Анна Климова

Люби меня нежно

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Света шла рядом с мрачным мужем по темной улице городка и отчаянно пыталась понять, что стало причиной его недовольства.

Летний вечер был прохладен, и она зябко стягивала на груди нарядную кофточку.

«Вот дурак, — думала она, украдкой глядя на мужа. — Какая муха его снова укусила? Так все было хорошо! Свадьба лучшей подруги только-только набирала обороты в единственном ресторане их маленького городка. Тосты, смех, песни, танцы… — Света подумала, что не так часто в ее жизни выпадали такие светлые и радостные дни. — И вот на тебе!» Саша нашел ее в толпе танцующих и буквально силой выволок из ресторана на улицу. Света не сопротивлялась, зная, что может быть еще хуже…

И вот муж мрачнее тучи шел быстрым шагом чуть впереди, и Светке, чтобы поспеть за ним, приходилось время от времени переходить на рысцу.

До дома было недалеко. Город небольшой, провинциальный: все рядом. От ресторана, по центральной улице надо было пройти до железнодорожного вокзала, перейти пути — и вот она улочка с частными домами, где Света прожила всю свою жизнь.

— Давай быстрее! Плетешься, как беременная корова, — зло бросил Саша через плечо, останавливаясь, чтобы прикурить.

— А что, мы куда-нибудь спешим? — не сдержавшись, в тон ему ответила она.

— Не понял? Ты чё-то сказала?

Вся его фигура напряглась, подобралась, и Света ощутила первые уколы страха. В его голосе звучала зарождающаяся гроза, и она интуитивно перебирала в уме примирительные, уничижительные фразы, которые хоть немного успокоили бы подвыпившего мужа. Но какая-то внутренняя, непокоренная ее часть на мгновение прорвалась, захватила сознание. Сами собой вылетали нежелательные слова.

— Ничего. Это не мне моча в голову ударила…

Сказав это, Света испугалась окончательно. Остановилась посреди пустынного тротуара, у большой витрины магазина подарков.

— Ты чё сейчас, сука, сказала? — Саша, медленно приближаясь к ней, нервно затянулся сигаретой. — Чё, не догуляла, да? Не догуляла, хорошая моя?

— Саш, ну чего ты опять? — дрожа всем телом, она немного отступила.

— Я — чего? Это ты чего, животное! Еще чуть-чуть, и юбку бы задрала перед тем прилизанным! Или не так? Чё, мало я тебя учил? Мало?!

— Саш, не надо… — у Светы вдруг предательски задрожали колени, сердце застучало в бешеном темпе, не в силах совладать с нахлынувшим в кровь ужасом. Она боялась мужа в такие моменты. Совершенно теряла волю и силы при этом. Все чувства обострялись и концентрировались в одну точку, в одну маленькую пульсирующую точку, молившую о пощаде.

Он подошел к ней, резким движением схватил за подбородок, задышал с ненавистью в лицо спиртными парами. Света пыталась ослабить хватку, но пальцы у мужа были словно из стали. Крепкий заводской парень, привыкший цепко держать тяжелые заготовки.

— Чё, падаль, я не прав? Тебе меня одного мало? Глазки-то вон как горели! Кобелей увидела? Ласковых кобельков захотелось?

Его ладонь хлестко пришлась по левой скуле, вмиг онемевшей от боли. Из глаз Светы брызнули слезы.

— Саша, перестань! — воскликнула она, держась за щеку. — Что я сделала?

— Что ты сделала? — повторил он с недоброй улыбкой. — Ты чуть не трахнулась с тем прилизанным у меня на глазах.

Света плакала, совершенно теряясь от нелепых обвинений мужа.

После этого последовал второй удар. Она споткнулась и упала. Он присел рядом с ней, схватил за волосы и прошептал:

— Если матка покоя не дает, так я ее успокою. Я тебя живо в чувство приведу! Забыла, кто тебя е…т и кормит? Напомнить?

— Не трогай меня! — сквозь слезы отчаянно выкрикнула Света, отталкивая его.

Но спасения не было. Улица пустынна, только изредка пронесется к вокзалу запоздавший автобус. Темные окна домов безжизненно холодны. Остались только он, она и мука душевная, стыд, унижение, страх. Беспощадные глаза пожирают ее откровенной злобой, жестокие руки, ядовитые слова — ее крест и безумие, которые она носит уже полтора года. А ведь ничего этого не было. Ни страха, ни боли. Теперь Свете казалось, что то было не с ней, а с другой девушкой, в другой жизни, похожей на сказку, в другом измерении, в другой вселенной…

Сейчас Света Минотавра боялась бы меньше, чем своего мужа. Он нависал над ней, словно палач и обвинитель в одном лице. Несправедливый обвинитель… Каждое его движение было наполнено непредсказуемым действием. И от этой непредсказуемости рождалась беспомощность, жуткое состояние невладения самой собой, своими мыслями и чувствами. Все принадлежало ему. Он ничего ей не оставил.

— Пошли домой, дура. Развалилась посреди дороги… — презрительно сказал Саша, ткнув ее в бедро носком туфли.

— Никуда я с тобой не пойду, — всхлипывала Света, поднимаясь с асфальта.

Он нетерпеливо завладел ее локтем, но она вырвалась, продолжая безутешно плакать. Обида горькой волной накатывала на нее, затопив собой страх.

— Пошли, говорю. Дома разберемся.

— Оставь меня в покое! Уйди от меня!

Она отошла к стене дома, ища в сумочке платок.

Тут Саша снова схватил ее за руку и потащил. Света крикнула что-то гневно-отчаянное и получила в ответ новый удар. Она молила о пощаде, пыталась защищаться, даже демонстративно села на асфальт, чем привела мужа в неописуемое бешенство. Он подхватил ее и, не рассчитав силы, перекинул через себя, да так, что у Светы потемнело в глазах и перехватило дыхание.

Отдышавшись, она побежала, скрылась в темных дворах пятиэтажек, уже совершенно отчаявшись, желая только одного — чтобы издевательства прекратились.

Муж ринулся следом.

Песочницы, бельевые веревки, двери скудно освещенных подъездов — все это мелькало перед ее глазами, словно в тумане. Она слышала у себя за спиной его дыхание и чувствовала мстительное торжество сильного над слабым. Изловчившись, Света сбросила босоножки и побежала босиком, ощущая теплоту земли подошвами ног. Как она бежала! Страх быть пойманной придавал ей сил. Но очень скоро муж нагнал ее. Они оказались на заднем дворе какого-то магазина. У сеточного забора стояли пустые ящики и коробки.

Саша развернул жену к себе, прижал к сетке.

— Ты куда это, коза, собралась? — спросил он, учащенно дыша.

Она тотчас почувствовала его руку там, внизу… Жаркие, потные пальцы больно впились в тело. Она попыталась оттолкнуть его, но заработала еще одну оплеуху.

Света рыдала, всеми душевными силами желая, чтобы все поскорее закончилось. Но муж выпил, и его звериные ласки продолжались, казалось, целую вечность.

Он наслаждался своей силой, своей властью над женой. Эта сука должна была ежесекундно чувствовать в нем мужика. Только это, и ничего больше!

Света сползла по сетке на землю, вся сжавшись в комочек и дрожа всем телом. Болела спина, руки, которые он сжимал. Низ живота казался ей сосредоточием всей мерзости мира…

— Пошли домой, — бросил он ей цинично, заправляя рубашку в брюки.

Она вдруг поняла, что так больше не может продолжаться. Эта уверенность росла, наполняя ее всю надеждой, ощущением освобождения. Но цепи, сковывавшие ее душу, были все еще крепки. Она все еще мечтала о спокойной семейной жизни. Все еще сильна была ее уверенность в том, что если она сделает то-то и то-то, муж станет другим. «Если я буду хорошо готовить, он перестанет сердиться, если перестану хорошо и красиво одеваться, он не будет ревновать. Если…» Вечное условие! Пункт за пунктом она выполняла эти условия, но безрезультатно.

— Пошли! — муж дернул Свету за руку, и она покорно поднялась.

Потом они снова шли по пустынным улицам городка, знакомого ей с детства, к дому, превратившемуся для нее в тюрьму. А ведь когда-то все было иначе. Да, когда-то…

В лучшие годы отец успел своими руками построить большой дом. Все в этом доме было красивым, удобным, надежным. Три веселых окошка смотрели на улицу, сверкая белоснежными занавесками. Света жила в своем маленьком уютном мире, оберегаемая родителями от всяких сложностей. Она хорошо училась, была прилежна и аккуратна. Как все девчонки, имела подруг, свои маленькие секреты, привязанности, увлечения. Отец души в ней не чаял. Баловал Свету. А потом все это рухнуло. Однажды отец вернулся домой после работы, умылся, побрился (мать тогда с насмешкой спросила, мол, чего это ты на ночь глядя бриться надумал) и, сославшись на дела в сарае, вышел из дому.

Света, посланная матерью кликнуть отца ужинать, обнаружила его висящим на перекладине под самым потолком сарая. Из того периода Света мало что помнила. Похороны, какие-то люди, поминки — вся темная и страшная цепочка событий почти не отразилась в ее памяти. Что-то зыбкое, неуловимо тревожное поселилось в ней. Что-то, что долгое время не давало заснуть, мучило и жгло ночами. Непролитые ли слезы, страх, непонимание? Кто знает.

Худо было Светке. Осиротевший дом без хозяйской руки путал. Нелепое самоубийство главы вполне благополучного семейства вызвало слухи, кривотолки и предположения. Впрочем, соседки по улице, знавшие Галину, мать Светы, не очень удивлялись трагическому происшествию. «Довела мужика до веревки, — шепотком говорили они, скорбно качая головами. — Не от хорошей жизни дочь сиротой сделал».

Мать Светы и правда была женщиной с «дуринкой». Исподволь, долгие годы точила мужнину душу попреками да ревностью своей злобной. Мученицей себя выставляла в глазах других. Все с охами и ахами перед бабами на заводе обличала «изменщика» в несуществующих грехах. Какие только гадости она про него не рассказывала, какую только напраслину не возводила! Потерять боялась статного красавца-мужа. Да все со слезами и молчаливостью злобной. Возьмется готовить, так потом кусок в горло не лез, после ее отчаянного грохота на кухне.

Вот и сломался мужик. Решился на последнее средство…

Света неделю после смерти отца не могла в себя прийти. Все изменилось. От прежней веселой Светы осталась лишь бледная тень. Тихая печальная тень.

После выпускных экзаменов она поступила в одно из городских училищ. Мать настояла, отговорив ее ехать поступать в столичный институт, жаловалась на здоровье, на свое одиночество, сетовала, что по дому некому помогать будет. Света осталась, хотя больше всего на свете ей хотелось уехать из этого дома. После училища стала работать на заводе контролером ОТК. Там же на заводе познакомилась с Сашей.

Он только вернулся из армии и дал понять, что к своей будущей семейной жизни относится очень серьезно. Саша был простым парнем, звезд с небес не хватал, выпивал, но в меру. Как-то незаметно Саша стал вхож к ним в дом. Жил он в общежитии и неизменно повторял, что каменные стены угнетают, так как сам всю жизнь прожил в деревне и ему больше по душе все, «что на земле».

Стал помогать по дому. Город и есть город, а дом свой — он хозяйской руки требовал, крепкой хозяйской заботы. Вот уже и ночевать оставался. Правда, спал он один, в зале на диване. Света привыкла к нему. С радостью бежала после работы домой готовить обед, стирала, гладила его рубашки. Света полюбила его крепкий мужской запах, будивший в ней что-то потаенное, сладкое, томное, не дававшее ночами покоя. Подчас Саша был грубоват, упрям и неуступчив, но ей показалось, что на то он и мужик, чтобы стоять на своем. Так всегда было. И удивительное дело, ей хотелось подчиняться! Хотя еще совсем недавно жутко ругалась с матерью по любому поводу, раздражалась, когда считала, что та ей «указывает».

Саша же все расставил по местам. Сказал, как отрезал. Даже мать, всю жизнь «пилившая» отца, и то не осмеливалась перечить будущему зятю.

Впрочем, Саша ей тоже нравился. Покойный муж, веселый балагур, по большому счету был очень ранимым человеком. Как только Галина Дмитриевна это поняла, то быстро взяла на вооружение целый набор «шпилек», которыми любила колоть мужа, находя в этом какое-то противоестественное удовольствие.

Ее прежняя тактика попеременного хныканья и злобного молчания на Сашу не действовала.

Сама Света и желала сделать последний шаг к замужеству, но чего-то боялась. Определить собственные ощущения она затруднялась. Иногда сердце ее замирало от одного Сашиного взгляда, когда она в чем-то с ним не соглашалась, а иногда просто дурно становилось от его страстных поцелуев. Целовался Саша необычно, сладко, глубоко…

Свадьбу сыграли всей улицей. Света пригласила самых близких подруг, и особо Тамару, с которой дружила еще со школы. Тамара училась в столице, но всегда навещала Свету и звала с собой. Мужем Светы она выразила крайнее неудовольствие. Нет, не словами, а подчеркнутой ехидной вежливостью и тонкой словесной игрой, от которой Саша весь покрывался злобными пунцовыми красками, и Света боялась, как бы чего не вышло. Хотя действительно не обошлось без «жертв». Там, где собирается группа подвыпивших мужиков, всегда возникнет в чьем-то хмельном мозгу мысль, что его не очень-то уважают в этой честной компании. Пара разбитых носов, и вот уже снова противники за столом визгливо кричат «горько» и загребают в свои тарелки «оливье».

А ночью Саша впервые сделал ей больно. Но она смолчала, определенно зная, что так бывает, когда в первый раз…

Он делал и делал это, но Света не чувствовала ничего, кроме боли и неловкости. Саша целовал страстно, грубо и продолжал толкать. И делал это так, что Света чувствовала себя в этом «процессе» лишней. Потом муж сполз с нее, и она уже хотела облегченно перевести дыхание, как он перевернул ее на живот и вошел сзади. Снова боль и снова ощущение полнейшей пустоты в душе.

— Ты будешь двигаться или продолжишь лежать бревном? — произнес он зло, на секунду остановившись, склонив к ней лицо, покрытое капельками пота.

Сердце Светы пронзила острая игла недоумения, но она подчинилась.

Когда все закончилось, он свалился рядом и через несколько минут уже спал богатырским сном. В ту первую ночь Света не сомкнула глаз. Она проплакала до утра, зажимая в зубах кончик простыни и все думая: неужели это то, о чем пишут в сотнях и тысячах книг, снимают в кино, говорят? Она ожидала праздника, но вместо него получила нечто такое, что ободрало душу до самого основания, покрыло язвами разочарования.

В последующем Света научилась стонать и делать в постели все, что желал муж. Но ему этого было мало. Он дергал ее за волосы, запрокидывая ей голову, словно норовистой кобыле, до жжения, до синяков хлопал по нежной коже, кусал ее соски и губы до острейшей боли, двигался внутри нее жестко, грубо, неприятно.

Света стала бояться его ежевечерних заигрываний, зная, что за этим последует унизительная роль «любящей супруги».

К тому же Саша оказался ужасным ревнивцем. Хотя в глубине души Света знала, что мужу просто нужен был благовидный предлог для новых издевательств и унижений. Дошло до того, что Саша избил одного из токарей на заводе, где они вместе работали. Света имела неосторожность любезно поболтать с парнем, а муж стал свидетелем этого. После того, как паренек пришел на работу с побоями, Света впервые дома поговорила с мужем решительно. Саша не отпирался, сидел в кресле и с тупой улыбкой смотрел телевизор. Потом, не дав ей договорить, сорвался с места и избил. А избив, затащил в спальню и в свойственной ему манере провел очередной «сеанс любви».

Она была шокирована, порабощена, смята, раздавлена человеком, ставшим ей мужем. Она оказалась совершенно не готова к такому положению вещей. Он подавил ее волю страхом, прибил к земле своей грубой животной силой, заставил чувствовать себя ответственной за то, к чему они пришли. Он внушил ей, что никому, кроме него, она не нужна.

Света, несмотря на все это, продолжала надеяться, что все наладится, и утопала в быту, в домашних заботах и ежедневной необходимости угождать нелюбимому мужу. Другой жизни она не видела. Теперь она поняла, что о любви говорили только выдуманные герои в книгах. Все окружающие просто жили вместе, работали, растили детей…

Дети… При мысли о детях Свете становилось страшно и горько. Страшно от того, что они увидят и почувствуют то, что чувствовала она. А горько от того, что по прошествии полутора лет замужества у нее не было и намека на беременность. Света видела, с каким энтузиазмом муж возится с соседской ребятней, рассказывает что-то интересное, копается с ними в каких-то железках. К тому же Саша не всегда был таким — неуправляемой, безумной стихией. Он бывал внимателен к ней. Вероятно даже любил. Но любил как-то отстраненно, словно любовался собой в роли мужа, выведя для себя основные принципы и постулаты этой роли. Основа принципов — муж всегда прав. Саша был молод, и его опыт заключался лишь в виденном в собственной семье и испытанном в армии. Сильный двадцатилетний парень с небогатым багажом жизненной мудрости за плечами, только-только влившийся в мир взрослых, он стремился утвердиться в нем так, как считал правильным.

Мать Светы не вмешивалась в дела молодой семьи. Вернее, потеряла всякое желание вмешиваться после того, как однажды, после очередной стычки с зятем, он, глядя на нее своими «бешеными» (как она говорила) глазами, пообещал, что если «мамашка» сунет свой нос не в свое дело еще раз, то очень может быть случайно сковырнется в подвал с картошкой и свернет себе шею. Галина Дмитриевна похолодела от такого намека и, зная нрав зятька, поверила. «Мало ли что он надумает, черт бешеный, кто потом докажет? Спасибо доченьке, земной поклон — привела в дом злодея, пригрела на своей груди окаянного, чтоб ему пусто было!»

А Света и не надеялась ни на чью помощь. Даже лучшей подруге Тамаре ничего не писала о нюансах своей семейной жизни, хотя раньше делилась с ней всеми своими девичьими секретами. Подружки на заводе синяки-то видели, да тоже не слишком допытывались. Знали, кто «постарался».

Когда стало очевидным, что Света в ближайшем будущем не подарит семье ребенка, Саша совершенно перестал с ней считаться. Шпынял по всякому поводу, намеками доводил до слез и истерик, стал чаще прикладывать руки. Пропадал где-то по вечерам, побритый да наодеколоненный. Приходил за полночь с друзьями, будил ее, заставлял «сварганить закусон». Когда его дома не было, Света испытывала нечто похожее на облегчение. И мучилась, и винила себя во всем, ребеночка ждала. Думала, когда появится ребенок, все станет на свои места…

Только зря. Она не знала, что Саша, еще когда служил, переспал с одной шалавой по голодухе-то солдатской, а та «наградила» его целым букетов дурных болезней. Еле вылечился, а потом врачи высказали «опасения», что детей у него не будет. Он надеялся, что они ошибаются. Надеялся до последнего, а когда понял, что надежды напрасны, всю злость принялся на Светке вымещать. Признаться ей боялся. Себя виноватым делать не желал. Жену во всем винил. Да так, что и сам в эту вину поверил, и Свету убедил. Сколько слез она пролила ночами бессонными, сетуя на свое «бесплодное» тело, на безрадостное будущее. Мысли дурные, отчаянные бродили в голове. Страшно от них становилось. Только сейчас она отца понимать начала. Жизнь сама веревку на шею набрасывала и давила, давила потихоньку; мучительно долго выворачивала душу безысходностью. И смерть уже избавлением казалась. Но что-то росло в сердце Светы день за днем. Что-то не давало решиться на страшный шаг. Она вдруг обнаруживала в себе неизведанные ранее чувства. Она испытывала удовольствие от одиночества, от интересной книги. Она умилялась спящему коту Ваське, которого раньше не замечала. Мелочи, повседневные бытовые и житейские мелочи отвлекали мысли, гнали прочь бездну…

И каким контрастом был всему этому Саша — жестокий, грубый, несправедливый, зловещий и непредсказуемый, Света начала понимать, как ошиблась в нем, как обманула сама себя.

Сейчас она шла за мужем по ночному городу в очередной раз опустошенная, униженная, распятая чувством стыда и отвращения. Даже если до сих пор у нее оставались какие-то чувства к Саше, они сгорели, стерлись, выжглись ненавистью к нему.

Они миновали освещенную площадь перед вокзалом, где стояли автобусы и немногочисленные такси, прошли мимо темных киосков в самый конец перрона, пересекли пути, небольшую рощу и оказались на темной улочке, которая вела к их дому.

Света задержалась у калитки и оглянулась туда, где сверкали прожектора станции. Там прогрохотал скорый поезд, увозя в своих внутренностях сотни спящих людей в даль, в другие города, незнакомые и неприютные. Теперь у Светы не было страха перед этой неизведанной далью. Здесь было во сто крат хуже. Она хотела обрести мир в душе, доброе гнездо, где она могла бы стать любящей и любимой хозяйкой, а получила унижение и страх.

— Ты кого там высматриваешь? — выглянул из двери Саша. — Пошли спать!

Света молча вошла в дом, легла в зале на диван, поджав ноги к груди, и накрылась пледом. Впервые она не легла с мужем в постель.

Света услышала, как вошел Саша, присел рядом, тронул ее за плечо.

— Свет, ты чего, обиделась? Извини, перебрал немного, слышишь? Ну дурак я, дурак! Прости, ладно?

Света молчала. Ею овладело странное оцепенение, пугавшее ее саму. Саша тяжело дышал и, видимо, ждал ответа. Он вздыхал, обдавая ее спиртным запахом, ерошил волосы и качал головой.

— Хрен с тобой! — не выдержал он наконец и скрылся в спальне.

Света замерла, застыла, прижав руки к груди.

Из своей комнаты выскользнула мать, ворча, закрыла на засов двери, выключила везде свет. К дочери не подошла.

Света крепко зажмурилась, чтобы не заплакать.

На следующее утро она поднялась первая. Дала поесть двум хрякам в сарае, насыпала корм птице, приготовила завтрак.

Встала мать. Буркнула что-то про белье, которое следовало бы замочить, «а то лежит в корзине, и никому дела до него нет». Света демонстративно подхватила корзину с бельем и отнесла в баню.

Из спальни вышел заспанный Саша. Почесывая волосатую грудь, он чмокнул Свету, возившуюся у плиты с непроницаемым выражением лица.

Сунув ноги в старые калоши, муж выскочил во двор и рысцой направился в сад, к туалету.

Ели молча. Саша ел жадно, глотал яичницу целыми кусками. Глядя на него, Свету буквально передергивало от отвращения. Впрочем, в последние дни ее стало часто тошнить по утрам, но она относила это насчет опротивевшего мужа.

Это воскресное утро выдалось солнечным, но на душе у Светы не было так солнечно.

— На второй день-то пойдете? — спросила мать.

— А чего там делать? — ухмыльнулся Саша. — Нам вчерашнего хватило…

Света отложила вилку, которой ковыряла остывшую картошку, и тихо сказала:

— Я хочу, чтобы ты ушел. Совсем.

Мать испуганно посмотрела на дочь, потом перевела робкий взгляд на зятя. В ее глазах светилось любопытство.

— Не понял, — проговорил Саша, поставив кружку с чаем на стол.

— Мы больше не будем жить вместе. Теперь понял? Знать тебя больше не желаю. Если не уйдешь ты, уйду я.

— Дети, дети… Да что же это такое! — залепетала мать, внутренне поддерживая дочь, но смертельно боясь высказать эту поддержку при зяте.

— И куда же ты пойдешь? — зло усмехнулся Саша, не обращая внимания на тещу.

— Куда угодно, лишь бы твою рожу больше не видеть.

В один миг вся посуда со стола была сметена на пол. Он ринулся к Свете, но успел только сорвать с нее косынку. Света бросилась вон из дому, к курятнику. Саша устремился за ней, но поскользнулся босой ногой на недоеденной яичнице. Да еще теща с воем схватила его за трико и сама упала на колени.

— Сашечка, зайка, что ты делаешь?! Ой, людцы, ратуйте! Ратуйте, родненькие!

Саша вырвался в тот момент, когда Света юркнула в низкую дверь курятника и заперлась изнутри на крючок. Всю жизнь она недоумевала, почему отец приделал крючок в курятнике, а он на все ее вопросы только смеялся и отвечал: «Чтобы куры на ночь запирались от чужих петухов». Дверь и стены у этого сооружения были крепкими, надежными, сделанными на совесть (по другому отец не мог).

В щелочку Света увидела, как из дому выскочил муж, и тут же страх вжал ее в бревенчатую стену, сдавил грудь железным обручем, заставил сердце бешено колотиться в груди.

Света слышала, как в доме вопила мать, а потом увидела, что щель закрыла тень.

— Светка, открывай, дурочка! Слышишь?

Он тщетно пытался разглядеть ее в узком окошке.

— Выходи, поговорим, елы-палы! — Саша грохнул кулаком в дверь. — Слышишь, что говорю, сука?! Ты меня знаешь! Спалю все нахрен!

Из дому, рыдая и заламывая руки, выскочила простоволосая мать. Она схватила его за майку и стала с силой, ей не свойственной, оттаскивать его от курятника.

— Спалю! И тебя, и ее спалю! — рычал Саша, совершенно теряя рассудок от злости. — Пусти, старая! Прибью! Обеих прибью! Видеть она меня не хочет! Да я тебе шею сверну, курва! Уйдет она! От меня только на тот свет, поняла?! Да пусти ты, кобыла старая!

Он отшвырнул тещу на грядку с клубникой.

— Ой, люди добрые! — заголосила Галина Дмитриевна, отползая прочь. — Ратуйте, убивают!

Саша метнулся в сарай и вернулся уже с топором. Первый удар пришел в косяк двери курятника. С рычанием он вытащил лезвие и ударил снова.

Света сидела в уголке, перепачканная куриным пометом, и вздрагивала от каждого удара. Страшное, все возрастающее безразличие наполняло ее душу. Пустое, холодное ничто медленно проникало в голову. Словно она оказалась в конце какого-то пути и перед ней была только глубочайшая бездна. Ни назад пути нет, и вперед идти нельзя. В этой точке все закончилось. Все сошлось у этой бездны. И никого вокруг. Ни одной живой души, ни одного проблеска жизни. Только гулкий ритм наполняет вселенную. Бум! Бум!

Света очнулась. С потолка сыпалась древесная труха, а курятник продолжали сотрясать удары. Скрип и треск дерева противно резал уши, и Света закрыла их руками. Но тут она увидела яркий луч света, который запустило утреннее солнце в одну из щелей. Луч завораживал неповторимой осязаемостью, будто был сделан из тонкой великолепной ткани. И эту ткань хотелось потрогать, пощупать, прижать ее, теплую и нежную, к лицу…

Света подобралась ближе, протянула руку. Пальцы вспыхнули. Свет заструился по ним, охватил теплом кожу. Пылинки, плясавшие в луче, дрогнули и закружились еще быстрее.

Неожиданно наступила тишина. Нет, просто прекратились удары, а вместо них слышалось множество голосов.

— Светочка, открывай, детка! — позвал голос матери.

Света поднялась с колен и сбросила крючок.

Мать тут же обняла ее, сжала голову испачканными в земле руками.

— Мы его, ирода, в тюрьму засадим! — всхлипывала мать. — Спалит он! Чтоб его черти в аду палили! Мужики наши соседские скрутили его да на станцию отволокли, выродка такого.

Потом приехал участковый и долго расспрашивал о происшествии. Потом и он ушел.

В один миг муж перестал для нее существовать. Никаких чувств к нему Света больше не испытывала. Ни страха, ни ненависти, ни злорадства.

Мать, убирая на кухне, долго причитала, честила зятька на все лады и не забывала мимоходом кольнуть доченьку острой «шпилькой» укоризны…

* * *

«Господи, как же давно это было, — подумала Света. — Почти 20 лет пролетели как один день».

— Женщина, пробейте талончик, — раздался безосновательно недовольный голос почти под самым ухом.

Света очнулась от воспоминаний и взглянула на немолодую тетку, протягивавшую ей билет.

— Талончик пробейте, говорю! — уже громче повторила тетка. — Спит на ходу…

Света равнодушно взяла талон и спокойно прокомпостировала. Она привыкла не реагировать на хамство большого города. Привыкла к давке в транспорте… Ко многому привыкла.

Да у нее было и других забот полно, чтобы обращать внимание на такие досадные мелочи, как эта дебелая, злющая на весь свет тетка с талончиком.

Руку Светы неприятно оттягивала полная хозяйственная сумка. Молоко, котлеты, хлеб, бутылка масла, крупа… На это она потратила почти все деньги, оставшиеся до зарплаты. Оставила только на «кино» Вадику. Оставшаяся сумма была почти равна всем сегодняшним покупкам. По заверениям сына, почти все кинотеатры в городе перестроились на какую-то новую систему «долби» и стали драть со зрителей в два раза больше. Света смирилась и с этим грабежом — не лишать же сына кино из-за этого.

Грязный, стылый, дергающийся троллейбус катил ее в вечернюю зимнюю мглу домой. Света представила, как сбросит пальто, отсыревшие сапоги, душную меховую шапку и окунется в горячую ванну, а потом, когда усталость и озноб пройдут, быстренько нажарит котлет и картошки с луком — то, что любил Вадик.

Тут она вздрогнула, вспомнив, что забыла купить кефир. Вадик любил картошку с кефиром. «Ладно, — решила она, — забегу по дороге в гастроном». Это значило, что надо было выйти за одну остановку от дома, отстоять очередь в кассе, а потом притопать домой на своих двоих, так как удовольствие прокатиться на общественном транспорте одну остановку всецело уничтожалось мыслями о давке и об очередной хамке, полной стремления угробить на своем пути домой хоть кого-нибудь.

Квартира встретила Свету уютной, теплой темнотой. Вадика дома еще не было. После занятий он бежал в тренажерный зал или с ребятами гулял по городу.

Сбросив пальто, Света пошла в ванную и включила горячую воду, всыпав в нее горсть ароматной шалфейной соли.

Не включая свет, она подошла к окну и с девятого этажа всмотрелась в зимнюю мглу вечернего города, освещенного желтовато-оранжевым светом фонарей. Откуда-то с высоты срывался редкий снежок, танцевал на ветру и падал в образовавшиеся после недавней оттепели лужи. Люди спешили по своим маленьким светлым ульям, волоча с собой детей и хозяйственные сумки…

Когда-то она тоже шла вот так, таща за собой хныкающего и упирающегося Вадика, которому на ум пришла фантазия поиграть с приблудившейся собачкой, вынюхивавшей что-то у мусорных контейнеров.

«Мам, я ее только поглажу!» — канючил сын. Но она знала, что вслед за этим поступит предложение взять собачку с собой. Свете тогда приходилось терпеливо объяснять, что с собачкой их не пустят в общежитие, и они замерзнут вместе с ней на улице. «А мы ее спрячем!» — с энтузиазмом предлагал ее смышленый ребенок. Пока они обсуждали тему «бедная собачка и строгая тетя из общежития», предмет спора, испугавшись чего-то, скрылся в ближайшей подворотне. Маленький Вадик, проследив за ней взглядом, глубокомысленно заметил: «Дура собачка, упустила такой шанс стать домашней!».

Вадик рос на удивление сообразительным и самостоятельным. Может быть, потому, что она вынуждена была частенько оставлять его одного в комнате заводского общежития или на попечение подруг, так как приходилось работать на заводе да еще на полставки в ближайшей школе уборщицей. Тяжело приходилось Свете после развода. Тяжело и страшно. Она боялась, что бывший муж найдет ее и что-нибудь сделает. Потому и уехала в столицу, строго-настрого наказав матери не говорить, где она. Но он больше не появлялся.

Света устроилась контролером ОТК на тракторный завод, получила комнату в общежитии. Именно тогда она с удивлением и радостью поняла, что у нее будет ребенок.

Это было счастливейшее время в ее жизни. Умиротворение и покой снизошли на нее. По утрам, пережидая в постели приступ тошноты, она прислушивалась к себе, к своему телу, к своим ровным и спокойным мыслям, протекавшим в ее голове подобно чистому, журчащему ручейку.

В это же время ее нашла Тамара, лучшая школьная подруга, успевшая за это время выйти замуж за коренного минчанина, родители которого, как рассказывала Тамара, приняли ее сначала «в штыки». «Я свекрови говорю, мол, Зинаида Алексеевна, как хотите, а мы с Иваном любим друг друга, и он пойдет со мной куда угодно, несмотря ни на что. А потом намекаю, что через год заканчиваю институт, и меня по распределению отправят в какой-нибудь Замухасранск, а ваш Ванечка последует за мной. И будет он там лечить трактористов и комбайнеров. Свекровь так перепугалась, что я, скорее всего, стану преподавать в сто-ли-це», — проговорила Тамара, весело смеясь.

«Ну, Тамарка, тебе палец в рот не клади!» — смеялась Света, уплетая принесенное подругой кремовое пирожное.

«А что нам, лимитчицам, терять, кроме своей девственности?»

Родители Ивана подарили молодоженам новую квартиру со всей обстановкой, машину и сберкнижку. Так что Тамара тратила свои учительские 120 рэ в основном на кофе и зарубежную косметику.

Именно она с мужем и встретила Свету после выписки из роддома. Мать не приехала взглянуть на внука, пожаловалась, что без конца болеет. Только Тамара да ее муж поддерживали Свету. Сама Тамара тоже вскоре забеременела, и они подолгу вместе проводили время в их шикарной квартире, говорили, смотрели «видик», объедались деликатесами, которых нигде в городе нельзя было достать, ходили на прогулки, делились секретами и проблемами.

Через три года, так и не увидев внука, Галина Дмитриевна умерла. Соседки говорили, что она пила много в последнее время. Света и сама убедилась в этом, потому что мать продала один из холодильников, телевизор, обстановку, посуду и кучу других вещей.

После похорон Тамара посоветовала продать дом. Света так и поступила. Денег хватило на двухкомнатную кооперативную квартиру в новом микрорайоне столицы и на обстановку. Она считала себя счастливейшей женщиной. Зарплата позволяла жить безбедно, а с помощью верткой Тамары, обзаведшейся к этому времени кучей нужных знакомых, еще и пошиковать, и позволить себе иностранную обновку. Но все же тайком Света завидовала Тамарке. Завидовала тому, что у ее Олега есть отец, завидовала по-доброму ее оборотистости, бесконечному оптимизму, жадной напористости, позволявшей ей пробиваться к своей цели любыми путями.

И если кризис подкосил бюджет Светы, ее надежды, ее маленький уютный мир, то Тамарка с мужем, казалось, обрели второе дыхание, расцвели, поднялись, как на дрожжах. Вначале торговали шмотками из Турции, нисколько не стесняясь своего высшего педагогического и медицинского образования (Тамарка, как только поняла, что работа в школе только обременяет ее, немедленно уволилась, и Ивана из «совковой» поликлиники уволиться заставила). А потом они организовали туристическую фирму. Работали, конечно, как каторжные. Сын их, Олег, то и дело оставался ночевать у «тети Светы». Обоих сорванцов Свете приходилось воспитывать. А Тамарка после очередного вояжа как бы невзначай оставляла или деньги «на кормежку Олежке», или дорогущие вещи.

Инфляция же пожирала всю Светину получку, и как бы Света ни отказывалась от «добровольных пожертвований» подруги, она просто не знала бы, как кормить и модно одевать взрослеющего сына, если бы не эта помощь.

Тамарка, уже ставшая во главе туристической фирмы, загорелась идеей вытащить Свету с завода.

— Слушай, хватит горбатиться на родное государство, которое о наши спины ноги не устает вытирать! Давай я тебя к себе возьму!

— Что я там делать буду? — смеялась Света.

— Я тебя на курсы вождения и иностранных языков отправлю. Туроператором сделаю. Хоть вырвешься из этой вечной нищеты, заживешь как человек. А, Светка?! Давай, не ломайся.

— Ох, нет, Тамарочка. Я уж на заводе привыкла. Такой коллектив хороший…

Так ничего и не добившись, Тамара в сердцах даже плюнула:

— Господи, вот ты скажи, какая дура набитая! Ну что ты высидишь на своем заводе? Пенсию? Золотые горы, может быть? Или прынца с мозолистыми руками и луженой глоткой, предназначенной исключительно для горячительных напитков? Что ты там забыла? Неужели тебе так нравится в этом дерьме прозябать? Ты о сыне бы лучше подумала! Парню пятнадцатый пошел, ему бы с девками ходить на дискотеки, а у него второй год одни и те же кроссовки!

— Зато это его кроссовки, — перестав смеяться, ответила она.

Они тогда крепко разругались. Тамара с твердой убежденностью, что подруга — «круглая дура», а Светка с тихой покорностью, но уверенностью в своей правоте. Она не могла иначе. Возможно, даже боялась каких бы то ни было перемен в своей жизни и той новизны, которую ей предлагала Тамарка. Сын Вадик, дом и работа стали ее жизнью, и другой она не хотела.

Но их ссора не продолжилась слишком долго. Тамара, прикипевшая сердцем к подруге, нуждалась в понимании, которое не находила среди своих «крутых» знакомых. А Светка просто не умела долго хранить обиду. Как ни в чем не бывало она пригласила подружку на свой скромный день рождения, и Тамарка с радостью примчалась, привезя с собой кучу подарков. Не вспоминали о причине ссоры. За рюмочкой и общими воспоминаниями забылись обиды, вспомнилось смешное и грустное, песни старые про «миллион алых роз»…

Вспомнив про наполнявшуюся ванну, Светка бросилась из кухни. Согревшись у батареи, купаться расхотелось. Да и до прихода сына оставалось мало времени.

Вытащив пробку из ванны, она пошла переодеваться. По дороге ее застал телефонный звонок. Звонила Тамарка.

— Привет, подруга! Хотела с утра позвонить, да не застала. Ну, так как, мы с тобой договорились насчет Олега? Присмотришь за этим охламоном, да, Светочка? Ключи у тебя есть, деньги на продукты я оставила в шкатулке, ты знаешь где… Слушай, ты точно не хочешь поехать с нами? А то еще не поздно билет заказать.

— Нет, нет, нет, Тамарочка! — запротестовала Света. — Что ты! У меня отпуск только в мае…

Это была смехотворная отговорка. Они обе это понимали. Тамара каждый раз, как только уставала от слякоти и холода родной страны, запросто брала билет до Флориды или на Карибские острова и катила с семьей к солнцу, при этом неизменно предлагала Свете лететь вместе, а Света с той же регулярностью отказывалась под разными предлогами.

Вот и сейчас Тамарка истомилась по песку и теплому морю, а Олег наотрез отказался лететь «в разгар занятий».

— Он же, паршивец, желудок себе пиццами этими угробит. Ты уж присмотри за ним, зайка. И тех сучек, которых он в дом притащит, гони в шею! От моего имени, не бойся. После них потом не то что духов, мебели не досчитаешься. А будет возмущаться, я приеду сама ему ввалю, гаду! Господи, что за наказание на мою голову! Машенька вот просто золотко, а не дочь, а этот…

Света знала, что Тамарка ругалась только для того, чтобы душу отвести, а на самом деле любила сына больше, чем младшую дочь, приторно-послушную девицу, чувства и взгляды которой были отшлифованы стараниями самой Тамарки, музыкальной школой, курсами вышивания, сладкими романами в мягких обложках и журналами мод.

— Ну, добренько, Светланка. У нас через час самолет, а у меня еще чемоданы открыты. Пока, хорошая моя. Да, как там твой обормот? Мой пакостник сессию вроде хорошо сдал. Уж как я его пилила, как над душой стояла, так ему все как об стенку горох! На уме только бабы. Так как Вадик?

— Нормально, — улыбнулась Света. — Это у него ответ такой на все вопросы. Раньше все рассказывал. Где был, что делал, с кем ругался, с кем мирился.

— Э-э, милая, нашла о чем бедовать! — засмеялась в трубку Тамара. — Яйца мехом обросли — мамка побоку! Все они такие. Теперь свои секреты они нашептывают какой-нибудь мокрощелке.

— Да, Тамарочка, хотела узнать: Вадик был сегодня у вас? Что-то он сегодня задерживается, — со скрытым беспокойством спросила Света.

— Боже ты мой, он уже взрослый мужик, а ты все еще по часам проверяешь, когда он домой явится. Жрать захочет, придет. Моего, кстати, тоже нет. Я лично перестала волноваться за Олега в тот момент, когда ему стукнуло четырнадцать, так как поняла, что сидеть до трех ночи на кухне и пить валерьянку — себе дороже. Сколько ни говори, что мать волнуется, ему хоть бы хны. Ох, ладно, все, а то как начну болтать, до утра не остановлюсь. Все, пока, Светочка! Буду позванивать, счастливо!

— Счастливо, и хорошо отдохнуть, — откликнулась Света в трубку.

Потом, томно и радостно потянувшись, отправилась на кухню. Быстро почистила картошку, бросила в шипящее на сковороде масло котлеты, сверх программы напекла блинчиков.

Она любила возиться на кухне в ожидании сына. Сын был для нее всем в этом мире. Ради него она терпела мелкие неудобства. Приучила себя просыпаться без будильника, двигаться по маленькой квартире бесплотной тенью. Когда он был маленьким, она терпеливо отвечала на все его вопросы, читала ему сказки, стихи, придумывала забавные игры, истории, странные праздники (такие, как день рождения сказочного Крокодила Гены). И вообще Света была странной женщиной. К этому мнению склонялись и соседи, и те, кто рядом с ней работал. Но она вовсе не замечала своей странности. Света жила, как путник, умиротворенно идущий к своей цели, не замечая ни неудобств, ни злобы людской, ни насмешек, ни пренебрежения, ни грозных окликов.

Она жила сыном, его проблемами, заботами, болезнями, радостями и огорчениями.

С безумной, необъяснимой радостью Света наблюдала, как он разрисовывает обои карандашом, как ест, спит, играет. С восторгом следила, как в его глазах зажигается понимание, интерес и разум.

Для нее не было больше счастья, чем впервые обнять его после нескольких самостоятельных шагов, которые он проделал навстречу ей, протягивая ручки и лепеча что-то на своем счастливом детском языке.

Она чувствовала себя самой гордой мамой в толпе других мам, которые привели своих малышей в первый класс.

Она терпеливо шла чуть позади него, подбадривая, помогая, ласково наставляя и укоряя, если он делал что-то не так.

Все остальные мужчины перестали для нее существовать. Да и не сказать, что у нее была масса поклонников. Света была не очень красива. Впрочем, таково было первое впечатление, менявшееся, стоило только заговорить с ней. Она обладала чем-то таким, что компенсировало ее некрасивость, сглаживало угловатые черты лица, выправляло нос, делало выразительнее глаза. Была ли это неизменная доброжелательность, желание помочь, выручить, поддержать, выслушать, способность дать дельный совет — трудно сказать. Но тогда проступал другой образ, который, казалось, прятался под маской некрасивости.

Света услышала звук открывшейся двери и крикнула:

— Вадик, это ты?

— Да, мам!

— У меня сейчас все будет готово. Умывайся пока.

Она суетливо накрыла на стол. Быстро нарезала салат из последних оставшихся двух помидоров.

Сын вошел и поцеловал ее.

— Привет, ма.

— Здравствуй, сынок. Садись.

Вадим послушно уселся на табурет.

Что-то насторожило ее в поведении сына, но она не подала вида, что заметила это. Поставила перед ним блюдо с картошкой, котлеты, хлеб, салат, блинчики, кефир.

— Ты уже ела?

— Ешь, ешь, я потом. Ты же знаешь, что вечером я только кефир пью. И так уже ни в одно платье не влезаю. Еще немного, и разнесет, как Ольгу с третьего этажа. Она после беременности вон какая пышка стала. Поперек себя шире.

Сын только усмехнулся и покачал головой.

— А сегодня тетя Тамара на юг собралась. Звонила только что. Просила за Олегом присмотреть. Кстати, чего это ты задержался? Опять с Олегом куда-то ходили?

В другое время она бы не задала этого вопроса, так как знала, что Олег частенько сманивал ее сына в ночные клубы или в «кабаки», как они выражались. Правда, говорилось: «Мы пойдем в кино», но она знала, что после кино коньяком обычно не пахнет. Также она не задавалась вопросом, откуда у сына деньги, полагая, что раз Олег приглашает, значит, платит он. Поначалу она осторожно возражала, говорила, что это нехорошо, но Вадик настойчиво и даже, как могло показаться со стороны, резко попросил ее не беспокоиться на этот счет. Резкость сына она не пожелала заметить, но больше не допытывалась ни о чем.

Но сейчас Вадик выглядел очень странно. Она отметила это интуитивно, помимо своей воли. Обеспокоило ли ее то, что ел он вяло, или то, что ни разу не поймала его взгляд — в этом Света не отдавала себе отчета. Хотя, конечно… Сын не мог не видеть, как Олег бросает деньги родителей направо и налево, посещает шикарные клубы и рестораны, одевается в лучших магазинах, не появляется на улице без сотового телефона. Она понимала, что это не могло не унижать.

А ей, чтобы купить Вадику хорошие зимние сапоги, пришлось два месяца откладывать большую часть получки.

Они никогда не поднимали вопрос денег. Вадик просил деньги, но не так часто. Да и она за эти дурные годы научилась виртуозно экономить (правда, вся экономия сводилась к полному игнорированию своих собственных нужд). Но эта тайная невысказанность, эта нищета, дамокловым мечом висевшая над их кошельком, иногда приводила в отчаяние даже ее.

Вадик ничего не ответил.

Ею овладело странное возбуждение, какое бывает у людей, старающихся через силу разрядить обстановку, внести в нее свой наигранный задор, призванный замаскировать нечто тяжелое и непонятное, нечто грозное и неотвратимое.

— Знаешь, месяц назад я купила тебе чудную водолазку. Говорят, этим летом это будет очень модно. Хотела подарить тебе на день рождения, но чувствую, что не утерплю.

Она метнулась в комнату и тут же вернулась со свертком.

— Совершенно случайно наткнулась, и очень дешево.

— Мам, не надо было. У тебя и так нет денег…

— Это ничего! Ничего, сынок! Господи, это же просто бумажки, которые обесцениваются каждый месяц.

— Мама, ты…

Он не договорил, отодвинул тарелку и скрылся в своей комнате.

Она пошла вслед за ним и увидела, что он лежит на диване, уткнувшись лицом в подушку.

— Вадик, я у тебя такая глупая. Глупая и старая. Я…

— Не смей так говорить! — воскликнул он, и она с удивлением увидела на его глазах слезы. — Не смей…

— Хорошо, я не буду, сынок, — голос ее дрожал. — Но… я бы хотела что-то сделать для тебя. Хотя я не знаю, что… случилось, но… но я хочу сказать, что бы ни произошло, Вадик… что угодно, я пойму… Помнишь?

Постучись кулачком — я открою.

Я тебе открывала всегда.

Я теперь за высокой горою,

За пустыней, за ветром, за зноем,

Но тебя не продам никогда…

Твоего я не слышала стона,

Хлеба ты у меня не просил.

Принеси же мне веточку клена

Или просто травинок зеленых,

Как ты прошлой весной приносил.

Принеси же мне горсточку чистой

Нашей невской студеной воды,

И с головки твоей золотистой

Я кровавые смою следы[1].

Помимо воли она расплакалась, поглаживая его по волосам, не в силах объяснить ту тоску и тревогу, которая поселилась в сердце, обожгла его, вонзилась занозой. Света вдруг с ясностью осознала, что с сыном в последние несколько дней что-то происходит, просто она не давала себе труда задуматься об этом.

Он порывисто обернулся к ней и прижал к себе.

— Почему так, мама? Почему? Я сам не хотел этого! Не хотел! Или хотел… Я уже ничего не понимаю! Я сам себя не понимаю!

— Скажи мне, что с тобой, Вадик? У тебя есть девушка, и она тебя бросила, да? Значит, она недостойная девушка! Рядом с Олегом других не водится, поверь мне.

— Мама, ты не понимаешь. Ты…

Он сцепил зубы и крепко зажмурился, стараясь справиться со слезами. Потом встал и нервно заходил по комнате.

— Я хотел бы тебе сказать. Я… Но мне страшно, что, если я скажу, пути назад уже не будет. Ты можешь меня возненавидеть. Нет, нет, не говори ничего… Я знаю, ты сейчас скажешь, что поймешь, но вдруг ты не сможешь…

Не сказав больше ничего, он выбежал в прихожую, схватил куртку и бросился из квартиры.

Она устало опустилась на пол, не зная, что и думать. Ощущение непоправимой беды обрушилось на нее, как кузнечный молот.

В какой-то момент ей захотелось бежать за ним вслед. Вскочила и даже натянула один сапог. Потом пришло понимание, что о причине поведения сына она может догадаться…

Так и не сняв сапог, она вошла в его комнату и приблизилась к письменному столу Вадика, большую часть которого занимал компьютер (отданный Олегом за копейки), книги и тетради. Света никогда не позволяла себе рыться в бумагах сына, но желание знать, что происходит в жизни сына, пересилило все.

Она осторожно приподняла кипу компьютерных журналов и тетрадей, потом прошлась пальцами по книжной полке, заглянула в выдвижные ящики. Там были старые конспекты, ручки, карандаши, открытки, сломанные часы, порнографический журнал (о боже!), несколько колод карт, домино, компьютерные диски, кассеты, потрепанные записные книжки, грязный носовой платок, значки с дурацкими надписями («Это КРУТО! Испытай!»), салфетки, справочники, фотографии…

Ничего подозрительного… А грязный журнал? Но мальчику же не десять лет…

Господи, что же происходит? У кого спросить? Кто может сказать?

Олег! Он должен знать. Не может не знать. Они же с Вадимом друзья «не разлей вода».

Хромая на высоком каблуке, Света добралась до телефона и набрала Тамаркин номер. Через несколько гудков ответил автоответчик, и Света бросила трубку.

Следом за этим пришла другая мысль. Света решила позвонить Юле, той девочке, с которой Вадик как-то гулял.

Где-то должен быть записан ее телефон… Где же? В старой зеленой записной книжке или в новой желтой?

Лихорадочно пролистав обе, Света отбросила их и начала искать на памятных листках, приклеенных на стене возле телефона.

Нужная бумажка очень скоро нашлась. Путаясь в цифрах, Света набрала номер.

— Але, — послышался женский голос.

— Я могу поговорить с Юлей?

— А кто это?

— Я мать Вадика, ее сокурсника.

— Юли сейчас нет дома. А что вам надо?

— Пожалуйста, попросите ее перезвонить Светлане Владимировне. В любое время. Очень вас прошу.

— Хорошо, — удивленно прозвучало в трубке, — но я не понимаю…

— Просто попросите ее позвонить мне, пожалуйста.

Света положила трубку и прислонилась к стене.

В голове вовсю били в тамтамы какие-то страшные туземцы. Света с ужасом понимала, что не может их остановить. В глазах потемнело. Ухающий хоровод закружил ее, завертел насильно, как пьяный свадебный балагур, а потом бросил в глубокую яму.

Света пересилила головокружение и поплелась к шкафчику с лекарствами. С трудом накапала себе чего-то успокоительного, после этого устало опустилась в кресло.

Ей не хотелось думать о плохом. Но она понимала, что независимо от ее желания что-то плохое уже произошло. Осталось только понять, что именно. А там она постарается с этим как-нибудь справиться. Самое страшное — неизвестность.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Вадик пришел поздно ночью. Света не спала, но и подниматься не стала, справедливо полагая, что ее навязчивые вопросы могут только все испортить. Она прислушалась, как он вошел в свою комнату, и задремала только под утро.

Поднялась она как всегда без будильника в полшестого.

Тихо оделась, приготовила себе чаю со вчерашними блинчиками, после чего ушла на работу.

Ближе к обеду почувствовала, что работать просто не в состоянии. Раскалывалась голова, руки дрожали, и словно бы не хватало воздуха.

— Слушай, Владимировна, шла бы ты домой, — сказал ей мастер участка. — На тебе ж лица нет. Случилось чего, или заболела? Тогда давай в медпункт.

— Спасибо, Маркович, — улыбнулась Света. — Галя, думаю, справится.

— Справится, никуда не денется. Сегодня пятница, работы немного. Токаря закончат, и шабаш — по домам.

Света переоделась в раздевалке и хотела уже сразу идти домой, но решила последовать совету Марковича, зайти в медпункт.

Медсестра, сосредоточенно надувая грушу, смотрела на стрелку манометра. Потом сняла фонендоскоп и сказала:

— Света, у тебя ж 160 на 110. Ты что-нибудь принимаешь от давления?

— Так, валерьянку пью, если что.

— На вот тебе пока таблетку, а в понедельник обязательно запишись к врачу. Пусть он тебя посмотрит и назначит лечение. Нельзя же с таким давлением ходить. Погоди, запишу в журнал. Так… Господи, забыла, как фамилия.

— Галич Светлана Владимировна, — подсказала Света.

— Да, за целый день этой писанины скоро свое имя забудешь, — усмехнулась медсестра. — Столько с гриппом идут, с ума сойти. Как сама держусь, ума не приложу. Дети, тьфу, тьфу, тьфу, тоже не болеют… Витаминами да чесноком кормлю.

Поболтав немного, Света попрощалась и побежала к станции метро. На свежем воздухе она почувствовала себя гораздо лучше, но в давке вагонов ей снова сделалось дурно. Люди напирали сплошной массой, не желая ждать следующего состава, словно от трехминутного ожидания вся жизнь рухнет в тартарары.

Уже подходя к своему подъезду, Света увидела Юлю, изящную девушку невысокого роста с большими выразительными глазами, смышленую, смешливую и, как показалось Свете, очень обязательную. Вадик как-то приглашал ее на свой день рождения, и они после этого долгое время всюду ходили вместе. Юлечка была дочерью весьма обеспеченных родителей, что было видно по ее коротенькому дорогому полушубку, сапожкам, перчаткам, продававшимся в торговом центре, как случайно узнала Света, за 135 долларов, и по сложной прическе, которая ей очень шла.

— Здравствуйте, Светлана Владимировна. Это вы мне вчера звонили? — спросила Юля. — А я постеснялась вчера вечером звонить, думала, что разбужу. Зато сегодня приехала, а вас никого дома нет.

— Господи, Юлечка, ты так и стоишь возле подъезда?

— Нет-нет, я недавно приехала.

— Замерзла?

— Ой, в машине тепло.

— Все равно пойдем, чайку попьем. Ты не спешишь?

— Я бы сказала, что у меня есть немного времени, — засмеялась Юля.

— Ну и хорошо. Сколько есть, все наше.

Юля, казалось, нигде и никогда не терялась, везде чувствовала себя, как дома, смотрелась в любой обстановке и была своей в любой компании. Любопытная, живая, без нагромождения комплексов, с ней было легко и приятно беседовать.

Юля вызвалась сама приготовить чай. Ради этого немедленно наценила на себя декоративный фартук, про который сама Светлана Владимировна всегда забывала, и удивительно быстро сориентировалась, что где лежит. При этом она рассказывала что-то ужасно веселое про свою работу в фирме по продаже недвижимости.

Светлане Владимировне с трудом удавалось вникнуть в смысл того, о чем она говорила.

— …вот, я им говорю, приезжайте, мол, посмотрите квартиру сами, а они, понимаете, начинают так откровенно «клеиться», что просто смешно, ну я одному из них кофе горячий на штаны и пролила. Папа меня чуть не убил, но я говорю, так и так, что за дела, они нашу фирму с борделем перепутали, а я должна спокойно на это смотреть? Короче, посмеялись… У вас есть мята, Светлана Владимировна? В чай хорошо мяту положить или липовый цвет. Вам бы не помешало. Если честно, то вы не очень хорошо выглядите. Да! Вы же мне звонили! Что-то случилось, Светлана Владимировна?

— Что? А, нет… не знаю. Просто я хотела спросить у тебя… Вы с Вадиком… еще вместе?

— Вадик, — как-то странно хохотнула Юля, усаживаясь рядом и поправляя за ухо выбившуюся смоляную прядь. — Вадик мне уже неделю не звонит. Как говорится, ни слуху ни духу.

— Мне кажется, с ним что-то происходит. Может быть, ты знаешь, что с ним такое? Вы поссорились?

— Поссорились? — наморщила носик Юля. — Если бы. Мой миленок как в воду канул. Сама я не стала бы звонить. Еще бы подумал, что я записалась в его фанклуб.

— Какой клуб? — переспросила с ужасом Светлана Владимировна.

— Клуб, состоящий из тех дурочек, которые дарят своим кумирам собственное нижнее белье и без конца трезвонят по телефону, — неожиданно разозлилась она.

— Так ты не знаешь…

— Ума не приложу, что за жидкость ударила ему в голову, — пожала плечами Юля, зло откусив кусочек печенья. — Думаю, она желтого цвета с характерным запахом.

— Я его никогда таким не видела, — тяжело вздохнула Света, сдерживая готовые прорваться слезы.

— Знаете, Светланочка Владимировна, мне уже пора, — подхватилась Юля, мимолетно взглянув на часики. — Все, все, все! Пока, пока! Я побежала. И знаете… не говорите Вадику, что я приезжала, ладно? Если захочет меня увидеть, он знает, где меня искать.

Девушка убежала, оставив после себя сумбур и легкий запах головокружительно дорогих духов.

Света сидела, уставившись в одну точку в пространстве, и когда раздался телефонный звонок, от неожиданности вздрогнула.

— Да, говорите!

В трубке некоторое время слышалось только шипение линии, а потом возник густой мужской голос.

— Вадим дома?

— Нет, а кто его спрашивает?

— Он знает. Только передайте ему, что срок приближается. Просто напомните, чтобы не забыл.

После этого трубка отозвалась гудками.

Света осязаемо почувствовала, как ее окатило ледяным, пронзительным холодом. Что-то ужасающее было в этом голосе. Что-то, от чего хотелось бежать на край света, спрятаться за толстыми стенами.

Мысли, одна страшней другой, пролетали черным вороньем в ее голове.

Она машинально схватила тряпку и принялась бестолково вытирать шкафы и полки, но тут же разбила свою любимую тонкую фарфоровую вазочку. Потом опрокинула на пол кипу журналов.

Их уютное гнездо, их квартирка, в которой она была так счастлива, начала ее пугать. Света понимала, что должна что-то сделать, но не знала, что именно. В другое время она бы обязательно позвонила Тамарке, но подруга уже наверняка нежится под тропическим солнцем…

Вадима все не было.

Светлана Владимировна набрала номер подруги, но снова ей ответил деловитый голос Ивана, записанный на пленку. Скорее всего, Олег загулял по клубам, и поймать его теперь будет на так-то просто.

Ей почему-то стало зябко. Она подхватила с кресла толстый шерстяной платок с длинной бахромой и, набросив его на плечи, крепко стянула его на груди.

Делать она уже ничего не могла, только тупо бродила по квартире, натыкаясь на предметы. Иногда она подходила к окну и старалась разглядеть идущего сына.

Вот прошла группа подростков, вот девушка вывела собаку на прогулку… А может, вон тот парень, что энергично переходит дорогу? Нет, у Вадика нет такой кепки…

Она всматривалась в прохожих внизу с какой-то болезненной настойчивостью. Хотя с такой высоты она могла лишь угадывать знакомую фигурку.

Ей уже мерещились всякие ужасы, которые могли произойти с ее сыном. Мало ли каким бандитам он мог перейти дорогу. Молодой ведь, глупый…

Господи, только не это!

Но как тогда понимать этот жуткий телефонный звонок? А поведение сына? Да, она могла бы заметить раньше, что с ним происходит что-то не то, но она не захотела ничего замечать, думала, что с ними ничего такого не могло произойти! Как последняя дура, зациклилась на этой мысли, упустив из вида опасные признаки.

Дрожа от внутреннего холода, Светлана Владимировна опустилась в кресло и принялась листать подвернувшийся под руку журнал. В это время телефон издал голосистую трель.

Она вздрогнула и сняла трубку.

— Да!

— Ваш сын еще не дома?

— Нет! Кто это? Кто это, я спрашиваю. У меня стоит определитель номера, — смело соврала она, — и я вас быстро в милицию сдам! Что вам надо от Вадика?

— Он знает, что нам надо, мамаша. А врать нехорошо. Нет у вас никакого определителя. И телефон у вас старенький, дисковый.

— Что… Откуда вы… вы знаете! Я сейчас позвоню, и вас засекут.

— Бог ты мой, как страшно. Я сейчас описаюсь. Только не устраивайте истерик. Все будет в полном порядке, если ваш маленький ублюдок сделает то, что он должен сделать. Только и всего.

Светлана Владимировна уронила на пол жалобно засигналившую трубку и закрыла рот рукой, обводя пустым взглядом квартиру.

Теперь у нее уже не было никаких сомнений в том, что случилось нечто ужасное.

Словно в ответ на ее мольбы она услышала звук открываемой входной двери.

Она быстро вытерла слезы и пошла в прихожую.

Вадик раздевался, казалось, не замечая ее.

— Здравствуй, сынок, — первой заговорила она, стараясь не показывать своего волнения, но это у нее плохо получалось. — Ты сегодня вовремя. Разогреть покушать?

— Нет, спасибо. Я не хочу.

Также не глядя на нее, Вадик закрылся в своей комнате.

Светлана Владимировна робко подошла к двери и подняла руку, чтобы постучать. Через секунду передумала, хотела отойти, но потом все же тихо постучала. Ответа не было. Тогда она вошла.

Хотя в комнате сына было сумеречно, но она видела его лицо, полное какой-то внутренней отрешенности и мрака. Он был ее плотью и кровью, сильным, красивым, умным ребенком, которым она всегда гордилась, которому всегда могла чем-то помочь, что-то подсказать, посоветовать, но теперь ее плоть и кровь терзало нечто такое, против чего она была бессильна. Она уже не могла утешить его сказкой на ночь, проверить лобик и дать таблетку, не могла обрадовать вкусной конфетой или новой игрушкой, и это новое состояние в их отношениях неожиданно испугало ее. Она сама себе казалась беспомощной, жалкой и ненужной.

Он лежал на диване, глядя в потолок, и никак не прореагировал на ее появление.

— Вадик, сынок… тебе звонили, — начала она, подходя к нему.

— Кто?

— Я не знаю. Этот человек просил передать тебе, чтобы ты о чем-то помнил. О каком-то сроке… Сынок, я хочу знать, что происходит.

— Мама, это тебя никак не касается. — Он сказал это без резкости, а с какой-то усталостью и потерянностью, но его слова заставили ее вздрогнуть. Вадик сам отдалял ее от себя. Не желал посвящать в проблему, мучившую его, и тем самым заставлял мучиться ее.

— Вадик, поговори со мной, пожалуйста. Расскажи мне, что случилось, — жалобно попросила она. — Тот человек по телефону говорил какие-то ужасные вещи. Я сама не своя от страха…

— Тебе нечего бояться, — заговорил он уже жестче. — А теперь, прошу тебя, оставь меня одного.

— Ты думаешь, что одному тебе станет легче?

— Я думаю, что я сам решу свои проблемы.

— Вадик, ты раньше никогда со мной так не разговаривал…

— Мама, не трави мне душу! — закричал он. — Я прошу тебя, уйди!

Она поспешно вышла в прихожую и, прислонившись к стене, беззвучно заплакала, как всегда это делала, чтобы сын не услышал.

Да, да… Она сама всегда так поступала — прятала от сына свои проблемки и огорчения. Просыпалась по утрам тихонько, плакала украдкой, всегда старалась казаться веселой, приветливой, беззаботной при сыне. Что посеешь, то и пожнешь… Правильно. Или нет? Разве она сеяла что-то плохое, недостойное? Что вдруг случилось? Почему он так груб с ней? Почему так настойчиво отталкивает от себя?

Возможно, она действительно делала что-то не то. Что-то упустила, приучая сына к вдохновенному романтизму книг и стихов, разыгрывая с ним сценки из пьес Шекспира, погружаясь в пучину чувственных новелл Цвейга, исследуя вместе с ним судьбы нереальных героев и их нереальные чувства, напрочь забыв при этом, что они живут в реальном мире, весьма и весьма отличающемся от благородного бреда мосье Дюма.

Светлана Владимировна в каком-то беспамятстве тихо оделась и вышла из дому.

Она не замечала вечерней суеты большого города, грязных, гудящих на все лады троллейбусов и машин, светофоров, ярких витрин.

Она шла и шла, пока не оказалась у церковной ограды. Церквушка уютно расположилась среди высотных многоэтажек. Двери были широко распахнуты. Светлана Владимировна прислонилась к ограде, чтобы немного перевести сбившееся дыхание. Ее внимание привлекла грязная, плохо одетая женщина неопределенного возраста. Она медленно брела вдоль ограды, держа в руках какой-то огромный пакет, набитый бумагой и пустыми бутылками, и попутно заглядывала в урны для мусора. Женщина прошла мимо, обдав Светлану Владимировну сложными запахами застарелой мочи, но вдруг остановилась рядом с куцей собачонкой, жавшейся к ограде, подальше от слякоти тротуара. Шерсть на боках животного местами облезла, а сама собачка мелко тряслась. Бомжиха склонилась к собачке с умильным выражением на синюшно-коричневом лице и принялась ее гладить, приговаривая с необычайной лаской:

— Ах ты моя маленькая, бедненькая… Хорошая, хорошая, да… Бедняжечка, убить тебя давно пора.

Это проявление «милосердия» позабавило Светлану Владимировну, странно просветлило сердце. Поколебавшись немного, она вошла в церковь.

Светлана Владимировна не могла похвастать тем, что являлась рьяной христианкой. Ходила она в церковь только по большим церковным праздникам, ставила свечи за покойных мать и отца, тихонько просила о чем-то Бога и уходила с чувством исполненного долга. Впрочем, она справедливо полагала, что не является исключением. Большинство прихожан посещали храм с той же нерегулярностью, не желая досаждать Богу настойчивыми молитвами.

Шла вечерняя служба. Светлана Владимировна зажгла свечи и тихонько стала в немногочисленной толпе молящихся. Как никогда, она знала, что просить сегодня у Бога. Однако она боялась просить. Боялась, потому что обычно Бог мало откликался на просьбы, и при данных обстоятельствах она могла потерять даже ту слабую веру в Него, которая у нее была.

С одной стороны, Светлана Владимировна понимала, что это глупо, по-детски глупо обижаться на Создателя, словно на родителей, не выполнивших обещание купить к лету велосипед, нелепо что-то требовать и истово надеяться, что требование будет выполнено. С другой, в ее понимании Он был высшей инстанцией, которой она могла поведать свою боль, свою печаль, свой страх и отчаяние. Даже та призрачная вера, которая жила в ее душе, давала надежду, успокаивала.

Светлана Владимировна попросила дать ей сил и уберечь сына от неизвестной ей опасности, перекрестилась и вышла из церкви, уже не чувствуя себя дрожащей собачонкой, жаждавшей любого милосердия, пусть даже такого жестокого, которое предлагала бомжиха.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Светлана Владимировна услышала, как Вадим собрался рано утром и куда-то ушел. — Она поняла, что сын избегает ее, даже не завтракает, лишь бы лишний раз не встретиться с ней.

Сердце ее сжалось от тайной обиды и боли. Однако то, что она будет предаваться отчаянию, ничем не поможет сыну. Светлана Владимировна должна была выяснить, что происходит с Вадиком. И в этом ей мог помочь Олег. Именно он вовлек Вадика в круг богатых, преуспевающих, беззаботных людей. Именно в этом кругу ее сын мог столкнуться с теми, чье прошлое далеко от хрустальной чистоты. Поэтому именно Олег мог дать ответ на интересующие ее вопросы.

Наспех позавтракав, она захватила деньги, сумку и отправилась для начала на рынок, прекрасно зная, что Тамарка наверняка не позаботилась наполнить холодильник для своего чада.

Спустя два часа она притопала с полной сумкой продуктов к одному из подъездов престижного дома в центре города. Набрав код, вошла в теплый подъезд, на каждом пролете которого висели картины и искусственные цветы. Но уже у двери поняла, что забыла взять ключи от квартиры, поэтому ей пришлось несколько раз позвонить. Дверь долго не открывали, и Светлана Владимировна испугалась, что Олега опять нет дома, как послышался шум открываемого замка. В проеме показался заспанный Олег. Вначале он щурился, а потом, когда разглядел гостью, глаза его расширились.

— О, тетя Света, — заметил он, с некоторым замешательством оглядываясь вглубь квартиры. — Привет!

— Ключи забыла дома… — пожаловалась она. — Ну, так и будешь держать меня на площадке?

Олег обреченно отступил в сторону, подхватив ее сумку. Он был в одних трусах, но, судя по всему, это обстоятельство нисколько его не смущало.

Светлана Владимировна сразу направилась на кухню.

— Поди оденься, обормот, — беззлобно бросила она, усмехнувшись.

Олег скрылся в глубине квартиры, откуда сразу послышался тихий разговор. Юношеский басок Олега перекрывало сонное девичье попискивание.

«Хозяева со двора — козел в огород», — подумала Светлана Владимировна, выгружая из сумки продукты.

Олегу только-только исполнилось восемнадцать, а Тамарка уже хваталась за голову, так как сынок обещал вырасти потенциальным бабником. Несмотря на свой юный возраст, он уже имел все задатки альфонса и казановы «в одном шампуне» — сильное, красивое тело, смазливую мордашку, чудовищной силы обаяние и подспудное, замаскированное лестью презрение к умственным способностям слабой половины человечества.

Олежка, к примеру, без всякого покраснения на щеках мог обратиться даже к немолодой женщине «детка», и та, вопреки всякому здравому смыслу, расцветала, как от изысканного комплимента. Девчонки в школе (как рассказывала Тамарка) драли из-за него друг дружке волосы, а по вечерам в квартире не смолкал телефон.

Сейчас же, когда мама с папой улетели отдыхать, Олежка не считал нужным ограничивать свои молодые порывы.

Светлана Владимировна отметила полный кавардак, царивший на великолепной Тамаркиной кухне, оборудованной по последнему слову домашней техники. Судя по всему, Олег организовал несколько вечеринок подряд, но мыть посуду до приезда матери в его планы не входило. Горы грязных тарелок, тефлоновых сковородок, бокалов, чашек (из любимого Тамаркиного сервиза) покоились на всех свободных пространствах. Огромный белоснежный холодильник был заляпан чем-то красным (кетчуп?), в микроволновке сиротливо притаилась сморщенная пицца, о которую потушили окурок, части кухонного комбайна довершали живописную картину жизнедеятельности восемнадцатилетнего обормота, оставшегося «за старшего».

В прихожей слышалась лихорадочная возня, и вскоре хлопнула входная дверь. Светлана Владимировна только мельком увидела две девичьи фигурки, которые Олег пытался закрыть собой.

«Шила в мешке не утаишь», — снова подумала она, оглядываясь в поисках фартука. Он нашелся на подоконнике, за шторами, тоже местами вымаранными (видимо, кто-то из Олежкиных гостей принял шторы за полотенце).

— Тетя Света, каким ветром вас занесло в наши неспокойные края? — воскликнул Олег, явно взбодрившийся после того, как выпроводил своих подружек. — Я так мыслю, что это маман попросила вас стать моим персональным цербером?

— Ну и паршивец же ты, — покачала головой Светлана Владимировна. — Иди лучше оденься. А то ходишь, как туземец.

— Вас смущает нагое мужское тело? Какой пассаж! Вы же вроде замужем уже были…

— Ха, нашел чем смутить: цыплячьей грудью! Уйди с глаз моих долой, пока я добрая! — притворно разозлилась она и хлопнула его по бритому затылку.

Он тут же скрылся.

— Открой везде форточки! — приказала она, давно уже привыкнув не церемониться с Тамаркиным сыном.

Потом Светлана Владимировна привычно взялась за уборку. Обнаружив отсутствие даже хлеба, соли и сахара, она немедленно рекрутировала в ближайший гастроном юного казанову. Тот же, подспудно чувствуя неловкость из-за того, что Светлана Владимировна «застукала» его в столь неподходящий момент, подчинился почти безропотно.

Перемыв посуду и все, что можно было перемыть, она принялась за остальные комнаты.

Видела бы Тамарка, что творилось в ее шикарной квартире!

Все пять комнат выглядели так, будто тут недавно располагался военно-полевой бордель, спешно эвакуированный куда-то. Везде валялись пакетики из-под презервативов, окурки, обертки от конфет, сигаретные пачки, куски пиццы, баночки из-под разных кока-кол, бутылки шампанского. Целое поле битвы представляла собой спальня супругов Климовых, и особенно огромная постель, в которой юный последователь Камасутры предавался бог знает каким утехам (каким именно, Светлана Владимировна даже думать не хотела).

«Далеко парень пойдет», — вздохнула она и споро привела квартиру в божеский вид, попутно взяв из потайной шкатулки 200 долларов, которые ей оставляла Тамарка. Света вначале всегда опускала в шкатулку сдачу, остававшуюся после всех расходов на пропитание детей Тамарки, которых она частенько оставляла одних, но подруга резко заявила, что и слышать не хочет ни о какой сдаче. «Я знаю, как эти двое паршивцев гадят, так что считай, что это твой дополнительный заработок».

После уборки она приготовила обед.

Олега не было довольно долго, и когда он вернулся наконец с хлебом и солью, его встретили аппетитные запахи из кухни.

— Теть Свет, вас сам Бог послал! Дайте посмотрю, нет ли у вас крылышек? — сказал Олег, делая попытку повернуть ее к себе спиной.

— Ну тебя! — отмахнулась она, шутливо занеся над его головой толкач для картофеля. Он так потешно скривился и сжался, будто ожидая удара, что она невольно улыбнулась.

— Ну лоботряс же! Вот лоботряс! Бить тебя некому.

На Олега решительно невозможно было сердиться. И хотя за услуги, ему оказанные, он никогда не говорил «спасибо», принимая их как само собой разумеющееся, окружающие особенно долго и не возмущались. Под действием обаяния Олежки таяли даже самые ожесточенные сердца и рты расплывались в неудержимой улыбке.

К примеру, насколько Света знала, дочери доставалось за беспорядок от Тамарки больше, чем Олегу.

Вот и сейчас Света чувствовала, как сердце наполняет легкость, а тяжелые, тревожные мысли отступают куда-то далеко-далеко. Ведь если бы с Вадиком случилось что-то плохое, Олег бы знал об этом и просто не мог бы вести себя так, как всегда.

Она позвала его обедать. Тот, давно уже исходивший слюной, примчался незамедлительно. Она налила ему только что сваренных щей (Тамарка обычно не очень утруждала себя готовкой, предпочитая кормить семейство рекламными супами от «Галины Бланки»), положила большую гору картошки с жареной курицей, подвинула хлеб и салат.

— Круто! — восхитился Олег, втягивая носом аромат щей. — Мать уже достала своими бульонными кубиками.

В устах Олега для ее стряпни это выглядело как комплимент.

Светлана Владимировна села напротив него за стол и с улыбкой принялась наблюдать за его здоровым аппетитом. Она решила повременить с вопросами, которые ее больше всего волновали, и подойти к ним издалека.

— Когда мать-то приезжает?

— Недельки… через две, не раньше, — он сглотнул и три раза ударил костяшками пальцев по столешнице.

— Ох, и ввалит же она тебе, когда застукает.

— Тамарка? — переспросил он в свойственной ему бесцеремонной манере называть всех за глаза, даже мать, по имени. — He-а, она во мне, ясном соколе, души не чает.

— Ох, господи, откуда такая непробиваемая, чудовищная самоуверенность? — ткнула она его пальцем в лоб. — Отец твой, вроде, нормальный мужик, без этих твоих выкрутасов.

— Я — не отец. Он типичный подкаблучник, получающий от давления этого каблука всяческое удовлетворение. Жуткий парниша.

— Еще добавить? — обреченно вздохнув, спросила она.

— Теть Свет, я вам что — лошадь? — возмутился он.

— Нет, не лошадь, — спокойно согласилась она. — Жеребец — будет правильнее.

Олег чуть не подавился.

— Мадам, вы меня смущаете.

— Как же, тебя смутишь. Смотри, принесет какая к порогу ребетеночка, скажет: принимай, папашка, пополнение.

— Несчастная женщина! — продекламировал он. — Что вы понимаете в юношеской гиперсексуальности? А может, было бы лучше запираться в ванной и делать это ручкой?

— Тьфу на тебя! — возмутилась Светлана Владимировна.

— Отсталый вы человек, тетя Света, — трагически вздохнул Олег. — Воспитанный на лозунге: «В СССР секса нет!» Да, кстати, надеюсь, вы не собираетесь представить Тамарке подробный доклад о моем отвратительном поведении?

— Ага, надейся, надейся, — кивнула она многозначительно. — Надежды юношей питают.

— Теть Свет, мы же друзья, в конце концов. Свои в доску люди!

— Что ж, ладно, — согласилась Светлана Владимировна. — Только ты мне должен ответить на несколько вопросов.

— Вау! Мне прямо страшно стало.

Больше не обращая внимания на его игривое настроение, она спросила:

— Скажи мне, Олег, что происходит с Вадимом?

На какое-то мгновение Света уловила в его глазах озадаченность и настороженность, но потом он улыбнулся, как всегда.

— А что происходит с Вадимом? Ничего с ним не происходит.

— Не лги мне, Олежка. Я могу с тобой пошутить, поболтать о разных глупостях, но это не значит, что я глупая и недалекая дура, которую можно водить за нос. Что происходит? Вы же ходите везде вместе. По вашим этим клубам, барам, кабакам, что у вас там еще… Вадик изменился. Я не знаю, что с ним такое. Ему звонят какие-то люди и что-то требуют. И мне кажется, ты об этом что-то знаешь.

— Тетя Света, я ничего не знаю, — неожиданно раздраженно ответил он и встал из-за стола. — Спросите у него сами. Но одно хочу сказать, что он набитый дурак. Вы уж, тетя Света, извините за прямоту. Если он впутался в дерьмо, то пусть сам и выпутывается, так как я его туда пинками не толкал.

— Во что он впутался? — похолодела она, прижав руки к груди.

— Так, кажется, я пообедал и теперь очень спешу…

— Олег, подожди, Олег! — она удержала его за рукав. — Послушай, я все равно узнаю: от тебя, от Вадика или еще от кого. Но будет лучше, если ты мне скажешь сейчас… Я же с тебя не слезу! А если узнаю, что ты виноват…

— Ни в чем я не виноват! — воскликнул Олег. — Просто Вадик должен большие деньги большим людям. И в этом виноват только он сам! Понятно?

Через несколько минут он выбежал из квартиры.

* * *

«Большие деньги большим людям… большие деньги большим людям… большие деньги большим людям…», — всю дорогу до дома стучало в ее голове, и она никак не могла понять смысл этих слов. Просто отказывалась понимать! Какие «большие деньги» и какие «большие люди»? Что за кошмарная обезличенность, из которой совершенно ничего нельзя понять? Сколько же можно было задолжать, чтобы какие-то типы звонили по нескольку раз на дню? 50 долларов? 100? Или (Господи, помилуй!) 1000? Но когда же Вадик мог взять ТАКИЕ деньги и на что потратить?

Света терялась в догадках и решила во что бы то ни стало добиться ответа от сына. В словах Олега — «большие деньги большим людям» — заключался угрожающий смысл, какая-то смертельная неотвратимость. Это пугало и одновременно настраивало ее на решительный лад.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Вадим долго бродил по городу. Он пытался развеяться, но это был самообман, глупая и неосуществимая попытка уйти от реальности. Более того, он почувствовал раздражение из-за толкотни и смрада машин. Его воротило от ярких витрин безумно дорогих магазинов, которые, словно издеваясь, выставляли напоказ безденежной черни изящные вещи.

Деньги… Вечная проблема. Вечная головная боль. Сколько он себя помнил, столько и слышал: «Нет денег, сынок». Это было словно позорное, несмываемое клеймо. Мать всю жизнь работала, чтобы хоть как-то прожить. И в то же время он видел, с какой легкостью некоторым достаются эти «фантики». Казалось, они просто липнут к их рукам.

Вращаясь с Олегом в компании знакомых и друзей, он видел этих богатых, довольных жизнью молодых людей, которые могли позволить себе зайти от нечего делать в кафе, купить пиццу и, брезгливо поморщившись, отодвинуть ее в сторону, удовольствовавшись веселым необременительным разговором. Он тоже покупал и тоже отодвигал в сторону, но если бы не друзья, обязательно бы сожрал эту пиццу только потому, что за нее была заплачена сумма, которую хватило бы на килограмм колбасы.

А эти вечные разговоры по сотовым телефонам. Они разрывали ему уши! А одежда! Они могли позволить себе посетить шикарный «Эгоист», «Саж» или «Ливайс» и просто купить понравившуюся вещь. Он же вынужден был часами ходить по рынку, прицениваться, торговаться, подсчитывать и, скрепя сердце, купить что-нибудь, чтобы хоть немного быть похожим на них — счастливых деток, никогда не считавших сдачу, никогда не ломавших голову над тем, где подешевле купить пачку крупы или сосиски. «Макдоналдс» был для них обычной забегаловкой, где, прервав вояж по вечернему городу, можно перекусить и поболтать.

Вадим бывал в домах с мраморными каминами и хрустальными люстрами, коим позавидовал бы Оперный театр, катался за компанию в машинах, стоивших целые состояния.

Это было безумие. Роскошное, хохотавшее ему в лицо безумие богатства. Оно издевалось над ним. Оно манило его. Оно демонстрировало ему свои прелести, свой блеск, свою силу, свои возможности. Вадиму хотелось заболеть этим безумием, но, как на зло, голова его оставалась холодной. Вирус богатства никак не хотел поразить его. И он не мог понять почему. Ведь он был не хуже всех этих успешных, блестящих, с иголочки одетых молодых людей. Возможно, даже в чем-то лучше их…

Все началось с казино.

Однажды вся компания во главе с Олегом ввалилась в «Палас». Кто-то сел играть, кто-то остался смотреть. Вадим тоже сел за стол… и совершенно неожиданно для себя выиграл крупную (по его меркам) сумму. «Новичкам везет», — похлопал его по плечу Олег.

В тот вечер он был единственный из их компании, кто выиграл у казино. Они его поздравляли, но как-то вяло. Возможно потому, что для них сумма не казалась такой уж большой, а возможно потому, что они не любили проигрывать. А еще вероятнее, что это было лишнее подтверждение тому, что их единственная удача — это родители. Сами они, эти золотые мальчики и девочки, палец о палец не ударили, чтобы заработать хоть один рубль. Праздные черви, пожиравшие то, что заработали другие, паразиты, присосавшиеся к своим старикам и возомнившие себя богами. Но настоящая удача была им не по зубам. Нет!

Вадик решил обновить и пополнить свои знания в карточных играх. Дома, в перерывах между лекциями (а то и вовсе вместе лекций), он тренировался в игре. Играл с теми, кто знал толк в игре, слушал, запоминал психологические приемы.

Именно тогда в их компании появился Костя, верткий, маленький, юморной живчик, у которого деньги просто не переводились.

— Кто он? — спросил однажды Вадик у Олега.

— А хрен его знает. Наверное, чей-то знакомый. Но пацан клевый. Всегда при «бабках».

— Криминал?

— Насколько я знаю, нет, — покачал головой Олег. — Еще я знаю, что в карты с ним лучше не играть. Обдерет как липку.

Решив попробовать свои силы, он сошелся с Костиком… и выиграл.

— Мужик, я пас, — с кислой миной откинулся на спинку стула Костик, проиграв Вадику тысячу баксов. — С тобой играть — домой без «тачки» и штанов вернусь. Слушай, где ты так натаскался?

— Профессиональный секрет, — усмехнулся Вадик, пряча в карман сумму, которую мать и за год не получала.

— Ну тогда поехали в кабак. На душе у меня херово, дальше некуда.

Вадик милостиво согласился на кабак. Они здорово там набрались, успев побрататься навечно. Тогда Костик и предложил ему поучаствовать в игре, где на кону гуляли умопомрачительные суммы. Конечно, Вадим не был до конца уверен в своих силах… но «новичкам везет». Он уже уверовал в свою удачу, так как до этого с легкостью выигрывал у золотых мальчиков себе на «карманные расходы». Он крушил этих богатеньких сукиных детей так, что им только оставалось доставать свои шикарные кошелечки и платить.

— Ты их сделаешь, — пьяно лепеча, обнимал его новый знакомый. — Говорю тебе, ты их поимеешь, как… как я вон ту проститутку за стойкой. Ты их поимеешь во все щели, брат, точно тебе говорю, как просф… профес… профессионал… Ведь что такое удача, я тебя спрашиваю? Это — удача! Ее надо крепко держать за эти… как их… за яйца! И ты ее держишь, братан! Короче, держи ее крепче.

— Откуда у нее яйца? — недоумевал Вадик. — Она что — голубой?

— Транс… трансвестит! — хохотал Костик.

Предложение Костика было для него неожиданным, но это был шанс одним махом обеспечить себя на всю жизнь. Он же не дурак вечно испытывать судьбу на прочность. Всего один крупный выигрыш мог все изменить в его жизни. Всего один…

Игра проходила на частной квартире где-то на окраине города. Вадик добрался туда на такси и щедро расплатился с шофером.

Сказав в микрофон домофона свое имя и условленную фразу, Вадик еще минуту ждал, пока откроется автоматический замок. Наконец он поднялся на третий этаж, и в квартиру его впустил Костик.

— Игра на разогреве, — полушепотом сообщил он Вадику. — Они играют уже сутки. Устали. Внимания почти никакого. Лохи. Директора фирм, банкиры, чиновники. Они набиты деньгами, как дерьмом. Я сдаю их тебе, а ты платишь мне десять процентов от выигрыша. Идет?

Вадим не возражал. Он был спокоен и собран. Только где-то в глубине души дрожала тонкая опасливая струнка, которую он всеми силами старался заглушить. Он чувствовал себя значительным и таинственным.

Квартира была погружена в темноту, кроме самой большой комнаты, окутанной клубами сигаретного дыма. За столом сидело пятеро игроков. Самому старшему, с которым Вадим сразу встретился взглядом, было под шестьдесят. И именно он цепко захватил его взглядом, словно оценивая, после чего кивнул.

— Кажется, свежая кровь прибыла, — сказал пожилой. — Нам свежая кровь не помешает.

Все согласно кивнули.

— Как тебя зовут, парень? — спросил человек, сидевший справа от пожилого.

— Вадим.

— Вадим… И у тебя есть «бабки», Вадим?

— Есть, — кивнул он, ощущая, как в кармане жгут три тысячи баксов.

— Покажи.

Вадим бросил пронзительный взгляд на Костика…

«Пацан, слушай сюда, — вспомнились слова одного заядлого картежника, — если за столом тебя попросили показать деньги, разворачивайся и уходи. Тебя принимают за лоха, которого можно обуть».

Вадим молча повернулся к выходу.

— Молодой человек! — услышал он голос пожилого. — Вы, я вижу, не тот, за кого вас принял мой неразумный коллега. Проходите, пожалуйста, и мы начнем. Время есть, почему бы и не поиграть с хорошим человеком.

Вадим вернулся, хотя не понимал зачем. Он должен был уйти, потому что тень сомнения уже бросила свое спасительное семя в его душу. Но нечто другое заглушило это семя. Вадим уже не принадлежал себе. Он видел зеленые купюры, видел эти самодовольные лица, которым хотелось показать, кто держит удачу за яйца, и понял, что вирус богатства уже дожидается его, стоило только вдохнуть поглубже…

Ставки росли. Через час Вадим удвоил свою сумму. Еще через два часа на его счету было пятнадцать тысяч. Потом сумма снова удвоилась.

Игроки приуныли. Потянулись за сигаретами.

Через три часа Вадим обладал пятьюдесятью пятью тысячами долларов. Потом проиграл десять, снова выиграл. Проиграл пять. И опять удвоил сумму.

Цифра «93» с тремя нулями на конце бухала в его сознании, словно пневматический молот.

Дальше возникла цифра «115».

Всего сутки назад он вообще не мог поверить, что существуют такие деньги.

Проигрыши незаметно оттяпывали от этой соблазнительной суммы кусок за куском. Выигрышей становилось все меньше, и случались они все реже. Но Вадим не замечал этого. Какое-то чудовище в его мозгу, истекавшее алчной, ядовитой слюной, хлестало его сознание, словно нетерпеливый наездник взмыленную лошадь…

Еще через час все было кончено.

Он ошеломленно смотрел на своих партнеров, на лицах которых снова играло самодовольство.

Яйца удачи выскользнули у него из рук в самый неподходящий момент.

— Вы играете, Вадим? — спросил пожилой с отеческой интонацией в голосе.

— У меня… я… не взял с собой больше, — сорвалось у него с языка.

— В чем проблема? — пожал плечами пожилой, которого игроки называли Петром Палычем. — Мы все здесь деловые люди, привыкшие верить друг другу на слово. Ужасно удобно, когда попадаешь в такую ситуацию. Вы в нашем кругу, Вадим, поэтому…

Как по волшебству, перед Вадимом легли три пачки стодолларовых купюр.

— Играю! — заставило его произнести чудовище, продолжавшее бесноваться в мозгу.

Целый час Вадим был на белом коне, гарцевавшем под триумфальной аркой, на которой светилась цифра «50». Но на исходе второго часа конь издох, огни на арке померкли, а сама арка с грохотом и пылью развалилась.

— Вадим, полагаю, вы меня поймете, если я попрошу вернуть мне мои тридцать тысяч, — после продолжительной паузы проговорил Петр Павлович. — С моей стороны было бы глупо и дальше субсидировать вас, не убедившись в… твердости вашего финансового положения. Вы со мной согласны?

Самодовольные рожи смотрели на него так, словно видели насквозь.

Вадим встал, чуть пошатнулся.

— Я… я не могу отдать прямо сейчас.

— Понимаю. Тридцать тысяч — солидная сумма. Весьма солидная. Но вы, конечно, понимаете, что в карточной игре есть свои правила и свой кодекс. Поэтому я не требую немедленной выплаты. Я готов ждать ровно неделю, по истечении которой надеюсь получить сумму, которую я вам так любезно одолжил. С процентами, разумеется.

— С процентами? — прохрипел Вадим.

— Да. Конечно, я не банк, у меня не так много клиентуры, поэтому два процента в день, думаю, будет по-божески. Я сбросил вам один процент, и то исключительно из-за того, что имел удовольствие общаться с таким замечательным игроком.

В устах Петра Павловича это не прозвучало издевательски. Он был по-прежнему отечески вежлив. Пожалуй, этим Вадим мог бы удовлетвориться, если бы не страшная сумма, висевшая теперь над ним.

Он не помнил, как вышел из квартиры, как спустился на улицу. В его глазах стоял туман, несмотря на то, что давно уже был день.

Первое, о чем Вадим подумал, был побег. Но потом он понял, что бежать куда-то бессмысленно. Такие люди могли достать хоть со дна морского, четвертовать и снова отправить на дно уже в аккуратных пластиковых пакетах.

Где-то в глубине сознания самая разумная его часть вопила: «Тебя надули! Тебя обобрали, как малолетнего сосунка, как деревенского лоха, заехавшего в город продать домашнего кабана!»

Он уничижительно клял себя, что попался на такую уловку. Но поделать было уже ничего нельзя. Стальной обруч чудовищного карточного долга сдавил шею.

Сутки Вадим успокаивал себя, говорил, что не все так страшно. Возможно, его просто пожалеют, если узнают, кто он на самом деле и что у него нет за душой ни гроша…

«Идиот! — тут же выскальзывала из своего укрытия «взыскательная совесть», — неужели ты думаешь, что эти люди сели бы с тобой играть, не зная, кто ты есть?»

Ровно через сутки, когда матери не было дома, ему позвонили. Говорил незнакомый мужчина. Он деловито поинтересовался, не забыл ли Вадим о долге, и участливо посоветовал отдать деньги раньше срока, «чтобы проценты не набежали». Вадим бросил трубку, чуть не взвыв от ужаса.

После этого звонка он помчался к Олегу и рассказал ему все, а потом попросил помочь.

— Помочь?! — завопил Олег и чуть не врезался на своем «форде» в «ауди», кативший впереди. — Ты, в натуре, в своем уме, чувак? У тебя мозги есть? Да меня маман самого на голодном пайке держит! Откуда я тебе рожу эти тридцать тысяч? Я в этом месяце вообще только пару раз в «Реактор» сходил, и то маман всю плешь проела: «Не получишь и рубля сраного, пока за учебу не возьмешься!». Ну ты даешь, чувачок! Так вляпаться! Кто тебя туда тащил? Я же тебя предупреждал насчет этого Костика, а он тебя им скормил, как наживку акулам!

— Я его найду, — зло проговорил Вадим.

— Где? Где ты его найдешь? Может, съездишь на Кипр поищешь? Да и если найдешь, что ты ему сделаешь? Банально, как быдло, набьешь ему морду? Ну и что с того? Тебе же хуже будет. Знаешь, какие за ним люди стоят? Ну ты дурак! Какой же ты дурак. Тебе бы, блин, сидеть в своей квартирке и прилежно учиться, преферансист хренов…

Вадиму с трудом удалось сдержать первый порыв двинуть дружку хорошенько. Но он только попросил остановить машину и вышел, с силой хлопнув дверцей.

— Кретин! — завопил из окна Олег. — Как был всю жизнь совковым лохом, так им и остался!

Вадим грязно выругался ему вслед. Но от этого легче не стало.

Вот и сейчас, как и несколько дней подряд, Вадим шел после лекций по городу, не зная, что делать, Срок приближался. Эти ублюдки звонили даже матери и напугали ее. Тридцать тысяч долларов следовало принести через три дня в кафе «Блюз», однако у Вадима было в «загашнике» всего сто с небольшим, и как увеличить эту сумму в триста раз у него не было ни малейшего понятия.

Он бродил по городу, то погружаясь в пучину отчаяния, то пылая какой-то мистической надеждой, что все обойдется.

Уже темнело. В какой-то момент Вадим вспомнил о Юле и решил ей позвонить. Она ему нравилась. Очень нравилась. Юля обладала задором, чувством юмора, была совсем не капризна и не требовательна, как многие девушки ее круга. Но однажды она показалась ему слишком дорогой и сложной в обращении куклой, которая ему не по карману. Хотя она всегда предпочитала сама за себя платить, тонко избавив его от необходимости краснеть, пояснив, что научилась быть самостоятельной в Америке, где она несколько лет училась. Впрочем, ее самостоятельности еще способствовал папаша, в фирме которого она работала.

Зайдя в новенькую телефонную кабинку, с которой уже кто-то успел украсть двери, Вадим набрал домашний номер Юли. Там ему сказали, что Юля еще на работе, и посоветовали позвонить на ее сотовый.

Вадим так и поступил.

— Вадик, привет! — в ее голосе звучала неподдельная радость. — Подожди секунду, я сейчас…

Минуту она разговаривала с кем-то, потом снова обратилась к нему:

— Извини, Вадик, сегодня у меня просто завал. Папа уехал и все свалил на меня. Ну, расскажи, вреднющий, почему не звонил, не показывался?

— Юля, я хочу тебя увидеть, — как можно проникновеннее сказал он.

— Неужели? А что такое? Зачем Юля понадобилась такому занятому человеку? А?

— Юля, мне надо тебя увидеть, — настойчиво повторил он, не в силах поддержать ее игривое настроение.

— Ты где?

— В центре.

— Кафе «Мороженое» знаешь?

— Конечно.

— Твоя Юля будет там через пятнадцать минут. Она летит со скоростью света, позабыв о гордости, чести и так далее. К моему несчастью, я девушка отходчивая.

Вадим повесил трубку и медленно побрел к видневшемуся невдалеке кафе.

Он не знал, о чем будет с ней говорить. Он вообще не мог понять, почему решил с ней встретиться. Говорить с Юлей о серьезных вещах можно было только в офисе и то с большим трудом, так как она обрушивала на вас водопады своего очарования, милой болтовни, в которую ненавязчиво, словно играючи, вплетала крупицы деловых вопросов. В остальное время это существо напоминало хрупкую трепыхающуюся бабочку, удержать которую просто невозможно.

Зачем же он ей позвонил? Просто увидеть милое знакомое лицо, которое так обожал целовать? Эти глаза, вечно распахнутые, словно она каждую секунду удивлялась этому миру, эти полные губы, рождавшие милые глупости… Да, возможно. Не о тридцати же тысячах с ней говорить!

А почему нет?

Вадим зашел в кафе, сел за свободный столик и заказал два кофе с двумя чудовищно дорогими пирожными.

В низком уютном зале стоял тихий гул голосов, звучала музыка. Жизнь была бы прекрасна, если бы…

«Если бы ты не был таким дураком!» — громыхнуло в его голове.

Он облокотился о столик и прикрыл лицо руками.

Да, как просто — видеть ошибки, когда они уже совершены. И какая мука — знать, что все могло бы быть иначе.

Что же делать? И что с ним будет, если он не достанет эти деньги? Убьют?

В последнее просто не верилось. Раньше это слово относилось к другим. К тем, кто находился по ту сторону экранов телевизоров. Оно являлось частью многоканального и многосерийного шоу под названием «Я УБЬЮ ТЕБЯ, ЛОДОЧНИК, — СМЕРТЬ ПОД СОЛНЦЕМ — ЖЕРТВЫ В ЧЕЧНЕ — КРУТОЙ УОКЕР — СЕКРЕТНЫЕ МАТЕРИАЛЫ — МАЙК ХАММЕР — ЧУЖОЙ — ОТ ЗАКАТА ДО РАССВЕТА» и так далее. Все это было там, далеко и нереально. Убивали других. Бизнесменов, банкиров, политиков, уголовников. Но как в этот разряд мог попасть он? Что за глупость!

— Привет, мой зайчик! — раздалось у него над самым ухом.

Это была Юля, светлая, беззаботная, пахнущая кофе и дорогой косметикой, будто жительница другого мира. Нездешнего. Как за маленькой дверцей в сказке про Алису.

— Извини, я немного опоздала. Ужасно трудно было вырваться. Но теперь я свободна и готова слушать тебя, хоть до второго пришествия. Хотя это не в моем стиле, — засмеялась она. — Обычно слушают меня. Вот такая я эгоистка. О, ты заказал мои любимые пирожные!

«Да, я их заказал, — подумал он с издевательской иронией. — И скоро их уничтожат».

— Какой же ты душка!

Она сняла шубку, повесила ее на спинку стула и со здоровым аппетитом откусила сразу половину пирожного. После чего изящно надула губки и стерла платочком крем. Некоторое время Юля с упоением жевала, потом спросила:

— Ну, касатик мой, что случилось?

— Ничего, — пожал он плечами.

— О господи, что за жуткая манера бесстыдно лгать женщине прямо в глаза в наивной надежде, что она настолько глупа, что не распознает ложь!

— Ты хоть поняла, что сейчас сказала? — невольно усмехнулся Вадик.

— Да, да, дурочку из меня делаешь, — покачала она головой. — Очень красиво с твоей стороны.

— Извини.

— Не извиню. Давай колись. Ты Юлечке не звонил целых несколько недель. Юлечка уже думала, что она свободна, как осенний листок. Юлечка начала приходить в себя после коварного Вадика, и тут является Вадик с видом, какой бывает у Гамлета, встретившего призрак своего отца.

— Юля, у меня проблемы, — проговорил он глухо.

— Я это так и поняла, — кивнула она удовлетворенно и откусила еще кусочек пирожного. — Конечно, я могла бы подумать, что если бы у тебя не было проблем, то не позвонил бы Юле, но я не хочу так думать. Да, не хочу. Вот такая я ветреная особа.

Он взял ее нежную, холеную руку в свою и прижал к щеке.

— Юля, я не знаю, как так получилось… Это какая-то жуть. Дело в том, что я… Я оказался должен кучу денег.

— Кучу денег. Звучит довольно двусмысленно. И сколько же ты должен?

— Тридцать тысяч.

Юля взорвалась хохотом, потом закрыла ротик рукой и продолжала хохотать уже тише.

— Да, это действительно куча, — произнесла она, отсмеявшись. — Вадик, какой же ты смешной! Мне кажется, что я тебя еще больше обожаю. Тридцать тысяч…

Юля открыла сумочку.

— Долларов, Юля, долларов.

Она застыла с раскрытой сумочкой в руках и обратила на него взор донельзя распахнутых зеленых глаз.

Вадим утвердительно кивнул головой.

— Ты меня разыгрываешь, да? — спросила она.

— Я должен принести деньги через три дня.

— Нет, ты шутишь! Тридцать тысяч долларов? Господи, когда же ты успел их одолжить?

— Я их проиграл. Так получилось… понимаешь? Я играл в карты, думал, что выиграю. Мне не хотелось быть нищим… Вечно нищим. Я не хочу, чтобы за меня все время платили.

Она в прострации смотрела в окно.

— Юля! — позвал он.

— А? Что? Вадик, ты сумасшедший. Зачем? Боже мой, мне было совершенно все равно, сколько денег у тебя в кармане…

— Зато мне не все равно! — воскликнул он.

Она с недоумением взглянула на него, потом тихо спросила:

— И что теперь будет?

— Я не знаю. Просто не знаю. У меня ничего нет…

— Да, да, конечно… — проговорила она, подхватила полушубок, сумочку и в какой-то рассеянности встала из-за столика.

Он расплатился и вышел вслед за ней на улицу.

— Юля!

— Вадик, у меня нет таких денег, — сказала она, открывая свой темно-вишневый «пежо», и на мгновение задумалась. — Быть может, у папы…

Неожиданно волна злости накатила на него. Никогда он не чувствовал себя так униженно и так мерзко. Он стоит тут и почти выклянчивает деньги у этой разряженной куклы.

— Ничего мне от тебя не надо, понятно! Садись в свою сраную машину и катись к папочке! Все вы, блин, одинаковые! Катись, я сказал! — рявкнул он ей в лицо.

Несколько байкеров, стоявших у своих мотоциклов, обернулись.

— Чего вы зырите? Ну, чего? Крутые, да? — выкрикнул он в их сторону.

Те угрожающе приосанились.

— Вадик, не надо… Зачем ты так? — слабо позвала Юля.

— Пошли вы все в задницу!

— Чувачок, ты что, нарываешься? — к нему подошел один из байкеров. — Нехорошо…

Одним коротким ударом он заставил Вадика согнуться, а вторым опрокинул на грязный асфальт.

— Забери его, сестрица, а то этому бузотеру будет очень-очень плохо, — обратился он к испуганной Юле.

Та немедленно подбежала к Вадику, помогла ему подняться и проводила к своей машине.

— Господи боже, они же могли тебя убить! — воскликнула она, выехав на дорогу.

— Какая разница, сейчас или потом, — пожал он плечами, разглядывая в зеркальце разбитую губу.

— Возьми… скорей возьми в бардачке салфетки… Да не эти! Это мои прокладки. Да, вот эти…

— Боишься, что забрызгаю кровью твою шикарную машину?

— Не говори ерунды. Тебе надо остановить кровь.

— Зачем ты меня сюда посадила? Я же плебей. Я нищий, а не принц. Хуже того, я покойник. Или тебя потянуло на некрофилию? Не помню, в какой книге прочитал про одну стерву в древности, которая трахалась со смертниками. Наверное, они ее возбуждали.

— Этой стервой была Клеопатра. А ты — сукин сын.

— А кто я еще? Кто?! — выкрикнул он, брызнув на нее кровью.

— Прекрати, я веду машину! — резко сказала она, в один миг превращаясь из хохотушки в решительную и уверенную в себе женщину, которая знает свою силу и знает, как ею пользоваться. — Ты придурок! Господи, я не думала, что ты можешь быть таким…

— Каким?

— Глупым и… отвратительным.

— Напротив, ты знала это с самого начала. И тебе нужен был такой, как я, чтобы чувствовать себя «самостоятельной». Таким, как ты, надо превосходство. Такие, как ты, не выходят замуж. Они женят на себе. Или просто используют.

— Ну что ты несешь? Я тебя использовала? Каким образом?

— Таким, — усмехнулся он. — Надеюсь, ты осталась довольна той штукой, что у меня между ног?

Она резко свернула на обочину.

— Пошел вон.

— Может быть, хочешь еще? — продолжал издеваться он. — Пользуйся, пока можно. Через три дня…

— Пошел вон, я сказала!

Он неожиданно привлек ее к себе и крепко поцеловал. Потом вышел из салона и зашагал вдоль трассы.

Юля яростно вытерла губы салфеткой. Потом уткнулась в рулевое колесо и горько, навзрыд заплакала, размазывая хваленую стойкую косметику.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Светлана Владимировна не могла уснуть. Она включила во всей квартире свет и просидела у телевизора, совершенно не видя, что происходило на экране, до глубокого вечера. Потом выключила телевизор и взялась за какую-то книгу, не вникая в ее смысл.

Иногда ей казалось, что сын вот-вот придет, и тогда она бросалась на кухню, разогревала ужин, накрывала на стол, припоминая, не забыла ли чего. Потом садилась на табурет и ждала, не замечая скатывавшихся по щекам слез.

Время шло, чайник закипал и выпускал из носика тугой белый пар. Опомнившись, она выключала его, подходила к окну и долго вглядывалась в темноту.

Светлана Владимировна старалась не думать о плохом. Очень старалась. Но слова Олега тяжелыми булыжниками лежали у нее на душе. И эта ноша была так тяжела, что, казалось, еще немного — и придавит ее окончательно, лишит дыхания и чувств…

Наконец, когда все звуки в доме замерли, а гул машин далеко внизу стал редким и почти неслышным, входная дверь открылась, и в квартиру тихо вошел Вадим.

— Вадик! — позвала она из своей комнаты, спешно поднимаясь с дивана. — Ты хочешь кушать? Я только что разогревала ужин…

— Нет, мам, не хочу.

— Сынок, подожди! Боже мой, у тебя же губа разбита! Ты с кем-то подрался? Это те люди, которые звонят?

— Нет, я просто не заметил фонарный столб.

— Вадим, оставь эту неуместную иронию. Я хочу с тобой поговорить.

— Мама, давай потом. Я хочу спать.

— И все-таки мы должны поговорить. Что с тобой происходит? Только не надо говорить, что ничего особенного. Я же вижу: ты сам не свой в последние дни. И ты ничего не говоришь мне. Так нельзя, сынок. Сегодня тебе звонили несколько раз. Тот же мужчина… Я думала, сойду с ума, пытаясь догадаться, что ему от тебя было надо.

— Мама, это мои проблемы, — ответил Вадим жестко, — и я их решу сам. Поняла?

Он сделал попытку пройти в свою комнату, но Светлана Владимировна преградила ему дорогу.

— Я была у Олега. Он сказал мне, что ты должен деньги…

— Вот трепло! — зло процедил Вадим.

— Сынок, ничего страшного. Я могу занять, и мы отдадим этим людям их деньги.

— Ничего страшного?! — завопил он, схватившись за волосы и, словно зверь в клетке, бегая по маленькой прихожей. — Ты можешь занять? Сколько? 10, 20 долларов?

— Вадик… — ошеломленно прошептала она.

— Ну что Вадик?! Что?! Я должен 30 тысяч, мама! Долларов! Долларов! Ты понимаешь это?

— Господи…

Ее поразила не столько сумма, сколько поведение сына. Она раньше никогда его таким не видела. В какой-то момент ей показалось, что перед ней снова ее муж: те же сверкающие злобным бешенством глаза, те же бледные губы, брызгающие слюной, та же порывистость движений. Именно сейчас он удивительно походил на своего отца. Это испугало ее. Но тут Вадим сжался в уголке, обхватил голову руками и заплакал. Он снова стал маленьким беспомощным мальчиком, который нуждался в ней, в ее заботе и ласке.

Светлана Владимировна опустилась на колени рядом с ним и прижала его к себе, поглаживая по волосам.

— Ничего, ничего, сынок, мы что-нибудь придумаем. Обязательно что-нибудь придумаем. Не волнуйся, мой хороший. Мы пойдем в милицию и все им расскажем…

— Какая милиция?! — вновь закричал он, вырвавшись из ее объятий. — Какая может быть милиция? Ты что, совсем ненормальная? Они прибьют меня сразу, как только я выйду из ментовки!

— Вадим, не смей на меня кричать! — надрывно, со слезами в голосе воскликнула Светлана Владимировна. — Господи, да что же это такое… Я же хочу как лучше!

Он молча скрылся в своей комнате, с силой захлопнув дверь.

— Не смей ходить в милицию! Слышишь?! Не смей!

Она тяжело прислонилась к стене и дала волю слезам. Никогда за последние годы ей не было так страшно и так одиноко. Сын отталкивал ее от себя. И говорил так, словно она была виновата в чем-то. Но несмотря на это, она нужна ему. Возможно, он сам этого не понимал.

Сейчас Светлана Владимировна не задумывалась о том, каким образом сын ухитрился задолжать такую астрономическую сумму и куда потратить, однако он нуждался в ее помощи.

Она вытерла слезы, приняв решение, ни минуты не жалея о том, что ей предстояло сделать.

* * *

Утром она действительно не пошла в милицию. Как всегда, поднявшись в полшестого, она отправилась на завод и взяла отпуск за свой счет.

После этого она позвонила Юле.

— Я хочу поговорить с тобой, Юлечка.

— Конечно, Светлана Владимировна. Вы хотите, чтобы я приехала к вам?

— Нет-нет, я сама хочу приехать. Я по делу.

— По делу? Какому делу?

— Это не телефонный разговор. Так я могу приехать.

— Вы знаете, как найти наш офис? Это в центре города.

Юля продиктовала адрес.

Светлана Владимировна поблагодарила ее и повесила трубку. Отойдя от таксофона, она почувствовала, как кружится голова, а ноги становятся ватными. Ей пришлось прислониться стене, чтобы хоть немного перетерпеть головокружение. Внутри нее все дрожало болезненной дрожью, словно холодный ветер смог пробраться под пальто и остудить сердце, повеять холодком на душу.

«Боже милостивый, только не сейчас. Дай мне еще немного времени…» — подумала она с мольбой, сдерживая бессильные слезы.

Через минуту стало легче. Только слабость осталась, как будто негодный зимний ветер забрал с собой большую часть сил.

Она поправила платок и осторожно спустилась в метро.

* * *

Офис агентства по продаже недвижимости, где работала Юля, Светлана Владимировна нашла быстро. Охранник в строгом костюме провел ее в небольшую уютную комнату с мягкими креслами. Здесь же за столом сидела представительная дама, чертам и манерам которой могли позавидовать представительницы любых царствующих семейств. Дама вальяжно разговаривала по телефону, томно закатывая глаза и растягивая окончания слов.

— Ты уверен, что это была я? Нет, я спрашиваю, ты точно уверен? Так вот, я была дома, а не там, где, по твоим словам, ты меня видел… Да, да. Ой, только вот не надо этого, ладно? Я уже сказала… А почему же ты не подошел ко мне? Что? Я была не одна? А с кем же я была? С кем, с кем? Слушай, я от тебя уже устала… Да. Я же сказала, что была дома… Подожди…

Дама прижала микрофон трубки рукой и обратилась к Светлане Владимировне:

— Женщина, я могу вам чем-то помочь?

— Я к Юле, — робко ответила она.

— А, тогда подождите, у нее клиенты, — мимолетно улыбнулась дама и продолжила прерванный разговор: — Короче, я не собираюсь оправдываться…

В это время охранник проводил в комнату еще одного посетителя. Это был мужчина лет сорока, коренастый, с удивительно добродушной внешностью. Он тоже был подвержен печальной участи всех мужчин терять после тридцати большинство волос на голове, но этот недостаток скрашивался короткой военной прической. Он был в джинсах и теплой куртке. Через плечо висела простая сумка.

В какой-то момент Светлане Владимировне показалось, что она уже где-то видела его. Даже не где-то когда-то. Это лицо…

— Добрый день, — сказал незнакомец, остановившись возле стола.

Дама, слушая телефонного собеседника, взглянула на него так, как продавцы советских магазинов смотрели на своих покупателей: равнодушно, презрительно, с томной усталостью в глазах.

— Добрый день, — повторил мужчина.

И вдруг Светлана Владимировна вспомнила, когда видела это лицо. Сразу как-то радостно и задорно стало на душе. Она стала с интересом наблюдать, что будет дальше.

Дама проговорила в трубку:

— Толик, я перезвоню попозже. — Потом обратила свой взор на посетителя, констатировав: — Это опять вы.

— Да, это опять я, как и две недели назад, — широко улыбнувшись, ответил он.

— Я вас узнала, — с холодной ехидностью ответила она.

— И меня интересует только один, вернее, два вопроса. Вам понравились мои картины?

— В принципе, это то, что нам было надо, — неохотно согласилась дама. — Они вполне соответствуют интерьеру офиса.

— Тогда второй вопрос: мне бы хотелось получить за мои работы и…

— Ваша цена?

— По рыночным ценам самая большая картина, — указал он на противоположную стену, где Светлана Владимировна разглядела удивительную по яркости и насыщенности цветом работу (теперь она не сомневалась в своей догадке), — стоит 150. Три остальные по 100.

«Боже мой, Жека, неужели это ты? — с улыбкой наблюдала за ним Светлана Владимировна. — Вспомнишь меня или нет?»

Реакция дамы была более чем сдержанной. Она лениво закурила, порыскала в каких-то бумагах на столе, после чего холодно произнесла.

— Знаете, это слишком дорого. Мы рассчитывали на сумму в пределах ста долларов.

— Позвольте, вы хоть представляете себе, какая это работа, сколько труда я в нее вложил? — нервно усмехнулся посетитель. — Да это окупит разве что краски.

Дама закатила глаза с таким видом, словно к ней приставал попрошайка на улице.

Мужчина же, как видела Светлана Владимировна, вовсе не привык быть в роли просителя. Эта роль явно жала и давила его, будто ботинки на два размера меньше. Он разрывался между желанием уйти и получить заработанное.

— Я вас прекрасно понимаю, — строгим речитативом произнесла дама, — но и у нас есть определенные запланированные расходы, которые я не в силах менять по своему усмотрению…

В это время из кабинета вышли несколько мужчин и следом за ними Юля. Она увидела Светлану Владимировну и, улыбнувшись, пригласила зайти.

— Юлечка… — тихо сказала Светлана Владимировна и что-то зашептала ей на ухо.

Юля взглянула на посетителя, несколько раз кивнула и сказала:

— Ничего, мы это сейчас уладим. — После чего обратилась к даме: — Виктория Павловна, будьте так добры, расплатитесь с Евгением…

— Ивановичем, — подсказал незнакомец.

— Да, с Евгением Ивановичем из нашего фонда на непредвиденные расходы. У нас здесь, кажется, не контора Гобсека.

— Юлия Викторовна, но ваш отец…

— Я сама решу с отцом эту проблему, хорошо? — ласково улыбнулась Юля.

Но эта улыбка заставила даму густо покраснеть. Она порывисто открывала маленький сейф у себя под боком, когда Светлана Владимировна входила в кабинет Юли.

И еще Светлана Владимировна с удовлетворением почувствовала на себе пристальный взгляд посетителя.

— И прошу нас со Светланой Владимировной не беспокоить. Мы будем сплетничать, — с радостной доверительностью сообщила Юля, закрыв дверь. — Виктория Павловна дрожит над кассой фирмы, как над своим собственным кошельком, — пояснила со смехом Юля. — Вам кофе или чай, Светлана Владимировна?

— Нет, нет. Если можно, я бы выпила простой воды.

Юля заметно нервничала, и это сразу бросалось в глаза. В ее движениях появилась неловкость и суетливость одновременно, словно она чувствовала свою вину за что-то.

Пока она наливала минералку в стакан, они обе молчали, что тоже было странно. Обычно Юля всегда находила тему для непринужденной беседы.

— Спасибо, — поблагодарила Светлана Владимировна, взяв протянутый стакан. — Юлечка, я знаю, что ты с Вадимом… хорошие друзья. Поверь, меня это только радовало. Ты прекрасная девочка, а я своему сыну хочу только хорошего. Так всегда было. Поэтому ты поймешь меня… Дело в том… дело в том, что Вадик… у Вадика неприятности.

— Я знаю, — покраснев, сказала Юля.

— Знаешь?

— Да. Он рассказал мне сам.

— Тогда тем более ты все сразу поймешь. Он должен деньги каким-то людям. Они требуют их отдать. — Светлана Владимировна глубоко вздохнула и продолжила, будто окуналась в холодную воду: — Я хочу продать квартиру. Как быстро это можно сделать?

— Продать квартиру? — изумилась Юля. — У вас есть… еще одна квартира, где вы могли бы жить?

— Да… То есть нет. Но это не проблема, — преувеличенно бодро сказала она. — От завода мне могут дать комнату в общежитии. Как-нибудь выкрутимся…

— Я… я не знаю, что вам сказать, — ошеломленно произнесла Юля.

— Ведь это моя квартира, и я могу делать с ней все, что захочу.

— Да, но…

— Юля, я прошу тебя мне помочь. Я могу обратиться только к тебе. Сейчас столько пишут про то, как обманывают с квартирами…

— Светлана Владимировна, во-первых, на это надо время. Во-вторых, за вашу квартиру мы вряд ли сможем получить такую сумму, которая вам нужна.

— Я у кого-нибудь займу. У меня есть знакомые… — Светлана Владимировна достала из сумки платок и быстро смахнула набежавшие слезы. — Правда-правда, они могут помочь…

«А что будет потом?» — казалось, этот вопрос повис в воздухе. И это был один из тех вопросов, на которые не хотелось отвечать.

— Может, есть какой-то другой выход? — осторожно спросила Юля.

— Нет. Я уже все решила. Сейчас это важнее всего. Ты поможешь мне, Юля? — Это была не просьба, это была мольба, крик, надрывная боль, которую невозможно было не почувствовать.

Юля смотрела на эту женщину так, словно впервые ее увидела. Если бы она могла, то решилась бы на такой же поступок… ради Вадима. Более того, Юля чувствовала, что не может оставаться в стороне, как бы ни взывал к ней разум. В какой-то момент ей казалось, что она его ненавидит из-за его обидных слов, но его последний поцелуй, словно крик гладиаторов: «Ave caesar imperator! Morituri te salutant!»[2] тревожил душу, не давал покоя, отзывался горечью жалости. Именно той Жалости, которая бывает иногда равна любви.

Однако она не знала, чем помочь конкретно. Разве что действительно продать квартиру…

«И выставить ее на улицу, — тут же мелькнула мысль. — Черт бы тебя побрал, Вадик! Тебя и твои пустые амбиции!»

А может, стоило бы обратиться к отцу? Но тридцать тысяч… Он тут же заговорит о гарантиях, о сроках.

Юля была разумной девушкой. Она знала отца и не питала по поводу его ответа никаких иллюзий. Однако что-то придумать было надо…

— Светлана Владимировна, я сделаю все, что будет в моих силах, но повторяю, продажа квартиры — дело не двух-трех дней, — сказала Юля.

— Я верю тебе, — кивнула со слабой улыбкой Светлана Владимировна и вышла.

Она несколько последних минут боролась с ужасающим головокружением и стеснением в груди. Странная тупая боль отдавала в ключицу и мешала вздохнуть в полную силу.

Выйдя на улицу, ей показалось, что стало немного легче, но тут в глазах появились маленькие разноцветные точки. Такие она видела, когда в детстве сильно нажимала пальцами на глазные яблоки. Тогда точно так же темнело все вокруг, и появлялись эти красивенькие маленькие точки. Но они исчезали через несколько секунд, тогда как эти точки продолжали неистовствовать, заполняя собой все ее сознание…

— Ой, женщине плохо! — воскликнул кто-то совсем рядом.

— Да пьяная она, небось…

— Нет, точно плохо.

— Помогите человеку! Вызовите «скорую»! Света, ты принимаешь какие-то лекарства? — сквозь шум в ушах услышала она мужской голос и почувствовала крепкие руки. — Света, Светочка, держись…

Лекарства… лекарства…

«Как глупо…» — подумала она, теряя сознание.

* * *

— Не смей бросать трубку, парень, — услышал Вадим, как только ответил по телефону.

— У меня еще есть время! — почти прокричал он.

— Есть, есть, — согласился его собеседник. — Но не думаю, что ты используешь его для того, чтобы собрать деньги.

— У меня есть время, — тупо повторил Вадим.

— И что с того?

— Еще два дня!

— Парень, у тебя нет никаких шансов отдать долг. Абсолютно никаких. Но долг отдавать надо, так? Карточный долг — прежде всего. Это святое. А если не можешь… Что ж, я расскажу тебе, что произойдет в этом случае. Ты попадешь в руки ребят, которые обожают мучить людей. Они поймают тебя, отвезут в какое-нибудь глухое местечко, где уже все будет приготовлено: костерок там, разные ножички, щипчики, шипы, крючки и так далее. Не буду перечислять тебе весь их арсенал. Они испытывают невероятное наслаждение от того, как человек страдает. Ты не издашь ни малейшего звука, потому что рот они тебе заклеют липкой лентой. Возможно, тебе повезет, и ты станешь главным героем нелегального фильма для садистов и прочих извращенцев. Конечно, кассета с твоими мучениями вряд ли соберет такую сумму, чтобы покрыть твой долг, но все же людям, которым ты должен, это будет хоть каким-то утешением.

Вадим в ужасе метался по квартире. Он и желал бы бросить трубку, даже разбить телефон, но собеседник цепко держал его внимание, словно удав гипнотизировал кролика, порабощая и подчиняя себе ужасающей картиной того, что может случиться.

— Но, честно говоря, мне тебя жалко, — продолжал собеседник с тяжким вздохом. В его голосе звучали интонации телеисторика Радзинского. — Правда, жалко. Но так уж сложилась судьба. Однако ты еще можешь выбрать. Потом будет поздно.

— Выбрать что? — дрожащим голосом поинтересовался Вадим, уже догадываясь, что имел в виду собеседник.

— Смерть. Только от тебя зависит, как ты умрешь. Легко или перед смертью испытав такие страдания, о которых не знают даже грешники в аду…

Вадим отбросил трубку, как ядовитую гадину. Потом схватил телефон и со всего размаху швырнул его на пол.

Страх проник в каждую клеточку его тела, в каждый уголок души. Страх давил его, сочился из него липкой гадостью, от которой не было никакой возможности очиститься.

Вадим побежал в ванную и сунул голову под ледяную струю воды.

Постепенно он успокаивался.

Легкая смерть…

Легкая смерть…

Легкая смерть…

Только спустя минуту он понял, что сам шепчет эти слова, как заклинание, как спасительную мантру.

Легкая смерть…

Взгляд его упал на бритву со сменным лезвием, лежавшую на полочке перед зеркалом.

Легкая смерть…

Был ли у него выбор? Никакого. Была ли у него надежда? Ни малейшего проблеска.

Продолжая смотреть на бритву, он включил горячую воду и начал раздеваться…

* * *

Светлана Владимировна вырвалась из мрака, как будто выскочила на поверхность с большой глубины.

Первое, что она увидела, — это лицо какого-то мужчины. Он держал ее за руку и с нежностью смотрел ей в глаза. Так на нее смотрел только отец.

Лицо мужчины показалось ей знакомым, но она не могла понять, где его уже видела.

— Тань, она пришла в себя, — услышала Светлана Владимировна женский голос. — На диабетическую кому не похоже. Наверное, пароксизмальная тахикардия или групповая экстрасистолия.

— Вколи ноль пять атропина… Включи воздух. ЭКГ готова?

— Сейчас…

— Мужчина, что она принимала?

— Я не знаю.

— А вы ей кто?

— Просто знакомый.

«Значит, я должна его знать», — подумала Светлана Владимировна, легонько сжимая его руку.

— Все будет хорошо, Светочка. Тебе помогут…

— Спасибо, — прошептала она сухими губами, ощущая мягкое покачивание машины. Сейчас ей было хорошо и спокойно. Тихо и спокойно…

* * *

Юля приехала в свою квартиру и устало захлопнула дверь. Она только что вернулась из больницы скорой помощи, куда отвезли мать Вадима после того, как она упала в обморок буквально на крыльце их офиса. Слава богу, что рядом оказался этот Евгений Иванович, который не растерялся и даже вызвался сопровождать Светлану Владимировну до больницы.

До самого Вадима Юля так и не смогла дозвониться. Телефон у них дома не отвечал. Видимо, Вадим снова бродил по городу.

Юля подошла к холодильнику и налила себе полный стакан апельсинового сока. После чего в задумчивости присела на широкий диван.

Несмотря на свою кажущуюся легкомысленность, она привыкла быстро искать решение возникающих проблем. Любых проблем. Этому ее с самого детства учил отец, бывший военный, сфера интересов которого резко поменялась после развала Союза. Отец больше не желал служить государству, которое плевало на него самого и на нужды его семьи. Нищенское денежное довольствие, ненормированный рабочий день, бесконечные дежурные наряды и хамство начальников положило конец его терпению. Он открыл собственное дело. Хотя не обошлось без шишек и проколов в первое время, но он выкарабкался.

Конечно, у них были деньги, но Юля отлично понимала, что отец не даст ни рубля человеку, проигравшему в карты. Сам он никогда не играл ни в лотереи, ни в казино, предпочитая работу, а не праздное времяпрепровождение, свойственное многим нуворишам, сколотившим свои состояния темным и извилистым путем.

Но она должна была что-то предпринять.

А для начала следовало бы узнать подробности того, что произошло с Вадимом. Сам Вадим не удосужился посвятить ее в детали.

Через минуту Юля достала из своей рабочей сумки электронную записную книжку и ввела поиск слова «Олег Климов». На маленьком экране почти сразу появилось это имя и номер телефона.

Еще через минуту она уже говорила с Олегом, который, судя по звукам, раздававшимся из телефонной трубки, отлично проводил время в ночном клубе.

— Олежка, привет. Это Юля. Как у тебя дела?

— Клево! — гаркнул он.

— Слушай, ты не знаешь, где Вадим?

— Понятия не имею! — слышалось восторженное. — И, честно говоря, знать не хочу!

— Светлана Владимировна в больнице, а я никак не могу найти его.

— Тетя Света? — он переспросил это таким тоном, что Юля сразу представила, как он перестал танцевать и прикрыл ухо ладонью, чтобы лучше слышать. — Что с ней?

— Не знаю, что-то с сердцем. Слушай, ты не мог бы подъехать ко мне?

— Прямо сейчас?

— Да, желательно. Мне надо обсудить с тобой кое-что.

Какое-то время в трубке слышался только грохот музыки, потом он ответил:

— Хорошо, еду. Только куда?

Юля назвала адрес и пояснила, где находится дом.

— Да, знаю, — выслушав Юлю, сказал Олег.

Юля познакомилась с Олегом еще до Вадима. Этот бойкий молодой человек, тогда еще старшеклассник, не по возрасту самонадеянный, имел наглость пригласить ее в ресторан с соответствующими намеками на «продолжение знакомства». Вежливый и настойчивый отказ Юли его нисколько не смутил. Юный наглец продолжал свои поползновения до тех пор, пока она не излила свои симпатии к появившемуся Вадиму. Вначале Вадим и Юля были связаны этим обоюдным желанием утереть нос «малолетке», а потом случилось то, что случилось. Юле оказался по душе немногословный Вадик. Они прекрасно проводили время в ее квартире. А потом… Потом Вадим стал отдаляться. Глупый дурачок, он зациклился на мысли о деньгах, словно в мире, кроме них, больше ничего хорошего не существовало.

Но она поняла это только сейчас и теперь жалела, что они так мало говорили на эту тему. Впрочем, ей самой было неловко заводить разговор о деньгах, об их весьма различном финансовом положении. Из-за этой неловкости она придумала себе имидж «самостоятельной девушки».

Вскоре в дверь позвонили. Взглянув на экран домофона и убедившись, что это Олег, она открыла.

— Проходи, располагайся, — сказала она просто. — Ты что-нибудь будешь? Чай, кофе?

— Пивка я бы выпил.

— Пивка у меня нет, — покачала она головой, — но, думаю, чашка чая тебе не повредит. У меня в холодильнике еще кусочек торта есть.

— Ладно, — милостиво согласился Олег, раскинув руки на диване и осмотревшись. — А ты неплохо устроилась.

— Ты так считаешь? — усмехнулась она, заходя за кухонную стойку и включая электрочайник.

— Очень удобно, рационально и уютно. Честно говоря, я себе так и представлял твое жилище. А спальня за этой дверью?

— Так я тебе и сказала.

— Что, гостю уже и спросить нельзя?

— Для гостя ты ведешь себя несколько нагловато. Тем более, что я знаю, какие гнусные мыслишки постоянно крутятся в твоей юной голове, — ответила она.

— Эти мыслишки крутятся в голове у большинства населения планеты, так что по этой части я не являюсь белой вороной.

— Не сочти за труд оставить пока свою мужскую эгоцентричность, — попросила Юля, ставя перед ним тарелочку с тортом, — и попробовать помочь мне немного.

— А почему я, собственно, по-твоему, сюда примчался, бросив двух классных девчонок в самый разгар веселья?

— Ладно, ценю твою жертву, — кивнула она. — Насколько я поняла, ты не слишком переживаешь из-за того, что Вадим попал в плохую историю?

— Он сам виноват, — беззаботно откликнулся Олег, поглощая торт, не дожидаясь чая. — И этот дурак еще попросил у меня тридцать тысяч. Вообще тронулся! Где я ему такие деньги возьму? Ну пару сотен — куда ни шло. У меня же предки не «Клондайком» заведуют в конце концов. А вот Свету жалко. Она же меня практически вместе с Вадимом и воспитала. Тамарка с отцом в Турции да на рынках целыми месяцами пропадала, а я у нее уроки зубрил, — Олег даже забыл про торт. По всей видимости, происшествие со Светланой Владимировной его действительно огорчило.

— Мы должны помочь ей и Вадиму, — сказала Юля решительно.

— Как? — изумился Олег.

— Для начала расскажи мне все, что тебе говорил по этому поводу Вадим. Каким образом он оказался должен такие деньги, и что это за люди?

Пока он рассказывал, она заваривала чай. Мысли ее работали четко, как шахматная компьютерная программа. Она просчитывала любой возможный вариант, который следовало использовать с максимальной пользой.

В кассе фирмы наберется до пяти тысяч баксов, лично у нее лежит без дела две тысячи. Итого — семь. Мало. Но это лучше, чем ничего.

— Нам надо помочь ему, — повторила она. — Сколько у тебя найдется?

— Что? Ты сдурела? Тридцать кусков!

— У меня есть семь. Можно еще машину продать…

— Ты точно сумасшедшая!

— Так сколько?

— Тысяча, — буркнул Олег. — Но ему я и паршивого бакса не дам!

— Он ведь твой друг, — укоризненно заметила Юля. — Или у твоей дружбы есть какие-то строгие границы, за которые ты уже не переступишь?

— Представь себе — да! — зло воскликнул он. — Всему есть границы. Всему ДОЛЖНЫ быть границы? И ты сама это прекрасно знаешь. Вадик с легкостью их переступает и думает, что так и надо. Его всегда поддержат, пожалеют, вызовутся помочь. И теперь, когда он со всего маху ступил в вонючую кучу дерьма, я буду последним, кто бросится к нему с чистым платочком, чтобы отскрести это дерьмо с его ботинок.

— Мне кажется, такое может случиться с каждым…

— Конечно! Тогда по городу носились бы толпы людей, рвя на себе волосы.

— Я не договорила… Я хотела сказать, что такое может случиться с каждым, и именно в этот момент можно узнать, кто чего стоит…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Светлана Владимировна открыла глаза и снова увидела лицо мужчины. Но теперь у нее уже не было сомнений.

Она улыбнулась.

— Жека…

— Да, Светочка, — немедленно отозвался он.

— Это ты…

— Я.

— Вот уж не думала, что встретимся… так…

— Ничего страшного. Всякое бывает, — улыбнулся он в ответ. — Как ты себя чувствуешь?

— Уже лучше, спасибо. Господи… — тихо проговорила она, дотрагиваясь до его щеки, — сколько лет прошло, а я тебя все равно сразу узнала.

— Я тебя тоже.

— Врун ты врун, — покачала она головой. — В сорокалетней женщине не так-то легко узнать семнадцатилетнюю девушку.

— Можешь мне не верить, но это правда. Просто я тебя не сразу заметил, а потом, когда ты вышла на улицу, я хотел подойти к тебе, но ты… — он осекся, заметив что-то неуловимо горестное, промелькнувшее на ее лице.

— У тебя что-то… случилось? Тебе снова плохо? — озабоченно взял ее за руку Евгений Иванович.

— Женечка, выполни одну мою просьбу.

— Да, конечно, говори. Я все сделаю.

— Съезди к моему сыну. Найди его. Я волнуюсь за него.

— У тебя есть сын?

— Да. Сейчас ничего не спрашивай, просто найди его. У меня нехорошие предчувствия. Адрес я тебе скажу…

— Не беспокойся. Я его найду. А теперь поспи немного.

— Хорошо, кивнула она. — Хорошо…

Именно так она неожиданно себя и почувствовала — хорошо, спокойно и уверенно.

* * *

Ранним утром кто-то позвонил в дверь. Вадим подхватился в своей кровати и посмотрел на часы. Было уже около восьми часов.

Заглянув в комнату матери, он с удивлением обнаружил, что она даже не ночевала дома. Впрочем, вполне вероятно, она осталась на ночь в квартире своей подруги Тамарки, как уже часто делала.

Взглянув на свое неумело забинтованное левое запястье, он быстро натянул рубашку и пошел открывать.

На пороге стоял довольно крепкий мужчина. Вадим сразу пожалел, что не посмотрел в глазок, а по привычке открыл сразу.

— Вадим? — спросил с улыбкой мужик.

— Чего надо? — нахмурился Вадим на всякий случай.

— Я могу войти? Есть разговор.

«Где у него оружие? — с ужасом подумал Вадим. — Вероятно, под курткой. Они же никогда без оружия не ходят. Если откажу, может быть еще хуже. Черт, но у меня же есть еще один день!»

— Так я могу войти? — повторил незнакомец.

Мужик по-хозяйски прошел на кухню и сел на табурет.

— Садись, — кивнул он Вадиму на противоположный табурет.

— Я постою.

— Как знаешь. Ты в курсе, что твоя мать в больнице?

Вадим минуту ошеломленно молчал, а потом ринулся к мужику и прижал его к газовой плите.

— Вы, уроды, что вы с ней сделали?! Говори! При чем тут она, ублюдки? При чем, я спрашиваю?! Козлы, я вас всех перемочу, если с ней что-то случится! — орал он в лицо незнакомцу.

Тот молча, без заметного усилия освободился и легонько оттолкнул Вадима от себя.

Вадим вылетел к коридор и упал на спину. По пути он ударился запястьем о косяк двери и взвыл, прижав руку к груди. Сквозь рукав рубашки проступила кровь.

Незнакомец немедленно осмотрел его руку, покачал головой и быстро спросил:

— Где йод, вата и бинт?

— Иди ты знаешь куда… Козел! — гаркнул Вадим.

— Дурак, — просто ответил незнакомец и сам пошел в комнату, откуда сразу послышался звук открываемых шкафчиков.

Вскоре он появился с бутылочкой йода и запечатанным брикетиком бинта, силой заставил Вадима снова перейти на кухню, после чего сорвал с его запястья неуклюжую повязку.

— Ты, брат, где это так интересно поранился? — спросил незнакомец.

— Не твоего ума дело, — огрызнулся Вадим, морщась от боли.

— Не моего, говоришь? Может, и не моего. Только вот самые продвинутые режут запястье не поперек, а вдоль. В твоем случае лучше было бы чикнуть себя по горлышку, и дело с концом. Такому дураку, как ты, лучше не мучиться и не мучить тех, кто рядом с тобой. На второй руке тоже такая же картина?

— Нет, — ответил Вадим, который уже отказывался понять, что это за странный посетитель. Он не был похож на одного из бойцов криминального мира. «А откуда тебе знать, похож он или не похож?» — возникла в голове тревожная мысль.

— Ясно, — кивнул незнакомец, аккуратно перевязывая ему запястье. — Полагаю, остановила тебя вовсе не мысль о матери, а обычный страх. Ты заглянул в глаза пропасти и испугался. Если боишься, значит, мозги у тебя еще сохранились. Возможно, ты еще не потерянный для общества человек.

— Что вы говорили о матери? — спросил Вадим, невольно переходя на «вы». — И кто вы такой?

— Меня зовут Женя. Твоя мать дала мне телефон и адрес. Я звонил тебе еще вчера вечером, но телефон… — он оглянулся на остатки разбитого телефонного аппарата и усмехнулся, — телефон, как видно, сильно пострадал во время белой горячки.

— Что с матерью?

— Она потеряла на улице сознание. Теперь Света в больнице. Врачи говорят, что с ней все будет в порядке. Только ей нужен покой. Но мне кажется, что это мало осуществимо, если судить по выходкам ее сына. Я даже предполагаю, что ее нынешнее состояние вовсе не случайно. Я бы даже сказал, оно закономерно.

— Кто вы вообще такой, а? — зло прищурился Вадим. — Что вам надо?

— Я знакомый твоей матери.

— Среди знакомых моей матери нет таких…

— А ты хорошо знаешь всех знакомых матери? Позволь в этом усомниться. О своей матери ты ничего не знаешь и не думаешь. Иначе ты был бы рядом с ней, когда она упала на тротуар, и сидел бы у ее постели, а не играл в самоубийцу, рассчитывая на то, что тебя пожалеют.

— Чего тебе надо, а, мужик? Что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты подумал о своей дальнейшей жизни… мальчик, — последнее слово Женя произнес отдельно, и это Вадим воспринял как оскорбление.

Незнакомец не ожидал резкого удара в живот, но успел сгруппироваться. Согнувшись, он выдохнул несколько раз, потом, покачав головой, произнес:

— Бить раненых не в моих правилах. Но я могу пренебречь правилами, если ты позволишь себе еще нечто подобное. Думаю, с любезностями мы покончили. А теперь хочу передать, что твоя мать ждет тебя.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Светлана Владимировна увидела, как кто-то решительно вошел в палату. Краем глаза она заметила высокого молодого мужчину в темном костюме, поверх которого был накинут белый, только что отглаженный халат.

Он окинул палату внимательным взглядом, подошел к спавшей старушке, потом к еще одной женщине, которая читала книгу.

Мужчина наклонился к ней и что-то прошептал.

— Чего? — возвысила голос женщина.

Мужчина передал ей что-то и кивнул на Светлану Владимировну.

— Так бы сразу и сказал. Не надо мне твоих денег, — зло отозвалась она, бросая книгу на тумбочку и выходя из палаты.

Мужчина подошел к двери и заглянул в коридор. Спустя некоторое время в палату вошел еще один человек. Он тоже был в накинутом халате. Лет сорока — пятидесяти, с небольшой аккуратной бородкой на полном лице.

Этот человек кивнул молодому и медленно приблизился к постели Светланы Владимировны. Молодой немедленно вышел, но его тень была видна на матовом стекле.

— Ну, здравствуй, Света, — просто сказал он, присаживаясь на стул и складывая руки на груди.

Возможно, именно по этому жесту она и узнала его. И еще по голосу.

В тот же миг все забытое, тщательно скрываемое, запертое в глубине души всколыхнулось в ней, подступило к горлу, застлало слезами досады глаза.

— Вижу, узнала, — усмехнулся в усы мужчина.

— Саша? — робко отозвалась она.

— Что, я так изменился?

Да, он изменился. Стал полнее, холенее. Она увидела на его пальце дорогую печатку с ярким камешком, заметила костюм из очень дорогой ткани. Но это был все тот же Саша. Все тот же злой, холодный блеск в глазах, все те же покровительственные интонации в голосе, все тот же снисходительный поворот головы, те же скрещенные на груди руки. Бывший муж хоть и постарел на двадцать лет, но черточки двадцатилетнего заводского парня остались.

— Как живешь, Света?

— Не жалуюсь, — произнесла она, ощущая нечто похожее на страх или беспокойство самого неясного свойства, какое бывает у животных перед землетрясением.

Бывший муж нес в себе непонятную, неосознаваемую угрозу. Возможно, в этом были виноваты воспоминания. Она и хотела бы все забыть, но проклятая память оставляла в себе исключительно неприятное. И с этим ничего нельзя было поделать.

— Не жалуешься? — пытливо заглянул он ей в глаза. — Что так? Сейчас все жалуются. А у тебя, как я вижу, есть основательный повод для жалоб.

— Возможно, но тебе я не стала бы жаловаться, — ответила она, не в силах подавить в себе ту сопротивляющуюся из всех сил девчонку, какой она была двадцать лет назад.

Мужчина снова усмехнулся.

— А ты все такая же. Как невоспитанная, дикая собака. Ее лупишь, а она все равно норовит укусить.

— Тебе виднее. У тебя, Сашенька, большой опыт по воспитанию диких собак. Но ты все же не прав. Я изменилась. Стала спокойнее. И умнее.

— Спокойнее? Умнее? Качества довольно спорные. Спокойным человек может быть только в гробу. Что касается ума… Сомневаюсь, что ты приобрела хоть чуть более того, что ты имела, когда меня бросила.

— Ты пришел, чтобы оскорблять меня?

— Нет, просто разговор у нас такой странный получается. С перчиком. Все забыть не можешь…

— Плохое трудно забывается, — ответила Светлана Владимировна. — Впрочем, я давно тебя простила. Кто старое помянет, тому глаз вон, правда?

— Ты меня простила, — констатировал он задумчиво. — Весь вопрос в том, простил ли я тебя.

Она напряглась, сжалась в душе, как будто почувствовала запах гари. Горькой свежей гари, доносящейся от невидимого огня.

Саша наклонился к ней и заговорил, понизив голос:

— Успокоилась, да? Умной себя считаешь? В этом твоя беда, Света. Посмотри на себя. Кто ты есть? Кто ты такая? Стареющая, блеклая баба, которая никому не нужна. Ты и член-то видела всего пару раз в жизни. Мой и того ублюдка, что тебе сынка твоего состругал. — Как и много лет назад, он схватил ее за подбородок сильными пальцами. — А теперь подумай, кем ты могла бы сейчас быть, если бы не твой поганый норов? Ты жила бы во дворце, построенном по последнему слову архитектуры, с прислугой и всеми причиндалами. Общалась бы с известными людьми, имела деньги, о которых ты сейчас только мечтаешь и которых у тебя уже никогда не будет! Ты сдохнешь в нищете, жуя хлеб и молоко на свою пенсию, дура! Посмотри! Посмотри на себя! Ты же ничто! Меньше чем ничто! Ноль без палочки! Идиотка!

Он, с силой и ненавистью дыша ей в лицо, отбросил ее на подушку.

Света усилием воли сдержала слезы, продолжая смотреть на него.

— Да, двадцать лет назад ты преподала мне урок. Урок, который я запомнил. Что бы ни случилось, как бы громко ты ни упал на землю, всегда можно подняться на ноги. Всегда можно вернуть то, что принадлежит тебе. Это уже мой вывод.

— Зачем ты нас нашел? — дрожащим голосом спросила она.

— Хороший вопрос. Ты ведь считаешь себя умной, верно? Догадайся. Что, не получается? Двадцать лет назад я потерял жену. Не прошло и года, как она родила мальчика. Здоровенького, красивенького мальчика 3.600… Что, опять не можешь понять? Тогда я тебе сам скажу. Ты — стерва и шлюха. Была бы мордой покрасивее, ложилась бы под каждого встречного поперечного. Вот я и подумал: неужели нет такого средства, чтобы показать тебе твое место? И я решил: есть! Есть это средство! Я тебя уничтожу. Сотру все, что ты любила, в порошок. И особенно сынка твоего дебильного. Нет. Вас никто пальцем не тронет. Мне криминал не нужен. Все получится само собой. Я заберу его у тебя. Вырву с корнем, искалечу и растопчу. А значит, растопчу тебя. Я заставлю его корчиться, вздрагивать от каждого шороха, доведу его до того, что он плюнет тебе в рожу и сдохнет, так и не узнав, что случилось. А ты, моя хорошая, отправишься вслед за ним, верно?

По ее щекам текли слезы. Она покачала головой и сказала:

— Сколько же в тебе злобы, Сашенька. Ты вырастил эту злобу, как ядовитый гриб. Мне жаль тебя. Сейчас, даже несмотря на все свои деньги, ты, вероятно, очень несчастлив…

— Господи, ты такая же безмозглая корова, какой и была! — воскликнул он с ненавистью и встал, отбросив стул. — Или ты думаешь, что я не сделаю то, о чем говорю? Так вот, уверяю тебя, сделаю. Меня многие обманывали, но так, как ты, еще никто. Поэтому ты получишь то, что заслужила.

Он решительно направился к двери.

— Саша! — окликнула она его. — Это ведь твой сын, Саша…

Он замер и оглянулся.

— Неудачный ход, моя дорогая. Ты не спасешь его таким образом.

— Это правда.

— Какая правда? Твоя? Впрочем, тебя можно понять. Ты скажешь все, что угодно, лишь бы спасти своего выродка. Все дело в том, что у меня не может быть детей. Не могло и не может, — засмеялся он недобрым смехом.

— Послушай меня, Сашенька. Это твой сын. Твой! Я уже была беременна, когда уходила от тебя.

— Ценное напоминание. Нисколько не сомневаюсь, что ты была беременна. Но только не от меня, — покачал головой мужчина. — У нас полтора года не было детей. И вдруг — бац! — у тебя появляется ребенок! Что, святым духом надуло, овца ты безмозглая?! Хоть из меня не делай дурака!

— Саша, если ты хоть чем-то навредишь Вадиму, я не знаю, что сделаю с тобой. Учти это. Я не оставлю тебя в покое. И если придет время уйти, я и тебя с собой заберу.

Но он не дослушал ее. Вышел в коридор, хлопнув дверью так, что проснулась старушка, прошамкавшая беззубым ртом:

— Ходють, ходють, ни днем ни ноччу няма спакою… Ох, Господи, Господи, мама моя родная, як тяжка на гэтым свете…

Как никогда, Светлана Владимировна была согласна с этим. Этот мир ставил на жизненном пути каждого человека нелепые, ужасающие, несправедливо сложные препятствия, которые с каждым годом все труднее и труднее было преодолевать. Будь то учеба, отношения на работе, соседи, толкучка в общественном транспорте, нищенская жизнь на зарплату или собственный организм, который предательски отступает перед старостью. Да, вот уже и морщины на лице, и утром тяжело вставать, и где-то внутри что-то безвозвратно отмирает, а душу охватывает паника: «Боже! Скоро мне будет пятьдесят!».

И вот теперь явилось новое препятствие — призрак, которого она боялась все последние двадцать лет, настиг ее, дохнул смертным ужасом в лицо, обжег ядом ненависти, да так и остался точить душу и отнимать силы.

Она больше не сомневалась в том, кто виноват в проблемах сына. Его собственный отец губил его, придумав какой-то изощренный план.

Ах, только бы она могла поскорее отсюда выйти, чтобы защитить его!

* * *

Яростно отбросив белый халат на пол, Александр Михайлович быстро шел по коридору к лифту. За ним едва поспевал телохранитель, придерживая под мышкой кобуру.

Лицо Александра Михайловича отражало не просто гнев. Это была темная, угнетавшая его самого ярость. Но эта ярость одновременно пьянила. Никогда за последние годы он не ощущал себя таким бодрым, таким активным, таким полным жаждой действий. Такое состояние было у него только в начале пути к богатству. Только тогда он испытывал такой яростный азарт.

После развала Союза Александр Михайлович Краев начал с посреднической деятельности по продаже цветного металла за рубеж. Темные деньги поплыли сначала тонкой струйкой, а потом, когда Александр Михайлович создал несколько своих посреднических нефтегазовых фирм и фирмочек, деньги хлынули рекой. Раньше такие деньги он бы назвал безумными, потому что представить себя их владельцем мог действительно только безумец.

Потом была приватизация, когда за сущие гроши можно было скупать в России все, включая депутатские голоса.

Бизнес рос. Хоть Александр Михайлович старался держаться в тени, но проклятые телевизионщики долгое время не оставляли его в покое. От них пришлось прятаться за границей. Но вскоре и туда добрались вставшие на ноги российские телекомпании. Олигархом его не называли, но робко и нечасто упоминали в одном с ними списке.

В политику он не лез. Какие бы ни стояли за тобой деньги, стоило только появиться в свете юпитеров, журналистские ищейки немедленно бросались в архивы, рыскали по забытым документам и являли миру очередные сенсации.

Это было опасно и неприятно. Конечно, ужасно неприятно затыкать своими собственными заработанными деньгами разверстые в разоблачительном крике рты.

К этому времени на заграничных счетах у него было столько средств, что дальнейший бизнес напоминал зарабатывание денег ради самих денег.

Продав свои фирмы, компании и кое-какую бросавшуюся в глаза недвижимость, Александр Михайлович стал баснословно богат. Это было неприличное богатство, довлевшее над ним состояние, хотя он даже сам себе в этом не хотел признаваться.

Заграница, как бы ни расписывали ее прелести, была до ужаса, до отвращения скучна своей размеренностью, своими законопослушными, как овцы, гражданами, своей чистотой, предусмотрительностью, глупыми магазинными улыбками, своими чистенькими политиками, словно их разводили в какой-то стерильной оранжерее.

Без особого труда Александр Михайлович купил в Подмосковье огромный участок с лесом и построил там дом. Пришлось, конечно, кое-кому позолотить ручку, но после этого его соседом стал представитель власти, которого охраняли доблестные милиционеры, что было очень удобно для Александра Михайловича — дополнительная защита никогда и никому еще не мешала. Он не боялся разборок и пули киллера, так как успел свернуть все дела, и теперь никого не стеснял на неспокойных рынках страны. Но чем черт не шутит? Мало ли кому он в прошлом дорожку перебежал?

Но вскоре все приелось Александру Михайловичу. И девочки, и жратва до утра, и царственные охоты со столичными чиновниками. За несколько лет он не потратил и сотой части того, что у него было.

Снова стало скучно.

Все они были членами одной команды, с веселым гигиканьем, стонами страсти, с бесшабашным свистом катившей в какую-то чудовищную яму на общей повозке. Эта команда карикатурно копировала старый деревенский свадебный проезд. Они сыпали деньгами, глотали шампанское, словно воду, и купались в разврате. Звенели бубенцы, грязные ленточки развевались на затхлом ветру.

Что за странная «свадьба»! Кто на ком женился в этой новой России? Черт на ведьме или упырь на жабе? Но все они здорово веселились по этому поводу, купаясь во лжи и безумной роскоши. Эти лоснящиеся от жира лица, эта неугасимая алчность во взгляде, эти загребущие пальцы, выдавливавшие деньги ото всюду, откуда их можно было выдавить.

Днем они стояли в только что отстроенном храме Христа Спасителя, истово молились, а ночью продолжалось разгульное безумство.

У них не было ни раскаяния, ни жалости, ни уважения к своей собственной стране. Народ, считавший копейки в своих тощих кошельках, они презирали. Народ на этой «свадьбе» выступал в роли бедного родственника, которому ради приличия сбрасывали со стола объедки.

Жуткая «свадьба»! Страшное веселье! Кошмарный брак!

И так продолжалось не один год.

Вначале Александр Михайлович с энтузиазмом гулял на этой «свадьбе», но потом погрузился в пучину мрачного созерцания. Ему было уже за сорок, он обзавелся животиком и лысиной. Жизнь проходила. Медленно, но верно годы уходили в небытие.

В какой-то момент ему даже стало страшно. Страшно настолько, что уже самому хотелось приблизить последний срок. У него не было детей, не было рядом человека, которому он был бы просто благодарен за то, что он рядом. В своем огромном трехэтажном доме он днями бродил голышом с бутылкой дорогого бренди в руке и был сам себе противен.

И тогда Александр Михайлович вспомнил про свою бывшую жену, с которой они так стремительно разошлись перед тем, как его посадили на год в колонию. За ее поиски он принялся со страстью утопающего, возлагавшего на соломинку свою последнюю надежду.

Оказалось, что дом в том городке уже был продан, и никто не знал, где именно проживала бывшая хозяйка. Соседи утверждали, что Света поселилась в столице. Но самое отвратительное, что у нее был ребенок.

Александр Михайлович начал искать еще интенсивнее. Вначале под своей фамилией, потом под ее девичьей, но всякий раз оказывалось, что это была не та женщина. И только тогда, когда нанятые им люди проверили девичью фамилию матери — Галич, — Света сразу нашлась. Она действительно жила с сыном. Дата рождения ребенка привела его сначала в замешательство, а потом в ярость. Эта сука и правда с кем-то переспала, будучи замужем за ним, Сашей Краевым! Ведь у него не могло быть детей!

Ядовитая ненависть наполнила его душу, как капля чернил стакан с водой. Она клокотала в нем и побуждала к действиям.

Как же он хотел самолично разбить ее тупую, лицемерную рожу! Как хотелось собственными руками вцепиться ей в волосы и хорошенько отодрать, как последнюю шалаву, как подзаборную тварь.

Ненависть придала ему новых сил. Мир вокруг заиграл новыми красками и оттенками. Он жаждал расправиться с ней и с ее выродком. Он не хотел думать, что будет потом, что после этого снова придет скука, тоска и одиночество. Сейчас всеми его мыслями управляло одно чувство — месть. Месть за то, что она лишила его последней надежды на спокойствие в душе, за то, что так подло его обманула и с легкостью избавилась, когда захотела. Он взлелеял свою ненависть, как какой-то уродливый цветок, испускавший тошнотворный запах гнилой крови. И этот запах был ему приятен.

Александр Михайлович наслаждался, когда ему докладывали о том, как в страхе мечется по городу ее сын, как он отталкивает от себя всех. Всегда потешно наблюдать за спятившим крысенышем, за его саморазрушительным злобствованием. Еще немного, и крысеныш что-нибудь с собой бы сделал. Страх — такой действенный инструмент!

Он не мог удержаться и явился к ней, свалившейся в болезненном припадке (жаль, что она не сдохла по дороге в больницу!).

И что же он увидел? Святое всепрощение! Эта дура посмела его пожалеть! Безмозглая, тупая корова! Да еще заявила, что этот выродок — его сын!

А когда Александр Михайлович нажал на нее, то увидел ту же самую девчонку, решительно сказавшую ему когда-то: «Я хочу, чтобы ты ушел. Совсем».

Это не могло не вывести его из себя. Будь это в другом месте, он непременно бы с ней что-нибудь сделал.

Проходя по коридору, он чуть не столкнулся с мужчиной, девушкой и парнем… В парне он узнал Вадима. Александр Михайлович остановился и смотрел им вслед, пока они не скрылись в палате.

После этого он спустился с телохранителем вниз, прошел полупустой вестибюль и вышел к стоянке, где его дожидался черный и блестящий, как только что растопленная смола, «мерседес».

Телохранитель подбежал первый к машине и открыл дверь. Александр Михайлович забрался в салон, прижав своим грузным телом молоденькую особу, самозабвенно дымившую сигаретку с травкой.

— Шура! — завопила она, визгливо смеясь. — Ты ж мэне чуть не раздавил, гадский папа!

— Когда я тебя захочу раздавить, Ксюха, я тебя заранее об этом предупрежу.

— Куда едем, Александр Михайлович? — почтительно повернулся к нему телохранитель, усевшись на водительское место.

— Секунду… — Александр Михайлович достал сотовый и набрал номер. — Юра, голубчик, проследи за этой троицей… Да, пацаненок и с ним двое. Не спускай глаз с него. Особенно с него… Когда он должен принести деньги? Сегодня вечером? Если денег не будет, я хочу, чтобы вы запугали его до смерти. Я хочу, чтобы он сам сдох. Сам! Понял? Ну и умница. Если будут трудности, звони. Все. — Потом он обратился к водителю: — Отвези меня в какой-нибудь ресторан, Дима. Если в этом городе есть что-нибудь приличное.

— Сделаем, Александр Михайлович.

— У-у, какой ты сегодня бяка! — тут же выдала девица. — Да, бяка, бяка! Я с тобой не дружу…

Александр Михайлович схватил девицу за шею и встряхнул.

— Заткни пасть, или я попрошу Дмитрия прибавить газу, а тебя выкину отсюда, поняла?!

Глаза девицы сделались круглыми от страха. Она мелко-мелко затрясла головой и сжалась в уголке машины.

Через минуту он притянул ее к себе и поцеловал.

— Просто мне надо подумать, Ксюха, понимаешь? Просто подумать. У твоего папочки есть кое-какие дела. Важные дела.

Александр Михайлович обнажил ее маленькую, почти девичью грудь и начал привычно слюняво ее целовать. Но он не думал о Ксюхе. Перед его внутренним взором стояло бледное, с заострившимися чертами лицо женщины, которую он любил когда-то и унижал своей любовью; той самой женщины, которая принадлежала ему, была всецело в его власти… Казалось, он знал ее всю, всю до самого донышка! Но он ошибался…

Какая же она все-таки тварь!

«Это твой сын, Саша…» — возник ее голос.

Александр Михайлович сжал зубы на темно-коричневом соске. Девица вскрикнула от боли.

Водитель равнодушно взглянул в зеркальце заднего вида, а потом уже не отрывался от дороги.

* * *

Спустя несколько минут после ухода бывшего мужа в палату вошли Вадим, Юля и Евгений Иванович.

— Сынок! — позвала она слабо и обняла его.

— Как ты, мама? — спросил Вадим, пристально вглядываясь в ее бледное лицо с опухшими глазами.

— Ничего, ничего, сынок…

Он почти никогда не видел ее слез, только угадывал, что она плакала, именно по этим покрасневшим глазам.

Сердце его сжалось от жалости. Она ведь всегда была рядом с ним. Всегда вникала в его проблемы. Он помнил, как в детстве, когда ее долго не было дома и не с кем было поиграть, ему было тоскливо и ужасно одиноко. Тогда он брал ее халат и принюхивался к маминому запаху, глубоко втягивал его носом, чтобы почувствовать — она здесь, рядом, скоро придет, принесет что-нибудь вкусненькое и поиграет с ним.

Сейчас он видел маленькие складочки у рта и глаз, которых раньше не замечал, видел печать усталости и беспокойства на ее лице.

— Юлечка, и ты пришла, — тихо воскликнула она. — Как я рада. Спасибо тебе.

— Не за что, Светлана Владимировна. Я вот тут вам кое-что принесла… — Юля положила на тумбочку пакет с соками и фруктами.

— Ой, не надо было. Я и так скоро отсюда выйду.

— Ничего, других угостите. Главное — вы сами поправляйтесь.

— Женя, — подозвала она стоявшего с букетом цветов художника, — добрый день. Ты уже познакомился с моим сыном?

— Да, имел такое удовольствие, — усмехнулся он и вручил ей букет. — Это тебе.

— Просто непозволительные с твоей стороны расходы… — начала она строго, но он прервал ее:

— Это мои расходы, Света. Поэтому не смей сопротивляться и прими их, как неизбежное.

— Спасибо тебе, Жека, — улыбнулась она с благодарностью. — Спасибо за все.

Вадим удивленно посмотрел сначала на мать, потом на этого наглого незнакомца, который так неожиданно вторгся в их жизнь. Судя по всему, они были знакомы раньше. Это странно беспокоило Вадима. Он был не в силах побороть недоверие к этому Жене.

Светлана Владимировна повернулась к сыну.

— Вадик, прошу тебя, ни о чем не беспокойся. Все будет хорошо, я уверена в этом.

Уверенность матери никак ему не передалась. Он отлично помнил, что завтра вечером ему надо будет отдать тридцать тысяч долларов. Таких денег у него не было.

Вадим посмотрел на Юлю, которая всю дорогу таинственно молчала.

— А ты, Юленька, прости меня за беспокойство, — обратилась Светлана Владимировна к девушке. — И забудь о том, о чем я тебя просила.

— Вы уверены? — нахмурилась Юля и посмотрела на Вадима.

— Да, да, детка. Все в порядке. А теперь можете идти. Идите, идите. У вас, наверное, дел полно. Умирать я не собираюсь, так что не надо меня караулить. Никуда я не денусь.

Они втроем повернулись, чтобы уйти, но Светлана Владимировна окликнула незнакомца:

— Женя… На два слова.

Незнакомец вернулся, а Вадим и Юля вышли в коридор.

Вадим некоторое время неловко молчал, потом спросил:

— Ты не знаешь случайно, откуда появился этот гусь?

— Женя пишет неплохие картины. Мы иногда докупаем его работы для офиса.

— Он художник?

— Нет, военный. Бывший папин сослуживец. Просто подрабатывает себе на хлеб. Про остальное можешь не спрашивать, я почти ничего о нем не знаю.

Тон Юли был холодным, как айсберг. Вадим сразу это почувствовал.

Он подошел к ней и попытался заглянуть ей в глаза.

— Юль…

Она смотрела на противоположную стену.

— Юля… Я хочу попросить у тебя прощения за то, что было в тот вечер…

И тут его пронзил взгляд ее пылающих зеленых глаз. Он даже опешил от того, сколько скрытого значения было в этом взгляде, сколько таинственного и бесконечно глубокого смысла.

— Ты знаешь, что ради тебя она хотела продать квартиру?

Вадим сглотнул.

— Квартиру? И мать пошла ради этого к тебе?

— Да, вчера утром.

— Что ты ей ответила?

— Ничего. Продажа квартиры — не дело одного дня. А тебе ведь нужны деньги срочно, не так ли? Впрочем, как ты уже слышал, Светлана Владимировна все отменила только что.

— Что значит отменила?

— То и значит. Она не будет ничего продавать.

— Не понимаю… Мать и мне сказала не беспокоиться.

— У нее кто-то был. Когда я вошла, то почувствовала запах очень дорого одеколона. Такой одеколон простые врачи элементарно не могут себе позволить.

— Кто же, по-твоему, у нее мог быть?

— Не знаю, но человек, проходивший мимо нас в коридоре, когда мы шли сюда, издавал точно такой же запах.

— Полный такой, бородатый, в сопровождении квадратного громилы? Черт побери, кто же это был? Я спрошу у матери…

* * *

— Присядь, Женечка, — пригласила Светлана Владимировна, похлопав по краю постели. — Вот так вот… Я тебя не очень обременяю?

Он с улыбкой покачал головой.

— Расскажи, как живешь? У тебя, вероятно, все хорошо в жизни. Во всяком случае, мне так думается.

— Ну, не так чтобы все хорошо, — усмехнулся он. — Разве стал бы я ходить по офисам со своими картинами и унижаться перед такими, как Виктория Павловна, если бы все было так замечательно?

— А ты действительно художник?

— На самом деле я служу. Ты ничего не имеешь против военного?

— Нет-нет, — тихо засмеялась она. — Кстати, я и предполагала, что ты станешь военным или художником. Ты же за военруком по пятам ходил.

— Было дело. После школы поступил в училище. Потом гарнизоны, переезды… То север, то юг. Даже год в Сирии пробыл. Лет десять назад жена сказала: «Хватит», забрала дочку и уехала к родителям. Теперь вот кручусь, чтобы немного их поддержать. Дочка-то у меня красавица. Модница такая, что только держись!

В его глазах светились радость и гордость, так хорошо ей знакомые.

— Что же ты не на службе?

— Да вот, пришлось отпроситься. По семейным… Не бросать же тебя, такую больную.

— Что ты, я вполне хорошо себя чувствую! Хоть сейчас домой.

— Лежи и не выдумывай, — с нарочитой строгостью сказал он.

Она с благодарностью взглянула на него. Ей было очень приятно чувствовать на себе чью-то заботу. Столько лет Света заботилась только о сыне, забывая себя. Детские ласки сына все компенсировали: и одиночество, и несбыточные желания, и безумную тоску по сильным и нежным мужским рукам… Потом сын вырос, невольно перенеся свои интересы на друзей и знакомых, и она осталась один на один с пустотой, на которую нельзя было опереться. Света острее почувствовала, как ей не хватает родной спины, к которой можно прижаться щекой, вздохнуть и счастливо улыбнуться. Спины, за которой она бы чувствовала себя спокойнее, увереннее, свободнее от необходимости решать кучу мелких дел.

И вот перед ней сидел тот самый Жека, с которым они впервые целовались в десятом классе и ужасно веселились, с трудом входя в роль взрослых. Это было так забавно — прикасаться губами, как в кино, ощущая при этом тепло и священный трепет в груди.

Она помнила катания на карусели в парке, яркое августовское солнце, истомившееся от собственного усердия, шелест уставших за лето листьев, готовых по первому зову осени пожелтеть и упасть на землю. Помнила мороженое, которое свалилось ей на коленки, и суету Жеки по поводу этого несчастья. Он опускал свой платок в фонтан и долго вытирал потекшее мороженое с ее ног, при этом глядя на нее так, как не смотрел никто потом. Она помнила этот взгляд и искала его потом в глазах Саши. Но так и не нашла…

Не нашла и смирилась.

Да, их пути разошлись после смерти ее отца. Света тогда очень переживала. Было уже не до прогулок по парку, не до поцелуев, не до походов в кино. Все как-то так повернулось, что после того августа они больше не встречались. Жека уехал. Она осталась.

«Ты помнишь?» — читалось в его добрых глазах.

«Помню», — отвечали ее глаза.

— Я рад, что встретил тебя, — сказал он.

— Жаль, что при таких обстоятельствах…

— Нет, — покачал он головой, — при других обстоятельствах мы бы просто вежливо поинтересовались друг у друга: «Как жизнь?», выпили бы в кафе по чашке кофе и разошлись. Вот и все. А теперь ты волей-неволей будешь вынуждена видеть меня. Ты же такая слабенькая, — смешно наморщил он нос, — не сможешь сопротивляться.

— Да, от тебя всегда было трудно отделаться, — засмеялась она. — Я помню, как ты прикатил на мотоцикле, который у кого-то одолжил, к моему дому и начал газовать. Мама меня тогда сама на улицу выгнала, говорит: «Иди, успокой своего хахаля, иначе я сейчас дубиной по башке его дурной огрею и вдобавок тарахтелку его испорчу!».

— А я подумал, почему у тебя был такой испуганный вид!

— Конечно, стоило мне только представить маму с дубиной в руке!

Как никогда, Света чувствовала себя легко и спокойно. Это было удивительное состояние, которого не хотелось лишаться.

Его лицо… Да, Жека изменился. Стал мужественнее, наполнился силой и уверенностью в себе. От него исходила ровная теплота, искренность и доброжелательность.

— Так ты позволишь мне навестить тебя? — спросил он.

— Разве ты примешь мои возражения?

— А ты хотела бы возразить?

— Нет! — призналась она.

Они помолчали. Но в их молчании не было неловкости. Они жадно изучали друг друга. Он держал ее руку в своей руке, словно никогда не собирался отпускать.

Они знали друг о друге все, и одновременно не знали ничего. Они встретились, как старые знакомые, но и как новые люди, пожившие вдали друг от друга, однако подспудно помнившие друг о друге все это время.

Света не думала, что им принесет эта встреча. Не хотела думать, загадывать наперед. Не хотела обольщать себя надеждами… Но все же так хотелось обольщаться! Просто потому, что это было приятно, как приятны эти старые воспоминания молодости, отгремевшие грозами, отплакавшие дождями и заметенные сугробами где-то в глубине души.

— Ты мне не расскажешь, что происходит с вами? — спросил он тихо, а потом быстро-быстро продолжил, опережая ее ответ: — Знаю, знаю, возможно, это не мое дело. Но я спрашиваю не из праздного любопытства. Я чувствую, что у вас что-то не так. Ведь верно?

— Жека, я… Я правда не хочу тебя в это впутывать. Это будет с моей стороны черной неблагодарностью. Да и не стоит это того. Мой бывший муж решил немножко попугать нас. Видно, ему заняться больше нечем. Господи, мне страшно подумать, что с нами было бы, если бы я осталась с ним!

— Это тот здоровяк с бородкой, которого мы встретили в коридоре?

— Вы его видели?

— Прошли мимо. И Вадим его… сын? — осторожно поинтересовался Евгений Иванович.

— Да. Но он не верит. У нас действительно не было полтора года детей. Я вначале думала, что сама во всем виновата… Плакала, убивалась. Но перед самым разводом поняла, что беременна. Ему, конечно, ни слова не сказала. Взяла и уехала.

— Он тебя обижал?

— Оставим это. Все давно в прошлом, Жека. Все давно в прошлом…

— Ты скажешь сыну?

— О чем? Что его папаша — законченный садист и негодяй?

— Если все настолько серьезно, могу вмешаться. Ведь он что-то хотел от тебя?

— В ране моей старой покопаться он захотел. Уколоть побольнее. Вот и все. А так ничего он не сделает. Но все же присмотри за Вадиком. Ты единственный, к кому я могу обратиться.

— Хорошо, Светик. Не беспокойся. Сделаю, что будет в моих силах. Ну, пока. Поправляйся. Я пойду, да?

Он склонился к ней и поцеловал в губы.

Она закрыла глаза и вновь ощутила то самое, что было между ними много лет назад, — Жекины губы! Жаркие, манящие, упоительно родные! И она словно перенеслась в тот августовский парк, пронзенный солнечными лучами, ощутила ветер, запутавшийся в волосах, услышала те звуки и те запахи, которые силилась вспомнить, но никак не могла до этого самого момента…

Когда Света открыла глаза, то увидела наконец тот самый взгляд, который тщетно искала, которого так жаждала.

— Света, я хочу уйти, но… не могу, — сказал он, а она заметила, как повлажнели его глаза; он то улыбался, то вдруг лоб его морщился, как будто он думал о чем-то важном и серьезном. — Не могу… Я… я не думал, что встречу тебя когда-нибудь… Я совершал много ошибок в своей жизни, но, мне кажется, самой большой ошибкой было то, что я упустил тебя… отдалился, погнался за чем-то, что всегда было рядом… Все получилось так… нелепо, так чертовски глупо! Поэтому мне кажется, что если я сейчас уйду, то все повторится. Мы снова пойдем каждый своей дорогой, потому что так от нас потребуют обстоятельства… Я не хочу, Светик.

— Ты говорил «мой Светик», помнишь? — сквозь слезы улыбнулась она.

— Ты и сейчас мой Светик…

Он крепко прижал ее к себе, зарывшись носом в ее волосы.

* * *

Вадим, заглянувший в палату, замер на пороге.

Мать и незнакомец, застигнутые врасплох, поспешно отстранились.

— Так, интересное кино… — произнес он зловеще. — Очень мило. Мама, ты не скажешь мне, что все это значит?

Светлана Владимировна виновато улыбнулась.

— Это мой одноклассник. Мы столько лет не виделись…

— Что сразу бросились целоваться взасос!

— Света, мне кажется, ты не должна оправдываться, — сказал Евгений Иванович. — А тебя, парень, это не касается.

— Послушайте, — подступил к нему угрожающе Вадим, — я не знаю, откуда вы свалились, но было бы лучше, если бы вы свалили обратно.

— Не хочу спорить с тобой, мой юный друг, — со стальными нотками в голосе проговорил Евгений Иванович. — Но я буду делать то, что считаю нужным.

— Вадим! Женя! Вы что, хотите меня в гроб загнать? — воскликнула Светлана Владимировна дрожащим голосом.

Окончательно проснувшаяся старушка с живым интересом следила за этой сценой и уже с упоением представляла интерес слушателей в фойе отделения, где собирались посплетничать такие же досужие перечницы, как она сама.

— Простите его, Женя, — вмешалась Юля, оттесняя Вадима к двери. — Если сказать, что он плохо воспитан, то невольно можно оскорбить Светлану Владимировну… А ты, — она повернулась к Вадиму, — прекрати немедленно свои наскоки! Что за мальчишество!

— Я что, по-твоему, должен спокойно смотреть, как он лапает мою мать?

— Боже мой, Вадим, что ты говоришь? — ужаснулась Светлана Владимировна.

— Прости, Светочка, но молодого человека что-то сильно беспокоит.

— Конечно, беспокоит. Меня беспокоит то, что вы можете оказаться моим отцом! Она ведь мне о нем ничего не рассказывала. А теперь являетесь вы и…

Евгений Иванович рассмеялся.

— Нет уж, увольте! Покорно благодарю за такую честь! Нет, я не твой отец, можешь успокоиться.

— Тогда что вам надо от моей матери?

— Вопрос в лоб. И ответить на него не так просто. Если скажу, что ничего, совру. А если скажу, что что-то все же надо, это прозвучит двусмысленно. А я не хочу никаких двусмысленностей.

— И поэтому вы так недвусмысленно лапали мою мать?

— Я ее не лапал, а целовал. Лапают шлюху в подворотне.

— И когда же свадьба? Папочка.

— Вадим, перестань! — воскликнула Светлана Владимировна.

Евгений Иванович покачал головой.

— Дурак ты, парень. Ты думаешь о матери хуже, чем она есть.

— Да, конечно! Я во всем виноват! Ах, простите! Я помешал платонической сцене! Какой же я негодный! Это ничего, что меня сегодня или завтра прибьют на каком-нибудь пустыре!

— Вадим, хватит, пошли! — наседала на него Юля, выталкивая из палаты.

— Все нормально! Все просто замечательно! Продолжайте играть в любовь, — выкрикивал он. — Скоро вам уже ничего не будет мешать!

Когда за ними закрылась дверь, Светлана Владимировна расплакалась.

Женя молча обнял ее, успокаивающе поглаживая по волосам.

Старушка, трепеща от удовольствия, сунула ноги в тапочки и выскользнула за дверь.

* * *

В коридоре Вадим с силой ударил кулаком по стене.

Юля подошла к нему и обняла.

— Ну, успокойся, успокойся… Господи, как ребенок, честное слово. Может, платок дать, чтобы высморкаться? Какие же вы все мужики собственники. Глупые, ревнивые, самовлюбленные и эгоистичные. Ума не приложу, почему мы вас любим. Вероятно, потому, что вы всю жизнь эксплуатируете наши материнские инстинкты. Как подросшие воробышки, вы трепещете крылышками, и взрослые воробьи, не в силах побороть инстинкт, вкладывают вам к клювики вкусных червячков.

— Представляешь, они целовались!

— Возможно, ты будешь удивлен, Вадик, но люди, которые нравятся друг другу, имеют такую странную привычку обниматься и целоваться. Ужасно необычно, правда? — язвительно спросила Юля.

— Господи, ты что, не понимаешь? Является какой-то мужик, которого я впервые вижу, и начинает лапать мою мать!

— Она сопротивлялась?

— Что?

— Если она не сопротивлялась, то в чем проблема? — усмехнулась Юля. — Ах да! Ты просто ревнуешь. Тебе непривычна мать в роли женщины, которую любит еще кто-то, кроме тебя самого. Ты типичная жертва эдипова комплекса.

— Может, хватит уже издеваться?

— Тогда перестань строить из себя принца Гамлета, — строго сказала Юля. — Пошли, а то ты точно натворишь дел, о которых потом пожалеешь. Пошли-пошли, — потянула она его за рукав.

Через несколько минут они уже сидели в ее машине.

— В любом случае мне уже все равно, — пожал плечами Вадим, отрешенно глядя в окно. — Не знаю, в чем — больше трусости с моей стороны: в желании умереть, чтобы уйти от решения проблемы, или в том, что я не решился сделать с собой что-нибудь.

Юля пристально посмотрела на него.

— Ты хотел…

— Да, хотел! Хотел… Но не смог. Мне вдруг показалось, что им только этого и надо.

— Ты поедешь завтра вечером на встречу в то кафе?

— Зачем? Денег у меня все равно нет.

Он сжал голову руками.

— Вадим, они найдут тебя. Найдут и могут сделать все, что угодно.

— А тебе надо было мне еще раз об этом напомнить? Черт… Какой же я все-таки болван! Самонадеянный идиот! Но мне так хотелось… хотелось заработать хоть немного денег.

— Ты хотел не заработать, а выиграть. Это две разные вещи.

— Я не знаю, как все получилось. Я не мог остановиться. Сначала этот Костик… Чтоб ему пропасть! Черт, и вообще мне все это кажется безумием. Кому и зачем я понадобился? У меня же ничего нет. Неужели им так нужна эта старая квартира?

— Не знаю, — пожала она плечами. — Может, и нужна, а может, тут что-то другое. Я знаю только одно — нет ничего непоправимого. Кроме смерти. — Она помолчала, потом достала из сумочки какой-то сверток и положила ему на колени. — Держи, здесь пятнадцать тысяч. Возможно, они дадут отсрочку, а мы за это время что-нибудь придумаем.

Вадим повернулся к ней и с нежностью прикоснулся ладонью к ее щеке.

— Ты боишься за меня?

Юля кивнула.

Он потянулся и поцеловал ее в губы. Она ответила, в один миг все ему простив. Это было глупо, нерационально, но иначе она бы просто задохнулась от переполнявшего ее чувства обожания. Его лицо, глаза, брови, мужественный подбородок, руки — казалось, все было таким же, как и у остальных парней, но у нее внутри сидела какая-то батарейка, которая, как в гипотетической замкнутой электрической цепи, не давала затихнуть странным, волнующим колебаниям в душе именно из-за Вадима.

— Если бы я сама не обзывала тебя собственником, то каждый раз повторяла бы: «Мой! Мой! От кончиков волос до пальцев ног — мой! Каждая мышца, каждая впадинка, каждый сантиметр кожи — все это безраздельно мое! И никуда ты от этого не денешься. Пусть хоть весь мир рухнет, все равно! Потому что у меня есть другой мир — это ты!», — произнесла она, задыхаясь.

— А мне безразлично, как ты меня обзываешь. Скажи…

— Ты же знаешь.

— Нет, — улыбнулся он.

— Ты мой.

— Собственница.

— Все равно ты мой. Я знаю, мужчин пугают такие слова. Это все потому, что они не знают секрета.

— Какого?

— Многие живут, не зная его. Не желая ни знать, ни видеть. И оттого они всю жизнь несчастны, потому что не понимают друг друга, словно говорят на разных языках. Они удивляются, почему, когда все было так хорошо, все вдруг рушится. Они мучают, унижают друг друга, пытаясь разобраться, и расходятся, так и не найдя ответ. — Юля помолчала, а потом, видя его непонимание, продолжила: — Даже когда все вокруг очень-очень плохо, я, к примеру, скажу, что все будет хорошо, ты мне поверишь. Просто поверишь. Тогда это значит, что ты знаешь секрет. Наш с тобой секрет. Это когда ты видишь то, что вижу я, и чувствуешь то, что чувствую я; когда веришь всему и ни в чем не сомневаешься; когда вот здесь, — она прикоснулась к его груди, — тепло оттого, что твой секрет знает только один человек, и ты видишь этот секрет в его глазах. И ты готов ради этого человека на все.

— Тогда скажи мне что-нибудь. Пожалуйста, — попросил он.

— Нет. Ты скажи, — потребовала она.

После долгой паузы он тихо произнес:

— Все будет хорошо, Юля. Я люблю тебя.

Она жадно всмотрелась в его глаза, словно искала в их глубине истину и смысл жизни.

— Я тебе верю. И это наш с тобой секрет, верно? И прошу тебя, не обижай меня больше, — попросила Юля, прижимаясь к нему.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Александр Михайлович небрежно ковырял вилкой салат из морепродуктов и все больше налегал на водку. Пил он ее со смаком, одним глотком.

Ксюха, сидевшая за столиком напротив него, тоже, очевидно, не была голодна, потому что с отстраненным видом катала по тарелке горошек. Она терпеть не могла Александра Михайловича в такие моменты, когда он пьет, хмурится и не знаешь, чего от него ждать в следующую минуту: поцелует или наградит тяжелой оплеухой. Впрочем, и в другие моменты она ненавидела этого тяжелого, непредсказуемого борова. Ненавидела, но уйти боялась. Во-первых, потому, что он мог разозлиться и сделать с ней все, что угодно. Поговаривали, одну такую девочку он отдал своим охранникам и записывал на видео все, что они с ней делали и по очереди, и всем скопом. После этого девочка исчезла, словно ее никогда и не было.

Во-вторых, у Александра Михайловича были деньги, а у нее, простой девчонки, сбежавшей из Украины в Москву на заработки да так и застрявшей на самом столичном дне, не было ничего. И если она использует свой шанс до конца, то он, насладившись ее обществом, вполне может обеспечить ее до конца жизни. Маячивший вдалеке куш был привлекательной компенсацией за все издевательства, которые она от него терпела.

Да, «Ксюша, Ксюша — юбочка из плюша»… Где та юбочка, и где та девочка?

Раз и навсегда Ксюха решила для себя, что играет роль шлюхи при мешке с деньгами. Играет хорошо, старательно, но и только. Этот спектакль когда-нибудь должен кончиться, и тогда она получит причитающийся гонорар. Ксюха убедила себя в этом. Иначе жизнь стала бы просто невыносимой. Каждый раз, находясь рядом с Александром Михайловичем, она заставляла себя улыбаться, терпеть боль от его укусов, с отвращением отдаваться ему и говорить приятные глупости. И каждый раз Ксюха чувствовала себя так, словно бредет по минному полю.

Вот почему она всегда должна быть готовой к неожиданностям.

Как, например, сейчас. Александру Михайловичу почему-то пришла в голову фантазия уехать из Москвы в этот ужасающе провинциальный город. Они поселились в гостинице, размещавшейся на площади, напротив какого-то храма, похожего на древний замок. Сама гостиница изобиловала потертыми коврами времен расцвета застоя и длинными темными коридорами, как в каком-то государственном учреждении средней руки.

После приезда сюда Ксюха целыми днями проводила одна в поганом люксе, который можно было бы сравнить разве что с комнатой в общежитии, и умирала от скуки. Александр Михайлович был занят. Еще в Москве он нашел какого-то знаменитого подпольного картежника и долго о чем-то с ним беседовал за обеденным столом. Итогом этих переговоров и была эта поездка. Конечно же, Ксюха поехала вместе с ним. Вообще Александр Михайлович относился к своим пассиям, как к комнатным собачонкам. В буквальном смысле. Однажды он надел на нее ошейник и, прогуливаясь вечером по парку, приказал присесть и помочиться. Когда она попыталась возразить, то увидела такое бешенство в его глазах, что сочла за лучшее немедленно выполнить желание своего покровителя, несмотря на то, что совсем рядом прогуливались парочки с детьми.

Единственное, что удивляло Ксюху, так это странная перемена в поведении Александра Михайловича за последние несколько недель. Совсем недавно он представлял собой некое подобие скучающего римского императора, искавшего удовольствия в вещах, которые никак не могли доставить удовольствие нормальному человеку. Он бесцельно убивал время и тратил деньги. Теперь же у него появилась какая-то цель. И эта цель возбуждала его. Она занимала все его мысли.

Ксюха предпочитала не совать свой маленький курносый носик в дела Александра Михайловича и старалась не задумываться о его поступках, но на этот раз ею овладело любопытство. Она знала, что любопытство любого рода может иметь для нее катастрофические последствия, но как человек в душе азартный, ей хотелось поиграть с судьбой, потаскать ее за нос с тем, чтобы окончательно не потерять уважение к себе. В принципе, Ксюха и раньше прислушивалась к разговорам, которые вел при ней Александр Михайлович. Прислушивалась, запоминала, так как Бог памятью не обидел, исподволь рассматривала тех, с кем общался Александр Михайлович. Мало ли когда может пригодиться такая информация.

Из подслушанных телефонных разговоров Ксюха поняла, что его интересовала бывшая жена, с которой он разошелся много лет тому назад, и ее сын. Суть интриги она так и не разгадала, но размах и азарт, с которым действовал Александр Михайлович, наводили на мысль, что он замышляет какую-то потеху. Этот боров обожал придумывать для себя развлечения самого сомнительного свойства, и в глубине души Ксюха надеялась, что в конце концов эти развлечения привлекут к нему внимание правоохранительных органов. Но Фемида все это время стыдливо отводила глаза от непотребных шалостей Александра Михайловича. Возможно, еще и потому, что многие ее высокопоставленные служители тоже любили пошалить.

Однако Ксюха знала, что придет и час Александра Михайловича. Обязательно придет. И, возможно, она, Ксюха, приложит к этому свою маленькую ручку. И тогда «отольются кошке мышкины слезки» — любила она повторять про себя. Эту фразу она сделала своим тайным девизом, своим святым штандартом, который надеялась вытащить на свет божий, когда наступит подходящее время….

Сейчас Александр Михайлович был чем-то озабочен, даже грозен, что было отвратительным признаком. Настроение его испортилось сразу после посещения больницы. С кем он там встречался и о чем говорил, Ксюха понятия не имела, но очень хотела бы это выяснить.

Александр Михайлович кого-то ждал. Он вообще не любил ждать, и поэтому вынужденное ожидание бесило его еще больше.

Наконец к ним подошел метрдотель в сопровождении пожилого человека в отличном двубортном костюме от Версаче и галстуком того же Дома моды.

Александр Михайлович хмуро пожал руку пожилому и жестом предложил сесть.

— Итак, Петр Павлович, как наши дела? — спросил он пытливо и заглотил очередную рюмку.

Петр Павлович метнул взгляд на Ксюху, беззаботно попивавшую вермут, но увидев, что хозяин стола никак на это не отреагировал, сказал протяжно:

— Хреново, Сашенька. Хреново. Не думал, что будут такие сложности. Ты же знаешь, я не люблю светиться перед законом. У нас какой был уговор? Никакого явного криминала, никакой бузы, никаких разборок. Ничего. А что получается?

— И что же получается?

— Нехорошо получается. Я узнал, что парень этот тебе ничего не сделал, а ты его наказать хочешь. Нехорошо. Добро бы за дело ты ему яйца захотел прищемить, а то так — блажь барская да кровь дурная.

— Не лезь, Палыч, — покачал головой Александр Михайлович и вновь запрокинулся с рюмкой. — Не лезь. Это мои дела.

— Были твои, стали наши. Мне с мокрухой не след связываться. Ежели что, и за «бабками» своими не спрячешься. Нет-нет, я тебе не угрожаю. Так, приличия ради напоминаю. Ладно, бог с тобой, Сашенька. Я сегодня вечером в Первопрестольную лечу. Тут мне больше делать нечего. Но следить буду, учти. Мне свой интерес блюсти надо. Да, кстати, Костика своего отошли куда-нибудь подальше. Гнилой он человечек. Болтлив не в меру.

Пожилой с трудом встал и пошел к выходу.

«Костик… — отметила про себя Ксюха. — Конечно, без него тут не обошлось».

Костик с определенным успехом «гастролировал» из Москвы в Минск и обратно, вытрясая карманы лохов в поездах с помощью карт, был мальчиком на побегушках у многих влиятельных людей, всех знал в определенных кругах, и все знали его. Был безобиден, как устрица, и труслив, как заяц.

— Сука! — процедил Александр Михайлович с невероятным отвращением.

Ксюха с опаской немного отодвинулась от столика.

— Вот сука! Это все из-за нее и ее выродка! — продолжал Александр Михайлович, и Ксюха поняла, что сейчас наступит тот редкий момент, когда на него находит приступ откровения.

Очередная рюмка оказалась внутри борова.

— Я же ее любил, понимаешь, Ксюшенька?! — вопрошал он, смахивая неверной рукой набежавшую сентиментальную слезу. — Любил эту стерву! И сейчас люблю! Я же для нее все… все мог бы сделать! Она бы в золоте у меня купалась! Так нет же! Сашка Краев побоку! От Сашки Краева деток не дождалась, так под первого встречного легла, стерва! Обрюхатилась, как… как последняя шавка подзаборная! Убью эту тварь и сыночка ее, недоумка, удавлю! Елы-палы, он же и вправду мог быть моим сыном! — всхлипывал Александр Михайлович.

Ксюха никогда не видела борова плачущим, поэтому удивлению ее не было предела. Да, других он заставлял плакать, но чтобы сам…

— Нагреб под себя немерено, а куда все это после меня? У меня же, Ксюша, денег столько, что на десять жизней хватит… А проживу-то одну. Да и ту — хорошо, если до старости. Кому оставить? Не тебе ж, курве… Елы-палы, как же меня все это заколебало! А может, Светка правду сказала — мой он? А? Мало ли? Вдруг один раз получилось? Она же никогда не врала. Такая всегда правильная и принци… принципиальная была, мать ее так! Чё делать, Ксюха? Чё делать?..

Когда изрядное количество спиртного сделало свое дело, Ксюха вытащила свой сотовый и набрала номер.

— Дима, Александру Михайловичу надо помочь.

— Уже иду, — последовал ответ.

После этого она сразу набрала номер милиции и срывающимся голоском юной особы сообщила, что возле кафе «Блюз» какой-то пьяный бродяга пристает к прохожим, ругается матом и вообще ведет себя некрасиво.

Через минуту явился телохранитель Дима и, подхватив грозно и натужно сопевшего хозяина, с видимым трудом поволок его из ресторана. Ксюха гордо цокала каблучками позади них. Расплатившись с услужливым официантом, она села в «мерседес» рядом с уже похрапывавшим повелителем. Она много раз видела его в таком состоянии и каждый раз испытывала огромное желание съездить по его физиономии чем-нибудь тяжелым, чтоб до хруста, до крови. А потом сказать, что так и было. Но Ксюха знала, что это неосуществимо. Поэтому тихонько лелеяла свою месть и ждала своего часа.

Хотя, вполне возможно, что час вот-вот пробьет…

В этот момент где-то на теле борова засигналил сотовый. Ксюха пошарила в карманах, нашла телефон и, выйдя из машины, ответила:

— Да.

— Михалыч рядом?

— Это ты, Юрасик? — поинтересовалась она у вечно чем-то недовольного начальника охраны Александра Михайловича, зная, как его раздражает такое обращение.

— Да, я, кукла хренова! Где Михалыч?

— Александр Михайлович ответить не может. Он… занят. Просит передать мне все, что ты хотел сказать ему.

Ксюха услышала приглушенное матерное слово, потом ровный ответ:

— Мы возле кафе.

— Какого кафе?

— Кафе «Блюз», — еле сдерживая раздражение, произнес начальник охраны.

— И шо вы там делаете?

— Это ты спрашиваешь или шеф? — зло выпалил начальник охраны.

— Александр Михайлович, — ответила она кокетливо.

— Скажи ему, что пацан пришел. Но тут менты околачиваются. Что делать дальше?

Ксюха быстро соображала. Вряд ли боров будет помнить то, что сегодня случилось, а у нее есть шанс прояснить кое-что для себя…

Из окна высунулся Дима и вопросительно посмотрел на нее.

— Ну что, поедем?

— Ды зныкни, погана людына! — отмахнулась она от него раздраженно, вспомнив родной язык. — Поговорю, а потом поедем!

Было ясно, что парня «развели» для чего-то на картах. Не зря же Апостол, известный в своих кругах картежник, прилетал сюда. Да и из разговоров она кое-что поняла. Слава богу, не дура набитая. Парень проигрался в пух, задолжал и, конечно, не смог найти денег. Но борову вряд ли нужны те копейки, что проиграл парень. Определенно, у него была другая цель. Какая? Просто поиздеваться над своей бывшей женой? Чего ради? Неужели она когда-то так насолила Александру Михайловичу, что он сих пор не может успокоиться? Не зря же он искал ее столько времени, даже нанимал детективов в Москве.

И теперь боров обоим мстит. За что?

Он что-то говорил о сыне…

Подумав так, Ксюха ответила томным, словно изнывающим от страсти голосом:

— Александр Михайлович просил передать, чтобы вы ничего пока не делали. Может, это он ментов привел или еще что-нибудь придумал. Езжайте в гостиницу. Вы ему нужны.

Она отключила телефон, после чего заглянула в салон машины, вложила трубку обратно в карман похрапывающего Александра Михайловича и обратилась к Диме:

— Отправляйся в гостиницу.

— А ты куда?

— Прошвырнусь по городу. Может, подцеплю кого покрасивее.

— А со мной слабо?

— Я на работе, Димочка, и служебные романы не завожу. Ты меня прикроешь? Я ненадолго.

— Чей-то ты мудришь, Ксюха, — покачал он головой.

— Ноги расставлять — не велика мудрость, — усмехнулась она, захлопнув дверь машины.

Когда «мерседес» отъехал, она направилась к припаркованным невдалеке такси, по пути набирая новый номер.

Когда ей ответили, она воскликнула голосом, источавшим елей и мед:

— Костик, золотко, привет! Ты один, котик? Скучаешь? Ой, мой бедненький, мой маленький… Представь, я тоже скучаю. Все про меня забыли, противные. Из-за этого я даже думаю напиться до потери пульса. А потом вспомнила про тебя, мой сладкий. Слушай, маленький, я хочу к тебе приехать. Да, прямо сейчас. Ох ты мой хороший… Все, все, все, жди!

* * *

Костик жил в одиноко стоящей многоэтажке на Слободском проезде, который Ксюха с трудом нашла. Перед многоэтажкой, за дорогой, был вырыт какой-то огромный и жуткий котлован, покрытый снегом. Вероятно, все местные ребятишки обожали скатываться по его склонам. Но сейчас на улицах никого не было. Только фонари бросали неуютный рассеянный свет на припаркованные у дороги машины.

Зябко кутаясь в пальто, она проскочила в подъезд и нашла нужную квартиру (адрес она переписала из записной книжки борова).

— Здравствуй, мой зайчик, — надула губки для поцелуя Ксюха, когда дверь открылась. — Ты один?

— Елы-палы! — не показывая вида, что совершенно ее не узнал, завопил Костик, распахивая дверь пошире. — Заваливай!

— Ух ты мой хороший! — с энтузиазмом произнесла она, проходя вслед за ним в комнату, весьма скудно обставленную, что свидетельствовало о том, что Костик квартиру просто снимал.

— Пить будешь?

— Вот так вот сразу девушку надо напоить, да? Противный! Гадкий! — хохотала она.

Включили музыку. Костик выпил сам «смирновки», закусил полузасохшим гамбургером из «Макдоналдса», а Ксюха уютно устроилась у него на коленях.

— Ну, негодный, расскажи что-нибудь интересное. Я же знаю, ты можешь.

— А постелька? — жалобно проканючил он.

— Постелька потом, — терпеливо ответила Ксюха.

— Ну ты чё, меня развезет сейчас совсем…

— Боишься, что твой «дружок» тебя подведет?

— Он меня еще никогда не подводил.

— Ух ты, мой силач. Я тебя, стервеца, просто обожаю. Ублюдок ты мой маленький. Ты же ни разу меня по имени не назвал, гад! — взорвалась неожиданно она. — Ты даже не помнишь, как меня зовут, а в постельку захотел!

— Эй, ты чего? — смутился пьяненький Костик.

— Так как меня зовут, розовенький мой? — настаивала Ксюха, трепля его за щеку. — Ну, вспомни мое имечко, ненаглядный!

— Аня, что ли? — неуверенно предположил Костик.

— Вспомнил! — завопила Ксюха. — Вспомнил, касатик! Вспомнил, мой сладкий! Что ж так долго, козлик ты мой рогатый?

Вконец обалдевший Костик плеснул себе еще полстакана «смирновки» и залпом выпил.

Ксюха покинула его неверные коленки и пересела рядом на диван.

Костик на радостях начал рассказывать какую-то длинную историю о том, как он с компанией ездил на пикник, потом подробно перечислил, кто с кем в этой компании трахнулся, сколько было выпито водки и нажарено шашлыков.

Как Ксюха и предполагала, разговор скоро перешел на занятные карточные истории. Костик и в трезвом виде был мастер потрепаться, а в пьяном язык его, казалось, вообще лишился тормозов.

— Слушай, я тоже слышала одну историю, — нырнула она в поток его слов. — Про одного парня, которого облапошили на тридцать тысяч. Ты не помнишь, как его звали? Вадим, кажется? Да, Вадим.

Костик пьяно истерично засмеялся, закрыв руками лицо.

— Точно! — хохотал он. — Я такого тупого лоха в жизни не видел! Апостол его обул, как два пальца обмочил!

— Апостол?

— Петр Павлович, московский мастер. Таких по пальцам можно пересчитать. Ему заказали обуть этого Вадима на крутые бабки. Конечно, для начала я его обработал. Продул ему штуку баксов! Блин! У него было такое лицо, словно он не сходя с места трахнет весь мир. А трахнули его самого! — Костик катался по дивану от пьяного смеха.

— Так он что, бизнесмен какой-то?

— Да какой он бизнесмен! «Бабок» у него отродясь не водилось. Ни у него, ни у его мамаши.

— Тогда зачем это было надо? — удивилась Ксюха искренно.

— А достать этого пацана…

— Интересно, зачем кому-то требовать денег с человека, у которого ни гроша за душой?

— А мне без разницы, — он неловко придвинулся к Ксюхе и просунул руку ей под платье, потом прошептал просительно: — Анюта, слышь, а у меня уже стоит… Ты заколебала своими разговорами, в натуре…

— Знаешь, где его можно найти?

— А тебе зачем? — подозрительно прищурился Костик.

— Хочу посмотреть на этого дурака, — улыбнулась она ему сладко. — Таких сейчас редко встретишь.

— Они часто в «Паласе» тусуются. Ну, давай…

Ксюха в это время достала из сумочки электропарализатор и ткнула им в Костика. Раздался короткий треск, и Костик свалился на пол.

— Для тебя, милый, ничего не жалко. Даже батареек, — произнесла Ксюха и вышла из квартиры.

* * *

— Ну что? — спросил Олег со странной нервной иронией. — Тю-тю наши денежки?

— Никто так и не появился, — ответил Вадим, заказывая себе пиво.

— А вдруг они тебя пасут здесь? Хотя никого не видно…

Конечно, в баре были посетители, но Олег имел в виду, что ни один из них не походил на отъявленных головорезов, которые хотели бы получить деньги.

— Может, они подшутили над тобой, а? — снова спросил Олег. — Поиграли, попугали немного, и все.

— Если бы было так просто, — зловещим тоном произнесла Юля.

— Вы-то чего так нервничаете? — горько усмехнулся Вадим, попивая пиво. — Они же не вас будут на кусочки кромсать, а меня. Тридцати тысяч у меня как не было, так и нет.

— А мне, блин, не хочется даже близко стоять, когда это произойдет. Но наша дорогая Юлечка решила тебя поддержать, — нервно заметил Олег. — И все во благо Великого и Неповторимого Вадика.

— Это дружеская ирония или что? — отставил в сторону пиво Вадим.

— Или что! У меня как-то нет настроения хохмить. Мне кажется, если ты придурок, то сам должен за это расплачиваться.

— Неужели? — угрожающе придвинулся к нему Вадим.

— Что, скажешь нет? — также ощетинился Олег.

— Брейк! Брейк, мальчики! — тихо вклинилась между ними Юля. — Надеюсь, мы не собираемся представить посетителям этого милого бара незапланированную программу под названием «Бои без правил»? Вы, несомненно, очень эффектно смотрелись бы с разбитыми физиономиями и, вероятно, сорвали бы аплодисменты у публики, но давайте не будем устраивать представления.

— Я считал тебя другом, — отвернувшись, проговорил Вадим.

— Я тоже. Пока не понял, какой ты завистливый дурак. Я же не виноват, что мои родители могут многое себе позволить. Но они вкалывали, как проклятые, А тебе захотелось побольше и все сразу.

— Ну, хватит, — вновь вмешалась Юля. — Вы как две сварливые тетки, способные переругиваться до скончания века. Может быть, вы получаете от этого удовольствие, но меня лично уже тошнит. Поэтому хватит.

— Да, действительно хватит, — мрачно согласился Олег.

Некоторое время они молчали.

И тут нечто привлекло внимание Олега. Хотя правильнее было бы сказать — некто. Он не отрываясь следил за некоей особой, которая только что вошла в кафе. Достоинству, с которым она переставляла ноги, могла бы позавидовать любая знаменитая топ-модель. И одета она была соответственно: облегающее, безумно дорогое платье серебристого цвета в крапинку в сочетании с черными чулками. Короткие смоляные волосы делали ее еще величественней и неприступнее. В ней было столько далекого и нездешнего, что она походила на кинозвезду немого кино.

Девушка подошла к бару и не просто села, а как-то плавно, словно ртуть, перетекла на высокий табурет перед стойкой. Что-то спросила у бармена, тот ответил. После этого она закурила и повернулась к залу. Ее ленивый взгляд скользнул по посетителям и… остановился как раз на них. Спустя секунду она загадочно улыбнулась.

Вполне естественно, Олег немедленно принял улыбку на свой счет. Он улыбнулся в ответ ухмылкой человека, страдающего неизвестной науке психической болезнью.

— Я пошел, — решительно заявил Олег, поднимаясь. — Что-то ваша компания мне не очень нравится. Слишком мрачно. Можете дальше ждать своих бандитов, а у меня и без них все в жизни хорошо и замечательно.

Он двинулся к роковой брюнетке. В его глазах отражалась только ее призывная улыбка, как в глазах моряка, застигнутого ночью в море, отражается свет далекого маяка.

Он сел за стойку рядом с ней.

Она курила и мелкими глоточками пила что-то из широкого бокала, услужливо поставленного перед ней барменом.

— Привет, как жизнь? — спросил Олег, чувствуя себя неестественно глупо, что редко с ним случалось. Обычно он завязывал свое знакомство более остроумным вопросом или замечанием. На этот раз он не смог родить ничего, кроме идиотского и банального: «Привет, как жизнь?».

— Ничего, а у тебя? — без живости, с какой-то томной тоской ответила она вопросом на вопрос, выпустив струйку дыма в потолок.

Олег вдруг с ужасом понял, что не может больше произнести ни слова, словно по дороге к ней он растерял весь запас своих приколов, шуточек и баек, которыми он обычно развлекал и завлекал девушек.

«Е-к-л-м-нэ!» — подумал он, наполняясь отвращением к самому себе.

Она же, будто не замечая его почти ступорозного состояния, как ни в чем не бывало стряхнула с его рукава невидимую пылинку и сказала:

— Знаешь, я тоже когда-то ходила в джинсах. Обожала джинсы. Попка в них выглядит аппетитнее. Но сейчас я бы с удовольствием надела хоть монашескую рясу. Шоб ничего этого видно не было. Шоб глазоньки ваши завидущие не лазали по мне, яко поганые тараканы.

Конечно, он мог бы догадаться раньше! Стометровщица! Эта небрежность и совершенное отсутствие комплекса «с незнакомыми не разговариваю», этот акцент, выдававший в ней хохлушку, пустившуюся во все тяжкие…

Может быть, после сеанса любви она решила заглянуть в кафе.

Мысли его лихорадочно работали.

Где?

Куда?

В машине?

Блин! Там нет ничего, что можно было бы постелить на сиденье! Если что-то испачкается, мать сразу просечет!

— Сколько? — выпалил он, дрожа от нетерпения, Ее снисходительный тон вызвал в нем волну бешеного желания, неистовой похоти, которую надо было немедленно удовлетворить, иначе все внутри него взорвалось бы.

Она, коротко рассмеявшись, уперла подбородок в ладонь.

— У тебя стоко денег не найдется, любы.

— Сотни хватит?

— Скока, скока? Я тебе шо, вокзальная потаскуха? — притворно изумилась она.

— Слушай, не строй из себя тут…

В это время к нему подошел Вадим.

— Олег, не гони волну. Пошли.

— Отцепись от меня! — яростно обернулся к нему он. — Не лезь! Ты меня уже достал. Достал! У меня своя жизнь, у тебя своя. Сам разбирайся со своими проблемами. Они меня не касаются! — со злостью, в которой слышалось отчаяние загнанного в угол человека, выкрикнул Олег.

— Эй, парни, все отношения выясняйте на улице, — тут же подошел к ним незаметный парень с табличкой «Служба охраны».

— Все нормально, все нормально, — подбежала к ним Юля. — Сейчас все ужасно нервные. Извините… Что с тобой такое, Олег? Успокойся…

Они уже собрались идти к своему столику, как позади раздался тихий вопрос:

— Кто из вас Вадим?

Они удивленно обернулись и увидели все ту же девушку.

— Я, — ответил Вадим.

— Есть разговор.

Все трое переглянулись, начиная понимать, что эта незнакомка имеет какое-то отношение к тому, из-за чего они здесь находились.

— Ну что, мы так и будем стоять и пялиться друг на друга? — нетерпеливо спросила она, нарушив затянувшуюся паузу.

— Вы по поводу долга? — спросил Вадим.

— Можно сказать и так, цыплятки. Только вот в ногах правды нет. Усадите куда-нибудь старушку, а потом поболтаем о том о сем, — сказала она тоном бывалой женщины (действительно бывалой, черт возьми!), хотя она была не намного старше их.

Они привели ее за свой столик.

— Меня зовут Ксюша, — сказала она, закуривая новую сигарету. — Как и зачем я здесь, вас не касается. Но вам повезло.

— Почему же нам повезло? — усмехнулся Вадим.

— На моем месте могли бы оказаться жлобы с «пушками», и тогда вам бы пришлось очень и очень туго, цыплятки. «Бабок», как я понимаю, у вас нет?

— Мы с Юлей однозначно тут ни при чем, — вставил Олег.

— Ты однозначно помолчал бы, — нахмурилась Юля.

Ксюха некоторое время молча курила, разглядывая Вадима.

— Кого-то ты мне сильно напоминаешь, — произнесла она наконец.

— Дерьмо на палочке он напоминает, — процедил Олег.

— Слушай, еще слово, и я тебе врежу! — взвился Вадим.

— Эй, эй! Шо вы как петухи прыгаете друг возле друга? — возвысила голос Ксюха, взяв в свои руки бразды правления. — Сядьте и не мельтешите у мэне перед глазами! Я сосредоточиться не могу. А у меня времени не так богато. Так вот, Вадим, отсрочка тебе вышла до утра, и все будет зависеть от того, как ты ее используешь. Как тебе понравится, что из тебя фарш сделают и на рынке в чебуреках распродадут?

— Какой фарш? — поморщился Вадим. — Что вы несете?

— Фарш, мяско, ням-ням! — словно тупому, объяснила она ему, подкрепив слова жестом.

— Зачем вы нам все это говорите? — холодным тоном поинтересовалась Юля.

— Затем, что помочь вам хочу. Я знаю человека, который на тебя зуб имеет, Вадим. Хотя не на тебя именно, а на твою мать. Не знаю, как ты, а я еще знаю, что она была его женой когда-то.

— Что?! — Вадим даже привстал.

— Понятно, — удовлетворенно кивнула Ксюха. — Батьку ты, значит, своего не знаешь? Поэтому и драть тебя некому было. Если б драли, не полез бы в карты играть, дурья башка. Так вот, папашка твой тебя невзлюбил до смерти. Потратился и на картежников, и еще на кого надо, чтобы тебя крепенько за одно место держать. Уж не знаю, чего они там с маткой твоей не поделили сто лет назад, а только тебя он живым в землю зароет, чтобы только ей подгадить.

— Я что-то не пойму, почему вы нам рассказываете об этом? — ехидно спросил Олег. — Это их дела, пусть эта милая семейка решает свои проблемы.

— А в чем ваш интерес? — прищурившись, спросила Юля, проигнорировав выпад Олега.

— Деньги.

— Но их у нас нет…

— Знаю. Но они есть у борова.

— У кого? — переспросил Вадим.

— У отца твоего, чтоб его разорвало! Мой тебе добрый совет, завтра сходи к нему сам и поговори. Не надо ждать, когда к тебе придут крутые мальчики.

— И что дальше?

Ксюха глубоко затянулась сигаретой.

— Не знаю. Тут или пан, или пропал. У него же, козла этого плешивого, из родственников никого нет. И детей никогда не было. Болел он в молодости или еще что. Только ты, Вадичек, и получился…

Ксюха не совсем была уверена, что это именно сын борова. Мало ли с кем гульнула его мать, будучи замужем. Но не использовать этот шанс она не могла. Боров, все чаще пьяно плакавшийся на то, что некому оставить свои миллионы, вполне мог озолотить этого шустрого молодого человека, махнув рукой на свои сомнения. И если она ему поможет, то благодарность должна быть соответствующей.

— Как его зовут? — опустив голову, спросил Вадим.

— Краев Александр Михайлович, — ответила Ксюха.

Вадим вопросительно посмотрел на Ксюху, и та кивнула.

— Я должен подумать, — произнес Вадим после продолжительного молчания.

— Подумай, подумай, — вздохнула Ксюха. — Вот адрес. Приходи, если надумаешь, утром. И запомните: меня вы знать не знаете и никогда не видели.

Она подхватила со столика сумочку, небрежно перекинула ее через плечо и пошла к выходу.

Через секунду следом за ней, ни слова не сказав, устремился Олег.

— Что ты решишь, Вадим? — склонилась к нему Юля.

— Кажется, у меня нет выбора, — пожал он плечами.

— Думаешь, он действительно твой отец?

— Не знаю. Но я знаю, у кого спросить.

* * *

Какое-то болезненное состояние овладело Вадимом.

Значит, у него есть отец. И мать наверняка знала о нем, но молчала. Упорно молчала, несмотря на его расспросы.

В какой-то степени Вадим чувствовал себя обманутым. И оскорбленным. Все решалось и решается за его спиной, втихомолку, втайне, как будто он маленький мальчик. Да, конечно, это в стиле матери — все скрывать, прятать за ширмами внешнего благополучия, стараться не обращать внимания на неприятности. И что же она сделала? Просто вычеркнула отца из своей и его жизни, нисколько не думая, что будет потом.

Вадим пришел домой, достал из кармана купленные в киоске сигареты и, подсоединив купленный по дороге новый телефон к розетке, устроился с ним на кухне.

Последний год он не курил, не ощущая тяги к табаку, но сегодня… Сегодня желание закурить пересилило все.

Едко-пахучий дым вызвал легкий приступ кашля, который Вадим подавил, после чего начал набирать номер телефона больницы. После довольно продолжительных переговоров с медперсоналом ему удалось услышать мать.

— Вадим, сынок, — взволнованно произнесла она, — с тобой все в порядке? Боже мой, я целый вечер места себе не находила! Как ты?

— Я в порядке. А ты?

— Все хорошо. Я еще полежу пару деньков, а потом выпишут. Ты поел что-нибудь? Я там в холодильнике оставляла мясо, только разогреть…

— Мама, мне не пять лет! Понимаешь? Я поем, когда захочу! Не надо делать из меня подростка-переростка! Как долго ты собиралась от меня это скрывать?

— Что — это, Вадик?

— То, что у меня есть отец! У меня ведь он есть, верно?

В трубке установилось напряженное молчание.

— Что ты молчишь? Почему ты всегда молчишь? Что за идиотская привычка все скрывать от меня?

— У тебя нет отца… — сказала Светлана Владимировна сдавленно.

— Как? Неужели? А что это за тип по имени Александр Михайлович Краев? Отчество у меня, если не ошибаюсь, Александрович? Ты ведь утром с ним говорила, да? Тот толстяк, я прав? Он что, тоже не знает, что я его сын? Ты, как Бог, решила выкроить своими ножницами мою судьбу?

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, Вадим.

— Я понимаю только то, что этот человек сделал так, что я ему должен 30 тысяч.

— Ты ничего ему не должен!

— Почему ты так в этом уверена? Что он тебе сказал? И что он вообще от меня хочет?

— В будущем ты все поймешь…

— Я слышу это уже двадцать лет, мама! Будущее наступило еще вчера! Так кто он? Он был твоим мужем? Я его сын или кого-нибудь еще? Скажем, твоего старого дружка? Что еще ты от меня скрываешь?

— Вадим, сынок, не говори со мной так! — жалобно попросила Светлана Владимировна.

— А как с тобой говорить, если из тебя и слова вытянуть невозможно?! Что мне думать и что мне делать, когда я узнаю от других людей, что этот тип может быть моим отцом? Ты все еще принимаешь меня за ребенка, думая, что я ни в чем сам не разберусь, не пойму, не сложу два плюс два?

— Сынок, давай поговорим, когда я вернусь. Возможно, я смогу тебе все объяснить…

— К тому времени громилы моего папаши сделают из меня отбивную. Меня впутали в какую-то игру, цели которой я не понимаю.

— Вадим, я тебе все объясню!

— Сомневаюсь, что у тебя это получится. Но кое-что я хочу знать прямо сейчас. Он мой отец?

— Я… — начала Светлана Владимировна и осеклась, видимо, плача.

— Просто ответь мне, мама! Просто ответь! Ничего не нужно объяснять, выдумывать предлоги, отговорки. Ты меня слышишь?

— Да, сынок.

— Неужели так сложно ответить на такой простой вопрос — кто этот человек?

— Я не могу… не могу разговаривать с тобой в таком тоне.

После этого Вадим услышал в трубке гудки. Это так его поразило, что он некоторое время удивленно смотрел на телефонную трубку.

В один миг им овладело злобно-уничижительное чувство, которое он испытывал, будучи совсем маленьким, когда мать не могла купить ему ту игрушку, которую он хотел. Как ни просил, как он ни рыдал, она с тихой покорностью твердила: «У мамочки нет денег, сынок». Но он знал, чувствовал, что у нее были деньги, как теперь знал, что у нее был ответ на вопрос.

Побродив по квартире некоторое время, он рассовал по карманам зажигалку, сигареты и ключи от квартиры…

Был еще один человек, который мог все расставить по своим местам.

Не успел он открыть дверь, как собой все заслонило что-то большое и тяжелое. Оно ткнуло его прямо в голову. Боль отозвалась эхом в голове и умерла вместе с сознанием.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— Ксюха, подожди… Погоди! — окликнул ее Олег, когда она подошла к входной двери.

— Ну, чего тебе? — обернулась она, ленивая, усталая и соблазнительная.

Олег вышел из спальни в чем мать родила и подошел к ней.

— Мне кажется, я… опять хочу тебя.

Она взглянула вниз и вздохнула:

— Похоже на то, мой цыпленочек, только мне пора.

— Останься, — проговорил он, улыбаясь и прижимаясь к ней.

— У тебя что, крыша поехала? — хихикнула она. — Я и так уж неживая почти. Пойду к своему борову, и что мне сказать? «Ах, у меня сегодня голова болит». Так он мне эту голову открутит.

— Я его убью.

— Мне что, полегчает от этого? — усмехнулась она, легонько кусая его ухо.

— Останься… — вновь повторил он, все откровеннее лаская ее.

Ксюха, у которой за два последних года не было никого, кроме борова, не видевшего из-за живота своего собственного достоинства, млела от ласк Олега, изнывала и томилась мыслью, что придется вернуться в гостиницу из этого уютного пятикомнатного гнездышка (которое, судя по всему, принадлежало его родителям).

— Ты ж меня не знаешь совсем, дурачок… — шептала она. — Я же себе не принадлежу. Моего на мне ничего нет. Все урода этого старого… Господи, и откуда ты такой взялся на мою голову?! Олеженька, мы же с тобой оба в беду попадем, если ОН узнает… Боров проклятый сразу предупредил, чтобы я ни с кем… Мамочка моя родная, какой же ты весь… хорошенький мой… Узнает, мне ж не жить тогда. Пока сам не отпустит… Нет-нет! Утро уже! Я пойду, Олеженька. Не держи меня… Все равно уйду.

Она вырвалась и с трудом отперла замок.

Он наполовину высунулся из двери, когда она вышла на площадку.

— Ты придешь?

— Глупый, неужели ты не понимаешь? — с нежностью покачала она головой, натягивая меховую шубку.

— He-а, может, объяснишь?

— Хватит придуриваться! Я пошла…

— Иди, — кивнул он.

— Так я пошла.

— Иди, иди…

— А ты скройся, чтобы я тебя не видела!

Вместо этого Олег голышом выскочил на площадку, схватил ее, визжащую и упирающуюся, и затащил в квартиру.

Ксюха вырвалась через полчаса и, окончательно захлопнув за собой дверь, перевела дух. Потом произвела ревизию своего туалета. Он был в том живописном беспорядке, который отличал драную кошку от упитанной домашней твари с аккуратным бантиком на шее. Платье перекосилось, чулки куда-то исчезли, прическа сбилась, макияж… Она достала из сумочки пудреницу и заглянула в зеркальце. Да… когда-то это был макияж, а теперь картина Пикассо.

На площадку вышла женщина с крохотной собачкой, которая немедленно визгливо залаяла, изображая потешную ярость. Вид самой женщины стал надменно-презрительный. Ксюхе показалось, что она тоже сейчас оскалит зубы и глухо гавкнет.

Боясь, что эта чистенькая дура лопнет от чувства собственного превосходства, Ксюха сочла за лучшее спуститься первой, облаиваемая отвратительным мохнатым созданием, рвущимся на поводке.

«Мама родная, — подумала она, дрожа то ли от холода, то ли от предчувствия нелегких объяснений с боровом. — Что же теперь будет?»

Конечно, ей придется врать, изворачиваться, заверять в своей искренности и любви до гробовой доски к «любимому папочке».

Сознание вины, замешанное на страхе, вызывало в ней отвращение к самой себе, к своей жизни, в которой были только грязь и унижения.

Ей не надо было поддаваться чувствам. Но она не могла устоять перед этим мальчиком, перед его силой, напором и остальными, не менее замечательными качествами.

Ксюха поймала такси и с удовольствием забралась в теплый салон.

— Куда? — обернулся к ней водитель.

Неожиданно в сумочке заверещал сотовый. А она совсем про него забыла!

Лихорадочно достав трубку, Ксюха ответила:

— Да!

— Ты где?

Это был сонный голос борова. Он был грозен.

У нее оставались считанные секунды до того, как придумать правдоподобный ответ.

— Я… я в солярии. Утром проснулась, а ты еще спал, милый. Господи, как же ты вчера набрался! Дима тебя еле дотащил…

— Он говорит, что ты ушла рано утром.

(Молись на него, Ксюха, молись!)

— Рано легла, рано проснулась. Надоело лежать, вот и вышла в город. А что, нельзя? — обиженным тоном спросила она и сделала отчаянный знак таксисту, произнеся губами: «Ка-кой-нибудь со-ля-рий! Быстро! Быстро!».

Таксист понимающе кивнул и молча вывел машину на дорогу.

— Что за солярий? — спросил Александр Михайлович.

Ксюха прижала трубку руками и вдобавок спрятала ее между ног, после чего быстро спросила у таксиста:

— В какой солярий везешь?

— Возле цирка, знаю, есть. «Солнечный круг» называется.

Она немедленно приложила трубку к уху и выдала лучезарным голосом:

— «Солнечный круг», милый.

— Дима сейчас за тобой заедет.

— Хорошо, буду ждать.

Она отключила телефон и перевела дыхание.

— Теперь дома потолки придется повыше делать, да? — усмехнулся таксист.

— Крути баранку, голуба, и не лезь не в свои дела, — ответила Ксюха устало.

— Понял, не дурак, — кивнул он.

«Милый Божечка, — взмолилась она. — Пронеси, спаси и помилуй…»

* * *

Светлана Владимировна не спала почти всю ночь. Не могла уснуть. Она никогда так не говорила с сыном и теперь сомневалась в том, что была права. Но в тот момент она не могла иначе. Просто не могла. У нее язык не поворачивался назвать ему имя отца. Чем такой, как Саша, то уж лучше бы такого отца и вовсе не было. И кто мог сказать об этом Вадиму? Кто? Никто ведь не знал… Кроме Жеки. Но Жека не стал бы ничего говорить. Они здорово вчера поругались из-за Вадима, в котором явно пылала ревность.

Все утро она пыталась дозвониться домой, но безрезультатно. Вадим не брал трубку.

В этот момент в палату зашел Евгений Иванович.

Светлана Владимировна бросилась к нему.

— Жека, как я рада тебя видеть!

— Я тоже. Но ты выглядишь обеспокоенной. Что случилось?

Она молча увела его в коридор, и они сели в кресла в холле отделения.

— Это из-за Вадика. Я никак не могу до него дозвониться…

— Света, ты неисправима. Как долго ты будешь позволять твоему эгоистичному балбесу трепать тебе нервы?

— Жека, я его мать, поэтому не могу не волноваться.

— Похоже, ему совершенно наплевать на то, волнуешься ты или пребываешь в полном спокойствии.

— Жека, прошу тебя…

— Ладно, не буду, не буду. В конце концов это действительно твой сын.

— Он звонил мне вчера. Хотел знать, действительно ли Саша его отец.

— И что ты ему сказала?

— Я не смогла… Он говорил так зло, так возбужденно.

— А откуда он вообще о нем узнал?

— Понятия не имею. Вот я и думаю, что с ним произошло. Я лежу здесь и ничего не знаю. Может, Вадик сам пошел к нему. Или Саша с ним что-то сделал. Он ведь говорил со мной тогда так страшно, угрожал Вадику. Господи, что же делать?!

На глазах у нее навернулись слезы.

Он обнял ее, прижал ее голову к своему плечу.

— Тебе надо отдохнуть, успокоиться, Светик. Ты же вся на нервах. Найдем мы твоего Вадика. А после этого не помешало бы ему всыпать хорошенько.

— Что ты! Я никогда его не била! — испуганно воскликнула Света.

— И вот печальный результат… — пробормотал Евгений Иванович. — Ладно, что-нибудь придумаем. У тебя есть телефоны его друзей, знакомых, приятелей?

— Да, дома. В телефонной книге и еще на старой карте перед телефонной полочкой. Только ты не разберешься, — улыбнулась она, вытирая слезы.

— Уж как-нибудь. Моего военного образования, надеюсь, хватит. Не беспокойся. Все будет нормально.

Он поцеловал ее.

— Возьми ключи от квартиры. И позвони мне обязательно, — попросила она, испытывая к нему благодарность такого рода, которую нельзя выразить словами, а только дать почувствовать, выказать ее всем существом своим.

Светлана Владимировна просто не представляла, что бы делала без Жеки в эти трудные для нее минуты. По-настоящему трудные. Саша, этот злобный безумец, действительно мог решиться на что-то страшное. Она видела его ярость, его необъяснимое злобствование. Он стал еще более тяжелым человеком. А деньги только увеличивали эту нехорошую силу.

И теперь она чувствовала, что случилось что-то ужасное. Случилось или могло случиться в ближайшее время…

* * *

Придерживая на груди полы меховой шубки, Ксюха топталась на тротуаре перед солярием.

Рядом с ней постоянно притормаживали машины и водители, сверкая льстивыми улыбками, предлагали подвезти. Но Ксюха только отмахивалась от них.

Наконец к ней вильнул блестящий «форд», за рулем которого сидел охранник Дима.

— Господи, я совсем околела! — стуча зубами, проговорила Ксюха.

— Ну, как погуляла? — поинтересовался охранник.

— Ой, Димочка, я твоя должница, родненький.

— А то! — ухмыльнулся он. — Шеф утром проснулся злой, как черт. Тебя нет, Юрки и остальных тоже…

— Разве Юрка не был в гостинице?

— Был. Вечером. Посмотрел на шефа, приказал мне возле него сидеть, после чего сразу куда-то уехал с ребятами. Шеф меня за тобой послал как раз тогда, когда он ему звонил. Чего-то они там с этим пацаном сделали. Не знаю что, только мне это совсем не нравится. Я в охранники пошел, а не в уголовники. А ты Юрку знаешь. Он же бешеный после чеченов. Надо будет глотку перерезать — не задумается. Хотел с ним как-то сцепиться, да жаль место потерять.

В душе Ксюхи шевельнулось сожаление. Кажется, этот вариант интриги по выколачиванию денег из борова провалился. Начальник охраны Александра Михайловича — настоящий головорез, такая же скотина, как и его хозяин. Парочка ублюдков, сведенных вместе судьбой. Это Юрочка устраивал для борова потрясающие оргии, снабжал его наркотиками, возил по самым гадостным московским притонам. И тот же Юрочка был замешан в темных делишках по запрятыванию концов и заметанию следов бурной деятельности Александра Михайловича по поиску новых развлечений. Он вполне мог поступить с Вадимом по собственному усмотрению. И то, что он не выполнил приказ, переданный Ксюхой якобы от борова «ничего не делать», вполне могло означать, что он что-то заподозрил. Да, она поступила неосмотрительно, так смело решив сыграть свою игру.

В ее душу снова закрался страх.

Что же делать дальше? Вести себя как ни в чем не бывало? Глупо. Еще неизвестно, что Вадим мог сказать начальнику безопасности. А уж Юрочка имел способность добывать нужные сведения. Иногда жуткими беседами в стиле позднего КГБ, а иногда методами раннего НКВД.

— Так как насчет должка? — спросил Дима, явно решивший ковать железо, пока оно не остыло.

— Чего? — повернулась к нему Ксюха.

— Дол-жо-ок, — пророкотал он и погрозил пальцем, подражая сказочному киногерою.

— А! Давай, Димочка, в другое время. Я сейчас…

Он поцокал языком.

— Нет, нет, нет. Так не пойдет. Потом у меня настроения такого не будет. Я сейчас на самом взводе. У меня бабы не было недели две. — Он притормозил у обочины, заглушил мотор и легонько похлопал себя по паху. — Так что давай, милая, давай.

— Что, прямо сейчас?

— Ага. Ты ведь не скажешь шефу? И я не скажу, — расплылся он в ухмылке, не оставлявшей никакого сомнения в его желаниях. — Я согласен и на ротик. Только аккуратнее, ладно?

— Ты серьезно?

— Серьезнее некуда.

В его глазах появилось упрямство самого нехорошего свойства. Это упрямство не умело прощать. Оно не знало пощады.

Ксюха вздохнула и расстегнула ширинку его штанов.

* * *

Вадим уже давно силился понять, где же находится и что вообще вокруг происходит. Он не знал, сколько времени, и эта оторванность от всеобщего ритма, по которому жили люди, еще больше его угнетала.

Он почти не чувствовал затекших рук, прикованных к чему-то наручниками. Болела голова, левый глаз почти не открывался.

Вокруг него была одна сплошная темнота. Только слышался звук текущей где-то по трубам воды. Но запах был не подвальный. Ощущался слабый запах моющих средств и зубной пасты. Он понял, что сидит в ванной.

Вадим поднял голову и выкрикнул:

— Эй, кто-нибудь! Помогите!

Немедленно включился свет, ослепивший его. Чьи-то руки налепили на глаза и на рот непроницаемую липкую ленту, потом выволокли куда-то.

Вадим слышал недовольное сопение и ощущал запах пота.

— Дай мне слово, что не будешь орать, придурок, — послышалось почти у самого уха.

Вадим согласно кивнул головой.

— Отлично.

Лента была сорвана.

— Жаль мне тебя, парень. За неделю ты мог бы покрутиться, чтобы найти все «бабки», а не эти пятнадцать кусков. Только ты, вероятно, подумал, что с тобой тут шутки шутить будут. Пожалеют тебя, бедненького.

— У меня сейчас… нет… таких денег, — с трудом проговорил Вадим, поворачивая голову к невидимому собеседнику, голос которого он уже слышал по телефону.

— А кого это волнует? Это твои трудности. Только твои. Но ты не понял серьезности положения. Не осознал всю степень ответственности, как теперь говорят. Пора платить по счетам, парень. Ты ходил к ментам?!! — неожиданно заорал неизвестный ему в ухо. — Быстро! Да или нет?!

— Нет! Никуда я не ходил!

— А почему они появились у кафе?!

— Я не знаю!

— Где остальные деньги?

— У меня их нет! — выкрикнул Вадим в ответ.

— А если подумать? — резко изменив тон на более спокойный, спросил собеседник.

— У меня ничего нет. С меня нечего взять.

— У человека есть так много всего, что стоит больших денег. Легкие, почки там… Давай мы тебя переправим в небольшую такую клинику, и там ты расплатишься со своим долгом. Сполна. Как тебе такое предложение?

— Нет!

— Почему нет? Карточный долг — дело серьезное. По таким долгам надо платить в первую очередь. Ты ведь и сам прекрасно об этом знаешь. Хотя мы можем не тратиться на клинику и сделать операцию прямо здесь, сейчас…

— Я хочу поговорить с моим отцом, — испытывая странное для такой ситуации спокойствие, сказал Вадим. — Я хочу поговорить с ним. Я знаю, что это он вас послал. Позовите его. Позовите его, козлы!

Сильнейший удар свалил его на пол.

— В русском языке есть полно слов, которыми можно выразить свои чувства. Так что научись обходиться только ими и не злоупотребляй матом. Он засоряет «великий к могучий» язык, — произнес все тот же голос. — Что ж, ты, как я понимаю, упорствуешь. Приступим к следующему этапу.

С глаз Вадима сорвали ленту. Он прищурился от нестерпимого света. Спустя какое-то время он увидел маячившие фигуры. Их лица были скрыты в тумане. Но Вадим понял, что они все еще находятся в его квартире.

— Итак, денег у тебя нет. А как насчет твоей подружки? Ее, кажется, зовут Юля? И она достаточно богата, чтобы заплатить за тебя. Хочешь, я с ней поболтаю? Объясню ситуацию и так далее. Возможно, со мной она будет более сговорчива. Хотя, по большому счету, она вовсе не обязана за тебя платить. Тогда мы возьмем ее с собой, а ты поищешь деньги. Если не найдешь, вы умрете. Сначала она. У тебя на глазах. Ей отрежут ее замечательные ушки, потом носик, потом пальчики, а потом и все остальное. Идет?

— Если вы ее тронете…

— Ба-ба-ба! Это уже просто смешно, хотя и логично. Главный герой, собирая последние силы, должен произнести что-то такое… глупое, угрожающее и вызывающее. Слова, слова, дружок. Ничего, кроме пустых слов.

Перед ним на корточки присел человек, и Вадим теперь мог хорошо его рассмотреть.

Белесый, лет тридцати пяти, с аккуратной модной бородкой, обрамлявшей рот с толстыми губами. В отличном костюме и безупречной физической форме. Его глаза удивительно бирюзового цвета смотрели насмешливо и безжалостно. Так, вероятно, ученые смотрят на простейшую амебу, над которой производят эксперимент.

— У нас есть масса способов добиться от тебя того, что нам надо, — зашептал белесый. — Я ведь говорил тебе, чтобы ты сам придумал для себя путь. Я говорил тебе, что со всем этим можно было бы покончить скоро и безболезненно. Ты меня не послушал. Очень жаль. Теперь нам придется придумать что-нибудь самим. А у нас очень богатая фантазия. Мы могли бы писать страшные триллеры. Во всяком случае, некоторые из нас, — усмехнулся он, повернувшись к своим спутникам. Те сдержанно гоготнули.

— Зачем она вам? — выдохнул Вадим. — Зачем вы ее во все это впутываете?

— Она будет, так сказать, твоим финансовым поручителем, — сказал белесый, но тут его что-то насторожило. Тени задвигались, заметались по комнате. Вадим услышал, что открылась входная дверь. На пороге появился Евгений Иванович.

— Что здесь происходит?..

Но он не успел ничего сказать, так как тяжелая дубинка опустилась ему на голову сзади.

— Так, тут становится уже многолюдно, — пробормотал белесый, разглядывая Евгения Ивановича, ничком лежавшего на ковре. — Кто он такой?

— Я не знаю, — покачал головой Вадим.

— Мы видели его с тобой.

— Это знакомый матери.

— Откуда у него ключи?

— Возможно, мать дала.

— Очень интересно, ты не находишь? Похоже, твоя мать нашла свое счастье. Мужичок крепкий. Видишь, шевелится…

По его знаку один из громил с размаху ударил Евгения Ивановича ногой. Тот скорчился и затих.

Белесый перевернул его и пошарил в карманах.

— Так, так… Ступин Евгений Иванович, тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года рождения, подполковник… Понятно. Настоящим полковником ему никогда не быть. Туго соображает.

В кармане белесого засигналил телефон. Он вытащил трубку из кармана и отошел к окну, за которым уже давно рассвело.

— Да, я… Еще ничего, я вам уже говорил… Да… Тут у нас еще один гость. Не знаю, приятель его матери… Что? Шеф, я… Ладно, как скажете. Понял… Хорошо.

Белесый спрятал трубку и повернулся к Вадиму.

— Ты сейчас пойдешь с нами. Не вздумай орать или что-то еще в этом роде. Сделаем больно.

Вадима освободили от наручников и поволокли из квартиры.

* * *

Из лифта Вадим вышел в сопровождении двух крепких парней. Они прошли один лестничный марш и вышли из подъезда. Почти у самой бровки стоял черный лимузин. Его дверь распахнулась, и Вадима втолкнули в салон. Почти сразу он уткнулся в женские коленки. Взглянув на обладательницу этих коленок, он обнаружил, что это Ксюша, та самая девица, которая разговаривала с ними в баре. Но теперь она смотрела на него так, словно впервые видела. Она равнодушно курила, глядя на него.

Сильная рука втащила его на сиденье. Рядом с ним сидел полный бородач. Он схватил Вадима за подбородок и посмотрел ему в глаза, молча дыша перегаром в лицо.

Вначале Вадим видел злобу, потом недоверие, затем… Да, что-то человеческое мелькнуло в этих налитых кровью глазах. Какое-то скрытое, потаенное любопытство.

Рука повернула его голову в разные стороны.

— Идиоты, — проговорил недовольно бородач. — Не могли обойтись без мордобоя. Хлебом не корми, дай на ком-нибудь кулаки потренировать. Недоумки чертовы. Ну что, жив? — вопрос, как понял Вадим, относился к нему.

— Пока да, — попытался пошутить он.

— Болит еще где-нибудь?

— Нет, — покачал головой Вадим, начиная понимать, что он оказался лицом к лицу с тем, кто устроил все это.

— Взгляни, Ксюха, на этого сукиного сына, — обратился Александр Михайлович к равнодушной девице. — Каков, а! Точно литой! Как же ты с моими остолопами не справился? Мог бы, а? Мог? Я тоже таким в его годы был… Дима, поехали, — бросил он водителю.

— Куда, Александр Михайлович?

— По городу. Прокатимся. Время у нас есть, почему бы не покататься по этому замечательному городу? Ты как, не против?

Вадим покачал головой.

— Ты знаешь, кто я? — спросил бородач.

— Догадываюсь, — ответил Вадим разбитыми губами. — Вы — мой отец?

Бородач рассмеялся.

— Это еще неизвестно. Хотя все может быть. Двадцать лет назад твоя мать была моей женой… На вот, выпей.

У губ Вадима оказался бокал, наполненный пахучей золотистой жидкостью.

— Шотландский вискарь. Покупал на аукционе. Стоил мне кучу денег. Но по такому случаю не грех его раскупорить.

Вадим выпил, ощутив горькоту полыни, запах дубовых листьев, терпкость и теплоту…

— Есть хочешь? Знаю, хочешь. Вот что, Дима, поехали в ресторан. Я тоже с утра ничего не ел.

— Хорошо, Александр Михайлович, — отозвался водитель.

Вадим ощущал, как расслабляющее тепло пронеслось по животу, разлилось оттуда по всему телу.

— Почувствовал, да? Почувствовал? — засмеялся бородач. — Лишь такое надо и пить. Но это могут позволить себе только настоящие мужики.

В голове Вадима возникли крохотные торнадо, от которых стало почему-то легко и свободно.

Бородач пытливо поглядывал на него, прищурив заплывшие жиром глазки.

Александр Михайлович сам не мог понять, какие чувства испытывает к мальчишке. То ли подспудное любопытство, то ли торжество от того, что может сделать с ним все, что угодно. Абсолютно все. Возвысить или уничтожить. Ошеломить роскошью, которой он никогда не знал, или отдать на растерзание своему начальнику охраны. Кто он, этот маленький ублюдок — плоть от плоти его или байстрюк, плод этой развратной шлюхи, бывшей жены? Конечно, это можно узнать. Анализ там ДНК, и все такое в этом роде.

Но что-то подсказывало Александру Михайловичу, что в этом парне есть нечто… Нечто такое, что отзывалось знакомо где-то в душе, покрытой мраком… То ли черты лица, то ли этот упрямый наклон головы, в котором он угадывал сам себя.

Парень решительно ему нравился. Глуп, конечно, самонадеян, но даже такой он нравился Александру Михайловичу. В его возрасте судьба еще милостива, она не бьет, не калечит, приберегая свои громкие оплеухи до худших времен, когда человек меньше всего этого ждет.

И вот парень получил первую оплеуху, но не сломался. Хотя любой другой на его месте и при меньших проблемах давно бы спрыгнул с девятого этажа.

А как он играл в карты! Сам он наблюдал за ним из темноты. Какая решительность, способность к риску!

Нет, в этом парне есть что-то от Краевых! Определенно! Чем черт не шутит, может, эта сука действительно ни с кем не переспала?

Сын…

Александр Михайлович мысленно с удовольствием повторил это слово.

СЫН.

Как же приятно оно звучало! Сколько в нем было силы, изначальной радости. Оно придавало уверенности в себе и делало жизнь не такой бессмысленной.

Да, в этом слове была цель. В нем была гордость. Не пустая гордыня, подкрепленная только призрачными успехами, а настоящая твердыня, на которой держится самоуважение любого мужчины.

СЫН.

Александр Михайлович теперь с волнением, которого давно не испытывал, всматривался в лицо парня, сидевшего напротив него.

Черт побери, он действительно мог быть его собственным сыном! Если так…

Сердце Александра Михайловича, алчное и жестокое, полное всей человеческой грязи, застучало радостней.

Ему захотелось узнать его побольше. Понять его. Угадать его тайные желания.

Мир, на который он раньше смотрел сквозь уродливую призму, теперь открылся…

— Ты когда-нибудь был в Испании? — спросил Александр Михайлович.

— Нет, не был. Все как-то руки не доходят путевку купить, — съязвил Вадим, почувствовав перемену в его настроении.

— Побываешь и без путевки. Ксюха, держи платок и вытри ему лицо, — приказал он, протягивая ей платок и только что открытую бутылку шотландского виски.

— Что, этим? — переспросила она.

— Да, да, этим! Не мочой же твоей!

Ксюха пересела к Вадиму, смочила платок дорогой янтарной жидкостью и начала стирать с его лица кровь.

— Это моя Ксюха, — представил ее Александр Михайлович. — Лярва еще та, но в постели вытворяет такое, что любую экстрашлюху за пояс заткнет. И все ей мало. Сегодня спрашиваю, где с утра шлялась, все одно талдычит: «В солярии, в солярии». А вот по глазам этой курвы хохлятской видно, что что-то не то. А, Ксюха! Ведь все равно узнаю, с кем шляешься. А если узнаю, сама понимаешь, что будет. Голову оторву вот этими руками.

Александр Михайлович рассмеялся, видя, как Ксюха фыркнула.

— Как видишь, Вадим, это и есть моя семья. Не богато, конечно, но другой нет.

— Что вы намерены делать со мной? — спросил Вадим решительно, еще не совсем понимая, что вдруг произошло.

— Пока не знаю. Но ты мне нравишься. Может, твоя мать действительно не соврала. У меня же нет детей. Врачи придумали какую-то заковыристую болезнь. Поэтому ты, возможно…

— Я вам должен тридцать тысяч. Не считая процентов, — жестко сказал Вадим.

Александр Михайлович поморщился.

— Хватит! Забудь! Нужны мне эти гроши! К тому же я ничего не потерял. Да, кстати, вот твои… — толстяк вытащил из кармана пачку сотенных долларовых купюр, — деньги. Будем считать, что мы оба немного развлеклись. Никто ничего не потерял.

— Все так просто? — усмехнулся Вадим.

— Да, все так просто. И довольно об этом.

— А мои друзья?

— Что твои друзья?

— Этот подонок им угрожал.

— Юра? У него работа такая. Но обещаю, с ними ничего не случится. Есть еще невыясненные вопросы?

— Что у вас произошло с моей матерью?

На мгновение лицо Александра Михайловича потемнело от гнева, но он взял себя в руки.

— Скажем так, у нас были некоторые разногласия, которые привели к разводу. Существенные разногласия. А разве она тебе ничего не говорила?

— Ни слова. Либо шутила, что нашла меня в капусте, либо отмалчивалась и говорила, что я позже все сам пойму.

В это время машина остановилась перед рестораном. Позади них притормозила машина с охранниками. Из нее вышел белесый и сразу подошел к Александру Михайловичу.

— Шеф, что делать с парнем?

— Он со мной.

— Не понял?

— Он идет со мной. Мы будем обедать. Остальное тебя не касается. Все, ждите.

Они прошли через дворик в стиле древних трактиров и пошли в зал. Александр Михайлович заказал свинину под пиво, мясное ассорти и рыбные блюда, причем в таких количествах, что скоро весь стол был заставлен тарелками, горшочками и бокалами.

Вадим растерянно взирал на суету вокруг себя и не мог привыкнуть к мысли, что все кончилось. Так неожиданно, так странно и так удивительно.

— Ну что, налетай, мужик, — развел руками Александр Михайлович. — Набирайся сил. Вам, молодым, много надо. Так что не стесняйся.

— Как же мне вас называть теперь? По имени-отчеству? — скрывая за иронией смущение, спросил Вадим.

— Я буду не против, если ты используешь простое и емкое слово «отец». Мне все больше кажется, что твоя мать не солгала. Ты — Краев! Краев Вадим Александрович. Я же вижу эту краевскую стать, краевские глаза. Ты — мой пацаненок! — Александр Михайлович потрепал его по загривку. — Щенок моих кровей! Как это вышло, ума не приложу, но я хочу выпить за это! Так как, сын?

Вадим, в руках которого немедленно оказалась запотевшая рюмка водки, пристально взглянул на этого немолодого полного человека, который по сути оставался ему совершенно чужим. Он не ощущал к нему ни малейших чувств. Совсем ничего. С тем же успехом в ресторан его мог завлечь прохожий и попросить называть себя отцом. Это было глупо и походило на какой-то дешевый спектакль.

Вадим перевел взгляд на Ксюху. Та тоже смотрела на него и явно с интересом ждала ответа. Да, она имела свой интерес во всей этой истории. Она, вероятно, заключила сама с собой какой-то договор, который предполагал принимать все как есть. До поры до времени. Почему бы и ему не заключить с самим собой такой же договор?

— Что ж, давай выпьем… отец, — произнес Вадим и опрокинул в себя рюмку.

— Точно — Краев! — захохотал Александр Михайлович, указывая на него пальцем.

* * *

Телефон все звонил и звонил. Звук просто разрывал уши Евгению Ивановичу.

Наконец телефон замолк, и наступила тишина. Где-то на кухне гудел холодильник, слышался даже ход лифта в подъезде.

Спустя какое-то время он застонал, задвигался.

— Вот черт…

Евгений Иванович осторожно попытался сесть, и в этом ему помогли чьи-то руки.

— Боже мой, что с вами случилось, Женя? — услышал он голос Юли.

— Все хорошо, все хорошо, Юлечка… Кажется, меня ударили.

— Я решила заехать к Вадиму, увидела, что дверь открыта, и вошла. А тут вы… Господи, вас надо немедленно перевязать! Вы весь в крови!

— Да? — удивился Евгений Иванович, потрогав свой затылок и поморщившись. — Нет, думаю, ничего серьезного. Рассечена кожа, да и шишка будет здоровенная. А вот в живот пнули здорово, мерзавцы.

Он с трудом встал на ноги. Юля подошла к нему и помогла добраться до ванной.

— Что случилось? — спросила она с тревогой. — Где Вадим?

— Я мало что увидел, когда зашел, но мне кажется, я видел нескольких человек и связанного Вадима, — сказал он, подставляя голову под струю холодной воды.

Юля вскрикнула.

— Значит, они забрали Вадима с собой?

— Вероятнее всего.

— Мы должны что-то сделать… Эти люди способны на все. Боже мой, это какой-то кошмар!

— С этим я вполне согласен, — ответил Евгений Иванович, вытирая голову полотенцем, а потом осматривая его. — Да, думаю, это полотенце придется похитить у Светы. Иначе она придет в такой же ужас от этих пятен, как и вы, Юля. А ей вредно волноваться.

— Я сейчас… — Юля рассеянно повернулась к шкафу и стала рыться в ящиках, — сейчас вам смажу чем-нибудь.

— Аптечка у них в среднем отделении, — подсказал он.

— Да, верно… — она достала вату, пластырь и бутылочку йода. — Садитесь сюда. Голова не кружится?

— Вроде нет. Ссадина побаливает… Ай!

— Не дергайтесь. Учитывая мои трясущиеся руки и вашу непоседливость, Женя, могу с уверенностью сказать, что йодом будет вымазана не только рана, но и вся ваша голова. О боже! Как же они вас! Вас точно не тошнит и не кружится голова?

— Определенно. Вы закончили?

— Еще немного… Теперь пластырь…

В этот момент снова зазвонил телефон. Юля выронила бутылочку и виновато посмотрела на Евгения Ивановича, который снял трубку.

— Да… Да, это я, Светочка. Что? Нет… пока нет. Не беспокойся, все будет хорошо. Обязательно… Да, ухожу. Все, увидимся. И еще раз прошу, не волнуйся.

— Вы ей соврали, — заметила Юля, промокая салфетками пролившийся йод, когда он положил трубку.

— Оставил в неведении — это будет правильнее. Ее незачем раньше времени волновать.

— Возможно, вы и правы… Только я не представляю, что будет потом.

— Попробуем найти Вадима. Как я понял, в том, что происходит, виноват его отец. Что ж, следует его навестить. Как вы считаете?

— Да-да! Верно. Он должен знать! Мы пойдем к нему. Я знаю, где он остановился…

Ею овладела жажда деятельности, какой-то неестественный приступ решительности. Возможно, рожденный сознанием собственной слабости, беспомощности и невозможности действительно реально что-то сделать, как бывает у безобидных существ, которые во время смертельной опасности поворачиваются лицом к врагу и начинают отчаянно защищаться.

— Я боюсь за него, — проговорила Юля, стараясь не расплакаться.

Евгений Иванович ничего не ответил. Только приобнял ее и вывел из квартиры.

* * *

Олег никак не предполагал, что состояние влюбленности может быть настолько мучительным. Это походило на болезнь, которую ученые не до конца изучили. Конечно, они нашли какие-то гормоны, выделяемые в кровь железами внутренней секреции, когда человек в кого-то влюбляется, разгласили этот факт сухими научными словами и на этом успокоились.

Но от сознания того, что какая-то банальная железа вырабатывает банальный гормон удовольствия где-то внутри, легче не становилось.

Олег пытался отвлечься. Посмотрел хоккей, потом включил какой-то фильм по видику, но мысли раз за разом возвращались к Ксюхе. За какие-то несколько часов она стала его наваждением, демоном, неотступно преследовавшим его.

Ксюха была так естественна, так далека от обычного девичьего жеманства и притворной стыдливости. Она была так откровенна в своих желаниях. Ее шепот, ее улыбка, ее движения, глаза, руки — походили на удивительную музыку, которую хотелось без конца слушать и танцевать, подчиняясь чувственному ритму. Танцевать до изнеможения.

Он привык к вполне свободным отношениям, девизом которых могло бы стать высказывание хиппи где-то в семидесятых: «Секс — как рукопожатие». Постель ни к чему не обязывала, не требовала продолжения. Встречи и расставания он переносил легко. Все было просто, свободно и приятно.

Казалось, так могло продолжаться вечно. Девчонки хотели того же, что и он. Много девчонок. Веселых и не очень, глупых и умных, добрых и циничных.

Чем же Ксюха отличалась от них?

Олег не мог этого понять. Не мог объяснить.

Помаявшись так, он достал свой сотовый и набрал номер.

— Да, — ответили ему почти сразу; в трубке слышалась музыка. — Говорите, вас не слышно!

— Привет, это я, — произнес он с улыбкой.

— Секунду…

Музыка стала отдаляться.

— Как ты узнал этот номер?! — воскликнула Ксюха приглушенно.

— Пока ты была в ванной, я позвонил с твоей трубки на станцию и все выяснил.

— Ты ненормальный! По этому телефону мне звонит только боров!

— Я хочу тебя…

В трубке молчание.

— Я хочу тебя, Ксюха. Мне можно тебя увидеть?

— Даже не думай! Ой, мамо, что же я наделала!

— Ничего особенного.

— Олег, мы не можем больше встречаться.

— Почему?

— Не задавай идиотских вопросов!

— Я люблю тебя.

— Для вас, мужиков, эти слова ничего не значат. Вы пользуетесь ими, как удочкой с крючком, на который насажен жирный червяк.

— Тогда отключись и все забудь. Давай! Положи телефон в сумочку и иди к своему борову, как ни в чем не бывало. Что же ты?

Ксюха молчала.

— Я не могу… не могу сейчас, — произнесла она наконец. — Он меня и так подозревает.

— Ты где?

— Нет, Олег, нет…

— Да, Ксюха, да. Я все равно тебя найду.

— Мы играем с огнем, — стонала Ксюха.

— Огонь приятнее, чем холод. Если знаешь, как им можно управлять. Главное с огнем — не потерять над ним контроль. Так где ты? На дискотеке? В ночном клубе? Где?

— В «Юле». Кажется, это место так называется. Боров вовсю празднует. Вадим с ним.

— Вадим?

— Они сказали друг другу: «Сыну!» — «Папо!», и оба уже порядочно набрались. Еще вчера он хотел придушить его своими руками, а сегодня орет: «Это мой сын!».

— Я приеду, посмотрю на это.

— Нет!

— Я приеду, хочешь ты того или нет. Хотя, мне кажется, хочешь.

Он отключил телефон и стал быстро собираться.

Конечно! Она тоже ждала его! Она тоже думала о нем! Теперь Олег в этом не сомневался.

На мгновение задумавшись, он снова достал телефон и набрал номер.

— Юля? Это Олег. Не хочешь прокатиться в «Юлу»? Я знаю, что тебе не до развлечений… Я понимаю, что бедный Вадик в беде. Но подъедь туда. Тебя там ждет сюрприз. Сама увидишь. Да, это касается Вадика. Все, пока!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

— Ты даже представить себе не можешь, как мы сейчас заживем, Вадим! — пытаясь перекричать музыку, склонился к нему Александр Михайлович. — Я для тебя все сделаю! Поедешь учиться за границу! Хочешь в этот… как его? Оксфорд или в Кембридж, хрен их разбери! Куда душа пожелает! Мир посмотришь! У тебя будет все! Понимаешь? ВСЕ! Ты — мой, Вадик! Краев-младший! Звучит?

Вадим почти не слушал его. Он был занят губами двух прелестниц, которые, как по мановению волшебной палочки, появились из ниоткуда и, вероятно, исчезнут в никуда.

Неожиданно взгляд Вадима упал на белесого, который сидел рядом и ухмылялся.

— Я хочу набить ему морду, — зло проговорил он, пытаясь подняться. — Я хочу набить морду этому ублюдку!

Но девицы с вульгарным смехом удержали его.

— Ты, сын, с Юриком подружись, — погрозил ему пальцем Александр Михайлович. — Он мою задницу много раз спасал. Да и вообще — кто он? Пес! Он мне служит, и тебе будет служить! Мы с тобой натворим дел, что только держись! Я перепишу на тебя все счета, дома, квартиры… Сын! Дай я тебя обниму! Девки, расступись!

Александр Михайлович крепко и слюняво поцеловал его в обе щеки, потом вытащил бумажник и неверной рукой протянул ему пластиковый квадратик.

— Это кредитка. В любом банкомате мира можешь получить по ней деньги. Она твоя!

— Ничего мне не надо от тебя! — упирался Вадим, на которого вдруг нашел нелепый приступ уязвленного самолюбия.

— Держи, я сказал! — заревел Александр Михайлович. — Ты — мой сын, и будешь обладать всем, чем обладаю я! Девки, засуньте ему эту чертову карточку куда-нибудь! Хоть в задницу!

Они захохотали.

Музыка оглушала, яркий мигающий свет выхватывал из темноты куски дергающихся тел, заполнивших зал.

Вадим был счастлив. Но странное это было счастье. Оно имело хаотичный, ирреальный цвет безумия, сточный, сладковато-тошнотворный запах предательства и горький вкус собственной никчемности, неожиданно вознесенной на недосягаемую раньше горную вершину.

Счастье стыдливо. Оно постоянно сопереживает и переживает, что другим хуже, чем ему.

Но его счастье не имело стыда. Оно выпирало с каждым часом, как гнилой нарост, как язва профессионального попрошайки, лелеявшего свою язву и следившего за тем, чтобы она (не дай бог!) не затянулась здоровой кожей.

Вадим вдруг вспомнил, что у него есть тысяча желаний, которые хотелось бы воплотить в жизнь, и тысяча запросов, которые надо удовлетворить.

Рядом с ним сидел призывно открытый мешок с деньгами, из которого можно черпать и черпать.

Да! Теперь Вадим мог ВСЕ!

— Ксюха и вы, девки, тащите его танцевать! — вскричал Александр Михайлович. — Это мне можно сидеть, так как годы уже не те, а вы — вперед!

Девицы вытащили Вадима в зал. Нырнув вместе с ними в танцующую толпу, он окончательно потерял себя. Пульсирующий ритм музыки подчинял, будил что-то первобытное.

— Беги от него, дурачок, — проговорила ему на ухо Ксюха. — Беги и не оглядывайся.

— Почему? — весело удивился Вадим.

— Поверь мне, — сказала она и исчезла, растворилась в толпе.

Он остался один на один с двумя длинноногими сиренами, которые кружились вокруг него, прижимались к нему, мимолетно целовали. Он видел их нескромные телодвижения, и желание разгоралось в нем, как пламя. Глаза его затуманились, подернулись пеленой полного безразличия ко всему, что творится вокруг, кроме одного — этих двух шлюшек, так откровенно зарабатывавших себе на хлеб с маслом.

Он притянул одну к себе и впился в ее полные ярко-алые губы, пахнувшие мятной резинкой и сигаретным дымом.

И тут сквозь эту пелену он увидел Юлю. Она стояла в танцующей толпе и смотрела на него.

Нечто странное, похожее на досаду, шевельнулось у него в душе. Как если бы его, жаждущего, оторвали бы от воды, когда он только-только к ней приблизился.

Потом пришел стыд, а после возникла злость на девушку за то, что она заставила испытать этот стыд. За то, что на мгновение она лишила его упоительного чувства свободы.

Юля стояла и просто смотрела на него. Такая чистенькая, такая правильная, такая понимающая, воспитанная на Чехове и Пастернаке, морщившая свой хорошенький носик, если читала или слышала неприличное слово, говоря при этом: «Какая пошлость», теперь она раздражала его.

Вадим угадывал ее изумление, ее непонимание и искреннее нежелание верить своим глазам.

— Девчонки, сопровождайте меня вон туда, — кивнул он в сторону Юли. — Надо кое с кем поговорить.

Троица приблизилась к девушке.

— Привет! — широко улыбнулся Вадим и сделал попытку ее поцеловать.

Она отстранилась.

— Ты вовремя, — продолжил он весело, как ни в чем не бывало. — У нас самое веселье. Кстати, познакомься! Это… Черт, я не помню, как их зовут! — засмеялся он.

Юля покачала головой.

— Да, вижу, у вас тут очень весело.

— Присоединяйся!

— Нет уж, спасибо. Я приехала только затем, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке. У вас… с отцом, как я посмотрю, установилось полное взаимопонимание. Рада за вас.

— Все действительно закончилось. Наши проблемы улажены! Да, девчонки? Все хорошо, прекрасная маркиза…

— Боюсь, все только начинается, — проговорила Юля печально. — Ладно, я пошла. Желаю вам хорошо повеселиться.

Она повернулась и вышла из зала.

Хорошенькая, миленькая, интеллигентная…

Вадим зло прищурился ей вслед. Она понятия не имеет, что такое настоящий мир и настоящие проблемы. Всю жизнь прожила под крылышком у родителей, и даже теперь, зарабатывая второе высшее образование на заочном, она не знала этих вечных студенческих головоломок — деньги, жратва, спокойный сон. Надменная идиотка, придумавшая для себя удобную позицию мраморной статуи! С этой позиции так удобно осуждать и презирать тех, кто внизу!

Вадим оставил своих пассий и пошел за ней. Через яркий освещенный коридор, вниз по ступенькам на улицу…

— Подожди!

Она обернулась. В глазах огонь и слезы.

Ее вид остановил поток бурных слов, которые хотел обрушить на нее Вадим.

— Да, Вадик, у тебя что-нибудь еще? Что-то важное? — с горьким сарказмом спросила она.

— Я хочу, чтобы ты осталась со мной, — хмуро сказал он, стараясь твердо стоять на ногах.

— Зачем?

— Разве то, что мы были вместе, ничего не значит?

— Может быть, это когда-то что-то значило. Во всяком случае, мне так казалось. Теперь нет.

— Я теперь другой человек. Смотри, что у меня есть… — он вытащил из кармана пачку купюр. — Мы сможем жить, как люди… Как нормальные люди, Юлька! У меня теперь будут деньги… Много денег! Блин, даже ты столько не видела!

Купюры упали на грязный тротуар.

Она проследила за их полетом и усмехнулась.

— Другой человек? Кажется, ты всегда таким был. Просто я этого не замечала, Вадик. Или не хотела замечать.

Юля снова повернулась, чтобы уйти.

— Ты меня хочешь обидеть, да? — с пьяным негодованием поинтересовался он. — Ты меня хочешь обидеть?!

— Я не знаю, где ты, Вадим. В какой стране ты бродишь, в каких жутких джунглях путешествуешь. Я не знаю, где ты настоящий; где тот Вадим, которого… который мне дорог. И я не верю, что ты на самом деле думаешь, что стал счастливее.

Она понимала, что говорит сейчас в пустоту, отчаянно пытается докричаться до человека, находящегося далеко от нее. Она пыталась объясняться с человеком, который слышал и не слушал, видел и не хотел обращать внимания, хотя это было так просто — помнить об их общем СЕКРЕТЕ. Стоило только помнить о нем. Но он, видимо, забыл. Забыл так же, как и имена своих новых подружек. Если он их вообще знал…

Все это было обидно, стыдно и глупо.

— Ступай обратно, — сказала она. — Тебя уже твой папа, вероятно, заждался. И не только он…

Из темноты к ней вышел какой-то человек, и Вадим узнал в нем Евгения Ивановича. Кипящее, словно лава, бешенство немедленно затопило его сознание. Молча и грозно, как дождевая туча, Вадим пошел к ним. Свет фонарей плясал у него перед глазами, но он упорно шел к этим двум ненавистным фигурам.

Евгений Иванович обернулся первым и легко уклонился от неловкого удара, после чего сам от души двинул Вадима, так что тот упал на грязный растаявший снег у кромки тротуара.

— Женя, не надо! — воскликнула Юля. — Он пьян. Идемте, идемте…

— Вот мерзавец! Да что ж ты меня вечно за боксерскую грушу принимаешь? — выругался тихо Евгений Иванович. — Каков, а… Матери позвони, чтобы не беспокоилась, дурак чертов!

* * *

В машине было холодно, поэтому они изредка включали двигатель.

Ксюха и Олег передавали друг другу сигарету, словно соблюдали какой-то ритуал.

— Сначала я работала штукатурщицей на стройке в Москве, — говорила Ксюха, легонько гладя кожу вокруг сосков Олега. — По двенадцать — шестнадцать часов в смену. Жили в каких-то подвалах. Ели макароны китайские. Веришь, я теперь видеть макароны эти не могу. А потом пошла работать на лоток, цветами торговать. Тоже, я скажу, удовольствия мало. В мороз и холод, в дождь и жару — стой, хоть издохни. Гоги, наш хозяин, за каждый поломанный или замерзший «нетоварный» цветок вычитал из получки. «Я их расты, полывай, срэзай, возы — а ты ломай, да? Минэ убытки дэлай, да?» — передразнила она, и они оба рассмеялись. — А потом как-то раз подъезжает к нашим лоткам «мерседес» навороченный. Вообще-то у нас часто «крутые» цветы покупали… Так вот, выходит из него дядя такой представительный — и ко мне. Так, мол, и так, что тут у вас за цветочки-ягодки, и все такое прочее. Разговорились. Я позубоскалила, конечно, не без этого. Такие обычно целыми охапками цветы покупают, ну, думаю, надо раскрутить «крутого» дядю. Расторгуюсь да поеду отдохну. В комнатке, которую мы снимали, вечером трамтарарам вечно стоял, и не поспишь толком. А он, как заведенный, лясы точит и точит, а про цветы уже забыл. Потом говорит, поехали, мол, пообедаем. Я спрашиваю прямо счас, что ли? Ну да, отвечает. Чё на меня нашло, не знаю. Отдала девчонкам выручку, а сама в «мерс» этот юркнула. Вот так с боровом познакомилась. Потом уж не знала, правильно ли сделала…

— Почему? — спросил Олег, передавая ей сигарету.

— Не спрашивай. Вспоминать тошно. Гад он. Всякой пакости и грязи нахлебаться заставил. Я же при нем, как собачонка худая. У меня ж ничего нет, кроме ошейника, который он на меня надел.

— Чего же ты тогда ждешь?

— Сама не знаю. Все-таки жить во дворце и спать на чистых простынях лучше, чем ютиться в грязной комнатушке с десятью девчонками и получать копейки. А икра гораздо вкуснее китайских макарон. В Америке побывала, на Канарах, в Париже… Хоть что-то увидела. Но я за все это не держусь. Обязательно что-нибудь придумаю, чтобы жить нормально. Скажи, разве это много — просто жить, любить, растить детей?

— Нет, не много, — согласился Олег. — Ксюш, у тебя мужиков много было?

— Тю-ю! Спросил! Тебе это надо? Я что, хуже или лучше от этого стану, если отвечу? — немножко рассердилась она.

— Прости. Мне действительно это не интересно. С тобой хорошо, уютно, как если у печки сидишь. Все в тебе мне кажется знакомым, словно я тебя раньше где-то видел, а потом забыл. Может потому, что ты добрая, и тебе от меня ничего не надо.

— Ты уверен? — грозно спросила Ксюха. — Ты точно уверен?

— Ну да, да! — засмеялся он, не понимая, к чему она клонит.

— Кое-что мне все же от тебя надо…

Она потянулась и поцеловала его.

В это время в боковое стекло кто-то постучал. Ксюха с ужасом увидела ухмыляющееся лицо Юрика.

— Так, так, так. Готовый сюжет для «Плейбоя» или журнальчика покруче. Ксюша, золотко, не соизволишь ли ты одеться? Шеф давно тебя ищет. Он меня уже заколебал: «Найди ее и найди». Пришлось найти. И ты, пацанчик, одевайся.

— Ну и скотина же ты, Юрик, — процедила она сквозь стекло.

— Я скотина, а ты тварь подзаборная. Мы друг друга стоим. Но вся проблема в том, что ты считаешь себя умной и несправедливо отказываешь в том же полезном качестве мне. Это обидно. Хочу заявить, что ты меня недооценила. Неужели ты думаешь, что сегодняшние твои приключения останутся вне моего внимания? И твой разговор по телефону, и вояж на встречу с Вадимом, и все остальное?..

Рядом с ним Ксюха увидела Диму. Тот с притворно-виноватой улыбкой только пожал плечами.

* * *

Боров, насупившись, смотрел в окно машины, за которым проносился ночной город. Фонари на дороге выхватывали его лицо из мрака, резко обозначая расплывшиеся черты лица, делая его еще уродливее и старше. В этом мелькании стали заметны мешки под глазами и складки у рта.

Ксюха и Олег сидели перед ним, не издав ни звука с тех пор, как их втолкнули в лимузин.

— Ты хоть понимаешь, что после этого я могу тебя просто уничтожить? — спросил наконец Александр Михайлович.

— Это лучше, чем жизнь с тобой, Шура, — ответила она.

— Чем тебе не нравится жизнь со мной?

— Ты пытаешься делать из меня животное. Манишь всей этой блестящей и шуршащей мишурой, как сахарной косточкой, и желаешь, чтобы я прыгала перед тобой на задних лапках. С тобой я перестала удивляться любой мерзости, которую ты мог придумать. Секс втроем? Пожалуйста. Потанцевать голышом перед твоими дебильными гостями? Нет проблем. Помочиться в парке перед всеми? Сделаем в лучшем виде… — Ксюха закурила, резко смахнула набежавшую слезу. — Ты искалечил все, что у меня было внутри. Я уже сама не знаю, кто я. Животное или человек. Тварь или…

Олег с удивлением наблюдал за их диалогом.

— Ты ведь сама этого хотела. Тебе, как и всем, нужны только вот эти бумажки, — Александр Михайлович с отвращением швырнул ей в лицо пачку долларов. — Мне было просто интересно, как далеко человек может зайти в своей алчности.

— Я тебе не подопытный кролик! — закричала Ксюха, бросаясь на него с кулаками, но он с легкостью толкнул ее на Олега.

— Придержи свою подружку, иначе я действительно могу рассердиться, — сказал толстяк.

— Видеть рожу твою поганую больше не могу, скотина! — она разрыдалась, уткнувшись в грудь испуганного Олега.

— Вот она — благодарность, — процедил Александр Михайлович. — Я же тебя не держал, сука. Собрала бы вещички и уматывала в свою хохляндию. Так нет же. Ты привыкла к джакузи, шелковым простыням, мехам и шампанскому. Тебе это нравилось, дорогая. А теперь тебе вожжа под хвост попала, и ты вдруг решила, что ты — нечто большее, чем расходный придаток моего кошелька. Так вот, смею тебя разочаровать, ты — как была никем, так и осталась нулем без палочки.

Он достал из ниши телефон и сказал:

— Дима, притормози у обочины.

Когда машина плавно подрулила к тротуару, Александр Михайлович открыл дверь и бросил равнодушно:

— Надеюсь, парень, у тебя хватит ума не связываться с этой потаскухой. Ей одно место — на вокзале. Там она и окажется в конечном итоге. Натуру не исправишь. А теперь убирайтесь — оба!

Олег вышел сам и помог выйти из салона Ксюхе. Она была только в легком платье, и тут же спрятала ладони под мышки.

Лимузин, натужно загудев, влился в поток машин. Они остались на обочине.

Ни слова не говоря и не замечая Олега, Ксюха пошла вдоль дороги. Она шла вообще ничего не замечая. Ее одинокая фигура освещалась фарами проезжающих машин и походила на тень из потустороннего мира, неприкаянно бродившая среди живых, не в силах обрести покой.

Олег догнал ее и повернул к себе.

— Пойдем со мной.

— Что? — спросила она с таким видом, словно только что узнала его.

— Пойдем со мной, — повторил Олег.

— Куда?

— Домой.

Она непонимающе смотрела на него, потом ее лицо исказила злоба:

— Мне не нужна твоя жалость, мальчик. Я сама справлюсь. Сама! Иди к маме и папе!

— Ксюша, зачем ты так?

— А чего ты ожидал от шлюхи? Я же шлюха! Шлюха! Понимаешь ты это или нет? Я привыкла к грязи. Перестала ее замечать. Ведь он сказал правду…

Он прижал ее, рыдающую, к себе.

— Плевать я хотел на эту правду. Успокойся и пойдем…

— Я сама грязь! Хуже грязи! Зачем ты пачкаешься об меня? Меня можно только использовать и вышвырнуть, как пустую пачку сигарет! Господи, как же я устала! Я устала, Олежек! Я не могу больше! Мне надоела вся эта мерзость! Надоела эта жизнь проклятая! Везде же грязь, Олежка! Везде! И внизу, и наверху копошатся в дерьме, и никто этого не замечает! Как свиньи, и роются, и роются, и роются… Если бы ты только знал, что я видела и что чувствовала…

Олег снял с себя куртку и набросил ей на плечи.

— Я знаю только то, что все уже прошло, Ксюха. Все прошло. Пойдем домой…

Она больше не сопротивлялась.

Она действительно очень устала.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В доме было тихо. Светлана Владимировна не знала, что может быть такая тишина. Эта тишина не пугала, не настраивала на тоскливый лад, не сводила с ума. Она умиротворяла, как старая колыбельная, которую помнишь всю жизнь и от которой становится тепло на душе, стоит только ее услышать.

Так и эта тишина.

Это был дом Жеки. Вернее, дача, доставшаяся ему от родителей и расположившаяся в дачном поселке. Но дача большая, с любовью обустроенная, явно предназначенная для полноценного отдыха, с тем самым смыслом, какой вкладывали в слово «дача» до революции: с чаепитиями на веранде, яблоками в вазе посреди стола, с яркими закатами, росными восходами, с сладковатым запахом свежескошенной травы, ароматом сосен, птичьей перекличкой…

Конечно, она не сразу согласилась сюда переехать. Жеке пришлось постараться, чтобы уговорить ее уехать из пустой городской квартиры. Точку в этих уговорах поставило его предложение выйти за него замуж.

Господи, как же она смеялась, когда он с серьезным видом сотрудника похоронного бюро пришел к ней с цветами, шампанским и тортом (типичнейшим «джентльменским набором» восьмидесятых), долго мялся, лепетал что-то про погоду, а потом одним дыханием вытолкнул из себя предложение «руки и сердца». Выглядело все это ужасно глупо.

«Жека, мы уже не в том возрасте, когда можно изображать смертельно влюбленных, ты не находишь?» — спросила она тогда, еле сдерживая смех.

«Может быть. С той лишь разницей, что я ничего не изображаю», — заметил Жека, вдруг перестав напоминать представителя похоронного бюро и вновь став тем самым Жекой, которого она знала.

Да, она ощущала, что любит его. Но это была не та любовь — безумная и всепоглощающая, помимо которой все кажется неважным и мелким. Это было ровное, светлое, удивительно уютное чувство покоя и неторопливости. Сознание того, что никуда уже ничего не денется, не исчезнет, стоит только появиться какой-то преграде на пути, не пропадет, не провалится, не растает под действием каких-то новых впечатлений, не покинет и не предаст. Зыбкость, неустойчивость, бури и вихри, сотрясавшие их в молодости, прошли, уступив место теплому ветерку взаимной симпатии, спокойному влечению, которое не тяготило их, не обременяло и не заставляло мучиться бесполезными сомнениями относительно чувств друг друга.

Они встретились, как два путника, которым вместе показалось хорошо и приятно и которые решили идти дальше.

Свадьбу назначили через месяц. Светлана Владимировна пыталась дозвониться до сына в Москву, но телефон упорно отказывался соединять их. Сам Вадик не звонил уже несколько месяцев. То ли готовился к поступлению в заграничный университет, то ли еще что-то мешало просто набрать номер.

Нет-нет, она не осуждала сына. У него теперь появилось столько возможностей, столько новых знакомств, столько увлечений, что пенять ему за это было просто глупо с ее стороны. Она не станет ему мешать, не будет становиться у него на пути. Тем более, когда у него все пошло так хорошо.

Однако душу точила непроходящая тревога. Какой-то паршивый червячок грыз ее внутри, не давал покоя. Быть может, это была задавленная внутри ревность к его отцу (хотя она до сих пор не могла понять: как это он принял его?). А быть может, все прошло бы, если бы сын просто позвонил. Но он не звонил, несмотря на то, что в их квартире она установила автоответчик, подробно объяснявший ее голосом, где ее теперь можно найти.

Иногда она порывалась вернуться, боясь, что сын, узнав, где и с кем она теперь, сам не хочет с ней связываться.

За окном потемнело. По крыше маленькими мокрыми сапожками затопотал дождь.

Скоро должен был вернуться со службы Жека. Она любила эти последние часы перед его возвращением. Любила ожидание и предчувствие праздника. Ну, если не праздника, то чего-то очень хорошего.

Жека часто привозил цветы или что-нибудь вкусненькое, зная ее слабость к сладкому. Но еще чаще это были стихи или картины. Картины он писал в своей мастерской, располагавшейся в мансарде, а стихи получались у него и на службе, и в троллейбусе, и на рынке… Где угодно его могла посетить шаловливая муза, нашептывавшая ему немножко наивные рифмы.

В дар у ног твоих мир весь сложу я,

Горизонт в бирюзовых цветах.

Звездной россыпи пыль золотую

Заплету я в твои волоса.

Я дарю летний ласковый ветер,

Вкус полыни, что собран в степях.

Я дарю тебе утро и вечер,

Соловья на весенних ветвях.

Я дарю шторма бурного волны,

Сонный штиль — достоянье морей.

В дар на счастье — цветущие кроны

И безбрежность пшеничных полей.

Я дарю свои песни на радость,

Жаль, что песня, как миг, коротка.

Пусть подарок мой будет не в тягость,

Он подарен тебе на века!

В его глазах светилась такая нежность, когда он читал очередную проказу своей музы, что иногда Свете казалось, что она просто спит и видит удивительный сон. И не хотелось просыпаться. Не хотелось возвращаться в реальность, где мир пуст и нет в нем ничего, кроме суеты житейской. Но через секунду она понимала: все, что ее окружало, — и есть реальность. И все становилось проще, ярче, теплее. Уже не было в душе стылого холода, страха, нервозности бабской дурной, когда на ровном месте вдруг хочется швырнуть что-то на пол и расплакаться неизвестно от чего… Да мало ли, от чего плакать хочется. Причина всегда найдется. От отчаяния, от одиночества, от сознания сделанных в молодости ошибок.

Но теперь все изменилось.

Жека привез ее в этот дом, и она сразу же полюбила его надежные деревянные стены, стулья, столы, шкафы. Словно она уже была в этом доме когда-то, ходила по этому полу, прикасалась к дверным ручкам, пила из этих чашек, стоявших за толстым стеклом старинного, потемневшего от времени буфета, сидела у камина в кресле-качалке, на спинку которого был брошен теплый плед. Здесь все было так знакомо. И в то же время так ново… Сюда не проникал городской шум, не оставлявший городского жителя в покое ни днем, ни ночью, не достигала грязь тротуаров, дым машин не забивал легкие.

Всего лишь несколько выходных, проведенных в этом доме, и она уже не могла вернуться в город, не могла заставить себя подняться, как обычно, и идти на завод.

«Если хочешь, можешь уволиться, — сказал Жека. — Я неплохо продаю картины. Проживем. Мужчина я или нет, в конце концов?»

Счастье так трудно было удержать в себе. Да и не хотелось ей его удерживать.

Все случилось само собой. Прямо на лестнице. Ей и в голову не пришло стыдиться или корить себя за это. Между ними не стояла юношеская стыдливость. Опасения и комплексы давным-давно сгинули в Лету, рассеялись, как туман. Остались только она и Жека.

Радость, которую ей доставил Жека, она не могла сравнить ни с чем. Ей не с чем было сравнивать то чувство блаженства, которое обрушилось на нее, накатило волной, поглотило ее всю. И не один раз…

Казалось, самые сокровенные мечты сбылись, самые потаенные желания исполнились, будто по волшебству.

Они не выходили из дома несколько дней, говорили и не могли наговориться, словно до этого провели несколько лет на разных необитаемых островах. Да так и было. Просто острова эти не в море были, а на суше.

Теперь она ждала его. Начала ждать сразу, как только он уехал на своей старенькой «девятке» на службу.

Сегодня особый день. Хотя она отказалась считать этот день особым, как только перешагнула свое тридцатилетие.

Дни рождения превратились в печальную констатацию простого факта — она постарела еще на один год. Еще один год оставил следы и на лице, и в волосах. Еще один год протопал незаметно перед ней, вызвав внутренний панический возглас: «Как же быстро! Просто кошмар какой-то!». И она ужасно сердилась на Тамарку, неизменно приезжавшую в этот день со всем своим семейством к ним в гости.

И вообще Света не любила этот день, когда весна только вступала в свои права, а зима, хоть тресни, никак не желала сдавать позиции. Время насморков и предвесенней тоски.

Но сегодня все эти неприятности отошли на задний план. В этот день они останутся один на один. Просто потому, что так хорошо вместе, так приятно ухаживать друг за другом, так безумно интересно делиться друг с другом всем на свете. По поводу и без повода.

В это время какой-то звук привлек ее внимание. Это был автомобильный сигнал, который она теперь редко слышала. Света выглянула в окно и увидела, что к воротам подъехала какая-то машина, но из-за густого кустарника не разобрала, какая именно.

Скрываясь под зонтиками, несколько человек проскользнуло в калитку, и уже через минуту на Свету с порога обрушился шквал…

— Ах ты негодная! — вопила Тамарка, обнимая и целуя ее. — Нет, вы подумайте! Скрылась, исчезла, пропала — и думает, что так и надо! Иван, смотри! Она еще улыбается! Я сейчас не знаю, что с тобой сделаю, бессовестная!

— Теть Свет, теть Свет! Вы теперь правда здесь живете? — откуда-то из-за Тамарки выскользнула ее дочь Маша, которая немедленно стала рассматривать Жекины картины на стенах. — Ой, как тут красиво!

— А ну, куда пошла в грязных сапогах! — прикрикнула на нее Тамарка. — Открыла, понимаешь, рот. Давай раздевайся!

— Здравствуй, Светочка, — поздоровался с ней большущий Иван, муж Тамарки. Он был в ужасно дорогом костюме и с новыми очками в модной, представительной оправе.

Они расцеловались.

Вся эта компания приволокла с собой цветы, конфеты, торты, коньяк, шампанское, суету и безудержное желание веселиться и говорить.

Выяснилось, что Света совсем не рассчитывала принимать сегодня такую уйму народа, и что в духовке томится всего лишь несколько мясных порций, а в холодильнике ожидают своего часа две вазочки с крабовым салатом, предназначенные только для двоих.

Тамарка многозначительно посмотрела на мужа.

— Ванек, я же тебе говорила, а ты со мной спорил! Тащи сюда сумки, живо! Господи, я одна должна обо всем думать!

Через пять минут огромная кухня светилась всеми огнями, на стол легла вырезка, зелень, фрукты-овощи. Уже негде было пройти из-за кастрюль, тарелок к Ивана с Машей, старательно чистивших картошку.

— Кстати, где наш ненаглядный жених? — воскликнула Тамарка, самозабвенно терзавшая вырезку на разделочной доске. — Ты думаешь, мы из-за тебя приехали? Мы ж на смотрины приехали! Где, где этот негодник, укравший у меня лучшую подругу?

— Он должен скоро приехать со службы, — объяснила Света со смехом. — Обещал пораньше.

— Ага, так мы вам свиданку сломали! — тут же залилась смехом Тамарка. — Ой, чего-то я разошлась! Не к добру это. Ванек, плесни-ка мне коньячку. Чей-то в горле запершило.

Иван молча поднял в воздух грязные руки.

— Ладно, я сама… Свет, подай какую посуду. Ох, господи-и, сколько той жизни! За тебя, Светик, за тебя, моя хорошая. За твои светящиеся глазки, — Тамарка крепко расцеловала ее, отставляя запачканные руки. — Я так за тебя рада. Не поверишь, первую бабу вижу, которая счастлива в твоем возрасте.

Иван многозначительно посмотрел в ее сторону.

— Конечно, я не имею в виду себя. Я вообще исключение из правила, — поправилась быстро Тамарка и шепнула, толкая ее локтем: — Вишь, как зыркнул, тыгр-то мой. Прям вампир какой-то. Слово не скажи. Чисти, чисти, и на бабские разговоры не обращай внимания… Слушай, я сначала поверить не могла, что ты уехала! Но теперь, думаю, правильно сделала. Нечего тебе в тех четырех стенах делать одной. Так же и с ума съехать можно. Какая ж ты молодец!

— Ну, захвалила! — отмахнулась Света. — Просто я Жеку знаю со школы. Встретились случайно. Накатило старое, да не забытое, — призналась она с простотой.

— Какой это Жека? — нахмурилась Тамарка. — Я всех из нашего класса помню.

— Да Женька Ступин. Мальчишки его еще Ступой называли.

— Женька?! Ой, мамочки мои родные! — завопила подруга. — Это с которым ты с уроков в парк сбегала? А еще вы прятались в каждом закоулке, чтоб потискаться! Так это Женька Ступа! Ах гад! Даже не позвонил! И ты тоже хороша! Вспомнили молодость — от всех спрятались! Машка, мой руки и марш телевизор смотреть! — опомнилась она, повернувшись строго к дочери.

— Ну, мам, тут еще картошку надо почистить…

— Папочка дочистит. Иди к Олегу.

— Вот всегда так! — фыркнула Маша, выходя из кухни.

— Поговори у меня еще! — крикнула ей вслед Тамарка, потом обратилась к Свете. — Видела? И это моя дочь. Переходный возраст. Я ей слово, она мне два. Такая вредная стала, ты не представляешь. Слушай, а твой не звонил?

— Вадик? Вероятно, времени нет, поэтому он…

— Козел безрогий, — лаконично закончила Тамарка. — Совести никакой. Как увижу, так ему и скажу, паршивцу. Ты уж меня извини за прямоту. Точно как папаша его. Два сапога пара. Ладно, не будем о грустном. Сегодня ты именинница, и я намерена веселиться по этому поводу до упаду. Ванек, слышишь, ты меня домой на руках понесешь.

— Какое домой? — возмутилась Света. — Наверху есть две пустые комнаты. Короче, места на всех хватит.

— Да, я заметила. Староват домик, правда, но ничего. В этом даже есть своя прелесть. — Тамарка вытерла руки о передник и подошла к картинам, висевшим в коридоре. — Я так и знала, что Жека картины будет рисовать. Помнишь, как он директрису нашу изобразил. Вот умора! Я так хохотала, что потом целый день живот болел. А директриса вся зеленая ходила от злости.

— Жека служит в каком-то штабе в городе, — пояснила Света.

— Так он еще и военный! «А я люблю военных, красивых здоровенных!» — пропела она, подхватывая Свету за талию. — Ой, какая ты молодец! Вот ведь встретились же! Слышишь, Ванек? А говорят чудес на свете не бывает. Не-е-ет, старая любовь не ржавеет. Господи, как вспомню те годочки!.. Мне б сегодняшний розум, да в то время… Ух, я бы делов натворила!

— А ты и творила, — усмехнулась Света. — Сколько тебя помню, ты всегда такая бойкая была. Никому спуску не давала.

— О чем ты говоришь?! Я была такая скромница!

— Как же, скромница. Вспомни, как ты одному парню фингал поставила за то, что он тебя ущипнул?

Тамарка визгливо рассмеялась, зарделась, закрыла лицо руками.

— Ой, не могу! В школу потом его родители приходили!

— А как ты с третьего этажа первоклашек водой поливала? — напомнила Света со смехом.

Тамарка, навалившись на спину мужа, безудержно хохотала.

— Кричит сверху, мол, ой, мальчики, я двадцать копеек уронила, — безжалостно продолжала Света, вытирая слезы, — те рады стараться — подбегают, ищут, а она их из графина водой…

— Что, серьезно? — удивился Иван. — Эта аферистка такое творила в школе?

— Она и не такое творила…

— Ой, жених явился! — неожиданно взвизгнула Тамарка, бросаясь в коридор. — Женя! Какой же ты стал! Здоровенный, матерый мужичище! Дай я тебя облобызаю, одноклассничек! Сколько ж мы с тобой не виделись? Лет двадцать пять, не меньше…

Они вместе вошли на кухню.

— А, как мы смотримся? — с преувеличенной кокетливостью спросила она, обнимая Жеку за талию.

— Тамарка, а я? — с шутливой жалобностью подал голос Иван.

— Ты — муж, заключила она. — А муж, как известно, объелся груш. Нет, ты посмотри, какого мужика она отхватила! Прямо завидки берут! Я ж тебя помню щеглом худосочным да прыщавым. Еще думала, как Светка могла втюрится в это чудо мужской природы? А ты смотри, какой стал. Хоть на головушке волосиков поубавилось, а все одно — мужчына в самом соку!

— Ну, Тамарка, не зря тебя в школе сорокой звали! — смеялся Жека. — Сорока и есть.

— А за сороку в глаз получишь, — угрожающе подступила к нему Тамарка.

— Убивают! — сжался Жека, и на кухне грянул дружный смех.

— Только тронь, я же не посмотрю, что ты моя подруга, — сказала Света, поигрывая тяжелой сковородой.

— Женька, за ней ты, как за каменной стеной, — заключила Тамарка, когда все отсмеялись, чем вызвала новый взрыв смеха.

— Дамы и господа, я ведь не один, — сообщил Женя. — «Девятка» моя совсем выдохлась сегодня, оставил ее в автосервисе… Юля, идите сюда! Что же вы?

На кухню, держа руки в кармашках короткого полушубка, вошла Юля.

— Добрый вечер, — кивнула она с улыбкой.

— Она меня, бедного, подобрала и доставила домой, — пояснил Жека.

— Мне пора, извините. И поздравляю вас, Светлана Владимировна, с днем рождения.

— Как это пора? — подошла к ней Света. — Ничего не пора. Раздевайся и проходи в гостиную.

— Нет-нет, я пойду. Неудобно. Незваный гость — хуже Мамая…

— Что за глупости! — воскликнула Света.

— Да и не одета я, — все еще пыталась сопротивляться Юля.

— Ничего, ничего, у нас тут по-простому, по-домашнему. Учти, я тебя сейчас никуда не отпущу. Раздевайся быстренько!

Юля вынуждена была подчиниться. Она сняла полушубок и осталась в теплом вязаном свитере и джинсах.

Света отметила, что Юля стала еще красивее. Красота ее была полна тепла, чувства собственного достоинства и четкого ощущения собственного места в этом мире. Нежность линий лица, большие, широко распахнутые глаза, хрупкость фигуры вызывали безотчетное желание прижать ее к себе, сказать что-то хорошее, приятное, искреннее.

Юля же, казалось, вовсе не замечала этой суеты вокруг себя. И не потому, что была надменна или слишком озабочена собой, а просто из-за своей потребности не слишком привлекать к себе внимание. Этим качеством отличались все достаточно умные и красивые девушки, предпочитавшие не появляться на публике с виртуальным лозунгом: «А вот и Я — самая, самая, самая замечательная умница на свете! Посмотрите на меня, оцените меня!».

Света жалела, очень жалела, что у Вадика с ней так ничего и не сложилось. Вадик пропал в Москве, будто утонул в бурном море. Сын бросил все. Учебу, друзей… У него появились деньги. И деньги немалые. Света несколько раз получала извещение о переводах на умопомрачительные суммы, но так и не пошла на почту, чтобы получить их. Это были деньги бывшего мужа, а от бывшего мужа ей ничего не было надо. Абсолютно ничего.

Но Вадим…

Сын всю жизнь мечтал об отце. Мечтал так, как только дети могут мечтать о чем-то большом, светлом и немыслимо далеком, о чем даже просить бесполезно. Папу нельзя было купить ни за какие деньги на свете, нельзя было найти, как пятачок в траве, невозможно одолжить.

И все же он был его мечтой.

И Вадим получил эту мечту.

После той встречи в больнице Света больше не говорила с бывшим мужем. В другое время она бы и еще сто лет не захотела бы его ни видеть, ни слышать. Но сын, которого он увлек за собой, вынуждал ее желать этой встречи, ждать хоть какой-нибудь весточки.

Появление Юли вселило в нее надежду: может, хоть ей Вадик что-нибудь рассказал о своей жизни, о том, что с ним сейчас происходит. Возможно, Вадик обиделся на нее из-за Жени, потому и не звонит…

Света решила улучить удобный момент и спросить Юлю, знает ли она что-нибудь о Вадике.

Быстро накрыв на стол, они наконец расселись, освещаемые старой уютной лампой-абажуром.

Света вдруг подумала, как не хватало ей этого веселого сборища, как много она тосковала в последнее время. Сколько волнений, страхов, глупых беспокойств пережила, прежде чем подошла к счастливой уверенности, что все это теперь позади. Шутки, подколки, веселые истории текли рекой. Гостиная то и дело сотрясалась от смеха.

Света действительно чувствовала себя счастливой. Почти счастливой…

— И когда же свадьба, негодные? — вопрошала Тамарка, уже здорово «нагрузившаяся» коньяком. — Бесстыжие! Я уверена, эти двое организовали бы тихонечко свадьбу на двоих и никому бы ничего не сказали, — в полной уверенности в своей правоте изобличала она. — Вот подлые! Такого я от тебя, подруга, не ожидала! А за это… — Тамарка поднесла рюмку к губам, отпила немного, поморщилась и воскликнула: — Горько! Ой, горько!

Ее возглас с энтузиазмом подхватили остальные. Особенно старалась Машка, которой, как и любой девчонке в ее возрасте, было интересно все, связанное с любовью.

Не долго думая, Женька притянул Свету к себе и с нежностью завладел ее губами.

Гостиная огласилась торжествующими воплями.

Спустя мгновение в руках Жени оказалась гитара. Разговор продолжался под тихий перебор струн.

— Мамочки родные, да ты никак и петь умеешь? — изумилась Тамарка. — Нет, вот это мужик! Не то что мой. Послушали бы вы его, как он в ванной воет…

— Да, да, да, — подхватила Машка. — Папка воет, а мы уши затыкаем!

— Что — все на одного, да? — зарычал Иван. — Ну, погодите у меня!

Он прижал визжащую дочь к себе.

В это время Женя запел:

— Кавалергарды, век недолог,

И потому так сладок он.

Труба трубит, откинут полог,

И где-то слышен сабель звон…

Еще рокочет голос струнный,

Но командир уже в седле!

Не обещайте деве юной

Любови вечной на земле.

— Не обещайте деве юной любови вечной на земле, — подхватили все вместе.

— Напрасно мирные забавы

Продлить стараетесь, смеясь.

Не раздобыть надежной славы,

Покуда кровь не пролилась.

И как ни сладок мир подлунный,

Лежит тревога на челе.

Не обещайте деве юной

Любови вечной на земле…

— Всем добрый вечер, — раздалось с порога.

Гитарный аккорд замер, словно отрезанный ножом.

Света вздрогнула и обернулась.

— Не помешал?

Она подхватилась из-за стола.

— Вадик, сынок! Боже мой, как хорошо, что ты приехал! Раздевайся, присаживайся за стол…

Вадим стоял на пороге, держа в руках огромный букет цветов, и не шевелился. Эта неловкая пауза длилась, казалось, целую вечность.

Тамарка громко прочистила горло, всем своим видом давая понять, что она совсем не в восторге от появления «блудного сына» подруги.

— Что же ты, проходи, — повторила свою просьбу Света, тревожно и жалобно глядя на сына.

— С днем рождения, мама, — сказал он наконец и поцеловал холодными губами в щеку.

— Спасибо, сынок, спасибо, родной.

— Это тебе, — он протянул черную бархатную продолговатую коробочку.

Света открыла ее и увидела золотую цепочку со сверкающим бриллиантовым кулоном.

В один миг ее посетили противоречивые чувства. С одной стороны, ей хотелось немедленно отказаться от такого дорогого подарка (тем более — купленного ясно за чьи деньги), с другой — она боялась обидеть сына.

— Самый большой подарок для меня, это то, что ты приехал, — сказала она, откладывая коробочку на край буфета. — Раздевайся же!

Вадим снял теплую куртку и сел на предложенное матерью место рядом с Иваном.

Свет, падавший из абажура, осветил его лицо. Только теперь Света со щемящей тоской заметила, как Вадим похудел. Гладко выбритые щеки ввалились, нос заострился, под глазами легли нездоровые тени. Хотя, возможно, ей это показалось. Она просто сознательно искала на его лице подтверждения своим внутренним опасениям. В конце концов не мог же он так измениться за полтора месяца своего отсутствия.

Иван молча налил ему коньяк в рюмку. Вадим, ни на кого не глядя, опрокинул рюмку в рот одним махом, даже не поморщившись.

Зато все смотрели на него, словно впервые видели.

Только Юля не смотрела. Она сама не могла понять, какие чувства испытывала к нему. То ли жалость, то ли удивление, то ли отстраненное любопытство. В любом случае его появление не было для Юли ни неприятным, ни чем-то таким, чего она старалась избегать. Она знала его, и в то же время снова его не узнавала. Вначале был Вадим-любящий, потом Вадим-страдающий, потом Вадим-отвратительный. Теперь Юля не знала, кто перед ней. В какой новой ипостаси он предстанет на этот раз.

«А почему, собственно, это меня должно интересовать? — подумала она с неожиданным ожесточением. — Он выбрал свою жизнь. И я выбрала… Хотя что я выбрала?»

На этот вопрос, поставленный внутренним голосом, Юля не смогла ответить. Это привело ее в замешательство и заставило посмотреть на него.

«Кто же он? — задала она себе все тот же вопрос. — Кто я? Кем мы были? И кто мы теперь?»

Молчание затягивалось.

Света с ужасом поняла, что разговор за столом больше не клеился. Все словно чего-то ждали. Понять бы только, что.

— Н-да, — первой заговорила Тамарка. — Спел бы нам кто-нибудь. Может ты, Вадичек, выдашь нам что-нибудь? Что-нибудь современное, московское, а?

Света, улыбаясь, отчаянно сдавила руку подруги, но та не обратила на это никакого внимания.

— Ей-богу, тут у нас кругом таланты, — продолжала та, краснея и явно наэлектризованная внутренней злостью. — У каждого из нас есть что-то, чем мы можем похвастаться. Я, например, деньги своим горбом могу зарабатывать. Юлечка три языка знает… Правда, Юлечка? Мне Света рассказывала. Женька, жених твоей матери, вообще талантище…

— Тамара, перестать, — тихо потребовала Света, видя, как играют желваки на щеках сына. — Ой, у нас же еще салаты крабовые есть…

— Машка моя на пианино бряцает и танцует, дай бог каждому. Второе место на конкурсе бальных танцев. И ты нас порадуй чем-нибудь.

— Мои таланты скромнее, — ответил Вадим.

— А ты не скромничай, не скромничай, — подбодрила его Тамара. — Тут все свои.

— Тамара, не заводись, — уже со своей стороны вмешался ее муж.

— Что «не заводись», что «не заводись»? — воскликнула она. — Должен же кто-нибудь этому паршивцу все в лицо высказать! Таланты у него скромнее! Посмотри на мать, Вадичек! Она тебя кормила, одевала, воспитывала, как могла и умела, а что ты теперь с ней делаешь? Что, рука бы отсохла набрать номер и позвонить? К папаше он бросился! Папаша богатый появился, а мать побоку!

— Тамара, немедленно прекрати! — нахмурился Иван.

— А то, что папашка твой над ней издевался, как хотел, это ничего? Что она за те полтора года, что за ним замужем была, как в аду побывала, — как тебе это?

Вадим бросил быстрый взгляд сначала на Тамару, потом на мать.

— Чего теперь зыркаешь? — все больше распалялась Тамара. — У нее бы сначала поинтересовался, что за жук папашка твой!

— Это семейное дело, тетя Тамара, — процедил Вадим.

— Ах, семейное! Тогда я тебе не «тетя Тамара», а Тамара Васильевна, понял? Приехал, обрадовал маму кулончиком!

— Да, я приехал, а вам что за дело? Пусть я дурак, пусть кто угодно, но нельзя же меня за это вешать на первом попавшемся фонарном столбе! Может, мне тоже плохо…

— От чего? — завопила Тамара. — Икрой папашкиной обожрался?

Вадим резко встал и почти выбежал из дома.

— Тамара, я прошу тебя! — вскричала Света со слезами. — Да что же это такое! Почему нельзя по-человечески? Мы же люди! А он мой сын! Да, сын! И рада, что он приехал! Рада! Каждому из нас хочется прийти к кому-то, чтобы пожелать здоровья и… и рассказать о наболевшем. И как же трудно будет, когда прийти не к кому, а если приходишь, то встречаешь ледяную стену. Почему? Ведь надо уметь прощать… Просто прощать, чтобы и тебя когда-нибудь простили.

Она вышла из-за стола и неверной походкой направилась на кухню. За ней немедленно пошел Женя, обнял, зашептал что-то успокаивающее, ласковое.

— Все вы такие! — кричала Тамара вслед Вадиму. — Мой сыночек не исключение! Никакой благодарности… Да что ты меня дергаешь! Нашелся защитничек! Воспитал мне сыночка! Кобеля поганого! Теперь получил, что хотел?

Спустя минуту Тамарка, рыдая, сама пришла на кухню, обняла Свету.

— Светочка, родненькая, прости ты меня, дуру набитую! Жень… иди, иди туда, — махнула она неопределенно рукой.

Света высморкалась в салфетку и попросила:

— Жека, пожалуйста, найди его… Вадима… Прошу тебя.

Он кивнул и вышел из кухни.

— Сама не знаю, что говорю, — продолжала причитать Тамарка. — Где у тебя салфетки? Сейчас вся расплывусь… Уж так все наболело, уж так наболело! Я ведь его и по-хорошему… и так и сяк просила: брось эту сучку, ты что не видишь, кто она такая? Так нет же, уперся рогом! Набычился, бровки папашины сдвинул, и хоть ты кол ему на голове теши, дурачку проклятому!

— Ты о ком? — шмыгая носом, спросила Света.

— О ком? Об Олеге! Вырастила на свою голову позорище! Жениться же надумал, Светочка, — жалобно произнесла Тамарка, снова расплакавшись. — На проститутке какой-то. Я спрашиваю у него, неужели ты не видишь, что это шлюха? А он: «Из шлюх самые верные жены получаются». Представляешь! Ой, ты бы ее видела! Хохлушка, без гроша в кармане, наглая, старше его… Ой, мамочки, что делать-то? Как подумаю, что он на ней… Отравить ее, что ли? — с надеждой спросила она.

— Ты что, свихнулась?! — возмутилась Света, снова сморкаясь и подавая салфетки подруге.

— Свихнешься тут! И где он только такую шалаву нашел, ума не приложу! А все папочка его! Все шушуканья ихние, поездки… Знаю, все знаю! За дуру меня держат, кобелюки. Что молодой, что старый. Я говорю: даже думать не смей до окончания учебы! Так он из дому ушел! Жил с этой… у друзей неделю. А меня всю трясло! Всех обзвонила, обегала — нигде не нашла! Ведро валерьянки выпила за это время. А этот козел старый сидит и усмехается, представляешь! Он все это время знал, где они! Как его не убила, не знаю.

— И что теперь? — с интересом спросила Света.

Тамарка достала сигареты и закурила, заметно успокаиваясь.

— Что теперь? Квартиру снимают. Поехала я туда, подкараулила ее у подъезда. Говорю: оставь его, Христа ради, я тебе сколько угодно денег дам, и на квартиру в твоей хохляндии хватит, и еще на долгую счастливую жизнь останется. Ты бы видела, как она на меня посмотрела, стерва! Как на козявку! Я, говорит, любимого человека на деньги не меняю. Я ей чуть после этого в космы ее проклятые не вцепилась. Если б не посадили, убила б на месте гадину. Любимого человека она на деньги не меняет! Конечно, знает, что куш еще больше будет! А на эти выходные приедут обедать. Называется «знакомство — дубль два». Это Машка, паршивка, так шутит. Видишь, я вся на нервах, вся на нервах! Как эти выходные пережить, просто не знаю.

Света обняла плачущую подругу.

В это время Маша, немного испуганная глупыми разборками взрослых и теперь предоставленная сама себе (потому что отец и хозяин дома отправились на задний двор покурить), подошла к старой радиоле. Под радиолой лежали такие же старые пластинки, которые она видела только в кино. Здесь были толстые и тяжелые диски, словно сделанные из стекла, и тонкие, сквозь которые просвечивались чьи-то ребра.

Маша каким-то чутьем, свойственным всем детям прогресса, нашла кнопку включения на радиоле. Спустя несколько секунд радиола ожила, на передней панели зажегся зеленый глаз. Следуя за своим любопытством, Маша приподняла крышку проигрывателя…

* * *

Юля прикоснулась к плечу Евгения Ивановича, когда он натягивал куртку. Он оглянулся:

— Что, Юлечка?

— Не надо, я сама, — сказала она и вышла из дома.

Вечер был темным и, как положено вечеру, принадлежащему ранней весне, пронзительно холодным. В воздухе стояла мелкая, ужасно неприятная водяная взвесь. От подтаявшего снега тянуло стылым холодом.

Юля спрятала руки под мышки и осмотрелась. Окна выбросили перед домом на землю светлые прямоугольники и не освещали больше ничего вокруг. Но Юля угадывала впереди калитку к за ней машины.

— Вадим! — позвала она, спустившись с крыльца. Ответом ей был лишь тихий шелест ветра в тяжелых от влаги еловых лапах.

Тогда Юля вышла за калитку и направилась к машине, стоявшей за ее темно-вишневым «пежо». На водительском месте, уткнувшись лбом в рулевое колесо, сидел Вадим.

Она обошла машину, открыла дверь и села на пассажирское место. Вадим не шелохнулся.

Юля не знала, что сказать. И вообще, надо ли что-то говорить. Ей просто хотелось посидеть рядом. Как живой человек рядом с живым человеком. Иногда кроме этого больше ничего не надо.

— Он убил ее… — глухо произнес Вадим.

Юля вздрогнула и переспросила от неожиданности:

— Что?

— Он убил ее прямо у меня на глазах.

— Кто кого убил?

— Отец одну девчонку, которая ему отказала. Кажется, есть еще такие, которые не готовы раздвигать ноги по первому требованию.

— О чем ты говоришь? — похолодела Юля.

— Он приметил ее в каком-то кафе и послал Юрика с приглашением. Она послала его подальше. Они, вероятно, выследили ее, а потом… Я не знал, куда меня отец вез. Я плохо помню… Мы выпили. Я заснул, а когда проснулся, мы уже были в каком-то заброшенном здании. Без окон, без дверей, везде мусор… Юрик со своими парнями уже был там… с ней. Она не могла кричать, потому что ей залепили рот лентой, только мычала. Они делали это с ней по очереди. Еще и еще… «Ты такая хорошенькая и такая глупенькая, — говорил ей отец. — Неужели так трудно уяснить себе, что в этой жизни твоя ценность определяется многими нулями после нуля с запятой. Что ты из себя строишь? Кто ты такая, чтобы говорить «нет» большим людям?» Она смотрела на него с ужасом и, вероятно, совершенно не понимала его. Потом он сам сделал с ней это… и задушил. Я все видел! И ничего не сделал…

Юля слушала его и не могла поверить своим ушам.

— Я сбежал оттуда. Выбежал на какую-то дорогу, поймал попутку до города… Потом пришел в милицию и все рассказал. Меня прятали какое-то время по ментовкам. Не разрешали никому звонить. А потом, когда их всех взяли, выпустили. Я попросил отпустить к матери, до суда… Юля, прости меня. Я все время думал о тебе. Все время. Но мне было так стыдно, так плохо из-за того, что произошло тогда… Мне казалось, что нет такого человека, который мог бы верить другому человеку снова и снова. Прости меня, Юля… Прошу, прости.

Не замечая своих слез, она прикоснулась к его волосам, потом взяла в ладони его лицо и поцеловала. Он дрожал, как в лихорадке, сотрясаясь от внутренней бури.

— Помоги мне… — сорвалось у него с губ. — Помоги…

— Что? Что, Вадим? — пыталась она разглядеть в его глазах ответ, заражаясь каким-то ужасным беспокойством.

— Там… в бардачке…

Она быстро открыла бардачок и увидела множество пакетиков с одноразовыми шприцами и ампулы.

— Черт, я же могу без них! — выкрикнул он. — Могу! Не давай их мне! Я не хочу! Поедем куда-нибудь, где мне помогут…

— Конечно, конечно, — согласилась она, прижимая его голову к себе. — Тс-с-с, все хорошо, все будет хорошо…

В этот момент со стороны дома раздалась песня, старая странная песня…

— Я заметила однажды,

Как зимой кусты сирени

Расцвели, как будто в мае.

Ты мне веришь или нет?

Веришь или нет?

— Я тебе, конечно, верю —

Разве могут быть сомненья?

Я и сам все это видел,

Это наш с тобой секрет.

— Мы сейчас уедем, — сказала она ему на ухо, ощущая решительность и странное облегчение. — Уедем туда, где тебе помогут. Ты мне веришь?

Он кивнул, ничего не желая и ничего не чувствуя, кроме ее рук. Ее спасительных рук.

Анна Климова

И сердца боль

1

Стучат колеса. За окном электрички проплывают унылые пейзажи — голые, мокрые деревья, щетинистый кустарник, пустые темные квадраты и прямоугольники вспаханной земли, «скелеты» маленьких теплиц с остатками матово-серого целлофана…

Беларусь — тихий край покорных, трудолюбивых людей, страна рек, озер, лесов и болот. Впрочем, это уже во многом расхожее представление.

Андрей стряхнул с себя сонливость и тихую меланхолию, овладевшую им перед самым Минском. Скоро нужно было выходить.

Он встал, стащил с верхней полки свою большую спортивную сумку, похлопал по груди, проверяя наличие во внутреннем кармане куртки бумажника и документов, после чего, не спеша, пошел в тамбур, где уже стояли люди.

Андрей с жадностью всматривался в проплывавший за мутным стеклом окна город.

Сам москвич, однажды он полюбил и Минск. И теперь что-то тоскливо-далекое волновало сердце, словно детские воспоминания о первом празднике. Возможно, знакомство с Минском и было праздником, только понадобились годы, чтобы понять это.

Громыхая на стыках, вагоны покачивались и дергались так, что Андрею пришлось широко расставить ноги и ухватиться за край пластиковой стены. Электричка медленно вплывала на станцию. Андрей с интересом отметил, что рядом со старым зданием железнодорожной станции заканчивали строить новое. Всюду копошились рабочие, возвышались серые бетонные стены и открытые стальные фермы.

Последний раз дернувшись, электричка замерла, а спустя мгновение с шипением разошлись створки двери. Люди потоком хлынули по перрону к подземному переходу. «В город» — извещал грязный указатель. Закинув сумку за спину, Андрей устремился вместе со всеми туда, куда была направлена грязная стрелка.

Андрея всякий раз поражала неторопливость, безмятежная доброжелательность белорусов. Да, был когда-то такой единый советский народ, но отличия были и тогда. Московская толпа — равнодушная, бурлящая, довлеющая над всем субстанция. Она мечется, спешит, работает локтями, огрызается. Попав в нее, испытываешь жуткое ощущение беспомощности, чувство собственной незначительности. Особенно в метро…

Андрей неторопливо вышел по широким ступенькам из подземного перехода. И снова не мог сдержать теплой улыбки. Что эта суета перед здешним вокзалом в сравнений с суетой Белорусского вокзала в Москве! И еще все здесь напоминало ему Ее…

Андрей подошел к огромному табло возле здания старого вокзала и, запрокинув голову, изучил расписание электричек, отправлявшихся в сторону Осиповичей. Купив билет до Млыновки, он решил побродить по Минску. Заодно и перекусить.

2

В свои 26 Андрей уже довольно прочно стоял на этой земле. Конечно, в этом помогли и родители, но и себя размазней он не считал.

После университета Андрей какое-то время работал в одной нотариальной конторе, но довольно скоро охладел к бесконечным заверениям обязательств, договоров, дарственных и так далее. Нескончаемый поток посетителей, их перебранки в коридорах по поводу очередности угнетали его.

Родители Андрея, лелеявшие свои надежды относительно будущего сына на государственном поприще, с течением времени вынуждены были пересмотреть свои взгляды на современный мир, сущность которого теперь составляла одна вещь — деньги (которых у государства не имелось, следовательно, их сыну с государством стало не по пути).

Мать, работавшая в московской мэрии еще при Попове, — энергичная женщина средних лет, использовала ради сына все свои связи и знакомства. В результате Андрей оказался владельцем нескольких атлетических залов и одного ночного клуба.

Солидное дело, большие деньги, отличная репутация, отсутствие врагов, обаяние, мужественная красота, вкус — все это сделало его одним из самых завидных женихов в Москве. Родители то и дело намекали ему на то, что совсем не прочь уже понянчить внуков, но каждый раз Андрей делал вид, что не понимает, о чем идет речь. Ибо он помнил… Помнил ежедневно, помнил каждую минуту. Помнил то, что, казалось, давно пора было забыть. Смириться и забыть… Но он не мог забыть.

Андрей был знаком со многими девчонками: скромными и развязными, умными и не очень, стервами и душечками (из тех, что готовы закормить любимого домашними котлетами до полусмерти), но ни с одной из них он не лег в постель. Если ему хотелось секса, он звонил по известному многим бизнесменам телефону и через полчаса у него в квартире была роскошная проститутка, знавшая «дело» от и до. О проститутках никто не знал, и поэтому «целомудрие» Андрея на разные лады обсуждалось всем его окружением. Андрей стал не только самым завидным, но и самым таинственным женихом.

Девушки «из высшего общества» даже пари на него заключали, чтобы узнать, каков он в постели, но безуспешно. Андрей держал всех на еле уловимой дистанции. И только полное отсутствие каких-либо доказательств спасло репутацию Андрея от злокозненных сплетен по поводу его «сексуальной ориентации». Хотя удивить Москву «нетрадиционной» любовью сейчас было трудно, но многие, ох, многие отвернулись бы от него, а это повредило бы делу — его делу. Делу, которое он любил и которым очень дорожил. Но по большому счету Андрею было совершенно безразлично, что о нем могли подумать «в свете».

В последнее время мать и вовсе оставила попытки «свести его с кем-нибудь» (конечно, не с первой встречной, а с девушкой «из хорошей семьи»). Только укоризненно вздыхала.

Но Андрей не мог забыть Ее. Маргарита Львовна знала об этом. Сколько нервов и сил отняла у нее «та» история и сколько седых волос прибавила! Наваждению, которому подвергся ее сын, она до сих пор не могла найти объяснение. Какая-то девочка из провинциального Минска, приехавшая на экскурсию… Какой-то дикий, невозможный, безумный роман! (Мать всегда говорила «роман», когда дело касалось близких отношений мужчины и женщины.) Учеба сына, его дальнейшая карьера, положение в обществе — все могло рухнуть из-за «этой заезжей пигалицы», «этой маленькой интервентки». Сейчас Андрей с горькой улыбкой вспоминал эти матушкины «эпитеты», которыми она награждала Олю. Он отлично знал об отношении матери к Ней и догадывался, что когда «это случилось», мать испытала наконец облегчение — страшное, непонятное, оскорбительное для Андрея чувство.

Оля…

Андрей мягко извлек ее образ из глубин памяти, как иной извлекает из бархатистого футляра великолепный алмаз, и с удовлетворением отметил, что образ этот свеж и ярок, как и всегда…

3

Он помнил эти первые мгновения встречи так же отчетливо, как будто это случилось вчера. Но если бы не Она, Андрей почти наверняка прожил тот день, как и все остальные прочие — в предэкзаменационной лихорадке (подходил к концу первый курс и зубрежки было выше головы).

Ему было девятнадцать. Счастливый сын родителей, принадлежавших к касте партноменклатуры. Андрей обладал в те годы уникальной возможностью почти без проблем шагать по этой жизни. Перестройка, гласность (уже тогда чахнувшие на глазах) нисколько не мешали родителям пользоваться всеми благами современной цивилизации, в отличие от остальных граждан, душившихся в очередях за колбасой, зубной пастой, мылом, стиральным порошком, туалетной бумагой, носками, колготками, сапогами… Андрей не был озабочен добыванием хлеба насущного, как многие студенты. Он был нагловатым, самоуверенным молодым москвичом, членом неофициального братства молодежи этого суматошного и привилегированного города. Это братство — узкий круг знакомых, приятелей, товарищей. В нем особый язык, особое настроение, особые традиции. Дети родителей, добившихся в этой жизни всех благ и державшихся за эти блага всеми доступными и недоступными средствами. Чужакам в это братство путь был заказан.

Вечеринки на роскошных дачах и квартирах, когда «предки» уезжали на «юга», диковинное баночное пиво, швейцарский шоколад, японские видики, американские шмотки и сигареты, ненавязчивый треп о «загранице», где побывал каждый второй из них (в худшем случае, кто-то обязательно был в странах «соцлагеря»), и безмятежная уверенность в том, что «шнурки» обязательно устелют дальнейший жизненный путь красной ковровой дорожкой, оберегут от нудных жизненных трудностей и за ручку введут в «светлое будущее», которое вожди «наверху» только обещали остальным согражданам, из года в год перенося сроки этого самого «светлого будущего».

Андрей хорошо помнил тот май — грозовой, пышущий влажным удушливым жаром, сменявшимся прохладцей после дождя. С рынков и из киосков, где продавали аудиокассеты, гремела осточертевшая «Ламбада». По центральным магазинам проносились «коробейники», сметая с прилавков продукты и одежду. Душный май, суматошный май и, возможно, самый счастливый май в его жизни…

После лекций он шел с ребятами в кафе. Кое-кто, куражась перед девчонками, лавировал в толпе на скейтбордах. То время могло сравниться разве что с беззаботным детством, как думал сейчас Андрей. Все было тогда проще, без напрягов (сегодняшнюю Москву он сравнивал с тотализатором: слишком много нервов, слишком много денег, слишком много алчности, слишком много потребностей и слишком мало времени, чтобы удовлетворить эти потребности). Политика и экономика тогда мало его интересовали. На кремлевском «престоле» благополучно восседал «меченый» со своей супругой, по «ящику» депутаты взахлеб наслаждались демократией — «миру-мир и цветные шарики в небо», как говорил отец, наблюдая за деятельностью Горбачева, который постепенно подрывал могучую страну и чьи очередные «прогрессивные идеи» лопались с постоянством вышеупомянутых резиновых изделий.

По Москве, как ни удивительно, еще топтались табунки «совковых» туристов из провинции, жаждавших взглянуть на Кремлевские звезды и на тело усопшего вождя. Их можно было отличить по невообразимо устаревшим нарядам и сосредоточенным выражениям лиц (иностранцы обычно одевались куда как экстравагантнее и непрестанно улыбались, не стесняясь ни своих зубов, ни своих чувств). Так вот, эти угрюмые табунки с несчастным видом бродили по Красной площади, по Арбату и другим достопримечательностям, предводительствуемые своим гидом, который откровенно скучающим голосом гнусавил про «семибоярщину» 1610 года, про Минина и Пожарского и про штурм Китай-города.

Одним из развлечений компании Андрея было задирать угрюмых, пионерско-комсомольского вида девчонок в таких табунках. Их презрительно именовали «кобылами» (все они почему-то повязывали волосы в огромный «хвост», хуже всего, если основание «хвоста» составлял бант). Девчонки одевались просто: скромные блузки или кофточки, серенькие юбочки ниже колен и дурацкие белоснежные гольфы на ногах.

16—18-летние девчонки, крупнотелые, с деревенскими веснушками, испуганно оборачивались на улюлюканье и неприличные причмокивания «аборигенов». Обнаружив к себе пристальное внимание незнакомых и дико одетых (по их мнению) ребят, они тут же делали вид, что выкрики их совершенно не касаются.

— Эй, чувиха, у тебя бант развязался! — кричит один.

— Кроха в очках! Гольфик подтяни! — кричит другой.

Смех подхватывается всеми. Еще двое на «досках» курсируют в опасной близости к группке, провоцируя на шутливое знакомство.

Все вместе они чувствовали свою задорную силу хозяев перед этими робкими гостями столицы. Эта робость казалась нелепой, смешной, а поэтому достойной такой фамильярности.

И в тот майский день на их пути попалась такая группа, гидом которой была миниатюрная девушка, почти подросток.

На какое — то время вся компания Андрея, заряженная до предела игривым настроением, пристроилась к группе из человек десяти — пятнадцати. Парни, как бы невзначай, ловко «разобрали» девчонок, пристроившись позади каждой, чем вызвали у последних нарастающее беспокойство. Девчонки, чувствуя подвох в столь необычном внимании со стороны невесть откуда свалившихся незнакомцев, обменивались недоуменными и явно растерянными взглядами.

Андрей решил «заняться» гидом.

Никто из них не имел ни малейшего представления, к чему приведет их эта «игра». В таком возрасте рациональное мышление при некоторых обстоятельствах основательно «пробуксовывает». Бесшабашная склонность к импровизациям, нежелание думать о последствиях тех или иных поступков — вот в чем прелесть (да и беда) этого возраста.

Девушка шла впереди группы и самозабвенно вещала тонким голоском, почти не замечая ничего вокруг:

— … особенно широкое каменное строительство велось при Иване IV. Возводились монументальные соборы — Успенский, Благовещенский, Архангельский… Вместе с русскими зодчими работал итальянский архитектор Аристотель Фиораванти. Он был приглашен после неудачного строительства в 1471 году Успенского собора. Рядом с Успенским собором встали Благовещенский и Архангельский. Был построен княжеский дворец — Грановитая палата. Одновременно шла перестройка стен Кремля. Кремль стал одной из самых сильнейших в Европе крепостей.

Андрей шел за ней по пятам, привлекая к себе внимание всей группы. Девушка-гид, почувствовав настороженную молчаливость за спиной, обернулась к улыбающемуся Андрею. Она носила круглые, как в 1930-х годах, очки. На лице полное отсутствие косметики. Удивленно распахнутые глаза, полуоткрытые губы с застывшим на них вопросом. Каштановые волосы скрывали уши и неуловимо нежно подчеркивали красивый овал лица. Она смотрела на него снизу вверх и удивительно походила на заблудившегося ребенка.

Где-то в глубине души Андрея шевельнулось незнакомое доселе чувство — сознание того, что он делает сейчас что-то не то… Но на него смотрели жаждавшие потехи глаза приятелей.

— Вы хотите что-то спросить? — мягко поинтересовалась девушка у него.

4

«Вы хотите что-то спросить?» Именно так — тихо, чуть удивленно — обратилась она к нему, приняв его, наверное, за одного из своих экскурсантов.

Сейчас Андрей испытывал легкое чувство стыда за тогдашнюю свою самоуверенную наглость. Андрей улыбнулся, вспомнив эти ее слова, сказанные ему семь лет назад.

В это время к перрону метрополитена подъехал электропоезд, сверкая из темноты ослепительными «глазами». Андрей вошел в вагон. Все места были заняты, но не было московской злобной толкучки. И это радовало. Под потолком мягко пророкотало: «Асцярожна, дзверы зачыняюцца! Наступная станцыя «Кастрычшцкая». Непривычная бархатистая красота языка наполнили его душу приятной меланхолией, словно он вернулся домой после долгого отсутствия… А может так оно и было.

Минское метро вообще поражало какой-то милой сердцу «домашностью». Плевать, курить, громко говорить и смеяться казалось здесь кощунственным, невозможным.

Поезд начал тормозить. Андрей вышел и устремился с потоком людей к эскалатору.

Выйдя на поверхность, он сразу направился на поиски обменного пункта валюты: у него практически не было белорусских рублей. Андрей вошел в магазин «Центральный», поднялся на второй этаж и сразу нашел маленький киоск с вывеской «Обмен валют».

Девица приняла валюту. Защелкал кассовый аппарат, и через минуту Андрей получил несколько пачек местных рублей. «Черт бы побрал эту инфляцию», — подумал Андрей и легкомысленно сунул пачки в боковой карман сумки.

Спустившись на первый этаж, выбил в кассе чай и бутерброды. Со всей снедью устроился у огромного окна. Задумался на мгновение, потом вытащил из кармана бланк телеграммы. Вчитался в текст, который и так знал наизусть: «Андрейка, приезжай, простимся. Баба Зоя».

Прочитав телеграмму впервые, он несколько минут не мог понять, отчего вдруг все оборвалось в душе, отчего заныло сердце. И зябко стало от «простимся» и горько во рту, так как пришло понимание смысла этого слова. И память вытолкнула на поверхность сознания давние образы: сеновал, Кастрюковские луга, пылающий зев печи, тихое стучание ходиков, теплый отсвет заката за кружевными занавесками и песня, уютная, хрустально-прозрачная, необыкновенно родная, как запах свежего хлеба:

— Жавароначкі, прыляціце,

Вясну красную прынясіце,

А зімачку забярыце,

Бо зімачка надаела,

Хлябы ўсе паела…

Андрей сложил телеграмму.

Как прочно вошли в его жизнь эти люди! С какой силой приварились к сердцу: ничем не оторвать!

Вы хотите что-то спросить? Да, он хотел спросить. Хотел. Один вопрос мучил Андрея уже несколько лет — за что? За что был так наказан на самом взлете своего счастья? Может, за свое предательство? За ту трусость, которую он проявил тогда? За что судьба отобрала и продолжает отбирать людей, которые стали для него даже роднее самых родных.

Они были с Олей у бабы Зои всего один раз. Но этого хватило, чтобы теплые чувства к старой женщине навсегда поселились в его сердце. Ее житейская мудрость, мягкость, незлобливость, чуткость и отзывчивость, ее песни и ее Оля: как он мог их забыть? И как они были непохожи на его московскую родню! Какая пропасть лежала между «обществом» матери и Олей! Он перешел эту пропасть. Перешел… и остался один.

Андрей допил чай и посмотрел на часы. Что ж, можно пройтись до вокзала пешком.

5

— Вы хотите что-то спросить? — она даже немного покраснела, заметив пристальное внимание всей группы к ним.

— Если можно, — улыбнулся Андрей еще шире.

Она поправила очки, продолжая смотреть удивленно, и слегка пожала плечами.

— Пожалуйста…

— Как вас зовут?

Девушка огромными глазами осмотрела свою группу и, запинаясь, произнесла:

— По-моему, я представилась еще в самом начале. Ольга Викторовна.

— А я Андрей Сергеевич, — щелкнул пятками в кроссовках Андрей под смех своей «команды», затесавшейся в ряды «противника».

Она сощурилась и присмотрелась к Андрею.

— Простите, вы не из моей группы?

— Жажду присоединиться к культурному мероприятию, — изрек Андрей.

Компания парней сдержано захихикала, ожидая продолжения.

— Ольга Викторовна, нужно милицию вызвать, — пискнула какая-то веснушчатая девчонка.

— Зачем же милиция, если ребята хотят послушать?

— Да они местные! — снова возмущенный голосок. — Хулиганье.

И тут Андрея понесло. В самых патетических выражениях он пожаловался на последствия городской урбанизации для московской молодежи, на жуткий ритм жизни, когда некогда даже взглянуть на часы, на бесконечные стрессы, подрывающие молодые неокрепшие организмы. «От чешет, стервец!» — с улыбкой сказала какая-то полная тетка, обреченно махавшая платочком на лицо.

Девушка-гид только стояла и обалдело хлопала глазами. Его друзья оглушительно засвистели, выражая свой восторг.

— Ну что ж, если молодым людям действительно интересно, — сказала она наконец, — не можем же мы их прогнать.

Андрея покорила невероятная наивность Ольги, ее безмятежная уверенность в том, что спектакль, который он устроил для приятелей, — действительно страстное желание «приобщиться к сокровищнице истории своего родного города». И он дал себе слово при первом же удобном случае распрощаться и увести ехидно хихикавших парней… и с каждой следующей минутой понимал, что не может не слушать Олю. Она знала Москву так, будто прожила здесь всю жизнь. И говорила о ее улицах, площадях, памятниках, соборах с таким вдохновением и внутренним неподдельным теплом, что Андрей и сам оказался охвачен очарованием повествования девушки-гида. Даже друзья-приятели перестали громко выражать свои чувства по поводу новых знакомств, словно открыв для себя свой город заново.

— … это была трагедия народа. Трагедия безысходности, беспросветности и отчаяния перед извечным законом — «раб — хозяин». 10 января 1775 года Емельян Пугачев, наивный вождь рабов, объявивший себя царем Петром III, был казнен. Так захлебнулось, возможно, самое удачное в 18 веке восстание народных масс, доведенных до отчаяния.

Они и не заметили, как солнце вновь скрыли тучи, а тяжелые, тугие капли уже начали падать на жаркие улицы и тротуары. Через минуту город накрыл ливень. Группа моментально рассыпалась в поисках укрытия, а Ольга звонко взывала:

— Товарищи, далеко не разбегайтесь! Мы должны вернуться к автобусу через час! Слышите?

И тут она взглянула на Андрея, стоявшего рядом с ней под дождем.

— А почему вы не прячетесь? — девушка вся съежилась в своей кофточке, давно уже промокшей.

— Из чувства солидарности, — ответил он, разглядывая вдруг отчетливо проявившуюся в намокшем платье изящную фигурку.

— Вы и заболеете вместе со мной из чувства солидарности?

— Не хотелось бы. Поэтому предлагаю найти укрытие.

Взяв девушку за руку, Андрей потащил ее к какому-то подъезду. Они бежали по белесым от пыльцы лужам, огибая ограды и припаркованные машины. Андрей чувствовал, что именно в этот момент происходит что-то неуловимо зыбкое, что очень легко потерять, упустить и никогда не вернуть…

Они влетели в полутемный подъезд. Оглушительно хлопнула дверь, отразившись эхом на всех этажах. За мутным стеклом двери низвергались потоки воды, а в подъезде стояла могильная тишина. Переход из грохота майской стихии в эту священную тишину показался таким резким, что они замерли, оглушенные… и мокрые. Андрей смотрел, как ручейки воды стекают с ее юбки на коричневый кафель пола и на легкие босоножки.

В подъезде было прохладно, и Оля начала мелко дрожать. Андрей снял свою кожаную куртку с заклепками и мгновенно накинул ей на плечи.

— Ну что вы! Не нужно! — запротестовала она, сделав освобождающее движение плечом, но Андрей опередил ее, посмотрел нарочито строго.

— Милая леди, если вы заболеете, я как истый джентльмен буду винить в этом себя, а поэтому явлюсь под окна вашей больницы и застрелюсь на глазах у изумленного персонала.

Удивительно, но в ее глазах он прочел… ужас!

— Я пошутил, — засмеялся он.

Оля укоризненно покачала головой и тихо произнесла:

— Со смертью не шутят.

Ему показалось, что она знала, о чем говорила. И говорила без иронии, искренне, будучи уверенной в том, что Андрей мог бы исполнить свою угрозу.

И снова Андрей почувствовал свою вину за то, что испугал ее: невольно, повинуясь своей привычке к пустому, необременительному трепу, так распространенному в его среде.

— Меня зовут Андрей, — невпопад, лишь бы сказать что-нибудь, пробормотал он.

«…рей…рей…рей…» — ответило эхо на этажах.

— Сергеевич, — добавила Оля, улыбнувшись. Потом запрокинула голову, вглядываясь в сумрачную глубину подъезда, куда уходила бесконечная клетка старого лифта. — Мне всегда казалось, что эхо — это маленький смешной бородатый гном, нарочно повторяющий за людьми…

«…дьми…дьми…дьми…» — откликнулся «гном».

— Слышите? — удовлетворенно шепнула она.

— М-г, — глупо кивнул Андрей.

«…мг…мг…мг…» — разбилось о стены.

— Ты где? — отослала Оля свой вопрос в темноту.

«…где…где…где…»

Ее игривое настроение передалось и ему.

— Где-то там! — крикнул он.

«…там…там…там…»

— Вы с ума сошли! — засмеялась Оля.

«…ума…ума…ума…»

— Это мы сойдем с ума! — послышалось с верхних этажей, и чья-то голова свесилась вниз, пытаясь разглядеть кричащих. — Соломон, когда на эту трижды проклятущую дверь установят замок? Мне таки надоело каждый раз объяснять этим людям, что тут не Кавказ, а мы не горные козлы, чтобы выслушивать всякий вздор! Слышите, молодые люди?

Но Андрей и Оля уже выбежали на улицу, корчась от смеха.

Тучи, разбрызгивая последние капли, уходили на восток, постепенно освобождая солнце. И оно неожиданно швырнуло свои лучи на умытый город, истосковавшийся в тяжелом полуденном зное. Далеко грохоча, шли стороной сизые громовые тучи. От луж поднимался парок.

Оля поправила влажные еще волосы и стянула с себя куртку Андрея. Минуту спустя из закоулков к ней начали выбегать мокрые, но довольные девчонки и «предпенсионные» дамы — спешно ретировавшиеся от дождя члены экскурсионной группы. Они окружили Олю, сверкая хитрыми глазами.

— Так! — воскликнула Ольга, уже не замечая Андрея. — Посчитались! Разберитесь, товарищи, кого нет? Девочки, все? Все или не все? Нас ждет автобус…

— А он глупо стоял рядом, держа мокрую куртку, и с досадой думал о том, что дождь так быстро закончился и что Оля всецело принадлежит этим равнодушным людям, которым по фигу дворцы, соборы и памятники, а томит лишь одно зудящее желание — сорваться по магазинам. Он почувствовал обиду за то, что она тратит силы впустую, обрекая себя на своеобразный сизифов труд, что ее голос, ее трепетное преклонение перед историей чужого города никому не нужно. Что они, словно библейские свиньи, втаптывали в грязь бисер, который она с такой обезоруживающей простотой метала им под ноги. И еще Андрей злился на себя за то, что так и не узнал о ней ничего, кроме имени.

Группа экскурсантов, шумно переговариваясь, отправилась назад, вдоль улицы, к поджидавшему на перекрестке автобусу. Андрей остался один. Приятели исчезли, привлеченные, видимо, иной забавой, а он остался, глядя вслед уходящей Ольге.

«Догнать? Окликнуть?» — мелькнуло в голове. И что потом? Все пятнадцать пар глаз осуждающе уставятся на него. Уши будут жадно ловить каждое его слово. Нескромные рты растянутся в снисходительной улыбке.

Душу наполнил жар простой юношеской стыдливости.

Андрей топтался посреди тротуара в своих мокрых кроссовках и ни на что не мог решиться: словно огромный маятник, разрезая со свистом воздух, преградил ему путь, и он мучительно размышлял, проскочить или остеречься этого неразумного действия. Андрей сам не понимал, отчего в душе поднялся такой вихрь противоречивых чувств, отчего так бешено стучало сердце в груди, отчего горький комок стоял в горле.

Ехидный и уничтожающе-циничный «некто» в глубине подсознания достал подходящее слово и, многозначительно хихикая, вытолкнул его на поверхность сознания — «любовь». Но Андрей с гневом отверг его. Это слово ассоциировалось у него с совсем иным — потная, жаркая торопливость, постыдно дрожащие руки… Девчонка, которую он впервые… «полюбил», сама заволокла его к себе в комнату, когда ее родители ушли в кино. Он помнил ее руки, ловко натянувшие «резинку», помнил сладостное облегчение, помнил чувство гадливости после…

Нет, то были чувства, которым, наверное, еще не придумали названия.

Андрея потрясло это открытие. Конечно же! Как можно было сравнивать ту лихорадочную, темную постыдность с тем светлым чувством облегченной радости, которое он испытывал сейчас?

Но Оля уходила все дальше и дальше, и тогда Андрей мысленно произнес: «Оглянись! Я здесь! Если я нужен тебе, оглянись!».

И тут он действительно увидел, как кто-то из группы экскурсантов оглянулся. Она — не она? Она! Оля чуть отстала от остальных и смотрела в его сторону. Каким-то чудом, всего лишь на мгновение, между ними образовалось свободное пространство в уличной толпе. Неуловимо женственно она поправила волосы… и толпа снова сомкнулась.

Андрей сорвался с места, расталкивая окружающих. Что ему их жалкие вопли и возмущенные замечания, когда от него уходила Тайна, нечто неведомое, нуждающееся в исследовании, в подробном рассмотрении! Какой-то новый мир исчезал в толпе, и Андрей испытывал двоякие чувства — страх действительно потерять этот мир в людской суете и еще больший страх, найдя его, растерянно остановиться…

Он не догнал их. Группа погрузилась в бордово-белый «Икарус» и убыла в неизвестном направлении.

6

Мать первая заметила перемену в Андрее. Она всегда считала, что хорошо знает сына: какие могут быть секреты от матери? Но его неожиданная молчаливость на фоне всегдашней веселой почтительности, с какой он общался с родителями, поставила Маргариту Львовну в тупик.

Сама детдомовка, Маргарита Львовна привыкла всего добиваться в этой жизни своими силами. Работала, училась, брала «повышенные обязательства», из кожи лезла вон, чтобы уцепиться, подняться, «встать на ноги», как она говорила. И замуж вышла только потому, что в Москве иначе обосноваться было нельзя. А любовь? Пустое! Непозволительная роскошь. Страдания и суета. Да и была ли она — любовь? Жестокие будни послевоенного детдома вытравили все чувства, кроме желания выжить во что бы то ни стало, подняться над хамством спивающегося народа, туда, где никто не посмеет понукать ею.

Сначала она была комсомольской активисткой на заводе. Отучилась в институте. Стала работать в обкоме партии. Потом Высшая партийная школа, ответственная должность в горкоме…

Рос сын. Уже москвич. Постепенно решились жилищные и денежные проблемы. Должность в высоких партийных инстанциях предполагала многие привилегии и льготы. Ее сын не должен был ни в чем нуждаться. Мужа, коренного москвича, недотепу — МНС, она дальновидно пристроила через знакомых в Министерство экономики и сельского хозяйства.

Дом — полная чаша, великолепная дача, уважение, зарубежные поездки, ослепительные перспективы — что еще нужно для счастья? Но счастья не было. Муж, пополневший, облысевший и пообтрепавшийся за годы совместного супружества, стал неприлично холоден. Оставаясь с ним наедине, Маргарита Львовна с тоской обнаруживала, что с ним больше не о чем говорить. Разность вкусов, интересов и пристрастий ширила пропасть в их отношениях. (Тайно этому еще способствовала свекровь, с которой Маргарита Львовна напрочь разругалась десять лет назад, на что свекровь ответила полным бойкотом квартиры на Гагаринском переулке, где жили супруги Коротковы.) И вскоре Маргарита Львовна почувствовала, что у мужа «кто-то есть». Всякий раз она находила предательские свидетельства и всякий раз откладывала разговор, надеясь, что все уладится само собой. Не уладилось. Однажды муж объявил о своем желании уйти и подать на развод. Это было в ее понимании катастрофой. Он хотел разрушить мир, который она построила с таким тщанием и трудом. Сын остался бы без отца, а она сама из вчерашней благополучной, уверенно шагавшей по партийной иерархической лестнице женщины превратилась бы в «разведенную», брошенную, что могло весьма ощутимо сказаться на дальнейшей карьере.

Тяжело вздохнув и собравшись с мыслями, Маргарита Львовна начала долго откладываемый разговор. Да, конечно, он может собрать чемоданы и уйти, но все ли он хорошенько обдумал, прежде чем сделать окончательный шаг? Подумал ли он, что ему уже за сорок и что привык он к комфорту, к деньгам, к уважению коллег по работе. Конечно, она желала и желает ему всего лучшего, но что случится, если она будет вынуждена снять телефонную трубку и сказать несколько слов нужным людям в министерстве? А та, к которой он собрался, еще подумает, принять ли ей человека без работы, без перспектив и без гроша в кармане, так как она, Маргарита Львовна, не намерена отдавать ему даже шнурка от унитаза.

Муж был трусом и хлюпиком, поэтому Маргарита Львовна била наверняка. Семья была спасена. Хотя, по правде говоря, осталась только видимость семьи. Сергей Петрович остался, но с такой ненавистью к своей жене, что даже Андрей, не посвященный в ход основных семейных «баталий», заметил эту внутреннюю гнетущую напряженность.

Только улеглись эти волны в семейном море, как на горизонте снова начали угадываться тревожные признаки разлада.

Несмотря на все ее старания, Андрей скрылся в непробиваемом панцире молчания. До этого Маргарита Львовна смутно представляла себе какую-либо проблему, способную омрачить жизнь ее кровинушке, ее Андрюше. Ну какие могут быть проблемы у ребенка, желания которого угадывались и исполнялись с самого детства? И хотя рациональная половина ее натуры протестовала иногда против такого чрезмерного потакания, Андрюша вырос добрым, некапризным и неэгоистичным мальчиком (вечно тащил в дом бродячих животных и друзей-приятелей, не делая различий ни для кого).

Все ее попытки вызвать сына на откровенный разговор ни к чему не приводили.

Если бы она знала тогда, насколько серьезно обстоят дела, то приложила бы все силы и все свое влияние, чтобы уберечь сына от рокового влечения… Но Маргарита Львовна ничего не знала и вскоре оставила попытки «выудить» у сына ответы на свои беспокойные вопросы.

А Андрей в это время был занят поисками. С величайшим трудом он заставлял себя ходить на лекции и готовиться к экзаменам. Еще с большим трудом ему удавалось делать вид, что все у него хорошо и замечательно. Однако каждый потерянный час выводил его из себя, любое промедление или препятствие вызывало отчаянное желание заорать во все горло с требованием оставить его в покое.

Комсомольские мероприятия на факультете он и раньше не слишком чтил своим присутствием, а сейчас и вовсе игнорировал, удирая самым откровенным образом. Староста курса, полная, мужиковатого вида Люда Боровская, считая своим долгом помочь товарищу, пошла к декану со своими опасениями по поводу дальнейшей учебы Андрея и его безответственного поведения как комсомольца. Декан выслушал Боровскую, что-то черкнул у себя в блокноте и, молча кивнув, отпустил ее. После этого снял телефонную трубку, набрал номер и, когда на том конце провода ответили, расплылся в подобострастной улыбке:

— Маргарита Львовна? Это Куцевич беспокоит…

Ничего этого Андрей не знал, а если бы и знал, то вряд ли бы это его остановило. Он находился в каком-то странном состоянии. С медицинской точки зрения его можно было бы определить как «реактивный психоз». Он бредил Ольгой, мимолетно ворвавшейся в его жизнь и так же быстро исчезнувшей в бордово-белом «Икарусе». Он мечтал о ней: трепетно, нежно, восстанавливая в памяти каждую деталь их встречи, исследуя запечатленный в сознании образ, находя его все более и более привлекательным. И куда вдруг пропал его здоровый, практичный цинизм, самодовольная уверенность в том, что почти все в этом мире он уже познал и в ближайшие два десятка лет никаких неожиданностей не предвидится.

А что он познал? Скороспелую любовь знакомых девчонок? Радость не отчитываться родителям о своем местонахождении? Упоение своей неотразимостью на городских дискотеках? Вкус вина? Восторг от того, что нос противника кроваво сминается от удара крепкого кулака (когда случались потасовки)? И все? Тогда он ничего не познал и ничего не понял. Понимание этого ставило Андрея в тупик.

Как он мог быть таким самоуверенным идиотом? Как?!!

Клубок огненных чувств, неожиданно разбуженных незнакомкой, не давал ему покоя, пугал и одновременно вдохновлял на беспрецедентные поиски. Вначале Андрей обратился в несколько городских турагентств, занимавшихся организацией экскурсий по Москве. Среди гидов не оказалось никого с именем Ольга Викторовна. Но она могла и не быть официальным гидом! Может, она учительница, которая привезла свой класс на экскурсию? И она могла не быть жительницей Москвы!

Было от чего прийти в отчаяние! Где искать и как, если он даже не запомнил номер злополучного «Икаруса», увезшего незнакомку в неизвестность?

Отчаянные метания по городу ни к чему не привели. Чем дальше, тем меньше было надежд на успех поисков. Андрей запаниковал. Союз казался ему пропастью, куда ухнула его мечта. Сотни городов, тысячи сел и поселков! Как найти в этом безбрежном людском море одного-единственного человека, зная лишь его имя?

О том, что будет потом, Андрей не задумывался в тот момент.

Мучительные бессонные ночи, яростное нежелание общаться с кем-либо, постоянная угрюмость превратили его буквально за несколько недель в невыносимого типа, в злую карикатуру на себя прежнего.

«Влип мужик», — сочувственно говорили парни на курсе. Кто-то вспомнил то веселое происшествие с девушкой-гидом, и вскоре уже весь курс недоуменно зашептался: «…неужели он из-за нее?». — «Ни кожи, ни рожи», — цинично пожимали плечами знатоки женской красоты, видевшие Олю, и категорически отрицали возможность свихнуться из-за такой — маленькая, личико простое, очечки дурацкие, платьице немодное, прически, опять же, никакой… Упаси Боже! Такая только в кошмарном сне приснится! Хотя, чем черт не шутит?.. Всякое бывает в жизни.

Но точно никто ничего сказать не мог. Боровская, наслушавшись разных мнений насчет Андрея, снова пошла к декану.

Приближалась сессия…

7

Сейчас вспоминать те метания ему было и грустно и сладко.

Он шел по центральному проспекту города, с удовольствием ощущая томительное волнение. Весенний Минск!

Когда это было? Мягкие блики апрельского закатного солнца ложились на тротуары, дома, припаркованные машины. Отсутствие привычной московской сумятицы, толчеи и пробок на улицах и проспектах города создавало ощущение свободы и простора. Многие шли парами, неторопливо, беседуя о чем-то своем.

Андрей любил Минск именно за эту неспешность, несуетливость и завидовал минчанам, имевшим возможность вот так, провинциально беспечно, бродить по своему уютному городу.

Андрей прошел мимо минского почтамта, перешел по подземному переходу улицу и направился к вокзалу, чуть ускорив шаг. Еще спустя минут десять сел в свою электричку и облегченно вздохнул.

Теперь в путь!

8

После безуспешных поисков Андрей совсем отчаялся. А тут еще мать начала «доставать» своими расспросами. По ее неуклюжим попыткам казаться тонким психологом он понял, что ей уже кто-то доложил. Кто-то очень «заботливый» из университета. Придя к такому выводу, Андрей обнаружил, что ему не с кем поделиться своей бедой. Конечно, у него были приятели, друзья, знакомые, девчонки (милые, но в большинстве своем — пустые создания). Но никому из них он не мог бы излить душу, рассказать о том, что мучило его. Никому! Самое большее, что они способны были выслушать без скуки или насмешки, — это цинично-подробное описание очередного любовного приключения. Никто не мог ему помочь. Даже бабушка, мать отца, к которой он тайком от матери приезжал, в последнее время не могла логично соображать, без конца ругая свою невестку и Горбачева.

Но как-то вечером, когда Маргарита Львовна снова задерживалась на каком-то своем заседании, они сидели с отцом перед телевизором. Андрею было плохо как никогда: в очередном агентстве он получил отрицательный ответ. Да и в университете дела шли хуже некуда.

Отец никогда не вмешивался в его дела, никогда не пытался, в отличие от матери, «капать на мозги». «Привет, па!» — «Здорово, сын. Как дела?» — «Нормально» — обычный их разговор. Как так получилось, Андрей не мог понять и чувствовал, что это было не правильно. Интуитивно сын понимал, что отец — размазня, добровольно улегшийся под оба каблука Маргариты Львовны. Но, возможно, и ценил его за эту интровертность, мягкость, пофигизм, безмятежную созерцательность процессов, которые не в силах был изменить.

И услышав от него сочувственную реплику, Андрей даже немного удивился.

— Что, сын, тяжело?

— Есть немного.

— Мать говорила, что ты совсем голову потерял. — Отец произнес это без насмешки взрослого над молодым. Оба понимали, о чем идет речь.

И тут Андрей «раскололся». Опустив голову на руки, он глухо рассказал об Оле, осторожно подбирая слова, словно шел по зыбкой почве, рискуя провалиться. Больше всего он боялся казаться фальшивым, банальным. Боялся, что отец поставит его чувства в один ряд с чувствами, которые должны испытывать другие люди в таком положении, ибо был уверен, что его чувства самые необычные, самые удивительные… Андрей боялся, что отец не поймет его, но пошел на этот риск, так как в душе накипело все, наболело и помощи никакой не было.

Отец выслушал его молча, чуть склонив голову, но смотрел прямо, не отводя взгляда.

А Андрей все говорил и говорил, выплескивая накопленное и испытывая при этом невероятное облегчение. Закончив рассказ, он ошеломленно замер. Спустя какое-то время отец неожиданно привлек его за голову к себе и шутливо потрепал костяшками пальцев макушку.

— Завидую тебе, сын, — вздохнул отец с улыбкой.

Андрей испытал от этого простого жеста неизведанное раньше удовольствие. Возможно, все эти годы он и мечтал о том, что отец вот так привлечет к себе, расспросит о делах…

— Вся моя жизнь, — продолжил Сергей Петрович, — голый расчет, математическое извлечение максимальных выгод при минимальной затрате сил, бесконечное взвешивание желаний, поступков, слов на внутренних весах с ярлычками «Полезность» и «Бесполезность» на чашах. И я рад, что ты не такой. Рад и счастлив, что мой сын способен, очертя голову, без всякого расчета нырнуть в самую пучину страстей. Я горжусь тобой. Горжусь, что ты вырос не эгоистичным, а честным парнем, хотя моя заслуга в этом минимальна. Мы ведь с тобой даже не говорили толком до этого. И я благодарен тебе, что ты рассказал мне о своих проблемах. Именно мне, хотя, видит Бог, я меньше всего этого заслуживаю.

— Ты мой отец, — тихо напомнил Андрей, чувствуя невероятное облегчение.

— Тебе бы нужно было почаще мне об этом напоминать. Ну, ну, сын! Держись!

Андрей почувствовал, как теплая благодарность к отцу переполняет его душу. Ведь этот человек не был виноват в том, что мать-диктатор превратила его в ничто, устранила от воспитания сына и сделала простым, безгласным членом «ячейки общества» (если бы общество не ввело в канон семейственности понятие «муж — жена», Маргарита Львовна, как теперь подозревал Андрей, запросто вышвырнула бы эту «балластную деталь», называемую «мужем», за борт семейного челна). Что чувствовал отец, ежедневно подвергаясь унижению? О чем думал? Почему не покинул их и не избавился от муки, ущемлявшей его гордость? Расчет? Или все из-за него, своего сына?

Отец был добрым, мягким человеком. Эти качества мать сразу отнесла на счет безвольности. Но не всем же быть супергероем с мужественным тяжелым подбородком и холодным блеском в глазах! Просто отца нужно было принимать таким, какой он есть. И любить…

И тогда Андрей со всей очевидностью понял, что мать никогда не любила отца. Значит, что-то неправильное произошло между ними. Раньше любовь в понимании Андрея имела весьма абстрактные очертания: так, баловство взрослых! Поцелуи, там, нежные слова… И одновременно присутствовало ощущение тайны, которую они знали, но скрывали.

Познав впервые в 16 лет плотскую любовь, он отчетливо подумал: и только-то?

Но даже после этого ощущение тайны не исчезло. Осталось что-то еще… И познать это «что-то» ему никак не удавалось.

Андрей знал многих женатых людей и видел, чувствовал — они знают эту тайну! Знают и берегут.

До встречи с девушкой-гидом он признавал это «знание» и за родителями. Но сейчас все перевернулось! Он сам невольно прикоснулся к этой тайне (пусть лишь чуть-чуть), боясь назвать ее затасканным, банальным словом «любовь». А родители? Почему у них было не так? Почему они обделили себя? Почему смирились, свыклись с невеселым поскрипыванием семейной повозки, катившей их в безрадостное, лишенное чувств будущее… к старости, не озаренной светлыми воспоминаниями? Зачем тогда все это? Зачем он? Зачем эта квартира, современная мебель, дача в Переделкино, машины? К чему это все, если нет главного?

Все эти мысли пронеслись в голове Андрея ярким метеором. И ему стало жалко родителей, как бывает жалко убогих калек.

И эту жалость прочел в его глазах отец (по крайней мере, Андрею так показалось).

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал Сергей Петрович. — Но так сложилась жизнь. В нашем возрасте поздно что-то менять. Можно только начать с самого начала. А у меня на это нет ни сил, ни мужества. Вот поэтому я и не хочу, чтобы у тебя было также. Не хочу! Но мать раздавит тебя, стоит тебе только на шаг отступить. Раздавит простым микрокалькулятором, на котором подсчитает убытки, приносимые твоими чувствами. Не позволяй ей подсчитывать твои убытки, ибо они только твои и ничьи больше! Ты понимаешь меня, сын?

Андрей медленно кивнул.

— Отлично. Я помогу тебе. Рассчитывай на меня, сын.

9

Эти слова отца запечатлелись в памяти Андрея, как запечатлелись клинописные значки на великих «халдейских таблицах», — навечно.

«Не позволяй ей подсчитывать твои убытки…»

Как же отец был прав!

Разговор попутчиков позади него заставил оторваться от воспоминаний. Андрей с улыбкой прислушался.

— …Не, не кажыце, даражэнькі! Вы гляньце, што у Расеі робіцца! А у нас? — надрывалась пожилая женщина.

Андрей скосил взгляд и увидел беседующих. Женщина была в сером пуховом платке, простой замызганной куртке и держала между ног огромную сумку с продуктами. Рядом с ней сидели два ехидно посмеивавшихся мужичка. Один доверительно нагнулся и сказал:

— Вы посмотрите, какие в России цены и какие зарплаты.

— Не сагласная я з вамі! А што цэны? Затое ім грошы не даюць. А у нас? Палучку даюць? Даюць! Пенcii плацяць? Плацяць!

Андрей снова улыбнулся. В России такого страстного разделения мнений не наблюдалось. Почти все вспоминали ситуацию с Брежневым, но тут же трагично вздыхали: хуже его — сколько угодно, лучше — пока не видно.

— Простите, вы не военный? — услышал Андрей неожиданный вопрос.

Рядом с ним сидела сухонькая старушка и умиленно улыбалась, глядя на него. Странный вопрос позабавил его, и он ответил отрицательно. Старушка, словно боясь потерять в его лице со всех сторон приятного собеседника, быстро заговорила:

— А мой муж был военным. Служил в Мачулищах… Мы как раз проехали… Там такой был большой военный городок! А мне показалось, что вы военный… Я к знакомой еду. Просила альбом с фотографиями привезти. Ну я и везу… А хотите покажу?

И не дожидаясь согласия, стала вытаскивать огромный альбом в бархатном переплете из холщовой сумки. Через несколько мгновений на колени изумленного Андрея легла семейная реликвия, которая обычно не возится в холщовых сумках по электричкам и не показывается первым встречным молодым людям. Странная же старушка видимо имела на этот счет иное мнение и теперь вдохновенно принялась комментировать картинки незнакомой, непонятной и чужой ему жизни.

Андрей просто кожей чувствовал, как окружающие сочувственно заулыбались. Старушка, казалось, даже не видела этих многозначительных улыбок.

— … вот это — сестра моя с мужем. Вот в Сочи… Вот в Ленинграде… А это Ташкент… А это сослуживцы Володи… Вот дочка наша… А вот внучка моя. Ой, ну тут она маленькая! Здесь уже взрослая. Восемнадцать! Бабуля, говорит, такие парни сейчас неинтересные! А сама такая красивая, умница!

Андрей вдруг понял, какую «ловушку» устроила ему хитрая старуха. И от того, что свидетелями ее беззастенчивого сводничества стали все окружающие, стало еще хуже. Чертыхаясь в душе, Андрей все больше и больше краснел от сдерживаемой досады. Через минуту у него не осталось никаких сомнений относительно намерений разговорчивой старухи.

— Все дома сидит! Почти и не выходит. С подружками, да с подружками. А хотите телефон дам? — и опять же, не дожидаясь согласия, «выстрелила» набором цифр. — Запомните? Или давайте запишу, а?

— Я запомню, — неловко улыбаясь, произнес Андрей.

— Нет, забудете. Я лучше напишу на бумажке.

Старуха вытащила из кармана куцего пальто приготовленную ручку, остаток блокнота и быстро написала номер телефона обожаемой внучки.

— Вот! — торжествующе произнесла она, впихивая ему в карман бумажку. — Обязательно позвоните! Лучше прямо сегодня и позвоните! А! Договорились? Вы обещаете?

Андрей, понимая, что избавиться от старухи он не сможет, а дорога еще дальняя, поднялся, достал с полки свою сумку и самым беззастенчивым образом соврал:

— Конечно, позвоню. Но мне пора выходить.

— Так вы позвоните? Только не говорите, откуда телефон! Скажите: Оля, привет, а я вас знаю!

Оля! Андрей вздрогнул.

Все, с него хватит!

— Позвоните обязательно! — старуха буквально вцепилась в него, и Андрею стоило большого труда мягко освободиться.

В тамбуре он просто перешел в другой вагон и, найдя свободное место, сел. Правда, не у окна, но все лучше, чем рядом с ненормальной старушкой. Бумажку он с раздражением выбросил еще в тамбуре.

Разве может быть еще какая-то Оля, кроме его Оли? Разве может быть другая Оля, отличная от той, которую он знал?

Мысль об этом оскорбляла его чувства и его память…

Андрей заставил себя успокоиться. С чего вдруг он так разволновался? Если посмотреть на это с другой стороны, то старушку можно и пожалеть. Живет одна, чувствует свою ненужность, покинутость, хочет чем-то помочь людям, которых любит. Да, чудаковата, да, наивна в своей старческой чудаковатости. Но нельзя осуждать ее за это. Андрей подозревал, что он — не единственная «жертва» странной старушки. Нечаянный разговор, случайно оказавшийся с собой семейный фотоальбом — все это тщательно инсценированные, но наивные уловки. И Андрею стало действительно жалко старуху, раскатывавшую в электричках в тщетной надежде доставить внучке радость, вручая ее телефон молодым парням.

Чего только в жизни не бывает! И снова слова отца…

10

— Чего в жизни не бывает, сын! Есть у меня один знакомый. Давно его знаю. Вроде как и не друзья, но и связи друг с другом не теряем. Точно он ждал твоего случая. Он большой милицейский чин. Я думаю, он не откажется помочь найти твою незнакомку, а? — и отец тихо засмеялся, снова потрепав его шевелюру. — Завтра же поговорю с ним.

Отец сдержал свое обещание. На следующий день, вечером, к телефону его позвала удивленная мать.

— Возьми трубку — тебя. Мужчина какой-то.

И сама стала рядом, давая понять, что не намерена терпеть никаких тайн от своего сына.

Андрей подхватил телефон с полки и демонстративно скрылся в своей комнате.

— Да, слушаю.

— Андрей Сергеевич Коротков? — серьезно поинтересовался мужской голос.

— Да.

Неожиданно в трубке рассмеялись:

— Здорово, Андрей Сергеевич! Наслышан, наслышан! Был у меня разговор с твоим отцом. Хо-о-роший он у тебя мужик! Чекнарев Борис Иванович мое имя. Запомнил?

— Запомнил.

— Ну и ладненько! Что ж, друг ситный, приходи, поговорим, как решить твою задачку. Завтра к пяти можешь подъехать?

— Смогу. А куда?

Чекнарев назвал адрес здания МВД, и Андрей чуть не свистнул вслух.

— Я закажу пропуск, и у поста тебя будет ждать мой помощник, — рокотал Борис Иванович. — Ну, все, бывай, Ромео!

В трубке зазвучали гудки.

Мать перешла в «атаку» сразу, стоило лишь ему выйти из комнаты:

— Кто это? Я тебя спрашиваю!

— Я должен дать отчет устно или в письменной форме? — равнодушно спросил Андрей, вынося телефон в прихожую.

— Хамство никогда и никого не украшало, мой дорогой.

— Склонность к слежке — тоже, — парировал он.

— Я мать, и имею право знать, что происходит с моим сыном.

— А что происходит с твоим сыном? Он начал мутировать, как оборотень? — Андрей лениво направился на кухню, открыл холодильник, налил в стакан минеральную воду.

— Сядь! — потребовала Маргарита Львовна. — Я должна с тобой серьезно поговорить.

Андрей послушно сел на табурет.

— Слушаю.

Мать налила минералку и себе, тяжело опустилась рядом. В ее голове вертелись тяжелые, неуместные, казенные фразы, годившиеся для совещаний на работе и совершенно непригодные для разговора с девятнадцатилетним сыном. Наступила неловкая пауза.

— Я слушаю, — повторил он, отхлебнув из стакана.

— Не торопи меня! — воскликнула мать. — Это не так просто! Я… я долго откладывала, но, видимо, необходимость такого разговора уже назрела… Мне звонили из университета. Я хочу знать, что происходит, Андрей! Ты совсем не думаешь об учебе! Больше того, ходят слухи (хотя я и не верю в их достоверность), что все это из-за какой-то девочки!

— А почему ты думаешь, что это не так? — спросил Андрей, не теряя хладнокровия, но внутренне напрягся.

— Что? — лицо матери сморщилось, как у старухи, которая глуховата на одно ухо. — Ты серьезно хочешь мне сказать, что какая-то девица, которая поговорила с тобой пять минут и которую ты совершенно не знаешь, явилась причиной всех этих твоих… метаний?

Андрей вздрогнул, но не подал вида. У матери были очень хорошие источники.

— Мне просто интересно, почему ты исключаешь такую возможность?

— Потому что это чушь несусветная! — мать вскочила и заходила по кухне, как, вероятно, привыкла это делать перед своими подчиненными в кабинете. — Бред разгоряченных гормонов! Воспаленное воображение юнца, еще ничего не смыслящего в этой жизни! Выбрось это из головы и подумай об учебе! Сейчас только это должно занимать тебя! Все остальное — чушь и блажь! Именно сейчас ты закладываешь основу фундамента всей своей дальнейшей жизни…

(«Не позволяй ей подсчитывать твои убытки…»)

— … все мы были молодыми. Много чувств, много желаний, много соблазнов, но мы находили в себе силы не размениваться на мелочи. Мы шли к цели…

— Какой цели, мама? — остановил поток ее казенно-канцелярских слов Андрей. — Это твоя цель? — Он обвел руками пространство. — Вы с папой — как чужие. Не потому ли, что ты шла к своей «цели», считая все остальное «мелочью». И вообще, я сомневаюсь, что у тебя были когда-то какие-то чувства и соблазны. В программу твоей жизни они не вписывались, мама. Они были лишними.

— Как ты говоришь с матерью! — на ее лице был написан ужас. — Это отец тебя научил, да?

Андрей встал и пошел в прихожую, снял с вешалки куртку. За ним разъяренной амазонкой неслась мать.

— Я тебя спрашиваю! Это отец?

— Видеть очевидное не нужны чужие глаза.

— Андрей! Вернись! — слышалось за захлопнувшейся дверью.

Огромными прыжками, игнорируя лифт, он сбежал на два этажа ниже и прислонился спиной к холодной бетонной стене.

— Андрей! — раздалось оглушительное.

Он закрыл глаза и промолчал.

11

«Андрей! Вернись!» — этот вопль донесся до него через годы. Мать хотела вернуть его себе «под крылышко», «раздавить микрокалькулятором», подчинить своему пониманию жизни. Но именно тогда она упустила его, как упускает неудачник-ковбой норовистого мустанга. Это потрясло Маргариту Львовну. И она задавалась вопросом, как ее сын мог с такой легкостью разорвать прочную паутину из здравого смысла и соображений элементарной необходимости. Необходимости «делать самое важное», идти к цели, не оглядываясь по сторонам.

Конечно, в этом был виноват отец, являвшийся живым примером того, что может человек, слишком озабоченный собственными чувствами и внутренними метаниями. Вернее, примером того, что не может такой человек, ибо это она сделала из вечного МНС в каком-то задрипанном НИИ уважаемого чиновника в министерстве! Своими руками слепила из него человека, о которого не вытирают ноги все кому не лень. Спасла его от него самого, как спасают неразумное дитя, старающееся потрогать огонь руками. Теперь сын! Весь в папочку! Чувства! Увлечения! Страстишки! Где же она ошиблась? В чем?

С самых пеленок она учила своего сына расчету, жизненным формулам здравого смысла. И что получила в результате? Копию отца-хлюпика! Только куда более норовистую, куда менее покладистую! Кошмарное сочетание бурлящих страстей, невероятного упрямства и этакого тонкого интеллигентного лицемерия!

Испорченный ребенок! Откуда у него такой характер? Наверное, проклятые гены — и ее, и его отца, — смешавшиеся в причудливом варианте.

Но сдаваться Маргарита Львовна не собиралась. Все было не так уж плохо. Сын не знал этой девушки. Не знал, где она живет. Ничего о ней не знал! Перебесится, помучается… и все пройдет. Конечно, на ее месте может оказаться другая, но тогда Маргарита Львовна будет уже бороться не с тенями, а с реальным человеком, имеющим точное местожительство.

Маргарита Львовна недооценила своего сына. И в этом заключалась очередная ее ошибка.

12

Андрей отправился в МВД сразу после лекций. В огромных дверях его задержал человек в форме, спросил по какому делу и к кому. Поинтересовался документами.

Когда Андрей уже потерял надежду встретиться с Борисом Ивановичем, к ним по лестнице сбежал человек в штатском, спрашивая на ходу:

— Вы Андрей Коротков? Отлично. Сержант, он со мной. Вот его пропуск.

Передав сержанту бумажку, человек увел его вглубь здания. Они молча шли по длинным коридорам, устланным красными ковровыми дорожками. Человек коротко здоровался со встречными, кому-то, походя, жал руку.

Вскоре они вошли в дверь, обитую кожей, с табличкой «Приемная». Они оказались в светлой комнате. За столом у окна сидела женщина и что-то печатала. Солнечные лучи отражались от янтарного паркета. Стулья у стен пустовали. Справа была еще одна дверь с красной табличкой, на которой золотыми буквами было выведено «Зам. нач. отдела Чекнарев Б. И.». Человек в штатском подвел его к этой двери и вопросительно взглянул на женщину за столом.

— Борис Иванович ждет, — важно кивнула она, и ее губы чуть-чуть тронула улыбка.

Человек открыл дверь. За ней оказался маленький тамбур и еще одна дверь. В нее штатский постучал, вошел сам.

— Разрешите, товарищ подполковник?

— Пришел? — раздался из глубины кабинета знакомый голос.

— Пришел.

— Давай его сюда.

Андрей оказался в большом помещении со всеми атрибутами принадлежности к государственной службе человека, здесь обитавшего. Стол буквой «Т», стулья у стен, телевизор, книжные шкафы и неизменная аура власти.

Во главе стола, среди телефонов и письменных принадлежностей, сидел Борис Иванович Чекнарев. Тоже в цивильном костюме (к удивлению Андрея). Мужчина лет пятидесяти, седой, с крупными чертами лица. Типичный начальник. Типичный кабинет.

Над головой Бориса Ивановича висел портрет Дзержинского. Сам Чекнарев с улыбкой поднялся из-за стола и направился по ковру к ним.

— Здорово, брат, здорово! Ух ты, здоровый какой! Уважаю! По рукопожатию можно многое о человеке сказать. А ты горазд, чуть старику руку не сломал! Проходи, садись. Занимаешься, небось?

— Есть немного, — смутился Андрей, посещавший два раза в неделю кооперативный атлетический клуб.

— Молодец! Нам слабаки не нужны. Все бы так!

(Чекнарев не уточнил, «нам» — это МВД или государству в целом, предоставив Андрею самому разгадывать эту двусмысленность.)

— Зинаида Пална, организуй нам чайку. С лимончиком! Да сладенькое что-нибудь. Молодежь это любит, — наклонился Чекнарев к селектору.

— Хорошо, Борис Иванович, — ласково отозвалась секретарша.

— Ну, как отец? Как мать? Я ее, кстати, знаю. Ответственная женщина. Такая спуску никому не даст. Ох, летят головушки под ее началом! — засмеялся Борис Иванович. — А вот и чай!

Секретарша профессионально расставила на салфетки чашки и тихо удалилась.

Андрей многозначительно взглянул на человека в штатском, все еще стоявшего у кромки стола.

— Не стесняйся, брат, — сразу понял его взгляд Чекнарев. — Я-то лично твоим делом заниматься не буду, сам понимаешь. Вот он, — кивнул на штатского Борис Иванович, — все будет делать. Садись, Вадим, не стой. Он — Вадим Пешков, мой помощник. Потом познакомитесь… Ну, рассказывай, что там у тебя приключилось.

Андрей на мгновение потерял дар речи от этого «в лоб» направленного вопроса. Все слова отражали бы саму суть его переживаний, а обнажать душу перед незнакомыми людьми он не привык.

Уловив его колебания, Чекнарев мягко сказал:

— Да ты не тушуйся, брат, не тушуйся! Перед нами, как перед врачами, не нужно стесняться. Все ж дело житейское, понятное. Твой отец только начал говорить, а я уже понял. Если она в Союзе живет, найдем. Такое дело… что и говорить — жизнь! Рад буду, если смогу помочь чем-то. Так что, брат, решай.

Андрей кивнул и, запинаясь, кратко рассказал свою историю, избегая говорить о самом сокровенном.

— Разрешите, товарищ подполковник? — спросил сзади Вадим Пешков, когда Андрей закончил.

— Давай.

Пешков пересел ближе к Андрею. Спросил сразу:

— Где точно проходила экскурсия?

Андрей сказал.

— Ее звали Ольга Викторовна?

Он кивнул.

— Какие-нибудь приметы?

Андрей подробно описал девушку.

— Акцент? Что-нибудь необычное?

— Нет… — неуверенно протянул Андрей. — Вот только экскурсантки ее… «г» мягко выговаривали, не как у нас.

Пешков удовлетворенно кивнул.

— Номер «Икаруса» не запомнил?

— Нет, — покачал головой Андрей, и тут в памяти вспыхнули две большие буквы. — Кажется, после цифр было «МИ».

— МИ? — переспросил Пешков, что-то быстро черкая в своем блокноте.

— Да, по-моему.

— У меня все, — просто сказал Пешков, взглянув на начальника.

— Все, так все, — вздохнул Чекнарев. — Будем искать, брат. И найдем! А ты давай, не балуй, учись! Понял?

Андрей встал и с достоинством кивнул, испытывая какое-то внутреннее удовлетворение, уверенность в том, что эти люди найдут Олю.

— Ну, вот и ладно! — Чекнарев подал руку и неожиданно то ли полуспросил, то ли полупредложил: — А то давай после университета к нам! Специальность хорошая, наша! Ты подумай, брат! Нам такие основательные мужики нужны. Пообтерешься немножко, заматереешь, ума наберешься — во мужик получится! А, как думаешь, Вадим?

— Точно так! — улыбнулся Пешков, подавая Андрею руку.

— Может быть, — вывернулся Андрей.

Чекнарев громко засмеялся, провожая его до двери.

13

После этой встречи Андрей немного успокоился, хотя огонек тревожного ожидания ежесекундно напоминал о себе. Он не мог не думать об Ольге. Не мог не мечтать…

Мать затаилась, чутко присматриваясь к сыну, и когда ей доложили из университета, что сын снова взялся за учебу и довольно неплохо сдал первый экзамен, и вовсе успокоилась: наконец-то стал приходить в себя! Но теперь другое не давало ей покоя — отец и сын как-то странно сблизились, чего никогда за ними не водилось. Что-то новое появилось в их отношениях после этой истории с девушкой. Оба уходили из дому гулять, часто и подолгу беседовали (но всегда так, что исключало возможность подслушивания с ее стороны), стали вместе посещать сауны, атлетические залы, бассейны. В глазах мужа, вечно пустых и безразличных, зажглись незнакомые ей доселе задорные огоньки. Муж подтянулся и даже стал выглядеть привлекательнее!

Но Маргариту Львовну это вовсе не радовало. Напротив — пугало и настораживало!

Всегда, когда она заходила в комнату, они обрывали разговор на полуслове. Когда вместе обедали, обменивались выводящими ее из себя многозначительными взглядами. Это молчаливое единение отца и сына Маргарита Львовна воспринимала с бессильной злостью и даже ревностью! Приучив домашних к своему безусловному диктату, она растерялась, когда оба «подчиненных» начали молча саботировать все ее порядки. Что-то определенно происходило. Что-то важное, а она никак не могла понять что!

Однажды вечером, уже лежа на своей половине постели и просматривая на сон грядущий тезисы для утреннего заседания, она исподлобья взглянула на вошедшего мужа, который насвистывал какую-то веселую мелодию, и решила наконец установить, если не былую власть над ним, то хотя бы какое-то статус-кво.

— Решил настроить сына против меня? — применила Маргарита Львовна свою излюбленную тактику «угрожающих интонаций».

— Не суди, пожалуйста, по себе, Марго, — невозмутимо ответил Сергей Петрович, раздеваясь. — К слову сказать, мы с тобой — не два вражеских лагеря, а Андрей — не третья сила, которую можно привлечь в союзники на ту или иную сторону. Он наш сын. И у нас с ним прекрасные отношения.

— Слишком прекрасные! — ехидно выпалила она и поняла, что выдала свою ревность.

— А, ты боишься, что он станет похожим на меня? — засмеялся муж. — Не бойся, не станет. И слава Богу. Такой, как сейчас, он тебе не по зубам. Спокойной ночи, дорогая!

И Сергей Петрович, отвернувшись от нее, погасил со своей стороны лампу.

Маргарита Львовна еще несколько минут недоуменно лежала, забыв про свои тезисы, потом тоже улеглась, но в полном смятении чувств.

14

Прошли университетские экзамены. Андрей стал второкурсником. Многие его друзья покинули город: кто укатил с родителями на юг, кто в составе молодежных бригад решил подработать, кто просто уехал проведать родных.

Андрей упорно ждал. Ждал и не переставал надеяться.

Мать достала путевки в цековский, жутко привилегированный санаторий, но Андрей наотрез отказался ехать. Отец его поддержал.

Немного поколебавшись (путевки было жалко), Маргарита Львовна решила ехать без него, но с мужем. Основную роль сыграла ее убежденность в том, что «та история», наконец, благополучно закончилась, к сын «взялся за ум», хотя тревога и осталась: один, без присмотра… Не наделал бы глупостей за эти три недели.

Однако Андрей убедил родителей, что уже достаточно взрослый и может сам о себе прекрасно позаботиться.

Набив холодильник «под завязку» всякой дефицитной снедью и оставив сыну сотен пять на «карманные расходы», Маргарита Львовна улетела с мужем в Сочи.

Однако червяк сомнений продолжал точить ее душу…

15

Звонок телефона прозвучал в пустой квартире пугающе громко. Андрей, спасавшийся от жары в прохладной ванне, подскочил и ринулся голый в коридор.

— Да!

— Это Коротков Андрей?

— Коротков, — дрожа всем телом, подтвердил Андрей.

— Вадим Пешков беспокоит. Помните наш разговор?

— Конечно, помню! — не сдерживая бурной радости, воскликнул Андрей, топчась на мокром паркете.

— Задал ты нам работенку, парень, — весело сказал Пешков. — С тебя причитается!

— Нашли? — выдохнул Андрей.

— А как же! Нам, и не найти! Нашли! Ручка и бумага рядом?

— Сейчас… — он пошарил мокрой рукой по телефонной полке, где лежали старые блокноты. Ручки не было. Трубка телефона неожиданно соскользнула с мокрого плеча и грохнулась на пол. Андрей в отчаянии подхватил ее снова.

— Сейчас найду, минуточку!

— Да не торопись ты так, черт! — послышалось насмешливое.

Вскоре ручка нашлась.

— Готов! Пишу!

— Ольга Викторовна Филипович. Белоруска. Студентка третьего курса Института культуры в городе Минске… факультет библиотековедения и библиографии… Живет в общежитии… Так… Ах, да! Временно работает гидом в минском представительстве агентства «Спутник». Отец умер три года назад. Есть бабушка, Зоя Михайловна Филипович. Поселок Млыновка, улица Советская, дом 15. Это где-то под Осиповичами. Остальное, брат, сам выясняй. В этом мы тебе не помощники!

Андрей не обратил внимания на эту довольно скользкую последнюю фразу, радостно поблагодарил.

— Ладно, бывай здоров! — весело откликнулся Пешков и положил трубку.

Полчаса ушло на лихорадочные сборы. Андрей не думал в тот момент ни о чем. Только о том, чтобы поскорее увидеть ту, что так прочно поселилась у него в душе. И он благодарил Бога, что рядом не было матери, которая обязательно омрачила бы его счастливо приподнятое состояние своими дурацкими вопросами.

И вот последний взмах расческой по влажным волосам. Он еще раз проверил на месте ли деньги и документы, потом буквально пулей выскочил за дверь.

16

Тот свой первый путь в Минск Андрей вспоминал с трудом. Это походило на какую-то лихорадку, неизвестную науке болезнь. Вокзал, люди, жара в поезде, долгий переезд, до безумия долгие остановки, разговоры соседей о политике — все это он воспринимал, как в тумане.

Так он впервые попал в Минск.

Поезд притащился на станцию «Минск-Пассажирский» только к вечеру.

В то лето, в начале июля, почти постоянно шли дожди и грозы, сменяемые удушливой жарой.

Накрапывал слабенький дождик, и Андрей похвалил себя за то, что догадался захватить куртку (мамина расчетливость!). Натянув ее, он направился к станции метро. Следовало проехать всего одну остановку до Института культуры. Вбросив медный пятак в щель турникета, он спустился в непривычно неглубокое, но какое-то особо уютное из-за этого минское метро. Андрей уже полюбил это место, так как она наверняка проезжала здесь.

Выйдя из вагона, он направился к Институту культуры.

Быстро смеркалось. Шурша шинами по асфальту, мягко проезжали троллейбусы, высекая «усами» искры из проводов.

Андрей в растерянности остановился у большого белоснежного здания института, казавшегося неприступным бастионом, скрывавшим правду о ней. Он медленно поднялся по широким ступеням к стеклянным дверям. Подергал ручку, постучал, вглядываясь через стекло в светлый вестибюль. Через какое-то время вышла женщина в сером рабочем халате.

— А где общежитие ваше? — крикнул Андрей.

— Какое? Первое или второе? — спросила женщина через стекло.

— Первое!

— Так оно рядом! За зданием. Выйдите и прямо за зданием.

Андрей сбежал по ступенькам на тротуар и обогнул здание справа. Очень скоро он нашел девятиэтажную коробку общежития. Войдя в дверь, подошел к перекрывшей вход в глубь здания конторке. За ней сидел небритый молодой человек и смотрел что-то по переносному телевизору. Передавали, по всей видимости, футбольный матч. Молодой человек даже не взглянул на Андрея.

— Привет, — поздоровался первым Андрей.

— Здорово, — неодобрительно кивнул парень.

— Хочу кое-что узнать… Я ищу Филипович Ольгу Викторовну. Ее можно позвать?

— Мужик! — возмущенно воскликнул парень. — Чемпионат мира по футболу! Финал! А ты хочешь, чтобы я искал твою телку!

На щеках у Андрея заиграли желваки. Он аккуратно опустил руку к задней крышке телевизора и осторожно выдернул разъем. Телевизор замолк.

— Ой, блин! — завопил не в себе парень, даже не заметив злостного хулиганства со стороны Андрея. — Ах, гад! Ах, скотина такая! — продолжал он поносить ни в чем не повинный телевизор, одновременно стуча по нем ладошкой.

— Может, сейчас поищешь? — снова обратился к нему Андрей.

— Да пошел ты!

Андрей легко перегнулся и притянул его к себе за ворот футболки.

— Я уйду, но не раньше, чем ты выполнишь мою со всех точек зрения вежливую просьбу. О’кей?

— О’кей, — изумленно кивнул кудрявой головой привратник.

— Без обид?

— Ладно. Без обид.

Только теперь он разглядел внушительную фигуру Андрея.

Парень облегченно вздохнул, когда его отпустили. Потом еще раз с сожалением посмотрел на ослепший телевизор и достал из стола толстую тетрадь.

— На, ищи сам! — положил он ее на стойку и принялся крутить ручки телевизора.

Андрей отошел с тетрадью к креслам у стены и принялся изучать фамилии жильцов. Спустя какое-то время сказал парню, тщетно пытавшемуся вернуть к жизни свой аппарат:

— Сзади разъем выдернут.

Привратник исподлобья взглянул на наглеца, и вскоре в вестибюле раздался характерный шум футбольных трибун.

Фамилии, имена — все чужое, незнакомое. Один или два раза Андрею попадалась фамилия Филипович, но это были мужчины. И тут взгляд «споткнулся»: Ольга Викторовна Филипович, Вера Анатольевна Белая — 410 комната.

Андрей потер вмиг вспотевший лоб. Она ли? Не ошибся ли Пешков? Только бы это была она! Только бы она!

Андрей понес журнал небритому привратнику.

— Вот. 410 комната, — объявил он.

Парень нехотя оторвался от экрана телевизора и заглянул в указанную графу.

— Ну, вижу. И что?

— Ее можно позвать?

— Я не пойду, — парень покачал головой с таким обреченным видом, что Андрею стало его на мгновение жалко. — Я не могу оставить вахту.

— Тогда схожу сам.

Привратник демонстративно посмотрел на часы, мрачнея еще больше, потом сказал:

— Не думаю, что ты сейчас кого-то найдешь. Почти все разъехались. Сейчас тут одни поступающие: время экзаменов. Мужик, ну поздно уже! — отчаянно воскликнул он, когда Андрей пересек границу конторки. — Так нельзя! Приходи завтра утром. Я ее найду, если она здесь, и все, что нужно, передам. Ладно?

— Если ее нет, я вернусь.

— Черт! Ладно, но если тебя через десять минут не будет, я вызову милицию.

Снисходительно улыбнувшись, Андрей подошел к лифту, но тот не работал. На четвертый этаж он взлетел в мгновение ока. В коридорах пахло чем-то жареным. Слышались музыка и смех. Андрей нашел 410 комнату и замер с поднятыми костяшками пальцев. Вздохнув несколько раз поглубже, постучал.

Разговор за дверью смолк. В образовавшуюся щель выглянула девушка. Не она!

— Тебе кого? — прошамкала девушка, что-то прожевывая.

— Ольга Филипович дома?

Глаза девушки неестественно расширились, и она еще раз оглядела его с ног до головы.

— А ты ей кто, брат что ли?

— Нет, почему брат? — улыбнулся Андрей.

— Ага, — только и сказала девушка и захлопнула дверь. За ней слышалась возня и громкий шепот: «Девчонки! Филю такой кент спрашивает, я умираю! Душка! Так бы и съела! — Ты серьезно? — Чтоб мне сдохнуть! — Кто? — Не знаю!»

Андрей отошел от двери, но через несколько секунд она широко распахнулась и в проеме уже стояла вся девчоночья компания, с любопытством его рассматривая.

— Молодой человек, — обратилась к нему одна из девушек нарочно строгим голосом. — Разрешите поинтересоваться, вы кто нашей Оленьке будете?

— Так, знакомый, — пожал плечами Андрей, чувствуя себя не совсем уютно под изучающим взглядом пяти пар глаз.

— Знакомые обычно в десятом часу вечера не являются. Это время для более интимных собеседников, — проговорила девушка, кокетливо обняв косяк двери.

Кто-то из девчонок сдавленно «хрюкнул», сдерживая смех.

— Так ее нет дома?

— Ее нет дома. Вся вышла…

— Тогда извините, — он повернулся и пошел к выходу.

На лестнице его догнала та, что говорила с ним тоном «роковой женщины». На этот раз у нее был нормальный голос.

— Погоди! — подбежала она, неловко шаркая по полу тапочками без задников. — Ты чего приходил-то?

— Я же сказал.

— Может передать чего? Она группу в Брест повезла, будет поздно… Я не понимаю: ты откуда?

— Из Москвы.

— Из Москвы? Интересно.

— Ладно, пойду я, — сказал Андрей, улыбаясь, — а то ваш сторож внизу грозился милицию вызвать.

— Плюнь на него! Ты че, правда к Фильке приехал? Я почему спрашиваю: она у нас такая недотрога. Нет, Олька симпатичная, но сейчас парням подавай таких, как в «Плейбое» — грудь — во и ноги от ушей, — тараторила девчонка, жадно вцепившись в рукав его куртки. — Все плакала. Особенно в последнее время: ах, я какая, ах, я никому не нужна! Может, передать чего? А?

— Я ее сам найду.

И Андрей легко сбежал на первый этаж.

Парень за конторкой так был увлечен футбольной баталией, что даже не заметил, как Андрей прошел мимо него к выходу.

Выйдя на улицу, Андрей тяжело вдохнул сырой воздух, наполненный запахами дождя и лета.

Конечно, не может быть все так просто. Повезла группу в Брест… Необходимо было набраться терпения. А что потом? Привет, я приехал?

Нет, не думать! Не думать об этом! Будь что будет! Главное — он нашел ее! Слова придут сами…

Андрей вспомнил сбивчивую речь девушки из общежития, и его не оставляло ощущение какой-то ужасной несправедливости, неправильности в отношении к его Оле окружающих.

— Закурить не будет?

Рядом стоял парень, а он даже не слышал, как тот подошел.

— Не курю.

— Понял, — и парень прошел мимо к входу в общежитие.

Сейчас Андрей пожалел, что не приобрел привычку курить — результат жесткого прессинга в этом вопросе со стороны матери. Потом уже и самому начинать курить не хотелось: занятия в секциях борьбы и в атлетических залах не позволяли. Хотя возникала такая мысль — назло матери, из духа противоречия сделать то, что она так долго запрещала.

Он присел на скамейку у входа и приготовился ждать. Тонко и назойливо пищали комары. Где-то далеко тихо ворчала гроза, словно нагруженная телега, которая ехала по ухабам. Город готовился ко сну. Андрей представлял, как в миллионах квартир люди досматривали последние фильмы, ужинали, укладывали детей… Тысячи окон гасли до следующего утра… А он сидел на скамейке и ждал свою судьбу. Сейчас он чувствовал себя самым одиноким, потерянным в мире человеком. А возможно, таким он ощущал себя всегда.

Не потому ли примчался он сюда, в незнакомый чужой город, за крылатой химерой, которую сам же нарисовал в своем воображении, только для того, чтобы приглушить эту боль одиночества.

Химеры, химеры…

Сколько сил, сколько мучительных размышлений, сколько надежд, сколько бессонных ночей — и все ради чего? Ради возможности увидеть еще раз девушку, которую знал, от силы, полчаса! Полчаса!

…Майский дождь, дрожащие девичьи плечи, дурманящий запах ее волос, огромные глаза за круглыми немодными очками, эхо в подъезде — разве это химеры, плод его воображения?

Андрей поставил сумку на край скамейки и лег, положив на нее голову.

По звездному небу медленно плыли легкие облака. Грозовой фронт ушел на восток. Легкий ветерок срывал с кустов капли влаги и бросал их на лицо Андрея. Он тихо лежал в темноте в ожидании своей судьбы…

17

Семь лет прошло, а он помнил тот свой первый вечер в Минске так, словно это было вчера. Сейчас электричка несла его к другому человеку, тоже являвшемуся частью его жизни. И этот человек покидал его. Покидал навсегда. Телеграмма это ясно давала понять.

Химеры, химеры…

На протяжении всей нашей жизни они питают наше воображение, наши чаяния и надежды. Вначале мы верим в свое бессмертие, потом в то, что нам по плечу горы свернуть.

Мы живем и думаем, что наши близкие всегда будут с нами, всегда рядом.

Химеры!

Наступает момент, когда они покидают нас и жизнь предстает в самом своем откровенном и безрадостном обличии. И мы замираем от ужаса, призывая на помощь неосязаемые божественные силы.

Химеры!

Но мы продолжаем следовать за ними, как слепой за поводырем. И не будь их, человек не изобрел бы колесо, египтяне и греки не создали бы свою культуру, Колумб не открыл бы Америку…

Мир обязан своим прогрессом именно химерам, мечтам, к которым так упорно через все препятствия стремится человек.

Тогда, семь лет назад, Андрей погнался за своей химерой и не пожалел об этом ни разу, ибо открыл для себя нечто такое, о чем многие только мечтают. Он не сдался, когда столкнулся с яростным сопротивлением матери и знакомых. Он приблизился к разгадке тайны, бросив вызов всему свету, сломив сопротивление собственных взглядов на жизнь — во многом пошлых и искаженных. И одно только это компенсировало все его метания и мучительные размышления о смысле жизни.

Он погнался за своей мимолетной химерой со всей страстью молодости, не зная, что ждет его при встрече, но интуитивно чувствуя, как она важна для него.

18

Проснулся он от того, что кто-то осторожно дергал его за рукав куртки. Андрей открыл глаза, не совсем понимая, где находится. Влажная теплая ночь убаюкала, лишила сил, окутала сознание дремотой.

Он осмотрелся. Скамейка, темные кусты, свет из дверей общежития и девушка, склонившаяся над ним…

— Вам плохо?

За секунду до того, как она задала этот вопрос, Андрей понял — она! И жаркая волна охватила сердце, и язык прилип к нёбу, и мысли разлетелись, как стая потревоженных птиц. Другая бы мимо прошла, хмыкнув брезгливо-презрительно: разлегся тут, алкаш чертов! И голос, полный тревоги… Она поправила спадающую прядь, все еще склоненная, все еще ждущая ответа.

Андрей вдруг поймал себя на том, что глупо и широко улыбается.

— Вам плохо? — снова спросила она.

Андрей помотал головой.

— Ну тогда поднимайтесь. Сыро же! И дождь может в любую минуту пойти. Слышите?

— Слышу, — прохрипел он.

— Вы кого-то ждете?

— Жду.

— Уже очень поздно. Тот, кого вы ждете, наверняка отложил встречу с вами до утра. Мой вам совет — езжайте домой.

И она направилась к дверям. «Останови ее! — завопил кто-то в его мозгу. — Зачем же ты несся сюда сломя голову, если теперь сидишь болван болваном и смотришь, как она уходит?»

Но он чувствовал, что если попытается сейчас остановить девушку, то она может подумать Бог знает что. Еще хуже, если испугается. Он бы никогда себе этого не простил.

Андрей схватился руками за голову и застонал.

Столько ждать, столько мучиться, чтобы вот так позволить ей уйти! Что теперь? Идти за ней? Или ждать утра?

— Так, так, так. Кого ждем, гражданин?

Андрей поднял голову и увидел двух человек в форме…

19

Оля устало вошла в общежитие с одной мыслью — упасть в кровать. Она миновала конторку, за которой клевал носом Сашка, ступила на лестницу. Лифты не работали, и она это хорошо знала.

Четвертый этаж! Голгофа! Эверест!

Ну и поездочка! По дороге сломался автобус, и детей все время тошнило. Слава Богу, что все закончилось.

Еще этот парень странный у входа… Надо же, заснул! А она подумала, что случилось что-то. С сумкой. Наверное, приехал поступать, да поздно.

Какая-то мысль не давала ей покоя, и она никак не могла понять, с чем связано ее беспокойство. Ведь он ей ничего не сделал. Почему же до сих пор сердце в груди стучит, словно птичка, зажатая в ладонях. Глупости!

Господи, как хочется спать! И как хочется поскорее увидеть бабушку! В «Спутнике» обещали заплатить на следующей неделе, и тогда она вольная пташка! А в Млыновке уж ягоды подоспеют! Свислочь рядом… Благодать! Скорее бы в Млыновку, к бабе Зое!

Оля подошла к двери, открыла ее ключом на звякнувшей связке, вошла в темный тамбур бокса.

Девчонки сегодня собирались отметить отъезд. Никого до осени больше не встретишь. Ну их! Опять бы подпоили ради смеха!

Тихо закрыв дверь, она зажгла свет, поставила сумку.

Тамбур — не развернуться. Все боксы в общежитии такие. В боксе две комнаты. В прихожей туалет, умывальник. Справа вечно не работающий душ.

Оля вошла в свою комнату. Ее соседка тихо похрапывала на кровати. Оля подошла к окну, плотнее задернула шторы, поправила салфетку на телевизоре. Устало присела на свою кровать. Сняла босоножки и облегченно пошевелила свободными пальцами, с удовольствием ощущая приятную прохладность пола подошвами.

Неожиданно Вера перестала храпеть и уставилась на нее сонными глазами.

— Приехала?

— Ага. Ты спи. Я сейчас тоже лягу. Спи!

Вера сладко зевнула и сквозь зевок выдавила:

— Ну что, встретила своего хахаля?

— Какого? — недоуменно спросила Оля.

Вера перестала зевать и настороженно приподнялась на локтях.

— Как — какого? Сегодня заходил один, тебя спрашивал!

— А, это Юрка, наверное, — безразлично шепнула Оля. — Я ему книгу обещала одну купить.

— Я что, Юрку не знаю? — возмутилась Вера тоже шепотом. — Этот высокий такой, смазливенький блондинчик… На него еще наша Клеопатра глаз положила. С сумкой черной через плечо. Где, спрашивает, Оля Филипович. Мы и говорим, нету, мол, будет поздно. Может, передать чего? Нет, говорит, сам найду. Мы прямо обалдели! — Вера в избытке чувств повысила голос (за стеной недовольно заворчали), потом снова перешла на шепот. — Мы точно обалдели! Одна и одна все время. А тут такой кент прикатил. Из Москвы…

Оля почувствовала, как обрывается сердце и летит, летит куда-то в бездну, в самую темноту…

Она уронила часики, которые только успела снять.

Нет, так просто не бывает!

Оля помнила тот дождь и того нахального москвича, с которым пряталась в подъезде. И эхо, и голос с верхних этажей… Его лицо… Она почти не разглядела его в темноте, но что-то сладко заныло в груди, что-то трепетно задрожало, когда он начал говорить…

Этого не может быть! Этот парень не знал ее и не знал, где она живет! Он ничего не знал! Но почему так хочется верить, что это он! И почему, если это он, она так разволновалась? Самоуверенный, наглый повеса, с дружками, пристал к ней, наговорил разной чепухи, а потом… Дождь, подъезд… И все! Она ушла. Ушла, окруженная мокрыми, визжащими девчонками из своей группы. А он стоял и смотрел им вслед. Оля обернулась и увидела его, стоящего посреди улицы. Это длилось какие-то секунды, потом он исчез в толпе…

— Ты чего, Оль?

Голос Веры, как из глубокого колодца.

— Ничего, — она лихорадочно натягивала босоножки. Мыслей никаких, одна повелительная, сметающая все барьеры и комплексы жажда деятельности овладела ею. Он нашел ее! Он приехал к ней! И не посмел остановить, когда встретил!

В ее глазах это было равносильно подвигу.

Прочь сомнения! Прочь страхи! Сколько ночей она мечтала, боясь даже краешком сознания задеть такую возможность! Даже предположить боялась, что такое когда-нибудь произойдет!

— Ты куда, чумная? — воскликнула Вера ей вслед.

20

Андрей поднял голову и увидел двух милиционеров. Один полный, второй высокий с рацией на ремне.

— Добрый вечер! Старший сержант Поливанов. Можно документики?

Андрей, не поднимаясь со скамейки и не говоря ни слова, достал из кармана куртки паспорт. Подал сержанту. Второй милиционер сзади услужливо посветил фонариком. Оба погрузились в изучение книжечки. Луч фонарика ударил в лицо. Андрей прищурился.

— Ага… Прописка московская, а здесь какими судьбами? Своих институтов мало?

Андрей счел за благо не разубеждать сержанта и промолчал.

Оба представителя власти опять принялись изучать его паспорт, словно там могло обнаружиться еще что-то интересное.

— Когда приехал? — задал новый вопрос сержант.

— Сегодня вечером.

— Опоздал, значит? Ночевать есть где?

Андрей покачал головой:

— Нет. До утра тут перекантуюсь.

— Не по-о-оложено, — протяжно произнес сержант. — Что ж с тобой делать-то?

В этот момент хлопнула дверь, и чья-то тень метнулась к ним со скоростью ветра. Дрожащий от негодования девичий голосок обличительно обрушился на представителей закона.

— Что вы от него хотите? Вы лучше воров и убийц ловите!

Оля стояла между Андреем и милиционерами, храбро наступая на последних.

— Какое право вы имеете задерживать ни в чем не повинных людей?

— Оля! — позвал тихо Андрей, глупо улыбаясь от комичности сцены. — Все в порядке.

— Правда? — просветлело ее лицо.

— Сержант, паспорт мой можно?

Милиционеры переглянулись и после непродолжительной заминки вернули документ.

Не теряя больше времени, Андрей подхватил свою сумку, обнял Олю за талию и направился вместе с ней к зданию института, оставив стражей порядка в некотором замешательстве.

21

Они шли обнявшись и с таким чувством, будто знали друг друга очень давно.

От станции, сверкая окнами, прогрохотала последняя электричка. Запоздалые пустые троллейбусы проносились мимо, натужно завывая электромоторами. Город засыпал, укутавшись влажной июльской ночью, наполненной мягким оранжевым светом фонарей.

— Как ты нашел меня? — спросила она, все еще не веря, что это происходит с ней.

— Я поднял на ноги уголовный розыск.

— И что, мои портреты развешивали на стендах «Их разыскивает милиция?» — спросила Оля, задохнувшись от смеха.

— Судя по тому, как ты говорила с представителями закона, это было не лишним.

И оба рассмеялись.

Никогда у Оли не было такой удивительной ночи. Они шли и шли по ночному городу, рассказывая о себе, о своих увлечениях, смеясь и перебивая друг друга, словно у них оставались считанные минуты. Этот город был отдан им одним во владение. И они наслаждались этой властью, своими чувствами, все еще скрытыми под тонкой пленкой стыдливости. Упивались бесконечной свободой и своей молодостью. Вот они — две встретившиеся половинки, которые притянуло друг к другу непреодолимой силой! Каждый жест, каждый взгляд, каждое слово напоены трепетной жаждой понять друг друга, узнать ближе. Это пока были первые шаги, первые признаки зарождающегося большого чувства. Они искали и нашли…

22

Андрей снял в гостинице номер, но приходил туда только переночевать. Все дни он проводил с Олей. Они гуляли по набережной Свислочи, ходили в кино, посетили «жутко неприличную» (по словам Оли) выставку эротических рисунков, спустили энную сумму в игровые автоматы и говорили, говорили, говорили… А потом он вечером, чтобы поразить ее, бултыхнулся в реку, смеясь, дурачась и брызгаясь водой в нее.

Все это время Андрей чувствовал жаркое томление в груди. Мысли его были поглощены девушкой. На третий день он понял, что дело не только в возбужденных счастьем чувствах.

Ночью его мучил кашель, бил озноб.

Оля первая обратила внимание на его состояние. Андрей отмахнулся: легкая простуда, ничего страшного! Он же здоровый мужик! Никогда и ничем не болел. К тому же — на улице лето!

Еще через день Оля настояла на том, чтобы он сходил к врачу.

Сидя с ней в очереди к терапевту, он потерял сознание. Врачи констатировали воспаление легких и изумлялись, как он при этом еще оставался на ногах.

23

Когда Маргарита Львовна на пятый день отпуска так и не смогла дозвониться до сына, она решила немедленно вылететь в Москву и «протрубила сбор».

— Мы должны вернуться, — сообщила она мужу, пришедшему с пляжа, заталкивая в чемоданы разбросанную по всему номеру одежду.

— Как хочешь, а я остаюсь, — спокойно заявил Сергей Петрович, догадываясь о причине столь внезапной поспешности. Нужно было выручать сына, и он решил сыграть роль якоря, намертво вцепившегося крючьями в морское дно, в надежде на то, что мать-крейсер, изготовивший орудия к бою, не сдвинется без него с места.

— Что? — изумленно опустилась она на кровать.

— Я никуда не поеду. С какой стати срываться посреди отпуска? Мне здесь нравится, посему я не намерен возвращаться домой только потому, что мамочка решила проверить, хорошо ли ее девятнадцатилетняя кроха кушает кашку!

Сергей Петрович внутренне похвалил себя и поразился своему смелому выпаду.

— Если бы твой сын сейчас слышал тебя, — зловещно произнесла Маргарита Львовна, с каждым словом повышая голос. — Ты законченный эгоист! Себялюбивая тряпка! Тебе плевать на сына! Плевать на все, кроме своих желаний! Сопля соплей! Интеллигент хренов!

Маргарита Львовна походила сейчас на разъяренную фурию. Весь ее внешний лоск слетел, обнажив сердцевину — скандальную базарную торговку.

Сергей Петрович, окончательно осмелев, невозмутимо заметил:

— Сейчас ты бы очень колоритно смотрелась на одесском Привозе.

Она замолчала, поправила растрепавшуюся прическу.

— Значит, ты не едешь?

Сергей Петрович понял, что его уловка с «якорем» не удалась. Жена явно намеревалась лететь обратно. С ним или без него. Если уж дома что-то случилось, то лучше уж быть рядом. Тем более, он и так слишком далеко зашел в своем «бунте». Тактически правильнее было бы сдать сейчас «позиции».

— Ладно, — кивнул он, — я поеду.

24

Андрей очень смутно помнил дальнейшее. Разноцветные шары лопались в голове, окутанной горячим дурманом. Он видел чьи-то лица, слышал голоса. Такое положение вещей казалось ему странным и глупым. Тело, такое сильное и здоровое в другое время, сейчас отказывалось повиноваться. Сознание, принадлежавшее ему всецело, залихорадило горячечным бредом. Лица плавали в молочном тумане, пугая его. Но один образ помогал ему преодолевать болезнь, не давал утонуть в безумном хороводе отчаянных мыслей — это образ девушки-гида.

Его Оли.

Он вдруг с отчетливой ясностью видел ее, читал на ее лице тревогу и заботу. Ее большие серые, почти голубые глаза пытливо искали в его глазах хоть малейший проблеск сознания. И как мог, он отвечал ей, находя силы для борьбы.

Он слышал разговоры врачей и медсестер, чувствовал больничные запахи, но сил не было. Андрей помнил отдельные моменты реальности, но не мог их сопоставить, словно это были разбросанные кусочки мозаики.

Однажды он вдруг отчетливо услышал голос матери:

— … я костьми лягу, но ты, моя дорогая, его больше не увидишь! Думала, что закинула удочку и поймала рыбку? Только я костью у тебя в горле застряну! Поймала удачу за хвост? Не выйдет, милая! Я еще узнаю, чем вы тут занимались! Я тебя в бараний рог скручу, если что-то не так!

— Поберегите свои угрозы для других. Я вас не боюсь. Я люблю Андрея и слава Богу, что он не похож на вас!

— Вон, — яростно прохрипела мать, — вон отсюда, тварь!

Андрей слышал это, но, одурманенный лекарствами, так и не смог разлепить глаза. Он смутно помнил, как его везли куда-то. Помнил голос отца. Потом провал…

25

После того как мать Андрея буквально вытолкала ее из палаты, Оля смогла стойко продержаться вплоть до выхода из больницы. Слезы обиды душили ее. Никто и никогда с ней так не разговаривал. Сколько ненависти, сколько скрытой угрозы! За что? Оля искренне не могла понять. Эта женщина говорила страшные вещи! А Оля ничего плохого не сделала. Ни она, ни Андрей, которого действительно полюбила, найдя в этом, на первый взгляд нагловатом парне робкую, нежную, верную душу, которую он прятал за едким юмором. Оля чувствовала, была уверена, что она — не одна из многих, а единственная для него. Он искал ее. Искал, не зная о ней ровным счетом ничего! И теперь его хотят отнять у нее.

Ах если бы был жив папа! Он смог бы утешить, помочь советом. Но отца давно нет, бабушка далеко… Было от чего прийти в отчаяние!

Приехав в общежитие, она зашла в пустую комнату (все девчонки разъехались) и прорыдала весь вечер.

На следующее утро, придя в больницу, Оля узнала, что родители увезли Андрея в Москву.

Посидев на скамеечке перед больницей, она поднялась с уже принятым решением. Плакать и заламывать руки не имело смысла и мало помогло бы беде.

После обеда Оля съездила в бухгалтерию «Спутника» и получила заработанные деньги. Потом собрала чемодан и выехала в Москву.

26

«Здравствуй, милая бабуля! Извини, что не приехала, как обещала, но на то были очень серьезные причины, о которых я тебе сообщу в этом письме.

Родненькая моя! Я влюбилась! Самое удивительное — это то, что я и сама боялась себе в этом признаться. Помнишь, я писала о том наглом парне в Москве? Он меня нашел! Представляешь! Примчался прямо с вокзала в общежитие и устроил переполох среди наших нимфоманок! Никогда не думала, что такое возможно! А потом ждал меня на скамейке (я возила группу в Брест). Я же его от милиции отбила… Ой! Это было что-то!

Бабуля, как я была с ним счастлива эти дни! Обо всем забыла. Все как в тумане! Только он, мой Андрей!

Помнишь, как я плакала, когда читала «Алые паруса»? От того, что в жизни такого не бывает. А оказывается, еще как бывает! Словно гром среди ясного неба — бац! И уже не мыслишь жизни без этого человека. Я даже изменилась за эти дни. Куда-то пропала твоя большеглазая простушка с целым ворохом сомнений в душе. Все сомнения отпали. Теперь я знаю, чего хочу.

Я еду к нему в Москву и пишу это письмо в поезде (отправлю с вокзала).

Он сильно заболел, бабуля. Воспаление легких. К нему приехали родители и увезли моего Андрея. Его мать… короче, она против нашего знакомства. Но я все равно еду к нему.

Прости, бабуля, за неровный почерк, прости за спешку и сумбурность мыслей. Обязательно напишу еще, когда устроюсь.

Пока! Крепко-крепко целую мою единственную бабуленьку!

Твоя Оля.»

«Здравствуй, бабуленька! Знаю, что ты получила мое письмо и теперь очень за меня переживаешь.

Я поселилась у своей знакомой по переписке. Я тебе как-то писала о ней. У нее родители врачи. Теперь живу у них, и они очень меня поддерживают (их адрес на конверте).

Ищу Андрея. Галина Семеновна, мама Светы, обещала помочь разузнать о нем что-нибудь, так как родители его, вероятно, прячут, но, скорее всего, он лежит в какой-то закрытой клинике для руководства, поэтому ничего узнать просто так нельзя.

Бабуля, он самый замечательный, самый хороший! Он тоже студент. Учится в университете. Второкурсник. Родители у него очень важные, но Андрей ничего подробно не рассказывал. Я из разговора поняла. А когда увидела его мать, и вовсе убедилась — я птица не из их гнезда. Но он другой. Совсем другой, бабуля.

Напиши мне о себе. Приехала ли на лето Лида Богдан? Как там дед Пилип? Все еще скрипит своей деревяшкой?

Как дядька Федор? Поспели ли ягоды? Хочу знать все-все! Пиши, родная! Как же я скучаю по Млыновке!

Крепко обнимаю и целую. Твоя Оля.»

«Здравствуй, моя любимая бабуленька!

Какая же ты все-таки паникерша! И сразу о том самом! Ты же бывший педагог. Неужели так и не узнала свою внучку! Ничего такого у нас с ним не было. Мы просто гуляли по городу, смеялись, говорили… А потом он заболел. Я думала, сойду с ума от страхов и переживаний за него.

Кстати, узнала, где он лежит. Сходила туда. Не пустили. Но я не отступила. Пошла в администрацию с просьбой взять на работу уборщицей. Сказала, что хочу подработать. Галина Семеновна поручилась (у нее оказались там знакомые). Это целая эпопея! На меня смотрели, как на идиотку: полставки — не Бог весть какие деньги (в стройотряде в десять раз больше заработать можно), а работа каторжная — горшки мыть, полы, белье грязное таскать, да и порядки строгие. Но я на все была согласна, только бы Андрея увидеть, поговорить.

Ты не беспокойся за меня. Как оказалось, я многое теперь могу выдержать. Иногда думаю о себе прежней и удивляюсь, как я могла быть такой глупенькой, такой закомплексованной девчонкой?

Думала, окончу институт, буду работать в какой-нибудь библиотеке или в архиве. И чтобы никто меня не видел, никто не трогал. Шуршала бы тихонько книжечками, заполняла формуляры… Почему? Себя стеснялась, некрасивости своей, угловатости, непрактичности… не знаю. А не в этом дело! Сколько людей «прячутся» от жизни, обрекая себя на одиночество из-за ложных представлений и комплексов. А жизнь — вот она! Страдай, люби, борись! Само счастье с неба не свалится!

Теперь я это поняла. Никогда не думала, что буду мыть вонючие судна, драить ржавый кафель и мыть километры полов. А я счастлива! Потому что знаю — он рядом, он здесь!

Прости, бабуля, буду заканчивать. Уже поздно, а завтра рано вставать.

Крепко целую. Оля.»

«Здравствуй, бабушка!

Спасибо за письмо, но сразу хочу поделиться радостью: я его видела! Я говорила с Андреем! Все здесь уже знают, что я из-за него… Помогают, как могут.

Он просил ни о чем не волноваться, так как уже пошел на поправку.

Видела бы ты его лицо, когда я вошла в палату в своем халатике и с красными до локтей руками! Как он целовал мои руки! Какие слова говорил…

Ты спрашивала, не нужны ли мне деньги? Нет, бабуля, пока обхожусь своими силами. Я ведь в «Спутнике» еще перед отъездом получила. Не беспокойся, бабуленька, все у меня хорошо. Я теперь сильная. Ты даже не представляешь, какая сильная. Ты ведь сама любила, поэтому поймешь меня.

Как мне хочется снова услышать твой голос, почувствовать у себя на голове твои теплые старые руки. При мысли об этом мне становится так тепло-тепло на сердце!

Когда я была маленькой, мама пела мне песенку «Жавароначкі, прыляціце…». Когда я ее напеваю, у меня сразу слезы наворачиваются и я вспоминаю, что когда-то, давным-давно, жили на свете папа и мама. И была у них дочка, и был деревянный дом, сад, старая голубятня, и были багряные вечера, когда они усаживались на крыльце и читали старые сказки. Был огромный луг, огромный мир и высокое небо. И казалось, ничего лучше этого уже не будет. Ни того старого двора с умным псом, ни тех людей, которых я любила… Пыльная дорога за воротами, запах коров, бредущих по ней, палисадник под окнами, клен, крыши, комары, лай собак, парное молоко, смех в доме. Смех… как это было давно!

Я думала, что ощущение счастья никогда ко мне больше не вернется. Это приводило меня в ужас. Я это копила в себе и не признавалась никому (даже тебе). Но сейчас оно вернулось! Теперь это другое чувство, но оно — тоже счастье!

Прости, бабуля, за то, что, может быть, расстроила тебя своим письмом.

Милая моя, целую тебя!

До встречи. Оля.»

«Здравствуй, бабушка!

Спасибо за письмо. По нему я сразу поняла, что ты плакала. Не нужно, родненькая! Все у меня хорошо.

Андрей хочет с тобой познакомиться. Он настаивает на том, чтобы я покинула больницу. Как он переживает, что мне приходится мыть полы. Андрей познакомил меня со своим отцом. Милейший человек! Добрый, мягкий, понимающий. Он за нас! Чего нельзя сказать о матери Андрея. Она пока не знает, что я здесь, но представляю что будет, когда узнает. Поэтому я стараюсь не показываться ей на глаза во время посещений.

А так у меня все хорошо. На еду хватает, а больше мне ничего не нужно. Светка, подруга моя (у которой я живу), говорит, что совсем не предполагала, что от любви можно так измениться. А Галина Семеновна (ее мать) смеется: вот влюбишься, сама такой станешь!

Спасибо, бабуля, за новости из Млыновки! Просто не верится, что наша толстушка Аллочка родила! Мы же ровесницы, в одном классе учились! И как грустно, что все у нее не по-людски — без мужа… Впрочем, не нам судить. Родила — ну и слава Богу!

Ты, бабуля, пиши мне обо всем, о любой мелочи.

На этом заканчиваю.

Целую. Твоя Оля.»

«Приветик, бабуленька!

Я очень рада твоему письму. Почему не пишешь о себе? Как твое здоровье? Может, лекарств каких достать здесь? Галина Семеновна поможет, так как в аптеках хоть шаром покати! От давления там или еще от чего? Обязательно напиши!

Из больницы я ушла. Андрей настоял. Он скоро выпишется. А еще он рассказал о нас матери. Она бросилась было в администрацию больницы, но я-то уже уволилась! Знакомые нянечки рассказывали потом — крик на всех этажах был слышен. Божечка, как же я ее боюсь! Почему так получается, что мать такая, а сын другой? Ой, хорошо, что не иначе!

Ты спрашивала, что мы решили? Мы пока еще ничего не решали. Не до этого было. Я сейчас о другом думаю — скорее бы Андрей поправился!

Уже август, скоро конец лета… Все так закрутилось, завертелось, оглянуться некогда.

Ну, на этом все.

Пока, бабуленька! Береги себя. Надеюсь, скоро увидимся.

Твоя Оля.»

27

Андрей выписался из больницы с тревожным и радостным ощущением того, что так, как прежде, уже не будет. Все изменилось.

Мать всю дорогу до дома молчала, ведя машину резко, порывисто, в свойственной ей манере. Отец тоже молчал, но ободряюще улыбался, время от времени оборачиваясь к нему.

Андрей прислушался к себе и обнаружил, что его совершенно не беспокоит реакция родных на его отношения с Олей. Андрея не покидала внутренняя уверенность в правильности своего выбора. Рад кто-то этому будет или нет — его совершенно не заботило. Он был полон решимости взять всю полноту ответственности за свои поступки на себя. Конечно, он довольно смутно представлял себе дальнейшее развитие событий, но был уверен, что справится с любыми сложностями.

А то, что сложности будут, он понял не только по недовольному молчанию матери, но и по собственному внутреннему здравому размышлению: впереди новый семестр, учеба здесь, в Москве, а Оля учится у себя, в Минске. Сотни километров и еще несколько лет студенчества.

Они свернули с Гоголевского бульвара на Гагаринский переулок.

Квартира встретила их привычной атмосферой «идеального жилища». Мать, помешанная на порядке, не допускала мысли, что вещи могут не находиться на тех местах, которые она для них определила. Исключение составляла комната Андрея, которую тот «отвоевал» у матери систематическим саботажем ее попыток «привести все в порядок».

Сейчас, после многонедельного отсутствия, Андрей нашел свою комнату чисто убранной… и чужой. Одежда аккуратно разложена в шкафу, книги на полках, «все лишнее» сложено в ящики и коробки…

Глухая ярость поднялась в его душе. Андрея злил не этот порядок, а то, с какой настойчивой самоуверенностью мать навязывает ему свои представления о жизни в целом и о «порядке» в его жизни, в частности. Мать действовала, как слон в посудной лавке, круша все, что, по ее мнению, не вписывается в «рамки».

Андрей присел на кровать. Снял со стены гитару. Перебрал отвыкшими пальцами струны. Музыки не получалось. Он задыхался в этом идеальном порядке, в этих удушающих волю «рамках».

Какая-то часть сознания, доставшаяся ему от матери, твердила тихонько, что это — свойственный молодости юношеский максимализм, противоречия, повторяющиеся из поколения в поколение, что порядок, стабильность — основа взрослой нормальной жизни, основа всех отношений. Бунт, хаос, конфликтность — обычные спутники формирующейся личности, ищущей свое место в жизни и остро реагирующей на любые попытки вмешательства в эти поиски, которые, по ее мнению, только подчеркивают ее слабость, ее зависимость, ее неумение и невозможность свериться с опытом, отсутствующим в этот период.

Самостоятельный поиск пути предполагает получение «шишек». Отрицание чужого опыта — это «убытки». Но это его убытки!

— Мужчины, обедать! — донеслось из кухни.

Андрей отложил гитару и отправился на зов.

Огромная кухня блистала показной, витринной, неуютной чистотой. Андрей не любил обедать на кухне. С большим удовольствием он бы предпочел перекусить в своей комнате за книгой или сидя у телевизора (когда матери не было, он так и делал).

На столе чистая скатерть, крахмальные салфетки, старинная супница с торчащим половником (мать приволокла столовый сервиз из какого-то антикварного магазина), двойные тарелки, сверкающие приборы — все так, как положено, как заведено, как надо.

(«Кому надо?» — подумал Андрей.)

Разговоры за столом не поощрялись. Так же, как и не разрешалось смотреть по сторонам, тянуться за чем-то самому, вставать до окончания трапезы. Целый свод правил и запретов, которые в него вдалбливала мать с самого детства, отравлял все удовольствие от пищи.

Такие обеды «в кругу семьи» напрочь отбивали у него аппетит. Суп проливался на колени, мясо соскальзывало с вилки на пол, компот тек мимо рта…

Андрей сел за стол, нарочно проигнорировал салфетку.

Мать промолчала. Встала, открыла крышку супницы, налила борщ в тарелку отца, потом себе. Замерла с половником, глядя прямо в глаза Андрея.

— Ты помыл руки?

Секунду помедлив, Андрей встал, принес из ванной мыло, вымыл над кухонной раковиной руки и демонстративно долго вытирал их полотенцем.

Родители молча ждали. Сергей Петрович посмеиваясь, Маргарита Львовна без всякого выражения лица. Андрей снова сел. И заслужил борщ в тарелку. Ели молча. Чуть стучали приборы.

Вопреки правилам, мать неожиданно сказала:

— Мы с отцом решили, что ты должен подлечиться в санаторий. До начала семестра есть еще время, а я договорюсь в деканате, чтобы тебя не посылали на картошку.

— Это ты решила, дорогая, — возразил отец, промокая губы. — Я слышу об этом впервые.

— Сережа! — воскликнула Маргарита Львовна, — давай хоть в этом будем единодушны!

— Я просто констатировал факт. Это решение ты со мной не обсуждала.

— Билеты закажем на завтра и вечером будем в Сочи, — продолжила Маргарита Львовна, уже не обращая внимания на мужа. Заглянула в глаза Андрея жестко, требовательно, бескомпромиссно.

Андрей лишь на мгновение поймал этот взгляд, но продолжал молча есть свой борщ.

— Ты слышал, что я сказала?

— Слышал, — кивнул Андрей.

— И что?

— Ты спрашиваешь мое мнение или только хочешь удостовериться, дошел ли до меня твой приказ?

Мать растерялась, хотя и не выдала этого ничем.

— Это не приказ, а лишь забота о твоем здоровье. И не нужно со мной так говорить, Андрей. Я для тебя стараюсь. Хочу как лучше.

— А я не хочу, как лучше. Смею заметить, что я нахожусь в том возрасте, когда человек сам может принимать решения. У меня, к твоему сведению, уже есть паспорт, мама. Мне девятнадцать лет! И я проведу свое время так, как сочту нужным.

— Для того чтобы принимать решения, необходимо иметь базу для их реализации. А такой базой пока для тебя являемся мы с отцом, — сказала Маргарита Львовна, чуть улыбаясь, но со стальной пружинистостью в голосе. — Вы, молодые, любите сейчас критиковать основы социалистических отношений и восхищаетесь Западом, поэтому я перейду на доступный, понятный для тебя язык восхищающего вас капитализма. Кто платит деньги, тот и заказывает музыку, мой дорогой.

Андрей медленно поднялся из-за стола.

— Андрей! Марго! Перестаньте! — выступил в качестве арбитра Сергей Петрович, положив руку на плечо сына.

— Спасибо, мама, за напоминание.

— Не за что. Я просто расставила все точки над «i», чтобы у тебя не было никаких иллюзий на наш счет. Ведь ты не хочешь ехать из-за нее, верно? Из-за этой шлюшки, вцепившейся в тебя своими потаскушными коготками!

— Марго! — покачал головой Сергей Петрович.

— А что такое? Он у нас уже взрослый. С паспортом! И отлично все понимает. Мы, Сережа, вырастили с тобой очень понятливого сына. Акселерата, как теперь говорят. И ему уже приспичило разыграть перед нами и всем светом бурную страсть, которая, как я полагаю, будет длиться до гробовой доски. Любовь с первого взгляда! Что-то зашевелилось в штанах, и он готов уже бежать в ЗАГС!

— Марго, ты отвратительна, — тихо сказал Сергей Петрович.

— Зато ты слишком щепетилен! Может, объяснишь своему сыну, что к чему? Посвятишь его в азы мужской физиологии!

Андрей резко отбросил стул и пошел в прихожую. Мать, сорвавшись с места, бросилась за ним.

— К ней идешь? — завопила она, загородив собой дверь. — Ты не посмеешь! Слышишь? Ты не посмеешь! Одумайся! Сколько еще таких, как она, у тебя будет! Все они — хищницы! Безродные, ядовитые шавки, радующиеся любой возможности уцепиться за порядочного человека и вылезть из той грязи, в которой пребывают всю жизнь! Бедные Золушки бывают только в сказках, а в жизни все они пираньи! Набрасываются и глодают до костей! Ты сам этого сейчас не видишь и не понимаешь, потому что молодой, глупый! — Маргарита Львовна говорила с поспешной надрывностью, вцепившись в ворот куртки сына. По ее щекам лились злые слезы. — А я мать и не допущу, чтобы мой сын погубил свою жизнь из-за первой попавшейся шлюхи! Ну, скажи, чего ты хочешь, я все сделаю! Все! Машину? Шмотки? Что? А может она уже беременна и ты решил, что чем-то обязан ей? Все можно уладить! У меня есть знакомые…

— Марго, перестань! — подошел отец и с силой обнял ее за плечи.

Воспользовавшись моментом, Андрей выскочил из квартиры.

Выйдя из подъезда, нашел телефон-автомат и дрожащей рукой набрал номер.

— Да? — девичий голосок.

— Олю можно?

— А это кто? Андрей? — не унимался кокетливый голосок.

— Да, Андрей.

— Хорошо, сейчас позову.

Через некоторое время услышал родной, волнующий голос любимой.

— Андрюша, я заходила в больницу и мне сказали, что тебя уже выписали…

— Нам нужно встретиться.

— Конечно! Но у тебя такой голос… Что-то случилось?

— Наверное. Я хочу тебя видеть, Оля. Мне нужно тебя видеть.

— Где и когда?

— Давай у входа в Александровский сад. Откуда ты будешь ехать?

— С Менделеевской.

— Долго… — тихо, с сожалением пробормотал он.

— Что?

— Нет, ничего. Я буду ждать. Приезжай.

— Уже еду!

Андрей повесил трубку и устало прислонился к стеклянной стенке кабинки. Сердце в груди бешено стучало. Мысли путались. Было горько, обидно, стыдно. Следовало что-то решить. Нужно было принять какое-то очень важное решение, которое перевернет всю его жизнь. С одной стороны, мысль об этом принесла ему облегчение, с другой — принятие такого решения повлекло бы за собой столько трудностей и сложностей, что не могло не вызвать определенной тревоги: а справится ли, сможет ли?

Обдумывая свое решение, он спустился на станцию метро «Кропоткинская».

28

Оля поняла: что-то случилось. Голос Андрея показался ей таким потерянным, таким… Объяснить это было трудно, но она знала, чувствовала. Возможно, у него произошел разговор с матерью. Тяжелый разговор. И не трудно было догадаться о его содержании.

Никому ничего не объяснив, Оля выбежала из квартиры. Скорее, скорее, скорее!

Люди толкали, давили, напирали, когда она вошла в вагон метро. Оля пожалела, что у нее нет крыльев, чтобы можно было вознестись над угрюмой, потной толпой.

Вагон метро понес ее через толщу земли к человеку, нуждавшемуся в ее помощи и поддержке.

Она выскочила из метро на Моховую улицу, пересекла перекресток и почти сразу увидела Андрея. Они обнялись, без стеснения обменялись поцелуем, взялись за руки.

Андрей шел молча, по всей видимости, не зная, как начать разговор. Потом сказал:

— Я хочу, чтобы ты знала: ты мне нужна. Как сказать… Все банально, сказано-пересказано! Это обидно! Словно нет больше слов, чтобы объясниться с любимым человеком!

— Может, и не нужно слов? Я все знаю.

Он развернул ее к себе. Осторожно снял очки, заглянул в глаза.

— Послушай, Оля. Мать не даст нам встречаться. Меня это ранит. Я не понимаю, почему она приняла тебя в штыки. И не хочу, чтобы она тебе делала больно. Я уеду с тобой в Минск. Устроюсь куда-нибудь работать. Буду учиться заочно…

Оля в ужасе покачала головой:

— Нет, нет! Что ты говоришь! Ты должен учиться! Я не прощу себе, если ты из-за меня бросишь университет!

— Но это единственный выход!

— Так нельзя, Андрей! Нельзя!

— А как? — воскликнул он в отчаянии, запустив руки в волосы, словно у него разболелась голова. — Как можно слушать ее? Слушать, как она вопит про тебя разные гадости? Терпеть ее шантаж, ее издевательство? Я не могу ничего ей объяснить, потому что она не понимает меня! Ничего не понимает! Не хочет понять, потому что сама никогда и никого не любила! И это моя мать! Я устал, Оля. Устал жить в прифронтовой полосе и выдерживать ее тяжелую артиллерию доводов, здравого смысла, соображений необходимости… Устал! Понимаешь? Мы будем жить вместе… Устроимся как-нибудь. Главное — вместе. Всегда!

Оля восторженно замерла на месте.

Сколько чувства, сколько решимости, сколько любви к ней! Пойти против всех! Наперекор всему! И все ради нее! Как она могла устоять? И как не возмутиться?! Ведь он обрекал себя на жесточайшие жизненные трудности, к которым, по всей видимости, не привык. Она-то, приехавшая три года назад поступать в институт из деревни и имея в кармане 25 рублей, знала, что это такое.

Оля уже знала, что уедет. Уедет, так как ее присутствие только бы отвлекало Андрея от учебы.

Это страшное внутреннее решение залило жаром лицо, холодным камнем опустилось на сердце. Но так было нужно.

Они прошли по Моховой, свернули на Знаменку, потом на Кремлевскую набережную.

День подходил к концу, а они все шли и шли, держась за руки, погруженные в свои печальные мысли.

29

Андрей вернулся домой поздно вечером. В зале шипел телевизор, перед которым сидела задремавшая мать.

Андрей тихо прошел в свою комнату, но мать каким-то чутьем поняла, что он дома, и вошла в его комнату. На ее лице была написана торжественная решимость.

— Я хочу с тобой поговорить.

Она запахнула на груди халат и прислонилась к косяку двери.

— Я тебя слушаю. Хотя, по-моему, ты сегодня достаточно сказала, — заметил Андрей, продолжая невозмутимо раздеваться.

— Возможно, я была сегодня несколько импульсивна. Но сейчас хочу поговорить с тобой без истерик, спокойно, взвешенно.

(«И подсчитать мои убытки», — подумал Андрей.)

— Андрей, ты еще очень молод и очень наивен. Жизнь состоит из гораздо большего числа неприятностей и разочарований, чем из радостных и счастливых. С высоты своего возраста и опыта я могу судить об этом с определенной уверенностью. Ты мой сын. Единственный сын. И я хочу избавить тебя от ошибок, которые ты по молодости лет не замечаешь или не хочешь замечать. Ради твоего будущего я пойду на все. Ты меня знаешь. Оставь эту девушку, Андрей. Говорю это прямо и с полным осознанием той силы, которой обладаю. В случае твоего несогласия я сотру ее в порошок. Я ее уничтожу. Ее выгонят из комсомола и из института. Я сломаю всю ее жизнь. Ты знаешь, что я умею добиваться своего.

Андрей медленно закипал от бессильной ярости. Он действительно знал мать и понимал, что все ее слова — не пустые угрозы.

Мать подошла, села рядом с ним.

— Поверь, сынок, я понимаю твою страсть. Она тебе кажется всеобъемлющей и вечной. Но это всего лишь первая влюбленность. Она пройдет с течением времени. Угаснет так же быстро, как и вспыхнула. Это не любовь, это похоть разбуженной физиологии. Я хочу, чтобы ты пережил этот период и не совершил роковой ошибки, как многие до тебя. Поверь моему опыту. Потом уже ничего не исправить. Ты мне еще спасибо скажешь, руки целовать будешь.

— Ты не сделаешь этого, — прохрипел Андрей, чувствуя, как кружится голова, как все рушится…

— Нет, конечно не сделаю, если ты поступишь так, как я сказала. Я прошу тебя подождать и, если уж на то пошло, проверить свои чувства. И еще. Если ты бросишь университет, я отправлю тебя в армию. Не смотри на меня так. У меня не будет другого выхода.

Андрей закрыл лицо руками.

Убытки подсчитаны. В окошечке материнского «микрокалькулятора» высветилась итоговая цифра. И она была неутешительна.

30

На следующий день Андрей позвонил по известному ему телефону, но никто не снял трубку. Он сел в метро и вышел на Менделеевской. Нашел дом на Лесной улице. Поднялся. Позвонил.

Дверь открыла румяная девица с хитрым блеском в глазах.

— Оля здесь живет?

— Ой, а вы — Андрей? — поинтересовалась девица, разглядывая его.

— Да.

— Вы знаете, она уехала.

— Как уехала? — опешил он.

— Еще вчера вечером. Почти сразу, как вернулась.

Андрей развернулся и ринулся по лестнице вниз.

— Подождите! — донесся вопль сверху. — Она вам письмо оставила!

Он вернулся и получил обычный конверт со своим именем.

Девица ловила нескромным взглядом каждый его жест, подмечала выражение лица. И как Андрею ни хотелось немедленно приступить к чтению письма, он счел за благо поблагодарить и удалиться в более укромное место.

«Милый Андрюша!

Если бы ты знал, как мне не просто далось это решение, но оно было необходимо для нашего общего блага.

Я отлично понимаю, что твоя мать против наших отношений. Это немаловажный факт, однако не решающий. Твое будущее — вот что главное. Я не могу ставить его под угрозу.

Я люблю тебя, милый, и поэтому должна пожертвовать возможностью постоянно быть рядом с тобой, видеть тебя. Когда все кругом так зыбко и неустойчиво, лишь в одном я уверена — в том, что люблю тебя и что мы будем вместе. Иначе в этой жизни вообще нет никакого смысла.

Когда к тебе попадет это письмо, я уже буду далеко. Уезжаю до занятий к бабушке.

Милый, у нас много времени и нам некуда спешить. Всеми душевными силами желаю, чтобы ты не забыл меня. А я никого и никогда, уверяю, не смогу полюбить так, как люблю тебя.

Прошу, прости, любимый, но иначе я не могу.

Целую, обнимаю крепко.

Оля.»

Письмо походило на завуалированное слезное прощание. Он перечитал его еще раз. В душе пустота и отчаяние. Она все поняла. Она все чувствовала. И приняла решение. Сама. Избавив его от мучительного выбора, от изломанной судьбы, которую готовила ему мать в случае неповиновения. Мать «подсчитала» его «убытки» с бескомпромиссностью жесткого и ловкого игрока, не оставляющего никаких надежд тем, кто садится играть с ним за одним столом.

И сегодняшний его визит к Оле — не есть ли отчаянная попытка сделать «хорошую мину при плохой игре»? Ведь он намеревался говорить с ней о том, что она сделала без его слов.

Андрей чувствовал себя последним негодяем, мерзавцем, предавшим и ее, и свои лучшие чувства, как только возникли первые реальные проблемы. Медленно, но верно он терял самоуважение к себе. И от этого было еще больнее.

Андрей не мог все так оставить. Не мог… И поэтому помчался домой собирать вещи.

31

Ни матери, ни отца дома не было. Он снова наспех собрал сумку и опять отправился в Минск.

Бабушка Оли жила в Млыновке, где-то под Осиповичами. Адрес у Андрея был — расторопный Пешков постарался.

За время болезни Андрей похудел, осунулся и чувствовал, что тело еще не оправилось после болезни, все еще таилась в нем предательская слабость, усугубляемая жарой и необходимостью активного действия.

Зачем он снова ехал к Оле, он не знал. Не хотел об этом думать, положившись на обстоятельства. Его мысли текли в некоем абстрактном направлении. Какая-то лихорадочная мешанина слов, мечтаний, надежд, воспоминаний и откровенных глупостей вертелась у него в голове всю дорогу. И он никак не мог избавиться от нее. Андрей не мог спать, не мог нормально есть. Голова, казалось, вот-вот раздуется, как воздушный шарик, и лопнет, обдав окружающих своим содержимым. Какой-то человек, сосед по купе, заметив, что с ним что-то не в порядке, предложил воду и свою помощь, но Андрей только покачал головой.

Потом была пересадка в Минске на Осиповичскую электричку, набитую народом. Андрею повезло устроиться у маленького окна, и слабый ветерок достигал его разгоряченного лица.

За окном мелькали деревья и домики.

Андрею было плохо. И не только душевно. Но он верил, что как только увидит Олю, все пройдет, к нему вернется былая непоколебимая решимость вынести вместе с ней все.

А мать? Нет, он ее не ненавидел. Андрей лишь испытывал чувство досады и обиды, но никак не ненависть. Горькое сожаление мучило его. Сожаление о том, что мать не поняла тех чувств, которые он испытывал к Оле.

Андрей вышел в Млыновке поздно вечером. Над перроном горели фонари.

Куда идти, он не имел ни малейшего понятия. От перрона шла дорожка через сосновый лесок. И где-то там, на фоне пылающего закатного неба, виднелись огоньки жилых домов.

Вдыхая свежий ночной воздух, Андрей двинулся по тропинке. Вокруг надрывались в неудержимом стрекоте цикады. Вдали слышался лай собак.

Рядом с Андреем шли люди, которые, как и он, тоже сошли с электрички.

Андрей обратился к двум женщинам, которые несли огромные сумки с продуктами и тихо переговаривались.

— Вы не подскажете, где улица Советская?

— Ой, Мария! — воскликнула полная, обращаясь к своей долговязой спутнице. — Ты ж на Советской? Вот, с женщиной пойдете, она вам все покажет.

Потом обе женщины шли молча, видимо стесняясь присутствия Андрея, но продолжили спустя время прерванный разговор о теплицах, видах на урожай картошки и о какой-то «дурковатой Лидке».

Вскоре полная, попрощавшись, скрылась в темном переулке. Андрей пошел за высокой худой женщиной.

Чтобы хоть как-то отблагодарить ее за помощь, предложил поднести ее тяжелую сумку. Тетка обрадованно передала ему одну ручку сумки, и они понесли ношу вместе.

— А вам кого на Советской нужно? Я всех знаю.

— 15-й дом. Филипович.

— А-а-а! Так это тетку Зою! Ее хата в конце улицы. Там сразу дорога в лесосеку сворачивает, так ее — угловая, справа, как идти. А кто вы будете?

Андрей не ожидал вопроса и немного растерялся.

— Я, вообще-то, к Оле…

— А-а-а, — многозначительно протянула тетка и замолчала.

Дорога была пыльная, но без ухабов и выбоин. На белеющей пыли хорошо виднелись темные круги свежих коровьих лепешек, и они осторожно их обходили. По краям дороги, у заборов и палисадников, темнела росная трава. За заборами на них лаяли псы.

— От, окаянные! — с веселой злостью сказала женщина. — Вот у Шэрых кобель, паскуда такая! Идешь — тихонько сидит. Проходишь рядом, как гаркнет — аж сердце из грудей выскакивает! И падпильнует же, гад! Во, я и пришла, спасибо, хлопчык! А ты далей, далей, до самого конца улицы иди. Ага!

Андрей поблагодарил женщину и ушел в темноту, облаиваемый дворовыми псами, буквально спиной чувствуя, как она стояла у калитки и все смотрела ему вслед.

Угловой дом он нашел быстро. Окна, до половины закрытые белоснежными занавесками, уютно светились.

Андрей без сил опустился на скамейку перед палисадником. Перевел дыхание. Но сердце, бешено стучавшее в груди, унять не получалось.

Собравшись с духом, он вошел через калитку во двор. Откуда-то из темноты ему прямо под ноги выкатился тявкающий песик. Андрей испуганно отступил к стене дома, но видя, что песику не дотянуться до него, двинулся к открытой темной веранде. Поднялся по ступенькам, постучал в светлое окно. В окне появилось лицо пожилой женщины. Морщась, она пыталась разглядеть гостя. Так и не поняв, кто завернул на огонек, она скрылась. Зажегся свет, и на веранде появилась та же женщина. Она, поправляя седые волосы, стянутые на затылке в тугой пучок, с ласковым любопытством взглянула на Андрея.

— Вам кого?

— А Оля дома?

В глазах женщины появился еще больший интерес.

— Оля-то? Нету. Подруги еще с вечера уволокли на деревню, — и она лукаво улыбнулась. — А ты, никак, Андрей?

Он кивнул и медленно снял с плеча сумку.

— Ну, проходи, не стой в сенцах. Комары налетят!

Андрей шагнул в чистую, пахнувшую травами и вареньем веранду. На столе он заметил закрытые газетами эмалированные тазики.

Пожилая женщина провела его через кухню в светлую комнату, наполненную теплыми, домашними запахами. Посреди комнаты стояли круглый стол и стулья. У стены старый, светлого дерева сервант с одиноким чайным сервизом за стеклом, огромный, как слон, диван, покрытый крахмальной салфеткой, часы с кукушкой на стене, фотографии в рамочках. Меж двух окон, на комоде мерцал черно-белый телевизор, тоже покрытый салфеткой. На полу тканые пестрые дорожки.

Продолжая улыбаться, старушка сказала с необидной насмешливостью:

— Ну, зятек, раздевайся, садись! Сейчас павячэраем, поговорим.

Андрей, скрывая смущение, поставил сумку у порога, снял куртку.

Старушка скрылась на кухне. Андрей осторожно присел на стул за столом, привыкая к чужому жилищу.

За шторами скрывались еще две комнаты, разделенные белым боком русской печи.

Простота, уют, доброжелательность хозяйки согревали ему душу. Отходила от сердца ледяная корка настороженности. После московской квартиры в Гагаринском переулке комната и вообще дом казались ему игрушечными, неким пристанищем добрых хоббитов.

На столе Андрей заметил красочную коробку, сделанную из почтовых открыток, где лежали неоконченное вязанье и несколько шерстяных клубков. Он подвинул коробку ближе, разглядывая открытки. Там были и новогодние, и просто поздравительные…

В этот момент старушка принесла дымящуюся картошку, порезанное сало, домашнюю колбаску, свежих огурцов, зеленый лук, помидоры, после чего вытащила из буфета графинчик с кристально чистым содержимым. Появилось блюдо с румяными пирожками, вазочка черничного варенья.

До того, как все это предстало перед его глазами, он и не подозревал, насколько голоден. Желудок отозвался жалобным стоном.

— Ну, сынок, давай! Со свиданьицем! Баба Зоя я, — сказала она просто и тихонько засмеялась. — Я думаю, кто это ночью по двору шастает. Шарик-то на Оленьку так бы не кинулся. Гляжу, хлопец ладный… Ты давай, наливай, касатик, кушай! Небось, голодный с дороги-то?

Андрей уже уплетал за обе щеки. Баба Зоя ловким движением плеснула жидкость из графинчика в две маленькие рюмочки. Андрей выпил, и горло сразу обожгло захватывающим дух огнем.

— Ты закусывай, закусывай! Моя дерючка мужиков здоровее тебя валит, — снова засмеялась она, с удовольствием наблюдая за его молодым, здоровым аппетитом.

— Как сердцем чуяла, что Олькин парень! Она ж про тебя, родимая, мне в письмах на каждой строчке! Вот уж не думала… — на ее глазах появились счастливые слезы. — Ешь, ешь, касатик! Не обращай на старуху внимания! От радости это я… Всю жизнь мечтала…

В этот момент во дворе радостно затявкал песик, чьи-то легкие шаги послышались в коридоре… На пороге показалась Оля. В простом сарафане, кофточке, босоногая. Она изумленно остановилась, глядя на ужинавшую пару.

— Андрей? Ты?

Оля прислонилась к косяку двери.

Андрей медленно встал, сглотнув непрожеванный кусок.

— Я, — обреченно подтвердил он.

— Что ты здесь делаешь?

— Вот… приехал.

Секундная пауза, и она выскочила в темноту. Андрей ринулся за ней.

Хлопнула калитка, мелькнуло за забором светлое пятно сарафана… Визжащий песик, мошки в лицо, хлесткая ветка бузины, частокол, палисадники с приторно пахнущими цветами, влажная трава под ногами…

Он поймал ее у следующего дома. Прижал к себе, безвольную и несопротивляющуюся, осыпал поцелуями лицо, снова прижал, задыхаясь от счастья, от возможности чувствовать ее запах, трогать ее волосы, ощущать ее всю, такую близкую, такую родную…

Она плакала. С надрывом, с безутешностью ребенка. Сама обвила руками его шею, спрятала лицо у него на груди.

— Зачем, дурочка? Ну зачем ты так? — спросил он дрожащим от волнения голосом.

— Так нельзя, Андрюшенька! Я все могу разрушить! Все могу погубить! Не нужно тебе было меня искать. Пусть все шло, как шло… Господи, что я говорю! — и она снова заплакала. — Все во мне переворачивается, когда думаю о тебе! И счастлива и несчастна одновременно… Кричу в душе — люблю, люблю, люблю! А из черноты другой голос — погубишь его, жизнь поломаешь… Родненький мой, не хочу я этого, не хочу! Подождать нужно, перетерпеть…

— Не могу без тебя, Оля! Ни дня, ни минуты, пойми!

Она прикрыла ему рот ладошкой.

По окрестностям разливался мягкий лунный свет. Молочно-белый туман медленно тек от близкой реки. Какая-то ночная птица страдала в темноте.

32

Баба Зоя увела Олю в дом, оставив вздрагивающего Андрея во дворе. Даже маленький песик, глядя умными блестящими глазками из будки, не выказывал желания досаждать Андрею своей яростью.

Андрей сел на крыльцо и обхватил руками голову. Впервые за много лет ему тоже хотелось заплакать.

Кто-то тронул его за плечо.

— Андрэйка, я тебе в пуне постелила, на сене. Там хорошо! Сейчас покажу.

Баба Зоя включила фонарик и увлекла его за собой к низкому сараю. Скрипнула дверь. Луч выхватил из темноты розовато-фиолетовый глаз коровы, мерно жевавшей что-то. В дальнем конце сарая был закуток, заполненный сеном почти до потолка. Вверх вела лестница.

— Лезь, сынок, туда. Там одеялко, подушка — увидишь. Туалет, как выйдешь, справа, в конце сада…

Андрей кивнул. Старуха удержала его за рукав, заглянула в глаза и сочувственно-печально не то констатировала, не то спросила:

— Не ладно у вас, сынок. Сама вижу. Олька у нас такая… Все ей чего-то не так. На парней раньше и не смотрела, а тут письма про тебя приходить стали. В словах огонь! И радуюсь за нее, и плачу, потому как огонь этот все напрочь сжигает! Мать у нее такая же была. Сама худенькая, бледненькая, а словно топка паровозная — искры летят! Ничем не удержишь, ничем не зальешь! Хоть и скрытная Оля, а все у нее как-то на виду. Только она приехала сегодня, а я уже поняла, что не так что-то… Ты уж с ней осторожнее, сынок. Не обижай ее. Коли удержишь — все тебе отдаст, без остатка, до последней капельки все из себя выжмет… Ну, полезай, полезай, поздно… уж вставать скоро, корову доить да на пасту гнать.

Андрей залез на самую верхушку копны, нашел теплое ватное одеяло и подушку. Снял кроссовки и с облегчением растянулся во весь рост. Сено пахло одурманивающе. Весь сарай был наполнен шорохами и скрипами. В темноте шумно вздыхала корова. Андрей вдруг подумал, что вот он, впервые в жизни, спит на сеновале, в компании с домашней живностью, а не в своей постели на чистом белье, и ему еще никогда не было так хорошо и уютно, так свободно и легко, как здесь. И вся жизнь у него впереди. Он любит. Он любим.

Тихие шорохи укачали его, убаюкали…

33

После того вечера началась у Андрея какая-то иная жизнь. Странная.

Он остался жить в Млыновке, а баба Зоя и Оля восприняли это как само собой разумеющееся. Никто не задавал ему вопросов.

Оля ходила бледная, молчаливая. Они не разговаривали. Но не от обиды друг на друга, а от странной, обоюдной боязни разрушить некое хрупкое равновесие в своих отношениях.

Утром на двор к бабе Зое пришел веселый мужичок лет сорока. Увидев, как Андрей колет дрова — порезанные бензопилой чурбачки, он тихо захихикал:

— И-и-и, паря! Как пить дать, городской! Кто ж так колет, дрить твою! Эдак ты, дрить твою, до весны провозишься! Бабку зимой заморозишь! Дай-кось… Смотри… Тюк по чурбачку, дрить его, — и на колоду! Вытащил лезо-то, примерился и аккуратненько так, без напряга — тюк! О! Две половинки, дрить их! Берешь, ставишь — тюк! Еще две половинки! На-кось, дрить твою, пробуй!

Он отдал топор Андрею, снял кепчонку, почесал лысую макушку, прищурился лукаво.

Андрей повторил все его движения, без раздражения приняв науку. Стало получаться.

— Михална! — закричал мужичок.

— Аюшки! — баба Зоя выглянула в окно. — А, это ты, Федор!

— Гляди, дрить его, как чихвостит! Где ж ты работника такого нашла?

— Где нашла, там уж нету!

— Здоров, здоров, дрить его!

— Ты чего завернул-то?

— Дело есть, Михална.

— Знаю я твои дела! Не дам! Мне уже Зинка твоя все глаза застыдила!

— Михална, тебе сено с Кастрюков привезти надо?

— Надо, — кивнула озадаченная старуха.

— Завтра вечером туда еду. Могу подсобить…

— Ой, Федор, касатик! Зайди-ка!

Через десять минут Федор вышел, прижимая что-то под рубашкой.

— Завтра, Михална, как штык, дрить его!

— Ты уж не обмани, Федор! Прокляну!

Андрей смахнул пот, стянул майку. Солнце только поднялось над крышей сарая, а уже было жарко.

Он чувствовал удовлетворенность от простой физической работы. Мускулы требовали нагрузки. В теле ощущалось приятное тепло.

Взмах топора, и очередной чурбачок раскалывался. Чурбачки были из старой высохшей сосны. Рубить их было легко и приятно. Работа спорилась.

После обеда Оля и баба Зоя принялись пропалывать огород, а Андрей взялся таскать из колодца воду в большую бочку, стоявшую у края грядок.

И снова сон на сеновале, парное молоко, молодая картошечка, посыпанная луком, боль в мышцах, тихое, благоговейное состояние покоя души от мысли, что он рядом со своей Олей и ему нет дела ни до кого на свете.

Вечером к их дому подкатил трактор с прицепом, заляпанным перепрелым навозом.

Из кабины метеором выскочил Федор и шмыгнул в дом. Через пару минут баба Зоя, Оля и Андрей погрузились в прицеп, и Федор помчал их через темнеющий лес к дальним лугам.

Ветвистые ели хлестали по бортам, прицеп подпрыгивал на корягах, и Оля невольно хваталась за его руку.

Оранжевое солнце быстро катилось к горизонту, но до кастрюковских лугов они добрались засветло.

— Там три копеночки всего! Ахти! Лишь бы убрать! Зарядят дожди — наплачешься с сеном-то этим, — говорила баба Зоя, туже подвязывая узел платка под подбородком.

Кастрюковские луга размещались по берегам небольшого лесного ручья, обрамленные широким полукругом старых елей. Везде росли кусты малины, полные спелых ягод.

Андрей издалека приметил три приличных стожка, стоявших недалеко друг от друга. Федор лихо развернул трактор у самого первого.

— Ну, бабоньки, дрить вашу, выгружайся! Давай, Андрюха, у меня времени в обрез!

Андрей помог спуститься бабе Зое и Оле, достал из кузова вилы, грабли.

Баба Зоя, несмотря на свой возраст, справлялась с сеном ловко, умело, со знанием дела. Оля чуть медленнее. Андрей тоже быстро наловчился брать на вилы такую гору сена, что его не было видно из-за нее. Федор спорно утаптывал душистую массу, стоя в прицепе.

— Федор, а почему луга эти называют Кастрюковскими? — спросил Андрей, кряхтя от натуги.

— А видишь ручеек этот? — охотно взялся пояснять тракторист. — Заместо него раньше тут река была. Вилька называлась. Потому что виляла по лесу. А на реке, старики говорят, еще до войны мельник в своей мельнице жил. Его Кастрюком кликали. Хороший мужик был. Никому в подмоге не отказывал. Да раскулачили его. Сослали. А луга эти как звали Кастрюковскими, так и зовут — Кастрюковские луга, Кастрюковское сено. А сено-то тут и вправду хорошее. Травы сочные, спелые. Вилька-то отседа на километра три по лесу идет, все с востока на запад. Весь денек травы под солнышком. Водичка рядом. Что еще нужно? Вот так.

Последнюю копну они загрузили, когда солнце уже совершенно скрылось за лесом. Прохладцей потянуло от ручья, но она была приятна Андрею.

Баба Зоя не решилась лезть на огромную копну сена и устроилась в кабине с Федором. Оля же смело сама забралась на самый верх, держась за веревку, которой Федор скрепил сено. Андрей влез следом и махнул рукой. Трактор тронулся в обратный путь к поселку.

Они ехали, мягко укачиваемые, как на морских волнах, сидя рядышком, радуясь теплому летнему вечеру, запахам хвои и спелой малины, красоте могучей и вечной природы. Радовались тому, что едут сейчас рядом друг с другом, легко соприкасаясь плечами.

Андрей был в тельняшке и старом трико ее отца, но выглядел он в глазах Оли красивее, чем в самых модных одеждах. Сама она была в легком платьице, с повязанной на голове косынкой. И не было никого красивее их.

Кузов неожиданно подскочил на выступавшем из земли еловом корне, и оба они опрокинулись на спину.

Андрей некоторое время лежал неподвижно, потом медленно повернулся, глядя в ее широко открытые глаза, нежно поцеловал в губы, стянул косынку. Ее волосы разметались по сену.

Мир исчез. Звуки канули в небытие. Осталось только глубокое, темно-синее небо, где загорались первые робкие звезды.

Два влюбленных человека нежно, трепетно целовались под этим небом, осеняемые покачивающимися лапами елей. И не было в мире ничего более чистого, более красивого, более сокровенного и таинственного, чем этот долгий поцелуй.

34

Уже затемно сено перекидали из трактора во двор. Федор, получив заветную поллитровку со знаменитой бабкиной «дерючкой», укатил на колхозное подворье.

Баба Зоя включила в сарае свет, и через минут сорок сено перекочевало под самый потолок пуни.

Бабка, остограмившаяся с Федором до этого, была неестественно весела и, втаптывая сено наверху, подбадривала молодежь внизу разными прибаутками, вызывавшими у тех приступы смеха.

Наконец дело сделано. Баба Зоя, тихо охая, отправилась готовить ужин.

Андрей разделся до пояса и принялся плескаться, черпая воду из тазика, специально оставленного на весь день на солнце.

Оля молча отобрала у него кружку, легонько стукнула по шее. Он послушно согнулся. Зачерпнув воды, осторожно полила на его спину. Взяла мыло, уверенными, но не резкими движениями намылила ему шею, плечи. Снова полила.

Над ухом назойливо звенели комары. Во дворе о включенную лампочку бились ночные мотыльки. Где-то в ветвях бузины, буйно разросшейся во дворе у забора, яростно выводила свою трель цикада.

Чувства Андрея были настолько обострены, что он все это осязал с невероятной четкостью.

Сплевывая и тряся шевелюрой, он разогнулся. Оля невозмутимо подала ему полотенце и пошла по дорожке к дому. Андрей с удовольствием проводил ее взглядом.

Минут через десять сели ужинать. Картошка, простокваша, яичница с салом… Простая деревенская пища сейчас была для Андрея вкуснее любых материнских продуктовых спецзаказов.

Ели молча. Все устали, потрудившись за день. Но это была приятная усталость.

После ужина Андрей отправился на свой сеновал, прихватив одеяло, подушку и фонарик.

Улегся, глядя в темный потолок. Мысли радостные, легкие, волнующие… Он вспоминал прикосновение ее нежных пальцев, тот поцелуй на сене… Ощущение счастья, тихого, безмерного удовлетворения переполняло сердце. Как легко дышалось! Как просто было без навороченных материнских правил! Мысль не натыкалась ежеминутно на условности, которыми мать опутала всю его жизнь…

Он услышал шорох, почувствовал легкое подрагивание лестницы. Она!

Оля подползла к нему, обвила жаркими руками плечи, закрыла своими губами его губы, с которых были готовы сорваться слова. Все утонуло в неземном блаженстве. Тихо, тихо. Ярко, ярко…

35

Дни летели незаметно. Работы хватало. Исподволь Андрей перезнакомился почти со всеми соседскими мужиками. Те втайне зауважали его за трудолюбие, за немногословность, смекалку, степенность. Просили «подсобить», шел, никому не отказывал.

Оле начали завидовать все поселковые девчонки. И из разряда девиц она незаметно перешла в разряд невест. Все вполголоса шушукались о свадьбе и гадали только о дате.

Ни об одной паре не ходило столько разговоров в поселке, сколько об Андрее и Ольге. Все местные женщины только завистливо охали друг перед другом, обсуждая будущего жениха. Андрей выгодно отличался от большинства мужиков — не курил, не пил, не дебоширил, не бездельничал. Выискивалось множество «не», и все пришли к выводу, что странноватой внучке тетки Зои несказанно повезло в жизни.

А Андрей ходил с мужиками в лес заготавливать дрова, пропадал на покосах. Все было для него внове. Даже настоящая баня — и та явилась для Андрея открытием!

На свежем воздухе да на парном молоке он поздоровел, мускулы приобрели былую тяжесть, и никто из поселковых задир не осмеливался «качать права», видя его не по годам мощную фигуру.

Иногда Андрей вспоминал о матери, и тогда сердце сжималось от недобрых предчувствий. И с каждым днем крошечная точечка внутреннего беспокойства разрасталась, нагоняя на лоб морщины, а в глаза печаль.

Оля, видя его в такие моменты, ужасалась. И тогда все бы отдала, лишь бы стереть эти морщины, прогнать из глаз тоску. Но она молчала. Не могла ничего говорить, боясь нарушить их хрупкое счастье.

36

«Гром» грянул неожиданно. Андрей понял, что что-то произошло, только увидев у калитки милицейский мотоцикл с коляской.

До обеда он провозился в лесу, выбирая подходящую сухую сосенку, чтобы подправить забор у луга.

Ничем не выдавая своего волнения, Андрей снял сапоги у крыльца, вошел в дом.

За столом сидел толстый, красный и потный поселковый участковый, лейтенант Прохорчик. С ним Андрей пару раз виделся у реки: тот в выходные любил порыбачить.

— А, Андрей, здорово! — сразу повернулся к нему Прохорчик. — Как жизнь?

Было видно, что участковый приехал вовсе не для того, чтобы справиться о его жизни.

— Тут такое дело, — начал участковый, виновато поглядывая на молчавшую бабу Зою. — Звонил твой отец… Просил срочно перезвонить ему в Москву. Очень просил — это на тот случай, если ты откажешься. Передаю его слова.

Мысли в голове Андрея лихорадочно засуетились.

Они нашли его. А если нашли, значит действительно что-то случилось…

— Давай, подвезу до почты, — поднялся со стула Прохорчик и потопал в пыльных сапогах во двор.

Андрей задержался и сказал бабе Зое:

— Пусть Оля не волнуется. Я скоро буду.

Андрей сел позади участкового, с неудовольствием отмечая запах, исходивший от его промокшей от пота форменной рубашки.

Прохорчик двинул ногой рычаг, и мотоцикл мягко затарахтел на холостых оборотах. Лейтенант кивнул на белый шлем, лежавший в коляске, и Андрей натянул его. После этого участковый вывернул мотоцикл к центру поселка.

37

На почте женщина средних лет за конторкой долго переругивалась с уборщицей, одновременно набирая номер телефона. Путалась, сбивалась, снова набирала. Кричала в трубку, советовалась с «девочками» на коммутаторе, но все же «вытянула» Москву и быстренько передала ему трубку под стеклянной перегородкой. В трубке слышался свист и хрип. Неожиданно стало тихо, и до Андрея донесся голос отца:

— Андрей, Андрюша, это ты?

— Да, я, папа! Что случилось?

— Андрюша, ты должен приехать! Она хочет тебя видеть.

— Мать? Что с ней? — Андрей часто задышал, искоса поглядывая на заведующую, которая навострила ушки, боясь пропустить хоть слово.

— Она в больнице! В больнице! Приступ! Андрюша, это очень серьезно! Приезжай, пожалуйста!

— Хорошо, папа! Я приеду! Слышишь, я приеду!

— Я понял! До встречи, сын!

Андрей, ошеломленный и подавленный, передал трубку и вышел на улицу. У порога его ждал Прохорчик. Сдвинув на затылок фуражку, он сказал почему-то обиженным голосом:

— Позвонили утром в отдел: так, мол, и так, должен где-то в вашем поселке проживать Андрей Коротков. Я говорю, есть такой, а что случилось? Я-то, грешным делом, подумал, что ты того… этого, ну сам понимаешь! У меня душа в пятки: начальство же взыскует! Почему не проверил, почему не доложил? А тут такое дело! Отец я, говорит, его. Срочно чтобы позвонил в Москву. Ну как? Дозвонился?

— Дозвонился, — кивнул Андрей, — ехать нужно.

— Серьезное чего?

— Мать заболела.

— Ну, тогда давай подвезу до дома. Электричка ближайшая на Минск через час. Поторопиться бы надо.

И снова потная спина участкового, пыльные улочки, заборы и… тоска. Безбрежная, жуткая тоска в душе.

Ольги дома все не было. Андрей быстро собрал вещи, объяснив по ходу дела сложившуюся ситуацию бабе Зое. Она кивала, охала, говорила что-то, пирожки ему в сумку совала, огурцы с огорода, лук…

Время шло. Оля все не появлялась, а ему так нужно было сказать все самому!

Ждать или ехать? Он разрывался между своими противоречивыми чувствами. И от этого только бестолку метался из угла в угол, будто ища забытое.

Вот и шажки на крыльце! Андрей бросился к Оле. В ее глазах вопрос и испуг.

— Оля, с матерью плохо. Отец звонил, просил приехать. Я должен ехать! Оля, что ты молчишь?

Словно очнувшись, она суетливо закивала, пряча глаза.

— Да, да, конечно! Ты должен ехать! Обязательно! Когда электричка?

— Через двадцать минут. Как раз, чтобы добежать.

— Я тебя провожу!

Она рванулась в комнату, выскочила в босоножках и новой кофточке.

Они вместе побежали к станции. Добежали вовремя. Перешли через пути. Андрей купил в решетчатой будке билет. Стали неприкаянно на перроне.

Немногочисленные жители поселка, тоже собравшиеся в Минск, с любопытством разглядывали эту знаменитую в поселке пару.

В глазах Оли стояли непрошеные слезы. Она не хотела их, но они предательски ползли из уголков глаз.

— Не нужно, Оля, — улыбнулся Андрей сумрачно, тоскливо, — слышишь? Я вернусь. Я вернусь к тебе, и все у нас будет хорошо.

Она кивала и тоже улыбалась. Электричка, в другое время всегда опаздывавшая на минут пять — десять, на этот раз пришла, как назло, вовремя. Затормозила, двери с шипением раздвинулись.

— Я тебя люблю, — шепнул Андрей слова, которые раньше казались ему банальными.

Но только сейчас он понял, что влюбленные всего мира вкладывают в них свой особый, неповторимый смысл, поэтому слова эти никогда не будут банальными.

— Я знаю, — шепнула она.

Андрей поднялся в тамбур, а она смотрела на него, как тогда, в первую их встречу, снизу вверх, и опять походила на потерявшегося ребенка.

Он хотел бы крикнуть окружающим: «Не нужно, не смотрите! Это только моя боль и моя любовь, и незачем мозолить глаза о чужое!»

Боль, боль, боль! Словно оторвалось что-то, отсек-лось створками дверей. И она одна, на пыльном солнечном перроне, со слезами на глазах и с той же болью в груди, что и у него!

Ничего, кроме боли…

38

Отец сам встретил его в аэропорту. Андрей отдал последние деньги на билет и первым рейсом вылетел в Москву.

Они ехали молча. Им не нужны были слова. Отец и сын и так понимали друг друга.

Сергей Петрович видел, как изменился Андрей. Повзрослел, что ли? С лица исчезла юношеская открытость, черты огрубели, стали мужественные. В глазах решимость и уверенность в своих силах.

Невольно Сергей Петрович залюбовался сыном. Но его беспокоила эта упрямая складка у рта, как у матери. Он не знал, что ему сказала Марго перед тем, как сын на следующее утро «сбежал» (так выразилась Марго), но зная свою жену, вполне догадывался, какой «счет» она ему предъявила.

Однако Андрей все же уехал! Уехал с единственной целью — никогда больше не возвращаться.

Сергей Петрович мог гордиться своим сыном! Андрей не позволил ей подсчитать его убытки! То, что сам Сергей Петрович не осмелился сделать в течение двадцати лет! А сын смог!

Но сейчас было не до семейных склок.

Марго, впавшая в тихую истерику в первые дни после «побега» сына, использовала все свое влияние, чтобы найти его. Нужно ли говорить, что очень скоро она знала все про Олю. Стала спешно собираться, но тут Сергей Петрович впервые «взбунтовался» по-настоящему. Он так яростно доказывал, что она еще больше оттолкнет Андрея от себя, если сейчас поедет к нему со своими требованиями, что Маргарита Львовна сдалась.

Тихо, тайком от него, она плакала в ванной, гремела на кухне своей идеальной посудой, забросила доклады и тезисы, глотала какие-то таблетки.

Вернувшись однажды домой, он обнаружил жену на полу, бледную и без сознания.

Сначала ее увезли в простую клинику, но потом кто-то «сверху» распорядился отправить ее в кардиохирургический центр, куда очередь была расписана на годы вперед.

Очнувшись, Маргарита Львовна первым делом спросила про Андрея. И тогда Сергей Петрович пообещал ей позвонить сыну…

Сейчас они ехали в эту клинику, и каждый думал о своем.

Андрей боялся расспрашивать отца, как все случилось. Боялся, что все произошло из-за него. Боялся, что вина, пусть даже косвенная, ляжет на него тяжелой каиновой печатью. Боялся и был уверен, что страхи не напрасны.

Мать — суровая, стойкая женщина. Никакие внешние обстоятельства не могли бы поколебать ее волю, ее веру в свои силы. А вот внутренние, семейные…

Думать об этом не хотелось. Все получалось так гадко, так нехорошо… Что теперь?

— Ты не должен себя винить, — сказал неожиданно отец, будто угадав его мысли. — Это бы рано или поздно произошло. Не дома, так на одном из ее заседаний.

— Она переживала?

— Переживала? — усмехнулся отец и слукавил. — Думаешь, по ней было видно? Вся в себе! Мне как-то раз пришла в голову забавная мысль, что если бы Марго по несчастливой случайности вдруг проглотила бы гранату с сорванной чекой, внутри нее произошел бы всего-навсего еле слышный хлопок!

Отец пошутил (что с ним случалось редко), но смеяться не хотелось. Андрей отвернулся к окну.

— Ей будут делать операцию? — снова спросил Андрей.

— По всей видимости. Врачи говорят, что процент успеха 50 на 50.

Отец говорил об этом так просто, будто это не его жена разделена страшной чертой и любой неосторожный шаг грозит катастрофой, гибелью. Андрею стало не по себе. Он замолчал, боясь подвигнуть отца на новые невольные признания нелюбви к матери.

Так и доехали до самого центра молча.

39

Ловкие медсестры вручили им стерильные халаты, чулки, шапочки и вежливо показали, куда идти. И они пошли по светлым прямым коридорам, мимо палат с совершенным оборудованием, мимо процедурных, мимо прекрасно оснащенных лабораторий.

В центре поражала прежде всего «не наша» атмосфера. Веяло «западным» духом, где к пациентам не относились, как к «субъектам», отнимающим у врачей время. В поликлиниках для «совков» создавалось впечатление, что врачам есть дело до всего на свете, кроме больных. Кто, как не наши врачи (не все, конечно, упаси Боже!), может обсуждать достоинства новых итальянских сапожек в то время, как за дверью маются тридцать страждущих в очереди душ?

Дежурная сестра встретила их у двери отделения и провела в палату.

Мать лежала в маленьком помещении одна (еще одна отличительная особенность). Непривычно высокая кровать, странные попискивающие аппараты у изголовья.

Они подошли ближе. Мать открыла глаза. Узнала. Чуть улыбнулась.

— Сынок!

Жалость к матери пронзила его сердце. Жалость и потаенное, не часто обнаруживающееся у взрослых чувство единения с человеком, давшим ему жизнь.

Андрей взял ее руку в свою, прижал к губам, просительно заглянул в глаза.

— Приехал! Я знала… Не могло быть иначе. Мой мальчик не бросит свою мать. Он не такой… Хороший мой…

Сергей Петрович вдруг отчетливо понял, что даже на смертном одре она пытается играть прежнюю роль. Она разыгрывает ту же карту, но теперь у нее на руках более сильные козыри — собственная болезнь, которой можно шантажировать сына, заставить его вернуться. И если она выживет, то обязательно подомнет под себя Андрея! Ему уже не вырваться!

Он знал своего сына. Как и она…

Марго извлечет из своего положения максимум выгод, а сын попадет в ее ловушку окончательно и бесповоротно, так как любил мать, несмотря на всю свою «ершистость» перед ней. Нет, он ее не боялся, как Сергей Петрович, не винил ни в чем! Андрей ее просто любил.

И что бы у него ни произошло там, в Белоруссии, на этом можно было поставить точку! Жирную, черную точку.

— … Я все думала, думала, ждала… И все так неожиданно, будто косой кто по ногам ударил… Но теперь все будет хорошо, ты со мной… и я спокойна…

Вошла медсестра, улыбнулась:

— Товарищи, доктор считает, что на сегодня впечатлений достаточно. Еще он хочет поговорить с кем-нибудь из вас.

Они попрощались с матерью и вышли вслед за медсестрой.

— Я поговорю с врачом, а ты подожди меня внизу, — сказал Сергей Петрович.

Андрей кивнул и двинулся вдоль коридоров к выходу. Переоделся. Вышел и сел на скамеечку у входа.

Как странно все повернулось. Мать, такая сильная, несгибаемая, лежала беспомощно на постели, боясь шелохнуть пальцем. И она говорила с ним так нежно и так ласково, как никогда прежде! И это она, которая с детства обдавала его ледяным холодом, стоило только ему потянуться к ней за лаской.

И она между жизнью и смертью.

Такое не укладывалось в голове. С ней исчезла бы надежная опора, щит, спасавший его от жизненных неурядиц.

Вскоре подошел отец. Сел рядом.

— Я дал согласие на операцию, — сказал наконец Сергей Петрович. — Ее планируют оперировать на следующей неделе, если ничего непредвиденного не случится. Ты в порядке?

Андрей кивнул.

— Ну и хорошо, — хлопнул себя по коленям отец. — Поедем домой, что ли?

Вместе поднялись. Сели в машину.

Все больше и больше Сергей Петрович убеждался в своей правоте. Мать выиграла!

40

Андрей ничего не знал о том, какая борьба развернулась вокруг него. Но он действительно остался дома. Мать прооперировали удачно, но Андрей не мог взять и уехать, ибо боялся, что его переход за некую абстрактную грань, где все еще оставалась Оля, принес бы матери новые огорчения и, возможно, усугубил бы болезнь.

Так он, по крайней мере, думал.

И полетели в Минск и обратно письма. Вся неуемная страсть молодости выплеснулась в этих письмах, все потаенные мысли, чувства, мечты.

Мать выписали из больницы. Какими только средствами она не подчеркивала свою болезнь, к каким только уловкам не прибегала, чтобы поддерживать в Андрее уверенность, что не сегодня-завтра она может с легкостью уйти из жизни.

Сергей Петрович видел все это, видел все ее театральные трюки, но молчал, не желая становиться между матерью и сыном. В этой «войне» он был не воин.

Начались занятия в университете. Андрей ходил на лекции, пропадал в атлетических залах, снова стал общаться с друзьями. Маргарита Львовна зорко следила за каждым его шагом.

Поток писем не иссякал. Но шло время. Что-то уходило от них, капля за каплей…

Прошла весна. Снова наступило лето. Грянул август 1991 года. Москву лихорадило. Танки, бэтээры, митинги на Манежной, крики, вопли, баррикады…

Андрей и еще несколько студентов, вопреки запрету матери, ходили к Белому дому, носили осажденным еду. Приходили поздно, мокрые от пота, грязные.

Андрей уже давно не замечал, что письма от Оли стали редкими, сухими, безжизненными. Но новые увлечения захватили его: рушился режим, казавшийся всем до этого вечным! Дела в новых студенческих организациях занимали все его время и мысли.

Новое время, новые люди, новое государство, новые термины. Явления, присущие когда-то только «тлетворному и загнивающему Западу», неожиданно стали достоянием молодых, «дружно отделившихся» республик — инфляция, безработица, рыночная экономика.

Маргарита Львовна, учуяв ветер перемен и видя, что все «бывшие» снова «выплыли» на поверхность новой «демократии» (уж на этот раз, несомненно, истинной!), приложила все свои старания, чтобы самой не утонуть в бушующем «море» крутых перемен.

Спустя непродолжительное время она уже занимала какую-то ответственную должность в московской мэрии. Потом активно включилась в предвыборную гонку городских депутатов.

Все это время Андрей и Оля обменивались сухими новостями. Андрей, будучи человеком увлекающимся, не утруждал себя горькими размышлениями по этому поводу. Лето их любви казалось ему прекрасным сном, детской милой игрой в жениха и невесту. Изменились времена, изменился и он сам (так ему казалось).

Позже Андрей понял, что он предал, и понял, каким негодяем и глупцом оказался, каким испытаниям он подверг Олю… И что, в конце концов, явился причиной ее гибели.

Через годы совесть жестоко колола душу, обрекая на возвращение памяти о предательстве.

41

Они все же встретились еще раз. Последний раз. Судьба дала им шанс, свела лицом к лицу в огромном городе.

Они уже не писали друг другу. Как-то сам собой иссяк искристый поток чувственных посланий. Воспоминания поблекли.

Но они встретились. Через три года, в конце сентября девяносто третьего.

Он тогда еще учился в университете и работал на одну крупную фирму, поставляющую компьютеры и оргтехнику. Он встречался с представителями фирмы-партнера на экспозиции российских товаропроизводителей.

Трудный был год и предстояли трудные переговоры, которым мешало продолжавшееся противостояние Верховного Совета и Президента. Западные бизнесмены ожидали развязки и не спешили «потрясти мошной». Ни в чем не было уверенности.

И вот на этой экспозиции Андрей и увидел Олю.

Та женщина, которая на прекрасном английском что-то втолковывала группе хорошо одетых джентльменов, не была похожа на его Олю — заблудившегося ребенка. Модная прическа, элегантный туалет, изящная, со вкусом подобранная бижутерия… Но это была она!

Что-то снова шевельнулось в его душе, что-то заныло. Воспоминания пестрой толпой выстроились в сознании.

Он подошел. Она подняла взгляд… и он прочитал в них укор, страх, удивление, вопрос, три года ожидания, боль… Боль, не сравнимую ни с чем на свете. Боль, носимую в сердце годами. Боль, которую может причинить только самый близкий человек.

Андрей побледнел. Холод пронзил его сердце.

Ее молчаливые джентльмены уставились на него, будто ожидая, что он что-то скажет. Но Андрей молчал. Молчала и Оля.

Кто-то из джентльменов осознал ситуацию и щелчком пальца отозвал всю группу в сторону.

— Привет! — разлепил наконец Андрей напряженные губы и улыбнулся.

Но улыбка, как ему показалось, походила скорее на гримасу больного мима.

— Здравствуй, Андрюша, — сказала она просто, быстро справившись с чувствами.

— Давно не виделись, — произнес он совсем уж глупую фразу.

— Как живешь? — спросила она тактично.

— Кручусь.

— Учишься?

— Да. И работаю. В одной фирме.

— Я рада за тебя.

Она была мечтой. Она осталась мечтой, но еще более далекой и недоступной, чем тогда, когда он о ней ничего, кроме имени, не знал.

От нее исходила аура невероятного душевного тепла и природного доброжелательства. И Андрей ощутил запоздалое сожаление о том, что все так повернулось…

Они шли вдоль экспозиции и говорили, не касаясь тем, которые могли бы реанимировать прошлое.

Андрей предложил поужинать вместе в ресторане. Оля не отказалась.

42

Сожалеть о чем-то было поздно. Андрей понимал это со всей определенностью. Понимал, но не мог не думать о том, что между ними было.

Он спрашивал себя, как же получилось, что он забыл о своих чувствах к ней, о своей любви, казавшейся ему тогда безграничной. Или мать была права?..

Но что-то подсказывало ему, что ошибку совершил он сам! Страшную ошибку, которую уже нельзя исправить. Или можно?

Андрей прислушался к себе. Любил ли он ее по-прежнему? Или просто пытался только загладить вину перед ней и оправдаться в своих глазах?

Нет, он любил ее. Любил. Но теперь Оля была слишком далека от него, слишком многое их разделяло.

Андрей чувствовал, как былая, никогда больше не испытываемая радость заполняет его сердце.

Да, он был виноват в том, что не вернулся тогда, но она сама хотела, чтобы он учился. Сама просила подождать, «перетерпеть»…

Теперь он твердо стоит на ногах, у него есть своя квартира (правда, пока пустая, так как он в ней не жил, но это дело поправимое), есть достаток, он не зависел от родителей.

И ее глаза! Они говорили ему больше, чем любые слова.

В таком счастливом и радостном настроении Андрей свернул к дому в Гагаринском переулке, где все еще жил с родителями, чтобы переодеться к ужину.

Дома никого не было. Андрей принял душ, побрился второй раз за день, выбрал костюм, рубашку, галстук — все светские атрибуты, вкус и любовь к которым привила ему мать долгим «измором». Потом он позвонил в ресторан «Версаль» и заказал столик на двоих.

В этот вечер Андрей решил обрушить на Олю целый поток великолепия. Королевского великолепия!

Задолго до назначенного часа он выехал на своем «мерседесе» в город. Завернул по пути в ювелирный магазин, где долго и тщательно выбирал подарок. Забрав покупку, снова тронулся в путь. Подъехав к цветочным рядам, купил самый роскошный букет роз.

Андрей представлял восхищенную, по-детски наивную улыбку Оли, когда он все это преподнесет ей, окружит вниманием, которое так любят женщины…

Припарковавшись на стоянке у гостиницы, Андрей вошел в ярко освещенный холл. Подошел к стойке регистрации.

— Извините, — обратился он к служащему. — Не могли бы вы сказать Ольге Филипович из 205 номера, что ее уже ждут.

— Конечно! — улыбнулся служащий и взялся за трубку внутреннего телефона.

Андрей отошел к мягким креслам под искусственными пальмами у окна.

«Да, это не общежитие с небритым «привратником» у входа, и Оля уже другая», — подумалось ему.

Он сел в кресло, лениво развернул каталог «Отто», лежавший на столике среди других журналов.

Оля появилась так неожиданно, что Андрей даже вздрогнул.

— Привет, — сказала она, стоя перед ним.

Андрей поспешно вскочил, уронив на пол журнал.

Ее губы тронула мимолетная понимающая улыбка.

— Ты великолепно выглядишь, — пробормотал он, беря ее руку и чуть касаясь губами нежной, ухоженной кожи.

Оля действительно была неотразима. Неуловимо измененная прическа, неброский макияж, полоска платья в небрежно распахнутом, великолепного покроя плаще.

Андрей снова почувствовал, что перед ним совсем другая женщина.

— А ты становишься банальным, Андрюша, — сказала она все с той же легкой улыбкой. — Помнится, ты боялся банальностей, как огня. Что угодно, но только не так, как все остальные.

— Извини…

— Да нет, ничего. Мы, вроде, собирались поужинать? Я нагуляла зверский аппетит по такому случаю. Если не боишься разориться, тогда веди!

Тон, манера говорить — все свидетельствовало о том, что наивная Оля похоронена этой уверенной, ослепительно красивой и знающей себе цену женщиной.

Тщательно скрывая замешательство, он с улыбкой подал ей букет цветов (который Оля приняла с немножко театральным книксеном) и повел ее к выходу.

Всю дорогу до ресторана говорил один Андрей. Оля только кивала с полуулыбкой на губах. Он рассказывал о болезни матери, о том, как начал работать в фирме, об удачных сделках, которые совершал, о поездках за границу, о перспективах на будущее (очень и очень даже неплохих), о том, что теперь он многое может себе позволить и нет никаких препятствий… Что он свободен…

Андрей чувствовал, что «вязнет» в собственном восхвалительном трепе, но остановиться не мог.

Оля же молчала и улыбалась как-то отрешенно, словно не слышала его, словно не замечала его отчаянных намеков. Словно его вообще не было в машине!

— Але, — с некоторым ехидством окликнул он ее. — Ты еще здесь?

— Я тебя слушаю, Андрюша. Очень рада, что у тебя все хорошо.

Формулировка, четко отчертившая границу, их разделявшую. Либо не поняла, либо нарочно притворяется невозмутимой. Но он же видел ее глаза в первые секунды встречи и не мог ошибиться. Не мог!

Подъехали к ресторану. Андрей помог выйти Оле, запер дверь салона дистанционным брелком-пультом.

У входа в зал их встретил метрдотель, одетый по моде 18 века: в напудренном парике, камзоле, бантах, чулках, туфлях — что-то невероятно театральное.

Слышалась старинная музыка: клавесин, скрипка, виолончель, флейта. Исполнялось нечто нежно-фривольное.

Метрдотель полушепотом поинтересовался заказом и, сверившись со своими записями, пригласил их в великолепный зеркальный зал.

Меж столов сновали официанты в париках. Горели свечи, тихо стучали приборы. На эстраде играл квартет.

Антураж был великолепен: зеркала, лепнина, росписи с римскими богами и крылатыми младенцами-амурами, хрусталь, серебро, бархатные кресла, янтарный паркет, вышколенная почтительность блестящих официантов, тонкая атмосфера некой аристократичности. Андрей не пожалел, что выбрал именно этот ресторан.

Официанты (их даже называть так язык не поворачивался) ловко помогли им сесть. Раздали твердые папки с перечнем блюд на французском и русском.

Последние несколько минут Андрей чувствовал на себе пристальный взгляд Оли и только теперь позволил себе принять этот взгляд.

— Вуаля! Как тебе здесь?

— Очень красиво, — сказала она искренне. — Но я не большая поклонница французской кухни.

— Здесь можно заказать все что угодно, — усмехнулся Андрей, поражаясь ее обезоруживающей небрежности, с которой она поставила под удар всю его затею.

Оля! Оля! Как же ты изменилась!

— Пожалуй, сделаю сегодня исключение из своих пристрастий. Я вся прониклась высоким аристократизмом и жажду пойти в этом чувстве до конца. И так, что изволила кушать несчастная Мария Антуанетта?

Андрей тихо засмеялся:

— Продолжая твою мысль, я должен, полагаю, взять на себя роль не менее несчастного Людовика XVI?

— Если тебя эта роль пугает, возьми кого-нибудь попроще. Наполеона, к примеру.

— Почему Наполеона? — удивился Андрей.

— Он умел многим жертвовать для блага своего величества. И, конечно же, для блага народа Франции.

«Н-да, — подумал Андрей, — она все помнит и сейчас своими двусмысленными намеками тонко колет его в самое больное место».

К ним подошел официант.

— Любезный, пожалуйста, крабы «по-лангедокски», салат «Валентино», отбивную и вино, — с облегчением произнес Андрей.

— Что будет дама? — осведомился официант, чуть качнув париком в сторону Оли.

— Вино, — улыбнулась она.

— Десерт?

— Позже, — Оля отдала меню.

— Как же ты живешь, Оля? — спросил Андрей. — Я о себе рассказал почти все, а ты ничего.

— Как видишь, хорошо. Не обделена вниманием ни старых, ни новых знакомых. Окончила институт и поняла, как была наивна, желая скрыться от жизни за пыльными книжными полками, И в этом «озарении» не малую роль сыграл ты, Андрюша.

— В каком смысле?

Она усмехнулась, налила в фужер воду, отпила.

— Ты вселил в меня уверенность, что я не такая дурнушка, какой себе казалась. Что в жизни есть гораздо более серьезные проблемы, чем собственный страх казаться в чьих-то глазах не такой, какой бы хотелось казаться.

Она все больше и больше отделяла его от себя. Все больше подчеркивала, что между ними глубокая пропасть. И Андрей чувствовал, насколько глупы и неуместны будут все его шаги, направленные на сближение. Еще большей глупостью казалось колечко с бриллиантом в бархатной коробочке, лежавшее в кармане пиджака.

Но Андрей не хотел сдаваться!

— И чем занимаешься сейчас?

— Работаю переводчиком в одной бизнес-группе. Я же окончила несколько языковых курсов. Ночей не спала, все языки зубрила. Сейчас вожу туристов по городам, участвую в переговорах. Куда пошлют… Даже за границей бываю часто. Раньше мне это казалось немыслимым, а сейчас ничего, в порядке вещей.

В это время официант на тележке прикатил их заказ. Достал бутылку вина и, держа ее в крахмальной салфетке, показал Андрею. Тот кивнул. Официант налил вино в бокал, подождал ритуала опробования и оценки дорогой жидкости, и когда Андрей снова кивнул, сервировал стол и удалился.

— Значит, не бедствуешь? — спросил Андрей, укладывая салфетку на колени и принимаясь за крабов.

— Нет, не бедствую. Женщина, которая знает, чего хочет, никогда не будет бедствовать, как ты выразился.

— Ты знаешь, чего хочешь?

— Да, знаю. Хочу жить и не думать о прошлом.

Бац! Еще один удар! Андрей невольно поежился. Оля еще раз явно дала понять, что продолжение «большой и чистой любви» невозможно.

Он сложил руки вместе и положил на них подбородок, разглядывая свою бывшую возлюбленную.

— Ты не замужем?

Она весело покрутила в воздухе чистыми растопыренными пальцами правой руки.

— А ты не женат? — встречный вопрос, заданный едким тоном.

— Нет, — покачал головой Андрей.

— Что, еще не позволяет мама?

Он вспыхнул. Обида наполнила сердце.

— А ты изменилась, Оля. Очень изменилась.

— Время идет. Все мы меняемся. К этому нас вынуждают суровые жизненные обстоятельства.

Она оживилась и, чуть наклонившись, спросила с усмешкой:

— Тебе было бы приятнее видеть меня все той же простушкой в немодных очках, роняющей горькие слезы о потерянной любви в пыльной тиши библиотеки? Тебе бы это немножечко польстило? Верно, Андрюша? Ты воображал себя сказочным Принцем, одарившим бедную Золушку своим вниманием. И Золушка должна была сохранить память об этом счастье до самой гробовой доски. И, конечно же, надеяться и ждать Принца. Увы, сказки не получилось. Не нужно, Андрюша, пытаться пролезть ко мне в душу в поисках того, чего уже там нет. Я действительно другая. Не та Оля, которая стояла на пыльном заплеванном перроне с болью в сердце. Теперь боли нет. Все прошло. И не нужно больше этой банальной чепухи, которую ты раньше так ненавидел и которой сейчас так уверенно пользуешься для того, чтобы ковырнуть пальчиком и посмотреть, а что у тебя там, Оленька, внутри? Не разгорится ли еще огонек при виде меня — любимого? Ведь, готова спорить, у тебя в кармане лежит какая-нибудь милая золотая вещица, которую ты наивно попытаешься мне вручить все с теми же банальными словами, что-то вроде: «Это лишь малая толика того, что я могу предложить в оправдание своего долгого отсутствия. Милая, я так виноват!».

Андрей сидел бледный как полотно. Люди за соседними столиками недоуменно смотрели в их сторону.

— Оля, прекрати! Что с тобой? — прошептал Андрей.

— Со мной? Все хорошо. А с тобой? Зачем все это, Андрей? Показать, что все еще любишь меня? Так это неправда. Вот скажи, сможешь сейчас влезть на стул и крикнуть: «Оля, я тебя люблю!». Слабо? Слабо! Потому что ты — выхолощенный, вымороженный, отштампованный московский денди! Мать отучила тебя бросать вызов всем и вся, если это нужно. Ты превратился в заурядность, в банальность с мешком денег!

Она встала, бросила две стодолларовые банкноты на стол и быстро направилась к гардеробу.

Андрей несколько секунд ошеломленно сидел на месте, но вспомнив, что жетон на их одежду был у него, ринулся вслед за ней.

Оля стояла в вестибюле, обхватив плечи руками и ни на кого не глядя. Андрей получил свой и ее плащ, осторожно приблизился к ней.

— Оля, зачем ты так? Зачем? — горестно спросил он, озадаченный ее неожиданной яростью.

Оля стояла к нему спиной, глядя на проезжавшие за зеркальным стеклом автомобили. Андрей почувствовал, как напряжены ее плечи, когда набрасывал плащ.

— И сердца боль унять словами невозможно,

И крик души, как крик в промозглой темноте,

Понять, казалось бы, несложно,

Но уши слышат, видимо, не те… — произнесла она так тихо, что Андрей еле разобрал.

— Ты что-то сказала?

Оля обернулась. В огромных серых глазах собралась влага. Она покачала головой.

— Нет, ничего. Отвези меня в гостиницу.

43

Андрей вернулся домой в совершенно подавленном состоянии.

Маргарита Львовна, пытавшаяся выяснить, в чем дело, так и не добилась от сына вразумительного ответа.

Андрей не знал, как расценивать неожиданную Олину истерику в ресторане.

Или она лукавила, что в ее сердце нет больше «огонька», нет больше никаких чувств к нему?

Когда-то он любил ее так, как никого потом. Да и сейчас любил! И хотел показать это. Почему же она оттолкнула его? Что им мешало начать все с начала? Гордость? Обида? Странная смесь ненависти и подспудной любви? Что?

Андрей не знал этого тогда.

44

Он не находил себе покоя. Тяжесть на душе не давала дышать, спать, есть. Все валилось из рук.

В университете должны были вот-вот начаться занятия после обычного «картофельного десанта» на поля страны. Но мысли Андрея были далеки от учебы. Он не мог все оставить так. Не мог. Хотел что-то доказать себе… ей.

Наконец Андрей решил позвонить Оле. Она ответила. Он попросил еще об одной встрече.

— Хорошо, — согласилась Оля. — Тогда давай сегодня. Завтра я улетаю с группой в Лондон на переговоры.

45

Андрей тщательно готовился к этой встрече. Даже тщательнее, чем когда-либо. Это была решающая встреча. Возможно, последняя, если у него ничего не получится.

В комнату тихо вошла мать.

— Я знаю, ты опять встретил ее, — вздохнула она. — Андрей…

— Не нужно, мама! — перебил он ее раздраженно, пытаясь завязать дрожащими руками галстук. — Ты достаточно постаралась в свое время. Не нужно начинать снова.

— Я ничего не начинаю, — Маргарита Львовна повернула его к себе, ловко взялась вязать узел. — Просто я хочу, чтобы ты сегодня не ехал в город.

— Мама!

— Послушай! На улицах стреляют! Андрюша, это очень серьезно! Я не буду тебе больше ничего говорить. И возражать против твоих с ней отношений не буду. Можешь привести ее сюда…

— Нет! — сказал Андрей, как отрезал. — Чтобы ты наговорила ей гадостей, как тогда? Оставь, мама!

— Андрей!

Но он уже был на площадке.

Потом Андрей жалел, что не послушался мать на этот раз.

46

Как иногда удивительно развиваются события в этом мире. Люди случайные, ни в чем не повинные и ни о чем не подозревающие, оказываются втянутыми в жуткие дела и кровавые преступления. Они становятся жертвами, приносимыми на алтарь чьих-то жестоких идей, гнусной алчности и властолюбия сильных мира сего. И они гибнут, эти незаметные люди. Гаснут, как свечи. Ведь известно, что зло не любит света.

В ту ночь, с воскресенья на понедельник 3–4 октября 1993 года, в огромном городе вновь столкнулись лоб в лоб человеческие амбиции и жажда власти. Прозвучали выстрелы. Пролилась кровь.

Газеты, вышедшие уже после основных трагических событий, пестрели аршинными заголовками. В статьях клеймили «красно-коричневых», обвиняли всех и вся в трагедии, но прошло немного времени, и главные действующие лица, в которых тогда плевали и которые посылали народ под пули, уже мило улыбались с экранов телевизоров, словно не было слез матерей, горя…

Впрочем, сейчас мало кого волнует то, что происходит за стенами дома, квартиры. Люди утром вставали, завтракали и шли на работу, аккуратно обходя трупы, будто это самое обычное на свете дело — встретить по дороге на работу труп.

Однако сотни и тысячи остальных горожан с любопытством наблюдали за развитием основных событий: конечно, когда еще такое увидишь? В основном, страдали они.

Снайперы имели неповторимую возможность проявить свое «мастерство» на живых «мишенях».

Очевидцы утверждали, что во время стрельбы было совершенно непонятно, кто в кого стреляет. Скорее всего, пули рикошетили от бетонных стен домов и летели сами по себе — в любопытную толпу.

Удивительное существо воспитало наше государство! Хомо бесчувственный, вероятно, его можно назвать именно так. Это существо готово с разинутым ртом наблюдать, как пули срезают собрата, и одновременно обсуждать, кто же это такой меткий стреляет?

Погибали подростки. Люди шли на звуки стрельбы, как на представление. Тихими и темными переулками они подходили к самому месту событий. Когда танки стреляли по Белому дому, зеваки едва не заглядывали в жерла их пушек.

Бригады «скорой помощи» оказывались благоразумнее. Некоторые категорически отказывались подбирать раненых под огнем невидимых стрелков, предпочитая прятаться за стенами домов.

После телевидение показало интервью с матерями и близкими погибших. Кусочек металла, пущенный преступной рукой, ворвался в их судьбы, исковеркав и превратив жизнь живых в один отчаянный вопрос — за что?

Корреспонденты «Комсомолки» писали в первом же номере, вышедшем 5 октября 1993 года: «Перебежками добираемся до девятиэтажного дома на К-м переулке. У подъезда палка с белым флагом на конце и тянется кровавый след. На третьем этаже жильцы рассказали нам подробности: убита девушка лет 18, а возле нее долго сидел и плакал какой-то парень».

«…панорама парка перед Белым домом. В 20 метрах от ограды, уткнувшись лицом в листву, лежит человек в черном тренировочном костюме. На восьмом этаже нам сказали: «Все кричал, ворочался и кричал. Два часа назад умер».

Люди из окон наблюдали, как умерла девушка и как медленно истекал кровью человек!

Даже не поленились засечь время!

Воистину, непонятные существа — люди!

47

Оля была смертельно ранена… Андрей отговаривал ее идти на выстрелы, но она пошла…

Это случилось в каком-то переулке, в который они забрели. Увидев стонущего человека, как раз перед парком, она хотела броситься к нему, но откуда-то со стороны Белого дома ударила автоматная очередь.

— Сумасшедшая! Идиотка! Тебе жить надоело? — закричал на нее Андрей, оттянув обратно за спасательную стену. — Тут стреляют, дура! Пошли отсюда. Пусть они хоть руками друг друга передавят, нам то что? Я прошу тебя!

— Что же с тобой случилось, Андрей? — вдруг произнесла она с сожалением. — Я так зачитывалась твоими письмами! Ты куда-то шел, что-то делал! А сейчас? Куда ты идешь сейчас? И куда зовешь меня вместе с собой? Целый вечер ты говоришь только о себе! Посмотри на себя! — Оля яростно толкнула его в грудь. — Посмотри! Осторожный, самодовольный, серенький бюргер и сын бюргеров! Оставь, Андрей! Оставь!

Она вырвалась из его рук и скрылась в темноте, что-то ища. Андрей увидел ее уже с какой-то палкой, к которой она привязала свой белый шарф.

Не обращая внимания на Андрея, она устремилась к раненому, махая своим импровизированным флагом.

А Андрей стоял, не смея ее удерживать. И тут… Пуля пробила ей грудь. С фонтанчиком крови и кусочками плаща она прошла навылет. Он видел это… Как в замедленной съемке… Мерзкий шлепок — и Олю буквально опрокинуло на асфальт.

«Как? Почему? За что?» — пронеслось у него в голове.

Андрей стоял у стены, укрытый в переулке, а она лежала на мостовой, как сломанная кукла.

— За что?

Он медленно опустился на колени и пополз к ней. Ощупал.

Ему трудно было дышать, словно пуля попала и в него. Глаза заливали слезы отчаяния.

…Воздух свистел где-то под блузкой. У сердца…

Он вспомнил, что нужно закрыть чем-то… входное и выходное отверстия от ранения…

Андрей плакал, лихорадочно отрывая плотные листки из блокнота, и все повторяя:

— Что вы делаете, люди? За что, люди? За что?

Оля умерла через несколько минут так и не приходя в сознание.

А Андрей плакал, прижимая к себе неподвижное тело…

В темных окнах громадной коробки мелькали равнодушные призраки.

48

…Андрей прислушался к голосу, звучавшему из динамиков электрички. Следующая была его остановка — Млыновка.

Он все еще не понимал, почему баба Зоя позвала его через столько лет, ведь он предал Олю даже потом, после ее смерти. (Олю забрали из Москвы соседи из Млыновки. Больше родственников, кроме старенькой бабы Зои, у нее не было.) Он не поехал ни на похороны, ни на поминки, ни в последующие поминальные даты. Андрею было стыдно. Стыдно смотреть в глаза тех, чьи ожидания он тоже обманул. И еще ему было страшно увидеть Олю еще раз… уже неживой. Страшно ощущать горе потери так близко и всеобщее осуждение.

То время, четыре года назад, было для него самым страшным. Андрей впал в жесточайшую депрессию и только благодаря матери постепенно успокоился, смирился, снова начал жить.

И вот, через четыре года после смерти Оли, пришла телеграмма от человека, который знал его так мало и у которого было больше всего причин ненавидеть его, но этот человек позвал Андрея. И Андрей не мог ему отказать.

«Прыпынак Млынаўка», — прохрипел динамик.

Андрей, переступая через ноги сидящих, вышел в тамбур.

Электричка затормозила. Двери с шипением разошлись.

Он вышел на перрон, освещенный фонарями, как тогда, семь лет назад. Дорогу Андрей помнил. По дорожке, мимо сосенника, по темным улицам. Апрельский вечерний морозец прихватил дорожную грязь и лужицы, припорошил инеем прошлогоднюю траву. Серые заборы, светлые окна — все по-старому, ничего не изменилось, только у дороги кое-где виднелись столбики водяных колонок, которых тогда не было.

Вот и угловой дом бабы Зои. Одно окно светится.

И тут ему вдруг показалось, что там, в доме, ждет его Оля. Ждет давно. И Андрей не понимал, почему так долго не приезжал.

Воспоминания хлынули безудержным потоком — Кастрюковский луг, сено, оранжевое солнце, ручеек-речка Вилька, запах лета, девичьи податливые губы, чувство бесконечного полета и счастья, казавшегося вечным… Почему он не вернулся сюда, под эту крышу, если здесь обитало его счастье? Почему?

(«…серенький бюргер и сын бюргеров…»)

Андрей без сил прислонился к забору. Дыхание перехватило, голова закружилась. Только через минуту ему удалось справиться с вихрем чувств. Он открыл старую калитку. Никто не бросился ему под ноги с тявканьем. Во дворе тихо. Двери сарая и курятника открыты. Какой-то страшный, нежилой дух витал над этим местом.

Андрей поднялся по грязным ступенькам на темную веранду. Пахло мерзлой картошкой и прокисшей капустой. Он дернул дверь, вошел в теплую внутренность дома. На полу не было плетеных дорожек. Тихо. Из глубины дома льется свет. Андрей оставил сумку у порога, пошел туда, где был свет… и увидел бабу Зою. Она лежала на постели, чуть приподнятая подушками. У изголовья кровати горела лампа. Рядом с кроватью стол, заставленный лекарствами и питьем. В комнате было чисто и тепло.

Андрей подошел ближе, опустился на колени у ее постели. Баба Зоя открыла глаза, посмотрела невидяще в потолок.

— Баба Зоя, это я, Андрей.

Она повернула голову. Лицо ее еще больше сморщилось, а из глаз потекли скупые старческие слезы.

— Андрэйка, сынок, захварэла я… Думала, не дачакаюся ўжо. Каб яна прапала, немач гэта праклятая, — заговорила она неожиданно по-белорусски. — А ты ж, мой хлопчык! Не бачыліся даўно… Схуднеў як, ссунуўся…

Сам еле сдерживая слезы, Андрей улыбнулся: белорусский иногда казался забавным языком.

— Тое лета яшчэ адвалацэндалась, а ўзімку ўжо і ногі адняліся, і языком ледзве варушыла. Потым палепшала, але чую — смертухна мая ідзе… блізка… дакранаецца, аж у грудзях захланае… Цябе чакала, Андрэйка. Вы ж з Волечкай маёй, нібы два пальчыкі на адной руцэ. Такая мне радасць на старасць…

Слушая старуху, Андрей усиленно сглатывал стоявший в горле горький ком. Хотелось обнять эту святую женщину, которую не озлобили ни люди, ни годы, простившую ему все — и бегство, и предательство, и гибель единственно родного человека, которого по всем законам бытия никак не должна была пережить.

И горько, и сладко, и страшно сделалось Андрею. Не видел он еще таких людей. Не знал, что есть они. А оказалось, есть!

— Сыночак у цябе ёсць, Андрэйка. Сыночак, — сказала баба Зоя, потянувшись к нему с подушек. — Шэсць годзікаў ужо. У школку скора. Волечка прасіла не казаць, ну я і маўчала. Зараз нельга — адыходжу, хто за хлопцам даглядзіць? Не ў дзіцячы ж дом пры жывым бацьку!

Андрей задохнулся, зашарил глазами по морщинистому лицу бабы Зои.

— Сын? У меня сын?

— Так, так, Косцікам завуць. Волечка як памерла, яму два годзіка было…

Не сказала! Почему же Оля так ничего и не сказала? Почему? Да что же это такое! Шесть лет он ничего не знал!

Во дворе послышались шаги. Кто-то вошел.

— Теть Зой! Ты спишь? Извини, что мы так поздно. Я по дороге к Ане забежала, а потом этого разбойника искала. Оки с Любкиным оглоедом за станцию ходили. Еле выловила!

— И ничего не за станцию, — раздался детский голосок, — мы только у леса были.

Андрей поднялся с колен и вышел в зал.

Женщина ввела краснощекого малыша и замерла на пороге.

— Ой, здравствуйте!

— Здравствуйте, — кивнул Андрей, глядя только на кроху у ее ног.

— Привет! — весело поздоровалась кроха, по-детски картавя букву «р». — А ты кто?

Повисла неловкая пауза. Потом Андрей, сам удивляясь, что такие слова может произносить, сказал, смущенно пожав плечами:

— Я? Наверное, я буду твоим отцом.

На Андрея смотрело его же собственное маленькое лицо с огромными Олиными серыми глазами.

Через секунду дом огласил радостный вопль:

— У-р-р-ра!

49

Отец, держа сына за руку, пробирался между крашеными могильными оградами.

Ветреный апрель тащил по небу свинцовые тучи, но уже не охватывал стылым холодом. Мягко шуршала прошлогодняя трава. Тихо покачивались голые, но вот-вот готовые «взорваться» листочками, березы у старого края кладбища.

Отец и сын наконец нашли вертикальную мраморную плиту без оградки с фотографией и надписью:

«Филипович

Ольга Викторовна

24.03.1970 г. — 3.10.1993 г.

От безутешной бабушки».

— Тут лежит наша мама, да? — подергал руку Андрея Костик.

— Да. Мы постоим тихонько и попросим, чтобы она простила твоего папу, ладно?

— Ладно, — шепнул малыш с недетской серьезностью.

Только сейчас Андрей понял, какую боль носил в сердце и как упорно не хотел замечать эту боль. Понял, какое счастье подарила ему судьба и каким глупцом он оказался, легкомысленно упустив его, потеряв в суетности мира, со всеми его потрясениями, соблазнами и чудесами, самое главное — любящее сердце…

Андрей присел, потрогал песок на могиле.

Он не замечал своих слез и только бормотал четверостишие, которое вдруг вспомнил, хотя слышал его очень давно и не очень отчетливо:

— И сердца боль унять словами невозможно,

И крик души, как крик в промозглой темноте,

Понять, казалось бы, несложно,

Но уши слышат, видимо не те…

Зоя Михайловна, старая учительница, которую знали и любили все в поселке, умерла через три дня.

Андрей увез сына в Москву, но через несколько месяцев продал свое дело, квартиру и поселился в Минске.

Еще через год он женился на замечательной женщине Тане, которая была в Млыновке сиделкой для больной бабы Зои и нянькой для Костика. У них родились еще две девочки.

Сергей Петрович Коротков ушел от жены к той, которая все это время любила его и ждала.

Маргарита Львовна стала во главе одной из префектур города и никогда не подавала вида, что тяготится одиночеством.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

А. Ахматова.

2

Салют императору! Идущие на смерть приветствуют тебя!

Content

Анна Климова
Люби меня нежно

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Анна Климова
И сердца боль

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

Примечания