряет терпение.

– Ну, по мне так, – мрачно усмехнулся Гриффин, – надавить на Армстронга это то же самое, что освистать бэтсмена из команды Ланкашира.

– Так что там с восстановлением картины убийства? – наклонился вперед Рэнч.

– Я попросил бы каждого из вас повторить все свои действия накануне начала соревнований.

– И в чем величие замысла?

– Да нет, боюсь, никакого величия, – кротко отвечал Найджел, – просто мне хочется уточнить, кто что делал, кто где стоял; быть может, что-то выяснится, откроется дупло, которого раньше мы не заметили.

– Это что, – ухмыльнулся Рэнч, – нечто вроде гамлетовской мышеловки: убийца бросается прочь, требуя огня? Должен сказать, Стрейнджуэйс, что для детектива у вас чрезвычайно изощренный ум.

– А школьники тоже должны принять участие в этой… ну, реконструкции? – спросил Симс.

– Нет. В этом нет нужды.

– Из этого следует, – сказал Тивертон, – что одного из здесь присутствующих вы подозреваете в убийстве.

Какое-то время Найджел, не мигая, смотрел на него. Потом сказал:

– Такое заключение неправомерно. Я всего лишь намерен выявить способ убийства. Нет никаких сомнений в том, что убийца полностью в курсе школьного распорядка. Больше в настоящий момент мне сказать нечего.

Повисло неловкое молчание, которое первым нарушил Гэтсби:

– В таком случае неужели вам не страшно целыми днями разгуливать бок о бок с убийцей? А вдруг на очереди вы? – мрачно пошутил он.

– Может быть, он не видит в этом необходимости, – вставил Рэнч.

Найджел решил не обращать внимания на неуместные эскапады.

– Не могу сказать, что мне так уж страшно, хотя, должен признать, револьвер под подушкой держу. Мне и раньше приходилось вплотную сталкиваться с преступниками, и чаще всего жалели об этих встречах они.

Известие о револьвере стало небольшой сенсацией. Все присутствующие как-то особенно остро ощутили тяжесть духовного заточения, в котором прожили минувшую неделю. Оно было невидимо, и тем не менее представлялось более ощутимым и реальным, нежели тело Персиваля Вэйла с тонкой алой струйкой на спине. Гэтсби со своей обычной неловкостью попытался выразить общее ощущение в словах.

– Как подумаешь… ну да… в общем, этот револьвер Стрейнджуэйса…

– Ну, не каждый из нас живет в блаженном неведении, – резко перебил его Рэнч.

Гэтсби не обратил на него ни малейшего внимания.

– Удивительно, – продолжал он, – как всякие мелочи в голове застревают, верно, Тивертон? Вспоминаю…

– Ну да, как рыбья кость в горле, – снова прервал его Рэнч. Он посмотрел на часы. – Почти два. Ровно неделю назад в это время один из нас готовился совершить убийство. Интересно, как он сейчас себя чувствует.

Тивертон оттолкнул стул и воскликнул:

– Ради бога, Рэнч, попробуй вести себя как нормальный человек, а не участник греческого хора.

– Итак, – поднялся со своего места Найджел, – могу я попросить вас, господа, начиная с двух пятнадцати, повторить все то, что вы делали в минувшую среду? – Он бесстрастно перевел взгляд в угол, где сидел Рэнч. – То же самое, точь-в-точь. – Рэнч слегка повернул голову в сторону. – Роль Эванса сыграю я. Да, кстати. Гриффин, можно попросить у вас его секундомер. Когда в точности начался забег?

Гриффин назвал расписание и, покопавшись немного в одном из шкафчиков, извлек секундомер. Найджел повернулся к Симсу:

– Можно вас на минуту?

Четыре пары глаз напряженно провожали выходивших в коридор Найджела и Симса, но услышали присутствующие только начало фразы:

– Слушайте, Симс, мне хотелось бы…

Голоса замерли вдали, и в комнате установилась тишина. Гэтсби раз-другой попытался было завязать разговор, но потом замолчал и он, дабы, как выразился Рэнч, «подойти к испытанию в наилучшей форме».

– Ну, что теперь скажете о нашем частном детективе? – проговорил Гриффин.

– Ну что, – после некоторого раздумья откликнулся Тивертон, – пока он как будто не особенно продвинулся; считается, что расследует дело в интересах школы, а получается, что фактически обвиняет нас в том, что мы вскормили у себя преступника.

– Так ты что, хочешь сказать, что, если он обнаружил преступника здесь, в нашей среде, ему надо закрыть дело и удалиться, никому ничего не говоря? Весьма безнравственное предложение, с моей точки зрения, – заметил Гриффин.

– А суперинтендант, – вклинился Рэнч, – он к чему ведет? Все эти вопросы, что он задавал нынче утром: кто где стоял во время соревнований и кто куда пошел, когда они закончились. Непонятно, к чему это, – Гриффин запнулся, – ясно ведь, что убийство произошло до начала состязаний, разве не так?

– Выходит, нет, – угрюмо возразил Тивертон, – иначе с какой стати Стрейнджуэйсу затевать все эти игры.

– Интересно, зачем ему понабился секундомер? – подал голос Гриффин.

– А также Симс, – подхватил Рэнч.

Примерно в десять минут третьего Найджела, вышедшего на сенное поле, нагнал Армстронг. Его явно распирало от желания поделиться новостями, но он сдержался и спросил:

– Слушайте, мистер Стрейнджуэйс, зачем это вы расставляете все эти стулья? Решили сыграть в хозяина «Лидо»?

– Нет, – Найджел вежливо пропустил шутку мимо ушей, – пытаюсь соорудить нечто подобное стогу сена. А вы, я смотрю, в хорошем настроении нынче?

– Только что еще раз разговаривал с Розой. – Суперинтендант выжидающе замолчал, но Найджел игры не принял, и тот продолжал уже несколько спокойнее: – Сначала я зашел к Стрэнгу. С палаточными колышками, конечно, ничего не вышло, но кто-то из мастеровых заметил, как Тивертон несет к палатке два стула.

– Какие два стула? – Найджел оторвался от своего дела.

– Насколько мне удалось понять по описанию, те, на которых сидели мистер и миссис Вэйл. Этот малый подойдет попозже и уточнит.

– А Роза?

– А вот тут, сэр, – суперинтендант потер ладони, – я вас обошел. Может, этих ребят, сэр, вы и лучше меня понимаете, но что касается девчонки… я таких знаю как облупленных.

– Постыдитесь, мистер Армстронг, постыдитесь.

Армстронг издал звук, который, если бы не его слоноподобное телосложение, можно было принять за смешок.

– Это уж как вам будет угодно, сэр, только она сообщила мне нечто новое.

– Надеюсь, вы не слишком надавили на бедняжку?

– Нет-нет, никакого давления, как вы выражаетесь, и не понадобилось. Повторяю, я знаю таких девчонок. Наверное, сказал я себе, она надоела молодому Рэнчу, а может, он почему-то еще собирается дать ей отставку, так что сейчас самое время попытаться выведать все, что ей известно. Она злится и, если действительно думает, что Рэнч решил ее бросить, все про него начистоту выложит.

– Может быть, оставим пока психологические опыты? У нас мало времени.

– Короче говоря, по ее словам, Рэнч решил, что Вимис прознал про их интрижку, он видел, как малец вынюхивает что-то поблизости, как раз когда он уходил от нее. Знаете, мистер Стрейнджуэйс, она ну чистая пулеметная очередь, разве что не прямо заявила, что это Рэнч заставил молодого Вимиса умолкнуть. Вот вам и мотив, а?

– Н-да. На мой вкус, свидетельница так себе. Злоба, ревность да плюс еще воображение, разгоряченное кинофильмами… тут чего хочешь наговоришь. Тем не менее… интересно, что он сейчас ей говорит.

Армстронг так и подпрыгнул от удивления.

– Да-да. Я попросил всех учителей повторить действия, которые они совершали в день убийства, начиная с двух пятнадцати. Честно говоря, мистера Рэнча я поставил в довольно неловкое положение. Остается надеяться, что он не воспринял мою просьбу слишком буквально. Ладно, там видно будет. А вот и начало.

Они увидели посреди поля Гриффина, который с большим стартовым пистолетом в руках как бы устанавливал воображаемые барьеры. Рядом с ним топтался Маулди, попеременно почесывавший голову и теребивший штаны. Найджел расставил наконец стулья – получилось нечто вроде трибуны – и направился вместе с суперинтендантом к месту давешнего старта.

– А теперь смотрите во все глаза, – сказал он, – следите внимательно. Просто следите, честное слово, в рукаве у меня ничего не спрятано.

– Следить? – угрожающе заворчал Армстронг. – За кем?

– За каждым.

Прошло пять минут. Из здания школы начали появляться учителя. Гриффин подошел к Найджелу и выжидательно посмотрел на него.

– Вы опаздываете со своей репликой, – сказал он, – по роли вам следует спросить: кто должен подать сигнал?

– Кто должен подать сигнал?

– Этот бездельник Маулди, уходя, поставил пару лишних барьеров. Дальше – история со стартовым пистолетом. Первый бегун срывается с места, ему преграждает путь какой-то рассеянный господин, оба подаются влево, но их перехватывает Гэтсби – чистая комедия. Между прочим, где Гэтсби?

– У вас хорошая память. Вот он, как раз выходит из школы.

– Он сильно запоздал с началом своей роли. Вам стоит опустить этот кусок пьесы и сразу перейти к юмористическому диалогу с Тивертоном.

Найджел последовал совету.

– Как это профессионалы назвали бы? – продолжал неугомонный Гриффин. – Посмертным прогоном? Знаете, для нас все это как-то слишком жутко. Так или иначе, я не могу разочаровать своих зрителей, тем более что ваши английские полицейские такие славные ребята.

В этот момент подошел Симс. Армстронг что-то пробормотал.

– Чудное дело, сэр, если хотите знать мое мнение, – сказал коротышка. – Не знаю уж, чего добивается мистер Стрейнджуэйс. Но чего-то, наверное, добивается.

Он ткнул пальцем туда, где Найджел рассеянно разговаривал о чем-то с Тивертоном.

– Н-да, – проговорил Гриффин, – можно подумать, вслушивается во что-то – в ангельскую музыку сфер, что ли. И все же, – он повернулся к суперинтенданту, – я бы поставил на вашего почтенного партнера, хотя в моих глазах он и темная лошадка. Ладно, вот и время, когда начался тот забег. Все в сборе. Хотя нет. Где Рэнч, черт бы его побрал?

Подошел Найджел. Увидев его, Армстронг и Гриффин пережили сильнейший, наверное, шок в своей жизни. Видит бог, всего можно было ожидать, любого выражения лица, но только не такого – нет, просто изумлением это не назовешь. Скорее страх, оцепенение. Потом оно спало, и перед ними вновь предстал человек, как обычно, хладнокровный и бесстрастный.

Гриффин мягко коснулся его локтя, словно лунатика хотел разбудить.

– Я как раз сказал суперу, что старт забегу был дан в это время.

– Забегу? – Найджел встряхнулся. – Ах да, конечно. Да-да. Надо провести забег. – Он походил на человека, пытающегося очнуться от грезы. Лицо его вдруг сделалось суровым и мрачным. Потом Найджел улыбнулся Армстронгу, отвел его в сторону и извлек из кармана средних размеров блокнот.

– Что-то вы заскучали, Армстронг. Как насчет легкого чтива? Здесь вы найдете полное описание убийства, вернее, обоих убийств. Это стенограмма, но, надеюсь, вы справитесь. В любом случае прочитать будет полезно, если… если с моим представлением что-нибудь пойдет не так. Нет-нет, не сейчас, не будьте таким любопытным, потерпите немного.

Найджел поднял голос, обращаясь к разбредшимся по полю учителям:

– Господа, забег за четыреста сорок ярдов начнется с минуты на минуту. Прошу вас пройти туда, где вы стояли неделю назад, и представить себе, что все происходит в действительности. Попробуйте восстановить забег по секундам. Вы должны увидеть спортсменов…

– Слушайте, а где Рэнч? – спохватился Тивертон.

– Неважно. В свое время появится. Прошу вас, Гриффин.

Учитель физкультуры двинулся к стартовой черте, что-то бормоча себе под нос. Он взял в руки воображаемый свиток и принялся расставлять по местам шестерых воображаемых участников забега. Затем театрально воспроизвел случившуюся неделю назад осечку стартового пистолета. К этому моменту возбуждение достигло гораздо более высокой точки, нежели тогда, когда те же самые зрители действительно ожидали стартового выстрела. И лишь Армстронг, стоявший между группой учителей и зданием школы и цепким взглядом кошки наблюдавший за дверью, из которой вот-вот должен был выйти Рэнч, сохранял полное спокойствие.

– На старт! Внимание! – выкрикнул Гриффин.

Выстрел пистолета прозвучал как зов судьбы.

– Анструтер, вперед! – заорал Найджел.

Белый овал дерна, полощущиеся на ветру флаги, бегуны, вытягивающиеся в линию у первого поворота, – все это вживе выплыло из прошлого, и светлые солнечные образы сразу приковали к себе завороженный внутренний взор зрителей. Даже суперинтендант, навостривший уши так, словно боялся пропустить стук башмаков Рэнча, спускавшегося по лестнице, невольно взглянул на расстилавшееся перед ним поле. А потом очарованность прошла. За спинами собравшихся послышался чей-то смех; сначала это был тихий, забавный смешок, быть может, с некоторым оттенком бравады, но вскоре в нем послышалось сдержанное торжество, словно артист победил свой страх сцены и понял, что теперь полностью владеет аудиторией. Так оно и было. Все круто, как по команде, повернулись назад. Сначала ничего не было видно – ничего, кроме дорожки и ровной поверхности сенного поля. Затем все взгляды сосредоточились на пирамиде из стульев рядом со стогом сена. За ними, сверху, виднелась голова и плечи. Это был Симс. Он добродушно посматривал на коллег и чему-то усмехался. Походил он в этот момент на тщедушного, но уверенного в себе клирика. Симс положил ладони на спинку стула, как если бы это была подушечка на церковной кафедре, и для начала обвел паству общим взглядом всеми любимого проповедника, полупобедительным, полувластным. И лишь после этого заговорил. Тон его был ровен и мелодичен. Неприметное лицо словно бы освещалось внутренним светом радости. Сразу забылись заячья губа и смешно топорщащиеся усы.

– Слушайте, – сказал он, – это же было так просто, все были увлечены бегом. Убийце требовалось лишь дойти, как мне сейчас, до стога, задушить жертву и вернуться назад. Времени у него было более чем достаточно. То же самое и во время матча по крикету. Понимаете ли, один из палаточных колышков действительно представлял собой стальной штырь. Следовало просто дождаться удобного момента, вытащить его, нанести один-единственный удар и вернуть на место. Дело пары секунд. Понимаете ли, в момент наивысшего напряжения внимание сосредоточивается на чем-то одном, а поскольку напряжение охватывает всех, то и видишь перед собой только это одно. Между прочим, на это всегда рассчитывает воришка-карманник.

Симс замолчал. Послышался общий вздох изумления, вызванного отчасти его словами, а отчасти странным превращением самого оратора. Все едва ли не ожидали, что он сейчас поднесет к губам стакан с водой. Послышались недоверчивые восклицания. Величественным жестом победителя Симс вскинул руку и заговорил во вновь наступившей тишине. Голос его набирал силу и высоту.

– Вы, несомненно, жаждете узнать имя убийцы. Не буду долее томить вас. Чтобы составить такой план, требуется блестящий ум, я бы даже сказал, гений; чтобы осуществить его – выдержка и решимость, недоступные большинству. Но есть, есть некто, кого вы всегда не замечали; кто выглядел пустым местом, какие уж там блеск ума и решимость. Вы проходили мимо либо с презрением отворачивались, это уж как кому больше по душе. И это было очень глупо с вашей стороны. Потому что он совершил то, о чем никто из вас даже помыслить не мог, не говоря уж о том, чтобы осмелиться сделать. Итак, джентльмены, это я убил Вимиса и Вэйла. Я ненавидел их и убил – прямо у вас под носом. Вот, полагаю, и все.

На секунду наступила полная, убийственная тишина. Затем Армстронг рванулся вперед. Но Симс неторопливо сунул руку в карман, бросил на присутствующих быстрый надменный взгляд, вынул пистолет и выстрелил себе в голову. Свой миг торжества он пережил.

Глава 14

Мемуары и комментарии

– Да, ненавидел. Как в знаменитой легенде о Каине и Авеле. Но для нашего просвещенного Армстронга мотив был слишком элементарен. Убийство из-за любви; убийство из-за денег; убийство ради сокрытия страшной тайны – вот что в ходу в наше время. Но убить кого-то просто потому, что ненавидишь, – нет, этого нам теперь почти не понять. Вот почему бедняга Симс едва не выкрутился. Да он и выкрутился, если бы не попытался избавиться от двух угнетающих его душу ненавистей одновременно.

– Это ты про Вимиса и Вэйла? Но почему же «одновременно»?

– Да нет. Я вот что имею в виду: с одной стороны Вимис и Вэйл, с другой – вы оба.

Дело происходило после ужина в день первого и последнего прилюдного триумфа Хьюго Симса. Найджел, Геро и Майкл собрались в гостиной. Все трое чувствовали себя измученными и счастливыми. У Найджела осталось позади успешно раскрытое дело, впереди – керамический чайник чая. Геро устроилась на полу, рядом со стулом, на котором сидел Майкл; ладонь ее покоилась в его руке, по коленям рассыпались сверкающие золотом волосы; лицо Геро было по-прежнему бледно, как у Эвридики, только что вышедшей из тьмы, но напряжение спало, душа и тело были покойны. Майкл смотрел на нее с бесконечной нежностью, как на женщину, у которой только что закончились благополучные роды. Потом он с некоторым удивлением повернулся к Найджелу:

– Мы оба?

– Ну да. Он откусил немного больше, чем был способен пережевать. – Найджел сосредоточился на чае. Майкл беспокойно заерзал, и Геро подняла голову, посмотрев на него томным, исполненным любви взглядом, зародившимся, казалось, на огромных неведомых глубинах.

– Не сомневаюсь, что в неизреченной мудрости своей ты одаришь нас кое-какими пояснениями. Если это, конечно, не есть нечто такое, чего мы и не должны понимать. – Майкл говорил в том приятельском, добродушно-вызывающем, слегка ироническом тоне, который вошел у них с Найджелом в привычку во время долгих ночных разговоров в Оксфорде. Его друг, улыбаясь, вызов принял:

– Желаешь задать вопрос? Прошу. Я весь внимание.

– Да не один – десятки. Но для начала – с чего бы это Симсу ненавидеть нас с Геро? Да, я знаю, все относились к нему как к недоразвитому ребенку, но ведь в этом отношении мы были ничуть не хуже остальных.

– Не в том дело. Пожалуй, говоря о чистой ненависти, я выразился не вполне точно. Так или иначе в вашем случае ситуация была посложнее. Позволю себе заметить, что, как выяснилось, предки Симса – это во многих поколениях евангелисты-миссионеры, – вдруг ни к селу ни к городу добавил Найджел.

Майкл удивленно воззрился на него.

– Да, его дед был миссионером в Китае. Это мне известно. Но каким боком…

– Все сходится. Миссионеры являются и всегда были самыми нетерпимыми людьми на свете. Наверное, так оно и должно быть. – Найджел замолчал и как будто погрузился в раздумье.

– Знаешь, – прервал его Майкл, – живи ты в Древней Греции, Дельфийский оракул, скорее всего, лишился бы работы. Кончай говорить загадками, нам не терпится все поскорее узнать. Начни сначала, дойди до конца, а там, возможно, мы и позволим тебе передохнуть.

– Сначала? Далеко идти придется. Начало началось еще до рождения Симса. – Найджел пошарил в кармане и извлек несколько листов бумаги. – Ранние христиане поместили в сердце человека некий новый инстинкт, а вспаивать его выпало на долю их духовным наследникам – пуританам. Знаю, инстинкт – неточное слово, но этот их страх и ненависть к человеческому телу настолько сильны и всепоглощающи, что другого определения и не найдешь. Иногда эти чувства пробуждаются в каждом из нас, принимая порой самые причудливые формы. В случае Симса это был дремлющий вулкан. Мы нашли тайный дневник, который он вел на протяжении последних двух месяцев жизни; суперинтендант позволил мне сделать из него выписки. Чрезвычайно интересный материал для психиатра. – Найджел слегка помахал листками.

– Кончится когда-нибудь эта лекция или нет? Я иду налить себе чего-нибудь.

– Спокойно, спокойно. Кто ведет расследование дела – я или ты? Держи себя в руках, старина, держи себя в руках, – осадил его Найджел.

– Какой же вы милый, – выпалила вдруг Геро, глядя Найджелу прямо в лицо. Тот застыл было от неожиданности, но тут же весело улыбнулся в ответ.

– Ой-ой-ой, этому следует положить конец. Нельзя так говорить со всяким случайным знакомым, – запротестовал Майкл.

– Вот-вот, сэр, случайным знакомым. Именно так Симс и написал в дневнике, то есть я имею в виду слова: «этому следует положить конец». Понимаешь ли, он видел, как вы с Геро занимаетесь любовью; выследил, ну и принялся подглядывать. Мне кажется, для него это зрелище было тяжким мучением, и все равно он разогревал и разогревал свою пуританскую кровь до тех пор, пока не вообразил себя бичом Божьим, призванным покарать грешника. Именно поэтому он делал все, чтобы подозрение в убийстве пало на вас двоих. Все это есть у него в дневнике, но вряд ли мне стоит зачитывать вам эти места. Он там не стесняется в выражениях, а на свете нет ничего столь же мерзкого, сколь немыслимый страх пуританина перед сексом, когда он пытается выразить его в словах.

– О господи! О господи! Бедняга, – вздохнул Майкл с непонятным состраданием в голосе.

– Я одного не могу понять, – заговорила Геро, – как ему удалось нас выследить? Ведь тогда и мы должны были его заметить, верно? А помимо того, не настолько уж мы подставлялись.

– И все же удалось, как видите. А как – сейчас поймете. Вообще-то трудно, даже страшно себе представить. Тихий, невзрачный человечек превращает свое сердце в сосуд гнева, раздувает адское пламя картинами собственного больного воображения – кошмар. Но нам-то с вами нет нужды так же себя заводить. Давайте лучше почитаем отрывки из дневника:

«9 мая. Снова в Бэтфордском лесу. Пеночки, щеглы, скворцы, воробышки, зяблики, гнездо горихвостки. Чудесный день – жаворонки заливаются райскими песнями, и «все вокруг прекрасно, лишь грешен человек». Э. и его шлюха снова здесь – змий в Эдеме – распутник – мерзость…»

– Дальше идут непечатные слова и… подробности, которые лучше опустить, – сказал Найджел.

– Так вот как он все узнал, – медленно проговорил Майкл, – птичек разглядывал… наверняка в бинокль.

– Верно, – подтвердил Найджел, – и я все узнал тем же манером, вернее, не узнал, а впервые подумал о такой возможности.

– Это еще как следует понимать?

– Помнишь, ты передал мне разговор, состоявшийся у Тивертона после первого убийства? Как Симс увидел желтоперого утесника или что-то в том же роде, и всем пришлось остановиться, пока он крался к нему… Кстати, о птичках, где Рэнч? Крадется к прекрасной Розе, наверное. Между прочим, вспомни еще сцену, которую по этому поводу устроил Симс, – мол, люди ведут себя как животные. По твоим словам, он сильно тогда разгорячился.

– Да, но он был пьян. Они с Гэтсби изрядно набрались.

– Вот именно. In vino veritas. Тормоза отпущены, робости нет, и человек является, какой он есть, движимый страстями или хотя бы одной из них.

Геро пошевелилась и посмотрела снизу на Найджела.

– И все равно не понимаю, каким образом все это подсказало вам верный путь.

– Потом объясню. Не будем забегать вперед. А пока… чем больше я приглядывался к фактам, тем настойчивее стучала мне в голову одна мысль. Видите ли, вся эта история со стогом сена слишком уж отдает театральщиной. Ну не бывает таких совпадений, чтобы вы назначили свидание у стога сена, а через два часа там обнаружили труп. Армстронг сделал из этого естественный вывод, что это дело рук кого-то из вас двоих. Будучи уверен – возможно, безосновательно, – что Майкл свободен от смертоубийственных наклонностей, – я в эту игру с ним играть не стал. Оставалось лишь одно объяснение: труп появился, потому что вы там были. Иными словами, вас кто-то захотел подставить.

– С одной стороны, с другой стороны, – перебил его Майкл.

– Да нет, с одной – с твоей. Короче говоря, мне надо было понять, у кого на тебя зуб и почему. Симс совершил большую ошибку, попытавшись убить одним выстрелом двух, нет, даже трех зайцев. Это навело меня на мысль. Симс споткнулся на том, что сцена была поставлена таким образом, чтобы скомпрометировать вас обоих. Слишком дерзкий замысел. Это позволило сузить зону поиска – надо было найти того, кто знал о ваших отношениях и кого они оскорбляли. Ну, знать-то, имея в виду ваши сумасбродства, мог любой. А вот оскорбляться, если не считать мужа Геро, было вроде бы некому, во всяком случае, настолько, чтобы пойти на такую крайность.

– Неплохо для начинающего, а, Геро? – осведомился Майкл.

– Таким образом, прежде всего под подозрением должен был, естественно, оказаться Персиваль Вэйл. Но меня это не устраивало. По двум причинам. Первое: обманутый муж убивает мальчика, чтобы отомстить ей и ее любовнику? Слишком хитроумно. Слишком мелодраматично. Да попросту невероятно. Второе: Вэйл был весьма обеспеченным человеком и занимал прочное положение в жизни, так что вряд ли к мотиву мести мог добавиться мотив выгоды. Да и вообще, не такой он человек, то есть не такой, чтобы совершить убийство подобного рода. Могу представить себе, что он убивает из страха – крыса, загнанная в угол. Но не ради наживы или оскорбленного чувства. Знай он о ваших отношениях, реакцией могла бы быть жалость к самому себе, сменяющаяся злобой, жестокостью, игрой в кошки-мышки, отказом в разводе, – но не убийством.

Найджел остановился и виновато посмотрел на Геро.

– Извините меня, ради бога. Я, наверное, кажусь вам со всеми своими рассуждениями бесчувственной машиной.

– Да нет, – улыбнулась Геро, – все нормально. У меня такое ощущение… как бы это сказать… что рассказ идет о сне либо о жизни до жизни. Продолжайте.

– Таким образом, остается Икс. Некто имеющий основания желать смерти Вимису и не менее веские причины желать зла вам. Либо так, либо мы имеем дело с каким-то совершенно невероятным совпадением. Более того, замышляться должна была не просто кара за обыкновенную «безнравственность» – для этого было бы достаточно просто сделать так, чтобы Вэйлу все стало известно. Нет, возмездие должно было стать чем-то вроде взрыва нравственного негодования, столь нередко коренящегося в сексуальных извращениях или неудовлетворенности. Услышав рассказ о нервном срыве Симса дома у Тивертона, я сразу понял, что на него, то есть на Симса, стоит обратить внимание. Особенно имея в виду его внешность – такую невзрачную, и поведение – такое робкое. Конечно, я не упускал и иных претендентов. Какое-то время, впрочем, недолгое, я раздумывал о Тивертоне и Рэнче, особенно последнем – представлялось, что у него есть наиболее весомый мотив для обоих убийств. Должен признать, что поначалу меня тоже, как и суперинтенданта, смущала чрезмерная простота мотива, какой мог быть у Симса. Но тут на помощь пришел дневник.

Найджел вернулся к чтению.

«12 июня. Сегодня случилась весьма неприятная вещь. В классе. Вимис сыграл со мной отвратительную, беспардонную шутку. Они все настроены против меня – школьники, учителя, все. И так было всегда. Но он – особенно. И теперь я знаю почему. И знаю, что должен сделать. В какой-то момент мне показалось, что я вот-вот потеряю сознание. Голова вот-вот лопнет. А потом будто некое препятствие какое-то исчезло, словно пробка рассосалась. Все стало предельно ясно. Даже странно, что я только сейчас это понял. Мальчишка – это, конечно, бес. И он заражает все вокруг себя. Я знаю, что должен сделать. Убей и не щади, говорит Господь. И я – Его бич».

В комнате наступило продолжительное молчание, будто явился пришелец из иного мира. Затем Майкл заговорил, и в голосе его звучало нечто подобное суеверному ужасу:

– О господи. Ведь это был… наверное, религиозный маньяк. Я и не представлял, что они существуют, я хочу сказать, в такой форме.

– Не столь уж давно таких много было, – возразил Найджел, – только никто не называл их маньяками. Например, такими были многие из апостолов Ветхого Завета, потом инквизиторы. – Он вернулся к дневнику. – Так, несколько следующих записей пропускаем. Довольно отталкивающее чтение. Главное – его чувства, касающиеся Вимиса, и чувства, относящиеся к вам, постепенно сливаются, и в какой-то момент происходит взрыв. Но вот любопытный пассаж, показывающий еще одну сторону его психологии.

«16 июня. Если бы они только знали, кто находится среди них, кто я есть на самом деле! Пьяница Гэтсби; развратник Эванс; Тивертон с этими его проклятыми покровительственными манерами – если бы они только знали! И ты, Персиваль Вэйл, педант и рогоносец, скоро тебе придется переменить свой тон. Но я покажу им. Кто из них осмелится задумать то, что задумал я, или сделать то, что я сделаю? На их глазах сделаю. Только надо дождаться зова, назначенного часа. Я буду терпелив. Я могу себе позволить подождать, никуда они от меня не денутся. И неважно, что они ничего не узнают – до того, как я умру и Книга моего Судного дня увидит свет. Я дарую жизнь, и я ее забираю. Я буду тайно руководить их жизнью. И в этом моя награда.

Найджел помолчал.

– Вот, в общем, и все объяснение. Вас не было, когда он произносил собственное надгробное слово – оно было выдержано в том же духе. Как видите, даже его религиозная мания не есть нечто безусловное. На самом деле в ней заложено рациональное зерно, это своего рода форма умственного состояния убийцы, оправдывающего свои действия. А впрочем, не совсем; в основе всего – старая история, комплекс неполноценности. Вот предмет для газетной дискуссии: «Может ли червяк перевернуться? Прославленный специалист по членистоногим мистер Найджел Стрейнджуэйс утверждает: «да». А говоря серьезно… Разве Клеопатра не называла свою змею червем? И вообще, змий – безупречный символ чувства неполноценности; поверженный во прах, растоптанный, вечно презираемый, он тайно накапливает смертельный яд отмщения.

Геро заговорила, голос ее заметно дрожал:

– Знаете, боюсь, я не в силах более слушать эти записи. Может быть, своими словами перескажете?

– Очень хорошо. Итак, Симс стал моим главным подозреваемым. Мои постепенно формирующиеся представления о его характере и предположения касательно времени и способа убийства Вимиса сходились. Через какое-то время методом исключения я пришел к выводу, что оно должно было произойти во время забега на четыреста сорок ярдов. Кажется бесспорным, что в моменты сильного эмоционального напряжения – например, в ходе захватывающего спортивного состязания, – всеобщее внимание приковано к разворачивающемуся у всех на глазах действу. Но ни один заурядный убийца не поставит на то, что из общего правила не найдется хоть одно исключение. Ergo, этот убийца незауряден, психически ненормален. Далее, помимо риска, имеется совершенно поразительное оформление сцены. Существует масса самых разнообразных возможностей избавиться от Вимиса и вас двоих. Но убийца выбирает наиболее театральный, наиболее публичный способ. Это чистейшей воды эксгибиционизм, а человек, страдающий комплексом неполноценности, часто склоняется к действиям эксгибиционистского характера. Есть еще два аргумента, свидетельствующие в пользу моей версии – жюри присяжных их, разумеется, не представишь, – просьба Симса взять у него секундомер и его поведение после окончания забега.

– О господи, – перебил его Майкл, – так, выходит, когда он подошел ко мне, весь измочаленный, возбужденный, задыхающийся, это было…

– …Совсем не то, о чем ты подумал. Он забрался в стог сена, задушил руками несчастного мальчишку, обмотал для надежности его шею веревкой и вернулся. Все быстро, все возбуждает, и все вовсе не кажется невозможным. И даже не таким безрассудным, как может представиться. Скорее всего, он шел, оглядываясь, и если бы заметил, что кто-то из зрителей отвлекся и посмотрел в его сторону, он просто дошел бы до стога, вытащил бы мальчишку и спросил бы, какого черта он забрался сюда. Как и во втором случае, в его действиях, вплоть до самого момента убийства, не было ничего такого, что могло бы вызвать подозрение.

– Минуту, сэр, не так быстро. Мы еще с первым не покончили. Непонятно, каким образом он мог узнать, что мы с Геро встречаемся именно там и как он завлек туда Вимиса.

– Это просто. Не забывай, Симс уже какое-то время следил за вами. Он обнаружил в кладке садовой ограды место, которое Геро использует в качестве почтового ящика; увидел, как вечером накануне Дня спорта она оставляет там записку, вынул и прочитал ее. Это подсказало ему следующий шаг. Наутро он отправил Вимису послание от имени «Черного Пятна». – Найджел объяснил слушателям правила школьной игры и бегло пересказал, как ему удалось справиться с возникшими препятствиями; воспоминания о «нимфе»-бесстыднице все еще заставляли его испытывать некоторую неловкость.

– А как насчет моего серебряного карандаша?

– В дневнике об этом ничего не говорится. Может быть, это был вовсе не реквизит спектакля, а просто тебе не повезло. Между прочим, я говорил на эту тему кое с кем из твоих коллег. Тивертону показалось, что он видел карандаш у тебя в руках уже после «сенной» борьбы – но тут он ошибся. Симс не сказал ничего определенного. Может быть, хитрил: утверждение, будто он видел, как ты пишешь им что-то непосредственно перед убийством, прозвучало бы, пожалуй, несколько нарочито. Но скорее всего, действительно не знал. Да, чтобы не забыть. Я еще рассказал твоим приятелям, что мне удалось разузнать про общество «Черное Пятно» и его деятельность. Симс почти сразу увязал ее с тем способом, каким заманили Вимиса на сенное поле. Рэнч, более склонный к размышлениям, явно засиделся на старте. Так Симс заработал очко – на какое-то время мое внимание переключилось на Рэнча. Неплохая двойная игра.

Найджел замолчал и жалобно посмотрел на опустевший чайник. Не заметив этого, Геро спросила:

– Да, между прочим, что-нибудь насчет записки, полученной Джеймсом Уркартом, удалось узнать?

– Ну да. Об этом как раз в дневнике написано. Это была просто вторая линия обороны – на тот случай, если вам двоим удастся каким-нибудь образом отвести от себя подозрения. Симс несколько раз ужинал у него и, обратив внимание на явное несоответствие обстановки дома и предполагаемых доходов хозяина, пришел к тому же заключению, что и Армстронг. Записку он предусмотрительно отпечатал на машинке Майкла, так, чтобы подозрение пало либо на него, либо на Уркарта. Если бы последний сохранил записку, в ловушке Майкл, если бы уничтожил, то под подозрение автоматически попадает сам адресат – полиция наверняка поинтересуется, существовала ли такая записка вообще. Разумеется, весь план должен был быть обдуман и осуществлен с молниеносной быстротой. Записку Геро Симс обнаружил и прочитал в ночь на девятнадцатое, сразу после того, как она оставила ее в условленном месте, и тут же отправил письмо Уркарту, так, чтобы оно пришло к нему с утренней почтой. А дальше, наверное, до самого рассвета не ложился, обдумывая иные детали замысла.

– Стало быть, ты заподозрил Симса уже на ранней стадии расследования?

– Да. И особенных сомнений у меня не было. Во всяком случае, после того как я узнал о его истерике, когда речь зашла о сексе, и вдобавок чтении – богословские трактаты, описания адских мук и тому подобное. Но у меня не было никаких доказательств, даже намека на доказательства, чтобы хоть как-то подкрепить свою версию. По правде говоря, Симс и поныне мог жить, если бы не его тщеславие…

– То есть как это?

– Неужели не видишь? Подавленные комплексы, целиком замкнут на самом себе, поделиться не с кем. Что остается делать такому человеку? В девяноста девяти случаях из ста – вести дневник. Он же, этот человек, совершает блестящее по замыслу, смелое, эксгибиционистское убийство, самоутверждается наконец, но ему не к кому обратиться, чтобы подвиг был оценен по достоинству. Опять-таки – что ему остается делать? Довериться дневнику. Непризнанный гений. По крайней мере после смерти дневник станет достоянием гласности и автор найдет признание в потомстве. Короче говоря, я поставил на то, что дневник существует, только никак не мог догадаться, где он его хранит. После первого убийства полицейские, понимаешь ли, обшарили квартиры всех учителей и ничего не нашли, а искать они умеют. Ну, конечно, он сыграл с нами старую проверенную шутку. Молодец. Помнишь рассказ Эдгара По[20], в котором в поисках одного важного письма переворачивают ковры, отрывают панели пола, а оно лежит себе у всех на виду, на подставке для корреспонденции…

– Может быть, достаточно ходить вокруг да около? – перебил его Майкл. – Нам не нужны лекции по американской литературе. Даже не знаю, что с нами будет, если ты сию же минуту не скажешь, где все ж нашелся дневник.

– Спокойно. Далее – выпуск новостей. Это был обыкновенный блокнот – Черная Книга Хьюго Симса. В ней он также вел счет своим провинностям и школьным выговорам.

– Ты что же, хочешь сказать, что он носил эту бочку с порохом прямо с собой, брал с собой в класс, в учительскую? Но это же безумие.

– А он и был безумен. Не только великая любовь, но и многое другое заставляет забыть о страхе. И все было подчинено идее двойного убийства. С виду – чрезвычайно рискованно; а на деле – имеется гарантия безопасности со всех, так сказать, сторон, если только тебя не схватят за руку. Ну и, конечно, то, что дневниковые записи он стенографировал, тоже подстраховывало его – аудитория-то у вас не слишком просвещенная. Мне впервые пришло в голову, что дневник он может носить с собой, когда я зашел к нему в класс спросить про карандаш. Он рефлекторно потянулся к лежавшей на столе кипе книг, словно хотел прикрыть одну из них. Тогда мне показалось, что он что-то скрывает. Потом я вспомнил про стычку в учительской между Гэтсби и Тивертоном по поводу неприкосновенности персональных шкафчиков, и мне пришло в голову, что это – хорошее место для хранения дневника. Даже очень хорошее. В дневное время мне все никак не удавалось сунуть туда нос, потому что в учительской все время кто-то да был, а на ночь ему должно было хватить ума брать его с собой; да к тому же вообще все это оставалось пока лишь смутным предположением, и убедился я в своей правоте только после убийства Вэйла. Армстронг сказал тогда, что его люди только что прочесали учительскую. Для Симса это была сокрушительная новость, он побледнел как смерть. Все подумали, что это была реакция на известие об убийстве, но на самом деле он страшно испугался, что полицейские нашли его молчаливого друга. Иное дело, что подумай он получше, то беспокоиться было не о чем: искали-то орудие преступления, а не письменное признание в нем.

– А вам оно как в руки попало? – спросила Геро.

– Имейте терпение, мадам, всему свое время, – отозвался Найджел и перешел к убийству директора. – Честно говоря, мне следовало бы попытаться предотвратить его. Но я думал, что очередной удар придется не туда. Я ожидал, что это будет – если вообще будет – кто-то из вас двоих. А ведь подсказка была у меня прямо под носом. Я слышал, как Вэйл отчитывает Симса как мальчишку, и, помнится, подумал еще, что, если бы кто-то разговаривал так со мной, я бы шею ему свернул. Но говорим-то так мы все, а действует только Симс. Вэйл годами запугивал и унижал его, и вот чаша терпения переполнилась. Возможно также, что Симс испугался, как бы Вэйл не выгнал его за некомпетентность. И все же он никогда бы не пошел на убийство, если бы ему не пришло в голову, что это прекрасная возможность подставить вас с Геро. Да, тут он оказался истинно на высоте, – с энтузиазмом добавил Найджел.

– Приятно, что это тебя так радует, – светским тоном хозяйки салона проговорил Майкл.

– Второе убийство было даже еще более остроумно, чем первое, и, за вычетом самого мига нанесения удара, совершенно безопасно для самого убийцы. В кульминационный момент игры он наклонился якобы для того, чтобы поправить развязавшийся шнурок, выхватил заранее подмененный им колышек с заточенным наконечником, нанес удар через спинку стула – когда действуешь таким орудием, много крови не бывает, – вытер стальной штырь пучком травы и воткнул на место. Вся операция заняла не более трех секунд. Если бы в игре не возник момент, приковавший всеобщее внимание, он бы просто отказался от своего намерения. Поставил бы ночью на место подмененный колышек, и никто ничего не заметил бы. Как сказано в дневнике, он мог позволить себе не торопиться. Конечно, он знал, где будут сидеть Геро и ее муж. Мог он и с большой степенью вероятности предположить, что Майкл окажется где-то неподалеку. С другой стороны, он не мог рассчитывать на обморок Геро, но тут как раз его тактика полностью и восторжествовала. Изначальный план заключался в том, чтобы через несколько часов после убийства незаметно, между делом, привлечь внимание полиции к колышкам, на которых крепится палатка. Близость ее к месту, где сидела Геро, вкупе с мотивом, который у нее был, чтобы избавиться от мужа, должны были подтолкнуть следствие к определенным выводам. Но когда она потеряла сознание, Симс мгновенно придумал новый ход и выкрикнул: «Воды, скорее!» – что в таких обстоятельствах представлялось вполне естественным; влюбленный рыцарь Эванс, рассудил он, сразу бросится за водой, а следствие заподозрит, что он унес с собой оружие. Если же полицейские его остановят, обыщут и ничего не найдут, ну что ж, тогда Симс вернется к первоначальному замыслу. В общем, весь спектакль был разыгран как по нотам. Маниакальная идея и впрямь предельно обострила его ум.

Найджел замолчал. Геро вздрогнула и наклонилась к Майклу. Даже в позднейшей передаче вся эта история вызывала ужас. Она бросила взгляд на Найджела. Чисто научный подход, отстраненное восхищение действиями убийцы страшили ее. В этот момент лицо Найджела казалось ей лишенным человеческих черт, подобным умному механизму, который, будучи отключен от источников питания, отдыхает после дневных трудов. Она встряхнулась. Нельзя, право, думать так о человеке, который спас жизнь ей и Майклу.

– Вы так и не ответили на мой вопрос, – сказала Геро.

– Какой? А-а, о дневнике. Да, это была очень трудная задача. У меня все еще не было бесспорных улик, свидетельствующих, что убийца – Симс. А Армстронга становилось все труднее держать в узде. Я не мог привести аргументов, которые показались бы ему достаточно вескими для задержания Симса. Вот я и попросил взять под стражу вас с Найджелом – это успокоит его, а заодно, естественно, и Симса. Существование дневника было гипотезой; мне предстояло доказать ее. Трудность заключалась в том, что Симс вполне мог решить, что дневник – это роскошь, которую он себе больше не может позволить, и сжег записи. А если нет, то хотя бы постарался понадежнее спрятать их. А дальше дело было так. Мы с Гриффином и юным Стивенсом устроили пожарную тревогу. Это позволило, не вызывая подозрений, удалить Симса и всех остальных из учительской. И дневник таки обнаружился – в его шкафчике. Полминуты, и я понял, что победа одержана. – Голос у Найджела дрогнул. – Бедняга. Никому из нас даже близко не понять, что это такое – быть презираемым всеми, быть отверженным: рак души. А тут еще и психическая болезнь: ощущение, будто от всех остальных тебя отделяет занавес тоньше марли и тверже железа. Взывать к пропасти о том, что похоронен заживо, и знать, что ответа не будет.

– Стало быть, в вас все же есть нечто человеческое, – невольно вырвалось у Геро.

– Это еще как следует?.. – вскинулся Найджел.

– Мне кажется, я понимаю, что она имеет в виду, – сказал Майкл и вроде бы совсем не к месту добавил: – Слушай, а ты всегда держишь пистолет под подушкой? Опасная привычка. Надо бы от нее избавиться.

– Смотрю, тебя вокруг пальца не проведешь, – заметил Найджел. – Только ради бога, никому ничего не говори. Если Армстронг узнает, мне конец. Ему ни за что не понять, как это детектив моего уровня может допустить такой чудовищный ляп – во всеуслышанье, да и еще в присутствии убийцы, объявить, где он держит оружие…

– Какое оружие? – спросила Геро. – Тот самый пистолет, из которого он застрелился?

– Да. Должен сказать, что это весьма огорчило Армстронга. А еще больше он бы был огорчен, узнай, что… наверное, мне лучше все объяснить. Армстронг считает, что Симс обнаружил исчезновение дневника, понял, что тайна перестала быть тайной, и воспользовался моим, как он решил, легкомыслием при хранении огнестрельного оружия, чтобы устроить грандиозный финал. В действительности все не так просто. Я еще не настолько пресытился жизнью, чтобы держать пистолет в доступном для убийцы месте. И Симс не хватился дневника, пока я не сказал ему, что прочитал его записи. Найдя дневник, я положил на его место блокнот того же формата, и у Симса просто не было времени обнаружить подмену. Я вовсе не собирался позволить ему совершить самоубийство, то есть не собирался до тех пор, пока не прочитал дневник. А потом… потом я передумал. Я отдавал себе отчет в том, что имеющихся у нас доказательств недостаточно, чтобы отправить его на виселицу – поместят в Бродмур[21]. А мне меньше всего хотелось бы видеть опасных сумасшедших живыми. Вот я и затеял разговор с Симсом; сказал, что следствие во всем разобралось, упомянул между прочим, где держу пистолет – не под подушкой, сказал я, – и на том покончил. Он еще… хотя нет, вряд ли стоит передавать все подробности нашей беседы. Потом я заговорил со всеми по поводу первого убийства – уже просто ради собственного удовольствия. Мне хотелось доказать, что по ходу забега он мог незамеченным дойти до стога сена и вернуться назад – люблю, признаться, такие представления. Естественно, роль убийцы хотел сыграть я сам. Можете себе представить, насколько я был поражен, когда, не успел я ввести мяч в игру, на моем месте появился Симс. В пистолете оставался один патрон, и впечатление возникло такое, что он собирается выстрелить совсем не в ту сторону, в какую хотелось бы. Я уже готов был броситься к нему, но понял, что не моя жизнь ему нужна, ему нужен триумфальный уход. Наверное, это было опрометчиво с моей стороны, но я полагался на знание его психологии и, к счастью, оказался прав. Случилось то, что случилось, Симс отыграл свою роль и пережил миг славы, и все закончилось.

– Ну что сказать, нервы у тебя крепкие, – резюмировал Майкл.

– Не знаю уж, как и благодарить вас, – мягко проговорила Геро.

– Начать можно со свежезаваренного чая.

Бренна земная плоть

Глава 1

Рассказ заместителя комиссара

Зимний полдень в Лондоне. Сумерки сгущаются стремительно и неслышно, как ходят лифты в тысячах отелей, магазинов и учреждений. Электрический фейерверк – отовсюду подмигивают, бегают, переливаются, сверкают и ослепляют огни, не давая забыть о многообразных благах цивилизации, утверждая преимущества именно этого жилья и успех именно той актрисы, а несколько звезд, безрассудно мелькнувших на небосклоне, кажется, намеренно уклоняются от соперничества и уходят куда-то на высоту. Улицы полны детворы, тут и там мелькают коричневые бумажные пакеты, что свидетельствует о приближении Рождества. Магазинные витрины ломятся от всевозможных безделиц столь неприличного вида, что принять их может, наверное, лишь общее праздничное благодушие, – календари на любой дурной вкус и любую степень внутреннего отторжения, хромированные щипцы для обрезания сигар, наборы зубочисток из слоновой кости, непонятного назначения предметы из модной кожи, светящиеся и, возможно, просвещающие книжицы, искусственные украшения и синтетическая еда – в общем, оргия китча. Люди и деньги перемещаются с лихорадочной быстротой. Даже машины несутся по главным магистралям с особенным шумом и скоростью, так, словно весь город отчаянно вылетает на финишный круг дистанции.

Площадь Вавасур лежит в стороне от эпицентра этого рождественского безумия. Ее благородные особняки XVIII века горделиво возвышаются в темнеющем воздухе, напоминая аристократов, брезгливо отвергающих дух времени с его безвкусицей и оглушительным шумом. Сталкиваясь с холодным высокомерием здешних фасадов, грохот больших улиц понижается тут до шепота. В саду, примыкающем к площади, лениво, по-хозяйски платаны шевелят листьями, похожими на ладони благородных дам в парчовых перчатках, и трава хранит высокий дух старины. Даже собаки, которым выпала честь жить в этом районе избранных, кажется, принюхиваются друг к дружке и к фонарным столбам в изысканной манере дам и кавалеров былых времен. Выглянув из окна своей квартиры номер 28, Найджел Стрейнджуэйс негромко продекламировал несколько строк из Поупа. Он бросил взгляд на свой жилет и с некоторым удивлением отметил, что сшит он не из отборного шелка, а из обычной ткани, произведенной на западе Англии. Еще больше он удивился бы, если б ему сказали, что очень скоро он покинет эту тихую гавань и окажется в гуще самого необычного, самого запутанного и самого драматического за всю его карьеру расследования.

Проучившись какое-то время в Оксфорде, где Демосфену он предпочитал Фрейда, Найджел избрал стезю детектива – единственную, как он любил повторять, профессию, которая дает возможность удерживать хорошие манеры и удовлетворять научное любопытство. Хорошие манеры его тетка, леди Марлинуорт, к которой он нынче был приглашен на чай, воспринимала как должное, а вот насчет научного любопытства у нее имелись некоторые сомнения: было в нем что-то слишком утилитарное, не самое-самое. Смущало – в том, что касается Найджела, – и еще кое-что, например, его привычка расхаживать с чашкой по комнате и ставить ее на любой подвернувшийся под руку предмет мебели.

– Найджел, – сказала она, – столик совсем рядом с тобой, на него чашку поставить удобнее, чем на стул.

Найджел живо переставил злополучную чашку, как велено, и посмотрел на тетку. Она была все такой же хрупкой и полупрозрачной, как эти самые чайные чашки, безупречно вписываясь в отрешенность от реальной действительности всей обстановки. А что, подумалось Найджелу, что, если она вдруг окажется лицом к лицу с чем-то низким и страшным – допустим, убийством? Неужели разлетится на тысячу мелких осколков?

– Давненько мы с тобой не видались, Найджел. Надеюсь, не слишком перерабатываешь? Ведь твоя… э-э… профессия, должно быть, требует много сил и еще больше времени. Впрочем, есть, конечно, и преимущества. Полагаю, ты встречаешься со множеством интересных людей…

– Нет-нет, ничуть не перерабатываю. Собственно, после того дела в Сэдли-Холл ничего достойного упоминания и не было.

Несколько поразмыслив, лорд Марлинуорт отложил сэндвич и слегка побарабанил двумя пальцами по столику из розового дерева. Внешне он сильно напоминал графа из музыкальной комедии, так что, глядя на него, Найджел никогда не мог в какой-то момент тайком не ущипнуть себя.

– Тертум, – продолжал лорд Марлинуорт, – так, если мне не изменяет память, называлось то дело в подготовительной школе. Газеты довольно много писали о нем. Правда, с учителями я не встречаюсь, по крайней мере с собственных школьных времен. Не сомневаюсь, ребята они отличные. Тем не менее не могу не осудить тех изнеженных нравов, что, как я вижу, утверждаются в нашей образовательной системе. «Пожалеешь розгу», знаешь ли, да, пожалеешь розгу… По-моему, кто-то из наших родственников имеет отношение к преподаванию – директор весьма престижной школы – в Винчестере ли?.. Или в Рагби? Из головы вон…

От потока дальнейших воспоминаний лорда Марлинуорта Найджелу пришлось отвлечься, ибо на пороге возник его дядя, сэр Джон Стрейнджуэйс. Сэр Джон был любимым братом отца Найджела и по смерти последнего сделался опекуном племянника. По прошествии нескольких лет они сильно привязались друг к другу. Сэр Джон был мужчиной заметно ниже среднего роста, с густыми усами песочного цвета и мощными руками, а по его костюму всегда можно было подумать, что надел он его только что, наскоро и без всякой охоты, отказавшись от старого рабочего комбинезона садовника. При этом осанка у него была уверенного в себе человека, двигался он стремительно и энергично, как семейный врач или опытный психиатр, что, опять-таки по контрасту, противоречило задумчивому взгляду мечтателя, прозревающего некие отдаленные горизонты. Какие бы умозаключения ни могли последовать из этих противоречивых характеристик, одно уж точно было бы ложным. Сэр Джон не был ни садовником, ни поэтом, ни врачом. А был не кем иным, как заместителем комиссара полиции.

Он уверенно шагнул в комнату, расцеловал леди Марлинуорт, похлопал по спине ее мужа и кивнул Найджелу.

– Элизабет, приветствую! Герберт! А тебя, Найджел, я искал. Звонил домой, и мне сказали, что ты здесь. У меня для тебя есть кое-что. Что, чашку чаю? Спасибо, Элизабет. А я смотрю, ты так и не заимела привычки подавать к чаю коктейли. – Он хитро подмигнул пожилой даме. В некотором смысле сэр Джон был простая душа и никогда не отказывал себе в удовольствии над кем-то подтрунить.

– Коктейли к чаю! Джон, дорогой, что за безумная идея? Мыслимое ли дело! Помню, мой дорогой папочка едва не выставил за дверь одного молодого человека за то, что тот попросил подать ему коктейль до ужина. Разумеется, отцовское шерри было знаменито на всю страну, от чего, правда, лучше оно не становилось. Боюсь, Скотленд-Ярд прививает тебе дурные привычки, Джон.

Пожилая леди приосанилась, втайне довольная тем, что ее сочли способной на юные шалости. Лорд Марлинуорт снова негромко побарабанил пальцами по столу и заговорил тоном человека, который все понимает и готов все простить:

– Да-да, коктейли. Я слышал, кое-какие сорта привозят нам из Америки. Привычка пить коктейли в любое время дня зримо укореняется в определенных сферах общества. Но я всегда удовлетворялся шерри, однако, должен признать, эти американские напитки тоже не так дурны. Tempora mutantur. Мы живем во времена стремительных перемен. В мои молодые годы у человека хватало времени насладиться жизнью, ощутить ее на вкус, как выдержанный коньяк. А сейчас все эти юные умники опрокидывают ее в себя. Ну-ну. Нельзя идти поперек прогресса. – Лорд Марлинуорт откинулся на спинку стула и плавно повел рукой, словно приглашая прогресс продолжить свой путь.

– В Чэтем на Рождество едете? – осведомился сэр Джон.

– Да, завтра утром. Собираемся на машине, а то поезда в это время года набиты до неприличия.

– С новым жильцом Дауэр-Хауса уже повидались?

– Нет, удовольствия встречаться еще не имели, – откликнулась леди Элизабет. – Отзываются о нем, конечно, в самых превосходных степенях, но, по правде говоря, известность этого молодого человека доставляет нам некоторые неудобства. С тех пор как он там поселился, мы только и знаем, что отвечаем на расспросы. Верно, Герберт? У меня фантазия начала иссякать.

– И кто же этот знаменитый юноша? – поинтересовался Найджел.

– Да не такой уж и юноша. А вот знаменитый – это верно. Фергюс О’Брайан, – ответил сэр Джон.

– Ого! – присвистнул Найджел. – Тот самый Фергюс О’Брайан. Легендарный авиатор. Таинственный незнакомец, променявший страшные приключения на уединение сельской Англии? А я и знать не знаю, что местом затворничества он выбрал Даэур-Хаус…

– Если бы ты в последнее время чаще навещал свою тетю, узнал бы раньше, – мягко пожурила его леди Элизабет.

– Да, но как это не попало в газеты? Ведь журналисты, как правило, преследуют его не хуже частного сыщика. А сейчас появилось только сообщение, что он уединился где-то в деревне.

– Им дали команду, – сказал сэр Джон. – И на то были причины. Ладно, друзья мои, – продолжал он, – надеюсь, вы нас извините. Я увожу Найджела в кабинет. Нам надо переброситься парой слов.

Леди Элизабет милостиво выразила согласие, и уже несколько минут спустя Найджел и его дядя удобно уселись в просторные кожаные кресла, и сэр Джон принялся раскуривать вонючую трубку из вишни, давно сделавшуюся настоящим проклятием и кошмаром его сослуживцев.

Удивительный контраст представляла собой эта пара. Сэр Джон сидел в кресле твердо, выпрямившись, в нем он казался еще меньше, чем был, говорил отрывисто, сопровождая слова скупыми жестами, и, если бы не упомянутая задумчивость во взгляде, выглядел бы он сейчас скорее как редкостно смышленый жесткошерстный терьер. Найджел со своими шестью футами роста занимал все кресло, движения его были порывисты и грубоваты, на лоб упала прядь пшеничного цвета волос, а обманчиво-наивное выражение лица придавало ему сходство с переростком – учеником подготовительной школы. Глаза у него были такого же голубого оттенка, как и у дяди, но лишенные его дальнозоркости и какого-либо выражения. И тем не менее между ними наблюдалось некое внутреннее родство. Обоих отличала в разговоре скрытая ироничность, дружелюбие, щедрость на улыбку и та готовая выплеснуться наружу энергия, какую всегда ощущаешь в людях, наделенных жизненной силой, направленной на достижение сознательно поставленных целей.

– Итак, Найджел, – заговорил сэр Джон, – у меня, повторяю, к тебе дело. И как ни странно, оно связано с новым жильцом Дауэр-Хауса. Около недели назад он обратился к нам – переслал полученные им в последнее время письма с угрозами – три, по одному в месяц. Письма напечатаны на машинке. Я посадил за них своего человека, но результата нет. Вот копии. Прочитай внимательно и скажи, не содержится ли в них чего-нибудь особенного – помимо очевидного факта, что некто жаждет крови адресата.

Найджел взял отпечатанные через копирку листы бумаги. Они были пронумерованы – 1,2,3, скорее всего, по порядку получения.

Послание номер один гласило:

Нет, Фергюс О’Брайан, тебе не спрятаться в Сомерсете. Не уйти от меня, мой отважный авиатор, даже если бы у тебя были крылья голубки. Я тебя достану, и ТЫ САМ ЗНАЕШЬ ПОЧЕМУ.

– Гм-м, – промычал Найджел, – чистая мелодрама. Автор, кажется, принимает себя за Бога Всемогущего. А стиль, стиль каков!

Сэр Джон подошел к племяннику и присел на ручку кресла.

– Подписи нет, – заметил он. – Адрес на конвертах тоже напечатан на машинке. Штемпель почтового отделения в Кенсингтоне.

Найджел взял второе письмо.

Что, – говорилось в нем, – забеспокоился? Нервишки, оказывается, не такие уж железные? Но я тебя не виню. В любом случае позабочусь о том, чтобы в аду тебя поджидали не слишком долго.

– Ого! – воскликнул Найджел. – Появились зловещие ноты. Ну-с, посмотрим, что у нас в сводке за этот месяц.

Последнее письмо он прочитал вслух:

– Полагаю, нам стоит договориться о расписании – я, разумеется, имею в виду твой уход – на этот месяц. Моя подготовка завершена, но, думаю, было бы неправильно убивать тебя до конца твоих празднеств. Таким образом, в твоем распоряжении больше трех недель для того, чтобы привести в порядок дела, произнести молитвы и насладиться обильным рождественским ужином. Скорее всего, я убью тебя в День подарков[22]. Следом за добрым королем Венцеславом[23], ты уйдешь в День святого Стефана. Только прошу тебя, дорогой мой Фергюс, как бы ни расшатались у тебя нервы, не надо соблазняться самоубийством. После всех трудов было бы несправедливо лишать меня удовольствия сказать тебе перед смертью, как я тебя ненавижу, – тебя, картонного героя, тебя – гнусного бледнолицего дьявола.

– Что скажешь? – осведомился сэр Джон, выдержав паузу.

Найджел встряхнулся, еще раз, прищурившись, обежал взглядом лежавшие перед ним бумаги:

– Ничего не понимаю. Что-то есть во всем этом иррациональное. Слишком уж напоминает старомодную мелодраму в духе Ноэла Кауарда[24]. Тебе когда-нибудь встречался убийца, наделенный чувством юмора? А что, эта шутка про короля Венцеслава и впрямь вполне неплоха. Думаю, я мог бы найти общий язык с этаким острословом. Впрочем, надо полагать, все это не розыгрыш?

– Да кто ж знает, вполне возможно. Но О’Брайан, вероятно, сомневается в этом, иначе зачем бы он стал пересылать нам эти письма.

– А кстати, что сам-то доблестный авиатор о них думает?

Сэр Джон вместо ответа извлек из портфеля еще одно письмо, тоже отпечатанное под копирку, и молча протянул его племяннику. В письме говорилось:

Дорогой Стрейнджуэйс.

Наше беглое знакомство позволяет мне обратиться к Вам по поводу, который, возможно, и яйца выеденного не стоит. Прилагаемые письма, расположенные хронологически, я получаю 2-го числа каждого месяца, начиная с октября. Быть может, отправляет их какой-то безумец, а может быть, кто-то из моих приятелей попросту решил подшутить надо мной. И тем не менее есть вероятность, что все это не столь невинно. Как Вы знаете, до последнего времени я вел довольно беспокойный образ жизни и не сомневаюсь, что есть люди, желающие, чтобы я сорвался в штопор. Допускаю, что Ваши специалисты могли бы и сами что-либо извлечь из этих посланий. Но это кажется мне маловероятным. К тому же мне не хочется обращаться за помощью в полицию. Не для того я выбрал сельское уединение, чтобы меня охранял взвод полицейских. Но если Вам известен какой-либо по-настоящему разумный и более или менее приятный в обращении частный сыщик, возможно, Вы могли бы связать меня с ним. Как насчет Вашего же племянника, о котором Вы мне рассказывали? Я мог бы поделиться с ним некоторыми соображениями или, скажем, подозрениями, настолько смутными, что мне даже не хочется излагать их на бумаге… На Рождество я устраиваю домашний прием, и, если удобно, приходите, захватив с собой племянника, он будет вроде как гость. Пусть приезжает 22-го, за день до всех остальных. Искренне Ваш, Фергюс О’Брайан.

– Теперь все ясно. И тут появляюсь я, – задумчиво протянул Найджел. – Что ж, если тебе кажется, что я отвечаю поставленным условиям – разумен, приятен в общении, – с удовольствием поехал бы туда. Если судить по письму, О’Брайан отнюдь не лишен здравого смысла. А мне-то он всегда представлялся безрассудно-отчаянным смельчаком. Ну да вы с ним встречались. Расскажи мне о нем!

– Я предпочту, чтобы ты составил собственное впечатление. – Сэр Джон шумно продул трубку. – Конечно, после недавней аварии он, сам понимаешь, немного не в себе. Выглядит совсем больным; но какой-то внутренний огонь в нем все равно угадывается. Я бы сказал, он никогда не искал публичности. Но, как и у всех великих ирландцев – возьми хоть Мика Коллинза, – в нем есть нечто от плейбоя; то есть я хочу сказать, что это у них, ирландцев, в крови – страсть к романтичности и театру, иначе они не могут. И еще, у него хорошая ирландская память…

– А что, он и правда ирландец? – спросил Найджел. – Наследник Брайана Бору?[25] Или откуда-нибудь из Западной Англии?

– Да никто, кажется, доподлинно того не знает. Как говорится, корни его уходят во мрак неизвестности. В начале войны он внезапно появился в военно-воздушных частях и на прошлое уже не оглядывался. Хотя, наверное, вспомнить было что. Личность, я хочу сказать, незаурядная. В наши времена народные герои, особенно авиаторы, идут по паре за грош: сегодня у всех на устах, завтра забыт. Но это не его случай. Даже учитывая плейбойство и склонность к приключениям, не мог бы он так сильно волновать воображение, если б не выбивался из ряда обычных «героев». Наверняка есть в нем нечто такое, что не дает угаснуть возникшему вокруг него героическому ореолу.

– Ладно, ты же сам говоришь, что предпочел бы, чтобы я составил о нем собственное впечатление, – вздохнул Найджел. – Впрочем, я, как говорится, не против подпитки со стороны, если, конечно, у тебя есть время. А то я как-то подзабыл легендарную биографию этого аса.

– Основные вехи ты, полагаю, знаешь, – сэр Джон усмехнулся. – К концу войны на его счету было шестьдесят четыре немецких самолета. Обычно он охотился в одиночку: забирался высоко в облака и выжидал неприятеля. Немцы были уверены, что он заговорен: атаковал любого, настоящий цирк в небе. Ребята из его эскадрильи и сами стали его побаиваться. А он день за днем поднимался в небо и возвращался на базу с изрешеченным фюзеляжем и полуснесенными стойками. Макалистер как-то сердито сказал мне, что выглядело все так, будто О’Брайан нарочно хотел свести счеты с жизнью, да только никак у него это не получалось; поговаривали, что он, должно быть, продал душу дьяволу. И заметь, ни капли в рот при этом не брал. Затем, уже после войны, он полетел в Австралию на стареньком самолете: один день летел, на другой собирал машину после очередной аварии. Ну и, разумеется, этот его подвиг в Афганистане – в одиночку захватил целый форт! Что еще?.. Фигуры высшего пилотажа по заказу одной кинокомпании: кувыркался между пиками горного хребта… А кульминацией стало спасение одной известной исследовательницы. Джорджия Кавендиш. Он облетел какую-то богом забытую местность в Африке, приземлился там, где приземлиться вообще невозможно, взял ее на борт и вернулся домой. Кажется, это приключение даже его несколько отрезвило. Возможно, сыграла роль авария, случившаяся в самом конце полета. Так или иначе спустя несколько месяцев он решил оставить в покое небо и похоронил себя в деревенском отшельничестве.

– Да, – вздохнул Найджел, – биография красочная, ничего не скажешь.

– Однако в легенду вошли не столько все эти фантастические подвиги, о которых знает любой школьник, сколько как раз то, о чем публике не известно, – то, о чем никогда не писали газеты, но что передавалось изустно: глухие намеки, слухи, едва ли не суеверия; кое-что из этого, конечно, – чистая беллетристика, кое-что преувеличено, но большая часть основана на фактах. И из всех этих историй вырастает мифическая фигура исполинских размеров.

– А если конкретнее?

– Да вот тебе одна маленькая чудная подробность: говорят, успешнее всего он сражался в парусиновых тапочках – всегда держал на борту пару в запасе и надевал, поднявшись на тысячу метров. Не знаю уж, правда ли это или присочинили, но эти тапочки стали такой же легендой, как и подзорная труба Нельсона. Далее – ненависть к штабным; вещь довольно обычная, особенно в кругу боевых офицеров, но он в этом смысле особенно отличался. В самом конце войны, когда О’Брайан стал командиром эскадрильи, один умник из штаба авиакорпуса приказал ему в совершенно неподходящих погодных условиях поднять машины и обстрелять с бреющего полета пулеметные гнезда противника. В общем, знакомое дело – надо же показать, что все трудятся в поте лица и штабные тоже не зря хлеб свой едят. Короче говоря, сбили всех, кроме О’Брайана. Рассказывают, что после этого он все свое свободное время тратил на то, чтоб летать вдоль линии фронта, высматривая штабные автомобили. И заметив, начинал носиться по всей округе, едва не касаясь колесами крыш. Еще, рассказывают, любил сбрасывать самодельные бомбы с каким-то вонючим содержимым на грузовики. На всех страх наводил. А доказать, что это именно он хулиганил, никому не удавалось. Да если и удалось бы, я сомневаюсь, чтоб кто-то осмелился поднять на него руку – общий кумир! Любое начальство всегда было для него – что красная тряпка для быка, плевать он хотел на приказы. Но зашел слишком далеко. Уже война закончилась, его эскадрилью перебросили на восток, и O’Брайану было приказано сбросить бомбу на какую-то деревушку. Его возмутило, отчего это аборигены должны лишиться крова лишь потому, что кто-то из них отказался платить налоги, и велел своим пилотам сбросить бомбы посреди пустыни, после чего эскадрилья прошла на бреющем полете над деревушкой и сбросила на землю коробки с шоколадом. Этого начальство стерпеть не смогло – естественно, О’Брайан взял всю ответственность на себя, – и его вежливо попросили подать в отставку. Вскоре после этого он и совершил тот знаменитый перелет в Австралию.

Сэр Джон замолчал, несколько смущенный необычным для себя многословием.

– Смотрю, и ты попал под его чары, как следует из твоего молчания, – насмешливо покачал головой Найджел.

– Это, черт возьми, еще как следует… Ну да, пожалуй. И ставлю, молодой человек, десять против одного – через пару часов после прибытия в Дауэр-Хаус ты будешь есть у него с руки.

– Боюсь, ты прав. – Найджел поднялся и закружил по комнате неуклюжими страусиными шагами. Это ухоженное, повсюду подбитое кожей, украшенное спортивными трофеями, благоухающее запахами хороших сигар «святилище», самым недобрым событием в жизни которого становится разве что передовая в «Морнинг пост», – как бесконечно далеко оно от жизни, которая только что предстала перед Найджелом, от мира Фергюса О’Брайана, от головокружительных фигур в облаках, от удивительных подвигов и совершенно иных жизненных ценностей, от мира, в котором дороги смерти столь же исхожены и привычны, сколько ковер в кабинете Герберта Марлинуорта. И тем не менее между лордом Марлинуортом и Фергюсом О’Брайаном изначальные различия измерялись не более чем размером незначительно увеличенной шейной железки.

Найджел стряхнул с себя мечтательное томление и повернулся к дяде:

– Хотелось бы уточнить… За чаем ты обмолвился, что есть некие причины, почему прессу следовало заставить попридержать язык насчет нынешнего «убежища» О’Брайана.

– Верно. Видишь ли, помимо летного дела, он занялся в последнее время теорией воздухоплавания и конструкторской работой. Сейчас О’Брайан разрабатывает новую модель самолета, которая, по его словам, станет в авиации новым словом. И ему не хочется, чтобы публика до времени совала нос в это дело.

– Но ведь об этом могут пронюхать другие державы. Разве не следовало бы обеспечить ему полицейскую охрану?

– Полагаю, следовало бы, – с озабоченным видом кивнул сэр Джон. – Но все дело в его ослином упрямстве. Он заявил, что, стоит ему хоть немного почуять присутствие полиции, как он немедленно выбросит все чертежи в огонь. Говорит, что вполне способен сам о себе позаботиться – так оно, скорее всего, и есть, – и к тому же на данном этапе все равно никто и ничего в них не поймет.

– Я подумал… Между этими письмами и его открытием может быть какая-то связь…

– Не исключено. Но не стоит, наверное, спешить с умозаключениями.

– А о его личной жизни что-нибудь известно? Женат, не женат, ну и так далее. И еще. Он не говорил, кого ожидает на рождественский ужин?

– Нет. – Сэр Джон покрутил свои пшеничные усы. – Он не женат, хотя женщинам наверняка нравится. И, повторяю, о его жизни до тысяча девятьсот пятнадцатого года, когда он вынырнул на поверхность, ничего не известно. Это только укрепляет тот образ человека-загадки, что создан газетами.

– Занятно. Вообще-то газетчики носом рыть землю должны, докапываясь до его детства и юности, а у него, наверное, есть причины таиться. Весьма возможно, все эти угрозы – петушок довоенного помета, которому пришла пора прокукарекать.

– Во имя всего святого, Найджел! – Сэр Джон в ужасе воздел руки. – Такие сложные метафоры не для моих лет…

– Ладно, тогда последнее, – ухмыльнулся Найджел. – Деньги. Должно быть, Фергюс О’Брайан человек весьма состоятельный, иначе как бы он мог позволить себе арендовать Дауэр-Хаус. Что-нибудь об источниках его доходов известно?

– Мне – нет. У него было полно возможностей сколотить капитал на своем положении национального кумира номер один. Но насколько я знаю, деньгами он никогда не швырялся. Впрочем, лучше тебе самому его расспросить. Если он действительно озабочен угрозами, ему придется хоть сколько-нибудь открыться тебе.

Сэр Джон поднялся из кресла.

– Ладно, мне пора. Ужинаю нынче с министром внутренних дел. Беспокойный старикашка, он вдруг настоящей фобией начал страдать – боится, что коммунисты ему под кровать бомбу подложат. Надо ему знать, что индивидуальным террором они не занимаются. Хотя я не против, чтобы его взорвали. Ужин – в его представлении это вареная баранина и бутылка бордо.

Он взял Найджела под руку и повел его к двери.

– Загляну к Герберту и Элизабет, надо попросить, чтобы они никому не проговорились, что ты там вроде как Шерлоком-младшим выступишь. А О’Брайану я телеграфирую, что ты приезжаешь двадцать второго. Поезд от Паддингтона отходит в одиннадцать сорок пять, так что к чаю будешь на месте.

– Вижу, все-то ты рассчитал, старый заговорщик, – тепло улыбнулся Найджел. – Спасибо за работу и за рассказ.

Остановившись у двери в гостиную, сэр Джон крепко стиснул локоть племянника и негромко проговорил:

– Присмотри за ним, ладно? Чувствую, следовало бы мне настоять на охране. Если что случится и о письмах станет известно, нелегко нам придется. И, разумеется, сразу дай знать, если за ними и впрямь что-то стоит реальное. В таком случае я должен буду просто пренебречь его пожеланиями. Счастливо, малыш.

Глава 2

Рассказ авиатора

Вышло так, что поездом в 11.45 Найджел не уехал. В ночь на 21-е ему позвонил дворецкий лорда Марлинуорта и сообщил, что хозяин с хозяйкой задерживаются в городе, отправляются в Чэтем только завтра, будут рады, если мистер Стрейнджуэйс к ним присоединится, и заедут за ним ровно в девять утра. Найджел решил, что принять это едва ли не королевское приглашение будет политически правильно, пусть даже ему обеспечена головная боль в виде того, чтобы выслушивать в течение четырех или пяти часов воспоминания лорда Марлинуорта.

На следующее утро с девятым ударом часов у дома Найджела притормозил «Даймлер». В глазах его тетки и дяди автомобильное путешествие все еще оставалось большим приключением, к которому нельзя относиться легкомысленно. Хоть салон автомобиля сверкал, как больничная палата, и не было в нем и намека на сквозняк, леди Марлинуорт привычно надела плотную походную накидку, несколько нижних юбок и взяла с собой бутылку нюхательной соли, без которой не обходилась, уезжая из дому дальше чем на двадцать миль. Ее муж, в необъятном клетчатом пальто, суконной кепке и темных очках, походил на гибрид Эдуарда Седьмого и Гая Фокса[26] – что не преминула отметить стайка уличных мальчишек, сразу же обступивших машину. Семейный багаж следовал поездом, в сопровождении слуги и личной камеристки леди Марлинуорт, однако просторный салон машины был до предела забит разнообразными предметами в количестве, какого хватило бы для полярной экспедиции. Забираясь в машину, Найджел ударился голенью о невероятных размеров корзину, а дальше его путь был устлан множеством бутылок с горячей водой.

Когда он наконец устроился, лорд Марлинуорт сверился с часами, развернул военную карту, потянулся к переговорному устройству и с видом Веллингтона, дающего сигнал к наступлению, проговорил: «Кокс, можно ехать».

По пути лорд Марлинуорт не закрывал рта. Пока машина ехала предместьями, он неодобрительно отзывался об их архитектуре, проводя параллели между здешней застройкой и искусственным характером цивилизации ХХ века. В то же время он щедро признал, что люди, здесь обитающие, несомненно, играют немалую общественно значимую роль и в своем роде – личности вполне достойные. Когда же за окном замелькали сельские пейзажи, он то обращал внимание спутника на «славные виды» и «благородные дали», то пересказывал истории из жизни ведущих семейств тех графств, через которые они проезжали, в то время как жена его сопровождала эти рассказы экскурсами в прошлое. На развилках дорог лорд Марлинуорт умолкал, вглядывался в карту и давал указания водителю, на которые Кокс отвечал сдержанным кивком, как если бы это был первый, а не пятидесятый раз, когда он едет этим маршрутом. В какой-то момент Найджела охватила апатия и чувство нереальности происходящего. Голова упала на грудь. Он встрепенулся и выпрямился. Голова снова склонилась – и он безнадежно заснул.

Разбудили его в полдень, чтобы слегка перекусить. Как только тронулись в путь, Найджел снова погрузился в сон, что помешало ему выслушать занимательную историю о семье Эденбери из Хэмпшира, последний представитель которой в возрасте пятидесяти лет уединился в одной из мощных башен поместья, и с тех пор его видели лишь раз в год, в день смерти короля Карла Первого, когда он появлялся на людях, чтобы пролить на своих арендаторов поток новеньких соверенов. Когда Найджел проснулся, машина свернула с магистрали и скользила по узким дорогам Сомерсета, едва не задевая бортами кустарник. Вскоре они повернули налево и проехали через величественные железные ворота. Дорожка, плавно загибаясь и извиваясь, словно завороженная змея, привела их к краю лощины и далее к склону: здесь она раздваивалась, ведя с одной стороны к Чэтемским башням, с другой – к Дауэр-Хаусу, куда Коксу и было велено сначала подвезти Найджела. Выходя из машины, он заметил нелепое строение, выросшее здесь за те два года, что его не было в Чэтеме. В пятидесяти ярдах справа от главного входа появился домик армейского вида. Ожидая, пока ему откроют, Найджел рассеянно думал, как это О’Брайану удалось уговорить лорда Марлинуорта разрешить ему построить на территории поместья столь малоприглядное жилище. И тут ему вдруг пришло в голову, что он забыл предупредить О’Брайана об изменении в планах и что, стало быть, до вечернего чая его не ждут.

Открылась дверь. На пороге стоял очень крупный, очень широкоплечий, очень строгий на взгляд мужчина. На нем был опрятный синий костюм, а нос формой своей и размерами весьма напоминал сплюснутый пирожок. Этот достойный господин бегло оглядел Найджела и его чемодан – машина уже отъехала – и напористо объявил:

– Нет, нет, пылесосы нам не нужны. Не интересуют меня и шелковые чулки, мастика и корм для попугаев.

Он начал было закрывать дверь, но Найджел проворно шагнул вперед со словами:

– Меня тоже. Я – Стрейнджуэйс. Мне предложили приехать сюда из Лондона машиной, а времени предупредить не было.

– О, прошу прощения, мистер Стрейнджуэйс, сэр. Заходите. Мое имя Беллами, все зовут меня Артуром. Полковник только что вышел, но вернется еще до чая. Я провожу вас в вашу комнату. А потом, наверное, вам захочется немного погулять в саду. Если, конечно, – задумчиво добавил он, – вы не предпочтете надеть перчатки и размяться пару раундов на ринге. Это взбодрило бы после такой длинной поездки. Впрочем, не знаю, являетесь ли вы приверженцем высокого искусства.

Найджел поспешил отказался от предложения. На мгновенье Артур понурился, но тут же криво усмехнулся.

– Ну что ж, как говорится, на вкус и на цвет… – Он прикоснулся к той незначительной части носа, что все же выделялась на его лице. – Все нормально, мистер Стрейнджуэйс, сэр. Я знаю, зачем вы здесь. Ни о чем не беспокойтесь. Молчание – вот мой пароль. Я умею держать рот на замке. Нем как рыба.

Найджел последовал за рыбой наверх. Вскоре он распаковывал багаж в комнате, выдержанной в кремовых тонах и плотно, но сообразно размерам, уставленной мебелью из мореного дуба. На стенах висела только одна картина. Найджел близоруко прищурился, затем, держа в одной руке сигарету, в другой – брюки, подошел поближе. Это оказался портрет девушки работы Огастеса Джона. Разбирался Найджел с вещами довольно долго. По собственному признанию, он родился человеком, который вечно сует нос в чужие дела. Ему никогда не удавалось избежать соблазна покопаться в чужой жизни. Вот и сейчас он один за другим вытягивал ящики в комоде, не столько для того, чтобы разложить свои вещи, сколько в надежде, что последний гость мог оставить здесь какие-либо следы своего пребывания. Но ящики оказалась совершенно пустыми. На туалетном столике, обратил внимание Найджел, стояли рождественские цветы, на тумбочке возле кровати – коробка. Он открыл ее – она оказалась набита леденцами. Найджел машинально отправил в рот две-три конфетки, подумав про себя: чувствуется рука хорошей домоправительницы. Затем он подошел к каминной доске и провел ладонью по корешкам разложенных здесь книг. «Аравийская пустыня», «Замок» Кафки, «Проповеди» Джона Донна, последний роман Дороти Сейерс, «Башня» Йейтса. Он полистал последний томик: первое издание с дарственной надписью автора: «Моему другу Фергюсу О’Брайану». Найджелу стало казаться, что составленный им поначалу портрет хозяина очень неточен: как-то не вяжется все это с образом отважного до безрассудства пилота.

Через некоторое время он спустился в сад. Дауэр-Хаус представлял собою вытянутое в длину двухэтажное оштукатуренное здание с выступающей карнизом вперед шиферной крышей. Построен он был около ста пятидесяти лет тому назад на месте сгоревшего дома под тем же названием и походил скорее на просторный, в старом стиле, дом сельского священника, из тех, чьи архитекторы думали, казалось, лишь об одном – репродуктивной силе священства. Вдоль всего фронтона тянулась, выходя на юг, веранда, загибающаяся далее в восточном направлении. Обходя ее, Найджел снова заметил деревянный сруб. Сейчас, когда окна его заливал багровый свет огромного диска декабрьского солнца, он выглядел еще большим анахронизмом. Найджел пересек лужайку и заглянул сквозь стекло в дом. Интерьер напоминал мастерскую: огромный кухонный стол с кипами книг и бумаг; несколько рядов книжных полок; керосиновая плитка; сейф; несколько легких стульев; на полу – шлепанцы. Все это странно контрастировало с гостевой комнатой, откуда он только что вышел: в одной царит спокойное достоинство и изысканная роскошь, другая – аскеза, беспорядок и рабочая атмосфера. Любопытство, неутолимое, как у киплинговского Слоненка, пересилило, и Найджел потянул за ручку двери. Несколько удивившись, что она не заперта, он вошел. Сначала просто рассеянно огляделся, потом его внимание привлекла дверь, врезанная в стену слева. Жилое помещение выглядело таким необъятным, что ему и в голову не пришло, что эта стена – в действительности перегородка. Он открыл дверцу и оказался в маленьком отсеке, где были только походная койка, циновка и буфет. Найджел собрался вернуться, но заметил на крышке буфета фотографию. Он подошел и пригляделся. Это был снимок молодой женщины в костюме для верховой езды. Фотография пожелтела от времени, но черты темноволосой, без шляпы на голове, девушки проступали отчетливо: губы изогнуты в невинной, несколько лукавой улыбке, в глазах угадывается грусть. Прозрачная кожа, лицо эльфа, сулящее красоту, и щедрость, и опасность.

Найджел засмотрелся на фотографию. И тут за спиной его послышался чей-то голос:

– Краса и слава этих стен… Что ж, рад, что вам удалось приехать.

Найджел круто обернулся. Голос был негромкий, почти женский, но удивительно звучный. Говоривший стоял на пороге, с протянутой рукой, на губах играла легкая усмешка. Найджел ступил вперед и от смущения начал заикаться:

– Я… Из-звините, просто слов не могу найти. Конечно, такое поведение непростительно. А все мое проклятое любопытство. Наверное, пригласи меня в Букингемский дворец, и я начну рыться в переписке Ее Величества.

– Да неважно, неважно. Вы же за этим сюда и приехали. Это мне надо извиняться, что меня не было дома к вашему приезду. Не ждал вас так рано. Надеюсь, Артур проводил вас в вашу комнату и сделал все, что требуется.

Найджел объяснил причину своего раннего появления.

– Что же касается Артура, – добавил он, – то это само гостеприимство. Он даже предложил мне небольшой спарринг.

– Вот и прекрасно, – рассмеялся О’Брайан. – Это значит, что вы произвели на него впечатление. Он всегда школит тех, кто ему нравится – по крайней мере старается. Меня он, что ни утро, посылает на пол – так было, пока здоровье позволяло мне выходить на ринг.

Выглядел О’Брайан действительно не лучшим образом. Пока они прогуливались по лужайке, Найджел незаметно рассматривал его. Сам он, будучи столь неожиданно застигнутым в срубе, все еще не мог избавиться от чувства неловкости, и оттого портрет авиатора, какой он раньше нарисовал в сознании, казался еще более непохожим на его реальный облик. Он рассчитывал увидеть ястребиный профиль, твердость во взгляде и нечто такое, что возвышает человека над обычными смертными. А перед ним оказался низкорослый мужчина, в одежде, которая висит на нем как на вешалке, словно он усох за ночь, с едва ли не мертвенно-бледным лицом, волосами, черными, как вороново крыло, и аккуратно постриженной черной бородой, наполовину скрывающей безобразный шрам, тянущийся от виска к челюсти, с крупными, но несколько женственными, под стать голосу, ладонями. Черты лица – безыскусные, менее всего романтические, несмотря на бледность и бороду. Разве что глаза выделяются – темно-синие, почти фиалковые, и переменчивые, как небо в ветреный весенний день: то возгораются, то затуманиваются и становятся неподвижными, тусклыми, словно покинул их, переместившись в иные пределы, животворный дух.

– Взгляните-ка, – О’Брайан порывисто указал на малиновку, перелетающую с места на место в непосредственной близости от гуляющих. – Она останавливается быстрее, чем успеваешь заметить. Застывает мгновенно, взгляд упускает тот миг, он уже успел переместиться куда-то на фут вперед. Обращали внимание?

Нет, этого Найджел не замечал. Никогда. Зато он успел заметить, что, возбуждаясь, летчик начинает говорить с заметным ирландским акцентом. И ему невольно вспомнились две строки из «Сказания о Старом Мореходе»:

Тот молится, кто любит все, —

Создание и тварь.[27]

Так исповедуется Моряк перед Отшельником. Но ведь и авиатор тоже стал кем-то вроде отшельника. Найджел почувствовал, что этот человек может заставить его увидеть то, чего он прежде не видел. Внезапно он понял, ни на секунду не усомнившись в том, что сейчас он прогуливается с гением.

И тут где-то совсем близко прозвучали два выстрела. У О’Брайана непроизвольно дернулась рука, и он круто повернулся, но лишь смущенно заулыбался.

– Никак не могу избавиться от этой привычки, – сказал он. – Там, в небе, это значило бы, что тебе кто-то сел на хвост. Ощущение, доложу я вам, чертовски неприятное. И ведь знаешь, что точно, так оно и есть, и все равно не можешь не обернуться.

– Стреляют в роще Лаккета… Я хорошо знаю эти места. Мальчиком здесь каждую осень проводил с теткой. А вы охотитесь?

Взгляд О’Брайана затуманился, но быстро вновь оживился.

– Нет. Да и зачем? Птицы мне не враги. А вот на меня кто-то вроде охотится, а? Насколько я понимаю, вы читали те письма? Впрочем, не буду портить вам аппетит перед чаем. О делах потом поговорим. А сейчас пошли.

Ужин кончился. За столом прислуживал Беллами, демонстрируя скорость и проворство, какое трудно предполагать в мужчине столь могучего, почти как у циркового слона, телосложения. При этом он был совершенно не похож на бессловесных, вышколенных, заведенных, как автомат, официантов; напротив, он оживлял смену блюд панегириками в честь повара и острыми замечаниями касательно личной жизни едва ли не всех обитателей близлежащей деревни начиная от викария и до самого низа. В настоящий момент Найджел сидел с хозяином в холле, потягивая коньяк.

– Превосходная у вас домохозяйка, – заметил он, отдавая должное царящему в холле безупречному порядку, когда под рукой имеется все, что могло бы понадобиться посетителю, и вспоминая заодно про рождественские цветы и коробку с леденцами у себя на тумбочке.

– Домохозяйка? – удивился О’Брайан. – С чего это вы взяли? Нет у меня никакой домохозяйки.

– Мне показалось, что по дому прошлась женская рука.

– Думаю, это моя рука. Люблю расставить повсюду цветы и все прочее. За этой бородой скрывается старая дева в годах. Зачем мне еще одна? Слишком сильная конкуренция. А так домом в основном занимается Артур.

– И что, кроме него, у вас никто не работает? Неужели этот замечательный ужин приготовил Артур?

– Так, так, – ухмыльнулся О’Брайан, – смотрю, сыщик взял след! Нет, у меня есть кухарка. Миссис Грант. Ее рекомендовала ваша тетушка. Ее портят бородавки, но во всем остальном она – само совершенство. Есть еще одна обжора – девица, когда у нас гости, она каждое утро поднимается из деревни убираться, но грязи приносит больше, чем убирает. Садовник тоже из местных. Так что подозреваемых вам придется искать не здесь.

– Насколько я понимаю, писем вы больше не получали?

– Нет. Надо полагать, этот малый ждет Дня святого Стефана.

– Насколько серьезно вы относитесь к этим посланиям?

Взгляд О’Брайана затуманился и немедленно прояснился. Он сцепил пальцы и странно, по-девичьи, пошевелил ими.

– Не знаю, что и сказать. Право, не знаю. С чем-то подобным я сталкивался, и не раз. Но уж как-то необычно изъясняется этот тип… – О‘Брайан выжидательно посмотрел на Найджела. – Понимаете, если бы я задумал кого-то убить, то, скорее всего, так прямо бы и написал. Обычный придурок отправляет письма с угрозами, чтобы избыть таким образом бушующую в его груди ненависть. В чисто физическом смысле он трус. И у него нет чувства юмора. Обратите на это внимание, он лишен чувства юмора. И лишь когда вы и впрямь задумали нечто серьезное, можно позволить себе пошутить по этому поводу. Мы, католики, – единственные, кто шутит над собственной верой. Понимаете, к чему я?

– Ну да, мне то же самое пришло в голову, когда я прочитал последнее письмо. – Найджел поставил бокал на пол, подвинул кресло и прислонился к каминной доске. В кружке света, на фоне обступающих их теней, белое лицо и черная борода О’Брайана проступали резко и ясно, подобно королевскому профилю на монете. До чего же он беззащитен, вдруг пришло в голову Найджелу, беззащитен и в то же время совершенно спокоен, как поэт, сочиняющий эпитафию самому себе, а Смерть выглядывает у него из-за плеча. O’Брайан, кажется, весь углубился в себя. Это был сейчас человек, подписавший контракт со смертью, соткавший саван, заказавший гроб, закончивший все приготовления к похоронам и ожидающий самого момента перемещения в мир иной как чего-то совсем постороннего – несущественной мелочи в общей огромной картине. Найджел встряхнулся, избавляясь от этих фантастических ассоциаций, и вернулся на землю.

– Вы писали моему дяде, что у вас есть какие-то смутные подозрения, которые не хочется доверять бумаге…

О’Брайан не сразу ответил. Наконец он переменил положение и вздохнул.

– Зря я, наверное, упомянул об этом. – Он говорил медленно, тщательно подбирая слова. – Да и вряд ли это вам чем-то поможет… Ладно. Вы помните, в третьем письме он говорит, что не хочет убивать меня до конца праздничного приема? Я решил организовать его раньше, чем получил это письмо, приблизительно за неделю. Зачем он мне понадобился, этот прием, сейчас объясню, но сначала вот что. Дело в том, что вообще-то я не большой любитель таких сборищ. Как сказала бы миссис Грант, мне нравится, когда я сам по себе. Ну и откуда, спрашивается, неизвестный «доброжелатель» мог узнать о приеме, если только его самого нет в числе приглашенных?

– Или нет кого-нибудь из его друзей.

– Да, это возможно. Но так или иначе круг узок. В то, что это кто-либо из моих гостей, верить я не хочу. Все они – мои друзья. И все же сейчас я не доверяю никому. Я вовсе не жажду умереть до срока. – В глазах его появился стальной блеск, сразу превративший его из холостяка-затворника в беспощадного аса. – Словом, получив от нашего шутника второе письмо, я сказал себе: «Фергюс, ты богатый человек и ты написал завещание, и те, кто в нем упомянут, знают об этом». И тогда же я решил собрать на Рождество главных наследников, так, чтобы можно было посмотреть им в глаза – мне никогда не нравилось, если какой-нибудь тип сидит у тебя на хвосте и ты его не видишь. Завещание заперто у меня в сейфе.

– Вы что же, хотите сказать, что все завтрашние гости – ваши наследники?!

– Нет. Но один-два – да. А кто именно, мне говорить не хочется. Это было бы несправедливо по отношению к ним, ведь так, Стрейнджуэйс? Вполне возможно, они невинны, как слезы младенца. И все же бывают обстоятельства, при которых даже ближайший друг готов укокошить тебя за пятьдесят тысяч фунтов.

Облегчив душу столь дерзким заявлением, О’Брайан хитро подмигнул Найджелу.

– Насколько я понимаю, – сказал последний, – вы хотите, чтобы я держал ушки на макушке, был чем-то вроде волка в овечьей шкуре. Но это довольно трудно, когда не знаешь, кто твоя добыча.

Простое измученное лицо авиатора осветилось неотразимо победительной улыбкой.

– В том-то и дело. К кому-нибудь другому я бы с такой просьбой не обратился. Вам придется принять на веру, что у меня есть веские причины не говорить вам, хотя бы пока, кому может быть выгодна моя смерть. Я немало о вас наслышан, а теперь вот и познакомились, и это лишь укрепляет меня в уверенности, что, если при таких обстоятельствах добиться успеха не удастся вам, то не преуспеет и никто другой. У вас есть психологическое чутье, аналитический ум, здравый смысл и воображение. И не надо со мной спорить! Есть у вас все это, есть.

Так Найджел впервые почувствовал привкус лести – той откровенной, обволакивающей, почти по-детски непосредственной лести, на какую способны только ирландцы. Отреагировал он на нее в обычной английской манере, упершись взглядом куда-то вниз и сменив тему разговора.

– Какие-нибудь еще мысли насчет мотивов имеются?

– Да, прежде всего проект, над которым я сейчас работаю. Знаете, недавно было доказано, что истребитель-перехватчик при массированных налетах оказывается неэффективен. Современные бомбардировщики способны наносить удары с больших высот – десять тысяч футов и больше. И как бы высоко перехватчики ни забирались, они просто не успевают достичь нужной высоты до того, как противник отбомбится. Отсюда следует, что в войне будущего большие города и стратегически важные пункты придется прикрывать целыми эскадрильями, барражирующими на разных высотах. Ну и что все это, скажите мне, означает? – Летчик вскочил со стула, шагнул к Найджелу и ткнул его в грудь указательным пальцем. – А означает это, что самолеты будущего, предназначенные для обороны, должны быть способны подолгу оставаться в воздухе. Они должны быть быстроходны и в то же время зависать в воздухе и иметь винты вертикального взлета, как у вертолетов. А главное – потреблять как можно меньше горючего, ибо при нынешнем уровне потребления никаких запасов керосина не хватит, чтобы постоянно держать в воздухе достаточное количество машин дольше чем две недели. Вот этим я сейчас и занимаюсь. Усовершенствованным типом автожира с минимальным расходом топлива.

О’Брайан вернулся на место и запустил пальцы в бороду.

– Нет нужды говорить, что все это должно храниться в строжайшем секрете. Тем не менее до меня по сугубо частным каналам доходят слухи, что некая иностранная держава что-то пронюхала о моей работе и поручила своему агенту здесь, в Англии, все выяснить. Пока я еще не продвинулся настолько, чтобы из моих замыслов, даже если они попадут в чужие руки, можно было бы что-то извлечь. Но кому-то вполне может прийти в голову, что от меня лучше избавиться до того, как я доведу проект до конца.

– А чертежи и записи вы держите здесь?

– В самом надежном сейфе – у себя в голове. У меня отличная память на цифры и точную информацию. Так что я просто сжигаю большую часть чертежей и выкладок, которые могли бы раскрыть что-либо существенное постороннему глазу. – О’Брайан вздохнул. При свете лампы выглядел он усталым и измученным. Полные губы, загибающиеся книзу с обеих сторон, напоминали о застывших в страдальческой гримасе греческих масках. – Бомбить или быть разбомбленным, травить газом или быть отравленным – закон джунглей, являющий свою благопристойность под прикрытием этого лицемерного и гнусного словечка «безопасность». Природа человека не дозрела до такого состояния, чтобы доверять ей открытия его же разума. Средневековая церковь, подавляя научный прогресс, была не более реакционна, чем отец, отнимающий у ребенка спичку. Нет, нет, я не обманываю себя. Мне нравились воздушные баталии. Помню, глядя, как подбитые мною несчастные устремляются, полыхая, к земле, я орал как сумасшедший. – О’Брайан опять погрузился в себя. – Но у меня хотя бы хватало разума, чтобы понять, что к чему. Хватало. И вот сейчас я целиком во всем этом. – Он напрягся и бросил на Найджела какой-то особенно острый взгляд, словно стараясь уловить, понимают его или нет.

– Целиком? – переспросил Найджел.

– Ну да, а что тут такого? Все вокруг болтают о пацифизме, а сами готовятся к новым и еще более истребительным войнам, – горько откликнулся О’Брайан. – Я предпочел бы, чтобы все военные самолеты в мире пошли на слом, и к черту любой «прогресс». Но я слишком стар и слишком привязан к своим привычкам, чтобы совершенствовать что-либо, кроме конструкции карбюраторов. Это уж вашего поколения дело – менять сознание людей и обеспечивать истинную безопасность. Удачи вам, ребята, она вам не помешает. Мы-то, конечно, все знаем про ужасы войны, но слишком устали, чтобы бороться с ними. Хочется, можно сказать, смерти – вы больше моего знаете про то, что Фрейд говорит о воле к смерти; но я селезенкой это чувствую. Вы еще молоды, вам еще хочется жить, и это ваш жребий – добиваться того, чтобы у людей был шанс выжить, даже если для этого придется убрать стариков вроде меня.

О’Брайан разгорячился, но Найджел чувствовал за этой горячностью что-то совсем иное, что-то личное, сидящее глубоко в душе.

– Еще каких-нибудь мотивов, почему кому-то хотелось бы расправиться с вами, нет? – спросил он, помолчав.

– Да больше, чем хотелось бы, – пожал плечами О’Брайан, – но ничего определенного не скажу. По свету я пошатался немало и врагами обзавелся. Наверное, когда-нибудь придется заплатить по счетам за все свои дурные поступки. Я убивал мужчин и занимался любовью с женщинами – а ни то ни другое не обходится без того, чтобы не навлечь на себя кучу неприятностей. Но при всем желании перечень их я вам представить не могу.

– В тоне анонимных писем чувствуется что-то очень личное. Так не пишут тем, кого хотят убить ради денег, либо чтобы завладеть какими-то документами.

– Думаете? А разве это не самый эффективный способ скрыть истинный мотив? – возразил О’Брайан.

– Хм. Пожалуй, в этом что-то есть. Расскажите мне про остальных гостей.

– Разве что самую малость. Мне хотелось бы, чтобы вы сами на них посмотрели, без предвзятости. Итак, начнем с Джорджии Кавендиш. Это исследовательница, я однажды вытащил ее из какой-то грязной дыры в Африке, и мы сдружились. Поистине замечательная женщина. И она, сами убедитесь, вполне оправдывает свою репутацию. Далее, ее брат – Эдвард Кавендиш. Он занимает какое-то положение в городе, с виду похож на церковного старосту – духовника старых дев, – но мне кажется, в молодые годы изрядно погулял. Так, еще некто Нотт-Сломан. Во время войны был большой шишкой, сейчас держит какой-то клуб. Филипп Старлинг…

– Что? Это какой Старлинг, тот, что из Оксфорда, член Совета колледжа Всех Святых?

– Он самый. Вы что, знакомы с ним?

– Знаком? Это мой университетский преподаватель, и не просто преподаватель – он едва не пристрастил меня к древнегреческому. Чудесный старичок. Его я сразу исключаю из круга подозреваемых.

– Весьма непрофессионально с вашей стороны, – ухмыльнулся О’Брайан. – Вот, пожалуй, и все. А впрочем, нет, забыл кое-кого. Лючия Трейл, профессиональная соблазнительница. Держите ухо востро, иначе попадетесь ей на крючок.

– Хорошо, буду держаться подальше от этой Далилы. Теперь вот что. Вы сами примете меры предосторожности или хотите, чтобы этим занялся я?

– Да времени у нас еще достаточно, вполне достаточно, – лениво потянулся О’Брайан. – Пистолет у меня есть, и я не разучился им пользоваться. К тому же у меня ощущение, что наш шутник сдержит слово и не помешает мне мирно насладиться рождественским ужином. Вы когда-нибудь слышали историю про лорда Коссона и козла?

Всю оставшуюся часть вечера О’Брайан потчевал гостя всякими скандальными рассказами, касающимися в основном видных персон и вполне подтверждающими его репутацию человека, который не считается ни с какими авторитетами. Позднее, укладываясь спать, Найджел услышал стук входной двери и шаги, удаляющиеся к садовому домику. В голове у него путались противоположные впечатления от хозяина, хотя сохранялось и ощущение, что есть, есть какой-то ключик, надо лишь за него ухватиться, и фрагменты соберутся в цельное изображение. В сонных раздумьях Найджела постепенно выделились и обрели форму три обстоятельства. Первое: Брайан воспринял содержащиеся в письмах угрозы куда серьезнее, нежели хотел показать сэру Джону Стрейнджуэйсу. Второе: свет, который он бросил на отдельные части общей картины, оставил другие ее части в еще более густой тени. И третье: даже при таких условиях странная намечается вечеринка. Если бы Найджел заглянул сейчас в окно садового домика, то увидел бы кривую усмешку на губах О’Брайана, устраивающегося на ночь в походной койке, и услышал бы, как коротышка-авиатор негромко читает равнодушным звездам страстные строки какого-то драматурга-елизаветинца, то, может быть – а может быть, и нет, – многое стало бы ему яснее.

Глава 3

Рождественский рассказ

Найджела разбудил оглушительный стук в дверь.

О боже, неужели случилось? – такова была первая мелькнувшая у него в голове мысль. За ней последовал простой, но до ужаса натуральный образ часового, заснувшего на посту. Найджел облизнул пересохшие губы и прохрипел:

– Войдите!

На пороге возник Артур Беллами. Его физиономию озаряла блаженная улыбка, которая, однако, мгновенно сменилась едва ли не комическим сочувствием к гостю.

– Мать честная, мистер Стрейнджуэйс, сэр, да вы никак нездоровы! Белый, как простыня, право слово. Полковник наказал подать завтрак к девяти, но, может быть, вы хотите поесть здесь?

– Все в порядке, Артур, – с легкой дрожью в голосе откликнулся Найджел. – Ничуть я не болен, ерунда… сон дурной мне приснился.

Артур постучал по носу-блинчику и важно кивнул:

– Ага. Перебрали полковничьего бренди. В голове беспорядок. Когда желудочный сок сворачивается, что бывает? Вот именно. Что-то не то с головой. Кошмары. Они самые.

Найджел не успел оспорить научную основательность сего суждения, ибо в этот момент откуда-то из-под окна донесся звучный баритон:

– И мимо Слейни два коня…

Артур Беллами, закинув голову, начал подпевать неверным и гнусавым баском. Найджел, никогда в таких случаях не отстававший, тоже запел хриплым облигато. Вскоре к дуэту присоединился еще дуэт – пары деревенских псов, – и лорд Марлинуорт, пребывавший у себя в спальне в Чэтем-Тауэрз, с достоинством, но осудительно постучал костяшками пальцев по кровати с матрацем на гагачьем пуху.

Когда представление закончилось и Артур ушел, Найджел выглянул в окно. Внизу, на лужайке, стоял Фергюс О’Брайан; под мышкой он зажимал охапку падуба и не сводил глаз с птички-завирушки, мышкой приближавшейся к нему по траве. Вскоре еще две птахи, дрозд и малиновка, распушив на холоде перья, устроились у его ног в ожидании корма, который он припас для них в кармане. Что за идиллия, насколько далека она от страшных сновидений, подумал было Найджел, но в этот момент летчик обернулся, и он увидел, что другой его карман оттопыривает рукоять пистолета; это сразу вернуло его к недоброй и опасной действительности. О’Брайан поднял голову и увидел в окне гостя.

– Эй, прячьтесь скорее, – воскликнул он, – иначе до смерти простудитесь! – В голосе его звучала неподдельная озабоченность.

Старая дева, святой Франциск, бесстрашный авиатор; нежность, безрассудство, непоседливость, раблезианство, безжалостность – от этого бьющего в глаза сочетания несочетаемых черт у Найджела голова шла кругом. Но что у него внутри, какова его подлинная суть? И как к ней пробиться? А ведь предполагается, что он, Найджел Стрейнджуэйс, должен его охранять. Однако с таким же успехом можно охранять ртутный шарик, стрекозу или тень в ветреную погоду.

Большую часть утра они провели, украшая дом. О’Брайан отдавался этому с упоением, переходя из комнаты в комнату с падубом, омелой и вечнозелеными растениями; забирался на стремянку; разглядывал, отступая на шаг и любуясь содеянным с раскинутыми, на манер дирижерских, руками. Найджел сосредоточенно следовал за ним, запоминая расположение комнат. Формой дом более или менее напоминал букву Т, притом что главные помещения располагались посредине, служебные по краям. На нижнем этаже, с видом на юг, находился просторный холл, где они вчера сидели после ужина. Справа от него – столовая и небольшой кабинет, в который, кажется, редко кто заходил. Все пространство слева занимала огромная гостиная с выходами на юг и восток и застекленными дверями, ведущими к той части сада, где был армейский домик. В северо-восточной части, в один из углов, образуемых горизонтальной и вертикальной линиями буквы Т, была встроена бильярдная, а этажом выше располагались две спальни. Всего же их было наверху семь, и выстраивались они, как выяснил Найджел, в следующем порядке: продвигаясь коридором, рассекающим этаж по всей длине, попадаешь – справа – в комнаты Лючии Трейл и Джорджии Кавендиш. Напротив них – две ванные. Далее следуют комнаты Эдварда Кавендиша, самого Найджела, Старлинга и Нотт-Сломана.

– А это свободная? – спросил он, подходя вместе с хозяином к двери в самом конце коридора.

– Как вам сказать? И да, и нет, – ответил О’Брайан, и в глазах его мелькнула озорная искорка, как у школьника, готового выкинуть какую-то каверзу.

– Здесь ночую я, – пояснил он.

– Да? А я думал, вы ночуете в том домике…

– Так оно и есть. Во время войны я привык к спартанской жизни, и теперь мне трудно спать в нормальной обстановке. Но, – его голос понизился и приобрел конспиративный оттенок, – сегодня и завтра я ночую здесь. То есть как бы ночую. В ночь на Рождество и на следующую я сделаю вид, что иду спать сюда, а сам потихоньку выйду на крышу веранды, спущусь в сад, запрусь в домике и залягу у себя на койке. Убийца, этот наивный, прокрадывается сюда, втыкает нож в постель и разве что в обморок не хлопается, когда видит наутро, что я как ни в чем не бывало сижу поедаю свою овсянку. – О’Брайан отступил на шаг и радостно потер руки. – Во всяком случае, спать я буду спокойно; ну а днем, – его губы сложились вдруг в жесткую линию, и он похлопал себя по оттопыривающемуся карману, – днем я уж как-нибудь о себе позабочусь. А если кому-то все же удастся достичь своего, притом еще, что рядом все время будет крутиться Артур Беллами, – что ж, милости прошу на мои похороны.

– Иными словами, на мою долю не остается ничего, кроме как наблюдать и молиться.

– Вот именно, мой мальчик, вот именно, – кивнул О’Брайан, подходя и крепко стискивая локоть Найджела. – И ударение сделаем на слове «наблюдать».

Дверь бесшумно открылась. На пороге стояла немолодая седовласая женщина.

– Ваши указания на сегодня, мистер О’Брайан? Что прикажете подать на ужин?

О’Брайан дал подробные инструкции. Найджел разглядывал женщину. Ее костистые руки были сложены на фартуке у живота, тонкие губы неприятно изогнуты, черты лица грубы.

– Итак, это и есть миссис Грант, – сказал он, дождавшись, пока женщина их покинет. – Интересно, давно она стояла за дверью? Мне почему-то кажется, вы ей не нравитесь.

– Да полно вам. Ну да, есть в ней что-то от старой брюзги, но тетка она безобидная. А вы, Найджел, сдается мне, начинаете нервничать, – не без насмешки добавил он.

К полудню с делами было покончено, и Найджел вышел из дому оглядеться. За домом обнаружился двор с конюшнями и гаражом, где стояла спортивная «Лагонда». В деннике же его глаз приметил лишь хлам – да старика, вперившегося взглядом в ручку лопаты с неколебимой убежденностью мистика, созерцающего вечность. Найджел резонно решил про себя, что это и есть садовник. Как выяснилось впоследствии, звали его Иеремия Пегрум. Он ухаживал за садом Дауэр-Хауса и играл в церкви на органе, мужчина и мальчик, которому на ближайшую Пасху должно исполниться пятьдесят. Найджел решил, что Иеремии Пегруму уже не по возрасту лелеять убийство, и повернулся было идти дальше, как почувствовал, что его трогают за рукав. Тусклый взгляд садовника несколько оживился, а слова его заставили Найджела вздрогнуть.

– А, мистер, это вы приехали присмотреть за мистером О’Брайаном? Плохое для него время это Рождество. Да и как только он здесь появился, я сказал старухе своей: мать, говорю, этот новый джентльмен в Дауэр-Хаусе, он недолго протянет. Снег начинается, мистер. А когда в Чэтеме начинает дуть восточный ветер, старикам и больным очень плохо. А этот господин – замечательный, доложу вам, человек, я мало видел таких, он очень больным выглядит, сэр. И этот ветер убьет его, помяните мое слово, – если только он еще раньше не убьется в этой своей машине.

Найджел вышел огородом к восточному крылу особняка. Ветер и впрямь убийственный. Он укрылся на минуту под навесом домика и, заглянув в окно, убедился, что чего-то там не хватает. Но не успел Найджел подумать, чего именно, как его отвлекло появление такси, остановившегося у парадного подъезда. Из машины выкатился невысокий, полноватый, безупречно одетый мужчина: спутать его Найджел, даже при своей близорукости, не мог ни с кем.

– И если вы не смените в этой колымаге рессоры, я пожалуюсь министру транспорта, – раздраженно договорил коротышка.

Найджел окликнул его.

– Привет, Филипп!

– Боже мой, да это же Найджел! – воскликнул Филипп Старлинг, знакомец Найджела по Оксфорду и крупнейший в Англии специалист по истории и литературе Древней Греции Гомеровых времен. Он шагнул к нему, встряхнул за плечи и скороговоркой продолжил: – Какими ветрами тебя сюда занесло, старина? Ах да, забыл. Ты ведь здесь что-то вроде родича-визитера, верно? Милли-Маус? Мармеллоу? Марлпит? Марлинкспайк – как там его? Нет-нет, не подсказывай, сам вспомню. Вот! Марлинуорт. Раньше мы с ним не встречались, так что придется тебе представить меня.

Найджел решительно остановил этот словесный поток.

– Да нет, я здесь по приглашению О’Брайана. А вот ты, позволю себе спросить, что ты тут делаешь?

– Чистый снобизм, старина. С аристократией я более или менее познакомился, теперь вот коллекционирую знаменитостей – большие зануды в основном, должен тебе признаться. Правда, с этим авиатором я связываю некоторые надежды. Хороший малый, по-моему, хотя виделись мы только однажды, за ужином в Церкви Иисуса Христа, и поскольку там я изрядно набрался, сам знаешь, каким портвейном там потчуют, – то мог и ошибиться.

– И под впечатлением этой единственной встречи он и пригласил тебя сюда, в круг избранных?

– Думаю, все дело в моем личном обаянии. Ты уж поверь мне, на сей раз я никуда не вламываюсь, просто вытащил счастливый билет. Но я слышу у тебя в голосе какую-то подозрительность. Ты что, здесь тайную полицию представляешь? Охраняешь столовое серебро или еще что-то такое же ценное?

«Не что-то. Кого-то», едва не ответил Найджел, но в последний момент удержался. Манера Старлинга демонстрировать свою прямоту была на редкость заразительна и уже три поколения студентов вовлекла в самые безудержные откровения, касающиеся их частной жизни. Но Найджел давно привык к ней и выработал иммунитет.

– И да, и нет, – сказал он, – но ради бога, Филипп, не говори никому из гостей, что я детектив. Это жизненно важно.

– Хорошо, хорошо, старина. В сравнении со мной моллюск покажется болтуном. Ты же знаешь, не стань я шкрабом, твою бы профессию выбрал. Мне страх как интересны темные стороны жизни! Впрочем, на них так насмотришься в университете, что с профессиональной преступностью можно не связываться. Да. Ты слышал, что декана Сент-Джеймса поймали на воровстве приготовленных старым Уиггенсом экзаменационных вопросов?

Они вошли в дом; Филипп Старлинг продолжал потчевать Найджела последними скандальными историями, тот слушал со свойственным ему выражением серьезной сосредоточенности и вежливого равнодушия. За обедом знаменитый авиатор и знаменитый ученый были заняты по преимуществу обсуждением сравнительных достоинств игры Греты Гарбо и Элизабет Бергнер. Оба были превосходными собеседниками, О’Брайана отличала природная живость гения, Старлинга – почти невообразимая благоприобретенная виртуозность. Прислушиваясь к их разговору, Найджел отмечал про себя, что присутствует при последних, быть может, проявлениях высокого искусства риторики, каковое не сможет долго выдерживать конкуренции с вездесущим оглушительным громкоговорителем. Он промурлыкал про себя куплет из старинной колыбельной на тему жестокого убийства птички малиновки.

После обеда О’Брайан уселся в «Лагонду» и, поднимая клубы пыли, помчался на вокзал встречать Лючию Трейл и Нотт-Сломана. Последний, при ближайшем рассмотрении, оказался энергичным мужчиной с глазами цвета голубого фарфора и подвижными губами, выдающими заправского говоруна. Ну а Лючия Трейл вполне соответствовала определению, которое дал ей О’Брайан, – «профессиональная соблазнительница». Она вышла из машины с видом Клеопатры, нисходящей со своего величественного трона: даже типичный для Сомерсета холодный ветер сразу пропитался ароматом ее духов. Высокая, пышнотелая, светловолосая – о таких мечтают нацисты.

– Избранница Антония, – хмыкнул негромко Найджел, глядя, как она проплывает к парадной двери.

Филипп Старлинг услышал эти слова.

– Чушь, – бросил он. – В Брайтоне, на выходные, такую подцепить – раз плюнуть. Класса в ней нет.

– Но ты не можешь не признать, что подать себя она умеет.

– Тьфу! Выступает, как ягуар с коликами в желудке, – с неожиданной злобой отмахнулся коротышка-профессор. – Какие у тебя старомодные вкусы, Найджел.

Они проследовали в холл. Нотт-Сломан приближался к середине длинного и многогранного повествования о неких затруднениях, с которыми им пришлось столкнуться по пути сюда. Не обращая на него ни малейшего внимания, Филипп Старлинг подошел к Лючии и, к вящему удивлению Найджела, хлопнул ее по плечу:

– Ну как ты, старушка, в форме?

По мнению Найджела, Лючия Трейл достойно встретила вызов. Она потрепала Старлинга по щеке и, растягивая слова, заговорила:

– Смотрите-ка, кто у нас тут! Никак это ты, Филипп! Ну как там наши славные студентики?

– С тех пор, Люси, как тебя нет в университете, – гораздо лучше.

О’Брайан, наблюдавший дотоле за этой сценой с лукавой улыбкой, решил, что пора вмешаться и представить гостей друг другу. Найджел почувствовал на себе долгий изучающий взгляд Лючии, словно бы взвешивающий содержимое кошелька и иные возможные достоинства его обладателя. Затем она полуотвернулась, отвела с дразнящей медлительностью свои зеленые с поволокой глаза и заговорила с Нотт-Сломаном.

– Что-то Фергюс неважно выглядит, тебе не кажется? Придется заняться вами, Фергюс. – И она с царственным видом нежно взяла О’Брайана за руку. Нотт-Сломан был явно чем-то недоволен. Ему не понравилось как то, что Старлинг своим появлением прервал его рассказ, так и небрежный кивок, каким коротышка-профессор удостоил его при знакомстве. Найджел почувствовал, что между этими двумя сразу возникла взаимная неприязнь – скорее всего, антипатия, какую испытывает любитель поговорить, живущий общением, к человеку, выступающему либо соло, либо никак.

– Старлинг? – говорил меж тем Нотт-Сломан. – Кажется, я где-то встречал ваше имя.

– Не думаю, – возразил профессор, – вряд ли ведь вы читаете «Классикал ревью»?

Вновь прибывшие разошлись по своим комнатам. Найджел и Старлинг остались в холле.

– А я и знать не знал, что ты знаком с этой девушкой, – сказал Найджел.

– Трейл? Да так, встречались. Она какое-то время жила в Оксфорде.

Странно, подумал Найджел, что старый его знакомец столь неразговорчив, ведь он любит позлословить, а тут такие возможности открываются. Он-то по меньшей мере рассчитывал услышать, что Лючия – это родная дочь вице-канцлера.

Прямо перед чаем издали донеслось какое-то громкое дребезжание. Найджел выглянул в окно – и картина открылась ему необычная. К подъездной дорожке приближался древний кабриолет, до предела набитый всяческими сумками и баулами. За рулем сидела дама, на плече у нее устроился зеленый попугай, а рядом растянулась гигантских размеров ищейка. На той части пассажирского сиденья, что оставалась свободной, съежился мужчина средних лет в прогулочном костюме. Вид у него был, сообразно положению, довольно робкий. Машина подпрыгнула в последний раз и остановилась, скорее, кажется, от собственного изнеможения, нежели под воздействием тормозов. Дама выпорхнула из авто и сразу принялась развязывать узлы и тесемки, удерживающие багаж на месте. На помощь ей поспешил вышедший из дома Артур Беллами.

– А, это ты, Артур, старый бандит, – защебетала дама, – тебя все еще не повесили?

– Да вроде нет, мисс Кавендиш, – радостно заулыбался Артур. – Классно выглядите, мэм. И Аякс тоже. А это кто, ваш брат? Приятно познакомиться, мистер Кавендиш.

Джорджия Кавендиш ворвалась в дом и с ходу упала в объятья О’Брайана. Ее смуглое лицо, несколько напоминающее обезьянью мордочку, раскраснелось от возбуждения. Да, она явно соответствует тому, что о ней говорят, подумал Найджел, не отрываясь от этой сцены и сам невольно заулыбавшись.

Рождество. Семь вечера. Вот уже два дня, как Найджел с предельной сосредоточенностью ведет наблюдение. Неотразимая Лючия, колоритная Джорджия Кавендиш, ее надутый, респектабельный, преклонных лет брат; Нотт-Сломан, с его профессиональным амикошонством; Филипп Старлинг и Фергюс О’Брайан – все они раз за разом мелькали перед его наметанным глазом. Да только мало что он из этого извлек. Он колебался между сомнениями и возрастающей по мере приближения Дня святого Стефана настороженностью. Некие подводные течения в этом кругу гостей существуют – это очевидно. Но той единственной приметы, которую Найджел стремился уловить, все не было и не было. Ведь почти невозможно поверить, что некто планирует покушение на человека и в то же время ведет себя с ним совершенно обыденно; между тем заметно – все гости, что в присутствии хозяина, что в отсутствие его, остаются самими собой. Так что либо кто-то из них обладает исключительной выдержкой, либо угроза проистекает извне: остается и еще одна возможность – все это какой-то розыгрыш.

В этот вечер лорд и леди Марлинуорт приняли приглашение отужинать в Дауэр-Хаусе, и Найджел спустился вниз встретить их. Приближаясь к гостиной, он услышал за дверью негромкий разговор. Ошибиться в принадлежности этого звучного голоса, с его равнодушными, насмешливыми, слегка нетерпеливыми интонациями, было невозможно.

– Нет, нет, не сегодня.

– Но, Фергюс, любимый, я так хочу тебя. И кого нам бояться? Почему мне нельзя?..

– Потому что я говорю, что нельзя. Будь хорошей девочкой, делай то, что я тебе говорю, и не задавай лишних вопросов. Это бесполезно.

– Ну почему ты такой жестокий… – голос Лючии почти неуловимо изменился, утратив обычную протяжность. У Найджела едва хватило времени, чтобы отойти от двери на несколько шагов, пока она не выскочила из гостиной и не промчалась, не заметив, мимо него. Ну вот, получи хоть разок монету, какой расплачиваешься с другими, подумал Найджел; неудивительно, что О’Брайан не хочет видеть тебя в своей постели, когда ночует в домике…

Рождественский ужин перевалил экватор. Во главе стола сидел хозяин. Его черная борода резко выделялась на мертвенно-бледном лице, придавая ему сходство с ассирийским царем; он был в своей лучшей форме, расточая комплименты леди Марлинуорт, к явному удовольствию старой дамы.

– Фи, мистер О’Брайан, нельзя же льстить так откровенно.

– Ничуть я вам не льщу, мадам. Леди Марлинуорт выглядит, как если бы нынче был ее первый бал, не правда ли, Джорджия?

Джорджия Кавендиш, облаченная в изумрудно-зеленое бархатное платье, с неизменным попугайчиком на плече, сморщила обезьянье личико и лукаво подмигнула О’Брайану. На противоположном конце стола лорд Марлинуорт с эдвардианской учтивостью занимал разговором Лючию Трейл. Внешне девушка никак не выдавала чувств, взрыву которых стал свидетелем Найджел. Неотразимая в платье с низким вырезом, она вызывающе холодно отвечала на его остроты. Однако же Найджел видел, как Лючия время от времени поглядывает на О’Брайана, и взгляд ее леденеет, когда он поворачивается к Джорджии Кавендиш. Ее брат разговаривал с Филиппом Старлингом о мире больших денег – Найджел впервые услышал, как он рассуждает о предмете, ему, скорее всего, близком, выказывая при этом немалую остроту и силу ума. Найджел заметил также, что, уступая трибуну Филиппу, Эдвард Кавендиш исподтишка поглядывает на Лючию. Учитывая ее ослепительный вид нынче вечером, в этом не было ничего удивительного; иное дело, что его поведение выдавало некоторую настороженность – он смотрел на нее цепким взглядом покериста, изучающего свои карты. Не ускользнуло от Найджела и то, что Лючия перехватывает эти взгляды, но упорно избегает отвечать на них. С лордом Марлинуортом оспаривал ее внимание Нотт-Сломан. Он откровенно, даже с вызовом, поедал девушку бледно-голубыми, беспокойными, туповатыми глазками, поглядывая то на ее губы, то на плечи. Он привлекал ее внимание настойчиво и непосредственно, то и дело поднимая голос, чтобы заглушить тенорок лорда Марлинуорта, и развлекая собеседницу всяческими занятными историями. Его грубоватое обаяние, следует признать, было при нем, как и вульгарная «индивидуальность» эгоиста.

Беседа продолжалась, оживляясь с одной стороны стола, затихая с другой, – как фонтан при порывах ветра. Но постепенно Найджел уловил некую потаенную нервозность. Ему показалось, что это не обычное общее возбуждение, царящее за праздничным столом, – нервозность исходит от одного человека. Найджел раздраженно потряс головой: наверняка это он сам места себе не находит в предчувствии наступающего для О’Брайана часа зет. В облике хозяина и впрямь сквозила некоторая обреченность. Вдруг он поднялся с бокалом в руке и, бросив на Найджела непонятный взгляд, провозгласил:

– Тост! За отсутствующих друзей и… присутствующих врагов!

За столом наступило короткое неловкое молчание. Джорджия Кавендиш прикусила губу. На лице ее брата появилось слегка встревоженное выражение. Лорд Марлинуорт привычно побарабанил пальцами по столу. Лючия и Нотт-Сломан обменялись взглядами. Филипп Старлинг явно забавлялся общим смущением. Леди Марлинуорт первой сбросила оцепенение.

– Что за удивительный тост, мистер О’Брайан! Наверное, это какая-то старинная ирландская традиция. Чудной, право, народ! – Старая дама, посмеиваясь, сделала глоток из бокала. Все последовали ее примеру, а когда начали дружно ставить бокалы на место, вдруг выключился свет. У Найджела подпрыгнуло сердце. Ну вот оно. Начинается. Но в следующий миг он обругал себя старой истеричкой. Артур Беллами внес рождественский пирог, весь в огнях. Поставив его перед хозяином, он громким шепотом, так, чтобы все услышали, проговорил:

– Никак не зажигалась эта чертова штуковина, полковник, целый коробок спичек извел. А тут еще, не поверите, миссис Грант потихоньку потягивала винишко, а потом воды доливала в бутылку. – Артур отошел от стола и зажег свет. О’Брайан виновато посмотрел на леди Марлинуорт, но та была отнюдь не взволнована.

– Ну и дворецкий у вас, дорогой мой, за словом в карман не полезет. Ну и тип. Нет-нет, больше ни капли. Так вы меня, глядишь, совсем споите. Ну ладно, разве что полстаканчика, – снова посмеялась она. – Знаете, – леди Марлинуорт пристально посмотрела на О’Брайана и жеманно постучала веером по его руке, – знаете, ваше лицо мне кого-то напоминает, кого-то, с кем я была знакома очень давно. Герберт, – крикнула она через стол, – кого мне напоминает мистер О’Брайан?

Герберт Марлинуорт вздрогнул и погладил свои волнистые седые усы.

– Право, дорогая, не знаю. Быть может, кого-нибудь из твоих неудачливых поклонников. А так, по-моему, мы не имели удовольствия быть знакомыми с ирландскими О’Брайанами. Вы из какой части страны?..

– Наше родовое имение, – с предельной важностью ответствовал О’Брайан, – расположено рядом с дворцом нашего великого короля, Брайана Бору.

Нотт-Сломан захохотал было, но, поймав ледяной взгляд хозяина, мгновенно изобразил, что попросту поперхнулся. Джорджия Кавендиш, недовольно сморщив приплюснутый носик, повернулась к О’Брайану:

– Надо полагать, у вашей семьи есть не только дворец, но и свои предания, и свои духи? Но вы мне никогда не рассказывали об этом.

– Духи? То есть феи, эльфы, волшебницы? Как-то мне трудно представить себе фею, которая могла бы чего-нибудь добиться от нашего Попрыгунчика, – хмыкнул Нотт-Сломан. Странное прозвище для О’Брайана, подумал Найджел, и, судя по удивленному виду присутствующих, все они тоже услышали его впервые. О’Брайан поспешил с объяснением:

– Речь идет о духе, который витает над дворцом, когда в нем находится умирающий. Так что если кто-нибудь нынче ночью услышит загробные рыдания, знайте – это плач по мне.

– И все мы кинемся вниз, и станет ясно, что это всего лишь Аякс, которому снятся кошмары, – подхватила Джорджия с едва уловимой дрожью в голосе. Лючия Трейл слегка поежилась:

– Бр-р, что-то наше застолье становится мрачноватым. В смерти есть что-то страшно буржуазное, викторианское, вам не кажется? Я лично считаю ее скверной шуткой.

– Милая дама, – с эдвардианской галантностью поспешил успокоить ее лорд Марлинуорт, – вам совершенно нечего опасаться. Смерти достаточно только раз взглянуть вам в лицо, и она окажется там, где пребываем и все мы, – у ваших ног. – Он вежливо поклонился и продолжал, обращаясь ко всем присутствующим: – Предвестие смерти отнюдь не ограничивается пределами Изумрудного острова[28]. Я хорошо помню, что о чем-то подобном говорили в семье моего старого друга, виконта Хосуотера. Считалось, что если ночью на разрушенной усадебной часовне зазвонит колокол, то это значит, что глава семейства находится при смерти. Как-то раз такой звон услышал бедняга Хосуотер, отличавшийся отменным здоровьем. Но он, увы, не различал оттенков звука и решил, что это звонит пожарный колокол. Не накинув даже – да простят меня дамы, – нижнего белья, он выскочил из дома. А на улице в ту ночь было очень холодно. Он простудился, подхватил пневмонию и сгорел в два дня. Несчастный. Печальный конец. Но он свидетельствует о том, что не стоит слишком легкомысленно относиться ко всякого рода знамениям. Словом, на свете много есть чудес, Горацио. Я так думаю.

В этот момент леди Марлинуорт решила, что дамам пора удалиться в гостиную. Мужчины сгрудились вокруг хозяина.

– Кофе, лорд Марлинуорт? Кофе, Найджел? – Он пустил чашки по кругу. – Кто желает портвейна, прошу. Берите орешки; боюсь только, Нотт-Сломан, ваших любимых нет, Артур опоздал с заказом. Вы должны показать нам свой фокус. Держу пари, что вы здесь единственный, кто может разгрызть орех зубами.

Нотт-Сломан охотно продемонстрировал свои способности, остальные же бездарно провалились.

– А вы, лорд Марлинуорт, – продолжал О’Брайан, – как я посмотрю, знаток Шекспира. Читали ли вы, однако, кого-нибудь из постелизаветинских драматургов? Выдающиеся вещи. Шекспир укладывал своих героев тысячами, а Уэбстер[29] десятками тысяч. Люблю, должен признать, когда сцена под конец действия завалена трупами. А какая поэзия!

«Твою ли плоть могильный червь упорно поедает?..»[30] И О’Брайан, глядя куда-то в бесконечность, продолжил чтение фрагмента голосом мягким и дрожащим от напряжения. Впрочем, в какой-то момент он круто оборвал себя, словно устыдившись того, что всего лишь какие-то слова заставляют его выдавать столь сильные чувства. Лорд Марлинуорт, по обыкновению, неодобрительно побарабанил пальцами по столу.

– Да, производит впечатление. Не спорю. Но не Шекспир, не Шекспир. Быть может, я старомоден, но в моем представлении Бард один возвышается над всеми.

Вскоре мужчины присоединились к дамам. Впоследствии Найджел перебирал в памяти какие-то нелепые бумажные игры того вечера, леденящие кровь истории про призраков, иные развлечения – все это представало перед ним весьма смутно, ибо тогда его все больше клонило в сон, что и не удивительно после такого-то ужина. Но одно ему запомнилось как раз очень ясно – звучный голос и заразительный смех Фергюса О’Брайана, столь странно контрастировавший с его потусторонним взглядом – взглядом, проницающим в некие невидимые дали. Когда в одиннадцать вечера лорд и леди Марлингтон удалились, а кое-кто из мужчин отправился в бильярдную, Найджел поднялся к себе. Надо отдохнуть. Розыгрыш не розыгрыш, но сегодня ночью ему нужно быть поблизости от садового домика. Пусть О’Брайан способен сам за себя постоять, но четыре руки лучше, чем две. Домик… час зет… «присмотри за ним, ладно?»… четыре руки лучше, чем две… час зет…

Глава 4

Рассказ мертвеца

Найджел, просыпаясь какими-то медленными рывками, сначала уловил полоски света, потом услышал тишину. Свет как будто падал с потолка, что, конечно, было странно в утреннее время зимой. Тишина же, когда он прислушался, оказалась вовсе не тишиной, а приглушенным гулом, в котором смешивались разные деревенские звуки: тявканье собак, звяканье уздечек, скрип фургонов, крик петухов, ну и какая-то поступь, словно в землю вдавливается гигантская педаль. Уж не снотворное ли сказывается, смутно подумал Найджел и тут же сердито одернул себя – никакого снотворного он накануне не принимал. Но вот мозг его заработал более или менее нормально, и Найджел не удержался от восклицания: «Снег!» Он подошел к окну и выглянул на улицу. Да, ночью прошел снег – недостаточно для того, чтобы засыпать деревья и крыши, но на то, чтобы припорошить землю и заглушить звуки, хватило. У Найджела вдруг сжалось сердце. О’Брайан! Домик! Он бросился в комнату, где якобы должен был заночевать хозяин, и, высунувшись в окно, увидел наполовину присыпанную снегом дорожку следов, ведущих к домику от веранды. Крыша ее тоже покрылась тонким слоем снега. Ну, слава богу, все в порядке, подумал Найджел, – никто, кроме О’Брайана, не выходил. Ничего дурного не стряслось. Вернувшись к себе, Найджел посмотрел на часы. Без четверти девять. Поздновато, заспался он. Да и O’Брайан тоже, обычно он в это время уже кормит птах. Ну да после такого ужина – чего ждать? И все же его вновь охватило легкое беспокойство. Если бы что… ему бы сказали, Артур Беллами сказал бы. Но Артур не заходил в домик, или если заходил, то не вернулся. Но в таком случае почему он не позвал с собой его, Найджела?

Он быстро оделся. Его охватило тяжелое чувство – такое, какое он испытывал мальчиком, когда ему снилось, что он опаздывает в школу. Найджел сбежал вниз. По веранде прохаживался, плотно закутавшись в пальто, Эдвард Кавендиш.

– Нагуливаю аппетит к завтраку, – пояснил он. – Все вроде еще спят. Меня никто не разбудил – хотя, наверное, здесь это не принято. – В его голосе прозвучала легкая обида.

– А я иду в домик, посмотреть, проснулся ли хозяин, – откликнулся Найджел. – Присоединитесь?

Тревога Найджела, наверное, передалась Кавендишу, ибо тот настолько ускорил шаг, что даже раньше Найджела оказался возле угла дома. Дорожка следов тянулась от застекленной стены до самой двери домика, отделенной от него примерно пятьюдесятью ярдами. Найджел торопливо шагал, подсознательно держась в стороне от дорожки, Кавендиш шел чуть впереди. Он постучал в дверь. Никто не откликнулся. Найджел заглянул в окно, и увиденное заставило его броситься к двери. Он распахнул ее и, оступившись на пороге, шагнул в дом. Огромный кухонный стол стоял на месте, на нем были по-прежнему беспорядочно разбросаны книги и бумаги; керосиновая плитка и стулья тоже были там, где он видел их в последний раз. На полу валялась одна домашняя туфля, другая была на ноге О’Брайана, неловко лежавшего подле стола.

Найджел опустился на колени и прикоснулся к его руке. Она была холодна как лед. Ему не было нужды вглядываться ни в засохшую струйку крови, вытекшую из груди в районе сердца, ни в опаленный лацкан черного пиджака, ни в воротник белой манишки, чтобы понять: Фергюс О’Брайан мертв. Рядом с его правой рукой со скрюченными пальцами лежал пистолет. Глаза были пусты, но даже в этот миг поражения черная борода непокорно выдавалась вперед, и по какому-то капризу смерти губы сложились в улыбку – озорную и вместе с тем сардоническую улыбку, с какой он оглядывал своих собравшихся за столом гостей каких-нибудь двенадцать часов назад. Найджелу так и не суждено было забыть этого выражения. Оно словно бы извиняло его провал, приглашало позабавиться тем, что смерть переиграла их обоих. Но сейчас Найджелу было не до забав. За последние несколько дней он проникся к О’Брайану такой симпатией и таким уважением, каких не испытывал ни к кому на свете, за вычетом своего дяди. Найджел потерпел поражение, полнота которого равнялась лишь мере его решимости докопаться в конце концов до правды.

– Стойте на месте и ни к чему не притрагивайтесь! – бросил он спутнику. Впрочем, Кавендишу и так было не до того, чтобы к чему-нибудь притрагиваться. Он стоял, прислонившись к стене и то и дело стирая платком пот со лба, тяжело дыша и безотрывно глядя на тело и пистолет, словно в ожидании того, что одно примет вертикальное положение, а другой в любой момент выстрелит. Он пробормотал что-то нечленораздельное, потом все же взял себя в руки:

– Какого черта? Почему он?..

– После узнаем. А сейчас закройте дверь, не надо, чтобы сюда кто-нибудь заглядывал. Стойте! Не прикасайтесь ладонями к ручке. Локтем.

Найджел осмотрел комнату и прилегающий к ней закуток. На постели никто не спал. Все оставалось как было. Окна закрыты на щеколду. Ключ торчит изнутри. Он тронул керосиновую плитку – холодная, как руки О’Брайана. Да и все помещение вымерзло. Найджел неуверенно огляделся, словно чего-то здесь все же не хватало.

– Где, интересно, его…

– А вот и Беллами, – перебил его Кавендиш, выглядывая в окно. – Позвать?

Найджел рассеянно кивнул.

– Беллами! – во весь голос крикнул Кавендиш, но звук его голоса словно растворился в пустоте. Столь же бесплодной оказалась и вторая попытка. Найджел обмотал ладонь платком и открыл дверь. Артур Беллами стоял на веранде, щурясь на солнце и огромными кулаками протирая глаза.

– Артур! – окликнул он. – Идите сюда, только следы не затопчите. Вы что, не слышали, что мы вас зовем?

– Да что там услышишь при закрытой двери, – проворчал Артур, топая по снегу, как медведь. – Полковник сделал ее звуконепроницаемой. Говорит, не может работать, когда вокруг петухи орут, куры кудахчут, да и вообще шум стоит.

Вот почему никого не разбудил выстрел, сообразил Найджел.

– А в чем дело-то, мистер Стрейнджуэйс, сэр? – спросил Артур, добравшийся наконец до двери и только тут сообразивший, что что-то не так. – Разве полковник не тут? Я как раз собрался позвать его. Немного проспал, понимаете ли, ну и…

Выражение лица Найджела не дало ему договорить.

– Да, полковник тут. Но работать ему больше не придется, – мягко проговорил Найджел, пропуская Артура Беллами к хозяину.

Гигант запнулся на пороге, словно на стену налетел.

– Выходит, они все же достали его, – хрипло выдохнул он.

– Кто это «они»? – растерянно спросил Кавендиш, но на него никто не обратил внимания. Артур склонился к телу, постоял так сколько-то, потом распрямился – с невероятным усилием, словно Атлант, державший на плечах весь небосвод. По щекам у него струились слезы, но голос оставался твердым и решительным:

– Ну я доберусь до него… кто сделал это… шкуру спущу… мокрого места не останется.

– Успокойтесь, Артур. Сейчас сюда все придут. – Он отвел дворецкого в сторону и быстрым шепотом проговорил ему в самое ухо: – Мы с вами знаем, что это не самоубийство, но доказать это будет чертовски трудно. Так что пусть все пока думают, что, с нашей точки зрения, это как раз самоубийство. Возьмите себя в руки и приготовьтесь сыграть свою роль.

Артур начал подготовку.

– Вы так думаете? Считаете, что это он сам себя? Ну да, вон пистолет валяется, костюм обгорел. Наверное, вы правы.

В комнату заглянул Кавендиш:

– Там кто-то еще вышел на веранду. Наверное, услышали наши голоса. Скажите им, пусть не наступают на следы. О господи, вот и Лючия. Не надо ей видеть этого.

Найджел подошел к двери и помахал гостям.

– Побудьте там немного. Да, все. Артур, а вы обойдите вокруг домика и посмотрите, нет ли следов с противоположной стороны. Надо убедиться, пока здесь все не затопчут.

Артур пошел выполнять указания.

– Но послушайте, Стрейнджуэйс, – запротестовал Кавендиш, – не можете же вы пустить сюда женщин… – Его передернуло.

– Именно это я и собираюсь сделать, – резко бросил Найджел. Он не собирался пренебрегать этой неоценимой возможностью посмотреть, кто как будет реагировать на случившееся. Вернулся Артур – никаких следов ни с какой стороны. Найджел вновь повернулся к гостям на веранде: – Теперь прошу, только держитесь в стороне от дорожки, где остались следы. С О’Брайаном случилось несчастье.

Прокатился общий вздох, и, опережая других, к домику бросилась Джорджия Кавендиш. Все были одеты к завтраку, за исключением Нотт-Сломана, накинувшего пальто прямо на пижаму, и Лючии Трейл, у которой под роскошным пальто из серой норки, кажется, вообще ничего не было. Золотистые, с серебряным отливом, волосы, белая шея, застывшее выражение лица – прямо-таки Снежная королева.

Найджел прислонился к дальней стене комнаты и пригласил:

– Можете войти. Только, пожалуйста, ничего не трогайте.

Гости выстроились в шеренгу и неловко потянулись в домик, напоминая труппу актеров-любителей, не сумевших победить страх сцены. Секунду-другую они не знали, куда посмотреть. Наконец Джорджия вытянула вперед дрожащий палец, сильно прикусила губу и едва слышно прошептала: «Фергюс, о, Фергюс»… У Нотт-Сломана вытянулось лицо, бледно-голубые глаза превратились в камешки.

– О господи! Он мертв. Он умер? Кто… Он сам это сделал? – Филипп Старлинг поджал губы и протяжно свистнул.

– Да, он умер, – с нажимом подтвердил Найджел, – и все указывает на то, что это самоубийство.

Выражение лица Лючии Трейл вдруг утратило недвижную стылость. Алые губы приоткрылись, и с неистовством, поразившим присутствующих, она возопила:

– Фергюс? Фергюс! Это невозможно! Это неправда! Фергюс!.. – Лючия пошатнулась и упала в руки Нотт-Сломана. Маленькая группа распалась. Найджел покосился на Джорджию. Она смотрела на брата, и смысл ее взгляда был непонятен. Заметив, что Найджел изучающе глядит на нее, она опустила глаза, нагнулась, слегка провела ладонью по волосам покойника и вышла.

– Послушайте, Стрейнджуэйс, – сердито заговорил Нотт-Сломан, – что это вам вздумалось пускать сюда женщин и… это возмутительно!

– Все свободны, – бесстрастно объявил Найджел. – Но прошу никуда не уходить из дома. Вы понадобитесь для официального дознания. Я немедленно звоню в полицию.

Лицо Нотт-Сломана побагровело, на руках еще отчетливее проступили вены.

– Да кто вы такой, чтобы командовать нами? – взревел он. – Надоели вы мне со своими дурацкими указаниями! – Он осекся. Найджел смотрел на него – перед ним был совсем другой человек, ничуть не похожий на забавного, добродушного очкарика, каким он предстал перед всеми накануне. Его пенькового цвета волосы воинственно топорщились сзади, как у витязя из скандинавских саг, мальчишеское лицо исчезло вместе со вчерашними шутками-прибаутками, в глазах затаилась угроза, какой чреват ствол пулемета. Нотт-Сломан все же капитулировал и, ворча что-то под нос, пошел к дому. Остальные последовали за ним. Лючию Трейл, извлекающую из случившегося эмоциональный максимум и ведущую себя подобно королеве-героине трагедии, поддерживали с обеих сторон Джорджия и Филипп Старлинг. Артуру Найджел велел остаться покараулить домик и проверить, не исчезло ли чего. Сам же он прошел в дом и позвонил в Тавистон. Его соединили с суперинтендантом Бликли, пообещавшим немедленно приехать вместе с судмедэкспертом и другими. Тавистон находился от Дауэр-Хауса в добрых пятнадцати милях, и образовавшуюся паузу Найджел использовал, чтобы связаться по междугороднему с дядей в Лондоне. Новость сэр Джон Стрейнджуэйс воспринял в своем стиле.

– Застрелен?.. По виду самоубийство?.. Но тебе так не кажется?.. Ладно, копай… Если позвонят в Ярд, пришлю Блаунта… Не вини себя, мальчик, я знаю, ты сделал все от тебя зависящее. Просто он не дал нам ни единого шанса… Шум, правда, большой поднимется. Посмотрю, что можно сделать, чтобы прессу попридержать… Ладно, пока. Дай знать, если что-то понадобится… А, ну да. Кто? Сирил Нотт-Сломан, Лючия Трейл, Эдвард и Джорджия Кавендиш, Филипп Старлинг. Ясно, скажу, чтобы проверили по архивам… Пока. Береги себя.

Через десять минут подъехала полицейская машина. Суперинтендант Бликли оказался мужчиной среднего роста. Его прямая спина и рыжеватые усы выдавали бывшего военного; кирпичного цвета лицо, легкая сомерсетская гортанность и некоторая неуклюжесть походки указывали на то, что в венах его течет кровь не одного поколения йоменов. Свойственная ему солдатская дисциплинированность решительно не сочеталась с его же унаследованной в веках laissez-faire[31]. Суперинтенданта сопровождали сержант, констебль и доктор. Найджел вышел их встретить.

– Стрейнджуэйс. Мой дядя – заместитель комиссара полиции. Я тут в качестве гостя О’Брайана и неофициальным образом провел кое-какое расследование. С деталями познакомлю чуть позже. В девять сорок пять мы обнаружили тело О’Брайана вон в том домике. Он был застрелен. Ничего не тронуто. К домику ведет единственная дорожка следов. Вот и все.

– В таком случае что это такое? – Бликли указал на многочисленные следы. – Как табун пробежал…

– В доме еще несколько человек. Они не могли не прийти сюда. Но я просил их держаться подальше от всего, что может иметь значение, – туманно высказался Найджел.

Они вошли в домик. Бликли посмотрел на Артура подозрительно, Артур на Бликли – воинственно. Тело было сфотографировано в нескольких ракурсах. Доктор принялся за работу. Это был неразговорчивый, но вопреки профессии приятный мужчина, и по одежде, и по манерам.

– По всему похоже – самоубийство. Видите пороховой ожог? Выстрел произведен прямо в сердце с расстояния в несколько дюймов. Вот пуля. Я очень удивлюсь, Бликли, если окажется, что она выпущена не из этого пистолета. Единственное, что смущает, так это что пистолет не остался у него в руке. Обычно самоубийцы вцепляются пальцами в рукоять – мы называем это трупными спазмами. Но бывают и исключения. Никаких других повреждений, кроме этих царапин на правом запястье, я не вижу. Смерть наступила мгновенно. – Доктор посмотрел на часы. – Так. Я бы сказал, это произошло между десятью вечера и тремя утра. После вскрытия можно будет сказать точнее. Труповозка, наверное, вот-вот подъедет.

– И все же – что насчет царапин, доктор, как вы объясняете их происхождение? – Найджел склонился над телом и всмотрелся в две слабые алые отметины на внутренней стороне руки О’Брайана.

– Думаю, он задел край стола, когда падал.

Бликли задумчиво изучал подошвы трупа.

– Не в шлепанцах же он выходил на улицу, – проговорил суперинтендант и принялся осматривать помещение. Возле стула у левой стены обнаружились лакированные вечерние туфли.

– Это обувь покойного? – спросил Бликли у Артура.

– Да, верно, это обувь полковника, – угрюмо отвечал тот, заглядывая в каждую туфлю.

– Полковника? Какого полковника?

– О’Брайана, – пояснил Найджел.

– Ясно. Давайте-ка, пока снег окончательно не растаял, посмотрим, подходят ли они к следам. – Бликли обмотал ладонь платком и осторожно поднял штиблеты. Найджел потрогал подошвы. Они были абсолютно сухими. Вышли на улицу. Туфли в точности совпадали с оставленными на снегу следами. Иное дело, что припорошивший их снег не позволял определить какие-либо специфические особенности походки, за исключением того, что отпечатки носков были глубже, чем отпечатки пяток. Но суперинтендант счел, что это не имеет особенного значения, главное – следы и размер обуви совпадают.

– Это решает дело, – заключил он.

– Минуточку, суперинтендант, не торопитесь. – Найджел извлек из записной книжки письма с угрозами и резюме О’Брайана. – Почитайте.

Бликли с некоторым недоумением нацепил очки, пошелестел с сосредоточенным видом бумагами и принялся за чтение. Когда он закончил, в глазах его появилось смешанное выражение – официальное и сочувственное.

– Почему нам не было известно об этом раньше? Ладно, после разберемся. А пока должен сказать, сэр, все это выглядит довольно странно. Мистер О’Брайан всерьез отнесся к этим угрозам?

– По-моему, да.

– Ах, вот как? Вот уж никогда бы не подумал. Понимаете, сэр, имея в виду имя этого человека, дело обещает быть очень громким, если только… но нет, этого не может быть, следы – слишком убедительное доказательство. И все же давайте еще раз все проверим. Доктор Стивенс, прошу вас при вскрытии обратить особое внимание на любые свидетельства, могущие указывать на то, что… имело место нечто иное, нежели самоубийство. – Доктор иронически улыбнулся и пожал плечами. – А вот и труповозка. Джордж, снимите у покойного отпечатки пальцев, и пусть увозят тело. Увидимся, доктор. Благодарю вас, Джордж, – он снова повернулся к сержанту, – сходите в домик и снимите отпечатки с любой поверхности, – оружия, ботинок и в особенности с ручки сейфа, хотя не уверен, что все это имеет смысл после того, как здесь побывала вся эта компания, – добавил он с солдатской прямотой.

– Я велел им ни к чему не прикасаться, – повторил Найджел. – И строго следил за каждым, так что уверен, в общем, что все там в целости-сохранности.

– Ну что ж, уже кое-что. Теперь с вами, как вас там?.. – Он круто повернулся к Артуру, мнущемуся на заднем плане.

– Артур Беллами, сержант авиации в отставке, уволен со службы в тысяча девятьсот тридцатом году, чемпион по боксу Королевских военно-воздушных сил в тяжелом весе, – отчеканил гигант. Командный, как на параде, голос невольно заставил Бликли принять стойку «смирно».

– Вы здесь какую должность занимаете?

– Я был камердинером полковника, сэр.

– Что вам известно о случившемся?

– Что известно? Известно, что полковник опасался чего-то. Я собирался следить за домиком всю минувшую ночь. Правда, он сказал, что шкуру с меня спустит, если я хоть на шаг к нему подойду. Но понимаете, мне так хотелось спать, что глаза сами собой слипались. Я даже забыл парадную дверь запереть. Проснулся около девяти утра. Вот и все, что я знаю, кроме того, что, когда он мне попадется, – тот, кто это сделал, – я кишки у него выпущу через уши.

– Таким образом, вы считаете, что пол… мистер О’Брайан… не совершал самоубийства?

– Да какое там самоубийство, – хрипло отмахнулся Артур. – Он так же убил себя, как… как убил бы этих птах, которых он каждое утро кормил хлебными крошками. – Голос у Артура дрогнул при упоминании этой картины.

– Очень хорошо. Это пистолет мистера О’Брайана?

– Он самый, это я вам точно могу сказать.

– А теперь… как вы думаете, кто мог войти в эту хибару?

– Полковник строго следил, чтобы никто туда ни ногой. Он всегда запирал ее, когда у него были гости. Я примерно через день заходил прибраться, а так никого, кроме него самого и мистера Стрейнджуэйса, там не было.

– В таком случае любые отпечатки посторонних лиц, за вычетом трех упомянутых вами, окажутся подозрительными. Отпечатки мистера О’Брайана у нас есть. Хотелось бы, если нет возражений, взять ваши, Беллами, и ваши, мистер Стрейнджуэйс. Не думаю, что это может иметь какое-то значение, но порядок есть порядок.

Приступили к процедуре. По окончании ее Бликли сказал:

– Так, Джордж, забирайте это с собой, да осмотритесь в доме, возможно, найдете где-нибудь сломанную запонку; половинка ее застряла у мистера О’Брайана в правой манжете, должно быть, при падении. А вы, Болтер, пошли со мной, поможете мне взять показания.

Суперинтендант значительно вырос в глазах Найджела. Может быть, он по-деревенски прост, но деталей не пропускает.

– Итак, первое, что надо понять, – это когда начался снегопад, – говорил Бликли, идя к дому. – У нас около полуночи. А здесь? Не знаете случайно, сэр?

– Боюсь, я недалеко ушел от Артура – уснул на работе, – горько вздохнул Найджел.

Бликли уловил эту горечь и тактично сменил тему.

– Славный парень этот Джордж. У нас у обоих папаши работали на ферме в Уотчете. А теперь, сэр, не могли бы вы немного рассказать о людях, с кем мне предстоит поговорить?

Найджел кратко описал каждого из гостей, не вдаваясь в подробности и догадки. Дабы избежать любопытных ушей, Найджел повел Бликли через огород и мимо конюшен, и, когда они достигли черного входа, повествование его было закончено. Он настолько увлекся им, что не заметил, что из окна в кухне за ним с Бликли наблюдают – с нескрываемым осуждением.

– Вы бы ноги вытерли, прежде чем входить, – раздался чей-то грубый голос. – А то натопчете здесь у меня, а я только что убралась. – В дверях, крепко сцепив руки на фартуке, стояла миссис Грант. Найджел непроизвольно усмехнулся: натянутые нервы требовали разрядки. Миссис Грант устремила на него суровый взгляд. – Сейчас не время веселиться, человек там неживой лежит…

– А с чего вы взяли, что хозяин ваш умер? – вежливо осведомился суперинтендант.

В гранитно-серых глазах миссис Грант мелькнула какая-то искорка.

– Я слыхала, как та женщина вскрикнула!

– Какая женщина?

– Мисс Трейл. Не в добрый час она появилась в этом доме, шлюха раскрашенная. Я всегда прислуживала в приличных семьях.

– Эй, эй, так не говорят, когда хозяин только что умер. – Бликли опешил.

– Он сам на себя беду накликал, нельзя было связываться с этой потаскушкой. Это Божий суд. Грешник всегда отвечает первым.

– Ладно, – беря себя в руки, остановил ее Найджел, – у нас еще будет время обсудить теологические аспекты этого дела. А сейчас займемся фактами. Миссис Грант, не могли бы вы нам сказать, в котором часу вчера пошел снег?

– Откуда мне знать? Я легла спать ровно в одиннадцать и заперла дверь на замок. Тогда снега еще не было.

– Насколько я понимаю, никого из случайных людей вы в доме вчера не видели и не слышали? – спросил Бликли.

– Крутилась тут эта шлюшка Нелли, но она вымыла посуду и ушла к себе в деревню. После этого я не слышала никого, кроме друзей мистера О’Брайана, они наверху в гостиной бражничали и сквернословили, – хмуро ответила миссис Грант. – А теперь скажу спасибо, если вы дадите мне заняться своим делом. Нет у меня времени лясы точить.

Они удалились. Бликли непритворно стер пот со лба. Гости собрались в столовой. Джорджия уговаривала Лючию – она к тому времени оделась, но еще не пришла в себя – выпить кофе. Остальные с трудом глотали завтрак. При звуке открывающейся двери все как по команде повернулись в ту сторону. Суперинтенданту тоже было, кажется, не по себе. Круг его профессионального общения ограничивался в основном браконьерами, мелкими воришками, пьяницами да не в меру лихими мотоциклистами, к светскому обществу он не привык. Бликли потрогал усы и заговорил:

– Леди и джентльмены, долго я вас не задержу. Судя по всему, сомневаться, что мистер О’Брайан совершил самоубийство, оснований нет. Но, чтобы в ходе дознания не возникло никаких вопросов, мне хотелось бы уточнить некоторые детали. Для начала не мог ли бы кто-нибудь сказать, когда вчера ночью пошел снег?

Все зашевелились, облегченно загомонили, словно ожидали каких-то иных вопросов, более заковыристых. Старлинг и Нотт-Сломан переглянулись, и последний взял слово:

– Мы с Кавендишем пошли в бильярдную. Кажется, это было около половины двенадцатого. Вскоре к нам присоединился Старлинг – просто посмотреть, как мы играем, подошел. Примерно в пять минут первого – я запомнил это, потому что только что часы пробили полночь – он сказал: «Смотрите, снег пошел». Он у окна стоял. Верно, Старлинг?

– Спасибо, очень хорошо, – кивнул суперинтендант. – И что, сильно пошел? Мистер Старлинг?

– Да нет, поначалу это были редкие снежинки. Правда, быстро начался настоящий снегопад.

– А когда он закончился, никто не заметил?

Ответа не последовало. Джорджия, уловил краем глаза Найджел, неуверенно смотрела на брата. И как будто решившись, сказала:

– Примерно без четверти два – точнее не скажу, дорожный будильник капризничает – я пошла к брату попросить снотворного. Он положил его в свой багаж. Брат не спал. Он поднялся и начал рыться в вещах, а я тем временем заметила, что снег стихает. Полагаю, вскоре он вообще прекратился.

– Благодарю вас, мисс Кавендиш. А вы, мистер Кавендиш, вы сразу к себе пошли?

– Нет, нет, только после двенадцати. Но все никак не мог заснуть.

– Ну что ж, с этим, полагаю, все ясно. Теперь еще вопрос. Коронер наверняка захочет узнать, когда мистера О’Брайана видели в последний раз и не выказывал ли он каких-либо признаков… того, что намеревался совершить?

После краткого обмена мнениями выяснилось следующее. После ухода Марлинуортов О’Брайан минут пятнадцать оставался в гостиной с Лючией и Джорджией. Затем, приблизительно в четверть двенадцатого, дамы разошлись по своим комнатам, а хозяин заглянул в бильярдную. Там он оставался минут двадцать, потом сказал, что хочет спать, и поднялся к себе.

– Таким образом, – заключил Бликли, – в последний раз мистера О’Брайана видели где-то около одиннадцати сорока пяти.

Что касается второй части вопроса, тут мнения скорее разошлись. Кавендишу и Нотт-Сломану показалось только одно: О’Брайан пребывает в отличном расположении духа. А с точки зрения Филиппа Старлинга, он, напротив, выглядел «довольно угрюмым и изможденным». Джорджия была согласна с тем, что пребывал он в прекрасном настроении, однако же выглядел бледнее и болезненнее обычного, и за его веселостью ощущалось некоторое напряжение. Лючия, когда с тем же вопросом обратились к ней, готова была, кажется, впасть в истерику и исступленно выкрикнула:

– Зачем вы меня мучаете? Неужели непонятно, что я… я… любила его?! – И неожиданно спокойно, так, словно это признание позволило ей очнуться, добавила: – Хибара. А что он делал в этой хибаре?

– Ну что, Бликли, – вклинился Найджел, – полагаю, мы услышали все, что нам было нужно, так?

Суперинтендант намек понял и, уведомив собравшихся, что их могут попросить на день-два задержаться в Чэтеме, отправился вместе с Найджелом и Болтером назад, в садовый домик. Там они нашли чрезвычайно довольного собой сержанта. У ножки большого стола он нашел обломок запонки. Ему удалось также обнаружить четыре группы отчетливых отпечатков пальцев. Одна – на рукояти пистолета, дверце сейфа и иных предметах – скорее всего, принадлежала хозяину. На туфлях никаких отпечатков не осталось. Бликли не сомневался, что экспертиза подтвердит принадлежность и двух других групп – эти отпечатки явно оставлены Найджелом и Беллами. А четвертая? У Найджела подпрыгнуло сердце. Вот он, этот некто! Икс, неизвестный, чье существование ему предстоит доказать! Но сердце как подпрыгнуло, так и упало: в хибару приходил Эдвард Кавендиш.

Они вместе пришли сюда первыми нынешним утром. Он стоял возле книжного шкафа, потом отошел к окну. И наверняка наследил. Найджел поделился предположениями с суперинтендантом. Они вернулись в дом, оторвали Кавендиша от сестры и Лючии и попросили его позволить снять отпечатки пальцев – для сравнения с теми, что были найдены на подоконнике и пачке сигарет. Тот не противился, хотя и несколько разнервничался, по крайней мере оно так казалось.

В домике, когда они снова пришли туда, Бликли посмотрел на Найджела и печально покачал головой:

– Нет, сэр, так мы далеко не уйдем. Говорят, мертвые молчат, но в данном случае это не так. Ситуация ясна, как стекло. Мне неприятно думать, что такой джентльмен, как мистер О’Брайан, мог добровольно расстаться с жизнью, но против фактов не пойдешь.

– Против фактов… – задумчиво протянул Найджел. – А мне так кажется, что я мог бы заставить этого мертвеца поведать совершенно иную историю, и как раз на основании тех же фактов, что нам удалось пока установить…

Глава 5

Запутанная история

Суперинтендант нерешительно подкрутил усы. Было в спокойной уверенности этого молодого мистера Стрейнджуэйса нечто неопровержимое. Армейская выучка внедрила в суперинтенданта, быть может напрасно, веру в высшую мудрость тех, кого он никогда бы не подумал назвать «офицерским сословием». И что это обещает быть за дело, если… – словом, Бликли решил послушать. Возможно, это было самым разумным за всю его жизнь решением. Он велел Джорджу доставить в Тавистон отпечатки пальцев, и как можно скорее, а Болтера послал в дом за завтраком для Найджела.

Размахивая руками – в одной вилка с наколотой на нее сосиской, в другой ложка для конфитюра, – Найджел приступил к повествованию.

– Я буду исходить из того, что О’Брайан был убит, и примерять эту версию к фактам. А вы могли бы выступить в роли felo-de-se[32]. Останавливайте меня всякий раз, как вам покажется, что я неверно эти факты истолковываю либо противоречу им. Мы с вами должны рассмотреть ситуацию со всех сторон. Начнем с психологических показаний.

Бликли опять важно подкрутил усы. Он был признателен мистеру Стрейнджуэйсу за его уверенность, что ему, Бликли, ведом смысл всей этой научной терминологии.

– Любой из тех, кто хоть сколько-нибудь близко знал О’Брайана, подтвердит, что уж чего-чего, а покушения на собственную жизнь от него можно было ожидать в последнюю очередь. Даже мой малый опыт знакомства с ним в этом убеждает. Это был удивительный человек – да, можно сказать, эксцентричный, но неуравновешенным его не назовешь. Физического мужества покончить с собой ему бы хватило, это я признаю; но он обладал не меньшим моральным мужеством, и оно бы удержало его от такого поступка. Я не верю, что ему бы не хватило решимости отнять чужую жизнь; мы знаем, что в воздухе он был беспощаден, и я вполне могу представить себе, что он способен хладнокровно убить человека, если только есть достаточный для того мотив – из мести, допустим. Чтобы пройти через все то, через что прошел он, надо обладать незаурядной волей к жизни, и вы хотите заставить меня поверить, будто человек, ею наделенный, способен спокойно зайти за угол и пустить себе пулю в лоб?

– Не так уж спокойно, сэр. Кое-кто утверждает, что в свою последнюю ночь он казался вымотанным и возбужденным.

В очках у Найджела сверкнул отблеск, он порывисто вскинул руку, в которой все еще была зажата вилка с сосиской:

– И что это доказывает? Напротив, если бы О‘Брайан собирался покончить с собой, он должен был выглядеть рассеянным, замкнутым, со стиснутыми зубами, чтобы случайно не выдать полыхающих в груди чувств. Но ведь ничего подобного не было. Он вел себя ровно и приветливо. Был в хорошем настроении, ни малейших признаков истерии. Скрытое волнение и вдобавок некая жертвенность во взгляде – вот чего можно ожидать от едва ли не безрассудно храброго человека, идущего в бой. Именно это имело место. Срок предъявленного ему ультиматума истекал в полночь. К сожалению, на сей раз О’Брайан недооценил противника.

Бликли почесал колено. Ему не хотелось сознаваться, что последние аргументы Найджела во многом выбили у него почву из-под ног. Все же он предпринял отчаянную попытку восстановить утраченное равновесие.

– Может, вы и правы, сэр. Но вспомните, автор писем говорил что-то такое насчет того, чтобы О’Брайан не лишил его радости мести, совершив самоубийство. Но кажется, это-то мистер О’Брайан и сделал.

– Хорошая мысль, Бликли. Да, у О’Брайана могло бы хватить чувства юмора, чтобы таким образом поломать планы огнедышащего мистера Икс. Но я в это не верю. К тому же неужели вы не понимаете, что, скорее всего, Икс нарочно приписал эту фразу насчет самоубийства; в его планы входило совершить убийство под видом самоубийства, а мы, наивные создания, должны были в это поверить.

– Все это очень остроумно, мистер Стрейнджуэйс, – упрямо гнул свое Бликли, – да только, если будет позволено так выразиться, высосано из пальца. Никаких доказательств, сэр.

Найджел вскочил, подошел к сейфу, поставил на него чашку с кофе и принялся размахивать ложкой прямо перед носом у суперинтенданта.

– Ладно, пусть так, но что вы скажете на это? Если О’Брайан собирался покончить с собой, зачем, зачем, зачем он просил меня приехать и помочь ему остановить потенциального убийцу? Если хочешь свести счеты с жизнью, зачем беспокоиться и мешать тому, кто готов поработать за тебя?

Этот аргумент впечатлил Бликли.

– Да, сэр, тут есть над чем пораскинуть мозгами. Но разве не может быть так, что он все же собирался покончить с собой, но не хотел, чтобы тот, кто ему угрожал, увильнул бы от наказания?

– На мой взгляд, это маловероятно. А зачем весь этот театр с пистолетом на поясе и якобы ночевкой в доме… ах да, совсем забыл. – И Найджел рассказал суперинтенданту о придуманной О’Брайаном уловке со спальней для отвода глаз. – Ну и скажите мне, во имя Баха, Бетховена и Брамса, зачем хлопотать, зачем принимать такие меры предосторожности против смерти, если ее-то, смерти, как раз и жаждешь?

– Э-э, я не знаю тех джентльменов, чьи имена вы только что перечислили, – осторожно признался Бликли, – но согласен, что несуразица получается. Но только зачем он убийцу-то к себе подпустил, коли не хотел своей смерти, а ведь к груди-то ему приставили его собственный пистолет, между прочим. И как, – усы его воинственно встопорщились, – убийца на обратном пути умудрился следов на снегу не оставить. Все это против смысла, сэр, вот что я вам скажу.

– Это должен быть тот, кого он менее всего мог заподозрить, – задумчиво проговорил Найджел, – и все же странная это история. Ведь он и устроил-то этот прием лишь потому, что подозревал кого-то, либо даже всех своих приглашенных.

– Как вас понять, сэр? – вскинулся суперинтендант.

– Извините. Все это время я говорил так, будто вам известно столько же, сколько и мне. – И Найджел бегло пересказал все, что услышал от О’Брайана о завещании и проекте нового аэроплана. – Так что, как видите, мотивов хватает. Есть и еще один, о котором О’Брайан и не задумывался. Вспомнимте-ка, что миссис Грант говорила про Лючию Трейл. Вышло так, что мне стало точно известно: она была его любовницей, то есть Лючия, конечно, а не миссис Грант. – Бликли громко хохотнул, но тут же напустил на себя официальный вид. – Лючия уговаривала О’Брайана пустить ее в ту ночь к себе, а он, по каким-то причинам, от свидания уклонился: мол, мягко стелешь да жестко спать, или как там это говорится. А теперь давайте представим себе, что вместе с очаровательной Лючией О’Брайан отсек кого-то еще. Такой поворот дела этому кому-то не понравился, настолько не понравился, что он замыслил убийство. Такое уже случалось. И ведь в этих письмах с угрозами отчетливо ощущается привкус личной ненависти.

– Ага, секс, – глубокомысленно кивнул суперинтендант. – Cherchez la femme[33]. – Знаете, не далее как на прошлой неделе моя старуха так разошлась, что… – Дальнейшие откровения были прерваны не слишком убедительным приступом кашля и появлением Артура Беллами. Он что-то сердито прошептал Найджелу на ухо, глядя на Бликли с выражением человека, который никак не может решить, кто перед ним – гадюка или червяк.

Найджел мечтательно-задумчиво сузил глаза:

– Интересно. Исчезновение юной дамы в костюме для верховой езды. И куда же ее понесло, и с чего?

– Что такое, сэр? Исчезла молодая женщина? То есть из дома уехала, вы хотите сказать? И кто же это?

– Имени ее я не знаю. И собственно, нельзя сказать, что она уехала в буквальном смысле. До вчерашнего дня она была в этой хибаре – нет! – воскликнул Найджел так резко, что Бликли вцепился в ручки кресла, – вспомнил! Сейчас все объясню. Еще до того, как вы приехали, я попросил Артура обойти дом и посмотреть, не пропало ли что. Вчера я заметил, что здесь стояла фотография, но потом она вылетела у меня из головы, потому что как раз в этот момент подъехал Филипп Старлинг. А теперь я вспомнил. Она-то, фотография, и исчезла. Вопрос: зачем О’Брайану понадобилось переносить ее в другое место?

– А что, это снимок одной из двух женщин, что гостят здесь?

Найджел отрицательно покачал головой.

– В таком случае это не имеет никакого отношения к нашему делу. – Суперинтендант неловко поднялся и потянулся. Быть может, ему казалось, что Найджел слишком легко обвел его вокруг пальца, слишком легко убедил в том, что противоречит и здравому смыслу, и всем учебникам по криминалистике. Как бы то ни было, он напустил на себя важность:

– Хорошо, мистер Стрейнджуэйс, я принял к сведению ваши соображения; но пока не вижу серьезных оснований, чтобы…

Найджел петушком подскочил к нему, положил руки на плечи и усадил на место – дружески, но твердо.

– Пока не видите, – с ухмылкой подтвердил он. – Но ведь я еще далеко не закончил. Пока это были только теории, стрельба по тучам, чтобы дождь поскорее пролился. А теперь переходим на землю и приступаем к рассмотрению конкретных фактов. Полагаю, вам стоит выпить кофе, либо закурить трубку, либо приготовить обезболивающее, ибо говорить я собираюсь без смягчающих околичностей.

Под напором такой фамильярности с Бликли слетел весь его демонстративный апломб. Впрочем, освободился он от него не без внутреннего облегчения, дружески подмигнул Найджелу и впился зубами в бутерброд.

– Итак, – начал Найджел, который в этот момент – в своих толстых очках, лохматый, рассеянный, небрежно одетый, с нацеленным в собеседника указательным пальцем – походил скорее на университетского профессора, читающего лекцию об Аристотеле. – Итак, начну с признания: мне нечего сказать об отпечатках пальцев, вернее, об их отсутствии. Так что давайте пока оставим это в стороне и поговорим о передвижениях О’Брайана прошлой ночью. Примерно без четверти двенадцать он сказал гостям, игравшим на бильярде, что идет спать. Он собирался соскочить с подоконника на крышу веранды – это всего несколько футов, – оттуда на землю, и далее пройти в садовый домик и запереться, скорее всего, имея при себе пистолет. Но, судя по толщине снега, спустился он на землю не ранее половины второго ночи или около того. Вопрос: почему он все это время оставался у себя в спальне? Все разошлись по своим комнатам приблизительно час назад или раньше. Для чего ему понадобилось столь откровенно подвергать себя опасности в течение первых полутора часов Дня святого Стефана? И еще один любопытный вопрос: почему он не выбрался, как намеревался, через окно?

– А откуда вам это известно?

– Нынче утром, еще до того, как спуститься вниз, я выглянул в это окно. На снегу на крыше веранды не было никаких следов. Чисто. Что из этого следует?

– Либо то, что он вышел еще до того, как начался снегопад…

– Но в таком случае он и на земле бы следов не оставил, – живо парировал Найджел.

– …Либо спустился по лестнице, вышел через парадный вход, ну и так далее, незадолго до конца снегопада.

– Согласен. Таким образом, если О’Брайан хотел своей смерти, то отчего же он не остался ждать ее в спальне, где убийца, естественно, стал бы искать его прежде всего? А если нет, зачем поменял свои планы и, нарываясь на пулю, вышел в коридор и спустился в холл, в то время как убийца, и О’Брайан не мог этого не понимать, остается настороже и, прислушиваясь к шагам, ждет его появления? Ведь лучше подставиться невозможно!

– Вы правы, сэр, – Бликли поскреб затылок, – если рассуждать так, то выходит, что он должен был выйти из дома еще до того, как повалил снег.

– В таком случае кто оставил следы? – бесстрастно спросил Найджел.

– Как кто? Это же понятно – тот, кто убил… Черт возьми, сэр, вы словно загипнотизировали меня и вынудили сказать то, чего я не… – В глазах у Найджела мелькнула добрая усмешка школьного учителя, поймавшего в ловушку любимого ученика.

– Да, но как насчет ботинок, мистер Стрейнджуэйс, сэр? – сделал еще попытку суперинтендант. – Как и кому удалось завладеть ботинками мистера О’Брайана? Ответьте-ка вы мне на этот вопрос, сэр.

– Пока мы не можем с уверенностью говорить, что это его ботинки. Мы знаем лишь, что они совпадают с оставленными на снегу следами. Но ведь это может означать, например, что у него и у этого самого Икса один размер обуви.

Бликли достал из кармана блокнот и что-то черкнул в нем. Да, в этом есть смысл покопаться. Но еще не закончив писать, суперинтендант остановился.

– Вы было совсем заморочили мне голову, сэр, – раздраженно укорил он Найджела. – Я чуть не забыл, что эти проклятые следы ведут к домику, а не от него. Что-то тут не сходится, сэр.

– Верно. Просто мы еще не дошли до этого. Пока следы дают нам только один ключ: кто бы их ни оставил, – бежал. Как вы наверняка заметили, следы от передней части стопы глубже, чем от задней. A priori это может в равной степени указывать как на О’Брайана, так и на предполагаемого убийцу. Ни один из них не хотел быть замеченным и должен был двигаться как можно быстрее. Что касается ботинок, есть у меня одна мысль, но об этом чуть позже. – Найджел снова заговорил профессорским тоном: – Предположим, О’Брайан появился в домике около полуночи. Предположим, если уж вам так угодно, он намеревался покончить с собой. Он замкнул окна, но не дверь – мы нашли ее утром не запертой. Противоречие номер один – зачем запирать окна, если оставляешь открытой дверь? Хозяин снимает ботинки и надевает домашние туфли. Станет ли такой человек, как О’Брайан – да и вообще кто бы то ни было – переобуваться перед тем, как наложить на себя руки?

– Может, привычка сработала?..

– Возможно. Но это следует принять во внимание. Тем более что дядя обмолвился как-то, будто, согласно легенде, О’Брайан, отправляясь в воздушный бой, всегда надевал тапочки. Может быть, он и сейчас готовил себя к сражению – с неизвестным ему врагом?

– Да уж какое-то слишком смелое предположение… – не согласился Бликли.

– Но пошевелить мозгами все же стоит, – возразил Найджел, – к тому же оно представляет интерес в связи с отпечатками пальцев на пистолете.

Багровое лицо суперинтенданта сделалось, как стена, белым. А Найджел продолжил:

– Допустим, О’Брайан задумал совершить самоубийство. В этом случае он бы либо не испытывал никаких колебаний и тогда просто вытащил бы пистолет и пустил себе пулю в лоб, даже не подумав про обувь; либо в последний момент остановился и тогда наверняка судорожно схватился бы за дуло, на котором должны были остаться отпечатки его пальцев. Но что мы имеем на самом деле? – он сменил обувь, а ни на рукоятке, ни на дуле нет никаких отпечатков пальцев.

– Весьма интересно, сэр, весьма интересно. Но бездоказательно, с какой стороны ни взгляни.

– Сами знаете – курочка по зернышку клюет. Вот вам еще одно. Много ли вам известно случаев, когда самоубийца пускал себе пулю в сердце? Обычно стреляют себе в висок; либо засовывают дуло в рот.

– Да, я и сам об этом думал, – признал Бликли.

– Поехали дальше. Насколько я понимаю, вы исходите из того, что O’Брайан выстрелил себе в сердце и при падении зацепился рукой за край стола и сломал запонку. У меня есть на это два возражения. При таком ударе остается обычно одна, а не две царапины; а запонка не такая хрупкая, чтобы сломаться от соприкосновения обмякшей кисти с краем стола. Вообразите себе, что это у вас не трубка, а пистолет. Я прицеливаюсь, а вы перехватываете мою кисть правой рукой, чтобы отвести от себя дуло. Может быть, и левую пустите в ход. Ну же, старик, действуйте, защищайтесь! Вот видите?.. От вашего большого и указательного пальцев у меня на внутренней стороне кисти наверняка бы остались царапины – в точности как у О’Брайана, и нетрудно себе представить, что и запонка была вырвана из манжета таким же манером.

Бликли яростно дернул себя за усы.

– Воистину, сэр, я начинаю думать, что вы правы. Убийца входит в этот домик. О’Брайан сразу или, может, после недолгого разговора, распознает его намерения и выхватывает пистолет. Каким-то образом убийца отвлекает его внимание, сжимает кисть и заставляет повернуть дуло в свою сторону – это объясняет, почему выстрел был сделан с такого близкого расстояния и прямо в сердце. Затем избавляется от всех следов борьбы, стирает с дула отпечатки пальцев, делает все для того, чтобы смерть выглядела результатом самоубийства и… – суперинтендант застонал, – …и мы опять сталкиваемся с тем же самым. Летит в дом.

Найджел предпочел игнорировать этот момент.

– Возвращаемся к туфлям. Где вы их обнаружили?

– Вон там, они были рядом со стулом и не сразу были видны. Кресло мешало.

– А как вы заметили их?

– Я увидел каблуки, сэр, даже не передвинув кресла, – с некоторым раздражением проворчал Бликли.

– В таком случае должен сказать вам следующее. Нынче утром, убедившись в том, что О’Брайан мертв, я полюбопытствовал, где он мог поставить башмаки, когда пришел сюда. Внимательно осмотрелся; правда, у меня не было времени заглянуть в буфет или куда-то еще, но под креслом я проверял – не было там никаких туфель!

Лицо суперинтенданта исказилось так, будто, мирно пережевывая куриную ножку, он внезапно надкусил дробину.

– О господи, – выдавил он из себя, – ведь выходит…

– Если, – не дал договорить ему Найджел, – сопоставить это с тем, что (а) на башмаках не обнаружилось никаких отпечатков и (б) их подошвы оказались совершенно сухими, хотя кухонная плита давно остыла, то – как сказал бы дядюшка Шерлок – возникают весьма любопытные предположения. Иное дело, что в суде они не будут иметь никакого веса. Более того, их может даже оказаться недостаточно для того, чтобы убедить вашего главного констебля в необходимости дальнейшего расследования. Но есть еще кое-что. – Теперь Найджел будто бы рассуждал сам с собой. – Я буду выглядеть последним болваном, если окажется, что это не так. – Он передернул плечами, словно освобождаясь от сомнений. – Слушайте, Бликли, вам не приходилось вскрывать сейфы? Это сбережет нам время, а меня избавит от нервной дрожи.

Суперинтендант подошел к сейфу и с минуту внимательно его оглядывал.

– Думаю, справлюсь. Немного времени и терпения, ну и сноровка, чего уж там… У меня в Ярде приятель есть, Харрис, так он меня обучил этому ремеслу. А зачем вам это, мистер Стрейнджуэйс?

– О’Брайан сказал мне, что держит в этом сейфе свое завещание. Если окажется, что он пуст, это станет почти неопровержимым доказательством того, что имело место убийство. Прояснится и мотив.

Бликли возился с сейфом около получаса. Движения его оказались на удивление точными, а голова склонилась, как у скрипача, настраивающего инструмент. Найджел нервно кружил по комнате, закуривая одну сигарету от другой, снимая с полки книги и возвращая их не на те места. И вот – щелчок. Бликли сдавленно выругался. Дверца сейфа открылась. Он был пуст, как буфет матушки Хаббард[34].

Глава 6

Рассказ профессора

У Бликли исчезли последние сомнения, и он взялся за дело с таким невероятным рвением, с каким его напарник и не смог бы, и не стал соперничать. Найджел обладал редкостной способностью погружения в задачу, которая стояла перед ним в данный конкретный момент, это была одна из самых его сильных, как детектива, сторон. Покуда все его силы были направлены на то, чтобы достичь предварительной цели – заставить Бликли отказаться от версии самоубийства, – Найджела занимали одни лишь факты, эмоциональной стороны события для него не существовало. Задача состояла в том, чтобы расположить эти факты в должном порядке, либо рационально обозначить проблему, имеющую, как подсказывала ему интуиция, всего лишь одно возможное решение. Смерть все уравнивает, и до настоящего момента факты в глазах Найджела имели одинаковую цену и были равно лишены эмоционального содержания. Математик, бьющийся над теоремой, не может позволить себе увлечься предметами вроде иудаистской символики, связанной с цифрой 7, либо современными предрассудками относительно цифры 13. Словом, для Найджела значило только одно – сухая логика фактов. Так что труп О’Брайана попадал в один ряд со снегом на крыше веранды или с отпечатками пальцев на пистолете. Но вот, словно пес, послушно игравший до поры роль мертвеца, тело O’Брайана зашевелилось, ожило и возникло перед его глазами. Теперь Фергюс О’Брайан переместился в центр происходящего, теперь остался лишь живой человек, который может привести их к тому, кто лишил его жизни. Найджел покинул хибару, оставив Бликли заниматься его рутиной. Они договорились как можно дольше держать участников давешнего застолья в неведении касательно причин гибели бывшего летчика. То есть один из них, разумеется, в неведении не был; но ничего дурного не будет, коль он сочтет, что полицейские все еще топчутся в конце садовой дорожки, куда он же их и привел. Найджел гулял по парку, понуждая себя отвлечься от фактов в пользу О’Брайана как человека.

Пока Найджел топтал стремительно тающий снег, суперинтендант плел сложную паутину расследования. Для начала Болтеру было велено, не привлекая к себе внимания, понаблюдать за тем, что происходит в доме. Заняв удобную позицию, он увидел, что Нотт-Сломан садится в побитый двухместный автомобильчик и едет в сторону деревни, а Джорджия Кавендиш с братом направляются на прогулку в парк. Бликли позвонил главному констеблю, кратко изложил суть дела и договорился о встрече в тот же день. Затем связался с участком и потребовал прислать подкрепление, после чего вернулся в садовый домик и на сей раз подверг его максимально тщательному обследованию. Для этой цели он мобилизовал Беллами. В ходе работы обнаружилось, что какое-то время они служили в одном и том же форте в Индии. Слившись в едином порыве негодования против некоего квартирмейстера, они быстро растопили возникший было между ними лед отчуждения. Главная задача Бликли заключалась в том, чтобы обнаружить любые следы борьбы, завязавшейся в домике. Он велел Беллами проверить, все ли стоит на своих местах.

– Ну да, ну да, – живо откликнулся Беллами. – Я как раз думаю, как это ботинки, что вы нашли, оказались там, под стулом. Не должно их там было быть! Полковник всегда их ставил возле буфета. Полковник никогда не изменял своим привычкам.

Бликли молча поздравил себя. Еще одно очко в пользу его – его и мистера Стрейнджуэйса – версии. Он повернулся к столу:

– Кажется, мистер О’Брайан не слишком следил за порядком в бумагах.

– Да уж. Их тут становилось все больше и больше. Как-то я попробовал было прибраться и – боже праведный, – что же мне пришлось выслушать! «В моем безумии есть система, – как сейчас помню, говорил он, – и если ты еще раз прикоснешься своими грязными лапами к моим бумагам, трижды пожалеешь». Слыхал, такое можно назвать эпитафией.

– Стало быть, даже если тут что-то не так, вы этого не увидите? – Артур Беллами в ответ на этот вопрос задумчиво оглядел стол и почесал подбородок, более напоминающий таранное орудие.

– Ну-ка, ну-ка, а это что такое? Полковник всегда клал письма вот сюда, а бумаги, ну, расчеты там всякие, держал в коробке, на которой написано «письма». А теперь все письма перебрались в коробку, а бумаги, видите, скопились рядом.

Ничего другого Артур не обнаружил, но суперинтендант удовлетворился и этим и вскоре отпустил его. У выхода Артур остановился и, обернувшись, прохрипел:

– Когда вы с мистером Стрейнджуэйсом схватите того гада, который сделал это, оставьте меня с ним вдвоем на пять минут – всего на пять минуток, так, для неофициального разговора. А судье скажете, что он хотел вскочить в грузовик и смыться. Ну же, приятель, будь человеком.

И Артур подмигнул, сделавшись на мгновенье похожим на носорога, охваченного приступом безумия, и вышел. Бликли корпел еще с полчаса, но поток следов, кажется, иссяк окончательно, завещание так и не нашлось, как, впрочем, и какие-либо формулы и чертежи. К этому времени прибыло подкрепление. Одного человека Бликли отправил в деревню – осторожно порасспрашивать, возможно, кто-нибудь из местных заходил вчера вечером в парк или видел в последнее время незнакомых людей. Ничего особенного он от этих расспросов не ожидал, но в работе полицейского нулевой результат более важен, чем дедукция. Второго Бликли поставил охранять садовый домик. Третий сменил Болтера, который пошел вместе с суперинтендантом в дом.

Найджел Стрейнджуэйс, погруженный в свои перспективы и ретроспективы, по которым бродил его внутренний взор, внезапно очнулся, обнаружив, что идет он прямиком к дому своего дяди. Башни Чэтема – сооружение глубоко английское не только по архитектуре, но и по совершенному абсурду наименования. Многие поколения Марлинуортов, чьи капризы всячески поощряла и осуществляла на практике чреда покорных зодчих, объединились в стремлении соорудить совершенно немыслимый, до предела хаотичный, невнятный в облике своем дом из кирпича и булыжника. Взгляду потрясенного наблюдателя открывались балюстрады, куполы, контрфорсы, зубчатые стены, украшения в духе рококо и барочные излишества – словом, все, кроме, само собой разумеется, башен. Тем не менее, вынужден был признать Найджел, дом сохранял пусть и несколько нелепое, но все же достоинство вроде того, что ощущается в породистой старой лошади, пасущейся на ячменном поле.

Он позвонил в колокольчик и был проведен в холл, который мог показаться необъятным, если бы не острое ощущение клаустрофобии, порождаемое целой вереницей оленьих голов, казалось, дышавших в унисон на одной шее. Их надменный вид повторялся в выражении лица привратника: право, его голова с поредевшими волосами вполне могла бы, если только увенчать ее парой добрых рогов, найти свое место на стене, и любой признал бы такое соседство вполне гармоничным. Выразив мистеру Стрейнджуэйсу признательность за визит и отпустив несколько глубокомысленных и при том достаточно точных замечаний относительно погоды, Понсонби, вращаясь вокруг своей оси, как хорошо смазанный коленчатый вал, провел гостя к утренней гостиной. Как геолог, который, оголодав, теряя сознание где-нибудь среди хребтов Гималаев, при виде отрога бросается на него с топориком, Найджел испытал вдруг безумное желание высечь из этого привратника хоть какую-то искру человечности. Он стиснул его локоть и драматически зашептал на ухо: «Ужасные события произошли в Дауэр-Хаусе, Понсонби! Мистер О’Брайан найден застреленным на месте. Он мертв. Мы подозреваем худшее». Лицо привратника перерезала морщинка, не глубже скола от топорика геолога на горе в Гималаях.

– Да что вы говорите, сэр! Весьма печально. Наверняка вы захотите известить его светлость об этой трагедии.

Найджел оставил дальнейшие попытки и, обнаружив дядю в гостиной, известил его о случившейся трагедии. Лорд Марлинуорт вытаращил глаза и забормотал что-то невнятное.

– О господи! – выдохнул он, обретя наконец дар речи. – Мертв, говоришь? Застрелен? Бедняга, бедняга. Трагический исход. Подумать только, а ведь не далее как вчера вечером он сидел во главе праздничного стола, inter laetos laetissimus[35]. Говорят, насилие порождает насилие. Жизнь, в которой было много насилия, красочная, полная приключений жизнь – она и должна была так закончиться, любая иная его смерть показалась бы странной. Элизабет очень расстроится, она весьма симпатизировала этому молодому человеку. «Последний из елизаветинцев – недурной, польщу себе, lusus verborum[36]. И родословная, насколько я понимаю, незаурядная – из ирландских О’Брайанов…

Несколько задержавшись на старте, лорд Марлинуорт был теперь в своей стихии и приступил к сочинению некролога. За обедом новость сообщили леди Марлинуорт. Справившись с первым потрясением, она повела себя с хладнокровием и практичностью, какие трудно заподозрить в этой хрупкой, как дрезденский фарфор, женщине.

– Надо немедленно повидаться с этой милой девушкой, Кавендиш. Если, конечно, она в состоянии кого-нибудь видеть. Боюсь, она пребывает в совершенной прострации.

При мысли, что маленькая храбрая исследовательница может «пребывать в совершенной прострации», Найджел улыбнулся про себя.

– И почему же это именно она должна быть в прострации? – осведомился он.

Леди Марлинуорт погрозила ему пальчиком, унизанным драгоценностями.

– Ах, мужчины, мужчины. Никогда-то вы ничего не замечаете. Пусть мне и много лет, но я все же способна увидеть, когда женщина по уши влюблена. Особенно такая очаровательная женщина. Пусть даже не красавица, и пусть ведет себя немного эксцентрично. Прийти на ужин с попугаем на плече – это впечатляет. Что ж, autres temps, autres moeurs[37]; к тому же надо быть снисходительным к юной даме, которая провела столько времени среди дикарей. В годы моей молодости такое не поощрялось. Так о чем я? Ах, да, девушка была влюблена в этого беднягу О’Брайана. Отличную бы пару они, между прочим, могли составить. С его стороны очень нехорошо было, эгоистично взять да позволить убить себя таким образом. Это разобьет сердце бедной девушке.

– Элизабет всегда была, как бы это сказать, закоренелой свахой. Верно, дорогая?

– Послушайте, тетя, – вклинился Найджел, – что вы подразумеваете, говоря «позволить убить себя»? Врач не сомневается, что это было самоубийство.

– В таком случае ваш доктор просто болван, – вскинулась старая дама. – Никогда такого бреда не слышала. Да уж скорее Герберт наложит на себя руки, чем мистер О’Брайан.

Герберт привстал было на месте, потом, с несколько самодовольным видом, разгладил усы. Леди Марлинуорт продолжала:

– Нынче же днем навещу мисс Кавендиш. Могу быть еще чем-нибудь тебе полезна, Найджел?

– Да, честно говоря, да. Вчера вечером вы обмолвились, что уже встречались с мистером О’Брайаном, либо с кем-то, на него похожим. Не припомните, где именно? Пожалуйста. Это очень важно.

– Очень хорошо, Найджел, попробую. Но мне не хотелось бы, чтобы ты выставлял напоказ его грязное белье. Я этого не снесу. Обещай, что такого не будет.

Найджел согласно кивнул. Грязи и без того поднялось уже столько, что дамы, оказавшейся на дне колодца, просто не видно.

Пока Найджел слушал заупокойные речения дяди, суперинтендант вновь занялся опросом гостей. Филиппа Старлинга и Лючию Трейл он нашел в холле. Лючия чудесным образом нашла где-то платье – по-вдовьи траурное и по-женски соблазнительное. Старлинг, устроившийся с противоположной стороны камина, должен был признать, что в том, как Лючия управляется с косметикой, в которой был продуман каждый штрих, есть нечто гениальное. Право, выглядела она весьма впечатляюще, ни дать ни взять Андромаха. Правда, штрих все же не каждый; коротышка-профессор злобно отметил мысленно, что два темных пятна под глазами скорее несут следы грима, нежели горя. Суперинтендант спросил:

– Кто-нибудь из вас слышал о завещании, которое оставил покойный? В садовом домике я его не нашел, хотя, как мне сообщили, все личные бумаги он хранил там.

Лючия встала и, прикрыв согнутой в локте рукой глаза, приняла величественную осанку.

– Зачем вы меня мучаете? Какое мне дело до каких-то там завещаний? Они не вернут мне Фергюса, – срывающимся, дрожащим голосом пролепетала она.

– Не будь идиоткой, Люси, – холодно оборвал ее Старлинг, – ведь это не ты, это суперинтендант ищет завещание. Кстати, почему это тебя смущает? Да, Фергюса это, как ты изволила выразиться, тебе не вернет, но, весьма вероятно, принесет немалую толику его денежек.

– Ах ты, несчастный клоун! – взвилась Лючия. – Есть, есть в жизни вещи поважнее денег, хотя тебе, возможно, этого не понять.

Старлинг побагровел.

– Ой, дорогая, кончай-ка ты этот театр. Ты никогда не имела успеха на сцене, а начинать сначала сейчас, наверное, поздновато. – Лючия, казалось, готова была кинуться на обидчика с кулаками, и Бликли поспешил вмешаться.

– Ну, ну, – увещевающе заговорил он, – все мы немного перенервничали. Правильно ли я понял, мистер Старлинг, что вам ничего не известно о завещании?

– Вы поняли меня правильно, – бросил профессор и прошагал наверх. Далее Бликли переговорил с Эдвардом и Джорджией Кавендиш, которые только что вернулись с прогулки. Он задал им тот же вопрос. Эдвард сказал, что представления не имеет, где бы могло храниться завещание. Джорджия после недолгой паузы сказала:

– Где Фергюс держал его, я тоже не знаю, но как-то он обмолвился, что оставляет мне некоторую сумму.

– Почему бы вам не связаться с его поверенным? – предложил ее брат.

– Со временем непременно это сделаю, сэр.

Кавендиш удивленно посмотрел на него.

– Не знаете ли вы кого-либо из родственников мистера О’Брайана, – продолжал Бликли, – с кем нам следовало бы снестись?

– Боюсь, нет. В разговорах с нами он никогда не упоминал родных, кроме покойных отца и матери. Впрочем, кажется, однажды он заметил, что в Глостершире у него есть двоюродные братья и сестры.

Вскоре вернулся Нотт-Сломан. Суперинтендант встретил его во дворе.

– Ездил покататься на развалюхе Кавендишей, – сам начал разговор Нотт-Сломан. – Проветриться захотелось. В деревне остановился попить. Могу рекомендовать «Бихайв».

– Я, собственно, хотел спросить о завещании О’Брайана. Не знаете, где оно? Никак найти не можем.

– Откуда же мне знать… А что?

– Видите ли, сэр, вы дружили с покойным, вот я и подумал, что, возможно, были свидетелем при его составлении.

– Слушайте, да вы о чем? – насторожился Нотт-Сломан, и глаза его холодно блеснули. – Вы что же, намекаете, что я пытаюсь скрыть нечто? В таком случае позвольте заметить вам…

– Нет, нет, сэр, конечно же, нет. Это формальный опрос…

И все же Нотт-Сломан отошел с видом оскорбленным и задумчивым. Бликли же выругал себя за тактическую ошибку. Вопрос о свидетелях мог пробудить всякие мысли и развязать языки – стоит слуху распространиться, как кто-нибудь решит, что полиция, вопреки собственным утверждениям, не так уж держится за версию самоубийства.

После обеда Найджел оторвал Филиппа Старлинга от сочинения особенно злой статьи, в которой он разоблачал безобразия, допущенные бывшим редактором «Пифийских од», и увлек его к себе в комнату.

– Слушай, Филипп, мне надо узнать подноготную всей этой публики, и ты в этом, вероятно, мог бы помочь. А взамен я обещаю поделиться с тобой, исключительно с тобой, одной историей, которая до поры до времени должна оставаться в тайне. Но для начала один вопрос. Что это за кошка пробежала между тобой и Лючией?

Надменное, неприятное и в то же время чем-то привлекательное лицо Старлинга сделалось жестким. Он посмотрел куда-то в сторону, потом небрежно сказал:

– Ничего особенного. Просто мне нравятся пышные блондинки, а Лючия не любит низкорослых мужчин.

Говорил он точно в том же тоне, в каком пересказывал самые скандальные из своих историй; но Найджел чувствовал, что сейчас Старлинг становится все серьезнее.

– Ясно, – кивнул он. – Извини. Не думаю, правда, что ты на том что-нибудь потерял.

– Да о чем ты, ради всего святого? Это же настоящая сучка. К тому же мало найдешь в мире людей, которые вот так же, как она, обманывали бы себя. Посмотри на ее нынешнее поведение. Прямо-таки вдова фельдмаршала на похоронных церемониях. Заарканить О’Брайана на земле не удалось, так теперь ей очень хочется, чтобы брак состоялся на небесах. Тьфу! Меня тошнит от нее.

– Как ты думаешь, мог О’Брайан оставить ей какие-нибудь деньги?

– Наверное, мог. Связь у них была довольно тесная. К тому же она достигла пика в своей золотоносной профессии. Интересно, что это вы с Бликли так заинтересовались этим завещанием. Что за спешка?

– Фергюс О’Брайан был убит, – бесстрастно уронил Найджел, закуривая сигарету.

Филипп Старлинг протяжно свистнул.

– Что ж, тебе виднее, – вымолвил он наконец.

– И если ты проговоришься, здесь будет еще одно убийство, – улыбнулся Найджел. – А теперь расскажи мне побольше о мисс Трейл.

– Она объявилась в Оксфорде несколько лет назад, играла в местном театре. Довольно бездарно. Но неудачи на подмостках она компенсировала успехами в постели. С ума сводила педелей. В конце концов им пришлось объединить усилия и выкинуть ее из университета. Слишком многих студентов заставляло ее личико превышать свои банковские кредиты.

– А потом?

– Потом она переехала в Лондон. Никаких источников к существованию за вычетом ангелов-хранителей. Последним в ангельской чреде был Кавендиш. Она бросила его ради О’Брайана. У этого крысеныша, я имею в виду Лючию, всегда был потрясающий нюх, она чувствовала, что корабль вот-вот пойдет ко дну. А в нынешнем году, знаешь ли, финансовое положение Кавендиша сильно пошатнулось. Правда, не поручусь, что она просто не запала на О’Брайана. Поначалу ей пришлось бегать за ним, и ей должно было это нравиться. Он держал ее на коротком поводке, и в какой-то момент она начала понимать, что Фергюс дает ей не больше, чем она давала своим прежним партнерам. Лючия в роли выброшенной перчатки – интересное зрелище, и вот это ей уже понравиться не могло…

– Стоп, стоп, стоп, – взмолился Найджел, в притворном ужасе прижимая ладони к ушам. – Давайте по очереди, мотив за мотивом, а то вы уже сразу три на меня вывалили, голова кругом идет. Эдвард Кавендиш мог убить О’Брайана, потому что (а) тот увел его девушку, либо (б) он хотел как можно быстрее получить свою долю наследства, либо, наконец, то и другое; Лючия могла убить его, потому что нет ничего страшнее оскорбленного самолюбия женщины. Остается только узнать, что Джорджия – отвергнутая любовница О’Брайана, а Нотт-Сломан – агент ОГПУ, и все – у нас на всех в доме достанет материала. Ах да, забыл: миссис Грант. Что ж, ею могли руководить религиозные чувства.

– А меня за что так обошли вниманием? Даже как-то обидно в стороне оставаться. Сам-то я всегда представлялся себе потенциальным убийцей. Такой уж, понимаешь ли, у меня ум – он натренирован на решение практических жизненных проблем. – Выглядел Старлинг на редкость легкомысленно и невинно, как младенец, но взгляд его оставался острым и проницательным – сейчас он был похож на вундеркинда-переростка.

– Филипп, я бы с удовольствием поставил тебя во главе списка подозреваемых, – вздохнул Найджел, – но беда с мотивами – ничего в голову не приходит.

– Ты прав. Если бы мне хотелось свернуть шею кому-нибудь из этой компании, то это был бы Нотт-Сломан. Мерзкий тип. На войне – штабная крыса, сейчас держит придорожный ресторанчик, и, если тебе удастся предложить мне более тошнотворное сочетание, то я готов съесть собственную шляпу. Добавь к этому, что он обожает рассказывать всякие истории и щелкает орехи при перемене блюд за обедом, – в общем, будь Данте жив, ему пришлось бы придумать для него специальный круг ада. Тьфу на него!

– И где же тот ресторанчик?

– Близ Лондона где-то на повороте в Кингстон. Шикарное местечко, многим нравится. У него особое умение на то, чтобы развернуть такое дело. Не преминет отпустить шлепок подвернувшейся женской заднице и, уверен, цепляет к обеденному фраку все свои военные награды.

– Интересно, что сблизило их с О’Брайаном.

– Да, любопытно узнать, приятель. Быть может, шантаж. Знающие люди поговаривают, что Сломану и Люси случалось работать на пару, так что шантаж вполне вероятен.

– О? – иронически хмыкнул Найджел. – Чего-то подобного я как раз и ожидал. Теперь не хватает только крепкого, убедительного мотива для Джорджии. Жду.

– Нет, нет. В любви к скандалу ради скандала я не уступлю никому, но Джорджия – бабенка славная. Все, что нужно женщине, при ней: симпатичная уродина, эксцентрична, но в меру, остроумна, хорошая кухарка, чувствительна и чувственна, верна, прекрасно – как я слышал – держится на всем, от броненосца до верблюда.

– Всем удалась, только не пышная блондинка, – мягко усмехнулся Найджел.

– Да, все, только не пышная блондинка. Хотя, пожалуй, мог бы изменить своим правилам и подать заявку; но, к сожалению, она ангажирована. О’Брайан, видишь ли. Да. Она ему очень нравилась, да и Джорджия глаз от него не отрывала; не могу понять, отчего они не соединились.

– Это ты и подразумевал, говоря о ее верности?

– Не только. Она и к брату очень привязана. Он, должно быть, лет на десять старше ее, но Джорджия ухаживает за ним, как за единственным сыном. Я только раз видел ее по-настоящему взвинченной – то было на каком-то приеме, где Эдварду стало плохо. Можно подумать, конец света пришел, так она металась по гостиной. Да, она для брата что наседка для цыпленка. Не знаю уж почему. Он – старикан вполне приличный, хотя, без сомнения, из второй лиги.

– Да? А я думал, мозги у него на месте.

– Они есть, но… как бы тебе сказать… мозги финансиста. Их достаточно для того, чтобы сколотить состояние, но недостаточно, чтобы его удержать. В неотдаленном будущем Джорджии придется сильно с ним повозиться. Малый уже сейчас на грани нервного срыва. Нынче все утро бродил по дому с вытянутым лицом и дергающимися руками. Смотреть было жалко. Видит бог, Оксфорд – не самое спокойное место на земле, но в сравнении с фондовой биржей – это сказочная страна.

– А как вели себя другие гости?

– Лючия последовательно принимала позы скорбящей на похоронах, от нее так и несло трагедией: вдова-птичка, оплакивающая возлюбленного, «вдова» – как эвфемизм куртуазности, птица-куртизанка. Мне кажется, девушка действительно чем-то подавлена, так сыграть горе у нее просто таланта бы не хватило. Нотт-Сломан, благодарение богу, почти все время не было дома, а когда заходил – был относительно молчалив: атмосфера не благоприятствовала сальным историям. Бедняга Джорджия почти все время расхаживала с видом обезьянки, с какими дают представления шарманщики. Просто смотреть невозможно – заплакать хочется. Но при этом она остается опорой всей этой публике – добрым ангелом Эдварду, профессиональной сиделкой Лючии – и это, замечу, работа нелегкая, учитывая постоянные стоны и причитания Люси на тему ее разбитого сердца и героя-мученика, так, словно у Джорджии сердце не в десять раз больше и разбивается оно не на пять, а на пятьдесят кусков.

Маленький профессор был заметно удовлетворен вынесенным им вердиктом.

– Ну да, – согласился Найджел, – по-настоящему разбитое сердце себя не демонстрирует.

– Любовь долготерпит, милосердствует.

– Любовь не завидует, не превозносится, не гордится[38], – подхватил Найджел. – И все же, – продолжал он, – есть время играть в цитаты и есть время воздерживаться от игр в цитаты. А что, если, дорогой Филипп, забыть о Писании и обратить свой изощренный от применения ум на решение одной практической проблемы? Порассуждать о том, как это кому-то удалось прошагать пятьдесят ярдов по снегу толщиной в дюйм и не оставить следов?

– Силою веры, старина, силою веры. Вознесение. А может быть, этот малый – йог. Или воспользовался ходулями.

– Ходулями? – внезапно оживился Найджел. – Впрочем, нет, не может быть. От них бы тоже остались следы, а Бликли там все обнюхал, и если бы что было, наверняка бы заметил. Интересно, какие следы от снегоступов остаются? В любом случае – тоже заметные. Все это должно быть до смешного просто.

– Если бы ты представил всю картину, мне было б проще решить эту задачу, – с профессорской нравоучительностью заметил Старлинг. – Я-то думал, что следы есть, четкие следы.

– Есть-то они есть, да только не в ту сторону ведут. Если, конечно, убийца вдруг не очутился в зазеркалье и должен был удалиться от дома. чтобы войти в него.

На лице Филиппа Старлинга появилось всегда так раздражающее, детски капризное выражение.

– А что, в каком-то смысле так оно и было. Твои работы по греческому, Найджел, при всем их блеске, всегда отличались некоторой избыточностью. В погоне за стилем ты совершал элементарные ошибки. Сам ты их называл белыми пятнами и…

– О господи, – прервал его Найджел, – неужели мне снова придется выслушивать нравоучения?

– Знаешь, – невозмутимо продолжал Старлинг, – если в своей частной школе ты не только грыз ногти, а в Оксфорде не только пил кофе в дешевых забегаловках, то мог бы повторить какой-нибудь из подвигов Геркала. Взять хоть эту заварушку с Кокусом и быками…

– Лучше бы я кроликов стал разводить, – простонал Найджел, закрывая лицо руками.

– Как известно любому школьнику, – беспощадно трепал его собеседник, – Кокус украл нескольких быков. Геракл, этот Бульдог Драммонд[39] своего времени, взялся их вернуть. Кокус, демонстрируя замечательную – особенно если принять во внимание его монструозное телосложение – смекалку, ухватил быков за хвост и втащил их в пещеру. В результате чего у Геракла – который, между прочим, вполне мог потягаться с Драммондом простодушием, тупоумием, жадностью, отсутствием чувства юмора, жестокостью и чудовищным высокомерием, – сложилось впечатление, будто быки шли в противоположном направлении.

– Верно, верно, – снова застонал Найджел. – Не терзай душу. Какая детская ошибка. Но, разрази меня гром, это же меняет всю картину. Икс вернулся в дом; именно поэтому следы от передней части стопы оказались глубже, чем от задней. А других отпечатков там не было. Из этого следует, что он вышел на улицу еще до того, как снегу нападало достаточно, чтобы на нем оставались следы, то есть, скажем, между пятью минутами и половиной первого. Когда обнаружится, что нам это известно, то-то он впечатлится…

Они проговорили еще примерно час, когда зимний вечер начал переходить в ночь и в сознании забрезжили очертания аппетитного сэндвича.

– Между прочим, Найджел, – заговорил Старлинг, – ты, вероятно, обратил внимание за ужином, что О’Брайан… – Но тут его прервал донесшийся снизу шум. Раздался сдавленный женский крик, за ним звук быстро приближающихся шагов. Затем все надолго стихло, и наконец вместе с громким топотом каблуков по лестнице послышалось чье-то восклицание: «Мистер Стрейнджуэйс! Мистер Стрейнджуэйс!» Разговор о том, что О’Брайан сказал или сделал за обеденным столом, пришлось отложить. Найджел открыл дверь. За ней стоял Болтер. Он стирал со лба пот, красное лицо его было совсем бурое.

– Вам надо к шефу, сэр, – сбивчиво заговорил он. – Миссис Грант… в буфетной – она пошла за печеньями для чая – череп едва не напополам раскроен, сэр. Ужасное зрелище, сэр.

– О господи, теперь еще и супера положили!

– Вы меня не поняли, сэр. Это не супер. Это человек мистера О’Брайана… как его… да, Беллами. Точно, Беллами, сэр. Целая лужа крови натекла.

Глава 7

Разговоры

Свидание Артура Беллами с убийцей произошло раньше, чем он рассчитывал. Правда, он и не мог к нему подготовиться. Удар нанесли сзади, в коридоре, ведущем из холла на кухню и в судомойню. Коридор не освещался, так что даже если бы все случилось несколькими часами ранее, жертва вряд ли могла бы рассмотреть убийцу. По каменному полу, рядом с вращающейся дверью, отделяющей служебные помещения от остальной части дома, растекалась кровь; ее пятна и капли образовали дорожку, тянущуюся по коридору к буфетной; никто не пытался их вытереть. Как и лужа крови в буфетной, они еще не просохли. Суперинтенданту Бликли не составило большого труда восстановить картину случившегося. Нападавший либо следовал за Беллами по коридору, либо – что вероятнее – притаился за выходящей в него вращающейся дверью. Чем он орудовал, еще предстояло выяснить. Расправившись с жертвой, тело втащили – скорее всего за ноги, ибо, если взяться за плечи, неизбежно запачкаешься кровью – в буфетную, оставили на полу, закрыли дверь и, – добавил Бликли, – поздравили себя с удачно сделанным делом. Что тело волокли, а не несли, суперинтендант заключил по следу, оставшемуся на полу, покрытом изрядным слоем пыли.

К сожалению, ничего добавить к этому он не мог. Единственный персонаж, кто мог бы пролить хоть какой-то свет на преступление, – миссис Грант, – предавалась в своей комнате обычной послеполуденной дреме. А спала она всегда, по собственному категорическому утверждению, сном праведницы. Только вот Найджел сомневался, что даже трубы Судного дня могли бы оборвать ее законный отдых. Да, кажется, и волновал ее скорее беспорядок, возникший на родной территории – в буфетной, – нежели судьба Артура Беллами. А она была – и неопределенно долго еще будет оставаться – в подвешенном состоянии. Немедленно вызванный доктор сказал, что шансы на спасение у Беллами есть. По понятным причинам суперинтендант предпочел, чтобы его отправили под надежную сень больницы; но доктор отказался взять на себя ответственность за транспортировку раненого, находящегося в столь критическом состоянии. После недолгой перепалки Бликли пришлось уступить. Беллами перенесли в его комнату; у двери поставили полицейского с четким указанием ни при каких обстоятельствах не пускать никого, кроме доктора, суперинтенданта и профессиональной сиделки, за которой послали сразу же.

Пока часть его людей прочесывала кухонные помещения, надворные постройки и прилегающие участки земли в поисках оружия, Бликли провел гостей в столовую, где, собственно, и начал расследование. Первым делом он осведомился, не возражает ли кто-нибудь против обыска в занимаемых ими апартаментах. Конечно, ордер на обыск получить не трудно, но в таких делах, как это, фактор времени может оказаться решающим, да и что им скрывать, и так далее, и тому подобное. Сейчас суперинтендант был совершенно иным человеком, нежели тот славный, не понимающий, что вокруг происходит, увалень, что беседовал с Найджелом в садовом домике всего несколько часов назад. Мысль, не подкрепленная поступком, мало что значила для него; но сейчас, оказавшись в привычной обстановке со всеми ее деталями, Бликли обнаруживал в своих действиях ясный, упорядоченный ум и личное достоинство человека, безраздельно устремленного к достижению определенной цели. Перед началом расследования Найджел перекинулся с ним парой слов.

– Что ж, похоже, ситуация немного проясняется, – сказал он.

– Точно так, сэр. Поначалу я думал, что нынче утром свалял дурака, дав понять, что меня интересует это завещание. Но таким образом наш герой вышел на свет божий раньше, чем я предполагал. Остается надеяться, что Беллами выкарабкается.

– Вы хотите сказать, что Артур Беллами был одним из двух свидетелей при составлении завещания?

– Именно, сэр. И если это действительно так, он знает и второго свидетеля и, возможно, содержание завещания. Убийца завладел им, опасаясь, что это самое содержание позволит обнаружить двигающий им мотив.

– Да, но как он извлек его из сейфа? – прервал суперинтенданта Найджел.

– Должно быть, код знал, сэр; выходит, это один из близких друзей О’Брайана, что, в общем, соответствует всему имеющемуся в нашем распоряжении.

– Хм. В этой версии можно найти немало дыр, однако продолжайте.

– Исходя из того, что убийца хотел бы до времени сохранить содержание этого завещания в тайне, – при слове «этого» Найджел, словно поняв вдруг что-то, энергично закивал головой, – естественно предположить, что он постарается избавиться от Беллами. Получается, он знает, что Беллами присутствовал при составлении завещания, и из этого следует, что второй свидетель – и есть убийца.

– Это возможно, но необязательно. Ко всему прочему, не следует забывать, что свидетель, присутствующий при составлении завещания, не может быть наследником. Таким образом, если убийство было совершено с целью получения денег по завещанию, убийца не мог быть свидетелем.

– Пусть так, сэр, но если убийца не был вторым свидетелем, но знает, кто им был – иначе зачем бы ему убивать Беллами, – то, если мы не будем начеку, этот неизвестный может в самом ближайшем будущем оказаться очередной жертвой.

– О да, видит бог, смотреть надо в оба. Только не исключено, что этот второй свидетель играет в одной команде с убийцей.

– Убийство не так уж часто становится результатом сговора, сэр. Немногие готовы делиться подобного рода секретами с кем-то еще.

– Макбет и его жена. Томпсон и Байуотерс[40]. Такое нередко бывает в случаях, когда разыгрываются любовные страсти. А собравшаяся здесь публика – да она захлебывается в волнах любовных страстей!

Зловещий смысл этих слов Бликли как раз и обдумывал, идя в столовую, где его ждали гости О’Брайана. Иное дело, что на багровом его, обманчиво простодушном лице никакой тревоги не отражалось. Против осмотра комнат не возражал никто, и Бликли поручил это сержанту, только что вернувшемуся из Тавистона. Сам же он прошел вместе с Найджелом и Болтером в маленький кабинет, оставив в столовой констебля, которому было поручено заводить гостей в кабинет по одному, а заодно прислушиваться к общему разговору, может быть, обнаружится что-нибудь интересное. Первым отпустили Филиппа Старлинга. Впрочем, еще до того сняли показания с миссис Грант. Она сообщила, что Беллами был в кухне или поблизости от нее до половины третьего, когда, покончив с делами, она удалилась вздремнуть. Старлинг начиная с двух двадцати и до момента, когда раздался сигнал тревоги, был вместе с Найджелом наверху и потому не вызывал никаких подозрений. Он повторил, что о завещании ничего не знает; не известны ему и имена поверенных O’Брайана.

Следующей в кабинет пригласили Лючию Трейл. Она вплыла в комнату и по-королевски уселась на предложенный ей стул в торце стола. Болтер издал явственный вздох восхищения, и Найджел почувствовал, что даже суперинтендант с трудом удерживается от аплодисментов. Лючия встретила эти неслышные рукоплескания едва уловимым кивком головы и легким, но от того не менее надменным движением губ и бровей, с каким красивые женщины принимают знаки внимания. Бликли потрогал свои тонкие, как стилет, усики и поправил галстук. Покончив с формальностями – возраст, место проживания и так далее, – он неловко откашлялся и приступил к допросу.

– Итак, мисс Трейл, уверен, вы не откажетесь ответить еще на несколько вопросов. Болтер (он кивнул в сторону инспектора, выпятившего уже успокоившуюся грудь) запишет ваши слова, после чего вам передадут протокол и попросят, если все записано верно, подписать его.

Лючия снисходительно наклонила голову.

– Прежде всего, мисс Трейл, не могли бы вы более подробно изложить свое утреннее заявление касательно завещания мистера О’Брайана?

– Более подробно? Но каким это образом? – проговорила она низким, хрипловатым, с намеком на чувственность голосом. – Фергюс, я хочу сказать, мистер O’Брайан, никогда не говорил со мной о завещании.

– Позволю себе иначе сформулировать вопрос. Как, на ваш взгляд, могли бы вы оказаться среди наследников?

– Полагаю, это не исключено, – равнодушно молвила Лючия.

Несколько оживившись, суперинтендант подался вперед:

– В каких отношениях вы были с покойным?

Лючия вспыхнула, затем величественно откинула назад голову и, глядя скорее сквозь, нежели на Бликли, ответила:

– Я была его любовницей.

Последовал сдавленный возглас Болтера, что-то вроде «ничего себе!».

– Гм, гм. Вот так, стало быть. Ясно. А теперь, мэм, вернемся к событиям минувшей ночи. Вы никаких подозрительных звуков не слышали после того, как ушли к себе?

– Я сразу же заснула. А какие такие подозрительные звуки могли быть?

Найджел затушил сигарету и мягко подсказал суперинтенданту:

– Полагаю, мисс Трейл не знает, что О’Брайан был убит.

Лючия импульсивно прижала ладонь к губам и с трудом подавила испуганный возглас. Лицо ее еще более побледнело и как будто сморщилось.

– Убит? О господи! Фергюс… кто?..

– Этого мы пока не знаем. Быть может, вы скажете нам, не было ли у него врагов?

– Врагов? – У Лючии дрогнули веки, длинные ресницы опустились; прежняя расслабленная поза сменилась нервной напряженностью. – У таких людей всегда есть враги. Больше мне сказать нечего.

Бликли помолчал, потом отрывисто бросил:

– Чистая формальность, мэм, но прошу вас вспомнить, что вы делали сегодня после полудня.

– До трех оставалась в холле. Затем поднялась к себе отдохнуть и вернулась, только когда внизу послышался шум. Все это ужасно, ужасно! В этом доме никто не чувствует себя в безопасности! Кто следующий?

– Не волнуйтесь, мэм, у нас все под контролем. Кто-нибудь был с вами в холле?

– Да, мисс Кавендиш немного посидела со мной после обеда, но ушла еще до меня, четвертью часа раньше. Куда – не знаю, – холодно добавила Лючия. – Кажется, еще мистер Нотт-Сломан заглянул на минуту. Да, это было без десяти три. Он зашел сверить свои часы с настенными.

– Ну что ж, мисс Трейл, самый последний вопрос, и, надеюсь, вы поймете, что и это чисто формальная перепроверка ваших передвижений по дому. Может ли кто-нибудь подтвердить, что (Бликли сверился с записями) с трех часов дня и до того момента, когда внизу поднялся переполох, вы оставались у себя в комнате?

– Нет, подтвердить это некому, – быстро и решительно, слишком быстро, так, словно она предвидела этот вопрос и успела заготовить ответ, сказала Лючия. – Засвидетельствовать мои передвижения не может никто.

– Что ж, очко не в нашу пользу, – с несколько вызывающей любезностью пробормотал Найджел. Лючия бросила на него ледяной взгляд и стремительно вышла из кабинета. Ее сменил Нотт-Сломан. Вошел он с видом самодовольным, покуривая сигару и сохраняя выражение полуфамильярное, полуподобострастное, с каким всегда встречал посетителей своего ресторана.

– Так, так, так, – заговорил он, потирая руки. – Стало быть, инквизиция. Не так страшно, как мне всегда представлялось. Правда, на фронте, помнится, обычно получалось так, что худшая часть представления впереди.

Он подтвердил, что да, его имя Сирил Нотт-Сломан, возраст – пятьдесят один год («но ведь мужчине столько, на сколько он себя ощущает, не так ли?»), холост, владеет клубом «Физ-энд-Фролик» неподалеку от Кингстона. О содержании завещания О’Брайана ему ничего не известно. Нет, он не думает, что покойный ему что-нибудь оставил («если говорить о наследниках, ставлю на Лючию, эта стервочка своего не упустит»). На вопрос, не слышал ли он чего-либо подозрительного минувшей ночью, Нотт-Сломан остановил на Бликли тяжелый взгляд и через пару секунд сказал:

– Ну вот, так я и думал. Нынче утром вы выдали себя, суперинтендант. Стало быть, вы не думаете, будто О’Брайан сам это сделал. Что ж, и я тоже. Он не из тех, кто так просто расстается с жизнью. Бедняга. Трудно поверить, что он ушел в иные края. Был у нас одним из лучших. Очень хотел бы оказаться полезным, но всю ночь проспал как убитый.

– А может, подскажете, что могло заставить кого-то убить О’Брайана. Мотив. Он легко наживал себе врагов?

– Что вам сказать… Любой денежный человек вроде него может стать лакомым куском для всяких мошенников, верно? Черт, не следовало мне этого говорить, получается, будто я на Лючию намекаю, а это, конечно, чушь, она мухи не тронет. Забудьте об этом. Мне трудно представить, чтобы кто-нибудь мог желать ему смерти. Его все любили, он просто притягивал к себе людей. Правда, с момента нашей последней встречи в поведении его появилось нечто странное.

– А где вы с ним виделись в последний раз?

– Во Франции. Это было в восемнадцатом году. Потом он куда-то пропал, а как-то прошлым летом, вечером, появился вдруг вместе с Лючией на пороге моего клуба.

– Что ж, сэр, отлично. А теперь не вспомните ли, чем вы занимались сегодня после обеда?

Нотт-Сломан сдвинул брови.

– Черт, так сразу и не сказать. Но попробую. Сразу после обеда мы с Кавендишем пошли покатать шары и оставались в бильярдной примерно с двух до начала четвертого.

– Верно ли я понял, что вы пробыли там вдвоем весь этот час с небольшим?

– Ну да. Приходилось следить друг за другом, чтобы никто не сжульничал в счете, – усмехнулся Нотт-Сломан.

– Выходит, мисс Трейл что-то напутала, сказав, что примерно без десяти три вы заходили в холл?

Немного поколебавшись, Нотт-Сломан кивнул и смущенно оскалился, обнажив в этой улыбке все свои тридцать два белоснежных зуба.

– Запамятовал… Лишнее свидетельство, как трудно бывает все хранить в памяти. Я на секунду заглянул в холл сверить свои часы с настенными. Надо было написать несколько писем, чтобы успеть к дневной почте. Выяснилось, что времени было больше, чем я думал, так что мы с Кавендишем сразу закончили игру, я прошел вот в этот самый кабинет, написал письма и отправился с ними в деревню. Вернулся уже после того, как вы обнаружили несчастного Беллами. Как он? Надеюсь, все же выкарабкается.

Суперинтендант ответил, что надежда на выздоровление Беллами есть, хотя слабая. Далее он спросил, был ли кто-нибудь еще в кабинете, когда Нотт-Сломан писал там свои письма.

– Да, мисс Кавендиш тоже что-то царапала на бумаге.

Бликли уже собирался отпустить свидетеля, когда Найджел, все это время сидевший ссутулившись на стуле и сосредоточенно рассматривавший кончик своего носа, вдруг оживился:

– Вы сказали, что пересекались с О’Брайаном во время войны. Что, тоже в Королевских ВВС служили?

Нотт-Сломан бесцеремонно уставился на Найджела.

– Вижу, Савлы и среди сыщиков завелись. Поистине чудесам нет предела. Что ж, если вам так интересно, до шестнадцатого года я летал, затем меня перевели на штабную работу. С О’Брайаном я встречался начиная с лета семнадцатого как командующий летными операциями в зоне, где он выполнял задания. Удовлетворены?

– Не могли бы вы назвать имена и адреса тех, кто служил в эскадрилье О’Брайана, или дивизии, или как это там называется? – невозмутимо откликнулся Найджел.

– Так, дайте подумать. – Казалось, Нотт-Сломан слегка опешил. – Анструтер, Гривз, Макилрой, Фиер… да нет, все они отошли в мир иной. А, есть один. Джимми Хоуп. Он живет где-то неподалеку отсюда, во всяком случае, жил, когда я слышал о нем в последний раз, – разводит цыплят в Бриджвесте, так называется это местечко.

– Спасибо. Скажите, а самолетные двигатели вас интересуют?

Нотт-Сломан с той же бесцеремонностью оглядел его.

– Да нет, не особенно. А вас? – Он повернулся к Бликли. – Что ж, если ваш помощник закончил свои хитроумные происки, то, может быть, я пойду?

Бликли вопросительно посмотрел на Найджела.

– Хорошо, – с холодным бешенством кивнул тот. – Очередной раунд, если этому господину будет угодно продолжить игру, отложим до завтра.

Нотт-Сломан осклабился и вышел из кабинета. Бликли удивленно приподнял брови и собирался что-то сказать Найджелу, как в комнату стремительно вошел констебль. В мусоросжигательной печи нашли кочергу. Естественно, никаких признаков, что ею орудовали при нападении на Беллами, не сохранилось, но миссис Грант клянется, что во время обеда шевелила этой штуковиной угли в кухонной плите, и даже, неохотно признает она, эта шлюшка Нелли не такая дура, чтобы совать кочергу в мусорку. Сама Нелли в настоящий момент не может ни подтвердить, ни опровергнуть этого, ибо, вымыв посуду после обеда, всегда уходит на несколько часов домой, но Бликли распорядился привести ее к нему, как только девушка вернется в Дауэр-Хаус.

– Мусоросжигательная печь находится в судомойне, – заговорил он, – и любому, кто бы то ни был, надо было сначала зайти на кухню за кочергой, а потом вернуться и спрятать ее в куче мусора. Ему повезло, что миссис Грант в это время почивала у себя в комнате. Сон у нее, раз она ничего не слышал, должно быть, глубокий.

– Если, конечно, она спала, – усмехнулся Найджел со зловещим намеком.

Суперинтендант посмотрел на него изумленно, изумление сменила задумчивость, потом улыбка.

– Нет, сэр, – сказал он, – вам меня не провести. Да, может быть, миссис Грант и старая ду… но, свою будущую пенсию на кон ставлю, не способна она расхаживать по дому, глуша людей кочергою. Ладно, продолжим. Кто у нас на очереди, мисс Кавендиш?

Филипп Старлинг весьма точно описал Джорджию, думал, глядя на нее, Найджел, пока Бликли протокольно задавал ей вопросы. Взгляд ее, вчера такой живой и радостный, сейчас был исполнен тоски; застывший, потерянный, безнадежный, он напоминал скорее взгляд призрака. Движения были затруднены, словно все тело этой женщины было покрыто синяками, но в железной выдержке, в напряженности рук, во всех чертах ощущалась некая несокрушимость духа.

– Да, – говорила она, – Фергюс действительно заметил как-то, что собирается оставить мне деньги, какую-то сумму. Только мне ничего не нужно, хотя мы, бывало, шутили, что после его смерти я смогу заняться исследованием Атлантиды. Он ведь, знаете ли, сильно болел и не рассчитывал…

Ее голос дрогнул, и Джорджия была вынуждена замолчать. Теперь осталась только одна страна, думал Найджел, которую тебе хотелось бы исследовать, и это страна, в которую ушел О’Брайан.

Ничего более о завещании Джорджия сказать не могла. Услышав, что О’Брайан был убит, она сперва помолчала, затем прошептала «да» – с такой устрашающей покорностью, словно приняла удар, которого ожидала давно.

– Нет! – она изо всех сил впечатала маленькую смуглую ладонь в стол. – Этого не может быть! Врагов у него не было. Убивают лишь трусов, поскольку они задиры[41]. Он был сильно болен. Врачи говорили, долго не протянет. Почему хоть сейчас нельзя оставить его в покое?

Бликли откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на нее.

– Мне очень жаль, мисс, но о самоубийстве в данном случае речи быть не может. Между прочим, вы единственная из друзей мистера О’Брайана, кто не сказал, что уж от него-то меньше всего можно было ожидать, что он наложит на себя руки.

После своей вспышки Джорджия Кавендиш снова ушла в себя и отвечала на вопросы Бликли рассеянно. Она подтвердила слова Лючии – действительно после обеда и до примерно двух сорока пяти они вместе оставались в холле. Затем она пошла в кабинет написать письмо: Нотт-Сломан появился там сразу после трех, сказать точнее она не берется. Да, когда, написав письмо, она поднялась к себе, он все еще оставался в кабинете. Нет, она не выходила из своей комнаты, пока снизу не донесся шум. Подтвердить это некому. Когда она спускалась по лестнице, Лючия дышала ей прямо в спину. Бликли замолчал, и в разговор вступил Найджел:

– Боюсь, у меня к вам весьма бестактный в сложившихся обстоятельствах вопрос, мисс Кавендиш, и все же: какие у вас были отношения с мистером О’Брайаном?

Джорджия посмотрела на него строго; затем, словно он прошел некое испытание, дружески улыбнулась ему:

– Мы любили друг друга. Действительно любили, с момента нашей самой первой встречи в Африке – по крайней мере, я любила его. Но осознали это, кажется, только совсем недавно. Тогда я… мне захотелось за него замуж. Люблю все доводить до конца, – добавила она с бледным подобием своей старой лукавой улыбки. – Но Фергюс сказал, что врачи приговорили его, и ему не хочется, чтобы я повесила на себя труп. По мне, это, конечно, была полная чушь, но он твердо стоял на своем. Говорил, что сама природа не предназначила меня к роли сиделки. Так что мы были… мы были любовниками.

– Ясно. – Найджел невесело улыбнулся ей. – А теперь – только, ради бога, я не хочу вас обидеть – я-то верю всему, что вы только что мне сказали, – но ваши слова несколько расходятся с показаниями мисс Трейл, да и, как бы сказать, со всем ее поведением, ну, вы понимаете, о чем я…

– Да, запутанная история. – Джорджия сплела пальцы и уперлась ладонями в колени. – Дело обстоит так. Она была – давно была – любовницей Фергюса. Ничего удивительного – девушка видная. Но когда мы с Фергюсом… когда мы оба очнулись и посмотрели друг на друга новыми глазами, он потерял к ней интерес. Странно, конечно, но так уж случилось. Он и сюда-то ее пригласил затем, чтобы… как бы точнее выразиться… объявить о разрыве – джентльмен, как вы понимаете, всегда остается джентльменом, и добавить тут нечего. Сама-то она явно не поняла, зачем она здесь – взять хоть эти ее вдовьи одежды… нет, нехорошо я сказала, она же действительно любила его, и это все так понятно… Вот проклятье!

Джорджия сокрушенно покачала головой, и Бликли милосердно ее отпустил, попросив пригласить брата. Едва дверь закрылась за ней, он бросил красноречивый взгляд на Найджела.

– Все это выставляет мисс Трейл не в лучшем свете, как вам кажется, сэр?

– Но мы еще в точности не знаем, дал ли ей О’Брайан твердую отставку, – возразил Найджел; тем не менее показания Джорджии, бесспорно, придали расследованию определенное направление.

Вошел Эдвард Кавендиш – растерянный, загнанный, внешне ни капли не изменившийся с момента, как они с Найджелом обнаружили в садовом домике тело О’Брайана. Он тяжело сел на предложенный ему стул – впечатление было такое, что лет ему куда больше, нежели его законные пятьдесят три. Суперинтендант уточнил его адрес и род занятий, затем спросил, не может ли он, как старый друг О’Брайана, поделиться соображениями относительно возможного мотива убийства.

– Боюсь, вас ввели в заблуждение, суперинтендант, – сказал он. – Я О’Брайану вовсе не старый друг. Мы познакомились с ним только в этом году. Сестра представила нас друг другу.

– Хорошо, сэр, скажем просто – «друг». Так или иначе, насколько я понимаю, вы неплохо знали его.

– Да нет. Время от времени он спрашивал моего совета по поводу инвестиций, у него был значительный капитал; но мы совершенно разные люди, и интересы у нас были совершенно разные.

«Как бы сказал Аристотель, друг ради собственной пользы», – пробормотал Найджел, глядя из-под почти закрытых век на круглое, крупное, хорошо выбритое, бледное лицо Кавендиша, на котором за стеклами очков без оправы выделялись глаза – глаза, свидетельствующие о профессиональной скрытности человека, имеющего дело с большими деньгами, и в то же время не могущие скрыть глубоко затаившегося в нем смятения. Лоб перерезали морщины, выдающие ту же тревогу, напомаженные волосы поредели, линия рта говорила о чувственности и даже жестокости, и тем не менее во всем облике этого человека было нечто детское, что-то такое, что, бесспорно, и пробуждало в его сестре материнский инстинкт.

Бликли спросил Кавендиша, чем он занимался после обеда.

– До трех или около того играл на бильярде с Нотт-Сломаном. Потом пошел прогуляться по парку.

– На прогулке вам кто-нибудь встретился, сэр?

– Да как будто нет. Плоховато у меня с алиби, – добавил он, попытавшись выдавить из себя улыбку. – Вернулся в дом между четырьмя и четвертью пятого и узнал от констебля про то, что случилось с Беллами.

– А мистер Нотт-Сломан все время был с вами в бильярдной?

– Да. Впрочем, нет, вспомнил: он выходил проверить часы. Это было примерно за десять минут до того, как мы закончили игру.

– Просто вышел в холл и тут же вернулся, так, сэр?

– Не совсем так. Его не было как минимум пять минут.

Суперинтендант с трудом сумел скрыть удивление, а карандаш Болтера повис в воздухе.

– Вы уверены, сэр? – как можно более равнодушно спросил Бликли.

– Уверен… а что? – Кавендиш смотрел на суперинтенданта с некоторым недоумением. Затем выражение его лица совершенно переменилось. Казалось, он готовится сказать что-то чрезвычайно важное. Он облизнул губы: – Слушайте, суперинтендант, а вы уверены, что это действительно убийство? Может быть, все же самоубийство? Черт возьми, я просто не могу поверить в то, что кто-нибудь здесь…

– Мне очень жаль, сэр, – не дал ему договорить Бликли, – но имеющиеся у нас улики не оставляют места сомнениям.

Кавендиш снова перевел взгляд с суперинтенданта на Найджела, словно прикидывая что-то в уме. Кулаки его то сжимались, то разжимались.

– Улики… – невнятно проговорил он, – но, допустим, я…

Что такое собирался допустить Эдвард Кавендиш, выяснить не удалось, ибо в этот самый момент в кабинет вошел сержант и с торжественным видом вестника-героя греческой трагедии положил на стол клочок бумаги.

– Обнаружено в спальне мистера О’Брайана, – прошептал он на ухо Бликли, – в сложенном виде. Было подсунуто под оконную раму.

Суперинтендант бросил беглый взгляд на бумажку, и глаза у него сразу выпучились, а усы задрожали, как провода под напряжением. Он придвинул записку к Кавендишу.

– Узнаете почерк, сэр?

– Да. Это… это мисс Трейл писала, но…

– Приведите сюда мисс Трейл, Джордж.

Пока сержант ходил за Лючией, Найджел, перегнувшись через стол, вглядывался в находку. На листе бумаге крупными бегущими буквами было начертано:

Я должна тебя видеть сегодня ночью. Давай забудем все, что случилось. Жди меня в садовом домике после того, как все разойдутся по своим комнатам. Прошу тебя, милый, пожалуйста. Лючия.

Лючия Трейл величественно вплыла к комнату, задержавшись слегка на пороге, словно в ожидании того, пока утихнут овации. Но на сей раз аплодисментов не последовало. Бликли встал, положил перед ней записку и отрывисто бросил:

– Это вы писали, мисс Трейл?

Ее ладонь метнулась к горлу. Лицо залилось краской.

– Нет! – вскричала Лючия. – Нет! Нет! Нет!

– Но мистер Кавендиш свидетельствует, что это ваша рука.

Она повернулась к Кавендишу, подалась вперед, пальцы ее скрючились – настоящие когти! Голос, поначалу холодный и резкий, взметнулся до крика, визгливого и пронзительного.

– Так, стало быть, это ты свидетельствуешь? Подставить меня решил, так, что ли? Да ты просто ревнуешь, потому что я предпочла тебе другого, лучшего. Ревнивец! Клоун, вонючка двуличная! Прикидываешься приличным человеком, а сам все это время… ты ненавидел Фергюса! Это ты его убил! Я знаю, это был ты! Я…

– Довольно, мисс Трейл. Это вы написали записку?

– Да, да, да! Это я ее написала. Я любила его. Но в тот домик я не ходила, не было, говорю вам, меня там. Он бы меня не пустил…

Лючия обвела взглядом бесстрастные, недоверчивые лица присутствующих.

– Ты все это подстроил! – взвизгнула она, поворачиваясь к Кавендишу. – Ты хочешь все на меня повесить! – Лючия посмотрела на Бликли и гневно ткнула пальцем в Кавендиша. – Вы что, не понимаете? Это все его рук дело. Это он нынче днем подбросил записку в мою комнату. Я своими глазами видела!

– Записку нашли не у вас в комнате, мисс Трейл. И если другие ваши утверждения столь же… неискренни, вы рискуете оказаться в чрезвычайно неловком положении.

– Одну минуту, Бликли, – вмешался Найджел. – Скажите, Кавендиш, вы заходили сегодня в комнату мисс Трейл? В своих показаниях вы об этом ничего не сказали.

Щеки Кавендиша заполыхали, как если бы Лючия влепила ему затрещину. В нем схлестнулись чувство собственного достоинства и ярость – чья одолеет? Найджелу вдруг представился образ церковного старосты, обвиненного в том, что он тайком вытащил из букета розу.

– Ну что ж, – заговорил он, и было слышно, как в его голосе борются оскорбленное достоинство и праведный гнев. – Раз мисс Трейл выдвигает против меня эти смехотворные обвинения, пусть пеняет на себя, мне нет нужды печься о ее репутации. Да, я был у нее сегодня и могу сказать вам зачем.

– Не надо, Эдвард! Пожалуйста! Я была не в себе, меня вынудили! Ты ведь знаешь, самой мне это и в голову не могло прийти. – Голос у Лючии срывался, в нем звучала мольба, но Кавендиш даже не посмотрел в ее сторону.

– Вернувшись нынче днем в бильярдную, Нотт-Сломан сказал, что Лючия – мисс Трейл – просит меня зайти к ней. Мы прекратили игру, и я поднялся наверх. Мисс Трейл поставила мне условие. Либо я выплачиваю ей десять тысяч фунтов, либо полиции станет известно, что она была моей любовницей. У нее есть мои письма. Она заявила, что если наши отношения перестанут быть тайной, мне придется об этом жалеть: полиция, добавила она, вскоре займется поиском мотивов убийства – а О’Брайан был убит, – и тот факт, что он увел ее у меня (именно так она изволила выразиться), может показаться мотивом весьма существенным, и меня заподозрят в убийстве. Я сказал в ответ, что поддаваться шантажу не привык. Тогда она поклялась, что скажет полиции, будто я убил О’Брайана не только из мести, но и чтобы поскорее получить деньги по завещанию и выбраться из всех своих трудностей. На что я возразил, что если О’Брайан действительно был убит, полиция в любом случае заинтересуется финансовым положением всех его гостей, в том числе, естественно, и моим. Само собой разумеется, я не собирался никого посвящать в подробности нашего разговора. Потому и сказал вам, что пошел гулять, между тем как на самом деле почти все время провел в комнате мисс Трейл. Между прочим, ненадолго я все же вышел пройтись. Но поскольку мисс Трейл публично обвинила меня, молчать далее не имеет смысла. У меня нет никакого желания отвечать ударом на удар, но, уж если дело зашло так далеко, советую вам, суперинтендант, поинтересоваться у Нотт-Сломан, какая часть этих десяти тысяч причитается персонально ему.

Глава 8

Рассказ о скорби

Пока Найджел и Бликли ехали тем вечером в Тавистон, солнце, что раньше растопило выпавший ночью снег, пронзало закатными лучами клочья тумана, ползущие, подобно плотному шерстяному вязанию, по склонам холмов. Более романтического сравнения Найджелу в голову не приходило. Дорога, то убегая вверх, то устремляясь вниз, вилась вкруг холмов, так что они то разрезали чистый воздух, глядя на нечто подобное озерцам пара, то ныряли в самую туманную глубину, откуда был виден разве что капот машины, на которой они ехали. Констебль, сидевший за рулем, вел авто в полной отрешенности и всякий раз, выбираясь из белесых глубин и убеждаясь, что не сбился с дороги, явственно бормотал слова поздравления, адресованные себе. Тем же вечером они, Найджел и Бликли, собирались вернуться назад, ибо последний полагал необходимым оставаться на месте событий. Если, конечно, удастся пробиться сквозь толщу тумана, который ближе к ночи наверняка сгустится. Но никакой туман, думал Найджел, – даже тот вселенский туман, что изначально покрывал землю, когда она покоилась в мировом пространстве, – не мог соперничать с совершенно непроницаемой пеленой, что застилала сейчас его сознание.

Серия признаний, которые они с Бликли только что выслушали, была подобна вспышке магния в темной комнате, она лишь ослепила глаза. Каждый новый след вел в своем направлении и обрывался на середине. Вот уже в пятый раз Найджел, призывая себя к хладнокровию, принимался распутывать паутину противоречий. Лючия Трейл отвергла обвинения Кавендиша: да, признала она, он заходил к ней в спальню после обеда, но у них была просто дружеская беседа. Необычное место для пустой болтовни, подумал Найджел, однако же всякое бывает. Лючия категорически отрицала и то, что была минувшей ночью в садовом домике, и дошла в своих отрицаниях до грани истерики, так что Бликли пришлось передать ее на попечение Джорджии Кавендиш, облегчив при этом свою совесть официального лица указанием одному из своих людей проследить за тем, чтобы она не попыталась скрыться из дома. Нотт-Сломан, столкнувшись с обвинением Кавендиша в соучастии в шантаже, сначала взорвался, пригрозил различными мерами, от физического воздействия до судебных преследований, но затем успокоился и великодушно заявил, что готов все забыть, поскольку бедный старина Эдвард определенно не в себе и не отвечает за свои слова. Бедный старина Эдвард, однако же, настаивал на своем утверждении, хотя и не мог привести ни одного убедительного довода, объясняющего соучастие Нотт-Сломана и Лючии в якобы имевшем место шантаже. Расходились они с Кавендишем и в показаниях относительно того, как долго не было первого в бильярдной.

Это заставило совершенно запутавшегося в подобных противоречиях Найджела вернуться к Беллами и к тому, кто на него напал. Возможности нападения были у всех гостей дома, кроме Филиппа Старлинга. Лючия могла совершить его между двумя сорока пятью, когда Джорджия оставила ее одну в холле, и тем временем, когда Кавендиш зашел к ней в спальню; выпадала лишь одна минута (или этих минут было пять?), в течение которой Нотт-Сломан оставался в холле; впрочем, они могли действовать на пару, Нотт-Сломан орудует тупым инструментом, Лючия караулит. У Джорджии нет свидетеля, который мог бы подтвердить, где она была между примерно тремя часами и временем, когда было обнаружено тело. Ее брат мог незаметно выскользнуть из бильярдной вслед за Нотт-Сломаном, хотя это маловероятно, ибо он не знал, как долго того не будет; при этом Кавендиш вполне мог напасть на Беллами уже после того, как ушел от Лючии. Сам же Нотт-Сломан, даже оставляя в стороне его возможное сообщничество с Лючией, мог сделать то же самое после того, как Джорджия ушла из кабинета, и до того, как он пошел на почту. Представляется более вероятным, что преступление – дело рук мужчины. Место раны заставляет думать, что нанес ее кто-то довольно рослый, хотя твердой уверенности в этом нет. Точно так же нельзя исключить, что отволокла несчастного в буфетную женщина. Это мог сделать практически любой, включая миссис Грант.

Это что касается возможностей. Теперь – знакомство с расположением комнат и иных помещений. О’Брайан арендовал Дауэр-Хаус всего несколько месяцев назад, и никто из его нынешних гостей раньше здесь не был. Всем, кроме миссис Грант, приходится действовать вслепую. Исходя из общих соображений, можно предположить, что женщине проще, чем мужчине, сориентироваться в кухонных помещениях и привычках миссис Грант, и потому проще узнать, где находятся кочерга и печь для сжигания мусора. С другой стороны, поскольку преступление, скорее всего, планировалось заранее, никто не мешал и мужчине своевременно выяснить такого рода подробности. Дальше – время нападения. Найджел рассуждал так: нападавший, скорее всего дождавшись, пока Беллами пройдет через вращающуюся дверь на кухню, не мешкая следует туда же, хватает кочергу и прячется за дверью, чтобы перехватить Беллами на обратном пути. Впрочем, единственное, что пока не вызывает сомнений, так это орудие преступления – кочерга. Бликли допросил Нелли по возвращении ее из деревни, и та, сначала возмущенно, а затем со слезами, поклялась ему, что никогда не сунет кочергу в мусорку, хотя бы потому, что миссис Грант, эта старая мегера, шкуру с нее сдерет, если даже просто прикоснуться к ее кочерге. Найджелу представлялось, что, логически рассуждая, главной подозреваемой должна считаться миссис Грант, хотя зачем ей понадобилось убивать Беллами, совершенно непонятно. Кухарка-кальвинистка раскраивает череп отставному солдату. Полный бред. Можно представить себе, что кальвинист из принципа отвергает всех людей иной веры, но не настолько же, чтобы хвататься за кочергу.

Это вернуло Найджела к вопросу о мотиве. В принципе разумно было бы предположить, что на Беллами напали, потому что он знал о завещании нечто такое, что кому-то хотелось сохранить втайне. Показательно, что нападение произошло вскоре после того, как суперинтендант начал выказывать подозрительный интерес к завещанию. Если бы Беллами представлял для убийцы угрозу по какой-либо иной причине, он расправился бы с ним в ту же ночь, что и с О’Брайаном, и не стал бы ждать пятнадцать или около того часов, давая возможность предпринять любые шаги и нападая на человека при свете дня, что гораздо более рискованно. Правда, все это не так уж и убедительно. Беллами мог обнаружить нечто опасное для убийцы утром; например, что-то связанное с чертежами самолетного двигателя, то ли с запутанными любовными связями, что еще больше осложняет поиск мотива. Далее, разве так уж невозможно предположить, что нападение на Беллами никак не связано с убийством О’Брайана? При мысли о том, что, возможно, придется двигаться двумя параллельными курсами, Найджел не сдержал стона.

– Да, задачка, – вздохнул Бликли. – Но ведь еще и двенадцати часов не прошло, как мы принялись за работу. Времени у нас много.

– Знаете, – отвечал Найджел, – я все больше и больше прихожу к мысли, что мы не докопаемся до сути, пока не узнаем об О’Брайане гораздо больше, чем знаем сейчас. Это он, а не убийца, представляет собой загадку. Полагаю, на этом мне и надо сосредоточиться. Нам ничего не известно, например, о его родителях, или о том, чем он занимался до войны, или о происхождении его денег.

– Все это мы выясним, сэр, все выясним. Не сразу, но точно выясним. Как только доберемся до управления, разошлю запросы; особенно интересует, кто его поверенный, если, конечно, таковой есть. Но больше всего, мистер Стрейнджуэйс, меня беспокоит то, что у нас, собственно, нет твердых оснований для расследования убийства. Мы с вами знаем, что оно было. Но начальству нужно нечто большее, чем наши умозаключения и сплетни. Взять хоть эти следы на снегу. Скажите, какое жюри присяжных поверит, будто они оставлены кем-то, кто шел спиной? Нам скажут, что мы начитались детективов. Без твердых доказательств того, что, когда пошел снег, мистер О’Брайан был в садовом домике, нам просто не с чем идти в суд.

Добравшись до управления, суперинтендант начал просматривать последние сообщения, прежде всего результаты вскрытия. Оно лишь подтвердило первоначальное заключение врача: смерть наступила от выстрела в сердце, а полицейский эксперт удостоверил, что пуля была выпущена из пистолета, найденного в садовом домике. Патологоанатомическое исследование показало также, что О’Брайан страдал от заболевания, которое года через два должно было свести его в могилу. Врачу не удалось точнее установить время убийства, хотя в неофициальном порядке он высказал предположение, что смерть наступила где-то между полуночью и двумя часами утра. Вместе с тем он признал, что его первоначальные соображения относительно царапин на кисти руки, возможно, не соответствуют действительности, и согласился, что они вполне могли появиться в результате попыток отнять у кого-то пистолет. Отпечатки пальцев на стволе соответствуют отпечаткам пальцев О’Брайана; остальные – из тех, что обнаружились в домике, – принадлежат соответственно Беллами, Найджелу и Кавендишу.

Констебль, посланный расспросить жителей деревни, докладывал, что в ночь под Рождество в доме приходского священника появился какой-то оборванец; его накормили и напоили, но на ночлег он, как ни странно, не попросился. Потом, около одиннадцати вчера его видели на окраине деревни направляющимся в сторону Тавистона, из чего следует, что он не мог миновать ворот Чэтемского парка. Пастор утверждает, что бродяга был несколько не в себе; выпив изрядное количество хозяйского портвейна, он невнятно заговорил о том, что знает, как можно раздобыть кое-что, стоящее немалых денег. Дойдя до этого места отчета, Бликли навострил уши и распорядился привести к нему этого типа, как только его найдут. Никого из деревенских, как удалось установить констеблю, в тот вечер в окрестностях парка не было. Правда, он узнал, что некий господин, по описанию напоминающий Нотт-Сломана, заходил в середине дня на почту, где купил марки. Начальница почтового отделения, исполняющая в английской деревне те же функции, что в африканских джунглях исполняет тамтам, то есть разносчицы новостей, заметила, что карман пальто у него весьма оттопыривается; позднее, сортируя почту, она наткнулась на объемистый толстый конверт, надписанный незнакомым почерком. Наделенная столь цепким взглядом, а также неравнодушным характером и духом гражданственности, каковой в последнее время значительно поднял авторитет почтовой службы в глазах местного населения, эта дама заметила даже имя и адрес получателя письма. Оно предназначалось Сирилу Нотт-Сломану, эсквайру, клуб «Физ-энд-Фролик», Сев. Кингстон, с пометкой: «вручить в собственные руки».

Бликли и Найджел одномоментно подумали об одном и том же. Бликли потянулся к телефону, набрал номер Нового Скотленд-Ярда и попросил завтра же утром, перед тем как доставить конверт по адресу, проверить его на предмет содержания каких-либо выкладок или расчетов.

– Он ведь понимал, мистер Стрейнджуэйс, что, едва заподозрив убийство, мы самым тщательным образом обыщем весь дом, и, естественно, стремился как можно быстрее избавиться от того, что могло бы вызвать подозрения, – сказал он, повесив трубку.

– Скажу больше. Нотт-Сломан пошел на почту еще до того, как стало известно, что мы подозреваем – только подозреваем, – что имело место убийство. И с чего бы это ему торопиться, если только он сам не знал, что это было действительно убийство и обыски могут начаться в любой момент? А откуда ему знать про убийство, если только…

– Нет слов, сэр, безупречная логика. Но не слишком ли рискованно отправлять такие вещи по почте?

– Так ведь мы еще не знаем, что содержится в этой посылке. Возможно, это всего лишь расшитая накидка для канарейки его тетушки Амелии. Но следует иметь в виду, что, когда Нотт-Сломан отправлял письмо, у него не было никаких причин думать, будто нам что-либо известно о разработках О’Брайана и возможных попытках их похищения; а раз так, то с чего бы нам копаться во всем, что он посылает по почте?

– Но если убийца – он, то и письма с угрозами должны были быть написаны им же. Он должен был допускать, что О’Брайан обратится в полицию, а там его наверняка спросят о возможных причинах этих угроз; таким образом, факт, что О’Брайан занимается этими разработками, перестанет быть тайной.

– Не думаю, что, если бы его действительно интересовали чертежи, он стал бы писать такие письма. Это было бы чистым безумием, ведь О’Брайан бы сразу насторожился, пусть даже прямой связи между его работой и письмами нет. Не верю я и в то, что, если бы целью были все те же разработки, кто-то стал заранее обдумывать возможность убийства. А вот другая возможность есть: О’Брайан поймал его на месте преступления, крадущим бумаги, выхватил пистолет, каким-то образом позволил Нотт-Сломану приблизиться к себе и в ходе последующей борьбы был застрелен.

– Что ж, не исключено, – согласился Бликли. – Ладно, через пять минут меня ждет главный констебль. Если вам угодно присоединиться…

Главный констебль приветствовал их сердечной улыбкой и облаком сигарного дыма. Это был крупный, небрежно одетый, мощно сложенный мужчина с обликом типичного сельского сквайра: густые светлые усы пожелтели от никотина; ногти давно не чищены; но при этом исходила от него некая по-отцовски спокойная сила и уверенность в себе, передававшаяся и другим. Подчиненные любили его, ибо он никогда не пытался их запугать или унизить, как никогда не угодничал перед старшими по званию. Вскоре посетители расселись по местам с сигарами во рту и напитками под рукой.

– Благодарю вас обоих, что мне позволено участвовать в этом деле, – сказал Найджел.

– Да бог с вами, Стрейнджуэйс, о чем вы? Вы и так в нем давно участвуете, как говорится, с самого первого этажа. Без вас мы бы так далеко не продвинулись. Хотя не скрою, я связался с заместителем комиссара – просто чтобы убедиться, что вы действительно племянник своего дядюшки, и compos mentis[42], и не болеете никакими болезнями, например, ящуром, и так далее. А? – Майор Стенли раскатисто рассмеялся и сделал большой глоток виски с содовой. – А теперь, Бликли, будь добр, просвети меня, что к чему.

Суперинтендант подкрутил усы («Интересно, он их на ночь снимает и в гипсовую форму кладет?» – смутно подумалось Найджелу) и пустился в детальное описание расследования. Он сосредоточился на проверенных фактах, отвлекаясь на версии только в тех случаях, когда это требовалось для объяснения тех или иных его действий. Но и из толкования фактов было, в общем, ясно, к чему сводятся его подозрения.

– Что ж… – хмыкнул майор Стенли, когда суперинтендант закончил доклад, – вижу, Бликли, тебе по душе кроссворды. Но так или иначе работу проделали вы оба отличную. Не вижу, в каких еще направлениях мы могли бы теперь двигаться. Но по порядку. Насколько я понимаю, главные наши подозреваемые – мисс Трейл и этот, как его… Нотт-Сломан, ну и где-то поблизости маячит еще Эдвард Кавендиш. Беда, однако, в том, что у нас пока нет достаточных доказательств, что это убийство. Бликли доложил мне по телефону, Стрейнджуэйс, почему вас не устраивает версия самоубийства, и должен признать, ваши доводы в высшей степени разумны. Обратите внимание, я на вашей стороне, но они, эти доводы, слишком разумны, чтобы их могло переварить обычное жюри присяжных. Все, что умеют эти ребята, так это взять след, пахнущий чем-то вроде аниса. Что с них возьмешь – деревенщина, лавочники. Однако же… гм… гм… так на чем я остановился? Ах да. Даже если отвлечься от того, что у нас нет достаточных оснований утверждать, что имело место убийство, все равно, мне кажется, нам нечего пока предпринять. Да, записка мисс Трейл производит на первый взгляд убийственное впечатление – смотрю, веселая компания собралась в Дауэр-Хаусе, Стрейнджуэйс, сплошь плуты да мошенники, – но адвокат защиты всегда скажет: «Неужели вы думаете, что женщина, решившая от кого-то избавиться, будет писать записку, которая, если ее вовремя не уничтожить, выдает ее с головой? Кто, собственно, мешал ей условиться о встрече изустно?»

– Так вот о записке, – вмешался Найджел, приглаживая свои песочного цвета волосы. – Я вижу два варианта. Один: О’Брайан получил ее до ужина, и разговор, случайным свидетелем которого я оказался, был его ответом – помните, он сказал: «только не сегодня ночью», – и в этом случае он машинально сложил ее и засунул под оконную раму. Но это не кажется мне вероятным: любой мог найти этот клочок бумаги, а О’Брайан не такой человек, чтобы даже невольно подставить женщину под удар. И вторая возможность: он положил записку в карман; убийца нашел ее и перепрятал, но так, чтобы она легко попалась на глаза, в надежде – если заподозрят, что О’Брайан был убит, – что ее найдут и тогда тень падет на Лючию. Уф! Как вам такой ход мысли? У меня даже во рту пересохло. Извините, что перебил вас, Стенли.

– Ничего страшного. Полагаю, Стрейнджуэйс, второе ваше предположение вполне основательно: но даже если оно не подтвердится, очевидно, что сейчас еще рано предпринимать какие-либо шаги в отношении мисс Трейл. Что скажете, Бликли?

– Согласен, сэр.

– Тогда дальше. Во всем, что касается мотивов, у нас есть немало чего против Эдварда Кавендиша, но, улик, увы, никаких. Между прочим, какой у него размер обуви? – лениво осведомился главный констебль, почти полностью окутывая себя облаком сигарного дыма.

– Тот же, что и у О’Брайана. У Нотт-Сломана на размер меньше. У Старлинга – на полтора, у дам, конечно, еще меньше, – отчеканил Бликли не без некоторого шика. – У мистера О’Брайана были для его роста большие руки и ноги.

– Ух ты! – оживленно подхватил майор Стенли. – Вы зря времени не теряли. Стало быть, надеть его туфли и оставить следы на снегу мог любой. Давайте пока на них, на туфлях, и сосредоточимся. Попытаемся понять, кто мог принести их назад в эту хибару, и так далее. Нельзя же расхаживать с ними в руках на глазах у всех. Таким образом наследить, надев туфли О’Брайана, было бы затруднительно. А если так, то тот, кого мы ищем, это, скорее всего, Кавендиш. За ним – этот самый Нотт-Сломан; возможно, Брайан поймал его копающимся в его чертежах, а может, и в том, что говорил Кавендиш про шантаж, что-то есть: не исключено, что Нотт-Сломан с мисс Трейл пробовали шантажировать О’Брайана; тот решает покончить с ним либо как следует припугнуть, угрожает пистолетом, но Нотт-Сломан бросается на него, и эта штука разряжается. Впрочем, мне не хотелось бы навязывать вам свои предположения. Вот о чем я думаю, – выпейте еще стаканчик, Бликли, – поскольку большинство людей, замешанных в этом деле, не местные, может, стоит обратиться в Ярд? Я вовсе не ставлю под сомнение вашу компетенцию, но мне кажется, такой кусок нам в одиночку не разжевать, а ведь газеты поднимут шум – это их последний шанс нажиться на легенде О’Брайана.

Казалось, у суперинтенданта это предложение вызвало скорее облегчение, нежели обиду, и все сошлись на том, что майор Стенли немедленно свяжется с заместителем комиссара. Бликли и Найджел вышли из кабинета. Суперинтенданту надо было зайти домой, взять кое-что из вещей на ночь. Пока он занимался этим, Найджел разговорился с миссис Бликли, дамой, фигура которой более всего напоминала большую пирамиду. Она водрузила на стол массивный, под стать ей самой, чайник, и обрушила на Найджела поток устрашающих статистических сведений, связанных с автомобильными авариями в густом тумане. Появился суперинтендант в цивильной одежде, и она сказала своим густым, грудным голосом:

– Бликли, ты что, идиот? Разве это одежда для такой погоды? Я как раз рассказывала мистеру Стренджу про того малого, что перевернулся в районе Фулишэм-Корнер – это всего месяц назад было, и туман такой же, как сегодня. Играть с судьбой – вот как я это называю, тем более что я только что купила на распродаже две штуки фланели, хочу сшить тебе пару новых ночных рубах. Поддержите меня, мистер Стрендж.

– Ладно, мама, довольно. Не нуди. Дорогу эту я знаю как свои пять пальцев, – прервал ее Бликли. Он звучно чмокнул матушку в щеку и пошагал к машине. Констебль, который привез их сюда, остался в управлении – на обратном пути Бликли сам вызвался сесть за руль. Туман, естественно, заметно сгустился, хотя на некоторых участках дороги видимость была более или менее приличной. Найджел сидел, словно в трансе, рассеянно поглядывая на деревья и зеленые изгороди, которые, казалось, возникали перед ними ниоткуда, как духи из заклинаний фокусника. Свет передних фар покачивался и рассеивался в тумане невысокими, из-за слабого напора воды, фонтанчиками. Время от времени серую массу, сгустившуюся впереди машины, перерезали тусклые желтые лучи, и Бликли подавался в сторону, пропуская встречные машины. Через некоторое время они съехали с главной дороги и начали подъем. Здесь туман несколько рассеялся и ехать можно было побыстрее, хотя повороты Бликли срезал, ориентируясь скорее на чутье, нежели на расчет. Найджел машину не водил и потому мог позволить себе закрыть глаза, не думая о риске езды в таких условиях. Он устал как собака, но заснуть ему было не суждено. Сдавленное ругательство суперинтенданта и визг тормозов заставили его очнуться. Тусклый свет фар выхватил чье-то тело, лежащее на дороге возле обочины.

– О господи, – прошептал Найджел, – только не это. Еще один труп – это уж чересчур.

К счастью, его молитва была услышана. Не успел Бликли выскочить из машины и склониться над телом, как оно зашевелилось, отделилось по частям от земли и материализовалось в бродягу. Он переступил с ноги на ногу, поморгал и воскликнул – хрипло, однако с безупречно аристократическим акцентом:

– Зевс-громовержец! Божественная Юнона!

Затем потер веки и, сообразив, откуда исходит свет, заговорил:

– Прошу прощения, джентльмены, мне почудилось было, что я на родном севере, со своей собачьей упряжкой. Позвольте представиться: Альберт Бленкинсоп. Боюсь, вы застали меня не в лучший момент. Как сказал бы поэт, non sum qualis eram[43].

Он с учтивостью приподнял котелок, ничуть не посрамленный тем, что поля остались у него в руках, а тулья продолжала сидеть на голове.

Бликли таращился на него так, словно выигрывал приз на ирландском тотализаторе. Найджел схватил его за руку и прошептал:

– Оставьте его мне! – И, повернувшись к бродяге, спросил: – Может, подбросить вас куда-нибудь? Хотя не знаю, по пути ли нам.

– Ваш путь – это мой путь, старина, – и Альберт Бленкинсоп сделал жест, равно учтивый и величественный.

Найджел препроводил этого невероятно оборванного человека вместе с его тряпьем в машину. Альберт Бленкинсоп откинулся на спинку сиденья, нашарил в глубинах своих лохмотьев сигару и закурил. Затем, со вздохом удовлетворения, небрежно повел рукой:

– Как я уже сказал, мне приходилось видеть лучшие дни. Я из тех, кого зовут насмешкою судьбы. Случалось, время и сама жизнь позволяли мне сделать глоток из кубка благоденствия, но затем лишь, чтобы после его отнять. Горькие слова, скажете вы, но это чистая правда. Сейчас вы видите меня в положении печальном. А ведь, возможно, вас это удивит, но я человек богатый. Да, в эту самую минуту я мог бы взять вас с собой в Москву, где в одном из банков у меня хранится сто тысяч рублей. Я оказался в этом городе, когда там началась революция. Мне удалось помочь бежать одному из великих князей, чье имя должно остаться тайной. Сто тысяч рублей – знак его благодарности – старая русская аристократия была щедра, пусть, по меркам нашей цивилизации, все они – варвары. К сожалению, большевикам стало известно о роли, которую я сыграл в этом деле, и если бы меня вовремя не предупредила одна очаровательная юная дама – тамошняя танцовщица из кордебалета, по уши в меня влюбленная, – то сейчас я бы не имел удовольствия с вами разговаривать. А так я уехал из страны с несколькими рублями в кармане, поддельным паспортом и фотографией царя с его автографом, которую мне удалось спрятать в подошве ботинка. Боюсь наскучить вам воспоминаниями старого человека. Подобного рода эпизоды – дело в моей жизни обычное. Я привел только один пример того, что с начала и до конца оставался игрушкой в руках судьбы.

Бродяга вздохнул и погрузился в нирвану.

– Да, тяжко все для вас обернулось, – мрачно заметил Найджел. Альберт Бленкинсоп резко повернулся к нему и поскреб пуговицу его пальто.

– Что ж, можно и так сказать. Но, в конце концов, что такое деньги?

– Ну, – осторожно проговорил Найджел, – во всяком случае, деньги это не все. – Ответ получился правильный. Альберт Бленкинсоп вновь откинулся на спинку сиденья и энергично рубанул ладонью по воздуху.

– Это абсолютно верно, – сказал он. – Стоило мне только что вас увидеть, как я сказал себе: «Не знаю, кто этот молодой человек, да и знать не хочу. Может, выпускник Итона, а может, Убийца-Саквояжник[44]. Альберту Бленкинсопу нет до этого дела. Но что я сразу понял, так это что человек мне встретился славный. А физиономист я недурной. Да, время от времени на всем протяжении своей пестрой жизни я задавался одним и тем же вопросом: «Что такое, в конце концов, деньги?» И неизменно приходил к тому ответу, который вы только что так точно сформулировали: «Деньги – это не все». А хотите, я скажу вам, что в жизни самое важное?

– Да, было бы весьма интересно…

– Романтика. Жизнь без романтики – это что «Гамлет» без принца Датского. Позвольте подтвердить это небольшим примером из жизни. Пять лет назад я вращался в мире театра. Ко мне на пробу пришла одна молодая девушка. Не провела она у меня и двух минут, как я сказал себе: эта девушка далеко пойдет. Я вложил в нее, в это божественное создание, все, что у меня было, до последнего цента. Театр был у нее в крови. Нет нужды оговаривать, что мы влюбились друг в друга: несколько месяцев чистого рая, а потом она исчезла с моего горизонта. На днях я прогуливался по Шефтсбери-авеню, и в глаза мне бросилось ее имя – светящиеся огромные буквы. Я послал ей визитку, так, на правах старого знакомого. Ответ гласил: «Мисс Икс выражает сожаление, но ей никогда не приходилось слышать о мистере Бленкинсопе». Неблагодарность, скажете вы. Но молодые слишком резки в суждениях. Мне вся эта история видится иначе. Для меня эти электрические буквы на Шефтсбери-авеню складываются в одно слово – романтика.

Суперинтендант выказывал все более явные признаки раздражения, и Найджел подумал, что пора бы вернуть Альберта Бленкинсопа на грешную землю.

– И каковы ваши ближайшие планы?

Бленкинсоп порывисто повернулся к нему:

– Честно говоря, подумываю, как бы заполучить приличную сумму денег, если только…

При этих словах Бликли издал горловой звук, как будто предшествующий некоему официальному заявлению. Что не помешало бродяге, поморгав и несколько раз со значением кивнув в его сторону, спросить Найджела театральным шепотом:

– Извините, старина, а ваш друг вполне заслуживает доверия?

– О да, я бы сказал, да. Хотя, когда выпивает, не поручился бы.

– Ясно. Видите ли, дело обстоит следующим образом. Один мой добрый знакомый, весьма значительная фигура в ученом мире – по понятным причинам я не могу назвать сейчас его имени, – открыл (голос Бленкинсопа понизился до свистящего шепота) в Беркшире залежи железной руды. Вы удивлены? Я и сам удивился. Понятно, дорогой мой друг, что это золотая жила, поистине золотая жила. Он приглашает меня принять участие в ее разработке. Вот туда я и направляюсь. Беда, однако, в том, что сейчас я довольно-таки стеснен в средствах. Мне нужен капитал. Короче говоря, если у вас есть лишняя сотня фунтов, это будет для вас очень выгодное вложение, озолотитесь.

Даже по спине было видно, что Бликли глубоко разочарован.

– Боюсь, такой суммы у меня нет, – покачал головой Найджел. – Если бы вас удовлетворили десять шиллингов…

Альберт Бленкинсоп ничуть не пал духом. Банкноту он принял с видом благодарным и независимым.

– Рождество, боюсь, вы не лучшим образом встретили, – сочувственно заметил Найджел.

– Отчего же, не жалуюсь. Поужинал с пастором в одной старинной деревушке неподалеку отсюда – славный малый, хотя, как мне показалось, не особенно силен в манихейских ересях. Кстати, в тех же краях у моего друга лорда Марлинуорта дом.

– Как же, как же, это мой дядя. Я сейчас гощу в Дауэр-Хаусе.

– Правда? Поистине мир тесен. Я подумывал, не навестить ли его светлость вчера вечером, но когда углубился в парк, услышал, как часы бьют двенадцать, и решил, что для светского визита это поздновато.

– Жаль, что вас не было вблизи Дауэр-Хауса, верно, Бликли? Мы тут с другом, – вдохновился Найджел, – поспорили на предмет того, заходил ли кто-нибудь в садовый домик до половины первого. Если да и если у вас есть доказательства этого, я побеждаю и, наверное, должен буду поделиться с вами какой-то частью выигрыша.

Столь очевидная подсказка свидетелю заставила Бликли поморщиться, как от боли.

– Что ж, есть вероятность, я могу оказаться полезным. Я действительно оказался вчера вечером неподалеку от чего-то, напоминающего хибару. Это было незадолго до полуночи. Помнится, как раз начинался снег, и я еще подумал: в такую погоду любая крыша хороша. Но, к сожалению, в хибаре уже кто-то был.

– Ах, вот как, – с деланым равнодушием уронил Найджел. – Может быть, это как раз тот, о ком мы поспорили с другом…

– Это был невысокий худощавый малый. Если судить по манерам, военный. Голубые глаза, обветренное лицо. Кажется, он что-то искал. Возможно даже, что клад. Да, наверное, так оно и было, потому что через несколько минут он вышел, а сразу после этого появился еще один тип – коротышка с бледным лицом и черной бородой. Я подумал, что пора бы мне удалиться. Мое присутствие могло бы быть превратно истолковано. К счастью, недалеко от ворот в парк я наткнулся на какой-то сарай. Мы, старые бродяги, привыкли к суровым условиям, но я, со своим опытом жизни в Заполярье, знаю, как это опасно – спать на снегу.

– А этот первый малый… он вернулся в домик?

– Сказать не могу. Я заглядывал в окно с черного входа, а он вышел через передний и растворился в темноте.

– Ну что ж, я выиграл пари, и вот вам ваша доля. – Найджел протянул Альберту Бленкинсопу еще одну банкноту и передал его в не столь милосердные руки Бликли, который, судя по цвету его шеи, достиг к тому времени точки кипения и, если не закрыть клапан, вот-вот взорвется.

Глава 9

Оборванный рассказ

В ту ночь Найджел Стрейнджуэйс пошел спать, едва держась на ногах от изнеможения. Напряженный, без единой минуты отдыха день, разрешившийся автомобильной поездкой в сплошном тумане и фантастическим свиданием с Альбертом Бленкинсопом, притупил все чувства и привел его в такое состояние, когда все происходящее воспринимается словно под местной анестезией. Как истовому верующему под конец продолжительного поста, люди и предметы представлялись ему значительно более удаленными и куда менее важными, чем обычно. Яркий свет в холле, ослепивший его сразу при входе в дом, горел, казалось, у него в сознании. Джорджию и Лючию, Филиппа Старлинга, Кавендиша и Нотт-Сломана он видел как сквозь толстое стекло аквариума, в котором они перемещаются с неестественной медлительностью рыб. Единственное преимущество такого состояния, смутно мелькнуло у Найджела, когда он без сил рухнул в кровать, заключается в том, что оно подавляет все чувства. Если бы не пришлось делать все, что сделано, я бы тупо слонялся по дому, вспоминая, каким славным малым был О’Брайан, и кляня себя за то, что не смог его уберечь. Примерно так, как бедная Джорджия. Как ей, должно быть, сейчас скверно. И все же держится. Она из тех, у кого раны затягиваются без следа. Или это не так? Или, напротив, эти бабочки вроде Лючии Трейл восстанавливаются полностью и мгновенно, просто потому, что и раны-то у них – самые поверхностные? Убийца тоже, наверное, места себе не может найти. Уверенный, что убийство продумано до мелочей, ничто наружу просочиться не может, он вдруг обнаруживает, что не прошло и нескольких часов, как течет из всех дыр. Приходится предпринимать отчаянную попытку еще одного убийства, чтобы прикрыть первое. Да, наверняка чувствует он себя не лучшим образом. Ведь не исключено, что любой из присутствующих представляет для него угрозу не меньшую, чем Беллами. Может быть, сейчас, в эту самую минуту, он сидит на кровати и прокручивает в голове десятки возможных вариантов, замышляет очередное преступление, понимая, что цена его жизни – смерть другого.

Эта мысль заставила Найджела сесть на кровати и потянуться за сигаретой. Сейчас сознание у него работало на удивление ясно и четко. Со сном можно подождать, надо еще кое-что сделать, прежде чем он заслужит право на отдых. Убийца. С фактами и уликами, подумал Найджел, Бликли и малый из Скотленд-Ярда разберутся куда лучше меня. А мое дело – психология. Отлично, пойдем окольным путем и начнем с вопроса, кто из гостей скорее всего мог бы совершить подобное убийство? По всем признакам, имела место борьба. Из чего следует, что убийство не планировалось: кто бы ни задумал покончить с О’Брайаном, он не позволил бы ему подобраться к пистолету настолько близко, чтобы завладеть им. Но ведь это его оружие. Что из этого следует? Допустим, Икс появляется с какой-то иной целью, нежели убийство, и О’Брайан наводит на него пистолет – либо потому, что тот делает что-то неподобающее, либо потому, что O’Брайан подозревает в нем автора писем с угрозами. Затевается потасовка, в которой Икс берет верх. Первый вариант подходит Нотт-Сломану; получается, он не нашел того, что, по словам бродяги, искал, а потом вернулся, полагая, что О’Брайан спит. Либо попытался его шантажировать. Что весьма глупо, имея в виду, что за человек был O’Брайан. Но ни та, ни другая версия привлекательными не выглядят. Лючия? Да, она могла в последний раз воззвать к О’Брайану не давать ей отставки: тем не менее получает ее, выходит из себя, хватает пистолет либо вытаскивает его у него из кармана, ну и так далее… Это подтверждается запиской, которую она ему написала. Более убедительная версия. Единственная загвоздка – хватило ли бы у нее сил одолеть О’Брайана и оставить у него на руке такие шрамы? Далее – Кавендиш. Он мог зайти в садовый домик за тем, чтобы (а) откровенно поговорить о Лючии и (б) попросить денег на то, чтобы справиться со своими финансовыми проблемами. Правда, это весьма неподходящее время, чтобы затевать подобные разговоры. С другой стороны, если бы О’Брайан в обоих случаях просто отмахнулся, Кавендиш под воздействием момента мог пойти на любой отчаянный шаг. Если подумать, то вариант с деньгами представляется более вероятным, потому что О’Брайан в любом случае собирался расстаться с Лючией. Вполне убедительная версия, подкрепляемая слухами о печальной ситуации, в какой, видимо, оказался Кавендиш.

Кто еще? Филипп и Джорджия. Первый отпадает, ибо он просто не мог напасть на Беллами. А у Джорджии нет хоть сколько-нибудь правдоподобного мотива. Она любила О’Брайана. Но стоп! Ведь и брату она тоже предана всей душой! Можно ли вообразить себе ситуацию, при которой она убивает одного любимого мужчину из любви к другому? Да, если бы ей было известно, что либо она сама, либо Эдвард наследуют по завещанию некую сумму, она в принципе могла убить О’Брайана, чтобы спасти брата от падения в финансовую пропасть. Правда, попахивает дурной мелодрамой. Разве ж О’Брайан, попроси она его об этом, и так не дал бы ей денег? И в любом случае при таком раскладе получается, что убийство было предумышленным, а оно таковым явно не было. Или это все же не так? Что, собственно, свидетельствует в пользу непредумышленного убийства? Разбросанные на столе О’Брайана бумаги, сломанные запонки да шрамы на руке. Это единственное, что указывает на возможную схватку. И еще надо учитывать то, что стреляли из оружия О’Брайана. А что, если посмотреть на эти факты под другим углом зрения? Бумаги мог переворошить Нотт-Сломан еще до того, как О’Брайан пришел в домик, или убийца, который, сделав свое дело, стремился замести следы. Запонки все же могли вылететь из манжет при падении тела на пол либо сломаться каким-то иным, совершенно не имеющим отношения к делу образом. Шрамы, царапины? Да, на них-то уж глаза не закроешь. На протяжении всего дня О’Брайан ни с кем не сталкивался. О господи, а ведь это же не так! После ужина все валяли дурака и всячески задирали один другого. Например, хозяин и Нотт-Сломан взялись помериться силой, пытаясь отнять друг у друга нож. Нотт-Сломан тогда крепко стиснул его запястье. И как это я мог забыть? Но есть еще пистолет, как с ним быть? Кто бы ни вознамерился убить O’Брайана, не мог заранее решить стрелять из его собственного оружия, это как дважды два. Хотя… Если Икс задумал убийство, он вполне мог приготовиться к тому, чтобы создать видимость самоубийства. Ergo, он должен был найти способ завладеть пистолетом O’Брайана. А как это сделать, когда тот все время настороже? Выходит, это мог сделать лишь человек, которому O’Брайан внутренне доверял и который уж точно был вне любых подозрений… Иными словами…

Такой ход рассуждений заставил Найджела содрогнуться. Икс – это Джорджия Кавендиш. Видит бог, он не хотел мириться с таким выводом. Правда, есть анонимные письма. Было бы слишком большим совпадением, если Икс угрожает убить О’Брайана в День святого Стефана, и его действительно убивают в тот день, но убивают случайно, и стреляет некий гипотетический Игрек. Да, теоретически такое возможно. Игрек мог сделать за Икс его работу. И все же это крайне маловероятно. Предположим, убийство было задумано заранее и совершено автором анонимных писем. Кто в перечне подозреваемых претендует на первенство? Кавендиш. У него хватит мозгов, чтобы спланировать убийство, но не хватит хладнокровия осуществить его. Более того, есть в этих письмах нечто безрассудное и ребяческое, а это просто не вяжется с личностью степенного, внешне респектабельного – пусть, по существу, весьма непочтенного – городского жителя. У Нотт-Сломана такого хладнокровия достанет – он человек более твердого замеса. С другой стороны, сомнительно, чтобы у него хватило ума все рассчитать, а плюс к тому черный юмор писем весьма отличается от его сальных шуточек. Да и зачем ему мертвый О’Брайан – скорее наоборот, живой нужен, если он собрался его шантажировать. Мелодраматический оттенок писем вполне соответствует стилю Лючии; она вполне способна на crime passionel[45], но у нее не хватило бы ни ума, ни выдержки, чтобы задумать и совершить такое убийство. Джорджия? Мозги при ней, мыслить она умеет, и, что не менее важно, красочный и вместе с тем ледяной юмор все тех же писем совершенно не противоречит ее характеру. Словом, с какой стороны ни посмотри, она вполне могла совершить это преступление. Не хватает только одного – мотива. И тут Найджел похолодел. А что, если Джорджия ненавидела О’Брайана, что, если она, подобно Клитемнестре, сблизилась с ним затем лишь, чтобы ослабить его – и всех остальных – бдительность? Мелодраматично? Да. Но О’Брайан всегда жил в мире мелодрамы. Приходится признать, что и в этом отношении Джорджия остается наиболее вероятным подозреваемым.

И все же ему удалось проредить джунгли. Подобно зверю, что кружит и кружит в высокой траве, чтобы найти место для лежбища, Найджел свернулся клубком и заснул на делянке, которую сам и возделал. Проснулся он поздно, часы на стене показывали половину двенадцатого. Найджел накинул халат, спустился вниз и проглотил пару холодных сосисок. На место Артура Беллами леди Марлинуорт прислала одну из своих служанок, так что хозяйство вновь содержалось в относительном порядке. В какой-то момент в столовую заглянул Бликли, чтобы сказать, что Артур по-прежнему не пришел в сознание, но за жизнь цепляется, а Альберт Бленкинсоп клянется, что первый из двух мужчин, которых он видел входящими в садовый домик, это Нотт-Сломан. Бликли предложил не предпринимать никаких дальнейших шагов до прибытия детектива-инспектора Блаунта из Скотленд-Ярда, которого ожидают в течение ближайшего часа. Найджел поднялся к себе и записал все те соображения, что пришли ему на ум вчера перед сном. Звучали они по-прежнему с удручающей убедительностью. Ему было не по себе. Джорджия. Ее прекрасная осанка и по-обезьяньи хитрая улыбка; ее попугай и ее ищейка; ее эксцентрические манеры, которые выглядят так же естественно, как котелок на голове и свернутая газета в кармане пиджака бизнесмена. Как это Филипп сказал о ней? – «призрак обезьянки шарманщика». Невозможно поверить, будто убийца мог сыграть этакую потерянность, этакое страдание. Но могла бы Джорджия так себя повести, коли действительно ненавидела бы О’Брайана? «Что ж, пусть, – зазвучал безжалостный внутренний голос, – пусть она любила его: допустим, она стала перед выбором: его жизнь – жизнь умирающего – или падение брата? Что тогда – способна она на такой поступок? И не тем ли объясняется этот мертвенный взгляд – взгляд человека, протягивающего руки к противоположному берегу, но так и не могущего переплыть Лету?»

Найджел нетерпеливо встряхнулся. Что-то заносит его. Явно не хватает компании. Гостей дома он застал собравшимися в угрюмом молчании в холле. При появлении Найджела все повернулись в его сторону с выражением надежды – вопреки безнадежности – в глазах. Они походили сейчас на людей, выкинутых кораблекрушением на остров, затерянный в стороне от торговых маршрутов, а он – на посланца, вернувшегося с наблюдательного пункта на вершине горы.

Напряженное молчание нарушил Кавендиш:

– Ну что, есть какие-нибудь новости?

Найджел покачал головой. Выглядел Кавендиш неважно: темные круги под глазами, в глазах – выражение тяжелой растерянности, лишь усилившейся со вчерашнего дня: школьник, потерявший учебники, не сделавший домашнего задания и вызванный перед обедом к директору…

– Приходится из газет новости узнавать, – пробурчал Нотт-Сломан. Он сидел подле камина и громко щелкал орехи. – Полиции известно не больше, чем вам или мне.

– Бред какой-то, – пожаловался Кавендиш. – Завтра мне надо быть в городе, но ведь нам велели оставаться здесь до конца дознания, и одному богу известно, сколько еще нас здесь продержат.

– Да не волнуйся ты так, Эдвард. Несколькими днями раньше, несколькими днями позже – какая разница? – Голос Джорджии звучал нежно, по-матерински, и в то же время уверенно и деловито.

– Безобразие! – взорвался Нотт-Сломан. – Никто не любил и не уважал О’Брайана больше моего, и в то же самое время…

– …Вам хочется вернуться в свой уютный ресторанчик, – кисло перебил его Филипп Старлинг, не отрываясь от чтения передовой в «Таймс». Нотт-Сломан метнул в его сторону уничижительный взгляд, но он уперся в глухую стену газетной полосы. Лючия, возлежавшая на софе в позе одалиски, протянула:

– Да, веселого во всей этой истории мало, что уж говорить. А в полиции сидят такие остолопы, что не найдут убийцу до тех пор, пока нас всех не прикончат в своих постелях. Это у них называется процессом исключения.

– Всех, кроме одного, Люси, – мягко поправил ее Старлинг.

– Я нахожу это замечание сугубо бестактным и неуместным, – взорвался Нотт-Сломан. – По сути дела, вы обвиняете одного из нас в убийстве. Понимаю, самому-то вам удалось втереться в доверие к полиции, и вы чувствуете себя в безопасности. Но, между прочим, у меня есть чем поделиться с этими парнями, и отношение к вам может измениться.

Филипп Старлинг лениво отложил газету и смерил Нотт-Сломана самым высокомерным и сердитым взглядом, на какой был только способен.

– Вот в чем беда со всеми вами, бывшими вояками. Недовольные практической утратой нашей Империи – а потеряли мы ее исключительно из-за вашей же некомпетентности, – вы оседаете в Чэтлхэме или каком-нибудь дурнопахнущем ночном клубе и избываете жизнь в злобных сплетнях. Сплетничаете, сплетничаете, сплетничаете, словно старые тетки. Тьфу!

Нотт-Сломан в ярости вскочил с места.

– Ах вы, наглец этакий! Ничтожество! Что это за разговоры такие?! Это… это оскорбление армии. Вы… вы… – он запнулся в поисках последней, неотразимой инвективы, – вонючка высоколобая!

– Вот. Вот. Именно этого я и ожидал. Вы моральный трус, – отрывисто бросил Старлинг, делая шаг в сторону Нотт-Сломана. – Только на публике и способны оскорблять. Очень характерно. Жалкий тип. – Он внезапно выбросил вперед руку, сильно дернул Нотт-Сломана за галстук и, не давая потрясенному противнику опомниться, стремительно вышел из комнаты. Лючия вдруг от души расхохоталась.

– Ох, позабавили, – захлебывалась она, – два петушка! Милая схватка! Но признайся, бедный Сирил, на сей раз тебя переиграли. Ладно, завяжи галстук и успокойся, а то вид у тебя, как у Убийцы-Дублера.

Нотт-Сломан поправил галстук и вышел из комнаты, хотя, что верно, то верно, выглядел он в точности как Убийца-Дублер. Найджел заметил, что Лючия отказалась – возможно, из тактических соображений – от позы безутешной вдовы и вновь превратилась в городскую девчонку. Сам он ненадолго задержался в холле поговорить с Джорджией. Лючия, кажется, вполне утешилась обществом Эдварда. В какой-то момент Найджелу сообщили, что Бликли ждет его в кабинете. Суперинтендант, проявляющий сегодня редкостную боевитость, познакомил его с детективом-инспектором Блаунтом. Это был мужчина среднего роста, с добрым моложавым лицом, но совсем лысый. Вел он себя сдержанно и сухо, хоть и учтиво, бесцветные глаза прикрывали очки в роговой оправе. Его вполне можно было принять за банковского служащего. Бликли с трудом сдерживался, ожидая окончания обмена любезностями, приличествующего первому знакомству.

– У меня для вас хорошие новости, мистер Стрейнджуэйс, вернее, не у меня, а у инспектора, – сообщил он.

– Рад слышать. Нам всем их не хватает.

Блаунт протянул Найджелу конверт.

– Здесь ответ на ваш запрос, направленный заместителю комиссара – то есть то, что нам удалось пока выяснить. Что касается всего остального… Мне все ему рассказать, сэр? – повернулся он к Бликли.

– Валяйте.

– Прежде всего мы изучили содержимое бандероли, отправленной Сирилом Нотт-Сломаном по адресу клуба «Физ-энд-Фролик». В ней оказались письма, написанные Эдвардом Кавендишем и адресованные мисс Трейл, – письма весьма компрометирующего характера. – Блаунт взглянул на Найджела поверх роговых очков, пытаясь уловить, какое впечатление произвела на него эта новость, и добавил с оттенком суховатого юмора: – Но боюсь, сэр, никаких чертежей и формул там не обнаружилось.

– Смотрю, – улыбнулся Найджел, – суперинтендант донес до вас романтические завихрения моей мысли.

– Но зато в бандероли обнаружилась записка Нотт-Сломана покойному. В ней говорится, что, если O’Брайан считает себя джентльменом, он каким-то образом компенсирует мисс Трейл эмоциональные утраты, связанные с их разрывом; если же нет, придется сделать определенные шаги.

– Вот, стало быть, что он искал, – негромко проговорил Найджел. – Странно только, что он сразу же не уничтожил эту записку.

– Мы отыскали также поверенных мистера О’Брайана и связались с ними. О завещании покойного им ничего не известно, но в их распоряжении имеется запечатанный конверт, переданный им на хранение мистером О’Брайаном в октябре прошлого года с ясным указанием вскрыть его не менее чем через год после его смерти. Представляется возможным предположить, что в нем содержится завещание.

– Странно. Мне он говорил, что хранит его в сейфе. Ну да ладно, не все сразу. Пока вы и так рассказали много того, что следует переварить, – сказал Найджел.

Суперинтендант, который все это время словно держал в руках рог изобилия, полный всяческих добрых новостей, явно не мог больше сдерживать себя.

– Но это, мистер Стрейнджуэйс, сэр, еще не все. Bonne bouche[46], можно сказать, инспектор приберег на десерт. – Бликли суетливо попытался вернуть себе остатки официального достоинства, подкрутил усы и строго кивнул Блаунту: – Прошу вас, инспектор, продолжайте.

– Как угодно, сэр. – Губы Блаунта изогнулись в едва заметной усмешке, и он заговорил хорошо поставленным, бесстрастным голосом докладчика, зачитывающего годовой отчет: – После изучения содержимого бандероли, оставленной Нотт-Сломаном, заместитель комиссара предложил нанести неофициальный визит в клуб «Физ-энд-Фролик». Действуя согласно указаниям заместителя комиссара, напустив на себя максимально важный вид, я принялся открыто расхаживать по территории клуба и в конце концов оказался, – Блаунт слегка прищурился, – в личном кабинете Нотт-Сломана. Там я обнаружил машинку, на которой успел напечатать несколько строк до того, как меня… эээ… вышвырнули вон. По возвращении в Ярд я передал машинопись эксперту, который заявил, что сделана она на той же самой машинке, на которой напечатаны письма с угрозами в адрес мистера О’Брайана.

– Так-так, – медленно протянул Найджел с выражением, комически сочетающим удивление и облегчение. – Тогда вроде все более или менее сходится.

Блаунт бросил на него неожиданно острый, как сталь, взгляд:

– Но с версиями вашими, сэр, как раз не сходится, не так ли?

– А нельзя ли без «сэра»? Как услышу, начинаю себя чувствовать директором школы. Да, не сходится. Но из этого следует лишь то, что моя версия нуждается в корректировке, дабы в нее укладывались новые факты. – Он на мгновение задумался, затем предложил с некоторой напряженностью в голосе:

– Взгляните, может быть, прочитаете? Туманные рассуждения, рожденные глухой ночью. Хочется скинуть с себя это бремя.

Он передал Блаунту разрозненные листки с записью мыслей, возникших у него в минувшую ночь. Пока Блаунт и Бликли, сомкнув плечи, водили глазами по строчкам, он погрузился в изучение присланного дядей отчета. Он мало что добавлял к тому, что Найджел уже услышал от вездесущего Филиппа Старлинга. Тут содержалось подтверждение того, что Эдвард Кавендиш оказался на мели, но он и сам в том признался. Нотт-Сломан явно пользовался дурной репутацией. Раз или два его клуб привлекал внимание полиции, но владелец был достаточно умен, чтобы избежать серьезных обвинений. Далее в отчете говорилось, что, по слухам, Нотт-Сломан замешан в шантаже, но слухи, они и есть слухи. Что касается Старлинга, Лючии или Джорджии – ничего сколь-нибудь существенного. Помимо того, сэр Джон Стрейнджуэйс прислал обширное досье на О’Брайана. Найджел перелистал его. Самое интересное заключалось в том, чего в нем не было. Ощущение такое, словно до 1915 года, когда O’Брайан в двадцатилетнем, по его словам, возрасте появился в Лондоне, он, кажется, вообще не жил. После того как он стал знаменит, несколько газет обратились к нему с просьбой поставить свое имя под биографией, написанной сотрудником издания, но так или иначе все, что происходило до 1915 года, оставалось покрыто пеленой неизвестности, а то, что даже пресса не может разнюхать, подумал Найджел, должно быть, хранится в глубинах поистине неразличимых. Скотленд-Ярд связался с дублинской полицией, но и там ничего не знали о юных годах этого человека, а поскольку имя, под которым он завербовался в армию, было, вполне возможно, вымышленным, то и раскопать что-либо в его прошлом вряд ли представлялось возможным.

– Ну что ж, мистер Стрейнджуэйс, – сказал Блаунт, – все это весьма любопытно. Иное дело, что вряд ли от этого может измениться наше отношение к Нотт-Сломану – пусть даже перед нами лишь версии. – Он с сожалением слегка пожал плечами. – Сдается мне, что все указывает на Нотт-Сломана как на убийцу, действовавшего, вероятно, в сообщничестве с мисс Трейл. То, что это он написал письма с угрозами, можно считать установленным фактом. Нам известно также, что около полуночи, когда О’Брайан, вышел из Дауэр-Хауса, он болтался возле садового домика. Таким образом, моя версия такова: Сломан пишет письма с угрозами…

– Но зачем ему это? – перебил Блаунта Найджел. – С чего бы это замыслившему убийство рекламировать свои намерения?

– А с того, что он с самого начала собирался представить убийство как самоубийство. Затем и воспользовался оружием О’Брайана. А тот не стал бы держать при себе пистолет, если бы думал, что ему что-то угрожает. Таких угроз в письмах и не содержалось.

– Нам с вами, мистер Стрейнджуэйс, это в голову не приходило. – Бликли перевел торжествующий взгляд с Блаунта на Найджела, словно гордый тем, какого вундеркинда привел.

– Затем Сломан предлагает мисс Трейл написать записку. Им надо, чтобы О’Брайан появился в садовом домике, где никто не помешает замаскировать убийство под самоубийство, – заключил инспектор.

– В таком случае почему они не уничтожили записку?

– Мне кажется, что либо О’Брайан смял ее и машинально сунул под раму, либо Сломан обнаружил ее на теле убитого и какое-то время, пока не стало ясно, что самоубийство – лишь видимость, держал ее при себе, а потом положил на виду, чтобы все подозрения пали на мисс Трейл. Этот человек прослыл таким, что вполне способен на двойную игру. Мне представляется, он разговаривал с О’Брайаном не менее четверти часа, быть может, потихоньку к нему приближаясь, чтобы уловить момент и перехватить пистолет. Исходя из этих расчетов, убийство было совершено где-то около половины первого. Еще десять минут ушло на то, чтобы создать картину самоубийства и прибраться к комнате. Далее Сломан выглядывает из двери, видит, что пошел снег, и понимает, что угодил в ловушку. Ведь снегопад может прекратиться в любую минуту, и его следы останутся на виду. Он садится, погружается в раздумье, и наконец его осеняет: нужно надеть ботинки хозяина и пойти к дому спиной.

– Гм, – задумчиво протянул Найджел. – Долго же он, выходит, думал. К четверти второго снегопад начал ослабевать, а это значит, что следы должны были быть оставлены где-то около часа тридцати, иначе бы их замело. То есть осенило не меньше чем через час раздумий. Что ж, это не удивительно: мне он, при всей своей штабной службе во время войны, всегда казался тугодумом. Удивительно другое: как ему вообще могла прийти в голову столь хитроумная комбинация.

– Но ему надо вернуть ботинки на место, – продолжал инспектор. – Несомненно, это было сделано в то время, когда мистер Стрейнджуэйс на следующее утро собрал в садовом домике гостей мистера О’Брайана. – Голос инспектора звучал со всевозможной сухостью, но лукавый взгляд, что он исподтишка бросил на Найджела поверх очков, сильно смягчил ее: – Вы не заметили в руках у Нотт-Сломана туфель?

– Могу со всей определенностью утверждать, – с той же серьезностью отвечал Найджел, – что ничего у него с собой не было. То есть не было в руках, а под пальто он мог спрятать что угодно.

– Хорошо. Это подводит нас к покушению на этого малого, Беллами. Я внимательно осмотрел место преступления и пришел к выводу, что одному человеку было бы его совершить весьма затруднительно. Перед тем как утверждать что-то определенное, надо провести кое-какие эксперименты. Самым простым, если позволительно так выразиться, был бы такой порядок действий: Беллами выходит из коридора, ведущего на кухню, а некто в это время наблюдает и за коридором, и за парадной лестницей; тогда же сообщник проскальзывает на кухню, берет кочергу и прячется за вращающейся дверью. Дверь, ведущая в холл, была бы хорошим местом для наблюдения. Согласно показаниям Кавендиша, Нотт-Сломан, прервав на середине партию на бильярде, на пять минут уединился с мисс Трейл. Времени вполне достаточно. Насколько я понимаю, мистер Стрейнджуэйс, ваше главное возражение против такой версии состоит в том, что у Нотт-Сломана не было мотива для убийства с заранее обдуманным намерением. Но вы ведь знаете, какое наказание положено за шантаж. Допустим, О’Брайан пригрозил Нотт-Сломану, что раскроет его делишки по этой части. Разве это не мотив, чтобы избавиться от него? Он вполне мог предпочесть риск быть повешенным за убийство овцы бесспорной перспективе тюрьмы за кражу ягненка.

– Что ж, – кивнул Найджел, – звучит убедительно. Что вы намерены предпринять?

– Суперинтендант согласен со мной в том, что стоит подождать, пока нам, возможно, не удастся собрать побольше улик. В любом случае сначала надо доложить главному констеблю. Но в то же время не будет ничего предосудительного, чтобы уже сейчас попросить Сломана объяснить иные из его… э-э… сомнительных показаний. Как, на ваш взгляд, сэр?

– Все верно, – сказал Найджел. – Сейчас приведу его.

Нотт-Сломан вошел в кабинет – руки в карманах, взгляд упрямый, вызывающий. Инспектор представился и сказал:

– Сэр, кое-какие из ваших показаний… э-э… расходятся с показаниями других гостей дома. Будем признательны, если вы согласитесь помочь нам. В то же время хочу заметить, что вы не обязаны отвечать на наши вопросы и, если угодно, можете для начала связаться со своим адвокатом.

Нотт-Сломан, который до этого момента никак не мог толком усесться, застыл вдруг на месте. Впечатление было такое, будто кто-то открыл огонь с ближайшей стены.

– Давайте сначала послушаем ваши вопросы, – бросил он.

– Если не ошибаюсь, вы показали, что в ночь убийства, вскоре после полуночи, вы закончили игру на бильярде и сразу отправились к себе в комнату. – Слово «сразу» Блаунт произнес с едва уловимым нажимом.

– Ну да, конечно. – Нотт-Сломан настороженно посмотрел на инспектора. – Впрочем, нет! Черт, совсем забыл! Перед тем я еще вышел вдохнуть свежего воздуха.

– Но ведь шел снег, сэр, так что вряд ли вы могли долго оставаться на улице.

– А я и не оставался. Вышел на порог и тут же вернулся в дом.

Голос инспектора стал мягким, по-отцовски увещевающим и в то же время немного строгим, как у банковского служащего, разговаривающего с клиентом, слегка превысившим кредит по текущему счету.

– Видите ли, я спрашиваю, ибо у нас есть другие показания, из коих следует, что около четверти первого вы заходили в садовый домик.

Нотт-Сломан вскочил со стула и грохнул кулаком по столу.

– Полная чушь! – вскричал он. – Я не намерен выслушивать подобные инсинуации!

– Это как вам будет угодно, сэр, – все тем же ласковым тоном проговорил Блаунт, но уже в следующее мгновение тон его сделался твердым, как гранит. – Только никакие это не инсинуации. У нас есть надежный свидетель, – при слове «надежный» Найджел слегка поморщился, – утверждающий, что именно в это время он видел в домике мужчину, а впоследствии опознал в нем вас.

Несколько секунд Нотт-Сломан не спускал с инспектора вызывающего взгляда, но потом обмяк и сделал довольно неуклюжую попытку примирительно засмеяться.

– Ну ладно, ребята, вижу, вы все знаете. Хорошо, было дело, я просто заглянул в эту хибару.

– А с какой целью, могу я поинтересоваться, сэр?

– Черта с два! – взорвался Нотт-Сломан, вернувшись ненадолго к своей прежней агрессивной манере. Но Блаунт неожиданно и покорно сменил тему разговора.

– В наши руки попала бандероль, адресованная вами в клуб «Физ-энд-Фролик». В ней оказались письма Эдварда Кавендиша мисс Трейл. В свете обвинений в шантаже, которые выдвинул Кавендиш против вас и мисс Трейл, полагаю, стоило бы объяснить, каким образом письма попали вам в руки.

Нотт-Сломан нервно перевел взгляд с Блаунта на Найджела.

– Это ставит меня в несколько неловкое положение, – смущенно засмеялся он. – Не люблю наговаривать на женщин, но… В общем, так: Лючия – мисс Трейл – передала мне вчера пакет и попросила спрятать его в надежном месте. Это показалось мне довольно странным, но, разумеется, тогда я не знал, что там. Теперь понимаю – ей не хотелось, чтобы такого рода письма попались кому-нибудь на глаза, когда в доме, скорее всего, начнутся обыски. Но говорить о каком-то шантаже просто смешно. Боюсь, из-за финансовых бед у нашего бедного старины Кавендиша мозги слегка сдвинулись набок. Женщина хранит старые любовные письма – какой тут криминал? Или в наше время полиция и это запрещает делать?

– Допустим, – вежливо, но с убийственной насмешкой кивнул инспектор. – В таком случае не приходится сомневаться, что у вас есть столь же – э-э – убедительное объяснение тому факту, что к одному из этих писем приложена ваша собственная записка, адресованная О’Брайану, в которой говорится, что мисс Трейл полагается некоторая материальная компенсация.

– Какого дьявола? Но ведь я так и не нашел…

– Вот, стало быть, что вы там искали!

Защитные редуты Нотт-Сломана рассыпались как карточный домик. Лицо его выражало одновременно растерянность, ярость и стыд.

– Стало быть, эта сучка все же обвела меня вокруг пальца! Наверное, записка как-то попала ей в руки, и она вложила ее в одно из писем. Надо полагать, она же и сказала вам, чтобы вы занялись ими. О боже, и это после того, как она сама попросила меня написать ее!

– Значит, вы признаете, что это вы ее написали?

– Ну да, конечно. Только если б я знал, что Лючия собирается сыграть со мной такую грязную шутку, я бы скорее правую руку дал себе отсечь, прежде чем… впрочем, лучше я попробую объяснить. Мне было жаль ее. О’Брайан скверно с ней обращался, и, честно говоря, я считал, что ему следует за это заплатить. Быть может, избранный мною способ не вполне обычен, однако мне не хотелось, чтобы ему пришлось стать ответчиком в деле о нарушении обещания.

– Ваши мотивы, сэр, весьма похвальны, вот только, боюсь, закон найдет для вашего поведения более жесткое определение, нежели «необычное».

– Одну минуту, – вмешался Найджел. – Неужели мисс Трейл и в самом деле попросила вас поговорить с О’Брайаном на эту тему? И когда вы отдали ему записку?

– Да, это была ее идея. А записку я отдал в рождественский день, сразу после чаепития, – мрачно ответил Нотт-Сломан.

– Но зачем она понадобилась? Почему нельзя было просто поговорить?

Нотт-Сломан поерзал на стуле.

– Да я, понимаете ли, и собирался, но только чуть позже. В тот момент он был немного возбужден, и я подумал… ну, что записка позволит ему как следует все обдумать и успокоиться.

– Так вы той ночью пошли в садовый домик, чтобы поговорить с ним? Или говорить собиралась мисс Трейл? И потому и написала записку с просьбой о встрече там?

– Да ничего подобного! – загремел Нотт-Сломан, теряя остатки терпения. – А что и где делала Лючия, я не знаю и знать не хочу.

– Но если вы пошли в садовый домик не за тем, чтобы поговорить с мистером О’Брайаном, – настаивал Блаунт, – то зачем же в таком случае?

– Ну что ж, если вам так уж надо это знать, я хотел забрать эту чертову записку, если, конечно, он сам ее не уничтожил. В какой-то момент мне пришло в голову, что ее, если найдется, могут неверно истолковать.

– Ах, вот как? Итак, насколько я понимаю, вы пошли в домик, но записки там не обнаружили. И как вы объясняете то, что она оказалась среди писем, которые вы же на следующий день и отправили?

– Понятия не имею. Наверное, она каким-то образом попала в руки Лючии.

– Из чего следует, что она тоже была в домике либо до, либо после вас. Вы знали, что она в письменной форме назначила ему там свидание?

– Нет.

– Не найдя записки, вы сразу вернулись к себе? Или ждали, пока О’Брайан выйдет из дома?

– Никого я не ждал! Вы что, на меня собираетесь повесить это убийство? – взорвался Нотт-Сломан, но голос у него тут же осел, и он забормотал что-то нечленораздельное. Затем с огромным усилием взял себя в руки: – Когда я был в той хибаре, мне почудилось, что со стороны дома донесся какой-то шум. Я быстро вышел, спрятался за кустами справа и увидел, как О’Брайан пересекает лужайку и входит в домик. Это все. Потом я сразу прошел к себе и лег спать. Это правда, хотите верьте, хотите нет. Больше мне сказать нечего.

Ко всеобщему удивлению, Блаунт поверил и отпустил свидетеля. Смысл этого маневра стал ясен сразу же, ибо инспектор попросил Бликли немедленно, пока она еще не успела поговорить с Нотт-Сломаном, привести Лючию Трейл.

– Мисс Трейл, – без предисловий начал инспектор, – вы утверждаете, что в ночь убийства не заходили в садовый домик?

– Разумеется. Я была у себя в постели.

– Несмотря на то, что у вас было назначено свидание с мистером О’Брайаном?

– Сколько раз можно повторять одно и то же? Я никуда не ходила, потому что Фергюс заявил, что не хочет меня видеть.

– Вчера вы передали мистеру Нотт-Сломану пакет с письмами, попросив укрыть их в надежном месте. Это по вашему предложению он отправил их в свой клуб? – Внезапный поворот темы застал Лючию врасплох.

– Нет. Нет, я… Я не знала, что он собирается делать с ними. О господи, неужели вы прочитали? – выдохнула Лючия, поняв, кажется, в какие силки попала. Последующее напоминало суматоху и свару. Лючия упрямо, но не особенно убедительно отрицала, что письма ей нужны были для шантажа, а избавилась она от них, потому что боялась обыска в доме. Она передала письма Нотт-Сломану после обеда. Прочитав записку, переданную Нотт-Сломаном О’Брайану, Лючия яростно отрицала, что написана она была по ее наущению, повторяла, что, если он утверждает подобное, то не может считать себя джентльменом, и вообще метала молнии в его адрес, наконец, уверяла, что понятия не имеет, каким образом эта записка оказалась вместе с письмами от Эдварда Кавендиша. На что инспектор возразил, что, по словам Нотт-Сломана, она сама положила ее в общий пакет и, стало быть, скорее всего, каким-то образом заполучила ее от O’Брайана. Тут негодование Лючии перешло едва ли не в истерику, и Блаунт почел за благо отпустить ее.

– А то она теперь еще кучу лжи вывалит на Нотт-Сломана, а лжи мы в этом деле и без того нахлебались, с ума сойти можно, – пояснил свое решение Блаунт.

– Так или иначе вы приличный кол вбили между этой парочкой, – заметил Найджел.

– Да. Скоро мы от каждого из них немало чего услышим. Оба до смерти напуганы, а в таком состоянии преступники чувствуют потребность в каких-то действиях. А значит, начнут делать ошибки.

И действия последовали, причем довольно быстро, только не те, на какие рассчитывал инспектор. Примерно в половине седьмого Лили Уоткинс, служанка, которую леди Марлинуорт послала на замену Беллами, вошла в комнату Нотт-Сломана с бутылкой горячей воды. Она думала о своем молодом человеке и что-то напевала себе под нос. Но при виде того, что лежало на полу, по ту сторону кровати, замолчала, застыла как вкопанная, уронила бутылку на пол, потом вскрикнула и, продолжая вопить, вылетела из комнаты.

Глава 10

Рассказ, изложенный в двух словах

Найджел и инспектор Блаунт сидели в кабинете. Какое-то время они обкатывали более или менее очевидные аспекты дела, но потом разговор плавно соскользнул на крикет, и в настоящий момент они обсуждали новые правила игры. Этот академический диспут был, словно ударом грома, оборван донесшимися из дома криками. Оба вскочили на ноги и бросились наверх. Болтер, все это время дежуривший у двери, бежал за ними по пятам. На лестничной площадке они столкнулись с Лили Уоткинс. Та безудержно рыдала и, не в силах выговорить ни слова, лишь указывала в сторону двери, ведущей в комнату Нотт-Сломана. Первое, что они почувствовали, был запах горького миндаля; далее в глаза бросилась растерзанная кровать: пуховое стеганое одеяло и простыни сбились набок. И, наконец, – тело. Оно лежало на спине, одна рука конвульсивно вцепилась в покрывало. Челюсти были плотно сомкнуты, на губах, по углам, выступила пена. Но закричать от ужаса Лили Уоткинс заставили прежде всего широко открытые, немигающие, застывшие голубые глаза. Сирил Нотт-Сломан был мертв, окончательно и бесповоротно.

Блаунт бросил на него короткий взгляд, опустился на колени, прижался ухом к сердцу и бросил Найджелу:

– Поздно. Отравление цианидом. Звоните доктору. – Местный врач, как водится, оказался на вызове, так что Найджелу пришлось звонить в Тавистон; полицейский медик посулил прибыть незамедлительно. Помимо того, Найджел перекинулся парой слов с Бликли, вернувшимся в тот день в Тавистон подчистить кое-какие хвосты.

– Стало быть, сделал, что задумал, и был таков, – послышался в трубке голос суперинтенданта. – Жаль, мы позволили ему ускользнуть. Ну да ладно, меньше слов, больше дела. Я приеду с врачом и фотографом.

Вернувшись в комнату Нотт-Сломана, Найджел увидел, что Блаунт растерянно шарит взглядом вокруг.

– Что-то не так? – осведомился он.

– Да вот, все ищу посудину, из которой он мог бы выпить эту гадость.

Признаков того, что в комнате ели, было множество. Пристрастие к орехам Нотт-Сломан обнаруживал не только на публике. На тумбочке подле кровати стояла тарелка с разными сортами орехов и еще одна, с шелухой и скорлупой, – на туалетном столике. Даже на полу кое-что валялось. Но если не считать стеклянного графина, в комнате не было ни единого сосуда, в котором мог бы быть яд. Блаунт уже осмотрел этот графин, обмотав предварительно горлышко носовым платком, но ни малейшего запаха не уловил и никаких следов того, что им недавно пользовались, не обнаружил.

– Такой яд обычно растворяют в какой-нибудь жидкости. Думал, найдется какая-нибудь склянка или хотя бы осколки, – сказал детектив и принялся вторично осматривать комнату. Но ничего так и не нашлось. Найджел, удовлетворяя природное любопытство, рассеянно заглянул в платяной шкаф и принялся шарить в карманах висевших там курток и костюмов. В одном из них обнаружилась фляжка, до половины наполненная коньяком.

– А сюда он мог влить яд? – спросил Найджел.

– Мог, – сухо ответил инспектор, – а вот положить фляжку назад в карман – вряд ли. Цианиды, в случае принятия смертельной дозы, действуют чаще всего как удар молнии, мышечная сила утрачивается мгновенно.

– В таком случае, может быть, с едой проглотил?

– Мне приходилось слышать, что люди погибали от калийных цианидов. Но вряд ли он стал бы носить такой яд в кармане, а в комнате я не обнаружил ничего, где мог бы храниться яд. Да даже если бы такой тайник был, мы бы по запаху сразу нашли его.

– И все же, что ни говори, он принял эту дрянь. И следы должны найтись. Самоубийцы не закапывают свои банки-склянки на огороде, чтобы не сорить дома.

– Вот именно, мистер Стрейнджуэйс. – В глазах инспектора мелькнул какой-то огонек. – Потому я и намерен сейчас запереть эту комнату и осмотреться в других. Ох, не люблю я заниматься убийствами, – загадочно добавил он, – но если выяснится, что я дал предполагаемому убийце уйти у себя из-под носа, мне крепко достанется от вашего дядюшки. А пока мне хотелось бы, чтобы вы спустились вниз и собрали эту публику в каком-нибудь одном месте. Скажите Болтеру, пусть пришлет мне на помощь сержанта – тот должен быть где-то здесь, – а после позвонит в полицию, кому-нибудь из наших дам. Мне надо, чтобы было кому обыскать женщин. А мужчинами займется сержант. До тех пор постарайтесь их чем-нибудь занять. Попробуйте узнать, когда Нотт-Сломана видели в последний раз, ну и все остальное. Но пусть никто не усомнится в том, что это самоубийство. Если удастся тактично выяснить, кто где был после чая, – прекрасно. Впрочем, для этого у нас и потом будет достаточно времени.

Спокойная уверенность и компетентность инспектора произвели на Найджела самое благотворное воздействие. У него-то самого в голове все смешалось и не было никаких свежих идей. Слишком много и слишком быстро все произошло за последние два дня. Он спустился вниз и передал Болтеру поручения Блаунта. Все собрались в гостиной. Лючия, Джорджия, Эдвард Кавендиш, Филипп. Найджел невольно пересчитал их по пальцам. Первый, второй, третий, четвертый. Лили Уоткинс, кухарка Нелл и миссис Грант тоже были здесь, сидели, напряженно выпрямившись, на жестких стульях. Картина до странности напоминала викторианское семейство, собравшееся к утренней молитве. Миссис Грант по крайней мере выглядела весьма подобающе: руки на коленях, губы плотно сжаты. Она сурово смотрела прямо перед собой, со всей определенностью отделяя себя, с одной стороны, от современного Вавилона в лице гостей, и с другой – от низшего класса. Найджел подавил в себе возникшее вдруг желание призвать всех опуститься на колени – хотя если инспектор прав в своих предположениях, то уж одному-то из присутствующих нужно, чтобы остальные за него помолились.

– Полагаю, Лили сообщила вам о случившемся, – сказал он. – Все шестеро кивнули. – Боюсь, он мертв. Принял яд.

Присутствующие зашевелились. Найджел, чьи нервы были напряжены до предела, почувствовал, как по комнате прокатилась волна облегчения, словно прохладный ветерок под конец палящего летнего дня. Что это было – просто облегчение, вызванное тем, что неопределенность, в которой они пребывали все это время, наконец разрешилась, осознание того, что Нотт-Сломан молчаливо признал свою вину? Либо – вдобавок – еще и чье-то куда более глубокое облегчение от того, что на сей раз никто не сомневается, что это было самоубийство? И лишь Джорджии Кавендиш, казалось, вовсе не коснулись общие переживания. Она сидела рядом с братом, и губы ее печально кривились то ли в некоем недоумении, то ли в предчувствии чего-то, а во взгляде угадывалось не облегчение, как у остальных, но сомнение.

– Инспектор попросил меня узнать, когда Нотт-Сломана видели в последний раз, – сказал Найджел. Ответить на этот вопрос было не сложно. Вместе со всеми он пил чай в гостиной. Был задумчив и необычно молчалив. По окончании чаепития пригласил Лючию немного погулять. Но она даже не ответила – кол, вбитый инспектором, плотно сидел на месте. Затем вышел из гостиной. Времени было без пяти пять. Примерно десять минут спустя Лили Уоткинс видела, как он украдкой открывает заднюю дверь и выглядывает на улицу. Было уже темно, но не настолько, чтобы не увидеть расхаживающего по двору констебля. Нотт-Сломан что-то пробормотал и вернулся назад. Больше его не видели. Отвечая на вопросы Найджела, никто не выказывал ни волнения, ни малейших колебаний. Сирил Нотт-Сломан представлял угрозу лишь для одного из собравшихся и досаждал всем остальным. Вряд ли в его некрологе было бы написано что-то еще; а заботу о пышных похоронах возьмет на себя клуб «Физ-энд-Фролик» со всем его дурновкусием, тупоумием, дешевым блеском, барабанным боем и мертвым весельем.

– Насколько я понимаю, никто не слышал каких-либо звуков из его комнаты? – спросил Найджел. – Хотя при падении тела на пол какой-то шум бы донесся…

– Я – точно нет, – сказал Кавендиш. – Но после чаепития я пошел в малую столовую, а она находится не под его комнатой.

Наступило недолгое молчание. Его оборвала Джорджия, кажется, вспомнившая что-то.

– Слушайте, а ведь мы как будто слышали какой-то стук прямо у нас над головами. Это было около половины шестого, правда, Лючия?

– Не помню. – Лючия равнодушно пожала плечами.

– Что касается меня, то после чая я примерно в течение часа работал у себя в комнате, – сказал Старлинг. – Она рядом с его спальней. Я слышал, как он входил к себе, по-моему, это было где-то в десять минут шестого, но это и все. Правда, я целиком ушел в эту проклятую статью об аористе в императивном наклонении, что Уотсон опубликовал в «Классике», так что вряд ли что-нибудь бы услышал, даже если бы было что.

– Аорист в императиве в одной комнате и смерть в другой, – негромко проронила Джорджия.

– Плата за грех – смерть, – провозгласила вдруг миссис Грант, придав тону максимальную суровость.

Нелл простодушно хихикнула, но тут же прижала ладонь к губам. Ясно, что в такой обстановке дознание, пусть в самой тактичной форме, проводить невозможно. Вскоре Найджел заметил, что к дому подъезжает полицейская машина. Наверху послышались шаги. Понимая, что они означают, Найджел лишь порадовался про себя, что его там нет. Прошло еще несколько минут, после чего появился Болтер и кивком попросил Найджела выйти. Его ждет инспектор. Поднимаясь наверх, на лестнице он столкнулся с сержантом.

– Долго мы их держать не будем, – сказал он. – Осталось дождаться нашей дамы из полиции.

Доктор Уилл, сохраняя свою обычную строгую невозмутимость, стоял у раковины и вытирал руки. Инспектор выглядел возбужденным – насколько может быть возбужден банковский служащий. Выражения лица Нотт-Сломана, к счастью, увидеть было невозможно, ибо он лежал, закрытый простыней.

– Синильная кислота, – пояснил инспектор, поворачиваясь к Найджелу. – Наиболее быстро действующий яд. Доктор Уилл говорит, он принял не всю приготовленную дозу – несколько капель впиталось в одежду; к тому же пена на губах свидетельствует, что смерть наступила не мгновенно.

– Затрудняюсь сказать что-нибудь более определенное, – вмешался доктор Уилл, – пока мы не выясним в точности, какую и в какой форме дозу он принял. Насколько я понимаю, Бликли пообщается с коронером после вскрытия?

Дождавшись ухода доктора, Найджел передал Блаунту те крохи информации, которые ему удалось добыть в гостиной. Блаунт, в свою очередь, осмотрел три из находившихся наверху комнат, оставшимися сейчас занимался Бликли. Пока ничего не обнаружилось.

– Наверное, – заговорил инспектор, – убийца спрятал улики где-нибудь в потаенном месте дома, а может быть, вне его. Сержант сейчас прочешет первый этаж. То, что мы не нашли в комнате сосуда, в котором мог бы содержаться яд, указывает на то, что это было не самоубийство. Однако убийца несомненно должен был бы представить случившееся как самоубийство, и в таком случае зачем ему трудиться, пряча куда-то этот самый сосуд?

– Я все еще не могу понять, как ему удалось сделать это. Будем исходить из того, что он не зашел к Нотт-Сломану с предложением: «Выпейте-ка вот это. Запах необычный, но для здоровья очень полезно».

– Да, вряд ли. Скорее всего, он растворил эту гадость в жидкости, которую Нотт-Сломан раньше или позже, но в любом случае выпил бы, а потом, когда тот действительно сделал глоток, унес стакан.

– Из чего следует, что он должен был периодически входить и выходить из комнаты, чтобы убедиться, как продвигается дело. Вряд ли это мелькание понравилось бы Нотт-Сломану.

– Ну что ж, – несколько уязвленно ответил инспектор, – надо полагать, у вас есть более убедительное объяснение? – Найджел нервно заходил по комнате, беря в руки и вновь ставя на место различные предметы.

– Икс мог войти в комнату с парой бокалов или фляжкой и предложить Сломану выпить с ним.

– И прихватить с собой цветки персикового дерева, чтобы объяснить странный запах жидкости в одном из бокалов, – парировал Блаунт.

– Вот оно! – воскликнул Найджел, продолжая возбужденно мерить шагами комнату. – Понял! Коктейль. Коктейль может пахнуть как угодно. Чертова скорлупа! То и дело на нее наступаешь. – Он наклонился, собрал скорлупки и бросил их в мусорную корзину.

– Что ж, – согласился Блаунт, – не исключено, что так оно и было. А от двух бокалов с коктейлями не так просто избавиться. Если бы он решил сполоснуть их и поставить назад в буфет, его вполне мог заметить кто-то из слуг. Надо проверить.

В этот момент в комнату вошел сержант, доложивший, что прибыла карета «Скорой помощи», а с ней и женщина-полицейский. Блаунт спустился, чтобы сообщить слугам, что им придется подвергнуться обыску. Мужчины прошли наверх и вынесли останки Нотт-Сломана – неоплаканного, без почестей и невоспетого. Теперь Найджел остался один. Он закурил сигарету и, задувая спичку, почувствовал вдруг, что горький миндальный запах, который совсем было выветрился, снова сгустился. Он рассеянно огляделся. Непонятно, как будто бы нет ничего такого, оттуда бы он мог взяться. Найджел затянулся и сразу почувствовал, что в горле слегка запершило. Запах исходил от сигареты, а теперь и от пальцев. Неужели кто-то отравил его сигареты? Чушь какая-то. Но ведь как-то же эта дрянь должна была сначала попасть ему на пальцы. К чему он только что прикасался? Не к телу, нет… Думай, думай. Страшно вообразить, но всего несколько минут назад инструмент убийства был у тебя на ладони. Найджел напряженно вспоминал, к чему все же он прикасался. И тут его взгляд упал на мусорную корзину. Он наклонился и достал из нее горсть скорлупок. Да! Вот оно! Грецкий орех, а пахнет горьким миндалем.

Радость, однако, оказалась недолгой. Слишком уж все фантастично. С тем же успехом можно предположить, что Нотт-Сломан умер не от грецкого ореха, а от укуса мамбы или происков лесной нимфы. Найджел аккуратно разложил скорлупки на носовом платке, так, как если бы это были составные части, которые нужно сложить определенным образом – и ребус будет успешно разгадан. Одно ему бросилось в глаза сразу: для грецкого ореха скорлупа была слишком тонкой. Разумеется, лишь на глаз, независимо от необычно большого количества кусков, на которые она раскололась. Затем Найджел заметил еще кое-что. Нижние края иных скорлупок были на удивление ровными: они сразу привлекали к себе внимание, как пограничные края ребуса. Разглядывая эти скорлупки в лупу, Найджел заметил, что они покрыты каким-то веществом. Трудясь со всевозможным тщанием, Найджел ухитрился восстановить полушария ореха, что позволило сделать неопровержимый вывод: орех был расколот пополам, а затем снова склеен. Далее последовало еще одно открытие: в орехе было просверлено крохотное отверстие, впоследствии замазанное шпаклевкой.

Половина проблемы была решена. Убийца располовинил орех, скорее всего для того, чтобы убрать ядро и выскоблить внутреннюю поверхность, после чего орех в некоторых местах будет почти не толще куриного яйца. Зачем ему это понадобилось? Возможно, чтобы уменьшить вес, ведь внутри еще будет отрава, и Нотт-Сломан мог бы заподозрить неладное. Выскоблив сердцевину ореха, убийца вновь склеил две половины, просверлил в скорлупе отверстие, вспрыснул в него шприцем отраву, и заделал. Так, пока все складывается. Но далее возникают два гигантских препятствия. Как мог быть уверен убийца, что отравленный орех убьет Нотт-Сломана, а не кого-то еще? И как все это подстроить? Ведь если орех расколется, жидкость вытечет на ладонь, и если на ней нет пореза, отрава не нанесет никакого ущерба. Конечно, пары синильной кислоты опасны сами по себе, опасны, но в таком небольшом объеме не смертельны. Найджел думал и думал, но решение не приходило. Он уже готов был сдаться, и вдруг перед глазами ясно встала картина: в холле, перед обедом, Сломан, немного откинув голову, грызет орехи. Грецкие. Эврика! Найджел вспомнил, что, хотя за общим столом Нотт-Сломан порой пользовался щипцами, в неформальной, так сказать, обстановке он всегда полагался только на собственные зубы. Убийце это наверняка было известно, и он мог быть уверен, что никто другой разгрызать зубами орехи не станет, и если отравленный орех попадет не в те руки, ничего не случится. Видимо, он положил этот орех на тарелку рядом с кроватью жертвы. Дальше – просто дождаться. И это еще одна причина, понуждающая истончить, насколько возможно, ореховую скорлупу. Иначе склеенные половины могут попросту развалиться, и это вызовет подозрения. К тому же, будь орех по-обычному крепок, раскусить его сразу будет трудно, и горький привкус жидкости спровоцирует мгновенный плевок во спасение. А так при первом же нажиме крепких челюстей – а они у Нотт-Сломана действительно крепки, – тонкая скорлупа хрустнет вмиг. Конечно, такая легкость удивит, и удивление не позволит мгновенно выплюнуть жидкость, и, при наклоне головы, она потечет в горло. Какое-то количество вместе с частицами скорлупы будет, конечно же, выплюнуто, но – слишком поздно.

Вернувшись в комнату, инспектор Блаунт застал Найджела покуривающим сигарету и медитативно перекладывающим с места на место куски скорлупы. На какой-то миг Блаунт ужаснулся: неужели из-за этой трагедии у Найджела мозги набекрень свернуло? Но вот тот заговорил, и слова его прозвучали вполне здраво:

– Инспектор, обыски можно прекратить. Я нашел решение этой загадки.

– Да быть того не может!

– Может. Наша история из тех, что рассказывают в двух словах.

И Найджел поделился с инспектором своей версией. Тот слушал вежливо, сосредоточенно, недоверчиво, торжествующе и с настоящим ужасом – поочередно.

– Боже правый, мистер Стрейнджуэйс, классная работа. Но не нравится мне все это, совершенно не нравится. Есть в этом преступлении какая-то – как бы получше выразиться – холодная, смертельная точность. И чем скорее мы схватим этого остроумца, тем лучше.

– Выбор у нас теперь невелик, – медленно проговорил Найджел.

– Верно. И к счастью, времени нам тоже много не понадобится. Хорошо бы, конечно, Беллами пришел в себя. У него, скорее всего, есть ключ ко всему этому делу. Доктор теперь говорит, шансы у него хорошие, но ведь бог знает, сколько еще времени он пролежит без сознания, да и всегда есть опасность потери памяти, после такого-то удара. Так что придется действовать самим. Я рассылаю описание всех здесь присутствующих химикам. Синильную кислоту не купишь в магазине, как масло, но даже если убийце удалось подделать рецепт – что представляется крайне маловероятным, – все равно при удаче мы сможем его вычислить. Мои ребята продолжают копать, но мне кажется, убийца – кто бы им ни оказался – вряд ли колдовал над орехом здесь, в доме. А теперь, мистер Стрейнджуэйс, если у вас есть часок свободного времени, хотелось бы поделиться с вами кое-какими мыслями насчет…

– Нет, нет! – решительно перебил его Найджел. – Вы, профессионалы, можете обходиться без еды целыми днями, но мое обеденное время давно миновало, так что я собираюсь слегка посягнуть на гастрономические запасы этого хозяйства. Полагаю, вам стоило бы ко мне присоединиться. Я попрошу Лили принести все, что имеется в доме, в малую столовую.

Не обращая ни малейшего внимания на профессиональные поползновения инспектора, Найджел последовательно съел фунт или около того мяса, десять картофелин, половину батона и изрядный кусок яблочного пирога. После чего, опустошив кружку пива, задумчиво откинул голову, вытер губы и проговорил:

– Продолжайте. Я весь внимание.

– Первое. Полагаю, теперь мы можем окончательно отбросить версию самоубийства. Вряд ли Нотт-Сломан стал бы сам, ради собственного удовольствия, затевать всю эту эпопею с орехами.

– Бесспорно, инспектор, бесспорно, да и сказано неплохо. – Найджел пребывал в том приподнятом состоянии легкой непринужденности и смутного томления, какое возникает, если выпьешь больше трех пинт пива.

– Далее. Нет смысла прослеживать сегодняшние передвижения каждого из здесь присутствующих, ибо орех можно было подложить в любое время любого из последних нескольких дней. Миссис Грант подтверждает, что тарелка на тумбочке Нотт-Сломана всегда, с самого момента его появления в доме, стояла полна орехов. Вопрос лишь в том, связано ли это отравление с двумя предшествующими преступлениями или нет.

– Деталь мелкая, но заслуживающая внимания, – пробормотал Найджел.

– Если нет, то следует констатировать, что в доме действуют двое убийц и…

– Одна мысль на две головы! Извините. Продолжайте, пожалуйста.

– Однако же у нас есть достаточно оснований полагать, что связь имеется. Давайте от этого и плясать. Представляется очевидным, что Нотт-Сломан знал нечто такое, что представляло огромную угрозу для убийцы. Что бы это могло быть?

– Рискну предположить, что ему было известно, как погиб О’Брайан. – Найджел перекинул ноги через ручку кресла, закурил и в манере Стэна Лорела[47] взъерошил волосы.

– К этому выводу я и пришел. Нам известно, что Нотт-Сломан был рядом с садовым домиком незадолго до убийства О’Брайана. Допустим, он увидел, что следом за хозяином туда входит кто-то еще. Естественной реакцией для такого человека, как он, было бы не обратиться в полицию, но попробовать самому что-нибудь извлечь из своего открытия. И он поплатился жизнью за то, что шантажировал убийцу О’Брайана.

– Да, но почему с ним сразу не разделались, для чего убийце понадобилось ждать два дня?

– Верно, с моей точки зрения, это очень важный вопрос. Дело в том, что лишь сегодня в полдень Нотт-Сломан узнал, что находится под подозрением. И единственный способ отмести его – признаться, что видел, как кто-то, назовем его Икс, входит в садовый домик уже после того, как там оказался О’Брайан. Какое-то время он колебался, делать этого ему не хотелось, ибо это означало бы заколоть курицу, несущую золотые яйца; а помимо того, подобного рода заявление могло бы вызвать у нас известное недоверие. Полагаю, Нотт-Сломан придерживал его как козырную карту, которую он собирался выложить на стол, лишь вполне убедившись, что мы не блефуем. В какой-то момент сегодня убийца, либо прямо услышав это от Нотт-Сломана, либо догадавшись по его поведению, понимает, что тот попал под подозрение. Опасаясь, что у Сломана не выдержат нервы и он сообщит полиции все, что ему известно, убийца сразу же ставит свою смертельную ловушку.

– Да, до какого-то момента все сходится. Но ведь действовать надо – то есть отравить орех – очень быстро, не так ли?

– Нам приходится по-прежнему исходить из того, что орех у убийцы уже наготове. Быть может, это был запасной вариант расправы с О’Брайаном, либо просто ему казалось надежнее держать яд при себе на случай какой-либо неожиданности.

– Есть и еще один вариант, – подхватил Найджел, – Иксу надо было избавиться от Нотт-Сломана, потому что тот шантажировал его, но не в связи с убийством О’Брайана, а по какому-то иному поводу. Он приносит с собой отравленный орех, как сказали бы наши американские кузены, просто наудачу. Обнаружив, что Сломана подозревают в убийстве, он кладет орех на тарелку в расчете на то, что он расцветет смертельным цветом. Обратите внимание на красивую метафору.

– Ну что ж, мистер Стрейнджуэйс, это вполне разумное предположение. И оно ведет нас в направлении Кавендиша. Помимо улик, найденных нами, он и сам намекал, что Нотт-Сломан его шантажирует. К тому же у него были все возможности убить О’Брайана. Лично мне его поведение кажется весьма подозрительным. Он взвинчен, он выглядит весьма обеспокоенным, и что-то уж слишком охотно все объясняют это его материальными затруднениями.

– Да, поведение Кавендиша – это вообще самое удивительное в этом и без того outré[48] деле, – негромко проговорил Брайан.

Инспектор неторопливо стянул с переносицы роговые очки и, покручивая их в руке, наклонился к Найджелу.

– Что вы, собственно, хотите этим сказать, сэр? У вас что-то на уме.

– Извините. Мне нечего вам сказать – просто потому, что я ничего не знаю. Вот уже два дня, как не спускаю глаз с Кавендиша, и его поведение настолько походит на поведение убийцы, у которого вот-вот сдадут нервы, что в это просто как-то не верится. Он выглядит слишком виноватым, чтобы это было правдой. И это меня смущает.

Блаунт разочарованно откинулся назад.

– По-моему, вы все слишком усложняете. Мой опыт подсказывает, что убийца – я имею в виду образованного человека, а не просто головореза – выдает себя прежде всего поведением. Непроницаемый взгляд и бесстрастное выражение лица – это всего лишь беллетристика.

– Что ж, надеюсь, вы правы.

Блаунт пристально посмотрел на Найджела. Взгляд того, сосредоточенный и ничего не выражающий, был устремлен точно на макушку лысого черепа инспектора.

– Занятно, – сказал он, – только сейчас заметил. Это ведь Пикассо, да? – Найджел поднялся и остановился перед маленьким рисунком в раме, висевшим на стене прямо за спиной инспектора.

– Мистер Стрейнджуэйс, – упрямо гнул свое Блаунт, – вы сказали, что надеетесь, что я прав. Следует ли это понимать так, что вы подозреваете кого-то другого?

Найджел вернулся на место и устало опустился в кресло.

– Простая справедливость по отношению к Эдварду Кавендишу, – сказал он, – требует, чтобы мы рассмотрели все варианты. Например, сегодня перед обедом между Нотт-Сломаном и Филиппом Старлингом завязалась небольшая перепалка. Сломан выпалил что-то вроде того, что ему известно о Старлинге нечто такое, что может изменить отношение к нему полиции. Заметьте, Филиппа я знаю близко, и если речь идет об убийстве, в моих глазах он всегда будет чист на все сто процентов. Однако…

– С вашим другом загвоздка состоит в том, – перебил его Блаунт, – что он просто не мог напасть на Беллами, у него такой возможности не было. Тем не менее нельзя исключить и варианта, при котором покушение на Беллами совершил не убийца, а кто-то другой. Так или иначе мне надо переговорить с миссис Грант, чтобы убедиться, что Беллами действительно оказался в том месте и в тот день до половины третьего пополудни.

– Не надо принимать мои слова слишком всерьез. Я сказал это только для того, чтобы было ясно, что Кавендиш – не единственный камешек на берегу разбушевавшегося моря. Есть еще, например, Лючия… Она только что схватилась с Нотт-Сломаном, а когда не ладят два жулика… Говорят, яд – оружие женщин. Нотт-Сломан мог убить О’Брайана при ее участии; потом она видит, что у него в любой момент могут не выдержать нервы, и в порядке самозащиты подсыпает ему яд. Имеется еще миссис Грант – тоже женщина, хотя по виду сказать это не так просто, и стало быть – потенциальная отравительница. Предположим, в молодости она все принесла на алтарь любви, а любовь ее обманула. Она остается одна с ребенком-безотцовщиной и всю последующую жизнь изводит себя работой, чтобы оплатить его обучение в колледже. Нотт-Сломан каким-то образом выведывает ее тайну и начинает шантажировать. «Я только одного хотела – чтобы он стал джентльменом», – рыдает кухарка – заблудшая душа… Нет? Не годится? Думаете, это слишком смелое предположение? Что ж, боюсь, я готов с вами согласиться. Как-то не видится мне миссис Грант в роли еще одной девицы, сбившейся с пути истинного. В таком случае как насчет садовника? Его зовут Иеремия Пегрум – уже одно только имя может толкнуть его носителя на крайние поступки. Большую часть времени он проводит на воздухе, но достаточно прочитать Т.Ф. Повиса[49], чтобы убедиться: убийство – это любимое зимнее развлечение английских селян. Приближаются длинные зимние вечера. Человек покупает набор никогда – с гарантией – не тупящихся резаков, они что молодым, что старым по нраву. В красивой упаковке, с руководством к использованию, семь шиллингов шесть пенсов набор, и в придачу несколько пакетиков с ядом из болиголова, крысиным ядом и белладонной – все за шесть пенсов.

Инспектор Блаунт неторопливо поднялся, едва заметно ослабив напряжение лицевых мышц, что у шотландцев служит свидетельством оглушительного успеха шутки, сурово, в высшей степени официально, проговорил: «Я учту ваши ценные соображения, мистер Стрейнджуэйс» – и удалился. Найджел тоже вскоре поднялся к себе и лег спать. Вопреки внешнему впечатлению, он вовсе не чувствовал особенного подъема. Напротив, едва его щека коснулась подушки, как он погрузился в тяжелый сон, в котором Джорджия Кавендиш, со своим зеленым попугаем на плече, смотрела на него с недовольной улыбкой; в какой-то момент попугай превратился в нависающий над ним громкоговоритель, из которого все громче неслось: «Яд – оружие женщин. Яд – оружие женщин!»

Глава 11

Рассказ путешественницы

Впоследствии, в тех редких случаях, когда Найджела удавалось заставить воспроизвести фантастическую и парадоксальную историю «Убийств в Чэтеме», как окрестили ее газеты, он обычно говорил, что решили задачу профессор-античник и один драматург XVII века. Верно это или нет – а всякий, кому хватит терпения дочитать эту книгу до конца, наверное, склонится к мысли, что и сам Найджел Стрейнджуэйс внес немалый вклад в раскрытие тайны, – но подобное утверждение всегда становилось уместно-загадочным началом его повествования об этом на редкость загадочном случае. Но когда Найджел проснулся утром 28 декабря, ничто еще не свидетельствовало о близком завершении расследования. Утро было из тех, когда мир, кажется, горестно оплакивает первородный грех человека, а сам человек угрюмо и стыдливо всматривается в зеркало для бритья и спрашивает себя, не лучше ли было бы для всех замешанных в деле просто перерезать себе сонную артерию. Серое небо нависло над Чэтемским парком похмельной, как после какого-нибудь олимпийского пира, пеленой. Близлежащие холмы окутались туманом, а в саду листья вечнозеленых растений то клонились к земле под тяжестью дождевых капель, то снова распрямлялись – все это напоминало стук пишущей машинки, к которой прикасаются невидимые пальцы какого-то неумехи. Иеремия Пегрум, чувствовавший, вне всякого сомнения, что погода в достаточной степени отклоняется от нормы, чтобы оправдать выход из своей хибары, лениво обходил, перекинув сумку через плечо, клумбы, с выражением лица, которое бы сделало честь его тезке-иудею. По ходу бритья в сознании Найджела медленно и беспорядочно кружились события последних трех дней, и он все больше и больше убеждался, что они не примут завершенной формы, пока не прояснится положение ключевой фигуры. А ею является Фергюс О’Брайан, и до тех пор, пока он не узнает о нем гораздо больше, чем знает сейчас, так и будет топтаться на месте, напоминая человека, пытающегося отпереть незнакомую дверь в кромешной тьме. Разумеется, больше других могла бы поведать о нем Джорджия. Если захочет, конечно. Беда в том, что если брать каждую из граней совершенных преступлений по отдельности, взгляд неизменно обращается к Джорджии Кавендиш. Но фигура Джорджии, так сказать, как целое, просто не совмещается с преступлением, опять-таки как целым. «Но из всей этой чистой абракадабры, – говорил себе Найджел, – следует только одно: Джорджия мне нравится, и я скорее отвергну любые, даже очень вероятные предположения, нежели выдвину обвинение против нее». Так или иначе, откровенный разговор с Джорджией – это первый пункт программы. Если она невиновна, таиться не будет и много чего расскажет об О’Брайане; в противном случае начнет вилять и противоречить себе, и это бросит густую тень и на нее самое.

В столовой оказался один только Филипп Старлинг. Он сосредоточенно изучал тост с выражением вопиющей брезгливости, какую у него обычно вызывали сочинения какого-нибудь бездарного студента.

– Это не тост, – заявил он, размахивая им прямо перед носом у Найджела, – это позор. Такими в колледже кормят; мои коллеги настолько увлечены высокой критикой, проблемами бухманизма[50] либо какими-нибудь еще столь же дикими формами интеллектуального самоубийства, что совершенно не обращают внимания на обыкновенный житейский комфорт. Но в частном доме, где, вообще говоря, кормят весьма прилично, можно ожидать чего-то посвежее.

Высказавшись подобным образом, он густо намазал заклейменный тост мармеладом и с явным облегчением проглотил его.

– Быть может, эти последние события выбили наших кухарок из колеи, – предположил Найджел.

– Ты это про убийства? Мне кажется, я улавливаю в твоих словах некоторый упрек. Но во всем надо соблюдать меру, дорогой мой Найджел. Твоя совесть нонконформиста заставляет тебя переоценивать значение потустороннего мира в ущерб миру посюстороннему. Ну а я придерживаюсь противоположной позиции. Я полагаю, что земная жизнь важнее смерти, и потому убийство не может служить оправданием дурно поджаренному тосту. А помимо того, мне непонятно, каким образом уход Нотт-Сломана может подкосить кого-то: напротив, он должен бы способствовать обретению прислугой своей наивысшей формы. К слову, старина, уж коль скоро речь зашла об убийствах: не пора ли тебе раскрыть их? Не нравится мне все это. Вчера меня обыскал сержант полиции: весьма неприятное ощущение, доложу я тебе, особенно для такого брезгливого человека, как я. Из дома невозможно выйти, чтобы за тобой не следовал по пятам констебль, так, словно я собираюсь нарушить общественный порядок в Гайд-парке. В университете меня грязью забросают, узнав, что я проводил рождественские каникулы в Чэтеме. Не говоря уж о том, что у меня совершенно разладилось пищеварение из-за того, что ужин всякий раз подают в разное время.

– Ужин, – задумчиво повторил Найджел, – ужин. Что-то такое связанное с ужином, о чем я собирался спросить тебя. Черт, что же это? Ага, вспомнил. Ты собирался поведать мне о том, что О’Брайан то ли сделал, то ли сказал за рождественским ужином. «Наверное, ты заметил, как О’Брайан…» – начал ты, но тут как раз начался переполох, связанный с Беллами.

Филипп Старлинг удивленно посмотрел на Найджела, но собравшиеся было на его лбу морщины быстро разгладились.

– Ну да, он продекламировал одну стихотворную строку: «Твою ли плоть могильный червь упорно поедает?» Он дал всем понять, что это Уэбстер. На самом деле – это цитата из одной пьесы Сирила Турнье. Тогда я не обратил на это внимания, только потом пришло в голову. Странно, потому что он производил впечатление начитанного человека.

Найджел был явно разочарован. Он ожидал чего-то более существенного. Через час он зашел в маленькую столовую и обнаружил там Джорджию Кавендиш. Одетая в замшевый жакет и ярко-красную юбку, она писала письма.

– Не прогуляемся? – предложил он. – Поговорить надо.

Попугай скосил на него наглый взгляд и бодро прокричал: «Старая глупая швабра!»

– Я должна извиниться за Нестора, – рассмеялась Джорджия. – Воспитание он на море получил. Да, конечно, с удовольствием. Сейчас, только закончу с писаниной и посажу Нестора в клетку, он не любит гулять под дождем.

Через несколько минут Джорджия спустилась, закутанная в просторный плащ, наподобие кавалеристского, но без шляпы.

– Не боитесь, что волосы намокнут? – спросил Найджел, нахлобучивая бесформенную фетровую шляпу такого древнего вида, что даже самая непритязательная птичка дважды подумала бы перед тем, как свить себе в ней гнездо.

– Да нет, мне нравится, когда капли дождя падают на голову, если, конечно, вас не смущает, что выгляжу я при этом как сущая горгона Медуза. Ну а детективу, наверное, удобно ходить под покровом тьмы.

– Ну да. Моя шляпа как раз из таких, что позволяют кожей ощутить тьму.

– Ну вот, хоть кто-то здесь сохранил чувство юмора, – радостно засмеялась Джорджия. – Это признак простого, детского характера – привет Чарлзу Лэму[51] и вместе с ним дикарям.

– Боюсь, как бы ваша вера в мой простой детский характер вскоре не пошатнулась. У меня сейчас не голова, а котел самых фантастических, самых мрачных подозрений.

– Что ж, прозрение стоит хотя бы того, чтобы узнать, как выглядит фантастический котел.

– Педагоги называют это сложным эпитетом. Ну а если говорить всерьез, то вытащил я вас из дому в такую погоду затем, чтобы выудить у вас кое-какую информацию.

Джорджия Кавендиш промолчала. Того, что кулачки ее в карманах просторного плаща сжались, Найджел, естественно, видеть не мог.

В действительности он внутренне аплодировал ей за то, что она воздержалась от высказываний вроде «я так и думала, что вы меня не за одни beaux yeux[52] пригласили погулять» – искушение, какому не многие женщины могли бы противостоять. Теперь, когда их словесная дуэль окончилась, было в ее упрямом молчании что-то устрашающее. Найджел набрал в грудь побольше воздуху и сказал:

– Я хочу, чтобы вы рассказали мне все, что знаете об О’Брайане.

– Вы это меня в своем официальном качестве спрашиваете? – не сразу отозвалась Джорджия.

– У меня нет здесь никакого официального качества. С другой стороны, я чувствую себя обязанным предоставлять полиции всю информацию, которая, как мне кажется, может иметь отношение к совершенным преступлениям.

– Что ж, это по крайней мере честно. – Джорджия нерешительно посмотрела куда-то вниз.

– На бумаге, – порывисто заговорил Найджел, – у меня получается, что, скорее всего, оба убийства совершили вы. Но на деле я полностью убежден, что это не так. – Он осекся, не понимая, отчего так волнуется. Такого необычного начала взаимоотношений ни один из них не ожидал: академические рассуждения о возможном убийце под мрачной сенью влажных веток вязов. Джорджия остановилась, разгребла ногой мокрую палую листву и только потом с легкой улыбкой посмотрела на Найджела:

– Ну что ж, отлично. Согласна. Чего вы от меня хотите?

Найджел никогда не забудет этой прогулки по грустному парку и историю, которую ему там поведали. И дело даже не в том контрасте, что образовался между низко нависшим небом, из которого, не переставая, лил дождь, и экзотическими африканскими далями, что разворачивались перед ним в рассказе Джорджии. Наиболее ярко запомнилась ему она сама – ладная фигурка в огромном макинтоше; ленивая и вместе с тем энергичная характерная походка; струи дождя, стекающие по тонкому смуглому лицу Джорджии, решительному, как острый нос корабля, и подвижному, как летнее море в барашках.

– Я хочу, чтобы вы рассказали мне, как познакомились с О’Брайаном и о дальнейших с ним отношениях. Затем – все, что он когда-либо говорил вам о людях, что собрались здесь. Это по-настоящему важно, иначе я не стал бы просить вас. Быть может, и для вас будет лучше, если вы перестанете все держать в себе и выговоритесь, – добавил Найджел с оттенком мгновенно возникшего сочувствия к этой женщине.

– Это случилось в прошлом году, во время экспедиции по Ливийской пустыне. Нас было трое – лейтенант Гэлтон, мой молодой кузен Генри Льюис и я. Для Генри это была первая экспедиция – весь на нервах, но молодая энергия бьет ключом и делу предан. Мы искали местоположение Зерзуры – затерявшегося в пустыне оазиса. Ищут его давно и, наверное, будут искать и дальше. Пока еще найти никто не смог. Этот оазис стал такой же волнующей легендой, как, например, Атлантида. Мы арендовали два мощных четырехцилиндровых «Форда», оборудованных специально для работы в пустыне. Набрали еды на два месяца, достаточное количество бензина и воды, чтобы поездка была в удовольствие – во всяком случае, мы рассчитывали на это. Не буду утомлять вас уроками географии, да к тому же ландшафт в этой части пустыни совершенно однообразен: во все стороны, до самого горизонта, – сплошная пелена песка, глазу остановиться не на чем, кроме как на солнечном диске да случайно встретившемся оазисе, и так до тех пор, пока, продвигаясь на юг, не доедешь до Вади Хава. Только дурак отправится туда на машине, по крайней мере, на вкус большинства людей. Я и сама так считала до самого последнего времени. На двенадцатый, если не ошибаюсь, день пути мы попали в сильнейшую песчаную бурю. В принципе они, знаете ли, безвредны, только без привычки на нервы сильно действуют. У Генри такой привычки не было. Когда все кончилось, его била дрожь, а тут еще небольшой солнечный удар, и он принялся, как безумный, повторять, что надо как можно скорее выбираться из этого ада. Что ж, для новичка, повторяю, испытание действительно нелегкое. Моя вина, напрасно я взяла его с собой. Как-то утром, когда мы с Гэлтоном отошли в сторону ярдов на двадцать в поисках лучшей точки для наблюдения – если оставаться вплотную к машине, магнитные волны слишком сильно воздействуют на компас, – в одной из них заработал двигатель. Генри сломался – ему приспичило немедленно возвращаться. Гэлтон бросился назад, вскочил в машину и заглушил двигатель. И тут Генри выстрелил ему в живот, а потом принялся с диким хохотом палить наугад по канистрам с бензином и водой, погруженным в другую машину. Он продырявил пять из них. У меня не оставалось выхода. Я выстрелила ему прямо в сердце. Генри повезло, – бесцветным голосом добавила Джорджия. – Гэлтон прожил еще три дня.

В желудке у Найджела возникло то ощущение болезненной беспомощности, что испытывает, слыша такие истории в пересказе их непосредственного участника, закоренелый горожанин. Он открыл было рот, но слов, подходивших к такой ситуации, не было, кажется, ни на земле, ни на небе, так что Найджел просто закурил сигарету, которая, впрочем, под дождем сразу потухла и медленно размокала у него прямо на губах. Джорджия продолжала:

– Все это случилось между Увейнатом и Вади Хавой[53], примерно в ста пятидесяти милях от последней. У меня был выбор: либо возвращаться назад, где у нас была назначена встреча с людьми, перегоняющими караван верблюдов из Селимы, чтобы пополнить запасы воды и горючего, либо двигаться дальше через пустыню в сторону Кутума и Фишера. Караванщики должны были появиться лишь через несколько дней, да и в любом случае единственной надеждой для Гэлтона было поскорее попасть в Кутум, а оттуда самолетом в Хартум. Так что я как можно удобнее устроила его на заднем сиденье, перенесла в багажник те несколько канистр, что остались целы, и продолжила путь. Воды сохранилось немного, а Гэлтону все время хотелось пить, и к тому же быстро ехать мы не могли, потому что тогда боль у него становилась совсем невыносимой. Тем не менее к ночи мы пересекли Вади Хаву, и я подумала было, что удача наконец повернулась ко мне лицом. Увы. На следующий день мы оказались в местности, где на колесах вообще передвигаться невозможно: целые курганы каменистой земли, дерн, покрытый травой, бесконечные высохшие канавы. Я сбросила скорость до семи миль в час, но даже этого было для Гэлтона слишком много, и винить его в том не приходится. Я вынуждена была остановиться. Гэлтон просил меня бросить его и ехать дальше одной, но я чувствовала свою вину за случившееся, а он был слишком слаб, чтобы спорить. На следующий день он умер. Мне удалось похоронить его. Наверное, это было самое малое из того, что я могла для него сделать, да толку от этого, кажется, было немного: земля слишком затвердела для того, чтобы закопать тело хоть сколько-нибудь глубоко, а в тех краях водятся дикие псы – я видела их в Вади Хаве, – они на львов больше похожи.

Потом я проехала еще немного. Воды теперь осталось только полканистры, бензина – канистра. А тут еще рессоры летели одна за другой. Слушайте, я не наскучила вам? Боюсь, все то, что я рассказываю, ничуть не продвигает вас к цели.

Найджел откашлялся, чтобы хоть как-то промочить пересохшее горло, и заверил Джорджию, что вовсе не находит ее рассказ утомительным.

– Наверное, я немного занервничала – уж слишком мало воды оставалось; но ехала, скорее всего, слишком быстро, сужу по тому, что сломалась задняя ось – а что бы там ни говорили про «Форды», ось у них ломается, только если совсем уж не по правилам ездить. До Кутума оставалось около сотни миль, но гораздо ближе проходили тропы, соединяющие различные поселения, так что я выпила остатки воды и пошла пешком. Наверное, трудно представить себе человека, которого можно было бы обвинить в неосторожной ходьбе по пустыне. Но не поверите, я в таком случае – царица этих разгильдяев, потому что, не пройдя и полумили, споткнулась об одну из этих чертовых кочек и вывихнула лодыжку. Кое-как мне удалось доковылять назад, до машины. Если бы там оказалось в этот момент какое-нибудь живое существо, машину ему было бы разглядеть проще, чем путника. При хорошей подготовке можно долго держаться на одних лишь запасах воды в организме; но через три с половиной дня я почувствовала, что все, больше не выдержу. Не знаю, приходилось ли вам видеть человека, умирающего от жажды. Зрелище не из приятных, и я не собиралась доводить дело до края. Отправляясь в путешествие, я всегда беру с собой яд. Синильную кислоту. Действует быстро и надежно. Я уже начала подумывать, что пришла пора ею воспользоваться, как послышался гул самолета. Поначалу я, конечно, не поверила. Такое случается лишь в пьесах, которые провидение разыгрывает, чтобы облегчить людям последние часы их жизни. Но я заставила себя поднять голову – и что вы думаете, в небе действительно летел настоящий, живой аэроплан.

Я помахала рукой, наверное, очень слабо, но парень в кабине махнул мне в ответ. Я подсчитала, что на то, чтобы вернуться на базу, а потом на машине добраться до меня, ему потребуется не меньше десяти часов, а десять часов я, пожалуй, еще протяну. Но парень не стал разворачиваться. Он начал кружить всего в сотне метров надо мной так, будто выискивал место для посадки. Идиотская потеря времени, решила я про себя. Никакой архангел не приземлится на такой поверхности, как эта. Я снова замахала руками, пытаясь погнать его назад, но слишком ослабела, чтобы выразить свой протест достаточно убедительно. А потом парень приземлился. На это способен лишь сумасшедший вроде Фергюса. Увидев, что он действительно снижается, я приподнялась на локтях, и глаза у меня разве что из орбит не вылезли. Лучшего представления на грани смерти не придумаешь, и если этот болван решил сломать себе шею, лишив меня тем самым последнего шанса выжить, то не видно причин, почему б не полюбоваться этой игрой. Он задрал хвост самолета и плавно пошел на снижение. Такого мне больше никогда не увидеть, даже если доживу до девяноста лет. Он управлял самолетом словно пушинкой. В самый последний момент он начал спускаться, как на парашюте, и все равно скорость при соприкосновении с землей была не менее пятидесяти миль в час. Самолет подпрыгивал на кочках, словно кенгуру, и остановился в двадцати ярдах от радиатора моей машины; шасси самолета выглядели как скамейки стадиона по окончании лодочных гонок. Парень выскочил из кабины, подошел ко мне, улыбаясь во весь рот, и сказал: «Мисс Кавендиш, если не ошибаюсь?»[54]

– Поверьте, я была тогда куда более потрясена, чем он, а со мной это не часто бывает. Насколько помнится, я разрыдалась, и, к собственному удивлению, долго не могла успокоиться. Фергюс был бесподобен. Он принес мне из самолета воды и заставил выпить ее чайными ложками вместе с глотком бренди, рассказывая между делом бесконечную и совершенно постороннюю историю про какую-то вдову на каком-то пикнике. Потом я заснула и проснулась лишь утром, когда Фергюс возился со своим аэропланом. Он приготовил завтрак и рассказал, кто он и как нашел меня. Караванщики пришли на условленное место и какое-то время ждали нас там, а потом вернулись в Селиму и подняли тревогу. На поиски были отправлены самолеты, но, конечно, они слишком сильно отклонились на север. Через какое-то время обнаружилась одна из машин, с останками Генри Льюиса. Там же сохранились следы от колес второго автомобиля; они вели на юг, и поиски прекратились: все решили, что в данный момент нам ничто не угрожает. Когда поисковые самолеты вернулись в Хартум, Фергюс был там и предложил все же слетать в район Вади Хавы, дабы убедиться, что с нами все в порядке. Так он и нашел меня.

– В тот день я все еще чувствовала сильную слабость и большую часть времени просто лежала, глядя, как Фергюс пытается привести в порядок шасси. Между прочим, я спросила его, как это такой бесподобный ас, как он, способен даже подумать о том, чтобы сесть на такую поверхность. Он – в типичном для себя стиле – ответил, что, если не считать митры епископа, это единственная площадка, на какую он еще не садился, и хотелось попробовать, как получится. Он добавил, что мысль о епископской митре на время оставляет – до тех пор, пока не устанет от жизни, и уж тогда попытается, ибо при удаче его конец будет окутан духом святости. Я заметила, что возиться с починкой шасси не имеет смысла, потому что за ним скоро пришлют спасателей, а что касается меня, то я уже вполне оправилась. Не говоря уж о том, что этот автобус в воздух отсюда не поднять. Он ответил, что (а) любит ремонтировать самолеты, (б) прежде его никогда не спасали и никакого желания быть спасаемым у него нет и далее, (в) до конца я еще вовсе не оправилась и чем скорее я окажусь в какой-нибудь лечебнице и пройду курс реабилитации, тем лучше, (г) у него с собой не хватит воды ждать, пока какая-нибудь штабная крыса в Хартуме оправится от последствий своего последнего официального приема и снизойдет до того, чтобы организовать поисковую партию, и, наконец, (д) если этот ящик сумел приземлиться на таком месте, как это, то и подняться тоже сумеет. Таким вот путем.

Закончив с ремонтными работами, он подошел, сел под навес, что я соорудила с одной стороны машины, и принялся расспрашивать меня про то, что я и кто я. Кажется, он решил отвлечь меня от… э-э… событий последних нескольких дней; к тому же его интересовала любая мелочь – величие его, в частности, в этом и состояло. К вечеру он уже знал обо мне все. Я и не подозревала, насколько интересной жизнью живу. Он из тех, кто умеет сделать тебя исключительно интересной самой себе – только великий человек способен на это, или любовник, а любовниками мы еще не были. Покончив со мной, он перешел к моей семье. Я рассказала ему все про своих родителей и Эдварда. Наши мать и отец умерли, когда я была еще совсем молодой, мы с Эдвардом остались одни, и я всегда была ему как наседка. Фергюс сразу почувствовал это – у него была редкостно развитая интуиция, да к тому же он заставил меня рассказать про Эдварда буквально все. До войны брат каждое лето наезжал в Ирландию. У нас там были родичи, и конечно же, я позволила себе обычную в такой ситуации дурацкую реплику, мол, не встречался ли он там с Эдвардом, так, словно Ирландия – это какая-нибудь деревушка, или университет, проводящий конференцию по проблемам образования, что-нибудь в этом роде. Фергюс спросил, где он обычно останавливался, и я сказала: Мейнарт-Хаус, графство Вексворт; он кивнул, заметив, что хорошо знает эти края.

Дальше он сказал что-то вроде того, как, верно, мне будет одиноко, если брат женится, и потому надо самой выходить замуж. А я возразила, что пока Эдвард кажется убежденным холостяком; когда-то, добавила я, мне показалось, что в Ирландии он влюбился. Но девушка дала ему отставку. Фергюс весьма заинтересовался этой историей, но сказать ему мне было почти нечего, это был единственный случай, о котором брат предпочитал умалчивать в разговорах со мной. Фергюс сказал, что хотел бы как-нибудь увидеться с Эдвардом, я ответила, что да, это было бы здорово, если, конечно, нам когда-нибудь удастся выбраться из этой чертовой пустыни. Потом я попросила его рассказать о себе. Он вывалил целую кучу своих военных и послевоенных приключений в духе Мюнхгаузена; то есть они прозвучали бы россказнями знаменитого барона в чьих угодно устах, но я была достаточно наслышана об О’Брайане, чтобы поверить в их достоверность. То есть в любом случае они были основаны на фактах, хотя знаем же мы, что ирландец всегда готов украсить правдивую историю любым количеством живописных фантазий, просто чтобы сделать ее повкуснее. Фергюс был в этом деле настоящим артистом. Я расспрашивала о его довоенной жизни, но от этих вопросов он уходил. Впрочем, обмолвился как-то, что родителей своих не знает и что ему приходилось работать на земле. Но это и все, что мне удалось узнать про жизнь О’Брайана до войны. На следующий день Фергюс снова занялся починкой шасси. С моей помощью ему удалось приподнять брюхо самолета, для чего он использовал части автомобиля и еще бог знает что и под конец соорудил какое-то чудище в духе Хита Робинсона[55], которое, по его утверждению, должно было оторвать нас от земли. Руки у него были абсолютно гениальные. Я заметила, что эта сковородка развалится на куски, едва столкнется с малейшим препятствием, то есть не пробежит по земле и пяти ярдов, но он возразил, что мы соорудим взлетную полосу. Так что ближайшие два дня – к тому времени я уже вполне оправилась физически – мы провели, выравнивая сотню ярдов этой богом забытой бугристой поляны и засыпая лопатами землю в просохшие после дождей каналы. В общем, от земли мы оторвались, но в самом конце дорожки наткнулись на что-то твердое, в результате чего шасси, которые и так на соплях держались, снова покосились, и когда мы приземлились в Каире – Фергюс настоял, чтобы мы летели туда, а не в Хартум, потому что, по его словам, лечебницы в Каире лучше, – они треснули. Фергюс кое-как сел на брюхо, ну а я решила, что недели в кровати мне хватит; в конце концов, в лечебницу отправились мы оба. Ах да, забыла сказать: перед отлетом Фергюс прикрепил на лобовое стекло машины лист бумаги с надписью Per Aspera Ad Astra[56], а на заднее – издевательское послание, адресованное властям Хартума. Поисковая партия нашла машину на следующий день, и до меня доносились слухи, что записка вызвала в официальных кругах Хартума немалый переполох.

– Ну что ж… э-э… – большое спасибо, – после продолжительной паузы сказал Найджел. А что еще ему оставалось сказать?

– Не за что. Всегда к вашим услугам, – иронически поклонилась Джорджия и тут же добавила: – Хотите верьте, хотите нет, но все было именно так. Наверное, вы очень симпатичный человек, ведь я никому больше не рассказывала этой истории. – Голос Джорджии звучал неуверенно, она словно подбирала слова осторожно, на ощупь – так делает первые шаги выздоравливающий. Найджел, глядя в пространство перед собой, видел не мокрые спутанные ветви буков, но молодую женщину в пустыне, стреляющую в своего свихнувшегося попутчика с сочувствием не большим, нежели то, что испытываешь, убивая бешеного пса, – либо ты, либо он. А может быть, каким-нибудь загадочным образом вопрос и сейчас стоял точно так же: либо ее жизнь, либо жизнь О’Брайана? И ту же молодую женщину он видел перед собой нащупывающей в кармане флакон с синильной кислотой. «Действует быстро и надежно». Веселое дело. Дух захватывает. Шоу продолжается. Найджел заговорил с не характерной для себя резкостью, что заметно удивило Джорджию:

– Вы сказали «синильная кислота»?

– Что? Ах да. А в чем дело?

– Да нет, просто совпадение, – грустно откликнулся Найджел. – Именно ею отравили Нотт-Сломана.

Джорджия мигом утратила столь трудно обретенное за последний час хорошее настроение. У Найджела возникло ощущение, будто он нанес удар по только начавшей затягиваться ране. Но ничего не поделаешь, придется идти дальше.

– А как вы распоряжаетесь этой жидкостью в перерывах между экспедициями?

– Дома держу, в надежном месте. Бывает, просто выливаю.

– А сейчас ее можно найти у вас дома?

Джорджия заколебалась, потом ответила, едва ли не шепотом, словно сомневаясь, стоит ли говорить.

– Полагаю, да.

– Мне очень неприятно задавать вам все эти вопросы. Но, как вам известно, законным образом подобного рода яд можно получить только по рецепту врача. Надо полагать, именно так вы и приобрели его, и потому проследить, кто этот рецепт выписал, – совсем нетрудно. Полиция наверняка задаст вам этот вопрос в самое ближайшее время, и вы сильно облегчите жизнь и себе, и всем остальным, если все расскажете сразу и позволите следователям заглянуть туда, где вы храните яд, – просто для того, чтобы убедиться, что им никто не пользовался.

– Нет, нет! Не могу… просто не смею! – вскрикнула Джорджия.

– Не смеете?

– Ну да. Видите ли, – пустилась она в объяснения, – в последний раз я раздобыла его у одного аптекаря, своего близкого друга. И совершенно забыла об этом. Он дал мне его без рецепта врача, и если об этом станет известно, ему грозят большие неприятности.

– А много людей знает, что у вас был… есть этот яд?

– Да, наверное, большинство друзей. Но вы зря теряете время. Потому что никто на свете не знает, где я держу его. – Джорджия выглядела на редкость бледной и напряженной. Все, Найджел не мог долее играть роль инквизитора.

– Хочу, чтобы вы мне верили, – сказал он. – Только что мне стало известно, что вы способны застрелить человека, а также что у вас есть яд, которым убили Нотт-Сломана. При всем при этом еще менее, чем прежде, я склонен думать, что это вы убили его или О’Брайана.

Джорджия благодарно улыбнулась ему, но, судя по взгляду, по-прежнему думала о чем-то таком, что не имеет ничего общего с упражнениями детектива-любителя в галантности. Найджел почувствовал укол горечи и разочарования. В расследовании этого преступления он сам отказался от роли детектора лжи, бездумно веря всему, что говорит ему Джорджия; но, увы, от этой веры толку ей, похоже, никакого. Она угадала его мысли и положила ему ладонь на руку.

– Вы даже представить себе не можете, насколько мне важно ваше доброе отношение. Просто есть вещи, в которых я не могу просить вашей помощи. Ладно, что еще вы хотели бы узнать?

– Когда у О’Брайана начался роман с Лючией?

– Насколько я знаю, в начале этого года, после его возвращения в Англию из Каира. Они познакомились у нас дома. В ту пору у них с Эдвардом роман был.

– А почему О’Брайан ею увлекся, как вы думаете? Она ведь наверняка не в его вкусе.

– Ну, Фергюс – мужчина, а уж Лючия-то – точно женщина. Но мне с самого начала казалось, что она для него – просто забава. Никакой любви там с его стороны не было, это точно. Но вообще-то Фергюс странно вел себя с женщинами. Иногда мне казалось, что и я-то ему вроде как безразлична – то есть, я хочу сказать, целиком он не принадлежал никому, какая-то его часть существовала отдельно; оттого возникало ощущение – даже у меня, – что ему немного не хватает человечности. Любовник-демон. Звучит невероятно, но порой он выглядел одержимым. Забирался на такие глубины, куда мне не достать. Древние греки, пожалуй, решили бы, что его преследуют Эвмениды.

– Хорошо, а как возник на горизонте Нотт-Сломан? Уж он-то, на мой взгляд, – последний, кто мог бы заинтересовать О’Брайана.

– Видите ли, Лючия была чем-то вроде соблазнительной приманки в его клубе. Она часто приглашала туда Эдварда, а как-то раз упомянула об этом клубе в разговоре с Фергюсом. Сказала, что командует там Нотт-Сломан. Фергюс ответил, что не прочь кинуть взгляд на один из этих последних прыщей на лице цивилизации. Раз или два прошлым летом они туда заходили. Тем не менее я никак не ожидала увидеть Нотт-Сломана здесь, в этом доме.

– А вы случайно не знаете, откуда у О’Брайана деньги взялись? По его словам, он был богатым человеком.

– Это занятная история. Как-то раз я задала ему тот же вопрос. Он ответил, что деньги ему достались в результате шантажа одного индийского магараджи. Думаю, это одна из его обычных фантазий, выросшая, впрочем, из реального факта. После войны он оказался в Индии и, скорее всего, оказал услугу какой-то большой местной шишке. Золота у таких деятелей полно, и ему ничего не стоило одарить Фергюса двумя-тремя сундуками. Ну, а Фергюс с деньгами обращался аккуратно – настолько же аккуратно, насколько безрассудно с собственной жизнью. Странная особенность.

– И самое последнее. Как вы думаете, ваш брат знал, что О’Брайан собирается дать Лючии отставку? – Поймав взгляд Джорджии, Найджел осекся: – Ладно, забудьте, вопрос снимается.

– Как насчет того, чтобы вернуться в дом? – тихо, слегка дрожащим голосом предложила Джорджия. – Я… у меня совершенно промокли ноги.

– Да, дорогая, конечно. – Найджел взял ее под руку. – Знаете, а мне кажется, вовсе вы не кремень.

Джорджия закусила дрожащую губу. Попыталась что-то выговорить, а затем, рыдающая, оказалась в объятьях Найджела, а он услышал собственный шепот, растворяющийся в ее вымокших на дожде волосах:

– Ну вот, теперь я вообще перестал что-нибудь понимать в этом деле.

Глава 12

Рассказы из прошлого

Впрочем, не совсем так, – поправил себя Найджел несколько позже, оценивая последние события в более-менее спокойной обстановке своей спальни. Дело не в том, что я перестал понимать происходящее, просто надо посмотреть на него под иным углом зрения. Я поставил себя в положение лица, как говорится, заинтересованного. Не то чтобы нервный срыв Джорджии был для нее таким уж значительным в ее состоянии, беда в том, что он для меня стал слишком значительным. О, бедная моя тетушка! И что же это я за детектив такой, если влюбляюсь в свою же главную подозреваемую? Или это не так и ни в кого я не влюбился? Вопрос по-человечески очень интересный, но все, оставим аналитику до лучших времен. А сейчас главное – не дать Джорджии попасть в когти Блаунта. А впрочем, странно, раньше я не отдавал себе в том отчета, но, похоже, Блаунт не особенно-то меня заботит. Только вопрос не в одной лишь Джорджии. Есть еще ее инфернальный братец. Она не выдержит, если с ним что-то случится. А ведь ясно одно: она до смерти боится, что все эти убийства – его рук дело. Она с самого начала только об этом и думает. Взгляд, брошенный ею на брата в садовом домике в то утро; стук, который якобы донесся до нее со второго этажа вчера вечером, когда Эдвард, по его словам, был в маленькой столовой, – это обеспечивает ему алиби в отношении Нотт-Сломана; мгновенное признание в том, что она рассчитывает получить нечто по завещанию О’Брайана, – это отводит подозрения от брата в ее сторону. Ей что, действительно что-то известно? Или это всего лишь подозрения?

Ну да ладно, все это представляет академический интерес. Оправдать ее братца предстоит мне самому. Но тогда остается одна Лючия. Нельзя же пытаться повесить все на нее по одной лишь причине, что я хочу вывести из-под удара Джорджию. Конечно, против Лючии много что свидетельствует. И все же нет никакого желания принимать участие в некоем общем sauve-qui-peut[57]. Если подумать, было бы не вполне точно утверждать, будто лицо у Джорджии как у обезьянки, а если уж на то пошло, то обезьянка на редкость симпатична. А впрочем, нет никаких обезьянок, к черту их всех. Нет у них таких задорно скошенных носиков, нет и глаз таких… – в эту секунду любительские упражнения Найджела в беллетристике были оборваны появлением инспектора Блаунта. Глаза его, прикрытые очками в роговой оправе, живо поблескивали, и даже от лысины исходило, кажется, некое радужное сияние – чисто ищейка, несправедливо подумал Найджел.

– Я видел, как вы прогуливались с мисс Кавендиш, – сказал Блаунт. – Что-нибудь удалось выудить?

– Ничего имеющего отношения к делу, – холодно ответил Найджел. – Мы в основном про О’Брайана разговаривали.

Блаунт пристально и, на взгляд Найджела, с откровенным недружелюбием посмотрел на него поверх оправы.

– Я еще раз заходил к миссис Грант. Она божится, что в день покушения Беллами до половины третьего находился на своем месте. Это исключает мистера Старлинга из круга подозреваемых.

– Из круга подозреваемых по делу Беллами, – ворчливо заметил Найджел.

– Ну да. А еще у меня состоялся чрезвычайно интересный разговор с Эдвардом Кавендишем. Я дал ему понять, что его положение весьма щекотливое и в его интересах как можно быстрее объяснить некоторые вещи. Я намекнул на мотивы, какие у него могли бы быть в обоих случаях. Поначалу он было раскипятился немного, но потом поутих и с большой неохотой сказал, что причины его нынешней подавленности и нервозности заключаются в том, что, по его опасениям, сестра может знать о преступлениях больше, чем ему хотелось себе в том признаться.

– Ах вот как, он так и сказал? – грозно переспросил Найджел.

– Так и сказал. Он упомянул еще про некий инцидент, который благополучно предали забвению: будучи в Африке, мисс Кавендиш застрелила кого-то из своих родственников, по ее утверждению, в целях самозащиты. А еще мистер Кавендиш признался, что, узнав, что Нотт-Сломана отравили, он чрезвычайно обеспокоился, ибо знал, что у сестры есть яд. Я спросил, что за яд, и он сказал: синильная кислота. Я спросил, что могло толкнуть его сестру на убийство сначала мужчины, которого она любила, а потом – человека, весьма мало ей знакомого. Тут он замкнулся. Сказал, что у него и в мыслях не было предположить, будто убийства совершила его сестра, просто боялся, что, докопавшись до некоторых фактов ее биографии, можно побудить полицию связать ее имя с этими преступлениями. Что же касается мотива, то, не особенно убедительно добавил он, смешно даже предполагать, что у нее могли быть причины убивать О’Брайана, а затем Нотт-Сломана. А если уж полиция проявила такую рьяность в поисках у него возможных мотивов, то, вне всяких сомнений, не меньшее количество таковых у Джорджии Кавендиш она найдет и без его содействия.

Видел бы Эдвард Кавендиш Найджела в этот момент, наверняка пожалел бы, что разоткровенничался с инспектором. На лоб упала прядь светлых волос, на щеках выступила краска гнева, глаза загорелись воинственной яростью. Эдвард самым непростительным образом переступил всякие границы, и теперь не видно никаких причин щадить его, тем более что речь идет о благополучии Джорджии: брат или не брат, но на кону теперь – ее жизнь. Найджелу вдруг зримо представилось, как Эдвард в то утро бежит впереди него к садовому домику. Тут что-то не так… Что-то взывает к объяснению. Ну да! Вот оно! Удивительно, как он сразу этого не заметил, ведь все настолько очевидно.

– После этой краткой беседы с мистером Кавендишем, – продолжил инспектор, – я с другой точки зрения посмотрел на ваши записи относительно этого дела. В свете сказанного им, ваши, мистер Стрейнджуэйс, подозрения по поводу его сестры выглядят весьма обоснованными. Ваше указание на то, что она – единственный человек, достаточно близкий О’Брайану, чтобы вполне доверять ей, когда он ждал покушения, – это указание многое объясняет. Очень многое. Да.

– Я бы сказал, оно в не меньшей степени относится к Лючии Трейл. Та тоже была достаточно близка с О’Брайаном. Да, кстати, мисс Кавендиш нынче утром сама мне сказала про яд. Она всегда берет его с собой в экспедиции, на случай, если дело дойдет до края. Сказала прямо, без обиняков.

Блаунт поскреб подбородок и проницательно посмотрел на Найджела.

– Смотрю, вы за последнее время несколько изменили свои суждения. Что ж, закон этого не запрещает. Но мне все равно придется серьезно поговорить с мисс Кавендиш. Быть может, мне она расскажет больше, чем вам, – задумчиво, с легкой иронией добавил он. На Найджела это не произвело большого впечатления, тем более что сейчас он пытался соединить в голове детали, связанные с тем непонятным взглядом, что бросил на него Эдвард, поспешая в садовый домик. Сильнее, чем когда-либо, он почувствовал сейчас, что следовало бы узнать о жизни О’Брайана еще кое-что. Найджел вспомнил об отставном офицере, Джимми Хоупе, о котором ему говорил Нотт-Сломан. Где тот живет? Ах да, в Стейнтоне, недалеко от Бриджвеста.

– Мне надо взять машину О’Брайана, – внезапно попросил он. – Это возможно?

– Разумеется. Что это вы задумали на сей раз?

– Надеюсь по возвращении поведать вам нечто ошеломляющее. А до тех пор хорошо бы ничего не предпринимать. И уж, бога ради, воздержитесь от ареста Джорджии Кавендиш. Если, конечно, не хотите выглядеть полным глупцом, когда придется ее отпускать…

Уже через час Найджел сидел в не слишком опрятной гостиной небольшого домика. Джимми Хоуп кипятил воду на примусе, любезно пояснив, что к четырем пополудни у него всегда наготове чай, на тот случай, если вдруг появятся гости. Джимми Хоуп был рослый, дочерна загорелый мужчина, легкий на ногу, хотя и беспокойный в движениях и, пожалуй, одетый довольно небрежно. На нем были рубаха без воротника, свитер, замызганные ездовые бриджи цвета хаки и толстые шерстяные носки. Он предложил Найджелу чаю с черствыми пшеничными лепешками, а себе налил виски.

– Гадкое пойло, – с неудовольствием бросил он. – В войну приходилось употреблять перед вылетом, а потом мы привыкли. Поразительное дело, но бедняга Слип-Слоп в нем вроде никогда не нуждался. Ладно, что вы хотите узнать про него? Кто бы это ни сделал, он заслужил все, что ему за это положено, и даже больше. Фергюс из тех парней, кого ну просто невозможно представить себе мертвыми. Пусть при нашей последней встрече выглядел он довольно паршиво.

– Так вы виделись с ним недавно?

– Да, собственно, как недавно?.. Он пригласил меня к себе прошлым августом, сразу после переезда в Чэтем. Выглядел, показалось мне, бледным, как смерть, но пребывал в редкостно хорошем настроении. Сказал, что составляет завещание, по которому половину всего своего состояния отдает на организацию фонда, долженствующего заниматься безболезненной отправкой в мир иной штабных офицеров. Ну и попросил меня поставить свидетельскую подпись.

– Ах, вот как? Вокруг этого завещания сейчас большой шум поднялся. Стало быть, вы с Беллами были свидетелями?

– Нет, нет, Беллами тут ни при чем. Была там какая-то старая брюзга, кажется, его кухарка…

Найджел молча переваривал эту сенсационную новость. Она исключала сколь-нибудь внятные резоны покушения на Беллами; впрочем, детективы и сами могли бы давно понять, что О’Брайан почти наверняка оставляет ему кое-какое наследство, и потому свидетелем при составлении завещания он быть не может. Далее, вполне возможно, убийство О’Брайана вообще не имеет ничего общего с завещанием. Более того, выяснился неожиданный факт: несмотря на то, что Бликли, скорее всего, задавал ей соответствующие вопросы, миссис Грант умолчала о том, что была свидетельницей.

– Надо полагать, О’Брайан не говорил вам, что собирается делать со своим завещанием? Перешлешь его адвокатам или?..

– Нет, об этом разговора не было. А вы, ребята, как продвигаетесь? Взяли след? Или такие вопросы задавать не положено?

– Кое-какой прогресс имеется. Беда в том, что нам никак не удается узнать хоть что-нибудь о предармейской жизни О’Брайана.

– И сильно вам повезет, если удастся. У нас вот не получилось. Вместе с одним парнишкой по прозвищу Ужас он был зачислен в наш полк – если не ошибаюсь, это было в пятнадцатом году. Настоящие Давид и Ионафан. Подозреваю, поступая на службу, оба накинули себе годков. Ужас тоже ирландец был, в Векфорде рос, – из хорошей семьи, и все такое. Бывало, рассказывал нам про своих родителей, Большой дом, как там все у них было… И только об О’Брайане ни слова не говорил.

Глава 13

Рассказ старой няни

На следующее утро, в семь тридцать девять, Найджел сошел с поезда в Эннискорти. Перед станционным павильончиком притулились два древних «Форда», возле них терлись двое молодцев в рваной одежде. Смотрелись они диковато. Смешно, но Найджел почувствовал себя чужеземцем. Он подошел к водителю той машины, которая показалась ему поновее, и осведомился, не подвезут ли его.

– А куда вам надо-то, мистер?

– В Мейнарт-Хаус. Кажется, это в районе Блэкстерских гор. Не знаю, правда, сохранились ли там жилища.

– Это ж какая даль! Почему бы вам не предпочесть Уксусный Холм? – Молодец в рванине мотнул головой в сторону возвышающегося над городком холмика. Его венчала – как показалось Найджелу, никогда не видевшему ранее круглых башен, – что-то похожее на большой цветочный горшок вверх дном. – Вид оттуда – потрясный, вы уж мне поверьте. Отвезу за полкроны. – Автопредприниматель расплылся в щедрой улыбке. И такая она у него была располагающая, что Найджел едва не поддался ее гипнотической силе. Он откашлялся и со всей возможной твердостью произнес:

– Да нет, боюсь, мне все же надо в Мейнарт. У меня там важное дело.

Парень недоверчиво посмотрел на него.

– Ладно, – кивнул он, – могу и туда, если так надо. А сколько заплатите? Пять фунтов не слишком много для вас будет?

Второй водитель, до того с интересом прислушивавшийся к их диалогу, вмешался и хрипло проговорил:

– Не поезжайте с Фланаганом, мистер. С ним вы туда вовек не доедете. Давайте я довезу вас за четыре пятнадцать. – Он одарил Найджела не менее обворожительной улыбкой.

– Не вмешивайся, Вилли Ноукс, иначе огребешь у меня. Не слушайте его, мистер. Он известный шкурник. Сойдемся на четырех десяти.

Опасаясь кровопролития, Найджел поспешил согласиться и спросил у водителя, нельзя ли перед отъездом где-нибудь позавтракать. Тот сплюнул и повернулся к поверженному конкуренту.

– Нет, Вилли, ты слышишь? Этот господин спрашивает про завтрак. Да ведь сейчас только половина восьмого, видит бог, все еще спят!

– Может, у Кейси попытаете счастья?

– Да он с меня шкуру сдерет, а зачем это мне?

Найджел, однако, настаивал, что ему надо хоть что-то поесть. Фланаган как будто задумался и вдруг заверещал что было сил:

– Джимми! Джимми Нолан! А ну-ка, живо сюда!

В дверях вокзала, зевая, появился толстяк с багровым лицом. На нем была фуражка станционного смотрителя – единственный признак занимаемого им официального положения.

– Топай сюда, узнаешь, что нужно этому господину, – с той же силой протрубил Фланаган. – Он сюда аж из самой Англии, и крошки во рту не было, от голода помирает. Угости его чем-нибудь, а то загнется у нас на глазах.

– Так вам позавтракать? – с тяжелой одышкой, дружелюбно спросил станционный смотритель. – Пойдемте со мной, сэр. Вы когда-нибудь содовый хлеб пробовали? Держу пари, в Англии у вас такого нет. – И он повел за собой Найджела, слишком ошарашенного нестандартностью происходящего, чтобы возразить хоть слово. В дверях толстяк остановился и крикнул водителю – разговор на высоких октавах, казалось, был в здешних краях утвержден в качестве нормы: – Ждите, через полчаса едем!

– Не торопитесь, мистер, не торопитесь, – прокричал Фланаган. – Кушайте сколько душе угодно. – С этим напутствием он прилег на заднее сиденье своего авто, перекинул ноги через переднее и предался дреме.

Спустя час с лишним Найджел, пошатываясь, вышел к машине. За это время его так накачали едой и расспросами про «большой город», что и голову, и желудок у него распирало. Он загрузился в автомобиль, и они покатили по редкостно крутым улочкам, на которых «Форд» трясся и вздрагивал, как больной с высокой температурой. Из дверей домов выглядывало, выкрикивая слова напутствия, местное население – мужчины и женщины. В канавах играли ребятишки, очаровательнее, грязнее и здоровее которых Найджелу в жизни видеть не приходилось. Вскоре они выехали на волнообразную равнинную местность, сплошь покрытую плодородными, ослепительно-зелеными полями. Вдали голубели горы. Найджелу не терпелось оказаться на месте, он задыхался, его даже слегка подташнивало, так, словно ему предстояло свидание с возлюбленной. Каждые три мили «Форд» внезапно останавливался. Фланаган выходил из машины, чесал в затылке, открывал капот и внимательно изучал его внутренности. Всякий раз двигатель вновь оживал. Все это несколько напоминало жизнь Римско-католической церкви: торжествующее сочетание обряда и веры.

К половине одиннадцатого они добрались до деревни Мейнарт. По дороге Фланаган, не прилагая к тому особых усилий, выведал у Найджела суть приведшего того сюда дела. Мужчины и покрепче Найджела оказывались бессильны противостоять бесцеремонному напору, грубоватому обаянию и той немного зловещей атмосфере потенциальной угрозы, в какой ощущаешь себя, попадая в общество людей вроде этого Фланагана. Тот быстро сориентировался в ситуации и обрушил на Найджела кучу предложений, сопровождая их заговорщицкими телодвижениями. По приезде в Мейнарт он немедленно устремился к свежеоштукатуренному дому, в окнах которого были выставлены глиняные трубки, банки с жутковатого вида сладостями и цветные картинки. Фланаган не провел там и двух минут, но когда вновь вышел на улицу, в ту же секунду сделался центром внимания – словно ниоткуда, материализовавшись из разреженного воздуха, вокруг него собралась толпа. Последовало недолгое собрание, в ходе которого Найджел узнал, что (а) Мейнарт-Хаус был сожжен во время Волнений, (б) господин, которого Фланаган привез сюда, это приличный тихий человек, чье пальто стоит целое состояние, (в) Патрик Криви увидел вчера, как одна из его коров споткнулась о забор, из чего следует, что в деревне вскоре должен появиться незнакомец, (д) этот приезжий, то есть Найджел Стрейнджуэйс собственной персоной, – адвокат из большого города, который приехал сюда, чтобы узнать, остался ли кто жив из Фиеров, потому что их дядя только что скончался в Америке и оставил миллионное состояние – это был личный вклад Фланагана в мероприятие, ибо, как он объяснил Найджелу, худо ему придется, коли земляки узнают, что он связался с полицией, и (е) если он, Найджел, интересуется Фиерами, ему следует обратиться к вдове О’Брайан.

Далее собрание переместилось в еще одну свежевыкрашенную избушку на краю деревни. Народ возвысил голос и не смолкал до тех пор, пока вдова не услышала, что этому господину от нее нужно, и что он, с божьей помощью, проделал далекий путь из Америки, и что карманы у него набиты золотом. На этом Фланаган повелительным жестом остановил стихийное вече и разогнал его, как стаю гусей. Затем ухватил Найджела за локоть и прошипел ему в самое ухо, с выражением, которое сделало бы честь участнику античной трагедии: «Не вздумайте никому говорить, что вы из полиции, иначе эта старая дама зарубит вас прямо на месте».

Однако же вдова О’Брайан не выказала и тени агрессии. Это была маленькая толстушка с выцветшими голубыми глазами и изборожденным морщинами, как скорлупа грецкого ореха, лицом. На голове у нее был красный платок. Она низко поклонилась Найджелу и сделала шаг в сторону, приглашая его войти в хижину. Тут стоял густой запах торфяного дыма, упорно не желающего улетучиваться сквозь дыру в крыше, служащую дымоходом. Откашливаясь и моргая – глаза не сразу привыкли к царящему здесь полумраку, – Найджел присел на колченогий стул. На колени ему немедленно попыталась взлететь курица, из загона, обнесенного невысокой оградой, недовольно поглядывал козел. Вдова О’Брайан с чем-то возилась в сторонке. Чуть спустя появился чайник и две чашки.

– Немного чаю, сэр, после дороги, – предложила она с изысканной вежливостью. – Хороший чай, крепкий, мышь по нему пробежит – лапок не замочит.

Найджела вдруг охватило безумное желание вытащить из нагрудного кармана живую мышь, как это с невероятной ловкостью проделывал Харпо Маркс[58] в роли бойскаута. Но он просто отхлебнул чаю и приступил к разговору.

– Я приехал, чтобы разузнать кое-что о семье Фиеров. Они жили в Мейнарт-Хаусе. Мне сказали, лучше вас мне в этом никто не поможет.

– А-а, вы про Фиеров, – с довольной улыбкой протянула миссис О’Брайан и откинулась на спинку кресла-качалки. – Ну конечно же, мне есть что про них рассказать. Только я не жила в Большом доме с тех пор, как мой муж, упокой Господь его душу, умер у меня на руках, и до того дня, когда дом сожгли дотла эти бандиты-таны[59]. Ох и люди были – мистер Фиер и его жена! Других таких, хоть до Дублина дойдешь, не отыщешь.

– Я так понимаю, вы служили у них экономкой, миссис О’Брайан?

– Нет, – покачала головой старушка, явно польщенная. – Меня взяли в Большой дом няней мисс Джудит, когда она была еще совсем младенцем. Что за чудесная крошка была! И брат Дермот ей под стать. Правильный молодой человек. Но упрямый! – Миссис О’Брайан вскинула руки и воздела очи горе. – Сколько раз я перекидывала его через колено – мисс Джудит тоже – и лупила домашними тапочками. Ну и проказники были! Заводили друг дружку и мучили всех домашних. Но знаете, сэр, долго на них сердиться было нельзя. Подойдут, поднимут головки, улыбнутся, словно два ангелочка, а после давай швырять камнями в стекла оранжереи, или размалевывать в доме стены, или другие штучки откалывать.

– Хорошо им было, наверное, носиться здесь на свободе, место-то какое. Наверное, вы гордились ими, когда они выросли.

– Да, пока они были рядом, – вздохнула старая нянька. – Мистер Дермот правильный был молодой человек. Все девчонки в Вексфорде и Уиклоу за ним бегали, что было, то было. А как он ездил на лошади! Выигрывал все скачки с препятствиями на юго-востоке и еще получил приз по выездке в Дублине. А в один прекрасный день, никому, кроме, может, мисс Джудит, не сказав ни слова, он вместе с этим юным чертенком Джеком Ламбертом куда-то исчез. Через два дня его бедная матушка получила письмо – волосы рвала на себе, все никак не могла успокоиться, – и говорилось в нем, в этом письме, что они с Джеком записались в английскую армию и скоро привезут ей красивый подарок аж из Берлина.

– Кто такой Джек Ламберт?

– Он служил в доме, помощник садовника был. Мистер Фиер взял его по рекомендации виконта Фернса, и работал он, ничего не скажу, хорошо, не ленился, разве что они с мистером Дермотом на какую-нибудь гулянку подадутся. Но проработал здесь Джек только год, а потом они с мистером Дермотом вбили в свои глупые головы, что им надо в Англию, словно здесь чего не хватает. Что потом с этим малым случилось, я не знаю. А мистера Дермота убило во Франции, в год Пасхального восстания[60]. Отец его так и не перенес удара. Сильный, крепкий мужчина был, упокой Господь его душу, но тут не выдержал. Умер на следующий год, да и бедная миссис Фиер протянула недолго. Она была последней среди Фиеров, и, по-моему, трудно найти семью более несчастную, чем они.

– Мисс Джудит тоже умерла?

– Да. Еще до брата, родная моя. Для меня это было как собственного ребенка потерять. И что мне по сердцу ударило, так это что бедняжка от горя умерла. Сама себя убила, а ведь всего год назад такая веселая была, как солнечный лучик, и казалось, что ничего дурного с ней не может случиться.

Старая нянька замолчала. Найджел почувствовал резь в глазах, и торфяной дым здесь был ни при чем. Странное ощущение, ведь он эту девушку никогда не видел. Или все же видел? В сознании что-то смутно замерцало – два изображения начали накладываться одно на другое.

– Погодите, сейчас свежий чай заварю, – нарушила молчание миссис О’Брайан, – и тогда уж всю историю расскажу.

Старуха, походившая в этот момент на ведьму, захлопотала у печки, а Найджел встал размяться, но тут же ударился головой о шмат сала, свисавший с балки, и предусмотрительно вернулся туда, где сидел.

– Мисс Джудит превратилась в красивую рослую девушку – отец души в ней не чаял. Да ее все любили, даже лошади и коровы с места срывались, стоило ей окликнуть их; и сердце такое доброе, что последнюю рубашку нищему отдаст. Правда, сорванец вроде брата. И в то же время – сама свежесть и невинность, как Дева Мария. Слишком, по-моему, была она невинной для нашего мира. Ну вот, а у хозяина-то родич был, мистер Кавендиш, он каждое лето приезжал погостить. Первый раз он приехал, когда мисс Джудит была еще девочкой, не старше тринадцати лет. Он, бывало, играл с ней, она называла его дядя Эдвард. Это был представительный, видный господин, одет с иголочки, своя машина, все честь по чести, таких в наших краях почти не увидишь, помещички даже по тем временам были такие бедные, что конину с голодухи ели. А через несколько лет мисс Джудит решила, что влюбилась в него, а ведь он по годам ей, как в книгах-то пишут, в отцы годился. Понимаете, против него я ничего не говорю – настоящий джентльмен, хотя для нас, ирландцев, немного накрахмаленный. Мисс Джудит и так, и сяк к нему подкатывалась, а он достойно держался. Но потом все же и сам в нее влюбился. И кто бы в него камень за это кинул – стоило посмотреть только на нашу красавицу, да ей ни одна девчонка в графстве Вексфорд не годилась в подметки. Ну а она, говорю, решила, что влюблена в него. Папаша был человек суровый, нрав, что у сатаны, так что мисс Джудит его побаивалась, хотя и самой палец в рот не клади. Понимала, что он вне себя будет, коли узнает про нее и этого мистера Кавендиша, ведь папаша считал, что она еще совсем ребенок, едва из колыбели. Да, и еще мисс Джудит запоем книги читала, ну и нахваталась всякой романтики, как все молодые девушки. Она писала этому мистеру Кавендишу письма и заставляла меня относить их на почту, потому что папаша, мне кажется, уже начал что-то подозревать. Она, если что вобьет себе в голову, всегда могла надавить на меня своим маленьким пальчиком. А мистер Кавендиш отвечал ей через подружку мисс Джудит, так, чтобы папаша ни о чем не догадался по почерку.

Глупости, конечно, и я часто говорила мисс Джудит, что ничем хорошим это не кончится, а она только злилась. Но все это – сущая ерунда в сравнении с тем, что случилось потом. Появился этот самый Джек Ламберт, о котором я уже говорила.

– И когда это было, миссис О’Брайан?

– Юный Ламберт завербовался в армию вместе с мистером Фиером в девятьсот тринадцатом. Помнится, впервые приехал он осенью, уже после того, как мистер Кавендиш вернулся домой. Не прошло и нескольких месяцев, как он совершенно околдовал мисс Джудит. Настойчив был, доложу я вам, как дьявол, язык такой, святой Петр мигом свои ключи сдаст, а посмотрит на вас своими бесстыжими глазами, темно-голубые они у него были, и руки сами собой тянутся к чаше со святой водой. Хорошо помню тот день – это было следующей весной, а весна – опасное время для юных девушек, – когда мисс Джудит пришла ко мне, и смеется, и плачет. «Тетенька, – говорит, – я такая счастливая. Я люблю его и не знаю, что мне делать, совсем не знаю».

«Потерпи, ягненочек, – отвечаю, – наверняка ведь он летом приедет, тебе будет уже восемнадцать, и, может, папенька твой согласится, чтобы вы повенчались».

«Да нет, – говорит, – я вовсе не про него. Я Джека Ламберта люблю, – говорит, и вид у нее такой горделивый и высокомерный, как у императрицы, но и испуганный, как у девчонки, нашедшей на улице кошелек с деньгами».

«Ох, господи ж ты боже мой, – говорю, – только не этот шалопай! Да ведь он всего лишь садовником у твоего папаши работает».

Да все без толку, она и слышать ничего не хочет. Садовник не садовник, а я люблю и выйду за него. Только боялась, что мистер Кавендиш, как приедет летом, все узнает, ну а она добрая была и не хотела его огорчать. В общем, получилось так, что мистер Кавендиш не приехал, потому что к тому времени война началась, но писать продолжал, и она ему отвечала, правда, не всегда, и все никак не могла заставить себя признаться, что больше не любит его. И всякую минуту тайком бегала на свидания к Джеку Ламберту или ездила с ним верхом по полям, потому что папаша приставил его к ней грумом. А когда его не было рядом, только о нем и думала, и понятно это было всякому, кроме разве такого слепца, как ее отец.

Так продолжалось до конца года. К тому времени мисс Джудит уже вовсе без ума от него была и поклялась, что убежит с ним, если папаша не разрешит ей выйти за него замуж. Ну а я-то хорошо знала, что согласия он ни за что не даст – гордый, суровый мужчина, да он, при всей любви к дочери, скорее оборванкой ее увидит, чем разрешит ей выйти за простолюдина. И я подумала, что лучше всего будет написать мистеру Кавендишу и попросить его приехать, чтобы вылечить мисс Джудит от этого безумия. В тот самый день, как я написала ему, она пришла ко мне и сказала по секрету, что ее брат и Джек собираются поступить на службу в английскую армию, и все будет хорошо, потому что он станет офицером и вернется в большой славе, и тогда папенька не сможет ей отказать.

Кажется, это был едва ли не последний раз, когда я видела ее счастливой. Может, она и вправду жить не могла без Джека. Поначалу-то веселой была. Но скоро сделалась бледной, почти все время молчала, ничто ей по душе не было. Ее бедная матушка думала, что это бледная немочь, но мне-то лучше знать. Мисс Джудит все время бродила одна, как призрак. Я часто видела, как она останавливалась на берегу озера и, застыв, что то дерево, глядела в воду. Так неподвижна была, и бледна, и печальна, что не скажешь даже, где она, а где ее отражение в озере. Мистер Кавендиш раз или два написал ей в ту пору, но, кажется, ничему это не помогло. Однажды вечером я зашла к мисс Джудит и увидела, что она плачет над его письмом. Она быстро спрятала его, но меня не обманешь.

«Ой, тетенька, – заговорила она, – что мне делать? Ну в чем я виновата? Что я ему такого сделала, что он так жесток со мной? Если папа узнает…»

«Упаси господь, – говорю, – вы что же, мисс Джудит, хотите сказать, что у вас будет ребенок?»

Тут она то ли расхохоталась как безумная, то ли разрыдалась. «Ну какая же ты глупая, тетенька, – говорит. – Да нет же, конечно, нет. Хотя иногда почти жалею об этом». А она, да упокоит Бог ее душу, всегда говорила правду. Потом успокоилась и тихо так – я даже испугалась, что она умом тронулась, – сказала: «Я ни за что не отступлю. Я напишу Джеку. Он будет знать, что делать. Я попрошу его приехать. Он должен вернуться. Разве я не его возлюбленная?» И голос у нее был глухой и серьезный, как пишут в этих ее книгах. В общем, она действительно ему написала и потом на несколько дней стала самой собой, какой была раньше, все ждала, что он вот-вот появится со стороны моря. А он, черт проклятый, так и не появился. И через неделю бедняжку подняли со дна озера. Ее щечки были совсем мокрые, можно подумать, что она все еще плачет, а ведь уже семь часов, может, как мертвая была.

В хижине наступило долгое молчание. Старая няня вытирала рукавом слезы, а Найджел пытался проглотить застрявший в горле ком. Перед ним стоял один образ: девушка, всматривающаяся в озеро, такая печальная, и неподвижная, и бледная, что ее можно было принять за собственное отражение в воде. Через какое-то время он спросил няню, есть ли у нее фотография Джудит Фиер. Миссис О’Брайан поднялась и, порывшись в сундуке, протянула Найджелу снимок. Он подошел к двери, чтобы рассмотреть получше, хотя это лишь подтвердило бы то, что ему и так уже стало ясно. С выцветшего картонного прямоугольника на него глядела темноволосая девушка с застенчивой и в то же время дразнящей улыбкой и скрытой печалью во взгляде: тонкое лицо эльфа, намекающее на красоту, и щедрость, и опасность. Это была, вне всякого сомнения, та же девушка, фотографию которой Найджел видел в каморке О’Брайана в первый день своего пребывания в Дауэр-Хаусе. После этого уже не было никакой нужды показывать снимок своей тетки на ослике. Старая няня сразу признала в молодом человеке Джека Ламберта. Круг замкнулся: для кого-то – петля.

Миссис О’Брайан удивило, что юный сорванец Джек Ламберт позаимствовал ее имя и стал великим пилотом Фергюсом О’Брайаном. Черты его довольно быстро изменились как из-за полученных ран, так и той демонической силы – как ее ни назвать, – что влекла его в самое пекло, так что, когда его фотографии стали мелькать на страницах газет, никто бы – даже если б увидел – в этом богом забытом краю света его не узнал. Удивительно только, заметил Найджел, что никому не пришло в голову поинтересоваться юными годами Фергюса О’Брайана, проведенными в Ирландии. У него что, вообще нет родичей? Нет школьных друзей? И что он делал до того, как появился в Мейнарт-Хаусе?

Няня напустила на себя то выражение притворного самоосуждения, с каким старые дамы предвкушают легкое перемывание косточек.

– Ладно… Наверное, не будет никакого вреда, если я все вам расскажу, вы ведь друг семьи и всех, кто втянут в эту историю и сейчас лежит в могиле. У нас тут поговаривали, что Джек Ламберт – это незаконный сын виконта Фернса. Жила в Мэкмайнсе одна девчонка, дочь тамошнего фермера; в один прекрасный день она неожиданно уехала в Дублин. Об этом много судачили. Отец ее был арендатором у виконта Фернса и часто встречался с ним. О девушке больше не слышали, и папаша особенно не распространялся. Но когда в наших краях появился Джек Ламберт и его светлость нажал на мистера Фиера, чтобы тот взял мальчишку в Большой дом, люди заговорили про то, что Джек – одно лицо с виконтом. Не знаю уж, правда это, или люди просто болтают. Его светлость был одиноким старым человеком, добрым, хорошим, своих детей у него не было, и, может, ему хотелось, чтобы рядом был кто-нибудь, пусть даже приемыш, да поможет ему бог. После того как таны сожгли Мейнарт-Хаус, он взял меня к себе на работу. А как сад свой любил… Хотя цветы называл какими-то непонятными именами, таких и не услышишь. Особенно, помню, любил он антиринум[61], так, кажется. Все в округе приходили посмотреть на его сад. Однажды, во время гражданской войны, когда его светлость был в Англии, правительственный отряд и республиканцы схватились прямо в саду, настоящий бой разгорелся. А когда все кончилось, Джеймс Клэнси – так звали старшего садовника – повел всех по саду и потом говорил мне, что и те и другие особенно восхищались антиринумом.

Найджел с большой неохотой расстался со старой женщиной, пообещав напоследок, что, как только вернется в Лондон, сразу пошлет ей фунт лучшего чая. Он извлек Фланагана из группы людей – они с молчаливым почтением разглядывали из-за стены огромного черного хряка – и без приключений вернулся в Эннискорти. За минуту-другую перед приходом поезда на станционном дворе разыгралась колоритная суматоха. К главному входу подкатила влекомая ослом подвода, нагруженная мешками с корреспонденцией. В подводе сидел почтальон, он вовсю трезвонил в медный колокольчик и выкрикивал приветствия всем, кто был на платформе. Поезд уже выползал из тоннеля, до остановки оставалось всего ярдов сто, когда подвода покатилась вниз и, перевалив через рельсы, поехала по платформе. Ослик трусил себе, а отъезжающие, те, у кого были письма, бросали их в подводу, подгоняя возницу одобрительными криками. Подвода добралась до конца платформы и остановилась прямо у почтового вагона. Все взволнованно оживились, чем поздравили себя с пунктуальностью почтовой службы Ирландии. Найджел почувствовал, что местный люд пожелал ему доброго пути.

По мере того как судно поднималось и опускалось на неспокойных волнах пролива, мозг Найджела напряженно работал, обдумывая все, что ему стало известно в свете вновь открывшихся и чрезвычайно занимательных обстоятельств. К счастью, память у него была превосходная, и сейчас Найджел сидел в своей тесной каюте, нанизывая на одну нить все, что он слышал с момента своего появления в Чэтеме. Доходя до каких-нибудь замечаний, кажущихся ему особенно актуальным, он заносил их в записную книжку. Происшедшее постепенно обретало ясные очертания. Как свет на заре, проникая сквозь щели в каюте, постепенно заполняет ее всю, так детали событий, ранее бывшие безнадежно темными, теперь прояснялись, и в итоге осталась одна лишь загадка. Теперь уже нет сомнений: О’Брайана убил Кавендиш. Все указывает на это. Но – мотивы убийства? Их пришлось пересматривать и вертеть до тех пор, пока они, если сравнивать с изначальными туманными предположениями, не изменились почти до неузнаваемости. И только одна точка оставалась в стороне от прочерченных им соединительных линий: упрямая, неуступчивая точка, раздражавшая его сверх меры, отчасти потому, что казалась не такой уж существенной в общем рисунке, а отчасти потому, что так просто было высветить ее раньше. Трудно предполагать, что в некоем ирландском пакетботе мог оказаться – как часть его такелажа – экземпляр полузабытой пьесы драматурга XVII века. Однако, как предстояло убедиться Найджелу, именно ее отсутствие – не позволявшее ему осветить дело в его окончательном виде – привело к ошеломляющей, с элементами мелодрамы, трагедии, ставшей его развязкой.

Глава 14

Конец истории

Пока Найджел Стрейнджуэйс уютно подремывал в поезде, пересекающем Южный Уэльс, обитатели Дауэр-Хауса просыпались, готовясь встретить день, который, как сообщил им инспектор, возможно, станет для них здесь последним. В атмосфере дома витало чувство облегчения и некоторой безответственности, как в школе накануне каникул. Пусть расследование будет продолжаться, все равно хорошо оказаться отсюда подальше. Дом стал тюрьмой, а из тюрьмы выйти – это всегда избавление, возможно, даже для того, кто вошел в нее всего лишь как гость, а выходит, чтобы подняться прямо на плаху.

Соображения подобного рода ничуть не тревожили славную головку Лили Уоткинс, накрывающей к завтраку стол. Она думала о напористом сыне местного фермера, о весне и своем новом воскресном платье. Еще она подсчитывала в уме сумму чаевых, которые получит от этих леди и джентльменов, и вдобавок прикидывала, насколько поднимается ее авторитет как обнаружившей тело Нотт-Сломана.

О чем думала миссис Грант, было, как всегда, известно только ангелам-регистраторам. Она склонилась – если только это слово применимо к такой особе – над сковородкой с шипящим беконом, скривив губы и глядя на кусочки мяса с самодовольным видом, с каким глядела бы на грешников, которых поджаривают в аду.

Лючия Трейл зевнула и потянулась роскошным телом – с рассчитанной и годами отработанной томностью, еще не до конца проснувшись. Впрочем, вскоре сбросила остатки сна, мышцы напряглись, во взгляде засквозила настороженность. Ждать осталось всего несколько часов.

Филипп Старлинг расхаживал по комнате. С пояса у него свисали подтяжки, лицо разгорелось от возмущения, на языке перекатывались слова, которые должны окончательно добить этого шарлатана-редактора сборника поэзии Пиндара. Отполировав свои инвективы до блеска, он пробормотал про себя: «Ну что ж, никто не скажет, что я не знаю жизни».

Эдвард Кавендиш пытался побриться, но бритва не удерживалась в руке, а застывший в расширившихся глазах взгляд всерьез обеспокоил бы, окажись они сейчас здесь, многих акционеров.

А вот выражение глаз его сестры прочитать было труднее. Возмущение, горечь, страх, нерешительность, странно сочетающаяся с отчаянной решимостью, – все это постепенно смягчилось и обернулось совершенно иным выражением – так, словно на лицо ей легла ладонь любимого человека.

Если не считать полицейского, стоящего на посту у входа, Джорджия Кавендиш была первой, с кем, входя перед обедом в дом, столкнулся Найджел.

– Ну что, – заговорила она, – Эдвард… как он?.. – Голос ее пресекся.

– Боюсь, в том, что убил О’Брайана он, сомневаться не приходится, – медленно, словно подбирая слова, дабы смягчить удар, отвечал Найджел. – Он в трудном положении. Я…

– Нет, нет, ничего не говорите больше. Найджел, инспектор объяснил мне все про… про яд, то есть, что это Эдвард ему сказал, что у меня есть яд. Я спросила его, он подтвердил. Да я по-настоящему и не верила, что он от вас это узнал. Я… это было очень благородно с вашей стороны.

Она порывисто взяла Найджела за руку, слегка прикоснулась к ней губами, бросила на него нерешительный взгляд. Губы у Джорджии задрожали.

– Да будь оно все проклято! – выкрикнула она, круто повернулась и выбежала из комнаты. Найджел, смутно улыбаясь, тупо уставился на тыльную сторону ладони. Потом внутренне собрался и пошел искать инспектора Блаунта. Он обнаружил его вместе с Бликли в глубине дома. Все трое собрались в маленькой столовой, и Найджел изложил полицейским суть того, что ему открылось в Ирландии. У Бликли глаза заблестели от возбуждения, а кончики усов шевелились, как усики антенны. Блаунт воспринял новости более спокойно, но глаза за очками в роговой оправе чутко фиксировали любую деталь.

– Что ж, мистер Стрейнджуэйс, – подытожил он, когда Найджел закончил повествование, – теперь как будто все стало на свои места. Я рад, что не поспешил, хотя из того, что вы говорили насчет Эдварда Кавендиша и следов на снегу, и так стало ясно, что основным подозреваемым должен быть он, а не его сестра. Тонкое наблюдение.

Найджел скромно потупился. Вынув из кармана пачку сигарет, он пустил ее по кругу.

– Перед тем как попробовать связать новые сведения с тем, что мы уже знаем, – он закурил, – предлагаю, если вы не против, отметить все иные обстоятельства, касающиеся Эдварда Кавендиша и проливающие свет на преступления. Минувшей ночью я у себя в каюте повспоминал кое-что, и в результате получилась весьма впечатляющая картина. Не хочу выглядеть в нашем маленьком кругу командиром, – добавил он, – но есть нечто не известное вам и известное мне – только потому что я там оказался. Раньше я не считал эти подробности хоть сколько-нибудь существенными и потому просто их не касался.

– Слушаем вас, мистер Стрейнджуэйс, – пригласил его к продолжению Блаунт.

– Начнем с того, с чего и следует начинать, – с начала. С того момента, когда мы утром нашли О’Брайана мертвым. Обратите внимание, спустившись вниз, я застал на веранде Эдварда Кавендиша. Уставший от трудов праведных бизнесмен вышел глотнуть свежего деревенского воздуху. Все нормально, все правильно. Но какой-нибудь въедливый, всех и вся подозревающий тип мог бы сказать, что этот человек кого-то поджидает, чтобы этого кого-то можно было тактично отвлечь от следов на снегу. Далее. Когда я обмолвился, что иду в садовый домик посмотреть, проснулся ли О’Брайан, Кавендиш совершил большой промах – он никак не отреагировал на мои слова, вообще никак.

Бликли с удивлением посмотрел на Найджела. Инспектор тоже. Но тут же изо всех сил хлопнул себя ладонью по лысому черепу.

– То есть вы хотите сказать, что ему неоткуда было знать, что О’Брайан заночевал в садовом домике?

– Разумеется! Ему следовало выразить удивление. Ему следовало сказать, что он-то думал, что хозяин – дома, в своей спальне. Кавендиш этого не сделал, и, выходит, он знал, что О’Брайан в садовом домике, а откуда ему знать, если только он сам там его не видел минувшей ночью? Идем дальше. Он не только не давал мне затоптать следы, но и когда на веранду вышли все остальные, всячески обращал мое внимание на то, чтобы на них никто не наступил. Удивительное присутствие духа у обыкновенного человека, только что увидевшего труп хозяина дома. Следующий пункт – туфли. На Кавендише было пальто, и, следовательно, он мог спрятать их под полой и снова вынести из дома. Более того, у него было гораздо больше времени, чем у других, чтобы сделать это. Он вытирал лоб носовым платком; не сомневаюсь, что и туфли он обернул им же, дабы не оставить следов. Думаю, он собрался спрятать их сразу же, но никак не мог выбрать подходящего момента: я почти уверен, что, когда я осматривался в комнате, на месте их уже не было. Затем появились все остальные. Внимание мое было сосредоточено на них – надо было посмотреть на их реакцию, ну и проследить, чтобы никто ни к чему не прикасался. Вот тогда-то Кавендиш и мог спрятать туфли – допускаю, что это было как раз в тот момент, когда Лючия разыграла свой обморок. Пожалуй, пока это все, что я могу добавить к уже известному.

Наступило молчание, не продлившееся долго. Его прервал суперинтендант.

– Черт побери, сэр, – хлопнул он себя по колену, – я вот еще о чем подумал! Меня навело на эту мысль то, что вы сказали о Кавендише. Помните, Беллами признался, что в то утро он пропустил подъем? Он еще накануне собирался зайти в садовый домик посмотреть, что да как, но его потянуло в сон, да так сильно, что он проспал до утра и поднялся позже обычного. Вспомним теперь показания мисс Кавендиш. – Бликли облизнул большой палец и принялся листать записную книжку. – «Я прошла в комнату брата, – монотонно принялся зачитывать он, – и попросила его дать мне снотворное – он упаковал его со своими вещами. Брат еще не спал и встал с постели поискать таблетки». Ну что, джентльмены, – суперинтендант торжествующе откинулся на спинку стула, – что это вам подсказывает?

– Полагаю, я догадываюсь, – сухо откликнулся Блаунт. – Мне это подсказывает, что Кавендиш дал Беллами некоторое количество снотворного, чтобы тот не дошел до садового домика и не помешал ему совершить задуманное.

– Возможно, он и мне дал этого зелья, – вставил Найджел. – Я собирался бодрствовать, но вырубился, заснул и встал довольно поздно. Не исключаю, что он бросил мне таблетку в кофе, когда его подали после ужина.

– Из этого следует, – подхватил инспектор, – что Кавендиш каким-то образом узнал, что вы здесь для того, чтобы по просьбе О’Брайана провести расследование. Можно взглянуть на ваши заметки, сэр?

Бликли передал ему записную книжку.

– Так, вижу, что после слов мисс Кавендиш следует заявление ее брата, будто он лег вскоре после двенадцати, но долго не мог заснуть. Мисс Кавендиш зашла к нему без четверти два, и он еще не спал. Снотворное берешь с собой не для балласта. Если он действительно не мог заснуть, почему бы не проглотить таблетку-другую? Таким образом, можно предположить, что перед появлением сестры его долго не было у себя в комнате.

Все трое откинулись назад, словно демонстрируя общее согласие. Первую часть обвинения против Эдварда Кавендиша можно было считать благополучно завершенной. Инспектор Блаунт докурил очередную сигарету и продолжил разговор.

– Все эти ваши соображения, мистер Стрейнджуэйс, для нас представляют большую ценность, но для суда их определенно недостаточно. Давайте обратимся к вопросу о мотиве. Как мне представляется, в свете вновь возникших обстоятельств завещание мистера О’Брайана как важнейший фактор в расследовании преступления следует отмести. Мы не знаем, был ли Кавендиш одним из его бенефициаров. Если был и если знал, что это так, и совершил убийство, чтобы побыстрее получить деньги, вряд ли стал бы он утверждать, будто ему ничего не известно о содержании завещания, ибо, когда оно будет обнародовано, сам факт, что он прикидывался несведущим, сразу бросит на него тень подозрения. С другой стороны, он ни за что не стал уничтожать завещание, если совершил убийство, чтобы из него же, из того же самого завещания, извлечь выгоду. Не исключено, конечно, что – зная, что его сестра является одной из наследниц, и не сомневаясь, что она выделит из своей части столько денег, сколько ему понадобится, – он замыслил убить О’Брайана. Но в любом случае следует, полагаю, согласиться с тем, что даже если это и мотив, то второстепенный.

А главный – это, вне всяких сомнений, – месть. Это подтверждается и тоном писем, содержащих угрозы, и тем, что нам стало известно о давних ирландских приключениях Кавендиша. Он влюбляется в эту девушку, Джудит Фиер. Сила его привязанности подтверждается тем фактом, что он, солидный, с именем, человек, соглашается на детский, недостойный его положения способ переписки через приятельницу.

– Сестра Кавендиша говорила мне, – вставил Найджел, – будто ей показалось, что эта любовная история в Ирландии оказала на него такое сильное воздействие, что впоследствии он так и не женился.

Инспектор посмотрел на Найджела, сдвинув брови.

– Что ж, это еще одно подтверждение, – сухо заметил он. – С течением времени Кавендиш убеждается, что письма мисс Фиер становятся все менее и менее страстными, а под конец приходит письмо от старой няни, в котором она сообщает, что ее питомица влюбилась в садовника. Это тяжелый удар – и по чувству, и по самолюбию. Няня умоляет его приехать в Ирландию и уладить все, но он не может заставить себя сделать это и ограничивается письмом Джудит, в котором наверняка призывает ее образумиться и вернуться к своему прежнему возлюбленному. Призывает, требует. Джудит говорит о его «жестокости». Эта настойчивость, вдобавок к тому положению, в котором она оказалась, – слишком сильное испытание для молодой, неопытной девушки.

– Что это за «положение» такое? – прервал Найджел цветистую речь инспектора.

– Ну как же, ведь трудно сомневаться, что она все же ждала ребенка. Бледность, постоянные перемены настроения и, наконец, последний шаг – все на это указывает. Да, в разговоре с няней она все отрицала, но вполне можно допустить, что такая чувствительная девушка, как Джудит, просто боялась признаться, даже старой кормилице. В любом случае первое, что стало известно Кавендишу после отправления письма, так это что она утопилась. Представьте себе его состояние. Этот молодой повеса не только отнял у него девушку, но еще и бросил ее, когда она больше всего в нем нуждалась, то есть, можно сказать, – убил. Предпринять Кавендиш что-либо не в силах. Джек Ламберт безвозвратно исчез, ничто не связывает его с Фергюсом О’Брайаном. Но за двадцать лет жажда мщения осталась неутоленной. И вот в один прекрасный день Джорджия Кавендиш приводит в дом О’Брайана. Каким-то образом Кавендишу становится известно, что это не кто иной, как Джек Ламберт. Ничего не поделаешь, прежде чем передавать дело в суд, нам придется доказать это, для чего, возможно, потребуются чрезвычайные усилия, разве что удастся каким-то образом заставить Кавендиша самого признать этот факт. Вполне возможно, узнав о самоубийстве Джудит, он попросил детально описать ему портрет Джека Ламберта, и по этому описанию его и узнал, несмотря на мету, которую наложили на его внешность годы.

И вот последний акт драмы. Человек, который двадцать лет назад отнял у него Джудит Фиер, вновь его обездоливает. Лючия Трейл бросает Кавендиша ради О’Брайана. Решение, если оно уже не было принято раньше, становится бесповоротным: он должен убить О’Брайана. Следуют письма с угрозами. Спору нет, в этом чувствуется сильный привкус мелодрамы, но ведь и вся эта история мелодраматична, и к тому же ненависть к О’Брайану буквально сводит Кавендиша с ума. Завсегдатай заведения, принадлежащего Нотт-Сломану, он печатает свои послания там, так чтобы никому не пришло в голову связать их с ним. И вот час пробил – его приглашают отметить Рождество в Дауэр-Хаусе. Он отправляет третью записку и приступает к подготовке. Ему известно, что у сестры есть немного яду, и он прячет его в скорлупу ореха – это вторая линия атаки. А первая – прямой выстрел в О’Брайана, замаскированный под самоубийство. Отчасти такой сценарий Кавендиш вынашивал, отправляя письма с угрозами – надо было заставить О’Брайана иметь при себе оружие.

Оказавшись в Чэтеме, Кавендиш выясняет, что садовый домик – идеальное место для убийства: удален от усадьбы, звуконепроницаем. Следующий шаг – заманить туда О’Брайана. Можно не сомневаться, что какой-нибудь предлог для этого он бы нашел в любом случае, но выясняется, что в этом нет необходимости: O’Брайан и так решил заночевать там. Возможно, Кавендиш предположил, что делается это ради безопасности. Он подсыпает вам и Беллами снотворного, чтобы в случае чего никто ему ночью не помешал, и приступает к наблюдению.

– Да? И с какой же точки?

– Скорее всего, с веранды.

– На тот крайне маловероятный случай, что О’Брайан встанет с кровати и выйдет прогуляться до садового домика? Весьма оптимистическое предположение.

– Ладно, – уязвленно насупился инспектор, – допустим в таком случае, что они заранее условились там встретиться. Либо он мог узнать, что мисс Трейл просила его о свидании там же. Я могу уточнить это. Задам мисс Трейл еще кое-какие вопросы, касающиеся других сторон дела. Так или иначе главное заключается в том, что O’Брайан был в домике, и Кавендиш, как вы сами убедительно доказали, тоже. Вы ведь не собираетесь отказываться от этой версии, мистер Стрейнджуэйс?

– Нет, нет, разумеется, нет. Извините, что перебил.

– Кавендиш вполне мог найти какую-нибудь убедительную причину своего появления в садовом домике, хотя я не думаю, что О’Брайан сразу же ему поверил и отбросил все меры предосторожности. Какое-то время они проговорили, а затем Кавендиш внезапно набросился на него. Завязалась борьба, и Кавендиш направил на О’Брайана пистолет и выстрелил. Борьба стала первым отклонением от первоначального замысла, ибо в результате от нее остались следы – царапины на руке, сломанная запонка, – это заставило вас усомниться в версии самоубийства. Скорее всего, Кавендиш рассчитывал усыпить бдительность О’Брайана и завладеть его оружием без всякого сопротивления. Это у него не получилось, зато удача ему сопутствовала в другом: он нашел в кармане хозяина либо на столе записку, в которой мисс Трейл просит его о свидании в садовом домике. Он забирает ее, чтобы в случае необходимости, то есть если обман с самоубийством раскроется, переключить подозрения на нее. Он заметает следы борьбы, но, открыв дверь, к ужасу своему, обнаруживает, что земля успела покрыться плотным слоем снега. Он возвращается и начинает искать выход из ловушки, в которую угодил. И вот способ освобождения – Кавендиш надевает туфли О’Брайана и возвращается в дом. Вот теперь все как будто в порядке.

– Кроме того, что Нотт-Сломан видел, как он входит в домик! – вставил суперинтендант.

– Ну да. А может быть, он видел и многое другое. Наутро Кавендиш относит туфли на место и уверяет себя, что ничто ему не грозит. Но вскоре ему приходится расстаться с этой иллюзией. Полиция подозревает убийство. Тогда он идет в комнату О’Брайана и оставляет там записку Лючии Трейл, не сомневаясь, что мы ее обнаружим. Но худшее ждет Кавендиша впереди. Нотт-Сломан говорит, что видел его входящим накануне ночью в садовый домик, и требует крупную сумму за молчание. Кавендиш в отчаянии. У него и так туго с деньгами, а если заплатить Нотт-Сломану – это конец. Он тянет время, но ясно, что от Нотт-Сломана надо избавляться. Его беспокойство и странное поведение вызваны опасением, что Нотт-Сломан может выложить полицейским все, что ему известно, еще до того, как раскусит роковой орех. А тут еще Лючия со своим шантажом. Она тоже требует денег за молчание. Иначе расскажет полиции о мотивах, которые могли толкнуть Кавендиша на убийство О’Брайана. Возможно, после разговора с ней Кавендиш и занес записку в его комнату. Положение у Кавендиша критическое, и он весьма разумно пользуется первой же возможностью выбить у мисс Трейл из рук оружие и сам признается в том, что у него были мотивы для убийства.

– А как насчет второй записки? – спросил Найджел. – Той, что написал Нотт-Сломан, угрожая О’Брайану принять меры, если он не рассчитается с Лючией за то, что оставил ее?

– На мой взгляд, Сломан, хоть он это и отрицал, все же нашел записку в домике и, избавляясь от нее, отослал себе в клуб вместе с другими письмами.

– Да, но почему, ради всего святого, ему просто не сжечь ее на месте? В отличие от писем Кавендиша, пользы из нее никакой не извлечешь, а так – могут найти, тот же Артур Беллами…

Это замечание Найджела заставило полицейских недоуменно переглянуться. Он продолжал:

– Обнаружив тело О’Брайана, я почти сразу попросил Артура осмотреться в домике, все ли на месте. Он вполне мог найти записку. А ведь это человек, беззаветно преданный своему хозяину, и он, не задумываясь, мог взять дело правосудия в свои руки. Представьте себе: он обнаруживает записку, она порождает у него смутные подозрения, и в то же утро он предъявляет ее Нотт-Сломану. Сломан понимает, что, попади она в руки полиции, у него могут возникнуть неприятности. Он тянет время. Советуется с Лючией, как бы справиться с Беллами и завладеть запиской. После обеда Лючия идет в холл и звонит в колокольчик. Входит Беллами. Сломан тем временем берет кочергу и укрывается за крутящейся дверью. Он наносит удар Беллами, когда тот возвращается на кухню, берет записку, затем прячет тело и ставит кочергу на место.

– Все это еще не снимает вашего собственного возражения. Почему бы просто не сжечь записку?

– Все надо было делать очень быстро. Чтобы выиграть время, Сломану надо было выйти из бильярдной. Записка в его распоряжении. Теперь вспомните: Лючия сказала, что передала письма Кавендиша Сломану сразу после обеда. Скорее всего, они были у него в кармане. Не надо обладать слишком развитым воображением, чтобы предположить, что записку, отобранную у Беллами, он вложил в один из конвертов и тоже сунул в карман. Закончив партию на бильярде, он идет в маленькую столовую, складывает письма в пакет и устремляется на почту. А по прошествии времени обнаруживает, что записка пропала. Неприятный сюрприз для Сломана.

– Верно… – задумчиво протянул инспектор, – возможно, все так и было. Но доказать это будет чертовски трудно.

– Не беспокойтесь, – угрюмо возразил Найджел. – Бликли, не попросите ли вы мисс Трейл присоединиться к нам? У нас, любителей, есть перед вами, парни, одно преимущество: нет правил, мешающих нам наносить удар ниже пояса. А вам, – повернулся он к Блаунту, – лучше потом сделать вид, что вы не были свидетелем тому, что сейчас произойдет.

В комнату вплыла Лючия Трейл – красивая, и настороженная, и гибкая, как пантера. Найджел взял лежащий перед ним лист бумаги.

– Уходя от нас, несчастный Нотт-Сломан, – сказал он, – оставил некое признание. В нем, помимо всего прочего, говорится, что это вы придумали план нападения на Артура Беллами? Это?..

Ему не было нужды договаривать фразу. Миловидное лицо Лючии густо покраснело, верхняя губа изогнулась.

– Мерзавец! – прорычала она. – Это была его идея, с самого начала и до… – Лючия внезапно оборвала себя и прижала ладонь ко рту. Но было поздно. В пролом, проделанный Найджелом, ринулся Блаунт, и Лючии оставалось лишь капитулировать. В непродолжительном времени у него было на руках подписанное ею признание. Нападение на Беллами произошло в целом так, как и предположил Найджел. Нотт-Сломан, по словам Лючии, убедил ее, что, пока записка в распоряжении Беллами, им обоим грозит опасность. Полиция придет к тому же выводу, на который ему уже намекнул утром Беллами, а именно: они сговорились убить О’Брайана из страха, что он предаст гласности их шантаж. Беллами, продолжал Нотт-Сломан, свирепо угрожал страшными карами, если только найдет дальнейшее подтверждение своим догадкам. При этом Нотт-Сломан заверил ее, Лючию, что просто вырубит Беллами и заберет у него записку. А после этого все просто: их слово – против его слова. И она страшно перепугалась, когда стало известно, что Беллами едва не погиб. Независимо друг от друга Найджел и инспектор заключили, что Нотт-Сломан был с самого начала настолько испуган угрозами Беллами расправиться с ним, что решил нанести удар первым – смертельный удар. Но на одном Лючия стояла твердо: она представления не имела, что Нотт-Сломан шантажировал убийцу О’Брайана.

На том ее и отпустили. Блаунт торжественно кивнул Найджелу, его левое веко едва заметно опустилось.

– У вас исключительно оригинальные методы, мистер Стрейнджуэйс, – сказал он. – Ладно, дело Беллами теперь вполне прояснилось. Нотт-Сломан поступил умно, признавшись, когда мы показали ему его же записку, что он безуспешно искал ее в садовом домике. Это отвлекло нас от поисков связей между ней и нападением на Беллами. Теперь почти не остается сомнений, что Кавендиш убил Нотт-Сломана, ибо последний угрожал сообщить нам, что видел его в садовом домике. Сомневаюсь, чтобы Сломан посвятил во все это Лючию, зачем ему делиться взяткой за молчание с кем-то еще. Ладно. Так. Против Кавендиша у нас имеется мотив и возможность совершить оба преступления, хотя, конечно, мотив по второму зависит от того, совершил ли он первое. Придется еще немало поработать, особенно в лондонском доме Кавендишей. Правда, не уверен все же, что у нас хватает улик, чтобы обратиться за ордером на обыск. Что вы по этому поводу думаете, мистер Стрейнджуэйс?

Найджел слегка переменил позу и задумчиво проговорил:

– Извините, инспектор, немного задумался. Ваше красноречие меня восхищает.

– Как это следует понимать, мистер Стрейнджуэйс, вы что, подтруниваете надо мной?

– Да упаси господь! Ничуть. Вы отлично обосновали свою позицию. Но мне кажется, я уже сейчас могу представить вам некоторые свидетельства, вернее, одно свидетельство, которое исключает необходимость в дальнейшем расследовании. Между прочим, оно содержится в книге, экземпляр которой, если не ошибаюсь, был у О’Брайана в садовом домике. Если вы дадите мне ключ от него, я могу сходить и принести эту книгу. Название ее, как вы, верно, уже догадались, – «Трагедия мстителя».

Найджел поднялся на ноги и уже протянул руку взять ключ, как послышался чей-то крик, потом еще один, а дальше все услышали грохот на лестнице. Что-то скатывалось по ступенькам. Найджел выскочил за дверь первым. Кричала Джорджия. У него сердце от страха сжалось. Все трое опрометью бросились вниз. Над Джорджией склонился оказавшийся там раньше их констебль, дежуривший у парадного входа.

– Джорджия, милая! Не дай бог! Вы не ушиблись? Что случилось?

У нее дрогнули веки, со стороны, как это ни дико, казалось, что она подмигивает. Затем глаза закрылись, она повернула голову в сторону, и ресницы затрепетали вновь.

– Господи, – изумленно пробормотала Джорджия, – так ведь все кости можно переломать.

В этот момент через открытую дверь холла донесся мощный рев автомобильного двигателя. Блаунт и Бликли выскочили из дома и увидели мелькнувшие на повороте подъездной дорожки габаритные огни «Лагонды» О’Брайана. За рулем сидел Эдвард Кавендиш. Бликли дунул в свисток. С заднего двора подлетела патрульная машина.

– К телефону! – бросил Блаунт суперинтенданту. – Пусть перехватят его. Номера вы знаете.

Джорджия стиснула локоть Найджелу.

– Действуйте, – жарким шепотом проговорила она. – Сделайте все, что можете. Мне ничего не нужно. Я просто должна была дать ему шанс.

Найджел быстро наклонился к ней, поцеловал, слегка погладил по смуглой щеке и выбежал из дома, оставив ее сидеть на полу под лестницей в позе весьма неэстетической, но улыбающейся с какой-то тайной удовлетворенностью. Он успел вскочить на заднее сиденье патрульной машины в тот самый момент, когда она уже отъезжала. Блаунт перегнулся к нему спереди.

– Чертовски удачно было со стороны сестры, будь она проклята, сверзиться со ступенек именно в этот момент, – в сердцах бросил он.

– Да уж, – кивнул Найджел, скашивая глаза на кончик носа. – Наверное, Кавендиш укрылся в туалете рядом с парадным входом, воспользовался моментом, когда полицейский отошел, и дал деру. Да он просто хвост поджал, наш старина Эдвард!

Блаунт с раздражением посмотрел на Найджела.

– У него нет ни малейшего шанса уйти. Просто он признал таким образом свою вину.

Завизжали при резком торможении шины. Они подъехали к концу дорожки, а ворота были закрыты. Блаунт выскочил из машины и дернул за ручку. Оказывается, не просто закрыты – заперты. Водитель исполнил на клаксоне музыку Вагнера. Из будки медленно выполз привратник.

– Полиция! Живо открыть ворота!

– Джентльмен сказал, что его светлость велел держать ворота запертыми, – неуверенно пробормотал привратник.

– Не откроешь сию же минуту – посажу за сопротивление полиции. Вот так-то лучше. Куда он поехал?

Привратник указал направление. Они снова тронулись в путь. Минута потеряна, а это значит, когда догоняешь «Лагонду», что потеряна миля. Машина пробивалась сквозь обступающий дорогу с обеих сторон высокий густой кустарник, и у Найджела возникло ощущение, будто его обстреливают прямо из жерла гаубицы. Да нет, не гаубицы, подумал он, когда на крутом повороте его отбросило в противоположный конец сиденья, это явно не гаубица, это что-то более извилистое. Что-то похожее на один из тех хитроумных медных инструментов, которые так любил Томас Гарди, – змей!

«В аду есть тайный уголок, где угнездился змий», – меланхолически запел он. И тут же замолчал – по щеке, точно влажное полотенце, его хлестнула ветка. Все плыло, и расплывалось, и распадалось на части – будто он только что очнулся от сна. Да пожалуй что, и не вполне очнулся. Чем они, собственно, заняты? Мчат по проселочной дороге, рассекающей графство Сомерсет, в погоне за почтенным финансистом. Здесь же не Дикий Запад! Что за спешка? Уйти ему все равно некуда. А так можно толкнуть его на какое-нибудь безумие, на какую-нибудь непоправимую ошибку. Найджел почувствовал, что зубы его выбивают дробь, а колени дрожат. Его захватил азарт охоты. Отчаянные спортивные игры в Сомерсете. Тьфу!

Они остановились у развилки. Блаунт вышел и принялся изучать следы от протектора. Они обнаружились в нескольких ярдах впереди, на грязном участке дороги, уходящей влево. Гонка возобновилась.

– Проселками едет! – крикнул Блаунт. – Похоже, в сторону Бриджвеста.

Начался длинный подъем, и двигатель загудел, как растревоженное осиное гнездо. На верхней точке возвышенности дорога круто пошла в сторону и вниз, и на протяжении трех миль они виляли, то и дело вылетая на обочину. Вдали виднелись телеграфные столбы, окаймляющие главную дорогу. На проселке Кавендиш может заниматься слаломом, сколько ему угодно, но, оказавшись на главной дороге, должен будет хоть немного проехать прямо, и там-то его перехватит полицейский патруль. Не снижая скорости – пятьдесят миль в час, – они взяли слепой поворот. До главной дороги оставалось всего сто ярдов. Увы, туда же брела корова, и до нее было еще меньше – двадцать ярдов. Водитель ударил по тормозам, но скорость снизилась лишь до тридцати, и они врезались в животное. Это напоминало удар кулаком в живот. Корову вскинуло на радиатор и отбросило в сторону. Все повыскакивали из машины. Вокруг валялись осколки стекла. Фары скосило на сторону. Водитель поднял капот. Одну лопасть вентилятора начисто оторвало.

Блаунт помчался к дороге, Найджел за ним. Они на месте. Почти прямо напротив них, на обочине, стояла «Лагонда». Но Эдварда Кавендиша и след простыл. И тут слева от себя, на просторном лугу, они увидели щит для объявлений с надписью:

ПОЛЕТЫ НА АЭРОПЛАНЕ

ПЯТЬ МИНУТ – ПЯТЬ ШИЛЛИНГОВ

Они побежали в ту сторону. Там обнаружились лишь хибара, флюгер и невысокий смуглолицый мужчина в комбинезоне. Он был не более разговорчив, чем объявление: в ответ на вопрос Блаунта, не видел ли он выходящего из «Лагонды» мужчины, молча ткнул пальцем в небо. Блаунт поднял голову и увидел высоко вдали маленькую точку.

– Полиция, – прорычал он, – нам нужен этот человек. Еще самолет есть? Или телефон.

– Телефона нет. – Смуглолицый методично перекатывал во рту жевательную резинку. – А Берт, вот он, пожалуйста, к вашим услугам.

Над их головами негромко прошуршал еще один аэроплан, мягко коснулся земли и покатился по полю. Они помчались к нему. Блаунт выкрикнул приказания, точно пулеметную очередь выпустил. Из самолета робко вышли двое пассажиров. Механику велели бежать к телефонной будке, звонить на ближайшую военную авиабазу и продиктовать им номер самолета, который поднял в воздух Кавендиша.

– Керосину хватит? – бросил Блаунт.

Пилот кивнул. Инспектор с Найджелом протиснулись в открытую кабину. Самолет покатил к дальнему концу поля, развернулся по ветру и под нарастающий грохот мотора двинулся на штурм горизонта. Когда же наконец поднимемся, думал Найджел, вглядываясь через окно в землю, которая уже проваливалась и убегала от них зелеными порогами. Они круто набирали высоту, закладывая вираж и неторопливо, красиво, как танцор рукой, покачивая крыльями. Пятно на небе исчезло, но день нынче безоблачный, и скоро оно появится вновь. А пока его не видно, что, интересно, там происходит? Что предпримет Кавендиш, когда истечет оплаченное время? Или он арендовал машину на более продолжительный срок? Над ними равнодушно нависало безбрежное небо. Ответ на вопрос сейчас не так уж и важен.

Через десять минут пятно возникло опять. Они двигались в сторону моря. Быть может, Кавендиш задумал укрыться во Франции или Испании?

Если к франкам иль в Кастилью

Ты морями держишь путь,

То, чтоб свидеться с тобою,

Мне… —

негромко запел было Найджел, но слова песенки потонули в реве мотора и, подхваченные ветром, разлетелись клочками по небу. Блаунт прокричал пилоту:

– Догоняем?

Тот молча кивнул. Блаунт нетерпеливо ерзал на месте. Кажется, целое небо простиралось между ними и маленькой черной точкой на юге. Найджел посмотрел вниз. Ощущение было такое, будто они застыли на месте. Под ними лениво проползали разноцветные лоскуты пашни. Найджел вновь бросил пристальный взгляд вперед. Боже правый, они все же настигают беглеца! Пятно превратилось в двукрылое насекомое. Как минутная стрелка бежит за часовой, так и они незаметно, но безжалостно приближались к своей добыче, скользя по чистому челу небосвода. Блаунт повернулся к Найджелу и что-то показал ему. Кляня свою близорукость, тот перегнулся через борт кабины. Ветер яростно ударил ему в лицо, и он быстро втянул голову, пока веки не оторвало.

– Фред видит нас! – крикнул через плечо пилот. – Он разворачивается!

Да, теперь они летели быстрее и выше второго самолета, остававшегося от них справа. Но когда расстояние между ними сократилось до четверти мили, жертва как будто вновь удлинила шаг. Почему – вскоре стало понятно. Пилот опустил нос и, под скрип обшивки и всех проводов, заскользил вниз. Теперь они сблизились настолько, что в кабине преследуемого самолета стали видны две фигуры. Еще ближе – настолько, что Блаунт разглядел пистолет, который Кавендиш прижимал к затылку пилота. Бросок вниз привел к тому, что шасси их самолета оказалось в пятидесяти футах от головы Кавендиша. Тот оглянулся. Никогда Найджелу не забыть выражения его лица. Он вдруг что-то выкрикнул, – но ветер унес его слова, не дав Блаунту расслышать их, – и замахал носовым платком, словно это был белый флаг перемирия. Ибо Кавендиш, все еще держа пилота на прицеле, отчаянно пытался выбраться из кабины. Вот он выпрямился, пошатнулся, наклонился набок, постоял так целую вечность – и полетел вниз. Он падал, раскинув руки и ноги, как манекен. Все ниже, и ниже, и ниже. Казалось, он летел так годы… И полностью исчез из поля зрения всего за несколько секунд до того, как морская поверхность вспенилась едва заметным белым пузырьком, как если бы кто-то кинул в воду совсем крохотный камешек…

Глава 15

История, рассказанная заново

– Итак, наконец-то она была отомщена, – сказал Найджел.

Прошла неделя с тех пор, как Эдвард Кавендиш нанял пилота, собираясь в далекое путешествие – гораздо более далекое, чем он предполагал. Вместе с дядей и Филиппом Старлингом Найджел был в своей городской квартире. Все трое потягивали шерри – на закуску к истории, которую Найджел пообещал им поведать. Филипп ничего не знал о последних событиях; сэр Джон Стрейнджуэйс получил от инспектора Блаунта документы, имеющие отношение к делу, и его общее описание, однако же рассчитывал, что племянник уточнит нынче вечером некоторые обстоятельства. Блаунта тоже приглашали на встречу, но он отговорился занятостью, а Найджел не настаивал, что на него, человека в высшей степени гостеприимного, было мало похоже. Филипп Старлинг довольно поглядывал на бокал с шерри. Он наклонил его и сказал, поджав губы:

– Н-да. Весьма приличный напиток, хоть чему-то, старина, Оксфорд тебя научил.

Сегодня сэр Джон напоминал жесткошерстного терьера еще более, чем обычно. Он как-то так усаживался в кресло, что утопал в нем, производя вместе с тем впечатление, что он в полной боевой готовности. Вот и сейчас было похоже, что он в любой момент сорвется с места и, прислушиваясь и принюхиваясь ко всему вокруг, деловито засеменит куда-то. Приготовившись слушать, сэр Джон уже подносил бокал к губам, как вдруг остановился на полдороге и вскинул голову:

– Наконец-то? Отомщена наконец-то? Но ведь О’Брайан был убит всего две недели назад.

– Ну что сказать, ждать ему пришлось долго. Больше двадцати лет. Так что, я думаю, – усмехнулся Найджел, – выражение «наконец-то» в данном случае вполне уместно.

Дядя бросил на него долгий изучающий взгляд.

– Ну нет, – проговорил он, – так тебе не отделаться. Обычные твои театральные фокусы. А то я тебя не знаю! Представление. Так что валяй выкладывай. А шерри действительно неплох.

– Пожалуй, – согласился Найджел, – не пойло какое-нибудь. Ладно, начнем сначала. Факты вам, дядя, известны; Филиппу я тоже в общих чертах изложил дело, остальное он и сам может додумать, особенно если не будет с такой скоростью поглощать мой шерри. К тому же это он подсказал мне решение. Так что вы оба в одинаковом положении.

– Подсказал решение? Это еще, черт побери, как следует понимать? Ты что же, имеешь в виду элементарные вещи вроде легенды про Геракла и Кака, которую…

– …Знает каждый школьник, – договорил Найджел. – Нет. Я не о том. Дядя, что вы думаете об отчете Блаунта по этому делу? – вдруг невпопад спросил он.

– Что думаю? В иных случаях многовато догадок, но следует иметь в виду, что в показаниях свидетелей слишком многое не сходится и связать концы с концами весьма нелегко. С учетом этого – наиболее убедительное из возможных объяснение фактов. Да и в любом случае бегство Кавендиша ставит все точки над «i». Плюс к тому – Блаунт выяснил, что яд исчез с того места, где спрятала его Джорджия. А к чему этот вопрос?

– Просто к тому – хотя сейчас это, конечно, представляет лишь академический интерес, – что, с моей точки зрения, версия Блаунта просто ужасна, – ответил Найджел, задумчиво устремив взгляд в потолок. Сэр Джон так и подпрыгнул в кресле.

– О господи, а я-то думал, ты с ним согласен! Вот черт, из-за тебя я шерри пролил. Все тот же театр абсурда.

– Да, по ряду позиций я с ним согласен, главным образом по второстепенным. Но если говорить о существе дела, о глубинной сути – отнюдь. Я как раз собирался изложить свое представление о его, так сказать, анатомии, когда Эдвард Кавендиш выкинул свою легкомысленную шутку.

– Ладно, с меня хватит, – раздраженно оборвал его сэр Джон. – Блаунт говорил мне, что ты согласен с ним в главном: О’Брайана застрелил Кавендиш.

– Да я и не спорю, был и остаюсь согласен.

– В таком случае, – саркастически проскрипел сэр Джон, – ты что же, собираешься уверить меня, что Кавендиш убил O’Брайана, но убийца не он?

– Отлично, отлично, – с готовностью подхватил Найджел, – это я и хотел сказать!

– О господи, – простонал Филипп Старлинг. – Сплошные загадки. Ты напоминаешь мне нашего капеллана на обеде в честь выпускников. Я пошел.

Но он откинулся на спинку стула и налил себе очередной бокал шерри. Сэр Джон не сводил с Найджела сострадательного взгляда, словно на его глазах племянник превращался в морского змея.

– Попробую показать слабые места в заключении Блаунта, – сказал Найджел. – Итак, я ни на йоту не сомневался, что в ту ночь Кавендиш заходил в садовый домик и что это он оставил следы на снегу, чтобы представить убийство самоубийством. В конце концов, это моя идея. И я по-прежнему готов поверить, что Нотт-Сломан видел его входящим в домик и впоследствии шантажировал его, однако прямых доказательств тому нет. Но Кавендиша в роли убийцы или, вернее, в роли исполнителя именно такого убийства, – нет, не вижу.

– Ты хочешь сказать, что, войдя в домик, Кавендиш нашел хозяина уже мертвым? – спросил сэр Джон.

– В каком-то смысле да, – отвечал Найджел. – Блаунт вполне резонно, как мне показалось, рассудил, что завещание О‘Брайана если и имеет во всем этом деле какое-либо значение, то лишь второстепенное. С его точки зрения, Кавендишем владела прежде всего жажда мести; это, в частности, подтверждается тоном писем с угрозами. И в этом заключается его первая ошибка, притом важнейшая. Филипп, ты ведь знал Кавендиша. Способный, респектабельный, несколько самодовольный, лишенный чувства юмора бизнесмен. Можешь ли ты хоть на минуту представить его в роли автора таких писем?

Он передал ему пачку конвертов и возбужденно заходил по комнате, дожидаясь, пока Старлинг прочтет.

– Нет, – решительно заявил тот, закончив чтение. – Не в стиле бедняги Эдварда написано, как тебе кажется? Не могу представить себе, чтобы он получал удовольствие от всей этой мелодрамы. А уж ирония насчет того, что О’Брайан, подобно королю Венцеславу, явится народу в праздник святого Стефана… – это вообще за пределами его возможных ассоциаций. Да, согласен, Кавендиш не мог написать этих писем.

– Ну вот! – торжествующе возгласил Найджел. – А ведь Филипп у нас большой авторитет по части стиля. Но если Кавендиш действительно не писал их, то и убийства он замыслить не мог. Ну не могло быть так, чтобы два разных человека собрались убить О’Брайана в один и тот же день. Теперь что касается психологических возможностей. Блаунт исходит из того, что для начала Кавендиш, отправляя письма с угрозами, заставляет О’Брайана оглядываться по сторонам. Затем, зная, что тот вооружен и вполне способен выстрелить в любого незваного гостя, следует за ним вскоре после полуночи в садовый домик. Затевает с О’Брайаном легкий разговор ни о чем и ведет его до тех пор, пока не представляется случай броситься на собеседника и в завязавшейся потасовке повернуть дуло пистолета в нужную сторону. А теперь позвольте спросить: кто, будучи в здравом уме и зная репутацию О’Брайана-бойца, может представить себе подобное? Блаунт, однако же, решил, что Кавендиш способен предпринять такую попытку. Кавендиш! Человек, который дрожал от страха с того самого момента, как было обнаружено тело О’Брайана; человек, чьи нервы не выдержали настолько, что, стоило Блаунту посильнее нажать на него, он в панике начал бог знает в чем обвинять собственную сестру; человек, бросившийся бежать, хотя никто его еще ни в чем не обвинил. А инспектор не моргнув глазом готов утверждать, что такая размазня способен сунуть голову в пасть ко льву – а ведь это именно то, что Кавендиш должен был сделать, если картина убийства, представленная инспектором, верна. Честно говоря, старина Блаунт меня разочаровал.

– Да, но он вполне был готов согласиться, что Кавендиш заманил О’Брайана в садовый домик под каким-то вполне невинным предлогом, чтобы так или иначе рассеять его подозрения, – возразил сэр Джон.

– Назначить свидание мужику ночью, в укромном месте – весьма экстравагантный способ рассеять его подозрения. Получая подобные письма, О’Брайан должен был постоянно пребывать qui vive[62], и, если автором их был Кавендиш, он не мог этого не понимать. Впрочем, если вам кажется, что Кавендиш способен составить план, краеугольным камнем которого было выхватить заряженный пистолет из рук опасного противника, я поднимаю руки.

– Мне не вполне нравится, Найджел, твоя манера изъясняться, но пока твои рассуждения вполне логичны.

– Вот и хорошо. Далее – снотворное. Блаунт прав, заключив, что Кавендиш должен был появиться у себя в спальне незадолго до того, как Джорджия пришла за лекарством; прав он и в том, что это подтверждает версию его появления в садовом домике. Можно, наконец, предположить, что он подсыпал снотворного Беллами. Но я-то ему зачем понадобился? Откуда ему знать, что от меня может исходить угроза? Мое имя никогда не появлялось в газетах даже в связи с делами, которые я же и расследовал. И лишь самые близкие друзья осведомлены, чем я занимаюсь.

– И все же ему это могло стать известно, – возразил Филипп. – Копаясь в грязи, трудно рассчитывать, что об этом никто не узнает.

– Да брось, Филипп, не придирайся. Ладно, оставим это и обратимся к орешку, раскусить который гораздо труднее, хотя Нотт-Сломан был уверен в ином. Блаунт предположил, что Кавендиш принес с собой отравленный орех на тот случай, если не сработает его первоначальный план. Но у О’Брайана не было привычки грызть орехи. А если Кавендиш использовал скорлупу просто как некое вместилище, то на черта ему понадобилось истончать ее настолько, что она запросто могла расколоться в кармане? Мне сразу стало ясно, что орех не мог предназначаться О’Брайану. В таком случае кому – Нотт-Сломану? Но если Кавендиш хотел избавиться от него, ибо тот шантажировал его убийством О’Брайана, вряд ли бы он стал заготавливать орех загодя, просто на тот крайне маловероятный случай, что кто-то повесит убийство на него и использует потом в качестве повода к шантажу. Отсюда следует, что яд у Кавендиша всегда был под рукой, а скорлупу он им начинил уже после того, как Нотт-Сломан пригрозил донести на него в полицию. Мы с Блаунтом сошлись в том, что сделать это в Дауэр-Хаусе, куда набилось полно полицейских, не так-то просто. К тому же, если Кавендиш намеревался расправиться с Нотт-Сломаном, чтобы не дать тому разоблачить себя, зачем прибегать к такому ненадежному способу? Ведь Кавендиш никак не мог быть уверен в том, что Нотт-Сломан вытащит из кармана именно этот орех до того, как поделится с властями имеющейся у него информацией. При таких обстоятельствах единственно возможное объяснение могло бы состоять в следующем: Кавендиш решил избавиться от Нотт-Сломана, потому что тот шантажировал его чем-то связанным с Лючией. Теоретически это не исключено. Но психологически, как я уже показал, Кавендиш на роль убийцы О’Брайана не годится. Выходит, в нашей маленькой веселой компании было двое убийц – «ты в своем уголке, я в своем», как поется в песенке, – и действовали они независимо друг от друга. Вот этого я никак не мог увязать.

– Но тебе это удалось, – уважительно изрек Филипп Старлинг.

– Благодарю, – поклонился Найджел. – Версия Блаунта наталкивается и на другие возражения, правда, второстепенные. Например, она базируется на том, что Кавендиш, ранее О’Брайана не видевший, узнал его по описанию Джека Ламберта, каким тот выглядел двадцать лет назад. Не каждому дано. Помимо того, в ходе нашего долгого разговора с Джорджией Кавендиш она ни словом не обмолвилась, что ее брат выказывал какой-то особенный интерес к О’Брайану. Положим, это понятно, ведь она до смерти боялась, что это Эдвард убил его, а выдавать брата ей совсем не хотелось. С другой стороны, из того же разговора у меня сложилось впечатление, что О’Брайан проявляет интерес к Эдварду и хотел бы сойтись с ним поближе. Естественно, такого желания у него не возникло, если бы в прошлом он действительно увел у него Джудит, а потом оставил ее. Скорее всего, Джудит, влюбившись в Ламберта-О’Брайана, рассказала ему про Кавендиша, а Джорджия – про то, что ее брат когда-то регулярно наведывался в Мейнарт-Хаус; таким образом О’Брайан и узнал в Эдварде первого возлюбленного Джудит. Если это так и если тот когда-то дурно поступил и с ней, и с Кавендишем, то, естественно, он в первую очередь его и должен был опасаться.

– Ясно. – Сэр Джон Стрейнджуэйс сдвинул брови. – Но к чему ты, собственно, клонишь? К тому, что история Джудит Фиер никак не связана с убийством?

– Да нет, разумеется. Еще как связана. К этому я и перехожу. Блаунт выстроил такую схему: Джек Ламберт, он же О’Брайан, отбивает Джудит у Кавендиша, влюбляет ее в себя, заделывает ей ребенка, бросает, а отказом приехать в ответ на призыв о помощи подталкивает к самоубийству. Все это дает Кавендишу веский мотив для мести. Но все эти факты можно истолковать совершенно иначе. Прежде всего, все мы хорошо знали О’Брайана: он бы никогда не обошелся так с девушкой; да, конечно, в молодые годы он любил погулять, но отнюдь не был тем, кого в фельетонах называют юбочником. К тому же имеются весьма убедительные свидетельства, что он был по-настоящему влюблен в Джудит.

– Няне так не казалось, – возразил сэр Джон.

– Она свидетель необъективный. Божий одуванчик с уклоном в снобизм. Кавендиш был «джентльмен», а Джек Ламберт – нет. Но хотя старушка истолковала случившееся столь же ложно, сколь и инспектор Блаунт, даже она поверила Джудит, когда та сказала, что ребенка она вовсе не ждет. Далее, Джек Ламберт отнюдь не «бросал» девушку: он поступил в армию, чтобы стать офицером, что дало бы ему возможность попросить у отца ее руки. Няня сказала, что в первые дни после отъезда Джека Джудит была «довольно бодра». И лишь потом сделалась бледной, молчаливой и задумчивой. И вовсе не потому, что ждала ребенка: «она никогда не лгала», сказала старушка, и я ей верю, тем более что она знает Джудит Фиер лучше, чем Блаунт. А также не потому, что Ламберт ее «бросил» – не было этого. А что еще – из того, что нам известно, – произошло между его отъездом и ее гибелью? Она получала письма от Кавендиша. Няня застала ее плачущей над одним из них. «Что мне делать? – говорила Джудит. – Ведь я ни в чем не виновата. Что я ему сделала, почему он так жесток со мной? Если папа узнает…» Няня подумала, что она говорит об О’Брайане. Ну а я убежден, что она имела в виду Кавендиша. Еще раньше няня написала ему и все рассказала. По моим предположениям, Кавендиш, в свою очередь, написал Джудит и пригрозил, что если она не даст отставку Джеку Ламберту и не вернется к нему, он расскажет про ее роман с Джеком отцу. В моем рассуждении, такой поступок вполне в характере Кавендиша – насколько мы его знаем, – это и объясняет отчаяние Джудит. Отец – человек жесткий, и она немного побаивалась его, даже когда он был в благостном расположении. Не удивительно, что сейчас она разрыдалась – «если папе станет известно…». Но мало того. Мы знаем, что Джудит, влюбившись, как ей показалось, в Кавендиша, затеяла с ним переписку. Тогда это была невинная девочка-сорванец, неопытная, романтически настроенная школьница. И я бы не поручился, что Кавендиш не пригрозил ей вдобавок ко всему прочему, что, если она не бросит Джека Ламберта, он и эти письма перешлет отцу.

– Что ж, все это звучит весьма убедительно, – медленно проговорил сэр Джон. – Но чего ты еще не доказал, так это что О’Брайан действительно любил эту девочку. Почему он не примчался тотчас, когда она написала ему, что он ей нужен?

– Потому что не мог. Вспомните рассказ Джимми Хоупа, служившего с О’Брайаном в одной эскадрилье. Уже через неделю после прибытия во Францию О’Брайан запросился в отпуск – по словам Хоупа, небо на землю готов был перевернуть, лишь бы добиться его, места себе не находил. Но все тщетно – отпуска были отменены. Скорее всего, он получил от Джудит сигнал SOS и делал все, что в его силах, чтобы откликнуться на него. Через две недели брат Джудит получает из дома письмо с извещением, что она утопилась. И после этого О’Брайан словно с цепи срывается – постоянно рискует жизнью, да только небо не принимает его жертвы. Идут годы, а он все не оставляет попыток расстаться с жизнью. И вы все еще не верите, что он действительно любил ее? – любил до тех пор, пока…

– Пока что? – Сэр Джон покрутил свои густые, песочного цвета усы. – Не знаю. Наверное, до тех пор, пока не перестал летать. А это было…

– Да, – перебил его Найджел. – О’Брайан все поднимался и поднимался в небо и все стремился покончить с жизнью, пока не встретился с Джорджией Кавендиш.

– Пусть так. И что дальше? Он влюбился в нее. Она пробудила в нем интерес к жизни. Все равно не вижу, как это связано с делом.

– А так вот и связано. Она, безусловно, пробудила в нем интерес к жизни, – с удивившей обоих его слушателей мрачностью подтвердил Найджел. – Но он не влюбился в Джорджию. Она ему просто понравилась. Какое-то недолгое время они были любовниками. Но это было совсем не то, что было с Джудит Фиер. «Я чувствовала, – сказала мне Джорджия, – что даже ко мне он оставался более или менее равнодушен. Какая-то его часть всегда пребывала вовне». – Найджел помолчал. – Слушай, Филипп, ты ведь любишь загадки. Почему знакомство с Джорджией Кавендиш полностью изменило стиль жизни О’Брайана?

– Что ж, подумаем, – откликнулся коротышка-профессор. – Может быть, она входит в Оксфордский клуб?

Сэр Джон Стрейнджуэйс сидел застывший, как камень, губы его шевелились, как у ребенка, старающегося выговорить какое-то новое важное слово, а на лице постоянно менялись выражения изумления, недоверия и растерянности. Найджел искоса посмотрел на него и быстро сменил тему.

– Ладно, Филипп, коль скоро пристрастие к моему шерри, похоже, затуманило твой обычно цепкий ум, задам вопрос попроще. Двадцать пятого декабря в Дауэр-Хаусе было девять человек: О’Брайан, Артур Беллами, миссис Грант, Лючия, Джорджия, Эдвард Кавендиш, Нотт-Сломан, Филипп Старлинг и Найджел Стрейнджуэйс. Кто из них в наибольшей степени отвечает следующим характеристикам убийцы О’Брайана и Сломана? Это человек, обладающий стальным мужеством и незаурядной изобретательностью, наделенный тем специфическим чувством юмора, о каком свидетельствуют известные нам письма, и достаточно смелый, чтобы привести в действие содержащиеся в них угрозы; достаточно изобретательный, чтобы придумать финт с грецким орехом, и располагающий необходимым временем, чтобы, не выказывая нетерпения, дождаться, пока яд возымеет эффект; человек с очень хорошей памятью, имеющий доступ к яду, который есть у Джорджии, и пишущей машинке Нотт-Сломана; наконец, человек, обладающий определенными познаниями в истории литературы и знакомый с пьесой Турнье «Трагедия мстителя»?

Филипп Старлинг сделал очередной глоток шерри. На его мальчишеском, самодовольном, привлекательном, исключительно умном лице появилось необычное выражение растерянности и нерешительности.

– Знаешь, старина, – проговорил он наконец, – скорее всего, наиболее точно этим условиям отвечаю я.

Найджел стремительно повернулся к каминной доске и отправил в рот горсть соленого миндаля. В комнате повисло молчание. Его нарушил сэр Джон Стрейнджуэйс, заговоривший с подчеркнуто неестественной медлительностью пьяного водителя, представшего перед медиком из полиции:

– У меня такое ощущение, будто я во сне. И в то же время у меня нет ни тени сомнения, что представленное тобою описание подходит только и исключительно к одному из этой девятки. По-моему, ты сошел с ума. Но единственный, кто во всем соответствует перечисленным тобою особенностям, – это Фергюс О’Брайан.

– Лучше поздно, чем никогда, – невнятно проговорил Найджел, пережевывая соленый миндаль. – Я все ждал, когда же вы дойдете до этого.

– Если я правильно понимаю, – спокойно, с некоторой иронией в голосе заговорил сэр Джон, – ты намекаешь на то, что О’Брайан сам себя и убил?

– Это не намек. Это факт.

– И в то же самое время был застрелен Эдвардом Кавендишем?

– По словам инспектора Блаунта – да.

– А после того как он одновременно убил себя сам и был убит Эдвардом Кавендишем, он отравил Нотт-Сломана?

– Чересчур сложно выражено, но в целом – верно.

Сэр Джон сочувственно посмотрел на племянника и повернулся к Старлингу:

– Возьмите на себя труд, позвоните, пожалуйста, Колфэксу. На мой взгляд, это лучший психиатр в Лондоне. И еще вызовите двух санитаров и «Скорую».

– Должен признать, – невозмутимо продолжал Найджел, – я и сам не сразу пришел к этой мысли. Да, парадокс, но, как все парадоксы, основанный на простых вещах. Расскажу, как шаг за шагом я пришел к своему заключению. Прежде всего – поведение Кавендиша. Уже в тот момент, как О’Брайан был найден мертвым, мне бросилось в глаза, что Кавендиш выглядит не просто взвинченным, но удивленным, точнее сказать – изумленным. Прикончив кого-то pur et simple[63], как можно выглядеть удивленным: чему тут удивляться-то, труп, он и есть труп. Я обратил внимание Блаунта на поведение Кавендиша, но инспектор не среагировал. Впрочем, я и сам не мог понять, отчего он выглядел таким удивленным, пока не поговорил с Джорджией. Что вытекало из этого разговора с полной ясностью, так это что О’Брайан с самого начала выказывал острый интерес к ее брату. Смотрите, она оказалась в критической ситуации, он только что спас ее от верной смерти посреди пустыни, и тут же начинает расспрашивать про ее биографию и семью. И прилагает немалые усилия, чтобы завязать знакомство с Эдвардом, хотя это последний персонаж, кто мог бы ему быть хоть сколько-то интересен.

Потом я поехал в Ирландию. И мне сразу стало ясно, что у Эдварда не было никаких причин жаждать крови О’Брайана, совсем наоборот. Пригрозив показать любовную переписку Джудит ее отцу, Кавендиш только что не принудил ее к самоубийству. И она сказала об этом в своем последнем письме О’Брайану. Зная O’Брайана с его генами ирландца, никогда не забывающего причиненного зла – вы ведь сами, дядя, говорили мне, что у него долгая память, – зная его неумение прощать, его мрачный юмор, узнав, наконец, о его страстной любви к Джудит Фиер, – я вдруг сразу твердо уяснил, что он способен ждать мести годами и при случае нанести удар.

А уяснив, принялся соображать, насколько факты дела укладываются в версию мести. Ясно, что О’Брайан должен был каким-то способом поставить Кавендиша в положение, в котором тот вынужден будет в него стрелять, а потом не сможет ни от чего отвертеться. Ему надо было, чтобы Кавендиш прошел через те же мучения, что и Джудит, – мучения животного, попавшего в силки. О себе О’Брайан думал в последнюю очередь – врачи так и так его приговорили. Проблема казалась неразрешимой – технически. Я попытался поставить себя в положение О’Брайана и начал с самого простого. Как ему удалось заманить Кавендиша в садовый домик? И тут я вдруг вспомнил про записку, написанную ему Лючией. «Я должна видеть тебя сегодня ночью, – говорилось в ней. – Неужели нельзя забыть все, что случилось после того, как… Жди меня в садовом домике после ужина, когда все разойдутся по своим комнатам» и т.д. Допустим теперь, что О’Брайан, получив эту записку, незаметно положил ее на туалетный столик в комнате Кавендиша или куда-нибудь еще. Раньше Лючия была его любовницей, и смысл второго предложения мог быть ему вполне ясен; имени О’Брайана в записке не было, так что Кавендиш вполне мог предположить, что она адресована ему. Это было мое первое, так сказать, прозрение. С помощью записки О’Брайан мог заманить Кавендиша в садовый домик, будучи при этом уверен, что тот никому не скажет, куда идет.

Итак, Кавендиш и О’Брайан в садовом домике. В какой-то момент О’Брайан направляет на гостя пистолет – как если бы его вдруг обуяла безумная жажда убийства. Он делает шаг в сторону Кавендиша. Но стрелять не собирается – это означало бы дать ему уйти на тот свет слишком легко. Он приближается к Кавендишу почти вплотную, чтобы тот мог схватиться за дуло, вполне натурально затевает потасовку, придавливает его палец к спусковому крючку – а пистолет-то на него направлен, – и тут приходит конец Фергюсу O‘Брайану и наступает момент отмщения. Конечно, он рисковал. Риск заключался в том, что Кавендиш вполне мог вернуться в дом и рассказать всем, что случилось. Но О’Брайан ставил на психологию – недаром он, движимый неиссякающим чувством ненависти, месяцами изучал характер Кавендиша. И победил. Конечно, он еще раньше предпринял некоторые шаги, чтобы затруднить Кавендишу возможность описать реальную ситуацию. Для начала он все подстроил так, чтобы Кавендиш вроде бы должен был желать его смерти: во-первых, он увел у него Лючию и, во-вторых, зная о финансовых бедах Кавендиша, отписал Джорджии в завещании кучу денег. Именно эти два мотива заставили нас с самого начала заподозрить Эдварда. Что касается истории с Джудит Фиер, мне кажется, он не хотел, чтобы она всплыла, по крайней мере, сам и шагу не сделал в эту сторону; тем более забавно, что именно тот давний эпизод окончательно убедил полицию в том, что убийца – Кавендиш.

Таковы были мои рассуждения, и ни один из имеющихся в нашем распоряжении фактов не противоречил версии, согласно которой О’Брайан заманил Кавендиша в садовый домик и вынудил его сделаться убийцей. К тому же ему сыграл на руку снег, на что он сначала, естественно, не мог рассчитывать. Но дальше старина Эдвард повел себя более изобретательно, чем предполагал О’Брайан. «Убийца» не мог заставить себя изложить факты как они есть – рассказ прозвучал бы слишком фантастично и только переключил бы всеобщее внимание на те причины, по которым он мог желать смерти О’Брайана. Тогда Кавендиш и решил замаскировать гибель О’Брайана под самоубийство. Сам он никаких улик, за вычетом царапин на руке О’Брайана и сломанной запонки, не оставил. А следы на снегу стали блестящей импровизацией. Вообще, если подумать, захватывающее зрелище: дуэль живого и мертвого.

И точно, оба слушателя были явно захвачены. Филипп Старлинг следовал за рассуждениями Найджела, давая им про себя острую критическую оценку – это было видно по его лицу. Выражение лица сэра Джона постепенно менялось от раздраженного недоверия к скепсису и наконец к настороженному одобрению специалиста. Найджел продолжал:

– Итак, пока для Эдварда Кавендиша все складывается неплохо. Но в какой-то момент у него отказывают нервы. Видел ли его Нотт-Сломан входящим в домик, шантажировал ли, – это мы никогда не узнаем. Но факт то, что Кавендиш, как и рассчитывал О’Брайан, начал терять самообладание – он стал напоминать собой человека, который виновен. Но с одним важным отличием. Он не только нервничает, он еще и недоумевает. Ну да, на лице его недоумение. Оно и укрепило меня в моих нестандартных, мягко говоря, предположениях. Он упорно старается понять, почему О’Брайан так дико повел себя, почему поставил его в столь невероятное положение. У него не было никаких причин искать хоть какую-то связь между Фергюсом О’Брайаном и Джеком Ламбертом. В общем, на мой взгляд, не было никакой иной теории, кроме моей, которая объясняла бы, почему Кавендиш одновременно страшится и недоумевает.

– Минуту, Найджел, – прервал его сэр Джон. – Ведь если О’Брайан задумал столь сложную комбинацию, он наверняка отдавал себе отчет, что Кавендиш попробует имитировать самоубийство.

– Да, в какой-то миг об этом я и задумался. И нашел, мне кажется, разумное объяснение четырех обстоятельств, которые не укладываются ни в какую другую схему.

Прежде всего, зачем О’Брайану писать письма с угрозами, а затем показывать их нам как не для того, чтобы у нас, когда настанет момент, возникло подозрение на убийство? Правда, тут он совершил ошибку, дав волю своему злому и мрачному чувству юмора. Ну не мог он отказать себе в удовольствии пошутить! Более того, за ужином в первый же день моего пребывания в Дауэр-Хаусе О’Брайан обронил: «Знаете, у меня такое ощущение, что если бы я задумал кого-то убить, то написал бы точно такие письма». Он не мог противостоять соблазну розыгрыша. На самом-то деле ему следовало написать их в стиле Эдварда Кавендиша.

Второе – намеки, будто кто-то намеревается похитить его чертежи. Меня с самого начала удивило, зачем ему понадобилось морочить мне голову детективной дешевкой про тайных агентов, зловещую Иноземную Силу и тому подобное; помнится, я подумал, что его в очередной раз занесло необузданное ирландское воображение.

Третье – завещание. Он сказал мне, что держит его в сейфе, в садовом домике. Естественно, обнаружив тело, мы заглянули в сейф и, увидев его пустым, решили, что О’Брайана убили, чтобы завладеть завещанием. Убийца забрал его из сейфа – если оно вообще там было – и отослал в том самом запечатанном конверте поверенным. Но тут случился небольшой прокол – план был явно недодуман. Мне сразу показалось странным, как это убийце удалось открыть сейф. Откуда ему знать шифр? Он мог быть известен кому-нибудь из близких друзей О’Брайана, но уж никак не Кавендишу.

И, наконец, четвертый шаг, предпринятый О’Брайаном, чтобы его смерть не сошла за самоубийство, заключался в том, чтобы задействовать в этой истории меня. Он надеялся, что у меня хватит ума – особенно с учетом сделанных им намеков, – чтобы догадаться, что самоубийство – это лишь видимость; а с другой стороны, был уверен, что у меня не хватит ума, чтобы восстановить реальную картину случившегося.

Дойдя до этого пункта, я решил, что загадка смерти О’Брайана раскрыта. Ибо иначе никак не справиться с главным препятствием – вопросом, отчего он позволил убить себя. Видите ли, с самого начала я решительно не мог поверить, что такой человек, как О’Брайан, будучи предупрежден об опасности и, следовательно, готов отразить угрозу, позволил себя обмануть, подставился так, что был застрелен из собственного оружия. Это просто невероятно. Тогда я задумался и начал прикидывать, насколько соответствуют моей версии другие любопытные обстоятельства, мною отмеченные. Взять, к примеру, фотографию Джудит Фиер в садовом домике. Зачем О’Брайану понадобилось вынимать ее из рамки и рвать на клочки до появления гостей? Единственный разумный ответ – чтобы некто не мог увидеть ее и узнать девушку. Это разрушило бы весь замысел. Но узнать Джудит Фиер мог только один человек – Эдвард Кавендиш. Вот О’Брайан и порвал фотографию, чтобы Кавендиш не насторожился. Помимо того, на всем протяжении нашего с ним разговора я не мог отделаться от ощущения, что за его словами скрывается какая-то темная тайна. По мере появления гостей я не спускал с них глаз, следил, как лиса. Помню, уже в самый рождественский день я подумал, что угрозы по адресу О’Брайана – всего лишь розыгрыш, ибо все присутствующие общаются с хозяином так же естественно, как и друг с другом, а ведь трудно представить себе, что человек, замысливший убийство, всего за несколько часов до него ведет себя с намеченной жертвой как обычно. «Улыбаться и улыбаться, оставаясь при этом бандитом» можно, но после содеянного, а не до него. А позднее, еще раз все хорошенько обдумав, я пришел к заключению, что единственным, кто вел себя в тот вечер не вполне естественно, был О’Брайан. Он готовился положить начало событиям, которые медленно, но неотвратимо должны были привести к кончине Эдварда Кавендиша. О’Брайан рассчитывал заставить его провести несколько недель в аду, прежде чем на шею этому человеку накинут петлю, – даже воображение ирландца оказалось бессильно представить себе, что Кавендиш выбросится из самолета и тем самым свершится поэтическая справедливость. Любопытно, но еще задолго до того, как заподозрить во всем этом деле что-то неладное, я сказал Бликли, что способен представить О’Брайана убивающим человека из мести.

Найджел замолчал. Его слушатели сидели не шевелясь. Затем все трое, словно сговорившись, подняли бокалы. Быть может, это был тост в честь Найджела; а может быть, в память о беспощадном демоническом духе Фергюса О’Брайана. Первым нарушил молчание сэр Джон:

– Полагаю, вызов психиатра можно отложить. Твоя версия звучит в высшей степени убедительно и, как мне кажется, соответствует действительности. Но как насчет Нотт-Сломана? Каким образом О’Брайан сумел убить его и зачем?

– В сравнении со всем остальным это довольно просто. Сам способ убийства безошибочно указывает на О’Брайана. Кавендиш бы на такое не пошел, потому что, если бы он хотел расправиться с Нотт-Сломаном, то сделал бы это сразу, не давая тому возможности пообщаться с полицией. Куй железо, пока горячо. Но торопиться О’Брайану было некуда. В запасе у него вечность, и несколько дней значения не имеют. Скорлупа ореха – оружие замедленного действия, и в ней-то – зерно проблемы и…

– Слушайте, Старлинг, – простонал сэр Джон, – неужели у вас в Оксфорде не учат тому, что употреблять сложные метафоры – это не по-джентльменски?

– Напротив, – возразил Найджел, – они свидетельствуют о живом и развитом воображении. Однако продолжим. Если О’Брайан хотел убить Нотт-Сломана после того, как будет убит сам, иного способа достичь цели у него не было. Карающая рука мстителя дотягивается из Аида. О’Брайан знал, что у Джорджии есть яд, а выяснить, где она его держит, трудности особой не представляло. Полагаю, что отчасти посмертное убийство Нотт-Сломана понадобилось ему для того, чтобы еще больше усилить подозрения против Кавендиша. Он мог догадываться, что Нотт-Сломан шантажирует Кавендиша, ну а последний, естественно, должен быть тем, кто тайком залезет в аптечку сестры. Скорее всего, О’Брайан отпечатал письма с угрозами на машинке Нотт-Сломана, руководствуясь при этом теми мотивами, какими руководствуется хулиган-мальчишка, швыряющий камень в окно церкви: то ли попадет, то ли нет. Письма могут поразить Кавендиша как завсегдатая клуба, а могут – Сломана как его владельца. Или вообще никого. Вышло так, что камень попал-таки в цель. Так или иначе О’Брайан добрался до яда, заготовил орех и положил его на дно тарелки подле кровати Нотт-Сломана. У него была забавная женская черта – он любил прибираться в доме. Ведь это O’Брайан, как я обнаружил впоследствии, поставил мне в комнату цветы и вазу с печеньем. Он знал привычку Нотт-Сломана прогрызать орехи зубами, знал и то, что человек это жадный и предпочитающий лакомиться в одиночку, чтобы никого не угощать. Но для начала он еще за ужином должен был убедиться, что никто из гостей не начнет грызть орехи, да и потом к ним не прикоснется. Конечно, в этом заключался некоторый риск. Но человеческая жизнь стоила в глазах О’Брайана немного, отдаленная возможность того, что орех сунет в рот кто-то другой, не должна была особенно его беспокоить. Более серьезный риск в его глазах мог заключаться в том, что подозрение падет на Джорджию. Иное дело, что, как мне кажется, он не усматривал ни единого мотива убийства, какой можно было бы приписать ей, тем более что все знали, как она его любит.

Но главная причина, по какой Нотт-Сломан должен был быть отравлен значительно позднее момента гибели О’Брайана, заключается в том, что в противном случае его-то вполне и могли заподозрить в убийстве. Понимаете ли, между ним и Нотт-Сломаном прослеживается явная связь, и стоит за эту ниточку потянуть с достаточной силой, как выявится реальный мотив.

– Когда в следующий раз пойду на рыбалку, про ниточку не забуду, – кисло проговорил сэр Джон. – И что это за реальный мотив? Шантаж?

– Нет. Нечто гораздо более яркое. Связь заключается в том, что оба они во время войны служили в авиации. Сломан назвал О’Брайана Слип-Слопом, а это прозвище никто из нас не употреблял – только Джимми Хоуп, тот самый малый из Бриджвеста, что летал с О’Брайаном в одной эскадрилье. В прессе оно не мелькало – помню, я сильно удивился, услышав его впервые. Так что представляется вполне разумным предположить, что и Нотт-Сломан служил в одной части с О‘Брайаном. Первое или почти первое, что меня озадачило в Чэтеме, так это то, что под одной крышей собралась слишком разношерстная компания. Странно, что такой человек, как О’Брайан, который всем казался отшельником, приглашает к себе гостей. Еще удивительнее, что по крайней мере трое из них – люди совершенно иного типа, нежели сам О’Брайан: Кавендиш, Лючия и Нотт-Сломан. Мне он объяснил это тем, что среди собравшихся был, по его предположениям, кто-то из возможных авторов анонимных писем, и он хотел держать всех в поле зрения. Но такое объяснение сразу порождает новый вопрос: зачем он связался с типом вроде Нотт-Сломана? Джорджия обмолвилась, что в его клуб ей предложил заглянуть О’Брайан. Но мне-то кажется, что люди вроде него бегут подобных заведений, словно чумы.

– Должен признать, и мне показалось странным присутствие в доме такого пустомели и невежи, как Нотт-Сломан, – вставил Филипп Старлинг.

– Именно. Теперь, дядя, вспомните, вы сами говорили мне, что, став командиром эскадрильи, О’Брайан получил приказ из штаба атаковать противника на предельно низких высотах в совершенно неприемлемых для полетов погодных условиях, в результате чего из всей эскадрильи уцелел только он один и отныне летал еще более отчаянно, нежели прежде. Далее, Джимми Хоуп рассказал мне, что на том же самом участке боевых действий и тогда же – это был конец семнадцатого года – при сходных обстоятельствах был сбит брат Джудит. Еще Хоуп заметил, что О’Брайан и молодой Фиер были друг для друга как Давид и Ионафан, О’Брайан опекал его в воздухе, ну и так далее. Очевидно, что любовь к Джудит он в какой-то степени перенес на ее брата – пытался сохранить в нем ее образ. А теперь обратите внимание на одно место из показаний Нотт-Сломана. Он упомянул, что сначала был пилотом Королевских воздушных сил, а потом перешел на штабную работу и летом семнадцатого года руководил операциями в секторе, где служил О’Брайан. При разговоре с Джимми Хоупом я ничего такого не подумал, но после поездки в Ирландию меня словно осенило: О’Брайан вполне мог иметь зуб на Нотт-Сломана, потому что последний был той самой штабной крысой, что послала юного Фиера на верную смерть. Ведь, повторяю, он руководил действиями авиации в то время и на том участке фронта. А в минувший четверг мне удалось отыскать одного малого, который служил в штабе с Нотт-Сломаном. И он подтвердил, что тот приказ отдал не кто иной, как Сломан. Кавендиш должен был заплатить за медленную духовную агонию Джудит, Сломан – за мгновенную смерть ее брата. Да, это было поэтическое воздаяние. Поэтическое во многих смыслах, – задумчиво добавил Найджел.

– Уж не намекаешь ли ты на «Трагедию мстителя»? – осведомился Филипп Старлинг.

– Слава богу, проснулся наконец. Ее-то я и имею в виду. И то же самое имел в виду, заметив, что ты подсказал мне решение проблемы. Потому что привлек мое внимание к забавной ошибке, которую О’Брайан допустил за ужином, когда процитировал несколько строк из одной пьесы и приписал их Уэбстеру. Это было нечто вроде проверки – есть среди гостей хоть кто-нибудь, кто знает пьесу достаточно хорошо, чтобы заметить ошибку. Не думаю, положим, что он изменил бы свои планы, даже если бы таковой нашелся. Но фактом остается, что и убийства, и их мотивы – что ты, Филипп, наверняка улавливаешь – поразительным образом находят параллель в пьесе Турнье.

– Может быть, прекратите эту литературную болтологию и объясните, о чем речь? – повысил голос сэр Джон Стрейнджуэйс.

– Если бы вы хоть время от времени читали нечто более серьезное, чем кровавые триллеры за шесть пенсов и каталоги по садоводству, – огрызнулся Найджел, – то не только просветились бы, но и избавили бы меня от необходимости снабжать вас элементарными сведениями из истории английской литературы. Речь идет о пьесе Турнье «Трагедия мстителя», написанной примерно в одна тысяча шестьсот седьмом году. Типичный образец елизаветинской драмы с кучей трупов по ходу действия и фрагментами поистине божественной поэзии. Милое начало. На сцене появляется молодой человек по имени Уэндис с черепом в руках. Следом за ним – Герцог. Уэндис стремительно бросается к нему, но говорит сначала как бы sotto voco[64]: «Герцог! Распутник крови королевской! Развратник седовласый!» Затем он все больше входит в роль и осыпает Герцога разными иными проклятиями, например: «накрахмаленный и бездушный повеса». Постепенно становится ясно, что в руках у Уэндиса череп мертвой любовницы Герцога, которую он отравил за отказ, по безупречному определению Уэндиса, «его потугам жалким уступить». В сравнении с Джудит – Кавендиш был старым человеком, и она умерла, потому что отказалась уступить ему.

Скорее всего, обдумывая месть, О’Брайан и прочитал как раз пьесу, – уж слишком, до жути, сходится и положение, в котором оказался Уэндис, и его действия с замыслом О’Брайана. По сюжету пьесы Уэндис расправляется с Герцогом, предлагая ему услуги сводника: он провожает его ночью в павильон, где Герцога якобы ожидает свидание с новой девицей. К тому времени Уэндис уже успел соорудить за занавесом манекен с насаженным на него черепом мертвой возлюбленной и смочить ее губы сулемой. Герцог бросается к манекену, осыпает его поцелуями и только тут убеждается в подлоге и умирает в страшных мучениях. Теперь посмотрим на композицию, сложившуюся в Дауэр-Хаусе. О’Брайан – Уэндис. Кавендиш – Герцог. О’Брайан заманивает Кавендиша ночью в павильон, играя на его слабости, которую зовут Лючией. Разумеется, тут все занятно совпало. Надо же было Лючии именно в тот день написать любовную записку – это позволило О’Брайану, переадресовав ее Кавендишу, в точности повторить уловку, с помощью которой Уэндис обрек Герцога на фатальную гибель. Точно так же и с Нотт-Сломаном. Он стал жертвой своего обжорства и жадности – слишком уж любил орехи; это тоже отмщение в откровенно елизаветинском духе. Герберт Марлинуорт и сам не знал, насколько был прав, называя О’Брайана «последним елизаветинцем».

– Похоже, О’Брайан в любой момент был готов процитировать пьесу. Помнишь, Филипп, как он начал читать за ужином: «Твою ли плоть могильный червь упорно поедает? И для тебя ль она ту жертву принесла?» Если б я тогда же вспомнил три строки, предшествующие этим, решение загадки пришло бы мне сразу. Вот они…

И Найджел продекламировал эти строки голосом негромким и, как обычно, хрипловатым, но исполненным истинной страсти. Джудит Фиер, эта чудесная несчастная невинная девушка, которую он никогда в жизни не видел, была в его глазах существом не менее реальным, чем двое друзей, слушавшие его в этот момент:

Сейчас я сам себя готов судить за то,

Что красоту ее лелеял беспредельно; но смерть ее

Найдет особое отмщенье…

– И верно, – после продолжительного молчания вновь заговорил Найджел, – смерть Джудит Фиер нашла особое отмщенье. – Эти строки были на языке у О’Брайана, когда он мстил за нее ценой собственной смерти. Да и вообще речи беспощадного Уэндиса, чье сердце было разбито, должно быть, месяцами стучали ему в голову. Что там говорить, самые первые слова, которыми он встретил меня в Чэтеме, были слова Уэндиса; и если бы я был хоть немного сообразительнее, то быстро бы понял, что он дает мне ключ к решению всего этого страшного дела. Я рыскал по садовому домику, он поймал меня на том, как я разглядываю фотографию Джудит Фиер, подошел со спины и сказал: «Краса и слава этих стен». Помню, тогда я нашел это замечание довольно странным. А в тот день, когда Кавендиш покончил с собой, я перечитал «Трагедию мстителя» и на второй странице наткнулся на следующие строки. Уэндис взывает к черепу:

Ты смерти панцирь – этих стен краса и слава,

В тот час, когда прекрасный лик невесты нареченной…

Панцирь смерти – месть О’Брайана Нотт-Сломану – скрыта в скорлупе ореха. Ей же подобна и смерть самого мстителя, ибо там таится объяснение гибели двух его врагов. «Печальна эта повесть». О’Брайана нельзя было не любить. Но любовь его была похоронена в могиле Джудит. После ее самоубийства, с того дня, когда он сбил первый вражеский самолет, и до момента, когда собственным телом захлопнул ловушку, поставленную Кавендишу, жизнь была для него трагедией мстителя, панцирем смерти.

В комнате воцарилось долгое, тяжелое молчание, нарушаемое ровным шумом проезжающих мимо машин. В какой-то момент Филипп Старлинг поднялся на ноги:

– Ну что ж, старина, могу гордиться таким учеником. Единственное, что утешает во всей этой истории, – исчезновение Нотт-Сломана. Гнусный тип.

– Я бы так не сказал, – негромко возразил ему Найджел. – Не единственное.

Чудесное печальное лицо Джудит Фиер – лицо эльфа – постепенно таяло перед его внутренним взором, и из туманного будущего ему, кажется, улыбалась Джорджия Кавендиш.

Примечания

1

Стихотворение ирландского поэта Джеймса Кларенса Мэнгана. Главный герой – вождь ирландского повстанческого движения конца XVII века, погибший в сражении при Лейдене (1693). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Американский актер, звезда «немого» кинематографа (1899–1968).

3

Английский политик, дипломат и автор приключенческой прозы (1875–1940).

4

Мягко, вполголоса (муз., ит.).

5

Царь амаликитян, плененный царем Саулом и умерщвленный пророком Самуилом (1 Цар., 15).

6

Основное обеденное блюдо (фр.).

7

Расхожее наименование полицейского в Англии.

8

Школа – это я (фр.).

9

В середине дела (лат.). Здесь: в гуще событий.

10

Что за безобразие, что за кавардак (лом. фр.).

11

Графство на северо-востоке Англии.

12

См.: Гамлет, акт 1, сцена 2.

13

Гамлет, акт 5, сцена 2 (перевод М. Лозинского).

14

Requiscat in pace (лат.) – да почиет в мире.

15

Сметка (фр.).

16

Самая крупная в истории английского профсоюзного движения забастовка рабочих (1926).

17

У. Шекспир, «Макбет», акт 2, сцена 1 (перевод Б. Пастернака).

18

У. Шекспир, «Макбет», акт 2, сцена 1 (перевод Б. Пастернака).

19

У. Шекспир, «Гамлет», акт 3, сцена 2 (перевод М. Лозинского).

20

«Похищенное письмо».

21

Одна из самых закрытых психиатрических лечебниц в Англии (графство Беркшир).

22

В Англии и других странах Содружества – 26 декабря.

23

Герой рождественского гимна, раздающий в День святого Стефана (26 декабря) милостыню сирым и нуждающимся.

24

Английский драматург, актер, режиссер и композитор (1899–1973).

25

Верховный король Ирландии (1000–1014), основатель династии О’Брайанов, герой скандинавских саг.

26

Английский дворянин-католик (1570–1606), самый известный участник заговора против короля Иакова 1.

27

Поэма английского поэта Сэмюэла Колриджа (пер. Н. Гумилева).

28

То есть Ирландии.

29

Джон Уэбстер (1580?–1625?) – английский комедиограф и

трагик.

30

Сирил Турнье (1575–1620), «Трагедия мстителя».

31

Ключевой принцип либеральной экономики, подразумевающий минимальное вмешательство государства. В данном случае – внутренняя независимость.

32

Самоубийца (фр.).

33

Ищи женщину (фр.).

34

Английская колыбельная начала XIX века.

35

Примерно: «из всех довольных жизнью самый довольный» (лат.).

36

Игра слов, каламбур (лат.).

37

Иные времена, иные нравы (фр.).

38

Коринфянам 13:4,5.

39

Главный персонаж цикла романов английского беллетриста Г.К. Макнейла (1888–1937). Некоторые его черты воплотились впоследствии в образе Джеймса Бонда.

40

Герои любовного треугольника – фигуранты уголовного дела, живо обсуждавшегося в Англии в 20-е годы XX века.

41

A bully is always a coward – задира всегда трус (англ. пословица).

42

В здравом уме и твердой памяти (лат.).

43

Уж не тот я, каким был прежде (Гораций).

44

В 1934 г. в Бристоле тела двух убитых женщин были расчленены и рассованы по фанерным чемоданам.

45

Убийство на почве страсти (фр.).

46

Лакомый кусок (фр.).

47

Английский комедийный актер и режиссер (1890–1965).

48

Здесь: невероятном (фр.).

49

Английский прозаик (1875–1953).

50

Международное движение в защиту морального обновления, названное по имени американского евангелиста Ф. Бухмана.

51

Английский поэт, критик и эссеист, один из самых блестящих афористов своего времени (1775–1834).

52

Красивые глаза (фр.).

53

Русло высохшей реки в Ливийской пустыне.

54

Аллюзия на известный исторический эпизод: обнаружив после многомесячных поисков в пустыне исчезнувшую экспедицию, лорд Стэнли именно с такими словами обратился к ее руководителю: «Доктор Ливингстон, если не ошибаюсь?»

55

Английский карикатурист (1877–1945), прославившийся рисунками самых невероятных сооружений.

56

Через тернии к звездам (Сенека).

57

Беспорядочное бегство (фр.). Здесь: блуждание в темноте, удар наугад.

58

Старший из братьев Маркс, американский комедийный актер, мим, музыкант (1888–1884).

59

Просторечное наименование Ирландского королевского резерва, сформированного во время войны за независимость Ирландии (1919–1921).

60

1916 год.

61

Львиный зев.

62

Начеку (фр.).

63

Легко и непринужденно (фр.).

64

Вполголоса (ит.).

Content

Николас Блейк
Требуются доказательства. Бренна земная плоть (cборник)

Требуются доказательства

Глава 1 Входите по одному

Глава 2 Лирическое и элегическое

Глава 3 В добровольческом отряде

Глава 4 Устный экзамен

Глава 5 Свет и тень

Глава 6 Два лопнувших воздушных шара

Глава 7 Снова об этом

Глава 8 Посвящение в детективы

Глава 9 Ретроспективы и перспективы

Глава 10 Упразднение учителя

Глава 11 «Рука пуста…»

Глава 12 Все потрясены

Глава 13 «Дайте сюда огня: уйдем!»

Глава 14 Мемуары и комментарии

Бренна земная плоть

Глава 1 Рассказ заместителя комиссара

Глава 2 Рассказ авиатора

Глава 3 Рождественский рассказ

Глава 4 Рассказ мертвеца

Глава 5 Запутанная история

Глава 6 Рассказ профессора

Глава 7 Разговоры

Глава 8 Рассказ о скорби

Глава 9 Оборванный рассказ

Глава 10 Рассказ, изложенный в двух словах

Глава 11 Рассказ путешественницы

Глава 12 Рассказы из прошлого

Глава 13 Рассказ старой няни

Глава 14 Конец истории

Глава 15 История, рассказанная заново

Примечания