Галина Зарудная

Последнее Желание

Пролог

«Иди против ветра. И пусть они плюют тебе в спину!»

Сяо-Дзы

В то утро она проснулась в своей большой квартире на Печерске, в просторной светлой спальне — совершенно одна и несчастна. Не зная еще, что это последний день ее жизни. Той самой жизи, что не сходила со страниц скандальных журналов, о которой мечтали тысячи и тысячи, которую она много лет создавала собственными руками, и которую ненавидела всем нутром.

Поворочалась на мятой постели, недовольно и злобно простонала и стала подниматься.

Для сорока лет Валерия Черноус сохранилась слишком хорошо. На вид — не больше тридцати. А в те моменты, когда она старалась выглядеть особенно роскошно — и того меньше. Невысокая, худая, с гибким и упругим телом, привыкшим к солярию и фитнес-клубу скоре из моды, чем по необходимости. Личико сердечком, пухлые губки и раскосые глаза цвета корицы придавали ее внешности инфантильный вид, но холодный цепкий взгляд и густые брови домиком не оставляли сомнений в том, что перед вами истинная акула — со стажем и опытом!

Такая хрупкая на первый взгляд, она излучала властную и несгибаемую энергию, заставляя людей в ее присутствии трепетать. «Железная женщина» — как писали таблоиды.

Двадцать лет в индустрии моды кого угодно сделают железным!

Валерия свесила ноги с кровати, и, бегло глянув в зеркало напротив, с отвращением поморщилась. Вчера еще такой безупречный макияж, превратился в маску для Хеллоуина: черные круги вокруг глаз, одна ресница почти отклеилась (о местонахождении второй можно только догадываться). Темные шелковистые волосы, доходившие до плеч, и обычно идеально выпрямленные или уложенные а-ля «кабаре», теперь торчали так, будто она всю ночь пыталась вымыть ими пол в доме.

И еще это состояние! О, боги, сколько она выпила вчера? С кем она пила? Как попала домой?…

— Меня пытался сожрать злой гоблин, — пробормотала Валерия сиплым голосом. — Но подавился, гад, и выплюнул…

Она хрюкнула, довольная собственным замечанием, хоть вряд ли ей теперь было весело.

Близился полдень. В это время она, как правило, уже давно на ногах, вьется пчелкой по всему городу. Работы нескончаемо много, как в аду! Два цеха, три бутика. Работники, клиенты. Клиенты, работники. Все требует ее непременного контроля и присутствия.

Но сейчас ее телефоны отключены — все до одного, даже автоответчик. Поразительно, она помнила, как отключила его ночью, и при этом не помнила всего остального.

Голова раскалывалась, стоило сделать хоть малейшее движение. Следовало повалиться назад, в подушки, и послать все к чертям собачьим. Но многолетняя привычка не давала ей возможности просто проваляться полдня. Даже если сильно хотелось. Нервы были уже не те.

Заниматься работой Валерия тоже не собиралась. Она решила это еще вчера вечером.

Хрен там заниматься, думала она, сползая с кровати, и преодолевая гул в голове. Все уверенно катится в пропасть!

Три ее магазина были заставлены. Цеха едва держались на плаву. Кредиторы заедали…

И при этом всякая шантропа знала ее имя даже за рубежом.

Валерия Черноус — один из самых культовых и скандальных модельеров Украины!

Какое прелестное сочетание — «культовый и скандальный».

Это заветное сочетание дорогого стоит, не так ли? Сколько людей ее ненавидело! Шипели в спину, ставили подножки и одновременно боялись до усёру. Странно, почему еще никто не нанял снайпера?

Ее даже собственные дети ненавидели. Женьке, старшему сыну, недавно исполнилось девятнадцать. Он смотрел на нее, как на чудовище, особенно, когда речь заходила про экономический. Ребенок, которому она дала все — начиная самой жизнью и заканчивая ее качеством — собирался провести остаток жизни со своим детским увлечением — гонять мяч по полю! Футбол! Тоже мне карьера, думала Валерия, холодея от злости. Она отсрочила ему два года, но откладывать дальше было просто некуда. Если он не поступит в этом году, то в дальнейшем она может просто не найти денег для его образования. Но ребенок ничего не знал про теперешнее ее положение дел и, видимо, так и рассчитывал всю жизнь прожить за мамочкой, как за каменной стеной, нигде не работая, не учась, ничем серьезным не занимаясь.

Дочь Лена ведет себя и того несносней. Что еще можно ждать от нее в шестнадцать? Пухленькая, разнеженная, совсем сопливая еще, а какие амбиции и гордыня! Она собралась в Польшу. Подумать только, из-за какого-то парня, которого знает без году неделю!

Вчера Валерия пришла домой пораньше, чтобы поговорить с детьми прямо и обстоятельно. Об их поведении, о разваливающемся бизнесе. Что наступают другие времена.

И что же она застала?

Ленка прицепила к холодильнику записку.

Записку!

Криво выдернутый лист из тетради, крупные быстрые каракули — между веселыми магнитиками с оленятами и пандами.

— Я что же, — рванула Валерия листок, — не достойна даже разговора?

«Мам! Я приняла решение жить своей жизнью. Не пытайся меня искать, я тебя очень прошу — не делай этого! Не надо! У меня есть собственная дорога. Прощай. Надеюсь, когда-то свидимся».

И, судя по всему, сменила номер телефона, потому что Валерия не могла дозвониться к ней.

Не могла дозвониться она и к сыну. Тот вообще очень редко бывал дома, жил где-то с друзьями и она совершенно ничего не знала о нем.

Тогда Валерия позвонила своему бывшему мужу Андрею. Вот кого стоило растерзать, чтоб мокрого места не осталось. Его влияние!

«Самостоятельность — принцип развития!»

Все те годы, пока она боролась за собственное имя, он пичкал их философскими теориями о свободе и совершенстве. Мать в это время незаметно вытеснялась из семейного пространства.

А потом он преспокойно развелся с ней — и женился во второй раз!

Гениально! У него теперь другая семья, другие заботы! А что ей делать с тем упрямством, что он взрастил в их детях?

— Лена приняла свое решение, — сообщил как ни в чем ни бывало Андрей.

Валерия пришла в бешенство. Ну конечно, разве от этого человека можно было ждать другого ответа!

— Так ты в курсе? Ты все это время знал, что она собирается сбежать к нему в Варшаву! А то, что она несовершеннолетняя тебя не смущает? Боже, да мы даже не знаем, кто он! Может, мы никогда ее больше не увидим? Может, он снабжает девочками Турцию или извращенец какой…

— Его зовут Борис, он отличный парень, учится на журфаке…

— Ты его видел?!! — Она просто взревела.

— Разговаривай со мной, пожалуйста, в нормальном тоне.

— Да ты сам то нормальный?!! Отпустил, благословил, может, и приданного дал? А меня зачем спрашивать? Я всего то — родила ее! Не волнуйтесь, детки, мамочка все равно ничего не решает! Как ты посмел натравливать против меня моих же детей? Где Женя? Посмотри, где они!!!

— Женя был у меня сегодня с утра со своей девушкой. Все у него замечательно. Он может не брать трубку в дороге, у его команды важный матч…

— Что ты несешь, идиот! — От злости у нее потемнело в глазах. — Какой матч! Ему нужно готовиться к поступлению. Как такой эгоист вообще может быть отцом? И при этом они на твоей стороне… Невероятно! Делайте, что хотите: бездельничайте, ширяйтесь, спите с кем попало! Только не мешайте папочке устраивать личную жизнь. Я тебе этого никогда не прощу! Если что-нибудь случится, я тебя на куски порубаю!

— Давай без грубостей, Лера. Если бы ты больше проводила с ними времени…

— Не смей даже! Я замечательная мать и все об этом знают! А ты и твоя… вы настроили детей против меня! Только для того они тебе и нужны, чтобы против меня настраивать. Но фиг у тебя что выйдет, папашка хренов! Однажды они все поймут…

— Они и так уже поняли…

— О, правда? С твоей, стесняюсь спросить, подачи? — Валерия задыхалась от крика. — Такой ты юрист? Спекулянт базарный!

— Я все это уже слышал, Лера, можешь не повторять слово в слово, — сказал он сухо. — Я тоже много работаю, но помню, что у меня есть дети. Для тебя кроме моды и эпатажа ничего не существует. Что это ты вдруг захотела любви и понимания?

— Да пошел ты!!!

Она швырнула трубку об стену, куски посыпались по всей комнате.

Да кто он такой, чтобы ее вычитывать?!! Слезы бешенства выступили у Валерии на глазах. Она все делала правильно. Все, от нее зависящее, чтобы ее дети не имели тех нужд, от которых она сама натерпелась в детстве…

Она достойная мать!

Господи!!!

Сколько она боролась, карабкалась, рисковала! Не жалея сил, без сна и отдыха… Ни одна лошадь так не пахала, как она! И что теперь? Все, чего она добилась, не стоило даже выеденного яйца!

Раньше Валерия неплохо зарабатывала на скандалах, это правда. Но сейчас этим уже никого не удивишь. Сейчас, даже если все знают твое имя, это не давало гарантии, что одеваться будут именно у тебя. Рынок слишком большой. Слишком перенасыщенный. Модельеров развелось неслыханное множество. Бутики на каждом повороте. Конкуренция обступила со всех сторон. И выжить мог только тот, кто умел грамотно распоряжаться финансами. А она, черт бы ее побрал, никогда этого не умела! Эпатаж и супер-качество всегда были превыше этого.

Конкуренты приглашали на свои показы мировых звезд: Еву Герцигову, Перис Хилтон, не стареющую Наоми и прочих. Она тем более не имела права отставать, нужно было показать еще больше класса. У нее была Кейт Мосс, Шарон Стоун, Ольга Куриленко. На деньги, которые нужно было где-то взять. Валерии плевала на трудности, влезая в ненормальные долги, она думала только про резонанс. Ей долго везло. Чудом удавалось спастись от проблем. После показов в Киеве и Москве, Лера добилась успехов в Милане, ее приглашали в Париж, Нью-Йорк, Гонконг, Лондон. Она приезжала домой царицей мира, под фанфары шоу-биза и тихий плач критиков. Одежду раскупали…

До следующей коллекции.

Ну а тогда ей снова требовался фурор. Ткани только от итальянских и французских фабрик, специально разработанные для ее коллекций. Модели только самые лучшие. Реклама самая дорогая. Декорации, превосходящие самого Гальяно. Звезды на подиуме! Звезды, которые знали себе цену и которым нужно было платить. Лишь немногие готовы были пройтись в ее наряде, просто отдавая дань старой дружбе. Но новые, востребованные лица, которых приветствовала и жаждала капризная публика, требовали весомых гонораров. Им нужно было многое дарить, чтобы они «светили» этим на бомондах, в клипах, на премьерах. И поэтому, увы, все чаще Валерия шла в убыток.

Все ее сумасшедшие предприятия обходились неимоверно дорого. Расходы покрывались с ничтожной долей. Те же Кейт Мосс и Ольга Куриленко, к примеру, которым действительно понравились коллекции Валерии, сделали очень стоящую рекламу для ее марки, но этого оказалось недостаточно. Заказов было немало, но для того, чтобы покрыть долги их нужно было в разы больше.

В конце концов, она заставила свою машину, квартиру, потом и бутики один за другим… И когда уже нечего было заставлять ради нового показа, ей предложили сделать коллекцию для московского фешн-вик. Она не могла отказаться, но из чего попало шить тоже не могла. И снова ей вроде бы повезло. Ей предоставили возможность пошить коллекцию за счет российских спонсоров, с условием, что она расплатиться с ними после. Это подсказало ей найти такое же предложение и для киевского подиума, в чем ее, несомненно, поддержали. Лишь поэтому Валерия смогла участвовать в прошлых показах. Но все еще должна была уйму денег. И здесь, и в Россие. В этом году, если никакого чуда не произойдет, не видать ей показов, как собственных ушей. А на чудо, похоже, уповать больше нечего. Все чудеса исчерпались. Валерия чувствовала это всеми порами.

Какими бы распрекрасными не были конфеты в коробке, но однажды коробка все равно остается пуста…

Это крах.

Теперь уже полный и бесповоротный.

Она не знала, что ждет ее дальше. Ее душа была наполнена безутешной яростью. И все, чего Валерии хотелось сейчас — напиться…

Не делать больше никаких усилий. Не стараться выкарабкаться. Не ломать извилины, не прорываться сквозь долги…

Будь что будет. Надоело. Устала. Пусть горит все синим пламенем…

К трем часам дня Валерия поняла, что ей даже не с кем провести этот день. Не с кем напиться за компанию. Некому даже просто вставить ей мозги!

Ну конечно, ведь кроме деловых партнеров никого не было, какие уж там друзья! — в мире, где господствует звериная алчность, и большая половина сходит с ума уже просто от того, что ты существуешь. А все те, кто из кожи лез, прикидываясь друзьями, теперь были слишком заняты, чтобы тратить на нее свое драгоценное время.

Вчера она воспользовалась приглашением на открытие нового ресторана с той лишь целью, чтобы надраться в хлам. Когда к ней подошла Катя Осадчая с микрофоном, она была уже в нужной кондиции, наверное, прозорливая Катя это заметила, потому что ничего другого, кроме как облить дерьмом наряды присутствующих скандальная модельер Валерия Черноус была не способна. Очень кстати для передачи о светской жизни. А что до самой Валерии — одним скандалом больше, одним меньше. Какая разница? Особенно теперь, когда и так все хуже некуда.

И вот она одна. С головной болью, визгом в душе, и всем этим ничтожным поганым миром вокруг.

Да пошли вы все!

Уж если катиться, то на самое дно.

И чем падать безвольно, так лучше с песней!

Она сделала безупречный макияж, села в машину и поехала кататься по городу.

Поела в хорошем ресторане. Посетила салон, и позволила три часа приводить свое тело в идеальный порядок. Вышла из него свежей, как юная девочка.

Потом снова села за руль и долго ездила по всему городу, изучая магазины: продуктовые, косметические, с брэндовым барахлом. Непременно закатывала истерику из-за плохого обслуживания, придиралась к некомпетентности продавцов, унижала и оскорбляла менеджеров, пытающихся избежать скандала. С видом непреложной вседозволенности трогала руками все, где было подписано «руками не трогать». Швырнула в лицо администации отдела «Армани» целую охапку одежды, которую сорвала вместе с вешалками с криком «Что это? Вы сами шили?» А в отделе «Шанель» потребовала жалобную книгу и сертификат.

Потом снова решила посетить ресторан, но в этот раз уже тот, в котором когда-то они любили ужинать с мужем. Устроила им внеплановый визит «Ревизора». Довела официантку до нервного срыва, тыча вилкой в блюда, которые отказывалась есть и платить за них. Требовала все переделать, пересервировать, нашла массу недостатков, за которые заставила извиняться все руководство ресторана и дала им понять, что сделает все возможное, чтобы люди узнали о том, что это самый худший ресторан в Киеве.

Попала в пробку. Потом попала в следующую пробку. Специально не спешила и создавала заторы на дорогах, прекрасно понимая, как все спешат. Она сама всегда спешила и визжала от ярости, если кто-то мешал ей проехать. Пусть понервничают, злорадно ухмылялась Валерия, так им и надо. Спешат на свои работы, делать успешную карьеру. Банкиры, бизнесмены, директора и менеджеры. А вот вам, гады! Что, закипело уже?

Снова оказавшись в пробке, она увидела на столбе большую афишу со знакомым названием. Опустила стекло и взглянула поверх солнцезащитных очков. Ее любимая альтернативная группа «Merva», которую она часто слушала в машине, но ни разу еще не видела живьем, давала сегодня концерт в клубе.

— Какая удача, красавчики, — прищелкнула языком Валерия. — Я сегодня вечером как раз свободна.

Затем довольно непристойно захихикала, достала из открытой сумочки рядом на сидении подарочную флягу с виски и щедро отхлебнула. Ей везло сегодня, никто ее не останавливал и не просил дунуть в «трубку». От того наверное, что ей было все равно.

Что терять? «Тойоту», которая и без того уже ей не принадлежит? Права, которые и так в скором времени больше не понадобятся?

Разве перед казнью можно себе в чем-то отказывать?

К восьми часам вечера Валерия заявилась в клуб, и когда группа вышла на сцену, она уже очень плохо стояла на ногах. Но ей было чертовски весело. Так весело, как еще никогда в жизни. Так веселиться можно лишь тода, когда знаешь, что уже нечего терять. Женщина прыгала и пела в толпе разгоряченных поклонников. И снова была молода. Снова была беззаботна и наслаждалась музыкой. Целый час настоящего кайфа!

Какие-то ребята под сценой стали с ней знакомиться. Молодой смазливый парень с длинными волосами положил на нее глаз.

По окончании концерта они вывалились из клуба, будто сто лет уже были знакомы.

— А я тебя знаю, — признался парень. — Ты модельер. Это ты плеснула вином какому-то критику прямо в рожу, когда он стал выступать против твоей коллекции.

— Ты так хорошо знаешь моду? — спросила Валерия кокетливо, забирая у него сигарету и затягиваясь.

Он загадочно улыбнулся:

— Об этом все журналы писали. А я по музыкальному каналу видел, там про моду тоже рассказывают… Ну так там и показывали, как ты плеснула ему, пока он трендел…

— У тебя травка есть? — перебила Валерия.

Парень округлил глаза.

— Что?

— Травка. Дурь. Ганджа. Мари…

— Да я понял, тихо ты! — Он быстро огляделся по сторонам. — Тебе надо?

— Ооочень!

Он растерянно мотнул гловой:

— Да ты просто панк, я посмотрю…

— Так есть, или нет?

— У меня нет…

— А у кого есть? Найди у кого есть, — она нетерпеливо пихнула его в бок.

Мальчишка не сводил с нее очарованного взгляда, глупая улыбка не сползала с его лица.

— Окей. Если надо, найду…

Он собрался позвать кого-то из толкучки на ступенях клуба, но она снова одернула его:

— И шампанского…

— Да где ж я его возьму? — У него глаза еще больше полезли на лоб.

— Господи! — воскликнула Валерия. — В ночном магазине, конечно же! Не тупи…

Она дала ему денег. Мальчишка нерешительно замялся, но взял их и передал своему другу, тот пообещал вернуться через несколько минут.

Потом их позвали и они пошли куда-то вглубь улицы.

— Мы куда идем? — спросила она нервно.

— Ну ты же хотела покурить… Не в открытую же.

Валерия ехидно хмыкнула:

— У меня машина в двух шагах, а вы предлагаете по заборам лазать!

— Нет. — Парень вдруг остановился. — По заборам не надо. Пришли.

Они стояли в темном переулке, у черного входа в клуб, сразу за мусорным баком.

— Лажа. Пошли дальше, — с сомнением заметил парень, у которого был косяк.

— Что это у тебя товарищ такой дерганый? — спросила Валерия у своего нового знакомого.

Он посмотрел на нее с вызовом и кивнул своему другу:

— Норм.

Тот раскурил и они пустили сигаретку по кругу…

— У меня есть мотоцикл, — вдруг заявил парнишка.

Валерия взглянула на него с новым интересом, глубоко затянулась и передала самокрутку. Затем, когда выдохнула, спросила:

— А девушка у тебя есть?

Он загадочно усмехнулся, вскинул голову и описал небольшой круг из дыма. «Рисуется передо мной», — подумала Лера.

— Девушки у меня всегда есть, — ответил затем.

— Даже так? — Женщина издевательски прыснула, но потом, не удержавшись, затряслась всем телом в приступе безудержного смеха.

Когда они вернулись ко входу клуба, как раз подоспело ее шампанское.

— Ну наконец-то! — воскликнула она. — Я думала, твой друг сбежал с деньгами. — И с профессиональной проворностью сорвала пробку с бутылки. Подростки смотрели на нее как на фокусника в цирке. «Учись, школота!» — подумала она с вызовом.

— Я угостил тебя травкой, угости меня шампанским, — не отставал парень.

Сквозь затуманенный рассудок Валерия пригляделась к нему повнимательнее, отметив про себя, что он очень мил. Была в нем какая-то романтическая красота. Дааа… Сейчас это модно. И мальчики-модели сейчас такие. Миленькие, нежные, как зайчата. Маленькие принцы… Так сразу и не скажешь, что они бывают жестокими карьеристами и сердцеедами.

Наверное в подобного парня и влюбилась ее Ленка без памяти.

— Тебе не понравится, — отрезала от чего-то грубо. — Пей свое пиво.

— Жалко, что ли? — настаивал парень.

— Отвали!

Он усмехнулся. Его друзья смотрели молча, они тоже узнали эту тетку из журналов и телика, им было интересно наблюдать, как он пытается ее охмурить.

— Я покажу свой мотоцикл, — выложил парень новый аргумент.

Валерия протянула ему бутылку. Он опрокинул ее слишком резко, шампанское вспенилось и залило ему лицо. Она захохотала.

— Слюнявчик забыл одеть!

Компания рассмеялась и, похоже, в этот раз парня задели насмешки Валерии.

— Тебя нужно прокатить с ветерком, — сказал он и вцепился ей в руку.

— Эй, не слишком ли ты прыткий? — возмутилась она, когда он потащил ее к своему мотоциклу. — Отдай, это мое, — и вырвала у него из рук бутылку. Шампанское снова вспенилось, облило ей руки. Женщина выругалась так громко и грязно, что парень на минуту закляк.

— Тебе сколько? — спросила она заплетающимся языком. — Семнадцать, девятнадцать?

— Достаточно, — отрезал он.

— Достаточно для чего? — Валерия презрительно фыркнула. — Сосунок! Это твой байк?

Они уже стояли рядом с его мотоциклом.

— Девочек, значит, катаешь? Вот и катай! — и пнула мотоцикл ногой.

— Ах, извините, я не сразу понял, что ты старая мочалка, я решил было…

— Рот закрой! — пригрозила она. — Видел, говоришь, как я вино плеснула в морду дегенерату? А как бутылки о головы бью не видел? Может, я покажу?

— Давай, покажи! Пуганный уже!

— Ах, пуганный! О, без шлема, вижу, катаешься! Крутой!

Валерия попыталась размахнуться, но ее качнуло в бок.

— Ага, и ты крутая! Иди проспись, мамочка.

Она поймала равновесие и сразу же влепила ему пощечину.

Будет знать, засранец, как старших теток клеить!

Надо было и Женьке пару раз вот так же шмякнуть, может и не думал бы тогда, что сильно взрослый.

Почему-то сбежались друзья мальчишки. Видимо, решили, что назревает драка. Валерия снова издевательски хохотнула.

— Иди проспись уже, — пробормотал парень, держась за щеку. К нему подоспела какая-то девушка, пытаясь убрать с лица волосы и посмотреть, не слишком ли он пострадал.

Валерия показала ему средний палец и поплелась к машине.

— Гавнюк сопливый, — бормотала она, с трудом впихиваясь в свою ярко-малиновую «Тойоту». — Докатаешься когда-то… знаем мы таких… крутой… ха-ха!.. без шлема!..

Тяжелая бутылка с шампанским мешала ей держать руль, но она все же кое-как выехала с парковки и газанула на центральную магистраль.

Ночной Киев.

Как же она любила ночной Киев.

Когда-то они с Андреем ездили ночью вдвоем, это было так романтично. Ох, сколько романтики у них было когда-то, с этим закостенелым эгоистом, — даже не верится!

Нет, не умеет сейчас молодежь так развлекаться. Вообще не знают, что такое романтика.

Валерия нашарила на панели управления кнопку плеера и включила музыку. Зашумели раскаты грома и полились первые аккорды гипнотической мелодии. Джим Моррисон таинственным шепотом стал повторять: «Riders on the storm…»

Дороги были почти свободны, она могла разогнаться.

Проехала по Льва Толстого, мимо одного из своих бутиков. Шикарная витрина. Лучшая в городе, подумала она не без боли.

Потом сделала большой круг к бутику на Житомирской, проехала по Мельникова, где был третий ее бутик. Сама не знала, зачем. Просто хотелось увидеть свое имя на вывесках, заглянуть мельком в витрины. Ночью все выглядело не так, как днем.

Но даже сейчас она не ощутила ничего, кроме горечи разочарования.

Позже, проезжая проспект Победы, где находился магазин одного из самых крупных ее конкурентов, Валерия остановила машину и вышла. Бутылка в ее руке была уже пуста. Она с минуту разглядывала витрину, презрительно ухмыляясь и выговаривая гадости в адрес владельца, затем размахнулась и запустила в нее бутылкой. Раздался страшный звук и одно из стекол со звоном посыпалось на асфальт. Валерия схватилась с места, запрыгнула в машину и с хохотом помчалась дальше. Сирена сигнализации выла так, что было слышно далеко за приделами проспекта. Женщина продолжала гнать машину и хохотала до тех пор, пока смех ее не обратился в надрывный истерический припадок и она, в конец, залилась слезами.

Почему, причитала она, падая на руль. Почему нужно было столько надрываться, чтобы в итоге ни черта не иметь?!! Где ты, долбанная справедливость?!!

Ничего не исправить, все карты биты! Все против нее. Она как загнанный зверь, в тупике. Как же она мечтала, будучи маленькой девочкой, про высший свет, успех, признание! Какой была чистой и невинной… Глупой! Тот сказочный мир, в который она попала, сделал ее чудовищем! Отобрал все, что у нее было и что она могла бы иметь. Семью, друзей, все это банальное счастье и радость. Все те вещи, что в достатке есть у простых людей. Эти тихие вечера дома, возня с детьми, любовь мужа. С такой восхитительной внешностью Лера даже не имела любовников. Некогда… будь оно проклято!

И что взамен?

Полное ничто!

Как бы она не пыталась хоть что-то исправить — тщетно.

Женщина смутно понимала, что въехала на мост Патона.

Перед глазами все плыло и растекалось, в ушах стоял неясный гул и звук собственных рыданий вперемешку с руганью.

— Если бы кто-то дал мне такую возможность, просто бы дал возможность что-то исправить в своей никчемной жизни, что бы я смогла? — захлебывалась Валерия. — Я все так же ходила бы по этому адскому кругу… Боже… Все наперекосяк… Молодые этого не понимают… Когда ты молод, тебе все равно, что будет дальше… Ничего не страшно… Можно ездить без шлема… Я бы и тогда ничего уже не исправила. Был ли смысл вообще хоть в чем-то? Мои дети… мой муж… они бы все равно меня ненавидели… Да, да, все равно бы ненавидели! Все с самого начала было не так….

Внезапно возникло чувство странной легкости. Все окружавшие ее звуки стали глухими и неразборчивыми, как будто она нырнула под воду. Мысли стали отдаленными, призрачными и спокойными.

Лера вдруг почувствовала себя маленьким облачком, и словно поплыла по воздуху.

«Я сделала все, что могла… все, на что была способна… но все равно бы ничего не изменила… ничего… разве только не дать погибнуть тому мальчику… ах, как он был красив! вся школа его любила… а он… глупый… без шлема!.. без шлема… моя жизнь ничто… а его бы, его бы, несомненно, имела смысл… да, я уверена, его жизнь сложилась бы удачно… бедный мальчик… его можно было спасти… да-да, кто-то бы смог… кто-то просто должен был спасти его… хоть бы просто предупредить…»

Перед глазами мелькнули огни города, затем плавно вскочили вверх, как маячки, — и растворились…

- 1

Воробьи за окном разошлись не на шутку.

«Мерзопакостные мелкие твари», — успела подумать с раздражением Валерия, переворачиваясь на другую сторону, пытаясь удержать свой растревоженный сон, чувствуя, что безумно устала и что вставать еще слишком рано, как минимум полдня еще следовало проваляться. Было от чего-то холодно, и, не открывая глаз, она натянула одеяло на голову, заглушая тем самым и въедливое чириканье.

В комнату кто-то вошел.

— Валя, просыпайся, — громко позвал женский голос.

Валерия только еще сильнее закуталась в одеяло, думая, что сон продолжается.

Она отдаленно слышала, как скрипит дверца старого шкафа, как кто-то копошится в нем.

— Ты меня слышала, поднимайся давай! — Это был голос мамы.

Затем с нее бесцеремонно стащили одеяло и Валерия открыла глаза.

— О, Господи, — вскричала она в исступлении, перехватив одеяло и натягивая его на себя обратно. — Мне дадут выспаться в этой жизни?

— Может, за тебя еще и в школу пойти?

— Хоть бы пару минут…

— Ты это уже три раза говорила. Посмотри на часы, — мама вздохнула. — Все, давай поднимайся. Чтобы через секунду была на кухне!

Валерия снова накрылась с головой. Что так холодно? Чертовы воробьи! Как хочется спать! Она сказала «школа»? Какая еще, нафиг, школа?!!

Валерия усмехнулась про себя. Когда-то мама так будила ее в школу. Надо ж такому присниться…

Да что ж не так с этими воробьями! Заткнитесь уже! Дайте мне выспаться!!!

Она вдруг со злостью вскочила на ноги, и, увидев, что окно возле ее кровати приоткрыто, резко его захлопнула. Еще бы не замерзнуть! Кто додумался открыть окно?

Воробьи от грохнувшей рамы только еще сильнее запричитали, взметнулись стайкой над лысым кустарником, что рос двумя этажами ниже под окном, и снова уселись на него живой неспокойной шапкой.

— Бред какой-то, — проворчала Валерия, намереваясь заскочить назад в постель, потому что стоять босыми ногами на холодном полу было крайне неприятно. — Дурацкий сон…

Но в этот момент из кухни донесся рассерженный голос мамы:

— Я сейчас ухожу, проспишь школу — пеняй на себя! Ты меня слышишь?

Вместо ответа, Лера нетерпеливо влезла под одеяло.

Матрас был слишком жесткий, впивался ей в бедра, в ребра, она не могла нормально лечь, как не поворачивалась, но было до ужаса неудобно.

— Уснешь тут, блин! — крикнула она в подушку. Подушка пахла сыростью. Лера удивленно посмотрела на нее. Потом подняла глаза на окно, затем перевела их на трюмо, на шкаф, обернулась на дверь. Это была ее комната в детстве!

Здесь всегда было сыро и прохладно. А кровать такая неудобная — она уже и забыла об этом…

К чему бы такое приснилось?

Из кухни запахло жареной картошкой и яичницей.

Ну ничего себе!

Валерия нехотя приподнялась и осмотрелась. Комната, в общем, была просторная, но оттого, что вся мебель в ней стояла строго вдоль стен, незатейливо и непродуманно, — выглядела неуютной.

Соскочив с постели, сонно протирая глаза, Валерия обнаружила, что одета в белую майку и трусики. В таком виде и пошла на кухню.

Мать, увидев ее, устало закатила глаза:

— Да что с тобой такое? Тебе выходить через двадцать минут, а ты не умылась, не оделась… Ты не заболела? — Она приложила ладонь ко лбу Валерии. — Да нет вроде… Оденься давай и садись завтракать. Начнешь жевать — сразу проснешься.

Валерия не понимала, что происходит, но ей это вдруг показалось чертовски забавным и она выдала со смешком:

— Черт! Мне еще школы не хватает для полного счастья! Вот же, бля, присниться!

Все краски резко сошли с лица матери, она в ужасе уставилась на Валерию, глаза готовы были выпрыгнуть на лоб, словно она увидела перед собой живого дьявола.

— Ва…

От шока она не сразу смогла говорить.

— Ты… как разговариваешь?

Женщина села на стул, в благоговейном страхе прижав ладонь ко рту.

— Какое счастье, что тебя не слышит отец… Ты вообще в своем уме, Валя?

— Ну, ладно, ладно. — Лера внезапно смутилась. Пусть это и сон, но даже так не хотелось ставить маму в неловкое положение. — Ты права, я не в своем уме… наверное бодун… Но это пройдет, не переживай. Вот просплюсь как следует… так сразу… Обещаю.

Взгляд матери стал строгим.

— Это такие у вас шуточки? Бодун… Думаешь, это смешно? Все, мне пора на работу. Я очень надеюсь, чо ты не опоздаешь в школу. У тебе пара минут на все про все…

Она больше не сказала ни слова, быстро вскочила в коричневые туфли на низком каблуке (под коричневую строгую юбку и черную в горошек блузу, которые всегда носила на работу), подхватила увесистую сумку-чемодан (типичная сумка бухгалтера) — и ушла.

Ее всегда серьезная и деловая мама, такая еще молодая в этот момент, и все же спина уже приобрела сутулость и выдавала сильную усталость от профессии. Долгое сидение за учетами безжалостно к осанке. От этого не очень высокая сама по себе, она казалась еще ниже. В худых жилистых руках всегда если не этот огромный портфель, то какая-нибудь сумка с продуктами. Волосы неизменно зачесаны в узелок, ни один волосок не выбьется. Такая вот трудовая лошадка.

Валерия стояла на кухне в одном белье, босая, и прислушивалась одновременно к жужжащему холодильнику и неугомонному чириканью за окном. На столе стоял ее завтрак, от которого исходил манящий аромат.

«Этого не может быть!» — пронеслось в голове достаточно смутно.

Она с опаской оглянулась.

Что происходит?

Затем села за стол, притянула к себе тарелку и стала есть. Этот давно забытый вкус маминых завтраков! Он вспомнился и ожил мгновенно, стоило только попробовать. Давно она не ела ничего подобного. Жареная картошка с яйцом, соленый огурчик и свежий хлеб, — так по-домашнему, так вкусно! Ни в одном ресторане, ни на одном банкете она не ела ничего божественней.

Лера съела все очень быстро и с огромным аппетитом. Запила большой чашкой чая. И… вдруг почувствовала, что окончательно проснулась!

Стоп! Как это можно проснуться во сне?

Но ее и вправду охватила такая бодрость, какой она давно за собой не примечала. Сонливость слетела, как не бывало. Хотелось много двигаться, куда-то непременно бежать.

«Что это? — удивилась Валерия своему необычному состоянию. — Какая-то вспышка адреналина, что ли? Все прям подпрыгивает внутри, энергия бьет ключом! Я словно на карусели! Вот это да!»

Такой реальный сон! Такие реальные и, главное, потрясающие ощущения!

— Как будто заново родилась, — брякнула она и тут же запнулась.

Что с ее голосом? Что происходит?

«Это определенно сон, но… Я принимала наркотики?… Я была вчера в клубе… так… а что дальше? Вот-вот… Я что-то натворила… Я потеряла контроль… Видно, сильное что-то приняла…»

В соседней комнате послышался неясный звук, Валерия испуганно вздрогнула. Но испуг не просто прошиб ее насквозь, а ударил, словно током — неожиданно сильно и больно.

«Да что же это? Почему я реагирую так остро и непредсказуемо?!!»

Снова послышался тихий звук, словно скрипнул стул, и Лера опрометью бросилась через длинный узкий коридор к себе в спальню, закрыла дверь, и стояла так с безумно колотящимся сердцем, воображая за дверью призрака…

Она присмотрелась к своим рукам, к босым ногам и внезапно сообразила, что она не такая, как в жизни. То есть, тут, в этом сне, она, похоже, девочка…

Лера подошла к шкафу, внутри которого находилось большое зеркало, быстро открыла дверцу и увидела там совсем юное нежное создание с круглым личиком и большими блестящими глазами. На хрупкие плечи падали густые каштановые локоны. Кожа гладкая, как у младенца. Тело, еще только начавшее формироваться, подсказывало, что ей не больше шестнадцати, или, скорее всего, пятнадцать…

— Ахереть, — протянула Валерия, не в силах оторвать глаз от своего отражения. — Каким же ангелочком я была когда-то…

При этом губы в зеркале шевелились, повторяя каждое слово. Странно, подумала она мельком, разве во сне так бывает? Во сне только мысли, разве нет?

Ей отчего-то стало страшно, и этот испуг отразился на лице в зеркале.

Она смотрела на себя, смотрела, и все больше росло в ней поразительное чувство, что все происходящее — не сон….

Какой абсурд! Она уже прожила эту жизнь, этот момент. Все слишком далеко в прошлом. Она живет в 2012-м! Она скандально известный модельер! Как она может снова оказаться в прошлом, в квартире родителей… в каком там году?

Валерия осторожно открыла дверь в коридор и крадучись пробралась обратно на кухню, где над столом всегда висел ежедневный календарь. Взглянула сперва на число.

16 марта… Понедельник…

И только потом на год.

1987!!!

Она отпрянула от календаря в парализующем ужасе. Тело прошиб холодный пот, легкие сковало и Лера задохнулась, словно тонула под гигантской глыбой воды.

Нет-нет-нет….

Я живу в 2012!

«Евро — 12»! Конец света по календарю Майа… Помнишь?

Воробьи зачирикали еще громче, еще надрывнее.

Внезапно сильный порыв ветра влетел через приоткрытое окно кухни, вздымая занавеску, и опрокинул вазу с подоконника. От звука ее падения, Лера подскочила на месте. Ветер стремительно проник под майку, кожа на ее теле покрылась пупырышками, она съежилась и обхватила себя руками.

Что происходит?!!

Перед глазами все завертелось, словно ее голова превратилась в барабан супер-лото, сердце прыгало так сильно, что Лере показалось, оно вот-вот выскочит через горло. Ноги подкашивались и она невольно опустилась на пол.

В желудке возник резкий судорожный спазм, от которого ее замечательный вкусный завтрак вывернулся наружу.

Несколько минут Валерия отупело смотрела на выблеванную еду на полу и не могла пошевелиться, как парализованная.

Я не могу все это чувствовать, как настоящее….

Просыпайся, Лера! Просыпайся, твою мать!!!

Но из шокового состояния она вышла намного быстрее, чем могла представить. Это свойственно для юного организма, мелькнуло где-то в отдаленном участке сознания.

Ей вновь вернулось дыхание, сердце замедлило ритм, Лера поднялась, прибрала за собой, подобрала треснувшую вазу, делая все машинально, но быстро, не до конца отдавая отчет своим действиям.

Потом вернулась в свою комнату.

— Успокойся, — тихо сказала она себе, встав перед зеркалом, поправляя спутанные волосы. — Рано или поздно этот сон закончится. Возьми себя в руки…

Девочка в зеркале говорила решительно, но лицо ее все еще оставалось бледным и немного перекошенным. Лера попыталась унять дрожь, бегущую быстрыми волнами по всему телу.

— Я знаю, что нужно делать…. Я знаю…

И легла в кровать.

Но как бы сильно она не концентрировалась на сне, а он упрямо не приходил. По-прежнему шумели воробьи, матрас оставался твердым, и через стенку у соседей забубнило радио…

— 2

То, что поначалу казалось забавным, затем — нереальным, теперь вогнало ее в ужас и отчаяние.

Умом Валерия понимала, что так не бывает — прожив сорок лет, она вдруг возвратилась в свое пятнадцатилетнее тело? Но и снов таких убийственно эмоциональных у нее тоже никогда не было! Скажите на милость, как можно чувствовать запах и вкус еды, прикосновение ветра к коже, внезапную боль, если ударилась коленкой об угол кровати — во сне?!!

Может, это какая-то искривленная реальность? Белая горячка?

— Прочь, прочь, прочь! — истерично шептала Валерия под одеялом, как какое-нибудь заклятие, изо всех сил жмурясь и стараясь не дышать. — Проснись! Это все из-за неприятностей с бизнесом… Это травка действует еще… Наверное они мне что-то подсунули, эти малолетки… Давай, Лера, возвращайся в реальность! Тебе еще предстоит сесть за долги, если ничего не придумаешь, забыла что ли?..

Но наваждение не прекращалось, минуты тянулись долго и мучительно, а отчаяние захлестывало все сильнее. В конце концов, она откинула одеяло и, сложив перед собой холодные дрожащие руки, запричитала:

— Боже! Я знаю, я ужасный человек! Я плохо старалась, я никогда не верила в твое существование… Но разве я мало наказана? Я осталась ни с чем! Меня все бросили. Не посылай мне еще и шизу в придачу, пожалуйста! — Голос ее готов был сорваться, перейти на крик или жалобный стон. — Верни мне мое сознание и чувство реальности. Я буду стараться лучше! Честно! Я извинюсь перед всеми! Я… я извинюсь даже перед Андреем. Пускай Женька играет в свой дурацкий футбол! И на Ленку я больше не злюсь, правда. Ну кто еще? Что еще сделать? Перед кем извиниться? Что исправить? Ну!..

В соседней комнате скрипнула дверь. Лера услышала неторопливые шаркающие шаги в коридоре и, млея от ужаса, вжалась в стену. Шаги приблизились к ее комнате. Она поняла, что не вынесет этого, что мозг ее просто взорвется, как фейерверк. Накинула на голову одеяло и с силой прижала ладони к лицу. По спине пробежала холодная судорога и ее залихорадило так, словно сама смерть замахнулась над ней своей ржавой кривой косой.

— Не входи, — умоляла она шепотом, — не входи…

Момент длился несказанно долго, ее психика находилась практически на приделе, еще немного и она бы закричала на весь дом, как кричат только в самые отчаянные минуты, в самых страшных снах.

Но шаги направились в другую сторону, на кухню. Почувствовав резкое облегчение, она едва не разрыдалась. Но сидела так очень долго, стараясь не дышать и не двигаться, по-прежнему содрогаясь от оглушающего стука собственного сердца, и никак не находя способов его угомонить. Тело затекло, суставы казались каменными и неподвижными.

Она так старательно прислушивалась ко всем звукам в квартире, что они быстро отделились от общей массы — воробьиного крика, шума улицы и голоса радио-ведущей у соседей. Все это превратилось в едва заметный фон. Зато почти каждое движение, слабый звук или вибрацию, что происходили на кухне, она улавливала всеми клетками напряженного до боли тела, и неизменно вздрагивала при каждом из них от страха и неожиданности.

Было ясно, что кто-то там завтракает. Подогревает чайник. Достает чашку из буфета. Скребет ложкой по сковороде, насыпая еду в тарелку. Потом ест, не торопясь и почти неслышно. Моет после себя посуду. Все движения очень расслабленные и осторожные.

«Я не хочу знать, кто там! — пульсировало в ее голове, превращаясь в раскаленный шипящий жар. — Я не хочу здесь оставаться!» — Жар все усиливался и усиливался, заставляя кровь течь быстрее, покрывая тело крупными холодными каплями.

Лера понимала, что она просто сходит с ума. Или же непременно сойдет, если это кошмарное видение, бред или сон наяву не прекратится.

«Я знаю, это какой-то транквилизатор. Каким-то образом он попал в мой организм. Но каким бы сильным не было его действие, рано или поздно оно пройдет. Все образуется. Нужно только прекратить паниковать и дождаться, когда все закончится.»

Шаги снова стали ближе, слышнее. Она сделала все возможное, чтобы не придавать им значения. В конце концов — ее здесь нет! Это все карикатура одурманенного мозга. Нужно взять себя в руки. Просто успокоиться.

В квартире снова наступила тишина. Даже воробьи за окном притихли. Вместо голоса радио-ведущей из соседней квартиры полилась негромкая симфоническая музыка. Лера наконец возобновила дыхание, сердцебиение выровнялось, и она стащила с головы одеяло. Свет из окна показался слишком ярким, резко прорывался сквозь тонкую тюль, она невольно прикрыла глаза, но уже скоро привыкла к нему.

Просто подождать, твердила она себе. Это все закончится. Не нужно так психовать, доводя себя до инфаркта. Дыши ровно. Скорее всего тебе подсунули ЛСД в шампанское. Очень много ЛСД. Тут главное — все это понять! Не позволяй наваждению похитить твой разум, Лера!

Она медленно встала и, найдя возле кровати на стуле длинный свитер ручной вязки из плотной серой шерсти и теплые синие рейтузы, оделась. Ладно, если следует немного подчиниться правилам игры, она это сделает. В конце концов, теперь она хотя бы перестала трястись от холода.

У двери на всякий случай прислушалась. Ни единого шороха. Осторожно ступая, Валерия проскользнула в прихожую и одела мокасины. Пахло жареной картошкой. Она всего лишь на секунду остановила взгляд на двери родительской спальни и поспешила на улицу.

Сначала она просто шла, стараясь ни на что не реагировать. Ни на женщину, что поздоровалась с ней в подъезде и осталась без ответа, ни на взметнувшиеся сухие листья, что полетели ей в лицо вместе с пылью и запутались в волосах. Ни на колючий холодный воздух, что царапал кожу и заставлял слезиться глаза, как это всегда бывает ранней весной. Ни на мелкую уличную дворняжку, что налетела на нее за углом дома и сердито облаяла.

Главное, дыши. Дыши полной грудью и ни о чем не думай.

Иди, не останавливаясь. Столько, сколько нужно, чтобы этот дурман иссяк и развеялся. Потом, если будет такая необходимость, ты постараешься понять, что это было, и как не допустить этого впредь ни для себя, ни для своих детей.

Но не думать вообще ни о чем оказалось сложно. Шаг ее непроизвольно ускорялся. Как будто можно было убежать из галлюцинации.

Важно, что она поняла. Поняла, что спит в наркотическом бреду. Теперь она сможет его контролировать, хотя бы частично, если не полностью. Это ее спасет.

«Давай подумаем о чем-то конструктивном, — говорила она себе в уме. — О чем-то рациональном! О том, что напрямую связано с реальностью, и что быстрее вернет тебя к ней. О долгах! Ну конечно, что может быть реальнее? Видишь! Ты можешь контролировать работу мозга. Итак. У меня есть три бутика. Все они уже заставлены. Срок истек, и предоставленная мне отсрочка также завершена. Что делать с одеждой, которая не продалась? Есть ли возможность куда-то ее спихнуть? Получится ли расплатиться ею с долгами? Что это даст? Покроет мало, знаю, но все равно нужно что-то делать. Господи, мои цеха! Хотя бы один нужно спасти — любой ценой! Я знаю девочек, которые не бросят меня, даже если мне нечем будет им платить. Они верят в меня и будут рады приложить все усилия, чтобы мы снова поднялись — как одна команда.

Но на чем подниматься? Я же пойду на самое дно! У меня заберут все — квартиру, машину, оборудование! В банке я «персона нон-грата». Мне не останется даже на что хлеба купить, и все равно я буду должна, очень много должна при этом! Суд неизбежен! Стоит ли рыскать в поисках спонсоров? Есть ли еще хоть кто-нибудь, у кого я не брала взаймы? Но разве у меня есть выбор? Так или иначе нужно искать варианты! Стоп. Давай сначала и по порядку! Магазины не спасти. Ни цеха, ни оборудование мне фактически уже не принадлежат. Как и все остальное… Все это заберут, и сколько еще я остаюсь должна? В долг больше никто не даст, все знают, что я на мели. А если продать бизнес? Может, так я выручу больше?.. Кому вернуть важнее: украинским бандитам или российским? И ведь есть еще банкиры!.. Одни способны прикончить, другие посадить… Ох, Господи, если я не откину коньки из-за наркотика раньше, чем они до меня доберутся!»

В боку закололо так, словно в него всадили нож. Лера только сейчас поняла, что она практически бежала, отчего уже задыхалась, вся спина под свитером сделалась мокрой. Резко остановилась и схватилась за живот. Злобно выругалась.

— Не помогает! — Она с яростью отфутболила какой-то камень. — Ни хрена не помогает! Где я, черт возьми?

Валерия осмотрелась вокруг и поняла, что затерялась на каком-то заброшенном пустыре. Когда-то здесь, очевидно, планировали что-то строить и выровняли почву щебнем. Теперь земля вокруг засыпанной площади обросла дикими молодыми деревьями и все выглядело не просто уныло, но и опасно. Здесь легко затаиться. Место достаточно отдалено от дороги, все происходящее скрывают деревья. Кое-где валялись битые бутылки из-под водки, кучи мусора. Нормальному человеку не пришло бы в голову проводить тут время. Даже заблудиться здесь страшно, пусть и среди бела дня. Кто угодно мог скрываться среди зарослей. Именно такие места показывают в новостях, подумала Лера, когда находят трупы.

Она прошлась не спеша по открытому участку. Ветер колыхал сухие ветки, еще не успевшие покрыться первой зеленью. Солнце слепило холодным белым светом. Ей не было страшно. Только интересно. Что это место делает в ее голове, в ее галлюцинациях? Квартира родителей — куда бы ни шло. Давнее жилье, которое вряд ли носило радостный отпечаток в памяти, и не удивительно, если примерещилось в кошмарном видении.

Она уже не помнила военный городок во всех деталях, и не способна была сравнить его реальную схожесть с тем, что являлось ей сейчас. Все это время она бежала по извилистым улицам, мимо зданий, машин, людей. Над головой кричали вороны, ветер бросался ей в лицо, надувая пыль в глаза. Все по-прежнему казалось осязаемым и настоящим.

Но этот пустырь как будто хотел ее испытать, словно бросал ей вызов. Он не казался ей настоящим. Здесь было безлюдно и опасно, но такое вполне допустимо видеть во снах. Именно в кошмарных снах!

В нескольких шагах от себя, между тонкими выгнутыми стволами деревьев, Лера заметила небольшой щербатый камень, который явно подкатили туда специально. Очевидно, кто-то сиживал здесь частенько, определила она мимолетно. Не исключено, с компанией — неподалеку осталось темное пятно от костра.

Лера села на камень, прижалась к деревцу и глядела на пустырь, как на символ возвращающегося сознания. Оттуда ей было видно, что за пустырем есть небольшой склон, а за ним все так же торчат облезлые деревья — тоненькие березки и молодые клены. А еще дальше, скорее всего еще какие-то пустыри, откуда так же виднелись реденькие верхушки таких же деревьев. И абсолютная тишина! И только неопределенный шорох веток время от времени нарушал покой.

Разум перестал играть с ней в «Воображариум доктора Парнаса». Она судорожно вздохнула. Нужно просто переждать. Вот здесь она и останется, чтобы не провоцировать новых «видений». Тут, в тихом и спокойном месте, даже собственный демоны не смогут ее разыскать. Идеальное место, чтобы спрятаться от кого и чего угодно.

Кровь тем временем мало-помалу переработает наркотический яд и уже очень скоро она придет в себя.

Валерия всячески старалась не обращать внимания на то, что камень под ней был холодный, словно кусок льда. Что ветер по-прежнему наваливался как неуклюжий пьяница то на ветки кустов и деревьев, то на нее, то вдруг принимался кружить на месте мелкий мусор, либо подхватывал с земли песок и швырял ей за шиворот. Старалась не замечать, что под свитер быстро пробирается холод. Что в пустом желудке дико урчало от голода (завтрак то она выблевала).

Она снова постаралась отвлечь свои мысли и внимание от происходящего.

— Я вряд ли придумаю сейчас план спасения бизнеса…

Начав говорить вслух, она сразу же запнулась. Голос. Лера не слышала собственный голос. Точнее, слышала, но не свой. Вместо этого звучал голос пятнадцатилетней девочки…

Но в голове, напротив, ее голос не менялся, оставался прежним.

Нужно разговаривать с собой в уме. Пока этот бред не завершится окончательно.

«Итак. Я сейчас не в том состоянии, чтобы принимать стратегические решения. Мой мозг все еще находится под воздействием опасного психотропа. Поэтому нужно максимально расслабиться и постараться думать о чем-то хорошем. Но все же думать. Выбираться из этого всего…»

Первое, что пришло на ум — это ее четырехлетняя Лена в красивом красном платьице на новогоднем утреннике в яслях. Она сама шила ей то платье. Это был костюм Красной Шапочки. До чего же просто шить маленьким детям. До чего же красиво получается. После этого она ей, кажется, больше ничего уже не шила. Не хватало времени. Да и Лена росла как на дрожжах. Или ей так только казалось? Все, что помнит Валерия, то, что практический каждый раз, глядя на дочь, она с изумлением отмечала, как та подросла, — когда же успела? Это было ужасно. Даже не верится, что работа так сокращает собственную жизнь. Вот она родила. А вот платье на утренник. А вот ребенок уже сбежал в другую страну, чтобы выйти замуж за незнакомого и чужого тебе человека!

Почему она вспомнила именно это платье? Может, то был особенный момент в ее жизни? Она тогда была другая, ей удавалось каким-то сверхъестественным образом находить время для своей семьи. Потом она все чаще была занята, все меньше их видела. И конечно, Андрей был прав — иногда она с трудом вспоминала их имена. Но она скорее бы позволила себя изувечить, чем призналась кому бы то ни было в таком бесстыдстве. А о днях рождения он сам напоминал, как бы невзначай, но всегда очень вовремя и тонко. Спасибо хоть на том. Железная организованность — его единственное достоинство на ряду со всеми недостатками. Не исключено, что чувство собственной значимости ее бывшего мужа в такие моменты всего лишь играло еще одну партию на свой счет.

И еще, вероятно, она вспомнила о том маленьком платье, потому что то был последний раз, когда дочь была в восторге от ее подарка. Все последующие годы, чтобы ни придумывала Валерия, но Лена только разочарованно надувалась в ответ, в точности как и Женька…

Ох, этот Женька! Когда-то он долго не начинал ходить. У них стали закрадываться опасения с мужем, что с ним возможно что-то не так. Кто бы мог подумать тогда, что он вырастит футболистом? Андрей возил его к врачам, в физкабинеты, делал все необходимое. Валерия не могла во всем этом участвовать, в том году стоял вопрос об открытии ее первого магазина. И тот момент, когда ее сын начал ходить, Лера в конце концов пропустила. Или, может, он сразу побежал? Она бы не удивилась. Женька всегда отличался упорством и целеустремленностью. В действительности, такими сыновьями матери гордятся.

Валерия внезапно осознала, что горячие слезы, проскальзывая сквозь пальцы, ручьем стекают ей на колени.

Что я делаю здесь, в этом страшном сне, в этом неизвестном, затерянном в бреду месте? Я должна быть сейчас со своими детьми! Я должна прижимать их к себе и чувствовать их любовь, тепло и доверие.

Тело содрогалось, из горла вырывались хрипы и стоны, как у раненной птицы. Лера все никак не могла остановиться, словно только сейчас, за много лет смогла дать волю назревшим чувствам.

Я должна все немедленно остановить! Прокрутить пленку назад. Отсчитать кадры к тому моменту, когда у Женьки впервые появилась на лице обида и неприязнь ко мне. Вместо этого я витаю в дебрях своего подсознания, передозировавшись неизвестной мне дрянью!

Они правильно сделали, что сбежали от нее. Кому нужна такая мать, да еще и банкрот. Нет, еще хуже — с арестованным имуществом и сама за решеткой! Она не оставила им даже шанса на нормальное существование. У них теперь и дома то нет. Как у них может быть мать? Они отрекутся от нее, в этом можно не сомневаться.

Валерия представила себя сгорбленной сухопарой старухой в ветхой робе, о которой кто-то вдруг надумает сделать репортаж, как о некогда преуспевающем дизайнере, жизнь которого изменилась до неузнаваемости.

— Это правда, что дети уже много лет не общаются с вами? — спросит ее журналист. И старушечье лицо затрясется, слезы зальют экран, когда она начнет умолять, шамкая беззубым ртом, чтобы ее кровиночки отозвались, простили ее и позволили ей увидеть их хоть еще один разочек перед смертью. Но они, конечно же, не отзовутся. Ее имя, как и все что было ею произведено, быстро покроется мраком и сгинет в безвестности. Никто не вспомнит о талантливом, эпатажном дизайнере Валерии Черноус.

Да, такие вещи забываются быстро. Даже ее памятные скандалы никто не захочет воскрешать.

Вот отчего она напилась вчера. Или все еще сегодня? Откуда ей знать, как долго она пребывает в беспамятстве? Может, лежит где-нибудь в переулке без сознания, пока подростки трахаются в ее машине. Может, оттого ей так невыносимо холодно?

Она вытерла слезы. Нужно прийти в себя. Нужно как можно скорее очнуться. Почему разум ее пребывает в такой ясности, но она все никак не может прийти в себя? Разум функционирует, тело в отключке? Вот могла бы, подошла бы сейчас к себе, да как влепила со всей силы, чтоб аж душа подпрыгнула!

Но все, что ей оставалось, это с нетерпением ждать естественного пробуждения, которое неизвестно когда вообще наступит.

О, Святые угодники, еще и в туалет захотелось! Припекло не по-детски, словно она бочонок пива до этого выпила. И ведь черт его знает, сколько она всего выпила в действительности! И лучше даже не фантазировать о том, как сейчас поведет себя ее дремлющее тело, пока она присела в кустиках на пустыре. Пусть хоть иллюзия скрасит ее непереносимый стыд и ужас…

И что она только не думала, сидя на том камне, дожидаясь пробуждения. Вспомнила свое детство. Да-да, то самое детство, в котором неожиданно очнулась сегодня утром. И более ранние годы. Как убого они жили с родителями. Как много маме приходилось работать.

А ей не нравилось, что ее называют Валера. Валера, подсказал ей кто-то в детсаде, это имя для мальчиков. Она разревелась и закатила истерику своим родителям за то, что они дали ей настолько ужасное, еще и мальчишеское имя! Поэтому с пяти лет они стали называть ее Валей. До сих пор иногда она слышала это имя от мамы. Странно, почему они не догадались, что Валерия — это Лера? Именно так окрестил ее позже муж на первом свидании. И в институте ее так называли.

А сегодня, в этом жутком сне, мама снова назвала ее Валей.

Все не как у людей! Казалось бы, у творческих личностей всегда все наоборот, тут и выдумывать ничего не надо, жизнь сама наградит любыми странностями. Ведь творчество и странности притягиваются друг к другу словно магнитом.

Но ее сюжет имеет слишком грустный подтекст и плачевное окончание.

Где, в какой момент она заблудилась в жизни, не там повернула, покатилась к обрыву? Теперь уже не уследить. И не исправить.

Валерия сидела на камне, ежась от холода. В такие моменты и правда хочется повернуть все в спять, сыграть по новому. Так что не удивительно, что ей примерещилась ее юность. Когда еще так далеко до провала. Далеко до всего! Шутка ли — четверть века!

В пятнадцать она только-только увлечется модой. Все начнется из-за какого-то журнала, который попадет ей в руки случайно и вскружит голову до умопомрачения. Она пойдет на курсы кройки и шитья, и будет просто молиться на иголки с нитками. Ее первыми тканями станут старые партеры и уцененные обрезки из текстильных магазинов. Потом начнется тотальный перешив маминых девичьих платьев. Мама это оценит, и в шестнадцать у нее уже появится своя первая швейная машинка — старенькая ручная «Подолка», перекупленная с рук, которая постоянно скрипела, требовала смазки и частого ремонта — но какое это было счастье для нее! Каждый день она рисовала эскизы, обдумывала варианты кроя, непрерывно фантазировала о шелках и парче. Выучила наизусть биографию Коко Шанель. Ах, молодые девочки всегда начинают с этого — воображают себя будущими Коко!

Жизнь ее потечет целенаправленным руслом. В институте она уже будет здорово выделяться среди сокурсников, делая свои первые коллекции, первые шаги к успеху, не пропуская ни одного конкурса, сметая все награды и грамоты. И ни замужество, ни рождение детей не помешает ее уверенному курсу. Словно она заключит сделку с самой судьбой. Ничто не собьет ее с пути, ничто не напугает и не заставит отступить. Не щадя сил, не покладая рук, до полного изнеможения, до абсолютной самоотдачи Лера будет строить свою империю.

А потом так, словно она все время только и делала, что брала у судьбы авансы, ее накроет огромной волной пресловутого бедствия под названием «черная полоса». Полоса, которая уже никогда не станет белой. И поглотит все — годы непрерывной работы, упорства, все мыслимые и немыслимые жертвы, все, что было некогда успехом.

И оставит ее ни с чем.

Лишь с огромной черной дырой в душе.

Кто знает, быть может, именно в нее, в эту дыру, и провалилось ее сознание, являя картины перевернутой реальности, как в кривом зеркале отразив давно ушедшее прошлое, в котором, вместо воплощения сказки, она обречена на страдание и одиночество…

Лера не отсчитывала время. Это, в ее понимании, было бесполезно. Как можно контролировать свой разум, если он закован в рамки наркотического сна? Сидеть и ждать, как какая-нибудь Алиса в стране чудес. А что ей еще оставалось? В действительности, она даже не представляла, сколько ей нужно ждать, и принесет ли это вообще долгожданное облегчение.

Была ли это просто надежда? Та, что всегда умирает последней? Вряд ли это было так. Валерия не помнила, чтобы она когда-либо на что-то надеялась. Она была азартным человеком и шла всегда до конца. И покуда конец не наступил — все так же продолжала идти. И эта странная ситуация не являла собой исключения.

Конец — это когда тебя попросту больше нет. Но покуда ты есть — ты идешь дальше.

Что бы тебя не ждало.

Она вздрогнула от неясного звука и не сразу сообразила, что где-то высоко над пустырем загремела гроза. Тем времени и в воздухе, и в окружающей среде произошли значительные перемены. Солнце окончательно пропало, оставив вместо себя лишь блеклый свет, а небо стало мутно-кофейным, опустилось так низко, что почти черкалось о землю. Ветер усилился и холод стал невыносим. Лера дрожала каждой косточкой, пытаясь согреть озябшими пальцами совершенно ледяные на прикосновение щеки и уши. Являлись яркие ассоциации с длинным пальто и теплым шарфом.

Но так, словно пыток было мало, кто-то сверху открыл гигантский кран — резко и на полную мощность обрушился ливень. Не помогли даже сухие, спутанные между собою ветви деревьев. Она промокла в секунду, а тело скорчилось от прошибающих спазмов.

Потеряв последние остатки выдержки, не имея больше ни сил, ни желания сопротивляться, Лера вскочила на ноги и побежала назад.

Ей казалось, что она не узнает эту дорогу, а точнее, просто не знает о ней, но ноги все же вели ее безошибочно домой. Лера миновала все те улочки, что видела несколько часов назад. Ничто никуда не исчезло, не переместилось, как должно было случиться, ведь во сне не бывает таких фундаментальных точностей! Не бывает же?

Она оказалась во дворе между высокими жилыми домами. Лужи кипели под ее ногами, быстро превращаясь в непроходимые озера. Из песочницы с наспех покинутыми игрушками, пенясь и раздуваясь, вытекал густой ручеек, преграждая ей путь. Лера остановилась, раздумывая от том, чтобы спрятаться в одном из подъездов, но поняла, что это ее не спасет. Укрывшись от дождя, она так или иначе не перестанет дрожать от холода, который и так уже кажется проник в нее полностью, не оставил ни одной теплой клетки в организме.

Если где-то здесь дом, в котором я жила раньше с родителями, думала она хаотично, значит только там я могу укрыться. Я не вижу другого выхода. Но в какой-то кошмарный момент она не смогла вспомнить, в какую сторону бежать, и паника едва не накрыла ее новой волной. Снова она заставила себя дышать ровно и вспомнить, где она сейчас могла бы находиться, если бы она находилась там, где она предположительно и находилась…

Шла почти интуитивно, упорно вглядываясь в улицы и постройки, и в скором времени поняла, что угадывает местность.

Со смешанными чувствами Валерия вошла в подъезд. Она ощущала запах земли, что доносился из подвала, слышала, как чавкают ее мокасины при каждом шаге, выпуская пузырьки. Снова ей стало страшно от зловещей реалистичности всего происходящего. И в то же время, ей приходилось напоминать себе, что она должна смириться с этим и не искать объяснений, просто максимально расслабиться и ждать развязки.

Дверь не заперта. Похоже, все точно так же, как она оставила, убегая. Сколько времени прошло? Стрелки на часах в маленькой прихожей отображали начало вечера. Неужели время здесь все же имеет значение?

В квартире было тепло, ее организм откликнулся мгновенной радостью и спокойствием. Она бесшумно закрыла дверь и пошла в свою комнату переодеваться. Одеяло валялось на полу, там же, где она бросила его, срываясь в бега.

В тот миг она внезапно осознала, что бесконечно устала от всего происходящего. Как и от собственных страхов и размышлений. Устала до полного изнеможения. Слишком много впечатлений для такого короткого периода. Холод очень медленно покидал ее тело. Она нашла в шкафу чистую одежду и пошла в ванную.

Сидела и смотрела как набирается горячая вода и при этом вообще ни о чем не думала. Потом очень долго нежилась и согревалась, не обращая внимания на отсутствие в воде пенки и всяческих аромамасел, к которым давно уже пристрастилась в своей повседневной жизни. Их просто и не могло быть. Важно то, что она совершенно расслабилась и согрелась. А после этого оставалось только одно — уйти в постель и заснуть так крепко, как она еще не засыпала ни разу в своей сумасшедшей жизни!

— 3

Лера лежала, не открывая глаз, понимая, что наступило утро, что жесткий пружинистый матрас под ней — это не французская двуспальная кровать в ее квартире на Печерске, матрас которой в отдельности стоил целое состояние.

Понимала, что слева задувает из плохо стекленного окна, что из угла, впритык к которому стояла ее полуторка, противно потягивает сыростью, которую трудно было вывести после зимовки.

И чем сильнее понимала, где она находится, тем крепче старалась закрыть глаза, не желая просыпаться, глубоко зарывшись лицом в пахнущую влагой пуховую подушку, так, что даже не могла дышать, — в надежде уснуть «обратно», вырваться из бредового оцепенения, которому ни по чем, никакими законами бытия не возможно быть явью.

Ну, пожалуйста, ну я очень прошу, возносила она свои молитвы ко всем существующим силам Вселенной. Ну будет уже с меня! Зачем повторять эту шизофрению снова? Я поняла все и с первого раза! Куда уж больше! Аллилуйа, Кришна, Будда… кто там еще? Ну хватит уже, хватит!

— Валя, вставай, а то проспишь, — голос мамы. Скрип двери. Стук ящиков стола. Какой-то шорох. Снова голос:

— Я дважды повторять не буду. Потом пеняй сама на себя!

Нееееееет!!!!!!!!……

Она молниеносно вскочила, будто намеревалась свернуть себе шею в этом прыжке.

Не удержалась от безумной усмешки. А что, если бы она и вправду налетела лбом на какой-нибудь косяк потверже? Что бы ей на это ответило то самое «нечто», что забросило ее в этот бредовый сон? Где бы она очутилась в следующий момент? Сколько Лера не представляла в своем ярком воображении коварные и зрелищные картины побега из эфемерной действительности, но что-то беспристрастно подсказывало, что она бы снова и снова возвращалась сюда, в эту убогую комнатку, в квартиру родителей, в 1987 год. Как в каком-нибудь «Дне сурка»!

Она горько и беззвучно засмеялась, падая назад на кровать.

Нет, это не «День сурка», это как в фильме с ДиКаприо, где ты нихрена понятия не имеешь, как глубоко ты спишь, и вообще, что происходит вокруг, но все кажется до забавного реальным!

Валерия схватилась руками за лицо, с такой силой жмуря глаза, что стало больно. Или Частилище! Какая-то искаженная реальность, о которой люди даже не догадываются.

Но ведь это должно же как-то прекратиться! О, боги, должно же быть этому объяснение?!!

Лера открыла глаза, оглядела сначала комнату, потом свои руки и ноги. Снова криво усмехнулась. Если она причинит вред своему телу, она непременно это почувствует, с чем и будет жить дальше, в этой реальности, минувшей 25 лет назад! Это более, чем понятно.

Но КАК такое возможно? Даже, если допустить, что кто-то придумал машину времени — она с ним не знакома! Она не просила забрасывать себя куда-то! И ведь она не в своем натуральном обличии, а в 15-тилетнем теле!

О, Господи, Лера, при чем тут машина времени?

Ты просто сошла с ума!

Помнишь, был какой-то триллер о том, как женщина думала, что она живет в обычном мире, а на самом деле оказалось, что она давно уже находится в псих больнице, под особым присмотром, и вся ее жизнь происходила только у нее в голове?

Но, постой, не удержалась она от контр-аргумента, а как же тот документальный фильм, помнишь, на одном из корпоративов, про киберпространства? Ученые в этом фильме утверждали, что существует множество схожих параллелей, и бывает так, что мы живем сразу в нескольких из них… И что временного пространства, в действительности, не существует. Что и прошлое, и настоящее, и будущее — находятся вместе.

Оооо!

Она снова вскочила. То пространство, в котором находишься лично ты, Валерия, называется «жопа»! И, возможно, тебе из него никогда не выбраться! Как тебе такая версия? А все потому, что нефиг было так бухать!

Она машинально начала собираться в школу. Разве был другой выбор? Если уж существуешь здесь и сейчас (единственное измерение времени и пространства, которые были ей понятны), то приходится хвататься за ту реальность, что единственно доступна, как за спасательный круг!

* * *

Школа. Она замедлила шаг, подходя к центральным воротам, куда группками направлялись дети и подростки с непривычным для Валерии видом.

Ах да, школьная форма! Ее передернуло. Синяя, черная или коричневая масса из грубой, несносимой шерсти! А этот кроваво-красный галстук «Алиса, миелофон у меня!» Жуткие колючие платья, черный фартук рабочего. Круглосуточно! Зимой холодно, весной — три шкуры слезет. И до чего антигигиенично!

Праздничный комплект — белые бантики, колготки и фартук. Просто вешайся! Воротнички а-ля гимназистка. Притом именно тут можно было «выпустить пар» — хендмейди крючком, добывай импортное кружево, вешай сахарную вату на плечи. Все равно останешься в робе — один из тысячи.

Она сейчас в восьмом. С восьмого носили костюм-тройку. Главное, не забудь, что длину юбки от колен все равно проверят линейкой. Боже, в это трудно поверить! «Изобилие» фасонов вообще радовало: плиссированная юбка, юбка со складками, с защипами и сборочками. Зашибись!

Для «мажоров» была своя форма, на вид почти ничем неотличимая, об этом мало кто знал, но Валерия помнила. Из импортного габардина — кажется, чешского. Ей такого «счастья» не отвалилось.

Что еще?

Вздыбленные челки, начесанные хвосты. Пергидроль и химическая завивка.

Модный кич для избранных: пластмассовая бижутерия, джинсы, брюки-бананы. Девочки-модницы в мини и макси. Юбки а-ля Шанель и широкие блузы с плечами, как у хоккеистов; главный атрибут (или как учили Леру в институте — центр композиции) — ремень на талии! Она задумалась об этом без интереса, в силу профессиональной привычки. Странно, но есть что-то схожее с ее 2012-м. Формы снова стали просторными. Ремни опять же, браслеты на все запястье. Насыщенные цвета, разновидность форм, нет принадлежности к одному силуэту. Спортивные сумки с длинной шлейкой через плечо, либо маленькие сумки-клатчи для дам. Хм… все так и ходит по кругу…

Только в 2012-м все кажется облагороженным, не смахивает на пародию. Парадокс, ибо пародией как раз и является. Ну а здесь, поглядеть, — коллекция неопытного дизайнера. И в придачу ко всему — бездарного.

Так всегда, если смотреть из другого времени, заключила про себя Лера. Все, что было раньше, выглядит до невозможного диким и смешным. К тому же она не в Париже на показе мод, а в небольшом советском городке.

Трудно было сдержать улыбку при виде этих уникальных челок, торчащих, как маленькие кустарники на головах старшеклассниц. Зато девочек в брюках не наблюдается, женственность и естественность все еще в моде. Так называемый «звездный» стиль еще не поглотил массы, даже «унисекс» еще не обкатан. Никто не идет в школу, имитируя облик суперстар по фотографии из соц сети (самый распространенный вид рекламы), в школу все еще ходят ради процесса, а не как на званую вечеринку.

Ничего-ничего, погляжу я на вас через — уже совсем скоро!

— Но вы же не думаете, что я на полном серьезе пойду туда? — прыснула Лера. Для чего? Ради ностальгической секунды? Окей. Сделано. Ностальгическая секунда прошла. Занавес!

Она не пойдет туда и не сядет за парту. Школа позади, к счастью. Не сказать, что она была для Леры, как заноза в заднице, ей когда-то нравилось учиться, оценки были на уровне, но и трепетных чувств по прошедшим временам она не ощущала.

— Я не знаю, в чем смысл всего происходящего, но не в том, чтобы я заново училась, — проворчала она, резко меняя курс и переходя на другую сторону улицы. — Адьес, амигас! Я теперь взрослая девочка! И в экскурсии по далекому прошлому не нуждаюсь.

Куда интереснее было пройтись по давно забытым улицам, чем торчать в душных кабинетах с незнакомыми утырками. Если уж некуда деваться, лучше выбирать ту лужу с дерьмом, что поменьше!

— Спасибо за право выбора! — Она скосила глаза к небу. Хотя, хрен его знает, одернула себя Лера, может, это земле поклониться надо? Где там рай или ад? Бог или черт! Кто ее сюда запихнул? Вряд ли наркотик действует настолько долго!

— Еще бы лучше сказали прямо, что надо от меня! Неужто слабо? Предстать пред очи и дать установку, мол, посиди тут и подумай, как жить дальше, дура эдакая! Это тебе вроде курорта! Вместо нар. Тогда бы я хоть знала, что это во благо мне. А то, что делать прикажете? Что?!! Или таков мой ад и нечего расслабляться? Как в какой-то виртуальной игре — сейчас выскочит монстр из-за угла и вцепится мне в жопу. Или что вы там придумали?

Валерия понимала, что идет по улице и орет, как безумная, задыхаясь от ярости. Понимала, что прохожие с интересом задерживают на ней взгляды. Кто-то даже откровенно начинал смеяться. Встречавшиеся на пути школьники перешептывались.

«Это действительно забавно, черт побери! Я теперь малолетний фигляр — вот моя новая реальность!»

* * *

Лера обошла почти весь город и с фотографической точностью восстановила в памяти все его здания и улицы, до мельчайших подробностей. Удивительно. Но теперь она здесь точно не заблудится. Если это имеет значение.

Город, в котором она жила когда-то с родителями носил почетное звание военного городка. Не такой уж городок, если судить по площади, да и военные структуры здесь располагались весьма солидные, и в большом количестве.

До чего все выглядело тухлым, ничтожным и мертвым. Никакого тебе хромированного блеска и ярких вывесок! Никаких тебе стеклянных высоток, бесконечного шума и движения, к которым она привыкла, как к воздуху. Вот именно, как к воздуху! А здесь так мало людей, машин, магазинов! Это тебе не столица, даже не современный город. Совдепия — одним словом!

Можно умереть от скуки и безысходности. Этот город в точности таков, каким он был в далеком 1987-м, — и нет никаких сомнений! Она действительно шла по этим улицам, как если бы шла по улицам любимого Киева еще позавчера. И пусть это не укладывалось ни в какие рамки, но это происходит с ней! Значит…

Значит что?

Так выглядит АД, Лера!!! Как тебе такая версия?!! Ха-ха-ха, ты же не думаешь, что попала бы в рай, дорогуша?

Либо еще ужаснее! Ты только представь: тебе прийдется пережить все заново! Заново!!! Закончить школу, поступить в институт, рвать задницу на конкурсах, убиваться для карьеры! И самое страшное — жить в Совдепии!!! О, Боже! Лучше в саму Геенну! Лучше к чертям, они ей что дети малые после всех ее конкурентов и кредиторов! Любые пытки — хоть в котел, хоть в пасть самого смердящего демона, ничего не страшно после индустрии моды!!!

— Да-да! Вы, там, — воскликнула Лера, — лучше отправьте меня куда положено! А то, клянусь, я вам еще устрою тут Садом и Гоморру!!! Слышали?!! Я не шучу! Даже у вас нервов не хватит! Вы забыли, с кем имеете дело?

Она стояла посреди пустынного тротуара, грозно размахивая руками, как актер перед затихшей публикой.

— Молчите? Бросили меня тут — и молчите?!! Пеняйте тогда на себя!..

Она не собиралась мириться с действительностью. Она либо развеет сон без остатка и вернется, куда ей положено, либо пусть пропадает все пропадом! Вот такая она — Валерия Черноус!

— 4

Забавно было войти в кафе, подойти к пожилой паре и попросить их купить ей поесть. Они смотрели на нее удивленными глазами, но возражать не стали. Она сказала, что забыла деньги дома и сильно хотела кушать. В общем, это не было ложью, она действительно нагуляла приличный аппетит, но идти на обед домой не возникало равно никакого желания. Так она не только смогла удовлетворить голод, но и проверить, сколь много ей сойдет с рук в этой новой реальности. Что ж, начало неплохое!

Только теперь она поняла, что ее снедает голод совершенно другого рода. Под «ложечкой» сосало от нестерпимого желания мстить и пакостить.

Проходя мимо маленького базарчика, она увидела лоток с яблоками, подхватила одно и демонстративно откусила. Продавщица поняла, что девушка не собирается платить и пригрозила, что позовет милицию. Лера преспокойно дожевала яблоко, брызгая соком и глядя на нее в упор. Женщина оказалась настолько шокирована ее поведением, что только растеряно отвернулась, не вполне убедительно возмущаясь, и слишком сосредоточенно принялась копошиться в ящиках с овощами.

— Я так и думала, — с презрением бросила Валерия, взяв еще одно яблоко.

То же самое она проделала, подойдя к столу, на котором горками возвышались семечки. Зачерпнула несколько больших пригоршней и, не отрывая взгляда от изумленного продавца, наполнила ими свои карманы. Он даже словом не обмолвился.

Ничего не изменилось и тогда, когда она вырвала из рук какого-то толстяка стакан с газировкой, который он только-только взял из автомата. Она сделала глоток и с отвращением сплюнула:

— Это что еще за дрянь?

Она смотрела на него с откровенным вызовом, но он как будто окаменел и лишь недоуменно таращился. Лера с ненавистью разбила стакан об асфальт.

— Да здесь одни клоуны, я погляжу!

Она поняла причину столь сильного их потрясения, когда проходила мимо витрины кондитерского магазина и поймала свое отражение. Она тщательно пыталась разглядеть в стекле Валерию Черноус, королеву эпатажа. Но там была лишь хрупкая девочка с длинной косой, в синей болоньевой куртке нараспашку и школьной форме.

Ком подкатил к горлу. К этому невозможно привыкнуть. Просто никак! Она закрыла на миг глаза. А стоит ли к этому привыкать? Так или иначе, все это дурацкое недоразумение, дурной сон! Вот увидишь, Лера, вот увидишь…

Она открыла глаза и снова взглянула на юное невинное создание. Что, интересно, думали продавцы? Что она сбежала из интерната? Голодная и злая девочка-подросток? Ей все равно, что на нее накричат или позовут милицию? Да кто ж из нормальных людей станет звать милицию при виде голодного ребенка?!!

Но невинное круглолицее отражение коварно улыбнулось ей. Взгляд остановился на множестве интересных лакомств, красиво разложенных на витрине. Девочка облизнулась.

Какие они были на вкус — совдеповские сладости? Хоть убей — не вспомнить!

Лера вошла в магазинчик, в котором было довольно многолюдно. Люди покупали торты, пирожные, конфеты и другое кондитерское изобилие большими коробками. Запах кремов, шоколада, миндали, свежей выпечки и ванили вводил в состояние транса. Обычно Лера крайне редко позволяла себе пиршество из сладких калорий, но чего ей бояться сейчас — крохотульке весом в сорок килограмм?

Тут не все было так просто, как на улице у лотков. Но от того лишь забавнее.

За высоким прилавком стояли продавцы в белых фартушках, которых было не просто обмануть и которые паковали сладости тому, кто уже расплатился. Только Лера и не думала отказываться от идеи распробовать лакомства прошлого.

В голову ей вдруг пришла совершенно гениальная мысль. Она приблизилась к мужчине у края очереди и опустив глаза, изобразив смущенность и печаль настолько, насколько сумела, потрогала его за локоть и тихим, совсем робким голосом произнесла:

— Я воспитанница интерната, сегодня у меня день рождения. Мои родители должны были встретить меня здесь и купить сладостей. Но…

Она театрально прикусила губу.

— Но они не пришли… А мне так мечталось, что я попробую нежного эклера с заварным кремом…

Мужчина уставился на нее с совершенно тупым выражением, брови его поползли на лоб:

— Девочка, как не стыдно попрошайничать? Иди назад в интернат!

— Неужели вы совсем обеднеете, если купите ребенку немного эклера? — Лера даже возмутилась.

Он нагнулся к ней, стремясь говорить потише, потому что люди в магазине все как один повернулись к девочке, и он явно не горел желанием привлекать к себе внимание. На лице отобразилась ханжеская строгость, но только он открыл рот, бабуля, что стояла впереди него, взволнованно спросила:

— Ты хочешь эклера, деточка? Сколько, милая? — и полезла трясущимися руками в свой старенький кошелек.

Не успела Лера что-либо ответить, как к ней обратилась еще одна женщина, явно жена военного, определила она по ее негнущейся прямой спине, строгому, но элегантному костюму из шикарного твида, высоко поднятой голове и по лицу, преисполненному высочайшего достоинства. Никаких эмоций, когда она сказала:

— Давай я тоже что-то куплю, выбирай.

— А эти чудные «каштаны» ты пробовала? — отозвался кто-то из дальнего угла магазина.

— А трубочки? Может, хочешь козинак, рахат лукума или пряников в глазури?

Лера только удивленно кивала, чувствуя, как во рту образуется слюна.

Продавщица, которая сначала намеревалась завернуть ее пирожные в бумажный пакетик, все же передумала и взяла небольшую коробку. Все взгляды добрых людей в магазине были обращены на нее, на то, как аккуратно она складывает сладости для бедной девочки. Негоже было оплошать под этим пристальным надзором, и, поколебавшись самую малость, продавщица добавила в коробочку еще и несколько конфет от себя. Вторая продавщица сыпнула ирисок.

Какое благородство! Какая святость! Казалось, даже запах в магазине стал слаще и ароматнее от сердечности этих граждан.

Лера с трудом сдерживала себя, чтобы не расхохотаться во весь голос, чувствуя, что почти уже не способна владеть своим лицом и вот-вот ее перекосит. Она низко пригнула голову, что больше походило на стыд и смущение, и с силой сжала губы, чтобы сквозь них не прорвалось ни звука.

Мужчина стоял с ошарашенным видом.

— Вы хотите, чтобы она одна все это съела и заболела? — спросил он в конце концов. На него мгновенно зашикали, стремясь пристыдить такую явную бесчувственность, так удачно подчеркивающую при этом их собственную щедрость.

— А она не одна это съест, верно, деточка? Она поделится. В интернате всегда есть с кем поделиться. А вы, сразу видно, что детей не имеете!

— При чем тут это? — Лицо мужчины налилось кровью. — Я бы ей вообще не верил, раз попрошайничает.

— Она не попрошайничает, — отрезала сердобольная бабуля, находясь на грани слез. — Что ей делать, умереть от стыда? У нее сегодня день рождения, а ее оставили без подарка! Просто возмутительно, когда родители такие безответственные.

— Лучше уж пусть честно попросит, чем украдет, — ровным голосом произнесла жена военного, прямо глядя перед собой, все с тем же каменным лицом, знающим любое дело.

— И то верно, — поддержал кто-то. — За честность, как говорится, можно все простить. И пусть эту честность в себе и развивает. А интернат, ты не волнуйся, это дело временное! — Ей подбадривающе подмигнули.

Лера поняла, что просто упадет сейчас на пол и забьется в истерике! Ну и кино!!! Развиваю честность! Как же иначе!

Она приняла из заботливых рук продавщицы полную коробку сладостей, не соизволив даже сказать «спасибо», — и юркнула в дверь. Пробежала несколько метров, завернула за угол соседнего здания, приникла с стене и разразилась безумным смехом.

Ну что за люди? Как же просто их облапошить! Ей богу, в своем стремлении помогать они становятся слепы! А я то! Вива сообразительности!

Валерия открыла коробку и с удовольствием принялась за лакомства. Ах, вкус детства! Вот он какой! Все такое сочное, просто тает на языке. Пожалуй, это единственный момент в гнилой реальности, который ее действительно порадовал, подарив истинное наслаждение.

В коробке оставалось еще много сладостей, когда она вдруг почувствовала прилив тошноты. Эклер уже не казался воздушным, а просто таки сочился чем-то жирным, тяжелым и липким. Взглянув на недоеденную трубочку в лоснящихся пальцах, Лера бросила ее к остальным лакомствам и быстро закрыла коробку. Что же ей делать? Подумав немного, она решила отправиться к заброшенному пустырю, на который набрела вчера. Почему нет? Все равно нужно занять себя чем-то, пока… Пока что?

Она не знала ответа. Но по-прежнему верила, что все это скоро закончится так же внезапно, как и началось.

— 5

Когда-то она любила спать на боку, поджав под себя ноги. Это называется «поза эмбриона». Люди, что спят в таком положении, отличаются особой ранимостью и нуждаются в постоянной опеке. Так это было или нет, но позже эта поза перестала казаться ей удобной. Валерия нуждалась в том, чтобы раскинуть пошире руки и ноги, резко перекатывалась с боку на бок, а если ей и удавалось уснуть спокойно, то лишь на животе. Эта поза «звезды» подтверждала собственный звездный статус, а склонность спрятать живот ближе к утру — привычку рисковать.

И все же сейчас она отметила сквозь сон, что лежит именно в позе «эмбриона».

Лера быстро вскочила и стала яростно тереть глаза кулаками, пока не услышала голос мамы:

— Ты уже проснулась? Не три глаза, а то покраснеют! Держи вот свою блузку, я сняла только что со шнурка. Нужно погладить, так что вставай…

Что-то легкое упало на колени и запахло стиральным порошком. Лера перестала тереть глаза, и когда мерцающие блесточки и красная рябь рассеялись, увидела белую хлопковую блузку у себя на коленях.

— Какой кошмар, — протянула обреченно, поднимая, чтобы рассмотреть получше. — Теперь я знаю, как выглядит ад для модельеров!

— Я тебя не слышу, — отозвалась мама с кухни. — Иди жуй — быстрее проснешься! Потом собирайся, да не зевай. Я уже выхожу, так что не оттягивай. Опоздаешь — пеняй на себя…

«Опоздаешь — пеняй на себя…» — с этой фразы начиналось каждое утро.

Активно уплетая свой завтрак на кухне, краем глаза Лера следила за тем, как быстро и методично мама собиралась на работу. Всегда одинаковые костюмы, одно и то же время на часах. Как будто она программа, а не человек. Не от этой ли жизни когда-то убегала Валерия — в мир красок и впечатлений? Это же просто с ума сойти можно, каждый день — в точности такой, как предыдущий! Как ты смогла так жить, мам?

Но стоило матери переступить порог, девушка вскочила, оставив полупустую тарелку на столе, и побежала в свою комнату.

Итак. Иголка, нитки, ножницы. Здравствуйте, мои родные! Жаль, что еще не было швейной машинки, ее Лере купят только через год. Но это ничего, она неплохо умела справляться с ручным стежком.

Она спешила не от того, что хотела одеть эту блузку, и явно не из вдохновения, но исправить это уродство — дело чести! Ну вот, спустя какое-то время уже не было так заметно, что блуза с чужого плеча. Мода тех времен требовала объем, но все же ее хрупкие плечи больше не утопали в бесформенном белом облаке слишком явно.

Ткань — самый удивительный материал, сравнимый разве что с глиной в руках опытного скульптора.

На перешив Лера потратила около часа, не отрываясь ни на минуту, и когда сама блуза уже имела вполне пригодный вид, она поняла, что это далеко не все. Жизненно важно заменить пуговицы. Хотелось на золотые. Только не эти — верх фантазии безымянного дизайнера — пластмасса, имитирующая слоновую кость! Бррр! И даже это еще не придел! Сюда еще нужен тонкий золотой ремешок, без него весь вид вообще ничего не стоит. Но где ж его взять?

Валерия сидела в полной растерянности на полу своей комнаты.

Как же все просто в 2012-м, думала она со вздохом, понимая совершенно безошибочно, что ни таких пуговиц, ни тем более ремня — днем с огнем не сыскать в 1987-м. Вероятнее всего, нужны специальные связи… Она серьезно задумалась. Или декоративная краска. Может, сошла бы поталь. Нужно обойти все магазины, которые она помнит. Валерия не умела бросать начатое, это главная черта ее характера. Пока не поставит точку — гореть всему адским пламенем!

Пришлось потратить целый день на поиски всего необходимого, дабы преобразить чертову блузку. В кожгалентерее нашелся нужный ремень, а в комиссионке висело пальто с подходящими пуговицами. Вот только стоило это все — целое состояние!

Пребывая в угрюмом настроении, Лера возвращалась домой ни с чем. Неужели в этом сне не могло бы найтись подходящего для меня варианта, недоумевала она. Придется вернуться в кожгалантерею и стащить ремень! А что? Она никогда бы не сделала подобного в реальной жизни, но ведь сейчас она не в реальной жизни, верно?

Что мешало вчера налопаться сладостей до отвала, не отдав за них ни копейки? Она всегда получала желаемое в своей настоящей жизни, ну а в этой — и подавно. Если у нее нет возможности купить этот чертов ремень, она просто возьмет его, но от цели своей не откажется.

Первое! — вдруг взорвалось в голове, как прозрение, — она не смогла конкурировать с большим рынком, потому что не хотела делать приемлемую цену. Она почему-то решила, что ее платья должны стоить почти как «Мерседес»! Это казалось нормальным при наличии скандального имени и больших расходов. Но ведь спусти она цены и сделай серию побольше — она бы только выиграла! Это здесь ремень может стоить, как ювелирное изделие, называясь волшебным словом «дефицит». Но в 2012-м подобные вещи — не дефицит!

Второе! Состояние моды там, где находилась сейчас Лера — в депрессивно-маниакальном состоянии, иными словами не назовешь. Фабрики мнят, что шьют приличные вещи, а женщины — от жен генералов до простых рабочих — уповают на импорт и спят с иностранными журналами под подушкой. Вот в чем главный конек того времени — индивидуальность! Вот почему тот, кто попал в струю, внес свое имя в историю моды!

В новом тысячелетии делать имя будет просто не на чем! Сегодня ты купил себе эфир, но завтра его купил кто-то другой — и о тебе немедленно забыли. Произвести открытие в моде невозможно, все уже открыто, все катается по кругу — как заевшая пластинка. Да и ничего нового никто не требует, все предусмотрено наперед, только фильтруй и подгоняй под нужды просящих!

Но те, кто стали настоящими китами, начинали с простого — подарили людям их заветные мечты! Они сделали революцию! Господи, они действительно дали людям то, в чем те нуждались!

И если бы она начала делать моду прямо сейчас, а не через десять лет… Ведь тогда уже будет не та революция. Тогда будет чуточку поздновато. Но сейчас, вот если бы просто сейчас!!!..

— Эй, Валь! — Кто-то дважды окликнул ее, но Лера не сразу поняла, что обращаются к ней, поглощенная своими открытиями. К тому же слишком трудно заново привыкнуть к старому имени. Когда ее потрогали за локоть, она вздрогнула от неожиданности.

— Ты чего в школу не ходишь? Куда идешь? — посыпались вопросы.

Лера оторопело разглядывала девушку, с трудом припоминая, где они встречались раньше.

— Что это ты смотришь, будто в первый раз меня видишь? — Девушка с жуткими прыщами и длинной темной косой, из которой выбились мелкие колечки и торчали пушистым облаком вокруг головы, похоже, даже обиделась. Лера стала вспоминать. Да-да… вечно эти прыщи, мятый свитер, который она носила с шестого класса, кажется, не снимая…

Надя. Фролова Надя.

Сперва хотелось сказать что-то колкое, ведь все и всегда только так и делали, если речь шла о Наде. Такой была ее роль в классе — чучела, который словно для того и существует, чтобы его чмыряли и пинали. До того укоренившаяся традиция, что никому и в голову не приходило, что может быть иначе. Вот и Лера сейчас почти машинально, несмотря на все прошедшие, казалось бы, годы, готова была отреагировать на девчонку с неизменным отвращением, ответить едким замечанием.

И уже практически открыла рот, чтобы сказать что-то из того, что они всегда говорили ей в школе: «Иди помойся, пока никто не умер!», или: «Ты знаешь, какое самое лучшее средство от прыщей? Мешок!»

Но было еще кое-то, что неумолимо вспыхнуло в памяти и невольно резануло, как острый нож. Это заставило Леру прийти в себя.

Она ведь так хорошо запомнила имя девочки не только потому, что над ней все потешались в классе…

О том напишут даже в местной газете, новость облетит все уста, снова и снова приводя людей в ужас при одном упоминании. И какое-то время та далекая картина будет являться ей в ночных кошмарах во всех своих деталях и подробностях…

На выпускном вечере, то есть через два года, напомнила себе Валерия, парочка недоносков, которых якобы так и не найдет милиция, зверски изобьют и изнасилуют эту девочку прямо на спорт площадке во дворе школы, в нескольких шагах от торжественного зала, где счастливые выпускники будут веселиться и танцевать вальсы. Ее крики никто не услышит. А молодые насильники, одурев от хмельных паров и чувства вседозволенности, вообразят, что имеют право на такой вид издевательства.

Ее обнаружат спустя какое-то время, окровавленную, полуголую, лишенную чувств от шока и боли. Валерия до сих пор помнила то ужасное старомодное платье бледно-голубого цвета, что было на девушке в тот вечер. Только по нему, а точнее по его обрывкам она узнала Надю. Такое не возможно забыть, сколько бы жизней ты не прожил! Теплый летний вечер — радостный и воодушевленный, ничем не предвещающий беду. Разносящаяся по округе музыка, перезвон посуды и бокалов, сливающийся с шумом голосов. А потом кто-то прибежал и стал рассказывать немыслимые вещи об изнасиловании, и все, как один, рванули к турникам, чтобы убедиться собственными глазами в правдивости сказанного и рассмотреть подробности. Но шарахались в ужасе, теряя дар речи.

К тому моменту, пока кто-то первый, наконец, опомниться и побежит вызывать скорую, Надю сможет увидеть каждый желающий. Они окружат ее плотной толпой, и сперва тихие возгласы, потом громкие перешептывания и, наконец, настоящий голдеж окружит ее, прячущую лицо в песок, сжавшуюся в комок, не способную говорить или двигаться. И не сразу, далеко не сразу кто-то решиться опуститься перед ней на колени и попытаться чем-то помочь, понимая, что придется навсегда испортить ее кровью такой дорогой новый костюм…

Сразу после реанимации, не выдержав душевной травмы, Надя покончит с собой…

— Я просто… — проронила Лера, стушевавшись.

— Что так смотришь, будто не узнаешь? — снова спросила Надя.

— Просто… — Валерия постаралась унять дрожь в голосе и сделала несколько непроизвольных движений, чтобы вернуть тепло похолодевшим от ужаса конечностям. Не каждый день встретишь человека… которого уже нет… — Я задумалась…

— О чем? — не отставала девчонка.

Она была достаточно словоохотлива, особенно с Лерой, всегда стремилась подружиться. Но из жадности на дружеское общение становилась просто невыносимо назойливой.

— Похоже, не я одна прогуливаю? — спросила Лера, с гложущим чувством понимая, что делает это из жалости.

— Я отпросилась, у меня месячные! — громко объявила девушка, как какую-нибудь чрезвычайно ценную весть.

— Благодарю за подробности, — Лера невольно смутилась и отвернулась от нее.

Запах пота был таким отчетливым, прошибающим, действовал удушающе. Жалость тут не поможет, выносить его просто невозможно, стонала про себя Валерия.

Однако стоило отступить немного, девчонка снова вплотную придвигалась, нисколько не понимая своего несносного воздействия.

— Так куда же ты идешь? — продолжала выспрашивать Надя.

Лера достаточно неохотно поведала про свои попытки разыскать золотые пуговицы, или хотя бы просто золотую краску.

— Тоже мне проблема, — хмыкнула Надя с неким торжеством. — У меня есть такая краска. Ну, как бы не у меня, а у бати. Он перед тем, как устроился сторожем, работал разноробочим в одной мастерской, пока его не выгнали. Краску, кстати, если не использовать, она портится. Так что, я тебе ее отдам, если хочешь.

Лера с любопытством взглянула на нее:

— У меня есть три рубля…

— Я не буду брать деньги, — прыснула Надя. — Ну ты даешь! Пошли, я тут живу, — она ткнула пальцем в пятиэтажку в метрах десяти от них.

Лера колебалась. Может, проще стащить все необходимое в магазине? Переться к Наде домой нет никакого желания.

— Пошли, — настаивала девчонка. — У меня дома некрасиво, но это ничего! Из класса еще никто не заходил, ты будешь первой. — И похоже эта мысль приводила ее в настоящий восторг.

Заметив искорки надежды в бесцветных глазах девочки, Лера решила, что не имеет права ей отказать. Черт бы побрал эту жалость!

То, что дома у Нади было «некрасиво» — слабо сказано. Лера невольно даже вздохнула с облегчением, что именно она, а не кто-то другой из школы оказался сейчас приглашенным к ней в гости.

Похоже, в квартире вообще никогда не делался ремонт. Облезлые стены, вытертый пол. И прибиралось от случая к случаю. А запах!

— Что так смердит? — спросила Лера, закрывая нос, чтобы ее не вырвало. — Бражка?

Надя пожала плечами:

— Ты через пару минут привыкнешь.

— Не думаю.

— Чай хочешь? Есть немного масла на хлеб…

— Нет! Спасибо. Ты мне краску обещала…

— Ну да, — девочка вздохнула. — Я надеялась, что может ты побудешь хоть немного у меня в гостях. Ко мне никто не заходит…

— Нет, извини, правда, может в другой раз! — быстро заговорила Валерия. — Я должна еще многое успеть, пока мама вернется с работы. Так что с краской?

— Я ее поищу в кладовке, подожди пока на кухне или…

— Нет-нет, — запротестовала Лера, — я лучше тут, в прихожей…

Страшно даже представить, что там дальше в квартире. Через открытые двери проглядывалась часть спальни: не застланные кровати без белья — просто старые одеяла, какие-то рогожки вместо простыней. На кухне грязь и бардак. Ком невольно подкатил к горлу Валерии.

Неужели так можно жить? Она никогда раньше не подозревала, что есть люди, способные вот так жить!

Надя открыла дверь кладовки и оттуда вырвался резкий запах брожения. Лера пулей вылетела из квартиры, ей показалось, что она если не упадет в обморок, то наверняка ее вывернет наизнанку.

Следом за ней выбежала Надя с маянезной банкой бронзового цвета.

— Ты куда? — спросила она с испугом.

— Прости, я понимаю, что ты меня в гости пригласила, но… я не могу! Этот запах!

— Я же говорила, что у меня дома некрасиво, — ответила девочка, опуская глаза. — Понимаешь… Папа пьет, никакие врачи ему помочь не могут. Он сам эту бражку делает и выпивает ее, пока она еще бродит… Мама тоже часто с ним пьет. Это чтобы он ее не бил… Он когда не спит, напившись, он все ломает, и нас бьет…

— Почему вы не бросите его? — изумилась Лера.

— И куда нам идти? Квартира то его. И денег нет…

— Послушай, но так нельзя. — Валерия была смущена и возмущена одновременно. — Тебе же столько всего надо! Я не только про одежду, а вообще, знаешь… про гигиену… О, Боже! Ты ведь хотела, наверное, чтобы кто-то это увидел, да? Чтобы стало ясно, почему ты ходишь замызганная и всегда в одном и том же?

— Нет, я хотела дать тебе краску, — ответила Надя, не поднимая глаз.

Лере достала свои три рубля.

— Я за эти деньги все равно бы ничего не купила…

— Нет, не надо, — замахала руками Надя.

— Эта краска стоит дороже! — настаивала Валерия. — Тебе за нее еще и влетит…

— Не влетит, он ее все равно пропьет. Забирай и сделай что-то красивое…

— Я не могу взять просто так…

— Можешь! Я дарю.

— Послушай, — вздохнула Лера, понимая, что масло, которым собиралась потчевать ее одноклассница, — настоящая редкость и праздник в доме, девочка явно жила впроголодь. — Меня родители приучили — ничего не брать просто так. Я же никогда ничего тебе не дарила, верно? А теперь дарю тебе деньги, ты сама купишь, что нужно. Идет?

Девочка замерла в нерешительности.

— Три рубля — это слишком много для подарка, — сказала она. — Но, знаешь, — ее глаза внезапно загорелись, — может только восемнадцать копеек? Я видела в магазине лак для ногтей за восемнадцать копеек — красный такой, красивый! Ну и еще помада за шестьдесят копеек.

— Помада стоит шестьдесят копеек? — Лера непроизвольно вытаращила глаза.

— Ну да, там есть еще за рубль двадцать, но это слишком дорого…

— Это то, что ты хотела бы в подарок? — спросила Валерия с удивлением. — Помаду и лак? Но куда бы ты красилась? В школу нельзя…

— Я же когда-то ее закончу, — пожала плечами Надя. Она даже не догадывалась, насколько выглядит глупо. Такие вот мечты!

— Тогда и купишь, — заметила Лера.

— А если не на что будет?

«Несчастный ребенок! И это я тут психую? Она хочет того же, что все — выглядеть красиво. Думает, помада поможет. И хорошо, если хватит ума воображать дома перед зеркалом, а если попрется так на улицу, еще лучше — в школу? Все равно как утке обмазать себя сметаной, завернуться в тесто и залезть в духовку!»

— А знаешь, что еще можно купить? — подсказала Валерия. — Пирожков!

— Ну ты даешь! — Надя резко засмеялась. — Это много пирожков! Я лопну!

— А ты сразу столько не покупай, — ответила Лера. — По два-три каждый день.

— Хм-м… Ты права! — воскликнула Надя. — В школе! Во время обеда.

Было видно, что ей уже не терпится получить поскорее свои деньги.

Лера отдала ей три свернутые вместе купюры и девочка жадно выхватила их холодной и неприятной на прикосновение рукой.

— Жаль только, что ботинки за три рубля не купишь, — пробормотала Надя с тихой досадой.

Лера взглянула на ее ноги. Сразу стало все ясно. Чертовски истертые и поцарапанные башмаки напомнили ей персонажей Диккенса. Судя по всему, они невынсимо жали ей, потому что пальцы, казалось, вот-вот прорвутся сквозь жесткий дермантин. Очевидно причиняют немало мучений при ходьбе.

— Это, — Лера с трудом нашла слова от потрясения, — это разве единственные твои ботинки?

— Немного старые, — вздохнула Надя.

«Немного?!! — воскликнула про себя Лера. — Мне бы твой оптимизм, милая!»

— Знаешь, — спохватилась она. — А ведь краска то и стоит, как ботинки!

— Правда, что ль? — Надя смотрела с недоверием. — Неет, ботинки очень дорого стоят…

— Я точно знаю! И вот что думаю. Я добавлю сюда ботинки, которые не ношу. У тебя размер, вижу, чуть меньше моего, а я из них выросла, так что тебе как раз будут в пору.

— Но их же может носить твоя младшая сестра, — удивилась Надя.

— У меня нет сестры.

— А двоюродная?

— Мои двоюродные сестры уже после школы.

— Ну все равно их можно продать…

— Я хочу их тебе отдать! — Голос Леры стал жестким, как и всегда, если кто-нибудь начинал с ней спорить.

— А твои родители…

— Ну хватит! — Лера постаралась унять командный тон, чтобы не обидеть ее. — Ботинки валяются на антресолях, пусть служат по назначению.

— А какие они? — Нето задумалась, нето замечталась девушка.

Лера устало вздохнула:

— Увидишь…

Она поспешила домой.

Просто не верится, что Надя была отличницей, оставаясь при этом настолько глупой в тех вопросах, которые для любого ее сверстника — плевое дело. В другой жизни Лера ни за что не захотела бы иметь с ней дело. Но девчонка не умела общаться и от того казалась дикой. Она не знала, что такое внимание, кроме того, что доставалось ей в школе. Родители Нади — настоящие деграданты! Они виноваты во всем — начиная ее извечным голодом, ролью жертвы и заканчивая самоубийством!

Она шла по городу, всячески пытаясь сконцентрироваться на окружающем. Все другое — не так, как в ее памяти. Тогда Валерия смотрела на мир еще детскими глазами.

И тело странно на все реагирует. Даже на дуновение ветра. Кожа такая чувствительная — рехнуться можно! Гормоны? Как же получилось, что в голове сохранился возраст, а тело снова юное — со всеми этими бурями внутри?..

* * *

Краска, к ее великому изумлению и потехе, превзошла все возможные ожидания.

Пуговицы Лера изъяла со старого детского жакета, — нашла его еще утром на антресолях, собственно, с этой целью и перевернула едва ли не всю квартиру. Тогда то и обнаружила старые ботинки, про которые говорила Наде.

Для ремня срезала двойную шлейку с маминой старой сумки в кладовке, — она оторвалась на месте крепления, из-за чего в сумке теперь хранились газеты.

Уже готовые «хэнд-мейды» сохли на балконе, когда пришла мать.

— Вы с отцом ужинали? — спросила она с порога.

«Вот черт! — опомнилась Валерия. — Я бы и заглянуть к нему не посмела!»

— Мы тебя ждали, — выкрутилась она, хватая из рук матери сумки с продуктами и волоча их к холодильнику.

— Осторожно, — прикрикнула мать, — яйца побьешь! Понеслась, как у черта на рогах!

Позже, помогая маме готовить, она рассказала про ужас, который застигла в квартире у одноклассницы, и про то, что собирается отдать Наде свои ботинки.

Мама покачала головой:

— Люди живут, как животные. Трудности знакомы всем, но если человек опускает руки, прекращает бороться — хорошего не жди. И больше всего страдают дети! Конечно, отнеси ей ботинки… Но зачем ты брала у нее краску?

Валерия поделилась идеей по обновлению блузки.

Мать удивилась:

— А чем тебе не нравилось, что было?

— Тем, что это массовое производство.

— И что? Где-то журналов уже насмотрелась?

— Долго объяснять…

— И при чем здесь золотые пуговицы? — продолжала мать, чистя картошку. — И свои были хороши. И тогла уж почему не черные, розовые или еще какие-нибудь?

Лера не ответила, желая замять тему, чувствуя себя как на экзамене. Разговоры с матерью о моде никогда не были популярными. И заканчивались спорами. Даже если весь мир был готов признать Валерию Черноус как талантливого дизайнера, если армии модников боготворили бы ее идеи, мать все равно не признала бы и не поняла того, что она делает.

— Мода, мама, помогает самовыражаться, то есть выделяться из толпы. Именно поэтому, любая вещь, что становится достоянием массы, мгновенно перестает быть модной. Белое с золотым — это способ самовыражения для нынешнего года, одна из тенденций восьмидесятых. Через 25 лет, кстати, это сочетание снова будет модным, разве что силуэты будут несколько…

Валерия запнулась, заметив изумленный взгляд матери. И решила занять рот чем-то более подходящим — подхватила с тарелки маленькую маринованную помидорку и бросила за щеку.

— Да, — вздохнула мать, наблюдая за тем, как тщательно Лера пережевывает помидор, изучая тюль на окне, — чувствую, молодежь далеко пойдет со своим желанием самовыражаться. У нас когда-то таких запросов не было. Столько усилий: перешивать, перекрашивать — из-за непонятной идеи, только потому, что в голову взбрело или где-то так в журнале написано. А твоя одноклассница в это время не только про тенденции не знает, она про чистое белье, возможно, не знает, и вряд ли стала бы красить пуговицы в другой цвет…

— Обезьяны тоже когда-то не знали, что можно взять палку, — пробормотала Лера с набитым ртом.

— Что? А при чем тут это? Я говорю про пижонство.

— А я про эволюцию. Коко Шанель, например, сделала настоящий переворот в моде…

— Чем твоя башка забита? Ты что — Коко Шанель? — возмутилась мать.

— Хорошая мысль, — заметила Лера. — Почему бы, кстати, и нет?

— Какой стыд, — протянула мать, трагично качая головой. — Какого надменного ребенка я рощу!

— Может, ты и права, — грустно подытожила Валерия. — Вырасту, скорее всего, циничной сволочью.

— Ну все, — вскипела мать. — Вон из кухни и чтоб я подобных речей больше не слышала! Ты сегодня без ужина. Посиди голодной и подумай о своем поведении.

Лера, успев налопаться помидор, спокойно поднялась и пошла к себе в комнату. Она подумала о том, что у нее еще осталось много золотой краски. Не пропадать же добру. Золотые аксессуары могут заинтересовать еще кого-то. Почему бы не наведаться завтра в школу? Ведь на хорошей идее можно хорошо заработать, главное, найти клиента. Можно начать с простого, с ремней и браслетов, например…

Она как раз перебирала свой гардероб с множеством непонятных вещей, ломая голову над тем, как все это можно «переиграть», когда вошла мама и позвала ее ужинать.

— Но я же сегодня не ужинаю, — напомнила Лера.

— Я тебя прощаю, но чтоб больше подобной чепухи я от тебя не слышала, — сказала мать с претензией на примирение.

— Тогда мне прийдется отказаться от всех ужинов, обедов и даже завтраков, — вздохнула Лера.

— Это еще почему?

— Потому что я не смогу бросить моду. Я скорее умру, чем откажусь от нее…

— Ясно. — Мать сдержанно кивнула. — Это все влияние. Поживем — увидим. Пока окончишь школу, еще семь раз передумаешь…

«Хотелось бы мне, чтобы ты была права, мама, — подумала Валерия. — Но даже, если мода станет самым большим моим разочарованием в жизни, но ничего другого я просто не могу и не умею. Через десять лет ты еще порадуешься за меня, вот увидишь…»

- 6

Снова жесткий старый матрас, холод, проникающий под одеяло, и воробьиный галдеж за окном.

Мамино «Вставай… Опоздаешь — пеняй на себя…»

Ее четвертое утро в бреду!

Лера встала в неописуемо злобном настроении. Голова раскалывалась, словно она билась ею о стену весь вечер накануне. Что это — акклиматизация?!! Привыкание к новым обстоятельствам? Какого черта она засыпает и просыпается здесь уже которые сутки подряд?!! Это уже не смешно!

— Что такая надутая? — спросила мать, когда Лера вошла на кухню, но она скорее напоминала поломанную марионетку со спутанными волосами и трагичным взглядом. Ей было страшно, казалось, еще страшнее, чем тогда, в первое утро. Она посмотрела на мать.

«Пырни меня ножом… Ударь… Сделай что-то такое, чтобы я поняла, где я и что со мной происходит…» — не терпелось крикнуть в отчаянии. Но мать смотрела так опасливо и напряженно, что Лера не посмела.

— Все нормально, — сказала она усталым чужим голосом.

— Ты в школу идешь?

— Чаю только выпью…

— Ну смотри мне. — Еще один быстрый взгляд напоследок.

«Да пеняю я! Уж как пеняю! — закончила про себя Лера. — Вот встану сейчас и расшибусь о стену — и тогда уж буду пенять во всю силу…»

Она сидела на кухне очень долго, находясь в состоянии, приближенному к ступору. Сердцебиение замедлилось, глаза не двигались и дыхание стало совершенно неощутимым. Лишь немного сдавленные виски, отдаленный гул в голове и периодически прорывающееся чириканье напоминало что-то общее с реальностью.

Какие-то более менее четкие мыслеформы в ее сознании так же не наблюдались, скорее, проплывали небольшие тучки, размазанные и блеклые, как неровный туман. Она слишком отчаялась думать. Она устала каждую минуту тщиться понять причину происходящего. Устала удивляться и протестовать. Устала искать ответы, на которые никто не желал отвечать. Она в этом месте, но у нее уже нет сил сплетать это с логикой, объяснять это, как сон, в котором ты просто принимаешь некие решения, даже что-то творишь, только потому, что и во сне мы обязаны что-то делать, как-то реагировать, совершать процесс движения и развития.

Что толку ей силиться что-то понять? Она здесь… Случилась какая-то подмена… Специально или нечаянно — уже не имеет значения.

Да, она здесь… И, черт побери, как же хочется выпить чего-то покрепче!!! Затянуться поглубже…

В соседней комнате послышался кашель и Лера внезапно очнулась.

Она медленно поднялась и прошла в коридор. Остановилась у двери и прислушалась.

Он снова закашлял. Ее отец…

* * *

Отец не отличался многословностью, а в те минуты, когда его что-то волновало, становился еще молчаливее. Лицо оставалось сосредоточенным, даже отстраненным, а мысли погружались в такие материи, каких не мог вообразить ни один болтун.

Только будучи уверен в том, что мнение его принесет пользу, а решение принято незыблемо, он высказывался короткими, конструктивными фразами.

Лера имела довольно неполные и немного двойственные представления о собственном отце.

С одной стороны — военный. Несомненный ум, воля, вышколенность и сдержанность во всех проявлениях. Командирский дух. Но, что несвойственно командирам, — никакой требовательности к окружающим. Полное невмешательство в дела других без сопутствующей прямой просьбы.

Слова отца — залог трезвой оценки, если он считал уместным разбираться в ситуации. В иных случаях — это человек-невидимка, молча занимающий свое место за столом, в комнате, или в гараже, который никак себя не проявляет и ничем не интересуется.

Лера слишком мало с ним общалась. Даже боялась его.

Но тогда она была ребенком. Тогда ей казалось, что в свои пятьдесят с небольшим он почти уже древний старец, что их разделяет целая вечность. А теперь ей сорок!

Она не могла проигнорировать тот факт, что он там, за стенкой, сидит в абсолютном одиночестве, страшно мучимый своими переживаниями, — что слишком очевидно!

Очевидно для Валерии, а не для Вали.

Депрессия.

Депрессия того сорта, когда хороший служащий, отдавший себя без остатка, внезапно оказался за бортом. Как сброшенный балласт. Списанный со счетов. Вычеркнутый из всевозможных списков значимости. Холостой выстрел. Пустое место. Ноль.

Все усилия, на которые была растрачена жизнь, все надежды, стремления, самоотверженность — все теперь перечеркнуто самым жестоким образом. В том возрасте, когда можно надеяться только на повышение, настоящую служебную заслугу, возможность в полной мере осуществить на практике свой опыт и потенциал.

Но вместо этого — Delеte! Профнепригодность. Вместо командира, гордо носящего свой мундир, — больной старик!

Да. То была депрессия особого сорта, когда отставники, оказавшись в подобном положении, не видели другого способа покончить с муками изувеченной гордости, кроме дула пистолета во рту, мгновенно разрешающего все терзания.

Нет. Он не пойдет таким коротким путем. Отстрадает все — до последнего. А Лера так и не узнает своего отца настолько хорошо, как хотелось бы. Он навсегда останется для нее неким «человеком дождя». И когда она подарит родителям дом, его мгновенной реакцией послужит инфаркт.

Только тогда Лера взглянет на него другими глазами.

Узнает, что в молодости он получил облучение в ракетных. Что имел отменные командные качества и делал превосходную карьеру, но тело все заметнее сдавало позиции. Ему позволили отпраздновать 38-й год рождения со званием капитана, и практически сразу же отправили в отставку. Как поломанные часы снимают с руки и кладут в ящик. О них вспоминают, если случайно наткнутся, но больше не носят и не озадачиваются ремонтом. Так же случилось с ним. Превосходный служащий с дрянным здоровьем. Если ты нам понадобишься, мы тебя позовем.

После этого, максимум, что ему полагалось — не слишком внушительная пенсия и несколько часов в неделю в качестве учителя ДПЮ в периферийном училище.

Да, она поняла, хоть и поздно, какую травму это нанесло его душе.

Сама фортуна, не проявив ни жалости, ни сострадания к лучшему из своих сыновей, списала его, как битую пешку в неумолимой игре человеческих судеб. Как если бы его подвел ремень безопасности и он просто выпал из собственного ковша, ему одному предназначенного в этой гигантской карусели. И так, если бы невесомость и разлад стали отныне естественным положением дел, неудачи отца с того печального момента лишь начинались…

Мечта построить дом для семьи обратится в прах. Он с трудом выбьет участок земли, с невероятными усилиями начнет застройку, которая затянется на десятилетия. Будет вынужден без конца экономить. А потом грянут известные всем перемены 90-х и у него практически отберут этот недостроенный клочок земли, который придется отстаивать из последних сил, собственной грудью, а всевозможные знакомства и заслуги прошлого уже ничего не будут значить. И этот человек переживет еще немало боли. Но так и не достроит свой дом. А ее подарок встретит, как очередную насмешку судьбы…

Сейчас Валерия стоит перед дверью его комнаты и этого всего еще не случилось. Пускай все сон. Ему снова пятьдесят два. Депрессия укоренилась, а болезнь превратила его в инвалида. Но он здесь. Он здесь…

* * *

Первое, что пришло в голову и она посчитала это вполне подходящим — приготовить ему обед. Единственное, что она действительно умела хорошо готовить, по крайней мере когда-то, — пицца. Идея настолько вдохновляла, что Лера, окрыленная желанием сделать все как можно лучше, принялась переворачивать ящики на кухне.

Никакой экономии! Томаты. Много сыра! А вот сыра то и нет, обнаружила она с досадой. Ладно. Магазин!

Уже практически выходя из квартиры, она спохватилась, что у нее нет денег, — все, что нашла, отдала вчера Наде. Побежала искать свою копилку. Там оказалось не густо — пятьдесят копеек. Это мало или много, задумалась Лера. Как ни пыталась она вспомнить и подсчитать, уверенности не было.

Но и сдаваться из-за такой ерунды не собиралась.

Она вернулась к двери папиной спальни и в этот раз постучала. Подождав и не получив ответа, на всякий случай перекрестившись и сплюнув через плече, рискнула войти.

Он сидел на стуле перед окном и смотрел куда-то вдаль.

При ее появлении даже не шелохнулся. Сердце Валерии невольно подпрыгнуло. Когда же она решилась заговорить, голос просто пропал. Она растерянно кашлянула и позвала:

— Пап…

Он резко обернулся и комнату словно заполнил холодящий душу мрак.

В первую секунду показалось, что отец смотрит на нее с осуждением и ненавистью. Или, может, он злится, что она вошла, не получив разрешение? Или не узнал? Кажется, он вовсе не смотрит на нее, а просто сквозь…

Лера почувствовала, что мышцы сковало от жуткого смятения. С минуту отец смотрел на нее этим неопределенным, неморгающим взглядом, но потом словно встрепенулся, и лед в его глазах раскололся. Он настолько ушел в свои мысли, что ему потребовалось время, чтобы оторваться от них.

Господи, подумала Лера, страшно даже предположить, что это были за мысли!

Да и вряд ли он сильно отвлекся. Кажется, только немного выглянул, как улитка из ракушки, готовый вот-вот вернуться назад.

Он молча смотрел на нее и Лере пришлось всеми силами заставить себя преодолеть конвульсии в каждой мышце. Натянуть на лицо более-менее нормальный, без признаков помешательства вид, и стараться говорить беззаботно.

— Я хочу приготовить пиццу. — Она почувствовала, как хрустнули костяшки ее сплетенных пальцев. — Нужно идти в магазин, только я не знаю, хватит ли мне денег.

Отец, кажется, не сразу понял, что она ему сказала. Все так же отстраненно смотрел на нее несколько мгновений, потом задумчиво спросил:

— Пиццу?

— Да. Это американское блюдо, тонкое тесто, на котором…

— Это итальянское блюдо, — поправил он.

— Точно! Надо же, я совсем забыла… — пролепетала Лера, с неимоверным трудом пересиливая страх в голосе. — Оно сейчас очень популярно в Америке… хотя нет… оно везде популярно…

— Где ты научилась ее готовить? — спросил он с некой подозрительностью, или ей просто показалось.

— В школе! — ответила она слишком быстро, но от этой невинной лжи под взглядом отца сделалось невыносимо дурно, и к своему ужасу и удивлению, она почувствовала, что к щекам резко хлынула кровь.

«О, Боже, я покраснела!!!»

В его глазах вспыхнуло на миг удивление:

— В школе учат готовить пиццу? — Но интерес его пропал еще быстрее. — А что, мать не приготовила ничего? — Это уже было сказано с усталостью, такой тяжкой, что стало ясно, насколько ему не терпелось снова остаться одному.

Лера понимала, что ее настрой начнет вот-вот гаснуть, и тогда из шикарной идеи образуется пшик.

— Борщ, — проронила она без энтузиазма. — А пиццу я обещаю сделать такую, что просто пальчики оближешь!

Она улыбнулась, но отец все так же смотрел на нее невидящими глазами.

— Мне только денег вроде бы не хватает, — сказала она, понимая, что радость в голосе тает, как масло на сковороде.

— Так возьми, — он слабо кивнул в сторону шкафа, будто даже это движение было едва ли ему под силу.

Опущенные худые плечи, изможденное лицо, потухший взгляд, и даже, казалось, высокая залысина на его голове единогласно убеждали ее в том, что этот человек доживает свои последние часы.

«Нет, папа, нет, — хотелось ей бросится к нему, — у тебя еще много лет в запасе! Не ставь на себе крест, умоляю! В тебе больше нет прежней силы, но ты еще на многое способен. И я знаю точно, если ты прекратишь сам себя истязать и носить на себе этот камень, ты проживешь еще много, очень много счастливых лет!»

Эти слова застряли у нее в горле от невыразимой боли. Видя его таким, она едва ли могла сдержаться, чтобы не впасть в отчаяние и не захлебнуться от собственных рыданий. Хотелось просто плюнуть на все, высказать все, что она знает! Ведь иначе зачем она здесь и сейчас, если не может проявить этой близости? Какой тогда смысл во всем происходящем?!!

Но, Боже, что если она поразит его своими словами настолько, что это окончательно его добьет? Она не выдержит такого зрелища.

Валерия ринулась к шкафу, распахнула его и укрылась за дверцей. Дрожащие руки сами потянулись к пальто, — она вспомнила, где хранились деньги на мелкие расходы, словно ничего не менялось и она всегда брала их там. Несколько секунд хватило, чтобы взять себя в руки.

Решив, что двух рублей достаточно, Лера поспешила покинуть комнату.

— Я скоро вернусь, — обронила на лету.

Он не ответил.

— 7

Ближайший магазин Валерия, как ни странно, хорошо помнила. Типичный совдеповский гастроном — плитка и бетон, много бесполезного пустого пространства, жужжащие холодильники, запах рыбы, гниющих овощей, томатного сока на разлив, пива и выпечки.

Она не просто питала страсть к сыру, это была ее неизлечимая болезнь! Если бы она могла быть экспертом не только моды, но чего-либо еще, то это непременно стали бы сыры!

Норвежский Эмменталь, итальянский Асьяго, испанский Манчего, Австрийский Беркезе, Дамбо — золото Дании (и ее голубые сыры), голландский Эдамер, французский Бри, Канталь, Камамбер…

При одном упоминании у нее кружилась голова и челюсти сводила судорога. Завяжите ей глаза и дайте крошечные ломтики, Лера безошибочно определит, что это был за сорт, марка, страна. Именно поэтому она всегда была ценным гостем на дегустациях компаний и ресторанов, поставляющих в Украину элитные сыры. Да и сама Украина, к счастью, не отставала.

Дня не проходило в ее жизни без этого удовольствия, тонко нарезанные полоски сыра — это было первое и единственное, с чем она встречала утро в дополнении к ароматной чашке кофе.

Однако же в данной ситуации выбирать было не из чего. Вариант был один, и его серый цвет не сильно вдохновлял, но деваться было некуда.

— Простите, как называется этот сыр? — спросила она у толстой продавщицы.

— О, Валька! — воскликнула женщина и Лера недоуменно подняла глаза. — Сыру захотелось?

Кажется, соседка ее родителей, старая дева, как там бишь ее… Люся! Валерия непроизвольно хмыкнула, поражаясь насколько имя гармонировало с этой всегда неряшливой и растерянной внешностью. Вот Люся, так Люся!

— И как же он называется? — повторила она свой вопрос.

— Кто? — удивилась Люся.

— Сыр!

Женщина засмеялась:

— Сыр, как сыр. Обыкновенный!

— Ясно, — заключила со вздохом Лера, — сыр Обыкновенный! Дайте мне граммов двести.

— Ха, кто ж ими наестся! Бери уж полкило! Вдруг завтра не будет, — подмигнула Люся и сжала в пухлой ладони здоровенный нож.

Лера выудила из кармана мятые рубли.

— И этого хватит? Ладно, давайте полкило.

— Как там папа? — спросила Люся, быстро оттяпав уголок сыра от того куска, что лежал в витрине холодильника. Бросив на весы, отрезала тонкий краешек — излишек — и быстро швырнула себе в рот. Остальное замотала в бумагу. Лера смотрела на нее круглыми глазами.

— Нормально, — ответила, — собираюсь приготовить для него пиццу.

— Чего? — Женщина дожевала и озадаченно выпятила губу. — Это че еще такое?

— Пристрелите меня, — простонала Валерия.

— Чего?

— Это как лаваш, только со всякой чепухой сверху и сыром, — быстро пояснила она, забирая свой сверток.

— Ты погляди! А зачем такое?

— Просто вкусно.

— Правда? И кто готовить будет? Ты, что ль?

— Угадали.

— Ну, как-нибудь и мне покажешь.

— Вам понравиться, не сомневайтесь!

— А мама чего, на работе? — продолжала расспросы Люся, когда Валерия уже почти отошла от прилавка.

«И что же продавцам всегда все знать неймется? Ну просто вынос мозга!»

— Да где ж ей быть еще, — буркнула в ответ.

Она уже почти отвернулась, готовая поскорее слинять, но за мощной спиной Люси мелькнула знакомая этикетка, и приглядевшись, она увидела, что это «Пепси».

— Ух ты, — выдохнула обрадовано и вернулась к прилавку. Ну точно! Торговое соглашение 72 года: мы вам водку, вы нам — «Пепси»! Идеально для пиццы!

— И две «Пепси», пожалуйста. А лучше — три!

— У тебя денег только на одну, — констатировала Люся.

— Черт! Ну давайте тогда одну.

— И десять копеек еще донесешь.

— Окей! — вздохнула Лера в нетерпении.

Люся повернулась, и тут обнаружилось, что прямо за ней стояла женщина спиной к прилавку, заполняя какие-то документы, но в этот самый момент она почему-то решила посмотреть на Леру. Она сразу же узнала эти широкие плечи, немигающий взгляд и ничего не выражающее лицо. Жена военного, как определила она два дня назад в кондитерской лавке. Лицо сома, которое перекололи ботоксом! Забудешь его!

Если бы можно было в определенной степени назвать это эмоцией, то женщина скорее всего посмотрела на нее с интересом. Но вряд ли это было так. Просто скользнула мимолетно глазами и снова равнодушно отвернулась. Но Лере это не понравилось. Узнала ее эта «рыба» или нет? Хотя! Какое это имело значение!

Она забрала свое «Пепси» и поспешила домой.

* * *

Уж постаралась Валерия на славу. Несмотря на то, что лет шесть она не готовила пиццу! Но судя по внешнему виду и запаху — получился просто шедевр!

Довольная собою до щекотки в животе, мурлыча под нос какую-то хитовую песенку, она красиво сервировала стол на кухне и побежала звать отца.

Тихонько постучала, но не дождавшись ответа, как и в прошлый раз, вошла.

— Горячая пицца…

И замолчала на полуслове, застыв в проеме двери.

Отец лежал на кровати с закрытыми глазами, сложив руки на груди, как покойник.

Внезапно Лера перестала дышать, а волосы на голове зашевелились. Под ложечкой возникло что-то холодное, будто она проглотила снежный ком.

Но подойти к нему она не отважилась. Отошла в сторону и тихонько присела на стул у окна. Дыхание начало медленно возвращаться…

Часы над кроватью отсчитывали секунды. Она слушала, как тикают стрелки и смотрела в пол.

— Тебе не нужны ни пицца, ни «Пепси», — прошептала она сдавленным голосом. — Тебе нужно что-то, что вернуло бы тебя к жизни. Но я не знаю, что именно… У меня нет нужных слов, нет аргументов, и уж примера тем более нет. Все, на что у меня хватило мозгов — это пицца…

Лера сжала зубы и лицо ее резко исказилось от боли, будто, наконец, разрядилось накопленное напряжение, слезы потекли ручьями, но она не стала закрывать лицо ладонями.

— Я взрослый человек, у которого нет правильных слов… — продолжала тихо, шепотом, давясь слезами и отчаянием. — Я вряд ли способна быть тебе советчиком и опорой. Я и впрямь, как глупая школьница!

Я не понимаю, что происходит. Уже несколько дней я ложусь спать в надежде, что проснусь в своей обычной жизни. Но этого почему-то не происходит. В какие-то моменты мне начинает казаться, что та моя жизнь только привиделась мне. Я не могу разобрать, что существует по-настоящему, а что бред. Наверное, то же самое чувствуешь и ты, когда просыпаешься…

Я могу утверждать, что знаю будущее. Что уже была там. Но что, если все это не так? И развала Союза никогда не будет, и пиццерий на каждом шагу? Что если я не стану знаменитым модельером? И моей семьи не существует тоже…

Она громко всхлипнула и бегло взглянула на отца, испугавшись, что могла его разбудить. Он оставался все таким же неподвижным.

— Как я могу объясниться с тобой, если даже с детьми не могла никогда поговорить нормально?

Мы с тобой почти никогда не разговаривали. Ты вроде как и не вмешивался в мои дела, разве это плохо? Только… мне всегда казалось… что я безразлична тебе. Понимаешь? И ведь я тоже не особо-то интересовалась твоими делами…

С мамой все наоборот. Ей никогда не нравилась мода. Сперва она поощряла меня, потому что ребенок нигде не шлялся по улицам, сидел дома и возился с выкройками. Потом я самостоятельно, без какой-либо помощи, поступила в институт. Это ей тоже пришлось по нраву. Да, я помню, я была очень целеустремленной, ну просто броненосец «Потемкин». — Лера грустно улыбнулась, вытирая лицо кончиками пальцев. — Но сам мой выбор ей никогда не нравился. Это я вспомнила вчера. Она хотела, чтобы я была бухгалтером… Ну а ты… что думал об этом ты?…

Мне так важно было вырваться отсюда поскорее! Как если бы я была совершенное, отдельное от вас существо. Я всегда очень хорошо понимала, чего хочу. А моя Ленка? Разве она не такая же? Вчера я говорила с мамой, и вдруг поняла, что сделала бы тоже самое, что и Ленка, если бы мама не разрешила мне поступать, как я сама хочу. Я бы сбежала! Клянусь! Но четыре дня назад готова была убить свою дочь за ее поступок…

Вот чертовка… Ее поддержат и брат, и отец, и молодой человек… Кто угодно! Но не я. Потому я и за бортом. Заслужила…

Но все равно, все равно не понимаю, почему я здесь?.. Ведь косячить я стала гораздо позже, это вперед лет на десять меня закинуть надо… Но те, у кого я спрашивала, не отвечают!

Я была обычным ребенком, ты помнишь? Послушным, беззлобным… Школу закончила почти с отличием. Скандалов никаких за мной не водилось. Это все потом, потом… Мир, в котором я творила красоту, сделал меня грубой и жестокой, атрофировал все нежные чувства. Вот такой парадокс, представляешь?

Но сейчас… Почему именно сейчас? Неужели я настолько глупа, что не способна этого понять?

Неужели из-за моды? Я должна отказаться от нее? Стать бухгалтером? Как раз заканчиваю восьмой класс, это значит, могу сразу же идти в любой ВУЗ, и уже через четыре года брать такую же сумку, что у мамы — и идти работать… Какой кошмар! Я никогда не соглашусь на такое! Лучше прожить сорок лет, но заниматься своим делом, чем восемьдесят — как полное ничтожество, ненавидя и презирая каждый прожитый день! Мне было адски сложно, но это была МОЯ жизнь! Я не могу без этого… Как ты не можешь без своей армии…

Она молчала какое-то время, потом снова украдкой взглянула на отца.

— Я определенно должна что-то сказать тебе. Что-то вроде: «Держись, все еще только впереди! Не смей сдаваться, не вешай нос!» Или: «Напиши книгу, ведь у тебя такой грандиозный опыт в жизни! А теперь еще и полно времени для этого!» Но… Это было бы ложью. Я не могу лицемерить с тобой. Я сама столько раз была на грани, столько раз подходила к опасному краю… Но все выпутывалась, выкручивалась, выкарабкивалась, как хренов Коперфилд! Но лишь дергалась в петле, и она все сильнее затягивалась… А я этого не замечала.

Нужно было отступить, оглядеться. Рассмотреть перспективу. И тогда продолжить! Ведь ты не сможешь разбежаться, если не отступишь назад, ты не подпрыгнешь, если не присядешь…

Но черта с два я умею отступать! Понимаешь? Понимаешь, почему я не могу сказать тебе такого? Не могу сказать: «Поднимайся, пап, и пойди докажи им всем, что ты крепкий! Здоровый! Сильный!» Ведь все это не так… не так, черт возьми! И что толку обманывать себя?

Я обманывала себя слишком долго. Достаточно для того, чтобы проиграть все, и даже больше, намного больше! Я проиграла даже собственную жизнь! Даже смерть свою проиграла…

И что я могу тебе предложить… кроме этой жалкой пиццы? Кроме себя… уже далеко не той, какую ты помнишь…

Я не хочу, чтобы ты умирал, пап! Но что бы я тебе ни говорила, мы все равно в конечном счете все проиграем! Ведь я же проиграла… проиграла… А Валерия Черноус, поверь, была сильным игроком. Генералом! В войне, в которой все равно нет победителей. Потому что ни в одной войне нет победителей! Неужели ты этого не знаешь? Так зачем же изводишь себя? Во имя чего? Сидишь тут и ждешь, пока сердце твое перестанет биться… О, Боже… Пап…

Она долго не могла говорить от слез. Но потом, как будто что-то поняла, подняла голову, взглянула на него и судорожно вздохнула:

— А, может… я здесь из-за тебя?

Только тиканье часов.

— Но нет… — ответила она, качая головой. — Я не тот человек, что может помочь… Я настоящая заблудшая овца. Я антипример! Я плачу сейчас только потому, что никто не видит. Всю жизнь я думала, что побеждает тот, кто не плачет! И посмотри на меня. Пусть бы лучше все знали и видели, что мне бывает больно. Что я бываю растеряна и не знаю, как поступить. Пусть бы конкуренты наслаждались моими слезами… чем сидеть здесь и оправдываться перед собой… Чем же может помочь тебе этот механичный робот?

Еще какое-то время она сидел тихо, пока слезы ее, наконец, не иссякли. Потом вытерла лицо, подошла к отцу и, едва касаясь, поправила покрывало на его груди. Затем вышла из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

Поздно вечером мама вошла в квартиру не одна, а с тетей Люсей. Лица у обеих были мрачными. Особенно у мамы. Когда Лера вышла в коридор ей на встречу, чтобы забрать у нее сумки с провиантами, мать понесла их на кухню сама.

— Сейчас ты мне кое-что объяснишь, — сказала она, нацелив на Леру тяжелый взгляд.

Лера устало вздохнула, но покорно уселась за кухонный стол.

— Ладно…

— 8

Утром она шла в школу с набитой учебниками сумкой через плече. Такая же сумка, какие носят подростки в ее времени, только вместо слова «Puma» на ней было написано «Ленинград». А еще она нашла в шкафу футболку с рисунком мишки — «Олимпиада-80». Вот и скажите, что Совдепия не зарабатывала на атрибутике! Даже навскидку — это миллионная прибыль.

В руке она несла увесистый белый пакет с ботинками для Нади.

Воздух был сухим и холодным. Деревья стояли облезлые и угрюмые. Дорогу в школу Лера не забыла бы, проживи она хоть сотню жизней.

Вчерашний разговор с мамой все еще гулко отдавался у нее в голове…

Тетка, которую Лера видела в гастрономе, оказалась заведующей отдела, где работала соседка Люся. Как только девочка убежала, она спросила у Люси, без особого, стоит заметить, интереса:

— Ты знаешь ее родителей?

— Да мы всю жизнь на одной площадке, — сообщила та.

— Они пьют, что ли? — Женщина внимательно пересматривала накладные.

— Да вы что? — Люся выкатила глаза. — Это очень приличные люди!

Заведующая на миг оторвалась от документов, взглянула на продавщицу и вернулась к прежнему занятию.

— Тогда мне их искренне жаль, — проронила она безразлично. — Их дочь обманщица и попрошайка…

Люся едва дождалась вечера, чтобы рассказать матери о приключении Леры в кондитерской лавке. Мать с трудом могла говорить от шока и ярости.

— Ты что — голодная? — Ее голос срывался. — Или просто решила опозорить свою семью? А завтра колоться начнешь?!!

— Мам, ну дай же мне нормально сказать, — вздохнула Валерия.

Соседка все это время стояла в пороге кухни с таким лицом, будто у Леры на голове выросли антенны, а вместо рук возникли щупальца, и разочарованно качала головой. Какого хрена ей вообще здесь надо? Принесла радостную весть подруге — ну так вали домой, празднуй и ликуй, зараза! Черт, даже Лера всегда понимала, что нельзя отчитывать своих детей при посторонних! Чтобы ни случилось, как бы рассержена она ни была, но она всегда разговаривала с ними только дома, наедине.

— Это был эксперимент — и не более того. Я не подумала о последствиях. Мне жаль, что все так вышло.

— Эксперимент? — вскричала мать.

— Тупой, я согласна, — признала Валерия. — Но я ведь не ограбила магазин, верно? Я просто попросила сладостей. И мне их дали.

Мать трясла над стаканом пузырек с валерьянкой.

— Боже, если отец узнает, его хватит удар! Боже, что о нас люди подумают? Боже…

Валерия виновато разглядывала свои руки на столе.

— Прости.

— Это еще не все! — Сдерживая крик, мать опасливо поглядела в сторону коридора, за спину Люси. — Мне на работу сегодня звонили со школы. Ты не появлялась там уже четыре дня! Это тоже эксперимент?

Тут крыть было нечем.

В конечном счете, мать пригрозила, что если еще хоть раз что-нибудь подобное повториться, может, ей и правду придется жить в интернате.

Вот тебе и первые плоды новой реальности!

Проснись, Лера, проснись!

Куда было деваться? Мать к тому же разбудила ее сегодня на полчаса раньше обычного. И все утро глаз с нее не спускала. Они вышли из дому вместе, мать повернула на автобусную остановку, подарив ей на прощание уничтожающий взгляд.

В школу Лера решила войти через задние ворота. Хрен его знает почему. Настроение как перед виселицей, а центральный вход вызывал ощущение дебильной торжественности. Школьники сбегались в здание, как тараканы в пакет из-под чипсов. Она же с трудом волочила ноги, просто понимая неизбежность происходящего, и стараясь примириться с ним, как бы трудно это ни было.

Как там: не можешь изменить ситуацию, измени свое отношение к ней?

Просто пройди этот путь. Что бы ни происходило, главное не впадай в отчаяние.

Лера словно отделилась от себя, увидела все со стороны, как если бы просто смотрела кино. Обычная ученица обычным делом шагала в школу, что тут странного?

Сколько раз ей приходилось обращаться в жизни к подобному фокусу! Когда бывало особенно трудно или страшно, когда не хватало терпения, храбрости или уверенности! Забыла? И когда тряслись поджилки на вступительных экзаменах в институте, и на первом в жизни конкурсе, и перед показами, и на встречах со спонсорами.

Она остановилась перед входом.

С той давней поры, когда Валерия забрала аттестат, она ни разу не подумала о школе. Ни разу не затосковала, не вспомнила своих учителей или одноклассников. Встреча выпускников? Вы что — спятили? Тратить кучу времени (целый вечер!) на безразличных тебе людей, которые непременно вырядятся, как клоуны, напьются и будут нести дешевую ностальгическую чушь про то, как жаль, что нельзя вернуться в школу еще разок, ведь это были лучшие годы их жизни… Может, для кого-то это и были лучшие годы, а у нее жизнь тогда только-только начиналась, и все самое определяющее, значительное и памятное было впереди!

Школа всего лишь вынужденный процесс, который ты обязан совершить перед тем, как заняться действительно важными вещами в жизни, например — карьерой. Тот, кто утверждает, что школа формирует личность — слишком многое на себя берет. Личность формирует окружающая среда, врожденные качества и собственные интересы. Даже выбор жизненной позиции — и тот происходит далеко от школьной парты. Если кто-то считает иначе, значит, он либо ограничен, либо ему надежно промыли мозги. И это, пожалуй, единственное, в чем преуспела совдеповская школа.

Нет, тут не формировали личностей. Зато удачно практиковали все способы задушить любые проявления индивидуальности. Тебе расскажут о всех твоих постыдных изъянах, о которых ты сам бы никогда не догадался. И если ты совсем потерянный псих и наберешься наглости иметь свое мнение, свое понимание, свое видение, или захочешь оспорить самый очевидный и гнусный бред, который тебе решат навязать, — наказан будешь неукоснительно, позорно и болезненно! Но если ты будешь внимать с открытым ртом, с блаженной слюной на подбородке, непременно кивать и со всем соглашаться — тут дело другое! Экземпляр, как говориться, что надо!

Вот и не мни тут из себя. Таланты твои никому не интересны (если они не служат общему благу). Потому что любой талант — проявление качественного образца человека. Но советская школа не изготовляла Чело-Века, она лепила из общего фарша один большой Мускул, — сильный и тупой, как и положено мускулу. Массовое производство послушных железных мускулов, тесно сплетающих звенья гусениц большого танка.

И поэтому таким созданиям, как Лера, с геном антивируса в крови, на который прошивка не действовала по определению, приходилось в школе очень нелегко.

За все 10 лет на нее так и не сумели приклеить бирку личностной стерильности и направить на путь истинный, указав, какие конкретно державе необходимы специалисты, куда ей поступать и какую жизнь себе выбрать в магазине «общественного потребления».

Школы не учат, как выжить в критических ситуациях. Как реагировать, если тебе разбили сердце, если уволили, если ты заболел, если хочешь реализоваться, если хочешь просто жить. В школе учат выполнять приказы. И еще куче непригодной на практике ерунде, из которой максимум, что действительно работает — письменная грамота, умение читать и сопрягать простые единицы. Школа учит подчиняться. И ты можешь, конечно, это принять. Но, как правило, жизнь, что ожидает тебя после, бесцеремонно переучивает и ломает, быть может, еще сильнее; либо дает реальный шанс, что случается реже. Потому что — вот ведь казус! — «прошитый» материал ее не интересует.

Так что ностальгии школа у нее не вызывала. Только скуку и раздражение.

Лера убеждала себя все утро, что просто смотрит кино. Отстойное, бредовое кино! Но другого нет, и переключить на другой канал тоже не выйдет!

Она нашла свой класс, вошла и, отыскав среди скакавших одноклассников Надю, поманила ее пальцем. Через несколько минут они стояли под лестницей и девушка уже вертелась в новых ботинках, чуть не млея от счастья. Свою старую обувь Надя бережно сложила в пакет и взяла с собой в класс.

— Ты же не собираешься их оставить? — спросила Лера.

— А вдруг ты передумаешь, что я тогда носить буду?

— Почему я должна передумать? Мы обменялись, помнишь?

— Это ты сейчас так говоришь…

— Я большей чуши за всю свою мерзостную жизнь не слышала. Немедленно выбрось их!

Надя растерянно прижимала к себе пакет со старой обувью, как скарб, как святую реликвию.

— Ты слышишь меня? Выбрось! Хотя какая мне разница? Делай что хочешь.

Они вошли в класс и Лера села рядом с Надей за третьей партой слева у стены.

Надя странно поглядела не нее.

— Ты собираешься здесь сидеть? — спросила она.

— А что? Насколько я помню, с тобой никто не сидит. Или ты против?

Надя бледно улыбнулась.

— Я не против. Но ты разве хочешь?

— Ну я же села, — заключила Валерия.

Кто-то из одноклассников обратил на это внимание и крикнул:

— У Фроловой сестричка появилась — Валька! — И поднялся издевательский смех. — Две чушки вместо одной!

Надя посмотрела на Леру, словно хотела сказать: «Вот видишь! Уходи, я все понимаю.»

Валерия не шевельнулась.

Это была математика. Лера помнила училку с грубыми замашками, помешанную на взятках и насмешках. Уже под конец урока она вдруг заметила, что Валерия сидит рядом с Надей.

— Черноус, я что-то не помню, чтобы я тебя пересаживала.

«Вот же, блин! Мы кажется еще с седьмого класса садились, где хотели. А у тебя никто не спросил, оказывается!»

— Мне отсюда лучше видно, — сказала она.

— Н-да? — Училка многозначительно приподняла бровь. — Похоже, ты догадалась, что Фролова дотянет тебя до тройки?

Лера поняла, куда был направлен выстрел. Вообще-то, она знала математику не хуже Фроловой. Но Фролова молча зубрила и молча позволяла себя клевать. А Лера еще в пятом классе не согласилась с четверкой, вполне логично попросив учительницу задать больше вопросов. И сама того не понимая, допустила непростительную ошибку. С учителем не спорят. Точка. Если бы она хотела дать тебе шанс доказать свои знания, не сомневайся, она бы это сделала. Это она распределяет статусы и оценки, это в ее компетенции — похвалить тебя или смешать с дерьмом перед всем классом. Ты не знаешь на пять! Почему? Да по качану. Я так сказала. Мне не нравятся твои родители. А может, ты напоминаешь мне бабу, которая увела мужа, она такая же в точности — темненькая, маленькая, с этими вашими скулами! И вообще, так просто пятерочники не плодятся. Я, между прочим, дачу строю, а это недешево! Твоим бы родителям понимать такие вещи!

Лера невольно улыбнулась, вспомнив, как в девяностых дачу математички сожгли бомжи. Что легко пришло, то легко ушло!

С каким трудом приходилось выбивать четверки! Если бы она собиралась идти на бухгалтера, тогда, наверное, пришлось бы смириться — и купить эту проклятую оценку. Но на практике ее знания были гораздо выше, так что она, судя по всему, учила математику для себя, а не для табеля.

Ко всему прочему математичка хотела продемонстрировать Лере ее ничтожное положение: ну как же, сама Фролова — козел всех отпущений, главное чучело в классе — умнее тебя! И таким образом унизить обеих. Этот факт больше всего задел за живое, потому что смотрела Лера на это не с позиции ребенка, которому по всем законам и рта не открыть в свою защиту, но с позиции взрослой, трезвой и тем более — материнской! И злость в ней закипела отнюдь не детская.

«Вот, значит, в какие игры веселые ты играешь, о, великий кователь знаний! С этой минуты будем считать, что возмездие явилось за тобой — во всем своем великолепии и торжестве! Если я здесь — шанса своего не упущу! А яда во мне как раз накопилось предостаточно, даже не сомневайся!»

Конечно, справедливости ради стоило бы припомнить, что есть где-то и настоящие учителя, те, кто следует призыву сердца. Но только их «популяция», похоже, стремительно вымирает, потому что в жизни их встречается все меньше и меньше, чаще о них можно прочесть в какой-нибудь книжке или увидеть в кино, в образе некоего супергероя, как, например, в фильме «Учитель на замену». Но столкнуться в реальности с образцом Призвания можно не часто, и это касается любой сферы.

Лера обратила внимание, что весь урок Надя была слишком сосредоточена на своих новых шузах. Она то и дело высовывала ногу из-под парты, разглядывала ее, как экзотического зверька. Это в конце концов заметила и математичка.

— Боже, у Фроловой новые ботинки! — пропела она с откровенным ехидством.

Класс фривольно заржал. А кому не терпелось отмочить парочку оскорблений в адрес побагровевшей и скомкавшейся Нади, тот словно получил официальное на то разрешение, и, естественно, не упустил своего шанса.

— Фролова кого-то убила, а труп зарыла в лесу…

— Какая красота неписанная, — продолжала учительница на своей волне, как если бы играла в дешевой пьеске.

«Господи, да в новом тысячелетии тебя бы сняли на камеру телефона и показывали по всему интернету, — думала, глядя на нее, Валерия. — Еще бы пародировали в «Камеди клаб» — такая ты острячка! А еще лучше — посвятили бы репортаж в новостях! И тогда тебя даже в уборщицы не взяли бы, чтобы ты могла как-то оплатить судебные иски, свинья!»

— А можно вопрос? — Лера подняла руку.

— Что? — Учительница лениво раскачивалась на стуле, с явной неохотой прервать свою забаву.

— А вы когда учились в институте… Прошу прощения, — Лера сухо кашлянула, — вы ведь учились в институте?

Ноздри математички напряглись, глаза сверкнули.

— Черноус, ты голову простудила? Что значит — училась ли я в институте? Что я тут, по-твоему, делаю? — спросила она грубо.

— Ну, — Лера пожала плечами, — в жизни всякое бывает… Но я хотела спросить другое. Можно?

— Что? — голос училки приобрел раздраженную интонацию.

— У вас был такой предмет — «педагогическая этика»?

— Это ты к чему?

Лицо — заплывшее, с трясущимся подбородком, с крупными пигментными пятнами — потемнело от злости.

— Мне кажется, это нетактично, — заключила Валерия, с видом детского простодушия вонзая эту острую стрелу, — издеваться над ребенком, у которого родители пропили последние ботинки. А если у нее вдруг появились новые, создавать видимость, будто она их украла или нашла на помойке… Как вы считаете?

В этот момент раздался оглушающий звонок и все как по команде вскочили со своих мест. Урок был окончен. Математичка в озлоблении смотрела на Леру и не могла поверить, с какой легкостью эта малявка могла выдержать ее отточенный железный взгляд, не дрогнув и не смутившись. Что-то неприятно задергалось в правом глазу и ладони непроизвольно вспотели. Ей показалось, что она увидела в глазах девчонки какую-то странную власть, которая не могла принадлежать ребенку. Как будто перед ней находился взрослый, уверенный в себе до мозга костей человек (сам черт!) и ему ничего не стоило заткнуть ее за пояс. И злость переросла в удивление, раздражение, а потом и в страх.

О, Боже, неужели эта соплячка что-то знает о ней?!!

— 9

К тому моменту, когда Лера выскочила в коридор, он уже заполнился шумными потоками, и она потеряла из виду Надю. Скорее всего, побежала куда-то плакать. Лера оглядывалась, но нигде ее не видела.

Ее то и дело кто-то резко толкал, задевал сумкой, наступал на ноги. Останавливаться посреди движения было нельзя. Выбирай направление — и плыви по течению. Других вариантов нет.

— Зашибись концлагерь!

Она предпочла выйти на улицу. Может, хватит школы на сегодня? Черт, а если маме снова позвонят? Дык позвонят — непременно!

И слово это была какая-то пытка, ей нестерпимо захотелось курить! Ну не ипическая сила?!! Шесть лет, как бросила! Шесть лет!!!

Курение давно считалось немодным, ассоциировалось с «панелью». Бум на здоровый образ жизни вынудил ее бросить эту пагубную привычку, которая привязалась к ней еще с первого курса института, и которую она слишком тесно связывала с образом вечно курящей Коко Шанель. Возможно, именно поэтому ей стоило грандиозных усилий отучить себя от изящных дамских сигарет. Но все больше и больше ее клиенты становились противниками никотина и смотрели на нее с пренебрежением, если заставали в кабинете с окурком в зубах, как какого-нибудь сапожника. Не сказать, как меняются нравы! Коко можно было источать вокруг себя никотиновый яд, и тем канонизировать себя при жизни. А Лере достались сморщенные в отвращении лица и шокированные возгласы: «Вы что — курите?», звучавшие, как «Вы что — едите людей?»

— Ну что вы, нет конечно, — смеялась Лера, быстро бычкуя окурок. — Решила побаловаться. Но больше не стану, обещаю!

И обещание это однажды пришлось сдержать. Если курение еще можно было скрыть, то запах никак. А запах стоял и в машине, и в квартире, и в офисе. Она сама была как ходячая пепельница, не спасали ни дизайнерские духи, ни ларьковые жвачки. Что говорить про запах вечно прокопченных рук, выдающих ее при рукопожатиях и прикосновениях к нежной ткани и коже клиентов. Некурящие клиенты не любят, когда к ним или к их драгоценным платьям прикасаются «накуренные» руки!

Так что Валерия Черноус была некурящим модельером, и с радостью говорила об этом почти во всех своих интервью, качественно используя эту деталь для амплуа борца за экологию и здоровье.

Но сейчас в нее словно демон вселился. Ее просто выкручивало наизнанку, так хотелось затянуться хоть бы раз. Казалось, если она этого не сделает, настанет полный, бесповоротный и окончательный триндец всему!

* * *

Поразмыслив, она смогла вспомнить, что курящие старшеклассники ныкались у черного входа школы, возле подсобных помещений, где было мало окон и почти никто не шастал из учителей. Ноги понесли ее туда бодрой «рысью».

Там, где и предполагалось, Лера застала четверых школьников, только-только собравшихся подкурить одну на всех сигарету.

Они испуганно встрепенулись, когда она выскочила из-за угла.

— О, как замечательно, — крикнула она, запыхавшись. — Поделитесь?

Они несколько секунд оглядывались, и, когда первая реакция на ее внезапное появление прошла, один из парней толкнул ее в сторону:

— Сотри какая! Директору побежишь сдавать? Вали отсюда, пока цела!

— Я не буду никого сдавать, честное слово! Или как там его — честное пионерское!

Ребята захохотали.

— Ну да, конечно. Чеши отсюда, тебе говорят, сопля!

— Это я сопля? — вскинулась Лера на мальчишку. Он был одного с ней роста и вряд ли многим старше, но настойчиво пытался выпихнуть ее за угол. Она быстро вывернулась и через секунду уже стояла у него за спиной, а он выл не своим голосом, пытаясь высвободить заломанную назад руку.

— Давай, визжи, — прошипела она хладнокровно. — Может, еще сбегутся сюда все, кому не лень на такого мелкого отсоса поглазеть!

Кто-то осторожно взял ее за локоть.

— Ну все, все, тихо. Пусть живет.

Это был высокий улыбчивый парень со смуглой кожей и темной шевелюрой. Когда Лера повернулась к нему, ей пришлось прилично задрать голову.

— Дадим мы тебе покурить, успокойся, — пообещал он.

Она отпустила мальчишку. Ребята стояли с бледными лицами.

— Ничесе, — присвистнул кто-то.

— Тебя лучше не злить, да? — улыбался смуглый, разглядывая ее с явным интересом.

— Она на меня неожиданно напала, — запричитал побежденный девчонкой школьник, чуть не плача от стыда, с покрывающими лицо бордовыми пятнами. — Она нас сдаст. Вот увидите.

Лера подарила ему взгляд камикадзе, заставив заткнуться.

— Ну все, курим, а то сейчас и правда кто-то засечет, — объявил смуглый, и, не сводя с Валерии глаз, подкурил сигарету, затянулся и протянул ей.

Все стояли с изумленными лицами, наблюдая за тем, как обычная себе девчонка в школьной форме, с косичкой — жадно выхватывает сигарету, нервно и длинно затягивается, прикрыв блаженно веки.

А затем вдруг сильно и дико заходится кашлем.

— Что за дерьмо…

Из глаз брызнули слезы, из глотки вырвался судорожный хрип вперемежку с матерными воплями. Это было настолько зрелищно, что ребята забыли про сигарету, стояли, пришибленные от потрясения, и смотрели, как она кашляет, согнутая пополам. Смуглый забрал у нее сигарету и, все также улыбаясь, как ни в чем не бывало стал курить.

— Это «Мальборо», — сказал он. — Сигареты для настоящих мужчин.

Валерия сплюнула.

— Красные? Черт! Никогда их не любила… даже синие — отстой.

— Ага, выдумывай, — заржал кто-то из ребят. — Курила она! Синие. Таких сигарет даже нет!

— Наверное, я просто отвыкла за шесть лет, — простонала девушка, стараясь разогнуться. — Твою ж мать… чуть все легкие не выплюнула… ах, да, мои легкие! Я совсем не подумала…

В этот момент из-за угла показались две широкие фигуры. Одна повыше, другая — чуть ниже. Это был физрук и дежурный по школе.

— Попались, мыши! — объявил злорадно физрук. Ребята замерли, понимая, что ситуация безвыходная и противиться не имеет смысла.

— Я же говорил, что она подставит! — процедил мальчишка, с которым Лера подралась.

Смуглый все так же спокойно продолжал курить, пока физрук не вырвал у него изо рта сигарету.

— К директору, быстро! — Они были одного роста. Парень даже не моргнул, в глазах искрился смех:

— Как скажете, сэр. Могли бы дать и докурить, хорошая ведь сигарета, прям как вы любите — американская!

— Поюродствуй еще! — рявкнул физрук, с которым, похоже, у парня были давние отношения. — Накуришься ты у меня!

Он резко повернулся к Лере.

— Уже девчонок приобщаете? Или ты сама решила приобщиться?

Лера ничего не ответила. Тогда он схватил ее за локоть.

— Я спросил!

— Эй, — вскричала она с омерзением и попыталась вырвать руку. — Какого лешего ты меня хватаешь?

— Что? — Казалось еще миг — и физрук ударит ее.

Между ними втиснулся смуглый.

— Валерыч, ну все, хватит, она же малая. Отпусти, ей больно, — обратился он к физруку примирительно. — Видишь, сама не своя от страха. Она и так пойдет, куда денется…

Он высвободил ее руку. Лера отпрянула и прошипела:

— Никуда я не пойду…

— Тихо, — шепнул парень. — Пошли, ничего тебе не будет. Только ты Валерыча не зли, ладно?

Казалось, происходящее немало его забавляло. Это далеко не первый случай, когда парня вели к директору, и уж точно не последний. Он бросал на нее интригующие взгляды, а Лере не терпелось послать его на три большие буквы, но сразу за ней шел физрук. Да и посылать кого-то, кто на целую голову выше тебя — как-то само по себе казалось нелепо.

— 10

Первый день в школе — и у директора. Лучше не придумаешь, хмурилась про себя Лера. Покурила, твою мать!

Они выстроились в ряд в центре небольшого кабинета. Физрук стоял в стороне и смотрел на них, как фриц на пленных. Через минуту директор влетел, словно вихрь, громко хлопнув дверью, и направился прямиком к ней.

— Боже ты мой! Девочка! — Он разглядывал ее как фикцию, не переставая мотать головой, напоминая при этом сову: круглое лицо, выпученные глаза, загнутый к низу острый нос, раздувающиеся ноздри.

— Она не хотела, — сказал смуглый. — Это я ее заставил.

— А ты вообще молчи, — резко шагнул к нему директор, с подпрыжкой доставая парню до подбородка. — У меня с тобой отдельный разговор. Вымахал до потолка, а что проку?!! Что я матери скажу? Бестолочь! Нет на вас управы!

— Ну что вы так расстраиваетесь, ведь сами же курите, — заметил парень довольно раскованно, словно вел житейскую беседу со старым приятелем.

Директор подошел к нему вплотную, сжал руку в кулак и ткнул его парню прямо под нос:

— Был бы ты моим сыном, я б тебя колошматил каждый день!

— Насилие порождает насилие, — поучительно заключил юноша и Лера прыснула. Директор снова ринулся к ней, едва не столкнувшись лоб в лоб.

— Смешно?!! Я посмотрю, как ты посмеешься, когда я отцу позвоню!

Она испуганно встрепенулась:

— Пожалуйста, не надо ему звонить! Я вас очень прошу!

— Ах так?

— Я клянусь, я больше не буду! Никогда! Только не звоните отцу! Он этого не переживет.

— Не переживет? Да я бы сам не пережил! — вскричал директор.

— Вы не понимаете, — голос ее дрогнул. — Ему операцию на сердце сделали год назад…

Совиный взгляд подозрительно впился в ее лицо.

— Это правда?

Она проглотила слезы и опустила голову, чувствуя как кровь приливает к вискам, отдается резкими толчками.

Директор вздохнул:

— Иди, в таком случае, и подумай о своем поведении. Я очень надеюсь, что ты не станешь позором для своего отца.

Лера вылетела пулей из кабинета. Слезы не были притворными. Она действительно представила весь ужас того, что отцу могли позвонить просто сейчас, и доложить, что его дочь курит в свои пятнадцать, как какая-нибудь урка, со школьной шайкой по закоулкам, и кто знает, как он способен на это среагировать. Может, вообще никак. А что, если приступом?

Она вытерла слезы и пошла искать кабинет, в котором занимался ее класс.

На переменке она попыталась заговорить с Надей, но та была отчего-то насуплена, отворачивалась, не отвечала на вопросы.

— Что такое, почему ты со мной не разговариваешь? — удивилась Лера.

Надя еще какое-то время молчала, потом вдруг выпалила:

— Зачем ты сказала, что родители пропили мои последние ботинки?

— Но, — от неожиданности Лера даже растерялась, — это так…

— Это не так!

— Именно так. Надя… ты думаешь, люди совсем, что ли, ничего не понимают? У каких нормальных родителей ребенок будет ходить в драной обуви и в грязной одежде? Ты уж не обижайся, тут не на что обижаться. И защищай, не защищай — это не сделает их лучше.

— Ты их не знаешь, — продолжала девушка, упрямо отворачиваясь.

— Надя, посмотри на меня. — Лера заставила ее повернуть лицо. — Не превращай саму себя в идиотку! Лучше признать правду, какой бы ужасной она не казалась! Ты можешь сколько угодно пытаться обмануть других, но никогда не обманывай себя. Я в данный момент — твой единственный друг, и не просто так, а потому, что действительно тебе помочь хочу, а ты еще сопротивляешься при этом!

— Ты можешь только говорить…

— Неужели? У меня, может, проблемы похлеще твоих будут…

— Это какие? — Надя вдруг воспряла.

«Ну вот, назвалась подругой — соизволь делиться секретами!»

— Я только что от директора, например. Мне так влетело, что тебе и не снилось…

— От директора? — Надя подозрительно наморщилась.

— Я курила с ребятами за школой.

— Ты? — хмыкнула девчонка. — Вот брехуха!

— Если бы, — вздохнула Лера.

— Что — правда курила?

Лера кивнула.

— Ха, то же мне — новость! — с важностью заявила Надя. — Я тоже как-то курила батины сигареты. «Космос» называются.

— Нашла чем хвастаться, глупая, — засмеялась Лера.

— Ага, это ты хвастаешься!

— Да тут не до шуток, — строго сказала Валерия. — И не вздумай курить, а то от курения груди не растут.

— Как не растут? — испугалась девушка.

— А так — вообще не растут. Как у нашей руководительницы. Помнишь такую…

— Кошмааар, — Надя побледнела. — А если только раз? Если не сильно затянулась, начала кашлять — и сразу бросила?

— Ну тогда не страшно. Только больше этого не делай.

— Никогда не буду, — пообещала Надя.

— А знаешь, от чего ты меня позавчера спасла? — спросила Лера загадочно. — Я хотела украсть золотой ремень в кожгалантерее. И так бы и сделала, если бы не твоя краска.

— Ты украла бы? — От ужаса девчонка разинула рот. — Но это преступление!

— Знаю. И я была близка к нему.

— Ты что — воровка?

— Не говори глупостей! Я только думала это сделать, но ведь не сделала. И до этого никогда подобного даже не помышляла.

— Я бы тоже никогда такое не сделала.

— Не сомневаюсь. И ты утрешь нос своим родителям. А сейчас просто наберись терпения, идет? Еще пару лет — и сможешь уехать от них.

— Я маму не брошу, — сказала девушка, потупив глаза. — У меня хорошая мама. Она бы мне все равно купила новые ботинки.

— Надя. Ты не должна из-за этого страдать. Я помогу тебе с одеждой, хочешь?

— С одеждой?

— У меня полный шкаф вещей, которые никто не носит. — Надя хотела что-то спросить, но Лера ее опередила. — Нет, отдать некому. Мне не подходят. Но вещи хорошие. Если что-то будет не совсем по тебе, перешьем.

— А кто перешьет?

— Я, конечно.

— Ты шить умеешь? — изумилась Надя.

— Еще как! — воскликнула Валерия. — Сделаем из тебя первую красотку школы.

Надя просияла:

— А когда?

— Для начала я принесу кое-что уже завтра, идет?

— А давай сегодня, — настаивала девушка. — Ты придешь ко мне или я к тебе?

Так всегда, с досадой подумала Лера. Не успеешь кому-то предложить помощь, как он уже начинает требовать.

— Надя, — сказала она, — потерпи до завтра, окей?

— «Окей»? — Девушка засмеялась. — Какое слово дурацкое.

— Да, — вздохнула Валерия. — Мне тоже иногда кажется, что я в дурдом попала…

— 11

Когда уроки закончились, она постаралась не пересечься с кем-нибудь из той компании, с которой когда-то ходила домой со школы. Не увидев знакомых лиц на горизонте, она направилась к черному входу.

В двери ее кто-то настиг и Лера даже испугалась, когда увидела высокую тень, преградившую ей путь. Она выскочила на улицу, и только тогда поняла, что это тот самый парень, с которым они так неудачно покурили сегодня.

— Что надо? — рявкнула она недружелюбно.

Он улыбался.

— Я Фома.

— Безумно счастлива.

— Ты не скажешь, как тебя зовут?

— Слушай, иди куда шел, ладно?

Но он снова перегородил ей путь.

— Это такая благодарность за то, что я взял вину на себя? Вот это да!

— Какую еще вину? Обкурился?

— Я сказал директору, что я с тобой поспорил, фактически заставил курить. Это было в моем официальном признании, после того, как ты ушла.

— Он отпустил меня, потому что я раньше никогда не попадалась, и потому, что я дала слово больше этого не делать.

— А про отца ты здорово загнула.

— Я не загнула. Все, надеюсь? — холодно спросила Лера. — Прощай, ковбой Мальборо!

Она хотела пройти мимо, но он поймал ее за руку.

— Да-да, я в курсе — ты знаешь приемчики. — Он выставил ладонь, якобы защищаясь. — Но я не хочу с тобой драться. Пошли лучше покурим куда-нибудь.

— Отсохни! — Валерия была возмущена его назойливостью и не скрывала этого. — Ты разве не слышал, я сказала, что больше никогда курить не буду. И правильно, — проворчала она самой себе, — вообще не стоило этого делать. Шесть лет как бросила. Надо ж было так тупо сорваться!

Мальчишка засмеялся.

— Ну ты и кадр! Шесть лет назад бросила курить. А кирять в первом классе бросила?

— Иди в жопу!

Лера снова попыталась уйти, он снова ее догнал.

— Что опять?

Парень изучал ее с жадным интересом.

— Ты откуда такая взялась вообще?

— С Марса прилетела!

— Оно и видно, знаешь…

— Иди ржи со своими дружками!

— Я думал мы покурим, ведь мы уже не на территории школы.

— Я не курю, ты что — глухой?!

— Да понял уже, понял. — Он продолжал идти рядом, все так же с улыбкой разглядывая ее. Валерия все больше хмурилась. — А где ты драться научилась? Если не секрет?

— Секрет.

— А материться?

Она не ответила.

Тогда парень нагнулся к ней, почти к уху, и спросил:

— Ну так как же тебя зовут?

— Отвали!

— Отвали? — Он сочувственно покачал головой. — Да уж, не супер имечко, если честно, но, ничего, выживешь как-нибудь…

Валерия остановилась и резко засмеялась.

— Какой же ты придурок!

— Ты ошибаешься, — он снова загадочно наклонился к ее уху. — Меня зовут Фома.

Она посмотрела на мальчишку. Скорее всего, в выпускном классе. Лет семнадцать. Но выглядит годами двумя старше. Возможно, из-за роста — не меньше ста восмидесяти. Но в нем еще присутствовала юношеская худоба. Лера помнила, что ее сын очень много времени посвящал спортивным занятиям, чтобы его тело к девятнадцати годам приобрело, наконец, атлетическую рельефность и мужественность. Вот и Фома производил впечатление довольно быстро оперившегося птенца. В нем уже закрепилась осанка и уверенные жесты. Крепкий орешек, судя по всему. Ох и сердцеед из него получится! Уже сейчас хорош собой, засранец, и обломать не так-то просто.

Она оглядела его с ног до головы, вдруг заметив, что на нем кожаная байкерская куртка.

— Ты что — клоун?

— Похож? — он раскинул руки, продолжая лыбиться.

— Да есть что-то, — кивнула Лера. — Кожанка под школьные штаны — супер! Сам себе клоунский прикид придумывал?

— Каюсь, — он театрально закатил глаза.

«Ну и шут гороховый! Все ему ни по чем!»

— И что ты от меня хочешь?

Фома пожал плечами:

— Я думал мы покурим. Но ты, как выяснилось, уже бросила. И что, даже одеколона не выпьем?

— Нет, не выпьем. — Лера с трудом сдерживала смех. Господи, что с ней? Почему ей так хочется ржать? Неужели нервы настолько на пределе?

— Ммм… Скукота, — проронил юноша.

— Ты смотри, угадал мою фамилию!

— Правда, что ль? — Он выпучил глаза в дурацком изумлении. — Отвали Скукота! Вот так имя-фамилия!

«Твою дивизию! — Лера была потрясена и восхищена одновременно. — Подловил все таки, говнюк паршивый!»

— Ладно, клоун Фома. Тебе, небось, народ смешить пора, — сказала она с прощальной интонацией.

— Я успею, — он все так же изучающе смотрел на нее. — У меня есть мотоцикл.

Где-то она это уже слышала!

Он продолжал жадно пожирать ее глазами. Странно, но ей почему-то сделалось неловко от этого взгляда. И все же она ответила:

— Какие счастливые клоуны в Союзе. На мотоциклах ездят.

— Да уж.

— Ладно, Фома, я серьезно. — Лера поняла, что он не отстанет от нее до победного конца. — Проваливай. Мне нужно еще кучу дел сделать, пока до дома доберусь.

— Ну конечно, марсианская разведка в деле. — Он подмигнул. — Не бойся, я никому не скажу.

— Вот и хорошо. Значит, останешься жив.

Лера пошагала на другую сторону улицы, чувствуя спиной его провожающий взгляд. И внезапно горячая волна промчалась от спины к животу, а затем быстро бросилась в коленки, отчего ноги ее чуть не подкосились.

О Боже! Что это было?!! Гормоны?!! Нихрена себе! Чуть с места не снесло! Вот что делается подросткам в прямом смысле слова от общения с противоположным полом?!! Рехнуться! Она же ему в матери годится, она его даже не знает!!!

Объясни это своему телу!

Лера обернулась, но парня уже и след простыл.

Нервно засмеялась. Вот так денек!

— 12

Не успела она сбросить мокасины в прихожей, как в дверь уже кто-то звонил. Валерия резко выпрямилась, прийдя в ужас от мысли, что парню хватило наглости выслеживать ее. Не имея привычки смотреть в глазок, она быстро повернула ручку замка и распахнула дверь.

На пороге с растерянным видом стояла тетя Люся с глубокой эмалированной миской в руках.

— О, ты уже со школы?

— Десять копеек свои забрать пришла? — злобно прошипела Лера, достала из кармана монету и швырнула ей в ноги. — На!

Она хотела захлопнуть дверь, но Люся быстро втиснула миску в проем двери:

— Я вареников принесла. — Женщина смущенно улыбалась. — А мама мне десять копеек еще вчера отдала…

Лера вскинулась:

— Какого хрена ты…

— Здравствуй, Люся, — раздался за спиной голос отца и Лера подпрыгнула.

— О, Паша, здравствуйте, — женщина приветливо кивнула, но Лера расценила это как поклон или реверанс.

Она подала девочке миску и, еще раз кивнув, отступила, давая понять, что заглянула только на секундочку, и теперь ей пора бежать.

Лера понесла миску на кухню, открыла ногой дверцу под мойкой и хотела выбросить вареники в мусорное ведро, но отец окликнул ее:

— Что ты делаешь?

Лера замерла и повернула к нему лицо.

— Выбрасываю. — Она тяжело сглотнула.

— Это хорошие вареники, — спокойно ответил папа и сел за стол.

Лера заглянула в миску, в которой плавали в масле горячие еще вареники и поставила их перед ним на стол. Он взял вилку и принялся есть. Лера отступила на шаг, наблюдая за происходящим, как во сне.

— Как дела в школе? — спроси вдруг отец, когда она собиралась на цыпочках выскользнуть из кухни.

Все таки позвонили?!!

— Ну… школа, как школа, — ответила она, стараясь не заикаться. — Нормально все.

— Вот и хорошо, — кивнул он и погрузился в размышления.

Лере показалось, что у нее похолодели все конечности. Все еще продолжая сдерживать дыхание, она побежала в свою комнату.

* * *

Валерия лежала на кровати, разглядывая потолок.

Еще никогда у нее не было такого странного смятения. Когда внутри все кипело от злости и в то же время одолевало полное безразличие ко всему. Она не знала никогда депрессий. Может, потому, что не склонна к ним по своей природе, а, может, потому, что депрессии не зарождаются там, где есть активные цели.

Но в новой реальности все было по-новому. И тут уж сам черт не скажет, какие «прелести жизни» поджидают ее в следующую минуту.

Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Но какая-то громкая детская возня во дворе постоянно нарушала покой. Несколько мальчишек носились с криками прямо под окнами, отчего она постоянно вздрагивала, и даже пробовала заткнуть уши пальцами, но они, напротив, казалось, начинали орать только громче.

«Валите на детскую площадку!» — бушевало в голове. Но детская площадка находилась именно там, внизу, напомнила она себе. По всем законам — это преступление, негодовала Лера, преступление против человека и его права на отдых — строить площадку под окнами жилых домов! Совдепия, чтоб тебя!!!

На какой-то момент крики приутихли. Детвора замолкла. Периодически они перекидывались взволнованными репликами, по которым Лера поняла, что у них сломался велосипед и теперь они все вместе пытались его починить. Для них это была настоящая трагедия, ведь, скорее всего, он один на всех, и ценность представлял нешуточную. Любая игра или затея не возместят такой потери.

Лера ехидно улыбнулась. И поделом. Будут знать, как вопить и трещать этим своим идиотским звонком, от которого у нее плющились мозги!

Только она начала понемногу засыпать, как дети вдруг заорали — все одновременно:

— Дядя Ваня! Дядя Ваня! Почините, пожалуйста!!!

Да чтоб вас!!!

Дети кричали то хором, то невпопад, умоляя о помощи и спасении. Их жалобные крики время от времени перемежевал спокойный мужской голос.

Лера вспомнила доброе лицо с седыми усами. Дядя Ваня жил в соседнем подъезде, по профессии был столяром и руки имел, действительно, золотые. Весь дом паразитировал на его способностях.

Вот уж люди привыкают к халяве! И либо этот дядя Ваня был и правда редкой чуткости человек, либо явным простофилей, на котором катались все, кому не лень.

Только бы он не взялся сейчас чинить этот чертов велик! Потом. Завтра. А лучше — никогда. У меня отец больной в соседней комнате. Он, может, так же как и я уснуть из-за вас не может!

В конце концов, у вас что, дядя Ваня, дел других нет — с малышней возиться? Вон, небось, дома грудой набралось разных дел, раз других вечно выручаете!

Но дети взорвались бурными овациями, истерично горланя и хлопая в ладоши.

Лера открыла глаза и с тяжким вздохом смирения снова уставилась в потолок. Уснешь с вами, кровопийцы. Дьявольские отродья! Сговорились все против меня, не иначе. Сам черт у вас в попечителях…

Интересно, а о чем думает сейчас ее отец? Очень сомнительно, чтобы он спал. Неужели сидит там на своем стуле у окна и смотрит, как дядя Ваня чинит велик?

Она и сама стала прислушиваться к звукам, стараясь визуализировать происходящее внизу. Дети вели себя тихо. Можно было представить, как они окружили доброго дядю, с замиранием сердца наблюдая за ремонтом, боясь издать лишний звук, переживая за каждый винтик так, будто реанимировали их лучшего друга, а не просто кусок железки.

«И мои дети ездят на великах, — вспомнила Валерия. — Это хорошо, что они увлекаются идеей экологии и спортивного образа жизни… Странно, что раньше я не придавала этому значения…»

Ведь правда же — здорово, что комп не заменил им улицу, свежий воздух, щенячий восторг и прочее, чего как раз и стоило опасаться в 2012-м! Интересно, в их жизни есть дядя Ваня, бесплатно чинящий неполадки?

И так внезапно грустно стало Лере от этих мыслей, что на глазах выступили слезы. А что еще у них есть, или нет? Что еще она знает о своих детях? Едят ли они синтетическую картошку фри в синтетическом Макдональдзе?!! Как много времени занимают у них интернет и гаджеты?.. Кто их друзья — кроме виртуальных, на виртуальных снимках, в виртуальной реальности? Как она у них — виртуальная мамаша!..

По восторженным крикам детей стало ясно, что велик снова живет. Эти крики счастья заставили Леру смахнуть слезу, встать с кровати и подойти к окну. Она удивилась, увидев там только троих мальчишек. А шуму то — что на двадцать! Что-то странное произошло с ее лицом, даже немного больно сделалось. Валерия понимала, что это глупая улыбка раздирает ее физиономию. Улыбка умиления? Она что теперь — добрая тетка, что улыбается деткам из окошка? Тьфу ты! Какая сентиментальщина, Лера! Ты превращаешься в развалюху.

В сердце защемило. Это было ново и… так сложно!

Она быстро отвернулась от окна. Все, валите отсюда со своим великом! Мне уроки делать, между прочим!

До чего же повезло школоте в новом веке, с этими их цветными ручками, яркими тетрадками, рюкзаками! Если не с чем сравнивать, все кажется терпимо — так мы устроены. Когда-то не из чего было выбирать и это являлось нормой. Но теперь Валерии становилось тошно. Вы только гляньте на эти серенькие тетрадки с промокашками, с правилами поведения для школьников на обратной стороне, с текстами песен: «Взвейтесь кострами, синие ночи», «Орленок», «С чего начинается родина»… Нашлась тетрадь со строчками для октябрят: «Дружные ребята читают и рисуют, играют и поют, весело живут. Только тех, кто любит труд, октябрятами зовут». Во оно как! Не какими-то там дизайнерами или менеджерами.

Самые веселые тетрадки — розовые и желтые. Но такие являли собой дефицит и стоили дороже. Отводились для любимых предметов. Судя по всему, для нее это были литература и английский.

Логарифмическая линейка — совдеповский гаджет! Неужели придется вспоминать, как им пользоваться? Возведение в степень, извлечение корня, тригонометрические функции… Бр!

Лера открыла какие-то свои тетрадки, обратив внимание, что у нее совершенно не такой почерк, каким он стал позже, а намного красивее и стройнее. Хотя, о каком почерке может идти речь, если всегда компьютер под рукой? Единственное, из-за чего она не бросала карандаш — это рисунок. Правда, кроме эскизов она практически разучилась производить что-то еще. Да и зачем?

В конце концов Валерия отложила тетрадки в сторону.

Какие уроки? Побойтесь Бога!

Разложила перед собой цветные карандаши, открыла альбом для рисования и принялась набрасывать костюмы в стиле 80-х. Это было единственное занятие по-настоящему захватывающее.

Чтож, если она сама не может перенестись в свой мир, так почему бы не перенести его сюда?

— 13

Когда поздно вечером мать ворвалась в ее комнату, Лера сидела на полу в окружении разбросанных листков. Она испуганно обернулась, готовая принять на свою голову шквал угроз и обвинений, и уставилась на мать широко распахнутыми глазами, беря оборонительную позицию и не сразу осознав, что той нет до нее никакого дела.

Мать держала в руках телефонный аппарат и что-то выговаривала в трубку, стремясь говорить тихо, но убедительно. Она закрыла за собой дверь и придавила ее спиной, рискуя пережать телефонный провод. Притаилась, как какой-нибудь вор, колени под разметавшимся халатом дрожали от напряжения.

— Нет, Юра, нет, — повторяла она быстро, задыхаясь и едва сдерживаясь, чтобы не закричать. — Про эти похороны я ему тоже ничего не скажу…

Глаза ее беспомощно бегали по комнате, ничего не замечая, в том числе Леру, которая сидела на полу и прислушивалась к каждому слову, что слетало с губ матери — то едва различимо и сдавленно, то с нарастающей динамикой, с приглушенной яростью, либо сквозь слезы.

— Мне жаль… поверь, мне очень жаль… я знаю, что они много лет служили вместе… нет… Ты не понимаешь, Юра! Ты забыл, что у него сердце?.. Ты хочешь упечь и его в могилу тоже?… Нет… я ничего ему не передам… Как ты этого не понимаешь? Какой же ты друг после этого?… Юра… я запрещаю тебе приходить к нам…. Да, запрещаю!.. Я и так знаю, что ты ему скажешь… Все! Достаточно!…

И так резко всадила трубку, что аппарат жалобно звякнул в ее руках. Сомкнула дрожащие губы, пытаясь избежать нахлынувшие слезы, но было уже поздно. Две крупные капли быстро скатились по ее лицу. Ноги наконец подкосились и она опустилась на пол у двери, заметив, что Лера неотрывно, с недетским испугом изучает ее. Поспешно вытерла слезы и с притворной строгостью спросила:

— Ты уроки сделала?

«Господи, мама, мне что — десять лет?»

— Это был папин друг? Дядя Юра? — спросила Лера, которая к тому моменту уже успела связать мамину речь с минувшими событиями… точнее, с происходящими сейчас событиями… — Снова кто-то умер из папиных товарищей?

— А ты как знаешь? — Мать напряглась. — Он уже звонил? Ты же не пустила отца к телефону?

— К телефону? — непонимающе переспросила Лера.

Но мама горестно продолжала:

— Их всех словно метелка метет. Столько похорон за такое короткое время…

— Не всех, только часть, — неуклюже попыталась успокоить ее Валерия.

— Откуда ты это знаешь? — Снова недоверчивый взгляд.

— Да как из такого тайну сделать? — не сдержалась Лера. — Они получили дозу облучения, несоразмерную с жизнью… Если бы отцу не делали операцию тогда, он бы тоже поехал, можешь не сомневаться…

— Господи, он до сих пор не может с этим смириться. — Мать перекрестилась и выглянула в щелочку двери — нет ли кого за ней. — Его товарищи и сослуживцы так отважно ринулись на ликвидацию, а он… эта его гордость и чувство долга!.. Нельзя ему говорить… Нельзя… Ты меня поняла? Ни слова, — приказала она. — Если позвонит дядя Юра, говори, что отец спит. Если, чего доброго, вздумает явиться, не пускай его к отцу! Все ясно?

Лера машинально кивнула, но в действительности она не поддерживала такого решения. Она поближе подобралась к матери и принялась переубеждать:

— Послушай, ты ведь догадываешься, что смерти еще будут… Ты не сможешь скрыть от него все! А когда он узнает…

— Тихо, — шикнула мать, указывая на дверь.

— Когда он узнает, — продолжала Валерия, понизив голос, — его это точно сразит. Ты пойми, его не удивишь тем, что они гибнут. Он военный, он к этому подготовлен… Ты куда сильнее поразишь его мужское достоинство, его уважение к товарищам. Ему нужно сказать…

— Ану цыц! — Глаза матери пришпилили ее к полу, полоснув вспышкой гнева. — Даже не смей!!!

— Позволь дяде Юре прийти к нему…

— Я тебе что сказала?

На ее лице отражались страх и страдание.

Лере не хотелось говорить ей, что очень скоро лучшего друга отца постигнет та же печальная участь. Мать попытается скрыть это, но отец, естественно, узнает. Это приведет к большому конфликту, который на многие годы встанет между родителями холодной стеной отчуждения.

— Дядя Юра, — напомнила она, — был там, в Чернобыле… Быть может, им нужно проститься. Ты понимаешь это? Что, если недолог час — и он тоже? Что ты отцу тогда скажешь? Как ты посмотришь ему в глаза?

— Да что же я — Господь Бог? — вскричала мать, забыв про интонацию. — Я не могу ручаться, что произойдет завтра! Возможно, ничего с ним не случится. Возможно, мы все уже обречены… Мы в зоне риска, слишком близко к Чернобылю.

— Но мы не были там в момент угрозы. А Юра был… Мама, я тебя не как девочка, а как человек прошу — дай им увидеться!

Лицо женщины снова задрожало, не выдержав напряжения. Она обреченно замотала головой:

— Никто не знает, как он отреагирует на эти новости… А я не хочу проверять! — Она подавила болезненный всхлип. — Ну как ты не понимаешь? Это же твой отец…

Но потом будет только хуже, хотела сказать Валерия, но вместо этого тихо вздохнула и, чуть колеблясь, потянулась к матери, чтобы ее обнять.

Как только рука матери прижала ее к себе, как если бы это не Лера утешала ее, а наоборот, слезы женщины прекратились, она мгновенно успокоилась.

— У меня нет выбора, понимаешь, я не могу подвергать его такому риску, — сказала она, отстраняясь, затем достала из кармана носовой платок, вытерла лицо и высморкалась. Лоб ее снова сурово напрягся.

— Ты курила в школе? Это правда?

Ну что за люди! Лера подняла глаза к потолку.

— Мам, ну ты ведь тоже когда-то пробовала курить, ну только не говори, что нет…

— Что за отговорки?

— Слушай, — ответила Лера. — Я не собираюсь курить, обещаю.

— А что же это было?

— Недоразумение.

— Не много ли недоразумений ты себе позволяешь? Если мне еще раз позвонят на работу из-за подобного недоразумения…

— Ясно! Ясно! — Лера быстро встала и пошла собирать рисунки. — Такого больше никогда не повторится…

Но в тот же миг спохватилась, швырнула листки на кровать и вернулась назад, подав матери руку и помогая ей подняться.

— Ты готовишь на кухне? — спросила она. — Может, я тебе помогу?

— Как хочешь. А это что? — Мать лишь теперь обратила внимание на рисунки.

Лера мгновенно просияла, щеки вспыхнули.

— Моя будущая профессия! Мое призвание!

Мать удивленно взглянула на нее:

— Это модели? Ты собираешься заниматься модой? Ты хочешь сказать, что вот так сходу знаешь свое призвание? Не рано ли…

— Могу уверить тебя, что никак не рано, — Валерия издала загадочный смешок. — Да и призвание — это такая вещица, что проявляет себя всегда достаточно рано.

— Да неужто? — усмехнулась мать.

— Угу! Вот ты так нарисуешь?

— Ну, — мать на секунду призадумалась. — Я в школьные годы рисовала неплохо… плакаты там разные… Но нет, так я, конечно, не нарисую…

— Вот поэтому это не твое, а мое призвание, — заключила Лера, довольная тем, что подобрала меткий аргумент. Мать поглядела на нее:

— Ну это мы еще посмотрим. Школу сперва закончи должным образом…

— Ой, а почему бы нам не приготовить салат? — в мгновение переключилась Лера, едва не волоча мать на кухню. — Я так хочу салат… ты просто не поверишь!

— Валя, я серьезно! Если мне еще раз позвонят со школы, если мне еще раз придется сгорать от стыда при сотрудниках — пеняй на себя!

- 14

Школа! Вот, очевидно, в чем заключалось ее проклятие и наказание.

Снова ранний подъем. Унылый маршрут по недостроеным улочкам, по петляющим тропинкам дворов, залитых мутными лужами. Холодный колючий ветер, запускающий свою противную лапу за шиворот, щекоткой пробегающий меж влажных, разогревшихся под курткой лопаток, и угрожающий свалить с тяжелой простудой не сегодня, так завтра. Дурацкое время года: не одеться, не раздеться! Удушающая школьная шерсть — пиджак, покрой которого сковывал все движения. Набитая книгами будто кирпичами сумка (тяжела ваша наука, как не крути!) Снова объемный пакет в охапку — обещанные презенты для Нади. Попытки ни скем не заговаривать и даже не встречаться взглядом при подходе к школе.

Беглая пролазка через черный вход, как вор, партизан, или — еще лучше! — агент какой-нибудь придурковатой тайной службы…

И это только начало дня.

В школьной кутерьме Лера заблудилась, отчего на нее нахлынул приступ раздражения, а затем и головокружения.

Где это вообще видано — учиться в субботу! У ее детей такого не было. Когда она вчера изучала свой дневник, ее потрясение не имело границ. Все же с тех пор слишком многое изменилось.

Но кое-что в дневнике порадовало. Во-первых, у нее было много хороших оценок, что само по себе приятно. А во-вторых, это конец четверти. Еще несколько дней — и каникулы!

Вот-вот мог прозвенеть звонок, а Лера не представляла даже в какую сторону ей идти. Толпы школьников валили сквозь небольшой холл с таким напором, что совсем оттеснили ее к стене. Она стояла как у берега реки, не представляя, что она вообще там делает, наблюдая за бурным течением, в котором смешался запах пота с каким-то неуловимым, чисто казенным запахом, который она приносила каждый день домой на своей одежде.

Школота еще не та, что заливается духами знаменитых брэндов, сделала приметку Лера. Парни не мелируются и не загорают в соляриях, а девочки не ходят с распущенными волосами, размалеванные под американских порно-звезд.

Но о последнем замечании ей все же пришлось пожалеть.

Голова еще сильнее пошла кругом, в глазах образовались кислотные пятна.

В толпе, как врезка из видеоклипа, возникла Надя с кроваво-красными губами, которые на усыпанном прыщами детском лице смотрелись пошло, ядовито и вызывали смутное отвращения.

О, Господи! А еще это вызывало желание поднять на нее палец и ржать в нездоровом припадке, слетая с катушек от такой непростительной глупости и уродства!

Валерия поморщилась, чувствуя неудержимый прилив возмущения: ее художественное зрение было оскорблено, уязвлено и травмировано!

Королева эпатажа, твою мать, чуть не вырвалось у нее с воплем. Да что же ты делаешь?!!

Она бросилась в поток, как отважный герой, либо чокнутый самоубийца, пробкой проталкиваясь сквозь движение. И уже за миг до того, как кто-то громко и выразительно закричал: «Смотрите на эту идиотку с накрашенными губами!», Лера прорвалась к Наде со спины и вцепилась в ее предплечье. Девчонка от неожиданности принялась вырываться, но Лера потащила ее прочь из толпы, чувствуя, как под пальцами трещат нитки пиджака.

В ту же секунду, когда в толпе замаячили головы, желающие увидеть «идиотку с накрашенными губами» и движение на миг стушевалось, Лера успела развернуть Надю стремительным рывком к стене, чтобы никто не увидел ее лица, — и затолкала в темное укрытие под основание лестницы.

Надя тщетно пыталась освободиться.

— Ты с ума сошла? — вскричала Валерия. — Не хочется школу закончить по добру по здорову?

— Что такое? — недоумевала девчонка.

— Это что за Шапито? — Лера ткнула пальцем ей в лицо.

— Я купила помаду, — промямлила Надя.

— Вижу. Но зачем? Это Совдепия! Кто в школу ходит с помадой в Совдепии?

Лера увидела, что девочка дрожит мелкой дрожью от страха и унижения.

— Ладно, успокойся, — она быстро нашарила в куртке платок. — Вытри. Только аккуратно, не размажь, а то станет хуже. — Раздражение смешалось с чувством жалости. — Прости, что наскоком! Но ты сама подумай, что бы сейчас было… Как ты до такого додумалась?

Девушка вытирала помаду, с трудом сдерживаясь, чтобы не зареветь.

— Надя-Надя, — протянула Валерия. — Дай помогу. Нечего рюмсать. Думать надо, а потом делать!

Ей вдруг стало смешно и она тихонько засмеялась:

— Королева красоты!

Надя тоже улыбнулась, хоть и против воли. Но Лера продолжала смеяться, от чего руки ее тряслись, мешая стереть помаду, и девчонка в конце концов тоже принялась посмеиваться.

— Какой дурацкий цвет. Самую дешевую брала? — спросила Валерия.

— Мне цвет понравился, — призналась Надя сконфужено.

— И зря. Не твой совершенно. Через года два подберешь себе что-то не такое едкое… Теперь мы знаем, что яркие цвета — не твой конек, нужны исключительно теплые оттенки…

Валерия в который раз с болью пригляделась к школьному костюму Нади, — он слишком плотно ее облегал, ношеный не один год. Это было понятно по потертостям на бортах пиджака и в подмышках, по латкам на локтях, и по тому, как неаккуратно заштопаны швы, к тому же — белыми нитками. Один такой шов совсем разошелся — на плече, за который волокла ее Лера. Нитки жалобно торчали…

Ее словно били всякий раз по глазам, когда она смотрела на Надю. Новый костюм девочке не покупали ясно по какой причине. Но в доме даже темных ниток, судя по всему, не было, чтобы его подлатать. Что уж говорить про блузки или кофточки, которых для разнообразия всего-то было две, и такое все старое, заношенное.

— Я принесла тебе свой костюм. Одевала не часто, он совершенно новый. — Лера развернула пакет. — И вот еще — вельветовые штаны, не сказать, чтобы очень модные…

— Правда? Штаны? — Глаза Нади заблестели, она радостно задергалась, норовя обнять Леру, но та поспешно увернулась, дабы избежать столкновения с сокрушающим запахом пота.

Она порылась в пакете, показывая, что там еще есть женская рубашка.

— Пуговицы советую перешить, тогда лучше пойдет к брюкам… Мы потом подберем. И главное, я тебе еще раз напоминаю, брюки — не для школы. Уяснили?

— Ага!

— И вот кое-что еще… Это шампунь. Мама дала.

— Ух ты! — Надя выхватила бутылочку и открыла ее, жмурясь от удовольствия при запахе самой обычной, ничем не примечательной шампуни «Крапивка», как будто это был волшебный эликсир, собственноручно собранный сказочными феями.

Не хотелось даже представлять, чем Надя мыла голову обычно. Ее волосы оставались жирными, кажется, без исключения. Густые, мелко вьющиеся, не получая должного ухода, эти завитки у лба и висков часто сбивались вместе и противно липли к коже, словно ее облили чем-то вязким (или она попала под дождь из соплей, как подмечали некоторые школьники). Лишь в редких случаях свежесть проявлялась своеобразной вспушенностью, непослушные колечки выбивались из густой косы, выделяя заодно и плотный касторовый запах.

Лере только потому хватало нервов спокойно смотреть на это, что далеко в глубине души она все еще надеялась, что это сон.

Вот бы нечто подобное хоть раз увидела вживую ее капризка-дочь! Лена фанатично ухаживала за волосами, несмотря на юный возраст. Никакая «Крапивка» ей и в бреду не привиделась бы! Она бы ею даже ноги мыть не стала.

— Черноус! — прогремело так, что у нее заложило уши.

Что это? Что? Господи, неужели я просыпаюсь? Неужели этот кошмар наконец-то завершается?

— Черноус!!!

Да, похоже, сама Преисподняя вспомнила о ней, загремела и разверзлась!

До нее вдруг дошло, что этот резкий голос, звучавший, как внезапно разорвавшаяся граната, от чего-то подозрительно знаком. Где она слышала его раньше? До чего же грубый… невольно содрогнулась… Такой голос и за сотни лет не сотрется из памяти!

В тот момент, когда крепкая жилистая рука вцепилась ей в плече и повернула на 180 градусов, по обескровленному от страха лицу Нади и по вспыхнувшим обрывкам воспоминаний, Лера уже догадалась, что голос принадлежал классной руководительнице Леофтине Фёдоровне Осипович.

Господни муки!

Это что ж за имя такое? Что за карма, стало быть, у человека?

И каким таким чудом Валерия запомнила это нелепое сочетание фамилии-имени-отчества? Как и ту деталь, что про глаза они всем классом называли женщину «Лёня», либо «Федя»…

Но разве способны мы забывать категорично неприятных особей, что встречаются в нашей жизни, на долгие годы занимают собою пространство, проходят красной нитью в памяти, как плохой пример, плохой образец, плохие ассоциации? Способны ли мы навсегда забывать их имена? Это все равно, что забыть, какую боль причиняет ожог, какой ужас вызывает насилие, и как трудно примириться с клеветой.

А если время и запорошило в ее памяти внешний облик руководительницы, то через секунду все разом воскресло, представ воочию.

На Леру смотрело грубое лицо в обрамлении короткой мужской стрижки. То ли эта прическа, то ли сами черты лица делали ее практически безобразной, не похожую на женщину и отдаленно. Косматые брови, холодные черные глаза с коричневым налетом на веках, широкий дряблый нос, бесформенный подбородок и вечно сжатые тонкие губы.

Это было странное существо с угловатой фигурой и резкими движениями, всегда в дешевых спортивных костюмах и с неотступно следующим за ней как плотная оболочка запахом никотина. Вот и сейчас, когда она оглушительно кричала на девушку, от нее несло, как от старой, провонявшейся пепельницы.

Это сколько же ты пачек в день приговариваешь, с невольным ужасом подумала Валерия, прикрывая глаза и стараясь не вдыхать. Подумать только, а ведь она преподает физкультуру — здоровый дух в здоровом теле!

— Ты оглохла?!!

Ее снова рванули за плечо, да с не меньшей прытью, швырнув куда-то вперед, от чего Лера чудом удержала равновесие и не растянулась на покрытом плиткой полу.

Ее сознание отказывалось верить в происходящее. От возмущения из глаз едва не посыпались искры. И все же, когда стальная рука попыталась впиться в нее третий раз, Лера успела увернуться.

Кратковременная передышка. Руководительница начнет толкать ее снова, как какую-нибудь заложницу. Она делала это с ощутимым удовольствием, с ощутимой властью. Лера не ошиблась. И пока единственным спасением для себя находила расстояние вытянутой руки между ними. Она быстро перебирала ногами, чувствуя, как с каждым шагом в ней все сильнее разрастается ярость.

«Уйди из моего личного пространства!!! Изыди!»

Так они поднялись на третий этаж — Лера скакала по ступеням впереди, пока та шагала следом и направляла короткими репликами.

— Куда? Давай выше! На лево! Я сказала, на лево! В учительскую!

Уже почти у кабинета Лера все же решила поинтересоваться, что стряслось и почему ее под конвоем ведут в учительскую.

Ответом был толчок в спину, от которого она не вошла — впорхнула в кабинет.

— Будет тебе сейчас конвой! Язык отрастила, как помело!

Лера села на стул, в который ей ткнули пальцем.

Это от чего же она язык отрастила? От того, что спросила, куда ее ведут? Господи, это что — главный черт в аду?!!

Она, конечно, помнила замашки руководительницы, с приличными пробелами, но помнила. Такое невозможно забыть. Однако же! Это школа, или концлагерь? — все никак не могла определиться Лера. Настороженно огляделась.

Руководительница села перед ней за стол в нарочитой близости, — их разделяло от силы полметра, — и старалась придавить ее взглядом так, чтобы мокрого места не осталось. Это только вызвало еще большую бурю протеста в душе Валерии.

Господи, это нас так учили? Тогда не удивительно, что половина одноклассников спилась впоследствии!

Ну нет, изверг в человеческом обличии, не думай, что перед тобой безобидное маленькое существо, на которого ты свою никчемную натуру можешь выплеснуть! Я — акула моды, мастер скандалов! Да я таких, как ты одним пальцем прищелкиваю. Ты лишь жалкая пылинка на моем плече!

Но стоило ей раскрыть рот, как загремело с новой силой, будто бы прямо в лицо выстрелили из хлопушки:

— Ты что это делаешь?!!

Лера услышала странный гул в ушах, возникло чувство, что она окончательно сошла с ума. Она с недоумением смотрела на руководителя.

— Делаю что?

Тяжелый кулак резко опустился на стол.

— Ты зачем принесла вещи Фроловой? Сознательно подрываешь дисциплину?

Вот, значит, в чем ее преступление!

— Подрываю дисциплину? — спросила Валерия. — Тем, что помогаю ребенку привести себя в порядок?

— Ты кого из себя возомнила?!!

В лицо девушки брызнула слюна, она вздрогнула от неимоверного отвращения. А само обвинение потрясло и оглушило Леру настолько, что она совершенно потеряла дар речи. Руководительница тем временем продолжала расчленять ее взглядом, губы нервно плясали на бесформенном желтом лице, извергая залпы новых обвинений.

— Спуталась со старшеклассниками и почувствовала свободу? Куришь! Что еще с ними делаешь? Говори! Говори сейчас, а то потом поздно будет!

Но Лера вдоха сделать не успевала, не то чтобы возразить.

— Прогуляв пару дней, ты решила, что особенная? Не такая, как все?!! Диссидентка!!! Вылететь хочешь? Бедный твой отец! Да ты его в могилу загонишь! Зона, метла да стопка — вот твое будущее! Это уже сейчас видно. Но я не позволю, — стол снова сокрушенно содрогнулся, — не позволю у меня под носом такую похабщину! Ты немедленно заберешь вещи назад!

— Черта с два, — вскричала Лера.

— Ты как разговариваешь, хамло?!! — И снова стол задрожал от удара. Лера невольно отшатнулась. — Она не сирота! Родители обязаны о ней заботиться! А если нет, то ей место в интернате!

— Да что вы такое говорите? Вы в своем уме?

Валерия запнулась, понимая, что перед ней непрошибаемый гусеничный танк. Нет — Терминатор! Стальное сердце. Господи, про какую говорить мораль с железкой? Что у нее с головой? Честное слово, это не может быть реальностью! Шизофренический сон!!!

В глазах образовался странный туман.

Но ведь так и было… Лера, вспомни! Сколько таких Фроловых? И никто из учителей никогда не брал их под защиту. Никто. Как, черт побери, такое может быть?

А ты… Ничто так не каралось в школе, как проявление характера, воли или несогласия. Любое противоречие выглядело, как преступление.

Да это не школа, а колония строгого режима!

Как же она не понимает? Как объяснить? Чудовище!

— Это низость — сначала дать, потом отобрать, — снова заговорила Валерия, глядя в глаза учительницы. — Надя на седьмом небе от счастья — у нее есть новые ботинки и какая-то одежда. Вы понимаете, что такое новые ботинки? Вы же мать, ну же! Я вам вот что скажу: делайте, что хотите, но я не стану ничего забирать. Оно теперь принадлежит ей. Моя мать дала согласие. У моей мамы, можете не сомневаться, сострадающее сердце!

Последние слова были сказаны с ударением, это трудно было не заметить.

— Ты еще имеешь наглость мать сюда вмешивать? — возмутилась Лёня-Федя, но напор ее немного убавился. — Я позвоню ей сегодня же!

— Да вы и спать не ложитесь, пока ей не позвоните, — не сдержалась Валерия. — Что я такого сделала, что вы то и дело ей звоните? Я не прогуливала этих ваших… уроков! Я с жизнью своей, может, расставалась… А Надя… Неужели вам ее не жаль совсем? Что бы вы делали с такими родителями?

Руководительница прожигала ее горящими глазами, но не сразу придумала, что ответить. Все же говорила Лера уверенно, прямо и без заиканий, не страшась жестких взглядов и обвинений. Такой ребенок вызывал определенную долю недоумения и смотрелся подозрительно.

— Ты что это рот раскрываешь где ни попадя? О чем ты пререкалась вчера на математике…

Ну, конечно, как же такое можно было забыть?!! Они ведь лучшие подруги! Даже стрижки эти идиотские делают одинаковые, и сложением почти идентичны — эдакие шкафы с руками — «двое из ларца». У них и запас реплик и ужимочки одни на двоих. А когда ржут — так вообще одно лицо!

Когда дело касается таких людей, напомнила себе Лера, становится уместной знаменитая фраза «Я буду говорить лишь в присутствии адвоката».

Вот и ей не стоило ничего говорить! Какой прок?

Да катитесь вы все!!!

Вас вообще не существует!

Восемьдесят седьмой год давно миновал. Это уже история, прошлое столетие!

Как и ты, Лёня-Федя, — ты тоже история!

Адийос!

Гореть тебе в адском пламени!

— У меня сейчас урок, — сказала она с внезапным равнодушием, проигнорировав вопрос, на который не существовало ответа. — Потом меня обвинят в том, что я прогуливаю…

— Скажешь, что я задержала, — беспрекословным тоном заявила руководительница. Но все же кинула взгляд на часы.

— Иди! — скомандовала после этого. Вид у нее был самый что ни есть снисходительный. Как если бы царица простила, наконец, своего непокорного поданного.

Лера быстро встала и, не обронив ни звука, направилась вон. Но не на уроки. Нет. А как можно дальше из этого кошмара. От этих привидений, которые придумали, каким образом добраться до ее сознания, порвать и сожрать! Эти черти! Проклятые души! Мертвые — раз уж на то пошло! Именно в том понимании, в каком и положено быть мертвым душам!

Я никого не боюсь! Прочь лапы от меня! Прочь!

Все только иллюзия…

Иллюзия…

— 15

Однако трудно называть иллюзией то, что выглядит слишком реалистично.

Она пошла к пустырю, поскольку вот уже в который раз ей некуда было деться — на этом «острове проклятых»!

Пустырь хоть и выглядел зловеще, но при этом отдавал каким-то умиротворением, в котором она теперь болезненно нуждалась.

В этом месте не было никаких временных обозначений, не угадывалось ни малейшей разницы между прошлым и настоящим. Этот пустырь мог спокойно располагаться здесь как в 1987-м, в 2012-м, так и триста лет спустя.

От земли веяло сыростью, которая бывает только ранней весной — практически без запаха, но с едва уловимым горьким ароматом. Лера быстро отыскала камень, затерянный среди деревьев почти у края, уже привычный и знакомый, положила на него сумку с книгами и умостилась сверху.

Непроницаемая тишина.

Погода слегка угомонилась, казалась практически безветренной, солнце периодами просвечивалось сквозь облака, подсушивая щебень и глубокие узкие стоки, отставленные когда-то ковшом экскаватора.

Как это типично — разрыть, потом оставить, подумала Лера. И стоит разломанный, всковерканный и брошенный осколок территории, в то время как город вокруг пульсирует жизнью, обтекая и минуя дикие заросли.

Пройдут года и природа встрепенется, сбросит с себя остатки технологического рабства, прорвется сквозь строительный мусор. Вот тогда то и обратят на нее внимание новые инженеры-застройщики: на первозданную чистоту и благоуханную свежесть. Отметят это место на карте города, как благоприятную зону. И уже не станут миновать пустырь ни люди, ни машины. Приедут большие бульдозеры и сровняют с землей все, что успело подняться и распуститься, и снова все засыпят щебнем, зальют бетоном и настроят коттеджей.

Неизменная цепочка существования.

Лера подобрала камешки и принялась бросать их в стоки. Попадания сопровождались приглушенными всплесками. Вскоре занятие это ей надоело, она встала, чтобы прогуляться по пустырю.

Каждый раз приходя сюда, она изучала его по-новому. Изучать нашлось что. К примеру, в первый раз он показался ей меньше. И если тогда ей казалось, что вслед за одним пустырем следуют еще несколько, то позже стало ясно, что это одна сплошная территория, разделенная разрытой почвой, горами мусора и деревьями, насеянными ветром и сбившимися в посадки.

Да, здесь и правда опасно.

Но, если откинуть страх в сторону, само место выглядело очень мило и странно притягательно.

Что это с тобой, Валерия Черноус, королева скандалов? Уединение — не твой стиль! Забыла? Перпетуум Мобиле — вечный двигатель! Вот то, чем ты являешься.

Где это видано, чтобы ты тратила время на пешие прогулки, на созерцание природы, да еще и получала от этого удовольствие?

Поди знай — кто теперь я сама, если даже не понимаю, где я в действительности нахожусь, ответила себе Валерия.

Она поняла еще одну невероятную вещь сегодня, пока руководительница изрыгала на нее свои убийственные реплики. Реальность ей практически не подчиняется!

Лера все привыкла брать под бдительный контроль, планировать, взвешивать, отстаивать. Ей нравилось ощущение этого контроля. Ей нравилось, что любую проблему можно решить. Ей нравилось влиять на это решение!

Речь не идет о последних годах ее жизни, когда она потеряла равновесие, как серфингист теряет волну. Она, если выражаться простым языком, — сорвалась с цепи. Безудержная гонка за первым местом превратила ее в алчную суку, и она саму себя пустила под откос. Здесь все ясно, Лера могла себе в этом признаться, пусть и со скрипом зубов.

Но то, что происходило теперь…

Такое случается во снах. Пытаешься что-то делать, понять… Но от тебя ничего не зависит, что-то необъяснимое перехватывает руль, превращая твое существование в отчаянные попытки возобновить контроль.

Лера с паникой обнаружила сегодня, что не способна полноценно управлять своими собственными эмоциями!

Ее тело!

В пятнадцать лет она была совершенно другой, если не сказать больше!

Если бы в нас не происходило таких глобальных внутренних перемен, то и наше тело не менялось бы так кардинально с течением времени.

Но сейчас от прежней Леры осталось только сознание. Иными словами: демон вселился в тело подростка!

Совсем юное, почти еще детское тело не имело той закаленной нервной системы, что неизбежно формируется с годами, как защитный пласт, или, если хотите, — огрубевшая материя. Гипсовая мимика лица, холодная выдержка!

Как принимать атаку — вербальную или невербальную, — чтобы сердце не вылетало через уши, пульс не заглушал собственные мысли, а лицо хранило ледяное спокойствие статуи?

Ее старания вызывали в теле физическую боль, сравнимую с пытками. Как долго она сможет протянуть без видимого ущерба для психики?

Она пытается воздействовать на пучки нервов усилием воли, подчинить себе реакции. Но сбивается на полуслове, краснеет, не может сдержать слез…

А гормоны!

Она не помнит себя подростком. Все эти острые импульсы, как натянутые струны, как закодированные сигналы!

Они сотлели и превратились в пепел на фоне возникшего ниоткуда опасного существа, что гнало адскую колесницу под названием «карьера».

Жизнь начиналась с того момента, когда Валерия представила публике свою первую коллекцию. А все, что было до этого скорее напоминало сюжет скучной книжки, которую она прочла очень давно и мало что сохранила в памяти.

Если какие-то детали воскресают, то лишь попутно, при личном с ними столкновении.

К чему приведет это перетаскивание каната?

Как она могла попасть в такую передрягу?!! Только она на такое способна, больше никто!

Королева эпатажа!

Вдруг все мышцы разом похолодели и натянулись от неизъяснимого страха. Это был один из тех порывистых импульсов, что не поддавался управлению. Лера остановилась и навострила уши, как кошка. Где-то неподалеку зазвучали мужские голоса, они приближались.

Но стоило ей это осознать, с телом словно случился пожар, кровь вскипела и с невероятной силой ударила в голову.

Опасность!!!

Ноги же, напротив, мгновенно задубели. Это неправильно, Лера, неправильно! Возьми себя в руки! Ты от страха даже не можешь понять, что происходит…

Но сердце грохотало о своем: «Беги! Забирай свои вещи и беги!»

Господи, куда бежать то? Успокойся! Ты не можешь толком думать, пока сердце так колотиться.

К черту думать! Уноси ноги! Тебе пятнадцать и лучше не знать, что делают здесь эти типы, и упаси Бог с ними встретиться! Очень сомнительно, что сюда могли забрести интеллигенты по дороге в библиотеку.

Ноги дрожали, но и правда тянули ее в бега. Сумка. Где она ее бросила? Черт! В какую сторону идти? И откуда слышаться голоса? Она снова напрягла слух.

Все это время по левую сторону от нее тянулась, резко извиваясь, стена деревьев — не слишком плотная и не слишком высокая, но достаточно объемная для того, чтобы не видеть, что дальше, за следующим ее неровным краем или поворотом. Судя по звуку, от туда и доносились голоса. Лера пригляделась и между просветами тонких стволов успела различить два невысоких мужских силуэта, которые двигались не спеша и явно вели спор. В ту же секунду их речь стала звучать отчетливее, и она безошибочно распознала в ней скопление беспорядочных грязных ругательств.

Вот теперь беги со всех ног!

И не успела Валерия опомниться, как в руках уже была сумка, а еще через миг она неслась путанными дворами города, не ведая куда и зачем…

— 16

Она долго и бесцельно бродила по городу.

Непривычно одетые люди, непривычные витрины магазинов, постройки домов, транспорт. А несколькими днями раньше Лера бегала по тем же тротуарам и бросала вызов неизвестной силе или разуму, что внедрил ее в это время и в этот город. Какой грозной она казалась. И что теперь? Чем напугаешь высшую силу в этот раз? Криками, кулаками?

От бега и ходьбы ее тело разогрелось. Валерия рискнула расстегнуть куртку, но холодный воздух слишком явно обдувал вспотевшую шею и грудь, просачивался через ткань блузки и пиджака. Она в который раз уже пожалела, что у нее нет красивого шарфа или пашмины, что идеально в таких случаях. Пришлось снова застегнуть все пуговицы.

Она мысленно перебирала свои любимые шарфы, которых просто не счесть в большом гардеробе ее квартиры в Киеве. Любых цветов и расцветок. Только натуральные, ручной работы или производства лучших ткацких станков. Она привозила их из Италии, Франции, Индии, Турции…

Лера вспоминала в подробностях весь свой гардероб, какие на прикосновение ткани. Что собою представляют ее шкафы, как они пахнут.

Шкафы сделаны по специальному заказу, они идеально вписывались в интерьер и при этом были невообразимо удобны. Валерия сама сконструировала дизайн до мельчайших подробностей. Она создавала одежду и относилась к ней всегда с трепетом. Невозможно представить, чтобы вещи в ее гардеробе хранились в беспорядке или не имели специального места.

Платья всегда в отдельном шкафу, очень просторном, куда уместилась бы не одна коллекция. Специальные чехлы, плечики, манекены, не допускающие образования никаких лишних складочек. К каждому платью своя пара туфель, тут же, внизу, аккуратно уложенная в коробочки. Сверху, на полках, находилось все то, что могло понадобиться к платьям: украшения, накидки, перчатки, брошки.

Такой же отдельный шкаф для костюмов, с такими же специальными подставками и плечиками для жакетов, с собственной коллекцией обуви и украшений. Рядом — большой отсек для блуз и рубашек, развешенных на красивых мягких вешалках, _- всегда идеально выглаженные.

Отдельный шкаф для белья с множеством различных полочек и выдвижных ящичков. Отдельный шкаф для верхней одежды и сапог. В общей сложности — четыре больших шкафа с зеркалами и золотой отделкой в стиле «ампир», ловко вмонтированных в стены, не занимающие пространства квартиры, но внутри представляющие собой целый мир.

Лера почти уже находилась на грани нервного срыва от нестерпимого желания оказаться дома, прикасаться к своим вещам, к дорогой натуральной мебели, наслаждаться красивым убранством комнат… А ее ванная! Ах, это блаженное сочетание белого, розового и золотого: итальянская сантехника и турецкая плитка! Зеркала! Лампочки, внедренные повсюду и создающие поистине сверкающую атмосферу, а если нужно — полный интим.

Ее била холодная дрожь.

Ну почему, почему ей суждено было потерять все это в одну минуту? И неважно, каким образом: отдать кредиторам или оставить в другой жизни.

Ни одна вещь никогда не занимала неположенного ей места. Ни одной недостающей детали в чем бы то ни было! И никакой чрезмерности при этом.

Далеко не каждый рожден для роскоши. Просто иметь вкус для этого недостаточно. Любой может принять красоту, как должное, быть эстетом и ценителем, находясь уже в готовой атмосфере, но видеть совершенство в деталях, уметь это совершенство выделить из общего и переплавить в частное, не нарушив естественности, и дать ему возможность существовать… Такое под силу только творцам!

Но кто они — эти творцы? Они как-то особенно выглядят? У них на лбу печать?

Муза спускается к ним на сахарных облаках или является ангелоподобным существом с детским личиком, бархатными крылышками и с арфой в руках? Или приносит дары — в знак какой-нибудь заслуги?

Пожалуй, они отличимы лишь тем, что с маниакальной страстью пытаются создать какую-то недостающую частичку этого мира, вдохнуть душу в неодушевленное, раздвинуть грани вселенной. Они трудятся, не покладая рук, до самозабвения, практически на рубеже человеческих сил и способностей. Ничто не дается им просто так.

Их цели не до конца ясны и открыты им самим. Но в сердцах пылает неугомонное пламя — легендарный огонь Прометея, способный и согреть и ранить с одинаковой силой. Они не знают другого пути для себя, кроме реализации этого пламени, этой энергии. Это как миссия, как неизлечимая болезнь. Только творение может принести этим душам высшую степень радости и успокоения.

Не всегда их творения понятны окружающим. Не всегда их готовы принять. Порой для этого необходимы века, а порой и вечности недостаточно.

Но никто и никогда из них не скажет вам, что специально выбрал путь творящего. Данный путь если и выбирают, то не на этой земле. И приходят творцы в этот мир уже теми, кто они есть. И мир всегда, увы, будет выглядеть для них недостаточно прекрасным и приветливым. Они остаются детьми до самого последнего своего часа: не перестают удивляться, открывать новое, и думать исключительно сердцем, а не головой.

У них нет нимба или рожек. Они могут не нравится своими манерами и наружностью. Пройдешь мимо — не заметишь. Но даже те из них, кто привлек к себе массовый интерес, поклонение и обожание, вряд ли будут когда-нибудь постигнуты, либо изучены до конца. Для одних они становятся святыми, для других — шарлатанами. И мало кто замечает, что они просто создают новый мир…

Вот и Валерия. Жить и не создавать что-то исключительное, будоражащее, было бы адской пыткой для нее. Нет, пожалуй, адские пытки не шли ни в какое сравнение!

Ее сил и энергии хватило бы на многих ярких личностей. Но почему же ее не хватило для себя самой? Или хотя бы для того, чтобы распорядиться верно своим огнем Прометея, и не сгореть в бушующем пламени. Похоже, она неправильно разожгла свой костер.

Быть может, оттого, что у нее не было толковых советчиков. Или толковых друзей, которые вовремя остановили бы ее, не дали прыгнуть в кипящий котел.

Но о чем размышлять? Разве Валерия Черноус кого-нибудь когда-нибудь слушала?

Ей необходимо было творить — во что бы то ни стало. Это все, что по-настоящему имело значение. А средства в таких случаях не выбирают.

Было ли виной ее краха еще одно обстоятельство, которое служило проклятием для многих других предшествующих ей художников? Время! Не в понимании его траты и быстротечности, а в том лишь понимании, что представляет собой современный мир.

Каждое время несет свою чуму. Это не может не влиять на жизнь любого смертного, в том числе и творящего. Это ставит печать на его творчестве и судьбе. Тысячи известных примеров в истории, и еще столько же — неизвестных. Казненные поэты, отравленные музыканты, сгнившие от болезней и нищеты художники, скульпторы, лицедеи…

Всегда обесцененные, пораженные или уничтоженные.

В осаде злопыхателей и завистников, только и ждущих подходящего момента, чтобы толкнуть…

Самый большой подвиг в наше время — оставаться простым, не стремиться всадить кому-нибудь меж глаз свою так называемую важность.

Но нет же. Каждый нынче оригинал, лишь потому что может громко об этом заявить.

И тысячи заявлений, сливающихся в бессмысленный рев, заглушают в конечном итоге всех вместе и каждого по отдельности.

Люди бояться остаться в тени — незамеченными и неуслышанными. Культ звездности поглотил остатки разума, превратился в массовый психоз. Это главная чума моего времени, констатировала Валерия. Люди толпами бегут вперед, забыв уже зачем и как, а их вопли превращаются в истерику. И нет больше ничего, кроме этого бестолкового психоза, разрушающего любые усилия.

И та простота, которой все так пренебрегают, в действительности хоть чуточку, но выигрывает. Хотя бы тем, что не сжигает саму себя и не позволяет массовому безумству подмять себя под цейтнот собою же придуманного рабства. Простота — это тот Гений, что стоит в нескольких шагах от священной горы и созерцает ее вершину, наблюдая за тем, как тысячи жадных рук и ног скребутся к ней, не жалея сил, обрываются и падают почти все, почти одновременно.

Простота лишь делает выводы, изучая ошибки. И при этом продолжает жить, не сбивая локти и не разбиваясь сама. И даже есть вероятность, что однажды именно Простота взберется на вершину, ведь к тому моменту она хорошо ее изучит. И, быть может, единственная заметит тот путь, который наиболее оригинален…

Но это только фантазия. Существует ли она вообще — Простота?

«Что-то такое немодное, абстрактное… Когда я в последний раз наблюдала что-то похожее на простоту? Пусть даже признаки ее, как признаки еще теплящейся жизни в гниющем трупе общества».

А в себе? Видела ли она простоту в себе?

Это было так давно…

Все чрезмерное теряет облик благородства.

«И даже в самых смелых мечтах я не могла бы вообразить, что способна измениться. Трудно остановиться, когда подняты шасси. Я стала тем, кто я есть, вживаясь в информацию и время, постоянно получая пинки от конкурентов. Мне пришлось вооружиться. Я подчинялась и повиновалась тому обществу, для которого, в последствии, стала тем, что оно желало видеть во мне — хладнокровным чудовищем…»

Валерия оказалась неподалеку от того самого магазина — да-да, кондитерского! — в котором так удачно полакомилась на днях. При одном упоминании ей становилось тошно и противно из-за такого глупого поступка. Теперь она миновала его, стараясь не оглядываться.

Но тогда она была уверена, что все происходящее — лишь сон, а во сне можно вытворять что угодно. Она и помыслить не могла, что ее поведение может самым грубым образом влиять на действительность.

А что она думает об этом сейчас? Воспринимает ли все сном как и прежде?

Ведь бывают же такие сны, где все насквозь реально. После таких просыпаешься с убежденной верой во все, что приснилось, держишь в себе эти крепкие впечатления, помнишь детали. И вдруг: «Стоп. Как я тут очутился? Что я делаю в этой постели, в этом доме?» И только после этого понимаешь, что попал под влияние мощного кинофильма в своем воображении, и вся та отчетливая, полная чувств и событий жизнь — попросту игра разума, не более того.

Но все указывало на то, что свершилось непостижимое — она вернулась в прошлое. Свое собственное прошлое, на двадцать пять лет назад! Для чего и с какой целью пока неизвестно. Во всяком случае, Валерия надеялась, что цель для этого предусмотрена. Иначе все намного хуже, чем она способна вообразить.

Ясно одно. Этот холодный воздух реален. Эта улица, по которой Лера сворачивала к дому родителей — реальна. Как и та лужа, в которую она ненароком вступила. И мелкая дворняга, что снова пристала к ней возле подъезда и попыталась вцепиться в мокасин, и сам дом — образца 1987 года. Все так же реально, как и она сама.

Быть может, со школы уже позвонили матери на работу, самым реальным образом доложив о дерзком поведении ее дочери, приведя маму в самое настоящее негодование.

И реальный ее отец, относительно молодой, а главное — живой, находится сейчас дома один, не догадываясь, что к нему всячески пытается пробиться его старый друг и сослуживец с трагичными, но реальными новостями.

Лера хотела сейчас же увидеть отца. Попробовать с ним поговорить о чем-то. Без разницы, о чем. Просто побыть с ним вместе. Видеть его, слышать. Постараться узнать его ближе.

Но когда она вошла в квартиру, сразу поняла, что дома никого нет. На кухне громко орало радио. Видимо отец ушел по делам, или в гараж, или на те несколько пар ДПЮ, что вел в училище, а перед выходом слушал радио и забыл выключить.

Лера вошла в кухню. Здесь было чисто и пахло едой. Окно оставалось приоткрытым (тоже очевидно отец забыл), и потому в помещении сделалось прохладно. Она поспешила закрыть его и выключила старый советский радиоприемник, висевший над холодильником. Она их никогда не любила — эти приемники. И радиостанция всегда была какой-то нудной, с монотонно голосящими дикторами — не понятно вообще о чем…

Потом заглянула в спальню родителей. Кровать идеально застелена, все вещи на своих местах.

Вошла, наконец, к себе в комнату, села на кровать и вдруг ее охватила такая грусть и одиночество, что Лера с трудом нашла силы, чтобы не упасть в подушку лицом и не залиться безутешными слезами. Рыдания уже подкрадывались к горлу, в глазах защипало. Но в последний момент она встрепенулась и приказала себе успокоиться.

То, что происходит — само собою малоприятно. Но это же твоя жизнь, Лера. Твоя настоящая жизнь, какою она и была когда-то. Ты не должна чувствовать к этой жизни такое отвращение и неприязнь! Ты жила в этой комнате. Ты начала здесь шить свои первые вещи. Рисовать первые эскизы. Ты выросла в настоящую акулу моды, и эта жизнь не являлась помехой, а напротив — всячески тебя подстегивала!

Что бы делала на твоем месте Коко? Как она поступала всякий раз, когда ее снедала боль и одиночество? Когда не было сил для вдоха, не только для жизни.

Она брала в руки ткани и начинала творить…

Лера открыла старенький платяной шкаф, поглядела на свое юное отражение в зеркале на дверце, и принялась искать что-нибудь подходящее для того, чтобы заняться делом…

— 17

К тому моменту, когда она приняла решение вставать, пружины ее жесткой кровати успели измять ей все бока, как маленькие кулачки.

Этой кровати не больше трех лет, ее купили, когда Лера шла в пятый класс. До этого она спала на раскладном кресле, оно стоит теперь при входе в комнату, периодически выполняя функцию шкафа — собирает на себе юбки и блузки. Но, Боже ты мой, неужели в Совдепии полуторки специально делали такими неудобными? Рабочему человеку незачем спать? Некогда! Нужно поднимать страну, строить заводы и фабрики (большая часть которых в недалеком будущем умрет в один день!)

Лера со вздохом открыла глаза. Солнце просвечивалось сквозь тонкую занавеску. Штор на окне не было, она только сейчас обратила на это внимание. Почему у нас не было штор, изумилась она. В памяти всплыли шикарные гардины в ее квартире и Лера поспешила отогнать эти воспоминания…

Ей о многом следовало позаботиться, пользуясь своими знаниями о будущем. Объяснить родителям, почему необходимо снять все деньги со сберкнижки, вложить во что-то надежное — в недвижимость, например…

Она поднялась с кровати, оделась и выглянула в окно, слушая уже привычный за эти дни шум: непоседливые воробьи на кустарнике, мальчишка на велике, за которым гнались товарищи, горланя и размахивая руками.

Хотела пойти на кухню, но услышала, что мама беседует там с соседкой Люсей. Черт, придется ждать, пока она провалит. До чего же неприятная особа!

«Ну, а если бы тебе какая-нибудь подруга принесла весть о том, что Ленка ломает комедии в магазинах, выдуривая сладости? Как бы ты среагировала?»

Валерия улыбнулась, вообразив Ленку в образе: сиротливые глаза, дрожащие руки и голодное выражение. Да не за что в жизни! С ее то пухленькими щечками и упрямым взглядом! Да если бы дочь сумела надуть сразу стольких людей, скольких удалось надуть ей самой, она бы ей за это еще и приз выдала! В конце концов, это всего лишь озорство. В том случае, конечно, если бы актерские способности дочери не приняли тенденцию к развитию. Было бы глупо, если бы девчонку сняли на телефон, а потом выяснилось, что у нее мать знаменитость…

Но мать Валерии не склонна относиться с пониманием к шалостям подобного рода. А соседка попросту оказалась шокирована, она бы не смогла скрыть эту новость. Вот тебе и драма!

Ну да ладно, хватит анализов. В конце концов, все утряслось.

Думая над тем, чем заняться в воскресный день и не сбрендить от скуки, Лера застелила кровать, прибралась в комнате, попутно отметив про себя, что не помешало бы устроить здесь перестановку. Кто сказал, что вся мебель непременно должна стоять под стенами, как приговоренная к расстрелу? Словно главный дизайнер переиграл в детстве в «тетрис». Лера усмехнулась. От чего в людях так прочно сидит убежденность, что нужно делать все с точностью, как это делают другие? Разве это не твои законные квадратные метры? Твори, что хочешь, ставь вещи хоть с ног на голову!

Как нужно постараться с разъяснениями и не довести до припадка родителей, когда она вытолкнет кровать из угла и поставит посередине изголовьем в окно, шкаф и сервант с книгами втиснет в стену напротив, — тем самым выровняв пространство прямоугольной комнаты. Сейчас шкафы были приперты к продольной стене, стесняя этим присутствие трюмо у окна: «подвинься, малый!» Трюмо она оставит в приятном соседстве с кроватью. Комната приобретет плавные очертания, высвободив необходимые островки пространства. Письменный стол можно поставить просто в центр, как трибуну. «Это кто так делает?» — первое, что спросит мать.

На окно Лера обязательно повесит плотную гардину. Маленький коврик в центре комнаты — как раз под письменный стол. Несколько простеньких картин скрасят безликость стен — она могла бы сама что-то изобразить…

Почему у той Леры, а точнее Вали, что жила здесь до нее, было так мало воображения? Или мало решимости? Или недостаточно развит вкус… О Господи, очнулась Лера, и лицо ее вспыхнуло от потрясения — это была я! Тем незнакомым, даже посторонним человеком… Неделю назад здесь, за письменным столом, сидела другая девочка, с другим сознанием, писала в этих тетрадях домашние задания красивым ровным почерком…

Ее прошиб холодный пот и Лера почувствовала приближение панического страха.

Она снова быстро переключилась на предметы интерьера, затем выглянула в окно.

Небо казалось ясным, но сквозь него все еще проглядывали холодные тона.

Лера обвила себя руками, напряженно вглядываясь в небо — такое же в точности, как всегда и везде. Неважно к каком году или веке, в какой части земного шара. Перед небом все наши заботы — мелкая суета. Чехарда. И того меньше. Оно существует независимо, оно существует вечно, и даже, если человек думает, что сумел его покорить, он глубоко ошибается. Не способна суета покорить такую спокойную благородную высь!

И не просто так Лера думала об этом. Она не была склонна к философствованию о жизни, но все, что происходило с ней теперь, не имело ответов, не могло быть принято как факт: ни как научное открытие, ни как духовная практика, ни как теория вероятности! Она смотрела в небо, смутно ощущая всем своим нутром, что оно все знает.

— Но кто я такая, чтобы удостоиться ответа, — с грустью произнесла Валерия. — Может, все дело в Конце Света? Может, Календарь Майа не такая чепуха, как всем казалось? Да и Конец Света вовсе не то, что все ожидают: стихийные бедствия, огонь с небес, потоп… И никаких физических проявлений нет, по крайней мере — заметных и ощутимых сразу. Просто однажды тихо и незаметно случается некая подмена. Парад Планет, как механизм в часах, что-то включает, или, напротив, выключает. Меняется что-то неприметное для глаза, например, сама энергия земли… смещаются не координаты и полюса, а вообще измерения… Что, если это и произошло со мной? И еще черти знает со сколькими людьми. Ведь, правда, откуда мне знать, может, я попросту попала в какую-то воронку между временем и пространством, где все перемешалось, как в чокнутом калейдоскопе… Может, мне повезло, что я не попала в век инквизиций, а в собственное детство…

Может, ее память оказалась слишком привязана к этому моменту.

Если обо всем этом думать, точно можно рехнуться!

— Черт! Хватит, Лера, хватит. — Она отвернулась от окна. — Пусть это и так, что с того? Ты здесь… Займи себя чем-то… Просто займи…

— 18

Вчера она нашла в шкафу мамино девичье платье, которое по-прежнему бережно хранилось на вешалке. Собственно, весь шкаф был забит подобными вещами, их никто не носил, но они продолжали заполнять пространство. Ладно, если бы вещи являли ценность, как коллекционные, с биркой знаменитых Домов Мод. Это можно было бы воспринимать, как выгодное капиталовложение. В новом веке такая тенденция уже сформировалась, и, к примеру, какой-нибудь жакетик или маленькое черное платье от Шанель, Кардэна или Диора с возрастом в 25 и больше лет, можно выгодно продать на аукционе в Париже или Нью-Йорке.

Но в шкафу ее родителей находилось натуральное шмотье, достаточно безликое, с точки зрения Валерии. И будь ее воля, она бы разделалась с этим всем в одно мгновение. Руки так и чесались! Ей приходилось напоминать себе, что заполнить шкаф заново — очень трудоемкое и дорогое удовольствие в конце 80-х. Поэтому единственное здоровое решение в ее случае — перекрой.

А ведь с того когда-то все и началось. К тому же — именно с этого самого платья. Лера помнила его, как символ своего восхождения.

Ткань платья — мягкий бархат с нежным цветочным узором. К таким узорам Валерия всегда питала страсть. Это женственно и романтично. Она помнила, что когда-то превратила платье в костюм — жакет и юбочку, и теперь была горда таким решением. Она и сейчас на том же пути, даже идея отделки — ряды мелких пуговок на планках борта и высоких манжетах — ей безумно нравилась. Приятно сознавать, что первая ее идея уже носила в себе профессиональный характер!

К этому платью она относилась трепетно, придавая особое значение каждому шву. Представьте, что в шкатулке со стеклянными украшениями вы вдруг обнаружили настоящую драгоценность!

Ее мучило стремление продолжать работу, но Лера не хотела лишний раз выводить из себя мать. Шить в воскресенье! За это можно здорово схлопотать. А в виду последних событий, следовало ожидать грандиозный скандал.

Нет уж, лучше переждать, пока буря стихнет…

* * *

Лера набралась решимости пойти на кухню, ей хотелось горячего кофе, вкусного маминого завтрака, да и кто такая эта Люся, чтобы портить ей день? Глупо прятаться в комнате, как ребенок.

Но к тому времени, когда она вышла, соседка уже ушла. Мама в одиночестве мыла чашки, задумчивая и грустная.

— Выспалась? — спросила отрешенно.

Лера взглянула на «узелок» — прическу, что не менялась годами. На затертый велюровый халат, сутулые плечи… И увидела в том столько смирения и бессилия, что пульс ее невольно ускорился от обиды и гнева.

Почему люди позволяют своему внутреннему огню вот так запросто потухнуть? Почему теряют желание наслаждаться жизнью? Только потому, что несколько раз споткнулись о какие-то преграды или запреты? Чушь! Нет таких запретов, из-за которых ты не имеешь право смеяться, искать положительные стороны своего существования, любить красивые вещи!

Или может люди ждут, что все само собой должно свалиться на голову?

Еще большая чушь! Даже еда сама собой не попадает в рот! А ведь она нас питает и насыщает. Как насыщает та жизнь, которую мы властны творить для себя сами.

Как хотелось Лере сказать это матери. Что художник рисует полотно, используя уже готовые краски. Картина не возникает ниоткуда. Но что это может быть за картина!

А тот, кто не ищет красок, а точнее — не стремиться их найти, — никогда не напишет картину. Разве это сложно понять?

Ведь то платье, что мама носила в молодости, как ничто другое свидетельствует о ее прежней жажде жизни, любви к жизни, к тем прекрасным дарам, что она несет собою.

Что же она сдалась?

Трудности? О, Валерия могла говорить о трудностях часами! Трудности — это то, что делает нас теми, кто мы есть! Что за картина без теней? Кому нужно бледное пятно на полотне? Жизнь тем и ярче, чем находчивее ты преодолеваешь свои трудности.

Страдания? Ну а как же без них? Без них можно просто уснуть и не проснуться! И чем сильнее ты стараешься «уснуть», тем настойчивее они тебя преследуют. Люди веками ищут смысл существования, не замечая такой простой и очевидной сути: преодоление трудностей, поиски красок жизни и творение прекрасного — вот что такое жизнь!

Если не кривить душой, Валерия всегда понимала, что все, что она делает, все, что она имеет, все, к чему стремиться — это постоянный труд, постоянное движение. Воля к жизни!

Она создавала красивые вещи не из помешательства на тряпках, не из поклонения материальному. Нет, она не была ограниченным человеком, которого интересовали лишь деньги и слава. Она любила жизнь! Любила ее великолепие, ее совершенство: в музыке, в стихах, в запахах, украшениях, в шикарных нарядах и интерьерах, в любом живописующем искусстве.

Как птица любит петь и летать, а цветок открывается навстречу солнцу, источая сладкий аромат. Как любит кошка своих котят, облизывая и прижимая их к себе, и как они нежно льнут к маминой шерстке, кутаясь в тепло и заботу. Как любят в первый раз: трепетно и вдохновленно!

Вот что такое жизнь! Любовь!

Но почему, почему так много людей не хотят этого понять? Истощают себя своим же неверием. Ведь даже в сером можно различить присутствие других цветов.

Все это пронеслось в голове Леры молниеносно, как импульс, но всколыхнуло сильные чувства. Черт побери, если она это понимает, почему этого не понимает ее мать? Может, просто забыла?

Она поела, продолжая наблюдать за матерью, и увидев, что та затеяла лепку сырных вареников, предложила ей помощь.

— Только старайся делать их одинаковыми, — напомнила мать. — Не забывай, что это вареники. И если снова будешь лепить всяких зверушек, то хотя бы делай их одного размера, иначе они не сварятся…

— Не волнуйся, — засмеялась Лера. — Если что, я их сама съем.

— Ты всегда так говоришь!

Лера действительно всегда лепила рожицы с косичками, солнышки и какие-то еще причудливые персонажи, вместо положенных вареников. Странно, что она об этом забыла.

Жаль, что они никогда не пробовали готовить вместе с Ленкой. Это так весело!

В этот раз она честно старалась лепить так же, как и мать. Получалось плохо, приходила мысль, что и правда лучше налепить каких-нибудь курносых человечков. Если что-то не выходит — мысли креативно, размышляла Валерия, пряча улыбку.

* * *

Она продолжала наблюдать за мамой. Морщинки делали ее лицо старше, напряженность не покидала его ни на миг. Еще немного и она будет походить на старушку с угрюмым лицом. А ведь ей сейчас только сорок, столько же, сколько было Валерии в последний миг ее прежней жизни. Но какая между ними поразительная разница!

Валерия подкрашивала волосы в оттенок топленого шоколада. Он не был холодным, как черный, но имел достаточно глубокий выразительный цвет и удачно подчеркивал ее большие карие глаза. На стрижке а-ля «кабаре» она остановилась уже давно, считая ее идеальным довершением своей внешности. Что уж говорить про ухоженную кожу, прекрасно сохранившееся тело, всегда безупречно подобранную одежду и натуральный макияж. Говорят, красота требует слишком много усилий. Но чтобы встать поутру и прожить день — тоже нужны усилия. Просто ты к этому привыкаешь.

Мать Валерии была мастером экономии. Даже, возможно, генералом. Если не императором!

За всю свою жизнь Лера не встречала другого человека, который умел бы экономить всегда, везде и на всем. Самой Валерии это было чуждо. Экономия в ее понимании — жадность. Как можно ощутить всю полноту жизни, если без конца во всем себе отказывать?

Чтобы иметь деньги, их нужно зарабатывать, а не экономить на всем подряд, с видом мученического достоинства. Еще Валерия была убеждена в том, что если ты сам для себя и близких постоянно жмешься, то и жизнь в равной степени так же жмется для тебя! Она ничего не даст тебе. Зачем? Тебе ведь ничего не надо!

Это одна из ее психологических проблем. Она так устала от экономии в детстве, что став самостоятельной, перебросилась в другую крайность — расточительство. От того, что она ненавидела экономию и всяческие ее проявления, особенно неприемлемой считала ее для бизнеса, с фанатизмом влезала в долги и только потому неудержимо катилась к банкротству.

Верно говорят, во всем нужна мера. Но как она могла понять, что такое мера, если с детства столького была лишена и даже попросить боялась? Перед тем, как выпросить денег у мамы, нужно было предоставить полный отчет их рационального и целесообразного использования, что достаточно часто отметалось со строгой рассудительностью опытного бухгалтера: «Зачем это нужно? Лишь бы деньги просадить?» Валерия помнила, как испытывала неловкость вперемешку с чувством вины каждый раз, если ей что-то требовалось купить для себя. Особенно, если это касалось одежды.

Родители большинства ее сверстников не скупились на красивое барахло, используя все доступные связи и все доступные средства. Все потому, что в своих отпрысках родители обычно олицетворяют личный престиж и стремятся облечь их в определенный статус перед обществом.

Мама Валерии не принимала такую позицию и высмеивала ее:

— На эти деньги целая семья может прожить безбедно весь месяц. А что такое кожаная куртка? Сколько ее проносишь? А мода возьмет — и кончится. И тогда носи ее в огород… Вот же глупость!

Или:

— Я бы никогда не позволила своей семье сесть на хлеб и воду, лишь бы обвешаться ипортным барахлом! Ради чего? Чтобы все завидовали? Это прибавит ума, может, здоровья? А кто красив, ему это пижонство ни к чему…

Эх, мама, думала Валерия с глубокой тоской в сердце, ты, бесспорно, права, мода — это пижонство! Каждый профессионал знает: мода придумана для тех, кто не имеет вкуса… Но, мама, черт побери, не ты придумала эти правила, тебе на них начхать, а людям вроде меня, у которых голова идет кругом от всего этого, душа уже запрограммирована и обратного пути нет. Вот ты бы ни за что не влезала в долги, а я влезла. Ты бы ни за что не связала себя с миром пафоса и фарса, а вот я связала…

И обе мы в проигрыше, как не крути. Ты — со своей экономией и строгими костюмами, и я — с безумной страстью к роскоши!

Мать Валерии росла в многодетной семье, без отца к тому же, который умер от тяжелой болезни. Ее детство прошло на грани нищенства, поэтому с малых лет она вынуждена была подрабатывать, чтобы прокормиться, зарплаты мамы-ветеринара было недостаточно на четверых. Это не могло не отложить серьезный осадок в ее душе, породивший крайность. Валерия никогда не винила мать, понимая, что это ее психологический комплекс. Но только сейчас, проанализировав свою собственную жизнь, она поняла, что мамин комплекс развил ее собственный комплекс. Одна крайность породила другую!

Раньше она бы и не задумалась об этом. Но теперь, оказавшись в прошлом, смогла сделать это заключение почти сразу.

И точно так же пришла к выводу, что нужно что-то менять. Да, пользуясь таким уникальным шансом, пока еще не стало слишком поздно, она непременно должна изменить мировоззрение матери, а вместе с тем — и собственное.

— Мам, ты замечала, что люди, без конца экономя, в действительности ничего не имеют… — начала она как бы между прочим, старательно сворачивая вареник.

— Смотри какая, — хмыкнула мать. — Будешь зарабатывать свои — тогда посмотришь, как прожить без экономии.

— Это не экономия. — Лера старалась говорить просто, чтобы мать не приняла ее замечание, как упрек. — Это страсть к накопительству. Ты откладываешь деньги на сберкнижку для будущего, которое никогда не наступит. А сегодня ты не имеешь ничего…

— Откуда ты про сберкнижку знаешь? — Глаза матери вспыхнули. — Подслушиваешь нас с отцом?

«Я узнала о ней, когда ее сожрал развал Союза, — подумала Лера. — По твоей реакции… У тебя был нервный срыв… Еще бы! Двадцать тысяч! Безумные деньги! Которые никогда уже не вернуть».

— Это не важно, — ответила она. — Позволь я скажу. В действительности, у нас есть только сегодняшний день…

— Я не поняла, — перебила мать. — Это что за политика? Такому в школе учат или это влияние Запада? Внесли заразу в страну со своим пепси-шмепси! Жить одним днем? Все спускать сегодня, а завтра остаться голодному и загнуться? Это путь алкоголиков и воров! Я не знаю, где ты этого нахваталась, но только немедленно выбрось это из головы!

— Вот если ты взрослый, тебя нельзя перебить, ты говоришь дело… — пробормотала Валерия. — А ежели ребенок — так сразу прикуси язык!

— Что?

— Давай представим, что мне не пятнадцать, а сорок, — предложила Валерия. — Давай, это не трудно. Я знаю, слишком хорошо знаю, как взрослые относятся к рассуждениям детей. И очень неправильно относятся… Объясню, почему. — Она отложила нож, которым нарезала тесто и набрала побольше воздуха в легкие:

— Кадый день ты думаешь одно и то же: о сберкнижке, о продуктах, о папиных импортных таблетках и о том, что человек, который их может достать, снова повысил цену… О работе ты думаешь каждую минуту. Я, по-твоему, не слышу, как ты вскакиваешь в ужасе среди ночи, бежишь на кухню пить валерианку, потому что не уверена, успеваешь ли с отчетом… Эта твоя нескончаемая головная боль из-за низкого давления — это зацикленность на проблемах! Все, куда не глянешь — причина для расстройства. Если кто-то из знакомых радуется жизни, ты злишься на них, — в твоем представлении они живут одним днем, не думают про завтра — несерьезные люди! И ты тянешь всю эту повозку, ненавидя свою жизнь от самого начала и до конца. И в душе ты понимаешь, что ничего никогда не измениться. Правильно, не измениться, если не измениться твое отношение…

Деньги на сберкнижке не украсят твою старость. До старости еще дожить нужно. А придет она с кучей болезней и оскорбленной душой. Тогда деньги, хоть целый миллион, не исправят ничего. Не вернут ни здоровья, ни душевного равновесия. Ты догадываешься об этом, и, заглядывая мельком в будущее, падаешь духом еще больше. Но продолжаешь себя обманывать день за днем, что другого пути нет, что ничего не упадет на тебя, как манна небесная. Ты потому и несчастна… И заставляешь себя экономить еще больше. Как будто это — единственное спасение. Тебя все раздражает, угнетает, расстраивает. Не удивительно.

В это время подросток, который, как ты склонна думать, ни черта не смыслит в жизни, наблюдает за взрослыми и делает соответствующие выводы. Правильные они или нет, но это напрямую связано с тем, кокой сложиться его жизнь в дальнейшем. Дети созерцают куда больше, чем зацикленные на работе родители. Уж поверь мне! Если ребенок ходит куда-то с друзьями, он, быть может, не так детально наблюдает за родителями, подмечая их недостатки, программируя себя на собственные промахи в будущем — на ту же подавленность и чувство безысходности. Но ведь стимул куда-то идти, с кем-то знакомиться, проявлять себя в обществе не появится, если ему нечего показать, то есть если не в чем пойти… Это нормально. Ненормально совсем другое — если у подростка не возникает желания иметь что-то стоящее, красивое, что не сливает его с толпой…

— Ты из-за джинсов затеяла этот форум? — вдруг перебила мать.

— Что? Нет… Господи! Какие еще джинсы? Прошу, дай мне договорить! Все слишком взаимосвязано, и я пытаюсь сказать то, чего ты не замечаешь, потому что смотришь совершенно в другом направлении. Дослушай меня, мам… Подросток идет гулять с друзьями, если у него есть что показать. Тогда он уверен в себе. Собственно, это не только подростков касается, но я говорю сейчас о том, с чего все начинается… Ты сказала про джинсы. Окей. У тебя есть новые джинсы. Они прекрасны, хорошо на тебе сидят. Ты счастлив. Чем ты хуже звезды из журнала? Спадают комплексы, появляется чуть больше раскованности. Ты стремишься к общению, привыкаешь к нему…

Мать смотрела на нее с явным недовольством.

— А если ребенок обделен, — Валерия всеми силами пыталась структурировать свою речь, — тогда он… как правило, ненавидит свою внешность, чувствует жалость к себе и питает зависть к остальным, а это никогда не сделает его хорошим человеком. Боже… Я говорю про комплексы. Про то, что жрет здоровье, лишает радости, запутывает так, что самому черту не разобрать, где хорошо, а где плохо.

Лера на секунду замолкла, просто чтобы перевести дыхание.

— Ты считаешь, что родители, которые одевают своих детей в красивое тряпье и покупают им другие предметы удовольствия, портят их? Конечно, чрезмерная избалованность вредит, я согласна, поскольку я… — она запнулась, не успев закончить: «столкнулась с этим при воспитании собственных детей». Сделала глубокий вдох и продолжила: — Но старая школа, которую ты почерпнула в детстве, тоже неверна. Твое бедное детство все еще продолжается, и ты не можешь отпустить его от себя. Это превращает в кошмар всю твою жизнь, мама. Ты не экономишь. Позволь, я скажу тебе правду. Ты жадна… Ты напугана завтрашним днем так сильно, что это стало паранойей. Ты откладываешь на «черный день», потому что веришь в него, в то, что он непременно наступит. Ты ждешь его в нетерпении и даже злишься, что он, проклятый, никак не наступает. И потому каждый свой новый день ты превращаешь в преддверие «черного дня». Твое завтра — это конец света! И каждый день ты к нему готовишься. Снова и снова. И вот сегодня ты опять нацелена на завтра. Завтра превратится в сегодня, но ты снова будешь готовиться к «завтра». Вот, что я имела в виду, когда сказала про «жить сегодня».

Я не имела в виду — истратить жизнь в один день! Я имею в виду, что если ты не сделаешь себя и своих близких счастливыми сегодня — ты не сделаешь этого никогда!

Ты носишь свой рабочий костюм вот уже десять лет. И все, что ты понимаешь, смотрясь в зеркало, что как-то внезапно постарела… Ты ловишь себя на мысли, что не представляешь даже, где они — эти десять лет, они будто бы просто испарились, словно их кто-то украл у тебя прошлой ночью. Я скажу, где они. Они в этом самом костюме, в твоем ожидании «черного дня». Они превратились в один день, потому что все эти десять лет прошли одинаково. Если бы ты позволяла себе радости жизни, если бы уже семь раз поменяла гардероб, ты бы понимала, как прошли эти десять лет… Ты бы помнила каждый момент. Ничто не слилось бы в один цвет… Понимаешь меня? Понимаешь, для чего люди покупают новые вещи? Чтобы жизнь не пробегала как один бесцветный марафон, а чередовалась новыми красками, насыщалась новыми эмоциями…

Именно подросток очень хорошо ощущает это. Он не зациклен на работе, как все взрослые. Он знает, что в мире много красок. Он знает, что жизнь дает много позитивных эмоций, если не замыкаться и не отворачиваться… В твоем воображение сейчас рисуются картины избалованных деток, которые ведут себя постыдно от того, что им все дозволено. Но давай мы забудем обо всех этих крайностях. Я сама только недавно поняла, что есть прекрасная золотая середина… Мировоззрение подростка и родителя действительно безумно различается…

— Кто бы сомневался, — резко вставила мать.

Но Валерия не собиралась ставить точку:

— Это два разных измерения… И все потому, что становясь взрослыми, зацикливаясь на деньгах, мы забывает, как это — быть ребенком. Позволяя ребенку слишком многое, мы рушим его мир. Давая слишком мало, мы делаем то же самое. Взрослые чувства слишком атрофированы. Взрослые живут критериями. А дети живут эмоциями. Вот в чем эта разница… В твоем понимании забота — это сытный обед, теплая одежда, поход к врачу по мере необходимости. Но это ведь физическое представление. А как же моральное? Эти самые джинсы, как ни странно, проявили бы больше твоей заботы и понимания, чем вареники… Именно поэтому, когда я вырасту, я начну курить и напиваться на различных мероприятиях, и мне будет начхать на свое здоровье! Ради того, чтобы смотреться хорошо в модной одежде, я буду мало есть, как ты сама сказала: «Люди сидят на хлебе с водой ради модных тряпок». Именно так и будет! Я не буду носить теплую и комфортную одежду, отдавая предпочтение последнему писку моды. Вот такая цепочка. Но тебе сложно это понять, потому что ты внушила себе, что нет ничего важнее еды, ведь в детстве это было твоим критерием выживания. Все остальное отошло на задний план. Ты себе ничего нового не покупаешь, и в это время думаешь, что и мне ничего не нужно…

— Мы покупаем тебе одежду, — возмутилась мать.

— Конечно. Что-то, что пригодно для носки… Твой голод в детстве заставил тебя заботиться о еде, а мой голод на яркие впечатления превратил меня в эпатажного безумца. Я говорю это не для того, чтобы тебя упрекнуть, но если я этого не скажу сейчас, то буду упрекать тебя в глубине души всю последующую жизнь. А я не хочу этого… Я наблюдаю за тобой каждый день: то как приходишь с работы уставшая, с каким обреченным видом берешься за домашние дела. И разве я сама смогу быть когда-нибудь счастливой? Разве ты не наблюдала свою мать несчастной?.. Вы никуда не ходите с папой, я имею в виду: ресторан, кинотеатр, — потому что это лишние расходы. Но, мама, твоя душа грубеет без морального удовольствия, без маленьких радостей. Ты ничем не отвлекаешь себя от своих несчастных мыслей, и не удивительно, что с каждым днем жизнь становится только труднее. Когда ты последний раз чувствовала себя женщиной? Ухоженной, красивой, желанной. Мама, твои фотографии двадцатилетней давности режут мне сердце — ты была такой красавицей! А теперь этот миссионерский «узел», безвкусый костюм, потухший взгляд. Ты не ходишь в парикмахерскую, не покупаешь косметику — все так же из экономии!… Но это абсурд, потому что в душе ты жаждешь быть женственной и красивой! Ты насилуешь собственную душу. Вот почему жизнь не имеет радости. Потому что ты не допускаешь ее. Ты на ней экономишь!.. Я не учу тебя, как жить, потому что я недостойный учитель. Здорово, если у тебя есть возможность вернуться в прошлое… А если нет? Вчерашний день уже не исправить. Но всегда можно исправить будущее. Если ты изменишь свое сегодня…

— Не знаю, откуда ты этого всего нахваталась, — покачала головой мать, размашисто и быстро нарезая лук, делая вид, что он — причина слез, растекшихся по ее щекам. — Но мне сердце кровью обливается слышать от тебя такое! Как совесть позволила… обвинять мать… сделала из меня зачерствелую скрягу, Плюшкина! Я виновата во всех проблемах — даже в будущем! — потому что росла голодной! Потому что знаю, как это — вкалывать за копейки, когда тебе десять! Какое… неуважение! — Она задыхалась от обиды. — Ты даже не представляешь, о чем говоришь! Что такое труд — изо дня в день!.. И все из-за чего? Из-за джинсов!..

Лера стояла посреди кухни в полном смятении.

Принципы жизни ее матери, как и любого другого человека, укоренились слишком глубоко. Все, что шло в разрез с ними, вызывало бурю протеста и возмущения. Как же все очевидно!

«Узнаю себя, — с горечью подумала Лера. — Разве я когда-нибудь воспринимала слова детей иначе, чем детский лепет? Господи, пожалуйста, пусть ее сердце не будет столь же непрошибаемо, как мое!»

— Жизни меня учит… Иди займись уроками, после того, как ты проштрафилась в школе, мне стыдно даже мимо проходить!

— Я это исправлю. Меня занесло… Извини, если я тебя расстроила.

— Я очень надеюсь, что отец спит сейчас и не слышит твоих изречений!

— Мам, я…

— Иди, я говорю!

От бессилия Лера до крови прикусила губу. Черт, зачем она затеяла этот разговор? Хочешь нажить врага — скажи человеку, что он не прав!

Она сняла фартук и поплелась в свою комнату. Проходя мимо спальни родителей, она остановилась. Дверь была приоткрыта, отец смотрел на нее сквозь проем.

В первый момент сердце сжалось так сильно, что Лера едва не застонала, но внезапно поняла, что в глазах отца нет никакого упрека. Это вернуло часть надежды, но волнение из-за допущенной ошибки еще долго мучило ее…

— 19

— Ану не тронь, — прошипела она, загораживая собой Надю.

— Чего? — возмутился мальчишка, хлопая на нее тупыми глазами.

Это был толстый верзила, ее одноклассник. Типичный недоумок, проявлявший себя тем, что издевался над всеми, кто не способен дать сдачи. В этот раз, просто проходя мимо, он толкнул Надю так сильно, что она впечаталась в стену. Принявшись ржать, он толкал ее снова и снова, не давая опомниться. Это происходило на улице, при входе в школу. Только-только началась большая перемена. Стоило Лере это увидеть, как в ней все взорвалось. Она подпрыгнула к нему сзади и со всей силой отшвырнула в сторону.

— Еще раз ее зацепишь, — повторила она сквозь зубы, — будешь иметь дело со мной!

На шум мгновенно сбежалась толпа. Подростки выглядывали из-за спины, подпрыгивали на месте, чтобы лучше все рассмотреть. Парень заметил это, оглянулся, и вдруг почувствовал, что не может так просто уступить девчонке.

— А ты что — Робин Гуд? Может, будешь ее защищать? — Он ехидно и пискляво захихикал.

— Да, — громко произнесла Лера, чтобы ее мог расслышать каждый. — Буду ее защищать!

— И что ты будешь делать? — продолжал парень под общий смех. — Побьешь меня?

— Лучше тебе не проверять. — Глаза цвета корицы покрылись темной дымкой и хищно сверкнули.

— А если я сделаю так?

Он метнулся к Наде и со всей силы дернул за косу, чуть не оторвав ей голову, — девочка вскрикнула, из глаз мгновенно брызнули слезы.

Но не успел мальчишка отступить, как словно повинуясь инстинкту, точному и молниеносному, не задумываясь ни на секунду, Лера резко и очень сильно ударила его в висок ребром напряженной, как камень ладони. От неожиданности он пошатнулся, схватился за голову, и, не удержав равновесия, повалился на задницу, как слон.

Ничего себе реакция, внутрене изумилась Лера. Да я в отличной форме! Ладонь пронзила резкая боль, но она почти сразу же совладала с ней, стиснув зубы, ведь эффект, кажется, был произведен. Собравшиеся школьники ахнули и замерли.

— Ну все, сейчас ты отгребешь, — мальчишка выпятил нижнюю губу и, сжимая кулаки, неуклюже вскочил на ноги.

— Драка! — закричал кто-то позади него с триумфом.

— Попробуй тронь еще раз, сопляк! — Лера не сводила с него предупреждающего взгляда и всем своим видом напоминала настороженного хищника перед прыжком.

Он приблизился к ней и толкнул:

— А вот так?

Она ответила ему тем же, и тогда мальчишка толкнул ее еще раз — с напором веса. В этот раз не устояла Лера — бухнулась на землю, как тюк. Однако вскочила быстро и пружинисто, готовая на встречную атаку. Только путь ей внезапно преградил Фома, как стена вставший между ней и одноклассником. Последний едва дотягивал ему до плеча, увидев преграду, испуганно отшатнулся.

— Ух ты, — весело воскликнул Фома, — девчонку бьешь? А меня научишь? — Он широко раскинул руки и подставил грудь. — Покажи еще разок, как это делается!

Одноклассник побледнел, резко развернулся и стремглав помчался в школу.

Все, кто наблюдал за этим представлением, тоже вдруг предпочли заняться собственными делами, поспешили кто куда.

— Что, — разочарованно воскликнул Фома, — никто не научит меня бить девчонок?

Он повернул к Лере светящееся самодовольное лицо.

— Вот это да! Ты, я слышал, теперь Робин Гуд!

— Я бы и сама справилась, — проворчала она, отряхивая юбку.

— Я это сразу понял. Школа Брюса Ли? — Он рассек ладонью воздух, копируя ее. — Но, извини, я слишком люблю, когда меня боятся! Не мог упустить возможности…

— Да, я так и подумала. Это Надя, — она кивнула на остолбеневшую девушку.

— Драка из-за нее? — он удивленно вскинул бровь.

— Я пойду в класс, — отозвалась Надя, испуганно поглядывая на него.

— Давай, — махнула Лера.

— Что-то я не понимаю, — начал парень, когда они вошли в школу.

— Что тут понимать? — спросила она жестко.

— Да, но…

— Что «но»?

— То, что ее чмырят, — сказал он, — это нормально…

— Что тут нормального?

— Она сама такая…

— То есть она заслуживает, чтобы ее швыряли о стену? — возмутилась Лера.

— Нет, но, — Фома дернул плечом, — я думаю, она заслуживает мыла…

— Отлично. Почему бы тебе его ей не подарить!

— С чего бы это?

— Сам подумай!

Парень фыркнул и это не понравилось Лере.

— Что, не твоя проблема? — Она остановилась и пронзила его горящим взглядом. — Ясно! Ты бы и надо мной стал насмехаться?

— Сравнила…

— Отвечай!

— Нет, конечно!

— А над ней?

Он наморщил нос:

— Ты всегда такая занудливая?

— Всегда. Ты меня удивляешь. Я почему-то думала о тебе лучше.

— Постой. Я согласен, нечего перегибать палку… Но ей надо поставить себя как-то, понимаешь? Ты же не будешь ее всегда защищать.

— Я это и без тебя знаю. — Лера злилась уже от того, что приходилось объяснять ему такие вещи. — Но начинать же с чего-то нужно…

— Ты не Робин, ты — мать Тереза! — засмеялся он.

— Мать Тереза за один стол с такой как я не села бы, — вздохнула Валерия. — Но этот ребенок не заслужил жестокости, и меня бесит такое отношение к ней.

Фома вдруг посерьезнел.

— Это так благородно.

Они толкались сквозь набитый школьниками холл. Лера пыталась вспомнить, какой у нее сейчас урок.

— Благородно, не благородно, — проворчала она, — но я ненавижу кретинов, которые унижают слабых… Ладно, давай вали, а то на нас уже пялятся, как на шайку малолетних разбойников.

Она развернулась, чтобы уйти, но мальчишка поймал ее за руку. Леру словно пронзило электрическим током, она вздрогнула, машинально одернув кисть, и обернулась.

На нее пристально смотрели веселые черные глаза с легким прищуром.

— Так как же тебя зовут? — спросил он, смотря сверху вниз, словно стремясь заглянуть ей в душу.

Лере могло показаться, что она на секунду смутилась, но скорее всего, просто не могла перестать удивляться происходящему.

— Валерия, — ответила она с заминкой. — Точнее — Лера.

— Не понимаю, — заметил Фома, — тогда почему тебя называют Валей?

— Ты слышал, как меня называют, и при этом спрашиваешь мое имя? — вскипела она.

— Я ведь сказал, как меня зовут, — усмехнулся парень. — А вот ты не представилась.

— Правда? Жаль, что ты сразу не предупредил. Я бы поднялась в учительскую и воспользовалась громкой связью!

Парень засмеялся, выставив ряд красивых белых зубов.

Да он напропалую флиртует!

Зазвенел звонок. Она воспользовалась им, как спасительным сигналом, удобным для бегства, не дав мальчишке времени опомнится. Побежала к лестнице, протискиваясь изо всех сил. Ей ведь лучше не опаздывать на урок, верно? Кому охота видеть перекошенное индюшиное лицо «Лёни-Феди», фонтаном изрыгающее недовольство!

* * *

Это был урок английского. Валерия села за парту и позволила себе расслабиться.

Она любила этот язык. В жизни ей часто приходилось его практиковать, ни одна поездка за границу не сопровождалась переводчиками. Скорее она сама, часто невольно, и лишь изредка по своему желанию, выступала в роли переводчика для других.

Еще в школе она заложила неплохую основу для языка, упорно высиживая перед словарями, но и в дальнейшем, спустя годы, продолжала совершенствоваться (как и во всем, за что Валерия бралась с настоящей страстью).

А потому сидеть и слушать примитивные тексты, что разучивал класс, оказалось слишком нудно. Лера ерзала на стуле, вертела головой, а внимание ее то и дело устремлялось в прошлое, восстанавливая обрывки деловых поездок, которые по совместительству можно было назвать и путешествиями.

Она припомнила, как ребенок ее ассистентки, девочка лет пяти, которую не с кем было оставить, попала с ними за кулисы в Нью-Йорке. Там была еще одна девочка — дочь американской модели. Им обеим, чтобы отвлечь внимание, подарили большие красные банты из атласа. У дочери ее ассистентки бант развязался и тогда она стала просить бант у другой девочки. Сначала тихо. Не понимая откровенного ужаса на лице американской малютки. Потом громко, ввергнув в шок всех присутствующих, особенно модель, слышавшую в адрес своего ребенка истеричное «Даай!». Еще немного — и разразился бы международный скандал. Ассистентка очень плохо говорила по-английски и не могла объяснить, что ее дочь на самом деле никому не желает смерти. Лере пришлось вмешаться, она долго смеялась, но американцы, даже после полного разъяснения происходящего, не разделили этого веселья и продолжали опасливо поглядывать на украинского ребенка. Модель отдала своего детеныша в руки охранника и попросила не спускать с него глаз…

Вообще с английским много всяческих конфузов и шуток, она не раз пожалела, что не записывала в какой-нибудь блокнот нелепицу переводов, абсурдное созвучие с русским или украинским, или смысловую игру выражений, переиначенную на новый манер.

Например, сезоны распродаж она любила называть «Рейды он зе стор», имея в виду созвучие с любимой песней Моррисона «Riders on the storm», но уже со значением «stor» (магазин), а слово «raids» и так звучит понятно. И за многие годы это превратилось в своеобразный штамп. Она произносила это с полуделовой интонацией. Ну, что там наши «Рейды он зе стор»? Чего ждать в этом году от «Рейдов он зе стор»?…

— Черноус! Воронами любуешься?

Лера перевела непонимающий взгляд на учительницу.

— Там что-то очень веселое? — Женщина с бледным нервным лицом театрально выглядывала в окно. — Может, расскажешь нам, мы тоже посмеемся. Повтори мое последнее предложение.

— Может, расскажешь нам, мы тоже…

Класс покатился со смеху.

— Тихо! — прикрикнула учительница. — Не это предложение, Черноус! Повтори последнее, что я произнесла из новой темы.

— Я прослушала, — призналась Лера. — Могу прочесть всю тему от начала до конца.

— Ну так давай, — с холодным торжеством кивнула учительница.

Валерия пробежала взглядом доску, мелко исписанную мелом, прицениваясь к заданию, и принялась было читать, но учительница ее перебила, по-английски попросив встать и читать стоя. Сама при этом села за свой стол.

Лера поднялась. Тема была до неприличия проста. За что я люблю свою великую страну! Выжатые, как апельсин предложения, без каких-либо художественных особенностей пытающиеся охарактеризовать мощь и красоту Совдепии. К тому же в этих предложениях была масса описок. Нет-нет, напомнила себе Валерия, это не описки, а банальная неграмотность. Только сейчас она вспомнила странную вещь, напрочь выброшенную из головы: ее учителем по английскому в школе была молодая женщина, в муках закончившая институт и с еще большими муками преподающая язык.

Это были бесконечные ошибки. Что самое поразительное — она потом находила их в контрольных и напропалую ставила двойки. С произношением вообще катастрофа! Все звучало так, словно человек с полным отсутствием слуха пытался петь оперу.

Одна из причин, почему в аттестате по английскому четверка, напомнила себе Лера. Но главным было то, что она, как какая-нибудь мелкая пакость, при каждом удобном случае поправляла учителя. Весь урок мог пойти насмарку. Находя в теме чудовищные «ляпы» — сразу заявляла об этом вслух. И что, казалось бы, тут такого?

Но одну ошибку женщина могла исправить, сославшись на то, что ее вечно отвлекают «эти дети», из-за них она «всегда спешит». Но когда ошибок было пять, десять — у нее попросту сдавали нервы, и она принималась орать: «Может, ты знаешь лучше меня? Вон из класса, выскочка!»

А дабы отыграться вызывала ее к доске буквально на каждом уроке, начиная с фразы «Черноус, ты ведь знаешь английский лучше всех, так давай расскажи нам…» И почти во всех случаях занижала оценку, как бы Валерия не изворачивалась.

Ах-х, ну что с тобою вечно траблы, Валерия Черноус? Что ж ты всем убогим — кость в горле и заноза в заднице?!!

Отсюда, вероятно, и произрастают корни ее пресловутой скандальности! Какое-то недалекое существо пытается заставить тебя нести наказание за собственные ошибки. И любые попытки заявить о здравомыслии воспринимаются как скандал. Сиди тихо и жуй свое недовольство, либо дерзни — и нанеси ущерб безотносительному знанию, безграничному достоинству того, кто считает себя выше! И не видать тогда «отлично», как собственных ушей!

Лера вздохнула. Это ее извечная дилемма, извечный вопрос, как «to be, or not to be».

Нарочно выпустив описки, Лера прочла тему на одном дыхании, с прекрасным акцентом, четко выговаривая слова.

На несколько минут воцарилась тишина. Учительница сидела с пораженным выражением, нервно оглядываясь на текст, а затем снова недоуменно и немного искоса смотрела на девушку, стоящую у своей парты. И даже не сразу расслышала, что Валерия спросила ее по-английски, удовлетворен ли запрос и можно ли ей теперь садиться.

Женщина тихо крякнула, борясь с немотой, и Лере пришлось повторить вопрос.

Наконец, учительница кивнула и, кажется, пришла в себя, стараясь скрыть потрясение и делая вид, что ничего особенного не произошло, что так обычно и читают новую, еще не разученную тему абсолютно все ученики. Но Лера постоянно ловила на себе ее косые взгляды. И даже после такого реванша, веселее ей не стало.

* * *

Ведь «траблы», судя по всему, только начинались. Куда не плюнь — сплошные напряги. И Валерии, привыкшей всегда и во всем принимать трудности открыто, ничего теперь не оставалось, как постоянно находиться начеку. Чтобы не сболтнуть лишнего на математике, не пересечься в коридоре с руководительницей, ни с кем больше не подраться. А еще этот Фома — чертов клоун! Куда не шагни — так и смотри, что наткнешься!

Похоже, парень преследовал ее.

Его голова то и дело маячила над школьным потоком, меткие взгляды, как у опытного стрелка, разлетались по всем периметрам и диагоналям: в столовой, в коридорах, на улице. Стоило ей сбежать на другой этаж или в другой конец здания, как через миг он появлялся и там.

«Да что же я шарахаюсь по углам, как затравленная кошка из-за этого переростка?» — негодовала про себя Валерия. И не в том была загвоздка, что трудно его отшить, но с такими ребятами затевать спор — себе дороже. Отшить она его может лишь в грубой форме, но в его случае это, скорее всего, как бросить камень в собаку — весь азарт только удвоится.

«Нужно сказать ему, что я из будущего! — осенило вдруг Валерию. — Точно. Все ему расскажу. Пусть решит, что я шизанутая, может, тогда отцепится».

Но это будет потом. А сейчас она хотела просто спокойно дойти до дома. Всего один день до начала каникул! А там она придумает — непременно придумает! — как жить дальше.

Поэтому, проклиная себя за идиотское положение, Лера выждала, наблюдая через окно верхнего этажа, пока парень покинет приделы школы. К нему пришли друзья в байкерских куртках, ребята постарше. Вот и отлично. Тут уже не до нее. «Ну что ты оглядываешься, балда? На кой черт тебе эта забияка с косичкой? Проваливай давай!»

Фома действительно кого-то настойчиво выглядывал напротив входа в здание. Каждый раз, когда вываливалась группка учеников из парадных дверей, он бросал в них цепкий взгляд, но интерес мгновенно потухал, и он продолжал беседовать с друзьями. Это длилось минут двадцать. От напряжения у Леры заныла поясница, горячими волнами перекатывалось нетерпение. Хотелось выйти немедля из своего укрытия и обматерить гаденыша на чем свет стоял, чтоб и шагу к ней не сделал больше!

Но выражение и поза парня понемногу становились все более отвлеченными, он перестал реагировать на вход и даже повернулся спиной, переключив все внимание на свою компанию. И не успела она опомниться, как их и след простыл.

Выждав еще несколько минут для уверенности, Лера прошмыгнула пустыми коридорами, крадучись выбралась на улицу — и быстрым шагом устремилась домой, молясь, чтобы мальчишке не стукнуло в голову шляться где-то у нее на пути.

— 20

И только дома, спустя какое-то время, когда она поудобнее расположилась в своей комнате и приступила к работе над костюмом, Лера вдруг оценила всю смехотворность своей шпионской инсценировки. И, пожалуй, это было самое странное, с чем ей пока довелось столкнуться в новой реальности.

Она откинулась на спинку кресла и захохотала. Циничная, избитая жизнью бабенка, как последняя трусиха пряталась от малолетнего шалопая в лабиринтах старой школы?!!

Самый изобретательный сценарист, с непревзойденным воображением, не смог бы сочинить подобного каверза!

Валерия ничего не могла поделать с приступом смеха, и, сотрясаясь всем телом, обессилено скатилась на пол, снова и снова пытаясь представить саму себя со стороны в момент этих «пряток». Наморщенный лоб, недовольно сжатые губы, взгляды, метающие молнии. А еще забавнее, когда этот «ребенок» непрерывно бормочет ругательства и злобно выпячивает глаза. Ох, глянуть бы на себя сбоку, только бы глянуть, — можно умереть со смеху!

Она слышала, как в прихожей долго и назойливо трещал телефон, но совершенно не имела сил оторваться от пола и угомонить свой хохот.

Какая изощренная насмешка! Юное создание и заключенный в нем ворчливый разум! Невинная девочка и прожженная стерва внутри! Ах, бедный, бедный мальчик! С каким же дьяволом тебе посчастливилось столкнуться! Вот так везение! Каким бы крепким орешком ты не казался, но лучше тебе бежать от этого создания куда подальше. Пока не растрощила она твое романтичное молодое сердце и не затоптала ногами.

«Нет, ну правда, — продолжала веселиться Валерия. — Каким бы дитям я не казалась с виду, но куда я дену свое дрянное сознание, не запру же в ящике стола!»

Краем уха она слышала, что отец разговаривает по телефону. Но не сразу обратила на это внимание. И не сразу до нее дошло, что он произнес только несколько коротких фраз и замолк. Но вслед за этим наступила не тишина, нет. Напряженное молчание! Настолько напряженное, что Лера почувствовала его физически — сквозь прикрытую дверь, сквозь приступы собственного смеха.

Она резко замолчала и прекратила кататься по полу, выпрямила спину и убрала руки с лица. И теперь уже другие, не менее мощные эмоции обрушились на нее, как холодная вода из шланга. Гнев, досада, сожаление! Лера вскочила на ноги, почувствовав, что они похолодели и дрожат от растущей паники.

Отец находился все еще в прихожей, за дверью ее комнаты. Она чувствовала его всем нутром. Сердце запрыгало, как белка в силках.

Она уже догадалась, что произошло. Кто звонил и что за весть сообщил отцу.

— Черт! — Валерия закрыла глаза ладонями, не желая ничего видеть от злости на саму себя. — Идиотка!

Все еще в ужасе прижимая руки к вискам, она осторожно приблизилась к двери, боясь заглянуть за нее. Через мгновение послышался скрип половиц в прихожей и отец, двигаясь очень медленно, исчез в своей комнате.

Лера со всей силы стукнулась лбом о дверь, жалея, что таким образом нельзя вытрусить из головы то ханжество, что проявляется в самые неподходящих моменты ее жизни. До чего же ты бессердечна, Валерия Черноус!

Да, отец имеет право знать! Да, это было бы жестоко — скрывать от него гибель друзей. Но, черт бы тебя побрал, ты уже три дня размышляешь о том, как лучше подать ему эту информацию!!! Три дня! И что ты сделала для этого?

Ты просто ржошь над своей очередной глупостью, словно ты и в правду обычный подросток и жизнь взрослых тебя не касается!

Кусая губы, сгорая от стыда и вины, Лера поспешила к спальне родителей.

«Что ты теперь ему скажешь? Ты никогда не была мастером слова, мастером бранных изречений — пожалуйста! А вот подобрать теплые слова, даже для самых близких и дорогих людей — хрен там!»

Лера прикрыла глаза и попробовала сфокусироваться на том важном, что ждет услышать человек в минуты скорби и печали. Что это за слова?

Она постучала, но не получила ответа. А может, ему лучше остаться одному? Кто она такая — пятнадцатилетний духовный наставник?

Но он не должен замыкаться там, в одиночестве. Даже если ему куда важнее сейчас тихо оплакивать своих сослуживцев, и он никого не желает видеть, и он, конечно, имеет право на эти слезы! Но что, если у нее уже никогда не будет возможности поддержать своего отца?

И тогда она снова настойчиво постучала — и сразу же вошла.

Он сидел на кровати спиной к двери и пустыми глазами разглядывал бледно-серую хмурь за окном. Заметил ли он вообще ее появление? Плечи были опущены, словно на них покоился каменный крест. Лера видела лишь часть его лица с правой стороны, но этого было достаточно, чтобы уловить всю ту боль, что сосредоточилась в уголках опущенных губ, в морщинках глаз, в изогнутых к переносице бровях. Словно маска, на которой застыл тысячелетний вопрос, взывающий к справедливости: «Почему?»

У Валерии тряслись поджилки. Она остановилась в центре комнаты, в нескольких шагах от него, до хруста сжимая кулаки и чуть не подпрыгивала на месте от безысходности.

— У меня, — выдавила она через силу и вздрогнула, словно услышала свой голос откуда-то из далека. Ее ли это голос вообще? Голос девочки…

— У меня, — повторила она все так же не разбирая собственные звуки на слух, — никогда не гибли друзья… Но я способна, поверь, способна понять, как это чудовищно, когда из-за банальной человеческой оплошности гибнут тысячами хорошие, сильные люди… Я знаю, что теряют их семьи. Это невозможно выразить в устной форме, потому что это не вкладывается в словесные рамки. Это… как будто кто-то взял — и отобрал у тебя больший кусок жизни, даже не спросив. И вот ты просыпаешься однажды утром, а у тебя ничего нет. Ничего, кроме понимания того, что оно было — было же! И невыносимой боли, которую ты ни за что не хочешь принимать и впускать в свою жизнь, и не согласен с ней примирится. При этом, ты совершенно не понимаешь, на каком ты свете находишься: в реальности ли вообще, или в бреду!

Отец не повернулся, не ответил, даже не моргнул. Ничем не выдал того, что слышит ее.

Но Лера знала, знала, что он ее слышит.

Преодолевая тяжелый сухой спазм в груди, она судорожно сглотнула и продолжила:

— В такой момент, если даже кто-то подходит и говорит тебе слова поддержки, он выглядит не больше, чем голограмма. Все без толку. Потому что, когда скорбит и плачет душа, она не внемлет словам. Боль уводит ее в другое, незримое пространство, отделяет от мира тяжелой ширмой… Вот и я, скорее всего, голограмма для тебя. Не исключено, что так и есть на самом деле. Я не знаю… я не знаю, что следует говорить, и имеет ли это вообще значение. Но мне почему-то хочется, чтобы ты меня услышал. Даже, если мои стенания сейчас — не больше, чем лепет, просто фоновый шум, даже, если я тебя этим нервирую! Но, послушай… У меня так часто бывало. Тысячи раз, когда казалось, что уже все — полный конец! Что следующий шаг — непременно падение! Сил не оставалось ни на что, даже на то, чтобы просто упасть на колени и смириться, куда уж там встать — и броситься с новой атакой. Клянусь, я не вспомню всю бесчисленность этих моментов! Я ощущала в тот миг, что вишу на тонком волоске, просто критично, ужасающе и неизмеримо тонком! Что вот-вот произойдет нечто непоправимое. Что никогда, сколь бы ни было усилий и желаний, я уже ничего не восстановлю. Что это была за опасность? Что это была за черта? Я не смела и помыслить о том! Понимала, что не имею права. Что у меня есть еще последний вздох! И только он решит, что будет со мной дальше — погибну я или выживу? И в этот отчаянный, абсолютно упадочный момент, я из последних сил собирала себя в кучу — и делала самый большой вдох, на который была способна. Одновременно с эти вдохом я поднималась с колен, вскакивала, и как отчаянный спартанец, агонизирующий от смертельных ран, снова хватала свой меч и, не помня себя в этом прыжке, бросалась в битву. И дралась непрерывно. И побеждала! А потом снова наступал критический момент, и снова я ощущала угрожающе тонкую грань, как острое лезвие, прижимающееся к пульсу моей жизни. И снова пропасть, и снова последний вдох, и снова яростный рывок, как будто в состоянии аффекта! А потом опять победа, а потом опять падение… И все сначала. Вновь и вновь. И каждый раз, когда опасность оказывалась позади, и все страхи становились эфемерными, я неоднократно вздыхала с облегчением, тихо благодаря себя за то, что не сломалась. Как человек, над головой которого просвистела пуля, но чудом его не задела… Я до сих пор боюсь вспоминать те моменты…

Вся ее тирада была изречена с чувствами, с откровенностью, которую она никогда раньше себе не позволяла.

— Всем этим я хочу сказать, что мы часто не властны над происходящим, не властны перед ликом судьбы, ведь кто мы в этом муравейнике? Но вместе с тем, мы наделены какой-то сверхестественной способностью выживать и бороться. В самый трудный момент наш выбор, наша воля, наше стремление может свершить многое, даже непостижимое. Мы способны сделать этот выбор. И главное, что мы не должны забывать ни при каких обстоятельствах, — что выбор этот обязан быть в пользу жизни! Каким бы крахом не казалась действительность, какими бы ни были убытки и потери, чтобы ни пришлось пережить, но воля к жизни должна непременно вести нас к спасению. Если мы здесь, на земле, не для этого — то для чего же еще?

Она как в тумане, как если бы отделилась от своего тела и двинулась вперед, сконцентрировавшись на одной единственной точке, смотрела перед собой, смотрела во все глаза, до боли, до жжения — просто в лицо отца, не сразу осознав, что он давно уже повернулся к ней.

— И пока какая-нибудь высшая сила не остановит нас на этом пути, мы ни за что не должны сдаваться, — завершила она совсем тихо, чувствуя, как что-то невидимое сдавливает ее горло, неудержимо трясет за плечи и обдувает жутким холодом ее ноги. Только договорив, и обнаружив, что губы ее беспомощно дрожат, а тело вдруг совсем обессилило, готовое вот-вот рухнуть, Лера догадалась, что находится на грани истерики.

Отец медленно поднялся и шагнул ей навстречу. В другой момент она бы испугалась этого жеста, но сейчас была слишком растрогана и чувствовала себя опустошенной. Его лицо, испещренное морщинками, но исполненное мудрости и глубочайшей печали, приблизилось к ней, и Лере показалось, что только сейчас она увидела своего отца так близко, увидела по-настоящему, как никогда в прошлом, как ни разу в жизни. И он обнял ее, нежно и бережно, как маленькую.

— Ну что ты, что ты, — проговорил он тихо. — Неужели тебе так плохо? — И столько тепла и сострадания слышалось в его голосе, что Лера и вправду почувствовала себя совсем-совсем крошечной, одинокой и беззащитной. И это она, прежде всего она, нуждалась в поддержке и понимании. И слезы, как горячая лава, прорвались и изверглись из недр самой души. Неведомые, неслыханные ею слезы горестного облегчения, слезы абсолютного доверия и признательности. Как внезапно завершившаяся без следа болезнь, которую она носила в себе, терпела в себе — годами, всю жизнь! — что почти даже свыклась с ней. И больше ее нет. И только безумная легкость! Неимоверная, головокружительная легкость!

Наверное, это и есть счастье, подумала она, желая не только плакать, но и смеяться. Разве оно не стоило того, чтобы вернуться? Только ради одного этого стоило вернуться.

— 21

Странное дело — как все переменилось в одну секунду.

Человек, которого она так мало знала в прошлом, считала безучастным и отрешенным, оказался самым внимательным слушателем и превосходным собеседником.

Они говорили, говорили без умолку (в основном, конечно, она), не замечая бега времени, и только тогда оба опомнились, когда легонько хлопнула входная дверь и мама позвала Леру на кухню.

Но до этого — сколько они всего переговорили! Валерия словно в один плотный штрих стремилась уместить всю жизнь, залпом пересказывая накипевшее: свои мечты, страхи, разочарования.

Лишь единственный раз возникла пауза — необходимая брешь в повествовании, чтобы передохнуть и успокоиться. Отец оставался задумчивым все время, но ничуть не удивленным. В глубоко посаженых серых глазах горело что-то похожее на разгадку, ей постоянно казалось, что он все понимает намного больше, чем она, что любая проблема — не проблема вовсе!

В оглушающем и внезапном молчании, пока они все еще мысленно догоняли цепочку всей этой беседы, Лера с изумлением разглядывала его строгий профиль на фоне прозрачно-белого окна и одной вещи все никак не могла постичь.

— Но почему ты веришь мне? — спросила она. — Ты ни разу не перебил меня, хоть это чистейший вздор… люди не возвращаются однажды в свое прошлое! Так не бывает!

Он посмотрел на нее очень внимательно:

— Откуда нам знать, как бывает? И не бывает ли это постоянно? Люди скрывают в себе такие тайны, от которых содрогнулась бы земля.

— Но, — зачем-то пыталась оспорить Валерия, — это выглядит абсурдно. Будь все так, представляешь, как бы это повлияло на ход истории? Ее можно переписывать тысячи раз…

— А если допустить, что так и происходит? — отвечал он таинственно, от чего мороз пробежал у нее по коже. — Мы имеет только данность, как отчет. Но мы никогда не сможем узнать, сколько у него черновиков.

И вдруг улыбнулся.

— Ты, скорее, сошла с ума, притом — в один день. Неделю, две, три назад эта девочка была другой, я могу поклясться. В одержимость духами я не верю. Будущее, о котором ты говоришь, так опасно придумано, что может дорого обойтись всей семье. И сочинить такое способна либо девочка с самой буйной фантазией, либо совсем уж душевно больная. Либо — это правда. Есть много вариантов. Но знать, что авария на ЧАЭС произошла не из-за оплошности дежурного инженера, проще говоря — халтурщика! — на чем настаивает официальный отчет делегации специалистов, — а по причине плохой конструкции реактора!.. И что ликвидаторы работали в костюмах, не предназначенных для этого, а то и без них… Эту тему никто не тронет в наше время…

— Так ты все знаешь? Я имею в виду…

— Конечно, знаю. Гораздо больше, чем думает твоя мать. Скажи… они все погибнут?

Лера отвела глаза в сторону.

— Не все, конечно… Но пострадавших много. В новом тысячелетии это уже не тайна. Но неужели только поэтому ты мне веришь? Потому что я располагаю пока еще не разглашенной информацией?

— Не только. Но я бы не хотел, чтобы ты повторяла это вслух, ближайшие лет десять…

Лера припомнила муторную историю Союза с привкусом шпионского яда, неусыпного контроля служб-невидимок, от которого мирные граждане немели и зябли, боясь не то что б лишнее сболтнуть — в том то и дело, никто не мог предугадать, в чем это лишнее себя покажет и заставит нести ответ. Она вынуждено приняла это к сведению, затем устало повалилась на стул и грязно выругалась.

И только когда слова уже слетели с языка, как какой-нибудь синдром Туррета, хлопнули и задрожали в воздухе, Лера осеклась и в ужасе прикрыла рот ладонью.

Тонкие уголки его губ едва заметно дрогнули в ответ:

— Нет, люди так молниеносно не меняются.

Густая краска стыда залила лицо Валерии. Это было одним из тех странных эмоциональных всплесков, с которыми она совершенно не могла управиться.

— Я только одного понять не могу, — заговорила она снова чуть погодя. — Что я здесь делаю? Кроме того, что шокирую тебя своими повадками, и того приятного обстоятельства, что удалось сбежать от кредиторов! Но не думаю, что угодила в меньшую западню! Это такое… наказание? Я не видела ни черта, ни Бога, ни архангела, ни верховного судью… Я просто открыла глаза — и все переменилось! Переменилось невообразимо! Меня не пытают, не рвут на куски, не варят в котле, но то, что происходит несравнимо хуже любых изуверств! Я не могу повлиять ни на что. Я не принадлежу сама себе! В том разгадка? Наказание за самоуверенность? Вся моя жизнь и без того была наказанием — я расплатилась сполна!

— Ты думаешь, ты погибла?

Вопрос поверг ее своей неожиданностью.

— Что?

— Что ты помнишь последним, перед тем как проснулась здесь?

Она перестала ерзать на стуле, руки расслабленно опустились на колени. Взгляд уткнулся в выбившуюся ворсинку на зеленом шерстяном ковре под ногами. Ей было странно и страшно вспоминать те неясные, размытые, лишенные определенности фрагменты. Слишком сильно они напоминали остатки сна…

Лера закрыла глаза. Черт, как же это страшно… Безумно страшно! На лбу появилась испарина. Все те дни, что она здесь, чего она только ни передумала, чего только ни вспоминала. Но только не это! Не последние моменты… жизни? Значит… она умерла? Он прав? Случилось непоправимое?.. Как же не хотелось верить в это, как же не хотелось думать об этом! Никогда!

Раздался резкий, хлюпающий звук. Ее неожиданный всхлип. Она поняла это даже не по звуку, а по разрывающей сознание боли, как будто случился длинный спазм в голове. Открыла глаза и на ковер обрушились капельки слез.

— Я не помню, — противно и пискляво выдавливала гортань. — Был вечер, какие-то люди… кажется, концерт… потом я ехала в машине… нет, только огромные темные пятна…

— Ты вспомнишь, — сказал отец. — Непременно вспомнишь…

- 22

Удивительно, что той ночью она смогла уснуть. Мученические раздумья, такой важный, но напряженный разговор с отцом, неправдоподобный факт их общения (и правда, как двое равных собеседников!), и самое невероятное — он верил, что она из будущего! Все это беспощадно гудело в голове, перекатываясь по венам как ток по проводам. И какое тут уснуть! Но молодой организм, а точнее — молодые нервы, каким-то таинственным образом потушили пожар в голове, угомонили прыгающее сердце и внушили покой беспорядочным мыслям, как будто повеял внезапный туман и укутал все в зыбкий, утомленный сон.

И пробуждаясь утром под мамин голос, Лера впервые не проклинала кровать за неудобство, не ощущала привычного раздражения, злости и безысходности. Только легкую печаль.

* * *

— Ты пойдешь на танцы? — загадочным шепотом допытывалась Надя на математике.

Погруженная в рисование витиеватых фигур в клетчатой тетрадке, и в такие же витиевато-сумбурные размышления, Лера с трудом разобрала, что она бубнит.

— Какие еще танцы?

— Сегодня, — многозначительно добавила девчонка.

Лера промолчала. Надя принялась толкать ее локтем (даже самый край парты не обеспечил должного укрытия) и выразительно кивала в ожидании ответа.

На перемене продолжила еще динамичнее:

— Я одену штаны и блузку, которые ты мне подарила! А ты что?

— Держалась бы ты подальше от танцев, — проронила Лера.

— Ты не можешь не пойти, — девчонка ухватила ее за рукав. — Послушай, я сама не могу! Я что же — зря помаду купила?

Лера почувствовала мгновенную усталость.

— Не пропадет твоя помада… — Но Надя была так бледна, так взволнована, смотрела почти обиженно. — Чем важны эти танцы?

— Я никогда не ходила, — воскликнула девчонка с прозрением. — А теперь могу!

Надо же, как меняются обстоятельства, заметила Лера вскользь, стоит человеку дать во что одеться и всего то — объявить себя его другом.

— Но если я не хочу?

— Ну, пожалуйста! — прыгала кузнечиком Надя. — Ну что тебе стоит?

И то верно. Не все ли равно, как убивать время, как убивать себя? Сделав над собою усилие, громко и протяжно простонав, она все же согласилась. Надя навалилась всем телом, чуть не выбив ей зубы в бурном благодарении. Лера задержала дыхание (уже привычно, уже машинально), чтобы не очуметь от запаха пота, который в этот день ощущался меньше обычного, но по-прежнему сопровождал Надю неприятным шлейфом.

— И все же не стоит тебе привязываться к танцам, — она сбросила с себя ее горячие руки. — Не все, что кажется веселым, таковым является…

— Да ты что? — Надя уже барахталась в эйфории. — Я только первый раз. Там же так клево!

— Если первый раз, откуда тебе знать, что клево? — нахмурилась Лера. Но Надя больше не слушала ее, тараторя про высокий хвост — прическу, которую «всю жизнь мечтала сделать специально для танцев».

Да, вечерок, видать, предстоял тот еще!

Конечно, она могла отказаться. Сослаться на что угодно. Родители не пустят, одеть нечего, рыбок кормить. Но настроение Нади не вызывало сомнений, она все равно попрется на чертову дискотеку.

Это не тот вечер, убеждала себя Лера, ей ничего не угрожает. Но уверенность вряд ли была теперь ее союзником.

Последний день четверти, повторяла она себе. Просто посиди тихонько…

Уроки прошли почти незаметно. Странно, она, кажется, начала привыкать к школе… Глупость!

На трудах молча перечертила совершенно нелепую выкройку распашонки для куклы, которую задали пошить на каникулах. Какого черта, думала она с естественным профессиональным возмущением, почему бы не показать, как скроить обычную юбку, что за балаган с этим образованием, кто его учреждает?!! Она не собиралась шить эту бессмыслицу — хуже любой издевки!

Надя часто цыкала языком, прочищая зубы, когда задумывалась. Это была самая отвратительная ее черта. У Леры всякий раз начинались припадки.

— Ты, твою мать, к стоматологу сходить можешь? — не выдерживала она эту пытку.

Надя гордо отмалчивалась.

А через какое-то время снова принималась цыкать.

— Ты нарочно? — закипала Валерия.

Снова гордая тишина.

Снова начинает цыкать.

— Я тебя головой о стену грохну на перемене, клянусь!

Это настолько вывело Леру из себя (а была контрольная по математике), что она попросту вскочила без предупреждения со своего места и с тетрадкой отправилась на пустую заднюю парту. В классе раздались смешки. На предпоследней парте сидел вечный двоечник и остолоп с немытой головой, без конца колупающийся в носу, в надежде на счастливый улов. Особо крупные добычи он подолгу изучал, а потом обтирал палец об угол парты или соседнего с ним стула. Лера постаралась не думать об этом и сосредоточиться на контрольной, но в этот самый момент мальчишка напустил такого газу, что она чуть не умерла на месте.

Зажав пальцами нос, Валерия снова вскочила, чтобы вернуться на прежнее место. Но математичка ударила по столу указкой и приказала отдать тетрадь. Это фактически означало двойку. Спорить было бесполезно, да и хотелось только одного — спокойно дождаться окончания этого дня.

За что она любила школу когда-то? Не понятно.

Последний урок — физкультура. Держись, совсем немного. Губа закусана в кровь.

Большой спортивный стадион, отстроенный по лучшим советским стандартам.

Подъем туловища за одну минуту из положения лежа: мальчики — 50 раз, девочки — 40. Прыжки в длину с места: мальчики — два метра, девочки — полтора. Сгибание и разгибание рук в упоре (отжимание): мальчики — 30 раз, девочки — 20. Бег 2000 м.: мальчики — 8 минут, девочки — 10.

Вместо заданных пяти кругов она пробежала все восемь. Саднящее напряжение, как столбик в термометре, невозможно было сбить никакими усилиями, разве что загнать себя. Сердце бешено колотилось под прилипшей футболкой, щеки пылали влажным пожаром. Она бежала бы еще, бежала бы до полного изнеможения, пока бы с нее не слезла вместе с потом и спортивным костюмом вся кожа. Но раздался свисток руководительницы — сигнал об окончании урока. Лёня-Федя наблюдала за Валерией, как за черной овцой в стаде, с прищуром: «Ты у меня на прицеле!»

Девушка замедлила бег, прерывисто и тяжело дыша, и, придерживая бок ладонью, потрусила следом за классом, нарочно отстав на несколько метров.

Погода так некстати разлилась потоками тепла, ветер, наконец, запах какой-то зеленью, которая начинала мало-помалу прорастать и распускаться. Земля уже не хлюпала грязью под ногами, а в иных случаях не скреблась сухой пылью о подошвы. Стало вдруг свежо. Солнце залепило глаза, как надоедливый выскочка. К чему эта ясельная, погремушечная радость? Душа навылет, а тебе в рожу сыплют солнечными зайчиками!

Какой она представляла свою жизнь в интроспективные моменты, когда ей было пятнадцать? В каждом лучике солнца небось видела признак своего счастья и благополучия.

Как же легко верить во что-то, наслаждаться каждой секундой, если ничего не знаешь о своем будущем!

— 23

Валерия открыла дверцу шкафа. Глазу достаточно беглого взгляда, скользнувшего по вешалкам: к танцам ее гардероб не расположен!

Но это ли проблема для профи? Что было модным в 80-х она знала безоговорочно, а экспромт — правая рука таланта!

Поэтому выбрала белую блузу и синие парусиновые штаны. Последние оказались короткими и она превратила их в шорты с отворотами.

Любой остолоп с дохлым чувством вкуса согласился бы, что синяя болоньевая куртка и торчащие из-под нее ни с того ни с сего голые ноги в шортах, разрушали весь ансамбль.

Однако Лере стало несколько легче, когда после тщательных и долгих поисков, она обнаружила в недрах шкафа капроновые колготки бирюзового цвета (и откуда экая невидаль в ее шкафу?) А потом еще одни — белые, детские, в которых торжественно посещала все утренники когда-то, и которые без зазрения совести, продолжая мастерски орудовать ножницами, превратила в обычные гетры.

Бирюзовые ноги в синих шортах смотрелись диковато для неискушенного глаза, но цвета прекрасно меж тем дополняли друг друга. Белая блуза на выпуск с закатанными рукавами и тонким золотым ремешком на талии плюс новые гетры — все это строило ритм.

Образ получился спортивно-романтичный, с задающими тон 80-х элементами аэробики и морского стиля, искусно подчеркнув ее нежный возраст.

Вместо куртки подойдет объемный белый свитер, просто накинутый на плечи. Да, пожалуй, это лучший из всех вариантов.

Не ахти какой фонтан! Но, погоди горевать, — ты же еще не знаешь «модной» действительности своих сверстников. Скорее всего и без того окажешься королевой бала.

Это было делом принципа. И привычки. А как, вы думаете, видит мир художник, если не в бесконечной пляске штрихов и рефлексов? Акула моды Валерия Черноус никогда не будет выглядеть как торговка зеленью. Недоступно для понимания — возможно, но банально — ни за что!

Однако с одной деталью времени она уж никак не согласится — уродовать волосы зверским начесом! Это превратило бы ее в идола 80-х мгновенно, даже без кричащего макияжа. Но такая жертва не имела оправдания, — видок получался как у жены неандертальца, к тому же Лера питала инстинктивное отвращение к издевательству над волосами.

Да, она звезда эпатажа! На подиум она бы и не такое выпустила, когда ломая стереотипы, а когда и для привлечения критиков. Уж тут никаких барьеров. Валерия Черноус умела лавировать на грани, а если нужно — могла ее смело перешагнуть…

Но откинь это все — и обнажиться душа истинного художника, восхищенного волшебной игрой цветов, тонов, бесконечностью форм и слиянием стилей. И эта игра бесконечна. А душа художника всегда и во всем, ежеминутно, ищет радугу…

Лера приняла душ, в который раз пожалев, что не имеет под рукой привычных средств по уходу за кожей и волосами. Но, впрочем, не ощущала сильного урона и с легкостью расчесала длинные шелковистые пряди. Кто будет спорить — в пятнадцать все и так в прекрасном виде. Но волосы у нее всегда отличались привередливостью и требовали особого внимания.

После неказистой, плохо пенившейся «Крапивки» они выглядели совсем не так, как после дорогих салонных средств. А неясный травяной запах, без объемного парфюмерного «букета», даже смущал.

Девушка откручивала крышечку и пыталась разобрать аромат шампуни всякий раз, пока лежала в ванной, надеясь разгадать секрет наполнителя. На бутылочке не перечислялись компоненты, только краткое «экстракт крапивы». Были еще такие же бутылочки с «Лавандой» и «Розой», которые лишь отдаленно их напоминали.

Хотелось верить в натуральность компонентов, пока еще не вытесненных химическими стимуляторами, раздумывала она. Какой-нибудь мыльный корень, пересушивающий кожу, зато не создающий проблему в виде перхоти. Волосы не настолько гладкие, как от салонных средств, наполненных силиконом и нефтепродуктом, и вряд ли ей хотелось другого. Однако же следует обязательно разузнать, где люди достают хорошую шампунь в этом мире…

Каким-то чудом у ее матери сохранился пузырек с духами «Шанель?5».

Сладко-приторная невесомая ассоциация с детством! Когда-то она только то и делала, что приникала к флакону и наполнялась детскими грезами о неком таинственном, но великом будущем, тонко проникающем сквозь колпачок, как через занавесь пространства…

Кажется, подарок отца на их с мамой юбилей.

Единственный признак роскоши тех лет, а точнее — намек на роскошь, который не без стараний, но все же можно было приобрести. Но пользовалась мама ими то ли редко, то ли очень бережно, потому что позже флакон почти в полной сохранности перешел к Лере. Она щеголяла знаменитым, легко узнаваемым парфюмом весь период своей блистательной юности.

Лера нашла его на трюмо в своей комнате, исполняющим роль декорации. Промокнула палец и провела благоуханной капелькой вдоль шеи, коснулась мочек ушей. Замерла на секунду, рассматривая в зеркале модное, подростковое подобие себя с россыпью пробивающихся веснушек на вздернутом носике…

Как много воспоминаний волей-неволей всплывало в памяти из-за этого аромата…

И в тот вечер, когда она встретила Андрея, своего будущего мужа, она пахла именно этими духами. Она… через три года… или двадцать два года назад…

— Не надо об этом, — сказала она отражению. — Не сейчас…

* * *

Именно в таком виде она и столкнулась с матерью в пороге.

— Куда ты?

— Папа меня отпустил, — быстрый аргумент, опережающий любые расспросы.

— На дискотеку?

— Вряд ли это можно так назвать, — Лера поглядела на часы. — Только пять часов вечера.

Мать вошла в прихожую, отставила в сторону сумки с продуктами, внимательно изучая ее внешний облик.

— Это та самая блузка?

— Я переделала ее еще раз, видишь, теперь подол как у рубашки, — с волнением резюмировала девушка.

— Ремешок — тот самый? А это? — Она кивнула на запястье Леры, обмотанное таким же ремешком.

— Я сделала еще один, как браслет, чтобы сохранить ритмику…

— Ритмику? В одежде есть ритм?

— Ритм есть во всем. Точнее, ему положено быть…

Мать пригляделась к ее ногам:

— Это те колготки, на которых мы испытывали красители для пасхальных яиц? Зачем ты их надела?

— Ах, вот они откуда… Но они хороши, согласись. Эксперимент удался…

— Чудно! Я ничего не понимаю, на мой вкус слишком эксцентрично… Не знаю, — она задумчиво повернула голову набок, — не могу сказать, будто мне не нравится, но я бы такое не надела. И откуда оно в тебе? У нас в родне никто подобным никогда не увлекался…

Она выглядела отстраненной.

— Я хотела с тобой поговорить.

— Конечно, — кивнула Валерия.

Они пошли на кухню, мать села за стол, покрытый красной клетчатой клеенкой, положила сверху руки.

— Присядь, пожалуйста, — попросила она. — Я думала о том, что мы тут с тобой говорили накануне. Думала, да… притом — немало… Ты столько еще не понимаешь. Но… наверное, в чем-то ты права. Я не хочу из упрямства говорить, будто это не так.

Она осторожно трогала крышечку стоящей перед ней солянки в виде гриба-мухомора, озадаченно рассматривая свои худые пальцы. Лера напряженно следила за ее движениями, изучая измученное лицо, опущенные ресницы, выбившуюся прядку у лба, — и боялась шелохнуться.

— Я понимаю, что времена меняются, — говорила мать. — И все же никогда не соглашусь, что шмотки важнее всего… К сожалению, нынешнее поколение не знает цену выживания…

— Очень скоро узнает, — мрачно вставила Лера.

— Что?

— Чтобы узнать цену чему-либо, приходится пережить много перемен, верно? Ну да ладно, не обращай внимания…

Вряд ли мать поняла, что имела в виду ее дочь, и не слишком обратила на то внимание, сосредоточенная на разговоре, пройденном в уме уже не раз.

— Ты же знаешь, мы семья не богатая. Мы не можем покупать импортные вещи. Я хочу, чтобы ты поняла это прежде всего.

— Разумеется, я понимаю, — Лера судорожно сглотнула.

— Хорошо! — Длинные пальцы теперь обводили квадраты на клеенке. Она говорила расслабленно и вместе с тем с глубокой внутренней тоской, будто всеми силами сдерживала прорывающийся тяжелый вздох. — Себе я тоже многое не могу позволить, потому что у нас имеются затраты поважнее. Деньги на сберкнижке — это не просто накопление на черный день. Если твоему отцу срочно понадобиться еще одна операция, то рассчитывать мы сможем только на сберкнижку…

Лера невольно укусила себя за губу. Мысль о том, что она наговорила матери накануне, была отвратительна уже сама по себе.

— Есть один очень красивый костюм, — продолжала женщина, — я уже несколько недель на него засматриваюсь, когда прохожу мимо витрины универмага. Стоит он невообразимо дорого, страшно даже вслух произнести! Спустить такую сумму из семейного бюджета — преступление! Но то, что мне нужен новый костюм, давно уже нужен… я согласна. Я не думала, что мне скажет об этом родная дочь…

Что-то вдруг заскребло у нее в горле, она неловко прокашлялась, встала и набрала в чашку воды из чайника, сделала несколько быстрых глотков и вернулась на место. Лера молча наблюдала за ней, ощущая странную неловкость, до ужаса схожую с чувством стыда.

— И я тут подумала… Ведь за те же деньги, что пришлось бы отдать за новый костюм, можно купить ткань и… швейную машинку.

Она подняла глаза на Леру.

— Что скажешь?

Но Лера вообще не могла говорить от потрясения.

— То, как ты перешила блузку, а затем и мое платье — достойно высшей похвалы. Я не шучу. Конечно, я никогда так не умела, что там говорить, — в наше время на трудах такой сильной базы не давали…

Лера с трудом сдержала кривую усмешку. На трудах — как же!

— Но я вижу твои старания, вижу, как хорошо у тебя получается. И подумала, что если бы ты имела швейную машинку, а не мучилась с ручным стежком, все было бы еще лучше. Отец не будет против, я уверена.

— Ты серьезно? — выдавила Лера.

— Ну почему же нет? Если ты хочешь…

— Конечно, хочу! На целый год раньше! Я даже подумать о таком не могла!

— Что на целый год раньше? — удивилась мать.

— Не важно, мам, не важно! — Лера упала животом на стол и ухватила ее за плечи. — Да я тебе такой костюм пошью, что сам Армани удавится от злости!

— Нет, так не надо, — улыбнулась мать. — Мне бы что-то похожее на тот, что в универмаге. Если получится.

— Еще как получится! Я сегодня же займусь эскизами…

— Но только на новую машинку не рассчитывай, — в итоге заключила мать довольно строго. — Возьмем пока подержанную, а дальше посмотрим…

«Все точно так же, как и когда-то! — возбужденно думала Валерия. — Могу поспорить, что и машинка будет та же! Я изменила события на целый год! Как такое может быть?!!»

— Вот увидишь — жалеть тебе об этом не придется, — она чмокнула маму в лоб. — Я тебе это гарантирую!

— 24

В каждой школе есть такой спортзал — площадью 150 квадратных метров, высотой в два этажа.

Мекка для любого школьного события, начиная различными Олимпиадами и заканчивая выпускным балом. Новый год, брейн-ринги, все награды и общественные выговоры.

Лера сидела у длинной кирпичной стены с большими окнами и раскачивалась в деревянном раскладном кресле, к которому крепилось еще несколько, при этом непроизвольно задирала голову вверх, разглядывая высокий облупленный потолок с крупными серыми пятнами. Зачем такой высокий? Чтобы не пробить башкой крышу, кувыркаясь на брусьях? Не промазать по волейбольной сетке? Кто-то доползал по канату до самого верха? На полдороге физруки принимались орать благим матом, что делать этого нельзя. Так чего ради? Принцип храма? Должно же быть хоть одно место в школе, где ты заслуженно почувствуешь себя мелким и ничтожным.

Как и эти кресла: жесткие, сухие, скрипучие, с высокими подлокотниками, — зажимающие группку людей в неразмыкаемый ряд, как в тиски, делая одинаково незначительным и безвольным каждого. Шелохнешься — пошлешь колебание по всему ряду, шелохнешься второй раз — нарвешься на препятствие из каменных спин и первые предупреждения. Шелохнуться третий раз не хватит духу, а хватит — получишь локтем по ребру, да так, что мало не покажется!

Чтобы кем-то управлять — его нужно принизить. Эта система будет действовать всегда.

У рабов нет воли, как нет и амбиций. Вот почему в школе так много отстающих, вот почему единицы чего-то добиваются в жизни. Мелкой сошке ведь много не нужно. Не каждый станет впоследствии «по капле выдавливать из себя раба…»

Рядом с ней сидела Надя, преобразившаяся в обновках, с неаккуратным высоким хвостом, с торчащими размытыми кудрями и с ярко проявившейся на губах помадой (Лера все же заставила ее хорошенько промокнуть губы платком, от чего девчонка теперь дулась на нее, но алое пятно продолжало гореть на ее губах, как пионерский флаг).

Она выглядела взволнованно, без конца вертелась, от чего кресло Леры шаталось как шлюпка, дрейфующая на волнах. Это в конце концов вывело ее из себя.

— Ты пойдешь танцевать или нет? — спросила она.

— Я не умею, — хныкнула Надя. — Может, ты научишь меня?

— Я что, по-твоему, танцор диско? — изумилась Валерия — Иди и учись.

— У меня не получится.

— Тогда какого черта мы здесь делаем?

Надя насупилась, потом снова принялась канючить:

— Валь…

— Ты издеваешься? Леонтьев?!! Может, сразу два пальца в рот?

— Ну хоть медленный…

— Не проси! Какой толк идти на дискотеку, если ты не умеешь танцевать? — Лера порывисто вскочила, готовая визжать от досады. Это ж надо было позволить себя втянуть в такое!

— Я хоть молчу про то, как ты вырядилась, — огрызнулась Надя. — Над тобой все смеются, не видишь? Что это за колготки такие, где ты их откопала вообще?

У Леры отвисла челюсть. Надя учит ее моде?

— Ты бы их запомнила хорошенько, — выпалила она, не сдержавшись — Потом, когда будешь мечтать о таких, вспомнишь, где видела!

Черт! Зачем?

Злясь больше на саму себя, чем на Надю, Валерия отвернулась, присела на ручку кресла и снова принялась изучать обстановку спортзала.

В дальнем углу зала, почти в тени, притаилась «Лёня-Федя» и беспрестанно пасла ее. Всякий раз поворачивая голову, Валерия замечала грозный взгляд.

Присутствовала еще парочка учителей, но их почти никогда не было видно. Они появлялись вдруг, материализуясь из воздуха, стоило только о них забыть. Если пара чуть сильнее прижималась друг к другу — они тут как тут выныривали просто между танцующими.

— Дистанция, дистанция, — напоминали сурово.

Если кто-то громко ржал, бегал, в общем, вел себя недостойно пионера, ему тотчас напоминали строгим взглядом, либо нотацией — что к чему.

Лера вздохнула, не в силах сдержать раздражение.

Тут и там сновали дежурные с красной повязкой на предплечье, тоже блюли порядок. Один из них прошелся вплотную, задев ее и чуть не наступив на ногу, — с видом полной вседозволенности.

Сами танцы навевали погребальную тоску. С трудом верилось, что кто-то мог посещать такие мероприятия. Звучавшие из хрипящих колонок унылые песенки с гулом разносились по пустому, плохо проветренному спортзалу. Реденькая кучка танцующих в центре напоминала ей фрагмент из фильма про сумасшедший дом, пациенты которого картинно раскачивались туда-сюда, плохо понимая, где они находятся.

Даже взгляду не на чем остановится: одеты подростки слишком просто и скучно, на их фоне она могла показаться пришельцем.

Еще немного — и ее стошнит!

Надя задергалась в кресле, устремив обеспокоенный взгляд на танцующих, прыщавое лицо наморщилось.

— Барановская!

— Кто?

Лера проследила за ее глазами.

В центре зала и правда возникло внезапное оживление, вызванное появлением блондинки в черных брюках и бежевом жакете (первая модница за весь вечер!), вокруг которой, прервав танцы, образовалось движение, как возле знатной особы, — все приветствовали ее, чуть не толкаясь, с кем-то она обнималась. При этом самодовольство на ее лице читалось так отчетливо, что было различимо даже издалека.

— Что за птица? — спросила Лера, пытаясь припомнить самостоятельно.

— Здрасте! А то ты не знаешь, — удивилась Надя.

— Местная звезда? Чем примечательна?

— Это Барановская! — ответила девчонка так, словно это уже само собою все объясняло.

— Слушай, можешь не повторять мне ее фамилию каждую секунду, словно ты ее пиар-агент! Я не помню, кто она.

Надя выкатила глаза:

— Ну ты даешь! Она самая красивая девочка школы!

— Да ладно, — хмыкнула Валерия. — Ее едва симпатичной назовешь. Это ты под нее свой хвост начесала? А что за парень с ней?

— Глеб, — лицо девчонки вспыхнуло и она отвернулась.

— А! — гоготнула Валерия. — Мы здесь ради него? Становится жарко! А то уж я подумала, танцы в морге. Значит, это самая крутая девушка школы и ее бойфрэнд? Да, он хорош, согласна. И что, вот так все перед ними хвостами виляют?

— Не все, — Надя затравленно смотрела в пол.

— Ну! И почему ты щеки надула? Нарядилась, накрасила губы, заставила меня припереться, иди теперь — танцуй!

— Не пойду.

— Это почему еще?

Неожиданно до нее донесся всхлип.

Лера повернула голову, поглядела на Надю и опустилась рядом на сиденье.

— Эй, ты что? — потеребила ее за рукав. — Парня так не завоюешь.

Но та уже совсем разлилась водопадом.

— Я уродина!

Лера на миг опешила. Надя точно не была красавицей, прыщи во многом тому способствовали, но, ради Бога, даже среди кинозвезд и моделей — не так уж много истинных красоток! Не была бы она акулой моды, если бы не знала этого наверняка.

— Ты не уродина, — сказала она. — Тебе нужно больше работать над собой. А не сопли размазывать.

— Пойдем отсюда…

— Я думала, интересное только начинается. Черт, салфеток нет под рукой! Я на тебя все носовики извела… Ого, разве целоваться в школе на танцах можно? Что это они слиплись, а им никто и замечания не сделает?..

Надя подняла глаза на влюбленную парочку, и затем, ничего не поясняя, вскочила со своего места и помчалась к выходу.

Лера несколько секунд смотрела ей вслед, потом подхватила со спинки кресла их вещи и стала догонять девчонку.

Уже в метрах десяти от выхода она заметила Фому. Он стоял напротив, подперев плечом стену, небрежно склонив голову, и наблюдал за ней…

На улице было светло, вечер только начинался. Но отпустить Надю одну, в развинченном состоянии, Лера не решилась. Они отошли как можно дальше от входа, чтобы ничто не мешало девушке успокоится.

— Да ты королева драмы, — пошутила Лера, подавая Наде ее затрепанную штормовку. — Вещи бросила…

— Тряпки…

— Слушай, этих тряпок у тебя знаешь еще ско…

— Все зависит только от внешности! — перебила Надя и посмотрела на нее воспаленными мокрыми глазами, боль в них пылала такая острая, что пронзала насквозь.

— Нет, не только, — хотела уверить ее Лера, но запнулась. Разве совсем недавно не она убеждала мать, какое великое дело — внешность?

— В общем, все зависит от того, какую ценность это будет представлять для тебя в будущем, — заключила она.

— Но что я могу сделать? Как стать другой? — не унималась девушка, заливаясь слезами.

— Прежде всего — не будь глупой! Надя, поверь мне, как эксперту, красота прежде всего рождается здесь, — Лера постучала пальцем по виску. — И будь ты в платье от Армани или от местной портнихи — разницы никакой, если в тебе есть достоинство!

Девушка шмыгнула носом и довольно небрежно вытерла лицо рукавом своей новой блузки. Лера с силой прикусила губу и сдержала вздох, стараясь пропустить этот отвратительный жест, от которого ее не просто покоробило, а практически вызвало разъяренного демона из тайников души. Нужно надарить девчонке носовых платков, непременно!

— Я не знаю, как надо одеваться, — сказала Надя.

— Ах, перестань уже! — воскликнула Валерия. — Кто, по-твоему, знает? В лучшем случае — единицы. Для всех остальных существуют профессионалы.

— Ты тоже думаешь, что косметика и модные платья сделают меня красивой, ну, как актрису или певицу? — спросила Надя мечтательно. — Потому что иногда, когда я гляжу в зеркало и представляю себя с прической, накрашенной, без этих прыщей, в одежде из журнала, я думаю, что я ничем не хуже кинозвезды.

Валерия беспомощно покачала головой:

— Ты меня не слушаешь. Давай я тебе кое-что разъясню: как оно в жизни бывает, а не в кино. Красота — это, конечно, мощное оружие. Прикольно думать, что красивая внешность — все проходящий бронированный танк, гарант любого успеха. Сказочка для отсталых! Я лично знаю столько земных богинь — идеальные параметры тела, совершенная лепка лица! — и такое же совершенное несчастье во всем! Ты хоть представляешь, какой на них обрушивается пресс: с одной стороны отвергнутые козлы, с другой — завистливые сучки! Да ты знаешь, как им судьбы коверкают? Насилуют, заряжают в лицо кислотой, убивают… Сколько их сломалось, как тростинка!.. Черт!.. Барановская! Я вспомнила! — Лера не могла говорить от потрясения и невольно замолчала. Потом, когда пришла в себя, заключила: — Через десять лет у нее не будет передних зубов…

— Зачем ты такое говоришь? — скривилась Надя.

— Она школу даже не закончит…

— Что за выдумки? Она идет на медаль. У нее все учителя на привязи, как собачонки. С такими-то родителями! Никто не посмеет испортить ей аттестат, и с чего бы ей школу не закончить?

— Тем не менее это так, — отозвалась Лера рассеянно. — Что-то ее сломает и твоя дражайшая Барановская сопьется за очень короткий срок, а потом и к игле пристраститься. Не знаю, доживет ли она до тридцати…

— Ты сама говорила про зависть, про все эти страшные вещи, а теперь такое выдумываешь!

— При чем тут зависть? У меня нет оснований желать зла этой девчонке. Но таким я знаю ее будущее…

— Ты что — ясновидящая? — спросила Надя.

— Нет, кажется… Но кое-что про будущее знаю…

— Скажи тогда про мое!

Лера ответила не сразу.

— Все будет хорошо. — Она даже кивнула, чтобы придать уверенности своим словам. — Ты сможешь стать кем угодно, если будешь помнить про осторожность и вести себя разумно…

— Но я буду красивой, правда?

— Конечно, — усмехнулась Валерия. — Я же говорю, все зависит от тебя… Я вот знаю одну девочку, ее зовут Лена, — продолжила она вдруг с оживлением, — настоящая красавица, и даже не догадывается…

— Это кто? — нахмурилась Надя.

— Ты ее не знаешь, она живет в Киеве… Пухленькая, постоянно запаривается на диетах, не может смириться, что рост у нее всего лишь метр шестьдесят пять, а не метр восемьдесят. Но ты бы видела, какая она прелесть! От нее все парни без ума! Я сама постоянно замечаю, как на нее смотрят. У нее превосходные волосы, и глаза невероятно красивые, и вообще… просто райская птичка! Влюбилась в какого-то Бориса… надеюсь, он оценит все ее качества… И ты представь, она вообще не понимает, насколько прекрасна! Вместо этого морит себя голодом, а бывает, прихожу домой — а она уже две коробки конфет ухлопала и не заметила! Я, конечно, ничего ей не говорю, потому что с утра она снова объявит, что больше не ест. Но…

— Я вообще не поняла, что ты несешь! — перебила Надя. — Что еще за Лена? Зачем ей морить себя голодом, она что — больная?

— Что-то вроде того, — с грустью констатировала Валерия. — Она заболела, как и ты. Она хочет быть картинкой из журнала.

Надя задумалась:

— Потому что картинка красивая…

— Нет, потому что картинка — другая. Через пару лет картинка эта будет выглядеть смехотворно, так есть и будет всегда, — вот в чем проблема. Мы хохочем и краснеем от стыда иной раз, вспоминая, что носили на себе в какой-то период. Думаем, вот же были идиотами. Но ведь это не так. Просто картинка устарела. И так повторяется много-много раз. И каждый раз картинка стареет, теряет свою прелесть, а точнее — свою свежесть, мимолетное колдовство. То, что называется модой. Поверь мне на слово, я не знаю ничего, что было бы столь призрачно и недолговечно, как мода! Это самая тленная вещь на земле! Становиться ее заложником очень опасно. Потому что тогда не ты ею, а она тобой управляет. А тебя она попросту стирает словно ластиком — всю твою личность! Ты ведь помнишь, я чуть было не пошла на кражу ремня и пуговиц в галантерее. Я бы и кусок хлеба не украла, подыхай я с голоду, а тут… Ради чего, если подумать? Понимаешь?

— Нет. Быть модной плохо?

Лера вздохнула:

— Становится ее жертвой, понимаешь? Не замечать своей собственной прелести, не знать, как ее подчеркнуть, вместо этого — ломать себя, преобразовывать в мимолетное видение…

Надя непонимающе смотрела на нее:

— А чего же ты тогда вырядилась, как клоун?

Терпение Леры едва не лопнуло окончательно. Она с трудом удержалась, чтобы, подобно учителю дзэн, не влепить тугодумной однокласснице приличную оплеуху.

Распаляться про то, что она, Валерия Черноус (черт бы ее побрал!), — всю жизнь в моде (черт бы ее побрал еще раз!), что ее не исправить (побрал бы уже трижды!), и вечно будет нацелена на эксперименты со стилями и цветами! Что даже ослепнув, она бы все равно сочетала между собой тона, фактуры и формы. Потому что она состоит из всего этого, как программа по умолчанию! И никогда ей не стать другой. Единственная цель ее существования, в чем она ни минуты не сомневалась, — сделать людей чуточку совершеннее. Но только не жертвами! Не рабами и лунатиками! Кажется, в какой-то момент она призабыла об этом. Так ведь? Ее клиенты были жертвами моды, и Валерия стала жертвой для них. Одни жертвы. Ни одного спасенного!

— Давай я тебя провожу.

— Зачем? — удивилась Надя. — Сама, что ли, не дойду?

Лера с опаской поглядела в сторону турников.

— У меня, знаешь ли, как раз настроение прогуляться…

За спиной вдруг возникла фигура. Валерия не удивилась, услышав веселые нотки в знакомом голосе:

— А танцевалки?

— Для танцевалок музыка не та, — ответила она, не оборачиваясь. — Так что, мы, пожалуй…

Она подняла кисть, распрямила ладонь и сделала резкий жест, напоминающий падение самолета. Ее муж использовал его всякий раз, когда хотел показать, что кого-то или что-то «слили». Когда проваливался проект, дело, или чьи-то карты оказывались биты. Словом — фиаско. Но никто так и не понял, что она хотела этим сказать. Неуместная привычка!

— Отбой, короче!

— Я хочу тебя проводить. Или подвести, — предложил парень.

Лера, наконец, повернулась.

— Ах, ну да, у тебя же байк!

Байк оказался просто перед ней: Фома сидел на нем, уверенно держась за руль, и казалось, что они с мотоциклом — одно целое.

Лера отметила, что он хорошо смотрелся в черной кожанке на белую футболку, в синих джинсах. Ноги просто неприлично длинные. Волосы зачесаны назад, в глазах таинственные огни. Такой себе идол из рекламы жвачки, газировки, сигарет или того же мотоцикла — вечный Джеймс Дин!

Девочки от такого образа кипятком писают.

Но Лера делать поблажки ему не собиралась.

— Ну так проводи, — сказала она. — Мы вот Надю проводим.

Надя полуиспуганно и полувозмущенно уставилась на нее:

— Нет…

— Ну почему нет, если предлагают? Я права? — Она поглядела на Фому с вызовом, прекрасно понимая, что провожать Надю в его планы не входило. Но ему ничего не оставалось, как только подыграть:

— Права.

Потом они тащились минут пятнадцать какими-то окольными путями, через дворы. Парню пришлось спрыгнуть с мотоцикла и толкать его рядом. Надя шла впереди, мельтеша съехавшим на бок хвостом, думая о своем, неловко вжимая голову в плечи и каждые десять шагов напоминая, что может дальше пойти одна. Но всякий раз Лера отвечала, что «на ходу коней не меняют» и они молча продолжали свой путь. У одной из бесконечных пятиэтажек Надя вдруг резко свернула и, едва махнув рукой на прощание, юркнула в серый подъезд.

— Ну, что дальше? — спросил Фома. — Может, вернемся в школу и еще кого-нибудь домой проводим?

— Не бухти, сам напросился, — ответила она.

— Я не напрашивался провожать ее, я напрашивался провожать тебя. Это что — чулки?

— Интересуешься чулками?

— Не думал, что ты ходишь на танцы.

— А что, только тебе можно?

— Я с друзьями приехал, решил на минутку заглянуть, а тут ты. Ничего прикид! Я с трудом тебя узнал. И пахнешь просто одурезно. Какая-нибудь «Шанель номер пять»?

— Вот это да, — изумилась Валерия. — Ты настолько разбираешься в духах?

— Угадал? — Фома захохотал. — Вообще-то ляпнул наугад, просто в журнале видел это название.

— Ну тогда тебе повезло. Хотя, откуда тебе знать, может это вообще какая-нибудь «Красная Москва».

— Ну уж нет, — продолжал веселиться парень, — этот психоделический кошмар ни с чем не спутаешь, именно так пахнут подруги матери, когда сбегаются к ней на чай. Я сразу же из квартиры выселяюсь.

Валерия тоже засмеялась.

— Бедный мальчик, так и быть, я капну тебе капельку своих духов на платок, чтобы ты мог отбиваться им в следующий раз от «Красной Москвы».

— Я даже не стану спрашивать, откуда они у тебя, — покачал он головой.

— Марсианские мутки, — произнесла она таинственно. — Забыл?

— Ну как же, забудешь…

Валерия окинула его байк оценивающим взглядом.

— Ничего машина. «Ява»? Не знала, что они черными бывают, я помню их красными.

— Я почему-то не удивлен, что ты еще и в мотоциклах разбираешься, — его улыбка напомнила ей чеширского кота. — Да, «Ява-350». Только с конвейера, краской еще пахнет. Красная модель — слишком дикая, мне такая тачка ни к чему. Я за черную полсвета перевернул! И руль что надо, и сиденье, и шпицы не вылетают к чертям, если набираешь больше 80-ти. А как тебе цилиндр?

— Почти как зеркало, — ответила она, с трудом удержавшись, чтобы не добавить: «Можешь при езде свои яйца рассматривать», но вовремя спохватилась, напомнив себе, что перед ней мальчишка.

— Не придел мечты, конечно, — продолжал хвалиться Фома. — Но на данном этапе — один из самых крутых мотоциклов в городе! Я как раз на пути к тому, чтобы усовершенствовать мою «Ласточку», тогда она полетит, как ракета!

— Сколько гордости, смотри не лопни! На школьных обедах, наверное, наэкономил, или бутылки сдавал?

— Что-то вроде того.

— О, смотрю, без шлема ездишь?

— Какой дурак ездит со шлемом? Это попса!

— Попса, говоришь? А мозги на асфальте — не попса?

— Если шлем на скорости поцелуется с асфальтом, — прыснул Фома, — он вряд ли даст мне фору! Это годится только для езды на коньках.

— В любом случае без шлема я на твой байк не сяду, — сказала Валерия.

— Ты просто источаешь капризы, ты это знаешь? Ладно. Добуду я тебе шлем. Скажи, какой тебе толк возиться с этой неряхой? Зачем ты ее провожать пошла?

Они неторопливо брели теперь другими дворами, сокращая путь к дому Леры.

— Мне нечего бояться.

— Ей, что ли, есть? — хмыкнул парень, приостанавливаясь, чтобы подкурить сигарету.

Лера пожала плечами и задумчиво обронила:

— Все может быть. Будущее меняется каждый день.

— Странная ты. — Он выпустил из легких сизое облако и поглядел на нее свысока. — Идти домой одна не боишься, зато прокатиться на мотоцикле без шлема тебе страшно. Философствуешь при этом о будущем. Почему я раньше тебя не замечал?

— Меня не водил дежурный школы в кабинет директора из-за курения, — ответила она.

Фома самодовольно улыбнулся:

— Если бы мне давали по рублю за каждый раз, когда я туда попадаю, я бы уже купил себе яхту!

— О, да тебе это нравится! А яхта зачем, мотоцикла недостаточно?

— Когда-нибудь у меня мотоциклов будет не меньше дюжины. А, может, даже самая большая коллекция в мире, — ответил он вполне серьезно. — А яхта — просто пунктик, который означал бы, что я всего добился.

— Какие крутые виражи! — усмехнулась Валерия. — А чем же заработать на это все планируешь?

— Ясно чем — подамся в мафию! Ладно, шучу… Я мечтаю про свою компанию, выпускать свои байки. — Он сказал это с таким вдохновением, что Лера взглянула на него с невольным интересом.

— Ого! Вот это я понимаю мечта! Не какой-нибудь футбол или там — пилоты-самолеты… Но шлемы твоя компания все равно должна будет выпускать, ты в курсе?

Он развел руками:

— Для девочек что только не сделаешь!

— Слушай, Фома. — Валерия решила, что самое время поговорить с ним прямо. — Я тут вижу, ты решил за мной приударить. Хочу тебя предупредить, что идея эта плохая.

— Почему?

— Ну, скажем… я была в будущем, и нам там ничего не обломилось!

— И как далеко в будущем ты была? — В его глазах запрыгали озорные огоньки.

— Двадцать пять лет!

— Что ж, значит, через двадцать пять лет до нас, старичья, дойдет каким-то образом, что нужно как-то пересечься, мы возьмем мою яхту — и махнем в дальнее путешествие!

Лера закатила глаза:

— Мама дорогая, ну и придумал!

— А полет в будущее? — парировал Фома.

— Ты не веришь, что кто-то мог оказаться в будущем? Не слетать, нет, а так — прожить себе жизнь, а потом — шмяк! — и вернуться к исходной? Просыпаешься — а все, оказывается, надо начинать сначала. Научную фантастику разве не читал?

— Нет. Но, кажется, знаю, кто ее горазд сочинять.

— Сказки, значит, рассказываю?

— Ну, почему же? Про будущее всегда приятно поговорить.

— Ты зря не веришь, между прочим.

— Вся жизнь сначала? Какая мура! — Он поморщился. — Нет, я бы не хотел дважды ходить в одну школу, как бы мне не в кайф при этом было измываться над директором и физруком!

— А кто бы хотел? Но вдруг решили за тебя?

— Кто решил? — удивился Фома.

— Да черт его знает! Я больше не хочу говорить об этом.

— Окей тогда.

— Ты сказал «окей»? — заметила Лера. — Я думала, это слово здесь еще не в ходу?

— Кому в ходу, а кому и не в ходу. А на Масре в ходу?

Нет, ну не достанет же?

— Да, на Марсе в ходу! — отрезала она. — И где же ты его подхватил? И вообще, откуда у тебя байк, или эти джинсы?

— Запала на мои джинсы, значит? Я так и знал.

— Мне казалось, здесь такого не купишь. Это импорт. Так ведь?

Он загадочно улыбался.

— Колись же давай! — У нее лопало терпение. — Откуда?

— Может, это моя тайна?

— Да я твою тайну по лэйбе узнала. Откуда?

— Хорошо, — в конце концов сдался парень. — Из Питера.

— Кто-то конкретно высылает? — Она с нетерпением смотрела на него.

— Какая разница?

— Да никакой. Но что ты как шибздик со своими секретами? Родственники, скорее всего. Угадала?

По всему было видно, что отвечать он не собирался.

— Ну, может, я тоже не хочу говорить о чем-то. — И посмотрел на нее так самоуверенно, что Лере руки зачесались влепить ему приличный подзатыльник. Да только вряд ли так просто дотянешься.

— Вот и хорошо, — ответила она безразлично. — Давай, в общем, разворачивай свой самокат, и вали домой баиньки. Я пришла.

— Ты здесь живешь? — Он посмотрел на дом, который Лера едва ли не видела впервые. Ее родители жили через улицу.

— Может быть, — буркнула она. — Какая разница?

— Вот, блин, штучка, — взорвался парень. — Ты всем так нервы треплешь? Или это мне — по блату?

— Нет у тебя никакого блата! — отрезала Валерия. — На лбу у себя напиши, если с памятью плохо.

— Я имею право не говорить о том, о чем не хочу. — Фома поймал ее за локоть, но Лера увернулась и быстро попрощалась:

— Все, спокойной ночи, малыши!

Спрятала руки в карманах шортов и пошагала вдоль подъездов чужого дома.

— Ты ненормальная, — крикнул ей вдогонку Фома.

— Отвали, молокосос, — рявкнула Валерия, но он уже не слышал.

* * *

Только дойдя до дома, она вдруг сообразила, что этот вечер отличался от всех предыдущих, что совсем преобразился, встречая настоящую весну.

Весна ощущалась обильно, внезапно, словно кто-то просто взял и переключил телевизор на другой канал. Возможно ли, чтобы зелень так густо покрыла землю за несколько дней? Сколько Валерия здесь? Черт, не получается вспомнить. И смысл — поиски смысла — все больше утрачиваются, размываются границы, все труднее думать, что она спит, все меньше остается вероятности, что это когда-нибудь прекратиться…

Лера стояла возле подъезда, устремив взор в темнеющее небо, на котором, как на бархатной подстилке фокусника, тут и там вспыхивали мелкие бриллианты; и чем дольше на них смотришь, тем больше их обнаруживается, словно они заговорщицки подмигивали тебе, доверив тайну своего внезапного появления на темно-сером бархате.

«Кто более реален, вы или я? — мысленно спросила она у звезд. — Кто из нас — сновидение в чужой голове?»

Теплый ветер небрежно обдул ее со спины, сорвав с растущей у подъезда яблони сухую веточку, и сбросил ей на голову. Лера провела рукой по волосам, вытащила ее и подумала, что скоро яблони зацветут, начнутся метели из белых лепестков, а потом она закончит школу… а потом… Что потом? Чем она будет заниматься? Шить модную одежду для кого-то вроде Барановской? Чтобы та могла преспокойно выкалывать глаза своим видом и доводить до самоубийства таких, как Надя Фролова?

«Я ничего уже не знаю! Ничего!»

— 25

Мать привычно впорхнула в ее комнату в начале восьмого утра, призывая собираться в школу. Лера слабо приоткрыла глаза, выпростала из-под одеяла два пальца, изображающих победное «V», промямлила, что у нее каникулы и развернулась, сладко уткнувшись лицом в подушку.

— Ладно, соня. Повезло тебе…

Она говорила еще что-то, просила исполнить какие-то обычные домашние дела, но Лера не расслышала больше ни слова. Вообще, странная манера была у ее матери — разговаривать с ней, пока она еще спит. Что более странно, вечером она еще и отругает за невыполненную работу. Словно не ясно, что со спящего долг не проси. Особенно — со спящего подростка.

Вся проблема, видимо, в том, что начало каникул пришлось на обычный будний день, даже не на выходной. Поэтому никого не заботила ее охота релаксировать до самого полудня. Мало того, что мама шумела (то в кухне, то в ванной, то чуть не у нее над головой), так еще радио у соседей за стенкой, начав с традиционных шести ноль-ноль, затрубило гимн СССР, а затем, через каждый час лялякало синтетичную версию «Подмосковных вечеров» и металлический голос дикторши, как с другой планеты, ставил в известность о московском времени суток.

У соседей была мерзостная привычка, как выяснилось, — не выключать радио после того, как они сваливали из дома. Оно не замолкало вообще никогда. «Пионерская зорька», «Утренняя гимнастика», «Театр у микрофона» и «В рабочий полдень» — все поочередно проигрывалось на все доступные лады, без труда проникая сквозь тонкие стены. Только в воскресенье они могли его чуть приглушить ненадолго, или когда у них кто-то был в гостях, или когда они включали телевизор (орущий в три раза громче!), или еще по каким причинам.

Еле-еле, с трудом, Лера стала привыкать к бормотанию, и оно уже воспринималось, как легкий расплывчатый фон, витающий у границ ее сна. Но в какой-то момент радио словно переменило стиль вещания и наполнилось до отказа новыми голосами: по-детски заголдело, заохало, заахало, заухтыкало и захлопало в ладоши. Но это было еще не все. Дальше вклинился звук велосипедного звонка, от которого она вздрогнула, словно ей со звоном влепили по уху, а за ним еще один — уже погромче, протяжнее, просигналив несколько тактов, вспарывая, как лезвием, все прочие звуки. Клаксон?

— Вот это да! Вот это да! А здесь можно потрогать? Ой, горячее… А можно я тоже бибикну?

Ну почему, почему именно сегодня кому-то понадобилось бибикать и выпендриваться?

— Ух ты-ы! А он быстрее поезда? А ты трюки делать умеешь?

— Только парочку, — не поспевал отвечать на бойкие вопросы голос, не свойственный голосу диктора — уж слишком живой, с веселой ноткой. — Быстрее поезда можно…

Наверное, папа включил у себя в комнате телевизор и смотрит какой-то фильм про малышню…

Черт его знает, сколько все это продолжалось. До Валерии не сразу дошло, что она уже проснулась, вяло выпуталась из одеяла, в которое до этого замоталась, как в кокон, прячась от галдежа, и чуть повиснув на краю кровати, сонно моргая, без интереса разглядывала комнату.

— Ну все, кто из вас пойдет ее звать?

— Я! Только дай мне на нем посидеть, ну пожалуйста…

— Тебя за шиворот держать придется, — послышался короткий смешок.

Снова раздался звук клаксона, только очень слабый, быстрый, неуверенный. Шпана засмеялась.

— Каши мало съел, — пошутил голос, от которого Лера внезапно напряглась и прислушалась.

Этот голос не принадлежал ни одному диктору на свете. И вряд ли принадлежал актеру из фильма.

Черт!

Она рванула к окну.

На площадке прямо у ее окна малышня, которой в первый день каникул спозаранку непременно нужно было вывалить во двор, мерилась «силами» между двухколесным детским великом и грозным черным мотоциклом Фомы.

— Да чтоб тебя! — взвыла Валерия, белея от злости.

Уже в следующую минуту звонок на входной двери издал короткую трель. Она только успела накинуть на себя темно-бордовый велюровый халат мамы, висевший на вешалке, перед тем как резко распахнуть дверь. Мальчишка лет восьми, ничего не подозревая, стоял перед ней с чуть ошалелой улыбкой, все еще лелея в мечтах крутой мотоцикл и воображая себя за рулем, и только засобирался открыть рот, как пальцы девушки уже схватили его за ухо, безжалостно потянув на себя.

— Ах ты, гаденыш мелкий! — зашипела она. — Еще раз услышу, как ты трещишь своим поганым звонком у меня под окнами, я тебе не только уши поотрываю, но еще и руки в придачу! Ты понял?

От неожиданности он закричал, замолотил руками и забился как в истерике, пытаясь вырваться, но от того становилось только хуже. Когда она выпустила, наконец, из цепкой хватки багровое ухо, мальчишка пулей полетел вниз, как выпущенная из сачка бабочка, перепрыгивая по три ступеньки и налетая на стены.

Лера вернулась в квартиру, захлопнув дверь, а затем задержалась ненадолго у родительской спальни, прислушиваясь, чтобы понять, потревожил звонок отца или не успел.

Если этот «герой асфальта» явится сейчас сюда, она уж задаст ему трепки!

Черт, она же не умыта и не причесана еще! Лера впихнула в рот зубную щетку и побежала к окну.

Мелкий сорванец, держась за ухо обеими руками, страдальчески изливал Фоме подробности постигшего его несчастья. Его уличный товарищ нервно вертел круглой белобрысой башкой в поисках подходящей отмазки, подозревая очевидно, что теперь и его сошлют наверх.

Но этого не произошло. Фома внимательно выслушал бедолагу.

— Какая квартира, говоришь? Присмотришь за мотоциклом? — И поспешил к подъезду.

Он только успел подняться на ее этаж, когда Валерия выскочила на площадку и налетела на него, как настоящая фурия, при каждой реплике с силой толкая его в плече.

— Следил за мной! Стратег хренов! Какого лешего ты приперся ко мне домой? Еще спозаранку?

Парень был ошарашен и не успевал ни увернуться, ни ответить. От каждого ее толчка ему приходилось отступать назад.

— Какое спозаранку? Одиннадцать часов! Зачем ты мальчишку так?

— Чтоб неповадно было! Чего ты добился? Что ты ходишь за мной? Может, женится хочешь? Присосался, как пиявка!

— Пиявка? Да я просто…

— Просто?!! Если бы ты поприкинул своими кривыми мозгами, то вспомнил бы, что у меня отец болен. Это хуже любого хамства — являться вот так домой!

— Я хотел пригласить тебя на прогулку…

— Ты что — идиот? Телефон для чего придумали?

— Но я не знаю твой номер.

— Тогда ты вдвойне идиот! Выслеживать девчонку ему ума хватило, а разузнать номер — нет!

— Я не успел…

— Проваливай! — Она снова его толкнула, теперь сильнее — двумя руками. — Захотел бы — узнал! Вон, пока я еще больше шуму не подняла! Ромео! Малышню он подсылает… Нашел Тимур свою команду! Вон!!!

Фоме пришлось отступить. Лера не дала ему шанса опомниться и сказать что-либо в свое оправдание, развернулась и с оскорбленным видом исчезла за дверью квартиры.

— Ну что за наказание, — простонала она, припав к стене в прихожей, чтобы отдышаться. Ее трясло от злости и она боялась, что ее крики мог услышать отец. Валерия планировала сегодня провести тихий и спокойные семейный день, ей о многом хотелось переговорить с отцом, заняться костюмом для мамы. Ради всего святого, как можно было так запросто ухлопать ей начало такого дня!

Откуда вообще взялся этот сопляк?!!

— 26

Завязав волосы в пучок, так и не сняв мамин халат, Лера металась по кухне, выстраивая в голове сложенный вчера перед сном боевой план. Так-так, приготовить пиццу, — дубль номер два! Что там, бишь, надо? Мука… Забыла показать маме эскизы костюма! Жди теперь до позднего вечера. Целый день насмарку! Хоть убей, не вспомнить, что она просила сделать…

Попутно Лера несколько раз выглянула в окно, но во дворе было тихо. Хоть бы тебе какая псина гавкнула, даже воробьи — и те разлетелись.

С пиццей в этот раз возни почему-то вышло больше. Как же здорово, если есть доставка прямо из пиццерии!..

Но в конце концов, сытный микс из овощей и сыра на тонком как промокашка тесте отправился в духовку, и Лера, кое-как прибрав на кухне учиненный в творческом порыве беспорядок, постучалась в дверь отца, с торжественным волнением сообщив, что приготовила итальянское блюдо — специально для него.

— Специально для меня, пиццу? — Не то удивился, не то растрогался отец.

Стол уже был накрыт. Все выглядело очень скромно, чистый минимализм: одна большая тарелка с пиццей посреди стола, еще две маленькие тарелки друг напротив друга, ножи и вилки, чай, салфетки. Лера оглядела все это придирчиво, но с большим энтузиазмом, заключив про себя, что обстановка хоть проще некуда, но, в целом, очень своеобразна и не лишена вкуса.

В своей памяти Валерия сохранила довольно непривлекательную картину про обстановку в квартире родителей, наполнив чувства чем-то средним между унылостью, гнетущим холодом пустоты и большими надеждами на будущее…

Но теперь, в новом ракурсе, все казалось не таким уж плачевным.

Отец не торопился, словно и не планировал обедать вовсе, но не хотел отказывать ей в приглашении. Выглядел бледным и смущенным.

— Все в порядке? — спросила Лера, отчего-то сама при этом смутившись. Он кивнул, отрезал кусочек пиццы, что она положила ему на тарелку, и не спеша прожевал. Она улыбнулась, с нетерпением дожидаясь оценки качества. Отец кивнул, давая понять, что ему понравилось, но затем отложил приборы в сторону и принялся за чай.

Некоторое время кроме урчания холодильника не было ни звука.

— Мама собирается купить для меня швейное оборудование, — сказала она, подождав, пока он частично осилит пиццу.

— Я знаю, — кивнул он.

Лера перестала есть.

— Я, кажется, дала лишку тогда…

— Ты очень долго носила это в себе, — успокоил он, — много думала, и когда представилась возможность — выплеснула залпом.

— Наверное. — Она близоруко смотрела в свою тарелку. — Я даже не догадывалась, что во мне столько всего накопилось. Возможно, такова работа нашего подсознания, как пишут. Очень подлая работа, я тебе скажу, потому что до последнего ты сам вроде ничего не знаешь! Я оскорбила ее, хоть и мысли такой не держала. Только пыталась объяснить, что ей следует жить проще, позволять себе отдых и немного радости. А вышло так, что попрекнула ее в недалекости, комплексах, черствости, и, фактически, обозвала жмотом. Да, ты прав, я хотела сказать слишком многое в одном залпе. И в устах ребенка глаголила не истина, а обвинительный приговор. Черт, это просто невыносимо — быть одновременно и взрослым и ребенком! Я не вынесу этого, — Лера яростно замотала головой, — просто не вынесу!

— У тебя нет выбора, — сказал отец. — Нужно приспосабливаться.

— Но я же здесь не просто так? — предположила она с надеждой. — Должен быть хоть какой-то толк! А я ничего не могу поделать: с одной стороны — гормоны и детское личико, а с другой — «не учите меня жить!»

Ее последняя реплика заставила отца улыбнуться:

— Я вижу, ты действительно многому могла бы научить своих стариков. В какие времена ты жила?

— О! — с чувством воскликнула Валерия. — Мне даже слова подобрать трудно! Времена настолько другие, что хочется сказать — противоположные! Я вот старалась понять пару дней назад, какого черта надо этой Люсе, чего она притирается постоянно? Мне никак, ну просто никак не верилось, что кто-то может простоять пол дня у плиты, просто, чтобы сделать приятное соседям! Я не могу утверждать, что такого вообще нет в моем времени, но… Я не помню, когда я вообще в последний раз сталкивалась с подобным. Тебе пол слова никто не скажет просто так, — без умысла, заведомой партии. А комплимент — всегда ложь, попытка влезть поглубже, как клещ, чтобы присосаться к тебе покрепче, выкачать всю возможную пользу. Да уж. Материализм, папа, тот самый, наконец, овладеет всем, что ни есть на планете. А я… буду одним из его ведущих экспертов!

— Но ты ведь художник, разве нет? — спросил он.

— Я тоже думала, что мода — это одна лишь эстетика да удовольствие! — призналась она горько и покачала она головой. — Но в тех дебрях, в которые я забрела в своей карьере, не осталось ничего духовного, то была черта всех черт, граница между помешательством и бездушием… Ты понимаешь? Я позволила этому случиться. Точнее, я не заметила, когда это произошло. Не знаю, понимала ли я это раньше, но сейчас я как после просмотра фильма себя чувствую, фильма о собственной жизни. Так и вижу, как во мне происходит необратимая мутация, как из веселой доброй девушки превращаюсь мало-помалу в бабу Ягу, вечно спешащую и грохочущую в своей ступе, мечущую огненные стрелы в конкурентов, разрывные молнии в критиков, и гранаты с усыпляющий газом в кредиторов! Тебе не передать, как трудно дается успех в мое время. Чего бы ты не стоил, тебе постоянно нужно отстаивать свою позицию! Таланта так мало для этого… Коммерция вытолкала его на задворки жизни… И тут, как ты сам заметил, если не хочешь пропасть — приспосабливайся. — Она тяжело перевела дыхание. — Я позволила заразить себя этим вирусом, превратилась в оборотня. Спокойная размеренная жизнь, плавно идущий бизнес, без стрессов и залпов, без выматывающей войны за главные подмостки, — меня это не устраивало! Нет уж, греметь, греметь на всю страну, на весь мир! Побольше бульварных представлений и скандальных страстей! И не чувствовать при этом ничего… ничего… Ни радости, ни свершения… как вначале… Просто довольствоваться, что очередной барьер преодолен…

Лера судорожно вздохнула, помолчала, и снова заговорила:

— Победы превращались в нечто само собою разумеющееся, а понятия фиаско для меня не существовало вообще! Я бы не примирилась с таким понятием! Я свирепела — и шла дальше, не щадя ни себя, ни других на этом пути из горящих углей… Эти угли были в моей голове — вместо рассудка, в моем сердце — вместо чувств… — Она поглядела на отца глазами полными ужаса и смятения. — Чем больше они сжигали меня, тем яростнее я распаляла этот жар. И конец бы настал непременно — самый ужасный конец всему! И банкротство, которого было не избежать, оказалось не самым страшным в этом падении до нуля. Нет! Поражено было чувство собственной значимости. Понимаешь? Вот что было важнее всего! Престиж! И вся это горячка… я не то, чтобы совсем уж не сознавала, что все летит крахом, но это было сильнее меня! Безнадежный тупик! Я и сейчас, вздрагивая от отвращения и ужаса, вспоминая все эти годы, не до конца еще отделалась от страшного чувства злобы и реванша, когда ты готов на все ради признания… А каким-то отдаленным, слабым импульсом ты стремишься к своим детям, но уже поздно, в их глазах лед и пренебрежение… Ты возмущаешься, как так, я ведь им дала все, точнее — купила все, в чем они нуждались! Но так же, как я не смогла купить себе трон в моде, так и не купила трон в их сердцах…

Ее голос задрожал и она замолчала.

— Мне это напоминает одну болезнь, — сказал отец. — Наркоманию. Люди меняются до неузнаваемости, они знают свою беду, но ничего не могут сделать, как бы глубоко при этом не заглядывали в собственную душу или в глаза своих детей. Даже очень хорошие люди способны терять волю… А красивая жизнь и слава кого не прельстит? Это все напоминает пестрый цветок с мифическим названием «дионея», распыляющий запах дурмана, завлекающий и пожирающий опьяненных мух!.. Мне жаль, что ты оказалась в их числе, очень жаль. Но, — на задумчивом его лице возник вопрос, — как же вышло так, что ты настолько ясно все это понимаешь? Одновременно и судья, и подсудимый. Ведь безнравственный человек никогда и ни за что не увидит и, тем более, не признает своих ошибок…

Валерия какое-то время обдумывала все его слова и особенно этот вопрос.

— Не знаю, — призналась она наконец. — Мне страшно и противно. Но так было всегда, я почти уверена в этом. Я что-то поняла еще до того, как очутилась здесь, но не могу вспомнить, что именно и как это случилось… Ахх, я ужасный человек, папа! Такая черствая, эгоистичная, грубая! Сейчас мне проще бросить взгляд на карту собственной жизни, ведь я все потеряла. Абсолютно все! Не за чем трястись и хвататься за жалкие крохи своей гордости… Скорее всего, мне уже ничего не вернуть. Но с тем, что происходит сейчас я тоже не могу управиться, потому что я — уже не я. Вот что страшно! Все понимать, но быть бессильной! Я не восьмиклассница, а только пародия на нее. Я не знаменитый модельер, а только призрак прошлой жизни. Я не что-то общее даже, не микс, а полностью поломанный конструктор — ни то, и ни это. Я даже не уверена, насколько все реально… Все, может, еще хуже, чем я думаю…

Валерия хотела сказать еще что-то, но запнулась.

— Ты имеешь в виду — сошла с ума? — спросил отец.

Такие сильные эмоции трудно было выразить банальной репликой, это было очевидно, и поэтому она продолжала какое-то время молчать, беспомощно теребя край скатерти. Лицо ее выражало множественные внутренние пытки, побороть которые казалось невозможным.

— Никто, в действительности, не знает законов жизни, — снова заговорил отец. — Именно поэтому нет тех, кто бы не ошибался. И твой рассказ можно было бы принять за сумасшествие, не вслушиваясь в подробности… Одни верят в НЛО, а другие в черта. Кто-то верит в иконостас, а кто-то в дерево. И выходит, что у каждого настолько противоположные убеждения, знания и вера, что и реальность у каждого — своя! Но ведь никто же не считает себя сумасшедшим? Я не слышал про такие случаи, чтобы сумасшедший мог признать себя сумасшедшим, Богом — да, фараоном или царем — да, но, думаю, только человек, находящийся в здравом рассудке, может сомневаться в своей нормальности.

Его умозаключение заставило ее улыбнуться.

— Раз так вышло, что ты все понимаешь, — сказал он, — тебе придется учесть все эти перемены. И много работать.

— О чем ты?

— О терпении. Вот тебе первый пример. Ты маме сказала, что думала, но ее реальность другая, и ее позиция не менее тверда. Ты можешь быть сто раз права, но метод внушения выбрала самый не подходящий.

— Нужна какая-то стратегия? — заинтересовалась Валерия.

— Не стратегия, а такт, — поправил он. — Тебе придется научиться владеть эмоциями. Кем бы ты себя не ощущала внутри, но окружающие видят только девочку-подростка. И поскольку ты одна против всех — борьба неравная, а значит — бессмысленная.

В животе защекотало.

— К чему ты клонишь? — спросила она осторожно.

— Стань девочкой-подростком, — сказал отец. — Забудь о том мире и о том ритме жизни, что были в прошлом… Другого пути не существует.

Лера похолодела.

В то же время она думала обо всем хаотично, перескакивая с мысли на мысль, не сразу охватывая перспективу им сказанного.

Они не просто житейский вопрос обсуждают. Что можно рекомендовать человеку, который проснулся в прошлом? Слишком много аналогий с фантастическими фильмами и ни одного разумного объяснения. Чем настойчивее она пыталась сформулировать объяснение, тем сильнее путалась, доходила до ужаса, становилось все очевиднее, что поиски причин лишены логики, потому что все происходящее само по себе алогично. Пытаясь найти причины ее нового положения, можно очень скоро расстаться с рассудком. Отец прав, оставалось только принять происходящее, как есть. Просто смотришь фильм. Как часто в фильмах все становится на свои места лишь в конце!

Это обычный принцип жизни. От тебя вроде бы зависит все, и в то же время — ни черта!

Разве что ее сознанию сорок лет, а телу — пятнадцать!

— А ты, — спросила она. — Ты смирился? Год назад, если бы не операция, ты был бы на ликвидации в первых рядах!

— И счел бы это долгом, — сказал он.

— Да, но… прости этот эгоизм… зато мой отец жив и здоров!

Он трагично улыбнулся:

— Для меня это никак не связано с карьерным пылом. Хорошая служба всегда означала возможность позаботиться о людях… Смирение. Что еще мне осталось? Я болен и дни мои сочтены.

— Это не правда, — возразила она. — У тебя десятки лет впереди!

— Невообразимо долго, — он с сомнением покачал головой.

— И даже больше, если выберешься из депрессии…

— Я не желаю говорить на эту стариковскую тему…

— К сожалению, ты ошибаешься. Не только военные отставники чувствуют себя за бортом… Как тебе детские депрессии? Это, кстати, основной недуг моего времени — все необходимое в кармане, но в душе пустота.

— Что значит, все необходимое в кармане? — удивился он.

— Целый мир.

— Целый мир в кармане? — Отец недоверчиво наморщился. — Кому нужен весь мир в кармане? Если у тебя есть все, то больше незачем жить… Это еще хуже, чем когда нет ничего. Я не понимаю, как можно уместит целый мир в кармане. Дитя, это был бы конец света, поверь мне! Я думаю, случилась какая-то подмена, заставившая вас думать, что весь мир лежит у вас в кармане. Но никогда такого не будет на самом деле. — Он покачал головой. — Это не депрессия, это обман, который каждый чувствует, даже не понимая того. У вас забрали стремление развиваться, двигаться навстречу миру — вот что страшно. Самая ужасная нереализованность — это та, что заставляет поверить, будто путей реализации не существует! В моем случае — жизнь, перепланировать которую не суждено, разве что вернуться в прошлое… Я не в унынии, я в тупике.

— Но твоя жизнь не кончена, — возразила Лера, — а пути для реализации существуют. Ты мог бы написать книгу.

— Книгу? — На его лице отразилось откровенное изумление. — О чем?

— О чем угодно. Ты мог бы много полезного оставить потомкам.

Он слабо качнул головой:

— Мне трудно представить себя писателем…

Затем, после минутного молчания, неловко поинтересовался:

— К тебе сегодня кто-то приходил?

Лера готова была расшибить лоб о край стола, настолько расстроило ее это напоминание.

— Глупо было надеяться, что ты ничего не услышишь!

— Этот парень… докучает тебе?

— Пустяки! Просто школота, что с него возьмешь? А мне как раз ухажера и не хватало для полного веселья.

— Значит, ты ему нравишься? — продолжал отец.

— Папа, он моего сына младше на два года! Ты представляешь, какими глазами я на него смотрю?

От его прямого взгляда ей сделалось не по себе.

— Валерия, этот юноша видит только хорошенькую девушку, — заметил он серьезно. — И больше никого другого. Не разбивай ему сердце.

Лера тяжело сглотнула.

Отец не только слышал, как она спровадила парня, но и понял, что она нарочно унизила его. И тут же заерзало, затыкалось что-то мерзкое в душе. Она опустила глаза, бессознательно изучая красные квадраты на клеенке, которые еще вчера, на этом же месте, ритмично обводила ногтем мать. Они показались ей до того отчетливыми, многомерными, въедались в глаза…

— А пицца мне понравилась, честно, — сказал отец. — Я почти все съел, как видишь. Это при учете, что от моих таблеток аппетит пропадает вовсе. Так что — лучшего комплимента ты нигде не услышишь.

Лера благодарно улыбнулась ему.

— Но сейчас меня зазывно манит койка, и я не в силах противиться, — признался он устало.

Улыбался он скромно, как будто не решался проявить эмоции полностью, или как человек, которому болят зубы. Лицо его мгновенно покрывалось морщинками — такими резкими, безжалостными, необратимыми. Его печальное до немоты лицо, так напоминающее Пьеро! — она ведь забыла его, совершенно забыла!

В груди разлился кипяток, ошпарил до самих позвонков и плавно перешел в длинный душевный спазм…

Отец поднялся, придерживаясь пальцами за стол:

— Что же касается Люси, — пояснил он, — у этой женщины нет ни семьи, ни близких, и в этом смысле ей очень не повезло. Но натура она простая, без дурных помыслов. Ей нужно делиться с кем-то заботой…

Он уже почти скрылся в дверном проеме, но замешкался, обернулся и еще раз взглянул на нее.

— Валерия, ты импульсивный человек, но не глупый. Давление жизни и разочарование сделали свое дело… Я не художник, но могу представить, что за пытка — вместо творчества составлять планы захвата, вместо созидания — бежать в атаку. Самонасилие не приносит побед. Когда-то я тоже думал, что выживает сильнейший. А потом оказалось, что жить можно даже с искусственным клапаном в сердце… Вопрос в другом — для чего ты живешь, для чего ты хочешь жить. Иногда на решение этой задачи уходит целая жизнь, а бывает даже этого мало… Ты должна не злиться, а радоваться тому, что ты здесь. Вернуть самое себя практически невозможно. Это сложный путь. Да, — он задумчиво опустил голову и вышел из кухни. — Очень сложный…

— 27

Все им сказанное подействовало на Леру слишком сильно, понадобилось время, чтобы прийти в себя. В голове все еще шевелилась какая-то неугомонная магма, пытаясь клокотать и возмущаться, но степень ее воздействия оставалась слишком ничтожной.

Каким бесценным бывает момент, когда кто-то бросает тебе канат и вытаскивает из пучины сомнений и заблуждений. Сама она могла убеждать себя в том не раз, но только в крайние моменты смирения и усталости. Но никогда, никогда бы не решилась по-настоящему, до конца принять действительность. Валерия Черноус — акула моды — не принимает чужие правила игры! И не важно с кем идет спор — хоть с самой судьбой! Даже если ситуация заставит биться в глухие ворота, она будет делать это с долбящим упорством барана.

Но ты уже не акула моды, мастер эпатажа, скандалистка всех мастей!

Вот ведь в чем дело. Ты школьница, которая живет в Совдепии, знать не знает о сезонах моды, о пиар-компаниях, о бескомпромиссных законах шоу-бизнеса, экономических бумах и кризисах.

Ты прошла этот путь от начала и до конца. Два десятка лет хватило вполне. Все закончилось трагично.

И будь это второй шанс, или возмездие — все не важно уже. Ты — девочка-подросток, как точно выразился отец, и другого пока не дано.

Это не значило, что Лера совсем успокоилась и мгновенно приняла все, как есть, скорее, находилась под влиянием отрезвляющих фактов, приглушивших сознание, но вся их прелесть еще не просочилась насквозь.

Ведь тогда, в последний свой миг, она так и не примирилась с потерей той яркой и стремительной жизни, за которую не просто боролась, а перегрызала глотки.

Так или иначе, она в проигрыше. А проигравший принимает правила игры.

Все это понимание тоже вряд ли стелилось ровно, как прописные буквы на бумагу. Все больше символы и вспышки мелких прозрений мелькали в ее голове, а мысли так и не успевали округлиться. При этом даже на какую-нибудь деятельность переключиться не получалось. Разве что совсем уж механический труд, вроде мытья посуды. Все прочее она то начинала, то тут же бросала. Брала что-то в руки, не зная зачем. Бродила из угла в угол по комнате: то садилась, то вскакивала, то вдруг оказывалась на кухне, то зависала у окна. И не сказать, что погружалась в тонкое витки раздумий, но в пространстве совершенно отсутствовала; вздрагивала от скрипа половиков под ногами или окрика за окном, однако перестала слышать соседское радио. Даже не сразу ощутила мандраж по всему телу, а только когда открыла шкаф и неосознанно потянулась за чем-то теплым. Но стояла так очень долго, ничего не видя перед собой.

А потом заметила в зеркале на дверце шкафа понурую молодую особу с растрепавшимися волосами. Пригляделась к ней, изучая нежную светлую кожу, угадывающиеся скулы, которые приобретут четкие очертания к двадцати. Пронзительные глаза, с длинными, низко опущенными в уголках ресницами, чуть заостряющими разрез глаз. Острый маленький подбородок, по-детски аккуратный носик, и небольшой, но с четко обозначенными контурами рот. Сомкнув губы в подобии улыбки, чтобы кончики рта приподнялись, Лера смогла увидеть на щеках ямочки, которые со временем исчезнут без следа, но воплотятся в более живописном варианте на румяном личике ее дочки. Сейчас они были бы похожи в зеркале, как две капли воды. У Ленки ведь ее глаза, и носик, и такой же подбородок. Такие же насыщенно шоколадные волосы. И даже рост, тот самый рост, который Ленка ненавидела, потому что Женька пошел в дедов — и вымахал как следует, а ей достались эти пресловутые метр шестьдесят пять; и который сама Валерия воспринимала наиболее приемлемым для женщины — красивое миниатюрное тело…

Внезапно она подумала, что нужно выйти на улицу, подышать свежим воздухом, вспомнила, что собиралась пойти в универмаг, посмотреть костюм, что облюбовала мать.

Это решение немного привело ее в себя.

Лера расчесалась, заплела косу, достала со шкафа темную шерстяную юбку складками, закрывавшую колени, коричневую рубашку с недостающей последней пуговицей, и уже накинула на себя куртку и завязывала первый мокасин в прихожей, когда зазвонил телефон. Сняла трубку и услышала отдаленный, скомпрессированный голос Фомы.

— Я узнал твой номер. Так считается?

— Что считается?

— Я могу пригласить тебя на прогулку? Или ты меня побьешь за это?

Валерия засмеялась:

— Нет, бить не буду. Я как раз выхожу…

— Окей.

Лера повесила трубку.

— Окей-дуралей… Зачем еще тебя принесло на эту несчастную голову?

— 28

Как бы то ни было, она его действительно унизила. И действительно нарочно.

При одной только мысли, что за ней увязался мальчишка, годящийся в сыновья…

Но отец прав, сто тысяч раз прав. Фома видел только хорошенькую девушку. Глупый мальчишка!

Он не заслуживал жестокости. В конце концов, есть же и более лояльные способы отвадить его.

Если уж говорить про материнский инстинкт, хотелось бы тебе, Валерия, чтобы Женька получил такой разнос от какой-то малолетней стервы? Заработал комплексы? Вот именно!

Настойчивость Фомы поражала. Все равно узнал номер! Так ли она ему нравилась, или мужское достоинство в нем говорит уже настолько громко? Уйти, ретироваться, капитулировать, иными словами — признать, что тебя «слили»?

Нет, Фома не такой. Молодая башка, молодая дурь в башке, но лоб твердый и упрямый.

«Молодая башка» ждал ее на углу дома. Звонил, значит, из автомата, догадалась Лера, не сразу припомнив такую штуку. Значит, все то время, пока она решала свои дилеммы на кухне с отцом, он искал ее номер (она представила, как он прозванивает подряд всю школу).

Ждала, что будет смущен и напуган. Но смущение скрывалось очень умело, а про испуг можно было не беспокоиться.

Сидел на мотоцикле, небрежно вытянув вперед длиннющие ноги и смотрел исподлобья, как она подходит к нему.

— Как дела? — спросил засим.

Лера ответила неоднозначно — передернула плечами.

— А у тебя?

— Отлично, — кивнул парень. — Правда утром нарвался на одну ненормальную, она меня чуть по лестнице не спустила. Да, представляешь, охапка в пару кило, а чуть дух из меня не вытрясла. А еще я немножко забыл, что у нее отец болен…

— Немножко забыл?!! Отец уже спрашивал, не докучаешь ли ты мне.

— Ясно. Путь с сюрпризами заказан. Кто-нибудь из вас двоих точно спустит меня вниз головой.

— Будешь знать цену сюрпризам. Где взял номер?

— Ну, это дело разведки, — сообщил таинственно. — Мозги у нас то хоть и кривые, но кое-что поприкинуть можем.

— Ладно, хватит меня стебать. Лучше скажи зачем затеял все это?

— Ясно же зачем. Погонять. Вот, даже каску для тебя… одолжил.

Фома снял с руля синий шлем и протянул ей.

— Одолжил? — спросила Валерия.

— Ну, да. Дома. На том месте, где его обычно для меня мать оставляет.

— Кто бы сомневался, — она засмеялась. — Но сам тот без шлема. Ладно, учитывая твою твердолобость, можно рискнуть. Что ж, давай, показывай, на что годен твой конь…

— Ласточка, — он нежно погладил сиденье.

— Ладно, ласточка, — сказала Валерия и нахлобучила на голову шлем. — А куда везти меня надумал на своем черном крыле?

— Есть пару мест. Но ты куда-то собиралась, — напомнил Фома.

— Это уже вряд ли…

— Почему?

— Тебе не интересно будет.

— Нет, правда, почему?

Она рассказала ему про костюм, который собиралась шить для матери.

— Ты правда шить умеешь? — удивился парень.

— А что тут такого? — спросила Валерия.

— Ничего. — Он пожал плечами. — У меня мама шьет.

— Да ну? Твоя мама модистка? — Она оживилась. — Хорошая?

— Хорошая. — Фома нахмурился. — Вот только труд этот — кропотливый и неблагодарный — я не одобряю!

— Во как? — фыркнула Валерия. — А клепать байки — труд благодарный!

— Ну, хотя бы прибыльный, — ответил он самоуверенно.

— Это если компания сделает имя! С мотоциклами — это в самый раз когда тебе лет шестьдесят уже грянет, только-только засветишься. А если повезет, кто-то достойный продолжит твое дело и понемногу раскрутит, но ты уже давно сыграешь в ящик.

— Фу, сколько пафоса! А что тогда в шитье, скажи мне?

— Ну, предположим, не пафоса, а реальных представлений, — продолжала она серьезно. — Про бренды я могла бы многое рассказать, — Лера вовремя спохватилась, чтобы не брякнуть лишнего. — Одежда нужна всем, это самый надежный и доступный способ престижа… Главное, суметь занять свою нишу на рынке. Про маркетинг слышал?

— Сейчас снова пойдет научная фантастика? — сгримасничал Фома. — Ладно, слышал. А почему же с мотоциклами не так?

— Сровнял слона с канарейкой, тяжелую и легкую промышленность…

Они спорили, пререкались, перебивали друг друга и смеялись, — двое беспечных подростков на всходе жизни, на светлой аллее между двориками, укутанные свежим ветром, скромными солнечными ласками, и самое важное — открытые перспективам будущего.

Прохожие поглядывали на парочку с нескрываемым интересом, отмечая игривость и беззаботность царившую между ними, порой вздыхая от легкого укуса зависти, либо раздражаясь, что молодежь не занята никаким делом.

И даже Лера, в конце концов, вынуждена была отметить, что если не напоминать себе каждые две минуты, что Фома ей якобы в сыновья годится, то чувствует себя достаточно непринужденно в его компании.

К универмагу он отвез ее залихватски быстро, но достаточно аккуратно, не перебарщивая с крутыми разворотами и приделами скорости, хоть было видно, что не терпится.

И в костюмах, как выяснилось, знал толк!

Узор ткани — бледно-серая клетка — сошелся неровно в нескольких швах, и он отметил эту деталь с важностью опытного знатока, от чего у Валерии буквально отвисла челюсть.

— Вечно в универмаге хлам какой-нибудь развесят. Центр моды! — заметил он пространно, деловито чавкая жвачкой, не подозревая, что покорил сердце девчонки раз и навсегда.

— Слушай, а у твоей мамы случайно свежих журналов мод где-то не завалялось? — спросила она.

— Да сколько угодно!

— Если честно, я думал, по телефону ты пошлешь меня в какое-нибудь прекрасное далекое, — признался мальчишка, когда нагонявшись вдоволь по городу, они свернули к спортивному стадиону, где Лера вчера сдавала нормативы, а теперь там бегала группка престарелых спортсменов.

— Такое в планах было, но тебе повезло с моментом, — ответила она.

Они взобрались почти на самый верх трибун, на отсыревшие и пахнущие краской скамейки.

— И что, с тобой всегда так трудно? — спросил Фома.

— Всегда.

Но замыслившись на миг, Валерия решила реабилитироваться:

— Это все гормоны.

— Ты принимаешь гормоны? — прикинулся изумленным мальчишка.

— Очень смешно! У некоторых подростков они выскакивают прыщами, а у некоторых…

— Буйством? — снова вставил Фома с издевкой.

— Эмоциональными всплесками, — закончила она. — Хватит острить!

— Поглядел бы я на твою остроту после хорошенькой взбучки.

Все же обида у него оставалась.

— Но ты ведь не сдался. Будет хорошая профилактика на будущее.

— Мне твою шпану, между прочим, пришлось мороженным откармливать.

— Мою, говоришь? — хмыкнула девчонка. — Нужно было насыпать им бесплатных щелбанов! Достали со своими криками.

— Ну и противная! — он покачал головой.

— Тогда чего привязался? — парировала Валерия.

— Да сам не знаю. — Он с прищуром глянул на нее, вытряхивая сигарету из пачки. — С марсианами еще не был знаком, наверное.

— Да ты сам марсианин! В шестнадцать лет развязный, как паяц. Пыхтишь, как паровоз. И на мотоцикле лихачишь, как безбашенный.

— Мне почти восемнадцать!

— Ну да, это многое меняет. Мать к тебе относится трепетно, это ясно. Но отцу бы стоило иногда хватануть чем-нибудь по плечам. Чем он занимается вместо воспитания?

Фома перестал лыбиться, по лицу пробежала странная тень. Он воткнул сигарету в зубы и отвернулся, глядя на край стадиона, на двух энергично приседающих стариков.

Лера сразу же догадалась, в чем дело и ей стало неудобно.

— Фома, — тихо окликнула она.

Он несколько раз черкал спичками, пытаясь прикурить, пряча огонь от ветра в домике из ладоней, потом вдруг резко пожал плечами и ответил на ее вопрос:

— Думается, занят делами.

После длинной паузы, Валерия спросила:

— Сколько тебе было?

Он ответил не сразу, все так же внимательно рассматривая стариков вдалеке.

— Девять.

— У него другая семья?

Он промолчал, что само по себе означало ответ.

— Военный?.. И где он теперь?

— В Питере.

— Вот откуда байк, косуха. — Лера толкнула его локтем. — Отыгрываешся?

— Он мне должен. Сам об этом постоянно напоминает. А так вообще плевать — есть он или нет.

Лера думала около минуты.

— Знаешь, — сказала она туманно. — Мой отец не бросал семью, но из-за его болезни… его как будто и не было с нами. И мне казалось, что мне плевать. А потом, я просто не знала, чем мне заполнять все те пробелы, где было его место в жизни. И снова думала, что мне плевать. И такому человеку легко потом наплевать на собственных детей. Вообще привыкаешь на все плевать…

— Но твой отец не плевал на тебя. Вот в чем разница.

— Может, когда-то ты его простишь. Ведь он, похоже, старается.

— Старается. Вот только поздно.

Лера смотрела на упрямый профиль мальчишки и видела в его лице обиду собственных детей. Как похоже вскидывается подбородок и плотно смыкаются губы, взгляд уходит в сторону и как будто задергивается шторкой для душа. Если этот быстрый, скользящий взгляд и останавливается на тебе, его брезгливое подчеркнутое безразличие способно убить.

Отец Фомы избрал карьеру, и все что для нее полагалось. Например, жену — дочь какого-нибудь генерала. Соответственно — связи, статус. Интересно, доволен ли он теперь собой? Что чувствует, нося широкие погоны, а дорогой мундир — не жмет? Кресло достаточно удобно? А напиваясь время от времени на каких-нибудь банкетах, фуршетах, торжествах, либо в гордом одиночестве в загородном доме, — о чем думает прежде всего? О том, как же здорово он устроился в жизни, осуществил мечту о богатстве и величии, или о том, что сын никогда его не простит?

Или, откупаясь дорогими подарками, он верит, что искупает свою вину?

Да, Валерия, он в это верит!

— То самое место, что ты хотел мне показать? Проводишь здесь время с друзьями? — спросила она чуть погодя.

— Здесь, если никто не мешает, получается приличный спидвей, — ответил Фома увлеченно. — Нам иногда разрешают погонять. У нас в команде есть профессиональный гонщик, Эдик, он вроде как берет ответственность на себя. Но время от времени кто-то сдает, что в команде есть школьники, и тогда начинается всякая ненужная разбериха. Приходится быть начеку. Через месяц мы планируем устроить здесь настоящие гонки! Только это большая тайна! — предупредил он. — Запомнила? Эдик не имеет достаточно прав для того, чтобы устраивать мото-соревнования, ему может здорово перепасть! А если станет кому-то известно, что участвуют школьники!.. Поэтому, молчок, окей? Ни душе!

Лера кивнула, довольная тем, что мальчишка доверил ей тайну.

Приятно сознавать, что хоть кто-то в этом мире доверяет тебе!

* * *

Позже, когда этот с избытком насыщенный день закончился, Лера сидела в темноте своей комнаты и смотрела в окно. Ночью начался дождь. Фонарь перед домом, работающий обычно по настроению, в этот момент упорно горел, от чего падающие капли причудливо оттенялись и ползли по подоконнику, словно кто-то что-то царапал или набирал текст на призрачном мониторе. Может, в тот миг переписывалась ее судьба, и в том засекреченном послании таилась отгадка ее великого заслания? Жаль, она не могла разгадать эту тайну.

Волнение, что залпом грянуло после выводов отца, и сновало как вирус ОРЗ по нервным клеткам, распространяя подкожный озноб и дрожь в суставах, уже освоилось и смиренно притихло. Безумный страх, а это был именно он, черты которого проявляются неизменно дико и отталкивающе, пакостный уродец, не внемлющий доводам разума, в конце концов, оказался приперт к стенке всей мощью колоссального прозрения.

Валерия смотрела и смотрела в шуршащий монитор окна, пока стремительные набеги обильных ручьев не сменились плавными и отдаленными слайдами ее утонувшей в безвременье жизни: Ленкино платье на детский утренник, затем ее прощальная записка; Женька, жонглирующий футбольным мячом, как трюкач; Андрей, ее муж, неизгладимый романтик, дожидающийся ее дома с остывшим ужином; горы цветов и восторженная канонада оглушающих аплодисментов на показах, и она — с волнением выпрыгивающая на поклон, ослепленная прожектором, как гигантским горячим солнцем — символом успеха…

Картинки становились все расплывчивее, пока мутно-серая с рыжими потеками кулиса не опустилась на экран ее воспоминаний и не скрыла все за целлюлозной драпировкой.

Окончательно и бесповоротно, раз и навсегда, задыхаясь от страшной муки осознания, Лера признала неоспоримую правду: Валерии Черноус — акулы моды — не существует! Как не существует ни ее детей, ни мужа, ни бизнеса, ни славы, ни краха.

Ничего!

— 29

Утешение оставалось пока в одном — в призвании. Хоть это у нее, кажется, еще есть.

Лера с головой ушла в производство костюма для мамы, между делом перевоплощая ворох чего-то неопределенного и бесформенного из шкафа во что-нибудь симпатичное для себя. Через два дня, как и было обещано, швейное оборудование перекочевало от маминой старой знакомой в мини-мастерскую Леры, расположенную теперь в ее бесполезно просторной до этого комнате.

Лера не отходила от машинки, нарочно с головой окунувшись в работу и, как ни странно, голова ее соображала чисто и свежо, идеи формировались легко, — рождался потрясающий ансамбль из многолетнего опыта и нового дыхания. Каждый раз она долго и детально изучала созданную вещь, с удивлением отмечая, что вдохновение — ни к чему не привязанное, не втиснутое в узкий гробик коммерческого шаблона, самое что ни есть искомое — снова с ней!

Кое-что она сообразила и для Нади — спортивную сумку через плече из плотного текстиля. Это было актуально, к тому же собственной сумки у девчонки не было, она ходила в школу с засаленным пакетом. Не только из желания оказать услугу, и не только из сострадания, — Лере всегда было важно, чтобы кто-то носил созданные ею вещи. Она ощущала тогда гармонию с миром, воплощение себя в деталях, причастность к прекрасному…

* * *

С большим нетерпением она дождалась маму поздно вечером, когда костюм уже был готов и она томилась, не зная, чем себя занять. Выскочила в подъезд, сбивая мать с ног, едва заслышав, что она входит в квартиру. Выхватила из рук нескончаемые пакеты и авоськи, быстро оттащила их на кухню и поволокла мать в комнату.

— Что за манеры, ты мне плече вывихнешь, — сопротивлялась женщина. — Там масло растечется, и я рук с улицы не вымыла. Что за горячка? Увижу я этот костюм, дай хоть переодеться.

— Переодевайся сейчас, — торжественно скомандовала возбужденная Лера, снимая с вешалки идеально отутюженный серый костюм.

Мать невольно охнула, боязливо прикасаясь к мягкому кашемиру.

— Это он? — На лице застыла смесь глубокого изумления, восторга и недоверия.

— Конечно, он. Где бы я другой взяла?

Женщина не могла подобрать слов, ее тонкие сухие пальцы безуспешно пытались расстегнуть пуговицы жакета, — для этого как будто не хватало сил и смелости.

— Как идеально сошлась клетка… я не понимаю… Шва как бы нет. Господи, ты правда сама это сделала? Валя, только не лги мне!

Лера засмеялась, стаскивая с мамы старый жакет.

— Ты еще аферисткой меня назови. Почему ты удивляешься? Я и не такое умею.

— Мамочка моя родная… — Женщина всплеснула руками, боясь коснуться яркой шелковой подкладки. — Я глазам своим не верю. Откуда ткань? Боже мой, как красиво!

У Леры горели глаза. Она помогла маме снять юбку и одеть новую.

— За тканью пришлось побегать, не скрою. Папа мне немного посулил с финансовой частью, но это не банкротство, так что начинать из-за этого переживать не стоит. Надеюсь, тебе нравится, что подкладка синяя?

— Под цвет клетки? Ну да, так оно подчеркивает, что на сером есть и синий… Я даже не предполагала, что так может быть…

Лера тем временем уже принялась за мамины волосы, энергично освобождая их от шпилек. Женщина попыталась запротестовать, но крупные темные пряди уже упали ей на плечи, заблестели. Только тогда Лера подвела совершенно преобразившуюся мать к зеркалу.

Увидев себя, женщина сильно растерялась, но в точности как и ее дочь, не могла отвести глаз от отражения.

— Кто эта прекрасная леди? — Спросила Лера, отступая на шаг, чтобы охватить взором всю картину и как следует насладить ею. — Неужто сама Гретта Гарбо?

— Да уж, — смущенно улыбнулась мать. — Сровняла…

— Ты на нее похожа, особенно в этом костюме. Ты же теперь не станешь отрицать, что прическу нужно обновить? И туфли. Тебе нужны новые туфли, те, что ты носишь — не годятся.

— Это все замечательно… Но столько затрат…

— О, нет! Ничего слышать не хочу. — Лера рассержено замахала руками. — Новые туфли и новая прическа — точка! Не самолет же, в самом деле, покупать. Какие еще затраты? Согласись, что оно того стоит. Согласись!

— Да, но… — Мать повернулась боком, расстегивая и застегивая пуговицы жакета, изучая себя в зеркале. — Куда я это носить буду?

— Здрасте-приехали! А куда ты его планировала носить? — изумилась Валерия.

— На работу слишком шикарно. Меня не поймут… В таком в парламент только.

— Это все твоя дурацкая привязка к старым тряпкам! Забудь об этом. И что значит, не поймут? Разве только от зависти вскипятятся.

— И это тоже. Скажут, разбогатела вдруг Наташка. Слухи начнут ходить разные…

Мать уныло потупила взор.

— Не-не-не, — вспыхнула Валерия. — Не для такого вердикта я тут горбатилась всю неделю! Я даже слышать не желаю всю эту чушь про экономию. Это твой новый костюм и ты будешь ходить в нем на работу, — не по праздникам или раз в пять лет, а просто каждый день! Да. Пока я не пошью тебе еще один, а потом еще, и еще. И ты привыкнешь к ним, и привыкнешь к своему шикарному виду, и расстанешься с этими дурацкими мешками, которые называешь одеждой. И ни слова больше про расходы, потому что это смешно. У нее свой собственный, бесплатный модельер, а она тут про расходы! Ты лучше пойди и папу спроси, что он об этом думает, напугаешь ты его своими «расходами», или вернешь его к жизни этим цветущим видом, а? — Валерия подмигнула маме, а та вдруг сильно занервничала.

— Ох! Вот он точно, наверное, меня не поймет. С чего бы это, скажет, обрядилась?..

Она одергивала жакет и поправляла несуществующие складочки на прекрасно сидящем костюме, словно предвидя дальнейшие слова дочери.

— А ты иди к нему сейчас — и спроси!

— Какое там? — воскликнула мать. — Я не пойду его беспокоить из-за какого-то костюма, это нонсенс!

— Знаешь, мама, нонсенс — это оскорблять меня за мои старания. Какой-то костюм? — Лера хмыкнула. — Вот уж спасибо! Честное слово, ты мой самый капризный клиент! Хватит уже сомневаться, хватит вжимать себя в рамки, он знает про этот костюм, и, поверь, ему интересно его увидеть. Как ты можешь думать, что ему все равно? Это несправедливо! Покажись ему. Немедленно. Ты похожа на кинодиву. Мам, не лишай этого удовольствия ни себя, ни его! Да и меня тоже, если это имеет значение…

Валерия обиженно отвернулась.

— Ну, конечно, имеет. — Мать неожиданно шагнула к ней, поцеловала в висок нежными теплыми губами и крепко обняла. — Я просто на такое не надеялась. Бог свидетель, я не привыкла к роскоши. А то, что ты сделала своими руками… это… это выше всяких похвал! Я думала, ты пока поучишься, испортишь пару кусков ткани. А тут… Не ждала таких чудес от нашей системы образования.

Лера зафыркала как кошка:

— Система образования? Ну уже нет! Это долгие годы практики! Это упорный труд и старание!.. Не говори мне сейчас про школьные уроки трудов, а то я буду визжать и плеваться. Это нечестно. Почему бы просто не признать, что у тебя талантливая дочь и у нее золотые руки?

Мать опешила, но потом ее губы растянулись в легкой усмешке:

— Руки и правда золотые, с этим не поспоришь. Но и нрав, конечно… ох и нрав!

— Мне все равно, как это называется, — отметила Валерия с достоинством. — Я говорю то, что есть, и ничего не выдумываю. Если у меня есть талант, зачем же мне делать вид, будто я этого не понимаю, зачем кривить душой и притворяться глупой скромницей, или, еще чего, — отрицать его?

Мать не сразу нашла, что ответить.

— Просто нас по-другому воспитывали, — тихо проронила она, снова повернувшись к зеркалу. — Если человек талантлив, об этом скажут другие. Самому так говорить негоже.

— Негоже недооценивать или губить свой талант. Но, черт с ним. — Валерия устало вздохнула. — Тебе нравится костюм?

— Ну, конечно, Валь! Я себя не узнаю в зеркале. Я представляю, как приду в нем на работу и меня там тоже не узнают.

— Привыкнут. Да-да, привыкнут. И ты привыкнешь. Уже сейчас начинай привыкать.

Она осторожно взяла мать за плечи.

— А теперь… давай… иди к нему. Иди.

Она почувствовала, что плечи мамы задрожали.

— Как — вот так? Просто пойти? — испугалась она.

— Просто пойти, — Лера незаметно подталкивала ее к двери. — Ни о чем не думай. Просто зайди к нему и покажись. Спроси, как ему костюм. И все. Больше ничего не надо.

Она проводила маму в коридор до двери спальни, но та все еще продолжая заметно колебаться.

— А вдруг он спит? — спросила она шепотом.

Вместо ответа Лера быстро постучала в дверь и убежала.

Мать даже охнуть не успела. Но потом, стоя за стенкой своей комнаты, Лера услышала, что дверь в спальню родителей отворилась, мать вошла. Она облегченно вздохнула. Ну, наконец то!

Она едва ли не физически ощутила грядущие перемены в их семье. Аккуратно, детка, аккуратно! Не сглазь, не задуй этот слабенький фитилек. Пусть родители по-новому взглянут на свою жизнь, друг на друга. На нее, в конце концов. Да, да, она ведь здесь, она не декорация. Пусть ее старания не окажутся бесполезными, молилась про себя Лера, скрещивая на всякий случай пальцы. И пусть, Господи, красота, наконец, спасет мир. Даже если это мир одной маленькой семьи.

Она уже начала тревожиться, мама не показывалась минут сорок. Потом Лера услышала, как она вышла из комнаты, и поскольку сразу же последовала на кухню, а не к ней, стало понятно, что мать пошла пить валерьянку. Дав ей фору в несколько минут, Валерия пошла за ней.

Женщина стояла возле открытого окна, стараясь дышать всей грудью, и была очень сильно взволнована. Увидев дочь, постаралась скрыть слезы. Но влажные глаза ее выдавали, догадавшись об этом, она отвернулась к окну.

— Ну что? — осторожно спросила Валерия. — Он оказался очарован больше, чем ты предполагала?

Мать мельком взглянула на нее и кивнула.

— Вот видишь. Я же говорила. Значит, это слезы радости?

Мать снова кивнула, и стало понятно, что она не в силах управиться с этими слезами, что они вот-вот прорвутся снова. Она закрыла лицо руками.

Лера подошла к ней сзади и обняла, положив голову на плечо.

— Я же говорила, говорила, — продолжала она ласково. — Как глупо с нашей стороны было думать, что ему все равно. И как же важно ему самому было увидеть тебя сияющей, радостной, — настоящей королевой.

— Ты все таки подслушиваешь? — спросила мать, повернув голову.

— Мам, — пожурила Лера, но без злости, — почему всякий раз, когда я говорю или делаю что-то стоящее, ты сразу же ставишь это под сомнение и коришь меня? Почему ты не хочешь понять, что я сама способна многое замечать? Как это низко — подслушивать вас с папой, я бы никогда до такого не опустилась. Может, вся проблема в том, что ты считаешь меня глупой?

Мать повернулась к ней. Ее дыхание пахло валерьянкой, рот искажала гримаса боли, слезы катились непрерывным ручьем.

— Нет, Валь, нет, я так не считаю. Ты прости меня. Тут он тоже прав. Прав, говоря, что ты взрослая уже. Это я, я ничего не вижу и не замечаю. А потом еще и виноватых ищу. Ты правда уже не маленькая. — Она вытерла слезы и обняла Валерию. — Я зациклилась на работе, ты точно тогда заметила, а я так обиделась на твои слова. Какая дура! Собственной жизни не вижу, собственной семьи не вижу. Не вижу, как растет мой ребенок! Пятнадцать лет — это же такой важный возраст! Я в пятнадцать лет уже семью кормила. Но я привыкла думать, что молодежь сейчас другая. Распущенная и ленивая. Как я могла думать так про свою дочь?.. Ты не обязана становиться моей копией, идти на бухгалтера… одеваться, как я. У меня нет таких способностей, как у тебя… Почему кто-то непременно должен обращать внимание на то, что и так под носом? Почему очевидные вещи кажутся такими далекими?..

Лера ничего ей не ответила, чувствуя одновременно удивление и смущение. Она не ожидала этих слов от матери. За всю жизнь она не слышала от нее ничего подобного, большей частью какие-то нелепые упреки, критику. Но, Господи, о чем они говорили с отцом? Что за волшебные слова он подобрал, чтобы расколдовать сердце этой женщины? Или все подействовало в совокупности?

— Ты так старалась с этим костюмом, а я и спасибо не сказала. Отец видел, как ты просиживаешь за машинкой чуть не сутки напролет, он рассказал мне… А я… я ничего не вижу. Теперь выясняется, что я плохо думала о своем муже. Я думала… что он… потерял интерес ко всему… больной старик… А это я, я потеряла интерес ко всему! Это я — больной старик! Сколько горечи в душе накопилось, — прошептала мать, теребя воротник, словно горечь эта душила ее. — Как бы я хотела, чтобы ты никогда не знала этого чувства….

Валерия едва была способна побороть подступивший к горлу ком. Эта горечь слишком хорошо знакома ей! Эта горечь не покидает ее ни на минуту, как неизлечимая болезнь. И чем дольше ты ее игнорируешь, тем сильнее и опаснее становится эта горечь, выжигает как химикат последние ростки сопротивления. Душа чернеет, покрывается пеплом, и ты не замечаешь, как уже разливаешь эту отраву на окружающих, посыпаешь этим пеплом их гловы.

Как же слеп человек, закрывающийся от собственной боли. Как же глух, стараясь перекричать самого себя. До чего глуп, не подвергая сомнению свои слова и поступки. Как же горд, презирая других за их попытки отрыть ему глаза.

Горечь души — это осадок старых обид, разочарований и трудностей. Неспособность прощать себя и других. Не оставлять право на ошибку!

Предел, за которым уже нет возможности отступить или уступить.

Угнетенность, усталость, озлобленность. И как результат — бесконечная и бесплодная борьба с ветряными мельницами! Или еще хуже — черепашья нора.

Ее собственный портрет через двадцать лет!

С критичной опасностью сознание перешагнуло границу этого понимания.

Самый сложный плен — это плен собственного Эго!

Может, в том заключается ее задача? Повернуть стрелки в правильном направлении? Именно в 1987-м — ни годом раньше, ни годом позже? Насколько кардинально все изменится теперь в будущем? Станет ли она когда-нибудь карьерным монстром, сжигающим все на своем пути?

— Этого не будет, мам, — пообещала она хриплым голосом. — Поверь мне, я сделаю все возможное, чтобы у подобного чувства не было никаких шансов…

Лера крепко зажмурила глаза, мечтая уже завтра проснуться в своей прежней жизни, но так, чтобы прежней Валерии Черноус в ней не было.

Я все поняла, повторяла она в блаженном порыве. Я все поняла.

Я исправлюсь. Я уже исправилась!

Пожалуйста…

Но…

Жесткий матрас, беленый потолок, приглушенный голос диктора за тонкой стенкой, запах жаренной картошки, доносящийся из кухни, — все точно так же.

Еще один оторванный листок с настенного календаря — еще одна упавшая с небес звездочка, погибшая за слишком смелые и спешные надежды.

Еще одно утро прожитого когда-то дня.

От чего же ты взяла, глупая Лера, что теперь, как герой кино, под славную песенку отправишься назад в будущее? Вот тебя встречают близкие, осыпают цветами, и все нарадоваться не могут принятым некогда тобой решением бороться с собственным эгоизмом. Фанфары и конфетти! Ай да, молодца! А, может, сразу в Нирвану?

Вычищая в ванной зубы зубным порошком, Валерия придирчиво разглядывала себя в зеркале, и, не найдя никаких зрительных перемен со вчерашнего вечера, корчила злые рожи.

Твой характер, или как мама говорит — нрав! — никакая Нирвана не исправит, детка!

И все же по горячим следам убедила мать купить новые туфли к костюму и непременно посетить парикмахера. Вчерашний вечер не должен развеяться и забыться, как обычный приятный сон. У них еще много работы впереди. Но самый тяжелый камень уже сдвинут.

Жаркими, молчаливыми объятиями, говорящими лучше любых слов, поблагодарила она отца за беседу, которую он провел с матерью. Еще никогда Валерия не чувствовала такого единения со своей семьей. В «предыдущей версии» они этого не сумели.

Ну, или она не сумела.

Теперь это неважно. Теперь все изменилось. Она знает это, потому что увидела первые достойные плоды своих стараний.

— 30

Фома звонил ей каждый вечер, за период каникул они гуляли вместе раза четыре. Он завалил ее журналами мод, взятых, как сам выразился, «на прокат» у матери.

Помимо этого выяснилось, что у них практически совпадали музыкальные вкусы, оба слушали рок, и со сдержанным весельем Лера принимала его восторженные отзывы про «независимые совковые группы» плюс бесконечно длинный список западных рок-гениев…

Ах, как ей хотелось поделиться с мальчишкой тем, сколько всего интересного впереди: грандж, инди, пост-рок…

Он удивлялся ее познанию в этой области больше, чем всем другим ее странностям, особенно после того, как выяснилось, что у нее не было ни кассет, ни пластинок для обмена.

«Копилка сюрпризов!» — называл он Леру, получая от нее очередную дозу премудростей.

Ей было забавно проводить с ним время, хоть и случались иногда курьезы, вроде тех, когда ее принимали за девушку Фомы. И тогда она ему грозилась, что побьет — в этот раз по-настоящему! — если он сам посмеет вбить себе такое в башку, и уж тем более ему нездобровать, если собрался дурачить бошки чужие. Еще один такой ляп приключился, когда Фома знакомил Леру с каким-то своим товарищем и тот спросил: «Вы ходите вместе?», и Лера ответила:

— Если только в контексте «ходим». — На что последовали довольно многозначительные усмешки и парни как-то странно переглянулись. С запозданием Лера сообразила, что так когда-то говорили о свиданиях. Ну вот, подумала она, в 80-х «ходили», в 90-х «встречались», в новом веке просто спят. Да здравствует революция нравов!

И все же для пущей убедительности она пригрозила Фоме кулаком, чтоб не забывался. Мальчишка — что с него взять? Чем больше обещаешь накостылять, тем сильнее он напрашивается.

* * *

Она наблюдала за тем, как он возится с мотоциклом в большом открытом гараже рядом со стадионом. Там собиралась и тусила обычно вся его компания — ребята разного возраста, но с одинаковой страстью к мотоциклам. Лера знала не всех, но с некоторыми успела познакомиться.

Как-то в шутку она назвала их «частным клубом», что несказанно рассмешило Фому, и он сказал, что любое понятие клуба всегда обозначает что-то крайне невежественное, плохо скрытое за мишурой важности и обязательств.

Вот как дети, сказал он, которые наливают в бутылку из-под лимонада обычную воду, или чай вместо «Пепси», и ходят с самодовольным видом по двору, притворяясь, что в бутылке именно то, что на этикетке. К тому же они все прекрасно знают, что в бутылке на самом деле. Только разница в том, что детям пофиг, они играют и понимают, что это выдуманный мир. А те, кто создает клубы, да и общества тоже, — тот и сам верит, что содержимое не отличается от этикетки. Так что — никаких клубов, сообществ и тому подобного.

— Но вы же себя как-то позиционируете? — спросила Валерия.

— Делаем что?.. Нет, мы просто общаемся, иногда соревнуемся…

Она оказалась сражена его метафорой. Неужто сам к такому заключению пришел, или от ребят своих подхватил, от Эдика, например? Ей жизни оказалось мало, чтобы это понять, хотя о таких вещах как клубы, частные клубы, знала не понаслышке. Светское общество… лакшери… надо же так четко подметить — вода вместо лимонада! Как идиот с членским билетом клуба «эрудитов», как бездарь с миллионом наград за таланты, как абсолютный ноль в обществе влиятельных и сильных, как бестолковая пьяная придурь на папином «Порше», как безмозглая курица в департаменте, как злобная скандальная мелочь во главе благотворительного фонда… и он в свои семнадцать знает это лучше нее!

Как ребенок, понимающий, что это игра. Для нее же ставки выглядели такими высокими, что она даже не замечала, что пьет воду вместо лимонада!

— Ладно, только все равно вы банда! — сказала она. — Хотя бы для окружающих.

— Да посрать, — ответил Фома.

Всего то их в «банде» насчитывалось не больше дюжины, включая Эдика, главного куратора и вдохновителя. Лера решила, что он лидер, но Фома поправил ее — в их тусовке лидеров нет. Ну да. Нет группы — нет лидера.

Эдик поддерживал всех, кто увлекался мотоциклами, давал советы и знакомил с хорошими механиками, если нужна была техпомощь. Они все общались, знали друг друга, некоторые уже многие годы дружили. Так, например, кто-то пришел к выводу однажды, что если несколько человек скинутся, будет легче арендовать один общий вместительный гараж. Гараж этот превратился в место сборищ (удобное соседство не только со стадионом, но и с гаражами других участников, включая самого Эдика) и стал вторым домом. Каждый тащил сюда поэтому признаки домашнего удобства: электроплитку, диван, стулья, журналы, магнитолы.

Эдика Лера видела только мельком, отметив, что мужчине около тридцати пяти, он имел телосложение крепкое и жилистое, и его можно было бы принять за юношу, если бы он сбрил небольшую, но густую бороду, и подстриг свои лохматые белобрысые космы. Он постоянно куда-то гнался и спешил, поэтому в памяти его образ тоже вроде как мельтешил, без подробных черт и деталей.

С Митей, другом и частым спутником Фомы, Лера познакомилась чуть лучше, он тоже выглядел постарше, но не намного. Этот парень был потяжелее в весе, носил черную кожанку с заклепками и часто повязывал на голову свою трофейную бандану — настоящую, а не имитацию, как у большинства местных байкеров. Он был таким же смуглым как Фома, от чего можно было предположить некую родственную связь по одной из родительских линий, о чем Лера все же решила не докапываться. Митя был нетороплив и спокоен, флегматичен, напоминая иногда повадками медведя, зато он всегда очень совестно помогал Фоме ковыряться в мотоцикле.

Пару минут назад Фома уверил его, что «все на мази», дальше он запросто справится сам, и Митя пошел на улицу к ребятам.

На самом деле, догадалась Лера, их просто оставили здесь вдвоем.

Через распахнутые настежь ворота и боковые двери в помещение обильно и свободно пробирались лучи полуденного солнца, всеми силами стараясь прогреть еще холодную землю. Лера пришла полчаса назад и сидела теперь, свесив ноги со старого разобранного комода, на котором стояли чашки и лежала на краю колода карт.

Пахло сваркой, бензином и резиной, бетонный пол гаража был черный и местами блестел от мазута, но Фому это ничуть не смущало: в коричневых спортивках он ползал по полу то коленями, то задом, всячески извиваясь перед своей «Ласточкой», и был похож временами на неугомонного йога. Густая темная шевелюра взлохматилась от усердия, на носу лоснилось маслянистое пятно. Лера не знала всех подробностей, но что-то он сегодня то ли отбавлял, то ли прибавлял к двигателю, что по совместным расчетам всей «банды» должно было усилить скорость мотоцикла.

— Вы так смело и бесстрашно переделываете свои мотоциклы, — сказала Валерия, попутно задумываясь, что увлечение футболом куда безопаснее гонок, и, если у нее когда-нибудь все же будет сын Женя, она ни за что на свете не позволит ему покупать и тем более самому модифицировать мотоцикл. — Не боитесь ошибиться?

Фома взглянул на нее с самодовольной миной, это, конечно же, означало: «Ох, уж эти девчонки. Им бы только волноваться по чем зря!»

«Не садись я за твоей спиной на мотоцикл, может, мне и волноваться в голову не пришло. Но, блин, расшибиться из-за этой нахальной ухмылочки меня как-то не прет, знаешь ли!» — подумала она в ответ. Но тоже ничего не сказала.

В углу гаража играл старенький портативный проигрыватель, на нем постоянно приходилось переставлять пластинки — ей, кому ж еще! Это были популярные рок-группы в изрядно затертых картонных конвертах, все — на вес золота, и практически все принадлежали Фоме. Сейчас доигрывала вторая сторона «Whitesnake», предпоследняя песня в альбоме «Come an» get it» — с названием «Hit and run». Практически все песни рок-классиков Лера знала наизусть и уверенно подпевала, вызывая неизменное потрясение вперемежку с восхищением на лицах Фомы и его знакомых. Они молча переглядывались и снова смотрели на Леру, но как будто уже более доверительно, что ли.

Призывно-хулиганская идиома hit-and-run всегда была в духе Валерии: круши — и удирай! Она кивала головой и размахивала ногой в такт, почти бессознательно — разве можно как то иначе реагировать на музыку? Быстрые темпы сменились на неспешные проникновенные аккорды последней песни в альбоме «Till the day I diy» и Лере стало грустно. До нее вдруг дошло, что слова и настроение этой песни как никогда точно передают ее собственное состояние. Песня показалась даже слишком личной. Она втайне понадеялась, что Фома не владеет английским настолько, чтобы понять, в чем ее суть. Ведь это она, Лера, медленно пробуждалась от сковавших ее душу ветров, и все для некоего плана… чтобы ходить по водам собственной неопределенности, в поисках направляющей руки… того, кто сможет всецело и навсегда полюбить ее…

Сможет ли она сама когда-нибудь полюбить себя?

Лера вскочила, чтобы переменить пластинку.

— Альбом «Lovehanter» мне нравится больше, — заметила она. Затем, порывшись в пластинках, выбрала «Sabbath Bloody Sabbath», подержала в руках, и невольно вздохнула: — Какое старье…

— Старье? — высунул голову из-за рамы мотоцикла Фома.

Но Валерия не стала ему ничего объяснять.

— А твоя банда не слишком жалует присутствие девчонок, да? Вон тот, патлатый, такой грубиян. Вчера вообще не понял, чего это я заявилась, кто такая. Не пускал меня в гараж, вроде сглажу тут что.

Фома зажал уголками губ сигарету, быстро черкнул спичкой, приговаривая:

— Будешь к ним лесть, получишь зуботычину еще и от меня!

— Что?

— Что слышала, — шморкнул он носом. — Ты здесь либо со мной, либо никак.

— Что еще за фигня?

— Я серьезно, — он с прищуром взглянул на нее.

— Парень, ты забываешься! Это лучше ко мне пусть никто не подлазит, а то разделаю под орех! — ответила она сердито. — Тебя это тоже касается.

Он кивнул, начиная лыбиться:

— Приемчики Брюса Ли? Да-да, видел.

— А такое видел? — она показала ему средний палец.

Фома чуть не выронил сигарету. Тогда она подняла средний палец второй руки.

— А это?

— Господи, — выдохнул он вместе с дымом, — из какой дыры ты вылезла?..

Стадион находился за оградой, испытывать модификации можно было практически «не отходя от кассы». Вдоволь наболтавшись и наспорившись о всяческих подростковых причудах, о мечтах — далеких и близких, о гипотетическом будущем, они пошли, наконец, проверять обновление мотоцикла в деле.

Почти сразу же выяснилось, что общая идея себя не оправдала, мотоцикл, сперва разогнавшись до страшных пределов, стал издавать звук взрываемых питард, и пока остановился полностью, начал коптеть, распространяя запах перегоревшего масла.

Фома расстроился, но вел себя на удивление сдержанно. Не скакал на месте и даже не злословил, что могла бы ожидать от него Лера. Вместе с Митей они уподобились двум старейшим мудрецам, чьи лбы прорезали глубокие складки и напряженно размышляли о причине срыва их расчетов. В это мгновение Лера словно стала менее заметна. Фома пропускал мимо ее колючие шутки, а когда она выдернула у него изо рта и поломала сигарету, он просто достал новую. Когда она забрала вторую, и увидела, что он снова безропотно полез в карман, поняла, что делать ей там больше нечего.

Этот парень действительно был фанатом своего мотоцикла. Это означало одно из двух: либо он и правда создаст свою компанию, либо не успокоится, пока не расшибется.

- 31

Ей часто снились показы.

Снились лица ассистентов и мастериц — рабочих пчелок цехов.

Снилась совершенно оторванная езда на машине по ночному Киеву…

Самым мучительным было просыпаться и не видеть своих детей. И даже мужа, с которым, казалось, ее уже ничто не связывало. Порой Андрей присутвтовал в ее снах без единого намека на то, что они расстались. Более того, в тех сладких видениях у них имелся еще и третий ребенок — курчавый словоохотливый малыш…

Как-то ночью она лежала, не смыкая глаз, силясь, наконец, понять, как это вообще случилось? Как вышло так, что они развелись, черт побери? Когда они стали чужими, с этим невообразимым умником, присадившем ее на рок, который живет сейчас в Кривом Роге, и в точности так же, как и она, только на год старше — ходит в школу. А что, если и он… проскользнула вдруг шальная мысль… что, если он тоже? Может, попытаться его найти?

Едва выждав утро, терзаемая своим прозрением, она ринулась за советом к отцу. И встретила спокойное утверждение:

— Ты сама говоришь, он сейчас школьник.

— Я тоже…

— И не пытается с тобой связаться.

— Но ведь и я не пытаюсь…

— Валерия, я не могу знать, как поступил бы твой бывший муж, окажись он в прошлом, — вздохнул отец.

Лера присела на край кровати, из которой он еще не выбрался, обложенный газетами.

— Ты прав. Прости, мне очень трудно бороться с эмоциями. Но все же, будь он здесь, он бы меня нашел. Ничего не сказав, ничем себя не выдав. Прикинулся бы обычным прохожим: взглянуть, задеть глазами, посмотреть на мою реакцию. Ему достаточно просто позвонить и спросить к телефону Леру. Это же он меня так нарек… Но нет, здесь только мне отведена роль заблудшей овцы…

Она бессмысленно уставилась в пол, чувствуя, как растворяется в утреннем воздухе призрак такой странной, но такой вожделенной ни то фантазии, ни то надежды… ни то сна. Все выглядело именно так: она вспомнила чудесную историю, насыщенную великим знамением, в ответ на которую ей напомнили, что это лишь сон.

Сон. А явь находится здесь.

И в этой яви отец попросил ее поставить чайник.

Лера вдруг поглядела на него с таким обожанием, щеки ее все еще горели от волнения, глаза наполнились светом и блестели.

— У меня никогда не было тебя столько, сколько сейчас, — слетело с губ так неожиданно и так простодушно, что она испугалась. И, возможно, не придала бы этому порыву значения, если бы отец не побледнел, а газетный листок не задрожал в его пальцах.

Повисло неловкое молчание. Щеки Леры запылали еще сильнее, она порывисто вскочила:

— Пора пить чай!

* * *

Но кашица из раскрошенного ассорти ее воспоминаний — грубая, трудно варимая — липким непроходимым комком каталась по нёбу, перенасыщенная вкусом личных привязанностей, пересоленная разочарованием, и совершенно уже прокислая от сожалений обо всем, что было утрачено. Этот терпкий, тяжелый привкус не покидал ее ни на минуту, преследовал, как запах дыма…

И не удивительно, что сны о прошлой жизни участились. Подсознание насильственно стягивало и растягивало складки ее памяти, как меха гармони, часто при этом подбрасывая собственную приправу к разыгрываемой ретроспективе.

Пребывая во сне, Валерия ни секунды не сомневалась, что живет своей единственной настоящей жизнью, а просыпаясь, виртуозно выскакивала в искривленную параллель; а в те минуты, когда разом воскресала вся память, она погружалась в нечно вообще отдельное от всего существующего.

И тогда она принималась энергично воплощать себя в пространстве через прикосновения. Если я что-то делаю, если я что-то чувствую, я, твою мать, живу! Если мои пальцы щупают ткань, если я куда-то хожу, если я рассуждаю, говорю вслух и переживаю… Я существую!

Но потом снова приходили исполненные неподдельным осязанием сны о муже, детях, коллегах, клиентах…

Было ли причиной моделирование, которому отводились все дни напролет, или безутешный анализ, который она безотстановочно вела в уме все то время, пока рот молчал, руки трудились, а мозг гудел и пылал, как паровой котел?

Вставала Валерия рано, ложилась поздно. А в сон проваливалась столь же резко, как потом и выскакивала из него по несколько раз за ночь.

Поутру, еще задолго до того, как просыпалась мать, сцепив зубы, делала ритмичную зарядку под аккомпанемент колотящегося сердца, заставляя при этом ассоциативные группки нейронов поднимать организованный марш во взрывоопасной нервной системе. А внутренний монолог заткнуться — до того, как появятся первые признаки помешательства.

Всякий раз, когда что-то вспыхивало в груди ни с того ни с сего, начинало саднить и стремительно разрастаться, Лера отрывалась от шитья и долго приседала, упорно концентрируясь на счете. И когда ноги дубели от напряжения, а поясница сильно разогревалась и становилась влажной, Лера, тяжело дыша, возвращалась к прежнему занятию, не внемля от физической усталости нервным запинаниям голосящих внутренних демонов.

Она задавала вопрос, о котором вопили не только демоны, но и шипели, визжали, стонали и рычали все языки ее души. Вопрос, на который ответа она пока не знала. Вопрос, ответ на который, быть может, не существует вовсе. Вопрос, который она так старалась в себе заглушить, придушить и свести на ноль.

Вопрос, звучавший как причина.

Причина, звучавшая, как приговор…

Есть ли у приговора цена?

У любого приговора должна быть цена, гудело в проводах извивающейся от ужаса души.

У любого…

— 32

Когда пополудни она возилась на кухне, прилежно исполняя мамины поручения, отец вернулся домой из училища, уставший и задумчивый, — как всегда в те дни, когда ему приходилось преподавать. Но в этот раз он показался ей чуть более оживленным. Сменив парадный костюм на простую рубашку и спортивки, он не остался по обыкновению в логове своей комнаты, чтобы придаваться вселенским раздумьям, а вышел на кухню, молча сел за стол.

Валерия предложила ему поесть, но он согласился только на стакан воды. Значит, ко мне пришел, поняла она, отчего-то занервничав.

Он сидел несколько минут, ничем не выдавая своего присутствия, периодически делая бесшумный глоток из стакана, уставившись перед собой невидящими глазами. Валерия бросала на него короткие взгляды и пыталась приглушить странное чувство, будто она на экзамене.

В конце концов его неподвижная поза стала казаться привычной, еще немного и она бы забыла о его присутствии. Трудно было понять его намерения, может, он просто ждал, пока она закончит уборку или в голову пришла некая мысль, поглотившая все его внимание. Но по прошествии четверти часа или около того отец тихо кашлянул, Лера вздрогнула и повернулась к нему.

— Ты не рассказывала мне про свою семью, — заметил он.

Валерия смутилась. Такого вопроса она точно не ожидала.

— А что рассказывать?

— Кто твой муж? Ты сегодня о нем говорила.

— Андрей? — Лера прочистила горло, налила себе холодной воды из чайника, поставила стакан напротив отца и села за стол.

— Ну… Он хороший юрист. Солидный мужчина. — Она отпила немного, изучая дно стакана. — Это если в пару фраз. Интересный объект для женщин.

— А как муж?

У Леры мурашки побежали по спине.

— Что ж… Нам было хорошо когда-то… Очень… Он любил готовить. Постоянно выдумывал что-то интересное. Но у меня слишком часто не хватало времени и сил. Годы пролетали незаметно, дети росли как на дрожжах, и тут ему нужно отдать должное, он носился с ними, что та наседка с цыплятами. Очень долго я не слышала от него упреков. Но потом… вдруг выяснилось, что мы совсем чужие. То, что хотелось бы назвать моей семьей, раскололось на два противоположных лагеря: я — и муж с детьми… Потом у него началась своя жизнь. Вот и весь сказ.

— Настоящий мужчина — как лев, — серьезно произнес отец. — У него должна быть своя львица, одна на всю жизнь.

Лера усмехнулась:

— Ух ты, это записать надо. Только как это касается моего бывшего мужа?

— Я служил с людьми самых высоких званий, — продолжал отец. — Но не это определяет настоящего мужчину. Мужчина не может позволить себе доводить до нервных приступов жену, бросать детей…

— Ну, а если он ошибся с выбором жены? — перебила она. — Такое ведь тоже случается. Что, если самый лучший вариант — расстаться?

— Ошибиться может всякий. Но это становится явным слишком быстро. И я сейчас не об этом. Я пытаюсь сказать понятно…

Лера не сводила с его лица напряженного взгляда. Он допил последний глоток воды из своего стакана и снова заговорил:

— Если бы мне пришлось оставить твою мать, то лишь по одной причине: если бы я точно знал, что со мной она несчастна или она бы сама того потребовала.

— Были прецеденты? — спросила Валерия осторожно.

Мгновение он молчал.

— Когда кто-то говорит, что жизнь прожить — это тебе не поле перейти, мне всегда хочется поправить: поле, да только минное… Никогда не знаешь, когда наступишь на очередную проблему и чем она обернется. Держишься, а как иначе. Лавируешь. Но привыкнуть… невозможно… Есть одна деталь, стоящая всех этих усилий. Ты можешь этого не знать, но, поверь, наши трудности сближали нас день за днем, год за годом. У нас теперь нет никого роднее и ближе друг друга. Что бы ни было, я не перестану любить свою жену и нести свой долг перед ней, как перед единственной женщиной. Если жизнь — это в некоем роде война, то мы с ней — армия. — Он снова задумался, потом продолжил: — Вот тебе такой пример. Вокруг мужчин с погонами вьется много красивых женщин. Так было во все времена. Погоны символизируют мужество. Однако далеко не всегда их обладатели тому пример. Я знавал экземпляры недостойные, чтобы с ними просто здороваться, не то чтобы «честь отдавать». Но женщины определенного типа, стремясь заполучить такого мужчину, становятся чрезвычайно изворотливы. И, к сожалению, не понимают, если такой мужчина бросил одну семью, ему ничего не стоит бросить другую. Эти отношения похожи на дурман, после которого остаются жутко неприятные ощущения. Они быстро проходят, не принося ничего, кроме боли. Вот только судьбы ломаются навсегда. И та, что так волновала ему кровь недавно, в миг превращается в существо отталкивающее, даже отвратительное. А таких женщин может быть бесконечно много. Бесконечно много разочарований для, как ты говоришь, солидного мужчины. Только с умным мужчиной такого не случается. Он выбирает ту единственную, которую полюбил раз и навсегда. Она ему друг, опора, и воспитатель. Его продолжение. Только она одна воплощение женственности и красоты. Поэтому другие женщины, как женщины, его не интересуют.

— Это так трогательно, — прошептала Валерия. — Ты настоящий лев, папа.

— Мы сейчас говорим не про меня! Я хотел, чтобы ты поняла, твой муж — настоящий лев.

— В каком смысле? — От неожиданности она закашлялась. — Нет-нет! Это не тот случай! Он женился второй раз уже через два года после развода, как только барышня его залетела. Говорю тебе, Андрей едва дождался, чтобы поскорее завести себе «овцу»!

— Ты не правильно толкуешь, — строго прервал отец. — Сама говорила, что он хороший юрист и внешность у него что надо. Верно? Еще ты рассказывала, как много лет подряд он дожидался тебя дома, терпеливо готовил ужин, ухаживал за детьми, пока ты занималась своими делами. Так?

— Ну и что?

— Неужели ты правда не понимаешь? Он женился во второй раз только потому, что заслуживал семейного счастья. Внимания от своей женщины!

— Ну дак и хрен с ним, — выпалила Лера, от волнения теряя последний контроль над выражениями.

— Окруженный вниманием женщин, он ждал целых два года, пока женился? Нет, ты никогда этого не поймешь. — Отец устало вздохнул. — Если бы его любовница не носила ребенка, он бы не женился на ней. Подумай, чего он ждал все это время?

Лера недоуменно смотрела на него. Отец выдержал паузу, надеясь, что она сама ответит на этот вопрос. Но видя ее сомнения, заключил:

— Он ждал, что ты одумаешься!

— Я?

— Ведь ты предложила развод? Так?

Лера в конец растерялась.

— Я?.. С чего ты взял все это?..

И вдруг что-то загорелось в ее сознании — как мгновенное озарение. Как отрывок из забытого фильма.

В тот вечер она была раздражена до крайности, пришла домой выжата, как лимон, а тут еще Андрей со своими разговорами.

«Не сейчас! Я чуть на ногах держусь!»

«Но когда? У тебя всегда «не сейчас». Откладывать больше нельзя, Лера. Нужно что-то решать.»

«О, Господи! Что решать? Что ты хочешь от меня?»

«Ты знаешь, сколько лет нашим детям? Ты заметила, как они выросли? Ты была с ними только пока вынашивала. Им очень важно твое внимание. Ты знаешь, что им надо? Или мне, в конце концов?»

И так продолжалось бы долго, перепалка за перепалкой — до самого утра. Но Лера и без того находилась на приделе человеческих сил, и уж тем более — на пределе терпения. В ней просто кипело все, казалось, еще одно слово — и она наброситься на него!

«Да, я знаю, что тебе надо, — отрезала она. — Развод!»

В первую секунду он остолбенел. Но потом лицо его приобрело спокойствие, а голос стал совершенно ледяным.

«Ты думаешь, это именно то, что мне нужно? И детям? И тебе?»

«Да! Я уверена!!!»

«Это ты так хочешь, Лера. Это тебе нужно.»

«Черт! Да! Да! Мне это нужно! Когда же ты оставишь меня в покое? Оставьте меня все в покое! Что не ясно?»

«Хорошо, — последовал ответ. — Если ты так хочешь, значит, так и будет…»

Лера медленно встала, подошла к окну, отупело всмотрелась в здание на другой стороне улицы, затем повернулась и так, словно ноги ее вдруг подкосились, опустилась на пол. Прислонилась к стене и, подтянув к груди колени, крепко обхватила их руками. Большими неморгающими глазами смотрела она в пространство перед собой. Лицо ее в миг слилось со стеной, став гипсово-белым. Губы задрожали, она пыталась что-то сказать, оформить в мысль все то, что осознала только что, но речь еще не готова была подчиниться ей. Все что у нее получилось, это:

— Я же… сама?..

А через минуту ее прорвало:

— Я не думаю, что мои чувства умерли… Но… он казался мне занудой, эгоистом! Постоянно что-то требовал… А я вела себя, как последняя неврастеничка! Позволила ему уйти, точнее — не оставила выбора… Я знаю, когда моя жизнь поломалась! Я могу теперь сказать точно. Когда я закрыла глаза на угрызения совести. Когда сумела внушить себе, что чувства не самое главное… Что прежде всего мечта… Нет, не мечта — я предала и мечту тоже. То был пустой азарт, как у зависимого картежника… Я потеряла связь с реальностью! Я в буквальном смысле сошла с ума… А ему сейчас семнадцать. Он заканчивает школу, представляешь?

Она словно опомнилась, с удивлением взглянула на отца и засмеялась:

— Черт… Мы познакомимся только через три года. У него будут длинные волосы, красивая фигура и очень выразительные черты лица. И когда я его увижу на дне рождения друга, то в первую же секунду влюблюсь без памяти… А он заметит, что я постоянно пялюсь на него, и пригласит танцевать… И потом снова… И так весь вечер… Он предложит мне сходить в кафе на второй день, потом мы до самого рассвета будем гулять по Киеву, я вернусь в свое общежитие влюбленная и обессиленная, просплю чуть не сутки, а сразу после пробуждения узнаю, что меня ждет записка, в которой он просит собрать все вещи и ехать к нему немедленно. И с того самого дня мы станем жить вместе…

Она одновременно и плакала и смеялась:

— Потом появятся дети, мне прийдется заканчивать университет заочно, я пойду работать и потеряюсь, навсегда потеряюсь… увязну в этой дурацкой и бессмысленной возне, как в войне…

— Не увязнешь, — поправил отец.

— Да, — она с надеждой поглядела на него. — Я бы очень хотела. Но… За что мне такие привилегии? — И тут же с сомнением покачала головой. — Увы, папа, меня вернули сюда не из милости, вот что я думаю! Ничего доброго я в своей жизни не сделала…

Она сидела на полу под окном, девчушка, еще совсем ребенок. Но такой серьезный взгляд, устремленный в пространство, и такое несчастное выражение лица не могло принадлежать ребенку.

— Я родила детей, купила вам с мамой дом… Как думаешь, это можно расценивать, как добрые дела? Нет уж, это чистой воды эгоизм! Дети появились сами собой, я их не ждала и тем более не планировала. Купить вам дом — это подчеркнуть свой личный статус. Нет, я не заслужила право на искупление. Кто угодно другой, но не я. И жизнь, вероятно, пойдет совсем не так, как прежде. Андрей не обратит на меня внимание при знакомстве, а то и вовсе не встретится на моем пути. Карьера будет в сто раз неудачливее, все за что я буду браться, будет рассыпаться в руках как песок… Все исказится как в кривом зеркале, чтобы каждый раз напоминать мне, что я сделала со своей жизнью в прошлый раз… Вот так, очевидно, выглядит ад, о котором так много говорят.

— Ты наперед себя уже казнила, — сказал отец. — Но я уверен, что ты вернулась не для наказания. Мы ведь не знаем ни своих настоящих промахов, ни своих настоящих заслуг, поэтому не нам судить. Одно ведет к другому, и наоборот. Ты можешь считать это адом. Однако я пытаюсь сказать тебе про второй шанс.

Лера упрямо мотнула головой.

— Нет у меня никакого второго шанса! Я даже дерева не посадила за всю жизнь! Благотворительностью не занималась. Только приказывала. Это было бы слишком просто, тебе не кажется, давать человеку второй шанс? Набедокурил — шмяк в прошлое — и все исправил! Как двоечника на второй год оставить… Я могу захотеть еще большего. Постоянно хочется большего, и тут ничего не поделаешь! Вот только не получается одной задницей занять сразу несколько стульев.

— Это нормально, что люди хотят большего! — ответил отец. — Если бы мы не хотели того, все человечество продолжало бы ходить с мотыгами. Но ты права, всему есть придел. Я помню, как жаждал попасть в ракетные. Упорно трудился, учился, готовил себя физически, без конца тренировался, использовал специальные диеты. Понятное дело, я стремился занять наилучшее место на службе. Потом я женился… А служба в ракетных тем временем делала свое дело. Я менялся неузнаваемо. Врачи стали проявлять беспокойство, прописывать никчемные пилюли. Все понемногу шло прахом. Твоя мать выходила когда-то за красивого статного офицера, а не за вялого лысого старика. Верная жена, хозяйка, цветущая молодая женщина… Я не знаю, почему она так оберегала меня всегда, почему не бросила, даже когда я сам настаивал на этом, еще больше заставляя ее страдать. Ночами она лила слезы, а днем всеми силами старалась держаться. Я понимал, что разрушаю ей жизнь. Думаю так и сейчас. Из-за меня она постоянно напряжена и обессилена. Уходя в могилу мало-помалу, я тащу ее за собой… Было время, когда я жаждал смерти. По-настоящему. Чтобы не мучать вас. Что проку от такого мужа, отца? Жить, зная это? Изводить весь бюджет семьи на проклятые антикоагулянты, чтобы эта бездарная кровь не сворачивалась в новом клапане? Вот какое было у меня стремление в итоге. И только ее воля, ее любовь, мольбы и уговоры…

Он резко замолчал. Опустил голову и сидел несколько минут совсем неподвижно.

Лере показалось, что сердце ее разорвется пополам в тот короткий, но бесконечно мучительный момент. Встрепенулась, встала, но боялась позвать его, подойти, коснуться его плеча. Затем он продолжил, медленно поднимая голову, устремляя перед собой отрешенные, полные печали глаза. И от его слов душа ее сжалась комком.

— В том, что она изменилась, виноват только я. В каждой ее трудной минуте нет более повинного. Я проводил слишком много времени на службе, вы бывали совсем одни, порой месяцами, и когда я не проходил тесты, и болезнь все обострялась, моему раздражению не было придела. Отставка по состоянию здоровья — не просто унизительно, а смерти подобно для военного. Наперекор всем стремлениям, усилиям, достижениям. И желать чего-либо в моем положении было уже бесполезно. Крепкого здоровья уже не вернуть. Осталось лишь надеяться на малую его толику… Но для чего? Я до сих пор не знаю, на что надеяться? Лишь на покой, и как можно скорее… Но ты! Ты полна жизни, у тебя сильная хватка и твердый характер. Ты знаешь, как все изменить! И я прошу тебя одно: сделай это! Еще одного шанса может не быть!

Ее словно обожгло невидимое пламя. Поддавшись порыву, она ринулась к нему и крепко обняла.

— Нет, это не ад, и не может быть адом, если здесь есть ты! Я буду стараться изо всех сил, папа, честно! Я все исправлю, я не позволю так бестолково всему пропасть, как однажды. Я не помню о тех терзаниях, что ты описываешь, вы с мамой слишком старательно прятали все проблемы, но я вас все равно недооценивала. И как же совестно теперь! Вы лучшее, что у меня есть. И, поверь, поверь, я вспоминаю и понимаю сейчас то, что не знала при той, другой жизни. И благодаря этому у меня появляется надежда. Настоящая надежда, о которой я и мечтать не смела.

Отец похлопал ее по спине.

— Вот и хорошо. Не торопись, делай все вовремя, — заключил он. — И не теряй свои воспоминания. Храни каждое мгновение, слышишь, храни…

Беседа снова увлекла их на весь день. Отец не на шутку был встревожен будущим:

— Развал Союза неизбежен, это давно всем ясно. Так же неизбежен, как смерть немощной старухи, что уже неспособна сама передвигаться… Только говорить об этом запрещено. Разумные люди и не говорят, а бегут за границу, как всегда водилось… Но все равно трудно поверить, что это возможно сделать в один день, поставить людей перед голым фактом — и умыть руки!

— И тем не менее, это было лучшее, что могло случиться, даже таким сложным путем. Вкус свободы ничто не заменит, как бы сильно ты не привык к удушающему газу своей камеры. И эта самая свобода многих отрезвила.

— Но ты сама недавно сетовала на свое время, называла его безнравственным.

— Я говорила про ту среду, в которой обитала. И вообще, знаешь, если человек много лет сидел взаперти, а потом вырвался на свободу, ему само собою сносит крышу. Особенно, если оказывается, что можно путешествовать, что мир не в хаосе, что есть много прекрасных стран и они вовсе не вражеские. Что есть та жизнь, о которой ты читал, мечтал. И вот она. Бери. Мое поколение слишком хорошо помнит этот голод, жадность ко всему. Я много странствовала, впитывала как губка, чтобы приобрести бесценный опыт. Но… я захотела больше коллекций, больше магазинов, больше показов, больше славы! Понимаешь? Мои дети — это другое поколение. У них все есть, поэтому они не сходят с ума, чтобы все охватить и захапать. Весь мир в кармане, помнишь, я тебе уже говорила. Это в буквальном смысле. Маленькие приборчики, соединенные с глобальной сетью. Ты удивляешься, что это секретные технологии, что бездумно раздавать их людям. Но представь: все сами делятся подробностями из жизни, ни за кем специально следить не нужно. — Лера засмеялась.

— Мне сложно понять устройство будущего мира, — отец нахмурился. — Хорош он или плох…

— Он хорош тем, что ты можешь жить своей жизнью. Бесспорно, одна ложь сменилась другой, но ты сам можешь выбрать, в каком мире жить. У тебя есть хотя бы шанс, понимаешь, быть собой. Не бояться, что завтра тебя посадят, потому что ты как-то не так выразился. Или сосед напишет лживую ксиву и ночью по тебя приедут…

— Ты хочешь сказать, наступит полная свобода слова? Не так как сейчас, когда вместо лжи за спиной, врать стали в открытую. По-настоящему?

— Формально да. А фактически — вряд ли, потому что виртуальный мир не может быть честным… Но, послушай, сравнивать даже нечего! Это разные миры. Когда я оказалась здесь, это было… в общем… худшее наказание! Но я ничего не могу изменить. И мне, если честно, повезло, — я могу открыться тебе. Это мощный бонус. Понимаешь?

— Значит, будущее не безнадежно?

— Главное, 90-е пережить.

— То есть?

Лера долго еще рассказывала ему про тяжелую для страны десятилетку, он слушал ее с бледным лицом, морщины на лбу собрались в длинные полосы.

— Поэтому рекомендую вместо планов на постройку дома, — предложила она настоятельно, — воспользоваться пока еще реальными деньгами на сберкнижке и купить этот дом.

— Что ж. — Отец почесал подбородок, словно проверяя, насколько проклюнулась за это время свежая щетина. — У нас есть в запасе несколько лет, нужно сделать все как можно правильнее, а то ведь ты второй раз можешь не явиться…

Валерия засмеялась, звонко, как ребенок. Его сухие губы расползлись в улыбке, куда более широкой, чем обычно.

— Осталось придумать, как мать убедить. Для нее накопления на книжке, как священная реликвия.

— Это так, — Лера снова заговорила серьезно. — Но я уверена, что она не станет спорить с тобой, как и в былые времена. Ты купишь свой дом. Поверь, без тебя она этого сделать не сможет.

Отец вздохнул:

— Иногда намного легче принимать решения спонтанно, в текущем режиме, не зная наперед, что тебя ждет…

— Это точно!

— 33

Помимо разговоров с отцом, ее наполнял спокойствием заброшенный пустырь.

Трава зеленела и разрасталась с каждым днем, ветки деревьев наливались соком, пахли лозой и покрывались маленькими почками, как капельками из драгоценных камней.

Несколько раз она встречала каких-то прохожих, поглядывала настороженно. Один раз это была старая женщина с внуком, они выкапывали молодое деревце, вероятно, чтобы пересадить у своего дома. Второй раз двое жещин и мужчина крепили банки к березам. Появлялись люди, вывозившие на тачках мусор и бесцеремонно выгружавшие его в прорытые когда-то траншеи (эти ее не замечали, действовали быстро и неаккуратно). В случае, если бы явилась какая-то компания, либо люди подозрительной внешности, либо хоть кто-то, кого бы она сочла опасным, Лера уже знала все ходы и выходы и могла скрыться из виду незамедлительно.

И все же отчего-то ей было хорошо в этом заброшенном месте.

Ведь это там она впервые попыталась «прийти в сознание». И там же столько раз пыталась сделать это снова и снова.

В один из таких дней (это был последний день весенних каникул) она сидела на втиснутом меж берез камне, — том самом, что обнаружила здесь еще в первый раз, — и старательно вспоминала последний вечер в ипостаси скандальной звезды фэшн-индустрии: ресторан, клуб, концерт «Мэрвы» (она даже песни помнила!)

Затем какое-то безумие: пьяные выверты, травка, малолетки…

Происходящее дальше настолько усеяно мраком, что ни одного просвета не падало на ее мысли, на ход событий. Она смутно понимала, что села за руль своей кричаще-малиновой «Тойоты» на жестком подпитии. А потом?.. Потом она уплыла в сон. Глубокий и непробудный, каких не бывает у зацикленных карьеристов.

Перезагрузка системы?

Так вот, думала она в тот миг, тщась собрать в целое обрывки памяти, может это и есть перезагрузка? Ведь если она разбилась пьяная в дребедень — там, то не оказалась бы здесь. Или оказалась бы?

Та ее жизнь закончилась бесповоротно? Возможен ли возврат через преодоление разорванного промежутка времени? То есть своим путем. Или невозможен в принципе? Никогда! И где она окажется завтра, когда некой неведомой силе надоест играть с ней в заколдованный круг?

В этот момент что-то постороннее захватило ее внимание, вырвав из зыбкого плавания по архивам памяти. Что-то назойливое, методично нарастающее и страшно раздражающее. Визг! Несносный, противный, на высокой частоте. Птенец? Она взглянула на верхушку деревьев у себя над головой. Когда здесь успела свить гнездо птица?

Но там ничего не было, и когда она догадалась посмотреть вниз, к ней уже прибежал со всех ног, ковыляя и падая, маленький рыжий комок. Котенок!

Он не просто попискивал, он визжал так надрывно, что ей закладывало уши. Его переруганная грязная мордашка была обращена к ней, синие глазки-бусинки умоляли о спасении. Он вскочил на ее мокасин и стал карабкаться по ноге, больно впиваясь через колготки в кожу.

— Тихо ты, тихо, — прикрикнула Лера, отрывая его от ноги и беря на руки. — Ты откуда взялся, зверь? Ну, чего орешь? Заткнись, а то сил нет тебя слушать. Хватит, дурачок, хватит!

Она гладила его, чтобы он успокоился, но котенок был слишком напуган. Продолжал вопить во всю глотку. Видно было, что просто мяукать он уже не мог, — слишком долго звал на помощь.

— Тебя вывезли сюда? — спросила Лера. — Как мусор кинули в канаву, изверги? И братьев твоих небось? А ты выжил, да? Маму ищешь? И что мне с тобой теперь делать? Да не ори ты, Господи! Если ты так все время орал, то не удивительно, что топить понесли!

Валерия встала и огляделась, раздумывая, куда его деть. Никого поблизости не было, просто так бросить его под деревом уже не получится: он либо побежит следом, либо умрет от разрыва сердца — так орать то! Да и жалко бросать такое мелкое, беззащитное создание.

— Вот же черт тебя припер на мою голову, — выругалась Лера, пытаясь отодрать от рубашки острые как иглы коготки. — Ты мне всю грудь поцарапаешь.

Она подняла его перед собой и он снова принялся надрывно визжать, беззащитно размахивая лапками.

— Ну ладно, ладно, — пожурила, наконец, ласково и спрятала под рубашку, расстегнув верхние пуговицы. — Сама себе не верю, грязнулю прячу в пазухе. А лапы то какие холодные! — Она хихикнула и прижала его рукой, чтобы меньше дергался и не щекотал. Котенок, почувствовав тепло ее тела, стал быстро успокаиваться. — Надеюсь, мама не отправит нас обратно.

Пока Лера несла его домой, котенок даже не шелохнулся. Раза два она проверяла не сдох ли он, чего доброго. Отводила край рубашки и немного отстраняла от себя, чтобы взглянуть на мордашку с грязным носом. Он открывал глаза и снова принимался жалобно пищать. Лера оставляла его в покое и он снова засыпал.

Когда дома она отпустила его на пол в прихожей, в надежде, что перестав ощущать угрозу жизни, он успокоился, котенок разорался пуще прежнего.

Через минуту-другую открылась дверь в спальню родителей и Лера увидела изумленное лицо отца. Зашикать котенка ей так и не удалось.

— Знаю, — сказала она, извиняясь. — Не нужно было его подбирать, но я поддалась псих-атаке. Что с ним делать теперь — ума не приложу!

— Кормить, — заметил он резонно.

Валерия побежала к холодильнику, котенок как привязанный засеменил следом на шатких лапах. Она нашла для него молоко, плеснула в блюдце и поставила на пол. Он набросился на него с неутомимой жадностью, давясь и продолжая попискивать. Лера засмеялась. Потом оглянулась на отца.

— Вечером будет скандал. Я понимаю маму, я сама никогда не разрешала детям тащить в дом всякую заразу.

— Разве он похож на заразу? — спросил отец.

— Ну, с виду то не похож. Но на деле еще докажет.

Котенок не успел допить молоко, ринулся снова к ней и надул лужицу просто у ее ноги.

— Что я говорила, — воскликнула Лера.

— Значит, нужно убирать, — спокойно заметил отец.

Когда она пошла в ванную за тряпкой, ктенок все так же преследовал ее на каждом шагу, рискуя быть раздавленным, и продолжал орать.

— Вот именно поэтому, — ворчала Лера. — Ни собаки, ни кошки. Строго настрого! Кормить на улице — пожалуйста, только не в дом. И теперь посмотрите на меня. Чего ж ты орешь? — прикрикнула она, нагнувшись к котенку. Потом, чуть подумав, предложила: — Подержим день-два, чтоб не сдох, а потом отдадим кому-то.

— Тебе решать. Он же твой.

— Ну нет. Чего это он, здрасте, мой? — изумилась Валерия.

— Ты ведь ему жизнь спасла.

— Да какая разница?

Отец присел в пороге кухни, но котенок не побежал к нему, все так же топчась по ногам Валерии.

— Ему есть разница, — констатировал он, вставая.

— Ану брысь! — Лера зашаркала и затопала ногами. — Кыш от меня, кыш, я сказала! Спать и жить в прихожей, пока не заберут. И заткнись уже!

Котенок вдруг замолчал и попятился от нее к стене, налез задом на блюдце с молоком, все расплескал, и продолжал пятиться, пока не забился в угол, а затем сжался и обреченно уставился в пол.

— В Японии говорят, что если ты спас кому-то жизнь, ты навеки его господин.

Лера вздохнула.

— Мы не в Японии, папа, — сказала она устало. — И я не готова с ним возиться, понимаешь?

— Теперь у тебя есть возможность выработать терпение.

— Но если я не хочу? У меня и так проблем по горло. Терпение!

Лера развернулась, чтобы уйти.

— Дай ему хотя бы имя.

— Имя? У него еще и пола нет…

— Дать имя котенку — это самое простое.

— Ну не знаю… Может, Ганди.

— Почему Ганди? — удивился отец.

— Ты эти глазелки навыкате видел? Просто копия Ганди с плакатов. Так и вспомнилось: «Мы сами должны стать теми переменами, что хотим видеть в мире!»… Но оставлять его здесь все равно нельзя.

Отец ничего не сказал, вернулся в комнату. Лера тоже отправилась к себе.

Котенок затих. Она даже забыла о нем, пока вечером не раздался крик мамы из кухни. Пришлось объясняться. Мама закатила глаза, всплеснула руками и попросила тщательно его вымыть… Это же блохи, глисты, и, конечно же, еще куча всего, он же с помойки… как ты могла?

— Мам, он не долго, честно…

Лере все же пришлось его выкупать. Он сильно дрожал и снова принялся плакать, но уже потише.

Она постелила ему старое полотенце под вешалкой в прихожей, оставила рядом молоко и развернула газету — на случай, если он окажется сообразительным и все же воспользуется ею, а не маминой новой туфлей. Пошла спать, оставив дверь приоткрытой. Свет в прихожей для котенка оставался включен, чтобы ему не было страшно и он не орал, и теперь свет частично падал в ее комнату. Лера лежала в кровати ни о чем не думая, и ничего не чувствуя, кроме усталости…

Какое-то время спустя она ощутила чье-то присутствие в комнате, взглянула в проем двери. Два острых маленьких уха торчали из коридора, не решаясь двинуться дальше.

— Ладно, Ганди… или как тебя там, заходи, хрен с тобой, только не вздумай визжать.

Котенок услышал глос и побежал к ней, однако на кровать попасть самостоятельно не мог.

— Эй-ей, не так быстро! Спи на коврике. Еще сегодня днем ты где был?

Раздались жалобные визги.

Лера недовольно простонала, но все же подняла его к себе на постель. Он мигом влез ей на грудь, свернулся калачиком и уснул, как ни в чем не бывало.

— Как у тебя все просто, да? — спросила она.

И тоже уснула.

С блаженной улыбкой на губах.

— 34

Однако проблемы не дремали.

Математичка решила показать свою власть в полной мере. Не успела Лера усесться за парту, как ей было велено пройти к доске, озвучить и разъяснить некую теорему. Разумеется, она ее не знала, потому что книгу по математике за время каникул ни разу не открыла. А зря. Теперь придеться долго и настойчиво добиваться реванша. Злобная клуша выражала явное превосходство, провожая девчонку ехидным прищуром. Валерия поняла, что просто обязана отыграться. И если зубрежка теорем не поможет, то она придумает другой способ. Но кто-то должен проучить эту старую каргу, забывшую, что она пример и наставник, а не доильная машина для родительских кошельков и расточитель мелких подлостей.

Когда времена заржавели настолько, чтобы учитель — святыня! — мог позволять себе хамство и взяточничество? Неужто с начала начал? И чем, в таком случае, должны были платить Христу?

Платить за оценку!

Вот тебе медалька — самоудовлетворитель для Эго!

А дальше то что? Ну правда. Судьбу ведь не купишь! Все медальки тоже.

Так не лучше ли привыкать изначально побеждать честно? Вот где удовольствие, а?

Но что такое честь и честность, к сожалению, в этом мире мало кому известно.

На английском она весь урок тянула руку, но учительница это демонстративно игнорировала. В глазах читалось пренебрежение.

Вот она — правда жизни! Если ты знаешь предмет на отлично, далеко не каждый учитель обрадуется этому. Ведь тебя же тогда больше нельзя воспринимать недомерком и болваном, и смотреть на тебя так, как смотрит с высоты своего полета ворона на копошащегося в траве червя. Ты же сразу вровень своему учителю становишься. А это что же значит — его знания имеют придел? Он непосильным трудом добывал диплом, а ты так себе — подчитал, подзубрил — и готово? Фигушки!

Как любила разглагольствовать та же математичка: «Бог знает на пять, я на четыре, ты — лишь бы на три!»

О!

Выходит, математичка за достойное вознаграждение владела священной властью возвести какого-нибудь недоумка в ранги «учителя», а то и целого «Бога»?

Англичанка, видимо, с тем же блаженным усердием внушала себе, что она знает на четыре. Но так уж вышло, что Лера знала на пять. И так уж вышло, что она не собиралась занижать свои знания в угоду чужого самолюбия.

Под конец урока учительница сообщила про очень значимую олимпиаду, в которой примут участие все школы города. Ученик, что представит их школу уже отобран. Главный приз олимпиады по английскому — компьютерное оснащение для школы. Она говорила с возбуждением, как если бы точно знала, что эти компьютеры они уже выиграли.

— Это провал, — мрачно заметила Валерия по-английски. — Самое большее, на что ваш ученик может рассчитывать — это шестое место. Отправьте на олимпиаду меня.

Учительница не смогла проигнорировать ее на этот раз. Часто-часто заморгала перед тем как ответить — тоже по-английски:

— Это самый лучший ученик школы. Старшеклассник.

— О чем вы говорите? — перебила ее Валерия. — Какие вам нужны доводы? Вы не слышите моего языка, не слышите произношения? Пытаетесь это отрицать? Какая разница, в самом деле, где и как я сумела выучить английский в совершенстве, если я возьму эти компьютеры? Представьте, какая ваша в том окажется заслуга. Вы же мой преподаватель.

— Английский в совершенстве? — Учительница выразительно повела бровями.

— Ладно. Вам нравится эта роль, я вижу. Но вы должны признать, что мы сейчас болтаем как двое прохожих на Бейкер стрит, уже весь класс разинул рты, и мало кто понимает хоть часть из всего произносимого. Иначе все совсем-совсем не честно с вашей стороны. Но что это вам дает? Задумайтесь. А так мы станем первой школой в городе с компьютерами.

— Мы и так станем первой школой с компьютерами, — отметила учительница.

— Испытайте меня! — В Валерии заговорила гордыня.

— Что? — Женщина возмутилась.

— Дайте мне те же задания, что будут на олимпиаде. И если я не справлюсь…

— Ты не справишься!

— Вы не хуже меня знаете, что справлюсь! И вам это действительно выгодно.

— Нифига себе, — послышалось вдруг из соседнего ряда. — Что они чешут? Валька спорит с ней, что ли?

Лера самодовольно улыбнулась:

— Ну вот, — сказала она все так же по-английски. — Как долго вы собираетесь отрицать очевидное?

Но учительница ничего не ответила, обдав ее неприязненным взглядом. На том урок и окончился.

Но нет. Это было еще не все!

Апогей пришелся на труды.

Вместо идиотской распашонки для куклы, Валерия Черноус, мастер стиля и шика, продемонстрировала спортивную сумку, что шила для Нади (последняя, кстати, пришла в неописуемый восторг от такого подарка).

Увы, трудовичка этот восторг не разделила. Без лишних пояснений, она влепила Лере кол.

От возмущения девчонку даже затрясло.

— Вы с ума сошли?!

— Ты что себе позволяешь? Каким было задание? — раздраженно спросила училка.

— Но я сделала лучше!

— Ты не сделала ничего!

— Не смешите меня. В вашей распашонке два боковых шва, а тут… посмотрите!

— Я тебе за споры второй кол поставлю. Принесла готовую сумку! За дуру меня держишь!

Лера чуть не подпрыгнула.

— Я пошила ее для Фроловой. Так ведь? — Она вопросительно посмотрела на Надю. Та покраснела и сделала вид, что пишет что-то в тетради. — Надя! — позвала Валерия. — Тебе я эту сумку шила или кому?

— Ты ее не шила, Черноус, — постановила учительница. — Сядь, либо еще один кол!

— Ну уж нет! — Внутри все кипело. — Вы незаслуженно поставили мне кол! Я трудилась на выходных, как пчелка. При этом еще и лгуньей выставляете! Спросите, как я шила, это проще простого. А еще лучше поищите логотип фабрики, вы ее не найдете. Другое дело — вот эта вышивка, это мой логотип — ВЧ! — Она помахала сумкой. — По-моему, видно хорошо!

— Этот логотип на сумке Надьки означает «Вонючее Чмо», — ехидно пошутила вечная подлиза класса, не получив даже замечания от учителя. Лера задохнулась:

— Нет, ну это слишком! Дайте мне задание — я просчитаю выкройку, швы, последовательность. Не учиняйте балаган!

Всегда сухое и безликое лицо трудовички налилось кровью, она подхватила, а затем с силой швырнула классный журнал о стол.

— Ах ты, наглость! Я тебе сейчас покажу балаган! Немедленно к директору!

— Первые разумные слова за весь урок! — выпалила Валерия и стремительно понеслась из класса.

Ее раздирало от злости. То, что бездари и неумехи всегда ставят под сомнение чьи-то способности — это ладно. Но когда речь идет про учителя, тут даже мумия выскочит из склепа с возмущениями.

Да, к директору! Немедленно!

Его кабинет находился в другом конце школы, бегать по коридору нельзя из-за дежурных, а до конца урока не больше пятнадцати минут. Она смекнула, что если выйдет через черный вход, сможет проскользнуть по улице и войти с парадного.

Эта мымра с дипломом посудомойки ни за что не поверит, что Лера пошла к директору. Так бы и случилось, скорее всего, в другой жизни. Но Валерия Черноус, знаете ли, тоже не та, что была когда-то. И она не потерпит такой срач по отношению к себе!

Она выпорхнула во двор школы и, пригнувшись, пролетела под окнами. Окна первого этажа находились слишком низко, почти в каждом мелькали изумленные и ржущие рожи, кто-то бесцеремонно тыкал в нее пальцем.

Валерия Черноус где угодно сыщет славу! Хоть забрось ее на необитаемый остров другой планеты.

Когда, прошмыгнув через парадный вход, чудом избежав столкновения с дежурным, она мчалась по лестнице наверх, от горячего своего рвения даже скрестила пальцы, чтобы позорное метание по школе во имя пресловутой справедливости не оказалось напрасным. Дела нужно доводить да конца. Куй, как говорится, не отходя от кассы. И если в этот момент директор где-нибудь преспокойно наворачивает борщи с пампушками, или хлопочет о благах школы вне ее пределов, то Лера попросту «сливает» саму себя, как последний лох.

Вот прямо сейчас и посмотрим, на чьей стороне играет твоя новоиспеченная реальность!

То ли стремление ее было настолько сильным, то ли мольбы жаркими, но на директора она наткнулась ровно в тот момент, когда ворвалась в приемную. Он уже покидал свой кабинет. Секретарь увидев ее, резко вскочила, как хорошо выдрессированная болонка, и даже успела что-то пролаять, но Лера ее не слушала. Она уверенно ступила навстречу директору, поздоровалась и деловито произнесла:

— Я знаю, что шокирую вас своим поведением и своими словами, но мне нужна ваша помощь. — Лера старательно выдохнула, чтобы сдержать «забеганное» дыхание. Лицо ее при этом было влажным и она это ощущала. Застегнутая доверху блузка давила горло, пальцы сами потянулись к воротнику, чтобы расстегнуть его. Юбка от беготни съехала набок, сместив все складки, блузка торчала, готовая вот-вот выскочить из-за пояса. Но Лере некогда было приводить себя в порядок.

Директор округлил глаза, что подчеркнуло его невероятную схожесть с совой, затем молча толкнул дверь своего кабинета, приглашая ее войти.

Не меняя изумленного выражения, частью сильно преувеличенного, он неспешно прошел к своему столу перед двумя окнами, со скрипом опустился в кресло и указал на стул напротив.

— Простите, нет времени рассиживаться, — выдохнута Валерия. — Я прошу вмешательства, потому что вы, как главный судья, без вас нельзя.

— Что нельзя? — спросил, наконец, директор.

— Можно, я объясню вам по дороге? — взмолилась Лера, поглядывая на большие белые часы на перестенке за его спиной. Он нахмуренно оглянулся, проследив ее взгляд.

— Ты почему не на уроке? — последовало затем.

— Выгнали.

— Выгнали? За что?

— Выполнила работу слишком хорошо…

На лице директора, как на лице актера, крайне выразительно проявилось недоверие.

— Я прошу вас, — снова заумоляла Валерия, — это несколько минут. Вы же как Соломон — мудрый и справедливый. Помогите восстановить честь.

— Чью честь?

— Мою, конечно.

Он не спеша, но все же поднялся. Лера поняла, что все еще держит пальцы скрещенными.

Если с виду директор был похож на сову, то двигался как черепаха, — они направлялись в другой конец школы, как в другой конец страны. Валерию не покидало чувство, что он нарочно не торопиться. Отказать ей не смог (все же уловка с Соломоном подействовала), но идти на поводу какой-то школотни и что-то ради нее выяснять желанием точно не горел.

— Это не ты ли была в моем кабинете недавно? Курильщица?

Лера попыталась понять, что он этим хотел продемонстрировать. Что у него хорошая память? Что ей не стоит воплощать в жизнь абсурдную идею, если такова есть? Что девчонка под особым надзором, на особом счету?

— Я не курю, — ответила она. Затем спокойно изложила ему суть проблемы.

Он ничего не говорил больше, пока они не вошли в кабинет труда.

Все повскакивали, в том числе учительница. Женщина с испугом глянула на директора, потом бросила тяжелый взгляд на Леру, и снова уставилась на директора.

— Что у вас произошло? — спросил он.

— Вот, — промямлила трудовичка, — не выполнила задание…

Лера к тому моменту уже принесла несчастную сумку и проклятую распашонку, прихваченную у Нади.

— Это, — положила она на стол учителя плохо сшитые цветные куски материи, — распашонка для куклы. Если бы в ней было хоть что-то полезное, я бы занялась ею с удовольствием. Но вместо этого я сделала вот что. Не шедевр, но, заметьте, сумка практична в использовании и производство ее намного сложнее. То есть задание я выполнила, вот только — усовершенствовала. За что же кол?

— Потому что мы не проходили таких тем, и ты не можешь так шить, — проблеяла женщина, лицо которой налилось красным и синим, и которая предпочитала раздавить Леру собственным ботинком, но вместо этого вынуждена была оправдываться.

— То есть, когда я говорю, что сама все сделала…? — специально не закончила Лера.

— Это неправда.

— Но я могу ответить на любой вопрос касательно моей работы, вы только спросите, — настаивала Валерия.

— Я должна вести урок, а не задавать вопросы про эту сумку.

— Но вы поставили кол своей ученице — не за что, — напомнила Лера, как адвокат в зале суда. — И превратили ее в лгунью. Вы только задумайтесь, — она повернулась к директору, — ребенок сидел два дня за работой, а его за это обозвали, унизили и поставили плохую оценку. И я говорю сейчас, что могу доказать, что не вру, а мне отвечают — сядь на место и умри. Где справедливость?

Трудовичка посмотрела на директора, который стоял перед классом, сцепив руки за спиной, и внимательно слушал. Он ответил кивком, приглашая что-нибудь спросить у девушки.

Она долго думала над вопросами, и все таки что-то спросила. Валерия отвечала уж слишком уверенно, без запинки, на языке профессионала. Это вселяло гордость за свои знания, веру в хорошую оценку. Однако учительница будто не слышала ее.

— Ну что? — спросил директор в конце концов.

— Она не выполнила задание, — как заговоренная повторила трудовичка. Лера чуть не завизжала от новой волны возмущения.

— Но я ведь ответила на ваши вопросы! Чего вам еще не хватает?

— Задана была распашонка, — продолжала учительница с совершенно отмороженным лицом.

— Это смешное задание! Я сделала больше. Это не фабричная сумка, а результат моего труда, и вы только что убедились в этом.

— Ты не выполнила задание, принесла готовую сумку, — процедила женщина сквозь плотно сжатые губы. — Более того, — она повернулась к директору, — сорвала урок!

Валерия тоже повернулась к нему, желая что-то сказать, но невольно осеклась. На нее смотрели, как на преступника, как на предателя родины.

— Это просто недопустимо. — Глаза совы смерили ее с головы до ног и обратно.

Валерия готова была поклясться, что у нее искры посыпались из глаз от потрясения и омерзения. Вот так просто «слить» ее? Нестерпимая ярость сдавила гортань, не дав сказать еще хоть что-нибудь, пусть бы междометие.

По ней будто пробежало стадо обезумевших свиней, успев не только затоптать, но и как следует обгадить.

Как завершение сцены с актом позора и поражения раздался пронзительный звонок на перемену.

Глупая мартышка Лера!

Ты ведь знала, знала, что так будет!

На что ты рассчитывала? Что твое упрямство и святое рвение к справедливости возьмет верх? Что пока ты познавала будущее, училась отбиваться, прошлое успело как-то измениться?

Ты забыла, что такое «не очень удобная правда»?

Испытала свою реальность так испытала!

Лучше бы все это оказалось сном!

* * *

В кабинет, где только что завершился последний урок, Лёня-Федя вскочила, как бык, сметающий лбом все преграды. Ноздри раздувались, едва не выпуская клубы пламени, глаза метали молнии индры, лицо тряслось. Оставалось только лягаться и бить пяткой о пол.

Лера ждала это явление почти что с нетерпением.

Класс разбежался. Она продолжала сидеть на своем месте, когда Леофтина Федоровна не просто подошла к ней, а практически вжалась в лицо громадным тазом. Девушка отклонилась чуть в сторону и молча подала дневник. Она слышала громкое сопение у себя над головой, даже волоски на макушке зашевелились. Запах никотина придавил, как невидимый пласт. Дневник мгновенно был вырват из руки жесткими сухими пальцами.

Леофтина прошла к столу учителя, швырнула дневник, наклонилась, листая страницы, практически выдирая их с корнями, пока нашла нужную, и твердой рукой нацарапала великое карающее послание.

Учительница по языку, урок которой только что окончился, стояла чуть позади, молча наблюдая за происходящим. Она заглянула поверх плеча Лёни-Феди, прочла написанное и с откровенным сочувствием поглядела на Леру.

Вот только давай без этого! От такого взгляда от спокойствия почти не осталось следа. Валерия разрывалась между двумя сильными желаниями: расплакаться или дать волю гневу.

Чертовы гормоны, чтоб вас!

В этой школе есть нормальные педагоги, они достойны высшего уважения, но даже они не могут сохранить общее равновесие.

Дневник врезался перед ней в парту. Какое счастье, что учителям Совдепии не выдавались кнуты и топоры, мельком подумала Лера, сжимая зубы.

Жирной красной прописью — ровной как боевая лента — было вписано: «Родителям срочно прийти в школу на воспитательный час!!!»

Целых три восклицательных знака. Крупные буквы казались выгравированными, пропечатавшись на все нижние страницы.

— Родителям на воспитательный час? Вы их воспитывать будете? — не удержалась Валерия от ядовитого вопроса.

У руководительницы последовала шизоидная реакция, что было, в прочем, предсказуемо. Она резко метнулась вперед, намереваясь ухватить девчонку за плече, но Лера оказалась шустрее — выскочила с противоположной стороны парты. Раздался клокот, затем пыхтение и, наконец, крик:

— Ну все, Черноус! Теперь ты точно вылетишь!

Она придавила девчонку уничтожающим взглядом, но та даже не моргнула. Нежное лицо подростка в этот момент казалось высеченным из камня, глаза блестели холодным бесстрашием. Несколько секунд скрещивались эти взгляды, но в конце концов, руководительница поджала губы, круто развернулась и громовым шагом, от которого сотрясались парты, умчалась из кабинета.

— 35

Герои всегда гибнут. Тем паче в Совдепии.

Валерия Черноус решила стать героем?

Лера ненавидела все происходящее и в том числе себя самое. Она поддалась естественному для нормального человека стремлению отстоять собственную честь. Но отстоять честь перед системой, неуязвимой как бронированные танк? Лера, проснись!

Ты в этой системе — ничто, ноль без палочки. У тебя не может быть своей правды. Или своего права. А требовать его равносильно тому, чтобы принести в школу бомбу и заминировать класс.

Чувство праведного гнева прожигало ее насквозь. Но бессилие лишало надежды.

Все катится коту под хвост. Ее будущее, если оно и есть, рушится у нее на глазах. Она ничего не может сделать.

Все точно так же как и тогда. Те же ощущения, когда она теряла буквально все, но любая ее попытка спасти положение приводила к еще большей потере. Но что она делала не так? Сидеть молча, как мышь, пока по тебе топчутся? Сдавать позиции безропотно? Принимать несправедливость как дань?

Нет, и еще раз нет!

Гори все синим пламенем!

Кто придумал этот чертов мир с его двойными стандартами? С бесконечной ложью, грубостью и насилием? С эффектом стадности, превращающим толпу в колесо титана, безжалостно давящего каждого нового праведника.

Валерию не покидало чувство, что она пытается побороть гигантскую махину, гигантский маятник, гигантскую мельницу. Сраный Дон Кихот! Либо сойди с дистанции, либо жернова подхватят тебя и сотрут в пыль.

Но дух, что жил в ней, не умел сходить с дистанции!

Хотелось поговорить с отцом. Да что там, ладно! — упасть ему на грудь и разразиться чистыми детскими слезами. Ах, как она нуждалась в этом! В отрезвляющей, очищающей разрядке. В его мудром спокойном голосе, в ауре защиты и покровительства. Какое счастье иметь такого отца. Если бы он ей не поверил… Лере осталось бы, наверное, только одно — броситься под машину.

Ему достаточно просто быть, даже если он болен и слаб, и не способен стать надувным матрасом между ней и злобным миром. Зато он как целебный подорожник, поразительным образом заживляющий раны.

Вот что такое одиночество, осознала она с внезапной ясностью. Не физически, потому что вокруг всегда топчутся толпы людей. А морально.

В пустыне безлюдно. В толпе — пустыня.

Если среди тысяч людей нет ни одного, у кого на груди ты мог бы выплакаться, чье слово дает надежду, а поступок — веру, — ты среди мертвого песка, дружище!

* * *

Вместо отца она натолкнулась на Фому.

Жизнерадостный, цветущий — ходячий фонтан с энергией. Он переловил ее у лестницы.

— Простите, что прерываю связь с космосом! — Громко щелкнул пальцами возле ее головы. — Я тебя зову уже минут пять, пол коридора обернулось, но только не ты. Вообще ты знаешь, по-моему, это такое извращение — оборачиваться на чужое имя!

Лера улыбнулась. Ей приятно было видеть этого клоуна.

— Они оборачиваются, потому что кто-то орет. Я задумалась и не слышала…

— Я уж подумал, ты имя свое забыла. О чем так задуматься можно, разведка?

— Мне сегодня пообещали, что я вылечу из школы.

Парень хохотнул:

— Добро пожаловать в семью! Я уже четыре года вылетаю.

— Тебе то что, лоботряс, у тебя есть твоя «Ласточка». А мне в серьезный ВУЗ поступать надо.

— Ты мне расскажешь потом, что натворила. Я тебя хотел с друзьями познакомить.

Он взял ее за руку и потащил по запруженному коридору. Когда они, наконец остановились, перед ней возникла та самая парочка, что вызвала истерику у Нади на танцах.

Лера переловила взгляд Барановской, что отсканировал ее от макушки до пят, вычисляя недостатки и достоинства соперницы. Для таких как эта, подытожила Лера, все — соперницы, но решила не давать спуску и ответила таким же колючим изучающим взглядом.

— Света, — представил Фома. — А это Глеб.

Лера повернулась к парню, что стоял в шаге от нее и внезапно произошло что-то странное.

Резко, без всяческих предупреждений, в голову ударила горячая волна, как раскаленная лава. В одночасье все поплыло перед глазами и удушающий ком возник в горле.

Складка памяти быстро шевельнулась и оттуда, как двадцать пятый кадр, взметнулась, ослепив ее, страшная картина: молодой красивый мальчик, мечта почти каждой девочки… в луже собственной крови… с раскроенным черепом… посреди беговой дорожки…

Она инстинктивно вырвала руку из ладони Фомы и отступила на шаг. Он смотрел прямо на нее… этот мальчишка… мальчишка, что ездил без шлема!

Валерию залихорадило с такой силой, словно через все тело пропустили электрический ток, и показалось, что содержимое желудка ищет немедленного выхода. Такое потрясение могло лишить ее последних сил, отнять весь разум. Ноги сделались слабыми, начинали подкашиваться.

Она вспомнила!

Господи, вспомнила!

И могла просто не пережить этого. В испуге она развернулась и побежала обратно к лестнице. На улицу! Скорее на улицу!

Лестница показалась просто непроходимой, ей словно нарочно преграждали путь, она толкалась на последнем дыхании, предчувствуя страшную истерику или падение. Под конец она готова была драться, и возможно так и делала, потому что постоянно ощущала под ладонями чьи-то бока и спины, кто-то толкал ее в ответ и тогда, не рассчитав силу, она била по чем приходилось. Исчезните! Исчезните все! Где же этот долгожданный кислород?!!

Но и на улице кислорода не оказалось.

В голове шипел раскаленный пар. Валерия добежала до ближайшей свободной скамьи и, рухнув на нее, попыталась взять себя в руки. Что-то было не так с окружающим. Все исказилось и изменилось до неузнаваемости, как при сильном опьянении или отравлении. Она мелко и часто дышала, не в силах сделать продолжительный ровный вдох. Скамья стала мягкой, начала парить над землей. Лера совершенно точно знала, что ноги ее упираются в землю, но это словно были не ее ноги.

Одежда, напротив, стала очень ощутима, показалась невыносимо тесной. Доносившиеся отовсюду голоса звучали разреженно, цвета потеряли четкость, как если бы весь окружающий ее фон сильно размыли в фотошопе. Только солнце казалось ярким, даже слепящим, резало по глазам.

Проведя ладонью по лицу и шее, Лера изумилась тому, как холодны ее пальцы, как сильно они дрожат. Отупело посмотрела на свою руку.

Все как тогда — в тот злосчастный первый день, когда она очутилась здесь! Такое же ощущение полной расщепленности пространства. Она словно вдавлена в него, втиснута, но на самом деле ее тут нет. Это может быть только сон!

Все это не реально. Не реально!

Мальчишка давно мертв!

Холодная дрожь волной прошлась по спине. Кто-то возник в пространстве рядом, бросив тень на ее лицо.

— Что случилось? Лера, почему ты убежала?

Она понимала, что это Фома, мельком взглянула на него и прикрыла глаза. Этого всего нет. Господи, зачем ты мучаешь меня?!! Она ощутила руку у себя на плече и… только по горячим импульсам в животе, похожим на щекотку, знала, что бежит, бежит, бежит. Все остальное не имело осязания, она проплывала, как джипиэс навигатор, потерявший связь со спутником.

Вскоре она очутилась на соседней улице, возле маленького рынка.

При входе на земле сидело двое пьяниц, от которых несло чем-то кислым и нездоровым. Они лениво потягивали пиво и поглядывали по сторонам. Она миновала их, и когда кто-то из них что-то сказал, Лера с ужасом повернулась и закричала:

— Ничего этого не существует!

У бочки с молоком две женщины быстро обернулись.

— И вас нет! Вас тоже не существует! — крикнула она им.

Людей на рынке было мало, но все оглядывались на нее и дико шарахались. Лера бросала резкие реплики, сжимала кулаки и яростно тыкала пальцем в прохожих.

— Этого всего нет, — повторяла она, — это все ненастоящее!

Небольшой торговый ряд заканчивался овощами. Лера остановила глаза на яблоках, узнала продавщицу, зарычала, глядя на нее:

— И тебя здесь нет! Ничего нет!

Кровь свистела в висках, голос срывался. Рядом аккуратной пирамидой высилась капуста, девчонка со всей силы ударила по ней. Головешки разлетелись, попрыгали по земле, как мячи.

— Этого не существует, не существует!

— Ты что творишь? — завопил кто-то из покупателей, хватая ее за руку, но Валерия издала такой страшный рев, что он отпрянул.

— Нужно скорую вызвать, не видите — наркоманка!

— Тогда уж милицию, милицию!

Продавщица, вместо того, чтобы собирать капусту и браниться, ступила к девушке и стала что-то спрашивать.

Но Лера не слышала ее, она продолжала метаться, зацикленно повторяя, что всего этого не существует.

Солнце по-прежнему беспощадно резало глаза. Она с трудом различила выход из рынка, что вел на противоположную улицу, ринулась туда, все так же не разбирая ничего у себя под ногами, словно глаза ее были замылены пеной.

Но только шагнула за ворота, и через узкий тротуар на дорогу, как некая сила быстро и крепко подхватила ее.

Показалось, будто она летит, отброшенная в сторону, ноги метнулись в воздухе, вплотную пролетев мимо огромного автобуса, почти коснувшись его. Валерия обмякла, окончательно теряя равновесие, и когда ее ноги снова коснулись тротуара, они подкосились. Кто-то удерживал ее, и только поэтому она не рухнула.

Эти руки так крепко впивались в нее, что стало больно. Затем эти же руки встряхнули ее, быстро повернули и она уткнулась лицом в чью-то грудь. К щеке прижимались пуговицы рубашки, она с жаром дышала в нее, глотая слезы. Кто бы то ни был, он держал ее слишком сильно. И даже если бы она захотела, то ни за что не смогла бы вырваться (ее ноги, кажется, так и не касались земли). Но она не хотела…

Он действительно держал ее со всех сил, отчетливо понимая, что от этого зависит ее жизнь.

Проходили нескончаемые минуты, но он боялся отпустить ее, и сам старался не дрожать. Она успокоилась, стала легкой, но продолжала беззвучно рыдать. Его рубашка уже промокла насквозь.

И только тогда он стал постепенно отпускать ее, когда девушка уже стояла на ногах, уже практически затихла.

Она подняла к нему распухшее лицо и выдохнула:

— Ты? — Влажные глаза цвета корицы еще не совсем обрели осознанность.

— Ты не видела, что я иду за тобой? — спросил он.

— Это действительно ты?

— Если хочешь, можешь ущипнуть меня.

Кто-то подошел к ним, Лера повернула голову и увидела женщину, которой она разгромила прилавок. Женщина обеспокоено смотрела на нее, протягивая стакан.

— Это газировка…

Фома взял стакан и держал его, пока Лера пила. Вода отдавала содой, но была холодной и до того освежающей, что ее оказалось мало.

— Я принесу еще, — сказала женщина и отошла к автомату, что стоял тут же, в двух шагах, при входе на рынок.

— Тебя автобус чуть не сбил, — тихо проговорил Фома. Она ничего не ответила.

Ей снова подали воду, она снова жадно пила, на этот раз самостоятельно. Каждый новый глоток вымывал сгустки копоти из ее головы. Отдав женщине стакан, Валерия неуверенно посмотрела на нее и извинилась. Женщина печально улыбнулась и ушла.

— Все хорошо? — спросил Фома.

— Я не знаю, — призналась Валерия, продолжая подрагивать. — Но ничего не спрашивай меня, ладно?

— Ладно, если больше не будешь бросаться под автобус.

— Ты, выходит, спас мне жизнь…

— Выходит…

— В Японии говорят… если ты спас кому-то жизнь, ты навеки теперь его господин…

— Мы не в Японии.

— А где же?..

— Здесь…

Ноги Валерии все еще казались ватными.

Фома взял ее под руку и они не спеша побрели вдоль узкого тротуара, мимо окон жилых домов…

Дома слишком близко располагались к улице, казалось, будто идешь по краю комнат, нарушая границы приватности живущих там людей.

Через много-много лет на месте этих старых штукатуренных желтых коробочек появится новострой с высотками и бетонными дворами.

Но пока эти покосившиеся бараки еще стояли, неудобно втиснутые с одной стороны в рынок, с другой — в улицу. Половину тротуара занимали старые клены, широко раскинув ветки над улицей и цепко ухватившись корнями в асфальт. Острые листочки уже распустились, — для них не могло быть ничего другого. Ветки задевали их с Фомой головы. Зеленые сторожи маленьких двориков. Их сметут в один день со всем прочим…

Лера разглядывала себя в отражении окон. Волосы на лбу и висках были мокрыми, выбились из косы и некрасиво торчали, лицо покраснело. Какой ужас постигает тот, кто оказывается перед лицом нервного срыва, — начиная криками и заканчивая вот этой вот физией, — думала она, удивляясь собственным мыслям. Но не потому ли так мало людей способны в критический момент оказаться рядом, протянуть руку, подставить собственную грудь под этот выплеск? Как правило, все бегут в страхе и омерзении. А еще чаще — бросают в несчастного камни. Добить, чтоб не мучился? Дай то Бог, чтобы в момент их собственного срыва, рядом все же оказалось плечо, загородившее от камней.

— О чем ты думаешь?

Валерия туманно взглянула на парня.

— Ни о чем.

Тротуар резко сворачивал влево, но Фома, продолжая крепко держать Валерию за руку, повел ее куда-то дальше через дорогу.

— Это мой бывший детсад, — он кивнул на открытые ворота. — Если нас не выгонят, давай посидим в тени.

Девушка не возражала.

На детской площадке пахло кухней, видимо она располагалась где-то поблизости, и Валерия снова почувствовала легкий прилив тошноты. Но ветерок в тени был нежный и прохладный, они сели на скамью и только теперь парень отпустил ее руку.

Какое-то время они молчали. По ноге Леры стали бегать муравьи, увидев это, Фома подул и они посыпались на землю. Ее это внезапно рассмешило.

Какой все таки мальчишка! А уже жизни спасает!

С трудом верилось, что ее мог сбить автобус. Да, по логике вещей Фома ее спас, но неужели, неужели в этой реальности, в этом сне она могла бы…

Скорее всего, очнулась бы в больнице с тысячью переломов, а еще оказалось бы, что в Совдепии не практикуют обезболивающее и все такое…

Она так тяжко вздохнула, что Фома снова спросил, о чем она думает.

Конечно, ему не все равно. Ему важно знать причину ее помешательства. Но что она могла сказать этому парню? Что не должна тут находиться, что она не та, за кого ее принимают, что встречает живыми людей, которые давно уже покоятся с миром? Что всего этого нет и не может быть?

Фома поднял с земли тоненький прутик и начал погонять настырных муравьев, взбирающихся им на ноги. Этот мальчишка и сам не понимает, что оберегает кого-то, пусть каким бы обычным делом это не казалось. Для него все так просто. Все же, заключила Валерия, способность позаботиться о ком-то еще — особое качество. У большинства оно не работает.

— Что-то напугало тебя? — спросил он. — Я знакомил тебя с ребятами, ты посмотрела на Глеба и поменялась в лице. Я не уверен, но мне показалось…

— Расскажи мне про него, — попросила Валерия осипшим голосом.

— Про Глеба? Ну… Его отец полковник. Тут все ясно, да?.. Он гоняет, как и мы с ребятами, но держится особняком. У него свои механики, свои друзья, отдельный гараж… Но моя «Ласточка» все равно круче. И вообще, с этого то все и началось. Еще год назад его мотоциклы вообще не интересовали. Мы дружим с первого класса, но тут он достал просто! Одеваться начал как я, мотоцикл такой же подавай! Его папаша тоже связи имеет нехилые, но за моим не угнаться. Теперь со своими механиками пытается превратить «Яву» в «Харлей». Смешно.

— Но ты разве не того же добиваешься? — спросила Валерия. — У вас соперничество?

Парень фыркнул:

— Глеб мне не соперник!

— И он ездит без шлема?

— Все ездят без шлема.

— Тебя я видела в шлеме несколько раз.

— Ну, это, во-первых, из-за тебя, — признался Фома. — Да и матери обещал.

— Глеб, значит, тоже участвует в гонках?

— Пока еще нет. Почему ты про него расспрашиваешь? — В его голосе послышалась нотка ревности. — Я чего-то не знаю? Почему ты не говоришь мне, в чем дело?

— Фома, скажи, эти гонки как-то можно отменить? — задумчиво поинтересовалась Валерия.

— С какой стати?

— Например, чтобы кто-нибудь не пострадал…

— Фигня это все! От чего пострадать?

Она не ответила, чувствуя, как разрастается головная боль. Запах жареной рыбы становился просто несносным.

— Я хочу уйти отсюда. Мне нехорошо. Сейчас бы послушать музыку, — она многозначительно взглянула на парня.

— Тогда пойдем, — он подал ей руку. Лера решила, что это лишнее, встала и просто молча пошла вперед.

Фома всю дорогу поглядывал на нее, — то ли ожидая нового взрыва, то ли пытаясь отгадать ее мысли…

— 36

Она сидела на стуле в гараже и, поставив перед собой большую картонную коробку, перебирала пластинки. Фома принес ей чаю, сетуя на то, что сахар опять кто-то выжрал.

— Как раз идеально, я пью без сахара, — кивнула она, поставив чашку рядом на пол.

— И почему я не удивлен? Все не как у людей…

— Я не видела здесь раньше Моррисона, — удивилась Лера. — Ты его прятал, что ли? Это именно то, что нужно!

— Я не все пластинки сюда приношу, знаешь ли.

— Только те, которыми хвастаешься? — Она как ни в чем не бывало подтрунивала над ним, ее голос звучал весело, хоть она и выглядела взъерошено, как будто недавно проснулась. Косу Валерия переплела, но лицо оставалось еще немного опухшим.

Фома поставил пластинку, она попросила его найти «Riders On The Storm».

Запись зашумела раскатами грома и атмосфера гаража мгновенно переменилась, отбросив их куда-то очень далеко.

Это было и прошлое, и настоящее, и будущее. Все и ничего в одночасье.

Словно натянутая пружина, наконец, выстрелила в ее душе. Валерия сладко вздохнула, закрыла глаза и откинулась на спинку стула, как наркоман, принимающий свою дозу. Когда песня закончилась, она попросила пустить ее еще раз. А потом еще.

Все таки хорошо, что в этот момент в гараже больше никого не было.

Лера приоткрыла глаза и сквозь призрачную дымку увидела силуэт Фомы. Высокий, юный и такой стильный в своей «косухе». Он стоял напротив, скрестив руки на груди, с поднятой к губам чашкой и внимательно изучал ее.

— Ты знаешь, о чем эта песня? — спросила она.

— Я понимаю то место, где он поет, что девушка должна любить своего парня.

Валерия хрипло засмеялась и процитировала:

— Мы рождены в этом доме, мы брошены в этот мир, как собака без кости, актер, играющий в одиночестве…

Он задумчиво смотрел на нее.

— А что это значит?

— Наверное то, — ответила она отстраненно, — что все мы что-то ищем, думая, что нам выпала особая звезда. А в действительности, мы воюем с собственным одиночеством. И дорога никогда не кончается, и эти поиски никогда ни к чему не приведут… Живи одним мгновением, потому что… — Лера замолчала. — Потому что и этого когда-то не будет…

Песня доиграла и они продолжали какое-то время слушать тишину. Потом Валерия попросила поставить для нее «Whitesnake».

— Не представляю, как можно жить без музыки, — заметила она печально. — Есть люди, которые совсем не слушают музыку. Это душевная инвалидность! Ты можешь книг не читать, не любить спорт, не интересоваться политикой, не иметь хобби. Но не слушать музыку — все равно что не выпускать на волю свою внутреннюю птицу, запереть ее на сто замков, а ключи утопить в океане!

— Я вообще думаю, что эту самую птицу они и топят в океане. А клетку оставляют для себя… Какая отрава, — скривился Фома, допивая чай. — Ты извращенка, если пьешь это без сахара!

— Отрава то, что ты называешь чаем, извини. Даже без сахара не лезет. В следующий раз, когда будешь отправлять отцу список прихотей, впиши туда хороший цейлонский чай, не пожалеешь.

Он изумленно вздохнул:

— Откуда в тебе столько всего, что в одну голову не уместиться?

— Лучше тебе не знать, — ответила она с налетом горечи.

— Почему? Что не так с тобой? Про Марс я уже знаю, что еще?

Валерия сделала вид, что не слышит его расспросов, продолжая копаться в пластинках.

— Тебе непременно следует раздобыть «Joy Division» и «The Cure». Не имею ничего против выдающихся личностей из твоей коллекции, но, боюсь, они не зажгут твою ракету так, чтобы можно было долго и упорно рвать небеса.

— Ты выражаешься как чокнутый поэт!

— Так и есть! Сам посмотри, — она кивнула на стену гаража, где висела на гвозде его белая школьная рубашка. — Кто б еще так сумел? Ею теперь ворон пугать, когда все сопли высохнут.

— В нашем ЦУМе таких еще много, ты если что — обращайся.

Лера затряслась в беззвучном смехе. Здорово, что мальчишка за словом в карман не лез. Для нее это было сейчас лучшим лекарством наравне с музыкой.

— Элис Купер? Неожиданно! Дедушка Мэрилин Мэнсона откопался в твоей коробке…

— Дедушка кого?

— Это я вслух мечтаю, не обращай внимания!

Валерия все азартнее рылась в пластинках, как в коробке с новогодними игрушками, нуждаясь в хорошей психологической разрядке, а посильно это лишь очень, очень хорошей музыке.

— Дэвид Боуи! Ну наконец-то, не одним металлом, значит, кормимся… Ты, кстати знаешь, почему у него глаза разного цвета?

— Читал, что он марсианин. Твой родственник, стало быть.

— Родственник-родственник… Только по глазу он получил тут, на Земле, от лучшего друга. За то, что увел у него девчонку.

— Ну так и поделом.

— Поделом, говоришь? Ну-ну. А про Патти Смит ты когда-нибудь слыхал?

— Это та девчонка?

— Нет, балда… Это певица. Очень крутая тетя в роке… Странно, что до тебя не дошли ее пластинки… Даже Боба Дилана нет, беда какая…

— Дилан есть, — воскликнул Фома. — Только дома.

— Принеси обязательно, давно не слушала…

— Откуда, правда, откуда? — Он не переставал изумленно трясти головой. — Если половина из того, что ты тут бормочешь не выдумка, тогда как ты можешь знать столько музыки?

— Ну… скажем… — Валерия задумалась. — Однажды меня здорово просквозило этим всем. И вот теперь я им болею…

— Я уж не знаю, чем ты там болеешь, но, похоже, это всерьез.

— Всерьез, всерьез и надолго, — приняла она очередной укол. И тут же вскинулась: — Майкл Джексон?!! О, Боже, держите меня семеро! Откуда это здесь?

— Это не мое! — быстро среагировал мальчишка.

— Ну, конечно! Надеюсь, я не найду здесь Леонтьева и Ротару! Тут байкеры тусят или кто? Песен из «Электроника» никто не прячет?

Фома по-девчачьи захихикал. Лера продолжала в том же духе:

— Совать попсу в одну коробку с роком — это саботаж, который нужно расследовать — и виновного казнить!

— Мы прибьем его сожженное чучело над входом, — пообещал Фома.

— Хоть бы перебирал свои сокровища…

— Класс, теперь есть кому меня вычитывать!

— Да, тебе повезло.

— Может, тогда и пыль протрешь?

— Может, заткнешься?

— Но ты же начнешь тогда с собой разговаривать, — парировал он, давясь смехом.

— Я заметила, что ты любишь музыку вроде «Iron Maiden» и «Black Sabbath», — сказала она уже серьезно, — хотя твои ровестники едва до «Procol Harum» доросли. Я знаю почему… Байкером так просто не становятся. Как и рок-музыкантом. Live fast, die young? И предстоящие экзамены в школе уж точно занимают тебя меньше, чем гонки.

— Мне кажется, или эти гонки занимают не только меня? — поинтересовался Фома, неожиданно помрачнев, уселся за руль своего мотоцикла и закурил.

— Я только хотела сказать, что это опасный спорт…

— Жизнь вообще опасна! Можно угодить под автобус, например, — он выразительно посмотрел на нее.

Лера отодвинула от себя коробку с пластинками, откинулась на стуле и смерила его пронзительным взглядом.

— Ты многого не знаешь!

— Ты же мне не говоришь!

— Тебе это не понравится.

— А ты меня проверь, — сказал мальчишка с вызовом, щурясь из-за дымящей во рту сигареты. Лера сжала зубы и отвернулась.

— Черт, не заставляй меня воспользоваться привилегией, что дает эта японская традиция.

— Мы не в Японии, — отрезала она.

— Я уже начал жалеть об этом. — Он резко оттолкнулся, вывернул руль, и почти наехал на нее передним колесом мотоцикла. Она бросила на него предостерегающий взгляд.

— Фома, я сейчас уйду!

Он какое-то время молчал, выпуская крупные сизые кольца, и все так же не сводил с нее пристального взгляда. Валерия встала и отошла, чтобы не дышать дымом.

— Ты знаешь обо мне практически все, — заговорил парень через минуту. — Сама при этом — ходячий ларец с сюрпризами. Постоянно говоришь какими-то загадками. Трудно представить, что у тебя на уме, ты совершенно непредсказуема! Ты кажешься мне порой какой-то нереальной. Как эксперимент. И еще меня не покидает подозрение… что ты не с Марса, что на самом деле ты с Луны!

Валерия обернулась и бросила в него какой-то тряпкой. Он едва успел пригнуться.

— Вот видишь, — крикнул Фома. — Никогда не знаешь, что ты сейчас выкинешь.

— Лучше молчи, здесь много тяжелых предметов! — предостерегла она.

— Вот так живешь и не знаешь, что мимо тебя ходит какая-то малявка с веснушками, а в ней сам черт сидит!

Лера закрыла лицо руками:

— Какие еще веснушки?

— О, поверь мне, те самые, — загоготал мальчишка. В него полетела кружка с недопитым чаем, Фома пригнулся, но, просвистев над головой, она все же успела его облить, ударилась о стену гаража и загремела где-то в коробках с инструментами. Он угрожающе ткнул в девчонку пальцем, вытряхивая ворот:

— Никогда в жизни больше не угощу тебя чаем! Будешь умолять — воды не дам! Где ты взялась на мою голову?

— Это я где взялась? — огрызнулась Валерия. — Куда не повернись — кругом Фома!

— Ну, знаешь! Тянет меня к этим твоим загадкам…

— Правда? — Она скрестила руки и деловито вскинула подбородок. — Втрескался, значит?

— Что? — возмутился мальчишка.

— Ой, только не надо делать такую рожу, вроде я двухголовая ящерица! Притащил свой байк ко мне знакомиться. — Валерия изобразила Фому верхом на мотоцикле. — Я такой крутой, детка!

— Я действительно крутой!

— Видела, перед малышней.

— Это мы еще посмотрим, когда я гонки выиграю, — пообещал он.

Вся игривость и адреналин, что так кстати вспыхнули в ее молодой крови от этой перебранки, столь же резко сникли, неприятно царапнув живот. Фома заметил эту внезапную перемену.

— Ты меня доконаешь, — покачал головой.

— Ты считаешь эти гонки безопасными? — спросила Валерия.

Он хмыкнул, давая понять, что это даже ежу известно.

— Можно сделать так, чтобы Глеб не участвовал? — поинтересовалась она.

Фома слез с мотоцикла. Пластинка доиграла и он пошел ее переставлять. К тому моменту, когда он повернулся, лицо его посуровело и показалось еще смуглее, черные как угольки глаза заблестели.

— Не понимаю, почему все девчонки от него голову теряют. Обычный пижон!

— Фома, ты сам нас сегодня познакомил…

— Значит, это из-за него?

— Фома, не разочаровывай меня, пожалуйста, не болтай чепуху.

— Но ты же мне ничего не говоришь! — Он тяжело дышал, сжимая губы. — Интересно, если бы тебя спрашивал Глеб, ты бы ему все рассказала?

— Фома, я не понимаю, что ты хочешь от меня? Что я должна тебе рассказать?

Парень резко шагнул к ней:

— Почему тебя так интересуют эти гонки? Почему Глеб не должен участвовать? Сначала я думал, ты не хочешь, чтобы я участвовал в них, но я ошибся. Почему ты так странно себя ведешь?

— Потому что я из будущего!

Он равнодушно повел плечами:

— Я это уже слышал.

— Хорошо, — предложила она. — Давай пари!

— Какое еще пари?

— В этом году у «Whitesnake» выйдет пластинка, равно которой у них еще не было.

— Неужели? И как же она будет назваться?

— Так и будет — «Whitesnake»!

Он насмешливо вскинул бровь:

— Вот так дела!

— Да, и ты должен все свои связи подключить, всю вселенную перевернуть, но достать эту пластинку.

Парень прикинулся изумленным:

— А что так?

— Потому что она войдет в историю.

— «Whitesnake — Whitesnake» войдет в историю? — он продолжал насмешничать.

— И тогда посмотрим — вру я или нет.

— И в чем же пари?

— Если такой пластинки не будет, значит, ты прав, и таких врух еще свет не видел. Но если пластинка выйдет…

— И что тогда?

— Ты больше не выкуришь ни одной сигареты за всю свою жизнь!

— Ясно, — прыснул мальчишка.

— Что именно тебе ясно, друг мой? — спросила Валерия.

— Курить я буду до последнего своего часа.

— Я бы на твоем месте не зарекалась…

— 37

— …Когда мне кажется, что дальше просто некуда — сознание снова делает пируэт. Каждый раз это выше моих сил, понимаешь, придел приделов…

Пожалуй, то был самый длинный ее рассказ.

Отец выслушал, ни разу не перебив.

Валерия сидела на своей кровати, повесив голову, и бессмысленно смотрела в пол. Ее голос совсем ослаб, она чувствовала сумасшедшую усталость и безразличие ко всему. Веки все еще оставались красными, контрастируя с бледностью на юном, измученном от переживаний лице.

Выдержав паузу, тщательно все обдумав, отец, сидевший рядом на стуле, заговорил:

— Я не знаю откуда взялся этот парень, но я бы с удовольствием пожал ему руку. Он не растерялся и не бросил тебя. Это достойно уважения. Ты должна пригласить его к нам.

— Что? Нет! — запротестовала Лера. — Как ты себе это представляешь? Он же влюбляется в меня. А мне это совершенно не нужно.

— Я не говорю сейчас о том, чтобы флиртовать с ним или давать какую-то надежду, — пояснил он. — Ты говоришь, что в прошлой жизни не знала его, но теперь он есть. И не просто есть — он спас тебе жизнь! Валерия, неужели ты не понимаешь, что могла погибнуть, или еще хуже — остаться калекой?

— Нет, не понимаю, — ответила она. — У меня уже нет сил, чтобы злиться и плакать. Как, скажи, можно верить в то, что все это происходит на самом деле, что это не сон?

— Ты чувствуешь боль, — заметил отец.

— Во сне мы тоже чувствуем боль! Я не знаю, я не понимаю, как это все может быть реальным, — она с усилием терла виски. — И в то же время… другой реальности нет, кроме этой. Сны сменяют друг друга новыми сценариями, новыми ролями, а здесь как в замкнутом круге! Я хочу только одного — чтобы все это прекратилось! Я хочу свою жизнь обратно!

— Но это и есть твоя жизнь! Как ты не понимаешь? — строго спросил отец. — Это странно, это пугает, это похоже на сон, но прекрати паниковать. Валера, ты же не одна. У тебя даже этот мальчишка есть. Прийми факт — ты оказалась в прошлом. Это уже происходит. Потерять голову равняется погибели. Если ты боец, значит, борись!

Он говорил очень эмоционально, Валерия не помнила, когда еще видела его таким озабоченным.

— У всех твоих проблем один корень. Гнев подавляет волю.

Она непонимающе моргнула:

— Гнев?

— Именно гнев, — повторил он с ударением. — Не имеет значение, насколько человек умен, талантлив или образован — гнев лишает всего! Терпением проверяются избранные, как золото в горниле, очищенное семь раз! Не помню чьи это слова, но они бесценны.

Валерия не знала, что ответить.

— Послушай… Я натворила много ошибок в прошлом, я с успехом множу их и сейчас. Но никто ведь не идеален! Оказаться в один прекрасный день в собственной юности, не зная до конца, какой кавардак твориться в той, другой жизни… выходит, что ее попросту больше нет! Я умерла!

— Ты не слушаешь меня! Все верно — той жизни больше нет, есть только эта. Но чтобы что-то исправить, нужно понять свои ошибки. Это обязательное условие. Я слышал от тебя грандиозные признания, твой ум наполнился ясностью, и все только потому, что ты обрела честность перед собой. Это именно то, что ты потеряла в прошлой жизни. Ты придумала какого-то супергероя — и все время пыталась им стать. Но все рухнуло — и ты завопила о справедливости. Если ищешь правду, то ищи ее до конца.

— Черт, я правда не понимаю, к чему ты ведешь, — простонала Валерия.

Ее вид вызывал жалость, она видела это по лицу отца, — все же одно дело знать, что перед тобой взрослая женщина, и совсем другое — видеть заплаканного подростка, родную дочь. Она и сама чувствовала себя мелкой, скомканной, совершенно раздавленной. Ее сознание пережило слишком много потрясений за один день, и возможно именно поэтому ей трудно было постичь его слова, но Лера понимала, что если бы отец не считал этот разговор важным, он бы его не начинал.

Он смягчил строгий тон и продолжил чуть медленнее, стараясь подбирать слова:

— Я хотел напомнить, что тебе выпала особая участь. Ничего не происходит просто так. Какому отцу выпадает возможность узнать будущее своего чада, его характер? Кем бы ты не пожелала стать, мне нравится твоя целеустремленность… Ты открыла мне свои слабые стороны, ты признала их. Валерия, я повидал эту жизнь и могу сказать точно: не важно в каком времени живет человек, но если он способен находить свои слабые стороны — он велик! Именно знание своих недостатков делает из биомассы личность!

Пока моя дочь не проснулась в одно прекрасное утро другим человеком, я сам был другим. Я не думал про будущее. Но жить прошлым страшно, Валерия! Знать, что ничего не можешь исправить — страшно. Но что мы можем? Что остается, кроме этой пытки?

Любую проблему можно сделать бесконечной, нерешаемой! Любую неудачу превратить в злой рок. Упасть как можно ниже… Нет хуже врага для человека, чем он сам! Ты понимаешь, о чем я говорю?

Валерия кивнула:

— Ты здорово мыслишь…

— Сейчас и мое будущее меняется. Конечно, у меня есть что сказать по этому поводу. Я и так слишком долго молчал. Но сейчас я хочу подвести к тому, что наиболее важно для тебя, Валерия… Если мы не слепы, а ум не закрыт гордыней и мелочью, мы способны развивать в себе невообразимые качества. Вся эта мешанина из тревог, обид и недовольства — лишь следствие гнева… Нетерпеливый полководец — гибель для армии. В обычной жизни мы тоже теряем целые армии — возможностей, шансов, которые никогда не вернуть. А все только потому, что в нужный момент нам требовалось усмирить сердце и успокоить ум, а не поджигать запал. Выпущенную ракету на станцию не вернешь — сожалей хоть всю жизнь!.. Я говорю слишком объемно, ты устала, я вижу. Но я должен был сказать тебе это еще вчера или позавчера. И сегодня ты бы не оказалась в такой ситуации. Все же — не каждый день твоя дочь является из будущего…

Валерия улыбнулась.

— Мне нравится, как ты говоришь, пап. Я готова слушать без конца. Ты даже не представляешь, какой бякой я себя чувствую, думая, что имела эту возможность всегда. И не знала о ней.

— Может, имела, — заметил он пространно, — а, может, нет. Обстоятельства изменчивы. Одна и та же вещь выглядит совсем иначе под новым углом. Окажись ты снова в будущем, на все смотрела бы по-другому.

— Это как в виртуальных гонках, знаешь? Пока ты вертишь руль — сердце колотиться, ты весь в напряжении, не различаешь знаки и повороты, машину заносит… Игра окончилась — отчетливо помнишь все свои ошибки.

— Это я и пытаюсь тебе сказать. Игра окончилась. Ты должна принимать действительность, как дар. Считай, что до этого ты писала черновик. Но теперь тебе нужно написать свою судьбу правильно, Валерия.

— Я знаю, что нужно делать! — Она решительно посмотрела на него. — Я здесь из-за этого мальчика — Глеба! Все именно так, как я тебе и рассказала. Мои нынешние баталии с учителями, очевидно, послужили сильным стрессом, и когда я его увидела — я все вспомнила! Это было до того жутко, что я думала, не переживу!

В тот вечер — самый последний мой вечер — я дошла до черты. Ничего не ждала от жизни. Да, я признала свое поражение! Осталось только поставить жирную точку. Ох, не смотри на меня так! Я действительно находилась в той ситуации и в том состоянии, когда другого уже не дано. Вся моя жизнь стояла перед глазами, как бездарная пьеса, написанная алкоголиком…

Один случайный эпизод: мальчишка на мотоцикле, глупый подросток, которому выпендривание казалось важнее жизни. У него не было шлема. Он напомнил мне случай из детства…

Кто-то сказал про гонки, мои одноклассники пошли смотреть, мне тоже стало интересно. Но только мы пришли… все что мы успели увидеть — полетевший кувырком мотоцикл! Одна секунда — и ужас! Ужас охвативший всех на стадионе! Я помню, что испугалась и убежала. Потом были похороны, вся школа в трауре… Девочки ходили синие от слез…

Не знаю, может, я всю жизнь носила это в себе. Наверное, периодически вспоминала. Мельком. Но все же. Мне было искренне жаль красивого мальчика. Сколько перспектив впереди! И такая нелепая смерть!

И в тот вечер я думала о нем. Думала о том, что одни погибают на старте жизни, а другие свою жизнь превращают в дерьмо. Что куда правильнее было бы даровать жизнь ему. А не мне…

Таким было мое последнее желание!

— 38

— Помнишь сказку про Цветик-Семицветик? — спросил отец. — Девочке был дарован цветок, каждый лепесток которого исполнял любое желание. Колоссальная возможность! Ей были доступны настоящие чудеса. Но что она сделала с цветком вместо этого? Загадывала желания — одно глупее второго. И так дошло до того, что из семи лепестков остался один. Девочке было скучно, никто не хотел с ней играть. Только один мальчик, что сидел на скамье был не против. Но незадача — он не мог ходить. И вот ее последний лепесток оторван для того, чтобы мальчик выздоровел. Не имеет значения, если это продиктовано эгоизмом. Важно только одно — ее последнее желание! Именно то, каким оно было и спасло девочку от последствий ее вздорного поведения. Этот цветок, Валерия, — наша жизнь…

— А я — та самая девочка! Вот почему мне пятнадцать. Через две недели состоятся гонки. Ты был прав, повторяя, что мне дали второй шанс. Теперь я понимаю это, хоть еще не до конца свыклась с самим фактом. Предупредить мальчишку, предотвратить трагедию — вот что важно. Его жизнь в обмен на мой новый старт.

— Только не жди, что все будет просто, — предостерег отец.

— Я осознаю груз ответственности. Я не подведу, — ответила она слишком легко. — Уже завтра я что-то придумаю.

— Завтра нужно идти с родителями в школу, — напомнил он.

Валерия закатила глаза.

— Проще спасти жизнь незнакомому мальчишке, чем получить честную оценку!

— Ты с истязательским упорством идешь на таран с поездом. От столкновений лоб в лоб не выживают. Об этом я пытался сказать тебе с самого начала…

Она пожала плечами:

— Именного здесь я и не могу взять в толк. Я же тебе все рассказала. Кто прав?

— Вопрос не в том, кто прав. Кто мудрее?

— Папа, пощади… У меня сейчас либо голова лопнет, либо инфаркт случится, — запричитала она. — Ты считаешь, что на бесчестных людей нужно закрывать глаза? А если от их лицемерия зависит твоя жизнь?

— Нет, не закрывать глаза, — поправил он. — Но не бежать на встречу поезду. Вспомни, удар по касательной — это шанс выжить. Если удар неизбежен, пусть он будет минимально опасным. Я все объясню, не нервничай. Тебе всего лишь нужно посмотреть на обстоятельства с другого угла.

К примеру, эта сумка. Ты все сделала как спец, можешь похвалить себя. Но учительница права — задание было другим. Это все, что ее волнует. Как она может оценить твою работу, если ее фактически нет? Шей хоть сто сумок — для кого угодно, но есть система образования, и ты можешь оспаривать ее тысячи раз, но пока ты в этой системе — ты ее не перескочишь.

— Я не собираюсь подчиняться системе! Надеюсь, ты не в этом видишь мудрость?

— Позволь мне закончить. Не хочешь — не подчиняйся. Но делай это разумно!

Пошить эту нелепую вещь, как ты заметила, проще пареной репы. Зачем же ты сама все усложняешь? Хочешь поломать систему? Отлично! Сшей ее так, чтобы другой такой не существовало.

Вызывать на поле сражения директора в роли судьи? Ты представляешь, как это выглядит в их глазах? Мало того, что ты оспариваешь систему, ты пытаешься ее переделать. Смоделировать под себя. Но завтра кто-то последует твоему примеру… Какая это уже будет система? И у них это в мозгу как на трафарете отпечатано. Ты учиняешь бунт, раскачиваешь лодку. Тебя следует немедленно пресечь. А права ты или нет… хммм… Все равно, в чем состоит твоя правда, ее для них не существует. Все что ты можешь — погубить себя в непосильной борьбе. Либо одержать верх, но другим путем.

— Дай передохну, — взмолилась Валерия. — Мне никогда еще не было так трудно. Я стараюсь понять то, что ты говоришь. Но это просто взрывает мне мозг! Я знаю, что ты прав, ты не можешь шутить такими вещами. Но мне трудно освоить эту грамоту. Если меня не воспринимают, пытаются слепить из меня искусственный имбицыл, мне что же — принимать это как должное?

— Нет, конечно. Но не идти на таран. Чувствуешь разницу?

— Нет.

— Ладно. Ты предвидела такую реакцию? Ответь честно, — попросил он.

— Еще бы. Я что же — впервые сталкиваюсь с системой?

— Но тогда я спрошу еще раз. Зная, что этот поезд не остановить, зачем ты бросаешься на него грудью?

— Черт! Кто-то же должен показать этим шутам…

— Им все равно! Ты всего лишь поломанная игрушка. Ты вызываешь только дикое призрение, и желание если не починить тебя, то максимально обезвредить… И что ты делаешь? Позволяешь гневу выплеснуться наружу. И на физическом уровне ты ощущаешь удовлетворение, но надолго ли? За этим следует новая вспышка, ведь никто и не думает тебе уступать. Возникает война. Ладно, если одна. Но твоя привычка вспыхивать гневными атаками превращается в черту характера. А характер, как говорили древние, — это судьба!

Сколько войн ты готова затеять в последствии, зная наперед о безвыходности?

И все, Валер! Ты теряешь способность обдумывать свои ходы. И даже если обдумываешь, то не можешь их выполнить. Если твой противник знает про такую твою особенность, ему ничего не стоит ликвидировать тебя. Я удивляюсь, что столько лет ты делала успешный бизнес. Значит, не всегда и не во всем допускала ошибки, и талант твой поистине стоящий. Тем не менее это случилось, ты сама признала — крах оказался неизбежен.

Эту ошибку веками повторяют самые благородные и горячие сердца. Доблесть без мудрости похожа на ретивого коня, что перепрыгивает препятствия ровно столько, сколько хватит сил. Но однажды он выдохнется и все таки поломает ноги…

— Ты сейчас говоришь про хитрость? — спросила она.

— Дорогая, хитрость — это обман. Мудрость — стратегия. Это война без потерь.

Лера обхватила голову руками.

— Вот только я не Далай Лама, я не знаю, как быть мудрой… Темперамент не тот.

— Чушь. Темперамент… Почему, думаешь, я поверил, что ты из будущего? Кто такая Валя я знал, но кто такая Лера? Две совершенно разные девочки. Как Эго и Контр-эго. Подобные перемены в человеке если и происходят, то постепенно, много лет. Но когда вся разница вот так сразу, внезапно…

— Да, да, — проворчала Валерия, — является монстр. Но ты же не думаешь, что я могу откатать все назад?

— Нет, сознание как могучее дерево, ему не стать снова молодым побегом… Но изменить можно многое.

— Если бы все было так просто, как на словах, — вздохнула она.

— Что ж, победа редко бывает простой.

— Мне кажется, или у меня глаз дергается?

— Кажется. Тебе нужно отдохнуть. Сегодня я позабочусь про твоего кота, но завтра ты должна сделать это сама.

— Черт, я забыла о нем! Вот уж не было печали…

— Я говорил, — напомнил папа, — он поможет тебе с выработкой терпения.

— Господи, что ж оно так непросто все? — Лера упала лицом в подушку.

— Невозможно создать что-то без жертв, — сказал отец, уходя. — Время и усилия — это неизменная и наименьшая цена, которую мы платим…

— 39

Радио молчит. И вообще кажется не происходит никакого шевеления в доме. Вялое утро вторника, или понедельника, или любого другого безотчетного дня, затерянного в старом календаре на гвоздике.

У бойко полыхающего всю неделю небесного прожектора сегодня сели батарейки — ни одному лучику не осталось места для лазейки в просторную хмурую комнату.

Мама поставила сытный затрак на стол, до которого у Леры не созрело охоты этим утром… Оно и понятно! Тут в пору жрать гвозди, запивая смолой, давясь безысходностью и смятением.

Мы марионетки в руках судьбы. Каждому она раздает роли: кто-то становится трусом, а кто-то героем…. У нас у каждого ведущая роль, но сценарий и декорации задает судьба.

Какой бы шанс она нам не сулила, как бы щедра не казалась, но ты ничего не достигнешь без усилий…

Лера размышляла о том, что слишком резко стала взрослой, что нельзя взрослеть так стремительно. Это именно то, что переживали позже ее дети, то, что она не смогла в них увидеть, помочь им остаться детьми, учиться, ошибаться, принимать решения…

Но она сама не училась на своих ошибках. А слепой для слепого — хреновый поводырь!

Проблема взрослых в спешке. Они вынуждены все решать без промедления, независимо от того верно это или нет. Ответственность, мать ее!

Но — некогда витать в эмпиреях. Нужно готовиться к новому дню.

Валерия умылась, почистила зубы, заплела косу и стала одеваться.

В своей комнате родители около получаса что-то обсуждали. Подавив неприятную убежденность, что говорили именно о ней, Лера с деланным равнодушием перебирала книги на полке, пакуя школьную сумку.

Когда родители вышли из спальни в коридор, она обернулась, поглядела на них через открытую дверь и чуть не выпустила сумку из рук.

Мама надела свой новый костюм, тот, что сшила для нее ее талантливая дочь. Волосы красивыми завитками спускались на плечи. Шелковые чулки и небольшой каблук придавали особую стройность ее ногам. Валерия учащенно задышала. Грета Гарбо лучших времен! Ничего общего с затравленным сутулым бухгалтером в бесформенном жакете, с нелепым узлом на затылке. Даже глаза казались ярче и больше, — такие же в точности как у Леры — цвета корицы. Лицо выглядело молодым, румяным.

Отец в парадном костюме майора. У Валерии защекотало под ложечкой. Он не надевал его с тех пор, как ушел в отставку!

Господи, какая красивая пара, подумала она, с трудом удерживая прилив эмоций. Что значит видеть их такими! Молодыми, красивыми!

С силой прикусила губу, думая, что это поможет. Книжные герои всегда поступают так, чтобы совладать с чувствами. Фигня! Не работает. Нос становится мокрым.

Возможно отец успел понять это, расколол напряжение:

— Ты готова?

Она кивнула.

— Тогда пошли.

* * *

Машину он заводил редко. Не возникало необходимости. Мама предпочитала ездить на работу автобусом — так экономичнее. Валерия даже забыла, что у них есть новенькая красная «Лада». Это, само собой, не «Бентли», не «Мерседес» и даже не «Тойота», но все таки это машина. Как можно иметь машину и не пользоваться ею?

Она ничего не спрашивала, доверившись отцу, но все выглядело так, словно их пригласили на банкет, а не на воспитательный час к директору школы.

Чувство, что ее перемололи беспощадные жернова все еще не покидало, страх перед будущими испытаниями лишал амбиций. Но в тоже время — что-то дикое, жгучее рвалось из скважин души, наполняя решимостью идти вперед во что бы то ни стало.

Как будто они участвовали в кино. Вот въезжает в кадр машина, вот они выходят, вот идут — почти торжественно: отставной майор в мундире, Грета Гарбо, и девушка невысокого роста, резиновыми шагами плетущаяся рядом — коса на плече, веснушки на носу, щеки розовые. Жарко.

В школе — прохладно. Но воздух спертый. Лера потрогала воротник — блузка расстегнута на две пуговицы.

Она провела родителей к кабинету директора, и когда собиралась войти, папа повернулся и сказал:

— Ступай на урок.

— Но…

— Тебе здесь не место. Воспитывать будут нас, забыла? — и неожиданно подмигнул. Пока Лера приходила в себя, родители уже исчезли за дверью приемной.

Загремел звонок где-то прямо над головой. Она прижала нос к двери. Ничего не слышно.

Подождала. Поскребла засохшую капельку белой эмали на ручке. Потянула ее на себя.

Образовалась совсем тонкая щель, пахну́ло бумагой. Затем показалась полоска боковой стены. Стало видно крошечную часть приемной, часть двери в кабинет директора. И когда дверь уже открылась наполовину, Лера поняла, что секретарши нет на месте, — и быстро вошла.

Голоса практически неразличимы, только приглушенный гул. Это папа говорит, без сомнения, — его чистый глубокий голос никогда не повышался, но когда было нужно — звучал очень твердо.

Она прижала ухо к двери. Все равно не слышно. Вспомнила, что там двое дверей. Очень осторожно приоткрыла одну и тихо подтолкнула вторую. Зазор не больше швейной иглы.

Голос папы:

— Наталья, встань на минуту. Я хочу, чтобы вы посмотрели на костюм. Валерия сшила его на этих каникулах. Вы, конечно, могли бы усомниться, и лично ей на слово не поверить, ведь далеко не каждая школьница сумела бы так. Но мы здесь, и можем это подтвердить. У нашей дочери большие способности к шитью…

Что-то шаркнуло у двери приемной и Лера быстро выпрямилась, поджидая в любую секунду появления секретаря. Прикрыла дверь и уселась на стул под стенкой. Но никто не входил. Поглядывая на часы и выбивая неровные ритмы подошвой о ножку стула, она выждала несколько вечностей, и снова вскочила, влипла в дверь.

— … ее дисциплина желает лучшего, — сообщал директор.

— Дисциплина? Дисциплина основывается на сознании того, кто ты есть, чему служишь или подчиняешься. Другими словами, какая лежит на тебе ответственность. Первый принцип дисциплины — не только воинской, а общечеловеческой — соблюдение морали! Вам, конечно же, это известно. — Тон отца оставался ровным. — Это психологические качества, которые прививаются старшими по уставу, в том числе — наочным примером. В данном случае — педагогами… Это уважение личного достоинства подчиненного, умелое сочетание мер убеждения, принуждения и воздействия коллектива. Особенно последнее…

— Вы правы. Но педагогическое воспитание несколько иное… — директор попытался его перебить, но отец продолжал:

— Нисколько. Давайте сравним. Чем отличается примерный ученик? Тот, родителей которого не приходится вызывать в школу. Я говорю сейчас не про успеваемость, не про оценки, как вы поняли. Так что же такое — примерный ученик? Он тих, покладист, беспрекословно исполняет заданное? Верно?

— Ну… да…

— Он понимает, что хорошее поведение даст ему если не самый высокий балл, то хотя бы проходной. За этим следует переход из четверти в четверть, из класса в класс. И так далее.

— Ну… да…

— Так же выполняется и служба в армии. Самые лучшие показатели отнюдь не физические. Но знание устава и способность четко исполнять указания старшего по званию — залог успешной службы. Как видите, между учеником и солдатом особой разницы нет. Более того, дисциплинированный ученик — это в будущем дисциплинированный солдат. Вы согласны со мной?

— Согласен…

— Вот видите. Представьте теперь, что капитан, которому поручено воспитывать юных орлов, собственным строгим примером демонстрировать волю, направлять и курировать — сам нарушает правила. К примеру, поощряет рядовых, способных принести ему некую материальную выгоду и унижает способности других, хотя они могли бы пригодиться службе. А в тех случаях, когда солдат умеет поддержать сослуживца, подставить ему плече и не бросить, что является ценностью и достойно награды, выставляет его пример как нечто позорное… Вы представляете, что это за армия? Заслуги куплены, капитаны нарушают устав, мужество и доблесть не в почете, мораль искривлена… Кому защищать родину? Но, к счастью, над капитаном всегда есть майор, а над майором… В общем, дисциплину формирует весь состав. А если проблемы возникают у состава, существуют целые министерства, способные исправить ситуацию.

Возникла тишина. Лера прижала руку ко рту, чтобы не выругаться вслух. Правду говорят, бывших майоров не бывает. Отец являлся лучшим образцом чина и строгости. Она вообразила побледневшее, покрасневшее, и, в конец, поголубевшее лицо директора. Произнесенная речь служила молотом, ударившим по всем слабым местам работы его коллектива. Военный пример не нуждался в переводе. Линия ясна. И к такому разговору директор точно не был готов.

— Но… — губы его как будто дрожали, мешая ему связно выражаться. — Вы имеете в виду… У нас приличная школа, мы стабильно занимаем четвертое место по успеваемости, это не так уж плохо среди десяти школ города. Мы стараемся, и я верю, что скоро займем как минимум второе, а то и первое место. Мы к тому идем… Конечно, не все идеально, как хотелось бы. Но преподаватели, уверяю вас, хорошо образованы… Они делают все от них зависящее. А что касается примера… я стараюсь это контролировать. Строгость присутствует, вы сами знаете, без этого нельзя. Но у капитанов есть выдержка, — он хохотнул, — я помню, помню свою службу, да… А преподаватели женского пола, ну, сами поймите… Трудно всех держать в одной узде, это же подростки… Они хулиганят, спорят, срывают уроки… И кто, если не родители, способны контролировать их поведение?

— Вы говорите про разные уровни воспитания. Родители воспитывают личные качества, школа — социальные. Они связаны, бесспорно. Плохой пример родителей гораздо пагубнее, но это не снимает ответственности с педагога. Ведь если ребенка еще и в школе ничему не научат… Вы меня понимаете. Строгость — это хорошо, но не тогда, когда она переходит в грубость. Учитель должен быть справедлив, и не забывать самого важного — какова его миссия в этом деле. Вы правы, это подростки. С ними непросто. Но кто же еще, если не мы с вами? Уж если мы нарекли себя родителями, а вы — педагогами. Это наше обоюдное дело. Мы подарили обществу человека, а общество должно помочь ему занять свою нишу.

— Я с вами совершенно согласен… Да-да-да… Вы так хорошо сказали! Почему вы не состоите в родительском комитете? Я уверен, вы могли бы вдохновить и наших учителей…

— Я подумаю о вашем предложении. Если здоровье позволит…

— Да-да, простите. Я забыл, Валя говорила об этом… Что ж… кто не пробует курить в ее возрасте? Будем честны. К тому же ее подбили эти мальчишки! Сомневаюсь, что она решилась бы на это сама… Про способности модистки я рад слышать, но, кажется, возникло недоразумение с учителем, либо я не до конца разобрался… В остальном тоже разберемся, я ни секунды не сомневаюсь. В общем, мы вас позвали только затем, чтобы убедиться, что все под контролем.

— Классный руководитель говорила об исключении.

Снова неловкая заминка.

— Это… это она сгоряча, поверьте. Очень близко к сердцу принимает. Какое исключение? Оценки хорошие… До сих пор и поведение не хромало. Речь идет только про воспитательную беседу.

По звуку Валерия догадалась, что они все дружно поднялись. Директор пробежался с ними до двери, потряс отцу руку.

— И все таки было бы замечательно, если бы вы смогли принимать участе в родительском комитете…

— Я не обещаю, но приму к сведению.

Лера, наконец, опомнилась. Рванула от двери так быстро, что ударилась головой о косяк, — в глазах засеребрило. Почти вслепую, выставив вперед руки, выскочила в коридор. Там, над головой снова загромыхал звонок.

Все еще ловя глазами искрящиеся снежинки, частично оглохнув, она не смогла сориентироваться, куда ей бежать дальше. Черт. Это, выходит, они говорили о ней целый урок!

Ручка двери воткнулась ей в спину. Она испуганно отпряла.

Кто-то охнул, это оказалась мама. Лера почти забыла, что она тоже здесь, она не проронила при беседе ни слова.

— Валь? Ты что тут?

— Урок закончился.

— Так скоро?

— Угу.

За ней вышел отец.

— Я же просил не пропускать уроки, — напомнил он.

— И все таки… — веско шепнула она, — я должна была знать…

— Я почти не сомневался, — кивнул он и приобнял жену за спину. Коридор очень быстро заполнялся, они не спеша спустились вниз, Лера проводила их на улицу.

— Он решил, что ты обратишься куда-то с жалобой?

Отец пожал плечами.

— По крайней мере о своем персонале он знает больше, чем я рассчитывал. Это радует. Не люблю обсуждать чьи-то недостатки.

— Ты прям настоящий полковник, пап, — заулыбалась Лера, но он строго посмотрел на нее.

— О чем это вы там шепчитесь? — спросила мать. — Сейчас прозвенит звонок, а ты еще на улице, беги в класс!

Лера попятиться обратно ко входу, хитро подмигивая:

— А вы в ресторан! Немедленно!

— В своем уме? — Мать покачала головой. — Вот ребенок.

— Немедленно! — повторила Лера. — Вы самая красивая пара на свете!

— Ты это слышал? Вот подлиза, — засмеялась мать.

— Ресторан!

— Не волнуйся, мы сами решим, как время провести, — махнул отец. — Ступай на урок, задира!

Чуть не спотыкаясь от нахлынувших чувств, Лера развернулась и побежала в школу.

- 40

В кабинете математики было совсем уж мрачно. За окном — хмурый полдень. Учительница в дурном, как водится, настроении. Раскачивается на стуле, жует какую-то булку, что лежит на раскрытой книге, отщипывая по кусочку. Долго прицеливается над журналом кого вызвать к доске, стреляет глазами, как в тире. Несколько раз выразительно вперилась в Леру и практически не осталось сомнений, что сейчас ей устроят публичное бичевание.

Но выбор пал на Надю.

— Давно я тебя, Фролова, не вызывала к доске. Может, ты больше не отличница…

Надя вздрогнула, встала, ухватившись за парту, и, стараясь ни на кого не смотреть, пошла исполнять задание.

Под пристальными взглядами всего класса она периодически застывала с занесенным мелком, учительница преувеличенно вздыхала, мол, долго думаешь. Потом Надя поняла, что где-то ошиблась, попыталась стереть ладонью несколько цифр, растерла мел, получив мутное пятно на доске. Стала искать мочалку, которой не оказалось на месте. Видя ее замешательство, класс принялся за издевки:

— Языком!

— Да вытри уже юбкой, все равно тряпка.

Надя вытерла пятно рукавом. На первых партах ехидно захихикали. Лера почувствовала, что краснеет. Малолетние упыри! Посмотрела на учительницу, которая продолжала равнодушно щепать булку. Мочалка лежала на окне, на расстоянии вытянутой руки от нее. Но она делала вид, что не знает об этом.

В конце концов проронила:

— Тихо вы, это ее единственная одежда. А до лета еще далеко.

— А при чем тут лето? — спросил кто-то.

Училка притворилась удивленной:

— Как при чем? Чтобы в речке за год откиснуть. Да, Фролова?

Класс зашелся не на шутку. Надя низко опустила голову, стоя ко всем спиной. Лера видела как дрожат ее острые плечи. С каждой новой репликой голова девочки вжималась все сильнее.

— Что такое год, да, Фролова? — продолжала математичка под общее веселье.

Валерия ощутила такую ярость, что сделалось больно. Поймала на себе взгляд ведьмы, та смотрела с откровенным триумфом. И даже показалось, что это все из-за нее, что Надю унижают, дабы допечь ей! Лера ответила горящим взглядом. Подожди, кикимора, придет и твое время!

Садясь на место, Надя чудом сдерживала слезы, делая вид, что ей все равно. Прилагая истинную храбрость. Но боль ее и обиду Лера фактически ощущала кожей.

— Черноус! Ты хочешь что-то сказать?

Училка снова смотрела на нее. Клоун с крошками на перекошенном рте. Чтоб ты подавилась!

— Приятного аппетита, — с улыбкой ответила Валерия.

Класс загоготал. Математичка сухо прокашлялась.

— Ясно, Черноус. В следующий раз к доске пойдешь ты!

На большой перемене она попыталась найти Фому, но он неожиданно выпал из обозрения. Лера повсюду оглядывалась, но нигде не маячила его темная нестриженая голова. Это казалось странным и непривычным.

Решив, что мальчишка, быть может, курит за школой, она пошла туда, но наткнулась только на парочку лоботрясов лет тринадцати, которых перепугала чуть не насмерть.

— Что надо? — рявкнул один из них, приходя в себя, на лице его отразилась вся синяя гамма.

— Фому не видели?

— Не видели.

Она уже отошла на несколько шагов, потом повернулась:

— Честное слово, другого места что ли придумать нельзя? О нем каждый первоклассник знает. Какое это тайное место, если стоите здесь, как в штаны наложили? Или храбрецов изображаете? Хотите курить? Делайте это вне школы!

Но затем махнула рукой и пошла дальше.

— Фома в столовой, скорее всего, — крикнули мальчишки уже вдогонку. Она подумала, что наверное так и есть.

В столовой было как всегда тесно и шумно. Насыщенный запах жаровни отяжелял воздух.

Молодежи так не хватает казенных харчей, или хочется умерить другой голод? Здесь не так жевали, как галдели без продыху, выпуская накопившееся за время уроков напряжение. Дежурные по столовой не могли управиться с беспорядком, поэтому всегда был шанс наткнуться на завуча или физрука. Только и это бесполезно.

Еда планировала по воздуху практически беспрестанно, эти атаки заканчивались липкими волосами и испорченной одеждой. На месте битвы оставался лоснящийся пол с растоптанными котлетами, на столах — лужи супов с размокшими в них горбушками.

Фому она увидела не сразу. В отдаленном от входа углу он сидел в окружении своих одноклассников, среди которых были Глеб и Барановская. Какой-то парень, вжившись в роль клоуна, стоял на скамье и что-то рассказывал, бурно жестикулируя. Все смотрели на него, улыбаясь. Лера прошла на подачу, собираясь выпить какао, но там было не протолкнуться. Когда повернулась, к ней уже пробирался Фома. Все что ему понадобилось, это шмякнуть кого-то по затылку и очередь мгновенно расступилась, он подал ей чашечку с ароматным напитком и горячую булочку. Лера не сдержала улыбку.

— Да ты тут заправляешь.

— Пошли к нам.

Она взглянула на его компанию, поймала взгляд Барановской.

— Нет, не думаю. Я хотела с тобой поговорить, но здесь не получится…

Их постоянно толкали и, в конце концов, ее локоть подбили и какао выплеснулось на пол. Она чудом не обилась сама и не облила Фому. Он треснул по голове какого-то парня.

— Брось, — Лера переловила его за локоть и отдала чашку. — Встретимся после уроков…

Возле кабинета физики она нашла Надю с открытым учебником, одиноко подпирающую дверь. Заметив ее появление, девочка закрыла лицо книгой, изображая неподдельную увлеченность материалом.

Валерия просунула ей сверху булочку. Книга резко опустилась. Надя смотрела на булочку с вытянутым лицом.

— Бери, это тебе, — сказала Валерия.

— Мне? — спросила девушка с сомнением. — За что?

— Как в мультике, знаешь? Просто так!

Надя схватила булочку и впилась в нее зубами.

— Как вкусно! — повторяла она, быстро расправляясь с угощением. — Я такой вкусной еще не ела. Жаль, что мало…

Лера вздохнула. Да. Она об этом не подумала… Какие все таки бездушные твари эти родители, неужели не нашлось бы десять сраных копеек на обед для единственного ребенка?

— Слушай. — Она прислонилась к стене рядом с Надей. — Не обращай внимание на этих малолетних козлов, ладно?

— Я и не обращаю, — ответила девчонка, прыснув для убедительности.

— Знаешь, какая разница между ними и тобой?

— Какая?

— Они всего лишь посторонние. Через два года все разбегутся, но ты у себя останешься.

— Они меня ненавидят. — Лицо девочки стало замкнутым.

— Глупости. Это эффект стадности. В куче они чувствуют себя сильными, а по одиночку — трусы. Насмехаться над кем-то может только трус. А ненавидят… Ненавидят, как правило, за что-то более личное.

— Но меня все равно никто не любит…

— Ты же не печенька, — усмехнулась Валерия. — И потом… Разве это любовь, если ты кому-то нужен из-за галимого статуса? Вот ты отличница, у тебя просят иногда списать. Замечала какие они вежливые ровно пол минуты? А потом все забывается. До следующей контрольной… Вот тебе и статус. Более того, учителя принижают тебе оценки, чтобы те, кто у них эти оценки покупают, не чувствовали себя ущербно на твоем фоне. Понимаешь? На твоем фоне тоже кто-то может быть ущербным. Если тебе станет от этого легче… Если нет тех, кто тебя ненавидит, значит, ты ничего не стоишь. Поэтому не обращай внимания. Важно, что ты сама о себе думаешь. Ты сможешь поступить куда захочешь. Стать, кем пожелаешь, хоть профессором! Не бойся пойти в аптеку, спросить у фармацевта, что лучше подойдет для твоего лица. У меня таких проблем никогда не было, но я знаю, что есть копеешные средства, которые помогают в борьбе с прыщами. Не жди, что кто-то займется твоей проблемой или она уйдет сама. Не мирись с тем, что реально исправить. Не становись трусом, как те, другие. Ты хороший человек, не занижай свою значимость из-за родителей. Бедность — это временно. А низкая самооценка — навсегда.

— Я никогда не стану лучше других, — девушка горестно покачала головой.

— Нужно быть лучше себя, не обязательно — лучше других, — поправила ее Лера. — Знала бы я это раньше…

— Мне иногда хочется, чтобы школа взлетела в воздух… — пробормотала Надя отрешенно.

— Перестань, ты сильнее этого.

— С волками жить…

— Ну уж нет! — перебила Валерия с чувством. — Это самое большое заблуждение. Надя, послушай! Никто не вправе заставить тебя стать волком или овцой. Среда обитания, конечно, сильно влияет на нас, но куда важнее, кто ты в этой среде.

— А, знаешь, что они про тебя говорят? Что ты слишком борзая стала в последнее время, споришь с учителями. Что это из-за дружбы со старшаками… И бесит, что ты каждый день в чем-то новом, модницей стала!

Валерия рассмеялась:

— Правда? Ну, значит, я двигаюсь в правильном направлении…

— Знаешь, — призналась Надя смущенно, — а ведь у меня кроме тебя нет подруг… Есть одна дома, пятиклашка, но ей не разрешают со мной водиться, думают, я воровка. А я никогда ничего не крала! Мне бы рука отсохла!

— Знаю, — кивнула Валерия. — Ты хороший человек. Просто еще не научилась за себя постоять.

— А что для этого нужно?

— Верить, что ты сильнее. Помнить, что нападают и унижают только слабаки. Не быть слишком доверчивой. Уметь послать при необходимости. И если понадобится — звать на помощь, кричать, кусаться, царапаться, но не дать себя обидеть.

— Это ты о чем? — Надя наморщила лоб.

— Это я о том… Нет смысла отговаривать тебя идти на выпускной, так ведь? Ты все равно пойдешь.

— Это ж через два года…

— Да, через два года. Я бы очень хотела, чтобы ты научилась за это время ставить козлов на место. Быть чуточку хитрее. Потому что на школьных выпускных случается… может приключиться… — Лера пыталась подобрать правильные слова.

— Парень напоит девушку и ведет в кусты? — хмыкнула Надя. — Нетушки, я не такая. Я пить вообще не буду. И с пьяными водиться тоже не буду. А про остальное, — она закатила глаза, — пусть не надеются.

Лера засмеялась.

— Вот в этом духе и продолжай! Умная девочка.

— Ты так за меня переживаешь, — заметила Надя. — За меня никто никогда не переживал, кроме бабушки.

— Я просто хочу, чтобы у тебя все было хорошо.

— Ты добрая.

У Валерии закололо в груди.

— Добрая? Ты меня плохо знаешь…

— Нет, я тебя хорошо знаю! Ты отдала мне свою одежду, даже свою булочку отдала…

Ее серые глаза покраснели, готовые выплеснуть фонтан.

— Никто так никогда не поступал. Всем наплевать на меня. Мне стыдно, что я не поддержала тебя вчера на трудах. Ты же для меня эту сумку шила!

— Ты не должна была вмешиваться, — успокоила ее Валерия, — и хорошо что не сделала этого. В конце концов, это моя проблема, и только мне с ней разбираться.

— Правда? — спросила Надя. — Ты не обижаешься?

— Нет, конечно.

Надя опустила глаза, тоскливо поглядела на подаренные Лерой ботинки, перевела взгляд на ее мокасины и вздохнула:

— Жарко становится. Скоро нужно будет ходить в босоножках. А у меня их нет…

— Что-то придумаем, — уверила ее Валерия.

Пришел учитель и отпер кабинет. Они молча вошли.

* * *

Уроки прошли стремительно. Фома уже поджидал ее под кабинетом, когда прозвенел последний на этот день звонок. Двухметровая шпала на фоне коротышек-восьмиклассников. Прищурился, увидев ее:

— Поговорить, значит?

— Да, у меня есть дело к тебе. Но это обсуждается не на ходу, не в столовых, и не в коридорах школы.

— Предлагаешь куда-то пойти? — Он выглядел заинтригованным, хоть и пытался это скрыть.

— Я хочу показать тебе одно место. Знаешь, я случайно наткнулась на него. Только вот, похоже, дождь собирается и…

— Черноус!

В ее предплечье впилась стальная рука, от боли девушка вскрикнула и отступила.

Леофтина, Лёня-Федя, глыбой выросла между ними, почти полностью загородив Фому и резко оттеснив Леру к двери кабинета.

— Куда собралась? Ты сегодня дежуришь!

— Что? — Лера попыталась высвободиться.

— Эй, — Фома обступил женщину и попытался оторвать ее грубую клешню от руки девушки. — Вы сразу за горло хватайте, чего уж мелочиться!

Федя замахнулась на него.

— Ану пшел, пока не получил!

— Вы меня на драку вызываете, что ли? — воскликнул мальчишка. — А директора в судьи позовем?

— Закрой хлебало! — Она одновременно толкнула их обоих: Леру — в кабинет, Фому — подальше в коридор. — Только сунься — я ее из этого кабинета не выпущу! — пригрозила ему напоследок.

Дверь за ними захлопнулась. Лера отошла на несколько шагов, потирая предплечье. Похоже, Лёне-Феде круто влетело от директора. И кто виноват, если не эта малолетняя выскочка!

Леофтина прошла к расклеенному старому шкафу у задней стены кабинета, достала из него ведро со шваброй, швырнула ногой тряпку.

— Я не дежурная, — снова напомнила ей Валерия.

— Ты так считаешь? — Леофтина подошла и бросила в нее шваброй, Лера не успела ее поймать, швабра страшно загремела, прыгая по полу. — Ты будешь прогуливать уроки, дежурства, делать, что вздумается, за тебя будет отдуваться кто-то другой, а потом прийдут твои родители — и все решат? Хорошо устроилась!

Ее лицо напоминало маску злого духа из китайского театра. Валерия была на одном таком представлении. Тот же перекошенный шершавый рот, крупные желтые зубы, морщинистый лоб и устрашающий взгляд.

— Быстро тряпку в зубы — и чтобы через двадцать минут все сверкало!

Не учитель, а «пахан» на зоне. Леру передернуло.

— Хорошо. — Она сдержанно кивнула, всеми силами призывая самообладание. — Но я вам кое-что сейчас скажу, раз уж вы настроены на войну и другого пути у меня нет…

Леофтина угрожающе шагнула к ней и Лера невольно попятилась.

Она мысленно попросила прощение у отца, потому что собралась нарушить их вчерашний уговор. Ситуации бывают безвыходными. Удар не всегда можно перенаправить, если кто-то очень настойчиво, очень целенаправленно бьет тебя по кумполу.

— У меня, конечно, останется синяк. И Фома видел своими глазами, кто мне его поставил. Если бы это обсудили мои родители с директором, думаю обе стороны остались бы очень недовольны.

— Шшто?!! — Маска злого духа зашипела и стала покрываться пятнами. Лера отступила еще на несколько шагов.

— Но я этого не сделаю. Более того, я даже никому не скажу, чем вы занимаетесь вечерами на пару с математичкой…

Тут как нельзя кстати пришлась парта, за которую успела повернуть Валерия, потому что Леофтина, свирепея, ринулась на нее.

— Ты что это мелишь?

— А вы дослушайте. Спокойно дослушайте. А тогда делайте выводы, и желательно без горячки. Потому что мне глубоко наплевать на вашу личную жизнь, на все ее передряги, неудачи и так далее. А вот город то у нас не слишком большой, и здесь страшно любят годами обгладывать чьи-то несчастные кости. Испортить репутацию на всю оставшуюся жизнь — раз плюнуть! Раз увидеть вас однажды пьяной в дрызг на руках у такого же укатанного мужика, — женатого, пардон, мужика! Вас и вашу боевую подругу по несчастьям. Вас обоих мужья бросили с грудниками на руках. Такая жалость. С тех пор — как вы только не старались найти себе пару. Безрезультатно. Ах, эта вечная женская доля! С годами еще больше отчаяния, еще больше злобы, ржавее сердце. Дети выросли, упорхнули. И совсем не к кому прижаться. Никакого тепла, ласки. Да хоть бы просто перепиха раз в месяц. А выпивка в компании мужчин так скрашивает вечер. Да только от водки столько дряни лезит наружу, столько гадости, и все меньше оглядываешься назад, все меньше следишь за ртом, за тем, кто способен все это увидеть, услышать, разнести по округе. А это непременно случиться, потому что слишком много врагов к тому моменту будет нажито. И вот — слухи, просто слухи, которые переростают в жужжащую и алчущую крови комариную тучу за спиной. Все эти взгляды, сплетни, нагнетающие неизбежный позор! Сперва увольнение, а там и дети не желают приезжать, и тут смотри — надежное дно стакана… И все это через какие-то три года. Весь город на ушах. Две подруги-учительницы пытаются затащить отцов своих учеников в постель. Это просто неслыханно!

— Заткнись! — Леофтина стучала зубами, лицо тряслось при каждом слоге. — Дрянь! Кто тебе это сказал? Говорила она мне, что ты шифрованная…

— Вы не поняли меня… Я говорю о том, что вы теряете над собой контроль, что однажды вас застукают на коленях у пьяного отца вашего ученика, и уже не смогут умолчать. Я пытаюсь вас предупредить. Пока не поздно. И да, вы правильно поняли, я никому ничего не скажу, если вы отстанете от меня!

Леофтина замерла.

— Я ничего вам плохого не сделала, и вы это знаете, — продолжала Валерия. — Вы сгоняете на мне злость из-за личных неудач. Как и ваша подруга… Оставьте меня в покое, просто дайте мне доучиться эти два года. И никто не узнает о ваших кутежах, по крайней мере — раньше времени. Люди, которые видят вас в компаниях, жалеют вас. Пока. Но слава ваша скоро разойдется очень широко, я не хочу быть первой, кто всколыхнет слухи.

— Ты что себе позволяешь? — вскричала Федя.

— Вы прекрасно поняли — что! — Лера выдержала рвущий на ошметки взгляд. Сейчас перед руководителем был взрослый человек, во всех смыслах. Она это ощутила. Ее давление не действовало.

— Ты меня шантажировать собираешься?

— Вы не оставили мне выбора, — ответила Валерия. — Вам, наверное, интересно откуда у меня эта информация? Я скажу так: слухи неизбежны. Сейчас они просто очень слабы. Но стоит им поддать жару…

— Я тебя удавлю! — прошипела женщина.

— Нет. Вы оставите меня в покое, — заключила Валерия с холодным спокойствием. — Я сейчас приберусь, так и быть. А потом… Вы просто классный руководитель, а я — просто одна из тридцати учеников.

Ноздри Леофтины все еще раздувались, как пузыри, рот совсем выкрутило вбок.

— Что из тебя вырастет, тварь?

— Это мое дело. Я хочу знать одно — мы договорились?

— Будь моя воля, я бы от тебя мокрого места не оставила.

— Вы не ответили.

— Попробуй только что-то тяфкнуть!

— Я так понимаю, мы договорились?

Женщина яростно сжимала кулаки.

— Твои родители говорили обо мне?

— Я не скажу, откуда у меня информация. Никому не скажу, если мы договорились.

— Значит так! Слушай сюда, ты, гадость! Пусть я только узнаю, что ты треплешься своим паршивым языком, я тебе его с глоткой вырву. Поняла?

— Вот и отлично, — кивнула Валерия. — Я пойду принесу воды.

Она взяла ведро и вышла в коридор.

— Что? Что это? — возмущался Фома, забрав у нее ведро. — Что это чучело себе позволяет? Дай я с ней поговорю!

— Зачем? — остановила его Валерия. — Я все уладила. Нужно просто помыть пол и сваливать.

— Ты согласилась?

— Ну я ведь дежурная, — пожала она плечами.

— Ну и что? Тебе не обязательно подтирать этот чертов пол!

— Что ты хочешь сказать, что я принцесска безрукая? Что выше моего достоинства драить пол? Может, Фролову позовем, пусть она это сделает за меня? Фома, что с тобой? Честь от слова честный, не ты ли мне трендел, что круто, мол, ты такая благородная?

Он промолчал. Затем принес ведро с водой в класс. Взял еще одну швабру.

— Раз трендел, нужно «отвечать за базар». Черт, с тобой одни приключения. — Рассмеялся. — Давай ты ту половину, я — эту.

Они вымыли пол за минуту, не прекращая смеяться.

— Так о чем ты хотела поговорить? Надеюсь, не про гонки. — Быстрый меткий взгляд.

Чертов мальчишка! Сколько в нем упрямства? Конечно про гонки, о чем же еще?

— У меня возникла идея собрать макулатуру, — Лере пришлось изменить тему.

— А?

— Да я серьезно. Мне нужны деньги для Нади, у нее нет обуви на лето.

— Боже… Ты что ей в мамочки записалась?

— Я просто хочу ей помочь.

— Я такую припаренную точно не встречал… Только с макулатурой промаешься почем зря. Лучше металлолом. Металл ценней.

— Ты хочешь, чтобы я таскала металл в кульках? Да и где я его столько возьму? Это ж трактор целый где-то нарыть нужно.

— Трактор я тебе пообещать не могу, а вот груду ржавеющего барахла мы тебе по гаражам соберем. Идет?

— Ух ты! — она невольно изумилась. — Это было бы здорово.

— С тебя «Пепси», — сказал Фома.

— Да хоть ром с колой. Ты просто прелесть!

— Прелесть? — Он многозначительно взглянул на нее.

— Я и тебе в мамочки записалась, ты разве не понял? — прощебетала Лера.

— Мне не нужна мамочка, — ответил он серьезно. — Ты, кстати, какое-то место хотела мне показать.

— Потом. Я устала и хочу домой.

— Ну, тогда я тебя провожу…

— Нет, не нужно. Я хочу прогуляться одна.

Он пристально посмотрел на нее:

— И почему у меня постоянно такое чувство, что меня сперва приглашают в гости, а потом указывают на коврик у двери?

— Я тебя в гости не приглашаю, — ответила она, улыбаясь.

— Это метафора.

— И что значит? — Лера нарочно дразнила его.

— Что я непонятно зачем вожусь с малявкой, вместо того чтобы возиться с гаичным ключом.

— Гаечный ключ не такой симпатичный, — пошутила она. — И со мной не соскучишься.

— Уж это точно, блин! — воскликнул парень. — Не соскучишься!

— 41

С Фомой тоже не приходилось скучать. Проводить с мальчишкой время в последнее время казалось нормой. Все же гормоны нужно было как-то растрачивать.

Но в тот момент до сосущей боли под ложечкой ей хотелось остаться одной. Это была правда.

Родителям выпал шанс насладиться обществом друг друга, она не собиралась им мешать.

Шататься по городу с Фомой, как она планировала до этого, уже не представлялось разумным. Одно лишь упоминание о гонках начинало его злить. Но ей нужен друг, союзник, а не новое препятствие.

Сейчас как никогда важно все тщательно продумать, а не руководствоваться импульсами.

Либо Глеб не будет участвовать в гонках, либо эти гонки не состоятся вообще. Это ее первая цель, и пора включать мозги. Нужна стратегия, плевать какая, но Глеб не должен сесть за свой укомплектованный бедой мотоцикл!

Она долго гуляла по улицам, провела около часа на пустыре, отправилась на стадион.

Погода становилась все мрачнее. В конце концов подул сильный ветер и начался дождь. Не имея возможности спрятаться от него, Лера продолжала стоять под ливнем…

Если бы все было так просто в этой жизни, никто бы не путался, не страдал, не болел.

Не издавалась бы тоннами литература, в которой просвещенные умы делятся своим опытом обретения гармонии и успеха. Не снимались бы фильмы, иллюстрирующие нас самих — жестоких и слепых. Мы бы и так знали о своих ошибках.

Лера понимала одно. Жизнь — это вовсе не то, что кажется на первый взгляд. Доступное часто оказывается непостижимым и обманчивым, как мираж; а далекое и сложное — проще щелчка.

Мы уверены, что солнце в небе. А оно то — в галактике! Всего лишь еще одна звезда в рукаве Млечного Пути. Просто кому-то на это наплевать. Суть то не меняется. А другому — целый переворот в сознании.

И поэтому временами ей казалось, что она все понимает. Но порой словно наспупала тьма и ее окружал дремучий лес. Все было таким холодным и враждебным. А она — растерянной и одинокой.

Но по крайней мере, она уже не была тем глухим и слепым существом с твердокаменным сердцем, какой была еще совсем недавно. Как бы она не путалась сейчас, но ощущение того, что она на правильном пути становилось все отчетливее, усиливалось и придавало уверенности. Ну и пусть она многое не понимает из происходящего, зато она гораздо лучше осознает, кто она и что собою представляет, чем когда бы то ни было вообще.

В ней билось теперь другое сердце. Юное, пылкое, чуткое. Больше не существовало того обезумевшего хищника, способного уничтожить все на своем пути. В том числе и самое себя.

Она взглянула вниз, на стадион, напоминающий гигантскую плошку, который подрагивал в струях дождя, как угрюмый пейзаж, в спешке набросанный влажными серо-зелеными мазками. Дождь заливал и саму Леру, не оставив ни единой сухой ниточки на ее теле. Вода стекала по ресницам, попадая в глаза, смешиваясь со слезами. Именно там, внизу, в темнеющем пространстве, почти нереальном, мутном и безлюдном была сосредоточена настоящая, осознаваемая цель Валерии. Не допустить еще одной нелепой смерти в этом мире! Она словно возвышалась над пропастью в ад, и бросала ему вызов.

Разве ощущала она нечто подобное, когда вот так же, свысока, смотрела на показы собственных коллекций? Были триумф, эйфория, экстаз! Но это всепоглощающее, непоколебимое чувство высшего долга, исполнить который ей не помешает ничто и никто, пусть хоть разверзнется под ней земля или упадет само небо, — было ли что-то подобное раньше?

Похоже, она все время спала…

— 42

Валерия тихонько прокралась в прихожую, но мать все равно услышала ее из кухни.

— Ах ты, Боже мой! — всплеснула руками. — Я так и знала, что ты где-то мокнешь на улице.

Лера прошлепала в ванную, сняла с себя всю одежду, насухо вытерлась и одела мамин халат.

— Быстро пей горячее! — Большая чашка чая уже паровала на кухонном столе. Это оказалось очень кстати, в горле скребло, будто там застряла косточка от рыбы.

— Где столько можно ходить под дождем?

— Я хотела, чтобы вы с папой побыли вдвоем.

— Вот глупая! — Мать смущенно улыбнулась. — Что же мы, не придумали бы, куда пойти? Мы тоже поздно вернулись. Но я так испугалась, что тебя еще нет дома. И кота своего бросила, что он тут устроил!..

Она выбежала куда-то, Лера услышала, как скрипнул шкаф в ее комнате, затем мама вернулась и стала натаскивать ей на ноги теплые зимние носки. Лера хотела было пожурить ее, что она уже не маленькая, но почему-то не нашла для этого сил. Просто сидела и смотрела, как мама натягивает ей носки. Это выглядело так трогательно, а ощущения оказались такими приятными.

— Допивай быстрее, — поторапливала мама. — Я суп приготовила твой любимый, нужно съесть его горячим.

— Да все нормально, я не хочу есть. Уже согрелась…

— Как можно умудриться так промокнуть? У тебя воспаления легких никогда не было?

— Я поем позже. Сейчас хочется полежать… где мой котяра?

— Не знаю, куда он залез. Перевернул все вверх дном, ты бы видела. Накричался так, что голос пропал. Мы его на вешалке нашли, сам выдерся, а слезть не мог. Может и хорошо, а то не пойми какой бы еще беды натворил… Ты не знаешь, что маленьких бросать нельзя?

Котенок спал у нее на подушке.

— Ты как сюда залез, балагур? Греешь место?

Он поднял голову, услышав ее голос, и беззвучно замяукал.

— Устроил рок-концерт, говорят? Так ты не Ганди, оказывается, а целый Кобейн. Почему я сразу не догадалась? Кобейн! Ты не возражаешь?

Снова полные жалоб беззвучные крики и слезящиеся глазки. Маленький теплый комочек дрожал от радости, когда она взяла его на руки.

Не снимая мамин халат, Валерия залезла под одеяло, почувствовав бесконечную усталость. Она все никак не могла согреться. Нужно съесть тарелку горячего супа, как и говорила мать, потом нырнуть в горячую ванну, мечтала она, вяло почесывая мурлыкающую мордочку. Но кто бы это сделал вместо нее?

Вскоре она почувствовала, что голова сделалась очень тяжелой и задремала.

— Может, пусть лучше спит? — послышалось чуть погодя. В комнате вспыхнул свет и Лера невольно поморщилась.

Рядом кто-то быстро присел и прохладная рука коснулась ее лба. Раздался мамин встревоженный вопль.

— Я так и знала! Паша, принеси градусник!

— Мам, выключи свет, — простонала Лера, с трудом ворочая сухой язык, в горло словно насыпали песок. — Можно еще чаю?

— Будет тебе и кофе, и чай, и какао с шампанским, как Папанов говорил. Пять лет тебе, что ли, не знаешь, что бывает, если под дождем гулять?

— Ерунда. Я никогда не простужалась из-за дождя, не преувеличивай, — пробормотала Лера, не открывая глаз, и вздрогнула, когда мама запихнула ей под мышку холодный градусник.

— Я принесу суп, — мама побежала из комнаты.

Валерия приоткрыла глаза.

— Пап, ты здесь? Выключи верхний свет, пожалуйста, включи настольную лампу… Я знаешь, что?… Я о чем думала сегодня… Про терпеливость и нетерпение. Хочу тебе кое-что сказать по этому поводу. Я намного лучше понимаю, что такое НЕтерпение. Если бы не гнало оно взашей, я бы никогда не завершила ни один свой проект… Терпеливость и Нетерпение — это как идти пешком и бежать. Нетерпение — то же, что инстинкт самозащиты. Сам подумай, если приучать себя все и всегда терпеть, то попросту сделаешь много зла себе и окружающим. Если зуб болит — терпи, пока не вывалится… Жить становится непосильно — терпи, пока не свихнешься окончательно… но… Это все равно, что терпеть, когда ноги на морозе отмерзают. Или терпеть, когда нужно в туалет. Нетерпение дано природой для выживания, или ты скажешь, что это не так? В конце концов, терпения все равно не может хватить надолго, как себя не уговаривай….

Яркий свет сменился на мягкое, теплое освещение. Лера открыла глаза и приподнялась на подушках. Отец стоял у нее в ногах.

— Ты меня понимаешь? — продолжала она, но говорить становилось все труднее. — Мне нетерпится закончить школу. Но если я буду просто выжидать, когда все само собой завершится — это будет просто тягостное, мучительное тер-пение. Сижу и терплю до последнего экзамена! А нетерпение… это не просто какая-то дурь в голове, оно подсказывает мне, что делать. Почему мне так не терпится закончить школу? Да потому, что я хочу заниматься своей профессией! Очень хочу! И что же мне дано понять этим нетерпением? А вот что: я уже просто сейчас должна этим заниматься, а не ждать окончания школы! О! И тут начинается самое важное: чтобы хорошо сдать все экзамены — нужно корпеть над книгами.

— К терпению через нетерпение? — спросил отец.

— А я тебе что говорю! Терпение и Нетерпеливость сами знают, когда им нужно появится. Нетерпеливость — как сигнал боли в организме, предупреждение… Течение несет тебя куда-то не туда, ты теряешь драгоценное время… В общем, нетерпеливость — это инстинкт, подсказывающий, в чем проблема. Понимаешь, да? Раздражение — это сигнал! Терпение нужно для благих целей, для усидчивости, для стойкости. А нетерпение — как рефлекс в рисунке, без которого не получится объем. Нетерпение направляет туда, где нужно применить терпение… А бесконечное насильственное терпение, наоборот, направляет к неизбежному краху…

— А если мне, положим, не терпится кому-то врезать? — пошутил отец.

Она засмеялась, ощутив резкую боль в горле, а затем и в ушах.

— Но это же нормально. Ведь кто-то причиняет тебе дискомфорт…

— Но говорят же — молодец, что стерпел, не опустился до грубости.

— Но быть сдержанным — это не значить терпеть. Разве нет? Принудительно сдерживать эмоции — это из области интеллекта, а нетерпение — работа нервной системы. Ну, как сознательное и бессознательное… Можно так себя сдерживать, что в душе накопишь кучу гнилья и обид.

— Сразила меня, — сказал отец. — Профессор! С чем-то спорить не возьмусь, что-то так и не понял, но кое-что поправлю. Обида в душе заседает только с твоего позволения, а не сама собой. Нетерпеливый человек никогда не будет сдержан. Мы еще поговорим об этом позже. Покажи градусник.

— Нет, пусть будет. Там все в норме.

— Ты уверена?

Валерия быстро потрясла головой, преодолевая такой звук в ушах, будто в голове находился кувшин со звенящими монетками…

— И ты даже сможешь сделать домашнее задание?

Она состроила гримасу святого страдальца.

— Иначе нельзя, Валерия, — сказал отец серьезно, — и ты это прекрасно знаешь.

Лера громко вздохнула, спустила ноги с кровати, переборов головокружение, пошла к столу и вытрясла из школьной сумки тетради и книги.

— Все мокрое, — брезгливо скривилась. Затем вытащила градусник, не глядя бросила его в ящик стола и воскликнула: — Я же говорила, все нормально!

Мама прибежала с тарелкой и полотенцем.

— О, я вижу, ты сможешь сама поесть? Где градусник?

— Да все в порядке с этим градусником! — Нестерпимая ломота в теле начинала ее раздражать. — Мне уроки делать нужно. Ладно, ставь тарелку. И все, идите, не мешайте мне.

— Зови, если что, — ответила мама, машинально трогая ее лоб. — Горячий.

— Не выдумывай.

— Смотри мне!

— Смотрю. Вот в алгебру смотрю, вот в химию смотрю, а вот еще в поэму на сорок страниц…

— Чтобы нам за тебя краснеть больше не пришлось…

Когда родители вышли и закрыли за собой дверь, Лера обессилено опустилась на локти и выругалась — очень тихо…

* * *

Она не помнила, как снова оказалась в постели.

На нее накатывала тяжелая волна, на короткий миг отступая, давая совсем чуть-чуть передохнуть, и тут же с новой силой набрасывалась на ее хрупкое, изможденное и сжатое до микроскопических размеров тельце. Валерия постоянно проваливалась куда-то, а открывая глаза, понимала, что это подушка проглатывает ее, втягивает как трясина, вызывая непреодолимую тошноту. Хотелось кричать от страха, но для залпа не хватало дыхания.

Одеяло липло к телу, казалось, душило своим весом, простыня обмотала ноги, и чем яростнее Лера из нее выпутывалась, тем только прочнее становился этот невыносимый горячий плен. Периодически вспыхивал свет и больно резал глаза, мелькало лицо мамы, пархали тонкие белые запястья, в нос ударял запах уксуса и камфоры.

В какой-то миг она перехватила руку матери и возбужденно закричала:

— Все пропало! Такие шикарные ткани… Ты понимаешь, что на остатки ставку не сделаешь? Понимаешь?… Нужно перекроить!.. Нет, лучше сжечь!.. Ха-ха!.. Нет, ты не понимаешь! Не понимаешь!.. Она еще ребенок… что, если я больше не увижу свою девочку? — Принялась истерично причитать: — Андрей, забери ее, привези домой!.. Ты забыл про Фому… Что же все забыли про Фому?.. Кто о нем позаботится?..

В следующий раз, когда она открыла глаза и увидела в блеклом отсвете лампы силуэт отца, потянулась к нему, захныкала, как маленькая девочка, пожаловалась, что ей болит голова и дала себя обнять. А затем словно забыла, что это ее отец. Нет, кажется, то был вовсе не он, а чужой мужчина, он трогал ее лоб, и от каждого его прикосновения ей становилось больно.

— Что вы делаете?

— Спокойно, это шок… скоро все пройдет… здесь останется небольшой шрам…

Мужчина мягко надавил на ее плечи и она снова опустилась на подушку.

— Я должна его остановить, — взволнованно сказала она. — Иначе он разобьется. Почему я еще ничего не сделала? Почему не сказала ему? Нельзя откладывать больше, времени и так осталось слишком мало… Вы что, зашиваете мне голову? Зачем вы зашиваете мне голову? Не трогайте…

А потом почувствовала такую усталость, что ничего не оставалось, только закрыть глаза и провалиться в жаркий бессознательный сон.

Цифры складывались в буквы, а буквы в цифры. Вот это да! И цвета, цвета тоже имеют свои номера, их даже можно суммировать! Вот только почему-то уже нельзя разделять. Почему раньше она не использовала это?.. Ее ждал бы такой успех!

Как хотелось рассказать всем!

Посмотрите же, все имеет свой знак! У красного — цифра пять. У синего — семь. У желтого — три. У зеленого — четыре. Коричневый — это шестерка. Лиловый — восемь. Один — это бежевый. Розовый — девять. Голубой — два. Черный — десять. Белый — ноль…

Чудеса!

Но… оранжевый, как и лиловый, имеет восьмерку. Эти цвета взаимозаменяются? В точности как зеленый и серый… А еще какие? И в каких случаях?

К цветам нельзя относиться небрежно! Нет, нет, ни в коем случае!

Валерия засмеялась от всей души, переполненная странным возбуждением.

Все имеет свой код. И люди тоже!

Это все меняет!

Лишь бы не забыть, лишь бы не забыть…

— Маам, — к ней тянулись нежные детские ручонки. Большеглазый мальчуган серьезно посмотрел на нее: — Ты мне снилась…

* * *

— Сколько времени? — спросила она, как только открыла глаза.

— Какое это имеет значение, — ответил папа, сложил газету, и все же взглянул на наручные часы. — Половина двенадцатого. Почти полдень. Голодна?

— Как волк…

— Ну, что ж, с выздоровлением. — Он поднялся со стула у ее кровати, который, судя по всему, стоял там уже давно, и шаркая тапками по паркету, побрел на кухню.

Валерии захотелось вскочить с кровати, побежать впереди него — наперегонки. Но когда она оторвала голову от подушки, в глазах все поплыло и посерело, взметнувшийся прилив тошноты попытался заставить ее лечь обратно. Но ей уже осточертело валяться, все тело ныло от желания двигаться!

Решительно откинув одеяло, Валерия спрыгнула с кровати, закрыла глаза, чтобы не видеть вертящейся комнаты — и потянулась, хрустя суставами.

Не потрудившись что-либо накинуть поверх пижамы, едва вспомнив про тапочки и кое-как собрав спутанные волосы в хвост, она поторопилась на кухню с единственным сильным желанием — съесть все, что там найдется. Из одеяла выпутался котенок и громко замяукал, прытко соскочил на пол, рискуя расшибиться, и уже в пороге комнаты обогнал ее.

Несмотря на слабость, Лера успела поддать ему под зад носком тапка и осталась довольна, когда он кувыркнулся.

Папа нарезал свежий батон. Запах сдобы она уловила еще в коридоре, рот наполнился слюной. Она схватила несколько ломтей с дощечки и, намазывая их большими кусками масла, принялась жадно и нетерпеливо жевать.

— Борщ? — спросил папа. Она быстро закивала. — Еще есть гречка…

— Хочу! — Она продолжала набивать рот бутербродами.

— Салат с грибами, — папа заглянул в холодильник.

Валерия энергично захлопала:

— Да!

— Ну, тогда сама обследуй холодильник. Я что нужно подогрею.

— Я могу и так, горло уже не болит. Что это было?

— Температура под сорок. Уколы с антибиотиками…

— Сколько дней?

— Сегодня четвертый.

Она покачала головой, продолжая жевать.

— Я здесь не для этого.

— Конечно, не для этого. Но я предупреждал, нужно думать о последствиях.

— Кофе хочу! Крепкое-прекрепкое, арабское! — Она нетерпеливо заерзала на стуле. — И еще чего-то… сладкого и соленого… не знаю, чего…

— Ты часто звала во сне мужа, — сказал отец.

— Мне иногда казалось, что я его слышу, — призналась Валерия.

— Ладно, ешь, не отвлекайся.

— Нет, все нормально. Так или иначе, я все равно здесь… Передай мне перец. — Она активно трусила перечницей над тарелкой, пока борщ не почернел. Отец сосредоточенно наблюдал за ней.

— Поэтому нужно как следует подкрепиться, набраться сил, — продолжала она, — а то у меня такое чувство, что я сорок лет ничего не ела.

Папа сел напротив, поставил локоть на край стола и задумчиво приложил палец к губам.

— Пригласи его к нам на обед.

Лера поперхнулась:

— Андрея?!!

— Нет, этого парня со школы.

Она тряхнула головой.

— Нет, Глеб ни за что не согласится. А его девушка, поверь, и в тюрьму сесть не побоится…

— Я говорю про твоего нового друга.

— Ах… Ну, знаешь. Этот мальчишка упрям, как скала.

— Со скалой тоже можно договориться. Пригласи его на пиццу.

— Мой папа — Дейл Карнеги? — улыбнулась Валерия. — Мне нужно приготовить парню пиццу? И так я добьюсь от него помощи?

— Ты можешь попробовать. — Отец отнес пустые тарелки в раковину.

— Кажется, я переела, — она положила руку на живот и тяжело вздохнула. — Мне нужно подумать, серьезно обо всем подумать…

- 43

На второй день она уже достаточно окрепла, чтобы позволить себе предпринять кое-какие действия.

Разве сложно приготовить пиццу, сказать мальчишке: «Ладно, приходи»? Он и так постоянно звонил, справлялся о ее самочувствии. Когда трубку снимала Лера, притворялся, что не туда попал, молол разные заезженные глупости вроде «Это баня? Нет? Тогда почему вы в трусах?» или «Это сумасшедший дом?»

— Приходи и сам увидишь, — ответила она в последний раз.

— Ты шутишь?

— Я же сказала, приходи. Или ты боишься?

Он пришел.

Валерия не могла понять, от чего так волновал ее этот визит.

Просто мальчишка, годящийся ей в сыновья… разве это не мило — угостить его пиццей?

Она тщательно причесалась, минут двадцать провозилась, чтобы собрать волосы в симпатичную «мальвинку». Надела свой новый костюм, перешитый из маминого бархатного платья — жакет и юбочку. Однако увидев свое отражение, разозлилась. Что за званая вечеринка? Переоделась в синие парусиновые шорты и белую футболку с мишкой.

Когда она открыла дверь, мальчишка растерянно мялся в пороге.

— Где-то здесь должна валяться симулянтка, сачкующая школу.

Лера шутовски поклонилась (и когда успела перенять у него эту манеру изгаляться?)

— Вам сюда, мсье, — и вычурным жестом пригласила его войти.

Фома выудил из-под кожанки розу и ткнул ей.

— Какая прелесть, — она припала к цветку лицом. — Ты купил мне розу!

— Обычно я предпочитаю рвать цветы на клумбе во дворе. Но, так уж и быть, в честь выздоровления больной — никаких средств не жалко.

— Ладно, цирк на гастролях, проходи на кухню!

— Ого! — Фома присвистнул, когда они вошли. — Даже «Пепси» прикупила.

— Все как реклама велит, товарищ! Мойте руки и присаживайтесь.

Лера достала из буфета стакан, набрала воды, поместила в него розу и поставила на стол.

— Я видел твоего отца в школе. — Фома намочил руки под краном, вытер их и развязно уселся на стул. — Очень строгий мужчина. Он все еще мечтает спустить меня по лестнице?

— Ну, если повод появится…

— И что же это? — Он посмотрел на пиццу. — А, знаю, американское что-то.

— Вообще-то итальянское, но это неважно. Это есть везде — от Кубы до Китая.

— Да, только не у нас, — поправил парень.

— А, ну да, у нас общепиты. И язвы тоже общие.

— Спасибо мамам, что не дают помирать в общепитах, — он поднял бутылку с «Пепси», произнося свою реплику, как тост.

— Я, кстати, это сама приготовила, — похвасталась она, садясь напротив.

Фома взял кусок, поднес ко рту — и половина начинки тут же посыпалась назад в тарелку. Лера прикрыла рот и захихикала.

— Вижу, что сама, — насмешливо заметил он.

— Воспользуйтесь ножом и вилкой, мсье байкер, — она тоже не упускала момента его подначить.

— Еще чего, мсье байкер — с вилкой! — Он сложил два куска пиццы лицевой стороной внутрь, сделав из них сэндвич, — и победно откусил.

— Вкусно? — спросила она.

— Гадость редкая! — Он жевал на обе щеки, как и она вчера, после своего выздоровления. Сложил еще два куска вместе, отправил в рот.

Валерия сделала то же самое. Они оба ритмично жевали, набивая полные щеки, не прекращая смеяться друг над другом.

— Ты похожа на хомяка!

— А ты на очень большого и жадного хомяка! Вся рожа в томатах!

— Где, здесь? — Мальчишка быстро подцепил пальцем соус из тарелки и вымазал ей щеку.

Она подпрыгнула на стуле, глаза ее метнулись к банке с соусом на буфете.

— Не-а, даже не думай, — предостерег он. — Я все равно сильнее!

Девчонка размашисто ударила его пяткой под столом. Фома вскрикнул.

— Это подло, — простонал он, хватаясь за ногу. — Пригласила в гости, кормишь не пойми чем, еще инвалидом решила оставить…

Лера предпочла убрать свои ноги как можно дальше под табурет.

— Не завидую твоему будущему мужу, — с ехидцей заметил парень.

— Я ему сама не завидую!

Все это время котенок игриво метался по кухне.

— Я видел такого же на улице, хотел тебе принести.

— Зачем?

Фома пожал плечами.

— Просто.

— Если просто, то возьми его себе.

— А мне он на что?

— Вырабатывать терпение.

— Так у меня для этого есть ты!

Валерия громко хмыкнула, он ее передразнил. Она снова хмыкнула, он снова передразнил, так продолжалось около минуты.

— Скучал по мне, да?

— Отдыхал от тебя!

Пиццу они съели очень быстро. Парень помог ей помыть посуду, притирался в опасной близости, как бы ненароком наступая на ноги и прижимаясь к ней — то боком, то плечом, то грудью, вытягивался поперек ее тела, чтобы взять полотенце, когда нужно было лишь протянуть руку. Лера периодически чувствовала жуткое смущение, но еще больше вся эта ситуация забавляла ее, потому что для своих лет мальчишка казался уж очень упорным, и это не могло не вызывать восхищения. Любая другая девчонка на ее месте уже бы втрескалась по самое не горюй и мечтала о куче детишек.

— Ты здорово пахнешь, — его нос уперся в ее макушку, когда она привстала на цыпочки и потянулась к сушке над мойкой. Но ее пятки так резко опустились ему на ступни, что парню пришлось сжать челюсти и отступить.

— Мы с Митрофаном собрали для тебя кучу рухляди, но я не знаю, сколько нужно. Что? У тебя такое детское выражение!

Она смотрела на него невольно разинув рот.

— Ты хочешь сказать, что все это время вы таскали металлолом?

— Ну ты же просила.

— Да, но… Не думала, что вы действительно поможете. Нужно было и Митю пригласить на пиццу, — спохватилась Валерия.

— А по-моему, гастрит у него уже есть.

Она серьезно посмотрела на него.

— Я попросила просто так, честно. Чем вы еще занимались?

— «Ласточкой», — самодовольно заухмылялся мальчишка. — Ты бы видела, как она летает!

Лера ничего не ответила, повернулась и повела его в свою комнату.

Увидев швейное оборудование, Фома изумился:

— Да ты правда шьешь! Я думал, это болтовня. Девчонки обычно мечтают стать актрисами. — Потом налетел на ее письменный стол. — Черт, почему он у тебя стоит посреди комнаты? Хотя — это же ты! О, а тут ты спишь, да? — Он кивнул на ее кровать и в глазах заметались дьяволята.

Она указала на кресло у стены, приглашая его присесть.

— Нет, я пока постою. Значит… ты меня пригласила поесть эту вкусную ерунду, пока никого нет дома?

Лера взглянула на часы.

— Не обольщайся, папа придет через двадцать минут.

Он вскинул бровь, посмотрел на нее свысока:

— Тогда зачем ты меня пригласила?

— Поесть эту вкусную ерунду.

— Вот так вдруг? Решила, что я плохо питаюсь, или надумала отравить?

— Ладно, — призналась она. — Если бы не ты, я, возможно, находилась бы сейчас в музее несчастных случаев в виде трафарета с табличкой «раздавил автобус». Это мой папа учит меня быть благодарной, его идея.

— Я и забыл… Что ж, идея хорошая, — кажется, мальчишка даже огорчился. Добавил чуть слышно, с интересом изучая стены: — Только чуть не та…

— Что?

— Я рад, что ты выздоровела. Ты же мне какое-то место обещала показать.

— Когда-нибудь покажу.

Похоже, он начинал скучать — шатающийся столб посреди комнаты, с запущенными в карманы руками. Да и Лере становилось все больше не по себе. Нарастало неловкое молчание. Все таки дурацкая это вышла идея — приглашать его домой.

— Так ты полностью готов для гонок?

— Возможно. Похоже, что да.

— А как же твой главный соперник?

— Кто? — Он изобразил непонимание.

— Глеб.

— Он мне не соперник.

— А выглядит все иначе.

— Глеб мой друг, но у него кишка тонка меня обогнать!

— Ты так говоришь о нем, словно он увел у тебя девушку.

— Кто знает, может он собирается это сделать.

Лера притворилась, что не понимает его намеков.

— А Барановская? — спросила она.

— Она ему не жена. Сегодня одна Светка, завтра — другая!

— Слушай, — она быстро переменила тему, — я так хочу крепкого арабского кофе — аж сил нет! Ты не представляешь, как мне осточертело сидеть в четырех стенах. — Она умоляюще посмотрела на него. — Знаешь хорошее кафе?

Фома с минуту изучал ее, трудно было понять, о чем он думает, смуглое красивое лицо казалось спокойно-ироничным, но внутри угадывалось напряжение и масса сложных вопросов. Именно о них Валерии и не хотелось знать.

Наконец, он ответил:

— Знаю вроде одно…

Благо, Фома догадался в тот день оставить свою «Ласточку» в гараже.

Пройтись погожим светлым днем с другом, да еще после того, как все бока отлежала — просто мечта!

— Когда весна успела так разгуляться? — поделилась она впечатлениями, вдыхая запах цветущих деревьев.

— Ты как кошка, которую неделю продержали в подвале, — усмехнулся парень.

— Знаешь, жизнь слишком коротка, чтобы тосковать, болеть, еще какой-то непонятной херней страдать. Понимаешь, о чем я?

Он пожал плечами.

Валерию же переполняло странное возбуждение, от которого распирало грудь. Контрастные ощущения после болезни, прилив гормонов, весеннее вдохновение и жажда жизни опьяняли ее. Невозможно было представить, когда еще она чувствовала столь сильный подъем просто так, без причины: не выпив, не поскандалив, не заткнув за пояс очередного конкурента…

Столько адреналина — и все от того, что на улице весна, ей пятнадцать, и она ничего не знает о своем будущем!..

Фома привел ее в небольшой кафетерий, больше похожий на семейное кафе, — почти за каждым столиком сидели дети с родителями, уплетая высокие горы мороженого из металлических вазочек. Круглые белые столы на железных ножках, такие же стулья, плиточный ромбовидный пол, абсолютная прохлада. Витрины с гастроемкостями мороженого, половина из которых уже пустовала, пирожные…

Аромат кофе заполнял все вокруг, у Леры просто помутнело в голове.

— Мне, — сказала она, нетерпеливо присаживаясь за свободный столик, — сразу две чашки… А потом и мороженого… Боже, какое счастье, что кофе есть во все времена!

— А мне мать до девяти лет не разрешала кофе пить, — усмехнулся Фома.

— Пусть бы до шестнадцати не разрешала, — подначила она его, подталкивая к буфетчице. — А то слишком прыткий получился!

Только позже, когда Фома принес ей все на подносе, и она насладилась кофе в волю, с закрытыми глазами прихлебывая его маленькими глотками, заставляя присутствующих оборачиваться на приглушенные стоны и громкие вздохи, Лера поинтересовалась:

— Ты ходил сюда в детстве?

— Я думал, здесь самое вкусное мороженое в городе, — ответил он, равнодушно выбирая синий сироп, густо стекающий по горке фиолетовых шариков. — Разучились делать.

— Черничное? — Она полезла своей ложкой к нему в вазочку. — А, по-моему, ничего. Я его тоже в детстве любила. Мы с родителями, правда, не часто где-то ходили. Но этот вкус ни с чем не спутаешь, даже я его помню! Этим сиропом можно склеить что угодно.

— После него зубы черные.

— Ага! Хорошо, что вовремя напомнил, — она показала ему синий язык. Половины его порции уже не было.

Пятилетняя девочка, сидевшая неподалеку, увидев, что Лера показывает язык, сделала то же самое. Лера засмеялась и снова показала язык. Тогда девочка высунула свой настолько сильно, насколько смогла. Сидевшая рядом пожилая дама, видимо, бабушка, резко обернулась и строго поглядела на Валерию. Затем нагнулась к малышке и что-то сказала, девочка опустила голову и надулась.

— Почему, взрослея, люди начинают делать все возможное, чтобы жизнь казалась катастрофой? — глубокомысленно проронила Валерия.

— А что — жизнь должна быть непрерывным праздником? — спросил Фома, доставая пачку сигарет, но вспомнив, где они находятся, положил ее назад в карман.

— Почему бы и нет? Ты просто не видишь это так, как вижу я. Нужно уметь развлекаться, и главное, не запрещать себе этого. А то вот — посмотри! — Она нарочно продемонстрировала язык старухе, когда та снова взглянула на нее. Уже с другого столика какой-то мальчишка на все стороны выставлял язык.

— Твое поведение нравится ясельной группе, — заметил Фома. — Кажется, ты нашла одномышлеников.

— А мне смешно, когда в семнадцать лет слишком серьезничают. Ты прав, лучше буду как эти дети. Однажды я уже допустила непоправимую ошибку — задавила в себе ребенка. Но свято место пусто не бывает и, поверь, ничего хорошего в замен не возродилось. Мы потом не понимаем ни своих детей, ни себя самих. Но я не собираюсь повторять это дважды. Если у меня будут дети, я стану их другом, а не директором холдинга, которому по век обязаны…

— Ооо, — протянул Фома и приложил ладонь к ее лбу. — Кажется, тебе еще рано выходить на улицу…

Она стукнула его ногой под столом.

— Что это?

— В смысле? — Он растерянно оглянулся по сторонам.

— Что ты слышишь?

По-прежнему ничего не понимая, он подозрительно на нее покосился.

— Ты слышишь вот это? — Лера вскинула кисти рук, указывая на окружающее их пространство. — Я про фон. Про так называемую музыку!

— Но здесь нет музыки, — заметил парень.

— Вот и я об этом! Здесь хорошо, но кофе выпито, языки синие, а люди в этом кафе совершенно не помнят вкус детства. А я хочу музыку!

Фома поймал, наконец, ее мысль:

— Я знаю, где есть музыка. Но там воняет бензином и паленой резиной.

— Лучше не придумаешь. И, кстати, забыла тебе сказать, я тоже собираюсь принимать участие в гонках.

Фома мгновенно поменялся в лице и, приподнявшись было над стулом, сел обратно.

— Что?

— Ты слышал.

— Девушки не участвуют в гонках.

— Почему? Что тут такого? Это же безопасно.

Он ничего не ответил.

Собиралась ли она это делать?

Ну уж нет.

Но иначе к этой теме не подобраться, закорми его хоть всеми пиццами на свете!

Он закурил сразу же, только они вышли из кафе.

— Ты вообще как это себе представляешь? И… на чем?

— Вы же с Митей не жлобы, придумаете что-то для меня, — поделилась она простодушно.

Фома истерично заржал.

— Ты хоть представляешь, как к этому готовиться нужно?

— А я и не стремлюсь занять первое место. Главное — участие.

— Нет, ты точно меня доконаешь, — он взъерошил волосы на лбу. — Участвовать в гонках. Меня ребята на смех поднимут!

— Ты за них так печешься?

— Нет! — Он шел широким быстрым шагом, она с трудом поспевала за ним. — Это ты пока в горячке лежала такое придумала?

— Фома, ты должен был уже догадаться, не важно, какая абсурдная идея пришла мне в голову, но я сделаю все, чтобы ее воплотить. — Она решительно встала посреди тротуара. Он замедлил шаг и тоже остановился. Достал еще одну сигарету.

— Ненормальная, — проворчал, подкуривая, продолжая ошарашено мотать башкой. — Так не бывает…

— Не бывает, чтобы человек вернулся в прошлое, — возразила она. — А что такое девушка, участвующая в гонках?

— Да ты за руль хоть раз в жизни садилась?

Валерия сжала зубы, упрямство мальчишки изводило ее терпение. У нее, черт дери, водительский стаж — двадцать лет!

— А ты проверь меня! Я тебя еще как удивлю.

Он молчал.

— Ладно, — сказала она с показной обидой. — Мне надоели твои насмешки. Не веришь в меня, ну и черт с тобой. Найду кого-нибудь другого, кто мне поможет.

Затем повернулась и пошла в противоположную сторону.

Как она и предполагала, через несколько секунд за спиной раздался звук догоняющих ног.

Мальчишка рванул ее за плече, возможно, сильнее, чем нужно. Нагнулся вплотную к лицу:

— Ненормальная, — прошептал дрожащим голосом. — Ты только что показывала язык маленькой девочке в кафе. Теперь хочешь гонять мотоцикл! Я такую ненормальную точно никогда не встречал… Свихнутая просто! Тронутая!…

Лера знала, что он видит сейчас. Блестящие на солнце волосы, нежная розовая кожа, пресловутый нос-курнос и бенгальские огни в глазах. Никаких салонов, косметики и эпатажа ей не нужно — волшебство происходит само по себе, молодая энергия делает свое дело. Глаза мальчишки пожирал ее и Лера, далеко уже не пятнадцатилетняя, понимала, что сейчас он попытается ее поцеловать. Резко отпрянула.

— Какое тебе дело до того, что я хочу! — выпалила гордо. — Я же сказала, мои бредовые идеи — это мои идеи. Силой никого в помощь не зову!

Фома с яростью швырнул окурок на асфальт и растоптал.

— Ты просто вьешь из меня веревки…

— 44

Алгебра. Беглые хищные взгляды училки, за которыми одновременно любопытство и осторожность.

Валерия кивнула, когда Надя, положив стопку тетрадок на парту, спросила:

— Разберешься? Целая неделя. Столько догонять…

Что такое одна неделя по сравнении с четвертью века, подумала Лера.

Но она действительно чувствовала странную растерянность, войдя сегодня в школу, оглядываясь, будто оказалась здесь впервые. И в то же время все уже в достаточной степени выглядело знакомым, приевшимся. Не вспомнить, чем она занималась на том же месте 25 лет назад, но, отчего-то кажется, что сейчас она гораздо ближе знакома со всем этим бедламом, чем когда-либо.

Парадокс. Все уверяют, что учится нужно, пока юн, и это, несомненно, так, однако же способность по-настоящему, самостоятельно переваривать информацию достается лишь в зрелости. В лучшем случае.

Стандартная специфика школ — заталкивание безразмерной ерунды в голову, чтобы урезать количество резервов для выполнения отдельного, независимого анализа!

Валерия закончила школу почти с золотой медалью, но что из полученного материала она использовала практически, кроме грамоты? Зачем такие высокие требования по алгебре и тригонометрии, например? Что принесла она среднему ученику, кроме раздражения?

В том возрасте, когда больше всего хочется знать, у тебя отбивают всяческое стремление просто интересоваться. Тебе что-то постоянно навязывают, заваливают тонами классификаций, уравнений, элементов, сыпут все в огромную кучу. В конечном итоге ты попросту абстрагируешься — рефлекторно, — чтобы не снесло крышу. И вот эти дети ползут со школы, как с каторги, бледные и размазанные, как будто с них взымают по литре живой крови каждый день, а не обогащают жизнь знаниями.

И с каждым десятилетием программа только усложняется, как будто новые школьники в силу роста прогресса и сами обязаны рождаться вундеркиндами; возлагается все больше требований, вроде школа стремиться попутно выполнить еще и миссию института.

Система.

Тот, кто ее создает, вряд ли имеет хоть какое-то понятие, как в ней живется.

В конечном счете, Лере надоело играть в гляделки с математичкой. В виду эксперимента, а точнее — из скуки смертной, она потянула руку и попросилась выйти.

Учительница молча кивнула, неустанно косясь на нее, хотя по обыкновению никого среди урока не выпускает, отвечая на любые просьбы всегда одинаково:

— Меня не волнует, какие свои дела ты не решил на перемене!

В пустом коридоре царило что-то похожее на умиротворение, которое не смогли нарушить даже носившиеся вдоль стен сквозняки. Валерия поглубже вдохнула, проходя у распахнутого окна, и направилась к лестнице, намереваясь спуститься вниз и, если удастся обмануть дежурных, выскользнуть на улицу.

В другом конце коридора возникла знакомая фигура в школьных брюках и темной рубашке. Не слишком высокий, скорее среднего роста, немного щупловат. Походка у парня такая, словно немного прихрамывает и, запустив руки поглубже в карманы, еще и сутулится. Темная косая прядка падала на лоб. Он тоже направлялся к лестнице.

Сердце Валерии лихорадочно забилось.

Глеб.

Он издали взглянул на нее, но не подал вида, что они знакомы.

Сейчас, сказала она себе. Просто сейчас!

Рядом нет ни Фомы, ни Барановской. Тебе дают благословенный шанс, не вздумай его профукать!

Но по суставам пробежал странный ток, мышцы резко затвердели, а ноги перестали двигаться. Еще никогда она, кажется, не переживала такого немого, всепоглощающего ужаса от необходимости заговорить с человеком.

Валерия проводила тысячи переговоров с важными персонами, с самыми влиятельными и неприступными из них… Но никогда не столбенела от нерешительности и страха. Никогда ее жизнь не зависела от разговора, как сейчас!

Тем временем парень уже спускался по ступеням лестницы.

— Глеб, — окликнула она, всеми силами призывая себя выйти из оцепенения. Кажется, он не услышал. Она поспешила за ним и снова позвала, почти уже догнав внизу, на последней ступеньке.

Он обернулся. Ни удивления, ни интереса. Красивое, но совершенно безразличное лицо.

— Глеб, мне нужно тебе что-то сказать, — заговорила она, тревожно заглядывая ему в глаза.

— Это срочно? — спросил он. — Я вообще-то иду в туалет.

— Другой такой возможности может не быть. Поэтому послушай меня. Глеб, я знаю, как это все звучит абсурдно, но ты не должен участвовать в гонках!

При последнем ее слове он оглянулся на маячившую позади техничку, быстро ступил вперед, ухватил Леру за рукав и потащил под лестницу.

— Может, громче? Фома стал много трепаться!

— Дело не в Фоме! Дело в тебе, Глеб.

Он посмотрел на нее довольно холодно. Сейчас он примет ее слова за плохо срежиссированную постановку очередной школьной фанатки. Тот самый мальчишка, мать его за ногу, из-за которого она варится в этом всем, как в крутом кипятке. Из-за которого, быть может, получила единственный шанс вернуться к отправной точке. И вот он, этот гордый синеглазый Ромео, смотрит на нее почти снисходительно, уже наперед воспринимая любую ее реплику не более, чем очарованное тупое блеяние.

— Я тоже, быть может, приму участие в гонках, — выдохнула она, упрямо вскидывая подбородок, но прозвучало это отчего-то совсем неубедительно, напротив, так, словно она и правда переигрывала.

Парень криво усмехнулся:

— Представляю… — И покачал головой, словно подтверждая собственную догадку о том, что она непременно должна была сморозить подобное. — Только девчонки в гонках не участвуют.

— Это неважно, — Валерия сердито посмотрела на него. — Важно совсем другое. Глеб, ты можешь погибнуть!

Его брови чуть дернулись и он отвернулся, стараясь не выдать своего раздражения.

— То есть я не должен участвовать в гонках?

— Это не шутка, я говорю серьезно.

Он кивнул.

— Я ждал, что Фома однажды такое выдаст, — слишком стал нервный и сентиментальный в последнее время. Теперь он своих подружек подсылает? Еще бы гадалку пригнал. С чего он взял, что я поверю?

— Глеб! Оставь в покое Фому, — вскричала Лера почти в отчаянии. — Я объясняю тебе простым языком — ты не должен участвовать в гонках! Ты погибнешь! Расквасишься в дребезги!

— Передай Фоме, что я готов, и обгоню его уже при старте.

— Глеб…

— Ты не против — мне нужно отлить? — С этими словами он спокойно развернулся и, вскинув челку, как ни в чем не бывало отправился дальше по коридору.

Лера осталась стоять пригвожденная к полу, с нарастающим чувством паники.

Как еще, Господи? Она уже прямо ему сказала, — как еще? Он не видит и не слышит дальше своего носа. Он так самонадеян, так уверен в собственной победе…

Никого он тебе не напоминает, Валерия?..

* * *

Она смотрела на себя в зеркало в холле.

— Какой смысл в этом шансе, если все летит к чертям? — Лицо было напряжено, она смотрела едва ли не с ненавистью. — Чтобы поиздеваться?..

— Знаешь поговорку? Нечего на зеркало пенять…

Валерия обернулась. Техничка, старая маленькая цыганка, сидела позади нее на табурете и лукаво улыбалась. Странно, что она ее не заметила. Женщина как из воздуха появилась. Напугала. Хотя это вроде ее обычное место: сидит тут, возле кнопок со звонками, оповещает начало и конец уроков, ухмыляется. А что еще делать? На часы поглядывает.

— Коли рожа кривая? — закончила Лера рассеянно.

Та многозначительно кивнула.

Девочка недоверчиво взглянула на женщину и, спрятав руки в карманах юбки, не спеша направилась к ней.

— Давно хотела спросить. Почему у вас мужское имя — Паша?

Техничка обнажила крупные желтые зубы.

— Меня так все называют, я не против. По паспорту я — Апполинария…

— Кто?

— Поля. Польское имя.

Лера подошла к женщине ближе.

— Извините, но вы что-то не сильно похожи на польку. Я думала, вы цыганка.

— И что? Имя может быть каким угодно.

Лера хмыкнула, присаживаясь на свободный табурет рядом с техничкой.

— И все же вы не Полина — вы Паша.

— А ты чего ко мне прицепилась? У тебя самой имя мужское!

— Это вы откуда знаете? — вскинулась Валерия.

— Я же и говорю — нечего на зеркало пенять, — ответила цыганка таинственно.

Валерия какое-то время смотрела на нее — до того маленькую и хрупкую, такую же темную, как ее рабочий халат; широкая белая прядь шла от лба и терялась в узле черных волос. Определить возраст по лицу было сложно, оно выглядело морщинистым, но из-за подвижности не казалось сильно старым. Глаза настолько проницательны, светящиеся глубоким живым огнем, что Лере сделалось не по себе. Черты в прочем, как и вся фигура этой женщины, были непримечательные, мелкие, возможно потому ее не сразу удавалось заметить, проходя мимо. Но Лера помнила ее. Она всегда дежурила тут, у кнопок со звонками.

Губы цыганки натянулись в плутовской усмешке, она не сводила с девчонки внимательно взгляда.

Лера прислонилась спиной к стене и тяжело вздохнула. Вид у нее был как у поломанной куклы. Руки лежали на коленях почти безжизненно, лицо отсвечивало бледной синевой, а брови низко нависли над глубокими впадинами глаз.

Цыганка покачала головой.

— Сколько не возьми вопросов, ответов все равно столько не будет.

Лера снова вздохнула.

— Как вам знать, какие вопросы меня волнуют? Вы обычн… — и запнулась на полуслове.

— Обычная уборщица? — закончила женщина.

Лера поморщилась.

— Обычный человек… Я не смогу даже объяснить… это хуже тюрьмы…

— Ээ, — поежилась цыганка, словно внезапно очень сильно потянуло сквозняком, — не вспоминай тут про тюрьму, это не нужно… Тьфу-тьфу-тьфу!

Девушка с удивлением взглянула на нее, едва сдержав улыбку.

— Тьфукаете прям что бабка в деревне. Разве цыгане верят в языческие штучки?

— Мы во все верим. Во все, что работает.

— Правда? О, замечательно! — Валерия внезапно оживилась. — А вот скажите мне тогда, верите ли вы, что можно прожить себе жизнь, дойти до черты, а потом — хряк! — и ты какого-то черта снова просыпаешься ребенком! Вот только определенно точно помнишь, что ты не ребенок!

— Ну, — техничка пожала плечами, — в жизни чего только не бывает…

— А смысл? Скажите на милость! Ну же, вы во все это верите. Наверняка, знаете много чего. Так скажите.

— А нет его, — небрежно ответила та. — Нет никакого смысла. — И отвернулась.

— Вот так? — Лера внезапно вскочила, бешено скалясь. — Нет никакого гребанного смысла? Ни в чем? Тогда на кой хрен все это нужно? Это все! — она потрясла руками в воздухе, как драматическая актриса.

— Ну, тут уж каждый сам себе мастак. Хошь — пнись, авось повезет. А, может, и нет. Терять жеш нечего. А мошь ниче не делать, катись, как мешок с горы. Но в первом случае есть надежда. Иногда это, говорят, помогает…

— То есть… результат как зависит от моих усилий, так и не зависит? — Лера злобно захохотала. — Да вы гений! Заратустра! Спасибо, прояснили, а то я тут совсем извелась! — Она резко поклонилась. — Кто бы мог подумать! Два исхода: либо — да, либо — нет! Вы разрешили все мои терзания своей философией. Теперь мне вообще есть до всего дело, и так и чешутся руки что-то пойти и сделать хорошего!

— А мошь не делать, — спокойно ответила цыганка.

— Авось повезет, авось нет! — Лера изобразила мину счастливого прозрения. — То есть вы можете позвонить в этот чертов звонок, а можете и не позвонить, я верно поняла? Авось урок закончиться, авось не закончится!

— Ээ, — погрозила пальцем женщина. — Звонок — это просто. Тут стараться не надо, только на часы смотреть.

— Но ведь в этом тоже нет никакого смысла! Ни в уроках, ни в звонках, ни в переменах! Вообще ни в чем!

— Ну так то оно есть, а вообще — нет…

— Да ну вас!

Лера махнула рукой и сжав зубы пошла прочь от цыганки. Мозг вот-вот был готов взорваться, надо было эту сумасшедшую встретить!

Подумать только! Смысл есть, но его нет! Проще говоря — конец еще не конец, пока не настал! Фантастика!

Валерия и без того чувствовала себя безнадежно пропавшей, оставалось встать на четвереньки и завыть. Ведь выясняется, что ее растреклятого шанса, чудо-спасения, смысла всех смыслов, понимаешь ли, просто не существует!

Повезло — ни словом сказать, ни пером описать!

— Надо бы еще пойти физику поклониться, — проворчала она, вытирая слезы на ходу. — Он прав: все только хаотичное взаимодействие молекул! Сошедшая с ума программа компьютера! Каким еще путем я могла оказаться здесь и сейчас с якобы понятной, но нихрена не исполнимой задачей?!!

Итак.

Ты можешь просто попытаться.

И тогда что-то может получиться.

Вот и все.

Цыганка права, и не на что злиться. Можно уповать на судьбу, рок, карму, но все сводится к одному: ты можешь попытаться! Авось — это и есть твой шанс. Извечное авось!

Она, судя по всему, уже попыталась.

Ее «авось» свернулось фигой.

- 45

Если тебе крайне сложно простить человека, представь, что его вдруг не стало.

Ведь просто же.

Сейчас ты узнал эту новость. Его больше нет. Ты чувствуешь вполне естественный шок и понимаешь, как бессмысленно злиться на него. Под таким углом проще всего осознать, как мелки обиды и бессмысленно презрение!..

Такими пространными раздумьями заканчивался для нее урок английского. Еще до его начала учительница подозвала ее, попросила сесть на последнюю парту и дала старый замызганный британский журнал о путешествиях — еще с шестидесятых.

Открыла страницу с какой-то статьей и попросила Леру до конца урока сделать письменный перевод.

Это оказалось приятным сюрпризом, настоящим облегчением и возможностью отвлечься.

Статейка дурацкая: восхищенное обозрение английского фермера, побывавшего на экскурсии в Лондоне. Возможно статья была призвана рекламировать величественный город с многовековой историей и древней архитектурой, но язык изложения был слишком прост, в основном возгласы удивления вперемежку с многочисленными описаниями из энциклопедий. В общем, стандартное эссе в духе «теперь я видел все».

Справилась быстро. Учительница поглядывала за нее с явным беспокойством. Лера пролистала журнал, не найдя в нем ничего интересного, и, подперев ладонью скулу, устремила взор в окно…

А меж тем у нее только две недели в запасе.

Две. Гребанные. Недели.

Когда урок окончился, учительница, с багровым как у пристыженной школьницы лицом, изучила ее перевод. Затем подумала немного, отложила листок в сторону, всячески избегая встречаться с Лерой глазами, и достала из ящика стола картонную папку.

— Здесь… предположительно те вопросы, что будут на олимпиаде…

Валерия с большим трудом сдержала самодовольную улыбку.

— Только учти — времени осталось слишком мало, через пять дней ты должна быть полностью готова.

— Да хоть…

— Все! — оборвала учительница. — Мне некогда. Я проверю тебя послезавтра. Если увижу, что ты не готова, отстраню немедленно. — Затем отвернулась и с гордо-отрешенным видом стала перебирать что-то в своем портфеле.

Лера схватила папку, развернулась на носочках и быстро полетела к двери, в проеме которой в немом восторге застыла Надя.

— Ух ты, класс, — вскричала последняя, когда они оказались в коридоре. — Тебе то и надо на эту олимпиаду, я всегда это знала! Как ты с ней… по десять минут лялякала! Во даешь! Тебе точно нужно на иняз! Ты возьмешь первое место!

Улыбка слетела с лица Валерии.

Главным было доказать, что она достойна целой олимпиады! Сатисфакция, говоришь? Хм! Даешь первое место, Валя? Для тебя же первое место всегда играло важную роль?

— Я думаю, — вымолвила она озадаченно, — это вполне реально…

— Класс, класс, класс! — радостно повторяла Надя.

* * *

На последний урок она не пошла. Физра.

Сказала, что ее тошнит из-за ПМС.

Тошнило взаправду — от одного вида Лёни-Феди в облегающем ярко-красном полиэстере, со свистком на груди, с этой дурацкой стрижкой-ежиком, словно ее стригли щипцами для бровей, а сушили пылесосом.

Как ни странно, Федя весть про «немощь» проглотила. Ноздри зашевелились, губы стянулись в жесткую морщину:

— Тогда иди, смотри за вещами, — процедила почти смиренно.

Валерия пошла в раздевалку, но ни минуты не собиралась сидеть там и дышать потным смрадом, пропитавшим стены. Дождавшись звонка, выскользнула в коридор, запрыгнула на окно и раскрыла папочку с английскими вопросами.

Так-с… совсем немного вещей на свободную тему. Несколько тем по пройденному материалу: что-то из истории, что-то из литературы… Грамматика! Тут надо бы поднатореть. Есть вопросики и злючие совсем. И, похоже, значение времен тут не самое строгое… Как же она ненавидела зубрить правила! Именно зубрить, чтоб непременно слово в слово, иначе ответ не зачтут. Зачем было ввязываться в эту олимпиаду? Ты рехнулась, Лера! Щелкнули по носу, так щелкнули. Одно дело хорошо «толкать» речи, и совсем другое расписывать этой речи правила… пфф.

Придется все пять дней по-настоящему готовиться. Тупо жить, спать, есть, испражнятся с грамматическими словарями в обнимку.

Проблем совсем ничего, правда?

Она вздохнула и уткнулась в стенку лбом.

Щеки просто горели. Молодая кровь!

Такой дар… и такая расплата!

Все верно. Что толку наказывать в старости? Все не так уже страшно, важно, жизненно необходимо. А тут… До кричащей немоты, до ужаса и истерики хотелось жить! Жить в этом юном красивом теле, реализовывать талант художника, влюблять в себя задиристых мальчишек! Жить, зная, что завтра непременно наступит новый день, новая эра, новое столетие. Ты постигнешь что-то важное, прекрасное и волнительное…

Как бесподобна, как дорога жизнь!

Лера, Лера, что же ты натворила?

Как ты могла не понимать этого? Как могла ставить на кон все и сразу, как душевнобольной игрок?

Как легко оказалось все перечеркнуть. Просто сесть пьяной за руль.

И де-то в бесконечно огромной вселенной взорвалась еще одна Сверхновая…

Кому какое дело!

- 46

«Проблема в том, что человек не может владеть всем миром. Быть одновременно в нескольких местах, нажав одну-две кнопки. Это все равно, что пытаться съесть сразу все, что лежит на прилавках супермаркета… Ты можешь дерзнуть. Но это непременно тебя убьет! Для счастья нам не нужно все и сразу. Для счастья нам, как правило, нужно что-то одно. Или кто-то один…»

Ей так понравилось собственное умозаключение, что она записала его в тетрадь.

Счастье можно прилагать к каким-то вещам, быту, сытости, удовольствиям… Но рядом всегда должен быть кто-то еще. Ассоциации со счастьем всегда неполные, нечеткие, абстрактные, если в них нет человека… Кого-то, кто наполняет живыми красками твою жизнь. Ради кого все имеет смысл. Даже истинный мизантроп никогда не согласился бы жить на необитаемом острове. Даже откровенный гомофоб не смог бы существовать без объекта своего презрения.

Нет ни одной цели, за которой не стоял бы человек — значимый человек!

Сейчас по всем меркам таким человеком являлся Глеб.

Ни отец, ни мать, ни Андрей, ни Ленка с Женей. Ни Фома.

Именно этот неприступный, самоуверенный, почти нереальный мальчишка.

А она позволила себе, как пишут в книжках — ничтоже сумняшеся — накинуться на него со своей неосторожной правдой, зная наперед, что так нельзя.

Она попыталась «съесть сразу все, что лежит на прилавках супермаркета…»

В раздевалку пришлось вернуться. Урок закончился и разгоряченные ученики в мокрых спортивны формах высыпались из спортзала: мальчики в дверь направо, девочки — налево.

Девчонки голосили, как на базаре. Их словно весь урок удерживали в положении «смирно», а теперь дали долгожданную команду «вольно». Слетело напряжение и повалил обильный молодой жар.

Надя совсем запыхалась:

— Блин, мне чуть глаз не выбили… Посмотри, у меня лицо поцарапано?

Ее старая застиранная футболка, совсем пегая, сочилась потом. Лера задержала дыхание, когда Надя нагнулась к ней, — таким сильным концентратом можно приводить в чувство вместо нашатырного спирта!

— Нет, ничего не вижу, — ответила быстро.

— Ненавижу баскетбол… Парни толкаются, у девок когти!

Лера подошла к двери, чуть приоткрыла ее в надежде на слабый поток воздуха, потому что маленькие зарешеченные окошки в раздевалке не открывались.

Девчонки собирались очень активно. Еще бы — кто станет тратить хоть одну секунду законной свободы? Болтали без умолку, сбрасывали кеды и чешки, стаскивали прилипшие к попам шорты, майки, нахлобучивали через голову юбки, быстро застегивали пуговки на рубашках и блузках. Хватали сумки и бегом рвались к выходу.

Надя та еще капуша. У нее самая ужасная одежда, но она все аккуратно продевала, тщательно застегивала, одергивала, приглаживала, — прям гейша, исполняющая церемонию.

«А у моих детей в школе был душ!» — подумала Лера. Любая спортивная секция, какой бы она ни была, имеет душ. В ее совдеповской школе это, видимо, являлось непозволительной роскошью. Жировстсвом.

Черт, а на дворе то весна!

В раздевалке осталось только несколько человек, когда туда уверенно вошли три старшеклассницы. Барановская с двумя крепкими подружками. Быстро нашарили Леру глазами и остановились у выхода, многозначительно поглядывая на зевак, что еще не успели смыться при одном только их появлении. Через секунду не осталось уже никого, кроме Валерии и шнурующей ботинки Нади.

— Эй, корова, — крикнула одна из старшеклассниц, рыжая девчонка с начесанным как пакля хвостом, нетерпеливо чавкая жвачкой. — Ты еще долго там?

Надя повернула лицо, только сейчас их заметив. Побледнела. Перевела на Леру испуганный взгляд.

— Бери свои вонючие манатки — и вали отсюда! — снова рявкнула рыжая.

Надя трясущимися руками схватила сумку, не переставая смотреть на Леру, спрашивая взглядом, что делать.

Валерия кивнула, чтобы она уходила. Но Надя продолжала стоять в одном ботинке, оторопело глядя на нее.

— Бля, ты меня уже достала, — крикнула рыжая, резко шагнув к Наде, схватила ее за шиворот и вышвырнула из раздевалки. Подняла уроненный ботинок и кинула в след, наверняка целясь в голову.

Дверь захлопнулась. Они остались одни. Лера и три старшеклассницы, каждая выше на голову и шире ее в полтора раза.

Барановская пожирала ее свирепым взглядом, стоя все это время со скрещенными на груди руками. Теперь она не спеша и угрожающе опустила руки и двинулась к ней.

— Значит, караулишь моего парня у туалета?

Не успела Лера обмолвиться, как девчонка подошла и толкнула ее со всей силы. Лера с трудом удержалась на ногах.

— Черт… послушай, — она начала объяснять, но Барановская толкнула еще сильнее, входя в раж. Лера снова едва не упала, начиная злиться.

— Я тебя сейчас так уделаю, — прошипела Света, — мамуля не узнает!

— Ты можешь послушать?..

В этот раз Лера полетела в стену, хорошенько грохнувшись спиной. Из легких вырвался глухой звук, словно внутри рванула хлопушка. Внутренности мгновенно откликнулись тупой болью.

— Раздери эту мандавошку! — подзадоривали подружки Барановскую. — Порви ей пасть! Будет знать свое место!

— Я сейчас порву, — протянула Света драматически вычурно и зловеще, — сшивать придется…

Валерия тряхнула головой. Кровь ударила в виски и голова закружилась. Будь у нее возможность решить спор как-то иначе, она бы с удовольствием этим воспользовалась! Но ситуация была жестко накалена, а правила игры изначально определены: либо ты, либо она.

Светка вцепилась в нее, чтобы оторвать от стены и снова с силой шмякнуть о выкрашенные зеленой эмалью кирпичи, но Лера успела впиться в ее предплечья и не позволила этого сделать.

Светка разъяренно взвыла, но все-таки ударила ее о стену, и сразу за этим всадила кулак в живот. Лера задохнулась, сгибаясь пополам.

— Задай, задай, — захлебывались в азарте подружки.

Черт. Почему драться с мальчишками проще, чем с девчонками? Больше изощренности, безжалостности? Светка и впрямь пришла ее «уделать»!

Не успела она закончить мысль, как что-то острое впилось ей в щеку. Коготь!

Исполненная инстинктивной ярости, Валерия резко вскинула обе руки, одной хватая Барановскую за хвост, другой за блузу — и одновременно рванула вниз. Раздался крик и треск. В одной руке остался густой клок волос, в другой — карман блузки. Большего поражения, наверное, просто быть не могло.

Светка завизжала так громко, что Лера оглохла, и в следующий миг они уже катались по грязному полу раздевалки, хватая друг друга за что придется, вырывая волосы, царапаясь, кусаясь и извергая потоки отборной ругани.

Ярость и жажда одержать реванш оказались настолько сильны, что не сразу стало ясно, что их кто-то настойчиво пытается растащить. Светку, оказавшуюся сверху, с силой отрывали от Леры, но обе девушки сопротивлялись этому, буквально впившись друг в друга.

— Хватит, хватит, я сказал!

Даже когда дошло, что это Фома, что он старается втиснуться между ними, Лера не могла отпустить Светкины волосы, продолжала клацать зубами и лягаться. Ему пришлось изрядно постараться, чтобы сперва отделаться от подружек Барановской, всячески препятствующих прервать драку, а затем разнять сцепившихся на смерть девчонок — с риском для себя самого.

— Дуры безмозглые! — орал он.

К Лере вернулось восприятие. Она увидела Надю, которая накинулась на Светкиных подружек, визгливым криком сообщая, что сейчас тут будет физручка, что она ее уже позвала. После чего они смылись. Барановская все норовила прорваться к Лере, но Фома отпихивал ее, как и Леру от Барановской.

— Вы ахренели обе?

— Я ей харю размажу! — рычала Барановская.

— Какого черта, Светка? — спрашивал он.

— Будет знать, сука, как чужих парней караулить!

— Лера? — поворачивался затем к Лере.

— Да пошла ты в жопу… — Валерия обрушила на голову Барановской такие избирательные эпитеты и сравнения, что Светка вместе с Фомой на несколько секунд просто онемели. Когда же посчитала, что выражений достаточно, спокойно завершила:

— Нахрен мне сдался твой герой-любовник? Я просто предостерегла его об опасности…

Барановская снова сделала попытку вцепиться в нее, но Фома выволок девчонку за дверь:

— Все, успокоилась! Потом поговорим. Скажи Глебу, что он ее неправильно понял. И не позорься! Посмотри на себя.

— Она мне блузку порвала, — заверещала Барановская.

— Нечего драки затевать, тогда и волосы будут на месте, и блузки целы. Я все сказал. Иди давай, пока сюда всякий сброд не набежал!

Валерия отвернулась, приводя себя в порядок.

— Ты что это делаешь? — закричал Фома сразу, как захлопнул дверь. — Совсем крыша поехала?

Он подлетел к ней и резко развернул. Лере показалось, что он ее сейчас ударит. В его темных глазах пылала просто адская ярость.

— Какого хрена ты цепляешься к Глебу? Что ты задумала?

— Ты как здесь оказался? — спокойно спросила Лера, заправляя блузку.

— Что? — Он растеряно уставился на нее.

— Это я его позвала, — вмешалась бледная и перепуганная Надя. — Я поняла, что они тебя бить пришли. И побежала, побежала со всех сил, прямо в одном ботинке. Увидела его на улице и позвала…

— Спасибо. — Сказала ей Лера и посмотрела парню в глаза, хоть это и оказалось чертовки трудно. Он был так зол на нее, что у него дрожал подборок. Давил ее глазами, как если бы хотел задушить, как если бы она предала его. Казалось, он сейчас разрыдается от злости. И ей самой страшно захотелось разрыдаться. Просто упасть ему в объятия и позволить напряжению лопнуть, как мыльному пузырю!

Ты так ничего и не понял!

Но гордость бы не позволила ей сделать это. Она спокойно попросила:

— Проведи меня домой. У меня кажется щека в крови…

— Да, она тебя поцарапала, — взволнованно ответила Надя вместо него. — Наверное шрам останется.

Лера продолжала смотреть ему в глаза.

— У меня нет носового платка. У тебя есть? — спросила она.

— Я тебя сейчас под краном умою, — проговорил он сквозь зубы.

Лера неожиданно рассмеялась.

Фома подхватил ее сумку, обхватил ее за плечи и повел в коридор к умывальнику.

— А почему Леофтина не прибежала на крики? И почему никто из наших не настучал? — удивилась Валерия, умывшись и отряхивая руки.

— Потому что Светку все боятся, — пояснила Надя. — А Лёня в кабинете небось своем заперлась, курит! Ей там не слышно.

— А ты бы правда побежала ее звать?

— Ты что? — возмутилась Надя. — Нам бы потом так влетело. И уже неважно, кто виноват.

— Это точно, — согласилась Валерия, наспех переплетая взлохмаченную косу.

— Так за что она тебя? — спросила Надя.

— Да, — настаивал Фома. — За что? Расскажи нам свою версию.

Валерия вздохнула, забирая у него сумку и закидывая на плече. Плече болело.

— Она подумала, что я пристаю к ее бойфренду.

— К Глебу? — ахнула Надя.

— Это правда? — поинтересовался Фома.

— Я увидела его в коридоре, — призналась Лера, — хотела просто поговорить… А он что-то ей наплел…

— Просто поговорить? — спросил Фома. Ей показалось тогда, что он нарочно окинул ее издевательским, в высшей степени пренебрежительным взглядом, чтобы ей стало еще досаднее и унизительнее, чем уже было.

— Слушай, мне нельзя с человеком поговорить? — вскинулась она. — Или кто-то должен мне разрешение давать — с кем говорить, а с кем нет?

— Я даже подумать не могла, что она такая, — изумлялась Надя вслух. — Такая… истеричка злобная!

— Это все ревность, — объяснила Лера. — Хреновая штука.

Фома метнул в нее быстрый взгляд.

— Кстати, — сказала она ему, — я наверное поломала твои планы. Ты можешь идти. Не смею задерживать…

— Тебя может ждать засада. Ты же ее любимую блузку порвала!

— О да, — с издевкой подметила Лера, — я знаю, какие уязвимые места следует поражать…

Фома снова поглядел на нее. С таким невыносимым разочарованием! Лучше бы Надя его не звала. Пусть бы ей все волосы выдрали. Только бы не этот пронзающий, полный отрицания взгляд.

Надя отправилась домой, по-прежнему бледная и шокированная.

Они с Фомой молча шли по залитым солнцем улицам. Лере показалось, что часа два они шагали, не меньше. Бесконечные дворики, углы и закоулки. Смотрели себе под ноги, изредка поднимая голову, отвлекаясь на посторонние звуки и прохожих.

На ней порой задерживал кто-то взгляд из-за расцарапанной щеки, Валерия чувствовала себя почти что Брюсом Ли после «удара тигра». Собственная мысль ее рассмешила, и она тихонько засмеялась, оглянулась на Фому. Никакой реакции.

Он остановился в нескольких метрах от ее подъезда и проследил, чтобы она вошла. Затем молча развернулся и ушел.

— 47

— Валя, ты? — крикнула мама с кухни. Лера замерла в пороге.

— Мам? А ты чего дома?

— У меня отгулов, знаешь, сколько накопилось! Твоя руководительница звонила…

— Черт! — Валерия резко сбросила макасин. — Что ей надо опять? Я ничего не сделала!

— Она говорит, ты в олимпиаде по английскому участвовать будешь. Вот это новость! Не знала, что ты так хорошо английский знаешь. Господи! Это что еще такое? — Мать выскочила в коридор и, увидев ее расцарапанную щеку, обомлела.

— Ерунда, на физре мы так в баскетбол играем…

Мать потянулась к ней:

— Покажи. Ну ничего себе…

— Знаю, — отвернулась Лера. — Ничего страшного. Шрама не будет.

— И вот с такой рожей представлять школу на олимпиаде? — возмутилась мать. — Как так играть в баскетбол?

— Как-как? Парни толкаются, у девок когти…

— А чего пуговицы на блузке «с мясом» вырваны?

Лера отмахнулась:

— Дурели на перемене, хватали друг друга за барки, идиоты…

Мать покачала головой.

— Ты бываешь глупее своего кота… На олимпиаду ее отправляют! Смотри, не осрамись! Это шанс зарекомендовать себя…

— Угу…

— Иди ешь. Только кота на руки не бери, и за стол его не пускай. А то приучится…

— А чьи это ботинки? У нас гость?

— Дядя Юра, — мать стушевалась. — С папой в комнате…

— Правда? — воскликнула Лера.

— Чему радуешься? — удивилась мать.

— Это хорошо, что они повидаются! Сама понимаешь…

— Понимаю. Хоть бы старый хрен ничего такого не ляпнул…

— Ну что он может ляпнуть? — успокаивала ее Валерия. — Они же военные.

— Объясни это оперированному сердцу.

— Именно поэтому им важно было увидеться. Ты им свои бутеры фирменные приготовила уже? А лучше — блинчики.

— Смотри какая, — мать хлопнула ее полотенцем. — Шеф-повар нашелся! Кота своего угомони, что это он раскричался?

— Гонит меня из дома, — пошутила Лера.

— Вы у меня оба пойдете! Давай, мой руки…

Лера пошла в ванную и приникла к зеркалу.

Царапина была не страшная. Намного глубже досада.

Ты в жопе, дорогая!

Ты, всесильная и непобедимая Валерия Черноус, мастер скандалов — в полном дерьме!

И что остается? Иди ешь блинчики!

- 48

Найти нужный гараж легко — по одному только звуку.

Из динамиков с воем и скрежетом рвался хэви-метал. Прямо на улице, возле распахнутых ворот ребята из компании Фомы поставили колонки, вынесли стол, и сидели в его окружении, азартно перекидываясь картами.

Лера подошла к ним и уселась с краю возле патлатого парня в белой майке, сильно напоминающего юного Дэвида Грола, заглянула ему в карты и скептично протянула:

— Ооо… да тебя слили…

— Ахренела? — Он вытаращил на нее и без того огромные как маслины глаза.

— Тебя здали! — заржал молодой человек напротив, не выпуская изо рта мятую «беломорину». — Напомни, как тебя там?

— Она врет!

— Сейчас посмотрим…

— Валера, — ответила она.

— А, моя тезка! — И громко позвал Фому. При этом папироса в его зубах даже не шевельнулась.

— «Черный кофе»? — спросила Лера, имя в виду звучавшую музыку.

— Ты их знаешь? — Тезка хитро зыркнул. В обычной клетчатой рубашке, со вздыбленной челкой-ежиком, он напоминал скорее студента, прогуливающего пары, чем байкера.

— Длинная история, — улыбнулась Валерия.

— Шпионская?

— С какой стороны поглядеть.

— А это пуля, значит, задела? — спросил он, имея в виду свежую царапину на ее щеке.

— Что ж… пай-девочкой меня не назовешь. Я вот к вам занятный вопрос имею, кстати.

— Правда, штоль? — Он выплюнул наконец окурок.

— На случай, если действительно решусь гонять свой мотоцикл.

Ребята стали посмеиваться.

— Гонять мотоцикл?

— А что, — усмехнулась Валерия, — боитесь конкуренции?

Сидящий рядом Грол снисходительно прыснул.

— Было б чего бояться!

— Ну, кто знает, — вскинул плечами тезка Валерий. — Может это будет нечто! А на чем гонять собираешься?

— Посмотрим, — сказала Лера. — Вы вот мне объясните одну ситуацию. Знакомый моей знакомой, отличный вроде гонщик, на отлаженом якобы мотоцикле однажды просто взял и на бешеной скорости уткнулся головой в асфальт. В чем была проблема?

— В «отличном» гонщике! — фыркнул кто-то.

— Захотел почувствовать себя страусом, — раздался смешок.

— Что еще за отлаженный мотоцикл? «Ява» что ли? «Ява» никогда не бывает отлаженой, — заметил тезка. — Или что у него там было?

— «Ява», да. Но он, говорят, довел ее до максимального совершенства.

— Яву? До совершенства, — засмеялся парень.

Валерия тоже засмеялась.

— Ага. Вы разве не тем же занимаетесь, не доводите свои байки до гоночных стандартов?

— Какие там стандарты? — тезка наморщил лоб. — Возимся с чем есть. Когда выходит что-то, когда нет. Если у всех один уровень, это можно условно назвать соревнованиями или гонками. Но склеить из «Явы» «Харлей» все равно не выйдет, будь ты хоть самим Хоттабычем. А что — расшибся?

— Расшибся.

— Что за история? Где такое было?

— Да вы все равно не знаете… Но тогда тоже никто предположить не мог, что с мотоциклом будет что-то не так.

— А откуда стало известно, что все дело в мотоцикле? — спросил тезка, скептично изучая брошенные перед ним карты.

— Так говорили после аварии… — ответила Валерия, с не меньшим вниманием изучая пасьянс. — Я не помню подробностей. Но с мотоциклом вышла лажа. Именно потому, что он его сам модифицировал.

— Ну так и флаг в руки, если взялся за дело ничего не смысля, — воскликнул парень, с разочарованной миной забирая целую кипу карт.

— С мастерами, — уточнила Лера.

— Увальни его мастера, значит!

— Самые лучшие.

— Что за вопросы такие? — удивился он. — То-то все знаешь, ходишь с такими вопросиками. Что еще скажешь?

— Скажу, что это глупо, смотреть на одну только масть, когда тебе вместо бубны чирву метят.

— Твою мать!

— Такой детский развод, — заметила Лера. — Как на это можно вестись? Ну хотя бы видно, что дальтонизмом никто не страдает.

— Падла, — с наигранным возмущением вскричал тезка, — давно он меня тасует?

— Да все время.

Ребята долго смеялись.

— Давай с нами, если такая прозорливая.

— Раздавайте, — согласилась Валерия.

— Ты тоже «Яву», что ли, хочешь? — спросил кто-то из компании.

— Я еще не знаю. Если ее так опасно переделывать…

— Смотря для чего…

— Вот именно!

— Как для чего? — фыркнула она. — Гонять!

— Гонять? А что значит для тебя «гонять»?

— Дак вот то и значит! Как для всех.

— Если сильно много денег у родителей, и они разрешают тебе вместо вышивания — гонять на байке, пускай что-то другое покупают. Ходи первой.

— Это потому Митя на свой мотоцикл говорит «Кобылка»? — улыбнулась Валерия, делая ход.

— А что, Митян разве не прав, разве не «Кобылка»? — засмеялись ребята.

— Вот у Фомы «Ласточка», — заметила она.

Они засмеялись еще громче.

— А у меня «Пегас»! — воскликнул тезка. — У Васюхи «Дура». Боб, у тебя чего там?

Бобом оказался парень весь в веснушках, на вид совсем еще школьник, тщательно следящий за карточной игрой.

— «Тазик», — ответил он со скукой.

— Для кого-то «Железный конь», видишь, а кому и «Тазик». Ну да, если «Чиж», так и знай, что тазик. А если «Урал», как у Васюхи, — так «Дура», или «Трактор», или «Корыто». Бывают еще «Мотыльки» и «Кузнечики», — парень совсем зашелся. — Фома молоток, он старается, и я верю, что у него действительно «Ласточка». А ты уже успела прозвище придумать? Как там говорят — сперва шлем, потом мотоцикл?

— Не знаю, — серьезно ответила Валерия. — У меня его еще нет. Может есть у кого-то свободный «Конек-горбунок», я бы одолжила покататься.

— Конек-горбунек? — хохотнул Грол, которого ее тезка называл Васюхой. — Это тебе, значит, подойдет «Тазик» Боба. Боб, одолжишь?

— Продам, — буркнул Боб.

— Но самый лучший мотоцикл, я слышала, у Глеба. Глеба знаете? — спросила она невзначай.

— Кто ж не знает Глеба! — чуть не в один голос заговорили ребята. — А с чего это он лучший? Почти та же «Ява», что у Фомы. Только Фома свой «Ласточкой» называет, а Глеб «Драконом»…

— Вот именно. Сколько консервную банку гайками не начиняй, она все равно консервной банкой останется, — прокомментировал Васюха-Грол.

— Ну, я б не стал «Яву» называть консервной банкой! Не суди по своему корыту, — присадил его тезка Валера.

— Но вот этого я и не могу понять, — заметила Лера. — Вы же сами постоянно только тем и заняты, что модифицируете…

— Ну да! Кто модифицирует, а кто ремонтирует. Сплошные эксперименты.

— Из-за таких экспериментов погиб тот парень, — сказала она.

— Да фиг его знает! Может, лопнула цепь, этого достаточно, чтобы нырнуть в асфальт. Да по большому счету и камушка на дороге бывает достаточно… Черт, я забираю! Малая, ты что, мухлюешь?

— Нет, просто играть умею, — ответила она с улыбкой.

— Да что там ломаться?

— Да нет, — впервые кто-то из парней резонно подытожил: — Разное давление на поршни — и готово… У него говоришь «Ява» была, двухцилиндровая?

— Кажется, да. Такая, как у вашего Глеба.

— Тогда вероятнее всего пролет именно в этом…

— Он мог заметить эту проблему до аварии? — спросила Лера.

— Вряд ли. Можно тысячу раз все проверить — и что-то все равно пропустить. У меня так с тормозными колодками было…

— Зачем тебе столько подробностей? Ты сама собираешься разбирать мотоцикл? — изумился тезка.

— Но ведь должна я знать, стоит мне его покупать или нет, — ответила она. — И нечего так на меня глазеть. Забыли про женщин-танкистов, про женщин-пилотов? И что такое ваша «Ява» в сравнении!

Музыка вот уже минут пять как стихла. Никто не спешил вставать и идти переставлять пластинку, пеняя друг на друга. Валерия заметила со смешком:

— Пластинки сегодня Фома переставляет?

— Хорошая идея, надо б ему свиснуть, — согласился тезка.

В этот момент она заметила и самого Фому. В темном рабочем халате, который в школе мальчики носили на уроках труда, с вымазанным копотью лицом, он неспеша вышел из тени гаража, прислонился к стене у входа позади ребят и подкурил сигарету.

Она продолжала болтать с компанией, словно бы не замечая его. Кто-то уже давно переставил пластинку. Снова рвал голосовые связки вокалист «Черного кофе» и визжали доведенные до экстаза гитары.

Фома докурил, не прекращая все это время пристально следить за ней, затем выбросил окурок и вернулся в гараж.

Игра закончилась, Лера встала из-за стола.

— Давай еще? — настаивал тезка. — Как так вышло, что тебе ни разу «дурака» не наваляли?

— Да вы ей поддавались, — возмутился Грол.

— Смирись, — усмехнулась Лера.

— Смотри какая! — не переставал изумляться тезка.

— Давай еще, — настаивали ребята.

— В следующий раз непременно, — пообещала она. — И, кстати, «Ария» все равно круче!

— Что?… Подожди, мы еще об этом потолкуем!…

Лера вошла в гараж. Фома энергично полировал мотоцикл тряпкой.

— Ты еще не утомился от своей «Ласточки»? — спросила она.

— Не настолько, похоже, как Боб от своего «Таза»!

— Не «Таза», — поправила она, — а «Тазика». Объективно, кстати. Это же вон тот старый ободранный мотоцикл?

— Я вижу, ты хорошо себя чувствуешь в нашей компании. Парни тобой просто очарованы. Надеюсь, ты получила все ответы на свои вопросы про Глеба, или еще осталась парочка для меня?

— Нет, не осталась, — ответила она после небольшой паузы. — Ты запретил мне говорить про гонки, забыл?

Фома швырнул тряпку на пол и пошел искать другую.

— Ну так ты получила ответы или нет? — Он громко двигал ящики с инструментами в углу гаража.

— Не знаю. Не уверена.

— Почему? Может, не те вопросы задавала?

— Может. А какие я, по-твоему, должна была задавать вопросы?

Фома нашел клок старой фланели, стряхнул с нее пыль, смочил какой-то жидкостью и вернулся к мотоциклу.

— Где живет, например. Где его гараж.

— Точно, — воскликнула она с наигранным воодушевлением. — Как же я не догадалась? Нужно пойти спросить.

— Пойди спроси.

— Спасибо за подсказку.

— Всегда пожалуйста!

— Слушай, я думала мы потусим. Но поскольку ты так усердно чистишь перышки своей «Ласточке», я, пожалуй, не стану тебе мешать.

— Да, ты вполне можешь потусить с ребятами, — ответил он, так и не обернувшись, продолжая усердно тереть раму. — Поговори с ними про «Арию». Расскажи им про новый альбом «Whitesnake».

— Ты прав, так и сделаю.

Она больше ничего не сказала. Вышла из гаража и махнула ребятам на прощание…

* * *

Поздно вечером, ближе к полуночи, она позвонила ему домой. Трубку сняла его мать. Валерия поздоровалась, извинилась за поздний звонок и попросила Фому к телефону.

— Да, — сразу же услышала его сонный голос. — Я слушаю? — рявкнул он, не получив ответа. Лера преодолела невольную заминку и, наконец, приглушенно спросила:

— Фома, так ты поможешь мне участвовать в гонках?

— Это абсурд. Я уже говорил, — ответил он резко.

— Я думала, ты мне друг.

Он промолчал.

— Ну, хорошо, — сказала она. — Я действительно не все могу тебе объяснить, понимаешь? Но это очень важно. Глеб не должен участвовать в гонках…

— Вот и говори об этом с ним! — гаркнул парень. — Что ты от меня хочешь?

— Я и пыталась ему сказать это. Но он не слушает меня. Думает, что меня подослал ты, или я просто втюрилась…

— О, это замечательно! То-то он со мной не разговаривает. Я тебя еще и подослал! Знаешь, я устал от твоей непредсказуемости. У меня, по правде сказать, появляются серьезные сомнения в твоей адекватности. Мне это казалось интересным, но теперь вижу, что ошибся. Тебе нужен Глеб? Иди и дерись за него со Светкой, с кем угодно еще… а я в этом больше не участвую!

— Я только пытаюсь спасти ему жизнь! — Она готова была кричать от отчаяния. — Фома! Спасти жизнь твоему старому другу! Разве это не важно? Ну скажи мне!

Некоторое время вместо ожидаемого утверждения она слышала только напряженную тишину на другом конце. И только нервное сопение, что угадывалось в трубке, подсказывало, что ей не верят.

Затем последовали монотонные гудки…

— 49

«Где-то, когда-то, на каком-то незапамятном рубеже, мы выбираем жизнь, — снова писала она в тетрадку, подводя итог. — И, пускаясь в рисковое плавание, полное неожиданностей и приключений, отдаем ли себе отчет, что это — сон или просто игра? От безвольного дрейфа до стихийного шторма, от берега к берегу, в бесконечном поиске безымянной звезды, сокровища, что найти обязаны непременно, но, увы, представления не имеем — что это!»

Есть ли что-то ценнее самого себя?

Не плохо бы спросить об этом спасателя, бросающегося в огонь за немощным стариком. Или женщину, знающую наперед, что роды ее убьют. Или солдата, от пуль заслоняющего собой мирных жителей…

Раньше ей некогда было думать о подобных вещах. И раньше она не догадывалась, что можно очутиться в прошлом. И раньше она бы не задавалась целью спасти кому-то жизнь. Зачем? Все предрешено. Так надо. Закон равновесия там… Карма. Судьба. Божья воля.

Ведь если в Израиле война, в Африке голод, в Мексике эпидемии, в Японии цунами — так это естественный отбор, разве нет? Суша переполнена, человечеству негде ютиться — вот природа и делает свое дело. Собирает пенку у краев.

Так цинично размышляет лишь тот, чья собственная шкура однажды не становится достоянием этой самой «пенки». «А чё Я?» — визжит раздавленное страхом Эго. Почему не он, она, они? Я же хороший. Я уверен, что я лучше — несомненно лучше других! Помнишь собаку, которой я отдал свой бутерброд с колбасой? А дедулю, помнишь, вел через всю улицу, потому что был страшный гололед, а у него старые ботинки — скользкие… Да ну ладно, это мелочи, потому что суммарный процент моих добрых поступков все равно несравнимо высок по отношению к кому бы то ни было! Поэтому извольте собирать излишки где-нибудь в другом месте. Вон же — сосед, подлюга, гоняет на точиле своей как обдолбанный пельмень, скольких животных задавил, бабушек пугает своими наездами, молодым мамашам покоя нет… А еще лучше обратите внимание на продажного прокурора, политика, доцента! Чего, в самом деле, к работяге прикопались?

А в критический момент что-то в подкорке возьмет — да и прервет круглосуточное вещание радио-солипсизма, а затем переключится с фазы отрицания прямиком на фазу смирения. И вдруг выяснится, что твоя собственная жизнь то и гроша ломаного не стоит. И больше нет доводов, нет желания бегать за стрелкой часов, доказывать свою уникальность.

Остается лишь Нечто, некий моральный репродуктор, в свете которого пропадают все штампы, бирки, пробы, понты и наклейки. И во всей этой пене не остается никаких различий между тобой и другими. И как твоя собственная жизнь бессмысленна наравне с чужой, так и чужая — не менее важна, чем твоя…

* * *

Через пять дней, бросив все силы на подготовку, Валерия победила в городской олимпиаде по английскому.

Не просто выборола для школы два образца чудо-техники (тех самых Macintosh Plus), но и вошла в ее историю.

Фотопортрет Валерии повесили на доске почета — в самом верху.

О ней написали в местных газетах. Вся школа с трепетом произносила ее имя и смотрели так, будто она умела ходить по воздуху, не касаясь земли.

Учительница по английскому чуть не лопнула от напряжения в период олимпиады. Кажется, она пошла ва-банк, разрешив Лере участвовать, и до последнего сомневалась в правильном выборе, — бледнея, кусая губы и бросая на Леру предупредительные взгляды. А когда наконец объявили результаты, находилась на грани обморока, даже прослезилась.

Теперь их школа имела репутацию самой сильной в городе. Многие хотели там учиться. Родители старались наперед, еще до начала следующего учебного года, пристроить в нее свои чада.

Следуя обычаю, всех до одного в школе, включая техничек и поварих, собрали в большом спортзале для торжественного оглашения победы и демонстрации призового ноу-хау.

Валерия стояла рядом с директором в центре спортзала, в окружении огромной толпы. На столе стояли компьютеры. Совершенно дикие для нее по своему виду, ничем не напоминающие тот «Мак», к которому она привыкла, но представляющие горячий интерес для собравшихся.

Чуть позади нее замерли в античных позах руководительница с англичанкой.

Директор выкрикивал бравурную речь в поломанный микрофон. Время от времени кто-то из старшеклассников пытался подкрутить ручки на древнем усилителе и тогда голос директора обращался в неразборчивый глухой хрип. Не в силах спасти ситуацию, усилитель снова приглушали и снова директор торжественно кричал в толпу.

Излившись в длинном монологе — об успехах школы, о росте технологий, о том, что никто пока даже не догадывается, как много значат эти компьютеры для школы и прочее прочее, — под бурные аплодисменты директор передал микрофон ей.

Валерия не имела той же пылкости, что и глава школы, не отличилась и его словоохотливостью. Любая ее радость в тот миг тонула в зыбком преддверии надвигающейся беды. Она видела Глеба с Барановской, они стояли в первых рядах, но специально отвернулись, мурлыча друг с другом, давая понять, что ни ее победа, ни тем более ее публичная речь ровным счетом ничего для них не значат. Фома, естественно, вообще не явился на торжественный сбор.

Только Надя, молитвенно сцепив руки на груди, светилась неподдельной радостью и смотрела на нее, как на спасителя человечества.

— Что ж, — сказала Лера в глухой микрофон. — Победа в олимпиаде — не только моя заслуга, но и заслуга школы, ради которой мне хотелось это сделать. Для меня это дело чести. Правда. Конечно, если бы речь шла про математику, никто бы меня на олимпиаду и пушкой не загнал!

В толпе послышался смех, кто-то захлопал. Математичка, стоявшая неподалеку, натянуто улыбнулась.

— Занять первое место по любимому предмету — уже награда! А если от того еще и всей школе хорошо… Ну, вы меня понимаете. Я благодарна, что мне разрешили участвовать в олимпиаде, поверили в меня. Рада, что не облажалась… то есть… не подвела!.. Через 20–30 лет мы все будем носить мини-компьютер у себя в кармане. И я рада, что сегодня мы уже приблизились к этому. Спасибо.

Посыпались аплодисменты, с горем пополам зазвучала какая-то музыка из динамика, обозначавшая торжественное заключение собрания, и Лера невольно вздохнула, понимая, что теперь ее наконец-то отпустят.

Впервые в жизни ей не хотелось публики, признания, аплодисментов, толпы, выкрикивающей ее имя…

Конечно, она не просто так старалась ради призового места. Она понимала, какой это сильный козырь в ее беспросветной, обреченной на крах будущности. Пусть хоть что-то она сделает хорошо. На отлично. Для кого-то еще, не только для себя. На случай, если она больше ни с чем не справится…

Пора уже посмотреть правде в глаза. Шансы плачевно малы.

Но… если у нее все же получится, то эта победа в олимпиаде позволит ей благополучно окончить школу и никакая личная вражда с руководительницей не сможет повредить, — это как иммунитет. А дальше — все такой же желанный ВУЗ. Заново. И черт с ним! Главное, все теперь делать правильно.

Ну, а если она не спасет мальчишку… И у нее уже не будет шанса переписать свою никчемную биографию… так пусть о ней хоть останется какая-то положительная память, кроме бесконечных скандалов…

«А вы знаете, когда-то Валерия Черноус была очень хорошей девочкой… Она даже выиграла для своей школы первые компьютеры. А вы представляете, что в те годы значили компьютеры? Вот так то…»

С Фомой они больше не общались.

Она делала запоздалые попытки привлечь его внимание, заговорить, просто пересечься. Специально мозолила ему глаза на переменах, в столовой, после уроков, во дворе школы. Но он будто превратился в каменный лик.

Быть может, она сама проворонила момент, когда он окончательно отвернулся от нее.

На второй день, после того ее позднего звонка, когда он прямо дал понять, что не собирается исполнять роль планктона, по которому она подберется к Глебу, или исполнять другие ее прихоти… да-да, сразу на второй день на большой перемене в школе… Он, кажется, передумал, или просто забылся, или растерялся… не имеет значения! Но так, словно не случилось никакой ссоры, он пошел ей на встречу!

И вот, как не уверяла она себя, что намного сильнее этой ситуации, что ни за что не согласна поддаваться на конфликт, а все же когда увидела Фому, то так резко всколыхнулась в ней прежняя злость, что когда он подошел и громко сказал «привет», она даже не нашла в себе сил разомкнуть рот и ответить. Только посмотрела на него мгновение и отвернулась.

А он, в свою очередь, не проявив обычной настойчивости, не сказал за тем ни слова.

Постояли рядом с минуту, вроде разглядывая табло с расписанием уроков — и убрались восвояси.

Но спроси он вместо этого самую элементарную вещь: «Ты будешь вечно дуться?» — и тогда бы все просто как волшебством рассеялось само по себе, вся эта обида, а точнее — ее остатки, которые непременно требовали, чтобы их выскребли и вычистили до последнего грамма, чтобы не было из чего расти обиде дальше. Но если этого не происходит, обычно, на месте непонимания возникает гигантская ледяная глыба, обойти которую становится практически невозможно. А потом… она только ширится, ширится, лишь потому, что кто-то вовремя не догадался спросить, что не так.

Лера, как ни странно, понимала это, о том и думала, хмурясь, наблюдая через окно за суетой школьников, окрыленных короткой свободой. Весна прибавляла пыла и бодрости, сам воздух внедрял в кровь подростков хитрый наркотик…

Куда это все пропадает потом? Куда со временем уносит это волшебство ветер перемен?..

И вот победительница олимпиады в полном одиночестве, понурив плечи, плелась домой.

В следующую субботу, ровно через неделю состоятся проклятые гонки!

В небольшой луже у ступеней ее подъезда собралось по кромке мелкое конфетти — вишневые лепестки. Она замерла, с тревогой разглядывая их.

Итак, отсчет пошел.

Только в отличие от олимпиады, в гонках победителей не будет…

— 50

Как-то в комнату вошел папа, поглядел на пылящуюся швейную машинку.

— Что случилось? Все думаешь про этого мальчишку?

Валерия неподвижно сидела в центре комнаты за своим письменным столом, подперев щеку кулаком, и равнодушно чиркала что-то карандашом в тетрадке.

— Это хуже всего, — призналась она. — Знать наперед, что все проиграно…

Отец присел позади, на край кровати.

— Есть вещи которые мы не в силах изменить.

— Но у меня нет выбора…

— А что если ему суждено разбиться? — спросил папа. — Ты думала об этом?

— Что? — Лера недоуменно повернулась к нему.

— Случайностей не бывает, — заметил он. — По крайней мере, так показывает жизнь.

— Я здесь из-за него, и это точно не случайность! — напомнила она.

— А что если не из-за него?

— Если я допущу его гибель, я погибну сама… Там, в своем будущем… в тот злополучный день…

— Если через много лет ты будешь помнить этот день, — сказал он, с заботой глядя на нее, — твоя жизнь уже сложится по-другому… С того самого момента, когда человек перестает врать сам себе и жить чужой жизнью, все меняется кардинально. Посмотри на меня. Я разве не подтверждение тому? — Он постучал себя по лысому лбу. — Вот здесь поменялось, и сразу же вот здесь, — и положил ладонь на грудь. — Ты пришла и сняла с моих глаз шоры. Заставила снова дышать. А ведь я же смирился с проигрышем… Был вынужден, как ты говоришь. Но знаешь что?

— Что? — спросила Валерия.

— Нет никаких проигрышей, кроме как тут, — он снова постучал себя по лысине. — И что только судьба не сделает с нами, чтобы мы это поняли — забросит в прошлое, если нужно… Наградит болезнью… Понимаешь? Ты проживешь ровно столько, сколько нужно не твоим мнимым победам, а настоящим целям. А наши настоящие цели, оказывается, известны нам в очень редких случаях… Когда я был пацаненком лет восьми, я все хотел знать, что творится на чердаке у моего деда. Мне воображались загадочные предметы, вроде старых инструментов, золотых самоваров… — Он подмигнул. — Клад, о котором все забыли. И хоть на чердак можно было попасть из дома, дед уверил меня, что большая часть чердака скрыта, ее можно увидеть только забравшись с улицы. А у него нет своей лесенки. И тут я запел — так давай делать лесенку! Дед сказал, что у него нет времени, но он может дать мне инструменты и пилу, чтобы спилить старое дерево.

Валерия засмеялась.

— Ты уже поняла, да? — он кивнул. — Я трудился целый месяц. Сперва спилил дерево. Мне это понравилось, и оказалось, что нужно еще пару деревьев спилить на участке. Потом принялся за изготовление дощечек. Загонял занозы в кожу, психовал, но чердак продолжал манить меня. И вот я смастерил эту лесенку, взобрался на чердак… а там ничего интересного! Вообще ничего! Хлам какой-то… Слажу я с чердака, злющий, как сам черт, и тут слышу, мой дед расхваливает меня соседям, что у него внук трудяга и помощник, и старые деревья спилил, и лесенку из них смастерил! Золотое дитя! Я опешил, но так возгордился собой. Мы потом всех соседей выручали своей лесенкой. А я даже заикаться не стал, что не из помощи деду старался, а из-за каких-то придуманных сокровищ. Они меня уже не занимали, мне было важно помогать, раз уж я такое золотое дитя. Это вышло на первый план. То есть это и являлось целью.

— Мудрый у тебя был дед, — улыбалась Валерия. — И школа его не прошла даром. Хотела бы и я хоть чуточку помудреть…

Отец поднялся и, уходя, похлопал ее по плечу.

— Ну так займись чем-нибудь полезным. Мудрость не приходит в угрюмую голову…

С этими словами он скрылся из виду. Так было всегда. Он то вдруг появлялся, то снова исчезал.

Как домовой, подумала Лера со смешком.

* * *

«Мудрость не приходит в угрюмую голову…» — записала она в тетрадку.

Мудрость приходит вообще не в каждую голову. И даже с возрастом.

До наступления ночи она непрерывно трудилась над созданием совершенно спонтанной творческой идеи. Это была маленькая женская сумочка, черная, но полностью обшитая пуговицами на ножках, разных размеров и с разным орнаментом, которые Валерия покрыла остатками золотой краски. Сумочка смотрелась потрясающе, даже мама ахнула, когда вошла справиться, почему она не спит так поздно.

— Как из золота! Какая-то просто ювелирная работа… Изумительно…

— Спасибо, — смутилась Валерия. — Идея на самом деле проста…

— Ну уж нет, — воскликнула мать. — Меня хоть на расстрел веди — я такое не придумаю. А ты говоришь, идея проста. Я такое впервые в жизни вижу. Это нужно кому-то показать, — она задумалась. — В кокой-то дом творчества…

— Еще чего!

— Я серьезно, — перебила мать взволнованно. — Такой талант нельзя прятать.

— Ма, — Лера не находила слов от потрясения. — Ты же… ты же моду не любишь. Ты действительно меня талантливой считаешь?

— Ну, знаешь, — мама тряхнула пышными кольцами волос. — К моде бывает разный подход. Ее можно и не любить, или, напротив, думать, что что-то в ней понимаешь. Но одаренные руки видно! И было бы непростительно, если бы эти руки прозябали в какой-нибудь убогой конторе…

Лера вскочила, кинулась ей на шею:

— Мам, да ты… ты… самая лучшая, знаешь?

— Да знаю, знаю, — растерянно проговорила женщина, отстраняясь. — Ну все, гаси свет, поздно уже. — И не успела Валерия что-то ответить, мать уже вышла, щелкнув по пути выключателем.

— 51

Стоя у окна шумного коридора на большой перемене, Лера с Надей наблюдали за Глебом с Барановской. В нескольких шагах от них, в самом центре, эта парочка все не прекращала лобызаться, совершенно не стесняясь посторонних глаз.

Надя не могла скрыть досаду и зависть.

Лера видела совсем другую картину.

Света метала быстрые взгляды по сторонам, стремясь убедиться, что старается не напрасно. Глеб то и дело отвлекался: то кому-то жестикулировал, то кивал, то что-то говорил… Похоже, девушка не занимала его так же всецело, как он ее. Каждый раз, когда она его целовала, он продолжал смотреть куда-то поверх ее плеча.

Валерия отвела взгляд и покачала головой.

Все еще хуже, чем она предполагала.

Глеб.

Под стать Фоме — быстро оперившийся птенец. Из тех ребят, в которые всегда и непременно влюбляется вся женская половина школы — от младших до старших классов! Даже учителя — и те относились к парню с особой трепетностью! Он был спокоен, учился хорошо. Отцом полковником вроде не кичился, напротив.

Однако он был из тех людей, что вопрос «любить-не любить» решал радикально просто: а выгодно?

Выгоднее Светы Барановской в школе ему было не сыскать.

Света.

Бедная девочка. Эта любовь обречена во всех смыслах, даже если каким-то сверхестественным путем мальчишку удастся спасти. Увлеченная романтикой и самой идеей любви, она не понимает, что у парня слишком много ветра в голове, и еще больше самолюбия.

Она обеспеченная девушка, но процветать ее семье осталось недолго. Мать неплохо устроилась в торговле, отец — директор на консервном заводе. Но 90-ые проедутся как танк по всем достояниям: завод прогорит, магазин обанкротится. Оба родителя останутся без работы и будут выживать за счет поездок в Польшу. В то время как старшая дочь, золотая медалистка и умница, пустит свою жизнь под откос…

И Валерия не кривила душой, ей действительно было страшно жаль эту девочку.

Не раскрасавица, но в целом и не дурнушка. Скорее, обычная средняя девушка, которая выглядит очень даже привлекательно, если прихорошиться. Но без модной одежды, без прически и макияжа ее бы никто и никогда ничем не выделил из толпы. Никаких особенностей лица или особенностей фигуры (кроме того, что для 16 лет она уже достаточно округлилась, чтобы выглядеть на все 20). Красила волосы пергидролем, что тоже придавало ей несколько лет ко внешности.

На хорошем счету учителей, при заискивающем обращении школьников, при заметном парне, она конечно же вела себя заносчиво. Даже считала себя (вполне заслуженно с ее точки зрения) королевой школы! Поэтому проявляла характер. К учителям относилась почти снисходительно, к сверстникам часто хамски.

— Почему я — не она? — послышался тихий стон Нади.

И тут у Валерии сдали нервы.

— Тебе кто-нибудь говорил, что завидовать плохо?

Надя испуганно зыркнула на нее и опустила голову.

— Никогда не желай оказаться на чьем-либо месте! Слышишь, никогда!

Надя молчала.

Лера подумала чуток и, поймав на себе грозный взгляд Барановской, продолжила:

— В пятнадцать лет многое представляется наоборот. Словно ты смотришь на мир через перевернутую линзу кинообъектива… Уже позже, лет десять спустя, все будто бы становится на свои места, и ты понимаешь, что чем больше хохочет и целуется пара на публике, тем сильнее у них все трещит по швам. Глазом моргнуть не успеешь, как они живут с другими… либо продолжают, как два сумасшедших клоуна, играть в киношный роман, думая, что никто вокруг не замечает, как презирают они друг друга, спасаясь воровскими интрижками на стороне… Знай эти люди, что такое любовь, не вывешивали бы свой интим, как рекламный баннер…

— Ты хочешь сказать… — Надя запнулась, — настоящих чувств не бывает?

— Бывают, конечно. Но это… другое…

— Как же тогда себя ведут влюбленные?

Лера поглядела на полудетское выражение лица подруги, в котором смешались недоверие с разочарованием, и усмехнулась:

— Влюбленные всегда и во все времена ведут себя, как пьяные… Но ты же спрашиваешь про настоящие чувства, так ведь?

— Да. Раз ты все знаешь. Как ведут себя те, кто по-настоящему любит?

Валерия задумалась. Она вспомнила своего мужа, их способность вести беседу одними глазами…

— Нет большей тайны и большей чистоты, чем в том сплетенье рук, что никто не видит… В тех мимолетных взглядах, что держат в отдельном мире… В том свечении, в том сиянии, что наполняет человека его любовь… Подойди к такому мужчине, или к такой женщине, попробуй пофлиртовать — ты не получишь ответной реакции. И в этом — вся суть отношений!

— Почему не получишь реакции?

— Потому что все их центры направлены друг на друга. Это как две фазы, что сомкнулись — никто не разъединит… А мы с тобой! — Лера покачала головой. — Мы сейчас занимаемся самой гнусной вещью на свете — таращимся на чужой интим. Еще и анализируем. Пошли!

— Как же не таращиться, если сами выставляются, — возмутилась Надя.

— Хватит, говорю, — повторила Валерия. — Мы и так позволили себе лишнее. Чувствую себя до того паршиво, словно в болоте искупалась…

По окончании уроков, она предложила Наде прогуляться.

— Куда? — удивилась девушка.

— Можно сходить поесть пирожных, но по дороге давай зайдем в аптеку.

— Зачем в аптеку?

— А затем, — вздохнула Валерия, — что мне надоело слышать твое нытье про прыщи и наблюдать твою бездейственность. Я сомневаюсь, что мы найдем где-то косметический салон или хотя бы косметический кабинет, но есть люди, которые знают все. Это фармацевты.

— Кто?

— Аптекари, дубина! Они знают все средства какие существуют — от чего угодно.

— Но у меня нет денег. — Надя резко встала посреди школьного двора и на них стали налетать бегущие школьники.

— Почему с тобой так сложно? — Лера устало закатила глаза. — У меня есть деньги, успокойся.

— Но я буду тебе должна!

— Ты упрямишься не там, где стоило бы. — Валерия быстро выдернула ее из потока, пока не сбили с ног и увела в сторону.

— Это гроши. К тому же, я сама хочу увидеть тебя с чистым лицом. Вдруг ты красавица, каких наша школа еще не видела?

Надя зарделась, но явно приободрилась.

— Скажешь тоже!

Меньше чем через час они уже сидели на скамейке в парке и наворачивали кондитерские изыски из того самого магазина, где Лера однажды осрамилась. В этот раз она честно за все заплатила, и сладости от этого показались еще вкуснее.

Надя ела пирожные очень медленно, дрожа от удовольствия.

Валерии было приятно наблюдать это блаженство.

— Когда спустишься на землю, давай запишем инструкции фармацевта, что за чем использовать, а то все забудем, — предложила она.

— Я не помню, когда мне было так хорошо, — протянула Надя.

— Сильно не увлекайся, — напомнила Лера. — Иногда, только иногда! А то твои пузырьки и ампулки не сработают. Видишь, ты переживала, а обошлось все совсем недорого, как я и предполагала.

— Но мне раньше не с кем было пойти в аптеку. Про меня только бабушка могла так позаботиться. А сладости она сама готовила, вкусные-привкусные. Мы сидели у нее на веранде и пили чай с вареньем… как у Чехова… Ее уже нет полгода…

Увидев, что девочка вот-вот пустит слезу, Лера пошутила:

— Теперь я твоя бабушка.

Надя засмеялась:

— Бабуличка!

В это мгновение раздался внезапный гул, такой ошеломляюще громкий и резкий, что заложило уши. Девушки встрепенулись.

Мимо парка промчала целая кавалькада мотоциклов, штук десять, не меньше, — байкеры в черных куртках, нескольких Лера даже успела узнать. Среди них был и Фома. Его черную «Ласточку» она выхватила взглядом быстро и безошибочно. У кого-то из ребят на коленях стоял бумбокс, орущий «Айрон Мэйден»…

Это было зрелищно. И страшно.

Из оцепенения ее вывел пораженный возглас Нади:

— Ух ты!..

В тот момент Валерия и решила, что ей следует делать.

- 52

Утром понедельника она вошла в приемную директора школы.

Длинная худая секретарь в темном костюме, с прической «ракушка», сильно напоминающая Лере таксу, быстро стучала клавишами пищей машинки.

— Что надо? — спросила нетерпеливо. — Вызывали?

Валерия кивнула, хоть это было не так.

Женщина нервно вскочила, подошла к двери, быстро постучала и просунула голову в кабинет.

— Тут к вам. Пускать? — И повернулась в Лере: — Иди.

Директор сидел за столом, пил чай и читал газету. Встретил ее довольно вяло, почти как старую знакомую:

— А, ты, — махнул рукой, чтоб присаживалась. — Что такое?

Валерия приняла его приглашение, поскольку не смогла бы стоять.

Не спеша уселась, поправляя несуществующие складки на юбке. Затем сделал глубокий вздох, чтобы вернуть себе равновесие, и, наконец, заговорила…

* * *

Было еще кое-что.

На перемене, в одном из коридоров школы Лера отыскала Свету, болтающую со своими неизменными подругами. Девушки стояли к ней спиной, и когда Валерия подошла, они оказались застигнуты врасплох.

Все быстро обернулись, на их лицах застыло изумление вперемешку с возмущением.

— Я понимаю тебя, — сказала Валерия, уставившись Свете в глаза. — Я знаю женщину, которая тоже стремилась все контролировать, и предпочитала только брать от жизни. Никто не объяснил ей, во что это обойдется. А потом пришло время отдавать — и у нее не осталось ничего!.. Смирись с этим! Рано или поздно тебе придется его отпустить. Не позволяй себе думать, что какие-то потери способны перечеркнуть твою жизнь. Есть только одна потеря — потеря себя! Не дай кому бы то ни было сломать себя! Это все, что ты должна помнить. Ни он, ни кто-либо другой того не стоит!

Девушка не успела и выдохнуть, когда Лера уже повернулась и растворилась в школьном потоке.

* * *

Она снова гуляла по пустым коридорам во время урока. И снова набрела в холле первого этажа на уборщицу цыганку. Женщина все так же сидела на табурете возле кнопок со звонками, блаженно уставившись в пустоту, и медленно водила глазами по незримому пространству.

Валерия бесшумно подкралась к ней сзади, но она даже не удивилась.

— Скажите, — спросила девушка, — человек отвечает за то, что у него не получается?

Цыганка обернулась, загадочно улыбаясь.

— За то, что не получается? Нет, конечно.

— А если это важно?

Женщина пожала плечами и снова воззрилась в невидимую точку.

— Но ведь мы можем менять судьбу? — продолжала Лера.

— Всегда.

— А если не получается?

Цыганка снова пожала плечами.

— Ну, а если все очень-очень серьезно, все по второму кругу, но у меня все равно не получается? Никак не получается.

Цыганка внимательно посмотрела на нее.

— Значит, ты отвечаешь за то, что у тебя не получается, — ответила она.

— Но как так?

— Ты плохо стараешься.

— Я много стараюсь.

— Если тебе доверили дело, значит, кто-то знает, что ты можешь его выполнить.

— А если ошиблись? Если не получится?

— Это плохо.

— Я не хочу плохо…

— Слушай, — вдруг изменила тон техничка, — что надо от меня?

— Мм… А, может, погадаете?

— Я сейчас погадаю! — вскинулась женщина, лицо ее стало совсем темным. — Я тебе цыганка с базара, что ли?

Лера поспешила ретироваться. Эти крики могли привлечь дежурных, что лупились в каком-нибудь углу в карты.

Быстро свернула в коридор, ведущий в столовую. Но не пройдя и нескольких метров, вдруг замедлила шаг.

В конце небольшого светлого коридора, у самого входа в столовую, обратившись лицом к окну, стоял, отбрасывая длинную тень, Фома. Одет как всегда не по-школьному: в джинсах, белой майке и косухе поверх. Идол 80-х голливудского образца. Как живописная вклейка из другого кино, параллельного тому, что являлось ей каждый день в совдеповской реальности.

На секунду она замерла, борясь с желанием сбежать от столкновения, но было поздно, он заметил движение краем глаза и повернул голову. Их разделяло от силы шагов двадцать. Она не спеша направилась к нему, натягивая улыбку.

Парень выглядел подавленным.

Она догадывалась, почему.

— Привет.

— Привет.

Решив использовать момент для примирения, Лера неловко начала:

— Фома, знаешь… ты прав… я неадекватная…

— Скорее эксцентричная, — поправил он, все так же поглядывая в окно.

— Точно, — кивнула девушка. — Хорошая формулировка, я почему-то забыла это слово… — Она на секунду задумалась. — Как эксцентричная Фиби из сериала «Друзья»… то есть… — Лера мгновенно заткнулась, краснея и проклиная себя за тарабарщину. — То есть… это же досериальная эра… Боже… О чем я?.. В общем… я часто говорю и делаю такое, что тебе не понятно. Многим не понятно… Но если ты презираешь меня…

— Презираю? — со спокойным тоном перебил Фома. — Напротив. Ты очень целеустремленная девушка, это правильно, нужно уметь добиваться того, что хочешь.

Словно стянулось что-то у нее на шее, она с усилием сглотнула.

Он же говорит не буквально?

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

Он мельком взглянул на нее и снова уставился в окно.

— Тебе нравится Глеб, ты его добиваешься… Выиграла олимпиаду по английскому, теперь ты звезда школы. Похвально!

Господи, он же не имеет в виду то, что говорит?

— А почему ты не на уроке? — Она переминалась с ноги на ногу, не представляя за что можно ухватиться, лишь бы заставить его просто посмотреть на нее, посмотреть нормальными глазами. — Я вот отпросилась с математики… не люблю математику в последнее время… Но ты с сумкой.

— Да, — ответил парень, — меня задержал директор…

Внезапно показалось, что на нее обрушились все верхние этажи вместе с крышей. А с ними и небо в придачу. Что вот ее уже расплющило по кафельному полу, забрызганному водой из рукомойников…

— И? — выдавила с усилием.

Фома напряженно смотрел в окно, сжимая губы.

— Он окуда-то узнал про наши гонки! — Когда он повернулся к ней, Лера так испугалась, что прижала ладони к лицу.

Он снова отвернулся к окну и небрежно дернул плечом:

— Пришлось дать зарок, что я не буду участвовать… Эдика жалко. Он ради всех старался…

Как бы ей не было сейчас противно и злостно, сколько бы она громов и молний не просила она послать на свою голову, все же облегченно вздохнула, стараясь только, чтобы он не услышал.

— Ну хоть мать переживать не будет… — отозвался парень с напускным благоразумием. — И со школы не выгонят. А то в этот раз меня предупредили серьезно, не так как раньше, когда забавы считались по праву детскими. Теперь я не просто дисциплину нарушаю, а прямо таки закон! Конечно, через два месяца я могу делать, что угодно, когда заберу аттестат…

— Но разве это так уж страшно? — спросила Валерия. — Вот тогда и проведете свои гонки…

Он покачал головой.

— Это не от меня зависит.

— А что Глеб говорит? — Как бы Лера не старалась, а все же чертовски трудно оказалось спросить это ровным голосом.

— А что Глеб? — На лице мальчишки мелькнула хитрая усмешка. — Я его отмазал. Сказал, что он и не думал участвовать, мотоцикл не подходящий. Так что, если Эдик все-таки устроит соревнование — пролетаю только я…

На какой-то момент Валерия словно лишилась дара речи, но потом по мышцам пробежало что-то горячее, венка на виске быстро запульсировала и девушка резко выдохнула:

— Какой же ты остолоп! Как ты мог? Фома, ну почему ты такое ходячее западло?

Фома с удивлением посмотрел на нее и прищурился:

— Почему это я ходячее западло?

— Зачем ты это сделал? — Она едва сдерживалась, чтобы не закричать. — Ну зачем? Он же твой главный соперник!

— Нет, — парень спокойно покачал головой. — Я не участвую, так что все справедливо. Он мне не соперник.

— Справедливо, говоришь? — Задыхаясь от злости и бессилия, Валерия стала пятиться назад. — Ты даже не представляешь, что ты наделал…

Она развернулась и стремительно побежала назад в холл, к лестнице, взлетела по ступеням наверх, как на пружинах. Тут же налетела на дежурного. Старшеклассник с красной повязкой на предплечье схватил ее за руку, но сразу отпустил, узнав по портрету на «Доске почета». Кивнул только, чего, мол, гоняешь. Лера ничего не ответила, растерянно оглядываясь. Тогда он приложил палец к губам, показав, чтобы она шла тихонечко.

Уже через три ступеньки Лера снова побежала.

Она металась по коридору перед дверью, где занимался ее класс, пока не прозвенел звонок. В тот момент, когда двери распахнулись и одноклассники хлынули на нее волной, она как в самом страшном сне повторяла одну и ту же фразу:

— Что я натворила? Что я натворила?..

— 53

Чувство небывалого стыда охватило ее гнетущим внутренним пожаром. Он заполнил ее всю — сверху донизу. Казалось, она не выдержит такого сильного презрения к себе. Ей сорок давно, но семнадцатилетний мальчишка во сто крат умнее и честнее ее. Она с трудом доплелась домой, ноги сделались вялыми, а живот свело так сильно, что возникло ощущение, будто она теряет сознание.

Люди не меняются.

Запомни.

Невозможно изменить фотонегатив. Он может стать четче при проявке. Или выцвести со временем. Но изображение все то же…

Ты готова на все, Валерия, потому что цель оправдывает средства!

Ты являешься сюда сквозь года, вмешиваешься в чужую жизнь, ломаешь чужие планы…

Все. Всегда. Неизменно. Должно быть по-твоему!

Как ты могла пойти на такое?

Превзошла саму себя!

Браво!

— Пап! Пап, ты дома?

Она вломилась в его комнату, не разуваясь, просто с порога, больше всего опасаясь, что его нет.

Но дома стояла неподвижная тишина, только радио неутомимо бубнило где-то за стенами.

Лера со вздохом закрыла дверь спальни, присела в прихожей на тумбочку для обуви и так, словно это стоило непосильного труда, стала снимать мокасины. Встречающий ее котенок гарцевал у ног, терся шерсткой и издавал плачевно-влюбленные серенады, вскидывая мордочку.

— Ох, не до тебя сейчас, Коби…

Первоначальное имя Ганди, измененное на Кобейн, трансформировалось в конечном результате на Коби. Всем это имя понравилось, даже самому коту. Он срывался с места и летел через всю квартиру, едва заслышав его.

Не прекращая вздыхать, она все же подхватила его на руки и, не имея сил ни для чего другого, просто пошла в свою комнату, легла на постель и уставилась в потолок. Коби прыгал у нее на груди и лице, как маленькая обезьянка, тыкался мокрым носом в щеки, уши, глаза, шею, пока, наконец, не зарылся мордочкой в ее волосы и не притих, посвистывая во сне.

Валерия лежала все это время, не двигаясь.

Грудь сжимала непреодолимая тоска. Что за невыносимая боль…

Вот откуда люди знают, что все чувства живут в сердце. Сердце, спешащее жить от любви. Рвущееся от волнения. И отказывающееся биться от боли.

До чего ты сложный механизм, человек!

Самое странное, и, пожалуй, ужасное, что у нее нет ни одной мысли в голове.

Хоть бы тебе одной!

Она пришла к разрушительной стадии смирения. К безысходности. К умиранию…

Где-то она слышала, что так умерла Жозефина, жена Бонапарта. Улеглась на постель — и тихо испустила дух.

Это не были мысли о каком-нибудь нелепом суициде. Это не было депрессией.

Всего лишь абсолютное понимание конца.

Твой лимит исчерпан, детка.

Набери побольше воздуха в легкие и считай до ста.

Ты же знаешь, тебе нечего терять…

Представь, что тебя уносит теплая волна. Ничто не важно. Больше нет никаких долгов. Нет невыполненных обещаний. Нет прошлого и будущего. Растворяющая гладь воды… и пустота…

Дверной звонок вырвал ее из забытья. Лера вздрогнула.

Показалось, она дремала…

Выпутала котенка из волос, и, оставив его лежать на кровати, медленно поднялась, по-прежнему ощущая слабость во всем теле.

Каково было ее удивление, когда в глазной линзе она увидела Фому.

Руки задрожали. На миг растерявшись, сомневаясь, стоит ли его впускать, все же отворила дверь навстречу.

Парень скользнул глазами по ее лицу и молча вошел, сутулясь больше обычного.

Она отступила немного назад, словно боялась его.

Он постоял, хмуро разглядывая пол, затем в упор посмотрел на нее и спросил:

— Зачем ты это сделала?

У Валерии вырвался вдох и на глаза мгновенно навернулись слезы.

Фома непонимающе смотрел на нее, начиная хмуриться еще больше.

— Хорошо, — кивнула она. — Я расскажу. И может быть, ты меня поймешь когда-нибудь…

Затем пошла в свою комнату, он молча последовал за ней.

Какое-то время она набиралась решимости, стоя к нему вполоборота, прислонившись к стене. Он сел в кресло напротив.

Наконец, утерев слезы, она заговорила:

— Веришь ты мне или нет, но это ровным счетом ничего не меняет. Я из другого времени, Фома. Из другой жизни… Ты напоминаешь мне моего сына! Он такой же красивый и целеустремленный юноша…

На этих словах сердце словно пронзило спицей, и она невольно задохнулась. И все же смогла подавить новый, удушающий прилив рыданий.

— Я никогда… никогда не была с ним близка, как с тобой… — Голос все равно дрожал, она с трудом могла говорить, глотая слезы. — Мне страшно подумать, что я не знаю даже имя его девушки. Какое его любимое блюдо… Как часто он влюблялся и страдал. Почему решил стать именно футболистом, а не рок-звездой… И моя дочь! Моя сластена! До чего же она ненавидит меня, считая полной дурой и стервой с отмороженным сердцем. И разве я этого не заслужила? Откуда им было знать, как сильно я их люблю! Я сама никогда не знала этого. Не понимала, что они в действительности значат для меня… Я думала, что это они неблагодарные. Но это я, именно я была неблагодарна им за то, что они есть у меня! А потом… Я проснулась 15-летней девочкой, какой была когда-то, только память моя сохранила все подробности моей жизни… будущей жизни! Которой только предстоит случиться. Или уже нет. Я теперь ничего не знаю…

Он смотрел на нее, не моргая, чуть наклонив голову.

— Я знаю, ты мне не веришь. — Валерия вытерла слезы рукавом. — Я бы сама себе не поверила. Но ты хотел правды — вот она, какая есть. Можешь делать с ней, что пожелаешь. Считай меня шизофреником, дело твое. Это ничего не изменит. Я была бы сейчас мертва, а не здесь… Мой последний шанс спасти собственную шкуру и снова увидеть своих детей — это спасти Глеба. Если мне удастся сохранить его жизнь, я сохраню, быть может, и собственную. А я очень, очень хочу вернуться, пусть даже это будет только миг. Лишь бы они снова были — Женька и Ленка! И Андрей! Это все, чего я хочу!

Никогда Фома еще не выглядел таким задумчивым, таким серьезным. И в то же время, невозможно было прочесть по его лицу, верит ли он ей. Скорее всего, нет.

Он медленно поднялся, не проронив ни звука, взял свою сумку, перебросил ее через плече, и ни разу не посмотрев больше в сторону Валерии, ушел.

Ей почему-то сделалось невыносимо больно от этого. Похоже, все хорошие люди, которые верили в нее, рано или поздно должны ее оставить. Она ужасный человек! Она заслужила свои страдания!

И будто прорвала большая плотина. Лера не помнила, когда еще она плакала так долго, так надрывно и обреченно. Она обессилено повалилась на пол и оплакивала все, что имела прекрасного и все, что разрушила в своей жизни. Она оплакивала свою неспособность что-то изменить.

Она оплакивала и тот факт, что даже получив второй шанс — ни за что и никогда не сумеет исполнить свой долг перед судьбой.

Она оплакивала себя…

— 54

Так часто бывает именно в эту пору, весной. Долгожданное солнце — рьяное, игривое, несдержанное — внезапно куда-то пропадает — и все резко меняется под куполом неба.

Преображается картина дня, а с тем и любое настроение.

Слишком неуверенными казались зелено-белые мазки на цветущих деревьях, земля потемнела, пространство затянула старая грязная драпировка.

Для Валерии это выглядело не просто переменой погоды. А грозным напоминанием беспощадного конца.

Но она не могла, а точнее — не умела сдаваться. Что бы там не происходило в целом мире, даже если мир рухнул, даже если собственные силы и дух покидали ее.

Она не замечала того времени, что проводила в школе. Она машинально вставала поутру, умывалась, чистила зубы, перебрасывалась несколькими фразами с мамой, делая вид, что завтракает. Затем шла на уроки, честно отсиживая их. На переменах стояла где-то в углу, отвернувшись в окно, вяло реагируя на болтовню Нади, никого и ничего не замечая вокруг.

Потом, подхватив тяжелую сумку, упрямо следовала одним и тем же маршрутом — к гаражу Фомы, где не могла застать его уже два дня к ряду. В школе она его также не встречала.

В тот холодный ветреный день в воздухе кружилось белое конфетти, сея слишком грустный праздник по земле. Валерия, укутав шею в некое подобие палантина, что как-то подыскала для себя в комиссионке, в легкой красной штурмовке, обдуваемая всеми ветрами, все же настигла в лабиринтах гаражей своего беглеца, свою последнюю надежду.

Он как раз шел впереди нее, она ускорила шаг и позвала его. Но он не откликнулся.

Лера снова его позвала — снова без ответа.

— Фома, — звала она, продолжая преследовать его. — Ты должен послушать меня!

Он шел, не оборачиваясь, словно ее не было вообще.

— Ты слышишь, — кричала она, — Фома!!!

Она догоняла его и преграждала путь. Упиралась ему в грудь. Но он даже не смотрел на нее, равнодушно обступая и направляясь дальше.

— Пожалуйста, Фома!

Снова и снова Лера оказывалась просто перед ним, но он упрямо уворачивался, делая вид будто ничего не замечает. Это могло продолжаться бесконечно долго.

— Фома, ты знаешь, я не сдамся, — снова настигала она его. — Ты должен мне помочь!

— Фома! — Она подпрыгнула к нему и схватила за борта куртки, он резко отмахнулся и Валерия чуть не упала.

Но она снова выскочила перед ним, преграждая путь.

Его лицо оставалось непроницаемым.

— Что там? — окликнул его Митя, когда они приблизились к гаражу, к ожидающей компании на больших мотоциклах.

— Пристала, — рявкнул Фома. Ребята заухмылялись.

— Хочешь меня унижать? — Лера снова преградила ему путь. — Ну давай! Я все равно не отстану! Ты меня плохо знаешь! Можешь сидеть целыми днями и придумывать, как унизить и оскорбить меня, а на следующий день снова сидеть и думать, как ужалить посильнее. Но ты не отделаешься от меня, я могу повторить это тысячу…

Земля неожиданно исчезла из-под ног и все подскочило перед глазами. Не успела она сообразить, что происходит, как сильная боль пронзила ее предплечье и в мгновения ока, словно тряпичную куклу, парень зашвырнул ее за угол гаража, ударив спиной о кирпичную стену. Не дав опомниться, он резко и грубо впился ей в губы, от чего она глухо стукнулась затылком и все загудело в голове, как в чугунной бочке. Он прижал ее к стене всем телом и девушка оказалась словно зажата в тиски, не в силах даже шелохнуться. Свободной рукой он схватил ее за грудь и стиснула так сильно, что она замычала, не имея возможности закричать. А потом дрожащий от ярости голос прошипел ей в лицо:

— Хочешь унижений? Как тебе такое?!!

Ее губы затряслись, но так же внезапно он отпустил ее, и она чуть не упала, как подкошенная.

Фома исчез за углом гаража и уже через несколько секунд мотоциклы громко взревели всего в нескольких шагах от нее, наполнив улицу грозным урчаньем железных моторов. Она стояла, опираясь о стену, и еще очень долго слышала эти звуки откуда-то издалека.

Прижимая ладонь к груди, Валерия пыталась унять дрожь во всем теле. Несмотря на всю свою стойкость, она не смогла пересилить в себе эту боль и шок. Оглядываясь, она вдруг поняла, что не знает, где находится… точнее, все происходящее вдруг утратило свою схожесть с реальностью и расплывалось перед глазами, как неясный сон.

Всего этого не должно быть, простонала она в который раз, все это не может быть настоящим…

Я только сплю.

Сплю — и все не могу проснуться…

* * *

И вот она снова на своем таинственном пустыре. В месте, где никто и никогда ее не найдет. В месте, что фактически символизирует ее появление в этой реальности.

Деревья поскрипывали, склоняясь о ветра. Прошел мелкий дождь, пока она добиралась сюда, но Валерия даже не заметила его.

Мокрые ресницы стали холодными и колючими.

За пять недель я выплакала больше, чем за всю свою жизнь, подумала она невольно.

Пять недель. Не сложно было прикинуть в уме срок ее пребывания здесь. Сорок дней. С того дня, как она появилась тут и до запланированных роковых гонок — ровно сорок дней. Случайность?

Говорят, сорок дней отводится душе после смерти, чтобы проститься со всеми.

Но никто не знает, чем занята душа эти сорок дней…

А она была здесь. В прошлом…

Стояла посреди пустыря, в быстро наплывающих сумерках, сбиваемая с ног порывами ветра — и прощалась со всеми, к кому больше не могла обратиться. Со своей семьей там. Со своей семьей тут.

С мечтами. Иллюзиями. Победами. Провалами.

Растворяющая гладь воды… и пустота…

Прямо у нее над головой раздался оглушающий хлопок, от которого едва не задрожала земля. Резкая вспышка света ослепила ее на мгновение, но это нисколько не напугало и не потревожило Валерию. Всего лишь гроза и молния. Как и в тот ее первый день.

Вот-вот прольется еще один дождь, на этот раз — серьезный.

Но и это совершенно ее не заботило.

Однажды она уже попала под дождь, заболела. Какая хитрая уловка. Но теперь ее время все равно на исходе. Теперь ей уже некогда валяться с температурой.

У нее осталось три дня.

И пожалуй, это все, что у нее осталось.

Лера вздохнула. Что бы ты сделала в свои последние три дня жизни?

Она продолжала разглядывать мрачный, раскиданный пейзаж перед собой.

Нужно как можно больше времени провести с родителями. Еще раз напомнить Наде, что не стоит идти на выпускной. Возможно, это самообман и уже ничем не исправить судьбу несчастной девочки, но так ей самой будет спокойнее…

О, и еще одно! Помочь папе подготовить маму к покупке дома; уговорить ее потратить деньги со сберкнижки все равно, что заставить дуб танцевать.

Но вдруг получится.

И подарить кому-то эту замечательную золотую сумочку. Быть может, лучшее из ее творений.

Больше у нее ничего не останется. Она все отдаст, она готова к этому. Жаль, что раньше она не знала, насколько это замечательно — отдавать что-то просто так.

Валерия скрестила руки, бесполезно пытаясь согреться.

Кому я отдам свой пустырь, усмехнулась она. И сердце ее подскочило.

Ну конечно!

— 55

Каким-то чудом солнце все же прошмыгнуло — просунуло короткие лучики сквозь гряду надвинутых друг на друга туч.

Это произошло в тот самый момент, когда Валерия — неожиданно спокойная и неправдоподобно терпеливая, — сидя на нижних трибунах стадиона, подняла взор к небу. Ей показалось, что солнце не просто коснулось ее лица, легонько скользнув по векам, но и успело запечатлеть поцелуй на лбу.

Когда она повернула голову вправо, увидела мужчину с пышной копной светлых волос, что сливались с жесткой щетиной бороды. Издалека могло показаться, что на голове у него меховой шлем, а вблизи он напоминал хиппи. Лера узнала его еще и по спортивному костюму и цветной гоночной куртке. Это его она дожидалась здесь еще с полудня. Сейчас часы показывали половину четвертого.

Он направлялся к ней. Лера поднялась и шагнула ему на встречу.

— Мне сказали, меня ждет какая-то девочка, — обратился он. — Ни за что бы ни подумал, что та самая.

— Та самая, что делает такие пакости? — заключила Валерия с иронией. И серьезно добавила: — Я бы тоже не подумала. Здравствуйте, Эдуард.

— Я только в паспорте Эдуард, — поморщился он.

— Эдик…

— Так-то лучше.

Он внимательно оглядел ее.

— Зачем ты меня искала? Кто-то прислал?

— Нет. — Валерия выглядела решительно. — Моя выходка была спонтанной, и я очень сожалею о ней. Из-за нее я потеряла лучшего друга.

— А, вот оно что, — протянул Эдик, стрельнув в нее бледно-голубыми глазами, в которых в этот момент отражались беглые солнечные лучи.

— Да, — ответила она, — друга, которого у меня никогда не было прежде, и которого я не оценила. Теперь поздно, наверно, что-то исправить. И я скорее здесь не из-за этого.

— А из-за чего же?

— Я слышала, что вы ищите новое место. По моей вине, естественно. Такое, о котором никто не знает. Чтобы не выводить из соревнования тех ребят, которые к нему долго готовились, но которых теперь взял на обозрение школьный комитет. Проводить гонки здесь вы уже не станете, разумеется.

Он смотрел на нее недоверчиво, искоса, не вынимая рук из карманов куртки.

— Да, я знаю, что это может напоминать, — продолжала Валерия. — Но мы не в плохоньком совковом фильмишке, никакими шпионскими штучками тут и не пахнет. Я действительно хочу исправить свою ошибку, и мне кажется, знаю, как именно.

— И как же?

— Есть место, где вы можете провести не просто гонки, а что-то вроде мотокросса. Мне кажется, это было бы даже интереснее, чем просто гонки.

— Интересно. И что же это за место такое?

— Я покажу.

— А кому ты его еще показывала? — Мужчина не спешил довериться школьнице, пусть она и не напоминала типичного подростка.

— Никому. О нем вообще мало кто знает, я случайно на него наткнулась.

Эдик какое-то время думал, почесывая бороду и разглядывая лужи, разлитые по всему стадиону. Затем спросил:

— Почему ты рассказала директору школы про гонки? Я же вижу, ты не из ябед. Не из тех, кто делает подлости из мести. Не хотела, чтобы Фома участвовал? Боишься за него?

— Если честно, да, — кивнула Валерия. — И не только за него. Как можно допускать кого-либо к участию в гонках, зная, что он не оденет шлем?

Мужчина снова задумался.

— Я бы никогда такого не допустил. Но я, к сожалению, не в силах контролировать их выходки. Я пытаюсь. Эти гонки не такие уж серьезные, скорее видимость, чтобы их чем-то занять. Сколько проблем эти лоботрясы избегают, пока готовятся к гонкам здесь, вместо беспрепятственного мотания по городу или на трассе.

— Теперь я вас понимаю…

— Отчего же?

— Это долго объяснять, — вздохнула она. — Просто есть ситуации, которые мы не можем изменить, а точнее — не должны этого делать. Парадокс. Исправляя ошибки, иногда можно только все ухудшить… Я видела этих ребят на байках, видела этот огонь в глазах. Не имеет значение, если гонки отменят или перенесут. Будут другие. Если на каком-то крутом повороте или лихом километре что-то случится… Вы правы, никто из нас не Бог, чтобы предотвратить это. Я сама в какой-то степени гонщик. Команда «стоп» не для меня. И чем рискованней виражи, тем больше во мне азарта… В общем, я надеюсь, вы не отвернетесь от моего предложения.

— Что ж, — ответил Эдик, — таких речей я ни от кого еще не слышал. Во всяком случае от девушек. Что-то в этом есть. Было бы странным не взять информацию к рассмотрению. Показывай давай свое место. — Молодой человек усмехнулся, натягивая перчатки. — Может, Фома и не раздавит тебя где-нибудь по дороге в школу, как обещал.

— Он такое обещал? — выдохнула Валерия.

— Я его таким злым в жизни не видел. А с таким настроем любые гонки опасны.

— Ну, тода я очень-очень надеюсь, что место вам понравится, — взволнованно заговорила она. — Мне плевать, пусть бы он меня и раздавил. Но я не хочу, чтобы он страдал.

— Согласен. Поехали.

* * *

— О, а вот и Валерия! — послышались дружные голоса из кухни, только она шагнула в прихожую. — Иди к нам!

В кухне пили чай. Мама с папой, Люся и папин сослуживец дядя Юра.

— Ого, какая компания, — удивилась девушка.

— Ты представляешь, — заговорил отец, светясь от радости, казалось, даже лысина его непривычно сверкает при свете лампы, и морщин как будто поменьшало. — Зашла к нам Люся с булочками, — ты любишь, кстати, булочки с маком? — давай тогда, присаживайся! — а через пять минут и Юрка подоспел. Только тебя и не доставало. Наливай чай.

Лера налила себе чаю, наблюдая за тем, как отец, сидя рядом с матерью, приобнимал ее за талию, как улыбалась счастливая мать. Напротив них сидели Люся с дядей Юрой, многозначительно переглядываясь.

Дядю Юру Лера помнила отлично. Это был высокий крупный мужчина с шикарной темной шевелюрой, который говорил всегда так громко и раскатисто, что звенела посуда. А когда смеялся, казалось, стекла могли посыпаться из окон. Тетя Люся, судя по всему, прибалдела около такого мужчины, скромно опускала глаза и краснела от каждого его взгляда.

Валерия села во главе стола, не в силах стащить с лица накрепко приклеившуюся улыбку. Общее настроение буквально припечаталось к ней самой.

— Так-с, дядя Юра, — обратилась она к сидящему по левую руку мужчине. Сделала выразительную паузу, взяла булочку и, вдохнув ее аромат, блаженно закатила глаза. — Вот это я понимаю… Вы пробовали, а, дядя Юра?

В кухне поднялся дружный смех, — все поняли ее намек.

Валерия помнила, что папин лучший друг овдовел уже прилично давно, так и не решившись на создание нового семейного гнездышка. Детей у него не было. Потому, вероятно, один из первых оказался в числе ликвидаторов аварии на ЧАЕС.

Меньше чем через год его уже не будет. А Люся испытывала глубокую потребность заботиться о ком-то. Все это понимали.

— Не просто пробовал, — отозвался веселым громом дядя Юра. — Я вот думаю, как теперь жить без них смогу.

— Все вопросы к изготовителю, — Валерия деловито развела руками.

— Ты глянь, как быстро дети растут! — кивнул отцу дядя Юра.

— Это точно, — ответил тот, улыбаясь, а мама трогательно вздохнула.

Дядя Юра продолжал:

— Сидела тут, барыня, с бантом вот таким, первоклашка, — что огрызочек. Я помню. А теперь, смотрите, красавица какая! Мальчишки, могу поспорить, маются, ночами не спят, всё думы думают. Скольким из них ты планируешь головной болью стать, признавайся?

Лера веселилась от души, наряду с остальными.

— Не загадывала еще. Теперь подумаю.

— Люся, кстати, про котенка уже сколько раз спрашивала, — вспомнила мама. — Ты его еще не передумала отдавать?

Лера задумалась.

— Уже привычно, что он носится под ногами как угорелый, — добавила мама меж тем. — И к лотку приучился быстро. А ты что скажешь?

— Кто же будет испытывать тогда мое терпение? — спросила Лера, прихлебывая чай. — Я не могу его отдать.

Папа подмигнул ей.

— Ой, да их вон сколько сейчас, — заметил дядя Юра, — только успевай подбирать. Сезон ведь. Люся! А я тебе, если хочешь, сиамского подарю. Или персидского, выбирай.

— Ой, — зарделась Люся, — да мне и с улицы подойдет, с улицы даже лучше, сиамский итак не останется без хозяев, а с улицы кто заберет?

— Добрая ты душа, Люся, — воскликнул Юра.

— Только, чур, не девочку, — заумоляла мама. — А то начнет Коби шастать, такое нам тут устроят через полгода! Кастрировать мы его все равно не будем, этого права людям вообще никто не давал. Но если у Люси будет кошка, только и успевай рассовывать по знакомым, знаю, о чем говорю, у меня на работе все этой проблемой озабочены, одних и разговоров, что о котах…

Лера наслаждалась такой простой, уютной обстановкой. Чуждой ей совсем недавно. По сердцу разливалось приятное тепло.

Дядя Юра не просто так зачастил в гости. Мама перестала препятствовать его посещениям, и к тому же такая важная дата была на носу. Тема об этом зашла чуть позже, и мужчин оставили наедине, чтобы обсудить ее.

Они планировали встречу для бывших сослуживцев в годовщину ужасной трагедии, потому что многие из них были в зоне риска и никто не знал, увидятся ли они когда-нибудь снова.

По странному совпадению годовщина припадала на день гонок.

Лера пошла к себе, прихватив Коби. Пока он прыгал как заведенный на клочок бумаги, свисающий на нитке с дверной ручки, она смотрела на него и думала про Фому.

Теперь уже поздно добиваться его прощения.

Важно было только одно — чтобы у мальчишки все сложилось хорошо. И сейчас и в дальнейшем. Чтобы все его мечты сбылись. Она бы очень этого хотела.

— 56

«Жизнь интересна тем, что мы никогда не знаем, что впереди.

Позади — тысячи фрагментов, мелких и зыбких деталей, либо значительные события. Те и другие привели тебя в настоящее. А будущее — это всегда белое облако впереди.

Мы ступаем дальше, находясь в туманной дымке. Никто и никогда не изменит этого закона. Но есть единственное правило — идти бесстрашно, искать только хорошее. Ведь пусть нам не ведомо к чему приведет следующий шаг, но покуда мы шагаем, нужно искать под ногами благотворную почву — прекрасные цветы и податливую траву. А если дорога не совсем ровная, аккуратно переступать кочки и ямки.

Да, мы идем за облаком. Мы не знаем, когда на нашем пути внезапно возникнет пропасть… но позади мы оставляем целый мир, историю. Вот в чем смысл».

Валерия поставила точку и поглядела в окно.

Куда подевались воробьи? Почему малышня больше не шумит под окнами?

В тот миг, когда окружающее стало почти привычным, что-то неуловимо переменилось вдруг.

Она заметила это еще несколько дней назад, но теперь это странное чувство не покидало ее.

В тот день она проснулась собранная и решительная.

Пообщалась с мамой, с удовольствием съела приготовленный ею завтрак. Дабы не тревожить отца в такой важный для него момент, оставила ему записку на кухонном столе: «Все будет хорошо! Я это знаю. Целую. Лера».

Он ее поймет.

Уходя в школу, взяла Коби, чмокнула его в нос — без капельки брезгливости — и позвонила в дверь соседки Люси. Когда женщина показалась в проеме, девушка все еще крепко прижимала к себе рыжий теплый комок, урчавший так громко и тревожно, пытливо заглядывая ей в лицо, что могло показаться, будто он всеми силами пытается отговорить ее.

— Тебе здесь будет хорошо, дуралей, — сказала Валерия, подбадривая котенка.

Люся с удивлением смотрела на нее.

— Вы же не передумали? — спросила Валерия.

— Нет, конечно, — на круглом лице заиграла улыбка. — Лишь бы ты не пожалела.

— Он для вас предназначен судьбой, — усмехнулась девушка.

Женщина протянула руки к котенку, забирая его, обволакивая обожанием, прижимаясь щекой и гладя.

— Ах ты ж Боже, какое чудо, — приговаривала она по-детски радостно и трепетно.

Лера почесала котенка за ухом, кивнула Люсе и, поправив сумку на плече, с самым будничным видом отправилась в школу.

Затем терпеливо отсидела все уроки, а после посетила самый большой в городе магазин спорттоваров и купила лучший шлем, какой у них был.

Накануне вечером Валерия звонила Эдику, чтобы узнать, одобрено ли ее предложение.

Место понравилось всем участникам гонок без исключения!

Фома даже не догадывался, что она имеет к нему какое-то отношение, Эдик решил повременить с такой информацией. С чем Лера, конечно, была согласна.

Однако Эдик настоял на том, чтобы к самим гонкам она даже не приближалась…

Каким странным показался город. Слишком спокойным. Раздражающе спокойным. Валерия улыбалась, вспоминая свои первые дни здесь — выпущенная кошка из мешка!

Даже хуже! После деловой суеты столицы образца 21-го века, она чувствовала себя словно стрекоза, пойманная в банку. А теперь? Все совершенно неважно.

Для кого-то размеры города вовсе не умаляют истинного счастья. Не всем нужна тысяча разновидностей сыров на прилавке. Живешь ли ты в хрущевской двушке или в элитной квартире на шесть комнат, — ты одинаково можешь оказаться одна, у разбитого корыта.

Точно так же ничто не умаляет ум, если он имеется, живешь ты ради карьеры или для обычного семейного тепла. Потому что умные ищут счастье в отношениях, а не в предметах.

Не так уж важно, большими путями ты идешь или совсем маленькими, ты одинаково можешь заблудиться.

Она обмотала шею палантином из мягкой вискозы, ткань уютно щекотала подбородок. К вечеру снова стало задувать, разнося запахи настоящей весны по округе. Однако дождя не предвиделось.

Прохожие поглядывали на странную девочку с большим шлемом в охапку, отрешенно бредущую по улице и почти не сводящую глаз с неба. Странность заключалась в подспудно ощутимой печати трагизма, лежащей на ней. Понимала ли она это сама? Никто бы не решился спросить. Было в ней еще что-то — неуловимое, хрупкое…

Смирение?

* * *

Что ж, пустырь действительно пришелся всем по нраву. Теперь он весь наполнился звуками, смешав гул моторов, шум бесед и ритмы музыки, — переменив атмосферу до неузнаваемости.

Участники гонок слились в одну оживленную толпу со зрителями.

Территория, выбранная для соревнования, пестрела флажками. То тут, то там мелькали небольшие группки наблюдателей.

Валерия пробралась с тыла, через высокие кусты, стараясь оставаться никем незамеченной. Как не хватало бинокля. Ветки здорово мешали, закрывая кругозор.

Через несколько минут она различила в толпе Глеба. В красной гоночной куртке, сшитой на заказ, он выглядел слишком пижонисто. Джеймсы Дины, похоже, никогда не переведутся.

Шлема на нем, естественно, не было. Вокруг постоянно прыгали девичьи головки: темные, светлые, с завивками и хвостиками. Лера основательно протерла глаза, стараясь разглядеть Барановскую, но нигде ее не видела. Это показалось очень странным.

Продолжая долго вглядываться в толпу, она то и дело ловила глазами знакомые фигуры и лица. Митю в его козырной бандане. Бородатого Эдика, серьезного как всегда, раздающего указания и рекомендации. Других ребят, с которыми тусил Фома. Прежде всего она пыталась высмотреть именно его, чтобы, наблюдая за ним, самой не оказаться в поле его зрения.

Самый надежный способ укрыться от кого-то — стать у него за спиной. Это она и планировала сделать, если, конечно, получится.

Валерия вглядывалась так долго, что разболелись глаза. От неподвижности мышцы тела затекли, вызвав массу неудобств. Скрыв часть лица в складках палантина, она решилась выйти из своего укрытия и смешаться с толпой. Это оказалось трудной задачей, шлем в ее руках привлекал слишком много внимания. Чувствуя себя полной дурой, она втиснула его под куртку, став похожей на беременную нимфетку, что прячет лицо в шарфе, — не хочет чтобы на нее глазели… Зато сама постоянно кидала косые взгляды во все стороны.

Она не знала, в котором часу начнется старт для первых участников гонок, но сердце трепетало все быстрее, ускоряя ритм, и по необъяснимым признакам угадывало, что все начнется с минуты на минуту. Первый мотоцикл уже готовился стартовать, но что-то задерживало его. По общему настроению, Лера поняла, что каждый участник проедет определенную дистанцию по сложной извилистой траектории, размеченной флажками, сделает круг и вернется. Наблюдатели засекут время, скорость, маневры и все то, что они собирались оценивать в этих гонках.

С того места, где начинался старт и толпилась масса народу (школьники и студенты) взгляду трудно было охватить всю дистанцию, — направление часто менялось, огибая резкие спуски, ямы и кочки, и в одном месте исчезало за деревьями. Несколько секунд гонщика не будет видно вообще. Но потом он вынырнет из-за деревьев и повернет обратно к старту.

Сам старт находился на широком возвышении, — едва ли не единственное место, где земля не была смешана со щебнем. Местами сухая, а местами совсем мокрая и рыхлая почва, покрытая травой, что почти уже превратилась в кашу, разрытая колесами.

Что ж, вздохнула Валерия с почти благоговейным облегчением, разбить голову о мягкую жижу так же опасно, как о подушку. Оставалось надеяться, что и старый щебень, разбросанный практически по всему пути гонок, не одарит пылкой любовью какую-нибудь горячую макуху. Однако такая вероятность не так уж мала. И зная точно, что косая с клюкой сегодня готовится к пиру, Лера почти не сомневалась, что из всех невообразимых вариантов, упрямой голове Глеба достанется самый коварный и верный из них.

Господи, как убедить его одеть шлем? Всего то.

И она уберется восвояси, не становясь ни для кого клизмой.

Напряжение росло с каждой секундой, Валерия чувствовала, как в ней поднимается жар, но в то же время, она была просто вся внимание, живой датчик, настроенный на частоту нескольких людей, улавливающий их вибрации отдельно от всех остальных.

В тот момент, когда она поняла, наконец, из-за чего гонки задерживаются (Глеб препирался с первым стартующим, что именно он должен открывать соревнование), в ту же секунду что-то заставило ее повернуть голову к кустарнику, сквозь который она пробиралась несколько минут до этого, — и Лера просто глазам своим не поверила: там, если присмотреться, проглядывалось бледное пятно в светлых джинсах и бежевой модной «штурмовке». Точно там же, где недавно таилась сама Лера, пряталась Барановская. Она узнала девчонку по куртке. Это была Света, никаких сомнений.

Девушка следила за тем, что происходило на стартовой площадке. Спор между мажором-школьником и потрепанным байкером много старше на видавшем виды «Урале» все не прекращался, рискуя перерасти в драку. Эдик всячески старался утихомирить двух проявляющих себя лидеров, но малоуспешно.

Лера снова обернулась на Барановскую. Интересно, та уже успела заметить ее?

И в этот самый момент кто-то резко и больно схватил ее за руку и куда-то потащил. Она вскрикнула, повернулась и увидела покрасневшее, готовое взорваться от ярости лицо Фомы.

— Кто бы сомневался, — зарычал он, чуть не клацая зубами.

— Фома, — только и успела пискнуть Лера, — не сейчас, прошу…

Но он волок ее из толпы слишком быстро, она чудом успевала переставлять ноги, рискуя приземлиться коленями в грязь, а лицом в чей-то зад. Сопротивляться бессмысленно, он бы попросту выкрутил ей руку. Второй рукой она придерживала шлем под курткой, чтобы не потерять. Неизвестно сколько еще он собирался ее тащить, игнорируя любые жалобы и мольбы, если бы его не окликнул Митя. Фома почти сразу же остановился, круто развернул ее к себе лицом, от чего девушке показалось, что рука ее окончательно оторвалась, и прорычал:

— Я даю тебе ровно минуту, чтобы убраться!

— Нет! Ты не имеешь права указывать, где мне находиться. Через несколько минут случиться непоправимое. Если ты не желаешь увидеть смерть друга собственными глазами, заставь его одеть шлем!

— Он его низа что не оденет! Отцепись со свой идеей фикс!

— Идеей фикс? Почему ты не слушаешь меня?..

Послышался рев мотора, Лера бросила быстрый взгляд к полосе старта и ее затрясло. Решив покончить со спором самым решительным образом, не словами, а делом, Глеб завел мотоцикл.

— Чеерт, — простонала она, приходя в ужас. — Чеееерт!

И словно что-то ударило ее изнутри, какая-то невидимая сила, импульс, жар… тот самый жар, что нарастал все это время. Считая миг за вечность, а вечность за миг, Валерия вырвалась из рук Фомы, на ходу доставая шлем из-под куртки и быстро нахлобучивая его на голову.

Все будто замедлилось, в ушах стоял гул, она слышала, как билось ее сердце. Это был оглушающий барабанный стук, но не ясно — быстрый или медленный, потому что хоть все и казалось неестественным, киношным, растянутым и висящим в воздухе, но горячая волна изнутри казалась испепеляющим огнем.

Лера прорвалась сквозь толпу, как форвард, прокладывая путь плечами и локтями.

Налетела на Глеба — и вышибла его из сидения. Он покатился по земле.

Девчонка вскочила на мотоцикл, ухватилась за руль и, не видя больше никаких препятствий, резко повернула ручку газа…

Мотоцикл почти взлетел, на миг оторвавшись от земли, но ее крепкие руки словно впились в дуги руля, а тело влилось в сиденье. Она уловила краем сознание, как охнула где-то позади толпа ― и понеслась, словно птица…

Но не прошло и минуты, что-то бухнуло сразу под ней, земля подпрыгнула, встрепенулась, как отряхнувшаяся от блох собака — и последнее, что она увидела — как быстро и неумолимо несется на нее размякший грунт… А затем оглушающий удар… и…

Эпилог

… и внезапная вспышка света — такая яркая и горячая, что полностью ослепила ее. Невозможно определить, сколько это длилось, но свет поглотил Валерию целиком, растворил в мягком облаке…

А потом будто самый древний шаман ударил в свой магический бубен — и она встрепенулась.

Открыла глаза и увидела яркие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь штору.

Прикрыла веки, чувствуя на лице приятное тепло. В сознании шевельнулась слабая, но тревожная мысль: «Я по-прежнему сплю».

Снова осторожно приоткрыла глаза и зажмурилась. Штора…

Затем медленно перевела взгляд на потолок… в сторону… ощупывая пространство, как слепой, которому внезапно было даровано зрение…

О, Боже…

Не имея сил закричать от нахлынувшего чувства, Лера тихо всхлипнула…

Затем вяло шевельнулась, чтобы повернуть голову и осмотреться еще раз.

Обои с узорчатой россыпью мелких цветов, отделанный лепкой потолок, высокие красные кресла, большой зеркальный шкаф…

Она лежала на своей любимой французской кровати, в объятиях воздушных белых простыней. И боялась взглянуть на себя в зеркало (нужно повернуть голову вправо — и вся кровать, как на ладони)… боялась до замирания сердца…. Что, если она не увидит там ничего?! Что, если она призрак?

Но почему, почему она должна быть призраком?

Лера не ощущала своего тела… вот почему…

От слез комната расплывалась, теряя едва приобретенные контуры. Лера яростно заморгала и мотнула головой. Нет! Видеть! Я хочу это видеть!

Она медленно подняла руку и приблизила к лицу ладонь. Длинные пальцы, аккуратный маникюр, гладкая кожа… маленький камешек на колечке засверкал в бликах солнца, когда она повернула ладонь… поиграла пальцами на свету…

Затем подняла вторую руку, изучая ее так же пристально и удивленно…

Лера почувствовала вдруг, как губы ее разомкнулись в счастливой улыбке. Она хотела произнести вслух какие-то слова радости, услышать свой голос, но в горле было так сухо, что она не смогла.

Но поняла, что с каждым новым вдохом ее тело оживает, наливается понемногу силой и ощущениями…

Еще через какое-то мгновение, облизав губы, и все так же неотрывно рассматривая свои красивые ладони, она попробовала произнести то, что так хотелось выразить вслух, услышать умом:

— Я…

Она вдруг осознала, что не может говорить из-за слез. Это было единственное, что мешало. Постаралась успокоиться и повторила с новым усилием:

— Я дома, — выдохнула Валерия своим родным, привычным голосом. И это не был голос пятнадцатилетней девочки!

— Я дома, — повторила она увереннее и задрожала теперь от смеха.

— Я дома, — повторяла она снова и снова, чувствуя, как голос крепнет, а по телу разливается теплая энергия. — Я дома! — почти уже кричала она в экстазе.

В этот самый момент дверь в спальню распахнулась и вбежала ее дочь.

— Мам, — закричала она радостно. — Ты проснулась! Идите все сюда, мама проснулась!

Валерия еще не окончательно пришла в себя и не понимала, что происходит. Лена запрыгнула к ней на кровать и стала горячо обнимать, не переставая радостно, по-детски хихикать. Вслед за ней в комнату вбежало еще несколько человек, хором что-то выкрикивая, и окружили ее на мягкой пружинистой кровати.

Женька, такой улыбчивый Женька… невероятно! Андрей — драгоценный муж — надо же, тоже здесь, тоже светится от радости, глаза наполнены любовью, он подхватил ее руку и сжал так крепко, целовал не переставая…

— Я… — пролепетала она растерянно, глядя на него, — я так много хочу тебе сказать… всем вам…

— Родная, все обошлось, — он пылко поцеловал ее в губы. — Я тоже хочу сказать, и буду говорить это каждую секунду: какое счастье, что ты здесь!

Она с удивлением смотрела на свою семью, ничего не понимая, но радуясь в точности так же, как и они, улыбаясь, отвечая на нежные прикосновения и поцелуи.

Кто-то еще протискивался к ней, Лера не могла понять, кто это. Она все это время видела, что есть еще кто-то, но боялась, что это могла быть какая-то остаточная память… либо наваждение… может быть даже ангел, в которых она никогда не верила… Это был курчавый мальчик, не больше пяти лет… Он загадочно смотрел на нее, пока не сказал что-то тихим голосом, Лера не расслышала, да и больше была склонная думать, что это галлюцинация… Тогда Андрей ловким движением подхватил малыша, карабкающегося к ней на кровать, и усадил на подушку рядом:

— Вот она наша мамочка, — пропел Андрей, и малыш впился в ее щеку пухленькими губками, а шею обхватил так крепко, что она замерла. Темные колечки его волос прикоснулись к ее щеке, как маленькое крылышко, Лера почувствовала такой душистый детский запах, родной до головокружения, что ее сердце едва не разорвалось.

— Я хотел тебя разбудить, но меня не пускали, — с волнением проговорил малыш ей прямо в ухо. Ее руки сами потянулись к его плечикам, она с силой обняла его, задыхаясь от счастья.

Каким-то невообразимым образом из тумана в ее голове вынырнуло имя:

— Фома…

— Ну, — весело сказал Андрей, отрывая от нее малыша. — До Фомы он еще не дорос. Фомка! — Малыш зашелся визгливым смехом, когда отец пробежался пальцами по его животику и груди.

— У нас трое детей? — спросила Лера ошарашено. — То… то есть твой сын родился у нас? Я не понимаю…

Андрей улыбнулся:

— Врач предупреждал, что память может притормаживать.

— Я… просто… мне что-то снилось… О, Боже. Что произошло?

— Ты попала в аварию вчера вечером, — объяснил Андрей. — Какая-то чокнутая врезалась в тебя на мосту Патона. Она была пьяна вдрызг, говорят, специально хотела с собой покончить. У нее бизнес накрылся, вроде кредиты большие были, что-то такое… В общем — разбилась, как яйцо! Еще и тебя задела. Машину твою мотнуло и ты влетела в столб. Но, к счастью, все обошлось. Лоб у тебя разбит, дорогая, пять швов и все в зеленке. — Он вдруг засмеялся: — Видела бы ты себя! Может, используешь зеленые лбы для подиума?

Дети тоже смеялись, но это был тот беззаботный смех, который всегда возникает там, где тревога осталась позади. Лера повернула голову к зеркалу. Ее волосы были собраны в повязку, лоб и правда был зеленый.

— Все равно за челкой ничего не будет видно, — подбодрила ее дочь. — Главное, что ты цела. Мы так испугались. Я думала, я этого не переживу, — ее голос дрогнул.

— Ну ладно, — брат толкнул ее локтем. — Врач сразу сказал, что ничего страшного, отоспится и будет как огурчик.

— Кстати, да, — заметил Андрей. — Я хотел тебя в больнице оставить, но ты пришла в себя, рефлексы работали, швы наложили быстро и без проблем. Врач сказал, что есть сотрясение, но все цело и в норме, поэтому мы смогли забрать тебя домой. Все же дома лучше…

— Я была в сознании?

— Не помнишь? Ты пришла в себя буквально на несколько минут. Я примчался в больницу, а ты уже врачу все свои секреты выбалтываешь, пока тебе швы накладывают. Про рок-концерт, наверное?

— Рок-концерт? — удивилась Валерия.

Муж переглянулся с детьми.

— Ооо, ну все, у нашей мамы амнезия. Как в сериалах…

— Мы были на концерте вчера, — напомнил Женя.

— Вспоминай. Ты, я, Лена с парнем, Женя с девушкой. — Андрей выразительно посмотрел на нее.

— Меня не взяли, — пожаловался Фома.

— Кнопку не взяли, понятное дело. — Андрей запустил пальцы в кудряшки на затылке малыша. — Потом ты поехала за ним к няне, а мы с детьми хотели успеть приготовить ужин дома… Вот тогда нам и позвонили медики, что везут тебя в больницу… Это был кошмар! Я все не мог понять, куда Фомка подевался, пока до меня не дошло, что ты его не успела забрать…

— А я спал, — сказал мальчик. — Потом ночью меня папа забрал домой. Мне снилось, что ты едешь на мотоцикле, очень быстро… А он поломан…

— Представляешь, беру его сонного на руки, а он мне такое выдает, — признался изумленно Андрей. — Это я уже тебя из больницы к тому моменту отвез домой, чтобы ты отдыхала. Всю дорогу мне свой сон рассказывал…

Валерия разглядывала своего сына.

— Только ты была маленькой. — Он смотрел на нее большими всезнающими глазками — цвета корицы.

— Невероятно, — продолжал Андрей, — ему приснилась та история, что случилась с тобой в юности.

— Какая история? — спросила Лера.

— Когда ты спасала жизнь школьному другу, — ответил Андрей. — Помнишь?

— Глебу? — Она не могла говорить от потрясения.

— Ты точно ничего не помнишь? — переспросил Андрей. — Тебе лучше всего Света расскажет, меня там не было.

— Какая Света?

— Твоя Света, — видя ее замешательство, он добавил. — Барановскую же ты помнишь? Свою лучшую подругу?

— Лучшую подругу? — визгнула Лера, чувствуя, что ритм сердца добирается до придела. — Света моя подруга?

— Ого… А доктор говорит, ничего страшного. Я рассказывал ему, что в юности ты попала в аварию, получила солидное сотрясение, месяц в койке провалялась. У меня почему-то сразу возникло подозрение, что две такие схожие травмы могут срезонировать. Света говорила, что в тот раз тебе всю память отшибло. Ты не помнила последнего месяца своей жизни, не понимала, как оказалась на гонках, зачем вскочила на тот мотоцикл. Теперь не помнишь другой части жизни. Света скоро приедет. Может, увидев ее, ты все вспомнишь. Она очень переживает за тебя…

— Барановская моя подруга… — шепотом повторяла Валерия. — Моя подруга…

— И твоя экономистка…

— У меня есть экономист? — Она так резко выкатила глаза, что почувствовала боль в глазницах. — Я не сама трачу деньги?

— Тебе дай волю, — улыбнулся Андрей. — Художник должен творить, а экономист планировать расходы. Она лучшая в этом деле…

— А кредиты? А как же долги?

— Какие кредиты? О чем ты?

— Мой бизнес полетел к чертям! Андрей, я банкрот…

— Милая, что ты такое говоришь? Ты ведущий модельер страны. — Он нежно потрогал ее подбородок. — Тебе стоит еще немного поспать.

— Нет, — запротестовала Валерия. — Я не хочу спать. Я хочу все знать…

В кармане у Лены тихо завибрировал мобильный. Девочка ответила на звонок.

— Да, бабуль, привет. Проснулась. Хорошо, передам.

Она выключила телефон.

— Будут минут через сорок. Если в пробку не попадут.

— Я пытался объяснить твоим родителям, что все обошлось, — сказал Андрей, — но отец непременно хотел тебя видеть…

— Отец? — спросила Лера, чувствуя, как нарастает дрожь во всем теле. Кажется, у нее вот-вот случится истерика.

— По всем новостям уже раструбили про аварию, знаешь, как это на экране выглядит…

— А где они живут?

— Где и обычно… в пригороде… Лет двадцать уже, или того больше… Ты даже этого не помнишь?

— Здесь, в пригороде?

— Что, серьезно, не помнишь?.. Они купили дом, как раз когда валился Совок. Отец твой вообще человек мудрый, все деньги, что были на сберкнижке вложил в этот дом. И тебе помог с первым ателье. Неужели совсем не помнишь? Ну, тогда вам будет о чем поговорить. Ты хоть имена наши помнишь? — усмехнулся он.

— Помню… А чем отец занимается?

— Книжки пишет.

— Что?! Книжки?!! Какие еще книжки?

— Фантастику, — ответил Женя.

— Его «Последний шанс» возможно скоро выйдет как фильм, — сказала Лена. — Помнишь эту книгу?

Лера покачала головой:

— Расскажите мне, пожалуйста…

— Его герой повторно проживает свою жизнь. Ну, это читать надо, сюжет весьма нетривиальный… Сперва он жил не слишком путево, потерял таким образом женщину, которую очень любил. И вот он оказался в горячей точке по долгу службы, и наступил на мину… он понял, что ему конец и подумал, что если бы мог все исправить, то прежде всего ни за что не потерял бы свою любимую. И вот он вдруг просыпается молодым — и все начинает сначала…

— Ну хорошо, хватит, — хлопнул Андрей в ладоши, вставая с кровати и сгоняя детей. — А то мы навалились на мать, она сама скоро все вспомнит. Давайте готовить что-то, гости явятся с минуту на минуту, мать накормить нужно, и вообще — у нас есть повод для пира!

Он поцеловал Леру, подбросил на руки малыша и они покинули комнату.

— Лена, — окликнула Валерия дочь, когда за ней закрывались двери.

— Что мама? — Она вернулась.

— Мне нужен интернет на одну секунду.

— Хорошо. Я сейчас принесу.

Через пару минут дочь вернулась с ноутбуком, после чего Лера осталась одна.

Она удобней устроилась на подушках, в глазах все еще рябило, периодически накатывала тошнота, но Лера не могла больше ждать…

Она набрала имя человека в поиске.

Всплыла масса фотографий, но ни одна из них не принадлежала тому, кого она искала.

— Где же ты сейчас, дерзкий мальчишка?..

В соц сетях она нашла Фролову Надю. С бьющимся сердцем изучала ее фотографии. Гадкий утенок не вырос прекрасным лебедем, зато догадалась, как правильно стричь свои непокорные кудри, теперь они красиво и нежно обрамляли ее лицо. Но, главное, она жива… У нее есть семья. Работает учителем математики. Вот это да!

Я знаю, Надя, ты настоящий учитель, мысленно обратилась к ней Лера. Дети любят и уважают тебя. Я знаю за что… Ты не проходишь мимо чужих страданий…

Отец… Сколько к нему вопросов!.. Он поверил ей только потому, что с самого начала знал, что она говорит правду? Потому что и сам прошел через это? Не мог же он выдумать своего героя… Вот от чего у него была депрессия в той, другой ее жизни. Он был опечален тем, что плохо использовал второй шанс?..

Все, оказывается, можно было изменить…

Сколько к нему вопросов!

Женщина, которая разбилась на мосту Патона… Почему она не сумела избежать этой участи, может, у нее попросту не было последнего желания? Как знать…

Валерия нашла в интернете и свое имя.

Это не фурия, скандалистка всех мастей, нет. Талантливый модельер с веселым нравов и улыбчивым лицом. У нее так много интервью, что пересмотреть и прочесть все просто невозможно… Каждая коллекция выходит в срок, ни одного провала. О ней говорят не злые языки, а знаменитые клиенты. Не судачат, а отзываются с уважением…

Валерия Черноус — истинный художник, законодателем моды и образа жизни!

Без скандалов и шокирующих заявлений.

Вот это да!

В спальню вошел Андрей.

— Только не говори, что заполняешь пробелы в памяти через интернет, — пошутил он.

Лера быстро отставила ноутбук и попыталась вскочить ему на встречу, но в голову словно резко запустили мяч, боль пронзила лоб и виски, все поплыло перед глазами и она со стоном упала назад на подушку.

— Ну что ты? — Андрей бережно подмостил ей под голову еще одну маленькую подушку, присел рядом и склонился над ней. — Ты быстро пришла в себя, это радует, но, боюсь, прыгать еще рано. Я тебя знаю, начнешь бегать, швы послетают. — Он поцеловал ее. — Я так перепугался…

— Знаю, — прошептала Валерия, чуть не плача. Как странно, как волнительно, как радостно было видеть его лицо, чувствовать тепло его губ. — Мне тебя так не хватало там… и вообще…

— Там?

Она вытянула руки у него над головой и обняла за шею.

— Мне приснилось, что мы развелись. Из-за меня… Что у тебя другая женщина…

— Ужас какой, — ухмылялся Андрей. — Это из-за анестезии, наверное.

Она покачала головой:

— Я точно не сплю? Это все на самом деле? Андрей, я бы не хотела потерять тебя…

— Малыш, ну куда я без тебя? — Он потерся кончиком носа о ее нос. «Боже, — подумала Валерия, трепеща, — как же мне не хватало этого жеста! Поцелуй по-индейски!»

— Мне много всякого приснилось, — прошептала она испуганно. — Про папу…

— Ты про его сердце? Ну… ты же знаешь, он старенький, но крепкий орешек.

В комнату, постучав по открытой двери, впорхнула женщина.

— Воркуют голубки! — громко крикнула она, посмеиваясь.

Валерия выглянула из-за спины мужа.

К ней спешила дама за сорок, шикарно выглядевшая, пышная, с белокурыми локонами, уложенными в завитки на манер Монро. Так вот ты какая теперь, Света!

— Во чума! — вскричала та, подбегая к кровати. Андрей поднялся, позволив ей навалиться на Валерию с удушающими объятиями. Аромат дорогих духов окутал изголовье кровати и показался странно знакомым, ассоциируясь именно с этой дамочкой.

Хм, она и вправду ее знает. Память пустила короткую волну, из которой это стало ясно. Пока еще не пришло понимание, как такое может быть, ведь она видит ее впервые. Или… Или муж прав, прошлая жизнь — только страшный сон, навеянный анестезией? И она никогда не садилась пьяная и укуренная за руль, не пыталась покончить с собой? Это сделала другая женщина, с которой она не была знакома, та, что врезалась в нее на мосту…

— А я знала, что ты везучая в этом плане, — продолжала Барановская. — Такие, как ты, в авариях не гибнут.

Валерия не могла скрыть изумление, подозрительно разглядывая подругу, пока та ее обнимала.

— Я мало что помню, — призналась она.

— Что? Опять, — воскликнула Света. — Много?

— Ну, как будто… всю жизнь… — Валерия смущенно улыбнулась. — Мы… мы стали подругами после того, как я спасла Глеба? Так ведь?

Света кивнула, а затем тяжело вздохнула:

— Да, ты мне в один день самым близким человеком стала, это правда. Давно это было… Я когда увидела твой кувырок через руль, думала, тебя в кулек собирать будут. Но нет, я же говорю, такие как ты не разбиваются! А ведь ты тогда предупреждала Глеба, что его эксперименты с двигателем опасны. Но никто другой не посмел бы доказывать свою правоту вот так, собственной башкой.

— Где он сейчас? — спросила Валерия.

— То есть?

— Глеб. Вы по-прежнему вместе?

Барановская оглянулась на Андрея, он кивнул и вышел из комнаты. Затем Света печально посмотрела на Леру:

— Что ж, вижу, ты правда не помнишь… Почти как в прошлый раз.

Помолчала какое-то время и продолжила:

— Ты мне когда-то штуку одну сказала. Что рано или поздно его нужно будет отпустить… Что самое страшное — это потерять себя. Я поняла, что ты имела в виду. И это понимание многое изменило. А после того, как ты чуть не погибла, спасая его… Не знаю, почему он не среагировал на такое явное знамение! Он единственный. У всех был шок. А Глебу хоть бы что!.. Я рассталась с ним в тот же день. Знаешь, я ведь его так любила… не верится даже… Помнишь нашу с тобой драку? Ах да, ты же не помнишь! Вот и славно… Он меня все равно не любил. Я знала. И вот тогда, после всего, что случилось, я поняла, как мне надоело лгать себе, строить воздушные замки, пока реальная жизнь проходит мимо. Я рада, что успела расстаться с ним.

— Успела?

— Да… До того, как…

— Что?

— До того, как он разбился, Лера.

Лера схватилась, пытаясь подняться.

— Но как же так?!! Как разбился?!!

— Через две недели после тех злополучных гонок… На трассе… влетел в жигуль на полной скорости. Сама знаешь, как это бывает. Водитель сморит в зеркало, перестраивается, и внезапно… Две секунды решают все. Водителя только откинуло в сторону, помяло слегка… а он….

— Но… Господи… — У Валерии дрожали губы. — Я думала… Я надеялась…

— Спасти его? Лера, ты же понимаешь, это был вопрос времени. Твоя история с предупреждением всех сразила, но только не его. Судьба Глеба была предрешена, ты тогда только отстрочила неизбежное… — Света покачала головой. — До сих пор вспоминать трудно… Он был всем для меня, принцем…

Валерия с интересом смотрела на нее. Она слишком хорошо понимала, что могло бы произойти.

Нет, предыдущая жизнь Валерии Черноус не приснилась ей…

— Мне пришлось переломить себя, — продолжала Света. — Воли могло бы не хватить, но я должна была, должна была с ним расстаться. Ты тогда окончательно меня отрезвила, я этого никогда не забуду. — Света взяла Валерию за руку. — И потом, когда он погиб, ты поддерживала меня. Как всегда и во всем. — Она улыбнулась, глаза стали влажными. — Как бы я без тебя? Хоть бери и за руль больше не пускай!

Валерии трудно было привыкнуть к новым ощущения, к новой информации. Какой-то немыслимой шуткой казалось слышать такие признания от Барановской, позволять ей себя обнимать. Но она понимала, что все так и есть. Так и есть. Света ее лучшая подруга.

Невероятно!

— А, — вдруг опомнилась она, — как же Фома?

В груди резко вспыхнула тревога. Ведь неспроста же она назвала сына, своего младшего сына, Фомой. Только бы Света не сказала о парне того, что и о Глебе… Это… Это было бы слишком!

Света задумалась и пожала плечами.

— Не знаю… — стала она вспоминать. — Вот кого впечатлила вся та история, так это его. Тот урок, что должен был усвоить Глеб, видимо, принял Фома. Он очень изменился, это все, что я могу сказать. Я больше не видела его в привычных компаниях, он отстранился от всех. Я думаю, он страдал не только из-за смерти Глеба, но еще из-за тебя. Ты его не помнила… Вот как сейчас тебе память отшибло. А тогда ты не помнила того, что вспомнила сейчас. И Фому не помнила. Или делала вид, что не помнишь. Может он так и думал, а я не допытывалась никогда, не мое это дело, если бы ты захотела, все бы мне рассказала… Да, сразу после окончания школы он уехал… Не слышала больше о нем ничего… Хотя нет, погоди! Он пару лет назад прислал нам на офис посылку. Точно! — Света озаренно улыбнулась. — Ни с того, ни с сего, через двадцать лет, взял и прислал тебе на офис посылку.

— Мне? Посылку? — удивилась Валерия.

— Не помнишь?

Валерия напрягла лоб и как будто что-то вспыхнуло у нее в сознании. Как если бы в темной комнате кто-то чиркнул спичкой. Сначала спичка потухла. Но вот снова полетела искра. И вдруг…

Лера вскочила, совершенно забыв, что у нее болит и кружится голова. Света подхватила ее и помогла подняться.

— А тебе можно вставать? — на всякий случай спросила она, слишком хорошо понимая, что Леру это вряд ли остановит.

Держась за голову, Валерия метнулась к шкафу, за которым скрывалась гардеробная. Поиграла выключателями — и отовсюду полился свет. Сбоку, при входе стояла небольшая стремянка. Лера схватила ее, устремляясь к верхним полкам, вспоминая приблизительное местонахождение того, что ей было нужно.

— Ты что-то вспомнила? — Света не отставала от нее, придерживая и стремянку, и саму Леру, пока та карабкалась наверх. — Может, давай я?

Но Валерия уже стояла наверху, быстро перебирая какие-то коробки. Одну из них она вытрусила прямо там, на полке. Громко вскрикнула.

— Что? — Света шагнула на стремянку.

Лера уже спускалась, не глядя себе под ноги, держа в руках пластинку и улыбаясь какой-то странной, пьяной улыбкой.

— Ты это видишь? — с детским восторгом вопрошала она, разворачивая обложку пластинки.

— Да, это она. Вы кажется поспорили на нее, что ли… Лера, прости, я не помню подробностей, — покачала головой Света, помогая ей спуститься.

— Зато я помню! Ты знаешь, что это? Это знаменитый альбом «Whitesnake». Он не забыл! Не забыл!

Она аккуратно достала пластинку вместе с вкладышем, там, небрежным почерком, черным маркером была приписка:

«Самой загадочной и знаковой фигуре в моей жизни. Черт бы тебя побрал, Валерия! Летом 88-го я выкурил свою последнюю сигарету, потому что купил этот проклятый альбом. Табачные компании потеряли лучшего своего клиента…

P.s. Я рад, что твои мечты сбылись…»

Валерия прижала к груди пластинку и засмеялась.

— Господи, как мне будет его не хватать!

Света улыбалась, качая головой:

— Странная штука мозг. Но это неважно. — Она снова обняла Валерию, они постояли так несколько секунд и Света отвела ее обратно в постель.

— Расскажи еще, — с волнением просила Лера. — Что я еще не знаю… Помнишь Фролову? Она учитель математики!

— Мать, ну ты даешь! Одно помнишь, другое нет. Конечно, помню я Фролову. Мы же только на прошлой неделе ей подарки собирали.

— Подарки?

— У нее дочь родилась. Мы детских вещичек накупили разных…

— А как же выпускной?

— Выпускной? — Света явно не могла связать вместе все эти вопросы.

— Да, что было на выпускном? — настаивала Валерия.

— На моем или твоем? — переспросила Света, поправляя одеяло.

— На моем.

Света замерла, вспоминая.

— Ну… пили, плясали… Ты платьев понашила…

— Правда?

— Нуу, этого не помнить! А что? Почему ты спрашиваешь? Обычный выпускной.

— Надя там была?

— Ну да… а что?

— Учитель! — воскликнула Лера. — Она учитель! Какое чудо все это…

— Нет, мать, чудо — это ты. Может, тебе и не надо все залпом вспоминать? — спросила Света. — Может, когда швы со лба снимут…

Валерия схватила ее за руки:

— Надо! Надо! Это настоящее волшебство — то, что сейчас происходит.

— Ну, с этим я полностью согласна. Что ж, Надя умница. Я, помниться, недолюбливала ее, у нее были эти кошмарные прыщи. Но потом я поняла, что девчонка она неплохая, с родителями ей страшно не повезло. Но она не сломалась, как видишь.

— А ты как?

— Да что я? — Барановская растерялась. — Не стану же я сейчас грузить тебя историями своих разводов. От первого брака дочь, от второго — собака…

— Когда мы с тобой подружились? — спросила наконец Валерия. — После драки?

— Ооо, — простонала Света, — ну как так? Столько памяти потерять, а то, что и следовало забыть — на месте! Я надеялась, мы этого никогда обсуждать не станем. Девчонки же. Я ревнивая была. А ты слишком крутая! Как же было к тебе не придраться? И подругу бы я лучше тебя не нашла, я сразу это поняла… А после истории с Глебом… Я в больницу к тебе ходила. У тебя сотрясение было и частичная потеря памяти. Я потому и воспользовалась этим, ты же драку нашу не помнила… А ты мне еще и ту прекрасную вещицу подарила, ту, с которой все и началось…

— Что началось?

— Твоя карьера.

— О чем ты говоришь?

— Ну как же, Лера, вспоминай. Маленькая сумочка, расшитая золотыми пуговками. Уникальная работа. Я ее возила по всем выставкам. Во-первых, чтобы реабилитироваться перед тобой, во-вторых, твой талант меня сразил на всю оставшуюся жизнь. Про тебя и твою сумочку в «Крестьянке» даже писали, помнишь, такой журнал был, типа модный? Сколько она выставок пережила. Нет, просто носить ее как обычный клатч было бы кощунством. Она нашумела, признаться…

— Неожиданно, — протянула Валерия.

— А потом все завертелось, как во сне. Коллекции, декреты, магазины…

— А вот это я уже помню, — засмеялась Валерия.

Послышался отдаленный звонок, напоминающий бой колокола. Это звонили в дверь. Приехали родители, с замирающим сердцем догадалась Лера.

Хватит валяться, сказала она себе, откидывая одеяло.

— Что это ты делаешь? — спросила Света.

— Живу, наконец, — ответила Лера, вставая.

Она повернулась к зеркалу и улыбнулась своему отражению. Какое счастье, что новая Валерия Черноус умеет так улыбаться! Затем сорвала с головы повязку и поправила волосы. Лена была права, за челкой не видно ни шва, ни зеленки. На ней был любимый шелковый халат, как и в то утро, когда она попрощалась с жизнью… вот только женщина в нем была абсолютно другая. От нахлынувших чувств лицо раскраснелось, голова кружилась, но Лера перестала это замечать.

— Я не знаю, как все это происходит, — сказала она. — Не знаю, кто дал мне этот шанс. Не знаю и не хочу знать, что было бы, если… Но на правах законодателя моды, я уверенно могу заявить: кем бы ты ни был, сколько бы жизней у тебя ни было, сколько шансов бы ты не использовал, одно, я знаю точно, всегда будет модно — оставаться собой!

Она повернула к Свете счастливое лицо. Подруга улыбалась:

— Теперь я вижу, что это ты. Добро пожаловать домой, Валерия!

Из коридора послышались приближающиеся голоса. Все ее семейство в сборе.

Лера на секунду зажмурилась.

Если это сон, пусть все немедленно прекратится…

Она быстро выдохнула и открыла глаза.

Нет. Все было на своих местах.

Именно так, как и должно было быть…

май, 2012 — ноябрь, 2014

Content

Галина Зарудная
Последнее Желание

Пролог

- 1

— 2

— 3

— 4

— 5

- 6

— 7

— 8

— 9

— 10

— 11

— 12

— 13

- 14

— 15

— 16

— 17

— 18

— 19

— 20

— 21

- 22

— 23

— 24

— 25

— 26

— 27

— 28

— 29

— 30

- 31

— 32

— 33

— 34

— 35

— 36

— 37

— 38

— 39

- 40

— 41

— 42

- 43

— 44

- 45

- 46

— 47

- 48

— 49

— 50

— 51

- 52

— 53

— 54

— 55

— 56

Эпилог