Ульяна Соболева

Шели. Слезы из Пепла

Глава 1

Я смотрела на карту, нарисованную на выдубленной коже, и лихорадочно думала. Мне предстояло выбрать верное решение, и все ждали ответа Фиена. А он не торопилась его давать, ему нужно было взвесить все «за» и «против», он не любил рисковать нашими воинами понапрасну, и командиры об этом знали. Перевела взгляд на головы лазутчиков у своих ног, посмотрела в широко распахнутые остекленевшие глаза и, равнодушно пнув носком сапога одну из них, кивнула Шону:

— Сожгите. Тела привязать к седлам и отправить Бериту.

Снова посмотрела на карту. Земли, соединенные с Мендемаем, принадлежали отцу Миены — Сиару Иофаму, и не входили в объединенные королевства. Мы не знаем, что нас там ждет, и не знаем, найдем ли там союзников. Но если вторгнуться в смежное королевство, то мы полностью отрежем Мендемай от торговых путей, а если еще и заручится поддержкой самого Сиара, то наше войско и шансы на успех увеличатся в десятки раз.

— Зашлите к ним гонца. Переодетого. Вначале пусть разнюхает, что и как, только потом доставит послание Иофаму. Никакого вторжения в Королевство, пока мы не знаем, что там происходит, — сказал Фиен и посмотрел на меня, я отвела взгляд, так как уже поняла, к чему клонит мой как всегда осторожный муж.

— Говорят, Сиар никогда не был дружен с братьями. Они всегда враждовали. Берит нарушал территориальные границы несколько раз и сейчас мы точно знаем — он готовится напасть. Ему нужны земли Иофамона.

Я посмотрела на Тиберия. В его взгляде, как всегда, читалось высокомерие и уверенность в своей правоте. Скользкий тип, но один из лучших, безбашенных, сумасшедших. Он стоил десятерых. За это ему многое спускалось с рук. Только сейчас я начала понимать Аша, который хоть и наказывал своих командиров, но никогда не рисковал их жизнями. Победителей не судят.

— С каких пор мы верим сплетням, Тиб? Это вполне может быть дезинформацией.

Шон как раз вынес головы лазутчиков из шатра, и я встала с кресла.

— Информация о том, что Берит готовит нападение на Королевство Иофамон, может быть ложной. Нам нужны доказательства. Их у нас нет. Ни одного, кроме сплетни. Мы можем напасть. Неожиданно и немедля. Иофам не отразит такой мощный удар.

Фиен отрицательно качнул головой и подался вперед:

— Нет! Мы займем выжидательную позицию и подождем ответов гонца. Напасть на Королевство можно и после того, как это сделает Берит. Убить двух зайцев одним ударом. Ослабленное войско Верховного демона, разъяренные и угнетенные жители королевства в разрушенных городах — это уже союзники.

Инкуб снова посмотрел на меня, и в его желтых глазах я не увидела той самой поддержки, на которую рассчитывала. Все же пошел против. На совете. При всех.

— Самое время идти на Королевство, Фиен, — четко сказала я и обвела всех воинов взглядом. — Наша армия сильна, свергнуть Сиара и Миену не составит труда. Иофамон нужно брать силой.

Фиен подался вперед:

— Тогда противник может воспользоваться уже нашей ослабленностью и нанести удар, — парировал он, — подождем ответов гонца. Все свободны.

Я вышла из просторной залы и вдохнула всей грудью. Да, мне, черт возьми, хотелось разнести это проклятое Королевство. Превратить там все в руины. Моя конечная цель — Огнемай. Несколько лет назад я поклялась, что над Огнемаем снова будет развеваться черное знамя с огненным цветком, и я сдержу это слово. Любой ценой.

— Ты знаешь, что я прав.

Голос Фиена вывел из раздумий, и я медленно повернулась к нему.

— Нет, ты не прав.

— Миена не даст тебе этого сделать. Она не пойдет ни на одну сделку с тобой. Более того, она сделает все, чтобы ты проиграла. Это опасный противник, Шели. Вплоть до того, что сдаст королевство Бериту. Они будут стоять до последнего, но ты не получишь Иофамон.

— Считаешь, она настолько глупа?

— Ревнива, Шели. Именно ревнива. Думаешь, она простила тебе, то, что ты заняла место возле ее мужа и родила ему детей?

Я вздрогнула… При упоминании о моих мертвых детях сердце зашлось в короткой агонии и снова медленно забилось. Короткое замыкание, на секунду лишающее тело способности функционировать. Мгновенный болевой шок.

— Мои дети мертвы…мой мужчина мертв. Нам больше некого и нечего делить.

— Я знал Миену не один день, она сдохнет, но не даст тебе победить.

— Я пообещаю ей жизнь. Я дам ей свободу. Если она его любила, она должна меня понять. Иногда горе объединяет, а не отталкивает.

Фиен усмехнулся и наконец-то его черты смягчились, а во мне его смех вызвал приступ гнева.

— Ты сейчас напомнила мне ту наивную Шели, которая верила в чудеса.

— Мы возьмем Огнемай любой ценой, — тихо сказала я, игнорируя его последнюю фразу, — любой. И если ради этого мне нужно будет содрать с нее кожу — я это сделаю. Я готова на все. Надо будет — я вывешу ее голову на зубьях башни, и она будет сохнуть там веками.

Фиен вдруг схватил меня чуть повыше локтя.

— Что еще ты ради этого сделаешь, Шели? Что еще? Во имя него? Во имя памяти о нем? Рискнешь жизнью Ариса? Почему ты не можешь, как все женщины, заниматься тем, чем тебе положено? Растить нашего сына, сидеть и ждать меня с поля битвы? Черт! Хотя бы делать вид, что ты меня ждешь!

Я выдернула руку и со злостью посмотрела на инкуба.

— Нашего сына, Фиен? Зачатого тогда, когда я сама себя не узнавала, не то, что тебя?

В его желтых глазах отразилась боль, и я пожалела о сказанном, но слова вернуть назад невозможно, как и время, как и прошлое. Они уже брошены. Фиен медленно разжал пальцы.

— Если бы я этого не сделал — ты бы наложила на себя руки, Шели. Арис вернул тебя к жизни и к памяти. И он твой сын, твой ребенок. Единственный! Каким бы образом он не был зачат, сути это никогда не изменит. Ты — его мать, а я — его отец!

Я отвела взгляд и стиснула челюсти.

— Я люблю Ариса. Ты знаешь. Очень люблю. И да, он вернул меня из мрака и безумия. Мы уже говорили об этом не раз, Фиен. Да, я твоя жена, да, я родила тебе сына. Но мы оба прекрасно знаем, что все это ненастоящее.

В этот момент Фиен снова рванул меня к себе:

— А что настоящее, Шели? Что для тебя настоящее? Его вещи? Вырванные клочья волос? Завывание в подушку, когда думаешь, что тебя никто не слышит? Любовь к мертвецу? Это настоящее? А как же я, Шели? Все эти годы рядом с тобой, играющий роль супруга и заметь, не для того, чтобы получить тебя, а для того, чтобы вознести на то место, где ты должна быть. Я ненастоящий? Не живой? Я мог бы сломать тебя и заставить!

Я сглотнула, чувствуя, как внутри вместе с яростью зарождается жалость.

— Мог бы! Но ты этого не сделал. И благодаря мне мы взяли Нижемай, Фиен. Армия идет за мной, ты это знаешь. Мы все были на грани краха. Да, ты настоящий. Ты самый лучший. Ты особенный.

Я провела рукой по его щеке, а на глаза навернулись слезы:

— Но я не принадлежу тебе, понимаешь? Я все еще принадлежу ЕМУ. Мое сердце, моя душа. Они не свободны. Каждую ночь я слышу его голос, его шаги, я слышу плач моих детей. Я слышу, как они зовут меня, а я не рядом. Я вижу лужи крови, я чувствую запах сгоревшего тела. Я все еще с ними, а они со мной. Прости.

Фиен сильно сжал мое запястье:

— Я не позволю тебе рисковать, Шели. Я не дам согласия на эту авантюру или покину отряд.

Я несколько секунд смотрела ему в глаза.

— Значит, ты покинешь отряд! — отчеканила и дерзко продолжила смотреть в глаза инкуба.

В желтых радужках снова отразилась боль, они потемнели, а пальцы сомкнулись еще сильнее. Он не умел скрывать свои эмоции. Никогда не умел. Он любил меня. Я это знала…но ничего не могла предложить взамен.

— Даже так, да? Смотрю на тебя и не понимаю — откуда все это? Оно было и раньше, или после смерти Аша что-то изменилось в твоем сознании? Где та Шели, которую я знал? Откуда возродился этот монстр, жаждущий крови?

— Та Шели, которую ты знал, сожгла себя на вершине Аргона, Фиен. А я успокоюсь, когда они все сдохнут. Все братья. Когда Огнемай станет нашим и мой сын взойдет на престол. Наш сын, Фиен.

Иногда стоит пожертвовать и рискнуть ради таких целей, а с твоей осторожностью мы бы все еще ожидали, когда Балмест нанесет первый удар по Нижемаю.

Фиен резко выпустил мою руку.

— Значит, ты уже все решила? Тебе и не нужно было мое согласие. Совет — это фарс, Шели?

— Я хотела, чтоб ты поддержал меня, но если так, то я обойдусь и без твоей поддержки. Они пойдут за мной и без тебя.

Фиен горько усмехнулся и отвернулся, наконец-то прервав зрительный контакт:

— Да, они пойдут за тобой и без меня. Они в тебя верят, а ты поведешь их на смерть.

— Не на смерть, а к победе! К нашей победе! Мы возьмем Иофамон, потом Огнемай, а дальше мы пойдем на Балместа и навсегда очистим Мендемай от эльфов. Твой сын будет править этим миром, Фиен. Аш мечтал, чтобы Габриэль взошел на трон, но я не уберегла его. Значит, на трон взойдет Арис.

— Я не знал, что ты столь корыстна и амбициозна, Шели!

Я вскинула голову и с вызовом посмотрела на мужа:

— У меня кроме этого ничего не осталось! Это дает мне силы жить дальше, а не мечтать сжечь себя еще раз. Так ты со мной? Или покинешь отряд?

* * *

Через час я вошла в детскую на верхнем этаже замка. Нижемай полностью перестроили за эти несколько лет после взятия. Теперь это был мой дом. Ненавистный, временный дом, который я собиралась сжечь дотла после того, как мы возьмем Огнемай.

Я тихо прошлась по просторной зале, отражаясь в мраморных белых плитах пола, и остановилась, залюбовавшись мальчиком, играющим с хрустальными шарами. Он раскладывал их на солнце таким образом, чтобы грани ловили тусклые лучи и отражали на полу замысловатый узор. От нежности защемило сердце. Мой малыш. Шесть лет назад он спас меня от полного безумия, от мрака, который поглотил меня после самой жуткой потери для женщины.

Тогда я пришла в себя от детского плача. Именно пронзительный крик младенца вырвал меня из пучины нескончаемой боли. Веда знала, что это вернет меня назад. Это была ее затея. Чуть позже я билась в истерике, кричала на них, выплеснула на Фиена и ведьму всю свою ненависть, всю ярость и отчаяние. От осознания, что тот использовал мое тело, когда душа была больна и далека отсюда, когда я истекала изнутри кровью, меня всю выворачивало и тошнило. Я не прикасалась к Арису несколько месяцев, я изводила себя. Я ненавидела этого малыша за то, что он родился, а дети Аша мертвы, я мертва. Я ненавидела всех вокруг и себя в первую очередь. Боль пожирала меня, как голодный и постоянно жаждущий мяса зверь. Она выдирала куски из моего сердца и равнодушно проглатывала. Оставляя меня с черной дырой вместо сердца. Мне не хотелось жить. Я постоянно и навязчиво думала о том, чтобы смерть забрала меня. От дикой агонии снова и снова хотелось рвать волосы на голове. Я и так их выдирала с корнями. Моя голова была неизменно накрыта платком, а клочья волос Веда собирала в сундук. Потом, спустя время она скажет, что не имела права выбросить часть меня, которая принадлежала только мне. Это я должна решить, как поступить с волосами. А мне ничего не хотелось решать. Я жалела, что они вернули меня. Слишком больно, так больно, что я выла и орала по ночам, как раненное животное. Я боялась спать, потому что каждую ночь слышала детский плач и даже помыслить не могла, что это плачет мой живой сын. Я оплакивала тех малышей, которых потеряла. И никто и ничто не могли мне их заменить. И я не хотела, чтоб заменили, поэтому не подходила к Арису. Я считала это предательством.

А потом впервые увидела малыша, и что-то перевернулось внутри. Он лежал и плакал в люльке, совершенно один, маленький и брошенный всеми. Я взяла его на руки, а разжать объятия уже не смогла. Малыш замолчал и вся моя нерастраченная материнская любовь, ласка, они вернулись с дикой силой. Я смотрела на черные волосы, на серо-зелёные глаза — и видела своего Габриэля. Мне казалось, что они так похожи…наверное, мне просто очень сильно этого хотелось. Я ошибалась. Любовь к Арису не вычеркнула и не погасила моей любви к Марианне и Габриэлю. Словно пламя свечи, зажжённой от другой, моей любви хватало на них на всех. И ни одна из них не походила на другую. В сердце не стало тесно, там просто освободилось место для Ариса. Ведь у матери оно безразмерное. Невозможно кого-то любить больше или меньше. Я перестала себя упрекать и корить. Я рассказывала Арису о том, какими были его брат и сестра, пела ему те же песни, качала на руках, и в эти минуты ко мне приходило временное спокойствие.

Появился стимул жить, а потом и стимул мстить. Это были плохие времена для нашей армии. Она разваливалась на части, многие хотели покинуть отряд. Нас преследовали и травили, у нас не было крова и пропитания. Воины одичали. Фиен не справлялся с ними. Поначалу демоны пошли за ним, а после поражения под Нижемаем многие решили покинуть отряд. Я видела, как они в спешке собирали манатки, когда наш дозор принес весть о надвигающемся отряде Берита. Мы тогда жили в узком гроте, испещрённом пещерами, в самой сердцевине Аргона. Нас было в десятки раз меньше, чем сейчас. И в этот момент я вдруг почувствовала дикую ярость. Меня раздирало от гнева и боли. На моих глазах все рушилось, все то, ради чего погиб Аш, ради чего были убиты мои дети. Все напрасно! И я вышла к ним. Вместе с ребенком. Взобралась на камень. Нет, я не закричала, но каким-то непостижимым образом сила моей ярости вызвала камнепад. Огромные горящие глыбы сыпались со скалы, преграждая путь беглецам, и они остановились, а потом обернулись ко мне. Спустя время мне рассказывали, что в этот момент мои глаза пылали огнем. А цветок на моем плече сжег ткань платья. Воины замерли и лишь тогда я закричала:

— Не ради этого он погиб! Не ради вашего бегства были убиты десятки собратьев, не ради этого вы рисковали и освобождали рабов! Грош цена вашей свободе! Вы снова попадете в рабство. Вас отловят поодиночке и казнят. Вместе — мы сила, а порознь мы одичалые восставшие рабы. Ваш Повелитель никогда не бежал как трус. Никогда не отступал. Если сейчас вы уйдете — у нас больше не появится надежды на свободу. Мы должны сражаться! До последней капли крови! Вы должны! Отвоевать наши права, взять это чертов Нижемай! Взять Огнемай! Установить наши законы! При которых вы сможете создавать семьи, сможете иметь свои земли, а не быть разменной монетой работорговцев или Берита с Асмодеем и Лучианом.

— Как мы выстоим? Их тысячи, а нас ничтожно мало!

— Мы выстоим! Я вам обещаю! Правда на нашей стороне. Захватчики никогда не побеждали. Это наш дом. Здесь каждый камень будет за нас, каждое сухое дерево и даже вода с мертвого озера. Все за нас! Мы заманим их в ловушки, мы превратим в агонию боли каждый их шаг. В этом гроте они будут зажаты как в тиски со своей тысячной армией. Мы заманим их, дадим возможность войти и обрушим на них камнепад, горящую отравленную воду, плавленый хрусталь. Мы отрежем им пути к отступлению. У нас еще есть время подготовиться! Но если одни уйдут, то другие погибнут здесь. И кто мы после этого? Мы уже не армия Аша, а горстка трусливых шакалов. Ваша свобода начинается здесь и сейчас. С этого места. С этого решения! Я — женщина и я остаюсь сражаться за свою свободу! Кто остается со мной?

Они остались. Все. Никто не ушел. И мы выиграли этот бой. Армия Берита, тысячная армия, они полегли в гроте, не ожидая атаки, после отвлекающего маневра воинов, которые якобы покинули грот, а потом вернулись и добили остатки армии Берита. Пленные десятками перешли на нашу сторону, они знали, что им будет дарована жизнь и свобода. Я не была тогда великим стратегом, я вспомнила, как Гай Юлий Цезарь проделал примерно тоже самое в битве при Фарсале*1. Я просто хорошо учила историю. Нам удалось повергнуть воинов Берита в бегство. После победы мы двинулись на Нижемай и наконец-то его взяли. Не штурмом, а хитростью. Да, я тогда рисковала, но нам удалось. Мы переоделись в форму воинов армии братьев, и Лучиан сам открыл нам ворота. Это была первая казнь, которую я совершила лично. В меня вселился дьявол. Я никогда не думала, что способна на подобную жестокость. После бесконечных часов пыток Лучиана отдали целому отряду под руководством Тиберия. Верховного демона, младшего брата Берита пустили по кругу десятки солдат. Я сгибалась от тошноты, меня рвало на пол казармы, но я наблюдала, как под дикие, животные вопли, безумные крики боли белокурого изысканного Лучиана насилует целый отряд, внутри меня разрасталось омерзение и наслаждение одновременно. А еще опустошение…потому что смерть Лучиана не вернула мне любимого. Ничто и никогда не вернет мне мою душу обратно, ничто не сделает меня прежней.

На хрустальный кол Верховного демона нанизали живым и вывесили перед воротами замка. Его смерть была долгой и мучительной. Тиберий тогда отвесил свою самую омерзительную шуточку, что любитель мужских членов умер под натиском самого длинного хрустального члена у себя в заднице.

Настало мое время, воины пошли за мной. Все. Безоговорочно и фанатично они приносили мне присягу и целовали знамя в моих руках. Мы одерживали победу за победой. Отряд перебрался в Нижемай. Через год нас уже было больше тысячи. Мы взяли ту самую цитадель и отрезали Огенемай от Арказара и мира смертных. Бериту оставалась одна дорога — через Иофамон. Я хотела обрубить и эти возможности. Если мы возьмем Королевство — братья начнут дохнуть с голода, их армия обнищает без торговли и пропитания. Самый ценный товар — кровь — станет для них недоступным и Берит падет. Я мечтала казнить его лично. Каждый раз, когда силы или уверенность покидали меня, я представляла себе мертвых братьев и снова шла вперед. К победе за победой. После взятия цитадели нас стало больше еще на несколько сотен. Воины переходили на нашу сторону, рабы примыкали к отряду со всех сторон. Мы взорвали этот мир к дьяволу, все их законы. У нас они были иными. За предательство — смерть, за верность награды и почет. Да, я принесла в Мендемай те самые законы, по которым жили смертные в моем мире. И это работало. В Нижемае раздавались детские голоса, разрасталось хозяйство. Нам не нужно было отлавливать рабов и насильно забирать их кровь, мы создали банк крови добровольцев. И их оказалось так много, что санитары не успевали делать забор. Бессмертные всех рас сами понимали необходимость этого. Все шло воинам, а остатки делили между жителями Нижемая. Каждый день отряд санитаров развозил по виштам пакеты. Таким образом мои солдаты не голодали, а мои подданные не умирали. Некий баланс, который объединял, а не превращал в диких зверей. Все это время Фиен неизменно был рядом со мной. Я любила его. Нет, не как мужа, как брата, соратника. Мы поддерживали видимость семьи, но на самом деле мы ею так и не стали. Это моя вина. Я не могла. Шли годы, а легче не становилось. Есть потери, у которых нет времени, нет срока годности. Да, Фиен прав, каждую ночь я оплакивала свои потери. Я не отпускала их или они меня. Я не могла смириться, постоянно возвращалась в прошлое, я проживала его снова и снова в своих воспоминаниях. Там, в горах Аргона, Фиен создал для меня нечто похожее на склеп, две маленькие плиты и одна большая. Под ними — пустота, но там я могла плакать, говорить с ними, сдирать ногти до мяса, выть и кричать, когда боль становилась невыносимой. Иногда я брала коня и мчалась в скалы, чтобы ползти по талому снегу к пещере, где у меня была иллюзия единения с ними. Где я переставала быть сильной Шели, где я снова рвала на себе волосы и шептала их имена, говорила с ними, пела колыбельные, которые сочинила своим мертвым малышам. Перед отъездом во взятый Нижемай я принесла сюда сундук с волосами и похоронила их под плитами. Горсти серебристых прядей с засохшей на них кровью. Я отдала им частичку себя. Если бы я могла вырвать свое сердце и закопать его здесь — я бы так и сделала, но Веда и Фиен заставили меня жить. Они дали мне стимул — Ариса. Он держал меня в этом мире. Он и дикая жажда мести. Когда мы врывались в вишты подданных Берита, я лично отдавала приказы о казни тех, кто не желал примкнуть к моей армии. Мы не щадили никого. Мы сжигали за собой все. Они отняли моих детей, а я отнимала ихних. Нет, мы не убивали — мы пополняли отряды. Их растили воинами армии Пепла. Молодняк, фанатиков, готовых к смерти в любой момент. С иными ценностями, чем в их узком мирке рабов Берита. Где изначально их жизни не стоили и одной дуции.

Я посмотрела на Ариса и тихонько подошла сзади, опустилась на колени и обняла ребенка.

— Воинов не обнимают, мама, — серьезно ответил мне мальчик и я улыбнулась.

— Обнимают, малыш.

— Тогда я стану слабаком, так Тиб говорит, когда учит меня драться.

— Просто Тиба никто не любит и он не знает, что такое обнимать любимое существо.

Арис оторвался от игры и посмотрел мне в глаза:

— А ты меня любишь?

— Да. Очень. Больше жизни, — прошептала я и поправила воротник его рубашки, залюбовалась курчавыми волосами, спрятанными за уши. Какой он красивый, мой мальчик, когда вырастет — женщины будут сходить по нему с ума.

— Тогда почему ты бросаешь меня? Разве мамы не должны оставаться дома, с детьми, а не ходить на войну?

Я тяжело вздохнула и прижала его к себе.

— Твоя мама не просто мама, малыш. Твоя мама тоже воин, а, значит, она должна воевать. Помнишь, я рассказывала тебе сказку о принцессе-ангеле?

Он кивнул и сам прижался ко мне. Я бы отдала все на свете, чтобы меня обнимали три пары рук, а не одна. Сердце забилось быстрее и на глаза непрошенно навернулись слезы.

— А вдруг тебя там убьют? И ты никогда не вернешься ко мне.

Я обхватила личико ребенка ладонями.

— Я всегда вернусь к тебе, малыш. Запомни — всегда. Тем более, твой отец с нами, он не позволит, чтобы со мной что-то случилось.

— Ты плачешь?

— Нет, милый. Не плачу. Просто твои шары излучают такой яркий свет, что меня ослепило. Можно, я поиграю с тобой?

Он улыбнулся мне и обхватил мое лицо точно так же, как и я его:

— А ты умеешь рисовать отражением?

Я кивнула и поцеловала его в макушку.

— Тогда можно.

Малыш подвинулся, и я села рядом с ним, раскладывая хрустальные шары полукругом. Иногда я представляла себе, что их здесь трое. Моих малышей. Они играются и смеются, тянут ко мне руки, кричат «мама» наперебой. Но не здесь, не в Нижемае, а под высокими черными потолками Огнемая. В нашем доме, в том доме, куда мечтал вернуться Аш.

* * *

— Мертвые соперники иногда намного сильнее живых, Фиен, — Веда отобрала у инкуба флягу с чентьемом, — хватит нажираться. Скоро свалишься здесь мешком, а у меня дел по горло.

— Она выставила меня, Веда, сказала, что если я не с ней, то могу убираться. Твою мать, просто вышвырнула, как никчемную собачонку. С Нордом так не обходится, как со мной.

Фиен обхватил голову руками и сгреб пятерней волосы.

— Пять лет! Долбанные пять лет. Каждый день, каждый час и секунду я жду, что что-то изменится. Хоть какую-то искру, знак, улыбку, мать вашу. Улыбку! А на оплакивает мертвого, словно вчера похоронила. Ты говорила, что нужно время. Сколько? Сколько времени еще нужно?

Веда села рядом и плеснула себе чентьема, сделала глоток и поморщилась.

— Если я отрежу тебе руку, Фиен, хрустальным мечом, сколько времени у тебя займет привыкнуть жить без руки? Верно, ты никогда к этому не привыкнешь.

Он вскинул голову и посмотрел на ведьму затуманенным пьяным взглядом.

— Это не рука…это мужчина. Любовник.

— Не любовник, а отец ее детей, любимый. И да, это не рука, верно. Это сердце. Ее раны все еще кровоточат. У каждого свой срок для забвения. Значит, ее срок еще не настал, и от того, что ты теряешь терпение, ничего не изменится.

— Завтра на рассвете я уезжаю, — сказал он и яростно смел все со стола, глянул на ведьму исподлобья.

— И бросишь ее одну?

Фиен расхохотался, его смех эхом разнесся под разноцветными фресками комнаты, бросающими красноватые блики на стены, завешанные гобеленами.

— Одну? Веда, это не та Шели. Нет больше той хрупкой и нежной женщины, она как дьявол, она как само разрушение. Она ни черта не боится. Она кровожадней любого из нас. Я смотрю на нее и не узнаю. Ей не нужна моя помощь. Я вообще ей на хрен не сдался.

— Шели любит тебя, Фиен. Не так, как Аша. Нет. Ни одна любовь не похожа на другую. Но любит. Как друга, как брата. И у этой любви есть все шансы стать чем-то большим.

— Я смотрю на нее и сатанею от желания… я вспоминаю…твою мать, — Фиен обрушил кулак на стол, — ни одна долбанная самая горячая шлюха не стирает во мне воспоминаний о ее теле, о ее губах…о ее запахе. Ни одна! Я надеялся, что ребенок…

Веда усмехнулась:

— Когда мы затеяли все это, ты прекрасно понимал, что тебя ждет, но ты пошел на это. Ты знал, что взаимности может не быть, но ты хотел вернуть ее, ты готов был на все. И вернул. Теперь, как и все мужчины, ты хочешь большего, Фиен.

— Я любви ее хочу! Улыбки! Прикосновений! Я с ума схожу. А она рыдает там…воет, стонет…шепчет его имя. Я больше не могу соперничать с ним. Веда, я его ненавижу. Я ненавижу все, что с ним связано и мне страшно, что я это чувствую. Понимаешь? Себя я в этот момент ненавижу еще больше.

— Это нормально, инкуб… это ревность. Смирись. ОН всегда будет присутствовать незримо между вами. Мертвые опасней живых, они не меняются, они не исчезают, не стареют. Они забирают с собой самое плохое и оставляют в наших сердцах только хорошее, если они были любимы. Запомни Фиен — они живы, пока мы их помним. Пока Шели помнит Аша — он живой для нее. Вечный. Если ты ее любишь, ты это примешь, и тогда тебе станет легче, а если нет — то уходи, Фиен. Только запомни — сдаются только слабаки. Аш бы не отступил.

Фиен с грохотом опустил кулак на стол:

— Я не Аш. Мать вашу! Я никогда им не стану!

— Не станешь. Будь собой. Люби ее, как умеешь ты, и не позволяй идти на Иофамон одной. Не забывай, что несколько лет назад вас кто-то предал. И этот кто-то, возможно, до сих пор среди вас. Кто позаботится о Шели и Арисе, если ты уйдешь?

В дверь постучали, и Веда с Фиеном обернулись. Дверь распахнулась, Шон отряхнул хлопья снега с плаща:

— Наши лазутчики донесли, что отряд Балместа заметили в районе Огнемая с южной стороны. Они захватили четыре вишты, сожгли дотла. Есть предположения, что они могут пойти на Нижемай. Эти суки ведут партизанскую войну.

Фиен вскинул голову и посмотрел на Шона.

— Это невозможно. Эльфы не знакомы с местностью Огнемая. Там огненные топи. Ни один лазутчик там не пройдет, не зная дороги. Не то, что армия.

Шон снял плащ и подошел к огню, протянул руки, переворачивая тыльной стороной огромных ладоней, покрытых веснушками.

— Значит, у них есть проводник. Тот, кто прекрасно знаком с картой Огнемая. Вишты сожжены, никто не выжил. Всех посадили на колья и вывесили вдоль дороги.

— С чего ты взял, что это эльфы?

— Мертвецам отрезали уши, Фиен. Это знак Балместа. Его месть. Так мы поступаем с эльфами.

— Никто не знает дороги через топи, Шон. Это путь мы прокладывали сами с Ашем, когда шли на Тартос.

— Факт остается фактом, они близко, и они снова на тропе войны.

* * *

*1 — Известное сражение в Фессалии при Фарсале 9 августа 48 года: Помпей имел под своим командованием 40 тысяч человек пехоты и 3 тысячи кавалеристов, а Цезарь — 30 тысяч пехоты и 2 тысячи конников. В начале битвы помпейская конница отбросила конницу противника, но увлекшись ее преследованием, попала под неожиданный удар шести когорт легионеров, скрытых Цезарем за своим правым флангом внутри города. После этого ей пришлось обратиться в бегство, увлекая за собой пеших воинов. Легионеры Помпея стали тысячами сдаваться в плен противной стороне, зная, что им будет сохранена жизнь. В этой битве победители потеряли всего 200 легионеров и 30 центурионов, а побежденные — 8 тысяч, не считая еще 30(по другим сведениям — 20) тысяч, сдавшихся в плен. Им была дарована жизнь (прим. автора).

Глава 2

Балмест выпрямился, откидываясь на спинку кресла, и прикрыл глаза. Совершенно белые ресницы бросали тень на его впалые щеки с широкими скулами. Между густыми бровями залегла глубокая складка. Он думал. А когда он думал, то вокруг должна быть тишина и журчание воды, издаваемое маленькими фонтанами прямо в стенах его покоев, напоминающих роскошный сад, а не комнату. Иллюзия мира смертных, который любил король Эльфов. Он стремился создать то искусственное совершенство, которого лишен Мендемай с его невыносимой природой. Ему даже привезли канареек и те щебетали по утрам в роскошных золотых клетках. Король Эльфов крошил им крошки хлеба и любовался на яркие перья.

Пока он молчал, его советник Эльпери, покорно склонив голову, ожидал ответов. И Балмест прекрасно знал, что тот ждет и простоит в этой позе несколько часов к ряду, если потребуется. И в этот раз король не торопился, ему нравилась их смиренность, их покорность. Ему это льстило. Балмест любил лесть. Знал, когда ему лгут, но предпочитал держать вокруг себя сладкоречивых приспешников, которые тешили его эго. Критику Балмест не любил, да на нее никто и не решался.

— Прикажи почистить клетки, — внезапно сказал он и распахнул глаза, при ярком свете свеч заблестели серы радужки, — десятую и шестую не чистили.

— Чистили, Ваша Светлость. Не далее, как вчера.

Метнул яростный взгляд на секретаря.

— Не чистили. Я же вижу. И не спорь.

Тот покорно кивнул. Балмест подался вперед и оторвал от тонкой ветки ягоду, похожую на виноград, сунул в рот и разжевал. Король эльфов походил на юношу лет двадцати, с нежной тонкой кожей, длинными белыми волосами и античными чертами лица. Тонкие пряди волос, заплетенные в косы, аккуратно заправлены за заостренные уши. Внешность — дьявольски обманчива, особенно внешность эльфов.

— Что скажешь, Эльпери?

Резко посмотрел на секретаря и тот сжался под этим взглядом, как-то скукожился, как трусливый пес перед хозяином.

— Нэд вывел отряд через топи, и они взяли четыре вишты под Огнемаем. Вырезали всех жителей. Он лично приказал развесить их на кольях вдоль дороги. Лиес подтвердил.

Балмест удивленно приподнял белесую бровь.

— Его узнали?

— Нет, ваша Светлость. Не узнали. А если и узнали, то они замолчали навечно. Воины вернулись с новой картой окрестностей Огнемая. Напасть можно через несколько дней после того, как Армия Падшей возьмет Иофамон.

— Где он? — Балмест словно пропустил мимо ушей отчет секретаря.

— В своих покоях, как всегда в это время, Ваша Светлость, — секретарь нервно поправил волосы цвета меди за ухо и отвел взгляд.

— В своих или ее покоях? Отвечай! В своих, или снова дерет эту ненасытную сучку, мою сестру?

Эльпери смутился, но, все же, ответил:

— Ее Светлость пригласили Нэда в свои покои.

Балмест выпрямился в кресле:

— Похотливая шлюха!

Он смел со стола подносы с фруктами и быстрыми шагами пересек комнату, секретарь несколько раз моргнул, когда тот прошел мимо него, шлейф от серебристого плаща скользнул по полу из горной слюды. Резные двери из разноцветных стекол бесшумно закрылись за королем. Король вышел на веранду и вдохнул отравленный воздух Мендемая. Когда-то все здесь принадлежало Эльфам. Все земли. Они жили в мире с демонами, они женились между собой, создавая новые расы. Это было несколько тысяч лет назад, пока к власти не пришел Кинахи Эш. Он разорвал мирный договор с Эльфами. Он же устроил схватку с Ангелами, разрушив до основания Онтамаголию. И началась кровопролитная война с Демонами. Первым не повезло, демоны истребили почти всех, загнали Эльфов в вершины Тартоса. Прошли столетия, прежде чем раса снова окрепла. Кинахи казнили Ангелы. Они изловили Короля демонов и обезглавили его за Онтамаголию. На престол взошел Руах. И оказался страшнее своего старшего брата. Полный захват всех территорий, без возможности перемирия. Балмест пытался заключить мир всеми способами, он посылал Руаху наложниц — эльфиек, платил дань, но проклятый демон присылал ему головы женщин и возвращал золото. Он хотел Тартос, истребить эльфов, захватив рудники с хрусталем. Единственное оружие, способное убить демонов, ангелов и нейтралов. Та самая ценность, благодаря которой эльфы еще живы и существуют — торговля хрусталем. В Мендемае всего три торговых пути. Первый — через Арказар в Асфентус, второй — через смежное Королевство Иофамон и третий — через Тартос по руинам Отамаголии и лабиринту. Третий был непроходимым, но Балмест усыпал его костями своих собратьев, пока те не нашли выход и не пометили торговый путь для своего Короля.

Балместу нужен был сильный союзник, чтобы вернуть былое могущество. Некто из самих демонов. Он заручился поддержкой нескольких продажных подданных Братьев, но это было ничтожно мало, лишь информаторы, а Балместу нужен тот, кто поднимет войну изнутри. Когда байстрюк впал в немилость и его заподозрили в убийстве Руаха, которого, несомненно, прикончил один из венценосных негодяев, Балмест понял, что его час пробил. Именно эта ситуация должна была сыграть на руку эльфу и сыграла. Не без его участия, естественно.

Король ждал, когда байстрюк допустит ошибку, ждал, когда предатели поднимут головы снова и ударят демона в спину, и он дождался. Жизнь преподносит подарки тем, кто очень долго ждет. Терпеливо, год за годом работает над вознаграждением за труды.

Хамелеон Ши. Балмест купил его у Ленца. Долгие годы Ши исполнял задания для Короля и был фанатично ему предан. Жаль, что его не стало. Он бы пригодился Балместу еще не раз, но ушел не просто так, а выполнил свою миссию. Самую главную за всю его рабскую жизнь.

Король наблюдал за нападением на Нижемай. Он видел все своими глазами, продумал каждую мелочь. И о предательстве знал. Внутренне повысил ставки, был уверен, что и байстрюк догадается, но демон был ослеплен жаждой победы и повел своих воинов на верную смерть.

Пришлось пожертвовать Ши, иначе растерзали бы демона, а у Балместа были иные планы на этот счет.

Аша вынесли из Нижемая вместе с трупами других воинов. Накрытого рваными, грязными тряпками. Ближе к утру лазутчики откопали из-под мертвецов тело Байстрюка и принесли Балместу.

Это был долгий путь, но Король терпелив, тела сменили после самой казни. Перед процедурой вывешивания мертвецов по периметру Нижемая. За огромную сумму золотых дуций Балмест договорился с палачом о том, чтобы сердце Аша погрузили в специальную жидкость, замедляя умерщвление. Конечно же, сам палач уже расплатился за это жизнью. Балмест не оставлял свидетелей никогда.

Демона оживил Лиам, эльф-маг. Живое сердце байстрюка вшивали в развороченную грудную клетку, ждали заживления тканей несколько лет. Раздробленные кости рук и ног после удаления главного органа снабжения кровью не восстанавливались, демон не видел, не разговаривал и не двигался.

Это был живой мертвец. Растение. Лиам сто раз предлагал оставить эту затею и позволить природе довершить начатое, но Балмест не сдавался. Ему нужен был этот проклятый сукин сын. Он сделал слишком высокую ставку на него. И дождался. Спустя три года молчания демон заговорил, начал двигаться, ходить, самостоятельно есть, возвращаться к жизни.

Эльф приказал скрывать от байстрюка, где он находится, до поры до времени, до того самого разговора, который должен был поставить все точки над «и».

А потом проклятый Демон начал задавать вопросы, на которые не получал ответов. Рано или поздно это должно было привести к взрыв, у и привело. Умный ублюдок окреп и убил всю свою охрану, а когда вырвался наружу из охраняемых покоев, понял, где он находится. Его поймали, снова с потерями, вернули обратно и тогда на сцену вышел Балмест.

Несколько часов разговора, в течение которых эльфу хотелось разодрать эту сволочь на части. На месте. Не раздумывая дважды, но он стерпел. Он знал, зачем ему это нужно. Нет… Баместу не нужен был раб, хотя он мог сделать Аша таковым, ему нужен был союзник. Но байстрюк отказался. И это король тоже принял. Заключил договор о том, что войско Аша не приблизится к эльфам, а если потребуется, окажет помощь — демон дал слово, и Балмест его отпустил. С наслаждением откинулся на троне, замирая в предвкушении возвращения.

Аш не знал, что возвращаться ему некуда — его девка вышла замуж за инкуба, дети мертвы, армия преданна Падшей до фанатизма, и появление байстрюка, которого все назовут самозванцем, ничего не изменит. Балмест рисковал, сильно.

Демон мог запросто свернуть шею Падшей, зарезать своего друга и быть растерзанным своими же подданными, которые вряд ли поверят в историю исцеления байстрюка. Но король рискнул.

Аш вернулся спустя несколько суток, его приняли обратно, выделили отдельные покои, где озверевший демон предавался беспробудному пьянству и оргиям.

И этот период Балмест переждал. Он получил союзника только спустя пять лет. Верного, преданного, фанатичного союзника, которого и сам уважал изначально. Были свои нюансы, которые раздражали эльфа, но в соотношении с выгодой — это капля в море. Наглый, самоуверенный ублюдок изначально чувствовал себя королем, он понимал, насколько нужен эльфам и диктовал свои условия. Балмест вынужден был терпеть.

Аш присягнул в верности армии Балместа, принял новое имя и командование армией.

Огорчала только Илина, которая воспылала к байстрюку какой-то дикой страстью, болезненной одержимостью. Балмест делал иные ставки на ее будущее, но эта сучка ломала все его планы с маниакальной настойчивостью, афишируя свои отношения с Ашем. Всячески подчеркивая, что они любовники. Между принцессой эльфов и женатым демоном связь невозможна, брак тем более. Но ее это не волновало, она, как течная самка, преследовала демона и унизительно таскалась за ним повсюду.

Балмест сто раз объяснял ей и сто раз получал чисто женские, глупые ответы.

Мог бы — свернул бы ей шею.

Король снова сделал глубокий вдох и решительно вышел с веранды, поднялся по лестнице и ударом ноги распахнул дверь в покои сестры. Застыл на пороге, содрогаясь от гнева.

Байстрюк остервенело трахал Илину, распластав на мраморном столе, намотав белые пряди волос на мощную руку. Красив сукин сын. Король не мог не признать. Он, истинный ценитель мужской красоты, равнодушный к женской, по достоинству мог оценить великолепное тело байстрюка, широкую спину, исполосованную шрамами, упругие ягодицы, сжимающиеся в такт толчкам. Блестящий от пота, с растрепанными длинными волосами, вдалбливающийся в молочно-белое тело Илины быстро и безжалостно, оставляя на ней кровавые полосы от когтей, под дикие стоны сестры и собственное рычание.

— Какого дьявола! — голос Балместа, дрожащий от ярости, эхом разнесся по спальне.

Демон и не подумал остановиться, он проигнорировал короля, продолжая двигаться в хаотичном ритме. Илина начала вырываться, а тот громко расхохотался и разжал лапы, сжимающие стройные бедра. Эльфийка метнулась к одежде и прикрылась длинной туникой, а Нэд повернулся к королю, не стесняясь наготы и вздыбленного, блестящего от влаги члена.

— Твоя сестра скромница, Балмест.

— Прикройся, — бросил Король и отвел взгляд, — есть разговор.

— Ты не видел голых мужчин, Бал? Или это моя нагота тебя смущает?

Проклятый самоуверенный наглец, позволяет себе больше, чем кто-либо из окружения Балместа. И знает, что сойдет с рук, мерзавец.

— Меня смущает то, что ты трахаешь мою сестру и не скрываешь этого.

Нэд усмехнулся.

— А что скрывать, если каждому ублюдку в твоем замке об этом известно. Более того, я далеко не первый, кто побывал в этой прекрасной постели и в этом сочном теле за несколько тысяч лет, Бал. И, скорее всего, далеко не последний.

Илина поднесла Ашу тунику, но тот даже не обернулся к ней, отмахнулся как от назойливой мухи.

— Иди, погуляй, мы поговорим с Балом и закончим то, что начали.

Балместа передернуло от этого тона, он ожидал истерики. Илина из тех женщин, которые не потерпят наглость и грубость, но, к его удивлению, сестра без возражений исчезла за резными колонами, оставляя их наедине.

Демон подошел к постели, сдернул покрывало и прикрыл чресла.

— Говори, Балмест, я внимательно тебя слушаю.

Протянул руку к фляге с чентьемом и отхлебнул из горлышка. Проклятый байстрюк не мог не вызывать восхищения. Сукин сын. Чентьем в замке Эльфов. Нонсенс. Илина балует любовника как может, за какие заслуги, одному дьяволу известно. Впрочем… определенные достоинства Балмест уже лицезрел сам.

— Зачем сожгли вишты, Нэд?

Эльф подвинул кресло и сел, закинув ногу на ногу.

— Чтобы нагнать страх. Когда тебя боятся до дрожи, до тошноты, то не на что, кроме паники, мыслей уже не хватает.

Балмест удовлетворенно усмехнулся.

— Когда будем готовы взять Огнемай?

Демон вытер рот тыльной стороной ладони.

— Сначала Иофамон, потом Огнемай.

— Объясни, зачем я должен так рисковать?

— Это не риск, а стратегия. Берит возьмет Иофамон после того, как его захватит Падшая. Мы обождем в стороне. Обе армии будут изнурены тяжелыми боями.

Тогда мы и выйдем на сцену. Разделим войско. Одна часть войдет в опустевший Огнемай, а вторая захватит Иофамон. Безоговорочная победа по двум фронтам, Бал.

Демон рассуждал спокойно, только глаза то загорались, то тухли. Видно было, что он в восторге от собственной идеи.

Балместу она тоже понравилась, но у него были и свои варианты, менее рискованные, чем план, предложенный Нэдом.

— А почему бы нам не подождать, пока Берит разобьет войско Падшей и инкуба? — намеренно подчеркнул, ожидая реакцию. — А в этот момент не взять полностью Огнемай и лишь потом пойти на Иофамон. Примерно то же самое, но меньше риска.

Демон снова отпил из фляги и закинул руку за голову. Какая неприкрытая мощь. Всего год назад кожа да кости, ни одного слова, искалеченный и немощный, а сейчас окреп сукин сын. Блистает здоровьем.

— Потому что за время, которое будет у Берита после взятия смежного королевства, он перетянет на свою сторону пленных, и его армия станет вдвое больше. Если мы нападем в момент раздрая — то добьем неожиданностью. Кроме того, ты помнишь, Бал, у меня есть и личные цели в данном мероприятии.

— Конечно, помню. Как не помнить. Их ты и ставишь на первое место, Нэд. Твои личные цели.

Глаза демона сузились, зрачки напоминали тонкие полоски, внутри радужки бушевало пламя.

— Возможно. На то они и личные.

— Твои планы выполнит сам Берит — казнит их обоих, и дело с концом, — Балмест с наслаждением наблюдал за реакцией демона и отдал ему должное — полное равнодушие. Нет даже искры ненависти и ярости.

— Я хочу сделать это сам. И я не хочу это больше обсуждать.

— Значит, в угоду твоим личным целям я должен рискнуть своими воинами.

— Я же рискую своей задницей ради твоих целей, Король, рискни и ты ради моих. В этой жизни за все приходится платить. Тебе ли не знать? Я хочу казнить их лично, всех тех, кто предали меня. Я буду их свежевать и смерть покажется им избавлением. Ради этого я присягнул тебе в верности. Ничто другое не толкнуло бы меня на это унизительное сотрудничество.

Балмест почувствовал, как его холодная кожа покрылась мурашками. Только сейчас он понял, что не хотел бы иметь такого врага никогда. Личного врага, с личной местью.

Глава 3

Мы двигались очень медленно, разделившись на пять небольших отрядов. Основной, со мной во главе, двигался в сторону Иофамона по неровной дороге ухабистой дороге. Наш отряд можно было принять за торговый обоз, идущий из Арказара с провизией и рабами. Мы отлично замаскировались, чтобы не привлечь внимание Берита и его разведчиков. В Мендемае наступило подобие лета, впрочем, оно ничем не лучше зимы. Если зимний ветер пробирал до костей ледяным холодом, то сейчас на нас дуло жаром, словно из домны вулкана, высушивая горло и кожу, поднимая всю пыль и песок в воздух.

Два боевых отряда следовали поодаль, вооруженные до зубов, мелкий отряд разведчиков проверял дорогу впереди, они подавали нам знак маленькими зеркалами. Один блик — дорога чистая, два блика — притормозить для проверки. Я готовилась к этому походу довольно долго и не могла рисковать ни одним из своих воинов. Они доверились мне и покинули обжитый нами Нижемай в надежде вернуться домой. В Огнемай. С победой. В Нижемае остался небольшой дозор и велись восстановительные работы. В любом случае, путь туда пролегал через цитадель, и мы не опасались нападения Берита там. У него другая цель — Иофамон.

Миена слишком быстро согласилась принять меня у себя для переговоров. Это настораживало. От нее я ожидала чего угодно. Впрочем, делить нам больше некого. Мрачная мысль отозвалась болезненным уколом в сердце и резонансом заставила меня вздрогнуть всем телом. Я бросила взгляд на Веду, которая прижимала к себе Ариса. Невольно залюбовалась сыном. Такой маленький и такой сильный, выносливый. Мой мальчик. Это первый поход, в который я взяла его с собой. У нас не было выбора. Эта кампания затянется надолго, и я не могу оставить его в Нижемае одного. Кроме того, он уже достаточно взрослый, чтобы привыкать к жизни в дороге. Как его отец, и как Аш. Он будет настоящим воином. Я не сомневалась в этом. Фиен, как всегда, не разделял моего мнения даже в этом. Он предлагал оставить Ариса в Нижемае вместе с Ведой. Зачем таскать за собой пятилетнего ребенка? Но я была категорически против. Один раз я уже послушалась Фиена и отправила детей с Мелиссой, в целях безопасности…Я буду спокойна, пока Арис со мной. Я смогу защитить своего сына, когда он рядом.

Блик вдалеке мигнул два раза, и мы остановились. Лошади в нетерпении переминались с ноги на ногу, а я осмотрелась по сторонам, приложив руку к глазам, заслоняясь от тусклого света Мендемайского солнца. Со всех сторон нас окружали скалы. Небо сливалось с заснеженными верхушками. Я уже успела забыть, что в моем мире оно такое разное, здесь оно всегда неизменно серого цвета или молочно-туманного, а ночью черное и непроглядное.

Дорога в Ифамон, одна единственная, проходила через скалистую местность, что усложняло наш путь и делало его более опасным. В пещерах и зарослях могли прятаться лазутчики Балместа, Берита. Да кого угодно.

Снова блик впереди, и мы двинулись с места. Наконец-то вдалеке я увидела каменные шпили башен Иофамона. А позже и знаменитую Иофамонскую стену, которая окружала княжество со всех сторон, гарантируя надежную защиту от врагов.

Наш обоз поравнялся с отрядом демонов, вооруженных копьями. Армия Сиара Иофама. Их одежда отливала бронзой, и перевязи на обнаженных торсах сверкали гербами с изображением трехголового василиска, как и знамена, развевающиеся на шпилях башен и зубьях стены. Воины выстроились в две параллельные шеренги, проверяя обозы и путников. Нас обыскали, но проявили почтение. Видимо, их предупредили о нашем приезде.

Пять лет назад я бы даже не предположила, что буду на одной ступени иерархии с женой Аша, что стану свободной. Последний раз, когда я видела ее, я была просто рабыней. Игрушкой Аша, бесправной и испуганной до смерти. Сейчас я свободна… более свободна, чем ветер.

Как бы я хотела променять эту свободу и все, чего достигла, на то, чтобы вернуться в прошлое и быть там с ним снова. Прожить наш каждый день вместе… Еще раз. Возможно, иначе, не теряя ни секунды на сопротивление и неуверенность. Бросила взгляд на Ариса и сердце сжалось — тогда его бы не было. Он бы не родился. Разве я могу жалеть о том, что у меня есть сын?

Когда-то, несколько лет назад, я еще не научилась контролировать боль. Она нападала на меня неожиданно и вгрызалась в каждую клеточку моего тела, заставляя корчиться от агонии, ломать ногти о каменные стены склепа, снова и снова выдирая клочья волос. Они падали серебристыми прядями к моим ногам, а я вспоминала, как Аш перебирал их пальцами, и как они струились по его темной коже, когда я, обессиленная часами безумного секса, лежала на его груди. Я срывала голос и звала их троих. Я кричала Богу или Дьяволу, проклиная всех. Я молила вернуть мне их или вернуть меня назад, туда, где они живы. Меня затягивало в воронку безысходного горя, в пучину постоянных воспоминаний и дикой боли, я теряла нить реальности и сходила с ума. Мне не хотелось жить. В такие моменты я мечтала о смерти…

В ту ночь я не заметила, как Веда зашла в склеп с Арисом на руках. Она схватила меня под руку и рывком подняла с пола. А я отшатнулась от нее к стене, рыдая и закрывая лицо руками, и тогда Веда протянула мне Ариса.

— Смотри, Шели, вот твой сын. Вот твое будущее. Смотри на него. Ты хорошо его видишь?

Затем достала из-за пояса кинжал.

— Если я скажу тебе, что, убив его, ты вернешься в свое прошлое, ты убьешь? Ты сможешь убить свое будущее ради прошлого, которое, возможно, будет еще ужаснее. Убей живого ради мертвых. Да, любимых, но мертвых. Никто не знает, как повернется жизнь, если обмануть смерть и прожить ее заново.

Я смотрела расширенными глазами на сына, он тянул ко мне ручки, а Веда кинжал.

— Давай, Шели. Убей его. Ты ведь итак это делаешь, когда пропадаешь здесь сутками, когда сравниваешь его с НИМИ. Когда отказываешь ему в материнской любви, боясь изменить своим мертвым детям. Боишься любить его сильнее. Казнишь себя. Кому он нужен, кроме тебя? Фиену? Он воин. Сегодня жив, а завтра о нем буде помнить только ветер, по которому разнесется его пепел. А ты готова наложить на себя руки. Кто останется у Ариса? Кто позаботится о нем? Так убей сейчас, он и так погибнет. Брошенные дети не выживают в Мендемае.

Арис смотрел на меня удивленными голубыми глазками, а потом громко заплакал, и что-то внутри меня оборвалось…изменилось. Боль сделала шаг назад, потом второй, и я, судорожно глотнув воздух, протянула к сыну дрожащие руки. Отобрала у Веды и прижала к груди, целуя темные волосики. С этого момента я перестала звать их. Я горевала. Не было и секунды, чтобы я не думала о них, но я перестала сходить с ума. Веда права — у меня есть будущее, и оно в моем сыне. Они мертвы, а он жив, и я должна обеспечить ему достойное место под проклятым солнцем Мендемая, и, кроме меня, никто этого не сделает.

«Они всегда с тобой, Шели. Оглянись вокруг. Они здесь. Пока ты помнишь о них — они бессмертны. Отпусти. Они никуда не уйдут. Они в твоем сердце, и пока оно бьется — они живы».

Иофамон не походил на другие города Мендемая. Ни на Огнемай, не на Нижемай. Если сравнивать этот город с моим миром, то я бы сказала, что здесь все напоминает восток. Яркость, вычурность и какая-то броская красота зданий. Нас разместили в небольшой пристройке для гостей самой принцессы. Рядом с ее частью дворца. Я понимала, что рискую, что сейчас я в тылу врага беззащитная и в какой — то мере уязвимая. Моя охрана не защитит ни меня, ни Ариса. Но с другой стороны наша смерть не принесет Миене ничего кроме чувства удовлетворения от мести, а затем и смерть потому что моя армия здесь камня на камне не оставит.

Миена не настолько глупа, чтобы не понимать, что я пришла не одна. Мои воины окружили княжество по периметру, и дозор Иофамона прекрасно видит знамена с огненным цветком.

Я разместилась в шикарных покоях вместе с Арисом. Веда заняла соседние покои. Малыш зачарованно рассматривал затянутые яркими гобеленами стены, разукрашенную золотой краской мебель. Я тяжело вздохнула, глядя, с каким восторгом он смотрит на окружающую роскошь. Мой сын не видел ничего подобного за всю свою жизнь, половину из которой мы провели в пещерах и в дороге, а взятый нами Нижемай только начали отстраивать. Там все сгорело дотла, когда мы вошли в город.

Слуга-вампир с клеймом раба на щеке сообщил, что принцесса примет нас у себя через несколько часов.

Я подошла к окну и распахнула легкие, почти невесомые шторы из тонкого ярко-голубого материала, на ощупь напоминавшего шелк. Всмотрелась вдаль, и, достав зеркало, послала один блик. Подождала, пока в ответ сверкнёт вспышка в скале напротив стены. Ночью они будут подавать знаки факелами. Мы условились о связи каждые три часа.

* * *

За нами пришли ближе к вечеру, когда Иофамон погрузился в непроглядную темноту и рваные хлопья тумана затянули всю местность, ограничивая обзор. К этому времени я переоделась с дороги. Веда помогла мне зашнуровать корсет и застегнуть мелкие пуговицы сзади на тонком темно-сером платье без всяких украшений. Она расчесывала мне волосы, а я смотрела на выбитых ящеров на каждой ручке от ящиков стола и думала о том, что Миена, может, не согласится с моим предложением, и тогда нам придется брать Иофамон силой, а я уже успела рассмотреть княжество и пришла к выводу, что это будет не так просто, как я думала вначале. Город полон лазеек и возможно подземных ходов, ведущих прямо к границе с противоположной стороной Тартоса. Земли, не принадлежащие Мендемаю. Пустоши, населенные разными тварями и племенами кочевников. Веда рассказывала об этих землях — испокон веков никто не рисковал сунуться в Пустоши.

Ведьма заплела мне волосы в косы и уложила в тугой узел на затылке.

— Ты совсем не изменилась, Шели. Годы и лишения не отразились на твоей внешности. Ты все так же поразительно красива. Если бы он видел тебя сейчас, то его янтарные глаза заполыхали бы пламенем. Посмотри на себя, Шели. Даже в этом простом наряде ты выглядишь, как королева.

Я отрицательно качнула головой. Меня не интересовало, как я выгляжу. Это было последнее, о чем я думала все эти годы. Да и какая разница. В моей жизни не будет других мужчин, разве имеет значения собственная внешность, когда я провожу столько времени в седле, в мужской одежде с тяжелым мечом на поясе. Могла бы — я бы состригла волосы как можно короче, но они все равно отрастали со скоростью света. Мне наоборот хотелось прятать свою половую принадлежность так глубоко, как только можно. Мои воины не должны видеть во мне женщину — я такой же боец, как и они.

— Зачем ты замуровываешь себя живьем? Жизнь продолжается. Ты бессмертна, ты умопомрачительно красива. Ты еще можешь быть счастлива, Шели!

Я закрыла глаза. Счастье? Я уже не помню, какое оно. Мое счастье развеяно по Мендемаю крупицами пепла, мое счастье разрублено на куски где-то так далеко, что я даже не могу оросить эти куски своими слезами. Единственный кусочек этого самого счастья заключен в Арисе. А другого мне не надо.

— Я итак счастлива, Веда.

— Как мать и как воин — да, а как женщина? Когда твоего тела последний раз касался мужчина?

Давно… но я помню каждое прикосновение, каждую ласку, как вчера, и эти касания никогда не остынут на моем теле.

— Мне это не нужно. В моей жизни был один мужчина. Один единственный. И это неизменно.

— Все меняется, Шели. Жизнь слишком длинная. Пройдет время, и ты…

Я повернулась к ведьме, которая как раз надевала мне на шею золотые украшения.

— Это лишнее.

— Она не должна почувствовать себя хозяйкой положения, Шели. Ты должна выглядеть так же, как и она.

— Величие заключается далеко не в украшениях и побрякушках, Веда.

Но Веда ошиблась… от былого величия Миены не осталось и следа. Если, со слов Веды, я не изменилась, то принцесса, несомненно, стала другой. Этого не заметить в ее роскошной одежде, золотистой коже и роскошных черных волосах, но она изменилась. Выражение лица, глаз. Что-то неуловимо стало другим.

Она не встала с кресла, когда я вошла в просторную залу с высоченными потолками, но приветствовала меня кивком головы, и я села напротив нее. Нам принесли напитки в хрустальных фужерах. Миена пригубила темную жидкость, и, посмотрев на меня, сказала.

— Люблю рисковать. Пить из стекла, которое способно убить меня.

Я не притронулась к чентьему и встретилась с ней взглядом. Карие глаза казались непроницаемыми.

— Рискует тот, кому нечего терять, Миена. Или когда на карту поставлено слишком много, и риск — это единственный шанс. В остальных случаях — это глупость или самодурство.

Она резко поставила бокал на стол, и карие глаза сверкнули гневом

— А тебе есть, что терять, Зверушка? Разве ты не потеряла все, что только можно было потерять?

Я медленно выдохнула. Что же, можно было ожидать подобного выпада, удара ниже пояса.

— Мои потери остались в прошлом. На данный момент меня волнует будущее, как и тебя.

Она слегка склонила голову к плечу.

— А зверушка поумнела.

— Потери заставляют иначе смотреть на жизнь. Ты приняла меня затем, чтобы обмениваться сомнительными комплиментами, или, может, все же обсудим будущее твоего княжества?

Миена снова пригубила чентьем.

— Я приняла тебя, чтобы посмотреть еще раз на ту, что погубила моего мужа, а теперь нагло потребовала встречи с его законной вдовой.

Я снова медленно выдохнула, стараясь успокоиться. Она намеренно выводит меня из равновесия, прощупывая почву. Заставить нервничать, злиться…

— Ты приняла меня не за этим, а потому что твое княжество в опасности, и ты прекрасно знаешь, насколько сильна моя армия. Тебе стало интересно, что я могу тебе предложить.

Миена покрутила бокал в тонких пальцах, и, не глядя на меня, сказала:

— На самом деле, мне плевать, насколько сильна твоя армия. Иофамон не взять никому. Само его расположение ограничивает возможности врагов для штурма.

Я усмехнулась. Она действительно настолько глупа или набивает себе цену сейчас?

— Открой карту Иофамона, Миена. Я покажу тебе все слабые места твоего княжества. Более того, расскажу, каким образом мое войско возьмет его в течении суток. При том разными методами. Могу привести в пример как минимум три из них.

Она резко вскинула голову и с грохотом поставила фужер на стол.

— Думаешь, я идиотка? Или угрожаешь мне?

— Я думаю, что ты умна. Иначе я бы не пришла к тебе. И нет, я тебе не угрожаю. Зачем? Мы обе знаем, насколько я права.

Она встала с кресла и прошла через всю залу к большому окну. Отодвинула штору, долго изучая что-то недоступное моему взгляду. Возможно, оттягивая время и обдумывая свои слова. Потом повернулась ко мне.

— Ты тоже умна. К моему удивлению. Но позволь спросить, зачем тебе это?

Зачем ты пришла ко мне, если могла взять Иофамон силой?

Я ждала этого вопроса.

— Верно. Я могу взять твое княжество, и мы обе понесем большие потери. Этим может воспользоваться противник и с легкостью разгромить остатки моей армии.

У меня же иные цели. Мне не нужен Иофамон, я хочу вернуть Огнемай. Освободить его от Берита. Я хочу уничтожить всех проклятых братьев. Мне нужны союзники, а не враги.

Миена вздернула бровь.

— А ты амбициозна. Из рабыни в королевы? Не слишком ли высок полет для маленькой бабочки? Взять Огнемай. Уничтожить демонов королевской династии.

— Не слишком. Низко не летаю.

— Месть?

— Можно сказать и так.

Миена несколько минут смотрела на меня и молчала, я так же тянула паузу, давая ей время подумать.

— То есть ты предлагаешь мне объединиться и пойти на Огнемай? Разбить войско Берита?

— Именно!

Я готова поклясться, что ее глаза заблестели неподдельным интересом, даже слегка дрогнула верхняя губа.

— Я слышала, с тобой приехал ребенок. Мальчик. Это твой сын?

— Да. Мой младший сын.

— Он не от Аша, — она не смотрела на меня, а продолжала крутить бокал в руке разглядывая темно-бордовый Чентьем.

— Это сын Фиена. Дети Аша погибли. Это мой единственный ребенок.

Голос впервые не дрогнул, когда я произнесла его имя.

— И ты хочешь, чтобы сын инкуба правил Огнемаем?

— Чем сын инкуба хуже Берита?

Миена усмехнулась.

— Или байстрюка от смертной, верно? Я приму твое предложении, Падшая. Но с одним условием.

Конечно, с условием ты же должна что-то получить взамен. Не так ли? Свободы твоего княжества тебе недостаточно.

— Что именно?

Миена не ответила, она хлопнула в ладоши, и в залу бесшумно вошла служанка, склонилась в поклоне.

— Марисса, приведи сюда Шай.

Я смотрела на принцессу, а она снова вернулась в кресло, откинулась на спинку и поправила тонкой рукой длинные волосы. Потом повернулась ко мне.

— Как насчет того, чтобы породнится с династией Иофам?

Я в удивлении распахнула глаза, в этот момент отворилась массивная двойная дверь и в залу вошла девочка в сопровождении служанки. Малышка строптиво повела плечами, когда рабыня попыталась поправить рукава ее ярко-зеленого платья и с любопытством посмотрела на меня. На вид девочка на год младше Ариса. Ее огненно-рыжие волосы ослепительно сверкали в блеске свеч

— Шай, поклонись, как я тебя учила.

Но девочка вырвалась из рук служанки, и с криком «мама» бросилась к Миене.

Предупредив мой вопрос, Миена посмотрела мне в глаза и тихо сказала.

— Это моя дочь — Шай. Она незаконнорождённая от смертного, которого продал мой отец, как только узнал о нашей связи. Я даже имени его не помню и, скорее всего, он давно помер на каменоломнях или ушел на корм воинам

Я все еще озадаченно рассматривала ребенка. То, с каким спокойствием Миена рассказывала о смерти своего любовника, даже не покоробило меня. Я начала привыкать к жестокости этого мира. Больше не удивляясь тому, на что способны демоны. Я и сама стала жестокой.

— Как ты понимаешь, у Шай нет ни малейшего шанса на нормальную партию в Мендемае. И я предлагаю сделку. Мы оформим брак наших детей по всем законам этого мира. Как только твой сын взойдет на престол, моя дочь займет достойное место возле него. В противном случае — считай, что разговор не состоялся.

* * *

Мы подписали документы тем же вечером. Скрепили печатями, и я заручилась поддержкой той, от кого совершенно ее не ожидала. Теперь мы обе в равной степени были заинтересованы в том, чтобы Берит пал, и Огнемай стал моим. После заключения сделки Миена посвятила меня в состояние армии Иофамона. Оно было плачевным. Не так давно войско понесло серьезные потери после нападения Балместа. Сиар был убит в неожиданном сражении, и Миена скрывала этот факт от всех. Даже от своих подданных. Иофамон держался на честном слове и былом могуществе. Моя армия могла взять его без особых усилий. Миена блефовала, чтобы выторговать себе условия получше. Конечно, я рассчитывала на иной исход, и разочарование заставило нервно кусать губы. Хитрая сука, и я была нужна ей намного больше, чем она мне. Впрочем, я её понимала… она заботилась о своей дочери. Возможно, я бы поступила точно так же.

Я вернулась к себе почти под утро, и, выглянув в окно, застыла. Отряд предупреждал об опасности, притом предупреждал с интервалом в несколько минут. Факелы гасли и возгорались в нескольких местах сразу. По телу пошли мурашки, и предчувствие ледяными когтями сжало сердце.

Прежде, чем я успела осознать, что происходит, на Ифамон напала тысячная армия Берита. И я в ужасе поняла, что мои отряды посылали не предупреждение нам, а сигнал начала боя. Они ввязались в него еще до того, как начали трещать под натиском взбесившихся демонов Берита, ворота Иофамона.

Глава 4

Срывая с себя платье, в спешке натягивая штаны и рубашку, подпоясываясь широким ремнем, я бросала взгляды на Ариса и на Веду, которая всматривалась в сумрак, наполненный воплями, треском костров и свистом стрел. Бойня началась резко, без предупреждения. Я видела, как взбираются на стену вооруженные луками и копьями демоны Берита. Дозору Иофамона пока что удается их сдерживать. Но надолго ли? И моя армия, наверняка, ввязалась в бой. Это даст нам время покинуть княжество. Я знаю о существовании тоннеля, ведущего в сторону Пустоши, но без проводника мы не выйдем в подземных лабиринтах. Мне нужно убедить Миену покинуть княжество вместе со мной.

— Их слишком много, Шели. Они долго не продержатся. Все силы брошены к воротам. Если Берит сделает основательный рывок, они прорвутся к нам в тыл.

— Фиен атакует. Прикроет нас. Он знает, что мы будем уходить туннелем, там нас должен ждать отряд.

Я подхватила Ариса на руки.

— Мне не страшно, мама. Правда, не страшно.

— Я знаю, мой хороший. Ты же воин, а воины не боятся. Держись за меня покрепче. Уходим! Времени очень мало.

— Тебе не кажется странным это нападение, Шели? Когда мы ехали сюда, дороги были чистыми. Берит должен был мобилизовать армию и подготовить к бою. Без подготовки такая атака губительна.

Я посмотрела на ведьму.

— Думаешь, он знал о моем визите к Миене?

— Я не вижу иного объяснения. Знал и готовился к этому.

В этот момент дверь спальни распахнулась, и несколько демонов ворвались в наши покои. Я оголила меч, отступая к стене. Кажется, Миена сделала свои выводы из этого нападения, и они явно не в мою пользу.

— Взять предателей!

Оценивая силы, я понимала, что не смогу дать им достойный отпор, я одна с ребенком на руках. И способностей Веды на троих демонов не хватит. Моя охрана разместилась внизу, и сейчас им, наверняка, перекрыли доступ к верхним этажам, а, возможно, и убили.

— Брось оружие, Падшая! Спектакль с перемирием окончен!

Миена вошла в мои покои и с ненавистью посмотрела на меня, скрестив руки на груди.

— Маленькая сучка решила напасть, чтобы не сдержать слово? Ловко ты усыпила мою бдительность. Не понятно только, на что рассчитывала. Сбежать?

Я усмехнулась, глядя в сверкающие огнем карие глаза демоницы. Все же умом она не отличается. Я в ней ошиблась. Хитра, но далеко не умна.

— Напасть? Ты не видишь знамена армии Берита? Да и зачем мне это нужно?

— Это может быть подделка! Отвлекающий маневр!

— Где мои воины? Где Тиберий, Миена?

— Там, где они не могут причинить нам вред. В темницах Иофамона.

Миена бросила взгляд на одного из демонов — видимо, начальник ее личной охраны. Я рассмеялась ей в лицо:

— Бред! Моя армия атакует войско Берита сзади. С тыла. Если бы не они, то Берит уже давно вошел бы в княжество! Ты когда-нибудь воевала? Сомневаюсь. Твои войны сводились к подлым убийствам со спины, дворцовым интригам. Освободи мою охрану. Немедленно!

Миена в ярости сжала кулаки, и ее глаза заполыхали пламенем.

— Принцессе не престало воевать! Воюют только рабы и мужчины, а еще маленькие шлюхи, которые хотят власти!

Раздался оглушительный грохот, и демон метнулся к окну.

— Наши используют катапульт с огненными шарами. Но надолго этого не хватит! Ворота под натиском. Максимум, они будут осаждать город сутками и выкурят нас отсюда.

— Бросайте все. Нужно уходить и сдать княжество Бериту, — крикнула я.

Миена, оскалившись, прорычала:

— Ни за что не сдам Иофамон! Тебе не понять, что значит дом!

Да, мне не понять, что значит дом, а ей не понять того, что княжество не устоит в любом случае.

— Если впустить их во внутрь, можно зажарить их всех прямо здесь. Мы же можем уйти по тоннелю. Я знаю, что под Иофамоном скрыт целый лабиринт, ведущий к Пустоши и Тартосу. Снаружи нас ждет мой отряд. Бросай все и отдай приказ открыть ворота, а потом, закрыв их, поджечь город! Они поджарятся, как в духовке.

— Какого черта я должна тебе верить, Падшая?

— У тебя нет выбора! Иначе мы все здесь сдохнем, и ты, и я. Наши дети! Твои и мои воины. За просто так! За твоё упрямство и глупость!

Миена металась по комнате, утратив человеческий облик. Она то и дело подходила к окну, сжимая и разжимая кулаки.

— Где твоя армия? Их никто не сдерживает. Они, как тараканы, взбираются по стене! Я не вижу ни одного знамени твоего войска!

Я бросилась к окну, не обращая внимания на оголенный меч демона. Всмотрелась вдаль, выискивая в первых лучах солнца сверкающие знамена с огненным цветком. Но не увидела ни одного. Сердце болезненно сжалось. Они отступили? Но почему?

— Где твоя армия, Падшая?

Миена кричала, потеряв самообладание.

— Это ты привела сюда врагов! Ты! Бериту не нужен был Иофамон. Ему нужна ты. Какая я идиотка!

Мне захотелось влепить ей пощечину, чтоб прекратила истерику.

— Возможно, у них другой план. У меня нет с ними связи. Мы вернемся, и ты отстроишь заново свое княжество, но представь, как сильно мы сократим численность его войска. Он не ожидает сдачи города. Да и Огнемай сейчас почти пуст. Это наш шанс на две победы одновременно. Выведи нас отсюда. Со стороны Тартоса нас ждут. Доверься мне! Иначе потом будет поздно!

Принцесса несколько секунд смотрела на меня, затем повернулась к высокому демону в боевых латах. Тому самому, который вынес дверь моей спальни.

— Делай, как она говорит. Мы спустимся в туннель — открывайте ворота. Впустите Берита и поджигайте княжество.

Потом повернулась ко мне:

— Если ты меня обманываешь — я лично убью тебя. Вырву и сожру твое сердце.

Марисса! Забирай Шай — мы уходим!

— Отпусти Тиберия и моих воинов. Нам нужна сильная охрана и они ее обеспечат. Мы не знаем, что ждет нас снаружи!

— Сделай так, как она сказала — отпусти их.

* * *

Вакханалия смерти, я успела к ней привыкнуть за те годы, что встречалась с ее самыми уродливыми ликами и масками. Только самые страшные из них приходят далеко не в лице врага, а в умиротворенных лицах тех, кого мы любим, и кто покинул нас навсегда. Ко всему остальному привыкаешь. Это образ жизни в этом мире, где правит, в основном, смерть, а не жизнь.

Всеобщая истерия, паника снаружи просачивалась даже через каменные стены тоннеля, по которому мы пробирались на другую сторону княжества. Гул от взрывающихся огненных шаров, падающих строений сотрясал тоннель, и сверху сыпалась щебенка.

Я крепко прижимала к себе сына, слегка пригнувшись, шла следом за Тиберием, чуть поодаль Миена и Марисса с девочкой на руках. Замыкала отряд Веда и несколько демонов-воинов.

Я думала о том, почему Фиен отступил от нашего плана. Почему не продолжил удары с тыла, а позволил армии Берита атаковать княжество. Какую опасность увидел инкуб, если увел войско? Чем больше я думала об этом, тем больше начинала нервничать. Фиен мог уйти только в одном случае — если решил, что здесь некого спасать. Что мы мертвы. У нас был план и на этот случай. Он должен был увести войско вглубь гор и переждать, чтобы нанести новый удар по Бериту. Но ни в коем случае не отклонится от первоначального плана — взять Огнемай.

Мы достигли конца тоннеля, и демоны отворили огромный железный люк, ведущий наружу.

Нас там никто не ждал. Ни одной живой души. Вдалеке протиралась бескрайняя Пустошь, а слева скала Тартос заслоняла от нас солнце. Я судорожно выдохнула и посмотрела на Миену. Так не должно быть. Здесь что-то не чисто. Этот отряд должен был ждать до последнего. Как минимум несколько суток.

— Прикажи своим воинам разведать местность со стороны Пустоши. Тиберий, проверь, что там со стороны Тартоса. Что-то пошло не так. Нам придется самим пробираться к отряду через лес.

— Пешком? Без лошадей и провизии? Ты сошла с ума? Куда ты нас вывела, Падшая? Мы сдохнем от голода в проклятом лесу.

Я стиснула челюсти и прижала к себе ребенка.

— Не сдохнем. Фиен не ушел далеко. Они сделают привал в нескольких километрах отсюда. Их путь все равно лежит в Огнемай.

— Похоже, твой инкуб тебя бросил!

Я закрыла глаза, стараясь успокоиться. Мною постепенно овладевало желание оторвать ей голову. Снести мечом к такой-то матери, чтоб прекратила истерить. Я даже невольно стиснула рукоять меча. Меня останавливало то, что с нами дети.

— Прикажи им разведать местность, и двинемся в путь. Чем быстрее, тем лучше.

Тиберий бросил взгляд на Миену, а потом на меня, и сильнее сжал рукоять меча. Я посмотрела на огненную девочку, которая крепко обнимала служанку за шею, потом отрицательно качнула головой, и Тиберий кивнул в знак понимания.

Воины скрылись из вида.

— Они будут ждать еще несколько часов. Мы успеем. Как только соединимся с отрядом, двинемся к Огнемаю.

— Но идти через лес — это самоубийство. Там может быть кто угодно. Эльфы шныряют по Тартосу. Недавно моя разведка обнаружила следы целого отряда остроухих тварей. А у нас охрана из пяти демонов.

— У нас нет выбора. Каждый из моих троих стоит десятерых, и твои самые лучшие. Справимся.

Миена протянула руки к дочери и прижала ее к себе.

— Ты не голодная, Шай? Марис тебя накорми

Девочка обхватила лицо матери маленькими ладошками:

— Накормила. Когда я перестану есть пищу смертных? Когда я стану такой, как ты, мама?

Я отвела взгляд и выдохнула. Все же материнство меняет даже таких сучек, как эта.

— Тихо!

Я обернулась к Веде. Она смотрела в туннель, нахмурив брови. А потом вдруг закричала:

— Отряд! Там! По нашим следам! Их не меньше сотни!

Веда протянула руки к тоннелю, от ее пальцев взметнулись искры, и словно прозрачная волна столкнула камни над выходом из тоннеля. Они с грохотом завалили вход, взметнув облака пыли.

Я не успела отреагировать, вообще не успела ничего понять, как вдруг увидела сверкнувший в руке Мариссы кинжал, она вонзила его в спину Миены и та, распахнув в удивлении глаза, медленно осела на землю, а потом завалилась на спину. Все, что я успела сделать, это метнуть в Мариссу нож, он вошел точно в грудь вампирши в самое сердце.

Я бросилась к Миене, та все еще прижимала дочь к себе и вздрагивала, из-под ее спины растекалась черная лужа крови. Острие хрусталя торчало из груди, и светлое платье окрашивалось в цвет смерти — черный. Господи! Что ж это такое? Как так?

У меня дрожали руки, я выпустила Ариса, склонилась к Миене, но та тряслась всем телом, закатив глаза.

— Возьми девочку, Шели. Я осмотрю рану, — голос Веды доносился словно сквозь вату. Дрожащими руками я попыталась оторвать от Миены малышку, но Шай прижалась к матери всем тельцем, цепляясь за ее плечи, лихорадочно гладила бледное лицо с закатившимися в конвульсии глазами.

— Мама! Мамаааааа!

— Хрусталь задел сердце, она истекает кровью изнутри, и яд уже проникает во все жизненно важные органы.

Миена захлебывалась кашлем, кровь пенилась в уголках ее идеального рта.

Мне казалось, я начала задыхаться, прижимая к себе обоих детей, и в панике оглядываясь по сторонам.

— Марисса, видимо, оставляла метки в тоннеле, вела за собой врагов. Когда поняла, что я закрою выход — выполнила свою миссию.

Веда приложила пальцы к горлу Миены, приподняла веки демоницы, тронула острие кинжала кончиком пальца.

— Она умирает. Мы ничего не сделаем. Если бы я была у себя, то, возможно… а так мы ее не донесем.

— Твою ж мать! Какого дьявола?

Я резко обернулась, непроизвольно выхватив меч — вернулся Тиберий с отрядом.

Они смотрели на демоницу, на мертвую Мариссу и снова на меня.

— Марисса заколола Миену кинжалом, а перед этим оставила метки для воинов Берита в тоннеле.

Я снова перевела взгляд на принцессу, по ее телу проходили волны судорог и лицо посерело. Я сильнее прижала к себе Шай. Девочка кричала и вырывалась. А мне хотелось заткнуть уши от этих диких воплей. Сердце сжималось так сильно… от жалости, ужаса, неожиданности. Меня трясло как в лихорадке, и по спине ручьями стекал пот.

— Что там? — посмотрела на Тиберия, чувствуя, как сама срываюсь на панику. В груди невыносимо болело, словно ее сжало железными обручами.

— Наш отряд …все мертвы. Их перебили, как котят. Видимо, эльфы.

Я всхлипнула и закрыла глаза. Мне нужно успокоиться, нужно дышать медленнее.

— Она мертва, — тихо сказала Веда, — это было очень быстро. Она почти не мучилась.

Я до хруста прижала к себе Шай, и подхватила малышку на руки. Зарываясь в ее волосы пальцами, заставляя склонить голову к себе на плечо, чтоб не смотрела на мать. Веда взяла Ариса за руку.

Несколько минут мы все молчали, потрясенные, обескураженные. Я не могла оторвать взгляд от лица Миены, на котором застыла маска умиротворения. Всего лишь несколько минут назад я сама хотела снести ей голову, а сейчас мое сердце сжималось от жалости. Как нелепо…как…глупо. Самое страшное — умереть от ножа в спину, особенно, если его всадил тот, кому ты всецело доверял и всегда мог повернуться спиной. Все произошло настолько стремительно, что мне все еще не верилось… казалось, это какое-то жуткое видение или сон. Я открою глаза и… но вместо этого я увидела, как начальник охраны Миены склонился над телом своей госпожи и закрыл ей глаза двумя пальцами.

— Шели, — Тиберий склонился к моему уху, — нужно уходить. Эльфы где-то рядом, и я не знаю, сколько их. Нет времени на траур.

Бросил взгляд на плачущую девочку.

— Это нам тоже в дороге не нужно, ее вой слышно на несколько метров вперед.

Он выдернул меч из ножен, и я бросила на него яростный взгляд. Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза.

— Как знаете! Но это обуза!

— Всё! — мой голос сорвался, — Тиберий, закопайте тела. Уходим.

Демон кивнул и махнул рукой остальным.

Мы шли уже больше часа, и мне казалось, у меня отвалятся руки. Дочь Миены уснула, склонив голову мне на плечо. Воины по очереди несли Ариса, а малышка не шла ни к кому. Только ее пытались забрать у меня — она начинала плакать. И мне эта дорога казалась уже нескончаемой. От голода урчало в желудке.

Мы приближались к карьеру. К месту назначения. Но я уже не могла идти, выбилась из сил, видела, как Тиберий бросает на меня яростные взгляды, не понимая, зачем я взвалила на себя эту обузу в виде чужого ребёнка. И как я могла объяснить демону, что, прижимая к себе эту девочку, я вспоминала ту другую… МОЮ… которую не уберегла, которую потеряла. Когда-то много лет назад я точно так же, с двумя детьми на руках, блуждала по лесам. Детский запах… он неповторим, и сейчас чувствуя, как малышка вздрагивает во сне, я не могла разжать рук… когда-то я их разжала и потеряла мою девочку навсегда.

Дети не виноваты в грехах родителей, и это я заставила Миену покинуть княжество, а, значит, это я виновата в том, что произошло и у малышки никого не осталось.

Нет. У нее осталась я. Потому что я ее не брошу.

Когда я в очередной раз споткнулась и чуть не упала, Тиберий сказал, чтоб мы сделали привал.

— Вы не дойдете с ней. Оставайтесь здесь, а я приведу отряд сюда. У нас нет другого выбора. Я оставлю с вами двух воинов Миены, а мы пойдем навстречу Фиену.

Я решительно поднялась с земли и снова осела обратно. Ноги не держали меня.

Я была вынуждена согласиться. Арис тоже устал. Мы выбились из сил, блуждая по этому лесу.

* * *

— Ты правильно поступила, милая… — тихо сказала Веда и присела рядом, привлекая к себе Ариса, поглаживая его по темным волосам.

— Я знаю.

Выдохнула и провела ладонью по спине малышки, прикрывая ее накидкой.

— Вспоминаешь Марианну?

Я закрыла глаза и облокотилась о ствол дерева.

— Я никогда ее не забывала. Иногда мне даже кажется, что я слышу, как она плачет или смеется. Бывает, я так отчетливо вижу ее лицо…кажется, протяну руку — и дотронусь.

В горле запершило, и я судорожно выдохнула.

— Мам, а кто такая Марианна?

Я повернулась к Арису и посмотрела в его светло-голубые глаза. Такие же точно, как и у меня.

— Твоя сестра…она сейчас с ангелами. Смотрит на нас и улыбается.

— Она не с ангелами. Она умерла, — тихо сказал сын, — я уже достаточно большой, чтобы понимать это. А еще отец говорил, что у меня был брат и он тоже умер.

Я почувствовала, как по щеке скатилась слеза, и смахнула ее тыльной стороной ладони.

— Ты скучаешь по ним, мама?

— Да, маленький. Очень скучаю. Очень.

Арис обнял меня за шею, зарывшись лицом в мое плечо, и вдруг спросил:

— Ты любила их больше, чем любишь меня?

Сердце дрогнуло, и я прижала его одной рукой к себе, чувствуя, как по телу пошли мурашки. Дети не задают такие вопросы просто так. Неужели Арис чувствует это?

— Нет. Как я могу любить кого-то больше, чем тебя, Ар? Ты — моё сокровище, ты мой мальчик.

— Но ведь их отца ты любила больше, чем моего.

Арис поднял голову и внимательно посмотрел мне в глаза. Я знала, что когда-нибудь нам придется говорить об этом. Но сейчас? Когда я настолько не готова к этому разговору, настолько устала, что не чувствую ног.

— Мы поговорим об этом потом, хорошо? Обязательно поговорим. Я обещаю.

— Но это правда, мама? Скажи, правда?

— Кто сказал тебе об этом, Арис? Отец?

Он отрицательно качнул головой.

— А кто?

— Ты зовешь его по ночам, мама… папу никогда не зовешь, а его да.

— Кого, милый?

— Аша… так ведь звали их отца, да? Аш?

Я стиснула челюсти и сильнее зарылась лицом в волосы Ариса, целуя макушку.

— Когда-нибудь, милый, я все расскажу тебе. Когда станешь старше, ты поймешь, что нельзя кого-то любить больше, а кого-то меньше. Можно любить только одного или одну.

Вдалеке послышался хруст веток, и я вздрогнула. Веда приложила палец к губам.

Я медленно встала, прижимая к себе спящую Шай и вытаскивая меч из ножен.

Только сейчас мы заметили, что демонов рядом нет. Они исчезли. Два воина Миены. Веда кивнула в сторону чащи, и я поняла ее без слов. Нужно уходить.

Проснулась Шай и тихо всхлипнула, я склонилась к ее уху:

— Тихо, маленькая. Иначе нас всех убьют. Тихо.

Девочка обхватила меня руками за шею.

Вдалеке раздался вскрик, а затем звук падающего тела, и мы рванули в чащу леса. Казалось, нас преследуют, кто-то гонится по пятам.

Я продиралась сквозь кустарники, Веда за мной. Ветки хлещут по лицу и цепляют одежду. Пока вдруг не остановились, как вкопанные. На земле чернели тела демонов в форме армии Берита, а рядом с ними и те двое… с перевязями Иофама. Их убили совсем недавно, в воздухе витал запах свежей крови.

Я, тяжело дыша, бросила взгляд на Веду. А потом мне показалось, что кто-то пристально смотрит на меня из темноты, резко обернулась, и внутри все похолодело — в непроглядной тьме сверкнули чьи-то огненные глаза и исчезли.

В тот же момент мы услышали топот копыт и голоса. Отряд! Тиберий привел отряд! О Боже! Наконец-то!

Огромная тень метнулась слева, и я быстро обернулась, сжимая меч за рукоятку. Топот копыт приближался.

Мне показалось. Это нервы, они сдают после всего, что мы пережили за последние часы. Но кто-то убил демонов-воинов… и этот кто-то сейчас в лесу. Поблизости. Веда озиралась по сторонам, и я видела, насколько она бледна. Ведьму почти невозможно напугать, но сейчас мне казалось, ее трясет от ужаса.

* * *

Уже через несколько минут я крепко сжимала в объятиях Фиена, а он до хруста сдавливал мои плечи, осыпая лихорадочными поцелуями мое лицо:

— Я думал, ты мертва… я видел знак… я думал. Шели! Дьявол…Шели…Я с ума сошел! Серебрянка!

— Тварей убил эльф. Это эльфийский кривой кинжал. Распорол горло от уха до уха. Суки Иофамонские — они привели лазутчиков Берита.

Послышался голос Тиберия.

Фиен смотрел мне в глаза, вытирая слезы с моих щек большими пальцами, и, не отрывая от меня взгляда, крикнул Тиберию:

— Обыщите местность и двигаемся на Огнемай, — провел костяшками пальцев по моей скуле, — они понесли серьезные потери. Зажарились в пекле. А я думал, свихнусь, когда понял, что ты осталась там.

Я перехватила его запястье, чувствуя неловкость от этого безудержного восторга, видя отчаянную страсть в его глазах.

— Я жива, Фиен. Все хорошо. Я просто очень устала.

Потом перевела взгляд на малышку и снова посмотрела на инкуба:

— Это Шай. Она теперь с нами.

Фиен кивнул, убирая руку от моего лица, момент эйфории пропал.

— Дочь Миены. Ее убили, и…

Инкуб усмехнулся:

— Можно подумать, ты спрашиваешь моего мнения. Ты ставишь меня перед фактом.

— Все чисто, Фиен, — Тиберий протянул инкубу обломок стрелы, — Нашли еще несколько трупов воинов Берита. Видимо, шли за отрядом сзади. Пробиты насквозь эльфийскими стрелами, но мы не нашли следов. Видимо, единичные лазутчики, не отряд.

Я еще раз обернулась, вглядываясь в сумрак леса… Внутри появилось странное чувство. Я не могла дать ему определения. Словно дикое волнение, когда разум еще не понял, не уловил, а сердце непонятно почему трепыхается с такой силой, словно проломит грудную клетку. Тот горящий взгляд… разве у эльфов глаза полыхают огнем?

— Что с тобой? — тихо спросила Веда, когда мы оседали лошадей и двинулись в путь.

— Не знаю… я, словно… Не знаю. Мне показалось.

Я пришпорила коня и поравнялась с Фиеном, в седле которого уснул Арис.

Глава 5

Я вздохнула свободнее, когда поняла, что мы понесли минимальные потери, тогда как потери Берита исчислялись тысячами. Теперь нельзя медлить ни секунды, нужно добивать их и идти на Огнемай.

Мы оставили детей с Ведой и несколькими демонами в укрытии, в лесу, а сами ринулись обратно в пекло, в это раз в открытую, всем войском, в жерло мясорубки и пожарища. В такие минуты мною овладевало безудержное желание убивать, оно поднималось изнутри, из недр моего существа, самое темное и жуткое, что дремало во мне, из того пепла, который остался после ужасной потери. Я рвала и резала врага, представляя, что каждый из них был убийцей Аша и моих детей, если бы могла — я бы грызла их зубами. Фиен сражался бок о бок со мной, не оставляя ни на секунду, прикрывая мою спину, так же, как и Тиберий. Но за времена бесконечных битв и походов я научилась не уступать им в ловкости, пусть не в силе и опыте, но я сражалась наравне с ними. И я бы ни за что не согласилась остаться в стороне, Фиен это понял еще при самой первой битве, когда я ринулась в бой вместе с ними. Тогда я впервые была ранена хрустальным мечом и меня долго выхаживала Веда, пока я снова стала на ноги. Учатся на собственных ошибках, а самые настоящие уроки получают только в сражении. Ни одна теория и тренировки не заменят настоящего рукопашного боя, когда ты совершенно не знаешь, какой выпад сделает твой противник, который сам по себе смертоносное оружие, даже без меча. Но мне не было страшно, я не боялась смерти, и это было моим преимуществом. Никто не ожидал от женщины, что она готова драться на смерть, а мои сверкающие волосы очень часто выводили противника из равновесия. В бою у женщины есть преимущества, так говорил Тиар. Никто больше не захотел тренировать меня, считая это бессмысленной затеей, но тренер, который учил сражаться весь молодняк нашей армии, узрел мой потенциал. Он всегда говорил, что мужчины слишком самоуверенны, сражаясь с женщиной, изначально недооценивают противника, и это их первая ошибка в бою. К тому времени, когда они начинают реально понимать, что перед ними достойный соперник, обычно уже поздно и они получают несколько смертельных ранений. Тиар оказался прав. Очень редко я встречалась с врагом, который не отпускал бы самоуверенные шуточки в мой адрес и не думал о том, как отымеет меня, когда победит. У меня была цель — убить, у них, как обычно, взять в плен. Мною руководила ярость, ненависть и жажда мести, а ими недоумение, самоуверенность и похоть.

Мы ожесточенно атаковали полуразрушенные стены княжества, беспощадно добивали беглых воинов Берита еще на подступах к городу, а когда вошли, то вся мощь нашей разъяренной армии обрушилась на войско Берита. Их было намного больше, чем я рассчитывала, но никто бы уже не отступил. Адреналин бурлил в крови, и мы, раздразненные запахом крови, рвались только вперед, чувствовали победу кожей, без какой-либо неуверенности. Мы верили в нее, а вера творит чудеса. Она сворачивает горы и рушит империи. Я научила вере тех, кто, по сути, был полным отрицанием ее, как таковой. Они верили в меня и в то, что я принесу им удачу, а я вела их за собой, доказывая, что они правы. Кроме того, воины Иофама не сдавались и оказывали Бериту ожесточенное сопротивление, как я и предполагала, они стали нашими союзниками на поле боя. Это было тройное месиво, где наш противник явно проигрывал, хоть и обладал численностью войска в три раза превышающую мои подсчеты и предположения. Сложнее всего драться с теми, кто защищает свою землю и Берит нес огромные потери прямо на глазах. Мы драли их в клочья, резали и вспарывали грудные клетки, и я уже не знала, чьей кровью запачкана: своей или врага. Я выдирала сердца и с упоением отшвыривала их в сторону, отпихивая мертвых противников ударом сапога.

Да, в меня вселялся дьявол, и недаром говорят, что женщины более жестоки, чем мужчины, особенно разъяренные женщины, которые мстят. Потом, очень часто, после боя, я не верила, что могла так хладнокровно убивать, я ужасалась собственной кровожадности, и иногда меня тошнило и рвало часами, но только не во время сражения. Словно я становилась кем-то другим, кем-то, способным поджечь врага и испытывать наслаждение от его агонии, вспоминая, как языки пламени забирали у меня любимого. Меня разрывало от ненависти. Я дышала ею и пропиталась до кончиков волос.

Мы прорывались к входу в подземелье, это было моей целью, тогда как Фиен и Тиберий, разделившись с воинами на два отряда, зачищали город. Квартал за кварталом. Метр, за метром. Улицы, усыпанные мертвыми телами демонов, залитые черной кровью, посреди бушующего пламени. Поистине Ад. Один из его кругов, потому что основная битва у меня впереди — Огнемай. И я не успокоюсь, пока не дойду туда.

Мне нужно было вывести жителей Иофамона по тому тоннелю, через который Миена вывела нас с детьми. Немногие поняли моего порыва освободить смертных, но никто не спорил. Нам были нужны люди, и численность только укрепляла наши силы. Добровольных доноров много не бывает. Спасенные пленники в благодарность могли принести нам много донорской крови для воинов недемонов, которые существовали благодаря, именно, этому ресурсу.

Я отдала приказ найти Берита и привести ко мне живым. Не убивать, потому что я лично хочу казнить эту тварь. С особой жестокостью. Второго брата. Оставался еще один — Асмодей. Его я припасла на закуску, кроме того, этот хитрый ублюдок сейчас находилась в мире смертных и даже не представлял, какие потери несут его братья здесь, в Мендемае.

Тиберий с Фиеном оттесняли врага вглубь руин Иофамона, давая мне возможность войти в сам дворец, который почти не пострадал от огня, но уже был окружен им со всех сторон. Еще немного и я не войду туда, сотни жителей будут погребены заживо под руинами. Тех самых жителей, которые могут стать частью моей армии.

Вход в подземелье был завален камнями, видимо, воины Берита специально отрезали путь наружу. Когда мы прорвались в здание, мой маленький отряд уже лишился четверых, и нас осталось всего трое: я и двое преданных, еще со времен Аша, воинов, среди них мой тренер — Тиар. Израненные и изможденные, мы двигали камни, расчищая путь, слыша, как наверху громыхает вакханалия рукопашного. Звон скрестившегося хрусталя, крики и брань.

Я только могла предполагать, сколько моих полегло там и заклинать их быть осторожнее. Молиться за них, как бы странно это не звучало именно здесь, в Мендамае. Можно сказать, в самом Аду.

Огонь полыхал все ярче, расстилаясь оранжевым ковром по полу и выползая змеями по стенам, пожирая краску и гобелены, ковры и дерево, оставляя за собой черный пепел смерти. Не расчистим выход — сами попадем в ловушку, зажатые впереди огнем, а сзади каменной стеной. Если пламя перекроет выход в левый тоннель, мы все здесь погибнем.

— Давайте, родные, давайте же быстрее, — умоляла я, зная, что итак все силы на исходе и что мои воины делают намного больше, чем я, слабая женщина. Я могла бы применить свою силу, но это грозило завалом помещения.

Я постоянно оглядывалась назад, предполагая, сколько времени у нас осталось. Потолок над нами зудел и стонал, казалось, он вот-вот обвалится.

А когда по нему пошли трещины, я в отчаянии застонала — счет пошел на секунды. Огонь фактически лизал нам пятки. Наконец-то удалось расчистить выход, уставшие, истекающие потом, покрытые копотью и кровью, мы двигали последний камень. В воздухе витали искры, и дым забивался в легкие. Я дернула железный засов, отпирая массивные двойные двери.

Жители тут же, в панике, ринулись наружу, и мне не всех удавалось сдержать, успокоить и объяснить, что впереди огненная стена. Я слышала вопли тех, кто горели живьем, бросившись в истерике в самое пекло и быстро подталкивала остальных пленных к левому тоннелю.

— Быстрее! Ну, быстрее же! — голос сорвался, и я почти хрипела.

Потолок трещал все сильнее и начала сыпаться щебенка. Снаружи раздался оглушительный треск и грохот. Я посмотрела на Тиара, который подпирал деревянной балкой потолок — мы поняли, что дворец начал разрушаться.

— Шели, уходите! Уводи людей. Давай. Мы с Ченом удержим обвал, насколько сможем.

Внутри все сжалось, внутренности скрутило от отчаяния. Я не хочу больше никого терять. Я итак слишком много потеряла сегодня! И не только сегодня, черт раздери.

— Нет, мы уйдем все вместе. Нас итак слишком мало! Давай, Тиар, мы успеем!

Демон отрицательно качнул головой и в этот момент огромный кусок арматуры обвалился с потолка к моим ногам.

— Нет у нас времени. Пойдем с вами — завалит всех, а так ты сможешь вывести их через лабиринт в тоннеле. Давай, Шели, ты сможешь. Мы верим в тебя. Все мы.

Демоны подперли деревянными балками своды, но как только убирали руки, свод начинал давить на балки и те крошились. Приходилось удерживать на весу, подпирая пласты изо всех сил. Я видела, как по лицам воинов градом струился пот, как вздулись вены на руках и, от диких усилий, лопались сосуды в глазах.

Бросила взгляд на потолок — весь испещрён трещинами. Времени слишком мало, Тиар прав.

— Удержим на некоторое время. Давай, Шели, уводи их. Ты же знаешь, что я прав. Давай, веди нас к победе! Как ты сказала — не этот мир правит нами, а мы правим этим миром. Уходи!

Я почувствовала, как запершило в горле, как навернулись слезы на глаза.

Тиар был близок к Ашу, сражался бок о бок с ним веками один из самых преданных воинов. Мой тренер. В какой-то мере мой друг. Он научил меня всему, что я знаю, он не раз прикрывал мою спину в бою. Я обхватила его лицо ладонями. Долго смотрела в его желтовато-зеленые глаза.

— Да, мы правим миром. Все верно, Тиар. Но я не хочу вас оставлять. Я не могу!

— Можешь! Ты сильная! Мы гордимся тобой! Мы гордимся выбором Аша! Ты будешь править этим миром, Шели. Обязательно. Ты сможешь!

Он подмигнул мне и усмехнулся.

— Идите. Мы удержим эту громадину.

Я кивнула, погладила его по щеке и, закусив губы, побежала вглубь тоннеля, выхватывая бликами от факела перепуганные лица пленников, которые не знали: ни кто их освободил, ни что их ожидает впереди.

Услышала позади себя голос Тиара:

— За Аша! Сдохнуть! Но не отступить!

Слезы потекли по щекам непроизвольно, я смахнула их тыльной стороной ладони, размазывая сажу и кровь по лицу. Да! За Аша! Он прав! Сдохнуть, но победить!

— Все за мной, я выведу вас из дворца. Вы все свободны!

И они пошли, безропотно и покорно, сжимая детей дрожащими руками, глядя на меня, как на Божество. Они не знали, что внутри меня все переворачивается и что ради них, ради совершенно чужих людей, я только что оставила умирать своих лучших воинов, которые были мне преданны все эти годы. Мир действительно менялся, потому что свирепые демоны отдавали свои жизни за смертных, а смертные умирали за демонов. Ради свободы, ради единственной цели — перемен к лучшему.

Снаружи нас встретил Фиен и Тиберий, воины орали во все глотки победный клич и размахивали знаменами Огнемая. Некоторые хлестали чентьем прямо из горла. По их довольным, окровавленным лицам я поняла, что бой выигран.

— Мы победили, Серебрянка! Сотни пленных и всего лишь десяток потерями! — выпалил Фиен и поднял меня на руки, я обняла его за шею и зарыдала. Слишком много потерь. Страшных и невосполнимых, как же трудно с ними смириться. Подняла глаза на инкуба:

— Берит?

Тот резко выдохнул:

— Сбежал, тварь. Мы не нашли его здесь, возможно, он бросил свое войско еще в самом начале боя и вернулся в Огнемай. Он продуманная и хитрая мразь.

Я кивнула, стараясь сдержать слезы, когда позади нас рухнули последние обломки дворца, и я поняла, что Тиар и Чен навечно остались там, под завалами, гореть и плавиться живьем.

— Значит, мы возьмем его в Огнемае!

Я смотрела на их довольные лица и по-прежнему понимала, что моя жажда мести не удовлетворена, что я получила лишь кусочек, мне нужно намного больше, чтобы успокоиться. Во мне живет жадная тварь, которая никак не насытится. А, возможно, я никогда не смогу удовлетворить свою эту жажду. Потому что победы приносили мне разочарования… Я ожидала, что мне станет легче, а оно не становилось. Ни на секунду.

Я оглядывалась на Иофамон, пока Фиен зашивал колото-резанную на моем плече. На руинах города развевался флаг с огненным цветком.

Стиснув зубы, я думала о том, что очень скоро мы возьмем Онемай, и я провозглашу Ариса наследным принцем. Мы почти у цели. Один из воинов только что вернулся из убежища в лесу и сообщил, что Арис и Шай в порядке. Ожидают, когда мы сможем их забрать. В округе все чисто, не видно следов ни эльфов, ни демонов. Я отправила к ним еще троих воинов для охраны. Мы вернемся не скоро. Только после взятия Огнемая.

Потом передышка ровно столько, сколько времени у нас возьмет на восстановление, чтобы потом пойти войной на Балместа. Я рассчитывала, что и демоны Берита пополнят наши ряды, тогда нас станет еще в тысячу больше. По моим подсчетам, численность эльфов не должна превышать более пяти тысяч, включая мирное население и рабов. Мы справимся. Главное — рассчитать каждый свой шаг и выманить остроухих из Тартоса, где у них стратегически более выгодное положение — высота.

Фиен сделал еще один стежок и посмотрел на меня:

— Больно?

— Нет.

Мне уже давно не больно физически, внутри меня живет столько боли, что по сравнению с ней распоротое предплечье — незначительная царапина, ведь внутри все разворочено до мяса и постоянно кровоточит.

— Довольна победой?

Я кивнула, глядя вперед, сильнее сжимая челюсти, когда он делал еще один прокол иглой, протягивая нитку.

— Нет, не довольна. Тебе, как всегда, мало. Да?

Медленно повернулась к нему.

— Мало. Наверное, никогда не будет достаточно.

— А когда будет уже не с кем воевать, Шели?

— Когда будет не с кем воевать, я смогу наконец-то заниматься воспитанием Ариса.

— А стать моей женой по-настоящему сможешь когда-нибудь?

Мы постоянно возвращались к этой теме, и я с каждым разом понимала — это нескончаемый круг, который я не могу разорвать, потому что официально мы женаты. В глазах моего народа я принадлежу Фиену. И от этой мысли меня передергивало, как от омерзения. Не потому что Фиен был мне противен, а потому что мне претила сама мысль о том, что я могу принадлежать еще кому-то, кроме Аша. Но я ничего не могла поделать с тем, что у нас общий сын и что инкуб — мой законный муж.

— Нет, не смогу, — ответила очень спокойно, но внутри все содрогалась от жалости к нему. Я знала, что причиняю боль, но не могла притворяться.

Жалость — как испорченная почва, на ней никогда не вырастет любовь, она слишком унизительна сама по себе, а любить того, кто в твоих глазах достоин лишь сожаления, невозможно. Иногда настойчивость мужчины пробуждает ответные чувства, а иногда она раздражает. Меня раздражало то, что Фиен постоянно напоминал мне о моем долге, а я не считала, что я что-либо ему должна. Но этот упрек, я видела в его глазах: «я дал тебе жизнь, я дал тебе сына, а ты не можешь подарить мне хотя бы свое тело. Пусть не любовь».

Но я не просила в долг, я не просила меня возвращать и не видела ни одной причины оставаться ему должной.

— Почему?

Медленно выдохнула, стараясь не дернуться, чтобы не мешать ему зашивать.

— Хотя бы потому что — это предательство.

Фиен оборвал нить и посмотрел на меня.

— Никто не считает тебя предательницей, Шели. Нельзя предать мертвеца, потому что он уже ничего не может тебе дать, а я могу. Могу так много, Серебрянка. Если бы ты только позволила.

Протянул руку и тронул мои волосы. Я дернула головой и резко вскочила с камня.

— Я! Я буду считать себя предательницей! И ты ошибаешься — он не мертв. Знаешь, почему? Он живет здесь, — ударила себя в грудь, — живет и будет жить, пока я дышу. И в любви, Фиен, не нужно что-то брать или получать. В любви нужно отдавать. Только отдавать себя целиком и полностью, не ожидая чего-то взамен. Потому что тогда это не любовь, а торговля. Ты мне — я тебе. Поэтому я буду отдавать ему свою верность до конца моих дней и мне стыдно за то, что ты сделал со мной. За то, что в глазах других я с тобой, а не с ним.

— Его нет, Шели! Пойми! Нет его!

— Есть! Просто ты не видишь, и никто не видит, а я вижу. Каждый раз, когда закрываю глаза. Я слышу его даже в легком дуновении ветра, я чувствую его в биении моего сердца.

— Это сумасшествие и паранойя! — Он стоял напротив меня, сжимая руки в кулаки.

— Возможно. Но это МОЯ паранойя и МОЕ сумасшествие.

— Мы не можем быть мужем и женой и при этом не спать в одной спальне годами. Начнутся разговоры и сплетни.

— Мне плевать, Фиен. Ты заварил это, ты пошел на это. Я не просила тебя.

Не упрекай меня в том, что мне было совершенно не нужно.

— А наш сын? — глаза Фена сверкнули. — Он не был тебе нужен?

— Нет! Не был! Я приняла его и полюбила, но он не был мне нужен. Так же, как и ты, и это нелепое замужество.

— Ты бы сдохла, — словно выплюнул мне в лицо.

— Я этого и хотела.

Он вдруг скривился как от боли, а потом взял меня за плечи:

— Но почему, Шели? Я настолько противен тебе, я настолько недостоин твоей любви, что ты так меня ненавидишь? Что со мной не так, Шели?

Внутри снова все сжалось, я приложила ладонь к щеке инкуба.

— Нет. Все не так. Ты не противен мне. Ты такой необыкновенный. Ты самый лучший и самый достойный из всех, кого я знаю. И у меня нет ненависти к тебе. Просто я ЕГО, понимаешь? Настолько ЕГО, что во мне нет ничего моего, что я могла бы отдать тебе. Я наполнена им до краев и во мне не осталось меня самой. Ты бы смог попросить меня у него? Как думаешь, он отдал бы меня тебе? Только он может решить, как распорядится моим телом и моей душой, а пока его нет, я не могу распоряжаться тем, что мне не принадлежит.

— Но его никогда уже и не будет, — глухо пробормотал Фиен.

— Значит, я никогда не смогу принадлежать себе. И тем более тебе.

— Значит, все было напрасно?

— Все было напрасно. Мне жаль.

Я застегнула пуговицы кожаного жакета, нацепила пояс и пристегнула меч.

Спрятала волосы под капюшон и громко крикнула:

— Привал окончен — мы идем на Огнемай.

Глава 6

— Сколько времени нам придется продержаться? — Тиберий озирался по сторонам и нервно сжимал рукоять меча дрожащими пальцами. Слишком опасное место, рядом граница с Пустошью.

— Около трех суток, — его собеседник не снимал капюшона, и ночной сумрак скрывал лицо от посторонних глаз.

— Мы будем истощены.

— У вас нет другого выбора, иначе остроухие не поверят мне и не войдут в город. А нам всем надо, чтоб поверили.

— Думаешь, мы справимся?

— Если сделаете, как я сказал — справитесь. Воины поверят тебе?

— Да. Они уже давно не идут за Фиеном, его авторитет упал в их глазах после поражения в Нижемае, когда мы понесли огромные потери по его вине. Если б не она — его бы давно свергли.

— Сколько пойдут за тобой?

— Около тысячи точно пойдут.

— Этого достаточно. Вы должны будете занять те позиции, которые я сказал. Ты хорошо знаешь Огнемай, что делать при внезапной атаке и осаде тоже знаешь. Я отыграю свою партию, а ты отыграй свою.

— Что будет с ней потом?

Глаза собеседника ярко сверкнули желтым, как внезапная молния и погасли.

— Тебя это волнует? Она моя рабыня и свободы ей никто не давал. Вернется в кандалы и ошейник.

— А с ним?

— Казню лично, — желтый сполох вновь сверкнул из-под капюшона.

— Тебя не было пять лет. Все мы…

— Что вы? Забыли, кто ваш предводитель? Забыли, кому подчиняетесь и кто я такой?

Он двинулся на Тиберия и тот отступил на шаг назад, сильнее сжимая рукоять меча.

— Нет, Аш, не забыли, они считают тебя мертвым. Все эти годы она вела нас. Они могут стать на ее сторону. Тогда армия поделится на два лагеря. Ты знаешь, чем это может грозить.

— Не поделится. Оставь это мне. Она должна открыть ворота, а дальше дьявол нам в помощь. И ты помнишь уговор — обо мне молчать до последнего. Я сам себя воскрешу. Среди вас есть предатель и мне пока неизвестно, кто он, так же, как и тебе.

— Аш! Мать твою, я до сих пор не верю, что ты жив.

— Жив. Живее не бывает, — хищный оскал и ряд белоснежных клыков в темноте, Тиберий вздрогнул. — Последний рывок и мы уничтожим всех одним махом. Что с Нижемаем? Кто там остался?

— Лам с тысячным отрядом и много смертных. Но Лам фанатично предан тебе, Аш, он не пойдет против тебя. Это молодняк на ее стороне, но все сражаются и умирают с твоим именем на губах. Она возвела это в культ.

— Лживая сучка прекрасно знает, как нужно манипулировать. Тем лучше, облегчит мне задачу. Все. Давай. Времени мало. Иди к своим. Больше встреч не будет. Теперь только в Огнемае.

Аш вдруг резко схватил собеседника за шиворот и дернул к себе:

— Хоть одно неверное движение, и ты сдохнешь, понял меня? Надеюсь, ты не забыл, как рискованно переходить мне дорогу, Тиб?

— Я никогда не предавал тебя, Аш.

— Ты предупрежден. Почувствую подвох — заморю всех голодом и подожгу Огнемай. Мои планы могут быстро измениться.

— Я присягнул тебе в верности почти тысячу лет назад, разве за эти годы я не доказал свою преданность?

Пальцы Аша разжались, и он надвинул капюшон ниже на лицо.

— Последнее время многое изменилось. Все. Давай. Встретимся в Огнемае.

* * *

Он шел по её следам от самого Нижемая. В одиночку. Выслеживал и вынюхивал с тщательностью хищника, который на первом этапе только изучает местоположение добычи и ее повадки, чтобы напасть в самый неожиданный момент. До последнего сомневался, что она решится на этот шаг — атаковать Иофамон, как говорил ему Тиберий, но Аш ошибся вдвойне. Шели оказалась намного умнее, чем он думал. Заключила мир с Миеной. Очень хитрый шаг, очень осмотрительный. Он во многом недооценивал ее, точнее, никогда не смотрел на свою женщину с позиции стратега и воина. Аш вообще был слепым идиотом, который позволил себя изменить. Да и не только себя. С ее появлением все начали меняться. Какая-то хрупкая смертная, по сути, никто, былинка, вывернула Мендемай наизнанку. Вывернула восприятие демонов, принципы, ценности. Все стало другим. Но если раньше Аш восхищался этим, поражался её великодушию, доброте, свету, который она излучала, делая из свирепых равнодушных демонов сплоченный отряд мятежников за свободу и иные законы, то сейчас он с отчаянием понимал, что все это было сделано ради амбиций. Проклятая сучка заставила его начать чувствовать, перевернула ему мозги на сто восемьдесят градусов. Тысячелетиями в Мендемае ничего не менялось. Смертная не пробыла с ними и десятилетия, а такое впечатление, что апокалипсис уже начался, и именно с ее подачи.

С какой маниакальной упорностью она шла к победе за победой. Шели многому научилась, когда они были вместе, и он даже гордился ею в какой-то мере, а с другой стороны, Аш ожидал своего часа, когда загонит смертную в ловушку и раздерет на части. На мелкие полоски рваной плоти, расшвыряет по Мендемаю и будет извращенно наблюдать, как гниют ее останки. Ее и проклятого инкуба. Только вначале она будет валяться у него в ногах и харкать собственной кровью. Больше всего ему хотелось снова поставить ее на колени. #286594757 / 13-сен-2015 Туда, к его ногам, к носкам его сапог, где ей самое место.

Они оба заплатят высокую цену за свое предательство. Потому что он сам сдох, он сам уже давно разлагался, вонял падалью и смертью на километры. Они изрезали его на ошметки еще пять лет назад, когда Аш смог наконец-то вернуться домой и понял, что его не ждут. Никто, будь они прокляты, не ждет. Все предатели. Все до единого. Все те, кого он считал своей армией, своими фанатичными воинами. Одни предали его в постели, а другие тем, что не растерзали обоих за это предательство и склонили голову перед этой шлюхой, которая раздвинула ноги, едва он не вернулся домой. Тварь даже не переждала время траура ни по нему, ни по их детям, а трахалась с инкубом и завоевывала ЕГО, Аша, земли. С его именем на устах, с его знаменем. Выбрала верную тактику.

Она оказалась просто амбициозной и продажной сукой, которая так ловко обвела его вокруг пальца, да и не только его, а многотысячную армию демонов. В ее маленькой, серебристой головке, которую она склоняла к нему на плечо по ночам после жарких часов любви, после стонов и криков, которые дарила ему и которые он вырывал из нее силой, сатанея от страсти, зрел свой собственный план по завоеванию власти. Он обнажил перед ней спину, потому что доверял. Впервые за всю свою гребаную вечность, он кому-то доверился. Между лопатками до сих пор торчат ножи, которые она вогнала в него по самую рукоять. Он насквозь прошит этими лезвиями лжи и лицемерия.

Как же он верил ей, любил её. Безумно, до дрожи, до озверения и бешенной ревности, до неестественной кровоточащей в мозгах нежности.

Только от звука её имени у него напрягался каждый нерв на теле. Он мог сдохнуть за нее без сожаления, а её улыбка согревала его изнутри. В голубых глазах плескался его мир. Новый. Особенный. Она — как символ перемен, как свежий воздух в серном смраде Ада. Дьявол, все оказалось маскарадом. Мендемай меняет всех, даже падших ангелов превращает в химер.

Сейчас Аш хотел только одного — заставить ее приползти к нему на коленях и посмотреть этой твари в глаза, когда она его узнает, а потом мучительно долго, заставлять ее жалеть о каждом дне ее жизни. Никчемной, бесполезной жизни ЕГО рабыни, которая слишком высоко поднялась и которую он опустит так низко, что она пропитается грязью и собственной кровью. Она будет нести ответ за все. И особенно за то, что не уберегла их детей. За то, что избавилась от них, чтобы не мешали предаваться похоти с любовником.

Дети. Когда думал о них — внутри все наполнялось дикой болью, агонией, казалось, его кости крошатся, а мясо отстает от них, как у зверя, которого поджаривают на вертеле. Он никогда не думал, что способен ТАК любить. И эта любовь не могла сравниться ни с чем. Это было так же естественно, как дышать. Смотреть на малышей, видеть в них себя и захлебываться идиотским восторгом, что это его дети, часть его самого. Вечность можно потрогать и коснуться губами, вдыхая запах свежести и молока. Замирать, когда маленькие пальчики касались его лица, видеть абсолютную любовь в сиреневых глазах дочери, обожание, бескорыстное, нежное, хрупкое.

Он мог за них убивать и умирать сотни раз, он понял, что значит полное обесценивание собственной жизни ради кого-то другого, значение вселенской нежности и отчаянной привязанности. Когда узнал об их смерти — хрипел и ползал по каменному полу, орал до хрипоты, до крови из глотки и плакал. Да, бл**ь, он плакал впервые за свою вечность, он рыдал. Он проклинал себя и ее, но больше себя. Его детей резали, как скот, а он в это время валялся растением в замке Балместа. Не уберег. Не смог защитить. Полное бессилие перед чьей-то жестокостью и прежде всего перед ЕЕ равнодушием к ЕГО детям. Он мог бы простить ей многое, пусть даже не простить, но закрыть глаза, возможно, даже оставить ее в покое. Но он никогда не простит ей смерти детей! Никогда, будь она проклята. Трижды проклята!

Они мертвы по ее вине, а он подарит ей так много боли, что ее вопли и рыдания буду разноситься по всем землям Мендемая. Она позавидует грешникам в Аду. Он казнит ее лично. Медленно, изощренно, так, чтобы прочувствовать каждый миг ее агонии, просмаковать, ощутить на языке вкус лживых слез и ядовитой крови. Пусть орет. Так же, как кричали его дети, звали мать, когда их убивали, а рядом с ними никого не было. Не было той, что должна была беречь и любить их. Той, что обещала ждать, когда он шел на смерть ради них и своего народа, а вернулся в пепелище, в руины, на которых она построила себе новую жизнь, а он мог только ковыряться в тлеющих головешках и искать ответ на вопрос ПОЧЕМУ?

* * *

Аш наблюдал за боем с вершин Аргона. Долго наблюдал, пока вдруг не понял, что Шели в опасности, что Фиен отступил и оставил ее там гореть в руинах Иофамона. Проклятый, трусливый инкуб отступил и бросил её там одну.

Демону показалось, что он сам возгорелся изнутри, и ожоги оставляют волдыри на его венах и на натянутых нервах до предела нервах. Только Аш может казнить ее, и никто больше. Он слишком долго ждал этого момента, чтобы позволить воинам брата убить ту, кого он хотел замучить лично.

Пришпорил коня и помчался к Пустоши.

В Иофамоне есть тоннель, если удастся проникнуть в него извне, он может успеть. Злобно усмехнулся, когда увидел, что возле входа в тоннель ее ожидает отряд. И это продумала. Недаром присутствовала каждый раз, когда Аш объяснял воинам о стратегии нападения, разрабатывал ходы и планы. Маленькая падшая оказалась достаточно умной, чтобы учиться, наблюдая, применяя его собственные методы. Оказалась умнее Миены, умнее Лучиана и Берита.

Неужели она изначально задумала все это? Грандиозный план по уничтожению Аша и завоеванию земель для себя и инкуба? Они вынашивали его вместе? Он, как идиот, доверял им обоим, как себе. Часто оставлял наедине или поручал Фиену присмотреть за ней. Что они делали в его отсутствие — одному дьяволу известно. И только от мыслей об этом внутри растекался яд, он плавил мозги, взрывался огненной яростью боли и ревности, заставляя нажираться чентьемом до беспамятства, рушить все вокруг, убивать, трахать шлюх и драть их на части, представляя, что это она. Сколько раз за эти годы он уже мысленно убил ее? Тысячи.

Выл, как дикое животное в лесу на кровавую луну и крошил деревья, пугая всех лесных тварей ревом преданного и загнанного в капкан своих иллюзий рогоносца-демона.

Лживый мир, лживые женщины, лживые братья. Все, что его окружает, — сплошная фальшь. И единственная, кому он поверил, оказалась хуже всех вместе взятых, потому что смогла разодрать его бессмертное сердце на куски и измазать грязью предательства каждый из них. Растоптать тот огненный цветок, который жил там, поотрывать ему лепестки и порвать тонкий стебель. Так он и остался кровоточить обрывками воспоминаний, постепенно превращаясь из огненного в каменный, покрытый трещинами ее измен.

Аш убил их всех. Всю ее охрану до единого и оставил мертвецов гнить на жестоком Мендемайском солнце. Он с упоением отрезал им уши, оскверняя трупы тех, кто некогда сражался с ним бок-о-бок и присягали в верности. Так надо, и это самые малые жертвы, на которые байстрюк готов был пойти ради своей цели. Теперь они по разные стороны баррикад.

Проклятый Эльф открыт с ним и не скрывает своих планов на Аша. Враги иногда намного честнее друзей, потому что ненависть откровеннее всех эмоций вместе взятых.

Враг причинит тебе боль правдой, но от нее не останутся шрамы, как от лживой преданности друзей. Враг бьет в лицо, а близкие — в спину, потому что к врагам спиной не поворачиваются. Только даже Балмест не знает, какой именно план Аш вынашивал годами нахождения в плену у эльфов, и чего ему стоило завоевать доверие короля и усыпить бдительность одного из самых хитрых правителей.

Иногда стоит пожертвовать десятком ради того, чтобы спасти тысячи, и Аш жертвовал без сожаления. У него нет времени на слабость, эта роскошь непозволительна для демона, который затеял двойную игру. Игру, которую продумал до мельчайших деталей, когда вернулся к Балместу сам, добровольно и принял его предложение. Стратегия всегда была его коньком, и, как говорил отец, численность войска не всегда гарантирует победу, сотни мечей в руках идиотов бесполезны, когда на поле боя противник, у которого, помимо оружия, имеются мозги в голове. Потому что голова управляет руками, а не наоборот.

Но иногда жажда мести затмевала разум. Особенно, если он приближался к Шели слишком близко. Аш бы выкрал ее прямо сейчас, когда она вышла с небольшим отрядом иофамонцев из тоннеля, но не мог. У него были другие планы. И жажда мести не должна затмить его цели.

Аш убедился в том, что Тиберий вернулся с отрядом и сам скрылся в лесу, зная точно, какой дорогой они пойдут. Отпустив коня, крался следом черной тенью по веткам деревьев, по кустарникам и зарослям, не сводя с нее горящих ненавистью глаз. Не мог отказать себе в мазохистском удовольствии наблюдать за ней.

И им снова овладел соблазн послать все к дьяволу, поквитаться с ней сейчас. Даже разум помутился от этого бешеного желания разодрать ее на части немедленно. Зверь внутри разорвал все цепи и жаждал нажраться ее крови.

Жаждал в эту минуту даже больше, чем вернуть себе все то, что потерял.

Он устранил двух иофамонцев и постепенно подкрадывался к месту привала, где оставались только Веда и Шели. Но едва завидел ее вблизи — замер, и не мог сдвинуться с места, потому что она нанесла ему еще один удар под дых, выбила его из равновесия и заставила скорчиться от боли, согнуться пополам и сжимать челюсти до крошева, скрипеть зубами. У нее на руках был ребенок. Двое детей. То, как она нежно прижимала к себе мальчика и ворковала с ним, не оставляло сомнений — это ее сын. ОТ НЕГО! Мать ее! От него! Она бросила детей Аша, а ребенка проклятого инкуба любила. И девчонка. Огненно-рыжая. Она льнула к Шели, обвивая ее шею руками. Значит, двое детей Аша мертвы, а дети инкуба живы.

Свидетельство ее измены, свидетельство ее любви к другому. Живое и говорящее доказательство предательства. Смотрел и чувствовал, как внутри даже каменный цветок крошиться на осколки.

Ненависть лишала рассудка, перед глазами шли огненные круги, его ломало и рвало на части. В это момент Аш впервые пожалел, что не сдох там, в замке Балместа. Нет ничего страшнее этой бесконечной серной кислоты, бегущей по венам, пенящейся и бурлящей, которая разъедает до костей его плоть, превращая в обезумевшую тварь, готовую к кровавому пиршеству.

Только ее боль утолит зверя, только ее слезы и крики. Возникло желание убить их всех прямо там. Прикончить и избавиться от боли….Но он понимал, что после её смерти будет еще больнее, после ее смерти он сгниет окончательно. Ненависть держит на плаву, над болотом и окончательной деградацией. Вначале нужно вернуть себе все то, что принадлежит ему по праву. Хладнокровно и расчетливо, именно с ее помощью, использовать суку так, как она использовала его. А потом поквитаться. У него будет время, чертовая туча времени после того, как вернет себе Огнемай и свою армию.

Снова посмотрел на нее и стиснул челюсти. Не изменилась — такая же красивая, нереальная для этого мира. Когда-то он мог ворваться в ее мысли и знать, о чем она думает, когда-то она принадлежала ему. Его собственность, его вещь, которую он мог сломать в любой момент, а вместо этого вознес до себя. Поднял на пьедестал. Она изменила его. Она научила его тому, чего Аш никогда не знал и, будь она проклята, лучше не знал бы и дальше. Так было легче жить.

Шели вдруг резко обернулась, и он отпрянул в темноту. Женщина встала во весь рост, лихорадочно оглядываясь по сторонам, словно успела заметить его. Сильнее прижала к себе ребенка, и он со стоном закрыл глаза, вспоминая, как когда-то она так же обнимала его детей, ласкала и целовала их, ворковала над ними. Заставила поверить, что бывает иначе, что его собственная память не обманывает его, когда выдает картинки из далекого прошлого, где темноволосая женщина качала его самого на руках и пела колыбельную.

Грязно выругался про себя, когда почувствовал приближение отряда. Наблюдать за тем, как бывший друг соскочил с коня и бросился к ней, оказалось сущей пыткой. И то, как Фиен прижал её к себе, осыпая поцелуями бледное лицо Шели.

Были мгновения, когда самому Ашу невыносимо, до жжения в костях, хотелось притронуться к ней. Так сильно хотелось, что он ломал костяшки пальцев о стены, казалось, его клыки раскрошатся от постоянно сжатых челюстей, а в голове разорвется огненная магма. Он закрывал глаза и слышал её голос, он даже чувствовал запах серебристых волос. Рычал и скалился от отчаяния и ненависти к себе за эту неконтролируемую слабость.

Напиваясь чентьемом, он видел всех тварей ада наяву, они пожирали его изнутри.

Вернулся обратно к Балместу, и всю ночь напролет остервенело трахал его сестру во все отверстия, вспарывал когтями ее плоть, вгрызался клыками, под её дикие крики боли. В самые острые моменты, он видел перед глазами белые волосы и голубые глаза Шели, и ему стоило дьявольских усилий сдержаться и не вырвать сердце принцессе. Но тогда Балмест казнит его немедленно, вряд ли сдержат даже собственная выгода и интересы.

После нескольких часов остервенелого вдалбливания в окровавленное тело эльфийки, пришел в ярость, бросил недотраханную, ушел к себе, а она истерила под дверью, молотила кулаками в дверь, грязно ругалась, угрожала всеми пытками ада и казнью, а потом плакала и умоляла впустить ее. Умоляла позволить спать в его ногах, целовать его руки. Потом снова угрожала. Распахнул дверь, и за волосы втащил в свои покои, бросил на колени и, расстегнув штаны, ворвался в ее рот, по самое горло, удерживая за волосы, насаживал на вздыбленный член, не получая разрядки, полосовал ее щеки когтями и наконец-то излился под судорожные сжатия ее гортани, она сглатывала его сперму, а он понимал, что не получил никакой разрядки, что весь этот извращенный секс только будит в нем совершенно обезумевшего монстра. Отшвырнул эльфийку в сторону и свалился на постель пьяный, измазанный ее кровью и опустошенный.

В дверь ломилась охрана, взбудораженная дикими воплями принцессы, но, когда они ворвались в покои вместе с Балместом и тот, увидев истерзанную сестру, приказал взять Аша, она бросилась в ноги брата и умоляла не трогать любовника, который лежал на постели и с самоуверенной усмешкой смотрел на короля Эльфов.

Принцесса кричала Балместу, что это она сама просила Аша быть грубым и жестоким, тот ни в чем не виноват. Сколько раз повторялось одно и тоже, сколько раз она, изодранная, жалкая, залитая слезами, просила за него перед братом после очередной вакханалии зверств байстрюка.

Балмест терпел, но не трогал беснующегося демона, и не только потому что сестра заступалась за своего психопата — любовника, а потому что Аш был нужен ему самому.

В этот раз эльф приказал слугам вынести сестру из покоев Аша, а сам стал в нескольких шагах от демона, сложив руки на груди и, прищурив глаза, смотрел на наглеца, развалившегося на постели.

— Когда-нибудь она не простит тебя, и тогда я лично сдеру с тебя кожу живьем.

Аш расхохотался. Унизительно, громко, так, что его смех разнесся эхом под сводами высоких потолков, а эльф сжал челюсти и кулаки.

— Простит. Ей нравится, чтоб ее драли, как шлюху. Знаю, что у тебя нет опыта с женщинами, но иногда есть такие, которые любят, чтобы с ними обращались, как с тряпками и вытирали о них ноги. Это перерастает в зависимость, чем меньше ее хочешь, тем больше она просит оттрахать самыми разными способами.

— Ублюдок! Мы говорим о моей сестре! О принцессе Эльфов, а не о твоих шлюхах-рабынях.

— А принцессы не могут быть шлюхами?

Аш приподнялся на локтях и посмотрел на Балместа из-под густых бровей.

— Когда-нибудь я убью тебя, — процедил эльф.

— Когда-нибудь я могу убить тебя. И мы оба знаем об этом.

Балмест сделал инстинктивно шаг назад. Боится. Правильно делает, остроухая тварь. Когда-нибудь его засушенные уши украсят перевязь Аша.

— Падшая взяла Иофамон и идет на Огнемай, — сказал Балмест, глядя на реакцию демона, тот продолжал лежать на постели и смотреть в потолок.

— Она уже взяла Огнемай, ты плохо информирован, Бал.

— И что? Ты так и будешь валяться и напиваться здесь, пока они там празднуют победу?

— Они не празднуют победу, они считают свои потери, а победу они будут праздновать сегодня утром. К тому времени я окружу Огнемай со всех сторон и отрежу им все пути к отступлению. Мы не будем атаковать город — мы возьмем их измором. Пока голодные и изможденные, они не приползут к нам на коленях. В Огнемае не осталось запасов еды, нет смертных рабов. Она планирует привезти их туда из Нижемая после того, как вывесят знамя на шпилях дворца.

«Мое, бл**ь, знамя!» Аш резко сел на постели и прищурился.

— Мы отравим воду во рве концентратом жидкого хрусталя, мы заблокируем все входы и выходы из города. Через несколько суток они сдадутся.

Балмест усмехнулся и прищёлкнул языком.

— А не проще поджарить их там так, как Падшая поджарила жителей Иофамона вместе с воском Берита?

— Нет! Огнемай падет без разрушений и сражений. Это мой город, и я хочу получить его обратно. Это был наш уговор, если ты помнишь.

— Умный и хитрый сукин сын.

Аш перевел взгляд на Эльфа и снова усмехнулся.

— Приказывай собрать войско, Балмест.

— Значит, после взятия Огнемая, с демонами покончено? А, байстрюк?

От этих слов Аша слегка передернуло. Напоминание, что с его помощью проклятый остроухий ублюдок планирует уничтожить целую расу, заставило демона сжать руки в кулаки. Держать себя в руках. Балмест не должен заподозрить, что Аша действительно волнует этот факт.

— Не расслабляйся. Еще есть Нижемай и Асмодей с Беритом. Оба скрылись в мире смертных, но они вернутся. Ну и я собственной персоной тебе на закуску, если не подавишься.

Глаза Эльфа сверкнули, он явно не мог скрыть своих мыслей насчет судьбы байстрюка после взятия всех городов. И сукин сын вполне мог осуществить свой план, потому что Аш останется фактически один и без армии. Только Балмест, как всегда, делает одну из самых распространенных ошибок зарвавшихся и самоуверенных диктаторов — он недооценивает противника.

— Думаешь, что мне будет трудно справиться с тобой, Нэд?

— Думаю, что до этого еще есть время, Бал.

Глава 7

Я смотрела, как знамя развевается на ветру, как огненный цветок переливается в тусклых лучах Мендемайского солнца и на секунду мне показалось, что на шелковой материи видны потеки крови, она стекает вниз и капает на землю, как жуткий дождь из преисподней.

Да, именно это знамя было выстрадано больше, чем какое-либо другое из его братьев-близнецов. Потому что эта победа стоила мне сотен воинов- демонов, бессмертных всех рас и смертных, которые полегли на подступах к городу. Это был самый ожесточенный бой за все годы возникновения сопротивления. Но в отличие от врага, мои воины знали Огнемай, знали каждый камень и каждую лазейку, мы проникли туда под покровом ночи, заслав двух лазутчиков, которые открыли для нас тоннель, по которому вся наша армия пробралась в город. Мы победили. Какой ценой? Это уже не имело значения. Мы все были готовы заплатить любую цену, все знали, на что они идут.

Внутри клокотала волна триумфа, и вместе с этим саднило в груди и щипало глаза. Больно вздохнуть.

Вот я и достигла своих целей. Одна. Без него. Добилась того, к чему Аш вел нас долгие годы. Завершила начатую им войну. Поставила точку, жирную и бесповоротную. Я вернулась в Огнемай. Домой. В его дом, как и хотел мой любимый. Только зачем все это мне одной?

Иногда поднимаясь на самую вершину высокой скалы, долго, упорно, стирая в кровь ступни, ломая ногти, рискуя сломать себе шею…. Ты смотришь наверх и думаешь о том, сколько тебе еще карабкаться по отвесной скале, падаешь, висишь над пропастью, глядя с ужасом вниз, а потом снова взбираешься дальше, истекая потом, с дрожащими ногами и руками, с неимоверно зудящими мышцами и слезами усталости на лице. Но самое страшное, когда, поднявшись на самый верх, вдруг понимаешь, что дальше идти некуда, борьба окончена, а в ней был весь смысл твоей жизни, и вдруг он исчез. Его больше нет. Возникает дикое чувство опустошения и желание шагнуть прямо в пропасть, расправить руки и лететь вниз, чтобы сломать на ее дне все кости и, умирая, снова смотреть на вершину, мечтая ее покорить.

Так и я стою на зубчатой стене Огнемая, рядом со знаменем, и мне хочется сделать шаг вперед, упасть в ров с водой — пусть меня накроет с головой. Но не имею права. Я не одна и обязана жить ради Ариса.

Когда появляется ребенок, ты уже не принадлежишь сама себе, не имеешь права тонуть в тоске и отчаянной пустоте. Только мысли о сыне давали мне силы бороться с диким чувством опустошения, когда после головокружительной победы от меня самой остались одни руины, словно эта война произошла внутри меня и там не было победивших, только проигравшие.

Смотрела вниз, на то, как складывают трупы на телегу и везут ко рву, чтобы сжечь тела, как подобает в Мендемае — и внутри все переворачивается, закрываю глаза — а перед ними ОН на своем вороном коне, въезжает в город, и все преклоняют колени, скандируют его имя… а позади него я, на Люцифере, еще не понимающая, как сильно люблю его. Сколько раз я вспоминала именно этот момент, когда мечтала взять Огнемай и триумфально войти в город, как Аш когда-то. Я помнила этот день, впрочем, как и все до него, и после.

Как же я хочу, чтобы он вернулся ко мне, как же невыносимо понимать, что все осталось в прошлом, что никогда больше не увижу, не прикоснусь, не вдохну его запах. Внутри все сжалось в пружину из колючей проволоки, позволю ей распрямиться — шипы разрежут меня изнутри на ошметки. И я держу ее, держу невероятным усилием воли все эти годы, мне страшно, что когда-нибудь я больше не смогу удерживать и боль убьет меня, вернет в безумие.

Задержала дыхание, прогоняя тоску. Не сейчас. Не в эту минуту, когда мой народ хочет видеть улыбку на моем лице и наконец-то праздновать победу. Я буду плакать ночью, в тишине и беззвучно, как и в прошлую ночь и как тысячу девятьсот пятьдесят ночей до этого.

Внезапно заметила, как к воротам приближается отряд. Очень странно приближается, медленно, словно конями никто не управляет, и они бредут в разнобой. Приподняла руку, заслоняя глаза от солнца, и резко выдохнула — наш отряд. Я выслала их час назад в Нижемай, по дороге они должны были забрать Ариса, Шай и Веду, и к утру быть здесь, но прошло чуть больше часа, а они вернулись. Всмотрелась вдаль — кони топтались на месте у рва, но мост так и не опустили.

Внутри зарождалось тревожное чувство и сердце замедляло бег, а потом сильно билось в горле, чтобы снова замереть от предчувствия. Я приподняла подол платья и вниз по ступеням, подворачивая ноги, чувствуя, как паника подкрадывается вдоль позвоночника к затылку. Мне на встречу поднимался Фиен, бледный, как полотно.

— Что там? Почему не открывают ворота, не поднимают мост?

Фиен замер на одной из ступеней.

— Потому что все они мертвые, Шели.

Я шумно выдохнула и облокотилась о стену.

— Что значит мертвые? — пробормотала, чувствуя, как начинают шевелиться волосы на затылке.

— Обезглавлены все до одного, головы привязаны к лукам седел.

— Как так? — я не верила своим ушам, облокотилась о стену.

— Это не всё, Шели. Пятитысячный отряд эльфов приближается к городу и через несколько часов будет здесь. Они растянулись по периметру города, окружают со всех сторон, все наши гонцы не вернулись обратно. Мы не хотим рисковать и опускать мост — это может быть провокацией или ловушкой.

Мне казалось, что под ногами разверзлась бездна, и я медленно в нее падаю.

— Нас на тысячу меньше, — прошептала и посмотрела на Фиена, — почему их так много?

— Не знаю, Серебрянка, но они здесь и нам нужно готовиться к обороне, а, возможно, и к осаде города. И я скажу тебе, первое лучше, чем второе.

Он прав. Первое намного лучше, чем второе. Я сползла по стене и, обхватив себя руками, тихо спросила:

— На сколько времени нам хватит провизии?

— Не на сколько, Шели. Все смертные в Огнемае мертвы. Их уничтожили еще до того, как мы взяли город, продукты питания сожжены армией Берита или разворованы мародерами. Вся надежда была на отряд, который отправился в Нижемай.

Я вскинула резко голову и посмотрела на инкуба:

— Это значит, что мы будем в ловушке?

Он кивнул и стиснул челюсти. Несколько минут мы молчали, а потом я встала с пола и решительно сказала:

— Готовьтесь к обороне города, займите позиции, лучников на стену, топите хрусталь, нагревайте смолу. Мы не сдадим Огнемай. Будем стоять до последнего.

«Сдохнуть, но победить!»

Он кивнул, потом вдруг резко сжал мои ледяные пальцы.

— Главное, что Арис в безопасности. Веда позаботится о нем. Не переживай, родная, мы выстоим.

Как же мне хотелось ему верить, но я видела по глазам Фиена, что он сам себе не верит. Никто не думал, что Эльфы решаться напасть. Они никогда не шли в бой в открытую, только партизанские вылазки и ловушки. Возможно, я плохо изучила противника. Мы должны были предвидеть, что остроухие могут пойти в атаку.

* * *

Я так и осталась на стене, в укрытии, наблюдать, как надвигается целая армия эльфов и как сверкает их синее с серебром знамя в лунном свете. Фиен был прав — они не собирались атаковать, а разбили лагеря по периметру всего города. Вокруг двойного рва с водой и огненной магмой. Мертвый отряд так и продолжал крутится возле рва и от осознания этого у меня сводило судорогой ужаса все тело. Это по-настоящему страшно видеть, как кони топчутся на месте, перебирают копытами, а на их спинах обезглавленные мертвецы, которых мы даже не можем похоронить. Они там, внизу, как упрек мне, что не смогла предвидеть и предотвратить этого нападения. Я бездарный предводитель, глупый и наивный. Это я во всем виновата, не просчитала, не подумала. Повела всех на верную смерть, оставила сына в лесу. Вот она — та самая пропасть, а я на вершине, и уже шагнула в нее, потащив всех за собой прозрачной веревкой доверия и веры в меня.

* * *

К утру мы поняли, что это был хорошо обдуманный стратегический шаг, как и все, что за этим последовало, казалось, они, словно дьяволы, появлялись из ниоткуда и уничтожали любую попытку прорвать блокаду, словно знали каждую лазейку из Огнемая. Даже подземный тоннель, по которому мы вошли в город, оказался завален снаружи. Нас закупорили в городе, как крыс в ловушке. Воины еще держались, но я видела, как меняет цвет их кожа, как горят глаза от голода и жажды. Сколько времени у нас есть, прежде чем они начнут кидаться друг на друга. Демоны всеядны и каннибализм не считается чем-то необычным среди них. В какой момент они обезумеют

Самое страшное чувство — это голод, особенно среди таких существ, которые по своей природе, как дикие звери, только в тысячу раз сильнее и смертоноснее. Я лишь дала иллюзию, что можно жить иначе, но скоро природа их сущности начнет брать свое.

Кто-то поднимался ко мне наверх, и я с ужасом ждала, что еще мне сообщат. За последние несколько часов становилось только хуже, а внизу беспрерывно полыхал погребальный костер и смрад сожжённых тел раздирал легкие и вызывал позывы к рвоте.

Это был снова Фиен, и по выражению его лица я поняла, что снова что-то случилось.

— Вода во рве отравлена хрусталем, несколько наших умерли после того, как испили её. Остроухие решили взять нас измором. У нас больше нет запасов пресной воды, Шели.

— Почему они не нападают? — тихо спросила я.

— Потому что они умные твари и наверняка знают, что мы сильно ослабли после двух боев подряд. Зачем им рисковать своим войском? Они ждут, когда мы сами сдадимся и откроем ворота.

— Ни за что! Я не сдам Огнемай! Я лучше сдохну!

Сжала руки в кулаки и с яростью посмотрела на Фиена.

— Ищите выход. Где карта Огнемая? Не может быть, чтобы не было лазеек.

— Шели, я вырос в этом городе, я знаю здесь каждый камень и каждый закоулок. Мы проверили все возможные способы выйти из города. Даже те способы, о которых не знает никто, кроме меня и… В общем, такое впечатление, что кто-то из остроухих хорошо знаком с картой Мендемая. И не с той, что может быть у каждого, а с той, которая была только у меня и у Аша.

— Значит, она была не только у вас, — закричала я, чувствуя, как мною овладевает паника, — ищите, не может быть! Я не верю. Мы не можем сдаться. Не можем, Фиен!

Я вцепилась в ворот его плаща.

— Сделай что-нибудь. Скажи, что мы справимся. Фиен!

Он привлек меня к себе, сильно прижал к груди, а я закрыла глаза, чувствуя, как сама слабею от голода и как сильно хочу пить. Освободилась от объятий, глотая слюну, стараясь унять сухость во рту.

— Справимся. Попей немного.

Протянул мне флягу, и я сделала несколько глотков. Вернула инкубу и снова посмотрела вниз. Вдалеке, за рвом виднелись огни, мне казалось, что даже сюда доносится запах еды. Проклятые твари просто приговорили нас и ждали, когда мы повыползаем со своих нор, чтобы перебить нас.

— У нас есть бессмертные других рас, — тихо сказал Фиен и посмотрел на меня.

Я отрицательно качнула головой, не веря тому, что он предлагал.

— Нет другого выбора. Нам придется дать воинам возможность насытиться, так мы продержимся еще несколько суток. Под казармами есть заваленный колодец, там когда-то был еще один тоннель. Нужно дать им набраться сил и начать расчищать его.

Я продолжала отрицательно качать головой.

— Нет! Мы не вернемся туда, где уже были. Мы изменились, мы стали другими, Фиен!

— Открой глаза, Шели! Кто изменился? Мы — демоны. Высшая раса и все остальные расы — лишь звено в нашей пищевой цепочке, они — наша еда. Так было всегда, Серебрянка!

— Они не еда! Они сражались бок-о-бок с вами! Они кровь проливали за нашу свободу наравне со всеми и доверяли нам! Мы снова погрузимся в хаос и беспредел! Мы нарушим собственные законы!

— В голод и в войну действуют иные законы, Шели!

— Именно в войну, Фиен! Именно! Они же доверяют нам, они сами присоединились к отряду, потому что им обещали иную жизнь. Так нельзя.

Я не могу так.

Он вдруг тряхнул меня за плечи.

— А как? Сдохнуть здесь с голода? Думаешь, сможешь сдерживать высшую расу, когда ими овладеют инстинкты и чувство голода затмит все остальное, хочешь бойни изнутри? Мы ее получим. Если не расчистим колодец — ты никогда не вернешь Ариса, Шели.

Я застонала и закрыла глаза. Жизнь — трудная штука, иногда приходится мысленно бросать на чашу весов то, что никогда не думал оценивать. Но сейчас пришлось, и я знала, что выберу, изначально знала. Ненавидела себя за это, но знала. Посмотрела на инкуба, чувствуя, как меня беспощадно тошнит, и едва кивнула головой.

Он прижал меня к себе снова, а я разрыдалась. Только что я переступила через саму себя. Эгоистично, отвратительно. Я решила, кому жить, а кому умирать. Я приговорила к жуткой смерти тех, кто доверился мне.

Потом вдруг схватила Фиена за рукав.

— Нет. Мы поступим иначе. Мы попросим их сделать это добровольно.

— Никто не согласится. Все прекрасно понимают, что голодный демон не сможет остановиться.

— Мы дадим им шанс. Это справедливо. Иначе я не пойду на это. Пусть сдают кровь.

Но я ошиблась, а Фиен оказался прав — они согласились, только демоны были слишком голодны. Почуяв запах крови, они рвали доноров на части, они рычали, как звери, насыщаясь, устроив вакханалию смерти там, внизу, где горели костры и все орошалось черным и красным.

Я зажала уши руками, не в силах слышать дикие крики и чавканье демонов. Они пожирали их у меня на глазах, и никто и ничто не могло остановить запущенный механизм. Фиен прижимал меня к себе, пока я остекленевшим взглядом смотрела в никуда, понимая, что это моя вина, это я решила, что знаю, с кем имею дело. Я, наивная идиотка, подумала, что могу изменить этот мир к лучшему. Но нет никакого мира — это Ад, и твари в нем живут адские. Рано или поздно так бы и случилось, и все это видели, кроме меня, чужестранки, которая выросла на книгах о патриотизме, свободе и праве выбора. Я пришла со своим уставом в чужой монастырь, а монастырь оказался вертепом насилия и полнейшего беззакония.

— Тихо, Серебрянка, тихо. Не слушай их. Скоро они насытятся и приступим к расчищению колодца.

Потом я смотрела, как скидывают в ров тела, как тащат еще живых в клетки, снова разделяя грань иерархии. В ушах стоят крики и упреки: «Ты привела нас на смерть. Ты — виновата! Мы все сдохнем здесь! Ты — убийца! За что? Мы верили тебе! Наши жены и дети сдают для вас кровь годами. Предательница! Лживая предательница! Будь ты проклята, сука!»

К утру я сама почти обезумела от голода и жажды. Меня успокаивало лишь то, что они расчищали колодец, вытаскивая с него камни. Я старалась думать только об Арисе. Только о нем, и ни о чем больше. Потом я позволю себе думать обо всем, потом, когда весь этот кошмар закончится. Но по-прежнему уже не будет. Все рушится на глазах, все, что я строила эти годы, оказалось замком на песке и развевалось по ураганному ветру проклятого Мендемая.

«У тебя не было выбора» — внутренний голос, набатом в висках.

«Выбор есть всегда»

Да! Всегда! Но разве я могу выбрать смерть своего сына? Разве могу после того, как эта костлявая жадная тварь отобрала у меня двоих детей и любимого мужчину… я больше не хочу никого оплакивать. Я больше не переживу потери. Да, жизнь моего сына дороже их жизней. О, Господи!

Упала на колени и сильнее зажала уши руками… когда они прекратят так кричать? Я не могу больше это слышать, а потом понимала, что это галлюцинации и крики раздаются у меня в голове. Там уже давно никто не кричит, они мертвы и обглоданы. По моей вине. Я запрягла овец и волков в одну упряжку и теперь слишком поздно кого-то оплакивать.

Так и сидела наверху, вжавшись в стену, раскачиваясь из стороны в сторону, пока Фиен не произнес то, что я так боялась услышать. То, о чем даже думать не хотела.

— Кто-то завалил выход снаружи. Этот тоннель непроходим, как и все остальные. Тиберий вернулся ни с чем.

— Но как? — закричала я. — Как непроходим? Кто мог знать о нем, кроме тебя? Ты же говорил, что никто и никогда не знал.

Отчаянье захлестнуло с дикой силой, и я уже не могла ему сопротивляться. Мне хотелось броситься на инкуба с кулаками.

— Говорил, Шели. Я сам не понимаю, как.

Сел рядом со мной, нервно потирая ладони друг о друга, потом запустил пальцы в волосы.

— Нам придется опустить мост и впустить их в город.

— Нет! Ни за что! Я не сдам Огнемай! Ищите выход!

Встала со ступеней, чувствуя, как меня знобит, как подгибаются колени.

— Выхода нет, Шели. Нам придется сдаваться или умереть здесь!

Я повернулась к нему, чувствуя, как леденею изнутри.

— Значит, умрем, а город не сдадим. Слышишь? Я не позволю вам этого сделать! Огнемай не будет сдан эльфам. Он бы этого не позволил.

Слезы текли по щекам, а я их не замечала.

— Там гонец, госпожа, — мы оба обернулись. На ступенях стоял один из воинов, и я старалась не смотреть на его окровавленную перевязь, понимая, что он принимал участие в пиршестве.

— Какой гонец? — спросил Фиен.

— Эльф, с белым флагом. Требует переговоров, — воин посмотрел на инкуба, потом снова на меня, — с вами.

— Пусть убирается!

Процедила сквозь зубы и, пошатываясь, пошла вниз.

— Шели! — Фиен догнал меня, резко повернул к себе за плечи. — Мы должны выслушать, что они предлагают, а потом обдумать. Может, найдем какую-то лазейку. Очнись, приди в себя. Не зацикливайся на городе. Думай о жизни нашего сына и о своей жизни.

— Это трусость! — прошептала я, чувствуя, как силы покидают, как трясет крупной дрожью, а по спине градом течет ледяной пот.

— Это не трусость, а здравый смысл! Не приговаривай целую армию ради ЕГО города. Огнемай не мой и не твой, а ЕГО все равно нет. Выслушай гонца. Дай нам обдумать его предложение. Пожалей свой народ. Подумай о них, Шели, не о себе, не о своих планах, ради которых нас и так осталось меньше половины.

— Хорошо… — я выдохнула, — хорошо, опускайте узкий мост, держите их под прицелом.

* * *

Ворота со скрипом открылись, и я видела, как на территорию Огнемая въехал всадник, во всем синем, со сверкающим шлемом на голове. Серебристый герб эльфийской королевской армии светился неоном на его предплечье. Он не торопился, явно осознавая свое преимущество, и медленно приближался ко мне, осматривая с презрением моих воинов-демонов, которые готовы были его порвать на части, но не смели, потому что я запретила жестом.

Но стоит мне сказать «фас» — и от него даже костей не останется.

Гонец поравнялся со мной и спешился. Нагло осмотрел с ног до головы, словно недоумевая, что я такое и как могу управлять целой армией смертоносных существ, потом сунул руку за пазуху, и я мысленно увидела, как натянулись тетивы луков у дозорных на стене. Одно неверное движение — и сотни стрел пронзят остроухого насквозь.

Эльф протянул мне сверток, сложив руки за спиной, смотрел на меня все с тем же нескрываемым любопытством. Я развернула тонкую бумагу и вскрикнула, когда увидела ее содержимое. Меня пошатнуло, Фиен бросился ко мне, подхватил под руки, а я смотрела расширенными глазами на пряди темных волос в свертке, внутри все переворачивалось, я даже слышала, как лопаются нервные окончания, как та самая пружина потихоньку распрямляется, и я уже могу ее сдерживать. Я знала, что это волосы Ариса, так же, как и маленький медальон, который я лично вешала ему на шею.

Фиен бросился на гонца, схватил его за горло, рыча и скалясь, приставил меч к груди, но я громко закричала «НЕТ!» и инкуб остановился. Повернулся ко мне.

— Нет, Фиен, я прошу тебя, — колючая проволока уже ранит меня изнутри. Инкуб сунул меч в ножны и отпустил побледневшего эльфа, который сразу же утратил всю свою самоуверенность и теперь с трудом сдерживал дрожь во всем теле.

— Чего вы хотите? — хрипло спросила я.

— Открывайте ворота, спускайте мост. Мой господин готов пощадить вас, если вы будете благоразумными и сдадитесь в плен без сопротивления.

— Я не знаю, — судорожно сглотнула, чувствуя, что не могу сказать это вслух, пересилила себя, — я не знаю, жив ли мой сын, поэтому мой ответ — нет. Я должна увидеть моего мальчика и тогда вы получите то, что хотите.

Глаза эльфа сверкнули, он распрямил плечи и поправил воротник плаща.

— Мой господин предвидел, что вы об этом попросите — можете следовать за мной и увидеть ребенка, — бросил взгляд на инкуба, — Только вы. Без сопровождения.

Глава 8

Я услышала, как за мной поднялся мост и, обернувшись, вздрогнула — совсем рядом топтался на месте конь с мертвым всадником, над ним кружили вороны, норовя выдрать из тела куски плоти. Снова к горлу подступила тошнота, я пришпорила коня, догоняя эльфа. Внутри все застывало от мысли, что с Арисом могло что-то произойти и что я не увижу его в живых. Нельзя поддаваться панике, я должна держать себя в руках.

Возможно, когда мы впустим этих тварей в город, нам все же удастся сбежать. Пусть не всем, но главное — добраться до Нижемая — там почти половина моей армии, можно будет вернуться и постараться отбить город. Не все так плохо, Шели. Не все так плохо, как тебе сейчас кажется. Главное, чтоб дети были целы и невидимы.

Мы приближались к лагерю, а мне казалось, что от голода и усталости я сейчас упаду с лошади, предательски кружилась голова, от жажды драло горло. Я смотрела, как эльф пьет из фляги, и мне казалось, что могу убить его за один глоток воды.

Остроухие повыходили из шатров и теперь осматривали меня с ног до головы, отпуская пошлые шуточки и присвистывая. Я выпрямила спину и гордо вздернула подбородок. Нельзя показывать свой страх, нельзя дать почувствовать мои слабые места.

— Тупая шлюха — она и есть тупая шлюха, ей не место среди воинов.

— Когда мы возьмем ваш проклятый город, то тебя, сучку, пустим по кругу. Ты трахалась с Эльфами, белобрысая?

Медленно выдыхаю… не смотреть и не слышать. Не поддаваться на провокацию. Но от мысли, что эти твари могут сделать со мной, когда я попаду к ним в статусе пленницы, по телу прошла судорога ужаса. Я знала, какова участь взятых в плен женщин, знала, что избежать насилия можно будет только чудом. Я даже не смогу перерезать себе глотку, потому что не одна, потому что должна думать об Арисе и Шай.

Гонец сопроводил меня к самому большому шатру и спешился, вежливо помог спешиться и мне. Меня передернуло от этой учтивости, которая очень скоро сменится на жестокость. Я наслышана о зверствах этих тварей, которые иногда в изощренности пыток превосходят даже демонов. Сколько наших вишт они разорили, и я видела жертв этих налетов.

Тяжело дыша, стараясь не шататься от слабости, стояла у коня и ждала, пока меня позовут, гонец скрылся за ярко-синим пологом шатра, расшитого серебряными нитями, украшенного гербами.

— Пусть войдет.

На секунду перестало биться сердце, оно остановилось, и я задержала дыхание. Внутри что-то дернулось, как задетая старая струна. Она издала ноту, похожую на стон, и задрожала в жажде повторения. Тихо, спокойно… Это галлюцинации от усталости.

Я глубоко вздохнула и медленно выдохнула, в проеме показалась голова гонца, он приподнял полог шатра, жестом приглашая войти.

Я переступила порог и остановилась, глядя на мощную спину того, чей голос всего минуту назад вывел меня из равновесия. Разве эльфы не блондины? У этого длинные черные волосы, достающие до поясницы, перехваченные на затылке в тугой хвост.

Там, внутри, все еще дрожала струна, я чувствовала ее трепет, покрываясь мурашками… потому что с ней в унисон уже тихо стонала вторая… они плакали тихую мелодию воспоминаний. Тех, которые обычно приходят только по ночам.

— Господин, Падшая здесь…

— Пошел вон. Оставь нас одних! — как надоевшему псу, который, поджав хвост, быстро ретировался из шатра.

Теперь мне уже казалось, что у меня подгибаются колени, сердце билось о ребра, как подстреленное, а струны внутри начали кричать. Еще секунда — и я сползу на пол. Я бы узнала этот голос среди воплей миллионной толпы.

Но это не может быть он, не может, потому что я сама… его похоронила.

Обернулся — и я хотела закричать, но не смогла, только рот открылся, а перед глазами на секунду потемнело. Я смотрела, и мне казалось, что мое сердце зашлось в немом вопле отчаяния. Узнавание мгновенное. Доли секунд — и внутри все орет, рыдает, воет. Стук собственного сердца и шумное дыхание заглушает все звуки вокруг.

Не знаю, сколько времени прошло. Наверное, вечность. Я молчала, приложив дрожащую руку ко рту, задыхаясь. Легкие обжигало кипятком. Каждый вздох — боль. Настолько сильная, что мне казалось, это последний. Я больше не вздохну и не выдохну.

Оранжевые глаза сверлили меня насквозь, пронизывали, впивались в те самые обрывки сердца и поджигали их, резали, кололи, но я смотрела только в них и горела изнутри, полыхала, как факел.

Сделала шаг навстречу, пошатнулась, всхлипнула. Не могу идти. Ноги не мои и руки не мои. Я вся онемела. В груди нарастает рев, вопль безумия, но я не могу сказать ни слова.

Это не может быть он, и все же это он. В нескольких шагах от меня. В черных штанах и синей перевязи на мощной голой груди, исполосованной шрамами.

Новыми шрамами, потому что старые я рисовала с закрытыми глазами… штрихами слез каждую ночь, даже чертила пальцами, закрыв глаза в отчаянном желании прикоснуться.

Он смотрит по-прежнему в глаза, не шевелится. Не произносит ни звука. Сделала еще один шаг и поняла, что сейчас с ума сойду, если уже не сошла. Хочу кричать и не могу, хочу сказать хоть слово, но вместо звука только дыхание со свистом и слезы…Они сами катятся по щекам.

Еще несколько шагов преодолела, словно, на ногах свинцовые гири. Остановилась совсем рядом, закрыла глаза, вдыхая его запах. Да, это он. Пусть лгут мои глаза, пусть лжет мое проклятое сердце, но я ни с чем не сравню этот запах. Любимые мужчины пахнут особенно, они пахнут общим прошлым, горем, болью и счастьем. Невыносимым, опустошающим счастьем.

Да… вдыхать. Сильнее, глубже. Пружина внутри наконец-то разорвалась, ободрала внутренности шипами. Больно. Очень больно. Я распахнула глаза и протянула дрожащую руку, коснулась колючей щеки. Вздрогнул, смотрит прямо в глаза, а я не знаю, что там… в черных зрачках… И не могу читать этот взгляд, я ничего не могу. Я должна надышаться, поверить, что передо мной не мираж. Второй ладонью касаюсь, глажу скулы и чувствую, как проваливаюсь куда-то во тьму. Сознание плывет, а вместе с ним его образ, он тает в хрустале слез.

Почувствовала, как сжались сильные пальцы на моих плечах. Удержал. Слегка тряхнул. Смотрит в глаза и секунды уже взрываются в висках, клокочут, ревут. Трогаю всего как сумасшедшая. Хаотично, жадно, безумно. Лицо, глаза, волосы, плечи и снова лицо. Пальцы узнают так же быстро, как и слух, и обоняние… но даже если бы и они врали, сердце уже узнало и оно металось в груди, как в агонии, билось и замирало, то толкая меня в пропасть с бешеной высоты, то набирая ее в самую высь, где осознание, рассыпалось на триллионы звезд восторга.

— Аш, — так тихо, что сама себя с трудом слышу, — Аш, — уже громче, — АШ!

Вместе с рыданием, со стоном. Обхватила за шею, рывком, сильно, так, что у самой заболел каждый надорванный нерв, каждый мускул, каждая клеточка кожи. Стиснул в ответ с такой силой, что стало нечем дышать. И пусть. Не хочу дышать. Ничего не хочу. Чувствовать, только чувствовать. Дрожащими пальцами в волосы, зарыться и снова всхлипнуть. Снова секунды иглами в виски. Оседаю в бессилии, а он держит. Крепко. Так крепко, что мне кажется, я вся разломалась на кусочки в его сильных руках. По щекам текут слезы.

Снова обхватила его лицо, изучая, отрицательно качая головой, отмечая каждую черточку, каждую морщинку. Впился в мои волосы пальцами, сжимает сильно, а потом резко к себе, к губам, застыли в миллиметре друг от друга. Глаза в глаза. И я вижу, как там начинает сгущаться магма, сверкать языки пламени. Еще не замечаю, как его пальцы на затылке сжимаются все сильнее, пока не дернул силой назад.

— Узнала… — глухо, как сквозь вату.

Не могу говорить, тянусь к нему, а он не дает, держит сильно, до боли, но мне и так больно внутри, что я почти не чувствую, что он сейчас вырвет мне волосы. Мне хочется прижаться к нему снова, так же сильно.

— Страшно?

Нет. Не страшно. Я с ума схожу, я не знаю, что мне сделать с собой, чтобы перестать дрожать. Но не от страха, а от раздирающей меня радости и вопросов. Множества вопросов. И я не могу пока произнести ни один из них. Все настолько мелкое и ничтожное, не важное и пустое по сравнению с тем, что ОН ЖИВ!

— Начинай бояться, потому что с этой секунды начался обратный отсчет до того момента, как я убью тебя, — шепотом, в миллиметре от моих губ.

Все еще ничего не понимаю, глажу его скулы и вижу, как искажаются его черты, как огонь в глазах загорается все ярче и ярче. Ярость, ненависть… но я не готова понять ни одну из них, я слишком в себе, слишком счастлива, ошарашена, на грани обморока.

— Сука, какая же ты лживая подлая сука, — проводит пальцами по губам, а я вся трясусь, чувствуя, как еще мгновение и я зарыдаю, — как же можно так лгать глазами, дыханием…Как же можно лгать слезами? — провел пальцем по щеке, размазывая слезы и снова по губам.

— Ты жив, — первое слово, и тут же ответом кривая усмешка на чувственных губах. Хохочет мне в лицо, надтреснуто, страшно. Только глаза не смеются.

— Ошибаешься — мертв. Мертвее не бывает.

Только я ничего не слышу. Потом. Все потом. Все еще касаюсь лица, шеи и кончиками пальцев по шрамам на груди.

— Жив… любимый, — непроизвольно и так тихо, со стоном, словно, не веря самой себе.

Ударил наотмашь по губам и во рту собственная кровь. Соленая, горькая, отрезвляя, вырывая из пучины эйфории и волшебства в реальность.

— Еще хоть раз назовешь так — отрежу язык.

В горле застрял крик, дрожу всем телом, не понимая, что он говорит. Почему? Что с ним? Разве он не рад меня видеть? Где-то вдалеке сознания первые сомнения, первые проблески мыслей. Еще не понимание, только отголоски. «Где он был все это время?».

— Аш! Это я… Это же я, — облизывая разбитые губы, захлёбываясь слезами, наконец-то почувствовав голую ненависть кожей, каждой порой, он отдавал ее мне своим диким взглядом, он вбивал ее в меня, выражением лица.

— Ты. Это ты. Я не слепой и не глухой, но лучше бы и ослеп, и оглох, потому что смотрю на тебя, и хочется убить прямо сейчас. Разодрать на ошметки. Смотреть на тебя и рвать когтями, — рычит в лицо, а я чувствую, как пол уходит из-под ног.

— Аш, — колени подгибаются, но он крепко держит за волосы.

— Хозяин! Начинай вспоминать кто я для тебя. Я твой — Хозяин, а ты моя вещь!

Кажется, ты забыла об этом.

Дернул к себе, заставляя стать на носочки.

— Вещь, которая осмелилась решить, что она имеет право распоряжаться собой и раздвигать ноги перед инкубом. Вещь, которая мне изменяла, трахалась с другим, стонала под другим, вышла замуж за другого. Предала меня! Возомнила себя равной!

— Аш… все не так! — быстро качая головой. — Любимый!

Ударил по щеке — и в голове зашумело, хрустнули шейные позвонки, мне показалось, что этот удар мог меня обезглавить, будь он посильнее. Сглотнула слюну с кровью и посмотрела на него невидящим взглядом, сквозь туман слез и непонимания.

— Заткнись и слушай меня, тварь. Ты сейчас увидишь своего ублюдка, а потом вернешься в Огнемай и откроешь ворота, поняла? Одно неверное движение, и я зарежу твоего звереныша, как котенка или освежую и лоскутки кожи пришлю тебе в коробке, а дочь отдам на потеху эльфам.

Постепенно до меня начинало доходить, что происходит и занемевшие пальцы стали замерзать. Аш знает о замужестве, о детях, о Фиене. Конечно, знает! Ведь это он меня заманил сюда. Месть? Ревность?

— Начинаем понимать, что происходит? — сжимает мои волосы еще сильнее, так, что теперь слезы катятся от двойной боли. — Да! Ты умная, маленькая, лживая сучка. Наконец-то включила мозги?

— Ты … ты… это ты все…

— Да, я. Правильно. Именно я.

Нет! Этого не может быть, качаю головой, чувствуя, как зуб на зуб не попадает. Так не может быть! Нет! Только не это. Мы воевали с его именем на губах против него самого? Мы несли потери, потому что он расставлял ловушки?

— Ты не мог, — голос сорвался, как и я… в пучину дикого непонимания и отрицания.

— Мог, — притянул к себе ближе, — представлял, как ты с другим, представлял, как мой лучший друг трахает тебя и ведет мою армию в бой, вешает мой флаг на побежденные города, занимает мое место везде, даже в постели с моей женщиной — и мог!

— Нет! — закричала в искаженное ненавистью лицо. — Нет! Аш! Все не так! Фиен… он

Снова пощечина. На это раз сильнее, и хватка на горле, так, что перехватило дыхание и глаза расширились.

— Правило номер один — не произносить его имя вслух при мне, потому что он уже мертвец, — приподнял меня на вытянутой руке, — правило номер два — забыть обо всем, что было и вспомнить, кто ты такая — никто, — сильнее сжал пальцы, — правило номер три, — ты — шлюха, которая изменяла мне и родила чужого ребенка, больше не имеешь права разговаривать, пока я тебе не разрешу.

— Я не изменяла тебе. Аш, все не так, ты ничего не знаешь, пожалуйста, посмотри на меня. Я бы никогда… я так ждала тебя, Аш. Я оплакивала тебя. Не было ни секунды, чтобы я не думала о тебе.

Снова хохот. Унизительный, громкий, как раскаты грома в оглушительный и смертоносный ураган.

— Я же сама похоронила… Я же с ума сошла, когда увидела тебя… мертвого. Пожалуйста, не говори так. Выслушай, дай мне возможность сказать. Аш…

Хватка на горле ослабла, и я снова обхватила его за лицо обеими руками. Он слышит, мои слова действуют, только не замолкать, достучаться.

— Это же я. Посмотри мне в глаза. Видишь? Там ты. Там всегда был только ты, как и в сердце, как и в душе. Верь мне, Аш, ты же можешь все узнать, войди в мои мысли, посмотри. Я прошу тебя!

Слезы катятся по щекам, смешиваясь на разбитых губах с кровью. Сжал мое горло сильнее, заставляя распахнуть глаза шире и впиться пальцами ему в плечи. Размазал мою кровь большим пальцем по щекам и подбородку. Смотрит на губы, потом снова в глаза, и я не вижу больше в них себя. Пусто.

Там так пусто и холодно, что в ответ я уже не горю, а тлею, и это не слезы, это пепел катится по моим щекам. Внутри уже все выжжено, ничего не осталось, и надежда трепыхается, машет обугленными крыльями, она вот-вот задохнется от гари и смрада.

— Я и так все знаю! — тряхнул, заставляя посмотреть на себя. — Где мои дети, Шели? Где мои дочь и сын? Где ты бросила их, чтобы они не мешали тебе трахаться с инкубом? Ты специально избавилась от них?

Лучше бы он ударил меня еще раз. Лучше бы задушил прямо сейчас. Потому что это невыносимо. Я бы стерпела все обвинения, зная, что он сам не ведает, что говорит… но только не ножом в раскрытую рану, только не туда, не туда, где непросто болит, а все разворочено до мяса и гниет живьем, причиняя самые невыносимые страдания.

— Они…они…мертвы, — последнее слово навзрыд, захлебываясь слезами.

— Сука!

Отшвырнул в сторону с такой силой, что я проехалась по полу животом. Приподнялась на руках и увидела, как он приближается ко мне тяжелой поступью, склоняется надо мной, снова поднимает за шиворот. Нет, это не мой Аш. Это тот Аш, которым он был до меня, а моего больше нет.

— Я бы многое простил тебе, тварь, но их смерть я не прощу тебе никогда! Ты сдохнешь. Это вопрос времени, когда. Но я обещаю тебе, что это будет очень мучительно и очень больно.

— А где был ты? — простонала я, чувствуя, как отчаяние вгрызается мне в горло вместе с его сжатыми пальцами. — Где ты был все это время, пока мы умирали и нас гнали, как скот отовсюду, когда за нас назначили награду и искали по всему Мендемаю, где ты был?

Сорвалась на крик, вцепилась сильнее в его плечи.

— Собирал себя по кускам! Пока ты развлекалась, празднуя мою смерть вместе с любовником.

Когти впились мне в горло, распарывая кожу. Он потерял человеческий облик, но мне не было страшно. Не сейчас, не в ту минуту, когда он и в самом деле умирал… у меня внутри он корчился в агонии и возрождался тот, кто выжег мне на плече клеймо и насиловал меня, как дикое животное.

— Нет, мужем. Даааа! Он же стал твоим мужем, и это его ублюдок, который сейчас сидит на привязи в клетке вместе со своей сестрой. Когда ты рожала его детей, мразь. Ты вспоминала наших? Ты думала о них, а, Шели? Они не снятся тебе по ночам? Ты хоть знаешь, как они умирали?

— А тебе мы не снились? — прохрипела, глядя в оранжевые радужки, чувствуя, как замерзаю от его слов, от жестоких упреков, вспоминая, как голодали, как нас загоняли в ловушки и преследовали, как решилась отдать их Мелиссе, чтобы спасти. — Пока ты здесь уничтожал вместе с эльфами своих собратьев, мы снились тебе, Аш?

Сказала и ужаснулась — он же с ними! Как я сразу не поняла, он и есть тот, кто морил нас голодом в Огнемае, тот, кто убивал воинов, кто завалил все выходы наружу. Мне казалось, я сейчас заору, мне казалось, что я вся превратилась в пульсирующую боль. Он все эти годы был с ними. Я оплакивала его, сходила с ума и рвала на себе волосы, а он был с Балместом!

Даже не думая вернуться обратно. Ко мне и к детям. Он предал нас. Всех нас.

— Заткнись! — прорычал мне в лицо. — Иначе я раздеру тебя на части прямо сейчас, заморю голодом всех, кто остался в Огнемае и зарежу твоих детей, как когда-то зарезали моих.

— Ты нас бросил… — понимание, словно хлыстом по спине, по сердцу.

— Нет, не вас. Тебя! И не бросил, а забыл. Ты опять никто и ничто. Моя рабыня. А теперь я оставлю тебя здесь. Ты увидишь свое отродье и вернешься в Огнемай, откроешь нам ворота. Поняла?

— Ты убьешь их всех за то, что считаешь меня и Фиена предателями? — я не вверила, что слышу и говорю это. Казалось, ничего более жуткого я в своей жизни не произносила.

— Это мое дело, что я с ними сделаю. А твое дело — закрыть рот и молиться дьяволу, чтобы прожить подольше. И чтоб твои дети прожили. Вспомни, кто я, и представь себе, ЧТО я способен сделать со всеми вами.

Так не может быть, он не может говорить мне этих ужасных слов. Это не он.

Не мой Аш. Не тот, кто любил меня, кто шептал мне нежные слова, качал на руках наших детей и с обожанием смотрел на них. Тот Аш никогда бы не сказал мне этих слов… А, может, не было ТОГО Аша? Может, это я себе его придумала? Как все остальное, как и эфемерную преданность, патриотизм, мечты о свободе. Может, кроме меня, их ни у кого и не было?

Аш отшвырнул меня в сторону и направился к выходу, но я догнала, вцепилась в полу плаща. Я должна. Еще один раз. Достучаться, ведь там, под ненавистью, не могло все исчезнуть. Ведь он любил меня, я же знаю, что любил. Я чувствовала это. Пусть никогда не говорил мне этих слов, но я читала их в его глазах.

— Аш! Подожди! Посмотри на меня еще раз. Неужели ты веришь в это сам? Посмотри мне в глаза. Вспомни, как сильно я любила тебя, вспомни, пожалуйста, ты не можешь так со мной. Вспомни все, что было между нами.

Резко обернулся и, схватив за плечи, притянул к себе, а я не могла успокоиться, я рыдала и цеплялась за его плащ:

— Неужели я похожа на ту, что способна предать? Я… ТВОЯ. ШелИ. Ты так назвал меня. Помнишь? Ты придумал мне имя? Назвал своей! Аш, прошу тебя, дай мне шанс все рассказать, объяснить.

— Не похожа, — глухо сказал он и сильнее сжал мои плечи, до синяков, до хруста, — в том-то и дело, что не похожа, — наклонился к моему лицу, втягивая запах, на секунду закрывая глаза и я физически почувствовала внутри него борьбу и даже надлом, который жутким треском рычания зазвенел в ушах. Распахнул глаза и оскалился, — не похожа, но ты самая жуткая тварь в этом мире, полном самых адских тварей. Потому что они честны в своей сущности, а ты химера. Ты уродливое порождение ада. Ты омерзительна. Противна. Ты воняешь предательством, и я бы выколол твои лживые глаза, чтобы не смотрела на меня так! Отрезал язык, чтоб онемела.

Оттолкнул от себя и вышел из шатра, а я медленно сползла на пол, захлебываясь слезами.

Через несколько минут ко мне привели Ариса и Шай. Увидев их, на секунду забыла обо всем. Радостно вскрикнула, когда они бросились ко мне. Арис беспрестанно кричал «мама», обнимая и целуя мое лицо, а Шай робко жалась ко мне всем тельцем. Я целовала сына и девочку, шептала ласковые слова, утешала и успокаивала их, прижимая к себе. Чувствуя, как постепенно боль обуяла меня всю, окутала и сжимает тисками. Что будет с нами? С ними?

Аш не пощадит никого. Я могла бояться эльфов, но его я боялась сейчас намного сильнее. Потому что я помнила, кто он и на что способен.

— Мамочка, забери нас отсюда, забери, мне страшно! Они тебя били, мамаааа? Давай уйдем, пожалуйста! Здесь холодно и ветер воет ночью.

Они говорили, что убьют нас, если ты не придёшь. Но я сказал, что придешь обязательно.

— Да, мой хороший, обязательно. Я бы не смогла не прийти за тобой. Всегда помни об этом.

Зацеловала глаза, щеки, дрожащие губы, прижала к себе с отчаянной силой.

— Я так люблю тебя, мамочка.

— Я тоже люблю тебя, безумно люблю тебя, Арис.

— А папа? Он жив? С ним все хорошо?

— Да, милый, твой папа жив. Он с нетерпением ждет тебя домой. Очень ждет.

— Я так скучал по нему.

Смотрю в голубые глаза сына и понимаю, что он и есть живое доказательство моей измены, и ничто не поможет мне. Аш никогда не поверит. Впрочем, какая разница, если он теперь враг? Если он войдет в Огнемай и убьёт всех моих воинов. Впустит туда эльфов. Разве ради этого Аша стоило умирать? Стоило пройти все муки ада, чтобы узнать, что все напрасно? Мне хотелось орать и рвать волосы на голове, мне хотелось отказать им, заставить уйти ни с чем или дать отпор, но я сильнее прижимала к себе детей, глядя остекленевшим взглядом в пол. У меня нет выбора, и Аш прекрасно об этом знает. Теперь я уже не сомневалась — он способен убить детей.

В эту секунду я подумала о том, что, наверное, было бы лучше, если бы он и правда умер. Лучше оплакивать родного и любимого, чем смотреть, как этот родной стал чужим и как он топчет грязными эльфийскими сапогами все, ради чего я выносила эту невыносимую боль годами.

Вернулась стража, и от меня отодрали детей, я слышала их крики, я видела, как они тянут ко мне руки, и сердце обливалось кровью. Я сама сходила с ума, кричала вместе с ними, но беззвучно.

Когда Аш вернулся в шатер, я уже ни о чем не просила. Я смотрела на него и понимала — он вынес нам приговор и приведет его в исполнение с присущей ему жестокостью, потому что я действительно забыла, кто он — передо мной самый жуткий и безжалостный монстр Мендемая. Он не пощадит. Для него я предательница, а Арис живое этому доказательство.

Под пристальным взглядом демона меня подняли с пола и вывели из шатра. В этот момент я поняла, что больше не живая. Это не тогда я умерла, когда сжигала чье-то тело, которое дьявольским образом было похоже на него, я умерла сейчас, когда поняла, что все эти годы он был жив и примкнул к нашим врагам, в тот момент, как я считала свои потери, оплакивала мертвых, которые погибли с его именем на губах, он готовился нас уничтожить.

Глава 9

В шатре до сих пор витал ее запах, им пропиталось все вокруг и одновременно хотелось смыть его, содрать с кожей и вдыхать до умопомрачения. Увидел ее так близко — и все полетело к дьяволу, вся уверенность, презрение, ненависть.

Обернулся и сам чуть не сдох, сжал руки в кулаки. Представлял эту встречу миллионы раз, прокручивал в голове, даже говорил с ней мысленно, убивал и воскрешал, но наяву все иначе. Все острее и больнее.

Погрузился в дымку голубых глаз и пошел ко дну.

Сомнения. Они ворвались в мозги, когда увидел, как дрожат её губы и подбородок, как слезы застыли в глазах, как она идет к нему, шатаясь, протягивая руки. А он застыл и не мог пошевелиться, его раздирал голод. Пятилетний адский голод по ее глазам, рукам, губам, голосу и запаху, по всему, что касалось её. И он рвался наружу, сбрасывал цепи, разбивал силу воли, всю гребанную решимость не видеть, передать послание через гонца, и не смог. Хотел посмотреть на неё, понять, что чувствует, что она, чувствует, мать ее. Забыла ли она его? Что скажет, когда увидит?

Прикоснулась к щеке, а его дернуло, как от удара хлыста и захотелось в изнеможении закрыть глаза, чтобы наслаждаться тонкими пальчиками, которыми она гладила его лицо так хаотично и лихорадочно, словно искала на нем изменения, как и он в ней, и хотелось взвыть, потому что она не изменилась. Даже взгляд. В ней ничего не изменилось, это он изменился в который раз. НЕ сдержался, прижал к себе и чуть не заорал от наслаждения, не зарычал от переполнявших эмоций. Как же она пахла тем самым счастьем и обещаниями рая в аду. Проклятая, она дала ему то, чего он никогда не знал и знать не хотел. Раздувала в нем огонь, распаляла все сильнее и сильнее, а потом отобрала тепло, а огонь остался. Ледяное пламя обжигало и замораживало одновременно. Прижать к себе и испепелить. Выпустить из пальцев только мертвую. Чтоб никому и никогда. Только его.

Аш голодал по ее телу так сильно, что даже эти объятия заставляли скрипеть зубами, чтобы не наброситься сейчас и здесь… Опрокинуть на пол, задрать юбку и зверски отыметь, оставляя полосы на алебастровой коже, помечая каждый кусок ее тела ранами и шрамами, уродуя и клеймя. Но даже в сексе она изменила его за те два года, что был с ней. Он научился отдавать, а не только брать. Ни к одной женщине он не прикасался так, как к ней.

А потом как лезвием по нервам — она принадлежала другому. Он так же обнимал её, ласкал и брал это роскошное тело. Когда она впервые отдалась ему? Сколько времени прошло после исчезновения самого Аша? Проклятые образы сводили с ума, вытягивали из него нервы, как струны и рвали, кромсали, заставляя рычать и ломать стены, слышать хруст собственных пальцев и не чувствовать боли.

Да! Думать об этом! Не забывать не на секунду! Впитывать ее запах и понимать, что он не чистый, он провонялся другим телом, другим потом и спермой. Сука! Как же больно даже прикасаться к ней. Сам не заметил, как схватил за волосы и отодрал от себя. Ненависть граничила с безумием, и чем больше она говорила, тем больше он ее ненавидел, потому что сердце откликалось на ее слова, а внутри просыпался зверь, которому хотелось ее смерти. Немедленной. Он то взлетал в космос от бешеного восторга, то падал в яму с грязью и тонул там, захлебывался каждым ее словом, каждым лживым взглядом. Если бы ненависть можно было потрогать, то под пальцами растеклись бы реки крови, отравленной, едкой, как серная кислота. Он чувствовал, что его разъедает до костей и в воздухе витает вонь горелого мяса. Это ненависть растворяется в кислороде, превращая его в отравленную серой атмосферу.

Сколько раз эти губы шептали ему о любви, а руки обвивали его шею. Она научила его нежности, и она же будит в нем адскую жестокость.

Запах ее крови, словно ядерный взрыв в сознании, которое переворачивает наизнанку. Монстр ревет, мечется, скалится. Он хочет всего. Сейчас и немедленно… и ее тело, и ее стоны, и ее крики боли. Чтобы корчилась у его ног и орала. Он бы резал ее на кусочки, наживую, впитывая каждую грань страданий, утоляя ими свою собственную боль.

Но рано. Слишком рано. Аш хочет вернуть себе все, что потерял, и тогда можно думать о том, как поставит ее на колени, как растерзает при ней предателя Фиена, на ее глазах, чтоб видела, чтоб знала, что значит терять.

Но были и мгновения, когда хотелось прижать к себе снова. Слизать слезы со щек, целовать дрожащие губы и верить. Снова верить. Чтобы монстр затих в своей развороченной берлоге, успокоился. Смотрел на нее, как голодающий смотрит на отравленный кусок хлеба и желание сожрать, откусить хоть маленький кусочек, затмевает все, даже осознание, что потом яд разъест все внутренности. Никогда и никого Аш не хотел так сильно, как её, потому что имел всё, мог взять, отнять, отодрать, то, что решил сделать своим, но ничего не было так нужно, как эта сучка с серебристыми волосами. С ней не вышло… Именно с ней. С той, в ком был уверен, препарировал свою грудную клетку и позволил сжимать тонкими пальцами его сердце, гладить огненный цветок, а она раздавила то единственное хрупкое и нежное, что зародилось в нем с ее появлением. Теперь он покрыт уродливыми шрамами, цветок гниет и увядает, а сердце… иногда Ашу кажется, что его больше нет, на его месте дыра и она кровоточит, не затягивается, а засасывает в черную бездну его самого, выпуская на волю то жуткое, что дремало в нем, в то время пока цвел цветок. Ничто не вечно, даже бессмертие условно, что говорить о любви и верности смертной, которая почувствовала свободу, избавилась от Хозяина.

Ушла, а он стиснул челюсти и закрыл глаза, слышал, как трещат клыки, как крошатся кости. Еще немного — и он спустит зверя с цепи, скажет ему «фас», и тогда ей не позавидуют даже те, кто орут под пытками в Аду, потому что ее пытка будет бесконечно долгой. Теперь Аш ждал именно этого часа, когда она будет в его власти целиком и полностью.

* * *

Смотрел, как опускается мост и чувствовал пульсацию адреналина в висках.

Чем ближе ворота, тем сильнее пульсация. Его город. Его замок, стены, камни, все его. Ступить на родную землю. Наконец-то, спустя столько лет.

Никогда раньше не представлял, что для него это имеет такое значение. Он научился привязываться и сейчас точно не знал: это он сам изменился или всегда был таким. Грязная кровь, смешанная с простой смертной, портила истинного демона. Лишние эмоции, приносящие только разочарования. Вверху развевается знамя с огненным цветком, трепещет на ветру, сияет пламенем. Бросил взгляд на башни — увидел нескольких воинов с повязками на левых руках и удовлетворенно поджал губы. Они готовы. Ждут. Затаились.

Тиберий сдержал слово. Если все пойдет, как надо, они перебьют остроухих, словно крыс. Одним ударом две цели. Стратегия — это его конек. Только нарастающее напряжение от ожидания, невероятная сила воли уже дали трещину после встречи с ней. Его вот-вот взорвет, и тогда все вокруг превратится в пепел, даже от Огнемая камня на камне не останется.

Сколько раз Аш въезжал за эти ворота и его встречали радостными воплями и преклоненными коленями, а в последний он привез с собой свой подарок. Свое собственное, персональное проклятие. Даже Демоны могут быть проклятыми. Старая ведьма сказала ему об этом еще семь лет назад, а он не верил. Кстати, где эта хитрая стерва? Исчезла еще тогда, когда его лазутчики взяли детей, перерезав охрану. До нее он тоже доберется.

Когда за последним из воинов-эльфов закрылись ворота, отряд замер, ожидая приказа Аша, а он окинул взглядом демонов, узнавая каждого из них, замечая новые лица и чувствуя, как внутри поднимается бешеная волна гордости — они добились того, чего он хотел. Они вошли в Огнемай. Дальше он поведет их на Тартос, Аш достаточно изучил проклятую местность, чтобы не оплошать в бою. Знал все ловушки и лабиринты. В этот раз Балмест лишится головы. Окончательную победу Аш будет держать за белые волосы высоко в воздухе, а потом швырнет церберам обгладывать холеное лицо Балместа.

Бросил взгляд на Фиена и на Шели, бледную, дрожащую, рядом с ним, верхом на белой кобыле. Одета в военную одежду, на поясе меч. Фиен накрыл ее руку своей и внутри Аша снова возродился зверь. Захотелось убить их обоих на месте. Наплевать на бой с эльфами, пришпорить коня и снести головы обоим одним взмахом меча. Впился в рукоять с такой силой, что хрустнули кости.

Отметил про себя незаметное перемещение демонов по стене, смену прицела у лучников. Отлично. Они тоже предупреждены.

Помедлил несколько секунд и скинул капюшон. Раздался ропот, кто-то вскрикнул, а потом пронесся шепот, ошарашенных воинов:

— Аш… это же Аш… Мать вашу! Это он!

— Да, это Аш, — сказал так громко, что собственный голос зазвенел и потерялся среди острых шпилей дворца, а он смотрел, внимательно вглядываясь в растерянные лица, в округлившиеся глаза воинов и закричал:

— Я привел их к вам — рвите проклятых на части!

И сам обернулся к стоящему рядом эльфу, выдерну меч из ножен и полоснул остроухого по горлу. Холодная кровь забрызгала лицо Аша, и тот оскалился от наслаждения. Наконец-то первая эльфийская смерть от его руки за долгие годы. Демоны бросились на эльфов, со стены полились потоки жидкого хрусталя и горящей смолы на белокурые головы остроухих. Засвистели стрелы над головами, вонзаясь в синюю массу накидок, окрашивая их в черный цвет. Час истины. Час расплаты, ради которого он терпел так долго, что, казалось, уже сам не верил, что это время придет.

— Предатель! Проклятый демон предал нас… сука! Убить тва… — Закричал один из командиров Балместа и захлебнулся на полуслове кровью, из его горла торчала стрела, пущенная лучниками.

— Аш! За Аша! — рев толпы и первый звон стекла о стекло.

По телу байстрюка прошла триумфальная дрожь, он с воплем бросился в самое пекло, резать и колоть, выдирать сердца и отрезать уши, швыряя их церберам, которые добивали тех, кому не посчастливилось выпасть с седла. На волю вырвался сдерживаемый годами гнев и извечная ненависть к эльфам, впитанная кожей еще с детства. Триумф и адреналин, жажда крови и запах смерти.

Этот коктейль он желал, мечтал о нем и грезил им, когда нападал на своих же, и убивал ради иной, высокой цели, жертвуя одними ради тысяч других, когда выполнял поручения Балместа и когда трахал его сестру, останавливая себя каждый раз, когда хотелось убить суку, оторвать голову и как мячик швырнуть венценосному остроухому ублюдку. Когда-нибудь и эта мечта осуществится.

Мясорубка, напоминающая резню на скотобойне. Под вопли эльфов и демонов, скрестившихся в самой жуткой битве, но их отличало одно — демоны не боялись смерти, они готовы были умереть за каждый клочок земли, а эльфы трусливо оборонялись, мечтая выжить и вырваться из пекла. Аш видел, как они в панике бросались к воротам и на них обрушивался град стрел и потоки смолы. Вы хотели Огнемай — получите твари. Жрите вместе с собственными языками и кишками.

Наколол одного из эльфов на меч и поднял в воздух, глядя в распахнутые от боли и ужаса глаза.

— Вот так выглядит смерть, ублюдок, — тот изо всех сил цеплялся за лезвие, чтобы не соскользнуть вниз, неосознанно, харкая кровью, отрезая себе пальцы, пока не обмяк и Аш не отшвырнул его в сторону, как кусок мяса.

Услышал женский крик и резко обернулся. Заметил ее среди дерущихся, с мечом нагло. Мчится, рубит направо и налево, как осатаневшая. На мгновение залюбовался, забывая обо всем и проклиная дуру за то, что полезла. Твою ж мать! Шели и в самом деле дерется с ними? Значит, Аша не обманули? Это правда. Чокнутая идиотка. Он бы не позволил даже приблизиться к полю боя.

Теперь Аш невольно следил за ней взглядом, чтобы не упустить из вида, чтобы никто… Да, чтобы никто не причинил вред, никто, кроме него.

— Тиберий, прикрой!

Под свистом стрел, вперед, сквозь дерущихся, наступая на чьи — то головы и слыша хруст костей под ногами, расчищая дорогу мечом, вырубая ее среди озверевших от отчаяния эльфов, вместе с их головами.

Не упуская Шели из вида. Один из эльфов сбил ее с седла и навис над ней с мечом.

Заколоть мразь, которая посмела замахнуться на нее. Два прыжка и, мягко приземляясь, проткнул эльфа насквозь, видя, как черная кровь забрызгала ей лицо, как смотрит на него, поднимаясь с земли, и снова бросается на противника. Схватил за шкирку, вытаскивая из месива.

— Тиберий, убери с поля боя. Пусть ее охраняют, поставь двоих воинов. Отвечаешь головой. Будет сопротивляться — связать и в подвал.

Шели что-то кричала и сопротивлялась, но в вакханалии смерти и криков боли её голос потерялся. Аш швырнул женщину Тиберию, повернулся к своим и, подняв меч острием вверх, заорал, заглушая звон мечей, брань и дикие крики, — Убить! Ни одного остроухогого не оставлять в живых, резать всех! Беспощадно!

И снова этот вопль озверевшей толпы:

— За Аша! Рвать на части остроухих!

* * *

Он смотрел на свою землю, усеянную мертвыми телами, и чувствовал, как по лицу течет кровь и пот. Чуть прищурившись, подсчитывая, скольких потеряли, выхватывая из синей массы бронзовые перевязи демонов-воинов. Замечая то одного из своих, то другого живыми, усмехаясь, вытирая кровь с лица ладонью, чувствуя, как ноют раны. Потом они будут болеть сильнее, а сейчас адреналин и дикий триумф заглушали все остальные чувства. Победа — самая сильная анестезия. Если ты вышел на поле боя, сомневаясь в победе, считай, что ты уже проиграл.

Воины постепенно окружали Аша со всех сторон, израненные и окровавленные, они смотрели на того, ради кого готовы были умереть с фанатичным блеском в глазах. Он вернулся, и вместе с ним вернулась свобода и уверенность в завтрашнем дне.

Аш запрыгнул на разрушенную колонну, обвел их всех взглядом, и, подняв меч вверх, зарычал, сотрясая стены, вместе с победным рыком раздался рев толпы. Он подождал пока все стихнет, и, выдохнув, крикнул:

— Я вернулся! Многие из вас поняли, где я провел все это время! И сейчас поняли, зачем я это сделал. Вы можете сомневаться, можете высказать все, что думаете о моем отсутствии и пребывании в тылу врага. Но все мы хотели победы и, как я учил вас раньше, победу нужно брать любой ценой.

Сейчас именно тот момент, когда вы можете сделать свой выбор: идти дальше со мной или разойтись кто куда. Я обещал вам всем свободу. Вы ее получили. Ворота Огнемая открыты. Не уйдут отсюда только предатели.

Резко повернулся к Фиену и слегка кивнул головой Тиберию. Инкуба тут же схватили под руки, и, приставив меч к горлу, толкнули на землю.

С грохотом поднялись ворота, но никто не сдвинулся с места, все продолжали смотреть на Аша.

— Мы с тобой! Мы начали с тобой и сдохнем с тобой!

Крикнул кто-то из толпы и все остальные, словно вторя, заскандировали:

— За Аша! Сдохнуть, но победить!

Аш подождал, пока крики стихнут.

— Фиен предал нас, это он сотрудничал с эльфами из самого начала. Из-за него мы понесли такие потери.

Демоны повернулись к инкубу, который пытался встать, но приставленный к горлу меч заставил снова опуститься на колени.

— Ложь! — заорал он. — Я не предавал тебя, Аш!

Байстрюк спрыгнул с колонны и подошел к Фиену, рывком поднял с земли за шиворот.

— Заткнись и умри достойно, инкуб. Как подобает воину Апоклипсиса, без женских соплей и молитв о помиловании. Не разочаровывай меня.

Процедил в бледное лицо и сжал челюсти.

— Ты мстишь мне за то, что я женился на ней. Но я не предатель. А ты для всех умер. Где ты был все это время? С ними. С остроухими. Тогда как мы завершали начатое тобой, мстили, орошая Мендемайскую землю кровью врагов.

Аш усмехнулся, но глаза полыхнули пламенем, заставив Фиена вздрогнуть.

— Она всего лишь шлюха, которая раздвигала перед нами обоими ноги. Я бы не стал марать руки за нее, как ты замарал свои, чтобы получить то, что принадлежит мне!

Инкуб тяжело дышал и смотрел в глаза своему господину, а некогда и другу.

— Это ложь. Мы оба знаем, что это ложь, но если хочешь прикрыть свою ревность моим предательством, то пусть это останется на твоей совести!

— У меня нет совести и никогда не было. Смертная научила тебя ненужным словам, а твой братец Ибрагим подлости. Вздернуть на кол и вывесить снаружи! Вот такая смерть ждёт тебя за измену своему господину!

— А один на один слабо?! Можешь только казнить, — прошипел Фиен, — за что она только любила тебя? Ты не стоишь и ее мизинца. Это ты предатель. Пока мы подыхали здесь, ты наслаждался жизнью в эльфийском вертепе.

Аш почувствовал, как глаза застилает красная пелена, повернулся к Тиберию.

— Дай ему меч, — перевел взгляд на инкуба, — один на один, говоришь? Померяться силами? А что? Дам тебе шанс сдохнуть достойно, хоть ты его и не заслуживаешь.

— Не будь так самоуверен, Аш. Все меняется, и то, в чем был уверен вчера, сегодня может настолько изменить свой облик, что сюрприз тебя явно не обрадует.

Аш швырнул меч инкубу и тот поймал его на лету, все расступились, освобождая им место для боя.

Инкуб чуть пошатывался, сжимая оружие и перекидывая то в одну руку, то в другую, слегка пригнувшись. Внезапно бросился на демона и промахнулся, но Аш успел полоснуть его по спине. Фиен резко обернулся и их взгляды скрестились.

— Да! Я хотел ее с самого первого дня, как увидел, но это не делает меня предателем!

Еще один выпад, звон стекла, скрежет мечей, и они смотрят друг другу в глаза. Лезвие к лезвию. Ненависть дрожит на острие каждого, словно споря, чья окажется сильнее.

— Ты взял то, что хотел. Но ты взял то, что принадлежало мне. Я предупреждал тебя, и не только тебя.

Оттолкнул ногой инкуба и нанес Фиену первую серьезную рану на предплечье.

— Нет! Я не взял ничего, что принадлежало тебе. Они все за тебя. И это ее заслуга, не моя. Она чтила твое имя и вела их за собой, верная тебе.

Снова бросился в бой, но Аш увернулся от удара, лезвие меча лишь слегка зацепило щеку демона, распаляя еще большую ярость.

— Верная? — байстрюк расхохотался, и пошел в атаку, нападая беспощадно, то с одной, то с другой стороны, распарывая ноги и руки инкуба, лишая устойчивости. — Теперь это называется верностью?

Фиен полоснул Аша по руке и увернулся от меча, который просвистел в миллиметре от его шеи.

— Я был с ней, когда она обезумела от горя! Я вытаскивал ее из мрака. Как мог. И все методы были хороши. Я бы пошел ради нее на что угодно, а ты? Что сделал ты? Исчез на пять лет? Мы все считали тебя мертвым! Она имела полное право устроить свою жизнь… Со мной!

Эти слова заставили кровь вскипеть, и Аш с ревом вонзил меч в предплечье инкуба, выдернул и, одним точным ударом порезал инкубу живот, тот схватился за рану и упал на колени. Аш занес над ним меч:

— Не имела права. У рабов нет прав. А свободы я ей не давал!

Замахнулся и вонзил меч в грудь противника, опрокидывая инкуба на спину, навис над ним.

— За все нужно платить по счетам. Ты сейчас, а она чуть позже заплатит.

— Не трогай ее, она… любит…

Вонзил меч по самую рукоять, выдернул, зарычал, когда кровь инкуба залила все вокруг, забрызгав лицо демона. Замахнулся и отсек Фиену голову, она покатилась к ногам воинов, которые смотрели на Аша, стиснув челюсти.

Демон вскинул голову, потеряв человеческий облик, по страшному, окровавленному лицу змеились багровые вены, глаза полыхали огнем, оскалился:

— Так будет с каждым, кто тронет то, что принадлежит МНЕ!

— Он не предавал тебя! — крик разрезал тишину, как острое лезвие, прошелся по нервам и зацепил сердце. Аш обернулся и увидел, как Шели бежит к ним, спотыкаясь. — Что ты наделал? Зачем? Господи, зачем ты … Он же… Как ты мог?

Ее пытались сдержать, но она вырывалась, смотрела расширенными от ужаса глазами на тело инкуба и кричала:

— Ты — убийца. Он не был предателем. Он проливал кровь за тебя. Как вы все могли молчать? Что ты наделал, Аш?

Ашу показалось, что в него впились тысячи хрустальных мечей и изрезали на куски. Внутри зарождался рев, зверь оскалился, повел плечами, сбрасывая цепи. Сам не понял, как выдернул меч из земли и пошел на нее, быстро, отталкивая от себя воинов. Отрубить голову и закрыть ей рот навсегда. Не слышать, как заступается за него. За того, ради кого погубила их детей, положить конец всему именно здесь смертью обоих. Посмела. При всех!

И в этот момент увидел, как воины выстроились в шеренгу, закрывая её собой. Замер, опуская меч, прищурившись и стиснув челюсти. Не верил своим глазам. Воцарилась тишина. Аш смотрел на них, а они на него. Сосредоточенные, напряженные. Он мог бы перерезать их всех, а некоторым взорвать мозги, но не станет. Не ради нее. Она не стоит таких жертв. Он убьет ее позже. Убивать можно не только физически.

Постепенно ярость стихала, перед глазами прояснялось. Медленно опустил меч, воткнул в землю, повернулся к Тиберию.

— Тело бросить в ров. Начинайте расчищать здесь все. Балместу отправить посылку, — зло усмехнулся, — вы знаете, какую. Два отряда в Нижемай за провизией и подкреплением. Лам знает?

Тиберий кивнул.

— В лагере остроухих запасы питьевой воды и еды.

Снова повернулся к воинам.

— Ее запереть наверху, надеть ошейник. Она моя рабыня и кто думает иначе — может сразиться со мной здесь и сейчас. У кого-то есть возражения?

Воины расступились и Аш посмотрел на заплаканную, дрожащую Шели.

— Уведите.

— Дети! — закричала она, когда один из воинов взял ее под руку. — Аш, ты обещал, верни детей. Умоляю!

Бросил на нее взгляд исподлобья.

— Тебе ли не знать, что далеко не все обещание выполняются?

Усмехнулся, когда увидел, как она сползает на землю, обхватив голову руками, как трясется, словно в лихорадке, как умоляюще смотрит на него.

— Их привезут из лагеря. Девку я продам, а твой сын отправится к рабам, и скажи спасибо, что я оставил их в живых. Я выполняю свои обещания. Уведите.

Проводил взглядом двух демонов, которые осторожно вели Шели к дворцу.

Она пошатнулась, снова упала, и тогда один из них аккуратно поднял ее на руки. Сука въелась в мозги не только Ашу, ей удалось вывернуть наизнанку даже этих черствых и жестоких солдат смерти. Возможно, она и заслужила почести, как воин, но как неверная рабыня заслужила смерть. Все об этом знают и рано или поздно смирятся с приговором.

Он даст ей отсрочку ровно настолько, насколько хватит его терпения.

Глава 10

У меня не осталось слез, я трогала дрожащими пальцами ошейник и смотрела в одну точку. Я думала, что никогда не вернусь в те времена, когда была бесправной игрушкой жестокого Хозяина, я ожидала, что могу ею стать только в плену врага, но судьба истерически хохочет над всем, во что я верила, неумолимо отбрасывая меня назад. Слишком высоко взлетела, а теперь разбилась о рифы и тону, окровавленная, глядя на те самые вершины, к которым добиралась так долго, и понимаю, что умру я совсем не скоро, но и вершин мне уже никогда не достигнуть. У меня на шее цепь с камнем из моего прошлого, и она будет тянуть меня на дно.

Слишком много всего произошло, чтобы я могла с этим справиться. У меня не осталось сил. Все потрачены были на борьбу, которая не имела никакого смысла. Я воевала с ветряными мельницами в одиночестве. Те, кого я вела за собой, временно дали мне уверенность в переменах, но стоило вернуться Ашу, как все тут же вернулось на круги своя. Я успела забыть, какой он страшный диктатор и деспот, я успела привыкнуть к совсем другому Ашу.

Но я слишком хорошо его знала, чтобы не понимать своего приговора, не видеть его в полыхающих ненавистью глазах. Временная отсрочка. В этом я уже не сомневалась и то, не потому что пожалел меня, а, скорее всего, не захотел терять своих воинов из-за презренной предательницы.

Недели взаперти. Каждый день похож на предыдущий, и полная неизвестность. Это тоже разновидность пытки, нет ничего ужаснее, чем не знать, что с тобой будет завтра. Словно смотреть на занесенный над головой топор и ждать, когда он опустится. Я могла только следить за жизнью Огнемая через окно моей комнаты. Все той же комнаты, в которой я жила и раньше. Только тогда она не была тюрьмой, тогда он любил меня, а сейчас от этой любви ничего не осталось. Только ненависть и опустошение.

Мне до сих пор не показали детей, и я изнывала от того, что так и не знала, как Аш поступил. Неужели он накажет меня именно этим? Болью детей, за то, что не от него, за то, что люблю своего сына от другого мужчины. Господи, я даже не помню своей беременности, родов, не помню, как он был зачат. Но разве мне кто-то поверит? Фиена уже казнил, обвинив в предательстве, которого тот не совершал, и я могла оплакивать инкуба без слез и причитаний. Внутри. Про себя. Он пострадал из-за меня, потому что заботился обо мне, а я не смогла даже помешать казнить его. Как же я боялась, что теперь гнев Аша выльется на Ариса. Тогда лучше бы убил меня сразу, я не могу больше мучиться и ждать, я схожу с ума в четырех стенах. Наблюдать за тем, как восстанавливают Огнемай, как ведут строительные работы, пригоняют товар и рабов, как по вечерам устраивают пьяные вакханалии, празднуя победу, в которой я принимала участие, к которой я вела их долгие годы, а теперь не имела к ней никакого отношения. В чем он обвинит меня? Какой ярлык повесит, чтобы оправдать свою жестокость? Измены слишком мало…Боже! В чем я себя убеждаю. Ашу не нужна причина, чтобы превратить мою жизнь в Ад. Мы ведь сейчас говорим о единственном и полноправном правителе Мендемая.

Мне хотелось выть от отчаяния, боли, обиды. Я спрашивала слуг о детях, но они безмолвствовали, я передавала записки Тиберию, но и он не отвечал на них, или они не доходили до адресата. Меня словно нет, не существует и никогда не существовало.

Говорить не с кем и просить не у кого, и тогда я решила, что перестану есть. Какая раз ница, если он и так собирается казнить меня? Изощренно и медленно, а так это будет быстрее.

Я не ела три дня. Служанка приносила мне еду и уносила полные тарелки. На четвертый у меня уже не было сил, я просто лежала на постели и смотрела в одну точку. Я знала, что Ашу докладывают обо мне. Возможно, это тоже элемент войны со мной — сломать. Доказать, что я все равно не выдержу, но в таком случае он плохо меня знает. Я способна выдержать и не такое. А потом мне становилось страшно, что ему все равно, и если я умру, кто позаботится об Арисе, что будет с моим мальчиком, когда меня не станет?

К вечеру желудок скручивали голодные спазмы, а выпитая вода вызывала тошноту. Я истекала холодным потом и лежала на кровати. Вытерпеть. Совсем немножко. Не смотреть на тарелку с пищей, не сдаваться, иначе все действительно напрасно.

В дверях повернулся ключ и снова зашла служанка, она долго смотрела на меня и на секунду мне даже показалось, что в ее глазах блеснула жалость.

— Повелитель просил вас подойти к окну.

Просил? Она хотела сказать приказал. Так было бы намного честнее. Медленно встала с кровати и доползла до окна, придерживаясь за стену, чувствуя, как от слабости подгибаются ноги. Одернула штору и прислонилась к стеклу.

Внизу, на заднем дворе, куда выходили мои окна, я увидела мальчика, который чистил сапоги одному из воинов. Демон смеялся и что-то говорил своему товарищу, стоявшему рядом, а я смотрела только на ребенка, чувствуя, как заходится сердце, как сильно хочется закричать, колотить в стекло, разбить его к чертям и орать, чтобы сын заметил меня.

Арис. Как он осунулся и похудел за это время…но больше поразило то, что он ловко выполнял свою работу. Значит, его научили. Моего сына. Сделали таким же рабом, как и я. В горе снова запершило. Я медленно выдохнула. Главное он жив.

Как он там, маленький мой? Кто заботится о нем, ведь он такой чувствительный, эмоциональный. Глухо застонала и ударила ладонями по стеклу.

— А девочка? Где девочка?

Обернулась к служанке. Та смотрела на меня, потом тихо сказала:

— Мне велено передать вам, что девочку продали, и если… если вы продолжите вести себя так, как сейчас, то и мальчику грозит та же участь.

Я медленно подошла к столу, чувствуя, как по щекам катятся слезы, швырнула тарелку о стену и повернулась к ней:

— Скажи ему, что, если тронет Ариса — я убью себя. Так и передай. А еще скажи своему Повелителю, что я требую встречи, что я хочу видеться со своим сыном.

В бессилии сползла на пол и закрыла лицо руками…Услышала, как она ушла, в желудке не просто урчало его скручивало от голода, словно все кишки слиплись между собой. Я легла на пол и закрыла глаза. Мой мальчик жив. Все остальное не важно. Я выдержу. Я должна выдержать. Если хоть немного былых чувств осталось в этом монстре — он придет ко мне.

Даже не заметила, как провалилась в сон после недели бессонницы.

Меня разбудил звук отпираемой двери, точнее, ее просто вышибли, и я, вздрогнув, приподняла голову.

Он стоял надо мной, расставив ноги в стороны и смотрел сверху вниз. Такой же как и раньше — грозный, ослепительно красивый, огромный, как скала и непримиримый в своих решениях. Побрит, в волосах опять сверкают кольца, нанизанные на скрученные пряди, кожа лоснится и на ней новые татуировки в виде разводов и лепестков. Когда-то Веда рассказывала мне, что каждый из таких лепестков означает победу над противником. Я жадно пожирала его взглядом…где-то в глубине сознания все еще ликовала, что он жив, и эта радость мгновениями уносила меня прочь от всех других мыслей. Вот он. Рядом. Как долго я мечтала об этом, просила и у Бога и у Дьявола увидеть его снова хотя бы один раз. Увидела, но, как и бывает в жизни, мечты далеко не всегда сбываются так, как мы этого хотим иногда они превращаются в издевательское подобие мечты. Ко мне вернулся совсем другой Аш. Монстр и чудовище. Наклонился ко мне, сгреб за шиворот с пола, так и удерживал на одной руке, глядя мне в глаза. Между широких бровей пролегла складка, прищурился, зрачки сужены и на дне слегка полыхают языки пламени. Больно смотреть, больно душать, потому что ненависть в них ощутима на физическом уровне.

Кивнул кому-то и в комнату вошла все та же служанка с подносом, поставила на стол и удалилась. Аш проводил ее взглядом и снова повернулся ко мне.

— Хотела меня видеть? Или хотела увидеть своего ребенка? Ради чего этот спектакль? А? Хочешь убедить меня, что готова сдохнуть? Или играешь со мной в игру «кто кого»?

Я молчала, смотрела ему в глаза и чувствовала, как мне хочется заорать, взвыть, молотить кулаками по его груди и кричать, чтобы он снова стал прежним. Это не выносимо, когда он такой чужой. Невыносимо потому что я не выдержу этой ненависти. Наивная, я тогда думала, что это предел того, что я могу перенести, но я ошибалась. Это было началом. Точнее, он даже не начинал. Он пока что смаковал свою победу и готовился к коронации. Пока что ему не до меня, я на последнем месте в списке Верховного демона Мендемая. И это черный список тех, кто полежит ликвидации.

Аш протащил меня к столу и швырнул на стул, придавил за плечи к спинке и прорычал мне на ухо.

— Ты умрешь тогда, когда я этого захочу, когда я наиграюсь тобой и посчитаю, что хватит, что ты мне надоела. До этих пор ты будешь делать все, что я скажу. А соответственно и есть, и пить. Давай. Взяла ложку и начала. Я жду. Моего терпения на долго не хватит — я накормлю тебя сам. Затолкаю этот суп в твою глотку. Игр не будет. Уже наигрались.

Толкнул за затылок к тарелке.

— Начала! Я жду!

Я смотрела ему в глаза, а потом смахнула тарелку со стола.

— Нет!

Ударил по щеке. Не сильно, скорее, унизительно, как бьют провинившуюся собаку. Потом наклонился ко мне и прошипел:

— Сейчас принесут еще одну тарелку и если ты снова ее разобьешь, то я прикажу не кормить твоего ублюдка. Он не будет есть ровно столько, сколько не ела ты.

Поняла меня?

Я резко встала из-за стола, оказавшись настолько близко к нему, что нас отделяли друг от друга миллиметры и я чувствовала, как от него исходит жар ярости и ненависти. Но даже в такой момент от его близости кружилась голова, а от голодного желания сжать его в объятиях, спрятать лицо у него на груди, сводило скулы.

— Понятно! Мне все понятно. Ты решил бить по самому больному. Низко и мелочно мстить мне через моего сына. С каких пор Верховные демоны воюют с детьми? Или вас и этому учили с детства? Впрочем, у вас вряд ли было нормальное детство. Вы все не умеете любить! Никого, кроме себя самих!

Я видела, как наливаются кровью его глаза, как в них плескается пламя, он резко схватил меня за горло и рванул к себе.

— Нас учили убивать все, что движется, и не важно, ребенок это или женщина. На войне это не имеет значения. То, что он все еще жив, просто чудо и то, потому что я дал слово, а мое слово дороже его жизни, поняла?

— Мы не войне! И я не твой враг. А ты бы хотел, чтобы кто то так поступил с нашими детьми? Ты бы …

Я замолчала на полуслове, потому что он изменил облик мгновенно: теперь на меня смотрели жуткие глаза монстра, под кожей пробегали змейки огненных вен, как на потрескавшейся земле, под которой бушует магма. Схватил меня за шиворот и тряхнул:

— Моих детей зарезали, как котят, потому что их матери не было с ними рядом. Она в это время трахалась с любовником, ей было не до них. Она раздвигала ноги перед предателем…, — я дернулась в его руках и послышался треск материи. Тонкая, шелковая ткань платья порвалась от горла до пояса. И он замолчал, взгляд скользнул к по ключицам к бешено вздымающейся груди, почти обнаженной в рванном вырезе. Провел тыльной стороной ладони по коже, и я вздрогнула от прикосновения. Резкий контраст с жестокими словами. Неожиданная ласка, на которую тело мгновенно отозвалось. Тело, которое не знало мужских прикосновений долгие пят лет.

Выдохнула, когда поняла, что означает этот дикий блеск в глазах. Рванул остатки платья с плеч, осматривая обнажившуюся грудь, провел по соску большим пальцем, и я дернулась в его руках. Перевел взгляд на мое лицо, продолжая дразнить пальцем сосок, усмехаясь уголком рта, демонстративно втянул мой запах.

— Так быстро? Нужно было с этого начинать, чтоб была посговорчивей? Какое недоумение во взгляде. Невинность во плоти…

Схватил за горло и толкнул на стол, задирая подол, раздвигая коленом мои ноги.

— Нет, — закричала, пытаясь сопротивляться, но он придавил меня к столешнице, глядя мне в глаза, сильно сжал грудь.

Я перехватила его запястье. пытаясь сбросить руку, но Аш резко перевернул меня на живот, вдавливая мою голову в стол, пристраиваясь сзади. Я слышала, как шумно он дышит сквозь стиснутые зубы. Господи, только не это. Не так, как тогда. Я не переживу этого второй раз, я больше не смогу возродиться из пепла и простить его. Потому что тогда он был чужим, а сейчас я слишком сильно люблю его, чтобы простить и забыть. Дернулась, пытаясь вырваться, но он придавил сильнее. Зажмурилась, готовая к вторжению, но вместо этого почувствовала, как осторожно проник в меня пальцами, склонился ко мне и прорычал в ухо:

— Нет? Ему ты тоже говорила нет? — ласкает почти нежно и медленно, и я с ужасом понимаю, что по телу проходят волны возбуждения, — Твое «нет» никого не волнует, если я хочу, значит я буду тебя трахать любыми способами, а ты будешь подмахивать мне и орать от боли и наслаждения. Тебе же нравится, когда тебя дерут, как шлюху? Нравится? С ним нравилось?

Вопреки его словам, пальцы ласкают быстро и умело, заставляя закусить губы, сдерживая стон. Растирая межу влажными складками и снова проникая во внутрь.

— Течешь, как сука, на мои пальцы. Чувствуешь, как течешь? — ускоряет толчки внутри, растягивая, причиняя легкую боль и в то же время лаская, — Для него тоже так текла?

— Аш, пожалуйста.

— Пожалуйста замолчать или пожалуйста прекратить показывать тебе какая ты шлюха? — все быстрее и быстрее, ритмично и резко, глубоко и снова едва касаясь, лаская у самого входа, растирая пульсирующий клитор, все еще вдавливая меня в стол, — правила меняются, Шели, — дернул за волосы заставляя поднять голову, закрывая мне рот ладонью, — как примерная рабыня, ты будешь обслуживать меня так, как я захочу, — вытащил пальцы, погладив по ягодицам, — когда я захочу и где я захочу, — снова резко вошел обратно и меня начало нарывать волной наслаждения, унизительной и неконтролируемой, словно тело жило своей жизнью, оно предательски дрожало, как струна, которую дразнил умелый музыкант, удерживая одну, нужную ему ноту, истязая и в тоже время я знала, что как только он захочет, то порвет ее я захлебнусь в вопле агонии.

— Помнишь, как орала подо мной, помнишь, как просила «еще», как облизывала мои пальцы после того как я ими доводил тебя до оргазма?

Еще несколько толчков и я взорвусь под его руками, первые спазмы наслаждения уже подкатывают издалека и у меня нет сил сопротивляться.

Внезапно все прекратилось, и Аш рывком поднял меня со стола, развернул к себе, удерживая за волосы.

— И кончать ты будешь тоже тогда, когда я захочу.

Ухмыльнулся мне в лицо и демонстративно вытер пальцы о мое платье.

— Все понятно?

Я молчала, меня все еще трясло, лихорадило от того, что только что произошло. Неожиданно, грубо и грязно. Не так как когда-то, а пошло и унизительно.

— Я спросил — тебе все понятно?

— Да, Аш- едва слышно, чувствуя, как подгибаются ноги. Безумно хотелось притянуть его к себе, впиться в его сочные губы, почувствовать его дыхание и руки на своем теле. Вспомнить его другого, вспомнить, как это, когда он меня любит.

— Забудь про это имя. Для таких, как ты, оно под запретом. ДА ГОСПОДИН! Я жду!

На глаза навернулись слезы, но я не могла сейчас заплакать, они застряли в груди. Я задыхалась, не могла сказать ни слова.

— Я жду. Или забыла, как оно произносится, а рабыня?

— Я не рабыня, — едва слышно, а потом закричала, чувствуя, как внутри снова все разрывается от боли, — не рабыня! Ты дал мне свободу. Пусть этого никто не знает, но это знаем ты и я. Я не рабыня. Я родила тебе детей, я любила тебя!

— Любила? — он расхохотался, громко, гортанно и унизительно, — Идиотское слово, придуманное смертными, чтобы прикрыть похоть. Его ты тоже любила? А наших детей? Когда прощалась с ними и понимала, что никогда их не увидишь, ты любила их? Или себя, а может своего любовника, с которым вы вместе придумали как избавиться от меня? Так ты любила меня? Под ним?

— Что ты хочешь услышать? Что? Ты не веришь ни одному моему слову, и ты охотнее будешь слушать ложь, чем правду.

— Твоя правда чистит сапоги моим солдатам, больше никакая правда не нужна. Я смотрю на него и вижу всю правду. Вижу, как ты отдавалась ЕМУ, как рожала его сына, как предавала меня снова и снова.

— Нет!

— Да!

Ударил наотмашь и вцепился мне в горло.

— Да. Мать твою — ДА! И хватит лгать, хватит пробуждать во мне жалость. Ее нет и не было никогда. Только жажда сожрать твою боль. Нестерпимая жажда причинить тебе страдания, порвать на куски.

— Да! Не было! Ничего не было! Все пустое. Тебя в моей жизни не было и детей наших не было, ничего не было.

— А он был?

— И его не было! Никогда не было никого, кроме тебя.

— Лжешь, тварь!

Несколько секунд, прищурившись смотрел на меня, а потом схватил за волосы и вынес из комнаты, вниз, по лестнице. Я упиралась, пыталась освободиться, чувствуя, как от слабости и боли темнеет в глазах. Аш выволок меня наружу и потащил к конюшням, полуголую, босую. Я видела, как на нас оглядываются воины, но не смеют и слова сказать. Демон пронес меня через весь двор, вышиб дверь в загон ногой. Толкнул меня на пол.

— Последний раз спрашиваю! Посмотри на меня и скажи правду. Может я и убью тебя, но это будет быстро. Ты трахалась с ним? Или это, блядь, непорочное зачатие, как в сказках у смертных?

— Не было! Я не помню! Ничего не помню! Я сошла с ума после смерти наших детей, я не узнавала даже себя.

Стояла на коленях и смотрела на него, уже дрожа от страха.

— Я помогу тебе вспомнить.

Я не понимала, что он хочет сделать, пока не увидела в его руке длинный раскаленный штырь с клеймом для лошадей, а потом меня ослепила дикая боль в плече, завоняла паленной плотью и я начала проваливаться в беспамятство, слыша, как сквозь вату его голос:

— Начинаешь вспоминать? Хотя бы это ты помнишь? Добро пожаловать в Ад, смертная. Здесь не сбываются желания, а только самые жуткие кошмары. И мы начнем освежать твою память с сегодняшнего дня.

Глава 11

Аш смотрел, как мальчишка размахивает деревянным мечом, разметая невидимых врагов. Тусклые лучи запутались в его темных волосах. Худой, но очень прыткий и с подобием меча управляется хоть и смешно, но довольно неплохо. Явно кто-то уже учил. Не побоялся перелезть через ограду на тренировочный полигон. Наглый звереныш. О нем заботился Соал, который тренировал молодняк после гибели Тиара. Мальчишка жил при казармах и Аш ежедневно получал отчет о его поведении и самочувствии. Нет, он не воюет с детьми, как та мразь, которая убила его малышей. В Мендемае ребенок — это довольно редкое явление и поэтому Аш с любопытством наблюдал за демоненком, моментами забывая чей он сын.

Совершенно на нее не похож. Ни одной знакомой черты, скорее напоминает маленького волчонка, отбившегося от стаи. За все эти дни ни разу не ныл и не жаловался. Когда его заставили чистить сапоги солдатам, он повиновался, но сказал, что когда-нибудь солдаты Аша будут чистить сапоги ему самому.

Самоуверенный гаденыш с характером. Сколько ему лет? На вид около шести.

Снова передернуло от понимания чей он ребенок и когда был зачат.

Аш приблизился к мальчишке и тот, опустив меч, обернулся к демону. Его тонкие брови тут же нахмурились. Смотрит исподлобья, сильно сжимая игрушечный меч, а Ашу кажется, что внутри все переворачивается. Сколько лет было бы его собственному сыну сейчас? Он был похож на него самого или на мать?

— Что делаешь здесь? Тебе не сказали, что сюда приходить нельзя?

Мальчишка продолжал смотреть на Аша, как звереныш, готовый в любой момент дать деру, но в серо-зеленых глазах отразилось упрямство.

— Тренируюсь, — буркнул он и повертел мечом, повторяя действия воинов на тренировках.

Демон усмехнулся.

— Для чего? Обороняться от церберов?

— Нет, чтобы, когда вырасту — убить тебя.

Приподнял одну бровь. Даже так? Смело. Невольное уважение к маленькому демоненку, который занял место его собственного сына, на несколько секунд затмило другие чувства.

— Неужели? Планируешь заколоть меня своим деревянным ножиком?

— Нет, я заколю тебя хрустальным мечом и освобожу мою маму. Я знаю, что она здесь. Ты схватил ее и не отпускаешь. Только откуда ты взялся? Ведь ты мертвый!

— Иногда мертвые снова становятся живыми. Думаешь, когда вырастешь, сможешь противостоять мне?

— Я уверен в этом. Я — воин. Мама всегда так говорила.

— Убьешь меня, а что потом?

— Буду править Мендемаем, она сказала, что я рожден для этого и что этот город будет принадлежать мне.

Вздернул острый подбородок и снова поиграл с мечом, словно разрубая невидимых противников. Аш прищурился, чувствуя, как накатывают волны неконтролируемого гнева. Значит вот чему она учила мальчишку, вот какие у нее были цели. Что ж, похвально. Маленькая рабыня высоко замахнулась. Похоронила Аша и принялась активно устраивать судьбу мужа и сына. На его, Аша, костях.

— Так и сказала?

— Да! Это мог быть Габриэль, но он умер и теперь я единственный наследник.

Аш опустился на корточки возле ребенка и слегка прищурился, рассматривая его в близи, невольно, снова отыскивая знакомые черты лица и не находил.

— Кто такой Габриэль?

— Твой сын, — пробурчал ребенок и снова махнул мечом, — так мама сказала.

— Его звали Габриэль? — Аш чувствовал, как по телу проходит нервная дрожь. Он даже не знал имени своего сына, ни разу не видел его.

— Да. Я его ненавижу и тебя тоже.

Отчеканил и снова посмотрел на демона, снизу-вверх.

— Почему ты его ненавидишь? Он же умер. Зачем ненавидеть мертвых? Ненавидь живых, мальчик, они намного опаснее.

— Потому что она любила его больше, чем меня. И тебя любила больше, чем моего отца. Она все время плакала по ночам, а я слышал и проклинал вас.

Аш пристально смотрел в глаза демоненку — дети не умеют лгать, в этом возрасте еще не умеют. Он помнил себя, как часто плакал, скучая по матери, все еще напевая колыбельные, которые она ему пела, а потом, когда попал к Лютеру, всё было забыто.

— Зачем ей плакать о нас если у нее были вы?

— Я тоже ей так говорил и Веда говорила, а она все равно плакала и моего отца не любила. И волосы стригла. Все время. Просил не стричь, а она стригла. Я думал, что когда-нибудь все изменится и она забудет вас, а ты вернулся.

Ненавижу! Лучше бы ты и правда умер!

Мальчик убежал в сторону пристроек для прислуги, а Аш сел на потрескавшуюся землю и смотрел ему в след. Что он может понимать маленький звереныш? Детские страхи и злость. Он сам был таким злобным, ощетинившимся шакалом, который готов был драть любого, кто становился между ним и отцом. Он так же ненавидел своих братьев и их мать за то, что Руах уделял им больше времени и внимания, а его сослал черт знает куда и много лет не видел.

Времена изменились из братьев в живых остались только Балмест и Асмодей.

На них объявлена охота и как только разведчики заметят их следы в Мендемае их казнят на месте. Аш сгреб пальцами красную сухую землю и пустил пыль по ветру, посмотрел на небо — сгущались сизые тучи, предвестники снежного урагана. Снова сгреб пальцами землю и пропустил через пальцы.

Мендемай принадлежит ему, и он теперь полноправный хозяин здесь.

После взятия Тартоса Аш пройдет коронацию. Везде будет развеваться его знамя.

Ради этого он терпел всю свою жизнь унижения от братьев, носил позорное клеймо байстрюка и пять лет провел в плену у Балместа. Оно того стоило, а дальше наладит торговлю с миром смертных и будет пожинать плоды побед.

Когда-то он мечтал, что Шели разделит ее с ним, он возведет ее на трон, женится на ней и его дети никогда не будут байстрюками, как он сам. Да, он был готов жениться на Падшей и поднять ее до своего уровня. Плевать на всех, когда Аш полноправный хозяин Мендемая, никто не посмеет перечить.

Да, она научила его мечтать, оказывается без мечты жизнь не имеет смысла. Амбиции, власть, деньги и роскошь все вторично. Оно приносит кратковременное удовлетворение, а мечта она играет красками, она снится по ночам и согревает изнутри. Только мечты больше нет, она превратилась в пепел. Она стекает лживыми слезами по ее щекам и хрустит у него на зубах горечью и разочарованием. Таким, как он, мечтать нельзя. В Мендемае мечты не сбываются — это дно, которое усеяно костями, залито кровью и утрамбовано грязными подошвами солдатских сапог.

Сеасмил учил Аша не иметь эмоций, и он был прав. Тысячелетиями байстрюк жил так, как надо, так как принято и положено незаконнорождённому сыну Короля Медемая, а с ее появлением он захотел большего. Она заставила его поверить, что есть нечто большее, чем просто существовать, убивать, жрать чужую боль и трахать до смерти рабынь и шлюх.

Вспомнил, как Шели вынесли из конюшни и закрыл глаза, сжимая руки в кулаки. Он заклеймил ее позорным клеймом низших рабов, тем самым, которое наносят животным и грязнорабочим с каменоломен. Поверх того цветка, который когда-то отличал ее от всех других, делая личной собственностью демона. Собственностью, к которой даже нельзя прикоснуться. Клеймом, которое будет неизменно держать ее рядом с ним, а потом сам же освободил ее от него.

Сейчас на ней тот же цветок, только черный. Метка принадлежности, но унизительная и ничего не стоящая. Рабов с такими метками продают в Арказаре по дешевке. Это низкий сорт товара для самой тяжелой работы и даже управляющие могут забить такого раба на смерть, не требуя разрешения у Аша.

Сука играла с ним в гребаные игры, в чувства, лгала ему в глаза. Но больше всего взбесила собственная реакция на ее тело. Жестокий голод, который обуял, когда увидел ее обнаженную грудь, все такую же красивую и сочную с маленькими алыми сосками. Посмотрел и снесло все тормоза, захотел ее до сумасшествия, до боли в паху. Слово себе давал, что после другого мужчины не притронется к ней и не смог.

Чувствовал ее плоть пальцами изнутри и зверел от похоти и ярости. Взять и забыться, войти в это тело и глядя ей в глаза остервенело в него долбиться, пока она не начнет кричать от наслаждения его имя, пока по ее щекам не покатятся слезы, а глаза не подернуться дымкой кайфа. Как когда-то…Когда-то она сводила его с ума именно этим — тем, что хотела его до умопомрачения, стонала и кричала под ним, царапая его спину тонкими ноготками, изгибаясь в его руках. Впивалась в его волосы, когда он ласкал ее языком, вылизывая изнутри, всю, досуха, каждый миллиметр идеального белоснежного тела.

Дьявол. До скрежета в зубах. Закрыл глаза и стиснул челюсти. Сука. Ни одну женщину он так не хотел, ни к одной так не прикасался, ни для одной не старался в постели. Трахал и вышвыривал на помойку. А с ней превращался в долбаного идиота, стоящего перед ней на коленях и ожидающего первого стона от нее, каждого изменения в красивом невинном личике. Сатанел от одного взгляда на нее. Даже в бою думал о том, как вернется домой и забудется в ее объятиях.

«Аш…любимый…хочу тебя»

Твою ж мать. Встал с земли. К дьяволу суку. Затрахать рабынь, привезти новых и снова затрахать. Все как раньше. Ничего не изменилось. А если сильно захочет, то и ее отымеет, а может отдаст своим на потеху, пусть при нем отдерут ее и тогда чувство брезгливости заглушит бешеное желание и боль. Только подумал об этом и руки сжались в кулаки. Он знал, что лжет себе. Он убьет всех, кто просто на нее посмотрит с похотью, не только прикоснется. Огненный цветок в его сердце мутировал в ядовитое, шипованное растение-паразит, которое отпустило свои ростки по всему его телу, опутывая и отравляя.

Скоро прибудет новая партия рабов из Арказара. Вечером. Напьется чентьема и забудется. Как раньше. Тогда это работало, но что-то подсказывало, что в этот раз не сработает.

* * *

Смотрел, как выносят очередную шлюху из его покоев и от ярости руки сжимались в кулаки. Никакого забвения. Куклы, куски мяса, которые он сжирал, не успевая кончить, а потом разочарованно отшвыривал на пол. Пьяный, пресытившийся кровью и голодный особым, давно забытым голодом по женщине. От неудовлетворенного желания ныло в паху и проклятый чентьем не давал ни сна, ни забвения. Пока эта сучка рядом ни одна шлюха не удовлетворит его, даже эта последняя, купленная в знаменитом борделе неподалеку от Нижемая.

Она искусно сосала его член, выписывая пируэты опытным языком, а он смотрел на ее мясистые губы, заглатывающие ее плоть в ожидании хотя бы проблеска наслаждения, но оно не приходило. Член стоял колом, а разрядкой и не пахло и Аш приходил в ярость, впивался в ее волосы на затылке и долбился в рот шлюхи, как отбойный молоток, не обращая внимание на ее слезы от удушья и позывы к рвоте, когда загонял себя слишком глубоко ей в горло. Сам не заметил, как прикончил ее и вышвырнул в коридор.

Вышел на улицу к пирующим собратьям, которые устроили вакханалию разврата и смерти прямо у него под окнами. Выпил еще несколько унций чентьема, чувствуя, как постепенно притупляются все чувства, как соловеет взгляд. Бросил взгляд на ее окна и стиснул руки в кулаки. Ему снова невыносимо захотелось прикоснуться к ней, вдохнуть запах ее волос. Не просто тупо заниматься сексом, а получать ее отдачу, слышать шепот, слышать свое имя на ее губах, смотреть, как закатываются от наслаждения голубые глаза. Дьявол! Даже в плену у Балместа он не горел в таком аду, как сейчас. Смотрел, как развлекаются демоны и понимал, что ему самому все опостылело. Пресыщение без насыщения.

Он продолжал напиваться пока не привезли партию новых рабынь и среди них не узрел голубоглазую, миниатюрную ликаншу, поманил пальцем и уже через несколько минут остервенело драл ее во все отверстия под надсадные стоны и крики боли, с наслаждением, наматывая на руку длинные светлые волосы, представляя себе совсем другую женщину. Рычал и врезался в мягкое упругое тело, пока наконец-то не излился в нее, прямо там, возле костра, на глазах у своих, которые улюлюкали и отпускали пошлые шуточки. Как в старые времена, когда ЕЕ еще не было в его жизни. Оттолкнул от себя обессиленную, растерзанную женщину и растянулся на земле, глядя в черное небо, затянутое тучами. Ликанша тихо поскуливала рядом, ползла в сторону костра. Её хотели вывести, но Аш приказал оставить подле себя. Он еще не закончил с ней.

Унес к себе в покои и там продолжил ее терзать. Наутро с удивлением и яростью понял, что она единственная кого он не замучал и не затрахал до смерти.

Сейчас смотрел, как рабыня спит на коврике, словно собачонка у ног хозяина, исполосованная его когтями, со следами укусов на сочных бедрах. В пьяном угаре ужасно похожая на Шели и демон, пошатываясь подошел к рабыне, опустился на корточки, погладил волосы кончиками пальцев.

— ШелИ…, - произнес с ударением на последнюю букву, погладил рану на плече, чувствуя, как саднит в груди, как внутри все переворачивается и кровоточит.

Улегся рядом на ковре и наконец-то заснул. Утром приказал заклеймить новую рабыню огненным цветком и оставить у себя в покоях. Если выпить достаточно пойла, то можно представлять себе Шели и ненадолго получать удовлетворение.

С каждым разом уродуя ее все больше за то, что не так пахнет, не так стонет, фальшиво кричит его имя и не кончает с ним. За то, что ее глаза смотрят иначе.

За то, что не может заменить ему ЕЕ. Никто не может.

Но несмотря на это он придумал ей имя и решил, что долгоиграющий заменитель ему не помешает. Шир — за то, что оглушительно орет под ним песню боли, когда он полосует ее тело когтями и терзает сутками напролет.

Но она терпела ради еды и дорогих подарков, ради того, чтобы остаться в живых, а он получал свой суррогат, разъяряясь с каждым днем все больше и понимая, что рано или поздно прикончит рабыню. Суррогата надолго не хватит, потому что оригинал слишком близко и дразнит своим присутствием настолько невыносимо, что хочется выть и орать.

По городу уже разносились слухи, что у Аша новая игрушка с постоянным статусом, а ему было наплевать. Пусть болтают. Заодно и эта сука будет знать, что не только она удостоилась великой чести. Что он нашел ей замену.

Днем он выезжал с дозором к Пустоши, продумывая тактику нападения на Тартос.

А по ночам напивался до беспамятства и засыпал на мягких шкурах прямо на полу, неподалеку от рабыни, которая всю ночь скулила от боли, восстанавливаясь после нанесенных им травм.

Иногда, когда спиртное не брало, он вышвыривал ее в коридор и оставлял там, чтобы не видела, как он крушит все в комнате, как ломает пальцы о стены и дьявольским усилием воли сдерживается, чтобы не пойти к Шели. Не вломиться в ее спальню и не убить только за то, что не может успокоиться и с каждым днем дышать все труднее и яд ненависти раздирает вены и нервы. Ненависти к себе, за то, что все так же ее хочет, все так же дико, по-звериному, любит.

Но Аш понимал, что это ненадолго. Его терпения не хватит, рано или поздно он ворвется в покои маленькой лживой суки и возьмет ее, а может даже убьет, а потом сам сдохнет от тоски. Потому что пока она жива у него по-прежнему все еще есть смысл. Тварь, никак не получается не думать о ней. И увидеть хочется до скрежета, до боли в груди. Ломка с каждым днем все сильнее и его скручивает от этой дикой потребности.

Нужно убрать Шели подальше с глаз, подальше от соблазна, к низшим, в дома у каменоломни. Пусть работает, расплачивается за то, что жива и здорова.

На утро, после принятого решения, смотрел, как её уводят и чувствовал, как вместе с ненавистью все еще саднит в груди только от взгляда на ее волосы, на хрупкую фигурку, на походку…Идет, как королева, с высоко поднятой головой. В ошейнике, который до мяса натер нежную кожу, в разорванной одежде с тем самым позорным клеймом, и он почти физически ощущает похотливые взгляды ее стражников. Для них это клеймо, словно сигнал к действиям. Но они не посмеют, он приказал не трогать, только заставить работать.

Пусть стирает с прачками, дать самую тяжелую работу, как у самых низших рабов. Чтоб поняла, кто она такая, чтоб опустилась ниже, чем была раньше, чтоб почувствовала какого это падать вниз, в болото, превращаться в грязь и пыль.

В пепел.

Глава 12

Я вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, стараясь сдержать стон усталости. Ноги зудели, а пальцы стерлись в кровь от нескончаемой стирки.

Мозоли лопались, покрывались корками и снова грубели. Я перевязывала пальцы кусками ткани, оборванными с моей же одежды, но они, естественно, намокали причиняя еще большие страданий. А работа не заканчивалась.

Казалось, меня заваливают ею специально, сбрасывая вещи в кучу возле душной каморки без окон с огромными чанами посередине, над которыми я уже почти сутки стояла, не разгибаясь, с куском мыла, после того как драила бараки солдат.

Слово «отдых» не для этого места. Здесь никого не волнует насколько ты устал, а точнее, если устаешь, значит от тебя нет толку, а в таком случае тебя отправят на корм: или церберам или охранникам. Я много думала обо всем, что произошло. Адская боль. Я думала она ко мне больше не вернется с такой силой, как тогда, когда я похоронила их всех троих. Но она вернулась, только теперь мне ее нёс тот, кого я любила. Намеренно ломал меня, опускал все ниже и ниже, давая почувствовать насколько я в его власти. Нет, меня не ужасала жестокость Аша. Я изначально знала, и кто он и какой он. Я могла бы простить ему всё. Не потому что так сильно люблю его, нет, потому что он такой какой есть, и я приняла его таким. Я знала на что я иду и с кем связываю свою жизнь отрекаясь от всего, что было у меня ранее и прекрасно понимая, что взамен меня ждет, максимум, участь любовницы Верховного демона. Он же просто топил меня, вдавливал в болото и держал под водой, чтобы я начала захлебываться и иногда мне казалось, что я уже иду ко дну. От тоски по нему, по нам, по всему, что я познала с ним. Мне хотелось рвать волосы и кричать в черное небо «За что? Я мало настрадалась? Я мало вытерпела за эти годы? Почему он так со мной?» и я кричала, только молча.

Иногда мне казалось, что я охрипла от этих немых воплей в пустоту и тишину.

Самую дикую боль можно испытать лишь тогда, когда трогал мечту и счастье руками, губами, вдыхал вместе с воздухом аромат нежности, а потом вдруг, у тебя это жестоко отняли. Отодрали с мясом. Как не страшно себе в этом признаваться, но мне было легче считать его мертвым. Он и есть мертвый. В нем не осталось ничего живого от того Аша, который любил меня и доверял мне. Иметь всё и остаться ни с чем. Нет ничего больнее этого. Воспоминания душат, как петля, наброшенная на шею.

Я понимала, что здесь меня нарочно ломают. Безжалостно и методично заставляя выполнять самую грязную работу. Я уже видела, как наказывают за неповиновение, мне показали в первый же день, что ждет непокорных и ленивых рабов. И избиение плеткой самое легкое из наказаний. Некоторых насиловали и избивали ногами прилюдно. Меня уже тошнило от рек крови и криков боли и агонии. Пол жертвы не имел значения. Демоны, которые сторожили нас, были всеядны. Пожиратели боли, низший клан тварей, скорее похожих на животных. Им доставляло удовольствие, когда кто-то имел неосторожность провиниться. Они словно ждали этого момента, когда прохаживались мимо нас, женщин и мужчин, которые от усталости валились с ног, приговаривая, что нам еще повезло, потому что не отправили на каменоломни, там бы мы сдохли быстрее.

«Запомните — вы мясо. Протухните и вас просто выкинут на помойку!».

Я с облегчением поняла, что здесь нет детей, наверняка, моего сына держат в другом месте. Только не здесь, не в этом зверинце. Я бы не выдержала если бы он видел всю грязь, которая выливалась на нас, как гнилые помои. Да, Арис демон и из него вырастит воин, он будет убивать, и я хочу, чтобы он умел убивать, но я мать, я так же хочу, чтобы у него были моральные принципы, чтобы он умел сочувствовать и переживать. Я не хочу, чтобы он превратился в бездумную и циничную машину смерти. Аш обещал, что мой мальчик не будет голодать и я надеялась он сдержит свое слово, а я… я могла лишь ждать момента, когда хоть что-то изменится.

Надежда умирала очень медленно и если первые дни я еще верила, что меня заберут отсюда, что это временно, то с каждым днем я все больше понимала, что Аш избавился от меня и показал мое место. Кто я и где должна была находиться с самого начала. Из постели Верховного демона в барак на соломенный тюфяк.

Нет, я не страдала от этого, я прошла слишком много всего за эти годы, в том числе и скитания, и голод, сон под открытым небом и на твердой Мендемайской земле. Но тогда все это имело смысл, а сейчас я понимала, что если погружусь в свою боль, то окончательно себя потеряю. Я страдала по Ашу, по своему Хозяину, любовнику, палачу с каждым днем все больше и больше понимая, что прошлого никогда не вернуть. Я потеряла его окончательно, и он специально отдалил меня от себя, чтобы пресечь любую возможность говорить со мной. Он не простит. Это я представляла себе Аша другим, я нарисовала себе образ, которого никогда не существовало. Я люблю не человека, а самого страшного монстра Мендемая, самого жуткого демона за всю историю правления династии. Наивно считать, что он меня пощадит. Но я даже не предполагала, что это только начало моего пути в персональный Ад. Первые ступени и меня толкают вниз, в спину, чтоб я падала, а я все еще держусь какими — то невероятными силами, какими-то ресурсами о которых и сама не подозревала. Просто во мне теплилась надежда. Где-то там вдалеке, в самом подсознании она ждала, чего-то. Только Мендемай не место для надежды — это преисподняя, где ни одна мольба не будет услышана, где люди обесценены настолько, что их жизнь стоит дешевле, чем жизнь коня или цербера, которым нас скармливали. Самых слабых бросали в псарни, и мы видели, как адские псины раздирали их на части или жрали живьем. Никто не хотел казаться слабым.

К концу недели, как всегда, привезли новую партию рабов и среди них беременную девчонку, совсем юную. Я с содроганием смотрела, как ее пинками толкают к казармам, заставляя работать наравне с остальными, а к вечеру в бараке, другие рабы отобрали у нее ужин, потому что девчонка слабее. Я видела, как она плачет, обхватив живот руками, как ее шатает от голода. Всем было наплевать, а мне кусок в горло не лез. Я начала отдавать ей свой хлеб.

Она оказалась немой. Бывшая рабыня Берита с отрезанным языком, изнасилованная при очередном перегоне другими рабами. Носила в себе плод от неизвестного отца. Над ней насмехались и называли слабовольной, предлагали избавить ее от плода или с издевкой подкидывали осколки битой посуды, чтобы та перерезала себе горло. Я поражалась человеческой жестокости. Люди превращались в зверей быстрее, чем можно было себе предположить, когда чувствовали безнаказанность или свою власть над слабыми. Способ выместить злость, самоутвердиться, насладиться чужой болью, забывая в этот момент о своей. Самые низменные инстинкты в голом их проявлении. Мы ничем не лучше демонов, если не хуже. Я не хотела стать такой, как они, но понимала, что со временем, когда голод поставит и меня на колени — я сломаюсь. А это означало гибель. И прежде всего гибель не мою, а Ариса. Я не могла потерять еще одного ребенка.

Девчонка держалась только благодаря тем крохам, которые ей перепадали от меня. Я знала, что она очень скоро не выдержит, нас часто ставили в одну пару в прачечной и я старалась выполнить работу за нас обеих, понимая, что, если она не справится ее накажут. Вряд ли девчонка вынесет побои.

Через несколько дней у меня самой уже не оставалось сил, меня шатало от голода. Я отдавала ей свою порцию, а сама понимала, что не продержусь так больше. Нас кормили всего два раза в день и самым обильным был ужин из которого мне доставалась ровно половина. Иногда меня посещали мысли, что если я один раз не поделюсь с ней ничего не случится. Подносила хлеб ко рту и …не могла съесть. Нет, я не поддамся. Я — человек и горжусь этим, пусть не совсем обычный, но я выросла в другом мире и если я позволю себе быть такой же, как они все, я перестану быть человеком. Протянула ей хлеб и увидела, как в ее глазах блеснули слезы благодарности. Если зло порождает зло, то добро…оно должно порождать добро. Если долго сжимать лед в руках он когда-нибудь растает…предварительно обморозив пальцы, но все же растает.

Три смены подряд в прачечной походили на ад и в середине дня мне казалось, что от слабости я упаду в обморок.

Мимо ходили надсмотрщики и я яростно терла белье, чувствуя, как плывет сознание. Видела, что девчонка отчаянно старается мне помочь, но тоже не справляется.

Один из стражников вдруг подошел ко мне и сцапал за шиворот.

— Ты сегодня не работаешь, а только мараешь белье, тварь.

Я подняла голову и вздрогнула. Узнала одного из своих воинов. Очень юного демона, который прошел со мной несколько битв, включая Иофамон. Мелькнула надежда, что он тоже узнал меня. Хотя, довольно трудно признать в грязной, худой оборванке бывшую любовницу Повелителя. Он слегка прищурился, а потом зарычал мне в лицо:

— Хватит пялиться! Не будешь работать, сука, выпорю у всех на глазах и отымею во все дыры!

— Выпори, — тихо ответила, продолжая смотреть ему в глаза, вспоминая, как зашивала раны на его спине, после очередного боя с лазутчиками Берита. Стараясь вспомнить его имя, — давай! Выпори. И найди нового работника посреди ночи на эту проклятую стирку.

Демон выволок меня из каморки на улицу, затащил за обшарпанное здание и впечатал в стену. От ужаса я зажмурилась и вдруг услышала над ухом шепот:

— Вы сдохнете, если продолжите ее кормить.

Я посмотрела ему в глаза и не поверила, что вижу это — жалость, сочувствие. Неужели хоть в ком-то здесь они остались? Он прибился к нам после взятия очередной, захваченной Беритом вишты. Низшая каста. Но в нашем отряде не было социальных отличий. Все воевали наравне. После взятия Нижемая Ашем, наверняка, его лишили привилегий и отправили к таким же, как он.

— Когда-то мы делились последним, чтобы выжить. Я учила вас этому и от своих правил не отступлю.

Он осмотрелся по сторонам, а потом ткнул мне в руки кусок хлеба.

— Если кто-то узнает они подумают, что вы…

Я кивнула и спрятала хлеб за пазуху.

— Где мой сын? — спросила одними губами.

— В казармах, с ним все хорошо, — так же тихо ответил он и я наконец-то вспомнила, что его зовут Тан.

— Я хочу его увидеть, — на глаза навернулись слезы, — Тан, пожалуйста. Один раз. Покажи мне его.

Демон отрицательно качнул головой, с опаской оглядываясь по сторонам.

— Умоляю тебя. Один раз. Издалека.

— Не могу, — зелено-серые радужки его глаз потемнели.

— А я могла под стрелами латать твою спину, рискуя своей жизнью, а потом тащить тебя к пещерам. На себе. Чтобы ты выжил.

Отвел взгляд и медленно выдохнул. По лицу пробежали змейки вен. Потом медленно повернулся ко мне и тихо сказал:

— Сегодня очередное пиршество во дворце я отведу вас с группой рабов на территорию. Только не попадайтесь никому на глаза. Это все что я могу для вас сделать.

Я вернулась к работе. Сменила уставшую Немую и принялась снова за стирку.

Мысли о встрече с сыном давали мне силы. Мне есть ради чего жить. Главное вытерпеть…Я лгала себе. Потому что все еще надеялась, что Аш позовет меня, что он не выдержит, что он тоскует по мне так же сильно, как я по нему, что каким-то чудом он поймет, что я ни в чем не виновата. Да, я все еще верила в чудо. Ведь он выжил, разве это не является доказательством того, что все возможно.

Наверное, это были последние капли моей наивности, которые так и не исчезли за все годы пребывания в этом жестоком мире. Скоро и от них ничего не останется.

Каждый день нас становилось меньше, пока в конце недели не приводили новеньких. Кровавая текучка, нескончаемый оборот как на скотобойне, когда молодняк ожидает своего часа, глядя, как более старших ведут на убой.

Когда в первый день стражи притащили меня на задний двор замка я видела, как приподняв головы смотрят остальные рабы. На некоторых лицах появились злорадные ухмылки. В этом мире нет жалости к себе подобным. Они вообще не знают, что это такое. Только одно желание — выжить. Загнанные и забитые в вечном страхе за собственную шкуру. Я пришла с запретного для них сектора, а значит раньше была выше их, ценнее и меня за что-то изгнали. Это не могло не вызывать злорадства. Обозленные голодом и тяжелым трудом они ненавидели друг друга. А еще больше они возненавидели меня. Как только я входила в барак, заполненный потными и грязными оборванцами, они тут же затихали. Я ложилась на набитый соломой матрас и закрывала глаза. Но я не усну…разве что под утро. Бессонница мучила меня даже не смотря на дикую усталость. Я часто видела, как по ночам стражники выволакивают кого-то из барака и на утро нас становилось на одного меньше. Никто не вел учет низших рабов. Всем было наплевать.

В первый же день я увидела жестокую драку за кусок хлеба, когда нам принесли похлебки в железных мисках. Тем, кто опоздали, ничего не досталось их порции съели. Никого не волновало, что опоздали они лишь потому, что надсмотрщики заставили их закончить работу. Я видела, как одна из женщин, рыдая упала на пол и подбирала крошки грязными руками, жадно, как животное, а другая накинулась с кулаками на ту, что съела ее кусок хлеба. Они дрались не на жизнь, а на смерть за корку, за то, что там, наверху, во дворце отдавали скоту. А потом одна из женщин замахнулась тарелкой и порезала другой горло, пока та билась в конвульсиях, эта грызла отобранный хлеб окровавленными пальцами. Я смотрела и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Если с человеком обращаться как с животным, то рано или поздно он станет животным. Иногда мне самой от голода хотелось грызть землю. Получить дополнительную порцию еды можно только одним способом, и некоторые женщины пользовались им, зарабатывая себе на хлеб тем, что ублажали стражников, рискуя жизнью. Но голод заставляет идти и не на такое, голод меняет восприятие и выворачивает сознание. Иногда у этих женщин другие рабы отбирали хлеб, жестоко избивая и проклиная их. Называя шлюхами и подстилками рогатых. Несчастные, как прокаженные, спали отдельно от всех. Несмотря на всю дикость этой низшей касты рабов, здесь соблюдались свои законы. Страшные и не менее безжалостные, чем законы их хозяев.

Постепенно я узнавала, как устроен этот нижний мир Огнемая и ужасалась масштабам жестокости и беззакония, но я так же начала понимать, что мы работаем по расписанию и раз в три недели определенная группа отправляется наверх чтобы убирать бараки высших демонов. Обычно по вечерам, когда на площади устраивалась очередная вечеринка.

Я вспомнила Нижемай, где никогда не происходило ничего подобного, где царили мои законы и поняла, что и там наступят изменения потому что Аш пришел к власти и он будет управлять так, как привык за все эти тысячелетия. Я лишь попыталась что-то изменить и совершенно напрасно. Это все равно, что сражаться со стихией.

Через несколько дней я поняла, что была права, когда увидела новых рабов, которых привезли из Нижемая, узнавая в них смертных, которых сама же освобождала из вишт и они добровольно шли за мной.

В первый раз, когда увидела знакомые лица обрадовалась, воспаряла духом, думая, что наконец-то хоть в чьих-то глазах не увижу холодной ненависти ко всему и ко всем. Как же я ошибалась. Человек такое существо, которое любит быть в согласии со своим внутренним «я». Нужно искать виноватых, чтобы принять собственное ничтожество и бессилие, так легче жить дальше, ненавидя хоть кого-то, а не себя самого. Никто из них меня не узнал. Пока. Потому что все женщины, в том числе и я, ходили с платком на голове, так как волосы могли попасть в еду или в чаны с водой. За это могли остричь налысо. И со временем я поняла, что мне не нужно, чтобы они меня узнавали, так как эти оборванные и загнанные бесправные звери обвиняли во всю белобрысую шлюху демона, которая заманила их в ловушку. То есть — меня.

* * *

Тан сдержал слово. Ближе к ночи меня и еще нескольких рабынь заставили вымыться, переодеться и отправиться наверх. Я видела, как женщины умоляют не трогать их, взять кого-то другого и не понимала, чего они так панически боятся.

Оказывается, я жила в своем мирке, когда пребывала здесь, как наложница демона. В мирке, который тщательно охранялся от лишних знаний. Я не видела и четверти того, что происходило на подобных праздниках, я совершенно не знала ужасающую изнанку, хоть и считала, что выучила этот мир от и до.

Тан шел рядом со мной и периодически бросал на меня мрачные взгляды. Он выжидал удобного момента, и я вместе с ним, пока вдруг не схватил в охапку и не тряхнул со всей силы.

— Плетешься еле-еле, дрянь! Давай, пошла!

Швырнул вперед с такой силой, что я упала и больно подвернула руку, демон тут же поднял меня за шкирку и толкнул в спину. Нас вели задними дворами, через казармы и когда Тан, схватив меня под руку заорал, что я украла у него несколько дуций, я даже не удивилась. Подыграла ему, умоляя сжалиться, доказывая, что я никогда бы ничего не взяла у стражника. Но тот был непреклонен. Он прижимал меня к себе, и я чувствовала, как его руки шарят по моему телу. Смотрела в серо-зеленые глаза, понимая, что так надо и терпела, стараясь вырваться.

— Несколько дуций, шлюха! На рынке я бы за эти деньги купил себе коня и снаряжения. Где ты их спрятала, тварь? Говори!

Он несколько раз меня тряхнул.

— Под юбкой? Сейчас проверим.

Он обернулся к своим:

— Ведите их, а я пока обыщу эту подстилку.

Он снова облапал меня, подталкивая к стене казармы.

— Где спрятала: Между ног? В своем мокром и горячем местечке? Я поищу их там пальцами и членом. Ты поорешь для меня, сучка?

— Эй, Тан. Оставь. Там полно шлюх, получше этой. Не марай руки.

Крикнул один из стражников.

— А я эту хочу. Она украла у меня деньги. Пусть отработает каждую копейку.

— Да брось ты. Какие деньги? На хрен они ей нужны здесь в Огнемае? Не трогай, говорю. Там развлечешься.

Тан резко обернулся, не прекращая сдирать с меня корсаж платья, стараясь обнажить грудь.

— Тебе какое дело? Я ее хочу. Давай. Иди. Я догоню.

— Как знаешь, Тан, но нам не велено ее трогать.

Мы наконец-то остались наедине и демон разжал руки, а я лихорадочно одернула юбки, чувствуя, как краснеют щеки.

— Простите, — пробормотал он, — ничего другого не придумал.

Я кивнула и резко выдохнула.

— Идемте за мной. В казармах сейчас никого нет. За мальчишкой обычно присматривают, но сегодня все на празднике и его скорей всего закрыли здесь одного.

Тан отпер одну из дверей, пропуская меня во внутрь, а я чувствовала, как от предвкушения встречи начинают дрожать руки. Мы прошли по узкому коридору и демон толкнул двойную дверь в огромное помещение.

Я заметила его сразу. Увидела и грудь разодрало от рыдания. Я даже не могла себя сдержать. Арис сидел на постели, прикованный к спинке кровати за ногу и за руку. Вскинул голову, увидел меня, и я с трудом сдержалась, чтобы не закричать.

— Мама, — так тихо, а мне показалось, что от силы этого слова у меня лопнули барабанные перепонки и вместо слез по щекам катятся кровавые дорожки.

Подбежала к сыну и прижала к себе. Я целовала его, гладила, ерошила волосы, прижимала маленькие ладошки к своим щекам и благодарила Бога, что он жив. Мой мальчик. Как же я допустила, чтобы с нами все это произошло?

— Мамочка, — он не плакал, просто смотрел на меня и трогал мое лицо руками, нюхал мои волосы, — как же ты хорошо пахнешь.

— Тебя обижают? Тебе плохо здесь? Тебя бьют?

Я спрашивала, а сама осматривала его, искала признаки истощения и издевательств и понимала, что если найду — меня это убьет. Я не перенесу его страданий.

— Нет. Они учат меня драться и хорошо кормят. Иногда Этот приходит. Говорит со мной. Я его ненавижу.

— Кто приходит? Кто, мой хороший? — я не могла перестать целовать его и вдыхать самый лучший запах на свете — запах своего ребенка. Казалось, я не видела его целую вечность и сейчас меня разрывало на части от радости.

— Он. Мертвый. Он приходит ко мне и говорит со мной.

— Кто? Аш?

Мальчик кивнул и нахмурился.

— Я убью его когда-нибудь и освобожу тебя, — сказал и посмотрел мне в глаза. А я вздрогнула — впервые увидев насколько не детский у него сейчас взгляд. Лишения меняют всех и детей в первую очередь. Они ожесточаются быстрее взрослых и мне нет рядом, чтобы смягчить удары, уберечь от грязи. Я боялась себе представить, что видит и слышит мой мальчик, находясь среди десятков демонов.

— Мы выберемся. Все будет хорошо. Вот увидишь. Ты только держись и слушайся всех. Пообещай мне, что дождешься меня.

— Дождусь? — он с недоверием посмотрел на меня, а потом перевел взгляд на мою одежду, изодранные руки и снова перевел взгляд на лицо. Он мне не верил. Я и сама себе не верила.

— Да, милый, обязательно дождешься. Только никому не говори, что я здесь была, а я постараюсь выбраться к тебе еще раз, родной. Посмотри мне в глаза, Арис. Я люблю тебя. Помни об этом всегда. В тебе часть моего сердца и, если с тобой что-то случится, мое перестанет биться. Ты слышишь?

Я провела пальцами по его лицу. От лба к подбородку. Как делала это раньше, произнося про себя молитвы.

— Всегда делай вот так и вспоминай, что я рядом, даже если меня нет. Ты помнишь? Этот жест приносит удачу.

Я улыбнулась сквозь слезы, когда он повторил — провел по своему лицу пальчиками и вдруг рывком обнял меня за шею:

— Мне было так страшно, что я никогда тебя не увижу.

— Мне тоже. Очень-очень страшно.

Маленький мой, мне так страшно, как ты даже не можешь себе представить. Не за себя. За тебя. Арис вдруг отстранился и серьезно посмотрел на меня:

— Мама, разве он не должен был вернуться, чтобы быть снова с тобой? Ты же так этого хотела. Ты говорила мне, что он хороший.

Да, говорила. Тогда я и сама в это верила. Я медленно выдохнула и накрыла ладошки сына своими.

— Очень хотела. Ты прав. Но иногда наших желаний очень мало. Для того, чтобы все получилось хотеть должны оба, а не кто-то один. Помнишь я рассказывала тебе сказку про лебедей?

— Про красивых птиц, которых не существует в нашем мире? Про черную и белую?

Я кивнула.

— Помнишь, что только в одном случае они могли встретиться — если летели навстречу друг другу потому что расстояние было слишком огромным для кого-то одного?

Мы с Ашем теперь летим в разные стороны. Я за ним, а он от меня и, если он и достигнет своей цели, то я, скорей всего, камнем упаду вниз.

— Но в твоей сказке они встретились, — тихо сказал Арис, — и черная птица оказалась не такой злой, как все думали.

«Да, но это бывает только в сказках» — подумала я и снова погладила его по щеке.

— Тебя там бьют, мама? — спросил очень серьезно и в светлых глазах отразилось отчаяние.

— Нет, что ты. У меня все хорошо, — по щекам снова потекли слез

— Я видел, как оттуда вывозят мертвых. Их оставляют стоять в телеге у ворот до утра, а с рассветом выкидывают в ров. Я ходил туда…Каждый день. Проверял, что тебя нет среди них.

Мне стало жутко, я буквально почувствовала, как зашевелились волосы на затылке. Сильно прижала сына к себе. Так сильно, что казалось нам обоим станет не чем дышать.

— Я никогда не буду среди них. Не ходи туда. Я тебе обещаю — меня там никогда не будет.

— Обещаешь? — он вдруг сорвался и в глазах заблестели слезы, — Мне так страшно, мама. Страшно, что однажды я увижу тебя среди них.

— Нет, мой одной. Не думай об этом. Все будет хорошо.

— Шели! — шепот Тана заставил нас обоих вздрогнуть. — Нам пора. Скоро хватятся. Пойдут искать.

Обернулась к Арису, вытирая слезы с его щек.

— Ты жди меня. Я обязательно скоро приду еще раз. Мне пора. Я люблю тебя. Очень-очень сильно. Помни про удачу, родной. Обязательно помни.

Поцеловала в глаза и, быстро встав с колен, пошла за Таном, стараясь не оборачиваться.

Глава 13

Веселье было в самом разгаре. Последний раз я такое видела в тот день, когда Аш привез меня первый раз в Онемай. Варварская вечеринка с огромным количеством чентьема, грязного прилюдного секса, а потом бесконечных смертей несчастных танцовщиц, которые изначально были обречены. Громкий стук барабанов заглушал гортанные выкрики пьяных демонов, визг и смех наложниц, которые пока что не знали об уготованной им участи или же опьянели от чентьема. Извивающиеся обнаженные танцовщицы, намазанные жиром так, что их бронзовые тела переливались в языках пламени, и снующие рабы с подносами дополняли картину всеобщего веселья. Какой резкий контраст с убогостью заднего двора, где дрались за крошку хлеба. В каждом мире одно и тоже. Вычурная, извращенная роскошь соседствует с безнадежной нищетой.

Нас определили на кухне наполнять блюда разнообразными яствами и мыть посуду. Адская жара рядом с печками, вертелами с нанизанными тушами кабанов и кипящим на сковородах маслом. Впервые я столкнулась с рабами, которые работали в доме. Они отличались от нас, низших. Поглядывали с явным презрением и брезгливостью. Одна из кухарок заставила каждую из нас по три раза вымыть руки и повязать головы чистыми платками. Они относились к нам, как к блохастым животным.

Я постоянно бросала взгляды на костер, силясь разглядеть Аша, но столб огня заслонял его от меня. Я видела только танцовщиц и искры от пламени, а также Тиберия, который лапал сразу двух наложниц и громко хохотал, бросая им золотые дуции за которым те бежали, а потом дрались, отыскивая в песке монеты. Полуголые, пьяные от чентьема. Куски мяса. Коими мы все здесь и являемся.

В отличии от нас, низших, здесь рабы не молчали. Они смеялись и переговаривались между собой. Я слушала их вскользь, едва успевая наполнять подносы и полоскать грязные тарелки и кружки под окрики демонов-надсмотрщиков, поторапливающих нас работать быстрее.

— Видели новую зверушку Хозяина?

Я замерла на секунду, а потом положила несколько кусков мяса на серебряную поверхность подноса, заливая подливой.

— А кто ее не видел? Быстро он нашел замену прежней. Я говорила вам, что белобрысая ненадолго в его постели.

— Ничего себе ненадолго — несколько лет. И детей ему родила.

— И где эти дети? Только слух о его смерти прошел как она в койку к инкубу прыгнула, а детей сослала. Слышала они там померли. Те, кто высоко взлетают, потом очень больно падают. Надо знать своё место и держаться за него зубами.

— А мне ее жалко, — послышался голос третьей, — незавидная участь — с любимой наложницы Аша превратится в низшую рабыню.

— Пф! Жалко ей? Ты эту пожалей. Новую. Говорят, она после него сутками ходить не может и ее спина покрыта шрамами, как сеткой для рыбы.

Я почувствовала, как дрогнули руки. Новую? У Аша наложница? Впрочем, раньше было больше тысячи.

— А чего ее жалеть? Таскает за собой везде, шмотки новые, золото, побрякушки. Ну подумаешь пару царапин оставляет и трахает до полусмерти. Все ж лучше, чем здесь впахивать и потом обливаться. Я б эту кухню сама на постель Верховного Демона променяла.

— Он и сегодня с ней. Сидит у его ног видать, в рот заглядывает и ждет, когда кость кинет. Я всегда говорила — белобрысая слишком строптивая для нашего хозяина. Ему покладистая нужна и мягкая.

— Как ты, да?

Женщины захохотали, а мне показалось, что внутри меня вонзились тонкие острые шипы и медленно погружаются под кожу. Они говорили об Аше…Об Аше и о другой женщине рядом с ним. Руки тряслись, как в лихорадке. Я не могла себя контролировать. Дышать стало в несколько раз труднее, словно я делала вздох, а вместо кислорода в легкие врывалась гарь и грязь, и я захлебывалась в ней, чувствуя, как сердце бьется все сильнее и болезнее. Как его щемит и выкручивает наизнанку. Когда приходит полное осознание своих заблуждений, прозрение и понимание, что ты жил в какой-то собственной и наивной сказке для идиотов, считая, что имеешь значение для того, кто в своих приоритетах всегда ставил тебя на последнее место. Потому что, по сути, ты и есть никто в его жизни. Не более, чем игрушка, с чьими чувствами считаться не обязательно.

Сама не поняла, как сделала это, взяла поднос и пошла с ним к костру. Я хочу увидеть его с ней, посмотреть ему в глаза и понять, что это действительно конец. Я хочу это почувствовать полностью, чтобы не осталось никаких сомнений.

— Эй! Ты! Стоять! Куда собралась?

Я не обернулась, гордо выпрямив спину, понесла еду Демонам, ускорив шаг.

— Стоять, сучка

И не подумала обернуться. Подошла к костру и остановилась, не в силах сделать ни шагу. Если бы меня сейчас разрубили на несколько частей, я бы, наверное, даже не почувствовала потому что уже превратилась в сгусток боли. В пульсирующий комок обнаженных нервов, которых касаются раскаленные угли.

Я никогда не думала, что способна испытать такое, что есть вещи, которые могут калечить сильнее любой пытки и издевательств, ранить изнутри, превращая в парализованного, смертельно больного человека, которому наживую ампутируют все конечности…Мне ампутировали сердце, резали тупыми ножами. Кусок за куском. Я видела Аша, который развалился в кресле, с бутылью Чентьема в руке, запрокинув голову и впиваясь руками в светлые волосы рабыни, которая стояла на коленях перед ним и облизывала его пальцы. Он кормил ее с рук и гладил ее волосы. И каждый раз, когда он касается ее кудрей, я чувствую, как от сердца отрезают еще кусок. Это даже не ревность. Это полное опустошение, когда слезы текут внутри, прожигая дорожки и превращаясь в кровавые капли разочарования и боли. Никогда раньше я не думала о нем и о других женщинах в его жизни. Конечно, он и не собирался хранить мне верность, особенно сейчас, но увидеть…это слишком жестоко. Именно в эту секунду я и почувствовала себя ничтожеством. Не тогда, когда он бил меня и поливал грязью, не тогда, когда вышвырнул на задний двор, как непотребную скотину, а именно сейчас, когда на моих глазах ласкал ее волосы. Возможно, если бы он трахал ее при всех, мне было бы не так больно. Иногда видеть откровенный разврат не так невыносимо, как воображать себе, что он делает с ней наедине. +Он так же нежен и неистов, как был со мной? Если она до сих пор жива, значит ему хорошо с ней…

Я смотрела на него и понимала, что он умирает. Внутри меня. Очень больно, дико больно корчится в агонии в моем сознании и горит вместе со мной. В этот момент кто-то схватил меня за талию и, сильно сжав под ребрами, потащил куда-то, закрыв рот ладонью. Уже через секунду я уперлась спиной в стену, глядя в сверкающие глаза Тана:

— С ума сошли? Вы что творите? Хотите, чтоб он вас прикончил? Он не в том состоянии, чтобы думать. Пьян. Мертвецки пьян.

— Пусть прикончит, — голос, как чужой, сама его не узнаю. Смотрю на демона и ничего не вижу перед глазами.

— А ваш сын? Вы подумали о нем?

Нет…не подумала. Я вообще не способна думать. У меня все тело онемело. Даже пальцы не сгибаются, я моргнуть не могу — не то, что думать. Мне так больно, что даже вздох кажется невозможным.

Тан нахмурился.

— Вам нельзя здесь оставаться в таком состоянии. Я отведу вас обратно. Я знал, что это идиотская затея, но вы настояли.

— Давно? — голос сорвался, и я наконец-то посмотрела Тану в глаза. — Она с ним?

Демон выдохнул и отвел взгляд.

— С тех пор, как вас перевели к низшим рабам.

Я кивнула. Почувствовала, как Тан взял меня под руку, предварительно поправив платок у меня на голове.

Обратно я шла, словно во сне, не понимая, как еще способна ходить и дышать. Я думала о том, что увидела, и постепенно мне начало казаться, что боль начинает неметь, как под наркозом, превращаясь в тупую навязчивость. Липкую и противную. Она, как грязь, обволакивает меня изнутри. Разочарование и отчаяние. Я убедилась. Теперь остается научиться с этим жить дальше, а жить я обязана.

Тан привел меня в барак, и я как сомнамбула, понад стенкой, пошла к своему месту, пока вдруг не услышала тихий вой, словно скулит раненый зверь. Страшный, монотонный звук, отдающий по натянутым нервам. Я осмотрелась по сторонам и увидела Немую, она сидела на матрасе обхватив себя руками и раскачивалась из стороны в сторону. Я подбежала к ней, развернула к себе и увидела, как она сжимает в руках завернутый в тряпки комок. Перевела взгляд на ее сверток и тихо застонала, увидев посиневшее, сморщенное личико младенца. Сосем крошечного, больше похожего на маленькую куклу, чем на ребенка. Рывком обняла девчонку за плечи, привлекая к себе и чувствуя, как ее горе впитывается мне под кожу, вскрывая мои собственные раны. Она продолжала выть, а я гладила ее по голове, и от этого страшного звука по телу шли мурашки и волосы шевелились на затылке. Я слегка отстранила ее от себя и посмотрела в бледное до синевы лицо. Заметила на щеке и под глазом синяки. И осознание вдруг затопило всю меня ненавистью — пока меня не было, ее избили, вот почему случился выкидыш и ребёнок умер. Возможно, за кусок хлеба. Ведь меня не было рядом, чтобы защитить ее и отдать свою порцию.

— Милая, посмотри на меня… — хрипло попросила я, но она меня не слышала, а продолжала страшно выть и смотреть в одну точку. У горя бывают разные лики. Иногда они вызывают жалость, а иногда мистический ужас, и глядя на лицо этой девочки, я понимала, что мне страшно. Я разглядела то дно, с которого люди уже не возвращаются обратно.

— Заткнись, сука! — проворчал кто-то. — Итак тошно. Закопай своего ублюдка и радуйся, что он сдох! К утру он здесь завоняется, как падаль.

Я резко обернулась и увидела, как одна из женщин злобно смотрит на нас. И от понимания глубины всеобщего равнодушия мне стало до дикости страшно. Они так привыкли к смерти, что горе девчонки не трогает их совершенно, они думают лишь о том, сколько им осталось спать до утреннего горна, а ее вой мешает им уснуть.

— Рот закрой, — зашипела я, — отвернись и спи. Не твое дело.

Снова повернулась к Немой, погладила ее по щекам, чувствуя, как мое собственное сердце замирает от жалости.

— Тихо, милая. Тихо. Ему хорошо сейчас, — прошептала ласково на ухо, — он на небесах. Здесь бы точно не выдержал. Тебе было бы нечем его кормить. Или стражники отобрали бы его.

Она все еще выла, а я гладила ее по спине и чувствовала, что сама готова завыть, заорать, разрывая горло. От безысходности и безнадежности. От ужаса этого проклятого места.

— Давай похороним его, как положено. Закопаем тихонько, не то утром конвоиры отберут его и выкинут псам.

Немая меня не слышала, я обхватила ее лицо руками.

— Посмотри на меня. Жизнь не кончилась. Я знаю, что очень больно. Невыносимо больно, но это уже случилось, и ты должна жить дальше. У тебя еще будут дети. Ты такая юная, красивая.

Я знала, что говорю ерунду. Какие дети в этом аду? Скорее всего, она не выдержит и сломается очень скоро, а если и выживет, то превратится в такую же злобную тварь, как и эти равнодушные женщины вокруг нас. Очерствеет со временем.

— Ну же, посмотри на меня. Его нужно похоронить. Ты же умная девочка. Ты же не хочешь, чтоб его порвали церберы.

Она наконец-то сфокусировала взгляд на мне и перестала издавать эти жуткие гортанные звуки, которые сводили с ума своей страшной монотонностью.

— Давай, моя хорошая, вставай. Закопаем его, и ты сможешь оплакивать его могилу, когда захочешь, сидеть и говорить с ним. Отпусти его.

А сама я так и не отпустила…Невозможно отпустить куски своего сердца и души, они остаются в тебе и кровоточат бесконечно. Просто кто-то способен с этим жить, а кто-то ломается. Не всех мертвецов можно отпустить, иногда они слишком настойчиво зовут к себе.

* * *

Мы закопали младенца за бараками, хорошо присыпали землей и теперь сидели рядом и смотрели друг на друга. Я гладила ее тонкие дрожащие пальцы, которыми она лихорадочно перебирала складки на платье и вместе с ней проваливалась в бездну отчаяния, вспоминая себя… в тот момент, как узнала о гибели моих детей. Более страшного горя не бывает. Это смерть. Мгновенная смерть всего, что есть живого в женщине, в матери. Это такая боль, которую не выдержит никто, и она остается внутри навечно. От нее никогда не будет избавления. Каждое воспоминание, детский голос, плач будут сбрасывать в пропасть отчаяния и сводить с ума.

— Ничего, милая, ты справишься. Тебе есть где поплакать о нем. Поверь, иногда это тоже утешение. Страшно, когда нет даже этого. Очень страшно, когда тебе некуда прийти и поплакать.

Вздрогнула, вспоминая склеп, где была в последний раз почти полгода назад. У меня этой возможности не было. Я плакала над пустыми могилами и ломала ногти о каменные плиты, под которыми лежали игрушки и одежды моих малышей. Я даже не обмыла их тела и не целовала закрытые глазки. У меня не было возможности даже попрощаться.

Она так и не заплакала, смотрела в никуда затуманенным взглядом. Покорно пошла за мной. Я уложила девчонку на матрас и, придвинув свой, легла рядом.

Ничего, она справится. Постепенно, не сразу, но научится с этим жить. Как и я…Но ведь у меня есть Арис. Это он дал мне силы вернуться обратно и собрать себя по кусочкам. Возможно, не будь его, я бы окончательно сошла с ума.

Обняла девчонку и закрыла глаза, стараясь не вспоминать о том, что увидела сегодня во дворце. Я должна поспать и думать о том, как уйти отсюда. Я должна забрать Ариса и бежать. Иначе я сломаюсь. Я не выдержу этого жуткого психологического насилия, которое Аш обрушил на меня. Да и нет больше Аша — есть жестокий деспот, и я обязана думать о сыне. Рядом с этим монстром меня больше ничего не держит. Закрыла глаза, чувствуя, как проваливаюсь в сон.

* * *

Звук горна заставил подскочить на матрасе и лихорадочно осмотреться по сторонам. Девчонка исчезла. Я поправила юбку и платок на голове, оглядываясь, стараясь рассмотреть её в толпе, которая понуро шла к выходу из барака. А потом у меня все похолодело внутри, по телу прошла судорога ужаса — неподалеку от выхода, на веревке, перекинутой через балку под низким потолком, висела немая. Она раскачивалась из стороны в сторону от горячего потока ветра, а рабы равнодушно проходили мимо, словно не замечая её. Я хотела закричать и не смогла. Бросилась к ней, схватила за ноги и вздрогнула, почувствовав какие они холодные. Мертва. Уже несколько часов, как мертва, а я даже не услышала, как она встала и сделала это. Никто не обращал на меня внимания, пока я пыталась снять ее с проклятой петли. Пока наконец-то один из рабов не перерубил веревку лопатой, и я упала вместе с трупом на каменный пол. Смотрела расширенными от ужаса глазами на лицо девчонки и чувствовала, как в груди нарастает вопль. Дикий крик сумасшествия, который грозился разорвать меня на части. Где-то внутри мелькнула злорадная мысль о том, что ей повезло. Она смогла сделать то, чего не смогла я. Уйти за своим малышом. Я медленно подняла голову и посмотрела на людей, которые проходили рядом, бряцая звеньями ошейников. Скоты. Безразличные, равнодушные скоты. Демоны правы — это не люди.

Один из рабов вдруг указал на меня пальцем и заорал:

— Шлюха среди вас! Подстилка демонов! Жена проклятого инкуба и девка Аша. Это она заманила нас в рабство, белобрысая сучка отдала им на съедение наших детей. Посмотрите на её волосы — это она! Пряталась среди нас! Бейте ее!

Я не сразу поняла, что происходит, но толпа остановилась, они все, как по команде, повернулись ко мне. Как в фильме ужасов про зомби, который я смотрела с братом, еще там, в том мире, в прошлой жизни. Наверное, когда упала вместе с телом девчонки, платок соскользнул с головы и теперь ветер трепал мои волосы, и я была уверена — проклятая шевелюра сверкает за несколько метров.

Стаду не нужно много для того, чтобы оно сорвалось с места и тупо побежало к цели, только один баран, который поведет их в нужное направление. Но одно дело, когда бараном управляет умелый пастух, а другое, когда баран просто идет напролом без определенной цели и губит целое стадо. Им было необходимо кого-то ненавидеть. Кого-то доступного, материального, не эфемерного. Кого-то, кого можно растерзать и затоптать, получив ненадолго удовлетворение. На меня набросились целой толпой. Голодные и злые… они были рады сорвать на мне свою ненависть.

Я испугалась и попятилась к стене, видя, как они наступают, слыша яростные вопли и отборную брань. И тот смертный, который их спровоцировал, был в первых рядах. Они оттеснили меня за барак к клеткам с церберами.

— Сучка! Пряталась, да? Покрывала волосы? Знала, что мы до тебя доберемся.

Они шли на меня, вооружившись вилами и лопатами, а потом набросились. Оказаться в руках обезумевшей толпы страшнее всего. Они рвали на мне волосы и одежду, царапали и кусали, били ногами. А рядом скалились и рычали церберы, унюхав запах крови, они ломились в клетках, чтобы урвать кусок добычи.

— Ломайте замки на клетках. Отдадим ее псам. Пусть сожрут эту шлюху живьем.

— Ээээй! Они повыскакивают и набросятся на нас!

— Они набросятся на эту дрянь. Она отвлечет их внимание, а мы повесим обратно замок.

Они держали меня за волосы и за горло, пока несколько рабов, обезумев от ненависти и жажды крови, сбивали замок на одной из клеток. Я чувствовала, как по лицу течет что-то липкое, как все тело саднит от жестоких ударов и укусов, с ужасом глядя на оскаленные пасти дьявольских тварей. Это будет самая жуткая смерть. Лучше бы они меня забили. Наконец-то замок был сорван. Дверца клетки со скрипом распахнулась. Нет, они не успели швырнуть меня туда, потому что голодные псины выскочили наружу и бросились на них, а я упала на землю, закрывая голову руками. С дикими воплями рабы в панике бросились в рассыпную. Я слышала жуткий хруст костей и утробное рычание церберов.

Лежала, боясь пошевелиться, пока вдруг не услышала такое же рычание над собой. Зажмурилась, перестав дышать. Зверь рядом, прямо надо мной, я даже чувствую его дыхание. Внезапно что-то шершавое коснулось моей щеки, я приподняла голову и увидела…Господи! Я вскрикнула от радости — Норд! Но как? Он сбежал еще год назад. Я думала, его убили эльфы. Цербер радостно завилял хвостом и снова лизнул меня. А потом вдруг ощетинившись, рывком развернулся спиной ко мне. Я увидела, как другие адские псы, с окровавленными мордами смотрят на Норда, а потом на меня. Несколько секунд противостояния взглядами и понимание, если они нападут — Норд не сможет с ними справиться. Цербер Аша схватил меня за шкирку и потащил к клетке, втолкнул туда и сел возле входа, положив морды на массивные лапы. Другие отступили, их голод уже был утолен.

Только тогда я наконец-то рассмотрела масштабы катастрофы. Церберы загрызли около сотни рабов, надсмотрщики бежали к нам, но уже было поздно, они загоняли псов в клетки, но, когда приблизились к моей, Норд встал на дыбы и зарычал так громко, что у меня заложило уши.

— Завалим его, если загрызет эту — нам несдобровать.

— Ты что? Это же Норд — цербер Аша. И что делать, мать вашу? Эти твари загрызли четверть рабочей силы.

— Загоните низших в бараки, начните убирать трупы, а я доложу Ашу. Пусть он сам решает, как поступить с его псиной.

Тан бросил на меня взгляд, полный недоумения, а потом посмотрел на своих:

— Давайте! Приступайте! К этой клетке не подходить.

Я обхватила себя руками и от облегчения разрыдалась, почувствовала, как Норд снова облизывает мое лицо и пальцы, тыкается мокрыми носами мне в колени и шею. Он улегся прямо у моих ног, и я склонила голову ему на спину.

Предавать могут люди и демоны, все способны на предательство, кроме животных, пусть даже таких адских. Только у зверей есть сердце в этом мире.

Глава 14

Я приподняла голову вслед за Нордом, который напрягся всем телом, словно что-то его встревожило. Оказывается, уже наступил вечер, и я впервые за несколько недель в этом аду поспала. Рядом с Нордом мне ничего не грозило. По крайней мере пока его хозяин ненадолго забыл обо мне. Как стремительно все меняется, как быстро оказывается можно стать совсем другим человеком и все что казалось незыблемым и вечным теперь стало не более, чем глупой и бесполезной иллюзией. Но я так привыкла любить его, привыкла радоваться каждой встрече и умирать в разлуке, что даже сейчас мое сердце сжималось от тоски по нему, по нам. Мне не верилось, что мы настолько далеки друг от друга и теперь я больше не хочу увидеть его и не считаю секунды до встречи, а смертельно её боюсь потому что она принесет мне новые страдания. И он, как настоящий палач и садист никогда не добьет до конца, оставив мне маленькую надежду, чтобы отобрать ее в следующий раз и дать новую. Жалкую надежду, что какая-то частичка его сердца все еще принадлежит мне. Если там вообще есть сердце.

Рабы все еще убирали последствия кровавой расправы церберов и собственной глупости. Я видела, как они засыпают песком следы крови своих собратьев. Надсмотрщики прикрикивают и щелкают плетьми, заставляя работать быстрее. Я поискала взглядом Тана, но его среди них не было. Мне вообще казалось, что все надсмотрщики сменились за это время.

Цербер приподнялся на передние лапы, он заметил нечто намного раньше, чем я. Хвост с шипами взметнулся и ударил по полу клетки, а я не заметила, как сильнее впилась в черную короткую шерсть, когда увидела Аша с его неизменной свитой.

Впервые внутри не всколыхнулась радость, а сердце просто болезненно сжалось. Привычно и в тоже время не привычно с отголосками страха. Он вернулся, тот самый ужас, который я испытывала по отношению к нему, когда только попала в этот мир. Я смотрела на него и видела какая огромная и глубокая пропасть пролегла между нами. Рабы рухнули на колени и склонили головы, когда он проходил мимо них. Величественно огромный, мощный, красивый страшной, первобытной красотой опасного зверя, внушающего суеверный ужас даже на расстоянии. На фоне пурпурно золотистого заката и темно красной, высохшей земли его силуэт напоминал высеченную из бронзы скульптуру варвара. Аш казался частью этой дикой природы, её роскошной и дьявольски прекрасной частью. Огонь, который сжигает все на своем пути, оставляя только слезы из пепла, которые катятся внутри меня каждый раз, когда я смотрю на него и понимаю, что потеряла навсегда право называть его своим. Да и имела ли я это право? Тогда он позволял мне думать, что имела.

Лишения и нищета меняют всех и теперь глядя на роскошную перевязь демона, на его развевающиеся волосы с серебряными кольцами на закрученных в жгуты прядях, на бряцающие, стальные ножны и сверкающие кожаные сапоги, я вдруг осознала насколько я теперь далека от него. На самой низшей ступени иерархии. Жалкая, грязная и загнанная.

Из-под массивных подошв облаком вылетала пыль.

Он приближался, а мне захотелось раствориться и исчезнуть, спрятаться, так чтобы меня никто не видел. Не нашел, не мучал больше.

Позади него заметила Тиберия и Лама, как два верных пса, они шли следом и когда Аш остановился, они тоже замерли. Демон кивнул им на клетку, и я сильнее впилась в шерсть цербера. Как только Тиберий сделал несколько шагов, Норд взметнулся на дыбы и, оскалившись, зарычал. Грозный утробный рык от которо по клетке прошла дрожь, как от землетрясения. Тиберий тут же попятился назад, а Аш расхохотался. Самоуверенно, громко, только глаза, как всегда, оставались безучастными к показному веселью.

— Одичал твой цербер, нахрен было его вообще отлавливать? Загрыз троих рабов, пятеро пошли на корм этой зверине. Сдох бы себе в Пустоши, — проворчал Тиб.

— Он всегда таким был. Это моя псина. Больше никого не признает.

Аш снова усмехнулся, подошел к клетке, протянул руку и в этот момент Норд снова тихо зарычал. Его огромное тело завибрировало. Я смотрела на Верховного демона расширенными от ужаса и удивления глазами. Аш бросил взгляд на демонов, а потом повернулся к церберу:

— Спокойно, Норд. Не узнаешь хозяина?

Снова приблизился. Пес хлестнул хвостом по полу, слегка виляя.

— Да, псина. Это я. А теперь будь хорошим мальчиком и отдай ее мне. Ты хорошо ее стерег. Больше этого не потребуется.

Аш подошел вплотную и в этот момент Норд кинулся на решетку с таким ревом, что у меня заложило уши. Цербер стоял на задних лапах, с его широко открытых пастей стекала слюна, он скалился и грозно рычал, не подпуская хозяина к себе…Точнее, тогда я думала, что к себе, а оказалось, что ко мне. Воцарилась тишина, я слышала звук своего дыхания и даже как стекают капельки пота по спине.

Если бы ненависть можно было потрогать пальцами, то я бы порезалась до кости только от его взгляда, который демон бросил на меня. Аш достал меч из ножен и ударил по замку, тот разлетелся на части. Норд снова бросился на клетку грудью, исторгая яростный рык, преграждая дорогу, а я попятилась назад.

— Давайте, — демон кивнул Тибу и Ламу, — её не зацепите.

Когда я поняла, что сейчас произойдет я закричала, хотела броситься к выходу, но Норд, схватив меня осторожно поперек тела отшвырнул обратно в конец клетки, я упала, а он снова стал на дыбы, загораживая весь обзор.

Первая стрела впилась ему в шею. Я глухо застонала. Стрелы посыпались на него градом, впиваясь в горло, в лапы, разрывая плоть. Цербер не сдвинулся с места. Я громко кричала, пытаясь прорваться, заслонить Норда, но он так яростно хлестал хвостом по полу, что меня снова и снова отбрасывало назад. Если зацепит шипами, скорей всего убьет, кроме того они ядовиты для человека.

— Аш! Не надо! Пожалуйста! — закричала изо всех сил, но меня не было слышно из-за рычания раненного Норда и свиста стрел.

Они выпустили в него не меньше пятидесяти, но Норд не падал, он упрямо стоял на четырех лапах, заслоняя меня от демонов. По полу растеклась черная кровь и меня трясло, как в лихорадке от осознания, что я ничем не могу ему помочь, от осознания своей полной беспомощности и бессилия. Это из-за меня…он умирает только ради меня и не понимает, что это напрасно, но таковы понятия преданности у этой жуткой твари, которая почему-то любила меня сильнее, чем кто-либо в моей жизни.

Аш взмахнул рукой, приказывая остановиться, подошел к клетке и силой вогнал меч в грудь цербера. Пес заскулил и начал заваливаться на бок. Я смотрела на него расширенными глазами, сквозь стекло слез, дрожа всем телом. Подняла глаза на Аша, но тот не сводил взгляда с умирающего цербера, все еще не вынимая меч из его груди.

— Это был твой выбор. Достойная смерть за недостойную тварь.

Вскинул голову и по коже поползли мурашки. Он не просто ненавидел меня — это была отчаянная ненависть, разочарование и боль. Вскрытые на секунду эмоции, которые обожгли даже на расстоянии, а потом они пропали, словно растворились в пламени его зрачков. Наступил на грудь Норда и выдернул меч, цербер глухо застонал, и я бросилась к нему, не в силах сдержать рыдание. Я гладила его между ушами, целовала окровавленную морду и захлебываясь слезами шептала

: «Зачем? Зачем миленький? Зачем ты это сделал?»

— Заберите ее. Мы возвращаемся во дворец. Китч с дозором должен вернуться с Пустоши с вестями о возможном пути через пески.

Я сильнее прижалась к Норду, чувствуя, что он еще теплый, что его сердце все еще бьется. Из-за слез я даже не видела его прощального взгляда. Мысленно просила прощения за то, что не смогла ему помочь. В этот раз не смогла.

Надо мной склонился Лам, пытаясь поднять с пола, и в этот момент Норд неожиданно подскочил, я услышала дикий вопль и отвратительный хруст. Демон упал на пол зажимая перекушенную кисть, из которой фонтаном била кровь, а Норд больше не двигался его глаза медленно закрылись. Лам вопил от боли, пока Тиб перетягивал его руку жгутом.

Аш склонился ко мне и поднял меня за волосы с пола, наши взгляды встретились, и он прорычал мне в лицо:

— Я только что лишился своего лучшего цербера и своего преданного воина, который больше не сможет взять в руки меч. Будь ты проклята, тварь!

Отшвырнул меня в сторону и резко повернувшись к стонущему Ламу, отрубил ему голову. Тиберий отшатнулся и упал на спину, вытирая лицо тыльной стороной ладони, отползая назад.

— Твою ж мать! Аш! Твою мать! Какого хрена?

— Это лучше, чем быть калекой и влачить жалкое существование среди других немощных. Я избавил его от этого. Все. Пошли. Пришлешь сюда своих надо похоронить с почестями.

Повернулся ко мне:

— Давай! Пошла!

Схватил за руку и толкнул вперед. Я споткнулась, но Тиб поддержал меня, не давая упасть.

— Спектакль окончен. Уведите отсюда это тупое стадо, — рявкнул Аш надзирателям.

Я плелась позади них, оглядываясь на трупы Норда и Лама, чувствуя, как сама медленно превращаюсь в подобие человека, как внутри поднимается волна дикого отчаяния. Кошмар не заканчивался он продолжался, как затянувшийся бред, заставляя меня саму цепляться за остатки рассудка. За эти несколько дней я видела столько смертей, сколько не успела увидеть за пять лет войны. Бессмысленные и жестокие они поражали своей уродливой простотой и стремительностью. На поле боя мы проливали кровь ради цели и победы, а здесь умирали по прихоти хозяина и жестокой природы. Мне было страшно, что со временем я привыкну к этому и буду так же равнодушно взирать на мертвецов, как и все те, кто меня окружали.

Мы приближались к дворцу, и теперь я смотрела остекленевшим взглядом на вбитые в землю колья, на которых висели мертвые надсмотрщики. Мне не показалось — они действительно сменились потому что этих казнили. А потом увидела среди них Тана. Изувеченного, без кожного покрова, все еще живого его клевали налетевшее воронье и каждый раз, когда птицы вонзали в него клювы, он вздрагивал, а у меня по коже проходила волна дрожи и тошнота подступила к горлу.

Я замерла, чувствуя, как меня покидают последние силы. Боже! Я проклята! Аш прав! Я всеми проклята!

Те, кто приближаются ко мне умирают мучительной смертью. Это я несу им страдания. Я и есть смерть. Это все из-за меня. Я убиваю всех, кто мне дорог и кому дорога я.

— Не смотрите на него, Идите, пока Аш не заметил.

Голос Тиба вывел из оцепенения, и я резко обернулась к нему.

— За что? Его-то за что? — собственный голос казался чужим.

— Вы сами знаете. За бунт.

— Почему его не убили, как и остальных? — простонала я, чувствуя, как от жалости щимит сердце, а к горлу подступает тошнота.

— Он еще не все сказал. Его вечером снимут и продолжат пытки.

— Зачем?

— Кто-то провел смертную в бараки к демонам-воинам. Вы же знаете кто это был и кого провел, не так ли? А вот он все еще не признался, и я надеюсь он не доживет до вечера, потому что тогда….

Я закрыла глаза, чувствуя, как от ярости дрожит все тело, как постепенно ненависть вытесняет даже страх.

— Как ты можешь? — прошептала я, глядя демону в глаза, — Как можешь проявлять это фальшивое беспокойство, предатель?

Тиберий нахмурился.

— Я воин Аша и всегда был предан ему.

— Ты шакал! Презренный и трусливый шакал, который допустил смерть друга и переметнулся туда, где безопаснее. Не такой жизни я хотела, не к этому я вас вела. Вы все меня предали.

— Вы вели нас в никуда! Этот мир не изменить! Аш жив! Он мой единственный повелитель!

Я горько усмехнулась.

— Лучше бы он умер!

Тиберий вздрогнул от моих слов и посмотрел на Аша. Тот даже не обернулся, словно не слышал моих слов.

И я впервые сказала это и поняла, что в глубине души так и считаю. Потому что его и так нет. Это монстр и чудовище. Самое жуткое и ужасное чудовище из всех, что населяют эту проклятую землю. Мне страшно от того что я все еще продолжаю любить его.

Выпрямила спину и гордо пошла вперед, на негнущихся ногах, чувствуя, как кружится голова.

Я видела насилие на войне, видела жестокость моих воинов, и сама была не менее жестока, но то была война, а сейчас я понимала, что здесь она никогда не заканчивается. Садизм и извращенное наслаждение чужой болью у них в крови.

И я действительно никогда бы этого не изменила. Значит все не имело смысла.

Я должна была оставаться просто рабыней или умереть там в горах Аргона, оплакивая смерть моего любимого и детей. Да, я была убита горем, но я не была растоптана и выпотрошена изнутри. У меня оставалось сердце и душа. Сейчас мне казалось, что внутри постепенно все замерзает. Я долго не выдержу среди этого Ада. Аш больше не скрывал от меня ужасы этого мира и свою натуру. Не считал нужным жалеть. Это раньше либо я была в коконе своих иллюзий, либо он избавлял меня от истины.

* * *

Меня вернули во дворец, но уже не в мою спальню, а в другое крыло, в полуподвал, где жила вся прислуга. Скорей всего мою комнату уже отдали его новой пассии. Рядом с его покоями, чтобы мог входить к ней и брать её, когда захочет. Как когда-то со мной.

Конечно условия для жизни отличались от таковых у наложниц Аша, но все же это нельзя было сравнить с тем кошмаром, который творился на заднем дворе в бараках нижних рабов. Еще одна мелкая ступень иерархии.

Здесь всем заправляла Альбина, высокая, полноватая смертная с длинными медными волосами и обильными веснушками на лиц, которое скорее было похоже на сплошное рябое пятно. Я узнала её — это та самая грубоватая баба, которая днем раньше сплетничала обо мне со своими подругами при мне же, осуждая меня. Когда Тиберий привел меня к ним, я снова увидела неприкрытую ненависть в их глазах. Они сменили несколько хозяев и уже ничего не боялись, они могли только презирать и ненавидеть, приспосабливаясь к любым условиям. Я слышала, как она недовольно ворчала, что теперь среди них будет болтаться шлюха, которая в немилости у хозяина, а значит его гнев может пасть и на них. Я понятия не имела, что она имеет ввиду и каким образом отношение Аша ко мне может навредить им, но видимо, это была лишь причина высказывать свое недовольство вслух.

Она ткнула мне в руки постельное белье и одежду, когда Тиберий оставил меня с ними и ушел. Теперь женщины осматривали меня с ног до головы, а потом Альбина усмехнулась и сказала:

— Ты худосочная оборванка, понять до сих пор не могу как так долго пробыла в его постели, чем приворожила его? Может ты ведьма?

Она обошла вокруг меня, а потом подперла пышные бока руками:

— Так вот, здесь тебе не верхние этажи, милая. Здесь вкалывают и отрабатывают каждый кусок хлеба, поняла?

— Конечно поняла, — огрызнулась я, — за кусок хлеба нужно вкалывать, пока другие отъедают зад на хозяйских харчах, имея доступ к пищевому складу.

Я видела, как покрывается красными пятнами ее лицо, она склонилась ко мне:

— Лучше не зли меня, ведьма.

— Не то что?

— Не то будешь драить только уборные и выносить помои. Работу здесь распределяю я.

— Страшно, — усмехнулась я. Ее б в бараки на заднем дворе, и она бы поняла, что такое страшно.

— С завтрашнего дня приступишь. Соринку увижу — останешься без ужина.

Ида, покажи ей комнату. Эй, белобрысая, вымоешься там и возвращайся на кухню, сегодня хоронят Лама — будет прощальная панихида, у нас много работы. Будешь увиливать нажалуюсь Тибу и узнаешь вкус плети н своей изнеженной коже.

Ида худощавая, высокая брюнетка с очень большими темными, бархатными глазами и тонкими губами. Она напоминала мне перепуганную и загнанную лань. Женщина повела меня по помещению с низкими потолками, освещая дорогу факелом.

— Ты не слушай её. Альбина неплохая. Она просто боится, что из-за тебя у нас будут неприятности.

— Какие? — тихо спросила я, следуя за ней и стараясь не отставать.

— Не знаю, но могут быть. Она уже давно здесь, с самого рождения. Знает Хозяина и его выходки. Она редко ошибается. В прошлый раз, когда сказала, что будут неприятности — так и было.

Потом резко повернулась ко мне:

— Из-за тебя.

Я остановилась, прижав к груди постельное белье и полотенце.

— Из-за меня?

— Да, он тогда сожрал несколько служанок, остальных забили до смерти. Говорили, что он разозлился из-за непокорной белокурой наложницы и сорвал зло на нас — рабынях.

Я вспомнила телегу с телами девушек, которую мне показал когда-то Ибрагим и вздрогнула.

— Идем, не стой здесь. Времени в обрез, а на кухне работы по самое горло. Невзлюбит тебя Альби и превратит твою жизнь в ад. Ты лучше язык за зубами держи, и она скоро забудет.

Моей комнатой оказалась маленькая коморка с кроватью, тумбочкой, стулом и зеркалом.

В ящике лежало несколько одинаковых платьев, расческа и два полотенца.

За узкой дверью я нашла ванную комнату, где с трудом умещался душ и шкафчик. Я поморщилась при виде плесени на стенах и потрескавшегося кафеля, но, когда стянула с себя дранные, вымазанные в грязь и кровь тряпки, ступила босыми ногами на холодный пол, открутила оба крана, и теплая вода потекла по воспаленной коже, от наслаждения чуть не застонала. Я растирала себя так яростно, что казалось из-под мочалки посыплются искры. Вытерлась на скоро полотенцем и, натянув на себя платье из грубой серой ткани, расчесала волосы гребнем, заплетая в косу. Подошла к окну, которое уныло виднелось в стене, прямо под потолком, подтянула стул и залезла на него, стараясь разглядеть, что происходит снаружи, но до меня доносился лишь грохот барабанов и звуки погребального горна. Зато я увидела, что мои окна выходят на сторону казарм и сердце забилось чуть чаще. Арис! Он совсем рядом! Может я даже смогу видеть его издалека.

В дверь настойчиво постучали.

— Шели! Давай быстрее! Не зли ее. Она запрет тебя в комнате и действительно оставит без ужина. Это её царство. Никто не спускается сюда и никому нет дела до того, что здесь происходит. Помрешь с голоду. Одна чуть не померла в прошлом году, когда разгневала Альби.

Я спрыгнула со стула, отворила дверь и пошла за Идой. Постепенно мною овладевало странное спокойствие, я наконец-то перестала дрожать. Мысль о том, что Арис где-то рядом давала мне силы. Ради ребенка можно вытерпеть что угодно. Все не так ужасно, как мне казалось. Пока Арис рядом и он жив — никто не сможет сломать меня. Я должна думать только о нас двоих и о том, как выбраться отсюда.

Глава 15

Ближе к полуночи я уже с трудом чувствовала руки и ноги, таская тяжелые кастрюли с кипящим варевом, подносы и блюда. Пока не появилась Альбина и не обвела всех яростным взглядом.

— Приехал отряд с Пустоши, требуют прислугу наружу, не хватает им, видите ли.

Я не сразу заметила, как побледнели женщины, как с отчаянием смотрели на Альби, которая пронизывала нас блеклыми, серо-зелеными глазами навыкате. Ее веснушки стали ярче в несколько раз, а щеки полыхали заревом. Только я видела не ярость, а страх. Альби боялась за себя, прикрывая этот ужас гневом. Ей приказали и пришлось выполнять. Я уже давно не испытывала симпатии к кому бы то ни было здесь, зная, что своя шкура всем дороже. Мир вывернутый наизнанку всеми пороками и грехами наружу, где благодетель и есть самый страшный порок, который утащит тебя прямиком в горящее пекло мучений. Я никогда не забуду ни немую девочку с мертвым младенцем, ни надсмотрщика, который поплатился за то, что помогал мне. Потому что нет ни Ада ни Рая. Все это выдумки самих людей, которые и не подозревают, что Ад и Рай живут в них самих.

Как и Дьявол с Богом.

«— В каждом человеке идёт борьба, очень похожая на борьбу двух волков. Один волк представляет зло — зависть, ревность, сожаление, эгоизм, амбиции, ложь. Другой волк представляет добро — мир, любовь, надежду, истину, доброту и верность.

— А какой волк в конце побеждает? Старый индеец едва заметно улыбнулся и ответил:

— Всегда побеждает тот волк, которого ты кормишь».

Но в этих людях Бога не было изначально, они погрузились в преисподнюю своих страхов и животной жажды выжить любой ценой, даже за счет других. Предательство, как образ жизни, недоверие — высшая ценность, ненависть сильнее любви. Все держится лишь на этом принципе и выживает тот, кто больше предает, кто черствей и жестче, кто способен убить. Пусть не своими руками. Альбина убивала своих подчиненных, те, кто «выше» убивали таких, как Альбина и по нарастающей.

— Альби, я в прошлый раз была. Пожалуйста, только не я.

Взмолилась одна из прислужниц, когда женщина указала на нее коротким толстым пальцем. Как же это выматывает видеть постоянный ужас на чьих-то лицах, бояться самой, жить в вечной панике и не знать сколько тебе осталось и когда ты умрешь. Потому что здесь никто не умирал от старости. Жуткая текучка, беспрерывный обмен тех, кто еще готов бороться, на тех, кто сломался и уже не выдерживает, сдаваясь в лапы смерти. Но я не хочу умирать, я жить хочу. Не имею права сдаться. Один раз я уже сдалась и потеряла самое дорогое из того, что у меня было — моих детей. От Ариса я не откажусь ни ради кого. Даже ради Аша…

— Им нужны трое. Так что хватит причитать. Переоденься, бери поднос и давай на улицу. Мне некогда тут с тобой пререкаться и уговаривать. Мне приказали — я исполняю.

— Альбиии. Но почему именно мы? Вернется только одна, если вернется, я прошу тебя. Мне так жаль, что мы недавно поругались, я умоляю. В прошлый раз…

— Хватит! Не ной! Не надо было глазки строить демонам — никто б тебя не тронул. И то ты жива осталась и в этот раз пронесет. Не зли меня, не то прикажу выпороть. Ты знаешь за мной не заржавеет. Ничего личного. Так сложились звезды, — пробормотала себе под нос, а потом повернулась ко мне.

— И ты давай. Сейчас Ида шмотки сверху принесет, переоденешься и тоже вперед. Может сдыхаюсь от тебя уже сегодня.

И здесь тоже ничего личного? Я криво усмехнулась. Ничего кроме ненависти и зависти. Только чему завидовать? Прошлому? Лучше бы его не было. Она засмеялась, потом ткнула пальцем на одну из девушек, которая все время молчала:

— И от тебя не убудет. Языка лишилась — больше отрезать нечего. Пошла переодеваться.

Когда я увидела те вещи, что принесла Ида я поняла почему девушки, так воспротивились — это одежда наложниц, которые ублажают демонов прямо там, на улице. Наложниц, которые не принадлежат Ашу и содержаться в отдельном здании. Они для развлечения гостей и солдат мрут, как мухи, потому что их первыми пускают в расход для развлечения. Они, как аперитив к основному кровавому пиршеству. Их изнасилуют пьяные демоны, раздерут на ошметки еще до того, как принесут главное блюдо.

Я не смотрела в зеркало, когда Ида помогала мне одеваться. Но я видела такие же наряды на других девушках. Тонкий светло-голубой шелк просвечивал тело и состоял из короткого верха и юбки с разрезами по бокам с очень заниженной талией. Нижнее белье не прилагалось. Да и зачем? Это и есть погребальный наряд. Альбина заставила нас распустить волосы, чтобы выглядеть похожими на наложниц. Каждый день в этом проклятом месте словно очередной уровень игры на выживание и каждый из этих уровней может стать последним. Это уже не просто страх — это гонка за каждым часом кислорода.

— Старайся не смотреть на них, только в землю. Поставила поднос и сразу уходи. Может и не заметят. Там хватает голых танцовщиц, которые отвлекут на себя внимание, — шепнула мне одна из девушек, — да храни нас Господь.

Когда мы вышли к кострам нас действительно никто не заметил, демоны были увлечены обсуждением смерти Лама и распиванием алкоголя. Все это походило на развлечение, а не на поминки. Ничем не отличалось от прошлой вакханалии разврата и крови. Разве что повод разный.

Я заметила Аша сразу, он сидел в кресле, застеленном черными, лоснящимися шкурами, вытянув ноги к костру и смотрел на огонь, пока его девка выплясывала перед ним, виляя бедрами и стараясь привлечь внимание. Он ее не замечал, впрочем, как и никого здесь. Возле его ног валялось несколько пустых бутылей, и я поняла, что он снова пьян. Понесла поднос к самому первому столу и быстро поставив его между блюдами, хотела уйти, но один из демонов вдруг схватил меня за руку. Я резко обернулась и вздрогнула. До сих пор я видела красивых демонов, но это было самое уродливое лицо из всех, что мне доводилось встречать. Исполосованное шрамами, с голым обезображенным черепом и тонкими губами, так же испещрёнными мелкими порезами. Видимо он побывал в плену у Эльфов и те пытали его с особой жестокостью. У него отсутствовали уши.

Я вздрогнула от отвращения. Внешнее уродство в ужасающей гармонии с внутренним.

— Куда собралась, белобрысая? Я тебе не нравлюсь, детка? Ты просто еще не познакомилась с моим младшим братом. Я загнал в него хрустальные шары. Представь, как они будут щекотать тебя там внизу. Ты будешь подыхать от оргазмов.

Я попыталась освободиться, но безухий громко заржал и дернул меня к себе за локоть.

— Не учили демонам в глаза не смотреть? Или ты любишь рисковать?

— Оставь, — зашипел на него Тиберий и тот выпустил мою руку, — смотри на эту. Ее вчера с Арказара привезли. Для меня. Могу подарить.

Тиб сверкнул глазами, кивнув в сторону дворца, и я быстро ретировалась, содрогаясь от отвращения, но в этот момент почувствовала, как все тело обдало жаром — повернула голову и увидела, что Аш смотрит прямо на меня. Тяжелый взгляд, как свинец или камень на шее утопленника. Тащит на дно, чтоб захлебнулась и больше никогда не всплыла на поверхность. Только я уже на дне, давно погребена под собственным отчаянием и разочарованием. Я пытаюсь сопротивляться, но мои силы уже на исходе и скоро я сдамся. Пожалуй, больше всего я боялась именно этого. Нет ничего страшнее полного разочарования и опустошения, когда больше нет смысла бороться. Когда перестаешь быть человеком и становишься животным.

Развернулась и пошла в дом, чувствуя, как снова внутри нарастает боль, голодная дикая, раздирающая боль и тоска по нему. Это невыносимо знать, что не так давно я имела право прикасаться к нему, называть любимым, просыпаться на его плече, а сейчас я просто грязь, не достойная даже слова. Равнодушие страшнее ненависти и презрения. Это полное отсутствие эмоций, когда ты не дороже платяного шкафа или стула, а возможно и пустой бутылки из-под чентьема, которую можно раздавить сапогом, даже не заметив, как она треснула. Мне казалось Аш прошелся по осколкам меня уже несколько раз туда и обратно. Кроша и ломая все больше и больше. Не будь у меня сына я бы уже превратилась в пепел.

Только переступила порог кухни, как мне тут же вручили второй поднос. Альби металась от чана к чану, казалось она места себе не находит.

— Что с тобой? — тихо спросила я.

— Ничего, — буркнула та, — ты видела хозяина? Он мертвецки пьян и зол, как дьявол. Обычно это заканчивается массовыми убийствами рабов. Начнет лютовать и всех раздерет без разбора. Давай пошла. В темпе.

Когда я вернулась с подносом обратно к костру, старалась не смотреть на него и не могла. Так бывает, когда тянет взглянуть даже зная, что лопнут глазные яблоки и разорвётся сердце. Как же он отличается от всех остальных и не только потому что безумно красив, а именно своим ужасным величием, мощью и уверенностью в своем несомненном превосходстве. Иногда смотришь на стаю диких зверей и безошибочно признаешь вожака. Я смотрела на Аша и видела то, в чем никогда не сомневалась — он истинный правитель Мендемая. Это его место. Никто и никогда не смог бы заменить его там. Как бы чудовищно это не звучал для меня, но я бы никогда не смогла управлять ими, а он может. Держит их в узде и страхе. Я держала на обещаниях лучшей жизни, но я могла только обещать, а он воплощал. Не важно какими методами, но он давал им то, к чему они все привыкли, а я жалкая идиотка слишком высоко воспарила и теперь камнем лечу вниз, с обломанными крыльями из надежд и иллюзий. Остановилась с подносом и почувствовала, как земля вертится под ногами.

Аш снова притянул свою шлюху к себе на колени, схватив за горло и удерживая, словно не давая прильнуть к себе, она без стеснения терлась об него голым телом, извиваясь, как змея. Бесстыжая и полная похоти, которую даже не скрывала. Я знала, что она чувствует… каждое его прикосновение могло обжигать до костей, если он решил вждбди возбудить — то сделает это так, что она будет плакать от неудовлетворенного желания и умолять прикоснуться к ней, а если решил порвать на части, то сделает это настолько молниеносно, что жертва не успеет понять откуда на нее обрушилась эта адская боль. Я видела, как горят ее глаза, как выпирают соски под тонкой туникой. Уже знает, ЧТО он может ей дать, если захочет, и она жаждет этого. Потому что давал и возможно не раз. Меня начало тошнить от этой мысли. Я смотрела и понимала — это действительно конец. Надежда сгорела вместе с остатками моих сожалений и отчаянного желания вернуть все обратно. Возвращать больше нечего.

Один из рабов наполнил бокал демона чентьемом и Аш залпом его осушил. Погладил наложницу по груди и сильно сжал, глядя мне в глаза… глядя прямо в искромсанную душу. Это было выше моих сил, смотреть как он с наслаждением впитывает мои страдания и лапает эту девку. Он и не считал нужным скрывать от меня свои отношения с ликаншей. Я физически ощущала, как он впитывает мою боль по глоткам.

— А вот и снова онааа. Твою мать, Тиб! Иди на хрен. Я хочу эту. Убери свою шлюху. Эта свежая, сочная, белая, как снега Тартоса. А ты мне подсунул подгоревший кусок сухаря. Она моложе и красивее. Какого дьявола эта сучка среди дешевых наложниц, а не среди элиты? Я бы купил ее себе и трахал с утра до вечера любуясь кровавыми пятнами на белой коже. Я уверен, что у нее нежные розовые соски и такое же узкое и мягкое лоно.

Демон выбил у меня из рук поднос и дернул к себе за руку, усаживая на колени. Я пыталась вырваться, но он сжал мои ягодицы двумя руками.

— Какая сочная белая малышка. Ты везде такая белая? Или твои волосы выжжены травами? Покажи мне свои прелести, сучка… Я буду трахать тебя прямо здесь, при всех…или хочешь уединимся? Ты ведь течешь от мысли, что я отымею тебя?

Его руки начали лихорадочно скользить по моим бедрам. Я зажмурилась, стараясь увернуться от его рта, от этих пальцев, под пошлый, гадских хохот остальных. Если он меня тронет я сдохну. Этого испытания мне не пережить.

Вдруг он захрипел и руки-клешни, сжимающие моё тело, разжались, я распахнула глаза, увидела, что Аш держит безухого за горло на вытянутой руке. Несколько секунд он смотрел на трепыхающегося воина, а потом выдернул меч из ножен и приставил к его горлу

— Убью! — прорычал так громко, что этот рык разнесся по всему Огнемаю, задрожал эхом в сводах башен, заставив всех замолчать и повернуться к нам.

— Аш! Он тебе нужен. Зоар единственный, кто знает дорогу через Пустоши, Тиберий сжал запястье Аша, но тот раздражённо повел плечами, казалось он не слышал Тиба и медленно резал горло безухого кончиком меча, словно примеряясь в каком месте рубануть по шее. Каждое прикосновение заставляло того вздрагивать и вращать глазами.

— Еще одна смерть из-за нее? — зашипел Тиб, — Какая по счету, Аш? Кого еще ты отправишь на тот свет из-за шлюхи, которая трахалась с твоим лучшим другом. Какого хрена мы должны умирать из-за нее? Твои лучшие воины, которые вытерпели ради тебя пытки Эльфов.

Лезвие замерло. В другой ситуации я бы выцарапала Тибу глаза даже под угрозой собственной смерти, но сейчас я понимала, что тот делает жалкие попытки отрезвить своего обезумевшего повелителя. Аш отшвырнул воина на песок и тот плашмя упал на живот, подняв облако пыли, жалобно застонав. Верховный демон резко повернулся ко мне. Я не могла понять выражения его глаз. Они полыхали огнем, там бушевало адское пламя ярости и еще чего-то, с трудом поддающегося определению.

Взгляд опустился к моей груди, которая бурно вздымалась и опадала под почти прозрачной материей. Оранжевые языки в зрачках стали еще ярче, закрывая полностью белок, тонкие ноздри хищно затрепетали. Я узнала этот взгляд. Потому что в ответ сладко заныло внизу живота, вдоль позвоночника прошла дрожь лихорадочного голода. Неконтролируемого, нелогичного. Ответ на призыв. Вместе с протестом и горечью на губах.

— Аш! Ты что мать твою?

Я перевела взгляд на безухого, который с трудом встал с песка, пошатываясь, а Аш снова сбил его с ног. Наступил на его руку сапогом, не прекращая смотреть мне в глаза.

— Так бы и сказал, что сам хочешь ее трахать, я бы не трогал. Ааааш! Отпусти! Ты наказываешь меня из-за этой шлюхи?

Прежде, чем я поняла, что сейчас будет изуродованный демон уже корчился на земле, а из обрубков пальцев фонтанировала черная кровь.

— Никогда, мразь, не трогай МОЕ! Никогда не прикасайся к тому, что я назвал своим.

— Ты, — демон хрипел, сжимая изувеченную руку, — отказался от нее. Она среди шлюх. Откуда мне было знать, Аш?

— То, что было моим, всегда моим и останется.

У меня перехватило дыхание от ужаса и в тот же момент….Он…он сказал…это? Назвал меня своей?

— Уходите, — зашипел на меня Тиб, — уходите сейчас! Он не в себе. Слишком пьян. Бегите. Не пощадит. Не в этот раз.

И я бросилась ко дворцу, сломя голову, подворачивая ноги, чувствуя, как сердце набатом рвет виски и пульс. Я и сама знала, что значит пьяный и взбешенный Аш. Когда-то он показал мне на что способен. Я не забыла, как Веда залечивала раны на моем теле после того, как Аш растерзал меня, как тушу на скотобойне.

Заскочила на кухню, оттолкнув Альби, та уронила поднос и заорала:

— Сучка! Ты что сделала, твою мать! Ты понимаешь, что они не досчитаются подноса. Мне за это патлы повыдергивают, тварь.

Я судорожно сглотнула, когда увидела позади нее Аша. Он заслонил собой весь проем в двери, отбрасывая огромную тень на полу. Я попятилась назад, перехватив огненный взгляд, который обещал мне Ад. Тот самый, который уже так хорошо был мне знаком, от которого я или захлебнусь собственной кровью или буду унизительно стонать его имя и корчиться от наслаждения. Альби медленно обернулась и ее глаза расширились от ужаса. Пожалуй, сейчас ее мало интересовали собственные волосы, она могла лишиться жизни.

— Пошла вон! — рявкнул демон и задрожали стены, женщина, всхлипнув бросилась прочь из кухни.

За ней с грохотом захлопнулась дверь, щелкнул замок, я побежала к другой двери, ведущей в верхние покои дворца, но и та захлопнулась у меня перед носом. Попятилась к стене, стараясь не смотреть на него. Лихорадочно думая где скрыться, но отчетливо понимала, что негде. Я в ловушке. С пьяным, неадекватным демоном, способным разодрать меня на тонкие лоскутки кожи и мяса.

Аш надвигался очень тяжелой походкой, медленно, глядя исподлобья, а я все отступала пока не наткнулась на стол. Он подошел ко мне вплотную. Обхватил пятерней мое лицо, вглядываясь мне в глаза.

— Что же ты творишь со мной, тварь? А? Что ж я не могу не думать о тебе?

Я дернулась, но пальцы сжали скулы так сильно, что я не могла пошевелиться без риска, что он сломает мне челюсть. Аш разодрал второй рукой верх моего наряда и тут же накрыл мою грудь ладонью. Я выдохнула, когда он грубо сжал сосок двумя пальцами, удерживая мой взгляд насильно, перекатывая чувствительный кончик, царапая когтями и заставляя кусать губы до крови, чтобы не застонать. Потом вдруг поднял за горло и распластал на столе, срывая с меня всю одежду. В тишине, только под его шумное дыхание и стук моего сердца, которое переключилось на иной ритм безумия, отсчитывая секунды до моего падения в самое пекло, где уже горели остатки гордости и самоуважения, где корчилась моя обида и отчаяние и ярко полыхал огненный цветок похоти и дикой потребности в его прикосновениях.

На пол посыпались блюда, тарелки, подносы, когда демон смел их со стола. Массивная подошва его сапог давила осколки с хрустом, разбавляя жуткую тишину. Меня он будет ломать более изощренно и жестоко, чем несчастные куски фарфора. Я попыталась дернуться в его руках, но Аш сильнее впечатал меня в стол и рывком раздвинул мне ноги.

— Нет, — вырвалось само, когда поняла, что во мне самой нарастает безумие. Словно вне моего контроля, вне всякого понимания. Только от одного его взгляда.

— Да!

Я стиснула колени, стараясь удержать неудержимое. Так жалко и бесполезно шептать «нет».

— Да! Я сказал — да!

— Нет! — закричала отчаянно, стискивая колени, уворачиваясь от его рук, — бери силой. Тебе не впервой.

Ударил по щеке и сильно тряхнул за плечи:

— Раздвинь ноги и смирись. Иначе я отдам тебя Зоару и твой маленький ублюдок будет в первых рядах зрителей. Как ты думаешь он запомнит это зрелище?

Я не верила, что слышу это от него…Но передо мной был уже не Аш, а взбесившийся самец, который хотел заявить свои права немедленно и его уже не остановить — только покориться. В эту секунду я не сомневалась, что это не просто угроза. Он способен сделать то, что сказал.

— Будь ты проклят. Ненавижу тебя!

— Мне нравится, когда ты говоришь правду. Ноги! Шире! Чтоб я видел тебя и…, - он засмеялся, когда я развела колени, чувствуя, как вспыхнули щеки, — и как влажно ты меня ненавидишь.

Провел ладонью по моей плоти и демонстративно рассмотрел её на тусклом свету догоравших свечей, зло усмехаясь.

— Оказывается ненависть пахнет текущей, голодной самкой.

Резко проник в меня пальцами и по моему телу прошла огненная волна электрического тока вместе с его довольным рычанием и моей полной капитуляцией. Зверь во всей красе, он больше не держал себя в руках и тащил меня за собой в пропасть вседозволенности и порочного желания сдаться, позволить ломать и топтать, ставить на колени мою душу и иметь ее самыми извращенными способами, которыми когда-то брал мое тело и научил меня получать от этого наслаждение.

Аш подтянул меня к себе за бедра и наклонился между моих ног, шумно втянув запах моего возбуждения. Я почувствовала, как его язык заскользил по влажным складкам и закричала, чувствуя, как вылизывает дрожащую плоть изнутри, сильно сжимая мои ноги, удерживая их за лодыжки на весу. Удовольствие было слишком быстрым и внезапным. Унизительно предсказуемым. Слишком долго не была с ним, слишком изголодалась по нему, чтобы иметь силы сдержаться. Разум отключился с первым стоном наслаждения, когда меня выгнуло дугой и я невольно вцепилась в его волосы, притягивая ближе, подмахивая бедрами, чувствуя, как неумолимо приближаюсь к дикому взрыву. Его рот творил немыслимое, вылизывая, посасывая, ударяя по клитору языком, прикусывая пульсирующий комок плоти и снова втягивая в рот, чтобы яростно дразнить, одновременно вонзая в меня пальцы со всех сторон, растягивая, разрывая. Нежно и грубо, быстро и медленно, давая прочувствовать каждую фалангу и рельеф колец. И снова сменять их на язык, имитируя совсем иное вторжение, от предвкушения которого по телу пошли первые волны оргазма. Я закричала громко, надсадно, замерев на секунду, чтобы потом выгнуться дугой, содрогаясь в спазмах бешеного удовольствия, рыдая от наслаждения, всхлипывая его имя, сокращаясь вокруг его языка и пальцев с такой силой, что каждая судорога заставляла беспомощно и жалобно кричать, как под адской пыткой. Никакой передышки. Дернул к себе за волосы, опуская на колени, расстегивая штаны, удерживая меня за затылок. Инстинкты. Голые, примитивные и такие порочные. Они взорвали мне мозг вспышкой бешеного возбуждения, которое не спадало ни на секунду, превращая меня в животное не способное думать, только желать и выть, широко открывая рот, чтобы с восторгом принять его губами, лаская языком вздувшиеся вены, бархатную головку, впиваясь в его бедра ногтями. Почувствовать, как толкнулся к самому горлу, надавливая мне на затылок и застонал, заставляя меня закатить глаза от удовольствия слышать этот стон, подаренный мне. И меня трясет, как в агонии, как в лихорадке. Адское, извращенное удовольствие принимать его плоть, чувствовать солоноватый вкус, слышать глухие стоны и рычание. Никакой пощады, как и всегда между нами. Я сама готова кричать от удовольствия, стонать и плакать. Извиваться, пытаясь достать до своей горящей плоти дрожащими пальцами, чтобы утолить эту боль беспрерывного желания немедленно, проникнуть туда, куда до этого проникал его язык, яростно растирать себя пальцами, чувствуя, как он поршнем входит в мой рот, удерживая за волосы, впиваясь в них мертвой хваткой, видеть, как рвется наружу его сущность и сереет кожа по которой вьются молниями сетки вен, обнажаются белоснежные клыки в оскале чувственного удовольствия. Я захлебываюсь, обливаясь слезами, но лучше задохнусь, чем попрошу о пощаде. Пальцы наконец-то погружаются в мякоть лона, как раз в тот момент, когда он вдалбливается мне в рот все быстрее и быстрее. Замер и я вместе с ним, понимая насколько он на грани, вспоминая его…как любовника. Узнавая заново этот бешеный темперамент где нет места нежности и всем правит инстинкт и дикая жажда отнять контроль. Сдерживается, чтобы продлить агонию, разделенную на двоих. Рывком поднял на ноги. Толкнул снова к столу, переворачивая на живот, вдавливая мою голову в столешницу, грубо впиваясь в ягодицы и жёстко врезаясь в истекающее влагой лоно. Заполнил всю, до упора, вырывая из истерзанного горла крик боли и наслаждения. Первый толчок и его собственный стон больше похожий на рычание раненного зверя. Все исчезло, мир перестал существовать, он сократился до примитивной потребности утолить желание. До жестких сильных толчков его члена во мне и рваного дыхания вперемешку с моими криками, шлепками тел, запахом животного секса и пота, стекающего ручьями по моей спине.

Ни слова. Молча. Трение плоти о плоть, кипяток на кипятке и новые волны ослепительного удовольствия вместе с его пальцами, которые проникают везде, усиливая наслаждение, врываясь в рот, погружаясь между ягодиц, вторя толчкам члена, лаская клитор и сжимая его пальцами то сильно, то нежно, заставляя меня стонать и вращать бедрами. Он везде во мне, его язык лижет мой позвоночник, и я не понимаю, что когти вспороли кожу на спине и мой палач выпивает капли моей крови остервенело, увеличивая темп проникновения. Так быстро, что у меня захватывает дух. Удерживая за волосы, надавливая на поясницу, чтоб приняла глубже, и я чувствую, где заканчиваюсь, где его плоть бьется во мне, словно пытаясь разорвать насквозь, соски трутся о столешницу, вызывая дрожь во всем теле.

Это не оргазм — это апокалипсис моего голодного мертвого тела, которое ожило и взорвалось бесконечностью наслаждения такого оглушительного, что я на мгновение потеряла сознание, закатив глаза и содрогаясь всем телом, сжимаясь вокруг его члена так быстро и больно от остроты ощущений.

— Мояяя, — рычит мне в ухо, — моя…все равно моя. Никто, — толкнулся так глубоко, что из глаз брызнули слезы триумфа. Противореча всем законам физиологии бьюсь в очередном экстазе. Мучительно ярко…как выстрел в затылок…одна волна за другой. Нескончаемая смерть от наслаждения. — не будет трахать мою вещь! Только я!

Рычит и рвет мою спину когтями, снова ускоряясь, закрывая мне рот ладонью и проникая в него сразу тремя пальцами, когда я снова кричу, сотрясая стены и оглушая саму себя. И я сосу их, как озверевшая голодная самка, всхлипывая и покусывая, завывая и потеряв весь контроль.

— Да! Ори! Сорви горло! Кончай для меня! Сильно! Громко! Чья ты? Говори! — потянул сильно за волосы назад, — Говори чья ты? Кому принадлежишь?

И меня опять неумолимо накрывает, закатываю глаза, ощущая, как плавлюсь от звука его голоса:

— Твоя… — ненависть полоснула сознание и разрезала его напополам очередной вспышкой оргазма на грани с помешательством, — Тебе!

— Моя! — толчок, — МОЯ! — толчок, — МОЯ!

Беспрерывно с каждым ударом члена вдалбливая в меня это слово, пока я не слышу его рев, и внутри не разливается семя вместе с пульсацией каменной плоти и пальцами, ласкающими мой язык, щеки и небо. Трахая мой рот так же беспощадно, как и тело. Секунды передышки, когда сердца разрываются в резонансе и все тело становится ватным и невесомым.

Вышел из меня и повернул к себе, поднял, удерживая за шею, долго смотрел в глаза и в черных зрачках отражение моих глаз, затуманенных и подернутых дымкой. Обхватила его лицо руками, поглаживая колючие скулы дрожащими пальцами.

— Аш, — тихо, очень тихо, — … Я все еще люблю тебя. Посмотри на меня. Это же я. Твоя Шели. Что ты делаешь с нами?

Стиснул мои скулы, лаская губы большим пальцем, отрицательно качая головой:

— Ты все уничтожила! Ты НАС убила! Мы мертвые, Шели! Ты и я! Нам никогда не воскреснуть! Чувствуешь, как воняет? Это гниль всех твоих ложных клятв и обещаний. Я весь пропитался этим смрадом, и ты тоже, — впервые с отчаянной болью, с поволокой в пьяных глазах и сожалением. Полоснув лезвием по самому сердцу, сильно, насквозь, ампутируя даже ненависть и разочарование. Заставляя наконец-то понять…и от понимания перехватывает горло спазмом рыданий. Он не простит. Никогда. Не простит мне своей боли и слабости. Не простит того, что все еще, что-то чувствует. Скорее убьет.

— Лучше бы я и правда сдох там…чем вдыхал эту вонь предательства и каждый раз, глядя на тебя видел моих мертвых детей. Ты всех убила…Ты не ангел — ты тварь. Самая худшая из всех, что есть в этом гребаном Мендемае, все монстры которого честны в своих низменных инстинктах, а ты…ты — химера.

Он разжал пальцы и выпрямился, оставляя меня лежать на столе. Окровавленную, наполненную им везде и все же сломанную окончательно. Уже возле двери обернулся и хрипло добавил:

— А теперь подыхать будешь ты…и я тебе не завидую. Молись, Шели, молись своему Богу, если все еще веришь в него, твоя смерть будет медленной. Навечно рядом со мной. В бесконечной пытке. Пока мне не надоест наслаждаться твоими слезами и кровью.

Хлопнула дверь, а я медленно закрыла глаза, чувствуя, как саднят кончики пальцев со сломанными до мяса ногтями, как ломит все тело и пекут раны на спине. Только физической боли уже нет, она взорвалась внутри еще одним атомным взрывом, распространяя радиоактивный яд, заражая смертью каждую клеточку тела. Аш отобрал у меня даже ненависть, оставив только горечь и презрение к себе…Оставив мне щемящую боль понимания. По щекам потекли слезы, и я размазала их тыльной стороной ладони. Это была его первая и последняя слабость. Больше я никогда не увижу, что он чувствует на самом деле.

Он не позволит.

Сползла со стола, едва передвигая ногами. Сдернула скатерть, заворачиваясь в нее и вышла в коридор, равнодушно прошла мимо тела Альби, переступила через него и шатаясь поднялась по лестнице.

Внизу трижды взвыл горн, возвещая о том, что до нового похода осталось три часа.

Глава 16

За мной пришли спустя час после того, как прозвучал горн. Я не успела опомниться от всего что произошло, а уже должна была идти за Тибом, который отмалчивался о том куда меня ведут. Он игнорировал мои вопросы, пока двое воинов тащили меня под руки наружу, по ступеням во двор. Я спотыкалась, пытаясь упираться, снова и снова спрашивая Тиберия, что случилось. Пока не поняла сама, увидев отряд демонов, готовый к отбытию в новый поход. Во главе с Ашем, который гарцевал по двору на вороном жеребце, отдавая приказы дозору по обороне дворца в случае нападения. Не один. В седле, вместе с демоном его новая пассия в меховой накидке, с тонкими перчатками на изящных руках. Бросила на меня триумфальный взгляд и откинула голову на грудь Аша, закрывая глаза, демонстрируя мне, насколько она счастлива.

Какая ирония — один и тот же мужчина может делать счастливой одну и совершенно несчастной другую, легко и непринужденно. Те же жесты, те же властные объятия. Измена не причиняет столько страданий, сколько осознание, что тебе нашли замену. Нет ничего более зыбкого, чем любовь сильных мира сего. Она так же непостоянна, как и проклятая Мендемайская погода. Я смотрела на Аша и видела огонь, возле которого валяются мертвые, сгоревшие мотыльки. Наивные и глупые. Они летели к костру, как к диковинному чуду. Рисковали жизнью и знали, что скорее всего погибнут….Но мир так устроен, что каждая «бабочка» склонна верить, что именно у неё получится не сгореть, а вечно греть тонкие крылышки у языков смерти. Сейчас я видела другого мотылька, очень похожего на меня…а сама кучкой пепла рассыпалась по ветру в забвение. Пепел не горит и не летает. Он оседает на землю и сливается с грязью. Ему уже никогда не воспарить к огню. Только смотреть, как другой мотылек глупо и легкомысленно приблизился к самому пламени и огненные языки уже лижут прозрачные крылья, а он в эйфории не чувствует гари собственной плоти. Он счастлив — он летает в пламени, взирая на пепел с высоты полета и веря в свою уникальность.

Слишком поздно я опомнилась, когда один из низших демонов защелкнул конец цепи на моем ошейнике и потащил в сторону крытых повозок.

— Зачем? Куда ты меня тащишь?

— Повелитель распорядился взять тебя с собой. Заткнись и не мешай мне выполнять приказ.

О Боже! Нет!

— Нет! А мой сын? Где мой сын? Я никуда не поеду без Ариса!

Демон даже не обернулся ко мне, игнорируя вопрос. И я запаниковала, впилась в ошейник ледяными пальцами. Лихорадочно оглядываясь по сторонам, я искала глазами сына и не видела его среди толпы пришедших проводить отряд в поход, который может окончиться их гибелью.

— Где мой сын? — закричала я, пытаясь сопротивляться и понимая, что это бесполезно, — Я не хочу никуда ехать! Отпустите меня! Я не поеду без сына! Куда вы дели моего мальчика?

Схватилась за цепь, пытаясь выдернуть ее из рук демона. Надзиратель дернул ее на себя, и я упала плашмя. Но это никого не волновало, меня потянули с такой силой, что я прочесала животом и щекой по сухой земле, ломая ногти и истошно выкрикивая имя сына, проклиная этих бездушных тварей. Цепляясь за выступы и выбоины на сухой земле, сдирая в кровь ладони.

Вдоль ряда воинов, которые старались не смотреть на свою бывшую предводительницу, на ту, кому присягали в верности. Сейчас они отводили глаза, делая вид, что не знакомы со мной. Вы нужны кому только до тех пор, пока взираете на мир с высоты пьедестала, на который вскарабкались, увы, не с той стороны. Но как только оступились, вам не подадут руки, а скорей всего расступятся в стороны, и будут с любопытством смотреть как вы упали и разбились, а потом равнодушно пройдут мимо, чтобы поклоняться кому-то, кто занял ваше место на пресловутом пьедестале и знает, как на нём устоять.

Я пыталась встать и снова падала, пока не поравнялась с конем Аша и не вцепилась в стройную ногу жеребца.

— Аш! Умоляю!

Конь вздрогнул от моего крика и едва не ударил меня копытом в попытку взвиться на дыбы. Кто-то дернул цепь вверх, и я пошатываясь встала на ноги, чувствуя, как по лицу течет кровь из ссадин на щеке. Демон смотрел на меня сверху вниз с величины своего роста. Я бросила взгляд на его наложницу, которая сидела впереди него в седле разодетая в меха, с распущенными по плечам волосами, золотистые локоны блестящими кудрями струились из-под капюшона. Одной рукой Аш прижимал ее к себе и на секунду боль пронзила сердце с такой силой, что мне показалось я сейчас задохнусь, но мысли о сыне отрезвили, растворяя отчаянную ревность и мучительную тоску в истерическом желании не потерять сына.

— Аш! — взмолилась я, стараясь не смотреть на ликующую соперницу, которая по сравнению со мной казалась не наложницей, а королевой, — Пожалуйста! Возьми Ариса с собой. Не разлучай меня с ним. Я прошу тебя! Сжалься, Аш. Не наказывай меня разлукой с сыном.

Несколько секунд молчания. Темно-зеленые глаза мертвы, в них болотная тина смешана с крошкой гранита. Равнодушие с оттенком презрения. Мои вопли словно бьются о каменную стену, отскакивают и комьями грязи летят мне в лицо, как ядовитые упреки. Словно я сама себе копаю могилу, себе и Арису. И я вижу, как сильные пальцы демона сжимают мою цепь, наматывая на запястье, заставляя шаг за шагом приближаться вплотную к нему, хватаясь за ошейник, растирающий кожу.

— Делай со мной что хочешь, только не разлучай нас. Возьми моего сына с собой.

Умоляю тебя. Сжалься над нами! Он ни в чем не виноват. Он просто маленький мальчик, ребенок.

— Он сдохнет в пути.

Отчеканил каждое слово, глядя мне в глаза, продолжая наматывать цепь монотонным лязгом, отдающим набатом у меня в висках.

— Здесь твой сын в безопасности. Так что скажи спасибо и прекрати истерику. Дорога убьет его.

Дернул цепь вверх и у меня перед глазами потемнело от удушья, я не сразу поняла, что он поднял меня за ошейник, склонившись ко мне из седла.

— Если бы ты заботилась о наших детях, хотя бы так, они бы сейчас были живы.

Упрек больнее удара хлыста, жжет ожогом сердце, от которого остались одни ошметки. Он прав…Боже! Как же он прав. Только сейчас это уже ничего не изменит, а я хочу сохранить своего единственного живого ребенка, и никто не вправе осудить меня за это. Ради Ариса я готова на всё. Даже валяться у Аша в ногах, стать последней шлюхой, попрошайкой, сдохнуть сама.

— Тогда оставь меня с ним, Аш. Прошу тебя. Оставь меня с сыном. Пусть не рядом, но достаточно близко, чтобы я знала об этом. Зачем я тебе? Пожалуйста, умоляю. Накажи меня, избей, только не разлучай с Арисом.

Его глаза сузились и в темной зелени вспыхнули языки пламени.

— Нет!

Опустил не землю и швырнул цепь обратно надзирателю.

— Разместить в крытой телеге с наложницами.

Пришпорил коня, а меня отволокли к повозке, обтянутой шкурами. Но едва надзиратель открыл полог, я услышала чей-то голос позади нас:

— Куда притащил низшую? Там итак мало места.

— Мне приказали.

— Ты ослышался. Эту девку не могли приказать отправить к ним. Посмотри на нее — оборванка с клеймом и ошейником. Соблюдай иерархию. Не путай еду с развлечением.

Надзиратель пожал плечами и потащил меня к другой телеге, без крыши, скорее напоминавшей клетку на колесах. Швырнул к рабам, скованным друг с другом цепями. Никто из них не смотрел на меня. Я закрыла лицо руками, впиваясь пальцами в волосы, стараясь успокоиться, чтобы не сойти с ума от панического чувства безысходности. Внутри нарастал вопль, дикий крик сумасшествия. Я слышала, как ломаюсь изнутри, как трещит по швам моя броня и стремление выжить любой ценой. Смотрю, как Аш гарцует в седле, обнимая свою шлюху, и вспоминаю, как когда-то точно так же цеплялась за его запястья, когда он таскал меня за собой повсюду. Прошли мои времена. Фаворитки довольно быстро становятся ненужными и презренными. Особенно если надоели. Мужчины невероятно жестоки с женщинами, которых больше не любят. Мой век рядом с ним был самым долгим. Я отвела глаза и тяжело вздохнула. В сердце все еще жгло отголосками упреков. Словно старые раны вскрыли скальпелем и посыпали солью. Не обязательно наносить порезы физически. Иногда брошенные в ненависти фразы кромсают безжалостней кинжала, рубят и ампутируют душу быстрее, чем топор палача голову. Раны, нанесенные словами, никогда не заживают. Они остаются с нами навечно.

Уродливыми свежими шрамами даже через года. У них нет срока заживления. Они постоянно кровоточат.

Я старалась успокоить себя. Возможно, Аш прав, и Арису безопасней остаться во дворце, где он сыт и в безопасности. Я должна взять себя в руки. Главное, что мой мальчик жив. Нет ничего главнее этого, а я всегда рядом с ним. Мысленно. Пока я сама жива и даже после моей смерти. Так же, как и мои дети — для меня они бессмертны.

Отряд двинулся в путь, с грохотом опустили мост, и я обхватила себя руками, чувствуя, как ветер пробирает до костей, а тонкая мешковатая накидка не защищает от холода. Если начнется снежная буря я замёрзну насмерть.

Словно в ответ на мои мысли один из надзирателей швырнул нам овечьи шкуры.

— Накройтесь, твари, не то околеете в дороге, а нас без ужина оставите, — и заржал громко, унизительно. Я поежилась, кутаясь в вонючую шерсть и закрывая глаза, чувствуя, как саднят ссадины на ладонях. Когда-то я слышала, что человеку выпадает на долю столько испытаний, сколько он способен выдержать.

Несколько часов в пути казались бесконечными среди молочно-серого утреннего тумана, закрывающего обзор, проникающего под одежду ледяной паутиной. Глухая тишина, только стук копыт и завывание ветра. Не заметила, как задремала. Обессиленная, голодная. Убаюканная монотонным покачиванием телеги по неровной дороге, ведущей к пустошам через курганы песка, припорошенного снегом, срывающимся с сизых облаков, затянувших утреннее небо Мендемая. Меня разбудили крики демонов. Отряд остановился на границе с пустошью.

— Поворачиваем к болотам, — послышался голос Аша, — Пустошь покрыта густым туманом, слишком опасно.

— Очень рискованно, Аш! Можем пойти ко дну. Лед недостаточно толстый чтобы выдержать тысячный отряд и несколько повозок. Мы не налегке.

— Не утонем, — рыкнул демон, — все за мной. Разворачиваемся.

— Если бы ты не добил Зоара, мы бы сейчас имели проводника.

Я приподняла голову, вглядываясь вдаль, в непроглядное марево. Хлопья снега падали на лицо, таяли на губах и обжигали щеки. Я слышала стук зубов других рабов. Они уже замерзали. Прохудившиеся шкуры почти не сохраняли тепло.

Я смотрела на посиневшие лица и пустые взгляды. Они напоминали мне запрограммированных на смерть фанатиков, которые приняли свою участь и не собирались бороться.

Подалась слегка вперед:

— Эй вы! Если прижмемся к друг другу — не будет так холодно.

Меня даже не услышали. Похоже, им действительно все равно. Я натянула шкуру до ушей, растирая себя онемевшими пальцами, пощипывая тело, разгоняя кровь.

Лишь спустя час я поняла, почему они такие заторможенные. Когда одного из них сдернули с телеги и утащили в глубину отряда, остальные нахмурились и равнодушно отвернулись. Я услышала лишь слабый крик и вздрогнула, когда осознала, что несчастного просто сожрали. В этой телеге всего лишь еда для демонов не представляющая никакой ценности. И все они, наверняка, мечтают умереть до того, как будут зверски разодраны голодными воинами. Холод для них, как избавление.

Через некоторое время уже и я стучала зубами. Ветер усилился, а снег превратился в кусочки льда, которые лупили по лицу и кистям рук, заставляя ежиться и жмуриться, чтобы ледяной горох не попадал в глаза.

Несколько рабов не подавали признаков жизни, поравнявшиеся с нами, надзиратели выдернули их с телеги и выбросили на обочину. Когда я обернулась, неподвижные тела уже припорошило снегом.

— Мы почти у болот, — крикнул кто-то, — Туман закрывает обзор. Не пройдем. Если ураган усилится — нас будет сносить с пути. Рабы в телегах начали дохнуть от холода. Нужно было сделать привал, Аш. Развести костры.

— Перейдем болота и сделаем привал.

Я отвернулась и снова закрыла глаза, стараясь не думать о замерзших ногах и потерявших чувствительность руках. Меня обволакивало странное спокойствие. Когда-то я читала, что это первые признаки того, что я замерзаю насмерть.

Где-то на краю сознания трепыхалась мысль о том, что может это к лучшему. Смириться и позволить холоду усыпить меня, заморозить боль и тоску.

— Вот она, Аш. Я нашел её.

Внезапно кто-то подхватил меня под руки. Я распахнула глаза, чувствуя, как с губ сорвался стон разочарования. Мне было так хорошо в моем сне… где я слышала журчание воды и пение птиц. Где мама укрывала меня теплым одеялом и пела мне колыбельные.

Голос разорвал пелену сонливости, заставляя встрепенуться и внезапно почувствовать, как меня сильно сдавили чьи-то ладони.

— Твою мать! Тиб, сука!

Пальцы на шее нащупали пульс. Потерли плечи. Подо мной твердое седло и меня внезапно окутало тепло со всех сторон.

— Она полуживая. Я разве приказал держать ее с низшими?

— Откуда мне было знать, что эти идиоты поместят ее в телегу, — голос Тиберия слегка дрожал, — главное, что нашли и что жива. Да и кто в ней признает Падшую в этих лохмотьях?

— Я приказал переодеть в теплую одежду. Ты должен был проследить. Надзирателей, которые бросили ее здесь, раздеть догола, привязать к телеге и тащить за обозом через болота, чтобы улучшить память! Пока не слезет кожа до мяса.

— Аш…Нам нужен каждый! Мы не можем разбрасываться воинами.

— Заткнись! Без нее не пройдем через болота. Расследуйте местность.

Я с трудом открыла глаза и веки словно свинцовые закрылись обратно. Почувствовала, как на скулы легли горячие пальцы.

— Посмотри на меня! Шели!

Я хотела подчиниться, но не могла, казалось, что у меня заледенели даже глазные яблоки.

— Аш пощади! — я снова попыталась открыть глаза и мне это почти удалось, — Мне приказали. Я бы никогда не ослушался, но это он мне приказал….

Раздался глухой крик и стук тела о лед. Я распахнула глаза и почувствовала, как рука демона стиснула меня сильнее под рёбрами, укутывая в теплый плащ.

— Какого дьявола, Тиб?

— Пусть не пререкается падаль. Я ясно отдал ему приказ разместить ее с наложницами.

К моим губам прижалось что-то твердое.

— Давай, сделай глоток. Согреешься.

Горло обожгло алкоголем и в висках вспыхнул жар. Чентьем растекся по венам, а вместе с ним и пришла боль в замерзших пальцах рук и ног.

— Посмотри на меня!

Я встретилась взглядом с глазами демона и теперь тепло разлилось по всему телу. От осознания, что я в его седле, и он сжимает меня руками, вся кровь хлынула к сердцу и оно, пропустив несколько ударов, забилось сильнее.

— Холодно?

Я кивнула, стараясь не стучать зубами. Он поднес к моим губам флягу.

— Залпом пять глотков.

Отрицательно качнула головой и тут же почувствовала, как потянул за волосы, запрокидывая мне голову и вливая жидкость в рот. От едкого вкуса перехватило в горле и захватило дух. Отнял бутыль, и я, задыхаясь, закашлялась.

Снова посмотрела ему в глаза. Аш улыбнулся, но улыбка не затронула взгляд.

Сдавил мои пальцы согревая, растирая каждый из них.

— Еще рано умирать. Не сегодня, — сказал и сдернул с моей головы капюшон, — поведешь нас через болота.

Идиотская мгновенная радость тут же сменилась разочарованием. Нет, это не было заботой обо мне. Это была забота о том, чтобы я провела отряд к горам. Как когда-то. Еще одна иллюзия разбилась вдребезги, заставляя на мгновение пожалеть о том, что он нашел меня и я не замерзла, как другие рабы.

— Если сдохнешь — жизнь твоего ублюдка не будет стоить и ломанного гроша. Он жив, пока жива ты. Запомни это и каждый раз, когда решишь замерзнуть, сгореть, потеряться — вспоминай об этом.

Я распахнула глаза…Он снова читает мои мысли? Наверное, я настолько ослабла, что снова стала для него открытой книгой.

Глава 17

У ненависти бывают самые разные оттенки. Аш никогда раньше не задумывался об этом. Он привык ненавидеть врагов и убивать их без сожаления. Отрубая ненависти голову и смотреть, как она растекается черной кровью из обезглавленного тела. Ненависть всегда имела конечную инстанцию, она умирала вместе с теми, кто ее породил. Черная, без запаха и оттенков, словно грязь. Привычная, понятная и банальная, как одна из самых естественных эмоций на войне.

Но только не с Шели. С ней ненависть имела все цвета радуги, и Аш понимал, что не может от неё избавиться, потому что проклятая тварь мутировала в разные эмоции, сплеталась с ними в клубок, который нельзя разрубить, не убив при этом себя самого. Он искал избавления и не находил.

Думал, что если возьмет Шели, то голод по её телу будет утолен и тогда он сможет наконец-то почувствовать облегчение, но стало только хуже.

Трахал эту суку остервенело, жестоко и не мог остановиться, понимая, что не утоляет голод, а наоборот жажда становится еще невыносимей, потому что спустя пять лет он так и не испытал ни с кем десятой доли тех эмоций, которые испытывал с ней. Когда каждый стон раздирал грудную клетку, превращая секс в изощренную нескончаемую пытку наслаждением. Острую и яркую, как ослепительный едкий кайф от наркотика. Где недостаточно утолить боль от ломки одной дозой, где каждая порция приносит еще большую зависимость.

Дьявол ее раздери. Разве у этой сучки не такое тело как у других, разве ее грудь отличается от любой другой женской груди? Но когда касался ладонями, сдавливал торчащие соски, ласкал розовую, влажную плоть от наслаждения сводило скулы, от ее запаха разрывало легкие. Смотрел в голубые глаза, затуманенные страстью, и сходил с ума от горького счастья, больше похожего на вкус пепла от былого пожара. Только этот пепел оказался намного вкуснее, чем самый приторный мёд из других многочисленных тел побывавших под ним за эти годы.

Хотел оставить во дворце и не смог. От мысли, что она будет далеко, болезненно сжалось сердце. То самое, в котором валялся увядший и засохший огненный цветок с оторванными лепестками.

«Да, сука, да, тварь и предательница, но, бл**ь, моя. МОЯ! Хочу, чтоб рядом была».

Так дико желать ей смерти и в тот же момент от одной мысли о том, что ее сердце остановится, его собственное начинало обливаться кровью и замедлять бег.

Они обречены оба. Он на вечное мучение от бессилия что-либо изменить, а она на нескончаемую пытку, в которую он превращал её жизнь секунда за секундой, не испытывая ни малейшего удовольствия от страданий бывшей любовницы.

Словно унижая её унижал и себя. С трудом сопротивляясь инстинктивным желаниям прижать к себе, стереть слезы со щек, целовать припухшие губы, зарываться пальцами в роскошные волосы и дышать ее запахом и дыханием.

Мертвый без нее, мертвый рядом с ней. Утопия. Замкнутый круг.

Когда-то старая ведьма сказала, что Шели его проклятие, а он не поверил. Напрасно — Веда оказалась права.

Сейчас прижимал Шели к себе, холодную и дрожащую, а внутри нарастал бешеный рев удовольствия. Посреди болот, впереди неизвестность, а он с наслаждением вдыхал ее запах и понимал, что именно в эти секунды он снова живой и ненависть сверкает ярко-оранжевым цветом пожара. Страсть вперемешку с яростью. Возбуждение нескончаемое, болезненное и снова голод. Адский, неутолимый.

Только по её телу, по ее крикам, по её голосу и хаотичному биению сердца. Прижал к себе сильнее, закрывая глаза от удовольствия. Отпуская мысли вихрем в прошлое, где был счастлив в её объятиях, где верил ей, как никому другому, где испытал то, что не испытал ни один демон — быть любимым женщиной, по которой сам сходил с ума. Бывали моменты, когда ему невыносимо хотелось простить её. Забыть обо всем — лишь бы снова почувствовать себя живым.

Только Аш понимал — этого слишком мало. Да, возможно, ему и удалось бы, но тогда он не сможет простить себя самого за эту унизительную слабость. За то, что забыл о детях, за то, что трахает тело, сотни раз оскверненное другими ласками и объятиями, чужой спермой и поцелуями.

Когда врезался в нее на дикой скорости, а она извивалась под ним и кричала его имя. В мозгу пульсировали картинки, где она точно так же отдается инкубу, оплетает руками и ногами, шепчет о любви, просит не останавливаться, раздвигает ноги, и курчавая голова Фиена опускается между стройных бедер, а язык инкуба остервенело вылизывает розовые лепестки, блестящие от влаги.

Сукааа! Пальцы сами сжимаются в кулаки и хрустят, словно под ними её тонкая шея с ломающимися позвонками. Эти картинки будут терзать его бесконечно. Он не умеет забывать. Ревность страшнее любого смертоносного яда, она выжигает все эмоции, заставляя корчиться в агонии ненависти и жажды крови. Ее крови.

Ему хотелось содрать с Шели кожу, чтобы на ней не осталось запаха чужого мужчины, вырвать ей язык, чтобы не смогла больше кричать другое имя никогда. Изуродовать до неузнаваемости, чтобы никто не касался даже взглядом.

Думал, что убьет Фиена и станет легче, но нет. Теперь он видел инкуба в ее сыне, о котором она так беспокоилась, так отчаянно страдала. Аш ревновал её даже к мальчишке. Ведь глядя на сына Фиена, она вспоминает своего мужа и любит пацана так же, как и его отца. Детей Аша она никогда так не любила. Впрочем, как и самого байстрюка. Стиснул челюсти и посмотрел вдаль.

Болота заканчивались. Отряд следовал за его конем, а волосы смертной сверкали, как неоновый свет, освещая все вокруг на несколько метров.

Она таки вывела их из опасной зоны. Они у подножья Аргона. Можно сделать привал и с утра пойти на разведку. Если во время сезонных снегопадов путь не занесло толстым слоем снега, то они пройдут незамеченными прямо к границе с Тартосом.

— Разбивайте шатры, делаем привал, — крикнул воинам и отряд остановился, — накормить рабов. Разводите костры. Тиб, охрану по периметру лагеря.

Посмотрел на Шели — она не двигалась, словно пребывала в каком-то странном оцепенении, и он инстинктивно потрогал ее руки — теплые. Согрелась. От мысли, что нужно выпустить ее из объятий внутри поднялась жалкая волна протеста, вызывая приступ ярости.

— На этот раз, надеюсь, ты ничего не перепутаешь, Тиб. Размести с наложницами в шатре. Прикажи переодеть и накормить. Лично отвечаешь головой. Без нее мы не вернемся обратно через болота.

Прозвучало как оправдание, да, мать ее, это и есть оправдание.

Выпустил из рук, отдавая Тиберию, провожая взглядом и чувствуя, как рвутся нервы, как веревки, пронизанные через кожу, когда она отдаляется метр за метром.

Повернулся к воинам:

— Не нажираться чентьемом. Мы на территории врага. Напасть могут каждую секунду. Быть в полной боевой готовности. Утром идем наверх.

Мелкие снежинки забивались под полог шатра, завывание ветра снова слилось в какофонию жуткой мелодии разбушевавшейся стихии. Он смотрел на языки пламени и совершенно не замечал голую Ширли, которая извивалась всем телом, танцуя перед ним соблазнительный танец страсти, то опускаясь на колени, то грациозно поднимаясь, чтобы провести по его голой груди ладонями. Запах ее возбуждения витал в воздухе, наполняя его густым ароматом похоти. Но его уже не заводило даже это, ведь Аш вдыхал тот самый, о котором мечтал все эти проклятые ночи, когда разлука была наполнена дикими фантазиями о встрече.

Ликанша осмелела и сжала его член через штаны, тихо застонав, когда почувствовала его эрекцию.

— Господин…я так соскучилась по вам.

Склонила голову и отбросила волосы, открывая затылок со следами от туго затянутого ошейника.

— Моё тело жаждет новых шрамов и меток.

Бросил на нее тяжёлый взгляд, приподнял голову за подбородок, опустил глаза к возбужденным соскам — не лжет. Действительно хочет. Пожалуй, единственная из всех шлюх, которая реально желает его жестоких ласк. Когда-то и Шели желала, но ни разу не просила. Он сам читал этот призыв в ее глазах, в стонах и вздохах. Зная точно, чего она хочет и отбирая то, что хотел получить сам. Аш стряхнул руку рабыни.

— Поди прочь. Пусть Тиберий тебя отымеет.

— Я вас хочу. Только вас.

— Ты думаешь, меня волнуют твои желания? Я сегодня не в настроении. Ты мне надоела. Давай — пошла отсюда.

На фарфоровом лице ликанши отразилось разочарование, а в ясных серых глазах боль. Она перехватила руку демона и прижала к своей груди.

— Не гоните. Я готова принять от вас что угодно. Бейте, рвите на части, только не гоните.

Аш резко схватил ее за волосы и дернул к себе. Долго смотрел в прозрачные серые глаза, потом развернул спиной к себе, заставляя опустится на четвереньки.

Прикрыл веки и схватился за шелковистые волосы, оттягивая голову назад, другой рукой развязывая шнуровку штанов. Только под пальцами совсем другой шелк локонов и в ноздри ударяет мускусный запах волчицы, вместо нежного аромата свежести. Оттолкнул, встал с кресла и направился к пологу шатра.

Хлебнет ледяного воздуха и успокоится.

— Я больше не похожа на нее?

Медленно обернулся к женщине, распластавшейся на белых шкурах. Красивая. Идеальная любовница. Покорная, послушная, готовая исполнить любой каприз. Умереть, если он попросит. Он знал, что она умирала и не раз, когда Аш пьяный и озверевший от ревности рвал ее на клочки, а потом смотрел, как наложницу выносят из его покоев и уже мысленно причислял ее к мертвым. Ширли возвращалась. Снова готовая к боли. Тогда ему это было нужно. А сейчас смертельно надоело.

— Ты и не была похожа. Никогда. Впрочем — это скорее твоя удача. Я подарю тебя Тибу. Ты мне больше не нужна. Когда вернусь, чтоб тебя здесь не было.

— Лучше убейте меня.

Ухмыльнулся. Как часто он слышал именно эти слова. Сколько в них лживой бравады. Все они кричат о смерти, а когда смотрят ей в глаза, начинают умолять о пощаде.

— Убей себя сама.

Ледяной воздух остудил горящую кожу, но не остудил пылающее огнем сознание. Как же она близко. Слишком близко, чтобы не чувствовать её присутствие, не пытаться уловить обрывки мыслей, которые каким-то непостижимым образом снова стали ему доступны.

К дьяволу всё. Это может быть последний их бой, возможно, они все погибнут у подножия Тартаса. Он захотел провести эти последние часы рядом с ней.

Направился к шатру наложниц и резко распахнул полог. Женщины встрепенулись, поправляя одежды, глядя на него с откровенным призывом. Хорошо обученные самки в примитивной битве за вожака, а демон даже не посмотрел на них, отыскивая взглядом ту, ради кого пришел.

Шели сидела поодаль от других, подтянув ноги к груди, обхватив худые колени тонкими руками. Как же все-таки обманчива внешность. Самая неприметная среди ярких женщин всех сущностей и мастей, разодетых в откровенные наряды с великолепными телами и роскошными волосами, а он смотрит на ту, что одета в мешковатое платье, измазана грязью и кровью, с волосами, заплетенными в косу.

Сама невинность, загнанная жертва и в то же время самая красивая среди них, самая коварная и лживая. Самая желанная. Настолько желанная, что скулы сводит и в горле дерет от мгновенной беспощадной жажды обладания именно ею.

— Идем со мной.

Шели подняла на него глаза и медленно выдохнула, когда он протянул ей руку.

Казалось, время растянулось на вечность. Он был готов вытащить ее оттуда насильно, волоком по снегу, за волосы, если осмелиться перечить, но она вдруг вложила холодные пальцы в его ладонь. Прикосновение обожгло и заставило сдавить ее руку с такой силой, что она побледнела. Рывком поднял со шкур и повел за собой.

Вышли из шатра, и он остановился, глядя ей в глаза. На то, как снег скользит по шелковым скулам, цепляется за длинные ресницы, путается в серебряных волосах. Тоска сжала сердце в тиски. Все могло быть иначе для них. После переворота Аш больше не был обязан подчиняться законам Мендемая, он мог писать эти законы сам. И всё, чего он хотел в те дни, когда его тело было похоже на кровавое месиво, это сделать ее своей по-настоящему. Поднять, возвысить до себя. Дать детям свое имя. Навсегда стереть из ее прошлого клеймо рабыни.

Он любил её. Единственное живое существо, которое он когда-либо любил за всю свою вечность. Знал, что это недостойно демона, знал, что это и есть признак его нечистой крови и не готов был от неё отказаться. А сейчас смотрел и понимал, что ошибся. Жестоко, мать её, неисправимо. Впереди только смерть. Это и было их будущее. Он будет убивать ее морально и физически, а сам превратится в живого мертвеца.

Провел ладонью по измазанной щеке, смывая кровь и грязь, пока её кожа не порозовела от холода, а губы не дрогнули в недоумении. Снова повел за собой, распахнул полог, пропуская впереди себя, задернул и остановился, напротив.

Хотел что-то сказать и не смог. Потому что в голубых омутах дрожало его отражение. На самом дне, расплываясь то ли в слезах, то ли в растаявшем снеге.

Разорвал платье на две части, и оно соскользнуло к ее ногам грязным мешком.

Под уродливым коконом пряталось стройное тело, которое он жаждал с такой силой, что казалось сдохнет от этого невыносимого голода. Молча поднял за талию, заставляя обвить себя ногами, впиваясь во влажные пряди на затылке и сатанея от запрокинутой головы и изогнутой тонкой шеи по которой прошелся жадно приоткрытым ртом, застонал, когда почувствовал ее пальцы в своих волосах.

Лихорадочно потянул тесемки штанов и опустил ее на себя, на вздыбленный, ноющий от боли возбуждения, член. Глаза в глаза с первым толчком во влажную глубину и ревом облегчения, вместе с нарастающим безумием. Набросился на сочные губы, зарычал, почувствовав вкус её дыхания и поцелуй превратился в жесткий акт голодного секса. Брать её рот так же осатанело, как и врезаться в ее тело, впиваясь в волосы, прижимая к себе до хруста в костях. Вот оно безумие и истинное наслаждение. Настоящее. Без примеси фальши, похоть вместе с дикой любовью-ненавистью, которая оголяет каждую эмоцию до крови, до агонии. От боли, тоски и отчаяния до примитивного желания затрахать до смерти, до срыва горла и слёз. Выбить, выдрать из нее другие прикосновения. Мять и рвать на части. Ласкать, кусать, терзать опухшие губы, воспаленные соски, красную от бешеного трения, плоть, чтобы снова врываться до упора и поплывшего взгляда, разрывая тишину собственным голодным рыком.

Они не сказали друг другу ни слова, он целовал каждый сантиметр нежной кожи, а потом с таким же упоением оставлял на ней кровавые полосы от когтей. Под ее стоны, крики, слезы боли и наслаждения. Он уже знал, что прощается с ней и чем дольше смотрел ей в глаза, тем больше понимал, что это конец. Он проиграл самому себе. Потому что игра фальшивая, грязная и убогая. Аш осознал это сейчас, когда не мог остановиться в неконтролируемой жажде обладать ею, дышать ее дыханием, пожирать её боль и одновременно жаждать её смерти. Ненависть убивает не Шели, а его самого.

Опрокинул на шкуры, накрывая собой, снова и снова, не давая передышки и в тоже время не отпуская контроль…Как когда-то. Чтобы дольше быть в ней, чтобы наслаждаться извивающимся потным телом, влагой и соками, жалобными стонами и судорогами экстаза. Слизывать их, ощущать пальцами, губами, языком. Изливаясь адскими, бесконечными оргазмами и продолжая терзать. То останавливаясь, то опять набрасываясь, словно взбесившееся животное, управляя, как тряпичной куклой. Доводя до потери сознания ласками и возвращая в реальность треском рвущейся под когтями плоти и под ее вопли боли, которая отрезвляя её, опьяняла его самого.

Пока наконец-то не положил её на шкуры дрожащую и обессиленную, покрытую его метками и укусами. Лег рядом, закинув руки за голову, глядя на точенную спину с полосами от его когтей. Молчит, слегка подрагивая, а ему невыносимо хочется привлечь ее к себе на грудь и гладить кончиками пальцев серебристые пряди, слыша, как восстанавливается ритм сердцебиения, как выравнивается дыхание. Стиснул челюсти и сжал руку, которую невольно протянул, чтобы коснуться плеча Шели, в кулак

На губах остался привкус ее крови, слез и оргазмов. Горечью и терпким осадком собственного поражения. Понимал, что нужно вышвырнуть обратно к наложницам и не мог. Последние часы перед рассветом. Он хотел провести их с ней. Её участь предрешена в любом случае. Если он погибнет на поле боя, то она от руки охранника, который отрубит ей голову, как только горн Эльфов завоет о победе. А если они победят, то он сделает это лично.

Внезапно полог шатра распахнулся и без предупреждения появился Тиберий. Бледный, с расширенными глазами и дрожащими руками.

— Твою мать! Ты что себе позволяешь?! — Аш быстро накинул на Шели покрывало и резко поднялся на шкурах.

— Гонец из Огнемая, — выдохнул Тиб, — На них напали Эльфы. Город сожжен дотла. Половина жителей мертвы, остальных взяли в плен.

Глава 18

Мендемай погружался в зиму быстро, без переходов. Ураган за ураганом, то снегопад, то ледяной дождь со снежными смерчами и завалами. Со скал неслись смертоносные лавины и подминали под себя близлежащие вишты. Солнце почти не светило, день напоминал нескончаемые сумерки и перетекал в ночь. Холодную, без звезд. Но это лучшее время года для нападения на Тартос. Снег заметал следы, ветер уносил запахи. Эльфы бедствуют зимой, когда все живое вымирает или уходит в низины и остроухие вынуждены спускаться с гор в поисках добычи, когда все торговые пути перекрыты, это не так-то просто сделать. Особенно сейчас, в разгар войны, когда вишты разорены, живой товар не продается и не покупается, Арказар отрезан от торговых путей и находится под полным контролем Аша.

Но во всем есть свои плюсы и минусы. Подступы к скале становятся почти непроходимыми. Отряд легко может сбиться с пути и свернуть к озеру Смерти, искусственно созданному Эльфами, в воды которого постоянно добавляется концентрат жидкого хрусталя. Да и ловушки Эльфов становятся незаметными, те самые ловушки, которые являются скрытыми обрывами в то самое озеро. Аш рассчитывал на то, что отлично выучил местность за пять лет добровольного плена и на то, что при взятии Огнемая проклятые остроухие твари понесли серьезные потери.

От одной мысли о том, что они вошли в ЕГО город, от ярости начинало ломить кости и красная пелена перед глазами становилась черной. Огнемай был его домом. Подаренным отцом еще в детстве. Единственная официальная собственность байстрюка, не имевшего права даже на это. Аш был привязан к городу, как человек привязывается к Родине. Эта любовь впитывается в поры вместе с воздухом, водой и запахами. Именно так любят мать, если бы она была у Аша, и он её помнил. Абсолютно, без причин и выгоды, просто потому что она есть, и не важно, какая. Пусть даже самая отвратительная, уродливая, продажная дрянь, но всё же мать, а её не выбирают, как и Родину. Возможно это тоже часть его человеческой сущности, но город был настолько ему дорог, что Аш мог сдохнуть за него без сожаления и того же требовал от своих подданных.

Город сожгли сами огнемайцы, чтобы тот не достался врагу. Но это мало что изменило — в живых почти никто не остался. Дозор был казнен прямо на площади города, псарни разворочены, рабы угнаны. Мертвецами усыпан весь Огнемай. Лишние рты Эльфам зимой ни к чему, а, значит, пленные будут проданы за копейки или выменяны на продовольствие, а остальные уже зверски убиты.

За каждого из своих Ашу хотелось выпотрошить по сотне Эльфов. Вывесить их кишки, намотанными на столбы, раскромсать на куски. В Огнемае зарождалось новое будущее Мендемая. Это был тот город, где рождаемость демонов превышала таковую в любых других, потенциальное войско, новое поколение, которое могло поднять Огнемай на уровень центрального города Мендемая.

Теперь все покатилось к чертям. Эльфы угнали молодняк. Для юных демонов — это страшная участь, попадая к перекупщикам, они обычно идут на тотализатор или каменоломни. Проданные в рабство, они становятся забавой для других демонов. Смертным повезло немного больше — они все же потенциальная еда.

Оставался Нижемай, но туда Эльфы не сунутся — там слишком усилена охрана, так как это стратегически важная точка, как и цитадель. Беспокоиться о Нижемае сейчас не стоило.

Аш придержал коня, и, натянув поводья, посмотрел вверх — Аргон совсем рядом.

Там, в пещерах, они смогут сделать привал без риска быть обнаруженными.

Надежное укрытие, которое было им домом несколько лет.

Когда-то он провел в этом месте самые счастливые годы с Шели. Стиснул челюсти до хруста. Непрошено и некстати. Как и всегда. Она врывалась в его мысли неожиданно и выворачивала всё наизнанку. Заставляя морщиться, как от физической боли. Особенно сейчас, когда не знал, увидит ли её снова.

Аш оставил Шели в лагере под охраной Лама и ему же отдал приказ казнить её, если он не вернется. Эгоистичное решение, не продиктованное местью или ненавистью. Аш знал, что, если останется одна — пойдет по рукам и будет перепродана. Возможно, это был бы для нее шанс выжить, но байстрюк решил, что не отдаст её никому. Его рабыня. Умрет вместе с ним. По всем законам Мендемая.

Она и так была почти мертва после известия о взятии Огнемая. Аш принимал гонца в своем шатре, и Шели всё слышала. Тот сказал, что все дети взяты в плен, среди мертвых он не нашел её сына.

Мальчишку, наверняка, ждет участь раба или шлюхи для таких, как Балмест. Иных способов выжить у пацана не будет. Если, конечно, его не прикончили в дороге.

Аш слышал, как Шели выла, скорчившись на полу, ломая ногти, она истерически кричала и умоляла Аша следовать за воинами Балместа, выкупить ее сына, обменять пусть даже на неё саму. Только спасти мальчишку.

А демон смотрел на нее и понимал, что чем больше она убивается по сыну, тем сильнее становится его ярость и собственная боль. Впрочем, даже если бы он захотел, то не смог бы вернуть ребенка. Такие мелкие быстро погибают и быстро распродаются. Искать Ариса по всему Мендемаю сложнее, чем иголку в стогу сена.

Шели цеплялась за ноги Аша, ползла следом, тянула к нему руки. Он никогда не видел её такой сломленной, раздавленной. Ради их отношений она ни разу не умоляла. Даже не пыталась просить его о прощении, дать им шанс. А сейчас ползала на коленях, обливаясь слезами. Аш оттолкнул ее и сказал, что ради сына Фиена рисковать своими воинами никогда не станет, и мальчишка, скорее всего, уже мертв. Пусть смирится, у нее это хорошо получается, ведь ей не привыкать хоронить детей и любовников. В этот момент произошел какой-то щелчок. Она словно выключилась. Застыла на полу со сжатыми в кулаки руками, подняв к нему залитое слезами лицо. Из глаз исчезла мольба, они вдруг стали…пустыми. Ашу даже показалось, что Шели смотрит сквозь него. Захотелось поднять ее с пола, тряхнуть, но он просто стоял над ней и смотрел сверху вниз. Думая о том, что запомнит её такой навсегда. Униженной, сломленной, но не ради него, а ради сына своего любовника. С каждым днем между ними растет стена из отчуждения и потерь. Аш не в силах остановить эту волну разрушения. Механизм запущен и не поддается контролю. Огромный ком грязи набирает обороты и вес, он скоро похоронит под собой их обоих. Этой ночью Аш жадно вбирал в себя ее образ, который больше всего напоминал другую Шели. Ту, которая раньше была рядом с ним, не чужую. Иллюзия. Короткая, фальшивая.

А правда слишком уродлива, но она и запоминается ярче всего. Только какой в этом толк, если даже сейчас, зная, какая она тварь, Аш продолжал любить ее. Какой-то больной, извращенной любовью, которая походила на болезнь или проклятие.

Наклонился, поднял Шели с пола, удерживая за плечи.

— Скажи мне «прощай», Шели… Как раньше. Как когда-то.

Попросил и сам почувствовал, как в горле начало драть от понимания, что это последнее «прощай» между ними. Последняя потеря.

А она вдруг посмотрела ему в глаза, и Аш дернулся, как от удара:

«Я никогда тебе не прощу Ариса».

Его пальцы разжались. Простить? Его? А ему и не нужно ее прощение. Пусть себя простит за Габриэля и Марианну. Оттолкнул и вышел из шатра. Шели позволила Ламу увести себя и даже не обернулась, чтобы посмотреть на Аша. Зато он, прежде чем уехать, долго смотрел на неё, сидящую у шатра наложниц, неподвижную, как каменное изваяние. Ветер трепал её волосы, бросал в лицо комья снега, а она даже не чувствовала, и в этот момент Аш вдруг понял, что совсем её не знает и не знал никогда. Каждый раз, когда ему казалось, что он достаточно изучил её, порвал в этой особенной книге все страницы — появлялись новые, на неизвестном языке, нечитабельные. Он физически ощутил, как она сломлена. Это был конец. Нет, он не чувствовала жалости. Это было полное опустошение, тот самый финал, к которому они пришли оба, а, точнее, доползли на коленях. Он больше не хочет продлевать эту агонию. И нет наслаждения местью. Его не было с первой секунды. Нахмурил брови, чувствуя, как начинает болеть в груди, как покрывается лоб холодным потом и дрожат пальцы. Не выдержал, направил вниз коня и сам же осадил. Ему нечего ей сказать, а ей нечего ему ответить.

Они слишком много отобрали друг у друга. Осталась только пустота. Черное и беспросветное «ничего». Одни мертвецы и могилы, а между ними, как призрак, все еще бродит любовь. Нищая шлюха-оборванка, в истлевшей одежде, с окровавленным, осквернённым телом. Со следами былой красоты, но уже покрытая трупным смрадом. Она давно не протягивает руку для подати и не зазывает клиентов. Голодная, дикая, сумасшедшая — она жаждет боли или смерти. Самое жуткое, что Аш понимал — этого может не случиться никогда. Агония растянется на вечность, даже если ко всем этим могилам добавится могила Шели, проклятая, полудохлая продажная сука будет бродить всё так же и истязать его. Она неубиваема.

Пришпорив коня, обернулся еще раз и стиснул до хруста челюсти.

«Вот и всё, Шели. Тебя больше нет, как и меня не стало несколько лет назад. И я не могу сказать, что мы в расчете, потому что ты умрешь, а я все еще буду гореть в адском пламени ненависти и воспоминаний. Я бы предпочел запомнить тебя другой, но ты не оставила мне выбора».

* * *

После взятия Огнемая прошли сутки. Нужно окружать Тартос и брать их, пока они не набрались сил для обороны.

Отряд поднялся вверх по узкой, кривой тропинке, через густые заросли мертвого леса к вершине Аргона. К тем самым пещерам. Ураган набрал силу ближе к полуночи, выкорчевывая деревья и закрывая видимость вихрями снега и ледяными комьями, летящими с небесной бездны.

Аш приказал остановиться и переждать бурю. К утру ветер немного стихнет, и они продолжат путь.

Воины вошли в пещеры и разбили лагерь. Пока Тиберий наблюдал, как разводят костры, Аш взобрался еще выше, пришпоривая коня. Пробираясь к заваленным камнями гротам. Это место привлекло его внимание еще когда они только пробирались по узкой тропинке вверх. Кажется, оно никогда не было жилым, пещеры находились над горным источником и стены постоянно намокали. Кому могло понадобиться блокировать их, если они совершенно непригодны для жилья? Нужно осмотреть всю местность, мало ли кто мог здесь ошиваться. Гиблое время и проклятый лес, как рассадник для всякой нечисти. Обошел вдоль камней, но не заметил ничего подозрительного. Снег замел все следы, даже если здесь кто-то и побывал.

— Эй! Тиб! Что это за место?

Помощник поднял голову, заслоняя лицо ладонью, от снега.

— Ничего интересного, — прокричал тот и подкинул дров в огонь, — иди к нам, Аш. Скоро прожарится мясо.

Демон пожал плечами, хотел было уже спуститься вниз, но вдруг, у самого входа в грот, на ветке покорёженного сухого дерева, заметил черную ленточку. Аш приблизился и долго смотрел на беснующуюся на ветру тесемку. Память тут же выдала картинки из прошлого, где его пальцы тянули за концы такой же ленты, распуская серебристые локоны по обнаженным белым плечам. Содрал ленту и сжал в ладони.

«Ничего интересного, говоришь? Смотря для кого»

Толкнул один из камней и тот со свистом полетел в пропасть. Через несколько минут Аш расчистил вход в грот и посветил факелом вовнутрь.

Замер, застыв на пороге. Совершенно пустое помещение с тремя ровными плитами посередине. Одна большая и две маленькие. И повсюду сухие цветы, венки. Место напоминало усыпальницу или склеп. Довольно странно, если учесть, что в Мендемае это не принято. Здесь с мертвыми прощаются, когда развевают их пепел по ветру и склепом становится каждая часть этого мира. Повесил факел на стену и прошел вглубь. Посмотрел на одну из плит и почувствовал, как по спине начинают стекать капли пота, несмотря на холод.

На холодном граните лежала маленькая тряпичная кукла. Он так хорошо ее помнил, потому что, когда последний раз видел свою дочь, в колыбели лежала именно эта игрушка, сшитая самой Шели. Опустился на край плиты и протянул дрожащую руку к кукле. Взгляд застыл на полосах, покрывающих камень. Он долго не мог понять, что это, пока не рассмотрел бурые пятна. Словно кто-то ломал ногти о гранит до мяса, пачкая кровью плиту. Резко встал и сдвинул ее в сторону.

Внизу углубление, как могила у смертных. Спрыгнул на дно и заметил сверток.

Резко поднял и быстро развернул. Судорожно сглотнул, когда увидел маленькие детские вещи, пеленки. Почувствовал запах и закрыл глаза.

Запахи не забываются никогда, особенно те, которые уносят в редкие минуты счастья. Он помнил, как впервые взял дочь на руки и почувствовал именно этот запах вместе с неконтролируемым, звериным инстинктом самца, которые порвет любого за своего ребенка. Щемящая нежность, влажность в глазах и дикость.

Абсолютная любовь и способность впервые опустится на колени перед женщиной. Маленькой, крошечной женщиной, которая так похожа на него самого.

Он боялся к ней притронуться. Она же такая хрупкая… эта удивительная вселенная, которая произошла от него самого. Коснуться пальцем крошечной ладони и зажмуриться от восторга, когда сжала ладошку.

Развернул кусок черной материи и на секунду показалось, что ослеп, потому что в свете факела засверкало серебро. Пряди волос. Не срезанные, а выдранные с корнями. Судорожно сглотнул, перебирая их пальцами.

Он сдвинул все плиты. Под ними всеми были такие свертки с ее волосами. И еще нет понимания, а внутри происходит очередная схватка разума и сердца, смертельная, выматывающая, вынуждающая шумно дышать и сжимать зубы до боли и хруста в челюсти.

— Аш! — голос Тиберия заставил вздрогнуть.

— Пошел вон! Я хочу побыть один.

— У тебя гости. Говорит, что тебя ждала. Выловили старую, когда пыталась улизнуть.

Демон с раздражением обернулся и увидел ведьму, укутанную в старую потрёпанную накидку. Вот и свиделись. Какая неожиданность.

Усмехнулся. Если бы она не захотела, ее бы не выловили. Веда хитрая сучка, которая всегда продумывает свои шаги наперед. Значит, у нее либо козырь в рукаве, и она хочет его обменять, либо есть пути к отступлению. Но что-то подсказывало Ашу, что скорее всего — это первое.

— Это вы у меня в гостях, — сказала Веда и скинула капюшон, седые волосы казались блеклыми и унылыми, как и все её одеяние, но Аш не торопился вестись на провокацию. Веда умела менять облик, чтобы ввести противника в заблуждение, — я решила переждать здесь зиму, пока на меня охотились все, кому не лень. По твоему приказу, Аш. Ну раз уж ты сам отыскал меня, может, дашь сказать несколько слов по старой памяти?

Демон снова усмехнулся, кивнул Тиберию на выход и тот покинул грот.

— Я искал тебя не затем, чтобы убить. И ты об этом знаешь.

— Ну я предпочла подстраховаться. Ты многих не хотел убивать, и все же их уже нет в этом бренном мире. Полегли от твоей княжеской рученьки. То ли случайно, то ли под раздачу попали.

— Умный Чанкр.

— Поэтому до сих пор живой Чанкр.

Ведьма подошла к Ашу и посмотрела на пряди волос в его руке.

— Она выдирала их с корнями, едва они отрастали. Мы не знали, как этого избежать. Едва оставалась без присмотра, рвала на себе волосы. Жуткое зрелище, для того, у кого есть сердце.

— Сердце есть у всех, ведьма. Иногда оно просто неправильно работает. Забывая, что ему положено выполнять лишь жизнетворную функцию. А угрызения совести довольно часто мучают смертных. Чего они только не совершают в праведных порывах донести раскаяние до своего Бога.

Заметил Аш и невольно поднес локоны к лицу, втягивая запах.

— Это не были угрызения совести — это было помешательство. Она сошла с ума.

— Думаешь, измена может носить название «помешательство»? И с каких пор ты заделалась адвокатом, старая?

Веда вдруг схватила Аша за руку, сильно впиваясь костлявыми пальцами в его запястье.

— Измена нет, а горе — да. Я не адвокат. Просто Шели…Она особенная. Она не такая, как все. В отличие от некоторых, после прикосновения к прекрасному мне не хочется его раскрошить или сожрать, а сберечь.

Демон почувствовал, как ведьма пытается пробить его сознание, отдавая образы, и тряхнул головой.

— Какого дьявола ты делаешь, старая?

— Хочу раскрыть твои слепые глаза, жалкий безумец, копающий сразу две могилы. Для нее и для себя. Мертвых не хоронят дважды. Вы оба мертвы.

Аш расхохотался.

— Так и не пытайся оживить мертвецов, Веда.

— Зачем мне пытаться? Если один мертвец уже закопал обоих глубоко в свой персональный ад ревности и эгоизма? Я всего лишь пытаюсь показать, насколько он слеп. Пока еще не совсем поздно.

— Я бы лучше ослеп, — прорычал Аш, — сдох, чем, вернувшись, нашел ее чужой женой, узнал о смерти детей и понял, что она меня предала. Такая особенная и прекрасная, что все пятна грязи на ней смотрятся слишком уродливо, чтобы не заметить.

— Тогда считай, что в эту минуту ты уже ослеп. Впусти! Или боишься правды, демон?

Аш позволил ведьме проникнуть к себе в голову и … в этот самый момент ему показалось, что он на самом деле слепнет. Глазные яблоки вспыхнули огнем. Их опалило пламя собственного погребального костра, в котором горело тело, так похожее на его собственное. Он слышал дикие женские крики, плач, вой. У него закладывало уши от этого жуткого воя.

Видел девушку в платке, которая плела венки у этих самых плит. Девушку с пустым взглядом. Она и правда казалась мертвой. Смотрела в никуда страшными глазами-безднами и перебирала пальцами венки.

В голове взорвался голос Веды, заставляя морщиться от боли, но он бы уже не смог выгнать ее оттуда. Ведьма расположилась в его воспалённом сознании, как у себя дома.

— Мы должны были оставить ее в одной из вишт. Этого требовали воины. Таскать за собой сумасшедшую, на которую объявлена охота, было и рискованно, и глупо. На Фиена сильно давили обстоятельства и законы Мендемая, которые по инерции соблюдались даже после смерти твоего отца. Тогда мы приняли решение, что если она станет женой командира, никто не посмеет указывать инкубу, как поступить с Шели. Мы провели брачный ритуал и забрали ее с собой. Вот такую. Какой ты ее видишь. Разве эта тень способна на предательство? Способна на измену и плотские утехи?

Я долго не знала, как вернуть ее к жизни. Пока не поняла одного, что Шели так устроена — ей нужно дать смысл к существованию. Она потеряла слишком много, и ее психика не выдержала этих жутких потерь. Люди так устроены, им нужно знать, ради чего они открывают по утрам глаза.

— Она сама отказалась от моих детей! Это было её решение! И она этого ни разу не отрицала.

— На них объявили охоту, Аш. Это был единственный выход переждать, и она решилась. Ни одна женщина на моем веку не любила своих детей так, как их любила она. Потому что в нашем мире дети редко рождаются от любви, Аш. Чаще от насилия или по велению происхождения, наследия.

Мы совершили то, что должны были! Иначе она бы наложила на себя руки.

— Подложили под инкуба? Вот такую беспомощную, да? Это была его идея? Трахать мою женщину во имя великой цели?

— Как же ты обозлен и от этого глуп и слеп. Поистине, ярость делает любого идиотом и рабом своих эмоций. Нет. Фиен поехал в свою вишту, там разродилась его любовница. Плод убил мать, как это обычно происходит со всеми смертными. Он привез мальчишку в Аргон. Идея пришла неожиданно, когда Шели отреагировала на плач младенца.

Аш резко выдохнул и тряхнул головой, услышав собственное утробное рычание, от которого задрожали камни. Понимание выворачивало ему мозги. Они плавились в огненной лаве. Начинало вонять горелым мясом и слышался треск собственных костей. Ведьма подливала масла в огонь.

— Нет! Ты будешь слушать до конца. Или я сочту тебя жалким трусом, который испугался последствий собственной одержимости. Можешь потом убить меня, Верховный Демон, но я договорю, раз начала. Шели никогда не была с Фиеном. Ни разу. Не подпустила к себе ни одного мужчину за все эти годы, а брак с инкубом ограждал ее от домогательств. Да! Фиен рассчитывал на то, что, когда она придет в себя и узнает о сыне, она сдастся его натиску. И я не могу упрекнуть его за это. Ей нужно было продолжать жить, а он любил её. Но он ошибся. Шели приняла ребенка, а инкуба нет. Вот такой была измена, и таким было предательство. Она медленно умирала без тебя. Горе свело её с ума, превратило в жалкое подобие человека. И ты знаешь — если бы я верила в то, что она может быть счастлива с Фиеном, я бы перевернула все проклятые страницы своих манускриптов, но я бы сделала ее счастливой. Только Шели не могла быть счастливой без тебя, Аш. Есть женщины, которые с самого рождения принадлежать только одному мужчине. Мне жаль, что этим мужчиной для Шели оказался ты.

— Хватит! — в голове нарастал рев, как рокот приближающегося стихийного бедствия с необратимыми разрушениями.

— Не хватит! После всего, что ты натворил — не хватит! Ты обязан слушать и видеть.

Ты задолжал ей это. Долги надо отдавать, демон. Ты мог унижать ее и убивать день за днем, должен смочь и принять свои ошибки. Встретиться с ними лицом к лицу.

Когда ведьма закончила и оставила его сознание, Аш осел на каменный пол и закрыл глаза. Вот теперь он действительно мертв. Внутри нарастал рев, бешеный вопль ярости. Но он так и не прорвался наружу, он разрушал его изнутри, крошил, кромсал, выворачивал душу. Ему казалось, что в глазах с треском лопаются сосуды.

— Проклятая старая сука! Ты не могла показать этого раньше?! — не крик, а хриплый шепот, и пальцы впиваются в светлые пряди, которые все еще судорожно сжимает в кулаке.

— Раньше ты объявил на меня охоту, и мне ничего не оставалось, как прятаться от обезумевшего демона, который горел жаждой мести. Считай, что это была моя месть тебе. Мы квиты!

Аш поднял на ведьму черные глаза и прорычал:

— А ей ты тоже мстила?

— Это была ее участь — любить такое чудовище, как ты. Это был ее выбор. Я больше ничего не могла для нее сделать. Как видишь, я тоже возвращаю долги. Если еще не поздно, и ты не убил ее.

— Убил, — глухо сказал Аш, — убивал очень долго и наконец-то убил.

Вдруг вскинул голову и посмотрел на Веду:

— Ты солгала! Скажи, что ты, мать твою, солгала, или я прикажу содрать с тебя кожу живьем и вырву твое сердце по кускам. Маленький ублюдок — ее сын! Она слишком его любит, чтобы это было не так! Ты развела здесь спектакль, чтобы остаться в живых.

— Падшие могут зачать не более трех раз за всю свою вечность. Такова природа ее сущности, — вкрадчиво сказала ведьма.

— Он третий, все верно, старая, — голос сорвался на хрип, а пальцы все сжимались и сжимались, вспарывая когтями кожу на ладонях.

— Нет, Аш! Третьего она родит тебе через четыре месяца, если останется жива.

Аш вскинул голову и посмотрел на ведьму, глаза жгло невыносимо, и он не мог понять, что это, морщился и старался не прижать к ним окровавленные ладони.

Ведьма подошла вплотную к нему и присела рядом.

— Слезы выжигают глаза, демон, когда переполнили сердце настолько, что там для них больше не осталось места, и они сочатся сквозь раны. Никто не в силах сдержать эти потоки.

Когда я пряталась в этих заброшенных гротах, остатки армии Берита прошли скалами в сторону Арказара. Они расположились внизу на ночлег.

Он не смотрел на ведьму, хмурился, стараясь сдержаться. Ведьма накрыла его руку своей и сильно сжала.

— Берит давно убит, Аш. Армией руководил Асмодей. Это он подослал к Мелиссе наемника. Онтамагол спас твоих детей. Твои дети живы, Аш. Мирианна и Габриэль.

Демон вскинул голову и посмотрел на ведьму, чувствуя, как горло разрывает от нарастающего рева.

— Там время идет иначе. Они уже очень взрослые, Аш. У каждого своя судьба, семья. Достойные враги Асмодея, не дающие ему покоя в мире смертных. Я слышала, как он посылал им проклятия и сожалел о том, что не смог убить их много лет назад.

Аш не задал ни одного вопроса, он закрыл глаза и откинул голову назад, на влажную стену.

— Скажи ей об этом, и, возможно, она простит тебя.

— Не простит. Слишком поздно что-то исправлять.

— Поздно, когда умирает не тело, а сердце.

В этот момент раздался странный звук, он пронесся низким рокотом, отдавая в ушах противным гудением, заставляя дрожать стены. Налитые кровавыми слезами глаза распахнулись и застыли.

Победный горн Эльфов. Дикий рев демона заглушил его, и на вершине скалы зарокотала несущаяся вниз лавина.

Глава 19

Конь хрипел под ним, исторгая из дьявольской пасти пар, по бокам животного сочилась кровь от шпор, которые безжалостно вспарывали кожу. Вихри снега взмывали под сверкающими копытами.

Влетел в лагерь, как дьявол, окровавленным ало-снежным вихрем, спрыгивая с полумертвого скакуна, который тут же завалился на бок.

— ЛАМ!

Сотрясая воздух, разрывая тишину ревом, похожим на грохот камнепада.

Отшвыривая в сторону воинов. Пока не увидел демона, дрожащего с расширенными от ужаса глазами. Тот рухнул на колени, склоняя голову и протягивая Ашу меч.

— Аш! Руби! Не щади!

Стон бессилия и огромная ладонь сгребла воина за шиворот.

— Где она?

Жуткие глаза, полные безумия, с языками пламени, которые завораживают собеседника, превращая в покорную жертву, лишая воли, заставляя содрогаться в агонии ожидания пытки.

—Я…

— Говори! Бл***ь, я сейчас начну отрывать от тебя мясо кусками.

— Я не успел. Она…

— Что не успел?

Лам зажмурился, синие губы сжались в дрожащую полоску.

— Шелли сбежала из лагеря. Ушла через мертвый лес по направлению к Тартосу еще несколько часов назад. Я выслал погоню, но начался ураган. Они предполагают, что или эльфы поймали ее в лесу или…Ее не нашли, Аш. Скорее всего…

Демон дышал так громко, что заглушал голос Лама.

— Заткнись! Заткнись, мать твою, я не хочу этого слышать! Искать! Сейчас! Всем! Вы слышали?!

— Это самоубийство! — послышался голос Тиберия. — Овраги занесло снежной пленкой, а озеро Смерти протекает прямо под ними. Мы сдохнем там! В этой темени наши кони забредут в ловушки!

— Мне плевать. Кому страшно, может всадить себе в сердце меч, иначе это сделаю я! Искать!

— Ураган убил ее, а ты погубишь из-за шлюхи войско, Аш?

Резкий выпад руки и в пальцах Аша, истекая кровью, дымясь от пара, зажат язык, а один из демонов стоит на коленях, содрогаясь в агонии боли, пачкая кровью грязный снег на глазах у ошарашенных воинов.

— Кто еще так считает? — обвел бешеным взглядом войско. — Правильно. Все за мной. Взять церберов. Искать пока не найдем. Живой или мертвой.

* * *

Поиски растянулись на часы, и Ашу казалось, что это не часы, а столетия, которые стоят ему самому каждой из вечности, и он сходит с ума от давящей немоты проклятого леса. Выискивая следы, прислушиваясь к биению собственного сердца. Тишина. И внутри, и снаружи. Но под кожей живет ОНА, а в окружающем мраке ее нет. Ни намека на запах. В ярости метнул меч в дерево. Бесполезная сталь. От собственных демонов нет оружия, разве что если вонзить его себе в сердце, чтоб заткнулось и не болело.

— Аш! Пусто! Выше отвесная скала — она бы не взобралась. Камни заледенели!

— Искать! — заорал, и затряслись макушки деревьев.

— Не найдем. Если до сих пор не нашли!

Тиберий пришпорил коня и направил к Ашу, тот смотрел в одну точку, тяжело дыша.

— Могла сорваться в овраг, и озеро поглотило все следы. Поэтому и запаха нет, Аш. Смирись.

Медленно повернул голову…Секунда тишины, а потом заорал в лицо Тиберию:

— Искать, я сказал! — выдохнул. — Надо будет — в озеро полезете!

Но чем больше времени проходило, тем слабее билось сердце и сильнее рвалось дыхание. Скоро начнет светать, а они так ничего и не нашли. Он загнал второго коня и теперь шел по зарослям пешком, раздирая сухие ветки. Пробираясь к оврагу. Зная, что отряд идет следом. Они уже не ищут, но никто не осмеливается уйти, пока он не отпустит.

Взобрался наверх, и ноздри затрепетали. Почувствовал. Сердце забилось сильнее, громче, взрывая виски, заставляя идти быстрее.

Пока не вышел к самому оврагу и застыл. Кромка снега истоптана, залита кровью. Черной и красной.

Судорожно сглотнул, в горле застрял стон, но так и не смог вздохнуть. Кто-то бросился к пятнам крови, а он смотрел на них, чувствуя, как покрывается льдом каждый миллиметр кожи. Несколько шагов по снегу и остановился, глядя на пятна и клочки одежды из знакомой тонкой шерсти.

— На нее напал эльф, — глухо, как сквозь вату, — какое-то время она боролась с ним, пока не полетела в овраг. Слишком много крови. Он или вспорол ей артерию, или вырвал сердце. А потом ушел вверх по скале.

— Я хочу видеть тело… — шепотом.

Оттолкнул Тиба и шагнул к самому краю, посмотрел на бурлящую внизу воду.

— Хрусталь разъел его в пепел, Аш.

Бред! Он бы почувствовал, что её больше нет. Он бы ощутил эту мертвую пустоту ошметками сердца.

Издалека донесся тревожный звук горна, возвещая о нападении на лагерь. Метнул взгляд на Тиба:

— Всем туда! Дальше я сам!

Поднялся вдоль берега, выше, вглядываясь в темноту. Демон тряхнул головой, срывая на ходу плащ.

— Шели!

Наконец-то закричал, сотрясая воздух отчаянием и всё еще живой надеждой, которая билась в судорогах и не хотела подыхать.

«Аш…»

Взрывая сознание, хаотичным потоком из слёз и боли.

— Где ты? — вглядываясь в сумрак, сходя с ума от ужаса, что это больное воображение мучает навязчивым голосом. Таким тихим и жалобным.

Твою мать! Сжимая виски пальцами, ероша волосы в бессильной ярости. Где же ты. Какого дьявола я слышу тебя, но не вижу! Вдалеке виднелся выступ, и ему казалось, он видит на нем блеск. Вместе с ветром доносился рокот ломающихся веток и гул. С одной из вершин неслась лавина. Ему казалось, он слышит стук сердца. Очень тихо. Где-то в невесомости воображения. Посмотрел вверх, на несущуюся мощь и снова вдаль. Приблизился и почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Она там. В нескольких метрах от него и в тоже время в расстоянии длиною в смерть. Проклятый лес глушит все способности, отнимая шансы. Заклятие Онтамагольцев, которое Демонам никогда не преодолеть, слишком близко к двум границам. Бессилен, как жалкий смертный перед ликом стихии.

Усмехнулся, вглядываясь в сумрак, где витает смерть, распластав крылья и завывая ветром и грохотом разрушительного урагана.

Он чувствовал, что она там… а если это и бред, то иногда иллюзия стоит намного больше самой реальности. Шагнул в воду и расхохотался, когда брызги разлетелись в разные стороны, а плоть обожгло ядом. Побрел по воде, глядя перед собой, стиснув челюсти и кулаки. В воздухе завоняло собственной паленой кожей и мясом. Когда ступил на выступ, снег тут же окрасился в черный цвет. Выдохнул и устало улыбнулся. Нашел. Иначе и быть не могло.

Шели припорошило снегом, укрыло, как покрывалом, и только волосы поблескивали через снежные хлопья. Упал на колени, резко поднимая за плечи. Впиваясь обезумевшим взглядом в бледное лицо.

— Шели…

Прижал к себе…чувствуя, как сильно горят глаза и наконец-то взрываются кровавым дождем, стекая по щекам. Распахнула глаза и в этот момент он сам услышал нарастающий рокот ломающихся деревьев. Подхватил на руки, поднимаясь рывком и снова ступая в пекло, обожжёнными, разъеденными, как кислотой, ногами.

Когда снова вынес на берег, почувствовал, как слабеет и все плывет перед глазами. Сколько у него времени, пока хрусталь начнет стремительно разъедать себе путь к сердцу? Меньше чем пару часов. Это не удар меча. Его ноги превратились в месиво и покрыты струпьями и волдырями. Хрусталь уже въелся в кости, разрушая их.

Осторожно уложил Шели на снег, не чувствуя боли от наполняющего легкие восторга. Глядя в голубые глаза, подернутые дымкой слез.

— ШелИ…

Прошептал и провел пальцами по ее щекам, чувствуя, что встать с колен уже не сможет.

Ее губы снова зашевелились, а зрачки расширились. Склонился ниже, чтобы услышать.

— Тиб, — закричала, и голос сорвался.

Едва успел увернуться от клинка, закрывая Шели собой. Обернулся и увидел Тиберия с занесенным мечом.

— Какое жалкое зрелище! Не демон и не человек! А теперь и вовсе никто!

Бросил злорадный взгляд на ноги Аша. Они дымились, развороченные до кости, с висящей струпьями кожей.

— Готов сдохнуть, Аш? Твои воины бросились в лагерь, защищаться от эльфов, а я вернулся к тебееее, мой Повелитель. Я же всегда рядом. Твоя тень.

Аш усмехнулся. Ночь откровений и одно ужаснее другого. Истерический смех и нарастающая ненависть разъедает вены похлеще хрусталя.

— Я готов сдохнуть, а ты? А? Трусливый пес?

Заслоняя собой Шели, нащупал в кармане кинжал. Но вряд ли успеет — Тиб сильнее его самого сейчас, если и нанесет рану, то смертельной она не будет. Противник это тоже понимал и убивать не торопился.

Он сел в снег неподалеку от Аша и открыл флягу с Чентьемом.

— Поболтаем перед смертью. Аш? Тебе ведь интересно, как я это делал? Зачем? Сколько там времени у тебя осталось, пока твой мозг еще способен принимать информацию?

Байстрюк откинулся на руки, глотая ледяной воздух, стараясь справиться с приступами боли, которая становилась невыносимой, заставляя покрываться ледяным потом и впиваться, как клещами, в собственное сознание.

— Не интересно, Тиб. Но ты, кажется, решил исповедаться? Давай! Удиви меня!

Сжал руку Шели, нащупывая пульс и успокаиваясь, когда почувствовал легкую пульсацию.

— Я ненавидел тебя с самого начала, потому что, в отличие от меня, отец признал в тебе сына. А я, сын королевской наложницы, был изгнан из Нижемая сразу после рождения. Мою мать обезглавили в тот же день, обвинив в измене Руаху.

— Ты хочешь, чтоб я расплакался от умиления или от жалости?

— Нет! Я хочу, чтоб ты понял, что ты никто, как и я. Ты — полный ноль! Такой же ублюдок! И я займу твое место! Это я вывесил флаг, это я сдавал тебя множество раз врагу, это я заманивал вас в ловушки. А ты, сукин сын, выживал!

Аш расхохотался.

— Печальное невезение, Тиб. Пожалуй, я даже пущу слезу. Кстати, готов признать нас семьей. Ты унаследовал пикантные наклонности Лючиана и шакалью трусость всех братьев.

Казалось, Тиберий его не слышал.

—Когда ты сдохнешь, я скажу, что на нас напали эльфы и провозглашу себя королем.

— Провозгласить — ничтожно мало. Ты как был псом, так и останешься.

Аш метнул взгляд в сторону, заметив краем глаза собственный меч, торчавший из дерева, пробивший ствол насквозь и сверкающий голубым огнем.

Тиберий подошел к Ашу и склонился над демоном:

— Как жаль, что ты не увидишь моей коронации.

Перевел взгляд на Шели.

— Белобрысая сука жива. Я специально делал на ней надрезы, наблюдая, как ее кровь вытекает в снег, а потом тащил её через озеро в лодке, зная, что ты почувствуешь и пойдешь за ней. Потому что ты слабовольный идиот. Когда сдохнешь, я буду трахать ее каждый день. Во все дыры и заставлять орать мое имя. Она орет, когда кончает, Аш?

Байстрюк резко схватил Тиберия за горло и медленно поднялся на израненные ноги. От удивления глаза помощника расширились. Замешательство длилось мгновение, а потом он ударил Аша по ногам, тяжёлыми носками сапог. Хруст костей и вонь разлагающейся плоти, но тот даже не пошатнулся, так и держал Демона на вытянутой руке, гипнотизируя, врываясь в его мозги и устраивая в них хаос боли, раздирая все защитные оболочки и смеясь ему в лицо.

— Ты все же сын шлюхи, которой отрубили голову за дело. В тебе нет королевской крови. Да! Смотри мне в глаза, Тиб. Видишь там свою смерть? Жаль, она будет быстрой.

Протащил к дереву и резко насадил на лезвие своего меча, которое прошло через горло предателя, заставляя того захрипеть в смертельной агонии.

— Все еще считаешь себя королем? Виват, Ваше Величество.

Рухнул на колени, рыча от боли, стискивая челюсти, сдерживая стоны и ускользающее сознание.

— Аш…

Намного сильнее обволакивающего бреда и мучительного шипения под кожей. Разложение живьем. Не боль, а дикая агония, которая на мгновения отключает сознание.

— Аш…

И снова поднялся, чувствуя, как темнеет в глазах. Сейчас нельзя подпускать костлявую суку с косой слишком близко, иначе тварь утащит их обоих. Подполз к ней, приподнял и рывком прижал к себе.

— Кажется, мы вдвоем останемся здесь, — пробормотал и провел пальцами по волосам, обхватывая ее затылок, зарываясь лицом в серебристые локоны.

«Мы…вдвоем. А где, не важно»

Да, не важно… Совершенно не важно. Отдаваясь боли, позволяя ей взорвать тело яростными ударами.

Почувствовал, как тонкие пальцы сплелись у него на шее и в затуманенное сознание ворвался голос Веды:

«Нет, Аш! Третьего она родит тебе через четыре месяца, если останется жива».

С громким криком, переходящим в хриплый стон, встал на ноги, чувствуя каждый миллиметр своей кожи, каждую полусгнившую кость, задыхаясь от боли. Поднял Шели на руки и резко выдохнул.

Сделал первый шаг, закатывая глаза и кусая губы.

«Останется! Я так решил!»

Глава 20

— Я сделала все что могла, Шели. Все. У меня нет другого выбора, но это решать ему, а не нам с тобой.

Я чувствовала, как хочется закричать, и не могла, смотрела на ведьму, то сжимая, то разжимая ладони.

— И он решил…

Добавила ведьма и отвернулась, сбрасывая в урну кровавые бинты.

— Твои порезы заживут очень быстро, регенерация сильная, организм борется. Даже шрамов не останется.

— Что…, — тихо спросила я, — что он решил?

— Ты знаешь, — так же тихо ответила ведьма и сполоснула руки в тазу.

— Я не позволю.

Отрицательно закачала головой, понимая, как сердце рвется на части. Я не могу это принять. Никогда не приму. Я вскочила на постели, поморщилась от резкого головокружения, опираясь на стену, чувствуя, как дрожат колени от слабости.

Ведьма молчала и не смотрела на меня, потом поставила на стол пузырек с темно-синей жидкостью.

— Это снимет боль и погрузит его в беспамятство. Агония займет часа четыре, пять. Хрусталь доберется до вен и потом к сердцу. Он ничего не почувствует, а у тебя и у воинов будет время достойно попрощаться.

— НЕТ! — закричала так громко, что показалось, оглушу саму себя. — Нет! Я не позволю. Почему? Почему сейчас? За что?

Веда обернулась ко мне:

— За все в этой жизни приходится платить по счетам. Иногда самую дорогую цену мы платим за жизнь тех, кого любим. Это была его цена за твою жизнь. Настоящее наказание вершим не мы, а где-то свыше, выбирая меру и глубину искупления. У каждого она своя.

— Мы достаточно ее искупили! Я искупила сполна и больше не хочу мириться ни с какими решениями свыше! Ложь! Их принимаем только мы! Либо опускаем руки, либо боремся!

С трудом переступая дрожащими ногами, вышла из шатра, ветер швырнул в лицо комья снега, заставляя глотнуть проклятый воздух всей грудью.

Когда откинула полог его шатра, в нос ударил запах крови и смерти, которая невидимо кружила вдоль стен, бросая синеватые тени на лицо Аша. Я стиснула кулаки.

Не отдам! В висках забилась только эта мысль вместе с бешеной яростью. Я достаточно отдала тебе! Он мой! Я выгрызу его у тебя с мясом, но не отдам! Убирайся!

Подошла к постели и замерла. Когда-то я уже видела его таким. Но тогда выбор не был столь ужасающим. У меня были шансы, и они зависели только от меня.

Глаза Аша приоткрылись, и он посмотрел на меня сквозь туман боли. Я глухо застонала, чувствуя, как слезы обжигают грудь и сжимается сердце.

— Нет, — едва слышно, но достаточно, чтоб я разобрала.

— Да! — громко, сжимая руки и заламывая пальцы, — ты не можешь сделать это с нами сейчас. Хотя бы раз скажи мне ДА! Мне, а не своим эмоциям и эгоизму. Мне, а не своим страхам!

Увидела, как сжал пальцами простыни до хруста в суставах. Захотелось накрыть его руки своими, целовать ладони, отогревая, забирая боль себе.

— Наши дети живы, Шели, — глядя на меня сквозь туман, стиснув зубы.

Пошатнулась, сдерживая стон неверия, опускаясь на колени у постели.

— Они живы …, — надтреснутым хриплым голосом, превозмогая слабость, вздрагивая от каждого слова, которое давалось ему с трудом. — Ты сможешь уйти. Веда поможет. Найдешь их, и…

Мне показалось, что я лечу в бездну, опять, в черную пропасть отчаяния, только теперь я уже точно знаю, что ждет меня на её дне.

— Не уйду, — сказала и поняла, что вынырнула из темноты, открыла глаза, мы найдем их вместе. Потом. С тобой. Ты и я.

Пальцы все так же сжаты до крови, смотрю на него и понимаю, что снова взметнулась вверх и снова стою на самом краю.

— Они живы, Шели! Ты слышишь меня?! Черт тебя раздери! — громко, с надрывом, покрываясь каплями пота, по телу прошла судорога боли.

— Слышу, — ответила тихо, — я слышу тебя, Аш. Это ты не слышишь меня. Я хочу, чтобы ты…. — я сглотнула, но в горле так же сухо.

— Чтобы я стал уродом? Безногим королем Мендемая? Этого ты хочешь? Провести вечность с… недодемоном и недочеловеком?

Я чувствовала, что задыхаюсь, увидела, как глаза Аша наливаются кровью, сжала его руку, притягивая к своему лицу.

— Я хочу провести ее с любимым, Аш. Я не хочу больше никого терять. Я хочу смотреть на тебя и понимать, что я больше не мертвая. Неужели ты думаешь, что я могу отказаться от тебя? Я смирилась с их потерей, но я не смирюсь снова, если потеряю тебя. Когда ты рядом, у меня есть надежда. Она в тебе, Аш. В твоем сердцебиении, голосе. В твоей силе. С тобой я смогу всё. Ты — моя сила. Ты должен, Аш, любимый, слышишь? Ты должен дать нам шанс!

Покрыла поцелуями его ладонь, снова прижимая к щекам, пачкая слезами.

— У нас так мало времени. Пожалуйста. Посмотри на меня.

— Нет!

Оттолкнул, а я отшатнулась от него, и, глядя в каменное лицо, искаженное болью, прокричала:

— Ты снова бросаешь меня! Ради себя! Своих целей! Своего эгоизма! А я? Все такая же игрушка? Вещь? Никто! Твои решения, а я должна с ними мириться. Так убей меня, Аш. Ты и так убиваешь! День за днем. Год за годом ты убиваешь меня снова и снова.

Повернул ко мне голову, делая тяжелый вздох, проводя большим пальцем по мокрым щекам, губам.

— Я люблю тебя, Шели.

Сжала его руку сильнее, чувствуя, как от волны его боли мое тело лихорадит и трясет. Страдания любимых чувствуются намного острее собственных. Они фантомны и нескончаемы, как и любая иллюзия. У реальности есть естественный конец. Иллюзия бесконечна и мучительна.

— Если ты любишь меня, то не оставишь. Меня и нашего ребенка. В этот раз не оставишь! Хоть раз выбери жизнь, Аш! Ради меня! Ради наших детей!

Он стиснул челюсти и закрыл глаза. Я чувствовал внутреннюю борьбу, я ощущала ее физически и понимала, что сейчас в этом шатре, провонявшем кровью и слезами, идет война жизни и смерти.

— Скажи Веде — пусть режет. Я выбрал…Тебя…ШелИ.

Эпилог

Я смотрела, как Лиат взобралась на колени Аша, целуя его в щеку, и улыбнулась, когда он сильно прижал её к себе, что-то шепча на ушко.

Перевела взгляд на фото красивой молодой женщины с черными волосами и кристально чистыми сиреневыми глазами, провела по нему пальцем, положила рядом со снимком парня с короткой стрижкой. Он жмурился от солнца и из-под рукава его футболки виднелись лепестки татуировки.

Так странно смотреть на них и понимать, какие уже взрослые, ведь для меня прошло так мало времени. Но время Мендемая и мира смертных слишком отличается. Я думала о том, что когда-нибудь решусь увидеть их в живую…Но понимала, что могу разрушить их жизнь, изменить её до неузнаваемости этим вмешательством. Все на своих местах. Они были нужны там, а я здесь и мое место в этом мире.

Я снова посмотрела на Аша, который поднял дочь на руки, и сделал с ней несколько шагов по направлению к веранде.Я знала, что каждый шаг дается ему с трудом, и что он привык терпеть боль каждый день, каждую секунду, пока учился ходить заново. Сейчас никто бы не сказал, что самый жуткий Демон в истории Мендемая остался три года назад без ног, потому что я попросила его об этом. Никто не знал о той жуткой операции в лагере, которую провела Веда. Никто так же не знал, что после этого несколько месяцев он учился ходить на протезах. Для всех Аш был тяжело ранен и восстанавливался после ран. Только я понимала, с какими невероятными усилиями ему дается каждый шаг, езда верхом, тренировки на полигоне.

На эльфов я выступила сама, с нашей армией. Тогда еще мой живот был почти не заметен, и я снова была в седле с мечом за спиной, пришпоривая скакуна и срывая голос в командах своим воинам.

Я шла на Тартос за Арисом. Я верила, что найду моего мальчика.

Мы одержали ошеломительную победу над остроухими и Балмест был вынужден сдаться. Когда я стояла в большой зеркальной зале дворца Эльфов напротив поверженного короля в надежде, что он вернет мне моего сына, тот сказал, что впервые слышит о ребенке.

Его пытали, а меня рвало прямо на зеркальный пол великолепной залы с зеленью и фонтанами, когда мои инквизиторы вытягивали с него кишки и отрезали куски кожи, но ублюдок так и не сказал, где мой мальчик. Потому что действительно не знал. Я потеряла Ариса. Иногда я думала о том, что слишком сильно хотела, чтобы выжили те дети, настолько сильно, что в глубине души была готова пожертвовать этим сыном ради тех двух. Словно меня подслушали и вернули мое прошлое, взамен на жизнь Ариса. И я опять не могла о чем-то сожалеть, только оплакивать потерю и верить, что он все же жив и когда-нибудь мы встретимся.

Дворец Эльфов разнесли до последнего камня. Не осталось даже фундамента.

Над шахтами развевалось знамя Аша.

Когда я вернулась в Огнемай, мой демон сделал свои самые первые шаги мне навстречу. Без поддержки и помощи.

Забрызганная черной эльфийской кровью, грязная, уставшая, я плакала у него на груди, а он гладил меня по волосам и просил простить его. Впервые за все это время. Впервые за все время, что мы вместе.

Я давно простила. Наверное, еще тогда, когда увидела, как он идет ко мне по мертвому, отравленному озеру. И его ноги дымятся, пока их разъедает хрусталь.

Сейчас он сжимал в объятиях нашу дочь, и ее темные волосы развевались на ветру, смешиваясь с его шевелюрой. Одного и того же цвета.

Я закрыла ящик стола и подошла к ним, обняла Аша со спины, прислоняясь к ней щекой, закрывая глаза от наслаждения — вот так просто прикасаться к нему и быть счастливой. Больше не вещь, не игрушка, не рабыня. Законная жена Верховного демона. Коронованная год назад и признанная его подданными.

— Мама, смотри, зима кончилась. Снова видно солнце. Папа обещал, что когда сойдет снег, он отвезет меня в горы.

Она давно кончилась, мое персональное солнце слепило меня счастьем каждое утро. Счастьем с оттенком горечи и слезами из пепла потерь и воспоминаний.

* * *

— Упрямый маленький ублюдок довольно силен. Посмотри, какие у него зубы, Шенгар, а мышцы. Война у него в крови. Это говорю тебе я. Ибрагим.

Демон усмехнулся, сверкая острыми зубами и трогая черноволосого, грязного парнишку в ошейнике за плечи.

— Худой и немощный. Сдохнет при первой же тренировке. А ты слишком долго продавал шлюх, чтобы помнить, какими должны быть гладиаторы.

— Он демон-воин, а перекупщик явно об этом не знал, подобрал пацана полуживого или эльфы избавились от него, или он сам сбежал.

Шенгар снова перевел взгляд на мальчишку и схватил за острый подбородок, изучая цепким взглядом работорговца и владельца огромной гладиаторской школы неподалеку от Арказара.

— Демон, говоришь? Слишком немощный и мелкий. Звереныш.

— Демон. Инкуб. В этом возрасте способности дремлют, как ты знаешь. Для боев самое оно. Вырастишь смертоносного убийцу на потеху знатным семьям. Мендемай разрастается, слишком долго утопал в войнах. Скоро они захотят зрелищ, и этот звереныш станет одним из лучших. Попомни мое слово.

Шенгар дернул за цепь, заставляя мальчишку подойти еще ближе к низшему демону и посмотреть в желтоватые глаза, похожие на мокрый песок.

— Как тебя звать?

— Никак.

Огрызнулся паренек и получил по зубам рукоятью плети.

— Еще раз спрашиваю, как тебя звать, щенок?

— Никак, — все с той же упрямой дерзостью, сплевывая черную кровь.

Удары хлыста посыпались на его спину, голову, пока Ибрагим не перехватил руку Шенгара.

— Хватит. Не порть товар, Шен.

— Это не товар, а упрямая падаль, которая завоняется, если не покорится!

Пнул мальчишку сапогом и вышел из сарая. Инкуб склонился над ребенком и протянул ему флягу с водой, но то выбил ее из рук управляющего, а инкуб захохотал в голос, а потом склонился и схватил парнишку за волосы.

— Ты раб! Хочешь жить — умей управлять своей спесью, и когда-нибудь добьешься славы…а, может, и свободы. А хочешь сдохнуть — я устрою тебе это прямо сейчас.

Выбирай!

Мальчишка дернул головой, сбрасывая руку Ибрагима, поднял флягу, осушил до дна и вытер рот тыльной стороной ладони.

— Когда-нибудь я не дам тебе даже этого выбора.

Серьезно сказал он, и серо-голубые глаза сверкнули в полумраке. Инкуб снова расхохотался… и, дернув за цепь, заставил мальчишку упасть на колени.

— До этого «когда-нибудь» надо дожить.

Content

Ульяна Соболева
Шели. Слезы из Пепла

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог