Анна Климова

Люби меня нежно

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Света шла рядом с мрачным мужем по темной улице городка и отчаянно пыталась понять, что стало причиной его недовольства.

Летний вечер был прохладен, и она зябко стягивала на груди нарядную кофточку.

«Вот дурак, — думала она, украдкой глядя на мужа. — Какая муха его снова укусила? Так все было хорошо! Свадьба лучшей подруги только-только набирала обороты в единственном ресторане их маленького городка. Тосты, смех, песни, танцы… — Света подумала, что не так часто в ее жизни выпадали такие светлые и радостные дни. — И вот на тебе!» Саша нашел ее в толпе танцующих и буквально силой выволок из ресторана на улицу. Света не сопротивлялась, зная, что может быть еще хуже…

И вот муж мрачнее тучи шел быстрым шагом чуть впереди, и Светке, чтобы поспеть за ним, приходилось время от времени переходить на рысцу.

До дома было недалеко. Город небольшой, провинциальный: все рядом. От ресторана, по центральной улице надо было пройти до железнодорожного вокзала, перейти пути — и вот она улочка с частными домами, где Света прожила всю свою жизнь.

— Давай быстрее! Плетешься, как беременная корова, — зло бросил Саша через плечо, останавливаясь, чтобы прикурить.

— А что, мы куда-нибудь спешим? — не сдержавшись, в тон ему ответила она.

— Не понял? Ты чё-то сказала?

Вся его фигура напряглась, подобралась, и Света ощутила первые уколы страха. В его голосе звучала зарождающаяся гроза, и она интуитивно перебирала в уме примирительные, уничижительные фразы, которые хоть немного успокоили бы подвыпившего мужа. Но какая-то внутренняя, непокоренная ее часть на мгновение прорвалась, захватила сознание. Сами собой вылетали нежелательные слова.

— Ничего. Это не мне моча в голову ударила…

Сказав это, Света испугалась окончательно. Остановилась посреди пустынного тротуара, у большой витрины магазина подарков.

— Ты чё сейчас, сука, сказала? — Саша, медленно приближаясь к ней, нервно затянулся сигаретой. — Чё, не догуляла, да? Не догуляла, хорошая моя?

— Саш, ну чего ты опять? — дрожа всем телом, она немного отступила.

— Я — чего? Это ты чего, животное! Еще чуть-чуть, и юбку бы задрала перед тем прилизанным! Или не так? Чё, мало я тебя учил? Мало?!

— Саш, не надо… — у Светы вдруг предательски задрожали колени, сердце застучало в бешеном темпе, не в силах совладать с нахлынувшим в кровь ужасом. Она боялась мужа в такие моменты. Совершенно теряла волю и силы при этом. Все чувства обострялись и концентрировались в одну точку, в одну маленькую пульсирующую точку, молившую о пощаде.

Он подошел к ней, резким движением схватил за подбородок, задышал с ненавистью в лицо спиртными парами. Света пыталась ослабить хватку, но пальцы у мужа были словно из стали. Крепкий заводской парень, привыкший цепко держать тяжелые заготовки.

— Чё, падаль, я не прав? Тебе меня одного мало? Глазки-то вон как горели! Кобелей увидела? Ласковых кобельков захотелось?

Его ладонь хлестко пришлась по левой скуле, вмиг онемевшей от боли. Из глаз Светы брызнули слезы.

— Саша, перестань! — воскликнула она, держась за щеку. — Что я сделала?

— Что ты сделала? — повторил он с недоброй улыбкой. — Ты чуть не трахнулась с тем прилизанным у меня на глазах.

Света плакала, совершенно теряясь от нелепых обвинений мужа.

После этого последовал второй удар. Она споткнулась и упала. Он присел рядом с ней, схватил за волосы и прошептал:

— Если матка покоя не дает, так я ее успокою. Я тебя живо в чувство приведу! Забыла, кто тебя е…т и кормит? Напомнить?

— Не трогай меня! — сквозь слезы отчаянно выкрикнула Света, отталкивая его.

Но спасения не было. Улица пустынна, только изредка пронесется к вокзалу запоздавший автобус. Темные окна домов безжизненно холодны. Остались только он, она и мука душевная, стыд, унижение, страх. Беспощадные глаза пожирают ее откровенной злобой, жестокие руки, ядовитые слова — ее крест и безумие, которые она носит уже полтора года. А ведь ничего этого не было. Ни страха, ни боли. Теперь Свете казалось, что то было не с ней, а с другой девушкой, в другой жизни, похожей на сказку, в другом измерении, в другой вселенной…

Сейчас Света Минотавра боялась бы меньше, чем своего мужа. Он нависал над ней, словно палач и обвинитель в одном лице. Несправедливый обвинитель… Каждое его движение было наполнено непредсказуемым действием. И от этой непредсказуемости рождалась беспомощность, жуткое состояние невладения самой собой, своими мыслями и чувствами. Все принадлежало ему. Он ничего ей не оставил.

— Пошли домой, дура. Развалилась посреди дороги… — презрительно сказал Саша, ткнув ее в бедро носком туфли.

— Никуда я с тобой не пойду, — всхлипывала Света, поднимаясь с асфальта.

Он нетерпеливо завладел ее локтем, но она вырвалась, продолжая безутешно плакать. Обида горькой волной накатывала на нее, затопив собой страх.

— Пошли, говорю. Дома разберемся.

— Оставь меня в покое! Уйди от меня!

Она отошла к стене дома, ища в сумочке платок.

Тут Саша снова схватил ее за руку и потащил. Света крикнула что-то гневно-отчаянное и получила в ответ новый удар. Она молила о пощаде, пыталась защищаться, даже демонстративно села на асфальт, чем привела мужа в неописуемое бешенство. Он подхватил ее и, не рассчитав силы, перекинул через себя, да так, что у Светы потемнело в глазах и перехватило дыхание.

Отдышавшись, она побежала, скрылась в темных дворах пятиэтажек, уже совершенно отчаявшись, желая только одного — чтобы издевательства прекратились.

Муж ринулся следом.

Песочницы, бельевые веревки, двери скудно освещенных подъездов — все это мелькало перед ее глазами, словно в тумане. Она слышала у себя за спиной его дыхание и чувствовала мстительное торжество сильного над слабым. Изловчившись, Света сбросила босоножки и побежала босиком, ощущая теплоту земли подошвами ног. Как она бежала! Страх быть пойманной придавал ей сил. Но очень скоро муж нагнал ее. Они оказались на заднем дворе какого-то магазина. У сеточного забора стояли пустые ящики и коробки.

Саша развернул жену к себе, прижал к сетке.

— Ты куда это, коза, собралась? — спросил он, учащенно дыша.

Она тотчас почувствовала его руку там, внизу… Жаркие, потные пальцы больно впились в тело. Она попыталась оттолкнуть его, но заработала еще одну оплеуху.

Света рыдала, всеми душевными силами желая, чтобы все поскорее закончилось. Но муж выпил, и его звериные ласки продолжались, казалось, целую вечность.

Он наслаждался своей силой, своей властью над женой. Эта сука должна была ежесекундно чувствовать в нем мужика. Только это, и ничего больше!

Света сползла по сетке на землю, вся сжавшись в комочек и дрожа всем телом. Болела спина, руки, которые он сжимал. Низ живота казался ей сосредоточием всей мерзости мира…

— Пошли домой, — бросил он ей цинично, заправляя рубашку в брюки.

Она вдруг поняла, что так больше не может продолжаться. Эта уверенность росла, наполняя ее всю надеждой, ощущением освобождения. Но цепи, сковывавшие ее душу, были все еще крепки. Она все еще мечтала о спокойной семейной жизни. Все еще сильна была ее уверенность в том, что если она сделает то-то и то-то, муж станет другим. «Если я буду хорошо готовить, он перестанет сердиться, если перестану хорошо и красиво одеваться, он не будет ревновать. Если…» Вечное условие! Пункт за пунктом она выполняла эти условия, но безрезультатно.

— Пошли! — муж дернул Свету за руку, и она покорно поднялась.

Потом они снова шли по пустынным улицам городка, знакомого ей с детства, к дому, превратившемуся для нее в тюрьму. А ведь когда-то все было иначе. Да, когда-то…

В лучшие годы отец успел своими руками построить большой дом. Все в этом доме было красивым, удобным, надежным. Три веселых окошка смотрели на улицу, сверкая белоснежными занавесками. Света жила в своем маленьком уютном мире, оберегаемая родителями от всяких сложностей. Она хорошо училась, была прилежна и аккуратна. Как все девчонки, имела подруг, свои маленькие секреты, привязанности, увлечения. Отец души в ней не чаял. Баловал Свету. А потом все это рухнуло. Однажды отец вернулся домой после работы, умылся, побрился (мать тогда с насмешкой спросила, мол, чего это ты на ночь глядя бриться надумал) и, сославшись на дела в сарае, вышел из дому.

Света, посланная матерью кликнуть отца ужинать, обнаружила его висящим на перекладине под самым потолком сарая. Из того периода Света мало что помнила. Похороны, какие-то люди, поминки — вся темная и страшная цепочка событий почти не отразилась в ее памяти. Что-то зыбкое, неуловимо тревожное поселилось в ней. Что-то, что долгое время не давало заснуть, мучило и жгло ночами. Непролитые ли слезы, страх, непонимание? Кто знает.

Худо было Светке. Осиротевший дом без хозяйской руки путал. Нелепое самоубийство главы вполне благополучного семейства вызвало слухи, кривотолки и предположения. Впрочем, соседки по улице, знавшие Галину, мать Светы, не очень удивлялись трагическому происшествию. «Довела мужика до веревки, — шепотком говорили они, скорбно качая головами. — Не от хорошей жизни дочь сиротой сделал».

Мать Светы и правда была женщиной с «дуринкой». Исподволь, долгие годы точила мужнину душу попреками да ревностью своей злобной. Мученицей себя выставляла в глазах других. Все с охами и ахами перед бабами на заводе обличала «изменщика» в несуществующих грехах. Какие только гадости она про него не рассказывала, какую только напраслину не возводила! Потерять боялась статного красавца-мужа. Да все со слезами и молчаливостью злобной. Возьмется готовить, так потом кусок в горло не лез, после ее отчаянного грохота на кухне.

Вот и сломался мужик. Решился на последнее средство…

Света неделю после смерти отца не могла в себя прийти. Все изменилось. От прежней веселой Светы осталась лишь бледная тень. Тихая печальная тень.

После выпускных экзаменов она поступила в одно из городских училищ. Мать настояла, отговорив ее ехать поступать в столичный институт, жаловалась на здоровье, на свое одиночество, сетовала, что по дому некому помогать будет. Света осталась, хотя больше всего на свете ей хотелось уехать из этого дома. После училища стала работать на заводе контролером ОТК. Там же на заводе познакомилась с Сашей.

Он только вернулся из армии и дал понять, что к своей будущей семейной жизни относится очень серьезно. Саша был простым парнем, звезд с небес не хватал, выпивал, но в меру. Как-то незаметно Саша стал вхож к ним в дом. Жил он в общежитии и неизменно повторял, что каменные стены угнетают, так как сам всю жизнь прожил в деревне и ему больше по душе все, «что на земле».

Стал помогать по дому. Город и есть город, а дом свой — он хозяйской руки требовал, крепкой хозяйской заботы. Вот уже и ночевать оставался. Правда, спал он один, в зале на диване. Света привыкла к нему. С радостью бежала после работы домой готовить обед, стирала, гладила его рубашки. Света полюбила его крепкий мужской запах, будивший в ней что-то потаенное, сладкое, томное, не дававшее ночами покоя. Подчас Саша был грубоват, упрям и неуступчив, но ей показалось, что на то он и мужик, чтобы стоять на своем. Так всегда было. И удивительное дело, ей хотелось подчиняться! Хотя еще совсем недавно жутко ругалась с матерью по любому поводу, раздражалась, когда считала, что та ей «указывает».

Саша же все расставил по местам. Сказал, как отрезал. Даже мать, всю жизнь «пилившая» отца, и то не осмеливалась перечить будущему зятю.

Впрочем, Саша ей тоже нравился. Покойный муж, веселый балагур, по большому счету был очень ранимым человеком. Как только Галина Дмитриевна это поняла, то быстро взяла на вооружение целый набор «шпилек», которыми любила колоть мужа, находя в этом какое-то противоестественное удовольствие.

Ее прежняя тактика попеременного хныканья и злобного молчания на Сашу не действовала.

Сама Света и желала сделать последний шаг к замужеству, но чего-то боялась. Определить собственные ощущения она затруднялась. Иногда сердце ее замирало от одного Сашиного взгляда, когда она в чем-то с ним не соглашалась, а иногда просто дурно становилось от его страстных поцелуев. Целовался Саша необычно, сладко, глубоко…

Свадьбу сыграли всей улицей. Света пригласила самых близких подруг, и особо Тамару, с которой дружила еще со школы. Тамара училась в столице, но всегда навещала Свету и звала с собой. Мужем Светы она выразила крайнее неудовольствие. Нет, не словами, а подчеркнутой ехидной вежливостью и тонкой словесной игрой, от которой Саша весь покрывался злобными пунцовыми красками, и Света боялась, как бы чего не вышло. Хотя действительно не обошлось без «жертв». Там, где собирается группа подвыпивших мужиков, всегда возникнет в чьем-то хмельном мозгу мысль, что его не очень-то уважают в этой честной компании. Пара разбитых носов, и вот уже снова противники за столом визгливо кричат «горько» и загребают в свои тарелки «оливье».

А ночью Саша впервые сделал ей больно. Но она смолчала, определенно зная, что так бывает, когда в первый раз…

Он делал и делал это, но Света не чувствовала ничего, кроме боли и неловкости. Саша целовал страстно, грубо и продолжал толкать. И делал это так, что Света чувствовала себя в этом «процессе» лишней. Потом муж сполз с нее, и она уже хотела облегченно перевести дыхание, как он перевернул ее на живот и вошел сзади. Снова боль и снова ощущение полнейшей пустоты в душе.

— Ты будешь двигаться или продолжишь лежать бревном? — произнес он зло, на секунду остановившись, склонив к ней лицо, покрытое капельками пота.

Сердце Светы пронзила острая игла недоумения, но она подчинилась.

Когда все закончилось, он свалился рядом и через несколько минут уже спал богатырским сном. В ту первую ночь Света не сомкнула глаз. Она проплакала до утра, зажимая в зубах кончик простыни и все думая: неужели это то, о чем пишут в сотнях и тысячах книг, снимают в кино, говорят? Она ожидала праздника, но вместо него получила нечто такое, что ободрало душу до самого основания, покрыло язвами разочарования.

В последующем Света научилась стонать и делать в постели все, что желал муж. Но ему этого было мало. Он дергал ее за волосы, запрокидывая ей голову, словно норовистой кобыле, до жжения, до синяков хлопал по нежной коже, кусал ее соски и губы до острейшей боли, двигался внутри нее жестко, грубо, неприятно.

Света стала бояться его ежевечерних заигрываний, зная, что за этим последует унизительная роль «любящей супруги».

К тому же Саша оказался ужасным ревнивцем. Хотя в глубине души Света знала, что мужу просто нужен был благовидный предлог для новых издевательств и унижений. Дошло до того, что Саша избил одного из токарей на заводе, где они вместе работали. Света имела неосторожность любезно поболтать с парнем, а муж стал свидетелем этого. После того, как паренек пришел на работу с побоями, Света впервые дома поговорила с мужем решительно. Саша не отпирался, сидел в кресле и с тупой улыбкой смотрел телевизор. Потом, не дав ей договорить, сорвался с места и избил. А избив, затащил в спальню и в свойственной ему манере провел очередной «сеанс любви».

Она была шокирована, порабощена, смята, раздавлена человеком, ставшим ей мужем. Она оказалась совершенно не готова к такому положению вещей. Он подавил ее волю страхом, прибил к земле своей грубой животной силой, заставил чувствовать себя ответственной за то, к чему они пришли. Он внушил ей, что никому, кроме него, она не нужна.

Света, несмотря на все это, продолжала надеяться, что все наладится, и утопала в быту, в домашних заботах и ежедневной необходимости угождать нелюбимому мужу. Другой жизни она не видела. Теперь она поняла, что о любви говорили только выдуманные герои в книгах. Все окружающие просто жили вместе, работали, растили детей…

Дети… При мысли о детях Свете становилось страшно и горько. Страшно от того, что они увидят и почувствуют то, что чувствовала она. А горько от того, что по прошествии полутора лет замужества у нее не было и намека на беременность. Света видела, с каким энтузиазмом муж возится с соседской ребятней, рассказывает что-то интересное, копается с ними в каких-то железках. К тому же Саша не всегда был таким — неуправляемой, безумной стихией. Он бывал внимателен к ней. Вероятно даже любил. Но любил как-то отстраненно, словно любовался собой в роли мужа, выведя для себя основные принципы и постулаты этой роли. Основа принципов — муж всегда прав. Саша был молод, и его опыт заключался лишь в виденном в собственной семье и испытанном в армии. Сильный двадцатилетний парень с небогатым багажом жизненной мудрости за плечами, только-только влившийся в мир взрослых, он стремился утвердиться в нем так, как считал правильным.

Мать Светы не вмешивалась в дела молодой семьи. Вернее, потеряла всякое желание вмешиваться после того, как однажды, после очередной стычки с зятем, он, глядя на нее своими «бешеными» (как она говорила) глазами, пообещал, что если «мамашка» сунет свой нос не в свое дело еще раз, то очень может быть случайно сковырнется в подвал с картошкой и свернет себе шею. Галина Дмитриевна похолодела от такого намека и, зная нрав зятька, поверила. «Мало ли что он надумает, черт бешеный, кто потом докажет? Спасибо доченьке, земной поклон — привела в дом злодея, пригрела на своей груди окаянного, чтоб ему пусто было!»

А Света и не надеялась ни на чью помощь. Даже лучшей подруге Тамаре ничего не писала о нюансах своей семейной жизни, хотя раньше делилась с ней всеми своими девичьими секретами. Подружки на заводе синяки-то видели, да тоже не слишком допытывались. Знали, кто «постарался».

Когда стало очевидным, что Света в ближайшем будущем не подарит семье ребенка, Саша совершенно перестал с ней считаться. Шпынял по всякому поводу, намеками доводил до слез и истерик, стал чаще прикладывать руки. Пропадал где-то по вечерам, побритый да наодеколоненный. Приходил за полночь с друзьями, будил ее, заставлял «сварганить закусон». Когда его дома не было, Света испытывала нечто похожее на облегчение. И мучилась, и винила себя во всем, ребеночка ждала. Думала, когда появится ребенок, все станет на свои места…

Только зря. Она не знала, что Саша, еще когда служил, переспал с одной шалавой по голодухе-то солдатской, а та «наградила» его целым букетов дурных болезней. Еле вылечился, а потом врачи высказали «опасения», что детей у него не будет. Он надеялся, что они ошибаются. Надеялся до последнего, а когда понял, что надежды напрасны, всю злость принялся на Светке вымещать. Признаться ей боялся. Себя виноватым делать не желал. Жену во всем винил. Да так, что и сам в эту вину поверил, и Свету убедил. Сколько слез она пролила ночами бессонными, сетуя на свое «бесплодное» тело, на безрадостное будущее. Мысли дурные, отчаянные бродили в голове. Страшно от них становилось. Только сейчас она отца понимать начала. Жизнь сама веревку на шею набрасывала и давила, давила потихоньку; мучительно долго выворачивала душу безысходностью. И смерть уже избавлением казалась. Но что-то росло в сердце Светы день за днем. Что-то не давало решиться на страшный шаг. Она вдруг обнаруживала в себе неизведанные ранее чувства. Она испытывала удовольствие от одиночества, от интересной книги. Она умилялась спящему коту Ваське, которого раньше не замечала. Мелочи, повседневные бытовые и житейские мелочи отвлекали мысли, гнали прочь бездну…

И каким контрастом был всему этому Саша — жестокий, грубый, несправедливый, зловещий и непредсказуемый, Света начала понимать, как ошиблась в нем, как обманула сама себя.

Сейчас она шла за мужем по ночному городу в очередной раз опустошенная, униженная, распятая чувством стыда и отвращения. Даже если до сих пор у нее оставались какие-то чувства к Саше, они сгорели, стерлись, выжглись ненавистью к нему.

Они миновали освещенную площадь перед вокзалом, где стояли автобусы и немногочисленные такси, прошли мимо темных киосков в самый конец перрона, пересекли пути, небольшую рощу и оказались на темной улочке, которая вела к их дому.

Света задержалась у калитки и оглянулась туда, где сверкали прожектора станции. Там прогрохотал скорый поезд, увозя в своих внутренностях сотни спящих людей в даль, в другие города, незнакомые и неприютные. Теперь у Светы не было страха перед этой неизведанной далью. Здесь было во сто крат хуже. Она хотела обрести мир в душе, доброе гнездо, где она могла бы стать любящей и любимой хозяйкой, а получила унижение и страх.

— Ты кого там высматриваешь? — выглянул из двери Саша. — Пошли спать!

Света молча вошла в дом, легла в зале на диван, поджав ноги к груди, и накрылась пледом. Впервые она не легла с мужем в постель.

Света услышала, как вошел Саша, присел рядом, тронул ее за плечо.

— Свет, ты чего, обиделась? Извини, перебрал немного, слышишь? Ну дурак я, дурак! Прости, ладно?

Света молчала. Ею овладело странное оцепенение, пугавшее ее саму. Саша тяжело дышал и, видимо, ждал ответа. Он вздыхал, обдавая ее спиртным запахом, ерошил волосы и качал головой.

— Хрен с тобой! — не выдержал он наконец и скрылся в спальне.

Света замерла, застыла, прижав руки к груди.

Из своей комнаты выскользнула мать, ворча, закрыла на засов двери, выключила везде свет. К дочери не подошла.

Света крепко зажмурилась, чтобы не заплакать.

На следующее утро она поднялась первая. Дала поесть двум хрякам в сарае, насыпала корм птице, приготовила завтрак.

Встала мать. Буркнула что-то про белье, которое следовало бы замочить, «а то лежит в корзине, и никому дела до него нет». Света демонстративно подхватила корзину с бельем и отнесла в баню.

Из спальни вышел заспанный Саша. Почесывая волосатую грудь, он чмокнул Свету, возившуюся у плиты с непроницаемым выражением лица.

Сунув ноги в старые калоши, муж выскочил во двор и рысцой направился в сад, к туалету.

Ели молча. Саша ел жадно, глотал яичницу целыми кусками. Глядя на него, Свету буквально передергивало от отвращения. Впрочем, в последние дни ее стало часто тошнить по утрам, но она относила это насчет опротивевшего мужа.

Это воскресное утро выдалось солнечным, но на душе у Светы не было так солнечно.

— На второй день-то пойдете? — спросила мать.

— А чего там делать? — ухмыльнулся Саша. — Нам вчерашнего хватило…

Света отложила вилку, которой ковыряла остывшую картошку, и тихо сказала:

— Я хочу, чтобы ты ушел. Совсем.

Мать испуганно посмотрела на дочь, потом перевела робкий взгляд на зятя. В ее глазах светилось любопытство.

— Не понял, — проговорил Саша, поставив кружку с чаем на стол.

— Мы больше не будем жить вместе. Теперь понял? Знать тебя больше не желаю. Если не уйдешь ты, уйду я.

— Дети, дети… Да что же это такое! — залепетала мать, внутренне поддерживая дочь, но смертельно боясь высказать эту поддержку при зяте.

— И куда же ты пойдешь? — зло усмехнулся Саша, не обращая внимания на тещу.

— Куда угодно, лишь бы твою рожу больше не видеть.

В один миг вся посуда со стола была сметена на пол. Он ринулся к Свете, но успел только сорвать с нее косынку. Света бросилась вон из дому, к курятнику. Саша устремился за ней, но поскользнулся босой ногой на недоеденной яичнице. Да еще теща с воем схватила его за трико и сама упала на колени.

— Сашечка, зайка, что ты делаешь?! Ой, людцы, ратуйте! Ратуйте, родненькие!

Саша вырвался в тот момент, когда Света юркнула в низкую дверь курятника и заперлась изнутри на крючок. Всю жизнь она недоумевала, почему отец приделал крючок в курятнике, а он на все ее вопросы только смеялся и отвечал: «Чтобы куры на ночь запирались от чужих петухов». Дверь и стены у этого сооружения были крепкими, надежными, сделанными на совесть (по другому отец не мог).

В щелочку Света увидела, как из дому выскочил муж, и тут же страх вжал ее в бревенчатую стену, сдавил грудь железным обручем, заставил сердце бешено колотиться в груди.

Света слышала, как в доме вопила мать, а потом увидела, что щель закрыла тень.

— Светка, открывай, дурочка! Слышишь?

Он тщетно пытался разглядеть ее в узком окошке.

— Выходи, поговорим, елы-палы! — Саша грохнул кулаком в дверь. — Слышишь, что говорю, сука?! Ты меня знаешь! Спалю все нахрен!

Из дому, рыдая и заламывая руки, выскочила простоволосая мать. Она схватила его за майку и стала с силой, ей не свойственной, оттаскивать его от курятника.

— Спалю! И тебя, и ее спалю! — рычал Саша, совершенно теряя рассудок от злости. — Пусти, старая! Прибью! Обеих прибью! Видеть она меня не хочет! Да я тебе шею сверну, курва! Уйдет она! От меня только на тот свет, поняла?! Да пусти ты, кобыла старая!

Он отшвырнул тещу на грядку с клубникой.

— Ой, люди добрые! — заголосила Галина Дмитриевна, отползая прочь. — Ратуйте, убивают!

Саша метнулся в сарай и вернулся уже с топором. Первый удар пришел в косяк двери курятника. С рычанием он вытащил лезвие и ударил снова.

Света сидела в уголке, перепачканная куриным пометом, и вздрагивала от каждого удара. Страшное, все возрастающее безразличие наполняло ее душу. Пустое, холодное ничто медленно проникало в голову. Словно она оказалась в конце какого-то пути и перед ней была только глубочайшая бездна. Ни назад пути нет, и вперед идти нельзя. В этой точке все закончилось. Все сошлось у этой бездны. И никого вокруг. Ни одной живой души, ни одного проблеска жизни. Только гулкий ритм наполняет вселенную. Бум! Бум!

Света очнулась. С потолка сыпалась древесная труха, а курятник продолжали сотрясать удары. Скрип и треск дерева противно резал уши, и Света закрыла их руками. Но тут она увидела яркий луч света, который запустило утреннее солнце в одну из щелей. Луч завораживал неповторимой осязаемостью, будто был сделан из тонкой великолепной ткани. И эту ткань хотелось потрогать, пощупать, прижать ее, теплую и нежную, к лицу…

Света подобралась ближе, протянула руку. Пальцы вспыхнули. Свет заструился по ним, охватил теплом кожу. Пылинки, плясавшие в луче, дрогнули и закружились еще быстрее.

Неожиданно наступила тишина. Нет, просто прекратились удары, а вместо них слышалось множество голосов.

— Светочка, открывай, детка! — позвал голос матери.

Света поднялась с колен и сбросила крючок.

Мать тут же обняла ее, сжала голову испачканными в земле руками.

— Мы его, ирода, в тюрьму засадим! — всхлипывала мать. — Спалит он! Чтоб его черти в аду палили! Мужики наши соседские скрутили его да на станцию отволокли, выродка такого.

Потом приехал участковый и долго расспрашивал о происшествии. Потом и он ушел.

В один миг муж перестал для нее существовать. Никаких чувств к нему Света больше не испытывала. Ни страха, ни ненависти, ни злорадства.

Мать, убирая на кухне, долго причитала, честила зятька на все лады и не забывала мимоходом кольнуть доченьку острой «шпилькой» укоризны…

* * *

«Господи, как же давно это было, — подумала Света. — Почти 20 лет пролетели как один день».

— Женщина, пробейте талончик, — раздался безосновательно недовольный голос почти под самым ухом.

Света очнулась от воспоминаний и взглянула на немолодую тетку, протягивавшую ей билет.

— Талончик пробейте, говорю! — уже громче повторила тетка. — Спит на ходу…

Света равнодушно взяла талон и спокойно прокомпостировала. Она привыкла не реагировать на хамство большого города. Привыкла к давке в транспорте… Ко многому привыкла.

Да у нее было и других забот полно, чтобы обращать внимание на такие досадные мелочи, как эта дебелая, злющая на весь свет тетка с талончиком.

Руку Светы неприятно оттягивала полная хозяйственная сумка. Молоко, котлеты, хлеб, бутылка масла, крупа… На это она потратила почти все деньги, оставшиеся до зарплаты. Оставила только на «кино» Вадику. Оставшаяся сумма была почти равна всем сегодняшним покупкам. По заверениям сына, почти все кинотеатры в городе перестроились на какую-то новую систему «долби» и стали драть со зрителей в два раза больше. Света смирилась и с этим грабежом — не лишать же сына кино из-за этого.

Грязный, стылый, дергающийся троллейбус катил ее в вечернюю зимнюю мглу домой. Света представила, как сбросит пальто, отсыревшие сапоги, душную меховую шапку и окунется в горячую ванну, а потом, когда усталость и озноб пройдут, быстренько нажарит котлет и картошки с луком — то, что любил Вадик.

Тут она вздрогнула, вспомнив, что забыла купить кефир. Вадик любил картошку с кефиром. «Ладно, — решила она, — забегу по дороге в гастроном». Это значило, что надо было выйти за одну остановку от дома, отстоять очередь в кассе, а потом притопать домой на своих двоих, так как удовольствие прокатиться на общественном транспорте одну остановку всецело уничтожалось мыслями о давке и об очередной хамке, полной стремления угробить на своем пути домой хоть кого-нибудь.

Квартира встретила Свету уютной, теплой темнотой. Вадика дома еще не было. После занятий он бежал в тренажерный зал или с ребятами гулял по городу.

Сбросив пальто, Света пошла в ванную и включила горячую воду, всыпав в нее горсть ароматной шалфейной соли.

Не включая свет, она подошла к окну и с девятого этажа всмотрелась в зимнюю мглу вечернего города, освещенного желтовато-оранжевым светом фонарей. Откуда-то с высоты срывался редкий снежок, танцевал на ветру и падал в образовавшиеся после недавней оттепели лужи. Люди спешили по своим маленьким светлым ульям, волоча с собой детей и хозяйственные сумки…

Когда-то она тоже шла вот так, таща за собой хныкающего и упирающегося Вадика, которому на ум пришла фантазия поиграть с приблудившейся собачкой, вынюхивавшей что-то у мусорных контейнеров.

«Мам, я ее только поглажу!» — канючил сын. Но она знала, что вслед за этим поступит предложение взять собачку с собой. Свете тогда приходилось терпеливо объяснять, что с собачкой их не пустят в общежитие, и они замерзнут вместе с ней на улице. «А мы ее спрячем!» — с энтузиазмом предлагал ее смышленый ребенок. Пока они обсуждали тему «бедная собачка и строгая тетя из общежития», предмет спора, испугавшись чего-то, скрылся в ближайшей подворотне. Маленький Вадик, проследив за ней взглядом, глубокомысленно заметил: «Дура собачка, упустила такой шанс стать домашней!».

Вадик рос на удивление сообразительным и самостоятельным. Может быть, потому, что она вынуждена была частенько оставлять его одного в комнате заводского общежития или на попечение подруг, так как приходилось работать на заводе да еще на полставки в ближайшей школе уборщицей. Тяжело приходилось Свете после развода. Тяжело и страшно. Она боялась, что бывший муж найдет ее и что-нибудь сделает. Потому и уехала в столицу, строго-настрого наказав матери не говорить, где она. Но он больше не появлялся.

Света устроилась контролером ОТК на тракторный завод, получила комнату в общежитии. Именно тогда она с удивлением и радостью поняла, что у нее будет ребенок.

Это было счастливейшее время в ее жизни. Умиротворение и покой снизошли на нее. По утрам, пережидая в постели приступ тошноты, она прислушивалась к себе, к своему телу, к своим ровным и спокойным мыслям, протекавшим в ее голове подобно чистому, журчащему ручейку.

В это же время ее нашла Тамара, лучшая школьная подруга, успевшая за это время выйти замуж за коренного минчанина, родители которого, как рассказывала Тамара, приняли ее сначала «в штыки». «Я свекрови говорю, мол, Зинаида Алексеевна, как хотите, а мы с Иваном любим друг друга, и он пойдет со мной куда угодно, несмотря ни на что. А потом намекаю, что через год заканчиваю институт, и меня по распределению отправят в какой-нибудь Замухасранск, а ваш Ванечка последует за мной. И будет он там лечить трактористов и комбайнеров. Свекровь так перепугалась, что я, скорее всего, стану преподавать в сто-ли-це», — проговорила Тамара, весело смеясь.

«Ну, Тамарка, тебе палец в рот не клади!» — смеялась Света, уплетая принесенное подругой кремовое пирожное.

«А что нам, лимитчицам, терять, кроме своей девственности?»

Родители Ивана подарили молодоженам новую квартиру со всей обстановкой, машину и сберкнижку. Так что Тамара тратила свои учительские 120 рэ в основном на кофе и зарубежную косметику.

Именно она с мужем и встретила Свету после выписки из роддома. Мать не приехала взглянуть на внука, пожаловалась, что без конца болеет. Только Тамара да ее муж поддерживали Свету. Сама Тамара тоже вскоре забеременела, и они подолгу вместе проводили время в их шикарной квартире, говорили, смотрели «видик», объедались деликатесами, которых нигде в городе нельзя было достать, ходили на прогулки, делились секретами и проблемами.

Через три года, так и не увидев внука, Галина Дмитриевна умерла. Соседки говорили, что она пила много в последнее время. Света и сама убедилась в этом, потому что мать продала один из холодильников, телевизор, обстановку, посуду и кучу других вещей.

После похорон Тамара посоветовала продать дом. Света так и поступила. Денег хватило на двухкомнатную кооперативную квартиру в новом микрорайоне столицы и на обстановку. Она считала себя счастливейшей женщиной. Зарплата позволяла жить безбедно, а с помощью верткой Тамары, обзаведшейся к этому времени кучей нужных знакомых, еще и пошиковать, и позволить себе иностранную обновку. Но все же тайком Света завидовала Тамарке. Завидовала тому, что у ее Олега есть отец, завидовала по-доброму ее оборотистости, бесконечному оптимизму, жадной напористости, позволявшей ей пробиваться к своей цели любыми путями.

И если кризис подкосил бюджет Светы, ее надежды, ее маленький уютный мир, то Тамарка с мужем, казалось, обрели второе дыхание, расцвели, поднялись, как на дрожжах. Вначале торговали шмотками из Турции, нисколько не стесняясь своего высшего педагогического и медицинского образования (Тамарка, как только поняла, что работа в школе только обременяет ее, немедленно уволилась, и Ивана из «совковой» поликлиники уволиться заставила). А потом они организовали туристическую фирму. Работали, конечно, как каторжные. Сын их, Олег, то и дело оставался ночевать у «тети Светы». Обоих сорванцов Свете приходилось воспитывать. А Тамарка после очередного вояжа как бы невзначай оставляла или деньги «на кормежку Олежке», или дорогущие вещи.

Инфляция же пожирала всю Светину получку, и как бы Света ни отказывалась от «добровольных пожертвований» подруги, она просто не знала бы, как кормить и модно одевать взрослеющего сына, если бы не эта помощь.

Тамарка, уже ставшая во главе туристической фирмы, загорелась идеей вытащить Свету с завода.

— Слушай, хватит горбатиться на родное государство, которое о наши спины ноги не устает вытирать! Давай я тебя к себе возьму!

— Что я там делать буду? — смеялась Света.

— Я тебя на курсы вождения и иностранных языков отправлю. Туроператором сделаю. Хоть вырвешься из этой вечной нищеты, заживешь как человек. А, Светка?! Давай, не ломайся.

— Ох, нет, Тамарочка. Я уж на заводе привыкла. Такой коллектив хороший…

Так ничего и не добившись, Тамара в сердцах даже плюнула:

— Господи, вот ты скажи, какая дура набитая! Ну что ты высидишь на своем заводе? Пенсию? Золотые горы, может быть? Или прынца с мозолистыми руками и луженой глоткой, предназначенной исключительно для горячительных напитков? Что ты там забыла? Неужели тебе так нравится в этом дерьме прозябать? Ты о сыне бы лучше подумала! Парню пятнадцатый пошел, ему бы с девками ходить на дискотеки, а у него второй год одни и те же кроссовки!

— Зато это его кроссовки, — перестав смеяться, ответила она.

Они тогда крепко разругались. Тамара с твердой убежденностью, что подруга — «круглая дура», а Светка с тихой покорностью, но уверенностью в своей правоте. Она не могла иначе. Возможно, даже боялась каких бы то ни было перемен в своей жизни и той новизны, которую ей предлагала Тамарка. Сын Вадик, дом и работа стали ее жизнью, и другой она не хотела.

Но их ссора не продолжилась слишком долго. Тамара, прикипевшая сердцем к подруге, нуждалась в понимании, которое не находила среди своих «крутых» знакомых. А Светка просто не умела долго хранить обиду. Как ни в чем не бывало она пригласила подружку на свой скромный день рождения, и Тамарка с радостью примчалась, привезя с собой кучу подарков. Не вспоминали о причине ссоры. За рюмочкой и общими воспоминаниями забылись обиды, вспомнилось смешное и грустное, песни старые про «миллион алых роз»…

Вспомнив про наполнявшуюся ванну, Светка бросилась из кухни. Согревшись у батареи, купаться расхотелось. Да и до прихода сына оставалось мало времени.

Вытащив пробку из ванны, она пошла переодеваться. По дороге ее застал телефонный звонок. Звонила Тамарка.

— Привет, подруга! Хотела с утра позвонить, да не застала. Ну, так как, мы с тобой договорились насчет Олега? Присмотришь за этим охламоном, да, Светочка? Ключи у тебя есть, деньги на продукты я оставила в шкатулке, ты знаешь где… Слушай, ты точно не хочешь поехать с нами? А то еще не поздно билет заказать.

— Нет, нет, нет, Тамарочка! — запротестовала Света. — Что ты! У меня отпуск только в мае…

Это была смехотворная отговорка. Они обе это понимали. Тамара каждый раз, как только уставала от слякоти и холода родной страны, запросто брала билет до Флориды или на Карибские острова и катила с семьей к солнцу, при этом неизменно предлагала Свете лететь вместе, а Света с той же регулярностью отказывалась под разными предлогами.

Вот и сейчас Тамарка истомилась по песку и теплому морю, а Олег наотрез отказался лететь «в разгар занятий».

— Он же, паршивец, желудок себе пиццами этими угробит. Ты уж присмотри за ним, зайка. И тех сучек, которых он в дом притащит, гони в шею! От моего имени, не бойся. После них потом не то что духов, мебели не досчитаешься. А будет возмущаться, я приеду сама ему ввалю, гаду! Господи, что за наказание на мою голову! Машенька вот просто золотко, а не дочь, а этот…

Света знала, что Тамарка ругалась только для того, чтобы душу отвести, а на самом деле любила сына больше, чем младшую дочь, приторно-послушную девицу, чувства и взгляды которой были отшлифованы стараниями самой Тамарки, музыкальной школой, курсами вышивания, сладкими романами в мягких обложках и журналами мод.

— Ну, добренько, Светланка. У нас через час самолет, а у меня еще чемоданы открыты. Пока, хорошая моя. Да, как там твой обормот? Мой пакостник сессию вроде хорошо сдал. Уж как я его пилила, как над душой стояла, так ему все как об стенку горох! На уме только бабы. Так как Вадик?

— Нормально, — улыбнулась Света. — Это у него ответ такой на все вопросы. Раньше все рассказывал. Где был, что делал, с кем ругался, с кем мирился.

— Э-э, милая, нашла о чем бедовать! — засмеялась в трубку Тамара. — Яйца мехом обросли — мамка побоку! Все они такие. Теперь свои секреты они нашептывают какой-нибудь мокрощелке.

— Да, Тамарочка, хотела узнать: Вадик был сегодня у вас? Что-то он сегодня задерживается, — со скрытым беспокойством спросила Света.

— Боже ты мой, он уже взрослый мужик, а ты все еще по часам проверяешь, когда он домой явится. Жрать захочет, придет. Моего, кстати, тоже нет. Я лично перестала волноваться за Олега в тот момент, когда ему стукнуло четырнадцать, так как поняла, что сидеть до трех ночи на кухне и пить валерьянку — себе дороже. Сколько ни говори, что мать волнуется, ему хоть бы хны. Ох, ладно, все, а то как начну болтать, до утра не остановлюсь. Все, пока, Светочка! Буду позванивать, счастливо!

— Счастливо, и хорошо отдохнуть, — откликнулась Света в трубку.

Потом, томно и радостно потянувшись, отправилась на кухню. Быстро почистила картошку, бросила в шипящее на сковороде масло котлеты, сверх программы напекла блинчиков.

Она любила возиться на кухне в ожидании сына. Сын был для нее всем в этом мире. Ради него она терпела мелкие неудобства. Приучила себя просыпаться без будильника, двигаться по маленькой квартире бесплотной тенью. Когда он был маленьким, она терпеливо отвечала на все его вопросы, читала ему сказки, стихи, придумывала забавные игры, истории, странные праздники (такие, как день рождения сказочного Крокодила Гены). И вообще Света была странной женщиной. К этому мнению склонялись и соседи, и те, кто рядом с ней работал. Но она вовсе не замечала своей странности. Света жила, как путник, умиротворенно идущий к своей цели, не замечая ни неудобств, ни злобы людской, ни насмешек, ни пренебрежения, ни грозных окликов.

Она жила сыном, его проблемами, заботами, болезнями, радостями и огорчениями.

С безумной, необъяснимой радостью Света наблюдала, как он разрисовывает обои карандашом, как ест, спит, играет. С восторгом следила, как в его глазах зажигается понимание, интерес и разум.

Для нее не было больше счастья, чем впервые обнять его после нескольких самостоятельных шагов, которые он проделал навстречу ей, протягивая ручки и лепеча что-то на своем счастливом детском языке.

Она чувствовала себя самой гордой мамой в толпе других мам, которые привели своих малышей в первый класс.

Она терпеливо шла чуть позади него, подбадривая, помогая, ласково наставляя и укоряя, если он делал что-то не так.

Все остальные мужчины перестали для нее существовать. Да и не сказать, что у нее была масса поклонников. Света была не очень красива. Впрочем, таково было первое впечатление, менявшееся, стоило только заговорить с ней. Она обладала чем-то таким, что компенсировало ее некрасивость, сглаживало угловатые черты лица, выправляло нос, делало выразительнее глаза. Была ли это неизменная доброжелательность, желание помочь, выручить, поддержать, выслушать, способность дать дельный совет — трудно сказать. Но тогда проступал другой образ, который, казалось, прятался под маской некрасивости.

Света услышала звук открывшейся двери и крикнула:

— Вадик, это ты?

— Да, мам!

— У меня сейчас все будет готово. Умывайся пока.

Она суетливо накрыла на стол. Быстро нарезала салат из последних оставшихся двух помидоров.

Сын вошел и поцеловал ее.

— Привет, ма.

— Здравствуй, сынок. Садись.

Вадим послушно уселся на табурет.

Что-то насторожило ее в поведении сына, но она не подала вида, что заметила это. Поставила перед ним блюдо с картошкой, котлеты, хлеб, салат, блинчики, кефир.

— Ты уже ела?

— Ешь, ешь, я потом. Ты же знаешь, что вечером я только кефир пью. И так уже ни в одно платье не влезаю. Еще немного, и разнесет, как Ольгу с третьего этажа. Она после беременности вон какая пышка стала. Поперек себя шире.

Сын только усмехнулся и покачал головой.

— А сегодня тетя Тамара на юг собралась. Звонила только что. Просила за Олегом присмотреть. Кстати, чего это ты задержался? Опять с Олегом куда-то ходили?

В другое время она бы не задала этого вопроса, так как знала, что Олег частенько сманивал ее сына в ночные клубы или в «кабаки», как они выражались. Правда, говорилось: «Мы пойдем в кино», но она знала, что после кино коньяком обычно не пахнет. Также она не задавалась вопросом, откуда у сына деньги, полагая, что раз Олег приглашает, значит, платит он. Поначалу она осторожно возражала, говорила, что это нехорошо, но Вадик настойчиво и даже, как могло показаться со стороны, резко попросил ее не беспокоиться на этот счет. Резкость сына она не пожелала заметить, но больше не допытывалась ни о чем.

Но сейчас Вадик выглядел очень странно. Она отметила это интуитивно, помимо своей воли. Обеспокоило ли ее то, что ел он вяло, или то, что ни разу не поймала его взгляд — в этом Света не отдавала себе отчета. Хотя, конечно… Сын не мог не видеть, как Олег бросает деньги родителей направо и налево, посещает шикарные клубы и рестораны, одевается в лучших магазинах, не появляется на улице без сотового телефона. Она понимала, что это не могло не унижать.

А ей, чтобы купить Вадику хорошие зимние сапоги, пришлось два месяца откладывать большую часть получки.

Они никогда не поднимали вопрос денег. Вадик просил деньги, но не так часто. Да и она за эти дурные годы научилась виртуозно экономить (правда, вся экономия сводилась к полному игнорированию своих собственных нужд). Но эта тайная невысказанность, эта нищета, дамокловым мечом висевшая над их кошельком, иногда приводила в отчаяние даже ее.

Вадик ничего не ответил.

Ею овладело странное возбуждение, какое бывает у людей, старающихся через силу разрядить обстановку, внести в нее свой наигранный задор, призванный замаскировать нечто тяжелое и непонятное, нечто грозное и неотвратимое.

— Знаешь, месяц назад я купила тебе чудную водолазку. Говорят, этим летом это будет очень модно. Хотела подарить тебе на день рождения, но чувствую, что не утерплю.

Она метнулась в комнату и тут же вернулась со свертком.

— Совершенно случайно наткнулась, и очень дешево.

— Мам, не надо было. У тебя и так нет денег…

— Это ничего! Ничего, сынок! Господи, это же просто бумажки, которые обесцениваются каждый месяц.

— Мама, ты…

Он не договорил, отодвинул тарелку и скрылся в своей комнате.

Она пошла вслед за ним и увидела, что он лежит на диване, уткнувшись лицом в подушку.

— Вадик, я у тебя такая глупая. Глупая и старая. Я…

— Не смей так говорить! — воскликнул он, и она с удивлением увидела на его глазах слезы. — Не смей…

— Хорошо, я не буду, сынок, — голос ее дрожал. — Но… я бы хотела что-то сделать для тебя. Хотя я не знаю, что… случилось, но… но я хочу сказать, что бы ни произошло, Вадик… что угодно, я пойму… Помнишь?

Постучись кулачком — я открою.

Я тебе открывала всегда.

Я теперь за высокой горою,

За пустыней, за ветром, за зноем,

Но тебя не продам никогда…

Твоего я не слышала стона,

Хлеба ты у меня не просил.

Принеси же мне веточку клена

Или просто травинок зеленых,

Как ты прошлой весной приносил.

Принеси же мне горсточку чистой

Нашей невской студеной воды,

И с головки твоей золотистой

Я кровавые смою следы[1].

Помимо воли она расплакалась, поглаживая его по волосам, не в силах объяснить ту тоску и тревогу, которая поселилась в сердце, обожгла его, вонзилась занозой. Света вдруг с ясностью осознала, что с сыном в последние несколько дней что-то происходит, просто она не давала себе труда задуматься об этом.

Он порывисто обернулся к ней и прижал к себе.

— Почему так, мама? Почему? Я сам не хотел этого! Не хотел! Или хотел… Я уже ничего не понимаю! Я сам себя не понимаю!

— Скажи мне, что с тобой, Вадик? У тебя есть девушка, и она тебя бросила, да? Значит, она недостойная девушка! Рядом с Олегом других не водится, поверь мне.

— Мама, ты не понимаешь. Ты…

Он сцепил зубы и крепко зажмурился, стараясь справиться со слезами. Потом встал и нервно заходил по комнате.

— Я хотел бы тебе сказать. Я… Но мне страшно, что, если я скажу, пути назад уже не будет. Ты можешь меня возненавидеть. Нет, нет, не говори ничего… Я знаю, ты сейчас скажешь, что поймешь, но вдруг ты не сможешь…

Не сказав больше ничего, он выбежал в прихожую, схватил куртку и бросился из квартиры.

Она устало опустилась на пол, не зная, что и думать. Ощущение непоправимой беды обрушилось на нее, как кузнечный молот.

В какой-то момент ей захотелось бежать за ним вслед. Вскочила и даже натянула один сапог. Потом пришло понимание, что о причине поведения сына она может догадаться…

Так и не сняв сапог, она вошла в его комнату и приблизилась к письменному столу Вадика, большую часть которого занимал компьютер (отданный Олегом за копейки), книги и тетради. Света никогда не позволяла себе рыться в бумагах сына, но желание знать, что происходит в жизни сына, пересилило все.

Она осторожно приподняла кипу компьютерных журналов и тетрадей, потом прошлась пальцами по книжной полке, заглянула в выдвижные ящики. Там были старые конспекты, ручки, карандаши, открытки, сломанные часы, порнографический журнал (о боже!), несколько колод карт, домино, компьютерные диски, кассеты, потрепанные записные книжки, грязный носовой платок, значки с дурацкими надписями («Это КРУТО! Испытай!»), салфетки, справочники, фотографии…

Ничего подозрительного… А грязный журнал? Но мальчику же не десять лет…

Господи, что же происходит? У кого спросить? Кто может сказать?

Олег! Он должен знать. Не может не знать. Они же с Вадимом друзья «не разлей вода».

Хромая на высоком каблуке, Света добралась до телефона и набрала Тамаркин номер. Через несколько гудков ответил автоответчик, и Света бросила трубку.

Следом за этим пришла другая мысль. Света решила позвонить Юле, той девочке, с которой Вадик как-то гулял.

Где-то должен быть записан ее телефон… Где же? В старой зеленой записной книжке или в новой желтой?

Лихорадочно пролистав обе, Света отбросила их и начала искать на памятных листках, приклеенных на стене возле телефона.

Нужная бумажка очень скоро нашлась. Путаясь в цифрах, Света набрала номер.

— Але, — послышался женский голос.

— Я могу поговорить с Юлей?

— А кто это?

— Я мать Вадика, ее сокурсника.

— Юли сейчас нет дома. А что вам надо?

— Пожалуйста, попросите ее перезвонить Светлане Владимировне. В любое время. Очень вас прошу.

— Хорошо, — удивленно прозвучало в трубке, — но я не понимаю…

— Просто попросите ее позвонить мне, пожалуйста.

Света положила трубку и прислонилась к стене.

В голове вовсю били в тамтамы какие-то страшные туземцы. Света с ужасом понимала, что не может их остановить. В глазах потемнело. Ухающий хоровод закружил ее, завертел насильно, как пьяный свадебный балагур, а потом бросил в глубокую яму.

Света пересилила головокружение и поплелась к шкафчику с лекарствами. С трудом накапала себе чего-то успокоительного, после этого устало опустилась в кресло.

Ей не хотелось думать о плохом. Но она понимала, что независимо от ее желания что-то плохое уже произошло. Осталось только понять, что именно. А там она постарается с этим как-нибудь справиться. Самое страшное — неизвестность.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Вадик пришел поздно ночью. Света не спала, но и подниматься не стала, справедливо полагая, что ее навязчивые вопросы могут только все испортить. Она прислушалась, как он вошел в свою комнату, и задремала только под утро.

Поднялась она как всегда без будильника в полшестого.

Тихо оделась, приготовила себе чаю со вчерашними блинчиками, после чего ушла на работу.

Ближе к обеду почувствовала, что работать просто не в состоянии. Раскалывалась голова, руки дрожали, и словно бы не хватало воздуха.

— Слушай, Владимировна, шла бы ты домой, — сказал ей мастер участка. — На тебе ж лица нет. Случилось чего, или заболела? Тогда давай в медпункт.

— Спасибо, Маркович, — улыбнулась Света. — Галя, думаю, справится.

— Справится, никуда не денется. Сегодня пятница, работы немного. Токаря закончат, и шабаш — по домам.

Света переоделась в раздевалке и хотела уже сразу идти домой, но решила последовать совету Марковича, зайти в медпункт.

Медсестра, сосредоточенно надувая грушу, смотрела на стрелку манометра. Потом сняла фонендоскоп и сказала:

— Света, у тебя ж 160 на 110. Ты что-нибудь принимаешь от давления?

— Так, валерьянку пью, если что.

— На вот тебе пока таблетку, а в понедельник обязательно запишись к врачу. Пусть он тебя посмотрит и назначит лечение. Нельзя же с таким давлением ходить. Погоди, запишу в журнал. Так… Господи, забыла, как фамилия.

— Галич Светлана Владимировна, — подсказала Света.

— Да, за целый день этой писанины скоро свое имя забудешь, — усмехнулась медсестра. — Столько с гриппом идут, с ума сойти. Как сама держусь, ума не приложу. Дети, тьфу, тьфу, тьфу, тоже не болеют… Витаминами да чесноком кормлю.

Поболтав немного, Света попрощалась и побежала к станции метро. На свежем воздухе она почувствовала себя гораздо лучше, но в давке вагонов ей снова сделалось дурно. Люди напирали сплошной массой, не желая ждать следующего состава, словно от трехминутного ожидания вся жизнь рухнет в тартарары.

Уже подходя к своему подъезду, Света увидела Юлю, изящную девушку невысокого роста с большими выразительными глазами, смышленую, смешливую и, как показалось Свете, очень обязательную. Вадик как-то приглашал ее на свой день рождения, и они после этого долгое время всюду ходили вместе. Юлечка была дочерью весьма обеспеченных родителей, что было видно по ее коротенькому дорогому полушубку, сапожкам, перчаткам, продававшимся в торговом центре, как случайно узнала Света, за 135 долларов, и по сложной прическе, которая ей очень шла.

— Здравствуйте, Светлана Владимировна. Это вы мне вчера звонили? — спросила Юля. — А я постеснялась вчера вечером звонить, думала, что разбужу. Зато сегодня приехала, а вас никого дома нет.

— Господи, Юлечка, ты так и стоишь возле подъезда?

— Нет-нет, я недавно приехала.

— Замерзла?

— Ой, в машине тепло.

— Все равно пойдем, чайку попьем. Ты не спешишь?

— Я бы сказала, что у меня есть немного времени, — засмеялась Юля.

— Ну и хорошо. Сколько есть, все наше.

Юля, казалось, нигде и никогда не терялась, везде чувствовала себя, как дома, смотрелась в любой обстановке и была своей в любой компании. Любопытная, живая, без нагромождения комплексов, с ней было легко и приятно беседовать.

Юля вызвалась сама приготовить чай. Ради этого немедленно наценила на себя декоративный фартук, про который сама Светлана Владимировна всегда забывала, и удивительно быстро сориентировалась, что где лежит. При этом она рассказывала что-то ужасно веселое про свою работу в фирме по продаже недвижимости.

Светлане Владимировне с трудом удавалось вникнуть в смысл того, о чем она говорила.

— …вот, я им говорю, приезжайте, мол, посмотрите квартиру сами, а они, понимаете, начинают так откровенно «клеиться», что просто смешно, ну я одному из них кофе горячий на штаны и пролила. Папа меня чуть не убил, но я говорю, так и так, что за дела, они нашу фирму с борделем перепутали, а я должна спокойно на это смотреть? Короче, посмеялись… У вас есть мята, Светлана Владимировна? В чай хорошо мяту положить или липовый цвет. Вам бы не помешало. Если честно, то вы не очень хорошо выглядите. Да! Вы же мне звонили! Что-то случилось, Светлана Владимировна?

— Что? А, нет… не знаю. Просто я хотела спросить у тебя… Вы с Вадиком… еще вместе?

— Вадик, — как-то странно хохотнула Юля, усаживаясь рядом и поправляя за ухо выбившуюся смоляную прядь. — Вадик мне уже неделю не звонит. Как говорится, ни слуху ни духу.

— Мне кажется, с ним что-то происходит. Может быть, ты знаешь, что с ним такое? Вы поссорились?

— Поссорились? — наморщила носик Юля. — Если бы. Мой миленок как в воду канул. Сама я не стала бы звонить. Еще бы подумал, что я записалась в его фанклуб.

— Какой клуб? — переспросила с ужасом Светлана Владимировна.

— Клуб, состоящий из тех дурочек, которые дарят своим кумирам собственное нижнее белье и без конца трезвонят по телефону, — неожиданно разозлилась она.

— Так ты не знаешь…

— Ума не приложу, что за жидкость ударила ему в голову, — пожала плечами Юля, зло откусив кусочек печенья. — Думаю, она желтого цвета с характерным запахом.

— Я его никогда таким не видела, — тяжело вздохнула Света, сдерживая готовые прорваться слезы.

— Знаете, Светланочка Владимировна, мне уже пора, — подхватилась Юля, мимолетно взглянув на часики. — Все, все, все! Пока, пока! Я побежала. И знаете… не говорите Вадику, что я приезжала, ладно? Если захочет меня увидеть, он знает, где меня искать.

Девушка убежала, оставив после себя сумбур и легкий запах головокружительно дорогих духов.

Света сидела, уставившись в одну точку в пространстве, и когда раздался телефонный звонок, от неожиданности вздрогнула.

— Да, говорите!

В трубке некоторое время слышалось только шипение линии, а потом возник густой мужской голос.

— Вадим дома?

— Нет, а кто его спрашивает?

— Он знает. Только передайте ему, что срок приближается. Просто напомните, чтобы не забыл.

После этого трубка отозвалась гудками.

Света осязаемо почувствовала, как ее окатило ледяным, пронзительным холодом. Что-то ужасающее было в этом голосе. Что-то, от чего хотелось бежать на край света, спрятаться за толстыми стенами.

Мысли, одна страшней другой, пролетали черным вороньем в ее голове.

Она машинально схватила тряпку и принялась бестолково вытирать шкафы и полки, но тут же разбила свою любимую тонкую фарфоровую вазочку. Потом опрокинула на пол кипу журналов.

Их уютное гнездо, их квартирка, в которой она была так счастлива, начала ее пугать. Света понимала, что должна что-то сделать, но не знала, что именно. В другое время она бы обязательно позвонила Тамарке, но подруга уже наверняка нежится под тропическим солнцем…

Вадима все не было.

Светлана Владимировна набрала номер подруги, но снова ей ответил деловитый голос Ивана, записанный на пленку. Скорее всего, Олег загулял по клубам, и поймать его теперь будет на так-то просто.

Ей почему-то стало зябко. Она подхватила с кресла толстый шерстяной платок с длинной бахромой и, набросив его на плечи, крепко стянула его на груди.

Делать она уже ничего не могла, только тупо бродила по квартире, натыкаясь на предметы. Иногда она подходила к окну и старалась разглядеть идущего сына.

Вот прошла группа подростков, вот девушка вывела собаку на прогулку… А может, вон тот парень, что энергично переходит дорогу? Нет, у Вадика нет такой кепки…

Она всматривалась в прохожих внизу с какой-то болезненной настойчивостью. Хотя с такой высоты она могла лишь угадывать знакомую фигурку.

Ей уже мерещились всякие ужасы, которые могли произойти с ее сыном. Мало ли каким бандитам он мог перейти дорогу. Молодой ведь, глупый…

Господи, только не это!

Но как тогда понимать этот жуткий телефонный звонок? А поведение сына? Да, она могла бы заметить раньше, что с ним происходит что-то не то, но она не захотела ничего замечать, думала, что с ними ничего такого не могло произойти! Как последняя дура, зациклилась на этой мысли, упустив из вида опасные признаки.

Дрожа от внутреннего холода, Светлана Владимировна опустилась в кресло и принялась листать подвернувшийся под руку журнал. В это время телефон издал голосистую трель.

Она вздрогнула и сняла трубку.

— Да!

— Ваш сын еще не дома?

— Нет! Кто это? Кто это, я спрашиваю. У меня стоит определитель номера, — смело соврала она, — и я вас быстро в милицию сдам! Что вам надо от Вадика?

— Он знает, что нам надо, мамаша. А врать нехорошо. Нет у вас никакого определителя. И телефон у вас старенький, дисковый.

— Что… Откуда вы… вы знаете! Я сейчас позвоню, и вас засекут.

— Бог ты мой, как страшно. Я сейчас описаюсь. Только не устраивайте истерик. Все будет в полном порядке, если ваш маленький ублюдок сделает то, что он должен сделать. Только и всего.

Светлана Владимировна уронила на пол жалобно засигналившую трубку и закрыла рот рукой, обводя пустым взглядом квартиру.

Теперь у нее уже не было никаких сомнений в том, что случилось нечто ужасное.

Словно в ответ на ее мольбы она услышала звук открываемой входной двери.

Она быстро вытерла слезы и пошла в прихожую.

Вадик раздевался, казалось, не замечая ее.

— Здравствуй, сынок, — первой заговорила она, стараясь не показывать своего волнения, но это у нее плохо получалось. — Ты сегодня вовремя. Разогреть покушать?

— Нет, спасибо. Я не хочу.

Также не глядя на нее, Вадик закрылся в своей комнате.

Светлана Владимировна робко подошла к двери и подняла руку, чтобы постучать. Через секунду передумала, хотела отойти, но потом все же тихо постучала. Ответа не было. Тогда она вошла.

Хотя в комнате сына было сумеречно, но она видела его лицо, полное какой-то внутренней отрешенности и мрака. Он был ее плотью и кровью, сильным, красивым, умным ребенком, которым она всегда гордилась, которому всегда могла чем-то помочь, что-то подсказать, посоветовать, но теперь ее плоть и кровь терзало нечто такое, против чего она была бессильна. Она уже не могла утешить его сказкой на ночь, проверить лобик и дать таблетку, не могла обрадовать вкусной конфетой или новой игрушкой, и это новое состояние в их отношениях неожиданно испугало ее. Она сама себе казалась беспомощной, жалкой и ненужной.

Он лежал на диване, глядя в потолок, и никак не прореагировал на ее появление.

— Вадик, сынок… тебе звонили, — начала она, подходя к нему.

— Кто?

— Я не знаю. Этот человек просил передать тебе, чтобы ты о чем-то помнил. О каком-то сроке… Сынок, я хочу знать, что происходит.

— Мама, это тебя никак не касается. — Он сказал это без резкости, а с какой-то усталостью и потерянностью, но его слова заставили ее вздрогнуть. Вадик сам отдалял ее от себя. Не желал посвящать в проблему, мучившую его, и тем самым заставлял мучиться ее.

— Вадик, поговори со мной, пожалуйста. Расскажи мне, что случилось, — жалобно попросила она. — Тот человек по телефону говорил какие-то ужасные вещи. Я сама не своя от страха…

— Тебе нечего бояться, — заговорил он уже жестче. — А теперь, прошу тебя, оставь меня одного.

— Ты думаешь, что одному тебе станет легче?

— Я думаю, что я сам решу свои проблемы.

— Вадик, ты раньше никогда со мной так не разговаривал…

— Мама, не трави мне душу! — закричал он. — Я прошу тебя, уйди!

Она поспешно вышла в прихожую и, прислонившись к стене, беззвучно заплакала, как всегда это делала, чтобы сын не услышал.

Да, да… Она сама всегда так поступала — прятала от сына свои проблемки и огорчения. Просыпалась по утрам тихонько, плакала украдкой, всегда старалась казаться веселой, приветливой, беззаботной при сыне. Что посеешь, то и пожнешь… Правильно. Или нет? Разве она сеяла что-то плохое, недостойное? Что вдруг случилось? Почему он так груб с ней? Почему так настойчиво отталкивает от себя?

Возможно, она действительно делала что-то не то. Что-то упустила, приучая сына к вдохновенному романтизму книг и стихов, разыгрывая с ним сценки из пьес Шекспира, погружаясь в пучину чувственных новелл Цвейга, исследуя вместе с ним судьбы нереальных героев и их нереальные чувства, напрочь забыв при этом, что они живут в реальном мире, весьма и весьма отличающемся от благородного бреда мосье Дюма.

Светлана Владимировна в каком-то беспамятстве тихо оделась и вышла из дому.

Она не замечала вечерней суеты большого города, грязных, гудящих на все лады троллейбусов и машин, светофоров, ярких витрин.

Она шла и шла, пока не оказалась у церковной ограды. Церквушка уютно расположилась среди высотных многоэтажек. Двери были широко распахнуты. Светлана Владимировна прислонилась к ограде, чтобы немного перевести сбившееся дыхание. Ее внимание привлекла грязная, плохо одетая женщина неопределенного возраста. Она медленно брела вдоль ограды, держа в руках какой-то огромный пакет, набитый бумагой и пустыми бутылками, и попутно заглядывала в урны для мусора. Женщина прошла мимо, обдав Светлану Владимировну сложными запахами застарелой мочи, но вдруг остановилась рядом с куцей собачонкой, жавшейся к ограде, подальше от слякоти тротуара. Шерсть на боках животного местами облезла, а сама собачка мелко тряслась. Бомжиха склонилась к собачке с умильным выражением на синюшно-коричневом лице и принялась ее гладить, приговаривая с необычайной лаской:

— Ах ты моя маленькая, бедненькая… Хорошая, хорошая, да… Бедняжечка, убить тебя давно пора.

Это проявление «милосердия» позабавило Светлану Владимировну, странно просветлило сердце. Поколебавшись немного, она вошла в церковь.

Светлана Владимировна не могла похвастать тем, что являлась рьяной христианкой. Ходила она в церковь только по большим церковным праздникам, ставила свечи за покойных мать и отца, тихонько просила о чем-то Бога и уходила с чувством исполненного долга. Впрочем, она справедливо полагала, что не является исключением. Большинство прихожан посещали храм с той же нерегулярностью, не желая досаждать Богу настойчивыми молитвами.

Шла вечерняя служба. Светлана Владимировна зажгла свечи и тихонько стала в немногочисленной толпе молящихся. Как никогда, она знала, что просить сегодня у Бога. Однако она боялась просить. Боялась, потому что обычно Бог мало откликался на просьбы, и при данных обстоятельствах она могла потерять даже ту слабую веру в Него, которая у нее была.

С одной стороны, Светлана Владимировна понимала, что это глупо, по-детски глупо обижаться на Создателя, словно на родителей, не выполнивших обещание купить к лету велосипед, нелепо что-то требовать и истово надеяться, что требование будет выполнено. С другой, в ее понимании Он был высшей инстанцией, которой она могла поведать свою боль, свою печаль, свой страх и отчаяние. Даже та призрачная вера, которая жила в ее душе, давала надежду, успокаивала.

Светлана Владимировна попросила дать ей сил и уберечь сына от неизвестной ей опасности, перекрестилась и вышла из церкви, уже не чувствуя себя дрожащей собачонкой, жаждавшей любого милосердия, пусть даже такого жестокого, которое предлагала бомжиха.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Светлана Владимировна услышала, как Вадим собрался рано утром и куда-то ушел. — Она поняла, что сын избегает ее, даже не завтракает, лишь бы лишний раз не встретиться с ней.

Сердце ее сжалось от тайной обиды и боли. Однако то, что она будет предаваться отчаянию, ничем не поможет сыну. Светлана Владимировна должна была выяснить, что происходит с Вадиком. И в этом ей мог помочь Олег. Именно он вовлек Вадика в круг богатых, преуспевающих, беззаботных людей. Именно в этом кругу ее сын мог столкнуться с теми, чье прошлое далеко от хрустальной чистоты. Поэтому именно Олег мог дать ответ на интересующие ее вопросы.

Наспех позавтракав, она захватила деньги, сумку и отправилась для начала на рынок, прекрасно зная, что Тамарка наверняка не позаботилась наполнить холодильник для своего чада.

Спустя два часа она притопала с полной сумкой продуктов к одному из подъездов престижного дома в центре города. Набрав код, вошла в теплый подъезд, на каждом пролете которого висели картины и искусственные цветы. Но уже у двери поняла, что забыла взять ключи от квартиры, поэтому ей пришлось несколько раз позвонить. Дверь долго не открывали, и Светлана Владимировна испугалась, что Олега опять нет дома, как послышался шум открываемого замка. В проеме показался заспанный Олег. Вначале он щурился, а потом, когда разглядел гостью, глаза его расширились.

— О, тетя Света, — заметил он, с некоторым замешательством оглядываясь вглубь квартиры. — Привет!

— Ключи забыла дома… — пожаловалась она. — Ну, так и будешь держать меня на площадке?

Олег обреченно отступил в сторону, подхватив ее сумку. Он был в одних трусах, но, судя по всему, это обстоятельство нисколько его не смущало.

Светлана Владимировна сразу направилась на кухню.

— Поди оденься, обормот, — беззлобно бросила она, усмехнувшись.

Олег скрылся в глубине квартиры, откуда сразу послышался тихий разговор. Юношеский басок Олега перекрывало сонное девичье попискивание.

«Хозяева со двора — козел в огород», — подумала Светлана Владимировна, выгружая из сумки продукты.

Олегу только-только исполнилось восемнадцать, а Тамарка уже хваталась за голову, так как сынок обещал вырасти потенциальным бабником. Несмотря на свой юный возраст, он уже имел все задатки альфонса и казановы «в одном шампуне» — сильное, красивое тело, смазливую мордашку, чудовищной силы обаяние и подспудное, замаскированное лестью презрение к умственным способностям слабой половины человечества.

Олежка, к примеру, без всякого покраснения на щеках мог обратиться даже к немолодой женщине «детка», и та, вопреки всякому здравому смыслу, расцветала, как от изысканного комплимента. Девчонки в школе (как рассказывала Тамарка) драли из-за него друг дружке волосы, а по вечерам в квартире не смолкал телефон.

Сейчас же, когда мама с папой улетели отдыхать, Олежка не считал нужным ограничивать свои молодые порывы.

Светлана Владимировна отметила полный кавардак, царивший на великолепной Тамаркиной кухне, оборудованной по последнему слову домашней техники. Судя по всему, Олег организовал несколько вечеринок подряд, но мыть посуду до приезда матери в его планы не входило. Горы грязных тарелок, тефлоновых сковородок, бокалов, чашек (из любимого Тамаркиного сервиза) покоились на всех свободных пространствах. Огромный белоснежный холодильник был заляпан чем-то красным (кетчуп?), в микроволновке сиротливо притаилась сморщенная пицца, о которую потушили окурок, части кухонного комбайна довершали живописную картину жизнедеятельности восемнадцатилетнего обормота, оставшегося «за старшего».

В прихожей слышалась лихорадочная возня, и вскоре хлопнула входная дверь. Светлана Владимировна только мельком увидела две девичьи фигурки, которые Олег пытался закрыть собой.

«Шила в мешке не утаишь», — снова подумала она, оглядываясь в поисках фартука. Он нашелся на подоконнике, за шторами, тоже местами вымаранными (видимо, кто-то из Олежкиных гостей принял шторы за полотенце).

— Тетя Света, каким ветром вас занесло в наши неспокойные края? — воскликнул Олег, явно взбодрившийся после того, как выпроводил своих подружек. — Я так мыслю, что это маман попросила вас стать моим персональным цербером?

— Ну и паршивец же ты, — покачала головой Светлана Владимировна. — Иди лучше оденься. А то ходишь, как туземец.

— Вас смущает нагое мужское тело? Какой пассаж! Вы же вроде замужем уже были…

— Ха, нашел чем смутить: цыплячьей грудью! Уйди с глаз моих долой, пока я добрая! — притворно разозлилась она и хлопнула его по бритому затылку.

Он тут же скрылся.

— Открой везде форточки! — приказала она, давно уже привыкнув не церемониться с Тамаркиным сыном.

Потом Светлана Владимировна привычно взялась за уборку. Обнаружив отсутствие даже хлеба, соли и сахара, она немедленно рекрутировала в ближайший гастроном юного казанову. Тот же, подспудно чувствуя неловкость из-за того, что Светлана Владимировна «застукала» его в столь неподходящий момент, подчинился почти безропотно.

Перемыв посуду и все, что можно было перемыть, она принялась за остальные комнаты.

Видела бы Тамарка, что творилось в ее шикарной квартире!

Все пять комнат выглядели так, будто тут недавно располагался военно-полевой бордель, спешно эвакуированный куда-то. Везде валялись пакетики из-под презервативов, окурки, обертки от конфет, сигаретные пачки, куски пиццы, баночки из-под разных кока-кол, бутылки шампанского. Целое поле битвы представляла собой спальня супругов Климовых, и особенно огромная постель, в которой юный последователь Камасутры предавался бог знает каким утехам (каким именно, Светлана Владимировна даже думать не хотела).

«Далеко парень пойдет», — вздохнула она и споро привела квартиру в божеский вид, попутно взяв из потайной шкатулки 200 долларов, которые ей оставляла Тамарка. Света вначале всегда опускала в шкатулку сдачу, остававшуюся после всех расходов на пропитание детей Тамарки, которых она частенько оставляла одних, но подруга резко заявила, что и слышать не хочет ни о какой сдаче. «Я знаю, как эти двое паршивцев гадят, так что считай, что это твой дополнительный заработок».

После уборки она приготовила обед.

Олега не было довольно долго, и когда он вернулся наконец с хлебом и солью, его встретили аппетитные запахи из кухни.

— Теть Свет, вас сам Бог послал! Дайте посмотрю, нет ли у вас крылышек? — сказал Олег, делая попытку повернуть ее к себе спиной.

— Ну тебя! — отмахнулась она, шутливо занеся над его головой толкач для картофеля. Он так потешно скривился и сжался, будто ожидая удара, что она невольно улыбнулась.

— Ну лоботряс же! Вот лоботряс! Бить тебя некому.

На Олега решительно невозможно было сердиться. И хотя за услуги, ему оказанные, он никогда не говорил «спасибо», принимая их как само собой разумеющееся, окружающие особенно долго и не возмущались. Под действием обаяния Олежки таяли даже самые ожесточенные сердца и рты расплывались в неудержимой улыбке.

К примеру, насколько Света знала, дочери доставалось за беспорядок от Тамарки больше, чем Олегу.

Вот и сейчас Света чувствовала, как сердце наполняет легкость, а тяжелые, тревожные мысли отступают куда-то далеко-далеко. Ведь если бы с Вадиком случилось что-то плохое, Олег бы знал об этом и просто не мог бы вести себя так, как всегда.

Она позвала его обедать. Тот, давно уже исходивший слюной, примчался незамедлительно. Она налила ему только что сваренных щей (Тамарка обычно не очень утруждала себя готовкой, предпочитая кормить семейство рекламными супами от «Галины Бланки»), положила большую гору картошки с жареной курицей, подвинула хлеб и салат.

— Круто! — восхитился Олег, втягивая носом аромат щей. — Мать уже достала своими бульонными кубиками.

В устах Олега для ее стряпни это выглядело как комплимент.

Светлана Владимировна села напротив него за стол и с улыбкой принялась наблюдать за его здоровым аппетитом. Она решила повременить с вопросами, которые ее больше всего волновали, и подойти к ним издалека.

— Когда мать-то приезжает?

— Недельки… через две, не раньше, — он сглотнул и три раза ударил костяшками пальцев по столешнице.

— Ох, и ввалит же она тебе, когда застукает.

— Тамарка? — переспросил он в свойственной ему бесцеремонной манере называть всех за глаза, даже мать, по имени. — He-а, она во мне, ясном соколе, души не чает.

— Ох, господи, откуда такая непробиваемая, чудовищная самоуверенность? — ткнула она его пальцем в лоб. — Отец твой, вроде, нормальный мужик, без этих твоих выкрутасов.

— Я — не отец. Он типичный подкаблучник, получающий от давления этого каблука всяческое удовлетворение. Жуткий парниша.

— Еще добавить? — обреченно вздохнув, спросила она.

— Теть Свет, я вам что — лошадь? — возмутился он.

— Нет, не лошадь, — спокойно согласилась она. — Жеребец — будет правильнее.

Олег чуть не подавился.

— Мадам, вы меня смущаете.

— Как же, тебя смутишь. Смотри, принесет какая к порогу ребетеночка, скажет: принимай, папашка, пополнение.

— Несчастная женщина! — продекламировал он. — Что вы понимаете в юношеской гиперсексуальности? А может, было бы лучше запираться в ванной и делать это ручкой?

— Тьфу на тебя! — возмутилась Светлана Владимировна.

— Отсталый вы человек, тетя Света, — трагически вздохнул Олег. — Воспитанный на лозунге: «В СССР секса нет!» Да, кстати, надеюсь, вы не собираетесь представить Тамарке подробный доклад о моем отвратительном поведении?

— Ага, надейся, надейся, — кивнула она многозначительно. — Надежды юношей питают.

— Теть Свет, мы же друзья, в конце концов. Свои в доску люди!

— Что ж, ладно, — согласилась Светлана Владимировна. — Только ты мне должен ответить на несколько вопросов.

— Вау! Мне прямо страшно стало.

Больше не обращая внимания на его игривое настроение, она спросила:

— Скажи мне, Олег, что происходит с Вадимом?

На какое-то мгновение Света уловила в его глазах озадаченность и настороженность, но потом он улыбнулся, как всегда.

— А что происходит с Вадимом? Ничего с ним не происходит.

— Не лги мне, Олежка. Я могу с тобой пошутить, поболтать о разных глупостях, но это не значит, что я глупая и недалекая дура, которую можно водить за нос. Что происходит? Вы же ходите везде вместе. По вашим этим клубам, барам, кабакам, что у вас там еще… Вадик изменился. Я не знаю, что с ним такое. Ему звонят какие-то люди и что-то требуют. И мне кажется, ты об этом что-то знаешь.

— Тетя Света, я ничего не знаю, — неожиданно раздраженно ответил он и встал из-за стола. — Спросите у него сами. Но одно хочу сказать, что он набитый дурак. Вы уж, тетя Света, извините за прямоту. Если он впутался в дерьмо, то пусть сам и выпутывается, так как я его туда пинками не толкал.

— Во что он впутался? — похолодела она, прижав руки к груди.

— Так, кажется, я пообедал и теперь очень спешу…

— Олег, подожди, Олег! — она удержала его за рукав. — Послушай, я все равно узнаю: от тебя, от Вадика или еще от кого. Но будет лучше, если ты мне скажешь сейчас… Я же с тебя не слезу! А если узнаю, что ты виноват…

— Ни в чем я не виноват! — воскликнул Олег. — Просто Вадик должен большие деньги большим людям. И в этом виноват только он сам! Понятно?

Через несколько минут он выбежал из квартиры.

* * *

«Большие деньги большим людям… большие деньги большим людям… большие деньги большим людям…», — всю дорогу до дома стучало в ее голове, и она никак не могла понять смысл этих слов. Просто отказывалась понимать! Какие «большие деньги» и какие «большие люди»? Что за кошмарная обезличенность, из которой совершенно ничего нельзя понять? Сколько же можно было задолжать, чтобы какие-то типы звонили по нескольку раз на дню? 50 долларов? 100? Или (Господи, помилуй!) 1000? Но когда же Вадик мог взять ТАКИЕ деньги и на что потратить?

Света терялась в догадках и решила во что бы то ни стало добиться ответа от сына. В словах Олега — «большие деньги большим людям» — заключался угрожающий смысл, какая-то смертельная неотвратимость. Это пугало и одновременно настраивало ее на решительный лад.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Вадим долго бродил по городу. Он пытался развеяться, но это был самообман, глупая и неосуществимая попытка уйти от реальности. Более того, он почувствовал раздражение из-за толкотни и смрада машин. Его воротило от ярких витрин безумно дорогих магазинов, которые, словно издеваясь, выставляли напоказ безденежной черни изящные вещи.

Деньги… Вечная проблема. Вечная головная боль. Сколько он себя помнил, столько и слышал: «Нет денег, сынок». Это было словно позорное, несмываемое клеймо. Мать всю жизнь работала, чтобы хоть как-то прожить. И в то же время он видел, с какой легкостью некоторым достаются эти «фантики». Казалось, они просто липнут к их рукам.

Вращаясь с Олегом в компании знакомых и друзей, он видел этих богатых, довольных жизнью молодых людей, которые могли позволить себе зайти от нечего делать в кафе, купить пиццу и, брезгливо поморщившись, отодвинуть ее в сторону, удовольствовавшись веселым необременительным разговором. Он тоже покупал и тоже отодвигал в сторону, но если бы не друзья, обязательно бы сожрал эту пиццу только потому, что за нее была заплачена сумма, которую хватило бы на килограмм колбасы.

А эти вечные разговоры по сотовым телефонам. Они разрывали ему уши! А одежда! Они могли позволить себе посетить шикарный «Эгоист», «Саж» или «Ливайс» и просто купить понравившуюся вещь. Он же вынужден был часами ходить по рынку, прицениваться, торговаться, подсчитывать и, скрепя сердце, купить что-нибудь, чтобы хоть немного быть похожим на них — счастливых деток, никогда не считавших сдачу, никогда не ломавших голову над тем, где подешевле купить пачку крупы или сосиски. «Макдоналдс» был для них обычной забегаловкой, где, прервав вояж по вечернему городу, можно перекусить и поболтать.

Вадим бывал в домах с мраморными каминами и хрустальными люстрами, коим позавидовал бы Оперный театр, катался за компанию в машинах, стоивших целые состояния.

Это было безумие. Роскошное, хохотавшее ему в лицо безумие богатства. Оно издевалось над ним. Оно манило его. Оно демонстрировало ему свои прелести, свой блеск, свою силу, свои возможности. Вадиму хотелось заболеть этим безумием, но, как на зло, голова его оставалась холодной. Вирус богатства никак не хотел поразить его. И он не мог понять почему. Ведь он был не хуже всех этих успешных, блестящих, с иголочки одетых молодых людей. Возможно, даже в чем-то лучше их…

Все началось с казино.

Однажды вся компания во главе с Олегом ввалилась в «Палас». Кто-то сел играть, кто-то остался смотреть. Вадим тоже сел за стол… и совершенно неожиданно для себя выиграл крупную (по его меркам) сумму. «Новичкам везет», — похлопал его по плечу Олег.

В тот вечер он был единственный из их компании, кто выиграл у казино. Они его поздравляли, но как-то вяло. Возможно потому, что для них сумма не казалась такой уж большой, а возможно потому, что они не любили проигрывать. А еще вероятнее, что это было лишнее подтверждение тому, что их единственная удача — это родители. Сами они, эти золотые мальчики и девочки, палец о палец не ударили, чтобы заработать хоть один рубль. Праздные черви, пожиравшие то, что заработали другие, паразиты, присосавшиеся к своим старикам и возомнившие себя богами. Но настоящая удача была им не по зубам. Нет!

Вадик решил обновить и пополнить свои знания в карточных играх. Дома, в перерывах между лекциями (а то и вовсе вместе лекций), он тренировался в игре. Играл с теми, кто знал толк в игре, слушал, запоминал психологические приемы.

Именно тогда в их компании появился Костя, верткий, маленький, юморной живчик, у которого деньги просто не переводились.

— Кто он? — спросил однажды Вадик у Олега.

— А хрен его знает. Наверное, чей-то знакомый. Но пацан клевый. Всегда при «бабках».

— Криминал?

— Насколько я знаю, нет, — покачал головой Олег. — Еще я знаю, что в карты с ним лучше не играть. Обдерет как липку.

Решив попробовать свои силы, он сошелся с Костиком… и выиграл.

— Мужик, я пас, — с кислой миной откинулся на спинку стула Костик, проиграв Вадику тысячу баксов. — С тобой играть — домой без «тачки» и штанов вернусь. Слушай, где ты так натаскался?

— Профессиональный секрет, — усмехнулся Вадик, пряча в карман сумму, которую мать и за год не получала.

— Ну тогда поехали в кабак. На душе у меня херово, дальше некуда.

Вадик милостиво согласился на кабак. Они здорово там набрались, успев побрататься навечно. Тогда Костик и предложил ему поучаствовать в игре, где на кону гуляли умопомрачительные суммы. Конечно, Вадим не был до конца уверен в своих силах… но «новичкам везет». Он уже уверовал в свою удачу, так как до этого с легкостью выигрывал у золотых мальчиков себе на «карманные расходы». Он крушил этих богатеньких сукиных детей так, что им только оставалось доставать свои шикарные кошелечки и платить.

— Ты их сделаешь, — пьяно лепеча, обнимал его новый знакомый. — Говорю тебе, ты их поимеешь, как… как я вон ту проститутку за стойкой. Ты их поимеешь во все щели, брат, точно тебе говорю, как просф… профес… профессионал… Ведь что такое удача, я тебя спрашиваю? Это — удача! Ее надо крепко держать за эти… как их… за яйца! И ты ее держишь, братан! Короче, держи ее крепче.

— Откуда у нее яйца? — недоумевал Вадик. — Она что — голубой?

— Транс… трансвестит! — хохотал Костик.

Предложение Костика было для него неожиданным, но это был шанс одним махом обеспечить себя на всю жизнь. Он же не дурак вечно испытывать судьбу на прочность. Всего один крупный выигрыш мог все изменить в его жизни. Всего один…

Игра проходила на частной квартире где-то на окраине города. Вадик добрался туда на такси и щедро расплатился с шофером.

Сказав в микрофон домофона свое имя и условленную фразу, Вадик еще минуту ждал, пока откроется автоматический замок. Наконец он поднялся на третий этаж, и в квартиру его впустил Костик.

— Игра на разогреве, — полушепотом сообщил он Вадику. — Они играют уже сутки. Устали. Внимания почти никакого. Лохи. Директора фирм, банкиры, чиновники. Они набиты деньгами, как дерьмом. Я сдаю их тебе, а ты платишь мне десять процентов от выигрыша. Идет?

Вадим не возражал. Он был спокоен и собран. Только где-то в глубине души дрожала тонкая опасливая струнка, которую он всеми силами старался заглушить. Он чувствовал себя значительным и таинственным.

Квартира была погружена в темноту, кроме самой большой комнаты, окутанной клубами сигаретного дыма. За столом сидело пятеро игроков. Самому старшему, с которым Вадим сразу встретился взглядом, было под шестьдесят. И именно он цепко захватил его взглядом, словно оценивая, после чего кивнул.

— Кажется, свежая кровь прибыла, — сказал пожилой. — Нам свежая кровь не помешает.

Все согласно кивнули.

— Как тебя зовут, парень? — спросил человек, сидевший справа от пожилого.

— Вадим.

— Вадим… И у тебя есть «бабки», Вадим?

— Есть, — кивнул он, ощущая, как в кармане жгут три тысячи баксов.

— Покажи.

Вадим бросил пронзительный взгляд на Костика…

«Пацан, слушай сюда, — вспомнились слова одного заядлого картежника, — если за столом тебя попросили показать деньги, разворачивайся и уходи. Тебя принимают за лоха, которого можно обуть».

Вадим молча повернулся к выходу.

— Молодой человек! — услышал он голос пожилого. — Вы, я вижу, не тот, за кого вас принял мой неразумный коллега. Проходите, пожалуйста, и мы начнем. Время есть, почему бы и не поиграть с хорошим человеком.

Вадим вернулся, хотя не понимал зачем. Он должен был уйти, потому что тень сомнения уже бросила свое спасительное семя в его душу. Но нечто другое заглушило это семя. Вадим уже не принадлежал себе. Он видел зеленые купюры, видел эти самодовольные лица, которым хотелось показать, кто держит удачу за яйца, и понял, что вирус богатства уже дожидается его, стоило только вдохнуть поглубже…

Ставки росли. Через час Вадим удвоил свою сумму. Еще через два часа на его счету было пятнадцать тысяч. Потом сумма снова удвоилась.

Игроки приуныли. Потянулись за сигаретами.

Через три часа Вадим обладал пятьюдесятью пятью тысячами долларов. Потом проиграл десять, снова выиграл. Проиграл пять. И опять удвоил сумму.

Цифра «93» с тремя нулями на конце бухала в его сознании, словно пневматический молот.

Дальше возникла цифра «115».

Всего сутки назад он вообще не мог поверить, что существуют такие деньги.

Проигрыши незаметно оттяпывали от этой соблазнительной суммы кусок за куском. Выигрышей становилось все меньше, и случались они все реже. Но Вадим не замечал этого. Какое-то чудовище в его мозгу, истекавшее алчной, ядовитой слюной, хлестало его сознание, словно нетерпеливый наездник взмыленную лошадь…

Еще через час все было кончено.

Он ошеломленно смотрел на своих партнеров, на лицах которых снова играло самодовольство.

Яйца удачи выскользнули у него из рук в самый неподходящий момент.

— Вы играете, Вадим? — спросил пожилой с отеческой интонацией в голосе.

— У меня… я… не взял с собой больше, — сорвалось у него с языка.

— В чем проблема? — пожал плечами пожилой, которого игроки называли Петром Палычем. — Мы все здесь деловые люди, привыкшие верить друг другу на слово. Ужасно удобно, когда попадаешь в такую ситуацию. Вы в нашем кругу, Вадим, поэтому…

Как по волшебству, перед Вадимом легли три пачки стодолларовых купюр.

— Играю! — заставило его произнести чудовище, продолжавшее бесноваться в мозгу.

Целый час Вадим был на белом коне, гарцевавшем под триумфальной аркой, на которой светилась цифра «50». Но на исходе второго часа конь издох, огни на арке померкли, а сама арка с грохотом и пылью развалилась.

— Вадим, полагаю, вы меня поймете, если я попрошу вернуть мне мои тридцать тысяч, — после продолжительной паузы проговорил Петр Павлович. — С моей стороны было бы глупо и дальше субсидировать вас, не убедившись в… твердости вашего финансового положения. Вы со мной согласны?

Самодовольные рожи смотрели на него так, словно видели насквозь.

Вадим встал, чуть пошатнулся.

— Я… я не могу отдать прямо сейчас.

— Понимаю. Тридцать тысяч — солидная сумма. Весьма солидная. Но вы, конечно, понимаете, что в карточной игре есть свои правила и свой кодекс. Поэтому я не требую немедленной выплаты. Я готов ждать ровно неделю, по истечении которой надеюсь получить сумму, которую я вам так любезно одолжил. С процентами, разумеется.

— С процентами? — прохрипел Вадим.

— Да. Конечно, я не банк, у меня не так много клиентуры, поэтому два процента в день, думаю, будет по-божески. Я сбросил вам один процент, и то исключительно из-за того, что имел удовольствие общаться с таким замечательным игроком.

В устах Петра Павловича это не прозвучало издевательски. Он был по-прежнему отечески вежлив. Пожалуй, этим Вадим мог бы удовлетвориться, если бы не страшная сумма, висевшая теперь над ним.

Он не помнил, как вышел из квартиры, как спустился на улицу. В его глазах стоял туман, несмотря на то, что давно уже был день.

Первое, о чем Вадим подумал, был побег. Но потом он понял, что бежать куда-то бессмысленно. Такие люди могли достать хоть со дна морского, четвертовать и снова отправить на дно уже в аккуратных пластиковых пакетах.

Где-то в глубине сознания самая разумная его часть вопила: «Тебя надули! Тебя обобрали, как малолетнего сосунка, как деревенского лоха, заехавшего в город продать домашнего кабана!»

Он уничижительно клял себя, что попался на такую уловку. Но поделать было уже ничего нельзя. Стальной обруч чудовищного карточного долга сдавил шею.

Сутки Вадим успокаивал себя, говорил, что не все так страшно. Возможно, его просто пожалеют, если узнают, кто он на самом деле и что у него нет за душой ни гроша…

«Идиот! — тут же выскальзывала из своего укрытия «взыскательная совесть», — неужели ты думаешь, что эти люди сели бы с тобой играть, не зная, кто ты есть?»

Ровно через сутки, когда матери не было дома, ему позвонили. Говорил незнакомый мужчина. Он деловито поинтересовался, не забыл ли Вадим о долге, и участливо посоветовал отдать деньги раньше срока, «чтобы проценты не набежали». Вадим бросил трубку, чуть не взвыв от ужаса.

После этого звонка он помчался к Олегу и рассказал ему все, а потом попросил помочь.

— Помочь?! — завопил Олег и чуть не врезался на своем «форде» в «ауди», кативший впереди. — Ты, в натуре, в своем уме, чувак? У тебя мозги есть? Да меня маман самого на голодном пайке держит! Откуда я тебе рожу эти тридцать тысяч? Я в этом месяце вообще только пару раз в «Реактор» сходил, и то маман всю плешь проела: «Не получишь и рубля сраного, пока за учебу не возьмешься!». Ну ты даешь, чувачок! Так вляпаться! Кто тебя туда тащил? Я же тебя предупреждал насчет этого Костика, а он тебя им скормил, как наживку акулам!

— Я его найду, — зло проговорил Вадим.

— Где? Где ты его найдешь? Может, съездишь на Кипр поищешь? Да и если найдешь, что ты ему сделаешь? Банально, как быдло, набьешь ему морду? Ну и что с того? Тебе же хуже будет. Знаешь, какие за ним люди стоят? Ну ты дурак! Какой же ты дурак. Тебе бы, блин, сидеть в своей квартирке и прилежно учиться, преферансист хренов…

Вадиму с трудом удалось сдержать первый порыв двинуть дружку хорошенько. Но он только попросил остановить машину и вышел, с силой хлопнув дверцей.

— Кретин! — завопил из окна Олег. — Как был всю жизнь совковым лохом, так им и остался!

Вадим грязно выругался ему вслед. Но от этого легче не стало.

Вот и сейчас, как и несколько дней подряд, Вадим шел после лекций по городу, не зная, что делать, Срок приближался. Эти ублюдки звонили даже матери и напугали ее. Тридцать тысяч долларов следовало принести через три дня в кафе «Блюз», однако у Вадима было в «загашнике» всего сто с небольшим, и как увеличить эту сумму в триста раз у него не было ни малейшего понятия.

Он бродил по городу, то погружаясь в пучину отчаяния, то пылая какой-то мистической надеждой, что все обойдется.

Уже темнело. В какой-то момент Вадим вспомнил о Юле и решил ей позвонить. Она ему нравилась. Очень нравилась. Юля обладала задором, чувством юмора, была совсем не капризна и не требовательна, как многие девушки ее круга. Но однажды она показалась ему слишком дорогой и сложной в обращении куклой, которая ему не по карману. Хотя она всегда предпочитала сама за себя платить, тонко избавив его от необходимости краснеть, пояснив, что научилась быть самостоятельной в Америке, где она несколько лет училась. Впрочем, ее самостоятельности еще способствовал папаша, в фирме которого она работала.

Зайдя в новенькую телефонную кабинку, с которой уже кто-то успел украсть двери, Вадим набрал домашний номер Юли. Там ему сказали, что Юля еще на работе, и посоветовали позвонить на ее сотовый.

Вадим так и поступил.

— Вадик, привет! — в ее голосе звучала неподдельная радость. — Подожди секунду, я сейчас…

Минуту она разговаривала с кем-то, потом снова обратилась к нему:

— Извини, Вадик, сегодня у меня просто завал. Папа уехал и все свалил на меня. Ну, расскажи, вреднющий, почему не звонил, не показывался?

— Юля, я хочу тебя увидеть, — как можно проникновеннее сказал он.

— Неужели? А что такое? Зачем Юля понадобилась такому занятому человеку? А?

— Юля, мне надо тебя увидеть, — настойчиво повторил он, не в силах поддержать ее игривое настроение.

— Ты где?

— В центре.

— Кафе «Мороженое» знаешь?

— Конечно.

— Твоя Юля будет там через пятнадцать минут. Она летит со скоростью света, позабыв о гордости, чести и так далее. К моему несчастью, я девушка отходчивая.

Вадим повесил трубку и медленно побрел к видневшемуся невдалеке кафе.

Он не знал, о чем будет с ней говорить. Он вообще не мог понять, почему решил с ней встретиться. Говорить с Юлей о серьезных вещах можно было только в офисе и то с большим трудом, так как она обрушивала на вас водопады своего очарования, милой болтовни, в которую ненавязчиво, словно играючи, вплетала крупицы деловых вопросов. В остальное время это существо напоминало хрупкую трепыхающуюся бабочку, удержать которую просто невозможно.

Зачем же он ей позвонил? Просто увидеть милое знакомое лицо, которое так обожал целовать? Эти глаза, вечно распахнутые, словно она каждую секунду удивлялась этому миру, эти полные губы, рождавшие милые глупости… Да, возможно. Не о тридцати же тысячах с ней говорить!

А почему нет?

Вадим зашел в кафе, сел за свободный столик и заказал два кофе с двумя чудовищно дорогими пирожными.

В низком уютном зале стоял тихий гул голосов, звучала музыка. Жизнь была бы прекрасна, если бы…

«Если бы ты не был таким дураком!» — громыхнуло в его голове.

Он облокотился о столик и прикрыл лицо руками.

Да, как просто — видеть ошибки, когда они уже совершены. И какая мука — знать, что все могло бы быть иначе.

Что же делать? И что с ним будет, если он не достанет эти деньги? Убьют?

В последнее просто не верилось. Раньше это слово относилось к другим. К тем, кто находился по ту сторону экранов телевизоров. Оно являлось частью многоканального и многосерийного шоу под названием «Я УБЬЮ ТЕБЯ, ЛОДОЧНИК, — СМЕРТЬ ПОД СОЛНЦЕМ — ЖЕРТВЫ В ЧЕЧНЕ — КРУТОЙ УОКЕР — СЕКРЕТНЫЕ МАТЕРИАЛЫ — МАЙК ХАММЕР — ЧУЖОЙ — ОТ ЗАКАТА ДО РАССВЕТА» и так далее. Все это было там, далеко и нереально. Убивали других. Бизнесменов, банкиров, политиков, уголовников. Но как в этот разряд мог попасть он? Что за глупость!

— Привет, мой зайчик! — раздалось у него над самым ухом.

Это была Юля, светлая, беззаботная, пахнущая кофе и дорогой косметикой, будто жительница другого мира. Нездешнего. Как за маленькой дверцей в сказке про Алису.

— Извини, я немного опоздала. Ужасно трудно было вырваться. Но теперь я свободна и готова слушать тебя, хоть до второго пришествия. Хотя это не в моем стиле, — засмеялась она. — Обычно слушают меня. Вот такая я эгоистка. О, ты заказал мои любимые пирожные!

«Да, я их заказал, — подумал он с издевательской иронией. — И скоро их уничтожат».

— Какой же ты душка!

Она сняла шубку, повесила ее на спинку стула и со здоровым аппетитом откусила сразу половину пирожного. После чего изящно надула губки и стерла платочком крем. Некоторое время Юля с упоением жевала, потом спросила:

— Ну, касатик мой, что случилось?

— Ничего, — пожал он плечами.

— О господи, что за жуткая манера бесстыдно лгать женщине прямо в глаза в наивной надежде, что она настолько глупа, что не распознает ложь!

— Ты хоть поняла, что сейчас сказала? — невольно усмехнулся Вадик.

— Да, да, дурочку из меня делаешь, — покачала она головой. — Очень красиво с твоей стороны.

— Извини.

— Не извиню. Давай колись. Ты Юлечке не звонил целых несколько недель. Юлечка уже думала, что она свободна, как осенний листок. Юлечка начала приходить в себя после коварного Вадика, и тут является Вадик с видом, какой бывает у Гамлета, встретившего призрак своего отца.

— Юля, у меня проблемы, — проговорил он глухо.

— Я это так и поняла, — кивнула она удовлетворенно и откусила еще кусочек пирожного. — Конечно, я могла бы подумать, что если бы у тебя не было проблем, то не позвонил бы Юле, но я не хочу так думать. Да, не хочу. Вот такая я ветреная особа.

Он взял ее нежную, холеную руку в свою и прижал к щеке.

— Юля, я не знаю, как так получилось… Это какая-то жуть. Дело в том, что я… Я оказался должен кучу денег.

— Кучу денег. Звучит довольно двусмысленно. И сколько же ты должен?

— Тридцать тысяч.

Юля взорвалась хохотом, потом закрыла ротик рукой и продолжала хохотать уже тише.

— Да, это действительно куча, — произнесла она, отсмеявшись. — Вадик, какой же ты смешной! Мне кажется, что я тебя еще больше обожаю. Тридцать тысяч…

Юля открыла сумочку.

— Долларов, Юля, долларов.

Она застыла с раскрытой сумочкой в руках и обратила на него взор донельзя распахнутых зеленых глаз.

Вадим утвердительно кивнул головой.

— Ты меня разыгрываешь, да? — спросила она.

— Я должен принести деньги через три дня.

— Нет, ты шутишь! Тридцать тысяч долларов? Господи, когда же ты успел их одолжить?

— Я их проиграл. Так получилось… понимаешь? Я играл в карты, думал, что выиграю. Мне не хотелось быть нищим… Вечно нищим. Я не хочу, чтобы за меня все время платили.

Она в прострации смотрела в окно.

— Юля! — позвал он.

— А? Что? Вадик, ты сумасшедший. Зачем? Боже мой, мне было совершенно все равно, сколько денег у тебя в кармане…

— Зато мне не все равно! — воскликнул он.

Она с недоумением взглянула на него, потом тихо спросила:

— И что теперь будет?

— Я не знаю. Просто не знаю. У меня ничего нет…

— Да, да, конечно… — проговорила она, подхватила полушубок, сумочку и в какой-то рассеянности встала из-за столика.

Он расплатился и вышел вслед за ней на улицу.

— Юля!

— Вадик, у меня нет таких денег, — сказала она, открывая свой темно-вишневый «пежо», и на мгновение задумалась. — Быть может, у папы…

Неожиданно волна злости накатила на него. Никогда он не чувствовал себя так униженно и так мерзко. Он стоит тут и почти выклянчивает деньги у этой разряженной куклы.

— Ничего мне от тебя не надо, понятно! Садись в свою сраную машину и катись к папочке! Все вы, блин, одинаковые! Катись, я сказал! — рявкнул он ей в лицо.

Несколько байкеров, стоявших у своих мотоциклов, обернулись.

— Чего вы зырите? Ну, чего? Крутые, да? — выкрикнул он в их сторону.

Те угрожающе приосанились.

— Вадик, не надо… Зачем ты так? — слабо позвала Юля.

— Пошли вы все в задницу!

— Чувачок, ты что, нарываешься? — к нему подошел один из байкеров. — Нехорошо…

Одним коротким ударом он заставил Вадика согнуться, а вторым опрокинул на грязный асфальт.

— Забери его, сестрица, а то этому бузотеру будет очень-очень плохо, — обратился он к испуганной Юле.

Та немедленно подбежала к Вадику, помогла ему подняться и проводила к своей машине.

— Господи боже, они же могли тебя убить! — воскликнула она, выехав на дорогу.

— Какая разница, сейчас или потом, — пожал он плечами, разглядывая в зеркальце разбитую губу.

— Возьми… скорей возьми в бардачке салфетки… Да не эти! Это мои прокладки. Да, вот эти…

— Боишься, что забрызгаю кровью твою шикарную машину?

— Не говори ерунды. Тебе надо остановить кровь.

— Зачем ты меня сюда посадила? Я же плебей. Я нищий, а не принц. Хуже того, я покойник. Или тебя потянуло на некрофилию? Не помню, в какой книге прочитал про одну стерву в древности, которая трахалась со смертниками. Наверное, они ее возбуждали.

— Этой стервой была Клеопатра. А ты — сукин сын.

— А кто я еще? Кто?! — выкрикнул он, брызнув на нее кровью.

— Прекрати, я веду машину! — резко сказала она, в один миг превращаясь из хохотушки в решительную и уверенную в себе женщину, которая знает свою силу и знает, как ею пользоваться. — Ты придурок! Господи, я не думала, что ты можешь быть таким…

— Каким?

— Глупым и… отвратительным.

— Напротив, ты знала это с самого начала. И тебе нужен был такой, как я, чтобы чувствовать себя «самостоятельной». Таким, как ты, надо превосходство. Такие, как ты, не выходят замуж. Они женят на себе. Или просто используют.

— Ну что ты несешь? Я тебя использовала? Каким образом?

— Таким, — усмехнулся он. — Надеюсь, ты осталась довольна той штукой, что у меня между ног?

Она резко свернула на обочину.

— Пошел вон.

— Может быть, хочешь еще? — продолжал издеваться он. — Пользуйся, пока можно. Через три дня…

— Пошел вон, я сказала!

Он неожиданно привлек ее к себе и крепко поцеловал. Потом вышел из салона и зашагал вдоль трассы.

Юля яростно вытерла губы салфеткой. Потом уткнулась в рулевое колесо и горько, навзрыд заплакала, размазывая хваленую стойкую косметику.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Светлана Владимировна не могла уснуть. Она включила во всей квартире свет и просидела у телевизора, совершенно не видя, что происходило на экране, до глубокого вечера. Потом выключила телевизор и взялась за какую-то книгу, не вникая в ее смысл.

Иногда ей казалось, что сын вот-вот придет, и тогда она бросалась на кухню, разогревала ужин, накрывала на стол, припоминая, не забыла ли чего. Потом садилась на табурет и ждала, не замечая скатывавшихся по щекам слез.

Время шло, чайник закипал и выпускал из носика тугой белый пар. Опомнившись, она выключала его, подходила к окну и долго вглядывалась в темноту.

Светлана Владимировна старалась не думать о плохом. Очень старалась. Но слова Олега тяжелыми булыжниками лежали у нее на душе. И эта ноша была так тяжела, что, казалось, еще немного — и придавит ее окончательно, лишит дыхания и чувств…

Наконец, когда все звуки в доме замерли, а гул машин далеко внизу стал редким и почти неслышным, входная дверь открылась, и в квартиру тихо вошел Вадим.

— Вадик! — позвала она из своей комнаты, спешно поднимаясь с дивана. — Ты хочешь кушать? Я только что разогревала ужин…

— Нет, мам, не хочу.

— Сынок, подожди! Боже мой, у тебя же губа разбита! Ты с кем-то подрался? Это те люди, которые звонят?

— Нет, я просто не заметил фонарный столб.

— Вадим, оставь эту неуместную иронию. Я хочу с тобой поговорить.

— Мама, давай потом. Я хочу спать.

— И все-таки мы должны поговорить. Что с тобой происходит? Только не надо говорить, что ничего особенного. Я же вижу: ты сам не свой в последние дни. И ты ничего не говоришь мне. Так нельзя, сынок. Сегодня тебе звонили несколько раз. Тот же мужчина… Я думала, сойду с ума, пытаясь догадаться, что ему от тебя было надо.

— Мама, это мои проблемы, — ответил Вадим жестко, — и я их решу сам. Поняла?

Он сделал попытку пройти в свою комнату, но Светлана Владимировна преградила ему дорогу.

— Я была у Олега. Он сказал мне, что ты должен деньги…

— Вот трепло! — зло процедил Вадим.

— Сынок, ничего страшного. Я могу занять, и мы отдадим этим людям их деньги.

— Ничего страшного?! — завопил он, схватившись за волосы и, словно зверь в клетке, бегая по маленькой прихожей. — Ты можешь занять? Сколько? 10, 20 долларов?

— Вадик… — ошеломленно прошептала она.

— Ну что Вадик?! Что?! Я должен 30 тысяч, мама! Долларов! Долларов! Ты понимаешь это?

— Господи…

Ее поразила не столько сумма, сколько поведение сына. Она раньше никогда его таким не видела. В какой-то момент ей показалось, что перед ней снова ее муж: те же сверкающие злобным бешенством глаза, те же бледные губы, брызгающие слюной, та же порывистость движений. Именно сейчас он удивительно походил на своего отца. Это испугало ее. Но тут Вадим сжался в уголке, обхватил голову руками и заплакал. Он снова стал маленьким беспомощным мальчиком, который нуждался в ней, в ее заботе и ласке.

Светлана Владимировна опустилась на колени рядом с ним и прижала его к себе, поглаживая по волосам.

— Ничего, ничего, сынок, мы что-нибудь придумаем. Обязательно что-нибудь придумаем. Не волнуйся, мой хороший. Мы пойдем в милицию и все им расскажем…

— Какая милиция?! — вновь закричал он, вырвавшись из ее объятий. — Какая может быть милиция? Ты что, совсем ненормальная? Они прибьют меня сразу, как только я выйду из ментовки!

— Вадим, не смей на меня кричать! — надрывно, со слезами в голосе воскликнула Светлана Владимировна. — Господи, да что же это такое… Я же хочу как лучше!

Он молча скрылся в своей комнате, с силой захлопнув дверь.

— Не смей ходить в милицию! Слышишь?! Не смей!

Она тяжело прислонилась к стене и дала волю слезам. Никогда за последние годы ей не было так страшно и так одиноко. Сын отталкивал ее от себя. И говорил так, словно она была виновата в чем-то. Но несмотря на это, она нужна ему. Возможно, он сам этого не понимал.

Сейчас Светлана Владимировна не задумывалась о том, каким образом сын ухитрился задолжать такую астрономическую сумму и куда потратить, однако он нуждался в ее помощи.

Она вытерла слезы, приняв решение, ни минуты не жалея о том, что ей предстояло сделать.

* * *

Утром она действительно не пошла в милицию. Как всегда, поднявшись в полшестого, она отправилась на завод и взяла отпуск за свой счет.

После этого она позвонила Юле.

— Я хочу поговорить с тобой, Юлечка.

— Конечно, Светлана Владимировна. Вы хотите, чтобы я приехала к вам?

— Нет-нет, я сама хочу приехать. Я по делу.

— По делу? Какому делу?

— Это не телефонный разговор. Так я могу приехать.

— Вы знаете, как найти наш офис? Это в центре города.

Юля продиктовала адрес.

Светлана Владимировна поблагодарила ее и повесила трубку. Отойдя от таксофона, она почувствовала, как кружится голова, а ноги становятся ватными. Ей пришлось прислониться стене, чтобы хоть немного перетерпеть головокружение. Внутри нее все дрожало болезненной дрожью, словно холодный ветер смог пробраться под пальто и остудить сердце, повеять холодком на душу.

«Боже милостивый, только не сейчас. Дай мне еще немного времени…» — подумала она с мольбой, сдерживая бессильные слезы.

Через минуту стало легче. Только слабость осталась, как будто негодный зимний ветер забрал с собой большую часть сил.

Она поправила платок и осторожно спустилась в метро.

* * *

Офис агентства по продаже недвижимости, где работала Юля, Светлана Владимировна нашла быстро. Охранник в строгом костюме провел ее в небольшую уютную комнату с мягкими креслами. Здесь же за столом сидела представительная дама, чертам и манерам которой могли позавидовать представительницы любых царствующих семейств. Дама вальяжно разговаривала по телефону, томно закатывая глаза и растягивая окончания слов.

— Ты уверен, что это была я? Нет, я спрашиваю, ты точно уверен? Так вот, я была дома, а не там, где, по твоим словам, ты меня видел… Да, да. Ой, только вот не надо этого, ладно? Я уже сказала… А почему же ты не подошел ко мне? Что? Я была не одна? А с кем же я была? С кем, с кем? Слушай, я от тебя уже устала… Да. Я же сказала, что была дома… Подожди…

Дама прижала микрофон трубки рукой и обратилась к Светлане Владимировне:

— Женщина, я могу вам чем-то помочь?

— Я к Юле, — робко ответила она.

— А, тогда подождите, у нее клиенты, — мимолетно улыбнулась дама и продолжила прерванный разговор: — Короче, я не собираюсь оправдываться…

В это время охранник проводил в комнату еще одного посетителя. Это был мужчина лет сорока, коренастый, с удивительно добродушной внешностью. Он тоже был подвержен печальной участи всех мужчин терять после тридцати большинство волос на голове, но этот недостаток скрашивался короткой военной прической. Он был в джинсах и теплой куртке. Через плечо висела простая сумка.

В какой-то момент Светлане Владимировне показалось, что она уже где-то видела его. Даже не где-то когда-то. Это лицо…

— Добрый день, — сказал незнакомец, остановившись возле стола.

Дама, слушая телефонного собеседника, взглянула на него так, как продавцы советских магазинов смотрели на своих покупателей: равнодушно, презрительно, с томной усталостью в глазах.

— Добрый день, — повторил мужчина.

И вдруг Светлана Владимировна вспомнила, когда видела это лицо. Сразу как-то радостно и задорно стало на душе. Она стала с интересом наблюдать, что будет дальше.

Дама проговорила в трубку:

— Толик, я перезвоню попозже. — Потом обратила свой взор на посетителя, констатировав: — Это опять вы.

— Да, это опять я, как и две недели назад, — широко улыбнувшись, ответил он.

— Я вас узнала, — с холодной ехидностью ответила она.

— И меня интересует только один, вернее, два вопроса. Вам понравились мои картины?

— В принципе, это то, что нам было надо, — неохотно согласилась дама. — Они вполне соответствуют интерьеру офиса.

— Тогда второй вопрос: мне бы хотелось получить за мои работы и…

— Ваша цена?

— По рыночным ценам самая большая картина, — указал он на противоположную стену, где Светлана Владимировна разглядела удивительную по яркости и насыщенности цветом работу (теперь она не сомневалась в своей догадке), — стоит 150. Три остальные по 100.

«Боже мой, Жека, неужели это ты? — с улыбкой наблюдала за ним Светлана Владимировна. — Вспомнишь меня или нет?»

Реакция дамы была более чем сдержанной. Она лениво закурила, порыскала в каких-то бумагах на столе, после чего холодно произнесла.

— Знаете, это слишком дорого. Мы рассчитывали на сумму в пределах ста долларов.

— Позвольте, вы хоть представляете себе, какая это работа, сколько труда я в нее вложил? — нервно усмехнулся посетитель. — Да это окупит разве что краски.

Дама закатила глаза с таким видом, словно к ней приставал попрошайка на улице.

Мужчина же, как видела Светлана Владимировна, вовсе не привык быть в роли просителя. Эта роль явно жала и давила его, будто ботинки на два размера меньше. Он разрывался между желанием уйти и получить заработанное.

— Я вас прекрасно понимаю, — строгим речитативом произнесла дама, — но и у нас есть определенные запланированные расходы, которые я не в силах менять по своему усмотрению…

В это время из кабинета вышли несколько мужчин и следом за ними Юля. Она увидела Светлану Владимировну и, улыбнувшись, пригласила зайти.

— Юлечка… — тихо сказала Светлана Владимировна и что-то зашептала ей на ухо.

Юля взглянула на посетителя, несколько раз кивнула и сказала:

— Ничего, мы это сейчас уладим. — После чего обратилась к даме: — Виктория Павловна, будьте так добры, расплатитесь с Евгением…

— Ивановичем, — подсказал незнакомец.

— Да, с Евгением Ивановичем из нашего фонда на непредвиденные расходы. У нас здесь, кажется, не контора Гобсека.

— Юлия Викторовна, но ваш отец…

— Я сама решу с отцом эту проблему, хорошо? — ласково улыбнулась Юля.

Но эта улыбка заставила даму густо покраснеть. Она порывисто открывала маленький сейф у себя под боком, когда Светлана Владимировна входила в кабинет Юли.

И еще Светлана Владимировна с удовлетворением почувствовала на себе пристальный взгляд посетителя.

— И прошу нас со Светланой Владимировной не беспокоить. Мы будем сплетничать, — с радостной доверительностью сообщила Юля, закрыв дверь. — Виктория Павловна дрожит над кассой фирмы, как над своим собственным кошельком, — пояснила со смехом Юля. — Вам кофе или чай, Светлана Владимировна?

— Нет, нет. Если можно, я бы выпила простой воды.

Юля заметно нервничала, и это сразу бросалось в глаза. В ее движениях появилась неловкость и суетливость одновременно, словно она чувствовала свою вину за что-то.

Пока она наливала минералку в стакан, они обе молчали, что тоже было странно. Обычно Юля всегда находила тему для непринужденной беседы.

— Спасибо, — поблагодарила Светлана Владимировна, взяв протянутый стакан. — Юлечка, я знаю, что ты с Вадимом… хорошие друзья. Поверь, меня это только радовало. Ты прекрасная девочка, а я своему сыну хочу только хорошего. Так всегда было. Поэтому ты поймешь меня… Дело в том… дело в том, что Вадик… у Вадика неприятности.

— Я знаю, — покраснев, сказала Юля.

— Знаешь?

— Да. Он рассказал мне сам.

— Тогда тем более ты все сразу поймешь. Он должен деньги каким-то людям. Они требуют их отдать. — Светлана Владимировна глубоко вздохнула и продолжила, будто окуналась в холодную воду: — Я хочу продать квартиру. Как быстро это можно сделать?

— Продать квартиру? — изумилась Юля. — У вас есть… еще одна квартира, где вы могли бы жить?

— Да… То есть нет. Но это не проблема, — преувеличенно бодро сказала она. — От завода мне могут дать комнату в общежитии. Как-нибудь выкрутимся…

— Я… я не знаю, что вам сказать, — ошеломленно произнесла Юля.

— Ведь это моя квартира, и я могу делать с ней все, что захочу.

— Да, но…

— Юля, я прошу тебя мне помочь. Я могу обратиться только к тебе. Сейчас столько пишут про то, как обманывают с квартирами…

— Светлана Владимировна, во-первых, на это надо время. Во-вторых, за вашу квартиру мы вряд ли сможем получить такую сумму, которая вам нужна.

— Я у кого-нибудь займу. У меня есть знакомые… — Светлана Владимировна достала из сумки платок и быстро смахнула набежавшие слезы. — Правда-правда, они могут помочь…

«А что будет потом?» — казалось, этот вопрос повис в воздухе. И это был один из тех вопросов, на которые не хотелось отвечать.

— Может, есть какой-то другой выход? — осторожно спросила Юля.

— Нет. Я уже все решила. Сейчас это важнее всего. Ты поможешь мне, Юля? — Это была не просьба, это была мольба, крик, надрывная боль, которую невозможно было не почувствовать.

Юля смотрела на эту женщину так, словно впервые ее увидела. Если бы она могла, то решилась бы на такой же поступок… ради Вадима. Более того, Юля чувствовала, что не может оставаться в стороне, как бы ни взывал к ней разум. В какой-то момент ей казалось, что она его ненавидит из-за его обидных слов, но его последний поцелуй, словно крик гладиаторов: «Ave caesar imperator! Morituri te salutant!»[2] тревожил душу, не давал покоя, отзывался горечью жалости. Именно той Жалости, которая бывает иногда равна любви.

Однако она не знала, чем помочь конкретно. Разве что действительно продать квартиру…

«И выставить ее на улицу, — тут же мелькнула мысль. — Черт бы тебя побрал, Вадик! Тебя и твои пустые амбиции!»

А может, стоило бы обратиться к отцу? Но тридцать тысяч… Он тут же заговорит о гарантиях, о сроках.

Юля была разумной девушкой. Она знала отца и не питала по поводу его ответа никаких иллюзий. Однако что-то придумать было надо…

— Светлана Владимировна, я сделаю все, что будет в моих силах, но повторяю, продажа квартиры — дело не двух-трех дней, — сказала Юля.

— Я верю тебе, — кивнула со слабой улыбкой Светлана Владимировна и вышла.

Она несколько последних минут боролась с ужасающим головокружением и стеснением в груди. Странная тупая боль отдавала в ключицу и мешала вздохнуть в полную силу.

Выйдя на улицу, ей показалось, что стало немного легче, но тут в глазах появились маленькие разноцветные точки. Такие она видела, когда в детстве сильно нажимала пальцами на глазные яблоки. Тогда точно так же темнело все вокруг, и появлялись эти красивенькие маленькие точки. Но они исчезали через несколько секунд, тогда как эти точки продолжали неистовствовать, заполняя собой все ее сознание…

— Ой, женщине плохо! — воскликнул кто-то совсем рядом.

— Да пьяная она, небось…

— Нет, точно плохо.

— Помогите человеку! Вызовите «скорую»! Света, ты принимаешь какие-то лекарства? — сквозь шум в ушах услышала она мужской голос и почувствовала крепкие руки. — Света, Светочка, держись…

Лекарства… лекарства…

«Как глупо…» — подумала она, теряя сознание.

* * *

— Не смей бросать трубку, парень, — услышал Вадим, как только ответил по телефону.

— У меня еще есть время! — почти прокричал он.

— Есть, есть, — согласился его собеседник. — Но не думаю, что ты используешь его для того, чтобы собрать деньги.

— У меня есть время, — тупо повторил Вадим.

— И что с того?

— Еще два дня!

— Парень, у тебя нет никаких шансов отдать долг. Абсолютно никаких. Но долг отдавать надо, так? Карточный долг — прежде всего. Это святое. А если не можешь… Что ж, я расскажу тебе, что произойдет в этом случае. Ты попадешь в руки ребят, которые обожают мучить людей. Они поймают тебя, отвезут в какое-нибудь глухое местечко, где уже все будет приготовлено: костерок там, разные ножички, щипчики, шипы, крючки и так далее. Не буду перечислять тебе весь их арсенал. Они испытывают невероятное наслаждение от того, как человек страдает. Ты не издашь ни малейшего звука, потому что рот они тебе заклеют липкой лентой. Возможно, тебе повезет, и ты станешь главным героем нелегального фильма для садистов и прочих извращенцев. Конечно, кассета с твоими мучениями вряд ли соберет такую сумму, чтобы покрыть твой долг, но все же людям, которым ты должен, это будет хоть каким-то утешением.

Вадим в ужасе метался по квартире. Он и желал бы бросить трубку, даже разбить телефон, но собеседник цепко держал его внимание, словно удав гипнотизировал кролика, порабощая и подчиняя себе ужасающей картиной того, что может случиться.

— Но, честно говоря, мне тебя жалко, — продолжал собеседник с тяжким вздохом. В его голосе звучали интонации телеисторика Радзинского. — Правда, жалко. Но так уж сложилась судьба. Однако ты еще можешь выбрать. Потом будет поздно.

— Выбрать что? — дрожащим голосом поинтересовался Вадим, уже догадываясь, что имел в виду собеседник.

— Смерть. Только от тебя зависит, как ты умрешь. Легко или перед смертью испытав такие страдания, о которых не знают даже грешники в аду…

Вадим отбросил трубку, как ядовитую гадину. Потом схватил телефон и со всего размаху швырнул его на пол.

Страх проник в каждую клеточку его тела, в каждый уголок души. Страх давил его, сочился из него липкой гадостью, от которой не было никакой возможности очиститься.

Вадим побежал в ванную и сунул голову под ледяную струю воды.

Постепенно он успокаивался.

Легкая смерть…

Легкая смерть…

Легкая смерть…

Только спустя минуту он понял, что сам шепчет эти слова, как заклинание, как спасительную мантру.

Легкая смерть…

Взгляд его упал на бритву со сменным лезвием, лежавшую на полочке перед зеркалом.

Легкая смерть…

Был ли у него выбор? Никакого. Была ли у него надежда? Ни малейшего проблеска.

Продолжая смотреть на бритву, он включил горячую воду и начал раздеваться…

* * *

Светлана Владимировна вырвалась из мрака, как будто выскочила на поверхность с большой глубины.

Первое, что она увидела, — это лицо какого-то мужчины. Он держал ее за руку и с нежностью смотрел ей в глаза. Так на нее смотрел только отец.

Лицо мужчины показалось ей знакомым, но она не могла понять, где его уже видела.

— Тань, она пришла в себя, — услышала Светлана Владимировна женский голос. — На диабетическую кому не похоже. Наверное, пароксизмальная тахикардия или групповая экстрасистолия.

— Вколи ноль пять атропина… Включи воздух. ЭКГ готова?

— Сейчас…

— Мужчина, что она принимала?

— Я не знаю.

— А вы ей кто?

— Просто знакомый.

«Значит, я должна его знать», — подумала Светлана Владимировна, легонько сжимая его руку.

— Все будет хорошо, Светочка. Тебе помогут…

— Спасибо, — прошептала она сухими губами, ощущая мягкое покачивание машины. Сейчас ей было хорошо и спокойно. Тихо и спокойно…

* * *

Юля приехала в свою квартиру и устало захлопнула дверь. Она только что вернулась из больницы скорой помощи, куда отвезли мать Вадима после того, как она упала в обморок буквально на крыльце их офиса. Слава богу, что рядом оказался этот Евгений Иванович, который не растерялся и даже вызвался сопровождать Светлану Владимировну до больницы.

До самого Вадима Юля так и не смогла дозвониться. Телефон у них дома не отвечал. Видимо, Вадим снова бродил по городу.

Юля подошла к холодильнику и налила себе полный стакан апельсинового сока. После чего в задумчивости присела на широкий диван.

Несмотря на свою кажущуюся легкомысленность, она привыкла быстро искать решение возникающих проблем. Любых проблем. Этому ее с самого детства учил отец, бывший военный, сфера интересов которого резко поменялась после развала Союза. Отец больше не желал служить государству, которое плевало на него самого и на нужды его семьи. Нищенское денежное довольствие, ненормированный рабочий день, бесконечные дежурные наряды и хамство начальников положило конец его терпению. Он открыл собственное дело. Хотя не обошлось без шишек и проколов в первое время, но он выкарабкался.

Конечно, у них были деньги, но Юля отлично понимала, что отец не даст ни рубля человеку, проигравшему в карты. Сам он никогда не играл ни в лотереи, ни в казино, предпочитая работу, а не праздное времяпрепровождение, свойственное многим нуворишам, сколотившим свои состояния темным и извилистым путем.

Но она должна была что-то предпринять.

А для начала следовало бы узнать подробности того, что произошло с Вадимом. Сам Вадим не удосужился посвятить ее в детали.

Через минуту Юля достала из своей рабочей сумки электронную записную книжку и ввела поиск слова «Олег Климов». На маленьком экране почти сразу появилось это имя и номер телефона.

Еще через минуту она уже говорила с Олегом, который, судя по звукам, раздававшимся из телефонной трубки, отлично проводил время в ночном клубе.

— Олежка, привет. Это Юля. Как у тебя дела?

— Клево! — гаркнул он.

— Слушай, ты не знаешь, где Вадим?

— Понятия не имею! — слышалось восторженное. — И, честно говоря, знать не хочу!

— Светлана Владимировна в больнице, а я никак не могу найти его.

— Тетя Света? — он переспросил это таким тоном, что Юля сразу представила, как он перестал танцевать и прикрыл ухо ладонью, чтобы лучше слышать. — Что с ней?

— Не знаю, что-то с сердцем. Слушай, ты не мог бы подъехать ко мне?

— Прямо сейчас?

— Да, желательно. Мне надо обсудить с тобой кое-что.

Какое-то время в трубке слышался только грохот музыки, потом он ответил:

— Хорошо, еду. Только куда?

Юля назвала адрес и пояснила, где находится дом.

— Да, знаю, — выслушав Юлю, сказал Олег.

Юля познакомилась с Олегом еще до Вадима. Этот бойкий молодой человек, тогда еще старшеклассник, не по возрасту самонадеянный, имел наглость пригласить ее в ресторан с соответствующими намеками на «продолжение знакомства». Вежливый и настойчивый отказ Юли его нисколько не смутил. Юный наглец продолжал свои поползновения до тех пор, пока она не излила свои симпатии к появившемуся Вадиму. Вначале Вадим и Юля были связаны этим обоюдным желанием утереть нос «малолетке», а потом случилось то, что случилось. Юле оказался по душе немногословный Вадик. Они прекрасно проводили время в ее квартире. А потом… Потом Вадим стал отдаляться. Глупый дурачок, он зациклился на мысли о деньгах, словно в мире, кроме них, больше ничего хорошего не существовало.

Но она поняла это только сейчас и теперь жалела, что они так мало говорили на эту тему. Впрочем, ей самой было неловко заводить разговор о деньгах, об их весьма различном финансовом положении. Из-за этой неловкости она придумала себе имидж «самостоятельной девушки».

Вскоре в дверь позвонили. Взглянув на экран домофона и убедившись, что это Олег, она открыла.

— Проходи, располагайся, — сказала она просто. — Ты что-нибудь будешь? Чай, кофе?

— Пивка я бы выпил.

— Пивка у меня нет, — покачала она головой, — но, думаю, чашка чая тебе не повредит. У меня в холодильнике еще кусочек торта есть.

— Ладно, — милостиво согласился Олег, раскинув руки на диване и осмотревшись. — А ты неплохо устроилась.

— Ты так считаешь? — усмехнулась она, заходя за кухонную стойку и включая электрочайник.

— Очень удобно, рационально и уютно. Честно говоря, я себе так и представлял твое жилище. А спальня за этой дверью?

— Так я тебе и сказала.

— Что, гостю уже и спросить нельзя?

— Для гостя ты ведешь себя несколько нагловато. Тем более, что я знаю, какие гнусные мыслишки постоянно крутятся в твоей юной голове, — ответила она.

— Эти мыслишки крутятся в голове у большинства населения планеты, так что по этой части я не являюсь белой вороной.

— Не сочти за труд оставить пока свою мужскую эгоцентричность, — попросила Юля, ставя перед ним тарелочку с тортом, — и попробовать помочь мне немного.

— А почему я, собственно, по-твоему, сюда примчался, бросив двух классных девчонок в самый разгар веселья?

— Ладно, ценю твою жертву, — кивнула она. — Насколько я поняла, ты не слишком переживаешь из-за того, что Вадим попал в плохую историю?

— Он сам виноват, — беззаботно откликнулся Олег, поглощая торт, не дожидаясь чая. — И этот дурак еще попросил у меня тридцать тысяч. Вообще тронулся! Где я ему такие деньги возьму? Ну пару сотен — куда ни шло. У меня же предки не «Клондайком» заведуют в конце концов. А вот Свету жалко. Она же меня практически вместе с Вадимом и воспитала. Тамарка с отцом в Турции да на рынках целыми месяцами пропадала, а я у нее уроки зубрил, — Олег даже забыл про торт. По всей видимости, происшествие со Светланой Владимировной его действительно огорчило.

— Мы должны помочь ей и Вадиму, — сказала Юля решительно.

— Как? — изумился Олег.

— Для начала расскажи мне все, что тебе говорил по этому поводу Вадим. Каким образом он оказался должен такие деньги, и что это за люди?

Пока он рассказывал, она заваривала чай. Мысли ее работали четко, как шахматная компьютерная программа. Она просчитывала любой возможный вариант, который следовало использовать с максимальной пользой.

В кассе фирмы наберется до пяти тысяч баксов, лично у нее лежит без дела две тысячи. Итого — семь. Мало. Но это лучше, чем ничего.

— Нам надо помочь ему, — повторила она. — Сколько у тебя найдется?

— Что? Ты сдурела? Тридцать кусков!

— У меня есть семь. Можно еще машину продать…

— Ты точно сумасшедшая!

— Так сколько?

— Тысяча, — буркнул Олег. — Но ему я и паршивого бакса не дам!

— Он ведь твой друг, — укоризненно заметила Юля. — Или у твоей дружбы есть какие-то строгие границы, за которые ты уже не переступишь?

— Представь себе — да! — зло воскликнул он. — Всему есть границы. Всему ДОЛЖНЫ быть границы? И ты сама это прекрасно знаешь. Вадик с легкостью их переступает и думает, что так и надо. Его всегда поддержат, пожалеют, вызовутся помочь. И теперь, когда он со всего маху ступил в вонючую кучу дерьма, я буду последним, кто бросится к нему с чистым платочком, чтобы отскрести это дерьмо с его ботинок.

— Мне кажется, такое может случиться с каждым…

— Конечно! Тогда по городу носились бы толпы людей, рвя на себе волосы.

— Я не договорила… Я хотела сказать, что такое может случиться с каждым, и именно в этот момент можно узнать, кто чего стоит…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Светлана Владимировна открыла глаза и снова увидела лицо мужчины. Но теперь у нее уже не было сомнений.

Она улыбнулась.

— Жека…

— Да, Светочка, — немедленно отозвался он.

— Это ты…

— Я.

— Вот уж не думала, что встретимся… так…

— Ничего страшного. Всякое бывает, — улыбнулся он в ответ. — Как ты себя чувствуешь?

— Уже лучше, спасибо. Господи… — тихо проговорила она, дотрагиваясь до его щеки, — сколько лет прошло, а я тебя все равно сразу узнала.

— Я тебя тоже.

— Врун ты врун, — покачала она головой. — В сорокалетней женщине не так-то легко узнать семнадцатилетнюю девушку.

— Можешь мне не верить, но это правда. Просто я тебя не сразу заметил, а потом, когда ты вышла на улицу, я хотел подойти к тебе, но ты… — он осекся, заметив что-то неуловимо горестное, промелькнувшее на ее лице.

— У тебя что-то… случилось? Тебе снова плохо? — озабоченно взял ее за руку Евгений Иванович.

— Женечка, выполни одну мою просьбу.

— Да, конечно, говори. Я все сделаю.

— Съезди к моему сыну. Найди его. Я волнуюсь за него.

— У тебя есть сын?

— Да. Сейчас ничего не спрашивай, просто найди его. У меня нехорошие предчувствия. Адрес я тебе скажу…

— Не беспокойся. Я его найду. А теперь поспи немного.

— Хорошо, кивнула она. — Хорошо…

Именно так она неожиданно себя и почувствовала — хорошо, спокойно и уверенно.

* * *

Ранним утром кто-то позвонил в дверь. Вадим подхватился в своей кровати и посмотрел на часы. Было уже около восьми часов.

Заглянув в комнату матери, он с удивлением обнаружил, что она даже не ночевала дома. Впрочем, вполне вероятно, она осталась на ночь в квартире своей подруги Тамарки, как уже часто делала.

Взглянув на свое неумело забинтованное левое запястье, он быстро натянул рубашку и пошел открывать.

На пороге стоял довольно крепкий мужчина. Вадим сразу пожалел, что не посмотрел в глазок, а по привычке открыл сразу.

— Вадим? — спросил с улыбкой мужик.

— Чего надо? — нахмурился Вадим на всякий случай.

— Я могу войти? Есть разговор.

«Где у него оружие? — с ужасом подумал Вадим. — Вероятно, под курткой. Они же никогда без оружия не ходят. Если откажу, может быть еще хуже. Черт, но у меня же есть еще один день!»

— Так я могу войти? — повторил незнакомец.

Мужик по-хозяйски прошел на кухню и сел на табурет.

— Садись, — кивнул он Вадиму на противоположный табурет.

— Я постою.

— Как знаешь. Ты в курсе, что твоя мать в больнице?

Вадим минуту ошеломленно молчал, а потом ринулся к мужику и прижал его к газовой плите.

— Вы, уроды, что вы с ней сделали?! Говори! При чем тут она, ублюдки? При чем, я спрашиваю?! Козлы, я вас всех перемочу, если с ней что-то случится! — орал он в лицо незнакомцу.

Тот молча, без заметного усилия освободился и легонько оттолкнул Вадима от себя.

Вадим вылетел к коридор и упал на спину. По пути он ударился запястьем о косяк двери и взвыл, прижав руку к груди. Сквозь рукав рубашки проступила кровь.

Незнакомец немедленно осмотрел его руку, покачал головой и быстро спросил:

— Где йод, вата и бинт?

— Иди ты знаешь куда… Козел! — гаркнул Вадим.

— Дурак, — просто ответил незнакомец и сам пошел в комнату, откуда сразу послышался звук открываемых шкафчиков.

Вскоре он появился с бутылочкой йода и запечатанным брикетиком бинта, силой заставил Вадима снова перейти на кухню, после чего сорвал с его запястья неуклюжую повязку.

— Ты, брат, где это так интересно поранился? — спросил незнакомец.

— Не твоего ума дело, — огрызнулся Вадим, морщась от боли.

— Не моего, говоришь? Может, и не моего. Только вот самые продвинутые режут запястье не поперек, а вдоль. В твоем случае лучше было бы чикнуть себя по горлышку, и дело с концом. Такому дураку, как ты, лучше не мучиться и не мучить тех, кто рядом с тобой. На второй руке тоже такая же картина?

— Нет, — ответил Вадим, который уже отказывался понять, что это за странный посетитель. Он не был похож на одного из бойцов криминального мира. «А откуда тебе знать, похож он или не похож?» — возникла в голове тревожная мысль.

— Ясно, — кивнул незнакомец, аккуратно перевязывая ему запястье. — Полагаю, остановила тебя вовсе не мысль о матери, а обычный страх. Ты заглянул в глаза пропасти и испугался. Если боишься, значит, мозги у тебя еще сохранились. Возможно, ты еще не потерянный для общества человек.

— Что вы говорили о матери? — спросил Вадим, невольно переходя на «вы». — И кто вы такой?

— Меня зовут Женя. Твоя мать дала мне телефон и адрес. Я звонил тебе еще вчера вечером, но телефон… — он оглянулся на остатки разбитого телефонного аппарата и усмехнулся, — телефон, как видно, сильно пострадал во время белой горячки.

— Что с матерью?

— Она потеряла на улице сознание. Теперь Света в больнице. Врачи говорят, что с ней все будет в порядке. Только ей нужен покой. Но мне кажется, что это мало осуществимо, если судить по выходкам ее сына. Я даже предполагаю, что ее нынешнее состояние вовсе не случайно. Я бы даже сказал, оно закономерно.

— Кто вы вообще такой, а? — зло прищурился Вадим. — Что вам надо?

— Я знакомый твоей матери.

— Среди знакомых моей матери нет таких…

— А ты хорошо знаешь всех знакомых матери? Позволь в этом усомниться. О своей матери ты ничего не знаешь и не думаешь. Иначе ты был бы рядом с ней, когда она упала на тротуар, и сидел бы у ее постели, а не играл в самоубийцу, рассчитывая на то, что тебя пожалеют.

— Чего тебе надо, а, мужик? Что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты подумал о своей дальнейшей жизни… мальчик, — последнее слово Женя произнес отдельно, и это Вадим воспринял как оскорбление.

Незнакомец не ожидал резкого удара в живот, но успел сгруппироваться. Согнувшись, он выдохнул несколько раз, потом, покачав головой, произнес:

— Бить раненых не в моих правилах. Но я могу пренебречь правилами, если ты позволишь себе еще нечто подобное. Думаю, с любезностями мы покончили. А теперь хочу передать, что твоя мать ждет тебя.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Светлана Владимировна увидела, как кто-то решительно вошел в палату. Краем глаза она заметила высокого молодого мужчину в темном костюме, поверх которого был накинут белый, только что отглаженный халат.

Он окинул палату внимательным взглядом, подошел к спавшей старушке, потом к еще одной женщине, которая читала книгу.

Мужчина наклонился к ней и что-то прошептал.

— Чего? — возвысила голос женщина.

Мужчина передал ей что-то и кивнул на Светлану Владимировну.

— Так бы сразу и сказал. Не надо мне твоих денег, — зло отозвалась она, бросая книгу на тумбочку и выходя из палаты.

Мужчина подошел к двери и заглянул в коридор. Спустя некоторое время в палату вошел еще один человек. Он тоже был в накинутом халате. Лет сорока — пятидесяти, с небольшой аккуратной бородкой на полном лице.

Этот человек кивнул молодому и медленно приблизился к постели Светланы Владимировны. Молодой немедленно вышел, но его тень была видна на матовом стекле.

— Ну, здравствуй, Света, — просто сказал он, присаживаясь на стул и складывая руки на груди.

Возможно, именно по этому жесту она и узнала его. И еще по голосу.

В тот же миг все забытое, тщательно скрываемое, запертое в глубине души всколыхнулось в ней, подступило к горлу, застлало слезами досады глаза.

— Вижу, узнала, — усмехнулся в усы мужчина.

— Саша? — робко отозвалась она.

— Что, я так изменился?

Да, он изменился. Стал полнее, холенее. Она увидела на его пальце дорогую печатку с ярким камешком, заметила костюм из очень дорогой ткани. Но это был все тот же Саша. Все тот же злой, холодный блеск в глазах, все те же покровительственные интонации в голосе, все тот же снисходительный поворот головы, те же скрещенные на груди руки. Бывший муж хоть и постарел на двадцать лет, но черточки двадцатилетнего заводского парня остались.

— Как живешь, Света?

— Не жалуюсь, — произнесла она, ощущая нечто похожее на страх или беспокойство самого неясного свойства, какое бывает у животных перед землетрясением.

Бывший муж нес в себе непонятную, неосознаваемую угрозу. Возможно, в этом были виноваты воспоминания. Она и хотела бы все забыть, но проклятая память оставляла в себе исключительно неприятное. И с этим ничего нельзя было поделать.

— Не жалуешься? — пытливо заглянул он ей в глаза. — Что так? Сейчас все жалуются. А у тебя, как я вижу, есть основательный повод для жалоб.

— Возможно, но тебе я не стала бы жаловаться, — ответила она, не в силах подавить в себе ту сопротивляющуюся из всех сил девчонку, какой она была двадцать лет назад.

Мужчина снова усмехнулся.

— А ты все такая же. Как невоспитанная, дикая собака. Ее лупишь, а она все равно норовит укусить.

— Тебе виднее. У тебя, Сашенька, большой опыт по воспитанию диких собак. Но ты все же не прав. Я изменилась. Стала спокойнее. И умнее.

— Спокойнее? Умнее? Качества довольно спорные. Спокойным человек может быть только в гробу. Что касается ума… Сомневаюсь, что ты приобрела хоть чуть более того, что ты имела, когда меня бросила.

— Ты пришел, чтобы оскорблять меня?

— Нет, просто разговор у нас такой странный получается. С перчиком. Все забыть не можешь…

— Плохое трудно забывается, — ответила Светлана Владимировна. — Впрочем, я давно тебя простила. Кто старое помянет, тому глаз вон, правда?

— Ты меня простила, — констатировал он задумчиво. — Весь вопрос в том, простил ли я тебя.

Она напряглась, сжалась в душе, как будто почувствовала запах гари. Горькой свежей гари, доносящейся от невидимого огня.

Саша наклонился к ней и заговорил, понизив голос:

— Успокоилась, да? Умной себя считаешь? В этом твоя беда, Света. Посмотри на себя. Кто ты есть? Кто ты такая? Стареющая, блеклая баба, которая никому не нужна. Ты и член-то видела всего пару раз в жизни. Мой и того ублюдка, что тебе сынка твоего состругал. — Как и много лет назад, он схватил ее за подбородок сильными пальцами. — А теперь подумай, кем ты могла бы сейчас быть, если бы не твой поганый норов? Ты жила бы во дворце, построенном по последнему слову архитектуры, с прислугой и всеми причиндалами. Общалась бы с известными людьми, имела деньги, о которых ты сейчас только мечтаешь и которых у тебя уже никогда не будет! Ты сдохнешь в нищете, жуя хлеб и молоко на свою пенсию, дура! Посмотри! Посмотри на себя! Ты же ничто! Меньше чем ничто! Ноль без палочки! Идиотка!

Он, с силой и ненавистью дыша ей в лицо, отбросил ее на подушку.

Света усилием воли сдержала слезы, продолжая смотреть на него.

— Да, двадцать лет назад ты преподала мне урок. Урок, который я запомнил. Что бы ни случилось, как бы громко ты ни упал на землю, всегда можно подняться на ноги. Всегда можно вернуть то, что принадлежит тебе. Это уже мой вывод.

— Зачем ты нас нашел? — дрожащим голосом спросила она.

— Хороший вопрос. Ты ведь считаешь себя умной, верно? Догадайся. Что, не получается? Двадцать лет назад я потерял жену. Не прошло и года, как она родила мальчика. Здоровенького, красивенького мальчика 3.600… Что, опять не можешь понять? Тогда я тебе сам скажу. Ты — стерва и шлюха. Была бы мордой покрасивее, ложилась бы под каждого встречного поперечного. Вот я и подумал: неужели нет такого средства, чтобы показать тебе твое место? И я решил: есть! Есть это средство! Я тебя уничтожу. Сотру все, что ты любила, в порошок. И особенно сынка твоего дебильного. Нет. Вас никто пальцем не тронет. Мне криминал не нужен. Все получится само собой. Я заберу его у тебя. Вырву с корнем, искалечу и растопчу. А значит, растопчу тебя. Я заставлю его корчиться, вздрагивать от каждого шороха, доведу его до того, что он плюнет тебе в рожу и сдохнет, так и не узнав, что случилось. А ты, моя хорошая, отправишься вслед за ним, верно?

По ее щекам текли слезы. Она покачала головой и сказала:

— Сколько же в тебе злобы, Сашенька. Ты вырастил эту злобу, как ядовитый гриб. Мне жаль тебя. Сейчас, даже несмотря на все свои деньги, ты, вероятно, очень несчастлив…

— Господи, ты такая же безмозглая корова, какой и была! — воскликнул он с ненавистью и встал, отбросив стул. — Или ты думаешь, что я не сделаю то, о чем говорю? Так вот, уверяю тебя, сделаю. Меня многие обманывали, но так, как ты, еще никто. Поэтому ты получишь то, что заслужила.

Он решительно направился к двери.

— Саша! — окликнула она его. — Это ведь твой сын, Саша…

Он замер и оглянулся.

— Неудачный ход, моя дорогая. Ты не спасешь его таким образом.

— Это правда.

— Какая правда? Твоя? Впрочем, тебя можно понять. Ты скажешь все, что угодно, лишь бы спасти своего выродка. Все дело в том, что у меня не может быть детей. Не могло и не может, — засмеялся он недобрым смехом.

— Послушай меня, Сашенька. Это твой сын. Твой! Я уже была беременна, когда уходила от тебя.

— Ценное напоминание. Нисколько не сомневаюсь, что ты была беременна. Но только не от меня, — покачал головой мужчина. — У нас полтора года не было детей. И вдруг — бац! — у тебя появляется ребенок! Что, святым духом надуло, овца ты безмозглая?! Хоть из меня не делай дурака!

— Саша, если ты хоть чем-то навредишь Вадиму, я не знаю, что сделаю с тобой. Учти это. Я не оставлю тебя в покое. И если придет время уйти, я и тебя с собой заберу.

Но он не дослушал ее. Вышел в коридор, хлопнув дверью так, что проснулась старушка, прошамкавшая беззубым ртом:

— Ходють, ходють, ни днем ни ноччу няма спакою… Ох, Господи, Господи, мама моя родная, як тяжка на гэтым свете…

Как никогда, Светлана Владимировна была согласна с этим. Этот мир ставил на жизненном пути каждого человека нелепые, ужасающие, несправедливо сложные препятствия, которые с каждым годом все труднее и труднее было преодолевать. Будь то учеба, отношения на работе, соседи, толкучка в общественном транспорте, нищенская жизнь на зарплату или собственный организм, который предательски отступает перед старостью. Да, вот уже и морщины на лице, и утром тяжело вставать, и где-то внутри что-то безвозвратно отмирает, а душу охватывает паника: «Боже! Скоро мне будет пятьдесят!».

И вот теперь явилось новое препятствие — призрак, которого она боялась все последние двадцать лет, настиг ее, дохнул смертным ужасом в лицо, обжег ядом ненависти, да так и остался точить душу и отнимать силы.

Она больше не сомневалась в том, кто виноват в проблемах сына. Его собственный отец губил его, придумав какой-то изощренный план.

Ах, только бы она могла поскорее отсюда выйти, чтобы защитить его!

* * *

Яростно отбросив белый халат на пол, Александр Михайлович быстро шел по коридору к лифту. За ним едва поспевал телохранитель, придерживая под мышкой кобуру.

Лицо Александра Михайловича отражало не просто гнев. Это была темная, угнетавшая его самого ярость. Но эта ярость одновременно пьянила. Никогда за последние годы он не ощущал себя таким бодрым, таким активным, таким полным жаждой действий. Такое состояние было у него только в начале пути к богатству. Только тогда он испытывал такой яростный азарт.

После развала Союза Александр Михайлович Краев начал с посреднической деятельности по продаже цветного металла за рубеж. Темные деньги поплыли сначала тонкой струйкой, а потом, когда Александр Михайлович создал несколько своих посреднических нефтегазовых фирм и фирмочек, деньги хлынули рекой. Раньше такие деньги он бы назвал безумными, потому что представить себя их владельцем мог действительно только безумец.

Потом была приватизация, когда за сущие гроши можно было скупать в России все, включая депутатские голоса.

Бизнес рос. Хоть Александр Михайлович старался держаться в тени, но проклятые телевизионщики долгое время не оставляли его в покое. От них пришлось прятаться за границей. Но вскоре и туда добрались вставшие на ноги российские телекомпании. Олигархом его не называли, но робко и нечасто упоминали в одном с ними списке.

В политику он не лез. Какие бы ни стояли за тобой деньги, стоило только появиться в свете юпитеров, журналистские ищейки немедленно бросались в архивы, рыскали по забытым документам и являли миру очередные сенсации.

Это было опасно и неприятно. Конечно, ужасно неприятно затыкать своими собственными заработанными деньгами разверстые в разоблачительном крике рты.

К этому времени на заграничных счетах у него было столько средств, что дальнейший бизнес напоминал зарабатывание денег ради самих денег.

Продав свои фирмы, компании и кое-какую бросавшуюся в глаза недвижимость, Александр Михайлович стал баснословно богат. Это было неприличное богатство, довлевшее над ним состояние, хотя он даже сам себе в этом не хотел признаваться.

Заграница, как бы ни расписывали ее прелести, была до ужаса, до отвращения скучна своей размеренностью, своими законопослушными, как овцы, гражданами, своей чистотой, предусмотрительностью, глупыми магазинными улыбками, своими чистенькими политиками, словно их разводили в какой-то стерильной оранжерее.

Без особого труда Александр Михайлович купил в Подмосковье огромный участок с лесом и построил там дом. Пришлось, конечно, кое-кому позолотить ручку, но после этого его соседом стал представитель власти, которого охраняли доблестные милиционеры, что было очень удобно для Александра Михайловича — дополнительная защита никогда и никому еще не мешала. Он не боялся разборок и пули киллера, так как успел свернуть все дела, и теперь никого не стеснял на неспокойных рынках страны. Но чем черт не шутит? Мало ли кому он в прошлом дорожку перебежал?

Но вскоре все приелось Александру Михайловичу. И девочки, и жратва до утра, и царственные охоты со столичными чиновниками. За несколько лет он не потратил и сотой части того, что у него было.

Снова стало скучно.

Все они были членами одной команды, с веселым гигиканьем, стонами страсти, с бесшабашным свистом катившей в какую-то чудовищную яму на общей повозке. Эта команда карикатурно копировала старый деревенский свадебный проезд. Они сыпали деньгами, глотали шампанское, словно воду, и купались в разврате. Звенели бубенцы, грязные ленточки развевались на затхлом ветру.

Что за странная «свадьба»! Кто на ком женился в этой новой России? Черт на ведьме или упырь на жабе? Но все они здорово веселились по этому поводу, купаясь во лжи и безумной роскоши. Эти лоснящиеся от жира лица, эта неугасимая алчность во взгляде, эти загребущие пальцы, выдавливавшие деньги ото всюду, откуда их можно было выдавить.

Днем они стояли в только что отстроенном храме Христа Спасителя, истово молились, а ночью продолжалось разгульное безумство.

У них не было ни раскаяния, ни жалости, ни уважения к своей собственной стране. Народ, считавший копейки в своих тощих кошельках, они презирали. Народ на этой «свадьбе» выступал в роли бедного родственника, которому ради приличия сбрасывали со стола объедки.

Жуткая «свадьба»! Страшное веселье! Кошмарный брак!

И так продолжалось не один год.

Вначале Александр Михайлович с энтузиазмом гулял на этой «свадьбе», но потом погрузился в пучину мрачного созерцания. Ему было уже за сорок, он обзавелся животиком и лысиной. Жизнь проходила. Медленно, но верно годы уходили в небытие.

В какой-то момент ему даже стало страшно. Страшно настолько, что уже самому хотелось приблизить последний срок. У него не было детей, не было рядом человека, которому он был бы просто благодарен за то, что он рядом. В своем огромном трехэтажном доме он днями бродил голышом с бутылкой дорогого бренди в руке и был сам себе противен.

И тогда Александр Михайлович вспомнил про свою бывшую жену, с которой они так стремительно разошлись перед тем, как его посадили на год в колонию. За ее поиски он принялся со страстью утопающего, возлагавшего на соломинку свою последнюю надежду.

Оказалось, что дом в том городке уже был продан, и никто не знал, где именно проживала бывшая хозяйка. Соседи утверждали, что Света поселилась в столице. Но самое отвратительное, что у нее был ребенок.

Александр Михайлович начал искать еще интенсивнее. Вначале под своей фамилией, потом под ее девичьей, но всякий раз оказывалось, что это была не та женщина. И только тогда, когда нанятые им люди проверили девичью фамилию матери — Галич, — Света сразу нашлась. Она действительно жила с сыном. Дата рождения ребенка привела его сначала в замешательство, а потом в ярость. Эта сука и правда с кем-то переспала, будучи замужем за ним, Сашей Краевым! Ведь у него не могло быть детей!

Ядовитая ненависть наполнила его душу, как капля чернил стакан с водой. Она клокотала в нем и побуждала к действиям.

Как же он хотел самолично разбить ее тупую, лицемерную рожу! Как хотелось собственными руками вцепиться ей в волосы и хорошенько отодрать, как последнюю шалаву, как подзаборную тварь.

Ненависть придала ему новых сил. Мир вокруг заиграл новыми красками и оттенками. Он жаждал расправиться с ней и с ее выродком. Он не хотел думать, что будет потом, что после этого снова придет скука, тоска и одиночество. Сейчас всеми его мыслями управляло одно чувство — месть. Месть за то, что она лишила его последней надежды на спокойствие в душе, за то, что так подло его обманула и с легкостью избавилась, когда захотела. Он взлелеял свою ненависть, как какой-то уродливый цветок, испускавший тошнотворный запах гнилой крови. И этот запах был ему приятен.

Александр Михайлович наслаждался, когда ему докладывали о том, как в страхе мечется по городу ее сын, как он отталкивает от себя всех. Всегда потешно наблюдать за спятившим крысенышем, за его саморазрушительным злобствованием. Еще немного, и крысеныш что-нибудь с собой бы сделал. Страх — такой действенный инструмент!

Он не мог удержаться и явился к ней, свалившейся в болезненном припадке (жаль, что она не сдохла по дороге в больницу!).

И что же он увидел? Святое всепрощение! Эта дура посмела его пожалеть! Безмозглая, тупая корова! Да еще заявила, что этот выродок — его сын!

А когда Александр Михайлович нажал на нее, то увидел ту же самую девчонку, решительно сказавшую ему когда-то: «Я хочу, чтобы ты ушел. Совсем».

Это не могло не вывести его из себя. Будь это в другом месте, он непременно бы с ней что-нибудь сделал.

Проходя по коридору, он чуть не столкнулся с мужчиной, девушкой и парнем… В парне он узнал Вадима. Александр Михайлович остановился и смотрел им вслед, пока они не скрылись в палате.

После этого он спустился с телохранителем вниз, прошел полупустой вестибюль и вышел к стоянке, где его дожидался черный и блестящий, как только что растопленная смола, «мерседес».

Телохранитель подбежал первый к машине и открыл дверь. Александр Михайлович забрался в салон, прижав своим грузным телом молоденькую особу, самозабвенно дымившую сигаретку с травкой.

— Шура! — завопила она, визгливо смеясь. — Ты ж мэне чуть не раздавил, гадский папа!

— Когда я тебя захочу раздавить, Ксюха, я тебя заранее об этом предупрежу.

— Куда едем, Александр Михайлович? — почтительно повернулся к нему телохранитель, усевшись на водительское место.

— Секунду… — Александр Михайлович достал сотовый и набрал номер. — Юра, голубчик, проследи за этой троицей… Да, пацаненок и с ним двое. Не спускай глаз с него. Особенно с него… Когда он должен принести деньги? Сегодня вечером? Если денег не будет, я хочу, чтобы вы запугали его до смерти. Я хочу, чтобы он сам сдох. Сам! Понял? Ну и умница. Если будут трудности, звони. Все. — Потом он обратился к водителю: — Отвези меня в какой-нибудь ресторан, Дима. Если в этом городе есть что-нибудь приличное.

— Сделаем, Александр Михайлович.

— У-у, какой ты сегодня бяка! — тут же выдала девица. — Да, бяка, бяка! Я с тобой не дружу…

Александр Михайлович схватил девицу за шею и встряхнул.

— Заткни пасть, или я попрошу Дмитрия прибавить газу, а тебя выкину отсюда, поняла?!

Глаза девицы сделались круглыми от страха. Она мелко-мелко затрясла головой и сжалась в уголке машины.

Через минуту он притянул ее к себе и поцеловал.

— Просто мне надо подумать, Ксюха, понимаешь? Просто подумать. У твоего папочки есть кое-какие дела. Важные дела.

Александр Михайлович обнажил ее маленькую, почти девичью грудь и начал привычно слюняво ее целовать. Но он не думал о Ксюхе. Перед его внутренним взором стояло бледное, с заострившимися чертами лицо женщины, которую он любил когда-то и унижал своей любовью; той самой женщины, которая принадлежала ему, была всецело в его власти… Казалось, он знал ее всю, всю до самого донышка! Но он ошибался…

Какая же она все-таки тварь!

«Это твой сын, Саша…» — возник ее голос.

Александр Михайлович сжал зубы на темно-коричневом соске. Девица вскрикнула от боли.

Водитель равнодушно взглянул в зеркальце заднего вида, а потом уже не отрывался от дороги.

* * *

Спустя несколько минут после ухода бывшего мужа в палату вошли Вадим, Юля и Евгений Иванович.

— Сынок! — позвала она слабо и обняла его.

— Как ты, мама? — спросил Вадим, пристально вглядываясь в ее бледное лицо с опухшими глазами.

— Ничего, ничего, сынок…

Он почти никогда не видел ее слез, только угадывал, что она плакала, именно по этим покрасневшим глазам.

Сердце его сжалось от жалости. Она ведь всегда была рядом с ним. Всегда вникала в его проблемы. Он помнил, как в детстве, когда ее долго не было дома и не с кем было поиграть, ему было тоскливо и ужасно одиноко. Тогда он брал ее халат и принюхивался к маминому запаху, глубоко втягивал его носом, чтобы почувствовать — она здесь, рядом, скоро придет, принесет что-нибудь вкусненькое и поиграет с ним.

Сейчас он видел маленькие складочки у рта и глаз, которых раньше не замечал, видел печать усталости и беспокойства на ее лице.

— Юлечка, и ты пришла, — тихо воскликнула она. — Как я рада. Спасибо тебе.

— Не за что, Светлана Владимировна. Я вот тут вам кое-что принесла… — Юля положила на тумбочку пакет с соками и фруктами.

— Ой, не надо было. Я и так скоро отсюда выйду.

— Ничего, других угостите. Главное — вы сами поправляйтесь.

— Женя, — подозвала она стоявшего с букетом цветов художника, — добрый день. Ты уже познакомился с моим сыном?

— Да, имел такое удовольствие, — усмехнулся он и вручил ей букет. — Это тебе.

— Просто непозволительные с твоей стороны расходы… — начала она строго, но он прервал ее:

— Это мои расходы, Света. Поэтому не смей сопротивляться и прими их, как неизбежное.

— Спасибо тебе, Жека, — улыбнулась она с благодарностью. — Спасибо за все.

Вадим удивленно посмотрел сначала на мать, потом на этого наглого незнакомца, который так неожиданно вторгся в их жизнь. Судя по всему, они были знакомы раньше. Это странно беспокоило Вадима. Он был не в силах побороть недоверие к этому Жене.

Светлана Владимировна повернулась к сыну.

— Вадик, прошу тебя, ни о чем не беспокойся. Все будет хорошо, я уверена в этом.

Уверенность матери никак ему не передалась. Он отлично помнил, что завтра вечером ему надо будет отдать тридцать тысяч долларов. Таких денег у него не было.

Вадим посмотрел на Юлю, которая всю дорогу таинственно молчала.

— А ты, Юленька, прости меня за беспокойство, — обратилась Светлана Владимировна к девушке. — И забудь о том, о чем я тебя просила.

— Вы уверены? — нахмурилась Юля и посмотрела на Вадима.

— Да, да, детка. Все в порядке. А теперь можете идти. Идите, идите. У вас, наверное, дел полно. Умирать я не собираюсь, так что не надо меня караулить. Никуда я не денусь.

Они втроем повернулись, чтобы уйти, но Светлана Владимировна окликнула незнакомца:

— Женя… На два слова.

Незнакомец вернулся, а Вадим и Юля вышли в коридор.

Вадим некоторое время неловко молчал, потом спросил:

— Ты не знаешь случайно, откуда появился этот гусь?

— Женя пишет неплохие картины. Мы иногда докупаем его работы для офиса.

— Он художник?

— Нет, военный. Бывший папин сослуживец. Просто подрабатывает себе на хлеб. Про остальное можешь не спрашивать, я почти ничего о нем не знаю.

Тон Юли был холодным, как айсберг. Вадим сразу это почувствовал.

Он подошел к ней и попытался заглянуть ей в глаза.

— Юль…

Она смотрела на противоположную стену.

— Юля… Я хочу попросить у тебя прощения за то, что было в тот вечер…

И тут его пронзил взгляд ее пылающих зеленых глаз. Он даже опешил от того, сколько скрытого значения было в этом взгляде, сколько таинственного и бесконечно глубокого смысла.

— Ты знаешь, что ради тебя она хотела продать квартиру?

Вадим сглотнул.

— Квартиру? И мать пошла ради этого к тебе?

— Да, вчера утром.

— Что ты ей ответила?

— Ничего. Продажа квартиры — не дело одного дня. А тебе ведь нужны деньги срочно, не так ли? Впрочем, как ты уже слышал, Светлана Владимировна все отменила только что.

— Что значит отменила?

— То и значит. Она не будет ничего продавать.

— Не понимаю… Мать и мне сказала не беспокоиться.

— У нее кто-то был. Когда я вошла, то почувствовала запах очень дорого одеколона. Такой одеколон простые врачи элементарно не могут себе позволить.

— Кто же, по-твоему, у нее мог быть?

— Не знаю, но человек, проходивший мимо нас в коридоре, когда мы шли сюда, издавал точно такой же запах.

— Полный такой, бородатый, в сопровождении квадратного громилы? Черт побери, кто же это был? Я спрошу у матери…

* * *

— Присядь, Женечка, — пригласила Светлана Владимировна, похлопав по краю постели. — Вот так вот… Я тебя не очень обременяю?

Он с улыбкой покачал головой.

— Расскажи, как живешь? У тебя, вероятно, все хорошо в жизни. Во всяком случае, мне так думается.

— Ну, не так чтобы все хорошо, — усмехнулся он. — Разве стал бы я ходить по офисам со своими картинами и унижаться перед такими, как Виктория Павловна, если бы все было так замечательно?

— А ты действительно художник?

— На самом деле я служу. Ты ничего не имеешь против военного?

— Нет-нет, — тихо засмеялась она. — Кстати, я и предполагала, что ты станешь военным или художником. Ты же за военруком по пятам ходил.

— Было дело. После школы поступил в училище. Потом гарнизоны, переезды… То север, то юг. Даже год в Сирии пробыл. Лет десять назад жена сказала: «Хватит», забрала дочку и уехала к родителям. Теперь вот кручусь, чтобы немного их поддержать. Дочка-то у меня красавица. Модница такая, что только держись!

В его глазах светились радость и гордость, так хорошо ей знакомые.

— Что же ты не на службе?

— Да вот, пришлось отпроситься. По семейным… Не бросать же тебя, такую больную.

— Что ты, я вполне хорошо себя чувствую! Хоть сейчас домой.

— Лежи и не выдумывай, — с нарочитой строгостью сказал он.

Она с благодарностью взглянула на него. Ей было очень приятно чувствовать на себе чью-то заботу. Столько лет Света заботилась только о сыне, забывая себя. Детские ласки сына все компенсировали: и одиночество, и несбыточные желания, и безумную тоску по сильным и нежным мужским рукам… Потом сын вырос, невольно перенеся свои интересы на друзей и знакомых, и она осталась один на один с пустотой, на которую нельзя было опереться. Света острее почувствовала, как ей не хватает родной спины, к которой можно прижаться щекой, вздохнуть и счастливо улыбнуться. Спины, за которой она бы чувствовала себя спокойнее, увереннее, свободнее от необходимости решать кучу мелких дел.

И вот перед ней сидел тот самый Жека, с которым они впервые целовались в десятом классе и ужасно веселились, с трудом входя в роль взрослых. Это было так забавно — прикасаться губами, как в кино, ощущая при этом тепло и священный трепет в груди.

Она помнила катания на карусели в парке, яркое августовское солнце, истомившееся от собственного усердия, шелест уставших за лето листьев, готовых по первому зову осени пожелтеть и упасть на землю. Помнила мороженое, которое свалилось ей на коленки, и суету Жеки по поводу этого несчастья. Он опускал свой платок в фонтан и долго вытирал потекшее мороженое с ее ног, при этом глядя на нее так, как не смотрел никто потом. Она помнила этот взгляд и искала его потом в глазах Саши. Но так и не нашла…

Не нашла и смирилась.

Да, их пути разошлись после смерти ее отца. Света тогда очень переживала. Было уже не до прогулок по парку, не до поцелуев, не до походов в кино. Все как-то так повернулось, что после того августа они больше не встречались. Жека уехал. Она осталась.

«Ты помнишь?» — читалось в его добрых глазах.

«Помню», — отвечали ее глаза.

— Я рад, что встретил тебя, — сказал он.

— Жаль, что при таких обстоятельствах…

— Нет, — покачал он головой, — при других обстоятельствах мы бы просто вежливо поинтересовались друг у друга: «Как жизнь?», выпили бы в кафе по чашке кофе и разошлись. Вот и все. А теперь ты волей-неволей будешь вынуждена видеть меня. Ты же такая слабенькая, — смешно наморщил он нос, — не сможешь сопротивляться.

— Да, от тебя всегда было трудно отделаться, — засмеялась она. — Я помню, как ты прикатил на мотоцикле, который у кого-то одолжил, к моему дому и начал газовать. Мама меня тогда сама на улицу выгнала, говорит: «Иди, успокой своего хахаля, иначе я сейчас дубиной по башке его дурной огрею и вдобавок тарахтелку его испорчу!».

— А я подумал, почему у тебя был такой испуганный вид!

— Конечно, стоило мне только представить маму с дубиной в руке!

Как никогда, Света чувствовала себя легко и спокойно. Это было удивительное состояние, которого не хотелось лишаться.

Его лицо… Да, Жека изменился. Стал мужественнее, наполнился силой и уверенностью в себе. От него исходила ровная теплота, искренность и доброжелательность.

— Так ты позволишь мне навестить тебя? — спросил он.

— Разве ты примешь мои возражения?

— А ты хотела бы возразить?

— Нет! — призналась она.

Они помолчали. Но в их молчании не было неловкости. Они жадно изучали друг друга. Он держал ее руку в своей руке, словно никогда не собирался отпускать.

Они знали друг о друге все, и одновременно не знали ничего. Они встретились, как старые знакомые, но и как новые люди, пожившие вдали друг от друга, однако подспудно помнившие друг о друге все это время.

Света не думала, что им принесет эта встреча. Не хотела думать, загадывать наперед. Не хотела обольщать себя надеждами… Но все же так хотелось обольщаться! Просто потому, что это было приятно, как приятны эти старые воспоминания молодости, отгремевшие грозами, отплакавшие дождями и заметенные сугробами где-то в глубине души.

— Ты мне не расскажешь, что происходит с вами? — спросил он тихо, а потом быстро-быстро продолжил, опережая ее ответ: — Знаю, знаю, возможно, это не мое дело. Но я спрашиваю не из праздного любопытства. Я чувствую, что у вас что-то не так. Ведь верно?

— Жека, я… Я правда не хочу тебя в это впутывать. Это будет с моей стороны черной неблагодарностью. Да и не стоит это того. Мой бывший муж решил немножко попугать нас. Видно, ему заняться больше нечем. Господи, мне страшно подумать, что с нами было бы, если бы я осталась с ним!

— Это тот здоровяк с бородкой, которого мы встретили в коридоре?

— Вы его видели?

— Прошли мимо. И Вадим его… сын? — осторожно поинтересовался Евгений Иванович.

— Да. Но он не верит. У нас действительно не было полтора года детей. Я вначале думала, что сама во всем виновата… Плакала, убивалась. Но перед самым разводом поняла, что беременна. Ему, конечно, ни слова не сказала. Взяла и уехала.

— Он тебя обижал?

— Оставим это. Все давно в прошлом, Жека. Все давно в прошлом…

— Ты скажешь сыну?

— О чем? Что его папаша — законченный садист и негодяй?

— Если все настолько серьезно, могу вмешаться. Ведь он что-то хотел от тебя?

— В ране моей старой покопаться он захотел. Уколоть побольнее. Вот и все. А так ничего он не сделает. Но все же присмотри за Вадиком. Ты единственный, к кому я могу обратиться.

— Хорошо, Светик. Не беспокойся. Сделаю, что будет в моих силах. Ну, пока. Поправляйся. Я пойду, да?

Он склонился к ней и поцеловал в губы.

Она закрыла глаза и вновь ощутила то самое, что было между ними много лет назад, — Жекины губы! Жаркие, манящие, упоительно родные! И она словно перенеслась в тот августовский парк, пронзенный солнечными лучами, ощутила ветер, запутавшийся в волосах, услышала те звуки и те запахи, которые силилась вспомнить, но никак не могла до этого самого момента…

Когда Света открыла глаза, то увидела наконец тот самый взгляд, который тщетно искала, которого так жаждала.

— Света, я хочу уйти, но… не могу, — сказал он, а она заметила, как повлажнели его глаза; он то улыбался, то вдруг лоб его морщился, как будто он думал о чем-то важном и серьезном. — Не могу… Я… я не думал, что встречу тебя когда-нибудь… Я совершал много ошибок в своей жизни, но, мне кажется, самой большой ошибкой было то, что я упустил тебя… отдалился, погнался за чем-то, что всегда было рядом… Все получилось так… нелепо, так чертовски глупо! Поэтому мне кажется, что если я сейчас уйду, то все повторится. Мы снова пойдем каждый своей дорогой, потому что так от нас потребуют обстоятельства… Я не хочу, Светик.

— Ты говорил «мой Светик», помнишь? — сквозь слезы улыбнулась она.

— Ты и сейчас мой Светик…

Он крепко прижал ее к себе, зарывшись носом в ее волосы.

* * *

Вадим, заглянувший в палату, замер на пороге.

Мать и незнакомец, застигнутые врасплох, поспешно отстранились.

— Так, интересное кино… — произнес он зловеще. — Очень мило. Мама, ты не скажешь мне, что все это значит?

Светлана Владимировна виновато улыбнулась.

— Это мой одноклассник. Мы столько лет не виделись…

— Что сразу бросились целоваться взасос!

— Света, мне кажется, ты не должна оправдываться, — сказал Евгений Иванович. — А тебя, парень, это не касается.

— Послушайте, — подступил к нему угрожающе Вадим, — я не знаю, откуда вы свалились, но было бы лучше, если бы вы свалили обратно.

— Не хочу спорить с тобой, мой юный друг, — со стальными нотками в голосе проговорил Евгений Иванович. — Но я буду делать то, что считаю нужным.

— Вадим! Женя! Вы что, хотите меня в гроб загнать? — воскликнула Светлана Владимировна дрожащим голосом.

Окончательно проснувшаяся старушка с живым интересом следила за этой сценой и уже с упоением представляла интерес слушателей в фойе отделения, где собирались посплетничать такие же досужие перечницы, как она сама.

— Простите его, Женя, — вмешалась Юля, оттесняя Вадима к двери. — Если сказать, что он плохо воспитан, то невольно можно оскорбить Светлану Владимировну… А ты, — она повернулась к Вадиму, — прекрати немедленно свои наскоки! Что за мальчишество!

— Я что, по-твоему, должен спокойно смотреть, как он лапает мою мать?

— Боже мой, Вадим, что ты говоришь? — ужаснулась Светлана Владимировна.

— Прости, Светочка, но молодого человека что-то сильно беспокоит.

— Конечно, беспокоит. Меня беспокоит то, что вы можете оказаться моим отцом! Она ведь мне о нем ничего не рассказывала. А теперь являетесь вы и…

Евгений Иванович рассмеялся.

— Нет уж, увольте! Покорно благодарю за такую честь! Нет, я не твой отец, можешь успокоиться.

— Тогда что вам надо от моей матери?

— Вопрос в лоб. И ответить на него не так просто. Если скажу, что ничего, совру. А если скажу, что что-то все же надо, это прозвучит двусмысленно. А я не хочу никаких двусмысленностей.

— И поэтому вы так недвусмысленно лапали мою мать?

— Я ее не лапал, а целовал. Лапают шлюху в подворотне.

— И когда же свадьба? Папочка.

— Вадим, перестань! — воскликнула Светлана Владимировна.

Евгений Иванович покачал головой.

— Дурак ты, парень. Ты думаешь о матери хуже, чем она есть.

— Да, конечно! Я во всем виноват! Ах, простите! Я помешал платонической сцене! Какой же я негодный! Это ничего, что меня сегодня или завтра прибьют на каком-нибудь пустыре!

— Вадим, хватит, пошли! — наседала на него Юля, выталкивая из палаты.

— Все нормально! Все просто замечательно! Продолжайте играть в любовь, — выкрикивал он. — Скоро вам уже ничего не будет мешать!

Когда за ними закрылась дверь, Светлана Владимировна расплакалась.

Женя молча обнял ее, успокаивающе поглаживая по волосам.

Старушка, трепеща от удовольствия, сунула ноги в тапочки и выскользнула за дверь.

* * *

В коридоре Вадим с силой ударил кулаком по стене.

Юля подошла к нему и обняла.

— Ну, успокойся, успокойся… Господи, как ребенок, честное слово. Может, платок дать, чтобы высморкаться? Какие же вы все мужики собственники. Глупые, ревнивые, самовлюбленные и эгоистичные. Ума не приложу, почему мы вас любим. Вероятно, потому, что вы всю жизнь эксплуатируете наши материнские инстинкты. Как подросшие воробышки, вы трепещете крылышками, и взрослые воробьи, не в силах побороть инстинкт, вкладывают вам к клювики вкусных червячков.

— Представляешь, они целовались!

— Возможно, ты будешь удивлен, Вадик, но люди, которые нравятся друг другу, имеют такую странную привычку обниматься и целоваться. Ужасно необычно, правда? — язвительно спросила Юля.

— Господи, ты что, не понимаешь? Является какой-то мужик, которого я впервые вижу, и начинает лапать мою мать!

— Она сопротивлялась?

— Что?

— Если она не сопротивлялась, то в чем проблема? — усмехнулась Юля. — Ах да! Ты просто ревнуешь. Тебе непривычна мать в роли женщины, которую любит еще кто-то, кроме тебя самого. Ты типичная жертва эдипова комплекса.

— Может, хватит уже издеваться?

— Тогда перестань строить из себя принца Гамлета, — строго сказала Юля. — Пошли, а то ты точно натворишь дел, о которых потом пожалеешь. Пошли-пошли, — потянула она его за рукав.

Через несколько минут они уже сидели в ее машине.

— В любом случае мне уже все равно, — пожал плечами Вадим, отрешенно глядя в окно. — Не знаю, в чем — больше трусости с моей стороны: в желании умереть, чтобы уйти от решения проблемы, или в том, что я не решился сделать с собой что-нибудь.

Юля пристально посмотрела на него.

— Ты хотел…

— Да, хотел! Хотел… Но не смог. Мне вдруг показалось, что им только этого и надо.

— Ты поедешь завтра вечером на встречу в то кафе?

— Зачем? Денег у меня все равно нет.

Он сжал голову руками.

— Вадим, они найдут тебя. Найдут и могут сделать все, что угодно.

— А тебе надо было мне еще раз об этом напомнить? Черт… Какой же я все-таки болван! Самонадеянный идиот! Но мне так хотелось… хотелось заработать хоть немного денег.

— Ты хотел не заработать, а выиграть. Это две разные вещи.

— Я не знаю, как все получилось. Я не мог остановиться. Сначала этот Костик… Чтоб ему пропасть! Черт, и вообще мне все это кажется безумием. Кому и зачем я понадобился? У меня же ничего нет. Неужели им так нужна эта старая квартира?

— Не знаю, — пожала она плечами. — Может, и нужна, а может, тут что-то другое. Я знаю только одно — нет ничего непоправимого. Кроме смерти. — Она помолчала, потом достала из сумочки какой-то сверток и положила ему на колени. — Держи, здесь пятнадцать тысяч. Возможно, они дадут отсрочку, а мы за это время что-нибудь придумаем.

Вадим повернулся к ней и с нежностью прикоснулся ладонью к ее щеке.

— Ты боишься за меня?

Юля кивнула.

Он потянулся и поцеловал ее в губы. Она ответила, в один миг все ему простив. Это было глупо, нерационально, но иначе она бы просто задохнулась от переполнявшего ее чувства обожания. Его лицо, глаза, брови, мужественный подбородок, руки — казалось, все было таким же, как и у остальных парней, но у нее внутри сидела какая-то батарейка, которая, как в гипотетической замкнутой электрической цепи, не давала затихнуть странным, волнующим колебаниям в душе именно из-за Вадима.

— Если бы я сама не обзывала тебя собственником, то каждый раз повторяла бы: «Мой! Мой! От кончиков волос до пальцев ног — мой! Каждая мышца, каждая впадинка, каждый сантиметр кожи — все это безраздельно мое! И никуда ты от этого не денешься. Пусть хоть весь мир рухнет, все равно! Потому что у меня есть другой мир — это ты!», — произнесла она, задыхаясь.

— А мне безразлично, как ты меня обзываешь. Скажи…

— Ты же знаешь.

— Нет, — улыбнулся он.

— Ты мой.

— Собственница.

— Все равно ты мой. Я знаю, мужчин пугают такие слова. Это все потому, что они не знают секрета.

— Какого?

— Многие живут, не зная его. Не желая ни знать, ни видеть. И оттого они всю жизнь несчастны, потому что не понимают друг друга, словно говорят на разных языках. Они удивляются, почему, когда все было так хорошо, все вдруг рушится. Они мучают, унижают друг друга, пытаясь разобраться, и расходятся, так и не найдя ответ. — Юля помолчала, а потом, видя его непонимание, продолжила: — Даже когда все вокруг очень-очень плохо, я, к примеру, скажу, что все будет хорошо, ты мне поверишь. Просто поверишь. Тогда это значит, что ты знаешь секрет. Наш с тобой секрет. Это когда ты видишь то, что вижу я, и чувствуешь то, что чувствую я; когда веришь всему и ни в чем не сомневаешься; когда вот здесь, — она прикоснулась к его груди, — тепло оттого, что твой секрет знает только один человек, и ты видишь этот секрет в его глазах. И ты готов ради этого человека на все.

— Тогда скажи мне что-нибудь. Пожалуйста, — попросил он.

— Нет. Ты скажи, — потребовала она.

После долгой паузы он тихо произнес:

— Все будет хорошо, Юля. Я люблю тебя.

Она жадно всмотрелась в его глаза, словно искала в их глубине истину и смысл жизни.

— Я тебе верю. И это наш с тобой секрет, верно? И прошу тебя, не обижай меня больше, — попросила Юля, прижимаясь к нему.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Александр Михайлович небрежно ковырял вилкой салат из морепродуктов и все больше налегал на водку. Пил он ее со смаком, одним глотком.

Ксюха, сидевшая за столиком напротив него, тоже, очевидно, не была голодна, потому что с отстраненным видом катала по тарелке горошек. Она терпеть не могла Александра Михайловича в такие моменты, когда он пьет, хмурится и не знаешь, чего от него ждать в следующую минуту: поцелует или наградит тяжелой оплеухой. Впрочем, и в другие моменты она ненавидела этого тяжелого, непредсказуемого борова. Ненавидела, но уйти боялась. Во-первых, потому, что он мог разозлиться и сделать с ней все, что угодно. Поговаривали, одну такую девочку он отдал своим охранникам и записывал на видео все, что они с ней делали и по очереди, и всем скопом. После этого девочка исчезла, словно ее никогда и не было.

Во-вторых, у Александра Михайловича были деньги, а у нее, простой девчонки, сбежавшей из Украины в Москву на заработки да так и застрявшей на самом столичном дне, не было ничего. И если она использует свой шанс до конца, то он, насладившись ее обществом, вполне может обеспечить ее до конца жизни. Маячивший вдалеке куш был привлекательной компенсацией за все издевательства, которые она от него терпела.

Да, «Ксюша, Ксюша — юбочка из плюша»… Где та юбочка, и где та девочка?

Раз и навсегда Ксюха решила для себя, что играет роль шлюхи при мешке с деньгами. Играет хорошо, старательно, но и только. Этот спектакль когда-нибудь должен кончиться, и тогда она получит причитающийся гонорар. Ксюха убедила себя в этом. Иначе жизнь стала бы просто невыносимой. Каждый раз, находясь рядом с Александром Михайловичем, она заставляла себя улыбаться, терпеть боль от его укусов, с отвращением отдаваться ему и говорить приятные глупости. И каждый раз Ксюха чувствовала себя так, словно бредет по минному полю.

Вот почему она всегда должна быть готовой к неожиданностям.

Как, например, сейчас. Александру Михайловичу почему-то пришла в голову фантазия уехать из Москвы в этот ужасающе провинциальный город. Они поселились в гостинице, размещавшейся на площади, напротив какого-то храма, похожего на древний замок. Сама гостиница изобиловала потертыми коврами времен расцвета застоя и длинными темными коридорами, как в каком-то государственном учреждении средней руки.

После приезда сюда Ксюха целыми днями проводила одна в поганом люксе, который можно было бы сравнить разве что с комнатой в общежитии, и умирала от скуки. Александр Михайлович был занят. Еще в Москве он нашел какого-то знаменитого подпольного картежника и долго о чем-то с ним беседовал за обеденным столом. Итогом этих переговоров и была эта поездка. Конечно же, Ксюха поехала вместе с ним. Вообще Александр Михайлович относился к своим пассиям, как к комнатным собачонкам. В буквальном смысле. Однажды он надел на нее ошейник и, прогуливаясь вечером по парку, приказал присесть и помочиться. Когда она попыталась возразить, то увидела такое бешенство в его глазах, что сочла за лучшее немедленно выполнить желание своего покровителя, несмотря на то, что совсем рядом прогуливались парочки с детьми.

Единственное, что удивляло Ксюху, так это странная перемена в поведении Александра Михайловича за последние несколько недель. Совсем недавно он представлял собой некое подобие скучающего римского императора, искавшего удовольствия в вещах, которые никак не могли доставить удовольствие нормальному человеку. Он бесцельно убивал время и тратил деньги. Теперь же у него появилась какая-то цель. И эта цель возбуждала его. Она занимала все его мысли.

Ксюха предпочитала не совать свой маленький курносый носик в дела Александра Михайловича и старалась не задумываться о его поступках, но на этот раз ею овладело любопытство. Она знала, что любопытство любого рода может иметь для нее катастрофические последствия, но как человек в душе азартный, ей хотелось поиграть с судьбой, потаскать ее за нос с тем, чтобы окончательно не потерять уважение к себе. В принципе, Ксюха и раньше прислушивалась к разговорам, которые вел при ней Александр Михайлович. Прислушивалась, запоминала, так как Бог памятью не обидел, исподволь рассматривала тех, с кем общался Александр Михайлович. Мало ли когда может пригодиться такая информация.

Из подслушанных телефонных разговоров Ксюха поняла, что его интересовала бывшая жена, с которой он разошелся много лет тому назад, и ее сын. Суть интриги она так и не разгадала, но размах и азарт, с которым действовал Александр Михайлович, наводили на мысль, что он замышляет какую-то потеху. Этот боров обожал придумывать для себя развлечения самого сомнительного свойства, и в глубине души Ксюха надеялась, что в конце концов эти развлечения привлекут к нему внимание правоохранительных органов. Но Фемида все это время стыдливо отводила глаза от непотребных шалостей Александра Михайловича. Возможно, еще и потому, что многие ее высокопоставленные служители тоже любили пошалить.

Однако Ксюха знала, что придет и час Александра Михайловича. Обязательно придет. И, возможно, она, Ксюха, приложит к этому свою маленькую ручку. И тогда «отольются кошке мышкины слезки» — любила она повторять про себя. Эту фразу она сделала своим тайным девизом, своим святым штандартом, который надеялась вытащить на свет божий, когда наступит подходящее время….

Сейчас Александр Михайлович был чем-то озабочен, даже грозен, что было отвратительным признаком. Настроение его испортилось сразу после посещения больницы. С кем он там встречался и о чем говорил, Ксюха понятия не имела, но очень хотела бы это выяснить.

Александр Михайлович кого-то ждал. Он вообще не любил ждать, и поэтому вынужденное ожидание бесило его еще больше.

Наконец к ним подошел метрдотель в сопровождении пожилого человека в отличном двубортном костюме от Версаче и галстуком того же Дома моды.

Александр Михайлович хмуро пожал руку пожилому и жестом предложил сесть.

— Итак, Петр Павлович, как наши дела? — спросил он пытливо и заглотил очередную рюмку.

Петр Павлович метнул взгляд на Ксюху, беззаботно попивавшую вермут, но увидев, что хозяин стола никак на это не отреагировал, сказал протяжно:

— Хреново, Сашенька. Хреново. Не думал, что будут такие сложности. Ты же знаешь, я не люблю светиться перед законом. У нас какой был уговор? Никакого явного криминала, никакой бузы, никаких разборок. Ничего. А что получается?

— И что же получается?

— Нехорошо получается. Я узнал, что парень этот тебе ничего не сделал, а ты его наказать хочешь. Нехорошо. Добро бы за дело ты ему яйца захотел прищемить, а то так — блажь барская да кровь дурная.

— Не лезь, Палыч, — покачал головой Александр Михайлович и вновь запрокинулся с рюмкой. — Не лезь. Это мои дела.

— Были твои, стали наши. Мне с мокрухой не след связываться. Ежели что, и за «бабками» своими не спрячешься. Нет-нет, я тебе не угрожаю. Так, приличия ради напоминаю. Ладно, бог с тобой, Сашенька. Я сегодня вечером в Первопрестольную лечу. Тут мне больше делать нечего. Но следить буду, учти. Мне свой интерес блюсти надо. Да, кстати, Костика своего отошли куда-нибудь подальше. Гнилой он человечек. Болтлив не в меру.

Пожилой с трудом встал и пошел к выходу.

«Костик… — отметила про себя Ксюха. — Конечно, без него тут не обошлось».

Костик с определенным успехом «гастролировал» из Москвы в Минск и обратно, вытрясая карманы лохов в поездах с помощью карт, был мальчиком на побегушках у многих влиятельных людей, всех знал в определенных кругах, и все знали его. Был безобиден, как устрица, и труслив, как заяц.

— Сука! — процедил Александр Михайлович с невероятным отвращением.

Ксюха с опаской немного отодвинулась от столика.

— Вот сука! Это все из-за нее и ее выродка! — продолжал Александр Михайлович, и Ксюха поняла, что сейчас наступит тот редкий момент, когда на него находит приступ откровения.

Очередная рюмка оказалась внутри борова.

— Я же ее любил, понимаешь, Ксюшенька?! — вопрошал он, смахивая неверной рукой набежавшую сентиментальную слезу. — Любил эту стерву! И сейчас люблю! Я же для нее все… все мог бы сделать! Она бы в золоте у меня купалась! Так нет же! Сашка Краев побоку! От Сашки Краева деток не дождалась, так под первого встречного легла, стерва! Обрюхатилась, как… как последняя шавка подзаборная! Убью эту тварь и сыночка ее, недоумка, удавлю! Елы-палы, он же и вправду мог быть моим сыном! — всхлипывал Александр Михайлович.

Ксюха никогда не видела борова плачущим, поэтому удивлению ее не было предела. Да, других он заставлял плакать, но чтобы сам…

— Нагреб под себя немерено, а куда все это после меня? У меня же, Ксюша, денег столько, что на десять жизней хватит… А проживу-то одну. Да и ту — хорошо, если до старости. Кому оставить? Не тебе ж, курве… Елы-палы, как же меня все это заколебало! А может, Светка правду сказала — мой он? А? Мало ли? Вдруг один раз получилось? Она же никогда не врала. Такая всегда правильная и принци… принципиальная была, мать ее так! Чё делать, Ксюха? Чё делать?..

Когда изрядное количество спиртного сделало свое дело, Ксюха вытащила свой сотовый и набрала номер.

— Дима, Александру Михайловичу надо помочь.

— Уже иду, — последовал ответ.

После этого она сразу набрала номер милиции и срывающимся голоском юной особы сообщила, что возле кафе «Блюз» какой-то пьяный бродяга пристает к прохожим, ругается матом и вообще ведет себя некрасиво.

Через минуту явился телохранитель Дима и, подхватив грозно и натужно сопевшего хозяина, с видимым трудом поволок его из ресторана. Ксюха гордо цокала каблучками позади них. Расплатившись с услужливым официантом, она села в «мерседес» рядом с уже похрапывавшим повелителем. Она много раз видела его в таком состоянии и каждый раз испытывала огромное желание съездить по его физиономии чем-нибудь тяжелым, чтоб до хруста, до крови. А потом сказать, что так и было. Но Ксюха знала, что это неосуществимо. Поэтому тихонько лелеяла свою месть и ждала своего часа.

Хотя, вполне возможно, что час вот-вот пробьет…

В этот момент где-то на теле борова засигналил сотовый. Ксюха пошарила в карманах, нашла телефон и, выйдя из машины, ответила:

— Да.

— Михалыч рядом?

— Это ты, Юрасик? — поинтересовалась она у вечно чем-то недовольного начальника охраны Александра Михайловича, зная, как его раздражает такое обращение.

— Да, я, кукла хренова! Где Михалыч?

— Александр Михайлович ответить не может. Он… занят. Просит передать мне все, что ты хотел сказать ему.

Ксюха услышала приглушенное матерное слово, потом ровный ответ:

— Мы возле кафе.

— Какого кафе?

— Кафе «Блюз», — еле сдерживая раздражение, произнес начальник охраны.

— И шо вы там делаете?

— Это ты спрашиваешь или шеф? — зло выпалил начальник охраны.

— Александр Михайлович, — ответила она кокетливо.

— Скажи ему, что пацан пришел. Но тут менты околачиваются. Что делать дальше?

Ксюха быстро соображала. Вряд ли боров будет помнить то, что сегодня случилось, а у нее есть шанс прояснить кое-что для себя…

Из окна высунулся Дима и вопросительно посмотрел на нее.

— Ну что, поедем?

— Ды зныкни, погана людына! — отмахнулась она от него раздраженно, вспомнив родной язык. — Поговорю, а потом поедем!

Было ясно, что парня «развели» для чего-то на картах. Не зря же Апостол, известный в своих кругах картежник, прилетал сюда. Да и из разговоров она кое-что поняла. Слава богу, не дура набитая. Парень проигрался в пух, задолжал и, конечно, не смог найти денег. Но борову вряд ли нужны те копейки, что проиграл парень. Определенно, у него была другая цель. Какая? Просто поиздеваться над своей бывшей женой? Чего ради? Неужели она когда-то так насолила Александру Михайловичу, что он сих пор не может успокоиться? Не зря же он искал ее столько времени, даже нанимал детективов в Москве.

И теперь боров обоим мстит. За что?

Он что-то говорил о сыне…

Подумав так, Ксюха ответила томным, словно изнывающим от страсти голосом:

— Александр Михайлович просил передать, чтобы вы ничего пока не делали. Может, это он ментов привел или еще что-нибудь придумал. Езжайте в гостиницу. Вы ему нужны.

Она отключила телефон, после чего заглянула в салон машины, вложила трубку обратно в карман похрапывающего Александра Михайловича и обратилась к Диме:

— Отправляйся в гостиницу.

— А ты куда?

— Прошвырнусь по городу. Может, подцеплю кого покрасивее.

— А со мной слабо?

— Я на работе, Димочка, и служебные романы не завожу. Ты меня прикроешь? Я ненадолго.

— Чей-то ты мудришь, Ксюха, — покачал он головой.

— Ноги расставлять — не велика мудрость, — усмехнулась она, захлопнув дверь машины.

Когда «мерседес» отъехал, она направилась к припаркованным невдалеке такси, по пути набирая новый номер.

Когда ей ответили, она воскликнула голосом, источавшим елей и мед:

— Костик, золотко, привет! Ты один, котик? Скучаешь? Ой, мой бедненький, мой маленький… Представь, я тоже скучаю. Все про меня забыли, противные. Из-за этого я даже думаю напиться до потери пульса. А потом вспомнила про тебя, мой сладкий. Слушай, маленький, я хочу к тебе приехать. Да, прямо сейчас. Ох ты мой хороший… Все, все, все, жди!

* * *

Костик жил в одиноко стоящей многоэтажке на Слободском проезде, который Ксюха с трудом нашла. Перед многоэтажкой, за дорогой, был вырыт какой-то огромный и жуткий котлован, покрытый снегом. Вероятно, все местные ребятишки обожали скатываться по его склонам. Но сейчас на улицах никого не было. Только фонари бросали неуютный рассеянный свет на припаркованные у дороги машины.

Зябко кутаясь в пальто, она проскочила в подъезд и нашла нужную квартиру (адрес она переписала из записной книжки борова).

— Здравствуй, мой зайчик, — надула губки для поцелуя Ксюха, когда дверь открылась. — Ты один?

— Елы-палы! — не показывая вида, что совершенно ее не узнал, завопил Костик, распахивая дверь пошире. — Заваливай!

— Ух ты мой хороший! — с энтузиазмом произнесла она, проходя вслед за ним в комнату, весьма скудно обставленную, что свидетельствовало о том, что Костик квартиру просто снимал.

— Пить будешь?

— Вот так вот сразу девушку надо напоить, да? Противный! Гадкий! — хохотала она.

Включили музыку. Костик выпил сам «смирновки», закусил полузасохшим гамбургером из «Макдоналдса», а Ксюха уютно устроилась у него на коленях.

— Ну, негодный, расскажи что-нибудь интересное. Я же знаю, ты можешь.

— А постелька? — жалобно проканючил он.

— Постелька потом, — терпеливо ответила Ксюха.

— Ну ты чё, меня развезет сейчас совсем…

— Боишься, что твой «дружок» тебя подведет?

— Он меня еще никогда не подводил.

— Ух ты, мой силач. Я тебя, стервеца, просто обожаю. Ублюдок ты мой маленький. Ты же ни разу меня по имени не назвал, гад! — взорвалась неожиданно она. — Ты даже не помнишь, как меня зовут, а в постельку захотел!

— Эй, ты чего? — смутился пьяненький Костик.

— Так как меня зовут, розовенький мой? — настаивала Ксюха, трепля его за щеку. — Ну, вспомни мое имечко, ненаглядный!

— Аня, что ли? — неуверенно предположил Костик.

— Вспомнил! — завопила Ксюха. — Вспомнил, касатик! Вспомнил, мой сладкий! Что ж так долго, козлик ты мой рогатый?

Вконец обалдевший Костик плеснул себе еще полстакана «смирновки» и залпом выпил.

Ксюха покинула его неверные коленки и пересела рядом на диван.

Костик на радостях начал рассказывать какую-то длинную историю о том, как он с компанией ездил на пикник, потом подробно перечислил, кто с кем в этой компании трахнулся, сколько было выпито водки и нажарено шашлыков.

Как Ксюха и предполагала, разговор скоро перешел на занятные карточные истории. Костик и в трезвом виде был мастер потрепаться, а в пьяном язык его, казалось, вообще лишился тормозов.

— Слушай, я тоже слышала одну историю, — нырнула она в поток его слов. — Про одного парня, которого облапошили на тридцать тысяч. Ты не помнишь, как его звали? Вадим, кажется? Да, Вадим.

Костик пьяно истерично засмеялся, закрыв руками лицо.

— Точно! — хохотал он. — Я такого тупого лоха в жизни не видел! Апостол его обул, как два пальца обмочил!

— Апостол?

— Петр Павлович, московский мастер. Таких по пальцам можно пересчитать. Ему заказали обуть этого Вадима на крутые бабки. Конечно, для начала я его обработал. Продул ему штуку баксов! Блин! У него было такое лицо, словно он не сходя с места трахнет весь мир. А трахнули его самого! — Костик катался по дивану от пьяного смеха.

— Так он что, бизнесмен какой-то?

— Да какой он бизнесмен! «Бабок» у него отродясь не водилось. Ни у него, ни у его мамаши.

— Тогда зачем это было надо? — удивилась Ксюха искренно.

— А достать этого пацана…

— Интересно, зачем кому-то требовать денег с человека, у которого ни гроша за душой?

— А мне без разницы, — он неловко придвинулся к Ксюхе и просунул руку ей под платье, потом прошептал просительно: — Анюта, слышь, а у меня уже стоит… Ты заколебала своими разговорами, в натуре…

— Знаешь, где его можно найти?

— А тебе зачем? — подозрительно прищурился Костик.

— Хочу посмотреть на этого дурака, — улыбнулась она ему сладко. — Таких сейчас редко встретишь.

— Они часто в «Паласе» тусуются. Ну, давай…

Ксюха в это время достала из сумочки электропарализатор и ткнула им в Костика. Раздался короткий треск, и Костик свалился на пол.

— Для тебя, милый, ничего не жалко. Даже батареек, — произнесла Ксюха и вышла из квартиры.

* * *

— Ну что? — спросил Олег со странной нервной иронией. — Тю-тю наши денежки?

— Никто так и не появился, — ответил Вадим, заказывая себе пиво.

— А вдруг они тебя пасут здесь? Хотя никого не видно…

Конечно, в баре были посетители, но Олег имел в виду, что ни один из них не походил на отъявленных головорезов, которые хотели бы получить деньги.

— Может, они подшутили над тобой, а? — снова спросил Олег. — Поиграли, попугали немного, и все.

— Если бы было так просто, — зловещим тоном произнесла Юля.

— Вы-то чего так нервничаете? — горько усмехнулся Вадим, попивая пиво. — Они же не вас будут на кусочки кромсать, а меня. Тридцати тысяч у меня как не было, так и нет.

— А мне, блин, не хочется даже близко стоять, когда это произойдет. Но наша дорогая Юлечка решила тебя поддержать, — нервно заметил Олег. — И все во благо Великого и Неповторимого Вадика.

— Это дружеская ирония или что? — отставил в сторону пиво Вадим.

— Или что! У меня как-то нет настроения хохмить. Мне кажется, если ты придурок, то сам должен за это расплачиваться.

— Неужели? — угрожающе придвинулся к нему Вадим.

— Что, скажешь нет? — также ощетинился Олег.

— Брейк! Брейк, мальчики! — тихо вклинилась между ними Юля. — Надеюсь, мы не собираемся представить посетителям этого милого бара незапланированную программу под названием «Бои без правил»? Вы, несомненно, очень эффектно смотрелись бы с разбитыми физиономиями и, вероятно, сорвали бы аплодисменты у публики, но давайте не будем устраивать представления.

— Я считал тебя другом, — отвернувшись, проговорил Вадим.

— Я тоже. Пока не понял, какой ты завистливый дурак. Я же не виноват, что мои родители могут многое себе позволить. Но они вкалывали, как проклятые, А тебе захотелось побольше и все сразу.

— Ну, хватит, — вновь вмешалась Юля. — Вы как две сварливые тетки, способные переругиваться до скончания века. Может быть, вы получаете от этого удовольствие, но меня лично уже тошнит. Поэтому хватит.

— Да, действительно хватит, — мрачно согласился Олег.

Некоторое время они молчали.

И тут нечто привлекло внимание Олега. Хотя правильнее было бы сказать — некто. Он не отрываясь следил за некоей особой, которая только что вошла в кафе. Достоинству, с которым она переставляла ноги, могла бы позавидовать любая знаменитая топ-модель. И одета она была соответственно: облегающее, безумно дорогое платье серебристого цвета в крапинку в сочетании с черными чулками. Короткие смоляные волосы делали ее еще величественней и неприступнее. В ней было столько далекого и нездешнего, что она походила на кинозвезду немого кино.

Девушка подошла к бару и не просто села, а как-то плавно, словно ртуть, перетекла на высокий табурет перед стойкой. Что-то спросила у бармена, тот ответил. После этого она закурила и повернулась к залу. Ее ленивый взгляд скользнул по посетителям и… остановился как раз на них. Спустя секунду она загадочно улыбнулась.

Вполне естественно, Олег немедленно принял улыбку на свой счет. Он улыбнулся в ответ ухмылкой человека, страдающего неизвестной науке психической болезнью.

— Я пошел, — решительно заявил Олег, поднимаясь. — Что-то ваша компания мне не очень нравится. Слишком мрачно. Можете дальше ждать своих бандитов, а у меня и без них все в жизни хорошо и замечательно.

Он двинулся к роковой брюнетке. В его глазах отражалась только ее призывная улыбка, как в глазах моряка, застигнутого ночью в море, отражается свет далекого маяка.

Он сел за стойку рядом с ней.

Она курила и мелкими глоточками пила что-то из широкого бокала, услужливо поставленного перед ней барменом.

— Привет, как жизнь? — спросил Олег, чувствуя себя неестественно глупо, что редко с ним случалось. Обычно он завязывал свое знакомство более остроумным вопросом или замечанием. На этот раз он не смог родить ничего, кроме идиотского и банального: «Привет, как жизнь?».

— Ничего, а у тебя? — без живости, с какой-то томной тоской ответила она вопросом на вопрос, выпустив струйку дыма в потолок.

Олег вдруг с ужасом понял, что не может больше произнести ни слова, словно по дороге к ней он растерял весь запас своих приколов, шуточек и баек, которыми он обычно развлекал и завлекал девушек.

«Е-к-л-м-нэ!» — подумал он, наполняясь отвращением к самому себе.

Она же, будто не замечая его почти ступорозного состояния, как ни в чем не бывало стряхнула с его рукава невидимую пылинку и сказала:

— Знаешь, я тоже когда-то ходила в джинсах. Обожала джинсы. Попка в них выглядит аппетитнее. Но сейчас я бы с удовольствием надела хоть монашескую рясу. Шоб ничего этого видно не было. Шоб глазоньки ваши завидущие не лазали по мне, яко поганые тараканы.

Конечно, он мог бы догадаться раньше! Стометровщица! Эта небрежность и совершенное отсутствие комплекса «с незнакомыми не разговариваю», этот акцент, выдававший в ней хохлушку, пустившуюся во все тяжкие…

Может быть, после сеанса любви она решила заглянуть в кафе.

Мысли его лихорадочно работали.

Где?

Куда?

В машине?

Блин! Там нет ничего, что можно было бы постелить на сиденье! Если что-то испачкается, мать сразу просечет!

— Сколько? — выпалил он, дрожа от нетерпения, Ее снисходительный тон вызвал в нем волну бешеного желания, неистовой похоти, которую надо было немедленно удовлетворить, иначе все внутри него взорвалось бы.

Она, коротко рассмеявшись, уперла подбородок в ладонь.

— У тебя стоко денег не найдется, любы.

— Сотни хватит?

— Скока, скока? Я тебе шо, вокзальная потаскуха? — притворно изумилась она.

— Слушай, не строй из себя тут…

В это время к нему подошел Вадим.

— Олег, не гони волну. Пошли.

— Отцепись от меня! — яростно обернулся к нему он. — Не лезь! Ты меня уже достал. Достал! У меня своя жизнь, у тебя своя. Сам разбирайся со своими проблемами. Они меня не касаются! — со злостью, в которой слышалось отчаяние загнанного в угол человека, выкрикнул Олег.

— Эй, парни, все отношения выясняйте на улице, — тут же подошел к ним незаметный парень с табличкой «Служба охраны».

— Все нормально, все нормально, — подбежала к ним Юля. — Сейчас все ужасно нервные. Извините… Что с тобой такое, Олег? Успокойся…

Они уже собрались идти к своему столику, как позади раздался тихий вопрос:

— Кто из вас Вадим?

Они удивленно обернулись и увидели все ту же девушку.

— Я, — ответил Вадим.

— Есть разговор.

Все трое переглянулись, начиная понимать, что эта незнакомка имеет какое-то отношение к тому, из-за чего они здесь находились.

— Ну что, мы так и будем стоять и пялиться друг на друга? — нетерпеливо спросила она, нарушив затянувшуюся паузу.

— Вы по поводу долга? — спросил Вадим.

— Можно сказать и так, цыплятки. Только вот в ногах правды нет. Усадите куда-нибудь старушку, а потом поболтаем о том о сем, — сказала она тоном бывалой женщины (действительно бывалой, черт возьми!), хотя она была не намного старше их.

Они привели ее за свой столик.

— Меня зовут Ксюша, — сказала она, закуривая новую сигарету. — Как и зачем я здесь, вас не касается. Но вам повезло.

— Почему же нам повезло? — усмехнулся Вадим.

— На моем месте могли бы оказаться жлобы с «пушками», и тогда вам бы пришлось очень и очень туго, цыплятки. «Бабок», как я понимаю, у вас нет?

— Мы с Юлей однозначно тут ни при чем, — вставил Олег.

— Ты однозначно помолчал бы, — нахмурилась Юля.

Ксюха некоторое время молча курила, разглядывая Вадима.

— Кого-то ты мне сильно напоминаешь, — произнесла она наконец.

— Дерьмо на палочке он напоминает, — процедил Олег.

— Слушай, еще слово, и я тебе врежу! — взвился Вадим.

— Эй, эй! Шо вы как петухи прыгаете друг возле друга? — возвысила голос Ксюха, взяв в свои руки бразды правления. — Сядьте и не мельтешите у мэне перед глазами! Я сосредоточиться не могу. А у меня времени не так богато. Так вот, Вадим, отсрочка тебе вышла до утра, и все будет зависеть от того, как ты ее используешь. Как тебе понравится, что из тебя фарш сделают и на рынке в чебуреках распродадут?

— Какой фарш? — поморщился Вадим. — Что вы несете?

— Фарш, мяско, ням-ням! — словно тупому, объяснила она ему, подкрепив слова жестом.

— Зачем вы нам все это говорите? — холодным тоном поинтересовалась Юля.

— Затем, что помочь вам хочу. Я знаю человека, который на тебя зуб имеет, Вадим. Хотя не на тебя именно, а на твою мать. Не знаю, как ты, а я еще знаю, что она была его женой когда-то.

— Что?! — Вадим даже привстал.

— Понятно, — удовлетворенно кивнула Ксюха. — Батьку ты, значит, своего не знаешь? Поэтому и драть тебя некому было. Если б драли, не полез бы в карты играть, дурья башка. Так вот, папашка твой тебя невзлюбил до смерти. Потратился и на картежников, и еще на кого надо, чтобы тебя крепенько за одно место держать. Уж не знаю, чего они там с маткой твоей не поделили сто лет назад, а только тебя он живым в землю зароет, чтобы только ей подгадить.

— Я что-то не пойму, почему вы нам рассказываете об этом? — ехидно спросил Олег. — Это их дела, пусть эта милая семейка решает свои проблемы.

— А в чем ваш интерес? — прищурившись, спросила Юля, проигнорировав выпад Олега.

— Деньги.

— Но их у нас нет…

— Знаю. Но они есть у борова.

— У кого? — переспросил Вадим.

— У отца твоего, чтоб его разорвало! Мой тебе добрый совет, завтра сходи к нему сам и поговори. Не надо ждать, когда к тебе придут крутые мальчики.

— И что дальше?

Ксюха глубоко затянулась сигаретой.

— Не знаю. Тут или пан, или пропал. У него же, козла этого плешивого, из родственников никого нет. И детей никогда не было. Болел он в молодости или еще что. Только ты, Вадичек, и получился…

Ксюха не совсем была уверена, что это именно сын борова. Мало ли с кем гульнула его мать, будучи замужем. Но не использовать этот шанс она не могла. Боров, все чаще пьяно плакавшийся на то, что некому оставить свои миллионы, вполне мог озолотить этого шустрого молодого человека, махнув рукой на свои сомнения. И если она ему поможет, то благодарность должна быть соответствующей.

— Как его зовут? — опустив голову, спросил Вадим.

— Краев Александр Михайлович, — ответила Ксюха.

Вадим вопросительно посмотрел на Ксюху, и та кивнула.

— Я должен подумать, — произнес Вадим после продолжительного молчания.

— Подумай, подумай, — вздохнула Ксюха. — Вот адрес. Приходи, если надумаешь, утром. И запомните: меня вы знать не знаете и никогда не видели.

Она подхватила со столика сумочку, небрежно перекинула ее через плечо и пошла к выходу.

Через секунду следом за ней, ни слова не сказав, устремился Олег.

— Что ты решишь, Вадим? — склонилась к нему Юля.

— Кажется, у меня нет выбора, — пожал он плечами.

— Думаешь, он действительно твой отец?

— Не знаю. Но я знаю, у кого спросить.

* * *

Какое-то болезненное состояние овладело Вадимом.

Значит, у него есть отец. И мать наверняка знала о нем, но молчала. Упорно молчала, несмотря на его расспросы.

В какой-то степени Вадим чувствовал себя обманутым. И оскорбленным. Все решалось и решается за его спиной, втихомолку, втайне, как будто он маленький мальчик. Да, конечно, это в стиле матери — все скрывать, прятать за ширмами внешнего благополучия, стараться не обращать внимания на неприятности. И что же она сделала? Просто вычеркнула отца из своей и его жизни, нисколько не думая, что будет потом.

Вадим пришел домой, достал из кармана купленные в киоске сигареты и, подсоединив купленный по дороге новый телефон к розетке, устроился с ним на кухне.

Последний год он не курил, не ощущая тяги к табаку, но сегодня… Сегодня желание закурить пересилило все.

Едко-пахучий дым вызвал легкий приступ кашля, который Вадим подавил, после чего начал набирать номер телефона больницы. После довольно продолжительных переговоров с медперсоналом ему удалось услышать мать.

— Вадим, сынок, — взволнованно произнесла она, — с тобой все в порядке? Боже мой, я целый вечер места себе не находила! Как ты?

— Я в порядке. А ты?

— Все хорошо. Я еще полежу пару деньков, а потом выпишут. Ты поел что-нибудь? Я там в холодильнике оставляла мясо, только разогреть…

— Мама, мне не пять лет! Понимаешь? Я поем, когда захочу! Не надо делать из меня подростка-переростка! Как долго ты собиралась от меня это скрывать?

— Что — это, Вадик?

— То, что у меня есть отец! У меня ведь он есть, верно?

В трубке установилось напряженное молчание.

— Что ты молчишь? Почему ты всегда молчишь? Что за идиотская привычка все скрывать от меня?

— У тебя нет отца… — сказала Светлана Владимировна сдавленно.

— Как? Неужели? А что это за тип по имени Александр Михайлович Краев? Отчество у меня, если не ошибаюсь, Александрович? Ты ведь утром с ним говорила, да? Тот толстяк, я прав? Он что, тоже не знает, что я его сын? Ты, как Бог, решила выкроить своими ножницами мою судьбу?

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, Вадим.

— Я понимаю только то, что этот человек сделал так, что я ему должен 30 тысяч.

— Ты ничего ему не должен!

— Почему ты так в этом уверена? Что он тебе сказал? И что он вообще от меня хочет?

— В будущем ты все поймешь…

— Я слышу это уже двадцать лет, мама! Будущее наступило еще вчера! Так кто он? Он был твоим мужем? Я его сын или кого-нибудь еще? Скажем, твоего старого дружка? Что еще ты от меня скрываешь?

— Вадим, сынок, не говори со мной так! — жалобно попросила Светлана Владимировна.

— А как с тобой говорить, если из тебя и слова вытянуть невозможно?! Что мне думать и что мне делать, когда я узнаю от других людей, что этот тип может быть моим отцом? Ты все еще принимаешь меня за ребенка, думая, что я ни в чем сам не разберусь, не пойму, не сложу два плюс два?

— Сынок, давай поговорим, когда я вернусь. Возможно, я смогу тебе все объяснить…

— К тому времени громилы моего папаши сделают из меня отбивную. Меня впутали в какую-то игру, цели которой я не понимаю.

— Вадим, я тебе все объясню!

— Сомневаюсь, что у тебя это получится. Но кое-что я хочу знать прямо сейчас. Он мой отец?

— Я… — начала Светлана Владимировна и осеклась, видимо, плача.

— Просто ответь мне, мама! Просто ответь! Ничего не нужно объяснять, выдумывать предлоги, отговорки. Ты меня слышишь?

— Да, сынок.

— Неужели так сложно ответить на такой простой вопрос — кто этот человек?

— Я не могу… не могу разговаривать с тобой в таком тоне.

После этого Вадим услышал в трубке гудки. Это так его поразило, что он некоторое время удивленно смотрел на телефонную трубку.

В один миг им овладело злобно-уничижительное чувство, которое он испытывал, будучи совсем маленьким, когда мать не могла купить ему ту игрушку, которую он хотел. Как ни просил, как он ни рыдал, она с тихой покорностью твердила: «У мамочки нет денег, сынок». Но он знал, чувствовал, что у нее были деньги, как теперь знал, что у нее был ответ на вопрос.

Побродив по квартире некоторое время, он рассовал по карманам зажигалку, сигареты и ключи от квартиры…

Был еще один человек, который мог все расставить по своим местам.

Не успел он открыть дверь, как собой все заслонило что-то большое и тяжелое. Оно ткнуло его прямо в голову. Боль отозвалась эхом в голове и умерла вместе с сознанием.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— Ксюха, подожди… Погоди! — окликнул ее Олег, когда она подошла к входной двери.

— Ну, чего тебе? — обернулась она, ленивая, усталая и соблазнительная.

Олег вышел из спальни в чем мать родила и подошел к ней.

— Мне кажется, я… опять хочу тебя.

Она взглянула вниз и вздохнула:

— Похоже на то, мой цыпленочек, только мне пора.

— Останься, — проговорил он, улыбаясь и прижимаясь к ней.

— У тебя что, крыша поехала? — хихикнула она. — Я и так уж неживая почти. Пойду к своему борову, и что мне сказать? «Ах, у меня сегодня голова болит». Так он мне эту голову открутит.

— Я его убью.

— Мне что, полегчает от этого? — усмехнулась она, легонько кусая его ухо.

— Останься… — вновь повторил он, все откровеннее лаская ее.

Ксюха, у которой за два последних года не было никого, кроме борова, не видевшего из-за живота своего собственного достоинства, млела от ласк Олега, изнывала и томилась мыслью, что придется вернуться в гостиницу из этого уютного пятикомнатного гнездышка (которое, судя по всему, принадлежало его родителям).

— Ты ж меня не знаешь совсем, дурачок… — шептала она. — Я же себе не принадлежу. Моего на мне ничего нет. Все урода этого старого… Господи, и откуда ты такой взялся на мою голову?! Олеженька, мы же с тобой оба в беду попадем, если ОН узнает… Боров проклятый сразу предупредил, чтобы я ни с кем… Мамочка моя родная, какой же ты весь… хорошенький мой… Узнает, мне ж не жить тогда. Пока сам не отпустит… Нет-нет! Утро уже! Я пойду, Олеженька. Не держи меня… Все равно уйду.

Она вырвалась и с трудом отперла замок.

Он наполовину высунулся из двери, когда она вышла на площадку.

— Ты придешь?

— Глупый, неужели ты не понимаешь? — с нежностью покачала она головой, натягивая меховую шубку.

— He-а, может, объяснишь?

— Хватит придуриваться! Я пошла…

— Иди, — кивнул он.

— Так я пошла.

— Иди, иди…

— А ты скройся, чтобы я тебя не видела!

Вместо этого Олег голышом выскочил на площадку, схватил ее, визжащую и упирающуюся, и затащил в квартиру.

Ксюха вырвалась через полчаса и, окончательно захлопнув за собой дверь, перевела дух. Потом произвела ревизию своего туалета. Он был в том живописном беспорядке, который отличал драную кошку от упитанной домашней твари с аккуратным бантиком на шее. Платье перекосилось, чулки куда-то исчезли, прическа сбилась, макияж… Она достала из сумочки пудреницу и заглянула в зеркальце. Да… когда-то это был макияж, а теперь картина Пикассо.

На площадку вышла женщина с крохотной собачкой, которая немедленно визгливо залаяла, изображая потешную ярость. Вид самой женщины стал надменно-презрительный. Ксюхе показалось, что она тоже сейчас оскалит зубы и глухо гавкнет.

Боясь, что эта чистенькая дура лопнет от чувства собственного превосходства, Ксюха сочла за лучшее спуститься первой, облаиваемая отвратительным мохнатым созданием, рвущимся на поводке.

«Мама родная, — подумала она, дрожа то ли от холода, то ли от предчувствия нелегких объяснений с боровом. — Что же теперь будет?»

Конечно, ей придется врать, изворачиваться, заверять в своей искренности и любви до гробовой доски к «любимому папочке».

Сознание вины, замешанное на страхе, вызывало в ней отвращение к самой себе, к своей жизни, в которой были только грязь и унижения.

Ей не надо было поддаваться чувствам. Но она не могла устоять перед этим мальчиком, перед его силой, напором и остальными, не менее замечательными качествами.

Ксюха поймала такси и с удовольствием забралась в теплый салон.

— Куда? — обернулся к ней водитель.

Неожиданно в сумочке заверещал сотовый. А она совсем про него забыла!

Лихорадочно достав трубку, Ксюха ответила:

— Да!

— Ты где?

Это был сонный голос борова. Он был грозен.

У нее оставались считанные секунды до того, как придумать правдоподобный ответ.

— Я… я в солярии. Утром проснулась, а ты еще спал, милый. Господи, как же ты вчера набрался! Дима тебя еле дотащил…

— Он говорит, что ты ушла рано утром.

(Молись на него, Ксюха, молись!)

— Рано легла, рано проснулась. Надоело лежать, вот и вышла в город. А что, нельзя? — обиженным тоном спросила она и сделала отчаянный знак таксисту, произнеся губами: «Ка-кой-нибудь со-ля-рий! Быстро! Быстро!».

Таксист понимающе кивнул и молча вывел машину на дорогу.

— Что за солярий? — спросил Александр Михайлович.

Ксюха прижала трубку руками и вдобавок спрятала ее между ног, после чего быстро спросила у таксиста:

— В какой солярий везешь?

— Возле цирка, знаю, есть. «Солнечный круг» называется.

Она немедленно приложила трубку к уху и выдала лучезарным голосом:

— «Солнечный круг», милый.

— Дима сейчас за тобой заедет.

— Хорошо, буду ждать.

Она отключила телефон и перевела дыхание.

— Теперь дома потолки придется повыше делать, да? — усмехнулся таксист.

— Крути баранку, голуба, и не лезь не в свои дела, — ответила Ксюха устало.

— Понял, не дурак, — кивнул он.

«Милый Божечка, — взмолилась она. — Пронеси, спаси и помилуй…»

* * *

Светлана Владимировна не спала почти всю ночь. Не могла уснуть. Она никогда так не говорила с сыном и теперь сомневалась в том, что была права. Но в тот момент она не могла иначе. Просто не могла. У нее язык не поворачивался назвать ему имя отца. Чем такой, как Саша, то уж лучше бы такого отца и вовсе не было. И кто мог сказать об этом Вадиму? Кто? Никто ведь не знал… Кроме Жеки. Но Жека не стал бы ничего говорить. Они здорово вчера поругались из-за Вадима, в котором явно пылала ревность.

Все утро она пыталась дозвониться домой, но безрезультатно. Вадим не брал трубку.

В этот момент в палату зашел Евгений Иванович.

Светлана Владимировна бросилась к нему.

— Жека, как я рада тебя видеть!

— Я тоже. Но ты выглядишь обеспокоенной. Что случилось?

Она молча увела его в коридор, и они сели в кресла в холле отделения.

— Это из-за Вадика. Я никак не могу до него дозвониться…

— Света, ты неисправима. Как долго ты будешь позволять твоему эгоистичному балбесу трепать тебе нервы?

— Жека, я его мать, поэтому не могу не волноваться.

— Похоже, ему совершенно наплевать на то, волнуешься ты или пребываешь в полном спокойствии.

— Жека, прошу тебя…

— Ладно, не буду, не буду. В конце концов это действительно твой сын.

— Он звонил мне вчера. Хотел знать, действительно ли Саша его отец.

— И что ты ему сказала?

— Я не смогла… Он говорил так зло, так возбужденно.

— А откуда он вообще о нем узнал?

— Понятия не имею. Вот я и думаю, что с ним произошло. Я лежу здесь и ничего не знаю. Может, Вадик сам пошел к нему. Или Саша с ним что-то сделал. Он ведь говорил со мной тогда так страшно, угрожал Вадику. Господи, что же делать?!

На глазах у нее навернулись слезы.

Он обнял ее, прижал ее голову к своему плечу.

— Тебе надо отдохнуть, успокоиться, Светик. Ты же вся на нервах. Найдем мы твоего Вадика. А после этого не помешало бы ему всыпать хорошенько.

— Что ты! Я никогда его не била! — испуганно воскликнула Света.

— И вот печальный результат… — пробормотал Евгений Иванович. — Ладно, что-нибудь придумаем. У тебя есть телефоны его друзей, знакомых, приятелей?

— Да, дома. В телефонной книге и еще на старой карте перед телефонной полочкой. Только ты не разберешься, — улыбнулась она, вытирая слезы.

— Уж как-нибудь. Моего военного образования, надеюсь, хватит. Не беспокойся. Все будет нормально.

Он поцеловал ее.

— Возьми ключи от квартиры. И позвони мне обязательно, — попросила она, испытывая к нему благодарность такого рода, которую нельзя выразить словами, а только дать почувствовать, выказать ее всем существом своим.

Светлана Владимировна просто не представляла, что бы делала без Жеки в эти трудные для нее минуты. По-настоящему трудные. Саша, этот злобный безумец, действительно мог решиться на что-то страшное. Она видела его ярость, его необъяснимое злобствование. Он стал еще более тяжелым человеком. А деньги только увеличивали эту нехорошую силу.

И теперь она чувствовала, что случилось что-то ужасное. Случилось или могло случиться в ближайшее время…

* * *

Придерживая на груди полы меховой шубки, Ксюха топталась на тротуаре перед солярием.

Рядом с ней постоянно притормаживали машины и водители, сверкая льстивыми улыбками, предлагали подвезти. Но Ксюха только отмахивалась от них.

Наконец к ней вильнул блестящий «форд», за рулем которого сидел охранник Дима.

— Господи, я совсем околела! — стуча зубами, проговорила Ксюха.

— Ну, как погуляла? — поинтересовался охранник.

— Ой, Димочка, я твоя должница, родненький.

— А то! — ухмыльнулся он. — Шеф утром проснулся злой, как черт. Тебя нет, Юрки и остальных тоже…

— Разве Юрка не был в гостинице?

— Был. Вечером. Посмотрел на шефа, приказал мне возле него сидеть, после чего сразу куда-то уехал с ребятами. Шеф меня за тобой послал как раз тогда, когда он ему звонил. Чего-то они там с этим пацаном сделали. Не знаю что, только мне это совсем не нравится. Я в охранники пошел, а не в уголовники. А ты Юрку знаешь. Он же бешеный после чеченов. Надо будет глотку перерезать — не задумается. Хотел с ним как-то сцепиться, да жаль место потерять.

В душе Ксюхи шевельнулось сожаление. Кажется, этот вариант интриги по выколачиванию денег из борова провалился. Начальник охраны Александра Михайловича — настоящий головорез, такая же скотина, как и его хозяин. Парочка ублюдков, сведенных вместе судьбой. Это Юрочка устраивал для борова потрясающие оргии, снабжал его наркотиками, возил по самым гадостным московским притонам. И тот же Юрочка был замешан в темных делишках по запрятыванию концов и заметанию следов бурной деятельности Александра Михайловича по поиску новых развлечений. Он вполне мог поступить с Вадимом по собственному усмотрению. И то, что он не выполнил приказ, переданный Ксюхой якобы от борова «ничего не делать», вполне могло означать, что он что-то заподозрил. Да, она поступила неосмотрительно, так смело решив сыграть свою игру.

В ее душу снова закрался страх.

Что же делать дальше? Вести себя как ни в чем не бывало? Глупо. Еще неизвестно, что Вадим мог сказать начальнику безопасности. А уж Юрочка имел способность добывать нужные сведения. Иногда жуткими беседами в стиле позднего КГБ, а иногда методами раннего НКВД.

— Так как насчет должка? — спросил Дима, явно решивший ковать железо, пока оно не остыло.

— Чего? — повернулась к нему Ксюха.

— Дол-жо-ок, — пророкотал он и погрозил пальцем, подражая сказочному киногерою.

— А! Давай, Димочка, в другое время. Я сейчас…

Он поцокал языком.

— Нет, нет, нет. Так не пойдет. Потом у меня настроения такого не будет. Я сейчас на самом взводе. У меня бабы не было недели две. — Он притормозил у обочины, заглушил мотор и легонько похлопал себя по паху. — Так что давай, милая, давай.

— Что, прямо сейчас?

— Ага. Ты ведь не скажешь шефу? И я не скажу, — расплылся он в ухмылке, не оставлявшей никакого сомнения в его желаниях. — Я согласен и на ротик. Только аккуратнее, ладно?

— Ты серьезно?

— Серьезнее некуда.

В его глазах появилось упрямство самого нехорошего свойства. Это упрямство не умело прощать. Оно не знало пощады.

Ксюха вздохнула и расстегнула ширинку его штанов.

* * *

Вадим уже давно силился понять, где же находится и что вообще вокруг происходит. Он не знал, сколько времени, и эта оторванность от всеобщего ритма, по которому жили люди, еще больше его угнетала.

Он почти не чувствовал затекших рук, прикованных к чему-то наручниками. Болела голова, левый глаз почти не открывался.

Вокруг него была одна сплошная темнота. Только слышался звук текущей где-то по трубам воды. Но запах был не подвальный. Ощущался слабый запах моющих средств и зубной пасты. Он понял, что сидит в ванной.

Вадим поднял голову и выкрикнул:

— Эй, кто-нибудь! Помогите!

Немедленно включился свет, ослепивший его. Чьи-то руки налепили на глаза и на рот непроницаемую липкую ленту, потом выволокли куда-то.

Вадим слышал недовольное сопение и ощущал запах пота.

— Дай мне слово, что не будешь орать, придурок, — послышалось почти у самого уха.

Вадим согласно кивнул головой.

— Отлично.

Лента была сорвана.

— Жаль мне тебя, парень. За неделю ты мог бы покрутиться, чтобы найти все «бабки», а не эти пятнадцать кусков. Только ты, вероятно, подумал, что с тобой тут шутки шутить будут. Пожалеют тебя, бедненького.

— У меня сейчас… нет… таких денег, — с трудом проговорил Вадим, поворачивая голову к невидимому собеседнику, голос которого он уже слышал по телефону.

— А кого это волнует? Это твои трудности. Только твои. Но ты не понял серьезности положения. Не осознал всю степень ответственности, как теперь говорят. Пора платить по счетам, парень. Ты ходил к ментам?!! — неожиданно заорал неизвестный ему в ухо. — Быстро! Да или нет?!

— Нет! Никуда я не ходил!

— А почему они появились у кафе?!

— Я не знаю!

— Где остальные деньги?

— У меня их нет! — выкрикнул Вадим в ответ.

— А если подумать? — резко изменив тон на более спокойный, спросил собеседник.

— У меня ничего нет. С меня нечего взять.

— У человека есть так много всего, что стоит больших денег. Легкие, почки там… Давай мы тебя переправим в небольшую такую клинику, и там ты расплатишься со своим долгом. Сполна. Как тебе такое предложение?

— Нет!

— Почему нет? Карточный долг — дело серьезное. По таким долгам надо платить в первую очередь. Ты ведь и сам прекрасно об этом знаешь. Хотя мы можем не тратиться на клинику и сделать операцию прямо здесь, сейчас…

— Я хочу поговорить с моим отцом, — испытывая странное для такой ситуации спокойствие, сказал Вадим. — Я хочу поговорить с ним. Я знаю, что это он вас послал. Позовите его. Позовите его, козлы!

Сильнейший удар свалил его на пол.

— В русском языке есть полно слов, которыми можно выразить свои чувства. Так что научись обходиться только ими и не злоупотребляй матом. Он засоряет «великий к могучий» язык, — произнес все тот же голос. — Что ж, ты, как я понимаю, упорствуешь. Приступим к следующему этапу.

С глаз Вадима сорвали ленту. Он прищурился от нестерпимого света. Спустя какое-то время он увидел маячившие фигуры. Их лица были скрыты в тумане. Но Вадим понял, что они все еще находятся в его квартире.

— Итак, денег у тебя нет. А как насчет твоей подружки? Ее, кажется, зовут Юля? И она достаточно богата, чтобы заплатить за тебя. Хочешь, я с ней поболтаю? Объясню ситуацию и так далее. Возможно, со мной она будет более сговорчива. Хотя, по большому счету, она вовсе не обязана за тебя платить. Тогда мы возьмем ее с собой, а ты поищешь деньги. Если не найдешь, вы умрете. Сначала она. У тебя на глазах. Ей отрежут ее замечательные ушки, потом носик, потом пальчики, а потом и все остальное. Идет?

— Если вы ее тронете…

— Ба-ба-ба! Это уже просто смешно, хотя и логично. Главный герой, собирая последние силы, должен произнести что-то такое… глупое, угрожающее и вызывающее. Слова, слова, дружок. Ничего, кроме пустых слов.

Перед ним на корточки присел человек, и Вадим теперь мог хорошо его рассмотреть.

Белесый, лет тридцати пяти, с аккуратной модной бородкой, обрамлявшей рот с толстыми губами. В отличном костюме и безупречной физической форме. Его глаза удивительно бирюзового цвета смотрели насмешливо и безжалостно. Так, вероятно, ученые смотрят на простейшую амебу, над которой производят эксперимент.

— У нас есть масса способов добиться от тебя того, что нам надо, — зашептал белесый. — Я ведь говорил тебе, чтобы ты сам придумал для себя путь. Я говорил тебе, что со всем этим можно было бы покончить скоро и безболезненно. Ты меня не послушал. Очень жаль. Теперь нам придется придумать что-нибудь самим. А у нас очень богатая фантазия. Мы могли бы писать страшные триллеры. Во всяком случае, некоторые из нас, — усмехнулся он, повернувшись к своим спутникам. Те сдержанно гоготнули.

— Зачем она вам? — выдохнул Вадим. — Зачем вы ее во все это впутываете?

— Она будет, так сказать, твоим финансовым поручителем, — сказал белесый, но тут его что-то насторожило. Тени задвигались, заметались по комнате. Вадим услышал, что открылась входная дверь. На пороге появился Евгений Иванович.

— Что здесь происходит?..

Но он не успел ничего сказать, так как тяжелая дубинка опустилась ему на голову сзади.

— Так, тут становится уже многолюдно, — пробормотал белесый, разглядывая Евгения Ивановича, ничком лежавшего на ковре. — Кто он такой?

— Я не знаю, — покачал головой Вадим.

— Мы видели его с тобой.

— Это знакомый матери.

— Откуда у него ключи?

— Возможно, мать дала.

— Очень интересно, ты не находишь? Похоже, твоя мать нашла свое счастье. Мужичок крепкий. Видишь, шевелится…

По его знаку один из громил с размаху ударил Евгения Ивановича ногой. Тот скорчился и затих.

Белесый перевернул его и пошарил в карманах.

— Так, так… Ступин Евгений Иванович, тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года рождения, подполковник… Понятно. Настоящим полковником ему никогда не быть. Туго соображает.

В кармане белесого засигналил телефон. Он вытащил трубку из кармана и отошел к окну, за которым уже давно рассвело.

— Да, я… Еще ничего, я вам уже говорил… Да… Тут у нас еще один гость. Не знаю, приятель его матери… Что? Шеф, я… Ладно, как скажете. Понял… Хорошо.

Белесый спрятал трубку и повернулся к Вадиму.

— Ты сейчас пойдешь с нами. Не вздумай орать или что-то еще в этом роде. Сделаем больно.

Вадима освободили от наручников и поволокли из квартиры.

* * *

Из лифта Вадим вышел в сопровождении двух крепких парней. Они прошли один лестничный марш и вышли из подъезда. Почти у самой бровки стоял черный лимузин. Его дверь распахнулась, и Вадима втолкнули в салон. Почти сразу он уткнулся в женские коленки. Взглянув на обладательницу этих коленок, он обнаружил, что это Ксюша, та самая девица, которая разговаривала с ними в баре. Но теперь она смотрела на него так, словно впервые видела. Она равнодушно курила, глядя на него.

Сильная рука втащила его на сиденье. Рядом с ним сидел полный бородач. Он схватил Вадима за подбородок и посмотрел ему в глаза, молча дыша перегаром в лицо.

Вначале Вадим видел злобу, потом недоверие, затем… Да, что-то человеческое мелькнуло в этих налитых кровью глазах. Какое-то скрытое, потаенное любопытство.

Рука повернула его голову в разные стороны.

— Идиоты, — проговорил недовольно бородач. — Не могли обойтись без мордобоя. Хлебом не корми, дай на ком-нибудь кулаки потренировать. Недоумки чертовы. Ну что, жив? — вопрос, как понял Вадим, относился к нему.

— Пока да, — попытался пошутить он.

— Болит еще где-нибудь?

— Нет, — покачал головой Вадим, начиная понимать, что он оказался лицом к лицу с тем, кто устроил все это.

— Взгляни, Ксюха, на этого сукиного сына, — обратился Александр Михайлович к равнодушной девице. — Каков, а! Точно литой! Как же ты с моими остолопами не справился? Мог бы, а? Мог? Я тоже таким в его годы был… Дима, поехали, — бросил он водителю.

— Куда, Александр Михайлович?

— По городу. Прокатимся. Время у нас есть, почему бы не покататься по этому замечательному городу? Ты как, не против?

Вадим покачал головой.

— Ты знаешь, кто я? — спросил бородач.

— Догадываюсь, — ответил Вадим разбитыми губами. — Вы — мой отец?

Бородач рассмеялся.

— Это еще неизвестно. Хотя все может быть. Двадцать лет назад твоя мать была моей женой… На вот, выпей.

У губ Вадима оказался бокал, наполненный пахучей золотистой жидкостью.

— Шотландский вискарь. Покупал на аукционе. Стоил мне кучу денег. Но по такому случаю не грех его раскупорить.

Вадим выпил, ощутив горькоту полыни, запах дубовых листьев, терпкость и теплоту…

— Есть хочешь? Знаю, хочешь. Вот что, Дима, поехали в ресторан. Я тоже с утра ничего не ел.

— Хорошо, Александр Михайлович, — отозвался водитель.

Вадим ощущал, как расслабляющее тепло пронеслось по животу, разлилось оттуда по всему телу.

— Почувствовал, да? Почувствовал? — засмеялся бородач. — Лишь такое надо и пить. Но это могут позволить себе только настоящие мужики.

В голове Вадима возникли крохотные торнадо, от которых стало почему-то легко и свободно.

Бородач пытливо поглядывал на него, прищурив заплывшие жиром глазки.

Александр Михайлович сам не мог понять, какие чувства испытывает к мальчишке. То ли подспудное любопытство, то ли торжество от того, что может сделать с ним все, что угодно. Абсолютно все. Возвысить или уничтожить. Ошеломить роскошью, которой он никогда не знал, или отдать на растерзание своему начальнику охраны. Кто он, этот маленький ублюдок — плоть от плоти его или байстрюк, плод этой развратной шлюхи, бывшей жены? Конечно, это можно узнать. Анализ там ДНК, и все такое в этом роде.

Но что-то подсказывало Александру Михайловичу, что в этом парне есть нечто… Нечто такое, что отзывалось знакомо где-то в душе, покрытой мраком… То ли черты лица, то ли этот упрямый наклон головы, в котором он угадывал сам себя.

Парень решительно ему нравился. Глуп, конечно, самонадеян, но даже такой он нравился Александру Михайловичу. В его возрасте судьба еще милостива, она не бьет, не калечит, приберегая свои громкие оплеухи до худших времен, когда человек меньше всего этого ждет.

И вот парень получил первую оплеуху, но не сломался. Хотя любой другой на его месте и при меньших проблемах давно бы спрыгнул с девятого этажа.

А как он играл в карты! Сам он наблюдал за ним из темноты. Какая решительность, способность к риску!

Нет, в этом парне есть что-то от Краевых! Определенно! Чем черт не шутит, может, эта сука действительно ни с кем не переспала?

Сын…

Александр Михайлович мысленно с удовольствием повторил это слово.

СЫН.

Как же приятно оно звучало! Сколько в нем было силы, изначальной радости. Оно придавало уверенности в себе и делало жизнь не такой бессмысленной.

Да, в этом слове была цель. В нем была гордость. Не пустая гордыня, подкрепленная только призрачными успехами, а настоящая твердыня, на которой держится самоуважение любого мужчины.

СЫН.

Александр Михайлович теперь с волнением, которого давно не испытывал, всматривался в лицо парня, сидевшего напротив него.

Черт побери, он действительно мог быть его собственным сыном! Если так…

Сердце Александра Михайловича, алчное и жестокое, полное всей человеческой грязи, застучало радостней.

Ему захотелось узнать его побольше. Понять его. Угадать его тайные желания.

Мир, на который он раньше смотрел сквозь уродливую призму, теперь открылся…

— Ты когда-нибудь был в Испании? — спросил Александр Михайлович.

— Нет, не был. Все как-то руки не доходят путевку купить, — съязвил Вадим, почувствовав перемену в его настроении.

— Побываешь и без путевки. Ксюха, держи платок и вытри ему лицо, — приказал он, протягивая ей платок и только что открытую бутылку шотландского виски.

— Что, этим? — переспросила она.

— Да, да, этим! Не мочой же твоей!

Ксюха пересела к Вадиму, смочила платок дорогой янтарной жидкостью и начала стирать с его лица кровь.

— Это моя Ксюха, — представил ее Александр Михайлович. — Лярва еще та, но в постели вытворяет такое, что любую экстрашлюху за пояс заткнет. И все ей мало. Сегодня спрашиваю, где с утра шлялась, все одно талдычит: «В солярии, в солярии». А вот по глазам этой курвы хохлятской видно, что что-то не то. А, Ксюха! Ведь все равно узнаю, с кем шляешься. А если узнаю, сама понимаешь, что будет. Голову оторву вот этими руками.

Александр Михайлович рассмеялся, видя, как Ксюха фыркнула.

— Как видишь, Вадим, это и есть моя семья. Не богато, конечно, но другой нет.

— Что вы намерены делать со мной? — спросил Вадим решительно, еще не совсем понимая, что вдруг произошло.

— Пока не знаю. Но ты мне нравишься. Может, твоя мать действительно не соврала. У меня же нет детей. Врачи придумали какую-то заковыристую болезнь. Поэтому ты, возможно…

— Я вам должен тридцать тысяч. Не считая процентов, — жестко сказал Вадим.

Александр Михайлович поморщился.

— Хватит! Забудь! Нужны мне эти гроши! К тому же я ничего не потерял. Да, кстати, вот твои… — толстяк вытащил из кармана пачку сотенных долларовых купюр, — деньги. Будем считать, что мы оба немного развлеклись. Никто ничего не потерял.

— Все так просто? — усмехнулся Вадим.

— Да, все так просто. И довольно об этом.

— А мои друзья?

— Что твои друзья?

— Этот подонок им угрожал.

— Юра? У него работа такая. Но обещаю, с ними ничего не случится. Есть еще невыясненные вопросы?

— Что у вас произошло с моей матерью?

На мгновение лицо Александра Михайловича потемнело от гнева, но он взял себя в руки.

— Скажем так, у нас были некоторые разногласия, которые привели к разводу. Существенные разногласия. А разве она тебе ничего не говорила?

— Ни слова. Либо шутила, что нашла меня в капусте, либо отмалчивалась и говорила, что я позже все сам пойму.

В это время машина остановилась перед рестораном. Позади них притормозила машина с охранниками. Из нее вышел белесый и сразу подошел к Александру Михайловичу.

— Шеф, что делать с парнем?

— Он со мной.

— Не понял?

— Он идет со мной. Мы будем обедать. Остальное тебя не касается. Все, ждите.

Они прошли через дворик в стиле древних трактиров и пошли в зал. Александр Михайлович заказал свинину под пиво, мясное ассорти и рыбные блюда, причем в таких количествах, что скоро весь стол был заставлен тарелками, горшочками и бокалами.

Вадим растерянно взирал на суету вокруг себя и не мог привыкнуть к мысли, что все кончилось. Так неожиданно, так странно и так удивительно.

— Ну что, налетай, мужик, — развел руками Александр Михайлович. — Набирайся сил. Вам, молодым, много надо. Так что не стесняйся.

— Как же мне вас называть теперь? По имени-отчеству? — скрывая за иронией смущение, спросил Вадим.

— Я буду не против, если ты используешь простое и емкое слово «отец». Мне все больше кажется, что твоя мать не солгала. Ты — Краев! Краев Вадим Александрович. Я же вижу эту краевскую стать, краевские глаза. Ты — мой пацаненок! — Александр Михайлович потрепал его по загривку. — Щенок моих кровей! Как это вышло, ума не приложу, но я хочу выпить за это! Так как, сын?

Вадим, в руках которого немедленно оказалась запотевшая рюмка водки, пристально взглянул на этого немолодого полного человека, который по сути оставался ему совершенно чужим. Он не ощущал к нему ни малейших чувств. Совсем ничего. С тем же успехом в ресторан его мог завлечь прохожий и попросить называть себя отцом. Это было глупо и походило на какой-то дешевый спектакль.

Вадим перевел взгляд на Ксюху. Та тоже смотрела на него и явно с интересом ждала ответа. Да, она имела свой интерес во всей этой истории. Она, вероятно, заключила сама с собой какой-то договор, который предполагал принимать все как есть. До поры до времени. Почему бы и ему не заключить с самим собой такой же договор?

— Что ж, давай выпьем… отец, — произнес Вадим и опрокинул в себя рюмку.

— Точно — Краев! — захохотал Александр Михайлович, указывая на него пальцем.

* * *

Телефон все звонил и звонил. Звук просто разрывал уши Евгению Ивановичу.

Наконец телефон замолк, и наступила тишина. Где-то на кухне гудел холодильник, слышался даже ход лифта в подъезде.

Спустя какое-то время он застонал, задвигался.

— Вот черт…

Евгений Иванович осторожно попытался сесть, и в этом ему помогли чьи-то руки.

— Боже мой, что с вами случилось, Женя? — услышал он голос Юли.

— Все хорошо, все хорошо, Юлечка… Кажется, меня ударили.

— Я решила заехать к Вадиму, увидела, что дверь открыта, и вошла. А тут вы… Господи, вас надо немедленно перевязать! Вы весь в крови!

— Да? — удивился Евгений Иванович, потрогав свой затылок и поморщившись. — Нет, думаю, ничего серьезного. Рассечена кожа, да и шишка будет здоровенная. А вот в живот пнули здорово, мерзавцы.

Он с трудом встал на ноги. Юля подошла к нему и помогла добраться до ванной.

— Что случилось? — спросила она с тревогой. — Где Вадим?

— Я мало что увидел, когда зашел, но мне кажется, я видел нескольких человек и связанного Вадима, — сказал он, подставляя голову под струю холодной воды.

Юля вскрикнула.

— Значит, они забрали Вадима с собой?

— Вероятнее всего.

— Мы должны что-то сделать… Эти люди способны на все. Боже мой, это какой-то кошмар!

— С этим я вполне согласен, — ответил Евгений Иванович, вытирая голову полотенцем, а потом осматривая его. — Да, думаю, это полотенце придется похитить у Светы. Иначе она придет в такой же ужас от этих пятен, как и вы, Юля. А ей вредно волноваться.

— Я сейчас… — Юля рассеянно повернулась к шкафу и стала рыться в ящиках, — сейчас вам смажу чем-нибудь.

— Аптечка у них в среднем отделении, — подсказал он.

— Да, верно… — она достала вату, пластырь и бутылочку йода. — Садитесь сюда. Голова не кружится?

— Вроде нет. Ссадина побаливает… Ай!

— Не дергайтесь. Учитывая мои трясущиеся руки и вашу непоседливость, Женя, могу с уверенностью сказать, что йодом будет вымазана не только рана, но и вся ваша голова. О боже! Как же они вас! Вас точно не тошнит и не кружится голова?

— Определенно. Вы закончили?

— Еще немного… Теперь пластырь…

В этот момент снова зазвонил телефон. Юля выронила бутылочку и виновато посмотрела на Евгения Ивановича, который снял трубку.

— Да… Да, это я, Светочка. Что? Нет… пока нет. Не беспокойся, все будет хорошо. Обязательно… Да, ухожу. Все, увидимся. И еще раз прошу, не волнуйся.

— Вы ей соврали, — заметила Юля, промокая салфетками пролившийся йод, когда он положил трубку.

— Оставил в неведении — это будет правильнее. Ее незачем раньше времени волновать.

— Возможно, вы и правы… Только я не представляю, что будет потом.

— Попробуем найти Вадима. Как я понял, в том, что происходит, виноват его отец. Что ж, следует его навестить. Как вы считаете?

— Да-да! Верно. Он должен знать! Мы пойдем к нему. Я знаю, где он остановился…

Ею овладела жажда деятельности, какой-то неестественный приступ решительности. Возможно, рожденный сознанием собственной слабости, беспомощности и невозможности действительно реально что-то сделать, как бывает у безобидных существ, которые во время смертельной опасности поворачиваются лицом к врагу и начинают отчаянно защищаться.

— Я боюсь за него, — проговорила Юля, стараясь не расплакаться.

Евгений Иванович ничего не ответил. Только приобнял ее и вывел из квартиры.

* * *

Олег никак не предполагал, что состояние влюбленности может быть настолько мучительным. Это походило на болезнь, которую ученые не до конца изучили. Конечно, они нашли какие-то гормоны, выделяемые в кровь железами внутренней секреции, когда человек в кого-то влюбляется, разгласили этот факт сухими научными словами и на этом успокоились.

Но от сознания того, что какая-то банальная железа вырабатывает банальный гормон удовольствия где-то внутри, легче не становилось.

Олег пытался отвлечься. Посмотрел хоккей, потом включил какой-то фильм по видику, но мысли раз за разом возвращались к Ксюхе. За какие-то несколько часов она стала его наваждением, демоном, неотступно преследовавшим его.

Ксюха была так естественна, так далека от обычного девичьего жеманства и притворной стыдливости. Она была так откровенна в своих желаниях. Ее шепот, ее улыбка, ее движения, глаза, руки — походили на удивительную музыку, которую хотелось без конца слушать и танцевать, подчиняясь чувственному ритму. Танцевать до изнеможения.

Он привык к вполне свободным отношениям, девизом которых могло бы стать высказывание хиппи где-то в семидесятых: «Секс — как рукопожатие». Постель ни к чему не обязывала, не требовала продолжения. Встречи и расставания он переносил легко. Все было просто, свободно и приятно.

Казалось, так могло продолжаться вечно. Девчонки хотели того же, что и он. Много девчонок. Веселых и не очень, глупых и умных, добрых и циничных.

Чем же Ксюха отличалась от них?

Олег не мог этого понять. Не мог объяснить.

Помаявшись так, он достал свой сотовый и набрал номер.

— Да, — ответили ему почти сразу; в трубке слышалась музыка. — Говорите, вас не слышно!

— Привет, это я, — произнес он с улыбкой.

— Секунду…

Музыка стала отдаляться.

— Как ты узнал этот номер?! — воскликнула Ксюха приглушенно.

— Пока ты была в ванной, я позвонил с твоей трубки на станцию и все выяснил.

— Ты ненормальный! По этому телефону мне звонит только боров!

— Я хочу тебя…

В трубке молчание.

— Я хочу тебя, Ксюха. Мне можно тебя увидеть?

— Даже не думай! Ой, мамо, что же я наделала!

— Ничего особенного.

— Олег, мы не можем больше встречаться.

— Почему?

— Не задавай идиотских вопросов!

— Я люблю тебя.

— Для вас, мужиков, эти слова ничего не значат. Вы пользуетесь ими, как удочкой с крючком, на который насажен жирный червяк.

— Тогда отключись и все забудь. Давай! Положи телефон в сумочку и иди к своему борову, как ни в чем не бывало. Что же ты?

Ксюха молчала.

— Я не могу… не могу сейчас, — произнесла она наконец. — Он меня и так подозревает.

— Ты где?

— Нет, Олег, нет…

— Да, Ксюха, да. Я все равно тебя найду.

— Мы играем с огнем, — стонала Ксюха.

— Огонь приятнее, чем холод. Если знаешь, как им можно управлять. Главное с огнем — не потерять над ним контроль. Так где ты? На дискотеке? В ночном клубе? Где?

— В «Юле». Кажется, это место так называется. Боров вовсю празднует. Вадим с ним.

— Вадим?

— Они сказали друг другу: «Сыну!» — «Папо!», и оба уже порядочно набрались. Еще вчера он хотел придушить его своими руками, а сегодня орет: «Это мой сын!».

— Я приеду, посмотрю на это.

— Нет!

— Я приеду, хочешь ты того или нет. Хотя, мне кажется, хочешь.

Он отключил телефон и стал быстро собираться.

Конечно! Она тоже ждала его! Она тоже думала о нем! Теперь Олег в этом не сомневался.

На мгновение задумавшись, он снова достал телефон и набрал номер.

— Юля? Это Олег. Не хочешь прокатиться в «Юлу»? Я знаю, что тебе не до развлечений… Я понимаю, что бедный Вадик в беде. Но подъедь туда. Тебя там ждет сюрприз. Сама увидишь. Да, это касается Вадика. Все, пока!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

— Ты даже представить себе не можешь, как мы сейчас заживем, Вадим! — пытаясь перекричать музыку, склонился к нему Александр Михайлович. — Я для тебя все сделаю! Поедешь учиться за границу! Хочешь в этот… как его? Оксфорд или в Кембридж, хрен их разбери! Куда душа пожелает! Мир посмотришь! У тебя будет все! Понимаешь? ВСЕ! Ты — мой, Вадик! Краев-младший! Звучит?

Вадим почти не слушал его. Он был занят губами двух прелестниц, которые, как по мановению волшебной палочки, появились из ниоткуда и, вероятно, исчезнут в никуда.

Неожиданно взгляд Вадима упал на белесого, который сидел рядом и ухмылялся.

— Я хочу набить ему морду, — зло проговорил он, пытаясь подняться. — Я хочу набить морду этому ублюдку!

Но девицы с вульгарным смехом удержали его.

— Ты, сын, с Юриком подружись, — погрозил ему пальцем Александр Михайлович. — Он мою задницу много раз спасал. Да и вообще — кто он? Пес! Он мне служит, и тебе будет служить! Мы с тобой натворим дел, что только держись! Я перепишу на тебя все счета, дома, квартиры… Сын! Дай я тебя обниму! Девки, расступись!

Александр Михайлович крепко и слюняво поцеловал его в обе щеки, потом вытащил бумажник и неверной рукой протянул ему пластиковый квадратик.

— Это кредитка. В любом банкомате мира можешь получить по ней деньги. Она твоя!

— Ничего мне не надо от тебя! — упирался Вадим, на которого вдруг нашел нелепый приступ уязвленного самолюбия.

— Держи, я сказал! — заревел Александр Михайлович. — Ты — мой сын, и будешь обладать всем, чем обладаю я! Девки, засуньте ему эту чертову карточку куда-нибудь! Хоть в задницу!

Они захохотали.

Музыка оглушала, яркий мигающий свет выхватывал из темноты куски дергающихся тел, заполнивших зал.

Вадим был счастлив. Но странное это было счастье. Оно имело хаотичный, ирреальный цвет безумия, сточный, сладковато-тошнотворный запах предательства и горький вкус собственной никчемности, неожиданно вознесенной на недосягаемую раньше горную вершину.

Счастье стыдливо. Оно постоянно сопереживает и переживает, что другим хуже, чем ему.

Но его счастье не имело стыда. Оно выпирало с каждым часом, как гнилой нарост, как язва профессионального попрошайки, лелеявшего свою язву и следившего за тем, чтобы она (не дай бог!) не затянулась здоровой кожей.

Вадим вдруг вспомнил, что у него есть тысяча желаний, которые хотелось бы воплотить в жизнь, и тысяча запросов, которые надо удовлетворить.

Рядом с ним сидел призывно открытый мешок с деньгами, из которого можно черпать и черпать.

Да! Теперь Вадим мог ВСЕ!

— Ксюха и вы, девки, тащите его танцевать! — вскричал Александр Михайлович. — Это мне можно сидеть, так как годы уже не те, а вы — вперед!

Девицы вытащили Вадима в зал. Нырнув вместе с ними в танцующую толпу, он окончательно потерял себя. Пульсирующий ритм музыки подчинял, будил что-то первобытное.

— Беги от него, дурачок, — проговорила ему на ухо Ксюха. — Беги и не оглядывайся.

— Почему? — весело удивился Вадим.

— Поверь мне, — сказала она и исчезла, растворилась в толпе.

Он остался один на один с двумя длинноногими сиренами, которые кружились вокруг него, прижимались к нему, мимолетно целовали. Он видел их нескромные телодвижения, и желание разгоралось в нем, как пламя. Глаза его затуманились, подернулись пеленой полного безразличия ко всему, что творится вокруг, кроме одного — этих двух шлюшек, так откровенно зарабатывавших себе на хлеб с маслом.

Он притянул одну к себе и впился в ее полные ярко-алые губы, пахнувшие мятной резинкой и сигаретным дымом.

И тут сквозь эту пелену он увидел Юлю. Она стояла в танцующей толпе и смотрела на него.

Нечто странное, похожее на досаду, шевельнулось у него в душе. Как если бы его, жаждущего, оторвали бы от воды, когда он только-только к ней приблизился.

Потом пришел стыд, а после возникла злость на девушку за то, что она заставила испытать этот стыд. За то, что на мгновение она лишила его упоительного чувства свободы.

Юля стояла и просто смотрела на него. Такая чистенькая, такая правильная, такая понимающая, воспитанная на Чехове и Пастернаке, морщившая свой хорошенький носик, если читала или слышала неприличное слово, говоря при этом: «Какая пошлость», теперь она раздражала его.

Вадим угадывал ее изумление, ее непонимание и искреннее нежелание верить своим глазам.

— Девчонки, сопровождайте меня вон туда, — кивнул он в сторону Юли. — Надо кое с кем поговорить.

Троица приблизилась к девушке.

— Привет! — широко улыбнулся Вадим и сделал попытку ее поцеловать.

Она отстранилась.

— Ты вовремя, — продолжил он весело, как ни в чем не бывало. — У нас самое веселье. Кстати, познакомься! Это… Черт, я не помню, как их зовут! — засмеялся он.

Юля покачала головой.

— Да, вижу, у вас тут очень весело.

— Присоединяйся!

— Нет уж, спасибо. Я приехала только затем, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке. У вас… с отцом, как я посмотрю, установилось полное взаимопонимание. Рада за вас.

— Все действительно закончилось. Наши проблемы улажены! Да, девчонки? Все хорошо, прекрасная маркиза…

— Боюсь, все только начинается, — проговорила Юля печально. — Ладно, я пошла. Желаю вам хорошо повеселиться.

Она повернулась и вышла из зала.

Хорошенькая, миленькая, интеллигентная…

Вадим зло прищурился ей вслед. Она понятия не имеет, что такое настоящий мир и настоящие проблемы. Всю жизнь прожила под крылышком у родителей, и даже теперь, зарабатывая второе высшее образование на заочном, она не знала этих вечных студенческих головоломок — деньги, жратва, спокойный сон. Надменная идиотка, придумавшая для себя удобную позицию мраморной статуи! С этой позиции так удобно осуждать и презирать тех, кто внизу!

Вадим оставил своих пассий и пошел за ней. Через яркий освещенный коридор, вниз по ступенькам на улицу…

— Подожди!

Она обернулась. В глазах огонь и слезы.

Ее вид остановил поток бурных слов, которые хотел обрушить на нее Вадим.

— Да, Вадик, у тебя что-нибудь еще? Что-то важное? — с горьким сарказмом спросила она.

— Я хочу, чтобы ты осталась со мной, — хмуро сказал он, стараясь твердо стоять на ногах.

— Зачем?

— Разве то, что мы были вместе, ничего не значит?

— Может быть, это когда-то что-то значило. Во всяком случае, мне так казалось. Теперь нет.

— Я теперь другой человек. Смотри, что у меня есть… — он вытащил из кармана пачку купюр. — Мы сможем жить, как люди… Как нормальные люди, Юлька! У меня теперь будут деньги… Много денег! Блин, даже ты столько не видела!

Купюры упали на грязный тротуар.

Она проследила за их полетом и усмехнулась.

— Другой человек? Кажется, ты всегда таким был. Просто я этого не замечала, Вадик. Или не хотела замечать.

Юля снова повернулась, чтобы уйти.

— Ты меня хочешь обидеть, да? — с пьяным негодованием поинтересовался он. — Ты меня хочешь обидеть?!

— Я не знаю, где ты, Вадим. В какой стране ты бродишь, в каких жутких джунглях путешествуешь. Я не знаю, где ты настоящий; где тот Вадим, которого… который мне дорог. И я не верю, что ты на самом деле думаешь, что стал счастливее.

Она понимала, что говорит сейчас в пустоту, отчаянно пытается докричаться до человека, находящегося далеко от нее. Она пыталась объясняться с человеком, который слышал и не слушал, видел и не хотел обращать внимания, хотя это было так просто — помнить об их общем СЕКРЕТЕ. Стоило только помнить о нем. Но он, видимо, забыл. Забыл так же, как и имена своих новых подружек. Если он их вообще знал…

Все это было обидно, стыдно и глупо.

— Ступай обратно, — сказала она. — Тебя уже твой папа, вероятно, заждался. И не только он…

Из темноты к ней вышел какой-то человек, и Вадим узнал в нем Евгения Ивановича. Кипящее, словно лава, бешенство немедленно затопило его сознание. Молча и грозно, как дождевая туча, Вадим пошел к ним. Свет фонарей плясал у него перед глазами, но он упорно шел к этим двум ненавистным фигурам.

Евгений Иванович обернулся первым и легко уклонился от неловкого удара, после чего сам от души двинул Вадима, так что тот упал на грязный растаявший снег у кромки тротуара.

— Женя, не надо! — воскликнула Юля. — Он пьян. Идемте, идемте…

— Вот мерзавец! Да что ж ты меня вечно за боксерскую грушу принимаешь? — выругался тихо Евгений Иванович. — Каков, а… Матери позвони, чтобы не беспокоилась, дурак чертов!

* * *

В машине было холодно, поэтому они изредка включали двигатель.

Ксюха и Олег передавали друг другу сигарету, словно соблюдали какой-то ритуал.

— Сначала я работала штукатурщицей на стройке в Москве, — говорила Ксюха, легонько гладя кожу вокруг сосков Олега. — По двенадцать — шестнадцать часов в смену. Жили в каких-то подвалах. Ели макароны китайские. Веришь, я теперь видеть макароны эти не могу. А потом пошла работать на лоток, цветами торговать. Тоже, я скажу, удовольствия мало. В мороз и холод, в дождь и жару — стой, хоть издохни. Гоги, наш хозяин, за каждый поломанный или замерзший «нетоварный» цветок вычитал из получки. «Я их расты, полывай, срэзай, возы — а ты ломай, да? Минэ убытки дэлай, да?» — передразнила она, и они оба рассмеялись. — А потом как-то раз подъезжает к нашим лоткам «мерседес» навороченный. Вообще-то у нас часто «крутые» цветы покупали… Так вот, выходит из него дядя такой представительный — и ко мне. Так, мол, и так, что тут у вас за цветочки-ягодки, и все такое прочее. Разговорились. Я позубоскалила, конечно, не без этого. Такие обычно целыми охапками цветы покупают, ну, думаю, надо раскрутить «крутого» дядю. Расторгуюсь да поеду отдохну. В комнатке, которую мы снимали, вечером трамтарарам вечно стоял, и не поспишь толком. А он, как заведенный, лясы точит и точит, а про цветы уже забыл. Потом говорит, поехали, мол, пообедаем. Я спрашиваю прямо счас, что ли? Ну да, отвечает. Чё на меня нашло, не знаю. Отдала девчонкам выручку, а сама в «мерс» этот юркнула. Вот так с боровом познакомилась. Потом уж не знала, правильно ли сделала…

— Почему? — спросил Олег, передавая ей сигарету.

— Не спрашивай. Вспоминать тошно. Гад он. Всякой пакости и грязи нахлебаться заставил. Я же при нем, как собачонка худая. У меня ж ничего нет, кроме ошейника, который он на меня надел.

— Чего же ты тогда ждешь?

— Сама не знаю. Все-таки жить во дворце и спать на чистых простынях лучше, чем ютиться в грязной комнатушке с десятью девчонками и получать копейки. А икра гораздо вкуснее китайских макарон. В Америке побывала, на Канарах, в Париже… Хоть что-то увидела. Но я за все это не держусь. Обязательно что-нибудь придумаю, чтобы жить нормально. Скажи, разве это много — просто жить, любить, растить детей?

— Нет, не много, — согласился Олег. — Ксюш, у тебя мужиков много было?

— Тю-ю! Спросил! Тебе это надо? Я что, хуже или лучше от этого стану, если отвечу? — немножко рассердилась она.

— Прости. Мне действительно это не интересно. С тобой хорошо, уютно, как если у печки сидишь. Все в тебе мне кажется знакомым, словно я тебя раньше где-то видел, а потом забыл. Может потому, что ты добрая, и тебе от меня ничего не надо.

— Ты уверен? — грозно спросила Ксюха. — Ты точно уверен?

— Ну да, да! — засмеялся он, не понимая, к чему она клонит.

— Кое-что мне все же от тебя надо…

Она потянулась и поцеловала его.

В это время в боковое стекло кто-то постучал. Ксюха с ужасом увидела ухмыляющееся лицо Юрика.

— Так, так, так. Готовый сюжет для «Плейбоя» или журнальчика покруче. Ксюша, золотко, не соизволишь ли ты одеться? Шеф давно тебя ищет. Он меня уже заколебал: «Найди ее и найди». Пришлось найти. И ты, пацанчик, одевайся.

— Ну и скотина же ты, Юрик, — процедила она сквозь стекло.

— Я скотина, а ты тварь подзаборная. Мы друг друга стоим. Но вся проблема в том, что ты считаешь себя умной и несправедливо отказываешь в том же полезном качестве мне. Это обидно. Хочу заявить, что ты меня недооценила. Неужели ты думаешь, что сегодняшние твои приключения останутся вне моего внимания? И твой разговор по телефону, и вояж на встречу с Вадимом, и все остальное?..

Рядом с ним Ксюха увидела Диму. Тот с притворно-виноватой улыбкой только пожал плечами.

* * *

Боров, насупившись, смотрел в окно машины, за которым проносился ночной город. Фонари на дороге выхватывали его лицо из мрака, резко обозначая расплывшиеся черты лица, делая его еще уродливее и старше. В этом мелькании стали заметны мешки под глазами и складки у рта.

Ксюха и Олег сидели перед ним, не издав ни звука с тех пор, как их втолкнули в лимузин.

— Ты хоть понимаешь, что после этого я могу тебя просто уничтожить? — спросил наконец Александр Михайлович.

— Это лучше, чем жизнь с тобой, Шура, — ответила она.

— Чем тебе не нравится жизнь со мной?

— Ты пытаешься делать из меня животное. Манишь всей этой блестящей и шуршащей мишурой, как сахарной косточкой, и желаешь, чтобы я прыгала перед тобой на задних лапках. С тобой я перестала удивляться любой мерзости, которую ты мог придумать. Секс втроем? Пожалуйста. Потанцевать голышом перед твоими дебильными гостями? Нет проблем. Помочиться в парке перед всеми? Сделаем в лучшем виде… — Ксюха закурила, резко смахнула набежавшую слезу. — Ты искалечил все, что у меня было внутри. Я уже сама не знаю, кто я. Животное или человек. Тварь или…

Олег с удивлением наблюдал за их диалогом.

— Ты ведь сама этого хотела. Тебе, как и всем, нужны только вот эти бумажки, — Александр Михайлович с отвращением швырнул ей в лицо пачку долларов. — Мне было просто интересно, как далеко человек может зайти в своей алчности.

— Я тебе не подопытный кролик! — закричала Ксюха, бросаясь на него с кулаками, но он с легкостью толкнул ее на Олега.

— Придержи свою подружку, иначе я действительно могу рассердиться, — сказал толстяк.

— Видеть рожу твою поганую больше не могу, скотина! — она разрыдалась, уткнувшись в грудь испуганного Олега.

— Вот она — благодарность, — процедил Александр Михайлович. — Я же тебя не держал, сука. Собрала бы вещички и уматывала в свою хохляндию. Так нет же. Ты привыкла к джакузи, шелковым простыням, мехам и шампанскому. Тебе это нравилось, дорогая. А теперь тебе вожжа под хвост попала, и ты вдруг решила, что ты — нечто большее, чем расходный придаток моего кошелька. Так вот, смею тебя разочаровать, ты — как была никем, так и осталась нулем без палочки.

Он достал из ниши телефон и сказал:

— Дима, притормози у обочины.

Когда машина плавно подрулила к тротуару, Александр Михайлович открыл дверь и бросил равнодушно:

— Надеюсь, парень, у тебя хватит ума не связываться с этой потаскухой. Ей одно место — на вокзале. Там она и окажется в конечном итоге. Натуру не исправишь. А теперь убирайтесь — оба!

Олег вышел сам и помог выйти из салона Ксюхе. Она была только в легком платье, и тут же спрятала ладони под мышки.

Лимузин, натужно загудев, влился в поток машин. Они остались на обочине.

Ни слова не говоря и не замечая Олега, Ксюха пошла вдоль дороги. Она шла вообще ничего не замечая. Ее одинокая фигура освещалась фарами проезжающих машин и походила на тень из потустороннего мира, неприкаянно бродившая среди живых, не в силах обрести покой.

Олег догнал ее и повернул к себе.

— Пойдем со мной.

— Что? — спросила она с таким видом, словно только что узнала его.

— Пойдем со мной, — повторил Олег.

— Куда?

— Домой.

Она непонимающе смотрела на него, потом ее лицо исказила злоба:

— Мне не нужна твоя жалость, мальчик. Я сама справлюсь. Сама! Иди к маме и папе!

— Ксюша, зачем ты так?

— А чего ты ожидал от шлюхи? Я же шлюха! Шлюха! Понимаешь ты это или нет? Я привыкла к грязи. Перестала ее замечать. Ведь он сказал правду…

Он прижал ее, рыдающую, к себе.

— Плевать я хотел на эту правду. Успокойся и пойдем…

— Я сама грязь! Хуже грязи! Зачем ты пачкаешься об меня? Меня можно только использовать и вышвырнуть, как пустую пачку сигарет! Господи, как же я устала! Я устала, Олежек! Я не могу больше! Мне надоела вся эта мерзость! Надоела эта жизнь проклятая! Везде же грязь, Олежка! Везде! И внизу, и наверху копошатся в дерьме, и никто этого не замечает! Как свиньи, и роются, и роются, и роются… Если бы ты только знал, что я видела и что чувствовала…

Олег снял с себя куртку и набросил ей на плечи.

— Я знаю только то, что все уже прошло, Ксюха. Все прошло. Пойдем домой…

Она больше не сопротивлялась.

Она действительно очень устала.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В доме было тихо. Светлана Владимировна не знала, что может быть такая тишина. Эта тишина не пугала, не настраивала на тоскливый лад, не сводила с ума. Она умиротворяла, как старая колыбельная, которую помнишь всю жизнь и от которой становится тепло на душе, стоит только ее услышать.

Так и эта тишина.

Это был дом Жеки. Вернее, дача, доставшаяся ему от родителей и расположившаяся в дачном поселке. Но дача большая, с любовью обустроенная, явно предназначенная для полноценного отдыха, с тем самым смыслом, какой вкладывали в слово «дача» до революции: с чаепитиями на веранде, яблоками в вазе посреди стола, с яркими закатами, росными восходами, с сладковатым запахом свежескошенной травы, ароматом сосен, птичьей перекличкой…

Конечно, она не сразу согласилась сюда переехать. Жеке пришлось постараться, чтобы уговорить ее уехать из пустой городской квартиры. Точку в этих уговорах поставило его предложение выйти за него замуж.

Господи, как же она смеялась, когда он с серьезным видом сотрудника похоронного бюро пришел к ней с цветами, шампанским и тортом (типичнейшим «джентльменским набором» восьмидесятых), долго мялся, лепетал что-то про погоду, а потом одним дыханием вытолкнул из себя предложение «руки и сердца». Выглядело все это ужасно глупо.

«Жека, мы уже не в том возрасте, когда можно изображать смертельно влюбленных, ты не находишь?» — спросила она тогда, еле сдерживая смех.

«Может быть. С той лишь разницей, что я ничего не изображаю», — заметил Жека, вдруг перестав напоминать представителя похоронного бюро и вновь став тем самым Жекой, которого она знала.

Да, она ощущала, что любит его. Но это была не та любовь — безумная и всепоглощающая, помимо которой все кажется неважным и мелким. Это было ровное, светлое, удивительно уютное чувство покоя и неторопливости. Сознание того, что никуда уже ничего не денется, не исчезнет, стоит только появиться какой-то преграде на пути, не пропадет, не провалится, не растает под действием каких-то новых впечатлений, не покинет и не предаст. Зыбкость, неустойчивость, бури и вихри, сотрясавшие их в молодости, прошли, уступив место теплому ветерку взаимной симпатии, спокойному влечению, которое не тяготило их, не обременяло и не заставляло мучиться бесполезными сомнениями относительно чувств друг друга.

Они встретились, как два путника, которым вместе показалось хорошо и приятно и которые решили идти дальше.

Свадьбу назначили через месяц. Светлана Владимировна пыталась дозвониться до сына в Москву, но телефон упорно отказывался соединять их. Сам Вадик не звонил уже несколько месяцев. То ли готовился к поступлению в заграничный университет, то ли еще что-то мешало просто набрать номер.

Нет-нет, она не осуждала сына. У него теперь появилось столько возможностей, столько новых знакомств, столько увлечений, что пенять ему за это было просто глупо с ее стороны. Она не станет ему мешать, не будет становиться у него на пути. Тем более, когда у него все пошло так хорошо.

Однако душу точила непроходящая тревога. Какой-то паршивый червячок грыз ее внутри, не давал покоя. Быть может, это была задавленная внутри ревность к его отцу (хотя она до сих пор не могла понять: как это он принял его?). А быть может, все прошло бы, если бы сын просто позвонил. Но он не звонил, несмотря на то, что в их квартире она установила автоответчик, подробно объяснявший ее голосом, где ее теперь можно найти.

Иногда она порывалась вернуться, боясь, что сын, узнав, где и с кем она теперь, сам не хочет с ней связываться.

За окном потемнело. По крыше маленькими мокрыми сапожками затопотал дождь.

Скоро должен был вернуться со службы Жека. Она любила эти последние часы перед его возвращением. Любила ожидание и предчувствие праздника. Ну, если не праздника, то чего-то очень хорошего.

Жека часто привозил цветы или что-нибудь вкусненькое, зная ее слабость к сладкому. Но еще чаще это были стихи или картины. Картины он писал в своей мастерской, располагавшейся в мансарде, а стихи получались у него и на службе, и в троллейбусе, и на рынке… Где угодно его могла посетить шаловливая муза, нашептывавшая ему немножко наивные рифмы.

В дар у ног твоих мир весь сложу я,

Горизонт в бирюзовых цветах.

Звездной россыпи пыль золотую

Заплету я в твои волоса.

Я дарю летний ласковый ветер,

Вкус полыни, что собран в степях.

Я дарю тебе утро и вечер,

Соловья на весенних ветвях.

Я дарю шторма бурного волны,

Сонный штиль — достоянье морей.

В дар на счастье — цветущие кроны

И безбрежность пшеничных полей.

Я дарю свои песни на радость,

Жаль, что песня, как миг, коротка.

Пусть подарок мой будет не в тягость,

Он подарен тебе на века!

В его глазах светилась такая нежность, когда он читал очередную проказу своей музы, что иногда Свете казалось, что она просто спит и видит удивительный сон. И не хотелось просыпаться. Не хотелось возвращаться в реальность, где мир пуст и нет в нем ничего, кроме суеты житейской. Но через секунду она понимала: все, что ее окружало, — и есть реальность. И все становилось проще, ярче, теплее. Уже не было в душе стылого холода, страха, нервозности бабской дурной, когда на ровном месте вдруг хочется швырнуть что-то на пол и расплакаться неизвестно от чего… Да мало ли, от чего плакать хочется. Причина всегда найдется. От отчаяния, от одиночества, от сознания сделанных в молодости ошибок.

Но теперь все изменилось.

Жека привез ее в этот дом, и она сразу же полюбила его надежные деревянные стены, стулья, столы, шкафы. Словно она уже была в этом доме когда-то, ходила по этому полу, прикасалась к дверным ручкам, пила из этих чашек, стоявших за толстым стеклом старинного, потемневшего от времени буфета, сидела у камина в кресле-качалке, на спинку которого был брошен теплый плед. Здесь все было так знакомо. И в то же время так ново… Сюда не проникал городской шум, не оставлявший городского жителя в покое ни днем, ни ночью, не достигала грязь тротуаров, дым машин не забивал легкие.

Всего лишь несколько выходных, проведенных в этом доме, и она уже не могла вернуться в город, не могла заставить себя подняться, как обычно, и идти на завод.

«Если хочешь, можешь уволиться, — сказал Жека. — Я неплохо продаю картины. Проживем. Мужчина я или нет, в конце концов?»

Счастье так трудно было удержать в себе. Да и не хотелось ей его удерживать.

Все случилось само собой. Прямо на лестнице. Ей и в голову не пришло стыдиться или корить себя за это. Между ними не стояла юношеская стыдливость. Опасения и комплексы давным-давно сгинули в Лету, рассеялись, как туман. Остались только она и Жека.

Радость, которую ей доставил Жека, она не могла сравнить ни с чем. Ей не с чем было сравнивать то чувство блаженства, которое обрушилось на нее, накатило волной, поглотило ее всю. И не один раз…

Казалось, самые сокровенные мечты сбылись, самые потаенные желания исполнились, будто по волшебству.

Они не выходили из дома несколько дней, говорили и не могли наговориться, словно до этого провели несколько лет на разных необитаемых островах. Да так и было. Просто острова эти не в море были, а на суше.

Теперь она ждала его. Начала ждать сразу, как только он уехал на своей старенькой «девятке» на службу.

Сегодня особый день. Хотя она отказалась считать этот день особым, как только перешагнула свое тридцатилетие.

Дни рождения превратились в печальную констатацию простого факта — она постарела еще на один год. Еще один год оставил следы и на лице, и в волосах. Еще один год протопал незаметно перед ней, вызвав внутренний панический возглас: «Как же быстро! Просто кошмар какой-то!». И она ужасно сердилась на Тамарку, неизменно приезжавшую в этот день со всем своим семейством к ним в гости.

И вообще Света не любила этот день, когда весна только вступала в свои права, а зима, хоть тресни, никак не желала сдавать позиции. Время насморков и предвесенней тоски.

Но сегодня все эти неприятности отошли на задний план. В этот день они останутся один на один. Просто потому, что так хорошо вместе, так приятно ухаживать друг за другом, так безумно интересно делиться друг с другом всем на свете. По поводу и без повода.

В это время какой-то звук привлек ее внимание. Это был автомобильный сигнал, который она теперь редко слышала. Света выглянула в окно и увидела, что к воротам подъехала какая-то машина, но из-за густого кустарника не разобрала, какая именно.

Скрываясь под зонтиками, несколько человек проскользнуло в калитку, и уже через минуту на Свету с порога обрушился шквал…

— Ах ты негодная! — вопила Тамарка, обнимая и целуя ее. — Нет, вы подумайте! Скрылась, исчезла, пропала — и думает, что так и надо! Иван, смотри! Она еще улыбается! Я сейчас не знаю, что с тобой сделаю, бессовестная!

— Теть Свет, теть Свет! Вы теперь правда здесь живете? — откуда-то из-за Тамарки выскользнула ее дочь Маша, которая немедленно стала рассматривать Жекины картины на стенах. — Ой, как тут красиво!

— А ну, куда пошла в грязных сапогах! — прикрикнула на нее Тамарка. — Открыла, понимаешь, рот. Давай раздевайся!

— Здравствуй, Светочка, — поздоровался с ней большущий Иван, муж Тамарки. Он был в ужасно дорогом костюме и с новыми очками в модной, представительной оправе.

Они расцеловались.

Вся эта компания приволокла с собой цветы, конфеты, торты, коньяк, шампанское, суету и безудержное желание веселиться и говорить.

Выяснилось, что Света совсем не рассчитывала принимать сегодня такую уйму народа, и что в духовке томится всего лишь несколько мясных порций, а в холодильнике ожидают своего часа две вазочки с крабовым салатом, предназначенные только для двоих.

Тамарка многозначительно посмотрела на мужа.

— Ванек, я же тебе говорила, а ты со мной спорил! Тащи сюда сумки, живо! Господи, я одна должна обо всем думать!

Через пять минут огромная кухня светилась всеми огнями, на стол легла вырезка, зелень, фрукты-овощи. Уже негде было пройти из-за кастрюль, тарелок к Ивана с Машей, старательно чистивших картошку.

— Кстати, где наш ненаглядный жених? — воскликнула Тамарка, самозабвенно терзавшая вырезку на разделочной доске. — Ты думаешь, мы из-за тебя приехали? Мы ж на смотрины приехали! Где, где этот негодник, укравший у меня лучшую подругу?

— Он должен скоро приехать со службы, — объяснила Света со смехом. — Обещал пораньше.

— Ага, так мы вам свиданку сломали! — тут же залилась смехом Тамарка. — Ой, чего-то я разошлась! Не к добру это. Ванек, плесни-ка мне коньячку. Чей-то в горле запершило.

Иван молча поднял в воздух грязные руки.

— Ладно, я сама… Свет, подай какую посуду. Ох, господи-и, сколько той жизни! За тебя, Светик, за тебя, моя хорошая. За твои светящиеся глазки, — Тамарка крепко расцеловала ее, отставляя запачканные руки. — Я так за тебя рада. Не поверишь, первую бабу вижу, которая счастлива в твоем возрасте.

Иван многозначительно посмотрел в ее сторону.

— Конечно, я не имею в виду себя. Я вообще исключение из правила, — поправилась быстро Тамарка и шепнула, толкая ее локтем: — Вишь, как зыркнул, тыгр-то мой. Прям вампир какой-то. Слово не скажи. Чисти, чисти, и на бабские разговоры не обращай внимания… Слушай, я сначала поверить не могла, что ты уехала! Но теперь, думаю, правильно сделала. Нечего тебе в тех четырех стенах делать одной. Так же и с ума съехать можно. Какая ж ты молодец!

— Ну, захвалила! — отмахнулась Света. — Просто я Жеку знаю со школы. Встретились случайно. Накатило старое, да не забытое, — призналась она с простотой.

— Какой это Жека? — нахмурилась Тамарка. — Я всех из нашего класса помню.

— Да Женька Ступин. Мальчишки его еще Ступой называли.

— Женька?! Ой, мамочки мои родные! — завопила подруга. — Это с которым ты с уроков в парк сбегала? А еще вы прятались в каждом закоулке, чтоб потискаться! Так это Женька Ступа! Ах гад! Даже не позвонил! И ты тоже хороша! Вспомнили молодость — от всех спрятались! Машка, мой руки и марш телевизор смотреть! — опомнилась она, повернувшись строго к дочери.

— Ну, мам, тут еще картошку надо почистить…

— Папочка дочистит. Иди к Олегу.

— Вот всегда так! — фыркнула Маша, выходя из кухни.

— Поговори у меня еще! — крикнула ей вслед Тамарка, потом обратилась к Свете. — Видела? И это моя дочь. Переходный возраст. Я ей слово, она мне два. Такая вредная стала, ты не представляешь. Слушай, а твой не звонил?

— Вадик? Вероятно, времени нет, поэтому он…

— Козел безрогий, — лаконично закончила Тамарка. — Совести никакой. Как увижу, так ему и скажу, паршивцу. Ты уж меня извини за прямоту. Точно как папаша его. Два сапога пара. Ладно, не будем о грустном. Сегодня ты именинница, и я намерена веселиться по этому поводу до упаду. Ванек, слышишь, ты меня домой на руках понесешь.

— Какое домой? — возмутилась Света. — Наверху есть две пустые комнаты. Короче, места на всех хватит.

— Да, я заметила. Староват домик, правда, но ничего. В этом даже есть своя прелесть. — Тамарка вытерла руки о передник и подошла к картинам, висевшим в коридоре. — Я так и знала, что Жека картины будет рисовать. Помнишь, как он директрису нашу изобразил. Вот умора! Я так хохотала, что потом целый день живот болел. А директриса вся зеленая ходила от злости.

— Жека служит в каком-то штабе в городе, — пояснила Света.

— Так он еще и военный! «А я люблю военных, красивых здоровенных!» — пропела она, подхватывая Свету за талию. — Ой, какая ты молодец! Вот ведь встретились же! Слышишь, Ванек? А говорят чудес на свете не бывает. Не-е-ет, старая любовь не ржавеет. Господи, как вспомню те годочки!.. Мне б сегодняшний розум, да в то время… Ух, я бы делов натворила!

— А ты и творила, — усмехнулась Света. — Сколько тебя помню, ты всегда такая бойкая была. Никому спуску не давала.

— О чем ты говоришь?! Я была такая скромница!

— Как же, скромница. Вспомни, как ты одному парню фингал поставила за то, что он тебя ущипнул?

Тамарка визгливо рассмеялась, зарделась, закрыла лицо руками.

— Ой, не могу! В школу потом его родители приходили!

— А как ты с третьего этажа первоклашек водой поливала? — напомнила Света со смехом.

Тамарка, навалившись на спину мужа, безудержно хохотала.

— Кричит сверху, мол, ой, мальчики, я двадцать копеек уронила, — безжалостно продолжала Света, вытирая слезы, — те рады стараться — подбегают, ищут, а она их из графина водой…

— Что, серьезно? — удивился Иван. — Эта аферистка такое творила в школе?

— Она и не такое творила…

— Ой, жених явился! — неожиданно взвизгнула Тамарка, бросаясь в коридор. — Женя! Какой же ты стал! Здоровенный, матерый мужичище! Дай я тебя облобызаю, одноклассничек! Сколько ж мы с тобой не виделись? Лет двадцать пять, не меньше…

Они вместе вошли на кухню.

— А, как мы смотримся? — с преувеличенной кокетливостью спросила она, обнимая Жеку за талию.

— Тамарка, а я? — с шутливой жалобностью подал голос Иван.

— Ты — муж, заключила она. — А муж, как известно, объелся груш. Нет, ты посмотри, какого мужика она отхватила! Прямо завидки берут! Я ж тебя помню щеглом худосочным да прыщавым. Еще думала, как Светка могла втюрится в это чудо мужской природы? А ты смотри, какой стал. Хоть на головушке волосиков поубавилось, а все одно — мужчына в самом соку!

— Ну, Тамарка, не зря тебя в школе сорокой звали! — смеялся Жека. — Сорока и есть.

— А за сороку в глаз получишь, — угрожающе подступила к нему Тамарка.

— Убивают! — сжался Жека, и на кухне грянул дружный смех.

— Только тронь, я же не посмотрю, что ты моя подруга, — сказала Света, поигрывая тяжелой сковородой.

— Женька, за ней ты, как за каменной стеной, — заключила Тамарка, когда все отсмеялись, чем вызвала новый взрыв смеха.

— Дамы и господа, я ведь не один, — сообщил Женя. — «Девятка» моя совсем выдохлась сегодня, оставил ее в автосервисе… Юля, идите сюда! Что же вы?

На кухню, держа руки в кармашках короткого полушубка, вошла Юля.

— Добрый вечер, — кивнула она с улыбкой.

— Она меня, бедного, подобрала и доставила домой, — пояснил Жека.

— Мне пора, извините. И поздравляю вас, Светлана Владимировна, с днем рождения.

— Как это пора? — подошла к ней Света. — Ничего не пора. Раздевайся и проходи в гостиную.

— Нет-нет, я пойду. Неудобно. Незваный гость — хуже Мамая…

— Что за глупости! — воскликнула Света.

— Да и не одета я, — все еще пыталась сопротивляться Юля.

— Ничего, ничего, у нас тут по-простому, по-домашнему. Учти, я тебя сейчас никуда не отпущу. Раздевайся быстренько!

Юля вынуждена была подчиниться. Она сняла полушубок и осталась в теплом вязаном свитере и джинсах.

Света отметила, что Юля стала еще красивее. Красота ее была полна тепла, чувства собственного достоинства и четкого ощущения собственного места в этом мире. Нежность линий лица, большие, широко распахнутые глаза, хрупкость фигуры вызывали безотчетное желание прижать ее к себе, сказать что-то хорошее, приятное, искреннее.

Юля же, казалось, вовсе не замечала этой суеты вокруг себя. И не потому, что была надменна или слишком озабочена собой, а просто из-за своей потребности не слишком привлекать к себе внимание. Этим качеством отличались все достаточно умные и красивые девушки, предпочитавшие не появляться на публике с виртуальным лозунгом: «А вот и Я — самая, самая, самая замечательная умница на свете! Посмотрите на меня, оцените меня!».

Света жалела, очень жалела, что у Вадика с ней так ничего и не сложилось. Вадик пропал в Москве, будто утонул в бурном море. Сын бросил все. Учебу, друзей… У него появились деньги. И деньги немалые. Света несколько раз получала извещение о переводах на умопомрачительные суммы, но так и не пошла на почту, чтобы получить их. Это были деньги бывшего мужа, а от бывшего мужа ей ничего не было надо. Абсолютно ничего.

Но Вадим…

Сын всю жизнь мечтал об отце. Мечтал так, как только дети могут мечтать о чем-то большом, светлом и немыслимо далеком, о чем даже просить бесполезно. Папу нельзя было купить ни за какие деньги на свете, нельзя было найти, как пятачок в траве, невозможно одолжить.

И все же он был его мечтой.

И Вадим получил эту мечту.

После той встречи в больнице Света больше не говорила с бывшим мужем. В другое время она бы и еще сто лет не захотела бы его ни видеть, ни слышать. Но сын, которого он увлек за собой, вынуждал ее желать этой встречи, ждать хоть какой-нибудь весточки.

Появление Юли вселило в нее надежду: может, хоть ей Вадик что-нибудь рассказал о своей жизни, о том, что с ним сейчас происходит. Возможно, Вадик обиделся на нее из-за Жени, потому и не звонит…

Света решила улучить удобный момент и спросить Юлю, знает ли она что-нибудь о Вадике.

Быстро накрыв на стол, они наконец расселись, освещаемые старой уютной лампой-абажуром.

Света вдруг подумала, как не хватало ей этого веселого сборища, как много она тосковала в последнее время. Сколько волнений, страхов, глупых беспокойств пережила, прежде чем подошла к счастливой уверенности, что все это теперь позади. Шутки, подколки, веселые истории текли рекой. Гостиная то и дело сотрясалась от смеха.

Света действительно чувствовала себя счастливой. Почти счастливой…

— И когда же свадьба, негодные? — вопрошала Тамарка, уже здорово «нагрузившаяся» коньяком. — Бесстыжие! Я уверена, эти двое организовали бы тихонечко свадьбу на двоих и никому бы ничего не сказали, — в полной уверенности в своей правоте изобличала она. — Вот подлые! Такого я от тебя, подруга, не ожидала! А за это… — Тамарка поднесла рюмку к губам, отпила немного, поморщилась и воскликнула: — Горько! Ой, горько!

Ее возглас с энтузиазмом подхватили остальные. Особенно старалась Машка, которой, как и любой девчонке в ее возрасте, было интересно все, связанное с любовью.

Не долго думая, Женька притянул Свету к себе и с нежностью завладел ее губами.

Гостиная огласилась торжествующими воплями.

Спустя мгновение в руках Жени оказалась гитара. Разговор продолжался под тихий перебор струн.

— Мамочки родные, да ты никак и петь умеешь? — изумилась Тамарка. — Нет, вот это мужик! Не то что мой. Послушали бы вы его, как он в ванной воет…

— Да, да, да, — подхватила Машка. — Папка воет, а мы уши затыкаем!

— Что — все на одного, да? — зарычал Иван. — Ну, погодите у меня!

Он прижал визжащую дочь к себе.

В это время Женя запел:

— Кавалергарды, век недолог,

И потому так сладок он.

Труба трубит, откинут полог,

И где-то слышен сабель звон…

Еще рокочет голос струнный,

Но командир уже в седле!

Не обещайте деве юной

Любови вечной на земле.

— Не обещайте деве юной любови вечной на земле, — подхватили все вместе.

— Напрасно мирные забавы

Продлить стараетесь, смеясь.

Не раздобыть надежной славы,

Покуда кровь не пролилась.

И как ни сладок мир подлунный,

Лежит тревога на челе.

Не обещайте деве юной

Любови вечной на земле…

— Всем добрый вечер, — раздалось с порога.

Гитарный аккорд замер, словно отрезанный ножом.

Света вздрогнула и обернулась.

— Не помешал?

Она подхватилась из-за стола.

— Вадик, сынок! Боже мой, как хорошо, что ты приехал! Раздевайся, присаживайся за стол…

Вадим стоял на пороге, держа в руках огромный букет цветов, и не шевелился. Эта неловкая пауза длилась, казалось, целую вечность.

Тамарка громко прочистила горло, всем своим видом давая понять, что она совсем не в восторге от появления «блудного сына» подруги.

— Что же ты, проходи, — повторила свою просьбу Света, тревожно и жалобно глядя на сына.

— С днем рождения, мама, — сказал он наконец и поцеловал холодными губами в щеку.

— Спасибо, сынок, спасибо, родной.

— Это тебе, — он протянул черную бархатную продолговатую коробочку.

Света открыла ее и увидела золотую цепочку со сверкающим бриллиантовым кулоном.

В один миг ее посетили противоречивые чувства. С одной стороны, ей хотелось немедленно отказаться от такого дорогого подарка (тем более — купленного ясно за чьи деньги), с другой — она боялась обидеть сына.

— Самый большой подарок для меня, это то, что ты приехал, — сказала она, откладывая коробочку на край буфета. — Раздевайся же!

Вадим снял теплую куртку и сел на предложенное матерью место рядом с Иваном.

Свет, падавший из абажура, осветил его лицо. Только теперь Света со щемящей тоской заметила, как Вадим похудел. Гладко выбритые щеки ввалились, нос заострился, под глазами легли нездоровые тени. Хотя, возможно, ей это показалось. Она просто сознательно искала на его лице подтверждения своим внутренним опасениям. В конце концов не мог же он так измениться за полтора месяца своего отсутствия.

Иван молча налил ему коньяк в рюмку. Вадим, ни на кого не глядя, опрокинул рюмку в рот одним махом, даже не поморщившись.

Зато все смотрели на него, словно впервые видели.

Только Юля не смотрела. Она сама не могла понять, какие чувства испытывала к нему. То ли жалость, то ли удивление, то ли отстраненное любопытство. В любом случае его появление не было для Юли ни неприятным, ни чем-то таким, чего она старалась избегать. Она знала его, и в то же время снова его не узнавала. Вначале был Вадим-любящий, потом Вадим-страдающий, потом Вадим-отвратительный. Теперь Юля не знала, кто перед ней. В какой новой ипостаси он предстанет на этот раз.

«А почему, собственно, это меня должно интересовать? — подумала она с неожиданным ожесточением. — Он выбрал свою жизнь. И я выбрала… Хотя что я выбрала?»

На этот вопрос, поставленный внутренним голосом, Юля не смогла ответить. Это привело ее в замешательство и заставило посмотреть на него.

«Кто же он? — задала она себе все тот же вопрос. — Кто я? Кем мы были? И кто мы теперь?»

Молчание затягивалось.

Света с ужасом поняла, что разговор за столом больше не клеился. Все словно чего-то ждали. Понять бы только, что.

— Н-да, — первой заговорила Тамарка. — Спел бы нам кто-нибудь. Может ты, Вадичек, выдашь нам что-нибудь? Что-нибудь современное, московское, а?

Света, улыбаясь, отчаянно сдавила руку подруги, но та не обратила на это никакого внимания.

— Ей-богу, тут у нас кругом таланты, — продолжала та, краснея и явно наэлектризованная внутренней злостью. — У каждого из нас есть что-то, чем мы можем похвастаться. Я, например, деньги своим горбом могу зарабатывать. Юлечка три языка знает… Правда, Юлечка? Мне Света рассказывала. Женька, жених твоей матери, вообще талантище…

— Тамара, перестать, — тихо потребовала Света, видя, как играют желваки на щеках сына. — Ой, у нас же еще салаты крабовые есть…

— Машка моя на пианино бряцает и танцует, дай бог каждому. Второе место на конкурсе бальных танцев. И ты нас порадуй чем-нибудь.

— Мои таланты скромнее, — ответил Вадим.

— А ты не скромничай, не скромничай, — подбодрила его Тамара. — Тут все свои.

— Тамара, не заводись, — уже со своей стороны вмешался ее муж.

— Что «не заводись», что «не заводись»? — воскликнула она. — Должен же кто-нибудь этому паршивцу все в лицо высказать! Таланты у него скромнее! Посмотри на мать, Вадичек! Она тебя кормила, одевала, воспитывала, как могла и умела, а что ты теперь с ней делаешь? Что, рука бы отсохла набрать номер и позвонить? К папаше он бросился! Папаша богатый появился, а мать побоку!

— Тамара, немедленно прекрати! — нахмурился Иван.

— А то, что папашка твой над ней издевался, как хотел, это ничего? Что она за те полтора года, что за ним замужем была, как в аду побывала, — как тебе это?

Вадим бросил быстрый взгляд сначала на Тамару, потом на мать.

— Чего теперь зыркаешь? — все больше распалялась Тамара. — У нее бы сначала поинтересовался, что за жук папашка твой!

— Это семейное дело, тетя Тамара, — процедил Вадим.

— Ах, семейное! Тогда я тебе не «тетя Тамара», а Тамара Васильевна, понял? Приехал, обрадовал маму кулончиком!

— Да, я приехал, а вам что за дело? Пусть я дурак, пусть кто угодно, но нельзя же меня за это вешать на первом попавшемся фонарном столбе! Может, мне тоже плохо…

— От чего? — завопила Тамара. — Икрой папашкиной обожрался?

Вадим резко встал и почти выбежал из дома.

— Тамара, я прошу тебя! — вскричала Света со слезами. — Да что же это такое! Почему нельзя по-человечески? Мы же люди! А он мой сын! Да, сын! И рада, что он приехал! Рада! Каждому из нас хочется прийти к кому-то, чтобы пожелать здоровья и… и рассказать о наболевшем. И как же трудно будет, когда прийти не к кому, а если приходишь, то встречаешь ледяную стену. Почему? Ведь надо уметь прощать… Просто прощать, чтобы и тебя когда-нибудь простили.

Она вышла из-за стола и неверной походкой направилась на кухню. За ней немедленно пошел Женя, обнял, зашептал что-то успокаивающее, ласковое.

— Все вы такие! — кричала Тамара вслед Вадиму. — Мой сыночек не исключение! Никакой благодарности… Да что ты меня дергаешь! Нашелся защитничек! Воспитал мне сыночка! Кобеля поганого! Теперь получил, что хотел?

Спустя минуту Тамарка, рыдая, сама пришла на кухню, обняла Свету.

— Светочка, родненькая, прости ты меня, дуру набитую! Жень… иди, иди туда, — махнула она неопределенно рукой.

Света высморкалась в салфетку и попросила:

— Жека, пожалуйста, найди его… Вадима… Прошу тебя.

Он кивнул и вышел из кухни.

— Сама не знаю, что говорю, — продолжала причитать Тамарка. — Где у тебя салфетки? Сейчас вся расплывусь… Уж так все наболело, уж так наболело! Я ведь его и по-хорошему… и так и сяк просила: брось эту сучку, ты что не видишь, кто она такая? Так нет же, уперся рогом! Набычился, бровки папашины сдвинул, и хоть ты кол ему на голове теши, дурачку проклятому!

— Ты о ком? — шмыгая носом, спросила Света.

— О ком? Об Олеге! Вырастила на свою голову позорище! Жениться же надумал, Светочка, — жалобно произнесла Тамарка, снова расплакавшись. — На проститутке какой-то. Я спрашиваю у него, неужели ты не видишь, что это шлюха? А он: «Из шлюх самые верные жены получаются». Представляешь! Ой, ты бы ее видела! Хохлушка, без гроша в кармане, наглая, старше его… Ой, мамочки, что делать-то? Как подумаю, что он на ней… Отравить ее, что ли? — с надеждой спросила она.

— Ты что, свихнулась?! — возмутилась Света, снова сморкаясь и подавая салфетки подруге.

— Свихнешься тут! И где он только такую шалаву нашел, ума не приложу! А все папочка его! Все шушуканья ихние, поездки… Знаю, все знаю! За дуру меня держат, кобелюки. Что молодой, что старый. Я говорю: даже думать не смей до окончания учебы! Так он из дому ушел! Жил с этой… у друзей неделю. А меня всю трясло! Всех обзвонила, обегала — нигде не нашла! Ведро валерьянки выпила за это время. А этот козел старый сидит и усмехается, представляешь! Он все это время знал, где они! Как его не убила, не знаю.

— И что теперь? — с интересом спросила Света.

Тамарка достала сигареты и закурила, заметно успокаиваясь.

— Что теперь? Квартиру снимают. Поехала я туда, подкараулила ее у подъезда. Говорю: оставь его, Христа ради, я тебе сколько угодно денег дам, и на квартиру в твоей хохляндии хватит, и еще на долгую счастливую жизнь останется. Ты бы видела, как она на меня посмотрела, стерва! Как на козявку! Я, говорит, любимого человека на деньги не меняю. Я ей чуть после этого в космы ее проклятые не вцепилась. Если б не посадили, убила б на месте гадину. Любимого человека она на деньги не меняет! Конечно, знает, что куш еще больше будет! А на эти выходные приедут обедать. Называется «знакомство — дубль два». Это Машка, паршивка, так шутит. Видишь, я вся на нервах, вся на нервах! Как эти выходные пережить, просто не знаю.

Света обняла плачущую подругу.

В это время Маша, немного испуганная глупыми разборками взрослых и теперь предоставленная сама себе (потому что отец и хозяин дома отправились на задний двор покурить), подошла к старой радиоле. Под радиолой лежали такие же старые пластинки, которые она видела только в кино. Здесь были толстые и тяжелые диски, словно сделанные из стекла, и тонкие, сквозь которые просвечивались чьи-то ребра.

Маша каким-то чутьем, свойственным всем детям прогресса, нашла кнопку включения на радиоле. Спустя несколько секунд радиола ожила, на передней панели зажегся зеленый глаз. Следуя за своим любопытством, Маша приподняла крышку проигрывателя…

* * *

Юля прикоснулась к плечу Евгения Ивановича, когда он натягивал куртку. Он оглянулся:

— Что, Юлечка?

— Не надо, я сама, — сказала она и вышла из дома.

Вечер был темным и, как положено вечеру, принадлежащему ранней весне, пронзительно холодным. В воздухе стояла мелкая, ужасно неприятная водяная взвесь. От подтаявшего снега тянуло стылым холодом.

Юля спрятала руки под мышки и осмотрелась. Окна выбросили перед домом на землю светлые прямоугольники и не освещали больше ничего вокруг. Но Юля угадывала впереди калитку к за ней машины.

— Вадим! — позвала она, спустившись с крыльца. Ответом ей был лишь тихий шелест ветра в тяжелых от влаги еловых лапах.

Тогда Юля вышла за калитку и направилась к машине, стоявшей за ее темно-вишневым «пежо». На водительском месте, уткнувшись лбом в рулевое колесо, сидел Вадим.

Она обошла машину, открыла дверь и села на пассажирское место. Вадим не шелохнулся.

Юля не знала, что сказать. И вообще, надо ли что-то говорить. Ей просто хотелось посидеть рядом. Как живой человек рядом с живым человеком. Иногда кроме этого больше ничего не надо.

— Он убил ее… — глухо произнес Вадим.

Юля вздрогнула и переспросила от неожиданности:

— Что?

— Он убил ее прямо у меня на глазах.

— Кто кого убил?

— Отец одну девчонку, которая ему отказала. Кажется, есть еще такие, которые не готовы раздвигать ноги по первому требованию.

— О чем ты говоришь? — похолодела Юля.

— Он приметил ее в каком-то кафе и послал Юрика с приглашением. Она послала его подальше. Они, вероятно, выследили ее, а потом… Я не знал, куда меня отец вез. Я плохо помню… Мы выпили. Я заснул, а когда проснулся, мы уже были в каком-то заброшенном здании. Без окон, без дверей, везде мусор… Юрик со своими парнями уже был там… с ней. Она не могла кричать, потому что ей залепили рот лентой, только мычала. Они делали это с ней по очереди. Еще и еще… «Ты такая хорошенькая и такая глупенькая, — говорил ей отец. — Неужели так трудно уяснить себе, что в этой жизни твоя ценность определяется многими нулями после нуля с запятой. Что ты из себя строишь? Кто ты такая, чтобы говорить «нет» большим людям?» Она смотрела на него с ужасом и, вероятно, совершенно не понимала его. Потом он сам сделал с ней это… и задушил. Я все видел! И ничего не сделал…

Юля слушала его и не могла поверить своим ушам.

— Я сбежал оттуда. Выбежал на какую-то дорогу, поймал попутку до города… Потом пришел в милицию и все рассказал. Меня прятали какое-то время по ментовкам. Не разрешали никому звонить. А потом, когда их всех взяли, выпустили. Я попросил отпустить к матери, до суда… Юля, прости меня. Я все время думал о тебе. Все время. Но мне было так стыдно, так плохо из-за того, что произошло тогда… Мне казалось, что нет такого человека, который мог бы верить другому человеку снова и снова. Прости меня, Юля… Прошу, прости.

Не замечая своих слез, она прикоснулась к его волосам, потом взяла в ладони его лицо и поцеловала. Он дрожал, как в лихорадке, сотрясаясь от внутренней бури.

— Помоги мне… — сорвалось у него с губ. — Помоги…

— Что? Что, Вадим? — пыталась она разглядеть в его глазах ответ, заражаясь каким-то ужасным беспокойством.

— Там… в бардачке…

Она быстро открыла бардачок и увидела множество пакетиков с одноразовыми шприцами и ампулы.

— Черт, я же могу без них! — выкрикнул он. — Могу! Не давай их мне! Я не хочу! Поедем куда-нибудь, где мне помогут…

— Конечно, конечно, — согласилась она, прижимая его голову к себе. — Тс-с-с, все хорошо, все будет хорошо…

В этот момент со стороны дома раздалась песня, старая странная песня…

— Я заметила однажды,

Как зимой кусты сирени

Расцвели, как будто в мае.

Ты мне веришь или нет?

Веришь или нет?

— Я тебе, конечно, верю —

Разве могут быть сомненья?

Я и сам все это видел,

Это наш с тобой секрет.

— Мы сейчас уедем, — сказала она ему на ухо, ощущая решительность и странное облегчение. — Уедем туда, где тебе помогут. Ты мне веришь?

Он кивнул, ничего не желая и ничего не чувствуя, кроме ее рук. Ее спасительных рук.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

А. Ахматова.

2

Салют императору! Идущие на смерть приветствуют тебя!

Content

Анна Климова
Люби меня нежно

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Примечания