Хазин Александр Абрамович

И.О.

Цена опоздания

Был когда-то в нашей идеологии такой простенький закон: чтобы устранить явление, надо его приостановить. Действовал быстро и безотказно. В литературе и искусстве — прежде всего. Для сатиры — в особенности.

Но было и неудобство: для его исполнения требовался целый набор политических тесаков и отмычек, чьи следы видны становились сразу.

Как, например, снизить популярность известного писателя? Ну, следовало сказать, что он «давно специализировался на писании пустых, бессодержательных и пошлых вещей, на проповеди гнилой безыдейности, пошлости и аполитичности, рассчитанных на то, чтобы дезориентировать нашу молодежь и отравить ее сознание». Или, допустим, что он «изображает советские порядки и советских людей… примитивными, малокультурными, глупыми, с обывательскими вкусами и нравами». А в заключение — подытожить: «Злостно-хулиганское изображение… нашей действительности сопровождается антисоветскими выпадами».

Когда это говорилось о Зощенко, да еще в постановлении ЦК — мужественно отмененном ЦК нынешним, — многих нет-нет и брала оторопь. Грубая работа все-таки чувствовалась. А та самая молодежь, сознание которой он хотел «отравить», с еще большим интересом тянулась к его плохо припрятанным родителями книгам, читая втихомолку, украдкой, из-под крышки школьной парты.

Постепенно премудрый закон обветшал. Но не умер, а преобразился. В новый, более либеральный. Его суть заключена во фразе одного умного — сейчас не установить кого именно — человека: «Сейчас не время…»

Если старое постановление просто констатировало: «В стихах Хазина „Возвращение Онегина“ под видом литературной пародии дана клевета на современный Ленинград», то потом стали говорить несколько иначе: «Когда весь советский народ, успешно преодолев последствия культа личности, строит коммунистическое завтра, которое наступит в 1980 году, вы предлагаете…»

Что предлагал Александр Хазин (1912–1976) в середине шестидесятых годов? Да то же, что и в середине сороковых, когда наш народ, победив фашистов ценой великих жертв, казалось, вот-вот вздохнет свободно и начнет свободно восстанавливать истребленное и утраченное, весело расставаясь с тем, что мешает. Во имя этого он и написал: «В трамвай садится наш Онегин. О бедный милый человек! Не знал таких передвижений его непросвещенный век. Судьба Онегина хранила — ему лишь ногу отдавило, и только раз, толкнув в живот, ему сказали: „Идиот!“ Он, вспомнив древние порядки, решил дуэлью кончить спор, полез в карман… но кто-то спер уже давно его перчатки. За неименьем таковых смолчал Онегин и притих».

Роман Хазина «И. О.» — будь он опубликован своевременно — стал бы, я думаю, событием. Как стал событием в свое время спектакль театра Райкина «Волшебники живут рядом» по пьесе Хазина. В нем сильно звучит тема борьбы с бюрократизмом, представленная теми же персонажами, что и в романе. Вспомните знаменитую миниатюру «Юбилей», где некое номенклатурное лицо скорбит о бесцельно прожитой жизни. Завораживающее обаяние большого артиста, всегда пугавший бюрократов его авторитет у зрителей, театральная специфика, наконец, позволили — с трудом, но позволили — сделать достоянием гласности некоторые наблюдения и обобщения писателя относительно окружающей действительности.

Кто-то в период «малой оттепели» — назову так год, который последовал за приходом к власти Брежнева и который был отмечен «разрешением» отдельных произведений, «не разрешенных» при Хрущеве, — по наивности даже выдвинул спектакль на Ленинскую премию. Очень, говорят, помучились члены присуждающего комитета: «Как быть с автором пьесы? Это же Хазин! Тот!»

«Я — человек из постановления…» — не однажды с печальной усмешкой повторял Хазин мне, в те годы корреспонденту «Известий», без уверенности пытавшемуся, что называется, «протиснуть» отрывок из романа в «Неделю». Александр Абрамович часто бывал у нас в корпункте, на Невском, 19. Мы даже соорудили с ним статью под названием «Простота великих слов» в порядке реабилитации, что ли. Но Хазин вдруг занервничал: как ее подписывать? Для меня, собственно, вопроса не было — «авторская», как говорят журналисты, статья, я — редактор. Хазин не соглашался: «Мы, же вместе работали!»

Спор разрешился просто: статью не напечатали. И я могу теперь процитировать ту ее часть, которая принадлежит только ему и полностью дезавуирует клеветников, в том числе А. А. Жданова: «Как-то раз я гулял с одним иностранным литератором по улицам Ленинграда. Он был оживлен, энергичен и радостно узнавал знакомые по путеводителям ленинградские дома, каналы, знаменитые решетки. И вдруг он остановился. На одном из домов проступила после прошедших дождей еще разборчивая надпись: „Вход в бомбоубежище“. Я смотрел на эту надпись и слышал зловещий гул лезущего в небо самолета. Я видел пустынную улицу в украинском городке Ровеньки и группу солдат, слушающих далекий голос из репродуктора: „Я говорю из осажденного Ленинграда“. А мой спутник, вероятно, вспоминал „свою“ войну. Он стоял молча у этой исполненной великого смысла надписи и повторял с легким акцентом: „Вход в бомбоубежище…“

Патриотизм у писателя был не выспренним, не обязывающим, а душевным, закаленным фронтом и послефронтовой опалой. Поэтому он мог легко написать в стихотворном рассказе „Акулина“, впервые опубликованном в „Авроре“ (1988, № 3), нечто непривычное для строгих редакторов начала „застоя“. Иностранцы только готовились к массовым заездам в Россию, а фарцовка у нас — как на низком, так и на высшем уровне — еще набирала темпы, объемы. Размашисто, с дальним загадом посмеялся писатель над показушниками, переселяющими бабку Акулину в благоустроенную квартиру для встречи с „высокими“ гостями:

Уже шумят в стаканах вина,

Как говорится, дым столбом,

Капитализм и Акулина

Сосуществуют за столом.

Сосуществуют по-соседски,

Ведут друг другу не в укор

Советский и великосветский,

Но обоюдный разговор.

Глядите, братцы-дипломаты,

Как здесь по обе стороны

Сидят отличники квартплаты

И поджигатели войны!

Читатели с интересом встретили публикацию этого произведения. Прочитав очерк о судьбе Хазина, юные земляки его решили открыть школьный музей писателя-фронтовика. В „Правде“ напечатали фрагменты из романа под заголовком „Исполняющий обязанности“ с предисловием Даниила Александровича Гранина, как и прежде, в трудные минуты, немало делающего, чтобы имя сатирика было восстановлено в литературных правах.

И все-таки слишком высокой оказалась цена опоздания романа к читателю. Не суждено присутствовать при этой встрече автору. Бюрократическое „приостановление“ выхода романа, конечно же, ослабило его идеологическое воздействие на общественную обстановку. Ту, которую потребовалось столь решительно менять. Но… спустя двадцать лет. Ту, которую столь язвительно, предупреждающе обличал Хазин. А этого и добивались те, кто говорил: „Не время…“, чтобы усидеть в своих креслах. Так что их можно поздравить с еще одной успешной операцией по усекновению советской литературы.

Но литература, как жизнь, развивается по своим, от жизни зависящим, а не навязанным законам. Что рукописи не горят, мы убедились в последние годы сполна, если — разумеется это рукописи настоящей литературы. Сатирическая рукопись Александра Хазина — из таких.

Сатира всегда была неудобным жанром для правителей. Поэтому мудрые старались ее приласкать, а глупые и своекорыстные — оскопить. Хазин не переделывал роман в угоду конъюнктуре, лишь бы напечатать. Оттого-то и выглядит он неустарело. Оттого-то и сейчас — как и тогда — тоже „его время“.

Эдуард Шевелев

Александр Хазин

И.О. (роман)[1]

Давно уже имел я намерение написать историю какого-нибудь города…, но разные обстоятельства мешали этому предприятию…

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин

Пролог

Алексей Федорович Голова возвращался домой после бурного собрания, которое очень хорошо и привычно началось в семь часов вечера и вдруг с половины девятого пошло не по тому пути, который намечался раньше. Так спокойный ручей, катящий свои безмятежные струи, вдруг наталкивается на кем-то брошенный камень и неожиданно поворачивает в сторону и воды его бурлят и пенятся, напоминая в это время настоящую свободную стихию.

Алексей Федорович откинулся на сиденье "Волги", достал пачку "Беломора", вытащил из гнезда патрон зажигалки, прикурил и посмотрел в окно.

Было начало весны. Зеленый цвет медленно надвигался на город; он уже легко коснулся молодых, как будто похудевших за зиму тополей, прошел густой полосой по высаженной вдоль тротуара траве и разложил свои дорожки в городском саду.

На площади около свежевскопанных грядок сидела сторожиха Сима и несла весеннюю вахту, строго следя за фондированными розами, составляющими гордость местных руководителей и одну из достопримечательностей на случай приезда в город иностранных туристов. Девочки прыгали на одной ноге, играя в классы. Сонные упитанные голуби молча толпились на перекрестках, нахально поглядывая на объезжавших их водителей.

Кроме этих общечеловеческих признаков, весна в городе Периферийске, в котором произошли все описываемые нами события, имела и свои особые традиции, одной из которых было повсеместное окрашивание дверей в коричневый цвет. И так как краска обычно накладывалась на прежнюю без предварительной зачистки, можно с уверенностью сказать, что по поперечному разрезу современной учрежденческой двери потомки когда-нибудь будут судить о возрасте учреждения, подобно тому, как мы судим о возрасте дуба по его разрезу.

— Весна вступает в свои права, — сказал Алексей Федорович, ибо если уж он что-нибудь читал о весне, то именно — что она вступает в свои права; о других временах года так почему-то никогда не писали (о зиме говорилось, что она "на носу", о лете, что оно "не за горами", об осени, что она "незаметно наступила", и только о весне в Периферийске писали, что она "вступила в свои права").

— Точно, — лаконично ответил водитель Вася. — Вас как везти, Алексей Федорович, прямо или по набережной?

Вася недаром задал этот, казалось бы, несущественный вопрос. Еще в те времена, когда он был личным шофером Алексея Федоровича Головы, когда машина стояла в гараже учреждения, а не на конвейере, в те неповторимые времена, когда водители вообще были не столько подчиненными, сколько душеприказчиками своих начальников, хранителями их сладчайших тайн и соучастниками гусарских вылазок, Вася знал, что после заседания Алексей Федорович любил сначала прокатиться по набережной, "проветрить мозги", дать возможность всем вопросам, всплывшим на собрании, осесть и прийти в статическое состояние, а уж потом ехать к себе домой на Спиридоньевку — так называлась Спиридоньевская улица, где в те времена кучно жили руководящие работники.

Когда же машины отняли даже у номенклатуры и Алексей Федорович в течение двух недель ездил домой трамваем номер пять и только путем сложнейших операций вернул снова машину и Васю, но уже на правах прикрепленных к нему, — картина переменилась. Не то что на футбол или за город — даже по набережной не рисковал он прокатиться.

Но сейчас, глубоко втянув в себя папиросный дым, Алексей Федорович неожиданно сказал:

— На набережную.

Вася молчал. По многолетнему опыту он знал, что у начальства неприятности и желание поделиться этим с кем-нибудь должно вызреть. Машина остановилась под красным светом. Слева начинался знаменитый городской сад, справа белело здание с исполненной в духе академической живописи вывеской: "Комбинат Прачечных и Чистка Костюмов" ("КОМПРАЧИКОС"). Это было детище Алексея Федоровича Головы, его создание, плод долголетней борьбы в бытность исполняющим обязанности заведующего городским Коммунальным отделом. О, сколько речей было произнесено в пользу укрупнения двух отраслей быта — стиральной и химчистковой! Сколько убедительных доводов было приведено на коллегиях министерств, сколько докладных послано по восходящей линии!

У каждого человека есть своя профессиональная мечта: поэт мечтает создать произведение, которое потрясло бы души людей и осталось в веках, ученый видит триумфальный марш своего открытия и благодарность потомков, путешественник думает о новых не нанесенных на карту землях…

Алексей Федорович Голова мечтал об объединении химчискового и стирального производств в городе Периферийске. Причем, в отличие от наивных мечтателей, видевших осуществление своей мечты в далеком будущем, Алексей Федорович мечтал поквартально. Уже в 19… году он добился приказа о передаче помещения неполной средней школы имени Миклухо-Маклая отделу коммунального хозяйства Пергорисполкома, и это было победой, шум от которой до сих пор сопровождает воспоминания городских старожилов. В то время как учащиеся пятых классов привыкали к влажному климату бывшей бани, в "КОМПРАЧИКОСе" шли монтажные работы по установке заказанных в Италии и Гренландии станков, среди которых были уникальные агрегаты по выведению пятен, автоматические гладильные доски и пуговично-пришивочные машины, основанные на электронике. И сейчас, глядя на белые облицовочные плиты фасада, на широкие, оранжерейного типа окна, Алексей Федорович с задумчивой улыбкой вспоминал торжественный день открытия комбината.

Вася слегка затормозил, чтоб несколько продлить регламент воспоминаний своего бывшего начальника, но Алексей Федорович горестно махнул рукой и машина покатила дальше, послушно следуя уличным знакам препинания, затем повернула налево и, обогнув пельменную № 7, выехала на набережную.

Набережная была выстроена по всем законам современного и классического зодчества: гранитный парапет шел вдоль всего русла, завершаясь широкими красными глянцевыми ступенями, спускающимися вниз. По бокам ступеней стояли высокие вазы, высеченные из серого кавказского камня. Со стороны города ансамбль дополнялся гигантской фигурой девушки с веслом. Построили набережную, чтобы использовать в конце года ассигнованные на капитальное строительство деньги, иначе вышестоящие организации могли срезать смету на будущий год. Говорят, что не только в Периферийске, но и в других городах символические фигуры гребцов и дискоболов до сих пор стоят как молчаливые свидетели эпохи неправильно расходованных средств.

То ли от ветерка, то ли от того, что на набережной было пустынно и тихо, Алексей Федорович почувствовал, что успокаивается, мысли его приобретают некоторую стройность и он может спокойно разобраться в том, что произошло на сегодняшнем собрании.

Он помнил, что никаких признаков чего-нибудь необычного он сначала не замечал. Председатель объявил собрание открытым, предоставил кому-то слово для избрания президиума, кто-то прочитал по бумажке одиннадцать фамилий, председатель спросил, у кого будут возражения, ни у кого возражений не было, и все названные потащились на сцену. Даже то обстоятельство, что Алексея Федоровича не было в их числе, не смутило его — в последнее время его все реже выбирали в президиумы. Председательствующий предоставил слово исполняющему обязанности директора, то есть ему — Алексею Федоровичу Голове, и он вышел на трибуну, положив перед собой листки с аккуратно напечатанным на машинке докладом.

Все казалось обычным и не предвещало никаких неожиданностей: первые ряды занимала управленческая интеллигенция, которая всегда старалась занять места поближе, дабы во время обычных реакций зрительного зала (аплодисменты, оживление, смех) ее усилия не оказались бы незамеченными. Дальше шла главная масса сотрудников, тот основной костяк, то "третье сословие", которое составляет душу всякого учреждения. Задние ряды заполняла молодежь, не досиживавшая обычно до конца собрания — практиканты, наловчившиеся тут же готовиться к экзаменам, некоторые из них даже раскладывали на подоконниках учебники, а то и чертежи. Короче, Алексей Федорович зафиксировал знакомую картину: люди устраивались поудобнее, приготовляли бутерброды, шуршали газетой, в глазах их была обреченность транзитных пассажиров, попавших в чужой город и вынужденных ждать поезда.

Вот вошел в зал бессменный председатель общества ДОСААФ, весельчак, балагур и любимец копировщиц Евсей Поликарпович Рукавишников. Он всегда приходил немного позже, как приходит дирижер, когда оркестр уже сидит на местах, ему нравилось делать легкие поклоны в разные стороны и на несколько минут становиться таким образом объектом внимания.

Вот вытащила из портфеля блокнот и надела очки Инна Николаевна Кукуева — старший калькулятор планового отдела и большой специалист по морально-этическим проблемам. Инна Николаевна твердо считала, что в основе деторождения лежит глубоко порочный метод, и если бы вдруг стало известно, что она сама размножается почкованием, никого бы это не удивило.

Сидит на своем месте и красавец Яшка — гордость отдела учета, человек с неначатым высшим образованием, — без которого трудно себе представить жизнь и процветание всего учреждения. По аналогии с существовавшим когда-то "мальчиком для битья" Яшка был "мальчиком для кампании". Его потому и любили, что он весело и хладнокровно принимал на себя основной удар при любой разворачивавшейся в городе кампании — будь то борьба с архитектурными излишествами или разоблачение остатков идеалистической философии. В последние годы Яшка перепробовал много ошибок и заблуждений. Он был носителем частнособственнических инстинктов, идеологом ревизионизма, подпевалой низкопоклонства и охвостьем чуждой философии. За еще недолгую, но яркую свою жизнь, он уже успел быть стилягой, нигилистом, битником, паразитом, а еще раньше — клеветником, антиобщественником, пустоцветом, индивидуалистом, злопыхателем. Он был "распоясавшимся", "неким", он "протаскивал себя в наши ряды". Когда начиналась очередная кампания, он становился громоотводом, бомбоубежищем, огнетушителем, амортизатором, лесозащитной полосой, плотиной, стальной каской, панцирем, камуфляжем. С ним сотрудники чувствовали себя вне опасности. Смело, с открытым забралом шел Яшка впереди начинающейся кампании. Его талантливая стратегия заключалась в том, что на самых первых собраниях он не признавал своих ошибок, не каялся, не бил себя кулаком в грудь, не перестраивался. И тогда огонь не распространялся дальше, он весь был направлен на него. Яшка стойко держался и тогда, когда в резолюциях отмечалось, что его выступление "никого не удовлетворило", он хладнокровно шел сквозь прицельный огонь стенгазетных передовых, где его убивали за нежелание признать свои ошибки, он беззаветно кидался к трибуне, несмотря на уничтожающие выкрики с мест. И только тогда, когда в местной печати появлялась редакционная статья под названием "Кто покрывает Я. И. Коринкина?", он начинал медленно и не спеша признавать свои ошибки. Сначала он делал это как бы неуклюже, с трудом, вынуждая выступавших после него ораторов требовать более ясных и решительных признаний. Тогда он начинал постепенно усиливать формулировки. Он делал это с изяществом американского стриптиза, постепенно сбрасывая с себя одежды и оставаясь обнаженным со своей ошибкой перед накаленной аудиторией. Выступающие еще требовали поначалу, еще возмущались, еще не прощали, но постепенно пыл их угасал, так как Яшка доводил самокритику до такой кондиции, когда уже ничего нового добавить было нельзя. После момента наиболее сильной концентрации начинался спад. Для Яшки это было самое неинтересное время. Слава его постепенно угасала: сначала его имя исчезало из областной газеты, затем из городской. В стенной печати его вспоминали уже не чаще, чем вспоминают Васко де Гаму или графа Калиостро, и, наконец, Яшку Коринкина забывали окончательно. И тогда, когда уже никто не помнил точно, где работает человек с этой фамилией — в учрежденческой столовой или в отделе рационализации, — имя его вспыхивало с новой силой, озаренное немеркнувшим светом новой кампании.

Но описание Яшки Коринкина отвлекло нас от хода общего собрания в НИИПТУНе — мы наконец решились и произнесли название этого солидного учреждения. Нам не хотелось до поры до времени расшифровывать его, но теперь, когда читатель познакомился с главой учреждения и некоторыми его сослуживцами, мы можем раскрыть это название, тем более что уже в 19.. году это учреждение было рассекречено, что рассматривается некоторыми скептиками как первый шаг к его ликвидации вообще.

НИИПТУН — Научно-Исследовательский Институт Производственно-Технической Унификации — являлся, в сущности, лишь филиалом центрального управления, носившего более общее название: Управление Унификационных Разработок Академии Наук (УУРАН). Таким образом, наше учреждение полностью называлось НИИПТУН при УУРАНе (Периферийское отделение). Учреждение было вполне солидное, имело своих представителей на местах и расчетный счет в промбанке. Время от времени Алексей Федорович Голова вместе с главным бухгалтером выезжал в Центр для совершения отчетного доклада и получения установок на будущее. Надо сказать, что путешествие Головы в Центр обставлялось с почти религиозной торжественностью.

Еще задолго до календарного срока по НИИПТУНу проходил легкий, как дуновение ветерка, слух о том, что Алексей Федорович начал готовиться к поездке. Учреждение преображалось, все приобретало какую-то величавость и значительность, подчиненные незримой цели. Все приходило в движение, сотрудники теперь двигались по каким-то сложным траекториям, быстро и бесшумно — они напоминали ассистентов фокусника-иллюзиониста, делающих невидимую, но важную работу. Совершая круг, как будто по воздуху, плыли бесконечным потоком разноцветные папки: из отдела в общую канцелярию, из канцелярии в кабинет Головы, снова в общую канцелярию и в отдел. Посетителям в эти дни отвечали, что директор занят и неизвестно, когда освободится, и лучше позвонить через недели две-три; только очень настырным и угрожающим жаловаться раскрывали тайну — Алексей Федорович собирается в Центр.

Чем ближе был день отъезда, тем быстрее совершалось это учрежденческое коловращение: сотрудники уже не казались ассистентами фокусника, они скорее напоминали шаманов с острова Пасхи, совершающих ритуальный танец. Звонки по телефону от друзей и знакомых Алексея Федоровича носили теперь чрезвычайно лапидарный характер:

— Ну что, собираешься?

— Собираюсь.

— Ну-ну, собирайся.

Важность предстоящей поездки передавалась как бы по проводам, и никто в эти дни не мог даже подумать о том, чтобы поделиться последними футбольными новостями или рассказать анекдот. И хотя Алексей Федорович знал, что все это предприятие закончится в течение одного часа в главке, а потом он с начальством пойдет обедать в ресторан "Китай", все равно поездка в Центр была для него событием и в деловом, и в личном смысле. В деловом потому, что когда Алексей Федорович глядел на свой пухлый портфель и вытаскивал из него стопку бумаг, ему и в самом деле казалось, что он проделывает большую и нужную работу. В личном потому, что всегда удавалось купить в Центре что-нибудь для себя или для жены.

Стоя сегодня на трибуне, Алексей Федорович никак не мог предположить, что где-то в глубине этой спокойной стихии собрания зреет буря.

Один за другим поднимались на сцену сотрудники. Почти все начинали свои выступления с того, что прослушанный доклад, с одной стороны, их вполне удовлетворяет, так как докладчик сумел показать целый ряд достижений, а с другой стороны, он их совершенно не удовлетворяет, так как докладчик не сумел вскрыть целый ряд недостатков, и что если, с одной стороны, он правильно отразил, то с другой — он, наоборот, не сумел отразить. Большинство выступавших в прениях считало также, что если докладчику в общем удалось наметить дальнейшие пути, то в целом доклад этих путей не наметил. Почти все ораторы в своих выступлениях во многом соглашались с докладчиком, но во многом поправляли его. Словом, собрание шло по испытанному, хорошо всем знакомому пути и не сулило беды.

И тут неожиданно выступил товарищ Барыкин.

Странным было уже то, что он попросил слова. Семен Семенович Барыкин, инженер, занимавшийся составлением смет, прославился своим умением молчать. Если бы по молчаливости устраивались международные олимпийские соревнования, Семен Семенович неизменно поддерживал бы честь нашей Родины. Он был, можно сказать, Цицероном молчания, Демосфеном с обратным знаком, Маратом немоты. Если Семен Семенович, придя утром в отдел, вдруг произносил что-нибудь вроде: "Сегодня на улице совсем тепло", все удивленно оглядывались, а Яшка Коринкин наклонялся к Верочке и замечал:

— Что-то Барыкин сегодня разговорился.

И вот сейчас Семен Семенович попросил слова и медленно прошел по залу, сутулясь и смущенно поглядывая по сторонам.

Алексей Федорович, который, закончив свой доклад, по старой привычке остался в президиуме, попытался вспомнить, где он видел этого человека. То есть он, конечно, хорошо помнил, что выступающий служит в НИИПТУНе, но где и кем?.. Алексей Федорович давно отвык, сидя в президиуме, слушать выступающих. Обычно он в это время думал о разных семейных делах, о том, что полнеет, что надо будет как-нибудь все-таки организовать чтение художественной литературы, а то как-то здорово он отстал. Словом, во время прений всегда находилось о чем подумать. Алексей Федорович неоднократно замечал, что и все сидящие рядом с ним в президиуме собрания занимались тем же. Одни долго глядели в одну точку, явно находясь далеко отсюда, другие задумчиво чертили разнообразные фигурки на лежащих перед ними листках бумаги. Особенно здорово это делал когда-то Переселенский, бывший заместитель Головы по хозяйственной части, но не этого учреждения, а другого. За время собрания он заполнял десятки листков, напоминавших штриховые рисунки неизвестной нам цивилизации или электрокардиограмму мамонта, заболевшего стенокардией.

Семен Семенович Барыкин, стоя на трибуне, чувствовал странное волнение. Для него самого было неожиданностью, что он оказался здесь. Никогда раньше он не испытывал желания поделиться с кем-нибудь своими мыслями, равнодушно отсиживая на собрании положенный срок.

— Мне самому странно, что я выступаю, честное слово! — начал Семен Семенович и решил, что сейчас все засмеются, — ну кто же так начинает выступление в прениях! Но никто не засмеялся, наоборот, тишина стала еще ощутимей.

— Много лет подряд мне снился один и тот же сон: будто я перестал бояться начальства, — сказал Семен Семенович. — Боже мой, какой легкой стала бы жизнь, если бы это чувство совсем исчезло! — Семен Семенович посмотрел в зал и увидел, что Яшка Коринкин что-то шепчет Верочке, а студенты-практиканты, устроившиеся на подоконнике, перестали рассматривать чертежи и свернули их в трубки.

Алексей Федорович пока еще не понимал, о чем идет речь. Обычно он воспринимал только ход собрания, его, так сказать, процессуальную часть. Он знал, что существует повестка дня, что есть регламент: один для докладчика, другой — для выступающих в прениях. Можно иногда дать кому-то слово для справки или "в порядке ведения". Но он никогда не думал о том, что могут иметь какое-нибудь значение сами слова, которые произносятся, они всегда проходили мимо ушей, оставляя только ровный, негромкий, однообразный гул, изредка нарушаемый аплодисментами. Поэтому Алексей Федорович спокойно сидел, постукивая карандашиком по столу, думая о том, что давно обещал жене холодильник и надо будет звякнуть кое-куда. Он не сразу разобрался и тогда, когда председательствующий, что-то быстро записав, наклонился к нему и тихо сказал:

— Отпор будете давать?

И хотя Алексей Федорович не знал еще кому и по какому поводу придется давать отпор, он сразу ответил:

— По линии отпора у меня в заключительном слове есть.

Все же какое-то незнакомое чувство опасности закралось в душу Алексея Федоровича. Ведь инженер Барыкин не состоял в руководящей части учреждения, не приехал из Центра с тем, чтобы нацелить людей на сегодняшние задачи или сплотить их вокруг чего-нибудь важного. Он был незаметным маленьким работником, на которого никто и внимания не обращал. Какой-то заморыш в пенсне. Почему же невидимая нить протянулась от него к этой массе разнообразных людей? И говорит он о таких вещах, о которых нормальные люди разговаривают дома с женой или закадычным другом.

— Что касается нашего сегодняшнего докладчика, — вдруг сказал Барыкин и усмехнулся, — по-моему, если бы глупость была энергией, на нем, пожалуй, могла бы работать довольно крупная электростанция…

Хотя смысл этой фразы остался скрытым для Головы, он сразу понял, что речь идет о нем. В зале раздался смех, кто-то зааплодировал. Алексей Федорович наклонился к председательствующему и тихо спросил:

— Выпад?

На что председательствующий быстро ответил:

— Вылазка.

По-видимому, Алексей Федорович и его сосед по президиуму хорошо понимали друг друга, потому что они еще долго разговаривали шепотом на этом странном, похожем на код, языке:

— Расцвели махровым цветом.

— Свили себе гнездо.

— Надо будет шире развернуть борьбу.

— Главное — поднять чувство ответственности.

Но самое страшное и непонятное заключалось в том, что в конце собрания было предложено две резолюции и что предложение "единодушно осудить выступление инженера Барыкина" было отвергнуто, а работа была признана неудовлетворительной…

Сейчас, вспоминая все это, Алексей Федорович старался понять, что же это такое делается вокруг. И хотя происходило это уже в те годы, когда и аплодисменты на собраниях бывали не столь длительными, и начальство в праздничные дни желало своим сотрудникам не только успехов в работе, но и счастья в личной жизни, — все же многое было непонятно и непривычно.

Может быть, именно поэтому, а быть может, и по какой-нибудь другой причине, но Алексей Федорович Голова стал вспоминать всю свою жизнь, а поскольку вся она была связана с городом Периферийском, то, вспоминая ее, он невольно повторял историю этого необыкновенного города.

В нашем распоряжении нет никаких серьезных материалов, которые помогли бы нам в жизнеописании наиболее видных деятелей города Периферийска. Мы не располагаем ни научной, ни художественной литературой, посвященной истории возникновения и процветания этого города или хотя бы хозяйственно-административной роли его в общей экономике страны, кроме нескольких упоминаний в газете "Вечерний Периферийск" о состоявшейся в 19.. году дискуссии по поводу правильного научного наименования его жителей. Работники Филиала Института Филологии и Фольклора (ФИФФ) утверждали, что именовать жителей города нужно периферичами, исходя из исторически сложившихся традиций, древних хартий и исконных требований русской речи. Они ссылались на географическое расположение города Периферийска, находящегося как раз в той полосе России, где начиная уже с XVI века окончание "ич" было наиболее употребительным и прочно вошло в словарный фонд (кулич, царевич, спич, костромич). Они ссылались на бытующие в народе до сих пор слова именно этого грамматического ряда и в качестве примера приводили фразу, сказанную на митинге одним местным стариком:

— Мы, периферичи, еще раз предупреждаем Англию!

Однако доктор исторических наук профессор П.Н. Иерусалимский, немало сделавший в свое время для родного города, настаивал на классическом происхождении этого слова и требовал именовать своих сограждан периферянами. Профессору удалось доказать, будто Периферийск был в V веке до нашей эры римской провинцией, и тогда совершенно закономерно жители этой провинции могли именоваться скорее периферянами, чем периферичами. Дискуссия эта продолжалась одиннадцать лет и дала миру около трехсот пятидесяти докторских диссертаций, свыше двух тысяч кандидатских, не говоря о целой армии аспирантов и ассистентов. На протяжении этих одиннадцати лет побеждала то одна точка зрения, то другая, в зависимости от чего в городе приходилось время от времени менять почти все вывески.

Спор этот, может быть, продолжался бы до сих пор, если бы в 19.. году по дороге в Крым не остановилось в городе Важное лицо и на устроенном в его честь митинге не обратилось к ликующим жителям города, начав свою речь словами; "Дорогие периферийцы!"

С тех пор дискуссии кончились. Институт филологии и фольклора расформировали, а профессор Иерусалимский был обвинен в вейсманизме-морганизме за невозможностью обвинить его в чем-нибудь другом. Только после смерти он был полностью реабилитирован и выбран в члены-корреспонденты Академии исторических наук.

После посещения Периферийска вышеуказанным Важным лицом все прежние исторические концепции были отменены как несоответствующие действительности и в сущности началась новая история города. Новой историей занимались новые историки. Так, например, уже в 19.. году доцент Принципович-Принципайло установил, что еще во время 1-й войны Периферийск был основным узлом, где решалась главная задача. Как выяснилось, и здесь в те годы останавливалось Важное лицо, которое тогда еще было Обыкновенным лицом, хотя доценту Принциповичу-Принципайло удалось доказать, что оно и тогда уже было Важным лицом. В связи с этим специальным постановлением Пергорисполкома здание бывшей женской гимназии было переделано в Музей имени Важного лица, в городе было установлено 67 памятников, 5085 мемориальных досок и улица Береговая была переименована в Важнолицкий проспект.

С периодом памятников и мемориальных досок мог сравниться только период "Переименования улиц". Идея эта принадлежала Алексею Федоровичу Голове, который уже в пожилом возрасте не раз вспоминал о ней, как, вероятно, на острове Святой Елены вспоминал Наполеон битву под Аустерлицем.

В городе было сорок улиц. И все они имели совершенно безыдейные, не отражающие современную эпоху названия: Зеленая улица. Веселая улица, Спиридоньевская, Липовая аллея, Большая Садовая и т. д. Вместо них в течение трех месяцев в Периферийске появились: Большая Пленумовская улица, Ново-Застройская, Почтово-Ящиковая 1-я, Почтово-Ящиковая 2-я, улица имени Бойля — Мариотта. Как и во всяком стоящем городе, появилось несколько писательских улиц: Купринская, Гаршиновская, площадь Джамбула. К тому же времени относится и переименование клуба швейников во Дворец культуры имени Крутого подъема легкой промышленности.

Но в нашу задачу не входит подробное изложение всех крупных событий, происходивших в этом городе, мы касаемся его истории лишь в той степени, в какой она связана с жизнью нашего героя — Алексея Федоровича Головы.

Глава первая

Майским утром 19.. года в подъезд большого серого здания вошел человек лет сорока, в темном пиджаке, под которым была видна расшитая украинская сорочка, в заправленных в сапоги брюках, с большим коричневым портфелем в руке. Пройдя по длинному, плохо освещенному коридору, он остановился перед тяжелой бронированной дверью с табличкой "Вход посторонним воспрещен", постучал в находящееся в ней полукруглое окошечко и, услышав разрешающее "да, да", вошел. После темного коридора комната, куда попал посетитель, показалась ему светлой и просторной, хотя вся она была заполнена письменным столом и огромным, похожим на дот, сейфом.

Начальник отдела кадров Геннадий Степанович Осторожненко, плотный мужчина в защитного цвета кителе, с необыкновенно бледным лицом, слегка кивнул вошедшему и, молча показав на стоящий рядом стул, продолжал что-то писать. Минут через десять, аккуратно сложив листки и заперев их в письменный стол, он тихим, немного сдавленным голосом, как бы по секрету сказал:

— Здравствуйте, товарищ Голова.

— Здравствуйте, — почему-то так же тихо ответил посетитель, чувствуя, что у него пересыхает в горле.

Геннадий Степанович выдержал долгую паузу и наконец посмотрел на посетителя пристальным прищуренным взглядом.

— Так вот, Алексей Федорович… Хочу с вами побеседовать…

И то ли от того, что его назвали по имени-отчеству, то ли от какой-то торжественности, которой была проникнута эта фраза, Алексей Федорович почему-то произнес только одно слово:

— Слушаюсь.

Очевидно, из всех возможных ответов Алексей Федорович интуитивно выбрал самый правильный, ибо начальник отдела кадров одобрительно кивнул, затем достал из кармана белую пластмассовую коробочку-портсигар, открыл ее и протянул Голове.

Когда двое мужчин закуривают — это несомненно является началом их сближения, по крайней мере, в эту минуту их объединяет какая-то извечная общечеловеческая мужская коллегиальность. Как бы ни торопился мужчина, он всегда остановится, если вы попросите у него прикурить; начальник, только что распекавший вас и вслед за тем берущий у вас папиросу, уже делает первый шаг к примирению.

Что б там ни говорили о вреде табака, в нем есть несомненно дух взаимопонимания и сотрудничества.

— Слыхал, слыхал, товарищ Голова, о вашем вчерашнем выступлении…

"Вот оно что! — подумал Алексей Федорович, — Однако, при чем тут мое вчерашнее выступление?.."

Он стал лихорадочно вспоминать, что говорил вчера на собрании, но никак не мог вспомнить.

— Паспорт у вас с собой? — спросил Осторожненко, перебивая мысли Алексея Федоровича.

Странная вещь — есть такие вопросы, которые достаточно задать человеку, чтобы он испытывал чувство если не страха, то во всяком случае сильного беспокойства. Говорят, в незапамятные времена, во время чистки учрежденческого аппарата города Периферийска, в некое учреждение приходил небольшого роста невзрачный человек, который садился в первый ряд и, когда председатель комиссии предлагал присутствующим задавать вопросы, поднимал руку и тихо спрашивал:

— Скажите, вы не были в 1919 году в Липецке?

Подвергавшийся чистке отвечал: "Нет" и тогда человек небольшого роста произносил:

— Больше вопросов у меня нет.

И казалось бы, ничего особенного в этом не было, да и само пребывание в Липецке в 1919 году не было предосудительным, однако и проходивший чистку служащий чувствовал непонятное волнение, и комиссия вдруг становилась крайне подозрительной. Вопросы, которые задавал этот человек, были довольно разнообразны: "Не родственник ли вы некоего Федюнина?", "Не носили ли вы бороду во время штурма Зимнего?", "Не учились ли в 1-й мужской гимназии в городе Николаеве?". И хотя в этих вопросах не было криминала даже при утвердительном на них ответе, они смешивали все карты, вносили смятение в души всех присутствующих и заставляли бледнеть того, кто проходил учрежденческую чистку. Это было давно, не на нашей памяти, но и сейчас от некоторых вопросов вдруг неизвестно почему содрогнется сердце честного человека,

— Паспорт с собой, — как-то чересчур четко, по-солдатски ответил Голова и вручил его начальнику отдела кадров.

Осторожненко долго разглядывал паспорт, всматривался в каждую страницу, поскреб в одном месте ногтем, даже понюхал обложку. Затем вперил взгляд в помещенную на паспорте фотографию, время от времени поднимая глаза и сравнивая лицо живого Алексея Федоровича с лицом на фотографии.

— Ясно, — сказал Осторожненко и положил паспорт на стол.

Каким-то особым чувством руководящего работника понимая, что здесь совершается необходимая и установленная кем-то процедура, Алексей Федорович молчал, ожидая, что произойдет дальше.

— Так вот, товарищ Голова. Есть у нас идея направить вас в научно-исследовательский институт.

— Секретный? — быстро спросил Голова, почувствовавший знакомый запах нового назначения и моментально забывший все свои страхи.

— А почему, собственно, это вас интересует? — Осторожненко метнул на него быстрый, почти реактивный взгляд.

— Секретный, Геннадий Степанович, в газетах не критикуют. Если что, то без опубликования в печати…

С той секунды, когда Голова понял, что его вызвали для нового назначения, у него исчезло унизительное чувство страха и неловкости и возникло то очень тонкое и осторожное чувство панибратства, которое, с одной стороны, не шокирует вышестоящего начальника, с другой — создает иллюзию независимости и самостоятельности.

Его направляют в научно-исследовательский институт. Такого еще не было! С тех пор как Алексей Федорович сменил спецовку на костюм, ему не раз приходилось менять место работы. Только за последние пять лет он успел быть диспетчером производства, заведующим инструментальным складом, связным по согласованию графика работ отдельных прорабств, начальником производственно-технического отдела, агентом по согласованию и планированию. Полтора года тому назад его неожиданно выдвинули на руководящую работу. Сделавшись директором проектно-монтажного управления, Голова понял, что стал медленно и равномерно вращаться по номенклатурной орбите. Каждое новое назначение вселяло в него чувство уверенности в своей незаурядности. Если в первые годы он испытывал естественную робость перед незнакомым предметом, то затем понял, что нет ничего более несложного, чем руководить каким-нибудь учреждением. Пошли его сейчас Осторожненко художественным руководителем Большого театра или главным терапевтом Российской Федерации, Алексей Федорович, не дрогнув, стал бы у кормила и повел вверенных ему людей вперед, к новым победам. Тем не менее он все же не думал, что новое повышение так быстро произойдет.

В городе абсолютно никто не знал, чем занимаются люди в желто-зеленом здании института. Не знали этого и сами его работники. Он имел одиннадцатую степень секретности, требовавшую, чтобы вся проделанная за день работа к вечеру сжигалась в особых каминах, право доступа к которым имел только директор и председатель местного комитета.

Было еще много строжайших правил, обязательных для каждого сотрудника. Так, например, работать с логарифмической линейкой разрешалось только в присутствии двух свидетелей, арифмометр после каждого оборота разбирался на составные части, просматривался и собирался снова.

Месяц тому назад, когда умер директор этого института, его хоронили совершенно секретно, без оркестра, без гражданской панихиды, предприняв ряд предосторожностей. В "Вечернем Периферийске" на следующий день появилась заметка о том, что директор вовсе не умер, а слухи о его смерти есть результат обывательских разговоров и западной пропаганды. Даже родственников, которые опускали его гроб в могилу, удалось убедить в том, что это недоразумение.

Теперь Алексей Федорович твердо знал, что его прочат на место скоропостижно скончавшегося директора.

— Народ там тяжелый, — сказал Осторожненко, как бы посвящая Голову в его новый сан — академики, профессора, доценты. Подготовка слабая. Бывают случаи дружбы, приятельских отношений, групповщины. Работы много.

— А я работы не боюсь, Геннадий Степанович, — бодро сказал Голова, с трудом сдерживая подступившую к горлу радость.

— Разговорчики бывают. Восхваление зарубежной науки и техники. Эдисон, Дарвин, Эйзенштейн…

(В те годы в Периферийске не все еще точно знали фамилию великого физика, часто путая ее с фамилией великого кинематографиста.)

— Как исполняющий обязанности директора будете отвечать за людей, — продолжал Осторожненко и, посмотрев на Алексея Федоровича взглядом, выражавшим сразу и начальственную благосклонность и отеческое беспокойство, спросил:

— Я думаю, справитесь, товарищ Голова?

— Смешно говорить. Я еще когда монтером работал и то видел — Эдисон тут совершенно ни при чем. Лампочки отечественные, шнур отечественный…

Тут Алексей Федорович совершенно пренебрег субординацией и, перегнувшись через стол, уже совсем по-свойски обратился к начальнику отдела кадров:

— Один вопрос, Геннадий Степанович. Должность номенклатурная?

— А какое это имеет значение? — спросил Осторожненко.

— Я, Геннадий Степанович, привык мыслить перспективно… Рядовой работник горит за невыполнение плана. Работник покрупнее горит как несправившийся. Рядовой руководящий имеет формулировку "не обеспечил"… А номенклатурный… Номенклатурный может дом поджечь, а снимается "в связи с переходом на другую работу"… Мне, Геннадий Степанович, уже не восемнадцать лет, мне уже с другой формулировкой несолидно.

Очевидно, сила анализа, заключенного в этой фразе, и полная доверительность, с какой она была произнесена, сыграли свою роль. Геннадий Степанович Осторожненко достал из кармана брюк большую связку ключей, отыскал в ней старинный, замысловатый, с пятью бороздками ключ и молча стал открывать тяжелую дверь сейфа. Алексей Федорович понимающе опустил глаза, дабы не увидеть случайно чего-нибудь такого. Осторожненко извлек из сейфа толстую желтую папку, на которой стояла четырехзначная цифра с дробью. Заперев сейф, он сел за стол, положив папку перед собой, перелистал несколько страниц, затем снова встал, снова открыл сейф и, совершив все операции в обратном порядке, вернулся на место.

— Должность у вас номенклатурная, — сказал он, — требует ученой степени. Но люди у нас растут, а анкета у вас прекрасная: сестра утонула, брат погиб, родители умерли. Чего уж лучше!.. Значит, справитесь?

— Справлюсь, Геннадий Степанович.

— Ну, — сказал Осторожненко, вставая и протягивая через стол руку, — желаю успеха. Если что нужно, подскажем, посоветуем…

Вероятно, соблюдая традиции повествования, следовало бы написать, что, когда Алексей Федорович вышел на улицу, ему хотелось петь. Но это было не так. Алексею Федоровичу не хотелось петь. Нет! Ему хотелось руководить!

Из всех человеческих страстей эта страсть остается самой неизученной. Воспет великими поэтами прошлого и настоящего любовный пыл сердец, созданы могучие образы великих любовников, прелюбодеев, поэтов, безумцев. Запечатлены навеки фигуры знаменитых фанатиков, скупцов, полководцев, преступников. Остались навсегда в истории портреты гениальных философов, зодчих, пророков, прорицателей. Но где отражена хотя бы бегло эта великая страсть к руководству? Кем нарисован хоть приблизительно сложный образ местного руководителя с его готовностью, не задумываясь, начинать любое предприятие, с его огромным опытом в деле даваемых обещаний, с его умением рапортовать начальству и давать проборку подчиненным, с его неукоснительным прямолинейным движением к поставленной цели?

Где отражена эта беззаветная служба, с ее трудностями, опасностями, постоянным риском получить строгача, с неожиданными поворотами, вечной неизвестностью — служба, полная приключений, головокружительных взлетов и катастрофических падений? Кем описано это умение отказаться от всех земных радостей: книг, театра, музыки, любви, — во имя увеличения вала промышленного производства?..

О, сколько их, неизвестных местных руководителей, падало с невообразимой высоты, чтоб потом медленно, ступенька за ступенькой снова подниматься вверх? И что это за жажда такая? Что за странный порыв? Что за стремление давать установки, указывать, направлять, нацеливать?

Да и к чему это, если они лишены простой возможности пройтись пешком по улице, зайти в киношку, съесть эскимо? Кто обрек их на эту несчастную необходимость видеть в людях только посетителей, клиентов, сотрудников, смежников, подрядчиков или заказчиков, а в каком-нибудь концерте Рахманинова — лишь мероприятие по обслуживанию населения летним отдыхом?..

Но все эти рассуждения не имеют никакого отношения к мыслям, которые обуревали Алексея Федоровича Голову, когда он, покинув отдел кадров, вышел на Большую Садовую улицу и остановился у желто-зеленого здания, где ему с завтрашнего дня предстояло начать новое движение по номенклатурной орбите.

Глава вторая

Аркадий Матвеевич Переселенский был исключен из пятого класса 1-й мужской гимназии в городе Мелитополе не за участие в подпольном марксистском движении. Неизменная и устойчивая двойка по алгебре и несколько высокомерное отношение к роли глагола в русском языке обеспечили ему другую формулировку. Аркадий был исключен за неспособность. Тем не менее факт исключения из дореволюционной гимназии он сумел гордо пронести сквозь годы революционных бурь и пятилеток.

Человек, в сущности, никогда не знает, в чем заключается его высшее предназначение, где ждет его настоящая слава. Подчас общепринятые представления о некоем уровне цивилизации, необходимом человеку нашего времени, оказываются наивными и старомодными. И действительно, закончи Аркадий Матвеевич 1-ю мужскую гимназию в городе Мелитополе, он стал бы в лучшем случае горным инженером (один его соученик стал горным инженером) или врачом-гинекологом (другой его соученик стал врачом-гинекологом). Будь он вполне грамотным человеком, прочитавшим в юности "Дворянское гнездо", "Камо грядеши", "Мцыри" и "Каменщик, каменщик, в фартуке белом", ходившим на гастроли Шаляпина и спорившим за обедом об эмансипации женщин, он стал бы скорее всего рядовым служащим — одним из той беззаветной армии, которая в 8.30 утра гирляндами свисает с трамваев и автобусов, в час дня разворачивает завернутые в газету бутерброды и в девять спешит на второй сеанс новой кинокартины.

Но именно малограмотность и очень приблизительное знакомство с основными законами человеческого общежития привели к тому, что Переселенский пошел по пути избранных. Неумение заняться каким-либо одним делом заставило его заняться многими делами, отсутствие конкретной специальности делало универсалом. Уже в 20-е годы нашего столетия Аркадий Матвеевич был представителем какой-то сырьевой базы с очень большими полномочиями. В его портфеле находились бланки, накладные и большой блокнот с фирменным штампом, в кармане френча хранилась круглая печать такого размера, что ей, пожалуй, следовало бы храниться скорее в кобуре от парабеллума. Мы не можем точно сказать, в чем заключалась работа Аркадия Матвеевича в те годы и какое именно сырье заготовляла вышеуказанная база, но через несколько лет в деловых кругах Мелитополя и других городов Аркадий Матвеевич считался знающим заготовителем, гибким человеком, оперативным работником, толковым организатором. Его ценили, ему предлагали переменить службы, его переманивали, как центра нападения модной футбольной команды. Идя навстречу дирекции вновь открываемой конторы "Садовод и огородник юга", Аркадий Матвеевич сменил таинственное прозаическое "сырье" на романтический мир трав, цветов и субтропических фруктов. Вскоре он прославился как крупный специалист по двудольным растениям, как знаток жидких подкормок и как инициатор республиканского семинара по овощехранению.

Надо сказать, что здесь впервые проявились педагогические способности Аркадия Матвеевича, ибо он вел на семинаре курс под общим названием "Овощеведение", составивший потом основу учебника того же названия, в котором впервые со всей решительностью было сказано, что по количеству кислорода в воздухе наша страна занимает первое место в мире.

Нельзя сказать, однако, что Аркадий Матвеевич Переселенский целиком посвятил себя научной и педагогической деятельности. Как полководец, ушедший на покой и пишущий мемуары, почувствовав опасность, снова надевает походную шинель, так и Аркадий Матвеевич время от времени возвращался к административно-деловой жизни общества, совершая операции поистине грандиозные и по замыслу, и по исполнению.

Так, например, когда в Ленинграде стало плохо с мимозами, Переселенский организовал эскадрилью самолетов АНТ-9 для вывозки этого необходимейшего цветка с южных широт на берега Северной Пальмиры.

Хрупкие желто-зеленые веточки были запрессованы в ящики от шпиндельных станков, которые Аркадий Матвеевич сумел достать на местном механосборочном заводе, отчего мимозы превратились в некое цветочное филе и продавались в Ленинграде не букетиками, а скорее пластами. Для распродажи вывезенных на север цветов Аркадий Матвеевич мобилизовал группу цыган, живущих в Ленинграде, которые в перерыве между двумя выступлениями в ресторане "Астория" с успехом провели эту весеннюю кампанию. А то обстоятельство, что жители города Харькова в течение трех суток были лишены возможности полететь самолетом в город Адлер, компенсировалось тем, что часть жительниц города Ленинграда получила 8 Марта первые весенние цветы, нежно пахнувшие тавотом и машинным маслом.

Оборот с мимозами дал возможность Аркадию Матвеевичу почувствовать себя твердо на ногах и вскоре после этого он вступил в первый законный брак с Аллочкой Беневоленской, с которой прожил четырнадцать месяцев в мире и согласии, после чего переехал в другой город, в связи с чем потерял возможность с ней видеться, а писать было некогда, так как Аркадий Матвеевич в это время уже работал младшим научным сотрудником общества по распространению политических и научных знаний.

Конечно, это были не золотые прииски. Ничего похожего на операцию с мимозами здесь представить себе нельзя было, но зато это была вполне уважаемая интеллигентная работа. По совету председателя местного отделения общества по распространению товарища Сугубова он прочитал переписку Маркса и Энгельса, цикл лирических стихов Степана Щипачева и составил доклад "Любовь, дружба и семья". В качестве отрицательного примера он упоминал Аллочку Беневоленскую, называя ее "одна особа" и приписывая ей стяжательство, приступы неоправданной ревности — черты, которые, как говорил Аркадий Матвеевич, "очень редко, кое-где, но все-таки иногда еще, чего греха таить, встречаются…".

В конце Аркадий Матвеевич призывал аудиторию воспитывать в себе высокие моральные качества, по мере возможности следовать великим образцам пламенной любви и заканчивал цитатой из Щипачева насчет верности своей законной жене.

Учитель русской словесности 1-й мужской гимназии города Мелитополя вряд ли бы узнал в этом высоком, плотном, начинавшем седеть мужчине ленивого и тупого ученика, умудрившегося однажды написать четыре "и" в слове "электричество".

Универсальные способности лектора споспешествовали тому, что через полгода он включил в свой репертуар еще две темы: "Полезные ископаемые Урала" и "Есть ли на свете Бог?". Пользуясь тем, что бога нет, он довел количество своих выступлений до пятидесяти в месяц, что в конце концов дало ему возможность вступить во второй законный брак с Жоржеттой Тиволи — артисткой гастролировавшего весной цирка ("Воздушные гимнасты — Проспер и Жоржетта Тиволи! Полет под куполом цирка").

Жоржетта познакомилась с Аркадием Матвеевичем в городском лектории, куда забрела однажды, будучи свободной в связи с запойным периодом, в который неожиданно вступил ее брат Проспер. Девушка тут же решила, что задаст действительному члену общества по распространению политических и научных знаний вопрос: "Что делать, когда мужчина не обращает на тебя внимания?", имея в виду шпрехшталмейстера Орехово-Зуевского цирка, где она была недавно на гастролях.

Аркадий Матвеевич впоследствии никак не мог вспомнить, как случилось, что выходя после прочитанной лекции, он оказался рядом с прехорошенькой Жоржеттой, а когда очнулся, выяснилось, что он уже на ней женат. Он вполне мужественно держал себя и тогда, когда, сидя в директорской ложе, наблюдал за своей подвешенной к зубам Проспера супругой, не испытывая недостойного мужчины волнения за ее жизнь.

На свадьбе были артисты цирка, работники краевых плодоовощных организаций и служащие общества по распространению. Таким образом, только под утро, когда никто уже не мог связать ни слова, гости сумели найти общий язык.

Жоржетта Тиволи бросила цирк, стала именоваться по-прежнему Настей Убийбатько и родила любимому мужу сына Володю.

Но волею судеб Аркадий Матвеевич в это время оказался в городе Душанбе, и чрезвычайная загруженность помешала ему сообщить несколько утерявшей миловидность Насте свой новый адрес.

Научная и общественная деятельность утомили Аркадия Матвеевича. Ему было уже за тридцать, он решил сменить шумную жизнь государственного учреждения на тихую обитель промкооперации.

Артель, которой руководил Переселенский, занималась изготовлением матрешек. С приходом Аркадия Матвеевича производство матрешек из лоскута приобрело настоящий масштаб. Теперь куклы изготовлялись из парчи, панбархата и шелка, отделывались голубым песцом или серебристой лисой. Покупатель получал одновременно инструкцию, написанную главным инженером артели в стиле самых лучших проспектов и каталогов: "Для сохранения температуры заварки чайника, следует матрешку за талиевую часть (рис. 1а) поднять кверху на высоту 65 см и опустить на чайник так, чтобы юбочная часть (рис. 1б) расположилась по радиусу 25 см. После использования заварки матрешка снимается с чайника в обратном порядке. Избегайте соприкосновения матрешки с горящими и раскаленными предметами! О всех неполадках сообщайте артели "Промкукла" Душанбе, почтовый ящик 2456. Гарантия на 6 месяцев!".

Теперь мы вынуждены извиниться, как это делал Бальзак, приступая к описанию дисконтирования векселей и других банковских операций, ибо собираемся изложить основной принцип товарооборота, связанный с изготовлением куклы-матрешки.

По условиям заключенного с артелью договора бригада надомников должна была в течение месяца изготовить 100 штук матрешек и сдать их в торговую сеть. Торговая сеть должна была матрешек продать, после чего бригада надомников, получив материал, приступала к изготовлению следующей сотни матрешек. Эта партия в свою очередь поступала в магазин, и цикл, таким образом, повторялся.

Если заглянуть в отчетные документы тех лет, мы увидим, что план артели перевыполнялся ежемесячно на 350–400 %, за 2 года было выпущено в продажу и реализовано свыше 8 тысяч матрешек. Артель трижды держала вымпел профсоюза швейников. У недоверчивого и дотошного читателя может возникнуть вполне закономерная тревога по поводу столь повышенного интереса рабочих, служащих и интеллигенции к старой купеческой матрешке. Недоверчивый читатель прав.

За все время своего существования артель "Промкукла" изготовила всего-навсего 100 матрешек, которые сдавались в магазин, затем покупались самими надомниками, снова сдавались в магазин и т. д. Таким образом, одна и та же партия кукол вращалась по кругу, делая иногда до четырех оборотов в месяц, а дефицитные материалы — парча, бархат и отделочный мех уходили по другому кругу, не столь широко известному.

Мысль, пришедшая в голову Аркадию Матвеевичу, по простоте была адекватна открытию закона земного тяготения или изобретению колеса (колесо, пожалуй, точнее передает самый дух этого замысла). Операция "Матрешка" намного превосходила операцию "Мимоза" по широте, остроумию и глубокому проникновению в психологию руководящих торговых организаций.

Очевидно, когда поэт писал про "охоту к перемене мест", он имел в виду главным образом работников торговли. И ничего удивительного в том, что Аркадий Матвеевич вскоре после матрешкиной баталии оказался в Ростове-на-Дону, где вступил в третий законный брак с гражданкой Авдотьей Кармелюк — кубанской казачкой, занимавшей должность заместителя директора ОРСа номерного завода.

Авдотья Кармелюк влюбилась в Переселенского сразу, без какой бы то ни было преамбулы. Увидев его, она поняла, что не зря хранила нерастраченными заложенные в нее горячими предками возможности. Сжатая в течение сорока двух лет пружина ее темперамента распрямилась и ударила Аркадия со страшной силой.

В Ростове Аркадий Матвеевич устроился в учреждение, снабжавшее научные лаборатории измерительной аппаратурой и имевшее такое длинное название, что, когда директор по телефону произносил его по буквам, это занимало половину рабочего дня.

Широких комбинационных возможностей здесь не было, дело ограничивалось небольшими операциями с тарой. Иногда, вспоминая свою прошлую научно-педагогическую деятельность, Аркадий Матвеевич пытался выступать на общих собраниях, поднимая вопросы учебы и идейно-воспитательного характера, но это почему-то не производило особого впечатления. Даже написанная для технического журнала статья под названием "Работа измерительных приборов в условиях буржуазной действительности" была возвращена со странным предложением больше не обращаться в редакцию.

Когда началась война, Аркадий Матвеевич был назначен ответственным по эвакуации лабораторной аппаратуры на Урал, куда вылетел, не успев даже попрощаться с женой. Впрочем, справедливость требует отметить, что на этот раз брак был прерван не по вине Переселенского.

Аркадий Матвеевич был затем мобилизован, всю войну прослужил в армии, где прослыл опытным интендантом и хорошим мужиком.

Если придерживаться шахматной терминологии, то за время своей интендантской службы Аркадий Матвеевич провел немало интересных, остроумных и изящных комбинаций. Но делом, по-настоящему достойным, стоящим на уровне операций "Мимоза" и "Матрешка", была операция "Ладан".

Демобилизовавшись после войны, он привез с собой не машину "оппель-лейтенант", не приемник "блаупункт" и даже не часы "омега". Он привез ладан. Двадцать пять килограмм ладану.

Неискушенный в торговых сделках читатель, вероятно, поинтересуется, на кой черт нужен был демобилизованному воину ладан, спрос на который в нашей стране, начиная с 1917 года, непрерывно падал.

Однако оказалось, что смысл всей операции как раз и заключался в том, что в нашей стране нет ладана. Продукт этот на корню закуплен Спасо-Шуваловской церковью, где как раз проходили летнюю практику студенты Ново-Афонской духовной семинарии, и ладан им нужен был до зарезу. Цена была назначена Переселенским безбожная, но Епархиальное Управление утвердило расход, соответственно завысив в дальнейшем церковные требы.

Со стороны работников культа никаких неприятностей не предвиделось, но неверующий следователь ОБХСС заинтересовался этим делом.

Аркадия Матвеевича спасла лишь удивительная находчивость адвоката, который под одобрительные аплодисменты жен подсудимых сказал:

— Граждане судьи!.. Мой подзащитный привлечен по статье уголовно-процессуального кодекса за спекуляцию, которая с юридической точки зрения определяется как продажа тех или иных предметов, продуктов или материалов по цене, превышающей государственную…

Опытный адвокат сделал паузу перед эффектным концом и посмотрел в сторону народных заседателей.

— Но, кто из вас, граждане судьи, назовет мне государственную цену на ладан?..

Это было как гром среди ясного неба. Невозможность ответить на этот вопрос вынудила судей оправдать Аркадия Матвеевича Переселенского. Адвокат же после этой речи приобрел огромную популярность среди работников промысловой кооперации и торговли.

Во время процесса Переселенский дал богу клятву, что если он и на этот раз его выручит, он, раб божий, укротит в себе греховную страсть к торговым операциям и снова уйдет в тихую обитель науки.

Поэтому в описываемое нами время мы застаем Аркадия Матвеевича в городе Периферийске в качестве заместителя директора по хозяйственной части научно-исследовательского института.

Следует добавить, что операция "Ладан" настолько укрепила положение Аркадия Матвеевича, что он посчитал возможным вступить в четвертый законный брак с женщиной, у которой была золотая специальность зубного врача, пышной брюнеткой, оставившей еще в самом начале войны свой бальзаковский возраст, — Розалией Марковной Резюмэ.

Таким образом, одновременно произошли два крупных события в его жизни: последняя и окончательная женитьба и знакомство с Алексеем Федоровичем Головой.

Глава третья

В конференц-зале еще продолжались прения, когда два человека, обмахиваясь — один газетой, другой папкой, — вышли в длинный институтский коридор. Тот, что обмахивался газетой, был человек лет сорока, небольшого роста с тщательно выбритым лицом, короткими светлыми усиками и беспокойными, бегающими, как пузырек в ватерпасе, бесцветными глазами. Тот, кто обмахивался папкой, был лет на десять старше, но выглядел еще моложаво, хотя его темные глаза казались тусклыми и усталыми. Первый был Глубоко порядочный человек, второй — Глубоко равнодушный человек. Оба они работали в проектном отделе, но один не знал, чем занимается другой, поэтому они никогда не разговаривали на профессиональные темы, как, впрочем, и все другие сотрудники института.

— Не знаете, долго еще продлится эта бодяга? — спросил Глубоко равнодушный у своего спутника, останавливаясь и вынимая из кармана пачку папирос. Глубоко порядочный тоже остановился и вытер большим желтым платком вспотевший лоб.

— Не знаю… А вы разве не собираетесь выступать?

— Я?.. Упаси бог. Вы уж за нас всех постарались…

Он усмехнулся и снова пошел по коридору. Глубоко порядочный двинулся вслед за ним.

— Поймите меня правильно… Я не мог не выступить. Это был тактический шаг. Своим выступлением я хотел заставить Воронцову выйти на трибуну и признать свои ошибки. Ее упорство подводит весь коллектив… Неужели это так трудно? Мы ведь все это делаем, а у нас семьи, дети…

— К вашему сведению, я — холостяк, — ответил Глубоко равнодушный и повернул к столовой.

У столовой они предъявили пропуска (столовая имела только первую степень секретности, поэтому паспорт тут не требовали) и подсели к столику, за которым уже сидели двое мужчин — Глубоко перепуганный и Циник. На столе стояли пустые бутылки от пива и высилась большая, похожая на модель террикона, горка шелухи от раков.

— Присаживайтесь, господа! — громко сказал Циник, показывая на свободные стулья, — последний анекдот слышали?

Циник был веселым человеком, гурманом и страстным любителем анекдотов, которые он записывал в клеенчатую тетрадь, тщательно пронумеровывал, классифицировал и даже зашифровывал, если они носили явно политический характер.

Глубоко перепуганный дернулся и стал суетливо застегивать портфель.

— Я пойду…

— Ну, чего испугались?.. Анекдот с клубничкой, а за это пока не сажают. — Циник смачно захохотал. — Тоже не выдержали? — обратился он к подошедшим — Забавно все-таки… Этот болван директор несет какую-то жеребятину и все аплодируют… Маразм!

— А вы… Вы разве не аплодировали? — спросил Глубоко перепуганный, и нижняя губа у него чуть-чуть дернулась.

— Аплодировал! — весело ответил Циник. — Я всегда аплодирую, а про себя думаю: "Ах ты, сукин сын, дурак такой!.." — и он снова с удовольствием захохотал.

— Какое это имеет значение, аплодировали вы или не аплодировали? — заметил Глубоко равнодушный и глубоко затянулся дымом. — Что от этого изменится?

— Вы все-таки не очень орите!..

Глубоко перепуганный жестом указал на сидящего за угловым столиком человека, который с аппетитом уплетал пахучий флотский борщ.

Но Циник развеселился еще пуще прежнего:

— Да вы что?! Это же Василий! Директорский водитель. Могила! Самый верный человек в институте… — И, обращаясь к Глубоко порядочному, он спросил: — Ну как вам нравится эта проработка Воронцовой?

Глубоко порядочный, который старался видеть в людях прежде всего положительное начало, в особенности, если эти люди занимали руководящие должности, пожал плечами.

— Кстати, вы знаете, этот прохвост уже написал научную работу, — продолжал Циник.

— Вполне возможно, — заметил Глубоко равнодушный.

— В пятницу будем обсуждать на ученом совете. Кандидатскую захотел… Ай, подлец! Ай, Аракчеев!

— К сожалению, в пятницу я не смогу присутствовать, — небрежно заметил Глубоко перепуганный.

— Сможете! — твердо сказал Циник и, подмигнув остальным, объяснил: — Сначала побоитесь прийти, а потом побоитесь не прийти. Вас ждет, между прочим, истинное наслаждение: безграмотно, антинаучно, тупо!.. Ай, сукин сын! Ай, демагог!.. Я уж и рецензию написал.

— И что же вы… поругали? — спросил Глубоко перепуганный, заикаясь и подергиваясь.

— Похвалил! — бодро ответил Циник и опять захохотал. — А, если бы не я, так другой… Маразм…

И лукаво поглядывая на остальных, подмигивая и содрогаясь от смеха, он стал разливать пиво.

…Алексей Федорович Голова был доволен своим сегодняшним докладом, в котором ему, несомненно, удалось глубоко вскрыть, решительно ударить и со всей прямотой сказать. Доклад недаром переписывался два раза. Когда заместитель директора по хозяйственной части, исполнявший также обязанности референта, Аркадий Матвеевич Переселенский принес отпечатанный на машинке первый вариант, Голова, прочитав, вернул его обратно, сделав в верхнем левом углу начальной страницы косую надпись красным карандашом: "Написано не в моем стиле. А. Голова".

Прошел только год с тех пор, как Алексей Федорович был назначен на этот ответственный пост, а уже наука стала почти его родной стихией. Очень скоро Алексей Федорович легко оперировал такими словами, как "научный поиск", "творческий метод", "экспериментальные данные", "теоретические выводы", "практические результаты". Прибавляя к этим словам требование бороться с идеалистической философией, можно было сделать любой научный доклад. В первые месяцы, правда, все было гораздо сложнее. Референт, работавший до Переселенского, был человеком старой формации, он уже на второй день знакомства сказал Голове, что надо говорить не "кажный сотрудник", а "каждый сотрудник", и не "хотит", а "хочет". К счастью, вскоре прибыло распоряжение главка о необходимости выделить двух сотрудников для изучения атмосферного электричества в горах Алтая. Борец за чистоту русского языка был отправлен в горы, а Алексей Федорович произнес ставшую широко известной фразу: "Хоть он и не хотит, а поедет!", утвердив таким образом право и на самобытность русского языка, и на директорскую непреклонность.

Сначала все шло хорошо. Алексей Федорович чувствовал, что постепенно вокруг него образуется круг верных друзей и соратников, на которых можно опереться в работе.

И вдруг появилась Воронцова.

Собственно говоря, она не появилась. Голова знал, что в одной из лабораторий работает над важной проблемой профессор Воронцова Валентина Сергеевна, 1912 года рождения, женского пола, русская, имеет научные труды, за границей не была, партийных взысканий не имеет. Конфликт начался в тот день, когда Алексей Федорович, знакомясь с работниками института, вызвал профессора Воронцову к себе.

Когда Валентина Сергеевна вошла, Голова отметил про себя, что она баба ничего, хотя немножко худовата и платье на ней слишком яркое для руководителя спецлаборатории. Но ему даже понравилось, что Воронцова спокойно поздоровалась и не стала сразу говорить, что она, мол, рада познакомиться, что наконец-то они дождались нового директора и что она, де, чувствует, что они сработаются.

— Вы просили меня зайти? — спросила она.

И хотя Алексею Федоровичу хотелось сразу поправить ее, сказав, что он не "просил зайти", а "вызывал", но он промолчал и показал рукой на стул.

— Садитесь…

Воронцова села, а Алексей Федорович, перед глазами которого лежало ее личное дело, пытался незаметно разглядеть ее имя и отчество. Он не видел, что Воронцова, от внимания которой это не ускользнуло, улыбнулась.

— Расскажите, Валентина Сергеевна, в общих чертах, над чем работает ваша лаболатория.

Воронцова, как показалось Алексею Федоровичу, чуть вздрогнула, внимательно посмотрела на него и как-то странно прищурилась.

— Последние пять лет мы занимаемся проблемой полупроводников.

В те годы полупроводники были еще далеко не так популярны, как сейчас, когда любой шестиклассник вам легко объяснит, что такое транзистор и триод.

— Пять лет!.. За такой срок, товарищ Воронцова, можно бы проводниками и в целом заняться…

Валентина Сергеевна встала, подошла к столику, на котором стоял графин, и стала наливать в стакан воду. Руки у нее дрожали.

— Газеты выписываете, товарищ Воронцова? — вдруг спросил Голова.

Казалось, что по бледному, красивому лицу Воронцовой пробежала какая-то судорога страдания. Валентина Сергеевна молчала.

— Так. Не желаем, значит, отвечать?.. Ну что ж, отложим разговор на другой раз… Вы свободны, товарищ Воронцова…

Валентина Сергеевна быстро пошла к дверям, но вдруг повернулась, посмотрела прямо и открыто на сидящего за столом директора. Глаза у нее были опять веселые и ясные.

— Древние полинезийцы, — как будто задумчиво сказала она, — считают, что боги сделали людей из глины. И характер человека зависит от того животного, чью кровь примешали к глине. Кровь крысы делала человека вором, кровь змеи — предателем, кровь орла означала мужество, гордость… С этой точки зрения к глине, из которой сделаны вы, подмешали, по-видимому, кровь индюка…

Так началась война между ними. Средства в ней были разными.

Воронцова действовала старомодным и малодейственным методом выступлений на собраниях, летучках и в печати. Голова применял современное мощное оружие доносов и провокаций. Бой был неравным: шпага против заявления в местком. Однако Воронцову свалить было не так легко. Даже Геннадий Степанович Осторожненко ничего не мог сделать, хотя вызывал Воронцову несколько раз, после чего она обычно получала бюллетень на три дня в связи с обострившейся сердечной недостаточностью.

Попытка уволить Воронцову "в связи с ликвидацией лаборатории" не привела ни к чему; из Москвы пришла такая решительная телеграмма, что Голова понял: дезавуировать Воронцову надо только основываясь на ее мировоззренческих ошибках.

И вот, наконец, сегодня долгая борьба завершилась его победой. Доклад несколько раз прерывался аплодисментами, собрание приняло развернутое решение. Воронцова молчала.

Алексей Федорович с удовольствием принялся за бутерброды с семгой, ибо от идейной борьбы, как известно, можно проголодаться не меньше, чем от вольной борьбы или от самбо.

Переселенский вошел в кабинет без стука.

— Ну, поздравляю, поздравляю! Все только о докладе и говорят!

И хотя оба они знали, что доклад написан Переселенским, они делали вид, что не знают этого, и долго обсуждали сегодняшнюю конференцию.

В разговоре с начальством Переселенский всегда умел находиться на той грани панибратства и почтительности, которая свидетельствует об отсутствии какого бы то ни было заискивания и одновременно говорит об уважении. Иногда он даже переходил с начальством на "ты", правда, делалось это всегда как бы в пылу разговора, что можно было принять и за оговорку.

Голова пододвинул к Переселенскому бутерброды и, чувствуя сейчас особое расположение к этому человеку, сказал совсем уж по-свойски:

— Спасибо тебе, Аркадий Матвеевич!

И, покачав головой, с ласковой начальнической укоризной добавил:

— Уж больно много ты мне этого Маяковского повставлял… Я прямо язык чуть не сломал…

Аркадий Матвеевич понимающе улыбнулся и развел руками:

— Номенклатурному работнику без Маяковского никак нельзя. Несолидно…

Аркадий Матвеевич вытащил из кармана блокнот, некоторое время перелистывал странички, создавая естественный интервал между частным дружеским разговором и деловой частью.

— Значит, так. Ближайшие ваши выступления я набросал: на ученом совете, на закрытом партийном собрании, потом тут писатели вас приглашали…

— Писатели? — удивленно переспросил Голова — Это зачем?

— А они любят встречаться. У них на это специальные средства есть. Не пропадать же им…

Голова засмеялся и с восхищением посмотрел на своего заместителя по хозяйственной части.

— Я их и не видел сроду, твоих писателей!

— У писателей выступать просто, — заметил Переселенский. — Сначала скажете, что они оторваны от жизни, а потом — что они в долгу перед народом…

Беседа могла бы и затянуться, если бы ее не прервал осторожный стук в дверь.

Голова нахмурился. Он не любил, когда сотрудники приходили со своими просьбами в неурочное время.

В кабинет вошел старик в пиджаке, напоминавшем модную когда-то толстовку, в плохо отглаженных брюках и белоснежной рубашке, с галстуком, завязанным толстым, бесформенным узлом.

Сравнительно быстро для своих лет он пересек кабинет, приблизился к Голове и посмотрел на него с нескрываемым любопытством.

— Боже мой! — воскликнул Переселенский, протягивая вперед обе руки. — Какими судьбами? — И, обращаясь к недоумевающему Голове, добавил: — Ответственный редактор нашего научного журнала академик Георгий Савельевич Полещук.

Старик продолжал откровенно разглядывать Алексея Федоровича.

— Скажите, молодой человек, где вы учились? — спросил он вдруг, и в его голосе была такая искренняя заинтересованность, что Алексей Федорович даже не успел обидеться.

— Университетов не кончал, товарищ Полещук, — скромно сказал он. — Некогда было… Я, знаете, из крестьян.

— И Ломоносов из крестьян, — сказал академик, — и при царе жил. И однако же нашел время…

Он вытащил из бокового кармана пиджака скрепленную аптекарской резинкой рукопись. Аккуратно держа ее на весу и разглядывая точно какое-то невиданное насекомое, он снова обратился к Алексею Федоровичу:

— Я, видите ли, получил вашу статью… Вот эту… Если не ошибаюсь, вам хотелось бы расценивать ее как кандидатскую диссертацию…

— Точно, — сказал Голова, ничего не подозревая, — у меня уже и рецензия есть.

Ученый положил рукопись на край стола:

— Вы за кого же меня, голубчик, принимаете?.. Я ведь, голубчик, почетный член Британского королевского общества… Посмотрите, душенька, что вы тут нацарапали! — Он схватил рукопись, стянул с нее резинку и, открыв на первом попавшемся месте, прочитал:

— "Партия учит нас, что газы при нагревании расширяются на 1/273 часть своего первоначального объема…"

Старик вытащил носовой платок, оглушительно высморкался и пальцами стер выступившие на глазах слезы.

— Но ведь это же закон Гей-Люссака! При чем же здесь наша уважаемая партия? — Профессор снова перелистал несколько страниц. — Или вот: "…С каждым годом наши слабые токи становятся все сильней и сильней…" — Он закашлялся и долго не мог прийти в себя. Из груди его вырывалось какое-то шипение. Он тихо и безудержно смеялся, то и дело прикладывая платок к глазам.

— Простите старика, просто полюбопытствовал, кто автор этой галиматьи… До свидания.

Он повернулся и быстро пошел к дверям. И только у самого выхода, уже не улыбаясь, добавил:

— Забыл сказать. Я тоже из крестьян. Полтавская губерния. Село Лещиновка.

Некоторое время в кабинете царило молчание. Переселенский понимал, что он должен сейчас что-то сказать, но что именно, никак не мог придумать. Голова сидел, уткнувшись тяжелым взглядом в фарфоровую пепельницу. Брови у него сдвинулись в одну линию, нижняя челюсть слегка выдвинулась вперед — это означало, что мыслительный процесс начался.

— Ну что же, — медленно сказал он, постукивая пальцами по столу, — что ж, товарищ Переселенский… Пока мы живем в капиталистическом окружении, возможны всякие провокации…

Алексей Федорович Голова не знал, что произносил эти слова в ту самую минуту, когда Геннадий Степанович Осторожненко, закончив телефонный разговор с начальством, достал из кармана брюк большую связку ключей, открыл тяжелую железную дверь сейфа, достал толстую желтую папку и в одной из лежащих там бумаг записал: "И. о. директора Научно-исследовательского института Голову Алексея Федоровича от занимаемой должности освободить…"

Глава четвертая

Замечали ли вы, что снятый с работы начальник становится чрезвычайно демократичным? Недолгое пребывание во взвешенном состоянии, когда с прежней работы его сняли, а нового назначения еще нет, делает его вежливым, общительным и даже кротким.

Это состояние можно разделить на два периода: сначала благодаря чувству оскорбленного достоинства он начинает леветь, иронически относиться к своему бывшему начальнику, понимать юмор. На этом этапе он стремится посещать дома, где не был уже много лет; встречая в кино товарища по школе, кидается в его объятия и тащит в шашлычную; пишет письмо старушке матери, проживающей в деревне Малые Дундуки; по утрам делает зарядку. Затем, если этот период затягивается и создается угрожающая перспектива понижения в должности, поведение начальника прогрессирует со страшной силой: он уже не просто улыбается, слушая шутки, — он сам рассказывает рискованные анекдоты. К своему бывшему начальнику он относится уже не с легкой иронией, а с презрением, называя его приказы "идиотскими". Рассказывая о нем, он не щадит и его семейную жизнь. Юмор теперь его уже не устраивает. Ему нужна беспощадная, разящая сатира.

Если зловещие предположения оправдались и бывший начальник получает должность, неравноценную прежней, процесс этот продолжается: теперь много лет при всяком удобном случае он будет рассказывать, с каким трудом ему удалось уйти из учреждения, где он когда-то работал начальником, как развалилось это учреждение после его ухода и как его уговаривают вышестоящие организации вернуться, однако он не хочет.

Если бывший начальник после снятия получает должность, равноценную или неожиданно еще более ответственную, темперамент борца в нем постепенно угасает, жажда сатиры сменяется любовью к музыкальной мозаике, школьным друзьям отвечает секретарша, мамаша в Малых Дундуках сокрушается, что от сыночка давно нет весточки…

Алексей Федорович Голова находился сейчас на первом этапе этого состояния. В отдел кадров он приехал еще не на трамвае, а на учрежденческой машине, которой пользовался, пока сдавал дела. Осторожненко про себя отметил, что с прошлого года, Алексей Федорович сильно изменился к лучшему. Это уже был не тот молодой человек в украинской сорочке, который робко и выжидательно смотрел на начальника отдела кадров, нервно куря недорогую папиросу. Теперь это был солидный мужчина с гладким, холеным лицом, выглядевший даже несколько старше своих лет. Если бы Геннадий Степанович читал книги, он, вероятно, в эту минуту вспомнил бы слова одного французского писателя о том, что удачная карьера старит.

На Алексее Федоровиче был серый коверкотовый костюм и кремовая рубашка из искусственного шелка. Брюки были модные, широкие, свободно падающие на вычищенные до блеска светло-желтые туфли. В карманчике пиджака торчала небольшая, изящная логарифмическая линейка (Алексей Федорович несколько раз пытался научиться ею пользоваться, однако так и не научился и применял ее для разрезания проспектов, получаемых из главка, и для других нужд), которая придавала новому костюму черту деловитости.

По дороге сюда Алексею Федоровичу казалось, что на этот раз он будет абсолютно спокоен, не будет испытывать того страха, от которого обмирал при первом посещении, будет разговаривать с Осторожненко на равных и, если уж придется, сумеет постоять за себя.

Но как только перед ним возникла бронированная дверь с табличкой "Вход посторонним воспрещен" и он вошел в комнату, заполненную сейфом, от чувства самостоятельности не осталось и следа. Алексей Федорович вдруг сообразил, что даже не знает, за что его снимают. Ведь все произошло совершенно неожиданно: буквально через два дня после собрания, когда он собирался дать развернутое интервью корреспонденту "Вечернего Периферийска" Вайсу, в московской газете вдруг появилась статья под названием "Невежда в научном институте". Статья была подписана профессором Воронцовой и еще тремя сотрудниками института, которых он даже и не знал.

Все последующие дни напоминали то, что у кинорежиссеров называется "бобслей", то есть быстрая смена разнообразных кадров. Одно собрание сменялось другим, приходили какие-то комиссии; Воронцова, которую еще недавно он клеймил позором под аплодисменты зрительного зала, теперь сама выступала под аплодисменты. Институтом заинтересовались вдруг не только с точки зрения его научной деятельности, но и хозяйственной. Переселенского куда-то вызывали и когда он возвращался, лицо его казалось постаревшим на десять лет. Словом, казалось, жизнь разладилась и все пошло кувырком. Любезнейшая Мария Ивановна молчаливо подбирала все увеличивавшиеся груды окурков и только однажды рискнула спросить:

— Что случилось, Лешенька?

На что муж ответил:

— Не твоего ума дело. Ты мне лучше пинжак почисть.

После чего Мария Ивановна больше ни о чем не спрашивала.

Геннадий Степанович долго молчал, уткнувшись глазами в лежащую перед ним толстую желтую папку. По его поведению Голова понимал, что дела обстоят неважно.

— С какой формулировкой меня сымают? — спросил Алексей Федорович, чтобы не мучиться.

Осторожненко оторвал взгляд от папки и посмотрел на Алексея Федоровича. Голова только сейчас увидел, что у него голубые глаза.

— Как не обеспечившего.

И хотя Осторожненко не сказал, чего именно не обеспечил бывший директор Научно-исследовательского института и за что именно его снимают, Голова почувствовал некоторое облегчение. С такой формулировкой куда-нибудь не пошлют — это ясно.

— С наукой, товарищ Голова, придется закругляться, — решительно, но не зло, а даже как-то сочувственно сказал начальник отдела кадров.

В предварительных предположениях Алексея Федоровича такого варианта не было. Значит, ему сейчас предложат пойти на производство или вернуться снова на монтажный участок, конечно, теперь уже, вероятно, в качестве руководителя. Но если когда-то должность прораба казалась Голове вершиной карьеры, то теперь она его уже не устраивала. В нем появилась привычка к ленивой размеренной жизни, с послеобеденным сном, воскресной рыбалкой летом, праздничными и именинными подарками от сотрудников, он уже не представлял себе, как это можно тащиться по какой-нибудь знойной таврической степи с брезентовым поясом на животе, бухтой провода и "когтями", ругаться за каждый штырь или изолятор и стрелять до получки двадцатку.

За год своей службы в научном институте он понял, что с интеллигенцией работать можно — дело это не такое уж сложное; конечно, он, вероятно, поспешил с попыткой устроить себе ученую степень, но ведь можно было его вызвать, поправить, указать, если нужно, поставить на вид, и он бы понял, сделал нужные выводы, подучился бы малость…

— Не хотелось бы, товарищ Осторожненко, распылять свой опыт… Хотелось бы и впредь отдавать все силы!.. — почти умоляюще сказал он.

Геннадий Степанович немало повидал на своем веку снятых работников, сердце его зачерствело в борьбе за кадры. Его не трогали ни сердечные излияния, ни страстные речи, ни тонко высказанные угрозы. Он привык решать судьбы людей одним росчерком пера или при помощи одного телефонного звонка, не испытывая ни малейшего интереса к сидящему перед ним человеку, чувствуя постоянное наслаждение от своего превосходства. Но он давно уже с удивлением заметил, что питает почему-то симпатию к этому седеющему человеку, выросшему на его глазах от младшего монтера до руководителя. Быть может, он просто видел в нем дело своих рук и относился к нему, как скульптор относится к созданному им образу, — почему, собственно, мы отказываемся видеть творческое начало в работе по подбору кадров?

Но он не мог отказать себе в обычном удовольствии: сначала увидеть отчаяние в глазах тонущего, потом бросить ему спасательный круг.

— Я тут разговаривал с товарищами, — медленно произнес он и достал из кармана пластмассовую коробочку-портсигар. — Заведующий городским отделом коммунального хозяйства заболел. Надо, говорят, подобрать человека. — И, наклонившись к ничего не понимающему Голове, сказал: — Я рекомендовал вас.

Алексей Федорович задумался. Он был лишен мелкого чувства привязанности, поэтому ему было наплевать, в какой системе работать. Коммунальное хозяйство — это, конечно, не наука, но все-таки тоже дело не пустяшное и масштабное. С другой стороны, хотя слова "директор" и "заведующий" в каком-то смысле равнозначны, между ними лежит целая пропасть. Слово "директор" несомненно имеет самостоятельное значение — это не только занимаемая должность, это как бы звание, говорящее о человеке, носящем его, как о представителе определенного круга. Когда говорят о человеке, что он директор, можно уже вроде и не спрашивать ни о чем, когда же он заведующий — это всегда требует дополнительного объяснения: какой заведующий, чем он заведует? Да и жене приятно, когда ее называют "директорша", или "начальница", или, в крайнем случае, "председательша". А тут как прикажешь ее называть? "Заведующиха", что ли?..

Мы несколько отступили назад, считая необходимым увековечить час вступления Алексея Федоровича Головы на новую должность, так как пребывание его на этом посту стало краеугольным камнем в новой истории города Периферийска.

Алексею Федоровичу повезло. Ввиду того, что сам председатель Пергорсовета был послан на краткосрочные трехгодичные курсы по усовершенствованию председателей, а его заместитель товарищ Половинников был человек безынициативный, Алексею Федоровичу удалось за короткий срок проявить свои творческие возможности в полной мере.

Слава пришла в тот день, когда в Периферийске случайно остановилась делегация французских врачей, возвращавшаяся с юга. Почему иностранцы решили остановиться в этом заштатном городишке, не внесшем в историю медицины своего вклада, никому не было известно. Одни говорили, что у кого-то из них здесь похоронен дальний предок, другие утверждали, что врачам понравился периферийский пейзаж, но так или иначе гостей надо было встретить, показать местные достопримечательности и устроить прием. Так как председатель горсовета находился на курсах, а товарищ Половинников был непредставителен и робок, приветствовать дорогих гостей на вокзале поручили Алексею Федоровичу Голове, рассматривая это одновременно как первое серьезное испытание на новом посту, которое, как говорят свидетели, он выдержал блестяще.

И действительно, когда Алексей Федорович стоял на перроне в новом длинном габардиновом мантеле стального цвета, в зеленой велюровой шляпе и на его мясистом розовом лице присутствовала улыбка, казалось, что он создан для ответственных приемов, международных ассамблей и дипломатических встреч. Справа рядом с ним стоял товарищ Половинников, слева — Аркадий Матвеевич Переселенский, которого на два часа отпустил следователь ОБХСС под честное слово. Тут же находился переводчик — помощник бухгалтера аптекоуправления, учивший в детстве французский язык.

Ровно в 11.30 по периферийскому времени (периферийское время ничем не отличалось от московского времени, но в отчете для большей торжественности было упомянуто именно периферийское время) поезд медленно остановился у перрона, и из вагона выкатились толстенькие, румяненькие веселые врачи. Они что-то громко кричали, протягивали вперед руки и, видимо, были счастливы, что наконец посетили Периферийск.

Алексей Федорович снял шляпу. Товарищ Половинников дал знак оркестру. Оркестр сыграл выходную арию Сильвы. Французы были очень довольны, они смеялись, похлопывая друг друга по плечу, констатируя наличие высокого чувства юмора у граждан Периферийска.

Голова сделал несколько шагов по направлению к гостям, достал из правого кармана мантеля бумажку с текстом, сочиненным накануне по старой памяти Переселенским.

— Господа и дамы! — сказал он.

— Месье э медам! — объяснил переводчик гостям.

Иностранцы еще пуще прежнего развеселились и стали аплодировать. Им очень понравился остроумный мэр города, который сказал "господа и дамы!", хотя ни одной женщины в числе делегатов не было. Голова тоже стал аплодировать (это подсказал Аркадий Матвеевич), что привело гостей в полный восторг. Они стали кричать "шарман, шарман!" и подбрасывать вверх свои береты.

— Добро пожаловать в наш город! — прочитал Голова.

— Суайе дэ бьен-веню дан нотр вилль, — повторил переводчик.

И от того, что Голова слушал свои слова переведенными на иностранный язык, ему самому показалось, что он говорит умно и интересно.

Затем была подана машина с открытым верхом, и они медленно проехали по городу: по Зеленой улице, по Сосновой, выехали на Леваду и затем по Важнолицкому проспекту на Заречную.

Дежурный врач Первой образцовой больницы Харитон Авксентьевич Скоропостижный был предупрежден о приезде иностранных гостей, поэтому он приказал старшей сестре распаковать комплект новых, еще незаприходованных халатов, отнять у выздоравливающих домино и поставить стоящий в перевязочной фикус в вестибюле. Когда один из иностранцев, круглолицый, с усиками молодой человек, улыбаясь и жестикулируя, хотел открыть дверь уборной, старшая сестра быстро увела его в сторону красного уголка. Однако иностранец упирался с характерной французской бесцеремонностью и пытался проникнуть в туалет. Через переводчика долго пытались объяснить упрямому гостю, что в больнице есть гораздо более интересные объекты, пока не выяснили, что французский врач хотел зайти туда совсем не с познавательной целью.

Французам, по-видимому, очень понравилась больница. Они кивали головой, переговаривались друг с другом и все время что-то записывали в блокноты. Совершенно плененные Алексеем Федоровичем, они задавали ему бесконечные вопросы, а когда он отвечал на них, аплодировали и кричали "браво" и "манифик".

Уже покидая больницу, тот самый врач, который пытался проникнуть в уборную, спросил через переводчика, как обстоит в городе вопрос со смертностью.

— У нас нет смертности! — твердо сказал Голова под ликующие возгласы гостей. На банкете Алексей Федорович был уж и вовсе очарователен, так как после восьмой стопки пытался разговаривать по-французски без помощи переводчика.

На следующий день гостям были показаны знаменитые чайно-гибридные розы, выращенные на центральной площади города. На этот раз руководила экскурсией сторожиха Сима. Иностранцы во что бы то ни стало хотели с ней сфотографироваться, но против этого категорически возразил товарищ Половинников, который был хоть и непредставителен и робок, но зато чрезвычайно бдителен. Он понимал, что иностранцы, снимая обыкновенную клумбу, могут при помощи химии заснять находящийся в другом конце города научно-исследовательский институт.

Затем каждому туристу была вручена плетеная корзинка работы известного умельца Калистрата Тюри, что тоже привело гостей в неописуемый восторг. Словом, в Периферийске считали, что Алексей Федорович провел мероприятие на высоком идейном уровне, сохраняя чувство достоинства и соблюдая все дипломатические тонкости.

Через некоторое время во французской газете появились путевые заметки того самого молодого человека с усиками, который рвался в уборную, где он писал: "…особенное впечатление произвел на нас русский город Периферийск, жители которого по юмору, неистощимой веселости, склонности к шуткам и мистификациям очень напоминают наших гасконцев".

Когда помощник бухгалтера аптекоуправления показал Алексею Федоровичу напечатанные во французской газете иностранными буквами слова "Monsieur Golova", ему даже стало как-то неловко вдруг разговаривать со своей простоватой, хотя и достойнейшей Марией Ивановной.

Глава пятая

Любезнейшая Мария Ивановна была когда-то Марусей, славилась на весь район песнями, а на работе считалась толковой учетчицей и огонь-девкой.

Познакомилась она с Алексеем Федоровичем, когда в селе меняли электролинию и она, идя однажды домой, вдруг услыхала, как кто-то ловко высвистывает песню. Она подняла глаза кверху и увидела, что на столбе, как в кресле, сидит, откинувшись на брезентовый пояс, белобрысый веснушчатый парень.

— Сколько сейчас будет времени, не знаете? — галантно спросил он.

— А я вам не московское радио, — бойко ответила Маруся, зная, что начинать разговор с незнакомым мужчиной надо с дерзостью, означающей гордость и недоступность.

— Очень приятно! — сказал парень, вытащил вонзенные в древесину "когти" и съехал вниз на животе.

— Ой! — сказала Маруся.

Диалог завершился посещением кинотеатра "Прогресс", где шла художественная картина на агрономическую тему. Для двух тяготеющих друг к другу молодых людей, не так уж важна репертуарная линия нашего киноминистерства. Минимальное расстояние между ними, темнота и проплывающие по экрану пейзажи содействуют быстрому сближению, независимо от замысла и направленности фильма. Мы знаем случай, когда даже после журнала "Новости дня" молодой человек перешел с девушкой на "ты" и чувствовал определенные обязательства перед нею.

Опровергая некоторые положения Стендаля, кристаллизация любви и здесь происходила чрезвычайно быстро. Через месяц все было решено, и Маруся переехала в город. К сожалению, в коммунальной квартире ее песенное дарование не имело того успеха, что в деревне, и понемногу заглохло. Сначала Маруся перестала петь, через некоторое время перестала жалеть об этом, а потом и вовсе забыла, что когда-то пела. Жили они, как и многие другие супружеские пары: сначала хорошо, потому что любили друг друга, потом ссорились и даже чуть не развелись, потому что были в общем разные люди, а потом опять хорошо, потому что узнали друг друга. Постепенно она привыкла к городской жизни, а когда Алексей Федорович перешел сначала в контору, а потом стал заведывать каким-то отделом и денег стал зарабатывать побольше, у Маруси появились новые заботы: надо было обставить квартиру по-городскому, кое-что купить. Она подружилась с соседкой Анисьей Николаевной, большой специалисткой по комиссионным магазинам, и вскоре создала в доме настоящий уют: был приобретен диван со шкафиками по бокам и зеркалом между ними, хороший — метр на полтора — ковер над кроватью, дорогая люстра с висюльками. Однажды сам Алексей Федорович, зараженный семейно-созидательным духом, притащил домой картину в золотой раме, на которой была изображена выходящая из дворца царевна и купающийся рядом с ней лебедь. К сожалению, во время войны картину сжег управхоз, и когда Алексей Федорович с женой вернулись, они увидели лишь светлый прямоугольник на стене, подобный тому, какой остался на стене Лувра, когда была украдена "Джоконда". Иногда к Алексею Федоровичу приходили гости. В эти дни он обычно присылал домой курьера (телефона тогда у них еще не было) с короткой запиской: "Сегодня будуть гости. А. Голова". Маруся приготовляла обед, а выпивку Алексей Федорович приносил с собой.

К обеду приходили только мужчины без жен, Маруся не садилась за стол, она только обслуживала гостей, а обедала потом, когда они уходили.

На ее глазах происходил переход Алексея Федоровича Головы из работника физического труда в работники умственного, и она сама незаметно приобщалась к этому процессу. Сейчас, пожалуй, никто из ее прежних подружек или бывших ухажеров не узнал бы в этой дебелой и обширной женщине ту огонь-девку, которая славилась на весь район красотой и веселостью. Движения ее стали медлительны и ленивы и не от какой-нибудь болезни или усталости, а от постоянного сознания значительности своего супруга и желания не ударить лицом в грязь.

Книги в доме не водились, записываться в библиотеку не хватало времени, поэтому Маруся читала только то, что приносил муж домой, — это были старые, с подклеенными страницами книжки, передававшиеся из рук в руки, как эстафета.

До войны Алексей Федорович два раза ходил с женой в Периферийскнй театр Драмы, Комедии и Музкомедии: один раз на выступление труппы лилипутов, другой — на пьесу, которую написал местный поэт и драматург Сергей Авансюк, собиравший материал для этой пьесы на инструментальном складе, заведующим которого в это время работал Алексей Федорович, и лично пригласивший его на премьеру. Но больше всего Алексей Федорович любил ходить на футбол, где в первые годы сиживал на западной трибуне, а впоследствии дошел до центральной, из чего видно, что футбол отражает продвижение человека по служебной лестнице.

Забыв свои давние полудетские мечты о том, чтобы учиться и стать артисткой, Маруся сделала своей профессией заботу о муже. Не имея детей и никакого собственного дела, она стала жить только его интересами, распространяя на супруга неистраченные материнские чувства, и в конце концов стала чем-то вроде его тени.

Поэтому, когда началась война и его мобилизовали, она вскоре почувствовала невозможность пребывать одной дома и пошла работать в столовую официанткой. Алексей Федорович аккуратно высылал жене денежный аттестат, но за всю войну написал только два письма: одно с самого начала, когда его часть стояла под Черновцами ("Дорогая Маруся! Сегодня наши войска оставили населенный пункт К. Противник несет большие потери в живой силе и технике. А. Голова"), и второе — уже из Германии, где он работал помощником начальника госпиталя по материальной части ("Дорогая Маруся! Сегодня наши войска захватили населенный пункт П… Захвачено большое количество пленных. Бои продолжаются. А. Голова"). В это же письмо была вложена любительская фотография, где Алексей Федорович сидел на пеньке в каске, с автоматом на животе, весь увешанный гранатами, а также заметка его сочинения, вырезанная из армейской газеты, под названием: "В палате для тяжелобольных нездоровые настроения", где писалось о том, что раненые солдаты Арзамянц и Сидоренко отказались присутствовать на политпятиминутке.

Маруся всю ночь проплакала, не могла заснуть и все глядела на фотографию своего Алешеньки в военной форме и на вырезку из газеты, где внизу было напечатано: "А. Голова".

Когда однажды на пороге комнаты появился военный в аккуратном кителе с полевыми погонами, она не сразу узнала своего мужа и только, когда он снял фуражку с артиллерийским черным околышем (Алексей Федорович никогда не служил в артиллерии, но при демобилизации постарался достать такую фуражку), Маруся ойкнула, кинулась к нему и заплакала, на что Алексей Федорович говорил: "Ладно, ладно, чего сырость разводить" и поглаживал ее по спине.

Пусть простит нам придирчивый читатель, что иногда при описании разных картин мы в нашем герое замечаем симпатичные и даже благородные черты характера, но кто может поручиться, что и в самой мерзкой и запущенной человеческой натуре не присутствуют побуждения добрые и приятные, и только не хватает иногда ни времени, ни соответствующей обстановки, чтобы они стали заметными другим. Разве не живет иногда в мрачном мизантропе, наводящем страх и смертную тоску на всех окружающих, нежный и заботливый отец, не спящий ночами в заботах о своем чаде и воспринимающий каждую двойку как угрожающую его будущему катастрофу? Разве не встречали вы хорошего товарища, компанейского человека, широкого и общительного, в строгом и требовательном начальнике, педанте и придире? И где-нибудь на рыбалке, восхищаясь красотой окружающей природы, обнаруживая знания в умении прикармливать леща или ловить щуку на жерлицу, он разве не казался вам простым и естественным человеком, с обаянием, с умением принимать живое участие в ваших собственных историях и делах?

И порядочно ли было бы с нашей стороны, охотно замечая в своем герое и простоватость, и недостаточную образованность, и даже некоторую ничтожность, не замечать в нем другие черты. Разве, имеем мы право, посвятив немало страниц его случайному возвеличиванию, не сказать и об испытаниях, выпавших на его долю, как, например, отсутствие детей, от чего он страдал так же, как страдал бы и всякий другой человек. А как не сказать о таком отрадном явлении, как супружеская верность, которую он хранил в дни мира и войны, чего иногда не встретить в человеке совершенно достойном. Поэтому мы и впредь не будем отворачивать лица при виде иных положительных проявлений его характера, постараемся не искать в каждом его движении только низкие побуждения и внимательно прислушаемся, если даже и почти не слышно заговорит в нем голос совести.

Продвижение Головы по службе шло автоматически, независимо от того, становился ли он образованнее или опытнее. От него никто не требовал ни знаний, ни таланта, ни ума.

Если бы Алексей Федорович был склонен к научным обобщениям, он понял бы, что всякая новая руководящая служба, как правило, состоит из четырех фаз, составляющих один цикл: 1 — Ознакомление с работой, 2 — Критика всего, что существовало до него, 3 — Самокритика и признание уже своих собственных новых ошибок, 4 — Сдача дел. Цикл этот в среднем занимает 3–4 года, распределяясь следующим образом: Ознакомление с работой — 0,5 года, Критика деятельности прошлого руководителя — 1 год, Самокритика и признание собственных ошибок — 1,5–2 года, Сдача дел — от 1 суток до 0,5 года.

Первая фаза является всегда величиной постоянной, не зависящей ни от характера производства, ни от масштаба той или иной организации. Если даже ознакомление с работой и не требует такого срока, оно все равно продолжается полгода в силу установившегося представления о том, что за несколько дней ознакомиться с работой учреждения нельзя, каким бы оно ни было: "Надо дать человеку присмотреться, что с него требовать пока?"

Вторая фаза, как это установлено экспериментально, длится один год, иногда даже немного превышая этот срок, что зависит целиком от принципиальности нового руководителя. Если он хочет упрекнуть старое руководство не только в недовыполнении плана, в плохом качестве продукции и в нарушении финансовой дисциплины, но и в том, что оно стояло на позициях махизма и авенариусовщины, — то, естественно, что уложиться в один год иногда не удается и приходится увеличивать продолжительность этой фазы за счет критики собственных ошибок, что уже является следующей фазой этого цикла. Правда, 3-я фаза — "Самокритика и признание собственных (новых) ошибок" — и сама требует большого времени, так как обычно связана с работой всевозможных комиссий, с проверкой поступающих от сотрудников писем и т. д.

Последняя фаза старого руководителя — "Сдача дел" — всегда совпадает с первой фазой нового — "Ознакомление с работой", поэтому дружными усилиями затягивается с обеих сторон, хотя всегда могла бы занимать не более трех-четырех дней.

Алексей Федорович не занимался установлением этих теоретических положений, но вся его деятельность целиком их подтверждала. Действительно, за последние 16 лет он переменил 11 служб, что побудило однажды известного фельетониста Вайса в дружеской обстановке сострить, что Голова проделывает со службами то, что другие мужчины проделывают с женщинами.

Когда однажды соседи по даче спросили у Марии Ивановны, какая собственно специальность у ее мужа, она, не задумавшись, отвечала, что по специальности он "исполняющий обязанности", и нам думается, что совершенно напрасно соседи долго смеялись. Напрасно потому, что в действительности это и было специальностью Алексея Федоровича Головы, ибо в списках учеников и студентов, закончивших учебные заведения города Периферийска, начиная от семилетней трудовой школы и кончая мясо-молочным техникумом имени академика Павлова, имя Головы не значится. Мы специально перерыли многие архивы, нам удалось разыскать новые интересные материалы, связанные с многообразной деятельностью Алексея Федоровича Головы (так, например, нам впервые удалось обнаружить, что именно А. Ф. Голове в период его короткого пребывания на посту исполняющего обязанности Периферийского статистического управления удалось установить, что средняя продолжительность жизни человека в Периферийске равна 118 годам), кроме одного: упоминания, что он где-нибудь когда-нибудь учился. Впрочем, Алексей Федорович не очень этим тяготился: для него были подготовлены решения почти по всем вопросам и краткие руководства для разнообразных случаев, с которыми можно было столкнуться в жизни: рекомендательные списки ему давали возможность выбрать ту или иную книгу, предисловие точно объясняло — хорошая это книга или плохая, реклама помогала выбрать продукты в зависимости от завозимых в Периферийск товаров. Даже при необходимости дать новогоднюю телеграмму другу он не должен был тратить время на ее сочинение: в периферийских отделениях связи существовали готовые типовые телеграммы. Это представляло большие удобства. Достаточно было только оплатить в окошечке телеграмму — Титул 28/а, разряд III, серия УП, чтобы ваш друг получил поздравление с Новым годом, напечатанное на красивом бланке. Причем вы избавлялись от мучительной работы по сочинению текста и его дальнейшему сокращению, отнимающей обычно много времени. Было установлено около 80 типов телеграмм, начиная от простой поздравительной и кончая сложнейшими посланиями по поводу благополучной защиты диссертации или рождения двойни.

Говорят, правда, что идея унифицированных поздравлений принадлежала самому Алексею Федоровичу Голове и впервые была реализована в 19.. году, когда он работал временно исполняющим обязанности Главной Периферийской городской конторы связи. Вышедший недавно на пенсию ветеран связи рассказал нам о Месячнике почтовых отправлений, который был проведен в те годы, когда большие красочные плакаты призывали периферийцев в течение месяца писать письма знакомым, друзьям и дальним родственникам. Особенное внимание привлекал плакат, висевший на главной аллее парка, впоследствии переименованного в Парк повышенного отдыха. На нем была изображена старушка в очках, сидящая на стуле и вяжущая чулок. Внизу была подпись: "Пока ты гуляешь, твоя мать ждет от тебя писем!"

Глава шестая

Мы и сами чувствуем некоторую разбросанность своего повествования, отсутствие необходимой стройности и постепенности происходящих событий. Читатель вправе выразить недовольство нашей манерой, усомниться в достоинствах стиля, наконец, потребовать от нас разъяснений по некоторым неясным пунктам, поскольку он, читатель, привык, изучая те или иные произведения, сразу представлять себе внешний вид героя, как бы видеть его собственными глазами, или, встретив на улице какого-нибудь человека, вдруг с радостью обнаружить, что он похож на этого героя.

Между тем мы до сих пор не упомянули о том, является ли наш герой блондином или брюнетом, высокого он или низкого роста, красив или уродлив. Больше того, мы не знаем, сколько лет ему; по некоторым данным, ему сейчас может быть лет 50–55, однако кто поручится, что ему не все 60?.. Автор иногда как бы даже намекает на некоторую жизненную усталость, которую чувствует порой Алексей Федорович, на появившееся в нем равнодушие, которое объясняется, правда, чисто философскими причинами, но и возраст здесь несомненно играет некоторую роль.

Читатель может быть недоволен и тем, что мы описываем жизнь Алексея Федоровича Головы без всякой последовательности, движимые самыми неожиданными побуждениями, делаем вдруг странные сюжетные повороты, не имеющие отношения к нашему повествованию.

Разве нельзя было, вправе спросить читатель, начав с детства героя, дать обстановку, в которой он вырос, перейти к его школьным годам, затем последовательно осветить юность и начало деятельности? При этом подробно описать внешность Алексея Федоровича Головы, подобно тому, как это делают обычно классики и современные писатели.

Соблюдаем последовательность, хотя бы отвечая на все справедливые претензии.

Мы должны просить извинения перед читателем. Не будучи лично знакомы с Алексеем Федоровичем, мы все наши описания основывали на рассказах людей, лично знавших его в разное время. Надо сказать, что рассказы эти во многом не совпадали.

Одни, например, говорили, что Алексей Федорович Голова был плотным мужчиной среднего роста с глянцево-черными, аккуратно подстриженными волосами и глаза у него будто были маленькие, черные, а лицо смуглое. По словам других, Алексей Федорович был светлым блондином с мясистым красным лицом, большим вислым носом и стрижен он был ежиком. Находились такие, которые уверяли, что у Алексея Федоровича было запоминающееся лицо с крупными и резкими чертами. Впрочем, были и такие, которые утверждали, что это был человек с абсолютно бесцветным лицом, на котором было лишь самое необходимое, чтобы оно считалось лицом, и ничего более.

Помимо устных описаний, в нашем распоряжении было немало всевозможных фотографий, запечатлевших Алексея Федоровича в разные периоды его жизни. Были фотографии на паспорте и на военном билете, на удостоверениях, книжках и пропусках всевозможных обществ, членом которых был Голова. Около четырехсот двадцати фотографий удалось разыскать в архивах тех учреждений, где когда-то служил Алексей Федорович. К сожалению, несколько фотографий кабинетного формата на анкетах Научно-исследовательского института, помещавшегося в желто-зеленом доме, оказались совершенно испорченными, так как по условиям секретности фотография каждого сотрудника заклеивалась сверху кусочком черной светонепроницаемой бумаги, при отрывании которой снимался слой эмульсии и фотография сотрудника, таким образом, не могла попасть в руки врага. Эта система, предложенная и внедренная в свое время самим Алексеем Федоровичем, помешала нам получить фотографии, относящиеся к важному и интересному периоду его деятельности. Из всех старых документов наиболее сохранившимся оказался пропуск в городскую библиотеку, фотография на котором была совершенно новой, но, к сожалению, изображала Алексея Федоровича в возрасте 16 лет, а пропусков в библиотеку более позднего периода мы не нашли.

Будучи в гостях у гостеприимнейшей Марии Ивановны, мы заинтересовались фотографией, вделанной в изящную рамку из морских ракушек, стоявшей на комоде, где Алексей Федорович был снят вместе с супругой на берегу Черного моря и где им была сделана собственноручная надпись в левом углу: "Дорогой Марии Ивановне от мужа. А. Голова".

Мы хотели воспользоваться именно этой фотографией при создании внешнего облика нашего героя, но объективнейшая Мария Ивановна сказала, что как раз здесь Алексей Федорович совершенно не похож на себя.

Одна любопытная фотография сохранилась у водителя Васи. На ней был зафиксирован президиум какого-то собрания, и через увеличительное стекло легко можно было увидеть сидевшего за столом Алексея Федоровича. Эта фотография помогла нам установить, что товарищ Голова несомненно был человеком широкоплечим, крупного сложения, так как закрывал своей фигурой висящий сзади на стене лозунг, так что слева видно было только слово: "Спасибо", а справа — восклицательные знаки.

Большие трудности представляло не только установление внешнего облика Алексея Федоровича, но и его внутренней сущности.

Мы беседовали с десятками его бывших сотрудников, коллег, сослуживцев, соседей, подчиненных, знакомых, товарищей по работе, земляков, однокашников, сверстников и погодков — их свидетельства были разными и противоречивыми.

Например, приехавший недавно из Магаданского края бывший его заместитель и ближайший друг А.М. Переселенский отозвался о нем в самых восторженных выражениях и сказал, что это был несомненно человек с настоящей хваткой, умевший вовремя нацелить и своевременно признать ошибочность этого нацеливания, обладавший широтой взглядов и гибкостью.

А.М. Переселенский даже ознакомил нас с одним из случайно сохранившихся у него приказов, отданных Алексеем Федоровичем в первые дни его пребывания на посту И. О. директора научного института.

"ПРИКАЗ № 167/168

1. В связи с появлением тов. Синюхина на работе в нетрезвом виде уволить его с работы.

2. В связи с тем, что это было впервые, ограничиться строгим выговором.

3. В связи с тем, что тов. Синюхин целиком понял и осудил свое поведение, ограничиться вынесением предупреждения.

4. В связи с тем, что тов. Синюхин перевыполнил в марте производственный план на 116 %, вынести ему благодарность с занесением в личное дело.

И. О. директора А. Голова".

А. М. Переселенский рассматривал этот приказ как свидетельство оперативности, боевитости и индивидуального подхода к человеку.

Бывший управдом жакта № 5 по Спиридоньевской улице заявил нам, что Алексей Федорович Голова был отличником квартплаты, принимал активное участие в творческой жизни жакта и был членом товарищеского суда.

Собирая материалы о Голове, мы не гнушались и мелочами, которые могли помочь нам воссоздать этот образ в мельчайших подробностях. Мы узнали, например, что Алексей Федорович очень любил носить разнообразные значки, и обычно на учрежденческих вечерах на его пиджаке можно было увидеть значки ГТО 1-й и 2-й степени, ДОСААФа, парашютный значок (Алексей Федорович с парашютом никогда не прыгал, но значок был очень красив), "Отличный стрелок" и многие другие. Нам удалось узнать одну милую, оставшуюся, по-видимому, еще с детства привычку: Алексей Федорович любил горбушку.

В период его работы в Коммунальном отделе в булочной № 1 (впоследствии имени Тимирязева) попытались даже выпекать хлеб из одних горбушек, но запутались в технологическом процессе.

Таким образом, для того чтобы воссоздать характер и внешний облик Алексея Федоровича Головы, нам пришлось прибегнуть в некотором роде к интегрированию и собрать из мельчайших свидетельств эту сложную, противоречивую и самобытную фигуру.

Что же касается некоторой разбросанности нашего повествования и описания лиц второстепенных, вроде академика Полещука, то этого мы не избежали потому, что и в жизни мы ведь встречаемся не с одними только яркими фигурами наподобие Алексея Федоровича Головы, а и с более мелкими, которые промелькнут иногда у нас на дороге, а смотришь, оставили неизгладимый и вечный след.

Глава седьмая

Алексей Федорович вынул пачку папирос "Казбек" (с 19.. года он курил только "Казбек") и открыл ее перед своим заместителем Половинниковым, причем сделал это точно так, как делал обычно товарищ Осторожненко, угощая его самого папиросой.

В кабинете установилась приятная атмосфера взаимной симпатии: Алексею Федоровичу было приятно, что Половинников сразу воспринимал все его идеи, Половинникову же было приятно, что с ним сейчас, вероятно, будут советоваться. Лицо его в эту минуту выражало соединение идеального внимания с абсолютной преданностью. Папиросу он не взял, чтоб не отвлекаться.

— Ты на какой улице живешь, товарищ Половинников? — как бы между прочим спросил Алексей Федорович.

— На Базарной.

— Вот видишь. А я на Спиридоньевской.

Алексей Федорович немного наклонился вперед, на его лице появилась некоторая таинственность.

— А правильно ли, скажите мне, Юрий Иваныч, что наши замечательные улицы называются прошлыми названиями?..

От напряжения, желания понять и стремления выполнить Половинников напоминал сейчас воздушный шар, готовый взлететь при малейшем прикосновении. То, что Голова обратился к нему по имени и отчеству, наполнило его душу светлым, праздничным чувством.

— А не правильно ли было бы, Юрий Иваныч, назвать твою Базарную улицу улицей Колхозно-совхозной торговли?.. А Спиридоньевскую, допустим, Райисполкомовской… А?..

И не дав опомниться потрясенному Половинникову, Алексей Федорович стал развивать свою мысль дальше:

— Или, к примеру, возьми наш Клуб швейников… Это же курам насмех, честное слово! Приезжают люди из Москвы, из других городов, а мы, понимаешь, лучшего названия придумать не можем!.. А сейчас в чем состоит задача? В крутом подъеме легкой промышленности. Значит, как мы должны назвать наш клуб швейников? — Голова посмотрел на Половинникова, но тот сидел с выпученными глазами, не в силах охватить весь замысел.

— Дворец культуры имени… чего? — медленно начал Голова тоном учителя, помогающего несообразительному ученику. Половинников молчал, от усердия на лбу у него выступили капельки пота.

— …крутого подъема… — продолжал Алексей Федорович. В глазах Половинникова появился проблеск мысли.

— …легкой…

— …промышленности! — крикнул Половинников, почувствовав внезапное озарение.

— Правильно! — улыбаясь, сказал Голова. — Молодец! — И, сделав небольшую паузу, обобщил сказанное: — Хочу заняться переименованием всех улиц, а также других точек.

— Здорово! — опять крикнул Половинников, так как это слово было у него выражением высшей оценки. Он с восхищением смотрел на Алексея Федоровича, чувствуя, что приобщился к чему-то великому.

— Я вот что тебе скажу, Алексей Федорович, — сказал он решительно. — Косую улицу надо менять!

— Как предлагаешь?

— Предлагаю переименовать в Прямую.

— А что? Неплохо! — сказал Голова, и тогда Половинников почувствовал вдохновение.

— Предлагаю Малую Сосновую в Большую Сосновую, Щербатую в Гладкую, Свечной переулок в Электропереулок, Липовую аллею в Настоящую аллею…

Половинников напал на золотую жилу, список можно было продолжать бесконечно.

— Значит, так. Собирай творческий актив, звони писателям, художникам… этим, как их… которые лепят…

— Скульпторам, — подсказал Половинников.

— Во-во… Кажному лично позвони, скажи, Голова просил прийти.

В городе многие помнили о собрании творческой интеллигенции города Периферийска и о докладе, с которым выступил на нем Голова. Собрание это стало значительным событием в новой деятельности Алексея Федоровича, а может быть, и поворотным пунктом в его судьбе. Было много споров о том, как назвать собрание: просто ли собранием творческой интеллигенции, творческой ли конференцией или же творческим диспутом? Может быть, читатель и сам замечал, что добавление слова "творческий" к любому другому слову придает всему предприятию более глубокий смысл. Достаточно, например, назвать обыкновеннейшее совещание "творческим совещанием", чтобы оно сразу приобрело значительность и глубину. Поэтому в Периферийске часто устраивались творческие вечера, творческие утренники, творческие слеты и даже районные творческие балы.

В конце концов было решено назвать предстоящее собрание "творческой дискуссией" и широко осветить ее в прессе. И действительно, уже на следующий день в газете "Вечерний Периферийск" появилось сообщение о том, что дискуссия прошла с полным единодушием и все выступавшие целиком присоединились к творческим предложениям докладчика. В этой же газете была помещена информация о том, что райисполком решил удовлетворить просьбу трудящихся о переименовании Гончарного переулка в Индустриальный переулок. А на второй странице было помещено также краткое изложение доклада товарища Головы, в котором он поругал периферийских писателей за то, что они до сих пор не создали произведений о проезде Важного лица через их город в 19.. году, и пристыдил местных скульпторов за то, что они плетутся в хвосте, в то время как наша страна занимает по бюстам первое место в мире.

После удачно проведенного собрания Алексей Федорович принялся за составление творческой докладной записки, в которой предлагал переименовать все сорок улиц города Периферийска, а также ряд учреждений и предприятий.

Словом, Алексей Федорович так увлекся этой работой, что совсем забросил строительство стадиона, целиком перепоручив его Аркадию Матвеевичу Переселенскому.

Чувствуя недоумение читателя, мы хотим объяснить, каким образом Переселенский, бывший еще недавно заместителем Головы по хозяйственной части и усиленно посещавший в последнее время некую светлую и чистую комнатку в помещении городского управления милиции, встал во главе большого хозяйственного строительства, начатого Алексеем Федоровичем и заброшенного лишь по причине увлечения новой идеей…

Мы уже имели возможность убедиться в том, что Аркадий Матвеевич был создан для масштабной работы. Как писатель, мечтающий в глубине души написать большой и серьезный роман, но вынужденный пока заниматься сочинением цирковых куплетов, ждет того времени, когда сможет раскрыть всю силу своего гения, так и Аркадий Матвеевич ждал своего часа. Может быть, не соедини он свою судьбу с Розалией Марковной Резюмэ, честолюбивые мечты постепенно угасли бы: возраст, желание спокойно спать по ночам и самому выбирать подходящий для проживания климат сделали бы свое дело. Но в лице Розалии Марковны он встретил твердость, решительность и неукротимую волю к наживе. Даже среди зубоврачебной аристократии Периферийска Розалия Марковна считалась заметной фигурой, представительницей так называемой Большой стоматологии. Розалия Марковна работала без вывески, но в городе ее знали, приходили и так, хотя каждый визит к ней был сопряжен с некоторыми трудностями и даже с риском. Прежде всего запрещалось приходить с перевязанной щекой, с гримасой на лице и вообще со всяким мельчайшим намеком на зубную боль. Какие бы страдания ни испытывал человек, он должен был с улыбкой подняться на шестой этаж, позвонить три раза, в ответ на вопрос "кто там?" сказать: "Это у вас испортилась радиоточка?", после чего дверь приоткрывалась и, в зависимости от того, внушало ли лицо человека доверие или нет, ему отвечали или "входите", или "нет, у нас все в порядке".

Дальнейший диалог напоминал встречу двух партизан в глубоком тылу врага. "Меня прислала Елена Владимировна", — говорил больной. "Какая Елена Владимировна?" — спрашивала мадам Резюмэ. "Елена Владимировна, с которой вы отдыхали в Хосте". — "Зачем же она вас прислала?" — "Для лечения зубов". — "Я давно не занимаюсь частной практикой". — "Елена Владимировна очень просила"…

Последняя фраза была паролем. Розалия Марковна приглашала больного в столовую, доставала из бельевого шкафа подголовник, из холодильника инструменты и каким-то волшебным движением превращала торшер в бормашину. Хотя больной заранее знал, что здесь категорически запрещается кричать, стонать и охать, Розалия Марковна на время лечения все же включала пылесос "Днепр".

В своей профессиональной среде Розалию Марковну ценили не только за знания и опыт, а и за большой организаторский и коммерческий талант. Она была как бы старейшиной зубоврачебного клана, его мудрым судьей и совестью. В сущности, именно она устанавливала рыночные цены, боролась с конкуренцией, поглощала мелкого производителя. С точки зрения политэкономии, Розалия Марковна была хорошо организованным монополистическим трестом, захватившим рынок в свои руки и диктующим свои условия другим.

С 19.. года золотой запас города Периферийска был сосредоточен в ее руках.

Никакое супружеское счастье не может быть столь полным, сколь счастье, основанное на совместной работе, никакие интересы не связывают так сильно мужчину и женщину, как общая поставленная ими перед собой цель, никакая семья не бывает прочнее, чем семья, связанная одной мечтой. Разница между супругами Переселенскими и супругами Кюри заключалась лишь в самом характере работы, в смысле же беззаветной преданности своему делу, взаимопонимания и постоянной общности интересов аналогия была полная. Так же, как в свое время прославленные ученые, наши герои не раз проводили бессонные ночи, обсуждая поставленный ими коммерческий эксперимент, и кто его знает, может быть, Розалия Марковна поила Аркадия Матвеевича крепким чаем точно так же, как это делала Мария Склодовская, увидев вдруг усталое лицо своего мужа. Если продолжать принятую нами аналогию, то нет сомнения в том, что строительство и открытие стадиона для этих супругов было равносильно открытию радия и полония для тех супругов.

Когда неожиданно был снят Алексей Федорович Голова и на собраниях все чаще стали упоминать наряду с бывшим директором и его бывшего заместителя по хозяйственной части, Аркадию Матвеевичу стало ясно, что пули ложатся рядом. Уже не все сотрудники с ним здоровались, уже принятый обратно в институт поэт и активист Славка Горбунов поместил в стенгазете басню под названием "Всадник без Головы", где под Всадником подразумевался заместитель бывшего директора по хозяйственной части. Аркадий Матвеевич понимал, что научный поиск для него кончился и пора подумать о своей дальнейшей судьбе. Томление старого путешественника охватило его. Обычно именно на таком перевале он покидал город, мужественно принося, в жертву все личное, тем более что его уже несколько раз вызывали к товарищу Дотошникову, интересовавшемуся его взаимоотношениями с артелью "Бидонщик".

Может быть, и сейчас Аркадий Матвеевич ринулся бы в неизвестную даль и образ Розалии Марковны Резюмэ отошел бы постепенно в страну воспоминаний, если бы в одно прекрасное утро ему не позвонил Алексей Федорович Голова.

Услышав голос своего бывшего начальника, Переселенский вздрогнул, как старый боевой конь. Не исключено, что он даже заржал. Хотя они редко встречались домами (Розалия Марковна считала Марию Ивановну простой и необразованной женщиной, с которой у нее не может быть ничего общего), все же Переселенского и Голову связывала не только служебная субординация. Было между ними несомненно что-то общее, что притягивало их друг к другу, заставляло иногда разговаривать о том о сем и даже делиться впечатлениями о книгах и кинокартинах. Аркадию Матвеевичу нравилось, когда после трудового дня начальник звонил ему по внутреннему коммутатору и коротко говорил:

— Переселенский, зайди ко мне.

И когда он заходил, Алексей Федорович запирал дверь, садился не за стол, а рядом в кресло и совсем по-свойски спрашивал:

— Ну, что там новенького в части анекдотов?

Аркадий Матвеевич рассказывал какой-нибудь анекдот и Голова хохотал, хлопая его по ноге, и сквозь слезы кричал:

— Ну, Переселенский, с тобой помрешь!..

Это были сладостные минуты.

Давно известно, что анекдоты очень сближают подчиненных и начальников, поэтому Переселенский старался всегда иметь в запасе свежий анекдот и во имя этого даже угощал изредка пивом Циника — у того их всегда было полно.

Аркадий Матвеевич знал, что Голова получил новое назначение, работает И. О. заведующего Коммунальным отделом, однако сам звонить ему не решался, понимая, что у Алексея Федоровича запарка, приемка дел, и ему не до того. Звонок по телефону его очень обрадовал; как-никак за плечами целый год совместной работы: совещания, квартальные отчеты, борьба с врагами народа, капитальный ремонт… Голос у Алексея Федоровича был, как всегда, громкий, так что дрожала мембрана, с небольшой хрипотцой.

— Как жизнь, Переселенский?

— Хочу уходить, Алексей Федорович.

— Почему так? Новое начальство не нравится?

— Чувствую, что не сработаюсь, Алексей Федорович.

— Затирают?

— Без вас трудно, Алексей Федорович… Не тот размах. Никто не нацеливает, не дает руководящих указаний, за шесть месяцев — одно собрание.

И слушая сейчас Аркадия Матвеевича, можно было подумать, что это говорит, хотя и простой, но несомненно честный, искренний человек, беспокоящийся о судьбе своего учреждения.

— А ты что вечером делаешь? — спросил вдруг Голова.

— Ничего, — быстро ответил Аркадий Матвеевич, почуяв, что у бывшего начальника есть какое-то дело к нему.

— Может, зайдешь вечерком?

— С удовольствием, Алексей Федорович.

Встреча бывших соратников хотя и проходила с присущей им скромностью, но была глубоко волнующей и свидетельствовала о том, что работа в засекреченном учреждении оставляет надолго след в сердцах его сотрудников. Гостеприимнейшая Мария Ивановна сделала пельмени, Аркадий Матвеевич принес с собой импортный коньяк, который был добыт на основании экономического закона о взаимозависимости между отдельными отраслями народного хозяйства. Розалия Марковна передала два билета в театр директору рыбного магазина, директор подбросил килограмм зернистой икры кассиру городской железнодорожной станции, кассир устроил билет в Москву уполномоченному райторготдела, уполномоченный помог приобрести две пары безразмерных носков администратору гостиницы "Периферийск", администратор дал номер находящемуся в командировке дегустатору из Тбилиси, дегустатор извлек из загашника импортный коньяк, который и попал к Розалии Марковне, замкнув, таким образом, круг.

Мария Ивановна не принимала участия в банкете. Стол был накрыт на два куверта. После первых приветственных слов и восклицаний перешли к мемуарной части: Аркадий Матвеевич вспоминал те счастливые дни, когда он подвергался руководству со стороны Алексея Федоровича. С каждой новой стопкой историческая роль товарища Головы вырастала так, что к двенадцати часам ночи он оказался основоположником большинства современных наук.

— Я вам горяченьких подложу, — время от времени говорила Мария Ивановна, принося пельмени. Аркадий Матвеевич вскакивал и целовал ей руку, а Голова хохотал и кричал:

— Ты у меня жену не отбивай, Переселенский!

Юмор вращался вокруг вечной темы об ухаживании за чужими женами. Когда Аркадий Матвеевич слишком тщательно целовал ручку, Мария Ивановна тоже шутила, говоря:

— Я все расскажу вашей жене, Аркадий Матвеевич.

— К вам она не ревнует, — отвечал Переселенский, не греша против истины, так как Розалия Марковна действительно не смогла бы ревновать мужа к женщине не их круга.

Когда, отвалясь на спинки стульев, они закурили, Аркадий Матвеевич без всякого предисловия, не переводя дыхания, рассказал анекдот:

— Муж уехал в командировку, а к жене пришел хахаль. И только они сели за стол выпить-закусить, возвращается муж. Ясное дело, жена испугалась, туда-сюда, что делать?.. Хахаль прячется в шкаф, а муж входит, оказывается, он забыл дома шляпу и вернулся за ней… Ну, туда-сюда, ищет ее всюду, где можно: на вешалке, в ящике стола, на стульях, даже под столом. Ищет и приговаривает: "Тут ее нет… тут ее нет… тут ее нет…" Потом открывает шкаф, а там стоит человек с пистолетом в руке. Тогда муж говорит: "И тут ее тоже нет"… Про шляпу-то… И закрывает шкаф…

Аркадий Матвеевич посмотрел на своего бывшего начальника. Голова почти сполз со стула, тело его содрогалось от приступа смеха, лицо стало багрово-красным. Смеяться он начал еще тогда, когда муж уезжал в командировку, во время поисков шляпы он уже корчился и стонал, из глаз его текли слезы.

— Она ему, значит… лезь, говорит, в шкаф…

— А в это время муж возвращается, — напомнил Переселенский.

— Возвращается муж и что?.. — утирая слезы, спросил Голова.

— Ищет шляпу.

— А откуда у него пистолет взялся? В шкафу-то?

— А кто его знает. Может, с войны остался.

— А по-моему, Переселенский, у него никакого пистолета и не было, а просто он рукой вот так сделал, а муж подумал, что это пистолет…

— Нет, не скажи, Алексей Федорович!.. Может, он военный человек: лейтенант или капитан, и ему пистолет полагается.

— А я все-таки думаю, что это был не пистолет.

После этого содержательного диалога Алексей Федорович покачал головой и сказал:

— И кто их выдумывает, эти анекдоты!

Аркадий Матвеевич был уже сильно пьян и не мог продолжать далее интеллектуальный разговор. По железной мужской традиции он предложил "сбегать", но оказалось, что у запасливейшей Марии Ивановны есть еще графинчик, настоянный на мандариновых корках.

Когда разлили настоянную, Голова сказал:

— Ступай, Мария, мы тут поговорить должны.

Послушнейшая Мария Ивановна немедленно ушла на кухню, захватив с собой пустые тарелки.

— Ты, Алексей Федорович, — человек… — констатировал Переселенский, поднимая рюмку. — Ты наше светлое…

Аркадий Матвеевич остановился, подбирая необходимое слово. "Светлое будущее" в данном случае явно не годилось, "светлый ум" требовал не среднего, а мужского рода, ничего другого на память сейчас не приходило, поэтому Переселенский сказал просто и задушевно:

— Будь здоров!

— Хочешь со мной встречать иностранных гостей? — неожиданно спросил Голова.

Аркадий Матвеевич некоторое время молчал, стараясь постичь смысл этой фразы.

— Из социалистического лагеря? — спросил он, наконец.

— Из социалистического не фокус, — усмехнулся Алексей Федорович. — Французы.

— А ну их! — сказал Аркадий Матвеевич. — Ну их к чертовой матери!

Сказав это, он сразу же подумал, что вообще-то было бы неплохо прочитать в газете, что он был в числе встречавших иностранную делегацию. Что бы тогда запел, интересно, Славка Горбунов, пишущий про него басни? С другой стороны, с иностранцами свяжешься, потом не оберешься неприятностей, все-таки он на секретной работе.

— Хочу тебя привлечь к нашей работе, Аркадий Матвеевич. Ты человек грамотный, инциативный. Мне сейчас выступать приходится много, то тут, то там. А я, ты ведь знаешь, экспронтом не умею.

(Как нам известно, Алексей Федорович никогда не пьянел, поэтому то, что он произнес "экспронт" вместо "экспромт", объясняется отнюдь не опьянением, а лишь тем, что он всегда произносил это слово именно так, и тем, что никто никогда ему не сказал, как нужно произносить это слово правильно. Примерно теми же причинами объясняется и отсутствие в слове "инициативный" одного "и". Хотим предупредить читателя, что в дальнейшем мы не будем останавливаться на всех погрешностях в языке нашего героя, ибо все они объясняются теми или иными уважительными причинами.)

Несмотря на то, что Аркадий Матвеевич много выпил, он уловил в предложении Головы какую-то перспективность и, оставив рюмку, стал слушать внимательнее.

— Чего там греха таить, я к твоему стилю привык, — продолжал Голова, — ты умеешь, где нужно, народную мудрость вспомнить или из Маяковского… Помнишь, ты мне для выступления на коллегии одну поговорку привел, украинскую…

— Нэ мала баба клопоту, купыла порося.

— Во-во!.. Здорово это тогда получилось!

Аркадий Матвеевич стал трезветь. Работать с Алексеем Федоровичем было легко и приятно, ни с одним из начальников у него не складывались такие деловые и дружеские отношения. И хотя сейчас предложение носило характер просто личной услуги, знакомство с высшими кругами городского Коммунального отдела могло пригодиться.

Остальная часть вечера прошла в обстановке полного взаимопонимания, и, как мы уже знаем, через два дня Аркадий Матвеевич стоял на вокзале по левую руку И. О. заведующего Коммунальным отделом как представитель научной интеллигенции города Периферийска.

Придя домой с банкета, когда жена уже стелила постель, и развязывая галстук, он сказал:

— Роза, кажется, я опять на коне.

— Это не конь, — сказала Розалия Марковна и вздохнула. — Ты даже не знаешь своих возможностей, Аркадий.

Она сложила большое вьетнамское покрывало, взбила пышные китайские подушки и разложила красивые чехословацкие одеяла.

— Разве это для тебя работа — писать кому-то выступления и доклады? — сказала она, втирая крем в один из своих четырех подбородков.

— Ты наивный ребенок — сказал Переселенский, что было, конечно, чудовищной лакировкой действительности. — Это же только начало. Ты знаешь, что сказал сегодня Алексей Федорович на банкете?

— Что? — равнодушно спросила Розалия Марковна.

— Он сказал, что оформит меня внештатным референтом Коммунального отдела.

— Поздравляю! Но если этот твой Голова так тебя любит, пусть он даст тебе стадион.

— Какой стадион?

— Вот видишь. Ты ничего не знаешь, а я все знаю.

— Какой стадион? — еще раз спросил Аркадий Матвеевич.

Розалия Марковна села на кровати, сунула ноги в немецкие домашние туфли на теплой фланелевой подкладке.

— Голова начинает строить большой стадион.

— Какой стадион? — в третий раз спросил Аркадий Матвеевич.

— Сейчас каждый город строит себе стадион на сто тысяч человек.

— Ну и что?

— Я не скажу главным инженером, но заместителем главного инженера ты можешь быть?

— Но я же не инженер, Роза!

— Кто тебе сказал?

Аркадий Матвеевич испуганно посмотрел на жену. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь его ущипнул.

— Сегодня ты не инженер, а завтра ты инженер, — спокойно сказала Розалия Марковна.

— Но у меня нет диплома! — воскликнул совершенно растерянный Переселенский. Розалия Марковна посмотрела на него материнскими глазами и сказала, как говорят ребенку, мечтающему о велосипеде:

— У тебя будет диплом.

Через два дня Розалия Марковна выехала на Кавказ, а Переселенский стал усиленно работать над новыми выступлениями товарища Головы, популярность которого в городе росла с каждым днем.

Обстоятельства складывались для Аркадия Матвеевича благоприятно: новый директор научного института предложил ему в мягкой форме подать заявление об уходе, следователь вот уже несколько дней не вызывал — времени оставалось много.

Очень неплохими получились выступления товарища Головы на сессии райисполкома, на открытии водной станции, на объединенном кустовом пионерском костре. Удалось и выступление на общегородском торжественном митинге, посвященном семисотдесятилетию Ледового побоища.

(В Периферийске очень любили отмечать всевозможные даты и становиться на вахту в их честь. По одному случайно сохранившемуся документу, обнаруженному нами совсем недавно, мы установили, что в одном только 19.. году в Периферийске отпраздновали: 115-летие чартистского движения, юбилей Джордано Бруно, тринадцатилетие со дня первого исполнения ансамблем Моисеева белорусского танца "Бульба", шестидесятипятилетие со дня рождения Абулкасима Лахути и ряд других. Мы уже не говорим о годовщинах со дня проезда мимо Периферийска Важного лица и со дня его тех или иных высказываний.)

Но самым удачным было выступление Алексея Федоровича на общегородском собрании творческой интеллигенции, о котором мы уже писали и успех которого целиком разделял Аркадий Матвеевич Переселенский.

С той поры дружба между Головой и Переселенским достигла высшей ступени и беседы их за бокалом вина иногда достигали накала клятвы, данной Герценом и Огаревым.

Через три недели приехала Розалия Марковна и вручила супругу справку, в которой было написано, что таковая выдана взамен утерянного диплома и что на основании свидетельств таких-то и таких-то людей установлено, что гражданин Переселенский А.М. закончил в 1936 году Тбилисский строительный институт и получил специальность инженера-строителя по гражданским сооружениям. Справка была солидная, с печатями к подписями и стоила всего три с половиной тысячи рублей, что было неслыханно дешево по сравнению с обычными рыночными ценами на дипломы в городе Тбилиси.

Аркадий Матвеевич и Розалия Марковна посмотрели друг на друга, обнялись, и в этих объятиях родилась новая и последняя в жизни Переселенского операция — "Стадион".

Читателям, интересующимся более подробно историей этого поистине замечательного строительства, мы советуем обратиться в архивы районного, городского, областного и Верховного судов республики, где оно описано чрезвычайно подробно.

Даже проницательная Розалия Марковна не могла предположить, что ее мужу сразу предложат пост начальника строительства. Тут сказалась широкая натура Алексея Федоровича, его самостоятельный и независимый характер. На все звонки и упоминания о том, что еще неизвестно, чем закончится следствие по делу артели "Бидонщик", где то и дело мелькает фамилия Переселенского, а также о ревизии научного института, где его фамилия уже не мелькает, а встречается, Голова отвечал, что Переселенский "наш человек, толковый и инициативный инженер".

Через месяц на загородном пустыре, известном в городе под названием Холодная гора, возник небольшой деревянный щитовой домик со скромной табличкой: "Начальник строительства стадиона имени Шевченко".

(Назвать стадион именем великого украинского поэта предложил сам Переселенский. Он аргументировал это тем, что никакому работнику министерства не придет в голову законсервировать или урезать сметы строительства, носящего имя классика, ибо это всегда можно квалифицировать как политическую ошибку, а к приближающемуся юбилею со дня смерти поэта наверняка можно будет получить даже дополнительные ассигнования. Алексею Федоровичу, который уже тогда начинал проводить в жизнь идею о всеобщем переименовании, понравилось предложение Переселенского.)

Главная мысль операции "Стадион" заключалась в обороте с дефицитными материалами, в котором должны были принимать участие представители самых различных отраслей промышленности — от специалистов по деловой древесине до художников и штукатуров. Масштабы предприятия были огромны. Никогда еще замыслы Переселенского не достигали такого размаха, никогда еще не удавалось ему объединить такое количество людей, занимающих самое разное положение на социальной лестнице. Члены-корреспонденты Академии архитектуры, краснодеревщики, слесари 7-го разряда, журналисты, землекопы, горные инженеры, пиротехники, садоводы-мичуринцы и многие другие принимали посильное участие в строительстве стадиона имени Шевченко, действуя по оперативным планам верховной ставки, находившейся в вышеупомянутом деревянном домике. На двух мебельных фабриках в Литве и в Карело-Финской ССР было заказано 150 тысяч полужестких стульев с сиденьями, сплетенными из полос кожи, камыша и тканой тесьмы (тесьму ткали в Белоруссии), Украина поставляла электрооборудование, республика Коми — замшу, которой по проекту предполагалось обить барьеры центральной трибуны, портьеры и занавеси для комнат отдыха были заказаны в Эстонии, ковры и дорожки плели ковровщицы Таджикистана.

Соль операции заключалась в замене настоящих материалов искусственными: шелковых тканей — синтетическими, ценных пород дерева — вульгарной сосной, высокококачественных красок — водяными суррогатами. Настоящие же материалы предполагалось отправлять туда, где в них ощущалась острая необходимость. Для этой цели была разработана специальная карта Советского Союза с нанесенными на нее флажками разных цветов: желтые флажки обозначали шпунтовые доски, зеленые — цемент, красные — кирпич, черные — кровельное железо и т. д.

Специально назначенный диспетчер обязан был давать еженедельные сводки об обеспеченности материалами заводов и фабрик всей страны, после чего диспозиция наносилась на карту.

На основе карты Переселенский лично заготовлял письма о наличии требуемых материалов и возможности приобрести их. Директора и начальники снабжений шли на крючок, как голодный окунь.

Для того чтобы получить дефицитный материал, они оформляли Переселенского в должности своего периферийского представителя (это было единственное условие, которое ставил Аркадий Матвеевич). В течение 19.. года Переселенский получил 32 зарплаты, 11 премий и 16 путевок на курорт (реализацией путевок занималась Розалия Марковна), не считая постоянно получаемых суточных и гостиничных. Читатель, вероятно, уже успел заметить, что прямое примитивное воровство было чуждо самой натуре Аркадия Матвеевича. Он был рожден не вором, а негоциантом. Учителя 1-й мужской гимназии в городе Мелитополе не сумели разгадать эту сложную натуру, ее разгадали уже значительно позднее организации, не имеющие прямого отношения к школьному образованию.

Во всяком случае, простое разворовывание строительных материалов Аркадий Матвеевич считал халтурой и элементарным невежеством, прибегая к такому способу лишь в самых крайних случаях. Он лишь перераспределял остро дефицитные материалы, исправляя ошибки занимающихся этим учреждений. Аркадий Матвеевич понимал, что при всем стремлении к пышности, богатству, монументальности, шикарности, громадности, рекордности, которыми были характерны те годы, строить стадион на сто пятьдесят тысяч человек было рискованно. Даже в том году, когда исполняющим обязанности начальника Главного городского статистического управления был А. Ф. Голова, и население Периферийска дошло до 450 тысяч человек, рождаемость увеличилась на 98 %, а смертность, как мы уже упоминали, равнялась нулю, — даже в том году запроектированного стадиона достаточно было бы, чтобы на нем за три дня перебывал весь город, включая стариков, детей и домашних животных. При более же достоверной статистике вполне хватало и старого стадиона, на котором изредка встречалась команда кондукторов моторных трамвайных вагонов с командой кондукторов прицепных вагонов. Из-за этих двух команд все население Периферийска делилось на "моторщиков" и "прицепщиков", постоянно находившихся в состоянии войны.

Аркадий Матвеевич решил строить стадион в половину запроектированной мощности, получая материалы полностью. Каким образом собирался он в конце концов завершить это несоответствие, нам не известно. Не известно это было и самому Аркадию Матвеевичу, в творчестве которого всегда наблюдалась некоторая стихийность. Быть может, пробудившись после долгого бездействия, заиграла в нем снова богатырская сила, и поманили его дальние дали. А может быть, он решил, что в грандиозности и праздничности предприятия незаметны будут некоторые изъяны. Но скорее всего успокаивали и утешали его поддержка и симпатия солидных и серьезных людей, от которых зависела жизнь города и его собственная жизнь и у которых он пользовался уважением и любовью.

Аркадий Матвеевич не оставался в долгу: на любовь отвечал любовью. Вскоре мебельные фабрики в Литве стали получать заказы на спальные гарнитуры, кожаные кресла и серванты, хотя в проекте, несмотря на всю его помпезность, будуары для футболистов не предусматривались.

Расширение дружеских связей привело к тому, что в делах артели "Бидонщик", которые все еще оставались чрезвычайно запутанными, фамилия Переселеиского сначала перестала мелькать, а потом перестала и встречаться.

Розалия Марковна Резюмэ стала устраивать более широкие приемы, на которых теперь присутствовали обычно Алексей Федорович с супругой, его заместитель Юрий Иванович Половинников, начальник отдела культуры товарищ Покаместов, работники искусства, журналисты и писатели.

Общность экономических интересов сгладила интеллектуальное неравенство между Розалией Марковной и Марией Ивановной. Розалия Марковна уже не говорила мужу, что Мария Ивановна чересчур проста и необразованна, а наоборот, в случае необходимости приготовить салат из рыбы или пельмени прибегала к ее помощи.

О самом же Аркадии Матвеевиче Переселенском стали говорить как об опытном строителе, прекрасном организаторе, башковитом хозяйственнике, умелом руководителе. Никому не могло прийти в голову, что этот энергичный человек, дающий на утренних летучках задание бригадирам и критикующий инженеров за невыполнение дневного графика, до сих пор не знает разницы между простой и десятичной дробью и не догадывается о том, что глаголы, отвечающие на вопрос "что делать?", пишутся с мягким знаком.

В конце концов, ни для кого не секрет, что многочисленные знания, получаемые в высших учебных заведениях, нужны лишь на первичных должностях. Только начинающий инженер обязан помнить, как рассчитать ту или иную балку на изгиб или как включить синхронный двигатель. От директоров, главных инженеров и их заместителей требуется уже общий философский взгляд на руководимое ими предприятие. Поэтому, выступая на совещаниях, Аркадий Матвеевич избегал технической терминологии. Он просто требовал успешного выполнения решений и досрочного решения задач, предлагал разработать ряд конкретных мероприятий и образцово подготовиться к зиме, он говорил о необходимости повысить требовательность и призывал работать с огоньком. В негативной части выступления он требовал вскрывать ошибки, предлагал нанести сокрушительный удар, об одних говорил, что они забыли об ответственности, а о других — что они утратили вкус к критике. Вообще критиковал он по-разному, но призывал всегда одинаково.

Внушив периферийцам мысль о том, что строительство нового стадиона является делом первой необходимости, Переселенский предложил пока устраивать на старом большие, массовые зрелища с участием лошадей, киноартистов и мастеров художественного чтения. Сценарий первого такого зрелища был разработан поэтом и драматургом Сергеем Авансюком, музыку писала бригада композиторов, а общую постановку должен был осуществить художественный руководитель и главный режиссер Периферийского городского театра, с которым мы познакомим читателя несколько позднее.

Алексей Федорович Голова изредка интересовался ходом строительства, но это было уже по долгу службы, а не по зову сердца. Он подписывал бумаги, присылаемые Переселенским, по его просьбе нажимал на разных начальников, упоминал в своих выступлениях о том, что "новый стадион играет большое значение в жизни нашего города", но особенно не вникал в существо вопроса, целиком отдав себя делу переименования улиц.

В городе уже появилась Коммунальная улица и 1-я Почтовоящиковая, названная так потому, что на ней находились оба научно-исследовательских института; несколько улиц было названо именами писателей и ученых. Поскольку все композиторы уже давно были разобраны другими городами, один из переулков назвали Туликовским переулком. Много конструктивного внес в дело переименования Юрий Иванович Половинников, предложивший около 15 названий.

Это было незабываемое время! Многотысячное население города Периферийска пришло в движение. Заводились новые домовые книги, в паспорта ставились новые штампы о прописке. Активизировалась работа всех отделений связи, так как жители города сообщали родственникам и знакомым новые адреса. Промкооперация перевыполняла план на 200 и 300 процентов, так как занималась изготовлением табличек; в местном издательстве вышла двухсоттысячным тиражом книжка "По Периферийску", в газете были напечатаны стихи Сергея Авансюка:

В этом городе гулял когда-то Чехов,

Сева Гаршин с палочкой ходил,

Короленко, осенью приехав,

У реки березку посадил…

Все эти исторические акты были целиком на совести автора, никаких данных о пребывании Чехова или Гаршина в Периферийске не имелось; однако утверждать, что они никогда там не бывали, тоже нельзя было, хотя бы потому, что они вполне могли в нем и побывать.

Переименование улиц в сочетании со строительством нового стадиона охватило все слои городского населения. Каждый день в той или иной части города происходило торжественное освящение по-новому названной улицы. По предложению Половинникова табличка с названием предварительно перетягивалась шелковой ленточкой, и после короткого митинга А. Ф. Голова перерезал ее. Алексей Федорович чрезвычайно полюбил эту работу, предпочитая ее другим, причем достиг в перерезании ленточек высокого профессионального мастерства. Активист и злоязычник Славка Горбунов утверждал даже, что их бывший директор, прежде чем сесть за обеденный стол, произносил речь и перерезал ленточку.

Люди, знавшие раньше Алексея Федоровича, несомненно могли заметить произошедшие в нем за последние годы перемены. Он стал медлительнее в движениях, завел очки. Прописные истины в устах Алексея Федоровича достигали иногда набатного звучания, о чем говорит хотя бы его речь на открытии улицы Бойля — Мариотта, которую он закончил такими словами: "Нет никакого сомнения, что вы, жители улицы Бойля — Мариотта, покладете все силы, чтобы в кратчайшие сроки выполнить перспективы, стоящие перед вами".

Упоминая теперь о каком-нибудь выступлении Алексея Федоровича, уже не говорили, что он "выступил" или "сказал". Теперь говорили, что он "отметил", "подчеркнул", а однажды даже было сказано, что он "указал".

Правда, в газетных информациях его фамилия пока упоминалась только в числе других выступавших. Он еще не достиг того уровня, когда человека называют не в общем списке ораторов, а упоминают отдельно в конце заметки, что он "принял участие в работе совещания", но ничего невозможного в том, чтобы достигнуть этого уровня, уже не было.

Читатель, вероятно, успел догадаться, что в составлении докладов, речей, выступлений, приветствий и тостов постоянное участие принимал Аркадий Матвеевич Переселенский, находивший для этого время, несмотря на большую загруженность. Это стало как бы его общественной работой, отдушиной после трудового дня. Он почти ежедневно звонил Алексею Федоровичу, узнавал, какие выступления предстоят в ближайшие дни, и сочинял очередное выступление, засиживаясь иногда до поздней ночи.

Но целевые митинги, творческие гуляния и тематические вылазки за город были только подготовкой к главному торжеству — Празднику на Стадионе, который несколько месяцев рекламировался, откладывался из-за плохой погоды и наконец состоялся в один из воскресных дней, когда в Периферийске была переменная облачность, ветер слабый до умеренного и температура воздуха колебалась от двадцати одного до двадцати трех градусов.

Впервые за все время своего существования старый стадион видел такое количество людей. Уже с утра все трамваи были переполнены, казалось, что какой-то огромный насос перекачивает человеческую массу из одного места в другое; в центре постепенно становилось пусто, на окраине густело. Все трибуны были заняты задолго до начала, забор напоминал живую изгородь, два постовых милиционера Харченко и Оглоедов с трудом сдерживали напиравшую толпу.

Алексей Федорович Голова, Половинников, Покаместов и Переселенский находились на центральной трибуне, совсем не так уж далеко от самых влиятельных людей города. Все шумело, волновалось, требовало, торжествовало и жаждало.

Наконец, ровно в двенадцать часов зазвучали фанфары, и праздник начался.

Сначала сводный хор ремесленных училищ и трехмесячных курсов кройки и шитья исполнил кантату "Периферийск — родной мой город!", в которой очень взволнованными словами говорилось, что нет на свете лучше города, чем город Москва.

Затем в машине с открытым верхом, украшенной флажками, воздушными шарами и карикатурами на Уолл-стрит, вдоль трибун проехал знаменитый киноартист, который передал привет периферийцам от работников искусств и рассказал, как он начал сниматься в кино. Появление киноартиста вызвало такую бурю аплодисментов, что в одной части стадиона образовалась большая трещина, куда провалился начальник отдела культуры товарищ Покаместов, вышедший в это время по нужде. Впрочем, исчезновение товарища Покаместова было обнаружено лишь через полтора года.

После киноартиста силами художественной самодеятельности Дворца культуры имени Крутого подъема (к тому времени клуб швейников уже был переименован) была показана большая литературно-музыкальная композиция "Пути-дороги".

Под барабанную дробь на зеленое поле стадиона, держа в руках микрофоны, вышли два чтеца: юноша и девушка.

— Двадцать пятого октября тысяча девятьсот семнадцатого года в России вспыхнула революция! — сказал Чтец, обращаясь к зрителям.

— Рабочие и крестьяне взяли власть в свои руки! — добавила Чтица.

— Царь был свергнут! — сообщили они вместе.

На этих словах вышедший из помещения служебной столовой хор окружил Чтеца и Чтицу и пропел песню "Мы кузнецы, и дух наш молод". Когда хор замолчал, Чтец сделал несколько шагов вперед и очень громким голосом произнес:

Шли годы, дни уж пролетали,

И, проявляя чуждый нрав,

На нашу Родину напали

Уж все четырнадцать держав.

Чтица тоже сделала несколько шагов вперед, посмотрела, стоит ли она на одной линии с Чтецом, и когда убедилась, что стоит, продолжила мысль:

Но нам были не страшны лорды,

Мы — люди мирного труда:

В степях мы строили заводы,

В пустынях клали города!

Они оба повернулись лицом к помещению столовой, откуда выехала колонна полуторок, груженных кирпичом, железом и тавровыми балками. На последней машине был сооружен макет будущего Периферийска.

Зрители ахнули. Они вскочили с мест, ринулись к барьерам, крича и ликуя. Энтузиазм был настолько велик, что никто не видел, как был задавлен Юрий Иванович Половинников, пропажа которого была замечена лишь через несколько лет, когда его кандидатуру выдвинули в горсовет.

Когда рассеялся дым от грузовиков, вышла еще одна пара чтецов, одетых в военную форму.

Враг напал без объявленья,

Вероломный страшный враг,

— сказал Второй Чтец.

Сразу шли мы в наступленье,

Отбивая четко шаг!

сказала Вторая Чтица. И, сняв каску, добавила:

Мы не боимся гроз,

У нас давно закалка.

Выбежавший хор крикнул:

Русский мороз,

Советская смекалка!!

На стадионе появились танки.

Аркадий Матвеевич Переселенский ждал этого момента с огромным нетерпением. Это был гвоздь всей программы. Совместная мысль инженеров, пиротехников и режиссеров должна была создать на стадионе обстановку настоящего боя. На генеральной репетиции все было хорошо, но Аркадий Матвеевич волновался, зная, что сейчас работу оценивает требовательный выросший периферийский зритель.

Когда на стадионе появились партизаны и в танки полетели бутылки с горючим, на центральной трибуне кто-то сказал "браво", но кто это сказал, Аркадий Матвеевич рассмотреть не мог, так как все заволокло дымом. Когда дым рассеялся, выяснилось, что горит трибуна, на которой находятся представители печати. Вызванной пожарной команде удалось погасить огонь, и только много лет спустя узнали, что в тот день сгорел дотла поэт и драматург Сергей Авансюк.

Кульминационный пункт обозрения вполне удался: на поле остались искалеченные танки, артисты, долженствовавшие изображать погибших фашистов, долго не поднимались с земли и их унесли, что подчеркнуло реалистичность представления и вызвало новые аплодисменты. Когда поле боя было очищено от убитых и раненых, появились девушки и парни в украинских костюмах. Гармонист растянул меха, и восемьдесят пять девушек исполнили частушки о самокритике.

Критикуем все фигуры

Мы без затруднения,

Есть у нас в Дворце культуры

Тоже достижения.

Вот директор в нашем доме,

Есть и в нем погрешности,

Очень, право, экономит

Он канцпринадлежности.

В нашем доме каждый вечер

Есть мероприятия,

Не грози нам, дроля Черчилль,

Шлем тебе проклятия!..

Когда частушки перешли в заключительную пляску, Алексей Федорович Голова наклонился и тихонько сказал стоящему рядом с ним Переселенскому:

— Золотой народ!

Аркадий Матвеевич только кивнул головой. Было ясно, что все удалось на славу: с завтрашнего дня периферийцы почувствуют острую необходимость в новом стадионе. Субботники и воскресники дадут возможность значительно сократить фонд зарплаты, что в свою очередь значительно повысит премиальные. Но самое главное это то, что удалась литературно-музыкальная композиция, для которой были выделены разнообразные дефицитные материалы: листовое железо, кирпич и тавровые балки. И хотя эти материалы играли чисто иллюстративную роль, помогая изобразить автоколонну военного времени, их вполне официально можно будет провести по всем бумагам, как использованные по назначению, что и составляло, в сущности, сверхзадачу всего представления.

После литературно-музыкальной композиции через весь стадион по диагонали проскакали Петр I, Чапаев, Юрий Долгорукий, Щорс, Минин и Пожарский, Мичурин и Циолковский, связанные друг с другом авторским текстом так ловко, что казалось — все они были в свое время членами одной парторганизации. Праздник закончился поздно вечером огромным фейерверочным мероприятием, после которого зрители стали расходиться, причем, выходя, каждый должен был заполнить небольшую анкету, в которой его просили ответить на вопросы: что больше всего ему понравилось на стадионе, каких киноартистов хотел бы он увидеть в следующий раз, какие виды культмассовой работы его больше всего интересуют.

На следующий день в газете "Вечерний Периферийск" появилась большая рецензия под названием "Прекрасное начинание", автором которой был сам Вайс. Рецензия приветствовала замечательный творческий почин дирекции стадиона, отмечала, что "авторам удалось в живой и своеобразной форме воскресить славное прошлое Периферийска", хвалила постановщика, который, "сумев преодолеть слабости сценария, создал яркое и красочное зрелище". Как и во всякой рецензии, были сделаны и критические замечания: отмечалось, что, в то время как образ Минина несомненно удался, образ Пожарского, наоборот, недотянут, а в частушках есть много ненужных обобщений и все мажется черной краской. Но в целом рецензент поддерживал ценную инициативу и требовал бросить все силы на завершение строительства нового стадиона, чтобы охватить праздничными представлениями все население города.

(Говорят, что именно от Периферийска и ведут свое начало все праздники на стадионах, ставшие популярными в более поздние годы и впоследствии эпидемически охватившие всю страну. Многие даже склонны утверждать, что тогда и были заложены основные принципы этого нового жанра, в котором спортивный, художественный и коммерческий интересы гармонически сливаются в одно целое. Существует мнение, что творческие традиции Сергея Авансюка до сих пор живы и продолжают служить руководством для молодых либреттистов и текстовиков, но есть голоса, оспаривающие приоритет Периферийска в этом деле, и у нас нет достаточно серьезных оснований к этим голосам не прислушиваться.)

Легко возбудимые и эмоциональные периферийны долго находились под впечатлением прошедшего праздника. Те, кому посчастливилось побывать на стадионе и увидеть все собственными глазами, подробно рассказывали тем, кому это не удалось сделать, обо всем, что там произошло, поэтому работа в некоторых учреждениях на время приобрела повествовательную форму.

Уже на следующий день в столовой известного нам научного института Глубоко порядочный взволнованно рассказывал Цинику и Глубоко перепуганному о великолепном зрелище, которое он вчера видел и которое произвело на него сильное впечатление.

— И знаете, кого я видел на центральной трибуне? — спросил он и, выдержав многозначительную паузу, объявил: — Алексея Федоровича Голову.

При этом у Глубоко перепуганного свело нижнюю губу и левая нога стала дергаться. Циник же только усмехнулся и пожал плечами.

— Быстро он движется, однако. Ай, молодец! Ай, ничтожество!

Глубоко перепуганный стал оглядываться по сторонам, а Глубоко порядочный отставил кружку с пивом.

— Вы о нем напрасно так. Победителей, знаете, не судят.

— Ну и бог с ним! Какая разница! — весело сказал Циник, разливая пиво. — А вы, между прочим, слыхали о том, как встречаются на том свете два человека?..

— Я пойду, — сказал Глубоко перепуганный, поднимаясь и вынимая кошелек.

Рассказ о вчерашнем празднике быстро распространился по институту; вскоре стало известно, что не только их бывший директор стоял на центральной трибуне, но и Аркадий Матвеевич Переселенский каким-то образом оказался рядом, и, как всегда бывало в этом учреждении, мнения сотрудников разделились: одни считали, что это явно какое-то недоразумение, другие — что Голову и Переселенского в свое время недооценили и они еще себя покажут.

Словом, праздник на стадионе надолго овладел умами периферийцев и, может быть, они еще не раз вспоминали бы о нем, как об одном из самых сильных и ярких ощущений в жизни, если бы не событие, которое вдруг заставило их посмотреть на это другими глазами.

Глава восьмая

Григорий Львович Вайс был призван в литературу 18 августа 19.. года как ударник производства. Хотя он не был ни токарем, ни слесарем-лекальщиком, а работал в те времена младшим делопроизводителем отдела учета, тем не менее он вошел на Парнас в качестве "певца трудовых будней" и "выразителя чаяний рабочего класса". Объяснялось это тем, что по разнарядке, присланной из Центра, Периферийск должен был к концу месяца призвать в литературу семь человек, из них троих в поэзию, троих — в прозу и одного — в драматургию.

Набрать такое количество людей, сохранив при этом классовый принцип, было почти невозможно, пришлось добирать из прослойки. К тому времени Григорий Вайс опубликовал в стенгазете поэму под названием "Смерть плановика", которая и послужила основанием к принятию его в члены местного отделения Российской ассоциации пролетарских писателей. Поэма была напечатана в альманахе "Первая кладка" с предисловием известного критика Н. П. Улюлюкина, отмечавшего, что "голос Григория Вайса несомненно войдет в золотой фонд современной поэзии и обогатит ее новыми красками". Одновременно с Вайсом в литературу был призван штукатур пятого разряда Котька Сидоров, ставший в дальнейшем известным под именем Сергея Авансюка.

Котька Сидоров начинал буйно, распутно, по-есенински. Молодая хмельная сила играла в его стихах, поражая выросшего читателя свежестью и самобытностью дарования.

Жизнь моя разгульная, раздольная,

Ты меня, повесу, не томи,

Ой ты, мать, система травопольная,

Русской силой душу накорми!..

(Сергей Авансюк оказал большое влияние на формировавшуюся тогда молодую периферийскую поэзию. Неспроста через несколько лет в альманахе "Молодой Периферийск" появились такие строки:

Жизнь моя разгульная сплошная,

Ты меня, повесу, не томи,

Ой ты, мать — система пропашная,

Русской силой душу накорми…

Впрочем, критика дружно отмечала, что дело тут вовсе не в случайных влияниях, а в том, что современная поэзия прошла сложный путь от Есенина до Тряпкина и от академика Вильямса до академика Лысенко.)

Вскоре о Котьке Сидорове заговорили в городе. Его скандалы в ресторане, пьяные драки и даже затеянная им дуэль, в которой противники дрались портфелями, стали поводом для бесконечных рассказов, анекдотов и шуток. Хотя его поэма "Сиккатива", напечатанная отдельной брошюрой, вызвала единодушное одобрение, в быту поведение Авансюка считалось недостойным, марающим звание поэта, подающим пример начинающим, воспитывающим богемные настроения. О Котьке говорили на всех литературных собраниях, ставили вопрос, покрывали его позором. Два раза его исключали из ассоциации писателей, четыре раза выносили строгий выговор с последним предупреждением. И все же в глубине души всем было приятно, что в Периферийске живет настоящий забубенный отчаянный поэт.

Хотя Григорий Вайс не обладал такими душевными богатствами и от одной рюмки водки его мутило, он сразу подружился с Котькой Сидоровым, и они вдвоем составили целое литературное направление, о котором было сообщено в специальной декларации, напечатанной в газете "Вечерний Периферийск".

Поэзия не была для Григория Львовича Вайса основным жанром: он пробовал свои силы и в прозе, и в очерке, и в критике. В зависимости от того, какой жанр отставал, он и направлял основной удар. После собрания периферийских писателей, призывавшего членов ассоциации создать непревзойденные образцы литературы для детей, Вайс садился за детскую повесть, воспитывающую в юных читателях те или иные положительные качества. Когда члены правления требовали создания лучшего в мире очерка, Вайс садился за очерк. В 19.. году, когда на передовую линию литературы стали выходить акыны, ашуги, аксакалы и сказители, Вайс отыскал в глубинке девяностолетнюю старуху Агриппину Ильиничну и создал с ней в короткие сроки знаменитую "Думу о профсоюзе", имевшую 10 тысяч строк стихотворного текста. Агриппина Ильинична пела стихи под аккомпанемент старинной двухструнной бруньки, которую выдал под расписку местный музей краеведения. Вступительное слово к ее творческим вечерам делал обычно Григорий Львович Вайс.

Прорыв в жанре художественного очерка вынудил Вайса оставить фольклор и заняться первоочередными формами творчества. Так как Периферийск не мог похвастаться крупной индустрией, пришлось ограничиться серией очерков: "От листа железа до противня", где в художественной форме был описан процесс производства в артели "Бидонщик", занимавшейся изготовлением всевозможных хозяйственных предметов. Очерк был написан широко, с привлечением специальной литературы и лирическими размышлениями автора. ("Я гляжу на этот простой черный лист железа с загнутыми низкими краями и думаю, какой сложный путь он прошел, прежде чем попал в ловкие, умелые руки нашей домашней хозяйки…")

На ближайшем собрании Периферийской писательской организации Вайса избрали председателем секции очерка, в которой, впрочем, кроме него, других членов не было. Тем не менее Вайсу не удалось закрепиться и в этом жанре, так как вскоре было опубликовано решение о создании в кратчайшие сроки Магнитостроев литературы, и Григорий Львович засел за роман.

В руководствах, статьях и исследованиях тех лет давались подробные и точные указания, как писать романы, и рекомендации насчет актуальных тем, главных героев и основных черт характера, а также советы по поводу положительных и отрицательных персонажей, их численности и наиболее желательных конфликтов между ними. Печатались иногда и общие теоретические соображения по поводу производственного пейзажа, языка героев и отдельных оставшихся еще в наше время пережитков прошлого, вроде любви или ревности.

Вайс тщательно изучал все эти материалы, а заодно учился и у классиков. Прочитав, что Лев Николаевич Толстой всегда очень тщательно описывал одежду своих героев, он одну главу своего романа с этого и начал: "На Кандыбе был черный пиджак с серыми пуговицами, коричневые туфли на резиновой подошве с каблуком, подбитым железной подковкой, серая рубашка с запонками из нержавеющей хромо-никелевой стали, полосатые носки и мягкая качественная, кепка из отечественного сукна…"

И хотя при более внимательном прочтении выяснялось, что на вышеуказанном Кандыбе не было брюк, а он как раз в момент описания находился на заседании коллегии министерства, читатель не обращал на это внимания, увлеченный интригующим продвижением одного рационализаторского предложения.

Его роман имел большой успех в периферийской ассоциации пролетарских писателей; Вайс упоминался во всех докладах сразу после Чапыгина и Ляшко, в том месте, где начинается подраздел о местных писателях, воспитанных в текущем году и давших неплохие результаты.

К тому времени в докладах и статьях стали все чаще говорить о том, что периферийские писатели крепко стали на ноги и могут позволить себе отображать не только любовь к коллективу, но и ее частный случай — любовь к женщине.

В связи с этим в подборке "В гостях у периферийских писателей" было сообщено, что Григорий Львович Вайс "работает над повестью "Мы любим", в которой полемизирует с тургеневской трактовкой этой проблемы, носящей явно эгоцентрический характер, противоречащий нашему пониманию этого чувства"…

Как впоследствии отмечали во всех рецензиях, в повести "Мы любим", как и в предыдущем романе, очень удалась расчетная часть, то есть та часть, где автор приводил цифровые данные. В романе это была глава, где Кандыба смело оперировал цифрами роста чугуна и стали по сравнению с 1913 годом, в повести "Мы любим" это были данные о количественном составе мужчин и женщин на предприятиях героя и героини.

С нашей точки зрения, нет ничего удивительного в том, что автору удались именно эти места: так же как профессия инженера всегда чувствуется в произведениях Алексея Толстого, профессия врача в рассказах А. Чехова и профессия летчика в книгах Антуана де Сент-Экзюпери, в сочинениях Григория Вайса сказалась его специальность младшего делопроизводителя отдела учета.

Сообщение в печати о том, что народ ждет от писателей создания новых образцов оперетты, и призыв ликвидировать существующее отставание этого жанра заставили Вайса отложить на время прозу и взяться за сочинение музыкальной комедии. За музыку взялась бригада молодых композиторов — Белых, Черных и Ультра-Фиолетовых.

Оперетта под названием "Итээрочка" прошла в Периферийском театре Драмы, Комедии и Музкомедии и была тепло встречена стрелковым батальоном 6-го артиллерийского полка, расположенного за городом и любезно приглашавшегося на все новые спектакли.

Внешний облик Григория Вайса целиком соответствовал его внутреннему существу. Он был всегда подтянут, аккуратно подстрижен и выбрит, носил идеально выглаженные рубашки. Внезапно обнаружившаяся близорукость заставила его приобрести пенсне, отчего он стал смахивать на Чехова. Разговаривал он медленно, избегая грубых слов и вульгаризмов. После опубликования романа частенько стал применять в разговоре такие слова, как "давеча", "намедни", "окрест", "ноне". Любил щегольнуть этим. Встретив знакомого писателя, жалующегося на какую-либо неудачу, спрашивал:

— Ну чего ты веньгаешь?

— Что, что?

— Веньгать — значит хнырить.

— А что значит "хнырить"? — спрашивал уже заинтересованный писатель.

— Хнырить — значит хнычить или хныкать, — объяснял по Далю Григорий Львович.

— Да я не хнырю. Просто он сволочь, этот Улюлюкин, и все!

— Не борши, не борши, — говорил Вайс и пояснял: боршить — значит ворчать, выговаривать кому, сердиться, журить…

В периферийском отделении ассоциации пролетарских писателей Вайс считался человеком эрудированным, широко использующим богатство русского языка, необыкновенно солидным, серьезным и респектабельным. Начиная от квадратных пенсне, зажимы которых были обернуты в гигроскопическую вату, и кончая складками на брюках, Григорий Львович был исполнен какой-то безукоризненной унылой аккуратности. Казалось, что он сумел еще с колыбели предусмотреть все опасности, встречающие человека на жизненном пути. Снимая пальто, он вешал его на складную дорожную проволочную распялку, которую носил всегда с собой в портфеле, как, впрочем, и пластмассовый стаканчик на случай, если захочется пить. Даже сморкаясь, он придавал этому процессу весьма значительный характер. Он вынимал аккуратно сложенный платок, разворачивал его наполовину, глубоко погружал в него нос, на мгновение торжественно замирал, потом сильно тряс его, поглаживал, придавливал, проверял то одну ноздрю, то другую, затем, осторожно сложив платок вчетверо, долго еще прикладывал его к носу с радостной и безмятежной улыбкой.

— Когда ты сморкаешься, мне хочется молиться, — говорил Сережка Авансюк со свойственной ему грубоватостью.

В 19.. году ассоциация пролетарских писателей была ликвидирована вместе со всеми филиалами. Периферийские призывники литературы вернулись к своим женам и детям, с музами остался один Сергей Авансюк, продолжавший писать удалые, бесшабашные стихи. Произведения Вайса стали печатать менее охотно и очень выборочно, а написанную вслед за "Итээрочкой" оперетту о работе рационализаторов в одном из черноморских портов под названием "БРИЗ на море" республиканский комитет по делам искусств вовсе забраковал.

Как-то Григорий Львович встретил на улице редактора толстого журнала, печатавшего когда-то его роман. Редактор, обычно интересовавшийся творческими планами Вайса, выражавший неоднократно восторги по поводу плодовитости молодого писателя и даже назвавший его на одном банкете периферийским Маминым-Сибиряком, на этот раз был нелюбопытен и молчалив. А прощаясь, уж слишком как-то вежливо сказал:

— Заходите как-нибудь запросто, без рукописи.

Вайс понял, что пока еще не поздно, следует принять превентивные меры: он поступил в газету "Вечерний Периферийск" на должность литературного сотрудника.

В газете быстро оценили способности нового литработника, умевшего придать простой газетной информации занимательность и литературный блеск. Вместо того чтобы сухо изложить, скажем, перспективы урожая картофеля в районе, Григорий Львович в нескольких строках давал яркую, впечатляющую картину: "…и, глядя на его широкую спину, обтянутую добротным ватником, крепко слаженную фигуру, уверенно шагающую за плугом, верилось, что урожай картофеля будет хорошим…"

Удивительным могло показаться лишь то, что именно здесь, на газетной работе, Вайс старался избегать сухих сводок, процентов и цифровых показателей, стремясь создать жанр лирической информации, художественной заметки, в то время как работая в беллетристике, он, наоборот, часто прибегал к убедительному языку цифр. Может быть, здесь сказалось интуитивное стремление к равновесию, а может быть, это было неосознанным протестом художника, кто его знает!

Но можно сказать безошибочно, что именно в журналистике Григорий Вайс наконец нашел себя. Он быстро освоил все жанры газетной работы — от короткого репортажа до большой, на целую полосу, специальной статьи: "Огнетушитель — первичное средство пожаротушения", заказанной исполкомом в связи с пожарами, которыми всегда славился город Периферийск.

Вайс стал незаменимым человеком в редакции. В то время как какой-нибудь сотрудник сгрызал до основания авторучку, придумывая начало, после которого обычно все уже идет как по маслу, Григорий Львович, улыбнувшись, брал мягкий карандаш и не задумываясь писал: "Добрые вести поступили с полей…" или "Хорошо потрудились землеробы Березовского района…"

Он стал считаться непревзойденным мастером названий, начал, заголовков, шапок и концовок. Бывало так, что сам главный редактор газеты товарищ Заварухин вызывал Григория Львовича, давал ему написанную только что передовую статью и говорил:

— Подумайте насчет названия.

И Григорий Львович прочитывал статью и моментально говорил: "Образцово подготовимся к зиме!", или "Встретим весну во всеоружии!", или "Полностью обеспечим осенние работы!".

Когда работница кинотеатра "Арс" нашла кошелек с деньгами и паспортом и вернула его владельцу, вся редакция билась над названием заметки об этом случае. Заведующий отделом предложил назвать заметку: "Золотой телец возвращен!" Но это показалось чересчур изысканным и кто-то предложил назвать заметку просто: "Случай в кинотеатре "Арс". Но это показалось слишком будничным. Вайса в это время в редакции не было, он пришел только к вечеру, когда были в ходу уже совсем невероятные названия вроде "Таинственный кошелек" или "Кто она?!" Бегло ознакомившись с заметкой, Вайс с улыбкой посмотрел на обалдевших литсотрудников, слегка поправил на переносице чеховское пенсне и тихо сказал: "Так поступают советские люди". Все ахнули.

Такая быстрота, умение сразу схватить самое существо вопроса и не задумываясь дать ему точное лапидарное название, казались невероятными. Вайс приобрел славу самого талантливого сотрудника редакции. А когда он раз в три месяца по просьбе редактора садился писать так называемые "Заметки фенолога", вся редакция сбегалась смотреть на это. И действительно, было нечто напоминающее сольный концерт в том, как он, быстро и размашисто написав на чистом листе: "Июль", затем, ни на секунду не останавливаясь, каким-то одним дыханием, без помарок, продолжал: "На лугах пестрят цветы, выглядывают султаны мышиного горошка, голубые колокольчики, ярко-лиловые смолевки, лабазник, луговой василек, соцветия иван-чая. Цветет кудрявая липа, поют горихвостки, варакушки, пеночки, чечевицы и славки. Бушует мир насекомых"… Это казалось чудом. Впервые сухая, занудная газетная работа приобретала характер волнующего, творческого процесса, никому тогда и в голову не приходило, что описанные флора и фауна более характерны для северных широт, но разве в этом дело!

Когда Григорий Львович Вайс в своих статьях какого-нибудь обыкновенного плотника называл "мастером пилы и рубанка", а портного "мастером иглы" — это казалось настоящей находкой и нашло своих подражателей. В газете все чаще стали встречаться мастера отвертки, мастера малярной кисти, мастера мастерка, а известную в районе доярку даже назвали "мастером вымени".

(Надо сказать, что отдельные удачные выражения, всевозможные начала статей и их названия дошли и до наших дней и даже некоторым образом составляют своего рода золотой фонд журналистики. И когда в наше время мы встречаем какое-нибудь эдакое название, вроде: "Еще выше поднимем уровень" или же: "Шире развернем работу по подготовке…", мы с благодарностью вспоминаем Григория Львовича Вайса, создавшего первые образцы этого стиля. А разве сейчас, описывая, как кто-то вернул найденные деньги, спас ребенка во время наводнения или перевел через улицу слепого, мы не применяем ставший классическим заголовок: "Так поступают только советские люди", не помня уже о его происхождении?)

Григорий Львович очень любил писать о том, что какое-то дело закончено в срок, или значительно раньше намеченного срока, или "в счет будущего года".

Об одном из районов он на протяжении многих лет писал, что в этом году уборку хлеба там закончили на три недели раньше, чем в прошлом, таким образом, уже к 19.. году получилось, что уборочная в этом районе совпадает с посевной.

Однажды, когда Вайс сидел в редакции, раздался телефонный звонок, и Сергей Авансюк сообщил, что они должны немедленно встретиться по очень важному делу. Надо сказать, что в те годы сообщения о необходимости "встретиться по важному делу" или телефонные звонки с последующим вопросом: "Как, вы еще ничего не знаете?!" производили на человека неприятное впечатление. Дело в том, что в этих словах обычно заключался зашифрованный смысл так же, как и в письмах тех лет, где вам сообщали, что "тетя Катя заболела и отправлена в больницу" или "папа уехал, не пиши ему" и т. д. Поэтому Вайс немедленно сложил все бумаги и помчался на угол улицы Яблочкова (бывшая улица Эдисона) и Ползуновской (бывшая Уаттовская), где Сергей Авансюк назначил ему свидание.

Когда Григорий Львович приблизился к большим электрическим часам, висящим на углу, находящийся уже там Сергей повел себя самым странным образом. Увидев его, он резко повернулся и пошел вдоль улицы. Ничего не понимающий, напуганный Вайс пошел за ним. Сергей зашел в какой-то двор, нырнул за поленницу с дровами и знаками поманил его к себе. Когда они, наконец, очутились в маленьком пространстве, замкнутом с одной стороны дровами, а с другой — глухой кирпичной стеной, Сергей Авансюк произнес:

— Нас не должны видеть вдвоем.

— Это почему?

— Ты разве еще ничего не знаешь?

— Нет, — сказал Вайс и почувствовал, что у него в желудке образовался маленький шарик, который движется по направлению к горлу.

— У тебя деньги есть? — неожиданно спросил Серега.

— Да ну тебя! Сразу так бы и сказал!.. Сколько тебе?

— Я спрашиваю, есть ли у тебя деньги на жизнь?

— Немножко есть, а что?

— На сколько хватит?

— Недельки на две, я думаю.

— Мало, — сказал Авансюк, вздыхая — Это дело продлится не меньше трех месяцев.

— Какое дело? — спросил ничего не понимающий Вайс.

Но Серега ничего не ответил, вынул из бокового кармана довольно плотную пачку денег и протянул их Вайсу.

— Возьми, Гриша. Отдашь когда-нибудь. А я сегодня как раз получил, — и, стараясь не глядеть на него, добавил: — Завтра на собрании я буду тебя убивать.

Вайс понял. Он уже и сам в газете кое-кого помянул лихом, стараясь делать это по возможности осторожно, хотя редактор требовал более решительных формулировок.

— За что?

— За то, что ты поешь с чужого голоса, являешься носителем чуждой нам буржуазной идеологии и огульно охаиваешь.

— Роман вспоминать будешь?

— Буду.

— Что будешь предъявлять?

— Искажение образа советского друга детства.

— Оперетту помянешь?

— Помяну.

— Что там?

— Утробный смех. В сцене на качелях клевета на табельщиков.

— А моя работа в газете? — с надеждой спросил Григорий Львович и вопросительно посмотрел на друга.

— Я думаю, с газетной работы тебя снимут, Гриша, — тихо сказал Авансюк, и хотя они были одни, огляделся вокруг.

Вайс судорожно пытался вспомнить, не наломал ли он дров в какой-нибудь статье, не вяло ли аплодировал на собраниях в редакции и в писательском союзе, не сказал ли что-нибудь такое, что можно было бы понять и так и эдак?..

Он припомнил, что в недавней своей рецензии на спектакль "Отелло" он не упомянул ни разу Важное лицо. Собирался вставить, но никак не мог найти место. Затем он подумал, что, пожалуй, несколько грубовато разговаривал с исполняющим обязанности заведующего Коммунальным отделом товарищем Головой, который позвонил в редакцию и сказал, что в статье Вайса мало сказано о строительстве нового стадиона, "который лягет в основу перестройки всего города"…

Сергей Авансюк оказался прав. Через три месяца мы снова увидели Григория Вайса на посту заведующего отделом культуры "Вечернего Периферийска" — несколько похудевшим от постоянного самобичевания, но полным сил и творческих планов.

К тому времени завершилась и операция "Стадион".

Результаты превзошли все ожидания. Праздник на стадионе дал триста пятьдесят тысяч рублей чистого дохода и еще кое-что перепало государству. По плану операция "Стадион" была рассчитана на более далекие сроки и предполагала главным образом строительство нового стадиона; праздничное представление рассматривалось Переселенским лишь как один из эпизодов всего замысла. Но успех, высокая оценка, данная прессой, и требование со стороны периферийцев повторить это зрелище превратили небольшой эпизод в самостоятельную, вполне законченную операцию, поэтому Аркадий Матвеевич временно прекратил все строительные работы, отдав себя целиком подготовке к повторению праздника, который должен был быть еще более помпезным, чем предыдущий.

Пока же он самым тщательным образом занялся распределением и выдачей гонорара участникам праздника, в основу чего был положен принцип дифференцированной оплаты.

Первая сумма в двадцать пять тысяч рублей была вручена милейшей Марии Ивановне Голове лично самим Переселенским.

— Господи! — сказала Мария Ивановна, кладя деньги в тумбочку, но не так чтоб уж очень удивляясь. — За что же это?

— За характер, — сказал Переселенский, считая, что шутка в данном случае уместнее подробного объяснения.

— Спасибо, Аркадий Матвеевич!.. Леше не говорить?

Переселенский улыбнулся. Ему всегда нравились в этой простой женщине здравый смысл, интуиция и умение почти налету схватить мысль собеседника. Она очень облегчала его задачу.

— Пока не стоит. Алексей Федорович может это неправильно понять.

Для распределения остальных денег Аркадий Матвеевич составил ведомость с указанием имени, отчества и фамилии получателя, занимаемой им должности и с графой удержания налогов, который взимался по всем правилам соответственно получаемой сумме. В списке были директора мебельных фабрик в Литве и Карело-Финской ССР, начальники складов, заместитель директора автотранспортной конторы, начальник производственного отдела конторы "Пермонтаж", был здесь и фельетонист Вайс. Из низкооплачиваемых в список были включены: вахтер, два водителя, начальник пожарной охраны и сторож. Иногородним деньги высылались по почте, местным жителям доставлялись на дом в пакете. Сумма, оставшаяся главе предприятия, по совету Розалии Марковны была переведена в иностранную валюту.

Аркадий Матвеевич часто думал, что все в мире относительно, и даже такие блистательные операции, как "Матрешки" или "Ладан", были, в сущности, лишь ученическими опытами по сравнению с широкой, масштабной, многоступенчатой операцией "Стадион"…

Переселенского взяли ночью, когда город спал, обвеваемый свежим ветерком, пришедшим на смену душному дню.

Уже с началом рабочего дня в городе стало известно о том, что арестована большая группа людей. Как и всегда, в основе слухов лежало несколько вариантов, по одному из которых Аркадий Матвеевич Переселенский был японским шпионом, которого забросили на парашюте в Периферийск с целью взорвать театр Драмы, Комедии и Музкомедии; говорили, что у его жены при обыске нашли оружие и радиостанцию, а при аресте она раздавила находящуюся в зубе под пломбой ампулу с ядом.

В числе арестованных называли Сергея Авансюка и Юрия Ивановича Половинникова, которые якобы были связаны с Ватиканом и готовили правительственный переворот в Периферийске.

В столовой Научно-исследовательского института шли ожесточенные споры: одни утверждали, что праздник на стадионе был инспирирован Белым домом, другие считали, что тут виноваты французские экзистенциалисты и Жан Поль Сартр. Глубоко перепуганный избегал встреч с Циником и поэтому ограничил свой завтрак крутыми яйцами и бутербродом с ветчиной, которые поедал, не отходя от чертежной доски. В глубине души он знал, что посадят всех, и просто ждал своей очереди. По ночам он прислушивался к шорохам и скрипам, а когда однажды ночью раздался звонок, сказал жене, чтобы она не забыла положить теплое белье, и пошел открывать двери. Но на пороге стоял пожарник в каске. Он извинился и попросил ключ от чердака, из которого вот уже целый час валит дым. Глубоко перепуганный радостно крикнул жене: "Машенька, не волнуйся! Это пожар" и успокоился на несколько дней, а потом опять стал ждать.

Вскоре в газете появился фельетон Вайса, занимавший два подвала и называвшийся "Конец осиного гнезда". Фельетон этот был на ту же тему, что и его недавняя статья "Прекрасное начинание", но с обратным знаком. Здесь рассматривалась подноготная недавнего торжества, преступные махинации с материалами, огромные барыши, полученные бандой торгашей и авантюристов.

Гражданский темперамент Вайса проявился в этом фельетоне с необыкновенной силой, это было лучшее из того, что он когда-либо создавал. Все синонимы слова "вор" были пущены в ход, вплоть до слова "воропрят" (укрывающий воров, дающий им пристанище). В последующих информациях, шедших под заголовком "Из зала суда", хотя они и были подписаны псевдонимом Гр. В-с, читатели легко узнавали руку Григория Львовича, его пламенный пафос и сочный язык.

Таким образом, мы вынуждены сейчас распрощаться с некоторыми персонажами нашего романа, получившими разные сроки. Что же касается самого Аркадия Матвеевича Переселенского, то, как нам стало известно, прокурор требовал для него десять лет, защитник просил пять. Суд посчитал возможным удовлетворить срок обоих и дал ему пятнадцать лет.

Глава девятая

Когда Алексей Федорович Голова узнал об аресте своего бывшего заместителя по хозяйственной части, он сначала не поверил, потом удивился, потом стал возмущаться и наконец сказал, что он "сукин сын и пущай сам теперь расплачивается". На собраниях Коммунального отдела он неизменно упоминал имя Переселенского как человека, "обманувшего доверие" и "скатившегося к воровству", а себя обвинял в потере бдительности, близорукости, гнилом либерализме и "шляпстве" (это слово — производное от "шляпа" — придумал в свое время сам Аркадий Матвеевич). Алексей Федорович и не подозревал, что его собственное заметно повысившееся благосостояние прямым образом связано с деятельностью Переселенского. Ведь обаятельнейшая Мария Ивановна выдавала свои серьги, браслеты и бриллиантовые кольца за дешевые побрякушки. Несколько раз у нее было желание все рассказать мужу, пожаловаться, поплакать, пусть ее, дуру, ругает, все ж таки легче. Однажды совсем было уже собралась, но Алексей Федорович в этот день пришел очень поздно, голодный и злой, а потом вдруг сказал:

— Сегодня меня туда вызывали.

— Куда, Лешенька?

— К следователю.

Мария Ивановна почувствовала, как пол уходит у нее из-под ног, она немного помолчала, чтобы прошла возникшая во рту сухость, а потом спросила:

— Ну и что он?

— Спрашивал, не давал ли мне Переселенский денег.

— И что ж ты сказал?

— Как есть, так и сказал. Я с ним никаких делов не имел. А все равно, Мария, как ни крути, а мое фамилие замарано.

С каждым днем желание Марии Ивановны рассказать обо всем мужу угасало. Она вспоминала милого и заботливого Аркадия Матвеевича — настоящего верного друга, которого ей теперь так не хватало.

Да и Алексею Федоровичу трудновато было без человека, понимавшего его с полуслова, толкового, знающего референта, весельчака и анекдотиста. Хотя Голова и натренировался за эти годы в составлении докладов и разных выступлений, но все же это было не то, не было прежней уверенности и твердости, фразы получались такими негладкими, хоть он их и записывал, цитаты были ни к селу ни к городу. Однажды Голова сам решил выписать что-нибудь из Маяковского, взял в библиотеке томик его сочинений, раскрыл, сразу наткнулся на фразу: "У меня есть мама на васильковых обоях", ничего не понял и обошелся без Маяковского.

Неправильно было бы все же думать, что Алексей Федорович Голова был и сейчас таким же неотесанным человеком, простоватым и грубым, каким мы с ним познакомились. Далеко нет! Сейчас это был вполне благообразный человек с несколько, правда, одутловатым, но холеным и чисто выбритым лицом. Невысокий сжатый лоб его компенсировался благородным седым ежиком, полная, фигура придавала движениям медлительность и плавность. Теперь, решая какой-нибудь вопрос, он задумывался, потирал виски, чуть потягивался, что создавало впечатление какой-то деловой усталости, отвечал не спеша, говорил, что посоветуется с народом, подскажет, даст команду.

Некоторые прежние привычки с годами превратились в страсти: если раньше он фотографировался только по праздникам, то теперь при каждом удобном случае: на открытии памятника, когда он разрезал ленточку, или с рабочими на строительной площадке. Еще приятнее было попадать в различные кинохроники. Однажды (это было на открытии Комбината Прачечных и Чистки Костюмов — КОМПРАЧИКОСа) кинооператор вошел в зал как раз в ту минуту, когда Голова заканчивал выступление. Было очень обидно уйти с трибуны и уступить свое место в киножурнале другому оратору, и Алексей Федорович стал тянуть, повторять фразы, пить воду. Пока оператор устанавливал кинокамеру и присоединял провода, Алексей Федорович ушел в такие дебри, из которых уже сам не мог выйти: он окончательно запутался в словах — "не посчитавшемуся и пришедшему" — и так с полным ртом шипящих и оставил трибуну. В киножурнале, правда, все это выглядело вполне пристойно.

Алексей Федорович понимал, конечно, что хищения, раскрытые на строительстве нового стадиона, и арест Переселенского отразятся каким-то образом и на его карьере. Сначала он ворчал, что "теперь придется обратно каяться", но потом понял, что этим дело не ограничится и он вряд ли удержится на посту исполняющего обязанности заведующего Коммунальным отделом.

Как и всегда перед очередным снятием, он стал чрезвычайно демократичным и часто, приказав водителю Васе прокатить его за город, чтоб "проветрить мозги", делился с ним всякими предположениями.

— Интересно, с какой формулировкой меня сымут? — задумчиво спрашивал он, когда миновав набережную они выезжали на широкую грейдерную дорогу.

— Я думаю, поскольку вы — номенклатура, Алексей Федорович, формулировку, какую попало, не дадут.

— Кто его знает! Начнут копать, вспоминать ошибки.

— Это когда рядового работника снимают, вспоминают прошлые ошибки, а когда снимают руководящего работника, вспоминают прошлые заслуги, — философски замечал Вася.

— А что, если как несправившегося?

— Морально неприятно… Вам, конечно, будут предлагать "за развал", но вы не берите…

Вася переключил скорости, так как дорога шла в гору, и, повернувшись к Алексею Федоровичу, доверительно сказал:

— При данной ситуации лучше всего, Алексей Федорович, "бытовое разложение".

Голова поморщился.

— Самая чистая формулировка. Деловых качеств не порочит. Политически не зачеркивает… А что пошалил, так это любой начальник поймет. Тем более, вышестоящие органы понимают, что бытовое разложение с возрастом у мужчин проходит…

— Так нету его у меня, этого разложения! Понимаешь, нету!

Вася улыбнулся. Он знал, что начальник говорит правду, и от души сочувствовал ему.

— Дело, конечно, хозяйское. Но мой вам совет, Алексей Федорович, нажимайте на эту формулировку… С женой посоветуйтесь…

Поднимаясь по лестнице домой, Алексей Федорович вспоминал совет, данный водителем. А ведь он прав! Главное внимание обращают на политическое лицо человека, нет ли у него каких-нибудь там связей, не льет ли он воду на мельницу врага? А насчет морали пока не слыхать. Вот если бы вдруг объявили "Месячник моральной чистоты" или "Нравственную декаду", тогда другое дело. Тогда, конечно, с моральным разложением не суйся!

Войдя в квартиру, Алексей Федорович, не поздоровавшись с женой, молча сел на диван и закурил.

— Что с тобой, Лешенька? — обеспокоенно спросила Мария Ивановна, снимая передник и подходя к дивану.

Алексей Федорович только поглубже затянулся и ничего не ответил.

— Уж не заболел ли ты?

Не будем скрывать: нашему герою было трудно. И в работе, и в личной жизни он привык к прямолинейным лобовым решениям, впервые ему приходилось решать сложную и даже изысканную задачу, но по-видимому инстинкт самосохранения оттачивает даже неповоротливые умы.

— Садись, Маруся! Есть разговор.

Мария Ивановна присела на край дивана и с тревогой ждала, что скажет муж.

— Такое дело, Мария… Морально разложился я…

Мария Ивановна облегченно вздохнула. Значит, слава богу, ничего не случилось, а она уж подумала бог знает что.

— Ты что, не слышишь?.. Я говорю — разложился морально…

Мария Ивановна поднялась, снова стала подвязывать передник.

— Поспи, Лешенька, я посуду помою.

— Сошелся с другой женщиной, понятно?.. Изменил законной жене, — раздраженно сказал Алексей Федорович.

— Ох ты, господи! Что ж теперь будет? — всплеснула руками Мария Ивановна.

— Выгонят за бытовое разложение.

— Куда ж он пойдет-то?

— Кто — он?

— Этот… Про которого ты рассказываешь?

— Да я про себя рассказываю.

— Господь с тобой, Лешенька! — От страха Мария Ивановна снова присела и только смотрела на своего мужа, чуть приоткрыв рот.

— Как собираешься реагировать?

— Чего?

— Придется писать заявление, Маруся.

— Куда заявление?

— Ну, в партбюро, в профком… Можно и в Министерство коммунального хозяйства.

— Опомнись, Лешенька! Стыд какой!..

— А чего тут стесняться? — сказал Голова, совсем уже войдя в образ. — Раз нашкодил, надо писать. Чтоб другим неповадно было. Так, мол, и так… Стало мне известно, что мой муж, с которым я прожила двадцать лет…

— Двадцать лет! Вот безобразник-то!

— Бывает, Маруся. Бес попутал, — сказал Алексей Федорович, сам удивляясь тому, что он так легко врет.

— Как же это ты? — вдруг заревела Мария Ивановна. — Чем же это они тебя опутали, проклятые?!

— Очень просто… Ну, зашла в кабинет… Помутилось бы, вроде, у меня в глазах…

— А она?

— А она, значит, говорит… Я люблю вас, говорит, товарищ Голова…

— Ну как же тебя не любить, Лешенька! — сказала Мария Ивановна, лишенная, как видно, унизительного и мелкого чувства ревности.

— Да ты кто мне — жена или пень-колода? — вспыхнул Алексей Федорович. — Реагировать ты можешь?! Будешь ты писать заявление или нет?!

— Буду, Лешенька, буду… Только ты ж скажи, как… Я ж сроду такого не писала. — И, взяв протянутую ей мужем авторучку, Мария Ивановна села за стол и приготовилась писать.

— Пиши, — сказал Алексей Федорович. — "В партийную организацию городского Коммунального отдела города Периферийска".

Мария Ивановна стала старательно выводить буквы, напрягаясь и прикусив кончик языка. Написав первое слово, она задумалась и вопросительно посмотрела на мужа.

— Лешенька…

— Чего тебе?

— Как писать: "партийную" или "партейную"?

Алексей Федорович немного помолчал, а потом сказал решительно:

— Пиши: "В профсоюзную".

И стал ходить из угла в угол, как на работе, когда диктовал какой-нибудь приказ или распоряжение.

— "От Головы Марии Ивановны… Заявление… Мною получены точные данные, что мой муж, Голова Алексей Федорович, является негодяем и…"

Мария Ивановна снова перебила его:

— "Негодяй" через "и" или через "е"?

— Пиши: "подлец", — сказал Алексей Федорович, подумав.

Когда письмо было написано, Алексей Федорович вложил его в конверт, написал адрес и уже собирался выйти на улицу, но в это время раздался телефонный звонок.

Алексей Федорович снял трубку, с кем-то поздоровался, долго слушал, потом сказал: "Ну, спасибо, спасибо тебе, что позвонил… Спасибо… Я думал, хужее будет…", аккуратно положил трубку, медленно разорвал конверт, подошел к еще зареванной жене и сказал ей как-то очень ласково и задушевно:

— А ты, дуреха, уже и поверила?..

Мы не будем пересказывать телефонный разговор, который в более сжатом виде был сформулирован в газете "Вечерний Периферийск": "Голова Алексей Федорович освобожден от должности Исполняющего Обязанности Заведующего Коммунальным отделом в связи с переходом на другую работу"…

Глава десятая

Прежде чем продолжать рассказ, мы хотим по мере сил ответить на некоторые вопросы и замечания, сделанные друзьями и знакомыми, которым мы рискнули показать первые наброски нашего сочинения. Среди них, конечно, были разные люди. Были такие, которые с радостью поддержали наше желание написать историю города Периферийска и увидели в этом желании лишь одни добрые намерения. Они всячески советовали нам не бояться описания неприятных и уродливых фигур и приводили даже по этому поводу выражение Буало: "Не злобу, а добро стремясь посеять в мире, являет истина свой чистый лик в Сатире". Были и такие, которые отнеслись к нашему предприятию скептически и предупреждали нас, что беремся мы за дело сомнительное и что заниматься сатирой в наше время все равно, что играть в пинг-понг изотопами урана. По утверждению этих людей, идти на такой риск стоило бы еще, будучи уверенными в том, что сатирическое произведение способно помочь улучшению человеческого общества. Но ни один взяточник, говорили они, не перестал брать взятки после "Ревизора" и ни один лицемер не испытал угрызений совести, прочитав "Тартюфа".

— Если уничтожению пороков и преступлений не помогают статьи Уголовного кодекса, — вскричал один наш знакомый, — как же вы хотите, чтобы этому помогла художественная литература?!

Этот же наш знакомый, который кстати сказать, является автором многих статей и научных исследований, заметил, что сатира обладает огромной обобщающей силой, и, изобразив в произведении одного прохвоста, мы тем самым изображаем всех прохвостов данной общественной формации. Даже только, упоминая плохую работу транспорта, мы в конечном итоге критикуем и запуск наших искусственных спутников, поскольку спутник, хоть и космический, но все-таки транспорт.

— Нужно ли вам, — продолжал наш знакомый, — подвергаться постоянным обвинениям в злых намерениях, в нежелании видеть в людях доброе начало, в стремлении всегда и надо всем смеяться?

— Но ведь смех… — попытались мы возразить нашему доброму знакомому.

— Я знаю, что вы скажете, — ответил он. — Что смех очищает, что он-то и является положительным персонажем всякого сатирического сочинения, и наконец, что человечество, смеясь, расстается с прошлым… Может быть… Но неосторожно смеясь, вы рискуете, расстаться с будущим. В лучшем случае вас обвинят в том, что произведение "Не принято народом", а в худшем, что оно "отвергнуто народом". Народ, который одно произведение якобы принимает, а другое отвергает, стал у некоторых критиков категорией настолько условной, что невозможно установить, является ли он собранием людей или чисто теоретической формулой, уравнением, решаемым каждый раз в зависимости от вкуса и уровня самого критика.

Знакомый посоветовал хотя бы уравновесить изображенных нами отрицательных персонажей таким же количеством положительных, дабы произвести более благоприятное впечатление на читателей и оградить себя от возможных обвинений.

— Но помилуйте, — сказали мы, — ведь никто не станет обвинять судью в том, что он, вынося приговор преступнику, одновременно не выдает ему путевку на курорт. Сатира — тоже жанр судебный.

Другие знакомые и приятели иначе отнеслись к нашей работе, поддержали нас и предъявили конкретные претензии, о которых следует сказать несколько слов.

Прежде всего нам был задан вопрос, почему Алексей Федорович Голова, человек с многолетним стажем и большим опытом руководящей работы, всегда был лишь "исполняющим обязанности" или "временно исполняющим обязанности", ни разу не занимая саму руководящую должность? Не странно ли это?

Нам это не показалось странным. Алексей Федорович Голова появился на свет с частичкой "И. О." Он мог занимать в зависимости от обстоятельств разные должности, малые и большие, но частичка "И. О." была его жанром, она определяла характер его дарования, меру возможностей. Сам Геннадий Степанович Осторожненко, относившийся к Голове с большой симпатией и ценивший его опыт, считал, что он не может занимать должность директора или заведующего, но вполне может исполнять их обязанности. Частичка "И. О." так прилипла к Алексею Федоровичу Голове, так привык он к ней, что иногда и в письмах, которые, хоть и редко, но все же писал, механически ставил эти буквы перед своей подписью, так что они в конце концов стали как бы его инициалами. От этого произошли некоторые недоразумения и у нас. Изучая дошедшие до нас материалы и встречая в некоторых документах подпись "И. О. Голова", мы решили, что нашего героя зовут либо Иван Осипович, либо Илья Онуфриевич, либо еще как-нибудь. И только перебрав все возможные в этом случае имена и отчества и окончательно остановившись на Иннокентии Орестовиче, мы натолкнулись на известную докладную записку об объединении химического и стирального производства и создании КОМПРАЧИКОСа, где в конце сохранилась ясная, неиспорченная огнем подпись: "И. О. заведующего Периферийским Коммунальным отделом А. Ф. Голова".

Некоторые наши знакомые, преимущественно молодого возраста, упрекали нас в небрежности и спрашивали, как могло случиться, что внезапное исчезновение таких людей, как товарищ Половинников или товарищ Покаместов, прошло совершенно незамеченным? Неужели выйдя утром на работу и видя, что кто-то из сотрудников отсутствует, никто не поинтересовался, что с ним, не заболел ли он, не случилось ли чего-нибудь с женой или с детьми?

Вопрос этот, конечно, могли задать только наши молодые читатели. Читатели старшего поколения еще помнят те времена, когда исчезнувшими неожиданно людьми не так уж интересовались их коллеги по работе и не слишком старались выяснить, что с ними и не нужна ли им какая-нибудь помощь.

Кое-кто, разбирая наше сочинение со стороны стиля, обвинил нас в эклектичности, в отсутствии какого-то одного жанрового принципа, по которому можно было бы сразу сказать, чем является наше произведение: романом, или повестью, или просто свободным изложением разнообразных мыслей, которое французы называют изящным словом "эссэ"… Их смутило, что наряду с совершенно жизненными фигурами вдруг появляются какие-то маски, вроде Глубоко перепуганного или Циника, и что это за такое Важное лицо? И не намек ли это на какое-нибудь действительно важное лицо?

Мы могли бы сослаться на классиков, у которых вполне уживаются в одном сочинении реальные фигуры с типами условными, но делать этого не будем. То, что позволено классикам, не позволено нам. Но ведь и в жизни есть люди, известные одной лишь какой-нибудь чертой своей. О них так обычно и говорят: "Ну, это человек глубоко равнодушный" или "Встретил я вчера нашего циника…" Нам показалось, что имена и фамилии не добавят этим людям что-либо существенное.

По поводу Важного лица говорить как-то не хочется. Кто узнал, тот пусть узнает, а кто стал забывать — слава богу, пусть забывает. Надеемся, что те читатели наши, которые сейчас еще только ходят в школу и которые прочтут нашу книгу несколько лет спустя, уж и совсем не поймут, что это за Важное лицо такое. Пусть даже упрекнут автора, что непонятно, мол, о чем речь, — мы не против.

Некоторые жители Периферийска, прочитавшие нашу рукопись, заявили, что в 19.. году Алексей Федорович работал не в Коммунальном отделе, а совсем в другом месте, и фамилия у него была другая. По сведениям одних, как раз в 19.. году он был заместителем директора обувной фабрики "Закат", звали его — Николай Иванович Липа, и именно ему принадлежит рационализаторское предложение делать задники на туфлях на 2,5 сантиметра короче, что дало огромную экономию кожи. (Улицы Периферийска являли тогда странное зрелище: двигавшиеся по ним пешеходы время от времени приседали, ударяли себя по пятке и прихлопывали ногой, отчего казалось, что на улице идет репетиция гигантского ансамбля пляски.) По утверждению других, в указанные годы Алексей Федорович работал исполняющим обязанности директора Трамвайно-троллейбусного управления. И хоть фамилия его была Самошин, никто другой не мог с такой энергией проводить ежедневное изменение трамвайных маршрутов и перенесение остановок с одного места на другое.

Но нашлись люди, считавшие, что Алексей Федорович никак не мог работать в Трамвайно-троллейбусном управлении по той простой причине, что в то время он был помощником управляющего Трестом по автоматизации бубличной торговли. Они вспоминали, что именно в этом году на улицах Периферийска были установлены автоматы из хромированной стали красного цвета с серебряными ручками, над каждой из которых была щель с надписью: "Без мака" и "С маком". Автомат обслуживался двумя дежурными техниками: один следил за бесперебойной подачей электроэнергии, другой наблюдал за работой электронно-счетных устройств. Большое удобство представляло то, что бублики закладывались на три месяца вперед и не требовали, таким образом, ежедневной выпечки.

Нас уверяли, что мы ошиблись, изображая Алексея Федоровича в 19.. году на посту исполняющего обязанности директора Научно-исследовательского института, ибо в том году он работал временно исполняющим обязанности директора "Перпара" ("Периферийский Парфюмер"). Кто-то даже вспомнил, что в это время поступили в продажу новые духи "Вот солдаты идут". Уж кто другой, кроме Алексея Федоровича, мог придумать такое мобилизующее название?..

Вслед за этим оказалось, что в том же году наш герой работал также: заместителем директора игрушечной фабрики, помощником начальника паспортного отдела милиции, и. о. председателя правления кинофикации области, врио заведующего районо и др.

Словом, если верить всем заявлениям, то Алексей Федорович работал в одно и то же время во многих местах, на разных должностях и под разными фамилиями. Совершенно ясно, что прислушиваться ко всем этим заявлениям мы не могли, чтобы окончательно не запутаться.

Наконец, немало замечаний было сделано по поводу языка А. Ф. Головы и его орфографии. Стараясь сохранить и сочность его языка, и своеобразие его транскрипции, мы столкнулись не только с возражениями редактора, но и с косностью корректоров, которые то и дело поправляли нашу рукопись, упорно переделывая "шешнадцать" на "шестнадцать", "лягет" на "ляжет" и "колидор" на "коридор"… Нам пришлось потратить немало усилий на то, чтобы доказать несостоятельность их точки зрения.

В заключение, отдав должное этому труду, один из уважаемых всеми людей спросил, не пора ли нашему герою оставить скитания по службам и осесть на одном месте, дабы не торопясь и не нервничая твердой рукой вести вверенное ему учреждение по пути прогресса, а иногда, как небезызвестный господин Тарелкин, даже немного и впереди прогресса.

Соображение правильное. Но ведь не от нас зависит движение нашего героя, и нам неизвестно, какую область человеческой деятельности поручат ему теперь. Мы прошли с ним большой путь, стараясь честно говорить и о темных, и о светлых сторонах его жизни. Но кто знает, что будет дальше? Мы уж и так вынуждены понемногу заканчивать наше повествование, хотя бы потому, что постепенно персонажи, выбранные нами, исчезают, подверженные тем же случайностям, что и все люди.

Голове и самому бы хотелось остановиться на чем-нибудь этаком, не менять так часто кабинеты, а сидеть бы в одном каком-нибудь, обставленном по его вкусу, — чтоб столы стояли буквой "Т", а на шкафу красовались кубки местной футбольной команды, и занавеси чтоб были шелковые с бахромой, а телефонов штук пять. Но центробежная сила несет его по номенклатурной орбите и вышибить его оттуда так же трудно, как вышибить нейтрон из ядра.

Теперь, ответив на все вопросы, которые задавали нам друзья и знакомые, а также теоретически обосновав некоторые положения нашего романа, мы можем продолжать рассказ.

Глава одиннадцатая

В зрительном зале театра сидел человек. Он бурно аплодировал артисту, читавшему фельетон, хохотал и утирал слезы. Вошедший в темноте мужчина незаметно подошел к нему сзади и, наклонившись, тихо сказал:

— Вы назначены начальником отдела искусств…

Человек перестал смеяться, сделал паузу и, обращаясь к сцене, сурово и сухо сказал:

— Ну, что там дальше?..

Человеком, сидевшим в зале, был Алексей Федорович Голова. Человеком, сообщившим ему эту новость, был бывший трагик Эдмундкин, занимавший сейчас должность директора Периферийского театра Драмы, Комедии и Музкомедии.

Василий Васильевич Эдмундкин прошел большой и сложный жизненный путь. Старики еще помнили, как юные периферянки бросали ему на сцену букеты цветов, скандируя: "Эдмунд-кин! Эдмунд-кин!", а он стоял на сцене, бледный и взволнованный, прижимая руку к груди и чуть раскланиваясь. Ни у кого в жизни не бывает таких злых превращений, как у актеров. Юноша, произносивший пылкие речи у ног возлюбленной, в конце концов превращается в старого молчаливого слугу, произносящего за весь спектакль одну-единственную фразу. И разве может себе кто-нибудь представить, что испытывает он, выйдя на сцену, которая когда-то была его славой, а стала лишь его службой? Дано ли кому-нибудь испытать то чувство, которое испытывает комическая старуха, игравшая некогда Ларису и видевшая в полутьме зала внимательные, жадные взгляды и приложенные к глазам платочки?..

Василий Васильевич предавался воспоминаниям только когда выпивал. В это время он любил говорить какую-нибудь фразу, вроде: "Помню, как еще Константин Алексеевич Варламов…" или "Заходит ко мне Пров Михайлович Садовский и говорит…" И от того, что он называл их по имени и отчеству и приводил разные бытовые детали, казалось, что он и сам стоит в этом ряду прославленных русских актеров и просто по какому-то недоразумению имя его забыто, но придет время и оно снова прогремит.

Время, однако, шло, а имя Эдмундкина не гремело, и с каждым годом он получал в театре все меньше ролей и все больше общественных постов. Много лет он был бессменным председателем месткома. В годы войны во время эвакуации, занимаясь распределением промтоваров, он иногда восклицал, обращаясь к актеру: "Да ты еще старых сапог не износил…" с таким же пафосом, с каким когда-то произносил похожие слова из "Гамлета".

Василия Васильевича любили за ровный характер, за то, что он защищал интересы актеров перед администрацией, за умение с юмором рассказать какую-нибудь историю из жизни артистов. Его выбирали в разные комиссии по обследованию театров, по работе с шефами. Особенно любили Эдмундкина молодые актеры. Их обычные после театрального института разочарования он сглаживал рассказами о трудной, но прекрасной профессии актера. Собственной неудачной жизнью он как будто доказывал, что в искусстве все равны.

Он был членом экзаменационной комиссии и принимал экзамены у студентов Театрального института имени Собольщикова-Самарина (имя это было присвоено институту в 19.. году при переименовании улиц и учреждений города. Выбрано оно было потому, что другие двойные актерские фамилии уже были даны разным учреждениям в разных городах, а Алексей Федорович Голова считал, что в этом случае фамилия должна быть обязательно двойной).

Уже давно Василий Васильевич не играл больших ролей, но неизменно участвовал в массовых сценах. Он уже знал, что если идет старая пьеса, то он будет среди гуляющих в городском саду или сидящих за столиком в ресторане; если идет современная пьеса, он будет участвовать в производственном совещании или в семинаре. Он даже уже знал свое место на сцене, как знает служащий свой письменный стол в конторе: место это было у правой кулисы, в глубине. Сначала все эти собрания в пьесах проходили тихо: председатель — инженер или прораб — давал разные задания людям, и Василию Васильевичу делать было нечего. Но когда в драматургии покончили с бесконфликтностью, собрания в пьесах стали проходить более активно, иногда даже кто-нибудь из присутствующих должен был крикнуть: "Неверно говоришь, Петро Андреевич!" или "Не туда клонишь, Андрей Петрович!" Работы Василию Васильевичу прибавилось.

Постепенно режиссеры стали смелее решать те или иные мизансцены. А в оперетте "Итээрочка" Г. Вайса режиссер, решительно отбросив старые каноны, по-новаторски поставил сцену в парткоме, пересадив Эдмундкина от правой кулисы к левой, и, кроме предусмотренных по тексту слов "Регламент!", "Время!" и "Пусть говорит!", добавил слова: "Хватит!", "Скажи о себе!" и "Позор!", создавая этим "ропот толпы", указанный в авторской ремарке.

Правда, потом в рецензии было сказано, что ропот не удался, что он имел явно отрицательный характер, а нам нужно создавать образцы положительного ропота, но это было единичное явление, а вообще в театре пошли дела веселее.

Когда на праздновании тридцатипятилетия театральной и общественной деятельности Василию Васильевичу Эдмундкину впервые пожелали не успехов и удач, а здоровья и долгих лет жизни, он понял, что стареет, что жизнь, в сущности, прошла, а он все еще чего-то ждет.

Работа в театре и в кино, активная деятельность в ПТО (Периферийское театральное общество) сделали имя Эдмундкина широко известным. На творческих собраниях его неизменно выбирали в президиум, на юбилеях он выходил во главе группы актеров и читал адрес. Когда мимо Периферийска проезжал знаменитый итальянский режиссер Позвонини, Василий Васильевич его встречал на вокзале.

Никто уже не знал и даже не поверил бы, что он был когда-то известным в провинции трагиком, что имя его печаталось на афишах аршинными буквами. Только сам Василий Васильевич иногда с тоской вспоминал об этом. Он хотел еще хоть раз в жизни сыграть что-нибудь и тогда можно было бы умереть. Когда его неожиданно назначили директором театра Драмы, Комедии и Музкомедии, Василий Васильевич понял, что это — единственная возможность осуществления своей мечты. Через некоторое время он выступил в роли Отелло.

Разница в возрасте Отелло и Дездемоны была настолько большой, что спектакль зазвучал очень современно. Если бы премьера не совпала с праздником на стадионе и с последовавшими за ним событиями, отвлекшими общественную энергию в другую сторону, о нем наверняка заговорили бы.

Во всяком случае Вайс написал вполне приличную статью, в которой совершенно не ругал Эдмундкина, что по тем временам считалось почти восторженной оценкой.

Жизнь Василия Васильевича стала более размеренной и спокойной. Он обнаружил большое умение в составлении планов гастрольных поездок, давал интервью перед началом театрального сезона о перспективах и в конце театрального сезона — об итогах, умело соблюдал пропорцию между классическими и современными спектаклями, вырывал у торговых организаций дефицитные материалы. И хотя торговая система постепенно вытесняла систему Станиславского, он чувствовал, что нашел свое место в жизни и делает полезное дело.

Театр между тем посещался плохо, билеты распространялись в качестве принудительного ассортимента к трикотажным кофточкам, имевшим большой спрос в Периферийске. К концу месяца Василий Васильевич обычно устраивал в помещении театра большой концерт с участием эстрадных и цирковых артистов — это давало какую-то выручку. Во время одного из таких концертов ему и сообщили по телефону о новом назначении и, зная, что Алексей Федорович с супругой находятся в театре, он поспешил сообщить ему об этом.

Итак, Алексей Федорович Голова перестал смеяться, сделал паузу и, обращаясь к сцене, сурово и сухо сказал:

— Ну, что там дальше?..

Какая редчайшая интуиция! Он ведь никогда до сих пор не работал в этой области, может быть, по простоте душевной даже и не предполагал, что в искусстве существует должность начальника и уж никаким образом не мог знать, чем этот начальник должен заниматься. А ведь нутром почувствовал, старый черт, что смеяться ему теперь нельзя, что теперь уж дело не в том, нравится ему или не нравится фельетон, который читает артист, а в чем-то другом, более важном. И вопрос-то задал самый что ни на есть точный: "Ну, что там дальше?". Здесь пока еще ничего не было, кроме обычного интереса, но уже чувствовалось и нечто большее, чем обычный интерес, какая-то обеспокоенность и ответственность…

Во время антракта он ничего не сказал Марии Ивановне, но угощая ее в буфете пирожными, внимательно разглядывал театральное фойе и отметил про себя, что на стенах висит слишком много портретов каких-то неизвестных стариков, а портрет Важного лица только один, и тот в вестибюле.

Эдмундкин был неточен, сообщая Алексею Федоровичу, что тот назначен начальником отдела искусств. Читатель, вероятно, уже догадался, что Голова был назначен только исполняющим обязанности начальника. Чем было вызвано это назначение, мы пока объяснить не можем, вероятно, когда-нибудь будут опубликованы материалы, по которым мы узнаем, почему в те годы руководство учреждениями искусства было самой последней ступенью человеческой карьеры. Быть может, это объяснялось желанием видеть на этом посту человека неискушенного, непричастного к какой-либо школе[2] и сохранившего, таким образом, непосредственность восприятия, а может быть, это было проявлением гуманности, поскольку в сфере искусства даже ни к чему не пригодный человек не будет так заметен.

В понедельник, 10 января 19.. года, Алексей Федорович Голова открыл тяжелую дубовую дверь своего нового кабинета и остановился на пороге.

Никогда его воображение не поднималось до такого уровня. Дальше расположения столов буквой "Т" он не шел, спортивные кубки на шкафу казались ему всегда символом власти и могущества, шелковые кремовые занавеси, какие он видел в отделе кадров, — пределом изысканности. Но то, что он увидел здесь, превосходило все.

Старинные кожаные кресла с высокой спинкой, на которой были вырезаны различные деревянные фигуры, окружали огромный письменный стол, составлявший вместе с двумя другими столами букву "П". У стены стоял большой книжный шкаф, в котором находились такие большие и толстые книги, каких Алексей Федорович не видел. Пять штук телефонов стояли на отдельном столике! На одной стене висели картины и портреты — почти все незнакомые лица, кроме одного, на другой стене — афиши спектаклей и кинофильмов. У окна на отдельном столике Алексей Федорович заметил какую-то детскую игрушку вроде домика, в котором стояла игрушечная мебель и были даже вырезанные из картона человечки. (Алексей Федорович тут же подумал, что это уж совсем ни к чему и надо будет убрать.) Занавеси были не шелковые, а тяжелые, плюшевые, темно-зеленого цвета.

Попади Алексей Федорович в такую обстановку в начале своей карьеры, он бы скорее всего растерялся. Но теперь у него был большой опыт руководящей работы, и он знал, что все войдет в свою колею, он поймет, что к чему, и будет прекраснейшим образом работать, а может быть, даже что-нибудь и перестроит в этой работе. Разве не страшно было ему, когда он входил в здание Научно-исследовательского института? И разве не говорили уже через два месяца на собраниях, что с его приходом институт стал работать по-новому? Еще немного и он бы защитил диссертацию, получил ученую степень. Если бы не эта ведьма Воронцова, он бы до сих пор руководил институтом.

Размышляя таким образом, Алексей Федорович Голова и не подозревал, что в области искусства он гораздо быстрее освоится с работой, чем в области точных наук, что никаких особенных законов или правил тут нет, и достаточно иногда сказать одно слово: "Неубедительно", чтобы сотни людей начали всю работу сначала.

Алексей Федорович думал, что несколько дней уйдет на знакомство с сотрудниками, на изучение приказов и распоряжений, издававшихся до него товарищем Покаместовым, место которого он занял, но все оказалось гораздо проще. Не успел он сесть за письменный стол, как какой-то молодой человек с гладко зачесанными волосами и с трубкой во рту вошел в кабинет и, разложив на столе большой лист бумаги, сказал:

— Подпишите, пожалуйста, афишу, Алексей Федорович!

На бумаге была нарисована улыбающаяся женщина с раскрытым зонтиком в руках. Внизу было написано: "БАЛАНС НА ПРОВОЛОКЕ".

Алексей Федорович задумался. Ему не раз приходилось подписывать балансы. Среди них были месячные, квартальные, годовые. Но баланс на проволоке ему не попадался. Он знал, что именно в искусстве возможны всякие вражеские вылазки и провокации, об этом его предупреждали, когда он получал новое назначение. Поэтому он спросил:

— Почему на проволоке?

Молодой человек вынул трубку изо рта, посмотрел на Алексея Федоровича и сказал:

— Но это их жанр. Баланс без уравновешивающих снарядов, с целенаправленным сюжетом и музыкальным оформлением является их спецификой.

Алексею Федоровичу казалось, что с ним разговаривают на китайском языке. Абсолютно все слова были непонятны.

Хотя молодой человек и протягивал ему свою авторучку и лицо его не внушало опасений, Алексей Федорович решил, что так сразу, не проверив, подписывать не стоит.

— Ладно. Оставьте. Я посмотрю.

— Никак не могу, Алексей Федорович. В типографии ждут.

Типография в представлении Алексея Федоровича была связана с подпольной деятельностью. "При чем тут типография?" — подумал он и в эту минуту затосковал по Переселенскому, который сразу бы все объяснил.

— Вы кем у меня работаете? — спросил Алексей Федорович, решив подойти с другого конца.

— Я — референт по цирку и эстраде, — сказал молодой человек.

— По чему?

— По цирку и эстраде.

— Так, — сказал Голова тоном напавшего на след сыщика, — какие еще есть у нас тут референты?

— По театру, по кино, по художественной самодеятельности, по музыке…

"Пять штук, — подумал Голова. — Вот это да!"

— Референт по репертуару, референт по гастролям, референт по оформлению спектаклей, — продолжал молодой человек.

Алексей Федорович почувствовал легкое головокружение. Ну и ну! Такое количество референтов ему и не снилось. Это что же получается? Сиди себе и подписывай приказы или другие бумаги. Ежели с одним референтом работать спокойно и легко, то как же будет работаться с восемью?..

Алексей Федорович сразу почувствовал уверенность, и от этой уверенности референт по эстраде и цирку сразу показался ему симпатичным и благонадежным. "Наш человек", — подумал он и смело подписал афишу.

Вечером Алексея Федоровича Голову повезли на генеральную репетицию и приемку нового спектакля на современную тему под названием "Заочники", посвященного студентам, строящим в степи электростанцию. В пьесе действовал директор института, парторг и соседка, страдавшая низкопоклонством перед Западом. Сами студенты в пьесе не появлялись, поскольку они были заочниками. Алексей Федорович впервые сидел в пустом зале, где, кроме него, было еще человек десять, не больше. Сперва было как-то непривычно, но потом ему понравилось, что можно курить и переговариваться.

Когда директор института и парторг стали о чем-то спорить и что-то друг другу доказывать, Алексей Федорович заметил, что все присутствующие в зале смотрят не на сцену, а на него. Он подумал, что у него что-нибудь случилось с галстуком или того почище, и все проверил. В это время режиссер, который сидел по правую руку от него, наклонился и спросил:

— Ну как?

Думая, что режиссер запросто, по-мужски, спрашивает у него насчет аккуратности в костюме, Голова улыбнулся и ответил:

— Да ничего. Все в порядке.

Он увидел, как режиссер моментально поднялся и подошел к сидевшему в пятом ряду директору театра Эдмундкину и что-то шепнул ему, после чего тот кивнул головой и тоже вышел.

После конца первого акта зажгли свет. Директор театра, режиссер и еще несколько человек подошли к Алексею Федоровичу.

— Значит все в порядке? — улыбаясь, спросил директор.

Было, правда, странно, что все так живо интересуются какой-то чепухой, но кругом были одни мужчины, и поэтому Алексей Федорович сказал:

— В порядке… Мне сначала показалось…

— Что вам показалось? — быстро и несколько испуганно спросил режиссер.

— Что не все в порядке, — охотно ответил Голова.

— Но потом оказалось, что все в порядке?

— Потом да.

— Ну, слава богу, — сказал режиссер, — я думаю, дальше будет не хуже.

Алексей Федорович и не подозревал, что решил сейчас судьбу спектакля, вызывавшего большие опасения у дирекции, так как это была первая пьеса с конфликтом, доведенным до того, что парторг уходил из кабинета главного инженера, хлопнув дверью.

Во время второго и третьего действий Алексея Федоровича здорово клонило ко сну. Трудно было сидеть одному, в темноте, без телефонных звонков, шныряющих туда-сюда сотрудников, сообщений о футболе; правда, когда на сцене появился котенок и стал играть шнуром от телефона, Голова даже расхохотался, это место ему понравилось, но дальше опять стало скучно и непонятно.

После конца спектакля Алексея Федоровича повели в кабинет директора, где собрались все участвовавшие в спектакле актеры и другие работники театра. Алексей Федорович почувствовал себя в знакомой обстановке собрания, поэтому не очень удивился, когда директор театра сказал:

— Я думаю, вы и откроете собрание, Алексей Федорович, тем более что весь коллектив жаждет познакомиться с вами.

Когда Голова занял председательское место и собрался по привычке постучать карандашом о графин, в комнате наступила такая тишина, какой не бывало ни в Научно-исследовательском институте, ни в Коммунальном отделе, ни где бы то ни было. Все взгляды были обращены к нему, режиссер спектакля сидел в напряженной позе, прицелившись авторучкой в блокнот.

Чувствовал ли волнение наш Голова?

Скорее всего, чувствовал. Обычно тексты выступлений ему писал Переселенский. Если предстояло выступить сразу в нескольких местах, листки раскладывались по карманам в определенном порядке. Таким образом, дело сводилось к тому, чтобы не перепутать карманы. Сейчас же он должен был выступить без бумажки, даже не зная, о чем говорить.

— Разрешите наше первое знакомство считать открытым, — сказал Голова и, вероятно, не знал бы, что сказать дальше, если бы его слова не были встречены громом аплодисментов. И почувствовав знакомую обстановку и какой-то неожиданный прилив сил, он уже совершенно спокойно продолжал:

— Разрешите ваши аплодисменты считать за принятие…

Тут он остановился, понимая, что говорит что-то не то, но почему-то снова раздались аплодисменты, после чего поднялся режиссер и, обращаясь к нему, сказал:

— Спасибо вам, Алексей Федорович! Поистине лапидарность вашей оценки важнее всяких пространных рассуждений. Мы рады, что спектакль вам понравился, что вы его приняли. — И повернувшись к другим, он продолжал: — Сегодня у нас большой праздник. Мы выпускаем спектакль, который, как вы слышали, принят народом и который впишет славную страницу в историю нашего театра. Я поздравляю весь коллектив с большой победой и желаю всем успехов в творческой работе и в личной жизни… ("Жаль — подумал Алексей Федорович, — успехов в труде и в личной жизни и я бы мог пожелать им… Ну да ладно, еще не раз встретимся…")

Потом, снова повернувшись к Голове, режиссер спросил:

— Может быть, у вас есть какие-нибудь замечания, Алексей Федорович, мы будем рады возможности выполнить их.

Алексей Федорович вдруг вспомнил про котенка и расхохотался, но, увидев испуганное лицо режиссера, объяснил:

— Хорошо бы котенка и в первом действии!

Он увидел, как несколько человек переглянулись между собой. Потом режиссер налил себе в стакан воду из графина, выпил и сказал:

— Мы учтем ваши замечания, Алексей Федорович.

О новом руководителе отдела искусств заговорили сразу, и, как всегда, мнения были самыми различными. Одни считали, что с его приходом в Периферийске начнется расцвет театра, что пусть он не хватает звезд с небес, но зато тонко чувствует, целиком доверяет творческим людям, чего нельзя было сказать о Покаместове. Говорили, что он человек смелый, не ссылается на всякие постановления и бумажки, любит актеров и даже прощает им некоторые слабости (актеры очень любят, чтоб им прощали некоторые слабости). Утверждали также, что Алексей Федорович человек эрудированный, но что он не тычет в нос свою эрудицию, оставаясь простым и доступным. Словом, говорили, как и обычно, то, что хотят видеть в новом руководителе, и то, что ему от этого желания и приписывают.

Другие считали, наоборот, что с приходом Головы в искусство работать будет труднее, что человек он тяжелый, во все любит вмешиваться и что уж лучше было при Покаместове, который, хотя и не понимал в искусстве, но зато ни во что не вмешивался.

А многим было вообще безразлично, кто руководит искусством в городе Периферийске; они ходили на драматические спектакли, оперетты и концерты, не задумываясь о путях их создания, прохождения и утверждения.

В столовой Научно-исследовательского института новое назначение Головы тоже вызвало споры. Глубоко порядочный считал, что это его настоящее призвание и что именно на этом поприще он себя покажет.

— Я убежден, — говорил Глубоко порядочный, — что именно в этой области, где все неопределенно, все зыбко и неточно, он и сумеет работать как следует.

Но Циник с ним не соглашался:

— Не скажите. На мой взгляд, уж если говорить о какой-то области, то приятнее всего было бы его видеть в области преданий…

Но как бы ни относились к новому назначению Алексея Федоровича Головы те или иные товарищи, в ближайшее время он должен был выступить перед работниками театра и кино и дать им указания, которые соответствовали положению в искусстве в те годы.

Алексей Федорович всегда питал особое пристрастие к цифрам, показателям и "некоторым данным". Статистика и была, вероятно, его настоящим призванием, ибо в этой науке отсутствует поиск, она точна и определенна, в ней нет ни рискованного эксперимента, ни смелого решения; она не признает ни гипотезы, ни предвидения, отвергает всяческие нюансы и тонкости. Не зная сомнений, она утверждает; не требуя образов и эмоций, она находит голый смысл каждого явления. Она выразительна, проста и деловита; иногда сурова, иногда жизнерадостна; наконец, она объективна, самостоятельна, беспристрастна, не требует от докладчика ни симпатий, ни осуждения.

Обычно в своих докладах, квартальных и годовых отчетах и всевозможных выступлениях он прибегал к простому и суровому языку цифр. Даже занимая должность временно исполняющего обязанности инспектора общества спасения на водах, он в сводках указывал: "Из общего количества утопленников спасено: рабочих 78 %, служащих 19 %, прочих 3 %…"

Поручая референтам подготовку доклада, Голова прежде всего потребовал, чтоб там были цифры, таблицы, процентные соотношения.

С референтами Алексей Федорович быстро нашел общий язык, с некоторыми перешел на "ты" и с удовольствием констатировал, что референты тут такие же, как и во всяком другом учреждении: хорошие ребята, толковые, исполнительные.

К тому времени, когда должен был состояться доклад, об Алексее Федоровиче уже много говорили, распускали всякие слухи, байки, анекдоты. Рассказывали, что он иногда, переодевшись, приходит в театр, покупает билет на галерку и смотрит спектакль, изучает, присматривается. Ходили слухи о том, что он собирается устроить перетарификацию актеров, будет снижать категории. Находились очевидцы, которые повторяли сказанные им где-то слова о том, что он не потерпит в искусстве формализма, голого развлеченчества, нетипичности, трюкачества, охаивания и декадецтства и, наоборот, будет требовать от искусства направленности, глубины, воспитывающей силы, типичности и боевитости. По секрету сообщали, что он категорически требует, чтоб до 15 февраля в Периферийске появились Салтыковы-Щедрины и Гоголи.

Люди, склонные находить во всем одно лишь хорошее, говорили, что у него простое, открытое лицо и хорошие зубы. Люди, склонные во всем видеть одно лишь плохое, успели заметить, что он говорит "молодежь" и "заместо".

Но ведь о всяком руководителе говорят и плохое, и хорошее, поэтому не следует делать какие-либо поспешные выводы. Не вызывает сомнений одно: Алексей Федорович очень скоро освоился со спецификой искусства. Очевидно, так же, как некоторые люди обладают необыкновенными способностями к языкам, Алексей Федорович Голова обладал необыкновенными способностями к руководству. Прошло лишь несколько месяцев, а он уже знал такие слова, как: жанр, реприза, подтекст, мизансцена. Еще через некоторое время он уже говорил о сверхзадаче, сквозном действии, запросто вспоминал слова Чехова о ружье, которое должно выстрелить, и слова Станиславского о том, что театр начинается с вешалки. Этого было более чем достаточно для того, чтобы руководить искусством в городе Периферийске.

Доклад состоялся в помещении театра, собрал довольно большое количество творческих работников и в свое время сыграл настолько важную роль в культурной жизни Периферийска, что мы считаем необходимым изложить его подробнее.

Алексей Федорович начал с цифр. Он доложил, что на данный период в портфеле периферийских театров и клубов имеется 80 названий пьес с общим числом в 1237 персонажей, из которых персонажей мужских 1073, женских — 152, а также два персонажа дошкольного возраста. Из общего числа персонажей имеется на сегодня 1184 положительных, 42 отрицательных нетипичных и 11 типичных отрицательных. Алексей Федорович выразил уверенность, что уже в первом квартале будущего года процент положительных будет значительно повышен.

— Радостным фактором, — сказал Голова, — является то обстоятельство, что по намеченным пьесам мы имеем 1500 человекоподвигов, 525 человеконедостатков, что составляет 32 % от общего числа персонажепоступков. В целом мы имеем общее число поступлений 276 актов со средним числом перестановок 537. — Затем Алексей Федорович перешел к подробному анализу самих спектаклей, заметив, что наряду с качественными спектаклями есть спектакли некачественные. Докладчик покритиковал художественное руководство театра за то, что оно плетется в хвосте (в то время как крупнейшая артель "Бидонщик" выполнила и перевыполнила план валовой продукции, театр недовыполнил план на 11 % по классике и на 61 % по современным пьесам); далее он призвал создавать непревзойденные образцы спектаклей.

В это время Алексей Федорович увидел, что вслед за 26-й страницей идет сразу 49-я, а 23 страницы, на которых подробно разбираются спектакли театра, кинофильмы и эстрадные обозрения, он, по-видимому, забыл дома на диване, пришлось сразу перейти к заключительной части.

— Когда-то мы правильно ставили вопрос о тех товарищах, которые в угоду пустой художественности пренебрегали идейностью. Эта глубоко порочная позиция в целом была правильной!

Алексей Федорович так научился теперь кончать фразу, слегка повышая голос и делая чуть заметную паузу, что после нее обязательно следовали аплодисменты. Подождав, когда аплодисменты стихнут, Алексей Федорович продолжал:

— Долгое время мы считали, что в нашем обществе не бывает конфликтов, поэтому мы разгромили тех обывателей, которые требовали в искусстве конфликта. И это было правильно! Но разве можеть существовать искусство без конфликтов? Не можеть! Поэтому мы разгромили теорию бесконфликтности, и это тоже было правильно. В свое время мы правильно требовали, чтоб на сцене смело были показаны производственные и технологические процессы, и поэтому теперь мы правильно говорим: поменьше технологии, товарищи!

Алексей Федорович сделал паузу. В зале было тихо: присутствующие пытались разобраться в сказанном.

— Теперь к вопросу о сатире. Мы правильно считали, что в условиях нашего общества нет места сатире. Но это была враждебная теория, осужденная нами в дальнейшем, и мы правильно потребовали включения в репертуар остросатирических произведений, правильно осудив их потом как злопыхательские и чуждые нашему зрителю!

В этом месте все бурно зааплодировали, хотя не совсем понимали, к чему же призывает Голова. Но сама постановка вопроса о сатире всегда кажется проявлением прогрессивности и смелости и вызывает одобрение.

Изучая доклад Алексея Федоровича Головы, мы подумали, не этот ли доклад в конце концов и объясняет тайну его карьеры. Не в нем ли и проявилось умение нашего героя видеть правильность во всяком решении и проводить это решение вплоть до того момента, когда оно станет неправильным, а правильным уже станет отмена этого решения. И разве не заключен в этом свойстве нашего героя настоящий оптимизм, который значительно полезнее обществу, чем какая бы то ни было рефлексия, стремление во всем сомневаться и тысячу раз взвешивать свои побуждения и поступки? Может быть, потому так легко и овладевал Алексей Федорович любой руководящей работой, что во всякой деятельности видел главное — борьбу нового решения со старым решением?

В своем докладе Голова остановился и на кинематографии, упомянув о том, что кино безусловно является самым передовым и несомненно самым отсталым участком искусства и что в кинематографии мы имели целый ряд замечательных достижений, нанесших ему колоссальный урон. Сказал он несколько слов и о скульптуре, покритиковав периферийских скульпторов за то, что ими еще не вылеплены трудовые будни и по-настоящему не высечены передовики легкой промышленности, закончив это, однако, словами о том, что ни для кого не секрет, что мы умеем лепить бюсты и по бюстам занимаем первое место в мире.

Доклад имел большой успех. Творческая интеллигенция осталась довольна тем, что докладчик никого не ругал, не называл фамилий, не угрожал. Те, которые слушали доклад вечером, звонили тем, кто не слушал, и сообщали, что Голова никого не упоминал, что волноваться нечего. Ну, с грамотностью у него не очень, один раз он сказал "курей по осени считают", другой — "отсюдова дотудова", но разве в этом дело? Для того, чтобы руководить искусством, вовсе не нужно быть грамотным, нужно быть порядочным.

В общем, после доклада Голова приобрел немало сторонников, да и сам почувствовал себя крепче на ногах. Он осуществил ряд мероприятий, до которых периферийцы были так охочи. Были проведены: "Месячник ненужной нам музыки", "Декада повышения культуровня", в центре города появился большой красочный щит:

"Дворец культуры имени Крутого Подъема

БОЛЬШОЙ БАЛ-МАСКАРАД

Игры, Аттракционы, Лекции!

Работают танцевальная площадка, буфет, пункт первой помощи

Всю ночь семинары по текущей политике".

В целях создания репертуара для театра и эстрады отделом искусств были установлены ежемесячные призы: Приз Художественно-Литературного Объединения Периферийска (ПРИХЛОП) и Приз Театрального Общества Периферийска (ПРИТОП). Уже к концу года у некоторых периферийских литераторов на груди красовались три ПРИХЛОПа, три ПРИТОПа.

Подобно тому как когда-то Алексей Федорович говорил "Мы — ученые" или "Мы — хозяйственники", он теперь говорил "Мы — работники искусств". Освоившись и попривыкнув, Алексей Федорович стал и требовательнее, и категоричнее в оценках. Так, например, узнав, что в филармонии есть еще до сих пор вторые скрипки, он был возмущен и сказал, что нужно бороться за то, чтобы все скрипки были первыми. Подписывая как-то афишу с фамилией Сухово-Кобылина, Алексей Федорович спросил, член ли он Союза писателей?

Были и другие оплошности.

Однажды, обсуждая новую работу театра, он известный классический водевиль назвал "Лев Гурвич Синичкин", что сначала обеспокоило творческую интеллигенцию, подумавшую, не рецидив ли это борьбы с космополитизмом. Конечно, Алексей Федорович не был виноват в этом, в докладе просто была опечатка, которую не заметил референт, когда вычитывал его после машинки, но все-таки кошка между Головой и творческой интеллигенцией пробежала.

В очень затруднительное положение поставил он однажды Василия Васильевича Эдмундкина, передавшего ему на отзыв новую современную пьесу.

Референт по репертуару, прочитавший ее, сказал Алексею Федоровичу, что пьеса в общем хорошая, хотя подтекст в ней немножко того.

Голова позвонил в театр и сказал Василию Васильевичу, что пьесу он в целом одобряет, текст хороший, но подтекст нужно переделать.

Поскольку автор был современный, он с этим замечанием сразу согласился, но никаких сведений, как он это сделал, у нас нет.

Был небольшой конфликт и с Вайсом, который, не согласившись с рядом замечаний по поводу его новой музкомедии, на глазах у всех сжег третий экземпляр своей рукописи.

Будь это все раньше, представители литературно-артистического мира не так бы ерепенились, но пока Алексей Федорович Голова работал на ниве искусства, наступил 19.. год и многое переменилось. В жителях города Периферийска появилось нечто такое, чего раньше не было. А когда Голова в одном выступлении сделал неправильное ударение в слове "статуя", какой-то молодой актер, сидевший в первом ряду, его поправил, что раньше никак не могло бы случиться.

Водитель Васька, который перешел с начальником в отдел искусств, и тот позволял себе теперь так разговаривать с начальством, как ни за что бы не позволил себе раньше.

В другое время Голова, не стерпев такого панибратства, выгнал бы Ваську, но что-то ему подсказывало, что сейчас поступать так нельзя…

В один из дней 19.. года Алексей Федорович Голова сидел в малом зрительном зале Дворца культуры имени Крутого Подъема на просмотре программы большого праздничного концерта. Конферансье объявил музыкальный фельетон, и на сцену вышла актриса в длинном декольтированном платье, с цветком за поясом. Платье было составлено из каких-то голубоватых мерцающих пластинок и так сияло, что актриса напоминала большую неоновую рекламу. Исполнительница фельетона сразу увидела массивную фигуру Головы и, когда начались первые такты музыки, обратилась прямо к нему:

— Кто из вас, друзья мои, не знает, что такое весна?.. Она наступает обычно вслед за зимой, и, чего греха таить, за ней следует лето. И вот когда уже побежали ручьи, когда первые робкие лучи солнца согревают землю, мы, актеры, часто думаем о том, что достигнутый в нашей стране уровень производства создает все условия для того, чтобы на основе преимущественного развития тяжелой индустрии двигать вперед и производство предметов народного потребления…

Здесь актриса дернула головой, выхватила из-за пояса платочек и запела:

О-фо-фо-фо!

Лист зеленый, лист дубовый, Ляна!

О-фо-фо-фо!

Все на выполненье промфинпла-а-на!

Держа перед собой платочек, она в плавном танце прошла по сцене, лукаво поглядывая на членов комиссии, после чего на мелодию популярной грузинской песни поставила ряд вопросов международного характера.

Актриса была сильна именно в этом жанре, репертуар ее всегда был актуален и посвящен самым жгучим вопросам современности. Для этого она не жалела денег и была связана с самыми лучшими авторами, которым платила из своего кармана, так как периферийская эстрада была бедна.

Зрители ее любили, потому что в ее фельетонах всегда были популярные мелодии, да и сама она была красивой женщиной.

Алексей Федорович только недавно подписывал документы на представление ее к званию и хотя видел ее сегодня впервые, решил, что правильно сделал: толковая баба, наш человек.

— В глухой тайге мы построили фабрики и заводы, — продолжала актриса, опершись на рояль и глядя в упор на Алексея Федоровича. — Шумит на бескрайних просторах ветвистая пшеница. — Она сделала небольшую паузу и вдруг заявила: — Но у нас есть еще фифы! Есть стиляги! Они встречаются очень редко, иногда, кое-где, на все-таки встречаются!..

Аккомпаниатор стал исполнять любимую периферийцами песню "Бесаме-муча", и Вера Воскобойникова развернула все свои колоссальные возможности. Голос ее страдальчески вибрировал, глаза сверкали. Члены приемочной комиссии, сами не замечая, слегка подпевали ей, референты ритмично покачивались, даже сам Алексей Федорович Голова отбивал такт пальцами по колену. Когда-то это место фельетона насчет стиляг и фиф считалось очень смелым и несколько раз запрещалось местным репертуарным комитетом. Сейчас оно показалось Алексею Федоровичу недостаточно острым. Но в целом фельетон ему понравился.

— Что у нас там еще? — спросил он у постановщика, когда Воскобойникова, низко поклонившись, покинула сцену.

— Художественный свист.

— Давайте!

— "Элегия" Масснэ, — сказал постановщик.

— Чей текст? — спросил Голова.

— Текста нет, Алексей Федорович…

— То есть как это нет?.. Почему нет?

— Это же свист, Алексей Федорович… Правда, художественный… но…

— Ну и что? — строго спросил Голова. — По-вашему, если свист, так уж никто за него не отвечает? Можем уже пустить его на самотек?.. Здорово это у вас получается! Мы, значит, будем тут прохлаждаться, а зритель будет подставлять под этот свист любые слова… Так, что ли?.. А откудова вы знаете, что в зрительном зале нет обывателей, которые могут этот свист использовать в своих интересах?..

Режиссер-постановщик ничего не ответил, так как понимал, что на этот счет Голова, вероятно, знает что-то такое, чего он, режиссер, еще не знает, и поэтому тихо сказал:

— Согласен с вами, Алексей Федорович. Свист мы снимем.

После этого шел небольшой балет. Он был посвящен проблеме подводного бурения нефтяных скважин и очень остро, по-новому ставил этот вопрос. Партию молодого специалиста исполнял заслуженный артист Николай Люмбаго, которому удалось создать волнующий образ положительного героя. Подлинного мастерства достиг он во второй картине, танцуя защиту диссертации.

Балет вообще был сильной стороной периферийского искусства; говорили даже, что его собираются послать на гастроли в Англию. В связи с этим Голова дал задание своему аппарату вдумчиво изучить каждую кандидатуру, чтобы в массовых сценах "Ромео и Джульетты" не оказалось ни одного артиста, у которого были бы родственники за границей.

Восемь комсомольцев в семье Капулетти и три кандидата в семье Монтекки — вот те кадры, с которыми встретится лондонский зритель.

Когда в зале зажегся свет, все повернулись в ту сторону, где сидел начальник отдела искусств. Но Алексей Федорович исчез. Режиссер долго вглядывался в пустое кресло, потом заглянул под него, потом испуганно оглянулся вокруг и, наконец, выбежал из зала. Дали полный свет и стали щупать прожекторами балкон и галерку, от чего всем стало как-то тревожно и неуютно. Алексея Федоровича не было нигде. Казалось, он растворился в воздухе, испарился, дематериализовался.

Референт по репертуару побежал за кулисы, референт по музыке помчался в туалет. Была вскрыта находящаяся под пломбой дверь библиотеки, где хранились запрещенные пьесы.

Алексея Федоровича не нашли ни в этот день, ни на следующий. Он ушел из искусства так же внезапно, как и пришел в него.

Но мы не хотим, чтобы читатель искал в этом какие-то мистические объяснения, дело обстояло очень просто: никто не заметил, как в полной темноте к Алексею Федоровичу подошел курьер отдела искусств и сказал ему, что только что звонил некий Осторожненко и просил Алексея Федоровича немедленно приехать.

Алексей Федорович тихо поднялся и, ни слова не говоря, вышел из зала. В его жизни появление Осторожненко всегда носило слегка мефистофельский характер, и хотя Алексей Федорович официально не продавал ему свою душу, ощущение было похожее — он всегда трепетал при его появлении и послушно следовал его указаниям.

Так и сейчас — он молча сел в пятый номер трамвая, проехал несколько остановок, сошел у большого серого здания и поднялся на второй этаж.

Глава двенадцатая

Геннадий Степанович Осторожненко встретил своего старого знакомого не так, как прежде. Если раньше он только кивал вошедшему и молча показывал на стул, то теперь он вышел из-за стола, пошел навстречу Алексею Федоровичу. На его лице были написаны новые установки.

Голова давненько здесь не был и сразу увидел некоторые перемены. Исчез сейф, вместо него появился обыкновенный шкаф с торчащим в дверце ключом. Поубавилось телефонов, а занавески на окнах были теперь светлые. Письменный стол был поставлен как-то наискось, ближе к окну, а на стене вместо портрета появилась копия картины Непринцева "Отдых после боя". Геннадий Степанович и сам изменился: пополнел, округлился, движения его стали мягкими, исчезла поспешность. Голова обратил внимание на то, что на Осторожненко такой же, как на нем, костюм, такая же рубашка и такой же галстук. Он, конечно, не мог видеть, что они вообще стали похожи друг на друга. Та же плотность и почти монументальность при сидении за столом, тот же ежик с сединой и явно обозначившиеся складки на розовой мясистой шее. Те же словечки в разговоре, тот же хохоток, та же привычка разминать папиросу, постукивать ею по столу перед тем как закурить. Что за чертовщина! Ведь и впрямь похожи! До такой степени, что со стороны немудрено и перепутать: кто из них Осторожненко, а кто Голова?..

И хоть Алексей Федорович всего этого не видел, он чувствовал, что нет в нем той робости, какая была раньше, и нет той готовности исполнить все, что скажет Осторожненко.

Когда вместо пластмассовой коробочки Геннадий Степанович достал из кармана серебряный портсигар и, раскрыв, протянул его Алексею Федоровичу, он не взял папиросу, а в свою очередь вынул из кармана такой же точно портсигар и так же протянул его Геннадию Степановичу. И от того, что портсигары были одинаковые, а папиросы одни и те же — "Северная Пальмира", между ними возникло чувство равноправия, какого не было раньше.

— Как работается, товарищ Голова? — спросил Геннадий Степанович, садясь не за стол, а рядом с Алексеем Федоровичем.

— Преодолеваем, — коротко ответил Голова.

Этот ответ вполне удовлетворил Осторожненко, который считал, что всякая работа есть преодоление козней, хитростей и тайных замыслов сотрудников. Его всегда обуревали те же чувства, что и описанную некогда Диккенсом собаку Диоген. Как известно, эта собака непрерывно лаяла, ибо ей всегда казалось, что поблизости враг.

Сегодня Осторожненко решил избежать длинной процедуры нового назначения и сразу приступил к делу.

— Не надоело еще тебе с артистами возиться, Алексей Федорович?

— Поднадоело малость, — ответил Голова, хотя это была неправда и ответил он так потому, что в самом вопросе учуял, как надо ответить.

— Пойдешь в НИИПТУН работать?

Алексей Федорович не поверил своим ушам. Как?! Значит, неправда, будто собираются менять руководящие кадры? Будто с людей будут требовать обязательно высшее образование? Будто и анкетные данные теперь уж такого значения не имеют? Ведь вот же пустят слух, а на самом деле ничего подобного! Значит, его опять посылают на фронт науки, и не куда попало, а в НИИПТУН при УУРАНе. Конечно, это помельче, чем тот Научно-исследовательский институт, которым он раньше руководил, но все-таки вполне солидное, уважаемое учреждение.

— Пойду, — сказал Алексей Федорович.

Словно предвосхищая его вопрос, Осторожненко объяснил:

— Оформим как перевод. Будешь обратно наукой заворачивать.

— Выходит, Геннадий Степанович, — не без гордости сказал Голова, — что без старых кадров не обойтиться? А то уж слыхал я, говорят, старые кадры побоку, другие-де, мол, времена.

— Какие бы ни были времена, Алексей Федорович, — медленно и внушительно начал Осторожненко, — а зачеркивать себя целиком мы никому не позволим. — И поскольку боевой характер этой фразы не подходил к сидячему положению, Осторожненко встал. — Ревизионистские настроения будем выкорчевывать в корне!

Голова не понял, что означает эта фраза, но в ней было что-то привычное для слуха и успокаивающее: какие бы ни происходили события, пока есть такие люди, как Осторожненко, можно не волноваться, он-то уж знает, кого на какую работу поставить. И снова, как бы отвечая мыслям Алексея Федоровича, Осторожненко сказал:

— Кадры решают все.

— Правильно, Геннадий Степанович! — радостно воскликнул Голова. — Ты мне вот только объясни, почему ж люди паникуют?

Алексей Федорович даже сам удивился, как легко и просто он вдруг перешел с Осторожненко на "ты", и как это вышло само по себе, так, что Геннадий Степанович ничего не заметил, будто так было всегда.

Осторожненко вопрос не застал врасплох.

— Паникеров будем бить по рукам, — сказал он. — У тебя там в НИИПТУНе, между прочим, тоже есть отдельные случаи непонимания и фрондерства. — И, сделав небольшую паузу, спросил: — Справишься?

И хотя Алексей Федорович начисто не понимал, что означает это слово, он на всякий случай сказал:

— Справлюсь, Геннадий Степанович. С хрондерством справлюсь. А вот надолго ли это все? — И чуть заметным движением он показал на висящую на стене картину, заменившую висевший здесь портрет.

Быть может, в другое время Алексей Федорович и не рискнул бы это сказать, но с самого начала разговора с Осторожненко он почувствовал, что какие-то еще неизвестные ему причины сблизили их, что разделявшая их переборка рухнула и они очутились на одной ступеньке.

И действительно, Осторожненко улыбнулся и даже похлопал Алексея Федоровича по плечу.

— Все в свое время, Алексей Федорович. Все в свое время… — И как бы давая последнее наставление перед новой ответственной работой, добавил: — Конечно, никто не говорит… были у нас отдельные искривления… но ты помни, Алексей Федорович, для нас, руководящих работников, главное — это здоровое недоверие к людям.

Получая новое назначение, Алексей Федорович Голова не подозревал, что синусоида его карьеры, перевалив за высшую точку, стремительно стала приближаться к той оси, при пересечении с которой кончается всякая карьера, независимо от того, выражена ли она прямой или кривой линией…

Эпилог

…Вася повернул на Свободку (бывшая Слободка) и, проехав длинный, узкий Безбожный переулок (бывший Монастырский), выехал на Коллегиальную улицу (бывшая Единоначальная).

По набережной они ездили очень редко, и Вася понимал, что в этом случае надо ехать молча и не задавать лишних вопросов.

А Алексей Федорович все думал и никак не мог понять, что происходит. За многие годы работы он привык к полной ясности, когда насчет всего были определенные решения или указания и каждый знал, как себя вести и как жить.

А теперь вот уж почти год, как он работает в НИИПТУНе, а все так на место и не становится, и понять, что делается, абсолютно невозможно.

До того дело дошло, что как-то позвонил он Геннадию Степановичу Осторожненко, может, тот что-нибудь посоветует, так уж и он вдруг сказал: "А сейчас, Алексей Федорович, есть установка думать самостоятельно"… Это надо же! Главное — повесил трубку и потом уже дозвониться до него нельзя было. Да мало ли какие еще странности происходят: недавно на улице встретил старого своего сотрудника, некоего Глубоко перепуганного. Так тот сам подошел, протянул руку и говорит: "Здравствуйте, Алексей Федорович! Что же вы мимо идете, не узнаете? А я, между прочим, вчера только из Парижа приехал"… С ума сойти! Это он-то, у которого есть реабилитированные родственники!..

Или взять сегодняшнее собрание. Две резолюции предложили в конце! В одной предлагают считать работу удовлетворительной, а в другой неудовлетворительной… Это как же понять? Не подработали вопрос? Или недостаточно воспитали людей?.. Может, там есть где-нибудь решение, что можно по две резолюции предлагать или что разрешается принимать резолюции не единогласно? Так вызови, скажи, разъясни. Нельзя же так, на самотек пускать. Если, например, решили устроить такой месячник — каждый, что хочет, говорит, так надо ж это подготовить, подсказать народу, что он хочет сказать…

Так думал Алексей Федорович, мучительно стараясь понять то, что происходит вокруг него, когда вдруг страшная, безумная мысль пронзила его мозг: "А может, это не кампания?.. Может, это вообще все переменилось?!.."

Он почувствовал, что покрывается холодным потом и где-то внутри возникает неприятное, сосущее чувство.

— Что с вами, Алексей Федорович? — спросил Вася, увидев, как его пассажир откинулся на подушки и тяжело дышит.

— Останови-ка машину… Хочу немножко пройтиться.

Алексей Федорович вышел из машины и жадно втянул в себя свежий вечерний воздух. Было совсем темно. Вдали над городом горели разноцветные электрические рекламы, приглашавшие всех покупать сосиски, пить шампанское и приобретать лотерейные билеты.

— Я лично, — сказал Вася, — когда читаю рекламу: "Пейте коньяк!", воспринимаю это как директиву.

Алексей Федорович ничего не ответил, ему показалось, что и Васька в последнее время разговаривает чересчур развязно.

Они находились на окраине города. В вечернем тумане смутно виднелось стоящее на холме здание больницы имени Кюхельбекера, которую почему-то недавно опять переименовали в Инфекционную больницу.

Глядя на нее, Алексей Федорович с грустью вспоминал славную кампанию по переименованию улиц, а затем учреждений, он вспомнил своего соратника по этому мероприятию товарища Половинникова. Как все странно закончилось: каждый день то тут, то там появляются снова старые таблички: Зеленая улица, Березовая аллея, Спиридоньевка, дошло дело до того, что стали снимать памятники, к которым раньше боялись прикоснуться и с которых прежде бывало даже голубиные следы снимали, вынеся перед этим специальное решение Персовета.

Глубокая печаль охватила Алексея Федоровича Голову. Впервые в жизни он почувствовал себя одиноким и неприкаянным, Он вынул из бумажника пакетик с таблетками, которые с недавних пор принимал, проглотил одну, поморщился и снова влез в машину.

— Домой, — сказал он коротко и поглубже запахнул пальто; ему было зябко и не по себе.

Алексей Федорович открыл своим ключом дверь, снял пальто, прошел в столовую, но есть не стал, а прилег на диван. Он подумал о том, что надо бы выключить настольную лампу и разодеться, но у него не было сил это сделать. Так хорошо было лежать на диване, слава богу, хоть дома все по-прежнему: тот же диван со спинкой, на нем семь штук слонов, абажур оранжевый над столом. Алексей Федорович почувствовал, что он совсем уже засыпает, как вдруг увидел, что дверь слегка приоткрылась и в комнату вошел мальчик лет десяти-двенадцати.

"Что за черт, — подумал Алексей Федорович, — что ему здесь нужно?"

Мальчик, с любопытством оглядываясь вокруг, подошел к столу и, с трудом взобравшись на стул, снова посмотрел вокруг.

Голова быстро поднялся и сел. Он хотел сказать что-нибудь резкое, возмутиться по поводу этого внезапного визита, но совершенно неожиданно для себя самого произнес:

— Здравствуй.

Мальчик вздрогнул, но сразу же улыбнувшись, тихо ответил:

— Здравствуйте.

Ты кто такой?

— Я?.. Алеша.

— Интересно. А отчество твое как?

— Федорович.

— Позволь, позволь, — вскричал Голова, — выходит, ты — Алексей Федорович?

— Конечно. А что?

— Ничего. Я ведь тоже Алексей Федорович. Здорово это получается. Ну, а скажи-ка твою фамилию.

— Моя?.. Голова.

Алексей Федорович испуганно посмотрел на мальчика, но тот все так же сидел на стуле, чуть-чуть улыбаясь.

— Это ты брось! Я — Голова.

— И я тоже — Голова, — упрямо сказал мальчик.

— Да как же это может быть? Ты, брат, что-то напутал. Вот, смотри-ка, мой паспорт…

И хотя Алексей Федорович твердо помнил, что паспорт его хранится в тумбочке, которая стоит в спальне у кровати, сейчас паспорт почему-то очутился у него, в руке, и это ему даже не показалось странным. Он протянул его мальчику.

— Видишь? Алексей Федорович Голова…

— Ну и пусть, — сказал мальчик, не посмотрев в паспорт. — А все равно я — Алеша Голова. У кого хочете спросите.

— Постой, постой… Мы сейчас все уточним.

— А чего мне уточнять?

— Есть у тебя какие-нибудь документы, характеристики. Может, отзыв есть?

— На кой они мне? — Мальчик весело рассмеялся. — Я же сам тут.

Разговаривая с мальчиком, Алексей Федорович чувствовал странное беспокойство, которое никак не мог объяснить. С одной стороны, мальчик его чем-то очень раздражал, с другой, он испытывал острую необходимость с ним разговаривать.

— Ты сам-то откуда родом?

— Из Люботина, — сказал мальчик.

— Постой, постой, — все больше изумляясь, спросил Алексей Федорович, — это что, под Харьковом?

— Ага.

Алексей Федорович вскочил на ноги и стал нервно шагать по комнате.

— Слушай, ты брось, понимаешь, дурака валять!.. Это я родился в Люботине. Там еще пруды такие есть… Постой, постой, как же они называются?..

— Ставки, — напомнил мальчик.

— Ага-га-га! Верно! Ставки. И вишен там было кругом, яблок — пропасть! Ты яблоки воровал?

— Конечно, воровал.

— Зеленые такие, аж скулы сводило.

— А спелые невкусно.

Мальчик совсем освоился. По-видимому, и ему было интересно разговаривать с Алексеем Федоровичем. Теперь, когда он повернулся, Голова увидел его курносое с веснушками лицо. Был он в белой полотняной рубахе, на голове носил картуз с чуть примятым козырьком. Мальчишка показался Алексею Федоровичу удивительно знакомым, но где они встречались, вспомнить не мог.

— А вы картошку в костре пекли?

— Не упомню, — сказал Голова, — вроде бы пек…

Мальчик чуть прищурил глаза, наклонился к Алексею Федоровичу и тихо, одними губами запел:

Здравствуй, милая картошка-тошка-тошка-тошка…

Низко бьем тебе челом-лом-лом…

— также тихо подхватил Голова и очень удивился, что помнит эту песню. И они вместе пропели или скорее прошептали еще две строчки:

Даже дальняя дорожка-рожка-рожка-рожка

Нам с тобою нипочем…

Алексей Федорович и сам не понимал, почему ему так приятно напевать эту старую, черт его знает какой давности песню и почему его тянет к этому странному мальчику.

— А лошадей вы в реке купали?

— Купал.

— А стреляные гильзы собирали?

— Собирал! — воскликнул восторженно Алексей Федорович, вспомнив, что он действительно собирал стреляные гильзы, когда белые удирали из Харькова и когда люботинские пацаны разбирали шпалы на сороковом километре.

— Чтой-то, дяденька, я вас не припомню, — сказал мальчик, отвечая его мыслям, — может, вас там и не было.

— Был я там! — крикнул Голова, возмущенный развязным и наглым мальчишкой.

— Нас, пацанов, туда батька мой повез. На паровозе, — объяснил мальчик.

— Мой батька! Федор Голова, машинист депо!

— С усами? — запальчиво спросил мальчик.

— По-моему, с усами, — неуверенно ответил Голова, — а может, и нет…

— Дяденька, а вы правда из нашего Люботина?

— Правда. Я уже потом сюда, в этот город переехал.

— А где вы работаете, дядя Леша? — спросил мальчик. — На заводе?

— Нет. Я искусством заворачиваю. Ну, как бы тебе это объяснить… ну, вот театры, кино…

— Артист?! — перебил мальчик и даже соскочил со стула.

— Да нет. Ну вот, картины, скульптура…

— Художник?

— Я же тебе объясняю: я руковожу всем этим. Понял?

— А как это — руководите?

— То есть как это как? Руковожу и все! — раздраженно ответил Голова. — Даю указания, пишу приказы, поправляю, если что. Постановления выношу…

— Ясное дело, — сказал мальчик. — Ну, а работаете-то вы кем?

— Ни черта ты видно не понял! — Голова рассердился, мальчик был слишком непонятливый, в таких простых вещах не разбирается, а по виду уже в пятом или шестом классе.

— Чего ж ругаться? — обиженно сказал мальчик. — Если мы этого в школе не проходили.

Голова нервно зашагал по комнате. Сейчас бы впору выгнать глупого мальчишку и заснуть, но он почему-то огорчился, что мальчик не понимает и с какой-то усмешкой смотрит на него.

— Ты в каком классе учишься?

— В пятом, дядя Леша.

— Так что ж ты? В пятом классе учишься, а не знаешь, что такое руководящий работник?

— Не-а.

— Вот я и есть руководящий работник. Понял? А был, между прочим, простым электромонтером. Но люди у нас растут.

— Вы были электромонтер?! — Мальчик восхищенными глазами посмотрел на Алексея Федоровича, но тот только пожал плечами.

— Был.

— И на столбы лазали?

— Конечно.

— И могли свет провести, мотор починить?

— Чего ж тут хитрого? У меня был седьмой разряд.

Мальчик даже всплеснул руками, потом сочувственно посмотрел на Алексея Федоровича.

— Дядя Леша, а за что же вас вытурили?

— Не вытурили, а выдвинули! Глупый ты все-таки пацан. Я уже, знаешь, сколько лет на руководящей работе?.. Батька вот ездил на паровозе, а я на автомобиле…

— На грузовике? — радостно воскликнул мальчик.

— На легковой, дурень, на легковой.

Алексея Федоровича уже не сердил этот паренек. Он теперь смешил его своими глупыми вопросами. Откуда он только свалился, не понимает ни черта, все ему объясняй.

— Пойми ты, упрямая твоя башка, — сказал он, — я — номенклатурный работник. И. О.! Знаешь ты, что такое И. О.?

— Не-а, — сказал мальчик.

— И. О. — это Исполняющий Обязанности. Понял? Я знаешь на каких работах ответственных был? Взять хотя бы И. О. директора Научно-исследовательского института!

— Значит, вы — профессор? — перебил мальчик.

Алексей Федорович даже стукнул кулаком по столу.

— Да я руководил! Понимаешь ты, руководил учеными!

— А если они ученые, так зачем ими руководить? — спокойно спросил мальчик.

Алексей Федорович даже замер от неожиданности. Ну, что ему сказать, простофиле этому? Это ведь все он с чужого голоса, недовоспитали его видно, недообъяснили.

Голова видел, как мальчик медленно идет к дверям, не оборачиваясь и как-то странно покачивая плечами. Он хотел его вернуть и объяснить, растолковать все, как следует, но почувствовал, что не может произнести ни одного слова.

Мальчик бесшумно открыл дверь, оглянулся и, грустно посмотрев на Алексея Федоровича, вышел…

Если бы Алексей Федорович Голова умер в то время, когда он был на посту И. О. заведующего Коммунальным отделом, в газете "Вечерний Периферийск" появился бы некролог, подписанный известными в городе фамилиями, гроб его был бы установлен в исполкоме, в почетном карауле стояли бы ведущие работники, и, может быть, даже какую-нибудь улицу назвали бы улицей Головы, или Головинской, или как-нибудь вроде этого. Если бы смерть застала его в то время, когда он исполнял обязанности директора Научно-исследовательского института, о нем не было бы упомянуто в газете в силу секретности этого учреждения, но на следующий день об этом говорил бы весь город, на похороны пришла бы профессура и заместитель по хозяйственной части нес бы на подушечке ордена, грамоты и значки. Умри он во время руководства искусством, артисты и писатели устроили бы пышные похороны, гроб стоял бы в театре и многие плакали бы; (творческая интеллигенция любит не только посмеяться, но и поплакать).

Но Алексей Федорович умер на посту уже не столь высоком, а субординация — понятие бессмертное, и сила общественной скорби прямо пропорциональна служебному положению, которое занимал покойник при жизни.

Наивный читатель напрасно думает, что газетные строки о "постигшем нас горе" или "о глубоком соболезновании семье" есть эмоциональное выражение печали или тоски. Далеко не так. Насчет этих формулировок в Периферийске существовал достаточно строгий параграф "Положения об усопших", выработанного еще в 19.. году, где было точно указано, в каких случаях следует выражать глубокое прискорбие, в каких — просто прискорбие и какой является данная смерть: безвременной, неожиданной, нелепой или преждевременной. В параграфе было также указано, в каких случаях считать, что человек умер "в расцвете сил", в каких "на боевом посту" и в каких "после продолжительной и тяжелой болезни". Тут же было определено, как подписывать некрологи: когда следует ставить фамилии ответственных товарищей из аппарата, когда рядовых, а когда просто подписывать "группа товарищей" ("Положение об усопших" было выработано когда-то самим Головой, который, как и всякий руководитель, не предполагал, что рожденные им идеи коснутся когда-нибудь его самого).

Алексея Федоровича хоронили по тому пункту, который предусматривает объявление в газете без некролога, похороны с речами на могиле, но без гражданской панихиды в учреждении, участок на кладбище не то чтобы болотистый, но не так, чтоб, слишком уж сухой.

— Как?! — воскликнет возмущенный читатель. — Человек, занимавший большие посты, пользовавшийся уважением и любовью населения, немало сделавший для процветания Периферийска, будет похоронен как самый рядовой гражданин?!

К сожалению, это так. Алексей Федорович кончил свой жизненный путь в те времена, когда и до Периферийска дошли новые веяния, и Вышестоящий стал постепенно спускаться к Нижестоящему, так что была надежда, что скоро они станут в один уровень. Мы не испытываем сожаления по поводу того, что нашего героя, которому мы посвятили немало страниц, хоронят как обыкновенного, простого человека, ибо, в сущности, он им и был, и не живи он в городе Периферийске, подверженном историческим случайностям, ошибкам и искривлениям, он бы до сих пор работал монтером 7-го разряда и, сидя на столбе, чувствовал себя действительно на своем месте.

Нет ничего удивительного в том, что в речах, которые были произнесены на могиле, прозвучали искренность, теплота и глубокое понимание случившегося. Когда один из выступавших сказал, что наконец-то нелепая смерть вырвала из наших рядов Голову Алексея Федоровича, эти слова были тепло встречены присутствующими. Многие из выступавших пытались воссоздать образ этого человека, вспоминали все, сделанное им, приводили ряд цифр. Говорили о том, что в этот торжественный день нельзя не вспомнить весь большой творческий путь Алексея Федоровича, усеянный инициативами и мероприятиями. Вспоминали его безукоризненно чистую анкету и незапятнанное личное дело. Народу на похоронах было очень много: пришли друзья и знакомые и даже люди, никогда не видевшие Алексея Федоровича, а только слышавшие о нем. Были все его бывшие сотрудники и те, с которыми он работал в последнее время. Хотел прийти и Геннадий Степанович Осторожненко, но он как-то неважно чувствовал себя в последнее время и потому остался дома.

Алексей Федорович не знал, что он умер. В ту минуту, когда в комнату вошел мальчишка в картузе, он не предполагал, что это и есть конец. Так никто и не узнал о шевельнувшемся в его душе сожалении о неправильно прожитой жизни. Мы берем на себя смелость писать об этом, поскольку уверены, что это было именно так.

Даже самый грамотный человек не в состоянии прочитать свой некролог. Не мог этого сделать и наш герой. Все речи, письменные распоряжения, объявления в газете шли без его визы, он приказал долго жить, и это был его последний приказ.

Народу на кладбище было так много, и каждый чувствовал такое сильное желание отдать свой последний долг, что за несколько минут на могиле вырос огромный холм, который совсем заслонил видневшийся вдали город Периферийск. Холм был таким высоким, что, пожалуй, только с помощью бинокля можно было разглядеть небольшой деревянный обелиск с простой жестяной табличкой, на которой черной краской было написано:

АЛЕКСЕЙ ФЕДОРОВИЧ ГОЛОВА 19.. —19..

Ходит слух, что когда уже были произнесены все речи и кладбище совсем опустело, Алексей Федорович Голова поднялся из гроба, отряхнул землю, посмотрел вдаль и медленно побрел в город.

Но мы этим слухам не верим.

Примечания

1

Журнальный вариант, сделанный членом комиссии по литературному наследию А. А. Хазина В. К. Константиновым

2

Тут имеется в виду не только какая-либо литературная или театральная школа, но и обычная начальная школа.

Content

Хазин Александр Абрамович И.О.

Цена опоздания

Александр Хазин И.О. (роман)

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Эпилог

Примечания