Данила Тереньтьевич Зайцев

Повесть и житие Данилы Терентьевича Зайцева

Подготовила к изданию Ольга Ровнова

Руководитель проекта И. Серёгина

Корректоры Е. Чудинова, М. Миловидова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Дизайнер обложки С. Андриевич

Фото на обложке Митя Алешковский

© Д. Зайцев, 2015

© Предисловие. Комментарии. Словарь. О. Ровнова, 2015

© Предисловие. П. Алешковский, 2015

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2015

Все права защищены. Никакая часть электронного экземпляра этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

* * *

Такое вот житие

Середина ноября 2012-го – в Аргентине поздняя весна, жарко, болит нога, местная колючка пропорола подошву. Колючки тут везде. Мы вышли из машины. Я бреду, прихрамывая, по высокому берегу озера, вверх, едва поспевая за Данилой.

– Увидишь сам, где деревня будет стоять. Красота!

И вот перед нами раскрывается огромное рукотворное озеро. В прошлом году мы ловили тут рыбу, Данилин старший сын Андриан ставил тогда три сетки – наловили три картофельных мешка.

– Вот она – Нуэва Эсперанса! – Данила стоит, как ветхозаветный Моисей, воздев руки. Он взволнован, смотрит вниз на бурую, слежавшуюся землю, поросшую колючим кустарником. – Здесь, на террасе, построим большую деревню. Всем земли хватит, многие собираются приехать.

Нуэва Эсперанса означает Новая Надежда. Он шел к ней всю свою непростую, кочевую жизнь. Вечером у костра Марфа, его жена, скажет: «Я тут посчитала, мы с Данилой пятьдесят один раз кочевали». Скажет просто, но не сдержится, улыбнется, спрячет за улыбкой смущение.

* * *

Как и большинство русских людей, староверы не стесняются показывать эмоции – они легко плачут, растроганные до глубины души, потому что слово, письменное и устное, если речь идет о святынях, принимается и понимается ими традиционно как истинная правда. Рассказ, всегда эмоционально окрашенный, нередко прерывается слезами очищения.

– Вот Красная площадь! Я там был. Идешь, смотришь на всю эту красоту, аж дух захватывает! Мечтал увидеть, так сбылось!

– Данила, ну что такого в Красной площади?

– Попробуй понять. Я рожден в Китае, столь слышал, столь мечтал, и вдруг сподобился увидеть. Для меня это – все, все значит! Как словами передать?

– Так ты и передал.

Данила, всплакнув, улыбается.

– Понял теперь?

– Понял, Данила.

Таких разговоров-мечтаний довелось услышать много. Почти каждый признавался, что мечтает скопить денег, чтобы «лишь одним глазком поглядеть на Россию». Они не видели ее, но думали беспрестанно, не теряли внутренней связи с ней. Зла и гонений не забывали, но пересиливала глубинная тяга к покинутой земле с могилами предков, а что-что – своих предков и родословную настоящий старовер чтит и знает назубок, как Отче наш.

– Вот вы по учебникам учились?

– Конечно.

– И мы учились. По старым, советским. У нас на них Ленин и Сталин были нарисованы и чернилами замараны. Веришь, я тогда понятия не имел, кто такие Ленин и Сталин, но точно знал – бесы!

Три поколения, выросшие вне российских пределов, сохранили язык – одну из главных своих святынь. Священные книги, жития святых и Прологи, читаемые в воскресное утро, после службы, Священное Писание и Устав церковный – главный закон жизни для каждого – читаются на родном, русском, точнее – церковнославянском, с него же и начинается обучение. Детей заставляют твердить: «Аз, буки, веди, глаголь, добро».

Первое впечатление от русской деревни в Латинской Америке – такого не может быть: бородатые мужчины в разноцветных русских рубахах с вышивкой по вороту и манжетам, подпоясанные ткаными поясками, девушки в ярких платках и сарафанах, замужние женщины в шашмурах – особых головных уборах, подчеркивающих их социальный статус. Все наделенные той красотой, какая достигается только при наличии спокойного сердца, проявляется на лице только при наличии внутренней свободы. К тебе подходят без всякой боязни, здороваются, выяснив, кто ты такой и зачем прибыл, зовут в дом, расспрашивают о России. Нас тянет друг к другу обоюдно, улыбки сближают моментально, родной язык спаивает накрепко возникшую приязнь.

– Странные вы какие, говорите, как мы, а одеётесь не как мы, – замечает мне девица Евлампея.

Мы вместе начинаем смеяться. Странно. И правда странно, но весело, аж дух захватывает.

А имена: Дионисий, Гермоген, Дий, Евген, Иринья, Марфа, Авраамий, братья Дементий и Клементий, Герман, Февруса, Сара, Фауст, Агафагел – ухо жадно, с радостным изумлением ловит эти забытые имена, древние, но живущие здесь и сейчас. Я глубоко убежден: любой, кто увидит латиноамериканского старовера, влюбится в него в мгновение ока. Они – наша утопическая мечта о потерянном рае, о безвозвратно ушедшем времени. Лишь потом, когда погрузишься в их повседневную жизнь, точнее поверхностную часть ее (староверы ревниво оберегают свои устои и своими личными проблемами не делятся с чужаками), все становится на свои места. Люди как люди, со своими счетами, претензиями, обидами, а все же другие, сохранившие что-то важное, растерянное нами в городской цивилизации, крестьяне, живущие на земле, от нее питающиеся, любящие ее и понимающие так, как нам, может быть, никогда не будет дано. Они – весомая часть позапрошлого века, но живая, несгибаемая, перенесшая адские муки и страдания, кочевавшая, кочевавшая и еще раз кочевавшая, дабы сохранить то, ради чего и живут, – веру, устои, свои святыни.

Люди все разные, кто-то живет богато, огромной семьей в двенадцать – пятнадцать детей, кто-то скромно, дети отъехали в «Норд Америку», звонят по «селюляру», то есть по мобильному, пишут письма, наезжают гостить. Два поколения, обрабатывающие земли в Латинской Америке, постепенно приумножили маленькие наделы дедов, и некоторые владеют теперь семьюдесятью – сотней гектаров пашни. Роднят и объединяют всех узы родства: за столь долгое время все переженились, покумились, и родство здесь чтут и считают тщательно, до седьмого колена, как постановлено Уставом. Еще роднит, сковывает, снимает обиды и разногласия общая моленная – дом Господа, где каждое воскресенье с глубокой ночи до утра ведут службу степенно, проникновенно, как это делали многие поколения их предков.

И все же их тянет в Россию. Некоторых гонит нужда, некоторых – глубинная мечта и вера в то, что настоящее спасение возможно только на родной земле, как поговаривают некоторые старики. А ведь ради спасения души они и живут, трудятся нещадно под жарким солнцем Аргентины и Уругвая, от зари до зари, страдают от гнуса и душного субтропического климата в Боливии и в бразильской сельве.

В девяностые, когда стало возможно приехать и посмотреть на российскую жизнь, самые отчаянные отважились, съездили. Нашли, казалось, навсегда потерянную родню. Никогда о ней не забывали, как и наши, приморские староверы, отсеченные границей от маньчжурских беглецов, помнили, чаяли повидать латиноамериканских родственников.

В июне 2006 года была утверждена «Государственная программа по оказанию содействия добровольному переселению в Российскую Федерацию соотечественников, проживающих за рубежом». Где-то наверху подумали: а вот перевезем-ка мы настоящих крестьян назад, поднимем наши пустоши, возродим крестьянство. Вероятно, родилась эта идея в голове чиновника-романтика, кто взглянул на ровные ряды кукурузы и фасоли, зеленые поля сои, арбузные бахчи латиноамериканских староверов. В голове того чиновника, сразу обомлевшего от счастья, ясно пронеслась мысль – вот она, мечта, и именно ему-то дано будет осуществить ее, построить рай на земле и заодно выгодно отличиться перед вышестоящими. Всего-то дел – перевезем, дадим подъемные, и начнется наше расчудесное возрождение, и пустующие земли заселим, и пример спившимся местным мужикам подадим, выступим эдакими новыми Столыпиными. Красивая, утопическая мечта. Сказано – сделано, программу запустили.

Понятно, что и староверы, услышав, что их настойчиво зовут на родину, причем зовут уважительно, и не кто-нибудь, а первые лица государства, обещают дармовые богатые земли, думали-думали, да и отважились. По исконной традиции мужики-староверы уважают и побаиваются генералов и высоких начальников. Земля – главное богатство крестьянина, они поверили, потому как очень хотели верить. Первые, самые бесстрашные, продали все, что имели, и бросились в бездонную Россию, получили российские паспорта…

* * *

…И тут начинается новая страница. Печальная. Родина оказалась не готова. Чиновники на местах косны, и трусливы, и обманчивы (чего стоит только один рассказ в книге Данилы Терентьевича о красноярской Пасхе). Помогающие (а таковых сыскалось немало) бессильны, ибо в них разглядели не благодетелей, а скрытых лазутчиков, позарившихся на «легкие деньги». Столкновение людей, воспитанных на примерах реального латиноамериканского капитализма и российской действительности, родило недееспособного урода. Вина лежит на обеих сторонах. Староверы хотели много земли и душевного спокойствия – дайте нам и не трогайте. Так они привыкли жить в демократической Аргентине, в Уругвае, в Бразилии, где все веры, секты, религии сосуществуют друг рядом с другом, владеют землей и платят одни и те же налоги. Позвольте воспитывать своих детей, как мы привыкли, просили староверы, им это обещали, но очень скоро выяснилось, что детей надо бы определить в общую школу. На бумаге все выглядело гладко – действительность оказалась иной, жесткой и холодной. Любви, зародившейся от встречи, от взгляда глаза в глаза, не произошло. Скажу сразу: о многом подобном в книге Данилы Терентьевича не написано – он делится своим опытом, личным, он же не участвовал в программе переселения, он кинулся в российский омут самолично, и в этом был резон, он не принял гражданства, а потому смог уехать, вырваться из кабалы, в которую чуть было не попал.

На мой взгляд, программа провалилась. Люди здесь оказались не готовы. Люди из Латинской Америки – тоже. Нет бы спокойно и взвешенно подготовиться, выделить староверам профессионально обученных социологов и экономистов, эдаких кураторов-нянек, людей, понимающих, с кем и ради чего имеют дело. Но в здравицах и прекрасных мечтаниях потонуло дело, о живых людях забыли. В результате семью Мурачевых, например, переехавших на Дальний Восток из Боливии, поселили поначалу на границе с Китаем в Уссурийском районе, в Корфовке, в пустующие квартиры хрущевской еще пятиэтажки, – это людей-то, привыкших жить в своих домах, буквально на земле! Земли в Дерсу выделили, но не те, что нужны земледельцам, – клоки, а не сплошная пашня, клоки, годные только под огород, плюс, правда, выделили землю под покосы, а им, готовым поднять целину, мечтавшим о бесконечных километрах полей, – того, о чем мечталось, за чем и ехали, не досталось. Вот и возникла вновь, возродилась почти умершая деревня Дерсу в Приморском крае, в ней около восьмидесяти староверов, поселившихся в брошенных домах, часть из которых была в таком состоянии, что пришлось затягивать прохудившуюся крышу пленкой, и это при тамошних морозах! Они живут себе, «дёржутся» в вере, молятся, рожают детей, обрабатывают «огородины», снимая богатый урожай, но обещанных пашен нет, как будто о них и разговора не было. Значит, нет и денег, вырученных от продажи урожая, нет и комбайнов, и тракторов, а без денег движение дальше – лишь мечта, точнее – привычная российская безнадега.

Повесть Данилы Терентьевича Зайцева рассказывает о первой попытке переселения. Причем, снова подчеркну, не надо путать: Зайцевы приехали не по программе, а на свой страх и риск. Не обошлось и без хитрости – если семья тестя взяла российские паспорта, отказавшись от латиноамериканских, то Зайцевы скрытно оставили аргентинские документы, а российского подданства сразу не взяли: а вдруг… Это и помогло им вырваться назад, когда, казалось, уже никакого выхода из создавшейся ситуации нет и быть не может. Данила Терентьевич красочно описывает все их мытарства на древней родине, с горечью объясняя, оправдывая свое решение вернуться назад. Но нашлись уже голоса, что и обвиняют Данилу Терентьевича, и путают события, порой сознательно, ибо знают, «чье мясо съели». Зайцевы приехали, были поначалу обласканы всеми, получили помощь, и немалую, и… все разлетелось, не срослось…

Опыт оказался печальным и, главное, закрыл на долгие годы ворота тем, кто приглядывался, прислушивался, мечтал и раздумывал спасаться на родине, как завещали им их старики. Кругосветная одиссея староверов продолжается. Остается только верить и надеяться, что те, кто начал новую жизнь, приживутся и, дай-то Бог, освоят-таки пустоши и просторы Приморья, благо земли у нас, как нигде в мире, много. И земля богата и обильна, что с радостью и гордостью отмечают сами переселенцы. Хочется верить, но нет, не стану тешить себя мечтой. В своей книге Данила Терентьевич вынес вердикт: в России отличное образование, к нему бы прибавить еще «божество и приват»!

Божество божеством, тут с искушенным спорщиком-старовером не поспоришь, да и не надо. А вот то, что с «приватом» (то есть с частной собственностью) дела обстоят традиционно, сиречь – печально, спорить не приходится.

Воистину и ныне «земля у нас богата, порядка в ней лишь нет», как писал Алексей Константинович Толстой.

* * *

Гонимые властями русские староверы постоянно «кочевали», они и теперь легки на подъем – семья Зайцевых тому пример. Не прижившись в России, он вернулся назад в Аргентину. Мечтал получить землю и строить свою Новую Надежду. Круг замкнулся? Одиссея закончена?

Пятьдесят четыре года жизни. «Одиннадцать детей, пятнадцать внучат», как напишет он о себе в одном официальном документе – не без кокетства, но и с гордостью, напоказ выставляя свое истинное и пока единственное богатство. Пятьдесят одно кочевье. И твердое понимание, что нужно сделать, чтобы сохранить привычный с детства уклад, родной язык и, главное, завещанную отцами веру, чтобы все это богатство не растворилось, не потерялось, не сгинуло в других землях, на другом континенте.

Сколько раз он корчевал лес? Вырубал и жег кустарники? Ровнял бугристую землю? Сажал и собирал урожай? Столько, сколько было надо. «Работали тяжело» – постоянный рефрен этой удивительной повести.

Тяжелый труд сродни молитве – долгой и вдохновенной, как научили. Неспешной. Глубокой. Но почему-то всю жизнь зацепиться за свою землю, осесть крепко не случалось. И шли дальше. И ссорились с женой, не уживались с соседями, прощали обманы, уходили. Как уходили их предки.

И всегда теплилась мечта – заводить поутру свой трактор и отправляться на свою пашню…

Староверы Латинской Америки, как и любые переселенцы, начинали с нуля. Это сегодня в бразильских и уругвайских деревнях стоят на дворах огромные зеленые комбайны «Джон Дир» ценой с хороший «кадиллак» или «порше». Третье поколение староверов обрабатывает уже по сотне, и зачастую не одной, гектаров земли. И в разговорах вспоминают первый простенький трактор – вспоминают как счастье, начинали-то на лошадях. Богатство у староверов приветствуется. «Будь богат, но будь милостив!» Вторая половина формулы куда как важнее. Они работают весь световой день, без дневного пересыпа в самую жару – сиесты, как тут принято, и копят: иначе не выжить группе людей, крепко держащихся за религиозные устои – главное, ради чего и стоит жить. Все знают: на земле они – странники, трудятся ради той, иной жизни. Но живут этой, обычной.

«Повесть и житие» – книга не обычная. Она стара, как христианский мир, потому как опирается на древнюю, средневековую литературную традицию. Она на удивление горяча: традиция оказалась живой, и это ли не чудо?

Рассказ начнется с перечисления предков – с того, что свято для всякого старовера: без знания многочисленной родни не женить сына, не выдать замуж дочь, родство до семи колен – барьер, сохраняющий кровь в чистоте. Родословная – та же история, одно тянет другое – и вот восстают из небытия образы мучеников, страдавших за веру совсем недавно, в окаянном двадцатом веке. И здесь рассказчик следует канону подобных писаний: свидетельство – закон для христианина. «Повесть и житие» – емкое, точное название и одновременно определение жанра, отсыл к первоисточникам. Книга вскоре вырулит на сегодняшнюю тропу, чтобы в постоянных отступлениях возвращаться назад. Время едино для древлеправославных христиан – нового народа, каким они осознают себя по сравнению с ветхими иудеями. Муки первых византийских и малоазийских страдальцев за веру, о которых читают в Прологах по воскресеньям, они воспринимают так же остро и свежо, как незабвенные муки пострадавших от рук большевиков дедов и прадедов. Эти временные сдвиги, сбивки обогащают дыхание прозы Данилы Терентьевича, создают особый узор, который сродни староверческой вышивке, вобравшей в себя умения всех времен и стран, что пришлось им пройти на своем пути.

Всякий, кто окунется в покаянный рассказ Данилы Терентьевича, не сможет не почувствовать силу его слова, слога. Порой кажется, что тяготы, выпавшие Даниле Зайцеву, не под силу человеку. Но в книге легко уживаются вещи страшные и веселые, смех и юмор соседствуют с неподдельным страданием и страстями, низкое идет об руку с высоким, а Божественное спутешествует с богохульством. Голос рассказчика прям, он тянет, как локомотив, и этот разговорный ритм не оставляет, и поражает, и заражает особой силой и красотой нелитературной, диалектной русской речи, узаконенной на страницах повести силой писательского дара. Как ни наивны кажутся порой слова, как ни смешат ошибки правописания в рукописи, за которые в школе поставили бы жирную двойку, – за этой простотой предельная, покаянная честность и традиция назидательно писать о прожитом, сверяясь с собственным музыкальным слухом. Ведь этот рассказ создан не только для нас, но и непосредственно для одиннадцати детей и семнадцати внуков.

* * *

Мне очень хотелось бы поставить здесь точку, вернуться в Аргентину через два-три года, посмотреть на строительство Нуэвы Эсперансы, но, видно, не судьба. Что-то не срослось и тут: проект, столь красиво задуманный, казалось, был совсем близок к осуществлению, но неожиданно развалился как карточный домик. Данила Терентьевич Зайцев совершил пятьдесят второй переезд, откочевал в соседнюю Боливию, где открыл… пекарню.

– Боливийцам наш хлеб очень нравится. Тут все дешево, можно легко подняться! – весело сообщил он мне по телефону. Затем добавил мрачно: – А в Аргентине, не спрашивай, не пошло.

Я не стал расспрашивать подробно: какой смысл мучить человека? Что будет там, как все сложится на новой дороге, останется за страницами книги.

И вот – последняя новость: Данила Терентьевич с семьей снова перекочевал, назад в Аргентину… Жизнь от жития отличается, сильно отличается.

Петр Алешковский

Автор, его книга и принципы ее публикации

Биография автора этой книги необычна, как необычна история ее написания и выхода в свет. Данила Терентьевич Зайцев – старообрядец часовенного согласия из Аргентины, потомок нижегородских старообрядцев-«кержаков». Он родился в 1959 году в Западном Китае, в провинции Синьцзян, в семье старообрядцев-часовенных, вырос в Аргентине, куда семья перебралась в 1961 году в ходе массового переселения старообрядцев из Китая в Южную Америку. Ему довелось жить в Уругвае, Бразилии, Боливии, Чили, США, России. Его родной язык – русский диалектный, образование – четыре года аргентинской школы. Данила свободно говорит по-испански и по-португальски, от крестной матери научился читать и писать по-русски, под руководством стариков и тестя освоил церковнославянскую грамоту. Он женат на Марфе Федоровне Килиной, старообрядке часовенного согласия, имеет одиннадцать детей и семнадцать внуков, в настоящее время вместе с семьей живет в Аргентине. «Повесть и житие» – его первая книга. Толчком к ее написанию послужила драматичная история переселения Д. Т. Зайцева с семьей в Россию весной 2008 года и возвращения в Южную Америку осенью 2010-го. Во время первого, «оптимистичного» этапа переселения старообрядцев о них много писала российская пресса. О втором, «пессимистичном» этапе, о решении возвратиться в Южную Америку и работе над книгой Данила рассказал сам на радиостанции «Эхо Москвы» в передаче «Своими глазами», когда зимой 2012 года приезжал в Москву.

Я познакомилась с Данилой Зайцевым в ноябре 2006 г. в Уругвае, во время своей первой экспедиции к старообрядцам Южной Америки. Отработав в Аргентине и завязав там, в Патагонии, первые контакты с живущими на своих чакрах в окрестностях городков Чоэле-Чоэль, Луис-Бельтран и Ламарке старообрядцами, мы вместе с Ханнесом Яэром – моим напарником из Тартуского университета, водителем и фотографом – отправились в Уругвай, в деревню с библейским названием Офир, предупрежденные, что там «закон строже дёржут». И действительно, наставник Иван Данилович Берестов с нами «обошелся по-холодному», как потом напишет в книге Данила. Мы дважды приезжали в деревню, и оба раза на мои профессионально поставленные вопросы (так казалось мне, диалектологу с приличным уже опытом работы в старообрядческой среде), на просьбы рассказать об истории общины и жизни старообрядцев в Уругвае, на рассказы об экспедициях ученых к старообрядцам в России и других странах наставник отвечал вежливо и коротко: «А мы не хочем». О том же, чтобы попросить разрешения включить диктофон или сфотографировать, нельзя было и помыслить… Во второй день Ханнес, отлучившийся к машине за привезенными в подарок книгами, вернулся к дому Берестовых с известием, что встретил на улице «какого-то старообрядца», который живет не в этой деревне, а отдельно от всех, и тот приглашает нас завтра в гости. Я подошла: это был Данила Зайцев. На следующее утро мы отправились в путь, не без приключений отыскали на берегу реки Уругвай место под названием Эспинижяр, где в пустующих домах для рабочих уже не работающей тростниковой фабрики обосновался Данила с семьей, но его не застали (как оказалось, в дороге у него сломалась машина) – и провели весь день за разговорами с его женой Марфой.

Вторая встреча произошла через полтора года в Москве: зная о президентской программе переселения соотечественников в Россию, в апреле 2008-го Данила вместе с 15-летним сыном Софонием приехал «на разведку» и «стоял» в поморском храме в Токмаковом переулке, где я их и разыскала. И впоследствии, во время пребывания Зайцевых в России, мы еще несколько раз встречались с Данилой во время его коротких приездов в Москву. На встречи я брала диктофон и записывала рассказы о том, как обстоят дела с переселением, поражаясь его колоритной диалектной речи, таланту рассказчика и перипетиям жизни в России. Летом 2009 года он сообщил, что они с семьей приняли решение возвращаться из глухой красноярской тайги обратно в Аргентину: «Жалко уезжать с матушки-родины, но с нашего рая, Олечкя, ничего не будет». Помню, добавил: столько узнал, понял и пережил в России, что «прямо хоть книгу пиши», а я, особо не задумываясь, поддержала: «А ты напиши!» И он написал…

Так мимолетное знакомство превратилось в многолетнюю дружбу, и наступило время «Повести и жития».

* * *

Книга написана удивительно быстро для текста такого объема. На первой странице рукописи стоит дата «18-11-09»; первые четыре тетради Данила отправил мне по почте из Уругвая в апреле 2010-го, пятую и шестую привез в июле 2010 года, когда приехал в Россию, чтобы вывезти семью из тайги и отправить обратно в Южную Америку. Затем в работе над книгой наступил перерыв: Зайцевы осели в Аргентине, и нужно было налаживать жизнь на новом месте. В ноябре 2011 года состоялась очередная экспедиция под моим руководством в Уругвай, Аргентину и Бразилию, и мы с писателем Петром Алешковским, вошедшим в состав ее участников, навестили Данилу в Неукене. Писатели познакомились, понравились друг другу, и Петр убедил Данилу продолжать работу над книгой. Однако последнюю, седьмую тетрадь пришлось ждать около полугода: только в мае 2012-го Данила передал с оказией последнюю часть рукописи, и мы с П. Алешковским ездили ночью в аэропорт Домодедово встречать двух незнакомых православных священников, которые согласились выступить «почтальонами».

Слово «житие» в названии книги не должно вводить в заблуждение. Это не «житие» в традиционном для литературоведения понимании одного из жанров христианской литературы, это долгое повествование о жизни – произведение светское, но написанное человеком с религиозным сознанием, которое определяет многие изложенные в книге сюжеты, отношение к событиям, людям, самому себе. Конечно, в выборе названия для своего труда, которое безусловно содержит аллюзию на известный жанр христианской литературы, сказывается знакомство современного старообрядца не только с религиозными, но и светскими сочинениями.

В книге рассказано о многих старообрядческих родах, о переселении из России в Китай и потом в Южную Америку, о трудных первых годах жизни в Аргентине, о сложных межличностных отношениях в общинах, имеющих первопричиной внутриконфессиональные различия между «синьцзянцами» и «харбинцами», об их обычаях, повседневных заботах, семейных отношениях, нравах – и, конечно, представлены разнообразные человеческие характеры. В «Повести и житии» воссоздается современный мир старообрядцев Южной Америки, который, как и любой другой «мир людей», отнюдь не идеален, живет противоречиями, конфликтами и страстями, в нем есть и подлецы, и мученики, и святые. В центре повествования – жизнь самого автора и его семьи, с подробным рассказом о приезде в Россию в апреле 2008 года, жизни сначала в Белгородской области, потом в Саяно-Шушенском заповеднике (Красноярский край) и возвращении в Аргентину в сентябре – октябре 2010 года. Рассказывая о себе, Данила Зайцев не скрывает своих срывов и падений. Пафос и покаянные слова, звучащие со страниц, идут из горячих глубин души автора. По сути дела, эта огромная работа и была проделана им для того, чтобы очиститься от кривды, разобраться в тех порой невероятных обстоятельствах, в которых ему суждено было побывать. Бесстрашно и страстно он ищет правду, а если кого и осуждает, то с полным пониманием того, что делает это ради единственной высшей правды – Правды Христовой, которую и должен искать всю жизнь православный человек.

«Повесть и житие» относится к литературе нон-фикшн, к «невымышленной прозе». В кругу опубликованных произведений, написанных «простыми людьми», книга Д. Т. Зайцева занимает особое место. Она значительно превосходит их объемом (35 авторских листов), эпическим охватом событий, количеством действующих лиц и, не побоюсь сказать, масштабом дарования автора. Он – незаурядная личность сам по себе и, одновременно, представитель особого старообрядческого мира с особенной исторической судьбой. Он же – представитель редкого в современном русском социуме типа рассказчика, наделенного талантом к длительной монологической речи, построенной по законам словесного искусства и обладающей мощным эмоциональным воздействием на слушателя, и он же – талантливый писатель (единственный, которого на сегодняшний день дала старообрядческая среда Северной и Южной Америки). Наконец, книга Данилы Зайцева действительно написана «на испоконном языке неисковерканном» – на русском диалектном языке, который избежал воздействия литературного языка, стирающего диалектные черты, словно ластик-«шоркалка».

В жанровом отношении «Повесть и житие» является сложным сплавом многих светских и христианских жанров древнерусской литературы. В ней есть черты летописи, бытовой и сатирической повести, хожения, плутовского романа, жития, проповеди, поучения, исповеди; в текст включены духовный стих об Алексее, человеке Божьем, сказки, исторические анекдоты и многое другое.

* * *

Рукопись книги представляет собой семь общих тетрадей в линейку форматом А4 со сплошной нумерацией страниц (всего их 805); она не завершена по вполне естественной причине: в последней тетради кончились страницы. Текст написан русской гражданской азбукой, печатными буквами в сочетании со скорописными, без разграничения прописных и строчных; основной пунктуационный знак – запятая. Деления на какие-либо сюжетно-смысловые части (абзацы, главки, главы) рукопись не имеет. С точки зрения школьного учителя весь текст – сплошная орфографическая ошибка: он написан с помощью фонетического письма (начальная страница рукописи воспроизведена дизайнером Сергеем Андриевичем на обложке). Автор пишет, как говорит, более того – когда пишет, то, по свидетельству П. Алешковского, проговаривает слова вслух. Тем не менее оказалось, что фонетическое письмо Данилы Зайцева имеет интуитивно разработанную им графическую и орфографическую систему. Текст отражает многие черты архаичного говора старообрядцев Южной Америки, как лингвистический источник рукопись сопоставима по ценности с памятниками древнерусской и старорусской письменности, в том числе с новгородскими грамотами. Однако П. Алешковский убедил меня в необходимости в первую очередь издавать «Повесть и житие Данилы Терентьевича Зайцева» как литературное произведение, а не как памятник письменности.

Основной принцип, которому я следовала при подготовке рукописи к публикации, – не вмешиваться в текст и не подвергать его литературному редактированию в привычном смысле. Я сохранила построение фраз так, как оно есть у автора. Иногда они покажутся корявыми, однако эти синтаксические «корявости» открывают нам, как у человека устной культуры происходит процесс перехода мысли из устной формы в письменную, и тем особенно интересны. Текст «Повести и жития» переведен в литературную орфографию, с передачей наиболее ярких фонетических черт в родном диалекте автора и сохранением в некоторых случаях авторских написаний. Он оформлен по современным пунктуационным правилам; имеющиеся сокращения по возможности раскрыты. Сплошной текст рукописи разбит на отдельные предложения, диалогические единства, абзацы, пронумерованные главки. Следуя за рукописью, мы с П. Алешковским решили сохранить за самой крупной структурной единицей текста – главой – название «Тетрадь», допуская некоторую подвижность границ между семью тетрадями-главами по сравнению с оригиналом, если того требовало завершение сюжета. Текст снабжен постраничными лингвистическими и фактологическими комментариями. В диалектных словах, некоторых литературных, имеющих в диалектной речи другое ударение, а также в некоторых формах слов поставлены знаки ударения. Книга завершается «Словарем диалектных, устаревших и малоупотребительных слов и выражений», дающим представление о лексическом богатстве индивидуальной речи автора и его родного диалекта.

Чтобы книга, по выражению автора, «вышла на воздух», мы с Д. Т. Зайцевым проделали большую совместную работу. Я признательна Российскому гуманитарному научному фонду и акционерной компании «Транснефть» за финансовую поддержку экспедиций Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН в старообрядческие общины Южной Америки в 2011–2013 годах. Во время экспедиций я имела возможность встречаться с автором, мы много часов провели вместе за разъяснением непонятных мне фрагментов текста, диалектных слов и выражений. В 2011 и 2012 годах это было в Аргентине, в гостях у Данилы в Неукене, в ноябре 2013-го – в Боливии, в Санта-Крусе, куда он вместе с женой Марфой специально приехал из Аргентины. В Санта-Крусе фотограф Митя Алешковский и сделал снимок, помещенный на обложке книги.

Я также благодарю моих друзей и коллег из разных городов и стран – из Москвы, Санкт-Петербурга, Пскова, Калуги, Орла, Петрозаводска, Омска, Новосибирска, Магнитогорска, Томска, Владивостока, Симферополя, Киева, Одессы, Донецка, Луганска, Санта-Круса, Торуни, Риги, Даугавпилса, Вильнюса, Тарту, Локсы – за поддержку словом и делом в долгой работе над подготовкой к изданию книги Данилы Зайцева.

Ольга Ровнова

Эстония, Локса,

август 2014 г.

Тетрадь первая

1

Предки моего отца. Прадед Сергей Зайцев из Томска, прозвища кержаки. Хто и в како́ время выехали из Керженса[1], не знаю. Дед Мануйла Сергеявич родился в Томске в 1898 году, в 1906 году переехали в Горный Алтай, а в 1918 году переехали в деревню Надон.

Предки моего отца с матери́нной стороны. Прадед Агап Пантелеяв из Алтая, Бухтармы. Баба Федора Агаповна родилась в 1903 году, в 1919 году переехали в деревню Надон, и в тем же году вышла замуж за деда Мануйла. В 1921 году родилась Елена, 10 апреля 1922 года родился тятя Терентий Мануйлович. Баба Федора родила шестнадцать детей, но в живых остались семеро: Елена, Терентий, Капитолина, Григорий, Харитинья, Александра и Прокопий.

Семья Зайцевы были умеренно религивозны. Весёлы, голосисты, музыканты, в доме водилась гармонь, балалайка. Вели жизнь спокойну, жили в достатках, имели скота, сеяли зерно, были хорóши рыбаки и охотники, жили умирённо, не захватывали и не завидовали, к религии относились благожелательно, но не аскетами, хотя деда Мануйла брат Егор был наставником. Жили очень дружно и весело, в деревне имели дружбу со всеми, и за ето их любили, часто их дом был забит гостями, играла гармонь и балалайка, и пели песни.

Предки моей матери. Прадед Корнилий Захарьев, по прозвищу кержаки. В како́ время выехали из Керженса – неизвестно, как попали в Алтай – не знам. Мой деда Мартивьян Корнилович родился в 1902 году в деревне Чинкур.

Предки моей матери́нной стороны. Прапрадеда Иларивон Шутов с Урала, потом стали называть Шутовскя заимка, а впоследствии переименовали в Шутовские заводы. Был очень богат и очень религивозной, соблюдал все заповеди Господни, был добр и милостив. Но смерть его стра́шна и чу́дна. Когда пришли красны к власти, раскулачили и нашего прапрадеда. Ка́знили как могли, вырезали ремни, жгли, били, топили, издевались, томили в тюрме. Бог знат что только ни делали, и в консы́ конса́х[2] повели их на расстрел. Поставили их к стене, дали команду «огонь». После выстрела все пали, а наш прапрадеда Иларивон как стоял, так и стоит. Подошли, в упор ишо выстрелили – он всё стоит. Подбежал старшина, хотел сашкой зарубить. Сашка переломилась – он всё стоит. Все обезумели. Он попросил пить. Подали ему напиться, он пивнул трижды, вообразил на себе крестное знамя, ляг и скончался. Ето всем было ужасно.

Прадед Савелий Иларивонович скитался со своей семьёй и как-то попал в Алтай, деревню Чинкур. Наша баба Евдокея Савельевна родилась в 1905 году, в Чинкур попала девкой, от 1924 по 1926 год. Попали зимой – голодны, холодны, оборванны, настрадавшись, обратились к прадеду Корнилию Захарьеву за помощью. Захарьевы жили по-богатому. Прадед был очень религивозной аскет, но не милостив, за любую провинку детей избивал до полусмерти. Деда Мартивьян был старший, от все етих побояв получился травмирован, стал полудикóй и боялся всего. Даже, когда приходили из моленной, прадед спрашивал, какоя сегодня было поучения, у детей поочерёдно. Увы, ежлив подробно не расскажет!

Вот прадед Савелий Иларивонович когда обратился к прадеду Корнилу, тот посмотрел на семью и сказал: «Отдашь Кейкю за Мартьянку – помогу, нет – как хошь». Родители погоревали, потужили. Что делать? Холодно, голодно, дочь жалко, жених пугливый – потужили да и отдали. Баба Евдокея его не любила, но что поделашь: родители просют, да и ситуация заставляет, а пойти против родителей – ето Бога оскорбить.

Сколь прожили и когда женились – не знаю, но мать моя Настасья Мартивьяновна родилась 29 ноября 1933 года.

2

1933 год – начин войны, дунганы с Китаям. У дунганов план был завоевать у китайцев провинцию Синьцзян, особенно Горный Алтай. Стали наступать на город Шарасума, по пути к городу каки́ деревни попадали китайски, вырезали всех, женчин и детей. Ето грозило и русским. Начальник города, дутун, знал, что китайцам с дунганами не справиться, так как оне невои́сты. Обратился к нашим старообрядцам отстоять свой город, так как оне хорошие охотники, только оне могут помогчи. Послал отряд к русским старообрядцам с просьбой подать руку в беде. Наши боялись ввязываться в такие конфликты. Етот отряд китайцев, который шёл к нашим, – в пути их перехватили дунганы и всех перебили. Один раненый коя-как добрался до нас и сообчил, что дунганы за своим следом ничего не оставляют.

– Дутун с просьбой к вам: помогите прогнать дунган. Ежлив оне нас победят, всему населению будет беда и вам, русским, ета же судьба.

Тогда наши задумались и решили послать отряд в сорок человек хороших охотников. В пути сорвали один пост, взяли три пленника и указали: «Проводите нас в город Шарасуму, и мы вас убивать не будем, а нет – тут и положим, а в дороге все равно найдём провожатого». Пленники знали, что ето не пустые слова и разговор идет с честными людьми, повинились и ночами провели в город, наши их не тронули и отпустили.

Дутун с радостью принял наших бородачей, и всему городу была большая радость: знали, что к ним пришли славные охотники, которы их кормили мясом.

Тут наши организовались и пошли в наступление. Дунганы почувствовали силу русских, пошли на отступление. Русски сняли осаду с города и погнались за ними вместе с китайцами, прогнали и вернулись в город. Их встретили с великой радостью. Дутун просил наших остаться в полку, но наши не захотели и уехали домой.

После етого время стало неспокойно. Банды дунганов набегали на деревни и грабили, жгли, ка́знили и так далея, появлялись советские шпионы и разжигали дунганов. У дунганов было хорошее оружие, откуда оно – конечно, советское, а у наших самоделашно, вот и отбивайся как хошь.

3

Однажды советские пригласили наших старообрядцев на охоту, в ету группу попали троя наших – наш деда Мартивьян и ишо два мужика. Ушли и больше никогда не вернулись, и советские также – вот и догадывайся, что с ними получилось. Маме было шесть месяцав, осталась сироткой. Бабе Евдокее пришлось пахать и сеять, но она была си́льна и здорóва, крóтка, богобоязна, добрая, её все любили и всегда называли Савельевной. Как-то раз в праздник на речке шутили и здумали бабу Евдокею сбросить в речкю, но не смогли. Было их трое, баба всех сбросала в воду; свёклу одной рукой сжимала. Многи сватали вдовуху, но она ни за кого не выходила.

Так прошло десять лет. Тут появился Демид Шарыпов и давай сватать прилежно – баба Евдокея никак не выходила. Тут посторонние стали сватать: дескать, ты одна, тебе трудно, жених богатой. Но все знали: Демид Шарыпов злой, первая жена ушла в могилу лично от его рук, оставила ему дочь Наталью. Баба Евдокея погоревала да и вышла замуж за него. Ето вышло за то, что в ето время жила с мамой ни кола ни двора.

Почему так получилось. Было ето в 1934 году, маме был год, дунганы начали мстить русским, за то что русски освободили китайцев. И вот набегают дунганы на деревню Чинкур. Баба Евдокея высаживала хлеб в печь, увидела сдалека пыль и догадалась, что ето дунганы, схватила коня, маму под мышку и убегать, за ней ишо один дед. А остальных в деревне всех зака́знили, больших и маленьких, и всё сожгли. Русские за ето обиделись и давай их выслеживать и бить. Обчим, спокойно не жили: хлеб сеяли, а винтовки всегда под боком были.

Баба Евдокея родила Демиду сына Степана и дочь Марью, маме было уже двенадцать лет. Демид Шарыпов правды очутился очень злой. Когда едет с работы, вороты должны быть открыты и на столе пища подана не горяча, не холодна. Не дай бог что не так – всем будет беда. Маме доставалось всех больше, так как она ему была чужая, за ето он её ненавидел и издевался как мог, бил как хотел.

У бабе Евдокеи окрóмя отца было двоя дядяв и одна тётка – Анатолий и Егор и Парасковья. Дядя Анатолий и тётка Парасковья остались в России, но судьба их неизвестна, а дядя Егор был в Китае. У бабе было два брата – Михаил и Ефим. Отца Савелия и брата Михаила убили на войне, а Ефим служил допоследу.

Как толькя затихла с дунганами война, народ стал обживаться. Ета тишина стояла всего четыре года. Тут появился вождь Кабий – мусульман, но пошёл на китайцев и собирал войско, хто попадёт. Зашёл и к русским, хотел и русских забрать, но русски отказали: мол, оружие у нас нету и с китайцами не хочем враждовать. Кабий сказал: «Хорошо, мы у вас возмём двух заложников и поишем оружие. Ежлив найдём, то всех вас перережем». Вот тут-то было переживанья. Но слава Богу, не нашли, спрятано было очень хорошо, тогда заложников отпустили, и кабиевцы пошли на китайцев одне. Китайцы их поджидали город Канас, у них стоял 10-й полк. Как толькя кабиевцы подошли, китайцы ударили с миномётов, кабиевцы стали отступать, а китайцы за ними. Ета война продолжалась не больше трех месяцев, и опять стала тишина два года с половиной.

Тут появился новый вождь, Оспан-батур, каргы́зин[3], и собирал войско – всех, хто попадал под руки. Хто не шёл, того ка́знил, так что и русским пришлось пойти служить Оспану. Опять же политика была советская, советские дали Оспану оружие и дали флаг красный со звездой и полумесяцем. Ето было от 1940 года по 1950 год. Советская политика была такая: китайцев с мусульманами сразить, а русских вернуть в Россию, Оспану внушали: «Завоюешь провинцию Синьцзян – будет ваша».

На ету войну попали дядя Ефим Шутов, деда Мануйла Сергеевич Зайцев, хотя оне и были на дунганской войне. Тяте было восемнадцать лет, он тоже попал на службу, прослужил один год и пошёл на войну. Ета война была нечестна, Оспан был не главнокомандующим, а как бандит, грабил, ка́знил, насиловал, сжигал, вёл всяки несправедливости, в полку имел шпионов советских. Ето притесняло наших старообрядцев, но некуда было податься.

Советские открыли експедицию в Китай, и добровольсов принимали хорошо и платили хорошо. Тятю в 1946 году ранили, и он попал в больницу, пролежал в больнице три месяца. За ето время оне списывались с отсом, и дед Мануйла внушал тяте: не вёртывайся в отряды, потому что нет справедливости, убили тóго-другого-третьяго. Тогда тятя ушёл на експедицию и работал у советских, и много русских так же поступили, Оспан из рук советских не мог никого забрать. А в деревнях появились советские консула и стали агитировать, чтобы вернулись на родину, сулили горы: «Ничто вам не будет, нарежут вам земли, и будете жить спокойно, в России свободно». Но мало хто им верил. Слухи были противоположны: в России народ голодовал и жили нищими.

Однажды к Оспану подъезжает с отрядом вышняго рангу чиновник и друг Оспану – Жёлбарс, и стал при всем войске внушать Оспану:

– Друг, брось оружие, ето кончится нехорошим. Советские стравляют вас с китайцами и весь Китай объединяют, всех нас ждёт одно уништожение, и ето кончится нехорошим.

Оспан отвечает другу:

– Ха, я здесь хозяин, всё ето моё. Никого не допушшу, всех вырежу, но землю не отдам.

Тогда Жёлбарс другу:

– Но, друг, как хошь, – и громким голосом крикнул: – Хто за мной? – Тишина, и двадцать пять солдат вышли вперёд, все русски. В етим отряде был наш дед Мануйла. Жёлбарс сказал: – Хорошо, на таким-то месте буду ждать двадцать четыре часа, подумайте хороше́нь.

Тут наши старообрядцы задумались и решили все уйти с Жёлбарсом. Но советский шпион Осип предупредил Оспана не пускать русских солдат к Жёлбарсу: «А то обессилешь». Утром, когда русские были готовы выехать, Оспан приказал всех обезоружить, а хто побежит, того ка́знить. Тогда русские потихонькю стали уходить на експедицию к советским.

В деревнях получились две партии: красные и белые. У красных была власть, и оне творили что хотели, грабили, били, издевались – над своими же. Мужики были на войне, жёны одне дома, и красны что хотели, то и творили. Много таких было, но лично нам запомнился – фамилия Шарыповы. Сам отец, Василий Васильевич Шарыпов, был спасовского согласия наставником, а сынок Яков Васильевич – красный атеист, изъеду́га, кровопивец. Ниже узнам о етой фамилии. Все ети красны имели советские паспорта.

На одной из деревень жила и баба Евдокея и рассказывала, как красные поступали с местным населением: садили на лёд, вымогали золото, грабили, уводили коров, забирали всё – продукт, посуду, оставляли голых. И слова не скажи – сразу ка́знить. Пошёл голод. Хто посмелея, побежали на юг в Илийский округ за тысяча вёрст, в город Кульджу: там было тихо.

Баба Евдокея жила за Демидом Шарыповым – однофамильсами, но не родственниками с теми Шарыповыми. Были александровского прихода часовенного согласия, жили в достатках, у Демида всё было клеймёно, он был мастер на все руки. У бабе всё расташили: баню, городьбу[4], дословно всё.

У Оспана было два русских офицера: Никифор Студенко и Лаврен Ры́жков. Лаврен был идивот, трус и так далея, Никифор был герой, любимый солдатами и так далея. Впоследствии Лаврен Ры́жков очутился в Бразилии и Никифор Студенко очутился в Парагвае. А ето получилось вот так. Всё предвиделось, что с Оспаном всё кончится плохо, ночью собрались триста русских солдат и ушли от Оспана; в етой группе был и Демид Шарыпов.

1949 год. Тятя и все мужики вернулись с експедиции с документами и взялись за красных – вёртывать всё. Тут и баба Евдокея всё своё вернула, так как у них было всё клеймёно. Тут был большой позор красным изменникам, и советские не вмешивались: знали, что изменники поступал неправильно.

Тятя в 1949 году посватал маму. Маме было семнадцать лет, а тяте двадцать семь лет. Баба не отдавала, говорила: парень разбалованной, семья сла́ба. Тут сватали молодыя ребята и религиозны, но маме тятя понравился: красивый, весёлой, сапоги хромовы. Не послушала бабу: пойду да пойду. Но баба со слезами отдала и говорила: «Настькя, будешь слёзы лить».

Расскажем мале́нькя об Ивановых. Фёдор Иванов с России попал до революции, в каки́ годы – неизвестно. Когда наши бежали с России после революции, то Ивановы уже жили очень богаты. На речке Сандырык копали золото, то Ивановы его скупали. Фёдор Иванов был грамотный и умный, все его любили и все к нему шли на работу охотно, потому что он платил очень хорошо, за хорошу работу всегда переплачивал и был милостив, часто ставил обеды бедным; хто приходил с просьбой, всегда шёл навстречу, никогда не отказывал. Популярность его всегда росла, и выбрали его губернатором. Служил он честно, все его любили. Был у него один сын Сидор Фёдорович, а у Сидора пять сыновей и три дочери. Живут в Бразилии.

1950 год. Комиссия властей – китайцев и советских – приехали проверить, что же войско Оспана, и решили, что ето просто банда, и решили заплатить хорошу цену, хто выдаст Оспана. Тут нашлись свои же каргызы и, связанного, отдали его китайцам, а остальным власти китайски объявили сдаться. Русски сразу сдались, их посадили, на слабым режиме – кого как, по-разному.

Про деда Мануйла никаких новостей, но знали, что он ушёл с Жёлбарсом. Но ето был очень умный человек. Он прождал двадцать четыре часа; так как нихто к нему больше не пришёл, он отправился со своим отрядом мирным путём, никого не обижал, с нём шёл американский консул. Оне через Монголию и Тибет попали в Индию, там оружие сдали, им дали свободу. Наши русски, двадцать пять человек, через американскоя консульство попали в Америку, в Нью-Йорк. А те триста человек, в которым дед Демид Шарыпов, отступали, шли пакостили, громили, местное население обижали. Их окружили, всех пословили, кого ка́знили, кого расстреляли, так что баба Евдокея опять осталась вдовой.

Тут появился советский какой-то Лескин. Но ето политика уже была – русских вернуть в Россию, а китайцев усилить во всем регионе. У каргызов на флагу убрали полумесяц, и стал китайский красный флаг со звездой. Русских старообрядцев стали притеснять, чтобы вернулись на родину. Хто сумел заполнить анкеты – запрос в ООН, тот сумел спастись, а хто не сделал запрос, те все вернулись – но не на родину, а на целину: в Киргизстан и Казахстан. На границе их обобрали и оставили без ничего. Вот тебе и земли и свобода!

У тяти с мамой в 1951 году родился сын Симеон, прожил шесть месяцев и помер, в 1953 году родилась дочь Евдокея, в 1955 году родился сын Степан. В 1956 году переехали в Илийский округ, город Кульджа, деревня Кинса, тут в 1957 году родился сын Григорий, в 1959 году родился сын Данила, в 1961 году родилась дочь Степанида.

Тятя принадлежал собору слабому, звали его общиной старообрядцев. Употребляли всё с базару, обряд тоже не соблюдался, одевались по-городски, за музыку ничто не говорили, имели балалайки, гармони, пели песни, танцевали и так далея. Тятя на службе и на експедиции нахватался вредных привычек: пить напитки, курить, ходить по девкам, материться. Но жениться не хотел на развратнице, искал порядошну и религиозну девушку. А мама как раз была такая: вырашена в строгим религиозным режиме, с базару ничего не брали, обряд строго соблюдался, и музыки были под запретом. У тяти с мамой сразу же после свадьбе пошло коса на камень: с одной стороны всё можно, с другой – всё грех и нельзя.

А тут пришёл со службы дядя Ефим Савельич Шутов, бабин брат. Всю свою жизнь провоявал и нахватался всего нехорошего – обчим, вернулся полным развратником, и схлестнулись оне с тятяй, и стали жить на все четыре стороны. Баба брата ругала, мама с тятей схватывалась, тятина мать не ввязывалась, так как сами жили по-слабому, дед в Америке, семья большая, и было не до них. Тятя с дядяй Ефимом занимались охотой, были хорóши охотники, били маралов во время пантов и сдавали китайцам, оне хорошо платили, а так ходили на козулю[5] и на свиньей и сдавали мясом.

Когда тятино рóдство собралось в Россию, тятя тоже засобирался. Мама категорически отказалась: «Хошь – езжай, но я не поеду и детей не дам».

Баба Евдокея в третяй раз выходит взамуж – за Тимофея Корниловича Пяткова, вдовца, семеро детей, но очень добрый, порядошный и религиозный. Баба Евдокея до самой кончины хвалилась етим мужем, да и маме досталось много добра от него.

Дядя Ефим Шутов женился не знаю когда, но взял вдову, Марью Епифановну Ефимову, с двумя дочерями. Но почему-то ети дочери оказались в России, а оне родили шесть дочерей и одного сына. Сын помер, а остались у них дочки: Вера, Фрося, Марьяна, Паруня, Пана и Глива. Ниже опишем о судьбе етих девок.

Всё мамино рóдство собралось в Илинский округ, и тяте некуда было деваться, пришлось ехать с семьёй, а тятино рóдство уехали в Россию.

В Илинским округе старообрядцев было много. Климат мягкий, природа красива, земля плодородна, и войны не видали. Все жалели и говорили: «Где были раньше? Снег гребли, да и посевы делали на косогорах, а здесь какая благодать: паши да и сей сколь хошь».

Старообрядцы в 1950-х годах засобирались в южные страны. Говорили, что там калачи висят на кустах, не надо сеять хлеб, а жизнь как в сказках, всё доступно. Через ООН заполнили анкеты на переселение, но ето длилось долго. За ето начиншики-главари ся́ли в тюрму, за то что агитировают переселиться в демократические страны. Через долгое время ввязывается в ето дело Международный Красный Крест и стал решать судьбу старообрядцев. И вот по разрешению Красного Креста старообрядцы поехали в Гонконг. Но всё ето было медленно, всё рассматривалось: каки́ семьи, сколь детей, бездетны, старики, рассматривали болезни, и каки́ страны принимают. Но стран оказалось мало принимающих, ето были Австралия, Нова Зеландия, Бразилия, Аргентина, Парагвай, Чили.

Тятя всё тянул, обижался на маму, за то что не поехала в Россию. А люди всё ехали. В 1960 году решил заполнить анкеты и указал, что родитель находится в Нью-Йорке, США. Все ждали годами, а тятя через два месяца получил разрешение, потому что родитель в США.

В 1961 году выезжаем в Гонконг. Дорогой рождается сестра Степанида, мне было уже два года. Приезжаем в Гонконг. Матушки мои, сколь старообрядцев! Все гостиницы забиты. Тут наши родители узнали, что многи из старообрядцев приехали из Маньчжурии, город Харбин. Вот здесь и родилось прозвище «синзянсы» и «харбинсы».

Забыл описать. В 1958 году в Синьцзяне у старообрядцев забрали всё имущество и погнали в колхоз, но Красный Крест отстоял.

4

Переселение с Приморья в Маньчжурию. Ето было с Бикину: Кокшаровка, Каменка[6] и так далея.

Тимофей Иванович Ревтов занимался посевами и охотой, жил богато, очень религиозной, порядошный и требовательной. У него было три сына: Анисим, Федос, Карп – и две дочери: Евдокея и Степанида. Речь идёт о Федосе Тимофеявиче.

Федос родился в 1905 году. Рос порядошным парнишкой, смышлёным, находчивым, весёлым – где Федоска, там всегда весело. Однажды бабушки остановили Федоску и спрашивают у него:

– Федоска, скажи, как спастись?

Федоска быстренько отвечает:

– Не смотрите в окно да не судите.

Рос он красавцем стройным: черноволосой, белолицый, голубоглазый, вежливый, ласковый, девки за нём ухаживали и любили. Когда вырос, стал хорошим охотником и добрым хозяином, а женился он на Главдее Степановной – некрасивой, большеносой, больной. Почему так получилось, неизвестно. И она шшиталась недостойна Федоса Тимофеевича, но за ето старалась во всём угодить ему, ходила за нём как за ребёнком, за ето он её сполюбил и дорожил всю жизнь. Но Господь не дал им детей, потому что она была больна.

Федос и женатым был ко всем вежливым и добрым, был речист и шутником. Как-то раз женчины стряпали на свадьбу пельмени, заходит Федос, говорит женчинам:

– Пятьсот пельменяв я один съем.

Женчины в спор, сделали залог, наварили пельменяв, поставили на стол. Федос помолился, сял за стол, благословился, ознаменовался крестным знамением, съел один пельмень, вылез из-за стола, помолился, поблагодарил хозяевов с хлебом-солью и сказал:

– Да, вы наварили пятьсот пельменяв, но я говорил: я один съем. Так что пришлось остаться голодным.

Все в смех:

– Но Федоска!

После революции советски стали и в Приморье законы утверждать, раскулачивать, в тюрмы садить. Старообрядцы стали уходить дальше в леса, а хто за границу, в Китай. С советской властью валюту сменили, и у многих деньги пропали. У Тимофея Ивановича Ревтова деняг было сэлый мешок, он их принёс, высыпал и сказал: «Копил, копил и сатану купил». Он был очень скупой, и всё добро здря пропало.

Вот оне пошли дальше в лес, а советская власть за ними. В 1931 году оне решили уйти в Китай, а надёжда вся была на Федоса Тимофеевича, так как Федос Тимофеевич был опытной охотник, все леса знал и границу знал. Бежали своими кланами, избегали предательства. Вот зимой 1931 года Федос Тимофеевич собрал своё рóдство – двадцать четыре семьи, двадцать четыре подводы, – и ушли в Китай через реку Иман.

В Китае прятались от фунфузов[7]. Ето были банды китайски, оне грабили и ка́знили, немало зака́знили и старообрядцев. Перву деревню Федос Тимофеевич основал, назвали её Красный Яр. Но прожили там всего один год и переехали на Удан, там прожили три года. Везде стречались свои старообрядцы, земляки с России.

С России клан Килиных, с Урала пермяки. Александр Килин был богатый, религиозной, милостив, добрый, всем помогал, его в окружности все любили. Когда советские пришли, Килиных арестовали и на допрос. Стали спрашивать у местного населения про Килиных, и все в один голос сказали: «Ето очень добрые люди, мы от них видели только добро». Тогда советские им сказали: «Идите хоть куда, не оставайтесь здесь, а то будет плохо». И оне своим кланом поехали в Приморье и там видят, что старообрядцы уходят в Китай.

У Александра Килина было три сына: Яков, Савелий и Александр – и брат Яков, проживали оне в Приморье в разных деревнях. И решили послать в разведку в Китай Якова-брата, но он не вернулся. Килины затужили и послали сына Савелия, проводили до реки Уссури и отправили на лодке. Он долго плыл и всё смотрел, как мать махала платком, сердце чувствовало, что больше не увидятся. Так и получилось: их арестовали.

А Савелий попал на китайску сторону, давай разыскивать дядю Якова. Как-то удалось, нашёл ту деревню. Ето была деревня Удан, где жили Ревтовы. Как-то угадал к Тимофею Ивановичу Ревтову в ограду, давай стукаться, выбежала девка, прихрамывает: она напорола ногу на покосе, поетому была дома. Ето была Степанида Тимофеевна, младшая сестра Федоса Тимофеевича. Она вбежала домой и говорит:

– Мама, какой-то дядюшка стукается незнакомый.

Мать вышла и спрашивает:

– Вы хто, кого ишете?

Он отвечает:

– Я Савелий Александрович Килин, ишшу дядю Якова Килина.

Ему отвечают:

– Он долго хворал и как месяц помер. – У Савелия слёзы градом: остался один, без рóдных. Ему говорят: – Заходи, поди голодный.

Все мужики на пашне. Он зашёл, но какой-то вид у него был жалкий и угрюмый. Вечером вернулись мужики с пашни, узнали, что у них гость, стали расспрашивать, погоревали и пригласили его жить вместе.

Парень угодил на все руки, непосидиха, бойкóй. Федос сразу его сполюбил и давай ходить с нём на охоту, вскоре оне сдружились и были неразлучимы. Савелий Александрович за мало время завёл коня, корову и всё, что надо для дому, был хороший поскребок[8]. Но втайне любил Степаниду Тимофеевну, и она поглядывала на него с любовью. Савелий решил посватать её, она не отказала, согласилась, тогда он решил идти к родителям сватать невесту. Родители не отказали, а сказали:

– Ежлив вы обои согласны, нам толькя остаётся пожелать вам добра.

Оне его сполюбили и выдали за него дочь Степаниду. Федос Тимофеевич был очень рад, что любиму сестру выдали за друга. Федос Тимофеевич из братьяв и сестёр любил брата Карпа и сестру Степаниду, а брата Анисима и сестру Евдокею не любил, потому что они были суровы и конфликтивны, оне были в отца Тимофея, а Федос, Карп и Степанида в мать Татьяну – дóбры и ласковы.

Через три года выехали в Медяны, там прожили пять лет, там родились дочь Липистинья в 1935 году, Василий в 1937 году, Фетинья в 1939 году. Тут оне переехали в Топигу, там прожили пять лет, там родились Фёдор в 1941 году, Арина в 1943 году, Марк в 1945 году.

При Второй мировой войне японсы захватили Маньчжурию и заставили русских старообрядцев служить японсам. Служба подготовительна называлась «васанó», а потом перешли в тиока́й – в военную службу. Многи старообрядцы старались избежать службу, бежали дальше в леса.

Один случай, получилось так. Всех брели[9], а один старообрядец, Иван Кузьмин, – борода была у него ру́са, гу́ста, красива, и он сказал главнокомандующему:

– Бороду грех брить.

Главнокомандующий посмотрел на него, улыбнулся и сказал:

– Хорошо, посмотрим.

Иван догадался и бороду берёг, промывал, расчёсывал – так его и не обрили.

В 1945 году, когда советские пришли освободить Китай от японсов, Китай освободили, некоторы деревни старообрядчески прошли и мужиков забрали. Думали, что мужиков уведут, а семьи сами придут за ними, но семьи не пришли, а мужиков в России сковали и увезли в лагерь ГУЛАГ и дали им по десять лет каторги. В деревнях которых забрали мужиков: Романовка, Медяны, Селинхе, Колумбэ. А хто служил в тиока́е, некоторых расстреляли. Мужиков, которых забрали в лагерь, попали из Медянов Савелий Килин, Фёдор Черемнов, Сазон Бодунов, и просидели оне до 1954 году девять лет в ГУЛАГе, но с семья́ми больше не встретились. Толькя Килины разыскали отца в 1980 году в Хабаровским краю, в деревне Тавлинка, и увезли в 1990 году в Бразилию, и там он помер возле детей и внучат и правнучат, но жены живой не захватил. Савелий Килин остался после лагеря до самой смерти травмирован, ночами соскакивал с постели, то полз, то убегал от советских – до самой смерти советские преследовали его.

Мужики, которы уходили на охоту, все уцелели и потом прятались, покамесь советские не ушли из Китая, вот так и Федос Тимофеевич уцелел. Было много слёз. Старша сестра Евдокея потеряла мужа Фёдора Черемнова, а младша Степанида уже известно кого, у обоих малые детки, особенно у Степаниде. Федос Тимофеевич приютил их и помогал им, покамесь не вырастил всех детей, и чужим также помогал. Вот отсуда родилось ему прозвище Всемирный дядя Федос.

После того как мужиков забрали, вскоре дядя Федос перевёз всех в Сэтахэза, завёл хорошу пасеку, ухаживал за пчела́ми и охотничал, и етим кормил вдовух и детей и обучал всех детей.

Однажды поинтересовался пошутить над детьми, оне часто приходили к дяде Федосу полакомиться мёдом. Дядя Федос налил большую чашку[10] мёду, посадил за стол, принёс свежего мягкого хлеба и давай угошать детей. Видит, дети уже наелись, а мёду ишо много. Взял нож, подошёл и говорит:

– Вот не съедите мёд – зарежу! – Дети запереглядывались да как заорут в один голос! Дядя Федос не рад, что и подшутил.

Почему старообрядцы часто кочевали, особенно сильны в вере? Потому что сохранить етот принцип: оставить потомству веру, культуру и всё са́мо наилучшая. Бежали от всех развратов. Как толькя между них селились неверны, сразу собирали сходку и решали: мужики, надо уходить. Также и гулянки. Как толькя начинали выпивать в деревнях, так же получалось: уходили от них.

Старообрядцы в Китае были прославлены охотниками, ловили тигрят, били зубрей во́ время пантов, били козуль, свиньей, медведе́й, и то всё сдавали китайцам. Особенно славились тигрятники. Ета охота была опасная, так как надо было ловить тигрят в живых и сдавать невредимых. Подвергались к разным опасностям, бывали и несчастные случаи, но охотники рисковали, потому что выгода была большая: за каждого тигрёнка три-четыре семьи проживали три года обеспеченно во всём, за кажды панты три семьи проживали один год, на мясе и пушнине тоже зарабатывали хорошо. Когда старообрядцы поехали в южные страны, китайцы очень жалели и уговаривали, чтобы остались и не ездили никуда, продолжали бы снабжать мясом и пушниной, пантами и тигрятами. Но на самом деле когда коммуна усилилась, охота запретилась и имущество забрали, так что пришлось уезжать.

Консула тоже ездили по деревням и убеждали, чтобы вернулись на родину, тоже сулили горы в России. Одна группа молодожёнов собралась на родину, поверили консулу, поехали в Россию. В етой группе был друг Фёдора Савельича Килина, Иван Калугин. Ух какой заядлый советский! Никого не слушал и поехал в Россию с етой группой. Когда приехали в Россию, их обобрали и пустили: «Иди куда хошь, вы на свободе». Да, на свободе, но пожрать-то хочется. Куда ни придут проситься на работу, их не принимают. Вот оне побегали! И не знают, что делать. Им подсказали: пока не возмёте партийный билет, вам работы не будет. Потужили да и пошли в контору, где берут партийный билет. В той конторе вычитали все законы, заставили отрекчись от Бога, от Пресвятой Троицы, от Богородицы и от всех святых. Вот тебе и Россия, и свобода, и мягкие горы – превратились в сталь и колючки. Иван Калугин жил три дня на вокзале, собирался умирать, но смерть не пришла, и пришлось идти в контору, и отказаться от Бога, и получить партийный билет. Тогда пожалуйста, приняли на работу, и он устроился водителям на автобусе. Ету повесть он рассказывал в 1980-х годах Василию Савельевичу Килину со слезами. И сколь раз хотел сам себя уништожить, но не смог, а превратился в пьяницу.

Старики, которы позаботились выручить своих и обратились в ООН, за ето просидели до пяти лет в плену у китайцев на каторге, но, когда вмешался Красный Крест, их отпустили. В етой группе был Иларивон Мартюшев, представитель старообрядцев, он уехал в Австралию.

Мартюшевы, Селетковы как приехали с России, не знаю. Иван Мартюшев охотник, а брат Тимофей – белый офицер, по прозвищу Тимофей Кузнецов. Советские его боялись, потому что немало он им насолил и был неуловим, но перед смертью сам известил о себе советским, уже в Китае, перед смертью. Но советски не тронули его, когда увидели умирающего: почитали за героизм. Немало чудесов он натворил.

Брат Иван Мартюшев был женат на Александре Селетковой, было у них два сына, Феоктист и Тимофей. Старший Феоктист – чудак и добрый, младший Тимофей – гордыня. И было у них четыре дочери – Агафья, Графира, Евдокея и Татьяна. В Китае жили оне в деревне Мерген, а потом переехали в Тимбаху. Отец Иван вскоре помер и оставил детей сиротами, мать Александра стала выпивать и превратилась в пьяницу, но вскоре умерла, оставила детей круглыми сиротами. Феоктист был уже женат, Агафья и Графира были взамужем, оставались Тимофей, Евдокея и Татьяна. Так как оне были красивы, их сразу разобрали. Татьяна родилась в 1944 году, десятилетня она осталась круглой сиротой, была красавица, но прокудница[11], часто пакостила, и никакого надзору не было, ни к чему не приучёна, толькя в огороде ухаживать научилась.

5

С 1955 года харбинсы поехали в Гонконг, там и встретились с нашими.

У харбинсов насчёт обряду было строго. Оне купленну одёжу не носили, толькя свою, у наших синьцзянсов было по-разному, хто носил, а хто нет. У синьцзянсов в Китае в деревнях были и неверующи, и разного согласия, и друг другу не мешали и жили дружно. У харбинсов наоборот – толькя одно согласия часовенно, и с неверными никогда не жили; дистиплина церковная была строгой, пение по крюкам и деменьствóм[12] соблюдалось строго, был большой порядок. У синьцзянсов всё было слабже, пение было по напевке, крюков не знали. У синьцзянсов чин в моленных мужчины и женчины читали и пели, у харбинсов толькя мужчины читали и пели, женчинов не допускали, ради[13] соблазнов.

Харбинсы с 1957 года уже поехали в Бразилию и Австралию, синьцзянсы первы поехали в 1961 году в Австралию, в Аргентину и в Бразилию. Харбинсов было под четыреста семей, а синьцзянсов триста с лишным семей. На первым судне в 1961 году боле сотни семей отправились в Южну Америку, в Бразилию и Чили. В пути известили, что в Чили, куда везли русских, шли землетрясеньи, ето было в Девятым регионе, в Темуко. Тогда Красный Крест обратилось в государьство Аргентинско, и Аргентина для пробы разрешила принять четыре семьи.

Первы переселенсы в Аргентину – ето были Можаевы, Зенюхины, Шарыповы и мы, Зайцевы. По океяну мы плыли два месяца. В Буенос-Айресе нас устроили в никониянской церкви. Интересно, что в Буенос-Айресе очутилось очень много русских белых – военных и светских разных чинов. В Буенос-Айресе мы прожили три месяца, и нас переселили за тысяча сто килóметров от Буенос-Айреса в Патагонию, на Чёрную реку, под названием Синяя долина, провинция Рио-Негро.

Дали нам по два гектара земли и матерьялу на дома и кормили нас три года. Но ето было не сладко: язык незнаком, ближний город сорок километров, и то через реку, все надо перевозить на пароме, а ето всё деньги, а их нету; климат, природа не по души.

Оказалось переселенсов четыре семьи и три согласия: Шарыповы – спасовсы, Зенюхины и Можаевы – егоровски часовенного согласия, мы – александровски часовенного согласия. Шарыповы с Зенюхиными вечно что-то делили и всё ходили к нам жалобились, но тятя ни с кем не связывался, жил себе и горевал да маме доказывал[14], за то что сманила ехать в ети страны, стал пить, курить да маму бить. Интересно, почему его ничего не интересовало и ничего ему было не надо?

Работали на местного помешшика, под именем Ревежя, садили картошку и помидоры, но расчёту никогда не видали, он что хотел, то и делал с нами. А чтобы выжить нам, мама рóстила индюков, вывозили их в город и продавали, вот етим и жили, а вырашивала она их по триста – четыреста, индюки велись очень хорошо.

В 1966 году государство разрешило принять ишо сто семей: уверились, что переселенсы не конфликтивны, не политически, а чистыя трудяги. А привезли их сто километров ниже по етой же реке, под названием Важе-Медьё, «Средняя долина», в посёлок Луис-Бельтран. Неподалеку от етого посёлка, за пять километров, устроили две деревни, от етого посёлка в разны стороны: одна деревня под названием Чакра-20, вторая Коста-Гута. Хто нас устраивал: Красный Крест всё ето в Толстовый фонд[15] передал, и помощь была немалая. А хто распределял: ето был Мариан и Юрий, фамилий не знаю, оне участвовали в Бразилии и в Аргентине, Красный Крест. На кажду семью давали по пятьдесят гектар земли, один трактор с инструментом, матерьял для домов и зарплату на кажду семью, по величеству[16] детей.

Но Мариан и Юрий выдали на кажду семью по пять гектар земли, а вдовы́м и бездетным по два с половиной гектара земли, по одному трактору на кажду деревню, кирпичей на дома и кормили три года, а остальноя всё прикарманили. Старообрядцы на всё ето махнули рукой: за всё ето надо молиться, и всё ето чужоя.

Мы, четыре семьи, проживали на Синей долине, и нам было нелегко. Бывало так. Мама на Пасху Христову посылала нас к Шарыповым помолиться, а сама оставалась варить и стряпать на Пасху. Мы с радостью бежим молиться, нас в дверях стречает бабушка Аксинья, жена наставника, и говорит:

– Зайчаты, уматывайте!

Приташились мы домой, мама спрашивает:

– Вы что вернулись?

– Баба Аксинья выгнала. – Мама в слёзы и посылает нас к Зенюхиным: нас там не гнали.

Антошка Яковлевич Шарыпов, внук наставника Василия Васильевича, был боле проше из семьи, он часто говорил:

– Вы не из хорошей породе, а мы из хорошей.

Мама говорила:

– Ты посмотри, что внушают детя́м.

Ето те саменьки, которы получились красны и ка́знили своих, когда советские сказали им, что «вы красны, дак покажите пример, езжайте первые на родину». Нет, они улизнули и разбежались. Здесь им прозвища было «красножопики».

Как-то раз приезжает Юрий и спрашивает:

– Вы довольны? Вам, поди, ишо земли добавить?

Тятя и Можаевы отвечают:

– Нет, перевезите нас к своим, в те деревни.

Юрий отвечат:

– Хорошо, перевезём. – Потом обращается к Шарыповым и Зенюхиным и также спрашивает: – Вам земли добавить? – Оне с радостью согласились. – Им отвечает: – Землю Зайцеву и Можаеву возмите, а их перевезём в Луис-Бельтран.

К етому оне уже породнились: Василия Васильевича младший сын Евлампий, парень уже тридцатилетний, взял Татьяну Афанасьевну Зенюхину, сестру Макара Афанасьевича. Девка порядошна и красива, религиозна, а Евлаша Васильевич – развратник, табакур, пьяница и бабник.

6

Нас переселили в деревню Коста-Гута и дали нам по пять гектар земли и кирпичей на дом. В етой деревне было тридцать семей, ето были кланы Матвеевы, Сне́гиревы, Усольцевы, Овчинниковы, Пятковы, Самойловы, Антиповы, Масалыгины, Скороходовы, Можаевы и Зайцевы. Проживали, слава Богу, дружно, занимались фруктой и садили помидоры на рынок и на фабрику: в Луис-Бельтране было две фабрики, производили помидорну пасту.

Мы садили каждый год по три гектара помидор и брали во кругову́ по семьдесят тонн с гектара, тридцать процентов шло на рынок, а остальное на фабрику. Одного трактора на деревню не хватало, приходилось работать на конях, но заработки были очень хорóши, и народ стал покупать новые трактора. Брат Степан стал надоедать тяте:

– Купи трактор.

Тятя не хотел, говорил:

– Кони хороши.

Степан приставал:

– Все люди на новых тракторах, а мы чё, всех хуже, что ли? Деньги есть, купи трактор!

Тятя за ето ему вложил, но Степан не отступал, и мама туда же с Евдокеяй, и сусед Самойла Андреич Матвеев:

– Терентий Мануйлоч, Степашка прав: бери трактор, не прогадашь.

И вот тятя послушал суседа совет, он его любил: был очень хороший старик, порядошный, хозяйственный и религиозной. Тятя купил подёржанный, но в хорошим состоянье трактор.

Росли мы, как все дети растут, но запомнилось мне две вещи. Брат Григорий, когда его брали на руки, он вился как червяк и радовался, а меня когда брали на руки, я орал, не любил, чтобы меня брали на руки, любил играть сам себе; где играю, там и засну. Все говорили: «Какой-то нелюдимый». Когда пошёл в школу, у меня всё пошло хорошо, я старался, меня учительница любила, и школьники тоже, особенно девчонки, потому что я не давал их обижать и всегда заступался за обиженных.

Так как в России было коммунизм, за ето нам приходилось несладко. Нас аргентинсы не любили и называли нас коммунистами, а прозвища нам было «русо де мьерда» – русские говно.

Как-то раз весной идём в школу, нас было двенадцать ребятёшек[17] и девчонок, мне было девять лет. Идём нимо[18] садика, смотрим: шелковица спелая, подбежали, стали есть, хто в пакетики собирать. Смотрим, подъезжает полиция. Всех нас проводили в полицию, офицер угодил злюшшай, да как взялся нас бить резиновой колотушкой, заставлял нас падать, скакать, танцевать, петь, издевался как мог, все пакетики с шелковицей столкал нам в рот. С етого время я остался заикой. Стали рассказывать родителям, но оне знали, что ничто не вы́ходишь. Полиция имела большой авторитет, да и русских ненавидела: коммунисты, да и всё. Бывало даже так: аргентинсы напакостют, а русским попадало. Мне досталось три раз от полиции ни за что, и у меня осталась травма, я возненавидел полицию.

Родители нас не проверяли, как мы учились, и ето большая ошибка. Я дошёл до четвёртого класса, и мня больше не пустили в школу, сказали: надо работать. Евдокея одна прошла семикласску, Степан до пятого, Степанида до пятого, а Григорий три года просидел во вторым классе, и в консы консов выгнали его из школе, потому что дрался, не учился и пакостил. На самом деле ему грамота не шла никакая, и дома он старался делать всё на вред, никого не слушался и пакостил, тятя за ето его избивал и нервы ему испортил, он остался навсегда травмирован – от полиции да от отца, и всегда говорил: «Никогда не покорюсь!» Бывало, тятя выгонял его из дому и он скитался: где в сене спал, где в кустах в чашше́, и всегда мама его разыскивала и уговаривала. У его и с друзьями не шло, и тогда праздновал[19] с нами. Тут мне доставалось от него. Почему: дома я всегда старался угодить, тятя куда бы ни послал, я всегда бегом – коня поймать запрягчи, воды поднести, в кузнице, на лодке за вёслами. Данькя туда, Данькя сюда – Данькя везде. За ето меня любили, с братьями и сёстрами я старался быть в дружбе, и с друзьями дружно, и в моленне старики любили. Читать не знал, а гласы́ все знал на память. Бывало, старики загуляют, приходют к нам:

– Данькя, спой на вот такой глас.

Мне стыдно, тятя крикнет:

– Ну, спой! – Приходилось петь.

Тятя маму спрашивал:

– Настасья, где ты такого сыганёнка выдрала?

Мама отвечала:

– У тебя надо спросить.

Люди, которы знали наше племя, говорили:

– Етот не в Зайцевых, а в Шутовых.

Я не знал, что ето обозначает. Вот за ето за всё мне попадало от Григория, он злился и мстил мне, а я всегда думал: «Женюсь, не буду так делать, как тятя, а буду всех любить равно».

У нас тятя как загулят, так всех нас разгонят, и маме попадало. Мама терпела и мучилась, но дошло до того, мама решила разойтись, почувствовала, что дети подросли и уже работают, предъявила:

– Давай разойдёмся. Живёшь не по закону, пьянствуешь, дерёшься, мне всё ето надоело.

«Да, – он задумался, – да, она права», и сказал:

– Я буду жить по закону, ежлив будешь мне во всем угожать.

– Да, – она сказала, – я буду во всем угожать, толькя иди в моленну и просись в собор и живи по закону.

Тут произошло следующа. Шарыповы с Зенюхиными не ужились вместе, дошло у них до винтовок. Евлаша Васильевич не жил с Татьяной Афанасьевной, а шлялся, и у них получилась вражда. Тогда Макар Афанасьевич Зенюхин приехал к тяте с просьбой и стал просить тятю, чтобы купить земли около деревни. Тятя ему помог, и оне переехали суда, а Шарыповы одне не захотели жить и тоже приехали и купили земли недалёко от деревни.

Тятя обратился в ту деревню и стал проситься в егоровский собор. Ему ответили:

– У нас наставника нету, мы собираемся и молимся без наставника.

Тогда тятя обратился к Шарыповым и стал проситься. Ему ответили:

– Ты жил не по закону. Поживи, приходи молиться, а мы посмотрим, как ты будешь держаться.

Тятя долго ходил и всё просился, но дед Василий Васильевич всё отлагал.

Вскоре мамин брат по матери Степан Демидович Шарыпов давай праздновать с Марьяй Васильевной Шарыповой. Тогда Василий Васильевич стал тяте говорить:

– Скажите Степану, чтобы с Марьяй не праздновал, а то принимать не буду.

Тятя ему говорит:

– Где же он нас послушат!

– А вот как хочете.

Мама стала брату говорить, он захохотал. Вскоре оне убежали в Буенос-Айрес и нажили там дитя, тогда вернулись и пошли к родителям её, давай кланяться и прошаться[20]. Бабушка Аксинья вышла и сказала своёй дочери: «Ты не кланься, пускай он кланется: он виноват». Но он поклонился и прошался, их простили и приняли. Толькя тогда нас приняли, и бабу Евдокею Савельевну, и Ефима Савельевича Шутова. Вот какая справедливость.

Тятя всегда ходил молиться, дед Василий Васильевич всегда хорошо убеждал и читал хороши поучение, тятя изменился и стал крепким християнином.

Дед Василий Васильевич Шарыпов на самом деле был добрый и кроткий наставник, вся проблема заключалась в бабушке Аксинье, девичья фамилия Огнёва: жестока и злая. У них было три сына: Яков, Давыд, Евлампий – и две дочери: Марья и Лукерья. Все три сына угодили в бабушку, а дочери угодили в деда – кроткия. У Якова Васильевича и Марфе (фамилия девичья Ракова, тоже лукава, хитрая и ехидная) было у них четыре сына, шесть дочерей: Прасковья, Гаврил, Антон, Андрей, Анна, Ульяна, Ольга, Анисья, Ирина и Евгений.

Мы работали дружно, кроме Григория: он не хотел работать. Тятя никогда не нанимал рабочих, надеялся всегда на нас, но мы старались. Евдокея была тихая[21] на поворотах, но старательна, Степан слабый, часто похварывал, а мы со Степанидой крутые[22], всегда вперёд наперебой.

К русской грамоте и славянской духовной мы мало учились. Евдокея и Степан учились у деда Тимофея Корниловича, а мы у маминой сестре по матери – моя крёстная мать, у неё учились. Я по-русски научился коя-как писать и читать, а по-славянски прошёл толькя азбучкю. Крёстна мало нас поучила, но и то слава Богу.

Наши старообрядцы набрали тракторов, инструменту. Земли стало не хватать, пошли по арендам, брали группами землю неровнену, ровняли и сеяли помидоры, заработки были хорóши. Но тятя не захватывал, на ето не смотрел.

В ето время некоторы наши поехали в США на свой счёт. Иван Иванович Овчинников с сыном Германом продали тяте землю два с половиной гектара, и мы продолжались садить на своёй земле.

Слухи прошли, что в США хорóши порядки, хорóши заработки и власти порядошны, – засобирались в США. А тут в Чили настала коммуна, и в Аргентине стал президент Хуан Доминго Перон в 1973 году. Наши все напугались, и разом все в США. Тятя уже списывался с дедом Мануйлом, он его приглашал, но тятя всё тянул, мама всё молилась Богу и просила: «Ежлив к лучшему, то открой дорогу, а нет – закрой дорогу нам и нашему рóдству».

Детство я провёл очень весело, ето са́мо незабываемое в жизни. Друзья мои были Усольцев Василий, Терентий, Венедикт, Сне́гирев Тимофей, Матвеевы Агафон, Фатей, Евтропий, Зенюхины Александр и Михаил. Праздновали очень весело и дружно. Зимой играли в шарóвки, в чижик, в лапту, бить-бежать, из кругу мячом, в прятки, ходили рыбачить, весной ходили купаться, на реке ловили утят, гусят, пташат[23] и всё это рóстили, летом ходили по фрукты, купались. Степан с Евдокеяй тоже праздновали очень весело. В ихней ровне[24] было очень много ребят и девок, играли оне тоже в те игры, что мы играли, и окрóме того в круга́ – в хороводы, пели песни, плавали на лодках, ходили в кинах.

Евдокея праздновала с Антоном Самойловичем Матвеевым, оне очень друг друга любили, в 1973 году хотели после Пасхе свадьбу сыграть, но Великим постом Антон попал в аварию и его убила машина. После тóго Евдокею сватали много женихов, но она не пошла больше ни за кого.

Степан праздновал с Палагеяй Ивановной Сне́гиревой, у их любовь кака́-то была необычна. Как чичас помню: работам на пашне, и Степан часто стоит задумается, или улыбается, или грустит. Евдокея всё смеялась и говорила: «Что, Стёпонькя, грустишь?» Степан очухается и смеётся – у их всегда были каки́-то тайные советы.

Но судьба распоряжается по-своему.

В 1974 году приезжает с Бразилии Мефодий Лавренович Ры́жков – красавец миллионер, и именно стал сватать Палагею Ивановну. У Палагеи отца не было, он погиб в Китае, мать Марья Самойловна стала советоваться со своими: у их какó-то рóдство побочно было с Мефодиям, и вот тебе. Самойла Андреич всегда говорил Степану:

– Степашка, руби тополинку[25]!

А Степан всё отвечал:

– Ишо молодой.

И вот оне решили отдать за Мефодия. Степан ходил сам не свой, плакал, нервничал, злился, и Палагея дала ему знать, что она готова была бежать из-под венца за него. Он был несмелый и проспал свою судьбу. После того мы Степана такого весёлого не видали никогда.

У Степана с друзьями отношение всегда было очень хороше, и с девчонками тоже. У Антона Яковлевича Шарыпова как-то с друзьями не ладилось, и он всё ластился к Степану, поетому оне всегда были вместе. Но вскоре коварная судьба распорядилась по-своему.

7

Все уехали в США, в штат Орегон, в Аргентине осталось всего девять семей, порядошных всего три семьи, включая тятю. Но праздновать уже было не с кем: хто остался – ето были дети пьяницев, и уже пили и любили споить. Нас одоли́ла тоска, не с кем было праздновать. Говорили тяте:

– Тятя, поехали в Америку! – Тятя не хотел.

Суседи говорили:

– Терентий Мануйлоч, не сиди: дети большие, с кем будешь определять детей? Не поедешь – детей потеряшь.

Тятя всё отнековал, мы настаивали:

– Но тогда скупай землю у людей, хто уезжает, деньги есть, бери машинерию, будем работать.

И на ето не соглашался. Он какой-то был странный, никогда с детями не любил советоваться, нам ето не нравилось. Потом как-то нехотя согласился поехать в Америку, стали оформлять документы медленно. Ето было в 1974 году, в 1975 году у США появился какой-то конфликт с Китаям, США закрыла всем китайцам визы, а мы родились в Китае, хоть и не китайцы. В етих страна́х так: в какой стране родился, такой и национальности. У кого были родители русски, те получили визы, а остальные так и остались до 1979 года.

Пришлось нам праздновать с Вавиловым Ванькяй и Колькяй и с Коноваловым Тришкой. Девчонки были Вавилова Дунькя, Коновалова Лушка, Шутовы Фрося, Панка и Гливка, и мы: Евдокея, Степан, я и Степанида. Но ето уже не празднование, а пьянки да гулянки. Как толькя соберёмся, стараются споить, даже бывало, что и схватывало[26], но понимание было такоя, да запредставлялся[27].

Нам ето не нравилось, и мы просили тятю: «Хотя бы увёз нас в Уругвай!» Знали, что в Уругвае живут харбинсы, но живут порядошно и сильно в религии. Но тятя не соглашался, мы стали обижаться и на вред стали ему делать. Тут пошли тансы-мансы, научились со Степаном пить, курить, первых женчинов познали, ето были Лушка, а потом Гливка, а потом и аргентинки пошли в ход. Тятя с мамой ето всё узнали, давай нас гонять, но мы отвечали:

– Хто вам виноват, везите нас в добрый народ.

Тятя не хотел, но мама как-то уговорила тятю, и отпустили Евдокею и Степана, и сам тятя поехал в Уругвай. Вернулись с хорошими новостями: земли там недорогие, и мы бы сумели купить сто гектар земли и необходимую технику. Харбинсы правды очутились воздоржны, религиозны, дистиплина в моленне строга и большой порядок, крюковоя пение, молодёжь вся грамотна. Ето всё нашим понравилось, но удивились, что с базару берут[28] мясо и конфетки. Фёдор Иванович Берестов стал заигрывать с Евдокеяй, а Степан – с Парасковьяй Ивановной Берестовой. Евдокея стала приспрашиваться, почему берут с базару мясо и конфеты, ето донеслось до наставника Ивана Даниловича Берестова, и сразу молва пошла против Евдокеи, а Парасковью стали наве́ливать[29] Степану. И Степан договорился с Парасковьяй сыграть свадьбу через год.

Но одно им не понравилось. Как-то наших харбинсы шшитали за поганых, считали за третья посёльских в Бразилии[30]. Когда разобрались – ето обозначает спасовцы, и Шарыповы спасовцы, а мы были в Шарыповым соборе.

Когда наши вернулись с Уругваю, и стали рассуждать, что делать. Климат, земли в Уругвае нашим понравились, и недорого. Но как жить с харбинсами, ежлив ишо не жили вместе, а уже критики? А что будет, ежлив придётся жить вместе? Да ишо Парасковья промолвила: когда она выйдет взамуж за Степана, она переучит его по-своему. Значит, пташку не поймала, а уже оттеребила. Степану стали отговаривать, чтобы подождал. Ето было в 1975 году.

Когда старообрядцы уехали в США, слухи прошли, что у их пошло очень хорошо, хорóши заработки, всё дёшево, и оне стали быстро богатеть. Стали заказывать занавески для икон, картины, подушки, покрывала, рубашки-косоворотки – всё вышито, и платили хорошо. За кажду занавеску двести пятьдесят долларов, картины по-разному, подушки с покрывалом пятьсот долларов, рубахи двадцать пять долларов, пояски двадцать пять долларов. В Южной Америке многи стали заниматься вышивками и посылать своим родственникам, а те продавали своим и выручали своих в Южной Америке. Как-то раз маме говорю:

– Мама, научи меня ткать пояски, а может, сгодится.

Мама отвечает:

– Куда тебе, ты парнишко, ничего с тебя не будет, всё бросишь.

Но я настаивал на своём:

– Научи, мама, посмотришь, что не брошу, сама же видела: утят, гусят рóстил, цветки садил и выхаживал, и ето сумею вынести.

Мама решила научить. Стала показывать, как снуют поясок.

– Мама, всё я понял.

Стала показывать, как ткут.

– Всё понял. – Дошёл до рисунка: – Мама, как? – Мама показала.

Но всё, правды, первый пояс получился не очень ровный, второй лучше, а третьяй пошёл в США. Наткал двадцать поясков, и послали к знакомым, так как своёго прямого рóдства не было в США. Ета продажа шла очень долго, но в консы́ конса́х деньги получили и набрали матерьи на рубахи.

Григорий совсем вышел из рук, стал уходить из дому, стал знаться с аргентинсами самого нижняго уровня, стал пакостить, воровать и жить развратно, мама переживала и плакала, а тятя гнал из дому. Мама решила попросить своего брата Степана Шарыпова, чтобы он взял себе Григория. Так как у его дети были ишо маленьки, а ему нужны были рабочи, он Григория взял себе на работу.

Тимофей Корнилович Пятков, когда взял бабу Евдокею, жили оне очень дружно, Бог дал им сына, но он помер маленьким. Покамесь сводные дети были маленькие, всё было хорошо, но, когда дети выросли, пошло коса на камень. Бабины дети Степан и Марья оказались злые и жестоки, в отса Демида, а у Тимофея Корниловича дети нормальны, окрóмя моего крёстного Иремея Тимофеевича, он тоже был не гладкий. И вот дети их развели, но они прожили в дружбе до самый смерти. Когда баба осталась одна, ей досталось от етих семечек. Степан, бывало, даже наставлял наган бабе в голову ради деняг, Марья, бывало, таскала бабу за волосы. Баба со слезами рассказывала маме, что с ней творят дети, и стала болеть сердыцем.

Марья Демидовна – тётка, ето моя крёстна. Когда ребёнка крестют, крёстный и крёстна обещаются: какого приняли, такого и представить престолу Божию. Но я от её ничего доброго не видел, окрóме что научила читать и писать по-русски, а худого да больше – дальше увидим. А о крёстным Иремее ничего не могу сказать худого, а толькя хороше: всегда посоветовает чего-нибудь хорошего и приласкает.

Григорий, когда вернулся через год от Степана Шарыпова, стал ишо хуже. Степан не толькя его уговаривал, но, наоборот, разжигал против тяти, а за весь год, что он проработал, получил толькя одну куртку, и всё.

Жизнь продолжалась. Григорий по-прежнему пакостил, тятя был скуп, даже в кино деняг не давал, хоть сколь работай, но копейки не видели.

Как-то раз Григорий сманил курицу украсть, чтобы пойти в кино. Я долго колебался, но со страхом согласился. Украли две курицы у суседа и продали: у его клиенты уже были. Мы сходили в кино – как хорошо всё обошлось, благополучно.

На следующа воскресенье Григорий уже приготовил, где украсть индюка. Ето было подальше, у аргентинсов. Он выследил, когда их не бывало дома. Мы в воскресенье украли етого индюка и унесли в город, продали и пошли в кино. Когда мы шли в город, хозяин етого индюка нас видел, но что мы несли, он не знал. Приехал домой, и, когда он хватился, что племенного индюка не хватает, он догадался, что мы похитили его, и поехал заявил в полицию. Когда мы вышли из кина, нас поджидала полиция, да так нам дала! Григорий не рассказывал, и мне наказывал, чтобы не рассказывать, но я рассказал всё, нас отпустили. Когда мы пришли домой, тятя всё уже знал: полиция всё рассказала тяте. Тятя взял ремень да так нас устирóхал, что я до сего дня его благодарю. И с тех пор с Григориям больше никогда и нигде не участвовал и всегда старался его избегать, а когда мне надо было деняг, всегда сверх своёй работы прирабатывал на стороне и на ето праздновал.

Григорий часто сулился убить тятю, мы всегда отвечали ему: дурак. Как-то раз он провинился, тятя его избил. Мы стояли дрова кололи, тятя шёл нимо, он взял топор и пустил его в тятю, топор пролетел каки́-то шшитанны сентиметры от головы тяти. Мы напугались, все вместе связали его и увезли в полицию и всё рассказали, что получилось. Его забрали, увезли в столичной город[31], врачи-психиятры признали: испорченная нервная система, оставили в психическим отделении и лечили. Через три месяца отпустили на побывку домой, Григорий вернулся спокойной, весёлой – мы все обрадовались. Толькя надо было продолжать лечить, но родители не позаботились, а Григорий стал с друзьями выпивать – и снова вернулся на ту же точкю.

Я со своими друзьями продолжал баловать. Уже кины не стали интересовать, а интересно было потанцевать. В кажду субботу на тансы, а там девчонки.

8

В 1976 году мы коя-как выпросились поехать в Уругвай. Тятя пустил, дал на всех деняг Евдокее, и мы втроём: Степан, Евдокея и я – отправились в Уругвай. Степанида плакала просилась, но тятя её не отпустил. С нами поехал Ванькя Вавилов.

Приезжаем на границу – нас не пускают: мы несовершеннолетни, пропускают одну Евдокею. Мы потужили, лодка отходит – мостов ишо не было, – Евдокею проводили, а потом хватились: деньги-то все у Евдокеи, что делать? Как ни говори, до дому добираться тысяча четыреста килóметров. Дело было летом, жарко. Перву ночь ночевали в каким-то саду, комаров ужась сколь было, промучились. Утром решили выйти на дорогу, разделились: мы со Степаном, а Ванькя один. Нас подняла грузовая машина, водитель угодил добрый, довёз нас до Буенос-Айреса, всю дорогу кормил и напоследок дал нам на автобус доехать в центр Буенос-Айреса. Мы добрались до Чеботарёвых – ето Вавилов зять, а Ванькя уже там, подработали неделю и поехали домой.

Степан выпросил у тяти разрешенье через судью и вернулся в Уругвай. Меня не отпустили: много работы. Помидоры уродили хорошо, днём собирали, а ночью грузили, и я ехал на фабрику ставать на очередь, чтобы сдать помидоры, ето повторялось через день. Я старался, тяте ето нравилось.

Однажды пришёл с танцав усталый, голодный, но знал, что надо везти помидоры на фабрику, тятя поджидал. Прошёл большой дождь, я аккуратно вывез воз на дорогу и поехал в город. В городе мало время назадь копали канавы, проводили газ, ети канавы засыпали, но после такого дождя всё разжижа – мне ето в голову не пришло. Вижу, что несколькя тракторов спешат на фабрику, и мне тоже хочется поскорея сдать помидоры. Я ехал быстро, через канаву зарыту трактор прошёл, я почувствовал, но уже было поздно: телега первым колесом достала канаву и ушла до оси. У нас была привычкя яшшики не привязывать, тятя не давал, чтобы аккуратно возили груз. Но пять тонн помидор – ето в семь яшшиков вышины, вот как хошь, так и вези. На етот раз не повезло. Как толькя у телеги колесо ушло до оси, трактор стал намёртво, я вылетел, но ничего, телегу качнуло в одну сторону – яшшики полетели, качнуло в другу́ – в другу́ полетели, со сто семьдесят яшшиков на телеге осталось шестьдесят три. Ето было в 5:30 утра, уже светало, пришлось одному собирать и грузить, подъезжал дядя Степан Шарыпов, даже не помог. Я прогрузился до 14.00 п. м.[32], ето было очень чижало. Как-то на самый верх загрузил яшик, и спина у меня схрустела, ето было очень больно, даже темнело в глазах. С горям пополам догрузил как мог, подъехал на очередь, очередь была большая, мне бы не сдать было в етот день. Я едва слез с трактора и едва дошёл до фабрики, объяснил свою ситуацию. Начальник фабрики пошёл на очередь, объяснил народу, чтобы пропустили меня без очереди. Народ с сожалением пропустил, я заехал на весы, свесили, доехал до платформы, а как сгружать – сам не знаю. Контролёр на платформе был чиле́нес[33], имя Серене, очень строгий, но увидел меня – бледного, еле волочусь, и стал спрашивать:

– Что с тобой, русич? Всегда такой весёлый, а чичас еле жив.

Я ему рассказал, что случилось, и он не дал мне разгружать, говорит, сам разгрузит. Всё разгрузил, простых[34] яшиков загрузил и отправил, я заехал на весы свесил и отправился домой уже в 19.00 п. м.

Приезжаю домой, совсем ослаб и сляг в постель. И сэлый месяц пролежал в постели, но нихто не позаботился свозить к врачам, а спина после тóго время стала болеть до сего дня.

Вскоре подъехали Степан с Евдокеяй, и работа стала идти своим чередом.

Тятя был скуп и деньги любил, деньги у него всегда водились. Но мы всегда ходили почти голы, он брал са́мо дешёвенькя, на Рожество да на Пасху, а там как хошь. На пищу он деняг не жалел, продукту всегда было изобильно, был хороший охотник и рыбак, свиньей и рыбы, где мы проживали, было вдоволь. Я с малых лет привык к рыбалке и любил рыбачить.

Мама нас выручала во всех беда́х, и мы её любили и тятю всегда уговаривали, где что не так. Но одно мне не нравилось: всегда нас делила, «етот в тебя, а етот в меня», говорила, Евдокея в Зайцевых, Степан в её, Григорий в Зайцевых, я точный в тятю, Степанида в её. Правды, я тятин портрет, но характер – дальше обо всём выясним.

Однажды тятя напился, избил маму, мама стала замерзать, мы её отогревали в русской печи. Мне было шестнадцать лет, я подошёл к тяте и с такой суровостью сказал:

– Ишо маму заденешь, будешь иметь дело со мной.

– Сопляк, дерзнул сказать таки́ слова отцу!

Тятя, правды, больше никогда маму не задевал, но со мной после тех слов уже был не такой, какой был раньше, и я всегда жалел те слова. Знал, что в Святым Писании написано: хто почитает своих родителей, тот счастливый и долголетний на земли, а хто злословит родителей, тот несчастный, и его дети отомстят в семь раз больше.

В консэ 1976 года Вавиловы, Шутовы и Коноваловы уехали в США, и мы остались без друзей. Хто остался, у всех дети маленьки, и стало совсем не с кем праздновать. В США нас не пускают, в Уругвай тятя не хочет, стали мы настаивать: тогда давайте арендуем больше земли и будем работать по-сурьёзному. Тятя не захотел. Григорий уже ушёл из дому. Я стал говорить:

– Ни уезжать к добрым людям, ни работать. А что делать? Я ухожу из дому.

Тятя отвечает:

– Уматывай!

Я собрался, уехал в город Чёеле-Чёель, за двадцать килóметров от дому, и устроился в мунисипалитете, там научился работать каменшиком и часто был у начальника на посылушках. Я старался угодить, за ето меня любили. Однажды зимой под мост упала какая-то запчасть, все собрались начальники: что делать? Я, недолго думавши, сказал начальнику:

– Хошь, я достану?

Начальник говорит:

– Да как? Вода холóдна.

Я разделся, прыг в воду, с первого разу нашёл, с второго разу достал. Ето было утром, восемь минус, начальник покачал головой и говорит:

– Увезите его домой, пускай отдыхает.

После того где каки́ опасности, всегда меня вызывали. Проработал я семь месяцав в мунисипалитете, приезжают ко мне сестра Евдокея и брат Степан и стали уговаривать, чтобы я вернулся домой, говорят, что нашли земли десять гектар и тятя даёт трактор. Я с радостью вернулся.

И стали садить помидоры, помидоры уродили хорóши, мы заработали хорошо, за аренду заплатили, тяте за трактор тоже заплатили деньги, на год продукту набрали, первый раз удалось мне набрать одёжи какой надо было.

В 1974 году пресидент Хуан Доминго Перон умирает, осталась жена Исабель Естела Мартинес де Перон, министр економи́и Лопес Рега. В стране пошли непорядки, Лопес Рега обворавывает страну и убегает без вести. Наступает пресидент военный, Хорхе Рафаель Видела, и во всёй Южной Америке настала ера военных и стали преследовать всех, хто понимал жизнь по-сосиялистически. Мы когда ходили на танцы, бывало, забегут полиция на танцы, всю молодёжь несовершеннолетню угонют в полицию и издевались как хотели. Хто возражал, тот терялся[35]. Мне тоже пришлось побывать два раза́, но я терпел, знал, что русский, а ето обозначает коммунист, дважды два можно башку потерять.

А танцы неохота было оставлять, так как был хорошай танцор. Один раз вышел по соревнованию вторым, ето было танго, вальс, па́со дóбле, ранче́ра, чамаме́, ку́мбья. Мама переживала и заставляла дать клятву перед иконами, чтобы никак не взял аргентинку, – мне приходилось давать клятву. Но я не боялся, знал, что едва ли найдётся девушка, котора бы думала о сурьёзной жизни. Аргентинские девушки весёлые и ласковы, но у их мысли – думают толькя о сёдняшным, о завтрашным дне нихто не думают, и ето мне не подходило. Моя мечта – в жизни должен быть проект, как жить, чем заниматься и какой принцип, и жена тоже должна свою долю вложить в жизнь, а не то что муж по дрова, а жена осталася вдова.

Когда садили помидоры последний год, праздновали мы все вместе: Евдокея, Степан, я и Степанида. Ходили на танцы, и там Степанида стала праздновать с однем чиленсом, с Хосе Луис Гажего. Мы ей наказывали: будь аккуратне, оне здесь липки, но она не слушала, ей было шестнадцать лет, и она убежала за него.

Открою мою тайну. Да, я любил повеселиться, курил, брился, пил и девушак не оставлял, но сердце у меня ныло, и я всегда слезами уливался и Бога просил: «Господи, за моё беззаконие дай мне болезни перенести и напасти перенести, но спаси мя». Ето прошение было часто, я знал, что каждый человек должен перенести напасти – етим человек искушается и очищается.

9

В 1978 году подхожу к тяте с такой речью:

– Тятя, надумал я жениться, надоела мне вся ета развратна жизнь.

Тятя с мамой напугались:

– Ты что, как, с кем, где?

– Пустите меня в Уругвай, хочу поискать себе невесту.

Они обрадовались, благословили мня на доброя дело. Ето было зимой, в июле. Отправили нас с Евдокеяй, ей всё уже знакомо, и у нас с ней всё всегда шло как по маслу.

Приехали в Уругвай, заехали к дальнему родственнику по Шутовым, Ивону Максимовичу Ефимову. На другой вечер пошли на вечёрки, к Ивану Даниловичу Берестову. Конечно, за время девчонки пригласили. Приходим на вечёрки. Ой как чу́дно[36]! Пóлна изба девчонок, парней мало – ну, думаю, повезло же мне! Девчонки занимались вышивкой, моёй ровни было двенадцать, и поменьше было тоже двенадцать, парней моёй ровни было четыре, и поменьше было семь. Етим же вечером пришлось познакомиться с парнями, ето были Фёдор Иванович Берестов и брат его Василий Иванович, Марк Иванович Чупров и Алексей, брат, Иванович. Етот вечер пообчались, и мня насторожило: всех просмеивают, всех копают, мне как-то было неловко. Зачем так поступают? Девчонки песни пели и частушки пели. Ето всё было чу́дно, мне надпоминалось, когда в Аргентине проживали до США.

Днями помогал Ивону Максимовичу заготовлять дрова, и удавалось знакомиться с деревней. Ето была ма́ленькя деревушка, десятисемейна, но многодетна и бе́дна, именем Офир. Занимались оне – доили коров, разводили пасеки, садили сахарную свёклу, садили огороды, нанимались на стороне, прорубали, пололи, копали свёклу, вечерами ткали и вышивали – ето всё посылали в США на продажу.

Я в свободное время ходил знакомился с деревняй и всё и ко всему приспрашивался. У меня с малых лет был интерес к пожилым и старым людям, как-то чувствовалось: уверенность, и доверие, и опыт жизни, что в молодёжи нет. Ето в деревне людя́м понравилось: такой молодой, всем интересуется, со всеми ласковый, вежливый и обходительный. Ну что сделаешь: такого Господь создал, таким и быть.

Пришла суббота. После русской бани пошли в моленну. Началась служба. Вот тут мне пришлось дрогнуть: как всё чинно, и порядошно, пение всё по крюкам, плавно, чтение грамотно, дети восьмилетни – и уже читают. Вот тут я задумался: «А я что – чурка с глазами, мне никогда, думаю, не научиться, грешному».

В воскресенье отмолились, нас пригласили обедать – наставник Иван Данилович Берестов. Мы пришли; стол был накрыт, помолились «Отче наш», сяли за стол, благословились, стали кушать чинно, безмолвно. На столе было всё изобильно: пироги рыбны, ша́нюжки, пирожки, соусы, суп, лапша, окрошка, рис с подливом[37] и, конечно, три чарки бражки. Накушались, помолились «Достойно есть», «За здравия», поблагодарили и пошли праздновать. Парни пригласили зайцев охотничать – мне не по сердцу: надо к девчонкам, а тут бегать с собаками за зайцами. Виду не показал и пошёл за ними, бродили день, мне было невесело, но что сделаешь?

В будни днями Ивону помогал, а вечерами на вечёрки ходил, етими вечерами боле признакомился к девчонкам и стал с ними заигрывать, со всеми равно, старался никого не обидеть и со всеми вежливым быть.

На неделе случился праздник. По обычаю помолились, на етот раз пригласили Марк и Алексей Чупровы обедать. Пообедали, и наши парни засобирались на кабана, на охоту, я молчу: что будет дальше. Собрались, пошли на охоту – со всех сторон подсмешки, подковырки: ха-ха-хи да ха-ха-ха, я не выдержал и сказал:

– Я не приехал сюда по лесу лазить, я приехал с девчонками играть. – И ушёл от них. Конечно, мне было легко уйти от их: с девчонками находится сестра.

Пришёл к девчонкам, оне играли в хороводы. Было мале́нькя неловко с моёй стороны, и так же с ихной, оне хотели прекратить, но я их уговорил, и стали играть. Ето было так весело, и проиграли сэлый день – в хороводы, вдовца, из кругу мячом, песни пели – ето был полный фольклор. К вечеру явились наши парни, с надсмешками и подковырками, но нихто на них внимание не брал. А нам было так весело, такоя не забывается никогда. Я провёл себя со всеми вежливо и аккуратно, девчонкам ето понравилось, слухи прошли. Так то чё и не праздновать: со всеми вежливый, ласковый, обходительной, не то что наши эгоисты, всё им не так.

Выяснилось, что наши парни старались увести меня подальше от девок, потому что ре́вновали одну девку, именем Графира Филатовна Зыкова – красавица, дочь Филата Зыкова, врача-травника, терапевта. Етим парням толькя Зыкова фамилия[38] была не рóдство, поетому оне и ре́вновали, боялись потерять свою красавицу. Да, она была очень красавица, но была и очень гордая, а я гордых вообче не любил. Постепенно наши парни успокоились, поняли, что ихна красавица в безопасности.

Праздности продолжались весело, я к девчонкам вошёл в доверие, и оне забегали за мной, и родители заприглашали и поклоны запередавали. Мы жили у Ивона Максимовича, а жена у его Агафья Садофовна Ануфриева – двоюродна сестра Марине, жене Ивана Даниловича Берестова, – и брат Сергей Садофович, оне мне внушали: бери ту да другу́, та такая, а друга́ такая, но боле внушали, чтобы взял у Ивана Даниловича Вассу, что[39] рабоча[40], хозяйственна, порядошна. «Да, – я отвечал, – та хорóша, и друга́, и третья», а на уме думаю: «Сам разберусь».

За месяц празднования как-то мне пала на душу Марфа Фёдоровна Килина – красива, бóйкя, шу́стра, весёла, песельница, да и слух про её хороший: са́ма старша, вся работа на ней стоит, да и можно сказать, она и подняла всю семью на ноги. Везде успевала: на пашне, дома, да и са́ма быстрая вышивальница, вышивками обгородила всю отсовскую землю – три гектара, завела коров – обчим, самые хорошие успехи в дому – ето Марфа.

Первоя приглашение нас как гостей пообедать – ето было в праздник Успение Богородицы. Обед был прекрасный, но Марфа вела себя очень скромно и стыдилась меня, мне было очень неловко, да ишо при родителей. Родители – ето те самы, которы с Китаю: Фёдор Савельевич Килин и Татьяна Ивановна Мартюшева. Поженились оне в Бразилии, штат Парана́, город Понта-Гросса, деревня Санта-Крус, приехали оне в Уругвай в 1966 году. Все поехали в США – двадцать семей поехали в Уругвай: не поехали за доллара́ми, но поехали духовность сохранять. Даже был спор, что «вы поедете нищету ловить», но оне не слушали. Один пример был такой. Два брата, Потап и Павел Фёдоровичи Черемновы, двоюродны братьи Фёдору Савельевичу Килину, заспорили между собой. Старший брат Потап Фёдорович говорит младшему брату Павлу Фёдоровичу:

– Едете в Уругвай – ето нищета, последни штанишки отдай.

Павел отвечает:

– В США – души отдай.

Дядя Федос Тимофеевич Ревтов в Бразилии был представителям и руководителям и в Уругвае был первым проводником. Когда мне было пять лет, Федос Тимофеевич и Гаврила Кузнецов приезжали в Аргентину, где мы проживали четыре семьи, на разведку. И чу́дно, дядя Федос Тимофеевич ишо с России был знаком с дедом Фёдором Можаевым, и вот пришлось встретиться через столь много лет в Аргентине. Когда дядя Федос Тимофеевич с Гаврилом Кузнецовым приезжали, я чуть-чуть их помню, а Можаевы потом ездили к нему в гости. Вот и мне пришлось встретиться с нём в Уругвае и даже породниться: как ни говори, он Фёдору Савельевичу Килину родной дядя.

После тóго обеду у Марфе как-то при каждой встрече с Марфой я чувствовал себя неловко, сердце билось и что-то мне не хватало, не мог дождаться праздников, чтобы попраздновать вместе с ней, и она так же: как увидит меня, потупится и покраснеет. Но мы виду не показывали, но где ты скроешь! Все догадывались. Бывало, в праздники вечером играли во вдовца – ето так стоит круг девок и ребят, один всегда лишный, он или она, бегает вокруг, кого заденет – должен догнать и поймать. И вот часто приходилось: стоишь, девчонка бежит, заденет и убегает, и вот и догоняешь. Но интересно то: девка-то бежит дальше в лес, чтобы повеселиться наедине, да и чтобы посватал, но у мня уже сердце занято. Все красивы, все хорóши, но у меня одна са́ма дика козулькя и са́ма стеснительна, она с ума не сходила.

Дома Ивон с Агафьяй уговаривали меня, чтобы взял Вассу. Поняли, что у меня к Марфе отношение особое появилось, давай лить на Фёдора Савельевича: что он лентяй, жулик, исплотирывает[41] девчонок, что Марфа хорошая девчонка, но изнадсажёна, а мать Татьяна пьяница, засранка, сплетня – как будьто хуже их нету. Мне приходилось отвечать: «Да-да», но на уме думал: «Мне с ними не жить, а другой невесты мне не надо». Но оне влияли боле на Евдокею, и Евдокея говорила мне:

– На самом деле, Данила, подумай, все ету семью хают, возми лучше Графиру Филатовну.

Но Евдокее я говорил прямо:

– Мне никаку́ другую не надо, я выбрал по душе и всё, меня больше нихто не убедит, каку́ девку сватать.

Один Сергей Садофович всегда говорил:

– Данила, никого не слушай, девчонка хорóша, бери – не ошибёшься.

Мы с нём часто бывали вместе то на рыбалку, то по дрова, то ишо куда-нибудь.

10

И вот мы с Марфой стали за ручкю ходить, веселиться, друг об друге тосковать. Наш срок в Уругвае подходил к консу, а мне было неохота вёртываться, и я решил офисияльно посватать. Ето было на вечёрках, после вечёрок я проводил Марфу домой, у ворот остановил и давай сватать. Она выслушала мою речь и ответила:

– Да, я пойду за тебя взамуж, мне окрóме тебя больше никого не надо, приходи сватай.

Я её крепко поцеловал, и она, бедняжка, чуть не упала: за всю свою молодую жизнь первый раз её поцеловали.

Пришло воскресенье, пошли праздновать, я Марфу за ручкю, отстали, давай разны речи вести, она мне говорит:

– Мне неудобно, посватал не посватал, а я уже согласилась.

– Марфа, ето са́мо правильно, должно быть завсяко-просто. Да и у мня срок кончается, надо уезжать, а я не хочу.

Она:

– Но ладно, хорошо.

Етот день мы провели с ней, не чаяли души от радости. Вечером я попросил деда Садофа, чтобы он поговорил с Фёдором Савельевичем Килиным, что мы хочем идти сватать Марфу, дочь ихну. Он сказал:

– Дайте нам посоветоваться с дядяй Федосом Тимофеевичем на неделе, а в то воскресенье приходите.

Дядя Федос жил пять килóметров от деревни. Когда Фёдор Савельевич пришёл к дяде Федосу за советом, тот выслушал и сказал:

– Парень молодой, молодого всегда можно приучить к добру. Отса его я знаю: спокойный мужик, хотя и выпивает. Но у вас семеро девчонок, и, за кого будешь отдавать, постарайся, чтобы парень остался в Уругвае, и отдавай. Слухи идут, что парень старательный, а ето хороший знак.

На следующая воскресенье вечером я попросил добрых людей: Ивону Максимовича, Агафью Садофовну, деда Садофа, Сергея Садофовича, Мавру Анисимовну и Евдокею-сестру, – пошли сватать. Пришли к Килиным, постукали в двери, сотворили молитву, нам ответили «аминь», мы зашли, помолились-поздоровались. Нас посадили как дорогих гостей, дядя Садоф завёл речь о женихе и невесте, Фёдор Савельевич объяснил, что был у дяди Федоса и что он посоветовал.

– Мы не против, но вопрос такой: Данила Терентьевич, где ты собираешься жить?

Я отвечаю:

– Здесь, в Уругвае, как Господь повелит.

– Хорошо. Ты Марфу воляй берёшь?

– Да, воляй.

– Марфа, иди суда. – Тишина. – Марфа, иди суда. – Тишина. Я иду в комнату, беру Марфу за ручкю, вывожу на круг.

Отец спрашивает:

– Марфа, ты воляй идёшь?

Еле слышно:

– Воляй.

– Говори громше.

– Воляй.

– Но раз пара собирается воляй, мы против ничего не имеем.

Мать в слёзы, послали за наставником. Я сбегал к наставнику к Ивану Даниловичу, поклонился в землю, попросил:

– Ради Бога, мы высватали невесту, помоги заручиться, благослови.

Он пошёл. Когда стали нача́л лóжить[42], сестра Евдокея возразила:

– Данила, зачем торопишься, пе́рво надо бы дождать родителей, тогда и начинать браться за свадьбу. Где ты деняг возмёшь начинать свадьбу играть?

Я отвечаю:

– Евдокея, срок миграсионной карты кончается, нам необходимо сыграть свадьбу до сроку, я надеюсь на Бога и на добрых людей. А завтра же утром буду писать тяте писмо с просьбой, чтобы приехали и помогли свадьбу сыграть.

Добры люди поддоржали мою идею, а будущай тесть подсказал, что дядя Федос сказал, что «каку́ помощь надо парню, пускай приходит, я помогу». Я почувствовал силу и стал настаивать, стали решать, когда играть свадьбу, будущай тесть говорит:

– Невеста не готова, так как женихов не было, мы приданых не готовили. И она у нас, как старшая дочь, она работала как за сына и за дочь, вся работа стояла на ней, и даже ей не было время готовить для себя вышивков, а что готовила, ето всё посылала в США и опять же помогала в дом.

Я возразил:

– Мне ейных приданых не надо, мне её надо.

Будущай тесть возражает:

– Но всё-таки надо готовить.

И решили за месяц приготовить. Значит, четыре недели девишник, и тогда свадьба.

У нас девишник обозначает: все девчонки помогают невесте вышивать, кроить, шить, ткать, плести. Что готовют: постель, подушки, одеяльи, покрывалы, иконные занавески, полотенсы, картины, половики, сарафаньи, рубахи, пояски и так далея. Невеста, как толькя заручится, выбирает себе подружку, и проживают до самой свадьбы неразлучимо, и невеста без жениха уже не празднует.

Нача́л полóжили, нас благословили, заручили, обменялись подарками: я ей подарил колечко, а она мне поясок. Нам наказали: теперь вы жених и невеста, после заручения с другими девчонками не играть, также невесте с другими парнями не играть, и до свадьбе жить чисто и непорочно, Богу молиться и правила нести. Чтобы всё прошло благополучно, выпили по три чарки бражки, я поклонился всем до земли, поблагодарил, и разошлись все по домам.

Приходим домой, Евдокея говорит:

– Что ты настроил, Данила! Тятя не приедет, так как ты жил беззаконно, тятя сказал: «Как хочет, пускай женится, я ему помогать не буду».

Я не знал, и ето меня обожгло.

– Но Евдокея, сама же слыхала: добры люди во всём помогут. Ну что, придётся отрабатывать. Евдокея, посмотришь, что тятя приедет.

Она отвечает:

– Я не думаю, сам знашь, какой строгий он у нас.

Я ничего не ответил, и утром рано сял писмо писать. Я знал, что тятя не так уж и строгий, как уж кажется. Когда я рос, он меня любил боле всех, потому что угождал даже в минимах деталях, и сердце чувствовало: он меня не покинет в таким сурьёзным намерении, он знает, что он обязан так поступить. И вот сажусь писмо писать.

Тятя, мама, здорово живёте!

Пишет вам ваш многогрешный сын Данила. Простите мня, многогрешнаго, сами знаете: жил не по закону, обижал вас, причинил вам боль в сердыце. Знаю, что не спали, переживали обо мне. Что сказать, нет никакого оправдание мне, во всем признаюсь, толькя я виноват. Простите меня Бога ради, недостойнаго, и помогите ради Бога обвенчаться с выбранной невесткой, Марфой Фёдоровной Килиной. Девушка порядошна и религиозна, я об ей души не чаю.

Вчера начал положили и заручились, свадьба доложна быть 2 октября старого стиля. Тятя, мама, всё зависит от вас, ради Бога не откажите, приезжайте обои и благословите. Надеюсь, что обрадываете и приедете. Передавайте земной поклон бабе Евдокее Савельевне, знаю, что больная, и сердыце предчувствовает, что больше не свидимся, и сердцу больно, как мне её жалко. Тятя, мама, обещаюсь жить по закону и вам не приносить боли, а только радости и веселье, и желаю вам долгой жизни, увидеть внучат и правнучат.

Тятя, мама, ишо раз прошу, приезжайте, не оставьте без внимание.

Простите мня, Бога ради, и благословите, многогрешнаго, а вас Бог простит и благословит.

Писал аз многогрешный, дорожащей вас и любящей вас Данила Зайцев.

На самом деле, когда я собрался с Аргентине ехать в Уругвай, баба Евдокея Савельевна жила у нас, она мне наказывала:

– Данила, я больная, не знаю, Господь приведёт, свидимся или нет, едешь в чужие и незнакомые люди, слухи всякия идут, но знай одно: ежлив верят во Святую Троицу, символ веры, крестят во Святую Троицу в три погружение, соблюдают четыре поста, бракосочетание, покаяние, смотри догматы церьковные, – ежлив всё правильно, переходи к ним, доржись и молись с ними.

Мы с ней простились, она меня благословила со слезами и сказала:

– Сынок, доржись.

Ето расставание для меня было очень трогательно, я бабу очень любил. Так и получилось: после нашей свадьбе, через два месяца, баба умерла, оставила толькя добрую память.

Евдокея меня упрекала: что поторопился; родители не приедут; будуща тёща проблематична, люди говорят, она много фокусов настроила в деревне; что я ошибаюсь в своим выбором и ишо не поздно, можно отказаться и взять другую.

– Евдокея, во-первых, родители приедут; невесту я выбрал не для того, чтобы отказываться, я её люблю; будуща тёща така́-сяка́ – мне с ней не жить.

11

Девишник шёл как по маслу. Каждый вечер, как приходил на девишник, невеста встречала, кланялась мне в землю и целовала трижды – такой обычай был. Я приносил девчонкам шоколадок, конфет, пряников, семечак, оне мне пели деви́шны песни, я им платил и невесту целовал. Было весело. В воскресенье и в праздники ходили в лес, играли в хороводы. Девишник прошёл благополучно.

На третьяй неделе в пятницу получил от тяти телеграмму, сообчает: немедленно явиться в Буенос-Айрес. Я обрадовался:

– Ну что, Евдокея, хто прав?

Она смеётся:

– Но, Данилка, настойчивой же ты!

– А как ты хошь? Под лежащай камень вода не подтечёт.

В понедельник отправляюсь в Буенос-Айрес, стречаемся с тятей у Беликовых[43]. Какая была радость! Тятя ласковый, вежливый.

– Но, Дашка, молодец! – и заплакал. И я заплакал. – Ну, что покупать на свадьбу? Давай пойдём.

Пошли по магазинам и давай покупать что надо, всё набрали за два дня, тятя мне и невесте купил по дорогим часам, а я невесте купил бисеры[44] и сапожки.

Приезжаем в пятницу вечером, после ужина идём на девишник, невеста нас стречает по обычаю, будущему свёкру кланяется в ноги, целует. Идём знакомиться с будущими сватовьями – встреча-радость, разны вопросы-ответы, улыбки-смешки. У нас на свадьбу всё готово, у невесте тоже всё готово. В субботу в 3 часа п. м. несу невесте веник, чтобы подружки невесту попарили в баньке, девчонкам подарки, сажу девчонок за стол, угошаю и благодарю, что невесте помогли справиться с приданым.

Вечером после вечерни попросил наставника, чтобы нас свенчал завтра. Наставник сказал:

– Будьте готовы к 8 часам а. м.[45], после службы будем венчать. У вас всё готово?

– Да.

– Ну и хорошо.

В ты́сячки[46] попросил Ивону Максимовича, а в дру́жки[47] Сергея Садофовича, свахой с нашей стороны поставили Агафью Садофовну, а с невестиной стороны Вассу Фёдоровну.

Утром в 3 часа а. м. добры люди идут молиться, мы готовимся на свадьбу, в 5 а. м. идём выкупать невесту у девчонок – тысячкя, дружка, сваха и жених. Подходим к воротам – вороты заломлены[48], парни не пускают, тысячкя с дружкой торгуются с ними. Вырядили с нас восемь литров бражки, десять килограмм мяса на шашлык и семь килограмм пельменяв – пропустили нас к девчонкам, те тоже рядились и вырядили за сто долларов. Ето всё игра, для потехи. Потом привели невесту – разнаряженну в стеклянной[49] сарафан, стеклянная шаль, белыя туфли, всё перельянóя[50] да красиво. К восьми часам пошли в моленну. Тятя и тесть подготовили свидетеляв, мы зашли в моленну, помолились нача́л. Когда отмолились, мы вышли, поклонились наставнику и братии и попросили, чтобы нас свенчали. Наставник затеплил свечи, разжёг кадило, помолились нача́л, наставник повернулся лицом к нам, спросил:

– Свидетели все здесь?

Ответ:

– Все здесь.

– Жених, невеста, отвечайте громше. Данила Терентьевич, Марфу Фёдоровну берёшь воляй?

– Да, воляй.

– Марфа Фёдоровна, идёшь за Данила Терентьевича воляй?

– Да, воляй.

Вопрос был трижды.

– Свидетели, слыхали?

– Да, слыхали.

Наставник разогрел кадило, наложил фимиану, покадил наши кольцы и женский чин, что называется шашму́ра[51]. Невеста благословилась, взяла чин, свахи увели невесту, расплели ей косу, заплели ей две косы, надели шашмуру, сверху платок, привели ко мне. Невеста поклонилась до земли жениху, поцеловала трижды и стала рядом. Наставник раздал кольцы и сказал:

– Говорите вслух следующа. Жених: «Аз ти посягаю жену мою Марфу Фёдоровну». Невеста: «Аз в тя посягаю мужа моего Данила Терентьевича».

Ето повторяется трижды. Потом родительи жениха берут икону крестообразно[52], котору хотят благословить сыну, и говорят:

– Благословляю вас, чадо мое, ликом Господним на честный брак, телу на здравия, душам на спасение.

Ето повторяется трижды, на последним благословении добавляет:

– И буди моё благословение отныне и до века.

Так же и с невестиной стороны: берут невестину икону её родители и так же благословляют трижды.

Тогда наставник замолитоват, читают Большой нача́л, поют «Бог Господь», потом «Елице» и Евангелие, потом Апостол, потом «Поучение новобрачным» и «Достойно есть», отпу́ст, потом молются за здравия, и нача́л. Новобрачны кланяются наставнику и братии и благодарят всех и приглашают на духовный стол.

А там уже всё готово, поджидают с моленны и ставют на стол. Приходит наставник, новобрачны, ты́сячкя, свахи и гости, родительи приглашают за стол. Наставник замолитоват, все отвечают «Аминь!», читают «Отче наш», садимся за стол. Наставник благословляет, все кушают. Начинает подача бражки.

Наставник благословляет и проздравляет новобрачных:

– Данила Терентьевич, Марфа Фёдоровна, проздравляю вас с законным браком.

И там идут наилучшие пожелания, и вопрос:

– А за что мы здесь трёмся? Объясните!

– Данила Терентьевич женится, берёт Марфу Фёдоровну, за ето пьём и гулям и вас на свадьбу приглашам!

– На одно ухо слышно!

Невеста так же говорит, как и жених, проздравляют все по очереди. Подают по три чарки бражки, не боле. Накушались, наставник даёт молитву, все благодарят. Выходим из-за столов, молимся «Достойно есть», жених с невестой благодарят гостей и снова приглашают на свадьбу: начинают с наставника, потом родителей, ближняя рóдство, а тогда всех остальных.

Тут привозют с невестиной стороны все её приданы, свахи снаряжают свадьбу[53], мы передеёмся[54]. Ставют на столы на обед, садимся обедать. Идёт угошение, все проздравляют, кричат:

– Горькя! Приходится подслашивать!

После обеду начинаются поклоны. Ето обозначает: садют гостей на почётноя место, тысячкя, молодыя и свахи стоят напротив, тысячкя говорит гостям:

– Резвы ноженьки с подходом, молодыя наши с поклоном.

Мы кланяемся, тысячкя:

– По стакашку примите, добрым словом научите, тарелочкю позолотите и на поклоны молодым нашим надарите или посулите.

Начинают приглашать на поклоны. Пе́рво наставника с супругой. Оне садятся на поклоны, проздравляют с законным браком, наказывают, как жить, чего остерегаться, с кого пример брать, в моленну ходить. Но мне запомнились слова: «Где любовь – там и Бог, где совет – там и свет, без совету, без любви – там и стены-то пусты». Наставник подарили нас, мы поклонились, и оне вышли. Потом пригласили тятю с Евдокеяй. Тятя у нас был не речистой, наказал как мог, подарили вместе с Евдокеяй и вышли. Приглашают тестя с тёщай, садятся на поклоны – радуются, особенно тёща, проздравляют. Тесть говорит:

– Да, Марфа Фёдоровна, теперь ты взамужем. Вся работа стояла на тебе, и ты во всём нам помогла, без тебя было бы нам трудно, сама знашь, – и заплакали. – Отдаём вам корову, что сама завела, бурёнку, и отдаём тёлку-красулькю, полгектара земли, одного петуха и десять кур.

Наказали, как жить, мня попросили, чтобы я их называл «тятенькя» и «мамонькя», пожелали наилучшая нам и вышли.

Когда родители с обоих сторон и рóдство выходют с поклонов, обязательно их подкидывают.

Потом пригласили дядю Федоса с тёткой Главдеяй. Вот и дядя Федос стал родственником, такой легендарный стал дядяй. Сяли на поклоны, проздравили. И вот что интересно: как-то он пал мягко на душу, какая у него душа – не рассказать, старается вести себя низко и быть незаметным, каждоя слово, что скажет, – ети слова ласковы, вежливы и приветливы. Когда стали выходить из-за поклонов, сказал:

– Деньги, что я помог на свадьбу, ето будет вам подарок, и когда кака́ нужда, без сумненье приходите, ваш дядя всегда поможет. И не забывайте: я потомок донских казаков.

Вышел с поклонов, притопнул по-казацки, и все: ура, ура, ура!

Сэлый день провели поклоны, к вечеру кончили, передали нам кассу. Весь день гости гуляли, вечером поставили ужин, поужнали, гости стали расходиться по домам. Родители с обоих сторон и мы, жених с невестой, помолились нача́л, родители благословили нас на ночлег и ушли. Ты́сячкя и свахи приготовили постель, ты́сячкя вывел меня в сторону, наказал закону Божию – что можно, что нельзя. Свахи так же невесту увели, наказали, переодели в спальну одёжу и привели. И оставили нас в покое.

Как провели ночь – не расскажу, толькя одно: Марфа стыдилась, а я старался ублажить. Когда мы уснули, не помню.

Но разбудили нас тысячкя со свахами, мы искупались, оделись, свахи постель убрали. И мы пошли гостей приглашать, уже без тысячки и без свах, на похмельные столы, всех обошли, всех пригласили. А там дружка с поварами наготовили всего. Пришли гости, сяли за стол, стали угощать. Свахи доложили родителям, что невеста досталась жениху чи́ста и непорочна. Ето тестю и тёще большая честь со стороны сватовьёв, что сохранили дочь в чистоте.

После обеду тесть пригласил в гости жениха с невестой и всех гостей и стал угощать. Потом пригласил наставник, также всех, и угостил, так же по очереди все приглашали и угощали. Так провели сэлый день. На третяй день нас послали снова приглашать, мы всех обошли, пригласили, но на третяй день пришли толькя половина да сватовья. Етот день тоже провели благополучно.

Вот вся и свадьба.

12

После свадьбе мы с Марфой устроились временно жить. Возле моленны была избушка пустая наставника, и он нам занял, чтобы мы в ней пожили. Мы избушку подчистили, выбелили и стали начинать жить. Обещались друг другу любить, не изменять, угождать, посторонних не слушать – обчим, наобещали друг другу, только знай исполняй.

Первы дни мы с Марфой помогали тестю убирать сахарну свёклу. Свёкла угодила хорóша, бывало, даже некотора до семи килограмм. Ето надо её брать и кидать на борт грузовой машини, и получается ето очень чижало. Вечером приходим домой, спрашиваю свою милую:

– Ну как, Машенька, устала?

– Да, устала.

– И с каких лет бросаешь свёклу на борт?

Она мне говорит:

– С десяти лет.

– Ог-го-го! А надсаду чувствуешь?

Она:

– Да, чувствую, поетому никакого аппетиту нету.

– В больницу ездила на проверку?

– Какой там, не на чё, сам видишь, как живём.

Да, правды, живут беднó, семь сестёр, один брат и мать беременная, тесть слабый, весь изнадсажённый.

– Ну и как, Машенькя, думаешь, всю жизнь будем коробку гнуть[55] за восемь – десять долларов в день?

– Тебе видне́, как поступить.

– Слушай, ты вышивать любишь?

– Да, люблю.

– Ну вот слухи идут, ты самая быстрая в деревне.

– Да, не буду хвастать, ето правды.

– Дак вот послушай. Мне пришлось в жизни научиться ткать пояски. Хотя это работа женская, но сама знашь: пока у нас лучше выбора нету, а всё-таки сбыт на наш труд будет в США.

Она говорит:

– Да, мамино рóдство все в США, и оне нам хорошо продают. Ето мои двоюродны сёстры, в Орегоне сестра Агрипена, в Аляске сестра Евфимья, в Канаде сестра Агафья.

– Давай напишем писмо, будут ли нам продавать?

– Ну, давай напишем.

Написали писмо и в пятницу поехали в город вместе. В пятницу все старообрядцы с деревни выезжают в город – везут масло, сметану, творог, сыр, яички и всё, что производют дома. Выезжать до автобуса пять килóметров, а город сорок пять километров Пайсанду, в которым население семьдесят тысяч.

– Машенькя, мы с тобой на поклонав получили шестьсот долларов. Писмо писмом, а давай наберём продукту в дом хотя бы на два месяца, а на остальные деньги наберём матерьи, ниток и гарусу на пояски.

– Ладно, хорошо.

Тятя с Евдокеяй собрались домой, поехали вместе в город, мы их там проводили. Набрали продукту, матерьялу на вышивки и пояски, вечером вернулись домой.

На другой день Марфа нарисовала себе вышивку, я сделал себе станок, в понедельник основал себе поясок и сял ткать, Марфа вышивать. Перво время терпление не хватало, но потом привык и каждый день по пояску вытыкал. Но ето надо очень ударно проработать, а то вообче надо два дня, а Марфа как машинка, за две недели – и занавеска готова. Каждый месяц мы посылали посылку то в Орегон, то в Аляску или в Канаду, и каждый месяц получали чек на тысяча сто, на тысяча двести долларов. Доллар был в цене, нам хватало, на двести долларов мы набирали на месяц всего, что нам надо было. Дело пошло хорошо, мы трудились да песенки пели. В деревне мужики смеялись: «Данила бабой стал, взялся за бабью работу». Я молчал и улыбался: пускай смеются, вы на солнце жарьтесь, а я в прохладным месте денежки зарабатываю. Правды, утром стаём, Марфа управлятся, я корову подою, сепаратор пропушу, вместе обед сварим и вместе за работу садимся. Жить было весело.

После свадьбе через две недели приходит тесть вечером к нам, разговорились, и он спрашивает:

– Данила, ты сколь-то по-славянски учился?

Я:

– Сколь там, толькя коя-как азбучкю прошёл.

Он:

– Ты уже грамотный. А гражданску учился?

– Всего четыре класса прошёл.

– Ну вот у нас дело пойдёт. Давай я тебе покажу, что твердить, и будешь читать в моленне.

– Где там! Ничего с меня не будет.

– А давай попробуем.

Открывает Часослов и говорит:

– Вот Па́вечерниса, она корóтка, давай вытверди. Как вытвердишь, заставлю читать. Знаю, у тебя получится, я чувствую.

И я взялся твердить каждый вечер. Где был в сумленье, бежал к тестю и спрашивал:

– Тятенькя, ето как? А ето как?

Ему ето нравилось, и он старался приласкать и объяснить и всегда чего-нибудь дóбро научить.

Читать я любил с малых лет, читал русские сказки, испанские. Бывало, полиёшь помидоры и читашь сказки, тятя с прутом подойдёт да как урежет по спине:

– Дашка, опять залил помидоры!

За три недели вытвердил Па́вечерницу и сообчил тестю. В субботу вечером он меня заставил читать. Когда я читал, весь трёсся: боялся ошибиться, да и стыдно было, что так плохо читаю. Когда отмолились, тесть заходит к нам, и пе́рво, что я слышу:

– Ну, молодес! Моё чувство не подвело мне, вижу, что далёко пойдёшь. Давай теперь тверди первый час.

Я почувствовал такой дух! Да неужели я научусь читать так, как наш наставник? Он правды читал отлично. Тесть сумел мня убедить и поднять такой дух во мне, что я взялся и взаправды учиться. За неделю первый час вытвердил, потом взялся за третяй, шестой, девятый часы, и ето прошёл. Потом тесть говорит:

– Ну вот отлично, теперь берись за воскресные каноны. Вообче-то пе́рво учутся Пцалтырь, но Пцалтырь есть кому читать, а каноны некому. Тверди каноны, а Пцалтырь постепенно научишься.

Подходит Великий пост. Тесть собрал молодёжь и говорит:

– Ребятёшки, у нас подходют праздники, и надо подучиться петь. Давайте приходите вечерами, и будем петь.

Начали вечерами собираться у него и стали учиться к пению, самогласному и крюковому. К самогласному шло всё хорошо, но к крюковому шло медленно, но получалось. Тесть оказался хорошим учителем, хорóша выдоржка, терпление, внимание, объяснение. Он не толькя учил, но и писал Октай, Обиход, ирмосы. Мы за Великий пост выучили пение Благовещению, Светоносию, в Великую субботу и Пасхе. Мне пришлось и выучить воскресные каноны.

Тесть часто нас приглашал в гости кушать пельмени, у них часто их стряпали. У старообрядцев под пельмени – укради, да угости бражкой. Тесть хороший рассказшик, умел хорошо рассказывать истории – про Ермака, Александра Невского, Димитрия Донского, Евпатия Коловрата, Чингиз-хана, Бату-хана, Мамая-хана, Рюрика, Владимира крестившу Русь, Ольгу, русских князей и царей. У тестя была хорóша память, рассказывал медленно, но красиво.

13

Деревня Офир – ето была маленькя деревушка, всего сорок пять гектар, возле речушки Бежяко, что обозначает «дика́я». Действительно ето так. Как толькя проходют заливные дожди, ета речушка выходит из берегов и становится дикóй. Наши старообрядцы приехали с Бразилии в 1966 году, боле двадцати семей, но, так как в стране трудно было подняться, страна бе́дна, боле половина вернулись обратно в Бразилию. А остались те, которы не думали о богатстве, но о духовном, – ето Берестовы, Килины, Ануфриевы, Черемновы, Ефимовы, Зыковы, Ревтовы и Чупровы. Жили в большим труде, в бедноте и в духовным режиме, в труде. Самы выдающиеся – ето были Берестовы, Ревтовы, Ануфриевы, Зыковы, Чупровы.

Черемновы – ето Павел Фёдорович, человек набожный, справедливый, скромный, дружелюбный и вообче примерный; жена Павла Григорьевна Мартюшева – ета женчина вообче кака́-то непонятна, вечно у ней проблемы с кем-нибудь, то спорит, то враждует, занималась сплетнями, и вечно у ней вражда, с однеми простится[56], с другими враждует. Бедный Павел читает Святое Писание, убеждает-уговаривает:

– Павла, не делай так!

Она:

– Прости, больше не буду, – и снова за свои дела. Суседи часто приходили к Павлу и жаловались на жену.

Но Павла постигла несчастная смерть. Он часто ездил на рыбалку и там утонул. Долго его искали, и на седьмой день его нашли: верёвка на шее и на голове удар. Когда лодку привезли и покойника, мать Евдокея увидела лодку и заплакала. На лодке выступила кровь – ето все видели. И от покойника где в избе капала кровь, не могли ничем вытереть, и мыли и скоблили, но кровь выступала снова, на лодке также. Ето все видели. Продолжалось ето сорок дней, потом не стало. Ето обозначает: невинный пострадал. Слухи были, что ето управился один хохол, звали его Бондаренко, он занимался контрабандой. Так как река Уругвай стоит на границе Аргентине, и всю контрабанду везли с Аргентине.

У Павла остались с женой четыре сына: Максим, Саватей, Иона, Павел, – четыре дочери: Ульяна, Фетинья, Соломея и Евдокея. Без мужа Павла мало прожила в Уругвае, так как у ней были вечные конфликты, развраждовалась со всеми и уехала в Бразилию.

Чупровы, Иван Семёнович. Отец с России хохол, перешёл в старообрядчество, когда женился на Харитинье. Она была выпиваха. Отец умер, когда дети были на возрасте. Мать Харитинья вырастила их полными пьяницами. Обо всех писать не будем, а опишем об Иване. Он был хозяйственным и порядошным, но как загуляет, то етого хватало на месяц, а то и больше. Из дому всё ташил, жену избивал и собору не покорялся, и считался – всегда он прав и ни в чём не виноват. Жена у него была Васса Фёдоровна Черемнова, сестра Павла-покойника. У них было пять сыновей: Марк, Алексей, Антон, Тихон, Денис – и семь дочерей: Александра, Лизавета, Анна, Наталья, Елена, Харитинья, Минодора. Все дети очень рабочи, семья бе́дна.

Ануфриевы, Садоф и Анна. Порядошный старик, очень набожный, жена Анна – бывшая в Белокрынический иерархии. Имели одного сына Сергея и две дочери – Агафья и Елена. Садоф был предка[57] донских казаков, но очень горячай, и справедливый, но скупой. Сергея рóстил очень строго, за любую провинку избивал до крови, етим оставил его травмированным. Но под старость старик исправился и очень много молился, и перед смертью за два года уехал в Россию в монастырь на Дубче́с и там помер.

Сын Сергей Садофович и жена Мавра Анисимовна Ревтова, у них пять сыновей: Елисей, Георгий, Иосиф, Елизар, Иоаким – и одна дочь Варвара. Рóстил он их в строгости, так же, как и отец доржал его самого. Сергей очень набожный и рабочий, но несчастный: что бы ни взялся, всё у него не так, хотя и имел трактор «Беларусь».

Ефимовы Иона Максимович и жена Агафья Садофовна, набожны, но ленивы, имеют три сына: Василий, Петро, Андрей, – три дочери: Екатерина, Лида и Анисья.

Берестовы Иван Данилович и жена его Марина. Ето семья очень рабочи и порядливы, в семье очень дру́жны, не дай Бог хто-нибудь их заденет – ошшетинются сразу. У них три сына: Фёдор, Василий, Поликарп, – пять дочерей: Лукерья, Парасковья, Васса, Евфросинья и Соломонида. Жили оне боле в достатках, имели боле земли, трактор, боле десятка дойнóго скота, две лошади, посевной инвентарь.

Зыковы, Филат (не знаю, как величать[58]), жена Анна Якунина. Филат – врач-терапевт травник, научился в Китае. Врачи местные уругвайски на него враждовали и даже садили в тюрму, за то что он лечил без диплому. И за приём не брал, а брал толькя за лекарства. И народ к нему шёл валом со всёй стране, поетому врачи ради зависти враждовали на него. Он многих спас от раку, и, когда он вылечил сына пресидента страны, Грегориё Альварес, пресидент, приказал выдать ему диплом. Жена Анна – ето, можно сказать, скни́па[59], а не человек, всё ей не так. Филат с ней не жил, а мучился. Не помню, чтобы когда-то она обошлась с людьми по-простому, всё старается укорить, подсмеять, обозвать. И у их в жизни не шло, он всегда говорил: «Приезжаю домой ради детей, а с ней уже не знаю, как и поступать, всё ей не так». У них четыре сына: Арсений, Никита, Иван, Петро, – восемь дочерей: Фаина, Графира, Марина, Домна, Агапея, Агрипена, Ирина, Евфросинья.

В деревне дети в гражданской школе не учились, окрóме Зыковых и Шмаиловых. Шмаилов Михаил – хохол, за него убежала Васса Анисимовна Ревтова. Ихни дети учились, ето три дочери. В деревне учились самоучкям по-русски и духовно-славянски, поетому в деревне по-испански нихто не говорил, а говорили – то плохо. Праздновали весело и дружно, молодёжь в город не ездила, да и не пускали.

Харбинсы люди дошлые на всё, в духовности большой порядок, взаимнопомощны и уважительны. Но мне одно не нравилось: наглы и скалозубы, укорить, подсмеять, на вред сделать – ето для них как вроде самый находчивый.

Мы жили одне в Аргентине и харбинсов не знали, но оне синьцзянсов знали, потому что жили вместе в Гонконге и в Бразилии. И просмеивали нас как могли: что мы нерусски, чалдóны[60] и всё говорим неправильно. У них «печь» – у нас «пещь», у них «протвень» – у нас «лист», у них «запóн» – у нас «фартук», у них «спички» – у нас «спищки», у них «котелок» – у нас «котселок». Разница в говóре была, и оне считались боле русскими, а нас считали азиятами. Наши друг друга всегда величали[61], и была привычкя, и приучали: обхождение, обойтись ласково, вежливо, не обидеть, угодить и так далея. Тятя нас приучал: пошлёт к суседу, накажет строго, как обойтись с суседом, и переспросит, как понял, расскажешь – тогда посылал. Приходишь к суседу:

– Здорово живёте!

Ответ:

– Милости просим.

– Деда Самойла Андреич, тятя послал к вам с просьбой. Можете тяте занять молоток?

– Да, сынок, возми.

– Спаси Господи.

Приходишь домой:

– Вот, тятя.

– Ну, как сказал суседу? – Всё подробно расскажешь, и что он сказал.

– Ну, молодец.

У харбинсов не величают, а просто на имя называют, и когда что просют, просто просют и как будто вы обязаны дать.

Харбинсы в Бразилии синьцзянсов прозвали траи́рами. Траир – ето рыба, спокойна, до семи килограмм, как полешки, и любит погреться на солнушке. Один раз на свадьбе несколькя мужиков-синьцзянсов, крепко подвыпивши, ля́гли под куст и уснули. Харбинсы увидели, говорят: «Посмотрите, лежат, как траиры». И то пошло дальше, так и прозвали нас траирами. А наши прозвали их макаками, почему – потому что всё им нужно, везде оне лезут и везде оне наглы.

Мне в Уругвае без рóдства сладко не пришлось, везде хи-хи-ха да ха-ха-ха, за всё приходилось терпеть, постепенно привык, но мне ето не нравилось.

За неделю до нашей свадьбе в Бразилии была свадьба, женился Арсений Филатович Зыков. Почему-то родители на его свадьбу не поехали. После нашей свадьбе через две недели Арсений со своей супругой Валентиной Леонтьевной Маметьевой прибыли в деревню. Арсений Филатович характером уродился в мать, так что понятно, хто он. У них вскоре не пошло. Конечно, в етим добрые люди позаботились – помогчи ихнему разводу.

В деревне моего тестя с тёщай все, окрóмя дядя Федоса, ненавидели. Мне казалось – почему? Тесть такой порядочный, тихой, богобоязневый – и его ненавидят. Но уж ладно, тёща – есть за чё, она неспокойна, везде лезет, всё ей нужно, про всех знат, и каки́ сказки – всё она сплетёт. Моя Марфа её недолюбала. Ни к чему их не приучала, толькя на них кричала, издевалась, ничего не работала, а знала каждый божий день бегала по деревне, новости узнавала да в каждый разговор соли подсыпала. Семья большая, один однóго меньше, а ей ничего не нужно. Марфе ето не нравилось, и она с ней часто схватывалась, и спорила, и за отца заступалась (отца оне все любили). За ето тёща Марфу возненавидела, проклинала, выгоняла из дому и сулила наихудшего мужа, пьяницу и чтобы бил всегда её. Тёща часто выпивала, при любым случае старалась напиться, и тайно выпивала. Тестю и детя́м ето не нравилось, за ето у них возникали конфликты. Когда Марфа вышла взамуж, тёща всеми силами старалась мне угодить, через лишку, ето меня настораживало, и Марфа тоже боялась, и к Марфе тоже изменилась, стала чрезвычайно любезна. Мы ничего не подозревали, но толькя удивлялись, кака́ она к нам любезна, но люди мне говорили часто, особенно Сергей Садофович: «Данила, опасайся, не доверяй». Я никому не верил: как ни говори, всё равно родительница.

14

У нас шло всё хорошо. Тёща каждый божьяй день у нас в гостях, не надо радиё, ни газет – всё известно в деревне. Мы с Марфой по-прежнему трудились, деньги копили и начали матерьял покупать – строить дом. Народ на ето внимание взял, и смотрим: наши мужики строют станки[62] и садятся ткать пояски – сам дед Садоф, Иона Максимович, Сергей Садофович, Василий Берестов.

Мои пояски в США брали хорошо, потому что мужески руки посильнея женских, и пояски получаются как ремешки, и цена их росла: с двадцати долла́р ушли на двадцать пять долла́р. Мне везло.

Тут произошло следующа. Фёдор Иванович и Марк Иванович соперничали из-за Графиры Филатовны. Графира боле заигрывала с Фёдором, но тянула, Фёдор нервничал и даже пострашал её:

– Ежлив за меня не выйдешь, я тебя изнасилую.

Ей этих слов хватило, чтобы он ей опротивел, и она вышла за Марка Ивановича. Сыграли свадьбу. Он её любил, она уважала его. Вскоре приехала Валентинина сестра, Главдея Леонтьевна, Фёдор за ней стал бегать, но она как-то бочкём от него. И тут Алексей Иванович Чупров стал с ней праздновать, у их сошлось, и оне поженились, и у их пошло как по маслу.

Приезжает ко мне в гости брат Степан: двадцать четыре года, празднует и помалкивает. Говорю брату:

– Ну что, братуха, пора жениться, хватит быть бобылём.

Он смеётся, начинает праздновать с Парасковьяй Ивановной. Шло всё хорошо, он взял для испытку да поиграл с Александрой Ивановной. Парасковья как надулась, бросилась домой, не стала играть, он к ней – она отталкиват:

– Иди к Сашке!

Степан посмотрел и сказал:

– Ишо не вышла, а уже ре́внуешь. Что будет, когда выйдешь? И до етого сулилась взять в руки – да пошла ты подальше!

И собрался уезжать домой. Я стал убеждать, что: «Клином свет стал, что ли? Девок много, можно и выбрать». Он притих, стал праздновать с Александрой Ивановной. Вскоре он её высватал, и пошли сватать. Иван Чупров был пьян, Степана отстрамил, обозвал всяко-разно: «Синьцзянсы таки́-сяки́, кого берёшь, сам скоро состаришься, а девчонке всего пятнадцать лет!» Степан разобиделся и собрался совсем уезжать домой, тесть всю ночь уговаривал его, наутро Степан согласился ещё посватать. Пошли сватать, высватали. Но весь девишник Берестовы надоедали Степану: «Кого берёшь, она така́-сяка́, неумеха, ленива, больная, бери лучше Парасковью». Но Степан молчал допоследу. Сыграли свадьбу. Степан стал жить в домике у покойницы Евдокеи Черемновой.

Вскоре поехали из США гости в наши страны́ – навестить своих родственников. Ето были Карп Ревтов с женой, брат дядя Федоса; Евфимия Феоктистовна Мартюшева, племянница тёщина, с мужем Иваном Карповичем, племянником дядя Федоса. Оне купили дяде Федосу возле деревни сорок пять гектар земли, и дядя Федос переехали и стали жить вряд[63] с деревняй. Вскоре приехал с Бразилии Максим Павлович Черемнов в гости, и прожил три месяца. Парень весёлой и простой, мы с нём крепко подружили, очень приглашал в гости.

Мы строили дом, достроили, перешли. Павла, Максимова мать, продавала свою землю три гектара, Берестовы её торговали, но она им не продала, так как враждовала на них, но продала нам. Мы купили, обгородили и купили ишо две коровы дойны́х. Народ запоговаривал: «Как он так умет, всё у его так быстро получается!» Мы молчали и всё трудились.

Тёща со мной так любезна и хорóша, но на Марфу стала лить всякия небылицы: «Ты, Данила, зятёк, не распускай вожжи, она у тебя засранка, вредна, непокорна», и так далея и так далея. Я всё молчал.

После свадьбе через два месяца Марфа забеременела, и пошли у ней проблемы, пошли рвоты, аппетит пропал, вся осунулась, посинела, но работу не оставляла.

– Маша, тебя свозить к врачам?

– Зачем? Не надо, всё пройдёт. Сам знашь, к врачам грех ходить.

– Маша, но так хворать! Я не согласен видать тебя такую.

– Всё будет хорошо.

Но действительность-то другая! Она, бедняжка, досталась мне вся изнадсажённа. Как толькя поимела половоя сношение, сразу зачахла, и день ото дня всё хуже и хуже. Как толькя сходит к повитухе Марине, поправится[64] – так лучше, но чуть мале́нькя – опять хуже. С каждым днём становилась всё боле раздражительна, но виду не показывала.

Тёща видит, что успеху от меня никакого и что я Марфу жалею, начала Марфу разражать против меня. Сначала Марфа не поддавалась, но постепенно стала сдавать и всё от меня таить. Я думаю: «Что случилось? Марфа стала изменяться. Где наш дóговор? Посмотрю, что будет дальше».

26 августа 1979 года рождается наш первый сын. У Марфе пошли переёмы[65], я сбегал за тёщай, та послала за повитухой Мариной. Марина пришла, заставила согреть воды, приготовить полотенсы. Переёмы пошли сильнея, Марина с тёщай ничего не смогли сделать, позвали меня, пришлось участвовать в родах. Вот тут мне запомнилось на всю жизнь, что такоя женчина, и стал их всегда жалеть и соболезновать. Бедные женчины, как вам чижало приходится, за такоя малоя удовольствия подверьгаетесь таким опасностям!

Родился прекрасный сын, на восьмой день окрестили и назвали его Андриян. Я от радости души не чаял в нём. У тёщи три месяца назадь тоже родился сын, назвали его Тимофеям, так что дядя и племянник росли вместе. Несмотря на Марфино поведение, я виду не показывал, но старался быть хладнокровный. Работа продолжалась, теперь мы не одне – нас троя.

Праздновать стало веселея, молодых мужиков добавилось: Марк, Алексей, брат Степан. Дядя Федос стал суседом, мы часто к нему ходили, он был весёлой, бражка у него всегда была, дядя угошал и всякия были, истории, рассказы и анекдоты рассказывал, был речист, и любо было его послушать. Раз слышим, он говорит:

– Первый рассказчик – все падают хохочут, но он не улыбнётся; второй рассказчик – сам хохочет, и все хохочут; третьяй рассказчик – сам залиётся[66] от смеху, но никто не улыбнётся.

Как-то раз он рассказывает нам анекдот, что он запомнился навсегда.

Едет царь Пётр Великий с дружиной на охоту по лесу, видят: стоит монастырь. Подъезжают к воротам, стучат во врата. Привратник смотрит в ше́лку[67], и что он видит! Ох, батюшка-царь! И бежит без памяти к игумену, кланяется в ноги и говорит:

– Отче, отче, батюшка-царь у врат стоит с дружиною!

– А ты врата отворил?

– Нет, отче.

– Что ты натворил!

И бегом ко вратам, отворяют врата. А батюшка-царь на лошадях топчутся и нервничают.

– Вы что царю врата не отворяете?

– Прости, батюшка, виноваты.

– Вы что здесь делаете, лентяи?

– Молимся, батюшка.

– Молитесь? Посмотрим, как молитесь. Вот вам приказ: сосчитайте на небеси все звёзды, смерьте толшину земли и оцените вашего императора. Даю вам сроку две недели, не ответите – сожгу ваш монастырь! – Повернул коня и уехал.

Игумен в слёзы, рассказал братии, все уныли, наложили на себя правила, взяли на себя пост. А тут к ним всегда приходил Иван поживиться: тут накормют, напоя́т, каку́-то копейкю дадут. Он часто выпивал, его прозвали пьяницай. Приходит он в монастырь. Что такоя? Все унылы, не разговаривают с нём, всегда были приветливы, а тут как вымерли. И стал приспрашиваться:

– Что с вами?

– Да отойди, не мешайся!

– Да вы что, что случилось с вами? Может, помогчи в чём-нибудь?

– Да отойди ты, не мешайся, не до тебя нам здесь.

Он пуше пристрел[68]:

– Да вы что, обалдели? Да расскажите, что случилось, молчать – дак что, лучше, что ли, будет?

Оне рассказали, что батюшка-царь приказал. Иван выслушал: ого, дело совсем простоя. И говорит:

– Дайте мне два целкова, я вам всё налажу.

Оне к игумену:

– Отче, Иван-пьяница просит два целкова и говорит, всё наладит.

– Дайте ему пять целковых да отвяжитесь от него, и без него горя хватат.

Дали ему пять целковых. Иван ушёл, приходит в город, заходит в магазин, покупает самый большой лист бумаги, приходит домой, свёртывает лист в небольшой кубик, берёт шило и весь кубик изрешатил. Дождался сроку, приходит к царьским вратам и стучит. Стража отворяет:

– Что надо?

– Иду с такого монастыря, ответ доржать батюшке-царю.

Стража доложили батюшке-царю:

– С такого-то монастыря пришёл монах ответ доржать.

Батюшка-царь:

– Немедленно пропустить!

Ивана пропустили. Иван кланяется в ноги:

– Ваше превосходительство, батюшка-царь!

– Ну что, сосчитали звёзды на небеси?

– Да, батюшка-царь, сосчитали. – Развёртывает лист бумаги, подаёт батюшке-царю: – Вот, батюшка-царь. Не поверите – посчитайте сами.

– Да, правильно. А смерили толшину земли?

– Да, батюшка-царь. Наши родители ушли мерить. Когда мы к ним придём, оне нам точно скажут.

– Да, правильно. А оценили вашего императора?

– Да, батюшка-царь. Небесный царь – тридесять сребреников, но вы как земной, то двадцать девять хватит.

– Да, правильно. А что я чичас думаю?

– Да, батюшка-царь. Сколь мне дать казни за мои дерзкие слова.

– Ну хорошо, идите и молитесь.

Выходит Иван, на остальные деньги гуляет, приходит в монастырь подвыпивши, смотрит: все дряхлы, испостились. Увидели Ивана, окружили, спрашивают:

– Ну что?

– Да молитесь себе спокойно.

Брату Степану не повезло в Уругвае. Чупровы оказались жёстки, Степана оне за человека не шшитали, всегда подсмеивали: то «Стёпонькя», то «Зайчик», то «траир». Он всё терпел. У них была одна корова, он раз загнал в ихний выпуск[69], оне его отругали и корову выгнали. Он приходит со слезами и рассказывает, мы ему посоветовали: «Не переживай, а корову загони в наш выпуск». Вскоре приезжает в гости сестра Евдокея и увидела, как братуха проживает: брат Степан с Александрой ходют на заработки, нанимаются свёклу прорубают да полют. И видела, как обращаются Чупровы с братом, стала говорить: «Что тебе, Степан, белый свет клином стал? Да пошли оне все подальше! Поехали в Аргентину, и будешь жить как человек».

Степан первое время тянул, Александра не хотела, и у их ета история продолжалась селый год, в консы консах Степан не вытерпел, и уехали в Аргентину. У них уже была дочь Хиония.

Арсений Филатович с Валентиной Леонтьевной с каждым днём спорили больше, она на пашне работать не хотела, да и вообче в Бразилии женчины на пашнях не работают. Так как там занимаются зерновыми посевами, то женчины толькя управляются дома. Да и Арсений ей сулил горы, а на самом деле обманул. Анна, мать, разжигала Арсения, а моя тёща – Валентину, и до тех пор к ним лезла, что оне разошлись. Арсений уехал без вести, Валентина осталась одна, постепенно на Валентину стали роптать, что на неё посматривают мужики, и тёща изменила позицию и стала против него. Бедняжка, она здесь в Уругвае толькя страдала, и дошло до того, что моя тёща достала из уборне ведро говна и вылила к ней в сундук. Валентина со слезами всё бросила и уехала в Бразилию.

У нас с Марфой с каждым днём в жизни обвострялося хуже и хуже, Марфа стала показывать свой природный характер, стала за каждые пустяки огрызаться, за каждоя слово ответит десять. Жить стало невозможно. Я старался всяко убедить её, и ругал, и спрашивал:

– Где наше обещание? Мы друг другу обещались во всём угождать и посторонних не слушать, а ты связалась с матерью, и лезете в каждое дело.

Вся деревня уже заговорила: Марфа пошла матери́нной дорогой, и говорили мне всё чаше: «Данила, гони ты тёщу и Марфе гайкю подкрути, а то будет поздно». Я Марфе всё ето говорил. «Не изменишься – возму всё брошу и уеду, тогда хватишься!» Но ето не помогало.

Тёща до тех пообнаглела – что хотела, то и творила, в моим дому командовала, каструли проверяла, но вот чу́дно: Марфу превратила во врага, а со мной по-прежнему лучше её не найти. Но у меня на сердце камень рос боле и боле.

15

В один прекрасный день говорю Марфе:

– Марфа, поехали хотя на сезон в Аргентину, освежимся, помидор посеем, осенью вернёмся. Моё рóдство увидишь, познакомишься.

Она пе́рво возразила, но потом постепенно убедилась, и мы весной уехали в Аргентину. Наше рóдство встретило нас очень хорошо. Сестра Степанида уже бросила своего чиленса, но у ней уже была дочь Федосья. Чиленес угодил ленивый и выпиваха, поетому она его бросила.

Мы со Степаном арендовали земли по два гектара и посадили помидор. Помидоры уродили очень хорóши, пришло время сбор, стали собирать, было радостно, перспектива была хорóша. Но одиножды собрали помидоры, поехали сдавать. Сдавали помидоры, и тут народ заговорил: гроза идёт. Мы ету тучу видели, но не обратили внимание. И вот всё стемняло, и пошёл дождь с градом, да такой град выпал, селую косую четверть[70], у машин стёклы повыбило, на пашнях зайцав побило. Мы с братухой едем домой и горюем: а что с нашими помидорами? Приезжаем домой, спрашиваем, много ли граду было, нам отвечают: «Да, много». Утром приходим на помидоры, и что видим? Одне палочки все изломанны, и помидоры все побиты. Сердце сжалось, всё опротивело.

Марфа нашему рóдству не понравилась за её злоязычество. Она со мной огрызалась как могла, и мои родители всё ето слыхали и мне говорили и советовали, но я никого не слушал. Я её выбрал – мне и страдать, и дети невинны, оне не должны мучиться. Особенно Евдокея обиделась, она желала мне добра, но я ей отказал: мол, не лезь в нашу жизнь, мы сами разберёмся. Она упрекала меня:

– Говорила тебе, что не торопись, – нет, не послушал. Народ не здря говорил, кака́ ето семья.

Я отвечал:

– Не лезь.

У нас с Евдокеяй дружба распалась раз навсегда, хотя и на сердце была тоска.

Марфа ходила беременна вторым ребёнком – опять рвоты, всякия болезни, истерика, да, как назло, крёстна Марфе рассказала, как я жил, когда был холостой. У нас в семье ухудшилось отношение, Марфа стала делать всё на вред.

Мы вернулись в Уругвай. Тёща по-прежнему влияла на Марфу, Марфа перестала варить, стирать, коров доить, управляться. Что я мог, то и делал, но ето уже была не жизнь, а мука.

Вскоре приезжает с Аляске Прохор Григорьевич Мартюшев, Павлин брат. Он Черемновым в Бразилии купил земли и устроил хорошо. Старик весёлой, но сразу видать, что проходимес, он в Уругвае купил туристическу виллу и хотел ето сделать для курорта. При нём часто гуляли, и он показал себя бабником. Когда поехал домой, оставил за начальника тестя. Когда каки́ хлопоты с документами, тесть меня просил в переводшики, и когда покупали землю дядя Федосу, также. Когда Прохор уехал, тесть придумал каки́-то бумаги сделать, чтобы я ему подмог, за ето получить с Прохора четыре тысячи долларов. Я ему говорю:

– Тятенькя, ето грех, я не буду таки́ дела делать. – Он устыдился, и больше об етим не было разговору.

Приезжает в гости Саватей Павлович Черемнов с женой Мариной. Прожили месяц. Парень весёлой, разговорчивый, но какой-то непонятный, как-то любит осудить, про всех знат, и всё ему нужно[71]. Он ко мне прилип, потому что я весёлый и стаканчик не пролей.

Тут тестю приходит писмо от брата Марка Савельевича. В писме он просит тестя, чтобы пустил меня к нему в гости: «Слухи прошли, что он у тебя на все руки и весёлой. Пускай приезжает, поможет мне с посевом, я ему билеты оплачу, здесь познакомимся». Саватей узнал, настаивал:

– Поехали вместе, я дорогу знаю, и вы с нами проедете хорошо.

– Но как ехать? Я лицо без гражданства, получить загрань паспорт – ето для нас очень сложно.

– Да не переживай, граница сла́ба, я вас провезу.

16

Ну, мы рыскнули. Приезжаем на границу, город Ривера, в центре двойна улица, втора́ улица – ето уже Бразилия, Санта-Анна-до-Ливраменто. Перешли на бразильску сторону, приходим на автовокзал. Саватей берут себе билеты в Порто-Алегре, а мы ждём. Саватей сходил узнал, какой водитель, дал ему взятку, перед тем как автобусу подъехать на автовокзал. Нас вызвали, посадили в туалет и замкнули. Пассажиры все сяли, полиция проверила у всех документы. Туалет закрытой, Андриян спал. Проехали пограничный пост, туалет открыли, нас выпустили, и мы благополучно доехали до первых деревень. Ето штат Парана́, город Понта-Гросса, деревня Санта-Крус, проживают харбинсы. Мы прожили три дня. Я хотел съездить к деревню к синьцзянсам, в Пао-Фурадо, но нас отговорили, и мы поехали дальше. Ехали троя суток, в штат Мато-Гроссо, город Куяба́, посто[72] Примавера-до-Лесте. Там всё жунгли, дороги плохие.

Приезжаем в деревню Масапе́. Народ толькя что построился и корчуют лес и сеют рис. Приезжаем к дядя Марке. Заезжаем, оне сидят на улице – три пары, я подхожу, спрашиваю:

– Хто из вас дядя Марка?

Он отвечает:

– А вот разберись!

– Ну ты и есть дядя Марка. – Кланяемся в ноги, искренно встречаемся.

И вот стали пашню чистить и рис сеять. В праздники наперебой все приглашают в гости: узнали, что я весёлой, и каждый праздник гули-погули, то к одному, то к другому. С Марфой каждый раз сапались, я её приглашал, но она кричала и не хотела, а толькя делала всё на вред. Дядя Марка всё ето видел и сожалел: «Да, пошла она в мать».

Когда мы приехали в Масапе, мне понравилось: много стариков, деревня большая, грамотных людей много, хороший порядок. Мне затеялось выучить португальский язык, говорю:

– Дядя Марка, у вас есть бразильски книжки?

– Да сколь хошь, вон у Карпуньки.

Взялся я читать. За три месяца – сидим с рабочими, анекдоты рассказываем, один рабочий говорит:

– Интересно, когда ты приехал, умел говорить «бом диа» и «муйту обригадо»[73], а чичас сидишь анекдоты рассказываешь. – Мне самому чу́дно показалось.

Собрались мы домой, дядя Марка заплатил нам за билеты и за работу, и мы отправились. Заехали пе́рво в штат Мато-Гроссо-до-Сул, в город Маракажу́, в деревню. Там жили тестева сестра, тётка Фетинья, женчина очень скромная, чем-то напоминает дядя Федоса, она мне очень понравилась. Но жили бедно, муж её Бодунов Димитрий – выпиваха.

Тут нас пригласили на свадьбу, на границе Парагвая: тёщина сестра Агафья женит сына Гаврила. С тёткой Фетиньяй вместе поехали на свадьбу, приезжаем в пятницу, вечером пошли на девишник. Етот вечер я почудил, повеселил девчонок и пошёл домой. Дорогой догнали – одна девчонка, и повешалась мне на шею, я стал отталкивать – она лезет, я бросил и ушёл, а сам себе думаю: «Не хочу никакого кровосмешения в старообрядцав». И ето соблюдал всегда.

Тёщина сестра ведёт себя скромно, потому что муж Ефрем Анфилофьев строгий, как что – ей попадало. Жили оне хутором, на границе с Парагваям, – Понта-Пора-Педро-Хуан-Каважеро. Всего четыре семьи: Ефрем Анфилофьев с семьёй, Петро Кузнецов и Лука Бодунов. Лука – ето тот, который сидели три пары у дядя Марки, а третья пара – ето Константин Артёмович Ануфриев, двоюродный брат Сергею Садофовичу в Уругвае. Лука Сазонович Бодунов – хороший охотник и китайский тигрятник, хороший рассказчик и выпиваха.

17

После свадьбе вернулись домой. Марфа последня время ходила беременна. И приезжают ко мне в гости сестра Евдокея, сестра Степанида и брат Григорий. Мале́нькя пожили, за Степанидой забегал Василий Иванович Берестов, стал сватать. Родители пошли против, что у ей дочь и она убегала из дому. Но Василий был косоглазый и нихто за него не шёл, поетому он её посватал. Но она знала, что родители против, и говорила: «Ежлив родители против, я так не могу», он ей говорил: «Я на родителяв не посмотрю», но она не захотела.

Евдокея стала мне говорить:

– Данила, как ты думаешь дальше жить? Совсем обалдел: дом весь разбросанный, везде вонета́[74], сам коров доишь, варишь, пелёнки стираешь, а она от матери не вылазит, весь народ хохочут над тобой: «Данила баба!»

Григорий спрашивает:

– Рыба-то есть в Уругвае?

– Конечно, много.

– А что молчишь? Поехали!

Ну, собрались, поехали, поставили сети, утром поймали всякой-разной рыбы, Григорий ликовал. Ну, и рыбалка заманчива, мы тремя сетками поймали боле сто килограмм.

Приезжаем домой, Марфа с тёщай поднялись на меня и срамили как могли: лентяй, бродяга и всяко-разно. Григорий, Евдокея, Степанида ахнули, моя чаша переполнилась, и я решил уйти из дому. Я не любил конфликты и не люблю. Григорий, Евдокея, Степанида давали разные советы, но я никого не слушал. Вечером я собрался уходить и сказал Марфе:

– Я ухожу из дому.

– Ха-ха, уматывай, кому ты нужон!

Ну ладно, собираю свой чумодан, сердце разрывается, деток жалко, но надо решать, хватит так жить. Деняг не было, пошёл к дядя Федосу, занял сто долларов. Пришёл домой, говорю Григорию:

– Я уезжаю в Бразилию.

– А мне что здесь делать без тебя? И я поеду с тобой.

– Ну, смотри сам.

Утро рано стаю и говорю Марфе:

– Ну, Марфа, прости за всё.

Она остолбенела и не верит своим глазам, что действительно ето правды.

– А дети?

– Надо было думать об етим раньше, а теперь уже поздно. – Подошёл со слезами к сыну, поцеловал и ушёл. Как ето было трудно сделать, но надо было так поступить.

Приезжаем в город, переходим границу на аргентинскую сторону и берём билеты до парагвайской границы, город Поса́дас, с Посадас переходим границу в город Енкарнасьон, с Енкарнасьёна в Асунсьон, столица Парагвая, и снова на границу до Бразилии Понта-Пора. Приезжаем к дядя Ефрему Анфилофьеву и тётке Агафье, ничего им не рассказываем. Побыли у них два дня и тронулись дальше. Приезжаем в Маракажу, заезжаем к тётке Фетинье Бодуновой. Я ей всё рассказал со слезами, и она подтвердила:

– Да, с твоёй тёщай едва ли хто уживётся, знам мы её отлично. А тесть что?

– Тесть то ли не знат, то ли всё заодно.

– Я не думаю, всего боле не знат. И что думаешь делать?

– Сам не знаю. Обидно, детей жалко, и саму её не могу понять, что она хочет выгадать, так жить.

На другой день сходил к Анисиму Кузьмину просить работы. Он уже в ето время сеял до тысяча гектар рису и бобы сóявы и славился как добрый. У него жена Фетинья Фёдоровна, один сын Симеон. Попросил работы, он не отказал. Мы с нём уже были знакомы, и он предложил работу в Мато-Гроссо, от деревни Масапе тысяча килóметров, на реке Кулуе́не, что стекает в Амазонку: там у него четыре тысячи гектар земли, всё жунгля, и надо её валить и жечь. Зарплату дал ничего, хорошу, тридцать тысяч крузейров в месяц. Поразмыслил, вообче искал уединение, чтобы поразмыслить, как поступить с Марфой, согласился, и через три дня отправились в путь. Григорий не захотел отставать, и поехали вместе.

В дороге были двоя суток, в последним населённым пункте Гарапу заправились, снабдились и тронулись вовнутрь жунгли. Всё лес, дорога плохая, восемьдесят километров едва за шесть часов добрались. Там жили две семьи старообрядцев – Панфил Пятков и Сидор Баянов, оне работали Ивановым, Сидору Фёдоровичу, нашим старым знакомым с Китаю. Оне купили двенадцать тысяч гектар земли; той всёй земли двадцать тысяч гектар, четыре тысячи гектар купил Поликарп Ревтов.

Устроились на хорошай речушке, от Панфила за четыре километра, построили себе балагушку и стали пилить лес. Речушка угодила све́тла и рыбна, мы прикормили рыбу и, когда надо, ловили. Интересно, каки́ попугаи, разносветны арары, пирикиты, туканы, всяки-разны макаки, дики свиньи и онсы – леопарды. Хорошо, что Симеон Анисимович оставил нам винтовку, а то, бывало, возле самого табора как заорёт! Было страшно, но потом привыкли и ходили на охоту. В праздники ездили на реку Кулуене, рыбачить и купаться, с Панфилом или с Баяновыми. Интересно рыбачить: любую наживу толькя брось, пиранья тут как тут, за час – полтора мешка; под вечер клёв меняется, пиранья уходит, подходит крупная рыба – пинта́ду, суруби́, фильёте, жау́, пирипута́нга, пирара́ра, корви́на, пия́ва, кури́мба, много крокодилов. Вечером трудно поймать рыбу, большинство берётся крупная, с рук срывает леску и утаскивает, а нет – оторвёт. Всяко пробовали. Бывало, привяжешь к леси́не[75], и толькя сошшалка́т[76] и порвёт, но всё-таки доуми́лись. Выберешь хорошу яму, берёшь леску один миллиметр, удочкю пятнадцать сантиметров и грузило полкилограмма, снабжаешь сэлую рыбу один килограмм, спускаешь в яму, привязываешь к лесинке за верхушку, чтобы пружинило, и оставляешь на ночь. Ну, бросишь таких наживов шесть-семь, утром одна или ни одна, но уже ето на удивление. Бывало, ловили первый раз: жау́ на 81 килограмм 600, потом жау́ на 67 100, потом фильёте на 106, потом суруби́ на 53 300, потом суруби́ на 40 900. Ета рыба очень вку́сна, но жи́рна, как только переба́чишь[77], так понос – не раз приходилось бегать по лесу, удобрять землю рыбой. Что мы с ней не делали! Солили, сушили, коптили, мариновали.

Наша работа подавалась медленно, ето как капля в море: сколь ни пилишь, кажется, всё на месте. Становилось скучно, и семья на уме.

Одиножды приезжает дядя Сидор Фёдорович Иванов к Панфилу, с нём сын Иван Сидорович, зять Кирил Иванович Ревтов и Иванов рабочий Евгений Иванович Кузьмин; познакомились. Слыхали от родителей про Фёдора Иванова, а ето их сын Сидор. Он спросил, хто мы, мы рассказали. Он:

– О, старыя приятели, с вашей мамой мы вместе росли, и с тятяй знакомы. Ну, как хорошо, что Бог привёл стретиться с детками.

Он мне очень понравился: мягкий, вежливый, ласковый, худого слова не услышишь. Оне привезли своёго топографа-бразильянина и попросили нас, чтобы мы помогли топографу пробить границу ихней земли. И мы вчетверым: мы с братом, Евгений Иванович Кузьмин и топограф – за месяц пробили просеку пограничну. Когда пробили просеку, Панфил сообчил Ивану Сидоровичу, он приезжает за рабочими, приглашает нас на рыбалку, лучить на лодке с рефлектором ночью. Ой, заманчива рыбалка! Приезжаем на реку, вечером на берегу поужнали, по несколькя рюмок кашасы[78] выпили и отправились лучить острогами.

С Евгением Ивановичем за месяц сдружились, и он знал мою историю семейну и видел, что я всегда угрюм. Тайно попросил у Ивана Сидоровича бутылку кашасы, сяли на лодку, меня посадили за руль и дали мне рефлектор. Впереде́ Иван Сидорович с Панфилом, позади брат Григорий, возле меня Евгений Иванович. Рыбу лучили на мелким месте на песках, её я́тно[79] видно, выбирай, каку́ надо и какой сорт хошь. Правды, шибко крупных не было, но до пяти килограмм попадались. Незаметно часы шли, все в удовольствии, а Евгений незаметно налиёт кашасы да угошает меня. Я, бывало, возразишь, а он пальцем знак: молчи. Сам себе поменьше, а мне побольше. Ето всё шло хорошо, но меня стало одолевать, и я стал ошибаться: где недосветишь, где пересветишь; впереде стали кричать. Евгений взял у меня рефлектор и стал светить. Потом я стал ошибаться и за рулём: мне скажут вправо – я влево, а скажут влево – я вправо.

– Что такоя, что с тобой?

Когда разобрались – я пьяным-пьянёхонькяй, на меня брат налетел драться, Панфил разматерился, Евгений говорит:

– Ей, друзья, он не виноват, виноват я, я его напоил, я вижу его проблемы, и мне его жалко.

Иван Сидорович узнал и расхохотался:

– Ну, ребята, что вы, судьбы всякия бывают, и надо к ним применяться.

Доехали до табора, меня увели в машину, и я больше ничего не помню. Утром все смеются, Иван Сидорович:

– Что, Данила, налить кашасы? – И все га-га-га, а тут даже духу не надо.

На второй день мы их проводили. Евгений – ето сын тóго солдата, который служил у японсов в тиокай и ходил с бородой. А Евгения Ивановича прозвище было Дед Мороз, потому что у него борода гу́ста, ру́са, пошти бе́ла; прозвали его харбинсы.

Остались мы одне с братом продолжать пилить лес. Вскоре приехал хозяин Анисим Кузьмин, мы уже прожили четыре месяца. За ето время всё передумал и решил забирать семью и уезжать из Уругвая. А Марфа не поедет, то пусть даёт разводну́ и детей; второму дитю должно быть три месяца.

18

Григорий уехал в Аргентину, я вернулся домой. Марфа встретила со слезами. У нас родился сын 20 июля 1981 года, назвали его Ильёй, ему был уже три месяца. Узнали о моём приезде тесть с тёщай, тесть надулся, а тёща забесилась и давай Марфе внушать, чтобы Марфа выгнала меня, что таскун, бродяга, и так далея, и так далея. Марфа не слушала, я Марфе заявил:

– Ежлив жить вместе, то со дня́[80] надо уезжать отсуда, потому что тёща не даст нам жить спокойно.

Марфа колебалась, но я был твёрд, помянул всю нашу жизнь, наше обещание и сказал:

– Никакого послабления не будет. Ежлив жить вместе, то собирайся, будем всё продавать и уезжать в Бразилию, а нет – давай разводну́ и детей. Но знай, что останешься – сладко тебе не будет, тёща и до тебя доберётся.

Она плакала, боялась меня потерять и боялась мать, тогда я решил собрать собор. На соборе вся братия заступились за нас: оне всё видели, как мы жили. Я возмутился и всё тёще высказал, и тестю досталось:

– Как так, ты родитель и всё помалкиваешь, как будто тебе не нужно! Твоя жена везде лезет, всё ей нужно, тебя запрягла-обуздала и едет, как на ишаке, а ты везёшь. Или у вас всё заодно?

Тесть на все упрёки отвечал:

– Я ничего не знал, почему мне не сообчил?

Но тут братия вмешалась:

– Как так? Вся деревня знала, а ты не знал? Ето лукавство.

Но тесть стоял на своём. Подошло к тому, что мы свободны, но за то, что я кушал с миром, заставили сходить на покаяние, а то принимать в братию не будут. Я без возражение согласился, а тесть сказал:

– Проститься мы простимся дома, ето дело семейно, приходите вечером, и там простимся.

Мы обрадовались: ну, слава Богу. Вечером приходим к ним, я почувствовал что-то не то. И как тёща взялась кричать, и тесть туда же:

– Как ты посмел при всех людей так обличать!

– Да уже было невозможно.

И тут тёща подлетает со скалкой и кричит:

– Я тебе чичас покажу мартюшевску породу!

Я напрягся и говорю:

– Ну, задень, и я покажу свою породу.

Чуть-чуть не схватились, тесть видит, что дело кончится собором, а ето для них невыгодно, крикнул на тёщу:

– Прекрати!

Всё, затихла. Ишо мале́нькя пошумели, но пошло ко смирению. Тесть с тёщай не пускали нас уезжать, но я стоял на своём:

– Об етим думать надо было раньше.

После тóго тестя не видел больше откровенным со мной.

У Марки Чупрова случается несчастья: жена Графира Филатовна при родах умирает. Стала рождать, позвали Марину Берестову, но она не шла, потому что Графиру отбил Марка у Фёдора Ивановича и оне за ето злились, поетому она не шла. Когда подошло сурьёзное время, она пришла, но уже было поздно. Ребёнок задохнулся и помер, а Графира Филатовна с крови сошла[81] и умерла. Ой как Марка слезами уливался! Было жалко.

А Марина Марке отомстила за всё. У них был сын Поликарп, было ему четырнадцать лет. По рассказам, очень хороший парень, деловой, оне его любили. Однажды друзья пошли на охоту, все подростки: Чупровы, Берестовы, Черемновы. Марка Иванович заряжал дробовик, и нечайно получился выстрел, попало Поликарпу прямо в живот, он с крови сошёл и помер. В полиции всё обошлось хорошо, потому что нихто не заявлял, и старообрядцы славились порядошными людьми. Через некоторо время Марка взял у Берестовых дочь Вассу Ивановну.

Приезжает с Аляске тёща Зыкова Филата. Мы в ето время продавали землю и дом, знали, что землю окрóме Зыковых нихто не купит. И вот приходют Анна с матерью покупать землю и дом, так как в деревне нихто не купют, окрóме своих, да и не допустют не своих. Пришлось всё продавать за бесценок: мы просили за тридцать семь гектар и дом шесть тысяч долларов, но нам дали четыре тысячи, порядились – никакой добавки, пришлось отдать. Но странно, когда продавали дом и землю, Аннина мать спросила: «Дом продаёте навсегда?» Я думаю: «Что же за вопрос, конечно навсегда!» Но вопрос поступил трижды, и трижды был ответ: навсегда. Что бы ето значило?

Мы продали всё и с пятью тысячами долларами отправились в Бразилию.

19

В Паране в деревне стретились с дядя Маркой Килиным, он приезжал на своёи машине грузовой четырёхтонке. Посовещались с ним, он нам посоветовал: «Здесь всё дешевле, и я еду простой[82]». Мы взяли ле́дник[83] и разный мебель, загрузили на машину, а сами отправились на автобусе.

Приезжаем в Мато-Гроссо, в деревню Масапе. Возле Николая Чупрова стоял моего друга Максима Павловича (он уехал в Боливию) дом пустой, заведовал ём дядя Василий Килин, мы его попросили пожить, он разрешил, и мы устроились в нём жить. Суседи нам стали справа Мурачев Селивёрст Степанович, слева – Николай Семёнович Чупров. Поискал и работу. Все хозяева дóговор делают с рабочими после урожаю.

Не пришлось рыться[84], а устроились у Берестова Николая Даниловича, у него посеяно триста гектар бобов, пять рабочих-бразильян, зарплата не очень – двадцать пять тысяч крузейров, и инфляция. Нам тут пришлось трудно, с куска на кусок перебивались, но жили. Работа чижёла, денег никуда не хватат, но добры люди помогали: хто молочкя, хто зерна, хто мяса. Марфа давай корить, что уехали с Уругваю, я не слушал, старался работать, а в свободно время учился грамоте духовной. Старики мня поддарживали, за мало время научился читать паремии, Апостол, Евангелие, Поучение, екса-псалмы, Псалтырь, к пению тоже подтянулся, стал хорошо петь и читать. Дед Данила Берестов всегда разъяснял, как читать, кака́ прогласица, открытым ртом, громко, чтобы все слыхали, развязно по точкям и запятым – всегда следил и подсказывал.

В Масапе народ выпивал лишновато, особенно молодые мужики, как праздник – так пьяны. Я при гулянке всегда был весёлый и чудаком, за ето молодёжь мня уважали и всегда приезжали за мной и везли меня на веселье. Марфа злилась и не хотела ехать со мной, я на неё не обращал внимание и уезжал, но внутри мне было её жалко. Часто хворала, надсада донимала, ей было невесело, больницы недоступны, своими средствами как могли, так и обходились.

Вскоре приехал в Масапе Кузьмин Евгений Иванович, старый приятель с Кулуене, устроился жить в деревне.

Сусед Селивёрст Степанович Мурачев угодил богатый, весёлый, но наглый идивот и развратник, часто устраивал пиры и спаивал молодёжь. Хто с нём связывался, тот превращался в пьяницу, и немало превратил браки в хаос.

Мурачевы – ето Ирон Степанович, жена Басаргина с России, с Приморья, у них два сына – Степан и Ефрем. Дед Ирон Степанович часто говорил старикам: «Взял ету Басаржиху, перепортила мою породу». Правды, старуха была маленькая, но вредная, и сынки угодили в неё. Степан вообче непонятный: ни в соборе, ни с суседьями, ни в компании, ни в гулянках – не везло нигде ему. Ефрем: в Китае на охоте медведь сломал ему ногу, и он из-за ето выучился грамоте духовной, хороша память, хороший полемист, но завидливый, вредный, строгий и порядливый. Он не терпел в соборе, вмешивался в каждоя дело и немало принёс вреда старообрядцам, потому что не справедлив, а лицемер.

У Ефрема жена Степанида, восемь сыновей, четыре дочери. Детей всех выучил грамоте духовной. Жена очень добрая, дети, которы угодили в мать, очень хорóши, а которы угодили в отца, такие, как и отец. Дети Фаддей, Ульян, Терентий, Елисей, Ефим, Иван, Арсений, Николай, Ивосиф, дочери Варвара, Татьяна, Хиония.

У Степана Ироновича два сына: Селивёрст и Андрей – и три дочери: Федосья, Арина, Татьяна, а жена Фетинья Калугина – под вид моёй тёщи.

У Селивёрста Степановича жена Домна Валихова, умница и добрая, дети у них – три сына, три дочери. Селивёрсту прозвище Селькя. Рос он оторвибашкой; уже женатым на тракторе убил брата – задавил по неосторожности; через сколь-то время в аварии убил три бразильяна и убежал в Уругвай, там проскитался три года, ето произошло в 1970-х годах. С Селькяй в машину лучше не садись: летат как бешеный.

Ефрем Поликарпович Ревтов с Селькяй вырос и шшитались друзьями, но ето человек благородный, добрый, милостливый, богатый. Судьба у него сложилась нескладна. Он праздновал и любил Марью Даниловну Берестову, но почему-то Поликарп не разрешил взять её, но заставил взять Парасковью Назаровну Ерофееву. Назар был добрый, но мать чижёла. Ефрем сошлись не по любви, и Парасковья старалась везде вред причинить Ефрему. У них шесть детей, но всех на имя не знаю, опишу, с которыми судьба свела и кого знаю.

На Ефрема в моленне была надёжда: грамотный, красивый голос, хорошо пел, красиво читал, как станет читать Поучение, многие плачут. Но у его получилось три несчастья. Перво: в моленне был уставшик, Ефрем Мурачев ради зависти выжил его из сана; второ: дружил с Селькяй, Селькя превратил его в пьяницу; третья: разошёлся с женой.

Ну вот. В работе я старался, грамоте тоже учиться старался, и гулянки не оставлял, всегда в присутствии Сельки. В Бразилии мужики с базару пиво и водку пили тайно от стариков, но шило в мешке не утаишь. Старики за ето убеждали и ставили на правило, выводили на собор и заставляли прошшаться. Чем чаше человек провиняется, тем боле старики жёстче становются, но не издевались, хотя и некоторы хотели бы поиздеваться, но старики не давали. Мужики научились пить водку в Китае на охоте, некоторы даже брали с собой китаянок на развлечение.

В Бразилии мужики часто ездили в город, потому что все связаны с банком, вот и в городе и шла баловня. Мне приходилось ездить редко в город, потому что рабочий, а ездил – ето оформлял документы бразильски на временное проживание, и вот здесь с мужиками участвовал на гулянках.

Приезжаем домой – старики уже знают и в моленне выговаривают, все отпираются: нихто не пил. Мне ето казалось жутко. Рассказать – будешь враг всем мужикам. Как-то раз отмолились, идём домой, дед Данила говорит:

– Тёза, заходи ко мне, хочу с тобой поговорить.

Захожу. Он завёл к себе в комнату, посадил и говорит:

– Данила, мне тебя жалко, живёшь безродный, один, некому подучить, защитить. Послушай, вижу, хорошо работаешь, хорошо учишься, у тебя всё получается, старики тебя уважают. Брось гулянки, брось Селькю, он тебя к добру не приведёт, брось на базаре пить водку.

– Деда Данила, спаси Господи за вашу заботу. Но сам же сказал – безродный. А куды мне деваться? Я точно знаю: по вашему совету – сразу буду всем мужикам враг. А кому ето охота?

– Данила, послушай, – открывает книгу и читает мне: «До полцеркви таящихся еретиков ништоже вредит церкви, и ежлив сколь в моленне осквернил, за всех должен правило нести». Ну вот, подумай и пошшитай, за каждего на шесть недель, по сто поклонов земных, а в моленне боле сотни, и сумеешь ты за всех отмолиться? Давай, парень, подумай.

Да, я задумался.

– Ну хорошо. Придётся выпить – вместе молиться не буду, но выдавать никого тоже не буду.

– Но ты становишься соучастник.

– Выходу нету, соучастник – грех, но ни за кого отвечать не буду.

– Ну смотри, подумай, ошибку не сделай.

Я поблагодарил и ушёл, и с тех пор, как где водки выпили, дома говорю: «Я не вместе»[85]. Дома проблема, но перед Богом не в ответе за людей. Интересно, как люди теряют страх Божий. Выпиваем, кушаем все вместе, приходим в моленну, все молются вместе, а я опять поганый. Старики стали меня гонять, презирать и называть пьяницай, но я знаю, что перед Богом я не лицемер и не двоедушный. Мужики вызнали, что я не предатель, и всегда со мной по-хорошему были.

Молодёжь тоже бра́згалась[86], их наказывали, а оне снова повторяли.

Черемнова Ульяна ишо с Уругвая заигрывала с одним хохлом, Бочкарёвым Антоном, и с Бразилии с нём списывались. Он обратился к Зыкову Филату, показал Ульянины писмы, тот поговорил со стариками – в Бразилию в Масапе дал ему наставленье, полный адрес и отправил в Бразилию. Бедняга на стареньким мотсыклете поехал за четыре тысячи килóметров к Ульяне. Приезжает туда, приходит к Ульяне, она взадпятки́ – заотказывала ему. Он обратился к Ефрему Мурачеву, дал ему все писмы, тот прочитал и взялся за Ульяну. Вскоре Антона окрестили и свенчали с Ульяной. Антону было под сорок лет, а Ульяне под тридцать лет.

Черемнов Ивона Павлович младше меня на два года. В Масапе в ребятах всегда хотел быть лидером, за ето получил прозвище Префейто – глава. Старикам он не покорялся и всегда с ними спорил. Как-то раз деда Данила вынудил, и он ему сказал: «Недаром тебя и прозвали Префейтом». Старики раз пробирали его и стали ему говорить:

– Иона, зачем пьёшь пиво?

– Доктур приписал, и люди посоветовали. – Все в смех.

Как-то раз вышел на соборе и кланяется, и просит:

– Братия, помогите ради Бога долг заплатить.

Ну, хто сколь рису, сколь бобов, хто пять, хто десять мешков. Попросил Ефрема Поликарповича, чтобы на его машине загрузить и увезти в город, нас попросил, чтобы помогли загрузить зерно. Объехали, загрузили где-то под двести мешков, подъезжаем к дядя Василию Килину, Иона просит зерна, Василий отвечает:

– Иона, тебе хоть сколь – как бездонная кадочкя. Когда научишься жить, тогда приходи, а чичас нет.

Про Иону слухи таки. Все люди готовют конбайны к жнитву, а Иона ишо смазывает сеялку, хочет – спит, и никогда урожай не брал. Вскоре женится, берёт Федосью Анфимовну Ефимову, синьцзянку.

Чупров Николай Семёнович, сусед, выпиваха, как все Чупровы, ленивый и легкомысленной, но со всеми по-хорошему. Жена Наталья Даниловна Берестова, женчина умная и проворна, добрая, дети – один сын Власий и три дочери: Елена, Анфиса и Федосья. Власий работал со мной, хороший парнишко. Но отец интересный. Оне уезжали в США, прожили там пять лет, Наталье там не понравилось, и оне вернулись. Однажды Николай поехал в город Рондонополис, куда все старообрядцы ездили. Вечером в гостинице дядя Марка с мужиками в присутствии Николая Семёновича говорит:

– А сегодня хорошую фильму пропускают[87]. Николай, пойдёшь?

– Нет, у меня глаза болят.

Отвечают:

– Как жалко, а фильма хорóша.

– Говорят, глаза болят.

Но таились, потому что старики за кино ругали. Но мужики знали, что Николай не вытерьпит, пораньше ушли спать, а сами наблюдают, когда Николай выйдет. Смотрют, Николай завыглядывал, видит, что никого нету, шмыг тайком и поскорея в кино. Дядя Марка с мужиками за нём сзади, заходют в кино, видят, где Николай сидит, сяли посзади его. Когда фильма стала кончаться, оне поскорея ушли и ля́гли спать. Наутро собрались, дядя Марка говорит:

– Ну что, Николай, хорóша была фильма?

– Я там не был. Говорил вам, глаза болят.

– Да Николай, фильма была такая: вот так, вот так, ты сидел в таким-то ряду, а мы посзади. А говоришь, что глаза болят!

– А я не глядел, толькя слушал.

– А чё, рази ты понимаешь на английским языке?

– Как на родным! – Все в смех.

Дядя Марка жил, нимо нас проезжал, мы всегда с нём заказывали продукту или меняли баллоны, но никогда не заедет, всегда нимо нас проедет, но не остановится. Идёшь к нему с тачкяй, плотишь за провоз и везёшь домой продукт. Ефрем Поликарпович жил совсем в другу́ сторону. Бывало, закажешь, он привезёт, завезёт и ничего на провоз не возмёт. Бывало, купит рыбы, сколь себе оставит, стальную всю по бедным развезёт, и мы не раз пользовались. Как-то дядя Марка хотел похвастоваться в присутствии Евгения Ивановича Кузьмина, что он любит бедным помогать. Я не вытерпел и возразил:

– Дядя, ты не любишь помогать.

– Нет, люблю.

– Стой, стой. Ты живёшь нимо нас. Когда бы тебе ни заказал что-нибудь, всегда провезёшь нимо и никогда не остановишься, да ишо за провоз берёшь. Вон Ефрем Поликарпович, чужой, живёт совсем в стороне, но завезёт и никогда за провоз не возмёт, а ты зато дядя.

Он говорит:

– Давай разговор смени́м. – И после тех пор долго дулся.

В семидесятых годов все соборы подошли в одно, и стал один собор. И бразильския спасовсы тоже подошли к одному собору, но Ефрем Мурачев копал и копал перед ними яму, так разразил их, что оне махнули на всё и ушли. Таки́ богаты, а он голопузой, часто их выручал от бедноты свояк Анисим Кузьмин. А ушли – ето Ивановы, Ры́жковы, Макаровы. Но уже дети всех связали браками, и началися проблемы, а хто виноват – Ефрем.

Я часто садился за книги духовныя, мня увлекало боле и боле Святое Писание, старики поговаривали о последним времени и поминали о какой-то книге – «Протоколы сивонских мудрецов», что там написано много о последним времени. Я приспрашивался:

– А где можно её добыть?

Мне отвечали:

– Ты ишо молодой таки́ книги читать.

Мне часто приходилось думать: молимся, постимся, правило несём, то грех, друго́ грех – всё грех. А за что мы трудимся? А есть ли Бог? И стал просить: «Господи Всемилостивый, ежлив правды ты существуешь, дай знак, да чтобы не сумлевался». Ето началось в 1981 году.

20

Урожай подходил к консу. У хозяина с отцом не шло, Николай стал проявлять отцу явно своё безбожество, за что отец хотел наказать сына, забрать землю и технику. Николай мне сказал, что сеять не будет и «ишши работу». А Селькя тут как тут. Николай сказал Сельке: «Рабочий хороший», Селькя давай уговаривать меня, горы сулить. Я боялся, слухи шли, что он не любит расшитываться с рабочими, но Николай мне сказал:

– С Селькяй надо уметь. Ежлив сумеешь, будешь как кот в масле кататься, а нет – всё будет худо.

Понадеялся на ети слова и пошёл к Сельке. Он начал угошать, и везде «Зайкя» до «Зайкя», везде на посылушках. Домна старается во всём ему угодить, но не может, всё ему худо. Я почувствовал: ого, куда я забрался! Народ заговорил:

– Данила, куда ты нанялся, будешь слёзы лить.

Ну, думаю, попробую. Селькя заставляет нас разбирать трактора, главный ремонт делать. Мы с рабочими все три трактора разбросали, перемыли, а он уехал в город. Приезжает с городу, мы сидим ждём.

– Вы что сидите, не работаете, лентяи! Ты, Зайкя, какой ты главный?

– Слушай, что нам наказано, мы всё сделали.

На следующу неделю прихожу в понедельник утром рано, приношу записку – закупить продукт на месяц, спрашиваю, что на етой неделе будем работать.

– Мне нековды, я тороплюсь, спрашивайте у Домне. – Сял в машину, хлопнул и уехал.

Прихожу к Домне:

– Домна, что будем работать на етой неделе?

– А я почём знаю, я в мужицкие дела не вмешиваюсь.

Прихожу к рабочим, спрашиваю:

– И что, всегда так?

Оне хохочут и говорят:

– Да, всегда так.

– А как работаете?

– Вот так. За всю неделю подобрали в бараке, что видели в непорядке, поправили.

Приезжает и ну опять материть: таки́-сяки́; продукт не привёз. На третью неделю прихожу, несу ему просты́[88] баллоны:

– Селивёрст, нет ни продукту, ни газу, и что работать?

– Пересыпайте бобы из рваных мешков в целы.

Мы за три дня всё сделали, а три дня опять просидели. Я стал нервничать. Приезжает в субботу – ни продукту, ни баллонов, и опять матерки. Говорю ему:

– Ежлив ето будет повторяться, я ухожу.

– Ха-ха, Зайкя, куда уйдёшь?

В понедельник прихожу:

– Селивёрст, мы уже голодуем.

– Га-га-га!

– Дай нам работу на всю неделю, пожалуйста.

Он показал, где хорóши бобы, и сказал:

– Провейте и ссыпьте в мешки, ето будет семя.

Мы за четыре дня всё сделали и два дня опять сидели. В субботу приезжает, привозит весь продукт и баллоны, но нам опять попадает от него. В воскресенье приглашает гостей, и нас с Марфой, Марфа по обычаю опять не пошла, а я всегда с сыном Андрияном, он нигде не отставал от меня. Приходим к Сельке, там уже гости, Селькя угошал, и Домна успевала ставить на стол. Селькя при всех гостей начал издеваться, подсмеивать и корить меня. «Синьцзянсы», «траиры», «лентяи» – как мог, так и обозвал. Я терпел-терпел, стал на ноги и сказал:

– Худой – ишши хороших, – повернулся и вышел, взял сына.

Селькя вслед мене́:

– Ха-ха-ха, шутки не принимает.

Я отвечаю:

– А яйцы-то в желудке.

Прихожу домой. Ну, слава Богу, что развязался с нём. Продукт получил приблизительно на всю зарплату.

В понедельник не иду на работу, вечером прибегает Селькя:

– Зайкя, ты что не идёшь на работу?

– А я вчера дал тебе понять: ишши хороших.

– Да я с тобой пошутил.

– Таки́ шутки мы не принимаем, и больше не заговаривай, к тебе работать не пойду, там один бардак.

– Но ладно, Зайкя, давай будем хоть друзьями.

– Ну хорошо, давай. – Пожали руки, и как будто никогда ничего не бывало у нас с нём. Но после тóго стал его опасаться.

На другой день иду к Ефрему Поликарповичу просить работу. Ефрем Поликарпович выслушал и говорит:

– Да у меня здесь рабочих хватает, но, ежлив пожелаешь, у меня в Боливии две тысячи гектар земли, и там тоже начинаем сеять. Ты хорошо говоришь по-испански, а ето мне необходимо нужно. Даю тебе двадцать пять крузейров в месяц и шесть процентов с урожаю, сеять будем шестьсот гектар земли, помоги нам поправить трактора, и тронемся в путь.

Ето было в самый разгар переселение в Боливию. Почему старообрядцы поехали в Боливию – потому что в Боливии земли лучше, не надо никакоя удобрения, растёт как на опаре, и земли дешёвы, некорчёванны жунгли по десять – пятнадцать долларов гектар, а ето очень выгодно. Наши наперебой полезли, и даже из США.

Мы справили всю машинерию и стали возить на границу. Но мне жалко было хозяина и друга. На границу везём машинерию, оформляем у боливийского консула, всё хорошо, но, когда в обратну путь едем простые, мой Ефрем Поликарпович загуляет, восемьсот килóметров за троя суток коя-как добирались до дому. Мне приходилось уговаривать его:

– Друже, что с тобой, что неладно, в чём помогчи?

Он толькя руками отмахивается:

– Данила, оставь в покое.

– Но надо же кочевать[89]! В чём дело?

– В чём дело? Не хочу жить. Свели нас не по любви, ни в чём не могу угодить, тиранничат как может, всё старатся делать на вред.

– Но етим ты не поможешь, твой компромисс[90] немалый: дети, хозяйство, моленна.

– Да, всё понимаю, ну что поделаешь…

Вот так добирались до дому, загружались – и снова. Но на самом деле дома у него непорядки, жена его Парасковья Назаровна – ето бу́кушка, толькя бурчать, нигде не услышишь доброго слова, а всё укоризни да издёвки. Второй сын у них, Васькя, – ето материн шпион, всегда старался выслушать, выглядеть и бежал к матери ябедничал.

Ну вот, тронулись мы на границу, Ефрем как водитель, Максим Павлович Черемнов приехал из Боливии – как водитель, ну и мне тоже как водителю, но я с семьёй. До границы мы доехали благополучно, но дальше пришлось трудно. Ефрем Поликарпович на грузовике «Мерседес-Бенс», Максиму дали трактор марки «Массей Фергусон» с загруженной телегой на семь тонн грузу, а мне достался трактор СБТ чижёлой бразильский, без тормозов, и телега на семь тонн грузу. Ефрем поручил мне ету опасность, знал, что впереди много опасностей, и наказал строго: под косогоры спускаться толькя на скоростях. Трактора с грузом по очереди, пе́рво один спустится и подымется, тогда второй, и наказал соблюдать порядок. Ну вот мы тронулись: Максим первый, я второй, Ефрем третьяй. Дороги худые земляные, где лы́вы[91], где грязь, ямы, калий, горы, косогоры, лес, долины. В каждой деревушке или городке стоит пост «Полиция», палка через дорогу, документам не верют, ходют вокруг груза и шёпчутся, не пропускают. Ефрем знал, в чём дело:

– Данила, рядись, за сколь пропустют.

Ну вот и ря́дишься, где за двадцать долларов, где за тридцать, пятьдесят, сто, двести, так и ехали. Но доллара́ знают хорошо, и смотреть приходилось за ними тоже хорошо: то и смотри, что-нибудь стянут.

В однем месте пошли горы, стало опасно. Я выехал вперёд, Максим сзади. Я заехал на гору, стал спускаться, и уже спустился боле половина. Ето надо медленно, чтобы грузом не столкнуло вниз, и ето опасно. Максим не дождался и решил поехать за мной, хотел переставить скорость, но у него не получилось, трактор на холостой стал разбегаться быстрей и быстрей, Максим даёт сигнал: дай дорогу. Дорога у́зка, я сколь мог посторонился, и он нимо меня, передней осёй у трактора врезался в лесину, и его телегой чуть-чуть задел мою телегу, а Максима выбросило как пробку на шесть метров. Ушибся, но ничего не повредило. Но у трактора весь передок развалило, два дня всё ето сваривали, хорошо, что были запасные запчасти. Ефрем качал головой:

– Ну, Максим, Максим! Железа-то хрен с ней, но что бы я сказал твоёй Ксении, ежлив ты бы убился? Ведь я же вам наказывал: соблюдайте порядок! Вот не послушал, вот и авария.

Ну, справили, поехали дальше. Марфа у меня распсиховалась: то ей не то, друго́ не то. Ефрем ето видел, вечером говорит:

– Данила, иди ублаготвори жену.

Ну, правды, пришлось ублаготворить, на другой день Марфа утихла, и поехали дальше. Приезжаем в город Консепсьон, там стоял военный гарнизон, проверили документы, завели нас в контору, полковник угодил добрый, всё расспросил, куда и зачем:

– Хорошо, молодцы, страна нуждается сельским хозяйством, ну, езжайте, доброго вам пути.

Тут дороги стали лучше, но посты полиции продолжались, и везде взятки так же. Проехали нимо Санта-Круса-де-ла-Сьерра, через Окинагуа – японская деревня. Появился асфальт, за все шестьсот килóметров толькя пятьдесят километров асфальту. Проезжам Монтеро, Минеро, Чане́, и опять в жунглю, дороги опять худые. Через двадцать километров приезжаем в деревню, Рио-Гранде, к нашим, там уже семей пятнадцать, корчуют и сеют. Натянули палатки на три семьи: наша, Максимова и Ефремова брата Петра Поликарповича, он уже там жил и раскорчевал шестьсот гектар земли с Максимом. Всё разгрузили, сложили по местам, инструмент собрали, скрутили, приготовили работать.

На днях сделали договор, составили акт и подписали, но на словах Ефрем Поликарпович сказал:

– Вдруг что, неустойка, рашшитаюсь помесячно по тридцать тысяч крузейров.

Но в Боливии были пезы, и обмен был выгодный, всё дешевле. Стали готовить землю, работали день и ночь, отдыху почти не было. Вскоре приехал Саватей Павлович Черемнов, тоже Ефремов рабочий. Мы готовили землю и сеяли рис и бобы, Саватей ленился. Ефрем уехал, мы с Максимом не слазили с тракторов. Когда уже досеивали, Максим на мотсыклете сломал себе ногу. Саватей уехал в Бразилию за грузом, остался я один. Ну, слава Богу, досеял. Пошли дожди, всходы были хорóши, мы начали оформлять документы.

21

В 1982 году в Боливию старообрядцы поехали с США, из Бразилии. В соборе постановили: хто приедет с США, принимать под правило, так как в США народ живёт слабже, чем в Южной Америке. Наставником выбрали Ефрема Мурачева. Было выбрать кого боле прошше, но у Ефрема сторона была си́льна. Попе́рво всё было хорошо, поехали много туристов из США смотреть Боливию. Игнатий Павлов был из США и был помощником в Боливии наставника, он всех знал, хто приезжал с США. Народу было много.

В октябре пошли дожди, и сильны. Мы успели построить себе домик, но крыша была пальмова, прохладно, но от сырости всяка насекома лезет в ету крышу, лягуши, мураши́, яшшерки, мыши, змеи и так далея. Усадьба нам досталась на самом краю. У кого рот большой и принадлежит кучке наставника – тому досталась усадьба в сентре, а хто безответный и безродный – тому на краях да с жунгляй.

Всего за три-четыре месяца спокойствия пошла вражда, потому что как хто приедет из США свой, родственник или знакомый, тот молится вместе, а как чужой и не из ихнего кружка, так под правило. Пошёл ропот, злоба: но почему?

Пришлось мне ехать в город Санта-Крус. В гостинице «Санта Барбара» оказалось забито нашими. Мужики увидели, что я в городе, вечером приглашают погулять. Отвечаю:

– Деняг нету.

Ответ:

– Замолчи, на́ вот пачкю деняг, и поехали.

– Мне не надо долгов.

– У тебя никто их не справлят, поехали!

– А куда?

– Замолчи!

В те времена всё было дёшево, разменяешь сто долларов – ето казалось много деняг. Садимся в такси, едем в центр, подымаемся на седьмой этаж и заходим в японской ресторан. И что же я там вижу? Полный ресторан старообрядцав! В деревне старики, женчины да дети, а остальные все здесь. Мне показалось жутко, и тут понял, почему вражда: значит, кто-то должен молиться вместе, а хто-то нет, а тут все вместе! Теперь понятно: лицемеры.

После ресторана повезли меня на тансы. Подпили, что танцевать долго не танцевал. Мужики увидели, что хорошо танцую, – ну, везде ура. Дальше и табак пошёл в ход. Думаю, испытаю, чем занимаются наши мужички, на етот раз всё. Тут часто приходилось ездить в город: оформление, то переселенсы просют переводшика, то груз везти – всё каждый день новости. Мужички насмелились сводить меня к девушкам. Ну что, всё хорошо.

Я запереживал: а что будет дальше? Марфа стала похварывать, младший сын Илья слабенькяй, продукту не хватат, хозяин нервничат, Ефрем в Бразилии загулял, деняг не посылает, рис, бобы травой зарастают, Марфа забеременела, ослабла. Петро Поликарпович видит, что урожай теряет, сделался злым эгоистом, Максим и Саватей ушли, остался я один, и он высыпался – всё на мне. Наш договор толькя посев, но мне приходилось всё работать: дрова рубить, в ограде полоть, в огороде полоть, чуть не самого Петра перешпиливать[92]. Что скажет, то и делашь: знал, что возражу – и продукту лишит, и так уже голодовали. Ну, я успевал. Как дождь, берёшь удочки, и бегом на реку Рио-Гранде пять килóметров. Дорогой наловишь кобылок[93], всяких-разных скакучек, наживляешь и в воду, полтора-два часа, и едва несёшь домой; бывало, излишки несёшь, кому трудно было.

Наталья Коньшина, вдова, приехала из США с дочерью Ириной и два внука. Дочь была замужем за американсом. Приехали оне к Петру, он их принял, так как родственники дальние. Ета Ирина когда-то была красоткой, в США работала в авиякомпании стюардессой. Как она развратилась, неизвестно, но вышла за порядошного американса, и нажили двое детей: Давыд четырнадцать лет, Маркел семь лет. Их в соборе не принимали, приписывали Наталье, как будто она в Китае работала советским и предавала своих и что она знатка́я, чародейкя. На самом деле Бог знат. Она меня просила, чтобы помог в таможне с грузом и с документами, посулила тысячу долларов. Выпросился у Петра, он пустил, но рот скривил. За две недели всё справил, она заплатила. Внук Давыд просился в соборе часто, мне его было жалко, хороший парнишко, он обещался жить по закону, но Ефрем Мурачев не принимал. Когда возили груз, дороги были разбиты вконес, где плавали по поясу, трактора ныряли и вылазили, бывало, и вязли, но ето было мучение. И вот когда везли им последний груз, Давыд как-то оплошал и упал с грузовика, разбил голову и умер. Нихто не стал хоронить: все святые, а он грешный. Пришлось мне обмывать, снаряжать и хоронить. Сколь было слёз! Вот такие справедливости.

Приезжают гости: Василий Басаргин, Фаддей Васильевич Басаргин и Павел Кузьмин, племянник Басаргиным, – родственники Ефрему Мурачеву. Ох каки́ высоки: толькя оне люди, на всех свысока поглядывают. Мы узнали, что с Боливии едут в Уругвай. Марфа беременна ходит последнея время, пошёл к ним и стал просить, чтобы оне Марфу взяли с собой, говорю:

– Марфа знат дорогу.

Оне мне в ответ:

– Да мы ишо будем заезжать в деревни в Бразилии, куда нам с ней возиться, ишо возмёт да дорогой принесёт.

Я с обидой ушёл. Тут други́ туристы ишшут вышиты занавески, у Марфе было две, мы им продали за четыреста долларов.

На днях попал в город, хозяин послал за продуктами. Приезжаю, мужички: «Ух, Зайкя!» Вечером опять по танцам, по девушкам, напитки, табак, дале-боле. Смотрю, вытаскивают кокаин. Я в шоке. Дак вот каки́ у вас конбайны, вот как нанимаетесь жать боливьянсам! Что делать? Ето уже всё, подходют к сурьёзному делу. Как быть? Виду не показываю, как будьто всё заодно, оне принимают, и я вид показываю, что принимаю, но не дай Бог. Всё прошло незаметно, я веселюсь всех больше, оне приглашают:

– Зайкя, переходи к нам, будешь жить как человек.

– Да, – говорю, – интересно, но дайте мне с хозяевами расшитаться.

– Ну хорошо.

Приезжаю домой, говорю Марфе:

– Марфа, тут нам нечего делать. Ежлив останемся жить в Боливии, ты потеряшь мужика.

– Из-за чё?

– А вот. Собирайся, я сам отвезу тебя, а потом приеду за грузом.

Мы за два дня собрались и поехали. Басаргины были в городе, узнали, что я сам повёз Марфу в Уругвай, и давай проситься с нами. Я вид показал, что оне нам не нужны, но оне настаивали, спросили, когда выезжаем, мы ответили: завтра утром. Оне купили тоже билеты на етот же поезд, и утром вместе выехали в разных вагонах.

Приезжаем на границу Бразилии, у их с визами не в порядках, стали просить меня, чтобы помог с визами. Я ответил:

– Как я могу таку́ жену бросить?

Взяли такси, переходим границу и на автовокзал. Берём автобус и дальше поехали. Марфа спрашивает:

– Почему так поступил?

Она знала, что я так никогда не поступал. Я ей рассказал, как оне поступили со мной в деревне, – так пускай получают. Раз богаты, значит, надо дискриминировать людей?

22

Доехали благополучно в Уругвай, оставил Марфу с детками и поехал в Аргентину к родителям. Приехал – кака́ радость, кака́ встреча! Тятя купил старенькяй грузовик 61-го года «Мерседес-Бенс» и возил овощи и фрукты за пятьсот килóметров по плохим дорогам к аборигенам, а оттуда привозил овцев и коз на продажу, етим и жили. Ну, ничего. Брат Степан занимался помидорами, Евдокея дома, Григорий взял чиленку Сандру Лира, Степанида где-то в Бразилии вышла за Николая Русакова.

Тятя с мамой обои:

– Давай хватит тебе скитаться по разным странам, приезжай да живи здесь.

Ну, я съездил с тятяй, куда он возит овощи и фрукты. Да, у его клиенты везде ждут, он с клиентами очень вежливо обходится, и его любят. Мне стало интересно: в семье был всегда суровый и строгий, а тут словно другой человек.

Вернулись домой, я попросил деняг груз привезти, он мне дал, и я отправился в Боливию.

Приезжаю в Боливию, смотрю, у нас в дому пусто. Стал узнавать, где что, мне сказали: «Петро всё забрал». Прихожу к Петру:

– Почему забрал у нас всё?

– Ты нам должен, – и раскричался.

Я пошёл к Ефрему Мурачеву как к наставнику, попросил как свидетеля, сходил попросил помощника Игнатия Павлова. Собрались у Петра.

– Ну, Петро, давай разбираться. Я у вас проработал восемь месяцев, всю землю чистили, корни вытаскивали, приготовляли, сеяли, ухаживали. И в чем я тебе не угодил?

– Да во всем ты угодил. Но зачем уехал?

– Петро, мы не виноваты, Ефрем загулял, всё заросло. Знам, что ничего не заработали, семья голодует, вся ослабла, и что ишо ждать? Я помню хорошо, что Ефрем говорил: ежлив что не совпадётся, расшитается помесячно. Ну вот я и пошитал, что вам не должен, а, наоборот, вы мне должны.

Он:

– Это в контракте не указано.

– Но ты же слыхал, разбирайся с Ефремом.

– А груз как?

– А груз я не отдам.

– Ну, братия, разберитесь, правильно ли ето.

Оне обои плечами пошевелили и сказали:

– Разбирайтесь сами.

– Ну что, Петро, восемь месяцав по тридцать тысяч выходит двести сорок тысяч, а мы вам должны семьдесят три тысячи крузейров.

– Сказал, не отдам – и не отдам.

– Ну, тогда подавись! – И ушёл.

Наутро прибегает Петров сынишка и говорит:

– Мама послала, говорит, возми сундуки.

Прихожу к Петру, его нету, жена говорит:

– Возми сундуки, не ходить же детя́м голым.

Беру сундуки, прошу Луку Поздеева, чтобы вывезли в город, он с удовольствием взялся за ето дело. Но уже мало везли на тракторе, пришлось плавить на лодках: всё затопило. Добры люди во всём помогли и соболезновали: кака́ несправедливость. Конечно, понятно: что я составляю – бедный, сял да уехал, а Петро богатый и будет жить вместе. Вот мои свидетели, где им выгоднея. А Бог что, Бог всё простит.

Приезжаем в город, беру билеты на границу и отправляюсь на поезде. На границе на машине привозим груз в таможню, показываю документы аргентински, у мня спрашивают:

– Где справка, что выезжашь из страны?

– Кака́ справка? Ничего я не знаю. Как заехал, так и выезжаю.

– Но а груз?

– Груз – ето наши личные вещи.

– Ну, подожди.

Через час приходит в костюме толстый человек, увидел:

– О, ето агрику́льторы[94]. Что с вами, что получилось?

Я рассказал, он мне говорит:

– Почему у консула аргентинского не взял справку за груз?

Говорю:

– Не знал.

– Может, напакостил и убегаешь со страны?

– Можете свериться.

– Да, придётся свериться.

Груз оставили в таможне, мня посадили в машину и повезли не знаю куда. Привозют, стены высóки, заезжаем. О-го-го-го, собаки, военны, всё решётки и тюремшики, заводют в контору, всё выспрашивают, всё рассказываю, мне отвечают:

– Что говоришь – ежлив всё правды, всё будет хорошо, но узнам, что врёшь, изобьём, и будешь за решёткой.

Устроили меня в казарме, где спят солдаты. Ну, жду день, второй, третяй, все молчат. Ночами солдаты в карты играют да коку нажавывают с хлебной содой.

– Эй, русо, жуй коку!

– Никогда не жевал и не буду.

– Врёшь, в Боливии нету, чтобы не жевали.

– Ну, как хочете, я не жевал и жевать не собираюсь.

Здесь тюремшики сидят двадцать, тридцать лет, и женчины тоже есть. На четвёртый день утром в 10.00 а. м. заезжает машина, тюремшики мне говорят:

– Торопись, ето полковник, он хороший. Расскажи ему свою ситуацию, а то тебя не выпустют, ждут с тебя взятку.

Я бегом к полковнику:

– Извините, полковник, я к вам с просьбой.

Он остановился:

– В чём дело?

– Уже нахожусь четвёртый день и не знаю за что, моя жена вот-вот принесёт в Уругвае, а я вот здесь.

– Как тебя звать?

– Даниель Зайцев.

– Хорошо, чичас разберусь.

– Большоя спасибо вам, полковник.

Вот нету и нету, в 14.00 п. м. вызывают, захожу в контору, мне говорят:

– Свободный, ничего за тобой нету, можешь идти.

– Но я без справки не могу отсуда уйти.

– Но мы не можем отсуда никаки́ справки давать.

– А я без справки не могу отсуда уйти, потому что в таможне сказали: без справки не приходи.

Чиновник пожал плечами и говорит секретарше:

– Пиши справку. На́, – подаёт.

– Пожалуйста, ваш штамп и вашу подпись. – Ставит, подписывает, подаёт. – Большоя вам спасибо, извините, что надоедал вам.

– Ничего, счастливого пути.

– Ишо раз спасибо.

Прихожу в таможню, подаю справку.

– Ну, забирай груз и можешь идти.

Нанимаю боливьянсов, перевозим груз в аргентинскую таможню. Проверяют всё, спрашивают:

– Куда едешь?

– На юг, там у меня родители.

– Хорошо.

Ставют штамп, беру груз, нанимаю визу, на железнодорожной вокзал, сдаю груз в Буенос-Айрес. Мне говорят: «Через неделю будет». Беру автобус – и в Уругвай за семьёй.

Тетрадь вторая

1

Вернёмся назадь, когда я работал на Кулуе́не в Мато-Гроссо. Панфил свозил нас к своёму шурину, за двести кило́метров по другой стороне реки Кулуене. Встречает нас Константин Артёмович Ануфриев – ето тот мужик, который сидел у дядя Марки Килина, когда первый раз встретились и я спросил, хто из вас дядя Марка. Константин Артёмович ему свояк, у них жёны сёстры, и в Уругвае дед Садоф Ануфриев ему дядя. Его отец Ануфриев Артём, мать Валихова Марья. У Артёма с Марьяй восемь сыновей и четыре дочери: Фёдор, Иван, Константин, Алексей, Евгений, Архип, Карпей, Илья, дочери Агафья, Евфросинья, Анна и Васса.

В Уругвае Садоф – кроткий, спокойный, и проживал толькя в деревнях; Артём наоборот – горячий, непосидиха, в деревнях никогда не мог ужиться и ни с кем, поетому старались где-то жить одне. И вот когда приехали из Китая в Бразилию, оне в деревне долго не прожили и уехали в штат Гоя́с, город Рио-Верде, там устроились и выбрали Константина как руководителя. Он у их был боле дошлый в проектах, в бизнесах, в банках и так далея. Но все братьи мастера и работяги на все руки, все горя́чи, хара́ктерны, и мать Марья така́ же.

Константин вёл весь бизнес, он вёл очень хорошо, обороты шли в ихну пользу, у них была своя земля пять тысяч гектар, построили шикарныя дома, была хорошая техника, и оне работали день и ночь. Всё шло прекрасно, но где-то Константин ошибся, получил долг, банок стал притеснять. Братьи Константина стали все на брата, и с каждым днём разгоралось у них пламя, схватили винтовки и за братом. Константин бегом, взял семью, в машину, и убежали, и потерялись без вести. Прошло десять лет, Константин оказался в штате Мато-Гроссо, последний пункт, населённый аборигенами, Паранати́нга, внутри жунгли, на реке Кулуене. Нашёл какого-то богача, у его на Кулуене двадцать тысяч гектар земли, договорился с нём работать с половине. Богач дал ему технику и деняг, и Константин со своими малыми детя́ми начал чистить жунглю и сеять. Потом появились рабочие, посевы с каждым годом росли боле и боле. Когда мы приехали к нему в гости, он уже сеял две тысячи гектар земли.

Шло всё хорошо, у них было два рабочих немса, но один, по имени Wilson Vagner, с кем жизнь связала, – маленькяй, беззубой, незавидный. Ему понравилось, как Константин доржутся, молются, посты соблюдают, строгие дистиплинисты, все порядки соблюдают, и давай проситься к ним в религию. Оне давай его учить, а он всё исполнять. Нам Константин рассказыват:

– Парнишку надо помогчи, вижу, что хороший с него будет християнин, всё соблюдает и старается.

Мене́ чу́дно показалось, подошёл к нему, стал спрашивать, хто он и откуду. Он на ломаным русским языке стал мне рассказывать, хто он и откуду. Говорю:

– Можешь говорить на бразильским языке.

Он отвечает:

– Я хочу научиться по-русски.

– Ну давай.

Говорит:

– Я немец, мать-отец немсы, живём мы в штате Рио-Гранде-до-Сул, город Ижуи, деревня немецка, вера у нас лютерана. Занимались мы – ро́стили свиней и делали колбасы и ветчину, доили коров, делали сыр и всё ето продавали на рынке. Жили хорошо, но однажды отцу ночью в ма́ту[95] залезла кака́-та насекома, утром он не проверил, насыпал йе́рба ма́те, залил горячай водой и давай пить. Ничего он не заметил, но через сколь-то дней ему стало хуже, пошли к врачам, лечили-лечили, а ему хуже и хуже. Повезли к специалистам, сделали анализ и признали рак желудку. Мы его лечили и весь капитал свалили. Но отца не вылечили, ему хуже и хуже, и он помер. Мы с братом ишо поработали, скопили деняг, знали, что немсы едут в Мато-Гроссо и что земли там дешёвы, и мы собрались с братом, приехали, купили пятьсот гектар земли. Но нечем работать, поетому пошли на заработки, и вот мы оказались у Константина в рабочих.

Когда мы жили в Масапе́ с Марфой в 1981 году, Константин приезжал с Wilsonom просить за него, чтобы приняли и окрестили. Старики сказали:

– Хорошо, ежлив ты, Константин, даёшь за него гарантию, что он будет доржаться, пускай подыскивает себе невесту, и мы его окрестим.

Оне три свояка: Константин, Лука Бодунов и дядя Марка – посовещались и решили женить на Лукиной дочке Хинке. Но Хинка его не любила, у ей жених был парагваес, но оне их сговорили, его окрестили и свенчали. Оне прожили сколь-то дней, и она его бросила и ушла к парагвайсу. Он остался один, поехал с людями в Боливию и жил долго один, но по закону. Старики решили ему разрешить, чтобы он мог жениться снова, так как знали, что он невинный, и он высватал у Игнатия Павлова дочь Нимфодору, его женили.

А Константин подро́стил своих детей, добавил рабочих и расчистил ишо три тысячи гектар земли, и уже сеял пять тысяч гектар. Дети захотели ехать жить в деревню, он не хотел, но семья пересилила. С хозяином Константин поделили землю и технику. Константин оказался зажиточным крестьянином. Но ехали на машине, получилась авария, и Константин убился, а жена Ульяна весь капитал провалила.

В 1982 году дядя Марка отдаёт дочь старшу Ирину за Кузьмина Симеона Анисимовича. Вскоре оне купили землю в Боливии и переехали, сделали деревню, назвали Тоборочи. Ефрем Мурачев переехал к своему свояку, Анисиму Кузьмину, дядя Марка тоже. Но пе́рво чем выехать с Бразилии, отдал втору дочь Варвару за Тимофея Ивановича Сне́гирева, моего друга детства. Он приехал с США к сестре Палагее, на свадьбе зять положил им на поклоны сто гектар земли, ето обозначает четыреста тысяч долларов.

Ануфриевы, дети Артёма, прозвище им Артёмовски, после Константина разбежались все хто куда. Дед Артём с младшими детями уехал в Боливию, старший сын Фёдор туда же, Иван – в штат Парану, в стару деревню, Евгений и Алексей тоже в Боливию, Карпей в Масапе.

Ето перво переселение в Боливию в 1978 году. Оне забрались в глубокия леса, попадали туда толькя лодками по река́м Ичило и Ичёа. Ето будет провинция Кочабамба, регион Чапаре, где вырабатывают кокаин. Ета зона всегда была наркобизнес. Когда старообрядцы хватились, ето уже было поздно. Тако́ расстояние и такой расход получился у них! Купили двадцать тысяч гектар земли, завезли всю технику, но земледелие у них не получилось. Вот оне жили да наркоманов кормили. Ето были Артёмовски, пять Ревтовых, Валиховы – где-то семей пятнадцать. Вот тут оне своих детей потеряли, некоторы превратились в потребителей, а некоторы в продавателей. Старообрядцы етого не знали, но сумлевались, откуду у них деньги: нигде не сеют, а всегда покатываются.

2

Приезжаю в Уругвай. Марфа вот-вот принесёт, сама очень сла́ба.

– Ну что, Марфа, поедем в Арьгентину.

Тёща:

– Вы куда?

Я говорю:

– Домой.

– Дак Марфа в таким виде не может ехать.

– Ехать не может и оставаться тоже не может. Графира умерла лично из-за нерадение, поетому доверности нету. Пускай хотя бы выдюжила до аргентинской границы, а там я всё добьюсь, больницы там хоро́ши.

Ну, что делать – конечно, обиделись, но я на своим настоял.

Приезжаем в город Пайсанду, берём билеты – на автобусе через границу. Марфа говорит:

– Данила, чижало стаёт.

– Марфонькя, потерпи часок.

Ну, поехали. Всего четырнадцать кило́метров до Колона – город в Арьгентине. В пути ехала с нами монашка-католичка и всё на Марфу поглядывала. Когда мы слезли с автобуса, у Марфе пошли переёмы[96]. Мы на такси и в больницу, а монашка уже там, она мне говорит:

– Я знала, что вы дальше не уедете, – и быстренькя к гинекологам, всё объяснила, нашу ситуацию.

Марфу увезли, нам с детками дали комнату, через полтора часа, покамесь Марфу оформлял, подходит милосёрдная сестра и говорит мне:

– У вас родился сын, можете посмотреть.

Я рад: три сына, слава тебе, Господи! Оказался сын большой, 4600 кг. Марфа очень ослабла, крови́ много вышло. Вижу, что она вся бе́ла, взял за руки – вся холо́дна.

– Марфа, ты что?

Она говорит еле-еле:

– То холодно, то жарко.

Я бегом к врачам, всё рассказал, оне бегом. Проверили и скоре́ увезли крови́ добавлять. Ну, тут я сам не свой ходил, плакал и молился, да чтобы жива осталась.

Через два часа приходит врач и говорит:

– Ну, теперь слава Богу. У ней прорвало четыре пунтов[97], мы зашили и влили ей шесть литров крови́. Ежлив не хватились бы, она бы умерла. Ну, теперь пойдёт на поправку. Чичас она спит.

– Можно?

– Толькя не буди.

Я сходил: Марфа спит, и сын спит. Ну, слава Богу. Пошёл потелефони́л Филату Зыкову, чтобы передал тестю, что Марфа принесла сына. Он передал. На третяй день приезжает тесть с обидой:

– Ведь говорили, что не вези! Нет, не послушал, увёз.

– Тятенькя, слушай, благодари Бога, что увёз. Не увёз бы, час был бы вдово́й и дети сиротки. Она пошти с крови́ сошла, влили ей шесть литров крови́. – Тогда он замолчал, дал молитву и уехал.

На четвёртой день Марфу выписали, спрашиваю:

– Как себя чувствуешь?

Она говорит:

– Хорошо.

– Сможешь доехать до Буенос-Айреса?

– Смогу.

– Точно?

– Точно.

Беру билеты, вечером выезжаем в Буенос-Айрес. Приезжаем к Беликовым, оне нас приняли, но как-то по-холодному. Владимир сам ничего, добрый, хорошо принял, но Светлана непонятна: всё каки́-то придирки, всё не по ней, характер часто меняется, то уж шибко ласкова, то всё выговоры. Мы у них прожили неделю, в ето время получил груз и отправил в Рио-Негро, город Чёеле-Чёель. Но старался избегать с ней встречи, знал, что многи у ней работали старообрядцы и все от ней ушли обиженны. Хотя я их и приглашал на свадьбу и оне были у нас на свадьбе, но я чувствовал, что именно Светлане я не нравлюсь. Но Марфа поправилась, и мы отправились в Рио-Негро, тысячу кило́метров.

Приезжаем в Чёеле-Чёель, и к тяте с мамой. Ну, радость, что приехали! Ето было осенью. Зимой нашли земли́ в Помо́не возле реки, очень удобно место. Выпросили у тяти трактор, он нам его отдал, мы его сменяли на другой, боле новея, марка «Деутс», немецкой, тятя нас деньгями выручил.

Мы переехали в Помону. Марфа написала матери писмо, попросила сестру поводиться с детьми. Мать послала третью дочь, Ксению, на год. Мы со Степаном посадили врозь каждый себе по три гектар помидор, луку, тыквов и кукурузы пять гектар. Наши жёны нам помогали, к Александре приехала тоже сестра Анна. Урожай угодил ничего, хороший.

Помона от нас всего два километра, каки́ поломки – хороший был механик, и шиномонтаж тоже. Ето были муж итальянец, фамилия Жюлияни, а жена немка, фамилия Кединг. Работали оне вместе, обои крутые[98], он механик, она шиномонтажник, у них получалось всё быстро и хорошо, мы с ними дружили. В етим году мы ничего заработали, купили машину «Пикап-Форд» 72-го года.

Но уже ситуация в стране изменилась, пошла инфляция. 83-й год, были выборы, настала епоха демократов радикальных, убрали военных, стал частный, Рауль Альфонсин[99]. Деньги сменили, стали аустралес, с долларом один на один, все говорили, что будет хорошо. Ну, посмотрим.

Приезжает в гости из США Герман Овчинников. Конечно, изменился: побелел, весь седой. Смеёмся:

– Что, Герман, в снегу искупался?

Смеётся:

– Да доллара́ покою не дают. На самом деле Америка дала нам разуму, научила, как жить. Я вижу, Аргеньтина спит, ничего не изменилось, подумай: с двенадцати до семнадцати часов спят сиесту, надо работать, а им ничего не нужно, хоть провались.

Мы смеёмся. Герман искал земли́ купить с фруктой и просил нас, чтобы помогли ему.

Каки́ поломки, каки́ бизнесы – всё приходилось мене́, Степан не любил ездить по делам, всё старался меня послать. Мне, наоборот, нравилось, и у меня знакомства шире. Давай искать землю Герману, за мало время нашёл четырнадцать гектар – двенадцать фрукты и два пустых гектара. Дёшево, всего за десять тысяч долларов. Герману понравилось, и он купил. Попросил нас:

– Возмите её и ухаживайте, берегите и пользуйтесь, мне с вас ничего не надо.

Герман тут же съездил в Сан-Антонио-Оесте, там строился большой порт международной, а в стороне, за шестьдесят кило́метров, обозначили туристический пляж. Шла пропаганда, а мы ничего не знали. А Герман всё ето раскопал, приезжает и говорит:

– Данила, строится пляж, участки ничего не стоют, я куплю участок возле моря, построю hotel и отдам тебе, работай из половина.

Мы со Степаном хохочем: ну дурак же, куда деньги бросат на ветер! И знали, что Герман скупой и с нём кашу не шибко-то и сваришь, какой-то закоснелый. Я не согласился с нём никаким бизнесом заниматься. Он присватывался к сестре Евдокее, но мы смеялись: но нашлась же пара, она сорок два года, он пятьдесят три года. Говорили Евдокее:

– Ну что, жених нашёлся?

Она:

– Да не мешайте со своим женихом!

Мы со Степаном молились двоя и наши жёны и детки. Степан съездил в Уругвай, получил благословение и святыню[100] и стал наставником. Скушно было, но молились. Тут подъехал с США Антон Шарыпов, потом сам дед Василий Шарыпов, спасовского согласия. Стали нас сговаривать, чтобы мы перешли к ним, но мы не соглашались, помнили, как оне поступали с народом и были в политике в Китае. А ежлив бы перешли, то откололись бы от общего собору и молились сами себе. Вскоре к ним подъехали ишо четыре семьи, Ларионовски.

Мы со Степаном обрабатывали фрукту и арендовали у суседа землю под лук три гектара: половина Степану, половина мне. Тут подъехали сестра Степанида с мужем, Николаям Русаковым, и следом за ними брат Григорий. У другого суседа взяли земли́ и посадили лук и помидоры, каждый себе. Ксения[101] уехала и вскоре вышла замуж за Мурачева Ульяна Ефремовича, уехали жить в Боливию. А к Марфе приехала старшая сестра Палагея, она у нас прожила год.

Перед урожаям приехали разны гости: из США вперемешку синьцзянсы и харбинсы, с Боливии Назар Ерофеяв и Логин Ревтов, к куму Евгену заехал старый друг с Китая, Анастас Шарабарин. Оне все просили, чтобы показать им Аргентину. Ну, мы их повезли в горы, на Анды.

У кума Евгена там один приятель продавал землю, четыре тысячи гектар за восемь тысяч долларов. Поехали туда, ета земля оказалась на границе Чили, на верхах. Правды, очень красиво, три озера рыбна, красива речкя. Дорог нету, добирались на конях, нам их заняли пограничники жандармерия. При нас выпал снег посередь лета. Стали спрашивать:

– Сколь лето?

Отвечают:

– Три месяца.

– Ну, тогда нечего тут делать.

Проехали от Корковадо до Барилоче – нашим туристам не понравилось, вернулись домой. Наши гости уехали, подъезжают ишо гости: ето мои друзья детства Федя Пятков и Саша Зенюхин. Погостили, повозили их туда-сюда, и оне уехали.

Ларионовски просют, чтобы помог им выкупить груз в таможне. Говорю:

– Нековды, много работы.

Оне просют:

– Мы тебе поставим рабочего, и в подарок тебе дробовик «Ремингтон».

– А чё он стоит у вас?

– В США стоит двести пятьдесят долларов.

– Да, а здесь в Аргентине семьсот пятьдесят долларов. Хорошо, давай я вам помогу. Вы мне никаких подарков не давайте, а продайте за ту же цену, что вам досталось.

Оне обрадовались, поехали в Буенос-Айрес, за три дня всё оформили, пошлины маленьки, всё в копейкях. Ну хорошо, пошли в таможню, там оказалось три заведующих. Проверили документы:

– Всё хорошо, теперь будем всё проверять.

Я спрашиваю у своих:

– Чё везёте, ребяты?

– Да всё, и оружие.

– Много? И что, проверять?

– Да неохота. А можно как-нибудь так?

– Ну, посмотрим.

Подхожу к заведующим:

– Слушайте, а можно без канители? А то потом надо всё складывать и загружать на машину. Всё ето даст лишную работу, всё равно оне везут свои личные вещи, а их четыре семьи, и все детны.

– А сколь дадите?

– Ребяты, сколь дадите?

– Сто долларов.

– Мало, за шесть тонн сто долларов. Давайте двести. – Поморшились.

Говорю:

– Дают двести долларов.

Говорят:

– Мало. Нас троя, по сто долларов.

– Ребята, соглашайтесь за триста долларов. – Оне моршутся, не соглашаются.

– Ребята, обозлятся – всё потеряете. Не хочете – я пошёл.

– Ну ладно, – согласились.

Заплатили, вызвали транспорт чёльской, загрузили и увезли. Ребяты остались довольны, что так хорошо обошлось. Через сколь-то время приезжаю с деньгами за дробовиком, но оне даже мне его не показали, а сказали: «Мы раздумали продавать». Вот тебе и помог.

3

У тёщи: после Марфиного замужества ишо родила три сына – Тимофей, Анатолий и Алексей, а у нас Андриян, Илья, Алексей – как раз совпалось его рождение на память преподобного отца нашего Алексея человека Божия римлянина, 17 марта старого стиля. Вот его стих монастырский и мой любимый:

Я родился в граде Риме,

Быстро, нежно возрастал,

И отец мой Амфианий

Меня нежно воспитал.

И так любила меня мати,

Не могла без меня жить.

Когда кончил я учиться,

Меня вздумали женить.

Мне сосватали невесту,

Что и сам я не хотел,

Обвенчали меня браком,

Сердцем сильно я скорбел.

Когда мы пришли из церкви,

Пошли в спальню почивать,

И я верную супругу

Стал духовно убеждать.

Помолились вместе Богу,

Я собрался уходить,

Она плакала, просила,

Где и как ей нужно жить.

Она стояла предо мною

И смотрела мне в глаза,

У неё дрожали руки,

Из глаз капала слеза.

Отдал ей кольцо венчально,

Сказал, чтобы не терять.

Говорил, вернусь я скоро,

Велел, чтобы меня ждать.

Последний раз ей поклонился,

А сам вышел и пошёл

Потаённою тропою,

В страну чужую я ушёл.

Костюм новый променял я

Нищим братьям на барахло,

Ходил странником скитался,

Много лет в слезах прошло.

Скрылся я у всех из виду,

Не могли нигде найти.

Я, как блудный сын, решился

К отцу с матерью прийти.

Когда в город Рим явился,

Встал перед своим отцом,

Я, как странник, попросился

Ночевать пустить в свой дом.

На меня отец взглянул, больного,

И сердечно пожалел,

Разрешил мне жить в конюшне,

В дом входить мне не велел.

И с тех пор я жил в конюшне,

В своём родительском дому,

Я, его сын нищий, странник,

Неизвестен был ему.

Зареклась мать после сына

Из дома не выходить

И с моей верной супругой

В заключённой келье жить.

Видел я их ежедневно,

Как грустили обо мне.

Разрывалось моё сердце,

Но я плакал в тишине.

Рабы меня обижали

В доме моего отца,

Обижали, обливали,

Издевались без конца.

Терпел голод, терпел холод

И телесно ослабел,

И в своей конюшне тёмной

Я смертельно заболел.

Взял листок белой бумаги,

Писмо отцу я написал,

Я и матери с супругой

О себе им извещал.

Помолился слёзно Богу,

Слёг я, грешный Алексей,

Предал душу в руки Богу

Я в конюшною своей.

В етот день в соборной церкви

Слышал глас архиерей:

«Умер в доме Амфияна

Странник Божий Алексей.

И ты, Папа Иннокентий,

Пойди его похорони

И как странника достойного

За упокой ты помяни».

Пришёл Папа Иннокентий

Раба Божьего искать,

Помолиться о нём Богу,

Прах его к земле предать.

Амфиян так удивился,

И не знает ничего,

Что умер в доме Алексей

И лежит в конюшне у него.

Отец и мать и его супруга

Рассуждали не дыша:

Кто же етот нищий странник?

Знать, безгрешная душа.

Глядят, лежит он на соломе,

В руках грамоту держал.

Помолились, писмо взяли,

Папа вслух его читал:

«Прости меня, отец мой милый,

Я сынок твой, Алексей.

Жил в дому твоём я долго

И терпел много скорбей.

Обижали, огорчали,

Издевались надо мной.

Теперь лежу я умираю,

Алексей, сыночек твой.

И ты, мать моя родная,

В день кончины моея

За все слёзы и страданья

Ты прости сына меня.

И ты, верная супруга,

От души меня прости,

И тебе Господь поможет

Крест свой слёзный донести».

Амфиян стоял и слушал,

Как читал Папа писмо.

Как узнал про Алексея,

И в глазах стало темно.

Не узнал тебя, мой милый,

Смиренной жизни я твоей.

Ты прости, мой сын любимый,

Дорогой сын Алексей.

Мать стояла, побледнела,

Сказать слова не могла,

Зарыдала, завопила,

Прислонилась и слегла.

А супруга молодая,

Закрыв платком своё лицо,

Тихим голосом вопила,

В руке держав свое кольцо.

Ох, супруг мой неизменный,

Что ты сделал надо мной?

Говорил: «Вернусь я скоро»,

Я ждала тебя душой.

Ты вернулся, не признался,

Не утешил ты меня,

А кольцо твоё венчально

Почернело у меня.

Я вдовою молодою

И девицей остаюсь,

И смиренною душою

Воле Божьей предаюсь.

И с горячею слезою

Поклонилась до земли,

И подруги её взяли,

В свою келью увели.

Тут все люди помолились

За Алексея упокой,

Амфиана утешали,

Чтоб не падал он душой.

Добрый Папа Иннокентий

Погребенье отслужил

И в ограде святой церкви

Алексея схоронил.

Добрый Папа Иннокентий

Погребенье отслужил

И в ограде святой церкви

Алексея схоронил.

После рождение Алексея в Чёеле-Чёель обратились в больницу. Врач-гинеколог угодила женьчина, Сония Алсина. Привёл Марфу, объяснил врачу Марфино здоровье всё подробно. Врач назначила снять все аналисы, взялись мы её лечить. Дома сделали настой от надсады: мёд с алоям в равных частях, в стеклянной посуде, на двадцать дней в тёмным месте. И стала Марфа пить по столовой ложке, до еды, три раза в день. Через шесть месяцев Марфа поправилась, повеселела, стал муж нужон, но огрызаться не переставала. Подбираться в дому и кулинарию не любила, а любила работать на земле, ето её любимоя занятия.

В 1984 году мы со Степаном зимой поехали в Уругвай учиться крюковому пению к тестю. Собрались Степан, Марка, Алексей и я. Начали учиться с первого гласу. Два вечера поучились, Степан взадпятки́, не захотел учиться, говорит, что трудно, Марка с Алексеям тоже не захотели. Ну, оне пошли по охотам, да по рыбалкам, да гули-погули. Мне пришлось учиться одному, за два месяца я все гласы́ прошёл. Ну, слава Богу, теперь можем спокойно молиться в Аргентине.

Собрались домой, приезжаем в Буенос-Айрес. Я решил сходить в русскую лавку книжную. Лавка была Ласкиевича, мы там иногда брали книжки. Прихожу, то́го старика нету, спрашиваю:

– А где тот старик, что нас обслуживал?

Парень отвечает:

– Уже как два года умер.

– Большоя вам сожаление. – Спрашиваю: – Вы с России всё ишо привозите русские книги?

Он говорит:

– Нет, нет спросу, и мы вон выставили всю отцовскую библиётеку. Хошь, бери вон лестницу и смотри, что тебе нужно.

Беру лестницу и на верхных полках проверяю; что интересно, то откладываю. Смотрю, «Протоколы сионских мудрецов». «Ого!» – меня прокололо. Забрал все книги – их было тринадцать штук, – подхожу к прилавку, сын пустил их по низкой цене, даже не взглянул. Ну, я с радостью домой.

Приезжаю домой, читаю ету книгу, перечитываю ишо на два раза́, и у меня мурашики по спине забегали. То, что написано в трёхтолковым Апокалипсисе о последним времени, написано в давние времена Иоанном Богословом, а тут сионские мудрецы пишут, как оне должны поступить с миром, чтобы ём завладеть. Но никто не поверит, все скажут дурак, но одно помяну: действительно мы «гои».

С тех пор стал всем интересоваться, всю информацию рассматривать и анализировать, и за двадцать пять лет, да, точно, не ошиблись, ето опишем дальше.

4

Моя крёстна, мамина сестра Марья, – её нихто взамуж не брал, её прозвище было Царь-баба, все её боялись. Но взамуж она хотела, и как выйти? В то время приехали с Китая, было две ро́вни[102]. Старши перезрелы, им как-то надо было определить свою судьбу. Оне выпивали. Ну вот, моя хрёснушка хотела выйти замуж, ну как? Выбрала телёнка, напоила, переспали, после то́го стали любоваться[103], она забеременела и приказала её брать, а нет – пострашала: в то время за ето власти брались крепко. И хто попал в ету ловушку – ето Анфилофьев Евгений Титович, парень безответный и добрый (их восемь братьяв и две сестры). Бедняге некуда было деваться, пришлось брать, родители были против, и оне сбежались, тайно убежали в Буенос-Айрес. Когда она принесла сына, приехали, но родители их не приняли. Оне стали жить с бабой Евдокеяй, вскоре их свенчали. Дитя окрестили, назвали Борисом, я стал крёстным, а Степанида крёстной, мы с ними водились. Оне пошли по арендам, обои работяги, у них сразу пошло хорошо, он коммерсант, чё вырастит, сам торгует, везёт туда, где нету. Потом рождается дочь, крестили, назвали Анна, тоже моя крестница.

Интересно: мамин брат Степан и сестра Марья ро́стили своих детей и внушали против Зайцевых. Мы старались с ними родниться, но с ихной стороны как-то всё бочкём. И детей вырастили, стали совсем чужими. Мы со Степаном молились, он как наставник, а я уставшик и головшик, оне к нам не подходили. Когда подъехали Шарыповы и Ларионовы, у их основался собор, и всё наше ро́дство, включая наших родителей, ходили туда. Нас Шарыповы шшитали за еретиков, мы помалкивали, всё терпели. Вскоре у их за каки́-то несправедливости уходют от них наши родители и кум Евгений и крёстна. Крёстна давай нас убеждать, чтобы молились у них, говорит: «Дом большой, места всем хватит». Ну, мы согласились, стали молиться, постепенно она стала во всё вникать, мне ето не нравилось, Степан молчал. Собрались на Пасху, стали молиться, она во всё вникает и везде лезет. Когда отмолились, я с ней разоспорил:

– Зачем я учился – стары напевки и разный[104] устав подымать?

Поспорили, она не сдаёт, тогда я сказал:

– Молитесь, я суда не приду больше.

У них без меня не пошло, и она передавала, чтобы я вернулся. Говорю:

– Нет. Наслышался её досыта, ето не собор, а диктатура. Вот скоро подъедут добры люди, сделам моленну, тогда будем молиться, а пока дома.

Но за ето крёстна мне отомстила. А получилось ето так.

Когда мы со Степаном уехали с Помоне к Герману, кум Евген арендовал в Помоне землю. Борису уже было четырнадцать лет, на тракторе он работал. У нас родилась дочь Таня, всё было хорошо, но что-то дома у нас с Марфой не пошло: стала пушше спорить, не покоряться, всё на вред, не варит, не стират, станешь допытывать – бурчит. Мама надулась, Евдокея надулась. Что такоя? Мы вообче часто гуляли, а тут вовсе с горя загулял. Однажды приезжает мама, и я прихожу пьяный. Мама:

– Где, – поднялась, – таскашься, таскун, блядун, уходи из дому!

И Марфа почувствовала таку́ защиту, повысила голос:

– Уходи и уходи, таскун!

Я в шоке, нихто разбираться не хочет, чуть не вытолкали. Собрал в сумку мале́нькя одёжи и ухожу. Слышу, мама говорит Марфе:

– Пошлятся да и придёт.

Посмотрим. Ну и судьба же досталась! Беру автобус, еду в провинцию Чубу́т, в город Пуе́рто-Мадри́н, там у меня друг детства Луис Пачеко, работает на алюминевой фабрике.

Приехал к нему, он обрадовался, принял меня. Стал узнавать, где хорошо заработать можно. Он повёл к своему другу, что работает на порту начальником, сгружают свежую рыбу в яшиках лебёдками, и плотют хорошо. Но ето кооператив, и у всех номера, надо быть на порту в пять часов утра, а зимой холодно. На порту работают проходимсы, которы любят лазить по ночам. И бывает так: набор, а рабочих не хватает, вот тут и берут новичкёв, и каждый раз надо ждать. Как не хватает, так и успевашь работаешь, ето случалось два-три раза в неделю, но прожить хватало. Пе́рво казалось трудно и чижало, но, когда понял сноровку, стало хорошо получаться и легко. Каждый день я был на порту, начальники кооператива ето видели, да и уже со многими соревновался, что[105] аргентинсы приходют голодны, мату пососут да и на работу, а силы нету. А я по-русски: хорошо позавтракаю да с собой на работу беру обед, вот и сыт голодному не верит. Через полтора месяца вызывают в контору, проздравляют и выдают мне карточкю с номером 33. Тогда начал работать каждый день. Когда не хватало суднов, нас посылали на международный порт «Адмиранте Сторни», а мы работали на команданте Луис Пьедро Буено, на большим порту сгружали морожену рыбу и загружали заграничные судна.

Как-то раз вижу русский флаг, подхожу, спрашиваю на вахте:

– Можно к вам?

– Можно.

Захожу, там передали капитану, приходит:

– Вы откуда? – Рассказываю. – Интересно. Заходи!

Собрали на стол, выпили-закусили, расспросы, рассказы. Все чудя́тся:

– Через столь лет, уже внук, и чисто на русским языке говоришь! И русская рубашка, поясок – ето сказка!

Мне ето всё казалось чу́дно: как так оне удивляются? Показали русские фильмы, приглашали в Россию. Всё там казалось родноя.

Подходит греческоя судно. Я узнал, что ето судно каждых два года приходит на етот порт и хорошо плотют. Я обратился к капитану, через переводшика попросил работу, он спрашивает:

– На каких языках говоришь?

– На русским, на испанским, на португальским.

– А на английским говоришь?

– Нет, но, ежлив надо, можно подучиться.

– Хорошо, мы будем стоять пятнадцать дней. Неси паспорт, сделам контракт на два года. Через два года в ети же числы судно будет в етим порту, зарплата тысяча пятьсот долларов в месяц, но получишь их все через два года на етим порту. А на каждым порту, где будет стоять судно, даём вья́тик[106] на каждый день по тридцать долларов на личные расходы.

– Хорошо, я подумаю.

Действительно, задумался. Два года – тридцать восемь тысяч долларов, ето можно купить пятьдесят – шестьдесят гектар с фруктой. У меня паспорт дома простроченной, но ето полбеды: за два дня в Буенос-Айресе можно поновить. Но как с Марфой? Надоело мне спорить, разойтись раз навсегда – детей жалко, да и стосковался. Как ни говори, уже четыре месяца прошло.

Приезжаю домой, тесть в гостях.

– Ну что, набегался?

– Ишо нет.

Узнала мама, приходит:

– Зачем приехал?

– За документами.

– И куда?

– В Европу.

– Зачем? – Всё рассказал. – А семья?

– Семья? Чё вы, сами выгнали, а за чё, сам не знаю.

– Как не знашь?

– Не знаю.

– А кака́ у тебя женчина в Помоне?

– Никакой нету.

– Как никакой нету, а которой поясок подарил?

Тогда я догадался, в чём дело.

– Стоп-стоп, вы мараете совсем невинных людей. Марфа, в таким-то числе к нам приезжали за сливами наши помонски друзья, Жюлияни с женой. Он попросил поясок, я тебе сказал: «Марфа, иди принеси». Ты принесла и подарила. Хочете, поедем к ним и сверимся. – Оне заотпирались. – Как так? Довели до разводу, выгнали ни за что.

Мама говорит:

– А в ребятах ты как жил?

– Мама, в ребятах у меня не было семьи, я покаялся и клятву сам себе дал, чтобы жене не изменять. А где вы выдрали ету сказку?

– Да Марья Гениха рассказывает, что ты етой женчины хорошай друг и она тебя шибко хвалит.

– Да, ето правды, мы с ней хорошие друзья, и с мужем, и с сыновьями. А что, нельзя иметь с женчинами дружбу или женчинам дружить с мужчинами и не думать толькя об сексе?

Молчат.

– Прости, мы ошиблись.

– Вы ошиблись! От людей смех, от Бога грех, а дети при чём? Зачем оне доложны страдать из-за наших ошибок? – Молчат. – Ну вот, поеду на два года моряком, через два года можем купить своёй земли и жить себе спокойно.

Марфа в слёзы, мама не пускат. Говорю Марфе:

– Неужели всю жизнь будем ходить по арендам?

– Да, лучше будем ходить по арендам, но я не хочу, чтобы ты уезжал.

– Но так трудно нам будет.

– Пускай трудно, но вместе.

– Ну как хошь.

5

Со Степаном мы разделились. Ему достался трактор, мне пикап, я его тут же сменял на легкову, а легкову на трактор «Массей Фергусон» – трактор хорошой, но разбитой. Арендовали земли́ и давай готовить.

Тут переселенсы с Бразилии и с Боливии. С Бразилии приехали, что там стало трудно. Ето были Бодуновы Лука и Димитрий, Черемнов Иона, Бочкарёв Антон с Ульяной, Сне́гирев Тимофей – друг, Степан Ревтов; с Боливии Павлов Игнатий, Вагнер Василий, Кузьмин Евгений, Черемнов Максим, Мурачев Селькя. С Боливии уехали, потому что государство старообрядцев обмануло. Оне разработали много земли, забили все рынки рисом, и всё местноя население восстало против: «Гринги[107] забили весь рынок, а чем жить?» Вообче в стране вечные непорядки, нищета, коррупция, перед выборами кандидаты посулили местному населению: «Не переживайте, мы грингов уроним». Так и сделали. Надавали нашим кредитов без всяких гарантияв и заставили подписаться друг за друга – обчим, связали всех. А на другой год тянули-тянули с кредитом и, когда стало совсем поздно, выдали кредиты. Хоть и посеяли, но урожай не взяли. Долг получился четыре милливона долларов. Банок не стал ждать, забрал всю технику, некоторых посадили в тюрму, многи разбежались хто куда – в США, в Канаду, в Аргентину. Русское посёльство хотело заплатить всем долг, но наши не захотели и долго потом расшитывались с банком.

У Павлова Игнатия получилось ишо несчастья с зятем Вагнером. Селый вагон грузу отправили с границы в Буенос-Айрес, и всё аргентинсы украли, оставили их нищими. Много было слёз, но что поделаешь.

Пришлось помогать, я занял им свой трактор, и оне на нём всю землю приготовили, и Бочкарёву Антону с Ульяной также. Игнатий вскоре выкрутился, написал своёму ро́дству в США о своим несчастье, и ему выслали пятьдесят тысяч долларов. У него жена Федосья выпиваха, два сына, Варнавка и Иринейкя, три дочери маленьки и три взамужем.

А Степан етот год помогал Ионе Черемнову. Люди просют – надо помогать.

Игнатий показал себя скромным, набожным, ну куда лучше, все мы его шшитали почти за бога. Я давай говорить Степану:

– Степан, ты неграмотный, пускай стаёт Игнатий на твоё место.

– Ну чё, пускай, я всё равно безграмотный.

Стали просить Игнатия все вместе. Жена Федосья сказала:

– Вы его не просите: он вас всех разгонит.

Мы все рассмеялись, один Лука Бодунов внимание взял и сказал:

– Да, у нас худенькяй[108] наставник, да он нам знакомый, а просим хорошего, но он нам незнакомый.

Нихто на ето внимание не взял, и все дружно просили Игнатия. Он стал, помощника попросили Ревтова Степана Карповича, племянника дяди Федоса, третяй помощник – брат Степан, уставшиком поставили меня, вторым Максима, головшиком Иона. Стали молиться весело, красиво, все старались, всё шло чинно, все были довольны.

Постепенно Игнатий стал порядки ставить строже и строже, нихто не возражал, хотя и некоторы и были недовольны. Как-то раз отмолились, Игнатий говорит:

– Слушайте, братия, у нас здесь есть некоторы, знаются с Шарыповыми, а оне спасовсы. В США было постановлёно, что с ними не знаться: так как оне не признают святыню – святую воду, на распятии не признают Святаго Духа, то за ето признаём их за еретиков. С ними не знаться, не кушать, в гости не ездить, за них не отдавать, у них не брать, а хто переступит, таких не хоронить, за них милостину не подавать и не молиться.

Мы со Степаном и тятя говорим:

– У нас там ро́дство.

Он:

– Пускай ро́дство. Не будете знаться – поскорея перейдут.

Нам не понравилось, но мы промолчали. Что поделаешь, собор есть собор, надо покоряться. Вскоре Игнатий обратился в собор в США, попросил помощь – построить моленну. Там собрали восемь тысяч долларов, послали. Оне с Ионой купили дешёва дерева тополёва на четыре тысячи долларов и построили моленну. Никому не сказали, остальные деньги прикарманили. На восемь тысяч долларов можно было хорошую кирпичну моленну построить. Моленну построили у кума Евгена, так как ето место боле в центре.

Постепенно оне создали свою кучкю и давай диктовать – что хотели, то и творили. Ето были Игнатий Павлов, Иона Черемнов, Ульяна Бочкарёва, Василий Вагнер, Степан Ревтов, но не Степан, а Таисья. Остальной народ всё терпел. Как-то раз отмолились, Игнатий Павлов поднялся на Димитрия Бодунова и закричал:

– Уберите магнитофоны, а то отлучим!

Димитрий отвечает:

– У нас их нету. Может, имеют тайно, но мы ничего не знаем. Оне теперь больши стали и не слушают.

Игнатий как закричит:

– Какой ты отец! Продай ети магнитофоны да купи себе штаны. – В подсмешку.

6

Наш Григорий с бедной Сандрой жил плохо, пьянствовал, избивал её, жил беззаконно, никого не слушал. Было у них две дочери, Полькя да Каринка, и она третьим ходила. Нам всегда было её жалко: добрая женчина, безответна, и была не против жить в христианстве. Но мы всегда говорили со Степаном:

– Сандра-то чё, Гришу пе́рво надо обратить в христианство.

Но мама и Евдокея настаивали:

– Его надо женить на русской, тогда он будет жить по закону.

Мы были против:

– Судьба быват от Бога одна, и он сам её выбрал, и чем она не женчина?

Оне нас не слушали, а ему то и надо было: видит, что за него заступаются, и давай, что «хочу русскую, и всё». Мы со Степаном молчим: творись воля Божья. Григорий не захотел с ней жить, она уже принесла третяго дитя, ето был сын. Он забрал у ней детей и отправил к матери в Баия-Бланка.

К етому времю я продал трактор и купил пикап, потому что пошла большая инфляция и невыгодно работать на земле. На етим пикапе я поехал в Коронель-Доррего через Баия-Бланка и увёз Сандру к матери. Но я видел, как она расставалась со своими детями, – не дай Бог никому такого, каки́ слёзы лила, бедненькя, жалко. И сам себе не могу простить, что мать увёз от детей. Хоть я и невинный, но душа болит.

Тут вскоре я купил лодку семиметрову, хотел заняться рыбалкой, она принимала пять тонн. Но к етому надо было сдать екзамен, чтобы получить книжку морскую.

Гриша не ужился один, уехал к Сандре, сговорил её и стал жить с ней. Мама передавала Грише: «Забирай детей. Сын очень хворал, не заберёшь – окрешшу сына, больше не отдам». Он не слушал. Мама окрестила, а когда оне приехали за детями, мама дочерей отдала, а сына не отдала. Сандра убивалась, плакала, но ето ей не помогло. Поехали оне в Пуерто-Мадрин, я Григорию отдал свою карточкю работать на порту, и оне уехали. Он устроился на порту, стал работать, хоро́ши деньги стал зарабатывать, но пользы никакой. Когда мы привезли лодку в Пуерто-Мадрин для пробы, я удивился, где оне живут: в избушке не шшикатурено, не белено, но по́лны яшики продукту. Спрашиваю:

– Где работашь?

– Сторожем на порту.

– А ето откуду столь продукту? – Улыбается и молчит. – Ты что, сдурел? Ето же всё ворованно.

Выяснилось, что с кооператива его выгнали, и он в одной компании работал сторожем на суднах ночами, и вместе с полицияй воровали продукт. Компания ето всё выяснила и его выгнала. Домой всегда он приходил пьяный и жену избивал. Она терпела-терпела, не выдюжила и бросила его, взяла девчонок и уехала к матери.

Лодку я не смог спустить в море, по закону не хватало матерьялу для навигации, и власти не разрешали спускать в воду. Деняг не хватало.

Приезжают с Бразилии Федос с Шурой Фефеловы, сына женить Петра, и стали сватать втору дочь у хрёсне с кумом Евгеном, Палагею. Всего разодна угодила характером в отца – добрая и красавица. Многи её сватали, но хрёсна рылась: тот не жених, другой не жених. Когда пришёл Петро, хрёсна отдала, Палагея молчала. Девишником хрёсна узнала, куда отдаёт: в руки ежовые, Шура вообче снох доржала как мусор. И хрёсна решила отказать, невесту спрятала, а сватовьёв выгнала – настроила столь делов, но ей море по колен.

Вскоре приехал дядя Маркин сын Карпей, и оне отдали Палагею за него. Но она не хотела и не любила его, но пришлось выйти по приказу матери, страдала и страдат до сего дня.

А Федос с Шурой с сыном уехали в Уругвай и взяли Марфину сестру шесту, Агафью. Мы на свадьбе были. Вскоре тесть отдали и пяту дочь, Ольгу, за Василия Ефремовича Ревтова. Ето тот Васькя – мамин шпион. Ефрем разошёлся с женой и уехал в Канаду, семья осталась в Боливии, а Васькя превратился мне в свояка.

Когда у нас гостила Марфина сестра Палагея, стал с ней заигрывать ларионовской сын Леонтий – парень хороший, и ей он нравился. Он стал говорить своим родителям, чтобы сватать идти. Оне узнали у меня, отдадут ли, нет за них дочь. Я сказал:

– Езжайте да узнавайте, но ето дело сложно. Едва ли тесть отдаст за спасовсов.

Что у их получилось, не знаю, но он пошли сватать у Бодунова Димитрия Фектисту. Леонтий сказал Палагее, что всё равно он с ней жить не будет, а Палагея убегом не захотела, потому что не хотела обидеть тестя.

Сам Василий Ларионов – вскоре его схватило, получилось заворот кишков, не довезли в больницу, и он помер. Жена осталась вдова с шестьми детями: три сына и три дочери не определёны, да три сына женатых, и дочь Акилина, старша, за Антоном Шарыповым. Васильева жена всё продала и уехала в США, и два сына старших женатых уехали с ней, а Леонтий с Фектистой остались.

7

Приезжает Герман Овчинников и убеждает нас поехать в Китай. В Китае свобода, у его в банке там деньги были, и он часто туда ездил. Рассказыват, что одна семья уже там, ето Степан Барсуков, и он хвалится. Герману китайски власти навеливали зе́мли там, где я родился, заниматься пантокрином, фруктой, молочным промыслом, форестом, посевами, давали всю технику. И он решил пригласить нас. Пошёл разговор: «Да, китайско государство надёжно». Мы собрались съездить в китайско посёльство узнать, как можно получить китайско гражданство. Поехали Герман, Лука Бодунов и я. Приезжаем в Буенос-Айрес, приходим в посёльство, нас принимают очень по-холодному. Герман показывает банковски реквизиты, мы говорим:

– Хочем вернуться домой.

Герман говорит:

– Нам хороший предлог[109] сделали там в Китае местные власти.

Нам отвечают:

– Мы вас не знам, гражданства не выдаём, а хотите – поезжайте, там на месте, ежлив вас там признают и за вас подпишут, там получите гражданство.

Посудили, как быть, ничего конкретного не присудили, и всё осталось так.

Приходим к Беликовым, там находились Леонтий с Фектистой, оне купили билеты в США. У них малый сын документы имел американски. Когда пришли на самолёт, их аргентински власти не выпускают, говорят:

– Как так, ребёнок родился в Аргентине, а выезжает на американским паспорте? Нет, не может, он толькя может выехать с аргентинским паспортом.

Оне в панике, билеты теряют, Беликов Владимир говорит:

– Данила, помоги им, мне нековды. Толькя слушай, приходите в федеральную паспортную, не жди очереди, пробирайся внутро и спрашивай начальника. Когда подойдёшь к начальнику, проси со усердием и объясни ихну ситуацию. Он будет отказывать, но меняй запрос, на третяй раз он не откажет, ето закон. Понял?

– Да.

Приходим в паспортную. Матушки, три квартала очереди! Пробиваемся внутро, по́лно народу, коя-как добивамся начальника, показываю ихны паспорта и прошу:

– Пожалуйста, сеньор, вот у паре проблема. Он американес, она бразильянка, сын родился в Арьгентине, но паспорт американской. Дитя не пускают на самолёт, надо ему аргентинской паспорт, пожалуйста, помоги.

Он:

– Я ничего не могу сделать, идите вон на очередь, и вас вызовут.

– Синёр, пожалуйста, вот ихни билеты, оне прострачиваются, а оне бе́дны, им даже негде ночевать, и деняг нету.

– Но я ничего не могу сделать, извините.

– Синёр, пожалуйста, я нездешной, живу за тысяча кило́метров отсуда в Рио-Негро, и, ежлив я их оставлю, что оне тогда будут делать? У меня сегодня путь, вот билет, мы с ними стретились случайно, и оне были в слезах. Пожалуйста, будь добрый, помоги, пожалуйста.

Тогда он говорит:

– Идите за мной.

Приходим, где пальцы липют и фотографии заснимывают, и приказал:

– Срочно сделайте паспорт ребёнку.

Всё оформили и сказали:

– Через двадцать четыре часа приходите за паспортом.

Я сходил купил дорогих конфет сэлу коробку и хотел подарить начальнику за таку́ добрую услугу, но он не взял, а толькя сказал: «Счастливого пути!» Я ету коробку подарил, где паспорт делали.

8

Ревтов Степан Карпович, наш помощник наставника, племянник дядя Федоса, – человек низенькяй, метр шестьдесят, сухонькяй, но красивой, набожный, скромный, добрый – чё-то дядя Федосово в нём есть. Жена у его Таисья Гуськёва, женчина высо́ка, стро́йна и красива, но характер очень чижёлый: вре́дна, завидлива, ленива. Бедной Степан Карпович был у ней как раб, на пашне и в дому вся его была работа, и никогда не мог ей угодить, всё он худой, и всегда такой-сякой. Хто Степана Карповича знал и видел его жизнь, все ему сочувствовали.

Таисьина мать Зина и тётка Лиза – ето по всем свидетельствам две чародейки, и немало оне принесли горя людя́м. Слухи идут, что Таисья тоже знат, но мы нихто не верили. Люди рассказывают, что в Масапе она много вреда принесла и ко многим в жизнь залезла. У них один сын Лазарь, характер точно мама, но рабочай в отца, три дочери. Старша дочь, Евфросинья, ленива и вся в маму, вторая, Антонина, средняго характера, вышла за Макарова Иллариона Тимофеевича. Третья, Кира, ета боле в отца, ростом высо́ка, стро́йна. Мать своим дочерям искала мужиков стройных, двум нашла. Вторую отдала за моего крестника Бориса Евгеновича Анфилофьева, но старшу нихто не брал, все обегали, не связывались: неженка, хара́ктерна, любила – полюбит, полюбоваться и дальше, меняла ребят, лезла к мужикам. А мать везде была ей покровительница. Многи перехворали неизвестной болезняй, ето случалось не толькя с ребятами, но и с девчонками. Как котору не возлюбит – так на́ тебе, страдай. Бодунова Ольгя перенесла много лет неизвестною болезнь, вся высохла, ходила по врачам, врачи ничего не признавали, но слухи шли, что ето не простая.

Когда Таисья приехала с Бразилии, старалась поиметь со всеми дружбу. Как-то раз приезжает к тяте в гости. У Евдокеи очень много было цветков, в самых воротчиков по обы стороны были больши́ кусты ру́ды[110], очень красивы. Таисья подходит к воротчикам, отворяет воротчики, и что она видит: руда! Она как ахнет и чуть не упала.

– Степан, скоре́ поехали домой!

Степан:

– Что с тобой?

– Поехали домой!

И Евдокея сразу сказала:

– Ето чародейкя.

А мы ей отвечаем:

– Да пошла ты со своими сказками!

Как-то раз выходим из моленны, подходит Таисья и так ласково спрашивает:

– Данила, довези нас до дому.

Я завсяко-просто говорю:

– Да садитесь, пожалуйста, довезу.

Смотрю, Фроськя заскакивает в кабину, Таисья за ней. Мне стало чу́дно: в кабине должен сясти Степан Карпович и Таисья, а тут Степана послали наверх, мои дети тоже наверх. Везу их домой, и что же я вижу? Фроськя льнёт ко мне, а Таисья но така́ ласкова и таки́ словечки говорит!

– Фросе так трудно, нет путних ребят, а ты такой стройный, ласковый, весёлый, и в моленне как станешь читать, я бы слушала и слушала.

Я весь в шоке: жена помощника наставника, любимый для меня Степан Карпович, и хорошая память от дядя Федоса! Думаю: ах ты проклятая паскуда, что ты делаешь, Бога не боишься, мужа не почитаешь и детя́м желаешь разврату! Я незаметно дал им понять, что такими делами не занимаюсь, и вежливо их оставил. Оне приглашали остаться обедать, но я отговорил, что Марфа ждёт, и уехал. Таки́ дела – мы с Марфой разбирались сразу. Бывало, к ней липли мужики: хто скажет, хто заденет, где не подобно, она приходит и сразу мне говорит: такой-то мужик лезет ко мне. Я не налетал никогда ни на кого, и доверия к Марфе росло всегда боле и боле. Но тот мужик, что занимается такими делами, он для меня становился навсегда противный.

Кум Евген Титович, когда женил Бориса на Кире Степановне, попе́рво всё было хорошо, но потом получилась между ними вражда, и дошло до того, что кума Евгена стало всяко-разно тянуть[111]. Врачи ничего не признают, пошли к екстрасенсам, оне им сказали: у вас в таким-то месте закопано, раскопайте и сожгите. Нашли место, раскопали и нашли гнездо непонятно и так закутано, ничего не разберёшь. У их вражда ухудшилась.

В 1987 году рождается у нас дочь, назвали Еленой. У нас всё шло благополучно, часто гости, то к нам, то к друзьям. Елене было три месяца. Как-то раз отмолились, Таисья просится в гости. Мы с Марфой: «Ну что, милости просим». Но странно, она поехала одна, без мужа. Едем домой, она Марфе задаёт каки́-то вопросы непонятны:

– Вот у тебя муж большой, ты ма́ленькя. Такой ручишай тебя ударит, что с тебя станется?

Марфа:

– За чё бы стал он бить меня?

– Да я просто.

Приезжаем домой, я бегу к маме в ле́дник за мясом, Марфа ушла доить коров, Лена спит, ребятёшки играют. Марфа подоила, пришла: девчонка в зыбке[112] как из-под ножа ревёт, Таисья даже не подошла. Марфа удивилась. Пообедали, Таисья торопит, приглашает в гости: «Ну, поехали». Марфа не захотела – ну, оставайся. Приезжаем до них, мале́нькя посидели, поехали дальше. Целый день возил по гостям, и так натренькялся, но до дому доехал. Приезжаю домой, Марфа встречает злая. У нас с ней получился спор, и так она огрызалась, ето было невыносимо.

– Замолчи!

– Нет.

– Замолчи!

– Нет.

Я обозлился да как двинул, что сам напугался. Она лежала без памяти, но, когда очухалась, убежала к маме. Пришла с мамой, мама меня долго пробирала, но я одно твердил:

– Не лезьте ко мне к пьяному, хочете разбираться – разбирайтесь, когда трезвый.

А у Евдокеи те кусты руды высохли, и больше никогда она не сумела вырастить руду.

9

Приходит с Боливии писмо от дядя Марки, пишет, что «в Майами нуждаются рабочими на ситрусе, приезжай, поедем вместе, заработки очень хоро́ши». Думаю, вот шанс, заработаю и абилитирую[113] свою лодку и тогда буду рыбачить. Марфа не против. Собрался, поехал.

Приезжаю к дядя Марке, у них несчастье: сын Карпей попал в аварию и повредил в голове каки́-то артерии, лежит в Боливии в больнице у японсов, но операция за операцияй. У дядя Марки тако́ горе, такой расход. Надо было досеять сто гектар бобов, и некому. Попросил меня, я посеял. Дядя Марка отказался ехать в Майами, что не может бросить сына, а я один не насмелился.

Узнал, что Ксения, та девушка, котору брату Григорию Евдокея советовала брать, – она в Боливии, в городе, занимается вышивками. Рассказал всю историю о брате, дядя Марка выслушал и говорит:

– Слушай, и она не лучше, давай им поможем. А может, будут жить? Но знай, что она многих ребят перебрала.

– Ну что, посмотрим, сойдётся у них или нет.

Поехали в город, дядя Марка с ней стретился, переговорил, приезжают вместе. Да, женчина высокая, стройная, чем-то напоминает мужчин, некрасивая, но смелая. Познакомились. Стал рассказывать о Григории, она выслушала и весело отвечает:

– Да я хоть с бесом уживусь!

Смотрю, ну ты бойка́я, посмотрим, как уживёшься с Гришей. Говорю:

– Мне надо выезжать домой.

Она говорит:

– Можешь заехать к моим родителям? Ето надо ехать в Бразилию, в Парану, в деревню Санта-Крус.

– Ну что, поехали.

Вечером берём билеты на поезд и утром выезжаем.

Приезжаем к родителям, всё объясняю подробно, за кого отдаёте. Оне ответили:

– Хорошо, мы обсудим и тогда ответим.

Дал им наш телефон, распростился и уехал.

Приезжаю домой, рассказываю, как случайно встретил Ксению и даже сватал её у родителяв. Григорий остался довольный, Евдокея стала звонить Ксении, всё сошлось по-хорошему. Через месяц приезжает Ксения, мать, брат, завязывается свадьба. Мы не можем пригласить на свадьбу дядя Степана Шарыпова, Игнатий не разрешает. Пригло́сим – отлучит от братии. А Григорию дядя Степан крёстный. Сыграли свадьбу, вскоре она увезла Григория в Бразилию.

Антон Шарыпов – внук наставника, спасовец, он с малых лет боле кроче и набожный. В США он женился на Акилине Васильевне Ларионовой. Девушка красива, стро́йна, ласкова, вежлива, но что-то у них не пошло, хотя и были у них дети, три дочери: Матрёна, Фивея, Зина – и сын Коля, ещё маленьким утонул. Оне друг другу изменяли, и мать Антонова, Марфа, Акилине ето не простила, разжигала Антона против неё. Антон с Акилиной приехали в Аргентину богатыми, купили чакру[114] с фруктой – двадцать пять гектар с домом, купили на берегу реки четыреста гектар земли, провели канавы, поставили помпу большую трифазну, Антон разбахал на етой земле себе дворец, но недостроил. В городе Чёеле с компаньёнами открыли магазин строительный, жил на широку ногу. Так как русских было мало, он часто к нам приезжал и приглашал, возил нас по речке, жарили шашлыки, рыбачили, охотничали кабанов. Но нам ето не нравилось: Антон вёл жизнь развратну. Когда у нас основался собор, категорически запретили с Антоном знаться. С США часто приезжал брат Антона Андрей, он с нами ласкался, но мы как-то к нему относились с опаской. С малых лет как-то поведение у его было непростоя, и чичас – взглянешь на глазки и чувствуешь лукавство. Жена у его Февруса Мартюшева. Впоследствии узнали, что Андрей с Игнатиям свояки, у них жёны сёстры. Андрей – ето полный развратник, а старший брат Гаврил – ето человек грубый, характером в отца, его женили, но у него не пошло. Вскоре слухи прошли, что живёт развратно и сделался наркоманом.

Когда наш наставник запретил знаться со спасовсами, синьцзянсы исполняли волю наставника, но харбинсы не все. Селькя, Максим, Евгений Морозик, Лука Бодунов как праздновали[115] с Антоном, так и празднуют.

Вскоре приезжают дядя Васильева Килина жена с сыном, ето Февронья Мартюшева, сестра Игнатьевой жены. Сын Анатолий Васильевич попраздновал, и понравилась ему девка, Екатерина Степановна Шарыпова. Он её высватал, и мать с Игнатием пошли сватать дочь у спасовсов. Весь собор был в шоке: дак вот как, закон-то кому-то постановили! На свадьбе дядя Степан нас стыдил как мог и называл нас харбинскими жополизами, и он, получается, прав.

Вскоре выяснилось, что Игнатий с Андреям Шарыповым гуляли вместе. Как так? Антон – еретик, а Андрей святой? Народ занегодовал.

У Игнатия жена померла, остался вдово́й. Народ зароптал, что Таисья ездит тайно к Игнатию. Вскоре он высватал в США Валентину, женчина его возраста, но разведёна, один сын Василий, уже парень. Но у нас порядки такие: пока муж или жена живы, хоть и разошлись, не имеют права к другому браку. Но Игнатий на ето не посмотрел, хотя и шёл ропот. Перед венчанием обманул весь собор, наврал, что получил из США из собору писмо, что может жениться на етой женчине. Мы поверили и свенчали его. На свадьбу нихто не пошёл. Оказалось, писма с США никакого не было, всё он врал. Вот тебе и пастырь!

Тут ихна кучкя всё боле и боле показывала всякия разны фокусы. Игнатьевы сынки подросли, пятнадцать-шестнадцать лет. Варнавка, Иринейкя, Пашка Черемнов поставили в своих машинах наилучшия музыки, и во весь рупорт у них музыка играла. В моленне народ заговорил:

– Как так, Игнатий, всех боле ты ставил законы, и Димитрию Бодунову кричал: «Какой ты отец, продай все ети музыки да купи себе штаны!», а теперь стало всё можно?

Молчит.

10

Иона Черемнов с Игнатьевыми ребятёшками и пасынком арендовали за пятьсот кило́метров от Чёеле в провинции Буенос-Айрес, город Трес-Арро́жёс, земли́ и посеяли пшеницу. Какой у них был урожай, нам неизвестно, но одно: Иона сговаривал как-нибудь устроиться на посевных земля́х. Правды, охота бы сделать свою деревню, живём хуторами да по арендам. Но как? Земли дорогия, решили поехать посмотреть, где и как можно устроиться. Собрались на моём пикапе, подхватили трейлер с домиком на шесть человек и собрались: мы с братом Степаном, Иона, Василий Немец, Варнавка и Василий, Валентинин сын. Поехали по посевным землям. В провинция Буенос-Айрес много где заезжали, но нигде не подходит. Аренда дорогая, с процентами тоже не подходит, запрашивают пятьдесят процентов, ето очень много, и везде нам отвечают: дешевле вы не найдёте. Куда ни приезжаем, везде меня толкают, чтобы договаривался. Однажды говорю:

– Что всё мене́ приходится разговаривать? Давайте хто-нибудь из вас говорите.

Все промолчали, Иона говорит:

– У тебя подход хороший.

И все заговорили:

– Да, Данила, действуй, у тебя получается.

Стал им говорить:

– Слушайте, ребята, сами видите, земли́ нам не найти. Мой предлог такой. Чтобы нам добиться земли для деревни, один выход: мы должны найти большого богача, устроиться как рабочими всем вместе, показать наше старание, угодить ему, и тогда, может, человек смилуется и уделит земли под деревню. Другого выходу у нас нету, и деняг нету.

Идея всем понравилась, так и решили. В среду приезжаем в город Чавес, заходим в инмобилярия[116]. Человек угодил опытной и добрый, выслушал, хто мы такия и что ищем, и говорит:

– Да, ето возможно, у меня друзья есть такия, но ето будет в консе провинции, граничит с провинцияй Санта-Фе, там и посевы лучше.

Договорились, что будем тихонькю подаваться туда и созваниваться, где и с кем стретиться. В четверик вечером звоним ему и слышим хорошие новости. В пятницу в восемь часов вечером ждут в городе Виже́гас вести договор. Все повеселели.

Приезжаем в пятницу к обеду в Вижегас, и что я вижу: вся наша группа зашишикалась. Что происходит, не могу понять. Смотрю, Степан приходит ко мне и говорит:

– Слушай, братуха, ничего у нас не выйдет.

– Как так?

– Ну, все говорят, на какого-то дядюшку работать.

– А как вы хотите: посрать и жопу не замарать?

– Но сам знашь, у нас праздники, и в праздники надо будет работать.

– Степан, всё ето можно обговорить, и, ежлив мы будем работать день и ночь и всё будем успевать, хозяин толькя будет радоваться.

Подходит Иона, слышит наш разговор, вмешивается:

– Мы на некресть работать не будем!

– А что вы думали раньше? Не надо было трогаться с места. Такой расход сделали, всё почти добились, а теперь взадпятки́! Иона, всё ето начал ты, а теперь всё изменил. – Вижу, что у их всё заодно. – Ну, – говорю, – давайте хоть встретимся и услышим, какой предлог. – Ни в каки́ лады, все отмахиваются. – Раз так, пошли вы все в сраку! Но больше с вами я не товарищ, и ни с какими предлогами ко мне не лезьте!

Развернулись и домой. Но уже проехали тысяча пятьсот кило́метров.

Приезжаем домой, Степан говорит:

– Давай будем искать земли гектар пятьдесят и посеем кукурузы.

Говорю ему:

– У меня трактора нету, а твой выдюжит ли?

Он:

– Да, выдюжит, толькя что справил.

Вскоре нашёл возле реки у одного врача-хирурга, доктор Пас. Земля – залог сто гектар, договорился с нём с процента: семьдесят процентов нам, тридцать процентов ему. Степану сказал, Степан приехал посмотрел, очень обрадовался: така́ земля до́бра и возле реки. Ну, договорились: Степанов трактор, моя работа, и взялся я пахать день и ночь. Залог твёрдый.

Вскоре мотор полетел, не на чё справлять, я пикап продал, на ето справили, на остальные деньги купили семя-гибрид, удобрение, отравы, гербисид. Решили со Степаном посеять двадцать гектар помидор возле реки, а остальные тридцать – кукурузы. И ну опять трактор день и ночь, он снова стал ломаться. Я в переживании пошёл к доктору Пасу и говорю ему:

– Не знаю, что будем делать, расход сделали, трактор ломается.

Он спрашивает:

– И что думаешь делать?

– Я сам не знаю.

Он ведёт меня в барак и показывает новый трактор «Джон Дир» сто лошадиных сил. Я увидал, обрадовался и говорю ему:

– Выручай, давай проценты добавим тебе, но пускай твой трактор работает.

Он спрашивает:

– А сколь добавите?

Говорю:

– Со Степаном посудим и тогда ответим.

– Хорошо. – Приносит каталог и говорит: – Надо фильтры сменять.

Говорю:

– Ето пустяки, неси фильтры.

Он принёс, я сменил, ну и взялся за землю. За каких-то десять дней всё перемолол и приготовил.

Жил я на речке под палаткой с сыном Андрияном, ему уже было девять лет. Ета аренда была тридцать кило́метров от дому, возле Помоне. Приезжает Степан, видит, что земля пошти готова, но и видит, что и трактор другой, спрашивает:

– Где взял?

Говорю:

– Доктора Паса.

– Почему?

– Сам знашь, трактор беспрестанно ломается, и доктор Пас занял с условием, ежлив добавим проценты.

Степан раскричался:

– За каки́ румяны ему добавлять проценты? Я лучше помогу своим християнам!

Что получилось. Иона с Игнатием побегали-побегали, но аренды не нашли, и уже стаёт поздно, и взялись уговаривать Степана, чтобы уделил земли. Вот и разоряется Степан. Говорю:

– Степан, каки́-то проценты добавим, но будем на спокое. Спомни, когда оне прикочевали и мы им помогали – и чем оне нам заплатили? Спомни, сколь оне показали добра в моленне. А Иону я помню ишо из Масапе, ето будет проблема.

Степан своё, что «свои» да «свои». Приходим к доктору Пасу, я ему всё объясняю, он обиделся и говорит:

– Я Степана не знаю, мы с тобой уговаривались.

Я говорю:

– Он мой старший брат, и трактор был его, но везде мне приходится договариваться.

Тогда он говорит:

– Договор мы снова доложны сделать. Ето было всё без меня.

11

Приезжают Иона и Игнатьевичи, я уже посеял семнадцать гектар помидор. Оне привозют свою машинерию, ни здорово ни насрать, и начали сеять кукурузу и помидоры. У меня помидоры уже всходили. Но ето самый секрет: всходы не надо сеять ни глубоко, ни мелко, и поле́в – толькя доложна влага подходить, не затоплять. И вот тут у нас получилась проблема. Оне сеяли и не просясь отхватывали у меня воду. Ето очень важно. Стал им говорить – ноль внимания, я нихто, оне хозяева. Да, мог бы я настроить делов, но неохота проблемов.

Всё бросил, с горя загулял, сял на Степанов трактор, приехал домой в дрезину пьяный. Марфа спрашивает: «Что с тобой?» Со слезами рассказываю, что случилось. Она тоже в слёзы. На третяй день прибегают Степан с Игнатием к нам за трактором:

– Почему угнал трактор?

Я давай Игнатию всё высказывать, он даже слушать не захотел. Говорит Степану:

– Поехали, мы тебя не обидим.

Ну, Степан довольный уехал. Мы погоревали с Марфой – ну, что поделаешь. Посо́дили огородину, Марфа стала торговать, а мне выпала работа на юге, в провинции Санта-Крус, в городе Пуерто-Команданте-Луис-Пьедра-Буена, Пунта-Килья, переводшиком, компания аргентинска «Тамик», обслуживать русские судна с России, компании «Запрыбхолодфлот» и «Югорыбхолодфлот». Проработал там три месяца, но зарплата была ни́зка, и я уехал. Но зато разных сувениров привёз домой.

Как со мной поступили Игнатий и Иона, ето мне стало перенести чижало. С тех пор стал нервный, ночами не спал, стал часто выпивать. Марфа стала переживать и стала со мной по-холодному. Однажды спрашиваю:

– Что случилось с тобой, что стала ласкова?

Она смеётся и говорит:

– Хотела пожаловаться на тебя тётке Фетинье, она всё выслушала и спрашиват: «А что, он приходит пьяный, бьёт тебя?» – «Да нет. Придёт да и спит, толькя тогда бушует, когда спорю с нём». – «Лени́тся он у тебя?» – «Нет, не присядет, всегда старатся, чтобы всё у нас было». – «Ну, Марфа, ты дура, ты ишо не видела, как бабы живут».

И рассказала несколько примеров Марфе. И вот моя Марфа успокоилась. А для меня тётка Фетинья – ето примерный человек, не за то что Марфе всегда советовала добро, но за то, что Димитрий Бодунов очень пьёт, матерится, Фетинью бьёт, ленивый и в пьяным виде всё против Бога говорит, – и всё она, бедняга, терпит.

Детки у нас пятеро, все интересны. Андриян – ето лидер, чтобы все его слушались, а он бы командовал; Илья по-своему тоже лидер, но любит врать, спорить, не покоряться; Алексей тихой, кроткий, спокойный, любил играть один сам себе. Бывало, сядут за стол, разоспорют Андриян с Ильёй, а Алексей спокойно кушает, аппетит у него слава Богу был. Те проспорют, когда хватются – Алексейкя опять всё съел. Но интересно, парнишки как-то боле к матери ласкаются, а девчонки – ето весёлы шшекоту́ньи[117], а особенно Таня – ето песельница, и голос звонкий. Оне обои ласкались ко мне, часто спали со мной. Бывало, летом лягешь на улице, звёзды показываю, сказки рассказываю, так и на руках уснут. Станешь показывать спутники и говоришь:

– Вон спутник.

Лена повторяет:

– Вонь пунька.

Стала Марфа учить их азбучке, Лена подбегает ко мне и говорит:

– Тятя, я уже научилась!

– А ну-ка!

– Аз, буки, веди, глаголь, а там всё доброль.

12

Русаков Николай Кирилович – Степанидин муж. Отец его Кирил – бывшей пьяница, разом бросил и не стал пить. Характер был у него хороший, и спокойный старик, нигде его не слыхать. Но мать, Марья Русачиха, хара́ктерна, злая, скупу́шша, нелюдима, тоже очень пила, дети у них росли на произвол судьбы, ни к чему не приучёны. Четыре сына – Александр, Николай, Андрей и Сергей. Александр был хара́ктерной, при любом гулянии дрался, всегда кого-то избивал. И вот раз избил Моисея Сиви́рова, и он его с винтовки убил и сам задушился. Николай – парень весёлый, работяга, не пьёт лишна, в пьяным виде неспокойный и любит чужое: где плохо лежит, у него брюхо болит. Андрей спокойный, как телёнок, но пьёт лишно. Взял он в Боливии Марину Фёдоровну Ануфриеву Артёмовску, и пять дочерей. Анисья Кириловна Русакова за Евгением Морозиком, Федосья за бразильяном, Главдея за бразильяном, Анна за Анатолием Минеевым – вышла в США, Евдокея за аргентинсом. Николай жил со Степанидой по-беззаконному, не соблюдал ничего: ни месячной, ни после ребёнка не соблюдал. У них рождались каждый год дети, он её избивал, идивотничал как хотел, прихватывал чужих женчин, был горячий, всё ему мало было женчин. Детки у них – пять сыновей и три дочери: Андрон, Федот, Михаил, Александр, Симеон, – дочери: от чиленса Федосья, от Николая Лизавета и Люба. Когда Степанида убегала за чиленса, мама плакала и сулила ей: «Дай ей Бог мужика-пьяницу и чтобы он бил её». Ну вот – матери́нны слова действуют, а потом жалела сколь, что так сказала.

У Андрея три сына, две дочери. Сыновья Флорка, Силка, Гера, дочери Фана и Неонила. Марина попе́рво жила с Андреям, ничего было не слыхать, но потом слухи пошли, что Марина бегает за чужими мужиками. Пе́рво было тайно, но потом пошло явно. Бросила Андрея, поступила в бардак, в Боливии детей хотела продать, но братьи выручили и Андрею отдали, Андрей привёз в Аргентину к матери и ро́стил с горям пополам, мать идивотничала над ними как могла.

13

1988 год. Я решил съездить в Чили. Приехал в Чили, мне там понравилось. Хороший порядок, всё красиво, климат мягкий, народ вежливый, обязательно туристам наилучшие услуги, все приучённые с малых до больших, как обходиться с туристами. Я заехал с 9-го региона Темуко и до Кояике 11-го региона до Пуерто-Монта на автобусе, а с Порто-Монта до Кояике на катере трансбордаде́р[118] двадцать один час. Вдоль берега по моря ой сколь рыбаков и островов!

Приезжаем в Порто-Чакабуко, там на автобусе до Кояике, ночевал в пути. Узнал, что в обратну путь есть дорога каменная, хоро́ша, Пиночет её сделал, называют её Карретера-Аустрал, и в етой зоне заселяют. Очень красиво место, разного лесу много. Спрашиваю:

– А к кому можно обратиться?

Мне ответили:

– Прямо к губернатору, он добрый и вас примет.

Говорю:

– Сегодня суббота, надо ждать до понедельника.

– Ничего, иди прямо на дом, вот адрес, он тебя примет.

Беру такси, еду на адрес, подъезжаем – что я вижу. Изумительный особняк за городом, беру звонок давлю, выходит роскошная женчина лет тридцать, спрашивает, что нужно. Отвечаю:

– Я турист русский с Аргентине, можно ли побеседовать с губернатором?

– Подожди.

Выходит сам губернатор, человек белый лет сорок, вежливый, здоровается по ручке, приглашает в дом. Входим в дом: ой кака́ роскошь, всё в коврах, разукрашено разными портретами, ручной изделию, большая библиётека. Губернатор оказался действительно добрым кавалером. Выслушал мою просьбу по земле и узнал, хто мы и откуду. Идея понравилась ему, и он сказал:

– Пожалуйста, приезжайте, в чем можем, тем поможем, и земледельцы нам нужные.

Я отблагодарил его и ушёл. В воскресенье пробрался восемьдесят кило́метров по етой дороге, но правды красота. Ночевал у однех чиленсов, занимаются туристами. А в понедельник подошёл автобус и тронулись дальше, восемьсот километров. Дорога хоро́ша, лес очень красивый и драгоценный, речки светлы рыбны, но всё заросше бамбуком. Вечером остановились в деревне Пужуапи, ночевали и утром поехали дальше. Природа одна и та же, население очень мало, но дождей здесь много, доходит до две тысячи миллиметров в год.

Вечером в пять часов вечера приезжаем в тупик, в городишко Порт-Чайтен, отсудо надо переплывать на катере в Пуерто-Монт, но на сегодня катер идёт на остров Чилоэ. Проживать лишны сутки неохота, да и деньги на исходе, решил тронуться на етим катере. В одиннадцать часов ночи тронулись, пошёл ветер, катер не очень большой, принял десять машин да сто пятьдесят человек. Ветер усилился, народ давай рвать, мене́ ничего, я улыбался и думаю: ну, слабосери! Решил поужнать, достал рыбной консервы, хлеб, сок, поужнал, заснул, просыпаюсь: тошнота, все спят, мня стало тянуть, да как давай рвать, всю консерву проклянул, так из туалета и не вылазил.

Наутро в восемь часов прибываем в Пуерто-Кельён, отсуда беру автобус в Пуерто-Монт. Решил заехать к старым друзьям, что учились вместе в школе в Аргентине. Ето в Пангипульи и Вижяррика. Встреча была очень сердечна. Не узнали: конечно, изрос, бородой оброс. Донья Емилия спрашивает:

– Даниелито, женатой, нет?

Говорю:

– Женатой, пятеро детей.

– Как жалко, вот у меня три дочери, я бы любу́ отдала за тебя.

Смеёмся. Ета семья – не только учились с ихними детями, но и последней год садили помидоры, в суседьях были. В 1978 году девчонкам было одинадцать, девять и семь лет, чичас настояшши девки, учутся. У них фамилия Гиньес. Пробыл у них два дня, попрощались, и поехал в Вижяррика.

Приезжаю в деревню, разыскал адрес, встречают старики, спрашивают хто и откуду, я спрашиваю:

– Вы фамилия Хара?

Он:

– Да.

– Мы с вашими ребятами учились и в ребятах праздновали, Сильвиё и Енрике, Енрике дал мне ваш адрес, а Сильвиё не знаю, где он.

Старики заплакали:

– Бросили нас, работать стало чижало, ста́ры стали, но ничего, как-нибудь будем доживать. Один сын ишо с нами, и ето хорошо.

– А как Енрике?

– Да он, слава Богу, женатой, жена хоро́ша, у них шестилетней сын, работает в компании екскаваторшиком.

– Да, мы знам.

– Ну и хорошо.

Пригласили в дом, живут хорошо, земля своя сорок гектар, двенадцать коров дойны́х, коровы благородны, красны с белым, раса клавель алеман. Вечером приезжает сын, парень молодой, лет двадцать, с родителями очень вежливый, да вообче парень хороший, звать его Сегундо. Я у них ночевал и утром отправился домой. Оне послали сыну писмо и благодарили, что заехал. А старший сын Сильвиё работат в Баия-Бланка сваршиком.

Приезжаю домой, рассказываю Марфе свои поездки и говорю: с Китая надо было в Чили, а не в Арьгентину.

14

Урожай, что собрали Иона с Игнатием, угодил слишком хороший, кукуруза дала три гектара свыше семи тонн, а помидоры свыше восемьдесят тонн с гектара. Нанимали оне много рабочих, и некоторы наши работали, едва поспевали грузить, но народ поговаривал: «Собирают Даниловы слёзы». Урожай оне сняли, но Степану ни гроша, ни кукурузы. Степан стал жалобиться на них, что обманули, говорю:

– Так тебе и надо, вот тебе и християны. Ты говорил, что своим надо помогать, я чужой, а оне свои, вот и кушай.

Тем временем Иона с Игнатием так дружно дружили, что почти на одну досточкю срать ходили. Бодунов Лука говорил:

– Ето не к добру, ета дружба доведёт их до винтовок.

После урожая хозяин доктор Пас остался очень доволен и арендовал ишо на год. Иона с Игнатием ликовали.

Селькя, когда поехали с Бразилии в Боливию, свою землю продали бразильянам, и тут же ту землю продали Анфилофьевым и уехали в Боливию.

Анфилофьев Симеон, брат Ефрема и куму Евгену, – троюродны братьи. Симеон – наставник, кроткий был старик, но сынки босяки. Поехали на землю, что купили у Сельки, приезжают, а там хозяева бразильяны, у них получилось спор, вражда, и дошло до того, что Анфилофьев Корнюшка Семёнович подобрал себе шайкю, вооружился и приехал убил бразильянина. Те хватились за оружием, ети сяли в машину убегать, те догонять, получилась стрельба. У Корнюшки с Тимошкой у машине стёклы были не пробиваемы пулями, так что их не повредили. Но ро́дство етого бразильянина сказало: всё равно отомстим. Тимошка с Корнюшкой убежали в США, за ето за всё расплатились отец Симеон и два младших сына, Николай и Афанасий. Бразильяны разыскали, где оне живут, хотя ето было за полторы тысячи кило́метров, перехватили на дороге, увезли и зака́знили. И Селькю искали, но Селькя убежал с Боливии в Арьгентину. Тут ничего не делал, толькя гулял.

Как-то раз на свадьбе подхожу к Домне и говорю:

– Бедна Домна, как ты ето всё терпишь? – Как раз Селькя разбушевался.

Она отвечает:

– Вам не нужно[119], не вам терпеть – не вам и вмешиваться.

Я поразился таким ответом. Столь пережить, прежде время состариться, столь рассказов её мучение – и так отвечает. Но героиня, но всё ето терпит ради Бога.

Селькя и в Арьгентине не прожил долго, увёз семью в Боливию, а сам уехал в Бени, город Руренабаке, залез к аборигенам-инкам и как-то через политиков добился десять тысяч гектар земли. Стал пилить драгоценный лес мара, разжился, Домну бросил, взял боливьюху. Три сына было с нём, старшего, Никитку, развратил, двух младших Домна как-то сумела достать и женить, взяли американок-старообрядок и уехали в США.

Приезжают с Боливии Ануфриевы Артёмовски Алексей и Евгений, на новым пикапе «Тойоте» чиленским, ишшут меня. Была кака́-то свадьба, даже не помню чья, мы встретились на свадьбе. Евгений с женой Ксенияй просют меня, чтобы показал им Чили, по той дороге, где я был. Расход весь ихний, и билет в обратну сторону оплачивают. Ну что, надо ехать.

Поехали на юг по Аргентине до Комодоро-Ривадавия и оттуду прямо на границу в Чили в Кояике. Приезжаем в Кояике, говорю:

– Можем зайти к губернатору, знакомый хороший, и даже поможет.

Оне отвечают:

– Пе́рво проедем посмотрим, тогда будем решать.

Едем по етой тайге, я ликую, а оне говорят:

– Мы в етих лесах нажились в Боливии.

Я рассуждаю об устройство деревни, думаю обо всех людя́х, а оне мне отвечают:

– Чё нам про людей думать, каждый пусть думает про себя.

Думаю: каки́ странны, толькя оне люди, ласковы, но подхалимы, всё везде с подсмешками, особенно Евгений, про синьцзянсов толькя одне анекдоты. Не могу понять, что же человек.

С Чайтена на катере переплываем в Пуерто-Монт, оттуда заезжали в разны деревушки, в Вальдивия, Лос-Лагос. В Лос-Лагос нам сказали: в Жёжи деревушка, там есть семьдесят гектар земли, и не очень дорого, за сорок тысяч долларов. Съездили посмотрели. Да, земля ничего, коло асфальта, Вальдивия шестьдесят кило́метров. Оне договорились брать, спрашиваю:

– Мне уделите хоть бы четыре гектара?

Оне:

– Да, без проблем, приезжай, хоть будем молиться вместе.

– Ну, договорились.

Я с радостью уехал домой, оне тоже уехали в Боливию собираться кочевать. Приезжаю домой с хорошими новостями, стали собираться, тятя говорит:

– Ну, цыган же ты, Дашка! Не сидится тебе на месте.

– Но что поделаешь, так получается. Жили бы деревняй – может быть бы и не поехал.

Попросил тятю, чтобы отвёз до Барилоче, подцепили лодку за грузовик и тронулись в Барилоче. В Барилоче продали лодку, распростились с тятяй и на автобусе уехали в Чили всёй семьёй.

15

Приезжаем на ету землю, Артёмовских всё ишо нету. Зашли в дом, стали жить.

Дело было летом. Чем заняться? Вижу, что рукоделие здесь в ходу, работать на земле не подходит: надо много деняг. Обратился в мунисипалитет и попросился на выставку своих вышивок. Как раз была фе́рия[120], и нас приняли. Сделали дешёвеньки буклеты, выставили вышивки, иголочки, пя́ленки[121], нитки, рисунки, а программу сделали – что учим даром, бесплатно, толькя матерьял продаём. Народ заинтересовался, мунисипалитет дал нам помещение, где учить, и мы после каникул стали учить. Марфа с детками дома готовили рисунки, нитки, я делал иголочки и учил по пятницам. Обратился в телевизиённой Канал-10 в Вальдивия, ето тоже помогло хорошо. Стали учить в трёх местах. Вскоре добился в Сантьяго в главный канал, в программу «Сабадос гигантес», ету программу вёл дон Франсиско – по прозвищу, а его звать Марио Круесбергер. 20 июля мы показали наши вышивки и указали почтовый адрес. К нам повалили со всёй страны писмы. Кажду неделю приходишь на почту и в яшике писмов, что не входит. Все одне и те же вопросы: где и как можно научиться? Мы отвечали: организавывайтесь, делайте группы, ищите помещение, и мы раз в неделю будем приезжать учить вас, бесплатно, толькя берём за матерьялы, и берёмся учить в главных городах, от Пуерто-Монт и до Сантьяго, по главный трассе Рута-Синко.

К етому времени приехали сам дед Артём с бабушкой Марьяй, младша дочь Васка, два сына – Карпей и Илюшка. Мы здесь без них свалили пять сухих и гнилых леси́н на дрова, наняли искололи. Дед приехал, увидел, раскричался:

– Како́ имели право дерева́ трогать!

Стали извиняться, что сухи и гнилы, зима холодна, много сырости. Он поднялся ишо хуже:

– Не имеете права задеть и волосинки здесь! И зачем суда приехали, хто вас звал!

Видим, что пахнет говном, посудили, что делать, и решили в Пайжяко арендовать дом. Нашли, арендовали, стали переезжать. Хотели сколь-нибудь дров взять, но дед поднялся:

– У нас нет продажных дров! – И не дал ни полешка.

Ну что, подавись! Мы уехали в город. Но нам чу́дно: мы с ними прожили неделю совсем незнакомы, деды обошлись с нами очень по-холодному, а бабушка Марья наших детей так Зайчатами и катила, везде ругала да обзывала. Мы с Марфой смеялись: ишо таки́ бывают люди.

16

Вернусь назад, забыл. В 1988 году в Аргентину приезжал в гости Николай с женой с Аляске. Богатый, имеет два катера рыбальны, две лисензии – на палтус и на лосося́. Ето будет брат то́го Павла, что Марфу не захотели взять с собой с Боливии в Уругвай. Ето не Кузьмин, а Басаргин. Кузьмины простыя, добрыя, Анисим Кузьмин етому Николаю двоюродной брат, Евгений Морозик тоже ему двоюродной брат. Но Николай пробыл неделю в Аргентине и ни раз не заехал к своему братану, но слепился с Ионой, и Иона его катал. А у Ионе привычкя: все таки́-сяки́, толькя оне хоро́ши. Мы с Марфой видели его два раз и в дрезину пьяным, сразу поняли, что характер говно, одне подсмешки да укоры. Мне запомнилось одно слово, у его привычкя говорить: «А за деньги все поют».

Проехали оне всю Южною Америку, где старообрядцы живут, вернулись домой, и вскоре жена Лукерья попала на машине в аварию и убилась. Как ето получилось, неизвестно, но она давно покушалась на свою жизнь, потому что муж был кровосос.

В 1990 году Николай Басаргин приезжает с отцом Захаром в Уругвай и сватат Марфину сестру Палагею. Та не хотела выходить, он ей не нравился, да и намного старше: она 1963 года, а он 1948 года, вдово́й, семья большая, двоя определённых да семеро на руках, последнему всего один год. Но тёща пристрела: выходи да выходи, что богатый, религиозной да милостливый. И девчонку сбили с ума, она вышла.

После свадьбе приезжают в гости в Аргентину с другим свояком, Василием[122], и собираются проехать по Андам, и в Чили. Заезжают ко мне как свояки, а Иона тут как тут, повёз к себе. Марфины сёстры стали настаивать, что «мы приехали в гости к сестре, а не Иону слушать». Мне обои свояки не понравились, всё подковырки да надсмешки, и всё у них синьцзянсы хуже бесе́й. Стали меня просить, чтобы повозил их по Андам и довёз до границы Чили. Я попросил грузовик у тяти, он дал, но тормоза были слабы, и не заводился. Стал своякам говорить, что машину добыл, но тормоза надо поправить и не заводится. Говорят: «Дорогой поправим». Ну хорошо, поехали. Я взял троих сынков, заехали к тетке Фетинье – у них гостили тесть с тёщай, – и тронулись в путь.

Дорогой говорю: «Тормоза надо поправить». Молчат. Едем по трассе 22, движение много, особенно Алто-Важе. Говорю: «Машину надо справить». Молчат. Думаю: испытаю, что будет дальше. На друго́ утро приезжам в Барилоче, и поехали вдоль Андов на юг, вдоль гор по крутика́м. Мы без тормозов, машина не заводится. Через сутки приезжаем в Корковадо, говорю:

– Куда вас, на границу или поедете со мной рыбачить?

Тесть сразу:

– Поехали рыбачить.

Николай:

– Мне хоть как.

Василий:

– На границу.

Жёны настаивают:

– На рыбалку, чтобы отдохнуть.

Ну, поехали рыбачить. Шестьдесят кило́метров дороги худыя, горы, крутики́. Вот уже вечер, холодно, машина подпрыгивает. Ишо минут пятнадцать, и будем на месте. Стукают из кузова, останавливаюсь: «В чём дело?» Вылазит Василий, и взялся меня материть как мог, что завёз в такую глухомань, Николай туда же. Я слушал-слушал и заплакал. Тесть заступился и спросил:

– Далеко ишо?

– Нет, пошти на месте.

– Ну, поехали.

Приехали. Ето там, где первый раз приезжали землю смотреть. Утром погода угодила прекрасна. Все повеселели, я с детками приготовил сетки, надули камеру, пошли на озеро, поставили сетки. Но вода была очень холо́дна. Покамесь ставили сетки, я замёрз, меня стало стегать[123], едва-едва доплыл, дети напугались. Едва выпрямился и, сколь было силы, пошёл, постепенно разогрелся, и стало хорошо. Наутро пришли – по́лно сетки форели. Мы етот день консервировали, коптили, солили, вышло шестьдесят банок консервы, два ведра по двадцать килограмм солёной да ведро копчёной. Пробыли три дня, и обратно доехали в Корковадо.

Довёз их до границы, помог груз стаскать, оформил в таможне. Когда стали распрощаться, Николай подошёл и бросил сто долларов мне под ноги. Машину не справили, и вернулся я без тормозов, и машина не заводилась. Правды, топливо заливали.

Вернулись оне через две недели. Был праздник, мы были у Тимофея, было много гостей. Заходют Николай, Василий с жена́ми, и взялись меня корить и подсмеивать. Я всё молчал. Народ не вытерпел и заговорил:

– Данила, ты что молчишь? Стань да по морде надавай.

– Да пускай! Хто что сеет – всё себе. – Стали с Марфой, сяли на машину и уехали.

Когда мы жили в Чили у Артёмовских в дому, приезжала к нам в гости Таисья. И что ей надо было – непонятно, поудивлялась и уехала.

17

Переехали мы в город, у нас пошло хорошо. Я стал учить: в понедельник Пуерто-Монт и Осорно, во вторник и в среду Сантьяго, в четверик Темуко, в пятницу Вальдивия, в субботу налаживал[124] иголочки. Марфа учила поблизости: в Пайжяко, Рио-Буено, Ла-Унион и Футроно, в свободно время составляла рисунки и рисовала на материю. Ребятёшки учились в школе, а в свободно время мотали нитки с больших мотков на маленьки.

В Чили школа нам понравилась. Учут хорошо, приучают строго ко всему, и на кажду материю[125] разна[126] тетрадь. В Арьгентине, когда я учился, был хорошой порядок и учили хорошо. Но когда стали учиться мои дети, то ето уже не школа, а разврат. Андриян дошёл до четёртого класса и путём ни читать, ни писать. За весь сезон учились семьдесят процентов, а тридцать процентов забастовки, и учительницы почти не задавали уроков на дом. В Чили наоборот: учут в школе и домой задают уроков.

Заработки у нас шли хоро́ши, но приходилось нелегко. Спал я почти в автобусах, и кушать приходилось по-всякому – не желал бы ето никому, делалось всё на ходу. Чиленсы ничего, стараются учутся, хорошо с ними работать: вежливы, ласковы, обходительны. Но сразу видать: конфликтивны, много алкоголиков. Как-то раз разговорился со своими учениками и спрашиваю:

– Почему в Чили много алкоголиков и часто стречаются с шрамами? Вижу, в Чили высокая культура, народ приучён к хорошему порядку и соблюдают етот порядок. Но низкий класс конфликтивный, а вышней класс вообче превосходный, но гордый.

Мне отвечают:

– Чили завоевали конкистадоры еспаньолес, и вообче завоевали почти всю Южною Америку. Испанский виррей[127] везде разослал своих доверенных, особенно в Аргентине даже был виррейнато[128]. В Чили етого не случилось, но испансы объявили по всем тюрмам и предложили: хто поедет в землю конкистадо, тому свобода, лёгкая жизнь, золото. Вот и заселили Чили тюремшиками, смесились с аборигенами. Вот вся и наша раса, а вышней класс – ето европейцы, особенно немсы, все у нас формы немецки, военный строй, карабинеры, школа и так далея.

Учить приходилось разных мастей. Ето были в основном женчины разного возраста, от детей и до шестидесятилетнего возраста. Мужчины попадались редко, оне считали, что ета работа женска, и чиленски мужчины считаются мачисто.

Были и малыя группы, дамы вышняго класса. Собирались оне у себя дома, приходилось стараться ублаготворить. Ну слава Богу, всё шло хорошо. Были группы калеки, но ето бедняжки! Как оне стараются, миленьки, некоторы даже не могут иголочкю в руки взять. Тут мне приходилось трудно. Старался всех приласкать, никого не обидеть и всех научить. Всё ето шло медленно, но видел ихно старание, и ето мне давало силы. Когда у них стало получаться – бедняжки, сколь радости и слёз! Немало и мне приходилось плакать с ними. Потом как прихожу в класс – сколь радости, все считают за какого-то святого. Оговариваюсь, но слушать не хочут.

Запомнились мне старушки, ето тоже нелёгко. Плохо видят, руки трясутся, нервны, часто отвечали:

– Профессо́р[129], ничего с нас не будет!

Приходилось убеждать:

– Потерпите немного, все научитесь.

– Глаза не видят.

– Пожалуйста, смени очки.

– Нервы, руки трясутся.

– Успокойся, не торопись, работай медленно, со вниманием, забудь про всё, и потихонечкю будет получаться.

И каждый раз приходилось убедить и обласкать. Потом приходют и говорят:

– Профессо́р, спасибо! У меня дома конфликтов не стало.

Друга́:

– Ето мне терапия, не стало стресса.

Третья:

– Бросила лекарства от нервов.

Да всё не опишешь, столь благодарностей, а мне толькя радость. Часто подарки: хто сувенир, хто конфет, печенье, торт.

В консэ года выставки. Ето было нелегко – везде организовать и побыть на выставкав, а у меня их получалось немало, даже на некоторы не успел, там заменила Марфа. Но на меня мои школьники обиделись, пришлось перед всеми извиняться. На второй год ета же история.

Но у меня цель была такая: научить как больше, выйти на хороший рынок и снабжать любой запрос. Ходил немало по чиновникам, показывал своё художество, везде отвечали: «Да, как красиво», и сулились помогчи. Но время шло, и никакого результату. Да я понял, вот почему: много бедных, нихто им руку не подаёт, все проекты в шкатулку или на огонь. А всю жизнь учить у меня нервов не хватит: для каждого дела надо иметь цель и результат.

18

С Бразилии с Кулуене приезжают Баяновы, с семьёй и с грузом. Попросили, чтобы помог с таможняй и с документами, – помог; попросили земли найти – помог, купили пятнадцать гектар. Стал просить один гектар под дом – отвечают: «Самим мало».

Артёмовски строили себе дома – Карпей, Илюшка и Васка, часто заезжали в гости погулять. Как толькя приедут, происходют у нас гулянки. Поехали разные туристы – из США, Бразилии, Уругвая, Аргентине. Переехали на жительство Иван Семёнович Анфилофьев с Харитиньяй Лукиничной Бодуновой и Олимпияда Лукинична Бодунова с мужем, аргентинсом Моисеям.

Иван с Харитиньяй сколь-то время жили у нас, и насмотрелись мы на ету историю. Ванькя в Понта-Пора Харитинью, Хаскю, обманул тринадцатилетню и украл, что Бодуновым немало настроил горя. Вообче босяк, он с Харитиньяй почти не жил, нажил ей двоя детей – Капитолина да Георгий. Бил, издевался, идивотничал как мог, сколь раз сулился убить. Бывало, мы в праздник смотрим фильмы, а она с малыми детками в своёй комнате молится. И сколь раз видели её уплаканну. Как-то раз при нас он взялся её душить и кричал:

– Всё равно я тебя убью!

И она стала и говорит:

– Хватит, не хочу боле так жить.

Он кричит:

– Уходи!

Она просит:

– Данила, Марфа, вы свидетели, пиши справку!

– Вы что, я вас не венчал, на свадьбе не был, свидетелем также.

Ванькя тоже просит:

– Напиши!

Ну, я написал как мог, оне расписались, и Ванькя ушёл из дому, погрозил:

– Посмотрим, как проживёшь одна!

С Аляске звонит свояк Николай, просит, чтобы узнал про рыбалку, цены земли, и сулятся приехать весной. Всё узнал, сообчил: Артёмовски купили катер новый восемнадцать метров за семьдесят тысяч долларов с лисензияй, деревянный, готовются на рыбалку.

Весной приезжают Николай с Палагеяй, тесть, тёща, шурин Григорий – уже парень, Василий Вагнер. Василий с Игнатием уже убежали в Уругвай, расцапались в Аргентине со всеми, и с Ионой у их дошло до винтовок. Оне остались у доктора Паса ишо на год, и, как обычно, Иона занимался посевами, так и тут получилось у них: урожаю не получилось, и доктор Пас их выгнал, вот и дошло до винтовок – Бодунова Луки пророчество сбылось. Василий Вагнер в Уругвае старался залезти всем в добры, за что его и пригласили в Чили поехать. Но надо же: тёща, Николай, Василий – чем же ето кончится?

У меня в ето время было много работы, но я на неделю попросил отстрочки, чтобы им помогчи. И за неделю помог найти хороший «Пикап-Форд», в рыбальные компании познакомить, снасти рыбальные показать, земли в разных местах показать. Обчим, всё, что требовалось с меня, я исполнил. Но с ними я толькя намучился, одне издёвки да надсмешки. А Василий улыбается до ушей, но толькя оглянись – нож в спину. Всё он видит, всё слышит, всегда каку́-нибудь сказку сложит, чтобы была вражда, и всё ему нужно. Как ету неделю я вытерпел – не знаю, но когда в консе недели оне уехали к Артёмовским, я с нервов так натренькялся и был злой – не подходи.

Тесть упросил Артёмовских, чтобы нас приняли и продали нам земли́ под усадьбу, оне согласились. Тесть приезжают, и что оне видят: я хвораю с похмелья. Николая сразу видать, что обозлился, Василий меняется с лица, улыбается. Думаю, пошли вы дальше! Показал себя холодным, и оне уехали. Тесть успел сказать: «Переезжайте к Артёмовским, оне вас примут». Машина была куплена на Григория, и оне на ней уехали в Уругвай, с тем что в следующий раз приедут насовсем суда в Чили.

Мы нехотя переехали к Артёмовским. Отвели оне нам в консэ земли, возле ключика[130], место. Мы привезли брусьяв, досок и построили себе избушку. Стали жить, молиться к ним ходить, но опасались и не вмешивались ни в каки́ их делы. Дед Артём постепенно сполюбил меня и всегда заставлял читать поучение в моленне. Люшка на ето злился, что дед со мной по-хорошему. Но Люшка передо мной виноват: он, когда мы жили в Пайжяко, лез к моей жене, Марфа всё мене́ рассказала. Я виду не показывал, но знал, что ето враг, и вёл себя очень аккуратно. Оне между себя часто воевали, и Илюшка всё старался, чтобы я в ихно дело вмешался, но мы плечами пожимали и на все вопросы отвечали: «Мы не можем в чужи проблемы влазить». Их ето раздражало, ихны дети издевались над нашими, дети часто приходили со слезами, но мы виду не показывали и просили детей, чтобы терпели. Девчонки тоже кричали и обзывались, Устя даже сумела сказать:

– Зайчаты пузаты, ишо придёте сватать, хто за вас пойдёт?

Нам всё ето было чу́дно. Один Паиськя обходился нормально, так дети часто его поминали добром.

Выяснилось, что Артёмовски купили землю, машинерию, катер, дома построили – всё ето на наркобизнес. С Боливии возили кокаин в Бразилию и продавали. Люди стали им говорить, оне ответили, что уже покаялись и больше не занимаются етим делом.

Рыбалка у них не пошла, два раз съездили, и столь шуму и переполоху. Я сразу понял: ето трусы, а не рыбаки, и ничего с них не будет. Оне и сами поняли, что с них ничего не будет, решили продать катер. Но нихто хорошу цену не даёт, оне застраховали катер, и утопили его, и деньги получили.

В ето время приехал зять, Павел Кирилович Ревтов, Марфин двоюродной брат, Евгения Артёмовича зять. Он его переманил к себе, знал, что у Павла деньги есть. И уехали за Кояике, в Чиле-Чико, заниматься лесом. Купили трактора, лесопилку, и у них дело пошло. Но когда поднялись, Павла отшвырнули, Павел потом сколь обижался.

Мы часто просили у них, чтобы продали нам усадьбу, оне молчали. Как-то раз приходют дети и рассказывают, что «уже надоел Заяц» и оне не думают землю продавать. Ну что делать: ети земли не уступают, Баяновы также.

В Уругвае произошёл несчастный случай. Николаяв отец Захар, шурин Григорий, кума свояченица Анна и Василий Вагнер ехали с границы с Бразилии, на мосту слетелись, получилась авария. Николаяв отец, Григорий, Анна насмерть убились, Василий остался жив, но весь изломанный. Машина негожа, кусок желези и всё, но ето будет ниже.

Приезжает в гости мама, посмотрела на всё и говорит:

– Бросайте всё и переезжайте в Аргентину, там всё равно вам будет легше.

Нам нисколь было неохота уезжать с Чили, и в Чили нам нравилось. Но деревни не предвидится, наши вышивки – перспективы никакой, научили многих, но профессионалов нету, и не заботются, от чиновников тоже никакого результату. Мы согласились с мамой и попросили тятю, чтобы стретил нас на границе 20 ноября 1992 года. Курсы докончили, на матерьялы клиентов появилось немало, всё ето передали Ксении, Евгеньевой жене. Сколь потом за ето благодарили! Она занималась нашай работой, конечно, не учила, но все матерьялы продавала.

19 ноября приезжает брат Степан, говорит, что тятя ждёт на границе. Мы наняли машину, загрузили и поехали на границу. Марфа ходила последним временем беременна.

Приезжаем на границу, оформлям груз, встречаем тятю, перегружаем всё, трогаемся на аргентинску границу. Уже вечер. Приезжаем на аргентинскую таможню – проблема, не пропускают. Надо ехать в Барилоче, там оформить. Мы туды-сюды, стал упрашивать: малы дети, жена последня время ходит, везём толькя свой личный груз. Не пускают. Уж я за ними ходил, упрашивал – никак. В двенадцать часов ночи сменились чиновники, стал их просить. Начальник спрашивает:

– С каких пор вы здесь стоите?

Говорю:

– С семи часов вечера.

– Но надо же!

Сразу заставил оформить и пропустить, и мы тронулись в путь.

19

Вернусь назад. Мы ишо жили в Чили, брат Степан с Александрой уезжал в Канаду на заработки, проработал шесть месяцев, заработал хоро́ши деньги, купил чакру одиннадцать гектар с фруктой, возле Германа. А Герман Овчинников приехал, высватал Евдокею, и сыграли свадьбу, он сватал её пять лет. Но она нас на свадьбу не пригласила. С тех пор как я женился на Марфе и не стал её слушать, она мне ето больше не простила и маму всегда раздражала против нас. Получилось так: моё ро́дство Марфу не любили и не любили моих детей, Марфино родство не любили меня и не любили Марфиных детей. А дети при чём тут виноваты? Но я на ето не смотрел и Марфе советовал так же поступать. Но она слабая характерам, и ето принесло много горя.

Приезжал к нам в гости Антон Шарыпов, побыл неделю, попросил рекомендацию, где купить машину. Я сводил его в компанию «Чевролет». Там у меня была классница[131], Клаудия, двадцать пять лет, работала в етой компании бухгалтером. Хоро́ша девчонка, умная, стройна, красива, за всю свою молодую жизнь не имела ни одного жениха, всё себя берегла, ждала хорошего принса. Но принс явился гнилой – Антоша Шарыпов. Обманул её, и даже мене́ похвастался:

– Кака́ хороша девка, досталась мене непорочной.

– Антон, а жена, а дети?

– Она така́-сяка́, блядёшка.

Бедная Клаудия связалась с нём и сколь горя нахлебалась! Он ей голову морочил, она разыскала его в Аргентине, Акилина узнала, пошли семейны раздоры, Антон Клаудию прятал по гостиницам. Она поняла, что кругом обман, и уехала. Антонова мама Марфонькя таки́ Антоновы проделки знала, в Чили оне повторялись часто, но всё Антона защищала, и всегда была Акилина виновата.

От Германовой земли семь кило́метров стоит городишко Ла-Марке. В етим городишке каждый год происходит фестиваль – праздник помидоры. На выезде стоит помидора цементо́ва дияметром в три кубометра. Антон с тансов вёз двух проституток, врезался в ету помидору, и дошло до полиции и до больницы, на другой день – в газетах.

Вскоре Антон схлестнулся с Фроськяй, Таисьиной дочкяй, и Акилина всё ето терпела. У Антона в Чёеле магазин ушёл из рук, на земле возле реки дворец, что он строил, остался брошенный, недостроенный. Выяснилось, что, когда Антон жил в США, занимался хорошим бизнесом: садил ёлки, пропиливал, пилил готовый лес, брал больши подряды, нанимал мексиканов нелегальных. Когда всё выпиливал или рассаживал, звонил в миграсиённый отдел и делал заявление, что в таким-то месте работают нелегальные мексиканы. Миграсион приезжал, забирал и увозил их на границу до Мексики, а Антон получал денежки и ни с кем не расшитывался, и так копил деньги. Но мексиканы всё ето раскопали и искали Антона убить. Как-то раз мексиканы на автозаправке увидели Антона, побежали за оружием к машине. Антон ето заметил, сял в машину и будь таков. И очутился в Аргентине, и никогда больше в США даже в гости не ездил, боле десяти лет, хотя у его всё ро́дство там.

Новости. Приезжает Андрей, как хороший бизнесмен, и с Антоном берутся за експорт: с Боливии експортировать дерево дорогоя мара.

Антоновы родители уже жили в Аргентине. Отец Яков Васильевич вскоре перевернулся на машине, зашибся, видать, задел тюмор[132], появился рак, он прожил с год и помер. А сам дед Василий Васильевич Шарыпов ишо прожил два года и помер. Было ему сто четыре года, до последних своих дней читал без очкёв. И помер хорошей смертью, с причастию и с покаянием.

Евлампий в восьмидесятых годах работали на ёлках, в зоне, что один вулкан очень дымился. И власти знали приблизительно, когда он взорвётся, сообчили всем, чтобы уехали с гор. Все уехали, но одна группа осталась. Ето были Евлампий Васильевич Шарыпов, Леонтий Скороходов и два мексикана. У них оставалось малый участок пропилить ёлки, поетому остались докончить. В воскресенье утром стали допиливать, и взорвался вулкан. Оне хто куда побежал, бежали все, но Евлампий забрался на леси́ну и изжарился как сухарик. Остальные бежали и бежали, им тоже досталося жару. Один мексиканин так и остался погиб, Леонтий и другой мексиканин выбежали, но уже были повреждёны, их подобрали в больницу, мексикана спасли, а Леонтий помер в больнице.

Шарыповы хотели утаить, что Евлампий погиб невинный, но шило в мешке не утаишь: погиб он именно в воскресенье на работе. А его жена Таня через десять лет спустя уехала в Россию, в монастырь на Дубче́с, постриглась в инокиню, через сколь-то лет преставилась.

У Якова Васильевича Шарыпова последни года в США родился сын, назвали его Евгением. Когда приехали в Аргентину, ему было семь лет, весёленькяй, но сразу видать, изнеженной последышек. И вот девчонки у их все вышли за порядошных людей, и все живут, ничего худого про них не слыхать.

20

Мы приехали в Аргентину. Евдокея с Германом уже уехали в США, Степан по-прежнему жил в Германовым дому, тятя с мамой жили на Степановой земле в суседьях, мы устроились в тятиным дому, успели посадить огород. Марфа 16 декабря 1992 года в больнице принесла сына: сын родился хорошенькяй, но у Марфе его забрали, и она слыхала, как он ревел. Когда его принесли, он весь был истыченной, и не давали его сосить, Марфа сосила украдкой. Но оне снова забирали, и снова был рёв. Марфа спорила, называла их убийцами, ето привело их в бешенство, стали делать всё на вред. Приезжаю, Марфа со слезами рассказывает, что происходило в больнице. Вижу, что ребёнок весь жёлтый, иду ко главному врачу и говорю:

– Я забираю сына и жену.

– Что случилось?

– Здесь убийцы.

– Как так? – Пошёл выяснять. Вернулся и говорит: – Мы не можем выписать ребёнка, он не в порядке.

– Вот и именно – он не в порядке, поетому я его забираю.

– Но мы не можем его отпустить.

– Мне не нужно, я его забираю.

– Тогда должен подписать, что отвечаешь за него.

– Конечно, отвечаю за него, он мой сын, и я в ответе.

Подписал и срочно на такси в Чёеле в больницу, объяснил нашему врачу ситуацию, сына сразу проверили, дали лекарства, витамины, сын уснул, наутро стал розовенькяй. Так и сына спасли, назвали Софонием, но так и остался слабенькяй. А произошло ето в Бельтране, в етой больнице угробили немало детей, дошло до того, что на ету больницу открыли суд, после суда сменили врачей, милосердных сёстр, и всё затихло, не стало ужасных новостей.

В 1993 году нашёл за сто восемьдесят кило́метров аренду на три года – пятнадцать гектар возле реки. Бесплатно, до́говор – берегчи берег и засадить тальником, чтобы не мыло берег. Хозяин итальянец, фамилия Гаравота, пятьдесят девять лет, холостяга, занимается рогатым скотом и овцами. Двадцать пять кило́метров от городу Генераль-Конеса, колония Сан-Хуан, естаблесименто «Донья Рина», от моря сто километров международный порт Сан-Антонио-Есте. Землю арендовал, а трактора нету. Туда-сюда, Степан советует:

– Вон у Иона Васильев трактор на ограде лежит, на три части сломанный валяется, договорись, справь да и работай.

Позвонил Василию Немсу в Уругвай, он приехал, стал ему говорить, что:

– Арендуй трактор, я тебе его справлю.

Он говорит:

– Я его продаю.

– Но в таким виде ты его не продашь, давай я тебе его справлю, а потом постепенно куплю.

Ему идея понравилась, он согласился. Загрузили ети три части трактора и увезли к механику. За две недели мы его на ноги поставили, я его угнал туда в Конесу. Но и Иона тоже нахватал везде земли в Конеса, аренда дешёва, вот он и успевал. Нам повезло: земля на берегу реки, мя́гка, рассыпчата, канал с водой проведён вряд[133], хоть залейся, к трактору инструмент коя-что купил, что-то арендовал, где занял. Суседи были хоро́ши, всегда выручали. Землю́ приготовили, на самым берегу насадили бакчи в парник, двенадцать гектар посеяли помидор да два гектара тыквов. Речка рыбна, всегда с рыбкой, хозяин и суседи тоже всегда с рыбой, дружба кругом стала расти. Детки уже подросли, стали помогать, речкя их увлекала. Мы жили от своёй пашни два кило́метра, утром рано туда, а обратно дети на чурках приплывут. Бакча росла хоро́ша и быстро.

Иона ето узнал, раз приезжает, второй раз приезжает, я задумался: пахнет говном. Раз Иона забегал – жди нехороших новостей. Смотрю, Иона приезжает вечером на помидоры, ходит ахат. Я не вытерпел и говорю:

– Иона, у нас с тобой не сходится, всегда коса на камень. Я по твоим пашням не бегаю, не узнаю, и мне не нужно про чужия посевы, и я не хочу, чтобы ты здесь бегал и узнавал да потом сплетни таскал, вы на ето молодсы.

Смотрю, накалился, покраснел, ничего не сказал, сял в машину и уехал.

Марфа случайно была с нами, всё слыхала и говорит:

– Почему так поступил?

– А что, забыла, мало горя перехлебали? Хто от них уже не пострадал! Лучше иметь их подальше, ишо успеет насеять плевков.

Конечно, Иону раздражало: у нас помидоры в колено, а он сеет, вот и зависть.

21

Поехал я в Чёеле искать рабочего. Степан нашёл себе боливьянса, у него шесть гектар, помидоры ничего, хоро́ши. Дело было в субботу. Остался до понедельнику: сходить на фабрику, деняг раздобыть и рабочего поискать, охота бы боливьянса. Вечером сидим, мама говорит:

– На днях был разговор с Марьяй, с Тимофеевой матерью[134]. Слухи прошли, что Тимофей хвастается, что «не умеют работать, вот им и не везёт».

Мама взяла да сказала Марье:

– Тимофей умный, дак у его всё хорошо идёт, а у нас дети вечно по арендам бегают.

Марья отвечает:

– Настенькя, не оговаривайся, ты бы знала, сколь мы Тиме свалили, сколь я в США заработала, всё ему отдала, а сколь дяди помогли и помогают, ведь он у нас один. Столь бы твоим ребятам помощи, и твои бы ребята были бы у́мны.

Ето Марьино откровение меня поразило.

В понедельник со Степаном поехали на тракторе в Чёеле. Переезжаем через мост, смотрим, идёт человек с сумкой, увидел нас, кричит, останавливает. Степан едет, говорю:

– Степан, стой, узнам, что надо.

Степан останавливается, идём друг к дружке, спрашиваю:

– Что ишшешь?

Он отвечает:

– Тимофея.

– А ты откуду?

– С Боливии. Я работал у русских, слыхал, что в Аргентине хоро́ши заработки, вот и собрался. Меня послал Маркос к Тимофею.

Вон в чём дело! Значит, Тимофей – дяди Марки зять, вот он и послал к нему.

– А что, ты толькя к Тимофею?

– Да мне хоть куда.

Мне он сразу понравился – стеснительный, скромный и ласковый.

– А я ишшу рабочего и боливьянса. Поди, пожелаешь работать у меня?

– Да конечно согласен.

– Ну садись, поехали.

Съездили на фабрику, раздобыли деняг и отправились домой. Ну, рабочий угодил золотой! Чуть свет стаёт, бежит на работу сам, не надо подсказывать, везде старается угодить. Мы тоже взаимно старались ему угодить, и так сдружились, как будто всегда знакомы и свои. Он решил после урожая привезти свою семью. Звать его было Каталино Гонсалес.

Тятя, Степан, Лука Бодунов, Димитрий Бодунов приезжали к нам на рыбалку.

Пришёл урожай. В Конесе со мной спорили, что здесь всё вырастает поздно, в консе февраля. Говорю: «Нет, у нас будет урожай к новому году». Сделали залог, и к новому году мы повезли арбузы, дыни, тыквы, огурсы на рынок. Ни у кого нету, цены хорошо. Марфе с Андрияном загрузим утром на телегу, и оне на тракторе в город, к обеду дома. Триста, четыреста долларов заработки. Ну, слава Богу.

Слухи прошли, что на порту в Сан-Антонио два судна рыбальных русских конфискованных стоят, моряки без работы и не могут вернуться в Россию, двадцать один человек. Хто уехал в Буенос-Айрес, хто остался. Пять моряков приехали к Ионе, но я к Ионе не поеду. Через две недели в воскресенье пешком приходют к нам моряки, екс-СССР, знакомимся, угощаем. Попросились, чтобы показал урожай, сяли на трактор, поехали. Ходют, смотрют, дивуются:

– Вот тебе и пьяница, у пьяницы всё в порядках, и урожай так урожай, а у честных-то всё зарошше и ничего ишо нету.

– Откуду вы ето взяли?

– Да Иона так судит.

– Так и подумал.

Стали проситься перейти к нам.

– Ну что, урожай подошёл, приходите.

– Но вы можете за нашими вещами съездить?

– Ну поехали.

Приезжаем. Покамесь оне собирали свои монатки, Иона увидел меня, и сразу:

– Уматывай, приташшился суда!

– Да чичас, я приехал не к тебе.

Бог знат что он там кричал, но я ушёл на трактор и там ждал. Ребяты подошли, сяли и уехали. И стали у нас работать. Но не очень оне нам понравились: на словах ух каки́ я́ры на работу, а на деле всё по-разному[135]. Я за день насобирываю пятьдесят ящиков, Каталино восемьдесят, а оне хто десять, хто пятнадцать и двадцать. Сколь заработают – всё на выпивку. Как праздник – вези их в город, там гулянка. Бывало, и я с ними натренькяюсь. Марфе ето не нравилось, и она меня ругала – за ето права.

Приглашают нас съездить на порт в Сан-Антонио, показать нам свои судна. Ну что, поехали. Приезжаем в воскресенье, заходим на судно, и что мы видим: Фроськя с Таисьяй с моряками, а Степан Карпович, наш наставник, на улице. Неудобно, и говорит: «Окаянники, замучили старика». Но мене́ рассказывать не надо, одно слово – бедный мужичонка, всё ето терпит. И правды, Степан Карпович безответный. Когда Игнатий второй раз женился, упросили Степана Карповича стать наставником. Ето золото, а не человек, со всеми у него по-хорошему, за всех он заботится, но дома – бардак. Никак не хотел стать наставником, но люди упросили. Ето был мученик, Таисья с Фроськяй изводили как могли его. Об нём осталась хорошая память. Бывало, аккуратно подойдёт и скажет:

– Данила, слухи идут – на базаре выпил.

– Да, не отпираюсь и не прятаюсь.

– Но сам знаш, подходют праздники, а ты не вместе. Давай, примись, пока люди не знают.

– Да что, опять шпионы?

– Получается так.

– Дак я же вместе не молюсь.

– Вот я и заботюсь об тебе, охота, чтобы ты был вместе. Сам знаешь: грамотный, красиво читаешь, хорошо поёшь.

– Ну ладно, что хвалить.

– Да я не хвалю, ето правды.

– Ну ладно, разошёлся.

И приходилось приниматься и доржаться, но случаи с друзьями, опять закон нарушали. Но я чётко понимал: напоганился – не смей поганить никого, будь не вместе и не лицемерь. После 1984 года, вам рассказывал, стал всё анализировать и всё читать: всё-всё-всё, все веры, все секты, масонство, разную философию, рассказы, анекдоты, газеты, политику, всю рекламу, новости – да всё, что попадало под руки. Пересмотрел фильмы сколь мог, и всяки-разны – и как я не буду после етого религиозным? Но меня надо понять, я никому не доверяюсь, с каждым днём вижу, сколь фальши в народе, и стараюсь быть недоступным.

Мале́нькя скажу о базаре. Святой Никон Черногорский правильно сказал: всё зависит от нашей совести. Ежлив твоя совесть позволяет тебе брать с базару – бери невозбранно, оно уже чисто, купляй, очищается. Ежлив совесть говорит: «Погано», лучше не бери – погрешаешь. Ежлив твоя совесть позволяет, никому не внушай, что ето можно или нельзя, да не отдать за ето ответ. Но ежлив совесть позволяет, а ты взял да воздоржался ради Бога, за ето мзда тебе будет на тем свете от Бога. А в харчёвках – ну, в ресторанах – никак же, должен исправиться. Иоанн Златоуст сказал: «Легче в уста, нежели из устов».

Моряки довели себя до того, что Марфа сказала:

– Пускай убираются, больше невыносимо.

– Хорошо, но выгони ты их сама.

– Ладно.

Пришла и сказала:

– Я не хочу, чтобы вы больше у нас работали, никакой пользы с вас нету, и мужику работать не даёте.

Оне ждали от меня защиты, но я сказал:

– Ребята, она така́ же хозяйкя и имеет таку́ же праву, как и я, и сами видите: работа стоит, так что не обидьтесь, она права.

Мы их расшитали, оне ушли к Иону, Иона не принял, тогда оне уехали на порт, потом в Буенос-Айрес, хто из них запился, а хто сумел вернуться в Россию. Один Игорь остался, взял у Иона сестру Соломею. Витя уехал в Ушуая, поваром нанялся, Вова в Россию уехал, Валера и Дима в Буенос-Айресе запились.

22

Мы набрали в городе рабочих и возили их каждый день. Но ето не рабочи: ленивы, с горям пополам собирали да сдавали, Каталино всегда говорил: «Каки́ аргентинсы ленивы». Етот год морозы рано пришли, пол-урожая на пашне осталось, мы заработали, но не очень. В консэ урожая приезжает Василий Немец, но Иона тут как тут, давай его приглашать. Что он ему внушал, не знаю, но, когда мы стали просить, чтобы он нам продал трактор, он отвечает:

– А я уже его продал Миронке Кузнецову.

– Дак как так, а договор?

– Да я к вам с другим предлогом.

Но хитрый же, а он уже Марфу и детей проагитировал, Марфе:

– Твоя мать передаёт вам поклон, Николай с Александром[136] купили пятьсот гектар под нову деревню, что вы будете скитаться по арендам, и детя́м будет есть где праздновать.

Марфа, дети за Василия:

– На самом деле, хватит скитаться, всегда мечтали жить в деревне, вот нам и шанс.

Я возразил:

– Да мы там не нужны.

Василий:

– Данила, покорись Николаю, и всё будет хорошо, он милостливый, после аварии толькя он мне и помог.

– Но у нас договор с хозяином на три года.

– Да не переживай, Иона уже с твоим хозяином до́говор ведёт.

Я ничего не ответил. Но когда Немец уехал, стал семье говорит:

– Вы что, сдурели, вам ишо мало горя от етих людей?

Ни в каки́: поедем и всё! Дети:

– Вовсе не с кем праздновать.

Я спомнил свою молодость – и на самом деле, детей жалко. Но как быть? Знаю, что ехать надо в осиноя гнездо. Трактор Немец продал. Что делать? Уезжать неохота, устроились хорошо. Поехал к хозяину, стал спрашивать:

– Неужели правды вы хочете арендовать Иону земли́?

Он смеётся и говорит:

– Даниелито, вам всем хватит.

Я говорю:

– Но с Ионой я не собираюсь работать в суседьях.

Он:

– Да что ты, всё будет хорошо.

– Вы не знаете Иону.

Так всё осталось. Я поехал к тяте с мамой за советом, рассказал, оне обои сказали:

– Данила, хватит бегать, живи себе спокойно.

– Но как, Немец трактор продал, Иона у моего хозяина землю арендовал. Сами знаете, что ето будет. – Молчат. – Марфа, дети собрались.

Мама говорит:

– Но съездите, а здесь ничего не продавайте, оставьте всё у нас вон в бараке.

Тятя говорит:

– Не знаю, выдюжишь, нет. Чижало с такими людьми жить, насмотрелся я на Игнатия да на Иону, но смотри сам.

Ну что, придётся ехать.

Степан Карпович уехали в Бразилию в Масапе к сыну, Степан Карпович уже похварывал, весь изнадсажённой, работать не может, вот и решили уехать к сыну.

Наставника выбрали Тимофея Сне́гирева, тридцать три года, молодого, безграмотного, но порядочного. Тут приезжают его ро́дство, дяди-тётки, хотели собрать тайный соборчик. Тимофей и ета кучкя – тайные спасовсы. Пригласили брата Степана и передали, чтобы Степан и мене́ сообчил. Ну вот. Когда я от тяти с мамой приехал, чтобы Степану свою аренду отдать и своего рабочего Каталино передать, Степан с радости всё ето принял и жалел, что мы уезжам, он тоже сказал:

– Не знаю, выдюжишь ты или нет, ето идивоты, ну, смотри сам.

Я тоже дал ему совету:

– Братуха, переходи на совремённую технику и сей больше помидор. Сам видишь, хто сеет много, тот и живёт.

Он так и сделал. И тут мне рассказывает:

– Тимофей в воскресенье собирают тайный соборчик, и меня пригласили, и тебе поклон передают.

– А хто оне?

– Тимофей Сне́гирев, Кипирьян Матвеев, Андрей Иванов, Иремей Пятков, и нас с тобой приглашают.

– Степан, ето же опять шишиканье и раздор.

– Да, походит так.

– Братуха, ты меня прости, но я ненавижу ети кучки.

Поговорили, так и осталось. Поехал домой, думаю: «Да всё буду терпеть ради деток, всё равно всем угожу Николаю. Что будет, то и будь». Приезжаю домой, даю своё согласие, дети радуются. Ну, собрались, груз перевезли к тяти с мамой, составили всё в барак и уехали в Уругвай.

Бочкарёв Антон, Ульяна Черемнова ишо до нас занялись вышивками во всёй Аргентине. Но Ульяна – ето настояща цыганка и коммерсантка, у ней ничего не пропадёт, всё она продаст, и втридороги, никого она не пожалеет, толькя бы ей было бы хорошо. А Антон – ето ветерок. Ульяна взялась учить по всей стране, запатентировала ето художество, договорилась с фабрикантами в Бразилии брать оптом нитки, брала в Бразилии у одного хохла оптом иголочки. В Аргентине открыли мастерскую делать пяльчики и наняли Кондрата Бодунова, Кондрат был поставшиком пяльчиков, составлять рисунки тоже нанимали, учить она брала дорого, матерьялы продавала втридороги, ей не нужны были профессионалы, ей надо было продать. Взяли хорошу машину и ездили по всёй стране. Оне быстро разбогатели, но что случилось дальше – узнам.

Антон Шарыпов с Акилиной разошлись и уехали в США.

23

Приезжаем в Уругвай, тесть живут в дядя Федосовым дому. Конечно, расстроились. Дядя Федос помешался умом и сидит на цепе́. У меня сердце сжалось, и не верится: не может быть, мог быть всемирным судьёй, а вижу на цепе́… Подхожу, здороваюсь:

– Дядя Федос, узнаёшь?

Смотрит:

– Нет.

Я говорю:

– Я зять Фёдора, Данила.

– Не знаю. Повешали каку́-то цепочкю, дёргаю-дёргаю, не могу отвязать.

Мне сделалось худо: грязный, косматый, вонючай, избушка мало-мальна. Иду к тёще, спрашиваю:

– Почему дядя на цепе́?

– Да убегает, тот раз искали два дня.

– А почему грязный, вонючай?

– Да надоел уже.

«Ах ты, – думаю, – с-сука! Мало ли он вам добра сделал в жизни?» Иду к тестю, спрашиваю:

– Почему такой дядя?

У него слёзы на глазах:

– Нихто за нём не хочет ходить.

– А ты сам?

– Да приходится.

– Но за ето ответ надо будет отдать.

– Да знаю.

Я старался не встречаться с дядяй, не мог ето видеть. Вмешиваться – будет проблема. Мы мало у тестя прожили, но успели увидеть, как тёща обращается с дядяй: ругает, бьёт, и он всё тихо-кротко терпит, и нигде его не слыхать.

Николай тоже у тестя, по-прежняму надсмешки, издёвки. Ну что, приходится терпеть. Тёща говорит:

– Проситесь в нову деревню, скоро будем усадьбы нарезать.

Стал просить у Николая, кланяюсь в ноги:

– Ради Бога, Николай, прими в вашу деревню.

– Да я не один, надо Александра спросить, мы синьцзянсов не хотели, нам самим мало.

– Но мы же свои, наши жёны сёстры.

– Ето ничего не значит.

– Николай, смилуйся, – опять поклон, – ради Бога.

– Ничего не обещаю. – Опять поклон. – Не кланься.

Что, Николай всех задарил, всех подкупил, его приглашают, пиры ему ставют, Николай в почёте, Николай набожный, милостливый, святой, а он ходит всех учит, его слушают со вниманием. Я ишо подходил два раза́ к нему с просьбой, но никак. Ну что, что-то надо делать. Пошёл к Александру Мартюшеву, ето будет Чупров зять, брата Степана свояк, человек скромный, в Аляске овдовел и взял Лизавету Ивановну Чупрову, от первой жены два сына и дочь – Колькя, Пашка и Фетинка. Стал у Александра проситься, он не против, но говорит:

– Я со своёй стороны все усадьбы уже отдал, сам видишь, сколь Чупровых. Просись у Николая.

– Но как просить, три раза́ просил, и не тянет и не везёт.

– Куда он деватся – просись.

Ну, я ишо подошёл к Николаю – нет результату. Ну что, поступать будем по-разному[137]. Слышу, что на сельскоя хозяйство дают хороший кредит, директор банка хороший, наших хорошо знает. Обратился к нему, попросил кредит купить трактор и диски, он выслушал:

– Хорошо, поможем, принеси контракт на землю, тогда обсудим.

Поблагодарил, поехал в Гичён, узнал, у кого земля близко около будущай деревни. Нашлась земля два кило́метра от будущай деревни, арендовал пятьдесят гектар земли, домишко старый, но ничего, можно жить, речкя вряд Гуажябос. А под деревню купили – называется Ринкон-де-лас-Питангас, она стоит на реке Кегуай, город двадцать два кило́метра Гичён. Сделали контракт на землю, с етим контрактом пошёл в банок, банок вырешил одиннадцать тысяч долларов.

– Принеси до́говор трактора и дисок.

На счастья, нашёл хорошай трактор «Массей Фергусон», семьдесят лошадиных сил, подоржанной, но в хорошим состоянии, наработанной семь тысяч часов. Ну, ето хорошо, ишо может проработать четыре-пять тысяч часов. Диски новы, за ето всё просют шестнадцать тысяч долларов, срядились на пятнадцать тысяч долларов. Приезжаем в банок с до́говором, банок выдаёт деньги, берём трактор с дисками, диски гидравликовы шикарны, оставляю у них и еду домой.

Приезжаю домой, новости: в деревне смеются – Зайчишка, хто ему даст кредит, ни земли, ни гарантий. Дети говорят:

– Марка Чупров нам говорил: «Зайчаты приташились, хто за вас будет отдавать?»

– Дети, терпите!

Марфа спрашивает:

– Ну, как у тебя дела?

– Хорошо. Землю арендовал у Питанги, на берегу Гуажябос, трактор купил с дисками, завтра надо будет отдавать последни деньги, банок вырешил одиннадцать тысяч долларов, а покупка на пятнадцать тысяч долларов.

– Ты что, правду говоришь?

– А что, вру? Завтра поедем, тестя попросим, он вас увезёт, а я погоню трактор, как ни говори, сто десять кило́метров, но надо гнать.

– А в деревне смеются.

– Да пускай смеются. Хто смеётся последняй, смеётся красивше.

На другой день выехали, я на тракторе, Марфа с детками с тестям. Приезжаю вечером домой, всем радость, трактор хороший, руль гидравлишный, речкя близко от деревни.

– Марфа, что будем делать? Остались без копейки, всё отдали за трактор.

– Не знаю, смотри сам.

– Вот что, давайте молиться Богу, Бог поможет.

И каждый день утро и вечер все молились.

24

Ето было за неделю до праздника Пресвятой Богородицы Успение. Поставили сети, утром поймали мешок рыбы, говорю Марфе:

– Марфа, поедем с Андрияном по суседьям, а может, рыбу продадим, может, хто-нибудь наймёт работать на тракторе.

Помолились, благословились и поехали, стали спрашивать у суседьяв, хто нанимает работать на тракторе. Нам сказали:

– Поезжайте к Кириченкиным, оне нанимают.

– Ого, повезло, русски! А где оне живут?

Нам рассказали: восемь километров отсуда. Ну, поехали. Приезжаем. Сразу видать, порядошный хозяин. Выходют, здороваемся, по-русски не говорят. Говорю:

– Ишшу работу на тракторе с дисками.

– Сколь берёшь?

– Люди берут двадцать пять, двадцать два доллара за гектар, а мы берём двадцать долларов гектар.

– А когда можешь приехать?

– Да хоть сёдни вечером.

– Хорошо, приезжай завтра, я с сыновьями поговорю, у их тоже надо дисковать.

Мене́ мужик понравился, простой, вежливый, разговорились, я им рассказал своё переселение и как нам чижало в сию минуту.

– Но мы очень вам благодарны, мы поймали рыбы, хотели копейкю сделать, но за вашу добродетель забирайте всю и поделитесь со своими сыновьями.

Старик увидел селый мешок рыбы, бесплатно не берёт, а я деняг не беру, но сказал:

– Посидите.

Старуха пошла наложила нам картошки, луку, рису, муки, поймала три курицы, петуха, старик принёс овечкю, говорю:

– Зачем ето всё?

Он говорит:

– Возмите, мы знам, как приходится жить в трудных ситуациях, нам тоже несладко пришлось в жизни, были православными, но жизнь заставила быть субботниками, ну что поделаешь.

Приезжаем домой, Марфа увидела всё и заплакала, и я не вытерпел.

Утром рано с Андрияном уехали на работу, взяли постель, продукту и дисковали день и ночь по очереди. За четыре сутки мы сделали чистыми шестьсот долларов, приезжаем домой весёлы, праздник встретили слава Богу. После праздника так же день и ночь работали, работа была и у сыновей: Педро, Ариел, Хакобо, оказалось, угодили очень хорошие люди, самого звали Федерико. Все наши заработки мы повёртывали на свою аренду. Посеяли кукурузы и пять гектар бакчи, но бакча без поле́ву уже не то. Как-то раз свозил своих девчонок к Кириченкиным, старуха надавала им куклов. Приезжам домой, Алёнка бежит к матери: «Мам, мам, у Кикирикиной старухи маленьки цыпляточки!»

Приезжает Николай с Палагеяй вечером, поужнали, дети помолились нача́л, подходют ко мне, прошаются и благословляются, также к матери, утром также. Николай не вытерпел и сказал: «Ишо не лучше, у таких людишек ишо и дети прощаются и благословляются!» Мы с Марфой переглянулись, ничего не сказали.

Оне купили землю, но с документами была проблема. Хозяева етой земли уже умерли, а остались дети, и некоторы из них не хотели подписывать, вот и надо было побегать. Продал им ету землю Хулио Дупонт, переродок[138] франсузов, парень очень умный, обходительный, мы с нём сразу подружились, он занимается продажей, землёй и машинерияй. Николаю пришлось хошь не хошь меня просить, чтобы помог, в переводшики, но сам не просил, но послал тестя.

И у тестя тоже проблема. Когда была авария, сын и дочь погибли и машину потеряли. Оне не хотели суд открывать, считали, что грех, но тот, хто убил, суд открыл, и тестю сказали: «Бери адвоката, не то будешь платить за весь суд». Оне узнали хороших адвокатов, «Бергер и Бейс» компания, ети адвокаты проверили всю експертизу и сразу поняли, что суд на ихней стороне. Суд был следующий. Наши ехали на пикапе с границы, мост был узкий для одной машине, знак преференции был – хто едет в столицу, после моста подъём в гору, мост сто метров. За пикапом шёл мотциклет, за мотциклетом легковая, пикап зашёл на мост, с горы спускается грузовик простой[139], шёл быстро, но без тормозов, на середине моста поддел пикап и тащил семнадцать метров, мотциклет хотел отвернуть, но не успел. Мотциклет измяло, водителю обои ноги изломало, и улетел под мост, легковую помяло, но пассажиры уцелели. Когда мы приехали, суд шёл, но некому было на него ездить. Василий Немец разорялся, что грех судить, роптал на тестя: «Какой наставник, суд открыл!» Вот и надо было на тракторе наниматься, бакчю ро́стить, за кукурузой ходить, землю выкручивать, на суд ездить да ишо помогать строить Николаю дом, барак, баню. Дерево им нашёл у Кириченковых, два гектара евкалиптов на столбы землю городить, брусьи, доски, ри́пы[140], лес пилили, возили на лесопилку и обратно и етим строили. Кириченкиных ребят выпросил, чтобы обгородили всю деревню.

Ишо жили в Аргентине, я уже пил реже и реже, приехали в Уругвай, я совсем бросил пить, потому что стал похварывать. Николая ето раздражало, он не мог терпеть, что я не пил, он везде проповедовал, что пьяница, а тут не пьёт. А тут, как назло, тесть упрашиват, чтобы после моления я подбирал поучения и читал. Я не хотел, отпирался, но тесть настаивал, пришлось согласиться. За неделю приготовишь, а в праздник читашь, старался подобрать наилучших поучениев, и большинство для молодёжи. Моя цель была такая: чё учить стариков, оне много знают, надо молодёжи внушать добро – и в будущим будет добро. Ето продолжалось год, молодёжь стала стараться, стали учиться читать, петь. Тестю и Александру Мартюшеву ето нравилось, но Николай и Немец негодовали. Бывало, сядешь с Николаям в машину, и начинает капать:

– Вот синьцзянсы таки-сяки, колдуны, пьяницы.

Как-то раз не вытерпел и сказал:

– Да, я коренной синьцзянин, вот документ, и посмотри, вот написано: Синьцзян.

Чу́дно, что ето слово так может подействовать. Он везде говорил:

– Посмотрите, как он гордится, что синьцзянин.

Мне смех. У меня волосы уже падали в то время. Как-то едем, он говорит:

– Га-га-га, а у нас лысы-то все на почёте, га-га-га, а лысы-то все блядуны.

Я недолго думавши говорю:

– Да, святый Николая, Апостол Иоанн Богослов, Паисий Великий – все блядуны.

Он как оши́харит[141]:

– Нет-нет, оне были девственники!

– Нет, ты сам сказал: оне блядуны.

Сколь он потом жалобился:

– Вы посмотрите, как он меня поддел.

А раз едем, говорит:

– Сколь пьяницы ни бросали, всегда вёртывались на ту же точкю. – И ишо добавил: – Посмотрю, как ты будешь своих детей женить и отдавать.

Меня поразило: в етим человеке ноль добра, одно зло.

Оне жили: тесть, Николай, Александра, Немец – в старым дому и молились там же, а дома строили полтора кило́метра, где основали деревню. Проект деревни нихто не смог сделать, чертили-чертили, и никак не подходит. Я взял, дома сделал проект, показал, всем понравилось. Николай с Немцем опять злятся.

25

Как-то раз отмолились, говорю:

– Мужики, послушайте, у вас дорог нету, електрики нету, будете работать с банками – вас нихто не знает, хочете провести воду – и не знаете как. Давайте сделайте небольшой пир, пригло́сим властей, интендента, министра по енергетике, директора банка, властей разных проектов, местных властей – сами себя покажете и с властями познакомитесь, тогда у вас всё пойдёт как по маслу.

Идея всем понравилась, но Николай ежи́тся, согласия не даёт, говорю:

– Но вы же сами меня просите туда-сюда, а я вам хочу всё зараз сделать, лучше етой идеи нету.

Все заговорили:

– Да, ето правды.

Смотрю, Николай согласился и даже берётся сам за ето. Стал советовать, как лучше сделать, говорю:

– Хорхе Ларраняга – интендент, будущай кандидат пресидента, Марио Карминати – министр енергетики, бывшай интендент, нашим хорошо помог, дороги провёл, електрику провели, земли дал. Ети два лица са́мы главны, остальные полпроблемы.

– А чем угощать?

– Угощать русскими блюдами и хорошай бражкой.

– А будут оне пить?

– Будут пить да ишо хвалить, но надо купить дорогого вина и виски. Не заботьтесь[142], оставьте в мои руки.

– Ну хорошо, действуй, толькя сообчай.

– Ладно, хорошо.

Я знал, что Хулио Дупонт на всё молодес, приехал к нему, весь план ему рассказал, он выслушал:

– Даниель, ну молодец, лучше некуда.

Говорю:

– Помогай, знаю, что ты всё сможешь организовать, и куда обратиться?

Смеётся:

– Твоя идея мне понравилась. Как ни говори, етим людям помоги – оне много местным покажут, как работать. Слушай, к Марио Карминати контакт у меня есть, здесь чиновник по животноводству, друг секретарши, он мене́ друг, поехали к нему. А к Хорхе Ларраняга у меня прямой контакт.

– Ну и отлично.

Приезжаем к етому чиновнику, а он мене́ уже знакомый, хороший парень, выслушал, тоже схватился за ету идею. Он давай звонить секретарше Марио Карминати, та выслушала, ответила «постараюсь». На другой день с Хулио Дупонт поехали в Пайсанду, Ларранягу не захватили, он был в Монтевидео, зашли к чиновникам: Хорхе Дигиеро – директор дель медио амбьенте[143], к Рикардо Монтаубан – директор дель десарольо[144], к директору банка. Всё объяснили и сказали:

– Будем всех вас приглашать на праздник.

Оне одобрили. Местных властей тоже объехали и стали готовиться и организавывать встречу, заняло ето месяц.

Мы на тракторе у Кириченкиных заработали в сезон, свой посев сделали и насобирали на годовалу квоту в банок, за кредит две тысячи пятьсот долларов, кредит был на пять лет. Кукуруза угодила хоро́ша, но цена ни́зка, бакча не очень без поле́ву, да и на рынке ничего не стоит. А мы нет-нет да и сетки поставим, рыба в цене, как поедешь – на двести – триста долларов. Нам ето понравилось, и мы чаше стали рыбу продавать.

За нами стали амбьенталисты[145] сле́дить, стали заявлять. Как-то раз приезжаем, смотрим, едет полиция. Подъезжает и говорит:

– Пожалуйста, больше рыбу не привозите, а то заявляют, и нам надо будет действовать. Извините, нам охота с вами по-хорошему.

– Большоя спасибо, что известили.

Приезжаем домой, я задумался, что делать: на посевы не могу расшитывать, бакча не в цене, с наших помощи никакой не жди, толькя даром всё сделай. Думаю: а как все рыбаки рыбачут во всёй стране?

У нас уже в 1994 году ишо сын родился, назвали Никита.

Приезжаю в Монтевидео, иду в отделение сельскоя хозяйство, спрашиваю, где решаются вопросы по рыбалке, дали адрес, прихожу, название ИНАПЕ – институто насьональ де песка[146], захожу, спрашиваю, меня посылают на второй етаж. Подхожу, спрашиваю начальника, подождал минут тридцать, подходит низенькяй человек в очкях, суровый, спрашивает:

– Что надо?

Говорю:

– Извините, у меня семеро детей, долг в банке, бакча ничего не стоит, чем-то надо кормить детей, стал рыбачить и рыбу продавать, но мене́ запретили, и нам нечего кушать. Как можно получить разрешение на рыбалку?

Он отвечает:

– Мы просто давали разрешение, но чичас законы изменились, и вы доложны курс сдать. Курс сдадите, принесите документ на лодку, и мы вам выдадим разрешение.

– А где курс сдавать?

– Где живёте?

– Департамент Пайсанду.

– Хорошо, иди в Пайсанду, префектура наваль[147], там экзамен сдашь.

– Да, я понял, большоя вам спасибо.

Ну, слава Богу, есть выход.

Приезжаю в Пайсанду, иду на порт, захожу в префектуру наваль, прошу начальника, жду, выходит, здоровается: «Что надо?». Всё подробно и умильно рассказываю и убедительно прошу, чтобы помогли. Его тронуло, он говорит:

– У нас три раза в год экзамены сдают, но вижу твою ситуацию, хочу тебе просто помогчи. Вот законы, что надо учить, вытвердишь – приходи, принеси справки, больнишна о здоровье, справку о несудимости, справку место жительства, документы и фотографии три на четыре, четыре штуки.

– А лодку как?

– Кака́ у тебя лодка?

– Самоделашна.

– Принеси квитанцию, где брал матерьял.

– Хорошо. Большоя вам спасибо, вы даёте моим деткам кусок хлеба, ишо спасибо.

Смеётся:

– Желаю успеха.

Ето был лейтенант Мендоса.

Ну, я взялся изучать и справки собирать. Обои деревни хохотали: «Выискался капитан!» Я молчал, а своё вёл. Через месяц всё собрал, выучил, привёз все справки и лодку. Лодку смерили, екзамен сдал, всё хорошо прошло, сказали: «Через два дня приходи». Прихожу через два дня, получаю книжку – не простую, а «патрон де песка артесаналь»[148], и документ на лодку. Вот тебе и капитан! Приезжаю домой, беру детей и Марфу и показываю:

– Вот вам наворожили, незнамо получил книжку самого высокого ранга, а люди смеются: нашёлся капитан!

Сразу в Монтевидео, иду в институт, сдаю документы, начальник поздравляет, делают ксеркопии и говорят: «Подожди». Подождал три часа, приносют временноя разрешение на четыре месяца, а через четыре месяца посулили на четыре года.

Приезжаю домой, беру лодку, сети – и на рыбалку. Поймали хорошо, на базар, приезжаем, стали продавать. Я уже знал, хто заявлял. Смотрю, обои идут, говорю:

– Покупайте рыбу дёшево!

Оне улыбнулись, ничего не сказали и ушли. Я говорю Марфе:

– Ты постой, а я сбегаю в полицию, оне недаром улыбнулись.

Прихожу в полицию, показываю разрешение, полиция говорит:

– Давно бы так. – Ишо говорим – звонок, заявление, офицер отвечает: – Слушай, мы ничего не можем сделать, у его всё в порядке, разрешение с самого министерства с Монтевидео, извините, он работает легально.

Благодарю и спокойно иду на рынок. Так и пошло у нас, чаше и чаше стали рыбачить.

26

С Боливии приезжает парень, Мартюшев Давыд Иойлевич, встретились в Пайсанду на автовокзале. Парень едет к нам в деревню, узнал, что я туда же, обрадовался: «Поехали вместе!» Ничего парень, разговорчивый. Прошло три месяца, парень высватал у Алексея Чупрова дочь Екатерину.

Приходит свадьба. На первый день вечера подходит ко мне тесть с обидой и жалобится.

– Что с тобой?

– Да ребяты чуть не набили.

– А за что?

– А хто их знает.

– Чичас разберусь.

Он рад:

– Толькя на тебя и надёжда, зятёк.

Ишшу ребят, смотрю, оне подходют к чупровской ограде, останавливаю, спрашиваю:

– Ребята, в чём дело, почему к старикам лезете? – Стоим на расстояние в двух метрах.

– А хто жалуется?

– Да тесть.

– Да етому блядуну дать надо!

И подходит сват Иван Чупров, он слыхал, и сразу с верхной полки:

– Не заставай за своёго тестя, знам мы его хорошо.

– Сват, отойди, без тебя разберёмся. – Он пушше. – Сват, пожалуйста, уймись.

Ребяты почувствовали силу, напряглись, я чувствую, воздух накаляется. Сват Иван стоял с правого бока, чуть поболе метра. Как получилось – не знаю, но я так быстро развернулся и дал его в подбородок, он улетел два метра и без памяти. Всё затихло, ребяты:

– Данила, прости Бога ради, мы драться не хочем, – и ушли.

Я опешил: никогда не дрался, и их было шестеро. Свата Ивана привели в чувство, и выяснилось, что тесть хватался девчонкам не за подобно место на свадьбе, и девчонки рассказали ребятам, ребяты хотели его избить, но народ не дал, вот он и пришёл к мене́ жаловаться. Когда я узнал всё: «Да надо тебя было избить, змеёшка, да ишо наставник называешься!»

Суд шёл два года, судья предлагал виновнику по-хорошему расшитаться за аварию, он никак не хотел. В консы консах суд решил тестю вернуть матерьяльный ушерб в размере восемнадцать тысяч долларов, тесть за покойных ничего не требовал, но суд сделал приговор на сто сорок восемь тысяч долларов, и виновника лишили свободы на два года, а деньги адвокаты поделили. Немец захотел получить за аварию, но ему нисколь не дали, потому что он был против суда.

Когда сделали пир властям, все уже жили в своих новых домах. Нам дали старый дом, мы уже там жили, а молились у Николая на ограде. Построили временною моленну, и поучения я уже не читал, отказался, потому что Николаю и Немцу ето было не по глазам, оне злились. Тесть упрашивал, но я не соглашался.

Праздник получился удачный, вороты разукрасили цветами, властей стретили с хлебом-солью, молодёжь была разукрашена по-празднишному, властей поприветствовали вежливо. Во всём помогал мене́ Дупонт. Пришлось мене́ выступить поприветствовать, объяснить, зачем приглашёны, поблагодарить за ихно присутствие, посадить всех за стол и открыть пир. Марио Карминати и Хорхе Ларраняга не приехали, но послали своих доверенных лиц, было всех двенадцать человек, окро́мя водителя. Знакомство было хороше, и ето открыло хорошие перспективы, стало всё доступно. Власти довольны уехали, сказали: «Что надо – заходите, будем помогать». На пир приезжали два антрополога, мужчина и женчина, с университета – универсидад де ла республика, Ренсо Пи Угарте и Мариель Сиснерос, оне всё заснимывали и записывали.

Но етот пир для меня был роковым. Всё стало готовиться тайно, я что-то подозревал, знаю, что с Николаявой стороны большая зависть: какой-то Зайчишка знается с такими людями и везде передо́м, но терпел и виду не показывал. В консы́ конса́х Николаю пришлось дать нам пол-усадьбы в размере семь гектар, но он не хотел, дал скрозь зубов.

Донеслось до меня, что Николай и Немец катют меня масоном: как так у его получается так быстро и хорошо, ето неспроста, масон и всё, гнать надо его отсуда. Идивоты, думают, что всё ето легко! А сколь я ночей не спал, чтобы всё делать без ошибок, и сколь заботы и нервов утрачено на ето! Да, говорить-то хорошо! Думашь, как ты: обходишься по-собачьи со всеми и думаешь, что тебе двери откроют? Нет, не так: будь хорошим дипломатом, и тебе будет всё доступно.

У Николая очень вредныя привычки. Раз приезжаем в Пайсанду, заходим в строительный магазин, хозяин магазина еврей, хороший приятель всем нашим русским, даже говорил по-русски, имя его Моисей Вульф. Заходим с Николаям, и что же он настроил? Взялся срамить всяко-разно Моисея. Мене́ стыдно:

– Николай, нельзя так!

– Нельзя? Проклятыя жиды, распинали Христа, да ишо молчи?

– Николай, хто-то сделал, но не все же виноваты.

– Не виноваты? Замолчи!

Вижу, как Моисей с лица сменился, но виду не показал. Сделали покупку, он деньги ему бросил на пол, я подобрал и отдал Моисею и тихо сказал:

– Не обращай внимание на етого дурака, и извини.

Он улыбнулся и покачал головой. Мы за ето с Николаям поспорили. У Николая привычкя деньги бросать на пол, чтобы унизить человека. Раз Хулио Дупонту за его услуги так же бросил деньги на пол, да ишо ха-ха-ха. Хулио виду не показал, поднял, но потом мене́ рассказывает:

– Когда он бросил мне деньги, у меня даже в желудке повернулось, хотел бросить ему в шары[149], но вытерпел.

После праздника выхлопотал, сделали им дороги. Всё ето вышло в газетах и в радиве, опять Николай разоряется. Добыл им проекты воду провести, фрукту, виноградник засадить, и через чиновника по скотоводству, через секретаршу добился аудиенции к Марио Карминати, 23 декабря в 14.00 часов п. м. Сообчил Николаю, Николай:

– Я сам поеду, что же за министр.

Хорошо, поехали. Но когда поехали, он поехал в шлёпках, в грязных брюках и рубашке. Думаю, ну, приедем в Монтевидео, переоденется. Приезжаем в Монтевидео, подъезжаем к зданию, говорю:

– Николай, переоденься.

– Ишшо бы! А за что?

– Но как, нехорошо же, неприлично, надо бы искупаться, переодеться.

– Ха, я на работе.

– Ну как хошь.

Подходим к зданию. Все выходют из здания, нас не пускают, говорят:

– Куда вы, администрация закрыта, не видите, что все выходют. Сегодня 23-е, 25-го Рожаство, нихто с вами разговаривать не будет.

– Нас ждёт Марио Карминати, и мы едем за четыреста кило́метров, у нас аудиенция в 14.00 п. м.

Охрана позвонила и немедленно нас пропустила. Подымаемся на восемнадцатой етаж, нас стречает секретарша Ругия, проводит в приемнаю. Встреча с Марио как старыя друзья, хотя и незнакомы.

– Ну, что вас привело, говорите, время у нас мало.

– Дон Марио, отец наш, вы уже нам много помогли, но у нас основалась новая деревня, и енергии нету, вот мы и пришли к вам с просьбой: пожалуйста, помогите.

– Енергия у вас будет через шесть месяцев, и извините, что не смог приехать к вам на праздник. Мне передали, что праздник был замечательный, благодарим. Хто из вас Даниель?

– С вами говорит Даниель.

– Приятно познакомиться.

– Взаимно приятно познакомиться. Слышим про вас, сколь добра оказали стране, и восхищаемся.

– Что сделаешь – така работа.

– Передавайте привет другу Филату Зыкову.

– Благодарим.

– Ну, большоя вам спасибо, и за ваше время.

– Да не за что, счастливого вам пути.

– Спасибо.

Вышли, я был рад, что так удачно получилось, Николай виду не показал, но в обратну путь был невесёлой и неразговорчив. Думаю: что с нём? Но когда приехали домой, поднял збуш[150], что я действительно масонин, шпион и предатель и гнать меня надо с деревни. Я узнал – ахнул: за моё старание вот чем плотют, и нихто не хочет защититься, и всё заодно. Одна Марфа да детки – переживали и терпели.

Тут подъехал Павел, Николаяв брат. Ето зверь, а не человек. Жена у него синьцзянка, когда она за него вышла, он запретил вконес ей, чтобы она зналась со своим ро́дством. Бедная женчина сколь пережила от етого идивота! Очень гордый, я не я, сидит и злорадно рассказывает:

– Да мы етих бродяжек прямо в моленне мокрыми верёвками пороли, аж кровь сса́ла[151]! – И смотрит прямо мне в глаза.

Думаю: проклятый ты Диоклитиян-мучитель, недаром у вас и получился раскол! Ето произошло в восьмидесятых годах: беззащитных людей избивали мокрыми верёвками, дошло до того, что получился раскол, третья часть старообрядцев ушло в Белокрыническую иерархию. И по всей информации, Коля и Паша были первыми мучителями, ето страшные диктаторы.

На днях приходит Павел, я сети насаживал. Он ни здорово ни насрать, а сразу с первых слов:

– Знашь что, я пришёл лично к тебе, ты масон, шпион и предатель, опростай деревню! Нет – меры примем. – Повернул и ушёл.

Я в шоке, не знаю, что со мной делалось: белел ли я, краснел или чернел – не знаю. Но пришёл домой весь в слезах, Марфа, дети: «Что с тобой?». Я рассказал, Марфа в слёзы. На другой день я в город, и четыре дня прогулял у Димитрия-хохла, фотографа, тестява друга, он овдовел и очень пил. Приезжаю домой, Марфа:

– Что с тобой?

Я заплакал:

– Сердце не выносит, испоганился и четыре дня гулял.

Тесть поехал в город, узнал, что я гулял, не пришёл ко мне поговорить, он знал, что происходит, но пошёл к Николаю рассказал, а тому то и надо: как бы зацепиться.

Подходит Пасха, тесть просится на рыбалку, ему надо было деняг. Поехали. Наша лодка, сетки, лисензия, я, Андриян, тесть и Тимофейкя[152]. Поймали хорошо, тесть поехал сдал; мы рыбачили, на другой день поймали мало, сдали, стали деньги делить. Тесть говорит:

– У нас два рыбака и машина, нам за ето два пая, вам один.

Думаю: «Хорошо, буду знать, с кем имею дело». Он довольный, ишо приговаривается:

– Да, хорошо заработали, ишо бы надо съездить.

Говорю:

– Да, обязательно, – а на уме: – Хватит.

На рыбалке ждал, чтобы тесть начал разговор, что случается в деревне, он обязан как наставник. Но ето не произошло. Значит, лицемер, вот почему в старой деревне все его ненавидят.

К самой Пасхе приезжает к нам в гости тятя и сестра Степанида, узнали таки́ новости, удивились, тятя говорит:

– Простись, нехорошо жить во вражде.

– Тятя, хорошо, что ты здесь, сам всё увидишь.

На Пасху Христову вечером пришли молиться, отмолились вечерню, я вышел на круг[153] и говорю:

– Николай, я хочу с тобой проститься.

– Како́ с тобой прошшение, тебя не прошшать надо, а гнать! Ты жид, масонин, предатель, уходи отсуда!

Тесть, Александра:

– Николай, так нельзя, такой праздник!

– Никакого! Пускай уматыват! – Кланяюсь ему в ноги, кричит: – Уходи, предатель!

– Николай, ради Бога, давай простимся.

– Сказал, уходи – и уходи, и опростай нашу деревню!

– Николай, прости меня Христа ради, а тебя Бог простит. – И вышел и ушёл.

Тогда тятя понял, в чём дело:

– Да, ужасно.

Но ето для нас была не Пасха, а горя.

После Пасхи сестра просит:

– Возми Николая на рыбалку. – Мужа.

– Ну что, возму. Знаю, что он хороший рыбак.

– Да, а то он ничего не делает, толькя пьёт.

Я собрался с ними привезти груз и Николая привезти. Приезжаю туды, а там новости. У тяте с мамой была баня вряд с бараком. В гостях у них был Герман, истопили ему баню, он пошёл в баню, выключилась енергия, принесли ему свечкю, он вышел из бани, а свечкю забыл погасить и ушёл. Свечкя догорела, баня загорела, и барак и всё сгорело. Весь наш груз сгорел, мы остались без ничего. А Герман вину не признавал: что сами старики виноваты, недоглядели за нём. Когда я приехал за грузом, а там ничего нету. А что теперь делать: у нас ни постели, ни одёжи, ни книг, ни икон, ни посуды. Мама говорит:

– Я виновата, я и ответю. Пойдём!

Пришли. У Германа с Евдокеяй селый контейнер грузу, пришло с США, мама открыла и говорит:

– Бери, что надо.

– Мама, ето будет проблема.

– Я в ответе.

Ну, я взял, сколь полагается на автобус. Но зачем же ето взял, лучше бы прожили голы: Евдокея по всей Америке, что брат обокрал.

Николай Кирилович собрался со мной рыбачить в Уругвай, у него хоро́ши были сети, Степанида поехала провожать. Николай взял с собой сына Андронькю восьмилетнего. Приезжаем домой, нам от свояка Николая вконец запрет рыбачить возле деревни и – немедленно опростать деревню.

Пришлось ехать на устья Кегуая, нашли скупателя, стали ему рыбачить: я с сыном Алексеям, Николай с Андроном. Степанида уехала домой. Покупатель угодил жулик, не платил, стали искать другого, нашли Чёло де Агостини, платил очень дёшево, но платил. Стало боле холодно, мы детей отправили домой, стали рыбачить двоя. Рыба хорошо ловилась, но заработки ма́лы.

В деревне Марфе приказали, чтобы меня больше не принимали, насулили ей горы, тёща туда же. Арендовали у Марфе наш трактор, взял к себе Николай Андрияна и Илью и насулил им всего, те поверили. Потом начали против меня раздражать, и дошло до того, что сулил вырастить, женить, дома построить, земли́ дать.

Как-то раз мы встретились с Марфой в городе, и она всё ето мне рассказала. Я выслушал и говорю:

– Смотри хороше́нь, ето начали и тебе яму копать. Наши дети им не нужны, им нужны рабы. Спомни мои слова.

Но Марфа мене́ не верила, но верила им.

27

В Боливии произошло следующа. Мурачев Ефрем жили в деревне у Анисима Кузьмина, в Тоборочи. Анисим всю жизнь помогал своему свояку Ефрему: у Анисима всего один сынок Симеон, у Ефрема двенадцать детей. Всё было хорошо. Ефрем отдал дочь Варвару за богатого вдовца с Аляски, Мартюшева Иойля, Иойль помог тестю Ефрему економично, те стали сеять помногу и стали богатеть. Когда стали жить хорошо, забыли за хорошие услуги Анисима, и Ефрем как наставник стал издеваться над Симеоном, что Симеон живёт по-слабому. Началась вражда и с каждым днём развивалась, дошло до того, что Анисим приказал Ефрему опростать деревню, и все в деревне поддержали Анисима. Собор за собором, гнали его с наставника, на соборе мой своячок Ульян Ефремович сумел дерзнуть сказать:

– Тятя, возми с них подпись: оне погибают, и ты за ето не в ответе.

Но их выгнали. Тогда Иойль в Пираи купил земли́, лес, жунглю, болоты и наделил Мурачевых етим лесом. Сделали оне там свою деревню, трудно им там досталось, но оне работали, всю землю расчистили, и у них пошли хоро́ши посевы, бывали засухи, а у них сырости хватало, и оне богатели. Свояк Ульян занял у Николая деняг, купил комбайн, начал наниматься жать. В Боливии вообче комбайнов не хватало, и платили хорошо. Ульян стал на ноги, Мурачевы стали славиться богатыми, набожными, Павел и Николай им как свои, часто к ним заезжали, и всё у них было заодно. Тимофей Сне́гирев купил в Боливии землю возле Мурачевых, триста гектар лесу, и стал чистить, но у них с Мурачевыми не пошло: Тима уж очень синьцзянин, а Мурачевы уж слишком харбинсы, оне часто схватывались.

Но жизнь продолжалась.

Как-то раз у Мурачевых была свадьба, с невестиной стороны пригласили Тимофея. Тимофей, ничего не подозревая, приезжает на свадьбу. На свадьбе был Николай, своячок, и говорит Ефрему:

– Ето что же за срам, пригласили еретика на свадьбу! А ну-ка, Ефрем, иди расправься.

Ефрем пошёл Тимофея выгнал.

Николай Марфе показал, на чё он способен. Ульяну купил конбайн, Василию дал пятнадцать тысяч долларов, Петру дал двадцать пять тысяч долларов, тестю дал сорок пять гектар земли и деньгями не знаю сколь, но чтобы масона все гнали, и Марфе етот же предлог. Но Марфа колебалась, не знала, что делать.

У меня по-прежнему рыба ловилась, но заработки ни́зки. Но я скопил и Марфе купил пятьсот цыплят-несушек, комбикорму, зерна. Марфа вырастила и стала яйцы сдавать, деревенски яйцы всегда были в цене.

Мой рыбак Николай, сестри́н муж, – руки золотыя. Я одну рыбину выберу из сеток – он три, не надо его будить, всегда передо́м, в работе лучше не найти компаньёна. Но как в город – всё пропало, беда, ничто не нужно – выпить да девушки. Сколь раз приходилось: разыщешь, уговоришь и уведёшь, и сколь раз снова сбегал, и опять ходишь ищешь. Всяко предупреждал, и страшал, и говорил: «Николай, твои проделки доведут тебя, останешься без семьи, а мало того – твои друзья зарежут тебя». Степанида всё ето узнала и бросила его, он хотя бы одумался, он наоборот сделался – ишо хуже. «Станиш, – говорит, – прости, прости, больше не буду». Но при первой возможности снова повторялось. «Николай, придёт время, всё заберу и уйду от тебя».

Приезжает брат Григорий, тоже на рыбалку, стал рыбачить с нами. И видел, что он творит, и тоже стал ему говорить, но Николай не слушал. Григорий Ксению бросил, оне в Бразилии его не считали за человека, он разодрался со всеми шуринами и с тестям, бросил всё и уехал от них, узнал, что мы рыбачим, и приехал к нам.

У меня дружба с Хулио Дупонтом продолжалась искренняя, я любил его за его ум. Всё, что произошло в деревне и что сделали со мной, он всё знал и сочувствовал. Я стал ему говорить, что обидно и охота отомстить, он улыбнулся и говорит:

– Даниель, я тебя считаю за очень умного, и неужели ты етому позволишь?

– Не понял.

Он говорит:

– Матало кон индифиренсия[154] ему намного будет чижалея, чем ты ему отомстишь. Жалай ему сто лет жизни, он сам себя утопит, а ты после многого терпения, когда он будет падать, подай ему руку, тогда он спомнит все свои дела, а ты сверху будешь улыбаться.

Ети слова запомнились на всю жизнь.

В Монтевидео тоже с антропологами у нас пошла хоро́ша дружба, Ренсо и Мариель. Когда приезжаю в Монтевидео, всегда ночевал у них, и, бывало, беседовали напролёт всю ночь. Дружба росла, оне стали просить, чтобы я написал книгу, говорят, что «у тебя хороший талант», но я етому не верил.

Время шло.

Наша рыбалка делилась на сорта рыбы. Саба́льо са́мо много, но цена двадцать копеек доллара килограмм, траир один доллар килограмм, бо́га один доллар килограмм, дора́до полтора доллара килограмм. Зимой ловится сабальо, весной траир, летом бога, дорадо, сабальо. Весной заработки стали лучше, но Николай у нас совсем подвёл нас с Григориям. Сдали на четыреста долларов, и он собрался в город. Уговаривали: не езди, но он своё, что «надо позвонить Степаниде». Я упрашивал: «Николай, ради Бога, не гуляй, привези продукту, деньги береги». Он пообещался и уехал. День нету, два нету и три нету, мы без продукту, на четвёртый день является пьяный, без деняг, без продуктов. На етот день я промолчал, но скупателю сказал:

– Приезжай завтра за нами, я больше с нём не рыбачу. – Он стал уговаривать, но я сказал: – Хватит.

На другой день трезвому Николаю говорю:

– Николай, бери свои сетки, свои вещи, я с тобой больше не рыбачу.

Он:

– Прости.

Я:

– Бог простит, но уже хватит, всяко уговаривал, больше не могу.

Он голову повесил, а мы в етот день уехали домой.

Дома сетки поправили, приехала Ксения с Бразилии, привезла Григорию сетки, мы собрались рыбачить на Пальмар, ловить траиров. С нами поехали наши жёны, Марфа взяла Никиту. В деревне узнали, что я дома, и на Марфу обозлились. Андриян уже понял, что всё ето обман, не стал у Николая работать. Андриян уже изменился, стал со мной всегда спорить, не слушаться, Илья по-прежнему угождал Николаю. Андриян поехал с нами на Пальмар.

Пальмар – ето водохранилища, там траира много. Мы приехали на один остров, стали рыбачить. Не можем поймать траира, ловится одна каску́да. Ета рыба – на ней череп как жалеза, но она ли́пка, её очень много, мы её ловили тоннами и выбрасывали. Траира ловили мало. Хозяин угодил жулик. Ксения убедила Григория рыбачить одному. Нам, конечно, ето лучше. Марфа посмотрела, что у меня пошло на нет, уехала домой.

У нас лодка ма́ленькя, ни́зка, принимает всего четыреста килограмм. Мы с Андрияном решили плыть кверху, туда, где узко и берега выше, с лесом. На открытым месте нельзя работать, больши волны. Мы с утра до вечера плыли, к вечеру стало у́же и у́же, пошёл лес, волнов не стало, но мы всё перемочили. Плывём, видим на берегу дом, две лодки – думаем, ето рыбаки. Подплываем, оне выходят – один старик, один оброшшенной волосами и бородой, спрашивает:

– Откуду, куда?

– На Байгоррия, ключ[155] Ролон, у меня туда разрешение от министерства.

– Да ето далёко, туда плыть семь часов на моторе.

Старик дал нам мяса, продукту, Андрияну сапоги подарил, мы ночевали, утром рано собрались в путь. Косматый оказался добрым человеком, звать его Марио Плана, и он коренной абориген чарруа, не имеет никаких документов и живёт что Бог пошлёт, рыбачит и охотничат, как придётся. Он нас попросил, чтобы мы его лодку подцепили и доташшили до его табора[156]. Мы так и сделали. Плывём и ликуем с Андрияном: каки́ хоро́ши места сети ставить! Приплываем на его табор, он приглашает:

– Порыбачьте, рыбы здесь много.

Мы так и сделали. Переплыли на ту сторону, поставили свой табор на устья, на красивы места, поставили сети. Утром подплываем – сети невозможно поднять, едва подымаем, и что мы видим: полно каскуды, траира ни одного! Мы селый день провыбирали, коя-как под вечер выбрали. Подплывает Плана, смеётся:

– Я думал, что вы знаете рыбачить, но вижу, что нет. Траир живёт на мелким месте, ставьте там сети, где вода по колено, а в глубоким толькя каскуда, и завтра у вас будет рыба.

Мы поплыли, наставил сети, как он сказал, но всё равно в сумленье. Последню сетку поставили в глубо́ко. Наутро приплываем на мелко – по́лно траиров! Мы обрадовались: ну, теперь нам повезло! Всё выбрали, приплываем в глубоко место – по́лно каскуды. Теперь я понял: значит, на Кегуае, там берега крутыя, траир живёт как приходится, а здесь берега мелки, он выходит на мель. Теперь понятно, почему не можем поймать траира. Поймали триста килограмм, Плана говорит:

– На Байгоррии покупатель хороший, толькя льда у него нету.

Ну что, будем работать. Поплыли на Байгоррию, познакомились с покупателям, сдали рыбу, деньги получили, нам стало весело.

Плана был с нами, он попросил, чтобы мы его доташшили до Байгоррии, уже давно не был в городе. Купили ему десять литров вина, и он весело загулял.

А мы с Андрияном взялись ловить траира, за два дня поймали тысячу килограмм, но без льда рыба портилась, стали сдавать – четыреста килограмм испортилось, мы её выбросили в речкю. Народ увидел – заявил. На третяй раз приезжам сдавать рыбу, сдали, купили продукту, хотели плыть, подъезжает полиция, спрашивает:

– Вы знаете, хто выбросил рыбу в речкю?

– Да ето мы, покупатель не даёт льда, и рыба портится.

– Вот за то, что правду рассказал, не будем вас трогать, но рыбу в речкю не бросайте, а испортилась – лучше закопайте.

Мы поблагодарили и поплыли и опять стали ловить, но без льда стало невозможно.

Приезжает Марфа с Никитой, с Софониям и Алёнка – кака́ радость! Прожили две недели, Марфа оставила мене́ Софония, ему было четыре года, и он прожил со мной три месяца. Ето осталось на память. Парнишко спокойный, тихой, нигде его не слыхать, всё ему хорошо. Андриян уехал, приехал Алексей – ето тоже изумительный парнишко, тихой, кроткий, угодительный и старательный, у нас с нём пошло как по маслу, всё делат со вниманием. Я стал его учить, как рыбачить: все предметы, как ветер, кака́ погода и где рыба, и так далея, он всё ето на ус мотал. Ему было двенадцать лет, но рассудок уже был как у взрослого.

Плана продал нам свою лодку, хоть ста́ра и принимала восемьсот килограмм, нам всё-таки стало легче возить рыбу. Мы перебрались через дамбу на водохранилища Байгоррия и поплыли на ключ Ролон. Рыба хорошо ловилась, Марфа повеселела, ишо раз приехала, на етот раз привезла Таню, ей было десять лет.

Перед етим у нас произошло следующая. Поймали рыбу, поехали сдавать, поднялся ветер, я решил Софония оставить одного на таборе. Спрашиваю его:

– Боишься, нет?

Он говорит:

– Нет.

– Останешься один?

– Да, останусь.

– Видишь, какой ветер и волны?

– Да.

– Но ладно, оставайся, к берегу не подходи, сиди играй здесь, мы чичас же приедем.

Плыть было час, сдавать час, обратно час – всех три часа, но я нервничаю, переживаю. Приплываем, он сидит плачет.

– Что с тобой, Софоний?

– Испансы на машине подцепили сетку и уташшили.

– Но ты милоя золотко, не плачь, всё будет хорошо.

Через три дня – уже была Марфа, Танюшка – мы сдали рыбу, плывём на табор, смотрим: три машины, сколь-то в голубым. Говорю:

– Полиция. Что надо? – Проплываем нимо табора прямо к полиции:

– Здравствуйте, что случилось?

– Здравствуй. Вы рыбак?

– Да.

– У вас есть разрешение?

– Да, на таборе.

– А хто с тобой?

– Семья.

– Можно посмотреть на ваше разрешение?

– Пожалуйста, поплыли. – Офицер и ишо один заскочили в лодку, приплыли на табор, показываю все документы, проверяют: всё в порядке. Спрашиваю:

– А что, заявление?

– Да, стансёр[157] заявил.

– А он заявлял, что сетку украл? Мои дети видали.

– Нет.

– Ну вот, у нас легальноя разрешение, и мы имеем право по берегу ходить, до пятьдесят метров от берегу, но мы на его берег даже не слазили, а он первый пришёл пакостить.

Офицер извинился, мы поблагодарили, дали им рыбы и пригласили:

– Когда желаете, заезжайте.

– А отсуда куда поплывёте?

– Кверху, рыба на месте вылавливается.

– Ну хорошо, спасибо за рыбу, удачи вам.

– Вам большоя спасибо.

Через два дня поехали сдавать рыбу, смотрим, полиция подплыли, оне несут сети. Поблагодарили, дали им рыбы, оне уехали.

Тут в Байгоррии познакомились с однем сьентификом[158] русским с России, Евгений. Он работал в одной компании именем «Астурионес де Рио-Негро», ро́стил осетра, завезённый с России, для чёрный икры. Но оне его обманули, сулили десять процентов, но, когда он всё сделал, ему отказали, и он решил уехать. Мы с нём часто стречались и дружили, он научил меня рыбу коптить, и траир копчёный получается очень вкусный. Евгений рассказал мене́, что он уезжает и есть один секрет, что у них осетёр весь уйдёт, осетёр уже был размером сорок сантиметров.

Мы вскоре уплыли выше, в ключ Трес-Арболес, от Байгоррии четыре часа плыть. Но нам повезло, в пути познакомились с новым покупателям, и лёд даёт. Он с бразильской границы, звать его Антонио Кори, бывшей полицей, на пенсии, хороший мужик, мы стали ему рыбачить. Вскоре пришлось плыть выше, так как рыба не стала ловиться. Кори нам сказал:

– Выше есть большой ключ именем Саль-Си-Пуедес, там хоро́ша рыбалка всегда.

Ну, мы собрались, поплыли. Поднялся ветер, пошли волны, стало страшно. Марфа напугалась, не захотела плыть, мы их высадили и поплыли дальше. Марфа с Танюшкой, с Софонием и Никита на руках пошли пешком напрямик, так как река идёт зигзагами. Мы с Алексеям плыли, местами было страшно, успевали вычерпывать из лодков воду, и у нас медленно подавалось. Мы плыли селый день, я переживал, где Марфа с детками. Когда заплыли в Саль-Си-Пуедес, пошли с Алексеям их разыскивать. Шли мы целый час. Ну слава Богу, увидели далёко, и сразу понятно было, что уже выбились из сил. Мы бегом туда, и правды, оне уже совсем обессилели. Вода у них закончилась, но я с собой захватил воды. Увидел, как Софоний еле-еле идёт и помалкивает, у меня сразу слёзы потекли. Марфа тоже измучилась, ташшила Никиту, а он рос чижёлой, рослый, Танюшке тоже досталось, матери помогала. Ну слава Богу, добрались до лодок.

Поплыли дальше. Через час доплыли до удобного места, ота́борились; поставили табор и стали рыбачить. Рыба хорошо ловилась. Через три дня Марфа собралась домой и говорит:

– Чё, Софоний, поедем домой?

– Нет, я с тятяй останусь.

Мне так было его жалко, подумай: жарко, комары, удобства никакого нету, а он всё терпит. Я уговорил его ехать с мамой, и он согласился. Марфа уехали, мы остались втроём, стали рыбачить.

Прорыбачили три недели, рыбы стало меньше и меньше. Что делать? Кори говорит, что каждый год так: траир ловится с мая по ноябрь, а летом уходит вглубь, и его трудно поймать. Что делать? Думал-думал, решил поехать в Сальто на дамбу, но на ето надо разрешение. Оставил Алексея с Танюшкой, наказал и поехал в Монтевидео в министерство за разрешением.

Захожу, объясняю ситуацию и прошу разрешение в Сальто. Сказали: подожди. Когда мы ишо рыбачили в деревне, в Гичёне заявляли, что мы рыбачим в Кегуае. И у их не получилось, оне пошли дальше к политикам, и, когда я пришёл получать разрешение на четыре года, как раз в етот день было совещание насчёт меня: выдать или нет. Тут были депутаты, что шли против. Я ничего не знал. Выходит юрист, женчина, спрашивает:

– Вы думаете продолжать рыбачить?

– Да, у меня семеро детей, и некуда податься.

Она ушла, через час выходит, спрашивает:

– Ежлив дадим вам разрешение на специяльное место, вы согласны?

– Вам виднея.

Она ушла, жду ишо час. Смотрю, завыходили человек тридцать, подходит юрист и говорит:

– Подожди мале́нькя.

Ишо жду час, потом подзывает, улыбается, отдаёт мне разрешение на четыре года, поздравляет, спрашиваю:

– В чём дело?

– Да тут заявление, и дошло до депутатов.

– Ну и что?

– Да ничто. Ничто оне не могут сделать, ваша ситуация выше етих законов, рыбачь себе спокойно, но будь аккуратне, за тобой будут сле́дить, и, ежлив найдут вину, нам придётся закрыть вам разрешение.

– Большоя вам спасибо за такоя откровение.

– Да не за что, рыбачь себе спокойно.

Когда мы на Кегуае, на устьях с Николаям рыбачили, подбегают со всех сторон вооружённая префектура наваль и полиция, сделала обыск, поплыли проверили все сети, забрали документы и сказали явиться завтре в префектуру.

– В чём дело? – Молчат.

На другой день приехал в префектуру, меня провели в кабинет капитана, капитан был Серрон, зам был Даниель Сассо. Даниель стал спрашивать, как рыбалка идёт, где рыбачили етой зимой, кому сдаёте, каки́ заработки, не видели ли таких-то лодок. Я им всё честно рассказал, как и что, тогда он взял моё разрешение, прижал его к груди и сказал:

– Вот так береги своё разрешение. Сам знашь, получить его нелегко, но потерять – ето совсем просто. Ты отец большой семьи, так что берегись. Вот ваши документы, удачи вам, езжай работай.

Я поблагодарил, но был ошарашенной: что же получилось? Потом выяснилось, что терялся скот и увозили на аргентинску сторону, но их поймали, ето были аргентинсы. И вот как придёшь в ИНАПЕ, приходилось ждать по пять-шесть часов, специально изнуряли дать справки, но я терпел и решил заработать доверие. Стал каждый раз приносить подарки чиновникам, их было боле десятка: то дорогих конфет, то дорогих напитков, подшалков[159], вышивки, разны сувениры, – и ето постепенно открывало мне двери. Потом стали все друзья, не надо стало ждать: закажешь по телефону, приедешь – всё готово. Но я не нагличал и старался всё делать честно, толькя тогда обращался в ИНАПЕ, когда действительно была нужда. Оне ето видели и старались помогчи, и всегда соболезновали.

Еду с Монтевидео, пошёл большой дождь, я запереживал: а что же у меня Алексей с Танюшкой? Вообче в Уругвае как больши́ дожди, ключи подымаются до неузнаваемости. Приезжаю в Пасо-де-лос-Торос, жду до пяти часов утра другой автобус, еду на мост Саль-Си-Пуедес, слажу, уже рассветало, и что же я вижу: наводнения! Перепугался и бегом книзу: ну, думаю, утонули. Бегу к низу, пересекает маленький ключик, но ето уже не ключик, а речкя. Рюкзак на голову, переплыл и дальше бегом, подбегаю против табора, вижу, что лодка на месте, палатка стоит, но вот-вот подтопит, стал кричать – никого нету, я пушше стал кричать – нету. Ну всё, утонули. Я сял и горькя заплакал. Посидел, думаю: дай ишо покричу, и изо всей силы стал кричать. Нет-нет, смотрю, Танюшка из палатки выскочила, увидела меня, обратно к палатке, смотрю: Алексей вылазит. Ну, слава Богу, живы. Он завёл мотор, подплыл, и взяли меня. Спрашиваю:

– Что так крепко спите? Едва докричался.

– А мы всю ночь не спали.

– А почему?

– Дождь пошёл, я думал, сетки уташшит. Было тёмно, ничего не видать, толькя молния, мы с прожектором[160] разыскали сети, стали убирать – по́лно рыбы, ташшит, чуть не утонули, а последни сетки едва выташшили, мусор и палки, даже порвали.

– Да бросили бы всё! А утонули бы, потом что?

– Дак сетки было жалко.

– Ну, Алёша, Алёша, молодец же ты! Но вдальнейша так нельзя, пе́рво надо думать о безопасности, а тогда об остальном.

Вот тебе и Саль-Си-Пуедес – ето обозначает «спробуйте выйти», тут немало потонуло.

Сетки вычистили, рыбу сдали, и нас Кори увёз в Сальто. Планину стару лодку бросили в Сальто, приехали в село Вижя-Конститусьон, предъявили документы в префектуру, стали рыбачить. Но в каждой зоне рыбалка разна, и рыба сорт по-разному ходит. Ко всему надо приучаться, а добиваться надо самому, не думай, хто тебе подскажет – как ни говори, конкурент. Сабальо никому не надо, а бога трудно поймать, я не знаю, где она ходит. Переехали на речкю Арапей, но ето всё водохранилища, устроились на местным таборе, где рыбаки останавливаются: два балагана, в однем старик живёт рыбачит, другой простой[161], мы в нём устроились. Вряд скотовод-сусед, старик со старухой. Мы здесь мучились, рыбы никак не можем поймать, са́мо много двадцать – тридцать килограмм в день, но бога кру́пна, и цена хоро́ша – по полтора доллара килограмм. Я отправил Алексея с Танюшкой домой, остался один. Танюшка интересна была девчонка – ласкова, песельница, хороший голос, любила со старухами дружить, вот она и подружила с суседкой. Старуху звать было Наир, она Танюшку сполюбила, и, когда Танюшка поехала домой, она ей подарила котёнка – смесь с дикой кошкой. Но етот котёнок был необыкновенный, подпускал толькя Танюшку, больше никого, был злой, но мышей при нём не было. Когда остался я один, пытался всяко-разно рыбачить, но результату никакого.

Решил съездить домой. Приезжаю домой – Марфа не принимает, говорит:

– Не могу принять, наказано строго-настрого не принимать, приму – выгонят и нас.

Я ушёл: вот тебе и жена! Уехал на рыбалку, но я не рыбачил, а слёзы лил, и загулял, хотел сам себя убить. Прогулял я две недели на таборе, и как-то раз уснул и вижу: подходит ко мне женчина в драгоценным платье, очень красива, и строго мне стала говорить:

– Что себя так распустил? Бросай пить, ставай на ноги и действуй. Захочешь – всё наладишь.

Проснулся: что ето такоя? Думал-думал – и поехал домой.

Приезжаю домой, Марфе неудобно, что так поступила, извиняется, но мне обидно. Я виду не показал, а собрался в Бразилию на работу. Взял с собои Андрияна, и в Гояс к Ивановским.

Приезжаем в Рио-Верде, разыскал Сергея Сидоровича, попросил работы, он с удовольствием взял: «Синьцзянин, да ишо Зайцев». Стал работать на тракторе, начальником у его был Николай Берестов, бывшай хозяин. Я обрадовался, но моя радость вскоре исчезла: Николай закон Божий бросил и старообрядцев ненавидел. И мы с Андрияном были под его распоряжении, Николай издевался как мог. Я дюжил два месяца. Приезжает Сергей Сидорович, подхожу к нему:

– Сергей Сидорович, здорово живёшь!

– Здорово. Как дела?

– У меня к тебе просьба.

– В чём дело?

– Ради Бога, убери нас из рук Николая, уже невыносимо.

– Ну вот, а я хотел просить тебя, чтобы ты взял в руки сушилку. Сможешь етот ответ[162] взять?

– А ежлив покажешь и научишь, конечно, смогу.

– Покажу и научу, у меня как раз начальник ушёл и некого поставить, вот и думал тебе предложить.

– Хорошо, давай показывай.

Он всё показал, разъяснил и ишо приезжал два дня подсказывал все порядки. Я всё понял и взялся за работу. Всё было засорёно, все туннели засорёны старым прогнившим зерном, везде дохши мыши, полный беспорядок. Попросил Андрияна, и взялись чистить, за неделю всё вычистили и привели в порядок. Стали сушить бобы соявы, жнут, везут, ссыпают, а мы сушим. У то́го начальника было пять рабочих, а мы управлялись втроём. Ета сушилка с бараками и силосами на десять тысяч гектар, в сезон высушивает тридцать тысяч тонн. Сергей Сидорович бы доволен: всё чисто и в порядках. Приходили больши грузовики, что принимают по тридцать тысяч тонн, и ето успевали загружать, а их приходило по шесть-семь в день, но ето всё лёгко. Сергей сеял десять тысяч гектар бобов, толькя надо хороший глаз. После урожая Сергей Сидорович купил в штате Рорайма возле Венесуэла двадцать тысяч гектар земли и предложил мне быть главным начальником. Я ему ответил:

– Надо с женой посоветовать.

– Но езжай посоветуйтесь, работа не убежит.

Мы у Сергея проработали шесть месяцев, заплатил он мне по пятьсот долларов в месяц, Андрияну по двести пятьдесят долларов, но ето очень хоро́ша цена по-бразильски. Но у меня план совсем другой, Андрияну предлагал:

– Присматривай себе девушку, сам видишь, люди порядошны, хоть и спасовсы, но никакой разницы нету. Сам видал, что у нас делается.

Но Андриян всё отвечал:

– Да все красивы, все хоро́ши, но моё сердце спокойно. – И не захотел оставаться.

Приезжаем домой, я еду в Монтевидео, иду к американскому консулу, прошу визу. Вопросы:

– Сколь детей?

– Семеро.

– На сколь едешь?

– На тридцать дней.

– В США есть ро́дство?

– Нету.

– Зачем едешь?

– Посмотреть Америку.

– Подожди. – Немного сгодя вызывают: – Счастливого пути.

– Спасибо.

Виза на шесть месяцев. Приезжаю домой, показываю Марфе визу, Марфа в шоке:

– Ты что?

– Да ничто, я так жить не хочу, поеду устроюсь и тогда вас вызову.

Марфа согласилась, смеётся, спрашивает:

– А ты не женишься там?

Смеюсь:

– Всё может быть.

Взял билеты в Буенос-Айресе, через четыре дня вылетаю. Поехал к тяте с мамой. Приезжаю, тятя схудал, глаза отцвели, вижу, что долго не проживёт, стало жалко. «А свидимся ли ишо?» – таки́ мысли прошли. Что за чушь таки́ мысли, тяте всего семьдесят пять лет!

28

5 июля 1997 года вылетаю в США. Сообчил Усольцеву Андрону, чтобы стретил, он посулился. Перва посадка была в Даллас, втора Лос-Ангелес, последня Портланд, Орегон. Да, ето Америка! Чувствуешь свободу, вежливость, ласкоту́, порядок, чистоту.

Андрон стретил, ето Степана друг, он в Аргентине был парнем, а я пацаном, его братьи, мои друзья, – наркоманы. Поехали к нему домой. Приехали. Андрон живёт зажиточно, жена его Евфросинья – дочь Сидора Баянова, что в Чили, хоро́ша женчина, живут дружно. На ограде живут Василиса Пяткова с Бразилии, бывшая вдова, она была за Александром Русаковым, чичас за Дорофеям-бразильянином, хорошо говорит по-русски и по-английски.

Через два дня Андрон поехали в штат Айдахо, пригласили меня, у их там куплена земля под деревню. Ето все синьцзянсы, бывшия жители Аргентины: Киприян Матвеев, Иван Матвеев, Андрей Бурков и Андриян Иванов, Андрон Усольцев. Поехали на хорошим «Бенни». Проехали штат Вашингтон, штат Монтана и штат Айдахо, заехали в горы. Место очень красиво, пробыли два дня. Ети ребяты воздоржны, ничего с базару не берут, всё своё, но за ето жёны молодсы: наварили, напекли всего, и соки-морсы тоже свои. В обратну путь заехали в Сеятлы, потом на реку Колумбия.

Приезжаем домой. Я устроился на работу у Кирила Фомича Иванова – сын наставника Фомы Иванова, Дорофей тоже у него работает, начальником. Кирил брал подряды – дома и отдавал нам, чтобы оббивали сайдингом. Но ето надо было за три дня отдавать дом готовый, работали по шестнадцать-семнадцать часов в день, платил мене́ по семь долларов час, жил я у Андрона в трейлере, ничего не платил.

Молиться я ездил с Дорофеям к Фоме-наставнику в моленну. Моленна большая и полная, много знакомых и незнакомых. Куда ни поедешь, везде видать своих. Синьцзянсы, харбинсы и турчаны – все сами по себе. Турчаны – ето старообрядцы с Турции, некрасовцы. В моленне меня знали, что я грамотный, и заставляли читать каноны и Поучение. В праздники ездили с Дорофеям на горячия воды, на па́ри по гостям. Андрон свозил к Андрею Шарыпову в гости, дома его не было, он работат в Майами. Дом у его ого, стоит милливон долларов и стоит очень на удобным месте. Февруса обошлась по-гордому.

Через месяц Дорофей договорился с друзьями поехать в горы на па́ри, ну и меня взяли. Приезжаем в горы, там уже собрались, музыка, барбекью, тансы-мансы. Там были Василиса, бывшая Германова жена, со Славиком – он с России, Ирина Иванова – за Юрой-никониянином, Настасья Пяткова с Симеоном Бурковым – знакомым с Аргентине, ну и Дорофей с Василисой. Вечером повеселились, утром отдохнули и под вечер поехали по домам – в понедельник на работу.

Я каждый день готовлю с собой обед, но вижу: нихто с собой ничего не берёт, потом понял. Значит, ставать – ставать надо в пять часов утра, готовить завтрак и обед, в шесть приходит машина, на заправку, все бегут за ланьшем и дале в восемь часов на работу, в обед полчаса обедать и снова на работу, в двадцать три часа домой, два часа в дороге, дома в час утра, в пять опять ставать. Ну и я бросил готовить, стал поступать, как и все.

Андрон свозил меня в гости к Вавиловым. Оне разошлись, сам дед Вавилов в престарелым доме, старуха Арина живёт у Дуньки, Дунькя разошлась с мексиканом, Ванькя в тюрме – поймали за продажу кокаина, работал Андрею Шарыпову, Колькя Анфилофьев убежал в Мексику за ето же. Из моих друзей мало хто уцелел – наркоманы да пьяницы. На неделе позвонил Марфиной двоюродной сестре Агрипене, что продавала нам вышивки, – не захотела стречаться, сказала, много работы. Вообче чу́дно: приезжают в Южну Америку – таки́ друзья и родные, а тут как не видют тебя. Сколь наших приезжало из Южной Америки, все рассказывали одно и то же. Я не верил, а тут сам увидел. Коренныя американсы намного лучше, чем наши.

В консе недели звонют Ирина с Юрой Дорофею, сулятся приехать в гости, готовют сюрприз. Я у Андрона и у Дорофея приспрашивался, как можно остаться в США и достать семью. Мне отвечали: трудно, один способ толькя – повенчаться формально, но на такой рыск не знаю хто пойдёт, и ето лицо должен быть американес, иметь собственность и платил налоги. Так как многи венчаются и потом требуют половина капитала, поетому все боятся. Дорофей смеётся: «В субботу увидишь сюрприз».

В субботу вечером приезжают в гости Юра с Ириной и с ними женчина моего возраста – стро́йна, высо́ка, фигуриста. Познакомили: ето будет Марья Краскова, по матери Сне́гирева, вдова, муж был Афанасий Колмогоров, наркоман, стал стрелять в полицию, полиция его убила. Она осталась одна, троя детей, старший женатой, второй – парень, третяй – подросток. Ето женчина порядошна, рассудок здравый.

После ужина Ирина пригласила меня к ним, поехали. Живут в богатым месте, дом шикарный, оне обои начальники компании «Пендлетон», заработки у них высо́ки, живут богато. Поставили на стол, рюмка по рюмке, язык развязался, пошёл разговор. Ирина сумела задеть меня за сердце, пошли слёзы, я признался, что со мной сделали харбинсы и как Марфа поступила. Оне чётко знают, что такоя харбинсы и что оне строили[163] в Аляске. Марья стала ласкаться, мне она очень понравилась. Ету ночь мы все напились, на другой день провели весело, вечером отвезли меня домой.

В следующу субботу снова приехали за мной. Я всю ету неделю размышлял, как быть, и решил: ежлив Марфе я нужон, так пускай теперь она позаботится[164], а я посмотрю. Деток жалко, но я их добуду.

Приезжаем к Ирине с Юрой, Марья уже там. Но она разоделась так красиво, была в чёрным платье, красивы чёрны туфли, и от неё шёл приятный запах. Мы с ней етот вечер веселились, но я не пил – чуть для замазки глаз, она последовала моему примеру, поступила так же. Мы с ней ушли рано в постель. Я весь отдался ей, а она мене́. Ета ночь для меня перва в жизни была, такого наслаждения я не стречал, и мы провели всю ночь в блаженстве. Наутро стали, Ирина улыбается, Юра также. Провели день, вечером я к ней, и больше не разлучились.

Я позвонил Дорофею, чтобы заезжал за мной к Марье, дал адрес и стал ездить на работу, она также. Дом у ней хороший, две машины, работат на фабрике швейной, получает двадцать пять долларов в час. Женчина чи́ста, порядошна, не ветер. Я её сполюбил, для её я тоже стал дорогим. Первый муж её избивал и всё из дому ташшил для наркотиков, она не жила, а мучилась. А теперь она рада, старается во всём мне угодить. У ней ишо две дочки есть, оне взамужем, живут на Аляске. Я етого не знал, узнал после.

Маша стала меня возить по магазинам, стала одевать меня по-светски, выбирала са́мо наилучшая, одёжу, возила в парки и музеи, на разны выставки, теятры. Каждо воскресенье ездили к Юре с Ириной, вместе ездили праздновали, вечерами были у Ирине. К ней ишо приезжали гости, тут мы стретились с Акилиной, Антоновой женой, но она уже вышла за российца[165] Сашу. Узнала Гливка Шутова – тоже прибежала и приглашала, но она уже потерянна наркоманка. Часто приезжали и Василиса со Славиком. Всё шло лучше некуда, но я тосковал по деткам.

29

Люди узнали, что я настроил, и позвонили Марфе. Марфа получила паспорт – и к консулу. Консул дал ей визу на десять лет, и Марфа прилетела. У нас с Машей через месяц венчание, но я тосковал по деткам. Маша узнала, что Марфа приехала, запереживала. Я ей говорю:

– Не переживай, ето всё к лучшему, мы с ней здесь разойдёмся, и я буду свободный, толькя деток жалко.

Маша говорит:

– Твоих деток я приму как своих, и будем ро́стить вместе.

– Ну хорошо, давай будем бороться вместе за одно.

Марфа приехала, пошла к своему ро́дству, но оне с ней обошлись по-холодному. Тогда она обратилась в собор к Фоме Иванову. А я у сына работал, сын меня уволил: мать приказала, страшшали, что выгонют с Америки. Я сказал: «Пускай гонют, но погонют всех». Их ето задело, не стали трогать. Я устроился у Машиного сына Ивана, он стал платить десять долларов час, работать девять часов.

У Маши, Ирине и Юры летние каникулы, мы собрались в Невада и Калифорнию, доложны свенчаться в Сакраменто, в Калифорнии.

Марфа добилась моего телефона и хотела встречи. Маша не поехала, повезла меня Ирина, встреча была у Леонтия Можаева. Встретились, Марфа вела себя достойно.

– Почему так поступил?

– Сама знашь, не надо рассказывать.

– А дети?

– Да, детей жалко, будем решать. И всё, всё.

Весь и наш разговор. Ирина слыхала всё, в обратным пути говорит:

– Дура!

– Нет, – говорю, – пустоголова, живёт чужими умами.

Мы уехали в Калифорнию, приехали в Сакраменто. Там у Ирине сёстры, живут хорошо, одна вышла замуж за чиновника миграсионной службы. Там нас свенчали, сделали нам праздник. Пробыли в Сакраменто три дня, ходили на выставки, в разныя музеи, потом поехали в штат Невада, в город Рино, там всё кази́но, да развлекательное, и гостиницы. Здесь мы провели неделю, ходили по кази́нам, балам, ресторанам, потом поехали в Сан-Франсиско, Калифорния, в город Чайнатовн, тут забили наши машины покупками. Мне чу́дно показалось: мы всегда считали, что китайско производство са́мо некачественно и дешёво, а здесь всё качественно, и дорого, и всего изобильно, и разнообразно. Поехали домой.

Приезжаем. Маша на днях повезла меня в магазин, выбрала для меня пикап «Тойота Такома», са́му дорогуя, чёрну, за пятьдесят девять тысяч долларов, и купила мне его в подарок. Потом поехали смотреть новый дом за двести семьдесят тысяч долларов, её дом уходил за сто шестьдесят тысяч долларов. Всё ето решали тихо́нь.

Новости с Аргентине нехоро́ши: тятя помер в больнице, и Степанидин муж Николай в Уругвае утонул пьяный, по всёй експертизе утопили рыбаки. Я детя́м послал тысячу долларов, Степаниде тоже. Своячок Николай был в Аляске, тесть с тёщай тоже приехали в США. Николай прославил меня везде масоном, шпионом, предателем, но в США Басаргиных хорошо знали, и Колю с Пашей отлично, поетому были в сумленье. Но мой брак подтверждал конкретность, и народ роптал, а правды не знал.

Маша стала замечать, что машина меня не веселит и все подарки также, стала плакать часто и стала вопросы задавать, что я ничто ето не ценю и чужаюсь. Но проблема была одна – детки. Я с каждым днём становился угрюмым, Маша меня ласкала, я отвечал, но дети меня сокрушали, и ето не мог скрыть. Маша видела и страдала.

С Аляски приехали Машины дочки и убеждали, чтобы она меня бросила:

– Слухи идут, что он масон и предатель, бросил жену и семеро детей.

Маша плакала и меня защищала, я в другой комнате всё ето слыхал, мне всё ето было больно. Раз её дети полезли в ето дело, мои дети тоже не отстанут, мы наплодили детей, и оставить, чтобы оне страдали, – ето тоже неправильно. Я все ети дни ходил сам не свой, нервничал и страдал, что делать. У Маши парень Пиро уже наркоман, из тюрмы не вылазит, подростка Никита тринадцать лет – уже не слушатся, и она ничто не может сделать. В США детей власти строго защищают, а дети поетому имеют полное право, что хочут творят, и родителяв часто садят в тюрмы.

Приезжают Марфа и пять женчин: наставника жена Вера, Агафья – Максима Молодых жена и ишо три женчины, незнакомы. Дали звонок, Маша увидела, позвонила в полицию и говорит мне:

– Марфа приехала с Верой и ишо четыре женчины, оне приехали вас смирять, Вера етим занимается.

Не прошло и пять минут, полицмен тут как тут. Вера видит, что дело худо, стала Машу просить, что:

– Мы приехали по-хорошему, с Данилой поговорить.

Маша слушать не хотела, но я вмешался и Маше сказал:

– Пускай, я тоже хочу узнать, что оне хочут.

Маша отпустила полицмена, зашли в дом, Маша ушла в другу́ комнату. Гости сяли и сразу стали меня обличать всяко-разно, я руку поднял и говорю:

– Вы за етим пришли? Чичас здесь будет полиция.

Вера как порядочный человек сразу сказала женчинам, чтобы прекратили. Я говорю:

– Вы кричите, а сами не знаете ничего, что у нас произошло. – И стал рассказывать по порядку всё, что у нас произошло в жизни, и несколько раз спрашивал Марфу: – Что, Марфа, было ето?

Она с потупленной головой отвечала:

– Да, всё ето было.

– Но и как ты думаешь, имею ли я право тоже выбрать себе жизнь и отдохнуть?

– Да, имеешь.

– Дак в чём же дело? Я же был не нужон.

– Ты мне всегда был нужон, я тебя люблю и не хочу тебя потерять.

– А что ты думала раньше?

Она заплакала и говорит:

– Раз ветер, дак что сделашь?

– А я сколь раз говорил тебе: куда ветер подует, туда и ты.

– Да, виновата.

– И что вы думаете теперь? Задели мы и посторонню жизнь. Маша ни в чём не виновата, у ней судьба тоже не гла́дка, муж был наркоман, она с нём толькя мучилась, осталась вдова. Нет проходу: «блядёшка» да «проститутка». Вы думаете, ето легко всё перенести? Никакой ниоткуда нет защиты. Каждый из вас положьте ету рану на себя, и тогда увидите как – хорошо, нет. А она слёзы льёт. – Все молчат. – Ну что, кричите теперь.

Тишина. Вера:

– А дети как? У вас их семеро, вот в чём проблема, дети совершенно невинны, и зачем оне доложны страдать?

– Но как жить дальше? «Масон», «шпион», «предатель», «пьяница», лезут в нашу жизнь, выгнали из моленны, выгоняют из деревни.

– Да, Данила, знаем мы етих людей, с ними жить невозможно, оне уже во многи жизни залезли. Данила, в чём вам помогчи? Желаете, мы в моленне подпишем за вас гарантию, и вас США примет.

– Да хоть куда, толькя бы с етими кровососами не жить.

– Мы и ваших детей поможем достать.

– Но а Маша как?

Вера:

– Позови её.

Я позвал, Маша пришла, Вера стала убеждать её:

– Марья, пожалей ету пару, оне невинны, отпусти мужа. – Маша молчит.

Вера:

– Марья, сделай добро ради Бога, и Бог даст тебе хорошу судьбу. – Молчок. – Марья, пожалей деток. – Маша молчит.

Вера стала, все женчины стали, Вера:

– Данила, поехали.

– Нет, так не делается. Вы езжайте, а мы обсудим.

– Вы обманете нас.

– Нет. Мы обсудим и вечером приедем.

– А кака́ гарантия?

Марфа сказала:

– Он сказал приедет – значит, приедет.

Вера:

– Тогда ждём, приезжайте.

Остались мы одне. Маша в слёзы, но каки́ слёзы – ето надо увидать, ето река слёз. Как охота было показать етим женчинам ети слёзы, особенно Марфе, чтобы хороше́нькя подумала, как надо берегчи жизнь. Машу я уговаривал селый день, но пользы никакой, она плакала и плакала. Вечером с заплаканными глазами повезла меня отвозить. Я не знал, как её ублаготворить. Привезла меня к двери, крепко меня прижала[166] и поцеловала, я ей ответил так же. На прощание сказала:

– Моя дверь для тебя всегда открыта.

– Благодарю, золотса. Прощай.

– Прощай.

30

Захожу в дом к Вере, оне остались все довольны.

Вера устроила меня к зятю Ивану на работу, Марфа нанималась шить сарафаньи, обвязывать платки кистями, вышивать. Нас пригласили в гости в Аляску, но я не захотел, не хотел Колиной рожи видать, Марфа поехала одна, я работал. Было обидно, что так поступила, ну пускай.

К Марфе долго у меня сердце не лежало, всё казалась гря́зна и холо́дна. Но постепенно всё забылось.

Марфа через две недели вернулась. Осенью пошли свадьбы, каждо воскресенье по две-три свадьбы. Как мы жили у наставника, с наставником как гости ездили на все свадьбы. Тут порядки такия: на все свадьбы наставники съезжаются. И всего мы здесь навидались. Народ потерянный, мало хто что соблюдает, по-русски нихто не хочут говорить. Немало женчин присватывались ко мне, а многи материли как могли, что Марфу бросал. К Марфе тоже мужики лезли, но она, как обычно всегда, подойдёт и скажет: «Вон тот мужик лезет». Посмотрели мы с Марфой – тут полный содом, как здесь жить? У наставников дети наркоманы, пары изменяют друг другу, разводы, пьянство, оргии. Говорю Марфе:

– Ты согласна ро́стить здесь детей?

Она:

– Нет, я суда своих деток не повезу, там худо-бедно, но дети там слава Богу.

– Да, я на ето же смотрю. Слушай, ты со мной согласна в огонь и в воду?

– Согласна.

– Значит, надо вёртываться. Обещаешься?

– Обещаюсь. А как с Верой?

– Надо объяснить.

Фоме с Верой всё объяснили, оне ответили:

– Вам виднея. А как жить с харбинсами?

Марфа говорит:

– Помогайте.

– Да мы отчасти можем помогчи, но ето же далёко. Вам там жить не дадут.

– Как-то будем вывёртываться.

– Ну, смотрите сами.

Мы собрались, люди узнали, занесли хто чем мог, но все подарки с собой не сумели забрать. Мы взяли восемь местов по тридцать килограмм, пришлось доплачивать. Мы сколь взяли, то ишо больше половины осталось, деньгами сколь заработали, сколь добры люди помогли, но мы насобирали пятнадцать тысяч долларов. У Ивана я получал семнадцать долларов в час, и перед самым отъездом давали двадцать один доллар, но я не захотел оставаться: детки сокрушали сердце.

Насмотрелись мы на всё. К заключению, турчаны почти всё потеряли, кака́-то искорька остаётся, оне горя́чи, но боле справедливы; харбинсы и так и сяк, но го́рды и лицемеры; боле синьцзянсы доржутся, заботются, сами едут в монастырь и детей везут, и боле справедливы. Но всё рассыпается, продлись век – ничего не останется.

Видал тестя с тёщай на свадьбе: норкой виляют[167], перед людями оправдываются. Тёща решила на свадьбе меня угостить, подходит со стаканом и говорит: «Зятёк, выпьем!» Я не стал, на уме: «Ах ты змея!»

Перед отъездом решил попрощаться с Машей. Поехал к ней, встретились, рассказал ей, что уезжаю. Она долго глядела мне в глаза и заплакала, я тоже заплакал. Проводила, сял я в машину и часто оглядывался: она стояла смотрела, как машина удалялась. Мы свернули на другу́ улицу, и я больше её не видал. Но долго не мог её забыть, споминаю часто, но всё реже. Так судьба с нами расправляется.

Нас проводили Миша Зенюхин, друг с малых лет, сын помощника наставника Макара Афанасьевича Зенюхина, жена его – дочь Верина. Миша хороший парень, когда мы с Марфой стали жить у Вере, Миша всегда был с нами, он живёт хорошо, он и проводил.

Тетрадь третья

1

Прилетаем в Монтевидео, пошли по рынкам, выбрали машину «Тойота-джип» в хорошим состоянии, за семь тысяч долларов, взяли мотор подвесной новый «Меркурий», двадцать пять лошадиных сил – три тысячи двести долларов, и поехали домой.

Приезжаем – сколь радости, така́ встреча, все довольны, разные подарки.

Тесть с тёщай, Коля уже приехали. Узнали, что мы приехали, – погнали пушше прежняго, и Марфу, и всех нас. Когда я уехал в США, оне её стали корить, что «хороша, не сумела ужиться с мужем», детей разразили против её. Илюшка как мог грызся с ней, Андриян также, поетому Марфа хватилась и побежала за мной. Наш трактор работает уже второй год, и Коля не думает платить. Когда он уезжал в Аляску на рыбалку, наказал Марфе и детя́м, чтобы молились, он вернётся заплотит. Оне намолили на шесть тысяч долларов. Марфа меня вернула, и он не захотел платить, отпёрся, что он не нанимал. Но он в тот сезон заработал триста тысяч долларов. В банке у нас скопилось пять тысяч долларов долгу, Коля радовался и говорил, что «трактор даром заберу». Я улыбался: посмотрим, как заберёшь.

Марфа звонила Вере и рассказывала, что с нами творят. Она сказала, чтобы позвонили через неделю. Через неделю Марфа снова звонит, Вера спрашивает:

– Ну, как дела?

Марфа отвечает:

– Так же.

– Хорошо, ишо позвоните через неделю.

Я обратился к Хулио Дупонту и говорю:

– Хулио, помоги. Я за каки́-то месяцы у Кириченкиных заработал, квоту в банок заплатил, бакчу на ето вырастил, посев сделал, а Коля уже второй год доржит и не хочет платить, а у нас в банке нагорело уже пять тысяч долларов.

– Дак так он может поступить. Даниель, подай в суд, мы свидетели.

– Хулио, сам советовал: «Пагале кон индиференсия»[168].

Смеётся:

– Даниель, те пасасте[169]. И что ты хошь?

– Что я хочу? Очень просто. Найди мне человека, пускай берёт наш трактор, диски и весь наш долг, шесть тысяч уходит ему в подарок, но найди порядошного человека.

Хулио:

– Дак так я восхищаюсь тобой, такой трактор вообче трудно найти, да я чичас тебе кандидата найду, у меня уже есть человек, именно ищет такой трактор, и он богатый. – Взял трубку, набрал его номер, рассказал ему наш предлог и добавил: – Тебе повезло, люди надёжны, ты выиграл. – Закрыл трубку и говорит: – Чичас подъедет, ето мой друг, он садит форест – евкалипты. Ай, Даниель-Даниель, сос инкреибле[170].

Подъезжает человек на новым пикапе, я ему всё объясняю, садимся в его машину, едем к нам смотреть. Трактор понравился, диски также, едем в банок, идём к директору, всё объясняем. Тот дал согласие, переводим всё на него. Отдал трактор, диски – теперь пускай Коля забирает.

Я всегда своим детя́м внушал разные примеры: несправедливости, дружбу, любовь, хто как живёт, с кого брать примеры, что опасаться, как поступать, как обходиться с народом. Свата Ивана Чупрова и Филата Зыкова за время сказал ихну смерть, кака́ она у них будет, – так и вышло. Сват Иван жил в деревне, я сказал, что он скоропостижно помрёт, так и случилось. Филат жил в городах, никогда не был в соборе, но пришло время – он похворал, покаялся, причастился и помер. Сват Иван был лицемер, Филат был справедлив.

Проходит неделя. В воскресенье вечером приезжают все: Коля с женой, тесть с тёщай, Немец с женой, Александр с женой. Мы были все дома. Зашли, неудобно, сяли, молчат.

– Зачем пришли?

Тесть:

– Да надо проститься.

– А кака́ вина?

– Дак вот вражда, за ето надо проститься.

– А откуда она началась?

– Дак ты загулял.

– А за чё я загулял?

– Не знаю.

– Как не знаете? Вражда началась раньше. – Молчат. – Какой я вам масон, шпион, предатель?

Коля:

– Дак твои дела показывают.

– А что – как ты, везде как собака? Нет, везде надо быть дипломатом. По-вашему, все послы – масоны, и Александр Невский тоже предатель? – Молчат. – Всё моё старание и труды превратили в предательство. Коля, дай мне свидетельство, что я масон! – Молчат. – Нам быть масонами – у нас ишо жопа не по циркулю. Надо быть достойным. – Молчат. – Коля, на Пасху Христову ты выгнал меня из моленне.

– Я не выгонял.

– Как так ты не выгонял, у меня свидетели – тятя и сестра, хоть и тяти нет в живых, Царьство ему Небесное. Но вот сидят все свидетели, а ты отпираешься. Ты старался нас развести и моих детей закабалить – ето одно. Трактор тебе проработал почти два года, и ты не хочешь платить – ето два. Илюшка проработал тебе пошти два года, а ты ему дал за ето одну шапку – ето три. – Молчат. – Семью мою нанимал молиться, вернулся, не заплатил – ето четыре.

– Я их не нанимал.

– А почему детей и жену разжигали против меня?

– Нихто их не разжигал.

– Как не разжигали, я всё знаю, и оне мне всё рассказали. А в Святым Писании что сказано: легче человека напополам разорвать, нежели мужа с женой развести, а вы что настроили?

Оне все, как осы, на Марфу да на детей, что всё ето оне натворили, Данила ни в чём не виноват. А тесть хотел Марфу ударить, но я сказал:

– Спробовай задень, тогда я вас всех разнесу! – Все притихли. – Воистинно вы все фарисеи и лицемеры, нет в вас никакой правды, сами не стараетесь в рай зайти и стальным закрываете путь! Христос сошёл на землю не ради праведных, но ради грешных, чтобы привести их к покаянию. Христос сошёл не ради вас, а ради меня – я грешный. Но вы ни раз мне не подали руку, но всегда старались столкнуть во ад. Вы хорошо знаете, что злоя слово доброго делает злым, а доброе слово злого делает добрым. – Молчат. – Иоанн Богослов взял дитя, вырастил, выучил его к доброму и передал епископу и наказал ему: «Я перехожу в другу́ страну на проповедь, поручаю тебе вот етого дитя, сохрани его». Тот обещался, взял его на поруки, стал ро́стить. У епископа работы было много, со временем стал забывать о етим отроке. Отрок стал праздновать, веселился, появились развратныя друзья, он совокупился с ними, стал выпивать, в неподобныя места ходить, потом воровать нача́ли, и дошло до того, что выбрали его разбойникам старейшином. Через много лет Иоанн Богослов вернулся в тот город, приходит к епископу и говорит: «Отдай моё сокровища». Тот выпучил глаза: «Како́ сокровища?» – «То, которо поручил ро́стить». Епископ догадался, заплакал и говорит: «Он погиб». – «Как так погиб? Я же поручил тебе как доброму пастырю, а ты не сберёг его?» Епископ всё рассказал, что с нём случилось, и где он, и что он разбойникам начальником. Иоанн пошёл разыскивать его, дошёл до первой стражи, его арестовали, привели к начальнику. Но начальник увидел, что ето Иоанн Богослов, стал убегать от него. Иоанн побежал за нём и стал упрашивать его: «Остановись, моё милоё дитё, пожалей мою старость, все твои грехи беру на себя, толькя остановись!» Он остановился, пал ему на ноги и стал просить прощение. Иоанн плакал, обнимал и целовал и уговаривал. И всё Святоя Писание всякими приводами[171] убеждает помиловать, защитить, а вы что делаете, гонители, мучители! Христос Петру-апостолу наказывал, чтобы прошшал на каждый день, семьдесят раз по семьдесят, а вы всё наоборот! – Молчат. – А теперь говорите, что я не виноват, а виноваты Марфа да дети. Где ваша совесть? Да оне виноваты, что вас слушали!

Молчат. Удивляюсь, что так притихли, все вины принимают и идут на прощение – что случилось? Я решил проститься, но больше в етим гнезде не жить. Стали прошшаться. Коля спрашивает:

– А вы где собираетесь жить?

– После то́го, что вы с нами сделали, со дня́ будем уезжать отсуда. – Он ничего не ответил, но сразу видать, что он обрадовался. Когда стали прошшаться, я их предупредил:

– Мы отсуда уедем, но знайте, что у вас миру не будет.

Простились. Коля ни за что не заплатил, да и подавись он. Когда оне уехали, говорю семье:

– Оне не простились, всё ето лицемерно. Ну вот, Марфа, всё сбылось, что я вам говорил, а вы злились, что я не иду и не улизываю их, а правда всё равно вышла наверх, и как чижало её слушать.

За всё ето время, что была вражда, и детя́м досталось хорошо. Ихны дети с нашими не хотели праздновать, обзывали, убегали, корили мной – да, обчим, всё было.

В Уругвае наши старообрядцы всегда гордились, что толькя оне святые, толькя оне живут по закону, что все старообрядцы во всех страна́х погибают. Говорю детя́м:

– Рано хвастают, уже началась песенка, увидите, что у их будет.

Дети отвечают:

– Да уже началось, частыя пьянки да шашлыки, девки, ребяты не смотрют, что ро́дство, обнимаются, целуются. Нет то́го воскресенья, чтобы не было гулянки: «А что, мужикам можно, а нам нет?» – вот и весь ответ. Покамесь ты читал поучение и убеждал, все говорили, что охота было молиться, чичас некому читать – нихто не хочет идти молиться.

Но почему оне пришли таки́ умильны. В понедельник поехали в город, Марфа звонит Вере, та спрашиват: «Ну, как дела?» Марфа всё рассказыват, она тогда говорит: «Мы их предупреждали, чтобы оне с вами простились и вас приняли, но, как они тянули, мы Ивану Даниловичу Берестову[172] сказали, что строк вышал. Раз смирение не идёт, будете отлучёны, весь Уругвай. Иван Данилович Берестов тогда решил, сообчил на Питангу, что “вы настроили, вы и налаживайте, а нет – будете отлучёны”. Вот оне и прибежали». Ну, мы Веру за всё поблагодарили, что заступились за нас.

Тёща стала бегать к нам, така́ ласкова, хоро́ша, всё узнаёт, всё рассказыват. Узнала, что мы уже трактор давно отдали, рассказала Коле, тот сколь жалел, что такой трактор пропустил.

2

Мы собрались и уехали на остров на Пальмар, Григорий рыбачил на Пальмаре. Машину оставили против острова у Гонсалеса, сами переехали на остров, сделали из горбылей шалаш и стали жить. От острова до моста плыть было три часа, мы купили матерьялу на лодку и возле моста у рыбака Сергио Мартинес стали строить лодку на две тонны. Как-то утром стали и видим: Сергио на ограде размораживает полбыка мяса. И мне зло взяло: вот почему стансёры[173] рыбаков ненавидют, за то что воруют. Я после этого увидел Григория и сказал ему:

– Ишо увижу у любого рыбака столь мяса, сразу заявлю. Не может быть, из-за каких-то жуликов доложны хто-то отвечать.

Григорий ответил, что:

– Оне часто ездют и бьют скота, и их шайкя.

Мы доделали лодку, оформили, назвали «Бермудой». Теперь у нас две лодки – «Бермуда-1», «Бермуда-2», два мотора, на кажду лодку по тысяче метров сетей. Покупатель приезжал с Монтевидео, привозил лёд, он был еврей, честный порядошный парень, но одна проблема: он приезжал толькя в воскресенье, и некуда было деваться, приходилось сдавать в воскресенье. Стали рыбачить, теперь уже знали, где рыба, и ловили хорошо: три-четыре ночи – и полторы – две тонны рыбы, покупателю ето понравилось. Бывало, пять-шесть рыбаков сдадут столь, а мы одне. Пошла зависть, но мы на ето не смотрели.

Мы рыбачили с Алексеям, а Андриян с Ильёй. Я продолжал Алексея учить, все тонкости в рыболовстве, и видел, как он старался, всё изучал, и за мало время он превзошёл меня, стал опытным рыбаком, хто нихто. А у Алексея всегда и всех больше рыбы.

Андриян – ето кипяток, то старатся, то лени́тся, но всегда любил командовать, как старается – так рыба, как пролени́тся – так рыбы нету, но всё-таки старался.

Илья рос какой-то непонятный, всегда вредничал, старался всегда соврать, людям старался угодить, а в семье всё наоборот, люди его любили и всегда мне говорили: «У вас Люшка хороший парнишко». Я молчал, но мне ето не нравилось. Когда он устроился у Коли, он вовсе испортил парнишка. Дошло до того, что, когда я был в США, Марфа попросила его подоить корову, он мать укорил, мать обиделась, стала его ругать, он матери не сдал, а, наоборот, с матерью спорил и всяко-разно корил. Мать хотела наказать, но он побежал к Коле, мать дала команду Андрияну, чтобы поймал его. Он догнал, поймал, мать за ето вложила, он притих, и всё стало спокойно.

Когда жили на острове, он опять захотел показать свой характер. Приплываем на остров с рыбой уставши, он был дома, посылаю его, чтобы принёс ящики, он огрызнулся, не захотел, я повысил голос, он взялся меня корить. Думаю: ах ты, большой стал! Взял прут и вложил ему. С тех пор наш Илья изменился и стал стараться работать, но у его не получалось: как ни старается, всё получается не так.

Но рыбалка у нас шла хорошо, и денежки стали шевелиться в кармане. Мы изредка стали в стару деревню ездить молиться.

Как-то раз приезжают к нам в гости на остров Марк Иванович Чупров с Вассой и Александр с Лизаветой. Погостили, Марк стал приспрашиваться к рыбалке, я завсяко-просто рассказал, что выгодно, он заинтересовался.

Однажды приезжаем на мост, в субботу вечером, погода была прекрасна, спать не хотелось, пошёл по берегу, смотрю: парочкя сидят рыбачут. Поздоровались, слово за слово, пошёл разговор, парень угодил весёлый, разговорный, пошёл разговор. Он работат в конторе на конпьюторе, предки русски, звать Алехандро Малес, бывшая фамилия Мальцев, дале-боле, разговор зашёл глубже: ему в конторе работа не нравилась, но в Уругвае перспектив никаких нету, страна ма́ленькя. Я стал спрашивать:

– Коммерцию любишь?

Он отвечает:

– Ето моя мечта.

– Почему не займёшься купляй-продажай рыбы? А что, рыба в Уругвае ничего не стоит, а в Бразилии рыба дорога, возить на границу уже выгодно. У меня нет силы, а то бы давно нача́л бы возить на границу. А вас двоя, вы молодыя.

Он смеётся:

– Да я холостой, ето моя ухажёрка. А как ето можно начать?

– Да очень просто. Покупай рыбу и вези на границу, в магазины уругвайски.

– Дак надо деняг, а у меня их нету.

– Но и кака́ проблема? Сколь твоя машинка возмёт?

– Да са́мо много триста – четыреста килограмм.

– Ну вот, вон у меня один ящик с четыреста килограмм, загружай и вези.

Он смело взялся за дело, загрузили ему яшик с четыреста килограмм рыбы, бедная машинка осяла, ето была «Багги», и оне отправились на границу.

Мы остальную рыбу сдали в воскресенье нашему покупателю. Я стал ему говорить, что мы в воскресенье не можем работать, а он отвечает:

– А я в други́ дни не могу.

– Но ты заставляешь, чтобы мы искали другого покупателя.

Он пожал плечами и ничто не сказал. На следующу субботу приплываем на мост, Алехандро уже ждёт – весёлой, уже не один, а со своим двоюродным братом Паулом. Етот парень сразу мне понравился – вежливый, ласковый, обходительный и тихой. Алехандро рассказыват: хорошо продал, есть заказы. Мы ему снова загрузили, но уже всю, потому что оне приехали на трёхтонке, он её арендовал. Увёз. Дождались воскресенье, объяснили и извинились нашему покупателю, тот понял: «Ну что поделаешь, ваша работа». По-хорошему разъехались.

Марк Чупров тоже начал рыбачить, с младшим сыном Михаилом. В те года урожаи не шли, зерно не в цене, у всех кризис. Марк рыбу привозил тоже сюда на мост и сдавал Алехандру. Как-то раз Алехандро приезжает озабоченный.

– Что получилось?

– В ту субботу нас подвели, не приняли рыбу.

– И что ты сделал?

– Пришлось везти в Монтевидео и за низкую цену отдавать.

– Слушай, тебе нравится ета работа?

– Ишо бы, выгодно.

– А не хочешь рыбу експортировать в Бразилию?

– А как ето можно сделать?

– Как, очень просто. В ИНАПЕ мене́ чиновники знакомы, и знаю, что оне нам помогут. В Уругвае рыбаков много и рыба есть, знаю, что от Фрай-Бентоса до Кармело хоро́ша рыбалка и хоро́ши рыбаки, но вечно одна проблема: покупатели жулики. Работай честно, и все будут сдавать тебе.

– А куда сдавать?

– Надо ехать в Сан-Пауло на рынок.

– Ну а что, поехали.

– Как поехали?

– Ну, работать будем вместе.

– Хорошо, вы тогда експортируйте, а мы будем рыбачить и скупать.

– Хорошо, договорились.

На следующай неделе поехали в Сан-Пауло. Приезжаем на рынок, цены хоро́ши. Нам рекомендовали одного японса, дали его номер конторы на рынке, мы к нему зашли, познакомились, он берёт рыбу в Уругвае, порядки такия: берёт твою рыбу, продаёт на рынке оптом и берёт за ето десять процентов, никаких контрактов, ни до́говоров, а риск: надейся на слово, вот как хошь. Мы договорились. Его звать было Оскар Нитта. Поехали обратно. Ездили мы на арендованной машине, в обои пути вечерами останавливались в отелах, и Алехандро каждый раз – одне девушки в разговоре, как у куме на уме. Каждый раз уходил вечером, а приходил перед утром, мне ето не нравилось. Раз пришлось присутствовать, как он обращается с девушками. Он, правды, красивый и стройный, но наглый, и девчонкам, видать, ето нравится. Смотришь, он опять уже с новой девчонкой крутит – ну, думаю, ето к хорошему не приведёт.

Приезжаем в Монтевидео, заходим в ИНАПЕ, узнаём, как можно, как легче експортировать свежую рыбу. Нас научили: са́мо лёгко ето можно через компанию, котора уже експортироват. Мы ето сразу нашли, берёт компания пятьсот долларов чистыми за каждоя оформления, ну там ишо налоги, за провоз, за бумаги. Пошли, где машину арендовали, стал Алехандро просить у его, чтобы он нам продал машину-четырехтонку в долг, чтобы скупать рыбу. Но етот итальянес попросился работать вместе, Алехандро не захотел. У етого итальянса компания «Рент а кар»[174], тридцать пять машин, и шиномонтаж, балансировка компьютерна. Алехандро сказал: «Поишшем машину».

Я уехал домой, продолжали рыбачили и сдавали Алехандру. Оне нашли старый грузовик и стали возить рыбу. До меня донеслось, что Алехандро рыбаков обманыват, берёт в долг и не расшитывается, мне ето не понравилось. Мы тоже дали ему в долг две тысячи триста килограмм, тоже тянет, не плотит. Приезжам рыбу сдавать, он ко мне с разными разговорами, что он сам будет скупать, а мы будем ему рыбачить.

– Алехандро, дак как так, вместе договаривались, всех чиновников тебе показал, ты нача́л лично из-за меня, я тебе всё открыл, а теперь мы остаёмся в сторонке.

Он завилял, что невыгодно, мало заработок.

– Алехандро, раз ты так поступил нечестно, мы тебе больше не рыбачим, и отдай, что должен нам.

Он стал уговаривать, но мы категорически отказали и рыбу не сдали. Он ишо два раза́ приезжал и уговаривал, но мы не согласились. А я поехал в Монтевидео, зашёл к тому итальянсу и рассказал, что сделал Алехандро, и предложил работать вместе. Он был в курсе, что в Бразилии рыба в цене, заинтересовался, позвонил брату, брат подъехал, всё обговорили, что надо. Надо машину не ме́не четырёхтонку скупать рыбу, ехать в Сан-Пауло, вести договор с японсом и через какую-нибудь компанию начинать посылать рыбу. Им идея понравилась, пошли в ИНАПЕ, там пришлось объяснить, что Алехандро обманул. Лисенсиядо[175] Карлос Риос посочувствовал и сказал:

– Хорошо, мы поможем тебе, езжай в Фрай-Бентос, там абилитировано, есть кооператив рыбаков, и почему-то оне не експортируют, возмите ето здание и работайте.

Мы с младшим братом на самолёте полетели в Сан-Пауло, договорились с японсом, Алехандро уже посылал. Вернулись, вскоре оне мне дали машину «Форд Ф 4000», четырёхтонку, почти нову, двадцать тысяч кило́метров наезжено. Нам пришлось переехать, устроиться возле Фрай-Бентоса за двадцать километров, село Нуево-Берлин, бывшая немецкая колония, арендовали дом на берегу Уругвая. Рыбачить удобно, берег хороший, рыбаков мало. Мы временно стали сдавать рыбу на границу Дарио Араухо, в Ривера. Когда все бумаги оформили, абилитировали здание, а с кооперативом сделались[176], что всю рыбу у них забираем. Андрияна поставили водителем – скупать рыбу и возить в Фрай-Бентос, Илья и Алексей рыбачили, поставили им рабочих, ловили хорошо, бывало, даже в сутки по полторы тонны. Я работал в конторе, принимал рыбу, вёл счета и всё контролировал. Пересыпали льдом, готовили груз, заказывал заграничные фуры через японса и отсылал рыбу. Инспектора с ИНАПЕ приезжали, контролировали качество рыбы и ставили пломбу на фуры. Дело пошло хорошо, всех рыбаков объехал, со всеми переговорил, всем рыбакам понравилось, что всё делатся честно, плотим на налично, но и строго наблюдаем за качеством.

Дети в праздники стали ездить в деревню праздновать. Коля опять бесится, снова «масон» да «предатель», но народ уже его не слушал, уже понял, хто он такой. У них пошла вражда с тестям, тесть стал мне жалобиться, я ему надпомнил:

– А что я вам говорил? Таки люди спокойно не живут, оне доложны с кем-то враждовать.

С деревни приезжают на двух пикапах мужики и ребяты, просют:

– Ради Христа, помоги сделать документы на рыбалку.

Спрашиваю:

– А что сами не делаете?

– Да сколь уже бегаем, ничто не можем сделать, надо ходить в школу да екзамены сдавать. А сам знашь, мы вообче в школе не учились. Нам Даниель Мужер сказал в Сан-Хавьере: «Хочете получить книжки – обращайтесь к Даниелю, он вам поможет». Вот мы и приехали. Ты уже помог Сергею, Фёдоровым детя́м.

– Да, ето было. Сергею, сыну Иоськи, Ануфриевым, тестявым ребятёшкам и своим детя́м, и оне уже рыбачили.

– Ну и нам помоги.

– Хорошо, дайте съезжу в Монтевидео, насчёт вас узнаю, потом решим.

Поехал в ИНАПЕ, обратился к Марта да Сильва, объяснил насчёт деревни, что:

– Семьи большие, долга в банке, посевы не идут, а семью чем-то кормить надо, вот оне и приехали к мене́, просют, чтобы помог им екзамены сдать, а оне безграмотны. Марта, помоги, пожалуйста, пожалей детей.

Она:

– Не заботься[177], их префектура вызовет и поможет, но оне остаются под твоим ответом.

– Хорошо, большоя тебе спасибо, всегда выручаешь.

– На ето друзья.

Приезжаю в деревню, сообчаю, что «будьте готовы, вас префектура вызовет, готовьте все бумаги».

Через два-три дня их вызывают на екзамены, помогли им, за неделю всё сделали, выдали книжки простых моряков. Собрал все книжки, все документы на лодки, записал всех, хто где хочет рыбачить, в какой зоне, поехал в ИНАПЕ, получил разрешение на каждего, приехал, всем выдал.

Мужики и ребята поехали рыбачить. Рыбачить – ето одно, но рыбаком быть – ето другоя. Конечно, ловили, но не всегда, надо знать, как руно[178] идёт, в каку́ погоду где её искать и как ставить сети. Один Фёдор Берестов не хотел покориться, бегал-бегал, ничто не получается, пришлось покориться:

– Данила, помоги.

– А что думал раньше? – Молчит, неудобно. Пришлось помогчи.

Дети были против, всегда говорили:

– Тятя, всю жизнь помогаешь людям, а чем оне тебе плотют? Хватит уже.

– Детки, учитесь: заместо зла сотвори благо.

Приезжает в гости брат Степан с Аргентине. Мы уже слыхали, что братуха много сеет помидор и у его идёт всё хорошо. Встреча.

– Ну как, братуха?

– Слава Богу, хорошо.

Рассказывает, что сеет под сотню гектар помидор, четыре трактора, два пикапа, один новый, пять групп боливьянсов, Степан толькя работают на технике, а боливьянсы выхаживают. Степан разъелся, смеюсь, говорю:

– Что, братуха, схудал?

– Да петушки донимают[179].

Он сеял в Конеса, а потом переехал в Рио-Колорадо, там аренды дешёвы, земли много, а Иона за нём, но у братухи с нём не идёт.

Тестяв сын Тимофейкя высватал девку, приехала с Аляске Устина, завязалась свадьба, Тимофей приглашает нас на свадьбу.

– Да, Тимофей, благодарю, но, наверно, не придётся ехать, не хочу с Коляй иметь дело.

Он:

– Да что ты, ты не к нему поедешь, но к нам на свадьбу, и нечего на его смотреть. Не приедешь – обижусь.

– Ну ладно, хорошо, приедем.

Приезжам вечером в субботу, завтра будет свадьба. Вечером после ужина тесть с тёщай ушли к Коле, там приехал Паша и свояк Ульян Мурачев. Вот нету и нету, что такоя? Марфа говорит:

– Ето из-за нас.

– Как так из-за нас?

– Коля против, что мы приехали на свадьбу.

В два часа ночи приходют тесть с тёщай, тесть говорит:

– Данила, завтре, пожалуйста, на духовны столы не приходи.

– В чём дело?

– Коля бесится, Паша туда же, и Ульян помогает.

– И Ульян тоже? – Я удивился: у нас с нём никогда никаких худых отношеньев не было. Что, неужели продался?

Тесть:

– После духовных столов милости просим. С етим идивотом уже не знаем, как и жить, одно мученье.

Я решил уехать домой, стал собираться, тесть увидели, стали упрашивать, чтобы остались, нас уговорили, мы остались.

На другой день молодых свенчали, духовны столы кончились, тесть приходит, приглашает. Конечно, обидно, ну что, приходится терпеть. Приходим на свадьбу, все весёлы, нас посадили за стол, мы стали кушать. Подходит Коля, с надсмешкой подаёт стакан, говорит:

– Пей.

Я взял стакан, выплеснул и сказал:

– Я от фарисеяв не пью.

Многи увидели, зашаптались. Мы покушали, попозже стали мясо жарить, подходит Тимофеява тёща, познакомились, стали разговаривать. Проходит нимо Ульян и говорит:

– Сватья, ты не думай, что он такой безграмотный, он захочет – всех нас заговорит! – И прошёл.

Сколь наглости! Стоим с мужиками возле костра, подходит Паша, хочет со мной разговор завести, говорю:

– Какой может быть у нас разговор, ты фарисей, а я мытарь. – И ушёл.

Напала така́ обида, говорю Марфе:

– Я больше не могу, поехали домой.

Мы собрались, нас стали уговаривать, но мы не остались.

3

Вернусь назадь, когда мы жили на острове. Дрова возили от Гонсалеса. Однажды поехали на двух лодках за дровами с Алексеям, нагрузили, шёл ветер, были волны, Алексей говорит:

– Тятя, хватит.

– Ничего, ишо мале́нькя.

Ишо загрузили. Ну, хватит, поплыли. Выплываем в глубь, волны боле и боле, стало страшно, ветер ишо добавил, волны стали выше. Смотрим, одна волна, втора́, третья, и наша лодка пошла на дно, хоть и деревянна, но мотор тянет на дно.

– Алексей, не робей, переплывай на ту лодку и сбрасывай дрова!

Алексей махом туда, а я быстрым махом освободил верёвку, подплыл к другой лодке, привязал, и стали сгружать дрова. Разгрузили, стал за верёвку тянуть, подаётся, подтянули, нос лодки завыставлялся, привязали ближе. На наша счастья, на маленькяй лодке осталось обрезок палатки, вёслов не было, был ключ от свечей да отвёртка. Когда лодка потонула, я успел выключить мотор, ето уже хорошо, выключенной мотор легче прочистить. Ето получилось в девять часов утра, мы сделали маленькяй парус и вечером в пять часов выплыли на берег, открутили свечи, прочистили, продули и завели мотор. Ну, слава Богу.

В Ново-Берлине на наш берег приходил парнишко – лет двенадцать, весь изорванный, грязный, косматый, и всё любопытничал и старался завести дружбу с нашими ребятёшками, где что-нибудь поможет. Но как много воров, я говорил детя́м: «Гоните его от себя», но дети жалели. Как-то раз не хватило рабочих, оне спросили его:

– Поедешь с нами рыбачить? – Он с радостью собрался. – Но беги, неси постель, посуду.

Он отвечает:

– У меня нету.

Ребятёшки взяли запасную постель, чашку-ложку. Стали рыбачить. Он оказался ленивенькяй, но послухливый. Бывало, много работы, станут на его кричать, он плачет да работает. Дети стали его брать на рыбалку. Когда он почувствовал доверия, рассказал про свою жизнь. Его отец работал чернорабочим, заработки ни́зки, пятеро детей, да ишо пил. Мать жила распутно, дети росли без надзору, всегда были голо́дны. Етого парнишка звать Естебан. Ему часто приходилось ставать в три-четыре часа утра и искать в кухне что-нибудь поесть. Когда увидел нас, присмотрелся к нашему укладу жизни, и решил во что бы то ни стало войти в нашу жизнь. Я ето не знал, дети говорили, что он просится к нам.

– Да вы что, ничего с его не будет, мало ли пришли к нашим, а потом бросают и уходют. Гоните вы его от себя.

Дети стали издеваться над ним, чтобы он сам ушёл, но он всё терпел и старался угодить, дети стали его жалеть, но мне ничего не было известно.

Тестявы ребятёшки рыбачили всегда близко возле наших. Тимофей женился и уехал в Аляску рыбачить с тестям, Анатолий с Алексеям рыбачили недалёко от нашего Алексея. Но наш Алексей настоль прославился храбрым и профессиональным рыбаком, все рыбаки, русски и уругвайсы, почитали его, ему было пятнадцать лет. Однажды тесть рассказыват:

– Говорю своёму Анатолию: «Слушайся и проси совета у Алексея, он прославленный рыбак и добрый, всегда посоветоват, где ставить сети».

Анатолий решил испытать, попросился у Алексея:

– Можно с тобой поплыть вряд[180]?

– Да, пожалуйста.

Поплыли, доплыли, где Алексей решил остановиться, Анатолий спрашиват:

– Алексей, а где посоветовашь поставить сетки?

Алексей посмотрел на солнса, на погоду, откуда ветер, на речкю и сказал:

– Плыви вон туда, сетки ставь вот так, – показал как.

Алексей:

– А ты куда?

Он посмотрел туда-сюда и сказал:

– А я поплыву вон туда.

Анатолий поставил сети как сказано, но последню сеть поставил по-своему. Наутро все сети по́лно рыбы, а в той, что поставил по-своему, пусто. У Алексея тоже по́лно.

Некоторы ребята злились и завидовали: как так, у Алёшки рыба, а у нас нету. Раз решили испытать, поплыли все за нём, он видит, что ето не рыбалка, ишо отплыл и остановился, стал ставить сети. Все остальные стали ставить круг него, всё заставили. Утром приплыли – нет ни у кого рыбы, все бросили Алексея, уехали каждый на своё место. Алексей вернулся на своё место и приблизительно знал, куда шло руно рыбы. Доплыл, поставил сети – наутро по́лно рыбы. Ребяты: «Ето колдун», Георкя Ануфриев даже сумел сказать: «Собачья счастья». Однажды поднялся ветер, все рыбаки бросили рыбачить: больши волны. Алексей знал: в таку́ погоду хорошо ловится дорадо, поплыл. Все рыбаки ахнули: волны большие, Алексея то видать, то не видать, все сказали: всё, утонул. Перед утром ветер стих, рыбаки решили плыть, искать Алексея, смотрют: Алексей плывёт, по́лно дорадов. Алексей никогда не гордился и вёл себя скромно, за ето его все любили.

Ксения Григория часто бросала и снова вёртывалась к нему, последний раз сманила его в Бразилию, у них родился сын, назвали его Калин. Григорий пил, однажды пришёл пьяный прежде времени и захватил Ксению с бразильяном на кровати, избил её и уехал в Уругвай. Она стала шляться, он ушёл к бактистам[181], бросил пить-курить, стал рыбачить и пасеку разводить. Ксения хотела вернуться к нему, но он её не принял.

Наш Илья просится в Боливию, девок посмотреть и даже жениться. Стал ему говорить:

– Подожди, чичас много работы, всего восемнадцать лет.

Ни в каки́: поеду и всё. Думаю, я ведь тоже женился восемнадцатилетний, ну, пускай едет.

– Марфа, езжай с нём вместе. – Она собралась. – Да смотри за нём хороше́нь, сама видишь, парень молодой.

Оне уехали, у нас самый разгар работы, Андриян день и ночь возит рыбу, мы пакуем, готовим грузы, отсылаем. Кажда фура чистого заработку семь тысяч долларов, делится на три части: нас троя, и три части. Японес не знаю, платил ли или нет моим компаньёнам, но одно: мои компаньёны стали высылать реже и реже рыбакам деньги. Пошли проблемы, рыбаки стали бастовать, я стал требовать, чтобы деньги высылали, те жалуются, что «японес не плотит», звоню японсу, тот отвечает, что «пошти всё заплочено». В Бразилии пошла девальвация, доллар стоил один на один, а тут за два месяца ушёл три на один. Стало совсем невыгодно: наоборот, пошлёшь фуру и ишо остаёшься должен. Все скупшики остановились скупать рыбу, мы тоже остановились. Мои компаньёны приехали забирать машину.

– Как так, мы его давно заплатили.

– Нам японес не заплатил.

– А чем вы платили рыбакам?

– Из своёго кармана.

– Как так?

– А японес говорит, что пошти всё заплатил.

– Мы не получали, и пускай докажет. – Ни в каки́, и машину забрали.

Марфа звонют с Боливии: высватали Устину Евгеньевну Ануфриеву, оне уже вернулись с Чили в Боливию. Думаю: нигде больше не могли найти невесту, толькя у Ануфриевых.

– Ну что, тебе жить.

Марфа вернулась, он остался.

Я пить стал редко, но метко, стал похварывать, да ишо как выпью. Андриян стал налетать драться и на мать стал руки подымать, часто приходилось заступаться.

Рыбалка прекратилась, посевы не пошли, со всех сторон кризис. Поехал к японсу в Бразилию разобраться, тот уверят, что пошти всё заплатил, показыват квитансыи, но вижу, что не всё. Стал говорить, он отвечает, что кризис и по первый возможности вышлет. Попросил у него пять тысяч долларов, он дал. Поехал в Монтевидео к компаньёнам, стал с ними разбираться, показываю ксерокопии квитансый, те тоже показывают свои. Вижу, что обманывают, идти в суд – время займёт много, а чем жить? В деревнях бардак. Мы сумели послать в Бразилию тридцать шесть фуров рыбы, чистого заработку у нас двести тридцать восемь тысяч пятьсот двадцать долларов, наших тридцать три процента. Но я кроме пяти тысяч долларов, что дал японес, не получал, и всё пропало, обманули. Один Алехандро скупал рыбу и возил в Бразилию, как он делал – непонятно.

4

Мы решили поехать в Арьгентину сеять помидоры к брату Степану, поехали с Андрияном. Приезжаем в Рио-Колорадо к брату Степану. Да, действительно, живёт хорошо, вся техника хоро́ша, етот год у его восемьдесят гектар помидор, четыре группы боливьянсов, помидоры хоро́ши.

Фабрика «Кампагнола» сеяла шесть тысяч гектар помидор во всёй етой зоне, разделена на разные сельския хозяйства, брат Степан выдался на шестое место. Молодес, умел работать, брал новыя земли, раскорчавывал и почти без процентов сеял помидоры. Хозяевам земли выгодно, что получут через три года землю чисту, Степану выгодно: низкий процент, всего восемь – десять, земли но́вы, помидоры хоро́ши, болезняв мало. Степан сеял рано, не боялся заморозков, небольшие инеи хоть и обожгут, но всё равно отрастают, на песчаных земля́х быстре́ вырастают. Степан уже три раз открыл фабрику. Приходит урожай, приезжает на фабрику, наспели помидоры, директор Марио Консети говорит: «Ишо рано, через пятнадцать дней откроем», Степан протестует, посылают инженеров, проверяют: да, надо фабрику открывать. Степан в Рио-Колорадо прославился, все его любили. Но уже второй год кризис, фабрика роется[182], потому что не может продать томат-пасту, дети у него леня́тся, не слушаются, Степан нервничат, говорит, всё надоело. Мы с Андрияном помогли ему убрать урожай, сестра Степанида со своими детками тоже ему помогала. Молится Степан сам себе, Иона с Пашкой тоже сами себе, враждуют. Мы нашли близко от Степана землю двадцать пять гектар с домом, но надо корчевать. Купили у Степана один трактор, «Форд», восемьдесят лошадиных сил, и стали чистить.

Наша семья уже была с нами, оне привезли и рабочего Естебана. Стал спрашивать:

– Зачем вы его привезли?

– Не хотел оставаться, неотступно просился.

Стал спрашивать у него:

– Что ты думаешь?

Он говорит:

– Хочу с вами жить, в вашу веру перейти и жить, как вы живёте.

– Но ты не выдюжишь, всё бросишь и уйдёшь.

– Нет, я не брошу, мне ваша жизнь нравится.

– А посты, правила?

– Ну и что, вы же живёте, и я буду жить.

– Хорошо, давай так сделаем. Когда научишься говорить по-русски, молиться, читать, тогда мы тебя окрестим.

Он обрадовался, согласился, я строго наказал своим детя́м:

– С сегодняшнего дня его учить ко всему, не издеваться, а быть как с родным братом.

Он старался учился, читал, писал, говорил, но пе́рво не получалось, а потом стал говорить с каждым днём лучше.

Зимой нечего было делать, всю землю приготовили, надо ждать весны. В Боливию приехали восемь семей из США синьцзянсов знакомых: Егоровы с сыновьями и зятевьями и с ними Андрон Усольцев. Говорю Андрияну:

– Слушай, чичас нечего делать, поехали в Боливию, посмотрим девок. Знаю, у Андрона хорошая девка, у Егоровых посмотришь.

Он говорит:

– Мне понравилась Нилка Андреява.

– Ты сдурел? Андрей запивается, мать в бардаке работает, старшая сестра Фанка – уже слухи идут нехороши.

– Но она разна от них[183], за чё-то её все любят.

– Да, ето правда, и вон кака́ красивенькя.

– Ну да.

– Но, Андриян, подумай, тебе двадцать лет, а ей тринадсатый год идёт, ты что, обезумел? Надо ишо ро́стить её.

– Но и что, вырашшу. Но зато знать буду, что жена. Посмотри, что делается в деревнях в Уругвае, все девчонки проститутки.

– Как ты знашь, такое мелешь?

– Да всё знаю.

– Не дури, поехали.

– Ну поехали.

Собрались, поехали в Боливию.

Андрей Русаков жил на ограде у маме, доржали полдома. Я когда увидел Андреявых деток, у меня сердце сжалось: все гря́зны, косматы, дома всё разбросано, мама рассказыват, что Андрей часто не быват дома, приходит пьяный, ничто ему не нужно, дети живут на произвол, часто приходится кормить, Фанка уже шлятся, одна Нилка смотрит за детя́ми, но хто она – ишо дитё. Стану говорить Андрияну – «Не лезь, без тебя знаю».

Говорю:

– Андрияну понравилась Нилка.

– Вы что, сдурели? Кого брать-то? Посмотри на ихно племя, один бардак.

– Но вы все говорите, что она разна.

– Говорить всё можно, но какой будет результат?

Мы поехали в Боливию, заехали к дядя Марке, вижу, что состарился, выглядит намного старше, а он самый младший из семьи, тесть выглядит намного моложе. В гостях у дяде Марке сестра, тётка Арина, Марфина крёстна, с сыном Яшкой, тоже еле-еле ходит, ей всего пятьдесят семь лет.

– Что с тобой, тётка Арина, так состарилась?

– Да дети да внуки доведут до муки. Знашь что, Данила, жить совсем нисколь не охота, смерть бы пришла, я бы обрадовалась.

Я ей поверил, и мне стало её жалко. Ето была краси́ва, крутая[184], енергична женчина, муж был Кирил Ревтов, Поликарпов брат, у него в 1980-х годах завёлся рак на шшаке́, сколь лечили, операции делали, но не могли спасти, он умер и оставил ей шесть сыновей, одну дочь. Жили они в Масапе. При Кириле была очень порядошна семья, но когда остались одне, всё у них пошло кверх ногами, дошло до того, что младшия сыновья превратились в наркоманы – ето целая история, на ето надо посвятить сэлую книгу. Но тётка Арина уже не жилес, сразу видать, что мало проживёт. И на самом деле, после нас через четыре месяца она умерла, Яшка остался один, братьи уже все женаты, он хватился, что остался один, матери больше нету, всё спомнил, сколь он матери зла причинил, очень плакал и уехал в Россию на Дубче́с в монастырь.

Андрияну Андронова девка, дочь Андрона Усольцева, понравилась, я её знал в США: до́бра, стро́йна, красива, ласкова, кро́тка, ей Андриян тоже понравился. Андриян праздновал с ней, высватал, сказал мне: «Пошли сватать». Андрон против не шёл, мать Афросинья также, договорились свадьбу играть после Успение, длинным мясоедом, свадьба будет в Аргентине. Мы поехали домой, стали готовиться к свадьбе, мы с Марфой были довольны, что люди добры, знакомы.

В США, как дети жили развратно, родители старались посылать и везти в Южну Америку, женить и отдавать, и так многи поженились и вышли. Из США родители были довольны, что ихны зятевья и снохи жили по закону, но в Южной Америке родители были недовольны, что зятевья и снохи развратны.

Брат Степан как год отдал дочь за Акатия Ревтова – племянник Селькин, мать – сестра Селькина. Ето будет старшая дочь Хиония брата Степана. Оне свадьбу сыграли, но потом узнали, что у их кресто́во ро́дство – Мурачевы и Чупровы, и Хиония с Акатием в семи степенях, надо разводить. Хиония беременна, Степан – разводить, Александра не хочет, Коля, Иона, Тимофей страшшают отлучить Степана, ежлив не разведёт. Степан разводит, но нихто его не слушает. Сколь бедняги перетерпели, и нет никакой защиты. Мы приехали в самый разгар проблем, Степан обижался: кривосуды, лицемеры, сколь таких браков – и помалкивают, ежлив ро́дство сильно – всё хорошо, а бессильно – затопчут. Марка Чупров взял Вассу в ро́дстве, да ишо помощник наставника, Александр Мартюшев двояженес и помощник наставника, доказано, что у Ефрема Мурачева такой же брак, – всё хорошо. Стали разбираться: в США и в Южной Америке нашшитывается шестьдесят браков беззаконных, и всё хорошо, а на Степане надо закон поставить. Но где же ето правда? Говорю:

– Братуха, терпи и помалкивай.

– Но как терпеть, ежлив отлучают?

– А что, ты не знаешь: ежлив не по закону отлучат, то сами от Бога отлучёны, с етим не играют.

Длинным мясоедом ждём сватовьёв с невестой, всё готово, стали звонить, невеста Андрияну говорит:

– Надо подумать, а то я уже раздумала.

Андриян подождал неделю, опять звонит, она отвечает:

– У меня другой жених.

Он услышал – хлоп трубку закрыл и говорит мне:

– Мне её не надо, она уже изменила, у ей другой.

– Андриян, она, может, пытает тебя, мало ли так бывает?

– Пускай пытает кого-нибудь, но не меня, мне её не надо, вам её надо было.

– А что теперь делать, всё готово?

– Поехали сватать Нилку.

– Ты что, образумись!

– Я окро́ме Нилки брать никого не буду!

– А пойдёт ли она за тебя? Ведь ишо дитё, ишо не смышляет.

– Пойдёт, я ей нравлюсь.

– Как ты знашь?

– Чувствую.

– Ну, Андриян-Андриян…

Что делать – поехали. Сватать поехали мы с Марфой, Степан с Александрой и Андриян. Поехали в Чёель, Андрей уже жили у матери Русачихи, Нилка была у тётки Федосьи. Андрияна оставили там, разыскали Андрея, привезли к Федосье, стали сватать. Русачиха была там же, Андрей отдаёт, Федосья против, Русачиха тоже против, говорят:

– Берите Фанку.

– Но как мы можем сватать другую, ежлив жених выбрал именно ету?

Мы так и едак – не соглашаются, а Андрей сказал:

– Давайте узнам у Нилки, согласна ли она, а то сватаете, а она, может, против.

Позвали их, она ответила:

– Согласна.

Русачиха с Федосьяй идут против. Ето было у Кондрата Бодунова, Иван с Федосьяй ему тесть с тёщай, Кондрат Марфе двоюродной брат, но мы чувствуем, что он за них идёт. Но в консы консах Андрей согласился отдать. Положили нача́л, заручились, обменялись подарками, через неделю свадьба. Пошёл девишник. Мы набрали им на девишник всякого-разного продукту.

На третяй день Андриян звонит со слезами, что невесту украли. Как так? Сяли со Степаном на его машину, с нами жёны, Акатий взял Пашку Черемнова[185], и поехали. Приезжам к Русачихе, там Андрей и Русачиха – отпираются, ничего не знают. Поехали к Кондрату, там оне были – Кондрат, Иван, Федосья. Стали спрашивать – отпираются, дале-боле: Федосья, Иван и Кондрат поднялись на нас и кричали как могли. Мы удивились – с кем связались… Пашка говорит:

– Вы езжайте, ишшите невесту, а я доберусь до тестя. – Пашке, Кондрату Иван тесть.

Мы поехали, я говорю Андрияну:

– Да брось ты, что, белый свет клином стал, что ли?

Он плачет, не соглашатся:

– Я её не брошу.

Всё моё ро́дство стали Андрияна уговаривать, но он ни с кем не соглашался. Что делать? Я смекнул, поехали к Фанке. Ежлив действительно им чижало так жить, она расскажет.

Приезжаем к Русачихе, все остались с ней разговаривать, мы с Марфой пошли к Фанке и стали спрашивать Фанку, что:

– Мы по-хорошему, хочем взять твою сестру, Андриян её любит, и что, вам не надоело так жить – ни кола ни двора?

Она заплакала и говорит:

– Оне увезли её в Вижя-Регина, к Кейке. – Кейкя – Русачихина младшая дочь, убежала за аргентинса, и жили на чакре в Вижя-Регина. – Оне туда её увезли, я ей говорила, что выходи взамуж, но оне мне не дали ей говорить.

– А почему оне её увезли?

– Потому что Марфа Шарыпиха узнала, что Нилка выходит, посватала у тётки Федосьи Нилку за Генку.

– Вот в чём дело! А Нилка что?

– Она ничего не знат.

– А ты поедешь с нами, покажешь, где она?

– Конечно, поеду, надо выручить сестру.

– Виду не показывай, одевайся и иди в машину.

Мы выходим и говорим:

– Ничего не будет, поехали.

Сам Степану знак дал, выходим, садимся в машину, говорю:

– Невеста в Вижя-Регина у Кейки, а Фанка в кузове. Поехали, оне увезли за сто восемьдесят кило́метров от Чёеля.

Уже была ночь, мы отправились туда.

Приезжаем к Кейке, она увидела, испугалась, вызвала мужа, Фанка шмыг в дом. Муж угодил рассудливый, всё расспросил, завёл в дом, вызвал Неонилку, стал спрашивать:

– Ты сама шла за етого парня?

Она:

– Да.

– Я не могу её доржать, ты во́льна.

С Неонилой была с Федосьиной дочкой Ленкой, той стало неудобно.

Вернулись уже утром. Приезжаем к Русачихе, оне уже все в сборе, ихна тайна раскрылась. Мы с собой захватили тётку Фетинью и Ольгу – Кондратову мать и сестру. Получился спор, мы уговаривали и стыдили их, Андрей сразу сдал, бабушка Русачиха тоже сдала, но Федосья так и не сдала, на её нихто не стал брать внимание. Договорились так: в воскресенье будет свадьба, невесту забирам, девишник будет у Пашке. Уже была пятница. Стал говорить тётке Фетинье:

– Никогда не подумал, что такой Кондрат.

Она отвечает:

– Толькя что узнали? Ето такой тугоносый[186], Савелькя намного лучше, а его за человека не шшитают, а етот тихенькяй. Вот и смотрите.

На свадьбу приехал сват Андрей да сватья Русачиха, Федосья с Иваном так и не приехали. Венчал Марк Иванович Чупров, он тоже приехал в Рио-Колорадо сеять помидоры. После свадьбе Марке попало от тестя Ивана Даниловича Берестова, что он свенчал. Марк говорит мне:

– Андриян играл с нашай Веркой, а брать не стал, почему так? Я в Уругвае слыхал, что молва шла, что Чупровы говорили: куда он денется, побегат-побегат да придёт сватать. Мне ишо чу́дно показалось: как так, говорили: Зайчаты, ишо сватать придёте, а тут забегаете. Но всё так прошло.

Стал спрашивать у Андрияна:

– Почему так сделал: играл с Веркой, а взял Неонилу? Марка обижается.

– Хошь знать правду?

– Конечно, хочу.

– Она сама лезла, я с ней ночевал, но у ней шире бабушкиной. Я стал у ней спрашивать: почему ты нече́стна? Она стала врать, что она че́стна. Она мне сразу опротивела. Возми её – она будет таскаться с каждым.

Мне пришлось замолчать.

5

Звонит Илья, просит помощи: авария, сломал ноги на мотосыклете. У нас деняг скудно: посеяли двадцать пять гектар помидор, арендовали ишо земли, посеяли двадцать пять гектар луку. Степан пожалел, выручил, послал ему пять тысяч долларов.

Вскоре пошли слухи, что у Илье бывают каки́-то необычные виденье. Марфа стала мне рассказывать.

– Да прекрати, что, Илюшку не знаешь? Вруша, да и всё.

Время шло, новости всё боле и боле о нём идут. Что такоя, где он берёт? Всё предсказывает, ста́ро и будуща, некоторы новости действительно интересны. Мы стали сумлеваться, Степану рассказал, Степан тоже задумался.

Потом звонит, говорит, что переезжает к нам. Мы им посеяли бакчи, нашли домик, Марка уговорил Иону и Степана, чтобы смирились[187], упросил, чтобы молились вместе. У Степана построили временную моленну из досок, стали молиться. Нас стало шесть семей, Марка замолитовал, мы его попросили, чтобы был временным наставником.

У нас помидоры, лук росли хоро́ши, у Степана также.

Тут приехали Илья с Устиной, мы их устроили. Я вижу, что он молчит, стал спрашивать у него:

– Что молчишь? Рассказывай, каки́ у тебя виденье.

Молчит. Допытываю – молчит. Я увёл его ото всех, стал допытывать – молчит. Тогда я решил заклять его:

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, сознайся, правды или врёшь.

Он заплакал и говорит:

– Да, ето всё правды.

– А что молчишь?

– Ждал твоего заклятья.

– Дак етого нельзя!

– Для добра можно.

– И хто к тебе приходит?

– Георгий Победоносец.

– И сколь время как уже приходит?

– Ишо мы жили на острове. Но когда жили в Ново-Берлине, не стал приходить, сказал, что «чичас будете жить беззаконно, не могу приходить. Ты возмёшь Устину Ануфриеву, тогда вернусь к тебе. На отца можешь надеяться, Степан хороший дядя, но слабый духом. За тобой все пойдут, но потом все бросют. Жизни остаётся мало. Во всех страна́х пойдут непорядки». – «Но что делать? Можем жить в миру». – «Но будет очень чижало. Уйти в горы или в леса – будет намного легче, но нихто не выдюжит». – «А что делать?» – «Поститься и молиться и молиться». – «Какой нонче будет урожай?» – «Урожай будет очень хороший, но вы не сдадите, всё останется на пашне, будет кризис».

Добавил:

– Ты сумлеваешься?

– Да.

– Я тебе скажу коя-что, что толькя ты один знаешь. Ты когда был в ребятах, начал курить. Ты не курил по-настоящему, не умел. Однажды вы стояли возле клуба кина, ты попросил у Григория сигарету, он тебе ответил: «Курить не умешь, толькя табак переводишь». Ты его спросил: «А как курют?» Он набрал дыму и вдохнул в себя: «Вот так». Он дал тебе сигарету, ты набрал дыму, вдохнул в себя, у тебя голова закружилась, и ты без памяти упал. За ето тебе двадцать лет правила. Потом стал жить развратно, менял девушек часто, ни одне тансы не оставлял. Но ты страдал и плакал и Бога просил, чтобы тебя за ето наказал и напасти послал. Вот поетому така́ твоя жизнь. И когда жили в Чили, ты учил, к тебе пристала девушка югославка по фамилии Солхансик, ты маме изменил, а ето за всё Петрово тебе покаяние. Нельзя тебе стоять наставником, толькя можешь помогать и учить.

Думаю: правды, ети грехи никто не знат, окро́ме меня.

– Но как ты всё ето знашь?

– Я всё про всех знаю.

Я заплакал и говорю ему:

– Но за что ето именно нам такоя явление?

– За то, что всё терпите. Ишо придётся немало перетерпеть.

– Да каки́ же чудеса? Господь давно отвернулся от нас.

– Да, час чижёло время, Господь ненавидит чародейство, пьянство, блуд, а чичас ето в моде и с каждым днём разрастается. На последнея время Бог пошлёт чудеса, но нихто им верить не будет, потому что бес уже творит чудеса. И столь их много, что народ привык.

– А вот разныя несчастные случаи в разных страна́х?

– Ето казнь Божия за беззаконие. Сам подумай, до чего дошли: уже стали совокупляться муж с мужем, женчина с женчиной, все ети неизлечимыя болезни – всё ето казнь Божия. Но их достигнут, станут излечать, но Господь пошлёт ишо чижале болезнь. Но народ чичас никому не верит, потому что всё ложь.

– Но и как мне быть теперь?

– Много молиться, а за остальноя – зависит от тебя. Можешь сделать много добра, но не знаю, выдюжишь, нет. Знаю, но не могу говорить.

Тогда я сказал:

– За Бога душу отдам.

Он:

– Так нельзя говорить.

– Но тогда буду помогать тебе.

– Одно прошу, сам знашь, я не речистой, не могу в народе говорить. Но буду тебе извещать, а ты всем разъясняй, но знай, что мало хто поверит, и ето нам принесёт большие проблемы, но надо всё перетерпеть.

– Согласен.

На самом деле: какого Илюшку знаю, совсем не Илюшка. Тот вообче был балантряс, а тут тихий, кроткий, угодительный, набожный.

Я за ето дело взялся искренно, стал всё рассказывать, что он мне говорит. Моя семья поверила, Степанова семья тоже, Марк, Иона услыхали – стали смеяться:

– Нашёлся святой! Что мы, Илюшку не знам?

Я стал Илье говорить, он отвечает:

– Ето толькя начин всех проблем, а что делать? Надо молчать, доложны знать толькя хто верит, дойдёт до того, что все поверят, и будут большие соборы, дойдёт до российских монастырей, толькя тогда поверят. Но вы не выдюжите.

Мы со Степаном божимся, что выдюжим. Он молчит. Мы две семьи собрались, решили, что будем молчать и молиться. С тех пор стали молчать. Он мне рассказывал – я разъяснял. Все мы ходили потупленны, в заботе[188], вопросов у нас было много, и он нас поражал на все вопросы[189]. Мы стали собираться кажду неделю и решать, что делать дальше, он нам подсказывал, хто двоямыслит. Было так, что ничто не утаишь. Спрашиваем за всякие несправедливости – как? Коля, Иона, Игнатий, разны наставники…

– Оне сами себе зарабатывают, оставьте их на спокое.

– Все говорят, мы в миру жить не хочем. Куда нам?

– Вам три пути: одна на Анды в горы, втора́ в Боливию в леса, третью – в Россию в тайгу. Сама чижёла – ето Россия, сама лёгка – ето Боливия, на Андах в Аргентине всё занято, и вы доложны сами выбрать. Я не имею права в ето дело вмешиваться, толькя должен подучать, как и где поступать, и наказывать.

Бывало так: станешь рассказывать како́-нибудь житие, поучение, он остановит и тихо, подробно расскажет всё житие етого святого. Мы удивлялись: откуду он знат Святоя Писание, он совсем безграмотный? Мы спрашивали – он рассказыват:

– С каждым днём будут больше напастяв, засухи, ветры́, голод, разврат, войны, землетрясение, болезни, все мы доживём до третяй мировой войны, но мало хто из нас останется в живых. Он выйдет из Риму скоро, но когда – не говорят. А как разные секты исцеляют, чудеса творят, всё ето бесо́вско, всё чародеи. А как весь мир в заблуждении, чичас пришло время – спасай да спаси свою душу, и со всёго мира есть добрыя люди, что спасутся.

– А как наши староверы?

– Мало хто спасётся, все закон попрали. Но а как есть люди молются, добро творят, а сами несправедливы, им царьство здесь на земли, на тем свете нет ничего, толькя мука вечная. А покаются – спасутся.

Всё ето слушашь, и мурашики по телу бегают. Хорошо, я-то много чего читал и много чего рассказывал, но так подробно и с такой уверенностью рассказывать – ето шкуру подирает.

– Но а как евреи, ведь род избранный, а Христа распинали?

– Оне невинны, оне обмануты.

– Хто их обманул?

– Сам дьявол, и много раз. Сколь раз оне поклонялись идолам, оне давно ето всё поняли, и из них многи спасутся.

– Почему?

– Потому что твёрды в вере, а Бог ето любит.

– Когда мы доложны удалиться от мира?

– Чем ни раньше, лучше. С каждым годом будет чижалея, думайте сами.

Мы от правды задумались.

Урожай вырос хорошай, помидоры как насыпано, лук крупный, бакча хоро́ша. Мы собрались съездить на Анды. Поехали Илья, Степан и я, на Степановым пикапе. Заехали от Барилоче, до Корковадо всё занято, нам не нравится, поездили-поездили, вернулись ни с чем. Он:

– Думайте хороше́нь, нонче фабрика закроется, что тогда, в Боливию? Решайте сами.

– Но ты всё-таки помоги, помолись и попроси именно куда.

– Хорошо, я постараюсь.

Через три дня извещает:

– Место нам благословлёно в Боливии, зона Рурренабаке, Сан-Буенавентура, но вы не выдюжите.

– Но как так не выдюжим?

– Очень просто. Нашнут сумлеваться, заповеди не сохранять, благодать Божия отойдёт, и всё полетит книзу.

– Дак зачем же тогда ты? Ежлив будем смотреть за всем, етого не может получиться.

– Придёт время, сами увидите: все разбегутся.

Мы со Степаном божимся:

– Пускай все разбегутся, но мы выдюжим.

Мы со Степаном ето часто рассуждали, я ему говорю:

– Степан, я-то жил всяко-разно и намучился, мне час хоть куда, мы привыкши, а ты жил всегда на месте, чичас живёшь хорошо, всё есть, толькя жить и жить, всё бросишь, идёшь на нищету, и Бог знат, как придётся. Подумай хороше́нь. Нам-то что, не надо привыкать, по готовой пути идём. Потом ты не один, у тебя дети, как оне повернут?

Степан слушать не хотел:

– Ради Бога душу не пожалею, всё отдам, пускай пойду в нищи, ничто не пожалею, и на мучения пойду, толькя бы Богу угодить.

– Ну, смотри сам.

Стали с Марфой рассуждать, говорим:

– Мы-то что, стали да ушли, мы привыкши, а Степан с Александрой? А вдруг что не получись, будем вечно худые и навсегда на нас останется пятно, не дай Бог что случись.

Стали говорить Илье, он ответил:

– Дядя Степана я не могу оставить, он верит искренно, Александра также, дети принесут проблему, но будем бороться. Ты, мама, тоже принесёшь проблему, у тебя дух не твёрдый, Андриян принесёт проблему, баба принесёт проблему.

– Но прежде время не надо говорить. А Естебан как?

– Етот парнишко совсем невинный, и надо его крестить без сумненья.

Забыл описать. Когда жили в Ново-Берлине, Марфа принесла сына, 9 апреля 1999 года, назвали Иларион. Чичас 2001-й год, Марфа ходит беременна. Илья наказыват:

– Идём на иноческое житие, хорошо бы взяли на себя чистоту телесною.

Мы с Марфой согласились, стали спать отдельно. Правило каждый нёс про себя хто сколь мог, я на себя накладывал всё боле и боле, также и пост.

В Уругвае узнали, что Марка у нас наставником, сообчили ему, что не может, так как в Уругвае он помощник наставника. Марка нас всех собрал и отказался от наставника, стали решать, кого выбрать. Илья всё знал и сказал:

– Иона будет лезти на наставника, так пускай и берётся за ето дело и отвечает за всё. Вам всё равно с ними не жить.

Стали решать, кого выбрать наставником. Иона заявил, что Степану нельзя стоять наставником, так как он свёл дочь в ро́дстве, на меня тоже указал надмёком, чуть не сказал, что масон. Марка говорит:

– Но раз так, Иона, ставай сам.

Мы все говорим:

– Ставай.

Он с радости стал, потом Илья говорит:

– Он думает, что это простоя дело, – ошибается.

Фабрика открыла, мы стали собирать помидоры и сдавать, но фабрика плохо принимала. Помидор как накатано, в средним ето восемьдесят тонн с гектара, мы все силы ложили, чтобы сдать больше помидор, но фабрика тормозила в транспорте. Мы нашли транспорт, фабрика не приняла, приняла только столь, сколь народ был должен, и фабрику закрыли. Мы толькя что покрыли долг, и все помидоры осталися на пашне, лук – мешок по доллару – нихто не хотел. Илья говорит:

– Лучше не будет, чичас будут выборы пресидента, выберут Антонио де ла Руа и сделают ему подрыв, пойдут грабить магазины, и будет опасно.

Вообче в Аргентине стало опасно, везде идёт грабёж. Илья говорит:

– Чичас урожай, надо купить винограду, сквасить вина для причастия.

Я ему стал говорить:

– Илья, ето дело епископов, мы не можем ето делать.

– Не заботьтесь, нам его освятят святыя.

– Но тогда дело другоя.

Привезли хорошего винограду, заквасили, когда стал прозрачный, профильтровали. Илья попросил кадило и воду богоявленску, и без нас освятили.

У нас Степан уже выбранной наставник, Естебана огласили, чичас будет знамя Естебану. Пришло время, стали крестить, я стал крёстным, Степан крестил. Когда окрестили, Илья стал спрашивать:

– Андроник, что видел?

Он отвечает:

– Когда в третяй раз погрузили, вижу, что с меня кожа слезла.

– Илья, почему мы не видели?

– Надо больше молиться.

– Но сколь?

– Не заботься, скоро увидишь.

Я уже молился две тысячи пятьсот поклонов земных, ето занимало семь часов, и ничего, всё зависит от псикологии, вот почему иноки столь молются, всё значит убеждение, и всё ето делается с радостью.

Мы стали собираться уезжать, Марк с Ионой вижут, что-то не то. Правды, мы перед ними были выключенны, оне ето замечали и стали допытывать. Степан с Александрой рассказали, пошла суматоха, передали в Уругвай, там Коля сбесился, кричит:

– Ето вся работа Данилова!

Нас собрал Илья и сказал:

– Ну вот, я вам говорил, вы сами себе принесёте проблем, вам было говорёно молчать, а вы рассказали. Чичас народ такой – открой всё, толькя проблем настроишь. Надо довести до конса, толькя тогда будет польза.

Стали говорить Степану:

– Оставайся.

Он ни в каки́ не соглашается:

– Мы не отстанем от вас, я же вам сказал: за Бога душу положу.

Илья:

– Но знай, что вас отлучут, но ихно отлучение – сами на себя.

Степан плачет, прошшатся, Александра также. Узнали Евдокея, Степанида, ропот пошёл ишо выше, Илья говорит:

– Подождите, все страны́ узнают, и дойдёт до большого дела, всё ето зависит от вас, многи из вас всё бросют.

Когда Ларионовски жили в Аргентине, Васильяв шурин Анфилофьев Самсон решил переехать в Аргентину. У его была в США своя типография, он печатал книги старообрядческия. Набрал на ауксионе тракторов, разной техники и послал в контейнерах в Аргентину вместе с книгами, оне пришли в Аргентину, но таможня поняла, что ето бизнес, наложила на Самсона невыносимой налог, он не смог заплатить. Таможня открыла суд, и в консы консах всю технику решили продать на ауксионе. Ето нам рассказал всё Илья.

– А книги лежат пылятся, их доложны вот-вот сожечь, меня просют святые, чтобы мы их выручили.

Илья поехали со Степаном на пикапе в Буенос-Айрес в склады таможни, нашли, где лежат книги, приплатились привратникам и привезли полный пикап, там ишо осталось. Тимофею сообчили, он последни забрал.

6

Илья решил послать одну семью раньше и грузу пикап. Наша семья поехала перва, с нами поехала мама, старший сын Степанов Мефодий и Андроник. Илья наказал:

– Все фотографии сожгите, а нет – за каждую фотографию тысяча поклонов.

Все сожгли фотографии. Наказал:

– Все доложны взять себе духовника, прежде покаяться, потом ехать. Духовники вам, тятя и Степан: тебе, дядя Стёпа, Александр Мартюшев в Уругвае, вызови его, тётке Александре также; тятя, тебе выбирать три духовника – в Боливии Валихова Ивана или Иойля Мартюшева, а нет – ехать в Бразилию к Василию Килину; у бабе уже есть.

У меня оказалось девять духовников детей да племянников и снохи, стальные Степановы. Илья:

– А теперь са́мо главно. Я молодёжь без кровавой росписи брать не могу, оне доложны дать обещания, что всё сохранят.

Мы со Степаном:

– Илья, кровава роспись – ето дело бесо́вско.

– А что вы хочете, чтобы у них пошли дети? Мне приказано без кровавой росписи их не брать.

Мне стало жутко, вижу, что Степану также. Наши жёны насторожились тоже. Молодёжь некотора приняла ето безразлично, а некоторы тоже с опаской, но все подписались – обещание сохранить чистоту душевною и телесною.

Перед самым отъездом мы сидели у Степана всё решали. Приезжают Марк и Иона с жёнами, стали Степана убеждать и укорять, я слушал-слушал, стал и сказал:

– Вы что в чужоя дела лезете, како́ у вас добро? Все законы переступили, на кем-то законы справляете, а сами их не сохраняете. А в Святым Писании сказано: хто законы не сохраняет, псами называет. А наши старики всё попрали.

Илья сказал:

– Не связывайтесь.

Я замолчал, толькя сказал:

– Простите нас Христа ради.

Степан тоже замолчал. Оне видют, что толку не будет, уехали.

Вся наша судьба решалась Степановыми деньгами, и Степан твёрдо говорил: «Весь капитал ложу Богу, толькя бы душу спасти». Всё поставил на продажу, нам дал на дорогу, на расходы и съездить в Бразилию иконов набрать.

Мы отправились на автобусе, а Степан с Ильёй на машине с грузом. Илья наказал до Санта-Крусу не доезжать, чтобы русским не показываться, а остановиться, как толькя на асфальт выедем, деревня Абапо. Мы так и сделали. Приехали в Абапо, арендовали дом на месяц, сзади[190] подъехали Степан с Ильёй, разгрузили груз, собрались обратно. Илья на прощанье сказал:

– Тебя здесь в Боливии духовники не примут, придётся ехать в Бразилию.

Я нашу группу устроил, продукту набрал, узнал, в каким отеле Иойль бывает и когда может быть. Мне в отеле сообчили, я с нём встретился, стал просить, но он ни в каки́ лады не соглашается. Я кланялся, упрашивал, но он отказал. Я к Валихову не пошёл, а стал собираться в Бразилию. Нашу группу я убеждал, много читал, всё рассказывал, все старались молились, правила несли, постились, слушались – всё шло отлично. Я дом снабдил всем, чем нуждались, деняг им оставил, сам уехал в Бразилию.

Приехал к дядя Василию Килину, стал его просить, он не отказал. Я ему покаялся, но наше намерение не рассказал, потому что Илья наказал: «Всё кайся, но наше спасение утаи». Я так и сделал. Василий Акинфович Барсуков льёт иконы, он Василия Килина зять, я набрал у него икон и вернулся в Абапо.

Дома всё благополучно. На днях Марфе пришло время приносить, повёз её в больницу в Санта-Крус, она принесла дочь. Дочь от Марфе унесли и долго не приносили, но потом отдали. На другой день Марфу отпустили, мы с ней ишо два дня пробыли в отеле и отправились в Абапо. Дочь не спит и плачет, особенно ночами. На восьмой день я её окрестил, назвали Ириной. Но она продолжала плакать, днём спит, ночами плачет.

Забыл: у Илье два месяца тому назадь родилась дочь, назвали её Дарьей.

Вскоре приезжают все остальные. В нашай группе был Григорьяв сын Кипирьян, ему уже четырнадцать лет, он с мамой жил, так и приехал с нами. Парнишко воздоржный. Стали решать, что делать. Но оне привезли столь новостей! После нас приезжали Коля и Александр Мартюшев и Степана уговаривали, а на меня Коля орал как мог. Но Степан никому не покорился и сказал: «Я свой капитал хоть сожгу или в мусор брошу, никому не нужно[191]». Оне видят, что Степана ничем не могут уговорить, и отлучили всех нас. Но Илья говорит: «Не берите внимания». Илья нашу дочь увидал и сказал:

– Её у вас забирали и уносили к идолам, кропили её водой, и теперь возле её стоит бес.

– Дак мы же её крестили.

– Да, вы её крестили, но бес от неё не отступает.

– А что делать?

– Надо молиться и покадить её.

Стали молиться, Илья покадил Ирину, и она успокоилась, стала спокойная.

Теперь надо купить мельницу, муку молоть. Одну мельницу надо ехать в Монте-Агудо, а вторая у немцев-меннонитов, но ето далеко, в Гуарайос. Поехали в Монте-Агудо. Дороги худые, разбиты. Приезжаем. В Монте-Агудо зона бедная, работают на ослах да быках. Нашли мельницу, она нам не подходит – огромная да старинная, на ограде сад, ситрусова фрукта, всё валится, никому не надо. Мы попросили купить, женчина продала совсем за бесценок, у них троя детей, один одного меньше, всех заели комары, мошки, живут, можно сказать, нищими. Мы посмотрели на всё на ето – сердце сжалось. Пошли к машине, я говорю:

– Давайте им деняг дадим.

Степан говорит:

– Дай.

Я вернулся, дал ей двести долларов, она взяла и заплакала. Нам худо стало, а она шла за нами, плакала, напричитывала и желала нам наилучших благополучиях. Мы долго ехали и удивлялись такой жизнью. Илья Степану сказал:

– Вот ето сама дорогая милостыня.

Степан ответил:

– Жалко, что мало дали.

Мы вернулись домой и сразу поехали в Гуарайос, смотреть другую мельницу. Приехали, нам мельница понравилась, меннонит просит за неё пять тысяч долларов, нисколь не сбавлят. Мы её взяли, загрузили и привезли. Степан пикап угнал в Аргентину и продал за бесценок, вернулся. Илья стал наказывать:

– Мы доложны снабдиться и запастись здесь, в Санта-Крусе, тут са́мо дёшево, и нанять две фуры и увезти в Рурренабаке, Сан-Буено, через Бени, там ничего нету.

Мы поехали в Санта-Крус, Степан с Александрой, Илья и я. Приезжаем в Санта-Крус, идём в отель, берём две комнаты, Степан высыпает все деньги и говорит:

– Вот, Илья, действуй, сам знашь, что брать, бери всем, никого не обижай.

Я говорю:

– Степан, неправильно, ты сам должен действовать.

– Данила, сам знашь, какая у меня память и часто голова болит.

– Илья, что будем брать? Надо всем угодить. Сколь у нас деняг?

– Семьдесят тысяч долларов.

– А сколь было всех?

– Сто тысяч долларов.

– С чего нашнём?

– С оружия. Всем ребятам по дробовику, и на кажду семью по дробовику, получается девять дробовиков.

Так, приехали в оружейну, стали смотреть дробовики. Да, хоро́ши. Американский «Ремингтон» и итальянский «Бенелли», «Ремингтон» по восемьсот долларов, «Бенелли» по тысяча триста пятьдесят Степановым сыновьям взяли, а стальны все «Ремингтон», Степану взяли ишо «Ругер» двадцать второй калибр, Илья взял наган девять миллиметров, и Алексею взял тридцать восьмого калибра «Смит-Вессон», заряжалку, гильзы, порох, дробь, картечь, пули, три тысячи заряженных патронов. Спрашиваю:

– Зачем столь?

– Много зверю и змей.

Степан был с нами, всё ето вышло двадцать семь тысяч долларов. Потом стали брать бензопилы, брали «Хускварны», две больших – доски пилить, одна средня – лес валить, и одна ма́ленькя – дрова пилить, ето всё вышло с запчастями на пять тысяч долларов. Потом стали брать инструмент, строительного матерьялу, посуду, зерна, продукт, топливо. За неделю мы всё набрали, наняли две фуры и отправились через Бени в Рурренабаке.

7

В пути были четверо сутки, дороги худы, подавалось тихо[192], где вязли, где пыль, реки переезжали на баржах. Приехали в Рурренабаке, переплыли реку Бени и в Сан-Буенавентура остановились. Нашли дом, арендовали, хозяева угодили до́бры – муж, жена, два сына, она работает в больнице, он где придётся, он молчаливый, стыдливый, она бо́йкя, его звать Ландер, её Ортенсия. Андрияна устроили в другим месте. Мы тут прожили месяц, всё искали, куда заехать. Илья говорит: «Вы доложны сами выбрать», но куда ни едешь – всё туристы, и большинство европейсы, очень много с Израиля. Как-то стретились с Логином Ревтовым, он бывал у нас в гостях в Аргентине в 1980-х годах, он пригласил нас, ето будет восемьдесят кило́метров от Сан-Буено. Туда поехали, нам там зона понравилась. У него восемь тысяч гектар жунгли, но аборигены забирают. Тут близко Селькя, у него пятнадцать тысяч гектар лесу, тоже проблема с аборигенами. Ето от дороги в одну сторону, в другу́ лес и горы, всё государственно, не заселёно. Илья говорит:

– Я всё молчал, но мы доложны вот в ети горы уйти, ето будет самый чижёлый шаг, и тут нашнутся проблемы. Уже некоторы жалеют, что выехали с Арентине. – Все заотпирались.

Мы попросились у Логина временно побыть, не в дому, а возле речки и возле гор, он с радостью принял, даже земли наве́лил[193], мы не захотели. У него живут дочь с зятям, брат Исак с семьёи и сын Исакин с семьёй, Лаврентий. Мы устроились, палатки натянули, коней купили три штуки, две коровы, завели птицу. И пошли на разведку в горы – Илья, Степан, Андриян, Алексей и я. Ходили-блудили мы троя суток, на четвёртой день вышли на удобно место – сходются две речки, я приготовил удочки, нашёл наживы, сбросил удочкю, заклевало, выташил на два килограмма траира – ого! Ишо забросил, ишо выташил, ну и взялся вытаскивать, поймал десять штук, хватит – пошли жарить. Стали смотреть: в окружности много следов свининных, козлиных, барсов, антов, капибаров, земли хоро́ши, но надо корчевать. Нам место понравилось, говорим Илье:

– Ето место подходит.

– Хорошо, буду просить у Анания.

– Хто Ананий?

По Ильиным рассказам, к нему приходил великомученик Георгий Победоносец, но, когда решили кочевать в Боливию, на небесах был собор и решили поставить живого угодника Божия, он находится на горе Афон, и он со времён Ивана Грозного. Я стал протестовать:

– Ты что, тогда сколь ему лет?

– А вот и шшитай.

– Дак ето невозможно.

– У Бога всё возможно. У Анания сан святитель, и он очень строгий.

Спрашиваю:

– А почему Георгий?

– Не такой строгий, как Ананий, потому что Георгий уже на небесах, а Ананий трудится Богу угождать. За ето место буду просить Анания, чтобы благословил.

На другой день отвечает, что Ананий благословил, «есть ишо лучше места, но далёко, хорошо будете стараться, там открою, а нет – и ето потеряете, вас раскроют и власти выгонют».

В обратну путь пошли напрямик по речке в гору, где посуху, где бредёшь по воде – то по колен, то по поясу, пролезли два водопада, и дальше так же. К вечеру вышли на хребёт, ночевали, утром пошли по хребту, потом спустились к низу на другу́ сторону и всё присматривали, как и где вести просеку. К вечеру пришли домой, всё рассказали, все были рады.

На другой день начали вести просеку, и мы её вели две недели – хто бензопилой, хто топором, хто мачетом. Все старались, всё было дружно, красиво молились, пели, читали, все были довольны, я старался всех убеждал, и все благодарили за моё старание. Когда просеку пробили, пошли с грузом, хто сколь мог нести, по силе возможности. Пошли Степан, Илья, Андриян, Мефодий, Павел, Алексей, Андроник, Кипирьян, Таня, Елена, Антонина, и Фома, и я, дома остались мама, жёны да малы дети. Мы вышли чуть свет, но толькя к ночи добрались коя-как: ето не простым[194] идти, с грузом очень чижало. Пришлось правила сбавить, я остался на тысяче. Мы уходили на неделю: уходили в понедельник, вёртывались в субботу, на неделе строили шалаши и расчишали под огороды и посев, дело шло споро. Вечерами хто рыбачил, хто охотничал, всё было удачно, и домой несли рыбы и мяса. Бывало даже так. Сидишь вечером рыбачишь, выходит нимо леопард, посмотрит и дальше идёт. Пе́рво было страшно, но потом привыкли. А на змеяв сколь раз чуть-чуть не наступали, но Бог берёг. Часто свиньи приходили или козули. Но груз таскать – ето было убийство, все изнадсадились, девчонкам досталось – как ни говори, а женчины, оне слабже. Хоть и мало таскали, но всё равно досталось, но не жалобились, молчали и трудились. Я сколь раз спрашивал всех: чижало, нет? Но все отпирались: «Всё хорошо». Но всех больше досталось Алексею, ему уже было восемнадцать лет, он рос большой, сильный, но сам себя не щадил, всегда загрузится через лишку, да ишо всем помогал – ето золото парень. Андроник тоже старался, он уже у нас в моленне читат и чисто по-русски говорит. Расскажу, почему мы его так долго выдарживали. Потому что уже навидались много, ни то ни сё, скоре́нькя переведут, женют, он поживёт, увидит, что всё всем можно, а с них закон справляют[195], махнёт рукой, всё бросит да уйдёт, а многи так же болтаются, как и все, не живут по закону.

Раз приходим домой, дома мяса не осталось, говорю ребятам:

– Хто сходит на охоту?

Алексей:

– Я пойду.

Андроник тоже захотел, и Мефодий собрался. Ушли, вот нету и нету, уже сутки – их всё нету. Мы уже запереживали, стали молиться, Илья говорит:

– Идут перегружённы.

На другой день после полдён приходют еле живы, Алексей сляг в постель. Что случилось? Ушли далеко, и на одной речку свиньи полезли в гору, было ловко, Алексей с нагана убил три свиньи, вот и пришлось ташить. Алексей, как обычно, загрузился всех больше, но потом товарищи ослабли, Андроник ишо нёс, а Мефодий совсем не захотел нести, заленился, Алексей всё на себя звалил и едва принёс.

– Да ты так сам себя убьёшь, взял бы да и бросил!

Он отвечает:

– Так нельзя, грех.

Андриян уехал в Сан-Буено с Неонилой, у них родился сын, назвали Георгиям.

Подходит ко мне Илья и говорит:

– Тятя, Ананий мне сказал: у вас уже мыслют развратно.

– Как так?

– А вот так.

– А хто?

– Баба, мама, Андриян, Мефодий, Павел.

– А почему?

– Хто лени́тся, а хто сидит без работы, вот и бес пристаёт.

– А что делать?

– А вот что. Сёдни я попрошу, чтобы все сходили на покаяние, а там сам узнашь.

Вечером собрались, почитал, Илья всем сказал, что Ананий известил, что пошли помыслы нехоро́ши, и всем сказал сходить на покаяние, и отселе раз в неделю ходить исповедываться, добавить правила и пост, да все исполнили. Но я задумался и запереживал: да, он прав, помыслы-то блу́дны, и ленивы. Прихожу к брату:

– Ну как, братуха? Наши духовники действительно помышляют нехороше.

Он тоже задумался:

– Да, ето правды.

Я усилил штение и убеждение, хто-то исправился, а хто-то так же продолжал. Илья стал нервничать, ругать, к Рожаству маму, Марфу, Александру, Мефодия, Устину не подпустил к причастию. Причастие доложны принимать три раза в год – на Рожаство, на Пасху и на Спасов день. Стали принимать причастия – кисло, отвратительно, стал спрашивать, почему тако́ худо́ причастия, он ответил: «Така́ у вас будет жизнь».

После Рожества также продолжали таскать груз, но погода изменилась, пошли дожди, стало трудно таскать. Раз несли груз, уже спустились, шли по речке, оставалось немного, разошёлся дож, речкя стала прибывать. Мы всю силу прибавили, торопились, уже стемняло мы пришли. Степан отстал с Антониной, уже ночь – Степана нету, сынки не шевеля́тся, ни Мефодий, ни Павел.

– Вы что, ребята, надо идти!

Я уже не мог, оне молчат, Андриян говорит:

– Я пойду. – Взял прожектор[196] и ушёл.

Дождь ишо сильне пошёл, знам, что всё – им не выйти, утонут. Стали молиться, и в двенадцать часов ночи оне пришли. Степан плачет да благодарит Андрияна:

– Не ты бы, Андриян, мы бы уже утонули, в глаз коли, ничего не видать.

Андриян всё шёл и кричал, оне услыхали, когда Андриян вряд подошёл, толькя тогда услыхали.

– А вы, мои сынки, вам ничего не нужно? – Молчат.

Пошли болезни: мошка укусит, сразу непонятно, но хватишься – уже тело гниёт. Ета мошка называетса еспундия, и лечить очень чижало, ежлив сразу не захватишь. Все мы заразились, пошёл ропот, стали все жалеть, и Степан туда же, Илья заотказывался, стал строже, он предупредил: «Ежлив будете так, нас раскроют», но пользы никакой. Я всяко убеждал, но пользы не было. Вижу, Степан стал говорить в открыту, я стал говорить:

– Где наша обещания, клятва, старания, пост, молитва? Не нам ли говорёно было: всё бросим? Не верили.

Все молчат. Я ишо пошёл с грузом, в обратну путь идём, смотрим: на нашей просеке четыре боливьянсов стоят, посторонились – мы прошли, поздоровались, и Илья сказал:

– Всё, всё наше пропало.

Приходим, рассказывам, что попались, Степан засобирались обратно в Аргентину, Илья отдал последни деньги, оставалось семнадцать тысяч долларов. Я решил: всё равно останусь. Загрузились и ушли. Я там захворал малярияй, всё хуже и хуже, то трясёт, то жар, то холод, понос, всё горит, кал как смола чёрна и горя́ча. Через четыре сутки приходит Илья, видит, что я совсем слёг, побежал обратно, поехал в больницу, принёс таблеток и сразу восемь таблеток выпоил мне, на другой день шесть – одне буры, одне белы, на третяй четыре, на четвёртый две, и так пошло по две. Мне стало лучше, за неделю стал на ноги и стал спрашивать у Илье:

– А теперь что будем делать?

– Болезнь тебе послана, чтобы ты попустился[197], потому что ето место мы потеряли. А теперь толькя одно – в Россию, на Дубче́с в монастырь, и каждый по себе.

– А малы дети?

– Покамесь будете жить где-нибудь возле монастыря. Когда дети подрастут, тогда вас примут.

– А вы?

– Мы с вами.

Я поправился и пошёл домой утром рано. Урожай уже спел, бакча тоже, вечером уже тёмно едва пришёл, уже падал, шёл простой, но обессилел. Пришёл домой, а тут уже ходют по гостям, всё продают, собираются уезжать. Стал говорить Степану:

– Вы что, совсем обалдели?

Степан мне прямо сказал:

– Илья нас всех обманул, и всё он врёт.

Мне стало жутко: я сто процентов верю, что ето правды, а Степан так повернул! Он мне говорит:

– Рассмотрись хороше́нь, и сам поймёшь.

– Степан, всё обдумай с начину, про каждый день и каждый шаг!

– Я уже думаю два месяца, теперь ты подумай.

– Да как думать! Сколь он говорил – всё исполнилось.

– Данила, ты как хошь, но ето не от Бога, толькя может быть от беса.

– Вы все сдурели! Степан, мне ничего не надо. Что нам досталось: оружие, бензопила, инструмент, зерно, посуду, – всё, всё возми, мне ничего не надо.

– А ты как?

– Я на Бога надеюсь.

Степан согласился, мне даже шкуру продрало: сколь добра сделал, сколь милостины подал, и всё забыл, и всё обратно принял. Как нам было сказано, так всё и исполнилось. У Илье спрашиваю:

– А теперь что будем делать?

– Ананий сказал: «За такоя Степаново преступление отвернитесь от него».

– Но Илья, так нельзя.

– Мне приказано, и я должен так поступить.

– А мы?

– Мы со дня́ поедем в Ла-Пас, Ананий нам поможет, в Ла-Пасе откроем училище по вышивкам, у нас хорошо пойдёт, оформимся и уедем в Россию.

Я говорю:

– Всё, что нам досталось, мы всё Степану вернули.

– Ето неправильно, вы давно всё отмолили. Но пушай, ему надо – пускай берёт, но своё не отдам. – Андриян тоже сказал: не отдам, Андроник, Кипирьян также.

– Ну как хочете.

Кипирьян не захотел с мамой ехать, Степан остались всё продавать, а мы уехали в Ла-Пас.

8

Приезжаем в Сан-Буено, заехали к Ортенсии, она увидела и ахнула:

– Что с тобой получилось, дон Даниель, так высох!

– Да болел, малярию поймал.

Да, ето правда, я высох, как палочкя. В пути Илья продал оружию, и на ето уехали в Ла-Пас.

Приезжам в Ла-Пас, Илья сразу нашёл шикарный двухъетажный дом, за пятьсот долларов в месяц, в богатой зоне, я увидел такой дом и говорю:

– Зачем такой дом?

Он отвечает:

– Здесь в Ла-Пасе будем знаться с большими людями.

– А зачем?

– Хошь, чтобы было хорошо, так надо поступить.

– Дак всё ето грех.

– Ето временно, и мы доложны так поступить.

– Ну, раз так, пускай так, творись воля Божья.

Пошли набрали ниток оптом, матерьи, пяльчиков[198], станочек иголочки фабриковать, дома стали все готовить матерьялу для вышивок. Мы с Ильёй пошли в самым центре арендовали контору небольшую, дома выбрали са́мы наилучшия вышивки, и он послал меня в телевидерную компанию государственною, канал четвёртый, вечером на программу «Рукоделие», и сказал: «Веди таку же программу, как вёл в Чили». Я пошёл в четвёртый канал в пятницу вечером, программа ишо не началась, я объяснил, что учим бесплатно вышивать, русскую технику, и декорировать дома. На етой программе нас очень хорошо приняли, я выступил, объяснил публике, указал адрес, показал вышивки, поблагодарил и добавил: «Желаем вам успехов и ждём вас».

На другой день открыли контору, народ повалил битком, в конторе были Илья, Таня и я. Я публике объяснял:

– Организуйтесь, делайте группы, найдите помещение, и мы вас придём учить будем, учим бесплатно, а матерьял весь у нас есть.

– А что стоит матерьял?

– А смотря что будете брать, но стоимость приблизительно будет от пяти до пятнадцати долларов. Но просим вас, берите само дешёво, когда научитесь хорошо вышивать, тогда будете брать дороже.

Всем ето понравилось, что ихний карман берегут.

– А в каки́ дни будете учить и сколь время?

– Раз в неделю и четыре часа за сексыю[199], а учить будем от понедельника до субботы, в воскресенье выходной.

Все закричали:

– Нас первых, нас первых!

Я поднял руку:

– Успокойтесь, всем хватит, нас три профессора, вот вам телефон, хто первый организует, тех и будем учить.

И так селый день повторялось. Вечером приезжаем домой, я говорю:

– Ето что удивительно, столь народу.

Илья говорит:

– С каждым днём будет больше, не будут успевать приготовлять матерьял.

И решили так: я буду всё организавывать, вести договоры, выступать в телевидере и учить, Илья в конторе с Татьяной, Андриян учить. Ежлив не будет хватать профессоров, Илья будет помогать, Алексей как за главного, приготовлять матерьялы Андроник, Кипирьян помогать Алексею, Софоний с Никитой нитки мотать, жёны и Елена рисунки составлять и рисовать. В понедельник пошли звонки, я поехал организавывать, где и как учить. После полдён прихожу в контору, по́лно народу, пришлось снова объяснять. И так пошло. Стали учить, где не успевали – Илья помогал, по пятницам выступал в телевидере, дома еле-еле успевали, дело пошло хорошо.

Однажды Илья мне говорит:

– Степан в дороге, едет суда, но в наш дом он не имеет права заехать, ему запрещёно с нами общаться.

– Но Илья, так нельзя, он на ето весь капитал положил, не пожалел.

– Но всё переступил.

– Но все мы падам и стаём.

– Мне уже Ананий сказал: «Что так слабо поступаешь? Надо построже».

– Но ты сам подумай: человек жил куда лучше, привели его в нищету, а теперь отвёртываться, что ли?

– Ему было всё говорёно, он знал, божился – и всё переступил.

– А как теперь?

– Позвонит, встретишь, поможешь и отправишь.

Степан приехал, позвонил, я его встретил, рассказал, что Илья не разрешат ехать к нам. Он заплакал, я тоже с нём, увёл его в отель, оформил ему бумаги за груз у аргентинского консула и отправил обратно. Оне ишо не всё продали, Степан очень обиделся, мне его было жалко.

Я стал замечать за Ильёй непорядки: деньги не берегёт, хватат чё попало. Я решил его испытать. Думаю, буду ему угождать, поддакивать, на всё соглашаться, а сам нашну капканьи ставить, посмотрю, насколь ему Ананий пророчит.

И дело пошло. Первое дело – сводил его в ресторан, всё прошло хорошо. Ага, а ну-ка дальше. Он берёт чё попало, я поддакиваю, он что-то на мать сказал, я Марфе прикрикнул, за него заступился – всё хорошо. Смотрю, Устина с каждым днём боле и боле стала хозяйничать, стала свекрухе приказывать, командовать, покрикивать, Илья всё заодно. Марфа стала плакать, обижаться, Алексей, Танькя, Ленка напряглись, деняг не стало хватать. Я по-прежняму ему поддакиваю, он стал пьяный приходить. Дак вон в чём дело… Я задумался, запереживал. А как сделать, чтобы он сам упал в яму? Ну, ишо подожду, всё равно выпадет случай.

Нашему Ларьке уже три года, но он бойку́шшой! Как-то раз Устина на его рассердилась и замкнула его в комнату и набила, а он у нас боязливый, его замкнули, а он напугался и орал во весь голос, и Устина Марфе не разрешила его открыть. Все ето видели. Вечером я прихожу, Марфа в слёзы и говорит:

– Данила, я уже не могу терпеть, чё хочут, то и строют. – Всё рассказала.

Ларькя икат, слова не может выговорить, мне тако́ зло взяло, подхожу к Устине и говорю:

– Ишо Ларькю заденешь, будет тебе! Народи своих да и бей сколь хошь.

Потом Марфе отдельно:

– Марфа, хочу с тобой поговорить.

Ушли в комнату, я ей говорю:

– Марфа, слушай, давай тихо́нькя разберёмся. Ты что замечашь за Ильёй?

– Да, давно замечаю, ма́монькя со Степаном давно поняли, толькя ты не можешь понять.

– А чё молчите?

– Да ты так уверился, толькя молишься да постишься, и он так делал, чтобы ты не понял.

– Слушай, я ему готовлю ловушку, толькя прошу одно: виду не показывай. Когда скажу, что делать, будь всё заодно.

– Хорошо-хорошо.

Приходит воскресенье, я тайно привёз две бутылки водки, оне все уехали в парк, я выташшил водку, налию́ себе и Марфе. Она:

– Ты сдурел?

– Нет. Хочешь всё увидеть, пей и смелости набирай, и будь заодно.

Мы стали выпивать, всё поминать и все заметки рассказывать друг другу, наплакались. Ну, что Бог даст. Илья Андрияну сказал:

– Тятя загулял.

– Не может быть, он уже боле двух лет в рот не берёт.

– А вот посмотришь, что он пьёт, – и разразил Андрияна.

Приходют оне домой, и правды: увидели, что мы выпивам. Андриян вскипел, схватил бутылку разбил, раскричался, я говорю:

– Разбил – принеси.

Он выше поднялся, Илья говорит:

– Андриян, так нельзя.

Андриян спылил и ушёл, Илья куда-то уехал, я Марфе говорю:

– Чичас он будет стараться нам угодить, и он уехал за водкой.

– Как ты знашь?

– А вот чичас увидишь.

Приезжает, привозит две бутылки водки, стали выпивать, он с нами, ну, я насмелился:

– Илья, почему столь народу, столь продажи, а деняг нету?

– Дак много расходу.

– Но какой расход?

– То берём, друго́.

– А зачем берёшь? – Молчит. – А зачем ты часто приходить стал пьяный? – Молчит. – Или тебе Ананий советоват, чтобы ты пил?

– Нет.

– А что, Ананий требоват, чтобы вы с Устиной как хотели командовали и кричали? – Молчит. – Уже давили, всем невтерпёж.

Он:

– Раз так, бросим вас и уедем.

Я стал, поклонился ему в ноги и говорю:

– Илья, прости. – Марфа точно так же последовала. Он молчит. – Илья, а где ты взял чичас деньги?

– Мне Ананий дал.

– А, Ананий дал! А куда девался инструмент?

– Не знаю.

– Но он продан твоими руками на рынке, и за бесценок. Хошь, поехали, пальсом укажу, и человек подтвердит? – Он растерялся, не знат, что говорить. – И чичас Андрияна разразил, и говоришь, что Ананий сказал. А я специально поставил водку на твоих глазах, предчувствовал, доложно так случиться, и так и получилось. Или у тебя Ананий с рожками? И ты даже разрешил отцу и матери, чтобы поклонились тебе в землю, а сам Христос не дал своей матери поклониться, а ты, наверно, выше Христа? Подумай, что ты натворил: не пожалел отца, мать, бабушку, дядю, тётку, братьяв, сестёр, младенсов – всех изнадсадил, заставил кровью расписаться. Кому? Бесу! Дерзнул за причастия браться, но са́мо обидно – родного дядю не пожалел, оставил на дороге. И ты не подумал, что теперь всё ето лягет на твоёго отца, сам ты хорошо знашь: все ропчут, что ето моя работа. И ты всем нам закрыл дорогу, раз навсегда. Но пускай был бы хто-нибудь чужой, но ладно, а то сын родной! Ты мне просто положил камень на сердце, и не представляешь, что теперь нам будет. Оне все правы, и что теперь скажу маме, брату, сёстрам – ты ето не подумал? С божеством не играют, а ты дерзнул на ето дело!

Все молчат, тишина, толькя Марфа одна плачет, и я не вытерпел. Он стал:

– С сегодняшнего дня больше ничего не узнаете.

Думаю: наверно, одумался. Марфа говорит:

– Как ты так сумел всё подвести?

– Марфа, когда Степан чичас приезжал, ему было шибко чижало, и на прощание он мне сказал: «Данила, хороше́нь подумай». Вот я и задумался, но виду не показывал, и взялся расследовать, вот и выследил.

Спрашиваю у Алексея:

– А ты как думаешь, Алексей?

– Я давно уже понял.

– А что молчал?

– Придёт время, сами поймёте.

– А ты, Танькя?

– Я давно поняла.

– А ты, Ленка? – Плечами подёргала и заплакала.

На другой день Илья дуется, смотрю, организавывает свою группу, уговорил Андрияна, Кипирьяна, Андроника, Алексей сказал:

– Куда отец, туда и я.

Тогда я понял вконец: значит, загорде́л, вот тебе и божество, значит, правда раскрылась. Я горькя заплакал и Марфе говорю:

– Да, Марфа, правду раскрыли, видишь, как он повернул в сторону. Мы досыта наплакались. Но знай, что мы теперь отлучёны от всех соборов и в етим дому нам нечего делать.

– А что теперь делать?

– Молитесь Богу. Алексея с Татьяной поставим в конторе, вы с детями готовьте матерьял, я чичас же дом найду в центре, боле скромный.

9

Сразу пошёл нашёл дом недалёко от конторы, минут пятнадцать пешком, с мебелям, за двести долларов в месяц. Ну слава Богу, переехали. Я выбрал из самых хороших учеников и поставил их учителями, Алексей с Таняй повели честно, деньги стали скопляться, мы стали брать весь матерьял оптом, стало экономно, в телевидер выступал по-прежняму. Заинтересовались други́ каналы. Так как публика шла и шла, пришлось дать интервью каждому каналу в разны времена. У нас дошло до восемнадцати учителей, избрали директора, ето была женчина сорок лет – Вильма Кубас, очень дошлая на всё, субдиректором выбрали мужчину – Сантос Рамирес Чёке, лет тридцать четыре, грамотный, учится на юриста, мастер на рукоделие, служил умопар[200] в специальной службе по ликвидирование коки в зоне Чапаре, наёмны ЕФ. БИ. АЙ[201], США. Меня выбрали пресидентом как начиньшика, нашу организацию назвали «Универсаль Пас», что обозначает «Универсальный мир», дело пошло хорошо. Моя политика была научить как боле профессионалов и начать делать выставки в разных страна́х.

Илья открыли свой филиял с Андрияном в зоне Ел-Алто, и Илья повёл мою политику, стал пользовать мою рекламу, публика насторожилась, стала приходить в нашу контору и спрашивать об етим филияле. Мы ответили: «У нас никаких филиялов нету». Народ к Илье не пошёл, и дело не пошло, им некуда было деваться, пришлось им покориться, мы их поставили учителями, Андроника тоже.

Приезжают Степан со своёй семьёй, всё продали за бесценок, и Степан, Александра и мама с большой обидой, что обмануты. Мы пособолезновали, и я всё рассказал, как всё раскрыл. Наплакались все вместе. Я Степану стал говорить и упрашивать:

– Степан, что мы натворили, ето не может остаться просто так, давайте соберёмся, соберём собор и всё расскажем, что с нами случилось. Много будет проблем, но будет польза, многи поймут, как ишо бывает на етим свете.

Степан пожал плечами и ответил:

– Да, надо бы, – но сразу было понятно, что не хочет.

Я понял: да, ему невыгодно, так-то на кого-то можно всё спереть, а пойди на собор – ишо останешься виноватым. Я ишо ему стал говорить – он молчит, стал приглашать с нами работать – не захотел, говорит:

– Поедем в Аргентину.

– Ну что, сам знашь.

Мы с ним распростились, и оне уехали. Стал просить Илью также обратиться в соборы, он тоже подтвердил: «Да, надо бы», но глазами вилят, и эти слова не по ему. После то́го он старался избегать встречаться со мной.

Боливьянсы молодсы, у их рукоделие в руках мастера, вижу, что с етими инками можно работать и организовать любой бизнес. Стали появляться боле и боле профессионалов, я все заработки повернул на них, нанял художников, дал им задания, чтобы нарисовали на матерьи разны пейзажи, образа исторических особов, как Конфуксый, Митридат, Клеопатра, Моисей – перешествия через мо́ря, тройку, три богатыря и так далея, где-то под тысяча екземпляров, и всё ето отдали самым хорошим вышивальщицам, также и покрывальи, подушки, шторы, скатерти, салфетки и так далее. Мня по-прежнему вызывали новыя и новыя группы, но ето было нелёгкая работа, вызовут – и надо ехать, и едешь, бывало, в таки́ вилы, что страшно. Бе́дны, всё жди, етот народ белых ненавидят, потому что хорошаю память оставили конкистадоры: убивали, ка́знили, изнасиловали, издевались и так далее, и до сегодняшнего дня продолжаются несправедливости от властей и вообче от белого народу. Стречали меня осторожно, многи шаптались, и слыхать было, называли «гринго». У них привычка стелить на пол скатерть и угощать на полу, садятся на пол поджав ноги. Оне встречали меня с вопросами:

– Мы научимся? Работа будет?

– Всё зависит от нас. Когда нас будет масса профессионалов, мы доложны обратиться к государству, но для етого мы доложны показать, что мы достойны разукрасить любой интерьер, на любой вкус. Я вижу, что вы, инки, молодсы, с вами всего можно добиться. Конечно, ето не будет лёгко, но будем биться, чтобы ето осушествить. Вы пошти ничего не теряете, с вас окро́ме матерьялов нихто больше ничего не берёт. А какой профессор неправильно поступит, обрашайтесь прямо ко мне.

Мы уже показывали наше художество властям, разным организациям, и есть интерес. К консу года мы доложны организовать выставку на вышним уровне, хто дойдёт до профессионала, тому в конса года будет диплом.

Вопросы были разны, и на всё приходилось отвечать. Я всё делал по-скромному, и всем соболезновал, и жалел ихну жизнь, как оне живут, етим завоявывал ихно доверие. После выступление все помаленькю ставили на скатерть, хто что мог заготовить дома, ето были разны блюда, по-разному заготовлено. Из некоторых блюд непонятных приходилось спрашивать, из чего и как приготовлено, но ето замечательно, угощение было готовлено лично для миня. Вот попробую, откажись – все присматриваются, есть ли дискриминация с моёй стороны и како́ моё отношение к ним. Я им соболезновал и сочувствовал чистосердечно, и заметно было, как оне ко мне начинают ласкаться и рассказывать свои события. Вот поетому наша контора всегда по́лна.

Когда у нас стали появляться художественные работы, я обратился к консулу и попросил, чтобы через них организовать выставку, дал ему наш адрес, чтобы посмотрел на нашу работу. Он приехал, ему понравилось, и мне сказал:

– Мы ишо ни разу не делали никаку́ выставку в Ла-Пасе, хорошо бы организовать её, – и говорит: – Мы с послом обсудим и вам известим.

Мы его сердечно поблагодарили и решили ждать. Консула звать Якушев Димитрий. Через неделю вызывают, я взял с собой директора Вильму Кубас, взяли несколькя образцов нашай работе – и в посольство. Нас Димитрий встретил и повёл к послу, встретились с послом, познакомились, мне он сразу понравился, ето хороший дипломат. Я стал рассказывать, хто мы, что мы, зачем пришли и просим Российскую Федерацию помогчи, чтобы помогла нам организовать сделать выставку, хоть мы и в России никогда не бывали, но всё равно мы русски, и художество ето русское, хотя оно давно потеряно, но наши предки сохранили. Посёл мне сразу сказал:

– Данила, мы обязаны вам помогчи, мы вас знам, вы старообрядцы, и ета работа чисто русска. Данила, скажи, кака́ цель етой выставки?

– Да мы хочем показать своё художество государству, разным дипломатам, аккредитованным здесь в Боливии, бизнесменам и разным организациям.

– Хорошо, государьство, дипломатов мы пригло́сим, и ишо хоть кому, и вы постарайтесь пригласить кого сможете, встречу и коктейль мы поставим.

Я как мог любезно поблагодарил посла, ето был Сизов Евгений. Мы вышли с радостью: дело идёт всё хорошо.

Вильме Кубас как директору я вручил все организации, с которыми мы работали, ето были «Мисьон альянса норуега, Боливия», «Кольпинг, Боливия», «Сентро де Мадрес Боливьянас» и так далея. Я всё организавывал и супервизировал, Вильма Кубас посылала учителей, контролировала за всем и мне информировала, Сантос учил и был главный супервизо́р[202]. Стали готовить выставку, Марфа с Еленой приготовили для вышивок шторы, покрывальи, наволочки, скатерти, салфетки, разные фартуки. У нас уже работало двоя рабочих дома, женчинов, нитки мотали, но в городе с детями жить чижало, оне рвутся на улицу, а там чижало.

10

Марфа не захотела жить в Ла-Пасе, собралась обратно в лес. Ну, что поделаешь, езжайте. Оне уехали к Логину Ревтову и устроились возле Лаврентия, вскоре нашли хорошу землю пятьдесят гектар. Я послал им деняг, оне её купили. Остались в Ла-Пасе Алексей, Таня, Лена, Андриян уехал с матерью в лес, он города не любит, Андроника послал тоже в лес, потому что стало заметно, что крадёт деньги, Кипирьяна ишо с мамой отослал. Марфа, прежде чем ехать в лес, съездила к сестре в гости, к Ксении с Ульяном, и привезла нехороших новостей. Мы отлучёны; что ето натворил я: Степана обокрали; как будьто я назвал всех стариков псами; меня надо гнать везде; что сделал причастие, заставил молодёжь кровью расписаться – да всё не опишешь и не расскажешь. И всё ето Коля старается мня уништожить. Боже ты мой, я ето предчувствовал, но так жестоко! Поехал к Илье и хотел рассказать, что он настроил. Но их и след простыл, он уже уехал к тестю.

Я стал сильно переживать, один Алексей меня уговаривал:

– Тятя, всё ето раскроется, мы точно знам, что ты ни в чём не виноват.

Девчонки плакали, и я с ними. Я им сказал:

– Не попушшу́сь, всё равно Илью приведу на собор!

В нашу контору стали поступать жалобы, что профессора берут зарплату с учеников и задирают цены на матерьял. Я послал Сантоса всё ето проверить, он проверил, и действительно, ето была правды. Мы собирались в кажду пятницу и решали все дела. На етот раз я всем показал доказательство, что происходит коррупсыя, и сразу выгнал четверых. Мня уговаривали, чтобы потерпел и наказал, но я категорически сказал:

– Я всех предупреждал, замечу любую коррупсыю – сразу выгоню. Не уговаривайте, оне знали, что делали.

Нашли музей для выставки, ето будет Мусео Парке Риосиньо, в нём часто делают выставки послы разных стран. Как у нас программа была бесплатно, нам за ето дали все залы бесплатно, на сэлый месяц. Посёльство разослало приглашение по своим каналам, мы по своим, и 22 ноября 2002 года в 20:00 открыли выставку. Открыл ей посёл Сизов Евгений, выдали мне за ето диплом, за такую услугу стране, а государство наградило значкём и дипломом. Было много народу, разны послы, власти, организации, бизнесмены, пресса, пришлось и мне выступить, всех поблагодарить за присутствия, особенно Российскую Федерацию, за таку́ услугу, от имени посла Сизова Евгения, «но наша работа не кончена, а толькя начинается». Выставка шла сэлый месяц, и народу шло много.

Однажды в контору приходют представители Сентро Промосион Боливиана «Сепроболь», и пригласили к ним зайти. На другой день захожу, меня стретила начальник отдела, лисенсияда Регина Ортис, восхищалась нашай выставкой и предложила мне участвовать на выставок международных. У них агенда[203] ежегодна, и на следующий год пять выставок: в Нью-Йорке, Мексике, Коломбии, Берлине и в Брюсселе. Оне избирают наилучшея рукоделие в Боливии и везут их на выставки. Ета организация государственная, но до етого сколь я ходил по разным организациям и политикам, толку никакого нету.

В етим году были выборы пресидента, выбрали Гонсалес Санчес де Лосада, и жена его имела свои конторы для помощи бедным, но, сколь мы ходили, нас толькя за нос водили, а результату никакого. Перед выборами ходил и к Манфред Режес, и к Ево Моралес, но толку ноль. Один толькя принял Карлоса Меса, кандидат вице-пресидента, он посмотрел и сказал: «Выиграю – приходи».

На следующую встречу с «Сепроболям» взял с собой Вильму Кубас и начальника «Мисьон норуега». До́говор шёл о выставке, первая выставка в Нью-Йорке 5 мая 2003 года, за помещение и билеты оплачивает «Сепроболь», и согласны ли мы участвовать на всех выставках, и выставки для больших коммерсантов и поставшиков. Мы согласились и стали готовиться. «Мисьон норуега» захотела участвовать во всем, но ето были боливьянсы, а не норвежсы.

Вильма Кубас решила познакомить меня с её ро́дством, муж юрист, брат судья, другой брат менеджер, оне захотели все вместе взяться за ето дело. Я соглашался, но насторожился, и Сантос подсказал:

– Даниель, будь аккуратне, ето неспроста, и ето Боливия.

Я сделал вид, что его не слушаю, но я понял и сказал Вильме:

– Готовьте до́говор, – но уже дал брату-менеджеру двести образцов – сделать выставку в Санта-Крусе, и у нас на выставке двести образцов, но сверх шестьсот так и не отдали.

Боливьянсы хоро́ши рабочи, но где плохо лежит – у них брюхо болит, етим оне нас подорвали. Вильмин муж приготовил до́говор, и мы в пятницу собрались, до́говор приготовленной был умный, в их пользу, мня ставют как пресидента, но при любой ошибке мня убирают и избирают на голосовании. Их большинство, а мы с Сантосом. Сантос закипятился, я остановил его и сказал:

– Дайте подумать, чичас отпуски, мне надо ехать к семье, с ними посоветовать, когда вернусь – отвечу, – а Сантосу сказал потом:

– Я с ними не работаю, и патенты все мои, иголочки, пяльчики и дизайн, оне без етого нихто, и как поступили – ето жулики.

И уехали с Алексеям и девчонками к семье в лес. А Сантосу наказал, чтобы в Санта-Крусе забрал все образцы.

11

Приезжаем в лес, весь огород уже вырос, Андриян там уже учит по деревням, и Андроник тоже. Мы приехали с хорошими новостями, рассказали, что добились выставок в разных странах. Вижу, что Марфу ето не веселит, спрашиваю, в чём дело. Она отвечает:

– Не надо мне ваши бизнесы и всю ету беготню. Что, не видишь, что Иринка больна?

– А что с ней?

– Вечно жара, комары, мошки, а у ней аллергия, и я уже с ней замучилась.

– И что теперь?

– Я в Боливии дня жить не хочу, вези нас хоть куды, но здесь я не останусь.

– А стальные как?

– Спрашивай.

Стал спрашивать, все в голос:

– Тут не хочем оставаться.

– А как с нашай работой? Столь добились и вложили труда и деняг?

– Оставайся, ежлив хошь.

Стал спрашивать, хто остаётся со мной, – Алексей, Татьяна, Елена.

– Ну хорошо. А куда собрались?

– В Аргентину.

– А там что, вам сладко достанется? Теперь, после то́го как Илья настроил столь делов, все от нас отвернутся, и моё ро́дство.

– Ну и что, пушай.

– Чичас так говорите, а на факте всё будет пои́наче.

Пока всё ето рассуждали, время шло, Андриян и Андроник по-прежнему учили, но на Андроника поступали жалобы: ворует деньги. Перед праздником Богоявлением уехали с Андрияном учить. Андриян вернулся вечером, а Андроника нету и нету, вот уже второй день его нету, под вечер явился без копейки. Стали спрашивать – молчит, говорю ему:

– В городе ето же было, а здесь не то чтобы наладиться, а ты ишо хуже стал, и как дальше? Мне воров в дому не надо, ежлив не хочешь наладиться, то опростай наш дом.

Он стал, смотрю, собирается уходить, думаю: попсихует да придёт, но он ушёл и не вернулся. Жалко было. Хорошо, достанется ему порядошна женчина, а ежлив достанется развратница, будет всю жизнь мучиться, и стал за него молиться, чтобы Господь дал ему порядошну и строгу жену.

Вильме Кубас я сообчил: такой до́говор мня не устраивает, и всю работу буду организавывать сам, потом звоню Сантосу, тот с новостями: Вильмин брат не отдаёт наши вышивки. Я стал ему звонить, он услыхал мой голос, трубку закрыл. Стал Вильме звонить, та завиляла. Через две недели звоню «Мисьон альянса норуега боливьяна», и что же я слышу: мне отвечают, что уже с Вильмой Кубас договорились. Ах вы жулики, думаю! Без патентов вы нихто, работа не убежит, и всегда можно снова начать. Я посмотрю, как вы нашнёте без меня, а я подожду. И семье сообчил: собирайтесь, поехали в Аргентину, но сразу предъявил: я еду толькя в Конесу. И решили так: чичас лето, урожай, Марфа, Андриян решили остановиться у маме и сделать копейкю на урожай, а я поеду в Конесу, земли́ найду и дом. Так и решили – все с матерью, я один, и уехали.

В самый разгар работы в Ла-Пасе я познакомился с однем парням, имя его Оскар Пас, он занимается разработкой программ в компютере, мне он помог с моёй программой. Дале-боле он увидел, что у нас масса народу, стал мне рассказывать, как оне оформили свою организацию негосударственною ОНГ. Занимались оне детя́ми-сиротками, и ето существовало ради пожертвованияв. У них всё развивалось хорошо, им помогали с разных стран, и дошло у них до пятьсот сирот, оне их поили, кормили, учили. На ето взял внимание ООН и выделил им на етот проект три милливона долларов. Оне ети деньги разделили и все разбежались, и всё у них пропало. Оскар Пас познакомил меня в посольстве США с ответственными людями, которы помогали етой идее, и просил меня убедительно открыть такую организацию, рассказал, что:

– Европейски страны уже не верют латинам, а у тебя фамилия европейска, ето уже доверие, и можно взяться за хорошая благородноя дело.

– Да, Оскар, предлагаешь очень сурьёзноя дело, но надо хороше́нь разобраться, кому помогчи и как помогчи. Я понимаю так. Надо так помогчи, чтобы человек стал на ноги и благодарил всю жизнь, что ему помогли выбраться, вылезти из ямы, и для етого надо подобрать людей честных, чтобы положили душу за ету идею. Но где их брать?

Оскар после то́го разговора часто заходил к нам в контору и ждал моего согласия, но я тянул и всё отговаривал подождать. На последнея время ему сказал:

– Оскар, за всё ето время у меня надёжный человек нашёлся всего один, ето Сантос, и подумай, у нас нету надёжных людей. Сколь у нас надёжных, скажу: ты, Сантос, Алексей, Татьяна, та женчина, что в посольстве США Лилияна, ну пускай и я. Сколь нас, всего шестеро человек. Но не забудь то: когда корень здоровый, ветки и листьи также здоровы, могут долго не заболеть, но ежлив корешок, ветка или листик больной – всё заразит. Так что надо хороше́нь посмотреть, с кем имеем дело и за что берёмся. Но пока мы не готовы, а вдальнейше видать будет.

Оскар сказал:

– Буду ждать, и, конечно, обидно, что ети страны так поступают.

12

Мы уехали в Аргентину. Семья остались в Чёеле, я уехал в Конесу, арендовал дом на месяц, пошёл в мунисипалитет, попросил сделать выставку. Интендент посмотрел на работу и сразу согласился. Пошли в музей, поговорили с директором, тот охотно принял, и сделали выставку. Пригласили прессу и телевидер, всё ето вышло в новостях, народ пошёл смотреть, всем понравилось, стали просить, чтобы научили. Интендент дал мне зарплату, и я стал учить, продавал матерьялы и учил, то что осталось с Боливии. Танюшка попросилась остаться в Боливии у тётки Ксении, мы её оставили.

У меня дело пошло, правды, заработки не очень, но жить можно. Здесь народ ленивый, я знал, что надо подыскивать земли́, пошёл в сельскохозяйственный отдел, попросил поговорить с агрономом. С нём познакомились, мне он не понравился: гордый молодой толстяк. Ну что, надо голову приклонять. Я попросил у него рекомендации, чтобы нашёл земли́ работать из половины, гектар двадцать – тридцать, он пообещал. Я ему в подарок принёс красивую картину вышиту, он ликовал и сказал:

– Не заботься, земля будет.

Я больше не искал, а всё учил. Вскоре предлагают три гектара с домом, возле города, посмотрел – мне понравилось, взял ету землю с домом. В консэ урожая захожу к агроному, он предлагает с ними работать, оне арендовали сто гектар и искали, хто с ними будет работать. Мне ето не понравилось, что земли не нашёл, а навеливают свою, но я промолчал. Спросил, кака́ земля и техника, оне свозили показали. Земля хоро́ша, но надо корчевать стары яблоки, работы много, но ети дрова все отдают нам, можем продать, всё будет копейкя. Их три компаньёна, етот агроном – звать Рауль Оняте, второй Марсело Конендимбур, хороший парень, мне он понравился, ловкий, кроткий, третий Карлос Сантос, бразильянин, пастырь евангелик-пятидесятник, мне он не понравился, не смотрит в глаза, но вилят своими глазками, и очень речистый, но речь не честна, какой-то заковырчитой. Предложили оне мне две земли, одна сто гектар, втора́ двенадцать гектар возле реки с домом. Я сказал им: «Подумаю», сообчил Андрияну и Алексею, оне приехали посмотрели, им понравилось. Договорились из половины, Андриян взял двенадцать гектар земли с домом возле реки, мы с Алексеям взяли те сто гектар, но уговор был такой: сколь сработам, столь и будем работать, и трактор с техникой всегда должен быть у нас, также и у Андрияна. Что вырастим – всё из половина, а садить надо дыни и тыквы.

Андриян с Алексеям привезли ужасные новости. Илья в Боливии стал проситься в собор, его не приняли, но послали в Уругвай. В Уругвае стали его пытать[204], он всё сло́жил на нас со Степаном. Его не приняли, он вернулся обратно в Боливию, Ивану Валихову покаялся, но его не принимали. Тогда он сказал Ивану Валихову: «Раз такоя дело, ухожу в мир», тогда Иван Валихов не стал смотреть на собор и принял их. Степана тоже всяко истязали и издевались и послали в Уругвай, и там также издевались, но не приняли их. Степан всё сло́жил на нас с Ильёй, и в консы́ конса́х их в Аргентине приняли. Мою семью также всяко-разно истязали, но пришлось принять. А мне со всех сторон поклон один: нихто меня принимать не будет, всё ето я настроил.

Я стал сильно переживать, и вскоре мня схватило, я пролежал неделю в больнице, стал страдать сердцем. Всё моё ро́дство от нас отвернулось, и Марфе с детями несладко пришлось, все корят, что Степана обокрали, Марфа всё терпела. Покамесь был урожай, она с детями наконсервировала всего на зиму и приехала в Конесу с большой обидой, что так несправедливо поступают. А Илье прозвище «Колдун».

– Марфа, вам же было говорёно, что нам здесь будет, нихто исследовать не будет. Так всё делатся, и правду вы не ждите.

Алексей сказал:

– Надо свою деревню строить.

– Да, ето правды, но надо самим быть постоянными и твёрдыми.

В Конесе мы взялись корчевать и чистить, Андриян у себя, мы у себя, дрова продавали. Зимой государство открыло охоту на зайцав, каждый заяц по три доллара, ето всё идёт в Германию. Ребяты хоро́ши охотники, стали ночами с рефлекторами[205] бить зайцав – тоже заработки. Я договорился пилить столбы из оливи́жё[206] – опять заработки. Дело шло, но хозяева не исполняли, трактора ломались, топлива не хватало, один трактор за долг забрали, второй совсем стал, остался один трактор на четверых. Стали говорить о нашем договоре – сулят, но виляют. С работой стало получаться медленно, всё вручну, получается тихо[207]. Видим, что наш агроном совсем не умеет работать и так будет чижало работать, потому что поступают приказы неправильно, и так работать – никакого урожаю не жди. Мне переживать совсем нельзя, я опять попал в больницу и, как назло, познакомился с дядяй Рауля Оняте, он лежал после операции. Познакомились, дале-боле, зашёл разговор, где живём, с кем работаем. Когда он услыхал имя Рауль Оняте, он сказал:

– С кем вы связались! Ето мой племянник, он сколь раз меня нагнул, он за копейкю свою мать продаст, и сколь он уже людей обманул, а ихный поп – ето жулик. Народ к ним приходит, но, когда выяснится, хто оне, сразу уходят. Вам ишо будут надоедать в духовным деле. Один из них боле получше, ето Марсело.

Танькя приехала с Боливии, но кака́ Танькя злая на староверов! Что случилось. Она уехала к тётке. Какой бы парень ни подошёл, везде всавывалась тётка Ксения, подходили разны парни, и везде мешала имя́[208]. Коля, Ульян, Ксения – Танькя на всё ето посмотрела, и сколь она видала несправедливости в наших старообрядцав, и сказала:

– Не пойду я за русских, буду учиться и выйду за учёного, пускай будет чёренькяй, но чтобы был милый.

Мы с Марфой уговаривали, но она не слушала.

Однажды захожу в мунисипалитет, мне говорят:

– Здесь гости ваши.

Думаю, наверно, опять Иона. Стал спрашивать хто, мне говорят:

– С России.

– А где оне?

– Чичас известим.

Смотрю, правды пять человек русских, познакомились, ето русско-белорусская-украинская палата торговли в Южной Америке, возглавляет её Виктор Рыжев с сыном Александром. Сразу видно, продуты дядьки, оне ездют по всей стране, предлагают коммерсыю. Мне предложили здесь в зоне распространять продуксыю екологичну для сельхоза, начать с биосилом[209]. Я согласился. Вскоре мня вызвали в Буенос-Айрес, там дали продукт, и я стал вести договор с разными хозяйствами. Рыжев нахвалил в Конесе биосил, что ето чистый екологичный продукт, выработанной из хвоёвого лесу, многи хозяйствы заинтересовались, я выбрал пять порядошных хозяинов и стал делать пробу на фрукте и у себя на овощах. Работы ета была аппликация и исследования: мочки[210], цветок, листьи, зарод[211] и урожай. У меня был мотциклет, и я на нём ездил всё исследовал.

Танькю поставил на своё место учить. У Андрияна с Алексеям никак не идёт без тракторов. Тут появился хороший хозяин, что славится на всю Конесу, я у его делал аппликацию на фрукте, ето будет Форсинити братья, у них крупный бизнес – фрукты, овощи. Мы с нём разговорились, я рассказал, что дети работают и что получается, он пожалел и предложил: он будет садить восемьдесят гектар дыняв, тыквов. Я сообчил детя́м: бросайте, пока не поздно, и устройтесь у Форсинити – человек богатый и славится на всю Конесу, а тут вы не заработаете, про них нехоро́ша слава, вас оне обманут, и работать будете вручну. Алексей сказал:

– Столь трудов положили, неохота бросать, я всё равно угожу им, и оне заплотют. – Андриян туда же.

Я поехал к ним и стал разговаривать: как так, договаривались, что будут трактора, техника, ничего нету, ничего не исполняете, вся работа вручну? Марсело неудобно, а ети два спорют и всё. Я отказался работать, у себя насадил огород бакчи и выхаживал.

К нам часто приезжала Маринка Коновалова, живёт в Сан-Антонио на море. Как она постарела! После аварии стала очень выпивать и очень стала раздражительна.

Приезжают Виктор Рыжев с сыном и с ними Евгений-сьентифик[212], оне приехали в гости. Я занял у друга Хорхе Елено пикап и стал их возить по разным хозяйствам, организовал конференсыю. Были местные власти, сельхозхозяева и пресса, были разные предлоги, обмен идеяв, и наконес интендента пригласили на ужин к Хорхе Елено. Покамесь мы были на конференсыи, Хорхе Елено изжарил асадо[213] аргентинско – баранёнка, поужнали, провели вечер допоздна. На другой день интенденте пригласил пообедать. На наше счастья, приехал вице-губернатор, Марио де Реже, порядошный парень, мы с нём уже были знакомы. Он поинтересовался, что же гости и зачем приехали. Я рассказал, он одобрил и пригласил: «Когда что надо, приходите», дал адрес.

После обеда я предложил гостям съездить на речкю. Оне обрадовались, мы взяли хорошего вина, мяса и поехали – гости, Андриян, Алексей и я. Приехали на речкю, стали жарить мясо, день был прекрасный, берег красивый, уток паток[214], гагар много, гости ликовали. Стали их угощать, оне пили по-русски, мои ребяты выпивали с ними, я не пил. Когда хорошо подпили, язык развязался, Рыжев очень речистой, стал рассказывать разны анекдоты, дале и дале, потом стал рассказывать, как в 1990-х годах его искали французы в Москве, хотели убить и едва он убежал. Нам наобещали горы и реки, я задумался: как так, столь хороших предлогов, а я уже проработал с ними шесть месяцав, и оне не плотют. И вижу, часто уводют Алексея в сторону и что-то говорят, мня ето насторожило. Уже поздно ночью мы их увезли в гостиницу, на другой день я их проводил. Подходит ко мне Андриян и говорит:

– Тятя, с кем ты связался?

– А что?

– Ето мафия.

– Как ты знашь?

– Оне мне предлагали работу и спрашивали, убивал ли я кого-нибудь, и сулили всего.

– Что ты ответил им?

– Без твоёго разрешения не могу.

– Ну, Андриян, молодес! Значит, имеем дело с мафияй.

Я написал письмо Рыжеву, за всё поблагодарил и отказался работать с ними. Ни какого ответу, ни звонка больше не получал от них.

13

Мы узнали, что Андроник вернулся в Уругвай в деревню и сватат у Чупровых Минадорку, она его на восемь лет старше. Я обрадовался: теперь етот парень не вырвется, она строгая и хозяйственная, и он будет жить порядошным человеком. Алексей звонит Андронику и просит, чтобы Минадорку не брал. Я узнал, стал спрашивать:

– Почему идёшь против?

– Потому что нельзя брать.

– Как так?

– Когда мы рыбачили в Уругвае, мы ездили в деревню, Минадорка навеливалась несколькя раз, я всё берёгся, но однажды мня напоили, и я ночевал с ней. Вот поетому иду против.

– Алексейкя, вы сдурели? Ето же кровосмешение.

– А что сделашь, лезут дак. Все девчонки одинаковы, вот тебе и святыя.

Нас приглашают на выставку в Лас-Грутас на пляж туристической. Мы поехали – Танькя, Ленка и я. Приезжаем в Лас-Грутас, что же я вижу. Зданьи по десять – пятнадцать этажов, народу по́лно. Стал спрашивать, сколь население, мне отвечают: семьдесят – восемьдесят тысяч. Вот тебе и Герман, он был прав: чичас был бы отель в самым центре, и жили бы как добрыя люди. На выставке мы ничего не продали.

Танькя собралась уходить из дому, я всяко уговаривал, мать также, но она не слушат, говорит:

– Пора свою жизнь налаживать, буду учиться и работать.

– Но хто тебе не даёт учиться и работать?

Но она своё:

– Хочу жить одна! – И ни в каки́, ушла и всё. Мы с Марфой обиделись, но попустились.

Я стал сильно переживать, пал в депрессию и решил сам себя уништожить, стал пить не на жизнь, а на смерть. Семья переживала, уговаривала, но я не слушал. Зачем так жить? Во всей жизни добро не видал, одне несправедливости да идивотства, а теперь дети стали доказывать[215], в соборе отлучёны, никому не ну́жны. Маринка приезжала, и я стал с ней гулять, Марфа переживала. Я продолжал пить, часто на мыслях было задушиться. Раз Маринка говорит:

– Данила, тут в Конесу приехал знаменитый виденте[216], он всё рассказыват, что с кем происходит.

– Я етому не верю.

– Но ты сходи, пойдём, я тебя свожу.

– Ну, пошли.

Приходим, народу по́лно, стал спрашивать у секретарши, может ли он принять меня, она отвечает:

– Не знаю, народу много.

Я сказал:

– Ежлив не примет, больше не приду.

Она пошла узнала, вернулась и сказала:

– Жди, примет.

Я ждал до двенадцати часов ночи. Когда всех принял, вызвал меня. Захожу, сидит мужчина лет сорок пяти, красивый, но глаза необыкновенны, чувствуешь, что он видит всё наскрозь. Мне стало неловко. Он посадил меня и спрашиват:

– Зачем пришёл?

– Скажи, что со мной делается?

Он отвечает:

– В таким-то году ты выходил из моленне, с тобой попросилась большая женчина, голубыя глаза, чтобы ты их довёз, оне сяли с тобой в кабину с дочерью. Ты понял, в чём дело, но не хотел связываться, у тебя всё грех. На другой раз она попросилась к тебе в гости, ты привёз её, после то́го ты избил свою жену. Она хочет, чтобы ты был в могиле. Я удивляюсь, что ты всё ишо живой, – и замолчал.

Думаю, говори дальше, чародей, всё знашь.

– А дальше что?

Он молчит. Я ушёл.

Через неделю мня схватило, опять сердце, врачи сказали: «Тебе пить совершенно нельзя, ты помрёшь». Думаю: «Я етого и жду». Лежу в больнице, заснул, вижу сон. Не вижу, а слышу:

– Ты что делаешь и сколь ето будет? Хватит пить, ставай на ноги, ты всё можешь решить, от тебя зависит, давай берись за дело.

Я проснулся. Что ето такоя? Долго мыслил и почувствовал: нет, враг, всё равно верх возму! Стало охота молиться, я решил поехать в моленну проситься в собор.

Стал проситься – не принимают:

– Езжай в Уругвай.

На соборе стал говорить Степану:

– Степан, слухи идут, что ты грозился на меня, что ты всё выскажешь мне. Вот я, высказывай.

Потупился, молчит.

– Степан, обои старались Богу угодить и души за ето ло́жили, Люшка нас обманул. Я просил вас обоих собрать собор, вы етого избежали, всё на меня сло́жили, а не я ли тебе говорил, прежде чем выезжать из Аргентине: Степан, нам-то нечего терять, а ты живёшь хорошо, подумай. Ты слушать не хотел и ходил упрашивал Илюшку, чтобы вас не оставили, а теперь во всем я остался виноват. Но знайте одно: всё равно я приведу Илюшку на собор.

Александр Мартюшев был на соборе, ето хорошо: он увезёт в Уругвай. Мама тоже высказалась:

– Я ходила ночами наблюдала и всегда видала: Данила на молитве. А Илюшка колдун.

Степан так же. Я просился и просился – Тимофей Иванович Сне́гирев не принял, хотя и некоторы понимали, что я невинный, и Тимофею говорили. Но Тимофей своё:

– Пускай едет в Уругвай.

Я поблагодарил и вышел. Решил: буду жить, а там чё Бог даст.

14

Пришёл урожай, Андриян из двенадцати гектар вы́ходил восемь гектар, Алексей с Софонькяй да с Никиткой вы́ходили из сорока гектар восемнадцать, дыни и тыквы уродили хоро́ши. Оне успели сдать пол-урожая, и пошли дожди, и таки́ заливны, что на пашне было по колено воды. Я помог Алексею собрать на одну фуру тыквов, а стально всё погнило, но за дыни Андриян и Алексей не получили, оне дали им по тысяча долларов, и всё. Я на своёй бакче больше заработал, мои заработки вышли на три тысячи долларов на бакче, а вышивки, дрова, столбы? Стал им говорить:

– Что, угодили? – Молчат. – Я вас с самой зимы кормил и всё доставал, а у вас год ушёл впусту. Когда говорят – надо слушать. Ето начин вашей жизни, надо слушать старших, потому что всё ето прожито.

Приезжает Маринка и привозит новости. Возле них большой супермаркет, хозяин знакомый, Маринка у них работала, у него одиннадцать тысяч гектар земли возле Сан-Антонио, всего двадцать кило́метров от городу, есть поле́в, дом, трактор, техника.

– У вас будет всё под руками, рынок туризма, хозяин хочет купить молочных коров, для вас ето выгодно, я поговорила с нём, и он как раз ищет, хто понимает в земле.

Мы с Марфой говорим:

– Пускай приезжает, будем разговаривать.

На другой неделе приезжают вместе с Маринкой, ето уже старик лет семьдесят, имя Маньяна Арменгольд. Ага, думаю, еврей, значит, сурьозной человек. Поехал я с нём посмотреть, что же за земля.

Приезжаем. Воды хоть залейся, земля хоро́ша, мя́гка, посажено полгектара глубеники[217], уже ста́ра. Но сразу понятно, что земля урожайна, но надо корчевать. Трактор почти новый, трактор-екскаватор есть, дом ничего, даёт матерьял, можно добавить. Контракт можно подписать на десять лет, много драгоценных[218] дров, хоть сколь заготавливай, всё забират по хорошей цене[219]. Думаю, всё-таки нашли на долгоя время жить, уже всё надоело, и опротивело кочевать. Неужели ето конец?

Вернулся домой, всё рассказал, всем понравилась идея. Мы переехали к нему. Подошла зима, стали корчевать, дом достроили. Но етот старик непостоянный, каждый день у него планы разны, сдаём дрова – деньги не плотит. Сам рассказал: родители его богаты в Буенос-Айресе были, но его выгнали ишо молодого, и он больше к ним не вернулся, а скитался по всёй Патагонии, и ему трудно пришлось, но он разбогател. Не сполюбил он Андрияна, за то что Андриян прямой и горячай, стал Андрияна жалить, Андриян стал психовать, я уговаривал, что потихонькю всё наладится. Он тайно позвонил в Уругвай Тимофейке Килину, тот стал приглашать рыбачить: рыба в цене, и рыбы много. Андриян заявил, что уезжает в Уругвай, я стал убеждать, что ему там сладко не будет, опять нашнут шпиговать, он не слушат. Укорил меня, что «ето твои проблемы, у меня нет проблем, и я хочу жить в деревне». Ну, думаю, ежлив я не ужился, а ты, кипяток, уживёшься, – не думаю. Говорю: «Как хошь».

Стали смотреть тыквы – оне гниют.

– Но, Алексей, ежлив тыквы не продадим, все сгниют.

– А куда их?

– Ето надо делать срочно, потому что оне в дожди воды напились и могут разом сгнить. Самый быстрый выход – ето везти в Комодоро-Ривадавия, надо нанимать фуру.

Пошёл искать фуру, зашёл к Маринке и стал ей говорить:

– Марина, ты неправильно с нами поступила.

– Почему?

– Ты нахвалила Арменгольда, но с нём ребяты не хочут работать, он идивотничат, не плотит, всё ему не так. Ты знала его и порекомендовала, что он хороший.

Она вскипела:

– Да будь он проклят! У его ни с женой не идёт, ни с сыном, я работала у него и не могла угодить. Но думаю, что уже старик, пора наладиться. А теперь чё думаете делать?

– Да сам не знаю.

Нашёл фуру, нанял, загрузили тыквы и повезли в Комодоро-Ривадавия, поехали Алексей, Софоний и я, взяли все картины – а может, да и продадим. Комодоро зона – нефтяныя промыслы, заработки хоро́ши.

Приезжаем в Комодоро утром, я пошёл по оптовикам и по магазинам, но нихто не берёт, всё забито, и цены низки. Сэлый день пробегал и ни мешка не продал, остаться ночевать – дорого, хозяин фуры торопит. Раз так, пошёл в мунисипалитет, в сосияльный отдел, и стал спрашивать, к кому нужно обратиться, чтобы пожертвовать фуру тыквов для бедных. Все в шоке:

– Как так?

– Очень просто. Не могу продать, нет цены, и всё забито. Чем выбрасывать на мусор, лучше отдать бедным, поетому обращаюсь к вам.

Оне все опешили, не знают, что делать. Смотрю, выходит женчина, сразу видать, что чиновник, подходит и говорит:

– Я всё слыхала. Что, хочешь подать милостыню?

– Да.

– Подожди.

Через сколь-то минут приходит пресса, стала спрашивать, что случилось.

– Да вот урожай погнил, одну фуру привезли на продажу, но всё забито, никому не надо. У нас девять детей, мы бе́дны и хочем пожертвовать бедным.

Тут подъехали дефенса сивиль[220], подогнали машины, и мы стали перегружать, оне стали возить по бедным и по школам. Подъехал телевидер, стал заснимывать и всё расспрашивать, пришлось всё повторить. Оне спрашивают:

– В чём вам помогчи?

– Мы были очень рады, еслив помогли бы продать наши вот ети картины, ето всё вышито.

Оне разахались, пообещались помогчи.

– А где будете ночевать?

– Не знаю.

Покамесь разгружали, нам известили, что спать уже есть где, и через мале́нькя известили: можете сделать выставку в центре, музей-вагон, и пообещали всё заснять в телевидер для рекламы. Ета вся забота интендента, и передал, «что нужно – пускай обращается». Мы сердечно поблагодарили, всё разгрузили, все картины увезли в музей, сами пошли ночевать, нас проводили и устроили в гостинице государственной, где съезжаются делегации спорта, ета гостиница хорошо устроена, конфортабельно.

Мы ночевали, утром рано сделали выставку, и с девяти часов пошёл народ. Боже ты мой, как оне нас жалели и тут же удивлялись нашим искусством! Мы наше художество пустили по дешёвке, кажду картину продали по триста – четыреста долларов, и за три дня всё продали на семь тысяч шестьсот долларов. За ети три дня мы увидели разных национальностей: приходили армяны, югославы, итальянсы, американсы, украинсы, франсузы, русски. Но чу́дно, каки́ ето русски: ето переродки, четвёртого поколения. Оне нас пригласили в гости, показали свой клуб, их хоро́ша группа, оне практикуют русскую культуру и на День емигранта выступают, уже три раза́ вышли первыми по танцам, интересно возобновляют казачество, и нас пригласили, и поудивлялись, что мы до сего дня носим русские вышиты рубахи. Нас многи приглашали на работу, приходили португальсы и просили, чтобы мы для них садили овощи, хоть сколь, оне поставшики на рынках. Мне идея понравилась, но на чё работать – своёй земли нету, работать с кем-то всегда получается обман. Ну, посмотрим.

Зашёл к нам один итальянес, разговорились. Он работает в мунисипалитете, пригласил в дом, живёт хорошо, жена итальянка, сын и дочь. Он мне рассказал, что у него брат уехал в Италию и зарабатыват хорошо на сельским хозяйстве и что сельско хозяйство там выгодно, потому что нихто на земле не хочет работать, вся молодёжь ушла в город, одне старики остались на земле, и Италия нуждается земледельсами. Дал мне адрес брата и позвонил брату, дал мне трубку, мы по телефону поговорили. Он приглашает: работы много, хорошо плотют, он доволен. Я ответил:

– Подумаю.

– Ну, ежлив что, звони.

Мы обошли всех, поблагодарили и отправились домой. Дома Андриян разорялся, что подарили тыквы:

– Я бы всё продал!

– А почему не поехал?

– Оне не мои.

– Так что помалкивай, а я доволен: мы бедных помиловали, а Бог нас помиловал.

Стал рассказывать, что на юге заработки хоро́ши и нас приглашают, португальсы нанимают овощи садить, и в Италию выгодно на земле работать. Андриян сразу заявил:

– Мня не шшитайте, я уезжаю в Уругвай на рыбалку. Не надо ни сеять, ни полоть, поймал и сдал – вот и деньги. Надоело мне скитаться, поеду жить в деревню.

– Да Андриян, ты первый не вытерпишь, бросишь деревню.

– Ты мня ишо не знашь, не так как ты, надо было терпеть да жить.

Мне стало обидно, но я промолчал. Стал Марфе говорить:

– А твоё какоя мнения?

– Куда дети, туда и я.

– Но Марфа, не забудь, вы собрались на огонь, будете слёзы лить. Я в Уругвай не поеду, и тебе без меня придётся чижало. Сама же рассказала, что без меня Андриян опять бил ребятишак и налетал на тебя.

Молчит. Стал спрашивать Алексея, тот:

– Не знаю, что и делать. На земле работать – много обману, все собрались в Уругвай, мне неохота отстать. Тятя, ты поезжай в Италию, а там видать будет.

Я вижу, что у них всё заодно, мне стало горькя-обидно. Оне собрались, я не поехал, отдал Марфе семь тысяч долларов, а сам себе оставил шестьсот долларов. Но ето расставание для меня было очень чижёло. Всю жизнь я заботился об них, ко всему приучил, никогда не были ни холо́дны, ни голо́дны, всегда сыты и одеты – теперь моё не стоит ни гроша и я нихто.

– Но Марфа, что ты думаешь? Знаю, что мы с тобой всяко прожили, и несладко нам пришлось, и всё я тебе простил, много мне не нравилось, как ты поступала с мужем, для тебя пе́рво дети, а потом муж. Я всё ето терпел, за то что дала мне здоровых и умных детей. Теперь под старость муж хуже, чем дети, но ето последняя твоя ошибка, ето тебе не радость, а горе. Вот подожди, ты ни раз не подумала обо мне, и везде я старался и заботился обо всех и об тебе, но, видать, ты ето не поняла. Много не пройдёт, и ты хватишься.

15

С поникшей головой поехал в Буенос-Айрес. Визы в Италию мне не дали, работы нихто не даёт: сорок четыре года уже шшитают старик. Нет работы, жить дорого, я нашёл дешёвенькю гостиницу, устроился и два месяца проискал работу, но нихто не принимает. Я стал переживать, деньги вышли, я уже три дня не ел, с гостиницы выгнали, что деняг нету. У нас оставались ишо картины, я в центре на улица Флорида стал их продавать, но нихто не берёт. Стою голодный, подходит ко мне нищий и спрашивает:

– Что такой невесёлой?

Говорю:

– Уже три дня ничего в рот не брал.

– Почему?

– Деньги вышли, негде ночевать и покушать.

– Да, ето Буенос-Айрес. Слушай, а ты обращался в церкву?

– Нет, а что?

– Да оне помогают таким случаям.

– А где ето?

– Да ето близко. – Указал улицу, номер и наказал: – Придёшь, будет большая очередь, ставай на очередь, но ни с кем не разговаривай. Дойдёт до твоей очереди, попроси поговорить с Ольгой и расскажи твою проблему, она тебя устроит.

Я картины отнёс в гостиницу, попросил ради Бога поберегчи их, а сам взял газету, что засняли с тыквами в Комодоро, прихожу. Ой, кака́ очередь! Квартала три, и каких толькя нету: нишши, семейны, старики, молодыя, помешанны умом, – да всяки-разны. Я стал в очередь, но мог бы провалиться со стыда – провалился бы, все прохожи смотрют. Вот до чего я дошёл: не нужон ни семье, ни Богу. Дождался своей очереди, у меня спрашивают:

– Зачем пришёл?

– Пожалуйста, хочу поговорить с Ольгой.

– У ней большая очередь. Что вы хотели, в чем можем помогчи?

– Я уже три дня не ел, вот газета, там сказано, хто я.

Ета женчина взяла газету и унесла. Немного сгодя подходит женчина, ласково здоровается и говорит:

– Я Ольга, пожалуйста, иди за мной.

Завела меня в свой кабинет. Ето правды, у ней на приём была большая очередь, она стала мня расспрашивать, хто и откуду и как попал сюда, и говорит:

– Я тебя не могу устроить где попало – ваша категория подсказывает. Но подожди, я свяжусь с нашими ога́рами[221] и посмотрю, где тебя устроить. Вот тебе пропуск, иди покушай.

Иду в зало, где кормят, – матушки! По́лно народы: матери с детями, старики, старушки, нищи и молодыя, – всё ето смотришь, сердце сжиматся. Но кормют хорошо, я покушал, вернулся к Ольге и жду очередь. Уже к часу дня выходит Ольга, вызывает меня:

– Вот адрес, вас там ждут. Ето всё, что я смогла для вас сделать.

Я стал со слезами благодарить, она пожелала удачи и проводила.

По адресу приезжаю в огар. Ето большоя здания, не то школа, не то тюрма. Позвонил, двери открыли:

– Что нужно?

Подаю письмо, мня заводют, немного сгодя просют пройти в кабинет, захожу. Сидит начальник женчина, посадила, всё расспросила, вызвала начальника дежурного, наказала ему, чтобы устроил меня и наказал, каки́ порядки здесь. Он провёл меня по всему зданию, показал, где обедают, где отдыхают, где моются, где спят, указал мне мою койку и наказал:

– Вот шкап, вот ключ, будь аккуратне, никому не доверяй, много воровства, соблюдай чистоту, будь порядошным. И здесь рассматривают, как устроить на работу и в чем помогчи, всё зависит от вас.

Я поблагодарил и попросился, чтобы пустили сходить за своими вещами. Сходил, всё принёс и всё устроил.

В етим огаре находится триста человек, днём толькя старики, вечером приходют все остальныя, хто с работе, хто просто, днём не разрешают быть в огаре окро́мя стариков. Кормют хорошо, но ето свободная тюрма, и здесь каких толькя нету: бывших наркоманов, бездомных, бездетных стариков, больных.

Я посмотрел на всё на ето, и мне худо сделалось, мня схватило, и оказался я в больнице. Пролежал я селый месяц, надавали разных лекарствах сердечных и антидепрессивных, и стал я жить на лекарствах, а спать толькя с таблетками.

Вызвали меня в контору, стали спрашивать, чем бы я хотел заняться. Я ответил:

– Вышивками. – Принёс, показал свою работу, ето сразу одобрили и спросили:

– С каким смыслом хочете заняться етим делом?

Я сказал:

– Хочу учить.

– И имеешь практику? – Показал отрывки газет в Боливии. – Ого, тебе повезло! А сколь время хочешь уступить на ето дело?

– Чем ни больше, для меня лучше.

– Хорошо, мы возмёмся за ето дело, мы чичас организавывам выставки, и участвовают таки́ же лицы, как и у вас проблемы, ето разные рукоделие.

– Хорошо, мне ето интересует.

Я стал ждать, но не сидел склади руки, ходил в публику со своими картинами, показывал и вышивал, делал рекламу, иголочки продавал, нитки, пяльчики, и кака́-то копейкя стала появляться. В огаре, что я жил, принадлежит католической церкви, ето называется «Ка́ритас»[222], суда поступает пожертвования со всего мира, и в Буенос-Айресе таких огаров шестьдесят восемь, но самый лучший – ето где я нахожусь.

Вскоре мне выдали субсидию в размере восемьдесят долларов в месяц, дали помещение учить в школе. Я стал учить, но ето были все старушки, у них малый интерес научиться, абы время провести да с кем-нибудь поговорить. Я с ними мучился, но они мня сполюбили, и ишо приходили женчины по моёй рекламе и с выставок. Несколько раз женчины пытались завести со мной интимную дружбу, но у меня интересу никакого не было. За свои похоти заработать двадцать лет правила – Боже упаси, да под старость зачем всё ето? Нет, никого мне не надо, так проживу.

В огаре восемь человек русских, недавно приехали с России, на чё живут, не знаю, но каждый день приходют пьяны, и конфликтивны, их с многих огаров уже выгнали, и отсуда сулят выгнать. Оне ко мне приставали, но я сторонкой от них. Один парень пожилой тоже был в сторонке, он часто на меня поглядывал и однажды не вытерпел и сял возле меня ужнать. Завёлся разговор, дале-боле, мне он понравился, грамотный, порядошный и вежливый. Я ему тоже понравился, у нас пошла дружба. Ето был Юра Цуканов, он с Украины, город Донеск, старший помощник морского флота, двадцать четыре года проплавал в море, но чичас на Украине нет работы, нечем жить.

– Но зачем[223] ты выбрал Аргентину?

– Визу в Европу не дают, толькя приняла Аргентина, и чичас здесь в Буенос-Айресе русских и украинсов масса. Хошь, познакомлю?

– Нет, спасибо. Сколь вижу, всё пья́ны.

– Да, ето правды, но у меня есть и порядошны друзья.

– Ето другоя дело.

– Хочу познакоить тебя с Надеждой Петровной, ето грамотноя лицо, простая и добрая, она тебе понравится, и ты ей понравишься.

– Как ты знашь?

– О, Данила, вижу, хто ты есть, ты чистая русская душа. Вижу в тебе сказку. Твой обряд[224] – борода, точки зрение на жизнь, твоё поведение – чисто русский исторический человек.

– Мы уже являемся потерянными.

– Едва ли найдутся таки́ люди, как вы, в России.

– Да вы что чушь городите?

– Да, Данила, съезди в Россию, тогда поймёшь.

Юра позвонил Надежде, сказал, что хочет познакомить со мной. Она пригласила, мы поехали, познакомились. Да, порядошна женчина, грамотна, бывшая директор орбиты спутниковой в Хабаровске, живут уже два года в Буенос-Айресе, уехали с России, потому что остались без работе и мафия им покою не давала, часто сына избивали, вот оне и решили уехать из России. Муж столяр, Владимир, сын Алексей учится вышняму образованию и работат с отцом, Женькя учится, но живут скудно, в рестраврации гостиницы как сторожами. Показала мне фильмы, как она жила в России. Ето с такой высокой уровни упасть в такую яму – бедняжка, как она всё ето терпит, работы не может найти. Мы с ней часто стали обчаться.

Однажды идём с Юрой от Надежде уже ночью поздно, идём нимо садика, смотрю, лежит наган. Подхожу, наклоняюсь, Юра закричал:

– Не тронь!

Я осто́порил[225], думаю: что такоя? Слышим, гудок сирены полиции, подлетают две машины, выскакивают несколькя полицаяв, кричат:

– Руки вверх!

Я напугался, поднял руки, подбегают – наган лежит на месте, я не успел его тронуть. Документы мы показали.

– Вы куда?

– Вот адрес, находимся в огаре «Каритас».

Смотрим, оне нервничают, офицер закричал:

– Марш!

Мы пошли, я не могу понять, в чём дело, Юра говорит:

– Эх, Данила, чуть не попал за решётку.

– Почему?

– Что, не понял? Етот наган преступника, а ето оне и хочут найти виновника, им нужны отпечатки пальцав.

– Как ты знашь?

– Немало навидался в своёй жизни.

– Дак вот как ишо бывает!

На днях разговорились насчёт огаров, Юра говорит:

– Етот самый наилучший. Ты бы посмотрел, что делается в других, – один бардак.

– Да, я вижу, нихто не думает о будущим, а как бы провести день.

– Ето не то слово, оне живут в одном огаре, провинятся, их выгонют, оне идут в другой, и так года идут.

– Дак ето же тюрма.

– А им что: поя́т, кормют, спят в тепле, им больше ничего не надо.

– Юра, я заметил, что «Каритас» живёт в-за счёт етих бездомных.

– Ето верно.

– Я зашёл в доверие в етим огаре, мня поставили главным разгрузчиком пожертвования. И сколь жертвуют – ето на удивление, всего разного множество, но пользоватся кака́-то кучкя, а указывают, что всё ето для бедных, но на самом деле бедны видят рожки да ножки, а хто-то жихрует.

– Да, Данила, ты тонко разгадал.

– Тут нечего разгадывать, всё явно делается.

Я по воскресеньям ходил по разным храмам и смотрел, хто как молится. Но везде всё фальшь, везде бог – денежка, одне евреи настояща молются, толькя чувствуется, что оне без пастыря. За всю свою жизнь чувствую, что у старообрядцев и у евреяв что-то есть сурьёзноя, но старообрядцы тоже пошли за денежкой. И всё рассыпается, с каждым днём боле и боле ныряют в пропасть, мало хто стал одумываться, дай побольше деняг – и всё забросют.

Буенос-Айрес уже не тот город, что был тридцать лет тому назадь. Раньше было тихо и спокойно, чичас понаехали со всех здешных стран бедноты, да и со всей страны съехалась вся беднота. Пошла грабёжь, убийство, насильство, наркотики – ужась! Везде опасно. Мне всё надоело. Кажду пятницу к нам приходил поп и с нами беседовал. Однажды подсял возле меня, стали разговаривать, он мне говорит:

– Вы быстро у нас прославились, скоро будете звездой.

– Откуда ето вы взяли?

Смеётся:

– Нам всё известно.

Думаю: откуда всё ето, неужели за мной сле́дют? И стал присматриваться. Да, я заметил: ето начальник сто́рожав, тот самый, что мня принял, Соса, он особенно был со мной вежлив, и он дал мне работы разгружать, часто беседовал со мной, видел, что я ни с кем не связываюсь, со всеми по-хорошему, и всё передавал попу. Поп был добрый, он мне сказал:

– После каникулов у тебя будет много работы, мы тебе поможем.

Но у меня сердце разрывалось, и я часто плакал. Юра ето видел и сочувствовал, уговаривал:

– Данила, вижу, что ты весь израненный.

– Юра, жить неохота, но жалко детей, и Марфа уехала беременна, хто за ней будет ходить? Чувствую, что-то не то.

– Да Данила, перестань беспокоиться, там мать, сёстры, дочь, сыновья.

– Да, ето так, но сердце не на месте.

Звонит Алексей с Уругваю, спрашивает, как у меня обстановка. Я не вытерпел, заплакал и сказал:

– Жить неохота, и мне обидно, что так поступили. Значит, всё моё старания ничего не стоит, как хошь, так и помирай, нет у меня ни жены, ни детей.

– Тятя, прости, мы уже покаялись, что так поступили. И ишо одна новость: я женюсь, беру у Агафона Маркеловича, у твоего старого друга детства, её звать Федосья Агафоновна. Хочу пригласить тебя на наш брак[226], но мене́ Коля запретил вконес тебя приглашать, говорит, ежлив ты приедешь, никакой свадьбы не будет. И вот как хошь, ничего не могу сделать, охота, чтобы ты был на моём браке, но не дают.

– Ладно, Алёша, спаси Господи, что позвонил и известил, всё-таки кака́-то отрада. Ну что, играйте свадьбу, но мне охота потеряться без вести и никому больше не мешать в жизни.

– Тятя, прости.

– Бог простит.

Через неделю звонит снова Алексей, уже после свадьбе.

– Тятя, уже свадьбу сыграли.

– Ну что, хорошо.

– Тятя, я тебе звоню и хочу попросить: приезжай, надоело смотреть на ети все несправедливости, устроимся сами себе и будем строить свою деревню. Рыба в цене, добьёмся земли и будем жить. Толькя ты ето сможешь сделать. Я надеюсь, приезжай. Передаю трубку маме.

– Здорово живёшь, Данила.

– Здорово! Как ты там, шибко хорошо?

Ей, видать, неудобно, молчит.

– Приезжай.

– Дак я там не нужон, прости. Мой сын любимый женился, и мне нельзя приехать на свадьбу. Хорошо, да?

– Но мы же не виноваты.

– Полнико́м виноваты. Ета рана не заживёт.

– Данила, прости, приезжай.

Я ходил ети дни мучно́й[227], не знал, что делать. Рассказал всё Юры, он посоветовал:

– Данила, езжай, ето твоя жана.

– Хорошо, поеду. Поехали со мной, будем рыбачить, хоть не така́ рыбалка, как была у тебя, но всё равно рыбалка.

Юра собрался, поехали.

16

Алексей встретили в Пайсанду с невесткой, их привёз Тимофейкя. Да, невестка красива, весёла, но мне в деревню нельзя ехать, нас оставили в гостинице. На другой день в пятницу все с деревни приехали на свою торговлю, и Марфа приехала с ними. Приходит ко мне, здороваемся, ничего не рассказыват, неудобно, но сказала:

– Езжай к Андрияну, и как-то ищите, где устроиться.

– А где Андриян?

– На Арапее, где ты рыбачил.

– Но у меня нет деняг.

Она мне дала пятьдесят долларов и наказала никому не сказывать. Ничего себе, до чего добились!

Мы с Юрой отправились к Андрияну на табор, деняг нам хватило толькя на билеты. Мы на табор добрались голодными. Тимофейкя всё ето знал, но промолчал, и мы прожили до понедельника после полдён голодными, Андриян бог знат где. В понедельник приезжает Тимофейкя, с нём Алексей с невесткой, приплывает Андриян, увидел меня – стало неловко ему, но виду не показал, Тимофейкя тоже норкой вилят. Поплыли на Андриянов табор, ето на устья Уругвая, плыть полтора часа. Стал говорить Алексею:

– Ничего проздравили нас – три дня голодными.

– Не говори, маме попало, что тебе деняг дала, и дядя Тимофей злится, что ты приехал. Говорит, весь бизнес ему перебьёшь.

– А что, пускай честно работает, и нихто не перебьёт.

Алексей – сутки пробыли – сказал, что пошлёт алясошных сеток, «а пока рыбачь с Андрияном». Лодка есть, та ма́ленькя, которой начинал рыбачить в 1995 году.

Остались мы вчетвером: Юра, Андриян, Софоний и я. Софоний доволен, что я приехал: обижатся, что Андриян издеётся. Андриян стал рассказывать, что Тимофейкя не плотит, а рыбу сдают Алехандру Малесеву и что Алехандро поднялся. Но как ето – интересно. Он познакомился с одной адвокатшай в Бразилии, завлёк её, японес Оскар Нитт уже ему должен был достатошно и не платил, а Алехандро был должен всем рыбакам. Он нанял свою ухажёрку, открыли суд и выиграли у японса. Место на рынке со всеми удобствами, и чичас Алехандро на бразильским рынке играет большую роль, часто регулирует цены, потому что берёт рыбу за бесценок, и часто совсем не плотит. Пауло женился и скупат рыбу, а Алехандро ворочат в Бразилии. Андриян на Тимофейкю обижается, говорит, что хочет, то и делает.

Мы начали рыбачить, шло всё хорошо. Он увидел, что у нас идёт, предложил работать вместе из половине, сулил поставить машину, сетки, моторны лодки, но ничего не исполнят и всё вышшитыват, а нам ничего не достаётся.

– Вот, детки, учитесь. Отец худой – пускай добрыя люди поучат.

– Да не говори, уже нажились, идивотства, издевательства, нет никакой справедливости, дня неохота жить в етой деревне. Баба нас переманила, вскоре нас выгнала, мы чичас живём в курятнике у дяди Тимофея. Алексей женился, и его выгнала, он чичас живёт в Антоновым дому, и над мамой издеётся, что хочет творит над мамой.

– Но я же всё ето вам говорил – не послушали, а теперь вам худо, и всегда оно будет так, покамесь мы крепко не объединимся. Когда будем всё заодно и дружно, тогда нам будет легко и никто вас не затронет. Как пословица говорит: один горюет, а семеро воюет. Сколь я вам в жизни уже говорю: берите пример с порядошных людей, немало показывал, хто как живёт. Как где дружно и все вместе – иди их задень, вот так и вам надо быть.

Андриян молчит. Я передал Марфе, чтобы сменяла на столярный стол комбинированный тестю за мотор «Джонсон» пятнадцать лошадиных сил дорженый. Тесть обрадовался, согласился. Ишо бы, стол дороже, а он пасешник.

Ну вот, и мы разжились, теперь у нас лодка, мотор, сетки. На наше счастья тут рыбачил один немец с аргентинской стороны, он рыбу скупал и платил лучше, чем в Уругвае. Я с нём договорился, не надо никуда везти, утром и вечером он подплывал и забирал всю рыбу. У нас с Софониям дело пошло хорошо, Юра с нами был, но ленился, но мы на ето не обращали внимание. Тимофейкя принял у Андрияна рыбу, тянул платить и при расчёте захотел заплатить полцены. Оне поспорили, и Андриян не стал ему рыбачить. Тимофейкя ему сказал:

– Знал, что Данила приехал и вас переманил.

Андриян:

– А будь справедлив, я сколь с тобой проработал, а деняг не видал.

И Андриян перешёл ко мне, Алексей тоже передал, что «будем рыбачить вместе».

Как-то стретились с однем украинсом, он сеет рис шестьсот гектар, разговорились. Он наших знат хорошо, пошёл разговор, дале-боле, я стал спрашивать, где можно найти дом, он говорит:

– Я спрошу у Капуто, у их есть просты́[228] дома возле берега.

– Хорошо. А когда будет известно?

– Да завтре же.

Я его сердечно поблагодарил. На другой день уже вечером тёмно подъезжает к нам и говорит:

– Нет проблем, дом дал, ему ето выгодно. Вы хоть будете берег охранять, и скот не будет теряться.

На другой день утром взял нас, свозил показал нам дома. Да, ето восемь домов для рабочих простых, воды хоть залейся – больша помпа стоит, електрика, берег триста метров там же, где рыбачим, толькя пониже. Ну, слава Богу. Мы перешли в дом.

Приезжает Марфа с малыми детками, я вижу, что с ней непорядки, стал спрашивать:

– Что с тобой?

Она говорит:

– Уже месяц хуже и хуже, дыхания не хватат, силы нет, чижало.

– А к врачу возили тебя?

– Нет.

– А в больнице анализ снимали или проверялась ты?

– Нет. А хто меня повезёт?

– Как так? А дети, мать?

Заплакала и говорит:

– Мама толькя ворчит, слова не скажи, всё корит, что приташшились, детя́м тоже не нужна. Уже не знаю, что делать, поетому приехала к тебе.

Я ничто не стал говорить, думаю: надо везти к врачу завтра же. Ля́гли спать, она всю ночь простонала и проворочалась. Думаю, ах вы идивоты, кровопивсы! Утром рано побежал к украинсу, звать его Ектор Романюк, попросил, чтобы довёз в село Марфу к врачу.

Врач угодила очень добрая итальянка, Арисменди, проверила Марфу и сказала:

– Её срочно надо положить в больницу, она может потерять ребёнка, – и написала пропуск без очереди и срочно.

Машины скорой не было, и нас увезла полиция. По запросу врача привезли в Сальто в больницу, её срочно проверили и положили. Некому за ней ходить, пришлось мне с ней жить и за ней ухаживать, ето прошло три недели.

Андриян уже переехали к нам, Неонила ходила за нашими детями дома и сама беременна уже третьим. Марфа не хотела лежать в больнице, рвалась домой. Врач-гинеколог не отпускал и всё говорила: «В любу́ минуту будет операция, ей не перенести, она сла́ба, и повышение крови». Я Марфу уговаривал: потерпи, но врач-гинеколог вредна угодила немка. На четвёртой неделе сделали операцию, и родилась у нас дочь, назвали Антониной, но стали крестить в деревне, и нихто не захотел ето имя. Елена настояла поставить имя незнакомо, и поставили имя римско, Мастридия, теперь в документах Антонина, а по крещению Мастридия.

Марфа когда оздоро́вела, я стал ей говорить:

– Марфа, когда ты ума накопишь и сколь ты будешь мучить меня? Ты меня не послушала, поехала с детями, что ты выгадала етим? К маме же ты поехала, и что ты хорошего видела? – Заплакала. – Марфа, не плачь, давай ето всё выясним. Когда нас венчали, нам читали: «Совокупятся муж с женой, и будет плоть едина», и ето мы не можем изменить. Твои родители сколь нам горя принесли, и моё ро́дство нас не любят, всегда нас гнали. Теперь смотри, что с тобой сделали, чуть ты в гроб не ля́гла, и в етот момент ты была никому не ну́жна, толькя мне одному. Наши дети, смотри хороше́нь, выросли, женились, и мы стали не ну́жны. Так и остальные вырастут, все уйдут, и нам с тобой некуда будет голову приклонить. И ето всё сбудется, запомни. Тебе охота одной жить?

– Нет.

– Так же и мне. Я уже пожил и знаю, что ето значит. Правды, мы с тобой тоже неправы, тоже родителям досажали. Вот и точно в Святым Писании сказано: вред сделаешь родителям – в семь раз отомстится, и ето точно. Мы с тобой на своих родителей руки не подымали, бывало, огрызались, а наши дети уже налетают драться, а ихны их будут бить, и так пойдёт дальше. Ведь сказано, что дитё, которо почитает своих родителей, да долголетний на земли, и всё изобильно будет у него, и благословенно, и дитё злословит родителям – в семь раз отомстится, а ударил отца – рука да отсохнет, а мать ударит – да искоренится. Вон посмотри на дядя Степана[229]: рука высохла, и семья в нищё[230] пришла. Смотри, ето идёт с библейских времён, и всё точно без ошибок, так же и мы с тобой. Знаю, что не шибко у нас с тобой всё гладко было, обои виноваты, перед родителями виноваты и друг перед дружкой. Мы чичас думаем: а, он такой-сякой, или она така́-сяка́, но придёт время, не дай Бог, останемся друг без дружки, тогда мы хватимся, как чижало жить друг без дружки. Вон мама всегда говорила на тятю: помрёт, хоть отдохну, и чичас всё по-разному[231], жалеет и никому не ну́жна. И сколь таких примеров, сама знашь.

Марфа ничего не ответила, но толькя соглашалась.

Мы с Софониям рыбачили, Алексей не появлялся, а Андриян редко. Мы с Софониям за пять недель скопили две тысячи долларов чистыми, не шшитая расход домашняй, я поехал в Бразилию на порт в Санта-Катарина, город Итажаи, и купил четыре тысячи метров сеток, верёвок, поплавков. Вернулся на границу, разыскал скупшика-бразильянина, стал договариваться рыбу сдавать без посредников. Вышла дочь, узнала, что я самый и есть Даниель – мня весь Уругвай знал как хорошего рыбака, – она пошла наперебой отца, отец сдал, дочь перебила, дала мне за богу и за траира доллар килограмм, за дорадо два доллара, за сабальо – пятьдесят копеек, лёд сколь хошь, и рыбу забирать, где укажем на берегу. Дочь звать Карина, а за рыбой будет приезжать Таквара с женой, уругвайсы. Я стал просить Карину, чтобы провезли нам сетки, верёвки, поплавки через таможню. Она спрашиват:

– Когда вам их надо?

– Срочно.

– Хорошо, ночуйте на границе, а мы посмотрим, что можем сделать.

Ето было на Барра-до-Квараи, а на уругвайской стороне Бежя-Унион. Я всё оставил у Карине, переехал в Бежя-Унион, устроился в гостинице, в восемь часов вечера прибегает Карина, сообчила:

– Будь готов в шесть часов утра.

Шесть часов – я уже ждал, подъехала машина, забрала меня, мои сетки уже были на машине, и мы тронулись. Проехали три поста таможни, нас не останавливают, а толькя дают сигнал водителю, и мы спокойно проезжали. Я не вытерпел и спросил:

– А вы хто?

Он говорит:

– Начальник таможни.

Я смеюсь:

– Вот почему нас пропускают!

Он:

– А как ты хотел?

Приезжаем домой, разгрузили, он спрашиват:

– А сколь сеток привёз?

– Сорок штук.

– Знал бы, больше бы взял с Карине, но уже поздно.

Мы ему дали на выбор рыбы, он доволен уехал. С тех пор, когда надо сеток, закажешь Карине, Таквара привезёт. У нас дело пошло хорошо. Аргентинсу не стали сдавать, потому что стал рыться[232], у него рынку мало, часто приходилось рыбу выбрасывать. Но ничего, он остался другом и изредка брал рыбу на выбор, но и платил хорошо. Он показал нам, где бога ходит, а дальше мы уже достигли сами. Мы вскоре сделали ишо одну лодку и взяли мотор и стали рыбачить на двух екипажах, на каждый екипаж по две тысячи метров сеток: мы с Софониям, Андриян с Никитой. Юра перешёл к Анатольке.

Тут часто зачастили гости с деревни к нам на рыбалку. Ето будут тесть, его сыновья и внучаты, Агафьины дети. С другой деревни – Оськя, Сергейкя Ануфриевы, Петькя Зыков. Андриян повесел, стал всегда с деньгами.

Однажды приезжает Тимофейкя, Анатолькя и Сергейкя к Андрияну в гости, у Андрияна было хороше вино, он сам сквасил. Все друзья не пролей стаканчик, толькя Андриян очень редко пьёт, и то очень мало. Тимофейкя был очень голодный выпить, Андриян угостил их, но Тимофейке было мало, он стал просить, Андриян угошать, Тимофейкя Андрияна заставлят выпить, и Андриян стал пить. Дело было летом, у нас окно было открыто, я всё ето видел и говорю Марфе:

– Сегодня у них будет проблема.

– Как знашь?

– Посмотри, Тимофейкя какой напряжённой.

Дале-боле, у них пошёл спор, и всё из-за рыбалки, что Андриян не стал с нём рыбачить. Тимофейкя кричал:

– Знаю, всё ето из-за Данила, он научил вас так жить, все вы одинаковы, к вам не подступись!

Андриян:

– А что, как вы – жулики, идивоты?

Доказывали друг другу как могли, уже вечером начали бороться, Марфа говорит:

– Иди разними.

– Нет, пускай учутся, оне начали, оне и докончут.

Я из окна всё смотрю: Тимофейкя каждый раз под низом. Как так? Андриян намного меньше Тимки, сухой, меньше, но раз-раз – уже наверху. Тимка полез драться – Андриян предупредил его:

– Дядя Тимофей, не лезь, я так тебя изобью, что будет позор тебе.

Он всё равно лезет. Тогда Анатолькя и Сергейкя ему сказали:

– Хватит, Тимофей, ты во всём проиграл за весь день, Андриян тебя везде победил.

Он поднялся на Анатолькю:

– Раз так, такой брат, не застаёшь[233], все сетки и лодку заберу, как хошь рыбачь!

Так и сделал. А с Андрияном до двух часов ночи просидели, Тимка всё прошшался и уговаривал, что «будем друзьями и никому не рассказывай». Сам же пошёл к тестю и давай жалобиться, а народу – что покорил Андрияна. Тесть давай выговаривать Андрияну, что «нельзя так, он тебе дядя и старше тебя, он богатый – ты бедный». Андриян скипел:

– Я вам не тятя – всё терпеть! Лицемерничают, идивотничают, издею́тся – всё терпи. Нет, етого не будет.

Тесть замолчал.

Тесть часто стал приглашать меня в гости, но я не ехал, не хотел Коле лезти на нервы. Он осенью уехал в Аляску на рыбалку, и мы собрались к тестю и к сыну в гости.

Приезжаем к Алексею, всё хорошо, Алексей рад, но чувствую, что-то не то со стороны невестки, как-то чувствуется, что мы здесь мешам. С нами был Юра, мы в етот день хорошо выпили, тесть-тёща расплакались, что нет никакой жизни от Коли, даже – Коля не стал молиться ходить в моленну и за любую помешку[234] не приходит к наставнику исправляться, а исправлятся где попало, то зятя заставит, то Немца, и всё у них коса на камень. Тёща разводит Палагею с Коляй, тесть говорит:

– Уже нажился до горьких соплей.

– Но вот вам все мои слова сбылись, а вы не верили.

Тёща уже залезла в жизнь и к Агафье, она здесь с детями, Петро в Бразилии, тёща разводит; Ольга тоже здесь с детями, Василий в Австралии, и тоже разводют[235]. Я не знаю, что она думает: все зятевья и снохи худые, а она хоро́ша.

На другой день утром голова болит, Юра спрашивает:

– Есть чем опохмелиться?

– Чичас посмотрим.

Завсяко-просто открыл бутылку у Алексея, опохмелились, сноха увидала – надулась. Алексей подходит и говорит:

– Тятя, Феня не любит, что ты хозяйничал у нас в дому.

Ого, думаю. Попросил у их фотографии на память – не дала. Вижу, что нервничат, что мы с Алексеям разговаривам. Вот тебе и любимый сын, и всё ето настроил Коля, она ему родственница по матери. Она баловала её, не знали, как выдать взамуж, и Коля выискался отдать её взамуж, сказал, что: «У нас в Уругвае есть Алексейкя Зайцав, очень порядошный парень, приезжайте, мы её выдадим за него». Как ето было – не знаю, но Коля добился своего, поетому я мешался, приказ был, чтобы меня не было на свадьбе. Алексей ишо два раза́ были у нас в гостях, и она увезла его в Аляску. На прощанья Алексей мне сказал, что:

– Мы с Феней договорились друг другу угождать.

– Вот, Алексей, ето первая твоя ошибка, я так же договаривался с твоёй матерью, но ничего не получилось.

И так оне уехали.

Тесть стал приглашать, чтобы я при́нялся[236].

– Но как? Меня не примут.

– А ты съезди к своему духовнику, покайся, и тебя примут.

– Хорошо, я съезжу.

Поехал в Бразилию в Масапе, пришёл к Василию Килину, стал просить сходить на́ дух[237], он не стал слушать, отсрамил как мог и выгнал. Но ето не по закону, он должен всё расспросить, узнать, тогда решать, а он поступил жутко как. Но слухи идут, что оне обои с женой очень пьют. Я с обидой вернулся домой, увиделись с тестям, я ему всё рассказал, он подумал и говорит:

– Хорошо бы ты покаялся на все соборы.

Я ему ответил:

– Нет проблемы.

– Ежлив ты покаешься на все соборы, нет тебе правила, останешься чистый.

– Я ето хорошо знаю, поетому соглашаюсь, и буду писать покаяние на все соборы.

– Ну, молодец.

Я селых два месяца всё ето готовил и думал, не забыл ли что-нибудь, и разослал по всем соборам, и в Уругвае отдал на каждый собор по писму.

17

Подходит зима, рыбы не стало, ушла вся вглубь, трудно поймать, пришлось проситься на Пальмар. Но уже всё изменилось, больше не выдают но́вы разрешение, но мне повезло, у меня старый документ, его поновили, и, пожалуйста, рыбачь. И всё изменилось, уже не называется ИНАПЕ, а ДИНАРА – Дирексион насиональ де рекурсос акуатикос[238], все чиновники сменились, стало всё чижале́, но я своёго добился по-прежнему, и всё шло как по маслу.

Приехал к нам Андрон-племянник, Степанидин сын, он приехал рыбачить, мы его приняли и поехали на Пальмар, дали ему екипаж, и он стал рыбачить один. Мы ему наказывали, как рыбачить и где рыба, он слушал со вниманием и всё исполнял, как ему сказано, и очень старался, и ловил хорошо. Карина не поехала на Пальмар за рыбой, пришлось срочно бежать в Бразилию. Мы уже слыхали, что есть скупатель, что скупает во всём Уругвае, ето Карлиньёс, он живёт пятьсот кило́метров от границы, город Санто-Анжело. Я поехал к нему, мы встретились в магазине, я ему сказал, хто я и зачем приехал, он засмеялся и говорит:

– Значит, вы и есть русо, что рыбу-то оставили на расплод в Уругвае?

– Да, мале́нькя оставили для вас.

– И в чем я могу вам услужить?

– Мы не хочем рыбу сдавать скупшикам, поетому приехали к вам. Ежлив хошь нашу рыбу, то давай договоримся.

Карлиньос дал двадцать центов выше, чем Карина, льда сколь хошь, и на границе Ривера и Санта-Анна-до-Ливраменто. Дал адрес, кому сдавать. Приезжаю на границу, разыскал адрес – да, бразильска машина на уругвайской стороне, позвонил, вышел парень молодой, подходит, здороваемся, он спрашивает:

– Вы от Карлиньёса?

– Да.

– Хорошо, вы доложны рыбу привозить суда.

– А как таможня?

– Ето наша проблема. У меня тесть начальник таможни.

– Вон как, хорошо.

Мы наняли наёмной транспорт и стали возить рыбу на границу. Транспорт угодил хороший, но рыбы уже не столь. В 1996 году ловили за ночь пятьсот – шестьсот килограмм на екипаж, чичас за неделю столь, и всё ето значит, что рыбаки не соблюдают размер сеток и вылавливают всю мелочь. Ето большая ошибка: ме́лка рыба полцены, с ней много работы, и реки остаются без рыбы. У нас политика была доржать толькя сети крупные, размер сто пятьдесят миллиметров и выше, но рыбаки доржали размер девяносто, ето двадцатисантиметровая рыба вся попадала. Мы ловили толькя крупну, весь Уругвай роптал, что русские вылавливают всю рыбу, но ето не так. Действительно, мы всех больше ловили, ето получается меньше рыбы, но больше килограмм, а у них много рыбы, но мало килограмм. Оне часто заявляли на нас, и часто приезжали инспектора, но у нас всё в порядке, инспектора с полной информацияй вёртывались в ДИНАРА и докладывали: у них всё в порядках. Однажды приезжают инспектора, угодили мне хорошо знакомы, всё проверили, и Рауль Пуиг спрашивает:

– Даниель, что же секрет, всегда вы всех больше ловите?

– Очень просто. Работаем день и ночь – раз; сети ставим перед самым солнцезакате, тогда рыба не видит – два; сети каждый день убирам, чтобы рыба не знала, где сети, – три; как мы попали на руно, смотрим, откуда зашла – сверху или снизу, и за ней идём, и етим редко ошибаемся, и то ето бывает в праздники, но мы можем ошибиться одну ночь, а на втору́ ночь уже на руне, и всю неделю ловим – четыре; месяц очень много значит, на новый рыба кверху идёт, на ущерб – книзу – пять; когда ветер, рыба идёт толькя на ветер – шесть. Мы всё изучам, кака́ погода, кака́ температура воды, на какой глубине ловится рыба – да, обчим, информации очень много. Рыба тоже ведёт свою актуализацию, и с каждым днём надо изучать новую систему жизни рыбы.

– Даниель, а не боишься – даёшь столь информации?

– Нет. Во-первых, рыбаки ленивы. Бывало, плывёшь нимо, видишь сеть, берёт любопытство посмотреть, какой размер сети, какой матерьял, как насажена, и часто попадается – сети размер мелкий, сети заилёны[239] – значит, селу неделю не тронуты, потому что рыба дохша, раздута. Во-вторых, не умеют насаживать сети, третья – не умеют ставить сети, а само главно – когда даёшь правильну информацию, нихто не поверит, у рыбаков заведёно друг друга обманывать, поетому нихто никому не верит.

– Да, ето правильно. Даниель, какоя у тебе точки зрения над рыбалкой уругвайской?

– Да, ето сурьёзноя дело, рыба вылавливается, и нихто об етим не думает, ету проблему можно решить, надо хороший компромисс[240] заключить – государство с рыбаком. Ето артефисияльно[241] помогчи рыбе в закрытым помещении выметать икру, потому что рыбе не каждый год удаётся выметать благополучно из-за климатических условий, а потом очень много депредадоров[242], какой-то низкий процент выживает, и ето надо помогчи балансировать.

– А как дорадо?

– Очень просто. Надо ему устроить абитат[243], где он мечет икру, и будет дорадо сколь вам угодно.

– Как ты всё ето знашь?

– Да, милый мой Рауль, всё изучаю.

– Даниель, всё же ето поразительно!

Я смеюсь, он спрашиват:

– Даниель, чичас нашнутся конференсыи и конгрессы насчёт рыбалки, ты можешь высказать все твои точки зрения?

– Конечно могу, и у меня на ето есть большой интерес, ето будуща нашему поколению.

– Даниель, ес инкреибле ту пунто де виста, ме дехасте кон ла бока абьерта[244]. – Обои смеёмся. – Когда поедешь в Монтевидео, заезжай всегда к нам, чичас у нас директор хороший, Даниель Монтьель.

– Да, я знаю, он добрый. – Оне довольны уехали.

Рыбачили на Пальмаре, рыбу плавили до Байгоррии, бывало, уплывали до тринадцати-четырнадцати часов книзу, и рыбу приходилось везти с трудом. Приплывёшь до Байгоррии, загружашь рыбу на машину, и с водителям на границу. Бывало всё хорошо, но бывало, парень на границе загулят, вот тогда проблема, а нам срочно надо вёртываться. Однажды приезжаем на границу, Фернандо дома нету, жена вышла, сказала, что у Фернандо отец в больнице, у него инсульт. Мы все больницы объехали, но его не нашли. На другой день к полдню́ он явился, глаза красные. Я понял, он извиняется, что[245] отец больной, я ему стал говорить:

– Фернандо, стань на наше место: нам надо рыбу сдать, загрузить лёд, довезти до Байгоррии и плыть тринадцать-четырнадцать часов, и мы кажду неделю плывём в пятницу, чтобы сдать в субботу. Но мы приплываем на табор толькя в понедельник вечером, а там рыба пойманна ждёт льда. – Он извиняется.

На другой раз ишо хуже. Привозим рыбу, его нету, всю ночь прождали, всё нету, телефон выключенной, в одиннадцать часов я не вытерпел, поехали в телефонку[246] бразильску звонить Карлиньёс. Дозвонился и сказал:

– Мы так работать не можем: он празднует, а мы мучимся.

– Хорошо, я всё налажу.

Андрияна я оставил у Фернандо на ограде. Когда вернулся, Фернандо извиняется, что толькя что приехал, а Андрияна он не видел. Андриян мне сказал, что всё врёт: толькя что стал с постели. Да, глаза заспа́ты. Мы промолчали, рыбу сдали, Андриян распсиховался и больше не поехал сдавать, пришлось мне одному ездить с водителям. Но история продолжалась, и Карлиньёс ничто не мог сделать, а Фернандо запугивал:

– Не будете сдавать рыбу, вообче на границу не сможете привезти.

Но уже стало тепло, можно вернуться в Сальто. Андрон отличился во всём, молодец, ето парень замечательный, кроткий, послухливый, угодительный, мы его сполюбили.

На Байгоррии что ро́стют осетра, потеряли много рыбы. Пошли бури, прорвало садки, и осетёр ушёл. Мы его ловили внизу уже по шесть-семь килограмм, и даже попадался с икрой. Но хозяева сумели достать с России другого сьентифика, Михаила Рогова, жена Елена, он всё наладил, и у них дело пошло. Ему плотют месячну зарплату в размере тысяча пятьсот долларов, а жене девятьсот долларов, он за все ети года запускал мулькёв, и у них уже пошла прибыль. Нонче оне сдали на два милливона долларов, но с каждым годом ето растёт, на будущай год перспектива на пять милливонов долларов, а на следующай двадцать милливонов долларов, ето очень шикарный бизнес. В Россий осетёр вырастает за двадцать три года, во Франсыи за семнадцать годов, а в Уругвае за пять лет, ето всё значит климатические условия. Спрос с чёрной икры большой, а её как капля в море, не хватает. С моёй точки зрение, Аргентина Рио-Негро подошло бы – самый благоприятный климат для осетра и лосося́. Хороший бизнес, но грошей нема. Михаил – хороший мужчина, но жалко, что лишного пьют, может потерять работу.

18

Стало тепло, траир ушёл вглубь, мы переехали в Сальто домой, стали рыбачить дома. Степанида звонит Андрону: «Ишши невесту», но он стыдливый. Она настаивает брать у Берестова Фёдора или у немса Вагнера, думаю: ошибку делаешь, сестра, опять будет дискриминация, мне его жалко. Стал говорить Марфе, она подтвердила. Через два-три дня Марфа мне говорит:

– Слушай, у сестре Ксении дочь Анютка, девка красива, кро́тка, спокойна, угодительна.

– Вот ета подойдёт. А как можно помогчи? Но чтобы нихто не знал.

– Я позвоню к сестре.

Марфа позвонила, с Ксенияй договорились, и через два месяца Ульян с Ксенияй привезли Анютку в Уругвай. Я Андрону рассказал подробно, хто Фёдор, хто Немец и хто Ульян, девчонка кро́тка, угодительна, а те го́рды.

– Смотри сам, езжай праздновай.

Он уехал, через месяц вызывает мать, а сам ишо не сватал – стыдно. Но Анютку он сполюбил, и она его также, но боятся друг дружку. Степанида приехала, пошли сватать.

– Ну что, сватать?

– Сватать.

А жених ишо не подходил к невесте. Мать пошла, расправилась с ними и привела их обоих. Ульян стал спрашивать у Андрона:

– Ты её берёшь по любви или тебя заставляют?

– Нет, я сам, я её люблю.

– А ты, Анютка?

– Я тоже его люблю.

– И хочешь за него выйти?

– Да, ежли отдашь.

Ульян сказал:

– Раз оне сходются воляй, я ничего не могу сказать против. – Ксения также.

Свадьбу сыграли, меня приглашали, но я не поехал: пе́рво надо дело довести до конса.

Моё дело дошло до соборов, многи одобрили и сообчили: пускай решает уругвайский собор. Коля старался, всем звонил, по всем страна́м и всех разжигал, что я не покаялся, всё вру, са́мо главно утаил. Но я был спокойный, моя совесть чи́ста, пускай хоть сколь кричит, но он уже силу потерял, всем уже надоел. Ето всё решалось медленно, и я не торопил, уже отвык от народу и деревняв, всё мне стало постыло, вижу всё лицемерство и несправедливость. Куда ни пойди – всё хорошо, как обратись к нашим староверам – всё не так. Оне мне опротивели, да и сердце стало слабо, как услышу ето лицемерство, сразу стаёт худо, поетому стараюсь избегать встречи.

Степанида посылает Федотку и Мишку к нам на рыбалку, Андрон с женой уехали в Боливию, мы с Андрияном разделились, потому что часто психует, он забрал себе Федотку с Мишкой, я остался с Софониям и с Никитом, и Ларионка не отстаёт, рвётся на рыбалку, самому восемь лет, а такой шустрый, нигде не присядет.

Звонит Илюшка с Боливии, просится на рыбалку. Вот, думаю, момент привести его на собор, говорю:

– Приезжай, рыбалка ничего идёт.

Оне приехали, у них уже три дочери, у Андрияна три сына, у Алексея сын. Я Илюшке дал пятьдесят процентов, чтобы ему помогчи, он старается помогчи и угождает, Андриян злится, что опять ему помогаю.

– Дело не твоё, не суйся.

Стал его спрашивать:

– Ну и как твой Ананий?

Ему неудобно, но ответил:

– Раза́ два приходил, и мы с нём поспорили, и больше он не пришёл.

– Ну и как ты думаешь, что с нами произошло?

– Я сам в сумленье, сам не знаю: то ли от Бога, то ли от беса.

Я больше не стал его трогать, думаю: как мне придётся проситься в собор, так его потребоваю. Он проработал два месяца, окреп, сделал себе лодку, купил мотор, сети – и заподымал горб, всё ему не так. Говорю Марфе:

– Вот смотри и учись, сколь мы им ну́жны.

И Устина запокрикивала, через мало время пошли сплетни, стали коситься. Я вижу, что дело не то, сказал обоим сынкам:

– И что будет дальше? Ваши жёны стали заниматься сплетнями, а что будет дальше?

Андриян пошёл сразу приказал Неониле:

– Иди и разбирайся с тятяй.

Она пришла со слезами, я стал ей говорить:

– Неонила, ты моя любимая невестка, всё было тихо, зачем ты связалась с Устиной? И пошла вражда.

Она плачет и говорит:

– Я толькя вот ето сказала, а теперь повернулось, и всё сло́жила на меня.

– Да я всё понимаю, ты же знашь, что было в Боливии, и связывашься с ней, ето чирей, хоть сколь будет гноить.

Она плачет, прошшатся.

– Бог простит, толькя будь от неё подальше и не связывайся с ней.

– Ладно, тятенькя.

Илюшка узнал, что Неонила приходила прошшаться, послал Устину и сам пришёл, я стал вежливо говорить ей, она стала спорить, огрызаться, и все мы виноваты, она права. Говорю:

– Но ежлив мы худые, зачем ташшилась к нам?

– Я ехала не с вами жить.

– А нашу по́мочь не шшитаешь?

– Разговаривайте с Ильёй, я тут ни при чём. – Вот как хошь, так и живи.

Вскоре Илюшка перегрузил лодку рыбой и всё утопил и сам чуть не утонул, всю ночь проболтался в воде. На другой день вечером пришёл домой, но потерял разговор, стал немой с перепугу, но врачи его отстояли. Он со мной прошшался и сознавался, что во всем он виноват, но, когда оздоро́вел, замолчал и снова пошёл против нас. Я удивляюсь, что врёт всё сподряд, говорю:

– Где он научился врать?

Андриян отвечает:

– Всю жизнь он врал. Вот и про своих детей спроси у людей. Илюшкин тесть Евгений повезли из Боливии в Чили кокаин, их поймали и посадили в тюрму на восемь лет, сам Евгений и два сына, Паиськя и Федоска, но уже не первый раз везли, и за ними уже сле́дили. Илюшка рассказыват, что у них привычкя: часто говорят «обокрасть», да «убить», да «отобрать», да «обмануть», и из бардаков не вылазют.

Думаю, дак вот, субчик, где ты нахватался! Теперь понятно, посмотрю, что дальше будет с тебя.

Андриян часто рвался на дамбу ловить дорадов, слухи идут, что там подкупают полицию и рыбачут возле самой дамбы, и дорадов там тьма, разом сетки наполняются. Я ему говорил: «Андриян, дело иметь с полицияй – к добру не приведёт, сам видишь, кака́ коррупсыя». Но он не слушал, всё разузнал, с кем договариваться, кому платить, хто когда дежурит, в каки́ часы заплывать. И дорадо плотют два с половиной за килограмм долларов, ето очень выгодно. Оне обои уехали с Илюшкой.

За перву ночь поймали Андриян восемьсот килограмм, Илюшка пятьсот килограмм, им ето понравилось, оне за неделю хорошо заработали и меня сманили. На другу́ неделю мы с ними поехали. У Андрияна всё организовано, в неделю оне заезжают три-четыре раза́, полиция берёт сто долларов за лодку, работы два-три часа перед утром. Подкуплено с обоих сторон, Аргентина и Уругвай, часто заявляют и ловют, но хто полиции хорошо плотит, того берегут и сообчают, куда убегать. Зона охраны одно км, как заявление – бегут ловить, но полиция звонит на мо́бильный, куда убегать. Ловили уругвайсов, потому что плохо платили, уругвайсы удивлялись: как так, русски как молния, час тут – час нету, и всегда у их сети бьётся рыба. Мне ето всё не нравилось, как пужаной ворон. Андриян с Илюшкой ликуют, я им говорю:

– Не радуйтесь, ето вам будут слёзы.

Андриян возражал:

– Ха, полиция нас берегёт.

– Придёт время, полиция сама вас предаст да ишо заманит подальше.

– Мы им так хорошо плотим, им невыгодно нас ловить, оне получают всего двести долларов в месяц, а тут в неделю по сто долларов каждый.

– Но я вам говорю: придёт время, помянете мои слова.

– Да тебе бредит.

Я не стал там рыбачить, уехал на прежняя место.

К ним явился команданте морского флота, я увидел его – и сразу видать, что он первый коррупсионер, он всё вёл до́говор с Андрияном, я Андрияну сказал:

– Вот етот офицер принесёт тебе проблему, зглянь ему в глазки и всё поймёшь.

– Да, он выслужился в Африке, в Конго, и офицера получил именно за коррупсыю.

– Но вот бойся его.

– Да ему невыгодно нас предавать.

– Ах, Андриян, Андриян, зелёны вы ишо.

К ним наехали Кипирьян, племянник, Стёпка Бодунов, Андриянов шурин Флорка, Ефим Мурачев – Ульянов брат, Степанидины Федотка с Мишкой. Андриян хоть скромно жил и деньги копил, а Илюшка жил развратно, арендовал машину и катал своих рыбаков, часто гулянки, мясо жарили на таборе, набрали оружия, ездили на охоту, били кабанов, оленяв – как хорошие паны. Я ругал, но никакого толку не было, Илюшка даже уехал в город, дом арендовал, чтобы нихто его не ругал.

Я до тех времён, что с нами случилось в Боливии, всё шшитал: дети да дети, но после то́го стал сле́дить за каждым их движением, насколь мы можем на них рашшитывать. Как говорится, дитё-то он мой, но ум-то у его свой.

Илюшка собрался на машине покататься по Аргентине, и Андриян туда же, тоже арендовал машину. Марфа собралась с ними к Таньке съездить, стала проситься у Илюшки, он промолчал. А Устина сказала:

– Места нету.

Она ответила:

– Придётся у Андрияна проситься.

Устина:

– А ты нужна там, нет?

И Марфа уехала с Андрияном, оне проездили две недели. Приезжает Марфа со слезами: Андриян дорогой распсиховался и чуть Марфу дорогой не оставил.

– Вот, Марфа, всё ето бери внимания, что нас ждёт.

Танькя живёт в Сиполети в хорошим апартаменте, работат в компании «Петробраз» на бензозаправке как супервизо́ром, получат хорошу зарплату, учится, но ей еле-еле хватат, всё дорого жить в городе. Андриян проехал весь юг морской и всё узнавал про рыбалку, приехал с хорошими новостями: рыба в цене, и рыбы много. Стал меня уговаривать начать рыбалку в Арьгентине на море.

У нас здесь произошло следующа. Таквара с Кариной не поладили, нам стало некуда рыбу сдавать, и в Сальто приехали бразильяны, арендовали фригорифико[247] и стали скупать рыбу, у них свой лёд. Оне нас разыскали и предложили, чтобы мы им сдавали. Мы с каждым новым скупателем цены на рыбу подымали, и, как всех больше у нас рыбы, нам платили. Можно сказать, что цены мы регулировали. Ето долго не прошло, раскрылось, что оне жулики и не плотют.

У нас произошёл несчастный случай. Первого августа, в Спасов день, мы отмолились, пообедали, отдохнули, я говорю Софонию:

– Давай уплывём на табор и вечером поставим сети, праздник всё равно маленькяй.

Софоний был против, но я настоял, и мы собрались, Ларионка с нами. Я взял портфель со всеми документами – думаю, буду готовить проект на вырашшивание рыбы. Мы поплыли. Лодка была хорошо загружёна сетками, льдём, продуктом, топливом. Заподувал ветерок, мы отплыли три часа от дому, плыли по Арапею вверх, ветер дул всё сильней и сильней, у Ларионки была одета спасательна жилетка. На повороте поплыли прямо на ветер, но он подул ишо сильнея, я успел сказать, что:

– Софоний, подплывём к берегу.

Он ответил:

– Смотри сам.

Смотрю, одна волна, втора́, третья, и лодка пошла на дно, Ларионка закричал с перепугу в панике, я крикнул:

– Софон, одевай жилетку и спасайся! – А сам обнял Ларионку и стал уговаривать: – Не бойся, я с тобой, мы чичас выплывем.

Сперва он кидался[248], но потом притих, видит, что не тонет и плывём. Выплыли, но всё ушло на дно, окро́мя постели. Мы всё потеряли, ето будет на двадцать тысяч долларов. Искали два дня, но ничего не нашли. Вот тебе и маленькяй праздник!

Я стал бояться воды. Уже четвёртый раз чуть не утонули, два раз на простой[249] лодке, сетки поставили, буря разыгралась, и мы на простой лодке на ветер едва устояли, ето было страшно.

Поехал я к покупателям, попросил их на ихной лодке поискать – отказали, попросил сетей – отказали. Ах вы идивоты, толькя бы вам была бы выгода! Но раз так, я вам больше не рыбачу. Позвонил в Бежя-Унион, к Сергио Лагрега, ето конкурент Карине, он сразу прибежал.

– Сергио, давай сети, буду тебе рыбачить.

– Сколь надо?

– Две тысячи метров.

– Хорошо, завтра привезу, заплотишь рыбой.

– Хорошо.

Цены ушли ишо выше, и мы с нём прорыбачили допоследу. Ловкой парень, всё всегда исполнят вовремя, плотит на налично, он доволен нами, а мы ём.

19

Нам сообчили, что в субботу в Сальто[250] приедут русский посёл и важноя лицо с России, будет конференсыя в теятре Ларраняга: программа по переселению соотечественников за рубежом на родину. Интересно, надо послушать. Я позвонил Герману Овчинникову, сообчил ему, он посулился приехать.

В субботу приехали в теятр, народ подходил всё боле и боле, подошла машина посёльства и автобус, на автобусе были артисты-казаки. На конференсыю пригласили всех желающих, соотечественников[251]. Презентация, заседания, посол нача́л разговор о всех соотечественникав во всем мире. Открывается программа во всем мире подготовительна для отечественников, потерявших русскую культуру, открывают школы, разные презентации русской культуры – обчим, короче говоря, готовют потомство, чтобы вернулись на родину.

Вторая программа – ето старообрядцы, их не надо готовить к русской культуре, ни к русскому языку, оне ничего не потеряли и всё сохранили. Наших уже три года ездют по деревням и убедительно убеждают, чтобы вернулись на родину, хвалют, что всё сохранили, и такими патриётами Россия нуждается.

– Вам там земли́ наделют сколь хочете, вы не разучились работать, у вас таки́ семьи золотыя, вы можете показать и научить всю Россию, как работать, у нас в России нихто не хочет работать, всё брошено, никому ничего не надо, все уходют в город, в деревнях запиваются.

Но наши не верют, уже было пытано[252]. В Китае много сулили, но, когда хто вернулся, на границе всё ободрали, многих в ГУЛАГ посадили, а многих на целину в Киргизстан да Казахстан расселили, почти голых. Ето всё описать – надо сэлу книгу. Многи наши ездют в Россию, но хороших новостей не везут, а толькя худых. Да, многи интересуются, но боятся.

На конец конференции посёл объяснил:

– У нас тут в присутствии старообрядцы, для них дорога уже открыта, и могут по полной программе ехать на родину.

После конференции подходит к нам лицо, прибывша с России, представился. Ето будет Москвин Виктор Александрович, директор фонда-библиотеки «Русскоя зарубежья»[253], мы тоже представились. Он спрашивает:

– В чём вам помогчи?

– Во-первых, охота получить русскоя гражданство и съездить в Россию посмотреть, что же матушка-родина.

– Да, чичас гражданство получить легко, у меня скоро будет встреча с пресидентом, я надпомяну насчёт старообрядцев, о гражданстве. У нас в ноябре будет конференция о вероисповедание, хорошо бы хто-нибудь из вас приехал бы послушать.

– Да, ето очень интересно, охота бы осведомиться, да и на родину посмотреть. А вы, Виктор Александрович, оставайтесь у нас в гостях, покатаем вас по Уругваю.

– Спасибо, я завтре улетаю.

– Что так быстро?

– Да много работы.

– Как жалко. Ну что, будем ждать в следующай раз.

– Спасибо, я долго задарживаться не буду и вскоре вам извещу о гражданстве.

– Большоя вам благодарность, большоя спасибо.

Мне он действительно понравился – конкретный мужчина.

Все мы пошли в зало, где выступают артисты. Да, ето чу́дно, молодсы наши казаки, я сразу спомнил дядя Федоса – такой же был весёлой, чем-то он с ними сходился.

После выступления распростились, обменялись адресами. Я познакомился с Беловым Димитриям Вадимовичам, доктор политических наук, он работает в посёльстве и часто бывает у тестя в гостях, оне с нём дружут[254]. Он мне сказал:

– Что нужно в посёльстве, обращайтесь ко мне.

– Хорошо, большоя спасибо. – И мы разъехались.

Через две недели приходит писмо в Сальто к нашему знакомому Андрею Ярыгину. Он с России уже семь лет, доржит магазин – строительный матерьял, хороший парень. Писмо от Москвина Виктора Александровича. Пишет следующа: «Проздравления, Данила Терентьевич, приглашаем вас на конференсыю 11 ноября, оплачиваем вам билеты. Вопрос: согласны ли вы поехать и что нужно вам в Москве?» Я ответил: «Проздравление, Виктор Александрович, согласен поехать и сердечно благодарю за такую услугу, большоя спасибо. А в Москве мне нужно полную агенду работы и, конечно, полюбоваться Москвой. Жду приглашение в посёльство, чтобы получить визу. За всё большоя спасибо, жду ответ».

Я съездил в Монтевидео, заказал паспорт как лицо без гражданства. Его нелегко получить, надо писать писмо министру иностранных дел, зачем паспорт и куда ехать, принести справку о несудимости. Но нет проблемы, всё ето делается благополучно, но лицо без гражданства – каждый раз вопросы: куда и зачем?

20

Андриян сговаривает съездить на юг в Аргентину, он скопил десять тысяч долларов, хочет в Аргентине купить машину и на ей ехать. Я согласился, и мы выехали. Приехали в Сиполети, заехали к Таньке, купили пикап в хорошим состоянии «Пеужот» и поехали на юг. Приезжаем в Пуерто-Десеядо, провинсыя Санта-Крус. Андриян познакомил меня с Енрике Сандовальям, у него есть лисензия на рыбалку, а рыбачить некому, он не рыбак и ищет, кто бы ему рыбачил. Нам повезло, лисензию там нелёгко получить. Енрике познакомил нас со своим хозяином, ето бизнесмен, имеет разныя бизнесы, его звать Аланис Хуан, но он мне не понравился, сразу видать, что фальшивый. Енрике познакомил нас с депутатом провинсияльным, он одобрил нашу инисиятиву. Рыбы много, цены хоро́ши. Мы договорились работать из половины, он администрироват, мы рыбачим, инвестиция вместе.

Мы довольны вернулись домой, стали собираться рыбачить на юг. В Уругвае дорадо можно рыбачить с марта по сентябрь, а стальноя запрет, и рыбы в Уругвае стаёт вообче мало, рыбаки злятся, что мы рыбачим, часто заявляют. Дошло до пресидента Табаре Васкес, но ДИНАРА и префектура нас защитила, что мы правильно работам: больше ловют, потому что работают. Пошли частыя конференсыи насчёт рыбалки, мы на етих конференсыях настаиваем засевать во все реки мулькёв – все рыбаки хохочут, мы настаиваем остановиться толькя на крупных сетках – все против, да ишо вымогают субсидии, и все ихны рассудки как детски. Власти всё ето наблюдали и, конечно, дали им субсидии, но сколь раз уже помогают, и какой толк, хоть сколь, всё одно и то же. После конференсыи всегда ставят на стол, но мы никогда не остаёмся.

Однажды с Андрияном поехали в стару деревню[255], шёл большой дождь, мы заехали к Берестову Ивану Даниловичу, у них были гости с России – Ольга Геннадьевна Ровнова и фотограф[256]. Сразу видать, женчина у́мна, но Иван Данилович обошёлся с ними по-холодному. Оне спрашивали про житьё-бытьё, Иван Данилович отвечал неохотно. Оне собрались прогуляться по деревне, я их пригласил, дал адрес, где живём, оне сказали, что «сегодня же приедем», поблагодарили. И мы с Андрияном поехали обратно. Не доезжа до Сальто, у нас застукал мотор, и мы домой попали уже ночью, Ольга уже были, не могли дождаться и уехали – как жалко!

Мы вскоре поехали на рыбалку в Аргентину. В Буенос-Айресе купили лодку на пять тонн и поехали в Мар-дель-Плата покупать снасти рыбальны. Не доезжа сорок кило́метров до Мар-дель-Плата, опять мотор застукал. Что такоя, толькя что справили, что делать? У нас штраховка оплочена, вызвали скорую помочь, нас подцепили, довезли в Мар-дель-Плата. Мы нашли отель с гаражом, узнали, где хорошая справочная, нам дали адрес, приезжаем туда. Да, большоя помещение, каких толькя моторов нету, и свой магазин с запчастями. Хозяева старики механики, мне оне сразу понравились, сразу видать, до́бры и порядошны. Мы рассказали, что случилось, оне нам отвечают:

– У нас компромисс: каждый мотор на очереди.

Я стал упрашивать:

– Ради Бога, помогите, каждый день проживать в отеле дорого, и путь у нас далёкий.

– А хто у вас будет разбирать мотор?

Андриян ответил:

– Я.

– А умеешь?

– Да, чичас помогал механику разбирать.

Я говорю:

– Он любит железу и часто копается в ней.

Оне переглянулись, заулыбались и говорят:

– Завтра утром в восемь часов, не раньше не позже, мотор разобранный должен быть здесь.

– А когда будет готовый?

– К вечеру.

– Хорошо.

Я железу не люблю, но пришлось помогать Андрияну, и мы с нём до трёх часов утра всё разобрали, утром в восемь часов мотор был на месте, старики смеются, взялись за работу и сказали:

– Хто вам мотор справляли, неправильно справили.

Вечером в шесть часов мотор был готов, Андриян спросил, что необходимо знать, оне всё рассказали, наказали что и как и сказали:

– Какой он смелый!

На друго́ утро рано Андриян стал собирать, я помогать, каких ключей не хватало – хозяин отеля занял, он испанес, и Андриян ему понравился. Мы уже поздно ночью поставили машину в ход, машина завелась, Андриян клапана отрегулировал, и мотор стал работать плавно. На другоя утро подцепили лодку, подъехали к старикам, оне нас увидели, машину, лодку, смеются, качают головой:

– Ну, молодец парень! Придётся приехать в Мар-дель-Плата, всегда заезжайте, мы вам друзья.

Мы крепко поблагодарили и тронулись в путь, набрали снастяв рыбальных, ехали не торопились. Заехали к Степаниде, взяли Мишку, Сашку, Сёмку, Андриян взял шурина Флорку. С Уругвая оне выехали раньше на автобусе, и тронулись дальше.

Приезжаем в Пуерто-Десеядо, Енрике приготовил нам дом в Тельере, двенадцать кило́метров от Пуерто-Десеядо, зона спокойна. С Енрике сделали контракт, стали делать лодку-однотонку, рыбачить неводом: чтобы оформить большую лодку на рыбалку, занимает время. Мы на маленькяй лодке неводом стали пробовать рыбачить с берега, рыба есть, но опасно, в день меняется погода часто, ветры́ каждый день. Да, на маленькяй лодке не рыбалка, мы задумались: что делать? Стали говорить Енрике, он показал новыя законы на рыбалку: государство даёт кредиты маленьким и средним компаниям, но надо минимум три лица. Значит, мы входим в етот закон, но надо иметь регистрацию минимум пять лет проживания в зоне, а у нас её нету. Значит, надо делать всё на Енрике. Мы поездили с неводом в разны места, но ничто не получается. Андриян нача́л психовать, всё ему не то, я убеждал: «Успокойся, хорошо скоро не бывает, доложны всё перетерпеть, тогда всё будет хорошо». Мишку с Сашкой послали домой, Андриян пошёл наниматься на строительство как подрядшиком, кому стены ло́жить кирпичом, кому комнату, кому шшикатурить, кому покрасить. Народ увидал, стал нанимать, дело пошло, заработки хоро́ши.

Познакомились с однем франсузом, фамилия Вьюсен, у него сын судья. Мы с Софонием лили ему блоки, хорошо познакомились, добрыя люди. Оне узнали, что мы приехали на рыбалку, и подсказали:

– Да, выгодноя дело, но опасно, часто тонут, и ваша лодка не пойдёт, надо минимум двадцать – двадцать пять метров и крепкоя устройство, потому что частыя ветры́ и бури. И с кем вы связались? Енрике был хороший парнишко, но связался с Аланисом, он его испортил. Будьте аккуратне, Аланис не допустит, чтобы Енрике без него работал.

Мы тоже стали замечать, что Аланис лезет в наше дело, и Енрике даже не может без его разрешение к нам приехать.

Как-то раз приезжают с проектом на рыбалку, чтобы мы с Андрияном подписали, я говорю:

– Дайте мы проверим, а завтра ответим.

Аланис занервничал, но Енрике сказал:

– Пускай проверят.

Мы остались одне, я стал проверять: указано четыре компаньёна, Аланис с нами, запрос восемьсот тысяч долларов, проект на двенадцать лет, гарантировшик Аланис.

– Ну что, ребятёшки, как вы думаете?

Оне ликуют:

– Возмём хороший катер, будем рыбачить, рыбы много, мы за три года заплотим.

– Ого, ребяты, рано хочете злететь. А каки́ слухи про Аланиса?

– Да везде говорят, что он жулик.

– А проект сделано на его имя. Мы подпишем, но мы нихто, будем вечныя его рабы. Вам ето надо?

– Нет.

– Андриян, ты ишо не нарыбачился?

– Да как сказать, ишо бы лет пять.

– Ну вот, а я уже к консу подхожу, все кости ломит, руки болят, спина болит, всего стегат[257]. Значит, подписать себе кабалу на двенадцать лет. А хто из аргентинских рыбаков разбогател? И каки́ компании работают – все иностранныя. Да, знаю, что резерва рыбы в мире – ето Патагония, Аргентина, но её берегут ети большие восьминоги. Вы помните, старый рыбак рассказывал: в восьмидесятых годах бросили невод и выташили по́лно рыбы, всякой-разной, и сбросили всю рыбу за борт, а рыбакам строго наказали, что рыбы нету, а хто проговорится, выгонют. И чичас оне рыбачут толькя лангостино в сезон, а потом в Европе поживают. Вы как хочете, а я етот контракт подписывать не буду.

Андриян тоже взадпятки́. Я позвонил Енрике и сказал:

– Мы етот контракт подписывать не будем, и с Аланисом работать не хочем. Тебе рассказывать не надо, ты сам лучше нас знашь почему.

Он закрыл трубку и больше к нам не приезжал. Мы ишо поработали на строительстве, заработали деняг и отправились домой.

Но Патагония осталась на память. Да, здесь можно хорошия бизнесы ворочать, посмотришь – пустыня, но здесь самыя главныя нефтяники аргентински, заработки хоро́ши, города растут быстро, строительство здесь большой спрос, рыбная ловля вся це́ла, торговля любая пойдёт, мебель большой спрос – да всё не спомнишь. Но надо хоро́ши деньги: как говорится, деньги есть – Иван Петрович, деняг нету – паршива сволочь.

В обратным пути лодку оставили у Маринки в Сан-Антонио и уехали домой, дома продолжили рыбачить.

Илюшка, когда ездили в Аргентину, с нём ездили Стёпка Бодунов и Григорьяв сын Кипирьян, оне разыскали мать и сёстров в Баия-Бланке. Кипирьянова мать Сандра была очень рада и плакала очень. Она, бедняжка, вышла за порядошного мужа, он работает сваршиком, она уборшицай, старша дочь Паола взамужем, младша Арина с матерью, от второго мужа сын и дочь. На Григория Сандра очень обижается, ишшо бы! Кипирьян поехал в Уругвай, разыскал отца, но отцу было неудобно, и он жалел Сандру и себя винил во всем, но уже поздно. Хто что сеет, то и жнёт, остался один, никому не нужо́н, хотел отомстить родителям, но сам себе отомстил навсегда. Сандра Илюшке сказала:

– Ежлив был бы Даниель муж, етого бы не случилось.

Перед ей я шшитаюсь виноватым, за то что так поступил мой брат с ней. И рад бы ей помогчи, но не знаю чем. Но я доволен, что Кипирьян разыскал мать, думаю: теперь у них нашнётся семейноя отношение.

Илюшка вернулся, стал лениться, нанял рабочих, а сам на арендованной машине покатывался. Я стал ему говорить:

– Брось ты ето всё, работай, копи деняг, купишь свою машину, как и Андриян, а то на чужой машине толькя один расход. А рыбалка не всегда, сам знашь.

Он не то что послушать, но совсем удалился от нас.

Вызывает меня тесть, и приглашает свояк Петро, он женит сына. Мы собрались, приезжам к тестю, тесть стал мне рассказывать:

– Данила, твоё дело решёно, и мы доложны тебя принять, но одна проблема: Коля ни в каки́ не соглашается. Ты сам знашь, какой он.

– Да, сто процентов.

– Я хочу тебя попросить. Знаю, что ты прав, но ты покорись, сходи к нему и простись.

– Тятенькя, я с удовольствием схожу, но знай, что он не простит. Сам знашь, он загордел.

– Ты сходи, а не простит, тогда будем решать по-своему.

Я пошёл. Прихожу. Захожу. Всё тихо, я постучался, вышла девчонка, я спросил:

– Где Николай?

– В комнате.

– Скажи, мне его надо.

Она ушла, вот нету и нету, минут двадцать. Смотрю, выглянул:

– Зачем приташшился? Уматывай.

– Николай, я пришёл проститься.

– Како́ тебе прошшение, еретик, насмелился, пришёл!

Смотрю, Ульян здесь.

– Николай, я всю вину на себя принимаю и хочу проститься.

– Уходи, проклятый ты жидовской предатель!

– Николай, прости, – я стал ему кланяться в ноги, – давай потопчем врага, простимся, я желаю тебе и всем вам толькя добра.

– Я сказал уходи, и уходи! Бесо́вской ты человек!

Я кланяюсь:

– Николай, прости.

Он стал:

– Уходи, не хочу видеть тебя, еретика, – и пошёл.

Я вслед ишо поклонился и сказал:

– Николай, прости меня Христа ради, а тебя Бог простит. Благослови меня Христа ради, а тебя Бог благословит. Помолися за меня, грешного, Пресвятой Богородицы, и за тебя помолится Пресвятая Богородица.

И вышел и ушёл. Ульян даже не промолвился – вот как обвострённой против меня. Я тестю всё рассказал, что случилось, он покачал головой, позвонил Берестову Ивану Даниловичу, и решили меня принять. Тесть огласил меня на шесть недель, но мне сделалось худо, и мы уехали домой.

21

Из посёльства звонит Белов Димитрий, сообчает, что приглашение пришло с России и билет готов: «Неси паспорт ставить визу». Я съездил, паспорт получил, визу мне поставили. Я тестю всё ето сообчил, он наказал: «Берегись и в дороге не мешайся»[258].

8 ноября 2007 года я вылетел в Москву через Мадрид. Конечно, прежде позвонил Москвину Виктору Александровичу, он мне осве́домил, что на аеропорте «Домодедово» встретит старообрядец с надписью моего имени.

В Москве на аеропорте с моим необыкновенным паспортом мня долго тиранили и спрашивали, что же паспорт. Я объяснил:

– Ето паспорт лицо без гражданства, но всё равно на каждых границах везде его таскают и допытываются, как будьто я какой-то преступник, а я всегда мечтал сохранить свою родину и быть русским, всегда шшитался патриотом матушки России.

Но коя-как пропустили. Выхожу – вижу надпись «Данила», подхожу – парень с бородой мне маячит, он сдалека заметил мня. Поздоровались, он представился: Безгодов Алексей[259] к моим услугам. Ето уже было ночью, в 22:00 часа. Нас стретила Москвина машина и увезла в храм старообрядческой возле Курского вокзала, переулок Токмаков, дом 17[260]. Но такоя ощущение было! И радостно: весь гово́р и надписи родные, за всю жизнь что сохранили, вот оно когда сгодилось! Я от радости плакал.

В храме нас ждали, встретили как своего, накрыли стол, сяли ужнать. Ребяты хотели угостить, но я отказался, оне выпили за меня и за себя. Ето дело было в пятницу, Алексей рассказал, что до понедельника Москвина я не увижу, а ети два дня он поводит меня по музеям и храмам.

Хорошо, наутро Алексей приходит и повёл меня в музей – «600 лет иконного писания». Заходим – кака́ красота, какоя тонкоя художество! Ето работа Андрея Врублёва, но и мастер! Я стал хороше́нь присматриваться, смотрю, крестноя знамение не наше на некоторых иконах, спрашиваю Алексея:

– Почему крестное знамение неправильно на некоторых иконах?

– А вот смотри хороше́нь и разгадай, где фальшь. – Я всяко-разно присматривался и не мог понять, он мне объяснил: – Некоторы иконы реставрированы, и вот смотри хороше́нь руку, чуть-чуть заметно поновлёно, но разница в краске, и, чтобы было незаметно, на всёй иконе там-сям изменёно.

– А хто же ето так позаботился изменить, ведь исторической оригинал изменить – ето же преступление?

– Да. А хто же может ето изменить, окро́ме никониян?

– А что, всё ишо негодуют на староверов?

– Да ишо как!

– А почему?

– Оне истину давно-давно продали, хочут показать истинноя православия, но оно у них гнилоя. Вот посмотри иконы от Никона-патриярха, и суда ближе: все у них святыя толстеньки да румяненьки, разукрашенны, и на иконах святыя ма́леньки, а боле пейсажу, а наши древни скро́мны, лик благой, измождённы постом и молитвами. А оне каки́ есть сами, таки́ и пишут иконы.

Потом мы с нём сходили, на «Партизанской» остановке, в вернисаж. Тут разные сувениры России, туристов множество на разных языках. Но красота, молодсы русские! Дале подымешься наверх, пойдут антикварияты, старинны иконы и книги, ой сколь множество! Но позор России: во многих местах вся ета святость валяется как мусор, и стоят безбожники, табакуры, матершинники, торгуют как мусором етой святостью, всё ето туристы смотрют и везут ети новости в свои страны́. Позор, надо бы показать ето всему миру, до чего их довела СССР.

На другой день мы с Алексеям пошли на Красную площадь. Тут тоже туристов множество, кого толькя не видишь! Пришлось встретиться с бразильянами и мексиканами, даже поговорить и засняться. Зашли в храм Василия Блаженного, ето изумительно красиво, в таки́ времена и уже были таки́ талантливы зодчи! Я ето всё читал когда-то, вот пришлось увидеть. Да, ето реликвия. Мы сэлый день провели на Красной площади, много чего я видел, но тут надо провести минимум неделю.

В понедельник в четырнадцать часов встреча с Москвиным Виктором Александровичем. Я ему привёз разных сувениров с Уругвая и вина чиста своёго, Андриян квасил, в храме ребяты попробовали и просили, чтобы им оставил, всем понравилось, но я не смог етого сделать, для меня Москвин был как будущай друг. Встреча была прекрасна. Замечательно лицо! Он посвятил меня, что завтра утром начинается конференсыя, пригласил нас. Пообчались, тут я узнал, что Москвин является директором Фонда писателя Солженицын Александр Исаевич. Ето один из писателяв, что написал правду про староверов, и мы его считаем за справедливого. Спросил у Москвина:

– А как можно познакомиться с нём?

– О, ето трудно, ему уже девяносто пять лет, и он на одре лежит.

– Как жалко!

– После конференсыи хочу познакомить вас с МИДом и представителями Алтайского края. – Я его поблагодарил как приятеля, и мы ушли.

Мне чу́дно: я про Москву слыхал толькя негативно, что беднота, в магазинах ничего нету, всё везде пьянисы, – я етого не вижу. Сколь дорогих машин, и много, я етого в Южной Америке не видел, всё везде пробки, забито машинами, все магазины забиты, всего изобильно, везде чистота – вот тебе и Москва! Значит, здесь всё просветает. Алексей часто мне подсказывал: «Да ты ничего не верь, всё ето обман, у нас чиновники воры́, Москва – ето другая страна в стране». Думаю: что он брешет? Так всё шевелится! Он: «Наши чиновники много сулят, но ничего не исполняют, а всё воруют. Поезжай по стране – всё увидишь». Думаю: что так против родины?

На другой день приходим на конференсыю[261]. Народу по́лно, зал забитой, свыше триста человек, впереди чиновники и преосвященныя разъелись сидят, один одного толше. Да, думаю, испостились, бедняжки.

Началось выступление, презентация, и нача́ли выступать, по чину, каждый высказывал, что приготовил к етой конференсыи, ето всё точки зрение о вероисповедание. Народу много было с разных стран. Да, интересно, но чувствуется, что решается судьба духовности во всем мире, и большинство разговор идёт о старообрядчестве. Мня задело крепко: значит, задели бо́лькую правду, и мы являемся героями, и после триста пятьдесят пять лет, после столькя пролития крови невинной, что[262] шли за правду. Некоторы выступали против старообрядцав, но ответы были категорически убедительны, разумны в защиту старообрядцав, и всё взято из архивах истории, ничего подложного здесь нету. Выступали и приглашённыя из разных стран. Мня вызвали как гостя́ и представителя Уругвая и Аргентине. Я нихто, но за свою веру душу положу – выступил, поблагодарил Москвина за такую честь, мне оказавшую. Я сказал очень мало:

– Без меня есть кому что сказать. Моя благодарность всем, здравствуйте всем и здорово живёте старообрядцам. Спаси Христос за такую большую честь. Мы являемся как представителями Уругвая и Аргентине. К сожалению, не нашлось боле грамотного лица, я безграмотный, за ето простите. Что я могу сказать? Да ничего, толькя одно: прибыл я в Москву, побывал в старообрядческих храмах, и мня удивило: одне старики да старушки, а где молодёжь? У нас, слава Богу, не так: все с малого до большого все в церкви. Сами видите, что получается в мире. Мы доложны молиться все, чтобы Бог помиловал и был мир и мир в миру. Не надо смотреть, что мы старообрядцы, толькя мы спасёмся, – ето для всех вероисповедованиях: католикам, протестантам, мусульманам, евреям, да всем-всем. От верующаго человека что-то можно ожидать доброго. Простите, большоя вам спасибо, и спаси Христос! – Я удивился, что так хлопали в ладошки: что я сказал? Да ничего.

После конференсыи объявили: завтра продолжается на Рогожеской кладбище и будет по сексыям. Все пошли на выход, многи подходили ко мне и благодарили и спрашивали:

– Почему так унижаешь себя?

– Я пои́наче не могу, так привык.

Конференсыя была на Таганке, в здании Фонда-библиотеки «Русскоя зарубежья».

Вечером в храме собрались до десятка парней, поморсов с разных консов страны и зарубежья, оне все присутствовали на конференсыи, молодсы ребяты.

На другой день на Рогожеским кладбище пошло всё по сексыям, всех семь сексыях, каждый выступал, что приготовил из истории и из архивах, и чу́дно: все выступление большинство о старообрядчестве. Изучается всё: вера, штение, пение, культура, быт и так далее. Никонияны выступали против старообрядцев, но ето для них был позор. Что ты сделашь против правды? Ето ваши предки натворили. Протестанты тоже шли против старообрядцев, но им доказали. Но са́мо чу́дно – выступали не старообрядцы, а учёные люди, академики. Я провёл время на одной сексыи, и всё интересно, но я переживаю: мне нужна вся информация, со всех сексыях. После окончания я стал спрашивать, где можно получить всю информацию о выступлениях, мне ответили: «Вон в двух томах». Я обрадовался, купил – теперь имею документ.

Вечером пошли по домам, идём на електричкю[263] человек двенадцать, подходит ко мне один из академиков, что выступал, вытаскивает книгу, показывает мне и спрашивает:

– Вам ето знакомо?

Смотрю, на корке[264] фотография, ету фотографию где-то видел, заглавия «Приморски старообрядцы»[265].

– Да ето же наши!

– Да, ето ваши.

– А где можно купить ету книгу?

– Да нигде. Ети книги выпустили для учёных и властей.

– Да ето же мы! Продай, пожалуйста, вам легче её найти.

– Да я автор етой книги.

– Ну вот, тем боле, продай ради Бога! Вы для себя найдёте.

– Я продавать не буду, а давай так: ты мне подари поясок, а я тебе книгу.

– Да два подарю, толькя продай книгу!

Он подарил мне книгу, а я ему два пояска. Стал читать – да, чу́дно. Здесь все походы старообрядческих переселенияв в Сибирь, и хто откуду, все фамилии указаны, переселение, быт, культура, страдания, закон, порядки, емиграция в Китай, репрессия царских властей и СССР, емиграция в демократическия страны, хто куда уехал. Я свою фамилию нашёл в Аргентине, ето именно мы. Тут мне раскрылось много что и хто хто. Басаргины – ето большоя племя богатых, авторитетных и гордых людей, также и Мартюшевы. Дак вон оно как! Значит, Коля и Иона именно с етого клана по матерям, синьцзянцев оне ненавидят, хотя бы ихны отцы с нашего Алтая, но оне были очень мирны и дружелюбны, также и Мурачевы были порядошны люди, но смесь Басаргиных сделала их врагами синьцзянцев. Дак вот, Коля и Иона, предателями являетесь не я, а вы, вы предали своих родителяв, вы полусиньцзянсы. Теперь понятно, почему Кузьмины, Черемновы разны: значит, которы не связанны с Басаргиными и Мартюшевыми, те порядошны, а хто связанными – вся и проблема, и то толькя те, хто именно угодил характером в Басаргиных, потому что у Коли есть братьи, и слухи идут – некоторы порядошны, значит, в отца, он Кузьмин.

На другой день Москвин организовал мне встречу в МИДе. Пришлось познакомиться с чиновниками МИДа. Ето был начальник отдела по переселению соотечественников, проживающих за рубежом, Поздоровкин Владимир Георгиевич[266], он стал спрашивать: откуду, сколь нас в Уругвае, и наши желания, и в чём помогчи, подарил мне книгу – все порядки переселение, пожелал успеху и удачи. Я горячо поблагодарил.

Вечером пришли ко мне Литвинова Наташа и её фотограф Бойко Иван[267], она писатель о старообрядцав-алтайсав, мы с ней познакомились на конференсыи, девушка молодец. Мы с ней пообчались, поспрашивали друг друга, наши интересы, и остались на тем, что ишо встретимся. Попозже пришла Дынникова Ирина[268], тоже писатель, она занимается духовным пением и часто ездит в Бразилию, знакома с нашими старообрядцами, была у Василия Килина, у Павла Кузнецова, у Ры́жковых и изучала наша крюковоя пение. Она узнала, что Килин Фёдор мой тесть, спрашивала:

– Что, всё ишо он пишет книги по духовному пению?

– Нет, уже не пишет, стал старый, и глаза плохо видят. – Она хочет с нём познакомиться.

На другой день Москвин организовал встречу с представителями Алтайского края. Оне приняли нас очень вежливо, приглашали нас на родину, спрашивали, в каки́ времена наши деды ушли в Китай, как проживаем в Южной Америке, желали бы вернуться на родину.

– Да, конечно, и очень даже, но надо посмотреть, какой предлог и условия.

Оне посулились помогчи, оне улыбаются и между собой говорят:

– Да, ето нам свои, он говорит по-алтайски, много слов совпадаются.

Для меня ето было чудо. Значит, вот оно что! Наш диалект именно алтайский. Мы пообчались, я их горячо поблагодарил и сказал:

– Ежлив соберёмся в Россию, то именно поедем в Алтай на родину. – Оне мне пожелали доброго возврата, и мы расстались.

Вечером приходит ко мне Ровнова Ольга, она как-то узнала, что я в Москве был на конференсыи, и была очень довольна, что мы с ней встретились. В Уругвае у Берестовых мало пообчались, и у нас дома не пришлось пообчаться[269]. Мы обои были с ней довольны, что встретились. Я ей сказал:

– Наверно, мы соберёмся в Россию.

– Да, ето было бы чу́дно. – Мы пожелали друг другу всего доброго и расстались.

В пятницу последняй раз встретились с Москвиным Виктором Александровичем, я попросил у него запись – презентацию и выступление конференции, он мог дать толькя моё выступление. Ну что, и ето хорошо. Я за всё его, как мог, поблагодарил, и мы с нём расстались как друзья, он мне пожелал доброй пути и скорого возврату.

Алексей угодил хорошим историком и хорошим честным гидом. По встрече он познакомил меня со своим другом Писаревским Александром[270], он работает начальником прессы, старообрядец Белокрынической иерархии, мне он душевно понравился, ето простая душа. Я у них ночевал. Но боже ты мой, как у них тесно! Он хорошо зарабатыват – и так жить! Он видит, что я удивляюсь такой жизни, говорит:

– Данила Терентьевич, ето ишо хорошо, ты бы посмотрел, как у нас живут в России, ето ужась.

– Саша, ты меня прости, но ето пасека, так толькя могут пчёлы жить.

– К сожалению, такая у нас жизнь в России.

Жена у него Наташа, с Урала, бывшая нашего согласия, добрая и вежливая женчина, и у них мала́я девочка. Был я у них на службе, последнюю субботу и воскресенье провёл я с ними. Мы ездили с ними по разным рынкам и магазинам, я брал сувениры домой.

В воскресенье в семнадцать часов мой вылет в обратну путь, оне увезли мня на аеропорт, и мы расстались хорошими друзьями. Ета поездка на родину получилась хоро́ша экспери́енс[271].

Вернусь назад. Когда мы пришли на аеропорт, стали груз сдавать, у меня оказалось грузу на двадцать один килограмм лишне. У меня залупили по тысяча рублей с килограмма, думаю: ах вы идивоты, в США всего восемьдесят долларов за лишноя место в размере тридцать пять килограмм, а вы хочете тысяча долларов за двадцать один килограмм! Я говорю:

– Слушайте, мой груз – ето надавали в МИДе и разны представительства для переселение информацию. Раз такоя дело, я всё у вас бросаю.

Оне пошли к начальнику, начальник пришёл, всю мою речь услыхал и говорит:

– Но хоть пять килограмм заплати.

– Нет, нисколь. Я везу добро для России.

Александр говорит:

– Данила, я заплачу.

– Да не надо.

Но он заплатил, я был против, он ответил:

– Здесь так творится[272].

На Токмаковым переулке, где я стоял, етот храм в реставрации, храм не помню как звать. Директором является Вренёв Сергей Матвеевич, порядошный, конкретный и добрый парень, он из-под Рязани, из деревни, мастер по турбинам, вырабатывает всё, что закажешь[273]. Мы с нём подружили, и он сказал: «Для вас наши двери всегда открыты». Мы с нём расстались по-дружески, но я почувствовал: поморсы нас чужаются. Я вообче не знал, что такоя часовенны или поморсы, но теперь у меня много информации, про все согласьи в старообрядчестве.

22

Прилетаю домой с большой радостью, с хорошими новостями, а дома меня встречают с нехорошими новостями. За то, что я съездил на конференсыю, за ето я отлучённой, и тестя отлучили, что меня огласил. И всё ето настроил Коля. Ну ты горя луково, сколь ты будешь сыпать горькяго персу!

Я проездил десять дней. Свадьбу ишо не сыграли, в следующа воскресенье будет свадьба. Петро меня пригласил, и тесть вызыват. Хорошо, мы в субботу вечером приезжам. Я тестю рассказал про конференсыю и дал послушать моё выступление. Он на два раз прослушал и сказал:

– Молодец!

Но Коля уже не рад, что и настроил. Во-первых, он не имеет права отлучить наставника, во-вторых, не разобрался, ни с того ни с сего отлучил. Вечером уже ночью собрались у Мартюшева Александра, подъехали со старой деревни, зашли к Александру. Мы были все в сборе, нача́лся разговор. Коля не пришёл. Все люди как люди, все у меня спросили про мою поездку, я рассказал. Берестов Фёдор, Зыков Никит и Иона Черемнов зача́ли всяко-разно обличать:

– Тебя огласили, а ты уже побежал к жидам, значит, действительно масон и предатель. Тебя надо гнать, а не принимать, да ишо поехал на еретическоя сборища.

Мне худо сделалось, я Софоньке сказал:

– Поехали! – Софонькя не хочет. – Сказал, поехали! Мне надо в больницу.

Он собрался. Марфа:

– Ты куда?

– В больницу.

– Что, опять худо?

– Да, схватыват. Ты оставайся на свадьбе, а я поеду.

И едва доехал до больницы, мне два укола поставили, и я уснул, Софоний ждал. Утром мня отпустили, и мы уехали домой.

Вернусь назад. Последня время Ленка была не́рвна и хотела уйти из дому. Что такоя? Дома всё нормально, станешь спрашивать – плачет, ничего не говорит. Звонит Марфе Ксения с Боливии и спрашиват про Ленку, что у Ульянова брата Елисея Мурачева старшей сын хочет жениться и некого брать, всё ро́дство. Елисей мне знакомый с малых лет, хороший был парнишко. Марфа с Ленкой послали им фотографии, я ничего не знал. Звонют Марфе: парню Ленка понравилась, и говорят приезжайте.

– Что вы, с ума сошли?! Ето же позор – девку навеливать парню!

Марфа настаяват, что уже договорились, я в шоке – ишо не лучше! Пошёл против: пускай парень едет, знакомится, попраздновают, а тогда видать будет. Андриян не вытерпел и тайно мне сказал:

– Ленки Чупровой сын нашу Ленку изнасиловал, вот почему девчонка такая злая ходит.

Я голову повешал и сказал:

– Что хочете, то и делайте.

Марфа с ней уехали, но я думаю: жалко, что он живёт в Бразилии, я бы подхолостил его, но ишо не поздно. Куда страмне́ девчонке: то беременна, то аборт сделала, а оне, прокля́ты кобели, ходют посмеиваются. Где собор, где моленна? Лицемеры!

Мы когда с Андрияном брали в Сиполети машину, у Таньки гостила тестява дочь младша Надькя, беременна, вот-вот принесёт. Нас увидала, стала неудобно. Танькя стала спрашивать: «От кого?», она ответила: «Хто знат». Вот до чего дошло! У Коли младший сын от первой жены Мишка с Петровой старшей дочерью тайно жил, и нихто не знал, но шило в мешке не утаишь, всё вышло наверх. Мишке шестнадцать лет, девчонке тринадцать лет. А Коля фанатизм проводит, а все дети первой жены. Вот такия новости про них. Люди ему говорили, но он слушать не хочет.

Ксения Марфе звонит и наказывает, чтобы ни в коем случае Коля не знал, а то свадьбы никакой не будет. Вот сколь человек заботится вреда сделать! Марфа уехала, свадьбу сыграли, и вернулась одна. Зять Георгий угодил добрый парень, но Елене младше, ему шестнадцать лет, ей восемнадцать лет.

У нас Илюшка совсем сбесился, бросил рыбачить, связался с воро́м и стал заниматься контрабандой. Я ругал, но он не слушал и стал враждовать на меня. Тут Танькя звонит, чтобы я её стретил в городе Парана, она едет в гости. Я её стретил, и она мне сообчила, что Алексей послал ей деняг и вызыват в Аляску. Мы ехали, я ей наказывал:

– Будь аккуратне, бойся Илюшку и не сказывай, что имеешь деньги. – Она обещалась.

Приехали домой. Мы уже жили возле Сальто, на земле арендовали дом семнадцать кило́метров от Сальто, на удобным месте. Она у нас пожила и съездила к Илюшке в гости и там осталась. Через мало время осталась без деняг: она ему заняла, и с консом, и с обидой вернулась обратно в Сиполети, и позвонила Алексею, что Илюшка её обманул. Вот вся и Аляска.

У Илюшки родился сын, назвали его Лев, хотел его крестить, но тесть ему сказал: «Пе́рво смирись[274] с отцом». Он так-сяк, но выходу нету. Приезжает такой ласковенькяй, сразу видать, что лукавит.

– Тятя, я хочу с вами проститься.

– Да, хорошее дело затеял, но собери собор, и там простимся.

– А зачем собор?

– Сам хорошо знашь. – Он туда-сюда, но я твёрдо: – До каких пор я буду страдать? Без собору нет никакого прошшения.

Он давай дедушке звонить, оправдываться, то тесть ему сказал:

– Отец прав, пора тебе собор собрать.

Деваться было некуда, он собрал собор, и мы все приехали на собор, толькя Коля да Игнатий не приехали: Коля знат, что везде проиграл, и теперь неудобно.

Начался собор, я вывел Илюшку и сказал:

– Всё подробно расскажи, как было дело, всё твоё проповедования, и что с нами сделал.

Он стал рассказывать, местами хотел слукавить, но я не дал лукавить, пришлось ему во всём признаться и принять вину. Но хитрый, на всё ответил:

– Разговаривайте с моим духовником.

Люди все замолчали, Берестов Фёдор спрашивает:

– Данила, зачем ты ездил на еретическоя сборища? Или ты не знашь, что написано в первой кафизме Псалтыря: блажен муж, иже не иде на совет нечестивых?

– Да, я ето хорошо знаю, но, во-первых, ета конференсыя государственная и решается судьба всех вероисповеданиях, ето очень важно для всех. Ишо будет конференсыя – и ишо поеду. Во-вторых, мой интерес уехать в Россию давно и ето для меня был шанс. Все ездют, а мене́ что, нельзя?

Нечего ответить.

– Но ты заморанной жидовством и работаешь им. – Тут Иона Черемнов и Никит Зыков туда же.

– Слушайте, за ето будете каяться и правила нести. Я ни в чём не виноват, и у меня сердце спокойно, но на Страшным суде я у вас спрошу про ету клевету.

– Твоё покаяние не принято, ты много утаил.

– Знаю, что Бог принял, а про вас мне не нужно.

– Ты ишо с Николаям не простился.

– Я к нему ходил и часами кланялся, и он не простил. И где он у вас? Никит, я удивляюсь: твой отец Филат был порядошным мужчиной и ездил на разные конференсыи и даже был на праздновании тысячелетьи России, и нихто его за ето не отлучал, а ты почему такой скачок?

Ох как он спылил:

– Предатель ты, масон!

– Но докажи, ежлив думаешь, что правды.

Фёдор:

– Люди в России живут себе спокойно, ты приедешь – разврат привезёшь.

– Но ты укажи хоть одно лицо, кого я развратил. – Молчит.

Иона как собачкя: тяф-тяф, но ничего конкретного нету. Всё затихло. Андриян мне коя-где помог, он чётко сказал:

– За моим отцом я не вижу никакой вины, он всё соблюдат и молится, а нас гоня́т.

Никит возразил, он ему ответил:

– Никит, я перед тобой ни в чем не виновен, а ты заплати мне за рыбу, ежлив шиташься шибко честный.

Он сменился с лица, но промолчал. Иона заступился:

– Андриян, ты ишо молодой так говорить.

– А ты, дядя Иона, заплати мне за щи́зель[275]. – И етому нечего стало говорить.

Марк Чупров:

– Андриян, нехорошо обличать.

Андриян:

– Не люблю несправедливость и не могу терпеть.

Тишина.

– Данила, мы тебя примем, но, ежлив будут заметки, знай, что отлучим.

– Хорошо, толькя смотрите, за что отлучаете, как бы ето отлучение не повернулось обратно.

– Что, грозишь?

– Нет. Посмотрите в Писании, сами поймёте.

Иона:

– Ты говорил, что все старики псы.

– Нет, не так: хто законы изменяет, хуже псов. А многи старики закон Божий извёртывают на свой лад. Смотрите в Писании: хто так дерзает, как их называет?

– А хто извернул?

– Много говорить не буду, но укажу, хто в Арьгентине законы наставил и всё извернул и всё переступил.

– А хто?

– Думай сам.

Весь собор:

– Но хватит, надо проститься, врага потоптать.

Простились, тестю сказали, чтобы принял меня, и так меня приняли. Илюшке наказали, чтобы приехал жить в деревню, он так и сделал. Но тесть везде пролукавил, он много про меня знал, я всегда с нём советовался, но нигде меня не защитил. Всё ето понятно, он нигде ишо и никогда не оставался виноватым, но толькя денежку покажи – он тут как тут. Вот какая справедливость.

Берестова Ивана Даниловича жена Марина всё слыхала на соборе, и, когда мы к ним пришли, она мне сказала:

– Данила, терпи, тебе не надо молиться, а толькя терпеть.

– Но вы думаете, легко?

– Знаю-знаю, милый мой, но терпи.

– Охота жить в деревне – и невозможно.

– Данила, у тебя своя деревня. Вот подожди, поженишь и отдашь, и живи себе спокойно.

– Да, ето правды. Спаси Христос тебе за до́бро слово.

– Да на здоровья.

Коля уже вечером прибегает, все уже разъехались, стал протестовать, что меня приняли, ему ответили:

– Тебя звали на собор, ты не приехал, теперь можешь замолчать.

Тетрадь четвёртая

1

У Марфе месячные стали прекращаться, она стала болеть, я повёз её к врачу, рассказал, он ответил: «Ето опасно, она может зайти беременной, надо снять анализы». Мы сняли, принесли анализы, он проверил и сказал: «Она уже беременна». Мы обои задумались: года уже не те, стаёт чижало, уже десять детей, хватит бы. Она совсем ослабла. Что делать, как она ето вынесет? Думал-думал и давай искать хорошего врача-гинеколога. Мне дали адрес военного врача, я Марфу привёз, он её проверил и спросил:

– Сколь детей?

– Десять.

– Ета беременность будет очень чижёла, я поддоржку дам, но будь аккуратне, и ей надо сделать операцию, чтобы больше у вас не было детей, уже хватит.

– Но у нас закон.

– Слушай, вы с Богом уже исполнили, теперь надо позаботиться о здоровье.

Я Марфе говорю:

– Я боюсь закон переступить. – Она молчит. – Ну, что молчишь?

Врач:

– Вы с Библияй уже исполнили, и ей уже не вынести будет.

Я решил:

– Давай операцию. – Марфа тоже согласилась.

Мы за всё время заботились, ходили к етому врачу, ето не врач, а золото – мягкой, ласковый, вежливый, руки лёгки. Дорого, но мило: он брал за приём пятьдесят долларов. Оставалось около месяца, Марфа оступилась, и ей стало худо, я её повёз к врачу. Он проверил, сказал:

– Остаётся три недели, но ребёнок лежит неправильно, срочно надо делать операцию.

У нас всё было оформлено в частной клинике, и нам ставало тысяча пятьсот долларов поло́жить в больницу и сделать операцию, но неизвестно, какой врач угодит.

– А мы хочем, чтобы вы именно сделали операцию.

– Но моя работа вам обойдётся пятьсот долларов.

– Давай, но мы будем на спокое.

Он мне сказал:

– Езжай срочно, вези ребёнку одёжу, пелёнки, а я везу её в клинику.

Я срочно съездил, вернулся, захожу, вижу: горит знак «родился парнишко», надпись. Подходит милосёрдная сестра и говорит:

– У вас родился сын.

– Ну, слава Богу!

Через мале́нькя выходит врач, улыбается и говорит:

– Проздравляю, вышло всё хорошо, и твоя жена будет долго жить.

– Ну, слава Богу!

Я его хорошо поблагодарил, он пожелал наилучшего нам. Смотрю, везут Марфу, дали нам комнату – две койки и для ребёнка кроватку, и так за Марфой ухаживали – вот что значут денежки. Через три дня нас отпустили, я оформил все документы, назвал Иваном, потому что поедем в страну Иванов, да ишо есть Иван Данилович Берестов, а теперь пускай будет Иван Данилович Зайцев. Марфа быстро пошла на поправку. Действительно, у етого врача руки золотые. Через три месяца у Марфе всё зажило, а после Мастридии Марфа год хре́дила[276].

Илюшка жил в деревне, но лазил и пакостил с тем же воро́м. Илюшка у нас хороший дипломат, он никогда никого не обидит, со всеми ласковый, обходительный, но лукавый, он к любому человеку сумет подойти, тесть за ето его любил. Но как он женился, стал непонятный, а последняй раз, как приехал с Боливии, совсем стал неузнаваем и даже опасным и для нашай фамилии стал позором. Я решил категорически: покамесь он жить по закону не будет, не признаю его за сына.

Команданте Пиега убедил Андрияна, чтобы занялся контрабандом, что ето выгодно. Рыба не всегда, а контрабандистам надо надёжного человека, чтобы переплавлять одёжу с Аргентине, и за каждый раз плотют пятьсот долларов, потому что через таможню не всегда могут перевезти. Андриян всё мне ето рассказал, я ему ответил:

– Андриянка, будешь дурак, ежлив возмёшься за ето дело. Спомни, что я тебе говорил: начин всегда хороший, а кончается всегда плохо, и твой Пиега заведёт тебя в ловушку, ему все контрабандисты хорошо плотют. Андриян, ты как маленькяй. При первой опасности он вас предаст, и ето всё бесо́вско.

– Тятя, ты посмотри, весь Уругвай живёт на контрабанде, и все власти заморанны.

– Не говори так, не все власти заморанны, а хто-то.

– Хошь, я тебе покажу, как ето делается?

Мы раза́ два в неделю ездили на машине на аргентинску сторону, заливать горюча, и мале́нькя продукту брали, сколь разрешёно. Конечно, выгодно: наполовину дешевле. На границе Андриян мне показал:

– Вот смотри, очередь большая, вон пикап, вон, вон, закрыты палаткой, всё незаметно, но смотри хороше́нь, когда будут проверять.

Подошла очередь пикапу, подходит таможня, два человека с обоих сторон, заставляет водителя открыть брезент. Он смело открывает угол брезента, таможник заглядывает, но у них незаметно руки сработали так быстро внизу. Таможник как будто проверил и дал сигнал «Пропуск», и второй пикап, и третяй так же.

– Видишь, работается прекрасно, как будто всё легально, но бывает особый контроль, и тогда переплавляют через реку.

– Как ты всё ето знашь?

– Пиега рассказал.

– Андриян, знай, что свяжешься – будешь в тюрме и Пиега тебя предаст.

– Тятя, ты трус.

– Нет, не трус, но ето против закона.

– А чем жить? Рыбалка не всегда.

– Дак вот надо экономить.

Но Андриян не слушал и стал заниматься етим делом. Дело у него шло хорошо, он ответственный, за ето его любили. Но мы с Марфой его ругали.

Приезжает в гости Алексей с Федосьяй и младший внук Никон. У него в Аляске хорошо идёт. Оне уехали, он у шурина работал на постройке домов в столице, за год научился говорить по-английски, выучил строительство, сдал екзамен, получил лисензию, и уже берут с шурином дома-подряды и зарабатывают хоро́ши деньги. Алексей взял себе большой дом в долг, машины, инструмент и залез в хороший долг, еле успеват оплачивать. Заработки хоро́ши, но и платёж хороший. Не дай Бог работы не будет, всё полетит книзу. Но ему там не нравится, одно – что холодно, второ́ – все живут развратно, у него нет друзьей. Быть с друзьями – надо жить развратно, и на жену нет доверия, поетому приходится сидеть дома. Скучно, но за ето деньги целы.

– Все завидуют и злятся, что мы то купили, друго́ купили, а хто не экономит, тот живёт в долг. Но я думаю ишо проработать года три-четыре и переехать в Аргентину, куда-нибудь в спокойное место. Давайте съездим в Аргентину, в Конеса и ниже, посмотрим, где можем устроиться все вместе, сделать хорошу деревню, нас много, чичас дети, а там внучаты подрастут, а к людя́м не надо лезти, пускай живут себе спокойно.

– Да, Алексей, твоя идея прекрасна, но когда ето будет? Наши года уходят, а у вас бизнес. Ну что, с голыми руками сам знашь, как чижало. Поедем съездим, а там решать будем.

– Хорошо, поехали.

Алексей арендовал машину, и мы на двух машинах тронулись в Патагонию.

Заехали к Степану, у них девишник – женют племянника Кипирьяна, у Тимофея тоже девишник – женит сына. Степан рад, что мы приехали, особенно что Алексей в гостях. Федосья Тимофею родственница, он их тоже пригласил, но я вижу, что наша ро́дство косится. Мы у Степана ночевали и утром тронулись дальше. Степан запротестовал:

– Вы что, оставайтесь!

Я говорю:

– В обратну путь заедем и к свадьбе успем.

– Ну, раз так, хорошо.

И мы дальше тронулись. Проехали Конеса, доезжам Гуардия-Митре, видим, везде на проволоках шкуры диких свиней. Наши ребяты заликовали: как ни говори, охотники. Приезжам в Гуардия-Митре, нам понравилось, село небольшоя, земель много, толькя надо провести воду для полива. Зашли к интенденте, нам повезло, он нас хорошо знат: когда мы приехали с Китаю в 1960-х годах, он был в Бельтране и нарезал нам земли. Мы стали спрашивать земли и острова, он ответил: «Сколь хочете», дал нам адрес, хто етим занимается, и пожелал нам удачи.

Мы заехали к нему, стали узнавать, где каки́ земли и острова. Да, земли есть всяки-разны, от триста до пятьсот долларов гектар. Да, ето дёшево, но надо проводить поле́в. Но место очаровательно для туризмы. Мы провели день возле реки, конечно, поездили везде посмотрели, нам всем понравилось. Алексей решил:

– Ежлив поеду жить – толькя суда.

Решили ехать обратно, но Федосья заявила:

– Мы едем в Уругвай.

– Почему так?

– А мы здесь не нужны, оне все косятся, а мы доложны на ето смотреть?

– Но нехорошо, Степан будет обижаться, надо думать об етим раньше.

– Вы как хочете, а мы не останемся.

– Алексей, подумайте хороше́нь, ето нехорошо.

– Но мы ишо поговорим. Заедем в Конесу, хочу показать Фене, где мы работали и жили.

Заехали, позаснимывались: как мы оставили, так всё и стоит, снова всё зарастат. Заезжам на заправку, залили топлива. Алексей с Федосьяй окончательно собрались в Уругвай, я стал убеждать, но бесполезно, и мы расстались в Конесе: оне в Уругвай, а мы к Степану. Приезжаем к Степану одне.

– А где Алексей?

– Уехали в Уругвай.

– А почему?

– Оне видят, что тут непорядки, все косятся, вот и решили уехать.

Тут поднялся разговор, дале-боле, вмешалась мама, давай обличать нас, я не вытерпел, стал говорить:

– Мама, до каких пор будешь делить детей: тот хороший, а тот худой? Раз похожий на отца – значит, худой. – Мама подняла голос выше, вижу, что дело плохо, обижать мать нехорошо. – Да оставайтесь вы с Богом! Садитесь все в машину, поехали!

Все сяли, и Степан подходит:

– Нет, никуды не поедете, вы доложны остаться, а ты, мама, потише. Ето вконес неправильно, как ты поступила. Как вам не стыдно? Наша свадьба, а мы как шо́ршни, чичас же давайте простимся, и чтобы ничего больше не поминать.

Все стали простились, я заплакал, и мама заплакала.

Свадьбы две в одно воскресенье, но на Степанову свадьбу будет мало народу, а у Тимофея много: наставник, и племя большоя. Но, к несчастью, Тимофеява мать умерла в Бразилии, и сегодня сообчили, значит, Тимофей свадьбу отлагает после Пасхи, значит, на свадьбе будет много народу. Так и получилось. Тут и с Америки было много гостей, Тимофеяв дядя и тёткя, и двоюродны сёстры, Антон и Андрей Шарыповы. Но Антона почти не узнашь: он совсем потерялся, настоящий наркоман, весь рассудок потерял. А Андрей ишо выше норку задрал, как какой-то вельможа: да, теперь он миллионер, всякия разныя сауны доржит в Майами, а младший Генка взял в Бельтране у одного богатого итальянса дочь Наталью, она работает в суду юристом, бедняжка замотала свою голову за такого безбожника и развратника.

На свадьбе Андрияна поставили ты́сячкяй, он провёл отлично, Марфа помогала на кухне, я жарил мясо, но незамог, сердце сла́бо. Антонова старша сестра Парасковья подходит ко мне, спрашиват:

– Что, Данила, говорят, был в России?

– Да, был.

– Ну и что? Рассказывай!

– Да, Россия процветает, мы думаем уезжать туда.

– А не боитесь?

– Да нет, чичас свобода. – Дале-боле, зашёл разговор о старообрядчестве, я стал рассказывать: – Привёз много информации о разных согласиях, а особенно о спасовсах.

Подходит её муж Кипирьян, Тимофеяв дядя, тоже стал слушать. Парасковья стала меня перебивать и вмешиваться в мой рассказ, Кипирьян возразил:

– Да ты замолчи, пускай он рассказыват.

– Нет-нет, пускай она дорасскажет.

Она стала рассказывать, как ихны предки уходили в Польшу, из Польши на Вятку, из Вятки в Алтай Горный, место Уймон, её прадед первый заселял Уймон, их было два брата, оне не поладили, и младший брат спустился ниже и назвал Нижний Уймон. Ето были Шарыповы.

– Дак, Парасковья, по вашим рассказам, вы являетесь спасовсами.

– Да, а что, вы не знали?

– Да конечно не знал, чичас много чего стал понимать.

После свадьбы мы уехали домой, Алексей ишо провёл с нами неделю, и тоже вернулись домой, но сноха ревнует, что Алексей с нами роднится. Подожди, голубушка, и твои дети так же обойдутся с тобой! Алексей стал обижаться Андрияну, что:

– Приеду, так же буду поступать с её ро́дством, не буду с ними знаться.

– Нет, Алексей, ето твоя будет ошибка, етим ты ей не докажешь, а себе вред сделашь. Оне все тебя любят, будешь худо с ними обращаться – ты им опротивишь, будешь ласковый – оне всегда за тебя заступятся и ей накрутят.

От посторонних людей слухи идут, что Алексей там живёт порядошным парням. Да, ето радостная весть, всегда бы так.

2

Вызывает всех рыбаков ДИНАРА в Монтевидео на последний конгресс. Приезжаем. Да, много собралось, был предлог – кредиты, субсидио, делать кооперативы, все доложны налоги платить. Размер сеток рыбаки выиграли девяносто миллиметров – значит, рыбу не оставят в река́х. На наш протест никто внимания не взял, и засевать реку мулька́ми нет интересу у государьства. С нами власти обошлись очень внимательны, сам директор сказал: «Что нужно, всегда приходите, поможем». На конгрессе была государственная организация, которой поручёно все проекты и кредиты для малых и средних проектов. Оне мне дали свою визитку и сказали зайти, но я не пошёл, думаю: зачем? собираемся в Россию.

Тёсть с тёщай ласкаются и тоже собираются в Россию, но я их боюсь. А оне часто стали в гости ездить, особенно тёща такая милая, а Коля – такой худой, но помоги им в Россию уехать. Коля женит Мишку, план такой: поскорея Мишку женить да в Боливию увезти. Вот как чу́дно: Мишка во всём прав, а Петровой девчонке попало ото всех, она осталась во всём виновата, а Мишка прав. Таких надо холостить да в тюрмы садить, а тут, наоборот, повадку дают.

Коля на свадьбе опять стал разражать против меня, но Палагея возразила:

– Доколь будете Данила тиранить? Я была в девчонках и гостила селый год у Данила, я про него толькя добро могу сказать. Он был мне как брат родной, никакой заметки худой никогда не было от него, а вон Петро, Василий – у них тоже гостила, там я всё видала! Пойдёшь в баню – подсматривают, непрошены в комнату заходили и даже лезли в женихи, а у самих жёны.

Ксения тоже подтвердила:

– Да, про Данила я ничего худого не могу сказать, я тоже у них гостила шесть месяцев.

Ульян поспорил с Коляй:

– Как так ты можешь поступить? Данила простился, принялся, покаялся, а почему ты его не пригласил на свадьбу?

– Пускай пе́рво покорится.

– Он уже покорился, он лично к тебе приходил и прошшался, свидетелям я сам был, и ты его не простил.

После свадьбе Ульян и Ксения приезжают в гости, но чу́дно, как поступает Ульян. Подходит, кланяется мне в ноги, обнимает, целует, как ни в чём не бывало. Но лицемер же! Хоть бы сказал: свояк, я ошибся, или прости. Но наглость! Такой ласковый, угодительный и угодливый, стал у меня спрашивать:

– Что, свояк, уезжаете в Россию?

– Да, уезжам, да подальше от святых.

– А куда именно?

– Нет, не допытывайтесь, ето никому не знать.

Ульян стал просить Андрияна, чтобы перевёз ему триста килограмм мёду через границу, Андриян ему перевёз.

У тестя младший сын Алёшка женатой на Севировой Агрипене, он ни рыба ни мясо, а сам идивотик и любит пить, у него проектов для жизни нету, жена его бросила и уехала в Бразилию к матери, он остался один. Ну вот, тёща всегда разводила кого-нибудь, вот чичас уже разводит сына и ищет пособников.

Я в русским посольстве заполнил анкеты как участника программы для всёй семьи, хотел указать Алтай, но мне не разрешили, сказали, Алтай не входит в состав программ по переселению. Что делать? Я в Москве купил путеводители разных регионов и спомнил боле благоприятное место – ето Красноярские Саяны, климат боле мягкий и флора и фауна богата. Заполнил не зная куда, но указал Минусинск, и анкеты ушли в Россию. Вот нету и нету. Я решил: поеду, хочу знать, что нас ждёт в России. Обратился к консулу, он не пускает, говорит:

– Жди ответу.

– Нет, я ждать не буду, я хочу знать, куда мы едем.

– Но мы не можем так просто пустить.

– А кака́ же тогда свобода? Как так тайно заселяете? – Консул не может решить, вызывает Белова Димитрия. Ну, так-сяк, я на своим стою: – Хочу ехать посмотреть, куда мы кочуем.

– Ну, тогда делай запрос, приглашение в гости.

Я так и сделал: позвонил Москвину, всё пояснил, он срочно выслал приглашение прямо в посольство електронной почтой. Нам сразу визы поставили, и мы с Софониям собрались в Россию на разведку.

Дома всё в порядке, Андриян дал нам запасных деняг, мы простились и благословились. Я позвонил тестю, он уже у Белова в Монтевидео. Приезжаем в посёльство, к Белову на прощание, тесть уже там. Он Белову при мне сказал:

– Етот всё добьётся.

Мы попрощались – и на аеропорт, и вылетели Великим постом, за две недели до Пасхи, 2008 год.

3

Собчили Москвину наш рейс, оне нас стретили в Домодедово, привезли в храм, где я уже стоял раньше. Сергей Матвеевич хорошо принял. На следующий день мы явились к Москвину, он принял нас как друзьей, я всё рассказал, что заполнил анкеты на переселение в Красноярский край, в город Минусинск. Москвин ответил:

– Данила Терентьевич, вы ошибку сделали. Ежлив вы будете один по одному переезжать, вас расселят куда хочут и обманут, здесь чиновники жулики, не дай бог нарвётесь на жулика, я бы вам посоветовал компактное переселение, и в Европейскую часть, поближе к государьству. Что и случись, мы можем вам помогчи.

Но я не послушался, и что уже выбрал место.

– Народ живёт, и мы будем жить.

– Но тогда подождите, мы переговорим с красноярским губернатором Хлопониным[277], чтобы вас там стретили и устроили. Жди нашего звонка, но не уезжай.

Мы ждали. Я сообчил Ровновой Ольге, она пришла к нам в гости, удивлялась, что так быстро решили приехать в Россию. Мы с ней хорошо пообчались, она мне сказала: «Что нужно, звони», и мы на етим расстались. В субботу пошли в храм к поморсам, я хотел поставить свечкю, но бабка подошла, сказала: «Вы не нашай веры». В воскресенье было Вербное воскресенье, в понедельник Москвин вызывает нас, приходим.

– Ну, Данила Терентьевич, проздравляём, вас ждут в Красноярске поручённыя губернатором Хлопониным, вас стретют и устроят. – Я Виктора Александровича сердечно поблагодарил, он наказал: – Вдруг что, звони.

Попрощались, сходили взяли билеты, в етот же день дали координаты нашего поезда Виктору Александровичу, распростились с Сергеям Матвеевичем в храме, он тоже наказал:

– Не верь властям, всё кругом обман, и вдруг что – обращайтесь к нам.

Мы его поблагодарили как друга и тронулись в путь.

До Красноярска троя суток, мы в дороге всего навидались. На поезде, правды, хорошо, хоть и плацкартны билеты, но у всех койки и уютно. Но много деревень заброшено и везде беднота, машин мало и дешёвеньки, сразу видать, много алкоголиков, и боже ты мой – как оне матерятся! В больших городах всё по-разному[278], везде всё шевелится и народу много. А земля вся заброшена, редко где работается. Да, я вспомнил, недаром нам гости с России всегда говорили, что земли в России заброшены. Но как-то жутко: столь добра пропадат, и никому не нужно[279]. Народ большинство суровый, сразу видать – нет доверия, но попадаются добрыя, ласковы и уважительны, как будто всегда знакомы. Как толькя услышут, что мы староверы, сразу отношение меняется, начинают быть ласковыми, и про староверов новости всегда хоро́ши. Приходит время кушать, достают, хто что дома приготовил: солёны огурцы, помидоры, яйцы, рыбу, колбасы, сыр, хлеб, – да хто что может. Думаю, вот она, наша традиция, ето у латинов не увидишь, у них рестораны в ходу, но са́мо много увидишь – сандвич и сок или кофе. В поезде чистота, и проводники смотрют за порядком, молодсы.

На четвёртый день утром в шесть часов прибыли в Красноярск, нас ждала молодая девушка, и повезли нас в администрацию. К девяти часам утра был организован круглый стол, было человек шестеро, но не было ни одного лица, кому ето было поручёно. Были чиновники, но не те, с кем доложны стретиться, ето были администрация, с миграсионной службы и по духовной организации. Мы с ними познакомились, нас поприветствовали, пожелали доброго переселение, наши анкеты одобрёны, и уже послали в Уругвай. Спросили, какого мы согласия, я ответил:

– Часовенного.

Мне ответили:

– Да, ваших здесь много, но все по тайгам, и даже есть живут без документов. Каки́ у вас чичас планы?

– Да, ето очень важно. Сегодня пятница Великая, завтра суббота, нам необходимо завтра попасть на всеночную службу, на Пасху Христову[280].

– Да, возле Минусинска есть недалеко. Хорошо, мы организуем вам встречу завтре.

– Да, большоя вам спасибо.

– А после Пасхи будем приступать к делу. – Так и решили. Нам сказали: – Мы вас увезём в гостиницу, а завтра утром в восемь часов утра за вами заедут. – Мы поблагодарили, и нас увезли.

Заходим в гостиницу. За комнату сто двадцать долларов: комната и две узких кровати, и всё. У нас в Сальто пятнадцать долларов: комната, кровать двухспальна мя́гка, душ, полотенсы, мыло, шампунь, телевидер со спутниковой антенной.

Утром в восемь часов машина «Волга» подходит, мы уже готовы. Тронулись. Пятьсот кило́метров до Минусинска, «Волга» шла везде на сто с лишным, вижу, что торопются нас увезти поскорея, на вопросы отвечают нехотя. Я спросил, хто нас стретит из староверов, оне ничего не знают. Но етот водитель был на круглым столе, и так всё изменилось! Я почувствовал: тут что-то не то, вижу, что оне торопются нас сбросить поскорея да вернуться.

Приезжаем в Минусинск в администрацию, никого нету, нас принял какой-то чиновник суровый, не хотел разговаривать путём, на все вопросы отвечал неохотно, и кого-то ждут. Я стал спрашивать, а где здесь староверы, он мне ответил:

– Да не знаю, оне у нас здесь не в моде.

– Дак как так? У нас сегодня всеночная служба. – Он молчит. – А чем у вас здесь можно заняться?

– Смотри сам. – На все вопросы – «нет», «не знаю».

Да, думаю, безбожник – вот и всё, а тут привязался какой-то старовер. Наши водители тоже нервничают, часто звонют куда-то. В 16:00 подъехала машина, нас поручили ему, сами сяли и уехали. Он нас посадил в машину и повёз в село Луговско. Дорогой стал спрашивать у него, чем здесь выгодно заняться, он отвечает: то не выгодно, друго́ не выгодно, а он занимается скотоводством молочным, ето да, выгодно, у него рук не хватает и надо рабочих. Я всю дорогу рассуждаю как хозяин, но он не может понять, и у нас разговор не клеи́тся. Оказывается, он бывший председатель колхоза, а теперь собственник.

Приезжаем в село, он завёз нас, где у него скот. Но како́ ето хозяйство: всё грязно, заброшенно, засранно, всё старинно[281], никакого оборудования, всё вручнуя. Бедняги, как оне живут? Он взял с собой матрас, заехали в село Луговскоя, он показал магазин и сказал, что етот магазин ихний, довёз нас до квартире. Зашли, всё грязно, пусто, он бросил матрас на пол и сказал: «В понедельник заеду», и уехал.

И мы остались, как собачки, караулить ету квартиру. Я посмотрел на всё на ето и заплакал, и сразу спомнил про всех стариков, что рассказывали про Россию одну печаль. В Южной Америке до етого бы не допустили, а ето что? Позор. Я расстроился, знаю, что сегодня мне не заснуть. Сходили в магазин, купили на Пасху завтра покушать, я купил бутылку водки, огурцов, хлеба. Софоний возразил:

– Зачем, тебя схватит.

– Мне сегодня не уснуть.

Пришли в квартиру, я потихонькю распил бутылку и плакал, Софоний уговаривал. Добры люди Пасху стречают – а мы на полу слёзы льём, всем радость – нам горя. Я так и уснул.

Утром просыпаюсь – голова не болит, чу́дно.

– Софоний, ставай, что-то надо делать!

– А что?

– Сидеть здесь не будем, поехали искать наших, а нет – поедем разыщем наших родственников, оне в Ужуре, а ето здесь, в Красноярске.

Мы вышли, пошли на остановку. Ничего не мило, всё противно. Сяли на автобус, поехали в Минусинск.

4

Приехали в Минусинск, спросили, как доехать до железнодорожного вокзала, нам ответили. Приехали на вокзал, спрашиваю билеты до Ужура, нам отвечают: «Толькя с Абакана». Выходим брать автобус, идёт женчина молодая, подходит и говорит:

– Христос воскресе!

– Воистинно воскресе! – И у меня слёзы градом.

Она:

– Что с вами?

– Да вот мы переселенсы, и нас обманули. Спрашиваем про староверов, а нам ответили: тут их нету.

– Как так? Вон ваш храм.

– А где?

– Садитесь со мной в автобус, я вам укажу.

Мы обрадовались и поехали. Возле храма слезли, она говорит:

– Ето наш храм, а ваш дальше. Берите вот 17-й автобус, и он будет ехать нимо.

Мы так и сделали. Слезли возле следующаго храма, подходим к воротам – всё тихо. Да, служба давно прошла. Смотрю, на лавке сидит мужчина, я звонок давнул, он идёт и спрашивает:

– Вам что нужно?

– Мы гости издалека, из Уругвая, Южна Америка. Здорово живёте, Христос воскресе!

Он:

– Здорово. Воистинно воскресе! Проходите, но простите, все спят, служба была всю ночь, батюшка устал.

Думаю, вон оно как, значит, ето старообрядцы Белокрыническей иерархии, значит, не наши, но мы друг друга поймём, знаю, что в США к ним много перешло. Мы с етим парням разговорились, мне он сразу понравился: спокойный, кроткий, набожный. Он приехал с далёкой деревни Пасху стретить, с Нижнеусинска, занимается сбором кедровых орех, грибы, разну ягоду.

– И что, жить можно?

– Да, можно, толькя скучновато. Нас там, верующих, я да мама.

– Вы не женаты?

– Да нет.

– А что не женитесь?

– Да неверных неохота брать.

– Но да, ето правильно. А можно где-нибудь выбрать место спокойно, без народу?

– Да, конечно, от нас пятьдесят кило́метров ниже стоят два-три дома заброшенна, место очень хороше, речкя рыбна.

– А кака́ рыба?

– Хариюс, линок, щука.

– Да, ето хорошо. А зверь?

– Да полно: марал, косуля, козерог, кабан, медведь, волк, белка, соболь.

– О, дак богато место!

– Да, богато.

Мы и не заметили, как часы шли. Тут бабуля встала, познакомились, она нас накормила, разговор шёл, друг у друга вопросы, рассказы. И в два часа дня приходит молодой мужчина, енергичный, весёлой, увидал нас:

– О, гости! Здорово живёте, Христос воскресе!

– Здорово, воистинно воскресе! – Подходит, обнимает и целует, у меня душа вздрогнула: сразу видать, чистая русская душа. Высокий, стройный, красивый, простой – мне он сразу понравился.

– Вы хто, откуду?

– Из Уругвая.

– Как вас Бог занёс суда?

– Да переселенсы.

– Вон оно как. А какого вы согласия?

– Часовенного.

– Да, ето близко от нас, вам толькя священства не хватает, а остально всё одно и то же.

– Да, я знаю.

– И ваши в США многи к нам подошли: отец Кондр, Прохор Григорич, оне у нас были.

– Да, чу́дно, но их в живых уже нету.

– Да, к сожалению, так. Ну, пошли к батюшке.

Зашли, поздоровались. Да, сразу понятно: старик добрый, ласковый, матушка тоже очень до́бра. Пошли расспросы, я всё рассказал, хто мы, откуду, и приключение своё рассказал. Батюшка:

– Ой ты милый мой, да вы им не верьте, ето всё воры́ да безбожники, не надейтесь ни на что, мы тоже переселенсы с Грузии, всё ето обман, сколь нам сулили, то мы больше израсходовали. Тут в России не столь помогут, сколь обдерут, не надейтесь ни на кого, толькя на себя да на Бога. И зачем вы тронулись суда? У вас там всё равно легче, мы ето знам.

– Да ностальгия своё донимала, мы всегда мечтали о матушке-родине.

– Да, ето так. Мы тоже из Румынии в Грузию, из Грузии в Ворогово, но там холодно. Мы приехали сюда, в Минусинск, и что толькя не пережили, везде обман.

– Но а где закон, государство?

– А его здесь нету.

– Но как так? Как-то страна существует?

– Поживёшь – увидишь. Выживают хто как может.

– Но в наших страна́х в последних годах заговорили все страны́, что Россия растёт и перспектива хоро́ша.

– Да, ето кому-то, какой-то кучке, а стально́[282] хоть провались.

Да, жутко слушать таки́ новости.

Мы с Софониям довольны, что попали к таким замечательным добрым людя́м. Батюшка Скачков Леонтий, а молодой сын – Иван Леонтьевич, потом ишо два сына пришли, Федя и Дима, тоже хоро́ши мужики. Федя овдовел, оне жалеют, что он со скуки стал пить, у него два сына женатых, у Диме малы дети, у Ивана сын и две дочери.

Началась служба, народу много, многи приехали с разных деревень, всё хорошо, но мне одно не понравилось: крестются с нерадением, как попало, и чувствуется, как будто всё делается в шутки, а не всурьоз. Я ето чётко знаю: творяя дело Божие с небрежением, да будет проклят, а тут заходют без бороды, и всё как-то делается непонятно.

После службе Иван пригласил к себе. Да, живёт он хорошо, дом новый, сам имеет такси, жена работат в милиции. Мы у них поужнали, ночевали, утром на службу. После службе к батюшке, позавтракали. Тут звонит ишо сын, к нему съездили, к Феде съездили, и опять на службу. После службе пригласил Корнилий поужнать, он с Ворогова, был нашего согласия, но перешёл в священство, бороду подстригает, значит, ради[283] слабости перешёл. Он у них служит старостой, он бывший рыбак внизу на Енисее. Сидим ужнаем, стучат в вороты. Корнилий вышел, немного сгодя приходит:

– Данила, тебя ищет милиция, говорят, что вы потерялись.

– Что же чушь! – Я вышел: да, два милиционера.

– Вы Данила Зайцев?

– Да.

– Вас потеряли.

– Как так? Нас бросили на полу на Пасху Христову, и мы поехали разыскивать своих.

– Пожалуйста, явитесь завтра в администрацию утром.

– Хорошо, завтра будем там.

Корнилий смеётся:

– Сэлый день ищут.

Утром после службе поехали в администрацию – Корнилий, Иван и я. Приезжаем. Нас встречает глава и ведёт на круглый стол. Нимо нас прошёл тот самый водитель, что привёз нас в Минусинск. Заходим, нас уже ждут, человек восемь. Был тот самый чиновник, что принял нас, и скотовод, что бросил на полу. Нача́л разговор глава, представился и говорит:

– Мы вас потеряли и думали, что вы потерялись.

– Да нет, мы поехали разыскивать своих, – и я повернул к тому чиновнику. – Вы, дядя, говорили, что здесь никаких староверов нету и оне здесь не в моде, а вышло, что вот какой красивый храм и по́лно староверов.

– А я почём знаю? Я их не знаю.

– А вы, дядя? Я всю дорогу у вас спрашивал, чем можно заняться, вы мне отвечали: ничего не выгодно. Значит, у вас скот и вам нужны рабочи, и вы, не зная нас, бросили на пол, как собачонок. И водители с Красноярска везли нас суда, свыше сто кило́метров в час, чтобы поскорея сбросить, как говно с лопаты. Мы не ехали суда вашим коровам хвосты молоть, мы ехали сюда как хозяева. А теперь видим, что всё ето обман и вся ета программа – ложь. У нас в Южной Америке страны́ бе́дны, но нихто бы так не поступил. А для России ето позор. По нашим деревням ездют консула, политики, убеждают, чтобы вернулись на родину и помогали подымать страну, а тут нас стречают бывшия председатели, скотоводы, чтобы мололи ихным коровам хвосты. И что вы думаете, я должен и обязан ето всё известить в наши страны́ и сказать, что всё ето обман, и я ето сделаю.

Все сидели поражённы, и одна женчина из миграсионной службе говорит:

– Данила Терентьевич, пожалуйста, подождите, мы всё ето выясним, а пока никому не звоните.

– Я вас благодарю, что заботитесь, и будем ждать вашего сообчения.

Мы стали и вышли. Корнилий говорит:

– Данила, нельзя так выражаться, оне тебе за всё ето отомстят.

– Корнилий, пои́наче нельзя. Ежлив все будем молчать, ета история будет продолжаться, надо государству помогать искоренить етот дух.

– Данила, ничто ты не поможешь, а сам себе толькя вред сделашь.

– Но Корнилий, ето так не останется, всё ето выйдет наверх.

– Данила, берегись.

Я позвонил Москвину, всё рассказал, он подтвердил:

– Да, здесь в России всё жди. Я вам говорил, переселение один по одному дело сложно, но мы ето всё выясним. Вдруг что – звони.

– Но, друг, спасибо.

Тут все: батюшка, Иван, Федя, Дима – говорят:

– Но, Данила, ты задел осиноя гнездо, ето тебе так просто не пройдёт.

– Да мне что, с ними детей крестить, что ли? Я здесь не привязанный, у нас билет сюда и обратно.

Оне стали нас уговаривать, что «всё будет хорошо, мы вам поможем», и чем мы хочем заняться.

– Да я бы пасеку открыл, ну, занялся бы овощами, вижу, что на рынке цены хоро́ши.

– А где бы вы захотели жить?

– Да подальше от народу.

Батюшка говорит:

– У меня есть приятель, он директор заповедника, ето в Шушенским, он ищет старообрядцав, хочет устроить у себя, но я не мог найти, нихто не хочет ехать в тайгу.

– А как можно с нём встретиться?

– А я ему чичас позвоню. – Позвонил. – Да, ждёт прямо чичас. Иван, свози Данила.

И мы втроём поехали – Иван, Федя и я. Приехали в Шушенское, зашли в заповедник, тут у них музей заповедника. Да, чу́дно, что толькя нету! Приходит директор, познакомились – сразу видать, русская душа. Он принял нас как своих и рассказал нам, что со староверами уже много лет работает. Внизу на Енисее и Подкаменной Тунгуске – ето порядошны мужики и трудяги.

– Мне бы семей три-четыре, мы бы помогли коя-чем, для двух семей уже есть где жить. Ну, можем ишо подыскать место.

– А для семей десять как, возможно?

– Надо подумать. – Я ему рассказал, хто мы и наше приключение, он ответил: – Да, у наших чиновников мозга работают наоборот. Что бы таких, как вы, устроить и дать шанс, а оне способны толькя хреновину городить. Ну что, мы разберёмся и тогда будем с вами договариваться.

На етим и расстались. Директора звать Рассолов Александр Григорьевич, а заповедник – Шушенский биосферный заповедник, он введён в ЮНЕСКО.

В обратным пути заехали в Луговскоя за нашими чумоданами. Иван увидели, как нас бросили, толькя сказали: «Идивоты!»

Вечером прибегает Корнилий, сообчает:

– Завтра утром вызывает миграсионная служба.

– Хорошо.

На другой день приходим в миграсионную службу, нас встретила та же женчина и говорит:

– Данила Терентьевич, для вас нехорошия новости. Как вы не согласились идти скотником, вы выходите из программы, и для вас нет никакия помощи.

– Благодарю за откровенность, а теперь я могу действовать?

– Да, пожалуйста, можете.

– Хорошо, большоя вам спасибо.

Я позвонил Москвину и всё объяснил, он ответил:

– Не может быть. Ваши деньги для переселение уже в Красноярске. Но раз так, приезжай, тут разберёмся.

– Мы выезжам после Пасхи.

Я стал допытываться, где есть наши деревни, нашего согласия, – нихто не знат. Сразу видать, что не сознаются и всеми силами забегают, чтобы мы у них остались.

Софоний всем понравился. Правды, он у нас скромный парень.

На другой день вечером приходит Корнилий и говорит:

– Данила, оне спрашивают – молчишь.

– Что молчу? Пускай вернут нам билеты, и мы вёртываемся.

– Но Данила, так нельзя.

– Можно. Так и скажи.

Он ушёл, мне зло взяло: ишо и взялися тиранить. Утром Корнилий прибегает:

– Данила, оне звонют, можешь выбирать землю где хошь, и во всем помогут.

– Дак так, ето что, идивотство? Пе́рво бросают, потом страшают, теперь сулят. Да теперь мне от них ничего не надо, я поеду в Москву, и там разберёмся.

– Но Данила, так нельзя поступать.

– Корнилий, ежлив будем пропускать таки́ номера, Россия всегда будет такая. Етого нельзя допускать. А ты им всё передай.

Мы взяли билеты на понедельник. Все упрашивали, чтобы Софония оставил, но я решил не оставлять: бог знат, останемся в России, нет.

Мы всех поблагодарили и тронулись в Москву.

5

Чичас стало мале́нькя понятно, почему вся Россия заброшенна. Пассажиры тоже говорят: не дают никакого ходу. Одна пассажирка-девушка услыхала наш разговор, я как раз говорил, что в России будет хорошо, надо потерпеть, она мне говорит:

– Сколь терпеть? Когда состаримся? Я вот недавно приехала из США, там по крайной мере люди живут, работают, но за ето у них всё есть. Какой хошь конфорт, такой делай, никому не нужно[284], и народ вежливый, а тут как собаки, и всем нужно, как ты живёшь.

Один парень ехал, он часто на нас посматривал, думаю: он не здря посматриват. Удалось мне с нём завести разговор. Оказывается, он имеет дело со старообрядсами, часто оне ему работают, он имеет компанию по строительству домов в Москве из круглого лесу кедрова, молодец. Он мне рассказал, что наших старообрядсав в тайге возле Минусинска много, и все живут хорошо, но оне прекрасны работяги и порядошны. Но больше их есть в Курагинским районе, толькя одно им мешает: ето секта Виссариона.

– А хто оне такия?

– Да ето болтун, бывшей милиционер, проходимец, сделался Христом, забрался в ету тайгу, у него свои апостолы, все ходют в длинных ризах.

– И что, хто-то ему верит?

– Да не то слово! У его уже около десятки тысяч адептов.

– Что же сила?

– Доказывают, что чародеи, и к нему приходют зажиточные люди, но многи узнают, что обмануты, и уходят, но уже нищими.

Вот ето чу́дно! Староверов ка́знили, сжигали, расстреливали, морили за правду, а теперь всяки-разны секты ведут разврат – и всё хорошо?

Приезжаем в Москву, приходим в храм и что видим: тут тесть и шурин Анатолий[285].

– Ну и как у вас дела?

– Я собрался уже домой.

– А что случилось?

– Всё ето обман. А вы что приехали?

– Да тоже посмотреть на Россию.

– И куда чичас?

– В Хабаровск, к ро́дству. А что с вами случилось? – Я всё рассказал.

Я позвонил Москвину, что мы в Москве, он сказал: «Жду вас». Мы все отправились к нему, он нас всё выспросил, я всё рассказал.

– Да, ето идивоты, и таких много здесь в России. Данила, я вам снова скажу: вы доложны ехать группами и вести договор с государством, но не прятайтесь по тайгам, а наоборот. Выберите в Европейской части, поближе к государству, чтобы оне могли контролировать, чтобы вас не могли обмануть, а один по одному вам не ужиться будет, везде будут насиловать. Создайте свою обчину недалёко от Москвы. Когда обостроитесь, тогда все ваши, хто хочут, поедут через вас и куда хочут.

– Но как ето начинать?

– А мы вам поможем.

– Да хорошо бы.

– Приходите завтра в два часа дня, мы вам сделаем важную встречу.

– Хорошо, завтра увидимся. Виктор Александрович, как вас благодарить? Вы наши благодетели, и как с вами расшитаться?

– Ничего не надо, толькя было бы всё хорошо.

– Ну, спаси вас Господи, – и мы ушли в храм.

Тесть на другой день вечером уезжают в Хабаровск, мы завели разговор о переселении, я тестю говорю:

– Нам здесь трудно будет. Сколь ни едешь по России, один негатив, все обижаются и везде поминают чиновников. Отчего-то вся Россия заброшенна, все молодыя ушли в город, а старики запились и вымирают, одне женчины ишо теплются, благодаря их ишо деревни существуют.

– Но и что ты думаешь?

– Что думаю? В разбитым корыте, развернуть оглобли да в Уругвай.

Тесть видит, что я нервный, ничего не стал говорить, и мы ля́гли спать. Утром рано я проснулся, не спится, тесть спрашивает:

– Что, не спится?

– Да, мысли в разброде.

– Но и что надумал?

– Да ничего. Страшно браться за дело, мало веры, кругом всё обман.

– Данила, подумай хороше́нь. Я хорошо тебя знаю, ты покамесь всё не раскопашь, хоть и уедешь обратно, но через год-два ты опять будешь здесь и снова будешь браться за ето дело. Давай берись за дело, кому-то надо ето всё пробивать, а ты захочешь – всё добьёшься.

– А кому ето всё надо? На мою семью мало надо.

– Как кому надо? Ежлив всё хорошо будет, многи поедут, разговор пойдёт. Знаю, что многи собираются, но боятся. Я уже приехал насовсем, надоело мне с Николаям канителиться.

– Ты что, в самом деле остаёшься?

– Да, ежлив всё подойдёт. И из Аргентине вот-вот доложны подъехать Герман и Степан[286] на разведку. Давай берись за дело, я знаю, ты всё добьёшься.

– Ну, раз такоя дело, берусь.

В два часа прихожу к Москвину, оне уже ждут. Тут мня познакомили с замечательным журналистом, «золотоя перо России», и с форумом переселенческих организациях, Графова Лидия Ивановна, корреспондент «Российской газеты», женчина зрелого возраста[287]. Мы с ней познакомились, она всё до тонкости расспрашивать стала. Когда всё выслушала, стала рассказывать:

– Я уже семнадцать лет мучаюсь с етим, и всегда история одна и та же, всё обман. Все переселенсы стонут, и везде приходится всё выяснять и бороться со всеми. Тут у нас две башни борются, одна – ето хотят, чтобы в России всё процветало и чтобы было хорошо, а вторая – наоборот, надеются на нефть и на ресурсы, лишь бы их администрировали, а остальныя хоть все вымрите. Подумай, какая у нас демография, семьсот тысяч человек вымирает в год, и оне етому радуются. Тут надо, наоборот, семьи, как ваши, кре́пки и си́льны, но ходу не дают. Чичас борюсь из-за переселенсав-духоборцав, им тоже несладко пришлось, проблемы за проблемами, но уже им коя-как дома построили и земли́ вырешили. Данила, ежлив обещаешься всё вытерпеть, то я берусь за ето дело, и мы вместе пробьём ету путь, и всё будет хорошо.

– А куда девашься, надо пробивать.

– Хорошо, мы уже с Москвиным судили об етим. – Заходит Виктор Александрович, он отлучался по своим делам. – Виктор Александрович, всё-таки будем решать, где их устроить.

– Да, Данила, уже об етим думали. Для вас надо подобрать такоя место, где всё процветало, и ето толькя Белгород, там губернатор порядошный, он сам агроном, и у него вся область процветает. Ежлив вы согласны, то будем организавывать встречу с губернатором Белгорода – Савченко Евгений Степанович[288].

– Конечно, согласен, и большую вам благодарность за ето, спаси вас Господи.

– Хорошо, мы будем звонить Лукину, ето пятый человек в государстве, он самый главный по правам человека, Лукин Владимир Петрович[289]. Жди нашего звонка для встречи с нём.

Я ето тестю всё рассказал.

– Ну, хорошо.

6

Звонит в храм человек, хочет с нами познакомиться. Хто он – говорит, Герман Стерлигов[290]. Тесть говорит:

– Да, ето тот, что посылал нам писмо в Уругвай и хотел приехать в гости, но не знаю, почему не приехали.

– А, да, помню, Белов рассказывал, что он старовер.

Я ему позвонил, дал адрес, где мы находимся. Через полчаса он у нас. Да, ето человек енергичный, что может ворочать большими делами. Он узнал, что с нами случилось в Красноярске:

– Да всё ето дураки, нет чтобы помогчи, чтобы страна возрождалась, оне последня топют. Я был кандидатом в губернаторы в Красноярске, но мня не допустили, я много на ето деняг свалил, да и на бирже прогорел, чичас выживаю, живём в деревне Подмосковья. Хотите, я вас свожу?

– Да, поехали! – Мы живенькя собрались и с нём поехали.

Но чудной мужик! Таки́ пробки везде, он по тротуарам, а где посерёдке едет, на светофоры не смотрит. Думаю: ето же Селькя! В однем месте ГАИ остановили, хотели права забрать, он куда-то позвонил, ему права вернули, и мы дальше выехали из Москвы, в путь на Волоколамск, восемьдесят кило́метров от Москвы свернули и приехали к нему в дом.

Да, у него хорошо устроено, дом из дерева круглого, уютно, одна дочь и четыре сына, жена в Москве работает. Книги, иконы – всё старинно, аналои, где молются, в доме русская печь хорошо сделана, на верхным этаже спят, хорошая коллексыя оружие, всё ето трофеи из Афганистана. Мы постреляли в цель, но чу́дно: дети таки́ ма́лы, восьми – десятилетни, так метко бьют – видать, часто занимаются и натренированны. Но наш Софоний всех победил. Мы у них позаснимывались, он приглашал нас ночевать, но мы не соизволили, не хотели мешаться, и Герман повёз нас обратно. В пути рассказал, что:

– Поездка в гости в Уругвай не получилась, потому что официяльное приглашение не поступило, и именно со мной хотел ехать друг богатый, очень важный для старообрядсав. – Нам чу́дно показалось: у нас всё делается завсяко-просто, приезжай и всё, все будут рады и ухаживать будут, а здесь не так, всё по приглашению. – Хочете, я познакомлю с Вадимом?

– Да, конечно интересно. – Он ему позвонил, и решили стретиться завтра к обеду в ресторане.

Мы тестю билеты отстрочили ишо на три дня. На другой день Герман нас подобрал, и мы встретились с Якуниным Вадимом Сергеевичем[291]. Он мне сразу понравился: спокойный, грамотный, сразу видать, деловой и конкретный. Стали беседовать, Вадим нас хотел угостить, мы отказались.

– Кака́ причина?

– Мы староверы, с миром не кушаем.

– Да, молодсы, я тоже старовер.

– А какого вы согласия?

– Мы ходим в храм на Рогожеским кладбище.

– О, вы Белокрынической иерархии, тогда у нас обчий язык найдётся.

– Да, наверно так. – Да, хорошо с таким человеком беседовать, всё понимат, сочувствует, пожелал нам наилучших успехов и предложил что-нибудь организовать вместе. – И кака́ по́мочь нужна, обращайтесь. Вот Герман, через него стретимся.

Он мне на душу пал, и Герман подсказал, что с таким можно работать, он очень добрый.

– Да, хорошо бы с нём что-нибудь организовать.

– Данила, пе́рво выбери место, тогда мне звони, и всё добьёмся. Таких, как Вадим, у меня их несколькя.

Мы с Германом расстались на тем: каки́ новости – встретимся.

Тесть, Анатолий и Софоний – вечером я отправил их в Углич, по приглашению Ивана Сагнака[292]: мы с нём познакомились, когда я приезжал на конференсыю, в храме. Он уже как пять лет перешёл в старообрядчество и стал хорошим верующим, занимается пасекой, и у него хорошо идёт. Я ему позвонил, когда приехали из Красноярска, он очень приглашает, вот и тесть решил с нём познакомиться, и оне все уехали. А у меня завтра встреча с Лукиным.

Мы с Лидияй Ивановной встретились в метро – я уже метро изучил, ето самый лёгкий транспорт по Москве, – и мы пошли на приём к Лукину. Нас сразу провели в приёмноя зало. Выходит Лукин Владимир Петрович и его секретарша: зрелый возраст, весёлой, сразу видать – добрый и хороший дипломат. Лидия Ивановна нас познакомила, нача́лся разговор, он на испанским хорошим языке мне говорит:

– Si tienes algún problema para resolver, estamos para servir. Aquí nadie habla español, habla con confiansa.

– Le agradesco de сorazón, pero no hace falta. Si hará acudiremos, de igual manera muchas gracias[293].

На русским языке:

– Вы чисто говорите по-испански.

– Ишо бы, там вырос!

– А ишо каким языком владеете?

– Португальским.

– Замечательно. Ну, в чем я могу вам помогчи?

Лидия Ивановна:

– Я вам, Владимир Петрович, уже рассказывала приключения Данила.

– Да, жалко, таки́ у нас чиновники, ничто не думают о будущим.

– Мы к тебе с просьбой. Хочем Данила послать в Белгород, но надо организовать встречу с губернатором. Как его встретили в Красноярске – не дай боже!

– Да нет, конечно, хорошо, я организую и вам позвоню. – Сразу чувствуется: да, тут есть надёжда, всё делается конкретно, и Лидия с нём как свой, он её называет Лидой. Я его сердечно поблагодарил, он дал мне свою визитку и наказал: – Что когда нужно, звони. – Я снова поблагодарил.

Мы вышли, Лидия Ивановна мне говорит:

– Лукин во всем может помогчи, он раз в месяц на совете у пресидента и имеет большую силу.

– А как вы с нём знакомы?

– Да ишо с детства, вместе учились.

– Вот оно как!

– Данила, я хочу взять с тебя интервью и пропустить в «Российской газете».

– Хорошо, нет проблемы. – Я ей дал интервью, и она собралась съездить в Красноярск для уверение нашего приключение.

В ночь я выехал в Углич, утром прибываю. Углич – город бедный, всё состарилось, покосилось, все дороги разбиты, но везде храмы старинны, но поновлённы, и туристов со всего мира. Но позор – зачем ето показывать? Одне храмы, а остально всё нищета, сами же показывают, что при староверах вот как процветало, а СССР привёл в нищету. Тут и убили Димитрия-царевича Годуновы.

Приехал к Ивану Сагнаку, он живёт шестнадцать кило́метров от Углича. Он живёт по-християнски, как хороший аскет, хоро́ша пасека, жена скромная, детки также, у него большая библиотека, он учёный. Нас сговариват остаться у него, земли здесь много, и наилучшия места скупают москвичи. Тесть отправились обратно, им надо отъезжать в Хабаровск, мы с Софониям остались ишо на день. Софоний Ивану очень понравился, просит, чтобы я его оставил у них.

Мы на другой день поехали с нём по деревням, смотреть, где предлагает Иван, ето ишо двадцать кило́метров. Ну что, все деревни скосились, две-три старушки живут, и то их донимают дети да внучаты, последнюю пенсыю пропивают, и нет защиты, а нет – зарежут. Как силится Иван, ето не понимает: он здешной, а нас сшитают за американсов, всё везде проблемы. И здесь климат холодный, ничего не вырастает, толькя в теплицах. Правды, лес красивый, зверю много, мёд здесь драгоценный[294], но пчёлы злые.

Пришло время нам уезжать, он упросил Софония, чтобы я его оставил, Софоний тоже захотел остаться.

– Но оставайся. Когда найдём, где жить, тогда за тобой приеду.

Приезжаю в Москву, Лидия Ивановна сообчает, что во вторник утром в девять часов утра я должен быть в Белгороде у губернатора. «Но зайди пе́рво к Москвину». Я взял билет на понедельник вечером до Белгорода.

В храме живут одна пара и один мужчина, оне прихожаны. Пара нормальна, а вот мужчина непонятный, звать его Новосёлов Владимир, он часто молиться ходит и ведёт себя странно: всё у него на замке, как-то всех таится, бывало, захватывали – подслушивает, но он ко мне липнет, и его наше переселение интересует. Я стал спрашивать у Сергея Матвеевича:

– Что же етот человек?

– А бог его знает, какой-то непонятный, перешёл к нам уже как три года, живёт в храме, не знам, где работает, ведёт себя как-то странно, во всяким случае, будь осторожен.

У меня деньги вышли, я позвонил Андрияну, он мне выслал тысячу долларов, через Вестерн Унион.

В понедельник прихожу к Москвину, он мне сообчает, что встреча готова:

– Поезжай и смотри хороше́нь, но знай, что Белгород не входит в состав в программу по переселению, но, ежлив понравится, будем пробивать. Вас на железнодорожным вокзале будут ждать старообрядсы, и оне поведут вас к губернатору. У вас два выбора: губернатор предложил вам гостиницу в центре, можете располагать на неё, а старообрядсы предложили храм. Что выберешь?

– Храм. Возле своих я больше чего узнаю.

– Да, ето правильно.

– Виктор Александрович, вы знаете Стерлигова Германа?

– Да, знаем, а что?

– Да вот пришлось познакомиться, оне чуть к нам не приехали в гости в Уругвай с Якуниным Вадимом, их интересует наша история.

– Герман в своё время был один из самых богатых в России, он быстро разбогател, но и быстро упал, был кандидатом губернатора Красноярского края, но у него не получилось, чичас сделался горячим верующим, но надолго ли, не знаю.

– Но он какой-то нестабильный.

– Данила Терентьевич, будь аккуратне, к вам всяки будут приставать с разными предлогами, но стерегись: бережёного Бог берегёт.

– Да, спаси Господи на добрым слове.

– Ну, желаю тебе удачи, ждём с хорошими новостями.

– Спасибо тебе за всё.

И я вечером отправился в Белгород.

7

Утром в 7:30 прибыл поезд, меня встретили старообрядсы. Ето был Лукьянчиков Алексей, он повёз меня в храм, там нас ждали наставник Тарасов Александра Егорович. Мы позавтракали у них в храме, храм новый, губернатор помог построить, у них с губернатором хорошая отношение, и оне его хвалют, он верующий и построил уже много храмов.

– Но, к сожалению, наш губернатор больной сердцем.

– Да, как жалко.

Мы к девяти подошли к областной администрации, наставник предъявился[295], нас пропустили и указали на третяй етаж. Заходим, нас уже ждут, проводют в кабинет губернатора, он стречает наставника как знакомого приятеля, мня как гостя́, садит нас.

– Ну что, пожаловали к нам издалека?

– Да, из Уругвая.

– А из России когда?

– Наши деды во время революции ушли в Китай, родители родились в Китае, я родился в Китае, в 1961-м году попали в Аргентину, через ООН и Международный Красный Крест, женился в Уругвае, проживаем в Уругвае.

– И сколь вас там?

– Семей сорок.

– И что вас заставило вернуться на родину?

– Да мы всегда скучали по родине, и чичас ради программы есть шанс вернуться на родину.

– Сколь у вас детей?

– Одиннадцать детей и одиннадцать внучат.

– Здорово. А сколь вам лет?

– Сорок восемь.

– Да, интересно. А ишо есть такия семьи?

– Большинство.

– Да, ето хорошо. А почему выбрали именно нашу область?

– У нас в Красноярске не получилось, и нам посоветовали обустроиться в Европейской части, сделать базу, и через ету базу пойдёт переселение.

– Вы думаете, пойдёт?

– Всё зависит от предлога. Наши старообрядсы увидят честный предлог и посмотрят на наше обустройство – конечно, поедут. Ето уже не первый раз случается. К етому, Евгений Степанович, нам подсказали, что вы благородный губернатор, у вас всё процветает, и ето по храмам видать.

– Да ладно. А сколь вам земли нужно?

– От пятьсот до тысячи гектар на семью. Но и есть некоторы, запросют десятки тысяч, потому что столь сеют.

– Вы кофе, чаю будете пить?

– Нет, извините, мы не курим, ни чай, ни кофе не пьём и с миром не кушаем.

– За ето молодсы, ето обозначает чистота. Да, Данила Терентьевич, милости просим пожаловать в нашу область, мы согрешим, ежлив вас не примем и не устроим. До революции у нас в области старообрядческий економический состав составлял семьдесят процентов бюджету, поетому мы обязаны вам помогчи. Юрий Андреевич, покажи Данилу Терентьевичу разные районы, сам хорошо знаешь и понимаешь, покажи разные земли, фермы, скот. Что он выберет, доложишь мне.

– А насчёт гражданства как?

– Ето без проблем решим.

– Евгений Степанович, спаси вас Господи за такую благодетель.

– Данила Терентьевич, желаю удачи.

Савченко Евгений Степанович – ето поразительной и достойный губернатор, хороший дипломат, строгий и ласковый, верующий, выдержка военна, и милостливый. Кузнецов Юрий Андреевич – ето главный агроном области, АПК – агропромышленный комплекс. Картавенко Николай Васильевич – помощник губернатора, ето моя связь к губернатору.

Мы с Юриям Андреевичем, агрономом, поехали смотреть земли, фермы, скот, он стал показывать наилучшия чернозёмные земли, но на границе Украине. Что мне не понравилось, ето проблемы: пограничники, контрабанда, любая война – как ни говори, ето граница. Отсуда немсы везли чернозём в Германию. В однем месте очень красивоя озеро, ключ[296] – удобноя место для деревни, мне понравилось, близко ферма заброшенна. Стал спрашивать:

– А сколь здесь земли?

– А сколь хошь, всё в руках губернатора.

Потом проехали разные деревни, и везде предлагают селиться в деревнях, но мы к етому не привыкши. Наши старообрядсы среди неверных никогда не согласятся селиться, но оне меня не могут понять. Мы сэлый день провели по разным местам.

Вечером привезли мня в храм. Тут меня ожидали старообрядсы – ну, пошли разные вопросы, каки́ у нас порядки в тех страна́х, я рассказал. Оне восхищались, что так всё сохранили, но им СССР не дал, за веру преследовали, лишали свободы, наказывали по-разному, одне старики да старушки молились в подпольях, и не дай бог узнают, но предателяв было много, в школе у детей проверяли крестики, боже упаси, ежлив найдут, поетому всё потерялось и мало хто что соблюдает, вся молодёжь ушла в город учиться, в деревню не заташишь, да и в деревне нечем заняться.

– Вот у нас один случай Алёша – таких бы побольше, он у нас молодес, служит уставшиком и головшиком и на работу успевает.

– А чем работаешь, Алёша?

– Да на компьютере дизайнером домов.

– Вот Перекрестов Володя, он живёт в деревне, ро́стит быков и свиньей и успевает работать на шиферным заводе, и мы все живём в городе.

Оне все довольны, что мы приехали, все приглашают:

– Приезжайте, хоть нас подучите, как доржаться.

Наставник Александр Егорович сообчил, что приезжал депутат Тарасов Фёдор Васильевич, он приглашает завтра посмотреть деревню Кошлаково, ето в Шебекинским районе, и он старовер.

– Да, ето интересно, надо съездить.

– Он завтра заедет за вами.

– Хорошо, будем ждать.

Я ночевал в храме, утром пришла машина, и мы поехали. Ето был водитель. Приехали в село Чураево, заехали к депутату, он уже ждал, познакомились. Да, ето старовер, но уже отпавши, и депутат районной, конкретный и повелительный. Он повёз по етим деревням: Кошлаково, Пенсево, Никольско. Са́ма зажиточна деревня – ето Кошлаково, сразу видать, когда-то процветала, дома все отличны, но уже ста́ры. Ето деревня староверов, и когда-то назывался колхоз-миллионер имени Ленина, чичас посевы мало-мальные, плохо сработанные, сеет собственник Дудников. Я спрашиваю:

– А земли сколь здесь?

– Да хоть всю бери. – Думаю, место красиво, лес дубняк, речкя, но опять предлог селиться в деревню. Говорю: – Нам охота однем селиться.

– Вот селитесь между Кошлаковым и Никольским.

Оне меня не понимают. Ну, что делать? Пускай перва деревня будет так, а там видать будет. Губернатор неоценимый, депутат свой, деревня староверы, можно понять друг друга, хотя и поморсы, – я искать больше не буду, етого достатошно, а кому надо, пускай смотрют и выбирают. Дал согласие депутату и вернулся в Белгород.

Лидия Ивановна наказывала, чтобы обязательно зашёл к организации по переселению имени «Вера», её возглавляет Умеркина Линиза Талгатовна. Мня Алёша свозил. Да, ето дама зрелого возраста, но грамотна, и взгляд её недоверчивый. Она у меня всё выспросила, пожелала добрего переселение и пообещала помогать, и добавила:

– Данила Терентьевич, вижу в тебе что-то такоя позитивно и надеюсь, что ты всё добьёшься.

– Спаси Господи на добрым слове.

– Тебя спаси Господи, что зашёл. Благодари Лидию Ивановну.

– Да, ето неоценимый человек, сколь она уже помогла людям, ето хорошо, и Господь ей поможет.

– А мы тоже переселенсы.

– А откуду вы?

– Из Казахстана. Ох как нам трудно пришлось, приходилось голодовать и на полу даже спать.

– Вы что, с такой грамотой?

– Да, Данила Терентьевич, ты ишо не знашь здешный народ, улыбаются оне красиво, но поживёшь – всё увидишь. Но ладно, разочаровала тебя, желаю тебе хорошей удачи.

С ней работает Марина – староверка, Алёшина подруга, и сын Руслан. Мы попрощались и ушли.

До поезда ишо остаётся четыре часа, думаю, похожу по городу. Мне в Москве говорили, что в Белгороде много женчин красивых. Я думал, всё ето чепуха, но, когда пошёл по городу, удивился: одна одной красивше, высо́ки, стро́йны, фигуристы, да пошти все. Я метр восемьдесят сантиметров, но бывает, приходится смотреть на них кверху. Я вспомнил анекдот. Человек смотрит, много девушак, и говорит: «Каки́ куколки!» В другу́ сторону смотрит: старухи. «А ето откуду взялися ведьмы?»

Вечером выехал в Москву.

8

На другой день прихожу к Москвину, всё докладываю.

– Ну, Данила Терентьевич, замечательно. Теперь мы тебе предлагаем: съезди в Тамбовскую область и там посмотри, ета область в программе, там вам в течение трёх месяцав выдадут гражданство.

– Хорошо, поеду.

Все ети поездки оплачивал Москвин. На етот раз со мной поехал секретарь Москвина, Попов Юрий Николаевич. Ето добрейший мужчина, он бывал в разныя времена у послов секретарём в разных странах, етот человек опытный и кроткий.

В Тамбове уже всё организовано, нас встретили и повезли в администрацию. Принял нас глава, пришли разныя организации государственны и наперебой начали рассказывать все предлоги по переселению, и субсидии, и гражданство, и добавили:

– У нас некоторы проблемы есть. Чиновники не исполняют.

Глава перебил их и сказал:

– Он не приехал сюда наши проблемы слушать. Так мы вам приготовили посмотреть землю и фрукту, а вообче-то у нас всё скупили москвичи.

– Ну хорошо, поехали.

Нас повёз агроном, он мне не понравился: безбожник и матершинник, и какой-то закоснелый. Мы поехали в сторону Волгограда сто сорок кило́метров. Земли, правды, хоро́ши, чернозём, но лесу мало, есть посевы, но мало, всё заброшенно. Приехали в ту деревеню, заехали в храм, вышел поп-никониянин, показал нам храм, но ето уже не старообрядческий, нет такой красоты. Он узнал, что я старовер, обошёлся со мной по-холодному. Поехали по деревне. Здесь живут очень бедно. Мы поехали дальше, пошла фрукта, всё заброшенно и зарошше, основноя всё яблоки. Я спросил, сколь фрукты, мне ответили: две тысячи гектар. Ето всё можно привести в порядок, привить добрых аргентинских яблок и превратить в хорошей бизнес.

– А почему всё заброшенно?

– Нихто не хочет работать.

Доехали до другой деревушки: всё свалилось, скосилось, заросло, живут старик да старуха и ишо одна семья, а остально всё пусто. Место ничего, удобно, сразу видать, земля хоро́ша, но зарошша бурьяном.

– А сколь здесь земли?

– Шесть тысяч гектар.

– Значит, с фруктой восемь. А по трассе ехали, видны были деревни, хто ето живут?

– Татары.

– А чем оне занимаются?

– Пьянством да воровством.

– А сколь оне отсуда кило́метров?

– Десять.

– Да, земля, фрукта, место мне понравилось, но мы подумаем.

Он не захотел больше никуда везти и сказал:

– А хоть сколь вас вози, приезжают, смотрют и уезжают ни с чем.

– Ну хорошо, вези нас на вокзал.

Мы приехали, слезли, поблагодарили.

– Ну что, Юрий Николаевич, как вам понравилось?

– Да ничего, земли хоро́ши, фрукты много, гражданство быстро выдают. А ты как, Данила Терентьевич?

– Да сложно. Земля, фрукта, место ничего, но в администрации живут недружно, агроном тоже дал коя-что понять, не всё у них гладко, татары тоже мня не устраивают, сам знашь по истории. Город, посмотри, бедный, дороги разбиты, гря́зны; посмотри, народ весь побитый, страмной, матершинники да пьяницы, от Белгороду нёбо от земли. Знаешь что, Юрий Николаевич, я дома резумен приготовлю и принесу его Виктору Александровичу.

– Да, ето са́мо верно будет.

Я так и сделал. Принёс резумен Москвину, он стал спрашивать:

– Ну, как ваша поездка, что насмотрели и определили?

– А вот резумен, посмотрите сами. – Там было указано все движеньи Белгорода и Тамбова.

– Да, я вижу, вы клоните в сторону Белгорода.

– Да.

– И правильно выбрали.

– Конечно.

– Как Белгород не входит в состав по переселению, ето будет всё дольше, но зато намного лучше. Ну что, давай будем браться за дело. Вас Лидия Ивановна спрашивала.

– А что, она уже приехала с Красноярска?

– Да, приехала.

– Хорошо, я ей позвоню.

– И ишо новости: Герман Овчинников и Зайцев Степан приехали.

– А где оне?

– За ними ушла машина на аеропорт.

– Да, ето интересно.

– Завтра приходите с Германом и с братом.

– Хорошо.

Я ушёл. Позвонил Лидии Ивановне, она спрашивает:

– Ты где?

– В Москве.

– У тебя время есть?

– Есть.

– Ты можешь чичас ко мне приехать?

– Могу. А где ето?

– На Третьяковской галерее.

– Хорошо.

– Жду через полчаса.

Еду. Мы с ней встретились в метро и пошли к ней, она у меня стала спрашивать про мои успехи, я всё рассказал, она удивилась, что так всё быстро получается: «Ну, Данила, молодес». Приходим к ней в дом, она живёт на девятым етажу, прекрасная панорама, видать всё: храмы, президентов дом, Красную площадь. У ней всё разукрашено сувенирами, и есть иконы. Муж больной сердцем, звать Едуард. Она стала мне рассказывать новости про Красноярск и говорит:

– Ты знал, что тебе предстояло работать скотником и зарплата три тысячи сто рублей?

– Нет, не знал.

– И на тебя там всяко-разно говорят, что непорядошный. Ты говорил, что часовенного согласия, а сам пошёл к поповсам.

– Лидия Ивановна, ето моё слово против ихнего. Я нихто, а оне власти. Но в такой ситуации как было поступить? Да, оне не нашего согласия, но оне знают наши раны, им тоже несладко пришлось в своё время, и в таких ситуациях мы друг друга понимаем. А что оне на меня ропчут, мня ето не волнует. Знаю, что правда за мной. У нас ишо появились гости.

– А хто?

– Брат и зять.

– А твой тесть?

– Оне уехали в Хабаровск.

– А что, насовсем?

– Нет, толькя в гости. Тесть просит, чтобы я добивался, где устроиться.

– А брат с зятям?

– Зять очень доволен, что я взялся за такоя дело, а Степан боится.

– А что он боится?

– Гонения.

– Данила, послезавтра выйдет статья в «Российской газете» про тебя[297], и знай, что к тебе будут приступать разны журналисты, но не давай интервью, тебе могут нагадить, а будешь давать толькя с моим советом.

– Хорошо, не беспокойся.

– Завтра увидимся у Москвина, я хочу познакомиться с вашим братом и зятям.

– Ето отлично.

На другой день у Москвина Степан и Герман познакомились с Лидияй Ивановной и Степан с Виктором Александровичем, Герман знаком с нём в Сальто, Уругвай. Лидия Ивановна спрашивала у Германа о переселение, и Герман подтвердил:

– Да, ежлив сурьёзная будет программа для староверов, многи поедут на родину, уже надоело скитаться по чужим страна́м, пора вернуться на родину, домой. Данил правильно поступил, кому-то надо помогчи староверам, я обещаюсь помогчи в тех страна́х, у меня в США много ро́дства и друзьей.

– А ты, Степан?

– А как все, так и я.

– Но знайте, ето вам дастся нелёгко.

– Но будем биться.

Мы пообчались и разошлись. У меня деньги закончились, я у Москвина занял десять тысяч рублей.

Степан с Германом, чтобы приехать в Россию, пришлось им добиться приглашение, и в консульстве предложили организации, хто приглашает, оне согласились принять приглашение никониянской церкви. Так и приехали. Етим занимался юрист Корыткин Николай, порядошный, хороший парень, и его друг врач Курлыкин Павел, тоже замечательной парень[298]. У них был план всех нас свозить в Каргопольския пределы и предложить там поселение, ето предлагают попы. Так как там все храмы заброшенны, предлагают все угодья, но тесть уже в Хабаровске, Софоний в Угличе, мне некогда, остаются толькя Герман со Степаном, и оне собираются.

Я позвонил Стерлигову Герману, он приехал, я ему рассказал про Белгород и Тамбов.

– И всё-таки будем пробивать в Белгороде.

– Данила, супер! Савченко хороший губернатор, но будь осторожно, вокруг него много голодных лисиц.

– Вот поетому я тебя и вызвал. Я уже понял, что здесь, в России, надо глаз дак глаз.

– Данила, ето не то слово.

– Вот именно. Чтобы нас не обманули, мне надо найти своёго надёжного компаньона. Мы умеем работать и всё организавывать, но здешная бюрократия нам непонятна. Я хочу создать такоя, чтобы мы спокойно работали за стеной, а наши компаньоны всё администрировали и охраняли нас.

– Супер, Данила, супер!

– Вот и я думал о Якунине Вадиме Сергеевиче, он интересуется о нашим переселенье, вы ето знаете, вот и я хотел ему предложить.

– Супер, Данила! Но Вадим с удовольствием возмётся за ето дело, но попасть к нему нелегко, у него важных делов очень много, и, чтобы к нему попасть, надо что-нибудь конкретно. Давай добивайся, когда добьёшься что-нибудь документально, тогда недолго позвонить Вадиму. У меня окро́мя Вадима ишо два-три человека есть, что интересуются вашей историяй. Давай добивайся, потом решим. Да я был бы пресидентом, я всех бы староверов устроил бы, ето клад российской, была бы большая польза России. Ну так, Данила, я пошёл, давай бейся.

Он ушёл, Герман говорит:

– Ето болтун.

– О, ты, Герман, далёко ошибаешься! С какими людьми Стерлигов знатся! – И когда мы с нём съездили к нему в гости, я почувствовал в нём много весу, и он очень важный в жизни.

К нам приходит старый приятель, Иван Бойко, с нём познакомились на конференсыи, он Наташин фотограф. Он проздравил нас с переселением, пожелал нам доброго начину и сказал:

– Я хотел бы вас познакомить с однем человеком, оне тоже с Алтая, он для вас может оказаться очень важным, и знаю, вы для него можете оказать тоже интерес.

– Да, интересно, охота бы познакомиться.

– Хорошо, я организую встречу.

– Давай, жду.

Вечером звонит:

– Данила Терентьевич, завтра в час дня я к вам заеду и поедем вместе.

– Хорошо, договорились.

На другой день он приходит, я собрался, Герман ляг отдыхать, говорю:

– Степан, пожелаешь идти?

– А что, можно?

Мы доехали до метро «Молодёжна», выходим, Иван говорит:

– Вот етот торговый комплекс – ето его.

Мы заходим на второй етаж, нас встречает смуглый, средних лет парень, весёлой, разговорный, ласковый, повёл нас в ресторан восточный кухни, мы сяли, но кушать не стали. Я объяснил почему, он одобрил нашу воздоржность, пошёл разговор.

Оказывается, его предки с Алтаю, но оне молоканы, мать его Иванова. «Да, ето наши». Отец Байрамов, азеребайджанин, а его звать Руслан Фаталиевич[299]. Етот парень поразительно ловкий, с нём очень легко обчаться. Он у меня всё расспросил, я всё рассказал.

– Но молодсы! И Белгород – одна из выдающихся областей, и Савченко молодес. Там у вас пойдёт, но будьте аккуратне.

– Руслан Фаталиевич, а вы чем занимаетесь?

– Мы – вот торговый комплекс имени «Трамплин», доржим гостиницу, но у нас проект – строим деревню, называется «Етномир», на восемьдесят гектар. Хочем построить етнический мир, со всего миру, где со всего мира будут разные культуры, выставки, встречи, конференсыи, справляться праздники и свадьбы, – дружба народу.

Мня ето поразило.

– Руслан, хто тебя ето надоумил придумать?

Он смеётся:

– Ето всегдашная мечта – объединить дружбу мира.

– Руслан, я восхищаюсь тобой, ето для меня драгоценность, я всегда мечтал о таким деле и теперь вижу: ето осуществляется. Но, Руслан, ты молодес, ето философскоя дело, ты подумай, сколь у тебя произойдёт событияв со всего мира, и ето именно в России, третяй Рим, а Россия – ето резерва всего мира, и она была выключена на сто лет.

– Данила, как ты ето всё знашь?

– Руслан, мня всё интересует.

– Ну молодес, Данила.

У нас с Русланом пролетело четыре часа незаметно, он познакомил нас со всеми своими, с кем он работает, ето хорошая, порядошная группа, свои юристы, бухгалтерия, охрана, Руслан пресидент, благотворительный фонд имени «София». Повёл нас по своим офисам.

Тут подошли группа певцов с Красноярска, ето етния ненсов[300] одна женчина пожилая, и три девушки, и ихний репрезентант, играют на таких аппаратчиках, что ложут в рот. Руслан попросил, чтобы оне нам сыграли, и оне начали играть. Но ето поразительно красиво, даже мурашики бегают по телу. Ето не музыка, а природа: стук копыт лошадей, бегут лошади по лесу, листьи шевелятся, пташки поют, звери кричат, шорох в лесу стихает и снова начинает, наконес копыты стукают и лошади выходют из лесу. Я сколь восхищался, и мне подарили диск етой замечательный группе. Руслан предложил свои услуги, дал визитку: «Вдруг что – приходи, поможем». Мы с нём расстались как хорошия друзья.

Я еду, ликую и Ивана благодарю за такоя знакомство, он смеётся и говорит:

– Я думал, чем бы вас порадовать, и придумал вас познакомить с Русланом, он очень популярный человек и добрый.

Мы с Иваном тоже попрощались, идём со Степаном, я у него спрашиваю:

– Ну и как ты понял Руслана?

– Да нормальный человек.

– Ех, братуха-братуха, с етим человеком хоть куда можно, ето филосо́ф, вот посмотришь, что мы с нём будем работать вместе.

– Да не блажи!

– Я не блажу, а ето правды.

Степан с Германом уехали в Каргопольские пределы с Корыткиным и Курлыкиным на десять дней. Я у Ольги Ровновой занял десять тысяч рублей и познакомил её с Москвиным, и отправился в Белгород с наставлениям Москвина.

9

Там меня уже ждали, я зашёл в администрацию, позвонил помощнику губернатора, мня пропустили. Я Картавенке доложил, что пришёл договариваться, он известил губернатора, сказал: «Подожди». Я уже приготовил начин проекта и попросил Линизу Талгатовну, чтобы всё ето напечатали и поправили, так как я малограмотный и мог сделать ошибку, поетому обратился к Линизе Талгатовне. Отселе её называю Еленой Талгатовной, она грамотна и детальна, с етого дня я её упросил, чтобы мне помогала, она с удовольствием взялась за дело и все мои планы вела, где подсказывала, где поправляла и все мои презентации готовила. Я дома решал, писал и ей отдавал. На етот раз у меня всё была готово.

Губернатор принял как своёго, и на етот раз был в присутствии начальник АПК Родионов Владимир Яковлевич и его помощник Севальнев Алексей Анатольевич. Я подал Евгению Степановичу начин проекта. Запрос – пять тысяч гектар земли между Кошлаково и Никольско, три гектара под каждый дом.

– Три гектара под дом – зачем столь?

– Мы будем строить по современной технологии и по моде южных стран, чтобы был дом, все удобства, парк, сады и огород. Заниматься будем зерновыми посевами, скотоводством, птицеводством, рыбоводством, фруктоводством, ягоды, овощи, рукоделие, мебельные поделки, культура, спорт, все болоты превратить в рыбники и парки для туризма.

Евгений Степанович всё ето оценил, дал добро и сказал начальнику АПК Родионову, чтобы ехали на место и смотрели, подойдёт ли ето место, и у меня спросил:

– Что ишо нужно?

– Евгений Степанович, чтобы у нас хорошо шла работа, нам нужен компаньон грамотной, мы умеем работать, но всю бюрократию чтобы вёл компаньон.

– А есть у вас такой компаньон?

– Да, есть на примете.

– Хорошо, нет проблемы.

– Евгений Степанович, спаси вас Господи.

– Да не за что. Что нужно – приходи.

– Спасибо.

Мы с Родионовым Владимиром Яковлевичем пошли в АПК, он звонил главе Шебекино, решили через час встретиться возле разъезду Шебекино и Кошлаково. Я позвонил Тарасову Фёдору Васильевичу, и мы все через час встретились на развилках. Познакомились с главой Шебекинского района, ето Бузычкин Александр Николаевич, с нём начальник сельского хозяйства Селютин Виктор Фёдорович и агроном Рубаненко, старик, ну и наш Тарасов – все улыбаются, приветствуют. Поехали смотреть место, где я выбрал в первый раз. На месте пришлось показать, где будет деревня, каждый предлагает свою идею по-разному, но я никого не слушал, стоял на своим и думал: «Не вам жить, а нам. Буду делать по-своему, знаю, что губернатор поддоржит». Оне видят, что я твёрдо стою на своём, согласились.

Поехали показывать школу и моленну. Посмотрели: моленна стоит на горке, и вряд школа. Я им подсказал: «Школа и моленна у нас будет своя». Оне переглянулись, ничего не сказали. Бузычкин Александр Николаевич пригласил на круглый стол в Шебекино, мы поехали. А Родионов Владимир Яковлевич вернулся в Белгород и наказал мне, чтобы в обратным пути я зашёл к нему с результатом.

Бузычкин Александр Николаевич собрал круглый стол, познакомил меня со всеми: УФМС – Кутергин Андрей Васильевич, служба безопасности – Яковенко Павел Иванович, помощник главы – Яссенко Юрий Петрович, депутат – Тарасов Фёдор Васильевич, начальник сельского хозяйства Селютин Виктор Фёдорович. Глава объяснил о нашим переселении, все проздравили, пожелали доброго успеху.

– Наш губернатор дал добро, и мы доложны помогчи нашим соотечественникам. – Бузычкин много чего говорил, он хороший политик, но безбожник, мне он не понравился.

Отселе что мне нужно – моя связь Яссенко Юрий Петрович, по безопасности – Яковенко Павел Иванович, оформление документов – УФМС Кутергин Андрей Васильевич, по земле – Селютин Виктор Фёдорович, и каки́ советы – наш депутат Тарасов Фёдор Васильевич. У меня спрашиват глава:

– Когда думаете начать дело?

– Со дня.

– Хорошо, давайте будем помогать.

Кутергин сказал:

– Данила Терентьевич, зайди ко мне.

– Хорошо. – Я всех поблагодарил, и Яссенко Юрий Петрович подвёз меня в УФМС.

Меня стретил Кутергин Андрей Васильевич, у него чин подполковника, дал команду, чтобы меня прописали, но прописаться пока некуда. Тут известили с Белгороду, чтобы мне явиться в областную УФМС, там мня ждут срочно. Кутергин Андрей Васильевич – на ихней машине повезли в Белгород, а Яссенко Юрий Петрович дал мне визитку и наказал: «Что нужно – звони».

Мы приехали в Белгород прямо в УФМС, Кутергин ушёл, сказал: «Подожди», минут через двадцать вернулся, говорит: «Пошли». Заходим, мале́нькя подождали, нас заводют в приёмную начальника, он нас принял, Кутергин Андрей Васильевич извинился и сказал: «Жду вас у себя». Начальник представился, ето Нерубенко Сергей Фёдорович, полковник внутренной службы УФМС. Он мня посадил, проздравил с переселением и стал говорить:

– Данила Терентьевич, вас когда-то вывезли из России ваши деды́, вы много лет где-то проживали, но ваше сердце вам подсказало вернуться на историческою родину. За то вас благодарим, за патриотизм, и желаем вам наилучшего успеху. Данила Терентьевич, мне поручёно от Евгения Степановича, чтобы вас обслужить. Мы вас обслужим и покажем всё, что нужно, на тебе всё обкатам, а следующих будешь сам обслуживать, мы не можем за каждым ходить, у нас своих делов хватает. Но, Данила Терентьевич, ведь вам родина нравится? – Я хотел одобрить, но он дал знак молчать: – Данила Терентьевич, вы её любите, и она вас любит, вы не здря сохранили все традиции, за ето родина вас благодарит и принимает как родных. Но, Данила Терентьевич, ты для России являешься как зеркало, что покажешь – то и будет. Покажешь до́бро – значит, все вы до́бры, покажешь недо́бро – значит, все вы такия. За вами все будут наблюдать, и чем больше ты сделашь для своих, тем боле родина будет благодарить тебя. Старайся на всё смотреть детально, не делай ошибок, а мы вам желаем толькя добро. Добро пожаловать на матушку-родину, Данила Терентьевич.

Он мня так поразил, у него такой глаз пронзительный, чувствуешь, что он наскрозь тебя видит, как-то даже неловко. Я его крепко поблагодарил. Он меня познакомил с Аллой Димитриевной – начальник УФМС по оформлению документов, и наказал ей:

– Поручаю тебе всё, что нужно для оформлению документов для Данила Терентьевича и его переселенсов.

Она пригласила меня к себе, мы приходим, она дала мне свою визитку, спросила:

– Когда нашнёшь?

– Найду, куда прописаться, и нашну.

– Хорошо, когда будешь готов, приходи.

– Хорошо. Большоя вам спасибо за всё.

Стоял я в храме у Александра Егоровича, стал спрашивать:

– Надо бы найти, где жить, и прописаться в Кошлаковом.

– Дай я подумаю. Подожди, Алёшина тёща с Кошлакова.

Он позвонил Алёше и спросил про дом, где жила тёща, Алёша ответил: «Дом пустой» и пообещался поговорить с тёщай. Вечером приезжает в храм с новостями: «Дом пустой уже пять лет, ежлив понравится – пускай заходют и живут, но там всё зарошше и заброшенно».

На другой день Алёша и тёща повезли меня в Кошлаково. Приехали, дом оказался в сентре, возле остановки автобуса, и от школе двести метров. Правды, всё зарошше, дом ничего – маловатый, но жить можно, свет, газ, воду надо подключить.

– А сколь за аренду?

– Нисколь. Живите и берегите.

– Но спаси Христос вам.

Поехали в Белгород, прописали меня, я известил Яссенка Юрия Петровича, что через неделю будем здесь, надо за сыном съездить, он пожелал доброго возвращения, попросил, чтобы известить его, когда приедем. Я Алёшу поблагодарил за всё, также и тёщу. До поезда оставалось ишо пять часов, мы ето время провели с Еленой Талгатовной. Она осталась очень довольна, что всё так хорошо получилось, но говорит:

– Будь аккуратне, я етому ничему не верю, ты ишо не знашь наших чиновников. Рази ежлив сам губернатор будет контролировать, тогда, может, чё-нибудь будет. Ну хорошо, передавай все новости Лидии Ивановне.

– Ну, спаси вас Господи за всё, мы через неделю тут.

– Хорошо, часливого пути.

Ишо три часа в запасе. Я вернулся в храм, мы стали с наставником беседовать. Я спрашиваю:

– Сколь время уже наставником?

– Да уже два года, и так получилось, что самому интересно.

– Почему?

– Я офицер в отставке, пришёл со службе, прослужил двадцать лет. Мои родители – староверы из Кошлакова, оне давно уже умерли. Вообче в Кошлаковом девяносто процентов – ето Тарасовы. Я вернулся со службы, решил нанять панихиду, пришёл молиться – одне старушки. Попросил помолиться панихиду, а оне мне говорят: «А вот и наш наставник!» – «Какой я вам наставник, я солдат, да ишо без бороды!» – «Ничего, отро́стишь, научим, и будешь наставник». Я внимания даже не взял, но оне не попустились, давай сговаривать меня. «Да хто такого наставника поставит?» – «А ты согласись, а остально мы всё сделам». Пришлось согласиться. Оне сообчили в Санкт-Петербург, там центр наставников, оне сообчили и попросили Розанова, главного наставника поморсов, чтобы меня поставили в наставники. Нас вызвали, мы поехали – я и две свидетельницы, нас приняли, всё выспросили, заставили сходить на покаяния. Я сходил, мня огласили, и к обновлению к нашему храму меня приняли и благословили на наставника. Вот и служу.

– И много у вас прихожан?

– Да, много, приезжают с разных деревень, ето свыше двести человек, но работы много – то крестины, то венчания, то похороны и панихиды, едва поспеваю.

Теперь понятно, почему у него уловки все военны, а не духовны. И ишо одна заметка. У нас обычай у наставников всегда просить прощение и благословение, и нам отвечают: «Бог простит, аминь, Бог благословит», а он отвечает: «Прощаю и благословляю». Ето уже по-никониянски: прощает один Бог. И всё у него делается с небрежением, и за всё берёт дары.

10

Еду на поезде и задумался, что говорил Нерубенко. Значит, являюсь ответственностью за всех переселенсов-староверов. Да, ето чижёлоя дела, как за всех дать гарантию? У нас всяки разные есть, и за всех гарантию нельзя давать. Ну что делать, придётся браться за дело сурьёзно и просить губернатора поддоржки толькя о которых могу дать гарантии.

Я Стерлигову Герману уже два раз звонил и просил встречи с Якуниным Вадимом Сергеевичем, но Герман на все ети запросы отвечал: «Принеси документы на землю, тогда будет встреча, а то сулят, а ничего конкретного нету. Добейся чего-нибудь конкретного, тогда позвони мне». Думаю, что делать? На каким уровне начинать – по-бедному, по-средняму, по-богатому? Всё зависит от проекта. Но, смотря на программу, надо начинать по-богатому. Но для етого надо хорошего компаньона.

Приезжаю в Москву, встречаюсь с Лидияй Ивановной, всё докладываю. Она довольна.

– Но, Данила, не верь, надо посмотреть, насколь ето будет правда. Поетому надо контролировать и часто об етим писать в газетах, ето здесь в России четвёртая сила. А ты уже видал газету?

– Да нет.

– Вот она, – и отдала мне два екземпляра, и наказыват: – Показывай её всем чиновникам.

– Но Лидия Ивановна, я етого не могу сделать, я не люблю хвастовать и показывать: «Вот я какой!»

– Данила, ето тебе будет двери открывать. И знай, что чичас пойдут разные интервью, и будь аккуратне, могут настроить столь делов!

– Да, Лидия Ивановна, не заботься, все интервью будут согласованы с вами.

Лидия Ивановна попросила мня, чтобы я встретился с представителям духоборсов, и узнать, какия у них обстановки. Да, интересно узнать.

Мы встретились с представителям, ето Гончарова Люба, и она мне рассказала, что им очень трудно пришлось, много сулят, но ничего не испалнивают, и коя-как добились построить свои дома, не отходи ни шагу. От Лидии Ивановны она имеет большую силу: «У нас благодаря её исполняют, без неё не знаю, что было бы».

Прихожу в храм, Степан с Германом уже вернулись с Каргополю. Степан рассказыват, что им там не понравилось. Очень холодно, всё заброшенно, люди мучутся, беднота, даже у людей коров нету, а волков множество, собак прятают от волков, а то всё пожирают. Рассказывают, спрятали собаку на второй етаж, но волк забрался по приступенькям и съел собаку. Население очень приглашают к себе, чтобы прикочевали к ним, но там заняться нечем, условия не позволяет. Поп, который ждал их, предлагал храм, землю, дома, но наши ребяты не насмелились.

Звонит Лидия Ивановна и спрашиват Германа.

– Да, он здесь.

– Можешь ему трубку передать?

– Да, конечно.

Берёт трубку Герман:

– Что такоя? Герман говорит. Да, он наш представитель, и мы ему доверяем, толькя он может такой проект продвинуть. Беликовы? Да оне нихто, мы с ними никакого отношения не имеем. Да, так точно, у нас Данила, а больше мы никого не признаём. Ну хорошо, пока.

– Герман, что ето такоя?

– Да Светлана Беликова разорятся, что ты болтун, никакого переселение не будет, и льёт чё попало.

– А что оне про меня могут сказать? Оне со мной не жили и ничего не знают, но хто-то заботится, палки в колёсьи ставют.

– Да, ето правды, уже началось.

– Мужики, я думаю об своей семье и ради них всё ето делаю, а вообче-то мне нихто не ну́жны. Сами знаете, сколь я уже пережил от етих фанатиков, и сколь ето будет?

– Да ты не переживай, а действуй.

– У меня в США сила большая. И правильно проект разработать – народ возьмёт вниманья. Знаю, многи интересуются вернуться на родину, но надо разработать хоро́ша условия.

Я Лидии Ивановне позвонил и сказал:

– Вы мне говорили, что здесь в России две башни политически, у нас так же: одне за Россию, другие против России. А Беликовы меня не знают, и я их не знаю. Был я у них и ночевал, и оне у нас были, но мы друг друга не знам. Чтобы знать, надо с человеком прожить и съесть куль соли. А ети плевки – ето фанатиков, но их малая кучкя.

Москвину тоже пришлось всё объяснить, и добавил:

– Ишо немало будут бросать палки в колёсьи.

– Да, Данила, не переживай, всё будет хорошо.

Я у него попросил совету о хорошим компаньоне, и даже ему предложил. Но Москвин сказал: «Нам невозможно, своёй работы хватат». Я у него занял ишо десять тысяч рублей, и думаю: как ето всё буду отдавать? Но начал дело – надо биться.

Мне звонют с ЕНТВ-канала теле, просют интервью. Говорю:

– Вот телефон Лидии Ивановны, договаривайтесь, потом звоните. – И я тоже позвонил Лидии Ивановне, она:

– Ничего, дай интервью, я уже наказала корреспонденту. Но ты говорил, что Софоний уже посадил картошки в Угличе?

– Да.

– Но ето же интересно, парнишко пятнадцатилетний без отца, и уже посадил картошки.

– И что ето значит? Оне все у меня вырашены так. Бывает, месяц-два меня дома нет, но знаю: дома порядок. Так ро́стим, и Марфа заботится.

– Но чичас молодёжь не хочет работать.

– А ето воспитание значит.

– А ты когда за сыном поедешь?

– Завтра утром.

– Хорошо, я договорюсь, чтобы интервью было именно в Угличе на картошке и с Софониям.

– Нет проблем.

И корреспондент звонит:

– Утром заедем за вами и едем вместе в Углич.

Утром рано выезжаем в Углич. Иван Сагнак корреспондентов даже в ограду не запустил. «Ето всё бесо́вскоя дело», – сказал. Я за всё его поблагодарил, и мы уехали на картошку. Софоний расчистил, нанял трактор, землю приготовил и посеял сорок пять вёдер картошки, Иван Сагнак ему помог. Корреспондент заснял, взял с нас интервью, и мы с ними вернулись в Москву.

А вечером мы все уехали в Белгород.

11

Взяли ключ от дому в Кошлаково, всё расчистили, дом вымыли, поправили, можно стало жить. Я позвонил Яссенко Юрию Петровичу о оформление документов, Юрий Петрович сказал: «Организую всё и позвоню». Герман нервничат:

– Надо скоре всё оформить, нам время нету, у нас встреча с родственниками в Томске, а ето далеко. Давай, Данила, начинай, оформляй нам документы.

– Герман, не нервничай, нам без администрации не обойтись. Слухи идут, здесь везде тиранют.

– А что, сидеть, что ли?

– Но нам же позвонют!

– Когда я не хочу ждать?

– Ну хорошо, утром начнём.

У меня была памятка, что надо собрать для УФМС: ето переводы паспортов, административная комиссия, комиссия о здоровье, ВИЧ-анализы, фотографии, сертификат о несудимости, прописка. Мы утром всех прописали, сделали перевод паспортов, фотографии. На друго́ утро пошли в больницу. Нас послали заплатить пошлину, мы заплатили, вернулись. Везде очередь, народ нервничат, обслуживание плохо́, везде бурчат, как собаки на привязи. Дождались очереди, нам говорят: «Не тут», и с такой наглостью посылают в другу́ больницу. Мы сходили: и там очередь, ета же история, гау-гау, послали обратно. Я сказал: «Герман, хошь – делай, а я буду ждать звонка».

Вечером Юрий Петрович звонит: «Завтра утром будьте в администрации в восемь часов». Мы приехали, Юрий Петрович сводил нас в административною комиссию, нам вычитали законы, поприветствовали и приняли по квоте. В Белгороде в год губернатор выдаёт квоты для переселенсов, и у него свои программы, и оне очень обширны, он не нуждается государственными программами. После комиссии пошли в больницу и за два часа всё прошли. Где нас гнали – обошлись как с родными. Я рассказал Юрию Петровичу, как с нами поступили, он ответил: «Да, у нас в етим проблема, не хочут обслуживать». А с Юриям Петровичем везде без очереди, как по маслу.

– Ну вот, Герман, видишь, как всё делается?

– Да, – смеётся.

Мы всё собрали, сдали в УФМС в Белгороде, там Алла Димитриевна поручила начальнику, полковнику Беспаловой Елене Николаевной. Она дала мне свой мо́бильный телефон, и я всё через неё делал без очереди. Приходишь, звонишь, и сразу вызывают. Но посмотришь, как переселенсы страдают, – ето жутко, издею́тся как могут, народ месяцами страдает, чтобы получить результат. И зачем[301] ето всё? Скажите да или нет, и всё. Я стал спрашивать, почему так: мы без очереди, а все остальные – очередь?

– Не знам, такой распорядок[302] губернатора.

Но я всё равно своего добился, узнал, что такой категорияй в России нуждаются, поетому власти идут навстречу.

Степан с Германом собрались в Сибирь. Степан плачет: деняг нету, и неохота вёртываться домой с пустыми руками. Я ето хорошо понимаю. Ну что, пришлось ему дать пять тысяч рублей, хоть у самого тоже ничего не осталось. Оне уехали в Сибирь.

Начальник сельского хозяйства в Шебекине Селютин расспросил, чем хотим заниматься сначину, я рассказал. Но как-то непонятно: он всё оттяга́т. Что делать? Я позвонил депутату Тарасову и рассказал, что Селютин для меня какой-то непонятный, я не вижу в нём никакой перспективы для нас.

– Данила Терентьевич, вы не ошиблись. Ети все земли Дудникова, их шестьдесят тысяч гектар, а Селютин работает Дудникову.

– А хто он такой?

– Да жулик, бывший председатель колхоза. Он нахватал земли, а сам её не обрабатывает путём. Но ты, Данила, бей на Белгород, там всё решат, всё у губернатора в руках, что он скажет, то и будет. Бузычкина тоже бойся.

– Да, я также понял. Благодарю вас, спаси Христос вам, Фёдор Васильевич.

– Что нужно, звони.

Я поехал в Белгород, зашёл в АПК, зашёл к агроному Кузнецову Юрию Андреевичу, стал спрашивать, как начинать оформление земли:

– У меня мале́нькя не получается, а порядки не знаю, и Селютин не тянет и не везёт.

– Данила, я тебя хочу материть. Я тебе показал наилучшия земли – нет, ты поташшился в свою Шебеку. Сам выбрал, теперь я не могу ничего сделать.

Он вызвал Севальнева, передал меня к нему, он пригласил в свою контору и стал спрашивать, что нужно. Я объяснил, что Селютин не тянет не везёт.

– Да Селютин здесь нихто. Что губернатор скажет, то и будет. Ты чётко проект сделай, что нужно, и приходи, мы всё решим.

– Но я сам не знаю, на какой уровни начинать, и мне необходимо нужон компаньон здешный, чтобы мы спокойно работали.

– Ну вот когда решишь, приходи.

– Хорошо, большоя спасибо.

Звоню Руслану, всё объясняю и приглашаю работать вместе. Ему идея понравилась, и он говорит:

– Данила, ты можешь приехать в Москву?

– Да, конечно.

Я приезжаю, мы стали решать. Я говорю Руслану:

– Нашим старообрядсам надо показать чем ни больше, тем лучше. Сумем показать большой проект – сразу будет внимание, потому что наши старообрядсы хоро́ши бизнесмены. И тянуть не надо, за год ето всё показать, хотя бы хорошей начин. Многи поедут смотреть.

– Да, Данила, ето правильно. Мня ето интересует, и у меня есть хорошая связь с чиновниками и с разными министрами и губернаторами, я могу помогчи старообрядсам не толькя в Белгороде, но и в разных областях.

– Давай ето организавывать вместе.

– Хорошо.

– Но у меня ишо может быть компаньон, ето тоже свой, хоть не нашего согласия, но старообрядсы.

– Данила, не торопись. Начнём, а там видать будет, что нужно.

– Но, Руслан, ежлив я организую встречу с губернатором, поедешь?

– Конечно, обязательно. Данила, я вижу, что ты лишно доверяшь властям.

– Но у нас в Южной Америке так ведётся. Там трудно добиться «да», но, ежлив сказали «да», значит, всё будет.

– Нет, здесь не так. Здесь много сулят, но ничего не исполняют. Ишо едва ли согласятся, чтобы мы с вами работали, им невыгодно, чтобы посторонни мешались[303].

– Дак ето же дело благородно, что мы начинаем!

– Чиновникам ето неинтересно, им интересно, как больше украсть деняг.

– А где тогда патриотизм?

– Забудь ты про ето, оно у них в кармане.

Руслан познакомил меня с представителями, Калужеской областью, оне тоже приглашают старообрядсов, и даже помянули княгиню Морозову – старообрядку, зака́зненну никониянами. И свозил меня в Боровск, где строит «Етномир». Да, ето неоценимый проект, уже работает. Но ето толькя начин. Я Руслана познакомил в МИДе с Поздоровкиным Владимиром Георгиевичем. С Русланом решили: как толькя организую встречу с нашим губернатором, он сразу приедет. Перед отъездом Руслан спрашивает:

– Данила, как ты в деньгах?

– Да скудно, Руслан.

– А что молчишь?

– Да неудобно.

– Нет, ето неправильно. Ты берёшься за такоя дело, везде расходы, и ты должен действовать. Вот возми пятьдесят тысяч рублей, а там видать будет.

Я был рад, что с таким долговидным компаньоном имею честь работать, и вернулся в Белгород.

12

Известил помощнику губернатора Картавенко Николаю Васильевичу, что имею компаньона, своего, с Алтая, откуда наши предки, надо организовать встречу с Евгением Степановичем, вести договоры.

– Хорошо, я организую и тебе позвоню.

– Большоя спасибо.

– Что нужно, звони.

Софоний уже землю приготовил, я на рынке купил рассады, и насадили огороду.

Я изредка звонил в Уругвай Марфе и всё извещал, как у меня дела идут. Но оне меня торопили:

– Надоело жить однем.

– Терпите и молитесь, скоро все будем вместе, будьте готовы.

– Но у нас тут несчастья.

– Что случилось?

– Андриян в тюрме.

– Ишо не лучше! Почему?

– Он перевёз одёжу на лодке, и их ждала полиция тайно, закричали «Стой!», он развернул лодку и убежал, но машину забрали на берегу. Он на другой день ушёл сам в полицию, его посадили и допытывают, но он не сознаётся. Ему подбросили писмо: ежлив сознатся, его убьют в тюрме наркоманы.

– Дурак, сколь говорил ему: не связывайся ты с полицияй! Нет, не слушал, вот теперь учись, шибко много знаете. Что теперь делать? Мне его надо здесь необходимо, он ответственный, вся надёжда была на него.

– И ишо новость: Танькя[304] приехала, собирается с нами в Россию.

– Слава Богу, ето хорошо.

– Тут мы собрались: мама, Петро с Агафьяй, Василий с Ольгяй, Андриян с Неонилой[305], с Боливии все Мурачевы, и ишо некоторы собираются, но смотрют, как у нас пойдёт.

– Хорошо, будьте готовы. Я веду договоры, и уже всё конкретно. А Андрияна когда посадили?

– Да уже боле месяца.

– А когда выпустют?

– Через месяц или полтора.

– Но дурак же!

– А Илюшка уехал в Боливию.

– Вот етого надо было посадить, но не Андрияна.

Мы часто стречались с Лукьянчиковым Алексеям. Мне он понравился: парень молодой, честный, жена его до́бра, безответна, Катя, у них двоя детей, дочь и сын, живут оне у тестя с тёщай, но очень тесно. Алёша строит себе дом в Белгороде. Я ему предложил работать с нами, он с удовольствием согласился. У него с наставником Тарасовым не сходится, потому что Тарасов, говорит, ничего не разбират, для него и никонияны одинаковы, что и свои. Однажды он Алёше поручил покадить в храме, Алёша покадил, но бритых не стал кадить. За ето он его отставил, и Алёша ждал возможности, чтобы от него уйти.

Алёша познакомил мня со своим дедом, ему уже восемьдесят четыре года, но он ишо шустрой, и память хоро́ша, толькя ноги простужёны. Мы с нём беседовали на разные темы, и интересно: он рассуждает так же, как и мы, но не так, как поморсы. Старик строго всё соблюдает и доржится.

Владимир Перекрестов тоже часто ездит к нам в гости, ето тоже порядошный християнин, но он перешедшай, и доржутся по силе возможности, но по-слабому. У него один сын и две дочери, старша взамужем, она в Волгограде. У Алёши родна́ тётка за Царёвым Григориям, у них пять сыновей, старший Максим, женатый, второй Александра, его женили, но жена его бросила, не захотела жить воздоржно, он остался один. Оне друзья с малых лет с Алёшай, Алёша заботится об нём, как бы его женить, парень ничего, весёлый и ласковый, работает водителям в банке.

Губернатор просил меня, чтобы мы позаботились, утвердили здешных староверов и привели их в порядок. Когда мы с Софониям приехали в Кошлаково, старушки были очень рады и приглашали нас помолиться. Мы с Софониям пошли послушать. Да, у них моленна старинна, но разукрашена иконами, одне старушки – ни мужиков, ни молодёжи. Жалко, вот тебе и староверы. Мы стояли слушали, оне мня попросили, чтобы я прочитал им канон, я прочитал. Потом заставили прочитать поучения, я прочитал. Старики очень довольны и стали очень приглашать. Я думаю: как им помогчи, бедняжкам? Но знаю, что харбинсы узнают – опять мне будет проблема, но мне их жалко.

Через неделю приезжают тесть с Анатолием из Хабаровска.

– Ну и как ваша поездка?

– Да ничего, всё красиво, побывали в дому, где проживал родитель Савелий Килин в последнея время своей жизни.

– Ну и как оне там живут?

– Очень скудно и тесно.

– Ишо где были?

– В Красноярске, у Грипки Филатовной.

– Как она проживает?

– Хорошо живёт, одна себе, всё у ней есть, сразу видать, что работяга, свой дом хорошей, огород, козы, живёт одна себе.

– А что, не взамужем?

– Нет, и не думает про замуж.

– Ну молодес.

– У ней в гостях Берестова Фёдора обои дочери, а мать уехала в монастырь. А вы что думаете, а каки́ твои результаты?

Я рассказал, тесть ликует:

– Так и знал, что всё добьёшься!

Я показал, где будет деревня, и ему понравилось. Я ему чётко сказал:

– Ета деревня моя, и всё будет, как я скажу. Кому не нравится – сразу пускай строют свою деревню, а я не хочу разных фанатизьмов в моёй деревне. Но я обязан всем помогчи, и ето всё исполню, помогу во всем и не помяну ничто, что со мной сделали в Южной Америке. Ты чётко знашь, что я ни в чём не виноват, но гнули как хотели. Пускай и Коля приедет, я всё ему помогу. Как говорится в Святым Писании, «заместо зла сотвори благо».

Тесть ничего не ответил. Я ему рассказал, что ходил помолиться к поморсам и даже прочитал канон и поучение и мне их жалко. Как бы им помогчи? Но тесть мне заявил:

– Тебе ишо мало попало? Не смей больше ходить, а то узнают, тебя отлучут, и мне достанется.

Вот она какая справедливость: падай – нихто не подаст руку, а сколь бы можно сделать добра!

Я тестю помог оформить документы, Анатолий не захотел. Я ему говорю:

– Анатолий, чичас тебе момент всё легко сделать. Когда хватишься, мне время не будет, и потом побегаешь. – Но он не слушал. – А тебя, тятенька, прошу, живи себе спокойно, будь как добрым наставником, с тебя ничего окро́мя духовного не требуется, толькя заботься о своей пастве и веди справедливо. – Вижу, что тесть доволен.

На днях мне известили из АПК, что завтра нашнётся выставка агро – сельскохозяйственная техника, называется «Российскоя поля». Мы поехали на инаугурацию. На выставку приехал министр Гордеев – сельское хозяйство, наш губернатор, преосвященнейший архиепископ Иоанн и Горин – председатель колхоза, выдающийся колхоз во всёй России. После выступление пошли смотреть технику. Боже ты мой, сколь техники, со всего мира! Что толькя здесь нету, одна одной красивше! Но отечественные, российския – вся техника как топором срублена, сразу видать, модель ишо в семидесятых придумана, и всё ишо рубют ету модель. Также и цены: заграничны стоют, а свои дешёвы, гарантия также. Сразу видать, политика в России – восстановить сельскохозяйственный продукт, и есть разные программы для сельского хозяйства. Мы два дня пробыли, я доволен, что всё повидал, приценялся, всё узнавал и спрашивал. Тут и разный фольклор видели, ето надпоминает и нашу историю.

13

Звонит Картавенко Николай Васильевич, извещает:

– В понедельник в пять часов вечера Евгений Степанович ждёт вас с Русланом на приём.

Я Руслану позвонил, сообчил.

– Здорово, Данила, я в понедельник буду, готовь разны встречи.

– Хорошо, не заботься, всё будет готово.

Мы с Алёшай стретили Руслана на железнодорожным вокзале утром в понедельник и поехали в администрацию в Шебекино, к Бузычкину Александру Николаевичу. Он нас принял, но со мной он любезной, а с Русланом суровой. Он Руслану чётко дал понять, что оне здесь не нужны:

– Ети земли толькя для переселенсов, и мы им поможем во всем, а посторонни тут не нужны.

Я возразил:

– Руслан приехал, потому что его я пригласил, он свой, и мне надо компаньона, потому что здесь много нам непонятно, мы умеем работать, но хто-то должен разбираться в здешной бюрократияй, поетому нам необходим грамотный компаньон.

– Но пойми, Данила Терентьевич, мы не потерпим, чтобы вас експлотировали.

– Благодарим вас, Александр Николаевич, но нам однем будет чижало, и я всё равно буду стоять на своим. Руслан нас не искал, а я етого искал.

– И что, думаете идти к губернатору?

– Да, сегодня в пять часов вечера.

– Но смотрите хороше́нь, губернатор не потерпит посторонних в експлуатации.

– Ну, благодарим за всё, Александр Николаевич.

– Да не за что, Данила Терентьевич, вся услуга – ето лично вам, и, что нужно, говори и заходи.

– Спасибо, Александр Николаевич. – Мы вышли, я голову повешал и говорю: – Идивот!

Руслан смеётся и говорит:

– Данила, не переживай, всё ето к лучшему. Им неинтересно, чтобы кто-то контролировал за ними, оне знают, что вы здешных законов не знаете, и ето для них выгодно – сделать вас зависимых.

– Да, ето понятно. Но Бузычкин меня настораживат, что-то есть в нём такоя непонятно, в етой улыбке что-то кроется опасно, депутат Тарасов тоже сказал: бей на губернатора.

– Правильно, Данила, для меня он тоже показался какой-то алчный и опасный, но тут зависит всё от губернатора, не падай духом, всё будет хорошо.

Мы приехали к нам, пообедали, тестя познакомил с Русланом, и отправились в Белгород к Елене Талгатовне. Познакомил Руслана с ней, мы рассказали о случившемся, она подтвердила:

– Данила слишком доверяет, ишо не знат наших чиновников. Ты бы, Данила, знал бы, что здесь происходит, я много чего знаю, но нельзя говорить. Да, губернатор у нас порядошный, но вечно он жить не будет. Да ладно, я лишно разболталась. Ну, желаю вам хорошай удачи.

Мы поблагодарили и отправились в администрацию. Нас принял Картавенко Николай Васильевич, повёл к Евгению Степановичу. Губернатор нас принял любезно, я представил Руслана как своего компаньона и рассказал, что ето свои, предки проживали вместе, Евгений Степанович спросил:

– А почему фамилия нерусская? – Руслан рассказал. – Чем занимаешься? – Руслан дал Евгению Степановичу буклеты и подарил книгу – «Сказки сто миров», рассказал о «Етномире», о фонде, гостинице и о торговом комплексе.

Евгений Степанович:

– А почему решил помогчи старообрядсам?

– Одно, что ето свои, ета история меня интересует. Мы познакомились с Данилой, он предложил мне работать вместе, и почему бы не работать с порядошными людьми? Сам видишь, что происходит в России, кому-то надо начинать подымать сельскоя хозяйство.

– Да, ето правда. Ну, Руслан, в чём дело, давай помогать етим благородным старообрядсам, ведь оне вёртываются на родину для блага России. Руслан, ты можешь помогчи? Ну, хотя бы дал им для начину три милливона рублей.

Руслан даже не моргнул и сказал:

– Конечно, могу.

– Сурьёзно? Ето в подарок.

– Нет проблем, помогать так помогать.

– Вот ето хорошо, ты им подаришь три милливона, да я добавлю милливон рублей, вот и оне могут начать работать.

Я возразил:

– Благодарю за такую по́мочь, но мы даром не можем принять ети деньги. У нас закон – или за них молиться, или вернуть. Пожалуйста, дайте строк, и мы их вам вернём.

– Вот видишь как, оне даром деняг не берут. Данила Терентьевич, у вас есть на кого оформить деньги?

– Да, есть, ето местный старообрядес, молодой парень порядошный.

– Ето хорошо, что уже местны старообрядсы интересуются вами.

– Да, Евгений Степанович, их уже человек восемь.

– Вот как? Но молодсы, давайте помогайте и местному населению.

– Нет проблем, Евгений Степанович.

– Ну что, Данила Терентьевич, что ишо нужно?

– Пока всё, Евгений Степанович.

– Что нужно, приходи.

– Спаси Господи, Евгений Степанович.

– Руслан, давай помогай, желаю удачи вам.

– Евгений Степанович, благодарю за искренность, будем помогать и работать вместе.

– Хорошо, пока.

– Большоя спасибо, Евгений Степанович.

– До свидания, Данила Терентьевич, завтра в девять часов утром будь здесь с етим парням, надо оформить деньги.

– Спаси Господи, Евгений Степанович.

Мы вышли, я удивляюсь, что так получилось всё прекрасно, Руслана он принял, теперь мы можем спокойно работать. Руслан смеётся:

– Ну, молодес Савченко, долговидной человек, с таким губернатором можно работать. Ну что, Данила, как себя чувствуешь? Счастливым?

– Ишо бы, конечно, теперь мы можем достать свои семьи и начинать работать.

– Давай начинай. – Алёша нас ждал в машине. Руслан мне посоветовал: – Сделай план, чем будешь заниматься, приезжай в Москву, там подпишем контракт и будем начинать работать.

– Хорошо, всё ето я сделаю.

Время подошло, мы Руслана проводили на поезд, Алёша удивляется, что:

– Такой ловкий Руслан!

– Ето не то слово, ето филосо́ф и долговидный ехекути́в[306]. Ну что, Алёша, предлагаю работать вместе.

– А моя работа как?

– Подумай хороше́нь. С нами ты не рабочий, а партнёр, и мы тебя научим, как работать и руководить. Я должен создать свою силу, честную группу, чтобы обо всём заботились и для всех, и ето дело поручить кому попало нельзя. Так как ты рекомендованной храмом и тебя видать, какой ты есть, поетому предлагаю тебе с нами работать.

– Хорошо, я подумаю.

– Но завтра, Алёша, ты мне нужон, – и рассказал обо всём. Он удивился такому результату и согласился на его оформить.

– А как с банком?

– Не заботься, губернатор всё решит.

Мы утром в девять часов были в администрации у губернатора, Евгений Степанович спросил у Алёши, како́ образования и согласен ли вместе работать с нами. Он на всё ответил и дал согласия работать с нами. Евгений Степанович его проздравил. В присутствии были необходимы лицы и директор банка Попков Анатолий Тихонович, «Райффайзен-банк». Евгений Степанович сказал ему оформить на Алёшу, открыть счёт и положить деньги. До́говор следующий.

– Данила Терентьевич, как вы не согласились взять деньги в подарок, вот до́говор. Взаймы один милливон, три года без процентов и девять лет один процент годовалой. Данила Терентьевич, устраивает тебя?

– Евгений Степанович, спаси Господи за такоя благодетельность.

– Хорошо, работайте себе спокойно.

Директор банка сказал:

– Заходите ко мне в банок чичас же.

– Хорошо, зайдём.

Мы поблагодарили Евгения Степановича и пошли в банок, всё оформили на Алёшу, он удивляется, что так всё быстро сделали, без очереди. Он брал по программе один милливон на постройкю дома и месяцами ходил оформлял, а тут за каких-то два часа всё сделали.

– Алёша, везде так делается. Са́мо главно – суметь постукать в те двери и разгадать загадку. Стукать надо в самый верх. Ну вот, Алёша, думай хороше́нь, будем честно работать, всё будет получаться хорошо и быстро.

– Ну хорошо, я брошу работу, а чем жить?

– Да не заботься, надейся на Бога. Как мы будем жить, так и ты.

Я приехал домой, все мои удачи рассказал, тесть повеселел, стал необычно ласкаться и говорит:

– Ты должен вести контроль всех расходов.

– Об етим вы не заботьтесь, на ето будут бухгалтеры.

– Да, ето правильно.

– Теперь надо узнать, сколь надо деняг на билеты и груз и на кого послать.

– У Надьки[307] есть счёт в банке, на неё пошли, она надёжна.

Думаю, кака́ на вас надёжда после такой жизни с вами? Но я виду не показал. Куда девашься, придётся послать на неё счёт. Стал звонить Марфе, рассказал ей мои удачи и спросил, сколь посылать, она ответила: «Узнам». Танькя просит трубку и говорит:

– Тятя, бойся Василия, ето опасный человек, он уже говорит: ежлив ему всё поручат, то он поедет.

– Тань, ты не заботься, всё будет хорошо.

– Но я предупреждаю.

У Марфе спрашиваю:

– Сорок тысяч долларов хватит?

– Узнам – позвоним.

Через два дня звонют:

– Не хватит, билеты поднялись, и каждый контейнер восемь тысяч долларов.

– Марфа, вам одного контейнера хватит для всех, везите что необходимо, здесь всё есть. Я на днях поеду в Москву и оттуда пошлю деняг. А Андриян как?

– Скоро выпустют, не нашли за нём вины, но ему опасно, полиция страшшает. А его семья едет с нами, он выйдет и приедет за нами.

– Марфа, одень всех детей хороше́нь и купи крепких чумоданов в дорогу.

Мы с Софониям управились с огородом, насадили всего, приготовили земли для картошки, хоть уже и поздновато. Но старушки подсказали, что ишо вырастет, ишо не поздно.

У нас на улице против была лавка, каждый вечер старушки собирались, на ней сидели и рассказывали новости. Нам не надо было покупать газеты: хошь что узнать – сходи побеседовай со старушками. И мы через них нашли дома для переселенсов. Тесть тоже уже жил в своим дому, и оне втроём косили сено.

К нам каждый день приходил Володя, парень сорокалетний, всё любопытствовал. Мне ето не нравилось, но я терпел. Выяснилось, что он работал в безопасной службе, у Яковенко Павла Ивановича. Я со своим проектом не спал ночами, и приходилось иногда заснуть днём. Однажды он пришёл не постучавшись и громким голосом заговорил. Я вздрогнул, и мне стало худо, я ему не вытерпел и сказал:

– Ты зачем так делаешь? Я ночами не сплю, а ты так неаккуратно поступаешь?

Он обиделся и сказал:

– Больше не приду.

– Извини, я не хотел тебя обидеть, но мне худо. – Но он больше не пришёл, ну и слава Богу.

К нам приходил один старообрядец-поморец раза́ два с потребником в руках, тесть присутствовал обои раза́. Нача́л нам проповедовать и спрашивать, каки́ у нас порядки. Тесть ему на все вопросы отвечал, но я вижу, у них дело не клеи́тся, я вмешался:

– А ну-ка, дружок, по-моему, вы окро́мя потребника ничего не признаёте.

– А зачем?

– Как зачем? Правила святых отец – ето основания жизни, Кормча, Апостол, Евангелие, Иоанн Златоуст, Кирил Иеросалимский, Ефрем Сирин, Никон Черногорский, семь Вселенских Соборов, девять Поместных.

Он:

– Зачем ето всё? Вот потребник, можно окрестить, свенчать, похоронить – вот всё, что нужно.

– А уклад жизни, убедить, ублаготворить, приготовить человека, чтобы он сам старался доржаться и соблюдал всё?

– А зачем ето всё? Сходил, исправил, и живи как хошь.

– Стой-стой, у вас есть дети?

– Есть. А что ето значит?

– Много оне всё соблюдают?

– Нет, ничего не признают.

– Ну вот, нечего с тобой беседовать, иди пе́рво образуми своих детей, тогда ходи проповедовать. – Он ишо искал оправданья. – Хватит, полно, исправься.

Он ушёл, тесть:

– Здорово ты с нём расправился.

– А что валандаться? Вы с нём друг другу доказываете, а никакого толку. Совсем простоя дело, он сам сознался, что ничего не знат, но он всех старух хоронит и исправлят. А куда старухам податься, оне и сами ничего не знают. Что, не видите, всё развалено, толькя имя осталось староверов. Старухи помрут, и всё прекратится, молодёжи ето не нужно.

Тесть, Анатолий, Софоний посадили шестьдесят пять вёдров картошки. Я у старушак спросил: «Где можно купить картошки?» Оне сообчили: «В деревне», и моментально нам наташили картошки, нихто не захотел принять деньги, толькя благодарность.

Однажды сижу за столом пишу, смотрю в окно, и что я вижу: заходют четыре парня, головы обриты, на огороды с мешками, и везде оглядываются, быстрым ходом через всехны огороды – и исчезли. Что ето такоя? Вечером подхожу к старушкам, пошёл разговор, дале-боле. Я у них спрашиваю:

– А хто ето молодые ребяты прошли по всехным огородам, у них головы у всех бриты?

– А ето наркоманы. Оне весной ходют бросают семя мака в наши огороды и проверяют, где взошли, а потом собирают и делают наркотики.

– А что молчите, можно заявить.

– Ой, боже упаси, оне за всё отомстят, и даже могут сожечь дом.

– Вот оно как!

– Не здумайте вмешиваться в ето дело!

– Как так? А дети? Откудо оне заражаются наркотиками?

– Ну что поделаешь, но их трогать нельзя.

14

Я отправился в Москву к Руслану, приготовил проект для посевах и фруктов. Он у меня спросил:

– Сколь надо деняг?

Я ответил:

– Надо в Уругвай послать семьдесят пять тысяч долларов на билеты и груз.

– А есть куда посылать?

– Да.

– Хорошо, дай счёт банка, бухгалтер всё сделат.

Я пошёл к бухгалтеру, всё оформили, и Марфе позвонил, наказал:

– Деньги берегите, и, когда приедете, отдашь отчёт. Деньги посланы на Надькин счёт, но ето ты в ответе, я их не знаю, разговаривать буду с тобой.

Руслан пригласил на встречу в Москве с вице-губернатором Калуги, в представительстве Калужеском. Встреча была хоро́ша, вице-губернатор Потёмкин, очень порядошный. В присутствии был посёл с Еква́дора и начальник ФСБ. Обошлись все любезно и спросили, сколь старообрядсов в тех страна́х, я сказал: пятьдесят тысяч душ, мне подсказали: семьдесят две тысячи душ.

Я спросил:

– Как знаете?

– По статистикам. Да, интересно. Россия нуждается такой опытной рабочай силой.

Вице-губернатор:

– Я предлагаю съездить в Южну Америку познакомиться и предложить наши услуги и проекты. Данила Терентьевич, а куды[308] вы нам посоветуете сделать встречу?

– В Бразилии. Там хоро́ши посевшики, есть семьи даже сеют до десять тысяч гектар зерна.

– Ого, здорово, ето хорошо.

– Руслан, я забыл тебе рассказать. Чичас я встретился с Ивановскими ребятами в приёмной губернатора в Белгороде. Мне сказал ето Кузнецов, агроном АПК: «Тут ваши ребяты с Бразилии». Я их встретил, их шесть человек, ето Ивановы, Овчинниковы и Ры́жковы, оне ведут до́говор с губернатором Савченкой Евгением Степановичем, ето все порядошны ребяты.

– Вот ето хорошо.

Руслан предложил пригласить с разных областей и краёв губернаторов и важных лиц для етого проекта.

– А когда можно ето сделать?

– Са́мо оптимально – ето до жнитва в январе.

– Хорошо, давайте организавывать.

Все согласились, Руслан взялся за ето дело, у Руслана интерес работать с нашими старообрядсами, любой бизнес. После обчения все дружески расстались, и до встречи. Мы с Русланом вернулись к нему в офис, стали решать, как поступить.

– Данила, чичас губернаторы узнают про встречу со старообрядсами, все наперебой пойдут, ето хорошо. Слушай, а не лучше бы тебе съездить в те страны́ и организовать встречу?

– Идея прекрасна.

– Сколь, думаешь, приедут на ету встречу?

– Думаю, свыше сто человек.

– Да, ето хорошо. Ну, давай думать.

– Руслан, я чётко знаю, что мой проект должен быть большой и на все вкусы. Чем ни больше я покажу старообрядсам, тем лучше будет для всех.

– Данила, не спеши – упадёшь.

– Руслан, думай хороше́нь, по всёй информации, что я имею, надо срочно что-то организовать, и большоя. Уже идут звонки из США, Боливии, Бразилии. Руслан, я не присяду, я чувствую, хто-то мне подсказыват: действуй, и я буду действововать.

– Данила, я уже в мой проект «Етномир» влупил двадцать милливонов долларов, и мне уже чижало.

– Хорошо, я обращусь к Якуниным. Как ни говори, ето свои, и знаю, что оне меня ждут, я им обещал.

Руслану ето не понравилось, но он виду не показал. Я ему говорю:

– Руслан, всем вам хватит, са́мо главно – надо поступать правильно.

– Но ты, Данила, не торопись, поживи с годик.

– Нет, Руслан, ето недопустимо, мне везде надмёком говорят разработать проект для всех. Телевидер и газеты тоже не молчат. Руслан, не тормози, избери себе проект, чем хочешь заниматься со старообрядсами. Тебе и Якуниным хватит.

– Данила, мы с тобой доложны подписать контрак, чтобы работать вместе.

– Хорошо, готовь контрак. Руслан, можешь где-то устроить меня в Москве? А то приезжаю и надоедаю в храме.

– Хорошо, Данила, подумаю. Когда думаешь приехать?

– Я готовлю проект в Минрегион[309] для всех старообрядсов.

– Молодес, Данила.

– Когда приготовлю, приеду.

– Хорошо, жду. Деняг надо сколь-нибудь?

– Да.

– Вот милливон, работай. Когда надо будет, приходи.

– Хорошо. Но, Руслан, пока. – Мы крепко обнялись, и я отправился в Белгород.

А в приёмной у губернатора ето были четверо Ивановских: Павел Сидорович, Самойла Сидорович, Лизар Сидорович – я Лизара не узнал, он обобри́лся, слыхал, что он бросил жену и сошёлся с бразильянкой, – Фёдор Иванович, Овчинников Ларион и Ры́жков парень, не знаю, как звать. Оне долго были у Евгения Степанович, я дождался, и мы пообчались, оне тоже интересуются Россияй, и мы пообещались помогать друг другу информировать. Я вернулся с Москвы, стал узнавать, где они, но оне уже улетели, вот жалко.

Я в дому всё поправил, воду провёл, електрику подключили, газ подключили, взял необходимой мебели, туалет справил. Послал Софония к тестю попросить бензопилу, оне купили нову, но тесть жался-жался, едва занял, и сказал: «Мы её брали не для того, чтобы она ходила по чужим рукам, а брали для себя». Вон оно как: вам помоги – билеты, груз, всех оформи, а вы своё никому. Посмотрю, что будет дальше. И пришлось брать бензопилу свою.

Звонют с Уругвая: не могут получить деньги, банок требует доказательство, откуду ети деньги и зачем. Звоню Руслану, объясняю, он дал команду бухгалтеру, чтобы ето поправил. Звонют с Уругвая: неприемлемо. Иду к помощнику губернатора, объясняю, оне дали команду в банк, и директор всё ето решил. Деньги оне получили, но у них что-то неладно. Василий настаивает, чтобы послать два контейнера, и никого не слушает, ему было поручёно насчёт билетов и грузу, так как в етой группе он боле опытной. Марфа обижатся: Надькя не отдаёт деньги и советоватся толькя с Василиям. Мне ето не понравилось, знаю, что на Василия нет надёжды. Посмотрю, как он заработает доверие, но жалобы поступали. В консы́ конса́х он на своём настоял и послал два контейнера, билет взяли, и осталось двадцать три тысячи долларов, три тысячи долларов оставили Андрияну. Я часто повторял: «Деньги берегите, на ето надо будет жить». Ну вот, оне доложны прилететь 23 августа 2008 года.

К етим числам я приготовил письмо в Минрегион, на главного чиновника Козака[310], ето было объяснёно о нашем проекте на всех старообрядсов. Зашёл в АПК к Кузнецову посоветоваться: про таки́ писмы губернатор должен знать. Он одобрил мой поступок, позвонил Картавенку Николаю Васильевичу, тот ответил: «Пускай зайдёт ко мне». Кузнецов Юрий Андреевич говорит мне:

– Данила, чем ты угодил губернатору?

– Почему?

– Да потому. Вашим ребятам с Бразилии он не поверил, а тебе поверил и хочет помогчи во всём. Интересно, почему так?

– Не знаю.

– А как у тебя дела с Шебекой?

– Пока не знаю, но вижу, Селютин что-то тормозит.

– Ай, Данила-Данила, драть тебя надо!

– В чём дело?

– Да ничто. Материть тебя надо.

– Но ладно, Юрий Андреевич, я пошёл.

Картавенке Николаю Васильевичу дал писмо прочитать, он прочитал:

– Ого, здорово, Данила Терентьевич, подожди, я покажу губернатору. – Он ушёл, вот нету и нету, приходит и спрашивает:

– Ты когда в Москву?

– Сегодня вечером.

– Хорошо, зайди в пять часов вечера, мы с тобой пошлём писмо в Минрегион.

– Хорошо, я забегу.

Мы всё ето готовили с Еленой Талгатовной, она поражалась, как красиво всё складывается, но видать, чего-то боится.

– Данила, я удивляюсь: никаким переселенсам такого внимания никогда не поступало, как вам.

– Елена Талгатовна, нет, ето не мене́, ето нашей истории, я ето уже всё раскопал. Наших старообрядсов никонияны зака́знили двенадцать милливонов, а советские – неизвестно сколь. И за что? Ни за что. Ты подумай, до революции шестьдесят процентов економического бюджета ето было старообрядческо, а здесь, в Белгороде, семьдесят процентов, сам Евгений Степанович сказал. Поетому трудяг в России надо, а наши старообрядсы везде себя показали передовыми трудягами, и Россия всё ето знает.

– Данила, я етим чиновникам не верю, ты им слишком доверяешь, ты бы знал, как люди здесь страдают. Но, Данила, смотри хороше́нь.

– Да, коя-что вижу. В УФМС, в больницах и любом учреждении государственным обходются как звери, в деревнях шаром покати, ничего нету, всё мёртво и зарошша, ето не от добра. Ну хорошо. Я еду в Москву, делов много насобиралось, надо семью стретить, в Минрегион обратиться, посмотрю, сумею, нет встретиться с Якуниными.

– А Руслан что, обидится? Как ни говори, он ето нача́л.

– Да, он нача́л, но ему ето не потянуть будет. Ежлив он долговидный, то не обидится, я уже ему говорил. Конечно, он удивился, и мале́нькя даже тормозит, но етот проект не должен остановиться, покамесь все идут навстречу. И мне дали понять: у государства деняг много, и инвестиция именно интерес на сельское хозяйство, а у нас – ето са́мы профессионалы, поетому спать не надо.

– Ну, Данила, желаем удачи.

– Спаси Господи.

15

Еду в Москву. Звоню Стерлигову Герману, рассказываю всё.

– Данила, супер, молодес!

– Ну что, пора встретиться с Якуниным Вадимом Сергеевичем?

– Да, вот теперь да. Данила, скоро будешь звездой!

– Да ничего мне не надо, оне уже надоели, лезут и лезут хоть сколь.

– А как ты хотел? Ето важные события.

– Но можно же поетапно, но не каждый день одно и то же – так у нас завелось.

– Данила, когда будешь в Москве?

– Завтра.

– И каки́ у тебя дела завтра?

– Мы идём в Минрегион с Лидияй Ивановной, я везу писмо своё и от губернатора.

– Супер! Когда будет время, позвонишь, и мы встретимся с Вадимом Сергеевичем.

– Хорошо, пока.

В Москве встретились с Лидияй Ивановной, пошли в Минрегион, я ей показал писмы и всё рассказал, она восхищалась:

– Ето фантастика!

Я ей рассказал:

– Будем организавывать встречу в Бразилии со старообрядсами.

– Данила, я восхищаюсь. А мне можно поехать?

– Нет проблем, пожалуйста, ведь ето же важно.

– Конечно.

Лидия Ивановна сводила меня в Минрегион, познакомила с важными лицами, мы отдали писмы, оне прочитали, стали спрашивать про проект, я всё рассказал. «Очень интересно, хорошо, будем решать». Мы поблагодарили, вышли.

Лидия Ивановна:

– Данила, твой поступок очень правильный, но в Минрегионе очень шекотливы, но от губернатора писмо – ето твоя гарантия, оне Савченку не обойдут, он играет большую роль в России, его Владимир Владимирович Путин хотел поставить министром сельхоза, но он не захотел.

Звоню Стерлигову Герману:

– Завтра утром я свободен, вечером надо на аеропорт встречать семью.

– Хорошо. Я звоню Вадиму Сергеевичу и перезвоню тебе.

– Договорились.

Через полчаса звонит:

– Завтра в двенадцать ноль-ноль в моим офисе.

– Прекрасно, там встретимся, пока.

В двенадцать часов мы встретились с Вадимом Сергеевичем, я все свои удачи рассказал и писмы показал. Вадим Сергеевич всё ето оценил и предложил:

– У нас для вас три предлога. Один предлог – ето просто профинансировать вам для вашего проекта, второй предлог – что-то вместе с вами работать, а что – просто помогчи. А третяй предлог – ето просто начинать с вами работать.

– Вадим Сергеевич, я избираю третяй предлог.

– Почему?

– Ето очень важно, нам нужны компаньоны си́льны, чтобы нас нихто не мог обмануть и мы бы работали спокойно. Нам здесь ишо много чего непонятно, а интерес за нами большой. Чтобы ошибку не сделать, я вам предлагаю вместе работать.

– Да, вы правильно понимаете, здесь многи захочут подсуседиться. Ну что, давайте работать вместе. У вас номер телефона тот же?

– Да.

– Хорошо, мы сегодня же вам позвоним и укажем, где встретимся.

– Хорошо.

– Но, Данила Терентьевич, извини, у меня много работы, и мне уже пора.

– Хорошо, спаси Христос за всё, Вадим Сергеевич.

– Тебе спаси Христос, Данила Терентьевич, что пришёл. До встречи.

– До встречи.

Подходют часы, еду на аеропорт «Домодедово», через час приходит рейс, а их нету и нету, уже пошти все вышли, смотрю, выходют – ну, слава Богу. Но сбоку подходит свояк Петро. Как так? Мне зло взяло: вечером звонил, что в Канаде, а уже здесь – значит, врёт. Я виду не показал, думаю, разберусь. Стречаю семью с радостью: вот и вам матушка Россия!

– Марфа, почему дети плохо одеты?

– Ладно, потом расскажу.

– А где у вас чумоданы?

– Вот сумки шиты.

Да, что-то здесь непорядки. Хорошо, разберёмся. Все радуются: весь гово́р родной, надпись тоже всё родноя, идут ликуют. Мы груз послали с Василиям на Москвиной машине в храм, а сами на електричке и метром. Приезжам в храм, а там уже приехали из Сибири Степан с Германом.

Я билеты уже купил в Белгороде для всех переселенсов из Москвы, так что сегодня же отправляю всех в Белгород. Звонит Якунин Владимир Димитриевич, племянник Вадима Сергеевича:

– Завтра утром встретиться на метро остановки «Бабушкинской» в девять часов.

– Хорошо, понял, до завтра.

Вечером всех проводил, и Степан с Германом с ними же, позвонил депутату Тарасову, чтобы встретили и увезли в деревню. Он спрашивает:

– А сколь их?

– Тридцать человек.

– Хорошо, встретим и увезём, не беспокойся.

– Спаси Христос.

– Ну, братуха, рассказывай, как ваше путешествие.

– Да, Данила, съездили мы хорошо, но народ страдает, везде беднота, алкоголики, порядков нету. Я не знаю, как вы собираетесь здесь жить, вам не дадут покою местноя население: оне страдают, а вы будете жить? Забудь, такого не может. Я суда боюсь ехать.

– Степан, но в наших страна́х народ заколышился, оне видят всю информацию в Интернете и звонют со всех стран, проект всем нравится. Уж Мурачевы каки́ фанаты, и то собрались. Ты подумай, Селькя и то звонил уже три раза́.

– Данила, я здешным властям не верю, поживёшь – увидишь. Сколь мы ездили, везде обижаются на чиновников. У нас сам знашь, как всё делается, всё по-простому и всё доступно, живи как хошь, никому не нужно. А потом не забудь, ето русски, посмотри на историю и всё поймёшь. В европейских страна́х експлотировали негров, а в России своих – значит, у них нет сердце. Те страны́ живут, а здесь страдают. Были у нашего ро́дства, у Зайцевых.

– Ну и как оне поживают?

– Да не говори, спомнишь, и сердце сжимается, тут не хошь, да сделаешься алкоголиком. Я с ними наплакался, да и всё.

– Степан, когда домой?

– Да уже тороплюсь, надо сеять помидоры, звонил домой, дома непорядки, Александра нервничает. Данила, можешь занять деняг?

– А сколь надо?

– А сколь можешь.

– Две тысячи долларов хватит?

– Хватит.

– Там скажешь Марфе, что я сказал.

– Хорошо, братуха, спаси Христос, не ты бы, что бы я стал делать… Там сидят без копейки, фабрика выдаст, когда посеем.

– Я бы выручил по-настояшему, но деньги чужи.

– Ну, Марфа, через два дня я буду дома. Располагайся и смотри за порядком. Остальным дома найдёны, Софонькя покажет. Ну, прощайте, счастливого пути.

16

На другой день утром в девять ноль-ноль на остановке «Бабушкинской» встретила меня машина – шикарной «Мерседес», ето водитель Якуниных. Через десять минут заезжам в ворота, везде стража, всё загорожено, надпись «Лабораториё ПРОТЕК» – вот с кем имею честь работать. Тут вырабатывают лекарства. Да, ето здорово. Мы заходим, нас пропускают, на пятым етажу нас встречает Вадим Сергеевич, ведёт в зало, там уже ждут два парня молодых. Вадим Сергеевич знакомит:

– Вот племянник Владимир Димитриевич, а вот у нас ветеринар скотовод Чиканов Василий Александрович. Ну и так, Данила Терентьевич, видим, что за такоя малоя время ты сумел раскрутить столь важного.

– Да ситуация заставляет, пока идут навстречу, надо успевать.

– Ето верно. Мы видим, в Белгороде губернатор заинтересован вами, ето для него важно, именно переселение нашнётся через него. Но он молодес, долговидный. Поскольку мы знам, с нём можно работать, он порядошный губернатор, и он правильно обратился в Минрегион с писмом, ето для вас большая поддержка. Но знай, что для них мы будем мешаться. Но, Данила Терентьевич, вся сила у тебя, на чём настоишь, будет так. Будь твёрдый, чичас все чиновники будут смотреть на тебя.

– Да, ето я вижу. Знаю, что без вас и без Руслана мне трудно будет.

– А хто Руслан? – Я рассказал, и рассказал, что: – До вас не мог добиться, поетому пришлось обратиться к Руслану. Он интересуется етим проектом, был со мной у губернатора и даже уже положил три милливона рублей на переселение. – Вижу, что им ето не понравилось. – Вам и Руслану хватит, ежлив хорошей проект разработам.

– Хорошо, Данила Терентьевич, ты можешь организовать встречу с губернатором?

– Могу, толькя укажите число. – Оне мне указали через неделю. – Хорошо, я постараюсь.

– Чем будем заниматься?

– Давайте вместе изучать рынок. Но посколь, я вижу, мясо здесь дорогоя, фрукта также, – да всё выгодно.

– Нам ето легко, мы можем вам построить деревню, поставить охрану, чтобы нихто вам не мешал, и следить за безопасностью, поставить вам школу, чтобы учились ваши дети дома и знали, чему учат ваших детей.

– Да, ето будет замечательно.

– Данила Терентьевич, вот Владимир, он будет работать с вами вместе, и все контакты через него, он у меня доверенной во всём.

– Ну что, хорошо, будем работать.

Мы друг друга проздравили с добрым началом, я за всё поблагодарил, и Владимир Димитриевич повёз меня на «Бабушкинскую» остановку.

– Владимир Димитриевич, какоя у вас образования?

– Я юрист.

– А сколь вам лет?

– Двадцать шесть лет.

– Здорово.

Ета машина «Мерседес» – ето его. Мы едем втроём, Чиканов Василий Александрович с нами. Загорел красный светофор, мы остановились, против нас остановилась машина, в ней за рулём сидел кавказец молодой, Владимир увидал и показал ему палец средний и назвал его чуркой. Мне ето не понравилось, а оне захохотали, но я виду не показал. Возле метро остановились и договорились: как я организую встречу, позвоню.

Всё ето я сообчил Лидии Ивановной, Москвину Виктору Александровичу и Руслану. Лидия Ивановна поражалась моим успехам, Москвин Виктор Александрович проздравил и похвалил: «Такой высокий начин», Руслан проздравил и подсказал:

– Ай, Данила, торопишься.

– Руслан, иначе нельзя.

– Данила, я приготовил контрак между нас, ты его хороше́нь посмотри, ежлив тебя устраивает, то подпишешь, а нет – смотри сам.

– Хорошо, я проверю и ответю.

– Данила, для тебя квартира готова, поехали покажу.

– Ну поехали.

– Данила, губернатор Калужеской области не соглашается, чтобы мы приглашали с разных областей губернаторов на встречу с старообрядсами в Бразилии.

– Почему так?

– Потому что все захочут старообрядсов и каждый будет тянуть к себе, и ето нехорошо. Мне приказ, что поедет одна Калуга и разные министерства, и посторонних лиц тоже не надо.

– А как Лидия Ивановна?

– И её не надо.

– Но ето же моя защита.

– Данила, я не могу согласиться, мне уже сказано: посторонних никого.

– А что я скажу Лидии Ивановне?

– А что-нибудь придумай.

– Но я толькя правду умею говорить.

– Ну как хошь, Данила.

– А Якунины? Я лично их пригласил, ето же свои люди.

– Данила, решай сам.

– Да ето очень просто. Когда Калуга поедет, оне уже будут там.

– Да, ето будет правильно, оне будут как твоими гостями.

– Вот именно.

– Хорошо, Данила. Ты можешь приготовить, что может поинтересовать староверов – каки́ предлоги, как лучше поступить?

– Я всё понял, всё приготовлю.

Я ночевал в квартире, квартира хоро́ша, когда-то Руслан сам в ней жил, ето недалёко от его гостиницы. Гостиница шикарная, в тихим спокойным месте для отдыха. На другой день прихожу к Руслану, показываю его контрак и говорю:

– Руслан, зачем такой сложный контрак? Мы привычны к простому и конкретному контракту, а тут вся российская конституция. Зачем ето всё? Сделай боле попрошше.

– Хорошо, мы подумаем.

Мы с нём сходили в МИД к Поздоровкину Владимиру Георгиевичу, рассказали о встрече в Бразилии со старообрядсами, он одобрил и спросил:

– В каки́ числы ето будет?

– В январе 2009 года.

– Хорошо, мы постараемся, организуем поездку. А как у вас дела, Данила Терентьевич? – Я всё рассказал и показал писмы в Минрегион. – Да, ето очень хорошо. А можно ксерокопировать ети писмы?

– Вы их возмите, ето копии.

– Спасибо, Данила Терентьевич, мы видим, ты хорошей авантюрист.

– А как вы хотели? Хто-то должен начать ето дело. Вы сами просили, чтобы я был вам сотрудником по переселению, и я вам уже говорил, я за своих старообрядсов, за правду и готов в гроб ля́гчи. Так как предлагают для переселению хороший проект, поетому я взялся за ето дело, и пора вам признать меня как сотрудником МИДа.

– Но, Данила Терентьевич, ето невозможно, у вас нет гражданства, когда будет гражданство, мы решим. Но ваши старообрядсы доложны признать вас как представителям, вы уже немало для них сделали и ишо сделаете, мы ето видим все. – Заговорили о старообрядсав. – Видать, правильно поступаете.

– Владимир Георгиевич, как умеем, так и поступаем.

– Но замечательно, Данила Терентьевич. Хорошо, мы тоже сотрудничаем, чтобы у вас всё было хорошо.

– Большоя спасибо.

– Ну пока, до встрече.

– И за всё благодарим, Владимир Георгиевич.

– Заходите всегда.

– Хорошо, пока.

Мы с Русланом тоже расстались, я пошёл в храм, чтобы попросить – Андрияна встретили на аеропорте, его уже отпустили, и на следующай неделе он прилетает в Москву. Андрей, старообрядес с Урала, живёт в храме, бывший офицер, хороший парень, он посулился встретить Андрияна и отправить к нам.

Новосёлов Владимир ждал меня, он предлагает:

– Есть один фонд, предлагает землю, технику, скот сколь хошь, оне узнали про ваше переселение и хочут с вами познакомиться и предложить вам свои услуги.

– Но уже поздно, мне пора уезжать, но на следующай раз обязательно познакомимся.

– И ишо я хотел познакомить вас с однем адвокатом, очень важно лицо по переселению, он работал в суду, вам он будет нужон.

– А где он?

– Да тут близко.

– А ну, позвони, может ли он принять чичас же?

Он позвонил:

– Через час встретимся на Преображенской площади.

– Ну что, поехали.

Мы встречаемся на Преображенской площади, ето грузин, бывшей адвокат государственного суда, его уволили. Он к себе не повёз, мы прямо пообчались на площади, и я вижу, он какой-то напужанной, мы нигде не приостанавливались, толькя спокойно шагали, он говорит:

– За нами могут следить. Но мои услуги – ето для вас правозащита, будьте везде аккуратно, время нехороша, и лучше не будет, а толькя хуже. Я своими глазами уже видел новые электронные паспорта – ето ловушка, без етого паспорта никуда, там все данны человека, идентификация, штраховка, счёт банка, права езды, состояние жизни и так далее.

Я говорю:

– Нам такой адвокат нужон, поехали с нами в Белгород.

– Нет, не могу, у меня много работы в Москве. Я вам говорю, толькя будьте аккуратне и никому не доверяйте. Прошу одно, пожалуйста: я вас не знаю, и вы меня не знаете.

– Понял, хорошо. – Поетому не могу назвать его имя.

– Ну что, Владимир, спаси Христос за услугу, мне пора на поезд. Но етот человек интересный.

– Да, он много чего знает.

– Да я уже понял. Ну, пока, как поеду в Москву, позвоню. Организуй встречу с етим фондом о земле.

– Хорошо, я с ними свяжусь и всё объясню, оне вас уже знают по интервью в телевидере и по газетам.

– Ну, спаси Христос тебе за всё. Пока, до встречи.

Иду и думаю: да, что сказал адвокат – ето правда, но во всех страна́х одно и то же, готовится кака́-то сила непонятна, но хто етому поверит, все увлеклись конфортом и модернизацией. Мы сами на себе испытали в Боливии: как дружно начинали, а чем кончилось… Человек пожил в конфорте – никогда не захочет страдать и не будет. Ето те, которы мале́нькя что-то думают, а все остальныя даже слушать не захочут. Я ето уже испытал. Толькя стань говорить о последним времени, становишься враг всем, народ хочут жить, а им предлагают конес. Ето старообрядсы, а про остальных и нечего и говорить. Старообрядсам покажи побольше денешак – вот им и весь Бог, а о последним времени лучше не поминай.

Приезжаю в Белгород, захожу к Картавенке Николаю Васильевичу, докладываю о моей поездке.

– И ждите с Минрегиона ответ прямо Евгению Степановичу.

– Замечательно.

– Наши семьи уже здесь, и передайте Евгению Степановичу: у меня теперь есть ишо компаньон свой, старообрядес, а Руслан – ето часть проекта, а с Якуниными полной проект. Я его буду готовить. Пожалуйста, нам нужна встреча с Евгением Степановичем, я хочу познакомить Якуниных, и презентация проекта.

– Хорошо, Данила Терентьевич, я постараюсь и вам извещу.

– Сердечно благодарю, спасибо.

– Да не за что, Данила Терентьевич, когда что надо, звони.

– Хорошо, спасибо.

Я радым-радёхонькяй еду домой. Слава Богу, всё идёт хорошо, Андрияна отпустили, и он летит уже суда, здесь в России всё слава Богу, всё решатся на вышним уровне, и ето потенцияльно. Но сумеют ли наши старообрядсы ето оценить? По крайным мере, я на ету группу не надеюсь, окро́ме своих детей. Такой проект толькя порядошным людя́м. Ну что, буду смотреть, что делать дальше, я уже чувствую, начались проблемы.

17

Приезжаю домой, новостей куча, дома наперебой рассказы.

– Стоп-стоп, не хочу слушать, тихо́нькю сам разберусь.

Ну что, все довольны, что приехали на матушку-родину, особенно тёща ликует, сама не своя. Степан с Германом собрались домой сегодня вечером, говорю:

– Погостите!

– Уже число вышло, надо уезжать.

– Счастливой пути! Ну что, братуха, ты уже всё знашь про наш проект. Как ты думаешь?

– М-м, Данила, не знаю, твоя группа ненадёжна. Сам знашь, Килины лентяи, Петя – ветерок, Василий – ето тип, он уже сказал: ежлив его не поставют главным, он работать не будет[311].

– Вон как, но, чтобы быть главным, надо заработать.

– А с однеми детями, сам знашь, мало чего сработаете.

– Да, ето я понимаю. Но ничего, всего добьюсь. А ты как?

– Будем смотреть, как у тебя будет получаться. Всё будет хорошо – тоже приедем.

– Ну хорошо, прощай, братуха, мы ишо с вами увидимся, я в октябре еду в Южну Америку организавывать встречу с нашими старообрядсами и здешных властей.

– Ну хорошо, ждём. – И мы расстались.

Когда мы остались наедине с Марфой, я стал спрашивать:

– Ну, рассказывай по порядку и всё подробно.

– На Василия все обижаются, ето идивот, а не человек. Ты сам знашь, я бразильянка, чтобы моё свидетельство рождения заверить в консульстве в Бразилии, он с меня слупил тысячу долларов.

– А почему столь деняг потребовали, чтобы я послал? Вам бы сорок тысяч долларов хватило бы.

– Всё ето Василий настроил, я говорила, чтобы послать один контейнер, как ты говорил, но Василий слушать не захотел, настоял на двух, и Надькя туда же. Ты подумай, одного бы хватило, у нас грузу мало, мы взяли толькя необходимо, весь груз Васильяв да мамин, у Агафье тоже мало, а Василий даже сложил все свои доски и туалет разобрал, сложил.

– Боже ты мой, до чего жадный.

– Ето ишо мало, он когда узнал, что деньги посланы не на него, сколь психовал, но обольстил Надькю, и всё у них было заодно. Вот поетому я не купила чумоданы и детей не одела: оне мне не давали ни копейки.

– Да как так? Я деньги посылал тебе, а не им.

– Ну вот так. Деньги были на счету у Надьки, и оне что хотели, то и делали.

– А сколь деняг осталось?

– Андрияну осталось три тысячи долларов, и осталось двенадцать тысяч долларов, у Надьки три тысячи долларов, а остальныя у Василия, но Надькя сразу принесла, а Василий помалкивает.

– А у Петра с Агафьяй кака́ проблема?

– Да он какой-то непонятный, как дитё. Он был в Канаде на работе, часто просил развод у Агафье и даже страшал её, что у него друга́ жена. Она решила поехать в Россию с нами, потому что он всегда ей изменят и издеётся, часто сулит, что бросит.

– А чем она ему не жена?

– А ты спроси у него.

– А Василий правды хочет бросить Ольгю?

– А ето уже не первый раз, он даже так сказал: «Брошу её в России и уеду в Австралию», и у него там жена есть, он сам хвастовал.

Думаю, ну у меня и группа же, все калеки, а я обещал губернатору толькя порядошных людей. Хорошо, надо хороше́нь подумать, как ето решать.

Я их всех собрал и стал всё подробно рассказывать, что я добился и зачем ето всё.

– Мы первы переселенсы, и через нас пойдёт всё и для всех, я разрабатываю стратегию для всех, но не для себя. Ежлив мы всё хорошо доведём – и нам будет хорошо, проект очень большой, и хватит для всего переселение, так что весь ответ на нас, и мы доложны быть порядошными и во всём чистыми, за нами будут сле́дить, ето мне чётко всё сказано. В жизни у нас всё всяко-разно было, но теперь надо хороше́нь подумать, не о себе, а о своих детей и внучат. То, что мы сделаем, ето всё нашему потомству. Постарамся хорошо сделать – всё будет хорошо, худо поступим – все нам двери закроются. Попе́рво будем друг друга винить, но вдальнейше всё равно признам свою вину, но уже будет поздно.

Тесть стал благодарить за мои труды и предложил:

– Надо создать свой счёт, какой у нас расход.

– Ето уже всё готово, у нас в Белгороде все подсчёты ведут бухгалтерия. А чтобы из вас поставить кого-нибудь на ответноя место, вы мне доложны доказать честность и справедливость, а просто так не могу. Василий, ты занимался посевами с малых лет, предлагаю тебе быть агрономом. – Он заулыбался. – Хорошо, давайте будем советоваться. А как, без етого нельзя, я же вам всё рассказал и вдальнейше всё буду рассказывать и советоваться, ежлив будете себя вести порядошно. Чичас на днях приедут Якунины, и будем договариваться с губернатором о большим проекте. Василий, хочу тебя сводить к губернатору и к стальным властям, чтобы ты знал, за что берёмся. Ето не бла-бла, и сурьёзной проект, чтобы ты знал, за что ты берёшься.

Он доволен, но я думаю: свожу тебя специально, субчик, чтобы ты знал, за что берёшься, и не роптал.

Для всех уже заказано матрасы, морозилки, больше не стал заказывать, потому что у всех идёт в грузу́, а вот посуду и стеклянки надо брать со дня́ и всё консервировать к зиме, а то будет поздно. Завтра же поедем ето всё брать и зелень также.

– Василий, будешь брать на те деньги, что у вас остались. – Он промолчал. – Сколь будем брать банок стеклянных – три литра, один литр и пол-литра? Я думаю, на первый год надо бы боле по-скромному. Когда нашнутся свои заработки, тогда каждый сам знать будет, сколь кому надо, а чичас предлагаю по сто банок три литра, сто банок один литр и по пятьдесят пол-литра.

Василий:

– Сто банок три литра мало, нам надо двести.

– Хорошо, вам двести. На всё ето надо помидор, капусты, луку, баклажанов, персу, чеснока, соли, уксусу, ну и там видать будет, что надо будет. Луку сколь, по три мешка хватит на семью?

Василий:

– Нам пять.

Тесть говорит:

– Нет, господин, всем поровну, будет делиться на душу, как всегда делилось.

Все подтвердили: именно доложно быть так. Василий с лица сменился, но виду не показал.

– Ну хорошо, всё записали, завтра поедем брать. Слушайте, вот Алёша, он наш парень, он хочет к нам перейти, губернатор ему поручил, и мы всё на него оформили. Парень рекомендованной, и мы доложны поступить как со своим, будем и для него всё брать.

Все промолчали, один тесть сказал:

– Да, я был у его деда, он мне понравился, и у меня с нём сошлось, и Алёша вижу, что парень замечательный.

– Ну и как вы, согласны? – Все молчат – значит, несогласны.

Наутро поехали брать посуду и овощи, Алёша мне говорит:

– Вижу, что Василий недоволен, что я с вами.

– Да, я всё заметил, но не обращай внимания, тебя поставил я, и нихто ничего не сможет сделать. Вот, Алёша, нам с тобой надо разработать план, и доложны подобрать честных и порядошных ребят, и администрация у нас доложна быть справедлива и опытна, а на етих я не доверяю: вижу, очень алчны. На Андрияна да, можно положиться, и вот бы Алексей, но ничего, будет переселение, будем подбирать достойных.

– А Андриян когда приедет?

– Да уже должен быть в Москве. Думаю, что завтра приедет.

Всю посуду брал Василий, овощи брали вместе, продукты брали вместе на шесть месяцев. Василий нет-нет да что-нибудь возмёт себе лишнея, я всё замечал, но молчал, думаю: что будет дальше? И всё привезли враз, весь продукт, овощи, морозилки, матрасы. Стали делить, что-то все отлучились, Василий Ольге говорит: «Давай поскорея заберём, а нам про них не нужно». А не видали, что Никитка стоял сзади и всё слыхал, Никитка мне всё передал. Ах ты, штука, тебе ни про кого не нужно, толькя сам про себя, вот и доверь тебе. Дак получается так, что я один думаю за всех, а тут каждый про себя. Я сразу спомнил про Моисея, как он выводил израильтян из Египта и сколь оне ему горя принесли. Танькя говорит:

– Тятя, ето идивот, ты бы знал, как он идивотничал там в Уругвае, ты его бойся, он толькя сделает тебе подрыв. – Я Танькю хорошо знаю, она здря говорить не будет.

– Танькя, ты незаметно всё наблюдай.

– Да я и так всё наблюдаю и сразу тебе скажу.

– Оне етого проекта недостойны, я ето хорошо знаю, но надо разрабатывать, уже звонки идут со всех сторон – с США, с Аляске, Боливии, Бразилии, Уругваю, Аргентине.

– Дак как так? В Уругвае столь плевали на тебя, а теперь звонют?

– А вот не плюй в колодес, придётся напиться. Но ето хорошо, добрых людей много, и помогать надо.

На другой день приехал Андриян, мы его с Алёшай встретили и етот день провели у Елене Талгатовне.

Готовим проект по большому размеру, так как я уже в курсе, здесь в России не так, как в порядошных страна́х: все посевы забирают большие компании, зерно и цены валюта международная. Здесь всё сложно, тут надо всё самим производить, как от посева, так и для употребления, заработки будут тогда, когда произведёшь какой-то продукт. Так что хошь работать – занимайся производством, но для етого инвестиция огромная, ето пахнет миллионами долларами, поетому я разрабатываю два проекта. Один – ето просто построить деревню и заниматься, хто что сможет, а второй проект – ето ставить комплексы для дойны́х коров, коз, овцы, свиньи, птицы, рыбники, фрукты, овощи, ягоды, и производить молоко, сыр, творог, сметану, кефир, колбасы, ветчину, сало, мясо, консервы, пасты томатны, вареньи, солонина, копчёно и так далее.

18

Картавенко Николай Васильевич позвонил мне и сообчил: во вторник в семнадцать часов встреча с Якуниными с губернатором. Я Якуниным всё ето передал, оне пообещались приехать утром и попросили, чтобы организовал ишо разны встречи.

– Хорошо, постараюсь.

Елена Талгатовна просит, чтобы я упросил Якуниных, чтобы оне взяли её в нашу администрацию.

– Но, Елена Талгатовна, я и сам знаю, что вы мне нужные, вы мне столь помогли и вдальнейше будете помогать.

– Да, ето правда.

– Раз взялися вместе за дело, давайте и вместе и продолжать, вы человек опытной и грамотный, я вижу, что вы любую кампанию можете вести свободно.

– Спасибо, Данила, за доверие.

– Елена Талгатовна, ваши дела показывают.

– Спасибо, что цените.

– Ишо бы не ценить! А ну-ка, иди: просто найти надёжного человека?

– Да, ето правды.

– Ето благодари Лидию Ивановну.

– Да, вы правы, Лидия Ивановна – ето неоценимоя лицо.

– Елена Талгатовна, я всё исделаю, чтобы вы были мои администраторы, но знай, что Якунины – ето не Руслан, оне захочут поставить своего администратора, но, как мне надо свою доверию, я буду стоять на своим и упрашивать, чтобы именно вы были нашим администратором.

– Спасибо, Данила.

Я Якуниным сообчил о приёме губернатором, оне одобрили и пообещались приехать.

Во вторник приезжают Якунин Владимир Димитриевич и Чиканов Василий Александрович, спрашиваю:

– А где Вадим Сергеевич?

– Ему некогды, у него много делов, и всё поручёно мне.

Я стал заботиться[312]: ето же парнишко, тут надо быть хорошим дипломатом, а сумеет ли он и как к етому отнесётся губернатор? Я остался в заботе[313]. Ну что, посмотрим.

Оне приехали на поезде, но за ними пришла машина ихна из Москвы «Мерседес». Оне позавтракали, и мы поехали в Шебекино, к главе Бузычкину Александру Николаевичу. Я их представил, он нас посадил и стал спрашивать, зачем пожаловали. Владимир Димитриевич стал предлоги делать, что будут работать с нами, и давай всё по-грамотному излагать все планы. Бузычкин Александр Николаевич его обрезал и сказал:

– Я не понимаю ваш интерес. Всё, что добивается Данила Терентьевич, ето понятно, оне переселенсы, и для них всё есть. Но зачем тут посторонни? Оне ни к чему, и губернатор етого не допустит.

Я перебил:

– Александр Николаевич, оне тут ни при чём, их я разыскал, это люди свои и старообрядсы. Я всегда вам говорил, мне надо создать свою силу, поетому я тяну и ни за что не берусь. Когда я буду иметь свою силу, тогда я буду действовать. А Якуниных я убедил работать вместе, чтобы нас не обманывали.

Бузычкин видит, что я стою на своим, сказал:

– Но прошу вас, с пустыми руками не ходите к губернатору, ето для вас будет позор.

– Ну хорошо, благодарим, Александр Николаевич.

– Данила Терентьевич, я не знаю, зачем тебе посторонних, нам приказ вас всем обеспечить.

– Александр Николаевич, я хорошо ето понимаю, но звонки идут со всех сторон от старообрядсов, и каждый допытывается о наших успехав, да ишо готовим встречу с ними. Речь идёт об огромным переселении, и мы готовим большой проект для них, поетому я один ето не сумею, у вас здесь в России бюрократия слишком большая, вот почему я подобрал себе своих надёжных друзьей.

– Но Данила Терентьевич, мы всегда готовы вам помочь.

– Благодарю, спасибо, буду знать, что заботитесь.

Мы вышли. Я озабоченный, думаю: да, парень грамотный, но не дипломат. Да, Вадим Сергеевич ошибку сотворил. Ну что, будем биться.

– Владимир Димитриевич, что скажешь о Бузычкине?

– Да, Данила Терентьевич, ето человек алчный, ему невыгодно, чтобы были посторонние и их контролировали. Он знат, что мы етого не допустим.

– Но знай, что он нихто, тут всё зависит от губернатора.

– Ну, раз так, будем поступать прямо в область, ето са́мо правильно.

– Хорошо, поехали обедать, дома уже всё приготовили.

Приезжаем домой, нас уже поджидали, накрыли стол, сяли кушать. Был пост, мы по обычаю кушали постно, но для гостей приготовили моло́сно[314]. Я у них спрашивал: доржут пост, нет? Оне ответили – нет, поетому для них было наготовлено всё. Но мы заметили, как им понравились пельмени. Да, ето рецепт особый, именно наш семейный. Оне спрашивают:

– Какие вкусные пельмени, из чего оне сделаны, Данила Терентьевич?

Я смеюсь:

– Ето наш семейный секрет. Будете почаше приезжать – научим. – Смеёмся.

После обеда я всех переселенсов познакомил с ними, все остались довольны, и мы тронулись в Белгород.

Приезжаем к Елене Талгатовне, я их познакомил, Елена Талгатовна рассказала, что она татарка, Владимиру Димитриевичу ето не понравилось, и он обошёлся как-то непорядошно, и Елена Талгатовна тоже обошлась как-то завострённо, но старалась скрыть. Я вижу, дело плохо клеи́тся, и старался всё ето загладить. Вот Чиканов – ето молодес, у него подход к людям замечательный и мягкий.

Ну, время подошло, надо быть скоро у губернатора. Мы пришли к Картавенке Николаю Васильевичу, и нас провели к нашему губернатору Евгению Степановичу. Он нас принял, как обычно, искренно, но насторо́жен: сразу понятно, Бузычкин уже всё доложил. Нас посадил.

– Ну, Данила, как успехи, кого привёл?

– Да, Евгений Степанович, ето свои, старообрядсы, и мои партнёры.

– А Руслан?

– Руслан – часть, а Якунины – вторая часть.

Я подал Евгению Степановичу проекты, он ме́лькям зглянул на них и стал задавать вопросы Владимиру Димитриевичу, тот давай по колоссальному проекту делать предлоги, Евгений Степанович прервал его и говорит:

– Земли́ я уже дал, технику дадим, дома построим, дороги, воду, газ проведём. А вы-то при чём здесь?

Я вмешался, вижу, что Евгений Степанович понял, что етот проект сделали Якунины, говорю:

– Евгений Степанович, простите, етот проект я сочинил.

– Данила Терентьевич, ето ваш проект?

– Да тут два проекта. Один – ето просто спокойно жить себе и всё, а другой – ето для всего переселение. Что вы выберете, то и будет. Якунины здесь по моёму приглашению. МИД просит, чтобы я помог всему переселению, но я один ето не смогу сделать, поетому подбираю для себя надёжных людей, и простите, что так поступаю. Я не знаю, на каким уровне начать. Звонки поступают со всех стран от старообрядсов, а я на воздухе.

Евгений Степанович:

– Решай сам. – Тогда он взял мои проекты и стал рассматривать подробно и конкретно, малый проект сразу в сторонку, а взялся за большой. – Так, земля есть, технику дадим, надо скорее сеять озимнюю пшеницу, время уходит. Так, дойно́й скот. Каким количеством думаете начинать?

– Пятьсот – шестьсот.

– Каки́ коровы?

Владимир Димитриевич:

– Племенные.

– Хорошо. Где будете ставить?

Я говорю:

– Надо посмотреть у нас.

– Хорошо. Свиньи и птицы – здесь в области по́лно, овощи – рынок забитый, а вот фрукты – ето хорошо. Я бы попросил вас до тысячи гектар хороших сортов, и даже бы помог, но толькя доложно быть отлично сделано.

– Евгений Степанович, не заботьтесь, мы выросли в Аргентине во фрукте, и аргентински фрукты славются на весь мир, и технология передовая, и мы в курсе во фрукте.

– Хорошо, подберите хорошие сорта.

– Да, ето мы сделаем.

– А вы согласны построить им дома?

– Да, построим, и школу, и парк, и охрана у них будет своя.

– Да, ето хорошо. Давайте все вместе им помогать.

– Да, мы общаемся, ето люди свои, и ихна история нас глубоко задеёт.

Евгений Степанович:

– Ну хорошо, будем на связи. – Он дал команду Родионову Владимиру Яковлевичу посмотреть, какой у нас комплекс, и где можно скота поставить, и где можно посеять пшеницу озимнюю. – Пускай Данила Терентьевич выберет технику.

– Евгений Степанович, спаси Господи за всё, вы заботитесь о нас как о родных детя́х и являетесь нам как родной отец.

– Да ладно, Данила Терентьевич, ето наша обязанность, мы доложны вам помогчи.

– Спаси Господи, Евгений Степанович, все мои писмы, и презентации, и проекты я готовлю дома, но потом всё ето сдаю оранизации имени «Вера», и оне мне ето всё редактировают и поправляют, а возглавляет ету организацию переселенка татарка Умеркина Линиза Талгатовна.

– Да, слышал об етим имени. Родионов, возмите под крылышко ету женчину.

– Хорошо, слушаю.

– И организуйте, на каких основаниях будут участвовать Якунины с Данилом Терентьевичем. Вот вам поручаю начальника АПК Родионова Владимира Яковлевича, а вот ваш куратор Севальнев Алексей Анатольевич. Смотрите, что нужно, где сеять чичас, пускай Данила Терентьевич выберет, посмотрите, какой комплекс под скота, всё организуйте и доложьте мне.

Родионов:

– Всё будет исполнено.

– Данила Терентьевич, что ишо нужно?

– Пока всё. Спаси вас Господи, Евгений Степанович.

– Ну что, вдруг что – обращайся. На днях зайди, я приготовлю план действия.

– Хорошо, спаси Господи, Евгений Степанович.

– Ну, пока, желаю удачи.

– Я не знаю уже, как и благодарить, Евгений Степанович.

– Ничто не надо, спокойно работайте, пока.

Мы вышли и пошли к Родионову в АПК, тут уже вёл договор Владимир Димитриевич с Родионовым про финансирования домов, комплексов, коров, дорог, енергия и газ. Ето уже происходило поздно вечером, всё решили, осталось на тем, что Владимир Димитриевич пообещал через две недели быть здесь, а мне предстоит выбрать землю для озимняй пшеницы, готовить место для деревни, разбить на усадьбы и поставить колышки и всё, что зависит от АПК, решать немедленно. Договорились, мы всех поблагодарили и вышли.

Мне звонила Елена Талгатовна, просила, чтобы пообчаться с Владимиром Димитриевичем. Я стал просить его, но он оттягал на следующай раз, что устал и голодный.

– Но ето же нехорошо, женчина пожилая, в годах, тоже заботится, и она уже столь сделала для нас, нехорошо оставить без внимания.

Владимир Димитриевич видит, что я настаиваю, пришлось согласиться, но сказал:

– Через два часа, мы примем душ и поужнаем, тогда пообчаемся.

Я Елене Талгатовне сообчил, и оне с Мариной-поморкой подъехали за полчаса раньше, мы пообчались, я всё рассказал про нашу удачу.

– Но ето я обязан вам, Елена Талгатовна, не вы бы – не знаю, что бы я стал делать. Сами знаете, безграмотный.

– Данила, не говори так, твои идеи поразительно правильны, мы толькя редактировали по-научному, и мы обязаны вам помогчи, у нас такая организация.

– Ну что, спаси вас Господи, Елена Талгатовна.

– Да не за что.

– Не так – есть за что. – Смеётся.

– Ну, а как Якунин Владимир Димитриевич?

– Да, он очень грамотный, но для меня мале́нькя непонятный, в таких делах надо быть хорошим дипломатом, но он не дипломат, а чистый бизнесмен, а в нашим проекте нужон хороший дипломат.

– Да, Данила, правильно судишь. А как Чиканов?

– Ето другоя дело, он молодес, но в нём силы нету. Ну что, пошли, время вышло.

Мы приходим, я позвонил Владимиру Димитриевичу, встретились в зале для гостей. Разговор не клеи́лся, Владимир Димитриевич был в нерасположенным духе и как-то относился к Елене Талгатовне и Марине придирчиво и непонятно. Для меня ето была новость, я стал переживать, а что будет дальше. Вообче Владимир Димитриевич на всех посматривает свысока, я понимаю: ето сынок богатого родителя, он невинный, что так вырашшенный, тут нужон дипломат, а мне дали вельможу. Да, он хороший економист, его нихто не обманет, но чичас нужон карисматик[315], психолог и пожилой дипломат, вот Лукин Владимир Петрович – ето был бы настоящий ехекути́во, но у нас пока таких нету.

Говорит Владимир Димитриевич:

– Данила Терентьевич, здесь звезда – ето ты, а мы все здесь нихто. Ты заметил, как оне все перед тобой?

– Да, вижу всё наскрозь, но меня ето не волнует, меня волнует осуществить весь проект, показать государству, что мы способны работать, а старообрядсам показать, что можно верить России.

– Да, Данила Терентьевич, вы правы, но я заметил, здесь алчных чиновников хватат.

– Да, Владимир Димитриевич, вы правы, мой вгляд совпадает с вами, тут толькя можно положиться на губернатора.

– Ето правда, Данила Терентьевич. Мы всё ето разузнам, у нас есть к кому обратиться, всё будет известно, хто чем дышит и у кого како́ про́шло.

– Вот ето здорово! Но, Владимир Димитриевич, молодсы, ето очень важно, с кем имеем честь работать.

– А как ты хотел, Данила Терентьевич, пои́наче нельзя.

– Да, но спаси Христос за заботу.

– Да не за что, Данила Терентьевич. Ну, хорошо, нам пора отдыхать, завтра утром рано надо в Москву, работы много.

– Хорошо, отдыхайте, и доброй пути вам и спаси Христос за всё.

– Будем на связи. Пока, Данила Терентьевич.

Мы вышли уже поздно, Елена Талгатовна недовольна:

– Да, ето не Руслан. Как с етим парням работать, не знаем. Он какой-то заковырчатой, как услыхал, что я татарка, сразу оши́харил[316]. Да, в России таких много, оне другую нацию за людей не считают.

– Дак кака́ разница нация, в каждой нации есть добрые и недобрые люди. Вон я проживал в разных страна́х Южной Америки и могу лично сказать: добрых людей везде много, и идивотов хватает.

– У, Данила, ты, видать, русских мало знаешь. Вот поживёшь, тогда увидишь.

– Может быть. Посмотрим. Но ничего, не волнуйтесь, всё будет хорошо, мне сердце подсказывает, что етот парень добрый, правды молодой ишо, надо его учить.

– Да дай бы Бог, Данила.

– Ну ладно, прощайте, я всё налажу.

– Спасибо, Данила, ты всегда нам дух подымаешь. Ну ладно, пока.

19

Я своих на другой день всех собрал и всё доложил, все довольны, что так хорошо получается.

– Василий, я тебя хочу познакомить с губернатором и с чиновниками, чтобы ты знал, за что мы берёмся, и думал хороше́нь. Прошу вас всех, не думайте об себе, думайте о всех переселенсах. Хорошо всё доведём – и нам будет хорошо со всех сторон. Василий, прошу тебя главным агрономом. Как ни говори, ты занимался посевами с малых лет.

Он с улыбкой согласился и ответил:

– Хорошо, но мы доложны чаше советоваться.

– Да, без етого нельзя, потерпите, у всех будет своя ответственность. А тебя, тятенькя, прошу, будь справедливым и добрым наставником, ты уже пожилой, и тебе работать не обязательно, береги духовное дело, а я позаботюсь, чтобы тебе вообче было хорошо.

Он заулыбался и согласился:

– Да а что ишо нам надо, мы уже ста́ры.

– Вот и отлично.

– Данила, я хотел бы попросить Надежду поставить над счётом нашим економическом.

– Да, ето хорошо, но надо её подучить. Я предлагаю, чтобы она устроилась у Елене Талгатовной, она её научит ко всему, и тогда будет хорошая нам поддоржка своя. А остальным – пока подождите, всем место будет по заслуге.

Я взял Василия, привёл к губернатору и представил его как агрономом. Он подивился: такой молодой, и дал нам план действия, указал посмотреть, где сеять, проверить, куда скот поставить. Поручёно всё Родионову. Мы пошли к Родионову за круглый стол, там собрались все чиновники, и стали решать, как быть.

– Землю, котору вы выбрали, ето Дудникова, он её сеет, и вряд ли он захочет её отдать вам.

– Но мы же спрашивали сразу, и нам отвечали: всё у губернатора в руках.

– Да, ето сложноя дело.

– А что сразу молчали?

Родионов всех перебил:

– Ладно, поехали на место, там разберёмся.

Поехали на место, Родионов позвонил в Шебекино и дал команду, чтобы все явились в село Кошлаково. Мы все встретились в Кошлаковым, поехали смотреть старый комплекс кошлаковский, и что мы видим. Тут было два здания, но один уже изломали на днях. «Но народ! – думаю. – Нихто не жалеет зданьи, всё ломают на металлолом, а хто-то когда-то ето строил. Вот паразиты!» А осталось одно здания небольшоя для овчарни. Кузнецов говорит:

– Данила, ето здания не подойдёт, слишком низко и маловато.

– Да, вижу, жалко, что разломали другоя здания.

Кузнецов:

– Селютин, а хто ето управился?

– Да Дудникав отдал какому-то парню.

Но надо же! Я спрашиваю Селютина:

– Виктор Фёдорович, а тут в окружности есть ишо здание для скота?

– Да нету, всё занято.

Кузнецов:

– Ну ладно, мы разберёмся. Рубаненко, дай нам отчёт, сколь земли и сколь можно посеять чичас озимняй пшеницы.

– Хорошо, всё сделаю.

– Сделай план, и ждём в субботу на круглым столе.

– Всё будет готово.

– Ну хорошо. Данила, в суботу в десять часов все в АПК.

– Благодарю, спасибо.

Мне звонит Яссенко Юрий Петрович: срочно явиться в администрацию в Шебекино. Мы с Алёшай сразу туда. Приезжаем, нас ждут. Бузычкин Александр Николаевич ласковый через лишку, садит за круглый стол, все чиновники на месте, всё выспрашивает, я рассказываю.

– Отлично, замечательно. Данила Терентьевич, у ваших переселенсов у всех срок визов кончается, надо немедленно решить проблему.

– Но мне было некогды.

– Да, мы знам, поетому решам, как поступить. Завтра утром в восемь часов за вами зайдёт автобус, надо всем остальным пройти административною комиссию, получить медсправки и всё оформить в УФМС в Белгороде, ето всё завтра, мы поможем.

– Хорошо, большоя спасибо вам, Александр Николаевич, мы будем готовы.

– Потом, Данила Терентьевич, надо поговорить о школе, о прививкав, потому что без прививков ваши дети не могут учиться с местными детями.

– Но, Александр Николаевич, ето уже было обговорёно с Евгением Степановичем, у нас будет своя школа и свои порядки.

– Да, но пока дети доложны учиться. Хорошо, разберёмся.

Звонок от Кузнецова:

– Данила, ты где?

– В администрации в Шебекине.

– Приезжай в Никольское чичас.

– Что, новости?

– Да, жду.

– Чичас там будем. Александр Николаевич, простите, нас вызывает АПК.

– Ну хорошо, свободны. Данила Терентьевич, когда будет время, зайди, надо всё обсудить.

– Обязательно зайду, Александр Николаевич. Ну, за всё большоя спасибо.

Приезжаем в Никольское, нас ждут на заезде. Тут стоит старый комплекс, но большой, что-то можно справить, а что сваливать и вновь строить. Правды, много разворовано, местами шифер снятой, стоит голая структура железная, но ишо коя-что осталось, но зато всего два кило́метра от нашей будущай деревни. Да, подходит. Я говорю Кузнецову:

– Юрий Андреевич, я чичас спрашивал у Селютина, и он мне ответил: всё занято, а тут вижу комплекс заброшенный.

– Да пошёл етот Селютин на …! Ето Дудников слуга, всё за губернатором, что он скажет, то и будет. Ну что, подойдёт?

– Да, конечно, подойдёт.

– Ну и всё. Ту овчарню, что стоит в Кошлаковым, Дудников подарил вам её за тысячу рублей, а етот комплекс – будем договариваться.

– Ну хорошо, большоя спасибо, Юрий Андреевич.

– Да не за что, в субботу увидимся.

На другой день утром рано приходит автобус, и все наши семьи поехали на оформление, я переводы паспортов уже сделал. Приезжаем в администрацию, нас Юрий Петрович проводит в зало, где заседания, принимают переселенсов, тут все чиновники в сборе, поприветствовали и проздравили с переселением. Яковенко Павел Иванович высказал порядки и предупредил:

– Весь ответ за вас – Данила Терентьевич, так что подчиняйтесь, он за вас отвечает.

Я тоже стал и попросил своих во всём стараться для блага матушки-родины. Отсуда Юрий Петрович повёл их на медисинскую комиссию, в больнице медсестра ничего не знала, хто ето такия, давай их пошвыривать и обходиться по-зверски, а Юрий Петрович спросил её:

– Ты знашь, с кем имеешь честь так поступать?

– А хто вас знат.

– Я помощник главы города.

Она заизвинялась, заюлила, но он твёрдо сказал:

– Потом поговорим.

В Шебекине всё оформили и уже вечером прямо на етим же автобусе тронулись в Белгород, в УФМС. Бедные девушки проработали до двенадцати часов ночи, автобус всё ждал и увёз наши семьи в деревню домой. Вот каки́ дела. Когда нужные, всё делается сверх порядка, а хто бы посмотрел, как страдают переселенсы! Я часто захожу в УФМС и всё ето вижу. Ето, можно сказать, толкучкя, с ними обходются по-зверски, как будто оне прокляты и никому не ну́жны, а я прихожу – звонок, и вызывают без очереди и всё решают сразу.

На другой день говорю Алёше: «Пора познакомиться с Дудниковым». Мы через Селютина добились аудиенсыи и поехали к нему. От Шебекина недалеко, не помню, как звать деревню, имени-отчества тоже не помню. Приезжаем, думаю: что же птица, столь слухов про него.

Заходим, нас проводют в приёмнаю и сразу в его кабинет. Да, у него уютно, весь мебель первосортный. Мы представились, он принял нас любезно, посадил, стал расспрашивать, пожелал добра, посулился сотрудничать вместе с губернатором, дал понять, что он уже заботится о нас. Ето уже старик, сразу видать, ето лиса и ястреб. Нас предупредили: будьте осторожны, он вам будит много сулить и обещать, но вы ему не верьте, ето первый коррупсионер, но он у губернатора родственник. Зе́мли, что он работает, он их забрал у колхозников в аренду и что хочет, то и плотит, для него нет законов. Мне он сразу не понравился, но я обошёлся вежливо и поблагодарил за добрый приём, он пообещал дружить с нами и поприветствовал. Мы снова поблагодарили и вышли.

– Ну, Алёша, ето будуща нам проблема, он действительно опасный хишник, и надо быть осторожно.

– Данила, давай заедем к Перекрестову Владимиру, здесь близко, там живут Аверины, ето свои староверы, хоть оне ничего не соблюдают, но оне очень до́бры, Василий Борисович хороший агроном, уже пожилой.

Мы заехали к Владимиру, пояснили наш интерес, он подтвердил:

– Да, ето знакомство вам будет в пользу. А ну-ка я позвоню. – Звонит: – Василий Борисович, здорово, привет! Ты где? А, жнёшь. Да тут гости. Да переселенсы с Уругваю, помнишь, я рассказывал. Хочут с вами познакомиться да у вас совету попросить. Да брось ты, забеги на немного. Хорошо, ждём.

Через минут двадцать заходит пожилой мужчина, стесняется.

– Володя, да не стесняйся, ето свои. Алёшу знашь, а вот Данила, представитель старообрядсов с Америки.

Василий Борисович спрашивает:

– А в чем я могу помогчи?

– Да очень просто, Василий Борисович. Приехали, а ума не хватат, вот и ищем, хто подскажет, как правильно поступать. Нам подсказал Володя, что вы свой, да и хороший агроном.

– Да ето чепуха.

– Но всё-таки можешь что-то подсказать.

– Но в чем нужна по́мочь?

– Мы устроились в Кошлаковым, у нас в перспективе пять тысяч гектар на первый случай, но запрос в Минрегион на кажду семью от пятьсот до тысячи гектар.

– Но в Кошлаковым земли не очень ва́жны.

– Да ето я вижу. Но ета деревня будет политическа, и на удобным месте, для следующих будем подбирать земли боле лучше.

– А как с Дудником? Ведь он не захочет отдать ети земли.

– Нам сказано, что ето всё у губернатора в руках.

– Да, ето правды. Но Дудников – ето такая птица, он будет стараться ставить палки в колёсьи, он всех експлотироват и никому не плотит, забрал свыше шестьдесят тысяч гектар и не успевает обрабатывать, всё зарастат.

– Да мы ето всё видим, но оне с губернатором сватовья.

– Но у нас губернатор добрый.

– Да, ето правда. Василий Борисович, мы были на «Российским поле» и видели всяку-разну технику. Что посоветуешь брать?

– Хошь добрый совет – не бери всяку гадость и незнакомо, а бери «Джон Дир», не ошибёшься. Правды, дорого, но зато надёжно.

– Да, Василий Борисович, спаси Христос, нам ета техника знакома, она и у нас на первым месте.

– Вот и отлично.

– А зерно на семена, посеять озимнюю пшеницу?

– Нет проблем, мы вам сколь хошь уступим по-свойски, я поговорю с хозяйкой и думаю, не будет проблем. Данила Терентьевич, всё, что тебе нужно, обращайся к губернатору, а местным чиновникам не доверяй.

– Спаси Христос, Василий Борисович.

– И что нужно, приезжай завсяко-просто, в чем можем, тем и поможем.

– Большая благодарность тебе, Василий Борисович.

– Да не за что. А ты расскажи про Рио-де-Жанейро, охота съездить на ети пляжи.

– А кака́ проблема? Поехали вместе, я поеду в Южну Америку в октябре.

– В октябре не могу, много работы.

– Ну что, летом поедем на встречу к старообрядсам, поехали с нами, и всё увидишь.

– Да, в январе можно. Хорошо, будем на связи. А может, мы соберёмся.

– Давай собирайся, будет веселея.

– Ну хорошо, я пойду, а то жнитво.

– Но спаси Христос, Василий Борисович.

Он смеётся:

– Пока.

Володя говорит:

– Замечательно, ты, Данила Терентьевич, ему понравился. Посмотри, почти два часа просидел, ето у него не бывает, он работяга.

– А его сразу видать, ето добрейший человек, без вредных привычек, мне он очень понравился, вот кого поставить агрономом.

– Вы устраивайтесь, а мы поможем убедить его.

– Да, ето правда, он у нас будет не рабочим, а хозяином.

– А второй брат – ето ветеринар, замтехник, такой же простой и добрый.

– Да, замечательно, вот таких бы побольше, и можно было бы спокойно работать.

Мы вернулись в Шебекино, я позвонил Юрию Петровичу, что мы свободны, можем зайти к Александру Николаевичу.

– Хорошо, я перезвоню. – Звонит через час: – Данила Терентьевич, он вас примет.

Заходим, Яссенко ждёт. Зашли к Бузычкину Александру Николаевичу, он по-прежнему любезно принимает, и всегда одно и то же: образование да прививки. Да, он заботится об нас, да часто:

– Не мешайтесь губернатору, мы всё решим здесь.

– Александра Николаевич, спасибо вам, придёт время – и к вам будем обращаться, а чичас решаются важные дела, и без Евгения Степановича невозможно.

– Но вы почаше заходите к нам.

– Благодарим за приглашение, постараемся.

– Что нужно, мы к вашим услугам.

– Большоя спасибо.

– Данила Терентьевич, прошу, зайдите к Павлу Ивановичу и дайте координаты следующих переселенсов.

– Хорошо, я приготовлю и передам.

– У вас всё в порядках дома, есть что кушать? Может, надо тёплой одёжи? Что не хватает – сообчайте, Данила Терентьевич.

– Благодарю, всё хватает, что нужно будет – сообчим, и спасибо за заботу.

– Ето наша обязанность – смотреть за гражданами.

– Да, ето важное дело. Ишо раз спасибо, Александр Николаевич.

– Ну, пока. Что нужно, заходите.

Мы вышли, Юрий Петрович нас проводил и рассказывает:

– Данила Терентьевич, вы помните, когда медсестра обошлась по-зверски?

– Да, помню, а что?

– Её глава вызвал, наказал и выгнал.

– Да, интересно.

Думаю, все структуры административны надо выгнать и поставить молодых заслуженных. У нас в Южной Америке, чтобы поступить на работу, пе́рво принеси екзамен по обращением с клиентами и рекомендации, тогда получишь работу, а здесь бардак. К Селютину сколь раз обращался, всё ему некогды или нету его, на круглых столах он улыбается, вид показывает, что готов помогчи, но на самом деле всего избегает, сразу видать, что тип, он к добру не приведёт. А вот Яссенко Юрий Петрович – ето золотой парень, он спортсмен, военный отставной, прямой и порядошный, и в УФМС Кутергин Андрей Васильевич – ето тоже порядошный парень. А вот Бузычкин – етот что-то кроит, но вижу в нём опасность. Стал спрашивать у Алёши:

– Ты, Алёша, что-то подозреваешь с Бузычкиной стороны?

– Да нет, обходится как есть порядошно.

– А Селютин?

– Да всё нормально. – Думаю, ех, парень-парень, зелёной ты ишо, видать, ты горя не видал. – А вот, Алёша, когда-то спомнишь, что Бузычкин большую роль сыграет, и едва ли мы её выправим. – Он не понял, а толькя посмотрел на меня и ничего не ответил.

Тарасов Фёдор Васильевич часто заезжал ко мне и всё узнавал, как дела идут, и подсказывал, что делать. Был очень доволен, что я столь пробил, уже дело идёт к постройке деревни. Он предложил: у него брат Александра, большой предприниматель, и у него разного матерьяла для строительства есть, и он вообче строитель.

– Да, ето хорошо.

– А когда твои партнёры приедут?

– Через неделю.

– Ну вот, давай сделаем встречу.

– Отлично.

– Я знаю, что мой брат вам поможет, он и храм помог сделать в Белгороде. Ну вот, давайте что-то вместе сделать будем.

– Хорошо.

– Когда приедут, сообчишь.

– Обязательно.

– И ишо, Данила Терентьевич, у меня есть летописец, интересно бы он начал писать ваше возвращение на родину.

– Да, ето чу́дно.

– Вы согласны, чтобы он к вам приехал познакомиться?

– Да, пускай приезжает.

– Ну вот, отлично.

Приезжает летописец, Морев Валерий[317], с нами пообчался, рассказал новости. Близко велись раскопки – бывшей город старинный, разбитый татарами, и у него хранятся старинные кресты, он пообещал свозить ребят на ети руины, и свозил. Софонию он подарил кресты, и вот чу́дно: ето не никониянски и не поморски, а именно наши. Вот ето радость, значит, мы на правильным пути.

20

Я в АПК Кузнецову давно заказал трактора, и он меня торопил к трансакции, но я тянул, потому что не знал, хто будет брать: или Якунины, или губернатор. Но чичас известно: берёт губернатор. В субботу, когда пришли в АПК, мы втроём, Василий с нами, заходим к Севальневу Алексею Анатольевичу. Он подозвал Кузнецова, до круглого стола остаётся минут сорок, Кузнецов задаёт вопрос:

– Данила, сколь будешь тянуть с тракторами? Где деньги, а то трактор уже уходит.

– А я прошу, чтобы подождали. Спасибо за заботу, Юрий Андреевич.

– Да ты не тяни, время уходит. Будете брать, нет?

– Спрашивай теперь у губернатора.

– Ты что, шутишь, на самом деле?

– Да нет, губернатор не разрешил Якуниным брать трактора и сказал, он сам даст купить трактор.

– А что молчишь?

– А вы что, не знаете? Родионов был вместе.

– Мы ничего не знам. Ну, чичас будем решать.

– Слушайте, ребята, я не вижу поддоржки от Селютина, он обещается, но ничего не делает.

– Да ето Дудников слуга. Да плевать на него, мы без него всё решим, а ему накрутим.

Нас вызывают на круглый стол, приходим, все в сборе. Селютин норкой виляет, Родионов начинает:

– Вот план действия, подписано самим губернатором, с сегодняшнего дня в кажду субботу в десять ноль-ноль быть всем здесь, и будем решать все действия по переселению. Так, Данила Терентьевич, как насчёт оформление документов?

– Всё сдадено в УФМС в Белгороде.

– Селютин Виктор Фёдорович, как насчёт земли?

– Всё смерили, каки́ земли и где сеять. Да, вот план.

Стал показывать. Я вижу, вся земля по клочкям разбросана, в разных деревнях.

– А почему так, почему не один пласт?

– Нету, всё засеяно.

– Мы желаем её посмотреть.

– Хорошо, свозить, показать. Сколь всёй земли находится?

– Восемьсот сорок гектар.

– А для посеву озимней пшеницы?

– Двести пять гектар.

– Надо проверить.

– Дудников хочет помогчи, он пообещал землю приготовить и даже посеять. Да, кажется, уже сеют вам.

– Как так сеют нам? Нам не сообчили. Трах-бах – и посеяли? А с каким разрешением? Мы етот посев не принимаем.

– Почему, Данила Терентьевич?

– Все посевы у Дудникова плохия, оне посеют, а потом скажут: а староверы не умеют работать. Мы хотим всё сами сеять.

– Но у вас техники нету.

– Как нету, есть, спрашивайте у Евгения Степановича, он же говорил: будет.

– Но ето займёт время. Ну, решайте сами, вам виднея, как ето делается. Так, и вы не соглашаетесь принять етот посев?

– Категорически нет.

– Хочете, посмотрим?

– Но я вам докажу, кака́ ета работа.

– Хорошо, ждём результата. Севальнев, вы узнавали у Дудникова, сколь он просит за комплекс, что в Никольским?

– Да он задрал пять милливонов пятьсот тысяч рублей.

– Да он сдурел! Ето столь не стоит. Как вы, Данила Терентьевич?

– За таку́ цену нам его не надо. Етот комплекс – надо на него много вложить, он весь разваленный.

– Хорошо, мы разберёмся с Дудниковым. Селютин, разбить землю под деревню на участки.

– Хорошо, исполним.

– Селютин, оформить енергию, газ, воду, дорогу в деревню.

– Да, етим уже занимаемся.

– Данила Терентьевич, каку́ технику собираешься покупать?

– «Джон Дир».

– Почему такую дорогую?

– Потому что ета техника нам знакома, она надёжна, а здешну технику мы не знам.

– А каки́ трактора размеру?

– Один восьмёрка, второй пятёрка.

– Зачем такой большой? У вас всего тысяча гектар.

– А в перспективе пять тысяч гектар, поетому будем брать сразу что нужно.

– А ишо что?

– Пока дискатор, шизель, орошалку и сеялку.

– Каку́ сеялку?

– Пока небольшую, а весной большую нолевую «Джон Дир».

– Но ето дорого.

– Но мило.

– Так, ето будем решать с губернатором. А скот где будете брать?

– Ето будут решать компаньоны, но ето будет племенной скот.

– А когда оне приедут? А на кого будете оформлять?

– Будем решать.

– Но вы знаете, что губернатор не разрешит оформить на ваших компаньонов? Ето всё лично вам по́мочь, и ето доложно быть крестьянское фермерское хозяйство, и ето доложно быть на вас, но, посколькю у вас нету гражданство Российской Федерации, будем оформлять на Алексея Лукьянчикова.

Василий вылетел:

– Я имею гражданство!

Родионов взглянул на меня – я молчу. Родионов:

– Губернатор поручил уже Алексею Лукьянчикову. А дойны́ коровы вам нужны под каждый двор?

– Да, нужны.

– А по сколь?

– Да думаю, по две хватит. Как думаешь, Василий?

– Да наверно, хватит.

– Селютин, подыскать хороших коров дойны́х.

– Сколь?

– Двенадцать.

– Хорошо.

– Вопросы есть?

– Нету.

– В субботу в десять ноль-ноль все будем здесь. Данила Терентьевич, когда хошь проверить посев?

– Владимир Яковлевич, прямо чичас, и пускай покажут остальную землю.

– Селютин, хто покажет землю?

– Рубаненко, покажите ребятам землю, мне некогды.

– Ну хорошо, благодарим всех, спасибо.

Выходим в зало, Севальнев Алексей Анатольевич приглашает к себе, заходим, звонит Кузнецову: «Зайди, Юрий Андреевич». Юрий Андреевич заходит, Алексей Анатольевич смеётся:

– Правильно поступил, Данила Терентьевич!

– Конечно, правильно. Дудников что-то городит непонятно, и етот Селютин туда же. Слушайте, ребята, мне здесь ничто не нравится, посмотрите хороше́нь на карту, и сами поймёте.

– Давайте я с вами поеду проверю.

– Вот ето хорошо. – Он звонит: – Вы где, Рубаненко? Я вас жду на низу, чичас спустимся.

Мы спустились и на трёх машинах отправились.

Проехали всю землю, вся земля разбита на клочки по сорок, девяносто, сто и по сто пятьдесят гектар и в самых разных местах, на косогорах. Вот идивот, мне таку́ землю не надо.

– А где посевы? – Поехали, нам Рубаненко показал. – Хорошо, вы езжайте, а мы всё проверим.

Оне уехали, мы пошли по пашне. Боже ты мой! Где засеяно, где проброшено, часто попадается семя просыпанно, смотрим, новый диск валяется. Я всё ето заснял. Вот тебе и прав!

– Согласись, и староверы не умеют работать. Ребяты, я вижу, ето начин болезням.

Я звоню в Москву Якуниным и всё докладываю. Мне Владимир Димитриевич новости рассказывает:

– Данила Терентьевич, меняй район, покамесь не поздно. Шебекинской район – ишо никогда ни один проект не процвёл, ето мафия, оне тебе не дадут работать. Раньше они назывались ячейкой, а чичас называются моряками, и ваш Тарасов там же состоит, на Родионова тоже не доверяй, всё надо решать прямо через губернатора. Мы в субботу приедем и всё подробно расскажем. Но действуй, проси земли́ в другим районе.

Что делать? Я запереживал. Играть в куклы – ето позор, надоедать губернатору неприлично, но иметь дело с мафияй – ето приведёт к неудачам, да и зачем ето начинать. А ну, пойду к Родионову.

Прихожу в АПК, захожу к Севальневу Алексею Анатольевичу, показываю фотографии посева и говорю:

– Не надо мне етот посев, и не надо мне ету землю, я другой хочу район.

– Почему, в чём дело, Данила Терентьевич?

– Вы сами всё видите, что нам отдают.

Он вызвал Кузнецова Юрия Андреевича, всё разъяснил, он говорит:

– Данила, жалко, что ты старовер, а то давно я бы тебя отматерил. Я показывал тебе наилучшие земли, и земли сколь хошь, вся областная, а ты пошёл за своим Тарасовым. Шебека никогда не процветала и процветать не будет, там у них всё непонятно.

– Ну что, ишо не поздно, давай будем те земли смотреть.

– Давно бы так. Я чичас позвоню тому главе, что нас возил, помнишь?

– Да, помню.

Он созвонился, договорился и мне говорит:

– Он вас ждёт.

– А я не помню где.

– Алёша, ты знашь такоя-то село?

– Да, знаю.

– Ну вот, поезжайте, глава вас ждёт.

Мы поехали, Василий был с нами, мы с главой встретились и поехали дальше. Он показал три комплекса с дойны́ми коровами. Да, ети комплексы – сделать небольшую реформу, и всё будет отлично. Земли здесь шикарны, а вот как коровы стоят на привязи всю жизнь – я бы на ето место привязал бы на месяц хозяевов, пускай постояли бы месяц и подумали бы: как, хорошо, нет эта невольная експлуатация? Бедныя животныя, как оне страдают!

Мы вернулись, доложили Кузнецову:

– Да, нас ето устраивает.

– Хорошо, идите к шефу.

Алексей Анатольевич позвонил Родионову, тот дал команду: «Пускай зайдут ко мне». Мы зашли.

– В чём дело, Данила Терентьевич?

– Да вот земли, что нам выдают, нас оне не устраивают, и каки́ посевы Дудников нам сделал – ето позор, мы не хочем с Дудниковым вечно быть конкурентами, дайте нам в другим районе земли́, мы хочем спокойно работать. Нам в Шебекине много чего непонятно, сам Селютин палки в колёсьи ставит, и мы предвидим негатив.

Родионов остолбенел, сперва молчал, но потом справился и говорит:

– Данила Терентьевич, ты знашь, что говоришь? Да губернатор узнает – Бузычкин с места слетит, и мене́ несдобровать, всем нам попадёт, а политика, вы сами знаете: везде оглашёно, что вы устраиваетесь в Шебекине, и ни с того ни с сего на́ – бросили район и ушли в другой. Подумай сам, сколь делов настроишь.

– Нет, ето не подходит.

– Всё будет хорошо, мы всем гайки накрутим и всё поправим, но толькя не бросай.

Я нехотя согласился и стал за каждым движением следить, что будет дальше.

Дома Василий стал настаивать там деревню строить.

– Нет, ребята, слушайте, надо довести до конса, пускай ета деревня будет моя, она будет политическа. Когда ета деревня будет существовать, тогда и можем заявить и там построить деревню, и нам губернатор не откажет, и хто желает, может переехать в ту деревню, а пока надо терпеть и дело доводить до конса.

Василий возразил:

– Нас много. Я часто звоню своему ро́дству, оне все собираются сюда ежлив? Но ты сказал, в ету деревню не пустишь, кого не знашь.

– Да, ето правда. Но вы не спешите, всем места хватит, надо проект довести до конса, тогда и говорить о разных деревнях. И придёт время, сами будете избирать себе деревни.

Но Василия здесь не устраивает, он всё поговаривает о Сибири. Я услыхал и стал говорить:

– Не будьте как дети. Вы хочете хлебать горя – езжайте, я ето уже испытал. Надо довести до конса, а потом куда хошь. Как Москвин сказал: через нас народ может поехать куда хочет, но ето надо заработать нам, чтобы другим было легче. Я же вам говорил: не думайте о себе, тогда всем будет хорошо.

Звонит Ульян Ефремович Мурачев, свояк из Боливии, новости:

– Ваш сын Илья в тюрме, просит три тысячи долларов на выкуп.

– Нет, заработал – пускай посидит подумает, ему много было говорёно, но он не слушал, а он уже давно заработал, так что пускай сидит, ума копит.

Марфа узнала, заплакала.

– Нет, Марфа, не плачь, толькя вспомни всё, что он делал, и жалеть не надо. Ето хорошо, Бог посетил его, пускай ума покопит, а пожалеешь – больше горя себе сделаешь.

– Знаю. Сердцу больно.

– Но лучше потерпеть, нежели опять слушать, что Илюшка там пакостит, – да там.

Марфа ответила:

– Да, пускай посидит, ума покопит, но жалко.

– Да, жалко, но он сам етого захотел. Вон посмотри, как Андриян присмирел. Сама хорошо видала, как оне жили: один всё сохранял, а другой жил на широку ногу, а теперь пришло время подумать.

– Да, ето правды.

Звонит Алексей с Аляски, новости:

– Илюшка в Боливии сидит в тюрме, просит деняг.

– Не здумай выкупить, запрещаю. Он давно заработал, сам знашь, пускай ума покопит.

– Да, ето правды. Тятя, вся Америка заговорила про Россию, видят в Интернете про ваш проект, и многи заинтересовались, но многи говорят: русски мягко стелют, но жёстко спать. Да ишо расскажу, что русски здесь делают. Приезжают суда к родственникам, и таки́ наглы и бессовестны. Бывает часто даже так: заходют с родственниками в магазины, набирают по́лны тележки всего драгоценного, и как хошь приходится родственникам расплачиваться за них. Сам знашь, народ не хочет потерять свой рекорд жизни, поетому расплачиваются. Русски всем здесь опротивели, лентяи, жулики, пьяницы, ничего доброго нету. Да ишо не знаю, выдюжите ли вы ети морозы. Мне здесь уже всё опротивело, вечно холодно, уже ноги стегат[318]. Я жалею, что вы уехали в Россию.

– Алексей, ежлив всё до конса доведём, всё и всем будет хорошо.

– Тятя, ты забыл, сколь перестрадал от наших староверов, и не забудь: ето русски, а ты уехал в са́мо гнездо. Мало того, ишо безбожники.

– Но ладно, Алексей, приезжай в гости, сам увидишь.

– Да, в гости мы приедем, но переселяться – не знаю, а вот в Аргентину бы с удовольствием, там свобода, фрукта са́ма вку́сна. Суда привозют с разных стран, но уже не то.

– Да, здесь аргентински яблоки не укупишь, и оне приходют именно оттуда, где мы проживали, оне здесь стоют по пять-шесть долларов килограмм, а в Аргентине берут по тридцать – сорок центов доллара килограмм. Хто-то денежки гребёт лопатами. Ну ладно, приезжайте в гости.

– Когда дом свой построите, приедем.

– Ждём.

21

В пятницу вечером прилетают Якунин Владимир Димитриевич и Чиканов Василий Александрович, звонют: «Утром завтра к восьми ноль-ноль приходи в гостиницу». Утром в субботу прихожу в гостиницу, оне уже сидели за столом завтракали. Мы встретились, я всё доложил и рассказал, что невозможно будет в другой район, потому что всё сорвём, ето уже везде оглашёно.

– Жалко, Данила Терентьевич, придётся работать с головорезами, ето опасныя люди, и Родионов тоже хишник, он за деньги и душу отдаст. Оне нас не допустят с вами работать, мы им мешаемся. Но знай, Данила Терентьевич, вся сила у тебя, на чем настоишь, то и будет. Так что смотри, одна надёжда – ето губернатор, он чист и порядошный.

– Слава Богу. Владимир Димитриевич, нам надо свою администрацию немедленно.

– Да, об етим мы уже думаем.

– Владимир Димитриевич, я бы желал нанять Елену Талгатовну, она много чего нам уже сделала и всех здесь знат, она очень опытна и тонко разбирается во всем, а ето важно, сам знашь.

– Да, мы с ней вечером встретимся и поговорим. Данила Терентьевич, что нас ждёт на круглым столе?

– Да решается земля, комплексы, размер деревни, енергия, газ, дороги, вода, потом приглашают обедать Тарасовы, оне будут предлагать строить деревню.

– Отлично, пошли, уже время.

Приходим в АПК, все в сборе, начинается заседания. Родионов:

– Так, Данила Терентьевич от земли отказался. Причина?

– Вся земля по клочкям да косогорам и совсем отдалёна от нашей деревни. Мы желаем под один пласт возле деревни.

– Селютин, в чём дело, почему таки́ земли выдали?

– Да Дудников так распорядился.

Кузнецов не вытерпел:

– Ты, Селютин, хреновину не городи. При чём здесь Дудников? Тебе было сказано выделить, дак выдели, или хошь накрутки от губернатора? – Он плечами пожал, ничто не ответил.

– Севальнев, что насчёт комплекса, договорились с Дудниковым?

– Да, Владимир Яковлевич, вырядили за триста тысяч рублей.

– Как, Данила Терентьевич, тебя устраивает ета цена?

– Да, устраивает, но не пять милливонов пятьсот тысяч рублей.

– Так, со дня оформить на КФХ[319]. Лукьянчиков Алексей, ты уже оформил на своё имя КФХ?

– Уже офармливаю.

– Не спи, вам скоро всё ето надо будет. Селютин, разбили участки под деревню?

– Ишо нет. Данила Терентьевич на етой неделе передал план всёй деревни, надо изучать и размерять.

– Данила Терентьевич, что так медлите?

– Я один, что, разорваться?

– Что, некому доверить?

– Не в том дело, я не хочу ошибок, всё доложно быть по порядку.

– Селютин, а что енергия, газ, дороги?

– Уже делается експертиза.

– Данила Терентьевич, на етой же неделе разбить участки под деревню. Севальнев, дойны́ коровы нашли?

– Есть предлоги, но пока хорошего не видим.

– Давайте не спите, и знайте, что губернатор сказал: цены по мясокомбинату. Данила Терентьевич, землю мы найдём, хто вам будет сеять?

– Мы ни на кого не надеемся, будем сеять сами.

– Но время выходит, а у вас техники нету.

– Пожалуйста, помяните Евгению Степановичу, мы ждём.

– Селютин, выбрать землю боле ближе возле деревне, сделайте карту – все земли колхоза имени Ленина, тогда разберёмся.

– Хорошо, всё сделаем.

– Так, Владимир Димитриевич, на каких условиях думаете работать с Данилой Терентьевичем?

– Да надо оформить ОАО.

– Нет, губернатор распорядился всё оформить на крестьянское фермерское хозяйство, и всё на Данилу Терентьевича. Но как у него нет гражданство Российской Федерации, всё временно будет оформлено на Лукьянчикова Алексея.

– Ну что, хорошо.

– Когда думаете строить деревню?

– Вскоре, уже изучаем.

– А есть у вас строители?

– Пока нету, но мы найдём.

– А комплекс? Надо смотреть, что Данила Терентьевич выбрал, и решать, что можно выкроить. Ну, пока всё. Вопросы есть? Вопросов нету. В следующу субботу десять ноль-ноль всем быть здесь.

Мы все вышли, Владимир Димитриевич остался наедине с Родионовым, мы подождали, он вышел, я позвонил Тарасову Фёдору Васильевичу, он ответил:

– Ждём вас у брата в Разумным.

– Хорошо, через полчаса будем.

Приезжаем, нас ждут, встретили очень любезно, стали беседовать о переселении, как лучше помогчи. Тарасов Александр Васильевич рассказал, что он в Белгороде помог построить храм и желает помогчи нам. Владимир Димитриевич ответил:

– Хорошо, сделай проект домов и сколь ето станет, вот моя визитка, вышли всё по електронной почте, и мы решим.

– Хорошо, мы постараемся.

– Данила Терентьевич, я бы желал посмотреть, что же за комплексы и какая деревня будет.

– Да, пожалуйста, приезжайте, покажем.

– А вы на етой неделе будете дома?

– Дома я пошти не живу, но созвонимся.

Фёдор Васильевич говорит брату:

– Да ето же наша звезда!

– Да отвяжитесь, пожалуйста, уже надоели ети корреспонденты!

Он хохочет:

– Да, придётся всё перетерпеть, ето толькя начин.

– Да кому ето нужно, как пластинка испорченна, одно!

– Да потому, така́ политика у нас в России.

Александр Васильевич приглашает обедать, Фёдор Васильевич сказал:

– Данила Терентьевич с нами не кушает.

– Ну чё, мы понимаем, оне доржутся. Данила Терентьевич, пожалуйста, подождите.

– Да не беспокойтесь обо мне.

Оне ушли обедать, я ушёл в машину, через час все выходют, мы поехали к нам, на прощанья Александр Васильевич сказал:

– Данила Терентьевич, на днях жди нас.

– Хорошо, рад буду принять вас.

Доро́гой Владимир Димитриевич стал мне рассказывать:

– Данила Терентьевич, мы ясно видим, как оне все мылятся коло вас, но ето не к добру, что-то здесь кроется. Мы в Москве много коя-что узнали, и Тарасовы замораны в етой ячейке, оне уже строили переселенсам дома, но дома продали другим. Так что, Данила Терентьевич, на них не располагай, но не заботься, мы всё решим и не допустим обману.

– Владимир Димитриевич, спаси Христос за заботу.

– Данила Терентьевич, мы свои и доложны помогать.

– Спаси Христос.

Мы приезжаем на комплекс, всё проверили, Чиканов Василий сказал:

– Зернохранилище, барак для сена, телятник, загон с кормушками – ето можно поправить, а вот комплексы обои надо сносить и снова строить. Ето дорого, но надо строить. Так, поехали, расскажи, где и как будешь строить деревню.

Мы через Никольско выехали на место, я всё рассказал:

– Вот на етой высотке будут дома, на расстояния сто метров дом от дому, вон ниже у каждого своя усадьба для выпуска[320] и огороду, и у каждего свой берег речки, с етой стороны будет сад, а посередь будет дорога.

– Замечательно красиво, Данила Терентьевич.

– Да, будет красиво.

– Данила Терентьевич, а публичны машины?

– О, ето важноя дело. Вон от то́го лесу дорога публична будет проходить нимо, а в деревню будет своя дорога и посторонним въезд запрещён.

– А где храм?

– Посередь деревне.

– А школа?

– Вон деревня кончится, место чуть пониже, там будет школа, парк, площадь для спорта, давайте поближе подъедем.

– Хорошо. Да, очень удобно место. А техника?

– Вон небольшая высотка, там будут бараки со всёй техникой и ремонтной, а вон подальше зернохранилище, а вот за школой мастерския, рукодельное.

– А дальше что? Там же низми́ны и болоты.

– Да, ето будут пруды, рыбники и парки.

– А вон та низмина? Возле речки?

– Да, ето хоро́ша земля, всё ето будет ягода, воду легко провести.

– Данила Терентьевич, а на каждый усадьбе каждый как хочет будет строить?

– Нет, я должен так сделать, чтобы вся Россия полюбовалась. Дома доложны быть четыре-пять фасонов, тип шале, пятьдесят метров от дороге, один одного красивше.

– А каким размером?

– Двести – двести пятьдесят квадратных метров.

– Да, приличны.

– И у каждего заезд индивидуальной, от дороге и до дому, и за домом парк, редкие екзотические кустики, леси́нки, цветы, поляна, у всех доложны быть на своих усадьбах дом, летняя кухня, баня, но чтобы мусору не было нигде.

– А птица?

– Будем рассматривать, где подойдёт, но боле подойдёт построить комплекс обчий.

– А за речкяй?

– Ето всё будет фрукта.

– А кака́ фрукта?

– Владимир Димитриевич, ты меня прости, но ето доложно быть всё аргентинско.

– А что именно?

– Яблоки, груши, сливы, персики, шерешни, кишмыш.

– Но персики и шерешни здесь не вырастут.

– Всё вырастет, милый мой, ето секрет, а мы его знам. Вот чичас поеду в Южну Америку организавывать встречу и всю информацию привезу.

– Данила Терентьевич, а как орошать фрукту?

– Очень просто, капельноя орошение.

– А каких коров хошь завести?

– Желательно бы же́рсей[321] – ма́ленькя коровка, неприхо́тлива, привыкат быстро к любому климату, молоко жирно, до пяти процентов жиру, очень смирёна и ласкова, её может подоить любой.

– Да, ето интересно. Данила Терентьевич, весь план ето, весь парк – как ето ты всё придумал?

– Одно – что место удобно, а второ – не спится.

– Но ето же со всех сторон красиво!

– Да, красиво, пои́наче нельзя, каждый кусочек земли надо использовать прилично.

– Данила Терентьевич, Россия увидит, многи захочут посмотреть.

– Да милости просим, для гостей вон за прудами возле речки очень удобно построить дома, бани, спокойно место для отдыха.

– Но, Данила Терентьевич, у тебя всё продумано.

– А пои́наче нельзя.

– А что предлагаешь туристам?

– Спокойный отдых, чистоя натуральноя питанья.

– Именно. Ого, ето очень обширно!

– Русские разные блюда, аргентинское асадо, миланесас, разные аргентинские, испанские, итальянские колбасы, хамоны, сыры, матамбре[322].

– И всё ето знашь?

– Знаю и люблю, и привезу специалистов.

– Да, ето чу́дно, ето будет новость России.

– Знаю, поетому всё надо делать классно, на все вкусы.

– А губернатор знат?

– Нет.

– Почему?

– Сюрприз.

– А ваши?

– Нет. Знат одна моя семья, и знат, потому что верит, и знает, что на всё на ето я способен.

– А на что ты не способен?

– Сознаться, я не люблю железу. Именно, я всю жизнь проковырялся в старой железе, и она мене́ опротивела. Богатые люди берут новые машины, катаются, когда подходит главный ремонт, оне их сдают, а мы их подбираем и всю жизнь справляем, и в консы консах выходит ишо дороже. Владимир Димитриевич, говоря о машинах: нам нужна машина, а то Алёшина «Нива» уже рассыпается, да и была бы машина, у нас всё бы скорея получалось.

– Хорошо, мы подумаем.

– Так, теперь поехали на овчарню.

Приезжаем. Барак, которой разобрали, – оставалось много досок и брусьяв, оне всё сожгли, но идивоты! Тут своя башня с водой, толькя поправить, – всё разворовано. Вряд[323] мы купили за семьдесят тысяч рублей усадьбу с разваленным домом для прописки всех переселенсов, двадцать пять соток земли оформили на Алёшу.

Я пригласил гостей что-нибудь покушать, оне кушать не стали, но чаю согласились выпить. Но я был голодный, мне пришлось покушать. Я попросил Владимира Димириевича, чтобы помогли дать вышнея образования Танюшке, я их познакомил, она ему понравилась, и он согласился помогчи и сказал:

– Где будешь учиться, мы поможем. – Она поблагодарила. – А на чё хочешь учиться?

– На економиста.

– Да, ето важно, отцу ето будет нужно. А уже куда обращались?

– Да Елена Талгатовна обещалась помогчи устроить.

– Ето хорошо.

– Владимир Димитриевич, Елена Талгатовна ждёт вашего ответу.

– Данила Терентьевич, как вы думаете, она надёжна?

– Думаю, да, и очень опытна.

– Хорошо, давай к ней заедем.

– Отлично, я ей позвоню. Елена Талгатовна, привет, вы на месте?

– Да, на месте.

– Мы можем к вам зайти через час с Владимиром Димитриевичем?

– Да, жду.

– Ну, пока.

Мы приезжаем к ней, но уже Владимир Димитриевич обошёлся с ними вежливо, провели весь до́говор, Владимир Димитриевич спросил:

– И сколь будет стоить вся ваша работа?

– Мы всё обсчитаем и вам ответим, толькя дайте координаты. – Он дал, мы всё рассказали, наши успехи, Владимир Димитриевич помянул коррупсыю, она в курсе, и подсказала: – Будьте аккуратне, ето всё жулики, вечно голо́дны.

– Ну хорошо, ждём по почте ваши услуги.

Мы попрощались и ушли, я их проводил до гостиницы, и остались, что:

– Будем на контакте, каки́ новости – звонить, а через две недели будем здесь.

– Хорошо, будем ждать. – И на етим расстались.

Мы с Алёшай поехали домой. Думаю: да, Владимир Димитриевич умной парень, толькя не хватает дипломатства, но ничего, постепенно помогу ему, научу.

22

Звонит Лидия Ивановна и просит встречи с губернатором. Я позвонил Картавенке Николаю Васильевичу, попросил встречи с Евгением Степановичем для Лидии Ивановной и рассказал, хто она, оне прекрасно её знают. Он пообещал организовать встречу и позвонить.

Мы с Алёшай стали офармливать комплекс на наше КФХ. Но каки́ новости: мы купили комплекс, но без земли! Я в шоке: ето что ишо, ето толькя в России так делается, теперь надо землю покупать и оформлять. Но как так, во всех порядошных страна́х купил дом – он вместе с участком земли, а здесь купил дом и, ежлив не указана земля, покупай и увози дом куда хошь? Вот тебе и новости. Хорошо, что у нас всё через губернатора, а нет – как хошь, вези комплекс хоть на небо.

Звонют из АПК: мне срочно явиться утром рано. Мы с Алёшай явились к Севальневу Алексею Анатольевичу, он повёл нас в фонд экономической поддержки, нас принял начальник фонда Шулешко Алексей Владимирович, привёл на круглый стол, тут собралось четверо чиновников, Шулешко объявил нам приказ от губернатора: выдать нам деньги на технику, но ето продлится десять дней, всё оформить.

– Раньше невозможно?

– Но принесите до́говор купчий[324].

– Хорошо, мы всё исполним.

Но потом стали странные вопросы.

– Вы старообрядсы?

– Да.

– Вы враждуете с православной церковью?

– Да нет.

– А каки́ контакты имеете? А како́ отношение имеете?

– Нормально.

– Хорошо, об етим поговорим позже. Ну, ждём вас с до́говорами.

Мы вернулись в АПК к Севальневу Алексею Анатольевичу, всё доложили, он вызвал Кузнецова Юрия Андреевича, он пришёл, узнал о технике:

– Ну наконес-то, Данила, всё-таки решили брать технику?

– Да, ето по команде Евгения Степановича.

– Ну что будешь брать?

– А то, что говорили.

– Всё-таки остаёшься на «Джон Дирах»?

– Да.

– Но молодес.

Он стал звонить, договорился и нас послал в компанию «Юпитер». Мы приехали, выбрали два трактора: один восьмёрку триста двадцать лошадиных сил и один пятёрку девяносто семь лошадиных сил – да, ето куколки, одну орошалку на три тысячи литров, дискатор шестикорпусной, сеялку небольшую на четырнадцать рядов. Всё ето стало одиннадцать милливонов семьсот тысяч рублей – пятьсот шестьдесят тысяч долларов. Сделали до́говор, принесли в АПК, а тут новости: губернатор дал приказ выдать деньги в течение сорока восьми часов, а потом оформить. Ребяты доложны сеять, время уже вышло. Да, ето чу́дно – такие повороты! Нам выдали деньги, мы взяли технику, компания угнала её к нам в деревню. Всем радость: получили такую технику! Особенно ликовал тестяв сын Алексей.

Звонит Картавенко Николай Васильевич:

– Послезавтра утром в девять часов Евгений Степанович принимает Лидию Ивановну. Данила Терентьевич, взяли технику?

– Да.

– Молодсы. Евгений Степанович одобрил за такой выбор.

– О, большоя спасибо за поддоржку!

– Данила Терентьевич, работайте себе спокойно.

– Спасибо.

Я Лидии Ивановне позвонил, рассказал о приёме, она довольно сообчила, что приедет, и попросила организовать встречу с остальными чиновниками. «Хорошо, всё будет готово». Я думаю, а зачем же она едет? Наверно, хочет пропустить в «Российской газете». Ну что, пушай так.

Я дома дал команду хорошо приготовить обед и на другой день поехал встречать Лидию Ивановну. Мы поехали с Алёшай, встретили. На встречу пришли Елена Талгатовна и Марина, поехали к ней в офис, всё рассказали, наши события, она не верит:

– Ето что? Изумительно! Савченко так поступил? Ето фантастика! Вы мня все поразили. Да, ето хорошия новости. Ну, Данила, проздравляю!

– Лидия Ивановна, ето ваша работа, без вас мы нихто.

– Да ладно, Данила, ты молодес, сумел подойти к губернатору.

– Да, Лидия Ивановна, таких, как Евгений Степанович, побольше бы в России, и вся Россия бы цвела, ето долговидный господин, я вижу, он ошибок не делает, поетому у него всё здесь процветает. Ты посмотри, через всю улицу в Белгороде есть панкарты[325], написано «Матершинство – позор России!», и он прав. Весь мир говорит, русски – алкоголики да матершинники, а здесь в Белгороде редко где услышишь, чтобы матерились, и алкоголиков тоже не столь, сколь в других областях.

– Да, ето замечательно. Ну что, пора к губернатору?

– Да, поехали.

Мы заходим к Картавенке Николаю Васильевичу, он проводит нас к губернатору, Евгений Степанович принимает меня по-свойски, а Лидию Ивановну очень вежливо, но осторожно.

– Ну что, Данила Терентьевич, получил технику?

– Да, Евгений Степанович, спаси вас Господи, без вас мы нихто, ты наш отец, вечно за вас Богу молиться.

– Да ладно, работайте себе во славу Божию. Ну что, Лидия Ивановна, решили нас посетить?

– Да, Евгений Степанович, слышим хоро́ши новости про вас от Данила и решили навестить. Но и как вы думаете о наших переселенсав?

– Да, для нас оне очень ва́жны, ето духоносный источник! Смотря на них, местный народ что-то нашнёт думать.

– Да, ето правильно, етот народ воздоржный.

– Евгений Степанович, ты прости, но не все воздоржны, у нас тоже есть всяки-разны, и даже наркоманы есть.

– И у вас тоже происходит?

– Да, Евгений Степанович, но ты не заботься, я вам обещаю толькя порядошных старообрядсов.

– А остальные? Россия большая.

Лидия Ивановна:

– Евгений Степанович, а как вы относитесь к переселенсам с Казахстана и Киргизстана?

– Нет, для них нет программы. Старообрядсы – ето свои исторические граждане.

– Но вы поймите, в России идёт демография, каждый год умирает свыше семьсот тысяч людей.

– Но Лидия Ивановна, у нас её нету, у нас каждый год прибыль, многи едут с Украины, у нас годовалые квоты, и всё заполняется.

– А как насчёт программы для переселение?

– Вы же знаете, Белгород не входит в состав программы по переселению.

– Да, знаю.

– Нам она не нужна, у нас свои программы для обустройства каки́ хошь.

– Да, интересно. Но всё же ето по́мочь – билеты, груз, подъёмны деньги. Вы могли бы хоть для старообрядсов программу разработать?

– Да, для старообрядсов с удовольствием.

– Слышишь, Данила, ето важно. Ежлив Евгений Степанович разработает для вас программу, вам в течение двух месяцев выдадут гражданство, оплотют билеты, груз, подъёмные деньги, и всё будет прошше.

– А как можно ето решить, Евгений Степанович?

– Хорошо, мы ето решим.

– Евгений Степанович, а каки́ у вас программы областные для переселенсов?

– Ну, приезжает переселенес, получает статус, ему выдаётся один милливон рублей на строительство дома под один процент годовой, кирпич по тридцать процентов стоимости, а ежлив не хватает, ишо милливон рублей по пять процентов годовых на пять лет. Но и есть субсидии семейны, школьны, по́мочь большим семьям – да всего хватает. А преференсыя сельхоз.

– Да, ето поразительно чу́дно, мы всегда слышим: Белгород процветает, но теперь видим вашу заботу и восхищаемся. Вы правильно работаете, Евгений Степанович, я уже семнадцать лет помогаю переселенсам, и что я насмотрелась, каки́ несправедливости, наше чиновничество позор как поступает! И что, переселенсы – загрузка России? Ето наоборот – благо для России!

– Да, вы правы, Лидия Ивановна. Ну что поделаешь – таки́ наши чиновники.

– Ну, Данила, тебе повезло, у тебя хороший губернатор.

– Да, Лидия Ивановна, спаси вас Господи обоих, не замолить Бога будет, сколь добра нам сделали.

– Знаешь, что, Лидия Ивановна, оне даром ничего не берут?

– Да, я знаю.

– И даже не кушают с нами?

– Ето хорошо, хто-то ишо заботится о чистоте. Евгений Степанович, ставайте, я вас засниму.

Мы стали, она засняла, Родионов тоже присутствовал, Лидия Ивановна попросила, чтобы он заснял нас троих, он заснял. Мы стали благодарить и прощаться с Евгением Степановичем, он нас проводил и сказал:

– Подождите, чичас Родионов освободится и расскажет наш план работы с Данилой Терентьевичем.

– Спаси Господи, Евгений Степанович.

– Удачи!

Мы вышли в зало, сяли на диваньи.

– Но, Данила, ето фантастика, за семнадцать лет вижу первый результат такой обширной, мне не верится. Я хорошо знаю, деняг много в России, но почему-то не доходит до доброго результата, а тут я поражаюсь. Но боюсь, чтобы не обманули. Вот, Данила, знашь, почему я приехала? Ето контроль навести. Чиновники ой как боятся прессы, я же говорила тебе: ето четвёрта сила, её все боятся и, по крайне мере, будут исполнять.

– Лидия Ивановна, как тебя благодарить за всё?

– Данила, прошу, молись за меня.

– Конечно, буду молиться, но ты наш благодетель, и спаси тебя Господи.

Родионов что-то долго задоржался, но наконес вышел и пригласил нас в АПК. Мы вместе с нём пошли, приходим в его кабинет, он нас рассаживает, и стал рассказывать следующа.

– Лидия Ивановна, с Минрегиона одобрили проект Данилы Терентьевича, он правильно поступил, всё делает скромно, но очень обширно, и разрешили инвестицию безлимитную, деняг сколь хошь, но должен сделать модель России, ето будет образец всем на показ.

Лидия Ивановна:

– Что вы говорите? Откуду ето?

– Да, Данила Терентьевич сумел показать доверия, надеются, что он сумеет ето осуществить, и мы все будем помогать. Я не знаю, зачем он берёт себе компаньонов, когда ему всё дадут, что он хочет, и может расшитывать на любой проект и на любую сумму.

– Данила, ты слышишь?

– Да, слышу, я всё ето предчувствовал, и, чтобы хорошо разработать проект, именно так и доложно быть. Но компаньоны необходимы, я с каждым днём уверяюсь, что без них будет очень чижало, нам надо грамотных и опытных людей.

– А что, у вас их нет?

– Есть, но когда ето будет? Ето не скоро, а мне чичас надо, в каждую минуту, а надёжные люди посмотрют, как у нас идёт. Ежлив всё будет хорошо, толькя тогда тронутся, а у нас каждая минута дорогая, и чем ни лучше покажем проект, тем быстрея будет переселение.

Родионов:

– Данила Терентьевич, можешь расшитывать на полный проект.

– Спасибо, Владимир Яковлевич, но я без Якуниных и Руслана никуда.

– Сам знашь, тебе виднея.

Лидия Ивановна:

– Да, Руслан уже положил три милливона рублей, не надо его обижать.

– Да нихто не собирается обижать, ето всё решает Данила Терентьевич, – и Родионов пояснил Лидии Ивановне всё действия нашей работе и про круглые стола субботния. – Необходимая техника уже у них, оне уже землю приготовляют, чичас будут сеять озимнюю пшеницу.

– Да, здорово. Ну что, желаю удачи. Пожалуйста, помогайте им, как ни говорите, но оне не знают наших порядков.

– Да не беспокойтесь, Лидия Ивановна, мы за всём смотрим, и Евгений Степанович не даст в обиду.

– Ну хорошо, большоя вам спасибо за такую добрую новость.

Мы поблагодарили Родионова и вышли. Лидия Ивановна:

– Мне не верится. Данила, ты знаешь, что добился?

– Да, я в шоке. Но исполнют ли оне? Да, здесь заговорит вся Россия, и именно Савченко сумел ето сделать.

– Да, ето поразительно. Данила, а зачем тебе твоих компаньонов? Оне же всё тебе дадут.

– Лидия Ивановна, ты бы знала всё, ты бы поняла меня. Я замечаю, тут алчных немало, и мои компаньоны им мешают, оне всё раскопали: ето жулики, и мне без них пропасть. Оне что – всё будут сле́дить, а мы спокойно работать. Но чиновникам ето невыгодно, им интереснея, чтобы мы зависели от них.

– Да, ето понятно. Данила, чичас куда?

– Чичас забираем Елену Талгатовну и едем в Шебекино в администрацию.

– Данила, ты знал, что Солженицын Александр Исаевич помер?

– Да, знаю, читал в газетах и очень сожалею, так и не пришлось свидеться.

– А ты знал, что начин вашего переселение помог он?

– Да, знаю. Царьство ему небесное. Лидия Ивановна, а ты знала, что наша деревня будет называться Солженицыно? А наша фирма уже называется «Старообрядческая артель имени Солженицыно»?

– Ето здорово. А Москвин знат?

– Да, конечно. Ето всё по соглашению семьи. А знаешь, почему в честь его ето названья? Он один из писателяв, что позаботился написать правду о старообрядсав при сталинских времён в ГУЛАГе, пострадавших невинно за веру християнскую.

– Да, Данила, молодес, ето и вам будет честь.

– Но и нашлись противники, говорят: зачем поставили тако́ имя, он еврей, а вы староверы. Ето ничто не значит, значит добродетель человека.

– Ты прав.

Ну, мы все явились в администрацию в Шебекине, нас стретил Юрий Петрович, сказал, что «глава в отпуске, вас примет зам главы». Он принял ласково, повёл нас в ресторан, я Лидию Ивановну предупредил:

– Обед дома готов, но можете что-нибудь закусить ради чести.

Так и сделали. Зам главы мне понравился, он боле конкретный и разумный, умеет действовать как хороший дипломат, но зачем[326] Бузычкин глава – не понимаю. Оне все чаю попили, закусили, зам главы удивился, что я ничего не кушаю:

– А почему так?

Лидия Ивановна объяснила:

– Оне, старообрядсы, с миром не кушают.

– Да, интересно. Ну что поделаешь, извините, Данила Терентьевич, вы голо́дны.

– Да не заботьтесь, мы уже привыкши.

Зам главы всё объяснил Лидии Ивановне о нашим проекте и пожелал нам наилучших успехов, Лидия Ивановна тоже повыспрашивала о нас, и все разговоры были приличны. Ну что, мы поблагодарили за добрый приём, он извинился:

– Жалко, что главы нету. Ну, ждём, на следующай раз он будет. Ну, пока.

Мы с нём расстались, Юрий Петрович нас проводил, и мы поехали к нам в деревню, нас уже давно ждут.

Ну что, встретились, все рады, я много рассказывал о Лидии Ивановной, поставили на стол, стали угощать, и я не отстал, был голодный. Пообедали, Лидия Ивановна пожелала посмотреть технику, мы все позаснимывались возле техники, и она с нами. Потом пожелала познакомиться лично с каждый семьёй. Мы ко всем свозили, лично познакомили, она у всех спрашивала, как нравится в России, – все довольны. Когда все собрались, она стала всем говорить:

– Вы знаете, что у вас Данила герой? За столь малоя время он столь добился, ето потрясающе.

Все молчат, один тесть сказал:

– Да, у нас Данила на все руки.

Моя семья улыбается. Я хорошо знаю: окро́мя моей семьи меня нихто не знает, хоть и тесть сказал за меня, но он ничего не знат. Я всегда перед людьми скромничал. Так как наши старообрядсы безграмотны, мало что понимают качество в человеке, поетому с ними трудно разговаривать. Я тоже безграмотный, но у меня обзор чуть-чуть побольше, жалко, что нет образования.

Лидия Ивановна со всех взяла интервью. Андриян мой вообче не может говорить, растеривается и заикается, но чу́дно над Василием: ставит себя выше всех, такоя высокоя лицо, но разговор смешной, нет фундамента. Думаю: дак вот ты какая пташка, ето всё портрет, а внутри всё пустоя, а я, дурак, поставил тебя агрономом. Ну что, посмотрим. Но вижу, что придётся убеждать Авериных, чтобы перешли к нам, ето качество и порядошные ребята.

Мы показали Лидии Ивановной, где будет деревня, я всё ей разъяснил, где и как что будет, она восхищалась:

– Ну, Данила, не толькя ты в политике гожай, но и хороший организатор, всё хорошо всё продумано.

– Лидия Ивановна, одна у меня забота. Шебекинскины чиновники мня настораживают, нет доверие, что-то не то, и ети земли все Дудниковы, у нас с нём конкуренсыя, и он палки в колёсьи ставит.

– А что молчишь, иди к губернатору и расскажи.

– Нет, за кажду мелочь некрасиво надоедать Евгения Степановича.

– Да, ты прав. Данила, я удивилась, как ты разговариваешь с губернатором, ты с нём на ты.

– А я и не заметил. Но я чувствую в нём такоя доверия, что шшитаю как родного отца и не замечаю моих слов. Но спасибо, что помянула. – Мне стало неудобно.

– Данила, ты когда в Москву?

– Да надо со дня́, надо готовиться к поездке в Южну Америку, готовить встречу – государство со старообрядсами.

– А куда именно поедешь?

– В Бразилию, Боливию, Аргентину, Уругвай, в разны деревни.

– Замечательно. А хто финансирует?

– Якунины.

– А на сколь поедешь?

– На две-три недели.

– Хорошо, об етим ишо поговорим. Данила, тебе надо писать писмо пресиденту Медведеву, чтобы выдали тебе гражданство, потому что у тебя важные дела в России, и гражданство тебе необходимо нужноя.

– Да, я знаю, и спасибо за совет. Вот поеду в Москву и привезу писмо.

– Да, привези, мы попросим Лукина Владимира Петровича, он передаст пресиденту Медведеву.

– О, Лидия Ивановна, спасибо за такую услугу.

Уже вечер, оне собрались в Белгород, мы их увезли, Лидию Ивановну проводили на поезд, она улыбается:

– Данила, потрясающа, но жду, сынок, молодес.

Я её крепко обнимаю и целую:

– Матушка, вас бы не было, ничего бы етого не было. – Она растроганна зашла в вагон. – Но прощай, дорогая[327].

У меня тоже слёзы потекли. Думаю, что я до́бро сделал? Да ничто, обычная работа, да и всё, кому-то надо ето делать. Бог поручил – значит, надо стараться.

Тетрадь пятая

1

Дома взялись землю готовить, свояку Петру поручил всю технику, так как он с малых лет в Бразилии занимался посевами, и у них была техника, и отец был неплохой посевшик. А Андрияну сказал:

– А ты помогай сеять и готовься на ответственный пост, не обижайся, что поручил Петру: как ни говори, он тебя старше. Всем надо дать возможность. Но знай, Петро не пойдёт, я ето вижу наскрозь, но, чтобы не обижался, пускай похозяйничат, но знаю, что провалит. На Василия тоже нет надёжды, я чувствую, что он мухлюет, уже два раза захватил в дверях – подслушивает наш разговор. Так как нет секретов, пусть слушает. Но знай, что ето уже враг, добра не жди, от него можно ждать толькя подрыв, вот до чего доводит зависть. Учитесь, детки.

– Да, тятя, я тоже замечаю, оне с дядя Петром шишикаются. Но ты правильно поступил, и знаю, что ты нас берегёшь на ответственный пост, поетому я и не волнуюсь. Но зачем ты опять связался с нашими?

– Андриян, ради вас и внучат. Ты хорошо знашь наших, очень много порядошных старообрядсов есть, но у нас пока их нету. Сумем показать, что в Россию можно верить, – многи поедут, тогда есть кому будет поручить ответственность, а чичас надёжда толькя на нас.

– Тятя, я ето знаю, и знай, дядя Петро уезжает обратно в Канаду, он там работу не кончил, а приехал посмотреть, правды ли, нет проект разрабатывается. Но у них ишо проблема с тёткой Ганяй.

– А что им не хватает?

– Да ему, дураку, всё мало баб, вот вся и проблема.

– Ну вот, Андриян, на таких надёжды ноль.

– Тятя, ты замечаешь, он к тебе ластится и к Василию?

– Конечно, как проститутка. А почему я тебе сказал – нет надёжды? Вот, детки, учитесь, таким людям хоть золото толкай, всё провалют. Что я на сходке говорил и убеждал, хоть хто внимание взял?

– Думаю, деда взял.

– Нет, Андриян, ошибаешься, ето оппортунисты.

– Как знашь?

– Ого-го, Андриян, что, ишо меня не знаешь?

– Да знаю.

– Наверно, нет. Почему таки́ вопросы задаёшь? Слушай, мало пройдёт, все наши переселенсы нам изменют, все жадны на деньги, нихто не думает о благородным проекте, каждый думает о своей шкуре, как бы побольше ему досталось.

– Неужели не ценют такоя доверие?

– Да, милый мой, и спаси Христос, что понимаешь.

– Тятя, ето жутко.

– Да вскоре всё увидишь.

– А зачем продолжаешь?

– Оне всю свою жизнь в говне провалялись. Думаю, всё сделаю, чтобы жили как добрыя люди, толькя бы поценили, что им предлагают. Но вижу – без пользы.

– А что теперь делать?

– Слушай, ето секретно. Перва надёжда – ето на вас, втора – достать рабочу силу с Боливии или с Узбекистана, здешны русски не гожи, но будут попадаться хоро́ши – будем брать. Когда наши старообрядсы подъедут, вот тогда можно на чё-то надеяться, но чичас, Андриян, надо работать день и ночь, как работали на рыбалке.

– В етим мы тебя не подведём.

– Знаю, поетому и рассказываю. Ишо прошу, Андриян, следи за всеми.

– Да я уже слежу.

– Молодес.

За Танькяй стал бегать Санькя Царёв, она его не отвергала, но изучала. Ей в России русские не понравились, она говорит: «Здесь мужчины идивоты, женчинов ни за что не шшитают, толькя оне люди, а женчины мусор, а сами подумали бы, откуль оне. Я не за порядошного никогда не пойду». А мне сказала:

– Тятя, ты зачем всё рассказываешь про весь проект? Оне уже бесются от зависти, оне не ценют и не шитают, как ето чижало достаётся.

– Доча, я специально ето делаю. Оне мне столь насрали в Уругвае, я хочу им показать, на что я способен. Но оне всё провалют, и кому оне докажут – сами себе, а мы выйдем вперёд, ежлив чиновники не подговняют. Вижу негатив с обоих сторон.

– А зачем берёшься за дело?

– Ради вас, и я дал слово нашему губернатору, Лидии Ивановне, Лукину Владимиру Петровичу, Москвину Виктору Александровичу, и сам пресидент знат. Я действую честно, но что мне покажут, хочу видеть и в чё верить.

– Но тятя, люблю тебя за ето, – и заплакала.

Я тоже не вытерпел:

– Тань, я для тебя приготовил вышнея образования, но надо будет учиться день и ночь.

– Тятя, согласна, я хочу учиться.

– Якунины будут оплачивать, учиться будешь в Белгороде, в институте, Елена Талгатовна уже тебя устроила, но надо тебе будет ехать со мной в Аргентину и твои дипломы заверять в МИДе, в школе и у консула.

– Да, я согласна. Тятя, бойся Василия, вот на днях он залазил в кладовку через окошко и подслушивал.

– А, дак вот чей след! Ну вот, почему всегда вам наказываю: дома ничего секретного не говорить. Вот чичас говори сколь хошь, нихто не узнат и не услышит, а вся проблема – ето баба да Василий.

– Уже говорят: получил четыре милливона рублей, а где оне? Оне хочут, чтобы ты их разделил.

– О боже ты мой, оне что, сдурели? Оне ничто не думают, поэтому я тебе говорю: ничто им не рассказывай. Нет, Таня, ежлив нет доверия, нельзя работать. О боже ты мой, в стакане воды топются.

Я дождался воскресенье, отмолились, Алёша и Санькя тоже были, я всех остановил и задал вопрос следующай:

– Я завсяко-просто всё вам рассказываю, но вижу, вы недовольны. В чём я виноват, не знаю, ночами не сплю, всего добиваюсь. Для кого? Для вас. Слухи идут о деньгах. Один вопрос: хоть один из вас хоть одну копейкю вложил в наш проект? – Все молчат. – Но тогда какая речь может быть о деньгах? Я начал с ноля, и бегал занимал, и сумел вас всех достать, билеты оплатить, груз оплатить, всем взял морозилки, матрасьи, для консэрвов банки, продукт, всех оформил. Что ишо надо? Вон техника и земля, скоро будут дома, енергия, газ, дороги. Вон Василий привёз пятьдесят тысяч долларов и в банок положил, а пользуется на наши деньги.

– Но мы их берегём на чёрный день.

– Да, у вас чёрный день, а у нас его нету. Чем вы ишо недовольны? – Всем неудобно, но один по одному заоговаривались:

– Да всем довольны.

– Но я услышу ишо ропот, ничто больше рассказывать не буду. А деньги, что нам заняли, ето на проект, я не имею права их делить. И вот ребята, оне уже с нами, оне такие же християне, как и мы.

Алёша и Санькя стали проситься[328], тесть ответил:

– Ето до́бро.

– Но Василий заявил:

– Мы их не можем принять просто так, мы доложны обратиться в соборы, тогда будет результат, а пока пускай так приходют.

Думаю, ах ты идивот, палки в колёсьи ставишь! Да хто будет разбираться? Знаю, что нихто, тут решается само собой.

– Ну что, пишите в соборы.

– Да надо бы. – Ага, нихто не собирается писать.

– Но тятенькя, ето твоя обязанность.

– Да я неграмотный, пускай ребяты сами напишут. – Ну вот, обычное издевательство. – А ты хорошо пишешь, когда захошь. – Но я промолчал, думаю, решу сам.

Тут всё понятно: Алёша им мешается, всё оформлено на него, Василий – гражданин Российской Федерации, и почему бы не оформить всё на него? Но как на тебя надеяться, ты толькя думаешь о себе, и уже дал знак: вдруг что, всё бросит и уедет обратно. Да, Алёша молодой, неопытной, в АПК называют его разгильдяям. У него нет привычки мне информировать все дела, за ето я уже его гонял, но толку нету, но по крайней мере он честный, а покамесь лучше его у меня нету. Но Алёша удивился, как оне поступили, и сказал:

– Ежлив Данила вам неправильно ведёт, то не знаю, что ещё вы ищете. У него одне мысли – как лучше всё сделать.

Тёща заизвинялась:

– Да куда лучше Данила действует, ничего больше не надо. – Ах ты лицемерка, опять притворяешься!

– Тятенькя, как вам толькя Богу молиться, вам больше ничего не надо, а остальное оставьте в мои руки.

– Да я ничего и не ищу.

– Но предупреждаю: будет повторяться – я замолчу, и вы больше ничего не узнаете, что делается.

Землю приготовили, но работал большинство тестяв Алексей да Андриян, Петро всё отвиливал, и Василий также, всё у них дела. Софоний и Никит несовершеннолетни, в России дурацкие законы: несовершеннолетни не имеют права садиться за трактор, а у нас в Южной Америке – парнишко восьмилетний, не видать его за рулём, а уже вовсю работает. Топливо привезти тоже проблема: не имеешь права на тележке бочки возить с топливом. Но правды, дурацкия законы. На пашне работать – надо права езды на трактор, мы вообче етого не слыхали. Семенами нас выручили Аверины ребяты, оне поговорили со своёй хозяйкой, и она продала, уже протравлены всё, даже привезли к нам на пашню. Я Василия попросил как агронома отрегулировать сеялку и следить за посевом, он посулился, но даже не подошёл. Тут часто приезжал Рубаненко, он отрегулировал сеялку, и стали сеять. У меня работы с утра до ночи хоть разорвись.

Тут явилась Дудникова агроном, стала ругать наших ребят, что неправильно сеют, оне остановились, мне звонют, я всё бросил, прибежал, всё узнал. Ага, значит, подрыв. Звоню Севальневу Алексею Анатольевичу:

– Что такоя, зачем Дудников агроном мешается, мы к ним не лезем, и пускай к нам не лезут.

– Что случилось? – Я рассказал. – Хорошо, мы разберёмся.

Пришла суббота. Я уже знал, что Якунины согласились нанять Елену Талгатовну за семьдесят тысяч рублей, по-московскому ето дёшево, она берётся за всё административноя дело. Да, ето для меня большая выручкя. Я их взял на круглый стол и представил как свою администрацию. Все насторожились. Елена Талгатовна стала поступать по-грамотному и строго. Начало заседания, Родионов стал задавать вопросы – то не сделано, друго́ не сделано, Родионов поднялся на Селютина:

– Что медлите? – Тот завилял.

Родионов приказал:

– К следующай субботе отдай ответ. – Он промолчал. – Данила Терентьевич, как посев?

– Половина посеяна.

– А что так медлите? Время уже вышло.

– А мы рази виноваты? Тут таки́ законы.

– В чём дело?

– Топливо можно возить толькя в абилитированным[329] грузовике.

– А что, вы не знали?

– Да тут всё непонятно.

– Срочно помогчи! Севальнев, твой ответ[330]!

– Есть, принимается.

– Владимир Яковлевич, что же у вас здесь порядки в России? Десять агрономов, и все распоряжаются по-своему, да ишо и ругают.

– А что получилось?

– Ваш агроном одно говорит, Рубаненко своё говорит, прибежала Дудникова агрономка – своё кричит, наши агрономы нам своё советуют. У вас так: десять человек, и все советники, но на деле их нету. У нас не так: в чужоя дело никогда нихто не полезет, пока не попросишь, а попросишь – с удовольствием разъяснит. И зачем Дудников к нам лезет? Я не хочу, чтобы нам мешались посторонния.

– Севальнев, разберись.

– Есть.

– Остальноя ничего не исполняется.

Елена Талгатовна взяла блокнот и стала записывать все компромиссы[331] и ставить числы, что когда обещаются сделать. Всем ето не понравилось, но она со всех взяла обещание.

2

Звонит Руслан:

– Данила, когда приедешь?

– Да, надо выезжать, но некогды.

– Данила, приезжай на следующай неделе, потому что через неделю я улетаю в Непал.

– Хорошо, постараюсь.

Я Елене Талгатовне наказал, чтобы действовала с оформлением, Алёше наказал, чтобы смотрел за порядком и, что надо, подвозил. Вижу, что Василий с Петром виляют, наказал Андрияну, чтобы он взялся за дело.

В субботу вечером приезжают ТВ «Белгородские вести», хочут интервью, я дал.

Звонит Яссенко Юрий Петрович:

– Данила Терентьевич, когда можешь зайти?

– Когда желаете, толькя в понедельник вечером я уезжаю в Москву.

– Хорошо, я перезвоню. – Через час звонит: – Данила Терентьевич, в понедельник в девять ноль-ноль.

– Хорошо, я буду.

С Москвы звонит Новосёлов Владимир.

– Ну, здорово, друже, что вам нужно?

– Да здесь один фонд военный, оне видят вас по ТВ и в газетах и предлагают земли́, где хошь выбирай.

– Но, Владимир, у нас компромисс.

– Да ничто не стоит послушать.

– Да, вы правы.

– Хорошо, во вторник созвонимся, я буду в Москве.

У Надьки строк действия паспорта заканчивается через месяц, нам сообчил УФМС: обязательно продлить, а то будет проблема. Я тестю сообчил, Надькя собралась со мной, но без ребёнка, и мы отправились вместе в Москву.

Во вторник утром в Москве у меня работы много, я повёл Надькю к уругвайскому консулу, поновил ей паспорт, привёл обратно на железнодорожный вокзал, купил билет в обратну путь и сказал:

– Надежда, прости, вот билет, вот деньги, я тебя оставляю, у меня работы много, и я боюсь, чтобы ты осталась со мной. Сама знашь, я молвы не хочу, вот на етим перроне возмёшь фирменный поезд, а чичас пошли к Руслану, а дальше время у меня не будет.

Мы пришли к Руслану, её оставил в приемной, а Руслан пригласил мня в кабинет. Руслан стал спрашивать, как у нас успехи, я рассказал, он подивился такому крутому повороту:

– Ну, Данила, молодец. А как чиновники? – Я тоже рассказал. – Да, ето сложно.

– Слушай, Руслан, вчера утром пришёл на круглый стол к Бузычкину, он обычно, как Горбачёв, много говорит, но толку мало.

Руслан хохочет и спрашивает:

– Почему, Данила?

– Да вот слушай. Я познакомился с моряком в Буенос-Айресе, парень грамотный, что я от него услыхал. Приходит к нему его отец и спрашивает: «Юра, ты понимаешь, что говорит Горбачёв? Он говорит много, но ничего не понятно. Ты грамотный и молодой, может, ты понимаешь?» – «Папа, я столь же понимаю, как и ты». Так и я Бузычкина.

Руслан хохочет:

– Да, Данила, ето непонятная птица.

– Слушай, вызвал меня и обижается, что мало к ним захожу, оне нервничают, что всё делаю через губернатора. Но сколь я к ним заходил, всё не тянут не везут. Я на етот раз не вытерпел и всё высказал начальнику сельхоза Селютину, говорю: «Здесь у меня ничего не получается, Виктор Фёдорович. Вы что, не хочете с нами работать? Сколь я к вам обращаюсь, у вас всё время нет или вас нету, в АПК тоже не исполняете ничего. Ежлив не хочете, скажите, и мы больше мешаться вам не будем». Он сменился с лица, Бузычкин за него застал: «Данила Терентьевич, всё исправится», опять снова да ладо́м: образования да прививки. Руслан, я не могу понять: станешь обчаться на вышним уровне, всё понятно, но вот ети чиновнички – таки́ закоснелы и бестолковы, как малыя дети, да ишо хуже. Мало́му скажи – он поймёт, а ети – чурки с глазами. А когда так будет Россия процветать? Никогда. Всем им надо дать лопатки в руки, пускай землю копают!

Руслан хохочет.

– Да, Данила, поетому Россия мёртва, но ты от губернатора не отступай, ето единственна твоя выручкя, и все чиновники его боятся.

– Руслан, у нас была Лидия Ивановна, – и я рассказал, что Родионов Лидии Ивановной рассказывал.

– Данила, ето важно, но будь осторожно, чиновники узнают, что Минрегион одобрил твой проект, захочут все попользоваться, оне вас не пожалеют, через переселенсов легко деньги отмыть, смотри строго за етим.

– Руслан, спасибо.

– Данила, ты все вопросы решил, что я просил?

– Да, вот оне.

– Татьяна, разберись. Данила, ежлив Коля[332] с тобой поедет, ты не против?

– Наоборот, веселея будет.

– Ну хорошо, мы посмотрим насчёт визов и решим. Когда думаешь вылетать?

– Да надо со дня, но за ето взялись Якунины, оне финансируют.

– Когда узнашь, сообчишь?

– Да, конечно.

– Данила, квартира для тебя готова.

– О, Руслан, большоя тебе спасибо. Освободишься – приедешь?

– Хорошо.

Мы вышли, я познакомил Надькю с Русланом, оне пообчались, и я проводил её на вокзал, а сам к Якуниным.

Встреча обычна, родная, я всё доложил, и о Минрегионе.

– Да, вот ето новости! Но, Данила Терентьевич, вот чичас будет опасно, мы им чичас не нужны. Ежлив Минрегион выдаст деньги на етот проект, чиновникам мы мешаемся, оне будут всё тормозить.

– Да уже тормозят.

– Вот такая система у нас в России, но не забывай: самая главная карта – ето ты, Данила Терентьевич. Что решишь, то и будет. Данила Терентьевич, когда думаешь вылетать в Южну Америку?

– Да надо со дня, а то будет поздно.

– Так, будем заказывать билеты. За сколь время думаешь всё объехать?

– Две-три недели.

– Данила Терентьевич, мы хочем попросить: сможешь узнать насчёт коя-что для нас?

– А что нужно?

– Ну хотя бы кофе с Бразилии, вины аргентински, мясо, живых коров, догов аргентинских, дорадо с Уругваю.

– А ето очень просто.

– Ну вот, сумеешь найти, будем импортировать, и ты будешь в доле.

– Да, ето интересно. Мясо – ето Аргентина или Уругвай, вины – да, действительно Аргентина, дого аргентински – да, их там много, а вот кофе – ето Бразилия.

– Значит, ты ето знаешь?

– Ишо бы не знать.

– Ну вот и хорошо. Данила Терентьевич, звонил Родионов и предлагает строителей – строить вам деревню и комплексы.

– Ну и что, надо посмотреть, что предлагают.

– В субботу будем там, посмотрим.

– Отлично. Владимир Димитриевич, Бузычкин настаивает разные прививки всем нам, мы их боимся, у меня масса информации против етого, вы бы знали, како́ ето опасное дело.

– Да, мы знам, но ето можно проверить через наш лабораторио.

– Да, ето будет надёжно.

– Данила Терентьевич, а Елена Талгатовна нам понравилась.

– А я же вам говорил! Она очень опытна.

– Да, мы видим, и семьдесят тысяч рублей в месяц – ето нормально.

– Ну и хорошо, теперь она будет разбираться с чиновниками, она уже взялась за ето дело, и как отлично умеет поступать, уже заставила всех отдать ответ в субботу.

– Да, с ними толькя так надо поступать.

– А вот Бузычкин мня настораживает: ничто не хочет делать.

– Данила Терентьевич, ето мы мешаемся. Подожди, ишо предложут нас отстранить.

– Владимир Димитриевич, я хочу дочь Татьяну взять с собой, у ней надо дипломы оформить, чтобы её здесь приняли.

– А ты не сможешь ето сделать?

– Нет, у меня много работы, надо всех объехать да ишо ваш заказ исполнить, а ей ишо надо будет подписывать.

– Ну что, вези паспорт.

– Хорошо.

– Так, Данила Терентьевич, в первы числы октября хорошо будет?

– Да, но не позже.

– Отлично, мы всё сделаем. Ну, ждём вас в субботу.

– Хорошо, свидимся. – Мы распростились, я ушёл.

Звоню в МИД Поздоровкину Владимиру Георгиевичу, прошу аудиенсыи, он отвечает:

– Данила Терентьевич, завтра в семнадцать часов.

– Хорошо, да, отлично, Владимир Георгиевич.

– Ждём, Данила Терентьевич.

Звоню Новосёлову Владимиру:

– Я в Москве.

– Когда уезжаешь?

– Ежлив по-хорошему, завтра вечером.

– Так я организую встречу и перезвоню.

– Хорошо.

Звоню Москвину Виктору Александровичу:

– Когда можешь принять?

– Ты, Данила Терентьевич, в Москве?

– Да.

– В четырнадцать часов можешь прийти?

– Да, могу.

– Отлично, ждём.

Звоню Лидии Ивановне:

– Данила, ты в Москве?

– Да.

– Когда у тебя будет время ко мне прийти?

– После шестнадцати часов.

– Хорошо, жду, сынок.

– Спасибо.

Я иду к Москвину, он встречает по-дружески, заводит в свой кабинет.

– Ну как, Данила Терентьевич, успехи? – Я всё рассказал, он дивится: – Чу́дно, Данила Терентьевич, так быстро всё получилось, замечательно! Мы со своей стороны тоже участвовали, о вашим проекте говорили на заседаниях.

– Ну, спаси Господи, Виктор Александрович!

– Да не за что, трудитесь себе спокойно.

– Как не за что, Виктор Александрович? Без вас мы бы были всё ишо в Уругвае.

– Данила Терентьевич, благодари Бога.

– Ну, спаси Господи, Виктор Александрович. Я вам должен вернуть деньги.

Виктор Александрович:

– Данила Терентьевич, ето вам на храм пожертвованья.

– Ну, спаси Господи, будем за вас молиться.

– Вот ето добре.

– Виктор Александрович, я привёз писмо нашему пресиденту, вот прочитай. – Он прочитал. – Да, отлично, Данила Терентьевич, и ето хорошо, и Лидия Ивановна – ето са́мой правильной выбор, она с Лукиным Владимиром Петровичем хоро́ши приятели, она ему передаст, а он прямо в руки передаст пресиденту Медведеву Дмитрию Анатольевичу.

– Вот и прекрасно.

– Ну, Данила Терентьевич, благодарю за такой успех, я всегда в тебя верил.

– Ну, спаси Господи, Виктор Александрович.

– Данила Терентьевич, заходи всегда.

– Обязательно.

Я стал, мы крепко обнялись, и я пошёл. Думаю, как легко обчаться с такими лицами, и какой добрый и порядошный Виктор Александрович.

Еду к Лидии Ивановне, она меня стречает как родного, мы стали с ней беседовать, я передал ей писмо пресиденту, она прочитала.

– Да, замечательно, но хто ето готовил?

– Я дома написал, а Елена Талгатовна поправила.

– Да, очень хорошо. Знаешь что, я от себя тоже напишу и передам Лукину.

– Ну, спасибо, Лидия Ивановна.

– Ну, и как у тебя дела, Данила?

– Так всё хорошо идёт, уже досевам озимнюю пшеницу.

– Замечательно.

– А вот шебекинские чиновники палки в колёсьи толкают.

– Какой кошмар! Ну, Россия, Россия, до каких пор будешь страдать? – Я всё рассказал, что получается. – А почему губернатору не скажешь, Данила?

– Лидия Ивановна, за каждая мелочь нехорошо надоедать Евгению Степановичу, и у него без нас делов хватает.

– Да, ето правды.

– Лидия Ивановна, я в первых числах вылетаю в Южну Америку организавывать встречу старообрядсов с государством Российской Федерации, ето перва встреча офисияльно после Никона-патриарха, от 1654 года.

– Да, ето важно. И куда поедешь?

– В разные деревни.

– Да, замечательно. Ну что, поезжай. Но на встречу я желаю съездить.

– Обязательно, Лидия Ивановна. Ну, пока, Лидия Ивановна, я пошёл.

– Когда домой, Данила?

– Ежлив по-хорошему, завтра вечером.

– Передавай всем привет, все оне мне понравились.

– Хорошо, спасибо, ну пока.

– Данила, зайди, когда поедешь.

– Обязательно.

– Ну, прощай.

Звонит Новосёлов Владимир:

– Данила Терентьевич, завтра в десять часов приходи в храм, пойдём вместе в фонд сосияльной поддержки, запиши, вот телефон, и позвони, его звать Беляев Владислав Георгиевич.

– Хорошо, позвоню.

– Ну, завтра утром встретимся, пока.

Я звоню Беляеву, рассказываю, хто я, он проздравляет:

– Да, видим вас в газетах и в теле, охота познакомиться и предложить коя-что.

– Да, мы к вам решили зайти с Владимиром завтра в десять часов.

– Хорошо, ждём, Данила Терентьевич, мы вас познакомим с наставником-старовером.

– Да, интересно. Ну хорошо, завтра познакомимся.

– Отлично, ждём, Данила Терентьевич.

– Пока.

Утром захожу в храм к Новосёлову Владимиру, и вместе отправились туда. Приходим, звоним, нам открывают, заводют.

– Кого ищете?

– Беляева Владислава Григорьевича.

– Так точно.

Ого, советские военные ветераны! Нас провели в приёмную, выходит средняго роста мужчина, улыбается:

– Ну, добро пожаловать к нам, Данила Терентьевич, приветствуем. Не посуди, что так тесно.

– Да не заботьтесь, пожалуйста.

– Чем богаты, тем и рады.

– Да, Владислав Григорьевич, ето правильно.

– Что будете пить – чай, кофе?

– Нет, извините, мы с миром не кушаем, а кофе и чай вообче у нас запрещён.

– Вон как! А чем вас угостить?

– Да не беспокойтесь, ничего не надо.

Он знакомит нас со всеми ветеранами, тут подошёл пожилой мужчина пожилого возраста, с нём тоже познакомились, ето представитель с Красноярского края Бекетов Владимир Сергеевич. Ну, стали спрашивать, как устроились. «Да ничего», – я рассказал наши успехи в Белгороде, Бекетов стал жалеть, что как с нами поступили в Красноярским крае, и сказал:

– Таких надо вешать, ето паразиты, оне не думают об стране, всё зарастает, деревни вымирают, и ничто никому не нужно[333]. Данила Терентьевич, мы вас видим в теле и читаем газеты. Значит, начинается переселение староверов? Ето здорово. Нам староверы знакомы, в Сибири их много, ето единственные трудяги, что выживают в тайгах. – Мня ето глубоко задело. – Оне молодсы, живут в таких суровых условиях, и живут прекрасно, всё у них есть, и не голодуют. Вот таких нам надо в Россию, толькя оне могут показать, как жить. Данила Терентьевич, мы вам предлагаем любоя место в России, мы все ветераны бывшего СССР, у нас хорошия контакты, и нам всё доступно – земли сколь хошь, технику любую, скот сколь хошь.

– Но, Владимир Сергеевич, у нас уже в Белгороде компромисс.

– А что вам дали?

– Пока в проекте пять тысяч гектар земли, техника, уже сеем пшеницу.

– И како́ условия?

– Землю на выкуп, а технику в кредит на пять лет.

– Но, Данила Терентьевич, ето несправедливо. Столь земли в России пустует, а вам надо выкупать. Да плюньте на всё, мы вам дадим хоть сто тысяч гектар земли бесплатно, и технику каку́ хочете, и скот – да всё, что желаете.

– Но, Владимир Сергеевич, у нас порядок такой: даром ничего не даётся, за всё надо ответ отдать. А како́ условия, как работать?

– Да совсем просто. Можете производить что хочете, а мы всё будем забирать у вас.

– Да, ето интересно, переселение будет большоя, и всем хватит.

– Подумайте хороше́нь, Данила Терентьевич, вот моя визитка, вдруг что – звони.

– Хорошо, Владимир Сергеевич, благодарю, спасибо вам за такой интерес о староверах.

– Данила Терентьевич, етот народ нужон России.

– Спасибо.

– Ну, пока, у меня работы много.

– Пока, Владимир Сергеевич.

Он ушёл, мы поджидаем наставника староверов. Беляев звонит: «Ты где, скоро? Чичас будет». Минут через двадцать приходит старик лет свыше семидесяти, но ишо крепкий.

– Ну, здравствуйте! – Ага, не старовер, значит, надо быть аккуратным[334]. – Ну что, братья, сердце просится на родину?

– Да, давно была мечта, но не было возможности.

– Ето правды, но чичас свободно. Где устроились?

– В Белгороде.

– Да, там порядок, губернатор замечательный.

Ветераны стали спрашивать:

– А вы хто?

– Я врач и епископ.

Новосёлов Владимир вмешался в разговор:

– А после епископа у вас хто?

– Арфиепископ.

– А Алексей Второй хто вам?

– Да конечно патриярх.

Все ветераны оживились:

– Да, ето нам свой, он же военный. Да, конечно, мы с нём вместе служили.

Вижу, Новосёлов насторожился, а я, наоборот, удивляюсь, поддакиваю. Ветераны восхищаются:

– Вместе служили. Да, он генерал такого-то ранга, я такого-то. Э, товарищи, вы нам свои.

– А как вы хотели? Да что мы сидим здесь, пошли за стол! Я принёс угощение.

Ну, все пошли за стол, все рассялись, он принёс разную сдобни́ну, налию́т всем кофе, Новосёлов добавляет сахару в кофе. «Я, – говорю, – кофе не пью», Новосёлов раз – отстранил свою чашку кофе как ни в чем не бывало.

– Извините, сегодня среда, мы моло́сное не кушаем.

– Ну, смотри сам, вы голодные.

– Да нет, я хорошо позавтракал.

Врач стал наказывать:

– Чичас подходит новая ера, можете открывать любоя хозяйство в России, законы разрабатываются стро́ги и порядошны, а коммунизьмы не будет, забудьте про ето.

– А гонение на староверов?

– Гонение больше никогда не будет ни на кого.

– Кака́ гарантия?

– Очень просто. Мы все староверы, подходите в Синод, и всё, и нихто больше вас не заденет.

– Вон как. Вы говорите – врач, какая специальность?

– Я натуралист-травник и работаю в центре в еврейской клинике, у нас самыя главныя чиновники и богатыя люди пациенты, и нет болезняв, чтобы мы не излечивали.

– А как к вам попасть?

– Очень просто. Вот мой телефон, звони, мня звать Аликас Мик-Эркович. Что нужно – звони.

– Да, с вами дружба для нас очень ва́жна.

– Ну вот, Данила Терентьевич, у вас мой номер есть, мы к вашим услугам. Еслив надо земли, тоже можем помогчи.

– Ну хорошо, большоя спасибо, батюшка. Нам пора.

– Да мне тоже пора. Хорошо, будем на связи.

– Обязательно.

Мы вышли, всех поблагодарили. Новосёлов говорит: «Да ето болтун». Думаю: «Ты сам болтун, ты хорошая птица», но виду не показал. А речь пошла о земле, он просит, чтобы его тоже устроили. «Пе́рво надо добиться, тогда будет видать». Думаю, недаром тебя поморсы опасаются, опасная ты пташка. А ети ветераны у́мны: им надо рабов, а куда лучше староверов! Но староверы палки не жуют, вам показать, каки́ оне хоро́ши бизнесмены, а вы думаете, оне рабы и хто на вас будет ишачить – забудьте, не те времена. А вот врач – ето хорошая загадка. Какой может быть врач генерал и епископ? Да рази в духовным ето допустимо?

В семнадцать часов я пришёл в МИД, мня пропустили, сообчили Поздоровкину, он спустился, и мы отправились в его кабинет. Я доложил, что отправляюсь в Южну Америку, он одобрил, спрашивает:

– Как у вас дела в Белгороде? – Я всё рассказал. – Да, замечательно. Мы с МИДу тоже поддоржали ваш проект.

– За ето большоя спасибо, Владимир Георгиевич. Я написал пресиденту писмо и попросил гражданство Российской Федерации.

– Замечательно, Данила Терентьевич. Ну, желаем доброго успеха, удачи в поездке. Данила Терентьевич, пора вашим признать тебя как представителям, ты для них уже много сделал и ишо сделаешь.

– Ну, посмотрим, захочут ли оне. Ну, пока, Владимир Георгиевич, за всё большоя спасибо.

3

Вечером я выезжаю домой. Дома досеяли сто восемьдесят гектар, а теперь остальную землю готовют к весне, тысяча двадцать гектар. Но Петро и Василий так и не подошли к посеву. Петро проса́пался с женой и всё ходил покрикивал на посевшиков, а технику не берёг. Андриян видит, что ето не хозяин, а идивот, схватился с нём и поспорил, не дал больше, чтобы он подходил к машинерии.

– Правильно и сделал. А хто тогда всё досеял?

– Мы с дядяй Алексеям.

– А Василий что?

– Хто его знает, где он лазит.

– Ну вот, Андриян, теперь всё испытано. Берись сам за технику и будь хозяином.

– Да, я вижу, надо браться.

– А Алёшка как?

– Дядя Алёша любит машинерию.

– Ну и отлично.

Мы косили сено летом, у нас свыше ста рулонов сена на пашне. Андриян говорит:

– Его воруют.

– Значит, надо купить погрушшик.

– Нет, я сам его сделаю.

– А сумеешь?

– Да ето очень просто. Купи електросварку, железы електродов, и я сварю.

– Хорошо, завтра же поедешь с нами и выберешь, чё надо.

Звонит Картавенко Николай Васильевич:

– Данила Терентьевич, ты что настроил?

– А что?

– Ты какое дал интервью?

– Но в чём дело?

– Да зайди, пожалуйста.

Думаю, что такоя, что я сказал лишнего? Захожу к Картавенке:

– В чём дело?

– Ты что, собираешься превратить Кошлаково в Солженицыно?

– Да вы что, Николай Васильевич, откуда вы ето взяли?

– Да звонют губернатору и жалуются.

– Да ето что, сдурели? Такого ничего не было. Мы в Кошлаковом жить не собираемся, я назвал будущу свою деревню Солженицыном.

– Вон как, теперь понятно. Но будь осторожне, когда даёшь интервью.

– Да, вижу, Николай Васильевич, спасибо.

А тут без меня приезжала жёлтая газета, оне пообчались с Софониям и написали всяку чушь. Я узнал, прочитал и говорю Софоньке:

– Ты что настроил? Хто тебе разрешил дать интервью?

– Да я не давал, оне коя-что спросили и уехали.

– Но вот смотри: оне попросили у тебя пить, ты принёс, оне напились, и ты разбил стакан.

– Да етого не было, нихто пить не просил, и кака́ нужда разбивать стаканьи?

Но мне чу́дно: я уже давно слышу, что везде пишут, что староверы разбивают посуду, употреблённу иноверсами или безбожниками. Знаю, что много добавляют и врут. Как вон пропустили книги[335] «В лесах и на горах», там всяка чушь, а народ верит, да ишо старается укорить, а сами правды не знают. Да, есть фанаты, но не надо всех бросать в пойло. У меня наоборот: для гостей наилучшая посуда, мы сами да хоть как проживём, а вот гостей надо ублаготворить, и, сколь я помню, нас и родители учили так поступать. Даже бывало так: гостям отдаёшь свою постель, а самим приходилось спать на полу. У нас гостеприимство в почёте. Конечно, ежлив ты приедешь, да нашнёшь вести себя непорядошным, наглым, да полезешь за нашай посудой, тут вправду любой поступит: разобьёт ету свою посуду, мало того – и выгонют такого гостя. А чистота – ето очень важноя дело. Толькя разобраться хороше́нь, на сегодняшний день сколь порнографии, в домах живут кошки, собаки, их обнимают, целуют. Но посмотрели бы всё ето в микроскоп, сколь разных микроорганизмов, и всё ето переходит на человека, етот человек обчается с другими людьми, и так всё распространяется – вот откуду берутся болезни, но народ на ето внимания не берёт, но живёт как скот. Также и разные прививки, человеком манипулируют с малых лет и делают его на сто процентов зависимым от лекарствах, ето полный бизнес и разврат. Я на своих детя́х испытал, без всяких прививок. Врачи удивляются: у детей такоя крепкоя здоровья! Ето значит правильноя питания, человек – ето земля, и питается землёй, но надо стараться питаться натуральным продуктом, вот и весь секрет: чистота, и питание, и правильный образ жизни – вот вам и здоровья. Ниже ишо опишем поподробне.

Ну, вот суббота, Якунин Владимир Димитриевич и Чиканов тут как тут, идём на круглый стол, Елена Талгатовна тоже с Мариной. Ну что, опять всё тянется с оформлением. Елена Талгатовна в спор: как так, ничто не шевелится! Чиновники стараются скрыть всё, что могут, но не на того нарвались, она чётко всё знает, как ето всё делается, и со всех сторон их прижимает. Мы видим, что оне все стали растериваться, но чу́дно: или таки́ тупы, или притворяются. Я вижу, что Елена Талгатовна им враг, и откуду она выдралась? Но ето моя администрация, и я стал боле требовательным, я хорошо знаю, что губернатор ничего не знает, приходится самим воевать с ними. Но Родионов ведёт себя очень осторожно, ето хитрый тип, он стал спрашивать:

– Участки под деревню разбили?

– Нет.

– Почему?

– Я пробыл в Москве, вот чичас будем разбивать.

– А почему не поручил?

– Нет, я сам должен присутствовать.

– Пшеницу посеяли?

– Да.

– Хорошо.

Селютин:

– Где план земли?

Рубаненко отвечает:

– Вот. – Стали смотреть.

– Ну что, Данила Терентьевич, устраивает?

– Нет.

– Почему?

– Потому что земли все в разбросе, а мы просим под один пласт.

Тут стали объяснять:

– Вот на карте разрисовано, зелёным светом[336] – ето чичас вам отдаётся тысяча двести гектар, жёлтым светом – ето 2010 год, отдадим тысяча восемьсот гектар, и розовым светом – ето в 2012 году две тысячи гектар, всёй земли пять тысяч гектар.

– Ну что, пускай так. – Думаю, идивоты, надо разработать модель.

– Но как хошь, ето получается так. Вот приказ: засей десять тысяч гектар пшеницы.

– Но семян нету.

– Селютин, дойны́х коров нашли?

– Да, нашли.

– Где?

– За Волоконовкой.

– Когда покажете Даниле Терентьевичу?

– Когда захочет.

– Ну, Данила Терентьевич, решай.

– В понедельник утром.

– Селютин, организуй поездку.

– Хорошо.

Ну, енергия, газ, дороги, оформление на комплекс не готово, поетому Елена Талгатовна с ними поспорила. Ну, снова приказ: к следующай субботе.

– Ну, пока все вы свободны. Данила Терентьевич, Владимир Димитриевич, вы останьтесь. – Родионов говорит: – По рекомендации губернатора есть строители комплексов для дойно́го скота и дома под деревню, ето надёжна компания. Ежлив желаете посмотреть, оне могут свозить и показать, и вообче можете вести до́говор о строительстве. Я вам, Владимир Димитриевич, по телефону уже говорил.

– Да, Владимир Яковлевич, мы за етим и приехали.

Родионов стал звонить етой компании, я вижу, что у них всё уже договорёно.

Подошла машина, нас взяли и повезли в ету компанию. Там нас встретили любезно, провели в кабинет к самому хозяину. Дядькя, сразу видать, опытной, всё выспросил, что хочем строить, мы рассказали, он предложил посмотреть его строительство, разные комплексы, мы с удовольствием согласились. Хозяин скомандовал свозить и показать и в обратным пути заехать. Мы согласились, и поехали.

Заезжали в трёх местах. Да, ето шикарныя комплексы, по современной технологии, но мне одно не понравилось: корова всю жизнь закрыта, три года – и корова негожа, часто обезнаживает, живёт на лекарствах. Но како́ ето может быть молоко натурально? Я стал протестовать, но Василий Чиканов мне объяснил: чтобы было выгодно, толькя при таких условиях заработки выгодно. Думаю, значит, нихто не думает об бедной скотинке, лишь бы деньги шли в карман. Нет, я не сменяю систему Уругвая, там по крайней мере коровы на воле, и подбирают племенных, и оне дают по тридцать – сорок литров молока натурального.

Мы вернулись уже вечером в Белгород, заехали в компанию, хозяин ждал, мы рассказали, что:

– Ваша работа нам понравилась. Но сколь стоит ваша работа?

Нам подшитали под ключ:

– Под сорок тысяч рублей квадратный метр. А комплекс на сколь думаете строить?

Мы ответили:

– На шестьсот голов.

– А деревню сколь домов?

– Пока двадцать пять домов, но начнём с одного. – Хозяин сразу надулся, сразу стал плохо разговаривать, но и Владимир Димитриевич не сдал:

– Дайте проект домов и цены, а там рассудим.

Он хладно ответил:

– Ребяты, сделайте им проект домов. – И мы разъехались.

Проектисты попросили меня зайти к ним, о выборе модели домов.

– Хорошо, зайду во вторник утром, но в течение недели должен быть готов.

– Постараемся.

– Ну хорошо.

Владимир Димитриевич сообчил мне, что билет на вылет готов 8 октября, а обратно 28 октября.

– Как, Данила Терентьевич, хватит?

– Да, двадцать дней хватит. У меня Татьяна собралась тоже, – и я объяснил почему.

– Ну хорошо, и для неё возмём. Ну, Данила Терентьевич, смотри хороше́нь, что-то Родионов с етой компанияй планируют. Во-вторых, оне запрашивают слишком высо́ко, даже таких цен нет и в Москве.

– Ты заметил, как он спылил, когда я ему сказал: пока один дом?

– Ето не то слово! Он даже обозлился.

– Он рашшитывал: чичас вернутся, и будет до́говор на всё строительство.

– Правильно, Данила Терентьевич, и ты знаешь, сколь етим отмоют деняг?

– Нет, не знаю.

– А вот постарайся, получи етот проект на один дом, и мы тебе скажем, сколь ето вам всё обойдётся.

– Тут большую роль играет Родионов. Видишь, нам нет выбору: именно толькя ета компания, и рекомендовал губернатор.

– Да всё врут, етого от губернатора не может поступить.

– А вот Елена Талгатовна – ето молодес, она умеет грамотно поступать, и она не даст обмануть, вот ето прекрасно.

– Ну, Данила Терентьевич, ждём в Москве.

– Спаси Господи, доброй пути.

4

Петро уехал в Канаду, посулился привезти сыновей. Но мне звонит Тарасов Фёдор Васильевич и говорит:

– Данила Терентьевич, ты, пожалуйста, разберись. Хто-то из ваших ребят лез к местным девчонкам, и ето нехорошо, пойдёт молва, все скажут: вот какия староверы.

– Да, вы правы, Фёдор Васильевич, и спаси Господи, что позвонил, я разберусь.

– Ну пока, вдруг что – звони.

Думаю, ох вы подлецы, хто же ето? Софонькя – не может быть, его все в Кошлаковым любят, и к нему даже девчонки приходили, но он никого не подпускает, уж очень религиозной. Никитка ишо мало́й и стеснительный, Андриян в Никольским, и он вообче етим никогда не занимался, Неонилу очень любит. Алёшка – не думаю, он потёма. Но хто знат? Ето работа Василия или Петра, но боле сумлеваюсь на Петра, Василий хитрый, а вот Петро – етот может. Ну, узнам.

Приезжаю домой, новости: директо́ра школы мня вызывает. Ага, чичас узнаем. Прихожу в школу, сообчаю:

– Мня ждёт директо́ра.

Ей сообчили, она мня приняла и стала извиняться:

– Данила Терентьевич, обязаны вам сообчить. Тут ваш Петро, муж Агафьи, был у нас на дискотеке и лез к нашим девчонкам, и его чуть не избили наши парни, он приходил пьяный и требовал ишо водки, и ето нехорошо. Каки́ бы ни были наши девки, но оне не проститутки, ето порядошны девчонки, у которых есть родители, и ихно развлечение – ета дискотека.

– Галина Александровна[337], вам большая благодарность, спасибо, что известили мне, я в етим постараюсь разберусь.

– Данила Терентьевич, с вами хочет поговорить учительница ваших малых детей.

– Хорошо, а где можно с ней побеседовать?

– Да чичас позову.

Приходит учительница Надежда Михайловна[338].

– Данила Терентьевич, здравствуйте.

– Здравствуйте, Надежда Михайловна. Вы со мной хочете поговорить?

– Да, Данила Терентьевич, у меня проблема с вашим Ларивоном.

– А что?

– Не хочет учиться. Я уже всяко поступала, но он не хочет, он умный парнишко и добрый, но вот учиться не хочет, а так во всем угождает.

– Спасибо, что известила. Да, он у нас умный и ласковый, но давай с тобой договоримся. Вы ему говорите: ежлив он будет хорошо учиться, я заставлю отца, чтобы он тебе купил хороший со скоростями лицепет, а я дома буду говорить: ежлив перейдёшь класс, куплю лицепет. Уж очень любит лисэпед, так и трётся на Софонькиным лисепеде.

– Хорошо, договорились.

– А Иринка как?

– Иринка молодес, старается, но она несхватчива.

– Да, ето правда.

– А почему Василий не пускает своих детей в школу? Дети просются, но он не пускает.

– Узнаем, в чём дело. Ну хорошо, большоя спасибо за информацию, Надежда Михайловна.

– Вам спасибо, Данила Терентьевич, что пришли.

– На здоровья.

Прихожу домой:

– Ну, Ларивон, почему не учишься и лени́шься? – Он запожимал плечами. – Будешь хорошо учиться и перейдёшь класс, куплю тебе хороший лисепед. Ето же тебе всё пригодится: будешь учёным, можешь выбрать любую профессию.

– Тятя, а я хочу быть военным генералом.

– Ну вот, молодес, а для етого надо хорошо учиться. Ты помнишь, сколь я рассказывал про Суворова, и твои прадедушки были хорошими атаманами, казаками. – Ларионка улыбается и мечтает. – А неучёным кому ты нужо́н, лопатой говно убирать да солдатски котомки таскать? Думай хороше́нь, ведь ты у меня герой. Спомни, с шести лет уже был рыбаком и даже уже тонул. Ну вот учись, тогда будешь непобедимым.

Я сходил к Агафье, стал ей рассказывать про Петра, а она мне в ответ:

– А чё, первый раз, что ли? Уже всё надоело. Душить да таскаться – ето по него сходить. Как жить дальше, сама не знаю.

Думаю: бедняжка, ети истории давно слыхать, и всегда за него мать заступалась.

– Агафья, но, прости мне, таких не надо здесь, ето же позор всем нам.

– Да, я хорошо понимаю, и мне тоже ето не надо.

– Вот беда какая! Но ты же молодая. – Она заплакала. – Агафья, не плачь, в чем могу, в тем и буду вам помогать.

– Спаси Христос, Данила.

– На здоровья.

А я говорил губернатору: не запушшу ни одного непорядошного человека. Тестя пожалел, а за нём и вся ета дрянь. Да, сла́бо моё сердце.

В понедельник утром рано мы поехали смотреть коров дойны́х. Я взял с собои тёщу и Ольгу, нас повёз зоотехник Шебекина. Приехали на место, скот уже был собранной. Ето хозяйство проваливается, поетому всё распродавывают. Говорят: ето скот племенной. Да какой же ето племенной! Тут ишо не видели, что такоя племенной, ето обычные дойны́я простые коровы, но бережёны. Мы стали выбирать, выбрали четырнадцать коров молодых, у них история каждый коровы, и да по истории ето простые коровы, но ничего, для дома будут гожи. Мы выбрали, оне их записали. Ну хорошо, пускай АПК договариваются. Тёща с Ольгой довольны, выбрали по сердцу коров.

На другой день я приехал в Белгород выбрать проект дома, мня уже ждали и приготовили несколькя образсов. Я спрашиваю:

– Зачем такия палаты большие?

– Как зачем? Чтобы вам было роскошно.

– Нам етого не надо, можно поскромнея, пускай типа шале, но не такия хоромы.

– А какого размеру желаете?

– Но пускай будут по двести – триста квадратных метров.

– Но, Данила Терентьевич, нам приказ вам сделать особый дом.

– А чем я лучше других?

– Данила Терентьевич, вы не понимаете, вы здесь политической человек, к вам будут заезжать разные гости и политики, и даже может приехать пресидент Российской Федерации или премьер.

– Да, ето важно, но я не хочу отличаться от других, давайте боле попрошше. – Но оне и слушать не хочут, стоят на своём. Я махнул рукой:

– Делайте что хочете, я в пятницу зайду.

– Да, Данила Терентьевич, всё будет сделано. – Я ушёл. Нет, я етого не хочу, и ето не будет так.

Дома большой трактор работает день и ночь, вдвоём на смену Андриян и Алексей. Но молодсы! Андриян уже сварил погрушшик, в свободное время возит рулоны сена каждому домой.

Василий докладывает, что контейнеры пришли и надо ехать в Санкт-Петербург, на порт.

– Василий, мне некогды, поезжай сам, вот пятьдесят тысяч рублей, можешь отправляться, вдруг что – звони.

Он пообещался и уехал. Но прежде чем ему уехать, я их собрал и стал спрашивать:

– Как вы решаете насчёт наших ребят-поморсов?

Василий молчит, а тесть сказал:

– Пускай пишут писмо в разны соборы, а мы вышлем.

– Хорошо. Оне и не знают, как и писать, и что писать, и кому писать, поетому я написал, вот читайте. – Оне прочитали, запереглядывались. – Ну что?

– Да, писмо отлично.

– Ну, Алёша, читай.

Алёша тоже прочитал:

– Да, хорошо, я согласен. Данила, спаси Господи за заботу.

– Ну, тятенькя, нужна твоя роспись. – Он расписался, Алёша тоже расписался. Но я вижу ето, не понимаю, в чём дело. Узнаем.

Прихожу домой, звоню Андрияну: «Приезжай сегодня вечером». Он приехал на тракторе, я вызвал в комнату Марфу, Андрияна, Танькю и Софонькю, стал спрашивать:

– В чём дело? Я вижу, оне против Алёши.

– Да, оне против Алёши, – говорит Марфа.

– Почему?

– Потому что всё оформлено на него.

– А что оне хочут?

– Чтобы всё было на Василия.

– Вон как. А как вы думаете?

Все заговорили:

– Боже упаси, знам мы его ишо с Уругвая.

Танькя говорит:

– Баба уже судит: то́го уже не надо, другого не надо.

– А кого именно не надо?

– Да всех синьцзянсов не надо, твоёго брата дядя Стёпу и то не надо. – Я даже не могу её слушать, все ети кривосуды – надоели оне мне ишо с Уругвая. – И зачем ты, тятя, с ними связался?

– Да ради вас.

– Но помянешь моё слово, оне не дадут тебе спокойно работать, ето идивоты. Тятя, я хорошо знаю, с твоим сердцем и твоёй опытностью все бы жили куда лучше, но ихна проклятая зависть не даст. – Танькя заплакала.

– Ну, что, вы думаете, теперь делать?

– Добивайся, что-то надо решать.

– Марфа, что скажешь?

– Сам лучше нас знаешь, и действуй.

– Андриян, я надеюсь толькя на тебя.

– И мы тебя не бросим. Сам видишь, наша кучкя не ма́ла.

– И надеюсь, что она будет расти.

– Да, ты прав.

Софоний:

– Тятя, уже всё надоело, насмотрелись мы всё ишо в Уругвае, и первый виновный в етим деле – ето деда и баба, я на деду уже не могу смотреть.

– Софонькя, так нельзя, как ни говори, он твой дедушка.

– А пушай не лицемерничает. Сам улыбается, а у самого нож наготове.

– Ну хорошо, с сегодняшнего дня буду разрабатывать свою стратегию. В нашай деревне будет по-нашему, а им помогу создать свою деревню, пускай живут как хочут. Согласны?

– Конечно, согласны.

– Ну и всё.

5

На другой день утром звонит Юрий Петрович:

– Данила Терентьевич, вам надо явиться к нам в администрацию на минутку.

– Хорошо, Юрий Петрович, чичас будем у вас.

Мы с Алёшай приезжаем, Юрий Петрович ждёт.

– Данила Терентьевич, Александр Николаевич хочет с вами поговорить.

Пошли, нас принимает Бузычкин Александр Николаевич, обычно любезно:

– Данила Терентьевич, мы решили так. Как вы не хочете принимать прививки, их всех сорок восемь, но по крайной мере приняли бы хоть три, ето от туберкулёза, полиомиелита и от гриппа, нам ва́жны дети.

Думаю, вот идивоты, хоть что делай – оне своё. Я махнул рукой:

– Делайте.

Он улыбается:

– Как у вас дела, Данила Терентьевич?

– Да всё нормально.

– Вы, Данила Терентьевич, почаше заходите к нам.

– Александр Николаевич, будет нужда, обязательно зайдём. Александр Николаевич, у меня к вам важный вопрос.

– Слушаю.

– Я в понедельник выезжаю в Южну Америку, но хотел у вас спросить. Можем ли мы расшитывать на рабочу силу?

– Кого имеете в виду?

– Да боливьянсов.

– Нет, Данила Терентьевич.

– Дак ето же временно и по контракту.

– А что, вам русски не рабочи?

– Александр Николаевич, вы сами видите, что делается здесь в России. Мы порядошных рабочих будем брать, но ето продлится время. А узбеков?

– Нет, Данила Терентьевич, Россия – ето для русских, нам инострансов не надо, и поетому в России разрабатываются жёсткия законы: хто сумел получить статус, значит, ето порядошный человек.

– Ну хорошо, извините за вопросы.

– Да не за что, Данила Терентьевич. А когда думаете разбивать вашу деревню на участки?

– Чичас же.

– Хорошо, сообчи Селютину Виктору Фёдоровичу, Юрий Петрович.

– Хорошо, Александр Николаевич.

Нас уже ждали в сельхозе, и поехал размерять Рубаненко. План деревни уже был готов и подписан. Стали размерять. Рубаненко уже старик закоснелый и тупой, он своё – я своё, он вызвал Селютина, я разъяснил ему, он Рубаненку сказал:

– Делай, как тебе говорят.

– Но, Виктор Фёдорович, не выходит.

Я вмешался:

– Сколь выйдет, столь и будет, и в низми́не я не хочу, а вот на етой высотке.

– Дак тут посевная земля.

– Мне не нужно[339], а деревня будет именно здесь.

– Рубаненко, делай, как говорят.

– Да пушай, пушай, как желают.

Я тестя и Софонькю поставил помогать кольи ставить. Думаю, как здесь работать, все закоснелы, вся Москва забита кавказсами, а восток китайсами, а тут нельзя привезти даже временных рабочих. Ну, Бузычкин, как с тобой работать? Чувствую, не получится.

В пятницу утром мы с Алёшай поехали в Белгород, я зашёл к проектистам, у них проект был готов, мы его посмотрели. Ну что, ето боярския хоромы, и зачем оне ну́жны? Ето дом почти на восемьсот квадратных метров. Я ничто не стал говорить, поблагодарил и ушёл. Зашли к Елене Талгатовне, я ей показал, она ахнула:

– Ничего себе! Где ето было? Никаки переселенсы никогда не получали таки́ предлоги.

– На́ вот тебе, получай.

– А местноя население что скажет? Данила, ты подумай хороше́нь: земли, что вы работаете, – ето паи местного население, у них его за бесценок скупают и вам отдают, вон уже сколь хошь. Скупили по пятнадцать – двадцать тысяч рублей пай, а уже продают по четыре тысячи долларов гектар, а пай – ето от трёх до семи гектар, смотря где и какой был колхоз, а в Сибири есть паи и по двадцать гектар.

– Ну ладно, Елена Талгатовна, будем разбираться. Елена Талгатовна, вы мне составьте акт, МИД просит, чтобы переселенсы признали мня как представителям.

– Да, Данила, давно пора. Оне бы сами доложны позаботиться об етим деле, толькя подумали бы, сколь ты для них сделал.

– Ну, вы, пожалуйста, напечатайте.

– Да чичас же. – Через несколькя минут акт был готов.

– Ну, Елена Талгатовна, большоя спасибо.

– Данила, что, завтра на круглый стол?

– Елена Талгатовна, пожалуйста, поручаю вам, я не пойду, мне всё ето надоело, одно и по тому же, каки́-то все тупыя да закоснелы.

– А что я скажу им, что ты не пришёл?

– А что-нибудь придумаешь.

– Ну хорошо, Данила, доброго пути в Южну Америку.

– Большоя спасибо. Но ишо увидимся в понедельник.

– Ждём, Данила.

– Ну, пока.

В субботу я всех собрал, прочитал акт:

– Ну, смотрите сами.

Тесть долго пыхтел и сказал:

– А предательства не будет?

– А что, мне даром ето всё досталось? Иди, побегай ты – как оно, хорошо, нет? Ето для формальности, для государства, чтобы я был не самозванес, и хто мня на ето просил, не ты ли? – Ему стало неудобно, и он подписал, и тогда все остальныя подписали. – Как размер идёт на усадьбы?

– Да етот старик непонятный, стоит на своим и делает всё неправильно.

– Хорошо, я в понедельник разберусь.

В воскресенье отмолились, отдохнули, приходют тесть с тёщай, Агафья, Ольга, Андриян с Неонилой.

Тесть стал говорить:

– Поедешь, смотри хороше́нь, что будешь говорить.

– Да не переживай, я шибко там не буду с ними рассосуливать, в каждой стране по одной деревне хватит, знаю, что всё разнесут по всем деревням. А вот к Ивановским заеду, ето порядошны ребяты, и думаю, оне толькя могут принять государство.

– Но смотри, не сделай подрыву.

– Я сделать подрыв? Я на ето не способен, вы скоре́ мне его сделаете. – Тестю ето слово не понравилось, но он промолчал.

Тёща говорит:

– Нам Анатолий звонил и просит, чтобы ты заехал в деревню.

– А что я там, Колю не видал? Я приеду в Монтевидео, позвоню ему, и хто желает послушать, пускай приедут на указанноя место. Я не виноват, что мня гнали пятнадцать лет с деревнях, я всем прощаю и во всем помогу, но я буду недоступен етой группочке. И вы выбросьте из головы, что того не надо да другого не надо, в моёй деревне будут толькя те, которы вели себя спокойно, а тут слухи идут, что и Степана не надо. Я бы обои деревни уругвайски сменял на Степана.

Тёще неловко, но она продолжает:

– Чичас наш Тимофей там в Уругвае, ты с нём поговори.

– Да, с Тимофеям я постараюсь поговорю, и даже предложу любой проект. – Оне обои заулыбались и развязали свои узлы[340]: с нём собираются с Аляске боле десятка молодых семей. – Вот и хорошо, у вас будет своя деревня, а Тимофей будет руководитель.

Тесть заликовал:

– Да, он у нас молодес. – Мы с Андрияном переглянулись и улыбнулись.

Тёща:

– С Боливии много собираются, особенно Мурачевы.

– Ну вот, у вас будет большая деревня, а у нас что – всего места для двадцати шести семей. Ну, нам етого хватит. – Оне все повеселели, запланировали, я тогда выташшил проект дома и показал: – Вот проект дома, что хочут нам строить.

Оне все посмотрели и ахнули:

– Вот ето да! Дом так дом!

– Слушайте, не радуйтесь, ето вам горя.

Все насторожились:

– Почему?

– А вы рази не видите, что местноя население завидует, да ишо как завидует? Оне увидели наши трактора, и все заговорили: «Приехали не приехали, а уже им выдали таку́ технику, а мы живём всю жизнь здесь, и нам ничего нету». Ну вот, теперь слушайте. Система России мне теперь стала мале́нькя понятна – нам не разрешат жить изолированным. Вот пример: вот деревня Кошлаково, а вот Никольско, а посередь поставь таки́ хоромы – как, по-вашему, ето будет выглядеть?

Все замолчали, тесть сказал:

– Да, некрасиво.

– Ну вот, смотрите сами, а мне такой дом не надо. Я вам советую нарисовать свой дом, каждый по своёму вкусу.

Тесть:

– Да, ты прав, ето боле подходит.

Алёшка и Надькя тоже захотели дом.

– Стоп-стоп, а где у вас семьи?

Тёща заступилась за Алёшку:

– Да его женить, да и всё.

– Дак так закон переступить – да и всё. Нас дак развести, а его женить? Нет, субчики, я чичас поеду, всё разузнаю, что у них получилось[341].

Тесть вмешался:

– Да, Данила, поговори с ней.

– Конечно, поговорю, и поубеждаю даже.

– Да, Данила, мы на тебя надеемся.

На днях звонила Елена[342] с Боливии, просит помогчи переехать в Россию, я послал им тысяча долларов на оформление документов и сказал: «Я скоро к вам приеду и вас заберу, будьте готовы».

Сегодня она звонит:

– Тятя, всё готово, когда приедешь?

– Через десять дней ждите.

Тесть уже вечером разошлись, Андриян остался.

– Ну что, Андриян?

– Да оне ничто не думают.

– Да, ты прав.

– Их Тимофейкя всех женит.

– Да пушай женит, сами етого хотят. Видал, каки́ алчны на таки́ дома?

– Оне ничего не думают, ведь всё же ето долг, ты за них будешь расшитываться.

– Да пошли оне подальше.

– Так же и я. А каки́ оне остались довольны, что у них будет своя деревня!

– Да ето глупыши. Ну, слава Богу, хоть будем на спокое. А у нас уже есть двадцать семей. Конечно, ето будет не сразу.

Андриян:

– А где ты их взял?

– А вот шшитай. В нашай семье пять семей, у Степана пять семей, Царёвых пять семей, Алёша, Аверины три семьи, Перекрестовы две семьи, и ишо пять семей есть на примете, но пока промолчу, потом узнаете.

– Дак тятя, ето здешны?

– А как ты хотел? Губернатор просил подобрать порядошных здешных, ети семьи проверенны, и заслуженны, и грамотны.

– Ну, смотри сам, тебе виднея. – Мне чу́дно: после тюрмы Андриян стал совсем другой, можно стало с нём рассуждать. – А ты как, Марфа?

– А я думаю, как бы подальше от маме. Где она живёт, там покою не бывает.

– Всё-таки поняла?

– Давно поняла, да молчу.

– Ну, Андриян, остаёшься за хозяина, смотри хороше́нь за всем, и решайте всё с Алёшай. Землю приготовьте и рулоны сена свозите, всем поровну.

– Не заботься, тятя, можешь ехать спокойно. Но прости нас Христа ради и благослови.

– Бог простит, аминь, Бог благословит. И меня простите Христа ради и благословите.

– Бог простит и Бог благословит, счастливого пути.

– Вам оставаться с Богом.

На другой день Татьяна собралась со мной, мы заехали в Шебекино, я зашёл к Рубаненко, стал ему говорить:

– Неправильно мерите. – Он занервничал. – Стоп-стоп, не вам там жить.

– Но, Данила Терентьевич, закон не позволяет.

– Всё позволяет, можешь спросить у губернатора.

– О, нам ето недоступно.

– Но тогда подождите – когда вернусь, решим.

– Ето очень слишком долго, нам надо отдать отчёт.

– Но раз не соглашаетесь, не имеете права мерить без меня, а нет – снова будете мерить.

– Но ладно, Данила Терентьевич, как хошь.

Ишо новость, зоотехник сообчает: коров, что выбрали, за них залупили по семьдесят шесть рублей килограмм. Ох вы идивоты, толькя и стараются нажиться! Я звоню Севальневу Алексею Анатольевичу:

– Ето что, издевательство? Уже губернатора не слушают.

– В чём дело, Данила Терентьевич?

– Да коров, что выбрали, задрали по семьдесят шесть рублей килограмм.

– Данила Терентьевич, хто вам сообчил?

– Да зоотехник Шебекина.

– Хорошо, мы разберёмся, не переживай, Данила Терентьевич.

– Как не переживать, всё идёт не так, как надо.

– Да что вы!

– Как что вы, Алексей Анатольевич, ничего по-простому нету, хотят, чтобы модель разработать, а сами каждый по-своему планирует и лезет со своими планами. Алексей Анатольевич, я ишо не видал ни одной деревни порядошной нигде: сколь едешь по России, всё видать сталинские курятники. Неужели не могли придумать боле порядошны деревни? – Нет ответу.

– Когда выезжаешь, Данила Терентьевич?

– Сегодня, Алексей Анатольевич.

– Ну, счастливого пути.

– Спасибо.

Я позвонил Картавенке, рассказал, что вылетаю в Южну Америку, и попросил, что:

– Пришёл груз в Санкт-Петербург, вдруг что, пожалуйста, помогите.

– Да не заботься, Данила Терентьевич, всё будет исправлено. Счастливого пути, Данила Терентьевич.

– Большоя спасибо, Николай Васильевич.

Заходим к Елене Талгатовне.

– Ну как, был круглый стол?

– Ой, Данила, ето идивоты, оне ничего не хочут делать, я уже настояща с ними поспорила, и оне меня ненавидют.

– Елена Талгатовна, пожалуйста, потерпите, пускай мале́нькя скопются проблемы, тогда тряснём в Москве, у нас есть куда обратиться.

– Ну молодес, Данила, у тебя есть всегда выход.

– Не хвали, Елена Талгатовна, у меня тоже есть лимит.

– Данила, но я вижу твою работу и на каким уровне ты работаешь – и безграмотный, ето же поразительно. Вижу, как ты поступаешь, везде аккуратно, с таким старанием, об себе не думаешь, толькя о остальных.

– Но не все так понимают, Елена Талгатовна.

Она насторожилась:

– Что ты говоришь, Данила?

– Елена Талгатовна, на всё есть лимит, я же сказал. – Она меня не поняла, но толькя посмотрела прямо мне в глаза.

– Ну, Таня, мы тебя ждём, школа готова.

– Большоя вам спасибо, Елена Талгатовна, я всё оформлю и вернусь.

– Ну что, ждём, Таня. Данила, замечательна твоя семья.

– Спасибо, Елена Талгатовна. Ну, смотрите хороше́нь здесь за нашими чиновниками, и вообче поручаю вам – смотрите за всем.

– Да не беспокойся, Данила, всё будет хорошо, езжай себе спокойно.

– Ну, пока, оставайтесь с Богом.

– Вам тоже с Богом, Данила.

6

Приезжаем в Москву, заходим к Руслану:

– Ну что, Руслан, где Коля?

– Данила, у нас мале́нькя не получается.

– Почему?

– Да Коле визу не могли достать.

– Дак я же вам сообчал, Руслан. Ну что, пушай так.

– И у нас много работы.

– Как жалко, было бы веселея.

– Ну что, поезжай один.

– Руслан, Якунины оттягают фрукту садить, оне боле настаивают на посевы и скот, а губернатор посулил даже помогчи на фрукту. Слушай, тысяча гектар – ето очень важно.

– Да, Данила, но, когда вернёшься, об етим поговорим. Когда вылетаешь?

– Завтра в семнадцать часов.

– А обратно?

– Двадцать восьмого.

– Думаешь, успеешь?

– Да не знаю уж, заказу много.

– А что заказывают?

– Да Якунины заказывают экспортировать дорадо, мясо, фрукту, вины, собак дого, кофе с Бразилии.

– Здорово, Якунины, ну молодсы! Данила, желаю добрых успехов и счастливого пути.

– Ну, и вы оставайтесь с Богом.

Я позвонил Якунину Владимиру Димитриевичу, мы встретились.

– Ну, Данила Терентьевич, како́ настроения?

– Да са́мо наилучшая.

– Ну хорошо. Как у вас там в Белгороде?

– Посевы кончены, землю готовют к весне остальную, выбрали коров дойны́х, но цены задрали по семьдесят шесть рублей килограмм. Когда вернусь, разберусь.

– Да мы их вам возмём. Коровы-то хоть хоро́ши?

– Да ничего, хоть говорят племенныя, но ето не племенныя. Стали под деревню разбивать на участки, Рубаненко капрызничат, не хочет размерять.

– А что ему надо?

– Где я указывал места, он говорит: ета земля посевная.

– А он где настаивает?

– Да внизу, чисто по сталинскому моделю, а я не разрешаю, модель должен быть совремённый и европейского типа.

– Правильно, Данила Терентьевич.

– А всё остальноя всё по-прежняму тормозят, Елена Талгатовна с ними воюет.

– Да, она замечательна женчина. Ну, а проект дому?

– Вот он, но мне его не надо.

Я выташил, показал, Владимир Димитриевич посмотрел:

– Да ето обман.

– Теперь понятно, почему он надулся, когда я сказал: один дом.

– Вам деревню станет поставить минимум тридцать милливонов долларов одне дома. Ты толькя подумай, сколь оне денюшак отмоют. Ну, ты не беспокойся, мы уже узнавали здесь в Москве, и порядошны строители берут по тридцать тысяч рублей квадратный метр, но не сорок.

– Но, Владимир Димитриевич, такого размеру дома – ето нам позор, между сталинских курятников поставить таку́ деревню.

– Да, вы правы, Данила Терентьевич.

– Но и я не хочу быть отменный[343] от других.

– Ето неправильно, все власти знают твой проект, и многи захочут лично познакомиться с тобой и будут приезжать в гости.

– Да пускай приезжают. А чем лучше всех? И чтобы была зависть? Нет, етого я не хочу.

– А вот Татьяне билеты не нашли, толькя на следующу неделю.

– Вот беда. Ну что, Тань?

– Ничто, поеду домой, а на другой неделе вернусь.

– Ну хорошо.

Владимир Димитриевич:

– Татьяна, а на чё вы желаете учиться?

– На економиста.

– А что, вас устраивают номера[344]?

– Тятя просит, ему хто-то должен помогать.

– Да, он прав. Но вы, Татьяна, у́мны, я бы вам посоветовал выбрать боле подходящую профессию и быть хозяином, но не банковским рабочим. Ты хороше́нь подумай, потом решим.

– Да, я подумаю.

– Данила Терентьевич, мы смотрели машины и думаем всё-таки взять тебе пикап «Форд».

– Отлично.

– Вернёшься, машина будет готова.

– Хорошо, спаси вас Господи.

– Ну, Данила Терентьевич, удачи и доброго возврату.

– Ну и вы оставайтесь с Богом.

– Данила Терентьевич, про Белгород не заботьтесь, мы будем контролировать.

– Ну, спаси вас Господи, Владимир Димитриевич.

Мы попрощались и пошли к Лидии Ивановне.

Я позвонил в МИД Поздоровкину Владимиру Георгиевичу и сообчил, что вылетаю. Он пожелал доброго пути, «и что нужно, звони». Я поблагодарил.

Лидия Ивановна приняла нас, как всегда, ласково, всё выспросила про наши успехи, я подробно всё рассказал, она удивилась:

– Какой кошмар! Да, у нас чиновники так и поступают, пе́рво заманют, а потом за нос водют. А губернатор что, знает?

– Да нет.

– А почему?

– Лидия Ивановна, за каждоя дело надоедать нехорошо, у него и без нас делов хватает.

– Но он должен знать, что происходит.

– Ну, придёт время, узнает.

– Данила, на сколь вылетаешь?

– На двадцать дней.

– И что, успеешь?

– Буду стараться всё оббежать.

– Ну, герой! Данила, ты знаешь, что начался кризис в США, и ето задеёт весь мир, и нам достанется?

– Да, знаю. Дай бы Бог, чтобы не повредило переселению.

– Данила, тридцатого октября будет всемирная конференсыя в Москве всех соотечественников, проживающих за рубежом. Вам очень важно быть на етой конференсыи[345].

– Да, я успею.

– Ну, хорошо, я жду. Но не забывай.

– Да не заботься, Лидия Ивановна.

– А дочь что, приехала провожать?

– Да нет, она доложна поехать со мной, но не получается.

– А что? – Я всё рассказал. – Ну что, одна съездит. Ну, Данила, наилучших успехов и доброго пути.

– Лидия Ивановна, большоя спасибо и оставайся с Богом.

– Ну, пока, сынок. Таня, а ты останься, а завтра уедешь.

Она не знат, что делать, я говорю:

– Тань, оставайся, но встретимся в Аргентине, я буду там приблизительно от двадцать третьего до двадцать пятого октября.

– Ну хорошо, там встретимся.

Мы с ней перву ночь ночевали в квартире у Руслана, а чичас я еду на аеропорт Домодедово. На аеропорте всё прошло благополучно. Я прошёл в зало ожидания, звонит Василий с Санкт-Петербурга: груз не отдают. Я взял все данны и позвонил Картавенке Николаю Васильевичу и рассказал проблему, дал все координаты.

– Пожалуйста, помогите, я на аеропорте, через час вылетаю.

– Хорошо, Данила Терентьевич, не беспокойся, всё решим, лети себе спокойно, и желаю удачи.

– Большоя спасибо, Николай Васильевич.

7

Прилетаю в Монтевидео, чу́дно: все тёмненьки, но ласковы и вежливы, всё по-простому и всё доступно. Я вышел из аеропорта Карраско, взял автобус, доехал до автовокзала Трес-Крусес, взял билеты в Сальто, позвонил Анатолию:

– Хто желает послушать про наш проект, пускай приезжает в Сальто.

– А ты, Данила, приезжай в деревню.

– У меня нет время, я завтра в ночь выезжаю в Бразилию, а в обратным пути сразу на аеропорт. Но новости ва́жны, и ето для всех касается, не приедут – будут жалеть.

– Ну хорошо, я передам.

– В ночь выезжаю в Сальто, а чичас иду в посёльство.

Мы стретились с Беловым Димитрием Вадимовичем, я все свои успехи рассказал и зачем приехал, тоже.

– Ну, Данила Терентьевич, замечательно. Ну, что нужно, обращайтесь.

– Да, в обратным пути зайдём, я беру дочь с зятям с Боливии.

– Хорошо, заходите.

– Ну, благодарю, большоя спасибо.

Приезжаю в Сальто, арендую машину, и поехал я по разным теплицам заснимывать, как ро́стют овощи в Уругвае. Заехал в Вижя-Конститусьон, зашёл к знакомым, что доржут теплицы, поговорил с ними.

– Вы согласились бы поехать в Россию, заниматься теплицами?

– А каки́ условия?

– По контракту и с процента.

– Да с удовольствиям.

– Хорошо, ежлив у нас будет всё в порядке, мы вернёмся и сделаем до́говор.

– Хорошо, ждём.

Я звоню нашему скупателю рыбы:

– Ола[346], Сергио!

– Даниель, где ты?

– Я в Сальто.

– А что ты здесь делаешь? Ты же в Русье[347]?

– Сергио, хоро́ша у тебя память, ты сразу узнал мой голос! – Он смеётся.

– Как у вас идёт в Русье?

– Хорошо, Сергио. Я тебе звоню насчёт дорадо. Ты согласен експортировать в Русью?

– А почему нет, пожалуйста!

– Хорошо, когда мы организуем всё, тогда приедем к тебе. Передавай привет жене и дочери.

– Хорошо, ты тоже передавай привет всёй твоей семье. А Андриян как?

– Он уже со мной.

– Бедный гури́[348], ни за что пострадал.

– Сергио, ето школа. Когда говорят, надо слушать.

– Да, ето так. Даниель, заезжай в гости!

– Сергио, спасибо, но у меня время нет, я сегодня выезжаю в Бразилию.

– А что так скоро?

– Много делов.

– Но счастливого пути!

– Мучас грасьяс, Сергио, аста ла проксима![349]

Звонит Анатолий:

– Данила, ты где?

– В Сальто.

– Мы едем на двух машинах, где встретимся?

– На автобусной стансыи. Через сколь будете?

– Через два часа.

– Хорошо, увидимся.

Я стал торопиться, забежал в Интерпол, дал свою визитку и попросил поговорить с директором, он меня принял. Я стал говорить об Андрияне, что:

– Неправильно вы его посадили, вся ваша таможня и полиция работает контрабандой, а вы для замазки глаз посадили его. Он парнишко невинный, и его сулились убить, ежлив кого выдаст. Лично ваши этим занимаются контрабандом, и всё хорошо, а невинны страдают.

– Но мы его поймали.

– Вы его не поймали, он сам к вам пришёл за машиной, но жалко, что без адвоката, а ето его ошибка. А где его машина?

– Вон она.

– А как можно её взять?

– Толькя через адвоката.

– Хорошо, извини, что вас побеспокоил.

– Да заходи когда хошь.

– Спасибо.

Да, даже не моргнул бровями, но покажи денюшку – сразу всё можно станет. Я сходил к адвокату, всё узнал.

– Да, он не пойманный, толькя было подозрение, а его посадили, но ничего не добились, и пришлось выпустить. Но он теперь может судить суд, ето пускай решает сам Андриян.

– Ну, спасибо тебе за информацию.

– Да не за что. Но скажи Андрияну, что у него хоро́ши свидетели, что он невинный.

– А как можно получить сертификат о несудимости?

– А ето я решу.

– Ну, пожалуйста, помоги, вот тебе пятьсот долларов, позаботься. Ну пока.

На автобусной станции мы встретились с Анатолием. Вижу, ишо подъехали наши, я Анатолию сказал: «Поехали на речкю», и все отправились на реку, выбрали удобно место, нача́л разговор. А ето приехал наставник Мартюшев Александр Борисович с Лизаветой и с сыном, Анатолий с Капитолиной с ними – с деревне Питанга, с другой деревне – Чупров Алексей Иванович с Главдеяй и сын, и с ними Берестов Василий Иванович. Ну слава Богу, не приехал с ними ни один скачок[350]. Чупров Алексей спрашиват:

– А почему не приехал в деревню?

– А я там не нужо́н.

Оне стали спрашивать про Россию, я рассказал и добавил:

– Я приехал всем сообчить, что организавыватся встреча с нашими старообрядсами, первый раз в истории. Государство Российская Федерация взяло внимание на наших старообрядсов по истории и архивам, толькя на них надёжда возродить Россию. Оне чётко знают, хто разрабатывал Сибирь, в Китае хто был отличный охотник, в Южной Америке хто – в Бразилии, в Боливии – расчишшал леса под посевы, в США хто брал подряды большия, садил и пилил ёлки – всё наши старообрядсы. А культуру русску хто сохранил – ето мы за границай, в России етого уже нету. Да всё вам рассказывать – дня не хватит. Нам дали проект безлимитный на всё переселение, и ето говорится об тысячах милливонав долларов. У нас уже пять тысяч гектар земли, два «Джон Дира» новых, один девяносто лошадиных сил, а второй триста двадцать лошадиных сил, уже посеяли сто восемьдесят гектар озимняй пшеницы и приготавливам тысяча двадцать гектар к весне. Но у нас уже ребяты стали фокусы показывать: Петро уже к чужим бабам ходит, а Василий что-то начинат мухлевать. Поймите сами, ежлив мы не будем порядошными, всем нам будет позор.

– Да, ето правды, – сказал Мартюшев Александр Борисович. – Мои ребяты с Аляске тоже собрались. Ну что, продвигайте, и интересно бы послушать государство. А где, Данила, будет встреча?

– Я думаю, может, в Масапе или даже в Гояисе. Но я могу ето поручить толькя Ивановым, и оне захочут ето сделать у себя в Гояисе. Вас нихто не сговаривает переезжать в Россию, но съездить послушать – ето вам не помешает. Политика идёт в России, чтобы возродить Россию. Но как она провалена, и хто-то должен помогчи, и государство знат, что економической бюджет в России до коммуны шестьдесят процентов – ето было старообрядсов.

– Данила, а так не получится: заманют, а потом зажмут в железные когти?

– На ето я вам не могу ответить.

– Данила, спаси Христос, что сообчил.

– На здоровья. Ну, пора, мне уже надо на границу. Думайте хороше́нь и никого не сговаривайте, человек должен быть вольный. Ну, оставайтесь с Богом, простите Христа ради.

– Бог простит, нас прости Христа ради.

– Бог простит.

Почему я не поехал в деревню: чтобы не говорили, что приехал сговаривать, а тут сами приехали, и не на кого будет роптать, а оне всё разнесут, да ишо с добавом. Тёща там не спит, звонит и звонит, ето бесплатноя радио.

8

Отправился я в Бразилию, приехал в Парана, город Понта-Гросса, взял такси и поехал в деревню Санта-Крус. Заехал к наставнику Ануфриеву Ивану Артёмовичу, их дома не было, все в городе. Вышел молодой парень и рассказал: «Дома никого нету». Я рассказал о встрече, дал программу, указал числы и добавил: «Вам сообчат за время[351], но ты расскажи подробно Ивану Артёмовичу». Он пообещался. Я расспросил, где живёт Агрипена Сидоровна, жена Алёшкина, он разъяснил где – ето семь кило́метров от деревне. «Ты, пожалуйста, разъясни таксисту». Он так и сделал, таксист понял.

В етой деревне живёт Ксения, бывшая жена брата Григория, но она за бразильянином. Охота бы увидать племянника Калина, но не захотел молвы, а что был у Ивана Артёмовича, ето достаточно. Чем меньше будут меня видать, тем лучше будет еффект, всё разнесут, что есть и нету, – у меня в Белгороде радио хорошо работает.

Мы с таксистом разыскали Агрипену, она доила коров, увидала нас, остановилась, подошла, поздоровалась. Я стал рассказывать, что:

– Я прошенной мужем и свёкром поговорить с тобой. – Смотрю, мать идёт, поздоровалась, стала спрашивать, зачем заехал, я рассказал. – Я не приехал убеждать, а послушать, что у етой паре произошло и в чем могу помогчи.

Она пригласила зайти в дом, у них дом новый, красивый и чистый, сразу видать – ето порядошны люди.

– Ну что, Агрипена, Алексей заботится[352] о тебе и хочет, чтобы ты к нему приехала.

– А что он сам не приехал?

– Да некогды раскатываться.

– Вот столь я ему и нужна. Дядя Данила, как с нём жить? У него нет плану жизни, он сам не захотел жить в Уругвае.

Мать вмешалась:

– Да, сват Данила, мы ради них купили больше коров, думали им помогчи, и мы его шшитали за хозяина. Он попе́рво старался, доили коров вместе с Агрипеной, но потом стал лениться, Агрипена успевала доила, делала сыр и возила в город сдавала, у них шло хорошо, оне купили хорошаю машину, вон она стоит. У него запоявлялись друзья, он стал пить и дома стал показывать свой характер. Мы всё ето терпели, но он разом всё бросил и не захотел работать, хотел её обмануть, продать своих коров и уехать, но ему не удалось. Мы замечали за нём что-то не то и следили, и он всё равно убежал. Через год приезжал, но уже не к жене, а к наставнику Санарову Антону. Что он там нажалобился, мы не знаем. И оне приезжали, у него ишо были пособники, он здесь кричал как мог. Наставник сперва был за него, но, когда разобрался, замолк и больше не приезжал. После етого были сват со сватьяй, и почему оне не заехали? Ведь ето же наши дети. Я за свою дочь не заступаю, ну и оне бы поступили так же. А теперь просют, чтобы она ехала за тридевять земель к нему. Сват Данила, подумай сам, ето не подходит. Как он поступил, пускай и позаботится всё наладить.

– Да, вы правы. Но, Агрипена, можно как-то ето наладить? – Смотрю, у ней губки задёргались и слёзы потекли.

– А как с нём жить? У него никакого плану нету для жизни, детей наживёт да бросит. И со мной он как жил? Издевался да душил, и сулился убить. Я ему не нужна.

– Да, теперь мне всё понятно. Ну, сватья и Агрипена, простите, что вас побеспокоил.

– Сват Данила, спаси Христос, что заехал и со вниманием послушал. Первый раз ето случается, а то всё приезжают да кричат.

– Сватья, я сам грешный, не могу судить, на ето есть Бог, он рассудит.

– Спаси Христос, сват, на добрым слове.

Смотрю, она тоже заплакала. Я попросил с ними засняться, оне согласились, мы заснялись, я за всё поблагодарил, сял в такси и уехал.

Мне их стало жалко. Ети обои женчины – ни взаму́жем ни вдовы́. Сидор бог знат где лазит, слухи идут, что он её бросил, Агрипене тоже не повезло. Да, ето работяги и чистотки, но характер у них ануфриевской, ето тоже надо понять. Но я виню полнико́м тестя с тёщай и самого Алёшку, он вообче ни рыба ни мясо, не все у него дома. Но тестю с тёщай нет никакого оправдания, оне его чётко знают, и зачем было женить на такой енергичной женчине, и теперь шшитают, что он прав, а она виновата и его надо женить. Да ето настояшия лицемеры, а ему дай побольше деняг да дай воли – ето будет первый развратник. Я не могу понять, что думает тесть, он всегда хочет быть чистенькяй и всегда прятатся за кого-то. Уж про тёщу говорить не буду, но боже ты мой, до чего доходит! Прикрываются рубашкой да бородой, нет простоты, любви и правды, а что ждать с потомства?

На такси приезжаем в Понта-Гросса, на терминал родовьяриа[353], я беру билет в Гояс, Рио-Верде. Путь далёко, тридцать два часа. Смотрю, подходит Зыков Иван Филатович, с нём Санаров парень.

– Данила, ты куда?

– В Гояс.

– Данила, ты мне можешь помогчи?

– А в чём?

– Да получить русской паспорт. О, ето дело сложно.

– А почему?

– У меня нет никаких документов, и жена опять бегает с полицияй, хочет посадить. Я чичас прятаюсь у Санаровых.

– Вот беда! А что, рази Филат вам не сделал русския паспорта в 1990-х годах, он же гражданин Российской Федерации? Иди к консулу узнавай, я ничего не могу сделать.

– А вы как там устроились?

– Пока ничего, но у нас перспектива большая. – Я рассказал, зачем приехал.

– Да, здорово.

– А что она у тебя так, Иван?

– Да опять бесится.

– Ну, простите, мне надо на автобус. Ну, оставайтесь с Богом. – И оне ушли, я отправился в Гояс.

Думаю, вот что дошло у тебя, парень, всего тридцать пять лет, а уже таки́ проблемы. Иван Филатович взял взамуж Фатинью у Константина Артёмовича Ануфриева, а по матери Басаргина. Оне любили друг друга, но разобрались: оне живут в ро́дстве. И Ивановой матери ета невестка не нравилась, она решила их развести. Все поддоржали, потому что в ро́дстве живут. Иван ни в коям случае не соглашался, и даже им, беднягам, пришлось покинуть родной уголок в Уругвае и уехать в Бразилию. Но в Бразилии бедным трудно. В Мараньоне выдавали землю для заселения, наших собралась кучкя, и уехали туда. Но без техники голыми руками что ты сделаешь, всё жунгля. Оне намучились, настрадались, всё бросили и разбежались, Иван вернулся в Уругвай, но мать жала их, и братьи также. В деревне нихто их не пожалел, особенно ей досталось, со всех сторон шпиговали, и ихных детей дискриминировали. Она, бедняжка, слёзы лила, но всё терпела.

Я Ивану помог в 1996 году получить лицензию на рыбалку, он толькя бы рыбачил да рыбачил бы, но, видать, работать не любит, всё бросил, занялся скотом – покупать, закармливать и продавать. Слухи прошли, что стал жульничать. И дошло до полиции, его хотели посадить, но он как-то смог оправдаться. У них уже было два сына и две дочери, но Иван стал слушать мать и деревню, стал издеваться над женой, стал бить и душить и гнать из дому. Ей всё ето надоело, и она ждала случая, как бы с нём разделаться. Он не мог иметь деньги на своё имя в банке, потому что в подозрении, поетому счёт был на жену. Раз он продал коров на семь тысяч долларов, положил в банк, но, когда хотел их взять, жена не отдаёт. Он стал её бить и душить, она вызвала полицию и выдала его. Его посадили на пять лет, он просидел год и сбежал, но уже без документов. Она уже жила в Бразилии, он к ней приехал, но её братьи вмешались в ето дело и не дали поводу[354] Ивану, хотели сдать и здесь в полицию. Он увидел меня и хотел воспользоваться ситуацияй. Но во всём здесь виновата мать Иванова, был бы живой отец Филат, он бы не допустил до етого. Но и деревня – все святые, никто не подал руку. Как я уже говорил, будет яма – упади, нихто не подаст руку, а столкнут первы да надсмеятся.

9

Приезжаю в Итумбияра, штат Гояс, звоню Самойлу Сидоровичу Иванову:

– Я в Итумбияра, чичас выезжаю в Рио-Верде, пожалуйста, стретьте.

– Хорошо, встретим. Через сколь время?

– Через четыре часа.

– Не беспокойся, свидимся.

– Но спаси Христос.

Приезжаю в Рио-Верде, слажу с автобуса, смотрю, стоит Павел Сидорович:

– Ну что, свояк, с приездом!

– Спаси Христос.

Мы сяли в его машину, поехали к ним в офис, я рассказал, зачем приехал, Павел Сидорович мне ответил:

– Ты счастливой, что мы сегодня все в Рио-Верде, но через два часа Самойла улетает в Мато-Гроссо, у нас там посеянный рис, и он полетит досмотреть.

Павел Сидорович позвонил братьям, чтобы подъехали. Где у них стоит офис, тут ихнего полквартала – дом, бараки и офисы. Подошли Самойла Сидорович и Лизар Сидорович:

– Ну как, земляк, как Россия, как Белгород?

– Да всё благополучно. Землю получили, технику получили, уже сеем.

Я про весь проект им рассказал, и рассказал, как наши ведут себя. Оне мне ответили:

– А от харбинсов что ждать? Толькя одну гадость. Оне думают, толькя оне люди.

– Да, ето правды, ребяты. Я тоже нажился с ними до горьких соплей. – Я им рассказал о Руслане и Якуниных. – И мы организавывам встречу со старообрядсами, но где ето сделать, пока не знам. Харбинсам я не доверяю, я вспомнил о вас, вы порядошные господа, у вас отец Сидор Фёдорович всегда был порядошным, а деда Фёдор даже был губернатором в Китае. Знаю, что ваша зрение очень обширно, и для вас ето будет очень важно, после етой встрече вы будете главные представители, а я не хочу кашу варить с харбинсами, немало от них горя принял. Я своё доведу до конса, а там дальше надо будет ответных[355] господов, но окро́ме вас пока не вижу никого.

– Данила Терентьевич, спаси Христос за доверие. Да, мы свои, и на однем судне плыли в 1961 году, и знам друг друга отлично, мои родители про вас рассказывали толькя хоро́ше. Данила Терентьевич, а хто собирается приехать?

– МИД, УФМС, некоторы губернаторы, может, какой-нибудь министр, Руслан, Якунины – ну, человек десять – пятнадцать.

– И что нужно от нас?

– Встретить, устроить, показать ваш быт жизни, приготовить зало для конференсыи, обзвонить всем своим, чтобы приехали на конференсыю.

– Данила Терентьевич, вы правильно поступили, для нас ето будет честь, у нас хоро́ше отношение с посёльством Российской Федерации здесь в Бразилии.

– Вот и прекрасно, оне вам помогут.

– Да, оне часто бывают у нас в гостях, мы можем их встретить, устроить в хорошай гостинице и обслужить как можем, и всё за наш счёт.

– Ну вот, ребята, я толькя на вас надеялся, знал, что не подведёте.

– Данила Терентьевич, ето очень важно, что Российская Федерация взяла внимания на старообрядсов, и мы доложны поддарживать ету идею. Мы не знам, что дальше будет, но надо открывать дорогу для нашего потомства. Мы не знаю, поедем, нет, нам и тут хорошо. Ежлив будут хорошия предлоги и че́стны, а почему бы не поехать? Но у нас есть дети и внучаты, поетому отношение с матушкой-родиной не надо терять. Но почему-то белгородской губернатор Савченко Евгений Степанович нам не ответил на наш запрос, а он обещался.

– Ребята, он вам не поверил, что вы столь сеете, подумайте: вы каждый из вас сеете по десять тысяч гектар зерна и запросили у него шестьдесят тысяч гектар на три семьи, поетому он вам не поверил. Но не беспокойтесь, он пошлёт доверенно лицо от себя, ето уже сказано.

– Данила Терентьевич, а не лучше бы ету встречу сделать в Масапе, там большая деревня, да и поедут ли оне суда? Как ни говори, мы синьцзянсы, и оне нас не любят.

– Ребята, вам виднея, но я бы желал у вас ето сделать. Путния люди приедут, а скачкёв нам и не надо.

– Да, правильно. Данила Терентьевич, мы тебя благодарим, что именно к нам обратился. И куда ты чичас?

– Я уже на родовьярию, поеду в Масапе.

– Ты сегодня выедешь и толькя завтра к вечеру попадёшь в деревню. Давай так сделаем. Завтра воскресенье, ты погости у нас, мы помолимся, позавтракаем и свозим тебя на самолёте в Масапе.

– Да, ето будет отлично.

– А на самолёте три часа, и там прямо у Софрона Килина.

– Да, прекрасно.

– Ну вот и хорошо.

Самойла Сидорович улетел в Мато-Гроссо, Лизар Сидорович – свои дела, Павел Сидорович проводил меня в свой дом, сказал: «Отдыхай, а вечером поедем в деревню». Я отдохнул, вечером приехали в деревню. Мне ето всё знакомо, когда-то работал у Сергея Сидоровича. Мы в бане напарились и пошли молиться. Я увидел Сидора Фёдоровича – о как он постарел! Я подошёл к нему, встретил и говорю:

– Как вы изменились!

– А хто вы?

– А что, не узнаёте? Я портрет отца.

Он долго смотрел.

– Да ето же вы, Данила Терентьевич! По твоему отцу узнал.

– А сколько же вам лет, дядя Сидор Фёдорович?

– Да уже восемьдесят шесть.

– Но у вас хоро́ша память.

– Да уже не то, стал всё забывать. Данила Терентьевич, я слыхал, что вы в России.

– Да, дядя Сидор Фёдорович.

– Ну и как вам, нравится там?

– Да слава Богу. Да кому не понравится матушка Россия?

– И надолго приехал?

– Завтра уже уезжаю.

– А что так, погостил бы.

– Некогды, я приехал по делам, ребяты расскажут.

– Ну хорошо, пошли молиться.

Да, у них интересно, вся молодёжь красиво поют, думаю: а хто же их научил? Вечером за столом спрашиваю Павла Сидоровича:

– А хто вас научил крюковому пению?

– Да с России приезжал профессо́р-поморец[356] и всех научил.

– Да, молодсы. Ты посмотри, вся молодёжь красиво поёт.

– Да слава Богу.

Павлова жена Агафья Васильевна спрашивает:

– Как Марфа здоровьям?

– Да слава Богу, хорошо.

– Я пошлю ей посылочкю, повезёшь?

– Ну что, давай.

Утром отмолились. Чу́дно, Самойла Сидорович самый младший, и наставником. Но ему не боле тридцать пять лет – ну что, молодес! Жена у него однофамильса, Андрияна Тимофеевича Иванова, он её взял в США, ето двоюродна сестра Тимофею Сне́гиреву, что в Аргентине. Мы собрались в Масапе, Агафья передаёт большой поклон Марфе: как ни говори, двоюродны сёстры. Самолёт был уже заправленной, и мы втроём вылетели: Лизар Сидорович, Павел Сидорович и я.

Мы к обеду уже были в Масапе, нас встретил Килин Софроний Васильевич. Приехали домой, у них были гости: Бодунов Лука Созонович, сын Федот Васильевич, сам дядя Василий Савельевич Килин, тётка Февронья. Дядя Василий поглядыват на меня с недоверием, Февронья также. Павел Сидорович и Лизар Сидорович объяснили, что я приехал по важным деле, и рассказали. Тётка Февронья стала всяко-разно обличать Россию. Да, оне были в России два раза, в 1990-х годах, но ето жутко было слушать. Ета женчина капрызна, я могу её назвать царь-баба. Их посадить с тёщай на одне весы – не знаю, хто перетянет. Павел с Лизаром не стали слушать ети песни и собрались съездить к Ры́жковым, Софроний их повёз.

– Ну что, Данила Терентьевич, с нами?

– Да нет, наверно.

Хотя и неохота было оставаться, но у меня миссия – что поделаешь, приходится терпеть. Оне уехали, я остался. Народ стал подходить боле и боле, стали спрашивать, я стал рассказывать. Тётка Февронья не вытерпела и сказала мне:

– Знам мы вас, с какой вы целью ездите, июда и предатель.

Я промолчал, народ стал спрашивать дальше, я стал рассказывать, она что-то спросила, я ответил:

– Зачем спрашивать у июде? – Она не вытерпела, ушла в комнату, я говорю остальным: – Как ты можешь сказать таки́ слова, сама ничего не знаешь. Я не приехал никого агитировать, а просто рассказать, у каждого голова на месте, сам пускай думает. Лично я доволен на Россию, но не знаю, достойны ли мы, чтобы помогла нам Россия. Программа для старообрядсов хоро́ша, но я вижу, что мы лебедь, рак да щука, а воз всегда будет на месте. Я думаю, нам всем надо задуматься очень глубоко и подумать о нашим потомстве. Наши дети уже не хочут говорить по-русски, а что будет после двадцать – тридцать лет, хто-то об етим подумал? В России, чичас не знаю, но вдальнейше будет хорошо, вы сами ето знаете. Поетому зачем обличать Россию? Хто-то ка́знил старообрядсов, но не все же виноваты, ето было, но всё уже прошло, тех людей и в живых уже нету.

Килин Василий Савельевич стал и ушёл в комнату, через мале́нькя приходют с Февроньяй, но Февронья уже совсем другая, стала ласково обходиться и тоже стала спрашивать. Спросила:

– Ты, Данила, поди, голодной?

– Да нет, всё хорошо, мы хорошо покушали, прежде чем вылететь суда.

Но она не послушала, ушла в кухню, через час сам Василий Савельевич приглашает пообедать. Я не соглашался, говорил, что сытой, но оне обои настояли, чтобы пообедал. Я сял за стол, стал кушать, Василий предложил бражки, я сказал, что не пью.

– Когда собираешься уезжать?

– Жду вашего Софрона, и уже поеду в Боливию.

– Что ты, погости!

– Нет, некогды, много делов, а запасу время мало.

Я пообедал, поблагодарил и вышел. Народу всё боле и боле, даже Кузнецов Павел Гаврилович и то приехал. Ето великий иконописец, я не знаю, он отстанет, нет от Андрея Врублёва. У меня есть одна икона его искусства, думаю, спрошу, может, есть ишо какая-нибудь икона. У нас с нём всегда отношение было хорошее. Я спросил у него:

– Павел Гаврилович, поди, есть кака́-нибудь икона, написанна на продажу?

– Нет, Данила Терентьевич, нету.

Я знал, у него добиться икону – ето очень трудно, очень много у него заказу с разных стран, и плотют очень хорошо. Я ему говорю:

– Как жалко!

Он подумал и говорит:

– Когда уезжашь?

– Да чичас, жду Софрона.

– Слушай, мне тебя жалко. У меня есть написанна икона Богородицы Утоли Печаль, ето заказ, но у меня ишо время есть, я ишо успею написать. Хошь, продам?

– Сколь стоит?

– Семьсот долларов, но тебе я отдам за шестьсот, ето по-дружески.

– Ну, спаси Христос, что выручашь.

– Когда заберёшь?

– А вот Софрон подъедет, и сразу поеду к тебе.

– Ну хорошо.

Он тоже стал спрашивать про Россию, и уже столь насобиралось гостей, пришлось ишо раза́ два повторить о России и о нашим проекте. Я никого не сговаривал, но лишь пригласил на встречу в Гояис всех, хто желает послушать предлоги Российской Федерации, и пригласил приехать на наш проект посмотреть. Многи заинтересовались.

Но уже под вечер подъехали Софроний с гостями, я подошёл, Павлу Сидоровичу сказал:

– Свояк, Якунины заказывают кофе на инпорт с Бразилии.

Он мне ответил:

– Пускай приезжают, кофе сколь хошь есть. У нас друзья, которы имеют большие плантации, всё ето можно организовать.

– Ну, хорошо.

Мы распростились, оне в свой самолёт, а мы с Софронием в город в Примавера-до-Лесте, но пе́рво заехали к Павлу Гавриловичу. Я посмотрел на икону: да, очень чистоя искусство, я с радости купил её, и мы отправились в город.

10

На моё счастья, был автобус сразу до Рондонополиса. В 22:00 часов был уже в Рондонополисе, и через два часа отправился в Кампо-Гранде. На другой день утром я уже в Кампо-Гранде. Я пошшитал: до Санта-Круса-де-ла-Сьерра, Боливия, по-хорошему почти два дня, я не успею всё объехать, пришлось взять самолёт, но ето уже вечером в 20:00 часов, и через два часа мы уже в Санта-Крусе.

Мня тут ждал сват Елисей Мурачев и зять Георгий. Зятя первый раз вижу, он мня по нашему обычаю встретил, и мы поехали к ним в дом, оне живут в городе Санта-Крусе. Дочь Елена ждала, увидала, заплакала встретила, ей такая радость! Внучкя спала, сватья тоже спит, её толькя что привезли с поликлиники. Я стал спрашивать свата Елисея:

– Что с ней?

– Да ничего не знам, врачи ничего не признают, уже четыре года, а ей хуже и хуже, врачи говорят, что ето не простая болезнь, ето на неё напушшено и она долго не проживёт.

Ето будет дочь Ревтова Ефрема Поликарповича, а Васильева сестра. Я помню, она красавица. Мы ля́гли спать, я приглашения покушать не захотел. Утром свиделись со сватьяй, но как она изменилась! Вся схудала, стала кака́-то тёмна, да, жалко, бедняжка. Сразу видать, свату невесело, он её любил и любит нянчиться с ней. Каждый день у ней приступы ужасны, всё хорошо – разом упадёт без памяти, и снова везут в поликлинику. Врачи говорят, она долго не проживёт. Я почувствовал, что в последняй раз её вижу, хоть оне и собираются в Россию. Она со мной обошлась очень ласково, но к обеду ей стало худо, и сват её увёз снова в поликлинику, я больше её не видал. Думаю, встретимся в России. Встала внучкя Ирадия, я стал её ласкать, она сразу пошла ко мне на руки, ей уже годик, я хорошо с ней поиграл. Мы позавтракали, я свата попросил, чтобы мня повозил по городу:

– Мене́ надо разыскать Сантоса, бывшего субдиректора по нашим вышивкам. Так как поступить?

– Поехали в регистро сивиль[357].

Приезжаем в рехистро сивиль. Матушки, народу битком, что делать? Тут нам просто не добиться. Я смекнул, подхожу к часовому, спрашиваю:

– Хто главный?

– Вам зачем?

Я подаю визитку, говорю:

– Я с Русьи, мне срочно поговорить с главным, ето очень важно.

Он извинился и шмыг внутро, смотрю, подходит улыбается:

– Проходи.

Я прошёл, он проводил меня в кабинет полковника, тот в погонах. По моей визитке принял меня любезно, стал спрашивать, что нужно. Я ему стал объяснять:

– 2001–2002 год мы занимались в Ла-Пасе вышивками и научили бесплатно три тысячи человек к нашему искусству, и возможно, чичас можем предложить работу етим профессионалам. Мне нужно разыскать моего субдиректора, Сантос Чёке Рамирес, он бывшей умопар, и знаю, что он приехал жить в Санта-Крус. Я не знал, куда обратиться, но вспомнил про регистро сивиль, поетому обращаюсь к вашей чести, помогите мне его найти.

Он скомандовал:

– Проверьте в таких-то архивах, раз бывшей умопар, ето лёгко найти. Но сеньор Даниель, нам таки́ информации нельзя давать частным лицам, но из уважение к тебе мы сделаем услугу. Вот и ваш Сантос, он два месяца тому назадь обновил документ, вот его адрес.

– Сеньор полковник, с большим уважением к вам, мучас грасьяс.

Он ответил:

– Но ай порке[358], сеньор.

Я вышел, сват спрашиват:

– Ну как, сват, достал?

Я смеюсь:

– Да, достал.

Он удивляется:

– Как ты так сумел? Тут вообче бардак.

Я смеюсь:

– Сват, жизнь заставляет. Хошь быстро дело решить – бей в головку[359].

Он смеётся:

– Я толькя про ето слышал про тебя, а тут сам вижу. Как так? Из дому выехали, ты переживал, как добиться, напридумал регистро сивиль, и уже выходишь с гумашкой.

– Сват, очень просто. Все чиновники сидят в четырёх стенах годами, у них каждый день масса народу, и всё одно и то же. Покажи чего-нибудь ново, его сразу заинтересует, но са́мо главно – ето подход. Когда увидишь чиновника, по жестам определяй сразу характер и настроение, всегда будь вежливым, образованным, не ври, говори правду и убедительно проси, но не будь наглым, всему есть мера.

– Сват, как ты всё ето знашь?

– Сват, очень просто, ето психология человека. Как тебе охота, чтобы с тобой обошлись, так и ты старайся обойтись.

– Сват, я первый раз слышу таки́ слова.

– Сват Елисей, знашь, почему я тебе ето рассказал? Я тебя с малых лет любил, и помню, как тебе подставляли стульчик возле аналоя в моленне и как ты красиво читал и пел. Мне ето не забылось и до сих пор, и знаю, что твои братьи тебя дискриминировают ради зависти.

– Сват Данила, спаси Христос.

– На здоровья, сват.

Мы поехали искать адрес Сантоса. Нашли, позвонили, выходит боливьянес:

– Что нужно?

– Мы ищем Сантоса.

– Его нету.

– А где он?

– Он в Ла-Пасе.

– А адрес имеете?

– Подождите, я у брата спрошу.

– Брат здесь – пускай идёт, мы с нём знакомы.

Он подходит:

– Дон Даниель, вы откуда?

– Из Русьи. А где Сантос?

– Он в Ла-Пасе учится.

– А на что он учится?

– На адвоката.

– Ну, молодес. А у тебя есть номер его телефона?

– Да, есть. Стой, я ему позвоню. – Он позвонил, передал мне трубку.

– Сантос, как рад слышать твой голос!

– Дон Даниель, ты где потерялся?

– О, Сантос, ето длинная история. Я сегодня в ночь выезжаю в Ла-Пас, охота с тобой встретиться. Сантос, когда у тебя время будет для встречи?

– Я утром учусь до часу, а потом свободный.

– Дай адрес, где встретиться. – Он дал. – Сантос, обнимаю и пока. – Он доволен, что я в Боливии, и ждёт с радостью.

– Ну, сват, вези мня в отель, где съезжаются все наши старообрядсы.

– Хорошо, сват, поехали. Но зять Георгий предупредил, что Люба Лазовская хочет с тобой познакомиться, она сотрудничает с консульством по переселению[360].

– Да, надо познакомиться, поехали.

Мы к ней заехали, у ней магазин в центре, она про меня уже знала. Мы познакомились, стали друг другу рассказывать о переселении, я её понял, она старается, но с неё толку будет мало, нет доверия. Когда она выслушала о моим проекте и на каким уровне всё ето делается, она удивилась и говорит:

– Я на днях еду в Москву на всемирную конференсыю соотечественников, проживающих за рубежом.

– Ну, значит, встретимся там.

– И вы там будете?

– Да, я уже приглашён. – Она пообещалась со мной сотрудничать, но я ей наказал: – Никого не сговаривай. Когда у нас проект будет полным ходом работать и будет позитивный результат, тогда народ сам тронется, а нам толькя помогчи оформить всех и устроить.

– Да, правильно судишь, Данила.

– Люба, прошу, не навязывайся никому, наши никому не доверяют, потому что немало крови пролито, почти каждая семья имеет трагическую историю, от самого Никона-патриярха и до развалу СССР. Я свой, и то называют предателям, а я за них, придётся, и лягу в гроб, а ты чужая россиянка, так что будь аккуратне.

– Ну, Данила, спасибо, вижу, что с тобой будет легко работать.

– Хорошо, давай сотрудничать, но честно. – На етим и расстались.

Сват уехал к жене, а мы с Георгиям пошли до отеля «Сьете кальес»[361], там все наши находются. Заходим: да, русских много. Я по деревням не собираюсь ехать, тут основноя все харбинсы, и скачкёв немало, поетому надо аккуратне. Я узнал, что Филипп Кирилович Ревтов, Марфин двоюродной брат, здесь, вызвал его. Он вышел, мы встретились как свои, и всегда были с нём друзья, сяли на диваньи в зале, и я стал рассказывать, зачем приехал. Постепенно народ стал прислушиваться и присаживаться, были разные вопросы и разные ответы, проходили нимо и фанаты, ето Колиного духа, и смотрели на меня как на врага. Я на ето не обращал внимания, но продолжал рассказывать. Тут подошёл старый друг Ревтов Георгий Исакович, и сразу:

– Зайкя, откуда ты выдрался? Говорят, ты в России. Что, тебя ишо не зака́знили коммунисты?

– Да нет, Шупи́н[362], покамесь косточки все сэлы. – Ему не понравилось, что я назвал его Шупином, но ето было его прозвища. Разговорились, дале-боле, я спрашиваю: – А где Степан Ануфриев? Столь лет не видались.

– Да он наверху.

– Где наверху?

– Да тут на третьим этажу.

– А ну, пошли к нему! – Приходим, постукались.

– Хто там?

Георгий крикнул:

– Открывай, сука! – Он открыл, увидел меня, долго смотрел.

– Что, не узнаёшь, Степан?

– Зайкя! Ты лысой и седой, старик стал!

– А ты, Стёпа, сэла бочкя. Наверно, уже не оставил пива в Санта-Крусе? – Он хохочет.

– Ну, Шупин, наливай, надо Зайкю угостить!

– Стоп-стоп, ребяты, я давно всё ето бросил.

– Да ладно, святыня, не куражься.

– Нет, сурьёзно, я не пью.

Сразу вся дружба пропала, стал разговор не клеи́тся, я вижу, что здесь нечего делать, но мня поразило: ето уже совсем безбожники, значит, вовремя от них уехал, чичас бы был бы такой же безбожник, как и оне. Я попрощался и ушёл, спустился, ишо побеседовал немного, и за мной заехал сват Елисей, мы уехали домой уже вечером. Поужнали, я свату наказал, чтобы продолжил мой визит и рассказал своему ро́дству. Сват пообещался.

Сватью привезли уже поздно, вид у ней был невесёлой и очень уставшай, мне её стало жалко, я почувствовал, что последней раз вижу сватью, такая молодая красавица отцветает. Кому же ето надо сделать такой вред, разрушить такую красиву семью? Заметно, все невесёлы, а сват сразу видать, что страдает. Я же видал, каки́ оне росли весёлы, а тут одна печаль. Я стал спрашивать у Елене:

– Что, всегда так?

Она мне ответила:

– Бывает ишо хуже. Тятенька ради неё залез в большие долга и всё пролечил, чичас живут очень скудно.

– Да, понятно, такую боль положить лю́бому человеку…

– Да, тятенька очень скромный и добрый, мы часто его видим, что он плачет. – И Елена заплакала, я тоже не вытерпел.

Внучкя Ираида ласкается ко мне, а мне ето радость. Я спросил у Георгия:

– Как с документами, в порядках?

– Да, всё готово.

– Ну, вот вам четыре тысячи долларов на билеты, можете ехать в Уругвай. – Указал число, когда я вылетаю, на каким самолёте и рейс. – Постарайтесь взять билеты на тот же самолёт.

Мы договорились в деталях, как и где встретиться 26 октября в Монтевидео. В двенадцать часов ночи оне меня отвезли на аеропорт, я свату дал сто долларов за его расходы, он принял с удовольствием. Как жалко, что чужи деньги. В два часа я вылетел в Ла-Пас.

Утром в Ла-Пасе мы созвонились с Сантосом, он будет свободным толькя в 13:00 часов. Ну что, пришлось подождать. Встреча произошла возле университета. Кака́ радость была! Сантос был такой же весёлый, он радостный, что встретил меня, не может наговориться.

– Ну что, Сантос, рассказывай, как успехи.

– Да вот учусь на адвоката.

– Да, Сантос, ето здорово, молодес. А сколь ишо учиться?

– Два года остаётся.

– Дак ты что, ты пошти сразу стал учиться, как мы с тобой расстались?

– Да, через год.

– А семья как?

– Мне очень трудно пришлось економически, и жена меня бросила.

– Сантос, прости, но она настоящая дура. С твоим характером, что не жить?

– У нас здесь в Боливии на ето не смотрют, а смотрют на економическое состояние.

– Вон как! И что, один живёшь?

– Да нет, у меня невеста молодая, поехали, я тебе её познакомлю.

– Ну поехали. Сантос, я приехал по поводу вышивок.

– Даниель, а что случилось, почему вы уехали? – Я ему всё рассказал, как поступила Вильма Кубас. – Дак я же тебя предупреждал, но вы меня не слушали. – Ошибаешься, Сантос, я слушал, но виду не показывал, и етим ты мене́ доказал, что ты честный господин.

– Спасибо, Даниель.

– Ну что, рассказывай, каки́ слухи про вышивки.

– Даниель, да никаких нету. Куда Вильма без патентов? Всё сразу заглохло.

– Вот ето хорошо. Сантос, слушай, мы чичас живём в Российской Федерации, и у нас чичас может быть возможность организовать выставку в Москве, у меня есть куда обратиться, и мы можем быть поставшиками и художниками.

– Дон Даниель, вот ето новости! Я с тобой всегда согласен работать.

– Сантос, спасибо, я чувствовал, что не подведёшь.

– Дон Даниель, ты всегда поступал честно со всеми, поетому можешь рашшитывать на меня.

– Спасибо, Сантос.

Мы подъехали на маршрутке к его невесте, но её не оказалось дома, он мня познакомил с будущай тёщай. Да, живут бедно́, но она обходится ласково с Сантосом. Мы от ней отправились в сэнтр города.

– Сантос, чем чичас занимаешься?

– Дон Даниель, я открыл маленькю компанию по дезинфексыи домов.

– Ну и как?

– Да ничего, хватает на проживания и учёбу.

– Ну, Сантос, молодес. Поди, жениться собираешься?

– Да сам не знаю, что и делать.

– А в чём дело?

– Да вот она ходит беременна и хочет аборт сделать, я против, и мать тоже против, я даже ей сказал: ежлив аборт сделаешь, не буду жениться.

– Сантос, тут советовать опасно, но на моим бы месте я бы не простил убийцу моего дитя.

– Дон Даниель, я так же понимаю, я уже ей сказал: аборт сделаешь, и меня потеряешь.

– Смотри сам, Сантос, ето твоя личная жизнь. Сантос, вернёмся к нашай теме. Ты можешь пообчаться с нашими художниками по вышивкам?

– Да, конечно могу, но у меня деняг нету.

– Об етим не беспокойся, я тебе оставлю, вот триста долларов на расходы, сообчи нашим школьникам, что может сбыться наша и ихная мечта украшать интерьеры богатых домов. Толькя одна проблема. Я вижу новости, начинается кризис, и ето может повлиять на нашу работу, но будем смотреть.

– Дон Даниель, что зависит от меня, я всё исполню.

– Ну вот и хорошо, будем на связи. Поехали на терминал автобусов.

– А что так торопишься, дон Даниель?

– Сантос, у меня время мало остаётся, ишо надо Аргентину объехать. На самолёте через Сантьяго в Буенос-Айрес запрашивают триста пятьдесят долларов, я не в состоянии таки́ деньги платить, а на автобусе семьдесят два часа, поетому тороплюсь.

Мы с нём заснялись как хорошие друзья, и я в 17:00 отправился на автобусе в Аргентину по боливийским горам.

11

Дороги плохие, до границы двадцать два часа, а ето всего семьсот кило́метров, на границе Вижясон. Перешёл границу в Ла-Кияка, взял автобус до Хухуй, двести двадцать кило́метров. Но в Хухуй мне повезло, отсуда езжай хоть на конес страны, автобусы комфортные, бери койкю и путешествуй как пан. Я взял билет до Неукена и боле двух суток пробыл в пути, но не устал: дороги хорошия, сервис замечательный.

В Неукене арендовал машину и поехал по фруктам, стал заснимывать всю технологию фрукты: кака́ посадка, поле́в, разнообразные системы, оборудование посадки фрукты и сорта, система защита от ветров. Заехал в ИНТА – Институто Насьонал де Текнологиа Агропекуария[363]. На моё счастья, встретил инженера знакомого, он много лет работал в Чёеле-Чёель и нас хорошо всех знат. Я получил всю информацию, котора была мне нужна, и даже спросил:

– Ежлив понадобится хороший инженер, чтобы поехал бы к нам в Россию садить фрукту?

На ето он ответил:

– А почему бы нет? ИНТА ездит по всему миру.

– Но куда обращаться? – Он дал мне адрес в Буенос-Айресе, я спросил: – А где можно раздобыть всю информацию по фрукте? – Он дал адрес, ето тоже в Буенос-Айресе. Я его сердечно поблагодарил. Ето был ингеньеро[364] Сегатори Алдо. Да, мне повезло: что было надо, я всё добился. Танюшка доложна быть где-то здесь, ну ладно, сама вернётся.

На другой день я поехал к маме, тут всего двести двадцать кило́метров. Приезжаю к маме, оне не ожидали. Мы пообчались четыре часа с мамой и с сестрой Евдокеяй, потом заехал к брату Степану, мы с нём провели до вечера, но я заметил: Александра Ивановна дуется. Я всё понял: я в каждой стране оставил по писму – запрос поморсов Алёши и Саньки, и Степану дал, чтобы передал наставнику Тимофею Ивановичу. Я вижу, что Степану уже попало за Россию от Чупровых, и меня проклинают. Я смеюсь:

– Ну что, не первый раз, опять масон и предатель. – Я Степана поблагодарил, собрался уезжать, он стал просить, чтобы ночевал у них. – Нет, братуха, мне ишо надо заехать к тётке Фетинье, а утром рано надо в Мендосу.

– А что ты там забыл?

– Сам знашь, там зона хороших виноградников и хороших вин, ето заказ, надо исполнить.

– А как проект, думашь, будет переселение?

– Братуха, проект очень хороший, но мало надёжды на чиновников и на харбинсов. Василий и тесть с тёщай уже стали фокусы показывать, а Петя даже по бабам чужим пошёл.

– Вот дураки. Да, Данила, у тебя группа ненадёжна. Твой тесть всю жизнь промухлевал, за чё-то его ненавидют в Уругвае.

– Степан, скажи, а кого в Уругвае навидят?

– Да, знаю, но Вася у тебя – ето тип дак тип.

– Да, ето правды. Степан, молва большая идёт, поетому организавываем встречу в Гоясе. А моя надежда – ето Москвин, Лидия Ивановна, Лукин Владимир Петрович, Руслан и Якунины, наш губернатор, Минрегион, сам пресидент и премьер Путин Владимир Владимирович. А старообрядсы, сам знашь: много порядошных, но пока у меня их нету. А ето всё зависит от проекту.

– Братуха, какой ты бесстрашный, мне ето даже в ум не помещается.

– Братуха, то, что настроено во всем мире, ето всё настроено таким же человеком, и пресиденты таки́ же люди, как и мы. Я бы сказал бы, тогда бы у́мны оне были, когда увидел бы, чтобы не было коррупсыи и бедноты во всем мире, а наша работа – ето пустяки, ето детская игра в куклы. Помнишь, когда были маленьки, все мы соревновались, хто красивше сделает клетки[365], строили здания, мостики, полянки, дорожки, разны парки. А ето кака́ разница? Толькя мня одно волнует – ето чиновники, все оне тупы и бестолковы. Была бы у меня своя земля и свои деньги, я бы показал, как надо строить деревни, а то понастроили пасеки да курятники по всёй России. Я точно чувствую, все страны смеются укладу русской жизни, а посмотришь на них в России: задрали норки[366] ходют, чё же, таки́ интеллектуалы! Но подставь палочкю перед глазами, а дальше ничего не видют. Возми любого, брось в лес – помрёт с голоду, а выказыват, такой он грамотный!

Степан расхохотался:

– Ну, разошёлся ты, братуха!

– Дак ты сам довёл до етого. Что я бесстрашный, сам знашь. Две смерти не быть, а одной не миновать, но надо помереть достойным. Я не боюсь, потому что иду за правду, за пятнадцать лет в изгнании я научился понимать правду благодаря кучке идивотов, а для меня ето школа.

– Да, ты много перетерпел.

– Ну вот, а ты говоришь бесстрашный. Ты же сам знаешь, без Божьяй воле ни одна волосинка не выпадет и не прирастёт, а я ето испытал сотни раз. То, что со мной могут сделать, ето толькя убить, но душу не возмут, так что хто победил, ответу я не получил. Ну, братуха, прощай, пускай приезжают в Гояс на встречу.

– Хорошо, передам.

Я к тётке Фетинье не поехал, но поехал в Чёеле в отель, ночевал, утром рано выехал в Неукен. А где же у меня очки? Да я оставил их у Степана, тут всего семь кило́метров, дай заеду. Заехал.

– Ты что, не уехал? – спрашиват Степан.

– Очки оставил у вас.

– Да вон оне на шкапу. Ты что, выезжаешь?

– Да.

– Ты меня возмёшь с собой?

– Да пожалуйста, будет веселея. А зачем ты?

– Да запчасти к машине.

– А куда ты?

– Да в Року.

– Ну поехали.

– Давай позавтракаем.

– Будет поздно, братуха.

– Да ничего, не торопись. – Я на своим, он на своим настаивает, ну я согласился, мы позавтракали и отправились.

В пути я не вытерпел и сказал Степану:

– Братуха, ты прости, но я ночевал в отеле. – Вижу, что его ошарашил.

– А почему так сделал? Что, у нас места нет ночевать?

– Дело не в том. Что я, не вижу, что вы коситесь?

– Ты что, Данила!

– Братуха, ничто. Ты ведёшь себя как брат родной, но твоя Александра дуется, и вы думаете, кого-то обманете? Нет, вы сами себя обманете. Вы нас заставляете, чтобы к вам больше не заезжали. И как, по-твоему, ето хорошо? Придёт время – Данила проедет нимо и не заедет к вам, но вы узнаете от людей, и как будет, легко? Спомни, когда мы были маленьки, деда с бабой разошлись ради детей, и крёстной приезжал в Важе-Асуель, он к нам не заехал. Как было, легко?

– Да нет.

– Ну вот теперь подумай хороше́нь, что нам делить между собой? Мама и сестра тоже обошлись по-холодному. Вы не забудьте, я теперь не один, у меня куча детей и внучат, я никем не нуждаюсь, но не забывай: мы прямоя ро́дство, а свой поневоле друг. Вы всё ишо на меня негодуете, что с нами случилось в Боливии. Ты, Степан, чётко знаешь, что я невинный, но закрываешься: на кого-то надо сложить всю вину. Не я ли вас просил: давайте обратимся во все соборы, нет – вы обои улизнули с Илюшкой, но я своёго добился, я всё равно вывел на собор Илюшку и заставил рассказать правду, хоть он и хотел коя-что скрыть, но я не дал. Теперь у меня легко на сердце, а вы что хочете думайте. И ишо, братуха, у вас начинается закваска с Тимофеям[367], спомни, мои слова сбываются: ето возрождается шарыповской душок, он уже начинает дискриминировать беззащитных.

– Да, ето правды.

– Ну вот подожди, у него пять сынков уже женатых, долго время не пройдёт, оне возмужают, а други́ подрастут, вот тогда увидишь, как он повернёт.

– Да, он уже ето строит, ни с кем не советуется, всё на свой лад, загордел, сделался недоступным.

– Братуха, ето всё светочки, ягодки все впереди. И вы все останетесь без защиты. Ты спомни, когда я просился к нему в собор, он все силы ло́жил, чтобы меня не принять, ему лидеров не надо, он чётко знат, что меня он не переборет, и я ему мешаюсь, а ето полный самолюб. Ну вот давайте враждовать между собой, чтобы нас переломали всех по одному. Вот, братуха, надо задуматься: а не взять ли пример с добрых людей, хто дружно живёт, а нам добра не пережить.

– Да, Данила, ты прав. А ты знашь, что Илюшка сидит в тюрме?

– Да, всё знаю. Он даже деняг просил, чтобы я его выкупил из тюрмы, но он заработал, пускай получает и ума покопит. Я даже к нему не заехал. Конечно, больно, но он мне не сын, я его не отец. Когда ума накопит и увижу, что он живёт честно, толькя тогда могу простить ему. Говорят, что он кого-то убил, всяки-разны слухи, но мне не нужно. Заработал – получай.

– Данила, прости, жену разражают Чупряты.

– Ох, братуха, ты рази забыл, как оне с тобой поступали в ранешные времена? Оне всех критикуют, но ты их задень – тогда увидишь, что будет. Оне между собой дерутся и пьянствуют, и все злоебучия, но не подойди – все оши́харят[368]. А мы что, Зайчаты? Все один по одному, выживай как хошь. Вот, братуха, сознаюсь тебе: я не в Зайцевых, не в Захарьевых, а в Шутовых. Я споминаю стариков, когда оне говорили тяте и маме: он у вас в Шутовых, а чичас понял, в чём дело, и радуюсь, что я в Шутовых. А ты спомни бабу Евдокею и деда Ефима и историю про прадеда Савелия, а прапрадед Иларивон – ето наша гордость. Так вот, братуха, стоит нам задуматься глубо́ко.

Мы доехали до Роки, я Степана оставил, а сам поехал дальше, машину сдал в Неукене, сам взял автобус и поехал в Мендосу. Танюшку не стал разыскивать, не ма́ленькя, сама приедет. В Мендосе пошёл в Коммерческую палату, подал визитку, мня сразу принял начальник. Речь зашла о виноградникав и о винах. Оказывается, Россия уже здесь покупает вино, но толькя разливноя, и выбор здесь очень большой, и цены разны. Начальник спрашивает:

– На сколь время думаете остаться в Мендосе?

– Толькя сегодня.

– Но тогда ничего не выйдет, чтобы разные бодеги[369] показать. Сперва надо ето всё организовать, на ето понадобится три-четыре дня.

– Хорошо, ето наш первый визит, на следующай раз приедет комитива[370] лично по бизнесу.

– Хорошо, мы вас ждём.

– Большая вам благодарность за потерянноя время со мной.

– Нет, ничего, заходите всегда.

– Большоя спасибо.

Я отправился в Буенос-Айрес, у меня хранились адреса ранешны – о племенных дойны́х коров же́рсей, я разыскал етот центр комплексов же́рсей. Да, коровы племенны есть, но не боле сотне можно купить, цены по полторы тысяч долларов за кажду, и то с разных хозяйствах. Пошёл в ИНТА, нашёл ихну библиотеку, взял всю информацию по вырашшиванию: фрукты, ягоды, овощи, разный поле́в – и всю передовую технологию. Разыскал и собак племенных – дого аргентинских, каки́ хошь.

Ну, время на исходе, остаётся два дня до вылету. Я отправился в Монтевидео, там мы встретились с зятям Георгиям с Еленой и с шурином Тимофеям. Он приехал не один, но со своим свояком, етого парня сразу видать, что наркоман. Тимофей обычно, как лиса, заластился, я ему про весь проект рассказал и предложил ему свою деревню организовать, а я во всём помогу. Он заликовал и стал рассказывать, что у него уже боле двадцати семей приготовлено поехать в Россию. «Ну вот, будешь хозяином», а на уме думаю: ну вот, тестюшко-батюшко, вы етого сами захотели, я вас жалею, посмотрю, как ваш сынок вас пожалеет.

– Ну, Тимофей, действуй.

– А что делать, подскажи.

– Не торопись, чичас разрабатыватся программа лично для старообрядсов. Когда ето выйдет, тогда можно будет ехать, а чичас подождите и готовьтесь.

– Хорошо, будем ждать результата. – На етим мы с нём расстались.

На другой день нам вылетать в семнадцать часов, билеты у всех на один рейс, но визы у зятя нету. На следующа утро приходим в консульство Российской Федерации ставить визы.

– Мы сегодня в семнадцать ноль-ноль вылетаем.

– Как так? А где у них приглашение?

– Како́ приглашение? Я представитель старообрядсов, и оне едут на наш проект.

– Подождите, пожалуйста.

Приходит сам консул, Козлов Андрей.

– В чём дело? – Я рассказал. – Но, Данила Терентьевич, во-первых, виза ставится в течение пяти дней, и как без приглашения, мы не можем дать визы.

– Пожалуйста, позовите Белова. – Он позвонил, приходит Белов Димитрий Вадимович.

– Данила Терентьевич, в чём дело? – Я рассказал. – Но, Данила Терентьевич, закон ето есть.

– Димитрий Вадимович, вы сами меня просили быть представителям, я за двадцать дней объехал четыре страны, нигде не отдохнул, и 30-го мне надо быть в Москве на конференсыи, вы ето знаете, наш проект вы тоже знаете. И я везу не кого чужого, а зятя и дочь родную, мне их до зарезу надо там.

– Данила Терентьевич, подожди, я позвоню в Москву.

– Хорошо, Димитрий Вадимович, подождём. – Минут через двадцать приходит:

– Ну, Данила Терентьевич, на етот раз решим, но знай, так не делается, вы за время доложны всё оформить.

Думаю, как так: там нас надо, но зачем всю ету волокиту, можно ето сделать всё по-простому.

– Димитрий Вадимович, большоя вам спасибо за ваше беспокойство.

– Да не за что, Данила Терентьевич.

С визами решили, и мы отправились на аеропорт. Я позвонил Якунину Владимиру Димитриевичу и сообчил про мои успехи.

– Да, Данила Терентьевич, замечательно, твои успехи огромны, но без тебя здесь не идёт.

– В чём дело?

– Василий здесь настроил делов.

– А что настроил?

– А вот приедешь – расскажем.

– Хорошо, 29-го буду в Москве.

– Приедешь, позвонишь.

– Хорошо, Владимир Димитриевич, пока. – Я трубку закрыл и говорю: – Василий идивот, опять что-то настроил.

Георгий говорит:

– Знам мы его хорошо, он спокойно не может жить.

Думаю, вот тебе на́: родной дядя по матери, а так говорит. А что же он может настроить? Но увидим.

12

Прилетаем в Москву, звоню Лидии Ивановне.

– Данила, ты где потерялся?

– Я толькя что с самолёта.

– А ты знаешь, что завтра конференсыя?

– Да поетому и звоню.

– Ну вот хорошо, жду завтра утром в восемь часов, и поедем вместе. Как твои успехи?

– Отлично, за двадцать дней объехал четыре страны, всем сообчил о встрече.

– Но, Данила, герой!

– Лидия Ивановна, как приходится, так и действуешь.

– Хорошо, сынок, жду, пока.

Мы приехали к Руслану, я всю поездку ему рассказал, он остался доволен.

– Ну, Данила, замечательно, молодес.

– Руслан, завтра я приглашённый на всемирную конференсыю соотечественников, проживающих за рубежом.

– Данила, ето важно для вас. Может, придётся выступать тебе, так знай: ето вам шанс для разработке программы для староверов.

– Да, Руслан, знаю. Ну как придётся, будем действовать. Руслан, по вышивкам – я снова могу заняться етим делом, я разыскал надёжного человека, и можем етим делом заняться.

– Данила, ваша работа замечательна, но чичас начался кризис и не пора начинать, давай подождём, что будет дальше.

– Хорошо, Руслан, тебе будет виднея.

– Данила, желаю успеха на коференсыи.

– Ну, Руслан, большоя спасибо, после конференсыи расскажу, каки́ новости.

– Жду, Данила.

– Ну, пока, Руслан. – Мы взяли ключи и отправились в квартиру.

Позвонил Якунину Владимиру Димитриевичу, что в Москве и завтра конференсыя.

– Данила Терентьевич, как освободишься, назначим встречу.

– Отлично, Владимир Димитриевич.

Мы ночевали, я утром отправился к Лидии Ивановне, и с ней отправились на конференсыю. Она стала спрашивать подробности о моей поездке, я всё рассказал.

– Да, Данила, ты у меня герой. За столь мало дней, а сколь успехов!

– Лидия Ивановна, не привыкать, люблю такия занятия, и, конечно, приходится стараться.

– Замечательно, сынок.

Приходим на всемирную конференсыю, тут пропуск толькя по приглашению. Лидия Ивановна объяснила, хто я, нас пропустили. Народ подходили всё боле и боле, мы встретились с Лукиным Владимиром Петровичем, Москвиным Виктором Александровичем, Поздоровкиным Владимиром Георгиевичем, с УФМС чиновниками, с Любой – а, всё-таки прибыла с Боливии. Все спрашивали про наши успехи и проздравляли, и многия подходили, спрашивали: что, мы и есть старообрядсы с Уругваю? Тоже проздравляли. Лидия Ивановна со всеми меня знакомила.

Зало всё забили, началось выступление начальников по чину. Речь шла о приветствии всех гостей и благодарение за присутствие, о русской культуре, о переселении, о образовании за границей, как и в чем могут улучшить, помочь, каки́ проблемы, как их решить. Стали объяснять о переселении и что происходит, и выяснилось, что с 2003 по 2008 год уже вырешено семнадцать миллиярдов рублей на проекты переселение, и до сего дня ни один проект не процвёл, а деньги разошлись без вести куда. Значит, через переселенсов отмывают государственные деньги. Ага, а ну, что дальше? В нонешным году поступило со всего мира три тысячи заявлениев, чтобы вернуться на родину, но ето очень мало для такой страны.

Потом стали выступать гости с разных стран, все со своими точкями зрениями, предлогами и проблемами. Да, дело сложно, я тут чётко понял, что Россия ишо не в состояниях принять переселенсов. Но зачем же ездют по разным страна́м и приглашают вернуться на родину? Ето же проблема для государства, также и переселенсам.

Подошёл обед, всем объясняют: после обеда пойдёт по сексыям, а чичас милости просим пообедать. Все пошли в други́ залы, Лидия Ивановна стала меня знакомить снова с разными друзьями и рассказывала о нас и о нашим проекте, все желали добрых успехов и проздравляли с переселением. «Данила, вон священник, пойдём, я хочу тебя познакомить с нём». Думаю, а зачем ето надо? Она подвела к етому священнику и хотела мня познакомить, но он развернулся и даже не стал разговаривать, ушёл. Лидии Ивановне стало неудобно. Да, оне нас считают врагами. Их было здесь несколькя штук, и все как на подбор: хоть сегодня коли на колбасу, уж очень испостились. Лидия Ивановна просила меня, чтобы я выступил со своим мнением, но я тормозил: дай послушаю, тогда и хорошо будет выступить.

Все ушли обедать, я остался в главным зале и стал беседовать с некоторыми лицами. После обеда нас стали приглашать по сексыям, я угодил по переселению, мы с Лидияй Ивановной и Люба. Тут были чиновники с МИДа, УФМС, с Минрегиона, ну и ишо некоторы структуры государственны, не помню, и мы, гости. Нача́ли вопросы: у кого каки́ проблемы и в чём помогчи. Да, проблемы у всех, каждый рассказывает о своей беде. Я понял, что везде обманы, и нихто их не решает, но все сулятся решить, а время идёт, а результату нету.

Я не вытерпел, сказал Лидии Ивановне: «Хочу выступить». Лидия Ивановна остановила и сказала:

– Вот у нас события очень важно. Который человек сам на себе проверил, послушайте, Данила вам расскажет, ето герой.

Все замолчали, у всех у нас по рупору[371].

– Данила Терентьевич, мы вас слушаем.

– Большоя вам спасибо за доверие, но я коя-что вам хочу сказать. Все ети программы разработаны неправильно, я не буду вам рассказывать, что со мной случилось здесь в России, но хто хочет узнать – я указал число, – возмите «Российскую газету» и прочитайте статью про нас. Ето позор России. С такой программой никогда не будет переселение в Россию. Каждый человек ищет порядошну жизнь и комфортну, но в России ето ишо не создадено. Что касается нас, старообрядсов, мы никогда не жили один по одному, но проживали компактным поселением и всегда избирали быть изолированными от население местного, и у нас не рабы, а хозяева, все бизнесмены, есть часть рабочих, но оне у своих же и работают. А ета программа разработана на вакантныя места и за мизерную плату. И теперь приглашают вернуться на родину, но столь бюрократии, и зачем всё ето, можно сделать всё ето попрошше, и предлоги доложны быть хозяевам, а не рабам, рабы сами себе найдут работу, а без гражданства, сами знаете, здесь ничего человек не может сделать. Вы меня извините, здесь нам много чего непонятно, и ето недопустимо, государство доложно обо всём етим позаботиться, а нет интересу – то зачем ездить по деревням и сомушша́ть[372]. Извините, я кончил, и спасибо за внимания.

Всем ето понравилось, и благодарили за такоя прямоя выражение. Люба тоже выступила в защиту старообрядсов и давай их расхваливать. Мне ето не понравилось, ето нехорошо: на мой взгляд, пускай каждый сам покажет, что он стоит. Я заметил: что я говорил – всё ето писали, и стали решать. Да, для старообрядсов надо особую программу вырешить или разработать.

По старообрядческой истории, оне никогда не жили один по одному, а проживали компактным поселением. Данной категории обязательно проект нужо́н, лично для них. Лидия Ивановна поддоржала и сообчила, что она разговаривала с белгородским нашим губернатором, и он готов разработать проект для старообрядсов.

– Вот ето замечательно.

– Сообчите ему, чтобы не медлил и срочно разработал программу для старобрядсов, потому что чичас разрабатывается новый закон по переселению, и ето выйдет в июле – августе, поетому не надо медлить.

– Хорошо, я сообчу нашему губернатору.

Тут другия представители разных стран заговорили о компактным поселении своих переселенсов, но им не разрешили и сказали: «Каждоя переселение будет рассматриваться особо». Думаю, ничего себе, повезло же нам. Тут ишо выступали по разным вопросам.

Вдруг заходит политик Жирыновский. Лидия Ивановна сказала мене́:

– Данила, не слушай етого болтуна, ето жулик и вруша, чичас нашнёт сулить горы и всего обещать.

И на самом деле. За нём зашло несколькя аппаратов телевизионных, очутился он действительно вруша, давай вести пропаганду, как всё по маслу, всё хорошо и красиво, и во всем поможет. Думаю, иди в школу детей обманывай. Когда он вышел, у нас в зале заговорили:

– А как же так? За такими политиками вся телевизионная компания ходит, а почему её нету для конференсыи?

Да, тут надо задуматься, что-то тут не то, нихто не мог ответить на етот вопрос.

Пришло сообчение кончать заседания и всем явиться в центральный зал, мы все вышли. Лидия Ивановна похвалила моё выступление:

– Данила, я не ожидала от тебя такоя выражение, ну молодес!

Люба тоже:

– Данила Терентьевич, ты сыграл большую роль для всех старообрядсов, молодес, я тебе буду помогать во всем.

– Люба, большоя спасибо.

Но тут многи подходили, проздравляли и давали свои визитки.

Приходим в центральный зал, тут уже по́лно народу, стали объяснять, что конференсыя получилась удачна, будут разрабатываться проекты для улучшение проектов, по каждему вопросу, и приглашают всех нас на будущай год, на продолжение проекта, и показали фильм будущай России, разработано компьютером. Все заговорили: ето фантастика, но на самом деле надо задуматься, всё к етому идёт, проект называется «Поколение XXI век».

К консу конференсыи ко мне подходили несколькя фотографов и заснимали меня, зачем – не знаю. Я протестовал, но оне упрашивали. Кончилась конференсыя, мы с Любой договорились сотрудничать друг с другом и расстались, Лидия Ивановна тоже наказала, чтобы немедленно сообчил нашему губернатору разработать программу для старообрядсов.

– Да, Лидия Ивановна, не заботься, ето всё будет исполнено.

– Ну, сынок, успехов тебе, и доржи меня в курсе.

– Да Лидия Ивановна, не заботься, так и доложно быть.

Мы с ней расстались, я позвонил Якунину Владимиру Димитриевичу и сообчил обо всём, он одобрил и назначил встречу завтра утром в десять часов. Руслан тоже одобрил конференсыю и проект для старообрядсов.

– Но, Данила, повезло же тебе.

– Я радуюсь.

Он мне говорит:

– Данила, не торопись радоваться, пускай пе́рво чиновники исполнют всё.

– Да, Руслан, ты прав, чиновники – ето дело сложно, я много чего стал замечать негативного.

– Ну вот поживёшь – ишо увидишь, ишо захошь бежать с России, – сам смеётся.

– Что ты, Руслан, не ворожи.

На друго́ утро мы встретились с Владимиром Димитриевичем и Василием Александровичем, я всё подробно рассказал о своей поездке и исполнил весь ихный заказ.

– Данила Терентьевич, замечательно, ваша работа неоценима, но с импортом погодим, чичас начался кризис, и бог знат, чем ето кончится. – Я показал фотографии – фрукты аргентински. – Да, замечательно, но ета инвестиция оплачивается не скоро, пока будем браться за комплексы дойно́го скота и строить деревню. Данила Терентьевич, вот контрак, приедешь домой, рассмотришь. Ежлив вам подойдёт, будем договариваться и начнём работать. Елена Талгатовна угадала замечательна женчина, она очень опытна, а вот Алёша – нет на него надёжды.

– Да, вы правы, но у меня пока нету никого.

– Об етим вы не беспокойтесь, мы вам дадим надёжного человека.

– Вот ето будет хорошо.

– А вот Василий Ревтов – ето для тебя проблема.

– Ну, Владимир Димитриевич, рассказывай, что случилось.

– Он звонит нам с Петербурга и просит, чтобы помогли с транспортом – привезти груз. С него запросили сто восемьдесят тысяч рублей, мы обратились в разные транспортные компании, и все запрашивают не боле сто тысяч рублей, но он на своём настоял, а нас не слушал, и нам пришлось заплатить. Ты, Данила Терентьевич, там разберись, и вообче без тебя всё мёртво.

– Да знаю, мне семья уже сообчила.

– Мы там были, чиновники по-прежняму не тянут и не везут, у вас без тебя некому администрировать, и начинаются непорядки.

– Да, Владимир Димитриевич, мне обидно, тут не спишь, стараешься, чтобы всё было хорошо, а получаешь такия новости. Но я приеду, разберусь.

– Ну, что – звони, Данила Терентьевич.

Я пошёл расстроенный. Ну вот, пошло недоверие, да что ето такоя, неужели никому не нужно?

13

Приезжаем домой, стал спрашивать у Марфе:

– Что же у вас непорядки?

– Да Василий с мамой опять начали фокусы показывать.

– А что им не хватает?

– Да злятся, что всё оформлено на Алёшу.

– А что оне хочут?

– Чтобы было всё на Василия.

– Ох ты тип! Марфа, ты знашь, что он сказал Степану?

– Что?

– Получить деньги да бежать отсуда. Вот он и бьётся. Да будь ты проклятый, идивот!

– Он уже страшшает: ежлив на него не переведут, он уедет в Сибирь.

– Да пускай уматывают. А Алёша что?

– Да чё-то не показывается.

– А он знает ето?

– А как же, знает.

– Да, он правильно поступил. Так, я поеду к Андрияну.

Сял на трактор и в Никольско к Андрияну, зять Георгий со мной. Приезжаем к Андрияну, он радым-радёхоняк, что я приехал. Он для Георгия уже нашёл дом, со всеми суседьями у него хорошо, все друзья, наменял уже куриц, поросят, коз, уже свои собаки.

– Ну, Андриян, рассказывай, каки́ проблемы.

– Тятя, с нашего рая ничего не будет. Работам толькя мы: я, Софонькя, Никитка да дядя Алёша, Василий нигде не подошёл, и он ходит разражат деду с бабой.

– А оне что?

– Сам увидишь. Ето первы лицемеры.

– Ну вот, всё сбывается, что я вам говорил, поетому и надо разрабатывать свою стратегию, и большоя терпление.

– Тятя, а как у тебя? – Я ему всё рассказал. – Ну идивоты же, такоя счастья теряют!

– Да разобраться, оне етого недостойны. Андриян, а как всходы пшеницы?

– Пшеница очень хоро́ша, зашло очень хорошо.

– А земля?

– Вся уже приготовлена.

– А хто работал?

– Все мы четверо.

– Дак Софонькя с Никиткой несовершеннолетни!

– А ночами хто видит?

– Но молодсы, работать надо.

– Я на тракторе ночью затоптал пять чу́шак[373] диких, чичас все с мясом.

– Молодес.

Георгию понравился дом, мы заказали всё, что необходимо для дому, Тарасову Фёдору Васильевичу, он ответил: «Завтра всё будет».

Приезжаем домой, у нас в гостях тесть с тёщай. Но как я знаю на память их, заметно, что виляют норкой[374]. Я виду не показал и рассказал свою поездку, помянул толькя то, что их интересует:

– Виделся с вашим Тимофеям.

Тёща сразу оживилась:

– А что, он всё ишо в Уругвае?

– Да, у нас в Монтевидео произошёл до́говор о переселении, у него боле десятки семей с Аляске, и я ему поручаю деревню строить.

Мне чу́дно, как тесть заскулил:

– Да, у нас Тимофей пробо́йной, он всё добьётся. – Думаю: для своего кармана.

– Ну вот, у вас уже больше семей, чем у нас. – Тесть с тёщай улыбается. Думаю, ну слава Богу, живите себе спокойно, во всём помогу, и мы будем на спокое. – А насчёт вашего Алёшки: он сам виноват, его нихто не гнал, у него там жена, сын, дом, машина, скот, он сам не захотел работать и убежал. – Ети слова – тестю с тёщай стало не по норке[375], стали её осуждать. Я прервал: – Вы, родители, были в Бразилии, проехали нимо, заезжали в деревню, но к ним не заехали, ето ваша забота, но вы не позаботились, а теперь хочете его женить. А где закон?

Тестю стало неудобно, он завилял:

– Да я Алёшке говорил, но он не слушат. – Думаю, вот лицемер, всё у вас заодно.

– Что, получили груз?

Тёща:

– Да, получили, всё хорошо дошло.

– Ну и что вы, довольны?

– Как же, конечно.

– А вы знаете, что Василий натворил?

– Нет.

– Я ему дал пятьдесят тысяч рублей, он нанял непонятно какой транспорт за сто восемьдесят тысяч рублей, а Якунины нашли ему транспорт за сто тысяч рублей, но он их не послушал, но настоял на своим, и им пришлось заплатить за етот груз сто восемьдесят тысяч рублей. И как, по-вашему, он прав за ето?

– Конечно, нет.

– Во-вторых, на работе его нигде не видать.

– Но он же оформлял груз.

– Ето плёвоя дело. Я помощнику губернатора позвонил с аеропорта, и всё было решёно. А почему он ни раз не подошёл к посеву? А ему было наказано вести весь посев. Я вижу, он не хочет работать и что-то мухлюет. Слухи идут, что вы обижаетесь, что всё оформлено на Алёшу. Ето поручёно было губернатором, и, покамесь у нас гражданства не будет, мы не имеем права на себя офармливать.

– Но у Василия есть же гражданство.

– На Василия нет надёжды, он брату Степану сказал: получить деньги да бежать с России. Как, по-вашему, ето правильно?

– Да конечно нет.

– Ну вот, ждите Тимофея, я на него боле располагаю.

– А насчёт Надьки что?

– Ей надо учиться.

– Но она же мале́нькя училась.

– Тятенькя, я вас не понимаю. Ей чичас дай любой счёт, и она не сможет сошшитать, а у нас важныя дела. Пускай пе́рво учится, вон Танькя уже школу прошла, но я ей не дозволяю, пускай бухгалтерию пройдёт, тогда и можно надеяться.

– Но всё-таки Надькя может участвовать у Елене Талгатовне.

– А хто ей не даёт, пускай ездит да и контролирует.

Им стало неудобно. Дак вон в чём дело, теперь понятно. Значит, вы мне не доверяете, вы и сами себе не доверяете. Хто вор – думает, что все воры; хто ревнивый – думает, все ревнивы; хто завистливый – думает, все завидуют; хто пьяница – думает, все пьют; хто неверный – думает, все неверны; хто милостливый – думает, все милостливы. Вот в чём дело. Значит, у нас не пойдёт.

Я позвонил помощнику губернатора и доложил, что я приехал и важны дела есть к Евгению Степановичу.

– Хорошо, Данила Терентьевич, я вам сообчу, когда подойти.

Я известил в администрацию Шебекинского района Юрию Петровичу, что я вернулся, через мале́нькя он звонит:

– Данила Терентьевич, вы можете подъехать чичас в четырнадцать часов?

– Да, конечно.

Я звоню Алёше:

– Приезжай, надо в администрацию.

Он приезжает, рад, что я приехал. Мы поехали в Шебекино, Алёша стал спрашивать, как мои успехи, я рассказал.

– Данила, я не могу понять. Ты бьёшься, стараешься и думаешь обо всех, но не все так понимают. Я Василия до сих пор не могу понять, что он хочет.

– Алёша, ето вор.

– Но Данила, я им мешаю.

– Да, ты им мешаешь, но знай, оне нихто, и потерпи, всё будет хорошо, твоя защита – ето я. Нам срочно надо организовать порядошну группу, а там подъедут надёжны семьи.

– А что оне думают? Ты столь уже пробил, и впереди предстоит столь хлопот, и ето же для всех.

– Алёша, ничто оне не думают, проклятая зависть их мучит.

– Данила, а кого имеешь в виду пригласить в нашу группу?

– Авериных, Перекрестовых, Царёвых.

– Да, ето порядошны семьи.

– Ну вот, их десять семей, нас четыре, да одиннадцать семей подберём – вот и все двадцать пять семей. А оне пускай себе строют деревню. Вот когда я не буду доступен им, тогда оне будут ценить мою работу.

– Да, ето верно.

Приезжаем к Бузычкину Александру Николаевичу.

– Ну как, Данила Терентьевич, ваши успехи?

– Да всё нормально. – Я кратко ему объяснил.

– Данила Терентьевич, под деревню ишо не разбито на участки, а с АПК требуют.

– Александр Николаевич, я не разрешил, потому что мне в етой деревне жить, и я не хочу, чтобы было как попало, а чичас будем размерять.

– Хорошо, когда?

– Завтра же.

– Данила Терентьевич, у вас не все ходют в школу, почему?

– Не знаю, наши ходют.

– Пожалуйста, разберись, зайди к Шаповаловой Галине Александровне[376].

– Хорошо, зайду.

– А ишо есть переселенсы?

– Да, одна семья, ето зять.

– Хорошо, надо оформить.

Я вижу, Бузычкин проявляет особоя внимание к нам, думаю: что-то тут не то, но я поблагодарил и спустился к Шаповаловой. Она мне стала говорить:

– Данила Терентьевич, Татьяна уехала, с кем теперь иметь связь? У вас время нету.

– Галина Александровна, на ету должность поставим Агафью Фёдоровну, и можете работать спокойно. – Я дал ей Агафьин телефон. – Но дай мне пе́рво переговорить, и я вам перезвоню.

– Хорошо, Данила Терентьевич, жду вашего звонка.

Приезжаем в деревню, заехали к Агафье, я стал спрашивать:

– У вас девчонки ходют в школу?

– Да, ходют.

– А хто не пускает в школу?

– Да Василий.

– Опять Василий! А что ему не хватает?

– А хто его знает.

– Агафья, ты можешь взять на себя ответ по образованию?

– Могу, а что?

– Сама знаешь, мне некогды, Таньке нету, да она и не хочет, надёжда толькя на тебя.

– Ну что, нет проблемы.

– Ну спаси Христос, я тогда позвоню Шаповаловой, и она с тобой свяжется.

– Хорошо. – Ну слава Богу, одной проблемы меньше.

Вечером звонит Картавенко Николай Васильевич:

– Утром в девять часов явиться к губернатору.

– Хорошо, Николай Васильевич, спасибо.

Утром пришли к Картавенке Николаю Васильевичу, он мня провёл к Евгению Степановичу. Евгений Степанович принял обычно, как сына.

– Ну, как успехи, Данила Терентьевич, как съездили и что нового?

Я всё подробно рассказал, показал фотографии – аргентински фрукты и всю систему работы, рассказал о конференсыи в Москве и о разработке программы для старообрядсов.

– Нет проблемы, мы её разработаем. А что можете подсказать, Данила Терентьевич?

– Евгений Степанович, вам виднея, вы знаете, что можно, а что нельзя, и знаю, что вы не обидите, так что полагаемся на вас.

– Хорошо, Данила Терентьевич, а как у вас с посевом?

– Слава Богу, взошло хорошо, остальную землю всю приготовили.

– А коров вам дали?

– Пока нет.

– А под деревню размерили?

– Нет.

– А что так?

Мне стало неловко, и я с робостью сказал:

– Спросите у Родионова. – Евгений Степанович посмотрел прямо мне в глаза, я потупился.

– Данила Терентьевич, что-то не то?

Я чуть не заплакал, но вытерпел и ответил:

– Да всё нормально.

– Но вдруг что, заходи и сообчи.

– Спаси Господи, Евгений Степанович. – Я вышел расстроенный. Не люблю жалобиться, но что делать – чиновники не дают спокойно работать, предчувствуется что-то нехороше.

Приезжаю к Елене Талгатовне.

– Ну вот, наконес-то явился, Данила, мы уже заботились. Как твоя поездка?

– Слава Богу, отлично, – и я всё рассказал.

– И ты даже уже побывал у губернатора? Но, Данила, какой ты поразительный, как жалко, что нет у тебя надёжных людей. Алёша – ето разгильдяй, нет на него надёжды, он не умеет администрировать.

– Да, я знаю, он толькя честный, но больше ничего.

– А вот Василий – етот опасный для тебя. Ты посмотри, что он настроил без тебя.

– Да, Елена Талгатовна, всё знаю, – и я рассказал всё, что он строит у нас, и уже у нас две группы.

– Ох, боже ты мой, Данила, не дай бог чиновники узнают, ето будет вам подрыв.

– Да, знаю, Елена Талгатовна.

– Но, Данила, что оне думают? Всю роль играешь ты, и вся доверие тебе, без тебя оне нихто.

– Елена Талгатовна, я всё ето понимаю, но зависть выше них.

– А теперь что думаешь?

– Теперь будет две деревни.

– Но ето же нельзя, у вас народу не хватат.

– Да, пока не хватат, и буду тянуть. Но у нас без них с Авериными, Царёвыми и Перекрестовыми уже четырнадцать семей, и ишо не хватат одиннадцать семей, но ето не проблема. Я знаю, кого подобрать из переселенсов.

– А у них?

– У них хватит, их много.

– Но без тебя оне нихто.

– Но я буду помогать им во всем.

– Но Данила, кака́ твоя добрая душа!

– Елена Талгатовна, мне всех жалко, но обидно. Елена Талгатовна, а как чиновники?

– Данила, идивоты да и всё, не тянут и не везут. Без тебя приезжали Якунин Владимир Димитриевич и Чиканов.

– Ну и что?

– Да всё нормально, смотрели посевы, были на круглым столе, их заставляют строить деревню, даже торопют.

– И что Владимир Димитриевич?

– Он умно поступил, что без вас он ничто не может делать.

– Молодес!

– А ты знаешь, он оказался очень опытным и грамотным парням, и внимательным.

– Ну слава Богу, наконес-то у вас-то сошлось.

– Да, с нём можно работать.

– Вот ето для меня хоро́ша новость. Елена Талгатовна, а вот вы не знаете Вадима Сергеевича, ето вообче замечательный парень. Конечно, он и постарше, он Владимиру Димитриевичу дядя родной.

– Данила, я хочу тебе посоветовать. Я знаю одну строительную компанию, он строит школы, комплексы, дома, губернатор хорошо его знает, у него хорошее отношение с нём, и ето порядошная компания, он заслужил даже медали, он мне лично знаком, и я знаю его как честного человека.

– Хорошо, давай позвоним ему. – Она набрала номер, позвонила и объяснила ему всё подробно, передала мне трубку, мы познакомились, он пригласил к себе в офис, дал мне адрес, ето в Разумным, недалёко от старшего Тарасова. – Ну, Елена Талгатовна, спаси Господи за добрый совет, я поеду к нему.

– Да, Данила, поезжай. А в субботу как?

– Обычно, встретимся на круглым столе.

– Хорошо, Данила, так и быть.

– Ну пока.

Приезжаю в Разумное, захожу в здание етой строительной компании, мня уже ждут, проводют в офис к хозяину. Ето лицо лет пятьдесят, ласковый и вежливый, он представился: Вознюк Владимир Андреевич, я тоже представился.

– Речь идёт о строительстве деревни, но потом будут и комплексы.

– А каки́ именно дома нужны?

– Тип шале европейского фасону, пять моделей, чтобы были вперемежку, всех двадцать домов.

– Какой размер?

– От двести пятьдесят до триста пятьдесят квадратных метров с мансардными и погребами.

– Хорошо, мы подберём несколькя моделей. Когда можете подъехать?

– В субботу к обеду.

– Хорошо, ждём, Данила Терентьевич.

– Большоя спасибо, Владимир Андреевич.

Мне он понравился – простой мужик и ловкий. Он в субботу пообещался свозить по разным постройкям и показать, как он строит.

На друго́ утро стали размерять деревню. Но уж пришлось ишо поспорить с Рубаненко. Он добрый старик, но закоснелый, в консы консах победил его, дал ему понять, что не ему тут жить, что просим – то мерь. Он:

– То нельзя, друго́ нельзя.

– Пожалуйста, оставь, мы с губернатором разберёмся.

Он махнул рукой и стал мерить:

– Как прикажешь. – Размерили, кольи набили.

14

В субботу пришли на круглый стол – мы с Алёшай и Елена Талгатовна с Мариной. Меня проздравили с приездом. Началось заседания, Родионов:

– Данила Терентьевич, КФХ оформили?

– Да.

– Дом оформили для прописки всех переселенсов?

– Нет.

– Почему?

– Спрашивайте в Шебекине.

Селютин:

– Оформили електроенергию, газопровод, дорогу – по експертизе поведётся из Никольска, и деревня не может быть под разным[377] названием, а толькя Никольско.

Я возразил:

– Почему? Мы уже наименовали Солженицыном.

– Но ето невозможно, уж очень сложно оформить и долго.

– Но кака́ же ето будет модель? Я не согласен, у нас всё будет разно[378], и оно никак не подходит быть Никольским.

– Но вы можете поставить улицу Солженицыном.

– Нет, не согласен.

– Придётся рассмотреть. Усадьбы разбили на участки?

– Да.

– Данила Терентьевич, а дома что?

– Дома будет строить Вознюк Владимир Андреевич.

– Как так? Я ничто не знаю, всё ето решёно без меня, и деньги не мои.

Родионов с лица сменился и сразу сделался злым.

– Землю оформили?

– Нет.

– Ферму оформили?

– Нет.

Елена Талгатовна вмешалась:

– Да что ето такоя, вы ето сколь будете тянуть? Коров уже три раза́ смотрют, и всё не сходится, всё каки́-то проблемы. Что, за каждо дело Даниле придётся ходить к губернатору? Ето же позор!

Родионов:

– Ну что, Селютин, молчишь?

– Да что, уже в разных местах побывали, и все запрашивают свои цены.

Вмешался Севальнев:

– Хорошо, я позаботюсь об етим.

Родионов:

– Но, Данила Терентьевич, вы поступили неправильно, у вас шёл до́говор по строительству с одной компанияй, а вы перешли к другому.

– Но, Владимир Яковлевич, вы сами рассудите. Оне запросили сорок тысяч рублей за квадратный метр, да ишо для испытки сказали: ему один дом. – Он распсиховался. – А моим партнёрам ето не понравилось, в Москве берут тридцать тысяч рублей за квадратный метр, а он хочет нажиться, вот поетому так и поступили.

– Но Вознюк – какой же ето строитель!

– Ну посмотрим, что он предложит.

Родионов сам не свой, но старался скрыть свою злобу:

– Заседания закрыто, в следующа суббота в десять часов всем быть здесь.

Мы все вышли, Елена Талгатовна говорит:

– Данила, ты заметил Родионова, как он изменился, когда услыхал, что будет строить Вознюк?

– Как же, конечно заметил, он сам не свой был.

– Вот чичас принеси к нему мешок деняг, и всё пойдёт как по маслу.

– Ты что, Елена Талгатовна, неужели ишо етим занимаются чиновники?

– Данила, сколь хошь!

– Но, Елена Талгатовна, у нас так не пойдёт.

Мы с Алёшай поехали к Вознюку, он приготовил несколькя фасонов домов, я стал просить, чтобы изменил несколькя вариянтов. Он мне ответил:

– Данила Терентьевич, мы вам приготовим один проект, а изменить можно, что вы желаете.

– Владимир Андреевич, а что вы берёте за метр квадратный?

– От двадцать девять тысяч рублей до тридцать тысяч рублей.

– А когда будет проект готов? А когда готов, я отправляюсь в Москву.

– Ну, значит, во вторник.

– Хорошо, во вторник вечером заеду.

Звоню Якунину Владимиру Димитриевичу и всё докладываю.

– Ну вот, Данила Терентьевич, ета цена подходящая.

– Мы чичас не можем приехать.

– Но как выйдет проект, приезжай.

– Ето будет во вторник.

– Ну ждём. – Мы поехали домой.

– Алёша, позвони Царёвым и Перекрестовым, пускай завтра к нам приедут. Он позвонил, оне посулились.

Вечером Марфа рассказыват: у нас была в гостях Ольга Ровнова. Она всё-таки приезжала, ну молодес, она чичас в Бразилии. Я ей дал адреса, к кому заехать, но, боюсь, расскажет, что я дал адреса, опять буду масоном. Знаю, синьцзянсы обойдутся нормально, но макаки[379] – не знаю.

В воскресенье отмолились, я всех остановил и стал задавать вопросы Василию.

– Василий, почему ослушался Якуниных? Оне тебе транспорт нашли на восемьдесят тысяч рублей дешевле, а ты настоял на своим.

– У меня уже было договорено.

– Но на свои деньги ты можешь расшитывать, но на чужи – ето же позор. – Молчит. – Василий, я тебя просил как агронома следить за посевом, но ты даже не подошёл, а сам дал согласия.

– У меня свои были дела.

– А, вон как! Василий, а почему детей в школу не пускаешь?

– Я не хочу разврату.

– Но оне же учутся отдельно. – Молчит. – Василий, когда брали банки, овощи для консервы, ты своей жене сказал: «Давай поскорея возмём, а нам про них не нужно», и банок взял наполовину больше. – Молчит. – Василий, я же просил не думать о себе, а обо всех. – Молчит. – Василий, зачем ходишь подслушивашь?

– Я никого не подслушивал.

– Как нет? Тебя уже захватили два раз в дверях ночью. – Молчит. – Василий, я уже больше не могу терпеть, ежлив тебе не нравится, у тебя Российской Федерации гражданство есть, ты можешь начинать сам свой проект, но толькя не здесь, езжай в любую область и не мешай нам. Знай, что полезешь – всем всё закроешь. Уже слухи идут, что ты собрался в Хабаровск. – Молчит.

Алёша не вытерпел и стал говорить:

– Сколь для вас Данила сделал – никому ето не добиться, и сколь у него терпления! Сколь я вижу, он про себя не думает, а толькя всегда рассуждат про людей и заботится об вас.

Тестю стало неудобно:

– Да, Данила уже много сделал для нас, давайте дружнея будем, а то нехорошо. Власти узнают, нам будет позор. – Ну, думаю, слава Богу, хоть ты-то образумился. – Давайте простимся и будем работать, как начинали.

Проститься-то простились, но я понял: Василий – затаённый враг.

Я пришёл домой, Андриян, Георгий тоже зашли к нам, Андриян весёлой:

– Ну слава Богу, простились.

– Ох, Андриян, ошибаешься, я задел чирей, вот посмотришь, он чичас нашнёт гноиться.

– Неужели?

Георгий говорит:

– Да, тятенька прав. Ето Василий, его задели – всё, он так просто не оставит.

– Но как, по-вашему, молчать?

– Конечно, нет.

– Слушайте, позавтракаете, отдохнёте и приезжайте, сегодня приедут Царёвы и Перекрестовы.

– Хорошо, приедем.

После обеда все подъехали, гостей получилось полный дом, нача́лся разговор, я всем предложил ра́вно[380], пригласил их всех в деревню и с нами вместе работать. Володя Перекрестов стал спрашивать.

– Всё ра́вно: доходы и расходы. Вы не будете рабочи, но – партнёры, – и я рассказал весь проект.

– Да, интересно. А как насчёт воздоржности?

– Но ето простите. Как вступите в деревню, доложны всё соблюдать.

– Так же, как вы?

– Да.

– Но мы ишо не готовы.

– Ето очень просто. Как солдат пошёл на службу и, что требуют, всё исполняет, так и здесь.

Перекрестовы отказались, сказали: «Нам не в силу», Максим Царёв тоже отказался. Но молодсы, честно поступили. Когда все уехали, я своим сказал:

– Жалко. Честно поступили.

Агафья сказала:

– Я с Василиям не хочу селиться. – Здесь по крайной мере всё понятно. – Не дай бог мой Петя свяжется с Василиям – опять я буду худая.

– А что, уже бывало?

– Да ишо как. Бывало, свяжется с Василиям и сразу становится зверям.

– Вон как.

– Вот чичас побывал около вас, сразу стал ласковый.

Алёшка тестяв тоже сказал:

– Я с Василиям не хочу работать, я уже работал с ним в Уругвае и знаю хорошо его. – Думаю, надёжды мало на тебя, куда ветер подует, туда и ты.

В понедельник звонит Севальнев Алексей Анатольевич:

– Данила Терентьевич, можете ехать выбирать коров дойны́х.

– Когда, Алексей Анатольевич?

– Завтра утром.

– Хорошо, Алексей Анатольевич, я пошлю наших жён.

– А сам что?

– Я завтра отправляюсь в Москву.

– Ну, сам знаешь.

Я за ети два дня помог Георгию оформить документы. Вечером во вторник забежал к Вознюку, проект был готов. Дом на триста восемьдесят метров квадратных с мансардным, ничего, красивый, хоть и большеватый, но всё-таки порядошный дом. Я поблагодарил и отправился в Москву.

15

В Москве мы встретились у Вадима Сергеевича, я передал проект дому. Да, дом всем понравился, цены тоже порядошны. Владимир Димитриевич стал мне объяснять:

– Ну вот, Данила Терентьевич, у нас разница большая, за двадцать пять домов оне воруют три милливона долларов, и ето работа Родионова, вот почему он нервничат. А теперь посчитай: дома, летни кухни, бани, школа, бараки для техники да ишо комплексы – ето же масса деняг. Знай, Данила Терентьевич, Родионов – ето хичная птица.

– Да, теперь мне много чего стало понятно, и надёжда стала колебаться. Владимир Димитриевич, а вот Вознюк – ето порядошный человек?

– Но, Данила Терентьевич, вам надо построить дом, отменный от всех. Ты, Данила Терентьевич, пойми, вы связаны с политикой, к вам будут приезжать важны гости и обчаться с тобой.

– Но слушайте, я понимаю, но я не хочу отличаться от всех. Вы знаете: зависть ета портит всё, и зачем ето надо, я так же проживу, как и остальные.

Вадим Сергеевич сказал:

– Да, Данила Терентьевич правильно судит. Избегать конфликтов – ето поступок самый мудрый.

– Вот план деревни. Так, значит. Дорога публична проходит нимо деревне.

– Правильно.

– Да, я вижу, как летают по деревням пьяны водители. Да и зачем нам посторонних людей? Опять надо строить заборы. В деревню вход запрещён посторонним.

– Да, правильно, Данила Терентьевич.

Я ошибку сделал: контрак партнёрства оне мне дали в етот раз, но не тот раз, и сказали:

– Данила Терентьевич, рассмотри хороше́нь, вдруг что не устраивает – можно изменить.

– Хорошо, постараемся.

– Данила Терентьевич, как толькя подпишем контрак, сразу начинаем работать и пойдёт инвестиция.

– Прекрасно, Вадим Сергеевич.

Я распростился и в етот же день отправился домой. Конечно, зашёл к Москвину и Руслану. А Вадиму Сергеевичу предложил: «Уже пора познакомиться с Русланом», он пообещал, и Руслану тоже предложил ето же, он тоже пообещал познакомиться, и фрукта его заинтересовала. Москвин Виктор Александрович выслушал мой доклад, оценил: «Да, здорово, Данила Терентьевич. Ну что, желаем успехов». Я поблагодарил и отправился домой.

Заехал к Елене Талгатовне, попросил рассмотреть контрак. Она стала рассматривать, когда кончила, говорит:

– Данила, контрак хорошо сделан, но на ихну выгоду.

– Почему?

– Им пятьдесят один процент, а вам сорок девять процентов, ето же неправильно. По здешным законам вы не имеете голос, вы не хозяева, а рабы, и я уже разговаривала с Владимиром Димитриевичем, и он мне сказал чётко: у него с вами толькя бизнес. – Я задумался, стал угрюм. Она видит, что я изменился, стала уговаривать: – Данила, ето можно поправить, не переживай.

Я промолчал и поехал домой. Думаю: ето работа Владимира Димитриевича, недаром он спрашивал, когда приезжал, на каких основаниях мы думаем работать. Я ему ответил: толькя из половины, но рабочими нихто работать не будет, и он задумался. Значит, пошёл на хитрость. Я его понимаю, он молодой, ето его личный бизнес, Вадим Сергеевич так не поступит, у него по данным Форбеса семьсот милливонов долларов капиталу. Да, надо будет побеседовать с нём. Весь проект наш, долг тоже наш, и работа наша, вот почему и надо больше партнёров, хто будет честнея, с тем и работать. Я позвонил Владимиру Димитриевичу и спросил:

– Почему не пятьдесят на пятьдесят? Мы являемся рабами.

– Нет, Данила Терентьевич, вы не поняли.

– Но Елена Талгатовна уточняет, что так.

– Данила Терентьевич, всё можно изменить и договориться.

– Ну хорошо. Когда приеду в Москву, поговорим.

Звоню Руслану:

– Когда можешь приехать насчёт фрукты?

– Чичас я свободной, могу приехать.

– Ну, тогда приезжай.

У нас дома новости. Василий уже съездил в Москву, он хотел уехать в Австралию, но у него не получилось. Когда оне заезжали в Россию, у них забрали паспорта и выдали внутренныя, а без загрань паспортов он не может выехать. А своёй Ольге сказал: «Вам надо было Россию – вы в ней и живите». У него не получилось. Тогда он сговорил Алёшку тестява, и уехали в Приморский край, откуду выехали ихны предки. Думаю, вот дурак, не живётся тебе спокойно. Ну и лучше, хоть будем на спокое.

Марфа рассказыват: коров выбрали. Мы с Алёшай стали оформлять коров, и тут пришлось хорошо повоевать с чиновниками. «Да, да», а сами ничего не хотят делать. Я уже разнервничался и сказал Алексею Анатольевичу:

– Я иду к губернатору. До каких пор будут водить за нос?

Он попросил:

– Не ходи, Данила Терентьевич, а то нам всем попадёт, я всё решу.

– Ну, давно бы так. Что мы, дети, что ли?

Да, оне «решили»: привезли нам коров, но ети коровы оказались выбракованы, у всех вымя испорчена. Ето недогляд. Бедныя коровки! Ну идивоты же, как не жалко им животных! Что ето такоя, неужели вся така́ Россия?

Вызывает меня учительница. Ну, хоро́ши новости: Ларивон оказался отличником, стал стараться, слушаться, и у него стало получаться всё хорошо, и остальные дети тоже хорошо учутся. И мне что понравилось здесь в России: уровень образование здесь превосходный, вот ишо бы добавить божество да приват[381] – тогда бы было отлично.

Вскоре подъехал Руслан, стали решать о фрукте с Родионовым, но вижу: Родионов стал какой-то непонятный, заметно, что мои партнёры ему мешаются. Когда мы вышли, я Руслану говорю:

– Руслан, замечаешь, что Родионов не в духах?

– Конечно, Данила. Да рази мы здесь нужны? Без нас будет легше отмыть денюжки.

– Да, вы правы.

Мы зашли к Елене Талгатовне, пообчались с ней и поехали в деревню. Я познакомил Руслана с нашими переселенсами, показал комплексы, посев, землю, технику. Руслану Андриян понравился:

– Да, он у тебя прямой парень. Данила, хоро́ша у тебя семья.

– Спаси Господи, Руслан.

С Русланом приезжала Таня, юрист, она работает с Русланом. Мне она нравится, хорошая девушка, брат Коля тоже хороший парень. Мы посадили гостей за стол, стали угощать. Звонок. Звонит Елена Талгатовна:

– Данила, когда Руслан освободится, привези его к нам, мы его проводим.

– Елена Талгатовна, ето мои гости, и нехорошо будет, ежлив я их брошу, я обязан их проводить.

– Ну хорошо, приезжайте вместе.

– Ладно, приедем.

Что-то я стал подозревать над Еленой Талгатовной. Перед Якуниными она уже разработала себе стратегию, и я чувствую, она не мене́ служит, а Якуниным и тут уже начинает что-то новоя. Мы вечером созвонились, где встретиться. Встретились, она пригласила в ресторан, с ней была Марина. В ресторане я кушать не захотел, Алёша стал кушать. Заметно было, что у Елене Талгатовне не клеи́лось и она нервничала, – значит, я мешаюсь. Она предложила Руслану, чтобы он помог ей открыть в Москве школу – преподавать курсы холденския компаньи. Да, она профессионал. Руслан дал Тане распорядок и адрес електронной, попросил сбросить предлог. Допоследу Елена Талгатовна вела себя странно, я такую Елену Талгатовну никогда не видал. Распростились все любезно, мы поехали на железнодорожной вокзал.

– Руслан, како́ твоё мнение о Елене Талгатовне?

– Данила, ето хишник.

– Руслан, большоя спасибо.

– Данила, запомни: нихто даром ничего делать не будет.

– Да, Руслан, ты прав. – Думаю, толькя я, дурак, так делаю, вечно мне всех жалко.

– Данила, я с Якуниными пообчался.

– Ну и как?

– Да нормально, всё хорошо.

Что-то Руслан таит. Знаю Якуниных и Руслана – ето соперники, Якунины бояре, а Руслан филосо́ф, и у них точки зрение на жизнь разны.

Руслана проводили, поехали домой. Утром спрашиваю Марфу:

– Что-то Таньки нету и нету, и не звонит?

Марфа ето же, уже стали переживать, стал звонить на разные телефоны, не могу дозвонить. Нашёл номер матери Танькиной подружке Паоле, позвонил, она взяла трубку, стал спрашивать про Танькю, она ответила:

– Да, она здесь, в Сиполети.

– Пожалуйста, передай Тане, пускай позвонит. – Я кладу трубку и говорю Марфе: – Всё, Танькя не приедет.

– Да, я предчувствовала. Она, когда собиралась, плакала. Я стала у ней спрашивать, она сказала: не может терпеть ету несправедливость. «И тятю оставют в дураках, а мне его жалко. Зачем он с ними связался, неужели он забыл, сколь уже ему настроили делов? А за Санькю, – сказала, – никогда не пойду, ето идивот. Да вообче русски все идивоты, тут женчины нихто».

Никитка ввязался в наш разговор:

– Да, Санькя идивот, у Таньке жених ласковый и добрый, я его видал в Буенос-Айресе.

Да пускай хоть кака́ нация, но са́мо главно – жили бы, а то сходются да разводются, а дети страдают, и родители также.

16

На днях Бузычкин вызывает. Приезжаю. Он принимает любезно и говорит:

– Данила Терентьевич, мы вас вызвали по поводу ваших партнёров.

– А в чём дело?

– Данила Терентьевич, выслушай. У вас в руках две карты. Одна – ето губернатор, а вторая – ето твои партнёры. Я вам советую выбрать первую карту и работать с государством. Данила Терентьевич, вам не надо никому отдавать никакия половины, мы ваших партнёров не впустим суды, и оне не нужны здесь. Какая оне гарантия для вас? Гарантия – ето мы, государство. Мы не хочем никаких процентов с вас, но лишь бы работали и показывали, как работать, местному населению. Ваш проект одобренный государством, и для вас всё будет, ето приказ свыше.

– Но, Александр Николаевич, вы не понимаете, как нужны здесь партнёры, я без них нихто. А сколь оне уже вложили деньгами и трудом! С ними проект будет разрабатываться быстро и переселение также, а без них очень медленно.

– Но, Данила Терентьевич, у вас выбору нету, избирай одно или друго́.

– Александр Николаевич, вы поймите, у нас расход был большой, и мы остались без деняг. Как будем выживать без жнитва? Партнёры ето знают и говорили мне не беспокоиться, оставить на ихноя попечение. А охрана – ето важноя дело, вы сами знаете, без охраны нельзя, у нас всё расташут, уже шифер ташшут, железу пилют, доски, брусьи воруют, сено ташшут.

– Данила Терентьевич, не беспокойся, весь порядок наведём. Дай список, что нужно, чтобы дожить до жнитва, а воровство мы прекратим.

– Александр Николаевич, дай подумать.

– Да, Данила Терентьевич, пожалуйста, подумай, вдруг что – звони. – И проводил меня любезно.

Думаю, вот змея, всё моё подозрение оправдалось. Действительно, ето хишники, наплевать им на родину, лишь бы деньги в карман. Теперь всё понятно, вот как деньги отмывают, делают переселенсов зависимы стопроцентно и тогда что хочут с ними делают, вот почему ни один проект ишо не процвёл, а миллиарды вложено в ето. Стыд и позор матушке России! Ежлив бы думали о процветании матушки-родины да, наоборот бы, шли навстречу партнёрам, чтобы быстрея всё процветало, но нет – проклятая ваша алчность не даёт вам правильно думать. Теперь понятно, почему государство готовит школьников-отличников для управление государством: чтобы заменить чиновников-коррупсиёнеров. Ето правильный шаг пресидента и премьера. Да, Россия ишо не в состоянии принять переселенсов, надо подождать новое поколение. И мой проект рухнулся.

Звоню Якуниным и рассказываю, что произошло. Оне мне ответили:

– Данила Терентьевич, ето доложно произойти раньше или позже.

– А что теперь делать? Я дал слово губернатору.

– Данила Терентьевич, должен продолжать работать с губернатором.

– Но у меня нет больше защиты.

– Но мы можем контролировать со стороны.

– Спаси Господи, что заботитесь.

– Когда приедешь в Москву, поговорим об етим.

Звоню Руслану, рассказываю, что случилось.

– Да, Данила, вот таки́ наши чиновники, от Бузычкина лучше не ожидай, он с первого шагу шёл против нас, мы ему мешаемся, ему надо воровать, а мы бы не дали. Ну, Данила, не переживай, что-нибудь придумаем. Вдруг что – звони.

Значит, надо продолжать. Да будь ты проклят, Бузычкин! Како́ тебе дело до наших партнёров, не твои проценты отдаём, легше проценты отдать да быть на спокое, нежели быть разоружённым. Но знаю, что всё потеряно. Ну, посмотрю, что будет дальше.

Приезжаю домой и всё рассказываю, что случилось. Вижу, что все заволновались. Думаю, хорошо, последнюю карту пушу в ход. Говорю всем:

– Будем продолжать работать, государство обещает во всем помогчи, наш проект одобрённой. Какого продукту не хватает – говорите.

Пошла молва: то надо, друго́ надо.

– Хорошо, я сделаю запрос.

– А деняг тоже надо.

– Хорошо, я выдам вам по десять тысяч рублей на семью в месяц на малыя расходы.

Дома наказал своёи семье:

– Чётко следите за всем, чичас всё переселение остановится.

– Как ты знашь?

– Чичас пойдут звонки по всем страна́м, что нас обманули.

Марфа говорит:

– Да мама чичас ето настроит!

– Да не толькя мама, такоя человечество. Андриян, контролируй за всём и за воровством, хто, как и где.

– Хорошо, тятя, всё будет исполнено.

На другой день я позвонил Юрию Петровичу и сказал, что согласен работать с государством. Попозже он звонит:

– Данила Терентьевич, завтра в девять часов утра прибудьте на круглый стол.

– Хорошо, Юрий Петрович, спасибо.

Я приготовил список, что нужно, и наутро приходим с Алёшай на круглый стол. Тут уже чиновники собрались, Бузычкин Александр Николаевич любезно улыбается. Думаю, а где же у тебя нож спрятанной? Он начинает разговор, и сразу понятно, что все в курсе, в чём дело. Он даёт команду всем чиновникам, кому чем заняться. Но мне чу́дно стало: Селютин стал такой друг, ласковый, без мыла лезет – вот оно как. Бузычкин дал понять, что немедленно надо разработать проект на четыре года.

– Данила Терентьевич, вам срочно надо получить гражданство, и всё ето оформить на вас, всё ето вам поручёно. Пожалуйста, дай список следующих переселенсов. Селютин Виктор Фёдорович, займитесь проектом с Данилой Терентьевичем, чем будут заниматься.

– Хорошо, Александр Николаевич, будет исполнено.

– Данила Терентьевич, вы приготовили список, что вам нужно?

– Да, вот, Александр Николаевич.

– Ну хорошо. Вопросы есть? Вопросов нету. До следующай встречи.

Селютин:

– Данила Терентьевич, зайди ко мне.

– Хорошо, Виктор Фёдорович.

Мы поехали в сельскоя хозяйство, Алёша ликует:

– Данила, что случилось? Селютин такой друг стал, а Бузычкин посмотри как повернул в нашу сторону!

– Алёша, оне меня заставили партнёрам отказать.

– Данила, да зачем оне нам? Вот посмотри, как оне стали заботиться об нас.

Думаю, ох ты милоё дитё, ничего ты не знашь!

– Алёша, мягко стелют, как бы не жёстко было спать.

Заходим в кабинет Селютина.

– Ну что, Данила Терентьевич, чем будем заниматься?

– Виктор Фёдорович, ничто не меняется, вам точно известно, с чего начали и куда бьём.

– Хорошо, Данила Терентьевич, значит, начинам разрабатывать проект на первы четыре года.

– Да, Виктор Фёдорович.

– А что ишо?

– Пока всё, Виктор Фёдорович.

– Данила Терентьевич, вдруг понадобится что, мы вам сообчим.

– Хорошо, Виктор Фёдорович. Пока.

Выходим, Алёша:

– Данила, здорово, оне всё сами хочут разработать!

– Алёша, оне знают, как ето делается, мы с тобой не сумеем так сделать.

Думаю, хорошо, посмотрю, что вы затеяли. Я съездил к Елене Талгатовне, рассказал, что произошло. Она ахнула:

– Вот почему оне и тормозили, теперь понятно. Но и что думаешь, Данила?

– Надо продолжать.

– Да, но как?

– Придётся положиться на губернатора.

– Но знай, Данила, не дай бог что-нибудь случись с губернатором, вас затопчут.

– Ну что поделаешь, Елена Талгатовна.

– Данила, а как мы теперь?

– Елена Талгатовна, всё прекращается. Вы меня простите, чичас деняг нету, но при первой возможности обратимся снова к вам.

– Данила, а как насчёт круглых столов?

– Оне теперь будут происходить реже и реже.

– Но мы можем за етим понаблюдать.

– Нет, Елена Талгатовна, оставьте чиновников на спокое.

Я вижу, что она меня не понимает и даже обиделась, но мене́ чичас нельзя поступить пои́наче. Её стало жалко, но мне надо утаить мой план. Я распростился и ушёл, оставил за собой обиду.

Господи, прости и образуми меня, Господи, помоги всё раскрыть и открой добрый путь, одна надежда – на тя, Господи. И ето действительно, сколь Господь меня выручал уже из беды, я хорошо знаю, он меня не оставит.

На круглых столах всё изменилось, всё пошло как по маслу, но Севальнев то ли прикидывается, то ли ничего не знает, всё каки́-то странные вопросы: «Данила Терентьевич, как будете строить дома и на чё?» Меня всё ето раздражало.

Приехали Василий с Алёшкой с Сибири – и молчок. Я уже успел выдать всем деньги под роспись, что тестю не понравилось. Я стал ему говорить:

– Я взял деньги под роспись, и ето мой долг. Вы ропчете, что я вас обманываю, дак вот получай деньги под роспись. – Он нехотя расписался, но задумался.

Стало заметно, что Василий от тестя не вылазит. Да, оне что-то разрабатывают. Однажды мы собрались, Андриян говорит:

– Тятя, жутко, что оне затеяли. Всё переписать на Василия и тебя исключить от всего. Жутко, что ропчут: что ты масон и предатель, всех обманываешь, деньги получил и покатываешься, даже за границу. Мы ето не можем терпеть.

– Детки, потерпите ишо мале́нькя, всё скоро раскроется, толькя ради Христа молитесь Богу.

В воскресенье я исключил Василия от своей группы. Алёша посмотрел на всё на ето и сказал:

– Я думал, в вашай обчине боле порядок, но вижу, такой же бардак, как и у нас. Дак зачем мы будем переходить к вам?

– Алёша, сам знаешь, везде правду не любят и безответных давят. Сам видишь, что мене́ приписывают. Ты полный свидетель.

– Да, Данила, ужас.

На другой день мы с Алёшай отправились в АПК к Севальневу, решали некоторы дела. Когда кончили, стали выходить, что я вижу: Василий сидит в приёмной. Меня всего обварило, но я не растерялся, развернулся и говорю Севальневу:

– Алексей Анатольевич, у нас ишо не всё решёно.

– Данила Терентьевич, в чём дело?

– Василий, заходи. – Ему неудобно, но он встал и зашёл. – Василий, ты зачем пришёл суда? – Молчит. – Что молчишь, говори.

– Я пришёл работу искать.

– Но зачем было всё ломать? Можешь начинать, но не в етой области.

Я при Севальневе всё ему высказал, он не возразил, Алёша тоже высказал. Севальнев должен бы сказать, что проект ето мой, но он начал вилять душой и давай предлагать ему разные бизнесы и дом строить в нашей деревне. Я со всёго етого понял, что Василий уже не первый раз здесь, – значит, чиновники играют в карты с нами. Я задумался, у меня руки опустились.

В обратным пути мы заехали к Селютину, у них проект был готов, оне дали мне копию. Я дома стал рассматривать, позвонил Якуниным, рассказал о проекте, оне мне ответили:

– Приезжай, надо всё ето выяснить и поговорить.

Я указал, в какой день приеду. Но мне стало хуже и хуже, Марфа решила везти меня в больницу, но я отказал и сказал:

– В здешных больницах толькя угробят, лучше помирать дома.

Я сляг в постель, Марфа домашними средствами как могла, так и лечила. У меня три приступа было, и я пролежал десять дней. Звонки телефона я не принимал, и семья не отвечала. Срок вышел, я в Москву не приехал, Якунины звонили, но ответу от меня не поступало. Когда мне стало лучше, семья собралась, у них было всё решёно, оне ничто мне не стали рассказывать, чтобы не волновался, но заявили:

– Зачем нам милливоны – чтобы ты в гроб ушёл? Нет, оздоравливай, и поедем отсуда – или обратно в Уругвай, или в тайгу.

– Да, вы правы. Пускай забирают проект Василий с тестям. Обратно в Уругвай я не согласен, а в тайгу – да, поеду. А Георгий как?

– Он давно собрался уезжать, не может терпеть ети несправедливости.

– Хорошо, мне надо рассеяться. Я поеду в Красноярск к директору заповедника, там уже был предлог.

17

Я позвонил Рассолову Александру Григорьевичу, директору Шушенского заповедника, спросил, помнит ли он меня. Он ответил:

– Да, конечно помню. Вы где потерялись?

– Да вот не можем разобраться с политикой. Мы собрались к вам съездить и посмотреть, где именно вы хочете нас устроить.

– Приезжай, мы как раз через неделю собираемся ехать в заповедник.

– Хорошо, я через неделю буду у вас.

Стал звонить Якуниным – нихто не отвечает, пробовал на все телефоны – нет, трубку нихто не подбирает. Да, я обидел их, и хто я перед ними – муха, да и всё. Оне такого уровня, а я нихто.

За ети пятнадцать – двадцать дней нам привезли зерна, муки. Но что же ето продукт? Сразу понятно, ето не с магазина, но с разных фирмах.

– Алёша, разберись, откуда етот продукт.

– Хорошо, Данила, я разберусь.

Я всё проверил, наказал Андрияну, и отправился в путь. Ишо пробовал звонил Якуниным, но трубку нихто не подбирал. Да, я обидел их крепко. В Москве взял билет в Абакан и позвонил Рассолову Александру Григорьевичу, дал координаты моего поезда и отправился в путь.

В пути стал размышлять о проекте. Да, полный обман, оне всё делали без моего разрешение и указывали, что нужно и что не нужно, и толькя на начин двенадцать милливонов долларов. Вот как отмывать деньги. И очень просто: нас заманют, повешают на нас долг и будут диктовать как хотят. Вот почему скорея надо получить мне гражданство, чтобы привязать навсегда. А Василий – ето запасной вариянт, у его гражданство Российской Федерации, поетому он нужон. Как умно всё продумано. А Василий лезет – ну лезь, я всё тебе отдам.

Через семьдесят пять часов прибываем в Абакан, мня стречает друг Рассолова, пожилой мужчина лет шестьдесят пять, ето Абрикосов Владимир Фёдорович. Он стретил как родного и повёз мня в Шушенское. Там уже поджидали. Рассолов Александр Григорьевич:

– Ну что, Данила, решил всё-таки приехать к нам?

– Да, Александр Григорьевич, надоело возиться с политикой. – И я кратко рассказал, что у нас получилось.

– Да, Данила, у нас в России у чиновников голова работает наоборот. Что бы дать возможность народу работать? Оне создают каки́-то непонятныя условия и давют страну, поетому надо подальше от них.

– Да, я согласен с вами, Александр Григорьевич.

– Данила, давай перейдём на ты, ето будет прошше.

– Ну что, давай.

И мы отправились в заповедник. Да, здесь холодно, в Белгороде снежок маленькяй и даже тает, ну, минус десять – пятнадцать, а здесь тридцать два минус. Мне дали теплую одёжу, «термико». До ГЭСа сто двадцать кило́метров, и там по Енисею двести двадцать кило́метров по льду на воздушной подушке, нет никакой сивилизации, всё горы, и река, и снег. Мы к вечеру попали на кордон, где у них дома. Тут снегу мало, но холодно. Дома у них тёплы и но́вы, толькя что построены. Утром стали, термометр показывает тридцать семь минус. Я вышел на улицу – за каки́-то минуты у меня борода застыла сосулькями. Да, вот она, родная Сибирь, когда-то проживали наши деды. Александр Григорьевич знал, что мы с миром не кушаем, предложил мне консервы и нетрогану посуду и похвалил:

– Молодсы, доржи́тесь, правильной ваш образ жизни.

Мы позавтракали, пошли на воздушну подушку, им надо объехать все кордоны, завезти продукту и проверить, всё ли в порядке. Александр Григорьевич говорит:

– Здесь у нас живёт семья староверов, пошли познакомлю.

Приходим, Александр Григорьевич знакомит. Ето семья Тютюковы, звать Коля, жена Лариса, сын Данилка. Ну вот, мой тёза. Но оказался он молчун, отвечает толькя на вопросы. Ну, мы отправились на воздушной подушке по кордонам. Вчера проехали первую заставу, называется Голая, вторая – Таловка, третья – Керема, где мы ночевали, ето в сторону от Енисея, по речке Ус, двадцать пять кило́метров, тут называется Ак-Хем. Мы выехали обратно на Енисей и поехали кверху, заехали на Кургол. Тут принимают туристов, две гостиницы, живут здесь Галя и Анатолий, Галя занимается туристами, у ней характер позволяет, и её все любят, и есть за чё любить. Потом отправились на Базагу, тут центр рабочих и егерей. Александр Григорьевич взял четверых с собой и отправился выше, двух оставили в однем месте, а вторых через сорок кило́метров. Спрашиваю:

– Зачем ето?

– Ето егеря, оне занимаются следить браконьеров.

– А что, есть браконьеры?

– Сколь хошь.

– А что оне делают?

– Да нелегально охотничают.

– А что охотничают?

– Соболя, норку, белку, а весной панты, кабаргу.

– А что, всё ето есть?

– Да, зверья здесь полно.

– А что именно?

– Маралы, олени, косули, кабан, кабарга, козерог, медведь, волк, белка, барс белый, соболь, норка, заяц.

– И можно охотничать?

– По лицензии почему нет, можно.

– А рыба есть?

– Сколь хошь.

– А кака́?

– Хариюс, сиг, линок, таймень, щука, сорога, окунь.

– А можно рыбачить?

– Для себя нет проблем.

Думаю, вот нам повезло, ето доброя развлечения.

– А когда ловите браконьеров, что с ними делаете?

– Штраф и тюрма. Но, с другой стороны, их жалко: работы нет, вот и ходют пакостют.

– Александр Григорьевич, я оставил у вас включённой телефон.

– Ну что, не потерятся.

– Да, всё снег, но сразу видать, что летом здесь красиво.

– Не то слово, Данила, летом отсуда не манит уезжать, красота!

– А что, вы туризмом занимаетесь?

– Да, Данила.

– А каки́ туристы?

– Да со всего мира, большинство с Европы. Нонче были свыше трёх тысяч.

– Ого, здорово!

– Наш заповедник объявлён в ЮНЕСКО, ето самый драгоценный заповедник страны.

– Да, чу́дно. А чем мы можем заняться здесь?

– Да чем хошь. Можешь вырашшивать хоть что для туристов, пасека хорошо ведётся здесь, скот тоже хорошо ведётся, ореху много, у нас строительство будет, ребяты могут работать, получите гражданство – могу ребят взять в егеря.

– Да, отлично, нас ето заинтересовало, толькя у меня здоровья сла́бо, с сердыцем маюсь.

– Данила, приедешь суда и забудешь про своё сердце. Вот поверь, такого климату нету в мире.

Думаю, неужели всё ето сказки? Смотрим, рога козерога лежат и кровь, остановились подобрали: волки задрали. Поехали дальше – опять скелет голый и рога.

К вечеру вернулись на Ак-Хем, Абрикосов натопил баню на сто пятьдесят градусов и пригласил нас. В первый жар пошёл я. Вот ето баня по-белому, чи́ста и уютна, я парился и три раза́ выбегал на снегу поваляться, как в сказке. Веник берёзовый, напарился, нагрелся, намылся и вышел. Абрикосов Владимир Фёдорович спрашивает:

– Ну что, Данила, напарился?

– Да, Владимир Фёдорович, досыта.

– Но что-то рано ты выбежал, у нас парются не так.

– А как?

– Заходют, погреются семь – десять минут, выйдут отдохнут, потом опять заходют, греются десять – пятнадцать минут и снова заходют, и так повторяется два часа. Ну, а можно в снегу поваляться или в воду холодну окунуться, и ето всё на здоровья.

– Да, ето понятно.

– Многи чаю и разны травы заваривают, хорошо тоже лить на каменку масла пихтова или воду, запаренну из трав.

Мы долго беседовали на разны темы. Рассолов Александр Григорьевич практичной, мало любит говорить, а Абрикосов любит поговорить, но обои грамотны, разговор с ними хороший, чистый и деловой. Мы ля́гли спать поздно, но я удивился, как после бане легко и жарко спать.

На другой день тоже нисколь не мёрз. Александр Григорьевич повёз меня на место, где хочет предложить для поселение, ето пять кило́метров от них. Мы приехали к етому логу и пошли с нём пешком. Да, красиво место, всё красивыя берёзы, лиственница, изредка ёлки, малинник, смородина, речкя под льдом шумит. Место шикарноя, мне очень понравилось. Ну что, придётся жить как робинзонами или фамилия Ингальс[382]. Много сле́дьяв[383] зайцав, во́лков и козуль[384]. Мы прошли кило́метра три и вернулись. В обратным пути я выбрал место, где строить дом, и всё заснял.

– Данила, такого логу обширного едва ли найдёшь. Я об етим думал и поетому предложил тебе етот лог, и ето граница нашей земли, мне нужно кого-то здесь поселить, чтобы браконьеры здесь не проходили.

– Да, место хорошее.

– Ну, смотри. Нет – ишо могу показать.

– Ладно, пока хватит. Когда переедем, тогда видать будет.

Мы вернулись в етот день, дров позаготавливали. Я сбросил с себя тёплую одёжу и почувствовал: здесь легше климат, чем в Белгороде, тут климат сухой, а там сырой.

На другой день утром отправились в город Шушенское. За ето время мы нашли восемь козерогов съеденных и одну козулю.

– Дак что, здесь много волков, что ли?

– Нет, волков немного, но оне задирают слабых, слабый сразу бежит вниз, и его задирают на льду, а сильный бежит вверх, его не поймать. Вот такая природа.

– Да, интересно. А волк не кидается на человека?

– Нет, он человека хорошо знает и боится его, даже коров не будет трогать, знает, что будет проблема с человеком. Вот какой умный.

– Да ишо какой! А медведь?

– Так же.

– Вот ето новость, я етого не знал.

Мне одно не понравилось: все рабочи пьяницы и матершинники. Да, здесь в Сибири пьют дак пьют, не по-Ромкиному[385]. Абрикосов Владимир Фёдорович спросил, чем я занимался и чем чичас занимаюсь, я рассказал, он ответил:

– Вы суда не приедете.

– Вы ошибаетесь, Владимир Фёдорович. Надоело уже всё, да и здоровья слабо.

– Ну, тогда ждём. А когда думаете приехать?

– А вот разберёмся с чиновниками и съездим в Бразилию, и ранняй весной будем здесь у вас.

– Ну хорошо, будем ждать.

Мы заехали в Шушенское в дом Александра Григорьевича, я переоделся и отправился с Абрикосовым в Абакан. У меня телефон разряженный. Приезжаем на железнодорожный вокзал, поезд московский отходит через час.

– Данила, поди, погостишь? – спросил Владимир Фёдорович.

– Нет, спасибо, поеду.

– Ну, смотри сам.

Я взял билеты и отправился в путь, попросил провожатых[386], чтобы зарядили мне телефон. Когда получил его, включил – матушки, одиннадцать звонков пропушшено! Из дому, от Бузычкина, от АПК. Звоню домой:

– Марфа, ты где?

– Еду домой.

– Что случилось?

– Нас отравили.

– Ты что, сдурела?

– Да все в постели, скоре́ приезжай.

– Но я буду толькя через пять дней. Ну что, рассказывай.

– Мука или масло отравлено.

Ну, ишо не лучше! Да, тут надо аккуратне. Мы знам, что советски немало отравили, хто вернулся обратно на родину, мой дед Мануйла вернулся и помер скоропостижно. Что ето такоя, неужели всё ишо занимаются етим? Нет, не может быть. Приедем, разберёмся.

Приехал в Москву, зашёл к Руслану и рассказал ему, что происходит дома. Он мне ответил:

– Нет, Данила, ето можно судить за ето, тут какая-то ошибка, езжай разберись и сообчи нам.

– Хорошо, Руслан. Ну, большоя спасибо.

Москвин так же ответил:

– Тут какоя-то недоразумение, и власти не могут так поступить.

Я успокоился и отправился домой.

18

Дома уже все на ногах, но коросты мо́кры по телу, губы сплыты, на голове пятна́ми вылезли волосы, особенно у детей.

– Ну, рассказывайте, что случилось.

– Ето мука или масло отравлено.

– Нет, етого не может быть. Я спрашивал у Руслана и Москвина, оне подтверждают, что ни в коем случае, етим заниматься государство не будет.

Андриян возразил:

– Тятя, я уже отравлялся и знаю ети синтомы, и именно отравились те, которы употребляли етот продукт.

– А хто не отравился?

– Все дедыны и Васильявы.

– А Алёша?

– Алёша жил в городе у тёщи, оне тоже не отравились.

– А тесть почему не отравились?

– Он увидал раскрытой продукт и приказал, чтобы не употребляли, он говорит: «В ранешныя времена уже так случалось», и старики решили такой продукт не употреблять.

Да, тогда что-то здесь есть. Я стал звонить Якуниным. Трубку взял Владимир Димитриевич, я рассказал, что случилось, он мне ответил:

– Привези етот продукт, и сделаем експертизу.

– Ну спаси Христос, я завтра же выезжаю к вам.

– Хорошо, позвонишь, Данила Терентьевич.

А тут звонит Юрий Петрович:

– Данила Терентьевич, вы дома?

– Да, дома.

– Можете прямо чичас приехать в администрацию?

– Я с удовольствием, но мне не на чем.

– Я за вами заеду.

– Ну хорошо, жду.

Минут через тридцать Юрий Петрович заехал за мной, мы поехали в Шебекино, он стал спрашивать, как дела, я на все вопросы отвечал скудно. Он спрашиват:

– Данила Терентьевич, что-то не то?

– Юрий Петрович, ето не то слово. Чичас приедем, разберёмся.

Заходим к Бузычкину, вижу, что он настороженный.

– Данила Терентьевич, вы где потерялись?

– Я ездил в Сибирь.

– Да, мы знам. Нам ответила женчина, что покидаете нас.

– Да, ситуация заставляет.

– А в чём дело?

– Вы меня разре́дили, отобрали у меня партнёров, кругом воруют, всё ташшут, наркоманы лазют по нашим огородам и придираются, зачем срубили мак.

– А хто вам не даёт заявлять?

– Да, лёгкоя слово. Сын сказал суседьям, что надо заявить, наркоманы предупредили: «Петушка не увидели, дак увидите»[387]. Вы дали нам продукт и отравили наши семьи. Ну и где ваша государственная гарантия?

– А что случилось? – Я рассказал. – Немедленно надо сделать експертизу.

– Да, делайте.

– И что, всё бросаешь?

– Да. Ежлив Василий возмёт проект, пускай берёт, но я отказываюсь от всего.

– Но а как техника, посев, и вы же деньги вложили?

– Мне ничего не надо.

– Но вы не можете так просто оставить, вы доложны обратиться к губернатору и причину указать.

– Да, ето обязательно мы постараемся. Да, он решит, куда технику и посев девать.

– Да, толькя Евгений Степанович может решить ето дело. Юрий Петрович, возми у них продукт и немедленно отправь на експертизу.

– Так точно, всё будет исполнено.

Мы вышли, приехали домой, я дал муки и масла Юрию Петровичу, он извинился и уехал. Дак вот, Бузычкин сам не свой был. Ну как же гарантия государственная? Нихто про переселенса и не думает, дак хоть вы загнитесь, а вот денюжки отмыть – на ето молодсы. Уж каки́ у нас в Южной Америке страны бе́дны, но так не поступят. Позор, позор, позор России! Уж как ведут здесь себя высо́ко и шшитаются всех умнея, но, разобраться хороше́нь, оне от заду первы.

Дома я сообчил, что я от проекту отказался.

– Ну а как Василий?

– У, оне ликуют взять етот проект.

– Как оне?

– Да деда первый начиншик, мы толькя молчим.

– Да вы что?

Марфа подсказала:

– Да, Данила, тятя с мамой первы строют ето, тебя отшта́пить[388], а самим взяться за переселение.

– Ну вот ето дураки, оне дураки, оне сдурели. А за что оне так ловются?

– Говорят, в банке у нас по́лно деняг, а я никому не дозволяю[389]. Дак получается зависть.

– Но каки́ деньги? Вы же хорошо знаете, что никаких деняг нету.

– Да, мы знаем, но оне слушать не хочут. А все им новости приносит Василий.

– Да я с радости перепишу на Василия.

Да, вот ето здорово! Что наши староверы за границей, что и вся Россия – одна и та же песня.

– Ну, сообчите им, пускай приходют, и скажите, что переводим на них.

Оне с радости приходют. Я стал им говорить:

– Моё здоровья колеблется, я не в силах больше вести етот проект, вон у вас Василий, переводите всё на него.

Василий возразил:

– Свояк, а как я без тебя?

Думаю: ах ты змея!

– Василий, как нача́л, так и заканчивай. – Все напряглись. – Я добавил: – Я вам не угодил – начинайте сами.

Андриян возразил:

– Тятя, хватит. Ну что, тятя не может, давайте переведём на Василия и будем работать дружнея.

Смотрю, тесть заулыбался, тёща засияла:

– Ну, Василий, на самом деле берись за дела, сам видишь: Данила не может. – И Василий засиял.

– Ну и как ето начинать?

– Вот Алёша, всё сделано на него. Алёша, переведи всё на Василия.

– Да, Данила, мне теперь ничего не надо.

– А что, Алёша, не хошь работать?

– Нет, без Данилы нет.

– А ты что, Данила?

– А про нас вы забудьте, побеспокойтесь об себе. – Им стало неловко. – Алёша, завтра же начинай переводить всё на них. Ну всё, конченый разговор, надо спать.

Все разошлись, остался Андриян и Алёша.

– Ну, Андриян, молодес, действуйте допоследу, надо руки развязать. А я завтра еду в Москву к Якуниным, везу муку и масло на експертизу, и зайду к губернатору.

Утром поехал в Белгород, стал звонить к Картавенке и просить встречи с губернатором срочно. Одна надёжда ишо остаётся – Евгений Степанович, ежлив он поддоржит, всё ето можно повернуть на сто восемьдесят градусов, а нет – придётся отказаться от всего. Но Картавенко стал оттягать: зачем да почему, губернатору некогды.

– Но, Николай Васильевич, ето очень важно.

– А что нужно, Данила Терентьевич?

– Николай Васильевич, ето лично с ним.

– Ну хорошо, я позвоню тебе.

– Большоя спасибо, Николай Васильевич.

Ага, дорога закрыта. Иду к Родионову, стал просить встречи с губернатором.

– Данила Терентьевич, за кажду мелочь нехорошо ходить к губернатору.

– Но ето не мелочь, ето очень важно дело.

– Но в чём дело, рассказывай.

– У меня здоровья неважно, я пролежал десять дней.

– А что с тобой?

– Да сердце.

– И что ты хошь?

– Я снимаю с себя всю обязанность и ухожу в сторону, а всё отдаю Василию. Вы сами ето знаете, оне етого захотели, и пушшай берутся за дело.

– Данила Терентьевич, но так нельзя, вся страна знает толькя тебя, ты являешься политиком, духовным, стратегой, дипломатом, ты сумел поступить правильно, и государство поручило лично тебе, но не переселенсам, и Василий здесь нихто, губернатор дал всё тебе, больше никому.

– Но, Владимир Яковлевич, вы поймите, всю роль играет переселение, без них я нихто, а у тестя и Василия вся сила по переселению, поетому я отхожу в сторону.

– Ну, давай так. Ежлив Василий придёт как твой слуга, будем с нём решать дела, а ежлив придёт как его проект, я его выгоню.

– Ну, смотри сам, Владимир Яковлевич, но встреча с Евгением Степановичем мне нужна строчно, а нет – всё рухнется.

– Ну хорошо, Данила Терентьевич, мы постараемся.

Я ушёл, звоню Алёше:

– Алёша, немедленно приезжайте с Андрияном и с Георгиям на железнодорожный вокзал.

– Хорошо, выезжаем.

Да, Родионов боится моей встречи с губернатором, ему за всё попадёт, он чётко знает, что я брошу Шебекинской район – и всё у него из рук вылетит. Да, легше ему всё скрыть, но то не знает, что всё теряет.

Приезжают Алёша, Андриян, Георгий, я наказал, как поступить Василию, ежлив он хочет, чтобы на него всё перевели, и рассказал, что говорил Родионов, но до губернатора не допускают.

– И что ты, Данила, всё ишо бьёшься?

– Алёша, ежлив губернатор поможет всё изменить и поставит, как начиналось, но толькя в другим районе и без Родионова, тогда можно будет работать.

– Да, ты прав.

– Ну, Андриян, Георгий, хороше́нь контролируйте.

Приезжаю в Москву, звоню Владимиру Димитриевичу, он мне отвечает:

– Данила Терентьевич, вас ждёт дядя Вадим Сергеевич.

– Хорошо.

Я звоню Вадиму Сергеевичу.

– Да, Данила Терентьевич, привет, я вас жду в пять часов вечера.

– Спаси Господи, Вадим Сергеевич.

Я пошёл к Руслану и всё рассказал со слезами. Он выслушал:

– Данила, не волнуйся, ето всё к добру, ето хорошо, что получилось чичас, но не позже.

– Да, Руслан, я понимаю, но сколь трудов и забот, я ночами не спал, обо всех заботился, а вот чем плотют.

– Данила, зависть всегда была и будет, ничто не поделаешь. Ну и что ты чичас думаешь?

– Руслан, в тайгу.

Он хохочет.

– Данила, ты не вытерпишь, ты человек, который любит вечно что-то производить. Но, Данила, пойми, ты не вытерпишь.

– Руслан, всё надоело. – Руслан хохочет. – Но Василий, он хочет быть лидером. Руслан, ничего с него не будет, он думает толькя про себя. – Руслан хохочет.

– Данила, мы решили отправить тебя раньше в Бразилию, ты вылетишь 4-го февраля и всё подготовишь, а мы вылетаем 8-го, 10-го будет выступления, мы уже с Павлом Ивановым договорились.

– Вот ето хорошо. А хто едет, Руслан?

– Данила, все политики отказались, сам видишь – кризис. Я дал слово – я исполню. Зайди в МИД, и что скажет Поздоровкин Владимир Георгиевич.

– Хорошо.

Я звоню Поздоровкину, он назначил встречу в четырнадцать ноль-ноль в МИДе, мы встретились, я объяснил:

– Встреча состоится 10 февраля в Бразилии в Гоясе, город Рио-Верде.

– Но, Данила Терентьевич, так срочно?

– Но вам было уже предупреждёно.

– Ну, хорошо, посмотрим, хто с нами поедет. А как там расход в Бразилии?

– Об етим вы не беспокойтесь, всё будет оплочено. Вот адрес Иванова Павла, ето будущай представитель.

– А вы что, Данила Терентьевич?

– У меня сердце больноя.

– Вот кака́ беда! Но с вами хорошо работать, вы обо всём беспокоитесь.

– Большоя спасибо, Владимир Георгиевич.

– Ну хорошо, Данила Терентьевич, будем готовиться.

В пять часов прихожу к Якунину Вадиму Сергеевичу, он меня принял, но хладно, и стал вопросы задавать.

– Данила Терентьевич, почему не отвечал на телефон?

– Вадим Сергеевич, простите, и я был больной.

– Но ответил бы, что больной.

– Вадим Сергеевич, я не в состояние был ответить, и я никому не ответил, за ето простите. – И я со слезами всё рассказал, что у нас произошло.

Тогда он смягшился и стал разговаривать ласково, но мне обидно. Рассказал про отравление.

– Данила Терентьевич, ето кака́-то ошибка, вас отравлять нихто не будет, чичас за ето строго берутся.

– Но а тогда что?

– Мы сделаем експертизу и узнаем.

– Вадим Сергеевич, вдруг что – мы собрались в тайгу. Вы можете помогчи нам економически?

– Нет, Данила Терентьевич, чичас нет, а вдальнейше видать будет.

– Ну, простите, что надоедам, и спаси Христос за всю по́мочь, оказавшую нам. Вадим Сергеевич, а как с вами расшитаться?

– Да ничего не надо, Данила Терентьевич.

– Ну, ишо раз спаси Христос. А когда будет експертиза, Вадим Сергеевич?

– Данила Терентьевич, позвони через неделю.

– Вадим Сергеевич, а в Бразилию вы не собираетесь?

– Да наверно нет, некогды.

– Но вы же обещались.

– Ну, раз так произошло, значит, не получилось. Данила Терентьевич, а хто остаётся в Белгороде?

– Тесть с Василиям.

– Ну хорошо, позвони через неделю.

– Ну, Вадим Сергеевич, прости Христа ради, и спаси Христос за всё.

– Да не за что, Данила Терентьевич, пока.

Да, я здорово обидел Вадима Сергеевича. Но – пока я жив, был бы чичас мёртвым, нихто бы не обиделся, но толькя пожалели бы. Вот такая человеческая система.

Прихожу к Руслану вечером расстроенный.

– Данила, что с тобой?

– Да жить неохота, Руслан.

– Да брось ты, говори, что нужно.

– Я конкретно надумал уехать в тайгу, но не на чё.

– А чем ты хошь там заниматься?

– Пасекой, скотом, лечебны травы собирать.

– Да, занятие хороше, Данила, давай начинай. Сколь надо деняг?

– Надо посчитать.

– Ну хорошо, Данила, пошшитай. И когда поедешь в Бразилию, пускай Андриян с Софониям с тобой приедут, мы вместе посудим.

– Руслан, мне неудобно перед тобой.

– Да замолчи, Данила, мы же ведь друзья.

– Да, я понимаю, но всё равно неудобно.

– Да ладно, Данила. Но ты выбрал наилучший уголок в России, вот где пожить!

– А что, давай вместе что-нибудь построим. – Он смеётся.

– Данила, я не против, но видать будет. Данила, ты чичас куда?

– Домой, Руслан.

– Билеты мы уже тебе взяли, вылетаешь 4-го, а обратно 14-го.

– Хорошо, прекрасно, Руслан. Значит, на той неделе в пятницу.

– Да. А когда можешь приехать?

– Значит, мы доложны приехать в среду.

– Хорошо, я вас жду.

19

Я приезжаю домой, звоню Картавенке и снова прошу встречу с губернатором, он нехотя отвечает:

– Ну что, Данила Терентьевич, приезжай в понедельник утром.

Ну, слава Богу, что добился, но почему он так обошёлся недоброжелательно? Что-то тут не то. Дома спрашиваю:

– Ну, а как здесь у вас?

Марфа отвечает:

– Василий не соглашается.

– А почему?

– Не знаю, Андриян знает.

Я звоню Алёше:

– Алёша, давай съездим к Андрияну.

– Да. Ты дома? Чичас.

Приезжаем к Андрияну.

– Ну что, рассказывайте, что случилось, почему Василий не соглашается.

– Да он побегал-побегал, ничего у его не получается, да ишо узнал, что деняг в банке никаких нету, и он понял: без тебя он нихто. Деда уже одумались.

– Но уже поздно, надо было думать раньше. Оне бы так со мной не поступили, чичас было бы всё по-разному[390]. У меня есть куда обратиться, чичас бы Бузычкин и Родионов по-разному запели бы, но уже поздно. Я предупреждал за долгоя время, но нихто не думал.

– Тятя, и правильно. Толькя спомнить, что оне делали с нами в Уругвае, ето толькя подумать! Пускай что хочут делают, но нам их не надо.

– А мене́ и вовсе уже хватит, я всё им простил, но оне снова яму копают. Я всегда думал, тесть невинный, а толькя подозревал.

– Тятя, деда самый и начиншик. Мы всё знаем, но молчим. Ты подумай, он ишо поминает, как ты его стыдил в 1981 году при соборе.

– Боже ты мой, дак прошшались – и всё ето забыто!

– Ты так думаешь, а вот он понимает по-разному.

– Стоп-стоп-стоп. Дак какой же он тогда наставник? Он же чётко знает: да не зайдёт солнце во гневе вашем. Но тогда простите, для меня ето больше не наставник, ето июда. Толькя подумать: двадцать девять лет зло хранить, и лично он был винный.

Алёша:

– А что мне делать, Данила?

– Алёша, очень просто. Иди прямо в АПК, после того как я уеду в Бразилию, и отказывайся от всего, но жди моего звонка. Как толькя не допустют до губернатора, я тебе позвоню, сразу же действую.

– А что, думаешь, не допустют?

– Да им невыгодно, у губернатора друга́ информация, он правду не знает.

– Как знаешь?

– Я уже три раза обращался, и всё тянут.

– Даже так?

– Да.

– Тятя, вот у меня сусед Геннадий, он капитан-моряк, он тридцать лет проплавал по всему миру, он нас дурачит[391], что мы приехали в Россию.

– Да, ребяты, мне чичас много чего понятно. Нам один выход: или тайга, или за границу. Андриян, во вторник собирайся, вместе поедешь в Москву.

Дома всё нормально, Марфа рассказывает:

– У нас здесь были гости, живут возле Волоконовки, деревня Голофеевка, твоё ро́дство по бабушкиной стороне.

– Хто оне?

– Твоя троюродная сестра.

– Вот тебе новость! А телефон оставили?

– Да, оставили. И ишо звонила с Калуге одна твоя двоюродная сестра, вот обоих телефон.

Я набрал номер в Голофеевку, звоню, берёт трубку женчина.

– Алло, звонит Зайцев Данила Терентьевич.

– О, брат!

– Рассказывай, како́ наша ро́дство и хто вы.

– Я правнучкя бабе Федоре Пантелеявой, мня звать Галя, мы у вас были, но тебя дома не было.

– Вот ето здорово! Живём близко и друг друга не знали! А как вы узнали, что мы здесь?

– Да видели вас в теле.

– Вон как! Ну, значит, надо встретиться. Спаси Христос, что нас разыскали.

– Ну, ждём, Данила Терентьевич, приезжайте.

– Обязательно приедем.

Да, ето моё ро́дство. Звоню в Калугу, берёт трубку женчина.

– Алё.

– Да.

– Здоро́во живёшь.

– Здоро́во. Ето хто?

– Вам звонит Зайцев Данила Терентьевич.

– Братка, наконес-то!

– Ну рассказывай, каки́ мы родственники.

– Мы Анфилофьевы, отец Полиект.

– Да, знаю.

– А мать Капитония.

– Да, хорошо знаю, она тятина сестра.

– Да, она дядя Терентьева сестра. Данила Терентьевич, вы можете к нам приехать?

– Да вот собираемся в Москву и к вам заедем.

– А когда?

– В среду.

– Ну, ждём тогда.

– Да, ждите.

Ну вот, наконес-то нашлось моё ро́дство и поблизости!

Ни в субботу, ни в воскресенье молиться не пошёл. Вообче обидно. Весь мой труд попрали и загнали меня в долг, не хочу больше стречаться ни с кем и нигде. Пришло время – спасай да спаси свою душу, всё лжа, нет правды на земле.

В понедельник приезжаю в Белгород утром, звоню Картавенке.

– Николай Васильевич, я здесь, в Белгороде.

– Но, Данила Терентьевич, губернатора нету.

– Но вы же сказали, чтобы приехать в понедельник.

– Ну что, губернатора нету.

– Николай Васильевич, встреча очень ва́жна, я в пятницу вылетаю в Бразилию.

– Хорошо, Данила Терентьевич, я тебе позвоню. – И трубку закрыл.

Ну, всё пропало, встречи никакой не будет. Я вернулся домой и рассказал: до губернатора не пускают. Попросил Андрияна с Георгиям и Марфу:

– Собирайтесь, всё складывайте.

Я позвонил Рассолову Александру Григорьевичу:

– Как лучше отправить груз?

Он посулил послать фуру:

– А к какому числу нужна фура?

– Шестнадцатого февраля, но не позже.

– А что так рано?

– Сам знаешь, весна подходит.

– Да, ето верно. Ну хорошо, найду – сообчу.

– Договорились, жду. Я четвёртого вылетаю в Бразилию, шестнадцатого буду в Москве, и сразу к вам.

– Договорились.

Ну вот, всё договорёно.

– Как загрузите груз, можете выезжать в Абакан, я вас там стретю. Вот вам последни двести пятьдесят тысяч рублей.

– А ты как?

– Я веду до́говор с Русланом, в тайге что-нибудь произведём вместе. Ну, Андриян, Софоний, собирайтесь, поехали к Руслану, он с вами хочет поговорить.

Я позвонил Якунину Вадиму Сергеевичу и спросил про експертизу. Вадим Сергеевич ответил:

– Да, Данила Терентьевич, новости есть, приезжай. Проблема в масле.

– Хорошо, Вадим Сергеевич, в четверик зайду.

На другой день звонит Рассолов Александр Григорьевич:

– Стоимость фуры до Шушенского сто шестьдесят тысяч рублей, и шестнадцатого февраля она будет у вас.

– Ну хорошо, Александр Григорьевич, большоя спасибо, ждём.

20

Мы выслали все координаты по факсу для контракту и вечером во вторник выехали в Москву. В среду утром зашли к Руслану. Руслан, как всегда, принял по-дружески.

– Ну, Данила, как, тайга всё ишо на уме?

– А вот спроси у ребят.

Руслан стал разговаривать с Андрияном.

– Что вы так круто повернули?

– Руслан, мы везде выживем, но ети несправедливости уже опротивели, и мы не хочем терять отца, он больной, из-за каких-то идивотов он может помереть, нам ето неинтересно, и именно мы его просим: или тайга, или Уругвай.

– Вон как. А ты, Софоний?

– Я в тайгу.

– А чем думаете заниматься?

– А чем придётся.

– Молодсы. Данила, сколь надо деняг, чтобы выжить?

– Руслан, мы шшитали: дома построить, завести пасеку, купить скота и необходимую технику – понадобится три милливона рублей.

– Как хошь получить: сразу всё или на расстрочкю?

– Руслан, на расстрочкю. Вернусь с Бразилии, понадобится милливон рублей, и потом в течение четырёх месяцев два милливона рублей.

– И на сколь время просишь?

– На четыре года.

– Вы мне можете там дом построить?

– О, ето была бы радость для нас!

– Ну вот, я деньги тебе займу до 2012 года, а вы мне построите дом.

– Отлично, Руслан.

– Данила, у меня в Алтае в тайге уже есть дом, но не мешало бы и там построить, ето место замечательно.

– Руслан, мы будем рады, что ты с нами. – Он смеётся.

– Вы чичас куда?

– Да в Калугу, у меня появились там родственники – двоюродныя братьи и сёстры.

– Да, интересно, съездите. Данила, завези к нам в деревню Етномир Андрияна с Софониям.

– Да, чу́дно бы показать ребятам Етномир.

– Я завтра буду там, а вас мой водитель отвезёт в Москву.

– Хорошо, Руслан.

– Когда будете ехать с Калуге, слезете на остановке «Балабаново» и позвоните, вас там стретют.

– Хорошо, договорились.

Я позвонил родственникам, сестра Света указала, на какой електричке выезжать к ним, и мы отправились с Киевского вокзала на експрессе. Через три часа нас встретили сестра и брат – Света и Вася. Мы ехали и боялись, не дай бог что-нибудь не так, но, когда встретились, меня всего прокололо: почувствовалось что-то такоя родноя. Я вспомнил моё детство и что-то такоя близкоя и родноя. Поехали к ним, оне живут десять километров от Калуге в деревне, деревню звать Красный Городок.

Приезжаем к ним, нас встречают Светин муж Анатолий, сын Юра, невестка Лена и два внука. Пошли вопросы, ответы. Вася оказался холостой, оне как шесть лет приехали с Киргизстана: тятя 1994-й год был у них в гостях, и оне очень довольны, что тятя нас увёз в те страны́, но им пришлось нелегко. Когда оне приехали из Китаю в Россию, их звали белыми бандитами и за религию преследовали, не дай бог у детей найдут крестик в школе – позор, и родителей выводили на суд и наказывали. В семидесятых годах, когда деда Мануйла приехал к семье, баба Федора была ишо живая, оне были очень рады, что встретились, но от властей не было покою, бабу Федору часто вызывали на допросы и всё допытывались, зачем приехал американес. Но он мало прожил и скоропостижно помер. Когда СССР развалился, в Киргизстане русских стали притеснять и издеваться, тогда русские потянулись в Россию хто куда, но и тут им несладко пришлось. Местноя население их приняли за чужих и называли их каргызами да чурками. Работают оне все в колхозе и возются со скотом, хто дояркой, хто кем. Но оне дру́жны и все вместе построили себе дом, очень экономны, копейкя по копейке – и кирпич, и так строили.

Тут стали подходить ишо сёстры: Маша, Светина сестра, с сыном Пашай, и Валя с зятям и дочерью, потом подошли Гордеевы Надя, Аня и Люба, все моего возрасту, хто младше – тоже родственники, но уже троюродныя. Надя занимаются цветами, ростют и возют на рынок, но милиция их гоняет, оне обижаются, кавказсы дают взятку милиции, их не трогают, но русских бабушек гоняют. Всё везде кругом несправедливость, и наше ро́дство нас дурачут, что мы приехали в Россию. Мы почти всю ночь провели в разговоре, пришлось и наплакаться. Как мы рады, что встретились! Да, ето родные и простые. Я тятю вспомнил, что он рассказывал. Оне были очень дру́жны, и теперь вижу: ето правда, у нас с ними сходство есть. Утром мы собрались уезжать, оне не отпускают, но я объяснил мой компромисс, и завтра вылетаю в Бразилию.

– Но не заботьтесь, теперь будем обчаться чаше. А скажите, как вы узнали, что мы в Белгороде?

Света говорит:

– В новостях на Первым канале, ето было на конференсыи, ты сказал: родился в Китае, вырос в Аргентине, женился в Уругвае, живёшь в Белгороде, звать Зайцев Данила. Ты похож на дядя Терентия, мы знали, что у дядя Терентия есть сын Данила, вот и мы решили, что ето ты.

– Но молодсы, что признали.

Мы от них уехали очень рады, Андриян и Софоний сказали:

– Каки́ оне милыя! Да, ето наша кровь, и чу́дно, какоя ощущение родноя, как будто всегда знались.

Я забыл: и старший брат Яша был тоже, он недавно с Киргизстана. Но почему оне не могут получить гражданство? Уже шесть лет бьются за ето. А каки́ звёзды-футболисты приезжают, им гражданство автоматом, и хто с деньгами, покупают гражданство, а переселенсам нету. Вот и разберись, кака́ справедливость. Мня удивило, как оне заботются, чтобы их научили молиться и всё соблюдать, все заповеди. Мы им посоветовали пойти к поморсам в Москву, но и показали, как молиться по псалмам.

Взяли електричкю, поехали до Балабанова, позвонили Руслану, нас встретили, и поехали в Етномир. Да, у Руслана с каждым днём строительство растёт, и движение туристов боле и боле. На днях было сто сорок послов с разных стран, и Руслан ведёт до́говор со всеми страна́ми. Да, проект великолепный, Андриян с Софониям тоже ахнули и похвалили Руслана. Да, ето деревня всемирной культуры и дружбы, мыслей и знакомства.

– Ну, Руслан, восхитительно, молодес!

Мы всё прошли, посмотрели, и нас водитель отвёз в Москву. С Русланом мы встретимся в Бразилии, билеты у меня на руках.

– Андриян, мы ошибку сделали. Мне-то вылетать, а вы бы погостили у родственников.

– А мы и не догадались.

– Но можете и вернуться.

– Но уже нет, – Андриян возразил, – надо готовиться в Сибирь.

– Ну, сам знаешь. Смотри хороше́нь за всем.

В Москве я их оставил в квартире, а сам позвонил Вадиму Сергеевичу Якунину, он ответил:

– Ждём, Данила Терентьевич.

Я сразу же отправился, прибываю, меня пропустили, ну вот встречаемся, Вадим Сергеевич заводит в кабинет и показывает експертизу и объясняет:

– Вам дали продукт старый, в муке нет проблемы, хоть и ста́ра, но повлиять не могло на организм, но вот масло – тут в шестьсот раз больше грибков, вот ето повлияло на организм.

Я Вадима Сергеевича поблагодарил, взял експертизу и пошёл. Вот тут я был не сам в себе. Значит, вот какая бывает государственная гарантия! Бузычкин, да будь ты проклят! И чем тебе мешают переселенсы? Так поступить! Мы едем не политикой заниматься на родину, а спокойно жить себе и работать. Ох оне идивоты! И бедный наш губернатор ничего не знает, так и не допустили до него.

Звоню Москвину.

– Виктор Александрович, вы на месте?

– Да, Данила Терентьевич. Вы в Москве?

– Да, завтра вылетаю в Бразилию. Виктор Александрович, у меня к вам просьба.

– Заходи, Данила Терентьевич.

– Чичас зайду.

Захожу к нему, показываю експертизу.

– Да, – Виктор Александрович пособолезновал и спросил: – А губернатор знает?

– К сожалению, нет.

– Да, надо обратиться к нему.

– Но не допускают.

– Данила Терентьевич, всё будет хорошо. Когда вернёшься, разберёмся.

Я рассказал и что настроил Василий.

– Да, ето сурьёзно, ето непорядошно – показывать себя такими. Ну ничего, всё проидёт.

Я ушёл расстроенный. Друг ты мой! Я тебе не сознался, что всё бросам. Знаю, что всё теряю, и Бузычкин тоже предупредил: «Ежлив всё бросишь, знай, что всё тебе закроется раз навсегда во всей России». Да, я ето понимаю и знаю, что теперь нам будет нелегко. Но и знаю, что сделаю своим старообрядсам добро, пе́рво будут проклинать, но, когда разгадают, будут благодарить, хоть и некоторы поедут, но сразу поймут: матушка-родина не в состоянии нас принять, а может быть, и не будет и никогда. Я психологию чётко знаю наших старообрядсов, поетому лучше выключиться, и всё переселение затихнет. Мне стало жалко всех друзьей: Москвина Виктора Александровича, Лидию Ивановну, Поздоровкина Владимира Георгиевича, Белова Димитрия Вадимовича, Лукина Владимира Петровича, губернатора Савченко Евгения Степановича, пресидента Медведева Димитрия Анатольевича, премьера Путина Владимира Владимировича. У них проект добрый, но с нём трудно, придётся бороться. Вот когда новоя поколение нарастёт, тогда что-то можно ожидать.

Звоню Поздоровкину Владимиру Георгиевичу:

– Ну что, каки́ новости?

– Да, Данила Терентьевич, мы организовали поездку. Вы когда вылетаете?

– Завтра в четырнадцать часов.

– А можете сегодня забежать?

– Да уже поздно, но я забегу прямо чичас.

– Хорошо, я пропуск приготовлю.

Я немедленно в МИД, мня уже ждали.

– Данила Терентьевич, тут одна новость. Одна организация, благотворительный фонд под названием «Екоград», оне вами заинтересовались, вот ихней телефон.

– А может, понадобится. – Я взял. – Ну и хто едет с вами, Владимир Георгиевич?

– Да мы едем, Роструд[392], по образованию – ну, словно[393], пять органов. Данила Терентьевич, а сколь будет старообрядсов?

– Думаю, свыше сто.

– Да, ето хорошо.

– Владимир Георгиевич, я отказываюсь от представительства.

– А почему, Данила Терентьевич?

– Сердце больноя.

– А теперь как?

– Я на конференсыи всё передам Павлу Иванову.

– Как жалко. Ты опытной, Данила Терентьевич.

– Ну, что поделаешь…

– А как у вас там в Белгороде?

– Да проблемы.

– А что?

– Да всё пройдёт.

– Ну что, стретимся в Бразилии?

– Да наверно так.

Я ушёл, думаю: ну вот, повезло, нихто не едет из вышних органов.

Еду в квартиру:

– Ну что, ребяты, вам пора на поезд.

Я звоню в благотворительный фонд и представляюсь, со мной обходятся очень по-грамотному и ласково, и назначили встречу на Курским вокзале через час. У ребят билеты были куплены.

Встречаемся. Человек лет шестьдесят, представляется: Караваев Николай Михайлович, пресидент «Екограда». Я тоже представился, пошёл разговор. Он предлагает земли, строительство, и все проекты огромныя на все вкусы, что все его знают и государство его поддарживает. Ето проект строительства нового поколение, городки от пять тысяч до пятнадцать тысяч население, вся инфракструктура, университеты, магазины, спортивныя развлечение, поликлиники – словно, что хошь, всё в етих городках будет, и всё связано с екологияй. Требуются производители чистого продукта, и на нас, старообрядсов, большая надёжда по истории.

– Хорошо, мы подумаем. Я завтра вылетаю в Бразилию на конференсыю и шестнадцатого буду в Москве, тогда снова стретимся и обсудим.

– Хорошо, договорились.

Я пошёл провожать ребят.

– Ну что, как вы поняли етого человека?

– Тятя, я ему не верю, ето обман.

– Да, вы правы, тут что-то не то, но я разберусь. Но, Андриян, езжайте домой, собирайтесь, и уже свидимся в Абакане двадцать первого числа. Всё поручаю на тебя. Ну, с Богом.

Мы крепко обнялись, поцеловались, и оне тронулись. Да, Андриян конкретный стал. Как ни говори, а возмужал, и тюрма его изменила в хорошу сторону, ну и слава Богу.

На друго́ утро звоню Ольге Геннадьевне Ровновой, мы с ней встретились на Киевским вокзале.

– Ну и как твоя поездка в Бразилию?

– Ой, Данила, замечательно, везде побывала, везде хорошо приняли, но синьцзянсы – ты прав, Данила, – оне боле прошше и ласковея. Но я съездила хорошо, замечательны Ивановски.

– Да, вы правы, Ольга. Ну вот, я сегодня вылетаю в Бразилию на конференсыю.

– Да, ето замечательно. Данила, я у вас была в гостях, когда ты уезжал в Южну Америку.

– Да, я знаю, молодес.

– Данила, твоя семья замечательна.

– Спасибо, Ольга.

– Ой, какой Ванюшка чу́дный! А Мастридия! Да все, но мне всех боле понравился Софоний.

– Да, понимаю, он у нас особый.

– Ну и как у вас дома?

– Ольга, лучше не поминай.

– А что случилось? – Я всё ей рассказал. – Боже ты мой, но и что ты теперь думаешь?

– Мы собрались уезжать в тайгу.

– Ух ты, ничего себе! Так круто[394]?

– А больше у нас выходу нету.

– Данила, прошу тебя, пиши книгу.

– Ольга, не вы первы просите, чтобы написал, но, наверно, придётся, у меня жизнь вся в приключеньях.

– Давай пиши.

– Давай я подумаю. Ну, Ольга, прощай, я на аеропорт.

– Данила, вернёшься – звони.

– Ну, прощай.

– Счастливого пути.

Я Лидии Ивановне не стал звонить, знал, что она обижена осталась, но ето не моя вина, и как ей всё рассказать? Она подымет шум, а он не нужон, пускай лучше я буду виноват во всём.

На аеропорте я ишо раз позвонил Картавенке, он взял трубку, узнал мой голос и спросил:

– В чём дело, Данила Терентьевич?

– Я вас просил встречи с губернатором, но вы не допустили, а ето было очень важно. Теперь уже поздно. Нас отравили и все до́говоры перервали, но до губернатора не допустили. Мы всё бросам.

– Данила Терентьевич, вы что, всё срываете?

– Не мы срываем, а Бузычкин всё сорвал.

– А как посев, техника?

– Пускай Бузычкин теперь сам расправляется.

– Но вы же деньги вложили.

– Ничего нам не надо, всё ето передай Евгению Степановичу, и простите нас за всё, мы етого не желали родине.

– Да, Данила Терентьевич, ето странно.

– Для вас да, для нас – нет.

– Когда вы можете зайти?

– Уже поздно, я на аеропорте, вылетаю в Бразилию, а обратно прямо в тайгу в Сибирь.

– Ну что, сам знаешь.

По словам понятно, что Картавенко растерялся. Ну что, теперь будут сочинять историю против нас.

21

Прилетаю в Бразилию, захожу в контору к Павлу Сидоровичу.

– О, Данила, здорово живёшь!

– Здорово, свояк!

– Как прилетели?

– Да нормально.

– Ну и как у вас там в Белгороде?

Я ему кратко рассказал, а про Василия подробно рассказал, он мне ответил:

– Да, Данила, деда Фёдор говорил всегда: «Хто занимается со скотом – у того усы в масле, а хто занимается народом – у того лицо в крове́». Всем не угодишь, а харбинсы сам знаешь каки́.

– Да, свояк, ты прав. Но я от всего отказываюсь, и мы уезжаем в тайгу, а представителям прошу тебя.

– Данила, нам и здесь хорошо. Мы здесь привыкли, у нас здесь хоро́ша дружба с властями и с местным населением, а предлоги будут хоро́ши – посмотрим, нам пора подумать и про внучат. Но что-то мало надёжды на Россию. Им не нужно про своё население, а нас сманивают. Все страны как страны, а в России всё не так, там ничего не понятно.

– Да, Павел Сидорович, вы правы. Я никому бы не поверил, но сам на себе всё испытал, и не каюсь и дедов поминаю.

– Ну что, представительство я беру на себя, а переселение – пускай хто как хошь.

– Павел, правильно поступаешь. Но у вас как организация?

– У нас всё в порядке. Гостиница готова, зал конференсыи тоже. А сколь их будут?

– Человек десять, не боле, с Русланом, и с нём юрист.

– Ну, хорошо, отдыхай, вечером поедем в деревню.

– Павел, я тебе всё рассказал, но больше никому не буду рассказывать.

– И правильно, у каждего голова на плечах.

Вечером приезжам в деревню, сходили в баню и пошли молиться, уже молились. После службы вопросы:

– Как Россия?

– Хорошо.

В воскресенье стали подъезжать с разных деревень и с разных стран. В Масапе сегодня свадьба: Александр женит сына с Уругвая, значит, на конференсыю не попадёт. С Масапе приезжает Софрон Килин, с нём Василий Мартюшев с Боливии. Обои богаты, стали подсмеивать, я посуровел, оне поняли, сразу изменились и повели себя завсяко-просто. Я вообче стал обращаться с народом по-разному: с простыми по-простому, а с идивотами по-идивотски. Ивановски сегодня принимали гостей и угощали, жарили мясо, варили пельмени, всяки разныя шанюжки, и вино подавали.

В понедельник седьмого звонит Руслан с аеропорта, машина уже там, а из МИДа их забрало посольство, и везёт консул. В четырнадцать часов приехали Руслан с Таняй, я их со всеми познакомил, и тут следом подъехали с посольства две машины. Их всех посадили за стол, накормили, повезли показывать жнитво и посев, так как здесь два урожая в год. Жнут соявы бобы и сеют кукурузу, урожай нонче хороший. Некоторых гостей прокатили на самолёте, весь режим работы показали. Оне все уже уставши, их отвезли в город в гостиницу. Завтра в четырнадцать часов начин конференсыи. Поздоровкин спросил:

– Данила Терентьевич, как идёт организация?

– Отлично, Владимир Георгиевич, едут и едут с разных деревень и стран, и будет свыше сто человек.

– Отлично. Ну, завтра свидимся.

– Да, езжайте отдыхайте.

Но до меня донеслось, что тесть с тёщай уже разнесли, что я за всех деньги получил и их бросаю. Но тут и оказался Петро, Агафьин муж, он уже приехал из Канаде. Он подходит ко мне:

– Ну как, свояк, как у нас там?

– Я отказался от всего.

– Как так, почему?

– Ты сам видел, что строил Василий, и он пересилил. Тесть с тёщай с нём.

– Да будь он проклят! А как с нём работать?

– А вот как хочете.

– Свояк, с тобой можно работать, ты прямой и доступный.

– Петро, надо было думать раньше. Ты тоже не прав. Ты приехал, не приехал – и пошёл по девушкам. Тебе что, жены не хватат?

Он завилял, заотпирался, я не стал настаивать, дал ему копию проекта и сказал:

– Вот что теряете. А тут уже слухи идут, что я за всех деньги получил.

– Свояк, но ето же неправда.

– Да, ты хорошо знаешь, что неправда.

– Да, ето мамонькина[395] работа.

– А вот как раз-то и ошибаешься, Петро, ето тестява работа.

– Не может быть!

– А вот хороше́нь разберись. Где, когда он был виноватым?

– Нет.

– Вот и именно. Он вечно прятался за чьи-то подолы́, но ето раскрыли внучаты. А Василий – ето шахмат[396].

– Свояк, а теперь как мы?

– Петро, ето не моя вина. До каких пор я буду страдать? Хватит.

– Свояк, ишо поговорим.

– Петро, не о чем говорить.

В понедельник вечером собралось у Ивановых множество народу, толковали обо всем. С Масапе со свадьбе многи приехали, и свояк Ульян Мурачев, Фадей Мурачев, Моисей Барсуков с Боливии приехали. Ульян стал спрашивать, что у нас случилось. Я ему ответил:

– А что рассказывать? Тестю боле веры, я предатель и масон. А ты к тестю поедешь – то будешь дурак.

Он мне ответил:

– Мы едем не к ним, а к своему ро́дству.

– Ну, сами знаете.

– А вы куда?

– Про нас никому не нужно, мы народом не нуждаемся.

Я за весь вечер старался умолчать. Вижу, что переселение прекращается. Было бы всё справедливо, да рази я дал бы такому поводу? Творись воля Божья.

Во вторник восьмого в четырнадцать часов зал забили конференсыи старообрядсами, но половина не приехали, но российсы ето не поняли, ну и хорошо. На заседание меня пригласили, я публично отказался и указал на Павла Сидоровича:

– Он берётся за представительство.

Его проздравили и посадили за столы, я сял с публикой, но в первым ряду. Конференсыя мне не понравилась, как-то не клеи́лось, и наши как бараны перебивали и задавали детския вопросы. Конференсыя к восемнадцати часам кончилась ни с чем, никакого результату. Да разве я до етого допустил бы, я знаю, что добился для старообрядсов. Но как Россия не готова принять старообрядсов, я промолчал. И Поздоровкин знал, что в Москве я добился, но он не понял, в чём дело. После конференсыи Поздоровкин обратился ко мне:

– Данила Терентьевич, где переселенсы?

Я указал на Мурачевых, оне стали обчаться, и все пошли из зала. Тут подходит Калугин Яков и приглашает в гости меня с Русланом, Руслан пообещался.

Нас Павлов сын повёз к Якову. Приезжаем туда. Боже ты мой, тут полная гулянка: шашлыки, пиво, вино, и вся молодёжь молодожёнов здесь. Мы с час посидели, собрались уехали. Павлов сын выбрал место на спокойным месте, мы сяли, спокойно пообчались.

– Ну что, Руслан, что ты понял?

Он хохочет:

– Данила, староверам весело!

– Да, ето так. Но что ты понял?

– Да им и здесь хорошо живётся.

– Да, ты прав. Ты помнишь, что я тебе говорил в Москве? Ради Родионова и Бузычкина я не хочу заниматься переселенсами, всё ето обман.

– Да зачем их трогать, оне и здесь хорошо живут.

– Нет, Руслан, вы не правы. Что ты чичас видал – ето са́мы развратные, тут не было ни одного воздоржного лица и не будет. Но знай, что переселение не будет.

– Данила, тебе виднея. И тут свобода, а у нас – сам узнал.

– Руслан, зачем ты всем визиток надавал?

– Пускай звонют.

– Будешь каяться.

– Данила, мы летим в Перу и в Еква́дор на неделькю.

– Хорошо, а я четырнадцатого вылетаю обратно. Руслан, а наш до́говор в силе?

– Да, Данила. Вернёшься в Москву, зайди к Владимиру, он выдаст тебе милливон рублей на начин, а когда надо будет – приедешь.

– Хорошо, Руслан, счастливо прокатиться по Южной Америке и доброго возврату.

– Данила, тебе доброго начину. – И мы с нём расстались.

Утром проводили всех, я дождался четырнадцатого числа и вылетел обратно.

22

В Москве я сообчил, что приехал. Дома всё в порядке, Алёша всё с себя снял и перевёл на АПК, наши все готовы, грузют фуру, меня послали вперёд, чтобы приготовил, где устроиться временно. Я взял билеты в Абакан, через два дня выезжаю.

Позвонил Ольге Геннадьевне, мы с ней встретились, я сообчил о переселении, что всё прекращается и через два дня отправляюсь в Абакан.

– Ну, Данила, замечательно. Данила, пиши книгу.

– Да, Ольгя Геннадьевна, думаю начинать.

– Ну вот молодес, я помогу тебе редактировать и перевести на английский и на испанский.

– Но тогда берусь писать. Конечно, ето скоро не будет, пе́рво надо построить дом, обустроиться, и тогда нашну.

– Пиши, Данила, пиши, я надеюсь, у тебя получится.

– Да я сам знаю, что получится, тут ничего не надо придумывать, а весь факт.

– Ну и вот тем боле. Ну, Данила, доржи меня в курсе.

– Да, Ольга Геннадьевна, не беспокойся.

Я зашёл к Руслану в офис, Владимир выдал мне милливон рублей, и я отправился в Калугу. Думаю, подожду до отъезду у Свете с Васяй. Приезжаю к ним, оне радым-радёхоньки. Как оне жалели, что Андриян с Софониям не остались погостить! Я-то улетел, но оне-то остались. Я тоже ето помянул, ну что поделаешь – ошиблись.

– Но как теперь так далёко уезжаете!

– Да вы что, при такой текнологии – и далеко? Ничего подобного, будем встречаться, приезжайте к нам в гости.

– Что ты, как, к вам так далеко!

– Да вы что, взял поезд – да и в Абакан, а там к нашему директору, а он вас отвезёт до нас.

– Да, а хто знает, а может, и придётся поехать.

– Ну вот и молодсы.

– Ну, тогда дай адрес.

– Очень просто. Берёте билет до Абакана, в Абакане идёте на автовокзал, едете в посёлок Шушенское, а там улица Заповедная, дом семь, спросите про Рассолова Александра Григорьевича, ето наш директор, он вас довезёт до нас.

– Ну, посмотрим.

– Да не робейте, будьте посмелея.

Тут пришли Надя, Аня, Люба, стали просить, чтобы научил, как молиться. Я стал учить, помолились, всё рассказал, научил, оне коя-что записали. Да, бедняжки, не знают, куда податься, душа просит духовности, но негде её взять. Оне ходили в разные храмы, но везде холо́дно. Даже в однем месте случилось так. Валя пошла каяться к священнику-никониянину, за двести рублей успела сказать пять грехов, и он ответил: «Всё прощаю». Значит, сколь рублей, столь и грехов, и хто ты такой – прощать грехи, прощает толькя Бог. У Любе Рома больной, сразу видать, что не жилес, у него туберкулёз запушшённой, долго не проживёт, всего сорок два года, двоя детей – сын и дочь. В России больницы не работают, а толькя на тот свет отправляют, деньги есть – будешь жить, деняг нет – помирай. У Вале тоже что-то с горлом: говорит еле слыхать, врачи ничего не признают или не хочут признавать. Света молодес, она всем руководит и весь порядок ведёт. Оне сами рассказывают:

– Бывает так: как загулям, она как крикнет, всех разгоня́т, и порядок.

Но оне все довольны. Маша тоже енергична, но у ней муж Володя запивается. А вот Вася – ето холостяга, ему сорок восемь лет. Он, когда был молодой, сходился с одной девушкой, но мать девушки не давала жизни, он раз её выгнал, и девушка ушла с матерью. Он её жалел и даже хотел убедить её, но, когда увидел её с другим, она ему опротивела, и он больше не женился и остался холостым навсегда. Многи его сватали, но он не решил, но зато водился с племянниками, и оне его любят. У нас с нём что-то есть такоя близкоя, и мы обои с нём козероги. Я чувствую, нас жизнь свяжет.

Я у них погостил и отправился в путь. Семья выехала за мной через сутки.

23

Я приехал в Шушенское, Рассолов Александр Григорьевич дал нам полгостиницы, и мы с ним договорились: как толькя ребяты подъедут, отправить их в заповедник достроить дом, матерьял весь готовый и фундамент тоже. Мы с нём поехали в Ермаковский район, чтобы прописаться. С нас данны взяли, и на другой день сказали Рассолову Александру Григорьевичу:

– Зачем тебе таких людей, оне бросили Белгород. – И не стали приписывать.

– Вот тебе и Бузычкин. Он сказал: «Всё вам отрежем».

Но Рассолов сказал:

– Не беспокойся, Данила, всё будет хорошо. Я пропишу вас в гостинице, а когда придут ваши бумаги, тогда оформим в заповедник.

Тут и наши семьи подъехали, ето уже двадцать первое февраля 2009 года, но наш груз ишо не пришёл, он должен быть уже здесь. Звоним, не можем дозвониться, звоним в компанию, оне взялись их разыскивать. На другой день сообчают: толькя через два дня будут, машина сломана. Ну, пришлось ждать. И мы готовились и брали, что нужно в тайгу. Взяли малый трактор пятнадцать лошадиных сил японской – огороды копать, лесопилку походную, топливо, тёплу одёжу для всех, инструменту, продукту. Тут пришёл груз, и тут стало понятно: наши водители прогуляли, морды заплыты. Мы разгрузили машину и стали грузить на Рассоловы машины и возить в Усинск, а там на вездеходе шестьдесят шесть кило́метров по речке Ус до Ак-Хема. Наше местожительство не в заповеднике, а в зоне охраны, и наш лог называется Ашпан. Вся ета зона когда-то была тувинска, и тувинсы негодуют на русских, и оне вои́сты. Ето мусульманы, у них всегда нож в ходу.

Пе́рво уехали ребяты, потом через две недели уехал я. Снег нача́л таять, я взял с собой генератор и палатку большую шесть на шесть, солдатску, Ларивонку взял с собой.

Приехали на место. Андриян, Георгий, Софоний, Никита и Коля Тютюков уже строили дом, я стал помогать. Когда докончили, мне Рассолов Александр Григорьевич предложил построить времянку возле них. Я не захотел, но решил поставить палатку в нашим логу. Натянули палатку, поставили каменку, стало тепло. Мы стали расчишать всю ограду и дрова готовить. Снег растаял, дни стали тёплы, но ночами холодно, приходилось ставать ночами и подбрасывать дров в камин. Тут и наши семьи подъехали на воздушной подушке.

Лёд на реке ишо стоял, но багульник уже зацвёл, и запоявлялись разныя цветочки. С каждым днём стало красивше и красивше, стала распускаться лиственница и берёза, речкя стала таять, и пришла Пасха[397]. Была большая радость. Пасху молились у Андрияна. Георгий с Еленой жили возле Рассолова дому, домик был простой и тёплый, было весело и дружно. Рассолов Андрияну дал винтовку и строго наказал: «Когда мяса нету, можешь сходить на охоту, зверю много, но толькя по нужде», и чтобы нихто не знал, окро́ме его. Также и рыбу мне наказал: «Ловите толькя по нужде». Мы его за ето поблагодарили и всегда берегли ето слово. Андриян на Пасху убил козерога, нам мясо понравилось. Андриян, Георгий, Коля жили на Ак-Хеме, а мы пять кило́метров от них, но плавали на лодке.

После Пасхе стали чистить для огорода и пахать, садить, но нам несладко пришлось. Мы мёрзли: всё лес, солнышко не прогревает, ночами в палатке теплея, чем днём на улице. Мы поставили лесопилку и стали пилить доски и брусьи и строить летную кухню. Лес пилить нельзя, но нам повезло. Когда-то СССР пилили лес и оставили много брёвнов, вот мы и выбирали, который не гнилой, и етим строили. Мы живём на водохранилище, и за зиму сбывает до сорока метров воды. Наша речкя Ус весной обыкновенная речкя, но с первого мая начинает набирать воду, то тридцатого июня уже наша речкя уже водохранилище, а тридцатого сентября уже полный набор. Всё ето интересно, круглый год меняется всё.

Ну вот всё зацвело, распушистилось, красота, аромат, а воздух – ето рай. Возле нас речушка течёт метров семь – девять, в колено глубжины, ето и есть самый Ашпан. Когда-то возле Барилоче, в путь Больсон, я сидел на таким ключе и мечтал: вот на каким ключе бы пожить! Вот и мечта сбылась. А кислород – ето не то слово. Я с тридцати трёх лет потерял сон, а тут как убитый сплю. Марфа и то стала удивляться:

– Откуду у тебя взялся такой сон?

– Я и сам не могу понять, всегда спал толькя с лекарством, а тут на́ вот тебе – засыпаюсь.

Пришло время садить картошку, мы выбрали место, где не доходит вода водохранилища, и Абрикосов подсказал: «Нонче на одну метру будут набирать меньше воды». Но мы выбрали, где вообче не затопляло, и посадили одиннадцать мешков. Но и капусты, луку – да, обчим, всего. Для Руслана выбрали на очень красивым месте. Да, ето ему понравится, ето вообче редкость. Андриян тоже выбрал себе лог против нас, Георгию понравилось в нашим логу, но дале внутри кило́метра два. Да, очень красиво. У него мечта достать отца и братьяв. Ну что, помогу, парень добрый и воздоржный, я его сполюбил как родного сына и вижу, что Елена старается ему угодить во всем, за ето молодес, дай бы Бог, всегда так было бы.

Летнюю кухню уже достраивать стали, я собрался поехать подыскать пасеку, машину шестьдесят шестую вездеход[398], коров дойны́х, коня и трактор ДТ-75 на гусеницах – лес возить, а то маленькяй трактор не тянет, ну и с Русланом поговорить. Всё мы ето решали с Абрикосовым, Рассолову нет время, а с Абрикосовым Владимиром Фёдоровичем мы стали хоро́ши приятели и часто с нём совещались. Он нам всё подсказывал где, как, чё, что брать, что нет и где дешевле, а что у него брали в магазине, и он нам оставлял по стоимости по закупке. Я выехал в город с нём на лодке-быстроходке.

Звоню Руслану, рассказываю про новости – и для его дом, он отвечает:

– Данила, приезжай, тут поговорим.

– Руслан, не раньше двух недель.

– Ну, как сможешь, приедешь.

Рассолов Александр Григорьевич тоже посылает в Белгород выписаться и попросить УФМС, чтобы выслали все документы в Красноярск, «и толькя тогда могут оформить вас здесь». Ну что, хорошо, надо дома кое-что поправить и отправляться в Москву и в Белгород.

Абрикосов Владимир Фёдорович нашёл нам машину-вездеход за сто сорок пять тысяч рублей, ДТ-75 за сто двадцать тысяч рублей и пчёл, кажду семью с магазином по десять тысяч рублей, по нашим ценам ето очень дорого, да всё здесь дорожи́знь. Я домой вернулся, поправил, что не хватало, стал собираться в Москву.

Никита с Ларивоном часто ловют рыбу, ловится хариюс, линок, окунь, сорога, лещ, щука, вчера поймали одну щуку на 15,800 кг, ето здорово.

Я поехал в Москву.

24

Приезжаю в Москву, захожу к Руслану, всё ему докладываю с радостью. Он выслушал и говорит:

– Данила, я пообещал как другу тебе помогчи, но сам видишь – кризис. Народ сократил расходы в десять раз, увальнивают с работы, компании закрываются, но я слово сдоржу, могу ишо занять милливон рублей, но не боле.

– Руслан, а дом тебе?

– Данила, я отказываюсь от дома, у меня хватает расходов.

– А как до́говор, всё изменится?

– Я займу ишо милливон, и сделаем договор до 2012 года.

– Ну что, сам знаешь.

Он до́говор приказал сделать, и в до́говоре указал вернуть сорок одна тысяча евров 30 апреля 2012 года, а те три милливона, что подарил, оставит на мою совесть. А первый до́говор был на те три милливона построить ему дом. Да, жалко. Теперь у нас пять милливонов рублей и билеты, что он оплачивал, Якуниным два милливона рублей, губернатору милливон рублей, всех получается восемь милливонов сто тысяч рублей, да ишо брату Степану сто тысяч долларов, что Илюшка обманул. Да, как ето отдать? Ето всё стретит на тем свете. Посмотрим, чем можно заняться в Сибири, и расшитываться с долгами. Но Руслан обошёлся как-то странно, первый раз вижу его такого замкнутого. Я ушёл от него в заботе.

Позвонил в МИД Поздоровкину Владимиру Георгиевичу, он ответил:

– Данила Терентьевич, где вы потерялись? Вас вся страна ищет.

– Мы уехали в Сибирь.

– Ты можешь зайти?

– Да, конечно, чичас же.

Я пошёл в МИД, всё Поздоровкину Владимиру Георгиевичу рассказал, что у нас случилось и почему я странно вёл себя в Бразилии. Он всё ето записал, конечно пожалел, пожелал нам удачи, и я отправился в Белгород.

Утром в Белгороде пошёл в УФМС, но тут всё изменилось: переселенсов оформляют в другим месте. Я стал звонить моему контакту Беспаловой Елене Николаевной, может ли она меня принять, она ответила хладнокровно: ей некогды, она идёт на совещание. Думаю: ого, вот оно как делается. Но я прихожу на тот адрес, где оформляют переселенсов, и добился поговорить с чиновником, ето лицо незнакомо. Я рассказал, хто я и откуду, и нам нужно перевести наши документы в Красноярск.

– Пожалуйста, помогите.

– Так, значит, вы и есть Зайцев Данила Терентьевич?

– Да.

– Что с вами случилось?

Я ему кратко рассказал и почему уехали в тайгу. Он мне ответил:

– Подожди, я чичас решу всё.

Он ушёл, я задумался, что ето такоя. Минут через пятнадцать приходит, за нём Алла Димитриевна.

– Данила Терентьевич, как у вас дела?

– Да всё нормально.

– Покинули нас?

– Да, пришлось.

– Ну что, желаем вам успехов, Данила Терентьевич. Когда освободитесь, зайдите, вот контора напротив, вам всё оформют.

– Алла Димитриевна, большоя вам спасибо.

– Да не за что, Данила Терентьевич, – и вышла.

Чиновник закрыл за ней дверь, сял против меня и говорит:

– Данила Терентьевич, мы вас не можем понять. Зачем вы едете суда в Россию? У вас там спокойно живут, а тут вечно непонятно. Мы бы смогли – выехали из етой страны, чичас вышли новыя законы, ишо строже, мы сами не можем разобраться.

– Вот поетому мы и лезем в тайгу.

– Но, Данила Терентьевич, в тайге тоже надо выживать. Ну, желаем вам удачи.

– Я вас сердечно благодарю за откровенность, большоя спасибо.

– Ну что, доброй пути.

– Спасибо.

Я вышел, меня уже ожидали девушки, всё оформили и наказали:

– Етот запрос пойдёт в Красноярск, но там доложна вас оформить принимающа сторона, толькя тогда вам вышлют документы.

– Ну хорошо, большоя спасибо.

Беспалова Елена Николаевна прошла нимо, улыбнулась. Я вышел и задумался. Да, действительно, что-то здесь кроется, много стало понятно. Россия – ето всемирная резерва, она была выключена на сто лет всецело. Не имеешь права даже спилить ни одну лесинку без разрешение. Но об етим будет ниже.

Толькя сам о себе скажу. Нам надо быть крепше и твёрже и хранить своё потомство, чтобы сгодилось для будуща. Да, нелегко, везде дискриминация, смеются, что «бородачи» и «сектанты», но нихто не заглянет в историю, как раньше проживали, тысячелетьи. Но шибко у́мны стали. Я спомнил одного еврея в Аргентине. В 2003 году он мне сказал:

– Мало народ изменился. Сорок лет тому назадь народ ходил с подвязанным платочкям на шее и плётка в руках, чичас одели галстуки и мобильны в руках.

Да, ето факт. Разобраться, чу́дно: для народа борода – ето позор, а мажут харю, показывают задницу и ходют на бесо́вских копытчикав[399] – ето не позор? Превратили человеческий образ в бесо́вский, да ишо конкуренсыя друг перед дружкой. Многи скажут: я с ума спятил, но надо хороше́нь подумать, хто спятил, а я горжусь своёй бородой – по крайней мере Божьяй образ.

Звоню Елене Талгатовне.

– О, Данила, ты где?

– Я в Белгороде. Вы у себя в офисе?

– Да, Данила.

– Можно к вам зайти?

– Да, конечно.

– Ну, я к вам.

– Ждём.

Через час захожу.

– Данила, вы где потерялись?

– Мы очень далеко, в тайге. – И я всё рассказал ей.

– Но почему ты молчал, Данила?

– А потому что не было пользы.

– А как переселение?

– Всё прекратилось.

– Но почему?

– Россия не готова нас принять.

– Ну, Данила, я поражаюсь. Так быстро всё понял.

– Да, пришлось постараться.

– Но а теперь как?

– А помните «Фамилия Ингальс»?

– Да, помню.

– Ну вот ето и у нас получилось.

– И вас ето устраивает?

– Да ишо как! Со зверям легче прожить, чем с человеком.

– Да, чу́дно, Данила. А с Лидияй Ивановной имеешь связь?

– Как уехали – нет, но чичас в Москве свяжусь.

– Она вас потеряла.

– Да, я знаю.

– А ваш тесть где?

– Ничего не знаяю. Ну, простите за всё, Елена Талгатовна, много вам досажали.

– Ничего, Данила, и спасибо, что зашёл.

– Я не мог ето не сделать.

– Вот и хорошо, будет хоро́ша поминка[400].

– Ну, всего вам хорошего.

– Доброй путь, Данила, и передавай семье привет.

– Обязательно. Пока.

Позвонил Алёше и сказал:

– Я в Белгороде.

– Как дела?

– Да всё хорошо.

– Твой тесть грузют вагон и тоже уезжают, в Приморье[401]. Данила, ты заедешь?

– Нет, Алёша, прости.

– А что так?

– Сам знаешь, очень больно. Сколь я от них перетерпел! Лучше не стречаться, и сердце будет на спокое.

– Ну, и как у вас?

– Слава Богу, всё хорошо. А у тебя?

– Да ничего, мы остались в Кошлаковым, вас вспоминам и благодарим, что научили нас жить, бабушки все довольны, что стали молиться боле по правилу.

– Ну вот и слава Богу. Ну, Алёша, оставайтесь с Богом.

– Данила, вам жить с Богом.

25

Я отправился в Москву. Утром звоню Лидии Ивановне.

– Данила, ты где потерялся?

– Я чичас в Москве, еду с Белгороду.

– Ты можешь ко мне зайти?

– Да, поетому и звоню.

– Но жду.

– Да, я чичас.

Прихожу.

– Данила, что случилось, почему молчал, где вы?

– Матушка моя, всё расскажу. – И я всё рассказал.

– Боже ты мой, но почему ты молчал?

– Лидия Ивановна, ты пойми, здесь в России нет никакой гарантии для переселенсов.

– Но мы бы могли обратиться к Лукину или даже к пресиденту.

– Лидия Ивановна, когда структура гнилая, толку не будет, и зачем трогать вышния органы, один шум, а толку мало. Пе́рво надо насадить хоро́ши корни, и тогда ожидать хороший плод.

– Но Савченко же не виноват?

– Да, губернатор тут не виноват.

– Ну и зашёл бы.

– А сколь я раз обращался, но не допустили.

– Боже ты мой, даже так? Но всё-таки напиши ему писмо.

– Да, ето можно, но дойдёт ли до него?

– Но ты напиши.

– Да, я постараюсь.

– Москвин тоже обиделся, как ни говори, он всё ето затеял.

– Да, ето правда, мне его жалко.

– Но ты к нему зайди.

– Да, обязательно.

– Ну и где вы устроились?

– В Красноярске, в Шушенским биосферным заповеднике, в зоне охраны.

– И сколь от вас населённый пункт?

– Триста кило́метров.

– В тайге, там, где Агафья Лыкова?

– Да, приблизительно, но в другу́ сторону, мы от Тувы сто кило́метров.

– Боже ты мой, вы что, как робинзоны?

– Да, Лидия Ивановна.

– И чем думаете заниматься?

– Пасекой, орехи собирать, травы заготавливать.

– И вас ето устраивает?

– Да.

– Ну а власти будут притеснять?

– Вернёмся в Уругвай.

– Даже так?

– Да.

– А переселение?

– Никакого не будет. Лидия Ивановна, помнишь, я говорил: за старообрядсов лягу во гроб, вот поетому всё и парализовал. Ишо не пришло время для переселение, и Россия не в состояние нас принять.

– Ты думаешь? Отлично. Но, Данила, напиши губернатору писмо.

– Лидия Ивановна, я напишу, но получит ли он?

– А ты напиши, а я через Лукина передам.

– Вот ето подойдёт. Ну хорошо, я напишу. Лидия Ивановна, прости за всё, что так получилось.

– Ну что, Данила, что поделаешь.

– Спасибо тебе за всё, Лидия Ивановна.

– Да не за что.

Я вышел, у меня сердце сжалось. Бедная матушка, как она обижена! И на самом деле, она права: сколь она трудилась для нас, и всё впусту. Но лучше пускай так, нежели многи страдали.

Звоню Москвину, он на месте, ждёт меня. Прихожу – сразу видать, обиженный. Я в тот раз много чего от него утаил, потому что ето было не в пользу, а чичас можно всё рассказать, и я рассказал. Но он возразил:

– Данила, у тебя всё хорошо шло, и таки́ бы номера чиновникам не простили бы, ты бы к нам обратился бы. Толькя один бы звонок, и поставили бы контроль с Москвы, тогда бы чиновники исполняли бы наперебой. Но ты поторопился и всё закрыл, и теперь уже поздно.

– Виктор Александрович, я вас обидел, и вы меня не поймёте, за ето простите. Но у меня сердце больноя, и семья не захотела, чтобы я ету лямку тянул, а нет – оне бы повернули обратно в Уругвай.

– Да, Данила, ежлив здоровья сла́бо, ето дело другоя.

– Вот и именно почему я бросил.

– Ну и как вы устроились?

– Да ничего, хорошо. – Я всё рассказал, как и где. – Вот когда устроимся и дом построим, тогда пригло́сим в гости.

– Хорошо, приедем к вам в гости.

– Ну, за всё прости, и спаси Господи.

– Ну, удачи, Данила Терентьевич!

Ну, милый друже, думаю, всё равно ты узнаешь правду когда-нибудь, вижу, что обиженный остаёшься. Знаю, что ты обращался в вышние органы ради нас, и теперь получаешь позор. Прости, друже, прости. Как бы тебе показать на факте? Но я постараюсь ето исполнить. Как мне жалко Лукина Владимира Петровича, очень его сполюбил, а особенно губернатора Евгения Степановича, он мне поверил, и я ему поверил, и знаю, у него ни один проект не провалился, но толькя с нами. Но знали бы, что я невинный. Но, видать, так Богу надо, без Его воли ни одна волосинка не выпадет и не прирастёт. Но матушке России можно помогчи, но надо разобраться, в чём помогчи, толькя чтобы была польза. Ниже покажем, а пока промолчу.

Тетрадь шестая

1

Билеты на Абакан нашёл толькя на третяй день. Ну что, поеду в Калугу к Васе. Приезжаю.

– Ну вот, а вы говорили: живём далеко.

– Но, братуха, молодес!

– А вот теперь ваша очередь к нам в гости, а нет – больше не приедем.

– Да, братуха, надо подумать, я чичас собираюсь на отпуске в Ужур к тёте Вере.

– Ну вот, а оттуда к нам пешком придёшь.

– А сколь там остаётся?

– Да всего шестьсот кило́метров.

– Ничего себя мале́нькя!

– Вася, какать захошь – штанишки сымешь.

– Ну ладно, братуха, пошёл ты!

– А вот как хошь, но должны заехать.

– Ну посмотрим. Братуха, а ты был у тёте Вере?

– Да нет.

– А почему? Ведь нимо проезжаешь, а оне спрашивают про вас. Степан был у них, и оне его хвалют.

– А хто Степана не будет хвалить? Ето золотой парень. Да, мне очень охота к ним заехать. Но я тогда поеду по гостям, когда семья будет в дому и в тепле.

– А к нам заехал?

– Да ето разница: ждёшь поезд, вот и гостишь.

– Братуха, а ты зубастой.

– Ишо бы, пройди с моёго – и ты будешь зубастой.

Вася хохочет:

– Ну ты братуха!

– Ну и как у вас?

– Да всё потихонькю, толькя у Любе несчастья.

– А что случилось?

– Да Рома помер.

– А сколь ей?

– Тридцать восемь лет.

– Да, молодая, жалко. Дети в таким возрасте, что не слушают, а ето вовсе будет для неё чижалея.

Мы ей позвонили, она пришла, плачет, я её стал уговаривать, она не унимается, говорит:

– Живём грешим, и даже некуды сходить исправиться.

– Люба, слушай, я вижу, ты уже каешься, ето уже хорошо, таких Господь не оставляет, придёт время – покаешься, а молись Богу по силе возможности и с любовью, всегда одумывайся. Я вижу, вы все молодсы, и в вас искра Божья есть, толькя не забывайте Его, и Он вас не забудет.

– Данила, как хорошо тебя слушать, твоя ласкота душу греет.

– Да ладно, Люба, я всех грешнея на белым свете.

– Данила, ты можешь у нас помолиться и с дочкяй поговорить?

– Да нет проблемы. Когда хошь, пожалуйста.

– Да хоть сёдни вечером.

– Ну что, можно.

Она позвонила Наде и Ане, те тоже собрались. Вечером собрались Надя с Катяй, Аня с мужем, Света, Вася и Люба, стали молиться канон, акафисты. Заходит дочь Любина, увидала, что мы молимся, запы́шкала, застукала дверями, заворчала: «Не дают покою!» Люба ушла к ней, немного сгодя она переоделась и ушла. Мы отмолились, Люба заплакала:

– Вот так повторяется ежедневно, и ничто не могу сделать.

– А у вас ишо есть молодёж свой, окро́ме Кати и Марьи?

– Да, ишо две племянницы.

– Ну вот, пригласите их всех вместе, тогда поговорим.

– Хорошо, мы постараемся.

Мы стали расходиться, Люба меня остановила и стала просить в духовники.

– Люба, милая ты моя, ты хорошоя дело затеяла, но подумай сама хороше́нь. Чтобы тебя принять на дух, ето сурьёзноя дело. Во-первых, ты доложна ету жизнь оставить и жить по закону и нести правила, во-вторых, етот ответ я должен взять на себя и должен наставлять тебя всегда на добрый путь и молиться за тебя. А ты готова ли всё ето взять на себя?

Она ответила:

– Да не знаю сама.

– Вот и подумай. Я никогда не соглашусь, чтобы ты жила как попало.

На етим мы разошлись. Бедняжка, сколь в тебе доброты! Ну, сама решай.

На другой вечер мне сообчили прийти вечером. Я пришёл, тут всё молодёжь, и Люба улыбается. Сяли за стол, поужнали, пошёл разговор, дале-боле, я стал рассказывать разныя событьи и примеры. Вижу, что углубились и слушают с большим вниманием. Я тихо́нькю повернул в сторону родителяв и детей и стал рассказывать, как приходится чижало родителям и детя́м в разных случаях и, покамесь молодыя, надо хороше́нь подумать, каку́ жизнь избрать, чтобы привести к счастливой жизни. Всё ето решается в молодости. Как толькя переступишь, так потянет в колесо, а там пропасть, и из етой пропасти чижало вылезти, надо много силы и труда. Смотрю, все задумались, и Любина дочь изменилась, стала ласкова, разговорна и милая. Тогда я повернул к ней и стал упрашивать, чтобы она изменилась перед своёй мамой, говорю:

– Ей и так нелегко, будьте дружне́, и вам легче будет. Не дай Бог потеряешь маму, всю жизнь будешь сама себя осуждать.

Тут пошли другия разговоры, Надя стала спрашивать:

– Данила, ты часто рассказываешь про Руслана.

– А что нужно?

– Да вот охота Катю устроить в бухгалтерию.

– Ну что, нет проблем, я чичас с нём переговорю.

Позвонил Руслану, рассказал ему о Кате, он спросил:

– Како́ образования?

– Два года остаётся на економиста.

– Да, интересно, Данила, я завтре буду в «Етномире», мы справлям две свадьбы по-ранешному[402], приезжайте, поговорим.

– Да, Руслан, мы будем там. Ну что, согласны?

– Ну, Данила, так круто[403]!

– Надя, я завтра в ночь уезжаю в Сибирь. Радуйтесь, что у Руслана есть время.

– И в сколь завтра мы доложны быть там?

– Ну, часов в одиннадцать-двенадцать. Ну что, поедем? Заодни́мя посмотрим «Етномир».

Мы пошли по домам, Люба проводила нас со слезами:

– Данила, спаси Христос, дети у меня до́бры, но сам видишь: года подошли, и оне празднуют[404] с безбожниками.

– Да вся и проблема, Люба. А дочь у тебя молодес, её толькя убрать от етой жизни, и все проблемы кончутся.

– Да, ты прав. А сын стал пить, празднует с такими друзьями.

– Да, ето беда. Люба, подумай хороше́нь, что-то надо решать. Сколь Максиму? Да, запустишь – горя тебе будет.

– Да, я знаю, Данила.

– Ну ладно, прости Христа ради.

– Бог простит. И ты меня прости Христа ради.

– Бог простит.

Иду и думаю, как ей помогчи. Она слабая, оне её замучут. Найти ей порядошного мужа – а где его искать? Ну, посмотрим.

На друго́ утро распростились со Светой и с Васяй да со всеми.

– Ну, Вася, знай: не заедешь – больше не жди.

– Ух ты, братка-братка, какой строгий!

– А с тобои пои́наче нельзя. Ну, прощайте.

И мы: Надя, Катя, Аня и Марина – отправились в «Етномир». Часов в двенадцать мы приехали туда, как раз шла свадьба, все разнаряжены в сарафаньи, косоворотки. Да, чу́дно, но ето рази оригинал? Всё подложно. Вот на нашу бы свадьбу посмотрели: ето оригинал ранешный. Ну что, хто не знает, и ето красиво.

Мы обошли весь «Етномир», Надя поражалась: «Да, молодес Руслан!» Ну, вот и подошли к Руслану. Он нам уделил полчаса, у него много встречав – ну и ето хорошо. Я познакомил наших гостей, Руслан их принял хорошо: ну что, предки тоже с Алтаю, а последние года с Киргизии. Стал спрашивать:

– Чем занимаетесь?

Надя рассказала:

– Цветами.

– А куда сдаёте?

– Да на рынке торгуем.

– Как на рынке? – Надя рассказала, как ето сложно и как от милиции убегают.

– А что ежлив поймают?

– Все заберут и три часа продоржут и отпустят.

– А почему ето так?

– Да бардак да и всё.

– И вас уже ловили?

– Сколь хошь.

– И что, продолжаете работать?

– А куда деваешься, чем-то надо жить.

– Да, но молодсы. Ну, а котора девушка хочет работать в бухгалтерии?

– Да вот Катя.

– Ну рассказывай, како́ образование. – Она всё рассказала. – Ну что, нам порядошных людей надо. Я чичас улетаю в Китай, после пятнадцатого буду в Москве. Вот визитка, звоните, встретимся, решим, и насчёт цветов тоже поговорим. Но извините, вон меня уже ждут.

Да, действительно, его уже ждали. Надя:

– Ну, Данила, спаси Христос.

– На здоровья, сестра.

Мы распростились, и я уехал в Москву с Руслановым водителям.

В Москве позвонил Ольге Геннадьевне, она приехала на Ярославский вокзал.

– Ну что, Данила, как у вас с новосельям в тайге? – Я рассказал. – Ну, замечательно. Как семья, Марфа, детки?

– Все слава Богу.

– Ну хорошо. Поди, нача́л писать?

– Да пока нет, нет время, думаю начать зимой.

– Данила, пиши. А вам там нравится?

– Ой, Ольга, ето не слово, ето сказка волшебная. Вот построимся, милости просим к нам в гости.

– Да, обязательно приеду.

– Ну, будем ждать.

Мы с ней пообчались допоздна, она меня проводила на поезд, и я отправился в путь.

2

На Абакан поезд отходит в 22:55. Утром просыпаемся. Я всегда беру плацкартный, тут веселея, всё что-нибудь увидишь нового. Бывает, стречаются замечательные пассажиры. Я вижу в России много доброго народу, и паразитов хватает, но от них стараешься подальше. И на поездах староверах хорошо знают, и на етот раз угодил пассажир суседом из Томска – значит, придётся ехать вместе двоя суток. А внизу бабка с внучкяй. Етот сусед молодой, красивый, высокий, стройный, лет двадцать шесть, холостой, звать Димой, ласковый и добрый. Мы етот первый день провели обычно, нормально, были вопросы-ответы, он оказался сын отца строительной компании в Москве, учится на инженера. Он тоже узнал, что мы переселенсы-старообрядсы из Уругвая, его заинтересовало, он стал спрашивать, в каки́ времена из России, я рассказал.

– И вы всё ето сохранили?

– Да, благодаря религии.

Он стал расспрашивать, всё медленно, но подробно я стал рассказывать, со всёй истории, и Никона помянул, и гонение уже триста пятьдесят лет. Он боле заинтересовался, стал задавать вопросы:

– А как у вас лечут? Слухи идут, что есть у вас бабки, что лечут заговорами.

– Нет, Дима, ето чародейство, и оно у нас вконес отвёргнуто. Ето получается: Бога бросил, а к бесу пошёл, ето уже враг Богу.

– А пророки есть у вас?

– Нет, Дима, ето вещь духовна, и ето получить не так-то просто, на ето посвящают себя пожизненно Богу, молются и постятся и думают толькя о духовном. Господь видит ихноя терпление и тогда даёт благодать духа и испытывает его, крепкий ли он в вере, толькя тогда даёт дар пророчества. И он может целить и говорить всё что хошь, и от такого лица ничто не утаишь.

– А у вас есть такия?

– Дима, трудно сказать. Ежлив есть, то далёко в тайгах.

– Но слухи есть?

– Да, есть. При моёй жизни я встречал, что знали свою смерть за время. Но ето были трудяги в посте и молитве. А мы, что грешны, одна надёжда на Господа. Сам видишь, всё прелесть. Крепи́шься, сколь есть сил, а уж что Господь вмени́т.

– А есть у вас монастыри?

– Да, есть, но оне нам недоступны. Мы детны, оне таких не принимают.

– А семейным есть спасение?

– Дима, всем есть спасение, надо правильно жить и всё соблюдать.

– Но ето же трудно.

– Нет, Дима, не трудно. В городе намного чижалея жить, чем в законе.

– Но как без города – образование, здоровье, економический состав?

– Дима, скажи, как пташки живут, кому веселея – нам или им?

– Да конечно пташки.

– Ну вот, а теперь послушай. Что ето образование? Человек полжизни учится, а полжизни сидит в клетке. Ето так?

– Да, вы правы.

– А теперь о здравии. Бог создал человека из земли и создал для человека всё, что нужно, на земле. А в городе ето отрава, делают человека сто процентов зависимым – полный бизнес.

– Да, вы правы.

– Ну вот. А теперь економический состав. Подумай, сколь человеку надо прожить и комфорт создать какой хошь. Хороше́нь посмотри, как бегут из города, ишшут комфорт в лесах и в горах или на море.

– Да, Данила, вы правы. А како́ у вас образование?

– Всего четыре класса школы.

– Не может быть! А почему столь знаешь?

– Благодаря Израиля.

– Как так? Вы что, евреи?

– Нет, Дима, истинный русский старовер.

– А почему так судишь?

– А ты возми Библию и хороше́нь в ней разберись, и тогда поймёшь.

– И что, ты всё ето сле́дишь?

– С двадцати четырёх лет, и всё мене́ нужно.

– И что ты скажешь про Россию?

– Придёт время – ето будет наилучшая страна в мире.

– Как знаешь?

– Возми Библию и посмотри на историю.

– Не понял почему.

– Да милый ты мой, ето не Россия.

– А хто?

– Израиль.

– Как так?

– А вот так. И не толькя Россия, а весь мир.

– А почему?

– Так Богу надо. Я же говорю, открой Библию и хороше́нь разберись.

– Но почему ты так за них стоишь?

– Сынок, послушай. Кого избрал Господь, не Авраама ли, Исаака, и Иякова, и двенадцать коленов Израилевых? И кому обещал царствовать, не Израилю ли? И почему? Проверь Библию. Дал именно им, потому что кре́пки в вере.

– Но оне же распяли Христа.

– Дима, хто-то распял, но не все. А сколь оне за ето пострадали – их за ето били и ка́знили, гнали со всех стран, и всегда везде были притесняемы. Но оне молодсы, всё ето вынесли и укрепли тайно во всем мире. И хто создал СССР – ето оне, а за что – чтобы выключить страну, ето резерва в мире. И кому всех больше попало? Староверам. За чё? До Никона хто лил кровь Израиля? Ето русския християне. Дима, ты слышал про холокост?

– Да.

– Ну вот опять же пострадали шесть милливонов Израиля. А ты знашь, сколь зака́знили староверов от революции и при СССР?

– Нет.

– Двенадцать милливонов. А при Никоне и до революции – бог знает сколь. Но обижаться не надо, сами виноваты. Конечно, мы чичас можем подать в суд в ООН и судить Россию за такоя пролития крови, и пускай вернут шестьдесят процентов бюджету економическое, котора была староверов до революции. Дима, но надо радоваться, что весь мир в руках Израиля, одна надёжда на них. Расскажу почему. Ежлив Господь попустил бы и дозволил бы немсам или японсам, да хотя бы русским, все бы были порабощёны.

– Да неужели мы, русски, такия?

– А вот слушай. Другия страны порабощали други́ нации, а Россия не жалела своих, пила кровь свою, вот за ето беззакония и Россия страдает.

– А скоро ли в России будет хорошо?

– Дима, ты доживёшь, а меня зака́знят.

– Как так, почему?

– Потому что правду нельзя говорить.

– Данила, как всё ето мудро. А можно с вами устроиться и жить?

– Да, а почему нельзя.

– А адрес можете дать?

– Да, пожалуйста. – И мы обменялись адресами.

– Данила, ишо один вопрос. А война будет?

– Да, скоро.

– А почему?

– Всё переполнено, и мешает Израилю Египет, Ливия и Ефиопия. Чтобы был мир, ети нации надо покорить, и в Апокалипсисе указано: из семи градов останется один. Ежлив чичас выше семи тысяч милливонов, то останется один с лишным.

– Что, всё пожгут, что ли?

– По-разному будет.

– Данила, так чётко говоришь!

– Милый сынок, изучаю.

– Данила, а хто спасётся?

– А хто Бога не забывает.

– Значит, вы спасётесь?

– Ой, Дима, мы недостойны, грешныя. Дима, я про ето могу целу книгу написать.

– Да, пожалуйста, напиши.

– Бог даст здоровья, обязательно напишу.

– Данила, не боишься рассказываешь?

– Нет. Тело могут зака́знить, но душу нихто не возмёт, окро́ме Бога.

После етого были вопросы на разны темы, и Дима вижу, что задумался. И уже подъезжали к Томску, Дима сказал:

– Данила, первой раз стречаю такого человека.

– Да, я тебе верю. Ничто никому не нужно, и встретить такого молодого парня и чтобы взял такоя внимания – ето редкость. У нас в Южной Америке меня шшитают дураком.

– Данила, тут дурацкого ничего нету.

– Хорошо, что ты понимаешь. Чичас скажи ето в мир – скажут, чокнутой.

– Да, ты прав. Ну хорошо, я всё равно вас разышшу.

– Пожалуйста, будем рады. Дима, желаю наилучшего тебе в жизни.

– Спасибо, Данила.

– Также и вам. И тебе спасибо, Дима.

Он остался, а мы тронулись дальше. Да, замечательной парень, понял, потому что грамотный.

3

Прибываем в Абакан, меня стречает Абрикосов Владимир Фёдорович.

– Ну, как скатался, Данила?

– Да всё благополучно.

– Ну, что хошь посмотреть?

– ДТ-75.

– Да, я нашёл тебе их три.

– Ну что, поехали смотреть?

– Да ты пе́рво отдохни с дороги.

– А я всю дорогу отдыхал.

– Нет, ты езжай в Шушенское, разберись, что тебе нужно, всё запиши. Чичас баржа пойдёт лично из-за вас, и можете везти всё что угодно.

– Но тогда мне надо Марфу, зятя и Софония.

– Нет проблемы, чичас катер там, сообчим по спутникову телефону, и оне через два дня будут здесь.

– Хорошо.

На другой день поехали смотреть трактор ДТ-75. Приехали, посмотрели.

– Сколь?

– Сто шестьдесят пять тысяч рублей.

Нет, трактор разбитый. Поехали в друго́ место – сто восемьдесят тысяч, ишо хуже. Поехали в третья – сто сорок пять тысяч, разбитый.

– Да что оне, сдурели, такая дорожи́знь?

– Знаешь, в чём дело? Оне востребованы в лесах.

– Но тако́ старьё за семь-восемь тысяч долларов!

– Давай я куплю шанс, а чичас поехали покажу, что я тебе купил.

– А что именно, Владимир Фёдорович?

– А чичас увидишь.

Приезжаем к нему на завод, что у него строют окны-двери. Он указывает:

– Вон видишь?

– Ого! За сколь?

– Сто сорок пять тысяч рублей, вездеход шестьдесят шестой. – Я проверил: ничего.

– А где его взяли?

– В школе.

– Да, в хорошим состоянии.

– Давай поедем смотреть пчёл.

– Давай.

Он позвонил хозяину, тот указал где, ето тридцать пять кило́метров от Абакана. Ну что, поехали. Приезжаем на указанноя место. Да, три пасеки, трёх хозяевов, подъехали к последнему.

– Ну что, вы продавсы?

– Да. А сколь вам надо?

– А каки́ цены?

– А смотря как будете брать. Ну, пошли покажу.

Да, пчёлы смирёны – значит, карпатски.

– А что, пчёлы карпатски?

– А как узнали?

– Смирёны.

– Да, карпатски.

– Ну, а за сколь?

– Одне пчёлы за четыре тысячи семью, с магазином – за шесть тысяч, а с мёдом, со всем – за десять тысяч рублей.

– А что так дорого?

– А давай завесим, и узнаешь. – Завесили – да, двадцать три – двадцать пять килограмм мёду. Ну да, выгодно.

– Ну, давай десять семей полнико́м.

– Когда будешь забирать?

– Через неделю.

– Хорошо, буду ждать.

– Но я вам аванс заплачу.

– Нет, ничего не надо, я вам верю, я ветеран военный, знаю, что вы исполните.

– Как вы знаете?

– А у меня глаз намётанный. – Вот тебе и новость!

– Ну хорошо, жди через неделю. – Он мне дал номер телефона и сказал: – Жду.

– Так, что ишо надо, Данила?

– Владимир Фёдорович, генератор.

– На сколь?

– Ну, чтобы гнало електросварку.

– Так ето надо не мене пяти киловатт. А ишо что?

– Некоторой инструмент.

– Ето всё у меня в магазине.

– Владимир Фёдорович, а гусят, цыплят, поросят, индюшат?

– Ну, поедем на рынок.

Приехали на рынок – уже поздно, ничего нету. Ну, придётся приехать завтра.

– Владимир Фёдорович, а коров дойны́х?

– Данила, ето надо искать в Шушенским. Возми «Шушенский курьер», и там всё найдёшь. Данила, звонит Рассолов, говорит, Марфа приехали.

– Ну, слава Богу. Уже поздно, отвези меня на автовокзал.

И я отправился в Шушенское. Да, в гостинице Марфа, Георгий и Софоний, и Неонила приехала приносить ребёнка. Но Неонилу забрала Полина к себе – ето старообрядка Белокрыническей иерархии, она Неонилу сполюбила ишо до етого, и мы её попросили, чтобы она её сводила в больницу, так как Неонила ходит последни дни, а Полина, как подружка, взялась за ето дело, и, как ни говори, она местна и знает, как поступить.

Я взял «Шушенский курьер» и стал смотреть. Ого, сколь коров дойны́х, каки́ хошь, однотёльны, второтёльна, и любой породы. Но цены восемьсот – тысяча долларов, ето по-нашему очень дорого, у нас таки́ коровы четыреста – пятьсот долларов.

Поздно вечером звонит Владимир Фёдорович.

– Данила, нашёл два трактора, один в Курагинском районе за сто сорок тысяч рублей, а второй восемьдесят кило́метров от Абакана за сто двадцать тысяч, и обои, говорят, в хорошим состоянии. Но съезди, сам посмотри, завтра приезжай утром рано в Абакан и мой механик Юра тебя свозит.

– Хорошо, Владимир Фёдорович, спасибо.

4

Забыл рассказать. Когда Марфа выходила взамуж, у ней очень красивы зубы были, но принести одиннадцать детей – ето всё съело, она у меня стала походить на старушку, и мне за ето было всегда стыдно. Обращались к стоматологам в Южной Америке, но ето было не по нашему карману, нам выходило пятнадцать – двадцать тысяч долларов. И вот я всегда нервничал, но здесь Полина подсказала:

– Данила, справь Марфе зубы, она у тебя красавица, а вот зубы всё портют.

– Но Полина, где же таки́ деньги взять?

– Да Данила, ето не дорого.

– Как не дорого?

– А вот давай сводим к моёму стоматологу и проконсультируемся.

– Ну давай.

Полина позвонила, договорилась, и мы с ней отправились. Да, клиника новая, думаю: чичас задерут. Врач, женчина молодая, завела нас в кабинет, проверила и спросила:

– Сколь детей?

– Одиннадцать.

– Бедняжка.

– Ну, сколь ето станет?

– Чичас посчитаем. Да, ежлив латунны – семнадцать тысяч рублей, а ежлив мосты и керамика – тридцать пять тысяч рублей. А ежлив поставить шесть зубов и прочныя мосты, наилучшия керамика, навсегда, с гарантияй – семьдесят пять тысяч рублей, но ето будет красиво.

– Ого, но где взять такия деньги?

– Знайте, что мы ето по дружбе Полине вам такую услугу делаем. Знаем, что вы старообрядсы.

– Большоя спасибо. Марфа, как ты?

– Сам знаешь.

Думаю: да, милая ты моя, «сам знаю» – конечно, знаю.

– Врач, знаешь, что я хочу: с вами порядиться один на один.

– Ну что, пошли.

Мы зашли к ней в кабинет, я ей говорю:

– Пожалуйста, сделай наилучшия ей зубы, ето ей будет подарок от любви, за то что дала мне одиннадцать деток здоровых и умных, но она не доложна знать допоследу, ето ей будет сюрприз.

– Хорошо, – врач улыбается, – да, хороший подарок. Значит, любишь?

– Да. Вот вам аванс тридцать пять тысяч рублей, и беритесь за дело.

Мы выходим, врач говорит:

– Надо оформить: имя, отчество, фамилия, сколь лет. Марфа Фёдоровна, вы можете приходить каждый день?

– Да, могу.

– А в сколь?

– Как укажете.

– В 14:00 согласны?

– Да, согласны.

– Ну, с завтрашного дня ждём.

– Хорошо.

Мы поблагодарили и вышли.

– Ну, что ты вырядил?

– Да ничто, мосты поставют, да и всё, ну и коронки поставют.

– И за сколь?

– Да не сбавляют, за сорок тысяч рублей.

– Ну, всё-таки будут каки́-то зубы, а то уже не на чем жевать.

– Да, правды, – а на уме: – Потерпи, милая, мале́нькя.

И Марфа ходила целый месяц, у ней всё обточили, она нервничат.

– Марфа, потерпи мале́нькя. – А я нет да позвоню врачу.

Пришло время ставить зубы, ето заняло неделю. Но когда поставили, укрепили – показали и сказали:

– Ето тебе подарок от мужа, он выбрал са́мы дорогия, значит, любит тебя.

Марфа ушла, врач звонит мене́ и говорит:

– Твоя Марфа когда увидала, улыбалась и плакала. – А когда услыхала, что я выбрал са́мы дорогия, она вовсе заплакала. – Ну, проздравляем вас с молодой женой.

– Да, вам большая благодарность, большоя спасибо.

Приходит Марфа, улыбается – да, она помолодела на двадцать лет, подходит, обнимает, целует.

– Ну как, нравится?

– Да, очень.

– Толькя больше огрызайся. – Она смеётся:

– Что, не забыл? – Я хохочу:

– А что, Марфа, надо забыть? – Она смеётся и обнимает:

– А что, любишь?

– Марфа, всё было в жизни, но честная любовь всегда останется до смерти. – Смотрю, она заплакала, и сказала:

– А я думала, толькя я люблю.

– А я всегда знал, что ты меня любишь, толькя жила чужим умом.

– За ето прости.

– Марфа, ежлив бы не простил, чичас бы не стояли вместе. – Она прижалась к моёй груди:

– Милой ты мой, горжусь я тобой, ты у меня непобедимый. – И заплакала, вот правды.

– Ну ладно, хватит, Маша, пора любоваться детками да внучатками да доживать до старости и любить друг друга, а посторонних не слушать.

– Да, ты прав.

Чичас встретились, она улыбается, но зубы её красют, и мне радостно.

– Так, Марфа, слушайте. Дойны́х коров будем брать здесь в окружности, вижу, что выбор большой, но мне утром надо пе́рво съездить посмотреть трактор, а вы можете съездить на рынок посмотреть птицу, ну, ишо что нужно. – Так мы и сделали, а Полина с Неонилой пошли в больницу.

Мы с Юрой, механиком Абрикосовым, приехали смотреть трактор. Мне трактор понравился, в хорошим состоянии – за сто двадцать тысяч рублей, нисколь не сбавляет. Да, такой трактор жалко отпустить, 1994 год выпуск. Звоню Абрикосову, всё докладываю, он попросил к трубке Юру, переговорили, Юра передаёт мобильный, Абрикосов говорит:

– Бери, Данила.

– Ну хорошо, беру. – Мы до́говор подписали, я заплатил, и уехали, а трактор – Абрикосов послал грузовую машину, и увезли его на баржу.

Абрикосов мне сделал предлог:

– Данила, чичас лето, вы доложны построить себе дом, а то зимой замёрзнете. Лес ишо не выписанной для строительства, и чичас не время пилить, ты скажи, сколь надо домов.

– Да, Владимир Фёдорович, дома́ надо два: нам и Георгию.

– Хорошо, сколь на сколь?

– У нас план девять на тринадцать метров, с мансардным, и погреб четыре на шесть, а Георгию восемь на десять.

– Давай приготовь проект к завтрому: сколь дверей, о́кнов, перегородок, и вместе посчитаем, я вам куплю матерьялу на свои деньги.

– Нет, Владимир Фёдорович, опять долг, нет.

– Да ты выслушай. Нам всё равно надо пилить лес для строительства и строить несколькя домов. Вы зимой нам вернёте матерьялом, да ишо и заработаете.

– Да, так я согласен.

– Ну вот, а ты кипятишься. Окны, двери я вам по закупошной цене отдам, а шифер у вас уже есть.

– Владимир Фёдорович, спаси Господи за такую добродетель.

– Данила, мне вас жалко, а что ети деньги – у меня их лишно, в год мне достаётся под триста милливонов рублей. Ну, пять-шесть милливонов рублей я оставляю на свои личныя расходы, и почему вам не помогчи? Я со староверами никогда не обчался, но вижу, у вас уклад жизни добрый и даже примерный для России, и таких надо берегчи.

– Да ладно тебе хвалить, Владимир Фёдорович.

– Данила, не отпирайся, я тридцать лет проработал с народом и могу коя-что сказать о народе. Таких, как вы, – ето жемчужинка.

– Владимир Фёдорович, мало ты знаешь об нас, у нас тоже бардак.

– Данила, да я вижу ваши семьи и всё ваше поведение, всё у вас нельзя и грех, а ето принцип жизни.

– Ну ладно, разошёлся ты, поживём – посмотришь, что не так-то уж святые.

– Ну ладно, посмотрим.

– Владимир Фёдорович, а можно у вас узнать, как у вас появился капитал, ведь при СССР всё было государственно? Вы простите, но любопытство донимает.

– Да ето не секрет, Данила. Нас было пять чиновников, я сам из Украины, приехал молодой служить, мне здесь понравилось, я здесь получил образование инженера по строительству и начал строить дома и обчежития, у нас дошло до трёх тысяч рабочих. Я тебе могу показать сэлы посёлки нашей работы. Но когда пришёл развал СССР и Ельцин всё приватизировал (Будь он проклят, пьяница, развалил всю Россию!), я вижу, что всё рухается, собрал всех и всем объяснил: мы доложны продолжать работать, ежлив возмём пример «каждый себе» – будет хаос. Ну и пошло. Хто остался работать, а хто захотел уйти, мы их оплачивали, но пришло время, стало невозможно. Тогда я предложил чиновникам: вижу, что каждый по себе, говорю им: «Мне ничего не надо, толькя отдайте мне здание, что мне было нужноя начать самому работать». Оне обрадовались, что так лёгко им всё достаётся, с радостью отдали. Я подобрал себе честных людей, все мне каналы были знакомы, где как чё доставать, и пошло. У меня своё хозяйство, из пятерых один вернулся ко мне и чичас тоже живёт хорошо, а остальныя всё расташшили и пропили.

– Но всё-таки как для вас, Владимир Фёдорович, лучше: чичас или при СССР?

– Да по-разному. Как для нас – всегда хорошо. Но вспомнишь: всё процветало, всё было изобильно, скота было милливонами, все увалы[405] были заполнены, а чичас нечего пожрать, ша́ром покати, всё заросло, и ничего никому не нужно стало, все ушли в город, превратились в потребителей.

– Владимир Фёдорович, ето во всём мире.

– А что, у вас так же?

– Мале́нькя по-разному[406]. Бедный класс ушёл в город, а богатый – всё забрали и работают, а средняка душут со всех сторон, но потребительство одно и то же. Но там заработки лучше и всё дешевле.

– Ну что, Данила, согласен принять мой предлог?

– Да, Владимир Фёдорович, согласен. Лесу много и вряд[407], и скоро уже выдадут, техника теперь есть, отработам быстро.

– Ну, завтра жду с проектом.

– Хорошо, всё будет готово.

У нас проект был готов, толькя дома остался, ну что, снова сделаю чертёж. Владимир Фёдорович оставил меня на автовокзале. Смотрю, стоит Федя Скачкёв, он тоже меня увидал.

– Ну, здорово, друже!

– Здорово! Ты откуда, Данила?

– Да из тайги.

– Да, батюшка рассказывал, что вы уже здесь. А что не заходите в гости?

– Да не помню, где живёшь.

– Да вот совсем близко.

– Федя, а ты чем занимаешься?

– Да вот такси.

– Ну и как?

– Да ничего, хватает. Данила, ты один?

– Да нет, Федя, здесь Марфа, зять, сын Софоний.

– О, и Софоний с тобой? Хороший парень. А где оне?

– Да, наверно, на рынке. – Я звоню Георгию: – Вы где?

– На рынке, где птица.

– Ну, мы чичас подъедем.

Подъехали, Федя познакомился с моей семьёй. Он хорошо знает Абакан:

– Говорите, что нужно, я всё знаю.

– Федя, а как батюшка, матушка, Иван, Дима?

– Все, слава Богу, хорошо.

– Ну, передавай всем по поклону.

– Хорошо, передам.

– Ну, Марфа, что нашли хорошего?

– Да не знаю, что делать.

– А что?

– Куриц племенных нету.

Федя сказал:

– Как так нету? – Пошёл нашёл адрес, позвонил: – Курицы племенныя по сколь? А что так дорого? А цыпляты? А когда будешь на рынке? Ну хорошо, пока.

– Ну, Федя, рассказывай.

– Данила, дорого: племенныя курицы по девятьсот рублей, петух по тысяча пятьсот рублей, а цыпляты по сто восемьдесят рублей.

– Ого! Да, дорого. Ну что, Марфа, решай.

– Да хоть бы две курицы и одного петуха на расплод.

– Он работает в субботу и воскресенье на рынке.

– Ну хорошо, в субботу приедем, а чичас поехали в Шушенское.

– Данила, я вас отвезу.

– Да зачем, Федя, мы уедем на автобусе.

– Данила, как ни говори, друзья.

– Ну и что, теперь будешь всех друзьей разваживать?

– Да ладно, Данила, садитесь в машину.

– Ну, поехали. – У Феди «Волга», ето надпоминает «Фалькон» аргентинской.

– Данила, рассказывай, как устроились.

– Федя, я должен всю жизнь батюшку благодарить за такой контакт. Где мы устроились – ето сказка.

– А рыбка есть?

– Да, сколь хошь.

– А я рыбак, чу́дно бы съездить к вам и порыбачить.

– Федя, поехали с нами!

– А когда поедете?

– А вот загрузим баржу и поедем.

– Ну что, могу съездить.

– Ну вот, молодес, и батюшке привезёшь рыбки.

– Да, не мешало бы.

– Марфа, а поросят видели?

– Да, Данила, видели.

– Ну и что, кака́ порода и по сколь?

– Да очень дорого, са́мы маленьки по тысяча восемьсот рублей, и по три-четыре, и по пять тысяч рублей.

– Сдурели! А гусяты?

– Гусяты по сто двадцать рублей.

– А индюшаты?

– По сто пятьдесят рублей.

– Ничего себе, выгодно ро́стить.

Мы приехали в Шушенское, Федя вернулся и наказал:

– Когда что нужно, звоните и заезжайте в гости.

5

Я взял «Шушенский курьер» и давай звонить насчёт коров, выбирал молодых и симменталов[408], и вот нашёл в трёх местах. Спрашиваю, по сколь и где: коровы по двадцать – двадцать пять тысяч и по тридцать тысяч рублей. Уже вечером взяли такси, поехали смотреть. Пе́рво угодила голландска, второте́льна, но диковата, двадцать тысяч рублей, даёт тринадцать литров молока. Поехали дальше. Втора́ тоже голландска, третьим отёлом, больша́, смирёна, двадцать пять литров молока, двадцать пять тысяч рублей. Георгию она очень понравилась.

– Что, Георгий, нравится?

– Да, хоро́ша корова.

– Ну вот бери.

– А не дорого, тятенькя?

– Нравится – бери.

– Ну, спаси Христос.

Поехали дальше. Третья корова голландска, второтельна, красива, двадцать три литра молока.

– Ну что, давай покажем Неониле?

Съездили за ней, показали, она увидала и сказала:

– Ой, кака́ красива!

– Ну, пробовай дой!

Он попробовала и осталась довольна: корова смирёна и сла́ба[409], двадцать пять тысяч рублей.

– Ну вот, Неонила, бери.

Она заулыбалась и сказала:

– Спаси Христос.

Мы за обои деньги отдали и сказали, через четыре-пять дней заберём. Нашлась ишо одна корова. Утром приезжаем: корова симментал, очень красива, второтельна, четырнадцать литров молока, тридцать тысяч рублей – нисколь не сбавляет. Ну, ишо поищем.

Я нощью проекты домов разработал и выехал в Абакан. Зашёл к Владимиру Фёдоровичу, он пошшитал, заказал матерьялу, сколь не хватало, также окны и двери, через три дня всё будет готово.

– Данила, а кирпичей надо будет?

– Да, а я и забыл про них.

– Ну и сколь?

– Да на кажду семью по две тысячи.

– Хорошо, я поузнаю. Значит, шесть тысяч кирпичей?

– Да.

– А скот, птицу?

– Скот уже некоторой купили, а птицы в субботу.

– А что, гусят рази мало, что я вам купил?

– Мало, их всего пятнадцать штук, ето толькя на одну семью.

– Ну, смотри сам. Ишо что нужно?

– Продукт на год.

– А зачем столь?

– А чтобы вам не надоедать. И генератор.

– Ну пошли, выберешь.

Мы с нём спустились в магазин, выбрали, что надо было, и снова поднялись. Он показал мене́ в другим зале все стены с нашими фотографиями, размер двадцать пять на тридцать пять. Мне стало интересно, у него хороший аппарат, и он каждый раз, как приедет, заснимывает. Думаю: «Вот бы выставку!» Смотрим, заходит Рассолов Александр Григорьевич:

– Ну, как у вас успехи?

– Да всё хорошо.

– Данила, когда думаешь быть готов?

– Александр Григорьевич, в понедельник или во вторник.

– Хорошо, в среду утром отплываем, в понедельник начинаем грузить.

– Отлично. Александр Григорьевич, вы скоро в Шушенское?

– Чичас выезжаю.

– Можно с вами?

– А почему нет?

Абрикосов:

– Данила, мы всё тогда будем возить прямо на Джонку к барже.

– Хорошо. А пчёлы?

– Сам приедешь во вторник, к вечеру увезём.

– Хорошо, Владимир Фёдорович. Ну, спаси Господи за всё.

– Ладно, трудитесь пока.

Мы отправились с Александром Григорьевичем, я его спрашиваю:

– А коня где можно купить?

– Коня? Дай подумать. – Берёт мобильный, звонит: – Анечкя, привет. Да, всё хорошо, как вы? Ну хорошо. Анечкя, вы коней уже продали, нет? А можно посмотреть? Мы чичас в Абакане, ежлив мы чичас же отправимся к вам, вы будете на месте? Через час. Ну хорошо, миленька, через час жди, пока. Ну, Данила, повезло тебе. У них кони племенныя, одна кобыла и четыре жеребёнка.

– А цену сказала?

– Да, кобыла за двадцать тысяч рублей, а жеребяты по шесть-семь тысяч рублей.

– Ну, поехали посмотрим. – Ето в ту сторону, где баржа.

Приезжаем. Ето пятизвёздной хотэл, а кони – возить туристов, один одного красивше, но жеребес превосходный. Покамесь мы суда ехали, всё уже здесь было решёно: продают толькя кобылу с жеребёнком, а етих будут продавать толькя осенью, когда подрастут. А мать с сыном за двадцать шесть тысяч рублей, из всего табуна она боле послабже, но смирёна, но зато сын – вылитой отец, да, прекрасный красавчик. Мы договорились: во вторник утром заберём, я заплатил, мне дали квитансыю, и мы вернулись в Шушенское. Я поблагодарил Александра Григорьевича, он ответил:

– Вот откуду будем племя разводить.

– Да, вы правы, Александр Григорьевич.

– Данила, давай на ты, ведь мы же друзья.

– Ну давай.

Я ушёл в гостиницу и думаю: нет, не могу, как ни говори, он же депутат, и образование побольше, и занимает пост повыше, хотя и ровня: мене́ сорок девять, ему пятьдесят один год.

– Ну, Марфа, Ларькя будет прыгать от радости: купил кобылу с жеребёнком.

– Да, ето будет радость.

Я купил новый «Курьер», стал смотреть. Ого, предлагают ишо больше коров.

– Марфа, вот симменталы второтельны, в другим посёлке, пятнадцать кило́метров отсюда. Давай поехали?

Взяли такси и туда. Уже вечер, коров гонют домой, мы подъехали на адрес, вышел мужчина. «Мы приехали смотреть коров». Он позвал жену, жена повела показывать коров. Да, мать и две красотки, одна одной красивше.

– А котору продаёте?

– Да любую.

– А почему продаёте?

– А куда столь молока.

– И по сколь?

– По двадцать пять тысяч рублей.

– И сколь оне дают молока?

– Старша двадцать пять литров, а младша двадцать литров.

– И сколь им лет?

– Старша второтельна, а младша первым.

– А можно подоить?

– Да, пожалуйста.

– Ну, Марфа, пробуй. – Марфа подошла, попробовала обоих. – Ну что? – Она улыбается и говорит:

– Софоний уже парень, скоро надо женить, давай купим обоих. Как ни говори, сёстры, будут пастись дружно.

– Ну что, давай. Мы берём обоих. – Хозяйка взадпятки́:

– Одну любую, обоих нет.

– Ну подумайте, у нас семья большая, и мы далёко от сивилизации, а у вас мать и вон растёт дочь и внучкя.

– Ну, давай мы подумаем. А вы староверы?

– Да. А чё, заметно?

– Да, но вы какие-то разны.

– А почему?

– Староверы порядошны, но суровы, а вы ласковы.

– А мы с Уругвая, СССР не видели.

– Да, понятно.

– Ну что, решайте, такси ждёт.

– Хорошо, подождите. – Минут через пятнадцать выходют обои, смеются: – Да возмите обоих, вы нам понравились.

– Ну, большоя вам спасибо. Вот вам деньги, но заберём во вторник утром.

– Хорошо, будем ждать.

– Вы нам подскажите, а где можно купить поросят?

– А вон у Гальки их много.

– А где ето?

– А как мост переедете, налево дом в сторонке первый.

– Хорошо, спасибо.

Поехали. Приезжаем, собаки злыя, вышла девушка пожилая, собак убрала:

– Что нужно?

– Галечкя, поросят продаёшь?

– Уже продала.

– Ой как жалко, не можем найти.

– А вы откуду?

– Да переселенсы с Уругвая.

– Вы староверы?

– Да.

– А сколь вам надо?

– Да хотя бы три самса да две самки.

– Ну что, продам.

– А по сколь?

– За три тысячи штука.

– А не дорого?

– Да нет, наоборот дешёво, я же вас выручаю.

– А можно посмотреть?

– Да конечно. – Мы их увидели и ахнули: такия в Абакане по шесть тысяч.

– Ну, Галечкя, действительно выручаешь, большоя тебе спасибо, вот деньги.

– Нет. Вы когда их забираете?

– Во вторник утром.

– Ну вот тогда и деньги.

– А почему?

– А вы же староверы. – Мне стало неудобно.

– Ну, спасибо.

Поехали, я спрашиваю таксиста:

– А где вот посёлок?

– А он в другу́ сторону́, но близко.

– А именно где?

– А вот на трассу выедем, через мост влево.

– А да, етот посёлок видать. Ну давай, а то уже поздно, там гусяты.

Приезжаем, постукались, выходит женчина:

– Что нужно?

– У вас гусяты продажны?

– Да, подождите.

Немного сгодя выходит старик, прихрамливает.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте. Что, гусяты нужно?

– Да.

– А вы откуду?

– Из тайги.

– Но вы староверы?

– Да.

– А почему не похожи на здешных?

– Как так не похожи?

– Но вот видишь, у вас рубашка вышита, поясок, а вот у жене сарафан с пояском, а на голове подвязано по-разному.

– Да мы с Уругвая.

– А где ето?

– Как где, рази не слыхали? Бразилия, Аргентина, ну и Уругвай.

– А, вон как. А сколь вам гусят?

– Да хотя бы сорок.

– А когда вам надо?

– Да хоть чичас.

– Нет, не выйдет, у нас заказу очень много.

– Но у нас баржа отходит в среду утром.

– Так, дай подумать.

– А можно посмотреть, что же порода гусей?

– Вы знаете, ето нельзя, но гуси хоро́ши и кру́пны, я уже много лет доржу и стараюсь доржать племенных. Ну, пошли покажу, я вас сполюбил.

– А почему именно?

– За то что не ругаетесь, и за ето к понедельнику будут вам гусяты. Я у других откажу и вам отдам, а оне подождут.

– Ну, большоя спасибо. Но гуси у вас отличны.

– Да я же вам говорил.

– А где можно купить бычкя на племя?

– У нас есть, но не знаю, будем продавать, нет.

– А можно посмотреть?

– Да, пойдём.

– Да, бычок отличной и смирёной, я вижу, что он уже работает. А сколь за него?

– Ежлив дадите пятнадцать тысяч рублей – продам.

– Ну что, давай. – Мне стало чу́дно: у нас племенныя бычки втридороги, а здесь дешевле корове. – А гусят почём?

– Вам по сто рублей отдам.

– А почему так?

– Я порядошных людей люблю.

– Ну, большоя вам спасибо.

– Ну, жду вас в понедельник утром.

– А поросяты знаете, где есть продажны?

– Да, – он указал таксисту где, и мы отправились.

Приезжаем, уже поздно, темняет, выходит женчина пья́на:

– Что нужно?

– Вы поросят продаёте?

– Да. А на х… вам оне нужны? – Я засмеялся, Марфе неудобно, Георгию также. – Чичас я мужу скажу, пускай он с вами еб….

Я захохотал, она:

– Извините, я пья́на. Ей, Сашка! Староверы пришли, ты еб… с ними. – Хлоп дверью и ушла.

Марфа не вытерпела:

– Но жи́хмарка[410], больше никак.

Георгий улыбается, я пушше захохотал и запел:

– Эх, матушка Россия, много, много горя приняла…

Смотрим, выходит муж:

– Извините, управляюсь[411]. Вам что, поросят нужно?

– Да, а по сколь?

– Да по тысяче двести рублей.

– А что, маленьки?

– Сорокадневны.

– Ну, покажи. – Он показал. – Да, маловаты. Ну, давай четыре матки. – Он выбрал получше, и мы их забрали.

Вечером я Георгия попросил с Софониям:

– Завтра суббота, вы оставайтесь и сделайте садки для поросят и кур, гусятам, цыплятам, а мы с Марфой поедем на рынок, а вечером поедем в деревню все вместе.

В Средняй Шуше там семей двенадцать староверов, и Коля с Ларисой оттуда, там и Грипка Зыкова, и Фёдор Берестов отдал дочь Наташку, тесть тоже заезжал, когда ездил в Сибирь.

Звонок.

– Алло, хто ето?

– Ето вы Данила Терентьевич Зайцав?

– Да, а вы хто?

– Я Шура, Харитинина дочь, дядя Терентьева сестра.

– О, сестра, откуду звонишь?

– Из Ужуру.

– Как бы нам с вами стретиться?

– А вы приезжайте.

– Да не получается, набрали всего, и надо грузить баржу. А вы можете приехать?

– Да надо подумать.

– А что думать? Взяли да и приехали.

– Чичас мы решим.

– Ну вот, молодсы, давно бы так.

Через час звонит:

– Да, мы собрались, завтра к вечеру будем у вас, дай точный адрес.

Я дал адрес. Ну вот, слава Богу, наконес-то встретимся.

– Ну, Георгий, Софоний, придётся вам поехать однем, тут всего сорок пять кило́метров до Средней Шуши.

– А как мы их найдём?

– На самой последней остановке слезете и позвоните Матрёне, она вас стретит.

6

Утром рано мы с Марфой отправились в Абакан, позвонили Феде, он нас стретил, и поехали на рынок.

Да, куры племенныя красивы, и цыпляты уже сорокадневны. Мы купили три куры, одного петуха, десять цыплят и простых кур-несушек двадцать по триста рублей. Смотрим, индюшаты.

– По сколь?

– По сто пятьдесят.

Их было тринадцать штук, мы их все забрали. Так, поехали к оптовикам, там набрали на год продукту себе и птице, поросятам и скоту. Квитанции отдали Абрикосову и поехали в Шушенское. Я звоню:

– Вы где, Шура?

– Мы через три часа будем у вас.

– Ну хорошо, ждём.

Мы заехали в «Гипер», набрали разных закусок, и домой.

– Ну, Марфа, давай готовить, а ты, Федя, за компанию, милости просим.

– Да вы что, ваши гости, я буду мешать.

– Нет, дружок, не останешься – не возмём на рыбалку.

– А знаешь, чем припугнуть!

– А как ты хотел? А ты помнишь, как я к вам заехал с горям и как вы меня приняли?

– Данила, но свои же!

– Вот и именно что свои. И чичас что, чужой, что ли?

– Да, ты прав, брат.

– Ну вот, хто-то должен выпить с гостями, а я не пью.

– Но, Данила, хоть мале́нькя, с гостями?

– Нет, Федя, я знаю своё здоровья.

– Да, жалко.

Ну вот подъехала «Жигули», вылазют три мужика и одна женчина, мужики старше меня, а женчина в мои года.

– Ну, давай будем знакомиться. Я самый и есть Данила, ето моя жена Марфа, а ето дружок Федя Скачкёв, он местный старовер. А вы хто, рассказывайте.

– Ну вот, я Шура, вот Боря, ето Федя, а ето Миша – все братьи, и я сестра.

– Вот и хорошо, пошли к нам, милости просим, на столе уже стоит.

Я уже предупредил Рассолова Александра Григорьевича, что у меня сегодня гости, и даже очень бли́зки. «Хорошо, я загляну».

Сяли за стол, я стал угощать, но предупредил, что я не пью. Шура насторожилась, не стала пить, Федя с Мишай толькя пиво, а Боря с другом Федяй разрешили на водку. Пошёл разный разговор, расспросы, но как-то оне ведут себя странно и неловко, сразу видать, что чужаются. Боря раза два хотел что-то начать насчёт религии, но у него не получилось, он понял, что я в духовным грамотный, и мене́ показалось странно, что он хотел сказать. Но он много не пил, Федя с Мишай также, а Шура – вообче не могу понять: по телефону была разговорна, а тут старается молчать. Я старался быть ласковея и хорошо угощал, но результату не было. Как оне походют на сестре Степанидиных детей, толькя те подростки, а ето пожилыя мужики…

Зашёл на минутку Александр Григорьевич:

– Ну, со встречай вас. Что, угощаетесь?

– Да наши гости что-то мало пьют.

– Да угощай хороше́нь!

– Александр Григорьевич, поди, ты с ними пропустишь рюмку?

– Давай, за компанию можно.

Боря с Федяй с нём выпили, Александр Григорьевич ушёл, но спросил:

– А Софоний как, уехал к девкам?

– Да.

– Ну хорошо, жени поскорея, хоть в тайге не будет скушно.

– Он сам знает, уже не маленькяй.

– Ну хорошо, угощайтесь, мне некогды.

– Ишо выпьешь?

– Нет, хватит.

Он ушёл, мы просидели до двух часов ночи, но беседа так и осталась непонятной. Ночевали, позавтракали и уехали.

– Марфа, что-то здесь не то.

– Да, я так же поняла.

Тут заходют к нам в гости из Субботина два мужика и женчина. Ого, ето Афонина Алексея дочь, она приехала из США уже как десять лет и вышла взамуж за здешного старовера, её звать Анисья, а его Фёдор. Ой как она довольна, что нас увидала, не может наговориться, а он сидит нервничат и зовёт её поскорея, но она усом не ведёт. Он несколькя раз выходил на улицу и каждый раз требовал её домой. Я убеждал: погостите. Алексей Афонин знакомый с восьмидесятых годах, он приезжал к нам с США в Аргентину, ето добрейший парень, и Анисья угодила в отца. Оне синьцзянсы, Рассолов ету историю мне рассказал. Когда оне свадьбу сыграли, он их пригласил к себе на работу, оне с удовольствием устроились у него в заповеднике. Она угодила конкретная и добрейшая женчина, но он непонятный и ленивый, а брат Яков молодес, хороший парень. Но у них дети подросли, и надо стало в школу, им пришлось выехать, но оне жалеют. А Коля добавил рассказ: когда оне жили в деревне, он её ре́вновал ко всем и избивал, однажды специально подослал своих друзьей к ней и пришёл и снова избил её. Её видать, что она живёт обиженна. Я его оценил: он ни рыба ни мясо, и она от нас ушла обиженна. После етого Марфа к ней заезжала в Субботино, и она очень благодарила.

Звонит Софоний:

– Тятя, мне нужны пять тысяч рублей отплатить машину, съездить в Солнечное, в Курагинский район, там девчонок много.

– Нет проблем, заезжай и возми.

Он заехал и взял.

– Когда приедешь?

– Сегодня ночью.

– Ну хорошо, завтра надо грузить баржу.

Ну вот, Софоний приехал в пять часов утра, а в восемь часов я его разбудил, стали возить груз на баржу. Мы очень торопились, работало два грузовика Рассолова и два Абрикосова. Но мне чу́дно над русскими: материться они молодсы, курить, пить тоже, дать совет – ой каки́ молодсы, будет двадцать человек – и двадцать советов, но помогчи нет ни одного. Трудно, чижало пришлось, но коя-как во вторник загрузили, с большим терпленьем: так и манило послать подальше, особенно когда подходют советники пьяныя. Во вторник вечером подъехал и Федя.

В среду утром отправились. Я наказал Георгию и Софонию, чтобы смотрели за всём, и мы отправились с Абрикосовым, Федя с нами. Мы через четыре часа были дома, Феде очень понравилось у нас.

– Ну, Никита, давай помоги Феде рыбки поймать. – Оне с Ларивоном наперебой стали помогать Феде.

Баржа шла сутки, но пришла благополучно, и мы за восемь часов разгрузили. Конечно, так чё и не разгружать, тут нас шестеро, а Рассолов дал нам два дня. Ларькя так и не отходил от жеребёнка:

– Ето мой, и всё.

А Никит:

– Ето мой.

– Никит, не стыдно, с кем ты связался?

Федя доволен: рыба хорошо ловится, он солит и коптит, через неделю увёз два мешка с Абрикосовым, довольненькяй.

7

Андриян рассказыват новость. Он поехал на лодке со своими детями на Кургол к Толику по каки́-то ключи. Толик был не в духах и Андрияна отматерил как мог, не постыдился и детей. Андриян заплакал пошёл и сказал: «Все вы, русски, идивоты!» Что ето такоя, что ему надо? Я задумался. И зачем он сказал Андрияну: «Всё равно вы жить здесь не будете, бородачи»? Я Рассолову Александру Григорьевичу рассказал, он мне ответил странно: «Но вы внимания не берите». А Коля рассказал: «Вы поселились на самым месте, где проходют браконьеры, а Толик участвует с ними». Да, понял, ведь он же говорил, что то место нехороше, – значит, отговаривал, чтобы не селились.

Ишо новость. Уже терялись егеря, Коля нам посоветовал: «Вы ничего не видали, и будете жить спокойно». – «Понял».

Мы стали просить у Рассолова Александра Григорьевича то место, где облюбовал Георгий под дом, он сказал: «Нонче не выйдет, а там видать будет». Что ето такоя? Пéрво – «выбирай где хошь», а чичас невозможно стало. Андрияну лог тоже отказал.

Андриян часто по праздникам ходил по горам, всё любовался и ликовал. Однажды нашёл красивыя рога от марала на семь консов, принёс домой и показал Рассолову. Он увидел:

– Ух ты, ето двадцать пять тысяч евров.

А Андриян и говорит:

– Ну вот, хоть копейкю сделаю.

И он ему с таким выражением сказал:

– Не имеешь права, – и ишо повторил: – не имеешь права!

Андриян виду не показал, но обиделся: значит, толькя вы хочете жить.

Перед тем как нам выезжать из Шушенского, выяснилось, что Неонилу нигде не принимают в больницу, так как не имеет РФ гражданство. Боже ты мой, вот ето новость! В Южной Америке у нас рождались дети в разных стран, и никаких проблем, а наоборот, привлекали, а здесь матушка-родина гонит: вы чужия, значит, иди под забор и, как сучкя или кошка, рождай. Я звоню Рассолову Александру Григорьевичу:

– Да что ето такоя! – и рассказываю ситуацию.

Он отвечает:

– Да, Данила, ето идивот, но не беспокойтесь, я разберусь. Директор больницы друг, мы всё наладим, можете ехать себе спокойно.

Полина тоже сказала:

– Не беспокойтесь, я за ней похожу, она мне как родная дочь.

Что делать? Марфа не может остаться: у самой малы дети, да ишо птица и скот добавился, у нас строительство, но мы все в заботе за Неонилу. Остаётся толькя Богу молиться. Андриян нервничат, переживает.

Тут всё скопилось, надо Рассолову навести порядок. Покос подошёл, и строить дом, а уже июль, а у нас ишо праздники, мы в них не работаем, но службу ведём и духовным делом занимаемся. Ето Абрикосова раздражало, и за ето нам были выговоры. Я ему отвечал:

– Мы не за етим ехали в тайгу, чтобы жить беззаконно, но, наоборот, Богу угодить.

Он был сам не свой и начал делать интриги: мне стал жалобиться на детей, а детя́м на меня. Я внимания не брал и детей убеждал и всегда говорил:

– Детки, прошу вас, большоя терпление, всё надо перетерпеть, и тогда будет хорошо.

Однажды Андриян сказал Абрикосову:

– А чем здесь жить?

Он ответил:

– Как чем? Много чем можно заняться. Вон веники берёзовы можете готовить, я их вам могу сдать по двадцать пять рублей, нонче орех много, вон золотой корень на горах, грибов много, можете рыбалкой заняться.

Я тоже убеждаю: всё будет хорошо. Но мне стало заметно: Георгий невесёлой, и все планы у него заглохли, мня ето волновало. Мы стали сено косить и междуде́лками веники готовить.

Тут приезжают к нам в гости Вася с Калуги с тётяй Шурой из Ужура – тятина младшая сестра, ей семьдесят лет. Но кака́ радость! Из тятиной семьи в живых осталась толькя она одна, но ишо шу́стра. «Ой как им здесь понравилось, Вася!» Готова и к нам переехать и тётя также. Вася стал заготавливать травы и рыбу домой, мы сено косили.

Приезжает Неонила, уже с дочерью, на восьмой день я её окрестил, назвали Евпраксияй. Неонила рассказывает: в больнице с ней обходились попе́рво как собаки, но увидели, что Неонила с ними ласкова, все изменились и стали за ней ходить как за родным дитём. Да, Неонила имеет дар от Бога – чистую любовь к народу, и купила их любовью, вот за чё мы её любим. Но ета дочь принесла ей слабость, и она долго не могла набрать силы. Вот чего не хватает российсам – любви истинной, ето всё скушал СССР, но даровать некому.

Приезжает Абрикосов, Андриян предлагает шестьсот веников, он ему ответил:

– Мне оне не ну́жны.

До меня ето донеслось, думаю: ага, а что будет дальше? Но, думаю, на орехав деньги сделаем.

Косим сено, пошли заливныя дожди, все дивуются, такого уже много лет не бывало, речки поднялись. Мы стали строить дом, чу́дно: стали копать погреб, метра два вниз появляются кости маральи, но уже ветхи. Значит, здесь за много лет вся природа изменилась.

Андриян собрался на охоту, но винтовку надо просить у Коли, так как он егерь, и винтовка от Рассолова поручёна ему. Коля дал винтовку, знал, что она поручёна Андрияну тоже. Андриян ушёл утром рано с Софониям. Шёл дождь селый день. Мы с Георгиям в летней кухне строили печь и духовку с плитой, Вася тоже помогал, а тётя нас веселила, она очень чудачкя.

Вечером поздно приходют Андриян с Софониям усталыя, но с мясом, и Андриян рассказывает следующая:

– В сыру́ погоду зверь весь внизу. Мы шли и много видели козуль, но я не мог убить с первого выстрелу. Как так, не может быть, что-то тут не то. Сделал цель, выстрелил – ага, смазал. Стал рассматривать винтовку – вон в чём дело! Сразу увидел резку[412] – сшевелёна специально.

Он сразу догадался: ето Коля. Значит, завидует, потому что он не может убить. Андриян поправил резку и выстрелил в цель – чуть нимо, ишо чуть поправил – выстрелил точно, как в копейкю. Ну, пошли дальше. Смотрит, стоит марал-рогач. Андриян пополз к нему, полз боле часу, выбрал удобноя место, выстрелил – марал покатился книзу. Он бегом к нему, подбегает: ой, каки́ красивы панты! Но сломаны. Он их аккуратно срезал и повешал. Смотрит, идёт Софоний, спрашивает:

– Что, убил?

– Вот смотри.

– Ой, кака́ красота, а здоровой-то!

– Давай оснимываем шкуру, мясо развешаем и скоре́ пойдём, а то уже поздно.

Оне так и сделали.

– Тятя, утром рано все пошли, бык здоровой.

– Да, надо идти.

Утром пошли, ето было кило́метров восемь, Ларькя не отстал, а везде передо́м с Никитом. В однем месте возле ключика[413] смотрим: свежая кучкя сена лежит, подходим. А что ето такоя? Как из-под сена дикая свинья с поросятами выскочит и, как дождь, в чашу́[414]! Ларькя ликует:

– Маленьки поросяточки, давайте поймам!

– У, Ларивон, где ты их поймаешь!

Идём дальше, везде попадаются рябчики, тетерявы, Ларькя так и бежит за ними со своим шшенком-лайкяй. Ну вот, подходим к маралу. Да, ето бычина сверх двести килограмм, а рога каки́ красивы! Мы загрузились, хто сколь мог унести, и отправились домой. Приходилось останавливаться для передышки, но всего принесли домой. Коля спросил:

– Что, убил, Андриян?

– Видел, но смазал. – Так на етим и осталось.

8

Дожди продолжались, сено уже стало поздно косить, везде пошли грибы, мы их стали заготавливать. Вася с тётяй Шурой показали, каки́ сорта и на что гожи, мы сушили, солили и консервировали, нам оне очень понравились.

Вася сумел завоевать наши сердыца, а особенно Ванино: Ваня так и не отлучался от него, каждо утро рано спрашивал: «А где Уася?», и сразу бежит к нему. Вася курить бросил, бороду отпустил и стал походить на настояшего мужика, но, бедняга, мучился первых пятнадцать дней, его и рвало, кашлял без конса, но подпослед всё затихло, и он стал доволен и сказал: «Хватит курить ету заразу». Оне у нас прожили месяц, им неохота было уезжать, мы их оставляли, но у Васи компромисс[415] колхоз, а тётю Шуру Вася убедил: оставайся, но она решила поехать домой, а в октябре просит, чтобы я за ней съездил. Ну, так и решили. Мы их проводили, Ваня не хотел расставаться с Васяй, плакал, и Васе пришлось тоже сплакать. Ну, оне уехали.

А я давно замечаю, что Андриян и Георгий ходют выключенны, заметно, что планы все пропали, а толькя стараются нас обустроить. Думаю, что ето такоя? Однажды я взялся за ето и говорю Андрияну:

– Андриян, что вам не хватает? Всё у нас идёт красиво, живём дружно, молимся прекрасно, всё завезли, скоро дома построим.

– А что, я ничё, толькя Георгий не хочет оставаться жить.

– А что случилось?

– Тятя, что, не видишь? Всё обман. Что оне тебе сулили – а теперь всё отказ.

– А именно что?

– Тятя, ты не замечаешь. Оне с тобой ласковы, а над нами идивотничают. Про Рассолова ничего не скажу, но Абрикосов идивот и двуличной.

– Ты что, Андриян?

– Да ничто. А вот выслушай. Он нас в глаза катит «лентяи», а каки́ мы лентяи? Второ́: спроси у Ларисе, сколь оне ей заплатили за год, что убирала ихни дома? Нисколь, а обещали.

– Да, оне мне говорили, что плотют по десять тысяч в месяц.

– Врут, тятя. Оне Коле много обещали, заманили, а теперь как хошь. Насчёт веников обманул, орехи запрещают собирать, золотой корень также, уже запретил нам садиться в его катер.

– Да ты что?

– А вот слушай. У них план хитрый. Оне постарались всё нам завезти и угодили, и мы все денюшки вложили и теперь стаём сто процентов зависимы от них. И знаешь, сколь мене́ предлог зарплаты? Четыре тысячи рублей. Да мне их даром не надо! Ты сам помнишь, сколь я зарабатывал в Уругвае на рыбалке, а тут мы нужны на експлуатацию да туристам показываться как музеям. А са́мо худшая – видишь, сколь здесь конопли?

– Да, вижу.

– Ну вот, Рассолов сын Илья занимается наркотиками. Почему он раньше ни раз не приезжал, а именно толькя чичас? И всегда воняют коноплёй? А его друзья уже мне предлагали ету работу, что ето са́мо выгодно и плотют очень хорошо. Но сам знаешь, мы не убийцы, наша цель – сохранить добродетель.

– Да, Андриян, ты прав. А что молчите?

– Тятя, нам тебя жалко, твоё старание и твой труд очень ценный. Георгий даже переживает, он тебя очень сполюбил, он про тебя в Южной Америке слыхал толькя нехорошее, но чичас пожил с тобой, и получилось всё наоборот. Он говорит: «Я ишо не стречал таких честных людей, как тятенькя», и боится тебя обидеть. Но жить не хочет здесь.

– А ты как?

– Я думаю во всем тебе помогчи, вас хорошо обустроить, а сами вернёмся в Уругвай.

– Андриян, ты чушь не городи! Ты сам знаешь: ты уже нелегал, и в Уругвае тебе сладко не придётся, сам знаешь, ты там в тюрме сидел.

– Тятя, именно я из-за этого хочу вернуться и всю коррупсыю раскрыть и доказать, что я невинный.

– Дурак, пулю не ел – дак съешь.

– А вот увидишь, я ето исполню.

– Но Андриян, зачем было суда ехать с Белгорода?

– Тятя, а хто знал, что оне здесь в России таки́ алчны и завидушши?

– Да, ты прав.

– Тятя, тут три вещи опасны: ето наркоманы, браконьеры и тувинсы, – от всех жди смерть.

Боже ты мой, что делать? Я ходил сам не свой, бывало, часами просиживал на речушке, и Марфа часто захватывала мои слёзы.

– Что с тобой, Терентьевич?

– Марфа, что нам не хватает ишо, что бросать рай? Посмотри всё хороше́нь вокруг, скажи, что не хватает? – Смотрю, у ней слёзы на глазах. – Никитка с Ларькяй тоже не хочут оставаться, говорят, что всё равно уедут, когда вырастут, Алексей сразу чётко сказал, что «в Россию не поеду, в Уругвай или в Аргентину – да», толькя Софоний с нами да малыя детки. Чичас все разбредутся по разным страна́м, а мы за ето ответим перед Богом. Что делать – и сам не знаю, Андрияна с Георгиям не остановишь.

Кобыла угодила хоро́ша, жеребёнок смирёной и ласковый, коровы добрейши. Мне чу́дно над бычишком. Георгиява корова загуляла, она высо́ка, он не может никак достать. Андриян увидал, что не может достать, подвёл корову к ямке, бычишко с горки как прыгнул на корову, и так удачно у него получилось, что на спину упал без памяти, бедняжка. Сколь было смеху! Видать, перестарался, и сразу забыл корову, и она не стала больше ломиться.

Пчёлы угодили смирёны, но проблема: пока везли, было жарко и много мёду, оне задохли две намёртво, а где и матки померли. Мы им разработали матки и спасли шесть штук, ну и слава Богу. Гуси каки́ красивы, уже голос меняют, и индюшаты красивы, и племенныя куры очень смирёны, а козули приходют прямо к нам домой, и мы их не трогаем. Но как нонче много дожжей, водохранилище заполнили быстро и даже затопили наш огород. Мы успевали копали картошку, морковь, лук и так далее.

Прошли новости, что получилась авария на ГЭСе и много народу по-гибло.

Приезжает Абрикосов, я уже был напряжённой, стал ему говорить:

– Почему так поступаете? Ребяты недовольны.

Он вконес отпёрся, что етого не было. Я ему стал говорить:

– Ежлив ребяты не захочут здесь жить, то я первый отсуда выеду. Сами доложны понять: сколь нам надо под старость с женой? Мы бьёмся детей хорошо устроить, а нам и так хорошо будет.

Но нам стало понятно, что Абрикосов не сознаётся ни в чем. Мы подходим к дому, что строим, Абрикосов стал спрашивать у Андрияна:

– Андриян, в чём дело? Что вас не устраивает?

– Владимир Фёдорович, мы научёны не обличать и не корить, но мы здесь не останемся, нам здесь не нравится, и нас нихто не убедит.

– Но ты хороше́нь подумай, у вас всё уже есть, толькя жить да жить. Уедешь – отца обидишь, а ето некрасиво.

– Да, я знаю, но у нас здесь сто процентов никакой перспективы нету.

– А там что, в Уругвае, у вас лучше, что ли?

– Ето не то слово. Я там за ночь могу тысячу – полторы долларов сделать, за ночь, а здесь за год. И там мы свободны, а здесь нет.

– Но как так? Здесь тоже занимайся чем хошь.

– Нет, Владимир Фёдорович, я вам расскажу факт. Вон живут в деревнях, дед с бабкой посадили картошки, уродивша хоро́ша картошка, пришло время копать. Подъехали молодсы́, копают картошку у деда, он видит, что остался без картошки, подходит к ребятам и спрашивает: «А можно мне покопать?» Ему отвечают: «Пожалуйста, сколь хошь, всем хватит, дедушка». А вот на днях в Абакане один старовер привёз моркови на рынок и стал продавать чуть подешевле, к нему подошли и сказали: «Зачем продаёшь дешевле?», и всю морковь разбросали и растоптали и предупредили: «Ишо повторится – изобьём». Ну и кака́ гарантия здесь жить? Поетому тятя и залез в тайгу, и наши староверы почему прятаются по тайгам.

– Но мы вас не бросим и во всем поможем.

– Владимир Фёдорович, ето всё слова, нам одних веников хватает.

Абрикосову стало неудобно.

– Но сам знаешь, Андриян. А ты, Георгий?

– А что я, меня отец вызывает: мать больная.

– Ну вот, Владимир Фёдорович, я остаюсь сиротой с малыми детками, Никит и Ларивон тоже заявили: всё равно уедут, один Софоний со мной, и то понятно, что из-за девушки.

Он у него стал спрашивать:

– Как ты, Софоний?

– Я остаюсь, мне здесь нравится: хоть сколь беги.

– Ну вот, Данила, Софоний прав: хоть сколь беги.

– Но, Владимир Фёдорович, как теперь я буду строить? Я не могу чижёла ничего делать.

– Да об етим не заботься, я найду строителяв, и построют тебе дом.

– А как платить?

– Да не беспокойся, всё решим.

– Ну хорошо, решай. Владимир Фёдорович, пожалуйста, узнай насчёт наших документов, а то через месяц я уже нелегал.

– Хорошо, я всё узнаю.

Мы продолжаем строить, погреб сделали, фундамент залили. Толькя стали оснавывать стены, приезжает Рассолов, нервный.

– Вы что, Данила, спите? Зима на носу, у вас дом неготовый!

– Но мы же косили сено.

– Да хрен с сеном, сено мы привезём, дом надо скорея, а то зима захватит.

– Александр Григорьевич, вся Россия так и проживала, и мы не можем изменить святую традицию, а наоборот, сохранять её, и лезли мы в тайгу именно за етим.

– Но я, Данила, предупреждаю за время: вам же худо будет. Данила, что случилось? Андриян с Георгиям тебя покидают?

– Да, не видят здесь никакой перспективы.

– Данила, надо быть построже с ними, вон у меня сынок тоже бесится, и приходится воевать с нём. Данила, вас вызывают в Красноярск УФМС, и Андриянову дочь надо оформить, а то у ней нету свидетельство рождение.

– А чё, наши документы ишо не пришли?

– Да нет.

– Значит, мне надо выезжать в Уругвай поновить паспорт.

– А что уругвайскоя посёльство?

– А я лицо без гражданства, мне может его поновить толькя МИД Уругвая.

– Ну, смотри сам.

И он ушёл. Значит, Абрикосов разразил уже и Рассолова. Да, так трудно будет жить. Но почему так? Куда лучше жить дружно и быть друг за друга, а то вечныя везде интриги, всё каждый что-то выгадывает, и зачем? Умной головой толькя подумать: добро делай – добро и получишь.

Коля год не прожил и уже хочет уходить, и всё винит Абрикосова. Как-то раз спросил у Коле:

– Коля, подскажи. Вы с Енисею из тайги, там тоже есть староверы?

– Да, очень много.

– Но и как бы возле них устроиться?

– О, ето сурьёзноя дело. Вас нихто не примет, все живут своим кланом. Да ишо мало добра: оне сэлый год готовют пушнину, ну всё, что ценно, и везут в город, а там гуляют месяц-два, а потом снова едут в тайгу на год.

– Да, нехорошая новость, и ето нам не нужноя.

А Софоний рассказывает. Он был в Солнечным, к ним попасть трудно, там живут воздоржно, даже не берут паспорта, считают за грех. Он сполюбил девушку, ей пятнадцать лет, ето будут Черепановы. Нам ета фамилия знакома, оне с Алтая, и часть из них попала с нашими в США. Их три сестры, и оне собираются в монастырь на Дубче́с. Да, значит, порядошна семья. Ну, дай бы Бог, чтобы у них сошлось.

9

Я все эти дни ходил мучно́й[416]. Что делать? Етот рай неохота покидать, и знаю, здесь с долгами не расшитаюсь, а етого нельзя допустить. Моё убежища – ето речушка, и часто ко мне приходила Марфа и всё приспрашивалась:

– Что с тобой, милый Терентьевич?

– Да вот решаю, как поступить, Маша.

– Ну и что надумал?

– Да надо действовать.

– А что?

– А вот последнюю силу положу. Оне собираются уезжать, но я их опережу. Я им создам там систему, чтобы оне все жили вместе, а мы с тобой будем жить здесь, и Софоний с нами. А ета система она нам нужная, чем-то надо отдавать долги, а здесь на самом деле неоткуда рашшитывать, а там ето будет доступно. Ну, и книгу надо писать, может, и ето что-нибудь поможет. Ольга Геннадьевна хочет помогчи перевести на английский и на испанский, а ето очень важно, можно сделать презентацию в США и в Испании. Сама знаешь, для нашай жизни ничего не надо придумывать, а писать толькя правду. А жизнь наша, сама знаешь, вся в событьях, и с етим помрём, наверно.

– Да, ты прав, Терентьевич, и сколь уже тебя просют, чтобы писал. Как я помню, уже четырнадцать лет, ето было в 95-м году. И я уверена в тебя, у тебя получится, и потомству останется история. Давай начинай, мы все тебя поддоржим.

– Ну, Маша, спаси Христос за доверия. Но знай, мне надо большую консентрацию и я должен быть один. И на ето я избираю Аргентину, Танин дом, и заодне́мя разберусь, каки́ для нас перспективы там есть.

– Ну что, поезжай, а мы будем Бога просить, чтобы всё хорошо вышло.

– Хорошо. Ну, моё золотса, – и мы обои заплакали.

На другой день приходит Андриян и Георгий, я им говорю:

– Вы собрались, а я уже буду там.

– Как так?

– А вот так. У меня паспорт через месяц прострачивается, мне надо ехать его поновлять, и я останусь у Татьяне книгу писать и заодни́мя рассмотрюсь, чем заняться.

– Тятя, но я поеду в Уругвай, я должен разобраться с етой коррупсыяй.

– Андриян, не чуди.

– Тятя, я не могу так жить. Невинныя сидят и гниют в тюрмах, а коррупсионеры продолжают на воле, продолжают дальше, топют невинных. Я мог бы толькя просидеть двадцать четыре часа, но я просидел три месяца, я специально ето сделал, и теперь мне всё известно, хто в чём заморанной, даже знаю, каки́ судьи подкупаются и садют невинных.

– Но, Андриян, знаешь, как ето опасно?

– Да, знаю, но и знаю, как их словить.

– Но смотри сам. А как вы думаете поехать, ведь деняг ни копейки?

– Да сам не знаю.

– Ну, вот что я тебе советую. Поезжай один, а семья пускай останется. Как ни говори, здесь у нас продукту на год и в тепле, а я постараюсь в Москве деняг вам раздобыть. Готовьте сарафаньяв, наших рубашак, а я раздобуду, куда сдать. Храмов много, и есть куда обратиться.

– Да, тятя, план хороший, но как я без Неониле буду жить?

– Андриян, но са́мо лёгко вытерпеть ето одному. Хорошо, мы подумаем. А ты, Георгий, жди моего звонка.

– Хорошо, тятенькя, будем ждать.

– А Неонила поедет со мной, я ей оформлю свидетельство рождение.

Мне было обидно все ети дни. Уже начала осень, опять всё красиво. Андриян копал у себя погреб и попросил Софония, чтобы помог.

На третьяй день приходит Абрикосов и рассказывает:

– Данила, я тебе нашёл строителей-староверов, оне тебе построют за пятнадцать дней, и берут всего сто тысяч рублей.

– Ну вот, договаривайся немедленно, а я выезжаю в Уругвай поновить паспорт, и займи мне десять тысяч рублей.

– Хорошо, возми.

– А когда вы выезжаете, Владимир Фёдорович?

– Прямо чичас, у меня гости на Таловке.

– А вы можете подождать с часок?

– Да, подождём, Данила, но вы доложны подъехать на Ак-Хем.

Я стал собираться, но у меня сердце ныло. Куда ни зглянешь – слёзы пробивают, всех жалко, ну что поделаешь… Марфа собралась провожать до Ак-Хема, и детки также. Плывём до Ак-Хема, я вижу: у Марфе слёзы текут. У меня сердце сжалось.

Приехали на Ак-Хем, нас уже ждут, вышли все провожать. Смотрю, и Елена плачет, Марфа туда же. Я подошёл, всех обнимал, целовал и наказывал набрать терпление и Бога молить. Но ето расставанья было нелёгкоя, я все силы ложил, чтобы не заплакать, и Андрияна просил достроить дом и баню, он обещал. Я сял в катер – и Ваня с Мастридияй тоже заплакали. Мне стало худо, и мы поплыли, а нас долго провожали.

Через два часа мы приплыли на Таловку, уже вечером. Абрикосов дал нам дом с Неонилой, а сам, сказал, ночует с гостями на большим катере. Но как странно: Абрикосов доверил нам свой дом, он вообче не любит посторонним дом доверять.

Утром рано отправились все на большим катере на Джонку, но не торопились. Гости угодили москвичи, богатыя бизнесмены, оне на нас всё поглядывали, но я был на палубе угрюм, меня ничего не веселило. Неонилу проводили в каюту, она ехала с дочерью и с сыном Кононом, чтобы ей было веселея.

Как-то я прошёл нимо кухни, гости играли в карты, пригласили меня присесть, я присял. Пошли вопросы, хто мы и откуду, я кратко рассказал, двоя заинтресовались. Дале-боле, разговор углублялся, мы разговаривали на разныя темы и разныя точки зрения на жизнь, оне жалели, что не пришлось познакомиться в тайге. Один спрашивает:

– А како́ у вас образования?

– Я безграмотный.

– Как так? Не может быть.

– Но четыре класса школы – рази ето образование?

– Да конечно нет.

– Ну и вот, посудите сами.

– Но как так, вы отвечаете на все вопросы так лёгко, и у вас взгляд на жизнь очень обширный.

Я улыбнулся и сказал:

– У каждого человека свой интерес и дар от Бога.

– Да, вы правы. А можно к вам заехать в гости?

– Да почему нет, мы всегда будем рады порядошными гостями.

– Ну, тогда на следующа лето заедем.

– Хорошо, будем рады.

Смотрю, идёт Абрикосов, я замолчал и вышел. Вижу, остаётся плыть с часу, у них идёт разговор, и часто смотрют на меня, я ушёл с глаз. Ну вот подплыли, все слезли, гостей взял автобусик, я с ними распростился, и мы с Абрикосовым отправились в Шушенское.

– Владимир Фёдорович, что именно случилось с ГЭСом?

– Данила, ничто не понятно. Как раз была смена, разом сорвалися ставни, и всех потопило, толькя одна спаслась, а шестьдесят девять утонуло. Чичас будут сбавлять воду на пятнадцать метров, чтобы справить. А газеты пишут всяку чушь, но нигде правды нет.

– Да, на ето оне способны. У меня тоже просют интервью, как устроились в тайге, но я не допускаю.

– Правильно и делаешь.

– А я уже понял: что им выгодно, то и пишут. Лидия Ивановна правильно и говорила: «Не допускай до себя газетшиков».

– Да, ето правильно.

Я вспомнил: все визитки моих контактов остались дома. Доехали до гостиницы.

– Но, Данила, счастливой пути, и вдруг что – звони, а я завтра же договорюсь и тебе позвоню.

– Ну, за всё спаси Господи, Владимир Фёдорович, будем на связи.

Я звоню Полине и говорю:

– Привёз вам вашу дочь Неонилу.

– Мы чичас подъедем.

Оне подъехали, были очень рады, что Неонила поправилась. Я попросил ради Христа завтре всем заехать в ЗАГС в девять часов утра.

В восемь часов утра я зашёл в офис к Рассолову, секретарша Галя сказала:

– Он толькя через два дня будет, но вы доложны явиться в УФМС. Подожди, чичас позвоню. – Позвонила и говорит: – Вас ждут в двенадцать часов.

– Хорошо, Галя. Где все наши паспорта?

– Да, чичас. – Она мне всю папку отдала, сказала: – Проверь.

Я проверил:

– Да, всё в порядках. Ну, спасибо, Галя.

В девять часов заехали за мной, поехали в ЗАГС, оформили свидетельство рождение – ну, слава Богу. Но через час звонит Полина:

– Данила, у Неониле забрали свидетельство рождение.

– Как так, что же безобразие!

– Да вот просют перевод паспорта Неонилина.

Ну не идивоты же! Я звоню Абрикосову и всё докладываю.

– А почему сразу не привезли?

– Но зачем ето, тут толькя данны родителяв нужны, и всё.

– Ну хорошо, мы привезём.

– Ну и законы у вас!

Звоню Полине, докладываю, она у меня спрашивает:

– Данила, ты когда в Красноярск?

– Да вот дождусь Рассолова и отправляюсь.

– А завтре воскресенье, что будешь делать?

– Да ничего.

– А пожелаешь с нами поехать в храм? Завтре будут ставить крест в одной деревне, где коммунисты взорвали храм.

– Да, интересно посмотреть.

– Ну, мы за тобой заедем.

– Хорошо, жду.

10

Вернусь мале́нькя назадь. Когда Федя Скачкёв был у нас в гостях, он предлагал, чтобы мы перешли к ним, но я ему объяснил:

– Федя, ежлив у вас было бы крепше, чем у нас, то ишо можно было бы посудить, но сам видишь, у вас большая слабость, и бриты приходят молиться, и крестются одним крестом, и кушают вместе – да много чего я уже насмотрелся. Ето получается – бросить всю свою воздоржность и принять всю слабость.

– Но Данила, дружок, сам видишь: у вас нет священства.

– Федя, сколь я вижу, всё пестрит. Чичас пришло время – спасай да спаси свою душу, а храмы нас не спасут.

Он чётко понял и боле не задавал вопросы.

А Андриян перед самым моим отъездом попросил, чтобы я его благословил Богородичной иконой. Я ему стал наказывать:

– Андриян, ето не шутки. Благословить иконой и одеть её – надо быть во всем воздоржным и правила нести.

– Да, я знаю, и хочу взять на себя ету обязанность.

– Ну смотри.

Я его благословил и вскоре уехал. Думаю, дай бы Бог ему хорошо доржаться и все заповеди сохранять.

Мы приехали в храм. Народу было по́лно, службу отвели, Федя увидал, сразу подошёл:

– Ну, как здоровья, дружок?

– Да вот помаленькю.

– Как Марфа, детки, Андриян с семьёй, Георгий с семьёй?

– Да слава Богу.

– Ну, молодес, что приехал. Чичас поедем ставить крест в Курагинский район.

– Да, знаю, поетому и приехал, меня пригласили Валера с Полиной.

– Ну и хорошо.

Смотрю, идёт Иван[417]:

– Данила, дружок, как вы? Решили к нам заехать? – Я разъяснил. – Ну, слава Богу, милости просим с нами поехать. Ну, пойдём к батюшке, у нас здесь и гость с Кемеровской области, ето священник.

– Да, я вижу.

Иван привёл меня к батюшке.

– Данила, сынок, милости просим. Как ты здесь оказался?

– Да вот благодаря Валеры и Полини.

– А вот и наши гости.

Мы с ними познакомились и тронулись в Курагинский район.

Крест везли впереди, и все по чину и по порядку, друг за другом на разных машинах.

Приезжаем на место. Место уже приготовлено на том же месте, где был храм, но заметно, что здесь ишо что-то осталось. Началась служба и канон и поминовение усопших в храме и за храм. Да, понятно стало: тут погибло немало староверов. Но чу́дно: пока служба шла, с деревне подходили боле и боле народу, некоторы плачут, стало как-то неловко. Отмолились, батюшка проздравил всех присутствующих и пояснил, в каким году по сталинскому приказу взрывать храмы и здесь взорвали. И повернул к народу, стал им говорить:

– Не забывайте ету память, ето было святоя место, и храните етот крест. Знаем, что и здесь осталась кака́-то искра Божья.

Тут заподходили со слезами и стали рассказывать: мы, мы, мы и так далее староверы, и куда можно обратиться. Им объяснили:

– В Минусинске у нас храм, милости просим, приезжайте. – Все записали адрес. – Вот у нас случай, послушайте. Данила, расскажи про себя.

Я вышел. Я от всех отменный: рубашка, поясок, подстрижка волос и всё на мне по-разному[418]. Объясню почему: то ли одеть косоворотку и сходить помолиться, то ли всегда она на тебе – ето выглядит по-разному. Я стал объяснять народу:

– Я сердечно благодарю ваша присутствия – значит, у вас душа болит по правде. О себе я мало чего могу сказать, толькя одно: мы благодарим своих дедов, за то что спасли своё потомство от безбожников и сохранили свою традицию и культуру полнико́м. Но запишите все себе на уме: Россия – ето третяй Рим, но четвёртому не быть, ето написано во Святым Писании, и не забудьте: Русь была святая и будет святой, потому что она просвящёна. Спаси Господи за ваше внимание.

Гости тоже высказались и поприветствовали всех. Народ слушал со вниманием и благодарил. Я Ивану задал вопрос:

– Сколь верующих в России? Ето же на удивление много!

– Да, Данила, нигде не хватает истинных священников, вся Россия обнищала и жаждует Святым Духом.

– Да, вы правы, я ето давно понял.

– Ну что, поехали обедать.

Все отправились в Минусинск. Приезжаем, уже всё на столе стоит, помолились, сяли за стол, стали кушать, пошли проздравленьи. Батюшка, Иван и гости стали приглашать на Енисейск, таку́ же сэремонию провести, что и сегодня провели. Я спрашиваю:

– А что, часто ето случается?

– Да, очень часто.

– И что, ездите ставите везде кресты?

– Да, а как вы хотели? Народ просют. Как ни говори, а храм стоял. А где и храмы приходится ставить.

– Да, молодсы!

– Данила, поехали с нами на Енисейск, ето для тебя будет интересно.

– Да, чу́дно, но у меня компромиссы.

– Да оне подождут.

– Ну хорошо, я посмотрю.

– Данила, спой нам стих «Житие Алексея, человека Божия».

Я запел, но едва допел – и заплакал. Все благодарили и стали спрашивать:

– Что с тобой?

– Да всё хорошо. – Но на сердце было чижало, чувствую, что не придётся жить на матушке-родине…

Тут Валера с Полиной собрались в Шушенское, и я с ними уехал, в УФМС. Дали указания явиться в Красноярск по поводу наших документов. Я стал просить визу на выезд из страны, но мне ответили:

– Ето толькя в Красноярске могут выдать.

Я дождался до понедельника, чтобы свидеться с Рассоловым. Утром в восемь часов прихожу в его офис, Галя была на месте.

– Галя, подскажи, Александр Григорьевич будет?

– Да, чичас придёт.

Смотрю, заходит Рассолов.

– О, Данила, здорово!

И зашёл в свой кабинет. Но всегда велось так: он заходит, меня за собой, всего на пять – семь минут, быстренькя решам, что нужно, а тогда он спокойно проводит совещания. А тут сижу полчаса. Смотрю, заходют все чиновники, и пошло у них совещания. Выходит Илья. Я не вытерпел:

– Слушай, Илья, мне некогды, у меня много делов да ишо ехать надо в Красноярск, а там в Москву и в Уругвай. Я ухожу.

– Данила, папе ты нужон, подожди.

Я жду. Вот уже девять, десять – да пошли вы в задницу! Когда заманивали – шли навстречу, а чичас мане́жите. Я стал и ушёл.

Зашёл к Неониле, всё наказал, взял автобус – и в Абакан. Ивану позвонил, что не выходит ехать на Енисейск с ними, он пожалел:

– Ну, что поделаешь, сам знаешь.

Позвонил Феде и сказал:

– Еду на железнодорожной вокзал.

– А ты куда, Данила?

– До Красноярска, а там в Москву.

– Через сколь будешь? Я провожу.

– Да через полчаса, Федя.

Мы на вокзале встретились, я взял билет, оставалось ждать час. Федя спрашивает:

– Данила, что с тобой? Ты стал совсем другой.

– Ой, братуха, не поминай, – и я ему всё рассказал.

– Да ты что, Данила, шутишь?

– Да, Федя, шучу, а слёзы текут.

– Но вы так красиво устроились…

– Да, Федя, но всё обман, всё нам закрыли, и, ежлив чичас не решу срочно, тогда уж будет поздно, будем зависимы сто процентов.

– Да, ты прав. А я думал, что вы для них история и драгоценность.

– Нет, Федя, мы для них являемся експлоатация и музей. Со мной оне обращаются нормально, чувствуют, что у меня ресурсы есть, а вот с ребятами обращаются как с рабами: молочкё, сыр, творо́г, масло – по приказу, и ни копейки, а что попросишь – ничего не доступно.

– О да, так чижало. Но в России места много, Данила.

– Да, Федя, ты прав, и очень много, но нигде нет справедливости, а везде проклятая алчность и зависть. Вот чичас мне понятно, почему всё загорожено заборами: чтобы сусед не видел и не завидовал. А мы жили открыто, свободно, а ето для нас тюрма.

– Но, Данила, обживётесь, и всё будет хорошо.

– Да, Федя, всё будет хорошо, – и у меня слёзы потекли. – Ну ладно, пора, Федя: поезд уже пришёл. – Мы крепко обнялись. – Ну, Федя, прощай.

– Данила, звони. Ну, пока.

Я сял в поезд, и мы отправились. Галя мне дала два адреса, один – ето УФМС, а второй – не знаю. Ну, хорошо, приеду – позвоню. Но мне обидно стало, что в Шушенским нас называют лентяями, и Андриян прав, что взъелся перед Абрикосовым: «Нет у вас ни одного рабочего, чтобы нас загнал в любой работе!» И он прав.

11

Утром приезжаю в Красноярск, звоню на первый адрес и спрашиваю, как туда попасть, мне подсказали. Я взял автобус и подъехал. Да, здания высокоя и новое, захожу, предъявляюсь[419], меня проводют на третьяй етаж, и что я вижу. Ко мне подходют Рашид Рафиков – начальник по религиям и духовности, он мне знакомый по первой встрече в Красноярске. Он завёл меня в свой кабинет и стал спрашивать, как у нас успехи. Я кратко рассказал. Он стал убедительно упрашивать, чтобы согласились принять программу по переселению:

– Вы можете создать себе обчину, и вам будет по́мочь от государства.

Я вконес отказался и сказал:

– Всё ето обман.

– Ну, смотри сам, Данила Терентьевич, мы вас жалеем.

– Ну, большоя спасибо за заботу. – И ушёл.

Прихожу в УФМС, стал добиваться того лица, что вызывал. Через час он пришёл и объяснил мне:

– Ваших документов всё ишо здесь нету, вы доложны обратиться в Белгород.

– Но мы уже сделали запрос.

– Да, мы знаем, ето пришло, но где у вас принимающа сторона? Пускай оне сделают запрос, и толькя тогда мы можем сделать перевод бумаг с Белгорода.

– Да, я понял. А вот подскажите: родилась внучкя, у родителяв временноя проживания оформлено до 2011 года, как с ней?

– Она пока нихто.

– А как её везти за границу?

– А как хочете, она нам чужая.

– Но всё-таки подскажите, что делать.

– Обращайтесь в своё посольство.

– А вот как мне? Я лицо без гражданство, мне надо срочно выехать из страны и поновить паспорт, а для етого надо визу для выезда.

– А ето можешь оформить толькя в Белгороде.

Я вышел и думаю: вот дурацкия законы! Во всех порядошных страна́х всё делается завсяко-просто, ведь всё ето указано в конпюторе, в любой точке страны решается автоматом. Также и дитё рождается и сразу является гражданином страны и имеет право на полный закон, также и гражданство во всех страна́х: имеешь гражданство, можешь и получить в другой стране, и то не теряешь. Да, здесь полный бардак, ничто не понятно. Да, ишо новость. В наших страна́х получил статус «временноя проживания» – открывай любой бизнес и работай себе спокойно, а здесь покамесь не получишь гражданство – ты нихто, и даже на работу нихто не возмёт. В етой стране у чиновников чокнутые головы. Вчерась ехал на поезде и слыхал, что осуждают США, что хто оне – у них нет нациёнальности, а собранный всякий сброд. Вы уроды, а где у вас насиональность? Всю вы её потоптали, и всякий сброд по всёй России, и кормют вас Азия да мусульмани, а вы ни на чё не способны, а судите про США. Да у вас срация не по сыркулю ето судить. В США по крайней мере законы порядошны, живи как хошь, и никому не нужно про тебя, и нихто не прятатся за заборами.

Я поехал на железнодорожной вокзал, взял на Москву билет, через час выезжаю. Звонок:

– Ало, Данила, ты где?

– Я в Красноярске на железнодорожным вокзале, через час выезжаю в Москву.

– А ты почему не подождал?

– Александр Григорьевич, у меня тоже много делов.

– Ну и что, рассказывай.

– Александр Григорьевич, в УФМС мне сказали: пока запрос не сделают принимающая сторона, с Белгороду не будут высылать.

– Хорошо, мы ето решим.

– А у Неониле проблема: надо переводы паспортов родителей, а оне у меня в тайге в портфеле, а свидетельство рождение у ней забрали.

– Но зачем она его отдала?

– Александр Григорьевич, она ничего не знает, бедняжка. А мене́ надо визу на выезд – в Белгород.

– Ну хорошо, мы здесь разберёмся. А ты когда вернёшься?

– Не знаю, я начинаю писать книгу, и ежлив получится, то больше не остановлюсь.

– Ну, вёртывайся и в тайге пиши, сколь душа желает. Данила, доржи нас в курсе, и что нужно – мы во всем поможем.

– Хорошо, спасибо, Александр Григорьевич.

Я в тайге чётко сказал Андрияну и Георгию:

– Ежлив придётся ехать обратно в Южну Америку, то толькя своим собором и своим кланом будем жить, хватит на ети издевательства и несправедливости смотреть, но жить воздоржно, честно и справедливо и никого до себя не допускать. Андриян, у тебя благословение от дедушки нужды исправлять, и он дал тебя святыню[420], так что берегись и не мешайся с миром. На таких условиях я согласен буду вернуться обратно, но больше никак. – Все согласились.

На поезде у нас вагон был весёлый, все ехали весело. Мои суседьи меня называли отцом. На другой день подсялся ко мне один мужчина и стал спрашивать:

– Вы, отец, старовер?

– Да, старовер.

– А како́ доказательство имеете, что есть Бог? По Дарвиному доказательству мы происходим от облизьяны.

– Парень, я вижу, вы очень грамотны.

– Да, я академик.

– Сколь вам лет?

– Сорок шесть лет.

– А как вас звать?

– Владимир.

– Хорошо, Володя, значит, вы грамотны, с вами можно будет беседовать. Вот послушай мою теорию. Ишо при царей привезли зебров из Африки, и во дворце у царя поручили опытным конюхам-ветеринарам, чтобы сличить[421] с племенными жеребсами, также и кобыл с зебрами. Ето происходило годами, но результату никакого не было. Оне попустились и прекратили продолжать ету работу. Что получилось дальше? Ети племенные жеребсы стали продолжать свою работу. Но когда их сличили с теми кобылами, что побывали с зебрами, стали рождаться жеребяты разны и пятнасты.

– Да, ето я слыхал.

– Ну вот, так и собак. Суку берегут очень строго, и сводили толькя с племенными кобелями – вот и щенки племенныя. Но как толькя проглядели и увидели, что сука поимела сношение с простым кобелём, всё племя уже испорчено, и ету суку уже выбрасывали.

– Да, знаю.

У нас весь вагон собрался слушать.

– Слушай, в восьмидесятых годах в России была всемирная олимпияда.

– Да.

– Ну вот, приезжали со всего мира атлеты и спортсмены. После олимпиядов все уехали по домам. Прошли года, всё было хорошо, но вот у молодых паров запоявлялись дети чёреньки. Оне были в шоке, у многих пошли конфликты, и даже до разводу. А некоторы были и у́мны, оне пошли к врачам и дале-боле – дошли до сьентификов[422]. Оне стали спрашивать по отдельностью у паров: «Когда-нибудь имели сношение с неграми?» Дамы задумались и ответили: «Да, ето было во́ время олимпияды, и именно сношение было с неграми». – «Ну вот, значит, сперма ваших мужей и етих негров смешана, и чёрна кровь сильнея, вот поетому ваши дети чёрны».

Все разахались.

– Володя, вы со сколькими женчинами имели сношение? – Ему стало неудобно. Я повысил голос и спросил во весь вагон: – Пожалуйста, скажите, сколь раз бывали с разными девушками или с ребятами?

Все засмеялись и зашишикались.

– Слушайте, етот вопрос сурьёзный и очень важный.

Тут нашлись смельчаки и закричали:

– Я не шшитал, сколь перетрахал, но я выдарживал полный результат! Ну, отец, расскажи, что ето значит.

– Хочу услышать ото всех и тогда расскажу.

Ну, пришлось признать и девушкам, и пожилым даже.

– А вот теперь скажите, от кого у вас дитё, и почему чичас столь конфликтов и злобы и хуже зверей? Вот теперь хороше́нь подумайте. Чарлез Дарвин действительно обезьяна, и хто верит в ету теорию – тоже обезьяна. А теперь поговорим о Боге. Пускай соберётся весь мир и докажет, что нет Бога. Но пе́рво пускай уберут солныце, луну, звёзды, воду, огонь, воздух, всю систему человеческу – кушать, пить, спать, думать, пускай превратят ночь в день, а день в ночь и всю стихию поднебесною. А я могу доказать, что Бог есть, но мне надо время, и я могу написать сэлу книгу, и человек нехотя, да поверит.

Один парень выступил, спросил:

– А как вы понимаете, что предсказал на последня время Нострадамус?

– Он ничего нового не предсказал, ето был алхимик и чародей. О последним времени уже за тысячи лет было сказано Даниилом-пророком, и Иоанну Богослову было откровение от Бога, и он написал Апокалипсис, а Иоанн Златоуст растолковал каждоя слово. Об етим много пишут: Ипполит Папа Римский, Кирил Иеросалимский, да многи святыя. И всё уже почти сбылось, слово в слово. А что ваш Нострадамус – он был чичас? В 1504 году до 1566 года пропрятался, чтобы голову не оторвали, и писал кодами, чтобы его не поняли, хто он такой.

– А хто ети святые – ваш Иван Златоуст, Папа Римский, какой-то Кирил Иеросалимский?

– А вот идите снова в академию и задайте вопрос своим профессорам.

– Да, вы здорово, отец. А где вы ето научились?

– Я занимаюсь человечеством.

– А како́ у вас образование?

– Нет никакого, всего четыре класса школы.

– Нет, не может быть!

– А что ваша школа? Полжизни учитесь да полжизни в клетке сидите.

– Как так?

– А вот идите в свою академию!

– А что вы так против школе?

– Нет, я не против школе, но школа доложна полностью справедлива быть и дать понять всё человечеству – добро и зло, а вас учут, что им выгодно, и превращают вас в роботов.

Мои суседки ликовали:

– Ну, вы здорово доказали нашим академикам!

А девушки проходили нимо и улыбались, а парни спрашивали:

– А что, отец, в жунглю нам?

– А вы и так в жунгле. – И каждый раз смех.

12

Ну, вот и Москва. Я в етот же раз отправился в Белгород. Утром прихожу в УФМС, попросил Аллу Димитриевну разобраться с визой, она мне ответила:

– Данила Терентьевич, ето будет нескоро.

– Но сколь, Алла Димитриевна?

– Ну, посмотрим.

Я до 17:00 прождал, и в консы консах мне ответили:

– Завтра к вечеру будет готова, но прежде чем позвони.

Тогда я позвонил троюродной сестре Гале и узнал, куда ехать: ето деревня Голофеевка, и надо ехать в Волоконовку.

– Ну хорошо, я еду до Волоконовке, а вы там подберёте.

– Хорошо, мы встретим.

И в 20:00 мы встретились, поехали к ним домой, приезжаем к ним, поужнали, стали разбираться, како́ мы ро́дство. Значит, она дочь Кирила, а он племянник бабе Федоре, муж Сергей, а дядя Потап – ето уже старик семьдесят шесть лет, тоже племянник бабе Федоре. У Гали Кириловны сын и дочь, но живут оне все бедно́. Вижу, у них деревня бедная, и перспектив никаких нету. Я стал спрашивать:

– Да как же так? У вашего губернатора программ по́лно на сельскоя хозяйство, но странно, что здесь ничего не знают и не слыхали ни про каки́ программы.

И оне обижаются: всё везде обман, и рады бы уехать хоть куда, где перспектива лучше. Заехали к дочери: тут вовсе беднея, муж работает в колхозе механиком за мизерную плату. Вот оно как: реклама идёт в центре, а тут хоть загнись. Я с ними погоревал, но что делать, щем помогчи? Я вспомнил Екоград, думаю, поузнаю поглубже, что же за фонд. Но народ везде мучится, некому руку подать. Вижу, что многи ждут перспективы боле получше, и меня уже просют немало, и все ето староверы. Оказалось, Мефодий Ефимов, наставник в Орегоне в США, – ей дядя родной, а Вера Мефодьевна – двоюродная сестра, она у них бывала уже несколькя раз и помогала им из США, но уже давно не была. После обеда я позвонил в УФМС в Белгород, виза была готова, и я с ними распростился и уехал в Белгород. Но забота об них осталась.

Получил визу, позвонил Руслану, он мне ответил: «Заходи завтра утром в девять часов». Я прибыл в Москву, захожу к нему, он мне говорит:

– Данила, зачем ты в Бразилии надавал моих визиток? Каждый без стыда просит приглашение и деняг. Я что, банок, что ли?

– Нет, Руслан, я ни одну твою визитку никому не давал, но ты сам представился как представитель Калуги и надавал всем свои визитки. А я тебе ето говорил: ты кому даёшь визитки, ето всё босяки. Нет, ты не послушал и смеялся и отвечал: «Пускай звонют». А я теперь при чём?

– Данила, как у вас в тайге?

– Да всё хорошо.

– Уже построились?

– Да почти.

– Ну, вот ето хорошо. Данила, что нужно?

– Руслан, теперь неудобно, являемся бессовестны.

– Нет, Данила, я тебя хорошо знаю: без нужды ты не пойдёшь просить. Говори, нужны деньги?

– Да, Руслан.

– А сколь?

– Двести пятьдесят тысяч рублей.

Он звонит Владимиру:

– Принеси двести пятьдесят тысяч рублей и сделай до́говор с Данилой. Данила, ты меня прости, я уезжаю, не ты бы – я уже бы уехал.

Мне стало неудобно, стыдно и обидно. И некуда податься: тут в России честно деньги не заработаешь без гражданства.

Я звоню Абрикосову и прошу, чтобы Марфа приезжала с Ларькяй. Ларьке надо поновить паспорт у уругвайского консула, но без родительского разрешение не поновляют, ето я уже знал, поетому вызываю Марфу. И заказал рубахи и сарафаньи.

Позвонил Якунину Вадиму Сергеевичу: может ли он принять? Он ответил:

– С удовольствием. Приходи в 17:00.

Я пришёл, Вадим Сергеевич принял меня ласково, стал спрашивать, как устроились. Но я не сознался ни Руслану, ни Вадиму Сергеевичу, всю правду, и было мне обидно до слёз, но ничего не поделаешь, надо идти напролом, тут я с долгами не рашшитаюсь, придётся отрабатывать в Аргентине или в Уругвае. Вадим Сергеевич спросил, како́ у меня отношение с разными согласиями храмов.

– Вадим Сергеевич, окоромя́ никониян, со всеми хорошо.

– Вот и прекрасно, Данила Терентьевич, не теряй контакты ни с кем, в чёрный день оне пригодятся.

– Да, Вадим Сергеевич, я ето чётко понимаю и стараюсь так и поступать.

– Вот ето хорошо, Данила Терентьевич.

– Вадим Сергеевич, я к вам с просьбой. У меня 22 октября действия паспорта кончается, и, как я лицо без гражданства, мне его могут поновить толькя в МИДе в Уругвае. Я вас прошу ради Христа помогчи с билетами.

– Ну что, Данила Терентьевич, поможем. И когда думаешь вылетать?

– Да хоть бы через неделю.

– Ну, мы здесь разберёмся. Данила Терентьевич, позвони в понедельник, потому что меня до понедельника не будет.

– Хорошо, Вадим Сергеевич, спаси Христос за такую услугу.

– Данила Терентьевич, благодарю, что зашёл и обратился с просьбой. Ну, хорошо, удачи тебе, Данила Терентьевич.

Я чуть не заплакал, но выдоржал, ишо повторил:

– Спаси Христос, – и вышел.

Думаю, Марфе оставлю пятьдесят тысяч рублей, Георгию сто тысяч рублей на билеты, но вот как Андрияну помогчи? Он проворный.

Пошёл в монастырь к филипповсам, зашёл к матушке Соломониде и спросил у ней:

– Я жду жену с Сибири, и негде остановиться, у Руслана всё заполнено.

Она пообещала поговорить с наставником. Но так как я наказывал Андрияну, чтобы он вёз вышиты рубахи и сарафаньи, сколь у меня было запасных, я пошёл по лавкам старообрядческим навеливать.

Са́мо хорошо меня приняли в храме святителя Николы на Бутырском валу. Рубахи и сарафаньи оне у меня приняли, но я попросил побеседовать с батюшкой. Ему сообчили, он долго не заставил себя ждать, провёл меня к себе в приёмную и спросил:

– В чем можем вам услужить?

Я рассказал, хто мы и откуду. Он спросил, знаю ли в Минусинске Леонтия Скачкёва, я ответил:

– Да, оне мене́ друзья.

– Ну, рассказывай дальше.

Я кратко рассказал, что с нами случилось в России, и просим ради Христа помогчи продать рубахи, сарафаньи и пояски. Он мне ответил:

– Приходи в храм в воскресенье, я с братияй поговорю.

Я его поблагодарил и ушёл. Ето тот самый храм моего друга Писаревского Александра, и, когда я первый раз был в России, я с нём был здесь в етом храме.

Звоню Ольге Геннадьевне.

– Данила, ты где?

– Я в Москве.

Ну, мы с ней встретились на Ярославским вокзале, я ей всё рассказал, что с нами происходит в Сибири, она ахнула. Я ей задал вопрос:

– Ольга Геннадьевна, дай добрый совет. Что нам делать? Прошу совету.

– Ой, Данила, вам трудно будет здесь в России, у вас всё равно там легче, в Южной Америке.

– Да, вы правы. Я чичас нахожусь в разбитым корыте.

– Да, я вам верю, Данила. А как семья?

– Да так же, Ольга, все в переживанье. Ты знаешь, мы здесь с долгами не расшитаемся, а оне будут увеличиваться.

– Да, ты прав, Данила. А книгу нача́л писать?

– Вот чичас буду начинать. Я еду в Аргентину.

– На сколь время?

– До следующай весны. Там у Тани будет спокойно, вот и собираюсь писать.

– Давай пиши, я в тебя верю.

– Я и сам в себя верю, и на Бога надеюсь, чтобы дал памяти. Чичас Марфа с Ларивоном приедут, ему надо поновить паспорт.

– Данила, а хто финансируют билет?

– Да опять Якунин Вадим Сергеевич.

– Да хоть есть к кому обратиться…

– Ольга, уже стыдно.

– Да я понимаю. Ну, Данила, всё будет хорошо, толькя пиши. Ну, Марфа приедет, сообчишь?

– Да, Ольга, обязательно.

– Данила, а ты в Австралии знаешь кого?

– Да, Фому Калугина, Чернышовых, и где-то мамин дядя и брат двоюродной. Дядю звать Иван, а брата не знаю. Оне то ли в Новозеландии, то ли в Австралии, а нашенски живут где-то в Ярвуне. А что, собираешься в Австралию?

– Да, Данила.

– Ну, счастливо скататься, хоть привезёшь новости, где проживает наша ро́дство.

– Да, Данила, обязательно.

– Ну ладно, Ольга, ишо встретимся.

Хотел позвонить Москвину и всё рассказать, но визитки не оказалось, в моей агенде[423] толькя секретаря Поповы Юры. Звоню – Москвина нету, вот беда. Лидии Ивановны визитки тоже нету. Звоню Наташе Литвиной.

– Наташа, ето Данила Зайцев. У вас время есть встретиться?

– Да, Данила, чичас в 18:00.

– Ну хорошо, давай встретимся на Курским вокзале.

Звоню Вренёву Сергею Матвеевичу.

– Ало, хто ето?

– Вам звонит Зайцав Данила.

– О, Данила, где ты потерялся?

– Да в Сибири.

– Вон как! А Василий что, уже вернулся в Уругвай с семьёй?

– Ничего не знаю, Сергей Матвеевич.

– Данила, я сейчас нахожусь в Рязани.

– Ну хорошо.

– А что, что-то нужно?

– Да нет, просто пообчаться. Ну, пока.

Вон как, значит. Василий бросил всех и уехал, так что у них тоже несладко пришлось. Ех ты, тесть, что ты думал? Было тебе говорёно – нет, ваша зависть вас сгубила. Да разве я вас бросил бы? Ну, вы сами избрали себе лидера – вот и получайте. Но мне их стало жалко. Но жить с ними – больше никогда.

Звоню Караваеву, «Екоград».

– Данила Терентьевич, ты где потерялся?

– Мы в Сибири.

– Ты чичас где?

– А именно где?

– Чичас на Курским вокзале.

– Когда будешь свободный?

– Через полтора часа.

– Хорошо, я подъеду.

– Ну давай, подожду.

Мы встретились с Наташай, разговорились о тем о сем, я повестил её, что начинаю писать свою историю.

– Данила, молодес, хто-то должен начать из вас, старообрядсов.

– Да, Наташа, вы правы, хто-то должен ето начать. А я давно собираюсь, но всё не насмеля́лся, но Ольга убедила.

– Ето какая Ольга?

– Да одна подруга – Ровнова Ольга Геннадьевна.

– О да, знаю, хотя и не встречались. Но ето порядошно и ответственно лицо, про неё рекомендация очень хоро́ша, и она надёжна.

– Да, я так же понял, она мене́ очень нравится. Она мене́ хочет помогчи отредактировать и перевести на английский и испанский.

– Да, вот ето здорово, но молодес. Данила, увидишь её, передай привет от меня, охота познакомиться.

– Хорошо, постараюсь. Наташа, я к вам с просьбой. Я часовенного согласия, но не знаю, какого течения или какой родословны. Вы писатель часовенного согласия, и подскажите, как можно и где раздобыть книгу Покровского?

– Данила, ето сложно, но она у меня есть. Хошь, я её ксерокопирую и передам тебе.

– О, Наташа, вечно буду благодарить, ведь ето наша история.

– Да, Данила, вы правы, ето про вас, вы же с Алтаю.

– Да, Наташа. Наташа, я уезжаю в Южну Америку в первых числах октября, а чичас жду Марфу с Сибири.

– Данила, охота познакомиться с твоёй Марфой.

– Да, Наташа, обязательно познакомлю.

– Ну, Данила, я пересниму и позвоню. Давай, пока.

Наташа – ета женчина не никониянка, не староверка, но настоящая християнка. Хоть она и называет себя и никониянкой, сердсе очень хоро́ша у ней.

Ну вот, подходит Караваев Николай Михайлович.

– Данила Терентьевич, вы где потерялись?

– Да в тайге в Сибири.

– А я думал, что вас уже потерял.

– Да нет, Николай Михайлович, мы строились. Я к вам обращаюсь, потому что многи просют помощи, и я поминал о вас, о «Екограде». Вы уже где-то строите городки?

– Да, в Туле, но ето толькя начин.

– Хорошо, а можете показать?

– Да, можно. А сколь вас?

– Да покамесь мы с сыном. А можете показать ваши проекты?

– Да почему нет, дай электронную почту, и мы тебе сбросим.

– Николай Михайлович, вы мне дали понять, у вас компания международная.

– Да, Данила Терентьевич, мы можем работать во всем мире.

– Хорошо, давай сделаем так. Начнём с Аргентине, я зе́мли раздобуду через государство, и можем начать ро́стить скот, фрукту, виноградники, племенныя птицы, всё екологично для России, всё ето востребовано. А здесь начнём создавать деревни, в Сибири, в предгорья Хакасии и Красноярска. Но начать надо с Аргентине, и именно с Патагонии: там климат неоценимый.

– Хорошо, Данила Терентьевич, дай подумать.

– Да пожалуйста, Николай Михайлович. Но я в первы числы вылетаю в Аргентину.

– Хорошо, мы по електронной почте свяжемся.

– Ну, хорошо, я отправляюсь в Калугу, а завтре будет вам адрес.

– Ждём, Данила Терентьевич.

– Ну, пока.

13

Я в 22:00 взял на Калугу електричкю. Позвонил Васе, оне меня встретили. Марфа уже в пути. Моё ро́дство узнало, что Андриян и Георгий уезжают из страны:

– А ты как, Данила?

– Да я в разбитым корыте. Неохота уезжать, но как с долгами расшитываться? Здесь я не предвижу ничего.

– Да, братуха, вы правы. Ето не страна, а бардак. Ты, братуха, не обижайся, но мы вас дурачим[424], что вы суда приехали из Уругваю.

– Да я уже сам себя дурачу.

– Ето страна варваров и дураков!

– Вася, так нельзя, в России очень много доброго народу.

– Да, очень доброго. Но почему в других страна́х живут как люди, а здесь всё не так?

– Вася, не обижайся. Так Богу угодно.

– Братуха, как хошь, но твоя мама была у́мна, а наши родители дураки.

– Нет, Вася, ето судьба.

– Да пошёл ты со своей судьбой!

– А что, хошь пожить в тех страна́х?

– Да, ежлив возможно, конечно хочу.

– Но ладно, я к следующай осени снова поеду, будь готов, делай загрань паспорт.

– Да, братуха, наконес-то нам выдали гражданство.

– Ну и вот будь готов.

– Да, постараюсь, охота увидать всех своих.

– Ну ладно, договорились, будь готов.

– Марфа, говоришь, в пути?

– Да, с Ларькяй едут, Ларьке надо поновить паспорт.

– Братуха, пускай она погостит у нас.

– Да конечно пускай.

На другой день мы встретились с Надяй.

– Ну что, Надя, здорово живёшь!

– Здорово, Данила! Что, Вася говорит, уезжаешь?

– Да, Наденька, как-то надо отрабатывать долг.

– Да и правильно поступишь. Присматривайся, как лучше устроиться, а мы, может, отправимся.

– Да вы что, все собрались?

– А что здесь делать? Катя устроилась у Руслана благодаря тебе, спаси Христос.

– Да, оне её оценили. Владимир мне сказал: «Молодес девчонка, все уходили лето на отпуск, и она одна справилась со всей бухгалтерией за всех». А значит, знаешь, она у нас молодес.

– Но, Данила, сам посчитай. Ей плотют двадцать тысяч рублей в месяц, квартира десять тысяч мало-мально, Москва сам знаешь, кака́ дорога́.

– Да знаю, Надя.

– Ну вот, а у нас со цветами вечная проблема: гоняют да отбирают. У Ане позавчера всё забрали и посадили на три часа.

– А вы когда поедете ишо?

– Завтра, Данила.

– Ну вот, я с вами поеду, хочу посмотреть и заодни́мя встретю Марфу.

– Поехали, посмотришь.

– Надя, у Кати есть електронная почта?

– Да, есть, а что нужно?

– Да хочу узнать, что же благотворительный фонд «Екоград». – Я ей рассказал. – Что же за предлог?

– Да Данила, не верь ты им, ето всё жулики.

– Но мне их предложили МИД.

– Но, Данила, как ты им веришь?

Надя дала номер Катин, я позвонил и сказал ей:

– К вам позвонит «Екоград», дай свой електронной ящик и привези мне проект «Екограда». – Она согласилась, я позвонил Караваеву и дал номер Катин.

На другой день утром в пять часов отправились в Москву. В девять часов мы уже на Киевским вокзале, я помог им с цветами. Ну вот, встали, тут много клиентов и продавсов, продажа ничего, хоро́ша. Но мы простояли спокойно всего полтора часа – вот и милиция появилась. Но странно: хто продолжает торгует, а кого-то гоняют. Но Надю знают, и вижу, её хочут поймать. Но она молодес, умеет, за время разгадывает, кричит:

– Данила, бери цветы и вон туда иди! А что спросют, говори: ето не твои.

И так провели до двух часов. Но Аню сумели поймать, но без цветов, и увезли.

– Вот видишь, всегда так. Я похитрея и им не даюсь, всегда убегаю, а вот она простая, и ей всегда достаётся.

– Да, но ето рази жизнь?

– Да вот что я тебе и говорю. Свой труд – садишь, ро́стишь, а результат вот какой.

– Да, суда бы корреспондентов из США, пускай бы посмотрели во всем мире, что происходит в России.

– Что, Данила, понял, почему неохота жить в етим бардаке?

– Да я вам верю, у нас етого не происходит. Ну, я пошёл встречать Марфу.

– А на сколь она приедет?

– Да сам не знаю.

– Да пускай погостит у нас.

– Сама пускай решает.

Я отправился на Ярославский вокзал, встретил Марфу, и отправились в филипповский монастырь. Приходим к матушке Соломониде, она обрадовалась и повела нас к наставнику. Старец угадал добрый, ему уже восемьдесят шесть лет, он нас принял, дал нам комнату, мы устроились. Матушка Соломонида пришла, стали беседовать, наставник пришёл, он оказался с Белгороду. Рассказал, что Фёдор Берестов с женой Мариной и дочерьи жили у них, шили им рубахи и сарафаньи. Дак вот как оно! А на меня кричал в соборе, что заходил к поморсам, а тут сам жил. Вот она где, справедливость…

Старец пригласил нас на службу, мы пошли. Да, у них в храме очень красиво, я такого ишо не видел: украшение, икон старинных изобильно. Но тут тоже старики да старушки, молодёжи мало, но есть. После службе мы вернулись к себе в комнату, тут собрались матушка Соломонида, наставник, парень молодой и один ветеран без ноги. Беседа пошла на разныя темы, и она у нас продлилась до двух часов утра. Стали все расходиться, но парень остался и ишо долго просидел. Мне стало чу́дно: он стал уговаривать нас, чтобы мы к ним переехали на жительство, он живёт под Новгородом в лесу, занимается пасекой и чичас в Москве на ярмарке, и ета ярмарка будет стоять месяц. Она организована для всёй страны, и находются свыше восемьсот конкурентов. Етот парень нас пригласил, мы пообещались прийти в субботу. Мы поздно ля́гли спать.

Но утром приходим к консулу уругвайскому, заходим, и как ето оценить? Мы здесь чувствуем как дома, искренняя ласкота и вежливость. Мне дали квитансыю и сказали: «Принеси фотографии». Мы с Ларионом пошли, его засняли, заплатили пошлину, приходим – паспорт готовый. Смотрю, Марфа с ними беседует, и консул жалеет, что с нами произошло, и наказывает:

– Что вам нужно – обращайтесь, мы обязаны своим во всем помогчи. – А мне сказала: – Я вам не верила, когда вы первый раз приходили к нам, у вас был проект по переселению, но у нас каждый день запрос на выезд из России. А вот теперь и вы поняли, что здесь чижало. А вы сами знаете: у нас странка ма́ленькя, но гуманитарья.

– Да, вы правы, мы чичас чувствуем как в родным дому.

– Ну вот, спасибо. Что нужно – заходите.

Мы поблагодарили и ушли. Говорю Марфе:

– Ты смотри, мы ведь им не свои, а как с нами обошлись.

– Да, Данила, мне в Уругвае всегда нравилось, народ простой и вежливой.

– Да, Марфа, ты права, там всё доступно. Ежлив правильно жить, всё добьёшься.

Я звоню Наташе, она указала, на какой остановке слезти, и там встретимся. Мы так и сделали. Наташа нас встретила и повела к себе в университет. Мы у ней прогостили часа три, и она мне передала ксерокопию Покровского о часовенного согласье, я обрадовался и за ето её благодарил как мог. Наташа улыбалась и рада была, что мы довольны. Наконес мы с ней распростились, она нас проводила до метро и подсказала мне:

– Данила Терентьевич, пиши, я в вас верю, и вы попали в хорошия руки.

– Да, Наташа, спаси Господи.

– Данила Терентьевич, не забудь про меня: мене́ один экземпляр.

Я смеюсь:

– Пе́рво надо написать. – И мы расстались с ней.

Марфа говорит:

– Кака́ хоро́ша женчина!

– Да, Маша, ето замечательна девушка, кро́тка и скро́мна.

В субботу утром я Марфу с Ларивоном повёл в вернисаж и показал, сколь сувениров. Ну, пошли дальше. Приходим, где антикварият, Марфа ликует:

– Ой, сколь икон, книг! – Но дальше увидела: как мусор, валяются иконы, и продают безбожники – табакуры и матершинники. – Боже ты мой, как ты терпишь такоя беззакония? А каку́ память везут туристы с разных стран? Да ето позор… Ну идивоты же!

– Ето не то слово.

Отсудо отправились на ярмарку медову́ю. Приезжаем. Матушки мои! Ето сэлый городок, мёду со всёй страны, но какого мёду толькя нету! И цены разны, от двести рублей килограмм и до девятьсот рублей килограмм, разны настойки, вошшина, прополис, да чё толькя здесь нету! Мы стали приспрашиваться, где находются староверы, но многи не знают, а есть нашлись и знают. Нас послали в Алтайский павильон. Идём и видим: с бородами, мы сразу по-свойски здороваемся, нам отвечают так же. Я спрашиваю:

– Откуду?

– С Горного Алтая.

– Кака́ фамилия?

– Зайцевы.

– Зайцевы, а какого племя?

Оне и сами не знают, и сразу видать: лесники. Оне спрашивают:

– А вы хто?

– Я тоже Зайцев, и мы с Южной Америки, но наши предки с Алтая.

Я стал рассказывать, какого племя, оне ничего не знают, но дали мне адрес. Я посулился их разыскать, оне пригласили в гости.

– А вот у меня жена – Килина.

– Килина? Здесь Килиных много. – А тут же сбегали и привели Килиных.

Мы с Зайцевыми попрощались и пошли в тот павильон, ето павильон Краснодарский.

– А вы что, с Краснодару?

– Да, мы с Краснодару.

– Но по истории Килины с Уралу.

– Да, наши предки с Уралу.

– Ну вот и Марфины предки с Уралу.

Стали разбираться, сколь знам, но ничего не добились. Оне тоже приглашают в гости.

Смотрим, подходит к нам директор Алтайского заповедника, мы с нём знакомы: познакомились у Рассолова. Он старовер, но уже без бороды.

– Но как, Данила Терентьевич, решили посетить медову́ю ярмарку?

– Да, очень интересно.

– А когда к нам в гости?

– Да наверно, на будущий год.

– Ну, ждём. А как устроились?

– Да ничего, дом достраиваем.

– Ну, молодсы. Передавай привет Александру Григорьевичу.

– Хорошо, передадим.

– Извините, мне некогды, вы заходите к нам, – и указал, в каким павильёне находится.

Мы спросили:

– А где Новгородский павильон?

Нам указали.

– А кого именно ищете?

– Да познакомились с однем парням в храме, и он приглашал.

– Да, мы знаем, хто ето, – и нам указали номер.

Приходим, наш парень рад, что мы приходим. Уже вечер, мы с нём провели до закрытия и пошли вместе в храм.

Вечером побывали на службе, а потом снова допоздна беседовали. Как оне рады, что я столь знаю! Нам разныя предлоги обещают, но у нас сердсе остыло по матушке-родине, навидались мы хороших предлогов… Но жалко народ, видим, что здесь востребована духовность. Ну что поделаешь, на ето надо економическия ресурсы.

14

Утром рано мы отправились в храм святителя Николы на Бутырский вал. Приходим, народу много, мы стали сзади, немного сгодя заходит Писаревский Саша, он меня узнал:

– Данила, как решил суда к нам зайти?

– Да вот, Саша, нужда заставила.

– А что, что-то не в порядке?

– После службе узнаешь.

– Ну, хорошо.

Марфа говорит мне:

– Как у них походит на нашу службу.

– Да, у них священства, а у нас её нету, вот вся и разница, а так одно и то же.

– Да, у них боле слабости: видишь, сколь безбородых, и обряд тоже: в храме все в сарафаньях да в косоворотках, а вышли из храма – всё сняли, а у нас сохраняется пожизненно.

После службе батюшка прочитал проповедь и сказал:

– Братия, у нас здесь гости с Уругваю, христиани часовенного согласия, но оне нам не далёки. У них получился несчастный случай здесь в России. Я прошу вас пройти в столову, и надо выслушать гостей, что с ними произошло, и, ежлив возможно, надо помогчи.

Все заоглядывались в нашу сторону и пошли в столову. Все собрались, стали спрашивать наперебой, но батюшка прекратил:

– Дайте спокойно человеку выяснить.

Я нача́л рассказывать.

– Сколь лет консула́ ездют по нашим деревням и убеждают вернуться на родину, знают, что у нас семьи большие и способны на работу, сулили земли сколь хошь, «Россия вымирает, некому работать». Но наши не верют. Вы сами знаете, сколь крови́ пролитой невинной християн, но мы слышим, что в России тоже пошла свобода и занимайся чем хошь. Я решил испытать на себе, правда ли ето или сказки. Был я приглашён на конференсыю «Старообрядчество: история, культура, современность». Я понял: начинается признание невинности староверов. Вернулся домой, стал рассказывать, многи не верют, но многи задумались, но все боятся. Меня в посёльстве стали упрашивать стать представителям старообрядчеством, но я не соглашался, а решил всё на себе испытать. Заполнил анкеты участником программы и решил поехать один с сыном. Меня консульство не пускало, я насторожился: что-то тут не то. Я давай напролом проситься: «Хочу знать, что нас ждёт в России». Но меня не пускали. Я спорил: «Дак какая свобода? Сами сговариваете на переселение и упрашиваете быть представителям, а сами не пускаете». Но мне отвечали: «Жди результат участника программы». Но я не соглашался и хотел знать, куда нас устраивают. Тогда оне сказали: «Добивайся приглашение». Я позвонил Москвину как приятелю и рассказал, в чем дело, он посулился помогчи. Мне пришло приглашение, мы с сыном пришли к консулу ставить визы, нам визы поставили. Но мне странно показалось, что консул нам сказал: «Я вас не знаю, и вы меня не знаете». Я задумался, но понял. Во всём нам помог Белов Димитрий Вадимович, он тестяв друг, и даже советовал не ездить в Россию. Когда мы визу получали, тесть был в присутствии и сказал Белову: «Етот всё добьётся». А Белов – ето доктур политических наук.

Мы приехали в Москву, нас встретила машина Москвина Виктора Александровича, увезла в храм. На другой день мы явились к нему, он выслушал наше намерение и наш запрос и сказал нам: «Данила Терентьевич, вы совершаете большую ошибку. Ежлив вы будете переселяться один по одному, вас разбросают по всей России и вам не выжить будет». И он был прав. Я рассказал, что с нами случилось, и опять Москвин нас выручил, и снова пояснил: «Данила Терентьевич, вам необходимоя компактное переселение, и вести до́говор прямо с государством, а нет – над вами надсмеются, как хотят».

И я всё рассказал: как Москвин Виктор Александрович старался, знакомил нас с вышними органами, как устроились хорошо и что чиновники с нами сделали.

– Но нам жалко государство, проект заселение благородный, но чиновники не исполняют и всё разворавывают. Уже вложено 17 000 000 000 рублей, но ни один проект ишо не процвёл. Вам Якунин Вадим Сергеевич хорошо известный? Ето наш партнёр, но у нас его отняли, и детей отравили гуманитарным продуктом. Мне жалко Москвина Виктора Александровича за его старания, губернатора – он совсем невинный, но нам пришлось всё бросить и уехать в тайгу, в Шушенский заповедник. Там всё было хорошо, но постепенно всё у нас отняли, и мы теперь являемся зависимы, как музеям для туристов, и в долгу. Дети нас бросают, а мы не знаем, куда податься.

– А почему вы не обратились к своим в тайгу?

– Оне живут кланами и к себе никого не подпускают. И ишо стали жить по слабости, а мы к етому не привыкши.

– Но у вас же уехали и в Приморья, и новости идут хоро́ши.

– Да, новости, но уже одна семья убежала. Про нас тоже хоро́ши новости, а на самом деле всё наоборот. И вы ето поверили нашим властям?

Тут пошло наперебой: хто что смог говорить, что в России происходит. Да, ето жутко. Но батюшка прекратил и сказал:

– Хватит, братия. Данила Терентьевич, что вы чичас решаете?

– Мне надо срочно выезжать паспорт поновить и приглядеть, как семьи устроить. А дети будут продавать рубахи, сарафаньи, пояски, будут наниматься, любой запрос исполнять.

Батюшка сказал:

– Братия, надо помогчи. Как ни говори, свои християне.

Я удивился. Все пошли деньги класть на стол, и многи спрашивали:

– Когда поедут семьи?

Я ответил:

– Месяца через два.

– И куда обращаться?

Батюшка ответил:

– Все обращайтесь к Писаревскому Александры.

Мы с Марфой всем в землю поклонились, поблагодарили, но Андрияна выручили. А с Сашай договорились:

– Андриян приедет – помоги ему. – Он пообещался, и мы разошлись.

15

Мы отправились в Калугу. В храме нас выручили: двадцать две тысячи триста рублей, ето почти на один билет в Уругвай. Да, стыдно, вот как ишо приходится…

Мы приехали к Васе, всем была радость, что Марфа приехала. И у Ларивона сразу появилися друзья.

Катя приносит проект «Екограда» и контракт. Я проверил и задумался. Звоню Ольге Геннадьевне и прошу её проверить весь проект и что же за компания и говорю ей: «Что-то я в сумлении». Дал ей адрес «Екограда», она ответила: «Хорошо, я разберусь». И Катя сказала мне:

– Он торопит, чтобы ты подписал контрак.

Но мне стало интересно. Им нужны миллиянеры и большия лидеры. Я чувствую, всё ето обман. Ну хорошо, завтре всё ето подтвердится.

В понедельник звоню Якунину Вадиму Сергеевичу насчёт билетов, он мне ответил:

– Данила Терентьевич, вот вам номер телефона, и ета девушка всё вам решит.

– Ну, спаси Христос, Вадим Сергеевич.

– Когда всё будет готово, Данила Терентьевич, позвонишь.

– Обязательно, Вадим Сергеевич.

Звоню Караваеву и задаю вопрос:

– Ну и что вы решили насчёт Аргентине?

– Знаешь, Данила Терентьевич, нам бы начать здесь в России.

– Но мы же вам объясняли: начать в Аргентине – ето намного прошше, и деняг намного меньше надо.

Я вижу, что он завилял, и тут много стало понятно. Значит, свой офис даже не показал, всегда на автобусе или на метро. Звоню Ольге Геннадьевне:

– Ну что, Ольга, что узнала по поводу «Екограда»?

– Данила, меня настораживает: «Екоград» нигде не зафикировано, и ничего не понятно. – Вот и моё подозрение исполнилось.

– Ну, Ольга, большоя тебе спасибо.

– Да не за что.

Я звоню в «Протэк» девушке насчёт билетов, она отвечает:

– Вы Данила Терентьевич?

– Да.

– Когда хотите вылететь?

– Да чем ни раньше, тем лучше.

– Ну вот, в четверик вас устраивает?

– Да, отлично.

– Можете забрать в среду.

– Я зайду в четверик утром, хорошо?

– Да, Данила Терентьевич, ждём вас в четверик утром. Самолёт вылетает 17:00 с Шереметьева-2.

– А к кому обращаться за билетом?

– Приходите, где пропуск, и спросите про Юлию, что на пятым етаже, и я спушшусь.

– Ну, спасибо, Юлия.

– Жду, Данила Терентьевич.

– Пока.

Звоню в библиотеку в фонд «Русское зарубежье» Попову Юрию и спрашиваю про Москвина. Он мне отвечает:

– Данила Терентьвич, Виктор Александрович будет поздно, после 19:00.

– Да, как жалко, надо бы свидеться и рассказать всю ситуацию.

Губернатору я писмо писать не стал, и за ето хотел объяснить почему. А ето очень просто. Когда книгу напишу, тогда все поймут, включая Лидию Ивановну, Лукина Владимира Петровича, да и пресидента Медведева Димитрия Анатольевича. Но с Россияй дружбу терять не хочу, но, наоборот, что-то надо придумать в пользу в обы стороны.

Марфа захотела вернуться в среду, а то Ваня ишо мало́й одного оставлять. Я им билеты взял и вернулся в Калугу. Нам с Марфой неохота было расставаться, и обоим было обидно, но я уговаривал набрать терпление, и всё будет хорошо. В среду я их проводил, расставались обои со слезами. Ольга тоже пришла провожать. В Калуге я со всеми распростился, Свете оставил сто тысяч рублей для Георгия с Еленой на билеты; Андриян сам, думаю, провернётся через Писаревского Сашу; Марфе отдал семьдесят тысяч на зиму. Ну, вдруг что – будем посылать. Но было их всех жалко. Подошла зима, а для них первая суровая зима. Так всё снабжёно, но не дай Бог несчастный случай… Я позвонил Абрикосову и попросил, чтобы смотрели за ними. Он ответил:

– Да не заботься, Данила, всё будет в порядках, езжай себе спокойно.

Но у меня сердце ныло. Но я удивился: за лето я в тайге оздоро́вел, сердце больше не билось, и спал спокойно.

Марфу с Ларивоном проводил, а сам пошёл на Павелецкий вокзал в гостиницу, взял номер подешевле, оказалось в номере ишо два пассажира. Я ляг, но долго не мог уснуть. Сусед тоже ждал поезд, ему через два часа отъезжать в Тулу, он спросил:

– Что, не спится?

– Да не могу уснуть. Семью проводил в Сибирь, сам улетаю в Южну Америку.

Он спрашивает:

– А вы случайно не старовер?

– Да, я старовер.

У нас завёлся разговор, етот мужчина оказался очень грамотным и выдоржанным, у нас дошёл разговор и до религии. Он мне задал несколькя вопросов о вере и ответил после моих ответов:

– Я не верю в Бога.

– А почему?

– Да всё ето сказки. – Интересно, такой грамотный человек – и так отвечает. – Да сколь читаешь о християнстве, всё одна чепуха, каждый пишет на свой лад, и везде заметно, что не духовность, а бизнес.

– Да, вы правы, я с вами согласен. Но послушай, я вижу, что вы именно начитались чепухи, а оригиналу ишо в глаза не видели.

– А почему так вы поняли?

– Очень просто. У нас с тобой не совпадает: одна и та же тема, но рассудки разны.

– А ну объясни.

– Да очень просто. Вы верите, что земля, вода, огонь, воздух – ето создадено не просто, а кем-то вышним?

– Да, ето верно.

– Но почему человек дошёл до вышних пределов и добился всякой разной технологии, а вот ети четыре стихии не может сменить? И много чего не может сменить, сколь ни крутит, но всё топится в своим стакане воды.

– А что, ето есть написано?

– Да, конечно есть.

– А где оно?

– Вот и вопрос – где оно? Всё уништожено.

– А кем?

– СССР.

– А почему?

– Очень просто. Человек не должен знать правду.

– Но зачем ето нужно?

– А скотом легче править.

– Да, вы правы. А где ето можно добиться?

– Хошь знать правду – ищи Летописец Ветхий, от князя Владимира, что крестил землю русскую; много добра есть в Риме до Папы Петра Гугнивого; в Греции до отпаденье от России и до Никона-патриярха. Вот ето найдёшь – и сам поймёшь, где правда.

– А вы в какой академии учились?

– Я не учёный, а самоучкя.

– Не может быть. С вами трудно разговаривать.

– А правду нихто не победит, сколь ни крути. Хошь выиграть – иди за правду, толькя что её не любят…

– Да, я вам поверил. Вы мене́ то сказали, что я в жизни не слыхал.

– Да, ето редко от кого услышишь. Но разберись сам, своёй умной головой. Вы же верите, что есть добро и зло?

– Да, етому я верю.

– Ну вот, с вами легко договориться. Возми Библию, печатанну при Иосифе-патриярхе, и тщательно прочитай на несколькя раз, вас поманит ишо узнать побольше. Тогда возми прочитай Иоанна Златоуста, а далее там пойдут истории – прочётные минеи, месячны, пролога месячные, Никон Черногорский, Маргарит, Измарагд, Альфа и Омега, Пчела духовная, Ефрем Сирин, Евангелие, Авва Дорофей, Кирил Иеросалимский, Апостол, Григория видения, Страсти Христовы.

Мне чу́дно: он всё ето записывал в свой блокнот, и сказал:

– Обязательно прочитаю, – и спросил: – Где ето можно найти?

– Тут в Москве староверов много: поморсы на Преображенской площади, Белокрынической иерархии – на Рогожинским кладбище, а наши по тайгам скитаются да за границай.

– А почему так?

– Потому что самы упорны, и их боле всех преследовали.

– За чё?

– За правду.

– А хто?

– Никонияны.

– А хто оне такия?

– Ну, чичас называются православны, а на самом деле кривославны, и оне нас ненавидят.

– А за чё?

– За правду. За то, что не приняли реформу.

– Да, чичас я понял, и много стало понятно.

– А вот когда всё узнаешь – в лес уйдёшь.

– Неужели?

– А вот вспомнишь.

– Да, интересно. Я всегда думал, всё ето брехня, но такого конкретного ответу не слыхал.

– Но не забудь: все книги избирай до Иосифа-патриярха. А в Кириловой книге вы увидите, сколь подложных книг фальшивых, тогда поймётё много о чем.

– За ето вас благодарю. Ну, пора мне отправляться.

– Ну, доброй вам пути.

– И вам доброго полёту.

– Большоя спасибо.

– И вам спасибо за доброя наставление.

– На здоровья, разбирайтесь сами.

Он ушёл, мне стало интересно. Да, в России много умных лиц, да народ ничего не знает, живут и играют в кошки-мышки. Но придёт ето время – раскроется.

16

Я утром поднял билеты и в 17:00 вылетел на «Алиталия» в Буенос-Айрес. В Риме задержались на четырнадцать часов, нас всех увезли в гостиницу четырёхзвёздну, на другой день в 13:00 вылетели в Буенос-Айрес. Но мне чу́дно показалось над аргентинсами: в ожидании последних трёх часов подняли такую забастовку, что толькя могут сделать аргентинсы. Етот народ никогда не был в чижёлым режиме, оне чувствуют себя свободными и весёлыми. На самолёте было весело, все обходются друг с другом, как всегда знакомы. Мне ето всё знакомо и родноя.

Прилетаем в Буенос-Айрес, я еду на терминал де омнибус[425], взял билет в Сиполети, провинсыя Рио-Негро. Позвонил Тане, она обрадовалась, что я приехал в Аргентину.

– Ну, ждите меня на терминале в Сиполети в шесть часов утра.

Да, здесь автобусы комфортны, не то что в России, здесь везут плавно, чтобы не разбудить, а там как скот – трах-бах, и слова не скажи. Утром в Сиполети стречают зять Елияс и Татьяна. Мы встретились, и обои заплакали. Поехали на ихной машине к ним в дом, ето недалеко, кило́метров пятнадцать, на ча́кре. Тут уже весна, всё цветёт. Таня стала всё спрашивать, я рассказывать. Она нас жалеет, что мы уехали в Россию, ей Россия вконес не понравилась. Она спросила:

– На сколь время приехал?

Я ответил:

– Сам не знаю. Берусь писать книгу.

Она засмеялась:

– Наконес-то всё-таки решил! А подумай, сколь уже просют.

– Да, Таня, вот я и решил, но на ето надо спокойствия и консентрацию.

– Да, тут у тебя будет полноя спокойствия, и пиши сколь хошь, нам не помешаешь.

Она отвела мне комнату – да, ето прекрасно. Она беременна, в феврале должна принести. Муж за ней ходит, как за принсесcой, ей двадцать четыре года, ему тридцать один год, он порядошный парень, работает в полиции первым сержантом, у них два такси, две лоты[426], и строют дом. А етот шале во фрукте – одного богача, в нём живут зять Елияс с Таняй, оне прошены в нём жить. Так как Таня всегда жила на земле, ей идея понравилась жить на земле и ро́стить огород и цветы.

Я отдохнул, и оне повезли меня в Сиполети и Неукен. Пошли по магазинам. Мне всё стало споминаться. У здешного народа искренняя ласкота́, вежливо обходются, везде стараются угодить, смотришь: против русских тёмны, некрасивы, низкие, но станешь обчаться – оне все милые. Я спомнил: когда живёшь на месте, ето не замечаешь и не ценишь, а вот пришлось пожить в разной[427] среде, и всё ето стало дорого. Конечно, теперь с нашим опытом тут легко будет жить.

Мы вернулись поздно. Утром я стал присматриваться, где бы найти земли, хотя бы один гектар, зятя попросил поузнавать: не все же двадцать четыре часа писать. Думаю, посажу арбузов, дыняв, кукурузы сахарной, хотя бы три гектара, – всё кака́-то будет копейкя. Зять Елиас узнал и сообчил мне, что у етого же хозяина есть земля, посажена фрукта нонешна, между етих садов можно садить что хошь. Я пошёл проверил: да, земля залог, урожай будет – толькя постараться. Случайно вижу, что хозяин едет, я его остановил и спросил про ету землю. Он мне ответил:

– Договаривайся с поле́вшиком.

– А сколь вам за ето?

– Ничего не надо.

Ну, думаю, повезло же мене́! Я поблагодарил его и пошёл разыскивать поле́вшика. Поле́вшик угодил добрый, он мене́ объяснил, какой у них порядок. Значит, поле́в раз в неделю и сады берегчи. Я договорился с трактористом, он мне приготовил землю и грядки наездил. Я набрал семя, удобрения и орошения[428], ночами стал писать, а днями садить. У меня дело пошло. Но весна была холо́дна, и семя гнило.

Георгий просил меня, чтобы я отца убедил, чтобы он не ездил в Россию. Я позвонил в Боливию и всё рассказал, но оне всё равно собрались в Россию. У свата Елисея жена умерла, так и больше не свиделись. Я ето Георгию всё передал. Да, обидно покажется парню.

Через несколькя дней звонит Андриян из Москвы и рассказыват новость. Сват Георгия не отпускает из России, говорит: «Жди нас в Приморье». Я думаю, ето большая ошибка. Ну что, испытайте на себе. Андриян едет один и просит те сто тысяч рублей.

– Ну что, жду.

Что случилось? Он должен быть с семьёй, но почему один?

Он приехал, рассказыват. Георгия отец не пустил. Он отца никогда не обижал, за ето молодес, и его дети его не обидют.

– А почему ты без семьи?

– Тятя, семья, как ни говори, в тепле, и продукт есть. А я приехал – хочу всё равно в Уругвае получить полную свободу, а для етого надо разработать план, но семья мене́ мешает. А вдруг меня забросют за решётку? А семья будет в сохранности: как ни говори, там мама и братьи.

– Да, Андриян, ты прав. Но ты рази выдюжишь без семьи?

– Что сделаешь, придётся терпеть.

– Но, Андриян, ты подвергаешься большим опасностям и даже смерти.

– Да, знаю, но мне невыносимо. То, что делает Пиега, – ето непростительно. Сколь за него гниют в тюрмах, а он продолжает с своёй коррупсыяй. Тут не я должен сидеть в тюрме, а он.

– Но ты спомни, что он говорил нам всем на таборе.

– Да, он поминал и пулю в лоб.

– Ну вот, и что ты думаешь?

Андриян распахнул грудь и показал мне богородишну икону и сказал:

– Вот моя надёжда.

– Да, ты прав, но надо хороше́нь подумать.

– Тятя, у меня всё обдумано, но ето никому не знать.

– Но, Андриян, я боюсь за тебя.

– Мне и самому страшно.

– Ну, смотри сам.

– Но знай: я уверен, что Пиегу поймаю, и в Сальто прекратится весь контрабанд и наркотики.

– Дак… Ты что, он и наркотиками занимается?

– Конечно.

– А ты в етим не заморанной?

– Нет, он меня страшшал, но я ему ответил категорично: «Я не убийца». А одёжу он меня заставил нахально[429] провести, а нет – поймают на рыбалке. Вон Тениейте Гонсалес лично из-за него сидит, ловушку он ему поставил. Он специально так делает: как будто старается служить честно, но на самом деле ето волк в овечьяй шкуре. А я разгадал, где его ошибки.

– Ну, Андриян, молись Богу и больше постись.

– Да, я на всё пошёл.

Андриян мне снова помог весь огород подсадить.

До Андрияна я съездил к маме. Евдокея позвонила Степану:

– У нас дорогой гость.

– А хто?

– Да с России брат Данила. Приезжай!

Через полчаса приехали Степан с Александрой. Но я удивился, как оне изменились: все завсяко-просто, ласковы. Думаю, что случилось? Неужели поняли, что я невинный? Ну, слава Богу, правда постепенно стала выходить наверх. Тут Евдокея смеётся, приносит газеты российские, сняты с Интернета, и показывает мене́. Одна статья про меня, а другая про тестя. Про меня всяка чепуха: что нам в заповеднике повезло и как будьто я повешал РФ флаг и горжусь. Значит, не дал интервью – так надо врать. А про тестя – их там тоже обманули, но на самом деле мы не знаем, как оне там. А Василий с семьёй приехал в Уругвай, оставил семью в Уругвае, а сам уехал в Австралию.

Тут и подъехала сестра Степанида, приглашает на свадьбу через две недели, женит Федота, девушка с Бразилии, берёт у порядошной семье. Но что, я пообещался: как ни говори, племянник. И уехал в Сиполети.

17

Был я в поме́шке: брал коя-что с базару. Андриян приехал, помог подсадить, и собрался к Степану. Я стал просить его:

– Исправь меня.

Он мне ответил:

– Приезжай туда, там исправлю.

Он уехал вперёд, а я через день в субботу. Поехали молиться. Отмолились, Андриян говорит мене:

– Иди попросись у Кондрата, чтобы тебя исправил. – Тимофей[430] был в Боливии.

Я ему говорю:

– Андриян, я же чётко тебе говорил: я в Южну Америку поеду, но толькя своим собором. А ты куда меня снова посылаешь?

Андриян спылил:

– И что бы ето значило?

– Андриян, ты что, не понял етих людей?

– Ну и что, попросись.

– Ну пойдём, чичас увидишь результат.

Приходим к Кондрату, я стал Кондрата спрашивать:

– У нас свой собор, и меня должен исправить Андриян. Но ради чести, мы у вас в гостях, то как вы на ето думаете?

Он мне на ето ответил:

– А ты принятой собором?

– Да, когда я уезжал в Россию, я был принятой, – и Андриян подтвердил.

– Но ты не нашего собору, ты должен попроситься в собор.

– Нет, Кондрат, у нас свой собор, и у меня помешка небольшая, чтобы я в собор просился.

– Но без собору я ничего не могу сделать.

– Ну и хорошо, спаси Христос тебе за ето.

Я ушёл с нервами. Подхожу к Андрияну и говорю:

– Я же тебе говорил, ета закваска надолго, вот почему я тебе сказал ишо в России: толькя своим собором поеду суда.

Андриян ничего не сказал и уехал со своим тестям к нему ночевать. Мы уехали к Степану, я говорю:

– Братуха, где оне такой закон выдрали: кого хочу – принимаю?

– Ой, Данила, не могу терпеть, нет никакой справедливости. Как сдурели, пьют не на милость, и каждый раз в дрезину пьяны. Тимофей ведёт такой порядок: всех приглашает, угошшает и поит, я поетому не езжу к нему в гости, вижу, всегда пья́ны. Но лицемерство очень большоя, Тимофей понимает так: ежлив с нём, значит, за него, а нет – значит, враг. Как я не езжу к ним в гости – стал враг, и везде притесняют, и всё им не так. Данила, что будет дальше, сам не знаю, но добра не жди.

– Но, братуха, до каких пор оне будут кровь с меня пить? Мы хоть и вернёмся суда, но етого я больше не допушу. Сам должен понять: каждый человек пред Богом ответ отдаст, и друг за друга ответ не отдаётся, но каждый за себя. И вижу, что всё рушится и некому ето остановить. Я всегда свою семью берёг и буду берегчи, один Илюшка ушёл в чужи люди, и в чё он превратился? А ты, братуха, хороше́нь подумай: у нас дети, внучаты и будут правнучаты, за них надо думать, и их надо готовить к доброй и честной жизни. Я пока в России не побывал, не знал, хто мы на самом деле, но чичас чётко понял. Мы – ето изюминка в мире, и её надо берегчи очень строго, благодарить надо наших дедов и стараться сохранить нашу святую культуру. Но для етого надо создать для молодёжи честную программу, чтобы оне ей гордились и радовались, берегли и дорожили, и самим участвовать и поддарживать. Всё доложно быть продумано, умно, честно и трезво, на все вкусы, от малого до большого, и на всё доложны быть премии и почёт. А про этих развратников не надо и думать, ето уже не вернёшь. Гниль началась десятки лет, и нихто и не думает одуматься, а шшитают, что у них правильный поступок, и ничем ты их не убедишь. А вот когда создашь нову деревню, с порядошными законами и привилегиями, сам увидишь, как молодёжь с разных деревень и даже стран потянутся к нам. Конечно, для етого надо економическоя средство, но знай: для доброй идеи и до́бры бизнесмены найдутся. А земли мы здесь добьёмся, я в етим уверен, добьюсь.

– Данила, а где у нас народ?

– Чудак ты, братуха. У тебя сколь сыновей?

– У меня сколь у Степаниде.

– А зятевья?

– Нет ни у кого земли и шансов.

– А будет шанс – да разве они не возмутся с радостью за ето дело? У меня Алексей, Андриян, зять Георгий, Софоний, Никит толькя про ето судят, но для етого мне надо было позаботиться всё внушить и разъяснить. Братуха, нас с детями уже двадцать семей будет, окро́мя зятевьей. А всё хороше́нь организуй и дай всем равный шанс – сколь молодёжи наберётся!

Александра вмешалась в наш разговор и говорит:

– Правильно Данила судит, я люблю, как он рассуждает, а тебе ничего не нужно. Вон наши ребяты приходют перед утром и пья́ны, а ты как выключенной, толькя знаешь одне свои таблетки глотаешь от нервов, дети и то обижаются.

– Александра, послушай и не вини его, он у тебя по гостям не ездит и не пьянствует, а нервы у него – надо понять: в соборе нет никакого порядку, да и дети большие стали, каждый мерит на свой аршин.

Степан чуть не со слезами сознался:

– Да уже сердце не выносит, всё валится, в соборе душок шарыповской возрождается, одно самолюбство да гордость. Какой он наставник? Четыре-пять месяцав здесь диктует, а семь-восемь месяцав в Боливии со своими бизнесами, бисерки собирает[431], никого не слушает, а ведёт как хочет, поетому нет никаких порядков.

– Ну вот, братуха, тем паче надо задуматься о будущим.

– Дети не слушаются, фабрика тоже жмёт, не знаю, вылезу из долгов или нет. Така́ система сделана, что все продукто́ры сидят в долгу и многи уже обанкротились.

– Братуха, я вам всё верю, но знай: пока будешь зависим от етих фабрикантов, так и будешь жить, лучше не будет, а толькя хуже. Надо создавать свой семейный кооператив и производить свой продукт. Сам пойми, у тебя принимают килограмм помидор по семь копеек доллара, но на базаре четыреста граммов – полтора доллара, и всё так. Я вижу, чичас производить всё выгодно: и спрос большой, и цены высо́ки. Вот на днях был в ИНТА – Институто насионал де текнология агропекуария, с разными агрономами, и вёл разные переговоры, чем выгоднея заняться. То выбор очень большой, предлоги разны и выгодны: ро́стить виноград для вина, черешни для Англии, теплицы для разных овощей, скот, свиньи, птицы, рыбу, моллюски, орехи, убеждают вырашивать екологичный продукт и даже помогут сопутствовать[432], как и что нужно. Екологичный продукт востребованный во всем мире, и здесь его никуды не хватает, а через них можно получить международной сертификат, а ето для нас не новости, наша жизнь вообче екологична, и нихто ето не знает. У нас клад, спрятанный от миру, а мы плачем от фабрикантов и производим им продукты с химикатами, а сами против них. Да, братуха, сам должен понять: вы живёте в Патагонии, а она страна в стране, и называется «маде ин Патагония», тут на експор хоть что. Сами знаете, откуда експортируют наилучшия фрукты, – ето Патагония. Скажите, вы пробовали вкуснея фруктов, как патагонския?

– Да, ты прав. Вон в США, в Канаде каки́ фрукты красивыя, но вкусу нету.

– Дак вот, я жил в Чили, в Боливии, в Бразилии, в Уругваю, был и в США, в России, но такого, как в Патагонии, не видел, етот климат и земля наилучшие в мире, и всё вырастишь, сам знаешь.

– Да, Патагония – ето действительно рай земной.

– Ну и вот, сам ето знаешь.

– Ну а как добиться чего-нибудь?

– Братуха, я уезжаю в консэ апреля, но за ето время увидишь, сколь я добьюсь здесь ресурсов.

– Ну, давай бейся, ежлив добьёшься земли.

– А почему не начать? Ну вот, молитесь Богу, а остально всё будет.

Степан живёт на шарыповской земле и тоже переживает: а вдруг выгонют? Куда пойти, опять по арендам?

– И знаешь что, Данила? Антон Шарыпов здесь.

– Ну и что он здесь творит?

– Да потерянный, да и всё.

– А что, продолжает наркоманничать?

– Да ишо и как, совсем сдурел.

Вот и Антон заходит, уже ночью, но в очкях, рассудок потерянный, мелет чё попало, его стало уже дёргать. Вот как всё изменилось, ето уже не Антон, а како́-то чучело, даже не верится: где красота, и гордость, и весь здравый рассудок? Увидел меня – стал задавать разны вопросы, но что отвечать – ето всё бесполезно. Я обошёлся с нём вежливо, но Степан хладно. Он долго не посидел и ушёл, но спрашивал у Степана выпить, Степан ответил:

– Завтра на свадьбе выпьешь сколь хошь.

– Боже ты мой, в чё он превратился!

– Да надоел уже, ходит мелет чё попало, а матерится!

– Вот тебе и «шарыповская гордость».

– Да, его мать Марфа уже обижалась.

– Когда-то были примерны люди, а чичас в чё пришли? «Людишки»-то стали добрыми людями, а у нас всё пропало… Братуха, спомни Святоя Писания: «хто возносится – тот смирится, а хто смиряется – тот возносится». Так и ваш Тимофей. Придёт время – будет жалеть: у него десять сынков, а он пошёл по такой пути.

Ну, пора спать, уже два часа. Я долго не могу уснуть, всё нервничал. В пять часов утра Степан пришёл и спросил:

– Поедешь молиться?

– Нет, братуха, я ишо не заснул.

– Ну, спи.

Оне уехали. Я, как дядя, должен быть в моленне на венчания племянника, но мне обидно, и я не поехал. Но боле не заснул. Стало светать, я встал, Александра давно управлятся, я потихонькю собрал свой рюкзак и стал поджидать Степана. В восемь часов приехали Степан и Андриян с ними. Говорю Степану:

– Отвези меня до автобусной стансыи.

– А ты куда?

– Домой.

Он обои с Андрияном:

– Никуда не поедешь, свадьба наша, и ты должен быть на ней.

– Андриян, я тебе ишо в тайге говорил: мы доложны ехать своим собором, потому что ето никогда не кончится. Когда будем недоступны для них, толькя тогда оне оставят нас в покое.

– Да, я никогда не подумал, что так поступит дядя Кондрат.

– А я ето всё знал, он Тимофеяв слуга, и не забудь: Килин, всё исподтишка.

– Да, теперь понял. Но ты никуда не поедешь, пошли, я тебя исправлю.

– Ну хорошо, но знай: хватит терпеть ето фарисейство.

И мы поехали на духовны столы. Приезжаем, Андриян подошёл к Кондрату и сказал:

– Я тятю исправил, и он прав, у нас свой собор. И как он доржится и молится, за чё его истязать?

Он пожал плечами и сказал:

– Сами знаете. – Но заметно было, ето ему не по носу.

– Знай, что всё ето будет перенесёно Тимофею.

Все увидели, что я исправленной, некоторы зашишикались, я внимания не взял, но вёл себя завсяко-просто. Знаю, что душа чи́ста, а вы хоть что мелите, вы со мной не живёте и моё правило не несёте, и не вам судить, а Богу.

После духовных столов в присутствии своего ро́дства сестра Степанида заплакала и сказала:

– Вы моё ро́дство, свадьба наша, будьте как хозяева и помогайте, а на етих идивотов не смотрите. Я тоже немало от них перетерпела, даже параличом уже разбивает, вечно лезут в чужую жизнь, а оглянулись бы на свою срацию: чиста ли она или нет.

Все стали убеждать Степаниду и сказали ей:

– Давайте все дружней проведём свадьбу и за всем смотреть и друг за друга крепко стоять.

Да, свадьба была весёла. У Степаниде старша дочь Лиза приехала с Бразилии с мужем Георгием, обои молодсы. Но Лиза мне очень понравилась, кака́ она ласкова со всеми, и како́ отношение ко всем. Сколь я её благодарил за ето и наказывал:

– Лиза, веди себя всегда так.

Но она толькя улыбалась, ласкалась, думаю: какой золотой ребёнок. Господи, дай ей всегда быть такой. Муж Георгий её очень любит, ето будет Логина Ревтова внук, ну тоже молодес, он на всю свадьбу жарил асадо и очень мастер, а такой молодой. Сестра Степанида очень его любит.

Уже к вечеру все хорошо были подвыпивши. Подхожу, где Георгий мясо жарит, тут сидит молодёжь, мужиков семеро: двоя Тимофеявичей, Ульян Ревтов, Павел Самойлов, Андрей Ва́ндович[433], Кипирьян Григорьевич и Григорий Овчинников. Увидели меня, заулыбались. Смотрю, стали подковыривать, я насторожился, подошёл, вмешался в их разговор, как ни в чём не бывало давай с ними шутить и всё из них выматывать. Но мне стало интересно: вот до каких пор оне научёны против меня. Я стал разными приводами и шутками их подводить к итогам. Наши ребяты задумались, стали сурьёзными, Тимофеявичам стало неудобно, а особенно Филиппу. Но один по одному стали исчезать, наконес остался один Павел Самойлов и со слезами стал рассказывать о разных своих приключенияв.

Через час слушаю крик и спор, иду туда: да ето голос братухин. Подхожу:

– Что с тобой, братуха?

– Да вон Мефодий распсиховался, собрался домой.

– Стой, братуха, чичас разберёмся.

Я догнал Мефодия, вижу, что он уже с женой и детками и подходют к машине.

– А ну, племянничек, в чём дело, что ты так быстро собрался?

– А чё тятя не в своё дело лезет!

– Но в чём дело, расскажи.

– Филиппка обличал нас как мог, и тятю и нас, я не вытерпел и стал в заста́чу за тятю и за всех нас, а тятя не разобрался, давай на меня кричать, вот и мне стало обидно, и мы собрались домой.

– Слушай, племяша, ты прав и молодес, что так поступил.

– Но почему тятя за них, они кровь сосут, а он ишо и за них!

– Милый ты мой, ты не понял, подожди.

Я крикнул Степану:

– Братуха, иди суды!

Он пришёл:

– В чём дело?

– Братуха, выслушай, что произошло.

– Мефодий, повтори по порядку.

Мефодий всё снова рассказал, тогда Степан понял.

– А я, дурак, думал тебя нагонять.

– Братуха, ето начин всем болезням. Подождите, оне все возмужают, вот потом увидите, хто оне будут.

– Да оне уже все заодно с Тимофеям.

– Но ето цветочки, ягодки все впереде.

Ну, мы Мефодия вернули, смотрим, Филиппка уехал со свадьбы, а так свадьба прошла благополучно.

18

Андриян собрался в Уругвай на рыбалку и хотел вернуть мене́ деньги, что остались из тех сто тысяч рублей, у него осталось тысяча двести долларов. Я наказал:

– Возми их с собой, оне тебе пригодятся, да будь аккуратне с Пиегой.

Он уехал в Уругвай, я вернулся в Сиполети. Моя посадка всходит, но тут же падает. Стал проверять: ето червяк гуса́н[434] косит под корень. Я стал орошать[435] и снова подсаживать, и так отстоял. Огород хоть и поздняй, получился – ну, слава Богу. Я ночами пишу, а утрами за огородом хожу, у меня пошло как по маслу.

Подошёл Рожественский пост. Звонит Степан и просит:

– Данила, ради Христа приезжай.

– Что случилось?

– Машка Германова[436] прибежала с Боливии со слезами. Сам знаешь, Тимофей их послал в Боливию, и жмут как могут, Сашка путём не живёт с ней, издеётся да бьёт, а чичас избил, и она уехала от него.

– Но, братуха, Евдокея сама виновата, зачем было лезти в заста́чу первый раз, вот теперь Тимофей будут высыпаться на ней.

– Но Тимофей тоже не прав, он сразу их отлучил, а Герман кричит: она несовершеннолетня, оне не могут так поступать, и страшшат посольством США.

– Да я знаю, что он прав, но надо поговорить с Тимофеям, он уже и поднялся на меня.

– Братуха, пользы не будет, но я приеду.

В субботу я приехал, мы со Степаном поехали к Евдокее. Та увидала нас – в слёзы, Герман нервничат. Когда всё стихло, я стал говорить:

– Почему мы, Зайчаты, не дру́жны и чужаемся, а вот когда приходют нужды, тогда ищем защиты? Пора давно одуматься и хороше́нь подумать, можем ли мы расшитывать на брата или на сестру. А нужда всегда придёт сама собой.

Евдокее стало неловко, но Герман сказал:

– Да, ты прав, Данила. Ну вот завтра воскресенье, надо поговорить с Тимофеям.

– Но пользы не будет. Вы сами его возвысили. Евдокея, ты сама говорила, что здесь толькя один Тимофей порядошный человек, вот теперь получай порядошного свата. А я давно раскусил его, чем он пахнет, но вы нихто не слушали, а вот теперь сами подтверждаете, что я говорил пятнадцать лет назадь.

– Да, ето было, и мы ему верили, – ответила Евдокея.

Тут рассуждали всяко-разно, но я стоял на своём:

– Надо аккуратне, вы сами говорите: он загордел, и не забудьте: вся его шайкя за него горой, а вы одне. Ну, что Бог даст.

Утром в воскресенье отмолились, Степан остановил собор и задал вопрос Тимофею:

– Тимофей, слухи идут, что ты говоришь, что тут появилась кака́-то партия, но знай: никаких партияв нету и не доложно быть. Я первый етого против.

Герман задал вопрос:

– По какой вине убежала от вас моя дочь?

Тимофей зъелся:

– Спросите у ней!

– Но зачем бьёте её?

– Нихто её не бил.

– А ну, Машка, выходи на круг!

Ей стыдно, но она вышла и подтвердила, что били и издевались:

– И поетому я уехала.

– Нихто её не бил, она сама придумала.

– Но народ видел и подтвердил.

Вижу, что Герман рассуждает справедливо, но Тимофей виляет душой. Я ввязался в разговор:

– Тимофей, вы два свата, ето дело ваша, и вы ето доложны наладить без людей, по-хорошему, как когда сватали. Но я вижу, Герман с семьёй уже отлучён, а вы в сторонке. Ето же несправедливо: по закону, вы тоже доложны быть отлучёны, пока не наладите ваши отношение.

Тимофей закричал:

– Данила, хто тебя звал? Ты не нашего собору.

– Да, я не вашего собору, но я зван братом Степаном, и не забудьте: она моя племянница.

– А ты свою жену не бил?

– Да, я бил, но мои родители за ето меня наказывали, но не её. Я вижу, Тимофей, ты сам не хошь наладить семейноя положение.

Тут крёстна тоже не вытерпела и стала говорить Тимофею. Но атмосфера уже накалилась, Тимофей соскочил с лавки и пошёл, Гришка Овчинников закричал на крёстну, Кондрат на меня, и все пошли на улицу. На улице при всех я сказал Кондрату:

– Да, недаром мать твоя сказала: не гладкой ты. Невинных жмёте, а винных защищаете.

– Ты не нашего собору, да ишо и голос подымаешь!

– Да, вы фарисеи, лицемеры, у вас так: приезжают развратники из США, вы с ними жрёте и молитесь вместе, и всё хорошо, а тут – «не вашего собору».

Ему стало неудобно, и мы все разъехались.

Мы у Степана пообедали, я попросил, чтобы он отвёз на терминал автобусной.

– Ну, братуха, сам видишь: с вашего рая ничего не будет. Нет у вас ни одного порядошного лица, чтобы правду навести.

– Да, знаю.

– Ну а как дети, внучаты? Надо задуматься.

– Да, Данила, ты прав, нихто ничто не думают.

– Ето потому что пьют, братуха. А бес же сказал: «В пьяным вся воля моя».

– Ты, Данила, приезжай почаше, хоть есть с кем-нибудь поговорить.

– Братуха, я рад, но не хочу больше никогда лезти в ети секты. Ты прости за выражение, но по-другому не могу назвать их. Все погибли, а одне оне спаслись – так не бывает.

19

Я уехал в Сиполети, и по обычаю пишу свою историю да занимаюсь огородом. Стал скучать по семье, а так всё в порядке. Таня с зятям живут хорошо, и мене́ хорошо.

Однажды зашёл разговор, зять Елияс спрашивает:

– Ты насионалист?

– Почему такой вопрос?

– Мне Татьяна рассказала, что ты был против разной[437] нации и что она вышла за меня.

– Нет, Елияс, ето не так. Ты сам подумай: каждый родитель желает са́мо хоро́ша детя́м, и сам пойми: хто чичас женится и хорошо живёт, большинство расходются, а дети потом мучутся, и сколь разврату, сам видишь. Но я не фанат. А хорошо бы через двадцать лет увидал вас в такой же любве, как чичас. Любите друг друга! Да ишо сознаюсь: я никогда не ожидал, что моя дочь выйдет за полицая, я етого никогда не желал, и расскажу почему. – И всё рассказал, как полиция над нами издевалась и называла коммунистами, ета травма осталась навсегда. – Но прости, вижу, что моя дочь выбрала тебя не здря, ты порядошной парень и умный, и моя дочь будет с тобой счастлива, а она моя гордость, я её люблю.

Он за ето меня поблагодарил и сказал:

– Твоя дочь в хороших руках.

– Ну и слава Богу.

Он мне показал фильму, как их венчали, в загсе и в церкви евангелической. Но я заметил: она была обижена, потому что нас никого не было, и местами даже плакала. И я не вытерпел, заплакал. Вот така́ наша судьба человеческая.

На днях сходил в ИНТА и стал приспрашиваться к земля́м. Мне дали совет обратиться в Неукен в Сентро ПиМЕс[438] и объяснили почему. В Рио-Негро вообче агрозастойкя, а в Неукене идёт реклама для агро, да и перспективы лучше. Прихожу в Сентро ПиМЕс, спрашиваю, с кем можно побеседовать насчёт перспективы колонии русских верующих. Мне секретарша ответила: «Подожди», и ушла. Через две-три минуты выходит и даёт знак: «Проходи к директору, он вас ждёт».

Я захожу. Да, директор сорок – сорок пять лет, садит меня и спрашивает:

– В чем могу помогчи?

Я представился и попросил выслушать со вниманием. Он угодил добрый и внимательный. Я кратко рассказал нашу историю и хто мы и зачем пришёл суды. Он выслушал, одобрил:

– Да, хорошо, продукто́ры[439] провинсыи нужны. А как с вами можно связаться? – Я дал свой номер мобильного и рассказал, где я живу. – Хорошо, мы с тобой свяжемся, как толькя что появится.

Я поблагодарил и ушёл. И думаю: да, надо будет походить, тут така́ система – пе́рво покажи свой искренний интерес. Ну хорошо, са́мо важно, что принял, выслушал и проявил интерес, а дальше всё зависит от самих себя.

Я звоню Алексею и рассказываю, каки́ перспективы здесь в Аргентине, он ответил:

– Смотрите хороше́нь, я всё ставлю на продажу, дом и машинерию, но буду смотреть на вас, а могу приехать толькя следующам летом. Смотрите в Уругвае тоже.

Нонче весна непонятна – ветры́ и холодно. 16-12-09 в новостях известили: в провинции Сальто жара до сорока градусов Сельсиюс, весь Литораль залиёт дождями, очень много евакуации, Кордоба – засуха, высохли все реки, на горах Андах валит снег, во всёй Патагонии ветры́ сухия, всё высохло, скот дохнет – всё ето произошло в один день. Но всегда в ето число вообче уже доложна быть жара. В стране Аргентине непорядки, забастовки, и политики не могут поделить свою Аргентину, всё им мало, и кричат на Кирчнеров[440]: как так, у вас было економического бюджету в размере шестьсот тысяч долларов, и чичас за такоя короткоя время выросло в сорок девять миллионов долларов! Ну тут в Патагонии спокойно.

Звонит Андриян. У него рыбалка не очень, везде наводнения, и ему приходится очень трудно, весь промок до костей, и каждый день дождь. Деньги разосходовал на матерьял рыбальный, рыба не ловится, голодует.

– Но Пиега доволен, что я приехал, и говорит: «Андриян, молодес, никого не выдал, для тебя дорога открыта, и теперь будем тебя берегчи». Но чичас невозможно рыбачить, на дамбе много воды, а поеду в Сан-Хавьер – рыбачить с дядя Анатолием и с Сергейкяй.

– Андриян, ты опять связываешься с нашими, ето будет тебе проблема, помяни меня. Но всех боле бойся Пиегу.

20

Я решил съездить к первой Григорьевой жене[441], у Кипирьяна добыл номер телефона матери, позвонил и объяснил Сандре, что хочу с ними пообчаться и познакомиться с племянницами. Я выехал к ним в Баия-Бланка вечером поздно, утром Сандра меня встретила. Я её не признал: ето уже настоящая женчина сорокалетняя. Но ей неудобно. Мы с ней на такси уехали к ним, ето было в шесть часов утра, все спали, муж на работе металлургом. Я ей объяснил:

– Пишу книгу и приехал к вам пообчаться и узнать о вашей жизни, как вы прожили, и знаю, что вам очень трудно пришлось, и во всем я виню своего брата, и даже сам шшитаюсь виноватым, что брат Григория. И не могу забыть тот день, когда отвозил тебя суда, в Баия-Бланка, помню твою обиду, и мне было чижало, поетому не могу себе простить етот день. Но одним словом – он идивот, но он чичас расшитывается за всё, никому не нужон и остался один, уже потерял втору́ семью. Хоть и кается, но уже поздно.

Смотрю, у ней слёзы на глазах, и она со слезами стала рассказывать, как ей трудно пришлось с нём:

– Ето был не муж, а зверь: пьяница, вор, бандит, егоист, и самоя худшея – он меня избивал, ревновал ко всем, даже к вам, и всегда изнасиловал. Я не раз и не два хотела его зарезать, но всегда думала: сяду в тюрму, а детки останутся сиротками, и толькя ето меня удерживало на етот поступок. Я благодарю, что ты меня увёз от него, но он снова приехал за мной и увёз меня в Пуерто-Мадрин. Я его боялась как огня. И ваша мать забрала у меня дитя, ето я не могу себе простить, что не вырастила сыночкя, и теперь виню себя виноватой перед нём. Да неужели не хватило бы кусочкя хлеба для моего сыночкя? А теперь я не имею права на него, потому что не сумела освободить из чужих рук и воспитать.

За всё ету беседу слёзы у ней лились рекой, и я с ней наплакался, наконес она мне сказала:

– Твой брат вконес меня извёл, и не хочу его даже поминать никогда и ни в чем.

– Сандра, скажи, пожалуйста, как ты вырастила своих дочерей и как ты чичас живёшь?

– Дочак я вырастила слава Богу, мне помогли сёстры. Взамуж я не хотела, потому что не верила мужчинам и думала, что все оне идивоты, но мой муж меня убедил, и я вышла за него. Правды, он угодил добрый, и благодаря его живём, слава Богу, хорошо. Правды, бедно́, но ничего, хватает.

– А есть у вас с нём местныя дети?

– Да, двоя, сын и дочь.

– А как Паола и Карина[442]?

– Паола взамужем, имеют свой дом и одно дитё, она работает в магазине, он аркитект[443], а Карина учится и работает – морожены продаёт, собирается взамуж, а живёт с нами. Муж чичас на работе, он уже должен подъехать.

Да, муж подъехал, мы с нём познакомились, ето настоящай, порядошный муж. Мы с нём разговорились, я объяснил, зачем приехал, он добавил в ету историю.

– Да, когда она вышла за меня, она часто ночами соскакивала, с перепугу кричала и за нож хваталась, но постепенно я её уговаривал и к врачу водил, и она у меня успокоилась. А чичас живём хорошо, девочак я помог вырастить как своих, они невинны, а живём сам видишь как. Ето наш собственный домик, кирпичик по кирпичику сумели построить, она у меня работает в герия́трико[444], за стариками ходит, а я металлург.

Да, домик у них бедный, но свой. Вот и Карина стала, пришла поздоровалась. Да, девушка взрослая, ето уже переродок[445], но красавица. Сяла возле меня, сразу видать – ласкова и весёла, бойкя́я.

– Ну вот, я всегда думал: ты спокойная, а Паола бойка́я.

Сандра сказала:

– Нет, наоборот: Паола спокойная, а Карина бойка́я.

– Карина, ты помнишь меня?

– Нет.

– А Таню, Лену?

– Нет.

– А отца?

– Нет.

– Да, ты мала́ была, тебе было два года. Ну и как у тебя жизнь протекает?

– Всё хорошо.

Мы с ней поговорили о тем о сем, я понял: девушка выросла нормально, у ней нет забот, но Сандра очень травмированна, и даже заметна в ней истерика. Да, жалко. Бедняжка, немало тебе досталось.

Вот уж час дня, Сандра позвонила Паоле и спросила: дома, нет? Да, дома. Она известила, что я в гостях:

– Он хочет с вами пообчаться.

– Ждём, пускай приезжает.

И мы отправились к ним на такси. Приехали, я слез, Сандра уехала на работу, Паола меня встретила вежливо, завела в дом, стали обчаться. У ней ма́ленькя бе́бка[446].

– Паола, ты меня помнишь?

– Да, чуть-чуть.

– А Таню, Лену?

– Нет.

– Но ведь оне с тобой играли.

– Нет, не помню.

– А Таня хорошо тебя помнит. А отца помнишь?

– Да, помню.

– А что помнишь именно, хороше или плохое?

– Толькя плохоя.

– И как бы ты чичас реагировала, ежлив бы увидала его?

– Сама не знаю.

– Но ваша мама очень травмированна, её необходимо надо лечить и сводить к хорошему психиятру, а то под старость её здоровья ухудшится. А с братом имеете связь?

– Да, но очень редко.

– А почему?

– Да он как-то чужается и избегает контактов.

– Да, ето странно, но я подобиваюсь, вам как-то надо сближиться, и я постараюсь с нём поговорить на ету тему.

– Да, мы бы поблагодарили тебя за ето. Как ни говори, он брат.

– Да, Паола, вы правы.

Тут и муж подъехал, познакомились, разговорились. Да, порядошный мужчина, но с тёщай не ладит. Были у Степана в гостях и поминают его добром, Сандра также. Я на ето ответил:

– Да, Степан – ето замечательный дядя. Был бы он ваш отец, у вас история была бы совсем другая.

Паола живёт лучше, чем мать. У них дом лучше, машина хорошая, она кассирша в магазине, он строитель домов. К вечеру оне увезли меня к матери, я наказал: «Берегите мать», Карине также. В шесть часов он отвёз меня на терминал, автобус у меня отходит в семь часов, а Сандра в шесть часов вышла с работе и сразу на терминал – меня проводить. Мы стояли с мужем, она подошла, время остаётся мало. Она у меня спросила:

– Даниель, скажи всю правду. Твоя мать и старшая сестра были против меня?

– Да, Сандра, были, но характер ето Георгияв, он сам травмирован и больной.

Она прослезилась, на прощания обняла меня и поцеловала и сказала:

– Я очень довольна остаюсь, что посетил нас.

– Спасибо, Сандра, а я, наоборот, с занозой в сердце от вас уезжаю. – А мужу сказал: – Береги её и немедленно вези её к хорошему психиятру, она у тебя больная. – На етим мы расстались.

Но Гриша, Гриша, что ты настроил? И Гришу хто создал? И так далее, ето цепь проблем, и сколь таких случаяв, Боже ты мой…

После то́го я обращался к Кипирьяну и просил его, чтобы он как-то породнился боле с матерью и с сёстрами: как ни говори, оне страдают об нём.

– А ты сын, мать ни в чём не виновата, виноват здесь отец, бабушка и тётка.

Но он меня поразил своей хладнокровностью, ответил:

– Меня баба вырастила, и у меня сердце ближе к ней, а те как-то чувствуются чужия.

– Но Кипирьян, подумай хороше́нь, ето твоя кровь, и толькя ты можешь всё ето отношения наладить.

Но ему безразлично. У меня сердце сжалось. Но в чем же им помогчи? Как им звонить? Ето толькя обидеть. Говорю Степану:

– Братуха, я был у Сандре, – и всё рассказал ему. – Но Кипирьян даже усом не ведёт, ему не нужно.

– Знаешь что, Данила, ето точно Гриша, он думает толькя про себя. Жена у него молодес, а он говно.

– Ну, я понял.

Думаю, бедняжки, в чем же я могу им помогчи? Ну, жизнь покажет, а там увидим.

21

Я перед самыми праздниками ишо сходил в Сентро ПиМЕс. Директора не было, секретарша записала мой номер и сказала: «Позвоним».

Двадцать четвёртого декабря мои именины, исполнилось уже пятьдесят лет, но мне скучно, Марфе не хватат и деток, а Ваню всегда вижу как час: бежит в жёлтенькяй рубашке без штанов к Васе и кричит: «Уася!» Я со скуки сон потерял, пришлось обратиться к врачу и достать лекарство от сна.

Урожай, вижу, растёт хороший, хозяин тоже доволен, что фрукту берегу. Нонче урожай предвидится фрукте хороший.

Я в неделю раз имею привычкю брать газету, и вот снова новость. От 2003 по 2010 год в Южной Америке инвестиция идёт на сто пятьдесят один процент оружьи для войны, и суммы деняг очень большия, Иран готовит атомную бомбу, Корея также, ООН и США против, идут переговоры о запрете.

На Рожество Христово 2010 г. и на Богоявление я стретил праздник сам себе и молился один. К Рожеству позвонила мне Марфа. Очень тоскуют, Ваня с Мастридияй справляют[447] тятю и спорют: «Тятя мой». В Сибири нонче очень холодно, уже под сорок минус.

– Но, Данила, я больше одна не останусь.

– Да, милая, потерпи, ето больше не повторится, но молитесь Богу. Ну, рассказывай, каки́ ишо новости.

– Георгиева корова на льду ногу сломала, пришлось заколоть, Андриянова корова уже обезнаживат, мы с Софониям привезли свиней на продажу: нечем кормить, а Неонила уже без памяти падала.

– А что с ней?

– Витамину не хватает.

– А Рассолов и Абрикосов знают?

– А им про нас не нужно. Сколь раз просили, чтобы сменили нам баллоны газу, но никому не нужно, оне толькя с тобой ласковы. Однем словом, я нажилась здесь досыта, всё кругом обман. Да всё по телефону не расскажешь. Софоний уехал в Солнечное к девушке.

– А деньги-то у тебя есть?

– Вот свиней продали, дак стали деньги.

– А что я тебе оставлял?

– Я Георгия выручила. А у тебя как дела?

– Слава Богу. Огород хороший, ну и пишу книгу.

– И что, получается?

– Слава Богу. Поетому и прошу: молитесь. Откуду такая память берётся, сам не понимаю. Маша, золотсо моё, потерпите, всё будет хорошо.

– А как там в стране?

– Да всё нормально, и выгодно всё ро́стить, цены задрали на весь съедобный продукт.

– И что думаешь делать?

– Долга́ отдать – толькя можно заработать здесь, а вот наш рай, что там выбрали, будет жалко. Ну, приеду, разберёмся.

– А когда думаешь вернуться?

– В консэ апреля – в начине мая.

– Чё так долго?

– Раньше не получится.

– Ну ладно, ждём, а то много наговорили, дорого станет.

На днях звонит Абрикосов и рассказывает, что всё у нас хорошо и прекрасно, и просит лесопилку и трактор лез возить.

– Ну что, берите и работайте.

И такой ласковый! Ох ты лиса: «Всё хорошо»… Хоть подохнете, а вам не нужно. Я стал переживать, дозу таблеток добавил.

Тут и урожай подошёл, цены на арбузы хоро́ши, но жалко, что получились поздни. Я арбуза́ стал сдавать по три доллара штука, а дыни по один доллар штука, сахарну кукурузу – четыре на доллар. Ето выгодно, но, ежлив бы вырастил ранни, сдал бы по десять долларов арбуз, три доллара дыню, две на доллар кукурузу. Ну и ето слава Богу. Продажа идёт, слава Богу, толькя дай, сами приезжают на пашню.

Я сбегал в Уругвай, паспорт поновил, билет взял на 29 апреля. Мы встретились с Андрияном в Пайсанду, я его вызвал.

– Ну и как дела?

– Всё нормально.

– А как заработки?

– Ничего, я рыбачу и скупаю.

– А с кем рыбачишь?

– С испансами.

– А что Анатолькя и Сергейкя?

– Лентяи да развратники, Сергейкя из бардаков не вылазит.

– А в деревне был?

– Был, но больше не манит.

– А что?

– Всяко просмеивают, Дениска Чупров прямо сказал: «Зачем суда святого привезли?», но все косятся и говорят, что мы всех нагнули, деньги получили и уехали.

– Ето работа Василия.

– Чичас я не стал скупать, и Игорь стал скупать, невыгодно.

– Я давно знаю, что невыгодно.

– Ты знаешь, что делается в деревне? Одно пьянство да бардак.

– Андриян, ето давно доложно произойти, за ихну несправедливость.

– А дядя Николай враждует со всеми, отосрался ото всех, один Игорь с нём ишо дружит. Я спросил: «Что, дружишь с дядя Николаям?», он ответил: «А чё, мясом кормит – что не дружить?»

– Ну вот, всё исполнилось, Андриян, ишо толькя осталось им разбежаться, да землю некому продать, а то бы уже разбежались. А с тобой-то он по-хорошему?

– И даже не смотрит, шшитает масоном да предателям.

– Вот и спомни: когда отец его был живой, увидел его, что он поёт, читает и со всеми веселился, спросил у него: «А надолго ли ето?» В Аляске ето же было, а потом стали все худыя. А Александра как?

– Дядя Александра по-хорошему.

– Ну и что чичас думаешь делать?

– Чичас думаю переезжать на дамбу, у меня уже план разработанной насчёт Пиеги.

– А не боишься?

– Да, боюсь, но мне выходу нету.

– А что же за план?

– В своё время всё узнаешь.

– Но, Андриян, какой ты рысковый! Что сделаешь – так, наверно, Богу надо. Но смотри сам, будь аккуратне.

– Хорошо.

– Я уезжаю обратно.

Он простился, благословился. Ну, думаю, смельчак, пулю получишь.

Я вернулся в Сиполети и продолжаю своё занятия. Степан звонют:

– Данила, узнай, можно сдать там дыни?

Я узнал, позвонил:

– Вези.

Оне приехали, привезли полну машину дыняв, сдали, остались ночевать у нас. Ну, опять новости: Илюшку выпустили из тюрмы – Алексей выкупил. Ну зачем? Сидел бы, раз заработал.

– Данила, ты знаешь, хто был в гостях?

– Почём я знаю, рассказывай.

– Фёдор Пятков, Александр Зенюхин и Евтропий Матвеяв.

– Братуха, скажи: оне пили-ели вместе с Тимофеям?

– Да, конечно.

– Но вот видишь, какая справедливость. Тут доржишься, молишься, правила несёшь – и я «другого собору», а оне развратники – им можно всё заодно. Я сам видел ихну жизнь в США.

– Да я уже ето говорил Тимофею, но он норкой вилят[448].

Степан уехали, я звоню Алексею:

– Алексей, ты зачем выпустил Илюшку?

Он ответил:

– Дак всего четыреста долларов, и выяснилось, что он не виноват.

– А я ему не верю.

– Но он просил, я помог. А как у тебя урожай?

– Слава Богу, и выгодно.

– Узнавайте рыбалку на море в Уругвае, здесь все судют: добивайтесь, ето выгодно.

– А что, скоро будет у вас бе́бечкя?

– Да, через месяц.

– Ну, желаю всего хорошего.

У Тани родился сын, назвали Ваня-Мануил, хорошенькяй, оне обои рады, души не чают.

Тут в Сиполети, как очень много фрукты, везде понаставили взрывчатки холостыя тучи разбивать, чтобы граду не было, так что ни граду, ни дождей. Но Степан звонит:

– Залиют дожди, за пятнадцать дней вылило шестьсот миллиметров, всё гниёт, урожай потерянный.

Да, жалко братуху, он и так в долгу.

Звонит Марфа:

– Страшный мороз, наша корова телилась и пропала, у Неониле корова тоже пропала, Неонила уезжает с семьёй в Москву – Андриян вызывает, и наш Никит с ними, не хочет оставаться: от морозу зубы мучут, бедный парнишко катается, и лекарства нету. Я его послала, пусть едет, а то Неониле будет одной чижало.

– Марфа, ето проблема. Раз Андриян один приехал, Неониле будет чижало выкрутиться, ето российски власти.

– Абрикосов забрал трактор и лесопилку.

– Ето я ему разрешил. Я билет купил на 29 апреля, так что ждите на первыя числы мая.

– Приезжай, ждём с нетерплением. Девушку Софоний высватал, но отдадут толькя через год, но он им всем понравился, уже сыном зовут.

– Ну и слава Богу.

– А семья очень порядошна, ихной сын помогал нам строить дом, очень воздоржный и порядошный.

– Да, Андриян рассказывал. Ну, дай Бог определить[449].

– Ну, оставайся с Богом, обнимаю, целую.

– И ты оставайся с Богом, тоже крепко обнимаю и целую.

Звоню Андрияну:

– Ты что, сдурел, ишо сам на воде, а уже требуешь Неонилу?

– Тятя, она уже там совсем ослабла, поетому решил выручить.

– Но Андриян, ей не выбраться будет из Москвы, ты хорошо знаешь властей русских, немало она горя нахлебатся, да ишо пятеро детей.

– Что поделаешь, будем надеяться на Бога.

– Ну, Андриян, так нельзя, я бы приехал и всё решил и помог бы.

– Я уже не могу терпеть, мне без неё чижало, ты бы знал, как я её люблю, и дети не сходют с ума[450]. Вася мне посулились помогчи, вот я и решил.

– Но помянешь, как ей чижало придётся, не забудь, ето тебе не Уругвай и не Аргентина, тут завсяко-просто всё решают, а там по знакомству толькя. Сам же рассказывал, что тебе помогла Лидия Ивановна, и нет – тиранили бы сколь хотели. А она детна и безответна.

– Да будь она проклята, ета Россия!

– Андриян, так нельзя, не все же виноваты, така́ структура. Ну ладно, теперь как-то надо ей помогать, доржи меня в курсе.

22

В третьяй раз иду в Сентро ПиМЕс. На етот раз меня приняла пожилая женчина, но она меня помнит. Я у ней спросил:

– Почему так, я уже суда прихожу третьяй раз, но всё сулят позвонить.

– Да, я вас помню, и интересно, у нас дела не застаиваются. И что вы хотели? – Пришлось повторить наш разговор с директором. – Подожди, чичас добьёмся. – И она стала звонить: – Карлос Ривас, вы где? А когда будете в офисе? Да, у меня клиент русский, дело об интересным проекте. Да, хорошо, передам привет. Сеньёр Даниель, вот вам его номер, позвоните в понедельник утром, и он вам даст аудиенсыю. А я постараюсь поговорить с замдиректором, и думаю, всё совпадёт.

– Но я вас сердечно благодарю и желаю вам наилучшего.

Она меня достойно проводила. Ну вот, чичас будет результат.

У меня был один клиент, Оскар Баса, он покупал у меня арбузы, дыни, угодил знакомый с разными политиками и министрами. Я ему случайно рассказал о своим проекте, он сразу предложил:

– Давай я тебя свожу к одному богачу, именно оттуда, куда ты желаешь устроиться.

– Давай, поехали.

Я за ето время уже узнал, где лучши земли и нарезают, ето Аньелё и за Аньелям. Приезжаем к етому богачу, Оскар ему объяснил наш интерес, он сразу сказал:

– Идите прямо в государственный отдел земель и проситесь к министру, его звать Бертожя, и он как раз с Аньеля, ето его заинтересует.

В понедельник звоню Карлос Ривас и представляюсь, хто я.

– О, да вы сеньёр Даниель, можете завтре в девять часов утра зайти к нам?

– Да, давно добиваюсь.

– Ну хорошо, жду вас.

– Большоя спасибо.

Утром во вторник захожу в Сентро ПиМЕс, меня уже ждут. Подходит ко мне высокий пожилой мужчина с бородкой, улыбается:

– Добро утро, сеньёр Даниель, извини, что вас заставили столь ждать. Как ваша фамилия?

– Зайцев.

– Зайцев? А хто для вас Степан Зайцев?

– Брат.

– Брат родной?

– Да.

– А вы меня рази не помните?

Я стал всматриваться в черты лица: да, что-то знакомо, и даже очень.

– И я вас тоже помню.

– Но вас долго не видно было в стране.

– Да, вы правы. Я, как цыганин, место не могу найти.

– Но уже бы пора: считай, уже пятьдесят лет.

– Да, уже время.

– Давай проходи за круглый стол, побеседуем.

Он подозвал ишо агронома.

– Ну вот, Даниель, твой брат Степан нам очень знакомый, ето знаменитый продукто́р, и он славился на всю Рио-Колорадо.

– Да, ето правда. Ингеньеро Карлос, а Ивона Черемнова знаете?

– Да лучше не поминайте ето имя, ето Наполевон!

– Да, вы правы, ето ветер. Карлос Ривас, ето вы?

– Мы с вами знакомы от доктора Паса.

– Да, ето я был. Вы инженер-агроном ИНТА?

– Да, я вас всех знаю.

– Ну, я рад, мене́ повезло!

– Ну, рассказывай, где ты пропадал и что тебе нужно.

Я кратко рассказал, где я пробывал ети года, и где мы, и что с нами случилось в России.

– Дак что, и там коррупсыя?

– Ето не то слово, Аргентина в пелёнках против России.

– Вон как. А что вам именно нужно?

– Земли́ – создать свою деревню семейну и кооператив – заниматься екологичным продуктом. И вас, конечно, будем просить в сопутствии[451]. Нас насобирывается с детями и племянниками боле двадцати семей толькя Зайцевых. У меня у одного одиннадцать детей и тринадсать внучат, да двух ждём, у брата и у сестре ета же история.

– Да, ето очень важно, и вы все работяги. Даниель, вы можете сделать проект?

– Конечно, могу, но ето будет толькя по приезду с России. Я дописываю книгу, презентация будет в Москве, а следующай весной будем здесь все.

– А что пишете?

– О, у нас история богата, но печальна.

– А можете пропустить на испанским?

– Да, и на английским.

– Да, интересно. Даниель, мой совет вам: вы приезжайте и начинайте работать, мы покажем вашу работу губернатору, и мы уверены, вам дадут земли. У нас здесь государство земли ровняет, каналы для воды проводют, дамбы строют, земли нарезает населению, но нихто не хочет работать, народ заленился, дай всё им даром, и ничто никому не нужно. Вот поетому приезжайте, вместе что-нибудь придумаем.

– Ингеньеро Карлос, значит, вы меня поняли?

– Отлично, Даниель.

– Ну, за ето сердечно благодарю, большоя спасибо, будем готовиться.

– Даниель, ждём.

Я ушёл. Ну повезло же мне! А Оскар Баса уже разузнал, каки́ где земли, и предлагает идти к министру Бертоже.

– Нет, Оскар, пе́рво надо съездить посмотреть, что же земли, сделать проект, и тогда идти хоть к самому губернатору.

– Ну что, поехали посмотрим земли? Мне уже сказали: за Аньелям пятьдесят кило́метров возле реки долина неровнена, земли много, но шикарна, называется Саусаль-Бонито.

– Оскар, благодарю за информацию, но я должен известить брату и сыну в Уругвай и поехать всем вместе.

– Хорошо, решай сам.

Что мне здесь нравится – всё завсяко-просто, я знаю, что здесь всё получится, толькя трудись, нихто палки в колёсьи не будут ставить, заключай до́говор хоть с кем – никому не нужно[452], лишь бы была польза страны. Ето не Россия, тут полная свобода.

Нонче произошло – необычныя новости. 11-02-10 в Гаити землетрясение, погибло около двести тысяч человек, 7,6 баллов. 27-02-10 в Чили землетрясение 8,3 баллов, большо крушение, и захватило несколькя провинсыяв в Аргентине. 28-02-10 в Чили тсунами, моря вышло и потопило много земли. 04-03-10 в Чили землетрясение 6,8 баллов, в Хавайе[453] тсунами. 01-03-10 откололся айсберг в Антарктике размером сто восемьдесят на девяносто кило́метров, ежлив растает – грозит потепление всему шару, добра не жди.

Ето начин болезням человеческому роду за беззаконие, улучшение не жди, а толькя ухудшение, человек сам уништожает землю своёй алчностью и неправдой. Да, на Кирчнеров много кричат: оне таки́-сяки́, что быстро разбогатели, диктуют в стране. А то забыли: в 2002 году страна была в полным хаосе, и хто её поставил на ноги? Не Кирчнеры рази? А сколь возможностяв открылось для всех – толькя не ленись работай! Нет, работать не хочете, но просите субсидий да сосияльной поддоржки. Ето позор. Кирчнеры всё вам дали, за каждого дитя по пятьдесят долларов в подарок в месяц, ежли большая семья – мать-героиня. Значит, Марфе за одиннадцать детей принадлежит боле тысяча долларов, да за каждего дитя до восемнадцати лет по пятьдесят долларов. Да бог знает что ишо! Да, ляг и лежи, как пан, не работай. Но знай: уже твоё потомство негоже, оне завтра захочут больше, а работать никогда. И знайте: жить намного веселея, когда человек своим трудом добывает, он ето ценит. Когда человек работает, у него мозги чи́сты, ему некогды до конфликтов и для разных развратов. На ету тему я могу написать сэлу книгу. Но, однем словом, одумайся, человече, будь конструктивным, но не деструктивным, и матушка-земля будет за ето тебя благодарить.

Таня с зятям очень довольны, что я и здесь всё добьюсь. Зять действительно угодил строгий, честный, порядошный и ласковый господин, я ём доволен, вижу, что и Таня тоже. Ну, живите во славу Божью.

Подходит Пасха[454]. Как охота улететь в тайгу к жёнушке и деткам! Но я должен исполнить свою миссию. Стал очень скучать.

Звонит Андриян: едет на Пасху прямо к Степану. Я ему говорю:

– Я Пасху праздновать буду дома.

Он решил, приехал прямо ко мне:

– Тятя, ты что, поехали стретим праздник все вместе.

– Андриян, зачем на огонь ехать? – И я рассказал, что произошло у нас с Тимофеям, и рассказал про туристов.

– Но идивотство!

– А у тебя как?

– Да не лучше.

– А что случилось?

– Когда я Сергейкю отшта́пил[455], он обозлился и сказал: «Всё равно отомшу». Стал внушать в деревне что попало, и стали заходить к моим рабочим, допытывали, хожу ли я к девушкам и на тансы, но рабочи им ответили так: «Как Андриян живёт, то вы далёко отстали. Мы вас видели на тансах, а его не видим, когда он и кушает, всё у него забота. Что, рази вы не видите, как он схудал?» Оне притихли и корили меня святыней[456]. Я всё терпел. Однажды Сергейкя увидел у меня икону на груде и стал придираться, что ето против закона. Я ему ответил: «Я не лажу по ночам, и живу я один без жены, и толькя ета икона меня и спасает». Он замолчал, но вовсе обозлился и стал всяко-разно материться. Я всяко-разно предупреждал: «Сергейкя, я твоих матерков не потерплю». – «А что ты сделаешь, Зайщонок?» – «Да я тебя изобью». И стал ишо пушше ругаться. «Сергейкя, будет поздно». Он голос повысил. Я отошёл, позвонил во Фрай-Бентос префекту морского флота и сказал: «На таким-то месте русски рыбачут нелегальными сетками». Префектура подъехала, проверила: правды, сетки нелегальны, и всё у них забрала: лодки и моторы. Я уехал на дамбу, меня повёз Игорь. Звонит ему Марка Чупров и говорит: «Скажи Андриянке, что он отлучён». Я взял трубку и сказал: «Пе́рво отлучите всех своих и наладьте свой бардак, а мы не вашего собору, у нас свой собор». Марка отвечает: «Ты ещё мало́й так говорить, твой отец кровь сосал, теперь вы нача́ли?» – «Сколь мой отец вашу кровь сосал? То вы уже его оставили без крови́, кривосуды и лицемеры», – и я ему трубку закрыл.

– Андриян, так нельзя. Как ни говори, он наставник.

– Тятя, не могу терпеть несправедливости. Оне звонют Игорю и вызывают меня на собор. Я ответил: «Хватит, ето секта, а не собор». Потом уже Игорь рассказывает: «Ну и что, приехал бы, поговорили бы». И Игорь им сказал: «Андриян здесь ни в чем не виноват, здесь во всем виноват Сергейкя, я свидетель и видел, что он строил на таборе». А на дамбе произошло следующа. Я с Пиегой сделался[457] и стал рыбачить в запретной зоне, возле самой дамбе. Дело пошло хорошо, я ему отдавал половина, он меня охранял, но за нём сле́дют давно.

– Как ты знаешь?

– В своё время узнаешь. Раз ночью он пролопоушил, и меня почти поймали. Я не дался, и мою лодку всю исстреляли, но я убежал. Пиега узнал и приказал всё спрятать, а лодку утопить. Я так и сделал. На другой день был обыск, ничто не нашли, а меня увезли в префектуру, и целый день были допросы, но я отпирался, что ето не я. «Но как так, мы же точно видели, что ето ты». – «Нет, не я, и я вас не знаю». Ето всё было уже научёно Пиегой, так я и поступил: не пойманный не вор. Но когда я пришёл на табор – у меня всё перевёрнуто, и деньги украли, пятнадцать тысяч долларов. Я копил семье на билеты и тебе отдать долг. Но Пиеге ето понравилось, что я для него надёжный, но моего плана не знает и ничто не подозревает. Я всё оставил у «Евамела»[458] и вот приехал.

– Андриян, тебя убьют, брось ты всё.

– Тятя, потерпи, уже мало осталось, уже время подошло.

– А как семья?

– Я сделал бумагу через нотариюса для Евпраксии[459] и выслал к консулу уругвайскому в Москву.

– А как билеты теперь?

– Придётся снова копить.

– И не боишься?

– А что поделаешь? Ну что, поехали на праздник?

– Неохота, всё уже надоело.

– Поехали, вдруг что – вернёмся вместе.

– Ну поехали, но знай: Тима опять оши́харит[460].

– Ну, там увидим.

23

В субботу рано выехали в Чёеле. Заехали к Степану, оне все были рады, но я заметил: Степан нервничат.

– Братуха, что с тобой?

– Данила, по закону на Пасху собираются са́мо поздно в два-три часа дня.

– Да, ты прав, а что?

– Да я звоню Кондрату, что надо пораньше начать, он мне ответил: «Тимофей знат когда». Но сам знаешь, Тима вечно приезжает позже.

– Да, ты прав.

– Ну вот посмотришь, что будет.

Мы все сходили в баню, отдохнули.

– Ну что, братуха, поехали: служба идёт.

– Данила, никого там нету.

– Да ты что, уже пятый час.

Степан решил толькя к шестому часу́ ехать, я уже нервничал. Приезжаем к моленне – никого нету.

– Ну вот, я же тебе говорил.

– Да ето что, сдурели? Вот так всегда: погулять есть время, а помолиться нету.

В семь часов вечера приезжает Тимофей, за нём Кондрат, ну и стали подъезжать народ. Началась служба. Я стою сзади и наблюдаю. Мне стало чу́дно и жутко: никакого порядку нету. В добрых соборах наставник и помощники на своих местах, также и головшики и уставшики и весь клир, а тут непонятно, всё везде сам Тимофей: замолитоват, запеват и за уставом ходит, а участвоват толькя его кучкя. Вот ето да, думаю, и штение так же, всё сам да свои. Вижу, тут пение теряется, ошибаются на каждым месте, и устав так же. Вижу, тут есть кому пропеть и прочитать, но не подпускают: значит, толькя они святыя. Я вспомнил шарыповский собор и понял: вот куда ты клонишь, Тима, ишо твои детки возмужают, и всё – ты полный властелин спасовского душка, но уже не спасовского, а бог знает какого: у спасовсов порядок, конечно не везде. У меня сердце сжалось: да, братуха, понял твоё переживания. Всё валится, и некуда податься. Христа встретили после канона, крестноя целование, и все повоскресывались яйцами. Тима увидал, что я молюсь вместе.

Служба прошла, все разъехались, у меня на сердце тревога, что-то чувствуется негативно. Мы отдохнули, стали погоревали со Степаном, он в слёзы, Александра также, я с ними наплакался. Вечером приехали молиться, после вечерне Андриян уехал со своим тестям, кум Евген с крёстной пригласили ночевать и завтра обедать. Я ночевать отказался, а назавтра пообедать посулился. Он пригласил и Андрияна, и Степана с Александрой.

Утром отмолились, Тимофей остановил весь собор и сразу обратился ко мне:

– Данила, почему молишься вместе? Хто тебя исправил?

– У нас свой собор, и меня исправил Андриян.

– А како́ имеете право самочинничать?

– У нас полноя право на ето есть, у Андрияна полноя благословение есть от тестя, а он наставник.

– А почему бы не обратиться в собор?

– Уже хватит, пятнадцать лет тираните ни за что, с меня всё требовали, я всё исполнил, даже добились, чтобы я покаялся на все соборы, и этого вам мало.

– А что, етим гордишься?

– Я не горжусь, но с обидой сознаюсь. Мне было нелегко, и у вас сколь просился, так же отгоняли.

– Но тебя обвиняли в масонстве.

– Вот за ето будете каяться. Был бы я масоном, я бы не скитался. И зачем мне трудиться, молиться, и поститься, и правила нести, и доржаться? – У меня слёзы на глазах. – Вы желаете, чтобы я больше к вам не мешался? Хорошо, я больше к вам не приду. Я грешный человек, а вы святыя. – Ети слова едва выдавил скрозь слёз.

Степан за меня горой в застачу, ему Тима ответил:

– Степан, давно ли ты орал на него?

Степан ответил:

– Я полнико́м виноват, не разобрался, но Бог дал разобраться: он ни в чём не винный, а сколь уже перестрадал.

Ульян Ревтов сказал:

– Нам отец всегда наказывал: жить надо в деревне, и один по одному не бегать.

– А я в етим виноват, что ли? Ежлив человек ишшет правды, должен разобраться, а хто об етим хоть раз позаботился?

– Данила, у тебя дети, куда пойдёшь сватать?

– Да к тебе пойду.

Он замолк, Тима ишо хотел возразить, но я чётко сказал:

– Оставьте нас на спокое, мы больше мешаться вам не будем.

Всё затихло, все стали и пошли. Но Андриян почему-то не приехал молиться, Германа тоже не было. Кум Евген дал мне сигнал обедать, я пошёл к ним, Степан сказал:

– Чичас съезжу за хозяйкяй.

Андрияна всё нету, у меня настроения не знаю куда хуже, кум и крёстна меня уговаривали, но ето бесполезно. Тут подъехали Степан, Мефодий, дядя Степан – крёстний брат[461], все с семья́ми, кум стал жарить мясо. Я не могу дозвониться до Андрияна, но у меня нервы хуже и хуже, я собрался домой:

– Братуха, отвези на терминал. – Все стали уговаривать. – Нет, я больше не могу. Степан скомандовал:

– Мефодий, отвези.

Но кум вмешался:

– Я его отвезу. – И я уехал в Сиполети.

Таня увидала:

– Что с тобой? – Я коя-что рассказал, она сразу заявила: – Зачем вы с ними связываетесь? Ето неисправимы люди, оне толькя прикрываются рубашками да бородами, а внутри всё пусто. Живите сами себе и доржитесь как можете. Тятя, хватит страдать, рассмотрись хороше́нь! И взглянь на самый бедный баррьо[462], что там: ни культуры, ни порядку, а один бардак. Так и у староверов. Укажи мне хоть одного порядошного человека! Давай оставь их на спокое и строй свою деревню, я уверена: ты-то построишь что нужно, и на высоким уровне. Переживаешь да плачешь, да оне твоёй пятки не стоют!

– Таня, так нельзя, я всех грешнея.

– Тятя, чё так себя унижаешь?

– Ну ладно, Таня, хватит.

Я лишную дозу лекарства выпил и ляг спать. Утром рано стал, помолился, настроения улучшилось, думаю: да, буду добиваться своёго.

Звонит Андриян и говорит:

– Вечером приеду.

– Да что ты, празднуй!

– Нет, ето для меня не праздник.

– Ну, смотри сам. – Значит, всё узнал.

Вечером приехал и рассказывает:

– Сёдни отмолились, я весь собор остановил и сказал дядя Тимофею: «Почему вы так поступили с моим отсом? И что вы думаете, ведь он же вам свой, с малолетства росли вместе, он ваш. Давно ли вас шпиговали уругвайсы, и хто за вас восставал[463]? Опять же мы, а он всех больше». – «Но почему он не пришёл в собор?» – «У нас свой собор, уже хватит страдать, он теперь не один, а нас много, и мы все за него и знаем чётко, на какой стороне правда». Один Филипп сказал: «Мы тоже, приезжаем в Боливию и идём исправляемся в чужи соборы». – «Да, ето понятно, но не забудьте: его уже тиранют пятнадцать лет, и видим: всё кривдость одна, вот мы и решили создать свой собор, и доржимся как можем». Все замолчали, и на етим осталось. Но я уехал, я не могу тебя одного оставить.

– Ну, давай тогда праздновать вместе.

Мы с Андрияном провели Пасху слава Богу, а я решил раз навсегда с етими сектантами порешить.

Звонит Алексей с Аляске, проздравляет с Пасхой Христовой. Андриян ему рассказал нашу Пасху, он не удивился, но подсказал:

– Надо строить свою деревню.

Приехал Оскар Баса:

– Ну, когда поедем землю смотреть?

– На следующай неделе во вторник брат и зять подъедут, и поедем все вместе.

– Ну хорошо.

Андриян в субботу на Пасхе уехал, мы с нём договорились: после Пасхе через две недели я подъеду.

– Но будь аккуратне, не сделай ошибку.

Он пообещал и уехал. Думаю: да, молодес и бесстрашный, и вся надёжда у него на Бога, ето хороший знак. Ну, дай ему Господи разуму.

24

Во вторник утром рано приезжают Степан и Герман, и мы отправились с Оскаром Басой смотреть те зоны в провинции Неукен, ето получается с правой стороны реки Неукен. Как толькя проехали границу Рио-Негро, пошла провинция Неукен, ета зона называется Сан-Патрисио-дель-Чаньяр. Вся посадка пошла молодая, тополя все – ровныя, добрыя качества, фрукта – вся молодая, но превосходная, а сколь посажено черешни! Ето сотнями гектар толькя вдоль дороги, а что дальше – бог знает. Тут и скотоводы, клеверники́[464], везде водопроводы. Я вижу, мой братуха засиял, Герман тоже. Здесь много земель ишо не троганных. Вот пошли зоны Аньелё, всё так же, но есть земли готовы, но заброшенны – видать, не хочут работать. От Чаньяра до Аньелё мы нашшитали пять виноградников здоровых и пять винных фабриков. Уже осень, листьи желтеют, но виноград висит – значит, ждут градус, молодсы. Вот когда пчела полезет на виноград – вот тогда и урожай. Никаких подбавок, чисто натуральное вино – вот ето да, хорошо продумано. Везде провод – капельное орошение, и как всё красиво продумано! Да, ето европейския руки.

Проехали Аньелё – городишко три тысячи население, но чу́дно: ставют хоро́ши гостиницы, значит, ета зона в хорошай перспективе. Мы ишо проехали сорок кило́метров, доехали до дамбы, переехали через мост, поднялись на гору – и вот как на ладони вдоль реки Неукен долина Саусаль-Бонито. Ета долина – глазом не окинешь. Да, всё надо ровнять, каналы проводить, но место шикарно, в сторонке са́мо. Подходит производить екологичной продукт любой, а для виноградников етот климат наилучшай: тут сухо, солнечные лучи хватает, а екологичноя вино – ето наш секрет. А скот, а фрукта, а ягода? Боже ты мой! И Степан, Герман тоже:

– Вот ето да! Ну, Данила, давай хлопочи!

– Не торопитесь. Я вернусь с России с проектом и тогда пойду к министрам и губернатору.

И Оскар Баса доволен, он ишо делает предлоги, но я протестую:

– Оскар, пойми, для екологичного продукту надо быть в сторонке от химикатов, а ето куда лучше.

– Ну, тебе виднея.

У меня братуха разгорелся:

– Да, ето место подойдёт, дети будут в сторонке от разврату.

– Ето не то слово, братуха, мы тут построим храм, школу русску аргентинску, всякий спорт, привезём казачество – ведь мы потомки казаков, настроим каба́ньяв[465] и русских баняв для гостей, устроим им охоту и рыбалку и спокойный отдых.

– Данила, а где деньги?

– Братуха, инвесторы найдутся на такой благородный проект, ето же чистый продукт и воздух и, сам знаешь, свобода, а инвесторов ишо будешь выбирать. Но я пе́рво предложу другу Вадиму Сергеевичу Якунину, у них есть интерес на ето, тут бизнес, культура, екология, а само главно – дух Божий.

– А рабоча сила?

– Ну, чудак же ты, братуха! Сколь ты лет проработал с инками?

– О да, оне пойдут.

– Братуха, ты не заботься, всё уже продумано.

– Но, Данила, какой ты оптимист.

– Братуха, человек живёт иллюзьяй. Ежлив у меня не было бы иллюзьи, я давно был бы в гробу. Сам знаешь, сколь я уже пережил, а теперь, с моим опытом, мене́ моря по колен.

– Но я удивляюсь, какой ты смелый.

– Братуха, по-другому нельзя, я и детей так приучил.

– Да, я вижу.

– Братуха, ты же администрировать можешь.

– Да, могу.

– Ну вот, каждый будет на своём месте, у кого на чё талант.

– Данила, добивайся, уже всё опротивело.

– Знаю, знаю, братуха, молитесь толькя Богу, не забывайте Его, и Он вас не забудет.

Мы вернулись в Сиполети, я Оскара поблагодарил, он пообещался всё узнать и подготовить встречи. Степан с Германом уехали довольны, с надёждой, что будет своя деревня. Я ишо за неделю сдал последния дыни, арбузы, кукурузу. Я на етим гектаре сделал десять тысяч долларов и через неделю отправился в Уругвай, Таня с Елиясом меня проводили. Ване уже почти три месяца, сразу видать: ребёнок умненькяй.

– Ну, Елияс, Таня, на следующа лето мы будем здесь.

На етим мы расстались.

25

Я отправился в путь. Позвонил Степану, он ответил:

– Как жалко, я хотел тебя пригласить и всё обсудить.

– Братуха, не беспокойтесь, вернусь, всё будет хорошо, толькя Бога не оставляйте.

– Ну, часливой пути, передавай поклон семье.

– Спаси Христос.

Приезжаю к Андрияну: да, он на дамбе.

– Как дела?

– Всё нормально.

– Как Пиега?

– Снова стал диктовать, опять стал толкать наркотики и контрабанд, я не соглашаюсь.

– Ну, а как план?

– Хорошо, за мной контролируют тайная полиция, приходят суда как простыя рыбаки, я их наскрозь вижу. Приходит ко мне один полицай как друг, помнишь, был сусед в Осимани-и-Жерена?

– Да, Родригес.

– Да, он самый.

– Мы с нём подружили, я часто ему даю рыбы, он доволен, сулит найти мне здесь клочок земли.

– А что, думаешь вечно рыбачить здесь?

– А что, выгодно.

– Ты сдурел? Знай, что будешь за решёткой.

– Ты думаешь? – он улыбается.

– Думаю, всё таишь.

Я с нём пробыл до воскресенье. У него в Москве консул не принял бумагу, и позвонили прямо к нотариюсу и научили, как и что делать, нотариюс всё исполнил, теперь надо заверить в МИДе.

– Ну, давай я зайду и заверю.

В воскресенье вечером я отправился в Монтевидео, утром иду в русское посольство и прошу встречи с Беловым Димитрием. Он меня встретил:

– Что нужно, Данила?

– Хочу побеседовать с вами.

– Ну, проходи.

Мы в приёмной сяли, я поблагодарил его за услугу, что помогли сделать выставку Капитолини в Москве[466], он мне ответил:

– Мы ето обязаны сделать.

– За ето я вас благодарю от имени старообрядсов, и у меня к вам просьба. Я дописываю книгу о старообрядчестве: история, быт, культура, коррупция, точки зрение и что произошло с нами в России. Вы можете мне помогчи сделать презентацию в Москве?

– Да, а почему нет. А когда, думаете, будет готово?

– Да к сентябрю.

– А хто вам будет её редактировать?

– Вы помните Ровнову Ольгу Геннадьевну?

– Да, помним.

– Ну вот, она будет готовить.

– Хорошо, когда будет готово, сообчишь.

– Господин Димитрий Вадимович, у меня билет на руках, я 29 апреля вылетаю, вот у мня виза прострочена въезда, но на паспорте у меня строк проживания до 30 апреля 2011 года.

– А ну, подожди.

Он вызвал консула, консул молодой, незнакомый, проверил и сказал:

– У вас виза прострочена, я ничего не могу сделать.

– Но у меня строк проживания до 2011 года, и нам вот-вот доложны выдать гражданство.

– Я вам дам визу – меня с работе уволят.

– Но как так, мы же переселенсы и прошены.

– Ищи новоя приглашение с России.

– Димитрий Вадимович, помоги.

– Данила, законы сменились, мы ничего не можем сделать, и приглашение толькя через МИД.

– Но теперь как?

– А мы не знам, решай сам.

– Но а билеты как?

– Ето не наша проблема, надо было думать раньше.

– Ну хорошо, я попробую.

– Когда у тебя будет всё готово, приходи.

Я ушёл и думаю: как странно обошёлся Белов. Звоню Москвину, рассказываю ситуацию и прошу: «Ради Бога, помоги». Он посулился, но как-то странно, нехотя. Конечно, я объяснил, что билеты на руках. На другой день звоню Белову и объяснил, что Москвин посулился помогчи, он отвечает:

– От Москвина пришло приглашение, но оно неприемлемо, ето всё делается через МИД.

Я звоню в МИД, прошу к трубке Поздоровкина Владимира Георгиевича, отвечают:

– Он за границай в командировке на долгий срок. – Я представляюсь, хто я, он меня не знает.

– Но обратитесь к Чепурину[467], он хорошо меня знает.

– Ето невозможно и непросто.

– Но у вас же есть программа по переселению.

– Ето всё закрылось, нет економического бюджету для переселение.

– Вон как, а что делать?

– Делайте запрос по приглашению.

– Ну, спасибо.

Звоню Москвину:

– Виктор Александрович, ето приглашение неприемлемо, надо приглашение через МИД.

– Данила Терентьевич, мы на вас обижены, зачем дальше продолжать? Вам, как порядочному господину, помогали, а вы даёте интервью и обличаете всех нас. Все остались обиженны. – Лукин на меня обиделся, Лидия Ивановна тоже, да все. – А мы вам желали толькя добра.

– Виктор Александрович, вы что говорите, я никаки́ интервью не давал никому, хоть многи и просили, я Лидию Ивановну слушался и поетому не соглашался. Я чичас дописываю свою историю и всех вас ставлю на са́мо высо́ко место за вашу добродетель. А скажите, пожалуйста, где ето можно прочитать?

– Да вон в Интернете.

– Великое вам спасибо, я узнаю, но ето не моя работа. И помогите, ради Бога.

– Хорошо, Данила Терентьевич, мы постараемся.

Звоню Ольге Геннадьевне и рассказываю, что случилось, она удивилась.

– Ну, вдруг что, Данила, звони. Какая помочь нужна, поможем.

– Но, Ольга, частно лицо ничто не может сделать, толькя через организацию.

– Ну, вдруг что, звони.

– Хорошо, пока.

Я вижу, что билеты теряю, надо будет платить штраф. Звоню Андрияну, рассказываю свою проблему, и вёртываюсь в Сальто. Утром в Сальто захожу к Андрею Ярыгину и прошу его:

– Андрюша, проверь в Интернете, что же чушь там написана про меня.

Он посулился, и я уехал к Андрияну на табор.

– Расскажи, всё у тебя нормально?

– Да, нормально, но Пиега наглеет с каждым днём сильнея, уже заставлят телефон оплачивать и выбирает самы крупные дорадо для чиновников, здешным, и даже посылает в Монтевидео.

– Вот тебе документ, можешь посылать в Москву к консулу.

Он сразу отослал. Через день Андриян привозит с Сальто от Андрея новости с Интернета. Я стал читать. Господи ты боже мой, ето что за чушь? Какой-то журналист для портала credo.ru, он от имени моего опровергает всех: Москвина, губернатора, да все сподряд. Но ето работа российских староверов, но не моя, я на таку́ подлость никогда не пойду, и зачем винить всех сподряд? У государства проект хороший, но чиновнички голо́дны – вот и вся проблема. Чичас я понял Москвина, и он прав. Боже ты мой, а что все остальные думают обо мне? Бедная Лидия Ивановна. Дай бы Бог, моя книга попала в ихны руки, все бы поняли: всё ето ложь, я, наоборот, желаю наилучшая етому проекту – возродить матушку Россию, хоть из-за границы. Но я много могу добра сделать для неё. Звоню Москвину Виктору Александровичу:

– Вы простите, но ето не моя работа, я на таку́ подлость негожай и не соизволю. Ето без мня уже настроено, и вы правы обижаться. Я пишу всё наоборот в своёй книге, вот ето вы сами увидите, и спомните Александра Исаевича Солженицына, он тоже всё пережил, всяки неправды, сколь ему вреда сделали, вы же чётко ето знаете.

– Да, Данила Терентьевич, ето правды.

– Вот приеду, всё ето выясним.

– Данила Терентьевич, мы уже обратились в МИД, позвони через неделю.

– Хорошо, Виктор Александрович, большоя спасибо.

Звоню Ольге Геннадьевне, всё докладываю:

– И моё дело задлится, но я высылаю текст моей истории по почте, а сам ишо буду дописывать.

– Молодес, Данила, будем начинать работать.

– Посылка дойдёт через десять – пятнадцать дней – значит, жди через месяц.

– Что так долго?

– Я послал срочной почтой.

– Ну хорошо.

Звоню Рассолову и рассказываю, что визу не дают.

– А в чём дело?

– А ето Россия. Известите Марфе.

– А когда приедешь?

– Неизвестно.

Вечером звонит Абрикосов и спрашивает, что случилось, я всё рассказал.

– Ну, а теперь что думаешь делать?

– Сам не знаю. Мне в России с долгами не расшитаться, что-то надо придумать в Аргентине. А как можно сообчить Марфе?

– Я Софония поджидаю, он к Пасхе к невесте уехал, и всё ишо нету. Как толькя появится, мы сразу туда и позвоним вам с спутникова телефона.

– Хорошо, большоя вам спасибо.

– У твоёй Марфе уже рассада большая.

– Да, ето хорошо.

– Ну, жду звонка.

Андриян звонит в Москву к консулу:

– Как, всё в порядке?

– Да, всё хорошо, можете заказывать билеты.

Мы заказали билеты, у Андрияна не хватало деняг, я ему уступил, он купил билеты и послал лист факсом к консулу. Все были рады, Андриян ходил весёлой: скоро милая семья будет здесь.

26

Он посылает меня на море в Ла-Палома всё узнать – морскую рыбалку.

– А что так круто[468] решил?

– Всё, время вышло.

– Хорошо, я съезжу.

Я уехал, всё разведал. Рыбаками нуждаются, но простым рыбаком невыгодно, а хозяином да, выгодно. Я узнал, хто здесь боле популярный, мне ответили: Чёпо. Я пришёл к нему, смеётся:

– Вы что, все собрались на море?

Я спрашиваю:

– Почему?

– Да часто к нам приезжают таки́ же бородаты.

– А, вон в чём дело.

Он посадил меня на машину и повёз показывать все его катера, фабрику, все снасти рыбальны – да тут несколькя милливонов долларов. Я спрашиваю:

– А что, всем нашим показывал?

– Да, а что?

– Да ничто, толькя одно прошу: я их не знаю и не хочу, чтобы оне меня знали.

– А почему так?

– Придёт время, сам узнаешь. А каки́ условия с вами работать?

– Я вам даю катер, все снасти, но вы оплачиваете топливо и рабочих, мне тридцать процентов, вам семьдесят процентов.

– Я согласен, мня ето устраивает. А какой у вас титул?

– Хозяин.

– Ето хорошо.

– Но знай, вас однех не выпустют в море, минимум шесть месяцав, пе́рво будете плавать со здешним хозяином, он за свою работу берёт двадцать – двадцать пять процентов, и топливо напополам с нём.

– Хорошо, мы подумаем и ответим.

– Но мы всегда здесь, уже знаете, куда обращаться.

– Хорошо, а платёж?

– Рыба на порту – деньги в руках.

– А цены?

– Ваш пай от пятьдесят центов доллара до доллара.

– Ну хорошо, мы не задоржимся.

– Пока.

Звоню Белову:

– С Москвы есть новости?

– Да, заходи.

– Завтра утром зайду.

Утром захожу, он подаёт лист и говорит:

– Вот, заполните и принесите, но на машинке.

– А где?

– Где хочете, там и сделайте. – Повернул и ушёл.

Что такоя, что с нём случилось? Не могу понять. В Сальто прихожу к Андрею, прошу:

– Андрюша, помоги.

Он мне ответил:

– Нет проблем, Данила, дай все данны, я заполню и пошлю Белову.

Я поблагодарил Андрея и звоню Белову, что:

– Андрей вам скинет по електронной почте. И что после етого делать?

Он сурово ответил:

– Жди ответ с Москвы.

Что же за загадка – не могу понять: был такой друг – вот те на́, стал враг.

Звонит Марфа:

– Что случилось, милый? – Я рассказал. – А мы уже думали, вот-вот подъедет, Ваня с Мастридияй говорили: «Я поеду! Нет, я поеду к тяте!» Да, жалко. А когда думаешь приехать?

– Да не знаю, может, в июне или в июле.

– А что так долго?

– Ето Россия, и смотрют как на врага.

– А почему?

– Сам не знаю. Наверно, не могли обмануть – поетому.

– Терентьевич, деняг можешь послать?

– Тысяча долларов хватит?

– Хватит.

– А то я Андрияну занял семью достать.

– А чё, скоро приедут?

– Да, через десять дней.

– Ну, хорошо.

– А у вас каки́ новости?

– Да лёд всё ишо не растаял.

– Дак уже май!

– У, холодно ишо. Гусятки вот-вот выпарются[469], рассаду высадила в теплицу. А ишо новости нехоро́ши. В монастыре отец Михайла пропророчил: две зимы, и все готовьтесь к всемирному хаосу 2011–2012 года, все иноки наложили на себя правила, и всех просют молиться.

– Дак отец Михайло ишо живой?

– Да.

– Но ему уже за сто лет!

– Да, наверно.

– Но он уже много пропророчил, он ишо в восьмидесятых годах уже был глубокий старец.

– Да, так.

– Да, страшно.

– А вот со мной Мастридия.

– А ну, давай её к телефону. Ну что, доча, что тебе купить?

– А?

– Что тебе купить и Ване? – Молчит.

Марфа взяла трубку и говорит:

– Стыдится. Ну хорошо, ждём тебя, милый мой.

– Потерпите, Машенькя, завтре и получай деньги.

– Ну хорошо.

– Толькя позвони.

Вечером звонит Георгий с Приморья Андрияну.

«Ради Христа помогите уехать отсуда». – «Что случилось?» – «Да всё по телефону не расскажешь. За восемь месяцев заработали семь тысяч рублей, живём милостыняй, всё уже опротивело. Деда – в огороде выпололи мак и коноплю, наркоманы Петра избили, девчонок чуть не изнасиловали, стали страшшать, деда заявили, дак толькя военны отстояли». – «Георгий, у нас чичас деняг не осталось, мы все разосходовали на билеты семье». – «Но хоть доехать до мамоньке». – «А сколь надо?» – «Да хоть пятьсот долларов». – «Молитесь Богу. Ежлив сегодня ночью поймаю хорошо, то завтра вышлю».

– Говорил ему, ты не езди туда – нет, не послушал.

– Нет, Андриян, ето хорошо, ето школа.

Ночь угодила туманна, Андриян поймал хорошо, но Пиеге надо половина да ишо рыбы. Но ету ночь досталось им по полторы тысячи долларов, он послал Георгию пятьсот долларов, и оне отправились в Абакан.

Звонит Марфа, благодарит: деньги получили, завтре уезжают в тайгу. Я ей говорю:

– Георгий и Елена с внучатами едут к вам.

– А что, у них есть уже бебка?

– Да, дочь, и назвали Василиса, а у Алексея тоже дочь, назвали Пелагея.

– Чу́дно.

– Ну вот, бабушка, у нас уже с тобой пятнадцать внучат. Ну, езжай с Богом, и молитесь Богу.

– Ты оставайся с Богом, и ждём.

– Ну, пока.

На другой день приходит полицай Родригес: всё по-хорошему, друг, спросил рыбы. Андриян ему ответил:

– Всегда заказывай за время.

– А завтра будет?

– Будет, приходи.

– Ну хорошо, я приду.

Он уходит, я говорю:

– Андриян, он твой друг?

– Да, а чё?

– А ты не замечаешь, что он за тобой контролирует?

– Как ты знаешь?

– А речи каки́ забрасывает.

– А ты понял?

– Чётко, Андриян. Он добрый, он может помогчи тебе.

– Как знаешь?

– А вот завтре давай попробуй. Ты етому веришь? Завтра узнаем, но будь прямой и справедлив, но жди моего сигнала.

– Хорошо, тятя, ты мене́ дал очень хорошую идею.

– Но не торопись, пе́рво пускай он себя покажет.

Так и решили.

Вечером мы складывали сети в лодку, возле нас рыбалили муж с женой и два парня, с нами по-хорошему, ласково. Мы сети сложили, пошли на табор. Я с Андрияном прожил недели три всего и видел Пиегу раза три, но с нём не разговаривал. Ето хичный барс, я не могу его перенести.

– Андриян, как ты его переносишь?

– Тятя, не могу, но всё терплю.

– А вот рыбаки внизу – ты понял, что ето полиция?

– Давно.

– Но ты у меня орёл, ты с каждым днём меня поражаешь. Почему, Андриян? – Он засмеялся.

Ету ночь он заработал тысяча шестьсот долларов, ему досталось восемьсот долларов. Но у Пиеги тактика каждый день разная. Думаю: да, Андриян, чичас я понял тебя, ты ждёшь случая.

Ну вот. Приезжает наш друг Родригес, Андриян отдаёт ему рыбу и задаёт ему вопрос:

– Знаешь, что мы тебя шшитаем за порядошного и доброго и семейного отца. Ты нам верно скажи: можно на тебя довериться душой и телом?

– А в чем дело? Конечно, могу.

Я сбоку строго наблюдал всё ето движение. Андриян продолжал, сам на меня изредка поглядывал:

– У меня пятеро детей, жена у меня милая, я стараюсь всю силу и здоровья ложу, чтобы не голодовали мои детки. – Я дал сигнал Андрияну. – Помоги мне поймать Пиегу. – Он осто́порил[470], вижу, что возрадовался.

Андриян продолжал:

– Я три месяца просидел в тюрме невинный лично из-за Пиеги. Он невинных гноит в тюрме, а сам продолжает с своей коррупсыяй. Я всё про него знаю и могу помогчи государству, но не знаю, кому доверить. Я в тюрме всё раскрыл, но одно боюсь – доверия. Ведь меня страшшали в тюрме смертью, моя жизнь ви́селась на волосинке. Но я в тебя поверил: вижу, ты честный, помоги мне.

Молодес Андриян, его тронул. Родригес ему говорит:

– Давно я вижу, что вы честны и порядошны люди, и семьи у вас хоро́ши, но почему оказались в такой ситуации – не могу понять.

– Вот помоги, и всё узнаешь.

– Да. Конечно, помогу. Мы давно за етим сле́дим.

– А мы давно видим.

– И что, вы заметили?

– Конечно.

– И не боялись?

– Ждали случая, и давно поняли, что на тебя можно положиться, а вчера уже решили испытать.

– Андриян, вы меня поразили. Слушай, Андриян, я с шефом переговорю и тебе сообчу.

– А он надёжный?

– Да, он честный.

– Ну хорошо, надеюсь на тебя.

Я тоже попросил, он и мене́ сказал:

– Не заботься, знаю, что такоя отец и как тебе больно.

– Ну, за ето большоя спасибо.

Он уехал, Андриян смотрит на меня.

– Что смотришь? Надеешься на него?

– Сто процентов.

– Я тоже. Ну вот, Андриян, завтре воскресенье, я вечером уезжаю на Ла-Палома, но будь аккуратне, без меня ничего не делай, за каждо дело звони, ето проработаем вместе.

– Хорошо.

Сколь я у Андрияна жил, он рыбачил с полночи до утра, а я в ето время молился, а сердце колотилось, и всегда наказывал:

– Дело решишь, и уматывай отсуда раз навсегда.

– Да, так я и думаю, всё уже опротивело.

– Устроимся на Ла-Паломе, а постепенно, когда мы вернёмся с России, будем начинать в Аргентине. Но с России будет жалко уезжать.

– Тятя, там перспективи нет никакой, а здесь сам видишь: только не ленись.

Звонит Марфа, но ничего не понятно, связь перерывается – видать, в пути. В воскресенье вечером Андриян меня проводил, я ишо ему строго наказал, и уехал в Ла-Палома.

27

Приехал, нашёл дом в аренду за сто семьдесят пять долларов в месяц, в сторонке возле лесу, – детя́м будет просторне. Узнал: земли, да, здесь оне дорого, от три тысячи долларов до семь тысяч долларов гектар, ето не по нашему карману. Ветры́ никого не выпускают на рыбалку, да и рыба ишо не подошла, рыба подойдёт толькя в консэ июня. Я в дому сделал маленькяю реформу, оформил, что не хватало. И сердце волновалось, и я ночами молился. Звонил часто Андрияну, но он успокаивал меня: «Тятя, всё готовится».

В пятницу звонит Андриян и говорит:

– Тятя, я уже с шефом Карлос Ледесма всё подготовил, сёдни ночью поймам Пиегу, вся охрана тайно разоставлена.

– Андриян, а ты судью видал в глаза?

– А чё? Нет.

– Ничего не делай, покамесь не переговоришь с судьёй.

– А почему?

– Говорят – слушай, ето очень важно.

Он сообщил Карлос Ледесма и сказал, что, покамесь с судьёй не переговорит, не будет действовать: отец не даёт. Он ответил: «Ба, что теперь будем делать? Уже всё организовано. Ну хорошо, чичас всё решим». Через пятнадцать минут приезжает: «Поехали к судье». Ето было в 18:00 часов вечера. Судья приняла и сказала Карлос Ледесма: «Можешь ехать, мы с нём долго пробеседуем».

Посадила меня на стул и спросила:

– Вы русски с Сан-Хавьера?

– Да, да.

– Про вас слухи – известны как порядошны агропромышленники и честны люди, а я тоже с Фрай-Бентоса. – Вряд сидела секретарша и всё записывала. – Ну, рассказывай всё, что знаешь.

Я стал рассказывать, как Пиега первый раз пришёл к нам на табор в 2008 году.

– Мы все были на таборе на берегу реки, на Леёнел Капутовой земле. Пиега представился как чиновником префектуры, был в форме и в погонах, и сказал: «Я команданте Пиега, тут всё я охраняю, и вы без меня не можете рыбачить. Ежлив будете платить, то не толькя будете рыбачить, но и будем вас охранять, все рыбаки плотют и рыбачут. Без охраны нельзя – вас поймают, а с аргентинской стороны у нас договор. Но знайте одно: вы ничего не видите и не слышите, а то здесь теряются по-разному. Вам ето понятно?» Я ему ответил: «Понятно». Он уехал, мы все собрались, наш отец сразу сказал: «Я всё бросаю» и уехал. Да, ему трудно пришлось, на простой рыбалке не заработаешь. Но мы решили подзаработать деняг и тогда уехать, пришлось с нём согласиться. Он нас охранял, и мы хорошо заработали и ему половина отдавали. Мы часто видели контрабанд, но приходилось молчать. Пиега постепенно понял, что мы работяги и на нас есть надёжда. Он стал нам показывать разны нелегальные работы контрабанди, но мы знать не хотели: рыба от Бога, и заработки хоро́ши, но он не унимался.

Раз нас всех арестовали и увезли в префектуру, но Пиега подошёл и сказал: «Вот видите, вы в моих руках, что я с вами хочу, то с вами и сделаю», а сам наказал: «Ничего не сознавайтесь», и нас выпустили. Он снова приехал на табор и сказал: «Вы здесь будете работать, как я хочу и что я хочу, а нет – сдам в тюрму». Подумай сама: у меня четверо детей, у брата так же, что делать? Отец ругат: «Андриян, вы всегда икаете!» У нас в ро́дстве заики, и я икаю, когда нервничаю.

– Ну, дальше что?

– Пиега стал диктатором, но мы не уступали. Он предлагал перевозить кокаин с Аргентине – но для нас ето убийство, предлагал разны химикаты увозить в Аргентину – мы тоже не захотели, и он стал злиться. И мы разознали, что он по ушей во всем заморанный. И заставил нас нахально[471] привезти одёжу. Я боялся, но перевёз, но с нём протестовал, он не слушал, снова заставил, я опять перевёз. Отец ругал, но уехал в Россию. Я задумался. Машина у меня есть, каки́-то деньги собрал, думаю: уеду в Аргентину и я, буду овощи садить. Но мне предчувствовалось, что я сяду в тюрму. На третяй раз он также нас использовал, но я уже знал, что сяду в тюрму, и решил сясти для того, чтобы разузнать, хто с Пиегой работает. На четвёртой раз я знал, что сажусь в тюрму, жене и маме сказал, оне плакали и не пускали, но я им ответил: «Я должен ето сделать, а то Пиега нас заведёт очень далёко. Он меня сегодня выдаст, потому что за нём уже сле́дют. Чтобы ему выйти из етого положение, он должен кого-то предать, но больших контрабандистов он берегёт, а я как раз ему под руку». И в ету ночь меня поймали, я убежал, но всё обдумал. Ежлив возму адвоката, меня не посадют, вот и я рыскнул явиться один в полицию, чтобы посадили. За три месяца я никого не выдал, но всё раскопал. Тут даже судьи замораны и больши чиновники в Монтевидео, недаром он выбирал самых больших дорадов по двадцать – двадцать пять килограмм и говорил: «Ето моим чиновникам», и всегда хвастовался: «Меня нихто не поймает». Ежлив бы я с вами не познакомился чичас, я бы на ето не рыскнул.

– Андриян, а какой судья заморанный?

– Я боюсь говорить.

– Но ты должен сказать.

– Пиега всегда хвастовался: судья Масито, и тюремшики подтвердили. Я в тюрме помогал полиции и раскрыл наркотики, полиция за ето меня благодарила, и всех преступников перевели в комкар[472]. Мне ети три месяца показались как три года, я чуть не вытерпел и хотел рассказать правду, но мои товарищи, которым я перевёз одёжу, видели, что я волновался, видать, передали Пиеге. И тут я узнал, что за два пакета паста басе[473] меня хочут убить, я молился день и ночь. И однажды один преступник подошёл, с тем чтобы меня убить, я Бога просил и отбивался и одолел его. Он был самый опасный в тюрме и всегда всех избивал. В тюрме было шестеро убийцав, оне всех предупредили: кто заденет русского, тот получит нож. С тех пор я был спокоен, и полиция меня любила и давала мне привилегию. Когда я вышел на свободу, у меня не было шансов поймать Пиегу и я остался один, потому что жену с детями я послал в Россию, так как ей грозила опасность. К ней лезли ночами и даже хотели выломить дверь, но она звонила на номер 911, и её выручали. А я решил уехать к семье в Россию, паспорт у меня был, но пришлось вылететь через Буенос-Айрес. У меня забрали аргентинску машину пикап, на котораю я копил пять лет деньги, и коллексыю оружию. Ето всё у меня было легально, но со мной поступили как с преступником, но я не преступник, но наоборот, ненавижу преступников. И хотите, я вам раскрою всю контрабанду, у меня глаз такой: толькя згляну, два-три слова, и мене́ уже всё понятно.

На все мои рассказы судья ужаха́лась, что столь коррупсыи в Сальто. Я продолжал:

– Жил я в России, но сердце у меня ныло. Уругвай для меня милый, здесь народ добрый и простой и всё доступно. Я решил всё равно поймать Пиегу, но отец всяко убеждал и не пускал, но я не послушал и всё равно вернулся. Мне здесь трудно пришлось, я здесь весь перемок и голодовал, все друзья отвернулись и шшитают меня за преступника. Так очень чижало жить, когда вы невинны. Но моя мечта сбывается. Мой отец в Ла-Палома на море ждёт меня и дописывает нашу историю. Но он не разрешал без его соглашение ничего делать, и он послал к вам побеседовать и всё ему сообчить.

– Да, Андриян, он прав, он отец, и его заботу я понимаю, как мать. Но не беспокойся, наш фискаль[474] уже едет с Монтевидео.

– Вы мне скажите: меня посадют в тюрму?

– Нет, Андриян, вы для уругвайского государьства очень важно помогаете, она перед вами в долгу. У нас с Карлос Ледесма всё уже организовано, даже деньги засняты, которы возмёт Пиега.

– Да, вот за ето я вас благодарю.

Она за всё меня поблагодарила и вызвала Карлос Ледесма, оне с ней всё переговорили, судья наказала:

– Береги етого парня, ето наш клад, очень умный и справедливый.

И мы в одиннадцать часов ночи поехали на табор всё организавывать.

Андриян мне всё ето рассказал по телефону и добавил:

– Везде поставили охрану.

– Андриян, ета тактика негожа, уберите всё, и заставь, чтобы ты рыбачил спокойно, толькя тогда вы поймаете Пиегу.

Он Карлос Ледесма сказал: «Отец приказыват: тактика неправильна, надо убрать всю охрану, и я должен рыбачить спокойно, толькя тогда будет результат».

– Я ночь прорыбачил, почти ничего не поймал, всего восемьдесят килограмм, утром рано сообчил «Евамелу», чтобы приехали за рыбой. Оне приехали, я рыбу сдал, но и весь табор поднял. На берегу был рыбак Майдана и Вискарра. Подходют хиписы-наркоманы[475] рыбачить, я толькя взглянул – сразу понял: ето потаенная полиция, дал им знак, оне ушли рыбачить. Майдана и Вискарра ушли, но я их прежде спросил: «А хто ето за рыбаки?» – «Да ето наркоманы». После них я дал им сигнал, оне живенькя стали расставлять аппараты, и мене́ под рубаху магнитофон. Все спрятались, замаскировались, но ети минуты для них были часами, все нервничали, шеф часто звонил и был сам не свой, но я был спокойный: знал Пиегу, всё его движение.

Уже было полдевятого, я звоню:

– Пиега, торопись, мене́ надо в город.

Он ответил:

– Чичас.

Немного сгодя передают: «Едет. По местам!» Подъезжает на своёй машине, слазит – Пиега в форме и в погонах. Для него было приготовлено два дорадо по заказу, я их повешал на видным месте перед аппаратами.

– Как дела, всё хорошо?

– Да, но сёдни мало было рыбы, вот деньги.

Он взял деньги заклеймённы и рыбу, и уехали. Тут выскочили аппаратшики, засняли машину и патент и сообчили шефу: «Всё в порядках, можете ловить». Пиега проехали восемь – десять кило́метров, и тут окружили их – агрупасион тактика де апожё, ето полиция маскированна, и групо еспесиял де операсиёнас[476]. Шефа мы ждали сэлых полчаса, все нервничали. Ну вот и подъхал Карлос Ледесма, шеф, он меня посадил, и поехали. Сдалека я увидел очень много полиции, все чёрны и маскированны. Мы подъехали метров тридцать – сорок: вот тебе и Пиега, лежит на грязным полу в погонах, на него наступили два солдата с автоматами и целются прямо в голову. Он задаёт вопросы: «За чё?», но ему отвечают: «Замолчать и не шевелиться».

Карлос Ледесма говорит Андрияну:

– Андриян, большоя тебе спасибо, мы уже его ловим три года, но никак не можем. Бывало так: точно знам, везут наркотики, но не можем поймать, и на каждым месте Пиега проезжал вперёд, он им сообчал. Чичас мене́ звонит судья Масито, знам, что его очередь судить, и спросил: «Почему меня обошли?» Я ответил: «Так надо, доктор». – «Ну, тогда действуйте». Ето понятно, что сдрейфил. Андриян, Пиега уже не уйдёт, но нам надо ишо свидетеляв. Хто ему платил, можешь указать, хто замешанной? – Я указал четверых. – Ну вот, ето очень хорошо.

А префектуршиков я не стал выказывать: оне, бедняги, получают мизерную плату, и знаю, как им не хватает на проживание.

– Ну молодес, что послушал. А дальше что будет? Когда приедешь?

– Не знаю, начинается суд.

– Да какой тебе суд? Сегодня суббота.

– Тятя, сказали: так в таких делах не оставляется, и суд будет идти беспрерывно, пока не кончится.

– Ну, Андриян, молись Богу и всё сообчай.

Я часто после этого звонил Андрияну, но телефон был недоступен. Я нервничал и стал молиться Богу. Уже ночью, в 23:00 ночи, он звонит и говорит:

– Прости, мне нельзя было звонить. Но получилось следующа. Один по одному рыбаков привезли скованных, и оне все сознались, что платили Пиеге половину, толькя два рыбака не сознались. Ето Кабрера, но ты сам знаешь, ето самы надёжные контрабандисты Пиегины. А второй просто не сознался, но судья поняла, что оне боятся. А рыбаки всех рыбаков предали и префектуршиков, даже некоторых жалко.

– Ну что, ето не твоё дело, ты не предатель. А Пиега что?

– У, Пиега всё потерял: работу, погоны, – не знаю, на сколь посадют, но остался без ничего.

– А ты?

– Я сидел, где радивы, и всё слушал, и подтверждал, где правильно, а где врут.

– А как с тобой обходются?

– У, тятя, как с родным братом. Чичас я в отеле, а завтра в 09:00 утра должен явиться на суд снова помогать.

– А когда приедешь?

– Я билеты уже купил, завтре в 13:00 выезжаю к тебе.

– Ну хорошо.

На другой день я ему звоню без пятнадцати в час – недоступен. В три часа звонит и говорит:

– Не звони, когда кончится – позвоню.

– А билеты?

– Что сделаешь – потеряны.

Я взялся молиться со слезами. Вечером купил газету – да, есть новости. В Сальто идёт необыкновенный суд, но всё скрыто. Что такое? Суббота, воскресенье и на понедельник. Я ету ночь не заснул. Утром в 08:00 звонит Андриян:

– Тятя, я свободен, приеду – всё расскажу, – слыхать радостный голос Андрияна.

Я от радости заплакал.

– Когда приедешь?

– Чичас посмотрю свою машину и оружию и в 13:00 выеду. Я усталый, суд кончился в 06:30 утра. Тятя, Уругвай – честная страна, я за неё рад, а судья – ето неоценимоя лицо.

– Ну, Андриян, горжусь я тобой, молодес.

– Тятя, я сам доволен, моя мечта сбылась, я коррупсыю раскрыл. Судья, фискаль и вся полиция ужаха́ется, что вёл себя так хладнокровно, полиция приглашает работать государству, но я не захотел, и судья посоветовала: «Не связывайся, береги свою семью и живи себе спокойно». Ну ладно, приеду, всё расскажу.

Етот день я от радости Бога благодарил и от радости ходил сам не свой. Вот уже 18:30, звоню:

– Ты где?

– Скоро буду в Монтевидео.

– Но знай, в 19:15 последний выходит в Ла-Палома.

Звонит:

– Успел, уже в автобусе на Ла-Палома.

– Ну, значит, будешь в 22:30, я тебя встречу.

Я ждал с нетерплением. Ну вот, приходит время, смотрю, приходит автобус, выходит Андриян, улыбается. Мы взяли такси, приехали домой, устроились.

– Ну, рассказывай.

28

В воскресенье утром прихожу в суд. Жена и дочь кричат:

– Зачем посадили моего мужа? Он невинный! Но сына-то за что? Он толькя приехал с Конго!

Спрашивают у меня:

– Ты знаешь что?

– Нет, не знаю, я сам подозреваем.

Зашёл, меня провели в тайноя место, и начался суд. Пе́рво вызвали меня, включили магнитофон:

– Узнаёшь етот голос?

– Да, ето Майдана.

– А ето чей?

– Мой.

– А ето?

– Сы́нов.

– Андриян, а хто был в суду?

– Судья докто́ра Марсела Варгас, фискаль Рикардо Лакнер, секретарша, что писала, адвокат Пиегин, защита два адвоката и я.

– Продолжай дальше.

Показали фильму:

– Ето хто?

– Ето я.

– А ето хто?

– Пиега. – Но так я́тно[477]: что говорит, как деньги берёт, рыбу с сыном берут.

– А ето хто?

– Сын.

У него адвокат очень хорошой, и старался везде меня прижать, и сказал:

– Он врёт: вы смотрите, как икат.

Судья указала:

– Нет, у них в родо́ве заики.

Он снова давай меня пытать[478], я ответил:

– Я вам уже всё ето ответил.

Судья заступилась:

– Да, он вам всё ответил.

Адвокат сам не свой, сменился с лица, тогда судья и фискаль стали его убеждать:

– Како́ ишо вам доказательство нужно? Всё заснято, и весь разговор записанный.

– Да, понятно, но он тоже виноват, подкупал его.

– А вы знаете, в какой ситуации он был и в что его претворил ваш клиент? И что, вы ишо будете оправдывать своего клиента?

– Нет, я знаю, что заморанный в коррупции, и я попускаюсь.

– Что ишо требуете с Андрияна?

– Нет, больше ничего.

Меня судья увела в свой кабинет и посадила на диван и сказала:

– Отдыхай и не беспокойся.

– А меня посадют?

– Нет, ты наш.

Потом стали вызывать рыбаков один по одному и снимали допрос с каждего, после рыбаков стали вызывать префектуршиков, тоже вели допросы, ето было шло очень долго. Наконец вызвали Пиегу, но с нём пришлось позаниматься боле двух часов.

– Вы знаете Андрияна Зайцева?

– Нет. – Ему дали послушать разговор. – Ето не я, ето подложно.

– Но вот ети деньги были запятнаны, и нашли у тебя ето в кармане.

– Не может быть, ето деньги не мои.

– Но отпечатки пальцав твои.

– Нет, ето всё сделки.

– Ну, вот посмотри фильму. Ето хто?

– Ето не я.

– А хто?

– Вам сказано: ето всё сделки.

Судья три раза́ приходила ко мне и рассказывала мене́ и ужаха́лась:

– Ето астуто[479] и неуловим, таких я ишо не стречала. Ето очень хорошо, что его засняли, а то бы не посадить его. Но сколь он отпирается, для его всё хуже, все подтвердили, что он виновен.

Он так и не признался. Наконец ему сказали:

– Заявил на тебя Андриян Зайцав за твоё тиранство. Но знай: что случись с Андрияном Зайцевым, полная твоя вина. Ты понял? Судить будем тебя.

Ето кончилось в три часа утра. Потом ему сделали приговор – тюрма, сыну тоже, как самоместнику[480]. Потом стали вызывать рыбаков один по одному и на имя называли: «Свободной», после рыбаков вызывали префектуршиков – четверых посадили, двух оправдали, хоть и виноваты, но отоврались. В 06:30 пришла судья, поблагодарила меня, обняла, поцеловала и сказала:

– Твой ум, выдоржка и терпление неоценимо, без тебя такого типа не поймать было бы. Все предали друг друга и заврались, но ты провёл себя достойно.

Я утром ишо сказал судье:

– Сегодня мне было видение: молодой парень истекал кровью, уже мертвый, и возле него стоял полицай.

Ето видение было трижды. К одиннадцати часам мене́ принесли фотографии, и я признал: он самый и был. То все удивились, а тут судья сказала:

– Великий ваш Бог, не забывайте Его и молитесь Ему. Андриян, ты свободный полнико́м, можешь ехать отдыхать.

Я её поблагодарил и с радости пошёл к Карлос Ледесма, он тоже меня обнял:

– Но, Андриян, я восхищаюсь тобой, нет у нас ни одного такого, как ты, и твой отец молодес. Когда он ко мне заходил в 2008 году, я сразу оценил его, он умной, а обращался он из-за тебя. А вот как пришлось кончить – вместе с нём, большой ему привет. Ну, ты теперь хозяин своёй машини, заходи как хозяин и проверяй, что нужно. А вот твоя оружия. Молодес, хороший коллексиёнер. Андриян, мы доложны тебя наградить.

– Нет, Карлос, мне никакой награды не надо, а своих ребят – награди, оне у тебя молодсы, но особенно прошу за Родригеса, ето молодес, он зашёл к нам в доверия, вот и результат сам видишь какой.

– Да, я уже послал запрос.

– Вот ето для меня радость! Сам знаешь, у полиции зарплата ма́ленькя. И большой ему привет.

– Хорошо, передам. Андриян, ты наш друг, что нужно – не стесняйся, звони.

– Большоя спасибо, Карлос.

Мы с нём расстались, и я пошёл к моёму адвокату, всё ему рассказал. Он знал, что случилось, но не знал, хто ето так поступил, но, когда услыхал, говорит:

– Андриян, неужели ето ты? Ты знаешь, что раскрыл? И освободил себя без меня! Мне не верится, но молодес, я тобой восхищаюсь. – Раза три повторял: – Андриян, не верится. Ты должен понять: уругвайское государство перед тобой в долгу. – А он знал мою историю. – Но всё шло медленно, а тут на́ вот тебе!

– Я пришёл к тебе насчёт машине и оружия. Мне сказали, для формальности я должен через адвоката всё ето оформить. Как вы ведёте мои бумаги, вот я и пришёл вам новости рассказать и попросить: освободите мне машину и оружию.

– Хорошо, я немедленно займусь етим делом. Но, Андриян, чу́дно, и не верится – так открутиться!

– А ты знаешь, что правда – она приходит, тихо[481], но приходит.

– Да, ты прав. Ну, проздравляю.

На терминал Карлос Ледесма послал то́го парня, что всё заснимывал, и наказал: «Проводи как родного брата». Но мы уже с нём были друзья.

– Но я билеты потерял.

– Да не заботься. Мы знали, что не успеешь, и мы отстрочили.

Меня проводили на терминал, и я уехал.

– Да, Андриян, большую роль сыграл в стране, так и старайся быть справедливым. А Пиегу на сколь посо́дил?

– Не знаю, но от году до шести лет.

– Но одного года мало.

– Тятя, одного году хватит. Ты знаешь, как чижало? А второ́ – он никогда не работал, и работы не найти будет, все отвернутся и будут шшитать за преступника.

– Да, Андриян, но ты спомни, сколь он уже сгноил в тюрме.

– Тятя, не забудь: полицию в тюрме не любют, ему за всё отомстят.

– Да, Бог ему судья. И какой у него был чин и имя подробно?

– Луис Пиега, субофицер майёр.

– Вот ето дурак – такой чин бросить в грязь!

– Тятя, а как тебе судья?

– Молодес, Андриян.

– А Карлос Ледесма?

– А вот когда я его видел, мне он показался скрытой очень.

– Он такой и есть, но он не подкупатся.

– Значит, молодес. Знаешь, Андриян, во имя ихной чести мы доложны им сделать праздник.

– Да, я уже им говорил.

– И что оне?

– Довольны.

– Вот ето хорошо, с порядошными людьми всегда надо иметь честную дружбу. Вот что показать России!

На другой день вечером звонит Карлос Ледесма. Андриян принимает душ, я ему говорю:

– Звонит Ледесма.

– Но подыми трубку.

Я отвечаю:

– Добрый вечер, ето с вами говорит отец Андрияна, Андриян принимает душ.

– Честь имею беседовать с родителем героя, у вас необыкновенный сын, вы доложны радоваться ём.

– Да, я рад. Но я вас благодарю, что выручили сына из пропасти.

– Он достоин етого, и мы вместе проработали до такого результата.

– Но я не имею таких слов благодарности, – скрозь слёз сказал ему.

– Не волнуйся, но радуйся.

– Ну, большоя вам спасибо.

– Мы звоним вам о вознаграждении, чтобы вам помогчи.

– Извини, зачем ето? Подожди, сын после душа позвонит вам.

– Ну, благодарю.

– Передавай другу Родригесу привет. Пока.

– Андриян, что же за по́мочь?

– А что?

– Да я не знаю, каку́ по́мочь просишь.

– Я ничего не просил.

– Ну, тогда звони, хочу знать.

Андриян звонит:

– Карлос, каку́ по́мочь? Нет, ничего я не желаю. Нет, сами как-нибудь выкрутимся. Нет-нет, в жизни придётся, кака́-нибудь рекомендация, – обратимся. Ну вот, больше ничего не нужно. Да, спасибо, толькя одно прошу: повысьте Родригеса. Ну пока, друг, вдруг что – звони.

– Что он хотел?

– Да економически помогчи.

– Молодес, что отказался.

– А что?

– Пытают, сколь ты честный.

– А зачем мне ихны деньги?

– Ты прав, их не надо, сами заработаем.

У нас здесь ветер продолжает, никого префектура не выпускает. С нашим титулом доложны нас выпустить самим на катере, но здесь порядки разны[482]: доложны проплавать шесть месяцав, толькя тогда могут выпустить однех со своими рабочими.

На другой день вечером звонит Ледесма.

– Андриян, зло разбирает.

– В чём дело?

– Нашу с тобой работу переняли.

– Хто?

– В префектуре капитан Ньето.

– А что он сделал?

– Дал интервью, как будто всё ето он раскрыл.

– У вас есть ета газета?

– Да, есть.

– Ну вот, сберегите её, история добавляется.

– Но я не могу поверить такой подлости.

– А он заморанной тоже во всем, я ето чётко знаю, они с Пиега вместе работали, и в Вижя-Униёне вся контрабанда шла через него, и есть свидетель, что у него всё заснято. Знаешь что, Карлос, дай мне план разработать, и все оне будут у тебя в руках. Ты не поверишь, сколь залетят.

– Жду, Андриян.

– Андриян, узнай у него, Ньето масон или нет.

– А что?

– Ежлив масон, то не связывайся.

Он ему звонит:

– Карлос, скажи, пожалуйста, или узнай: Ньето масон или нет?

– Вроде, кажется, масон.

– Ну, тогда без толку с нём связываться.

– А почему?

– Отец не даёт.

– Но я хороше́нь узнаю.

– Вот ето будет вернея.

– Андриян, новость: Родригес опять поймал контрабандистов.

– Вот ето здорово! Значит, Пиеги не стало и всё полетело. Ну, вдруг что – звони.

– Хорошо, Андриян.

Мне чу́дно: Андриян с нём как с братом разговаривает.

29

Как-то рано утром в воскресенье отмолился, ето тока рассветало, думаю: пройдусь по морскому берегу. Вышел я в 07:00, иду по берегу, но странно: ни ракушак, ни улиток, и мелку рыбёшку тоже не видать. Я задумался: как так, сколь я помню, в Аргентине в Патагонии идёшь по берегу и встречаешь всего – восьминоги, разны улитки, ракушки, звёзды, разну рыбёшку. Иду далее – всё одно и то же, изредка попадается, и то местами, ракушки, но мало. В чём дело? Моря красиво, но всё мёртво. Стал рассказывать Андрияну, что мне ето не нравится, но он мне пояснил, что:

– Рыбаки с Аляске убеждают, что рыбалка на море очень выгодна и им тоже нелегко пришлось.

– Да, понятно, значит, отравляют.

– «Вы пробуйте, а мы посмотрим». Ежлив выгодно, значит, могут сделать инвестицию. И с деревни звонют и добиваются результата.

Я говорю Андрияну:

– Мало ишо тебе проблем? Не связывайся с ними, и будешь жить спокойно.

23 мая Неонила с детками доложна вылететь с Москвы в Монтевидео, но их не выпустили. Как так? Мы все в шоке. Родилась там – не признают, у родителяв нет гражданство, значит, везите как хочете, а теперь не выпускают. Всё разознали: надо справку с МИДа, ето толькя решается в восьми рабочих дней. Я стал звонить Лидии Ивановне и просить её:

– Ради Бога, помоги в етой ситуации.

Она вконес отказалась и послала меня к чёрту, и сказала:

– Не могу в каждоя дело лезти, решайте, как можете.

Я был в шоке: шшитал её за великого человека, а результат вот какой… Что делать? Звоню Наде[483]:

– Наденькя, как-нибудь помоги Неониле, – и рассказал ей о Лидии Ивановне. Она тоже подтвердила:

– Она нам тоже отказала.

– А что делать теперь?

– Данила, не беспокойся, мы уже наняли за четыре тысячи рублей организацию, что офармливают такия вещи.

Андрияну пришлось платить штраф в размере тысяча двести пятьдесят долларов за билеты: строк вышел. В МИДе всё получили, Андриян послал Неониле совет: «Иди на аеропорт и всё узнай». Она сходила с Надяй, всё показали, им ответили: «Да, всё в порядках». Андриян снова заказал билеты, на восьмое июня, девятого встречает здесь в Монтевидео. Он нервничал и радовался, я уговаривал его – у него одна Неонила на уме, толькя про неё и судит.

Андриян мене́ рассказал новость. Анатолькя ему рассказал, что Белов им говорил: «Вот чичас пускай Данила за нами походит, он нам приказывал как хотел, а теперь пускай походит». Я в шоке. Теперь понятно, почему он такой. И ишо узнал, что он сделал выставку Капитолини, она заработала в Москве четыре тысячи долларов, но он с неё содрал половина. Я удивляюсь: доктор политических наук, он должен быть сто процентов дипломат и за нём не должно быть ни минимальной заметки, а он вот каки́ фокусы показывает. Он сам меня убедительно просил быть представителям старообрядчества, а теперь внушает таки́ пропаганды. В порядошных страна́х так не делается, да и МИД в Москве тоже просил и наказывал: «Данила Терентьевич, вдруг каки́ визы кому надо срочно, можешь обращаться». Я так и поступал, а теперь, значит, не угодил – так всё закрыть. А чичас и его мобильный для меня недоступной.

Снова звонит Анатолькя Андрияну и рассказывает. Вот чичас 17 июня приезжает делегация с Москвы, снова будет конференсыя о переселении. Мой телефон в посольстве есть, всем сообчили, и мене́ нет – значит, не нужон и боитесь правды. Но не забудьте: чичас ето не сто лет назадь, все староверы знают, что вы сделали с ихными предками. Может, и хто-нибудь и рыскнёт поехать, но знайте: но нехорошай для вас славы. И ишо придёт время, вас будут судить за нашу невинную кровь. Вам надо было сразу поступить с нами по-честному, и чичас было бы настоящая переселение, но вы не взяли внимания на нас. Но дуетесь, а сами не знаете, из-за что дуетесь. Наши старообрядсы палки не жуют, а, наоборот, над вами же смеются. Но правду сказать, мне вас жалко, и зачем вам образование, ежлив не умеете поступать правильно. Извините, я разгорячился, но прошу вас: подумайте хороше́нь. А я патриёт Российской Федрации, но не нациёналист, для меня вся нация ра́вна.

Мы с Андрияном в первы числы июня выплывали четыре раза́ в моря до десяти миль, и за четыре раза́ поймали тысяча триста килограмм разной рыбы. Ето понятно, что рыбы здесь мало. Все говорят, что вот-вот подойдёт курви́на[484], и её подходит очень много, и в ето время заработки хоро́ши. Ну, дай Бог. Я остался без деняг: что было, выручил Андрияна.

Звонит Неонила, плачет и говорит:

– Не выпускают.

– А что им надо?

– А хто их знает, таскали наши документы в разныя места, но не выпустили.

Андриян сам не свой, плачет, деняг нету.

– Да будь вы прокляты, коммунисты, больше ни раз не взгляну на ету страну!

– Андриян, успокойся, всё добьёмся.

– Тятя, ето решается всё на границе, у них там миграсионная служба и свои консула и всё есть, но на вред не выпускают. Уругвайской консул всё заверил и пожелал доброй пути, а тут вот тебе новость!

Что делать? Звоню Лидии Ивановне – её нету, звоню в Первый канал «Россия», объясняю ситуацию – мне трубку закрыли. Звоню Писаревскому Саше, всё извещаю, он отвечает:

– Ето у нас нормально. Ну подожди, посмотрю, что я смогу сделать.

Я через полчаса звоню Саше:

– Ну что, дружок?

– Данила, ничего не будет: ребёнку надо визу.

Остаётся два часа до самолёта, звоню Неониле:

– Милая доча, проси со слезами.

Через полчаса звоню:

– Каки́ новости?

Берёт трубку Надя:

– Данила, слёзы не помогут, ето идивоты, дали нам семьдесят два часа и штраф по пятьдесят евров с билета, но у нас ни цента не осталось ничего. Вася сказал: он заплотит, когда вернёшься – вернёшь.

– Ну хорошо.

Уругвайской посол обиделся на такоя тиранство, и пришлось ему выдать сверх закона паспорт ребёнку.

Тут, как назло, испортилась погода и нельзя выплыть на рыбалку, Андриян изменился, ходит сам не свой, убеждаю, но бесполезно. Он позвонил Алексею в Аляску и попросил тысяча двести пятьдесят долларов взаймы для штрафу, потому что компания сказала: у них нет контор в Москве. Алексей пообещал, и билеты добились коя-как толькя 22 июня. Ну, дай Бог Неониле на етот раз вылезти из етой тюрмы. Но наши старообрядсы ничего ето не знают, оне нам не верют, дак пускай испытают на своей шкуре. Таки́ истории я уже слышал про Россию, но мы были в сумлении, а вот теперь пришлось на себе всё испытать. Скажи любой страны ету новость – нихто не поверит.

Звонит Георгий: не захватили Марфу за два дня. Мы ему рассказали всю новость и сказали:

– Не здумай ехать в Москву, но пробирайся в тайгу к Марфе. Когда я приеду, всё решу, а нет – добьюсь загранишные корреспонденты.

Да, Георгий не бывал в таких ситуациях, ему чижало придётся.

Жалко нам Уругвай, како́ государство здесь мило, но без своёго капиталу здесь трудно начать. Тут спокойно, порядок, но любой бизнес – ето Аргентина, хоть мо́ря, хоть земля и туризма. И где такого климата взять, чтобы всё росло, и качественно – толькя не ленись. Спомнишь: травка вроде ма́ленькя, но скот жирнючай, а мясо како́ вкусно, сочно и мягко, а мо́ря – что толькя нету… Я вспомнил, когда в 1984 году разгружал рыбу: двадцать четыре часа, и семьдесят – восемьдесят тонн разной рыбы. Сами кидали невод на сто пятьдесят метров и вытаскивали по семьсот – восемьсот килограмм, и даже попадались кальмары по двадцать – тридцать килограмм. В 1993 году в Конесе вырастили арбузы возле реки, но с овечьям чернозьмом, и один арбуз вытянул на тридцать два килограмма, а вкругову́ дали по пятнадцать килограмм. Нонче сладка кукуруза дала по тридцать один сантиметр штука, а кака́ сладость! А мы в России фрукты не видели, на рынке да, но в деревнях всё дичкя, на зиму всё ето запасают, а здесь всегда излишки и первокачественно. Бывало, остановишься в России, продают яблоки: «Можно попробовать?» – «Да, пожалуйста». Но сами тебе отрежут пластик[485], а здесь хоть сколь ешь – никому не нужно[486]. Да, наши деды были правы, но опять жалко Россию…

30

Мы с Андрияном поняли: здесь на море не рыбалка, что-то надо делать. Но тут звонит с Сальто шеф Карлос Ледесма и предлагает:

– Андриян, помоги раскрыть контрабанд.

– В чём дело, Карлос?

– Да ты приезжай, тут всё выясним.

– Хорошо, ждите завтра вечером.

Закрывает трубку и говорит мне:

– Тятя, поехали в Сальто, тут мы замрём с голоду, сам видишь: рыбаки очень бе́дны.

– Да, я вижу. Но а там как? Ведь ты сам рыбалку всем закрыл.

– Нет, тятя, я себе не закрыл.

– Как знаешь?

– А вот посмотришь.

Думаю: что-то ты таишь, паренёк…

– Ну и какой план у тебя?

– Очень просто. Завтра утром рано в 04:00 выезжаем на мотоцикале в Сальто.

– Ты сдурел? Я девяносто три килограмма, да ты семьдесят шесть, а сумки? Твой мотциклет рассыпется!

– А по-твоему как?

– Ты езжай на моте, а я на автобусе, и необходимый груз возму, заодне́мя зайду и к консулу, сдам паспорт, чтобы визу поставили. Я звонил – приглашение пришло с Москвы от Виктора Александровича.

Ну хорошо, так и решили.

Утром в 04:00 часа Андриян выехал на мотциклете, а я на автобусе в 05:10, в Монтевидео в 09:00 я уже прибыл. Пошёл в посольство, но уругвайской сторож-полицай мне сказал, что на етой неделе посольство не работает, у них гости с России. А, да, я вспомнил, ето опять агитация для переселение, но мне не известили – значит, не нужны, хто покушал России. Но ето ваша вели́ка ошибка, я вас врагами не шшитаю, но почему вы меня шитаете? Значит, вы хочете, чтобы я про вас правду говорил. Хорошо, буду говорить.

С Монтевидео в Сальто у меня билет взятой, в 13:00 выезжаю. В 10:00 что я вижу? Чупровых ребят с жёнами! Ето Алексеевичи Кирил и Андрей, Андрей поздоровался, а Кирил зглянул как на врага, прошли нимо. Смотрю, идут Анатолькя с Капитолиной[487], Анатолькя меня не видел, но Капитолина увидела, ему шепнула, Анатолькя заулыбался, вернулся, поздоровался, сял вряд, стал спрашивать:

– Куда?

Я ответил:

– В Сальто.

– А что мо́ря?

Я ему ответил:

– Ты сам знаешь, каки́ мы рыбаки. На море в Уругвае рыбы нету, есть, то временами, когда емигрироват, и рыбаки все бе́дны, так что не расшитывайте на уругвайскоя моря. А вы куда собрались?

– Мы приглашёны на конференсыю.

– А где она будет?

– В посольстве.

– А в сколь?

– 15:00.

– Ну, смотрите хороше́нь, – и я ему кратко рассказал, что происходит с нами и с Андрияновой семьёй.

– Но Мурачевы никому не верют.

– Но спомни мои слова. Будут в своё время, оне будут просить ради Христа, чтобы их выручили оттуда. Я тоже никому не верил, но сам испытал на своёй шкуре, наши деды правы были. А чичас у них така́ свобода: ету же одёжку вывернули на леву сторону, вот вам и свобода, а на самом деле её нету. А хто приехал с России?

– Да говорят, очень высоко лицо доверенно от пресидента.

– Да не верьте вы, всё врут, ето простой чиновничек, вот помянешь.

Капитолина подходила три раза́ и всё торопила Анатолькю, а на самом деле любопытничала. Наконес у нас беседа кончилась, он стал и пошёл к ихной группе, смотрю, к ним подошёл Ефимов Иона, хто ишо был, не знаю. Но у меня время вышло, и я отправился в Сальто.

В 17:00 звонит Андриян, уже на месте, и говорит:

– В 17:30 будет совещание, но едва приехал, весь промок и застыл, еле доржусь на ногах.

– Хорошо, я подъеду в 19:00 и позвоню.

Думаю, ну, герой. Сегодня ветерок с востока, дождь лил сэлый день, я сколь раз пробовал звонил – но он недоступен, не дай Бог что-нибудь случись. А он, слава Богу, решает уже важныя дела, но непосидиха… Я в 19:00 приехал в Сальто, звоню Андрияну, он ответил: «Не могу говорить» – значит, совещание продолжается. Я ждал до 20:00 ночи. Звонит Андриян:

– Ты где?

– На терминале.

– Чичас подъеду.

Минут через десять подъехал, улыбается. Знаю ету улыбку – значит, своёго добился.

– Ну что, Андриян, чего добился?

– Тятя, всё.

– Как всё?

– Пошли скоре́ в отель, я весь мокрый и застыл.

– Да, пошли, а то простынешь.

Заходим в отель, дали нам номер, он весь дрожит, говорю:

– Иди прими горячу ванну.

Он так и сделал. Ну, мой Андриян повеселел и стал рассказывать.

– Моя стратегия им очень понравилась. Ты сам знаешь, за пять лет в етой зоне нам всё известно, где и как всё движется, я ето всё замечал.

– Андриян, значит, ты не изменился, какой ты был любопытной, такой и остался.

– А чё, рази ето худо?

– К добру-то нет.

– А я рази не добро делаю?

– Ну, смотри хороше́нь. Ну а дальше что?

Я им сказал:

– Вам без верного рыбака не обойтись, и с аргентинской стороны доложно быть заодно, толькя тогда будет полный результат.

– Да, ты прав, у нас с аргентинсами очень хорошая отношение. Но ето доложны знать толькя шестеро человек: вот главный комиссар Педро, полицай Родригес и с аргентинской стороны главный префект и субпрефект да ты, а нашего префекта Ньето не шшитаем, он уже провинился два раз, ишо одна вина – и он за решётку. Андриян, твоё условия скажи.

– Моё условия очень простоя: я должен быть свободен и должен рыбачить везде, даже в запретной зоне. А секрет в чём: когда рыбаки видют меня, что я заезжаю в запретную зону, все знают, что всё тихо, вот в ето время оне и занимаются контрабандой. Оне знают, что я хорошо платил префектуре, и знают, что оне меня берегут, – вот где ихна ошибка. Я должен сообчать вам и аргентинсам всё движение и указать, где что провозют. А в запретной зоне не толькя рыбаки рыбачут, но и префектуршики с обоих сторон, вы и их можете словить. А на новогодние праздники наведите строгий контроль на мостах, тогда все поташшут через реку, а у вас должен быть к етому времю полный контроль, а чичас пускай провозют, ловите изредка.

– Да, Андриян, твой проект поразительный, где ты всё ето научился?

– Очень просто: я охотник.

– Андриян, а ты рыбаков не боишься? Ведь оне знают, что ты Пиегу посадил.

– Нет, я их не боюсь, ето все трусы. Одно прошу у вас: дайте мне злую учёную собаку – семью охранять, и мою оружию.

– Да, ты должен рыбачить, и не заботься, мы переговорим с аргентинсами и организуем всё вместе.

– Прошу вас, найдите мне берег, где я могу расположить табор со своей семьёй, но ето доложно быть место естратегическо. Ету службу буду служить верой и правдой и прошу с вашай стороны так же. И ето пишет мой отец в нашай истории, я желаю, чтобы все участники етого проекта были героями, а служить я буду вам изредка, потому что мы хочем строить свою семейну деревню на юге Аргентини, агроекологический продукт вырашшивать.

– Молодсы, Андриян, мы поражаемся тобой, как вы хорошо воспитаны.

– Да, мы благодарим наших родителяв.

– Ну, Андриян, тебя в любу́ минуту вызовут наши друзья-аргентинсы, и с сегодняшнего дня работаем вместе. Что нужно – звони.

Вот на етим мы расстались.

– Да, Андриян, поразил ты меня. Но рази аргентинсы пойдут на таки́ сделки?

– Тятя, сто процентов, оне за ето получут награду, что сделали добро стране. А я честно сделаю копейкю рыбалкой и сумею в Аргентине заняться земледелием.

– Андриян, я тебя за ето благодарю.

– Тятя, я надеюсь, всё будет хорошо, толькя желаю, чтобы вы с мамой всегда были живы, и как мне легко с тобой. Но прошу одно: не здумайте остаться в России. Сам видишь, здесь свобода.

– Да, я понимаю.

– Но теперь, что оне сделали с Неонилой, – я отстыл от России.

На другой день нас устроили на берегу. Рыбаки узнали, пошла молва, полиция известила: «Будьте аккуратне, рыбаки грозятся отомстить», Андриян ответил: «Не боюсь». Но мы не рыбачили, ждали результат с Аргентине.

У Неониле всё пока в порядках, но она совсем обессилела, но консул сказала: «Не заботьтесь, мы вас сопроводим», а моё ро́дство заботились как родные и всё нам сообчали.

Пришло воскресенье, у нас деняг ни копейки, у меня сердце ноет, Андриян убеждает:

– Тятя, не заботься, всё будет хорошо.

– Андриян, послезавтра Неонила вылетают, а у тебя деняг ни копейки.

– Тятя, деньги будут.

С Калуге семеска[488] от Васи: «Звоните Марфе». Я звоню:

– Здорово, милаша, что случилось?

– Милый мой, Ваню привезла в больницу.

– Что с нём?

– Ослаб, его положили в больницу. Деняг пошли.

– Маша, нет ни копейки, молись Богу.

В понедельник утром подходют два рыбака-контрабандиста и спрашивают у Андрияна сети продажны. «Нет, нету», и тут же завёл разговор и сказал им:

– Будьте аккуратне, за мной сле́дют полиция, то дело ишо не кончено. Я уехал на море, но мня там достали и сказали, я должен быть здесь в Сальто. Как ни говори, ведь нас засняли, что я платил Пиеге, и мне пришлось признаться, а нет – чичас сидел бы в тюрме.

– Да, ты прав, Андриян. Но рыбаки, дураки, предали друг друга и префектуршиков.

– Да, ето дураки. Ну, будьте аккуратне, за мной сле́дют.

– Да, Андриян, мы уже ето заметили. Но прощай. – Оне ушли.

Андриян всё ето сообчил Карлосу, тот одобрил, но и наказал: «Будь аккуратне».

Вася скинул семеску: «Софоний плечо сломал, теплицу строил». Звоню Марфе:

– Что случилось?

– Да по рации сообчили, что Софоний плечо сломал.

– Боже мой, делай что-то!

– Да уже не знаю, что делать. Абрикосов отказал: ему некогды с нами возиться.

– Как так? Но идивот! А Рассолов что?

– До него не могу добиться.

– Ну старайся, я утром рано позвоню.

Да, милый ты мой Уругвай, нет ни копейки, но телефон мобильный работает: знает, что будут деньги – заплотим.

Вечером звонют с Аргентине:

– Андриян?

– Да.

– Мы вам звоним от имени Карлос Ледесма.

– Да, я ждал вашего звонка.

– Андриян, нам необходимо с вами провести совещание.

– Да, я знаю, но когда и где?

– Да прямо сейчас.

– Нет, так нельзя: глаз много. Вот будет темнять, я подъеду на Ла-Касона ровно в 18:00, и в минуту в минуту будьте там.

– Так точно, будем там.

Повернул ко мне:

– Ну вот, а ты переживал. Остаётся полчаса, давай ставай молись, а я поплыву на указанно место.

– А ты успеешь?

– Да, успею.

Он простился, благословился и отправился, а я стал на молитву.

Вот Андрияна нету и нету, сердце бьётся, но чувствуется: ето всё к доброму. Уже в 20:00 ночи я услыхал знакомый мотор Андриянов. Он подплыл, мне не терпится:

– Ну что, рассказывай.

– Услышаны твои молитвы.

– И что, всё хорошо?

– Куда лучше.

– Ну, рассказывай.

Подплываю – никого нету. Я во все стороны зглянул и уже хотел плыть обратно, но мне звонок: «Мы в красной машине». Я увидел, слез с лодки и иду к машине. Мня встретил молодой офицер в погонах субпрефекта морского флота, с нём молодой солдат. Первы мои слова:

– С вами надёжный солдат?

– Да, ето моя правая рука.

– Хорошо. – Я себя вёл строго и всё приказом, авторитетно. – Вам известно, что мне поручёно очень важноя, опасноя дело по контрабанде и рыбалке в запретной зоне?

– Да, мы с вами доложны разработать стратегию и все вместе участвовать в етим проекте.

– Отлично, рассказывай дальше.

– Я должен указать вам, где провозют наркотики, мотциклети, одёжу, химикаты, топливо – да всё что угодно, и ето на расстоянии сто пятьдесят кило́метров.

– Как тебе ето всё известно?

– Мы рыбаки и охотники, пять лет охраняли выше дамбы и два года внизу, но нигде не вникали. На нас доверие росло, но со мной сыграли очень грязно, я пошёл в тюрму, просидел три месяца, в тюрме я всё раскрыл, хто в чем заморанный, тут даже судьи подкупные. После тюрмы даже пришлось уехать в Россию, восемь месяцав я как вернулся, и стал готовить ловушку. Чичас за решёткой сидит самый опасный коррупсионер. Что, рази вы не слыхали: месяц тому назадь была чистка в Сальто?

– Да, слыхали.

– Ну вот, ето моя работа. Во-первых, прошу вас заезжать в запретную зону.

– Но ето невозможно.

– А вы мне скажите, префектуре можно там рыбачить?

– Конечно, нет.

– Ну вот в чём дело: что аргентинсы, что уругвайсы – всегда рыбачут.

– А сколь рыбаков?

– А вы знаете, что, когда рыбаки рыбачут, са́ма контрабанда идёт? А вы знаете, что идёт слава о однем русским неуловимым?

– Нет.

А молодой солдат сказал:

– Да, я слыхал.

– Ну вот ето я самый и есть, и мене́ нельзя было сдаваться по приказу, но етим я научился, как действовать.

– Андриян, а контрабанда больша́ идёт?

– Очень, бывает до триста тысяч долларов за раз, и солдаты замораны с обоих сторон.

– Вот ето новость! Я коя-что подозревал, но никогда не подумал, что столь контрабанды. Андриян, я чичас не могу сказать, можешь ли ты заезжать в запретную зону, но, ежлив будешь заезжать и вдруг будут ловить, убегай. Рядись[489], но не поддавайся, а я ето дело решу завтра же. Ты должен заезжать, ето давно надо было организовать.

Он ишо хотел продолжить разговор, но я торопился.

– А как его звать?

– Хорхе Ребинки.

– Ну и что думаешь, есть на него надёжда?

– О да, сурьёзной парень.

– И что думаешь, рыбачить?

– Конечно.

– Ну, смотри сам.

Он уехал рыбачить, а я всю ночь промолился. Андриян поймал на тысячу долларов и позвонил Хорхе: «Есть рыбаки заехали аргентински и две лодки с контрабандой». Он ему ответил: «Андриян, ваш проект оценённой, на днях организуем встречу».

– Ну вот, тятя, а ты переживал.

31

22 июня на ночь Андриян арендовал пикап и отправился на аеропорт в Монтевидео за семьёй, съездил в Ла-Палома, забрал все вещи, и с хозяином по-хорошему разъехались. Рыба на море ишо не пришла, но и наши староверы были, но у них ничего не получилось.

23 июня в 12:00 встретил семью, была вели́ка радость и слёзы, и оне отправились в Сальто, всё у них благополучно – ето Андриян всё сообчал мне. В 20:00 оне приехали на табор, я их встретил, у меня слёзы полились. Неонила всё рассказала: ежлив бы не посольство Уругвая, то их бы не выпустили.

Андрияну сэмэеска с Аргентине от Хорхе Ребинки: «Когда встретимся?», Андриян ответил: «Завтра в 18:00 вечера на тем же месте».

Я отправился в Монтевидео за визой. Да, визу я получил, но странно: я просил её на шесть месяцав, но мне её дали всего на два месяца, я стал спрашивать:

– Почему так?

Консул ответил:

– Вы статус «временное проживание» потеряли, и вам снова надо подавать на оформление, а визу даём на три месяца, но ваше приглашение уже здесь как месяц, вот поетому у вас остаётся всего два месяца.

– А что теперь надо делать?

– А вам в Москве немедленно надо продлить визу и указать вину.

– Но у меня там семья и дети.

– Вот и укажите.

Я вышел от консула и задумался: ето уже мстят, за то что бросил переселение.

Приезжаю к Андрияну на табор, у него новости хоро́ши: все три чиновника с аргентинской стороны проект его одобрили и запустили в запретную зону. Андриян сообчил Карлос Ледесма, он вечером приехал на табор, и мы в сторонке с нём встретились. Но я заметил, что Карлос Ледесма что-то трусит, и даже сказал Андрияну:

– Нам с тобой опасно, грозят свыше. Видать, Пиега в тюрме действует, а у нас нет силы, как мы не погранишники, – и строго наказывает Андрияну: – Будь аккуратне.

На другой день известили: сегодня будут провозить наркотики, где и как, ето известия от Родригеса Андрияну. Андриян замаскировался и всё видел, сообчил Карлос Ледесма. Но те прошапе́рились, а контрабандисты всё заметили, или даже хто-то их проинформировал. Оне наркотики сплавили книзу и где-то сдали. Андриян ето всё заметил и сообчил Карлос Ледесма. У Карлос Ледесма в префектуре один офицер, друг надёжный, по имени Рико, и Карлос Ледесма его просил, чтобы Андрияна на воде не трогал, так как «он наш тайный агент». Тот пообещался. Но прошло два дня, Рико приехал к Андрияну на табор и забрал лодку у Андрияна. Андриян стал нервничать, как теперь быть, давай бегать узнавать, где другу́ лодку раздобыть, но со мной не советуется и ходит нервничат. Я обиделся, выждал момент и задал ему вопрос:

– Ну и что молчишь? Я через неделю уеду, а у тебя ничего не организовано.

Он закричал:

– А что я должен делать?

– А вот и именно, не кричать и советоваться. Ты рази не замечаешь, что тебе крылышки подстригают?

– Да, вот поетому и нервничаю.

– Но Андриян, без совету у тебя всё рухнется.

– Тятя, а ты что думаешь?

– Что я думаю? Твой Карлос Ледесма трус и запужанный, и тебе надо решать свою ситуацию срочно.

– Тятя, мне навеливали контрабандисты лодку.

– Стоп-стоп, Андриян, ето всё с тюрмой связано.

– Ты думаешь?

– Да точно. Я ето всё узнаю.

– Как?

– Оставь в мои руки.

– А как быть мне?

– Слушай, ты говоришь, Хорхе Ребинки еврей?

– Да, он мне сознался.

– Ну, вот ето единственная твоя надёжда. Немедленно проси у него лодку нелегальну и табор поставить на аргентинской стороне, тогда ты будешь недоступен префектуре уругвайской.

– Да, вот ето совет, а я уже хожу сам не свой.

– Да всё я вижу, вот и переживаю за вас.

Андриян звонит Хорхе Ребинки и просит встречи, тот сразу назначил. Я отвёз на границу Андрияна, а сам пошёл к шефу полиции, к Педро Ажюто. Етот совет мне дал Родригес: «Ты родитель Андрияна, сходи и посоветуйся с нём, он обычно свободный после совещания, в 11:00». Я так и сделал. Подъехал в 10:00 перед совещаниям, мня Карлос Ледесма увидел, подошёл и спросил:

– Что нужно?

– Мне нужно посовещаться с шефом.

– Хорошо, я ему сообчу, подожди.

К 11:00 мня вызвали, шеф мня принял, я представился как родитель Андрияна, он ласково провёл мня в кабинет, усадил на диван и стал спрашивать:

– В чем могу помочь?

Я стал ему рассказывать об опасности Андрияна и его семьи:

– Контрабандисты уже предупредили Андрияна, что он им мешается и не даёт им работать. Вы сулили ему табор в скрытным месте, но до сех пор не исполнили, он просил для охраны собаку, и всё ишо её нету. Контрабанда идёт, но ваши агенты поступают медленно, с префектурой у вас отношение слабо и ненадёжно, одна надёжда – ето Аргентина, оне боле организованы.

На ето шеф ответил:

– Хорошо, мы изменим тактику и что-то порешаем.

Я поблагодарил, но и предупредил об опасности семьи Андрияновой.

Вышел и зашёл к Карлос Ледесма, всё ему рассказал, но сразу заметно, что он что-то боится, и дал понять: Андрияну нет никакой помощи. И даже предупредил:

– Судья Варгас, что суд вела, уходит в отпуск, на её место остаётся судья Масито, ето обозначает опасность Андрияну, оне могут что угодно приписать ему и забросить его за решётку, тут для Андрияна очень опасно.

– Хорошо, благодарю за информацию. А когда Варгас уходит в отпуск?

– Завтра, 30 июня.

– А вы можете ей позвонить, чтобы она меня приняла?

– Да, могу.

– Ну, тогда, пожалуйста, позвоните. – Я его поблагодарил и в дверях ишо раз попросил, чтобы к судье позвонил: – Я иду прямо к ней.

Он ишо раз подтвердил.

Я прихожу в суд, предъявился и жду, когда примут. Но вот уже час, два, три, но меня нихто не вызывает. Я обратился в информациённый стол и объяснил:

– Жду приёма судьёй, ето оформлено Ледесман.

Через несколькя минут мне известили:

– Нет никакого оформление.

Тогда я решил напролом:

– Пожалуйста, известите судье Варгас, я отец Андрияна, и мне необходимо с ней поговорить.

Минут через десять сама судья меня вызвала, посадила и спросила:

– Что нужно? Как Андриян, как мо́ря?

Я ей объяснил:

– На море нет никакой перспективы, Андриян уже встретил семью, но чичас в Сальто, но не на долго время. Нам Уругвай очень нравится, но страна ма́ленькя и перспективов нету, то поетому Андрияна посылаю в Аргентину на юг, в Патагонию, будем заниматься сельским хозяйством. А к вам зашёл узнать насчёт Андрияновой машины.

– Да, ето пускай всё решат через адвоката.

– Ну хорошо, благодарю вас за всё и спасибо, что приняли.

– Ничего, всё хорошо, и Андриян у тебя хороший парень.

– Да, спасибо. Ну, пока.

– Желаю удачи.

Я вышел и поехал на табор. Звонит Андриян: стретить его на границе. Ну, я отправился, встретил его, поехали на табор.

– Ну и как твои дела?

Он рад и весёлой.

– Всё в порядках, лодку найдут, и табор нашёл очень на удобным месте.

– Ну вот видишь, а ты нервничал.

– А у тебя как обстановка?

– Андриян, чем ни быстрея ты отсуда умотаешь, тем лучше будет.

– А что?

– Кака́-то тайна кроется. Судья Варгас уходит в отпуск, на её место стаёт Масито, и тебе грозит тюрма: сам знаешь, ты задел власть. А где выбрал табор на аргентинской стороне?

– Пошли на берег, покажу.

Подходим на́ берег, Андриян показывает: кило́метра два по реке выше евкалипт:

– Ето я сам выбрал, и мне помог старый друг Карлос Фернандес, ето место спокойно и стратегическо.

– Да, замечательно, а лодку как?

– Найдут – сообчат.

На другой день утром звонит Хорхе Ребинки:

– Андриян, приезжай лодку выбирать.

Андриян рад, поехал на мотсыклете на аргентинску сторону, выбрал лодку жестяну́, но местами есть дыры, надо починять, а само быстро ето будет фиберглассом. Но что-то Андрияна нету и нету, смотрим: является весь бледный.

– Что с тобой?

– Да наверно, сломал плечи́цу[490].

– А что случилось?

Он через силу говорит:

– Дал машине преференсыю, а сам бровку захватил и улетел. Тут быстро приехала скорая помочь, меня проверила и хотела увезти в больницу, но я знал, что плечи́ца сломана, и вот едва-едва приехал.

Тут он сам же позвонил Родригесу, за Андрияном приехала полиция и увезла в больницу. Я за ним на мотциклете, увёз ему белья и пищи. Его уже проверили: да, плечи́ца сломана.

– Боже ты мой! А теперь что, всё остановилось?

– Нет, ничто не остановилось.

– А как?

– Отчасти ты поможешь с Никиткой, а я буду следить за берегом.

– Андриян, ничего с тебя не будет.

– А вот будет.

Он звонит Хорхе Ребинки, тот запереживал:

– А теперь как?

– Не беспокойтесь, работа продолжается. Завтра моего брата отец вечером отвезёт на границу, вы его встретите, спустите лодку, дайте ему вёслы, он приплывёт на наш табор ночью, отец етой же ночью справит лодку фиберглассом, загрузют лодку и уже увезут груз на тот табор. Груз будут возить ночами, чтобы контрабандисты не видели.

Хорхе Ребинки удивился такому решению, но и оценил. Так и решили.

На другой день Андрияна отпустили, я сбегал купил фибергласс. Но чу́дно, как событьи повторяются. Андриян послал меня к своему знакомому купить фибергласс, ето итальянес Гонсало Угосини, имеет фабрику – строит лодки. Слово за слово, мне он понравился, он тоже понял, что имеет дело с опытным человеком, стал мне делать предлог и рассказал новость. Оне три человека сумели создать проект для туризмы и отдыха – рекреасиённо[491] и екологично, но толькя для вышняго уровня, и требуются аксиёнеры-партнёры. Место мне хорошо знакомо, ето выше дамбы, сто девяносто гектар, там и горя́чи воды целебны есть. Да, ето неоценимо. Страна спокойна, земли скупают европейски миллиярдеры. Я у него спрашиваю:

– Гонсало, а ты знаешь, почему суда едут миллиярдеры?

– Нет.

– А вот знай, вы часливые. В мире две страны нейтральны, что они воевать не будут, ето Уругвай и Швейцария. Поетому выгодно в ети страны деньги вкладывать, и туризма здесь растёт не здря. Сам знаешь, здесь спокойный отдых, рыба, кабан, олени. А страус, карпинчо[492], краси́во моря? И власти порядошны. А скажи, хто у вас партнёры?

– Один американес, один испанес и я. Государство нам отдало етот берег на сорок лет бесплатно и с поновлением контракта каждых двадцать лет. Бизнес очень хороший и обширный, и высокого уровню.

– Да, интересно. Я как раз дописываю книгу и могу ето предложить.

– А вы когда вылетаете?

– Шестого июля.

– А можно с вами побеседовать пятого июля? Испанес как раз здесь.

– Да, интересно.

– Мы вам приготовим диск со всем проектом.

– Хорошо, пятого июля в 18:00 на терминале встретимся.

Так и решили. Я купил у него матерьялу справить лодку.

Вечером отвёз Никита в 18:00 на границу, уже темняло, дал ему свой мобильный для связи. Вернулся на табор, Андриян вёл переговоры с Хорхе Ребинки. Оне подняли Никита, загрузили лодку, дали ему вёслы и отправили. Мы часто звонили ему и спрашивали, как плывёт. Он отвечат: плывёт, но очень бежит, едва успевает вычерпывает. Ну вот, уже стало слыхать вёслы, и часто вычерпывает. Он подплыл в 22:00, у меня всё уже было приготовлено, и мы с нём стали справлять лодку с прожектором[493]. В двенадцать часов ночи тихо́нькю подъехала машина и стала освещать Андриянов табор. Мы были под яром, нас было видать, но я решил проверить. Вдоль берега прошёл кверху и вышел в лес. Смотрю, ето уругвайска префектура, оне тихо́нькю поехали от табора, так и уехали. Мы с Никитом к часу ночи кончили справлять лодку, загрузились и поплыли на аргентинску сторону. Доплыли до табору, всё сгрузили, ночевали.

Утром рано чуть свет я наказал, где чистить под палатку, место угодило удобно. Никит отвёз меня к Андрияну, а сам вернулся, но вечером должен приплыть за мной. Я стал спрашивать у Андрияна:

– Как плечо?

– Болит, но втерпёж.

– Андриян, ты слыхал сегодня ночью машину?

– Нет, а что?

– Да мы лодку справляем, слышим, тихо подошла машина, мы выключили свет, я тихо́нькю зашёл выше и вижу, идёт обратно машина. И знаешь, хто ето был? Префектура. Оне уже начинают разрабатывать план, так что необходимо завтре вечером вас перевезти на ту сторону. Я чичас поеду к Родригесу и с нём всё переговорю, чтобы вы друг друга берегли и помогали. Тебе без него будет трудно, сам видишь, он честный.

Но я удивляюсь, как он выживает: зарплата мизерная, им хватает еле на проживание, да сверх полиции ишо приходится прирабатывать на стороне, и чу́дно: не подкупной, а честный. С женой дружно, троя детей, сердце очень хороше, и жалостливый, но несправедливости не любит. Ему жалко Андрияна, и спрашивает:

– Андрияну опасно? Что-то мне непонятно от чиновников.

– Вы извините, всё понятно. Вы сами же сказали: морской флот выше полиции. Ну и вот, а ихну коррупцию раскрыли, вот вся и проблема.

– Но а как Андриян?

– Да вы об нем не беспокойтесь, аргентински моряки всё решат.

– Ну дай бы Бог.

Я вернулся на табор, Андриян рассказывает:

– Чичас был контрабандист и навеливал лодку.

– И что?

– А я всё понял.

– Как так?

– Да очень просто. Я спросил, какой размер лодки, он сказал. Я сразу догадался: ета лодка Кабрерына[494], но оне её продают без документов, и ето ловушка.

– Да, ты прав, ето всё уже организовано от Пиеги. И что ты ему сказал?

– «Да, интересно, надо посмотреть».

– Ну молодес. Слушай, я буду готовить груз, к вечеру мы перевезём, завтре поставим палатку, а вечером вас перевезём.

– Хорошо.

– Андриян, знаешь, что мне Родригес рассказал?

– Говори.

– «Звонит ко мне комиссар и спрашивает: что же[495] у тебя обитаются бородачи?» И Родригес ему сказал: «Слушай как начальник и друг мой. Етот сеньёр, что с бородой, он чичас минут десять – пятнадцать как вышел от шефа». – «Но тогда извини, и будь на спокое». А я у него спросил: «А откуду ето вышло?» – «А вот сусед, он полицай, но грязный». Я спросил: «Где он чичас?» – «Он водителям у комиссара».

На ето Андриян ответил:

– Я его знаю, он в тюрме продавал ворованны мобильны тюремшикам.

– Ага, значит, работает с Пиегой.

Смотрю, подъезжает машина полиции, подходют, спрашивают Андрияна, я ответил:

– Лежит в палатке.

Андриян ответил:

– Хто ето?

Ему ответили:

– Комиссар.

– Заходи, пожалуйста.

Комиссар зашёл, я остался на улице разговаривать с полицаями. Но самый молодой мне сразу не понравился: под вид Пиеги, такой же вилючий, и спрашивает совсем неподобные вопросы. Я насторожился и притворился дурачкём, он ушёл на берег и всё стал проверять. Тут вышел комиссар, оне сяли и уехали. Спрашиваю:

– Зачем он приезжал?

– Да просто посетить и пособолезновать, и даже сказал: «Что нужно – звони».

– Да, ето хорошо. Но ты знаешь, хто с нём был?

– Хто?

– Тот самый, что продавал мобильны тюремшикам.

– А как ты его узнал?

– А Родригес сказал, что он водитель, да и поведение его коррупсиёнера.

Андриян звонит Хорхе Ребинки и говорит ему:

– Я предчувствую, завтре будет провоз наркотиков, потому что Уругвай играет в футбол в Судафрике[496], последний раз было именно так. Прошу вас, будьте готовы, и хто-то из вас должен просто рыбачить на моторке лодке в частной одёже.

– Всё будет исполнено.

Никит подплыл уже тёмно, мы загрузились и уплыли. Наутро столбы вкопали, матки прикрепили и рипы прибили, палатку натянули, получилось красиво, семь на восемь – всё по правиле. Но мы часто созванивались с Андрияном.

В 11:00 появилась та же машина белый пикап, что и на той неделе. Спустили лодку, стали плавать и рыбачить, ето всё так незаметно делается. Андриян напротив в лесу всё наблюдает и нам сообчает, Хорхе Ребинки и два офицера пониже рыбачут. Часы идут, но всё спокойно. Вдруг лодка вернулась, и белый пикап быстро уходит. Анндриян мне звонит и докладывает, я ему говорю:

– Всё пропало, оне что-то заметили.

– Тятя, не может быть.

– А вот как раз-то и может, оне, видать, хорошо организованы.

– Но оне ничто не заметили.

– А вот как раз-то и заметили – префектурских рыбаков.

– Не может быть, вон оне спокойно себе рыбачут.

– Но тебе сказано: ето опытны.

Андриян просидел до 17:00 вечера и звонит:

– Я ухожу, плечо разболелось.

– А дале как?

– Хорхе Ребинки будут караулить.

– Ну, смотри сам.

К 18:00 Андриян звонит:

– Ты прав, наркотики приплыли снизу, и передался пакет чуть повыше нашего табора. Машина стояла в кустах, и Неонила ето видела, а лодка вернулась книзу. Ты плыви к Хорхе Ребинки и всё ему объясни.

Мы с Никитом спустили лодку и подплыли к ним.

– Добрый вечер, хто из вас Хорхе Ребинки и Марьяно?

Белый парень руку подаёт и говорит:

– Я Хорхе.

А смуглый подает руку:

– Я Марьяно. – И ишо солдат.

Я руку подаю и говорю:

– Я родитель Андрияна, Даниель Зайцев, приятно с вами познакомиться. И я подъехал к вам сообщить, что наркотики уже провезли, оне приплыли снизу и передались чуть повыше Андриянова табору, жена Андриянова ето видела. И вам трудно будет их поймать, ето, видать, очень организованна банда, вам не раз и не два придётся покараулить, но результат будет. Андриян – ето хороший солдат, толькя берегите его, он всё добьётся. Я очень рад, что он с вами сотрудничает. С уругвайской стороны префектура заморана в коррупсыи, а полиция дале берега ничего не может сделать, вот оне к вам и обратились. Желаю вам удачи и успехов, а я шестого улетаю в Россию, но все ваши действия пишутся, и желательно мне ваш героизм и сокращение преступников.

Хорхе Ребинки заулыбался:

– Вы что, пишете книгу?

– Да.

– Ето здорово. А где будете издавать?

– Пока не знаю, но охота бы на разных языках.

– Пожалуйста, издайте на испанским.

– Охота, но как получится, не знаю. – Я им руки пожал и пожелал успехов. Уже темняет, надо плыть к Андрияну, семью перевезти. – Ну пока, чау.

Мы подплыли к Андрияну, оне уже были все готовы, всю семью перевёз, но Никит угнал мотоцикл к Родригесу, я за нём вернулся, Родригес Никиту привёз, и Альфонсо Родригес был очень доволен, что Андриян со своей семьёй переплыли на аргентинску сторону, но и жалел. Я ему говорю:

– Да ты не беспокойся, вам ишо придётся посотрудничать.

– Да, ето так.

Я его сердечно поблагодарил за всё и са́мо главно – за честность, он остался доволен, и мы с нём расстались.

32

Приплыли на новый табор, все довольны, ночевали, но у нас воскресенье – мы пропраздновали. Новый табор шикарный, дров много, в скрытым месте, ниоткуду не видать, а уругвайски контрабандисты как на ладошке. Я Андрияну строго наказал:

– Работай толькя до сентября, а там убирайся в Патагонию и ишши земли́ для всех, но толькя в Аньелё.

Никиту отвёл в сторону и строго наказал:

– Слушаться Андрияна. Правды, он строгий – но справедливой, старайся и ума копи, ты уже не малый, тебе шестнадцатый год доходит, пора задуматься. И не здумай поехать в деревню, ежлив не хошь претвориться в пьяницу.

Он пообещался. Вечером я с ними со всеми распростился, и Никит отвёз меня на уругвайску сторону. Внук Конон собрался со мной, и Сара туда же, но я заметил, что Андрияну неохота было, чтобы я уезжал от них. Но ничто не поделаешь, надо за семьёй ехать и, может, даже соиздать книгу. По Ольгиным словам, мой текст понравился всем в университете. Ну посмотрим, как ето получится.

Я вызвал такси и уехал на терминал. В 18:00 у меня встреча с Гонсало и с испансом Педро Мартинес. Оне показали диск в ноутбуке – весь проект туризмы и инвестиции. Да, ето интересно. Диск оне мне подарили, я его взял с собой и отправился в Монтевидео.

Во вторник шестого июля в двенадцать часов я прошёл паспортный контроль и позвонил Андрияну, что всё благополучно, вылетаю. Но он мне рассказал новость: Марфа попала в больницу. Да что ты, боже мой, все таки́ новости! То Ваня, то Софоний, то Андриян, а тут Марфа… «Я ей сказал, ты в пути». Но она мне сказала: как приеду, чтобы позвонил. «Да, я ей позвоню». Что с ней, не дай Бог что-нибудь случись…

Прилетаю в Москву, звоню Марфе:

– Ну, дорогуша, что с тобой?

– Да помирать собралась.

– А что с тобой?

– Да матка воспалилась.

– И где ты сейчас?

– Да в Средним Шуше у Матрёне.

– Но ты была в больнице?

– Да, была, но сам знаешь, как здесь лечут.

– Но и что с тобой теперь?

– Но чичас лучше, своими средствами лечусь и в Южным стала правиться, у меня отпушшение матки.

– Да, у тебя ета проблема давношна. Но поправляйся, а то я уже напугался.

– Софоний со мной, он собирается в Сосновку к Уле.

– Ну хорошо, но меня ждите к двадцатому июля, у меня встреча с Ольгой Геннадьевной четырнадцатого июля, а пятнадцатого-шестнадцатого выеду в Абакан, хорошо бы меня встретили на вокзале.

– Хорошо, мы встретим.

Я прибыл в Калугу.

Тетрадь седьмая

1

В Москве я на метро приехал на Киевский вокзал, взял билет на Калугу – на моё счастья, через сорок минут отходит. Смотрю, навстречу идёт Саша Писаревский, мой друг. Кака́ радость! Он едет до Суходрева – значит, едем вместе. Вопросы, рассказы… Он спрашивает:

– Что, Данила Терентьевич, за семьёй приехал?

– Да, Саша, за семьёй.

– Данила Терентьевич, а почему бы вам не обратиться к своим в тайгу на Енисей?

– Саша, мы уже всё разведывали. Там живут кланами, ето дело трудно, надо время и средства, на что проехать и прожить, да и слухи разны. Хто крепко в законе живёт, едва ли к себе подпустит, а хто живёт по-слабому, нас ето не интересует. Наши же старообрядсы рассказывают: многи заготавливают разны промыслы и весной вывозют до Ворогово на продажу, там начинают пьянки-гулянки, ничего не соблюдают. Зима у них девять месяцав, шестьдесят минус – нам ето не вынести, а са́мо главно – мы для них американсы, и смотрют как на врагов, и со здешними чиновниками нам не ужиться будет.

– Да, ты прав. Но мы тебе, Данила Терентьевич, ето говорили.

– Прости, Саша, я не верил. Оне нам мягко стелили, но результат горькяй. За то, что я бросил быть сотрудником по переселению старообрядсов, все от меня отвернулись, и даже попасть в Россию – тиранили три месяца, визу не выдавали, а дали толькя на шестьдесят дней, знающи, что у меня семья в России. Вот как хошь.

– Да, здесь оне ето умеют делать. Ну, и каки́ планы, Данила Терентьевич?

– Да думаю как-нибудь выбраться отсуда, хотя бы и неохота. Как ни говори, ето родина, и её больше и не забыть. Придётся там строить свою деревню.

– Ну, дай тебе Боже силы.

– Спаси Христос, Саша.

– А как твоя история?

– Да уже дописываю.

– И хто будет редактировать?

– Ровнова Ольга Геннадьевна, учёная по лингвистике и диелектолог.

– А хто будет соиздавать?

– Пока не знаю. Вот будет встреча – будем обсуждать хто и как.

– А почему не обратился к староверам?

– Етого нельзя допустить, ето история для всего мира[497], а староверы превратят в свою пользу.

– Да, ты прав. А что ты пишешь?

– Саша, сущую правду.

– Да, Данила Терентьевич, правда никому не нужна.

– Ну, Саша, молодец, что понял.

В Суходрево мы с нём расстались, он спросил:

– Как сноха Неонила доехала?

– Да с горям пополам доехала.

– Да, её здесь немало потиранили.

– Да, Саша, ето теперь никогда не забудется. Сын и сноха так и сказали: «Больше нас канатом не затянешь в ету страну, ето не страна, а дурдом».

– Ну, Данила Терентьевич, не пропадай, будь на контакте.

– Да, Саша, не заботься[498], как вернёмся из тайги – сразу сообчим.

– Ну, ждём, поклон семье.

– И ты поклон Наташе и дочке. – На етим мы расстались.

Звоню Васе, что через час буду в Калуге, он посулился встретить с Юрой. Ну, встреча, радость. Но как Вася завёлся и стал рассказывать про всё оформление Неонилино, мне ето было слушать не по душе. И как старались уругвайский консул все её дела решить, мы были все в шоке: как родну́ дочь приняли и допоследу бились помогчи, а боливийский консул отвернулся, даже не стал и разговаривать, хоть и Неонила боливийкя.

– Но, Вася, боливийсы – ето коммунисты, оне для угодья России так поступают, а уругвайсы – ето золотыя демократы, под вид американцев.

Приехали домой – все наперебой про Неонилу.

– Но ладно, хватит, хватит, всё я знаю, мне и так больно. Слава Богу, оне доехали благополучно и чичас радуются.

– Данила, мы тебе говорили: зачем приехали в етот дурдом?

– Да, я теперь всё понял, сочувствую и соболезную, но политики не унимаются, проводют там у нас конференсыи и убеждают вернуться на родину, сулят горы, но на етих конференсыях я уже не нужон, так как много знаю про Россию.

– Да ето понятно, – говорит Вася, – но ты, брат, будь аккуратне, вас ишо из тайги не выпустют, вас заманивали не для того, чтобы из России выпускать. Смотри, не подписывай никаки бумажки, а то навечно останетесь, да ишо за всё отомстят.

– Да, я верю, но будем надеяться на Бога.

На другой день звоню Москвину Виктору Александровичу:

– Я в Калуге, и охота встретиться.

Он доброжелательно указал:

– В 15:00 завтра.

Звоню Графовой Лидии Ивановне, также объясняю, что в Калуге и завтре в 15:00 буду у Москвина Виктора Александровича, и согласна ли принять меня. Она ответила мне:

– Да, могу принять с 16:00 до 18:00, а дальше время не будет. – Но мня насторожил ответ, показался очень суровый.

Аня Гордеева собирается завтра утром рано в Москву цветы продавать, и я решил с ней поехать. Думаю, утром ей помогу, а потом пойду на приём к Москвину и к Лидии Ивановне. Но чтобы рано выехать в Москву, надо ночевать у Ане. Так я и поступил. Но меня удивила ета ночь. Аня провозилась всю ночь со цветами, в сортировке и букетах, и в 5:00 мы отправились в Москву. Аня на електричке калачиком свернулась и всю дорогу проспала, бедняжка.

В 9:00 прибыли в Москву, Аня стала продавать цветы, а я караулить. Ну, насобиралось бабок двадцать, смотрим: милиция идёт, на всех кричит, всех гонит; бабки отойдут да снова подходют к публике, цветы разбирают хорошо, но милиция покою не даёт. Я с Аняй пробыл до 13:00 и видел все ети несправедливости. В порядошной бы стране етого бы не было, у всех был бы свой уголок, но ето Россия – великая держава-нация.

В 13:30 я отправился на Таганку, в Дом зарубежья, и в 15:00 захожу к Москвину Виктору Александровичу. Он уже ждал меня, встретил ласково, провёл в свой кабинет, я стал его благодарить за приглашение, что он посылал в посольство в Уругвай, и стал извиняться, что:

– Я никаки́ интервью не давал здесь в России против государства, и то, что написано в Интернете, – ето всё подлость, я на ето не способен, государьству надо помогать бороться с коррупсыяй, но не унижать его. А что с нами случилось в Белгороде – государьство не виновато, и виноваты чиновники, оне здесь очень голо́дны, и у них СССР-ской дух ишо живой, то поетому с ними трудно бороться.

– Да, Данила Терентьевич, вы правы, но вы бы к нам обратились, один бы звонок – и все бы ети чиновники полетели, кого бы вы ни назвали, и чичас бы жили куда бы лучше, в своих домах, земля и техника. Нет, вы всё бросили и разбежались по тайгам, как робинзоны.

– Виктор Александрович, вы чичас нас не поймёте, но вот когда вы прочтёте мою книгу, тогда чётко поймёте и оцените. Дай Бог, что вы правы. Да, мне обидно, но так надо было поступить, и переселение никакого не будет, а будут – то единицы. Вот в етим, да, я виню государство, потому что ишо не готово принять переселенсов, и думаю, ето скоро не будет, а может быть, и никогда.

– Данила Терентьевич, почему вы так понимаете?

– Очень просто, Виктор Александрович, загляните хороше́нь в глубинку деревнях, и всё поймёте. Ну, благодарю за приём. Ишо раз спаси Христос за помощь, желаю быть хорошим приятелям и на презентацию книги желаю ваше присутствия.

– Спасибо, Данила Терентьевич, мы рады всегда вас встретить.

– Прости за всё, что так получилось, и спасибо вам за всё, и до будущай встречи.

– Доброй пути, Данила Терентьевич.

– Ишо раз спасибо.

Я вышел и отправился к Лидии Ивановне. В 16:00 возле её здания звоню ей, она берёт трубку, я ей говорю:

– Лидия Ивановна, мы у вас.

– Ну, проходи.

Я двери открыл, поднялся на девятый етаж, она мне открыла и завела к себе. Но как странно: ето совсем другой человек, чужой, холодный и колючий. Она не может на меня смотреть, все вопросы странны и чужие, и мы её не интересуем. Я вспомнил Васины слова, она ему по телефону сказала: «А что я от них поимела? Пускай оне больше ко мне не мешают». Думаю, ты, тётенькя, ни в чём не разобралась и правду не знаешь, а так поступаешь. Да, ты мне показывала ваше «золотоя перо», ты начальник и защитник переселение, форум исполкома – и так поступаешь. Значит, через тебя переселение не получилось, и ты даже не разобралась и так поступаешь. Тут, как назло, ей звонок: какую-то женчину депортируют, она тут же изменилась и так ласково стала убеждать:

– Да ты, милая, не беспокойся, нихто ето не смеет сделать, я чичас всё решу, дай все данны вашей дочери. Хорошо, ваш телефон. Да не беспокойся, миленькя, всё будет хорошо. Да-да, пока. – Закрыла трубку, снова набирает номер: – Алё, с вами говорит Графова Лидия Ивановна, передайте трубку полковнику – назвала имя – хорошо, как появится, пускай позвонит. – Закрыла трубку и спрашивает меня:

– Данила, а всё-таки ты не прав, что заташшил свою семью в тайгу.

Я пожал плечами, но насмелился, спросил:

– Лидия Ивановна, мне дали визу всего на шестьдесят дней. Как можно продлить?

– Для етого надо ходатайство.

– А куда можно обратиться?

– Уж сам позаботься поищи.

– А в како́ УФМС надо обращаться?

– Позвони мне в понедельник в 18:00, и я тебе укажу.

– Ну хорошо, большоя спасибо.

И я пошёл. Она меня проводила до дверей и на прощанья дала такой вид, что «больше не приходи». Я вышел, у меня камень на сердце. Значит, она вместе с чиновниками работает, а я её считал за героиню.

Прихожу к Ане. Она, бедняжка, вся измучилась, но цветы так и не продала, осталась третья часть. Время вышло, надо на електричкю, мы сяли и отправились в Калугу. Народу было по́лно, на следующих остановок всё переполнилось, многие едут сто́ям. Впереди ехали три девушки-красотки, оне часто соскакивали и шли перекурить, возле меня стоял мужчина лет шестьдесят, он возмущался и ругался, что женчины курят. Ето всё надоело, я не вытерпел и задал ему вопрос:

– Мужчина, а кака́ разница, что курит женчина или мужчина?

– Но а как, женчина детей рождает, дети получаются больными.

– Да, вы правы, но мужчина-табакур – семя у него гнило́, и ето семя входит в женчину, ети дети – что, не больны ли?

– Но всё равно женчинам нехорошо курить.

– Но вы докажите мне, как умирают курящия, и кака́ у них смерть, и чем лучше – мужчина или женчина.

Он замолчал, но отошёл подальше от меня, и всё затихло.

В понедельник в 18:00 звоню Лидии Ивановне, она подняла трубку и ответила:

– Позвони попозже.

Я четыре раза набирал, и всё ответ тот же, наконес выключила телефон. Что делать? Куда обращаться? На другой день в 11:00 звоню, подымает трубку, я говорю:

– Лидия Ивановна, прости, что надоедаю, но куда мне обратиться за продлением визы?

Она ответила:

– Покровка 42, метро «Китай-город». Всё, больше мне не звони.

– Извини, Лидия Ивановна.

Но мне стало обидно за всех староверов. Гово́р всякий идёт, но правды нихто не знает. Братья и сёстры, вы меня простите, но ето не матушка-родина, родина была до Никона-патриярха, а после – горя, слёзы и кровь, истребили всю правду и превратили в колючую мачеху. Благодаря нашим родителям мы очутились за границай, нас приютили совсем чужой народ, нами восхищались, нашим знанием и культурой и шли всегда навстречу. Уже почти сто лет берегём свою старинную русскую традицию и ни в каки́ политики не вмешиваемся, толькя хотим жить спокойно в своим труде и благе, детей рождать и приучать их к добру. Мы чётко знаем: наступает всемирная война, из которой останется из семи градов один, население не останется. А за кого восстать-то: за матушку или за мачеху? Мачеха с нас триста лет шкуру снимала, но нам всё равно её жалко, а может, да и одумается и пожалеет своих деток, хотя бы и не родных? Надо подумать хороше́нь: вся Европа за что-то называла Россию варварами, и отрицать ето не надо, вся Европа порабощала другу́ нацию, а Россия не жалела свою. В страна́х, где мы проживаем, есть коррупция, но в России – не могу придумать, как её назвать. Однем словом – бардак. Я пишу кратко, но нас уже дурачут[499] тысячи, что приехали сюда, тут чиновники – власть и закон, а местному населению его нету. Мужики спились, ишо одне женчины тянут лямку жизни, ето героини, но чиновникам плевать на ето на всё, простите за грубость. Но сердце плачет по родине.

В среду 14 июля мы встретились с Ольгой Геннадьевной, решали о моей книге. Вопросов было много. Так как наш гово́р старинной, не совремённый, поетому пришлось отвечать на многи слова, что оне обозначают. Но меня насторожил Ольгин вопрос:

– Данила, а нельзя смягчить некоторы слова?

– Ольга, объясни.

– Но, Данила, местами ты пишешь как есть, грубо, то есть сущую правду.

– Нет, Ольга, никак нельзя изменить. Правда – она должна быть правдой. На самом деле, сколь я пишу о етой правде, – ето малая ча́сточкя. Ежлив всю описывать правду, надо писать несколькя то́мов, ето даже будет страшно.

– Хорошо, Данила, так и будет. Данила, вопрос. Вы говорили, что вы неграмотны, ето перва ваша столь массовая работа в писанье?

– Да.

– Ну и как вы себя почувствовали?

– Любовь к писанию. Правды, надо большую консентрацию, но я люблю писать ночами, когда все спят.

– А какая у тебя цель для етого?

– Во-первых, я пишу свою историю, мне пришлось в жизни нелегко, я хочу пояснить народу, что прожить не так легко и всё ето зависит от нас самих, добро и зло. В консэ истории будет разъяснёно о добре и зле, я могу сказать как путеводитель, чтобы каждый человек избрал себе добрый путь и радовался своей жизнью и просторам. А изберёт зло – пускай не обижается ни на кого, толькя сам на себя.

– Данила, я поражаюсь твоей историяй и умом.

– Спасибо, Ольгя.

– Данила, а цель етой книги? Будем говорить економически.

– С долгами расщитаться, свою деревню построить и вырабатывать екологичный продукт, чтобы народ был здоровый и сильный.

– Но, Данила, как писатель, – за твою историю здешны издательства дадут копейки, и не расщитывай ни на каки́ деревни.

– Да, Ольга, я теперь всё верю, а вот в США или в Англии – я бы там заработал, потому что народ там благородный, и со всего мира там соиздают свои книги. Ну, посмотрим, как выйдет.

Мы расстались.

Я пошёл на Покровку 42 в УФМС. Прихожу туда, подхожу к окну, прошу встречи с начальником, меня посылают в десятый кабинет. Прихожу, там очередь, ну, я дождался своей очереди, захожу.

– Что нужно?

– Да вот у меня проблема. У меня временноя проживание до 11 месяца 2011 года, но срок действия паспорта – кончалось 22 октября 2010 года. Я поехал его поновить, там с визой задоржали, и вот через семь месяцав вернулся.

– А где у вас временное проживание?

– А вот, в старым паспорте.

– Вы снова доложны делать заявление и все бумаги собрать, и ето по месту жительству. Следующай!

– Да вы что? Пожалуйста, помогите.

– Вам сказано – делай. Следующай!

Дак вот как, всё заодно. На старым паспорте у меня не было свободного листа для визы, я получил новый, визу ждал три месяца с приглашением, я просил на шесть месяцав, но мне визу дали на шестьдесят дней, и ежлив здесь, в Москве, не продлили, а в Красноярске и не жди. А у меня остаётся сорок пять дней – не знаю, сумею, нет семью вывезти.

Я часто звонил Марфе, ей стало лучше, ну, слава Богу.

2

15 июля 2010 года я выехал с Москвы на Абакан, Ольга Геннадьевна меня проводила, деткам моим гостинсов послала. Я вспомнил: вот как Графова Лидия Ивановна отомстила мне, чувствую, семью мне не вывезти за етот срок. Дух у меня совсем упал, и я отправился в путь.

У меня верхняя полка, внизу суседка бабка лет шестьдесят с Сан-Петербурга, напротив девушка и женчина лет сорок пять, а на боковых парень и ветеран. Ночь ночевали, утром познакомились. Первый день всё было отлично, у нас с бабкой завелась дружба, бабка угодила грамотна, беседы шли хоро́ши, честны. Она узнала, что у меня одиннадцать детей, пятнадцать внучат, очень восхищалась, а ветеран всё прислушивался. У меня нет-нет да и выйдет словечко о Южной Америке и США, и всегда добро́. На второй день он не вытерпел и заговорил. Я заметил, что он грамотный, но невоздоржный, и сразу с верхней полки давай материть США:

– Ето не страна, а сброд. У нас по крайней мере нация, а у них что там? Собрались со всего мира разная шваль и хвастуют на весь мир.

Мне взяло зло, я говорю:

– Дяденькя, стой, выслушай меня. Вы там были?

– Там нечего делать.

– А почему отсуда все бегут в США? И большинство повешалось на подъёмные, и США помогает. Второе. В США нигде не услышишь русской музыки, а здесь везде гремит: американские песни, да и русские песни перевоспитались на американские, не смогли даже придумать свои современные модные песни.

– Да, вы на етим правы, все очумели.

– Стой-стой, дядя. Всем надоело: «Да здравствует Ленин!», Да здравствует Сталин!», «Да здравствует пролетарият!» Пролетария, собирайся со всех стран, ишачьте на нас, а пускай у вас жопа гола, и толькя пикни – каторга, расстрел, враг народу, а чиновники в масле катались. А пришло время – всё под себя забрали. Так, дядя?

– Ты нахватался всякой подлости етого сброду и доказываешь. Етого не было. По крайней мере, когда был СССР, был порядок и тишина.

– Стой, дядя, вы имеете контакт с доллара́ми?

– Да, конечно имею.

– Дак ето же шваль?

– Да что ты пристал с етим сбродом!

– Очень просто. – Я выташшил уругвайский паспорт и показал ему. – Я с тех стран, и в США был, ето порядошна страна и милая, ласкова, такой ласкоты едва ли где встретишь. И мы, переселенсы, стары русские, думали, что ето матушка-родина по истории, но оказалось ето не матушка, а мачеха-ведьма.

– Как так? Не имею понятия.

– А вы, дяденькя, выслушайте. В наши страны́ МИД посылает уже шесть лет послов, консуло́в и разных политиков, они ездют по нашим деревням, убеждают нас вернуться на родину, сулят горы и стелют очень мягко. Но приходится очень жёстко и горькя, всё везде обман, насилия, через переселенсов деньги отмывают, а переселенсы страдают. И вы знаете зачем[500]? Потому что готовится война, и России невыгодно, чтобы русски за границай в своё время пошли на русских.

– Да, дядя, вы правы, ето мы знаем.

– Дак на какой хрен сманивают в ету тюрму? Ежлив нужны солдаты или работяги, создайте справедливую систему, и все будут тут как тут. Тут дети уходют на службу и вёртываются полными развратниками и наркоманами и головорезами, нет здесь ни патриётов, ни герояв, а непонятно в чё их превращают.

– Как так, где вы ето наслышались? Здесь служба как служба, ребята уходют на службу и вёртываются заслуженными и героями.

– Дяденька, не скрывай, у нас есть данны прямыя: здесь на службе избивают до полусмерти, наркотиками торгуют, зарплату забирают, и толькя пикни – сразу в гроб.

– А вы думаете, вас не использует США?

– Нет. Во-первых, мы там не живём, у нас наёмна армия, хошь служи, хошь нет.

– Ну вот, вы и проговорились. Слухи идут, что оне своих берегут, а посылают на войну наёмных.

– Да, вы правы. Но человек знает, куда идёт. Выживет – вернётся лейтенантом, а то и выше, и пожизненно ему плотют как герою, он знает, что жить будет прекрасно.

– Но мало хто вёртывается.

– Молодёжь знает, куда идут, нихто их силком не ташшит.

– Значит, вы согласны своих детей отдать в наём?

– Конечно нет, но каждый человек избирает свою судьбу. У меня сын Алёша жил в Уругвае, золотой парень, исполнилось ему двадцать лет, приехала девушка с Аляске, оне сполюбились, поженились. Уругвай страна ма́ленькя и бе́дна, девушка давай Алёшу убеждать, что: «Поехали в Америку, там жить просторне». Он её послушался, пошли к американскому консулу, Алёше там сказали: «Ежлив будешь наш солдат – пожалуйста». Судьбу он сам выбрал и уехал. За год научился говорить по-английски, сдал екзамен на лицензию по строительству домов – типа шале, коттеджи, и открыли компанию со своим шурином, чичас работают по пятнадцать часов в день, но за ето получают в месяц десять – пятнадцать тысяч долларов, и живёт как барин, имеет свой дом большой, три машины, весь инструмент, у него хороший рекорд жизни, и ему навеливают всяки-разны кредиты. Но он солдат США.

– А вам его не жалко?

– Да вы что, конечно жалко, я его всяко убеждал, но он пошёл за хорошай жизнью, живёт в порядошной стране, но не в дурдоме под названием Россия.

Ветеран вскипел, заматерился:

– Ты предатель, враг народу!

– Нет, никак – я патриёт, мне жалко родину и народ, оне страдают невинно. А чиновники да попы разъелись, хоть час коли на колбасу. Я не знаю, что на ето смотрят вышние органы государства. Я бы своих детей и внучат натравил бы на чиновников, всем бы оторвать башки, етим бы помог государству и населению.

Ветеран вскочил на ноги:

– Мать-перемать!

– Стой, дядя, ты лучше скажи правду: когда в России жил хорошо народ?

– Конечно в СССР!

– А почему слухи идут: был Николашка – была и рубашка, пришёл Совет – показала жопа свет? А ишо: СССР – садись со мной срать рядом?

Ветеран полез драться, он влепил мене́ раз хорошо, но тут подскочили и нас разняли. Тут подошли провожаты[501], стали узнавать, что случилось, стали грозить милицияй, я показал паспорт и рассказал, что случилось. Сусед подтвердил, что я вёл себя спокойно, а ветеран заедался. Его сменили в другой вагон и мне приказали, чтобы в таки́ конфликты не ввязывался, а то снимут с поезда. Я замолчал, но сердце своё отлил. Бабка спросила:

– Почему так напрямую с нём связался?

– Потому что он чиновник, а здесь местному населению всех боле достаётся от чиновников.

– Да, ты прав, но я тожа бывшая чиновница.

– Тётенькя, таких бы побольше – смотришь, Россия зажила бы получше.

Она засмеялась:

– Ну спасибо!

В Новосибирске поезд стоял двадцать минут, мы вышли на перрон размяться, смотрю: ветеран идёт с чумоданом. Увидел – мене́ показал кулак, но меня смех одо́лил. И мы дальше тронулись. Через семьдесят пять часов в 6:00 мы прибыли в Абакан.

3

Схожу с поезда, смотрю: моя милая Марфа стоит ждёт, увидала меня – заулыбалась… Вот ето радость! Мы встретились, крепко обнялись, и обои заплакали. На такси поехали к Феде Скачкову, Федя был рад. Я позвонил Абрикосову, он сказал, подъедет к 8:00. Как толькя подъехал, мы с Марфой с нём поехали к нему в его офис.

Тут пошли разны жалобы, всё ему не так, но я сказал:

– Я приехал ненадолго.

– А что, насовсем хошь уезжать?

– Да.

– Почему?

– Как-то надо с долгами расшитываться, а здесь нет никакой перспективы.

– Как так, почему? Бизнесов сколь хошь, чем хошь, тем и занимайся.

Но мне с нём связываться неохота, ето лицо уже знакомо.

– Ну хорошо, потом разберёмся, час са́мо главно – ето добраться до дому и милых деток увидеть.

Абрикосов уезжает в Туву, а Рассолов собирается через три дня на вертолёте, но Абрикосов посулился организовать, чтобы нас взяли. Мы ждали у Феди ети дни, и Марфа меня предупредила:

– При Феде ничего не болтай, ето Абрикосовы шпионы.

– Да ты что?

– Да, мне ето рассказали наши староверы, оне уже немало натворили, мы не первы уже оказались в такой ситуации. Рассолов – ето бандит, он немало уже нагнул наших староверов в Туве и на Тунгуске. И будь аккуратне с языком, оне всё могут сделать, даже дитя украсть.

– Да ты что?

– А вот съезди к староверам, и всё узнаешь.

– Да, теперь много чего понятно стало. Чё с тобой, так схудала?

– Да чуть Богу душу не отдала.

– Что так?

– Да простыла, матка воспалилась, совсем обессилела, продукту никакого нету.

– Да ты что? Я звонил Абрикосову и спрашивал про вас всегда, и он говорил, что всё у вас есть и всё вам навезли.

– Да всё он врёт, после тебя он всего раз был, привёз по два-три яблочкя, и всё. А ты зачем ему трактор отдал?

– Ты что? Нихто ничто не отдавал, он позвонил и попросил дров привезти, вот я и разрешил.

– Ну, вот так и давай – оне его совсем забрали.

– Вот ето новость! А вы как?

– А вот как хошь. Чу́шак пришлось всех продать, и на ето продукту набрать, и Софоний ходит на охоту, уже стал убивать. Когда надо, убьёт козерога или козулю, вот и питаемся.

– А как детки?

– Кости да кожа. Ваню чуть не похоронила.

– Да ты что говоришь? Свозила бы в больницу.

– Сама ходила и Ваню возила.

– Ну и что?

– Не принимают, говорят: нет закону принимать без документов.

– Но у нас есть же временное проживание.

– Их нихто не признаёт.

– Но дурдом, проклятыя чиновники! А как из тайги выбирались?

– Да с горям пополам. Нас не хочут брать ни Абрикосов, ни Рассолов, говорят: всё ето ваши выдумки. Рассолова вообче никогда не видим, ему ничего не нужно, хоть загнись.

– Да, воистину шакалы…

– Данила, как хошь, но я здесь больше не хочу оставаться. Андриян нас бросил, Георгий с Еленой тоже. Ты знаешь, как чижало пришлось…

– Да, Марфа, знаю. – Я тоже ей рассказал, как мне везде ставили препятствие. – А Георгий что?

– Георгий с Еленой вернулись, тебя ждут.

– А Софоний как?

– Софонию всех больше досталось, весь изнадсадился парнишко.

– Да, жалко. А как дела с невестой?

– Всё хорошо, тебя ждём. Но знай, что за границу не отдадут.

– Но оне правы. Так строго приучили ко всему доброму – и бог знает куды отдать, неизвестно, я и сам бы поступил так же.

Через три дня нас забрали, и мы вылетели на вертолёте к нам в тайгу.

Приезжаем домой, така́ радость! Всё красиво, пчёлки жужжат, пташки поют, воздух чистый, всё ароматно, пахнет свежей хвоёй… Ну вот, приходим домой, что я вижу? Детки бегут ко мне, кричат: «Тятя приехал!» У меня сердце сжалось, стал обнимать, целовать. Но я что-то почувствовал не то: дети изменились, невесёлы, под глазами синя, Ларькя всегда был сбитой, а тут одне кости. Я всех проверил, мне стало жутко. Ваня стоит метров двадцать, потупился.

– Ваня, что с тобой? Иди сюда, тятя приехал! – Он стоит.

Марфа говорит:

– Ему стыдно. Ваня, ето тятя, иди к нему. – Но он стоит, голову повесил.

Я подошёл, взял его на руки. Господи, высох, как перушко! Я его сильно прижал к сердцу и горькя заплакал. Смотрю, Марфа и дети плачут. Вот тебе и «матушка Россия, много горя приняла»… У меня на сердце камень стал. Георгий с Еленой тоже сухие, и Ираида[502] тоже высохла.

– А где Мастридия?

Марфа сказала:

– Наверно, спит.

А Ваня уже сбегал, её разбудил. Захожу домой, дом просторный, уютный, места много, выглядит красиво. А вот и Мастридия.

– Ну, доча, иди ко мне. – Она подошла, я взял на руки. Ну что – ма́ленькя, сухонькя… – Марфа, что с ними?

– Да им витаминов не хватает. Когда я возила Ваню в город, купила два кила банан, Ваня все их съел, и с таким аппетитом, я даже поражалась.

– Да, теперь понятно.

Я вспомнил Абрикосова, как он всегда хвастует, Сашка у него ничего не ест: «То купишь, друго́, и всё отказывает». Но его увидишь – он весь сбитый. Конечно, когда организим не требует, хоть что давай – ничто не хочется. Помню, как он хвастался: всё есть, что хошь, то и бери, всё под руками, доходу триста милливонов в год, на развлечения берёт себе пять-шесть милливонов. И когда вели до́говор, он стелил очень мягко: «Можете собирать орехи, запасать разные травы целебные, засаливать грибы, разводите пасеку, разводите коров, коней, можете рыбачить, и мы всё будем вывозить на продажу, с вас ничего не требуем, живите себе спокойно. Захочут ваши ребята быть у нас егерями – оформим, вы для нас как диковинка, толькя не откажите туристам, придут – покормите их, покажите ваш быт жизни. Мы вам церьковь построим». Но пришло время – всё отказали, чем хошь, тем и живи. Трактор забрали, грузовик тоже, за то, что завезли, – ето теперь долг неоплатимый. Оказывается, что у нас есть, – всё ето не наше. Наши ребята у них работали: строили, чистили, корчевали – задаром, никакого расчёту, словно рабы. Их разражало[503], что мы молимся и праздники соблюдаем, называли нас лентяями. Да будь вы прокляты, паразиты! На тем свете всё отдадите всторицею.

– Ну, что будем делать? Как-то надо жить.

Все в голос:

– Нет, пока живы, надо выбираться! Здесь мы все погибнем.

Один Софоний заявил:

– Я никуда не поеду, мне здесь нравится, хватит бегать по разным страна́м.

– Софоний, хороше́нь подумай. Пока мы здесь, ты в силе, но придёт время – нас не будет, твой паспорт прострочится, тогда ты хватишься, и будут тебе горя и слёзы, а мы за тридевять земель и не услышим твоих слёз, нам будет горькя, а тебе тем паче. – Он замолчал.

– Но а ты, Георгий, как думаешь?

– Мы толькя за границу, тут нечего делать.

– Ну а как в Приморье?

– А там ишо хуже, там вообче нет никаких законов – за что-то называется «медвежий угол».

Мы там разыскали своё ро́дство, бабина сестра двоюродная, муж её дядя Борис, старик грамотный, он уже на пенсии, шесть кило́метров от моёго тестя. Етот дядя Борис приютил Георгия, дал ему работу и за ето семью кормил, Георгий у него прожил шесть месяцав, ну и много про него доброго рассказывает. Имеет хорошею библиетеку старинных книг, все ети книги прочитаны на несколькя раз, на все вопросы отвечает без сумнения: «В такой-то книге, вот тако́-то правило», молится сам себе дома. Георгий спросил: «Почему не ходишь молиться к деде Килину?» Он чётко ему ответил: «А с ними нельзя ни молиться, ни кушать, да и вообче подальше от них надо доржаться. Ето правило лежит в книге “Альфа и Омега”».

– А в чём дело?

– Тятенькя, ты сам знаешь: дядя Фёдор Килин всех осуждает, и тебя тоже, за то что их бросил.

– Но ты же знаешь за что.

– Да, знаю. Но правило сказано, дядя Борис открыл и прочитал мне: «Наставник аще осуждает, прежде мене́ да извержется, с нём ни молиться, ни кушать, и даже не знаться».

– Дак вот как оно! А тёща тогда куда?

– Про бабу он рукой махнул и сказал: «Сам догадывайся».

Да, вот ето новость… Надо раздобыть ету книгу и всё прочитать. А наши что делают, вот ето да… Дядя Борис хороший охотник и рыбак, к нему часто приезжают разные чиновники, он их кормит и поит, мясом и рыбой их снабжает, вот етим и живёт, а по-разному[504] нельзя. Ему можно охотничать и рыбачить, потому что чиновникам польза от него.

– Но, Георгий, как так можно: всё население сидит голо́дно, а чиновникам всё можно?

– На етот вопрос дядя Борис сказал: «Власти дадены от Бога, а несправедливость – за грехи наши, но и им придёт ответ отдавать в день Страшного суда».

Да, ето правда. Ето толькя подумать надо: матерки, пьяницы, табакуры, воры́, разбойники, прелюбодеи, детоубийцы, завидливы, сводницы, чародеи – да вся подлость! Вот и Господь дал таку́ власть, не обижайтесь. Один рецепт России – каяться, молиться и поститься, как ниневитяны, и Господь помилует и даст хорошу жизнь. Больше никак. Но етого не будет, потому что всё идёт по пророчеству и исполняется слово в слово.

Марфа без меня была в разных деревнях старообрядсов: живут и дёржутся по-разному, но любви нигде нету. А Рассолова и Абрикосова хорошо знают, говорят: «Ети товарищи очень опасны, у них вся сила, от них добра не жди, вам как-то надо оттуда выбираться, но знайте, толькя тайно, оне могут пойти на любую подлость». Толик с Галяй тоже убеждают: «Уезжайте, пока возможно, и тайно». Толик сказал Марфе: «Я Данилу говорил: вам отсуда придётся бежать, он мне не поверил. Мы сколь здесь работаем, ишо ни раз им не угодили. Уже три года как заповедник открыли для туристов, было гостей в сезон свыше трёх тысяч, а чичас нет никого, всё опустело. Ночевать в лесу – и то берут по сто долларов, продукт весь просроченной, сервис никудышной. Чтобы съездить в етот заповедник, туристу надо свыше тысяча долларов, хто съездит – больше не манит».

Да разобраться, с моёй точки зрение, ничто не умеют делать, однем словом – медведи. Тут така́ красота, создать порядошну систему – тут вообче туристов будет полно.

У Марфе расплодились гуси, куры, индюки, огород – всяка овощь. На всё смотрю – неохота уезжать: добрый дом, летняя кухня, баня, жеребёнок уже вырос, стал красивый – пошёл весь в отца, кобыла ожеребилась, такой же красавчик, как брат… Коровы Андриянова и Георгиева пропали с голоду, у нас осталась одна, другая сломала ногу, её закололи.

Мы с Абрикосовым договаривались: на следующу неделю он приедет. У нас все решили уезжать, но мне неохота, но оставаться страшно. Деняг не хватит до Москвы. Я послал Софония в Усинск, шестьдесят кило́метров от нас: «Садись на кобылу, веди с собой коня, а жеребёнок сам пойдёт», всё описал на продажу по дешёвке, но едва ли ето продастся: деревня бе́дна, но узнать надо. Софоний уехал и вернулся через три дня, но без коней: он всё продал за тридцать тысяч рублей. Но продажи не будет: все без деняг.

4

Мы стали готовить в дорогу груз. Что необходимо – ето книги, иконы и мале́нькя одёжи в путь, а так всё остаётся. Я не раз и не два приходил на речушку милую, горевал и плакал. Бывало, Марфа подходила и вместе горевали, неохота было расставаться с етим местом.

Срок вышел – Абрикосова нету, я поехал на Ак-Хем. Там сторожи уже другие, я попросил, чтобы по рации передали Рассолову и Абрикосову, что у меня виза на исходе, а нет – я уезжаю через Усинск, но придётся идти пешком шестьдесят кило́метров.

Но что я увидел на Ак-Хеме. Рассолов дом открыт, и в нём группа лысых, тех же прошлогодних наркоманов. Дак вон оно что, значит, руководитель сам Рассолов! Ну что, конопли здесь валом, растёт свыше двух метров. Да, убираться надо отсуда.

Софоний всяко упрашивал нас, чтобы остаться в России, но мы никак с Марфой не согласились.

– Но разрешите хоть ишо раз сходить на охоту.

– Ну что, сходи, ето будет добрая память. – И он ушёл.

На второй день приезжает Абрикосов. Я заметил, он злой, и первы его слова:

– Ну что, Данила, уезжаешь?

– Вы сами знаете, у меня виза до тридцатого августа.

– А как семья?

– Забираю.

– Как так?

– Но как, Марфе надо к врачу.

– А здесь что, нет врачей?

– Нету для нас, а толькя для вас.

– Не понял.

– Всё понятно. Раз инострансы – значит, нету.

– Дак я могу переговорить с директором больницы.

– Да было время. Посмотри на детей: одне кости да кожа.

– А при чём мы здесь?

– А почему по телефону говорили, что всё хорошо?

– А что, всё было хорошо.

– Как так хорошо? Вы за восемь месяцев всего раз были и говорите, всё хорошо. Говорили, вы всего навезли, – а здесь голодны сидят.

– А почему Марфа не сказала?

– А сколь она у вас просилась и вы её не брали? А что, нам придётся обратиться к премьеру Владимиру Путину.

Смотрю, у него глаза кровью налились, он стал совсем другой, и как закричит:

– А Путин что, вам поможет?! Он первый бандит в стране! Немало мы отстреливались от разных Дерипасков разных, ты что думаешь, здесь власти работают? Нет, здесь их нету!

Я напугался, всё понял, с кем я имею дело, думаю: пойду на хитрость.

– Ну а как, по-вашему: семью бросить и всё? Ведь у меня долг, надо его отработать, здесь ето невероятно, а там я реяльно заработаю.

– Ну вам же деняг надо, и кому вы ето всё продадите? Мне ето всё ваше сто лет не надо, дом ваш – нихто и пятьдесят тысяч не даст.

– Ну что, пускай остаётся. Кому достанется – пускай Бога молит за нас, грешных. – Его ети слова раздражают, он и не собирается за нас молиться.

– Данила, у вас всё есть, и куда вам бежать?

– Но чем жить-то?

– Да я вам кучу предлогов сделаю.

– Хорошо, подумаем до завтра, на самом деле всё жалко.

– Ну вот, давно бы так. Оставьте больших детей, а с маленькими езжайте.

– Хорошо, подумаем.

– Ну, до завтра.

Он ушёл, все молчат, я в изумлении.

– Ну, как по-вашему?

Ларькя, Иринка говорят:

– Мы не останемся.

– А ты, Марфа, что думаешь?

– Знаешь, страшно, я такого его ишо не видала.

– Ну вот, ты права: ето разбойник кровожадный. Он чётко дал понять, что мы всё терям, а когда услыхал, что коней продали, видели, как с лица сменился, но виду не показал. И ишо говорит, ему сто лет не надо нашего, – всё врёт: мы устроились на самой границе заповедника, ето им дозарезу нужно.

– А ты как думаешь, Данила?

– Марфа, толькя тайно и поскорея. Документы прострочутся – всё, нам здесь конец. Всё слушайте внимательно, чё я ему буду предлагать, вы соглашайтесь.

На другой день утром он приходит, и сразу со своими предлогами:

– Пускай семья живёт в тайге, а мужики могут выехать боле к населённому пункту и заниматься посевами.

– Владимир Фёдорович, на всё ето надо деньги, а у нас их нету. Мы решили Софония оставить, а сами поехать документы поновить и заработать – долг отдать.

– Ну вот, давно бы так. – Он сразу повеселел, стал ласковый и доступный. Я ему говорю:

– Мне надо в город, билеты заказывать, и как-то семью вывезти отсуда.

– Я чичас выезжаю в город, но у меня катер полный, я завтре вышлю за тобой катер, и насчёт семьи порешаем с Рассоловым.

– Ну хорошо, спасибо тебе, Владимир Фёдорович. – Я проводил его до катера, ну и приспросился: – А хто ето живут в Рассоловым дому?

Он немного растерялся, но сразу смекнул:

– Да просто рабочи.

– Ну, Владимир Фёдорович, за всё спасибо, и жду транспорт.

– Да, завтре будет здесь, будь готов.

– Хорошо, счастливого пути. – И он уплыл.

Вот так, всё стало возможно, но нашего договора первого нигде не помянул – значит, всё обман. Кака́ наглость, жадность – да я не могу придумать, как ето назвать. Но в етой кубышке ума нету и не будет. Толькя бы подумать: мы за семь месяцев построили им дом, расчистили у них в размере два гектара кустарника, вскопали огород, засеяли картошкой и разной бакчой, у себя расчистили пять гектар, засеяли картошкой и бакчой, под дом расчистили два гектара, построили летнюю кухню шесть на двенадцать метров, баню семь на три метра, коровам загон, курицам хлев, и к осени шикарной дом девять на тринадцать с мансардным и погреб шесть на четыре метра. Всё это своей лесопилкой, своим трудом, а оказались лентяями. Я считаю, ето проклятая зависть. Не пьём, не курим, не материмся, никуда не лезем, трудимся да молимся; конечно, в праздники не работаем. Но врагу тошно стало, а то́ не подумали: ну хорошо, обжились бы и стали бы помогать во всем им, но враг закрыл им ум и глаза. На самом деле у нас был план: обустроимся и поможем им разработать туризму, чтобы всё кипело по-европейски. Но ето тупы хишники, таким Господь ума не даёт. При распаде СССР кровь лили, а теперь наркотиком народ травют – воистину дело сатанинско.

Мы все удивляемся, как здесь в Сибири матерятся, даже жутко. Оне и сами не знают, что и говорят, за каждым словом «ёб твою мать», а то́ не подумали, что получается: у вас все матери бляди, а вы су́разы[505]. И какой прок с вас, и за чё вам давать хорошу жизнь? Вы не толькя своих матерей лаете, но и Пресвятую Матерь Божию срамите, а то́ не подумали: любой из вас скажите любому другу: «Твоя мать блядь». Что за ето получишь? Сам знаешь. Так же и Матерь Божию. За что вам давать добро? Вот вам и результат. Мы вас всех просим: ради Бога одумайтесь и покайтесь и начинайте добро творить, нам добра не пережить.

Ну, вот приходит Софоний с мясом, весь в крове́, спрашиваем:

– Что убил?

– Марала. Надо идти за мясом.

– Давай пошли.

Мы все мужики отправились, ето было недалеко, кило́метров семь от дому, на горе. Средняй, но жирной. Мы разделили, но едва его приташили. Надо заготавливать в дорогу – сушить, коптить.

На другой день пришёл катер за мной, я строго наказал:

– Никому ни слова, но будьте готовы, в любой день может прийти за вами катер.

Об етим уже было решёно. Суда в заповедник изредка приезжает рыбачить Корпачёв Александр Викторович – ето тот самый, что Андрияна вывез. Он у Марфе был и очень жалел, что у етих шакалов устроились, он тоже подсказал: «Вам отсуда толькя бежать, и вдруг что – обращайтесь ко мне, я могу вам помогчи». Вот у нас одна надёжда – ето Корпачёв, а там Бог весть.

На другой день пришёл катер за мной, дома всё наказано – быть готовым, я попрощался, всех заставил молиться и отправился в путь.

5

На обратным пути забрали геолога, женчину лет сорок пять, на Ак-Хеме, в пути заехали на Керему, к Гале с Толиком, ето туристическая база, оне их обслуживают. Оне их поприветствовали, мы зашли, Галя накрыла на стол, посадила гостей, я в сторонке присял. Галя знает, что старообрядцы с миром не ядят. Толик задал вопрос:

– Что, Данила, вернулся?

– Да, вернулся, и уже обратно.

– А что так?

– Да вот дела.

Толик заметил: что-то не то, дал мне знак выйти на улку, мы вышли.

– Данила, что с тобой? Я вижу, что-то не то.

Я таиться не стал, потому что Марфа Гале рассказывала, что у нас происходит.

– Да, Данила, жалко нам вас, но я тебя предупреждал, помнишь?

– Да, помню, извини за ето, ето было как-то непонятно: ни с того ни с сего напублично сказал: «Ишо побежите отсуда!» Я подумал: по какой-то злобе так сказал.

– Да, именно так и есть. А кого ишо оне не ободрали? Я тоже здесь всё потерял, был у меня и дом, и всё было – Рассолов всё забрал. А староверов уже не первых голеньких оставил.

– Да, мы теперь уже знаем.

– Данила, бегите, пока возможно.

– Да, Толик, спасибо, придётся.

– Мы тоже отсуда уходим, туризьму оне всю провалили. Ну, Данила, желаем удачи.

– Толик, за всё прости и спасибо. Но, пожалуйста, никому ни слова.

– Да, так и надо, и счастливого пути.

– Толик, ишо раз спасибо.

Мы вернулись. Гости пообедали, и собралися в путь. Я пошёл к катеру вперёд, Галя незаметно меня догнала и спросила:

– Данила, вы что-то решили?

– Не понял, Галя.

– Данила, я всё знаю, Марфа всю вашу беду рассказывала. Вы как-нибудь выбирайтесь отсуда, ети идивоты вас не пожалеют, им надо безответных слуго́в. Я у них работаю уже четыре года и ишо им ни в чём не угодила, издею́тся да матерят, всё им не так. Туристов оне просрали гнилыми продуктами да ценами. С инострансами я ишо бы потерпела поработала, оне чи́сты и порядошны, за собой ни гумашки не оставют, ласковы и ще́дры, но их ети идивоты потеряли, а русских хамов я не согласна обслуживать, ни в чем не угодишь, одне матерки, пьянства, блевотины и что ни худьше – ето русски. Поетому мы с Толиком тоже бежим отсуда.

– Да, Галя, мы тоже что-то будем придумывать.

– Да, Данила, жалко нам вас, к порядошным бы вас людя́м, совсем было бы иноя.

– Да, Галя, ето правда. Спасибо вам за всё, и на добрым совете тоже.

И мы отправились на Джойку, ето причал перед ГЭСом. Через пять часов прибыли на Джойку, а там прямо на Абакан. Я заехал к Феде. Ого, Федя пьяный, и, видать, не первый день. Он всеми силами старался меня напоить, но нет, у меня на уме семья, я себя знаю: только выпей, и там пошло-поехало.

Я позвонил Корпачёву Александру Викторовичу, рассказал ему ситуацию семьи, он мне ответил:

– Да, ето доложно было случиться, раньше или позже. Через три дня я буду в Абакане, и всё ето обсудим.

– Большое тебе спасибо, Александр Викторович, жду как Христова дня.

– Да не беспокойся, всё наладится. – Он трубку закрыл. Да, ето чиновник – по чёткому гово́ру.

Так три дня сидеть, на пьяного Федю глядеть – нету смысла. Марфа посылала съездить в Курагино, в деревню Южная, к Кудрявсовым – Петро и Полина, Полина будет тётка Ульяне – Софонина невеста.

На другой день утром сажусь на маршрутку и еду в Курагино, из Курагино на такси в Южную. Заехал к Кудрявсовым, приняли ласково, провели в дом. Начался разговор, я поблагодарил ихных ребят, что помогли построить дом Софонию, оне довольны, что постройка понравилась.

– Да, ребяты, очень, но жалко, что не придётся в нём жить.

– А что случилось?

– Да что, весь до́говор изменили, всё отрезали, трактор забрали, грузовик тоже, мало того – Софония в заложники берут.

– И вы что, соглашаетесь?

– Да вы что, конечно нет!

– Ну, молодсы, мы етого Абрикосова не знаем, а Рассолов – ето разбойник, он кого толькя уже не обманул из наших в тайге! А вы переезжайте в Средняй Шуш, и мы туды подъедем.

– Мы рады бы, но уже не в силах. Детей надо лечить, оне уже одне кости да кожа, и нелегалами тоже неохота быть, здесь нелегалам очень тяжело, их всяко-разно обижают.

– Да, вы правы. А теперь куда?

– Да обратно в Аргентину. Там знаем, что выживем, а тут не в силах оставаться.

– Жалко. У вас така́ семья замечательная.

– Да, я знаю, ну что поделаешь, так приходится поступить, хотя и, правду сказать, неохота уезжать, а Марфе также. Органы государственные здесь не работают, вот поетому приходится так решать.

– А Софоний как?

– Софоний с нами, оздоро́вит – сам решает пускай. Передайте поклон сестре и невесте Софониной. Мы рады женить его на ней, но пока надо позаботиться об его здоровье.

– А что с нём?

– Да надсадился парнишко. А вы, Полина, знаете Покровского?

– Какого Покровского?

– Ну, который ездил по експедициям, Покровский Николай Николаевич, он же ездил по староверам за редкими книгами.

– А да, знаем мы его хорошо, он у нас был несколькя раз. А зачем он тебе?

– Да у него есть скитски патерики, а ето же важно для нас, староверов. Я пишу книгу, и вдальнейше оне мене́ сгодятся.

– Вон как, а что пишешь?

– Да всю нашу емиграцию и жизнь мою, ну и все случаи в нашей жизни.

– Интересно, а где будете печатать?

– Да в Москве, наверно.

– Интересно бы прочитать.

– Ну, получится – прочитаете.

Оне меня накормили, хотели, чтобы погостил, но я отказался, и оне меня отвезли в Курагино. Я показал адрес, куда мене́ ишо надо, зять с дочерью довезли.

Постукал у калитки скважину, вышла женчина лет пятьдесят.

– Вам кого?

– Во-первых, здорово живёте, я ищу Елену – сестру Матрёни Скобелевой.

– Да, ето я. Здорово живёшь, проходи. А вы хто будете?

– Данила Зайцев, из Шушенского заповедника.

– А, да ето вы, ну, рады познакомиться, Матрёна сколь про вас доброго рассказывала.

– Да вы что, где мы ей добро показали?

– Нет, вы не отпирайтесь, она рассказывает, у вас талант убеждать и наставлять на путь спасения.

– Простите, я малограмотный.

– Да не скромничайте, заходите.

Захожу.

– А где иконы?

– Да вон там.

Я помолился, ишо раз поздоровался и задал вопрос:

– А где у вас клад?

– Как, какой клад?

– Ну, ваша мама.

– Да проходи, она у себя в комнате.

Захожу, здороваюсь, и что же я вижу: древнюю старушку сгорбленну, но белою и прозрачною, лик лица свежей. Я знал, как её звать:

– Баба Евдокея, как вы здоровьям?

– Да помаленькю, слава Богу. А вы хто будете? По образу християнин, а что-то незнакомый.

– Да я с Аргентине, с той же деревни, где проживала и ваша сестра Аксинья с Василиям Васильевичам Шарыповым.

– Вот ето новость! А у вас кака́ фамилия?

– Я Зайцев, отец у меня Терентий Мануйлович.

– Да, я их хорошо знаю, вместе проживали в Китае.

Но как ето было интересно! Она всех знает, про всех рассказывает, а память – ето чудо.

– Бабонькя, а сколь вам лет?

– Да девяносто три года, сынок.

– Ну молодес, крепись во славу Божию!

Она поблагодарила:

– Ну, что Бог даст, и на етим рада буду.

– Да, вы правы.

Мы ишо поговорили с два часа, и я засобирался. Оне оставляли ночевать, но я, урод, не остался. Семья грызёт сердыце, думаю, вдруг Корпачёв Александр Викторович раньше приедет. Ето, конечно, бред, но я урод, я распростился с ними и отправился в Абакан. Думаю, а как жалко, что так мало пообчался, да, этот случай жалко, приведи, Господи, ишо встретиться.

Приезжаю к Феде, Федя вёсёлой, у него гость – женчина лет сорока, он снова давай угощать, но я вконес отказался, он меня всяко-разно уговаривал. «Как, что и куда?» Но я чётко сказал:

– Ездил в Курагино договаривался, чтобы оставить домовни́чевать с Софониям.

– А вы куда?

– У меня виза кончается, нам надо долг отработать, мы едем на год.

– А Рассолов знает?

– Да, конечно знает, оне и катер послали за мной.

– Ну хорошо, а семья когда приедет?

– Абрикосов решают с Рассоловым, а я выехал за билетами.

– Абрикосов уехал на рыбалку, вернётся толькя 16 августа.

– Да, я знаю. А что, мешаю?

– Да ты что, конечно нет, мы же свои.

– Ну, спаси Христос.

– Да ладно, мне веселея будет.

Ету ночь оне ночевали вместе с етой женчиной, её звать Ольга, она красивая и стройная. Ну, дай Господи, пускай женится.

6

На третяй день звонит Корпачёв Александр Викторович, уже ночью:

– Данила, я буду сёдни ночью, давай завтре встретимся утром, в десять часов утра, укажи где.

– Да я возле храма двести метров, дорога, котора на Минусинск.

– Ну хорошо, возле храма. – Я обрадовался.

Утром Федя встал, опохмелился – и на другой бок.

Мы в десять часов встретились, я всё подробно ему рассказал, он толькя ответил:

– Да, ето шакалы.

Я и про наркоманов рассказал, на ето он ответил:

– Данила, мы всё знаем. Но Рассолов уже заелся, ему мало и надо. Чичас убери его, поставь другого, он голодной, ишо покраше будет воровать и пакостить.

– Да вы что, неужели не жалко заповедника?

– Данила, я обчался со всей вашей семьёй, и ето мне не забудется. У вашей Марфе и деток чистыя мозги, незагрязнённы, толькя вы так можете думать, а здесь хишники. Давай я оформлю на вас заповедник, и я чётко знаю, что вы будете его хранить как своё и етот заповедник будет свести[506].

– Да, вы правы, мы бы его хранили, как самородок. Но Боже упаси: нас перебьют, как зайчат.

– Хто?

– Как хто? Етот же Рассолов с Абрикосовым – чужими руками.

– Нихто не заденет, на ето будет ФСБ участвовать.

– На свежу силу я бы взялся, но уже руки опустились, дети больны, долг… Александр Викторович, вы бы знали, как чижало.

– Данила, я понимаю, но зачем за границу? Я могу вас в любым месте устроить, вон поехали в Краснодар, там тепло, всё растёт, есть деревни заброшенны, виноград, сливы, груши, яблоки.

– Не отпираюсь, но чичас не можем.

– Но хоть Софоню оставь, ето милый парень.

– Да он больной, весь изнадсадился.

– Ну что, вылечим!

– Нет, не оставлю, оздоро́вит – потом пускай женится, ежлив хочет, и остаётся.

– Ну хорошо, будем надеяться. На самом деле мне вас жалко, не в те руки вы попали.

– Ето правда.

– Ну ладно, давай к делу. Я раздобуду топлива и пошлю за семьёй, но всё надо доржать в секрете, никому ни слова, а то ети шакалы бог знает что могут натворить.

– Да, Александр Викторович, я боюсь.

– Да не бойся, Данила, всё будет хорошо.

– Ну хорошо.

– Как катер пойдёт, я тебе сообчу.

– Александр Викторович, а не знаете, кому можно продать дом и всё имущество?

– Подумаем. Давай акт составим, что есть у вас.

– Давай составим. Ну, пиши: дом девять на тринадцать с мансардным и погребом четыре на шесть, летняя кухня пять на двенадцать, один трактор ДТ-75, один трактор Кубота-25, один грузовик-66 вездеход, лесопилка «Кедр» перевозная, весь инструмент для любой машине, две бензопилы «Хускварны» шведски, пасека двенадцать у́ликов, корова, тёлка, бык, загон, баня четыре на семь, хлев, кур шестьдесят штук, индюков сорок штук, гусей семьдесят штук, дома вся посуда, разны кадушки, стеклянки для консэрвы – да бог знает что толькя нету. Постель для всех, зимняя и летняя разна одёжа – да не помню, всё не опишешь.

– А сколь вы за всё за ето хочете?

– А хто сколь даст, нам бы толькя доехать до границы Аргентине, а там мы оживём.

– Да, жалко, толькя бы жить да жить.

– Да, вы правы. Етот заповедник больше не забудется.

– Ну, Данила, давай Бога проси, а там как получится.

– Хорошо, Александр Викторович. – И мы на етим рассталися.

Прихожу домой, Федя храпит. Но у меня нервы уже стали сдавать: когда етому будет конец? Федя проснулся, я уже сготовил обед, сяли обедать. Он принёс водки, опять угощает.

– Федя, ты прости, но не лезь с етой гадостью, да и тебе надо уже остановиться пить, сам знаешь: здоровье не стальное.

Он смеётся надо мной:

– Ты лучше мене́ посватай твою сестру за меня.

– Федя, у тебя отличная женчина Оля, женись да и спокойно поживай.

– Да, она у меня хоро́ша.

– Ну, а что ишо ищешь? Тебе Господь другу́ не даст, ты уже живёшь на блуду.

Он хорошо подпил и насмелился задать мне вопрос:

– Данила, то грех, друго́ грех, а сами без священства, а сам знаешь: без священства нет спасение.

– Федя, милый ты мой, а ты скажи: где чичас правда? Наши в США к вам ушли третья часть, и где добро? Всё у них рассыпалось, на храмах стали писать, в храме нельзя курить, у вас в храме брадобриты, у женчинов нету чину на главах брачных[507]. Ну, сам смотри: в среду, пятницу ешь рыбу, ты хоть и вдово́й, но живёшь в прелюбодействе, у вас с никониянами мало разницы.

– А у вас чё, лучше?

– Да не лучше, но сам пойми: я всю жизнь приучал своих детей ко всем заповедям, и оне чётко знают все грехи, а чичас возми к вам переведи – и вот вам святость, а она вся гнилая. Федя, ты прости, но чичас пришло время – спасай да спаси свою душу. Сам знаешь, всё перевёрнуто, и где правда? Твори добро, никого не обижай, всех прощай – и Господь тебе простит, живи в целомудрии и в чистоте – и Господь никогда не оставит твою душу.

Федя согласился и сказал:

– Давай про ето больше не будем. Друзья?

– Да конечно друзья.

Он опять натренькялся, ляг спать.

На другой день вечером звонит Корпачёв Александр Викторович:

– Данила, завтре утром уходит катер за твоёй семьёй, и куды их доставить?

– Желательно бы подальше от Абакана, я думаю, надо до Ужура, пятьсот кило́метров отсуда.

– Давай до Ужура, будь готов, сам поедешь стречать.

– Хорошо, Александр Викторович, поеду.

Катер ушёл, ну, слава Богу. Федя всё пил. На третьяй день Александр Викторович сообчил, что:

– За тобой придут две маршрутки, и отправляйтесь на Джойку. На имущество пока не могу найти покупателя, никому не надо ничего в тайге.

– Ну что, пускай подавются, бог с ними.

Настал день встречи, ето прошло девять дней томительных, я сам был не свой, ходил весь измученной, но и Марфа, наверно, тоже уже в панике. Я набрал разной фрукты для деток. Подошли маршрутки, и мы отправились на Джойку. Мне стало жалко Федю: пьяный, да и опасно рассказывать, он на самом деле с Абрикосовым что-то имеет дела.

Мы в третьим часу дня прибыли на Джойку, но катер ишо не пришёл. Вот стемняло, их всё нету, я стал переживать: а вдруг что случилось? Ето ожидание было так томительно и мучительно… Изредка приходили катера, но всё не оне. Вот уже показался свет сдалека, и очень тихо[508] подаётся, ето было в 11 часов ночи, 11:45 подплыли. Да, ето оне. Ну, слава Богу. Спрашиваю Марфу:

– Что так тихо?

– Да чуть свет выплыли, катер тихо плывёт. А ты-то что так долго с катером?

– Да я здесь все нервы измотал. Ну, слава Богу, доплыли.

Доплыли, ну а теперь дальше с Богом, загрузились и в путь. Дети фрукту с таким аппетитом съели наперебой.

– Ну, потерпите до Аргентине, там вдоволь наедитесь.

Но мы рады, а что дальше – сами не знаем.

В Ужур приехали уже утром светло. Заехали к тёте Вере – ето будет дядя Гришина жена, тятиного брата. Оне были очень рады нашему приезду, у них был брат Степан с Германом, он им очень понравился за простоту.

Ето было в четверик 16 августа, билеты добились к понедельнику 20 августа, у нас в запасе пять дней. В выходныя съездили в Шарыпово к тёте Шуре, что у нас была в гостях с Васяй. Ето будет пятнадцать кило́метров от Шарыпова, деревня Родники. Мы поехали на двух машин, Гриша Григорьевич на «Волге», а Миша Григорьевич на «Жигули». Я первы дни ко всем присматривался, но Вася меня уже предупредил обо всех.

Приезжаем в Родники, тётя Шура с такой радостью нас ждала, я ей позвонил ишо вчера. Она настряпала пельмени, купила водки для племянничкя, и с такой радостью ставила на стол. Спрашивает:

– А где Марфа?

– Тётя Шура, прости, она больная, поетому не поехала.

– Как жалко. Ну, давайте за стол.

Сяли за стол. Оне собрались все – да, была радость, все простые, ласковы.

– Но, тётя Шура, я пить не буду: у нас чичас не до водки, и за пельмени тоже прости: чичас пост Богородицы, мы с вами и так повеселимся.

Пришлось рассказать, что уезжаем, им было жалко, ну что поделаешь, так Богу надо.

У меня дело к Тане, но вижу, она часто на кухню убегает, пришлось встать из-за стола и пойти к ней. Ето будет тёте Шуре внучкя, а мне вторуродная племянница, Вася об ней очень хорошо отзывается. Она мужа бросила, потому что алкоголик, ро́стит сына, образование у ней учительница-психолог. Я с ней стал беседовать на разны темы – да, Таня оказалась на самом деле умная, добрая, порядошна и красивая женчина, лет тридцать. Я сделал ей предлог: не согласилась бы она поехать к нам в Аргентину учить детей.

– Я оплачу тебе билет туда и обратно, и зарплата будет тысяча долларов, на всём готовом.

Она ответила:

– Подумаю.

– Таня, подумай. Понравится – останешься, а нет – то, когда захошь, вернёшься.

– Да, интересно, но надо подумать.

– Да, ты права, но знай: тебя Вася рекомендовал, и на самом деле ты мне понравилась, потому что ты конкретна.

– Спасибо, дядя.

– На здоровья, Таня.

Тут тётя Шура подошла и позвала за стол, мы вернулись, там уже всем весело. Через два часа Миша с Тоняй собрались ехать домой, значит, и все собрались, тётя Шура не отпускала, но ехать пришлось. Мы все распростились и поехали обратно.

По пути остановились в деревне Косые Ложки́, тут живут Боря, Миша и Федя – тёти Харитиньины дети, тятиной сестры, оне старше меня, спокойны мужики. Тут пообчались часа два и отправились в Ужур: на другу́ ночь выезжаем в Москву.

Ну вот. Тётя Вера мне очень понравилась: добрая, тихая, милая старушка, восемьдесят один год. Старший сын Гриша – ето бабник, выпиваха, но чудак весёлой, его жена выгнала, живёт один. Второй, Миша, – ето особое лицо, нигде он не вмешивается, всегда молчит, на вопросы отвечает скромно. У нас как-то сошлось с нём, и мы с нём подружили крепко, ето чистая, простая душа и добрая, и Бог дал пару ему Тоню, подобну ему. Она немка, но отлична и прямая, оне друг друга очень любят, и ето я очень оценил. Третья, Шура, весёла говорунья, что-то есть у ней сестры Евдокеи, она хорошая торгашка, я ей предложил быть партнёршай в Аргентине по магазинам, она сказала: «Подумаю», но предложила послать сына Колю как разведшиком, он находится в Новосибирске, занимается обслуживанием гостей в шикарным кафе.

– Хорошо, мы ему оплотим билет и будем платить по тысяча долларов на всем готовым в месяц.

Шура за него дала хорошую рекомендацию – отец, Сергей, слова не сказал. Как странно, Сергей всё молчал, но узнал мой характер – заговорил и даже пригласил в гости, он работает токарем на ремонте вагонов, пашет по двенадцать часов за девять тысяч рублей в месяц, ето позор.

Четвёртый – сын Васькя, ето ни рыба ни мясо, алкаш, тёте Вере одно горя, жена его бросила и даже топором голову пробила, он живёт у тёте Вере, и, что лежит худо, он всё ташшит за бутылку.

У тёте Вере ишо есть правнучкя Надя, лет двенадцать, сиротка, мать в могиле, отец инвалид-алкаш. Бедная Надюша одна, прабаба Вера ей защита, а от Грише, Шуре и Ваське немало ей достаётся: везде на посы́лушках, и всё не так, как соринка в глазах, но такая шустрая, угодливая, ласковенькя и безответна. Мне её стало очень жалко, я выбрал время наедине, ей сказал:

– Надя, вдруг что в жизни будет трудно, обращайся ко мне как к родному дяде, я тебе помогу.

Она потупила голову, ничего не сказала.

В понедельник был в гостях у Миши с Тоняй, оне живут скудно, работают оба, он водителям, она продавшицай, и обои вместе получают пять тысяч рублей в месяц. Ужур построенный на болоте, суда когда-то ссылали заключённых, чичас в Ужуре населения около сорока тысяч, но ничего нету, одне чиновники сидят и експлотируют население. Такоя во все концы России езжай, и всё одно и то же, вот и смотрите. У Миши полдома, на етим болоте его ведёт то в одну сторону, то в другу́.

– Миша, как так жить?

– А вот как хошь.

– Но вам толькя надо было выбрать Ужур!

– Ну что, тятя заехали, и мы за нём, а теперь как хошь, так и живи.

– Да, незавидна ваша жизнь, Миша!

– А другой нету.

– Да, ты прав, другой нету.

В ночь нас проводили на поезд. Надюша сумела тайно подойти ко мне и сказала:

– Дядя Данила, я ваши слова не забыла.

Меня как иголками по всему телу, я скрозь слёзы:

– Да милая ты Надюшенькя, не забывай, обращайся в любу́ минуту, вдруг что – у нас с тобой контакт через Васю, Калуга, поняла?

– Да, поняла, спасибо, дядя Данила. – А у самой слёзки на глазах.

– Да не плачь ты, миленькя, терпи, всё будет хорошо.

Мы отправились в Москву.

7

Ну, что теперь будем делать? Деняг нету, а как дальше – один Бог весть. Несколькя раз подходил к детя́м и зятю и просил Богу молиться, толькя он нас, может, помилует и пошлёт доброго и милостливого человека.

Абрикосов несколькя раз пытался с нами связаться, но мы отключили все мобильны телефоны, ето ради[509] страху: знаем, что у него руки дли́нны, везде достанет. Я изредка включал и звонил матушке Соломонии[510], рассказал ей нашу ситуацию и просил её, где устроить семью, она пообещала и пожалела. На другой день звоню, Соломония новость передаёт:

– Поморцы отказали, сказали: «Оне не нашего собора». Но не беспокойтеся, ишо есть куда обратиться, позвони попозже.

Звоню Коле в Новосибирск, он ответил ласково и спросил:

– В сколь будете в Новосибирске?

– В часа три дня прибудет.

– Ну хорошо, я подойду. – Я указал наш вагон. Значит, с Коляй встреча состоится.

Перед Новосибирском звоню Соломонии, она хорошую новость рассказала:

– Данила, не беспокойся, для вас всё устроилось, отец Пётр вас с удовольствием примет, мы вас встретим и довезём до храма.

– Матушка Соломония, спаси Христос!

– Да что ты, Бог с тобой, мы обязаны помогать друг другу.

– Да, вы правы, ну, всё равно спаси Христос, куды мы бы без вас?

– Но ладно, не беспокойтесь.

Ну вот, слава Богу, есть где остановиться.

В Новосибирске поезд стал, я слез, смотрю: парень стоит улыбается, пакет доржит, я подхожу:

– Коля?

– Да. А вы дядя Данил?

– Да, я самый и есть Данила.

– Ну, привет, дядя.

– Привет, Коля. Ну, Коля, к делу. Я Шуре предлагал партнёрство по магазинам, как администрацию, хоть зарплата, хоть с процента. Ну вот, мама твоя тебя рекомендовала. Ежлив сможете показать, что вы сумеете руководить магазинами, тогда будем вести до́говор сурьёзный.

– А каки́ магазины?

– Да пока овощи, фрукты, а дальше продукты, мясо, рыба, да всё что хошь.

– Да, интересно.

– Ну вот, оформи загрань паспорт, я пошлю тебе билет, будешь получать зарплату тысяча долларов на всем готовым. Ежлив понравится, будем семью доставать и вести до́говор сурьёзной, а нет – ты ничего не теряшь, вернёшься с деньгями и разну[511] культуру посмотришь.

– Хорошо, я со дня буду оформлять загрань паспорт.

– Вот и хорошо. Ну, пока, поезд уже отходит. – На етим мы расстались.

Едем дальше. Что делать? Виза кончается, деняг нету. Неужели придётся идти в американскоя посольство и жалобиться, что нас кинули? Ведь из-за меня чуть не получилось массовоя переселение, а ето политическоя дело. Но нет, ето нельзя делать, пускай что будет, то и будь, как-то будем сами выбираться отсуда.

Господи, помоги нам, грешным и недостойным, Пресвятая Владычица Богородица, помоги и сохрани нас, непотребных и окаянных рабов своих, святителю Христов Нико́лае, скорый помощник, тёплый заступник и молебник ко Спасу о душах наших, помоги и сохрани в беде сущих и наставь на истинный путь.

Марфа спрашивает:

– Что с тобой?

– Маша, молись Богу. У меня виза на исходе, что вы будете делать без меня?

– А чё, мы одне останемся?

– Да, выходит так.

– Нет, мы без тебя не останемся.

– Но, Марфа, ты пойми, чиновники так и сделают, чтобы мы погрязли здесь, с Неонилой ето же было, три раза́ билеты теряли.

– А как тогда же мы?

– Дак вот почему прошу, что молитеся Богу, одна надежда.

Марфа в панику.

– Маша, пойми, паника не поможет, проси Бога, Пресвятую Богородицу и всем святым, хто тебе больше надёжда.

– Да, ето так.

А дальше ехали – все повешали свой нос.

Вот проехали Урал, настала Европейская часть, были разные остановки, я их и не видал, у меня мысли совсем в другим месте. Марфа часто водила детей в туалет, и однажды подходит ко мне и говорит:

– Данила, здесь едет одна верующая никониянка, я с ней разговаривала, она много чего добра́ рассказывает и даже помянула: придёт время, многи из никониянов перейдут к старообрядсам.

– Да, ето чу́дно, а где она?

– Да вон посзади нас. Я ей сказала: «Тебе надо с моим мужам побеседовать, он именно етим занимается», она заинтересовалась.

Я встал, подошёл к ней, поздоровался с ней, она взаимно поздоровалась. Вижу женчину лет шестьдесят, одета по-скромному, длинноя платья, платок повязанный – сразу видать, верующа. Я спросил:

– Можно с вами побеседовать?

– Да, конечно, я чичас подойду.

Права, у ней здесь это невозможно, тут така́ компания весёла, что наш разговор едва ли получится.

– Хорошо, я жду.

Через немного время она приходит, мы её усадили, и пошёл разный разговор. Да, она верующа и очень религиозна, но мня поразила следующа новость, которую я всегда так и понимал. Никониянская церковь тайно разделёна надвоя. Одна – ето забота восстановить добрый закон, государьству помогчи, всех согласияв староверческих восстановить и объединить, признают как истинный корень староверов. А другая сторона – ето глобализация, ето тайная сила чёрная, тут не Бог, а сам сатана действует: объединить все религии в одну непонятною глобальною кучу, но само главно – покорённу на все ихни вкусы. Однем словом, человек должен быть как робот, во всем покорный. Весь чин церьковный – шпионы да кровоядсы, служут етой тайной силе, у них веры в Бога ноль, наоборот, всё против Бога. Вот поетому настанет тот день, и могут многи к староверам перейти.

– Да, етому можно поверить. Но знай, етого не допустют. Тайная сила, во-первых, староверов всех уништожит, оне хорошо знают, что староверы всю правду знают, и оне им мешают.

Ету женчину звать Людмила Петровна. Она удивилась, что всё ето я знаю, и стала рассказывать, что у ней есть ДВД, где все ети тайны засняты.

– А копии у вас нету?

– Да, я постараюсь передать вам в Москве, там вы всё увидите: все прививки, аборты, торговля органов, разврат и что делает тайная сила.

– Да, интересно увидеть.

У нас с ней много было разговору, и я всё ей рассказал, все наши мытарства, и в какой ситуации мы чичас находимся, и срок визы. Она погоревала с нами, достала мобильный и давай звонить:

– Алё, Игорь? Прости, но ситуация заставляет. Да вот со мной едут большая семья с Сибири, староверы, оне переселенсы с Уругваю, здесь оне потерпели большие неудачи, сам знаешь, как здесь всё работает. Да, Игорь, у них деняг нету уехать обратно, помоги ради Бога, я тебе потом позвоню и всё расскажу. Да-да, я передам ваш телефон. Хорошо, в Москве позвонют. Ну ладно, спаси Господи, Игорь, пока. Данила Терентьевич, записывай телефон. – Я записал. – Приедете в Москву, позвоните Игорю, он вам поможет в деньгах.

Я был поражённой такому повороту и не знал, что и говорить и как благодарить. Конечно, как мог, так и отблагодарил за такую благодетель. Мы ехали дальше, беседовали о разных темах, но у меня с ума не сходило: вот что значит искренняя молитва от всёй души. Я стал благодарить Господа Вседержителя, Пресвятую Владычицу нашу Богородицу и Приснодеву Марию, святителя Христова Нико́лае, всю небесную силу аньгеляв и архангелов, херовимах и серафимов и всех святых. Ето было и радостно, и страшно, и неудобно, и безвыходно. Вот Господь опять выручил, слава Тебе, Господи Пресвятый, ишо не бывало, чтобы ты, Господи, бросил нас в трудною минуту.

8

23 августа мы прибыли в Москву в 17:00 часов. Нас уже ждали матушка Соломония, отец Пётр и два прихожанина на двух машин. Книги и иконы сгрузили на нанятую машину грузина, водитель угодил добрый, я с нём отправился в храм по адресу, и уже тёмно мы заехали в ограду храма[512]. Всё разгрузили, зашли в храм, познакомились со всеми. Отец Пётр угодил добрый священник. Я стал спрашивать:

– А какого вы согласия?

Мне ответили:

– Единоверческия.

– Но у вас вроде священство?

– Да.

– А кака́ разница белокриницкия от вас?

– Да никакой. У нас благословение идёт от никониян, и у них то же самоя.

– А почему вы не вместе?

– Ну, оне нас не признают.

– Но ето же гордость.

– А по-разному[513] не назовёшь.

За таку́ откровенность отец Пётр мне понравился.

Я Марфу с малыми детями отправил к Свете в Калугу, наутро побежал узнать билеты: всем улететь стаёт триста шестьдесят тысяч рублей. Я позвонил Игорю и рассказал кратко про нашу ситуацию и попросил у него четыреста тысяч рублей. Он сказал:

– Данила, укажи адрес, где остановились. – Я указал: на Таганке в единоверческим храме. – Хорошо, я вечером подойду.

Людмила Петровна про него рассказала следующу историю. У Игоря были сын и дочь, оне в школе учились. Однажды в школе дети играли в ограде, там были чижёлые ворота, как ето было, не знаю, но сын Игоря очутился – в руках держал вороты и всем кричал: «Уходите, а то убьёт!» Все отбежали, но вороты его сдавили и задавили, он геройски всех друзьей спас, собой пожертвовал. Игорь был неверующим, но Господь его призвал, и он обратился в храм к доброму наставнику. Наставник наставил его на путь, Игорь чичас стал хорошим верующим и милостливым по силе своей.

Вечером он пришёл, познакомились, пообчались, он передал мне пакет и сказал:

– Помолитесь Богу.

Я поблагодарил, но отказал и сказал:

– При первый возможности вернём.

– Нет, лучше поверните их нуждающимся.

– Хорошо, ето можно.

Игорь Леонидович оказался юристом. Но ето лицо замечательно: кроткий, спокойный, добрый и милостливый. Я понял: в нём вижу настоящаго християнина. Он часто поминает Бога и оговаривается, что много нагрешил, а ето очень важно, когда человек помнит свои грехи. Я попросил его о ходатайстве визы, Игорь Леонидович пообещал поузнавать. На другой день звонит:

– Данила, храм пообещал о визе.

– Ну слава Богу.

– Завтре утром будь готов, я заеду за тобой.

– Хорошо, жду.

Тут мы отправились к консулу уругвайскому, потому что здесь законы раком сделаны: у Георгия с Еленой родилась дочь в Приморье, но её не приписывают, потому что инострансы. Действительно тупыя: раз у вас матери бляди – и у вас мозги такие же, в порядошных страна́х где родился, туда и принадлежишь. Мы консулу всё ето объяснили, оне с удовольствиям пошли навстречу. Как Елена уругвайкя, дочь приписали на её паспорт. Но мне странно показалось: секретарша у них русская пожилая женчина, странно она ведёт – против всех оформлениях, Неонила ето же рассказывает. Значит, шпион МИДа. Я все переговоры старался вести прямо с консулом, и на ето секретарша злилась, её звать Зоя Петровна, а консул была женчина лет шестьдесят, звать Нина Бусини, она приняла как родная мать и сказала:

– Мы своих никогда не бросим, не забывайте никогда. Таких стран в мире всего две, ето Уругвай и Швейцария.

На следующай день утром подъехал Игорь Леонидович, и мы с нём отправились в Подмосковья. Приезжаем, ето храм в реставрации, мы зашли, нас встретил батюшка – хорошо закормленный, хоть чичас коли на колбасу. Игорь сказал, хто я, он посидел-помялся и сказал:

– Игорь, мы уже обращались в УФМС России, но ничто не можем сделать, закон есть закон.

Я с первого згляду ему не понравился, ето чувствуется, и етот батюшка увёл Игоря, а мне сказал: «Подожди здесь». Ого, ето неспроста. Промедлили оне два часа, у меня предчувствия нехоро́ша, вышли, попрощались, и мы поехали обратно. Игорь задал вопрос:

– Данила, а почему бы вам не соединиться к нам в храм?

Ну вот, поехало, предчувствия совершилась.

– Игорь Леонидович, а на каких основаниях?

– Как на каких, просто подошли, и всё.

– Милый Игорь, всё провалили. Коммуна, весь развал и разврат – ето именно из-за никониян получилось, толькя в историю заглянуть, и всё.

– Не понял.

– Игорь, вы сами сказали, толькя что крещёны. Ето хорошо, но а дальше ничего не знаете. Дай время, я тебе открою книги, и посмотри сам, а нет – найти в библиотеках и прочитай: «Альфа и Омега», Никон Черногорский, Ефрем Сирин, Кирил Иеросалимский, Иоанн Златоуст, Толкова Евангелия, Толковый Апостол, – вот тогда поймёшь.

– А кака́ разница, Данила?

– Да разница в тем, что при расколе ввели ересь католиков, протестантов, лютеран, а в Святым Писании чётко сказано: «Одно слово аще прибавишь или убавишь, да будешь проклят». Вот как легко, Игорь. – Игорь больше не стал никаких вопросов задавать.

Доехали до храма, я ишо раз поблагодарил его за всю помощь.

Звоню Корпачёву Александру Викторовичу в Красноярск и объясняю, что визу не могу продлить, он пообещал позвонить знакомому генералу по службе и сообчил, что: «Абрикосов бесится, вас ищет».

Я позвонил Москвину Виктору Александровичу и тоже рассказал про визу, он тоже сказал: «Постараюсь узнать, в чём дело».

Но мне не сидится, я попросил отца Петра, чтобы сходить снова на Покровку 42. Сходили, но мне полный отказ, даже разговаривать не хочут. Что делать? Вызвал Марфу и сказал:

– У меня виза кончается, я должен покинуть страну в понедельник, приезжай. – Она на другой день приехала.

Звонит Москвин Виктор Александрович: «Данила, визу тебе не хочут продлевать». Ну, всё просто: отомстили, персона нон грата, уматывай как хошь. Но что интересно. Приходит какой-то чиновник и снова убеждает:

– Останьтесь, что вам бежать за границу, мы вам земли дадим сколь хочете, скот, технику, дома построим, мы знаем, вас обидели, – снова ета песня.

– Чичас некогды, нам надо отнести бумаги к консулу уругвайскому.

Я звоню матушке Соломонии и говорю ей:

– Соломония, пожалуйста, скажите им, пускай больше нам не надоедают, нас теперь нихто канатом не остановит.

– Хорошо, скажу. Данила, с вами хочут познакомиться старообрядцы здешны.

– Ну что, давай.

– Хорошо, я им сообчу.

Вечером пришли три женчины: Таня Геннадьевна Голованова, мать поморка, отец никониянин; Зина Савиновна Дерягина, нашего согласия; и Анна – Белокрыническая иерархия. Оне всё узнали о нас и погоревали с нами. Анна пригласила в храм на воскресенье, а Таня Геннадьевна пригласила на ужин в воскресенья.

– Но завтра суббота – на Красной площади, у кремлёвских вратах, сам Преосвященнейший Кирилл-патриярх будет освящать икону, вот хочем вас пригласить[514].

– А когда ето будет?

– Да завтра во второй половине дня.

– Ну хорошо, мы согласны.

Я утром в субботу пошёл в авиякомпанию, показал визу и билет, оне проверили, сменили мне билет, за ето взяли 1500 рублей, ну, слава Богу, что недорого. Дали именно 30 августа – значит, семья остаётся, им билеты толькя через три недели, раньше не было. Я всех стал просить, чтобы помогчи им вылететь, многие посулились.

Во второй половине дня подошла машина, нас забрала, и мы отправились на Красную площадь. Шёл дождь. Не доехали до Кремля, за пятьсот метров нас остановили, а там пешком. Дождь усилился, вход толькя по приглашению, тут появились и приглашение. А дальше всё народ, битком набито, нигде не пройдёшь, все под зонтиком. Да, ето сторона и голос никониян и болельшики за Путина.

В 16:00 часов вышли из Кремля пресидент Медведев и охрана и сам Кириллейший со своёй свитой. Да, было проздравление, день события, благодарение народу, но и кажение иконы. Ето, конечно, в телевидере выглядело бы красивше, а тут стоим, как бараны, мо́кры, пияр делаем бесо́вским слугам – за ето мне надо нести покаяние и правило, что был на сонмище. С точки зрения ето смех: из какой-то дырки вылезли толстые жуки, своими крылышками помахали и скрылись снова в дырку, а народ воистинно бараны, показали им сено гнилое, и оне от радости: «Бее, бее, бее!» Простите, но ето так выглядит. А вот хотите, было бы иное, ежлив показали бы от чистоты души непорочной. Шёл бы Патриярх со своим синклитом, со слезами, мо́кры, гря́зны, в посте и молитве, а за ними пресидент со своей дружиной и подражали бы Патриярху, а сзади и народ шёл бы в радости и слезах умильно. Так бы показал святой Владимир равноапостольный, крестивший Русскую землю, Александр Невский, Димитрий Донской. В те времена и духовный чин был подобный ангелам, не смотрели на земное, но толькя на духовное, народ, видя правду, шли за ними во огнь и воду.

Простите, что так оскорбил, но любой бы верующий истинный християнин так бы оценил, не говоря и о показанье тех времён святителей. Прошу мале́нькя задуматься: почему добра не ждать? А потому что правда ушла на небо, а лжа покрыла землю. Простите, я не указываю на однех никониян, но ето и задеёт и наших староверах. В етой книге всё описано, я сам тоже нигде не прав, за мою гордость Господь дал мне такую путь жизни, и я благодарю Господа, что мой характер весь изломанный, ето на пользу всему роду человеческому на земли. После такой жизни мне всех жалко стало, но на несправедливость – не могу и слушать, а глядеть тем паче, поетому так и выражаюсь, за ето простите.

Все расходются, Таня Геннадьевна мня хочет познакомить с директором Фонда Андрея Первозванного, его звать Сергей Евгеньевич Щеблыгин. Звонит ему:

– Где ты? Ну хорошо, идём к тебе.

– Данила Терентьевич, ето хорошае и доброя лицо, он имеет большую силу. Вон он, давай подойдём.

Мы подошли к нему. Да, с бородой, енергичный мужчина моих лет. Таня Геннадьевна представляет меня:

– Вот ето Данила Терентьевич, у которого одиннадцать детей и пятнадцать внучат, про которого я вам рассказывала.

– О да, привет, Данила Терентьевич, я очень рад познакомиться с чисто русским семьянином и верующим лицом, смотря на твою обрядность[515]. Столь детей и внучат – ето уже что-то говорит.

– Спаси Христос, Сергей Евгеньевич.

– Ну, чем могу служить?

Таня Геннадьевна подсказала:

– Да нуждаются в деньгах.

– Да, ето так, – я повторил, – остались нищи, и как-то надо выживать.

– Хорошо, не беспокойтесь, я ето порешаю.

– Ну, ишо спаси Христос, Сергей Евгеньевич.

– Да не за что. Ну, ишо раз поздравляю, Данила Терентьевич, не падай духом, всё будет хорошо.

– Да, ето правды, ишо раз спаси Христос.

Он ушёл по своим делам. Я забыл помянуть: с нами был молодой парень, ето фотограф Фонда Андрея Первозванного, он и корреспондент, звать его Гатилин Александр. Да, ловкий парень, он взял с меня интервью, и правды, он собирал матерьял про нас, переселенсов, говорит:

– Мы ето опубликуем.

– Хорошо, правда доложна звучать всегда, какой бы она ни была.

Зашли мы и к Тане Геннадьевне в Фонд: да, она хорошо устроилась. Потом Саша пригласил к себе домой, мы пришли к нему домой, Таня осталась в Фонде, но завтра после полдён она за нами заедет. У Саши жена красавица, оне оба молодые и ласковы, она у него украинка. Я просидел у них полтора часа, мне ета пара понравилась. Ну, пора домой, я с ними распростился и помянул о интервью:

– Когда выйдет, один номер вышли нам. – Саша посулил, на етим мы расстались.

9

Прихожу в храм, вечером побывал на службе у отца Петра. У них прихожан мало, но поют красиво, а Соломония вообче замечательно, она и читат очень красиво. Я после службе её проздравил за старание её и спросил:

– Матушка Соломония, а почему вы здесь оказались, но не в монастыре поморским на Преображенке?

– Да, Данила, я об етим скорблю и жалею.

– А что случилось?

– Да, там много добра, но и несправедливость тоже есть. Старцы и старушки очень стараются.

– Да, ето видно, я сам видел, но в чём дело?

– Дело в том, что руководство не думают о духовном.

– Да, ты права, ето заметно.

– Но оне перешли грани, диктуют как хочут, всё делается толькя за деньги, всё сверх закона, там то можно толькя, что им выгодно, а на закон не смотрют. Но са́мо главно, что мне не понравилось, – добрые люди затаскивают милостиной, уже не стало в силу отмаливать, и нам пришёл приказ: за всю подачу помолиться враз.

– Не понял, как так: за всю враз?

– Данила, а как у вас?

– Да очень просто, есть на ето правило: за каждую подачу молются отдельно. Кака́ подача?

– Вещи или деньги, но всё оценивают на валюту. Скажем, так: одна лестовка сто поклонов поясных – 100 рублей, земных – триста рублей, один канон – триста рублей, акафисту – пятьсот рублей, одна псалтырь – тысяча пятьсот рублей, сорокоуст – шестьдесят тысяч рублей.

– Но оговорюсь: етот закон до реформы Никона-патриярха, и ежлив он соблюдается строго.

– Как строго?

– Стать перед образом Божьим, пе́рво надо вымыться, одеться в чистую одёжу скромну, забыть о всем земным, ето не стоять перед генералами или перед пресидентом, но стоять перед самим Богом и просить прощение и милость за творящего милостину. Хто молится, должен знать, что он дерзает делать: ето сокрушенно сердце, слезы, умиление, страх Божий, и, когда человек просит Бога с такой енергией, Бог милует и помогает, но засчитывается от Бога пятьдесят на пятьдесят процентов: пятьдесят за подающаго и пятьдесят за молящаго. Но горя тому, кто делает дело Божия с небрежением, да будет проклят. И ето дерзают руководители монастыря? Ето ужас. Ну молодес, что ушла. А ты им говорила, что ето неправильно?

– Да, говорила.

– Ну и что оне?

– Оне сразу сказали: «Ты прихожанка, не имеешь право ето обсуждать!» Вот как.

– Да мы все прихожаны к Богу, но Бог нас никого не отвергает, но всех принимает, ежлив с чистой душой приходим к Богу. А оне как могут сказать, что ты «прихожанка»? Да ишо правду говоришь. Да, позор. Матушка Соломония, а старцы как судют, ведь там есть кому рассудить?

– Да, есть, Данила, я к ним обращалась.

– Ну и что?

– Да что, оне тоже пытаются ето выяснить, но их нихто не слушает, но приказ есть приказ – молись и не рассуждай.

– А хто пользуется подачай?

– Понятно хто. Старцам и старушкам ничего не надо, окро́мя питания и тепла.

– Да, я так же понимаю.

– Так что монастырь превратили в бизнес, вот за что мы там не нужны. Постороньяй глаз опасен, да ишо староверы разнего согласия.

– Матушка, а тут как?

– Да здесь тоже мало добра. Правда, отец Пётр добрый.

– Ну что, он один.

– Да понятно.

– А через пятьдесят лет что будет? Даже думать страшно.

– Да, ты прав, Данила.

Утром рано мы с Марфой доехали до Рогожского кладбища, подходим к храму – да, храм великой и красивой. Уже молились, мы зашли, нихто нам не препятствовал, приняли как за своих, народу был мало, служба шла своим чередом. Что меня удивило – ето красота в храме, так красиво расписано иконами, такого я в жизни не видел. Вскоре храм заполнился. В етот храм войдут боле двух тысяч людей, но сегодня набралось около пятьсот человек, ето очень хорошо. Когда начали молиться канон, пели по крюкам, всё ето родно́ и знакомо, временами у меня по телу бегали мурашки, я стоял на воздухе, а волоса у меня стояли дыбом. Я спомнил, когда Владимир послал послов ко грекам, и оне чувствовали, что стоят на воздухе. Да, здесь подобраны головшики и головшицы, все как на подбор, такого я ишо не слышал, красота церьковна.

Но что мне не понравилось: много мужчин без бород, и молются одним крестом[516], ето против Бога, и оне ето хорошо знают, и знают, что прокляты: столь старание – и всё впусту. Да, жалко. Видать, здесь есть добрыя християне и всё соблюдают. Ну, опять помяну: «Спасай да спаси свою душу».

Отмолились, все пошли на выход, мы тоже. На улице подошли женчины, между них Анна, она нас представила и поблагодарила, что пришли помолиться.

– Да, красиво у вас поют, а храм – ето рай Божий.

Ну, нас пригласили на завтрак. Интересно, у них здесь как деревня, все свои. Пришли в столовую, тут собралось человек пятьдесят – шестьдесят, сяли за стол завтракать, пошли расспросы, что с нами случилось. Я кратко рассказал, нам многие сочувствовали и жалели, что приехали, говорили:

– У нас не государьство, а позор, вам надо было ехать в США или в Австралию, там же хорошо живут староверы.

– Но дело не в том. Мы и в Южной Америке не худо жили, но всю жизнь мы мечтали о матушке-родине, но получается, что матушку-родину убили, а подставили мачеху кровожадну, вот как хошь и выживай.

– Да, ето так.

Анна высказалась за нас о помощи, народ заговорил и решили, что обсудют. Мы поблагодарили за всё, стали собираться. Но между етих людей оказался один казак, под именем Артемий, он как-то стал с нами боле родным и ко всему приспрашиватся. Я тоже задал вопрос:

– А что, Артемий, есть станица казаков-староверов?

– А как же, конечно есть.

– А вы мне подскажите, а возможно ли у вас получить учителя, чтобы поехал к нам в Аргентину учить наших детей и внучат казачеству?

– Данила, етот вопрос решает атаман.

– А где он у вас?

– А хошь, пойдём?

– А что, он здесь, на Рогожке?

– Да, здесь.

– Ну тогда веди к нему. – Вот ето здорово, ишо есть казаки-староверы в живых.

Приходим, Артемий стучит, слышим голос:

– Входите.

Артемий заходит, мы за нём. Смотрю, за столом сидят несколькя мужчин с бородами, но что мне интересно видеть – в красным углу стоит иконостас, по́лно икон, как у нас за границай у всех староверах. Как ето сумели сохранить в России? Ето мне мило и родноя. Мы помолились, поздоровались, Артемий представил нас атаману. Он сидел в красным углу перед иконостасом, мне ето очень понравилось – значит, соблюдают порядок. Я представился, дал фамилию, имя-отчество, атаман посадил нас и дал имя-отчество: Димитрий Александрович, атаман Рогожской кладбища.

– Какая радость встретить атамана, у нас тоже были казаки, и охота возродить снова казачество, а где его взять – мы не знали, а чичас сижу против самого атамана, ето большая радость.

– Данила Терентьевич, чем мы можем вам послужить?

– А вот расскажу. У нас здесь не получилось, мы вёртываемся обратно в Аргентину. В тех страна́х молодёжь стала разлагаться, и нам ето жалко. Вот мы вёртываемся и хочем создать свою деревню и возродить снова казачество, спорт, русскую культуру, духовность. Просим вас как атамана, одолжите нам учителя казачеству, мы его оплотим. Скажите, Димитрий Александрович, возможно ли ето?

– Да, конечно, с удовольствием поможем.

– Ну вот и хорошо. Я добьюсь земли под деревню, построим дома и к вам обратимся.

– Хорошо. Когда надо, сообчите, вот мои координаты – звоните.

– Спаси Христос, Димитрий Александрович.

– На здоровья, Данила Терентьевич. Когда надо, обращайтесь.

– Хорошо.

– Ну, пока.

Но что мне чу́дно: в наш разговор не вмешался ни один мужчина, ето большой почёт атаману и уважение. Я был рад такой дистиплине.

– Артемий, спаси Христос за таку́ услугу.

– Да что вы, Данила, мы обязаны ето исполнить, у нас тоже есть интерес расширить казачество, особенно своими християнами.

– Спаси Христос за добрыя мысли.

– На здоровья, Данила Терентьевич.

Димитрий стал звать к себе в гости, но у меня нет время до самого отъезда, я ето ему объяснил, он спросил:

– А где вы стоите?

– Мы стоим у отца Петра на Таганке.

– Да зачем так, лучше к нам переезжайте.

– Но, Артемий, вы поймите, отец Пётр не знал нас, принял и старается во всем нам помогает, он добрый, мы не хотим его обидеть.

– Да, как жалко. Но вдруг что – звоните, вот мой номер сотовый.

– Хорошо, спаси Христос. – Мы на етим расстались.

Стали торопиться до храму. Время подходит, за нами доложна подойти машина. Мы успели и поехали к Тане Геннадьевне, ето будет на Рублёвке.

10

Я слыхал Рублёвку, но не знал, с чем её кушают. Да, тут вся елита московская. Едем, смотрю, стена высотой семь-восемь метров и везде камеры.

– А ето что такоя?

– Ето усадьба пресидента и премьера.

– Ого, загородились оне! Ну, молодсы, поцарьствуйте хоть на этим свете, и хватит, а тот свет ишо надо заработать. – Я не знаю, сколь здесь гектар, но, наверно, немало.

А вот и дом Тани Геннадьевны – пятьсот метров от етой стены, дом из круглого дерева, построен недавно. Нас встречают вся семья: Танин папа и мама, ето пожилые родители лет под семьдесят, но какия приветливы и ласковы! Что мне в нём родноя – не могу вспомнить. Знакомимся, его звать Геннадий Васильевич Голованов, её Зоя[517]. Нас пригласили в дом, мы зашли, всё уютно и красиво, в зале в красным углу иконы – да, по-нашему. Но иконы есть наши и часть никониянских. Нас посадили на диване, пошла беседа, оне стали спрашивать: хто, как, откуда, куда, я кратко рассказал. Геннадий Васильевич сказал:

– Да, жалко, но у нас структура государственна не работает. Такими семьями заселить Россию – ето благо отечеству. Сто лет проскитались в чужих страна́х, а своё не забыли – таким надо памятник ставить, а тут насмешка.

Тётя Зоя тоже восхищалась и жалела. Мне стало интересно: у них у всех подход не российский. Я не вытерпел и спросил:

– А вы откуда? У вас подход не российский.

Геннадий Васильевич засмеялся и сказал:

– А где нас судьба не таскала! Я был капитаном русского флота, и везде побывали, на горе Афоне и то пожили.

– Да, чичас понятно. – И я спомнил того капитана: в 80-х годах был переводчиком, и вот именно такого же капитана встречал, что меня кормил грибочкями да огурчиками, да, такой же дипломат.

А вот Таня – ето замечательна девушка, ето конкретна, ответственна и енергична девушка, уже свыше тридцать лет, но не взамужем. Я спросил:

– А что не вышла взамуж, Таня?

Она ответила:

– Порядошной не подходил, а за кого попало неохота.

– Ну молодес, правильно, и береги себя, лучше прожить одной, чем потом маяться.

Она:

– Да, ето так. – Вот она кака́ замечательна, но стыдливая, вот за ето она мне понравилась, как дочь, я ей ето сказал, она потупилась. Да, в России есть замечательный молодёж!

Тётя Зоя – тоже добродушная душа и угодлива, да вообче вся семья как на подбор.

Звонок.

– Алё, да, мы вас ждём. Хорошо.

– Ну что, где оне?

– Час будут.

– А что, ишо гостей ждёте?

– Да, чичас подъедут Герман Стерлигов.

– Интересно, ето старый приятель.

– Да, он вам знакомый?

– Конечно. Я был у него в деревне, у него хоро́ша семья, но я не могу его понять.

– Да он такой и есть: час так, час едак, – сказал Геннадий Васильевич.

Вот и Герман Стерлигов, он с женой.

– Ну, Данила, здорово! Что, бежите?

– Да, приходится бежать, Герман.

– Дак я же говорил тебе, что у вас здесь не получится, а ты возражал и надеялся, что всё у вас получится.

– Да, Герман, всё ето было, и я не каюсь, что всё испытано на своёй шкурке.

– Да, правильно судишь. Но бегите отсуда поскорея и всё староверам расскажите, пускай о России и не думают, тут заселился сам сатана.

– Я верю тебе, Герман, но у нас ишо книги и иконы остаются здесь, чичас не в силах их вывезти.

– Данила, пока возможно вывезти – вывози, а вот придёт время – ты их больше не вывезешь.

– Что, неужели так может получиться?

– Я говорю – слушай и не допытывайся.

Я вижу, что он сегодня какой-то злой, но не могу понять, в чём дело. На все вопросы и всем отвечает на вред, слушаю, он хозяину дома говорит прямо в глаза:

– А ты никониянин, вы все еретики. – Геннадий Васильевич смеётся.

Смотрю, и Зине Савиновне досталось. Я возразил, Геннадий Васильевич сказал:

– Данила Терентьевич, не связывайся, он такой и есть.

– Как так? Неправильно, надо поговорить на ету тему. Герман, ты не прав с такими выражениями.

– А что, за них? Тоже еретик!

– Герман, за ето ответишь. Ты бы попу ето сказал – я был бы с тобой согласен. Он изучал всю семинарию и академию, знает всю историю духовною, и всё равно по-своему сдура́ют[518] боятся глядеть правде в глаза – называй еретиком. А простой народ – он невинный и правду не знает, с чем её кушают. Ты же грамотный – при Страшном суде Господь скажет всем еретикам: «Идите, проклятые, во огнь вечный, Арий и собор его, Македоний и собор его, Пётр Гугнивый и собор его католики, Евтихий и собор его, Лютер и собор его», вот тут будет «и Никон и собор его и всем, хто крошил на куски правую веру».

Герман мале́нькя сдал, но задал мне вопрос:

– Данила, а вы священство признаёте, нет?

– Герман, хороший вопрос. Какоя священство, где оно чисто и непорочно? Дай нам его, и мы проверим, откуда оно. Знаю, что все возрадовались бы, но его нету и не будет до пришествия Христова. Последнея офисияльноя падения – ето никониянско, вся империя упала, и за правду вешали, ка́знили, жгли и тому подобно. Нихто не чужие, а свои! Вот за всё за ето чичас Россия и страдает, и лучше не будет, а толькя хуже.

– Данила, ты правильно понимаешь. Можно с вами однем крестом молиться, на каких основаниях?

– На Правилах святых отец, семи Вселенских Соборах и девять Поместных.

– Данила, получается, вы патриярха Гермогена, Филарета, Иосифа признаёте?

– Да, до раскола всех признаём.

– Данила, ето были псы смердящи. Я книги печатны не принимаю, а толькя рукопись старинны.

– Герман, ты сам в заблужденье. Книги печатны слово в слово, буква в букву свидетельствованы, кем, когда были созданы, и то всё ето проверяется грамотными духовными лицами.

– А хто оне такия?

– Герман, слушай, очень просто. Ты принеси мне книгу, и я должен проверить её слово в слово. Ежлив она будет неправильно, да я её выброшу, а ты говоришь, «хто проверяет». Ты же час сам говорил: не признаёшь книги печатны, а ты хто? Мы не знаем тебя: хто тебя крестил, как ты веруешь, сам говорил – молишься по Евангелию, и где етот устав взял?

Но Герман своё, я замолчал, вижу, что без толку с таким филосо́фом рассуждать: толькя он прав, буро́вит бог знает что. Выяснилось, почему он сегодня злой: жена забыла жареного баранёнка привезти. Мы все смеёмся над нём: значит, баранёнок ишо не вырос. Но Герман показал, что он типичный российский мачо, дискриминатор женчин.

Тут поужнали, в консы консах Герман успокоился, и всё стало тихо и хорошо. Пришло время расставаться, все распростились, мне пожелали доброго пути, я попросил помочь семье, и Таня повезла нас в храм. Герман тайно оставил нам тридцать тысяч рублей и сказал Геннадию Васильевичу: «Ежлив Данила бы попросил, я бы выручил».

– Вот видишь как, а я не знал и боялся его.

Я позвонил ему и поблагодарил его и попросил его:

– Вдруг что случись с семьёй, помоги ради Христа.

Герман ответил:

– Поможем, лети с Богом.

Для меня Герман – ето непонятная птица, но с него можно выкроить хорошего християнина, но в нём что-то кроется прошлоя и нехорошее, и он старается заменить добрым. Ето хороший пример ко спасению.

Таня повезла нас по самым красивым местам Москвы. Да, Москва красива, и я вспомнил: «Москва слезам не верит».

А вот с нами Зина Савиновна – ето грамотна радиоведущая, но у ней сердце больное, сразу видать, что ей в жизни пришлось не сладко, она очень добрая и безответная и скромная, нашего согласия, с Урала. Она старается нам как ни больше контактов хороших подобрать, просто сказать, её Бог послал[519]. Но всё ето благодаря матушке Соломонии. Как я жалею, что так мало пообчался с такими добрыми людьми… Нет, всё равно будем дружить, я чувствую, наша дружба толькя начинается.

Таня Геннадьевна спросила:

– Данила, а можно попасть к вам на свадьбу?

– Таня, не понял, в каким смысле?

– Но вдруг будете женить сына, мы можем посмотреть на вашу свадьбу?

– Да конечно, Танечкя, можно! Мы вас обязательно пригло́сим, и даже бы для нас была бы большая радость.

– Спасибо, Данила, обязательно приедем.

– Вот ето хорошо.

В храме расстались с Таняй и Зиной.

На другой день в ночь я улетаю, но у меня сердце не на месте, а ноет. Я Георгию с Еленой несколькя раз наказывал во всём, и Марфе также. Но Марфа заявила, что в Калугу больше не поедет.

– А в чём дело?

– Да Света кричит на детей, я слыхала, что она детя́м говорила: «Неонилиных покорила и вас покорю!»

– Но, Марфа, на самом деле Свете и без нас хватает горя, сама видала, что невестка строит, из-за неё и с сыном вражда.

– А мы-то при чём?

– Марфа, Свете надо спокой, а его нету, да ишо вы.

– Данила, я тоже уже нажилась, мне тоже надо покой, а его не вижу.

– Ну хорошо, приезжай, вон Артемий приглашал. – Я позвонил Артемию о ситуации, он с радостью принял. – Ну вот, съезди за детями, но Свету не обижай.

– Да я ето знаю.

– Ну хорошо, везде ведите себя порядошно.

Васю мы коя-как убедили поехать с нами в Арьгентину, он один, ему нечего терять, всё-таки посмотрит на другой мир, Надя и Люба тоже просются, но у них семьи, мы сами не знаем, как нам придётся. Да, есть надёжда, но знаем, первый год будет трудно. Надя-то ничё, но муж и сын уроды чокнуты, мне их не толькя даром, но и за деньги не надо. А вот Любу жалко, но дочкя у ней испорчена, а сын наркоман. Вот как хошь. Наде и Любе я посоветовал: пока не торопитесь, мы обживёмся, тогда милости просим.

Звонит Корпачёв Александр Викторович с Красноярска и говорит:

– Посылаю Марфе тридцать тысяч рублей, дай координаты. – Я дал и поблагодарил.

К вечеру вроде бы всё устроил и собрался, отец Пётр отвёз меня на аеропорт «Шереметьево», провожала Марфа и матушка Соломония. Груз сдал, пошёл на паспортный стол, провожаты за мной, их до стола не допустили, но оне не уходили, смотрели, что будет дальше. Но странно, взяли мой паспорт, проверяли в компьютере и дважды уходили не знаю куда, и снова рылись в компьютере. Время шло, народ проходил, а я всё стоял и думал: вот когда-то будут нас тиранить за религию, ето будет сто процентов. Но мне охота было сказать, что «персона нон грата», но промолчал, подумал: от говна подальше, лучше не вонят. Наконец отдали паспорт, я вернулся, простился с отцом Петром, с Соломонияй и Марфу крепко прижал, поцеловал и сказал:

– Крепись, уже мало осталось, и молись. – У ней слёзы на глазах, и у меня также.

Я ушёл.

11

Прилетаю в Буенос-Айрес, стою на очереди к паспортному столу, смотрю на здешный народ и вспомнил Россию. Там народ стройный, красивый, высокий, но жестокий – здесь вижу разный возраст[520], большинство мелкий, тёмный, некрасивый, но обчение милоя, ласково, добро, так и манит пообчаться, что я и делал. И тут вспомнил: вот почему вся Европа любит латинов, оне у них в моде, но есть за что.

Подхожу к паспортному столу, слышу:

– Алё! Добро пожаловать в Аргентину! Извините, вы китаец? У вас нету визы аргентинской.

Я смеюсь, выташшил гражданство аргентинское и подал, он зглянул, засмеялся:

– Давно бы так!

Но в России я был бы преступник, а тут два гражданство – ето нормально.

На городским автобусе я доехал на терминал автобусной, взял билет в Патагонию, город Сиполети. Сервис – ето тебе не Россия, в далёку путь большинство койки, сиденьи раскладываются на сто восемьдесят градусов, подушки, одеяльи, кормют, поят, видео, кондициёнер, туалет и провожатой, как на самолёте. Я вообче самолёт не люблю, в нём как в мешке, а в автобусе просторно. Мой рейс тысяча двести кило́метров, утром на другой день я в Сиполети.

Меня встречает Андриян, оне находются уже в Татьяниным дому, а Татьяна переехали в город. Андриян бросил рыбалку по моёму приказу, ему стало опасно там быть, уже одного контрабандиста задушили пограничники, а Андриян посадил не простого, но офицера – ему грозила опасность, вот он и уехал. Я у них ночевал.

Позвонил Оскар Баса и попросил, чтобы свозил нас на те земли, которы он возил нас с Германом и Степаном, Оскар с удовольствием согласился. Утром рано мы к нему приехали и с нём поехали дальше. Доехали до Аньелё, стали узнавать землю в аренду. Оскар завёз нас к знакомым политикам, ета женчина ему знакома, она куда-то позвонила, через минут пятнадцать подъехал на машине мужчина лет сорок, нас познакомили. Мы узнали, что он бывшей глава етому городишку, спросили у него:

– Как можно найти земли́ в аренду?

Он ответил:

– Не беспокойтесь, я вам найду.

– Хорошо, мы остановимся здесь в отеле и будем ждать вас.

– Хорошо, я уже знаю, куда обратиться.

– Ну, ждём.

Мы его поблагодарили, женчину тоже, Оскар нас довёз до отеля, ему заплатили за провоз, поблагодарили как друга и остались.

– Андриян, ты понял, что же за етот бывшей глава и ета женчина?

– А чё?

– Да ничё. Ето лентяи, идут снова на выборы, вот и ищут наживку.

– Ты чё, ему не поверил?

– Да конечно нет, вот увидишь, даю ему двадцать четыре часа срок, но ничего не жди.

– Неужели?

– Завтре расскажу почему.

Срок прошёл.

– Ну что, Андриян, понял?

– Нет, а в чём дело?

– А вот пример такой поставим. Ты был бы коренной здешный, ты бы всех знал на память, у кого каки́ земли и хто может арендовать.

– Да, ето правда. А как ты догадался?

– Но, Андриян, он бывшей глава, он должен всех знать наизусть, здесь мало фермеров. Все большие налоги где плотют?

– Я правды не догадался.

– Дак учись.

Вечером я спросил у хозяина отеля:

– Где можно найти земли́ в аренду? – И рассказал ему нашу ситуацию.

Он ответил:

– Зе́мли здесь много пустуют, но дай подумать.

Я рассказал нашу встречу с кандидатом главы.

– Как фамилия?

– Исаса.

Он захохотал:

– Но вам толькя нарваться на такого! И хто его вам познакомил? – Мы рассказали. – Знаете, хто ето? Лентяй и жулик, не дай бог вас увидят с нём, подумают, и вы таки́ же. Дайте подумать, я вам завтра скажу, к кому обратиться.

Етот старик маленькяй, но такой шустрой и говорун. Он чиленес, но сразу видать, что поскребо́к[521], он много лет занимался ровнять земли, проводил канализации, можно сказать, разбогател етим. Здешны земли он хвалит:

– И воды здесь изобильно, народ здесь добрый, у вас здесь всё получится.

– Ну, дай Бог. Мы пошли спать до завтра, и за всё большоя спасибо.

– Да не за что.

– Ну вот, Андриян, вот час я уверен, етот старик порядошный, работяга, а наш кандидат сразу понятно, что толькя мух ловить.

Утром рано мы пошли в телефонку, я звоню Марфе, что доехал благополучно, уже на месте, ищем землю. Марфа наказывает:

– Ищи, чтобы был дом, електрика, вода.

– Ладно, хорошо. А у вас как?

– Да пока нормально, добры люди помогают помаленькю.

– Марфа, деньги берегите, здесь нам сладко не придётся.

– Да знаю.

– Ну вот хорошо.

После звонка я обратился к хозяину телефонки и спросил:

– Где можно найти земли в аренду?

– А вы хто, откуда?

Я всё рассказал, хто и откуда и что с нами случилось, он погоревал с нами и сказал:

– Стой-стой, – взял телефон, позвонил: – Жямила, ето Уго. Вопрос: хошь арендовать свою землю? Да вот у меня гости, видать, порядошны люди, да-да. Стой. Вы можете сходить прямо чичас к ней?

– Да, конечно.

– Я их посылаю к тебе. Ну хорошо, да, пока. – Смеётся. – У ней сорок гектар земли, она у ней заброшена.

– Ну, я к ней схожу.

Уго дал мне адрес, указал, куда идти: ето школа, и она там работает. Прихожу в школу, спрашиваю Жямилу Танус, ей сообчили, смотрю, идёт женчина лет шестьдесят, подходит улыбается, познакомились, поговорили. Она угодила весёла, ловкая, вечером поедем смотреть землю.

Но вот я с радостью вернулся в отель, Андриян ушёл в разведку – проверить, что же за река и что есть в округе. Он вернулся уже к вечеру, рассказывает:

– Речкя хоро́ша, утки, гуси, гагары есть, видел след дикого кабана – значит, можно до урожая как-то выжить, земель пустых здесь много – значит, есть земли государственны, для поле́ву воды много, канализация уже готова.

К пяти часам вечера мы пришли к ней на дом и поехали смотреть землю, ето всего один кило́метр от города. Правды, земля заброшена, все каналы и ставни[522] разбиты, на земле растёт кустарник дико́й, провалка[523] вся пала – работы очень много. Я ето ей объяснил, она хорошо ето понимает, и предложила:

– Три года берите землю на свою пользу, но толькя приведите всё в порядок.

Да, работы здесь очень много, но дешевле нам не найти, то есть не дешевле. Но выходу у нас нету и деняг нету. Мы согласились, сделали контракт, стали узнавать, почём берут за гектар вспахать, узнали, но ето очень дорого: двадцать пять долларов в час, ето нам не подходит. На етой земле всего одна избушка двухкомнатна, потолок, всё бежит – значит, жить негде, как хошь. Я ето знал, что первый год нереяльно найти по душе, придётся смириться и всё ето вытерпеть. Но вот без трактора – ето невозможно.

Звоню Игорю в Москву, рассказал всё ему по порядку и попросил десять тысяч долларов, он ответил:

– Данила, не беспокойся, я выручу.

Я не знал, как и благодарить, закрыл трубку и заплакал. Боже ты мой, неужели всю жизнь так и будем просить? Настроение нехорошее. Я вообче стал часто плакать, жить тоже уже неохота, причина жизни – ето малыя дети, и Марфу одну оставить тоже нехорошо. У меня часто стали мысли о суициде, но я с етим боролся, а слёзы – за одно слово уже всё, покатились, словно белый свет не мил. Стал урод, да и всё…

12

Пришло время стречать Марфу. Андриян уже успел сбегать на границу и привезти свои вещи: их там на берегу реки на своим таборе хранил Никит. Я на лесопилке купил дешёвых досок и горбылей, купил дешёвеньки матрасы и одеяльи, на базаре купили для крыши картону, просмолённу варом, покрыли избушку и ишо подстроили из досок кухню и помещение, где молиться. Стол, лавки, кровати и шкапы – всё из досок. Баню построили из горбылей. Но ето тесно, всех двадцать душ, я посоветовал Андрияну: семью не трогай пока, а то очень будет тесно.

21 сентября я выезжаю в Буенос-Айрес стречать семью. И радость, и что-то сердце не так, чувствуется. Получаю звонок, Георгий сообчает:

– Ларькю и Василису[524] не пускают, что делать?

– Пускай одна Елена остаётся с ними, а вы все не теряйте билеты, вылетайте.

Вот тебе и предчувствие… Проклятый дурдом! Вася с ними – значит, успел оформить загрань паспорт. Елене тоже наказал терпеть и действовать, она плачет и мня за собой тянет.

22 сентября 8:00 часов прилетает наш рейс. Стою нервничаю, народу много, ждут своих. Вот и наши показались. Мы встретились, и все наплакались. Я очнулся, смотрю: весь народ опешил, смотрит на нас. Да ето понятно: что разна[525] одёжа и мы сами разны. Поехали на терминал «Ретиро».

– Что случилось? Рассказывайте, почему не выпустили Ларькю и Василису.

– У Ларьки на новым паспорте нет временного проживания.

– Но есть ксерокопия, заполненна консулом уругвайским.

– Но ето не признают.

– Вот уроды! А Василиса?

– Не признают, что приписана к матери́нному паспорту. И Ларькя несовершеннолетняй, не может лететь без родителей.

– Ето просто издею́тся! Оне не имеют никакого права на наших детей, потому что сразу сказали: «Вы инострансы, и мы вас не признаём». Дак каку́ заразу городют? Вы нихто, а за границу нельзя?! – Я пришёл в бешенство. – На вас на самом деле подать в суд международный, нас насбирается много тысяч старовер, и хоро́ши адвокаты возмутся за ето, вам, паразитам, придётся хорошо за ето заплатить, тут миллиярдами пахнет! Или вы забыли? До вас, паразитов, бюджет России составлял шестьдесят процентов староверческой, а народу сколь сгубили невинного! Ето вам не геноцид?! – Тут меня все стали уговаривать.

Но на самом деле, ето толькя подумать: разлучить семью на границе! В порядошных страна́х всё решается на границах, тут одно могут сделать по закону: ежлив лишно прожил, то красный знак и пять лет не можешь заехать в страну. А тут ничего не понятно.

Я много чего умалчиваю, но хочу помянуть следующа, потому что разражают паразиты. В России очень много нелегалов, и етим паразитам ето выгодно. Нелегал не имеет никаку силу, он приезжает, думает, что попал на родину и будет ему здесь лучше. Но внимание: чичас которы страны отпали от России, оне русских ненавидют и вырезают их невинных из-за проклятых русских чиновников. И здесь им несладко приходится. Во-первых, УФМС вытрясает всю ихну душу. Оне являются нелегалами, превращаются в рабов даровыми. Хоть землю грызи, а жить надо, вот много раз и превращаются и преступниками. А кавказцам ишо хуже, оне даже боятся ездить на метро, им такси выходют дешевле, чем менты. Были случаи даже таки́, и оне и час есть. Идут два кавказца, выходют наверх из метро, мент остановил: «Дайте паспорт», потом повёл в ментовку, содрали с них по пятьсот рублей и отпустили. Оне пошли, с другой стороны подходит другой мент и ташит их туда же. Оне спорют, что уже заплатили, но пришли туда, оказалось, что, кому заплатили, их нету. Вот и выходит, что такси дешевле, а у ментов хороший бизнес. Курский железнодорожный вокзал реставрировали кавказцы, работали двадцать четыре часа, по двенадцать за смену, за четыре месяца всё стало ново до неузнаваемости. Но кавказцы жили в контейнерах в три-четыре этажа и зиму коротали в таких условиях за копейки, а хто-то набивает мешки богатством. А местно население: «Ну, понаехали сюда чурки!» А то́ не понимают, что их тоже сманивали, как и нас, и бросили на произвол судьбы.

Ну ладно, приезжаем в Аньелё, и домой. Марфа слезла, обошла избушку и потупилась:

– Что, тут жить? А лучше не нашли?

– Пока нет, зато аренду не платить.

Вижу, все невесёлы. Как назло, погода испортилась, слякоть, всё мокро, избушка бежит[526], холодно, хоть уже весна, но ветры холо́дны. Так возле костра и сидели.

Я пошёл набрал вина и загулял. Все обиделись, а я молчу да пью. И так пробусил четыре дня. Андриян взбесился, стал ругаться, страшать:

– Уйду из дому!

– Да хоть все уйдите, я и жить не хочу. – Все затихли.

Но я перестал пить. Когда оздоро́вел, Андриян попросил поговорить.

– Ну, говори.

– А что, всегда так будет продолжаться?

– А что?

– Как что? Ты гуляшь, и всё мёртво стоит.

– А хто вам не даёт работать?

– Дело не в том. Я не хочу, чтобы ты гулял.

– Но иди на все четыре стороны!

Он вспылил:

– А что, я не прав?!

Я выпил и не рад уже.

– А сколь я пережил и старался за всех вас и везде – хто ето оценил? И что я вам, стальной, что ли? Я выпил – хоть кому закричал или руку поднял?

– Нет.

– Но а что ишо надо?

– Дак ты как выключенной, ничё тебе не нужно.

– Вот за ето[527] и выпил, что уже невыносимо.

– Но нам неохота, чтобы ты пил.

– Ну что, молитесь, Бога просите, и нихто пить не будет. – Тишина.

Заговорил Георгий:

– Я за тятенькю. Сколь он перетерпел и вынес – любой загуляет. Он выпил сам себе, никому не мешал. Да, жалко, а что сделашь? Он правильно говорит: надо молиться Богу, и всё будет хорошо.

Все согласились, Андриян стал прошаться[528].

– Проститься – ето неплохо, но надо тоже понимать: я не от радости выпил.

– Ну что, прости, я вскипел.

– Но ты уже не маленькяй, тридцать лет, у самого уже пять детей. Что посеешь – то и будешь жать. Мои нервы уже не твои, и всё приходится терпеть. – Ну, простились.

Вскоре нашли трактор за шесть тысяч долларов «Массей Фергусон», пятьдесят лошадиных сил, мы его взяли, справили и начали чистить землю. Хто каналы чистил, хто жёг, хто на тракторе работал сменно – трактор не стоял, день и ночь готовили землю. После Покрова стали сеять всю овощь. У нас инструменту нету, но добрыя люди выручали.

Елена с горям пополам дочери сделала новый паспорт, но их не выпускают, уже к кому ни обращалась, все пробовали, но толку нету, она слезами улиётся[529], да ишо Ларькя начал пакостить. Но как-то вышли на Графову Лидию Ивановну, она Елену вызвала, всё узнала и узнала, что я ни в чем не виноват. Уговорила её: «Не плачь, я помогу тебе, бери билеты. В какоя число вылетаешь и на каким рейсе – позвони, и передай отцу, пускай позвонит». Елена ишо боялась, но Лидия Ивановна чётко сказала: «Не бойся, бери билеты, вас нихто больше не заденет».

Ровно через месяц Елена, дочь и брат пришли на паспортный стол на аеропорте «Шереметьево», тут снова заерепенились, Елена дала номер телефона Лидии Ивановны и сказала: «Пожалуйста, позвоните вот на етот номер». Оне позвонили, извинились и пропустили – вот как всё делается. Ето не закон, а тиранство. Встречать ездил Георгий. Большую по́мочь оказали Герман Стерлигов, Таня Геннадьевна, Зина Савиновна, Андрей Щеглов, Геннадий Анатольевич Медведев[530], отец Пётр, матушка Соломония, но решить нихто не смог, а Лидия Ивановна – звонок и всё.

Георгий привёз семью и не захотел с нами работать. Я обиделся: вот сколь ему помогал, и он не посчитал ето, да ишо и укорил, что ничто с нас не будет. И отец его запретил с нами знаться. Когда было ему трудно, и отец был не нужон, а теперь мы нихто. Ну хорошо, Бог видит, хто кого обидит.

Мурачевы собрались в Россию, мы их убеждали и всё рассказывали, но ето не помогло. Молодсы, пускай на своей шкурке испробовают. Едут оне по программе, так что им больше не вернуться.

13

У нас работа кипела, мы сумели расчистить двадцать гектар и засеять, посадили помидоры три сорта, перес, баклажаны, сладки четыре сорта тыквы, кабачки, арбузы, дыни, кукурузы сладкой, морковь, свёклу, капусту. Андриян нахватал выше рук, приходилось помогать полоть трижды. Он нет-нет да и психанёт – ето тёща, как он в неё выродил?

В ноябре в Аньелё праздник – День города. Мы часто заходили к Уго в телефонку, и вот он новость рассказывает:

– Завтре на праздник приедет губернатор со своей комитивой[531], ето вам момент сделать запрос земли под деревню. Даниель, приготовь презентацию и что вам нужно.

– Уго, у меня давно всё готово.

– А ты можешь привезти вечером?

– Да, привезу.

Вечером я привёз, ето от руки составлено, Уго проверил, одобрил и подсказал:

– Давай мы ето наберём на конпьютере, жена Сусанна ето всё напишет.

А вот и Хасинто – ето наш глава города. Уго нас представил, он доброжелательно руку мне пожал и сказал:

– Рад познакомиться, мы про вас слышим добро́, и за столь мало время вы показали чудеса. Говорят, много земли разработали.

– Ну, сколь смогли, но ето не много, всего двадцать гектар.

Он смеётся:

– И ето вам мало?

– Да, мало.

– А сколь бы вы хотели?

– Ну, первый год хотя бы пятьдесят гектар.

– А что помешало вам?

– Начали поздно, инструменту нету, и деняг нету.

Он смеётся:

– Молодсы! А в чем мы можем вам помогчи?

Уго вмешался и сказал:

– Хасинто, Даниель приготовил презентацию проекта под деревню русскую, ето как-то надо помогчи, чтобы он сам передал губернатору в руки.

– Нет проблемы, ето очень просто, завтре в 17:00 часов дня пускай будет на презентации губернатора. Когда губернатор слезет со сцене, к нему будут многи подходить, я дам знак, где стать и ждать.

Мы поблагодарили Хасинто и на етим расстались. Уго очень верующий католик, мне подсказал:

– Давай просить Бога, и всё будет хорошо.

– Да, ты прав, Уго, спасибо за хороший совет.

На другой день утром я пришёл к Уго, он показал работу Сусанни: молодес, всё детально сработано, хорошо. Распечатали на три екземпляра, один я отнёс Хасинто в мунисипалитет, он оценил, второй губернатору, а третьяй себе оставил.

Мы ровно в 17:00 часов прибыли в центр, народу по́лно, всё готово, мы стали возле балкона. Я собрал всех детей, в бане вымылись, оделись по-празднишному, на нас народ смотрит со вниманием. Я собрал все подарки дома, что нам дарили в России, Марфа протестовала, но я ей объяснил:

– Марфа, ето нам дорогу откроет, а подарки кушать не будем. – Ей пришлось согласиться.

Стоим ждём. Через полчаса, смотрим, идут власти: губернатор Хорхе Аугусто Сапаг[532], глава Хасинто Ернандес и вся комитива. Зашли на балкон, поздоровались со всеми, поблагодарили за приветствия и по очереди высказывались. Ета церемония продолжалась один час, потом губернатор слез и все за нём. Мы подошли ближе, народ облепил губернатора как мухи, и каждый со своими просьбами. Хасинто дал мне знак, я понял, где стать, губернатор уже знал о нашей просьбе, поетому с балкона часто в нашу сторону смотрел. Вижу, он со всеми обчается и потихонькю круг даёт в нашу сторону. Вот уже сравнялся с нами, Хасинто сказал ему:

– Вот ети новые граждане, что я вам говорил.

Губернатор нас поприветствовал и спросил:

– В чем могу вам помогчи?

Я ему ответил:

– Спасибо за внимание, но пе́рво прими от нас скромный подарок, – и подал пакет с набором, русской хохломой.

Губернатор взглянул и ахнул, сказал:

– Не могу принять, ето очень дорого.

– Губернатор, ето от чистого сердыца, русскоя рукоделия, и нам будет обидно, ежлив не примешь.

Он принял, стал искать, где жена, и звать её. Смотрю, выходит женчина лет сорок пять, красивая, подошла, зглянула и ахнула, она не знала, как отблагодарить. Губернатор спросил:

– В чем могу помогчи? – Я подал презентацию проекта, он взглянул и крикнул: – Бертожя, ты где?

Ета фамилия мене́ уже знакома, ето министр економического развития. Смотрю, выходит мужчина атлетичного сложение, красивой и весёлой, моих лет, губернатор подал ему запрос. Чу́дно, народ нас облепил и каждый хотел увидать подарок. Бертожя взглянул на запрос и сразу ко мне:

– Значит, ето вы прошлого году меня искали?

– Да, ето я.

– А сколь вам надо земли? Двести, триста гектар?

– Нет, больше, я прошу не толькя для себя, ето для деревни тридцать семей.

– Но сколь?

– А там указано.

– Хорошо, ждите нашего вызова.

– Благодарю, спасибо. – И мы скрылись, ушли домой.

Приходим домой, я рад, что так удачно получилось. На другой день к нам приехали чиновники с мунисипалитета и сообчили, что нас вчера искали.

– Куды вы девались?

– А мы ушли домой, чтобы не мешаться.

Им чу́дно показалось такому поведению. Оне спрашивают:

– В чем вам помогчи?

– Нам ничего не надо, толькя земли.

Оне почу́дились и сказали:

– Что надо, приходите.

– Спасибо за заботу. – И оне уехали.

Да, правду, нам скудно. Воду пьём с каналу тёмну, собираем травы съедобны, где утку или гуся подстрелим, комары заедают, но нам радостно стаёт: урожай хороший, вот-вот нашнутся свои трудовые деньги. Тут фрукта пошла, мы стали просить на варенья и сушить, сразу сказали: деняг нету, мы переселенсы, но деняг нихто не просил – сколь хошь, столь и вези. Мы давай варить варенья, сушить, мариновать. В етот сезон закатали около пяти тысяч банок всего, солёна и сладка, даже на продажу, ето было черешни, персики, абрикос, сливы, виноград, груши, яблоки, айвы, помидоры, огурцы, перец, баклажаны, капусты – всего наготовили, вот пускай приходит зима.

14

Через две недели после встрече с губернатором мне звонют с министерства економического развития. Приезжаю, меня провели к министру, у них уже были собраны чиновники, поприветствовали, посадили за стол. Вопрос:

– Даниель, а не много вам будет две тысячи гектар земли?

– Нет, ето мало, нас минимум тридцать семей, семьи большие, за мало лет ето уже сотня. У меня одного одиннадцать детей, пятнадцать внучат, так и у многих повторяется, а многи ишо молодоже́ны.

– Даниель, мы вашу историю хорошо знаем, нас ето очень устраивает, но вы поймите: надо наших политиков убедить, что ета земля не будет заляживаться и будет работать. Что ты нам посоветуешь? Извините, вы.

– Вам лучше поступить как лучше.

– Даниель, давай на ты, будет прошше. Меня звать Леандро.

– Спасибо за доверию.

– Даниель, я хочу тебе посоветовать. А можешь ты достать с русского посольства ходатайство-писмо?

– Могу, но не хочу. – И я рассказал, что с нами сделали в России.

– Даниель, вам по-любому придётся ето сделать. Чичас с Россияй до́говор очень обширной на любы́ бизнесы, ето писмо важно, мы можем заткнуть всем рот политический, и у вас будет земля.

Я подумал и сказал:

– Хорошо, я достану.

– Даниель, ишо одна просьба. Ты можешь найти себе русских партнёров?

– Попробуем.

– Вот тебе контакт прямой, ето главный агроном провинции Мерли Рикардо, тут же на десятым етажу, в сельским развитии. Желаем удачи, и будь на связи.

– Большоя спасибо, Леандро, и всем участникам нашего проекта. – Я ушёл с радостью.

Стал готовить писмо в посольство Российской Федерации, съездил в Буенос-Айрес, зашёл к Надежде Петровне. Она грамотна, я её попросил набрать ето писмо, она грамотно ето сделала.

Я пошёл в посольство Российской Федерации. Зашёл, у меня охрана спрашивает:

– По какому делу?

– Вот писмо от имени староверов русских с Неукена послу Российской Федерации.

– Подожди.

Я жду. Выходит молодая девушка:

– Что нужно?

– Мы с Неукена, за тысяча двести кило́метров. Вот обращаемся к русскому посольству с просьбой о ходатайстве на выделение земли под деревню и сельское хозяйство. Нужно только писмо на нашего губернатора.

– Хорошо, я передам послу.

– Девушка, пожалуйста, постарайтесь, мы сидим без земли, скитаемся по арендам.

– Да, мы передадим вашу просьбу.

– Ну, большоя вам спасибо, и за ваше время.

Я вышел, но мне уже не верится, думаю, ничего не будет, ето не Европа, а дурдом.

Я вернулся, долго ждали, но нихто не звонил.

Пришёл урожай, стали возить по магазинам – никому не надо. Мне зло взяло: снова ета же песня, что было раньше. Дети сказали: «Нет, мы пойдём по домам», и стали возить по домам, народ стал брать с радостью, что све́жа и дёшево, вот и заработки. Как съездют – двести – триста долларов, ето уже хорошо, но всё не продать.

Я решил поехать в Ринкон-де-лос-Саусес, там сорок тысяч население, всё нефтяники, заработки там высокия, мне дали контакт, к кому обратиться. Приезжаю в Ринкон, иду на адрес. Вот адрес, и что я вижу: совет мунисипалитетской. Захожу, спрашиваю про Фабиан Ранинкео, он вышел, я представился, хто и откуда и зачем.

– Да, мне уже сообчили, и ето для нас очень важно, – и повёл меня в коммерческий отдел, познакомил меня с начальником коммерсыи.

Женчина угодила добрая, она выслушала меня, одобрила:

– Да, нам ето нужно, что вы сами ро́стите, здесь не все нефтяники и не все хорошо зарабатывают.

Я попросил открыть рынок, Бетияна Пералто сказала:

– Здесь рынку никогда не было, и не знаю, разрешат, нет, но я постараюсь выяснить. Вот мой номер, позвони завтре, но я думаю, проблемы не будет. Когда думаете открыть?

– Как толькя скажете, да сразу.

– Хорошо, ето решим.

– Бетияна, большая тебе благодарность.

– Да не за что.

– О прости, есть за что. – Она смеётся.

Вася всё удивлятся:

– Ето чудо, все таки́ ласковы, обчительны, весёлы, у них всё всегда хорошо.

– Сиеста у них с 13:00 до 17:00, мы всегда говорим: «Аргентина спит, им всё хорошо». Вот мы и привыкли быть ласковыми, как оне, да ишо закон Божий требоват с нас быть такими.

Звоню на другой день Бетияне и спрашиваю:

– Что, как?

– Да, можете приезжать и начинать работать.

– Ну, спасибо, Бетияна.

А вот и Алексей приехал в гости с Аляске, с США – ето сюрприз, на арендованной машине.

Мы готовили веток тополёвых для крыши, дело было в четверик, наняли грузовик, всё загрузили и отправили в Ринкон. Утром рано попросили Алексея, чтобы свозил нас в Ринкон. В семь часов утра уже были в Ринконе и давай строить крышу прохладну, семь на двенадцать метров. Участок был близко возле центра, и ето недвижимость нашего будущаго бухгалтера, он уступил временно для нас. Ето хороший шанс. Мы к вечеру построили хороший магазин летняй, крыша – каркас из круглышей тополёвых, а стены – решётка железна и прохладна сетка зелёного свету, ето выглядело очень красиво. К 22:00 всё было готово. Но народу собралось сэла куща[533]: что ето такоя, непонятно, приехали бородачи и за день построили непонятно что, то ли секта кака́-то, то ли танцы-манцы. Хто-то насмелился и спросил:

– Что ето такоя и хто вы?

Мы поняли, в чём дело, и я во услышание всем сказал:

– Мы продукто́ры[534] из Аньелё, ето будет рынок – овощи и фрукта, све́жа и дёшево для вас, милыя граждане.

Все захлопали в ладошки и закричали:

– Мы ваши будем клиенты!

– Спасибо. А мы русски християни, под кличкой староверы.

– А когда откроете?

– В понедельник вечером.

– Но будем ждать.

– Спасибо вам, милыя граждане. – И мы уехали домой. Вот уже клиенты готовы.

В понедельник утром рано готовим овощи, Андриян арендовал грузовик и уехал в Неукен на оптовый рынок за фруктами, к полдня́м он уже привёз фрукту. Загрузили всю овощь и отправились в Ринкон, Аньелё – Ринкон сто сорок кило́метров. В 19:00 приезжаем в Ринкон, стали сгружать, народ пошёл цела очередь, мы их попросили: «Пожалуйста, подождите», сгрузили, и начала продажа. Нас было троя: я, Андриян и Софоний. До двух часов ночи мы продавали, потом всё затихло, мы больше половина продали, но устали. Я послал Андрияна снова на рынок и домой сообчил, чтобы готовили больше овощей, заказал Васю, так что Никиту придётся развёртываться с мамой и с рабочими.

На другой день к полдню у нас ничего не осталось, но заработали четыре тысячи долларов. Вот так и пошло. Каждый день народу битком, все довольны: све́жа, дёшево, прохладно. Правды, мы спали на полу и какали в пакетики и отсылали домой на подарок Никиту. Но Никиту ето не понравилось, но нам некуда было ходить в туалет. Дух у нас поднялся, стало охота жить, и стали планировать, как быть дальше.

Я стал звонить консулу Российской Федерации, но один ответ: «Консул по телефону не даёт никаку́ информацию», в посольстве так же. Что делать? Прихожу в сибер-кафе[535], прошу открыть сайт посольства Российской Федерации, мне открыли, скачали все ихны органы. Я дома стал всё тихо́нькя просматривать – а ну, попробоваю в Торговою палату[536]. Звоню, трубку берёт женчина, я спрашиваю:

– С кем можно пообчаться? – Объяснил, хто мы, откуда и зачем.

Она ответила:

– Подождите, чичас сообчу начальнику.

– Хорошо, спасибо.

Я почувствовал каку́-то надежду, потому что она обошлась очень вежливо. Берёт трубку начальник:

– Слушаю.

Я всё объяснил, что:

– Ждём уже боле двух месяцав, ни посольство, ни консул ничего не отвечает, мы уже не знаем, куда обращаться.

– А вы когда можете приехать в Буенос-Айрес?

– Да хоть завтра.

– Хорошо, завтра. Значит, в 9:00 жду у нас, запишите адрес.

– Он у меня уже есть.

– Ну хорошо, жду, пока.

Да неужели что-то будет? Я беру билет и сегодня выезжаю в Буенос-Айрес.

На другой день прихожу в Торговою палату в 8:45, звонок.

– Вы к кому?

– Я старовер с Неукена, к начальнику.

– Проходи.

Двери открылись, я зашёл, мне сказали: «Подождите», к девять ноль-ноль пришёл начальник[537], руки пожали, он провёл меня в свой кабинет, посадил:

– Ну, рассказывай. – Я всё рассказал, хто мы, откуду и зачем. – Интересно, староверы, и из вас есть казаки? У меня деды казаки, а может и быть, староверы. Я со дня займусь вашими писмами, разыщу их и вам сообчу, а партнёрами займусь сам. Чичас будет массовоя переселение бизнесменов на разны проекты, и вы вовремя к нам обратились. Етот проект возглавляет губернатор Буенос-Айреса Даниель Ссиёле.

– Да, ето порядошной политик.

– Данила Терентьевич, вы можете предложить, каки́ проекты можно разработать у вас в Патагонии?

– Вадим Леонидович, сельскоя хозяйство – Патагония ето на первым месте, само екологично мясо, фрукта, ягода, орех, оливки, рыба, вино – ето Патагония. Минеральные воды, горячие источники целебные, туризма, строительство, енергетика, дороги, спокойный отдых, рыбалка, охота – да много чего можно придумать, и всё выгодно. Земли дорожают, потому что со всего мира её скупают, государственны земли ишо есть, но оне отдаются толькя под проекты. Вот и нам предлагают проект и советуют партнёрство.

– Ну, давай разрабатывать вместе.

– Хорошо, я позаботюсь о разных проектав в Патагонии, а вы, Вадим Леонидович, подыщите порядошных партнёров, но не жуликов, мы готовы работать с честными партнёрами. На долгий срок, но не на один день.

– Хорошо, Данила Терентьевич, давай работать. Ету встречу я сообчил министру.

Но звонют из дому, говорят:

– У нас проблема.

– Кака́, говорите.

– Были инспектора и хочут закрыть наш рынок.

– Не допускайте, я завтра буду дома.

На другой день я приехал и сразу в мунисипалитет, иду к Бетияне и спрашиваю, в чём дело. Она мне объяснила:

– Даниель, мне поминутно звонют и матерят, что какие-то бородачи приехали и уронили все цены.

– Но а что, мы не можем воровать и обдирать людей, на ето у нас закон.

– Даниель, мы не хотим вас потерять, а, наоборот, вам помогчи. Вас ждёт судья, вы сходите к нему, и вместе всё обсудим.

Прихожу к судье, меня провели к нему в кабинет. Ну, ета же история, что в мунисипалитете. Судья не хочет, чтобы мы отсюда уехали, народ весь за нас, а коммерческая организация против нас. Судья решил: попросил нас, чтобы мы нашли хороша зало и открыли магазин и оформили его со всеми налогами:

– И работайте себе спокойно.

– Хорошо, большоя спасибо, так и решим.

Я вернулся к Бетияне, сообчил, что решил судья, Бетияна с радостью согласилась.

Мы нашли здание близко от нашего рынка, ето будет торгово помещение на сто метров квадратных: склад, туалет и дом, ограда, – за всё за ето тысяча пятьсот долларов в месяц. Дорого, но зато в хорошим месте. Оформили, абилитировали[538], и у нас пошло всё хорошо, народу всегда по́лно.

15

Помяну о Васе. Вася опустил бороду. После моления в праздники я всегда читал книгу «Альфа и Омега» и всё разъяснял, все были довольны. Но мне стало заметно, что Вася стал меняться. Он часто уходил в пустыню и вёртывался с заплаканными глазами. Я его спрашивал, в чём дело, но он не отвечал и говорил: «Всё хорошо». Он у нас читает в моленне, и я часто его поправлял, чтобы называл правильно слова, по точкям, запятым и ударением, и, конечно, я всегда оговаривался:

– Вася, прости, но нельзя неправильно называть молитвы.

Вася упрашивал:

– Брат, гоняй! – и говорил: – Учи, как правильно.

Вскоре он стал порядошным християнином. Но срок он прожил замечательно, мы все его сполюбили. Пришло время его провожать, он стал спрашивать, как быть дальше.

– Да, Вася, сложный вопрос. Во-первых, тебе в Калуге не понравится, сам пойми: за бороду, за рубашку и поясок, не куришь, – ето будет как соринка в глазах у всех. Но тебе необходимо найти староверов и прижаться к ним. А коли к нам соберёшься, мы тебя никогда не бросим, но сговаривать не собираемся, решай сам.

– Ладно, я сам порешаю, что мне делать.

– Вот и хорошо.

На проводи́ны он очень плакал, но и все за нём. Я его проводил на аеропорт в Буенос-Айрес, так со слезами и расстались.

Он мне две загадки оставил. Перва – ето жизнь. Вот как нам пришлось трудно, нас комары заедали, холод, жару терпели, воду грязну пили, питание было слабо – а Вася всегда бодрствовал и дух нам поднимал, за ето мы его глубо́ко благодарим. А вот втора загадка – пока не могу понять. Вася мне сказал: «Вот Коля приедет, не вздумай, ему ничего не поручай». Я был удивлён: «А в чём дело?» – «А сам увидишь». – «Ну хорошо. Но мать его ставит как высокого менеджера». – «Но отец его не любит». – «Как так?» – «А вот так, сам раскуси, в чём дело». – «Хорошо, Вася, разберёмся».

Ишо одна новость. Наставник Тимофей Иванович Сне́гирев всех предупредил: хто к Данилу поедет в гости, будет отлучён. А слухи пошли, как будьто я всех староверов в России продал – вот как! Тут наоборот, всё раскопал и всех предупредил и защитил. Но ето меня не волнует, хто чё сеет, то и пускай жнёт, но к ним меня больше не заташишь. Я бывал в больших соборах и порядошных и все порядки знаю, а Тимофей Иванович – ето не пример, у него ни одного порядошного соборянина нету, у него кучкя бродяжек да пьяниц, а хто хоть маленькяй голосок подал, тот Тимофею враг. Любу́ книгу открой, и везде Тимофею «да извержется». Он как маленькяй царёк, хочет власти, но не умеет, как ей пользоваться. У него полсобора – он на них враждует, потому что говорят правду, а он её не любит. А мне с нём не ужиться, потому что он чётко понимает и знает, что молчать не буду и при мне он наставником не будет за его проделки.

Мы с нём знакомы с малых лет. У него была одна мать вдова́я и две сестры, он рос негой, и не раз приходилось видеть по праздникам, как он у́росил[539] и издевался над матерью и сёстрами. Мать за ним ходила как за царём, вот откуда у него гордость. В 72-м году оне уехали в США, ета история продолжалась, в 80-х годах он приехал в Бразилию, женился на Варваре Марковне Килиной – двоюродна сестра моёй Марфи, Тимофея наделили хорошим капиталом всё ро́дство, он переехал в Аргентину. Дух в нём не часовенного согласия, а спасовца. Был он совсем неграмотный по духовному, все его замечали как чужого, даже поговаривали: «С нём надо поаккуратне, он не наш», но нам его было жалко, мы за него заставали[540].

Время шло, он читал плохо, у него всегда был бизнес впереди, а духовно взади. В Аргентине в конце 80-х все духовны лицы уехали, остались все невежи, вот оне и выбрали Тимофея в наставники, но он ни а ни бэ, и Кондрат Бодунов вовсе. В 92-м году мы вернулись из Чили, и летом к нему приехали его ро́дство, оне сделали тайный собор, пригласили моего брата Степана и через брата и меня. Я спросил: «Зачем?», Степан ответил: «Хочут собор переделать по-своему, как был раньше у Шарыповых». Я возразил и сказал Степану: «Тебе ето надо? И зачем всё ето? Снова раскол и вражда, все люди как люди, подошли в один собор, а оне мутют воду. Ты как хошь, а я не хочу ети тайны шишиканье, надо идти за правду». Смотрю, и Степан тоже так же судит. Вот с етих времён наш Тимофей поставил точкю на меня, а чичас я вижу, он тихонькю создал спасовский сонм.

Но мне вот что интересно. Нихто не позаботился ето расследовать, и никому ничто не нужно, вроде того: да творись воля Божия. А какого-то Данила видят, но нихто ишо не позаботился побеседовать с нём: слухи идут, а правды нихто не знает. Дак вот к кому голову приклонить? Мы уже семнадцать лет страдам за бабьи сплетни. Но вот приведу один пример, что уже раньше произошло.

Когда приехали из Китая в Бразилию, тоже изогнали Анфилофьевых из деревни: как будто Анфилошиха колдунья. Оне уехали от деревни за триста кило́метров, у них жёны имели всегда связь со своим ро́дством. Время шло, дети и внучаты росли, и правнучаты пришли и выросли – но точкя, их изгнали. Оне постепенно стали жить по-слабому, развратились, а чичас понабрали из ихнего племя. Дак хто здесь виноват? Конечно, хто их выгонял. Вот ето нерадение и приносит всё остальное, слабости и разврат.

Вернёмся к нам. У нас одиннадцать детей, пятнадцать внучат, уже двух надо женить, после внучат будет сотня. С кем оне будут жениться? Нас гонют, а детей привлекают, а не знают: ето же будут враги. Мои дети и внучаты хорошо знают, что мы страдам безвинно, а племя у меня большое. Слышу, моих детей везде привлекают и все удивляются, каки́ воздоржны, обходительны, ласковы и красивы. Дак хто их сохранил – дураки? Алексей, сын, приехал с Аляске, тоже новость рассказал, случай. Люди спрашивают: «Ето что, Данилов бандит?» – «Нет, ето Степанов Павел». – «Как так, а мы думали, Данилов, а ето Степанов парень. Такой воздоржный?» – «Нет, ето Данилов Алексей». – «Дак как так, у Данила такой парень порядошный, а у Степана бандит?» Алексею уже запрос: «Алексей, ежлив у тебя таки́ же братьи, как ты, мы любу́ дочь за них отдадим».

Мне вот что чу́дно. Мои ребята куда ни приехали, везде их привлекают, и одне слухи: каки́ красивы, ласковы, обходительны и простые. Мне всё чу́дно: что же думает Тимофей со своёй свитой? Ведь всё же происходит на его глазах!

А вот ишо одна новость. Феня, наша невестка, Тимофею двоюродная сестра. Оне к Тимофею приехали в гости, и он с ними молился одним крестом, и ели-пили из одной посуде, Андриян с Неонилой тоже. И что он думает: я поганой, а мои дети нет? А мои дети со мной вместе, молимся и кушаем. Однем словом, лицемер. Мой брат Степан был второй помощник, но за язык его Тимофей выжил, за то что правду говорит. Смотря на ето всё, Степан остыл и перестал ходить молиться.

Степан обратился ко мне и спросил:

– Когда будет земля?

– Да, братуха, будет, всё в своё время. Всё подано на запрос, чичас ведём договоры с русской Торговой палатой и с министром економическом развитием.

– Данила, а на что работать будем? Деняг-то нету.

– Молись Богу, братуха, и всё будет хорошо. Но слухи прошли, будет земля, народ уже ждёт, я ето чётко знаю, вот разрабатываю пошире всю систему, чтобы всем хватило хорошо устроиться.

Ну вот, надо ехать в Буенос-Айрес за племянником Коляй. Я поехал, встретил, всё нормально. В обратным пути я наказал ему строго:

– Коля, наш магазин береги, расширяй шире и присматривай, как лучше промыслить и сеть создать. Я твоей маме обещал всю сеть магазинов отдать в управление, а мы будем снабжать все наши магазины. Но одно прошу строго: сам хошь празднуй как хошь, но моих детей не задевай, у нас религия и закон, я не хочу разврату в моей семье. Никуда их не води, а то у тебя будет проблема со мной.

– Да вы что, дядя Даниель, я ето хорошо понимаю. Всё так будет, как вы хотите.

– Вот и хорошо, договорились.

Мы приехали, я устроил его в дому с Софониям возле магазина, а мы жили на ферме арендованной, двенадцать гектар земли и дом.

16

У нас с сыном Андрияном не пошло, он у меня Наполеон, тёщиной закалки. Повозил фрукту, овощь два месяца и запсиховал: то ему не так, друго́ не так, мене́ приказал: «Ты вози фрукту, а то я сплю». Хорошо, я стал возить фрукту, овощи. Но и в магазине у него не пошло с Софонием. У Софония с народом всё отлично, его клиенты сполюбили, я старался даже не мешать, а вот у Андрияна с клиентами уже не так получается, он вечно всех учит, как жить на белом свете, – вот и пошло коса на камень. Однажды он мене́ звонит и говорит:

– Я Софоньку уберу, а рабочих наставлю.

– Да ты что, сдурел? Я вместе с рабочими тебя уберу.

– Но приезжай, разберёмся.

– Да так и будет.

Я приехал – Вася ишо был с нами, – спрашиваю у Софония, что случилось. Он толькя одно сказал:

– Я с Андрияном работать не буду. – И больше ничего не добился от него.

– Вася, рассказывай, что случилось.

– Брат, я не хочу в ето дело вмешиваться, но полнико́м здесь Андриян виноват. Он принародно Софония ругал, а Софоний не вытерпел и схватился с нём, и дошло почти до драки.

– Ну, всё я понял, обычно одна и та же песня.

А вот и явился Андриян, и сразу:

– Мне Софонькю не надо, я на его место рабочих поставлю, он такой-сякой.

– Андриян, Софонькю уберёшь, и я с нём уйду.

– А у вас всё заодно.

– Нет, Андриян, надо на поворотах потише, и для клиентов ни ты, ни я не гожие, а вот Софоний их привлекает. А етот магазин мой, он на меня оформлен.

– Ну и что, мы в другим месте откроем, и все клиенты к нам перейдут, ето уже случалось в Ла-Пасе. Я не хочу, чтобы вы здесь были.

– Как так? Я ишо из Аньелё говорил, что мы устроимся в Ринконе, а ты хотел открыть в Кутрал-Ко.

– Раз так, я уеду в Кутрал-Ко, открою ишо больше вашего магазина, рабочих наставлю, и у меня ишо лучше вашего пойдёт.

– Андриян, даю срок ровно месяц, и ты прогоришь.

Андриян слушать не захотел, собрался и всё. Я отдал ему арендованной грузовик и деняг, чтобы начал работать, и он уехал.

Мы остались с Софонием и спокойно продолжали работать. У нас работа шла хорошо, Никит с Марфой и Ларивоном снабжали нас овощами, а что не хватало, доставали в Неукене на оптовым рынке. Нам возил груз Карлос с Моникой и за провоз брал четыреста долларов, мы нанимали его два раз в неделю, а то и три раза́. Карлос с Моникой были очень довольны, что у них работа появилась постоянно. Вот тут и появился Коля. Первы дни он вёл себя отлично, я очень был рад и даже стал расшитывать на него в будущим.

Пришла осень, всё застыло, я семью перевёз в Ринкон на ферму. Но Коля ни Софонию, ни Никиту не понравился.

– А в чём дело? – я спрашивал.

– А он нам всё на вред делает.

– Как так, я вижу, он старается угождает.

– Да, толькя тебе, а нам всё на вред делает.

Вон как, значит, надо проследить, и я стал всё присматриваться.

Андриян хвастает, что у него всё хорошо. Однажды попросил меня дать интервью в радио, я ето сделал. Да, у него народу много, но вижу, что он мало бывает в магазине. Я ему сказал: «Ето твоя ошибка», но он не послушал, так и продолжал. У него часто дети оставались одне, мы с Марфой за ето их ругали. Что же за мать, ей ничего не нужно про детей, она может детей оставить на произвол судьбы, а сама каталась бы с мужем, но ето недопустимо. Мне интересно, что она думает. Мы тоже детей оставляли одних, но ето была сэла проблема, Марфа никак не хотела оставлять одних, и каждый раз был спор с ней.

Вот пошли новости от Андрияна. Как он в магазине – заработки в день доходют до тысяча долларов, а без него двести – триста долларов. Я говорю:

– Андриян, воруют. – Он защищает своих рабочих. – Андриян, открой глаза.

Дома я стал замечать над Коляй. Он когда приехал, не курил, но, вижу, стал курить. В кухне всё грязно, хоть всё пропади, но он не подберёт. В магазине толькя старается работать лёгко и чистенькя, а всю работу грязну оставляет боливьянке Клети, а ета молодес, ей ничего не надо говорить, она сама знает и всё пашет. Что я заметил: Коля и правды при мне старается угодить, но без меня раздражительный и всё делает на вред Софоньке и Никитке. И ишо что увидел: он бреет всё своё тело, как женчина, и подход у него женский, на груди у него татуировка – трёхуголка и всевидящий глаз. Вот тут я задумался: значит, масон. Он часто стал уходить ночами бог знает куда.

Время шло. Карлос с Моникой стали просить меня, чтобы я помог открыть им магазин в Ринконе. Ну что, помог, оформил на себя. Жили оне в нашим дому, я с них ничего не брал, оне довольны, работают в своим магазине, привезли свою дочь в помощники.

У меня есть замашка приезжать врасплох. Однажды приезжаю рано утром в понедельник, захожу – никого нет. Знаю, что Карлос с Моникой и дочерью в Неукене, оне позже приедут, но где Софоний с Коляй? Я стал подбираться в дому, и к восьми часам утра пришли Софоний с Коляй в дрезину пьяны. Я ето увидел, меня всего перекосило, я закричал: «Ето что ишо?!» Софоньке как следует попало, Коля закрылся, но я открыл дверь и твёрдо ему сказал:

– Что я тебе говорил насчёт моих детей? Ты слова не понимаешь? Дак вот, убирайся со дня отсуда, я развратников не выношу, и ты ето чётко знал! – Он промолчал и ляг спать.

Тут подъехали Карлос с Моникой, узнали, что случилось, стали меня уговаривать, но я заявил:

– Я всё прощаю, но разврат никак не прощу, да ишо касается моей семьи. И он чётко знал всё, ему было говорёно.

У Андрияна не пошло, деняг не стало и продукт исчез, всё рабочи обворовали. На вторым месяцы он прогорел, но мне не покорился, стал продавать в Аньелё, но день ото дня стало им чижалея. А у нас, наоборот, всё хорошо. Я уже стал потихонькю мебель покупать, стиралки, плитки, кровати, морозилку, четыре коровы дойны́х, пять поросят-маток, одного кабанчика племенного, одну корову уделили Андрияну.

Слухи прошли, что у Андрияна дети стали воровать деньги и ташшить в магазин. Андриян к зиме перешли в дом к одному испансу, но оказался он жулик. Однажды я приехал к ним, зашёл в дом, меня всего сжало: спят на полу, в дому холодно, вся гря́зны.

– Андриян, ты что, рази так живут!

– А что поделаешь?

– А куда у тебя вся енергия пропала?

– Сам не знаю, что со мною делается, ничего не мило, даже жить неохота. – Да, Андриян стал раздражительный, всё забывает и всё делает не так. Я посылаю его к психиятру, но он не слушает.

– Вот у нас на ферме дом большой, часть дома можете доржать.

Оне согласились, я их перевёз к нам и сказал Андрияну:

– Обрабатывай землю, сади на ней всю овощь, весь расход мой, а твоя работа. В чем нуждаетесь, я помогу. – Он согласился. Я его предупредил: в нашу семью не лезь.

К нам приехал брата Степана старшей сын Мефодий посмотреть, как у нас идёт работа. Но что мне не понравилось: на всё смотрит с завистью, бегает узнаёт, где арендовать магазин, и хвастает, что нашёл зало за тысяча пятьсот долларов и хочет открыть магазин кондитерской. Да, у него жена молодес, она хоро́ша стряпуха, но он сам ни рыба ни мясо. Живёт неделю, две, три, не волнуется, она звонит: сидит без дров, а он – ему ето не касается. Однажды я привёз груз в субботу вечером, смотрю, оне сидят за столом и напитки открыты. Я заворчал:

– Ето что ишо, добры люди молются, а тут пьянка.

Коля скрылся у себя в комнате, Сафонькя сказал:

– Я не пил.

Мефодий возразил, Софонькя:

– Я не пил.

– Ето я пил.

– А что, ты не знаешь, чичас добры люди люди молются, а ты какой пример показываешь?

– А чё, я мале́нькя.

– Но я не хочу, чтобы в моим доме был разврат.

Он голос повысил, не признаёт вину. Я ему строго сказал:

– Я вам не Степан, вы его и за отца на шшитаете, но у меня не так, я быстро с вами рассчитаюсь. – Он сдал и заоговаривался, но я строго сказал: – Ты бы вечерню помолился и привёз к нам домой и выпил бы за столом – я бы и слова не сказал, но ты начал гулять с чернышами, и при Софоньке. Ето разврат. Сегодня можно тебе, а завтра и Софонькя тоже начнёт. В моим доме ето не будет, пока я живой.

– Но прости, дядя Даня.

– Бог простит, но чтобы не повторялось такого.

– Ладно, больше не буду.

– Вот и хорошо.

А Коля уже сэлый месяц дуется и всё прятается, и я решил так: дуйся сколь хошь, но сам к нему был холодный. Однажды Андриян к нему подошёл и сказал:

– Коля, ты натворил делов, и твоя вина, и, хоть сколь дуйся, пользы не будет. А вот покорись тяте, и всё будет хорошо, он добрый, но обозлится – неумолимый. Ты провинился и хошь, чтобы тятя тебе покорился, – нет, етого не жди, а сам позаботься, покорись.

Вечером он ко мне приходит и говорит:

– Дядя Даниель, можно с тобой поговорить?

– Да, пожалуйста, что надо, говори.

– Я знаю, что не прав и во всём виноват, за ето извини.

– Коля, давно бы так. Я тебе желал толькя добра, но ты сам етого захотел и уже передал всё своим.

– Что передал?

– Я не знаю, и меня ето уже не интересует. Но вот у тебя татуировка масонска – ето нам, староверам, враг, и у тебя на мир другой взгляд, он нам никак не подходит. Я тебе купил билет суда и обратно, решай сам, как тебе быть. Деньги завтра получишь последни, а там тебе виднея, что делать.

– Хорошо, дядя Даниель. А что лучше, можете подсказать? И по Интернету нашёл работу в Буенос-Айресе и в Барилоче, куда лучше обратиться?

– Коля, в Буенос-Айрес я тебе не советую, там ты будешь нищим, а вот в Барилоче – ето подойдёт. – Коля меня поблагодарил.

На другой день Софонькя ему деньги отдал по моему приказу, и он уехал, ничего не сказал куда. Получил он за последней месяц тысяча долларов.

Через неделю приезжает нервной и без деняг.

– Ты откуда?

– Да из Буенос-Айреса.

– Ну и что?

– Да ничего не нашёл, а деньги прожил. – Он давай проклинать, что и приехал в Аргентину.

– Коля, каку́ работу хошь, скажи.

– Но конечно, кафейну[541] и туризм.

– Хорошо, я чичас порешаю.

Я звоню Артуро, старому другу, у него отелы и туризма, рассказал о Коле и попросил: «На испытку возми, попробуй», он согласился: «Пускай приезжает, посмотрим». Я Коле дал деняг и адрес и наказал, что можно говорить, а что нельзя, нельзя – ето короткий срок. Он уехал довольный. На другой день приезжает и просит:

– Дядя Даниель, пожалуйста, помоги. Артуро не отказал, но хочет пообчаться с тобой в присутствие со мной.

– Но ето хорошо, значит, берёт тебя.

Вечером звонит Артур:

– Даниель, завтре будешь дома?

– Да, Артуро, буду.

– Мы подъедем в первой половине дня.

– Хорошо, жду.

На другой день Артуро подъехал со своей секретаршай Алехандрой, я их завёл домой и Колю позвал. Артуро задал вопрос:

– Даниель, я могу принять Николя, толькя с одним условиям: ето на долгий срок. Хочу, чтобы он работал как русский, а лучше сказать – как вы, но не как аргентинсы. Зарплата пока будет семьсот пятьдесят долларов в месяц, а там как покажет, всё зависит от него. Ежлив он согласен, я его припишу, чтобы его оформить легально.

Я Коле перевёл, но он уже много чего понимал, дал на всё согласия. На тем и остались, что Коля завтра заступает на работу в Аньелё в Артуров отель. Мы с Артуром перешли на другой разговор, о тем о сем поговорили, и Артуро собрался домой, мы расстались с нём.

– Ну вот, Коля, береги работу. – Я ишо дал ему деняг, и на другой день он уехал на работу весёлой.

Мефодий почти перешёл к Карлос в магазин, лясы точит да баклуши бьёт. У Карлос с Моникой в магазине не пошло, оне не умеют с клиентами обращаться, и у них магазин заглох. Дочь стала шляться. Однажды я поздно вечером приехал, у них на столе напитки, с ними Мефодий и Софонькя.

– Ето что, опять гулянки? Мефодий, езжай домой! Карлос, Моника, я вам помог, но етого от вас не ждал. Уже хватит, можете освободить мой дом и жить сами себе, как хочете.

Софонькя за ето меня поблагодарил и сказал:

– Я не хочу. Чтобы у нас никого не было, и всё будет тихо.

Да, ето я уже понял: тут помогаешь, а тебе тут же серут. Но Мефодий здесь много насрал, он Карлос и Монику часто разражал против меня, Софонькя всё ето слыхал, и засеял злобу и уехал. Карлос закрыли магазин, оставили мене́ долг и уехали. Карлос инвалид, у него одной почки нету. Он звонит Софоньке и страшшает меня судом, как будьто он мой рабочай. Я напугался: что делать, здесь законы строги насчёт рабочих, что он захочет, то и получит. Андриян взял трубку, позвонил Карлосу, взяла трубку Моника. Андриян стал упрашивать Монику не открывать суд:

– Пожалейте, вы точно знаете, нам нелегко приходится, мой отец сколь мог, столь и помогал.

– Но он нас выгнал.

– Нет, он вас не выгонял, он толькя попросил. Вы сами видели, начинались гулянки, а мой отец за ето строго. Вы поймите, одиннадцать детей нелегко вырастить, не строго нельзя, сами поймите.

Моника возразила:

– Мы тут ни при чём, но нам обидно.

– Я понимаю, но суд у вас не выйдет. Ты, Моника, сама все счета оставила у отца, своей рукой писала, и вы в долгу у отца, да ишо долг за магазин оставили, аренда и налоги не заплатили. Мы всё вам прощаем, но не начинайте судить, ето будет ущерб обоим.

Оне пообещали не судить, и так всё затихло. Вот ишо одна школа.

17

Вскоре у нас произошло следующа. Я в субботу приехал вечером домой, помолились, утром также, позавтракали, я ляг отдыхать. Вечером собрался в магазин с Софониям, хватился – у меня не хватает тысяча пезов, ето будет двести пятьдесят долларов. Я собрал детей, стал допытывать – нихто ничего не знает. Иринка рассказала, что у Ларьке появились игрушки. Я взял хороший ремень, помолился Богу и взялся за Ларькю. Он пе́рво не сознавался, я нажал ишо пуше, Андриян своих также. Ларькя стал сознаваться и прощаться[542], он принёс игрушки и сколь-то деняг. Я ишо пушше стал бить, но уже и за внучат взялся сам. Оказалось, что деньги все разделили, Ларькя как старшей взял себе больше, разделили по возрасту, но половина уже разосходовали, а остальныя принесли. Вот тут-то я взялся их охаживать, не щадил нисколь, Ларькя умолял, что больше не будет, и прощался как мог, но Андриянов Георгик и Фауст орали, но покорности я не получил. Мне стало жутко и страшно: вот ето детки! Я помню, нас отец бил, но мы прошались и божились, что больше не будем, мои дети так же. А ети в кого? Ето Русаковы, у них так было, вот тут я вспомнил – ети Андрияну отомстят. Мне стало худо, я ушёл в кухню.

Слушаю: спор, драка, уже на улице, я выскочил: что ето? Вижу, Андриян бьёт Софонькю.

– Ты за что его?

– А пушай не в своё дело не лезет!

– Но в чём дело?

Марфа стала рассказывать: Андриян стал кричать на Неонилу, а Софонькя за неё застал, вот он и налетел на него.

– Ты что, с ума сошёл? Тебе же лучше делают.

У них снова слово за слово, Андриянка снова налетел на Софонькю и свалил его на землю. Тут я подскочил и Никитка, Никитка его хорошо дал в спину, и он отпустил Софонькю. Я вызвал такси, а Андрияну сказал:

– Опростай мой дом, я не хочу с вами кашу варить и вижу одне проблемы.

Мы с Софонькяй уехали в магазин, я ему стал говорить:

– Ты будь с нём поаккуратне, а то он тебя изобьёт.

– Я его не боюсь.

– Но знай: я тебя предупредил.

– Но с нём никогда и нигде никаких у меня отношениях не будет.

– Смотри сам, наверное, ето будет лучше.

У меня тоже нервы совсем сдали, я уже пью четыре миллиграмма наркотиков в сутки, и не помогают, я решил сходить к психиятру. Сходил, рассказал, что со мной творится, врач выслушал и сказал:

– Ошибка ваша – ето ходите не к тем врачам. Простой врач обычно даёт лекарства – успокоительны таблетки, а ето наркотик, вам надо было сразу идти к врачу-психиятру. Чичас вам сразу бросать наркотик нельзя, но начнём бросать по четверти каждых пятнадцать дней. А вот я вам выпишу минеральных таблеток, и пейте их одну перед сном, через десять дней вас будет ломать, лихоти́ть, память терять – ето всё нормально, должен вынести, но восстановление здоровья – целый год. В месяц раз приходи на проверку.

Я начал настояща лечиться. Через десять дней я слёг в постель, ето было непонятно: сон, голова кружится, лихоти́т, никакой памяти. Так прошло два месяца, и я пошёл на поправку, стало охота жить, стало весело. Однажды сидим на диване, Мастридийкя и Ванюшка залазют на меня и всяко-разно играют, Марфа вдруг сказала:

– Как ты ето терпишь?

Мене́ взяло смех:

– А чё, тебе мешают?

– Да не могу терпеть, как оне на тебе лазют.

– Ну что, иди к моёму психиятру.

– Да, надо бы.

Я Андрияна послал и Марфу сводил к врачу.

Звонит Вадим Леонидович. Новости:

– Данила Терентьевич, вами заинтересованы посольство Российской Федерации, но чичас меняются служащия, в конце июня мы вам позвоним и приедем в гости, наладим хорошее отношение с вашим государьством и порекомендуем вашу обчину.

– Вадим Леонидович, я не знаю, как вас благодарить, но спаси вас Господи за таку́ добродетель.

– Данила, пока не за что благодарить.

Я ето сообчил Бертоже, они одобрили.

Работа у нас шла спокойно. Андриян готовил землю к весне. В июле звоню Вадиму Леонидовичу, он толькя что приехал с Москвы, пообещал организовать поездку к нам. Ето всё сообчалось нашим властям, оне готовы были принять гостей. Но у нас нонче в октябре выборы, ето вообче кошмар, у всех компромисс[543], все заняты. В сентябре Вадим сообчил мне:

– Данила, пускай посылают протокольное писмо власти, на следующу неделю и мы приедем.

Я всё ето сообчил к Леандро Бертожя, оне посулили послать писмо с приглашением, но Вадим через три дня сообчил:

– Данила, что оне нам послали, ето негоже. Писмо протокольно – оно идёт в МИД, и по разрешению МИДа, толькя тогда мы можем поехать к вам.

Я снова обратился к Леандро Бертожя и всё объяснил, мне пообещали исправить. Через два дня звонок:

– Даниель, Бертожя срочно уехал в Буенос-Айрес и просит аудиенсию в посольстве Российской Федерации.

Я Вадиму сообчил решение министра, Вадим одобрил и сказал:

– Хорошо, мы его примем.

Настал день приёма, я знал, что решается наша судьба, но как-то мне было весело, я чувствовал: всё будет положительно. В 17:05 часов звонит Вадим Леонидович:

– Данила, вам повезло, министр к вам отзывается очень хорошо, и мы от Российской Федерации тоже ему сказали: вы наши, мы поможем найти инвесто́ров для вас и будем курировать вас, а министр пообещал не задарживать проекты, но, наоборот, идти навстречу и помогать и выделить земли под проекты. А вы, Данила, займитесь, чем заняться, где каки́ земли и что можете предложить инвесто́рам интересного и выгодно.

– Хорошо, Вадим Леонидович, я етим займусь, но мене́ ето всё известно, но я утошню и вам сообчу.

– Хорошо, Данила, будем на связи.

Я стал готовить предлоги. Конечно, пришлось выяснить, чем интересуется наша провинция. Мы предлагаем земли под фрукту, ягоду, скотоводство, виноград для вина – климант для виноградников здесь отличный, – маслины, сухофрукты, туризьма, горя́чи целебные источники, санатории, отели, минеральные воды, охота, рыбалка, отдых, строительство посёлков, городов, шопинов, асфальтировать дороги – городски и трассы, есть земли нетроганы – приводить в порядок, ровнять, водопроводы – и продавать. Наша провинция бурно развивающаяся, здесь по́лно нефтяников и газу, разно ископаемое, ро́стить драгоценную рыбу, включая осетрову, и за пять лет брать икру, пеноблоки для строительства очень востребованы, енергетика, тут тихо и спокойно. Особенно Анды, но Анды быстро стали заселять богатыя и инострансы. Я сделал список и увёз Вадиму Леонидовичу, он тоже уже подготовил партнёров и спросил:

– Когда поедешь в Москву? Ето не телефонной разговор.

– Да, я понимаю, но хочу дождаться конкретно землю.

– Хорошо, будем на связи.

Подошли выборы, прошло всё нормально, Кристина Фернандес де Кишнер выиграла, ето хорошо, как ни говори, страну подняли оне, пусть и дале работают.

Я подготовил презентацию – предлоги партнёрам – на испанским языке и передал министру. Вскоре местные чиновники забегали за мной и стали делать предлоги разных земель. Да, пришлось съездить, всё ето проверить, но странно, я стал замечать: тут что-то не то, кака́-то тайна здесь кроется, что-то таят и недоговаривают. Но заметно, что ето алчность чиновников, и ето можно провалить дважды два, а ето очень просто. Я никогда не соглашусь ни на каку́ коррупцию, вот и будет всему конец. Значит, надо подумать, как поступить, чтобы всё было хорошо.

18

Звонок от Степана: мама у смерти лежит. Я арендовал машину, и с Марфой отправились в Чоеле-Чоель. Настроение было скверноя. Надо проститься с мамой, как ни говори, тоже в жизни обижал, за ето мне было прискорбно. Знаю, что у маме последнея время рассудок стал совсем детский, и я с етим не мог смириться. Вот такая наша жизнь, но за всё обидно, за наша нерадения нашей временной жизни. Мы хотели бы вернуться назадь и поступить пои́наче, но ето невозможно. Что сеем, то и жнём, а по смерти всё нас встретит, так что сеем раз, а жать будем два раз: раз при етой жизни, а второй раз по смерти, и мы ето знаем, ето всё написано в Святом Писании, и всё подтвердилось пророчеством и святителями. Но са́мо-то обидно: а что мы оставляем потомству своему, где у нас искренняя любовь, правда нелицемерна, постоянство, крепость, терпление, уважение, милость? Всё разрушается, и никому не нужно[544]. У нас чичас в моде пьянство, блуд, лицемерия, жадность, ревность, клевета, насилие, вражда и так далея, и нихто не задумается, как ето вредно. Добро рождает добро, а зло покрывает злом, и всё ето зависит от нас. Мы не хочем творить добро, поетому зло стаёт сильнея.

Вот пример. Мне чичас пятьдесят три года, чичас идёт 2012 год. Я хорошо помню, что было при моей жизни. В начали семидесятых была любовь, взаимноя уважение, страх Божий. Помню, как ето обсуждалось и с каким старанием. В начале восьмидесятых всё так же продолжались заботы стариков, оне старались убеждали всю братию, все проблемы решали аккуратно и добросовестно. А вот в начале девяностых пошло как-то не так. Я понимаю, что пошло новое поколение, но интересно, нихто не берёт пример с предков, все поумнели, стали высокоу́мы, а нихто не задумался, что жизнь человеческая уже длится семь тысяч пятьсот лет и как-то выживали, а вот за последних сто лет всё развалили. А что будет дальше? Конец свету. Хто его приведёт? Конечно человек. И чем ни быстрея глобализация, тем быстрея конец свету. Ето можно доказать фактами. Да, есть добрыя люди, что думают обо всём. Но изменить невозможно пророчество, толькя одно остаётся: спасай да спаси свою душу, кайся, молись, постись, добро твори, толькя етим можем продлить век милости Божияй, а зло толькя принесёт гнев Божий.

Мы приехали к маме, я её увидел, и у меня сердце сжалось: ма́ленькя, сухонькя, еле дышит лежит… Тут пошли рассказы наперебой. Что мне не понравилось: но выяснилось, что маму возили в больницу и поставили укол, ей стало хуже, мама не захотела оставаться в больнице, потому что боялась, но хотела помереть дома, её увезли домой.

– И сколь она уже лежит так?

– Но уже три дня.

– А чем она питается?

– Да что ни дадим, всё вырвет.

– Но так она обессилит и действительно умрёт. Марфа, приготовь соку моркови, капусты и яблок и выпой ей пятьдесят грамм, но не больше, и так каждых три часа. По многу нельзя, она очень сла́ба, ето витамины.

Но мама меня не признала, мне было чижало на сердце. Мы обо всём обсудили, вдруг что с ней случится. И как ето приятно: всё дружно и всё заодно, всегда бы так.

Мама заснула, Степан стал спрашивать, как у нас торговля.

– Да всё хорошо, слава Богу.

Он стал рассказывать, как фабрика их опять нагнула, помидоры так и не все сдали, фабрика не посылала машины грузовыя.

– Данила, помоги ради Христа, мы с етой фабрикой замучились, долг растёт, прибыли никакой нету, дети больше не хочут сеять, потому что всё обман.

– Степан, я же тебе говорил: брось ты ету фабрику, столь чичас бизнесов в Аргентине, а ты мучишься с етой фабрикой.

– Но а куда? В город я не хочу.

– Степан, всё будет хорошо. У меня тихо[545], но всё налаживается потихонькю, и земля будет сколь хошь.

– А как ровнять, на что? Сам знаешь, расходы большие.

– Да, братуха, молись Богу, Господь во всём поможет. Давай приезжай, поищем зало для магазина, и будешь торговать, как и мы.

– Не знаю, Данила, мало надёжды на моих ребят.

– Братуха, во всём надо стараться.

– Да ето оно так, но у меня ребятки вольки хватили.

– Да, ето проблема, но надо убеждать.

– Но ты сам знаешь, у меня ето не получается.

– Да, знаю. Ну что, будем помогать.

– Ну, спаси Христос, приедем.

Мы ночевали у маме, Марфа за ней ухаживала. На другой день маме стало лучше, мы с ней простились. Но у ней рассудок потерянный. Я наказал Евдокее:

– К врачам не возите. Ежлив хотите, чтобы жила, но смотрите строго за питанием.

Мы отправились домой.

На днях и Степан приехал к нам. У нас суседьи доржут отель, оне богаты, но очень порядошны и до́бры, наши клиенты. Оне услыхали, что мы ищем земли́ в аренду, и сказали Софонию:

– У нас есть земля, хотите – мы вам арендуем.

Мы согласились посмотреть. Оне сообчили сыну, он подъехал, познакомились. Как интересно, вся семья порядошна и практична, с такими людьми ловко и работать. Мы с нём договорились посмотреть землю, взяли Степана и отправились смотреть землю, ето будет от Ринкона сто двадцать кило́метров прямо к Андам. Да, земли хоро́ши, чернозём, но очень высо́ко, тысяча пятьсот метров уровень моря высоты. Два хороших ключа[546] светлых – можно сделать хороший поле́в, а вот здесь не всё вырастет, потому что холодно. Мы пожалели, потому что Карлос Парада угодил порядошной парень, он занимается цементом, песком, гра́вером[547], у него свои участки, свои грузовики и миксеры, работа кипит, доходы хоро́ши, он очень доволен. Мы с нём стали хорошими приятелями.

19

А вот у нас и гости с Москвы. Я их встретил в Неукене, ето Оля Геннадьевна Ровнова и писатель Пётр Маркович Алешковский. Для меня ето радость. У нас как-то сошлось с Оляй Геннадьевной, но и Пётр Маркович тоже как-то с первых слов понравился: ето вежливый, толковый, грамотный мужчина. Оне на арендованной машине. Но мы отправились к нам домой. Наши гости побывали в Уругвае и в Чоеле-Чоель. Наша вся семья была рада, Оля завоевала сердыца всех нас.

В воскресенье жарили асадо – поросёнка, а вот на рыбалку я с ними не успел попасть, у меня поставка – овощи и фрукты два раз в неделю с оптова рынка Неукена, но Андриян с Неонилой и Марфа съездили с ними на рыбалку. Рыбалка получилась удачна, вернулись все довольны.

У Оле масса вопросов ко мне, она угодила хороший специялист по лингвистике и диелектолог, работает очень тонко и детально. Мне стало радостно, что мы оказались по ту сторону истории, что сохранили гово́р чисто русский, испоконной язык неисковерьканный, – спаси Христос нашим дедам, дай им, Господи, наилучших благ в Царьствии Своем. Ето неоценимо, за границай сохранили все качествы, драгоценны для жизни, ето клад телесный и духовный.

Я ето повторил бы для всёй нашай молодёжи: прошу мале́нькя задуматься – а что вы оставите для своего потомства? Вы молодыя и енергичны, у́мны, а не стоит ли заглянуть мале́нькя назадь и вперёд и подумать: а что будет после нас? Или по фигу́, нам не нужно, вались всё к чёрту? Хто так думает, тот и пойдёт к чёрту, а хто подбирает за собой мусор, тот блажен на етим свете и на тем.

Молодыя, милыя и енергичныя! Давайте думать, как сохранить наш неповторимый шар, сберегчи, хоть бы постараться дальше не загрязнять наш милый шар земной. Вы прочитайте ету книгу и, пожалуйста, задумайтесь хороше́нькя. Ето не просто придумано, а прожито, и я доволен своей жизни, ето испытание от Бога, и хто-то должен поведать, что случается, и стремиться к хорошему. Толькя добро победит зло.

Вот и наши гости собрались уезжать, а неохота, погостили бы ишо. Мы, правды, никуда не ездим, сидим дома, на неделе работы много, а в праздники одно и развлечение – хоро́ши фильмы посмотреть, а другого развлечение нету и не надо. Оля спросила: «Данила, когда собираешься в Москву?» – «Оля, по всему видать, после Нового году, как-то надо оформить книги и иконы и привезти, но и с партнёрами пообчаться, да к тёте Шуре съездить». Петя Маркович пригласил, чтобы к нему заехал в Москве. Мы с нём подружили, он мне понравился, с нём на любу́ тему можно говорить, он грамотный и практичный.

Ну вот и гости уехали, я задумался. Молодес Оля, она готовит новый словарь – старинный язык с новым, ето будет перевод. Хорошо, хто-то должен ето выяснить. Но у меня работа с ней не докончена, вижу, что вопросов ишо очень много, – значит, в Москве ишо продолжим.

Вот подходют праздники аргентински, мы стараемся снабдить клиентов овощами и фруктами, появился рынок, основноя боливьянсы. Но и Андрияну и Степану я помог, снабдил фруктами и овощами. Степану я дал под огород земли, оне засеяли арбузами, дынями и тыквами, но ребятами я остался недоволен. Как-то раз я услышал, как оне огрызаются со своим отцом, мне стало жутко, он у них хуже мусора. Я не вытерпел и схватился с ними.

– А что вы на отца так?

– А ему ничто не нужно, он толькя спит.

– А вы не видите, что он больной?

– Да боле представляется.

– Вы простите, но вы дураки, я своёго брата хорошо знаю. Он был поскребо́к, вёл капитал прекрасно, и вы в масле катались, он не допускал малейшай ошибки, у него всегда был урожай наилучший, он и с рабочими был всегда порядошной, и в моленне всегда впереди, а вы чё показали доброго? Бороду бреете, свои рубахи не носите, по ночам шляетесь и всегда пьяны, ничего вам не нужно, а на отца обижаетесь. Моя по́мочь ето не вам, а брату, вы ишо недостойны, и вам не стоит помогать. И чтобы больше я не слыхал, что отец такой-сякой, вы поживите с него, а тогда посмотрим, а вы хто будете. – Оне затихли, Моськя ишо огрызался, а Гераськя сразу сдал, но я понял: ребята испорчены.

Но вот мне интересно, что случилось. На рынок толькя в субботу разрешают, я дал на две тысячи пятьсот долларов каждому, Степану и Андрияну. Андриян всё продал и заработал, а Степановичи продали третью часть, а стальное мне вернули, но ето всё пропало. Я стал говорить:

– Вы не сидите, но продайте по домам.

Но ответ был таков:

– Пускай всё пропадёт, но мы по домам не поедем.

Дак вот в чём дело! Ети парни горя не видали. На следующу субботу так же. Тут и Георгий звонит: не знает, куда свою овощь девать. Мы и им место нашли и снабдили, чем не хватает, приехала Елена и всё продала. Андриян с Неонилой излишки всё продали по домам, а Степановы ребята всё вёртывали нам обратно. Но ето уже не продукт: потроганный, и был продукт на жаре, пропадает быстро, а им не нужно: деньги не ихны пропадают.

Тут Вася подъехал с России. Софоний стал просить открыть магазин в Катриеле, я помог, съездил с нём в Катриель, нашли зало в центре, не дёшево, по тысяча пятьсот долларов в месяц, но зато на хорошим месте, арендовали, Софоний оформил на себя магазин, я снабдил его всем, что нужно, и у него пошло дело. А в Ринконе поставил на его место Никита. Клиенты жалели, что Софония не стало, но пришлось и полюбить и Никита, ето не Софоний, но у него други́ качества, что клиентам тоже нравится. Георгий увидел деньги, снова отвернулся от нас – вот тебе и мурачевская закваска.

Вот тут тоже интересно. Всегда Тимофея Сне́гирева Мурачевы в Боливии гнали. Однажды Тимофей приехал к ним на свадьбу, приглашённой с невестиной стороны, – сам дедушка Ефрем Мурачев выгнал его со свадьбы, считали его еретиком. А вот Георгий слепился с нём, часто туда ездит, хотя и далеко, двести десять кило́метров, часто поучения читает, а мы ему чужия. Но пускай сам увидит своими глазами, куда лезет.

Ишо вижу, Андриян увидел деньги – заподымал горб, ето к хорошему не приведёт. Степан нашли себе зало под магазин, Герасим стал на себя оформлять – мне надоело ему повторять, что надо делать. Я вижу, ети ребята тупыя, нет надёжды на них, вижу, что у них не пойдёт. Но мы здесь не виноваты, наше дело помогчи, а жалко – ну что сделаешь…

Я сообчил министру, что вылетаю в Москву в консэ января, но и местным чиновникам. Министр вызвал меня, всё обговорили, он дал добро, пожелал доброй пути.

Зе́мли стало известно, где выдают: получается, где выбрали, там и выдают. Мы выбрали по речке Рио-Колорадо, зона Барранкас, четыреста гектар на берегу – для скотоводства, ягоды и сена; Ринкон-Колорадо – тысяча семьсот гектар на берегу под скотоводство, клевер, кукуруза, виноград винный; Аньелё – пятьсот гектар на берегу речки Неукен под фрукту, скотоводство, клевер, рыбники, зерно; Аньелё – шестьсот гектар на берегу речки Неукен под фрукту, скот, оливки, клевер, зерно; на берегу – озеро Барриялес – деревню, оливки, сухофрукты, кишмыш, скот; пятьсот гектар в горах, зона Варварко, гора Домужё – горячи источники целебныя, в зоне Бута-Ранкиль целебныя источники и минеральные источники. Мы под проекты всё ето можем забрать.

Мой бухгалтер всё ето приготовил, но я насторожился. Он указал на источники целебныя по сто тридцать тысяч долларов за гектар, ето мне не понравилось, ето воровство, и я стал сле́дить и прислушиваться. У меня стало слагаться впечатление в подозрении. В России всё делается нагло, а здесь всё исподтишка, но воры́ таки́ же, как и в России. Но здесь для них опасно, тут их можно судить, а в России не засудишь, а голову потеряешь.

А вот и Алексей подъехал с Аляске. Ето моя радость, есть на кого доверить, ето моя правая рука, вся надёжда на него и во всем. Он привёз тридцать тысяч долларов на развития магазина, я ему тоже кое-что приготовил – хоро́ша зало на хорошим месте, бывшей магазин, подписал ему полноя доверия.

20

А 28 января 2012 года вылетел в Москву, 29-го Оля с Петяй меня стретили, и поехали к Пете. У него квартира большая, живёт один.

На другой день стал звонить будущим партнёрам. Но, прости, я забыл. Перед отлётом из Буенос-Айреса мы встречались с Вадимом Леонидовичем, я всё рассказал, что добился, он оценил и дал мне список – телефоны будущих партнёров, вот я и звоню всем.

Перва встреча – ета была с Соловаровым Виктором Юрьевичем, ето бизнесмен большого размера, но он мне понравился, прямой и конкретный. Я сделал ему все предлоги, он оценил и поблагодарил. У него вид на жительство в Аргентине есть, ето очень хорошо, и он собирается поехать в Аргентину в марте – в апреле. Но мы с нём ишо встретимся и обсудим, как и что.

Втора́ встреча – ето Павлов Сергей Александрович, ето по разведению рыбы ценных пород в Аргентине. Встреча состоялась, но Павлов мне сразу не понравился, ето гордый, закалённой коммунист тупой. Он посулил встречу с рыбниками на следующу неделю во вторник в 13:00.

Третья встреча – Архипченко Александр Юрьевич. Ето два партнёра, молодых юриста, Саша и Миша, оне выслушали моё предложение и согласились поставить завод пеноблоки для начину, а там видно будет. Но оне богаты, всё зависит, как пойдёт. «Всё обсудим, просчитаем и позвоним», – на етим мы расстались.

Четвёрта встреча – Лебедев Павел, поставка вина в Россию. Встреча была хоро́ша, но Павлу надо вино за бесценок.

– Я не согласен дарить екологично натурально вино задаром. Ето чистый сок виноградный. Благодаря климанту, температуры и влажности вино будет наилучшее, но за нём надо походить три месяца, как за ребёнком, не считая урожая и уходу за нём. Ето вино мы можем минимум за бутылку по сто долларов продать, но ето здоровья, а не какая гадость, и бренд толькя наш.

С Павлом мы разошлись по-дружески, он меня пригласил на выставку «Продекспо», ето в Москве выставка – питание продукт.

Тут я позвонил отцу Михаилу. Как жалко, он приезжал встретить меня на аеропорте, но я не знал, а он с Ижевска, тысяча двести кило́метров от Москвы, и раз – не получилось. Я сам не знаю, как теперь поступить. Вижу, время у меня не хватит: туда съездить минимум три-четыре дня. Я посулил позвонить через неделю.

Тут у меня встреча с Русланом, мы встретились у него на «Молодёжной», он смеётся надо мной:

– Что, Данила, убежал?

– Да, Руслан, пришлось.

– Данила, надо про тебя книгу написать.

– Руслан, она уже доканчивается.

– Ты что, правды говоришь?

– Да, Руслан, к концу года будет презентация.

– Ето хорошо, Данила.

– Я знаю, Руслан. То, что происходит в мире, мало хто что знает, поетому пришлось постараться.

– А что пишешь?

– А что было в жизни, то и пишу.

– Молодес. Как у тебя дела, Данила?

– Чичас, слава Богу, хорошо, но пришлось очень чижало. Руслан, хочу у тебя попросить отстрочкю моего долга, в етим году я не сумею заплатить тебе, мы коя-как выбрались из своего кризиса, и перспективы у нас слава Богу. Чичас я приехал заключать договор с партнёрами, работать у нас в Аргентине.

– Здорово, Данила, а чем будете заниматься? – Я всё объяснил. – Хорошо, а как про «Етномир»?

– Руслан, земля будет, и интерес у государства есть, мы можем достать разных аборигенах Америки, но, Руслан, у меня время нету, я могу са́мо главно – организовать, а дальше хто будет ими заниматься?

– Данила, а у тебя Татьяна сможет?

– Да, она сможет, я об ней ни раз и не подумал. Руслан, сколь уже застроил?

– Данила, тридцать процентов.

– А когда будет сто процентов?

– Не раньше 2020 года.

– Понял, ето нормально.

– Данила, мне желательно, чтобы ты приехал в «Етномир» и посмотрел.

– Да охота, Руслан, но ето возможно толькя в выходныя.

– Хорошо, позвонишь, Курбан тебя свозит. Данила, я чичас улетаю в Китай и 25-го буду в Москве.

– Хорошо, я улетаю 29-го февраля, значит, встретимся.

Звоню Африкьяну Гвидону, встреча с ним будет в следующу субботу. А вот завтра воскресенье, будет митинг на Болотной, ето шествие против Путина, меня Петя с Оляй пригласили, для меня ето интересно: что же за митинг на Болотной?

В воскресенье в одиннадцать ноль-ноль мы подъехали на метро, сразу было понятно: народу в метро битком, и все на митинг. Когда вышли наверх – матушки мои! Народу цела моря, конца и краю не видать. Но я обратил внимание на критику: каких панкартов[548] толькя нету, и все против Путина, всяко-разно, я толькя успевал заснимывал. Мы шли до 14:00, но народу битком – оказалось, народу было сто сорок тысяч, и ето было по всей стране. Я ишо раз повторю: вы недовольны Путиным, но вам Бог его дал, за ваше беззакония и неправды. Хочете хорошей власти – молитесь и поститесь, как ниневитяны, и будет вам продление веку, и власти, и изобилия. Другого выходу нет и не будет.

Я позвонил матушке Соломонии, сказал, что я в Москве, она возрадовалась и сообчила, что наши книги и иконы – всё в сохранности.

– Ну, как-то будем вывозить.

– Данила, когда к нам подъедешь?

– А вот мале́нькя освобожусь и подъеду.

Я перезвонил всем знакомым, все приглашают в гости. Да, тридцать дней – ето в обрез, хорошо чётко сохранять график, можно исполнить все просьбы. Так я и решил, у меня все встречи по графику распределёно.

С Соловаровым получилось хорошо, он заинтересованный скотоводством, строительством, дорогами, целебными источниками, минеральными водами, но время у него нету, но он порядошный. Архипченко согласились поставить завод пеноблоков, и строительство их интересует, в Интернете оне нашли: ети заводы есть на продажу в Аргентине, оне достали мне телефоны, когда вернусь, выясню и сообчу.

А вот и встреча с Гвидоном Африкьяном. Ето будет москвич-армянин, он мене́ сразу понравился, все вопросы и ответы че́стны, он заинтересован фруктой, ягодой, вином, маслом оливошным, маслом кукурузным, рыбой, скотом, и сразу предложил с Бартушом, что у нас в Неукене, как партнёра. Оне уже работают двенадцать лет, сапо́чкя[549] уже сделана, толькя нам прицепиться и дальше работай. Я его тоже пригласил как партнёра, ему ето понравилось – быть участником етого проекта, и мы решили начинать етот проект, и Гвидон пообещал приехать в июле.

В храме у отца Петра я познакомился ишо с однем чиновником, он опять сулит горы. Я ему ответил:

– Нет, в России никак ето не возможно, толькя у нас можно разработать любой проект. – Он тогда предложил международною компанию, что можно работать с ними и в Аргентине. – Ну что, знакомь.

Он позвонил, и мы отправились к ним. Приходим, нас встречают, проводют к себе в кабинет. Идёт строительство по всему миру, и все бизнесы, какой хошь, всяки-разны буклеты, программы, указаны разны компании международныя. Но как странно: весь кабинет по-бедному, и, чтобы зайти в ету компанию, на любой проект надо взнос десять процентов, ето странно.

– Хорошо, я посчитаю и вам сообчу.

Ето надо сообчить Пете, он часто наказывает, что «всё ето жулики». Я принёс буклеты, показал ему, он сразу насторожился, проверил все ети сайты и сказал:

– Данила, всё ето пухло́, оне нигде не зафиксированы, ето обман.

– Ну вот, спасибо тебе, Петя, теперь всё понятно.

С Павловым ишо была встреча, он представил мене́ инвесто́ров, но сам ушёл. Я весь предлог сделал, оне сказали, что подумают, и на етим разошлись. Но было понятно, что ничего не будет.

Звоню отцу Михаилу в Ижевск и извещаю, что мне в Ижевск будет невозможно поехать, времени не хватает. До́говор получился телефонный, и оне согласны поехать в Аргентину хоть чичас. Решили, что я вернусь и им всё сообчу.

В свободны вечера мы с Оляй работали допоздна. У Пете часто гости, бывало, и я участвовал, и как мне понравилось его выбор гостей. Он хороший кулинар, я ни раз не видел, чтобы при выпивке голос подымали или кричали

* * *

На этой фразе – без точки – заканчивается рукопись Данилы Терентьевича Зайцева: в последней тетради кончились страницы.

Словарь диалектных, устаревших и малоупотребительных слов и выражений

Составитель О. Ровнова

А

Абилити́ровать [исп. habilitar] что. Получить официальное разрешение на использование чего-либо, оформить. Абилити́рованной. Имеющий официальное разрешение.

Аге́нда [исп. agenda]. Записная книжка, ежедневник; план работы.

Агрикульто́р [исп. agricultor]. Земледелец, крестьянин, фермер.

Аля́сошной. Относящийся к Аляске.

Аппара́тчик, уменьш. Небольшое приспособление, аппарат.

Б

База́р. Магазин, любое торговое заведение. Брать с база́ру/с база́ра. Покупать в магазине.

Бакча́. Бахчевые культуры (тыква, арбуз, дыня и т. п.); поле, на котором выращивают бахчевые культуры.

Балагу́шка. Временное жилище в лесу, на берегу реки.

Балантря́с. Бездельник, лоботряс.

Баловня́. Баловство.

Ба́нок. Банк.

Баранёнок. Барашек.

Бе́бка, бе́бечка [исп. bebe, bebé]. Маленький ребенок, ребеночек.

Бежа́ть. Пропускать воду, протекать.

Бе́з вести куда́. Неизвестно куда.

Берегчи́. Беречь.

Бесо́вской. Бесов, бесовский. Бесо́вские копы́тчики. Высокие каблуки.

Би́серки собира́ть, ирон. О человеке, который в стремлении получить высокие доходы занимается любыми, в том числе самыми мелкими, делами.

Би́серы. Бусы.

Би́ть-бежа́ть. Название детской игры.

Би́ть в голо́вку. Обращаться к самому высокому начальству.

Благоде́тель, ж. Благодеяние.

Богобоя́зневой. Богобоязненный.

Бойко́й. Бойкий.

Бойку́щей. Очень бойкий.

Бо́ле всего́, наречие. Больше всего.

Боливью́ха/боливья́нка [исп. boliviano]. Боливийка.

Боливья́нец, мн. боливья́нцы [исп. boliviano]. Боливиец.

Бо́лькая пра́вда. Горькая правда.

Больни́шная спра́вка. Медицинская справка.

Большо́й ро́т у кого, неодобр. О скандальном человеке, который спором, криком добивается своего.

Бра́згаться, неодобр. Вести разгульную жизнь.

Брази́льской язы́к. Португальский язык в Бразилии.

Бразилья́н/бразилья́нин, мн. бразилья́ны [ср.: исп. brasileño]. Бразилец.

Брак. Венчание в моленной.

Бра́ть (взя́ть) авто́бус/по́езд/электри́чку. Ехать определенным видом общественного транспорта.

Бра́ть (взя́ть) внима́ние. Обращать внимание.

Бре́дить кому, безл. Грезиться, казаться.

Броса́ть в по́йло кого, неодобр. Порочить, оскорблять кого-либо, обливать грязью.

Бу́дьто, как бу́дьто, союз. Будто, как будто.

Бу́кушка, неодобр. Неприветливый, вечно недовольный человек.

Буро́вить. Говорить вздор.

Бы́ть в девчо́нках. Быть девочкой (о возрасте).

Бы́ть в прису́тствии. Присутствовать. В прису́тствие со мно́й. В моем присутствии.

Бы́ть как сори́нка в глаза́х у кого. Быть укором, вызывать раздражение, недовольство, как бельмо на глазу.

Бы́ть на во́здухе. Находиться в состоянии неопределенности, быть в подвешенном состоянии.

Бы́ть на посы́лушках. Выполнять мелкие поручения.

Бы́ть не по глаза́м. Не нравиться, вызывать неудовольствие.

Бы́ть не по но́су. Не нравиться, быть не по нраву.

В

Вдальне́йше, наречие. В дальнейшем.

Вдово́й. Вдовый.

Вдову́ха. Вдова.

Вдоста́тках, наречие. Зажиточно, в достатке.

Вели́кой. Большой.

Велича́ть. Называть по отчеству.

Вели́чество. Количество.

Весели́ться. Весело проводить время, заигрывая друг с другом (о паре испытывающих влечение друг к другу лиц противоположного пола).

Вести́сь. Плодиться, разводиться (о домашнем скоте, птице, пчелах и др.).

Вечёрки, только мн. Вечернее собрание молодежи для развлечения.

Вёртывать. Возвращать.

Вёртываться. Возвращаться.

В-за что, предлог. За (что-либо).

Взадпятки́, наречие. На попятную.

Взаимнопо́мощные. Помогающие друг другу.

Вза́муж, наречие. Замуж.

Вза́мужем, наречие. Замужем. Ни взаму́жем ни вдовы́. О замужних женщинах, живущих отдельно от мужа.

Вилю́чей. Хитрый, лукавый.

Ви́нной. Виновный.

Ви́сеться. Висеть. Ви́сеться на волоси́нке. Висеть на волоске.

В концы́ конца́х. В конце концов.

Вкругову́, наречие. В среднем, по приблизительному подсчету, на круг.

Вме́сте, наречие. Совместно с членами общины. Быть (не) вме́сте. (Не) молиться в моленной вместе с членами общины.

Внутро́, наречие. Внутрь.

Воздо́ржной. Соблюдающий предписанные старообрядцам законы воздержания, воздержанный.

Во́зраст. Рост.

Вои́стинно, наречие. Воистину.

Вои́стой. Агрессивный, воинственный.

Во́лей, наречие. Без принуждения, добровольно.

Вонета́. Вонь.

Воро́тчики, уменьш. Небольшие ворота.

Восста́ть (восстава́ть) за кого. Встать на защиту.

Восьмино́г. Осьминог.

Во услыша́ние все́м, наречие. Громко, во всеуслышание.

Впереде́, наречие. Впереди.

Впусту́, наречие. Впустую.

Вручну́, наречие. Вручную.

Вряд, наречие. Вблизи, рядом.

Вса́вываться. Всовываться.

Все́ночная слу´жба. Всенощная служба.

Все́хной, мест. притяж. Принадлежащий каждому из всех.

Вся́ко-ра́зно, наречие. По-всякому.

Втерпёж, наречие. Можно терпеть, выносить (о боли).

Вторуро́дной. Двоюродный.

Втри́дороги, наречие. Втридорога.

Вчера́сь, наречие. Вчера.

Вчетверы́м, наречие. Вчетвером.

Вывёртываться. Искать выход из ситуации, выкручиваться.

Вы́йти из ру́к. Перестать подчиняться, выйти из повиновения, отбиться от рук.

Вы́йти (выходи́ть) на кру́г. Выйти на середину моленной, чтобы сообщить что-либо членам общины.

Выка́зывать кого и что. Сообщать о чем-либо неизвестном, скрытом, делать явным, выдавать.

Вы́париться. Вывестись из яиц (о домашней птице).

Выпива́ха, м. и ж. Любитель/любительница выпить, выпивоха.

Вы́пуск. Огороженное место для выпаса скота, пастбище.

Вы́решить что и чего. Разрешить что-либо официальным постановлением.

Вы́родить в кого. Родиться похожим.

Вы́рядить с кого что. Торгуясь, договориться о плате, выторговать.

Высокоу́мы, ирон. Те, кто считает себя умнее других, умники.

Вы́сохнуть. Сильно похудеть из-за недоедания или болезни.

Вы́ходить что. Добиться в результате долгого хождения куда-либо.

Вышива́льница. Вышивальщица.

Вышней. Высший. Вышнее образова́ние. Высшее образование. На вышним у́ровне. На высшем уровне. Вы́шние о́рганы госуда́рства. Органы государственной власти.

В э́той кубы́шке ума́ не́ту и не бу́дет. О глупом человеке.

Г

Гидра́вликовой/гидра́влишной. Гидравлический.

Глубени́ка. Клубника.

Глубжина́. Глубина.

Гнои́ть. Гноиться.

Гну́ть коро́бку. Выполнять тяжелую, изнурительную работу, получая за нее ничтожную плату, гнуть спину.

Гово́р. 1. Язык, речь, говор. 2. Разговоры, слухи.

Голодова́ть. Голодать.

Городьба́. Изгородь.

Грабёжь, ж. Грабеж.

Гра́вер. Гравий.

Гу́ли-погу́ли. Гулянки.

Гуса́н [исп. gusano]. Червяк.

Д

Да́ле-бо́ле, наречие. Всё больше увеличиваясь, усиливаясь.

Двоемы́слить. Быть неискренним, хитрить.

Деви́шник. Длящиеся от одной недели до четырех ежедневные собрания девушек у невесты перед свадьбой, на которых они помогают невесте готовить приданое.

Деви́шны пе́сни. Песни, которые девушки поют жениху во время деви́шника.

Де́дын. Дедов.

Деменьство́. Демественный распев в богослужебном пении.

Де́нежки ста́ли шевели́ться в карма́не. У кого-либо появились деньги.

Де́тной. Имеющий детей.

Дивова́ться. Удивляться, дивиться.

Дико́й. Дикий.

Диплома́тство. Дипломатичность.

Директо́ра [исп. directora]. Женщина – директор школы.

Дистипли́на. Дисциплина.

Дистиплини́ст. Тот, кто строго соблюдает порядок, дисциплину.

Ди́чка. Непривитое фруктовое дерево, дичок.

Доба́в. Преувеличение, добавление.

Дове́рность. Доверие.

До́го [исп. dogo]. Дог.

До го́рьких сопле́й, экспр. До предела, до слез.

Дожда́ть. Дождаться.

Дозвони́ть. Дозвониться.

Дойно́й. Дойный.

Дока́зывать кому. Высказывать недовольство, настаивать на своем.

Доко́ль, наречие. До каких пор.

Долгови́дной. Дальновидный.

Доложна́, доложно́, доложны́. Должна, должно, должны.

Домовни́чевать. Следить за домом и хозяйством в отсутствие хозяев.

Допосле́ду, наречие. До самого конца, до последнего.

Допы́тывать. Допрашивать.

Доржа́ться/держа́ться. Выполнять правила христианской жизни.

Дорожи́знь. Дороговизна.

Досло́вно, частица. Буквально.

Доста́ться се́мечек кому от кого, экспр. О том, кто пострадал из-за чьего-либо грубого, неуважительного обращения.

Доуми́ться. Додуматься.

До́хшей. Мертвый, дохлый.

Драгоце́нной. Дорого стоящий.

Дру́жка. Товарищ жениха, сопровождающий его во время свадьбы.

Ду́мать на уме́. Думать о чем-либо, не сообщая другим свои мысли, планы, мнение.

Дура́чить кого. Называть дураком.

Души́ не ча́ять о ком. Сильно любить кого-либо.

Дю́жить (вы́дюжить). Выдерживать, быть крепким, стойким, терпеливым.

Е

Ежи́ться. Упорно не желать согласиться, упираться.

Е́жлив/е́слив, союз. Если.

Е́йной, мест. притяж. Принадлежащий ей, её.

Е́хать в таки́е ви́лы, что… Ехать туда, где ждет враждебное отношение, явная неприязнь.

Ж

Жа́лобиться. Жаловаться.

Желе́за, ж. Железо.

Жирню́чей. Очень жирный.

Жи́ть на все́ четы́ре сто́роны. Жить разгульно, развратно.

Жи́ть по-сла́бому. Не соблюдать законы христианской жизни.

Жи́хмарка. Опустившаяся, распутная женщина.

Жихрова́ть. Жить расточительно, на широкую ногу.

Жу́нгля, мн. жу́нгли. Джунгли.

З

Забега́ть все́ми си́лами. Стараться изо всех сил.

Забо́та. Беспокойство.

Забо́титься (позабо́титься). Беспокоиться.

Зави́дливой. Завистливый.

Завиду́щей. Очень завистливый.

Завоя́вывать. Завоёвывать.

За вре́мя, наречие. Заранее, заблаговременно.

Зався́ко-про́сто, наречие. Запросто, по-свойски.

За́втре. Завтра.

Загорде́ть. Стать гордым.

Загоре́ть. Начать излучать свет, загореться.

Загра́нь па́спорт. Загранпаспорт, заграничный паспорт.

Заеда́ться с кем. Подстрекать к спору, конфликту, подначивать.

Заилённой. Покрытый илом.

Зайти́ бере́менной. Забеременеть.

Зайти́ в дове́рие. Расположить к себе, войти в доверие.

Зайча́ты. Дети семьи Зайцевых.

Зака́знить (ка́знить) кого. Подвергнуть смертной казни.

Заковы́рчатой. Непонятный, заковыристый.

Закры́ть тру́бку. Окончить разговор по мобильному телефону. См.: Подбира́ть тру́бку.

Закры́ть у́м и глаза́ кому. Лишить кого-либо способности здраво мыслить, объективно смотреть на жизнь.

За́ло. Зал. Приёмное за́ло. Приемная. За́ло ожида́ния. Зал ожидания.

Зало́мленной. Запертый. Зало́мленные воро́та. Запертые ворота.

Заля́живаться. Залёживаться.

Замере́ть с го́лоду. Умереть от голода.

Заме́тка. То, что увидено, замечено, наблюдение.

Замоли́товать, несов. Вести богослужение.

Замо́ранной чем. Опозоривший себя бесчестным поступком, замаранный.

Замота́ть свою́ го́лову за кого, экспр. Сильно влюбиться, потерять голову.

Заогля́дываться. Начать оглядываться.

Заогова́риваться. Стать отказываться от ранее сказанного, забирать свои слова обратно.

Заодне́мя/заодни́мя, наречие. Заодно.

Запатенти́ровать. Запатентовать.

Записа́ть себе́ на уме́, экспр. Хорошо запомнить что-либо важное, учесть на будущее, зарубить себе на носу.

Заподува́ть. Начать дуть (о ветре).

Заподходи́ть. Начать подходить.

Заподыма́ть горб, неодобр. Заважничать, стать капризным, задрать нос.

Запокри́кивать. Начать покрикивать.

Запо́н. Фартук.

Запоявля́ться. Начать появляться.

Запредставля́ться. Начать воображать из себя.

Запрягчи́. Запрячь.

Запы́шкать. Начать проявлять недовольство, зафыркать.

Заро́д. Нижняя часть пестика в цветке, образующая после опыления плод; завязь.

Заруче́ние. Проводимый после сватовства обряд, во время которого влюбленные получают благословление на брак от наставника общины и обмениваются подарками, обручение.

Заручи́ть кого. Совершить над влюбленными обряд заруче́ния, обручить их.

Заручи́ться. Стать женихом и невестой в результате заруче́ния, обручиться.

За свои́м сле́дом. Вслед за собой.

Заснима́ть, несов./засни́мывать (засня́ть) кого и что. Фотографировать; делать видеосъемку.

Заспа́той. Заспанный.

Заста́ть (застава́ть) за кого. Вступиться, встать на защиту.

Заста́ча. Защита. В заста́чу за кого. На защиту.

Заступа́ть за кого. Вставать на защиту, заступаться.

Зача́ть. Начать.

Заче́м. Почему.

Зашиши́каться. Начать тайком переговариваться, выражая недовольство, удивление и др., зашушукаться.

Збуш. Скандал, шум.

Злоязы́чество. Свойство вздорного, сварливого человека.

Знатка́я, сущ. Знахарка, колдунья.

Знать. Уметь.

Зы́бка. Колыбель.

И

Изверну́ть (извёртывать). Исказить (искажать).

Извести́ть кому. Сообщить.

Из кру́гу мячо́м. Название детской игры.

Изнадсади́ть кого. Изнурить тяжелыми испытаниями.

Изнадсади́ться. Ослабеть, изнурив себя тяжелой работой. Изнадсажённой. Ослабевший, изнуренный в результате тяжелой работы.

Израсти́. Повзрослеть, возмужать, вырасти.

Изъеду́га, неодобр. Жестокий, безжалостный человек.

Ископа́емое, сущ. Полезные ископаемые.

Испа́лнивать. Исполнять.

Испости́ться. Изнурить себя постом.

Испра́вить (исправля́ть) кого. Очистить от грехов с помощью очистительных молитв, прочитанных наставником общины, духовником или доверенным лицом.

Испра́виться (исправля́ться). Очиститься от грехов с помощью очистительных молитв, прочитанных наставником общины или доверенным лицом.

Испы́тка/испы́ток. Проверка, проба, испытание. Взя́ть на испы́тку. Принять на работу на испытательный срок. Для испы́тку. Для проверки.

Исты́ченной. Истыканный.

Ихной/и́хней/и́хный, мест. притяж. Принадлежащий им, их.

Ишо́/ишшо́. Еще.

К

Ка́знить кого. 1. Доставлять (доставить) кому-либо физические страдания, мучить (замучить). 2. Подвергать смертной казни. См.: Зака́знить.

Как, союз. Чем.

Как бездо́нная ка́дочкя, неодобр. О человеке, который привык жить за счет других людей.

Как у куме́ на уме́, экспр. Кто-либо только и думает о ком-/чём-либо.

Кана́том не останови́ть кого, экспр. О невозможности отговорить делать что-либо.

Каргопо́льские преде́лы. Город Каргополь и местность вокруг него.

Каргы́зин. Киргиз.

Кати́ть кого. Ругать, обзывать.

Кафе́йной. Связанный с кафе.

Ква́сить (сква́сить) что. Изготавливать вино путем брожения.

Кида́ться. Вырываться из рук.

Кла́ссница. Ученица.

Клеверни́к, мн. клеверники́. Поле, засеянное клевером.

Кле́тка. Домик в детской игре.

Ключ, клю́чик. Небольшая речка.

Кобы́лка. Кузнечик.

Козу́ля. Дикая коза.

Ко́ло кого-чего, предлог. Около.

Коммуни́зьма [исп. comunismo]. Коммунизм.

Компроми́сс [исп. compromiso]. Договоренность, договор, обязательство. Заключи́ть компроми́сс. Заключить договор.

Консе́рва [ср.: исп. conservas, f]. Банка консервов.

Конфликти́вной [исп. conflictivo]. Конфликтный.

Копи́ть (накопи́ть) ума́. Становиться умнее.

Ко́рка. Обложка, переплет книги.

Коса́я че́тверть. Расстояние между большим и безымянным пальцем руки.

Кре́стное зна́мя. Крестное знамение. Вообрази́ть на себе́ кре́стное зна́мя, торжеств. Перекреститься.

Кри́вдость. Неправда.

Кривосу́ды. Те, кто неправедно судит.

Кровоя́дец. Безжалостный человек, кровопийца.

Круг кого-чего, предлог. Вокруг.

Круга́. Хороводы. Игра́ть в круга́. Водить хороводы.

Круглы́ш. Древесный материал круглой формы, кругляк.

Крутики́. Извилистые дороги в горах.

Кру́то, наречие. Быстро.

Круто́й. Быстрый.

Куды́. Где.

Ку́пчей до́говор. Договор купли-продажи.

Л

Ласкота́. Приветливость, доброжелательность.

Лати́ны. Испано– и португалоязычное население стран Латинской Америки.

Ла́ять кого. Ругать бранными словами.

Ле́дник. Холодильник.

Лежа́ть на одре́/лежа́ть у́ смерти. Быть при смерти.

Ле́зти. Лезть. Ле́зти на не́рвы кому. Раздражать, действовать на нервы.

Леси́на, леси́нка. Дерево, деревце.

Ликова́ть. Радоваться.

Лист. Противень.

Лихоти́ть, безл. Тошнить.

Лицеме́рничать. Лицемерить.

Лицеме́рство. Лицемерие.

Ло́жить (поло́жить). Класть.

Ло́та [исп. lote]. Участок земли.

Лы́ва. Лужа, яма с водой.

Любова́ться с кем. Находиться в любовных отношениях.

Лю́бой. Любимый.

Ля́гчи, ляг, ля́гла, ля́гли. Лечь, лёг, легла, легли. Ля́гчи в гроб за кого-что, экспр. Умереть.

М

Магази́н. Надкорпусная надставка в улье.

Мале́нькя, наречие. Немного.

Мало́й. Маленький, невзрослый.

Ма́ло-ма́льно, наречие. Очень мало.

Ма́ло-ма́льной. Очень маленький, самый малый.

Ма́монькин. Тещин.

Ма́монькя. Мать мужа или жены (теща; свекровь).

Мане́жить кого. Тянуть с ответом, заставляя ждать и волноваться.

Манса́рдное, сущ. Мансарда.

Масо́нин. Масон.

Ма́та [исп. hierba mate]. Высушенная трава мате, используемая для приготовления чая; сам такой чай.

Матери́нной. Материн, материнский.

Мате́рия [исп. materia]. Дисциплина, учебный предмет в школе.

Матерщи́нство. Грубая, оскорбительная брань, матерщина.

Маче́т [исп. machete]. Большой нож с длинным широким лезвием.

Машине́рия [ср.: исп. maquinaria ‘техника’]. Сельскохозяйственная техника.

Мая́чить кому. Делать знаки рукой, привлекая внимание.

Междуде́лками, наречие. Между делом.

Мексика́н/мексика́нин, мн. мексика́ны [ср.: исп. mexicano]. Мексиканец.

Ме́сячная, сущ. Менструация. Соблюда́ть ме́сячную. Избегать половых контактов во время менструации.

Меша́ться. Нарушая запрет, употреблять купленную в магазине и т. п. пищу. Не меша́ться с ми́ром. Не употреблять купленную в магазине и т. п. пищу. См.: Поме́шка.

Милосе́рдная сестра́/милосёрдная сестра́. Медицинская сестра.

Моле́нна/моле́нная. Моленный дом у старообрядцев.

Моли́ться одни́м кресто́м. Молиться в моленной вместе с членами общины.

Моло́сно(е), сущ. Скоромная пища.

Мо́та [исп. moto]. Мотоцикл.

Мо́чка. Почка у растений.

Му́жеской. Мужской.

Мулёк. Маленькая рыбка, недавно вышедшая из икры, малёк.

Мура́шики. Мурашки.

Мучно́й. Такой, который испытывает муку, страдает.

Мы́слить. Думать.

Мясое́д. Период, когда по уставу православной церкви разрешается мясная пища. Дли́нной мясое́д. Период между Успенским и Рождественским постами (с 15 августа по 14 ноября по старому стилю).

Н

Наве́лить (наве́ливать) кому что. Назойливо предложить, навязать.

Навести́ пра́вду. Привести жизнь общины в соответствие с законами христианской жизни.

Нагну́ть кого. Нанести материальный ущерб, принудив сделать что-либо или обманув.

Надёжда. Надежда.

Надмёк. Намек.

Надпомина́ть что. Иметь сходство, напоминать.

Надпомина́ться. Вспоминаться как нечто похожее.

Надпомяну́ть кому. Напомнить.

Надса́да. Пупочная грыжа.

Надсме́шка. Насмешка.

Надсмея́ться. Зло посмеяться над кем-либо.

Нажи́ва, мн. нажи́вы. Наживка.

Наза́дь, наречие. Назад. Ма́ло вре́мя наза́дь. Недавно.

Наказа́ть (нака́зывать) кому. Дать наставление, поручение.

Нала́диться. Измениться в лучшую сторону, исправиться (о человеке).

Нала́живать что. Делать, изготовлять.

На́м добра́ не пережи́ть. О бесконечности, безграничности добра, милосердия.

Намёртво, наречие. Намертво.

Напубли́чно, наречие. В присутствии людей, публично.

Наси́льство. Насилие.

Наско́ль. Насколько.

Наскро́зь, наречие. Насквозь.

Насме́литься (насмеля́ться). Набраться смелости, осмелиться.

Насоби́рывать (насобра́ть) что. Собирать большое количество чего-либо.

Наста́вник. Духовный руководитель общины у старообрядцев-беспоповцев, настоятель моле́нной, возглавляющий богослужение, исполняющий требы.

Настоя́ще, наречие. По-настоящему.

Наха́льно. Насильно, против воли.

Нача́л. Молитвы, совершаемые в начале и в конце богослужения, приходные и исходные поклоны. Помолились начал. Большо́й нача́л. Включает в себя чтение Господней молитвы, 50-го псалма, Символа веры и некоторых других молитв.

Начи́н. Начало. Для начи́ну. Для начала.

Начи́нщик. Организатор, зачинщик.

Не возлюби́ть кого. Невзлюбить.

Не ну́жно кому, наречие-сказуемое. Быть безразличным к чему– или кому-либо. Тебе́ не ну́жно. Тебя не касается. Никому́ не ну́жно. Всем безразлично.

Не́га. Избалованный, изнеженный ребенок.

Неви́нной. Невиновный.

Неви́нность. Невиновность.

Невои́стой. Миролюбивый, неагрессивный.

Незамо́чь. Заболеть, занемочь.

Незна́мо, наречие. Удивительным образом.

Не́ковды, наречие-сказуемое. Некогда.

Не́кресть. Человек другой национальности и другой, чем старообрядцы, конфессии.

Немно́го сгодя́. Немного погодя.

Неоплати́мой долг. Неоплатный долг.

Неподо́бной. Неприличный, неподобающий.

Непосиди́ха. Непоседливый, энергичный человек.

Не проле́й стака́нчик. О любителе выпить.

Неразлучи́мо, наречие. Неразлучно.

Несхва́тчивой. Об ученике, который медленно усваивает учебный материал.

Не тя́нет не везёт, неодобр. Тот, кто намеренно ничего не предпринимает в каком-либо деле, тормозит дело.

Ни в каки́, наречие. Ни за что, ни в какую.

Ни в каки́ лады́, наречие, экспр. Ни при каких обстоятельствах, никогда, ни за что (при выражении усиленного отрицания).

Ни здоро́во ни насра́ть, экспр. Грубо, внезапно, без объяснений начать говорить или делать что-либо.

Низми́на. Низина.

Никуды́, наречие. Нигде.

Ни́мо. 1. Наречие. Мимо. 2. Предлог. Мимо чего-либо.

Ниско́ль, наречие. Нисколько.

Нихто́. Никто.

Но́нешной. Нынешний.

Но́нче, наречие. Нынче.

Но́рка. Ноздря. Виля́ть но́ркой. Выражать недовольство. Задра́ть но́рку. Возгордиться, заважничать. Ста́ть не по но́рке. Стать не по нраву.

О

Обвострённой против кого. Настроенный категорически против.

Обро́щенной. Обросший.

Обря́д/обря́дность. Внешний вид, облик.

О́бчим, вводн. В общем.

О́вощь, ж., собир. Овощи.

Ога́р [исп. hogar]. Приют для бездомных.

Огласи́ть кого. Наложить епитимью. См.: Пра́вило. Ста́вить (поста́вить) на пра́вило кого.

Огоро́дина. Огород.

Одёжа. Одежда. Спа́льна одёжа. Одежда для сна.

Оди́ножды, наречие. Однажды.

Оди́н по одно́му. Друг за другом, один за другим.

Одне́. Одни.

Оздоро́веть (оздора́вливать). Выздороветь; окрепнуть.

Ози́мней. Озимый. Ози́мняя пшени́ца. Озимая пшеница.

Окоромя́/окро́ме кого-чего, предлог. Кроме.

Оли́вошной. Оливковый.

Оне́. Они.

Определи́ть (определя́ть) кого. Женить сына, выдать замуж дочь. Определённой. Женатый (о сыне). Определённая. Замужняя (о дочери).

Опроста́ть что. Освободить, сделать пустым.

Организа́вывать. Организовывать.

Ороша́ть. Опрыскивать всходы, поливать землю раствором пестицидов для уничтожения вредителей сельскохозяйственных культур.

Ороше́ние. Химическое средство для борьбы с вредителями сельскохозяйственных культур, пестицид.

Оруже́йна. Оружейный магазин.

Осве́домить кому. Сообщить.

Осетёр. Осётр.

Осни́мывать что. Снимать шкуру с убитого зверя.

Оста́ться на па́мять. Запомниться, остаться в памяти.

Осто́порить. 1. Остановиться. 2. Замереть от неожиданности, удивления.

Ота́бориться. Поставить та́бор.

Отве́т. Ответственность.

Отве́тной. Ответственный.

Отвёртываться от кого. Прекращать общение, отворачиваться.

Отговори́ть. Уклониться от чего-либо, объяснив причину, отговориться.

Отда́ть встори́цею. Отдать во много раз больше, вернуть сторицей.

О те́м о се́м. О том о сём.

Отку́ль, наречие. Откуда.

Отлага́ть что. Переносить на более поздний срок, откладывать.

Отме́нной от кого. Отличающийся.

Отне́ковать. Не соглашаться на что-либо, отнекиваться.

Оторви́башка́, экспр. Большой озорник, отчаянный человек, сорвиголова. Рос оторви́башко́й.

Отрекчи́сь от кого. Отречься.

Оттяга́ть с чем. Медлить, оттягивать с каким-либо делом.

Отцвести́. Поблекнуть, выцвести (о цвете глаз старого, больного человека).

Отшта́пить кого. Отстранить от участия в чем-либо.

Офа́рмливать. Оформлять.

Охо́тничать. Заниматься охотой. Охо́тничать кого. Охотиться на какого-либо зверя.

Оши́харить. Придя в состояние возбуждения, недовольства, насторожиться, приготовиться дать отпор, ощетиниться.

П

Па́лки: Броса́ть/ста́вить/толка́ть па́лки в колёсьи, неодобр. Намеренно мешать кому-либо в каком-либо деле. Па́лки не жева́ть. Быть умелым, опытным в каком-либо деле.

Панка́рта [исп. pancarta]. Плакат.

Парни́шко. Парнишка, мальчик.

Па́сть на́ душу. Вызвать симпатию, доверие, понравиться, запасть в душу.

Па́тка [исп. pata]. Вид домашней утки.

Пе́рво, наречие. Сначала.

Пе́рво чем, союз. Прежде чем.

Переба́чить чего. Употребить что-либо в пищу с избытком.

Перебива́ться с куска́ на кусо́к. Жить в бедности.

Передо́м, наречие. Впереди.

Переёмы. Родовые схватки.

Перельяно́й. Переливчатый.

Переро́док. Человек, родившийся от родителей разных национальностей.

Переше́ствие через что. Процесс перемещения, перехода.

Перешпи́ливать кого. Менять пеленки, перепеленывать.

Пе́сельница. Та, которая знает много песен, любит и умеет петь, песенница.

Пивну́ть. Сделать глоток, глотнуть.

Пи́ть не на ми́лость, экспр. Злоупотреблять алкоголем.

Пи́ть не по-Ро́мкиному. Злоупотреблять алкоголем.

Пла́вить что. Доставлять водным путем, сплавлять.

Пла́стик. Отрезанный ножом ломоть, кусок чего-либо съестного.

Плечи́ца. Ключица.

Пова́дка. Позволение, разрешение. Дава́ть пова́дку кому. Позволять, разрешать.

Повели́тельной. Такой, который отдает распоряжения, приказы.

Повести́ть кого. Сообщить, известить.

Пове́шать что. Повесить. Пове́шать го́лову. Прийти в отчаяние, повесить голову.

Пове́шаться. Повеситься.

По́вод. Позволение. (Не) да́ть по́воду кому-чему. (Не) позволить, (не) допустить, чтобы что-либо произошло.

Подари́ть кого. Вручить подарок, одарить.

Подбира́ть тру́бку, обычно с отрицанием. Отвечать на телефонный звонок, брать трубку. См.: Закры́ть тру́бку.

Подбира́ться. Наводить порядок, убираться.

Под ви́д кого-чего, предлог. Вроде.

Подли́в. Жаркое из мяса.

Подня́ть кого. Взять, чтобы подвезти (на машине), подобрать.

Подобра́ть. Навести порядок, убраться.

Подпосле́д, наречие. Под конец, напоследок.

Подро́стить кого. Подрастить.

Подро́стка. Подросток.

Подружи́ть с кем. Подружиться.

Подсме́шка. Насмешка.

Подсмея́ть (подсме́ивать) кого. Зло посмеяться над кем-либо.

Подся́сться к кому. Подсесть.

Подша́лок. Небольшая шаль или платок.

Пои́наче, наречие. По-другому, иначе.

Пока́месь, наречие, союз. Пока.

Покло́ны. Этап свадебного обряда: поздравление жениха и невесты и вручение подарков после свадебного обеда.

По́лдни. Полдень. По́сле полдён. После полудня. К полдня́м. К полудню.

Поле́в. Орошение земли, на которой посеяно или растет что-либо, водой, полив.

Поле́вщик. Тот, кто поливает вспаханную и засеянную землю.

Полнико́м, наречие. Целиком, полностью.

По́лно. Много.

Поло́жить ка́мень на се́рдце кому. Причинить беспокойство, страдание кому-либо.

Поме́шка. Нарушение запрета на употребление пищи, купленной в магазине и т. п. Бы́ть в поме́шке. Употреблять купленную пищу. См.: Меша́ться.

Помидо́ра. Помидор.

Помидо́рна(я) па́ста. Томатная паста.

Поми́нка. Память, воспоминание.

Помогчи́. Помочь.

По-моско́вскому, наречие. По-московски.

По́мочь. Помощь.

Помяну́ть что. Упомянуть в разговоре, напомнить.

Понови́ть (поновля́ть) что. Оформить новые документы.

Поновле́ние чего. Возобновление.

Попе́рво, наречие. Сначала, поначалу.

Попра́виться. Полечиться с помощью массажа. См.: Пра́виться.

Попусти́ть кому. Позволить, допустить.

Попусти́ться (попуска́ться). Отказаться делать что-либо, отступиться.

Поража́ть на вопро́сы. Убедительно отвечать на вопросы.

По-ра́зному, наречие. По-другому.

По-ра́нешному, наречие. По-старинному.

Породни́ться с кем. Сблизиться с родственниками. См.: Родни́ться.

Поря́дки. Правильное, отлаженное, организованное состояние чего-либо, порядок. Бы́ть в поря́дках. Быть в порядке.

Поря́дливой. Соблюдающий во всем порядок.

Посе́вщик. Сеятель.

Посёл. Посол.

Посёльские, сущ. Жители поселков.

Посёльство. Посольство.

Посере́дь. 1. Наречие. Посередине. 2. Предлог. Посередине чего-либо.

Посза́ди. 1. Наречие. Позади, сзади. 2. Предлог. Позади, сзади кого– или чего-либо.

Поско́ль, союз. Поскольку.

Поскребо́к. Хороший, рачительный хозяин.

После́дышек, ласк. Последний ребенок в семье.

Послу́хливой. Послушный.

Посове́товать с кем. Посоветоваться.

Поста́вить маши́ну в ход. Отремонтировать машину.

Поста́вить приме́р. Привести пример.

Поста́вить то́чку на кого, экспр. Окончательно разувериться в ком-либо, поставить крест на ком-либо.

Посули́ться. Пообещать сделать что-либо.

Потелефони́ть. Позвонить по телефону.

Потеря́ть разгово́р. Стать немым, онеметь.

Потёма. Тот, кто не имеет опыта, не знает чего-либо.

Потопта́ть врага́. Помириться, договориться о прекращении вражды. См. Прости́ться.

Потя́нет в колесо́, безл. О том, кто будет вовлечен во что-либо нехорошее.

Поцени́ть. Оценить.

Почуди́ться. Поудивляться.

Пра́вды, наречие. Действительно, вправду.

Пра́вило. Нравственно исправительное наказание в старообрядческой общине в виде усиленного поста, продолжительных молитв, поклонов и т. п., назначаемое грешнику наста́вником или духовником; епитимья. Нало́жить пра́вила на кого. Ста́вить (поста́вить) на пра́вило кого. Наложить (накладывать) епитимью на кого-либо. Нести́ пра́вила. Исполнять епитимью. Принима́ть под пра́вило кого. Принимать кого-либо в общину при условии исполнения епитимьи. См.: Огласи́ть кого.

Пра́виться. Лечиться с помощью массажа. См.: Поправиться.

Пра́здновать, неперех. Проводить свободное, не занятое трудом время, отдыхать.

Пра́здности. Дни, не занятые трудом, праздники.

Предло́г. Предложение делового характера. Де́лать предло́г. Предлагать.

Представля́ться. Притворяться.

Предъяви́ться. Представиться, назвать себя.

Престаре́лой до́м. Дом престарелых.

Претвори́ть кого в кого. Превратить.

Претвори́ться в кого. Превратиться.

Префе́йто [порт. prefeito ‘мэр’]. Мужское прозвище.

Прива́т [исп. privado ‘частный’]. Частная собственность.

Приво́д. Пример.

Пригова́риваться. Добавлять к сказанному.

Прида́ные, сущ. Приданое.

Прижа́ть кого. Обнять.

Признако́миться. Познакомиться.

Приклоня́ть го́лову. Униженно просить о чем-либо.

Приня́ть на́ дух кого. Стать чьим-либо духовником. См.: Сходи́ть на́ дух.

Приня́ться. Стать членом старообрядческой общины, собо́ра. См.: Пра́вило. Приня́ть под пра́вило.

Приплати́ться кому. Заплатить немного за услугу, приплатить.

Присва́тываться к кому. Ухаживать, заигрывать.

Приспроси́ться (приспра́шиваться). Осторожно спросить, выведать.

Пристре́ть. Пристать с неотвязными, надоедливыми расспросами, советами.

Приступе́ньки. Ступени лестницы.

Пробо́йной. Настойчивый, пробивной (о человеке).

Пробуси́ть. Прогулять, пропьянствовать.

Прова́лка. Провалы почвы.

Прови́нка. Провинность.

Проводи́ны. Проводы в дорогу.

Провожа́той, сущ. Проводник поезда, стюард в самолете, автобусе.

Продава́тель. Тот, кто продает, продавец.

Продукто́р [исп. productor]. Производитель овощей и фруктов.

Проду́той, неодобр. Хваткий, продувной.

Проекти́ст. Специалист по проектированию домов.

Проже́ктор. Электрический фонарь.

Проку́дница. Та, которая озорничает, проказничает, наносит вред.

Пролопоу́шить. Проглядеть, проморгать.

Промо́лвиться. Сказать что-либо, промолвить.

Пропусти́ть (пропуска́ть) в чём. Опубликовать, напечатать.

Прости́ться (проща́ться). Попросить прощения.

Просто́й. Пустой; без поклажи, без груза.

Протестова́ть. Не соглашаться.

Про́тив. 1. Наречие. Напротив. 2. Предлог. Напротив кого– или чего-либо.

Профессо́р [исп. profesor]. Учитель.

Прошапе́риться. Пропустить, прозевать что-либо важное.

Пташа́та. Птенцы.

Публи́чной [исп. público]. Общественный, не принадлежащий старообрядческой общине. Публи́чная доро́га. Общая дорога, не ведущая в деревню старообрядцев. Публи́чные маши́ны. Машины, не принадлежащие жителям старообрядческой деревни.

Пу́лю не е́сть. Не бывать в смертельно опасной ситуации.

Путеводи́тель. Умудренный опытом человек, наставник на жизненном пути.

Пу́ть, ж. Путь. В обра́тну пу´ть. В обратный путь. Пожела́ть до́брой пути́. Пожелать доброго пути.

Пухло́, экспр. Нечто поддельное, фальшивое, не вызывающее доверия.

Пыта́ть кого. Настойчиво расспрашивать.

Пя́ленки/пя́льчики. Пяльцы.

Пя́тки чье́й-либо не сто́ить, экспр. Быть ничтожным по сравнению с кем-либо, не стоить чьего-либо мизинца.

Пятна́стой. Пятнистый.

Р

Рабо́чей, прил. Работящий, трудолюбивый.

Рабо́тать из полови́на/из полови́не/из полови́ны/с полови́не. Тип кредитования, при котором заемщик обязуется выплатить кредитору 50 % от прибыли.

Ра́ди кого-чего, предлог. Из-за.

Рады́м-радёхонькей. Очень радостный. Рады́м-радёхонек. Очень рад.

Ра́з: На два́ ра́з. Дважды. На не́сколько раз. Неоднократно. Ни ра́з. Ни разу.

Разва́живать кого-что. Развозить.

Разводна́(я), сущ. Расторжение брака, развод. Да́ть разводну́. Расторгнуть брак, дать развод.

Развора́вывать. Разворовывать.

Развяза́ть свои́ узлы́. Сообщить о своих тайных намерениях.

Разгово́рной. Разговорчивый.

Разжига́ть кого. Настраивать против кого-либо.

Разжи́жа. Жидкая грязь.

Ра́зи, частица. Разве.

Ра́зной. Другой.

Разоспо́рить с кем. Сильно поспорить.

Разрази́ть (разража́ть) кого. Настроить против.

Ра́нешной. Прошлый, давний, старинный.

Ра́са [исп. raza]. Порода животных.

Раскорча́вывать. Раскорчёвывать.

Располага́ть на кого. Рассчитывать, надеяться, полагаться.

Распоря́док. Распоряжение.

Распрода́вывать. Распродавать.

Распроща́ться, несов. Прощаться.

Рассмотре́ться. Внимательно вглядеться, присмотреться.

Рассосу́ливать. Говорить о чем-либо долго, с излишними подробностями, рассусоливать.

Рассу́дливой. Рассудительный.

Рассу́док, мн. рассу́дки. Понимание чего-либо, точка зрения.

Расте́риваться. Лишаться самообладания, уверенности, теряться.

Ребятёшки. Дети, ребятишки, мальчики.

Резе́рва [исп. reserva]. Резерв.

Ре́зка. Прицельная планка в винтовке.

Резу́мен [исп. resumen]. Резюме.

Ремо́нтная, сущ. Мастерская для ремонта сельскохозяйственной техники.

Рефле́ктор. Большой фонарь.

Ри́па. Деревянная рейка.

Ро́вня. Сверстники.

Родни́ться с кем. Поддерживать близкие отношения с родственниками. См.: Породни́ться.

Родо́ва. Семейный род.

Ро́дство. Родственники, родня.

Росси́ец. Житель России, россиянин.

Ро́сти. Расти.

Ро́стить. Растить.

Ру́да. Растение рута, согласно народной магии обладающее способностью защищать от нечистой силы.

Руно́. Косяк рыбы.

Ру́пор. Микрофон.

Ру́хаться (ру́хнуться). Рушиться.

Рыба́льной. Предназначенный для рыбной ловли, рыболовецкий.

Ры́бник. Искусственный водоем для разведения рыбы.

Ры́ться. Придирчиво выбирать.

Рю́мка по рю́мке. Рюмку за рюмкой (пить).

Ряди́ться с кем. Договариваться об условиях.

С

Са́м себе́, наречие. Отдельно от всех, сам по себе.

Самоде́лошной. Самодельный.

Самолю́б. Эгоист.

Самолю́бство. Эгоизм.

Самоме́стник. Соучастник.

Самоу́чком, наречие. Самоучкой.

Самочи́нничать. Самоуправствовать.

Са́шка. Шашка.

С ва́шего/на́шего ра́я ничего́ не бу́дет. Дело не удастся, ничего не выйдет.

Свекру́ха. Свекровь.

Свенча́ть кого. Обвенчать.

Свини́нной. Свиной.

Сво́й понево́ле дру́г. Об особенном, предпочтительном отношении к человеку, с которым кто-либо состоит в родстве.

Святы́ня. 1. Святая вода. 2. Ирон. Тот, кто подчеркивает свою набожность.

Сговори́ть (сгова́ривать) кого. Склонить к какому-либо действию.

Сдалека́, наречие. Издалека.

Сдать (сдава́ть). Уступить в споре, драке.

Сде́латься. Договориться.

Сде́лки. Подлог, подделка.

Сдобни́на. Сдобная выпечка.

Сдура́ть (сдуре́ть). Терять ум, дуреть.

Се́кция [ср.: исп. sección]. Учебное занятие, урок.

Семикла́сска. Школа с семилетним сроком обучения, семилетка.

Се́рдце осты́ло у кого по кому. Кто-либо перестал любить кого-либо, охладел.

Се́рдце отли́ть, экспр. Высказать всё, что наболело, облегчить душу.

Сза́ди, наречие. Потом, позже.

Си́бер-кафе́ [исп. cibercafé]. Интернет-кафе.

Сиде́ть склади́ ру́ки. Бездельничать, сидеть сложа руки.

Синьцзя́нец/синьцзя́нин. Старообрядец, переселившийся в Южную Америку из Синьцзяна.

Ска́зывать. Говорить.

Скаку́чки. Мелкие прыгающие насекомые, живущие в траве.

Скалозу́б, неодобр. Тот, кто зло, язвительно высмеивает кого-либо.

Скачо́к, неодобр. Ненадёжный, часто меняющий свои решения человек.

Скни́па, неодобр. Несговорчивый, сварливый, вечно недовольный человек.

Сколь, мест., наречие. Сколько.

Сколь-нибу́дь, мест. Сколько-нибудь.

Ско́ль-то, мест. Сколько-то.

Скопля́ться. Постепенно накапливаться, скапливаться.

Скоре́нькя, наречие. Быстренько, скоренько.

Скрозь что и чего, предлог. Сквозь.

Скупа́тель. Скупщик.

Скупу́щей. Очень скупой.

Сла́бая коро́ва. Корова с мягкими сосками, которая легко доится.

Слабосе́ря. Человек со слабым желудком.

Сле́дить, сле́дют. 1. За кем. Следить. 2. Кого. Выслеживать. 3. Что. Анализировать.

Сле́зти. Слезть.

Слови́ть кого. Поймать.

Сло́вно, вводн. Словом.

Смеси́ться. Смешаться.

Смирёной. Смирный.

Смири́ться с кем. Помириться.

Смиря́ть кого. Мирить друг с другом.

Смышля́ть. Уметь думать, смыслить.

Снабди́ться. Обеспечить себя всем необходимым.

Сначи́ну, наречие. Сначала.

Сно́ва да ладо́м, экспр. О чем-либо назойливо повторяющемся, снова-здорово.

Соболе́зновать (пособоле́зновать) кому. Сочувствовать кому-либо в трудной ситуации.

Собо́р. Старообрядческая община.

Сове́тник. Советчик.

Совокупи́ться с кем. Объединиться.

Совпада́ться. Совпадать.

Соглаше́ние. Согласие. По соглаше́нию кого. По согласию кого-либо.

Со дня́, наречие. Как можно скорее, со дня на день.

Соже́чь что. Сжечь.

Соизда́ть (соиздава́ть) что. Издать книгу.

Сойти́ с крови́. Потерять много крови.

Сойти́сь у кого. Сладиться.

Со́лнцезака́т. Закат солнца.

Сомуща́ть. Нарушать установленный порядок жизни, вносить смуту.

Сопу́тствие. Содействие.

Сопу́тствовать. Содействовать.

Соси́ть кого. Кормить младенца грудью.

Сощелка́ть. Щелкнуть.

Спла́кать. Поплакать.

Спле́тня. Сплетница.

Сподря́д, наречие. Подряд.

Споко́й. Покой. Бы́ть на споко́е. Быть спокойным. Оста́вить на споко́е. Оставить в покое.

Сполюби́ть кого. Полюбить.

Сполюби́ться. Полюбить друг друга.

Спо́мнить что. Вспомнить.

Справля́ть с кого что. Требовать от кого-либо возвращения чего-либо. Справля́ть зако́н. Требовать исполнения закона.

Спро́бовать. Попробовать сделать что-либо.

Срази́ть кого с кем. Заставить сражаться друг с другом.

Сра́ция, экспр. Зад, ягодицы. Сра́ция не по ци́ркулю у кого/Жо́па не по ци́ркулю у кого. О том, кто не способен сделать что-либо. Огляну́ться на свою́ сра́цию. Критически оценить себя.

Средня́к. Средний класс общества.

Ссать. Течь, литься струей.

Става́ть, безл. Становиться.

Стально́й. Остальной.

Стано́к. Ткацкий стан.

Стансёр [исп. estanciero]. Фермер, землевладелец.

Старе́йшин. Старейшина.

Стать (става́ть). Встать. Ста́ть за кого. Встать на защиту, вступиться.

Стега́ть, безл. Сводить судорогой.

Стека́ть куда. Впадать (о реке).

Стекля́нка. Стеклянная банка.

Стекля́нной. Блестящий (о ткани).

Степа́новичи. Сыновья отца по имени Степан.

Сто́ем, наречие. Стоя.

Стол: Духо́вной сто́л. Свадебный обед после венчания в моле́нной. Похме́льные столы́. Обед во второй день свадьбы с целью снять похмелье.

Столка́ть что. Затолкать.

Столь. Столько. Не сто́ль… ско́ль, союз. Не столько… сколько.

Стоя́ть. Временно проживать в съемном жилище, быть на постое.

Стоя́ть на во́здухе. Испытывать душевный подъем, воспарять душой.

Страте́га [исп. estratega]. Стратег.

Страща́ть кого. Пугать.

Стре́тить кого. Встретить.

Стреча́ться. Встречаться.

Стро́ить (настро́ить) что, неодобр. Делать, совершать что-либо предосудительное, противозаконное.

Строк. Срок.

Суди́ть (посуди́ть) про кого-что и без дополн. Думать.

Сули́ться (посули́ться). Обещать сделать что-либо.

С ума́ не сходи́ть. Помниться, не забываться, не выходить из головы.

Сумле́нье/сумне́нье. Сомнение.

Сумлева́ться. Сомневаться.

Су́раз. Внебрачный ребенок.

Сусе́д, мн. сусе́дьи. Сосед.

Сухо́й. Похудевший.

Сходи́ть на́ дух. Исповедаться. См.: Приня́ть на́ дух кого.

Сходи́ть по кого. О том, кто является примером какого-либо поведения.

Схрусте́ть. Хрустнуть.

Схуда́ть. Похудеть.

Сшевели́ть что. Стронуть, сдвинуть с места.

Сьенти́фик [исп. científico]. Ученый.

Ся́сти, сял, ся́ли. Сесть, сел, сели.

Т

Табаку́р. Курильщик.

Та́бор. Временный лагерь охотников, лесорубов, рыбаков в лесу или на берегу реки. См.: Ота́бориться.

Тверди́ть (вы́твердить) что. Учить путем настойчивого повторения.

Твори́ться, безл. Делаться, быть принятым.

Телеви́дер. Телевизор.

Телеви́дерной. Телевизионный.

Телефо́нка. Пункт телефонной связи.

Темня́ть (стемня́ть). Темнеть.

Терпле́ние. Терпение.

Теря́ться (потеря́ться). Исчезать, пропадать (о живых существах). Потеря́ться бе́з вести. Исчезнуть, пропасть бесследно (о человеке).

Тёза. Тезка.

Тимофе́евичи. Сыновья отца по имени Тимофей.

Тира́нничать. В семейной жизни вести себя как тиран.

Ти́хо, наречие. Медленно делать что-либо.

Ти́хой. Медленный.

Тихо́нь/тихо́нькю, наречие. Втайне, потихоньку.

То́ и смотри́, вводн. Того и гляди.

Топи́ться в стака́не воды́. Наносить себе ущерб из-за собственной жадности, глупости.

Тополёвой. Тополиный.

То́т са́менькей. Тот самый.

Траи́р [порт. trairão]. 1. Название рыбы. 2. Экспр. Прозвище старообрядцев-синьцзя́нцев.

Тугоно́сой. Упрямый.

Тури́зма [исп. turismo]. Туризм.

Ты́сячкя. Главный распорядитель на свадьбе.

Тю́мор [исп. tumor]. Опухоль.

Тяну́ть кого, безл. Тошнить.

Тяну́ть ля́мку жи́зни, экспр. Работать, стараться, чтобы жизнь не прекращалась.

Тя́тенькя. Отец мужа или жены (тесть; свекор).

У

Убе́гом, наречие. Самовольно, без разрешения родителей (о замужестве).

Ува́л. Холм.

Уви́деть петушка́. Перенести, пережить пожар.

Угоди́тельной. Старающийся угодить.

Угоди́ть. 1. Какой. Оказаться каким-либо. Водитель угодил добрый. 2. В кого. Оказаться похожим на кого-либо из старших родственников.

Уго́дье. Угождение. Для уго́дья кого. В угоду кому-либо.

Ужаха́ться. Сильно удивляться.

Ужнать (поу́жнать). Ужинать.

Укре́пнуть. Укрепиться.

Улик. Улей.

Улка. Улица.

Уны́ть. Впасть в уныние.

Управля́ться. Заниматься домашним хозяйством.

Уроди́ть. Уродиться (об овощах и фруктах).

Урони́ть кого-что. Нанести экономический ущерб кому-либо. Урони́ть це́ны. Резко снизить цены.

Уросить. Капризничать.

Уступи́ть вре́мя на что. Выделить время на какое-либо дело.

Устиро́хать кого, экспр. Сильно наказать, выпороть.

Утра́тить что. Потратить.

Ухажёрка. Возлюбленная.

Ф

Фабрикова́ть что. Делать, изготовлять.

Фами́лия [исп. familia]. Семья.

Фе́рия [исп. feria]. Ярмарка.

Фи́льма. Фильм.

Фимиа́н. Фимиам.

Фригори́фико [исп. frigorífico]. Холодильник, рефрижератор.

Фру́кта. Фрукт, фрукты.

Фунфу́зы. Хунхузы – члены организованных банд, действовавших в северо-восточном Китае (Маньчжурии), а также на прилегающих территориях российского Дальнего Востока, Кореи и Монголии во второй половине XIX – первой половине ХХ вв.

Х

Харби́нец. Старообрядец, переселившийся в Южную Америку из окрестностей Харбина.

Харчёвка. Кафе, ресторан.

Хва́стовать. Хвастать.

Хва́стоваться (похва́стоваться). Хвастаться.

Хвоёвой. Хвойный.

Холостя́га. Неженатый мужчина, холостяк.

Хороше́нь. Как следует, хорошенько.

Хре́дить. Болеть.

Хрёсна. Крёстная.

Хрёснушка, ласк. к Хрёсна.

Хто. Кто.

Хто-нибу́дь. Кто-нибудь.

Хто́-то. Кто-то.

Ху́денькей. Плохонький.

Худо́е, сущ. Что-либо плохое.

Ц

Цементо́вой. Цементный.

Ч

Чалдо́ны. Прозвище русских крестьян – старожилов Сибири.

Час, наречие. Сейчас.

Ча́сточка, уменьш. Маленькая часть, частичка.

Ча́шка. Миска.

Чаща́. Чаща.

Че́м ни… те́м, союз. Чем… тем.

Че́рез ли́шку, наречие. Чрезмерно, слишком.

Чернозём, творит. чернозьмо́м. Навоз.

Черны́ш. Смуглокожий коренной житель в странах Южной Америки.

Четве́рик. Четверг.

Чиле́нец [исп. chileno]. Чилиец.

Чиле́нка [исп. chileno]. Чилийка.

Чиле́нский [исп. chileno]. Чилийский.

Чин. 1. Строгий порядок следования одного за другим. 2. Женский головной убор, показывающий статус замужней женщины, шашму́ра.

Чисто́тка. Любительница чистоты, очень аккуратная женщина.

Что, союз. Потому что.

Что́ же, мест. с частицей, частица. Что за.

Чуди́ться (почуди́ться). Удивляться.

Чу́дно, наречие-сказуемое. Удивительно, необычно, странно.

Чу́дной. Удивительный, необычный, странный.

Чужа́ться кого. Вести себя отчужденно, сторониться.

Чупря́ты. Дети семьи Чупровых.

Чу́шка. Свинья.

Ш

Ша́нюжки. Небольшие открытые пирожки с различными начинками, шаньги.

Шаро́вки. Название детской игры.

Шары́. Глаза.

Шашму́ра. Головной убор замужней женщины в виде сшитой из ткани шапочки.

Шевели́ться. Работать, активно действовать.

Ши́бко, наречие. Очень, слишком.

Шиши́канье. Тайные разговоры, шушуканье.

Шку́ру подира́ть/продра́ть кому. Испытывать сильное волнение, страх, ужас из-за чего-либо, мороз по коже дерет.

Шо́ршень. Шершень.

Шпигова́ть кого. Притеснять, издеваться.

Шупи́н [от порт. chupar ‘сосать’]. Мужское прозвище.

Щ

Щекоту́нья. Озорница.

Щи́зель/ши́зель. Тракторный культиватор.

Я

Я́тно, наречие. Ясно, отчетливо (о зрительном восприятии).

Сноски

1

Керженец – один из ранних старообрядческих центров в глухих лесах по левому притоку Волги реке Керженец и ее притоку речке Бельбаш (Нижегородская губерния). Массовое переселение старообрядцев-кержаков на Урал и в Сибирь началось в результате разгрома керженского центра в 1710–1729 годах.

2

В конце концов.

3

Киргиз.

4

Ограду.

5

На дикую козу.

6

Бикин – река в Приморском и Хабаровском краях, правый приток реки Уссури. Кокшаровка, Каменка – села в современном Чугуевском районе Приморского края.

7

От хунхузов.

8

Хороший хозяин.

9

Брили.

10

Миску.

11

Озорница.

12

Деменьствó – демественный распев в богослужебном пении.

13

Из-за, предлог.

14

Высказывал недовольство.

15

Толстовский фонд – фонд помощи русским эмигрантам, организованный в 1939 г. в США Александрой Львовной Толстой и имеющий отделения в странах Южной Америки.

16

По количеству.

17

Мальчишек.

18

Мимо, предлог.

19

Проводил свободное время в воскресенья и праздники, гулял.

20

Просить прощения.

21

Медленная.

22

Быстрые.

23

Птенцов.

24

Рóвня – зд. группа подростков одного возраста.

25

Сватай Палагею. Игра слов: Полинка-тополинка.

26

Тошнило, рвало.

27

Стал воображать из себя.

28

Покупают в магазине.

29

Настойчиво предлагать, навязывать.

30

Считали людьми «третьего сорта» старообрядцев-«синьцзянцев» из поселков в Бразилии.

31

В местный административный центр.

32

Переданное русскими буквами обозначение p. m. (лат. past meridiem – после полудня), принятое в 12-часовом формате обозначения времени.

33

Чиле́нес – чилиец.

34

Пустых.

35

Исчезал бесследно.

36

Необычно, удивительно.

37

С жарким из мяса.

38

Семья.

39

Потому что.

40

Работящая.

41

Эксплуатирует.

42

Читать начальные молитвы обряда.

43

Светлана Ивановна и Владимир Дмитриевич Беликовы – живущие в Буэнос-Айресе русские эмигранты, много помогали старообрядцам и поддерживают с ними дружеские отношения.

44

Бусы.

45

Переданное русскими буквами обозначение a. m. (лат. ante meridiem – до полудня), принятое в 12-часовом формате обозначения времени.

46

Ты́сячка – главный распорядитель на свадьбе.

47

Дру́жка – товарищ жениха, сопровождающий его во время свадьбы.

48

Закрыты.

49

Блестящий.

50

Переливчатое.

51

Головной убор замужней женщины.

52

Правой рукой за левый нижний угол иконы, левой рукой – за правый нижний угол.

53

Украшают дом вышивками и прочим из приданого невесты.

54

Переодеваемся.

55

Спину гнуть, фразеологизм.

56

Попросит прощения.

57

Имеется в виду, конечно, потомок.

58

Как называть по отчеству. Отчество Филата Зыкова – Анисимович.

59

Тяжелый, неприятный, сварливый человек, которому невозможно угодить.

60

Челдóны, чалдóны – русские крестьяне-старожилы Сибири.

61

Называли по имени-отчеству.

62

Ткацкие станы.

63

Рядом.

64

Полечится.

65

Родовые схватки.

66

Заливается.

67

В щелку.

68

Пристал.

69

Огороженное место для выпаса скота.

70

Косая четверть – расстояние между большим и безымянным пальцем руки.

71

До всего есть дело.

72

Бензозаправка.

73

Порт. bom día – добрый день, muito obrigado – большое спасибо.

74

Вонь.

75

К дереву.

76

Щелкнет.

77

Съешь слишком много.

78

Кашаса – национальный бразильский спиртной напиток из сахарного тростника крепостью 39–40 градусов.

79

Ясно, отчетливо.

80

Как можно скорее, со дня на день.

81

Потеряла много крови.

82

Без груза.

83

Холодильник.

84

Придирчиво выбирать.

85

Не буду молиться вместе со всеми в моленной.

86

Баловала, нарушала закон.

87

Показывают.

88

Пустые.

89

Ехать.

90

Обязательство, долг, исп. compromiso.

91

Лужи.

92

Перепеленывать.

93

Кузнечиков.

94

Земледельцы, крестьяне, исп. agricultor – земледелец.

95

В чай из травы мате, исп. hierba mate.

96

Родовые схватки.

97

Четыре сосуда.

98

Быстрые.

99

Рауль Рикардо Альфонсин (1927–2009) – первый демократически избранный президент Аргентины после падения военного режима. Занимал пост главы государства в 1983–1989 гг.

100

Святую воду.

101

Сестра Марфы.

102

Две группы разного возраста.

103

Завязались любовные отношения.

104

Другой.

105

Потому что.

106

Командировочные, исп. viático.

107

Грингами (исп. gringo) в странах Латинской Америки называют иностранцев, не говорящих по-испански (по-португальски).

108

Плохонький.

109

Предложение делового характера.

110

Видимо, речь идет о кустах руты – растения, которое согласно народной магии обладает способностью защищать от нечистой силы.

111

Тошнить.

112

В колыбели.

113

Оформлю, зарегистрирую, получу разрешение, от исп. habilitar.

114

Ферму, исп. chacra – ферма, небольшое имение.

115

Проводили свободное время в воскресенья и праздники.

116

В агентство недвижимости, исп. inmobilaria.

117

Озорницы.

118

Паром, исп. transbordador.

119

Не ваше дело.

120

Ярмарка, исп. feria.

121

Пяльцы.

122

С Василием Ревтовым, женатым на сестре Марфы Ольге.

123

Сводить судорогой.

124

Изготовлял.

125

На каждый учебный предмет, исп. materia.

126

Другая, отдельная.

127

Вице-король, исп. virrey.

128

Вице-королевство, исп. virreinato.

129

Учитель, исп. profesor.

130

Возле небольшой речки.

131

Ученица.

132

Опухоль, исп. tumor.

133

Рядом.

134

С матерью Тимофея Сне́гирева.

135

По-другому.

136

Свояк Николай Басаргин с Александром Мартюшевым.

137

По-другому.

138

Рожденный от смешанного брака.

139

Ненагруженный.

140

Рейки.

141

Ощетинится, напряжется.

142

Не беспокойтесь.

143

Буквально: директор окружающей среды, исп. director del medio ambiente.

144

Буквально: директор развития, исп. director del desarollo.

145

Экологическая полиция.

146

Национальный институт рыбного хозяйства, исп. Instituto Nacional de Pesca.

147

Береговая охрана, исп. prefectura naval.

148

Образцовый рыбак, «хозяин рыбной ловли», исп. patron de pesca artesanal.

149

В глаза.

150

Скандал.

151

Лилась, текла.

152

Брат Марфы.

153

Вышел на середину моленной.

154

Убей его равнодушием, исп. matalo con indiferencia.

155

Небольшая речка.

156

До временной стоянки на берегу реки.

157

Фермер, исп. estanciero.

158

С ученым, исп. científico.

159

Платков.

160

С фонарем.

161

Пустой, незанятый.

162

Ответственность.

163

Делали, совершали, творили.

164

Побеспокоится.

165

За эмигранта из России.

166

Обняла.

167

Крутят носом, выражают неудовольствие.

168

Отплати ему равнодушием, исп. pagale con indiferencia.

169

Ты превзошел, исп. te pasaste.

170

Это невероятно, исп. es increíble.

171

Примерами.

172

И.Д. Берестов – наставник в д. Офир (Уругвай).

173

Фермеры, исп. estancior – фермер.

174

Аренда автомобилей, исп. rent a car.

175

Специалист с высшим образованием, исп. licenciado.

176

Договорились.

177

Не беспокойся.

178

Косяк рыбы.

179

Часто ест «петушков».

180

Рядом.

181

К баптистам.

182

Придирчиво выбирает (помидоры).

183

Отличается от них.

184

Быстрая.

185

Павел Павлович Черемнов – родной брат Ульяны и Ионы Черемновых.

186

Упрямый.

187

Помирились.

188

В беспокойстве.

189

Отвечал на все вопросы, убеждал в своей правоте.

190

Потом, позже.

191

Никому нет дела.

192

Медленно.

193

Предложил настойчиво.

194

Ненагруженным, без поклажи.

195

Требуют исполнения закона.

196

Электрический фонарь.

197

Отступился, отказался.

198

Пялец.

199

За занятие, исп. sección.

200

Служил полицейским в УМОПАР – боливийской наркополиции, исп. UMOPAR – Unidad Móvil de Patrullaje Rural.

201

Федеральное бюро расследований, англ. FBI – Federal Bureau of Investigation.

202

Инспектор, контролер, исп. supervisor.

203

Зд.: программа работы, исп. agenda.

204

Расспрашивать.

205

С большими фонарями.

206

Длиннолистный тук – крупное вечнозеленое дерево, исп. olivillo.

207

Медленно.

208

Им.

209

Биосил – пестицид биологического происхождения, повышающий урожайность овощей и фруктов.

210

Почки.

211

Завязь.

212

Ученый, исп. científico.

213

Исп. asado – жаренное на открытом огне мясо.

214

Патка – вид утки, исп. pata.

215

Высказывать недовольство.

216

Ясновидец, исп. vidente.

217

Клубники.

218

Дорогостоящих.

219

На верхнем поле страницы написано: «Рыжеву я дал фильму, что была выставка в Боливии, но он её не вернул, также и газеты».

220

Служба гражданской обороны, исп. Defensa Civil.

221

Приют для бездомных, исп. hogar – дом.

222

Лат. caritas – милосердная любовь к ближнему. Этим словом в католических странах называются организации, занимающиеся благотворительной деятельностью.

223

Почему.

224

Облик.

225

Остановился.

226

На венчание в моленной.

227

Испытывая муку.

228

Пустые.

229

Дядя Степан – дядя Д.Т. Зайцева, младший брат его матери.

230

В ничто.

231

По-другому.

232

Выбирать придирчиво.

233

Не заступаешься, не защищаешь.

234

За нарушение запрета на употребление продуктов, купленных в магазине.

235

Речь идет о сестрах Марфы – об Агафье с мужем Петром Фефеловым и об Ольге с мужем Василием Ревтовым.

236

Попросил о том, чтобы приняли в собор.

237

Сходить на покаяние.

238

Dirección Nacional de Recursos Acuáticos, DINARA – Национальное управление водных ресурсов.

239

Покрыты илом.

240

Договор, исп. compromiso.

241

Искусственно, исп. arteficial – искусственный.

242

Хищников, исп. depredador – хищник.

243

Среду обитания, исп. habitat.

244

Исп. es increíble tu punto de vista, me dejaste con la boca abierta – твоя точка зрения удивительна, ты оставил меня с открытым ртом.

245

Потому что.

246

В пункт телефонной связи, исп. telefónica.

247

Исп. frigorífico – холодильник, рефрижератор.

248

Вырывался.

249

Ненагруженной.

250

В Сальто живут потомки эмигрантов из России; в 1999 г. здесь создан Славянский культурный центр, в котором проводятся занятия по русскому языку.

251

Конференция состоялась в июне 2007 г.

252

Испытано.

253

Виктор Александрович Москвин – директор Дома русского зарубежья имени Александра Солженицына в Москве, который был создан в 2009 г. на базе Общедоступной библиотеки-фонда «Русское зарубежье», кандидат исторических наук.

254

Дмитрий Вадимович Белов – дипломат, советник по политическим вопросам посольства Российской Федерации в Восточной Республике Уругвай, кандидат экономических наук.

255

В деревню Офир в Уругвае.

256

Знакомство с Д.Т. Зайцевым произошло в ноябре 2006 года, во время первой экспедиции в старообрядческие общины Южной Америки. «Фотограф» – участник экспедиции Ханнес Яэр, филолог, выпускник Тартуского университета (Эстония).

257

Стегает – сводит судорогой.

258

Будь осторожен и в дороге не принимай пищу вместе с чужими.

259

Алексей Александрович Безгодов – старообрядец-поморец, член Российского совета Древлеправославной поморской церкви, издатель старообрядческой литературы, владелец издательства «Археодоксiя». Живет в Великом Новгороде.

260

Храм Воскресения Христова и Покрова Пресвятой Богородицы старообрядцев-беспоповцев Древлеправославной поморской церкви. Построен в 1907–1908 гг.; с 1994 г. в храме ведутся реставрационные работы.

261

VIII Международная научно-практическая конференция «Старообрядчество: история, культура, современность» была организована Музеем истории и культуры старообрядчества (Москва, Боровск), проходила 13–15 ноября 2007 г. в Доме русского зарубежья им. А.И. Солженицына (тогда – Библиотека-фонд «Русское зарубежье»).

262

Потому что.

263

В метро.

264

На обложке.

265

Речь идет о книге Веры Васильевны Кобко «Старообрядцы Приморья: история, традиции (середина XIX в. – XX в.) (Владивосток, 2004). «Академиком» назван историк, исследователь истории дальневосточного старообрядчества Иван Леонидович Шевнин (Хабаровск).

266

Владимир Георгиевич Поздоровкин – дипломат, в описываемое время сотрудник Департамента по работе с соотечественниками МИД России, начальник отдела по реализации Государственной программы по оказанию содействия добровольному переселению в Россию соотечественников, проживающих за рубежом.

267

Наталья Викторовна Литвина – визуальный антрополог, историк-архивист, старший научный сотрудник Архива РАН и межкафедральной археографической лаборатории истфака МГУ им. М.В. Ломоносова. Занимается исследованием традиционной культуры современного старообрядчества Предуралья и Западной Сибири. Иван Владимирович Бойко – фотограф, участвовал в экспедициях Археографической лаборатории МГУ, Сибирского отделения РАН, Архива РАН. Автор фотоальбома о староверах Верхокамья и Горной Шории «Vieux-croyants de Russie», изданного в 2006 г. в Арле (Франция).

268

Ирина Владимировна Дынникова – музыковед из Москвы, первый исследователь певческой культуры старообрядцев Южной Америки, кандидат искусствоведения.

269

На самом деле наша первая встреча в Москве состоялась позже, в апреле 2008 года.

270

Александр Юрьевич Писаревский – старообрядец белокриницкого согласия, историк. В сфере интересов – история старообрядчества Среднего Урала XIX–XXI веков, в 2000-е годы участвовал в экспедициях Археографической лаборатории МГУ.

271

Опыт, исп. experiencia.

272

Так делается, так полагается.

273

Сергей Матвеевич Вренёв – старообрядец-поморец, руководитель реставрационных работ в храме Воскресения Христова и Покрова Пресвятой Богородицы старообрядцев-беспоповцев Древлеправославной поморской церкви, специалист по литейному производству цветных и черных металлов.

274

Помирись.

275

За тракторный культиватор.

276

Болела.

277

Александр Геннадиевич Хлопонин – губернатор Красноярского края с сентября 2002 г. по январь 2010 г.

278

По-другому.

279

Всем безразлично.

280

Пасха 27 апреля 2008 г.

281

Всё устарелое.

282

Остальное.

283

Из-за.

284

Никому нет дела.

285

Анатолий Килин – родной брат Марфы.

286

Герман Овчинников – муж сестры Евдокеи, Степан Зайцев – родной брат Д.Т. Зайцева.

287

Лидия Ивановна Графова – известный журналист, правозащитник, председатель исполкома «Форума переселенческих организаций», член Общественного совета при Федеральной миграционной службе России.

288

Евгений Степанович Савченко – губернатор Белгородской области с 1993 г., доктор экономических наук.

289

Владимир Петрович Лукин – государственный и общественный деятель, политолог, с 2004 г. – Уполномоченный по правам человека в Российской Федерации.

290

Герман Львович Стерлигов – политический и общественный деятель, предприниматель; с 2004 г. живет в Можайском районе Московской области.

291

Вадим Сергеевич Якунин – предприниматель, председатель совета директоров ОАО «ПРОТЕК».

292

Иван Сагнак – старообрядец-поморец, в 1990-х годах перебрался с семьей из Петербурга в деревню. Организовал в Угличе краеведческое общество, занимается исследованием старообрядческого наследия в Угличе и окрестностях, публикует старообрядческие сочинения.

293

– Если у тебя есть какие-то трудности, мы готовы помочь. Здесь никто не говорит по-испански, говори откровенно.

– Благодарю вас от всего сердца, но ничего не нужно. Если что-то понадобится, мы обратимся. В любом случае, большое спасибо.

294

Дорого стоящий.

295

Представился.

296

Небольшая речка.

297

Статья Л.И. Графовой «Приключение русского иностранца в России» опубликована в «Российской газете» 28 мая 2008 г., см.: http://www.rg.ru/2008/05/28/obschestvo.html.

298

Юрист Николай Корытько и врач Павел Курлыкин, прихожане Московского патриархата, приняли деятельное участие в организации приезда С. Зайцева и Г. Овчинникова в Россию и в знакомстве их с возможными местами поселения на Русском Севере. В июне 2008 г. на машине П. Курлыкина они свозили старообрядцев в Пудожский район Карелии и Каргопольский район Архангельской области.

299

Руслан Фаталиевич Байрамов – предприниматель, генеральный директор торгового центра «Трамплин» в Москве, создатель благотворительного фонда «София», президент благотворительного фонда «Диалог культур – единый мир», создатель культурно-образовательного центра «Этномир» в Боровском районе Калужской области.

300

Этния ненцев.

301

Почему.

302

Распоряжение.

303

Вмешивались.

304

Старшая дочь Татьяна.

305

Агафья и Ольга – родные сестры Марфы, с мужьями Петром Фефеловым и Василием Ревтовым, Неонила – жена сына Андрияна.

306

Выдающийся руководитель, от исп. ejecutivo – исполнительный.

307

У дочери – Надежды Килиной.

308

Где.

309

В Министерство регионального развития Российской Федерации.

310

Дмитрий Николаевич Козак – министр регионального развития России в 2007–2008 гг.

311

Петр Фефелов и Василий Ревтов – свояки Д.Т. Зайцева, Пётр женат на Агафье, Василий на Ольге – сестрах Марфы.

312

Беспокоиться.

313

В беспокойстве.

314

Молосное – скоромная пища.

315

Человек с харизмой, от исп. carismatico.

316

Ощетинился, напрягся.

317

Валерий Васильевич Морев – собственный фотокорреспондент агентства «Фото ИТАР-ТАСС» по Центрально-Черноземному району, живет в Белгороде. Его фоторепортаж об этой встрече «Белгородская область приняла семью старообрядцев» опубликован 24 сентября 2008 г. на сайте Информационного агентства Бел. ру: http://www.bel.ru/news/society/2008/09/24/32664.html.

318

Сводит судорогой.

319

Крестьянское фермерское хозяйство.

320

Для пастбища.

321

Коровы джерсейской породы.

322

Исп. asado – мясо, жаренное на открытом огне, milanesa – отбивная из мяса, jamon – ветчина, matambre – рулет из говяжьей брюшины.

323

Рядом.

324

Договор купли-продажи.

325

Плакаты, исп. pancarta.

326

Почему.

327

Впечатления от этой поездки легли в основу статьи Л. Графовой и М. Грицюк «В Россию без проблем», опубликованной в «Российской газете» 3 октября 2008 г.: http://www.rg.ru/2008/10/03/sootechestvenniki.html.

328

Стали просить о том, чтобы быть принятыми в общину старообрядцев.

329

Специально оборудованном, имеющем разрешение, от исп. habil – квалифицированный.

330

Твоя ответственность.

331

Обязательства, договоренности, исп. compromiso.

332

Брат Руслана Байрамова.

333

Никого это не беспокоит.

334

Здороваясь, старообрядцы говорят «Здорово живёте!», а не «Здравствуйте!».

335

Опубликовали книги.

336

Цветом.

337

Здесь ошибка. С 2004 г. и по настоящее время директором Кошлаковской средней школы является Ольга Викторовна Тарасова.

338

Надежда Михайловна Тарасова – учительница начальных классов Кошлаковской средней школы.

339

Мне все равно.

340

Раскрыли свои секреты.

341

У Алексея и его жены, оставшейся в Бразилии.

342

Вторая дочь Данилы и Марфы.

343

Отличающийся.

344

Цифры.

345

Речь идет о Всемирной конференции соотечественников, проживающих за рубежом, которая проходила 31 октября – 1 ноября 2008 г. в Москве, в «Президент-отеле».

346

Привет, исп. ¡Hola!

347

В России, исп. Rusia.

348

На языке индейцев чарруа – ребенок, малыш.

349

Большое спасибо, до встречи, исп. Muchas gracias, hasta la proxima.

350

Легкомысленный, ненадежный человек.

351

Заранее.

352

Беспокоится.

353

На терминал автобусной станции, порт. rodoviária.

354

Не позволили.

355

Ответственных.

356

Учитель, исп. profesor, порт. professor. В конце 1990-х гг. по приглашению старообрядцев в общине работал Евгений Григорьев – головщик Рижской Гребенщиковской (поморской) общины, преподаватель пения Рижского старообрядческого училища, автор известного пособия по знаменному пению.

357

В загс, исп. registro civil.

358

Не за что, исп. no hay porqué.

359

Обращайся к высокому начальству.

360

Любовь Владимировна Лазовская (Жужа) – председатель Координационного совета российских соотечественников в Боливии.

361

Отель Siete Calles («Семь улиц»), в котором обычно останавливаются старообрядцы, приезжающие в город Санта-Крус.

362

Прозвище, от порт. chupar – сосать.

363

Национальный институт сельскохозяйственных технологий, исп. INTA – Instituto Nacional Tecnología Agropecuaria.

364

Инженер, исп. ingeniero.

365

Домики в детской игре.

366

Задрали носы.

367

С наставником Тимофеем Сне́гиревым.

368

Ощетинятся, начнут защищаться.

369

Винные подвалы, исп. bodega.

370

Делегация, исп. comitiva – свита.

371

По микрофону.

372

Сомуща́ть – вносить смуту, нарушать установленный порядок жизни.

373

Свиней.

374

Недовольны.

375

Не по нраву.

376

К начальнику управления образования администрации Шебекинского района и г. Шебекино.

377

Другим.

378

Другое.

379

Прозвище харбинцев.

380

Поровну.

381

Православную веру и частную собственность.

382

Семья Ингальс. Имеются в виду герои популярного американского телесериала “Little House on the Praire” («Маленький домик в прериях»), известного в Аргентине и Уругвае под названием “La Familia Ingalls”. В нем рассказывается о семье Ингальс, живущей на ферме в штате Миннесота в 1870–1880-х годах.

383

Много следов.

384

Диких коз.

385

Злоупотребляют алкоголем. Первая часть бытующего у старообрядцев-«харбинцев» выражения: «Пьёт (пьют) не по-Ромкиному – Ромка был воздоржанной».

386

Проводников поезда.

387

Угроза поджечь дом.

388

Отстранить.

389

Ты никому не дозволяешь.

390

По-другому.

391

Называет дураками.

392

Федеральная служба по труду и занятости.

393

Словом, вводное слово.

394

Быстро.

395

Тещина.

396

Пешка.

397

Пасха 19 апреля 2009 г.

398

ГАЗ-66.

399

На высоких каблуках.

400

Хорошая память.

401

Тесть и теща («тятенька» и «мамонька») Д.Т. Зайцева – Федор Савельевич Килин и Татьяна Ивановна Мартюшева – переехали в село Дерсу Красноармейского района Приморского края в мае 2009 г. Вместе с ними туда отправились сын Алексей, дочери Ольга с мужем Василием Ревтовым, Агафья с мужем Петром Фефеловым, Надежда и их дети.

402

По-старинному.

403

Быстро.

404

Проводят свободное время.

405

Холмы.

406

По-другому.

407

Рядом.

408

Коров симментальской породы.

409

Легко доится.

410

Опустившаяся, распутная женщина.

411

Занимаюсь хозяйством.

412

Прицельную планку.

413

Возле небольшой речки.

414

В чащу.

415

Долг, обязанность.

416

В муках, переживаниях.

417

Иван Скачков – брат Феди.

418

По-другому.

419

Представляюсь.

420

Святую воду.

421

Случить. Слово «сличить» вместо обычного в говоре старообрядцев-синьцзянцев «свести» появилось в речи автора из-за стремления написать «боле по-российски».

422

До ученых, исп. científico.

423

В записной книжке, исп. agenda.

424

Называем дураками.

425

На автовокзал, исп. terminal de omnibus.

426

Два участка земли, исп. lote.

427

Другой.

428

Химические средства для борьбы с вредителями сельскохозяйственных культур, пестициды.

429

Насильно.

430

Наставник Тимофей Иванович Сне́гирев, в его отсутствие обязанности наставника выполнял Кондрат Бодунов.

431

Иронично о человеке, который в стремлении получить как можно больше прибыли занимается любыми, в том числе самыми мелкими, делами.

432

Содействовать.

433

Отчество от бразильского мужского имени Вандо.

434

Исп. gusano – червяк.

435

Опрыскивать всходы, поливать землю раствором пестицидов для уничтожения вредителей.

436

Дарья – дочь Евдокеи Зайцевой и Германа Овчинникова, вышедшая замуж за одного из сыновей наставника Тимофея Сне́гирева.

437

Другой.

438

Центр малого и среднего бизнеса, исп. Centro de la Pequeña y Mediana Empresa (Centro PyMEs).

439

Производители сельскохозяйственной продукции, исп. productor.

440

На супругов Нестора и Кристину Кирчнер (Киршнер) – экс-президента и действующего президента Аргентины.

441

К Сандре, первой жене брата Григория.

442

Дочери Сандры и Григория.

443

Архитектор, исп. arquitecto.

444

В доме престарелых, исп. geriátrico.

445

Родившаяся от смешанного брака.

446

Ребенок, от исп. bebe.

447

Требуют.

448

Недоволен.

449

Женить.

450

Дети не выходят из головы.

451

О содействии.

452

Никто не помешает.

453

На Гавайях.

454

Пасха 4 апреля 2010 г.

455

Отстранил.

456

Дразнили святым.

457

Договорился.

458

Название бразильской компании по скупке рыбы.

459

Для дочери, родившейся у Неонилы и Андрияна в Сибири.

460

Взъестся.

461

Брат крестной матери.

462

Район, квартал, исп. barrio.

463

Вставал на защиту.

464

Поля, засеянные клевером.

465

Домиков, коттеджей, исп. cabaña.

466

Речь идет о выставке картин и вышивок Капитолины Бодуновой из деревни Ла-Питанга (Уругвай) в московской галерее LaBase (24 июня – 15 июля 2010 г.). Выставка стала возможной благодаря содействию посольства Российской Федерации и усилиям советника посольства Д.В. Белова.

467

Александр Васильевич Чепурин – директор Департамента по работе с соотечественниками за рубежом МИД Российской Федерации.

468

Быстро.

469

Выведутся.

470

Замер от неожиданности.

471

Насильно.

472

В отделение тюрьмы с наиболее суровыми условиями содержания заключенных, исп. COMCAR.

473

Исп. pasta base – наркотик из отходов кокаина.

474

Прокурор, исп. fiscal.

475

Хиппи-наркоманы, исп. hippies.

476

Исп. agrupación táctica de apoyo – боевая группа поддержки, grupo especial de operaciónes – спецназ.

477

Ясно, отчетливо.

478

Расспрашивать.

479

Хитрый, исп. astuto.

480

Соучастнику.

481

Медленно.

482

Другие.

483

Двоюродной сестре в Калуге.

484

Рыба темный горбыль, исп. corvina.

485

Ломтик.

486

Никому нет дела.

487

Анатолий Килин, брат Марфы, с женой Капитолиной Бодуновой.

488

SMS-сообщение.

489

Торговаться.

490

Ключицу.

491

От исп. recreación – отдых.

492

Водосвинка, или капибара, – самый крупный на планете грызун, исп. carpincho.

493

С электрическим фонарем.

494

Лодка контрабандиста по фамилии Кабрера.

495

Что за.

496

В Южной Африке, исп. Sudáfrica.

497

Для всех людей, которые не являются старообрядцами.

498

Не беспокойся.

499

Называют дураками.

500

Почему.

501

Проводники.

502

Дочь Елены и Георгия.

503

Настраивало против.

504

По-другому.

505

Су́раз – внебрачный ребенок.

506

Цвести.

507

Замужние женщины не носят специальный головной убор, указывающий на их социальный статус, – шашму́ру.

508

Медленно.

509

Из-за, предлог.

510

С матушкой Соломонией Д.Т. Зайцев познакомился в Преображенском монастыре в Москве перед поездкой за семьей в Красноярский край.

511

Другую.

512

Д.Т. Зайцева с семьей принял единоверческий храм святителя Николы в Студенцах (Таганская улица, 20) и его настоятель – игумен Петр (Васильев).

513

По-другому.

514

Речь идет о церемонии освящения иконы Спаса Смоленского на Спасской башне Кремля 28 августа 2010 г.

515

Судя по твоему облику.

516

Участвуют в службе вместе со всеми.

517

В рукописи оставлен пропуск для отчества.

518

Сдура́ть – несовершенный вид от «сдуреть».

519

Зинаида Савиновна Дерягина – кандидат филологических наук, действительный член Русского географического общества, ведущая передачи «Слово» на «Народном радио».

520

Рост.

521

Хороший, рачительный хозяин.

522

Железные стояки на канале.

523

Провалы почвы.

524

Василиса – дочь Елены Зайцевой и Георгия Мурачева, родившаяся в России.

525

Другая.

526

Протекает.

527

Из-за этого.

528

Просить прощения.

529

Уливается.

530

А.П. Щеглов – старообрядец-федосеевец, создатель сайта staropomor.ru, Г.А. Медведев – владелец антикварного салона «Атрибут» на Преображенском рынке в Москве.

531

С приближенными лицами, исп. comitiva – свита.

532

Хорхе Аугусто Сапаг – губернатор аргентинской провинции Неукен в 2007–2011 гг.

533

Целая куча.

534

Производители, исп. productor.

535

В интернет-кафе, исп. cibercafé.

536

Торговое представительство Российской Федерации в Аргентине.

537

Руководитель торгового представительства Вадим Леонидович Демьяненко.

538

Получили разрешение, исп. habilitar.

539

Капризничал.

540

Вступались, защищали.

541

Работу в кафе.

542

Просить прощения.

543

Обязательство, договоренность, исп. compromiso.

544

Никто об этом не беспокоится.

545

Медленно.

546

Две небольшие речки.

547

Гравием.

548

Плакатов, исп. pancarta.

549

Цепочка.

Content

Данила Тереньтьевич Зайцев
Повесть и житие Данилы Терентьевича Зайцева

Такое вот житие

Автор, его книга и принципы ее публикации

Тетрадь первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Тетрадь вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Тетрадь третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Тетрадь четвёртая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Тетрадь пятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Тетрадь шестая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Тетрадь седьмая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Словарь диалектных, устаревших и малоупотребительных слов и выражений

Сноски