Рифтеры

«МОРСКИЕ ЗВЕЗДЫ»

Темная вселенная морского дна и богатые психологические образы удерживают внимание читателя до самого финала. Уоттс написал превосходный, полностью оригинальный дебютный роман, отчасти подводное приключение, отчасти психологический триллер.

Booklist

Как заряженная адреналином смесь «Большой глубины» Кларка и «Нейроманта» Гибсона, трилогия Уоттса – это весомый вклад в НФ начала XXI века.

Publishers Weekly

Не книга, а темная жемчужина… проза мужественная и поэтичная одновременно. Мрачная и тревожащая история.

Star Tribune

Никто еще не рассматривал подобный сюжет столь полно и столь безжалостно глубоко, как Уоттс… В клаустрофобном окружении с периодическими вспышками красоты и ужаса команда станции «Биб» кажется не только правдоподобной, но и вызывает сочувствие, когда рифтеры стараются обрести равновесие со своими демонами, друг с другом, начальниками и жестким, враждебным окружением.

The New York Times

Питер Уоттс создает мрачный и яркий мир с жестким сюжетом и реалистической научной основой.

Дэвид Брин

Питер Уоттс оставляет великолепное впечатление – основательная, изобретательная, крепкая НФ о глубоком океане, но заключенная в такую форму, какой мы еще не видели. Роман, парящий словно ветер.

Грегори Бенфорд

Жесткая глубоководная история… сдержанный, но леденящий кровь сюжет… Уоттс великолепно передает кошмарную клаустрофобию, царящую на станции «Биб», он прекрасно и со знанием дела пишет о странной красоте гидротермальных источников и их непонятных обитателей. Он явно пришел всерьез и надолго.

Inter zone

Крайне впечатляющая книга, оригинальная в выборе места действия и непривычно изобретательная, роман, в котором аккуратно смешана информация из нескольких совершенно разных научных областей.

Брайн Стэйблфорд

Научная фантастика как жанр вынуждена постоянно изобретать себя заново, иначе она потеряет свежесть. Одним из многих достоинств «Морских звезд» является то, что Питеру Уоттсу удалось сделать глубоководную среду своей собственной. Прочитайте этот роман, чего бы вам это ни стоило, но не ожидайте встретить капитана Немо. Ожидайте Питера Уоттса. Он намного интереснее.

Роберт Чарльз Уилсон

Посвящается Сьюзан Ошанек, в надежде на то, что она все еще жива.

А также Лори Чэннер, которая, к моему несказанному счастью, точно жива.

Прелюдия: ЦЕРАЦИУС[1]

Бездна заставит тебя замолчать.

Солнечные лучи не касались этих вод миллионы лет. Атмосферы нарастают здесь сотнями, впадины, не подавившись, проглотят дюжину Эверестов. Говорят, сама жизнь зародилась на глубине. Возможно. Если судить по кошмарному облику чудовищных тварей, искаженных давлением в кромешной тьме и хроническим голоданием, роды эти были не из легких.

Даже здесь, внутри железного корпуса, бездна нависает над тобой соборным сводом. Это не место для тривиальной болтовни в полный голос. Если открываешь рот, то делаешь это тихо. Но туристам, похоже, на это наплевать.

Джоэл Кита привык к тому, что слышит дыхание скафа вокруг себя, то, как он говорит с ним щелчками и вздохами. Джоэл полагается на эти звуки; датчики лишь подтверждают то, что зверь уже рассказал ворчанием в своем желудке. Но «Церациус» – это прогулочное судно, полностью защищенное от внешней среды, с увеличенной высотой кабины, откидными кушетками и маленькими устройствами для раздачи напитков и наркотиков, встроенными в спинку каждого сиденья. Сегодня Джоэл слышит только болтовню груза.

Он оглядывается через плечо. Гид, индианка лет двадцати пяти с прической под зебру – некая Притила, – сверкнула в его сторону еле заметной, печальной улыбкой. Она – реликт и прекрасно знает об этом. Не соперница библиотеки на борту и не идет в комплекте с ЗD‑анимацией и обволакивающим саундтреком. На самом деле гид – это просто бутафория. Туристы платят ей не за какие‑то ее действия, а за то, что она не делает ничего. Какой смысл быть богатым, если покупаешь только самое необходимое?

Их восемь. Один старик с бандажом, явно скоро готовящийся разменять первое столетие, играется с ручками настройки камеры. Остальные надели шлемофоны, запустив программу, задуманную, чтобы туристы не скучали во время погружения, но при этом созданную так, чтобы она не слишком впечатляла, не то настоящая цель путешествия обернется полным разочарованием. В наше время эта грань столь тонка. Симуляции всегда выходят лучше реальной жизни, и та вечно получает пинки за плохое шоу.

Джоэлу очень хочется, чтобы передача развлекала груз чуть больше; тогда бы они заткнулись. Скорее всего, им абсолютно наплевать, так ли уж достойны монстры из моря Чэннера поднятой вокруг них шумихи. Эти люди здесь не потому, что бездна внушает им интерес, смешанный с ужасом, просто такое путешествие стоит дорого.

Кита пробегает глазами по контрольной панели. Даже она выглядит избыточной: большую ее часть занимают климат‑контроль и управление развлекательными программами во время погружения. От скуки он выбирает наугад одну из них и отправляет на экран главного дисплея.

С помощью чудес современной анимации на экране оживает ксилография XVIII века. Грубо вырезанные щупальца обвивают мачты галеона, затягивая его под маленькие деревянные волны. Женский голос, спроектированный так, чтобы максимально привлекать внимание обоих полов, начинает рассказ: «Мы всегда населяли моря чудовищами…»

Джоэл отключается от трансляции.

Мистер Бандаж подходит к нему сзади и фамильярно кладет руку на плечо. Пилот еле справляется с желанием ее стряхнуть. Еще одна проблема с этими экскурсиями на глубину: нет кокпита, только панель управления перед пассажирским отсеком. От груза не спрячешься.

– Как у вас тут все сложно, – говорит мистер Бандаж.

Джоэл напоминает себе о профессиональных обязанностях и улыбается.

– Ты этим уже давно занимаешься?

Кожа неприкасаемого сияет золотым загаром культивированных ксантофиллов.[2] Улыбка Джоэла становится немного натянутой. Естественно, он слышал обо всех плюсах этих пигментов: защита от ультрафиолета, повышенное содержание кислорода в крови, увеличение энергии. Говорят, эти штуки даже снижают потребность в еде, хотя, конечно, люди, способные себе позволить такое, явно не страдают от нехватки средств на бакалею. Тем не менее, на вкус Джоэла, это выглядит откровенно уродливым. Имплантаты должны делать из мяса или, по крайней мере, из пластика. Если бы люди занимались фотосинтезом, они бы рождались с листьями.

– Я спросил…

Пилот кивает:

– Уже пару лет.

Хмыканье.

– А я не знал, что «Глубинные сафари» – такая старая компания.

– Я не работаю на «Глубинные сафари», – объясняет Джоэл настолько вежливо, насколько может. – Я – фрилансер.

Неприкасаемый, возможно, и не знает, что это такое, он же из поколения, когда все клялись в верности одному хозяину год за годом. Тогда никто не думал, что идея‑то не очень.

– Хорошо тебе, – мистер Бандаж отечески похлопывает его по плечу.

Джоэл закладывает руль на левый борт. Сейчас они проходят около юго‑восточного рукава рифта[3], прожекторы погашены; на сонаре невыразительный пейзаж из ила и валунов. Сам разлом в пяти‑десяти минутах пути. На экране туристическая программа вещает о гигантских кальмарах, атаковавших спасательные шлюпки во время Второй мировой войны, выкатывает целый парад архивных фотографий в качестве доказательств: человеческие ноги, сморщенные от конических ран размером с кулак там, где присоски в роговой оправе выдрали куски плоти.

– Омерзительно. А мы увидим гигантских кальмаров?

Джоэл качает головой.

– Это на другой экскурсии.

Электронный гид тем временем запускает перечисление всяких глубоководных ужасов: показывает кусок мяса, выброшенный на флоридский пляж, судя по этому куску можно сделать вывод о существовании осьминога диаметром тридцать метров. Огромные угреобразные личинки. Гипотетические монстры, которые когда‑то кормились большими китами, а потом вымерли в безвестности от недостатка еды.

Джоэл понимает, что девяносто процентов всего этого – полная чепуха, а десять не имеют отношения к экскурсии. Даже гигантские кальмары не ныряют по‑настоящему глубоко: да никто не ныряет, на самом деле. Нет еды. Джоэл ковыряется тут годами, а никаких настоящих монстров до сих пор не видел.

Ну, если не считать вот этого места, естественно. Он переключает ручку управления. Снаружи высокочастотный громкоговоритель принимается ныть в бездну.

– Гидротермальные источники кипят в зонах разбрасывания[4] всех мировых океанов, – тараторит программа, – питая скопища гигантских моллюсков и кольчатых червей длиной более трех метров. – Фильмотечный материал с портретами местных обитателей. – Тем не менее даже в зонах разбрасывания до гигантских размеров вырастают только фильтраторы и организмы, питающиеся донным илом. Рыб, позвоночных, как и мы, немного, они очень редки, а в длину достигают всего лишь пары сантиметров.

На экране слабо извивается бельдюга, больше похожая на отрезанный палец, а не на живое существо.

– Но только не здесь, – добавляет программа после драматической паузы. – Ибо есть что‑то необычное в этой крохотной части хребта Хуан де Фука, что‑то непонятное, необъяснимое. Здесь водятся настоящие драконы.

Джоэл нажимает еще одну кнопку. Оживают внешние прожекторы‑приманки, работающие в биолюминесцентном спектре, свет в кабине меркнет. Специально для обитателей рифта, привлеченных акустическим сигналом, посреди лучей появляется целый косяк промысловой рыбы.

– Мы не знаем тайн источника Чэннера. Мы не знаем, как он создает этих странных и завораживающих гигантов. – Экран с картинкой программы темнеет. – Мы знаем только то, что здесь, на склоне Осевого вулкана, мы обнаружили монстров в их собственном логове.

Что‑то ударяется о корпус скафа. От акустики в пассажирском отсеке звук кажется невероятно громким.

Наконец туристы затыкаются. Мистер Бандаж что‑то бормочет себе под нос и отправляется на свое место, суетящийся огромный хлоропласт.

– Вводная часть экскурсии подошла к концу. Внешние камеры связаны с вашими шлемофонами и управляются обыкновенными движениями головы. Сфокусируйтесь и записывайте происходящее, используя джойстик в правом подлокотнике. Вы также можете насладиться видом непосредственно через иллюминаторы вашего корабля. Если вам понадобится помощь, пилот и гид всегда к вашим услугам. «Глубоководные сафари» приветствуют вас в источнике Чэннера и надеются, что оставшаяся часть экскурсии вам понравится.

Еще два удара. Серая вспышка в переднем иллюминаторе; волнистое брюхо, на секунду пойманное прожектором, завиток плавника. На системной панели Джоэла иконки внешних камер наклоняются и крутятся.

Никому не нужная Притила проскальзывает в кресло второго пилота.

– А там, как обычно, безумие кормежки.

Кита почти шепчет:

– И здесь. И там. Какая разница‑то?

Она улыбается, соглашается безопасным, безмолвным жестом. У нее прекрасная улыбка. Почти отвлекает внимание от полосатой прически. Джоэл замечает какой‑то рисунок на внутренней стороне ее левой руки: похоже на татуировку беженки, хотя он почему‑то сомневается, что штука подлинная. Скорее всего, просто дань моде.

– Уверена, что они без тебя обойдутся? – с иронией спрашивает он.

Она оглядывается. Груз опять болтает: «Посмотри на это», «О, да эта хрень об нас зубы поломала», «Боже, ну они и уродливые…»

– Они справятся, – отвечает индианка.

Что‑то маячит по ту сторону иллюминатора: пасть, как мешок с иголками, изо рта свисает щупальце, оканчивающееся светящимся шаром. Пасть раскрывается так широко, что челюсти чуть ли не выходят из суставов, потом резко захлопывается. Зубы безрезультатно скользят по стеклу. Плоский черный глаз заглядывает внутрь.

– Это что такое? – интересуется Притила.

– Ты у нас гид.

– Ничего подобного в жизни не видела.

– Я тоже. – Джоэл посылает электрический разряд по корпусу скафа.

Монстр, ошеломленный, исчезает в темноте. Периодические столкновения резонансом разносятся по «Церациусу», груз каждый раз ахает.

– А мы далеко от Чэннера?

Джоэл смотрит на дисплей.

– Да почти добрались. Горячая трещина средних размеров где‑то в пятидесяти метрах слева.

– А это что?..

На экране появляется ряд ярких точек, расположенных на одинаковом расстоянии друг от друга.

– Топографические столбы. – За первым появляется следующий. – Для геотермальной программы, ты же в курсе, да?

– Может, быстренько доплывем до них? Уверена, эти генераторы впечатлят туристов.

– Сомневаюсь, что их уже успели поставить. Только фундамент закладывают.

– Ну все равно, это приятно разнообразит экскурсию.

– Мы должны придерживаться курса. Можем огрести по полной, если там кто‑то есть.

– И?.. – Снова эта улыбка, на сей раз более просчитанная. – Там кто‑нибудь есть?

– Скорее всего, нет, – признает Джоэл. Стройку заморозили на пару недель, и это его ужасно раздражает; если власти из Энергосети, наконец, поднимут свои корпоративные задницы и доведут до конца то, что начали, у него будет несколько очень жирных контрактов.

Притила смотрит на него выжидающе. Джоэл пожимает плечами.

– Там очень нестабильно. Может потрясти.

– Опасно?

– Зависит от того, что ты под этим подразумеваешь. Скорее всего, нет.

– Ну так давай, поехали. – Притила заговорщицки гладит его по плечу и быстро убирает руку.

«Церациус» ложится на новый курс. Джоэл выключает приманочные огни и врубает акустику на прощальный, скрежещущий выплеск. Чудовища снаружи – те, кто еще не уплыл грациозно, сообразив крохотным рыбьим мозгом, что металл несъедобный, – в панике кинулись во мрак, сверкая боковыми линиями. Груз на секунду замолкает от удивления. В образовавшуюся паузу мягко вступает Притила Как‑ее‑там:

– Друзья, мы с вами немного изменим маршрут и увидим новых гостей рифта. Если вы подключитесь к данным, поступающим с сонара, то заметите, что мы приближаемся к полю акустических маяков. Руководство Энергосети установило их здесь в ходе строительства одной из новых геотермальных станций, о которых мы все, разумеется, слышали. Как вы можете знать, подобные проекты сейчас запущены в зонах разбрасывания от Галапагосов до Алеутских островов. Когда они запустятся, то здесь, на рифте, будут постоянно жить люди…

Джоэл не может в это поверить. У гида появляется прекрасный шанс обскакать библиотеку, но она говорит точь‑в‑точь как программа. Джоэл тихо отказывается от мечтаний, которые еще недавно лелеял в среднем мозгу. Даже если Притила в своем фантастически выглядящем комбинезоне попадет сейчас в его эротическую фантазию, то, скорее всего, и там начнет весело и в деталях проводить экскурсию.

Он переключается на внешние камеры. Ил. Еще ил. На сонаре к ним медленно ползет монотонным созвездием сеть.

Что‑то подхватывает «Церациус» и разворачивает. Термисторы на корпусе выдают краткий пик.

– Термальный источник, друзья, – объявляет Джоэл через плечо. – Ничего страшного.

По правому борту возникает размытое солнце медного цвета. Это всего лишь фонарь на шесте, маркер территории, сражающийся с бездной при помощи натриевой лампы и низкочастотного биения сердца. Руководство Энергосети пометило скалу для всех и каждого, говоря: «Это наша адская дыра».

Ряд башен убегает влево, каждая из них увенчана прожектором. С ним пересекается вторая линия, исчезающая вдали, словно улица фонарей в ночи, отравленной смогом. Башни сияют над странным незаконченным пейзажем из пластмассы и металла. Огромные стальные ящики покоятся на дне, словно сошедшие с рельс товарные вагоны. Каплеобразные телеуправляемые подводные аппараты спят на лужицах пластика, настолько заледеневших, что теперь они тверже базальта. Трубы с острыми краями пробиваются сквозь застывшие поверхности пустыми костями, отпиленными прямо под суставом.

Сверху по левому борту что‑то темное и мясистое нападает на свет.

Джоэл проверяет иконки камеры: все они настроены на увеличение, направлены вверх и влево. Притила бережет кислород, прекращает свою скороговорку, а неприкасаемые белорубашечники смотрят, не отрываясь. Прекрасно. Им хочется больше безмозглой рыбьей жестокости. Они ее получат. Скаф забирает вверх и влево.

Это морской черт. Он методично бьется о прожектор, не замечая приближения «Церациуса». Позвоночный столб извивается: приманка на его конце, сверкающая штука, похожая на червя, яростно мерцает.

Притила подходит к Джоэлу:

– А он, похоже, решил свернуть фонарь, а?

Она права. Вершина передатчика сотрясается под ударами огромной рыбы, что странно: эти монстры при своем большом размере довольно слабы. А если присмотреться, башня дрожит даже тогда, когда удильщик ее не касается…

– Твою мать! – Джоэл хватается за ручки управления.

«Церациус» встает на дыбы, словно живой. Свет прожектора исчезает за иллюминатором, сверху падает полная темнота, поглощая весь обзор. Груз начинает орать. Джоэл не обращает на них внимания. Со всех сторон доносится глухой отдаленный звук. Нарастает какой‑то рев.

Джоэл врезает по газам. Скаф взмывает вверх. Что‑то сильно задевает его сзади: корма виляет влево, утягивая за собой нос. Мрак за бортом неожиданно вспухает грязно‑коричневыми пузырями, заметными в свете, идущем из кабины.

Термисторы показывают превышение нормы в два, три раза. Температура за бортом подскакивает с четырех градусов по Цельсию до двухсот восьмидесяти, а потом падает обратно. При меньшем давлении скаф уже рухнул бы в заработавший гейзер. Здесь же его только крутит, он скользит, пытаясь использовать тягу в перегретой воде.

Наконец это ему удается, и он выбирается в долгожданную ледяную воду. Рыбий скелет пируэтом проносится мимо иллюминатора, сплошные зубы и шипы, вся плоть выварена.

Джоэл бросает взгляд через плечо. Пальцы Притилы сомкнулись на спинке его кресла, костяшки цветом напоминают танцующие останки снаружи.

– Еще один термальный источник? – произносит она дрожащим голосом.

Кита качает головой.

– Дно вскрылось. Здесь поверхность тонкая. – Он позволяет себе рассмеяться. – А я тебе говорил, что может тряхнуть.

– Ага. – Она отпускает спинку сиденья. Отпечатки от ее пальцев остаются в пене. Склоняется, шепчет: – Свет в кабине включи поярче. Чтобы был нормальный гостиничный уровень… – А потом отправляется на корму, успокаивая груз: – Ну, это было захватывающе. Но Джоэл заверяет, что подобные небольшие прорывы случаются тут постоянно. Беспокоиться не следует, хотя они и могут застать врасплох.

Кита повышает уровень освещения в кабине. Груз сидит тихо, все еще прячась в шлемофонах, словно страусы в песке. Притила суетится вокруг, приглаживая им перышки.

– И, разумеется, впереди у нас большая часть экскурсии…

Джоэл увеличивает диапазон сонара, переключив его на корму. Светящийся шторм водоворотом кружится на тактическом дисплее. Под ним свежий хребет выступивших камней уродует строительную разметку Энергосети.

Притила снова садится рядом.

– Джоэл?

– Что?

– Говорят, там внизу будут жить люди?

– Угу.

– Здорово. А кто?

Он смотрит на нее.

– Рекламу видела? Пресс‑релизы? Самые лучшие и самые умные. Они будут сражаться с вечным мраком и поддерживать огонь цивилизации.

– Джоэл, серьезно, ну кто?

Кита пожимает плечами.

– Да хер его знает.

БЕНТОС[5]

ДУЭТ

КОНСТРИКТОР[6]

Когда на станции «Биб»[7] гаснут огни, то становятся слышны стоны металла.

Лени Кларк лежит на своей койке и внимает. Над головой, за трубами, проводами и скорлупой корпуса три километра черного океана хотят ее раздавить. Под собой она чувствует рифт, распарывающий дно с силой, достаточной, чтобы сдвинуть целый континент. Кларк лежит здесь, в этом хрупком убежище, и слышит, как панцирь станции смещается по микрону, слышит, как слабо, чуть ли не за пределами человеческого диапазона, трещат его швы. На рифте Хуан де Фука бог – настоящий садист, и имя ему – физика.

«Как же меня уговорили? – думает она. – Зачем я сюда спустилась?»

Но она уже давно знает ответ.

Лени слышит, как Баллард выходит в коридор. Кларк ей завидует. Та никогда не лажает, такое ощущение, что у нее все всегда под контролем. Она, кажется, даже счастлива здесь.

Кларк скатывается с койки, отыскивая в темноте выключатель. Ее каморку заливает бледный свет. Трубы и эксплуатационные панели загромождают стены вокруг; когда находишься на глубине трех тысяч метров, эстетика всегда проигрывает функциональности. Лени поворачивается и видит гладкую черную амфибию в зеркале на переборке.

Это случается до сих пор. Иногда она забывает, что же с ней сделали.

Требуется сознательное усилие, чтобы почувствовать механизмы, притаившиеся на месте ее левого легкого. Кларк уже настолько привыкла к постоянной боли в груди, к еле ощутимой застойности пластика и металла при движении, что едва их замечает. Она все еще помнит, каково было жить полноценным человеком, и по ошибке принимает этого призрака за подлинные ощущения.

Однако такие передышки длятся недолго. На «Биб» повсюду зеркала; по идее, они должны зрительно расширять личное пространство экипажа. Иногда Кларк закрывает глаза, прячась от своих отражений, которые постоянно кидаются на нее. Помогает слабо. Она крепко зажмуривает глаза и чувствует в них линзы, скрывающие зрачки гладкими белыми катарактами.

Лени выбирается из каюты и идет по коридору в сторону кают‑компании. Там ее ждет Баллард, одетая в гидрокостюм, с привычным выражением уверенности на лице.

Встает Лени навстречу:

– Ну что, готова к выходу?

– Ты тут главная, – отвечает Кларк.

– Только на бумаге. – Баллард улыбается. – Здесь, внизу, никакой иерархии нет, Лени. По моему мнению, мы равны.

После двух дней на рифте Кларк до сих пор удивляется тому, насколько часто напарница улыбается. По малейшему поводу. Иногда это кажется искусственным.

Снаружи что‑то ударяется в корпус.

Улыбка Баллард сникает. Они снова слышат этот звук: влажный, глухой шлепок, доносящийся сквозь титановую кожу станции.

– Да уж, вот так сразу не привыкнешь, да? – спрашивает Баллард.

Снова:

– Я имею в виду, судя по звуку, эта штука большая…

– Может, нам лучше вырубить освещение? – предлагает Кларк. Хотя знает, что никто ничего не отключит. Внешние прожекторы «Биб» горят круглые сутки электрическим костром, отгоняющим прочь тьму. Изнутри его не видно – на станции нет иллюминаторов, – но каким‑то образом знание об этом невидимом огне успокаивает…

Шлеп!

…большую часть времени.

– Помнишь тренировку? – говорит Баллард, перекрикивая звук. – Когда нам говорили, что обычно рыбы будут… маленькими.

Голос ее затухает. «Биб» слегка потрескивает. Какое‑то время женщины неподвижно стоят и слушают. Снаружи звуков больше не доносится.

– Наверное, устала, – комментирует Баллард. – А казалось, они должны были сообразить заранее.

Она идет к лестнице и спускается.

Кларк следует за ней со странным нетерпением. На «Биб» есть звуки, которые беспокоят ее гораздо больше бесполезной атаки какой‑то заблудившейся рыбы. Она слышит, как усталые сплавы обговаривают условия сдачи. Чувствует, как океан ищет лазейку внутрь. А что, если найдет? Тихий всем своим весом рухнет на них и превратит ее в желе. Когда угодно. В любое время.

Лучше встретиться с ним лицом к лицу, на дне, где знаешь, что происходит. Здесь же остается только ждать, когда это случится.

Когда идешь наружу, то словно тонешь. Каждый день. Раз за разом.

Кларк стоит перед Баллард в воздушном шлюзе, где места едва хватает для двоих, гидрокостюм наглухо закрыт. Она уже научилась терпеть вынужденную близость; немного помогает белый панцирь на глазах. «Запаять печати, проверить фонарь на голове, протестировать инжектор»; ритуал захватывает, шаг за шагом рефлекторно подводит к тому ужасному моменту, когда Лени пробуждает машины, спящие внутри, и меняется.

Когда задерживает дыхание, а оно исчезает.

Когда где‑то внутри открывается вакуум, пожирающий набранный в грудь воздух. Когда оставшееся легкое сплющивается в своей клетке, а кишки сжимаются; когда миоэлектрические[8] демоны наполняют пазухи и средние уши изотоническим[9] солевым раствором. Когда все газы в теле исчезают за время, которого едва хватает на вдох.

Ощущения всегда одинаковые. Неожиданная непреодолимая тошнота; узкое пространство шлюза удерживает Лени на ногах, хотя ей так и хочется упасть; вокруг пенится морская вода, захлестывающая лицо. Зрение затуманивается, а потом проясняется, когда настраиваются линзы.

Кларк оседает по стене и очень хочет закричать, но не может. Пол воздушного шлюза откидывается, словно виселичный люк, и она, извиваясь, падает прямо в бездну.

Их фонари сияют, они приходят из ледяного мрака в оазис натриевого света. У Жерла машины растут повсюду, как металлические сорняки. Кабели и трубы паутиной раскидываются по дну во всех направлениях. По обе стороны взводом подводных монолитов, исчезающих в глубине, располагаются главные насосы, каждый больше двадцати метров высотой. Над головой висят прожекторы, омывая перепутанные конструкции вечными сумерками.

Они останавливаются на мгновение, руки покоятся на направляющем фале.

– Я никогда к этому не привыкну, – скрежещет Баллард голосом, похожим на карикатуру самого себя.

Кларк бросает взгляд на термистор, закрепленный на запястье.

– Тридцать четыре по Цельсию. – Слова металлически жужжат, вырываясь из гортани. Кажется очень неправильным разговаривать не дыша.

Баллард отпускает веревку и взмывает к свету. Подождав немного, бездыханная, Кларк следует за ней.

Здесь столько силы, столько впустую растраченной мощи. Здесь материки ведут тяжелую и скучную битву. Магма замерзает; вода кипит; каждый год болезненными сантиметрами рождается само дно океана. Здесь, в Жерле Дракона, человеческие механизмы не создают энергию, они просто крадут ее жалкие крохи, передавая их на континент.

Кларк движется вдоль каньонов из металла и камня, понимая, каково быть паразитом. Смотрит вниз. Моллюски размером с валуны, алые черви по три метра длиной устилают дно вокруг машин. Легионы бактерий, жадных до серы, прошивают воду молочной пеленой.

Все вокруг полнится неожиданным жутким воплем.

Он не похож на крик. Скорее на звук, издаваемый медленно вибрирующей струной огромной арфы. Но Баллард пытается предупредить ее через неохотное посредничество плоти и металла:

– ЛЕНИ…

Та поворачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как ее рука исчезает в пасти. Невообразимо огромной пасти.

Зубы, похожие на ятаганы, смыкаются на ее плече. Кларк не может оторвать взгляда от чешуйчатой черной морды диаметром с полметра. Какая‑то крохотная, бесстрастная часть разума Лени ищет глаза в этой чудовищной куче шипов, зубов и шишковатой плоти и не находит. «Как оно видит меня?» – возникает невольный вопрос.

А потом появляется боль.

Руку почти выворачивает из сустава. Тварь бьется, мотает головой из стороны в сторону, стараясь порвать Лени на куски. От каждого рывка нервы Кларк срываются на крик.

Она чувствует слабость, оседает. «Пожалуйста, если хочешь убить меня, не мешкай, Господи, прошу, пусть это будет быстро…» Лени страшно тошнит, но вторая кожа гидрокостюма, сомкнувшаяся вокруг рта и ее собственных умерших внутренностей, не позволяет рвоте пробиться наружу.

Лени выключает боль. У нее в этом вопросе немало практики. Она уходит внутрь себя, оставляя тело на съедение прожорливому вивисектору, и уже оттуда чувствует, как его рывки и извивы неожиданно становятся беспорядочными. Рядом с ней возникает еще одно существо, с руками, ногами и ножом: «Ну, ты знаешь, вроде того, что и у тебя есть, в ножнах на бедре. О котором ты совсем забыла», – и монстр исчезает.

Кларк приказывает мускулам шеи вновь браться за работу. Словно управляет марионеткой. Голова поворачивается. Она видит, как Баллард борется с чем‑то, размером с нее саму. Только… напарница разрывает его на части голыми руками. Зубы‑сосульки чудовища трескаются и ломаются. Темная ледяная вода течет из его ран, подчеркивая смертельные конвульсии дымными следами висящей в воде крови.

Тварь слабо бьется в спазмах. Баллард отталкивает ее прочь. Дюжина мелких рыбешек стрелой мчится на свет и принимается терзать труп. Фотофоры[10] на их боках сверкают судорожными радугами.

Кларк наблюдает за этим с другой стороны мира. Боль в руке держится на расстоянии постоянными пульсирующими толчками. Лени переводит взгляд на руку; та по‑прежнему на месте. Можно даже пошевелить пальцами без всяких проблем. «Бывало и хуже», – думает она.

А потом: «Почему я до сих пор жива?»

Рядом с ней появляется Баллард; ее скрытые линзами глаза сияют, как фотофоры.

– Господи, – раздается ее исковерканный шепот. – Лени? Ты в порядке?

Кларк какое‑то время размышляет о тупости этого вопроса, но чувствует себя на удивление нормально.

– Да.

К тому же она прекрасно знает, что во всем виновата сама. Она просто легла, отключилась. Ждала смерти. Просила о ней.

Она всегда ждет смерти и просит о ней.

В воздушном шлюзе отступает вода. Вокруг них и внутри них; затаенный вдох Кларк, выпущенный наконец наружу, стремглав несется вдоль висцеральных каналов, наполняя легкое, кишки и душу.

Баллард распаивает печать на лице, и ее слова кувырком валятся в сырое помещение.

– О боже! Господи! Поверить не могу! Господи, ты эту штуку видела? Они тут такие огромные! – Она проводит руками над лицом, линзы слетают, молочные полусферы падают с огромных карих глаз. – А если подумать, что обычно они всего лишь пару сантиметров длиной…

Она начинает раздеваться, расстегивает костюм на руках, не переставая говорить.

– Но знаешь, они, оказывается, такие хрупкие! Посильнее ударить – и тварь на части разваливается! Боже!

Баллард всегда снимает подводную форму на станции. Кларк подозревает, что она с удовольствием вырвала бы рециркулятор из собственной гортани, если бы могла, и швырнула бы его в угол вместе с гидрокостюмом и линзами, пока те не понадобятся в следующий раз.

«Может, у нее второе легкое хранится в каюте, – размышляет Лени. – Она держит его в банке, а по ночам запихивает обратно в грудь…» Кларк все еще чувствует себя немного вялой: наверное, побочный эффект нейроингибиторов, которые выделяют ее имплантаты, когда она выходит наружу. «Малая цена за то, чтобы мозг не закоротило, хотя я бы не возражала…»

Баллард стягивает вторую кожу до пояса. Под левой грудью сквозь костяную клетку выступает входное отверстие электролизера.

Кларк затуманенным взглядом смотрит на перфорированный диск, утопленный в плоти напарницы, и думает: «Так в нас входит океан». В новых условиях старое знание отчего‑то кажется совершенно неважным. «Мы всасываем воду, крадем из нее кислород и выплевываем обратно».

Колючее онемение распространяется по телу, течет от плеча прямо в грудь и шею. Кларк трясет головой, чтобы прояснить мысли. Сил хватает лишь на один раз.

Она неожиданно слабеет, сползает по выходному люку.

«Это шок? Или у меня обморок?»

– В смысле… – Баллард замирает, неожиданно заботливо смотрит на нее. – Господи, Лени. Ты ужасно выглядишь. Не надо было говорить мне, что все в порядке, если это не так.

Покалывание добирается до основания черепа.

– Я в порядке, – отзывается Кларк. – Ничего не сломано. Только синяки.

– Чушь. Снимай костюм.

Лени с усилием выпрямляется. Оцепенение слегка отступает.

– Никаких проблем. Я сама смогу о себе позаботиться.

«Не трогай меня. Пожалуйста, не трогай».

Баллард без лишних слов подходит, распечатывает рукав костюма Кларк, чуть ли не сдирает его, обнажая уродливый пурпурный синяк. Вопросительно подняв бровь, смотрит на Лени.

– Всего лишь синяк, – констатирует та. – Я все сама сделаю, серьезно. Но все равно спасибо.

Она резко убирает руку, отказываясь от помощи.

Баллард задерживает на ней взгляд. Еле заметно улыбается.

– Лени, не нужно так этого стыдиться.

– Чего?

– Ты сама знаешь. Того, что я тебя спасла. Когда эта штука на тебя напала, ты чуть сознание не потеряла. Но это понятно. Большинство людей тяжело привыкают к необычным условиям. Мне всего лишь повезло.

«Точно. Тебе же всегда везет, так ведь? Знаю я твою породу, Баллард, вы никогда не ошибаетесь…»

– Тебе не нужно стыдиться себя, – уверяет ее Баллард.

– А я и не стыжусь, – честно отвечает Кларк.

Она больше вообще ничего не чувствует. Только покалывание. Напряжение. А еще какое‑то вялое удивление, что до сих пор жива.

Переборка потеет.

Глубина кладет ледяные руки на металл, и Кларк изнутри наблюдает, как влажная атмосфера каплями скатывается по стене. Лени неподвижно сидит на койке под тусклым флуоресцентным светом, до каждой стены каюты можно легко дотянуться рукой. Потолок нависает над головой. Комната слишком узкая. Кларк чувствует, как океан сжимает вокруг нее станцию.

«А я могу только ждать…»

От анаболической мази на ранах тепло и спокойно. Кларк опытными пальцами на ощупь изучает пурпурную плоть на руке. Диагностические приборы в медицинском отсеке выписали ей оправдание. В этот раз повезло: кости не сломаны, эпидермис не поврежден. Она застегивает костюм, пряча синяки.

Лени беспокойно вертится на неудобном тюфяке, поворачивается к внутренней стене. Ее отражение смотрит в ответ глазами, похожими на матированное стекло. Она разглядывает его, радуется совершенной мимикрии каждого движения. Плоть и фантом двигаются вместе, тела скрыты, лица безучастны.

«Это я, – думает Лени. – Вот так я сейчас выгляжу».

Старается разглядеть то, что спрятано под ледяной поверхностью.

«Мне скучно? Я возбуждена? Хочу секса? Расстроена?»

Как определить, как различить, когда глаза скрыты мутными линзами? Она не видит даже следа напряжения, которое обычно ощущает постоянно.

«В эту самую секунду я могу сходить с ума от страха. Мочиться от ужаса прямо в костюм, и никто даже не заметит».

Лени наклоняется вперед. Отражение движется ей навстречу. Они изучают друг друга, белизна к белизне, лед ко льду. На секунду даже забывают о бесконечной войне «Биб» с давлением, принимают клаустрофобическое одиночество, сжимающее все вокруг.

«Сколько раз в своей жизни, – размышляет Кларк, – я хотела, чтобы у меня были вот такие мертвые глаза?»

Металлические внутренности станции заполняют коридор возле ее каюты. Кларк едва может встать, распрямившись во весь рост. Несколько шагов – и она оказывается в кают‑компании.

Баллард вылезла из гидрокостюма, стоит в рубашке у одного из библиотечных терминалов.

– Рахит, – говорит она.

– Что?

– Рыбы здесь, внизу, получают недостаточно микроэлементов. Гниют от разного рода недостаточностей. Совершенно неважно, насколько они свирепы, но если укусят слишком сильно, то просто поломают об нас зубы.

Кларк жмет кнопки пищеблока; от ее прикосновений машина ворчит.

– А я думала, на рифте куча еды, поэтому они и вырастают до таких размеров.

– А так и есть. Просто еда не самая лучшая.

Едва съедобная на вид лепешка грязи выделяется из процессора на тарелку. Лени какое‑то время тупо ее разглядывает.

«Я могу общаться».

– Ты что, собираешься есть прямо в гидрокостюме? – спрашивает Баллард, когда Кларк садится за стол.

Та мигает:

– Да. А что?

– Нет, ничего. Просто было бы приятно поговорить с кем‑то, у кого есть зрачки в глазах, понимаешь?

– Извини. Я могу их снять, если тебе…

– Да ладно, не стоит. Переживу. – Баллард отворачивается от библиотеки и садится напротив. – Ну и как тебе это местечко?

Лени пожимает плечами, продолжая есть.

– А я вот рада, что мы здесь только на год, – продолжает Баллард. – Это место рано или поздно достанет кого угодно.

– Могло быть и хуже.

– Да я и не жалуюсь. В конце концов, я же сама искала приключений. Вызова собственным возможностям. А ты?

– Я?

– Что привело тебя сюда? Что тебе здесь надо?

Кларк какое‑то время молчит, потом отвечает:

– Не знаю, на самом деле. Уединение, наверное.

Баллард смотрит на нее. Кларк отвечает на взгляд, ее лицо остается предельно спокойным.

– Тогда оставляю тебя в уединении, – острит напарница.

Лени наблюдает за тем, как та исчезает в коридоре. Слышит, как с шипением закрывается люк ее каюты.

«Сдавайся, Баллард. Я не тот человек, которого ты действительно захочешь близко узнать».

Почти начало утренней смены. Пищеблок с обычным отвращением изрыгает завтрак. Баллард в рубке только что закончила разговор. Спустя секунду она появляется в просвете открытого люка.

– Руководство говорит… – Замирает. – У тебя голубые глаза.

Кларк слабо улыбается:

– Ты же их уже видела.

– Знаю. Просто удивительно, ты так давно не снимала линзы.

Лени идет к столу с тарелкой.

– Так что говорит руководство?

– Все идет по расписанию. Остальная часть команды прибудет через три недели, комплекс заработает через четыре. – Она садится напротив Кларк. – Непонятно только, почему станцию не подключить раньше.

– Думаю, они просто хотят убедиться, что все будет работать как надо.

– Тем не менее для пробных испытаний срок великоват. К тому же… В общем, после всего, что произошло, я думала, они хотят запустить геотермальную программу как можно быстрее.

«Ты хотела сказать, после того как расплавились „Лепро“ и „Уиншир“».

– А, и еще кое‑что, – добавляет Баллард. – Не могу связаться с «Пикаром».[11]

Кларк поднимает голову. Вторая станция находится на Галапагосском рифте; не слишком‑то стабильная гавань.

– А ты когда‑нибудь встречала пару оттуда? – спрашивает Баллард. – Кена Лабина, Лану Чунг?

Лени качает головой.

– Их отправили до меня. Я не видела ни одного рифтера, кроме тебя.

– Милые люди. Я думала позвонить им, спросить, как дела на «Пикаре», но никто не ответил.

– Что‑то с линией?

– Наверху говорят, что, скорее всего, так и есть. Ничего серьезного. Посылают скаф проверить, как они там.

«Может, дно вскрылось и сожрало их без остатка, – думает Лени. – А может, в корпусе оказалась слабая панель – ведь достаточно всего одной…»

Что‑то трещит в глубинах конструкции «Биб». Кларк оглядывается по сторонам. Пока она не обращала внимания на стены, те, кажется, сдвинулись ближе.

– Иногда, – замечает она, – мне хочется, чтобы мы не поддерживали на станции поверхностное давление. Иногда хочется накачать его до окружающего уровня. Снять постоянное напряжение с корпуса.

Она знает, что это невозможно. Всего лишь мечта. Большинство газов при трехстах атмосферах убивают человека на месте. Даже кислород, если его давление превысит один или два бара.

Баллард мелодраматично вздрагивает:

– Если хочешь рискнуть и подышать девяностодевятипроцентным водородом, то пожалуйста. Мне же нравится все как есть. – Она улыбается. – К тому же, ты представляешь, сколько времени понадобится потом для декомпрессии?

В рубке связи что‑то блеет, требует внимания.

– Сейсмическая активность. Шикарно. – Баллард исчезает внутри.

Кларк следует за ней.

На одном из дисплеев корчится янтарная линия. Словно электроэнцефалограмма спящего человека, которому привиделся кошмар.

– Надевай глаза, – говорит Баллард. – Жерло заработало.

Звук слышится на всем пути от «Биб»: зловещее, почти электрическое шипение со стороны Жерла. Кларк следует за Баллард, одной рукой слегка держась за направляющий фал. Клякса света в отдалении отмечает точку их назначения, и почему‑то она кажется неправильной. Цвет непривычный. Он рябит.

Они вплывают в сверкающий ореол и видят причину. Жерло горит.

Сапфировые полярные сияния скользят, мерцая, вдоль генераторов. На дальнем конце массива, почти невидимая из‑за расстояния, клубится колонна дыма, вздымаясь в темноте огромным торнадо.

Звук, исходящий от нее, заполняет бездну. Кларк на мгновение закрывает глаза и слышит треск гремучих змей.

– Господи! – Баллард перекрикивает шум. – Так не должно быть!

Кларк проверяет термистор. Данные постоянно изменяются; температура воды прыгает от четырех градусов до тридцати восьми и обратно буквально за секунды. Пока напарницы оценивают ситуацию, мириады недолговечных течений тянут их в разные стороны.

– Почему виден свет? – спрашивает Кларк.

– Не знаю! Биолюминесценция, наверное! Бактерии, чувствительные к высокой температуре!

Без всякого предупреждения суматоха стихает.

Океан избавляется от звука. Тускло фосфоресцирующие паутинки извиваются на металле и исчезают. Торнадо вздыхает в отдалении и распадается на несколько неустойчивых смерчей.

В медном свете начинает кружиться легкий дождь из черной сажи.

– Фумарола, – произносит Баллард во внезапной тишине. – И немаленькая.

Они плывут к месту извержения гейзера. В дне свежая рана, трещина в несколько метров длиной разделяет два генератора.

– А ведь этого не должно было произойти, – говорит Баллард. – Именно поэтому станцию тут и построили, черт побери! Она должна была быть стабильной!

– На рифте нет ничего стабильного, – отвечает Кларк. «Иначе здесь не имело бы смысла находиться».

Ее напарница плывет сквозь сажевые осадки и тыкает в крышку смотровой горловины одного из генераторов, после чего, заглянув внутрь, констатирует:

– Ну, судя по датчикам, повреждений нет. Повиси‑ка, дай мне переключить цепи…

Кларк трогает один из цилиндрических сенсоров на поясе и смотрит в трещину. «А я бы смогла там пролезть», – решает она.

И лезет.

– Нам повезло, – говорит над ней Баллард. – С остальными генераторами тоже все в порядке. О, подожди секунду, у второго забилась охладительная трубка, но ничего серьезного. Резервная система справится, пока… Вылезай оттуда!

Кларк задирает голову вверх, придерживая рукой устанавливаемый датчик. Видит, как напарница уставилась на нее сквозь свежую каменную трубу.

– Ты с ума сошла? – кричит Баллард. – Это же активный гейзер!

Лени осматривает шахту. Та поворачивает, исчезая из виду в минеральном тумане.

– Нам нужны температурные данные изнутри Жерла.

– Вылезай оттуда! Он же опять заработает и поджарит тебя!

«Думаю, такое легко может случиться».

– Выброс уже произошел, – отвечает Лени. – Ему понадобится какое‑то время, чтобы собраться с силами.

Она поворачивает кнопку на датчике; крохотные взрывные штифты пробивают камень, закрепляя устройство.

– Вылезай оттуда сейчас же!

– Еще секунду, – Кларк включает сенсор и прыжком вылезает из трещины.

Баллард хватает ее за руку, когда та появляется на поверхности, и тянет прочь от гейзера.

Лени замирает и высвобождается.

– Не… смей меня трогать! – Приходит в себя. – Все, я вылезла, понятно? Не надо меня…

– Отплывем. – Напарница не останавливается. – Вон туда.

Они находятся почти на границе освещенной зоны: залитое прожекторами Жерло с одной стороны, темнота с другой. Баллард поворачивается к Кларк:

– Ты совсем спятила? Мы могли отправить с «Биб» робота! Поставить датчик дистанционно!

Лени не отвечает. Она видит, как за спиной коллеги что‑то движется.

– Берегись!

Баллард поворачивается и замечает, как к ним скользит мешкорот. Он струится в воде коричневым дымом, безмолвный и бесконечный; Кларк не видит хвоста рыбы, хотя несколько метров змееподобной плоти уже вышли из мрака.

Баллард вынимает нож. Кларк, чуть помедлив, тоже.

Пасть мешкорота распахивается, как огромный ковш с заостренными зубами.

Баллард приближается к твари, нож на изготовку.

Лени отводит ее руку:

– Подожди. Он плывет не к нам.

Морда рыбы уже примерно в десяти метрах. Из темноты появляется ее хвост.

– Ты с ума сошла? – Баллард вырывает руку, все еще наблюдая за монстром.

– Возможно, он не голодный.

Кларк видит глаза мешкорота, два крохотных немигающих пятнышка, свирепо смотрящих на людей.

– Они всегда голодные. Ты что, спала во время инструктажа?

Мешкорот захлопывает пасть и проплывает мимо. Он огибает рифтеров по большой змеящейся дуге и снова поворачивает голову в их сторону. Рот открывается.

– Да пошло оно на хер, – говорит Баллард и атакует.

Ее первый удар прорезает метровую рану в боку создания. Мешкорот таращится на нее, словно в изумлении. А потом начинает тяжеловесно биться в конвульсиях.

Кларк наблюдает, не двигаясь. «Почему она просто не может отпустить его? Почему ей всегда надо доказывать, что она лучше всех?»

Баллард бьет снова, в этот раз вспарывая массивное вздутие, похожее на опухоль, – желудок твари.

Оттуда вываливается его содержимое. Они проскальзывают сквозь рану: две больших гигантуры и какое‑то уродливое создание, которое Кларк и признать не может. Одна из гигантур еще жива и находится в скверном расположении духа, потому смыкает зубы вокруг первой попавшейся вещи.

На Баллард. Сзади.

– Лени! – Та бешено размахивает ножом, который сверкает, разрезая воду отрывистыми дугами. Рыба начинает распадаться, но ее челюсти не размыкаются. Мешкорот, трясясь от спазмов, врезается в Баллард, и та, крутясь, летит ко дну.

Наконец Кларк двигается с места.

Мешкорот снова сталкивается со своей убийцей. Лени плывет понизу, держась за каменистую поверхность, и вытягивает напарницу вверх.

Нож Баллард продолжает протыкать и проворачиваться. От гигантуры ниже жабр остались лишь изувеченные останки, но она не разжимает челюстей, а Баллард не может извернуться, чтобы достать до ее черепа. Кларк заходит сзади и обхватывает голову рыбы руками.

Та неподвижно глазеет на нее, злобная и абсолютно безмозглая.

– Убей ее! – кричит Баллард. – Господи, да чего же ты ждешь?

Лени закрывает глаза и сжимает кулак. Череп в ее руке раскалывается, словно сделанный из дешевого пластика.

Наступает тишина.

Через какое‑то время Кларк открывает глаза. Мешкорота нет, сбежал во тьму то ли выжить, то ли умереть. Но Баллард все еще тут, и она очень зла.

– Да что с тобой такое?

Кларк разжимает кулак. Кусочки костей и желеобразной плоти всплывают над ее пальцами.

– Ты должна была меня прикрывать! Какого черта ты постоянно такая… пассивная?

– Извини.

«Иногда это срабатывает».

Баллард ощупывает спину.

– Мне холодно. Похоже, она прокусила костюм…

Лени подплывает сзади и осматривает повреждения.

– Пара дырок. А еще что‑нибудь чувствуешь? Ничего не сломано?

– Она пробила костюм, – Баллард говорит словно про себя. – А когда мешкорот ударил меня, то мог… – Она поворачивается к Кларк, и ее голос, даже искаженный, звучит испуганно: – Меня могли убить. Меня могли убить!

На мгновение кажется, что костюм, линзы и самоуверенность Баллард исчезли. В первый раз Лени глубоко внутри видит ее слабость, ширящуюся изящной сеткой трещин, толщиной с волос.

«А ведь ты тоже можешь облажаться, Баллард. Тут тебе не веселье. Не игрушки. И теперь ты это знаешь, и от этого больно, правда?»

Где‑то внутри рождается еле заметное сочувствие.

– Все в порядке, – говорит Кларк. – Дженет, все…

– Да ты дура! – шипит та. Сейчас она похожа на какую‑то злую и слепую старуху. – Ты там просто плавала! Смотрела! Позволила им на меня напасть!

Лени чувствует, как ее защита возвращается в строй. «А ведь это не просто страх. Не просто слова, выпаленные в горячке. Я ей не нравлюсь. Совсем не нравлюсь».

А потом, тупо удивившись от того, что не заметила это раньше, она понимает: «И никогда не нравилась».

НИША

Станция «Биб» парит, привязанная, над морским дном, серой, цвета оружейной стали, планетой, окруженной кольцом расположившихся по ее экватору прожекторов. На южном полюсе воздушный шлюз для ныряльщиков, на северном – стыковочный узел для батискафов. А между ними пояса металлоконструкций, якорные концы, трубы, кабели, металлический панцирь и Лени Кларк.

Она проводит рутинную визуальную проверку корпуса; стандартная процедура раз в неделю. Баллард внутри, тестирует какое‑то оборудование в рубке. Работой в паре тут и не пахнет. Но Кларк это нравится. Последние несколько дней отношения между ними были вполне нормальными – напарница периодически даже выдает свое фирменное дружелюбие – но, чем больше времени они проводят вместе, тем больше нарастает напряжение между ними. Лени знает: в конце концов что‑нибудь да сломается.

К тому же здесь так естественно быть одной.

Она проверяет зажим кабеля, когда на свет приплывает явно голодный саблезуб длиной под два метра. Он атакует ближайший прожектор станции, широко раскрыв пасть. Несколько зубов разбиваются о хрустальную линзу. Рыба выворачивается в другую сторону, хвостом ударив корпус «Биб», и уплывает прочь, почти исчезнув на границе тьмы.

Кларк наблюдает за ней, завороженная. Саблезуб мечется туда‑сюда, туда‑сюда, а потом нападает снова.

Прожектор легко переживает натиск, атакующий больше вреда наносит самому себе, нежели мертвой конструкции. Снова и снова существо бьется о свет и, наконец, истощенное, падает, извиваясь, к илистому дну.

– Лени? Ты там как?

Кларк чувствует, как слова жужжат в нижней челюсти, и включает передатчик в костюме.

– В порядке.

– Я тут слышала что‑то. Просто хотела убедиться, что у тебя…

– Я в порядке. Это рыба.

– Они, похоже, никогда не научатся.

– Нет. Похоже на то. Увидимся позже.

– Уви…

Кларк отключает приемник.

«Бедная глупая рыба».

Сколько тысячелетий им понадобилось, чтобы выучить – биолюминесценция означает еду? Сколько «Биб» придется здесь висеть, чтобы они уяснили – электрический свет бесполезен?

«Мы бы могли отключить прожекторы. Может, тогда они бы оставили нас в покое».

Лени глядит сквозь электрический ореол станции. Там столько мрака. От него больно глазам. Без света, без сонара, как далеко она сможет заплыть в этот тягучий саван и вернуться?

Кларк выключает налобный фонарь. Ночь подступает немного ближе, но огни станции держат ее на расстоянии.

Лени отталкивается от корпуса.

Ее обнимает тьма. Она плывет, не оглядываясь, пока не устают ноги. Не знает, как далеко забралась.

Могли пройти световые годы. Океан полон звезд.

Позади грубыми желтыми лучами ярко сверкает станция. В противоположной стороне еле различимо пустяковым заревом на горизонте Жерло.

А вокруг живые созвездия пронизывают мрак. Нить жемчужин мигает с двухсекундным интервалом, призывая сексуальных партнеров. От неожиданной вспышки перед глазами Кларк роем клубятся несуществующие пятна; что‑то бросается прочь, воспользовавшись ее мгновенной слепотой. В течении лениво извивается ложный червь, невидимо связанный с нёбом чьей‑то хищной пасти.

Здесь столько жизни.

Лени чувствует неожиданный толчок от волны, словно что‑то большое проплыло рядом. Ее тело пронизывает восхитительный трепет.

«Оно почти коснулось меня. Интересно, кто это был?»

Рифт полон монстров, которые не знают, когда отступить. Неважно, сколько они едят. Ненасытность – их неотъемлемая часть, так же как эластичные желудки, всегда открытые челюсти. Прожорливые карлики нападают на гигантов в два раза больше их и иногда побеждают. Бездна – это пустыня; никто не может позволить себе роскошь ждать вариантов получше.

Но даже в пустыне есть оазисы, и иногда глубоководные охотники находят их. Они сталкиваются с малопитательным изобилием рифта и жрут, пока не начнут давиться; их потомки вырастают огромными, с раздутой плотью, покоящейся на таких хрупких костях…

«Я отключила фонарь, и оно оставило меня в покое. Интересно…»

Лени снова включает свет. Картинка перед глазами меркнет от неожиданного сияния, потом все проясняется. Океан снова становится беспросветным мраком. Но никакие кошмары к ней не устремляются. Луч тыкается в пустую воду, обступающую его со всех сторон.

Кларк снова выключает фонарь. Наступает момент полной черноты, пока линзы адаптируются к пониженному освещению. А потом звезды появляются снова.

Они такие красивые. Лени Кларк лежит на дне океана и наблюдает за бездной, сверкающей вокруг. Она чуть ли не смеется, когда понимает, что в трех тысячах метров от солнца тьма наступает только тогда, когда горит свет.

– Да что с тобой такое? Ты исчезла на три часа, ты хоть понимаешь это? Почему не отвечала?

Кларк наклоняется и снимает ласты.

– Наверное, я отключила передатчик. Я… так, секунду, ты говоришь, что…

– Наверное? Ты что, совсем забыла правила безопасности, которые в нас вбивали? Ты должна держать передатчик включенным с той секунды, как покидаешь «Биб», и до самого возвращения!

– Ты сказала, я отсутствовала три часа?

– Да я не могла даже на твои поиски отправиться, не могла найти тебя на сонаре! Пришлось сидеть здесь и надеяться, что ты покажешься в конце концов!

Казалось, прошло всего несколько минут с того момента, как Лени оттолкнулась от корпуса станции в темноту. Она забирается в кают‑компанию, неожиданно чувствуя озноб во всем теле.

– Где ты была, Лени? – Дженет Баллард требует ответа, подойдя к ней со спины. Кларк слышит еле заметные жалобные нотки в ее голосе.

– Я… Я, наверное, была на дне, – говорит Лени, – поэтому меня и не видел сонар. Но совсем недалеко.

«Я заснула? Что я делала эти три часа?»

– Я просто… плавала. Потеряла счет времени. Извини.

– Это очень плохо. Не делай так больше.

Наступает краткое мгновение тишины. Оно обрывается неожиданным, но таким знакомым ударом плоти о металл.

– О боже! – рявкает Баллард. – Я выключаю прожекторы прямо сейчас!

Что бы ни было снаружи, оно успевает удариться об обшивку еще два раза, прежде чем Дженет добирается до пульта, и Кларк слышит, как та щелкает кнопками.

Она возвращается в кают‑компанию.

– Все. Вот теперь мы невидимы.

Раздается еще один удар. А потом еще один.

– Или нет, – комментирует Кларк.

Баллард стоит посередине отсека, вслушивается в ритм нападений.

– Их не видно на радаре, – она почти шепчет. – Иногда, когда я слышу, как они приближаются к нам, я настраиваю прибор на минимально близкое расстояние. Но он их не ловит совершенно.

– Нет газовых пузырей, и звук не отражается.

– Мы‑то на сонаре всегда светимся. Ну, большую часть времени. Но не эти твари. Их не найти, неважно, насколько сильно врубаешь прибор. Они как призраки.

– Они – не призраки.

Почти неосознанно Кларк считает удары: восемь, девять…

Баллард поворачивается к ней.

– Они закрыли «Пикар», – голос у нее тихий и напряженный.

– Что?

– Офис Энергосети говорит, что там какие‑то технические проблемы. Но у меня есть друг в штате. Я с ним связалась, пока ты была снаружи. Он сказал, Лана в госпитале. И у меня такое чувство… – Баллард качает головой. – Похоже, Кен Лабин что‑то натворил. Думаю, он на нее напал.

Три удара снаружи в быстрой последовательности. Кларк чувствует на себе взгляд напарницы. Молчание затягивается.

– Или нет, – говорит Баллард. – Мы же все проходили психологическое тестирование. Если бы он был склонен к насилию, то его бы отбраковали еще перед отправкой.

Лени наблюдает за ней, слушает грохотание прерывистого кулака.

– Или, может… может, рифт изменил его каким‑то образом. Может, мы недооценили влияние давления, под которым постоянно находимся. Так скажем, – Баллард выдавливает из себя слабую улыбку. – Не столько физическая опасность, сколько эмоциональный стресс, понимаешь? Повседневные вещи. Да просто выход наружу может доконать, в конце концов. Морская вода, пропущенная сквозь твое собственное тело. Не дышать часами. Все равно что… жить без стука сердца…

Она смотрит на потолок; звуки снаружи становятся все более беспорядочными.

– А снаружи не так плохо, – говорит Кларк. «По крайней мере, там ничего не давит. И не надо беспокоиться, что корпус станции не выдержит».

– Не думаю, что трансформация происходит неожиданно. Она вроде как подкрадывается к тебе незаметно, мало‑помалу. А потом однажды утром просыпаешься каким‑то другим, только этой перемены ты никогда не заметишь. Как Кен Лабин.

Она смотрит на Кларк, и голос ее становится тише:

– И ты.

– Я, – Лени вертит в голове слова напарницы, ждет от себя хоть какой‑то реакции. Кроме собственного безразличия, не чувствует больше ничего. – Не думаю, что тебе стоит беспокоиться. Я не из буйных.

– Знаю. Я не о собственной безопасности беспокоюсь, Лени, а о твоей.

Кларк смотрит на нее из‑за непроницаемой безопасности линз и не отвечает.

– Ты изменилась с тех пор, как спустилась сюда, – говорит Баллард. – Сторонишься меня, подвергаешь себя ненужным рискам. Я не знаю, что происходит с тобой. Как будто ты хочешь умереть.

– Не хочу, – Лени старается сменить тему разговора. – С Ланой Чунг все в порядке?

Дженет изучает ее какое‑то время, но намек улавливает:

– Не знаю. Деталей мне не сообщили.

Лени чувствует, как внутри нее завязывается узел.

– Интересно, что она сделала? Почему он пошел вразнос? – бормочет она.

Баллард уставилась на нее, открыв рот.

– Что она сделала? Я поверить не могу, что ты это сказала!

– Я всего лишь имела в виду…

– Я знаю, что ты имела в виду.

Удары снаружи прекратились. Но Баллард легче не стало. Она стоит, сгорбившись, в этих странных, таких свободных, мешковатых одеждах, которые носят сухопутники, и пристально смотрит в потолок, как будто не верит тишине, а потом переводит взгляд на Кларк. – Лени, ты знаешь, я не люблю напоминать о субординации, но твое отношение к делу ставит под угрозу нас обеих. Я считаю, что это место начинает на тебя влиять. Я надеюсь, что ты сможешь вернуться к нормальному состоянию, действительно надеюсь. Иначе мне придется рекомендовать руководству перевести тебя.

Кларк наблюдает за тем, как Баллард покидает кают‑компанию, и тут все понимает. «Да ты же напугана до смерти, и не только потому, что я меняюсь. А потому, что меняешься ты».

Только через пять часов после события Кларк замечает: что‑то изменилось на дне океана.

«Мы спим, а земля движется, – думает она, изучая топографический дисплей. – А в следующий раз или когда‑нибудь в ближайшем будущем она выскользнет прямо из‑под нас. Интересно, будет ли у меня тогда время почувствовать хотя бы что‑то».

Она поворачивается на звук, раздавшийся за спиной. Баллард стоит в кают‑компании, слегка покачиваясь. Ее лицо изуродовано глубокими тенями под глазами и концентрическими кругами на роговице. Незащищенные, обнаженные зрачки кажутся чуждыми для Кларк.

– Дно сдвинулось, – сообщает она. – Новое обнажение пласта где‑то в двухстах метрах к западу от нас.

– Странно, я ничего не почувствовала.

– Это произошло около пяти часов назад. Мы спали.

Дженет бросает на нее внимательный взгляд. Лени видит, как осунулась напарница, какие глубокие морщины пробороздили кожу. «По зрелом размышлении…»

– Я… я бы проснулась, – заявляет та.

Она протискивается мимо Кларк в отсек и проверяет данные топографии.

– Два метра высотой, двенадцать длиной, – отчеканивает Лени.

Баллард не отвечает. Она, с силой барабаня по клавиатуре, вводит какие‑то команды; топографическая картина растворяется, преображаясь в колонку цифр.

– Как я и думала. Никакой заметной сейсмической активности за последние сорок два часа.

– Сонар не лжет, – спокойно говорит Лени.

– Сейсмограф тоже.

Неловкая тишина. Для подобных случаев существует стандартная процедура, и они обе знают, что теперь придется делать.

– Нам надо все проверить, – констатирует Кларк.

Баллард лишь кивает:

– Дай мне минутку, надо переодеться.

Устройство называют «кальмаром»: цилиндр где‑то с метр длиной с реактивным двигателем, прожектором на носу и сцепкой на хвосте. Кларк висит между «Биб» и дном, проверяет его одной рукой. Во второй сжимает гидроакустический пистолет, периодически направляет его во тьму; ультразвуковые щелчки пронизывают ночь, давая ей направление.

– Нам туда, – говорит она, указывая.

Баллард сжимает ручки своего «кальмара». Машина уносит ее прочь. Чуть помедлив, за ней следует Кларк. Замыкает процессию третий цилиндр, который везет набор датчиков в нейлоновой сумке.

Баллард путешествует чуть ли не на полной скорости. Фонарь на ее шлеме и прожектор пронзают воду, словно два маяка‑близнеца. Кларк, потушив свет, нагоняет их на полпути. Пару метров они идут бок о бок над илистым дном.

– Огни, – говорит Баллард.

– Они не нужны. Сонар работает и в темноте.

– Ты теперь нарушаешь инструкции только ради удовольствия?

– Рыбы внизу нападают на светящиеся предметы…

– Включи свет. Это приказ.

Кларк не отвечает. Смотрит на лучи рядом. Свет от «кальмара» Баллард уверенный и стойкий. Головной же фонарь режет воду беспорядочными дугами, когда напарница крутит головой.

– Я сказала тебе, включи свой… О боже!

Это всего лишь проблеск, мимолетный образ, пойманный лучом. Дженет принимается крутить головой, и он исчезает из виду, а потом возникает в свете прожектора «кальмара», огромный и ужасный.

Бездна улыбается им оскаленными зубами.

Пасть растягивается по всей ширине луча, продолжается во тьму по обе стороны. Она забита коническими зубами размером с человеческую руку, которые совсем не выглядят хрупкими.

Баллард начинает давиться и ныряет ко дну. Придонный ил окутывает ее бурлящим облаком, она исчезает в потоке планктонных трупов.

Кларк останавливается и ждет, не двигаясь с места. Она смотрит на эту угрожающую улыбку. Все ее тело наэлектризовано, она еще никогда не чувствовала себя настолько ясно. Каждый нерв пылает и замерзает одновременно. Она в ужасе.

Но каким‑то образом Лени полностью себя контролирует. Пока она размышляет над этим парадоксом, оставленный без присмотра «кальмар» напарницы замедляется и останавливается буквально в нескольких метрах от бесконечного ряда зубов. Кларк удивляется собственной аналитической четкости, когда третья торпеда с грузом датчиков теряет скорость и занимает позицию рядом с машиной Баллард.

Ухмылка в дополнительном свете не меняется.

Кларк поднимает гидролокационный пистолет и стреляет. Проверяет показания и понимает: «Мы на месте. Это и есть обнажение породы».

Она подплывает ближе. Улыбка не исчезает, таинственная и соблазнительная. Теперь становятся видны куски костей у корней зубов и обрывки разложившейся плоти, струящиеся с десен.

Лени поворачивается и отходит. Облако на дне начинает опадать.

– Баллард, – зовет она механическим голосом.

Никто не отвечает.

Кларк принимается вслепую шарить в грязи, пока не нащупывает что‑то теплое и дрожащее.

Дно взрывается ей в лицо.

Баллард вырывается из субстрата, оставляя за собой грязный след, как от кометы. Ее рука поднимается из внезапного облака, в ней зажато что‑то блестящее. Кларк видит нож и еле успевает отклониться; лезвие задевает костюм, воспламенив нервные окончания по всей грудной клетке. Баллард бьет снова. В этот раз Лени успевает перехватить запястье, когда рука проходит мимо, выворачивает ее, тянет. Дженет падает.

– Это я! – кричит Кларк, вокодер превращает ее голос в металлическое вибрато.

Баллард поднимается на ноги, бельма на глазах не видят, нож по‑прежнему зажат в руке.

Лени держит ее:

– Прекрати! Тут ничего нет! Оно мертво!

Та останавливается, но не может отвести взгляда от Кларк. Потом осматривает «кальмары», освещенную ими улыбку. Замирает.

– Это какой‑то кит, – объясняет Кларк. – Он уже давно мертв.

– К…кит? – хрипит Баллард. Ее начинает трясти.

«Не нужно так этого стыдиться». Кларк хочет сказать это, но решает ничего не говорить. Вместо этого легко касается руки напарницы. «Интересно, ты вот так людей успокаиваешь?»

Баллард дергается в сторону, словно от ожога.

«Думаю, нет…»

– Ммм, Дженет, – начинает Лени.

Баллард поднимает дрожащую руку, обрывая ее.

– Я в порядке. Я хочу вер… Думаю, нам надо вернуться обратно, не так ли?

– Ладно, – отвечает Кларк, но кривит душой.

Здесь она может стоять хоть весь день.

Баллард снова в библиотеке. Она поворачивается, привычным жестом проведя рукой над датчиком контроля яркости, когда к ней подходит Лени; экран темнеет, прежде чем та успевает увидеть, что на нем. Кларк с удивлением смотрит на фоновизор, висящий над терминалом. Если Дженет так не хочет ничего показывать, то могла бы воспользоваться им.

«Но тогда бы она не заметила моего прихода…»

– Думаю, это был клюворылый кит. Только у него слишком много зубов. Эти киты очень редкие и не ныряют так глубоко.

Кларк слушает, но ее это особо не интересует.

– Он, наверное, умер и начал разлагаться наверху, а потом затонул, – Баллард слегка повышает голос, почти украдкой смотря на что‑то, находящееся на другой стороне кают‑компании. – Интересно, какие шансы на то, что это могло произойти?

– Что?

– Я имею в виду, как могло случиться так, что во всем океане такое большое животное упало именно здесь, в паре сотен метров от нас. Шансы на это, по идее, крайне малы.

– Да, думаю, так. – Лени протягивает руку и включает дисплей. Одна его половина мягко мерцает от светящегося текста. На другой вращается изображение какой‑то сложной молекулы.

– Что это?

Дженет опять украдкой бросает взгляд в кают‑компанию.

– Старый текст по биопсихологии из нашей библиотеки. Я его просматривала. Когда‑то интересовалась этой темой.

Кларк смотрит на нее.

– Угу.

Потом наклоняется и изучает экран. Какая‑то прикладная химия. Единственное, что она понимает, это заголовок под графиком, и поэтому зачитывает его вслух:

– Истинное Счастье.

– Да. Трицикл с четырьмя боковыми цепями, – Баллард указывает на экран. – Когда ты счастлива, счастлива по‑настоящему, то, значит, действует эта штука.

– А когда ее открыли?

– Не знаю. Книга старая.

Кларк пристально рассматривает вращающуюся модель. Почему‑то та ее беспокоит. Парит над этим самоуверенным глупым заголовком и говорит то, что ей слышать не хочется.

«Тебя решили. Как задачу. Ты – механизм. Химия и электричество. Все, чем ты являешься, каждый сон, каждое действие – все в конце концов сводится к изменению напряжения где‑то в организме, или – как она это назвала? – трициклу с четырьмя боковыми цепями…»

– Это неправильно, – бормочет Кларк. «Иначе нас бы смогли чинить, когда мы ломаемся…»

– Прости…

– Здесь говорится, что мы просто органические компьютеры. С лицами.

Баллард выключает терминал.

– Так и есть. А некоторые из нас теряют даже их.

Лени замечает колкость, но та не достигает цели.

Кларк выпрямляется и направляется к лестнице.

– Ты куда? Опять наружу? – спрашивает Баллард.

– Смена не закончилась. Думаю, я прочищу трубу на втором номере.

– Поздновато, Лени. Смена закончится, прежде чем мы и наполовину сделаем дело. – Глаза Баллард снова устремляются на что‑то. В этот раз Кларк следит за ее взглядом и упирается в большое зеркало на дальней стене.

Ничего интересного там нет.

– Я буду работать допоздна. – Она хватается за перила, заносит ногу над первой ступенькой.

– Лени, – Кларк может поклясться, что слышит дрожь в голосе напарницы, оглядывается, но та уже идет в рубку, говоря: – Боюсь, я не смогу пойти с тобой. Надо проверить протоколы телеметрии. Там какие‑то сложности.

– Прекрасно. – Лени чувствует, как нарастает напряжение, и спускается по лестнице.

«Биб» снова сжимается.

– А ты уверена, что с тобой снаружи все будет в порядке? Может, тебе стоит подождать до завтра.

– Нет. Я уверена.

– Тогда держи передатчик включенным. Я не хочу, чтобы ты опять пропала…

Кларк уже в воздушном шлюзе, быстро исполняет весь положенный ритуал. Переход уже не кажется утоплением. Теперь он больше напоминает рождение заново.

Она просыпается во тьме. Кто‑то рыдает.

Лежит несколько минут неподвижно, смущенная и неуверенная. Всхлипы идут со всех сторон, мягкие, но вездесущие в гулкой скорлупе «Биб». Ее тело почти безмолвно, только слышится стук сердца.

Она боится. Не знает почему. Только хочет, чтобы звуки исчезли.

Кларк скатывается с койки и роется наугад, ища задвижку люка. Открывает, выходит в полутемный коридор; скудный свет идет из кают‑компании. Звуки же доносятся с противоположного конца, из сгущающегося мрака. Она следует за ними по туннелю, кишащему трубами и кабелями.

Каюта Дженет. Люк открыт. Изумрудный индикатор сверкает во тьме, практически не освещая сгорбленную фигуру на тонком матрасе.

– Баллард, – тихо окликает ее Кларк, но входить не хочет.

Тень двигается, вроде бы поворачивает к ней голову и произносит, в голосе слышатся просительные нотки:

– Почему ты никогда этого не показываешь?

Кларк хмурится в темноте.

– Чего не показываю?

– Ты знаешь, чего! Как… как тебе страшно!

– Страшно?

– Быть здесь, застрять на дне этого ужасного черного океана…

– Я не понимаю, – шепчет Кларк.

Клаустрофобия, забеспокоившись, начинает шевелиться внутри.

Баллард фыркает, но усмешка явно вымученная.

– О, ты все прекрасно понимаешь. Думаешь, это такое соревнование. Если все будешь держать в себе, то выиграешь… но это не так, совсем не так, Лени. Скрытность не помогает, здесь мы должны уметь доверять друг другу или проиграем…

Она еле заметно сдвигается на койке. Зрение Кларк, улучшенное линзами, различает отдельные детали; грубые линии окаймляют силуэт Баллард, складки и сгибы обыкновенной одежды, расстегнутой до пояса. Лени приходит в голову образ частично вскрытого трупа, который поднялся на столе, оплакивая собственные увечья.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – произносит Кларк.

– Я пыталась быть дружелюбной. Пыталась поладить с тобой, но ты такая холодная, ты даже не хочешь признать… я имею в виду, тебе не может тут нравиться, никому не может. Так почему ты не можешь просто признать это…

– Мне и не нравится. Я… я ненавижу это место. Как будто «Биб» собирается… сомкнуться вокруг меня. А я могу только ждать, когда это случится.

Баллард кивает в темноте.

– Да, да, я понимаю, о чем ты, – кажется, ее приободрило признание Кларк. – И неважно, сколько ты говоришь себе… – Она останавливается. – Ты ненавидишь это место, станцию?

«Неужели я опять сказала что‑то не то?»

– Снаружи едва ли лучше, – говорит Баллард. – Снаружи даже хуже! Там оползни, гейзеры и гигантские рыбы, которые вечно хотят тебя сожрать. Ты не можешь… но… тебе же на них наплевать, так?

Почему‑то в ее голосе появляются обвинительные ноты. Кларк пожимает плечами.

– Да, тебе наплевать. – Теперь Баллард говорит тихо, почти шепотом. – Тебе на самом деле нравится снаружи. Ведь так?

Лени неохотно кивает.

– Ага, похоже на то.

– Но это так… Рифт может убить тебя, Лени. Он может убить нас сотней разных способов. Разве это тебя не пугает?

– Не знаю. Я не думаю об этом. Подозреваю, что да, может и убить. Ну, вроде того.

– Тогда почему ты так счастлива там? – кричит Баллард. – Ведь это не имеет смысла…

«Не сказать, что я именно „счастлива“».

– Не знаю. Но в чем проблема‑то? Множество людей занимаются опасными вещами. Как насчет парашютистов? Скалолазов?

Но Дженет не отвечает. Ее силуэт на кровати словно затвердевает. Неожиданно она протягивает руку и включает в каюте свет.

Лени моргает от неожиданной яркости, а потом комната погружается в сумрак, когда затемняются линзы.

– Боже мой! – орет Баллард. – Ты уже и спишь в этом гребаном костюме?

Об этом Кларк просто не подумала. Так ей казалось гораздо легче.

– И все это время, пока я тут тебе душу изливала, ты стояла тут с этим поганым лицом робота! У тебя даже не хватило порядочности показать мне свои треклятые глаза!

Кларк отступает, изумленная. Баллард поднимается с кровати и делает шаг в ее сторону:

– Только подумать, а ведь, прежде чем тебе дали этот сраный костюм, ты даже могла за человека сойти! А теперь не пойти ли тебе и не поиграть с чем‑нибудь в своем разлюбезном океане!

И она с грохотом захлопывает люк прямо перед лицом Лени.

Та какое‑то время смотрит на задраенную переборку. Знает – ее лицо сейчас совершенно спокойно. На нем почти никогда не отражаются эмоции. Но она стоит здесь и не двигается, пока съежившееся существо внутри слегка не расслабляется.

– Хорошо, – наконец очень тихо произносит Лени. – Думаю, я пойду.

Когда она появляется из воздушного шлюза, ее уже ждет Баллард и тихо говорит:

– Лени, нам нужно поговорить. Это очень важно.

Кларк наклоняется и снимает ласты.

– Выкладывай.

– Не здесь. В моей каюте.

Кларк смотрит на нее.

– Пожалуйста.

Та поднимается по лестнице.

– А ты не собираешься снять?.. – Дженет останавливается, когда Кларк переводит на нее взгляд. – Неважно. Все в порядке.

Они заходят в кают‑компанию. Баллард впереди. Кларк следует за ней по коридору в ее комнату. Напарница закрывает люк и садится на койку, оставляя место для Лени.

Та осматривает тесное пространство. Хозяйка завесила зеркало на переборке простыней.

Дженет хлопает по кровати рядом с собой:

– Иди сюда, Лени. Садись.

Кларк неохотно садится. Неожиданная доброта напарницы смущает ее. Она так себя не вела с тех пор…

«…с тех пор как не чувствовала себя главной».

– …это может показаться тебе нелегким, – начинает Баллард, – но мы должны вытащить тебя с рифта. Они вообще не должны были посылать тебя сюда.

Кларк не отвечает.

– Помнишь тесты, которые мы проходили? Они измеряли нашу толерантность к стрессу; к заточению, длительной изоляции, постоянной физической опасности – к такого рода вещам.

Лени едва заметно кивает:

– И?..

– И ты думаешь, они проверяли эти качества, не понимая, какие люди будут ими обладать? Или как они такими стали?

Внутри Кларк что‑то замирает. Снаружи ничего не меняется.

Баллард слегка наклоняется к ней:

– Помнишь, что ты сказала? Про скалолазов, парашютистов и почему люди намеренно совершают опасные поступки? Я читала про это, Лени. Мне нужно было понять тебя, я много читала…

«Нужно было понять меня?»

– …и знаешь, что общего есть у всех любителей острых ощущений? Они все говорят, что ты не знаешь жизни, пока не почувствовал приближение смерти, пока почти не умер. Им нужна опасность. Они кайфуют с нее.

«Ты совсем меня не знаешь…»

– Некоторые из них ветераны войны, другие долго были заложниками, некоторые провели много времени в опасных зонах по той или иной причине. А настоящие маньяки…

«Меня никто не знает».

– …те, кто не может жить счастливо, не находясь на грани все время… Большинство из них начали рано, Лени. Еще детьми. А ты, держу пари… ты даже не любишь, когда к тебе прикасаются…

«Уходи. Уйди».

Баллард кладет руку на плечо Кларк.

– Как долго ты терпела надругательства над собой, Лени? – тихо спрашивает она. – Сколько лет?

Кларк движением плеча сбрасывает ее ладонь и молчит. Чуть перемещается на койке, отворачиваясь. «Она не хочет причинить тебе зла».

– Все так, да? Ты не просто выработала в себе стойкость к травмам, Лени. У тебя теперь зависимость от них. Не так ли?

Кларк понадобилась всего лишь секунда, чтобы восстановить равновесие. Костюм и линзы делают все проще. Она спокойно поворачивается к Баллард. Даже слегка улыбается.

– Надругательства? Какой необычный термин. Я думала, он уже вышел из употребления после охоты на ведьм. Любишь историю, Дженет?

– Существует механизм, – начинает рассказывать ей та. – Я читала о нем. Ты знаешь, как мозг справляется со стрессом, Лени? Он качает в кровь различные стимуляторы, вызывающие привыкание. Бетаэндорфины, опиоиды. Если это происходит достаточно часто и долго, то ты подсаживаешься. И никак иначе.

Кларк чувствует какой‑то звук, разрастающийся в горле, иззубренный кашляющий шум, похожий на скрип рвущегося металла. Только спустя мгновение она понимает, что смеется.

– Я не вру! – настаивает Баллард. – Можешь посмотреть сама, если не веришь мне! Разве не знаешь, сколько детей, подвергавшихся насилию, всю жизнь проводят с мужьями, которые их бьют, или сами себя увечат, или начинают заниматься прыжками со свободным падением…

– И от этого счастливы, так? – Кларк все еще улыбается. – Им так нравится, когда их насилуют, бьют или…

– Нет, разумеется, ты не счастлива! Но то чувство, которое ты испытываешь, близко к счастью настолько, насколько это для тебя возможно. Поэтому ты смешиваешь их, ищешь напряжение, стресс везде, где только можешь. Это физиологическая зависимость, Лени. Ты нуждаешься в опасности. Просишь о ней. И всегда просила.

«Нуждаюсь». Баллард читала, Баллард знает: жизнь – это чистая электрохимия. Нет смысла объяснять, каково это. Нет смысла объяснять, что есть вещи гораздо хуже побоев. Есть вещи, которые хуже того, когда тебя связывает и насилует собственный отец. А потом наступает перерыв, и ничего не происходит. Он оставляет тебя в одиночестве, и ты не понимаешь, надолго ли. Сидишь за столом напротив него, заставляешь себя есть, а избитые внутренности стараются вновь собраться вместе; а он треплет тебя по волосам, улыбается, и ты понимаешь, передышка затянулась, и он скоро придет. Сегодня ночью, или завтра, или послезавтра.

«Естественно, я в этом нуждалась. Просила. А как еще я могла бы с этим справиться?»

– Слушай. – Кларк качает головой. – Я…

Но говорить неожиданно трудно. Она знает, что хочет сказать; не только Баллард умеет читать. Через призму жизни свершившихся желаний Дженет не может понять одного: с Лени не произошло ничего необычного. Бабуины и львы убивают свой молодняк. Самцы колюшек бьют самок. Даже насекомые насилуют друг друга. На самом деле это не надругательство, это всего лишь… биология.

Но сказать подобное вслух она по каким‑то причинам не может. Пытается, потом еще раз, и в конце концов наружу вырывается почти детский вызов:

– Да что ты вообще знаешь?

– Много, Лени. Я знаю, что ты подсела на боль, а потому будешь выходить со станции и продолжать испытывать рифт на прочность, провоцировать его на убийство. И рано или поздно он тебя убьет, разве ты этого не видишь? Поэтому тебе здесь не место. Поэтому тебя нужно отправить обратно.

Кларк встает:

– Я не вернусь. – И направляется к люку.

Баллард протягивает к ней руку.

– Постой, тебя нельзя уходить, ты должна меня выслушать. Это еще не все.

Лени кидает на нее абсолютно равнодушный взгляд.

– Спасибо за заботу. Но мне можно уходить. Я могу покинуть станцию, когда мне вздумается.

– Если ты сейчас выйдешь, то потеряешь все, они наблюдают за нами! Ты что, до сих пор этого не поняла? – Баллард повышает голос. – Послушай, они все про тебя знают! Они ищут таких, как ты! Проверяют нас, не знают точно, какого типа личности справятся с работой здесь лучше, поэтому смотрят, кто сломается первым! Как ты не понимаешь, вся эта программа – эксперимент! Все, кого сюда послали, – я, ты, Кен Лабин, Лана Чунг… Мы все – часть хладнокровного эксперимента…

– А ты его проваливаешь, – спокойно резюмирует Кларк. – Понимаю.

– Они используют нас, Лени… Не выходи туда!!!

Пальцы Дженет впиваются в Кларк, словно присоски осьминога. Та их резко отталкивает. Открывает люк, распахивает его. Слышит, как напарница встает за спиной.

– Ты больная! – кричит Баллард.

Что‑то врезается прямо в голову Кларк. Она падает ничком на пол коридора, трубы больно впиваются в ладони.

Лени перекатывается на бок и поднимает руки, защищаясь, но Баллард перешагивает через нее и направляется в кают‑компанию.

«Я не боюсь, – замечает Кларк, поднимаясь на ноги. – Она меня ударила, а я не боюсь. Ну разве не странно…»

Откуда‑то поблизости доносится звон разбитого стекла.

Баллард орет в кают‑компании:

– Эксперимент закончен! А ну выходите, гребаные садисты!

Кларк идет по коридору, заходит в каюту. Осколки зеркала заостренными сталактитами висят в раме. Стеклянные брызги усеивают пол.

На стене, прямо за разбитым зеркалом, объектив «рыбьим глазом» следит за каждым уголком комнаты.

Баллард смотрит прямо в него, не отрываясь.

– Вы слышите меня? Я больше не играю в ваши идиотские игры! Хватит с меня спектаклей!

Кварцитовая линза отвечает бесстрастным взглядом.

«Так ты была права, – размышляет Кларк, вспоминая о простыне в каюте Дженет. – Ты все поняла, нашла аппаратуру в своей собственной каморке, и, моя дорогая подруга, ты ничего мне не сказала. Как долго ты уже знаешь?»

Та оглядывается, видит Лени и скалится в объектив:

– Ее‑то вы одурачили, это нормально, она же долбаная психопатка! Она же не в себе! Ваши маленькие тесты ни хера меня не впечатлили! Вообще!

Кларк делает шаг вперед.

– Не называй меня психопаткой, – голос ее абсолютно спокоен.

– Да ты такая и есть! – кричит Дженет. – Ты больна! Безумна! Вот почему ты здесь, внизу! Им нужно, чтобы ты была больна, они зависят от твоего психоза, а ты уже настолько с катушек съехала, что сама этого не замечаешь! Прячешь все под этой… своей маской, сидишь там, как медуза, мазохистка, размазня, и принимаешь все, что тебе скармливают… просишь этого…

«А ведь так и было, – понимает Кларк, сжимая кулаки. – И это самое странное».

Баллард начинает отступать, Лени медленно приближается, шаг за шагом.

«Только здесь, внизу, я поняла, что могу дать отпор. Что могу победить. Этому научил меня рифт, а теперь и Баллард…»

– Спасибо, – шепчет Кларк и со всего размаху бьет напарницу в лицо.

Ту отбрасывает назад, она наталкивается на стол. Лени спокойно идет вперед, в сосульке зеркала виднеется ее отражение; линзы на глазах словно сияют.

– О господи, – хнычет Баллард. – Лени, извини меня.

Кларк становится над ней.

– Не стоит.

Она видит себя словно какую‑то развернутую схему, где каждая деталь аккуратно поименована.

«Вот тут определенное количество злости. А здесь – ненависти. Столько всего, что хочется выплеснуть на другого».

И смотрит на Баллард, съежившуюся на полу.

– Думаю, я начну с тебя.

Но ее терапия заканчивается, и Лени не успевает даже разогреться. Кают‑компанию наполняет неожиданный шум, пронзительный, размеренный, смутно знакомый. Кларк требуется несколько секунд, чтобы вспомнить, что же издает этот звук, а потом она опускает ногу.

В рубке раздается звонок телефона.

Сегодня Дженет Баллард отправляется домой.

Уже полчаса скаф все глубже погружается в полночную тьму. Теперь на мониторе видно, как он огромным распухшим головастиком устраивается в стыковочном агрегате «Биб». Эхом отражаются и умирают звуки механического совокупления. Люк в потолке откидывается.

Замена Баллард спускается по лестнице, уже в гидрокостюме, смотрит вокруг непроницаемыми глазами без зрачков. Перчатки у костюма сняты, рукава расстегнуты до предплечья. Кларк замечает тонкие шрамы, бегущие вдоль запястий, и еле заметно улыбается. Про себя.

«Интересно, а ждет ли там, наверху, еще одна Баллард, на случай, если бы не справилась я?»

Позади, дальше по коридору, с шипением открывается люк. Появляется Дженет, с одним‑единственным чемоданом, уже без костюма и с заплывшим глазом. Она, похоже, собирается что‑то сказать, но останавливается, когда видит вновь прибывшего, смотрит на него какое‑то время, потом едва заметно кивает и забирается в брюхо машины, не произнеся ни слова.

Команда скафа с ними не разговаривает. Никаких приветствий, никакой болтовни, поднимающей моральный дух. Возможно, их проинструктировали на этот счет, а может, они все сообразили сами. Шлюз с гулом захлопывается. Лязгнув на прощание, челнок отваливает от станции.

Кларк пересекает кают‑компанию и смотрит в камеру. Потом протягивает руку за раму, усеянную осколками, и вырывает провод питания из стены.

«Нам это больше не нужно», – думает она, зная, что где‑то там, далеко отсюда, с ней согласились.

Лени и новенький осматривают друг друга мертвыми белыми глазами.

– Я – Лабин, – в конце концов произносит он.

УБОРКА ДОМА

«Итак. Говорят, ты у нас любишь бить людей».

Лабин стоит перед ней, вещмешок лежит у его ног. Славянская внешность; темные волосы, бледная кожа, лицо, выструганное неумелым плотником. Единая густая бровь отбрасывает тень на глаза. Невысокий – около ста восьмидесяти сантиметров, но плотный.

«А ты похож на такого».

Шрамы. Не только на запястьях, но и на лице. Еле заметное паутинное эхо старых травм. Слишком тонкие для умышленного украшения, даже если Лабин имеет склонность к подобного рода забавам, но слишком очевидные для работы восстановителей; медицинские технологии научились стирать подобные следы десятилетия назад. Если только… Если только повреждения не были действительно чудовищными.

«Это так? Что‑то давным‑давно сжевало твое лицо до кости?»

Лабин наклоняется, берет сумку. Скрытые линзами глаза не выдают ничего.

«Я знавала немало людей, которым нравилось бить других. Ты подходишь. Вроде бы».

– Есть разница, какую каюту мне занять? – спрашивает он. Странно слышать, что такой почти приятный голос исходит от такого лица.

Кларк качает головой.

– Моя вторая справа. Бери любую другую.

Он проходит мимо. Кинжалы отражающего стекла выступают по краям дальней стены; расколотый образ новичка исчезает в коридоре за спиной Лени. Она подходит к зазубренной поверхности. «Однажды мне придется здесь убраться…»

Ей нравится, как преобразилось это зеркало после вмешательства Баллард. Каким‑то образом нынешние головоломные отражения казались более творческими. Более импрессионистскими. Теперь же и они начали утомлять ее. Возможно, настала очередь для следующего изменения.

Часть Кена Лабина разглядывает ее со стены. Не думая, Лени вонзает кулак в стекло. Поток осколков звенит, барабаня по полу.

«Тебе вполне может нравиться бить людей. Только попробуй. Ну давай, сука, только попробуй».

– О, – произносит Лабин, стоя у нее за спиной. – Я…

На стене еще осталось достаточно кусков зеркала; лицо Кена ничего не выражает. Кларк поворачивается к нему.

– Прости, что напугал тебя, – тихо извиняется Лабин и уходит.

И ему вроде бы действительно жаль.

«Так. Значит, тебе не нравится бить людей, – Кларк прислоняется к переборке. – По крайней мере, такие, как ты, мне не попадались».

Она даже не уверена, откуда знает об этом. Между ними отсутствует какая‑то важная химия. Лабин – очень опасный человек. Но только не для нее.

Лени улыбается про себя.

«Когда бьешь кого‑то, это значит только одно: тебе никогда не нужно извиняться. Пока не становится слишком поздно, конечно».

Она так устала делить каюту с самой собой. Но перспектива пригласить сюда кого‑то нравится ей еще меньше.

Кларк лежит на койке и рассматривает свое тело. С противоположной стены на нее холодно взирает ее двойник. Спутанная топография выступающей переборки, в которой отражается ее лицо, похожа на захламленный стол, поставленный на бок.

Камера позади этого зеркала должна видеть то же, что и она, только по краям пропорции искажаются. Кларк размышляет о широкоугольной линзе; в Энергосети не оставили бы без внимания углы комнаты. Какой толк от эксперимента, если не можешь следить за подопытным животным?

Она размышляет о том, наблюдает ли за ней кто‑то прямо сейчас. Скорее всего, нет; ну, по крайней мере, с той стороны нет людей. У них наверняка есть какая‑то машина, неутомимая и беспристрастная, что‑то, с неусыпным вниманием следящее за тем, как Лени работает, сидит на унитазе или раздевается. Оно запрограммировано позвать кого‑нибудь из плоти и крови, только если объект на экране совершит что‑либо интересное.

Интересное? А кто определяет этот параметр? Точно ли он соответствует природе эксперимента, или кто‑то со стороны настроил автомат сообразно со своими личными вкусами? Раздевается ли кто‑то там вместе с Лени?

Она ворочается на кровати и смотрит в переборку у изголовья. Макаронный пучок оптических волокон вырывается из пола рядом с койкой и ползет по стене, исчезая в потолке; сейсмические линии передачи, протянутые в рубку. Отверстие кондиционера обдувает воздухом ее щеку, правда, только с одной стороны. Позади него металлическая радужка ловит полосы света, разбитые решеткой, она готова сфинктером сжаться в тот момент, когда перепад давления превысит некое критическое количество миллибар в секунду. «Биб» – это особняк с множеством комнат, причем каждая из них может самоизолироваться в случае экстренной необходимости.

Кларк лежит на койке и достает пальцами до палубы. Катушка телеметрии на полу почти высохла, тонкие ручейки соли коркой покрывают ее поверхность, пока морская вода испаряется. Это базовая модель широкого профиля, усеянная полудюжиной сенсоров: сейсмических, температурных, потоковых, регистрирующих обычные сульфаты и органику. Их головки уродуют корпус прибора, словно шипы на булаве.

Вот потому он здесь и стоит.

Лени смыкает пальцы вокруг ручки, поднимает катушку с палубы. Тяжелая. Нейтрально плавучая в воде, естественно, но, согласно спецификациям, девять с половиной килограммов в воздушной среде. Основной вес приходится на очень прочный корпус, работающий под давлением. Активный гейзер при пятистах атмосферах, и тот не смог бы причинить ей вред.

Может, это и несколько чрезмерно, применять такую штуку против одного вшивого зеркала. В конце концов, Баллард начала работу голыми руками.

«Странно, что они не сделали их ударопрочными. Но удобно».

Кларк встает, берет блок. Отражение смотрит на нее; его глаза, чистые, но не пустые, кажется, чем‑то удивлены.

– Мисс Кларк? С вами все в порядке? – Это Лабин. – Я слышал…

– Все прекрасно, – говорит она задраенному люку. По всей каюте рассыпано стекло. Один упрямый осколок с полметра длиной висит в раме шатающимся зубом. Лени протягивает руку (куски зеркала падают с бедер) и стучит по нему. Тот падает на палубу и разбивается.

– Убираюсь по дому.

Лабин ничего не отвечает, и она слышит, как его шаги удаляются по коридору.

Похоже, с ним все будет нормально. Прошло уже несколько дней, и Кен честно держит дистанцию. Между ними нет никакой сексуальной химии, ничего, что заставило бы их вцепиться друг другу в горло. Непонятно, что он сделал с Ланой Чунг, что вообще между ними произошло, но тут этого явно не случится. Предпочтения Лабина крайне специфичны.

Коли на то пошло, предпочтения Кларк тоже.

Она встает, голова склонена, чтобы не врезаться в металлическую накипь на потолке. Под ногами хрустит стекло. Обнаженная переборка за зеркалом масляно блестит во флуоресцентном свете; ребристое серое лицо всего лишь с двумя выдающимися чертами. Сферическая линза, размером меньше ногтя, заботливо скрыта в одном из верхних углов. Кларк вытягивает ее из паза и секунду держит, зажав между указательным и большим пальцами. Крохотный стеклянный глаз. Она бросает его на светящуюся палубу.

Также там есть имя, проштампованное на ребрах сплава: «Хансен Фабрикейшн».

С тех пор как Лени прибыла сюда, она в первый раз видит название бренда, только на плече каждого гидрокостюма красовалось лого Энергосети. Почему‑то это кажется странным. Она проверяет световую дорожку, бегущую по всей длине потолка: белая и без каких‑либо надписей. Аварийный гидрокс[12] в углу, рядом с люком: дата проверки Минтранспорта, спецификация, но никакой марки производителя.

Она не понимает, следует ли придавать этому какое‑либо значение.

Наконец одна. Люк задраен, наблюдение закончилось – даже ее собственное отражение разбито без всякой надежды на поправку. В первый раз Кларк чувствует настоящую безопасность, находясь в брюхе станции, однако не знает, что с ней делать.

«Возможно, теперь я могу чуть‑чуть расслабиться».

Она поднимает руки к лицу.

Поначалу Лени кажется, что она ослепла; для глаз без линз каюта становится слишком темной, стены и мебель превращаются лишь в условные тени. Она вспоминает, как постепенно уменьшала освещение в дни после ухода Баллард, погружая во мрак каюту, а потом и каждый уголок на «Биб». Лабин поступал так же, хотя они никогда не говорили об этом.

В первый раз она ставит под вопрос собственные действия. Они не имеют смысла; линзы автоматически компенсируют изменения в уровне окружающего света, постоянно доносят до сетчатки один и тот же оптимальный уровень интенсивности. Зачем жить во тьме, которую даже не воспринимаешь?

Она слегка увеличивает освещение; в каюте становится светлее. Глаза коробит от ярких цветов, выделяющихся на сером фоне. Гидрокс флуоресцирует оранжевым; датчики подмигивают красным, синим и зеленым; ручка на ящике в переборке – маленькое восклицание желтого. Лени уже не помнит, когда в последний раз обращала внимание на цвет; линзы извлекают из темноты даже самые слабые изображения, но весь спектр теряется в процессе. Только сейчас, с зажженным светом, краски вновь властно заявляют о себе.

Ей это не нравится. Здесь они кажутся грубыми и неуместными. Кларк снова вставляет линзы, уменьшает яркость, возвращая обычное мерцание. Переборка затухает до привычного и слабого сине‑пастельного цвета.

«Тем лучше. Заодно не стану слишком беспечной».

Через пару дней «Биб» будет кишеть командой. Кларк не хочет привыкать к тому, что придется выставлять себя напоказ.

РИМ

НЕОТЕНИЧЕСКИЙ[13]

Поначалу оно не походило на человека. Даже не казалось живым. Скорее выглядело как куча грязных тряпок, которую кто‑то бросил у подножия пилона отеля «Камби». Джерри Фишер и не взглянул бы на него лишний раз, если бы поезд наземного метро не просвистел над головой, выбрав правильный момент, и сегментированные полосы света стробоскопами не ударились о землю.

Он пристально взглянул на это. Глаза, сверкающие в тени, поймали его взгляд.

Джерри не сдвинулся с места, пока поезд не скользнул прочь. Мир снова вернулся к грязноватым приглушенным краскам. Тротуар. Полосы кудзу[14] над дорогой, серые и задыхающиеся из‑за постоянных брызг бетонной крошки. От облачных гряд слабо отражались неон и лазеры реклам.

И вот это создание с глазами, куча грязных тряпок, прислонившаяся к столбу. Мальчик.

Маленький мальчик.

Это то, что ты делаешь, когда действительно кого‑то любишь. Так любила говорить Тень. В конце концов, малыш мог здесь умереть.

– С тобой все в порядке? – спросил он наконец.

Куча тряпок слегка сдвинулась и захныкала.

– Не бойся. Я тебе ничего не сделаю.

– Я потерялся, – ответил ребенок очень странным голосом.

Фишер сделал шаг вперед.

– Ты – беженец?

Ближайшая зона для беженцев находилась в ста километрах отсюда и хорошо охранялась, но иногда кто‑нибудь оттуда все‑таки удирал.

Глаза покачнулись из стороны в сторону: нет.

«Хотя что еще он мог сказать? Может, боится, что я отправлю его назад».

– А где ты живешь? – спросил Джерри и наклонился поближе, чтобы услышать ответ.

– В Орландо.

Ни намека на азиатский или индийский акцент. В детстве мать всегда говорила Джерри, что несчастья равнодушны к цвету кожи, но сейчас он уже имел свое мнение на этот счет. Речь мальчика выдавала в нем американца. Не беженец, получается. Значит, скорее всего, его кто‑то будет искать.

Что, на самом деле, было слишком…

«Хватит».

– Орландо, – громко повторил Фишер. – А ты действительно потерялся. Где твои мама и папа?

– В отеле. – Грязная куча отделилась от пилона и подшаркнула ближе. – В «Ванкиэтле».

Слова больше походили на полусвист, словно мальчик говорил сквозь забитые пазухи. Может, у него была эта, как его – Фишер поискал слово – «волчья пасть» или еще что‑нибудь в этом духе.

– В «Ванкиэтле»? А в котором?

Мальчик пожал плечами.

– У тебя часы есть?

– Потерял.

Ты должен помочь ему, сказала Тень.

– В общем, так, слушай. – Фишер потер виски. – Я живу тут, рядом. Можем позвонить оттуда.

«Ванкиэтлов» в нижней части материка было не так много. Полиция ничего не выяснит. А даже если и выяснит, то они не станут обвинять его. Не за это. Что ему было делать? Оставить мальчика, чтобы того разобрали на органы?

– Я – Джерри, – представился Фишер.

– Кевин.

Выглядел парень то ли на девять, то ли на десять лет. В общем, казался достаточно взрослым, чтобы знать, как пользоваться общественным терминалом. Но было в нем что‑то неправильное. Слишком высокий и тощий, он путался в ногах, пока шел. Может, у него было повреждение мозга? Может, он был из тех наномладенцев, с которыми все пошло не так? А может, его мать, беременная, слишком много времени проводила на улице.

Фишер привел Кевина в свою двухкомнатную съемную квартиру. Мальчик рухнул на кровать, даже не спросив разрешения. Джерри проверил холодильник: рутбир. Гость взял стаканчик, нервно улыбнувшись. Фишер сел рядом с ним и успокаивающе положил руку ему на колено.

Лицо парня окаменело, всякое выражение исчезло с него, словно из бродяги вытащили пробку.

«Давай», – сказала Тень. Он ведь не жалуется?

Одежда Кевина была нечистой. Запекшаяся грязь облепила штаны. Фишер принялся отколупывать ее.

– Тебе надо снять все это. Помыться. Душ тут работает только по четным дням, но можно обтереть тело губкой…

Кевин просто сидел, не двигаясь. Одна рука обхватила стаканчик, костлявые пальцы вонзились в пластик; другая неподвижно лежала на кровати.

Фишер улыбнулся:

– Все в порядке. Это то, что ты делаешь, когда действительно…

Мальчик уставился в пол, дрожа.

Джерри нашел молнию на ширинке, потянул. Нежно нажал.

– Все хорошо. Все в порядке. Не волнуйся.

Кевина перестало трясти. Он посмотрел вверх.

И улыбнулся.

– Тут не мне надо беспокоиться, урод, – произнес он свистящим детским голосом.

Удар отбросил Фишера на пол. Неожиданно для себя он уставился в потолок, пальцы дергались на концах рук, которые волшебным образом превратились в мертвый груз. Вся его нервная система светилась ажурным узором утопленных в плоть проводов под высоким напряжением.

Мочевой пузырь расслабился. Влажная теплота растеклась от промежности.

Кевин переступил через него и посмотрел вниз, всякий намек на неуклюжесть исчез из его движений. В одной руке он держал пластиковый стакан, в другой – электрошокер.

Неторопливо и демонстративно мальчик перевернул стакан. Фишер смотрел за тем, как жидкость змеей потекла вниз, словно ненамеренно, и разлилась по его лицу. Глаза защипало: от потока слабой кислоты бродяга превратился в костистое размытое пятно. Джерри попытался моргнуть, потом еще раз, и наконец ему это удалось.

Одна из ног Кевина согнулась в колене.

– Джеральд Фишер, вы арестованы…

Нога распрямилась. В боку Фишера комом взорвалась боль.

Назад. Вперед. Боль.

– …согласно статье 151 и 152 Североамериканского тихоокеанского уголовного кодекса.

Ребенок встал на колени и пристально посмотрел ему в лицо. На таком близком расстоянии все признаки бросались в глаза: глубина взгляда, размер пор на коже, пластичная упругость взрослой плоти, пропитанной андрогенными ингибиторами.

– Не говоря уже о нарушении очередного судебного запрета, – добавил Кевин.

«Как долго», – совершенно равнодушно подумал Фишер.

От нервного шока весь мир словно закутался в кисею. Сколько месяцев понадобилось, чтобы из взрослого превратиться обратно в ребенка?

– Вы имеете право… да какого, собственно, хрена…

И сколько понадобится, чтобы обратить этот процесс вспять? Сможет ли Кевин снова вырасти?

– Ты же знаешь собственные права лучше меня.

Это невозможно. Полиция не зашла бы так далеко, у них нет на это денег, да и в любом случае зачем? Зачем кому‑то добровольно понадобилось вот так изменяться? Просто чтобы поймать Джерри Фишера? Почему?

– Думаю, мне надо тебя сдать, не так ли? Хотя, с другой стороны, может, лучше дать тебе полежать тут в собственной моче…

Каким‑то образом он почувствовал, что Кевину сейчас хуже, чем ему. Это не имело никакого смысла.

Все в порядке, тихо сказала ему Тень. Это не твоя вина. Они просто не понимают.

Кевин снова принялся пинать его, но Фишер едва чувствовал толчки. Он старался сказать что‑нибудь, от чего его мучителю стало бы хоть немного легче, но двигательные нервы слишком основательно поджарились.

Хотя он по‑прежнему мог плакать. За слезы отвечала другая система.

В этот раз все было иначе. Началось все, конечно, как обычно – сканы, образцы, избиения – но потом его вывели из строя, вымыли и поместили в боковую комнату. Двое охранников усадили Джерри за стол напротив приземистого унылого человечка с коричневыми бородавками по всему лицу.

– Привет, Джерри, – поздоровался он, притворяясь, что не заметил ран Фишера. – Я – доктор Скэнлон.

– Вы – психиатр.

– На самом деле я, скорее, механик. – Он улыбнулся, чопорно, скупо, словно говоря: «Я сейчас сказал нечто очень умное, но ты, скорее всего, слишком тупой, чтобы понять шутку».

Фишеру Скэнлон сразу не понравился.

Но типы, подобные ему, раньше всегда оказывались полезными со всей их болтовней о «компетенции» и «уголовной ответственности». Фишер уже давно понял: вопрос не в том, что ты делаешь, а почему. Если совершаешь преступления, потому что ты злой, тогда у тебя серьезные неприятности. А если делаешь то же самое из‑за болезни, тогда доктора тебя прикрывают. Иногда. Джерри научился быть больным.

Скэнлон вытащил из нагрудного кармана повязку на голову.

– Мне бы хотелось немного с тобой поговорить, Джерри. Ты не возражаешь, если мы наденем на тебя вот это?

Изнутри ленту усеивали сенсорные датчики. Они холодили лоб. Фишер осмотрел комнату, но никаких мониторов или устройств не обнаружил.

– Прекрасно. – Психиатр кивнул охранникам, подождал, пока те выйдут, и заговорил снова: – А ты странный, Джерри Фишер. Мы на таких нечасто наталкиваемся.

– Другие доктора говорят иное.

– Да? И что же?

– Они говорят, мой случай совершенно типичен. Говорят, что многие, обвиняющиеся по сто пятьдесят первой, используют логические обоснования, подобные моим.

Скэнлон наклонился вперед:

– А знаешь, это чистая правда. Просто классические фразы: «Я учил ее справляться с пробуждающейся сексуальностью, доктор». «Это работа родителей – воспитывать своих детей, доктор». «Им и школа не нравится, но все это для их же блага».

– Я никогда не говорил ничего подобного. У меня даже детей нет.

– Именно. Но смысл в том, что педофилы часто заявляют, будто действуют исключительно в интересах детей. Они превращают сексуальное домогательство в акт альтруизма, если ты меня понимаешь.

– Это не домогательство. Это то, что ты делаешь, когда действительно кого‑то любишь.

Скэнлон откинулся на спинку кресла и какое‑то время молча изучал Фишера.

– Вот это интересно в тебе, Джерри.

– Что?

– Каждый использует эти фразы. А ты единственный, кто в них действительно верит.

В конце концов они сказали, что позаботятся об обвинениях. Он понимал, что этим, разумеется, дело не закончится; они заставят его записаться добровольцем в какой‑нибудь эксперимент, или стать донором органов, или согласиться на добровольную кастрацию.

Но фокус оказался в том, что ничего подобного не произошло. Он не мог поверить своим ушам.

Ему хотели предложить работу.

– Считай это трудом на общественных началах, – объяснил Скэнлон. – Возмещением ущерба обществу. Большую часть времени ты будешь проводить под водой, но с хорошей экипировкой.

– Где под водой?

– Источник Чэннера. Где‑то в сорока километрах к северу от Осевого вулкана, на рифте Хуан де Фука. Ты знаешь, где это находится, Джерри?

– Надолго?

– Минимум на один год. Сможешь продлить срок, если захочешь.

Фишер не мог представить себе причину, по которой он бы стал это делать, но сейчас это не имело значения. Если сразу не согласиться на сделку, то ему в голову посадят управленца на всю оставшуюся жизнь. Которая, если подумать, окажется совсем недолгой.

– Один год, – сказал он. – Под водой.

Психиатр похлопал его по руке:

– У тебя есть время, Джерри. Соберись с мыслями. Сегодня ничего решать не надо.

«Давай, – настаивала Тень. – Давай, сделай это, а то они взрежут тебя, и ты изменишься…»

Но Фишер не любил принимать решения впопыхах.

– Так что я буду делать этот год под водой?

Скэнлон показал ему видео.

– Господи, – пробормотал Джерри. – Я ничего такого не умею.

– Не проблема, – улыбнулся доктор. – Научишься.

И он научился.

Пока Джерри спал, происходило многое. Каждую ночь ему делали инъекцию, которая, по словам психиатра, помогала ему учиться. После этого машина, стоящая рядом с кроватью, скармливала ему сны. Фишеру никогда не удавалось вспомнить их в подробностях, но что‑то застревало в памяти, так как каждое утро он садился у консоли с учителем – настоящим человеком, не программой, – и все тексты, диаграммы казались ему странно знакомыми. Словно многие годы назад он знал о них и только недавно забыл. Теперь же вспомнил все: тектонические плиты и зоны подвига[15], принцип Архимеда, термальная проводимость двухпроцентного гидрокса. Альдостерон.[16]

Аллопластика.[17]

Он помнил свое левое легкое, когда то удалили, и технические спецификации машин, имплантированных на его место.

По вечерам они подводили провода к телу Фишера и пронизывали поперечнополосатые мышцы низкочастотным током. Теперь он начал понимать, что же происходит; существовал термин «индуцированные изометрические упражнения»[18], и его значение пришло к нему во сне.

Через неделю после операции он проснулся в лихорадке.

– Не о чем беспокоиться, – сказал ему Скэнлон. – Это финальная стадия инфекции.

– Инфекции?

– Мы заразили тебя ретровирусом в день, когда тебя привезли. Не знал?

Фишер схватил доктора за руку:

– То есть болезнью? Вы…

– Она совершенно безопасна, Джерри. – Тот терпеливо улыбнулся, освобождаясь. – Там внизу без нее ты долго не протянешь: человеческие энзимы плохо работают при высоком давлении. Поэтому мы загрузили несколько дополнительных генов в прирученный вирус и запустили его внутрь. Мы переписываем тебя изнутри. Судя по твоей температуре, могу сказать, что процесс почти подошел к концу. Через день или два почувствуешь себя лучше.

– Переписываете?

– Половина твоих ферментов сейчас появляется с двумя особенностями. Они получили гены от одной из глубоководных рыб. Кажется, их называют макрурусами, – Скэнлон похлопал Джерри по плечу. – Ну и каково это, чувствовать себя отчасти рыбой?

– Coryphaenoides armatus, – медленно произнес Фишер.

Доктор нахмурился:

– Это что еще?

– Макрурус, – Джерри сосредоточился. – Дегидрогеназы[19] по большей части?

Скэнлон бросил взгляд в сторону машины около кровати.

– Я… э… не уверен.

– Именно. Дегидрогеназы. Но они с ними поколдовали, уменьшили энергию активации. – Он постучал пальцем по виску. – Все здесь. Только я еще не прошел весь курс обучения.

– Здорово, – сказал доктор, но в его голосе не было и намека на радость.

Однажды его посадили в бак, больше похожий на шприц высотой в пять этажей; крышка его опускалась вниз, как гигантская рука, сжимая все внутри. Они задраили люк и наполнили сосуд морской водой.

Скэнлон предупредил его об изменениях.

– Мы заполним жидкостью трахею и полости в голове, но легкие и кишечник не имеют твердых стенок, поэтому они просто сплющатся. Мы провели иммунизацию против давления, помнишь? Говорят, во время этой процедуры человек словно тонет, но ты привыкнешь.

Все оказалось не так плохо. Кишки Фишера свернулись, почти склеились, а пазухи жгло адски, словно он еще раз пережил встречу с Кевином.

Джерри плавал в баке, морская вода скользила сквозь трубки в груди, и размышлял о странном неприятном чувстве, рождавшемся из‑за того, что грудная клетка не двигалась, а дыхание отсутствовало.

– Есть легкая турбуленция, – голос Скэнлона раздавался со всех сторон, как будто говорили сами стены. – Из выпускного отверстия.

Тонкая цепочка пузырей сочилась из груди Фишера. От линз все вокруг казалось невероятно четким, прямо как в галлюцинации.

– Просто немного…

Это не его голос. Слова его, но говорит кто‑то другой, какая‑то дешевая машина, понятия не имеющая о гармонических колебаниях. Рука инстинктивно метнулась к диску, вживленному в горло.

– …водорода. – Он попытался снова: – Нет проблем. Давление вытолкнет его, когда я погружусь на достаточную глубину.

– Ага. Не двигайся. – Какая‑то фраза, произнесенная в сторону, Скэнлон говорил с кем‑то еще. Фишер почувствовал, как в груди что‑то мягко вибрирует. Пузыри стали больше, потом меньше. Затем исчезли.

Доктор вернулся:

– Лучше?

– Да.

Впрочем, Фишер не мог сказать точно, что чувствует. Ему не очень нравилось, что грудь у него забита механизмами. Не нравилось дышать, расщепляя воду на водород и кислород. А больше всего выводило из себя то, что какой‑то техник, с которым они никогда не встретятся, командовал его внутренностями с помощью пульта дистанционного управления, залезал в тело и возился там, даже не спросив разрешения. Фишер чувствовал себя, словно его…

Изнасиловали, так?

Иногда Тень была такой сукой. Как будто он попал сюда не из‑за нее.

– Джерри, сейчас мы отключим свет.

Темнота. Вода гудит от звука огромных машин.

Через какое‑то время он заметил холодную голубую искорку, подмигивавшую ему откуда‑то сверху. Казалось, она испускала гораздо больше света, чем должна была. Пока он за ней наблюдал, внутреннее пространство бака снова проявилось в туманных оттенках голубого на черном фоне.

– Светоуловители работают нормально? – поинтересовался Скэнлон.

– Угу.

– Что ты видишь?

– Все. Внутренность бака. Люк. Все какое‑то голубоватое.

– Правильно. Люцифериновый[20] источник света.

– Не слишком тут светло, – сказал Фишер. – Как будто сумерки вокруг.

– Ну, без линз ты бы вообще оказался в кромешной тьме.

И неожиданно так и произошло.

– Эй.

– Не волнуйся, Джерри. Все замечательно. Мы просто выключили свет.

Он лежал в абсолютной темноте. Поплавки извивались на краю зрения.

– Как ты себя чувствуешь, Джерри? Есть ощущения падения? Клаустрофобия?

Он чувствовал, как постепенно на него нисходит спокойствие.

– Нет. Ничего. Я чувствую себя… хорошо…

– Давление как на глубине двух тысяч метров.

– Я его не ощущаю.

А похоже, работа будет не такой уж плохой. Один год. Один год…

– Доктор Скэнлон, – произнес Фишер через какое‑то время. Он даже начал привыкать к металлическому жужжанию своего нового голоса.

– Я здесь.

– Почему я?

– Что ты имеешь в виду, Джерри?

– Я же, ну, вы знаете, не имел подготовки. Даже после всех тренировок, уверен, есть люди, разбирающиеся в этом гораздо лучше меня. Настоящие инженеры.

– Дело не в том, что ты знаешь, – ответил психиатр. – Дело в том, кто ты.

Фишер знал, кто он. Люди говорили ему это, сколько он себя помнил. И сейчас он понятия не имел, какого такого хера это вдруг стало иметь значение.

– И кто же?

Поначалу Джерри решил, что ответа не получит. Но Скэнлон в конце концов заговорил, и в голосе его зазвучало нечто такое, чего Фишер не слышал никогда прежде.

– Ты преадаптированный, – вот что он сказал.

ЛИФТЕР

Тихий океан плескался в двух километрах у него под ногами. Он перевозил груз, состоящий из психопатов с пустыми глазами. А подъемником управляла огромная пицца с добавочной порцией сыра. Джоэлу Ките нравилось все это настолько, насколько он того ожидал.

По крайней мере, в этот раз он действительно этого ждал. В кои‑то веки Энергосеть не стала упражняться в теории хаоса за счет его собственной жизни и предупредила обо всем заранее. Куда ветер дует, Кита понял еще за неделю до событий, когда они установили зельц на подъемник вместо Рэя Стерикера. Тот стоял вот в этом самом кокпите, наблюдая за установкой пиццы, и, похоже, явно размышлял, когда это понятие «рабочая безопасность» стало оксюмороном.

– Предполагается, что я должен с этим нянчиться целую неделю, – сказал он тогда.

Джоэл забрался в скаф для обычной предполетной проверки, а Стерикер стоял прямо у пульта управления. Рэй жестом указал вверх, сквозь открытый люк подъемника, где парочка техников была занята тем, что налаживала связь с управлением:

– На случай, если эта штука облажается прямо в поле. А потом я ухожу.

– Куда?

Джоэл не мог в это поверить. Рэй курсировал на плато Хуан де Фука вечно, начав еще до геотермальной программы. Он даже был официальным наемным рабочим, когда такие вещи еще казались вполне обычными.

– Может, ненадолго отправлюсь на плиту Горда. А потом кто знает? Скоро все усовершенствуют.

Джоэл посмотрел вверх сквозь открытый люк. Техники играли с квадратной бесцветной коробкой где‑то с полметра в длину и в два раза толще запястья Киты.

– И что это за херь? Какой‑то автопилот?

– Не простой. Этот может взлетать и садиться. Ну и кучу еще всяких прелестных вещиц помимо этого.

Новости были нехорошими. Люди всегда могли обрабатывать трехмерную пространственную информацию лучше машин, старавшихся их заменить. Нет, конечно, автоматы могли распознать дерево или здание, когда им на них указывали, но приходили в подлинное замешательство, когда объекты поворачивались хотя бы на несколько градусов. Формы менялись, смещались контрасты и тени, и этим арсенидовым притворщикам всегда нужно было слишком много времени, чтобы откорректировать пространственные карты и признать, что – да, это по‑прежнему дерево, и нет, оно не превратилось в нечто иное, кретин, ты просто сменил угол зрения.

В некоторых областях это не представляло проблемы. На океанских поверхностях, например. Или на шоссе с контролируемым доступом, где у всех машин были идентификационные передатчики. Или даже на привязи у дна гигантского раздавленного пончика, заполненного вакуумом, парящего в воздушном пространстве.[21] Это была уважаемая и освященная временем среда обитания для автопилотов чуть ли не с начала века.

Но вот при взлетах и посадках картинка была совершенно иной. Слишком много реальных объектов проносилось мимо на огромной скорости, слишком много предметов, на которые приходилось смотреть. Несколько миллиардов лет естественного отбора все еще давали фору, когда скоростная полоса оказывалась настолько забитой.

Но, по всей видимости, так было лишь до сегодняшнего дня.

– Давай выйдем отсюда.

Рэй спустился по посадочной опоре, Джоэл последовал за ним на край крыши. Зеленые спутанные покрывала кудзу раскинулись вокруг них, саваном скрывая крыши окружающих зданий. Это зрелище всегда навевало Джоэлу мысли о постапокалипсисе – сорняки и плющ выползли из дикости, желая задушить останки рухнувшей цивилизации. Правда, конкретно эти растения предположительно должны были ее спасти.

Вдалеке едва видимые длинные ленты дыма сочились с полосы беженцев. «Многовато для цивилизации».

– В подъемнике установили умный гель, – наконец сказал Рэй.

– Умный гель?

– Зельц. Культивированные мозговые клетки на пластине. Такие же штуки подключали к Интернету для тотальной защиты от вирусов.

– Я знаю, что это такое, Рэй. Я просто не могу в это поверить.

– Ну так поверь. Они и за тобой придут, просто дай им немного времени.

– Да. Вполне возможно. – Джоэл позволил мысли впитаться. – Интересно только, когда?

Рэй пожал плечами.

– У тебя еще есть пространство для маневра. Вулканы ведут себя непредсказуемо, всякие штуки взрываются прямо под носом. В общем, не вертолетом управлять. Тебя тяжелее заменить.

Он оглянулся на подъемник и на скаф, угнездившийся в его брюхе.

– Хотя слишком много времени это не займет.

Кита выудил из кармана пластырь: трициклический антидепрессант с легким эффектом солей лития.[22] Протянул без лишних слов.

Рэй только сплюнул.

– Но все равно спасибо. Понимаешь, сейчас я хочу чувствовать себя расстроенным.

И теперь, восемь дней спустя, Рэй Стерикер пропал.

Он исчез, закончив последнюю смену, буквально вчера. Джоэл попытался выследить его, вытащить, подбодрить, но не смог найти его на месте, а на звонки тот не отвечал. И вот Джоэл Кита снова на работе, совсем один, если не считать груза: четырех очень странных людей в черных костюмах и со слепыми белыми линзами, скрывающими глаза. У всех на плечах было проштамповано одинаковое лого Энергосети, а бирки с фамилиями виднелись внизу. По крайней мере, надписи на них были разными, хотя рифтеры мало чем отличались друг от друга: мужчины или женщины, большие или маленькие, они все казались вариантами одной модели или изделия. «Ах да, Мк‑5 рос таким милым мальчиком. Только тихим, замкнутым. Кто бы мог подумать…»

Джоэл и раньше их видел. Месяц назад доставил парочку на «Биб», как только завершилась сборка. Одна пассажирка казалась почти нормальной, просто вся извелась, болтая и шутя, словно старалась компенсировать тот факт, что с виду походит на зомби. Кита забыл ее имя.

Вторая за весь путь не сказала ни слова.

Один из тактических дисплеев скафа запищал, выдавая текущее сообщение.

– Снова подъем дна, – крикнул Джоэл назад. – Три тысячи пятьсот. Мы почти добрались.

– Спасибо, – сказал один из них. «Фишер» – гласила бирка у него на плече. Остальные не отреагировали.

Кокпит батискафа отделял от пассажирского отсека герметичный люк. Задраив его, можно было использовать корму в качестве воздушного шлюза или даже загерметизировать при насыщенном погружении[23], если, конечно, не думать о всей последующей мороке с декомпрессией. А можно было закрыть люк, если возникало желание остаться в одиночестве или не хотелось поворачиваться незащищенной спиной к некоторым пассажирам. Но это так невежливо. Джоэл лениво обдумал, существует ли какая‑то социально приемлемая отговорка, чтобы захлопнуть этот большой металлический диск перед их лицами, но спустя какое‑то время сдался.

А вот верхний люк, тот, что вел в кабину подъемника, был задраен наглухо, и это казалось совершенно неправильным. Обычно они держали его открытым до самой отстыковки. Рэй и Джоэл говорили о всякой ерунде всю дорогу, сколько длился спуск, – три часа, если ты собирался к Чэннеру.

Вчера, безо всякого предупреждения, Стерикер захлопнул люк уже через пятнадцать минут. Он не сказал и слова не по делу за все время, почти не пользовался интеркомом. А сегодня… что ж, сегодня наверху говорить было уже не с кем.

Джоэл посмотрел в один из боковых иллюминаторов. Оболочка подъемника загораживала вид; металлическая ткань обтягивала ребра из углеродного волокна, серое пространство, всасываемое вогнутыми квадратами из‑за пониженного давления внутри. Скаф парил в овальной пустоте, расположенной посредине подъемника. Единственный иллюминатор, в котором виднелось что‑то, кроме серой оболочки, находился в полу, между ног Джоэла: океан и долгий путь вниз.

Впрочем, сейчас уже не такой долгий. Он слышал шипение и вздохи балластных мешков подъемника, сдувавшихся наверху. Более жесткие и отдаленные звуки треском доносились сквозь корпус, пока электрические дуги нагревали воздух в балансировочных сумках. Это была обычная работа автопилота, но Рэй всегда выполнял ее сам. Если бы не задраенный люк, Джоэл и не заметил бы разницы.

Зельц прекрасно справлялся с заданием.

Кита на самом деле успел глянуть на него пару дней назад во время доставки на подводную буровую рядом с гаванью Грэя. Рэй случайно ударил по задвижке, и верх коробки соскользнул прочь белой ртутью, сполз в маленькую нишу с края корпуса, открыв под собой прозрачную панель.

И там, под ней, в чистой жидкости покоился рифленый слой какой‑то слизи, походившей на сыр, но слишком для него серой. Осколки коричневатого стекла пробивали эту липкую массу аккуратными параллельными рядами.

– Мне не разрешается открывать его вот так, – сказал тогда Рэй. – Но пусть идут на хер. Этот типчик вроде как света не боится.

– А что это за маленькие коричневые куски?

– Оксид индия и олова, нанесенный на стекло. Полупроводник.

– Господи, и что, он работает прямо сейчас?

– Даже когда мы разговариваем.

– Господи, – снова повторил Джоэл, а потом спросил: – Интересно, а как программируют такую штуку?

Рэй фыркнул:

– Не программируют. Учат. С помощью позитивного подкрепления. Прямо как гребаного ребенка.

Неожиданный плавный сдвиг в скорости движения. Джоэл вернулся в настоящее; подъемник стабилизировался, пять метров над волнами. Прямо над целью. Естественно, на поверхности нет ничего, кроме пустого океана; передатчик «Биб» в тридцати метрах под водой. Довольно мелко для самонаведения и слишком глубоко, чтобы стать навигационной помехой. Или чтобы превратиться в перевалочный пункт для чартерных лодок, охотящихся за легендарными морскими монстрами источника Чэннера.

Зельц отправил сообщение на тактический дисплей скафа: «Запуск?»

Палец Джоэла завис над клавишей «ОК», потом впечатал ее в основание. Защелки стыковочного механизма с лязгом открылись; подъемник швырнул Джоэла Киту вместе с грузом в воду. Солнечный свет на несколько секунд украдкой проник сквозь иллюминаторы, пока скаф болтался в упряжи. Волна с силой врезалась в передний иллюминатор.

Мир дернулся, поехал вбок и стал зеленым.

Джоэл открыл балластные цистерны и посмотрел через плечо.

– Идем вниз, народ. Ваши последние лучики солнца. Наслаждайтесь ими, пока можете.

– Спасибо, – сказал Фишер.

Остальные даже не пошевелились.

СОКРУШЕНИЕ

Преадаптированный.

Даже сейчас, на дне Тихого океана, Фишер не понимает, что имел в виду Скэнлон.

Он не ощущает себя «преадаптированным», по крайней мере, если под этим подразумевается то, что он должен чувствовать себя здесь как дома. Никто ни с кем не говорил, но, когда они не общались с Фишером, это выглядело чем‑то особенно личным. А один из них, Брандер… трудно утверждать наверняка из‑за линз и всего остального, но Джерри кажется, тот глаз с него не спускает, словно они откуда‑то друг друга знают. И выглядит это угрожающе.

Здесь, внизу, все открыто; трубы, пучки кабелей и вентиляционные каналы прикреплены прямо к переборкам у всех на виду. Он видел все это на экране перед спуском, но тогда это место выглядело более приветливым, полным света и зеркал. Вот, например, стена перед ним: здесь же висело зеркало. А на самом деле только серая металлическая переборка, отливающая жирным, грубым блеском.

Фишер перемещает вес тела с одной ноги на другую. На другом конце кают‑компании над библиотечной базой склонился Лабин, его скрытые линзами глаза смотрят на Джерри с холодным равнодушием. За те пять минут, что они были здесь, Кен произнес лишь одну фразу:

– Кларк все еще снаружи. Она заходит внутрь.

Под полом что‑то клацает. Поблизости бурлит смесь воды и гидрокса. Звук от распахнувшегося настежь люка, движение снизу.

Она взбирается в кают‑компанию, капли бусинами усеивают плечи. Ниже шеи гидрокостюм окрашивает ее тело в черный цвет. Тощий силуэт, почти бесполый. Капюшон скинут; светлые волосы, облепившие череп, обрамляют лицо столь бледное, каких Фишер никогда раньше не видел. Рот – длинная тонкая линия. Глаза, как и его, скрытые линзами, – невыразительные белые овалы на детском лице.

Она осматривает их: Брандера, Накату, Карако, Фишера. Они глядят на нее в ответ, ждут. Есть что‑то такое в лице Накаты, думает Джерри, похожее на узнавание, но Кларк его, кажется, не замечает. На самом деле она будто никого из них не замечает.

Пожимает плечами:

– Я меняю натрий на втором номере. Думаю, двое из вас могут пойти со мной.

Кларк выглядит не совсем человеком. Хотя и есть в ней что‑то знакомое.

«Как думаешь, Тень? Я ее знаю?»

Но та молчит.

Есть такая улица, где ни в одном из зданий нет окон. Уличные фонари льют болезненно‑медный свет на массы гигантских раковин и огромных волокнисто‑коричневатых тварей, выступающих из слизисто‑серых цилиндров (сидячие полихеты, вспоминает он: Riftia чего‑то‑там‑охеретус или что‑то в этом духе). Естественные трубы вздымаются то тут, то там над беспозвоночной массой колоннами из базальта, кремния и кристаллизованной серы. Каждый раз, когда Джерри подплывает к Жерлу, в его голове появляется образ какого‑то ужасающего прыща.

Лени Кларк возглавляет полет по Главной улице: Фишер, Карако, парочка грузовых «кальмаров» в отдалении. По обеим сторонам над ними склоняются генераторы. Темная завеса клубится и сверкает прямо среди дороги. Косяк маленьких рыб мелькает по краям струящегося облака.

– А это проблема, – жужжит Лени, смотрит на остальных рифтеров. – Грязевой выброс. Слишком большой, чтобы его перенаправить.

Они уже миновали восемь генераторов. Впереди осталось еще шесть, и все они тонут в иле. Работа на две смены, даже если вызвать Лабина и Брандера.

Он надеется, что этого делать не придется. По крайней мере, не Брандера.

Лени подплывает к выбросу. Позади еле слышно ноют «кальмары», тащат инструменты. Джерри собирается с духом и следует за Кларк.

– А мы температуру не должны проверить? – раздается голос Карако. – В смысле, если он горячий?

Ему и самому это интересно. Его беспокоят такие темы с тех пор, как он подслушал разговор Накаты и Карако. Те обсуждали слухи о рифте Мендосино. Накате рассказывали, что туда попала очень старая мини‑подлодка с плексигласовыми иллюминаторами. Карако же слышала, что те были сделаны из термоакрилата. По словам Накаты, судно заклинило прямо посередине зоны рифта. Карако же считала иначе и уверяла, что под ним взорвался гейзер.

Они сходились во взглядах на то, насколько быстро растаяли иллюминаторы. Там даже скелеты превратились в пепел. Что не имело особого значения, поскольку каждую кость в человеческих телах расплющило внешним давлением.

По мнению Фишера, Карако явно говорит дело, но Кларк даже не удосуживается ответить, а просто вплывает в это черное сверкающее облако, где и растворяется. На месте ее исчезновения грязь светится фосфоресцирующими поминками. Рыбный косяк бросается вслед за ней.

– Иногда кажется, что ей абсолютно все равно, – тихо жужжит Фишер. – Словно неважно, умрет она или выживет…

Карако смотрит на него какое‑то мгновение, а потом ныряет в сторону выброса.

Из облака гудит голос Кларк:

– Времени мало.

Напарница ныряет во взбаламученную стену со вспышкой света. Стайка рыб – Фишер только сейчас видит, что парочка из них может похвастаться изрядными размерами, – кружится в неожиданном свечении.

«Давай», – говорит Тень.

Что‑то двигается.

Фишер резко поворачивается. На какую‑то секунду перед его глазами только Главная улица, расплывающаяся вдали.

А потом что‑то большое и черное… и кривобокое появляется из‑за генераторов.

– Господи. – Ноги Джерри двигаются сами по себе. – Они идут! – Он старается закричать.

Вокодер сводит все звуки к какому‑то карканью.

«Глупо. Глупо. Нас же предупреждали, искры привлекают маленьких рыб, маленькие привлекают больших, и если мы не будем смотреть по сторонам, то легко можем попасться им на пути».

Выброс прямо перед ним, стена осадочных пород, река на дне океана. Он ныряет прямо в нее. Что‑то легонько щиплет его за икру.

Все вокруг темнеет, только вспыхивают случайные искорки. Джерри включает головной фонарь; потоки грязи сглатывают луч уже в полуметре от лица.

Но Кларк каким‑то образом его замечает.

– Выключи.

– Я ничего не вижу…

– Хорошо. Может, они тоже не увидят.

Фишер вырубает фонарь. Во тьме выхватывает газовую дубинку из ножен на ноге.

В отдалении раздается голос Карако:

– Я думала, они слепые…

– Некоторые.

И у них есть другие чувства, на которые можно рассчитывать. Фишер перебирает в голове список: запах, звук, волны давления, биоэлектрические поля… Здесь, внизу, ничто не полагается на зрение. Оно – всего лишь одна из возможностей.

Джерри надеется, что выброс блокирует не только свет.

Но прямо на его глазах тьма исчезает. Черная мгла становится коричневой, затем почти серой. Слабое мерцание просачивается от прожекторов на Главной улице.

«Это же линзы, – соображает он. – Они компенсируют. Здорово».

Впрочем, далеко он все равно не видит. Словно висит в грязном тумане.

– Помни, – Кларк, очень близко. – Они не такие крутые, как выглядят. И в большинстве случаев не могут нанести настоящей травмы.

Поблизости заикается сонарный пистолет.

– У меня нет никакого сигнала, – жужжит Карако.

Молочный осадок вьется со всех сторон. Фишер протягивает вперед руку, та исчезает из виду где‑то на уровне локтя.

– Вот блин, – Карако.

– Что…

– Что‑то на моей ноге, господи, оно огромное…

– Лени! – Джерри кричит.

Удар сзади. Шлепок о затылок. Тень, черная и колючая, исчезает во мгле.

«Эй, а это было не так уж…»

Что‑то сжимает ногу. Он смотрит вниз: челюсти, зубы, чудовищная голова, растворяющаяся в тумане.

– Черт побери…

Джерри наносит удар дубинкой по чешуйчатой плоти. Та поддается, словно желатин. Мягкий и глухой стук. Мясо вздувается, рвется; сквозь разрыв начинают вырываться пузыри.

Сзади в него врезается кто‑то еще. Грудь в тисках. Он хлещет вокруг наугад. Грязь, пепел и черная кровь вздымаются к лицу.

Фишер слепо хватает, проворачивает. В руке сломанный зуб длиной с половину его руки. Он сжимает пальцы покрепче, и тот раскалывается. Джерри отбрасывает его, берется за дубинку и вонзает ее в тварь сбоку. Еще один взрыв мяса и сжатого углекислого газа.

Грудь освобождается от давления. Вцепившееся в ногу существо не двигается. Фишер позволяет себе опуститься ко дну, продрейфовать к подножию баритового столба.

Никто на него не нападает.

– Все в порядке, – голос Лени по вокодеру лишен эмоций. Фишер выдавливает из себя «да».

– Спасибо, Господи, за плохое питание, – жужжит Карако. – Нам бы сейчас здорово досталось, если бы эти ребята получали достаточно витаминов.

Фишер с трудом размыкает челюсти монстра, вцепившиеся в икру. Как бы ему хотелось сейчас перевести дыхание.

«Тень?»

Я здесь.

«А у тебя вот так все было?»

Нет. У меня это не заняло столько времени.

Он лежит на дне и пытается закрыть глаза. Не может: гидрокостюм связан с поверхностью линз, заковывает веки в маленькие мешки.

«Прости меня, Тень. Мне так жаль».

Я знаю. Все нормально.

Лени Кларк стоит обнаженная в медицинском отсеке, нанося распылитель на синяки, красующиеся на ноге. Нет, не обнаженная: линзы по‑прежнему на глазах. Фишер видит только кожу.

А этого недостаточно.

Струйка крови бежит по боку прямо из‑под впускного отверстия для воды. Лени безучастно вытирает ее и заряжает шприц.

Ее груди маленькие, девичьи. Бугорки. Бедер нет. Тело такое же бледное, как и лицо, за исключением синяков и свежих розовых шрамов от имплантатов. Она кажется анорексичкой.

Она – первый взрослый человек, которого Фишер хочет.

Лени отрывается от дел и видит его в дверном проходе.

– Раздевайся, – говорит и продолжает работать.

Тот расщепляет поверхность и принимается срывать с себя кожу костюма. Кларк заканчивает с ногой и вонзает иглу в порез на боку. Кровь сворачивается, как по волшебству.

– Они предупреждали нас о рыбах, – говорит Фишер, – но говорили, что те очень хрупкие. Говорили, мы сможем справиться с ними голыми руками, если захотим.

Лени опыляет надрез фиксатором, стирает излишки.

– Повезло, что тебе столько рассказали, – она стягивает с вешалки гидрокостюм и проскальзывает в него. – Когда нас послали сюда, то едва упомянули даже о гигантизме.

– Но это же глупо. Они же и тогда о нем знали.

– Говорят, это единственный источник, где рыбы вырастают до таких размеров. Ну, по крайней мере, насколько известно Энергосети.

– А почему? Что тут такого особенного?

Лени пожимает плечами.

Фишер уже разделся до пояса. Кларк смотрит на него.

– Штаны тоже. Тебе же в икру вцепились, так?

Он качает головой.

– Да не стоит беспокоиться.

Она переводит взгляд вниз. Гидрокостюм всего пару миллиметров толщиной и ничего не прячет. Под ее безучастным взором эрекция спадает.

Холодные белые линзы Лени смотрят прямо ему в лицо. Фишер чувствует, как краснеет от жара, но потом вспоминает: она не видит его глаз. Никто не видит.

Здесь почти безопасно.

– Синяки – главная проблема, – наконец произносит Кларк. – Костюм они протыкают нечасто, но сила от укуса все равно доходит.

Твердая и профессиональная ладонь исследует края раны Фишера. Там болит, но он не возражает.

Она сворачивает крышку с тюбика анаболической мази.

– Вот. Вотри.

От контакта боль утихает. Плоть становится теплой, ее пощипывает там, где нанесено лекарство. Джерри протягивает руку, немного испуганный, и пытается дотронуться до Лени.

– Спасибо.

Та без единого слова уворачивается, склонившись, чтобы запечатать облачение на ноге. Фишер наблюдает, как штанины скользят вверх по ее ногам. Ткань кажется чуть ли не живой. Впрочем, так и есть, вспоминает он. У костюма есть рефлексы, изменяющие его проницаемость и термопроводимость в зависимости от температуры тела. Он поддерживает – какое слово‑то? – а, гомеостаз.

Сейчас Джерри смотрит, как костюм заглатывает тело Кларк, обволакивает гладкой черной амебой, темный лед вместо белизны, но женщина видна сквозь него, оставаясь самым красивым существом, когда‑либо встречавшимся Фишеру на Земле. Она так далеко. Что‑то внутри говорит – берегись…

«…Иди прочь, Тень…»

…но он не может совладать с собой, ведь до нее так легко дотронуться, она склонилась, застегивая ботинки, а его рука ласкает воздух над ее плечом, пробегает вдоль согбенной спины, так близко, что можно почувствовать жар тела, если бы не этот дурацкий костюм на пути, и…

И она выпрямляется, сталкивается с его ладонью. Лени поднимает голову; что‑то пылает под ее линзами. Джерри отводит руку, но уже поздно. Ее тело напрягается, вытягивается струной от ярости.

«Я всего лишь коснулся ее. Я же не сделал ничего плохого. Всего лишь коснулся…»

Она делает один‑единственный шаг вперед и говорит:

– Больше этого не делай.

Голос у нее такой ровный, что на секунду он задумывается о том, как бы его передал вокодер под водой.

– Я не хотел… Я не…

– Мне плевать. Больше этого не делай.

На периферии зрения что‑то движется.

– Что‑то случилось, Лени? Помочь? – голос Брандера.

Та качает головой.

– Нет.

– Ладно тогда. – Брандер кажется почти разочарованным. – Я наверху.

Опять движение. Стихающий вдали звук.

– Извини меня, – говорит Фишер.

– Не стоит, – отвечает Лени и, не касаясь его, проходит мимо, в душевую.

АВТОКЛАВ

У подножия лестницы в нее чуть не врезается Наката. Кларк свирепо смотрит на нее; та отодвигается в сторону, обнажая зубы в покорной улыбке примата. Брандер в кают‑компании, копается в библиотеке.

– Ты?..

– Все нормально.

Это, конечно, не так, но она работает над этим. Гнев ее далек от критической массы, всего лишь рефлекс, искорка, вырвавшаяся из главного резервуара. Когда Лени добирается до своей каюты, то ей почти жалко Фишера.

«Это же не его вина. Он не хотел мне навредить».

Она захлопывает за собой люк. Сейчас можно спокойно что‑нибудь ударить, если надо. Лени нерешительно оглядывается в поисках цели, а потом просто падает на койку и глазеет в потолок.

Кто‑то стучит по металлу.

– Лени?

Та поднимается, открывает люк.

– Привет, Лени. Слушай, у меня очень плохая связь с одним из «кальмаров». Ты не могла бы…

– Да, – кивает Кларк. – Нет проблем. Только не сейчас, хорошо, э‑э‑э…

– Джуди, – говорит Карако, судя по голосу слегка задетая такой беспамятностью.

– Хорошо, Джуди.

На самом деле Кларк помнит ее имя. Но на «Биб» теперь столько народу. В последнее время Лени научилась периодически забывать имена. Так можно держать людей на комфортном от себя расстоянии.

Иногда.

– Извини, – говорит она, протискиваясь мимо Карако. – Мне надо наружу.

В некоторых местах рифт почти спокоен и нежен.

Обычно жар пронзает водную толщу кипящими грязевыми столбами или заостренными стрелами перегретой жидкости. При давлении в триста атмосфер у пара нет никаких шансов; термальное искажение превращает воду в колонну извивающихся жидких призм жарче расплавленного стекла. Но не здесь. На этом самом месте, угнездившемся между слоями волнистой лавы и скрытом от любопытных ушей «Биб», зной проникает сквозь костюм легким ветерком. Под ногами материковая порода, скорее всего, пористая.

Она приплывает сюда, когда может, держась ближе ко дну, сбивая с толку сонар «Биб». Остальные еще не знают об этом месте, и она хочет, чтобы так продолжалось и дальше. Иногда Лени появляется здесь понаблюдать за тем, как конвекционные потоки закручивают грязь ленивыми завитушками. Даже распарывает печати костюма, купая руки и лицо в тридцатиградусной воде.

Иногда же она приплывает сюда поспать.

Кларк лежит на грязи, которая двигается под спиной, и смотрит во тьму. Вот так засыпаешь, когда не можешь закрыть глаза. Изучаешь мрак, а когда начинаешь видеть то, чего нет, понимаешь, что погрузился в сон.

Сейчас она видит саму себя, верховную жрицу нового общества троглодитов. Она попала сюда первой, нашла покой, пока остальных резали и изменяли неряшливые руки сухопутников. Она – мать основательница, лекало, по которому остальные, еще такие чувствительные, рекруты создают себя. Они сходят вниз и видят, что ее глаза всегда скрыты линзами, после чего делают так же.

Но Лени знает – все это неправда. По‑настоящему их творит рифт, тупой гидравлический пресс, вдавливающий всех в формы, выбранные им, и только им. Остальные походили на нее только потому, что всех их вылепили по одному шаблону.

«И не будем забывать про Энергосеть. Если Баллард права, они отвечают за то, что мы не слишком отличаемся друг от друга с самого начала».

Естественно, существуют всякие поверхностные различия. Немного расового разнообразия. Символические садисты, символические жертвы, женщины и мужчины – все представлены в равном количестве…

От этого Кларк даже улыбается. Понадеемся на менеджмент, который запирает пачку психопатов с сексуально‑дисфункциональными расстройствами, а потом убедимся, что обошлось без половой дискриминации.

«Они молодцы, хотят, чтобы никто не ушел обиженным. За исключением Баллард, конечно».

Но, по крайней мере, там, наверху, учатся на ошибках. Задремав на глубине в три тысячи метров, Лени Кларк действительно интересуется, что они выкинут в дальнейшем.

Неожиданная пронизывающая боль в глазах. Она пытается закричать; умные имплантаты чувствуют, как язык и губы приходят в движение, только все неправильно понимают:

– Ннннааааааааа…

Она знает это чувство. Испытывала его раз или два. Слепо ныряет в случайном направлении. Боль в голове разрастается от интенсивной до невыносимой.

– Аааааа…

Лени изворачивается, уходит в противоположную сторону. Чуть лучше. Включает головной фонарь, брыкается так сильно, как можно. Мир из черного превращается в монолитно‑коричневый. Нулевая видимость. Повсюду бурлит грязь. Кларк слышит, как где‑то поблизости с треском раскалываются камни.

Луч фонаря выхватывает появившуюся на поверхности голову пласта, маячащую впереди, за секунду до того, как в нее влетает Кларк. От шока в черепе звенит, столкновение маленьким землетрясением сбегает вниз по позвоночнику. Появляется новый оттенок боли, смешивающийся со жгучим огнем в глазах. Она на ощупь огибает препятствие, продолжает движение. Ее тело кажется… теплым…

Только очень высокая температура может проникнуть сквозь гидрокостюм четвертого класса. В конце концов, он сделан для работы в условиях термальных перегрузок.

А вот линзы, с другой стороны…

Темнота. Мир снова черен и ясен. Фонарь протыкает открытое пространство, бросая трясущийся отпечаток на грязь в добрых десяти метрах.

Вид, правда, все еще рябит.

Боль, кажется, спадает. Кларк не уверена. Столько нервов кричали так долго, что даже эхо их стонов – пытка. Она хватается за голову, все еще брыкаясь, от движения разворачивается в ту сторону, откуда приплыла.

Ее тайное убежище взорвалось сплавом ила и соединений серы, бурлящих на дне. Кларк проверяет термистор: 45 градусов по Цельсию, а она находится на расстоянии добрых десяти метров. В восходящих потоках крутятся скелеты сварившихся рыб. Гейзер шипит дальше, невидимый отсюда.

Выброс прорвался сквозь поверхностный слой за секунду; любая плоть, пойманная извержением, сварилась бы до костей еще до того, как нечто сложное, вроде инстинкта побега, вмешалось бы в ситуацию. Все тело Кларк бьет дрожь. Еще один.

«Повезло. Просто глупо повезло, что я была достаточно далеко. Я могла уже умереть. Я могла умереть я могла умереть я могла умереть…»

Нервы вспыхивают в грудной клетке, она сгибается. Но всхлипнуть, не дыша, не получается. И плакать с вечно открытыми, будто пришпиленными веками не выйдет. Стандартные процедуры нервной системы, запинаясь, приходят в действие после многих лет сна, только вот те части тела, над которыми они работают, изменились. Все тело проснулось в смирительной рубашке.

«Умереть умереть умереть…»

Включается маленькая отдаленная часть Лени, та, которую она припасла специально для таких случаев.

Кларк удивляется, словно находясь в отдалении, интенсивности своей реакции. С тех пор как она попала на станцию, ей только сейчас пришла в голову мысль, что здесь можно погибнуть.

И впервые за многие годы это действительно что‑то значит.

ВОДОНОСНЫЙ СЛОЙ

Когда снимаешь гидрокостюм, то словно потрошишь сам себя.

Он не может поверить, насколько сильно стал от него зависеть, как тяжело выбираться наружу. С линзами еще хуже. Фишер сидит на койке, на тонком матрасе, уставившись в задраенный люк, пока Тень шепчет: все в порядке, ты один, ты в безопасности. Проходит полчаса, прежде чем он собирается с силами и осмеливается ей поверить.

Когда он обнажает глаза, освещение в каюте оказывается таким тусклым, что почти ничего не видно. Он поворачивает выключатель, пока в комнате не устанавливается нечто, похожее на сумерки. Линзы лежат на ладони, бледные и матовые в полутьме, похожие на студенистые кружки скорлупы. Так странно моргать и не чувствовать их под веками. Он ощущает себя таким открытым.

Впрочем, иначе не получится. Часть процесса. Все дело именно в этом: открыться.

Лени в своей каюте, всего в нескольких сантиметрах. Если бы не переборка, Фишер мог бы протянуть руку и коснуться ее.

«Это то, что ты делаешь, когда действительно кого‑то любишь». Так когда‑то говорила Тень. Поэтому сейчас он делает все ради себя. Ради Тени.

Думает о Лени.

Иногда ему кажется, что она – единственный реальный человек на всем рифте. Остальные – роботы: стеклянные механические глаза, матово‑черные роботела, выписывающие кренделя в запрограммированных циклах, единственная цель которых – поддерживать в рабочем состоянии другие, большие машины. Даже имена их звучат механически. Наката. Карако.

Но не Лени. Внутри ее костюма кто‑то есть, ее глаза кажутся стеклом, но на самом деле это не так. Она настоящая. Фишер знает, что может ее коснуться.

Конечно, именно поэтому он постоянно лезет в неприятности. Продолжает ее касаться. Но Лени изменится, если только он сможет пробиться к ней. Она больше похожа на Тень, чем все остальные в его жизни. Хотя Кларк, конечно, старше.

Не старше, чем я была бы сейчас, мурлыкает Тень, и, может, в этом все и дело.

Его рот двигается: «Мне так жаль, Лени», – но не раздается ни звука. Тень ничего не поправляет.

«Это то, что ты делаешь», – сказала бы она, а потом заплакала бы. Как Фишер сейчас. Он всегда плачет, когда кончает.

Некоторое время спустя Джерри просыпается от боли. Он лежит, свернувшись, на матрасе, и что‑то впивается ему в щеку: маленький осколок стекла.

Зеркала.

Фишер смотрит на него, удивленный. Серебряный осколок с темно‑кровавым наконечником, похожим на маленький зуб. В каюте зеркала нет.

Он протягивает руку, касаясь переборки позади подушки. Там Лени. Прямо с другой стороны. Но здесь, на этой стороне, есть темная линия, ободок тени, которого он раньше не замечал. Глаза следуют за ним до края стены, до провала где‑то в полсантиметра шириной. То тут, то там в этом крохотном пространстве до сих пор видны небольшие обломки стекла.

Похоже, зеркало скрывало всю переборку. Вроде видеокамер слежения Скэнлона. И его не просто убрали, судя по оставшимся фрагментам. Кто‑то его расколотил.

Лени. Она прошла по всей станции, прежде чем спустились остальные, и разбила все зеркала. Фишер не понимает, почему так в этом уверен, но ему кажется, что именно так поступила бы Кларк в отсутствие свидетелей.

«Может, ей не нравится смотреть на себя. Может, она стыдится».

Иди, поговори с ней, велит Тень.

«Не могу».

Нет, можешь. Я тебе помогу.

Он подбирает верхнюю часть гидрокостюма. Та скользит по телу, ее края сплавляются посередине груди. Переступает через рукава и брюки, все еще разбросанные по палубе, нагибается за линзами.

Оставь их!

«Нет».

Да.

«Я не могу, она увидит меня…»

А разве ты не хочешь именно этого?

«Я ей даже не нравлюсь, она просто…»

Оставь их. Я сказала, что помогу тебе.

Джерри прислоняется к закрытому люку, глаза зажмурены, быстрое дыхание громким эхом отдается в ушах.

Вперед. Вперед.

Коридор снаружи погружен в глубокие сумерки. Фишер идет к задраенному люку в каюту Лени, касается его, боясь постучать.

Сзади кто‑то хлопает его по плечу.

– Она снаружи, – говорит Брандер.

Его костюм запаян по шею, рукава и штанины на месте, герметично закрыты. Скрытые глаза пустые и тяжелые. И, как обычно, какое‑то напряжение в голове, тот самый знакомый тон, говорящий: «Ну дай мне повод, урод, ну сделай хоть что‑нибудь…»

Может, он тоже хочет Лени.

Не зли его, предупреждает Тень.

Фишер сглатывает.

– Я просто хотел поговорить с ней.

– Она снаружи.

– Ладно. Я… Я зайду попозже.

Брандер тыкает в лицо Джерри. Смотрит на свой палец, покрытый чем‑то липким.

– Да ты порезался.

– Ничего страшного. Со мной все нормально.

– Это плохо.

Фишер старается протиснуться мимо Брандера в собственную каюту. Коридор сталкивает их вместе.

Брандер сжимает кулаки:

– Не смей меня трогать, тварь.

– Да я не… Просто пытаюсь… В смысле… – Фишер умолкает, оглядывается по сторонам.

Вокруг никого.

Вполне осознанно Брандер расслабляется.

– И ради бога, надень свои линзы. Никто не хочет туда смотреть.

Он поворачивается и уходит.

Они говорят, что Лабин спит прямо там. И Лени иногда, но Кен не бывает в своей каюте с тех пор, как остальные спустились на станцию. Он не включает фонарь, держится подальше от освещенной части Жерла, и ничто его не беспокоит. Фишер слышал, как Наката и Карако разговаривали об этом на последней смене.

Это начинает казаться неплохой идеей. Чем меньше времени он проводит на «Биб», тем лучше.

Станция – тусклая далекая клякса, светящаяся слева от Фишера. Там Брандер. Пойдет на дежурство через три часа. Джерри решает, что до этого лучше побыть здесь. Да ему и не нужно долго находиться внутри. Никому из них не нужно. Есть маленький опреснитель, приспособленный к электролизеру, на случай, если одолеет жажда, и куча клапанов и створок, которые делают вещи, о которых ему даже не хочется думать, когда Фишер мочится или испражняется.

Постепенно усиливается голод, но можно подождать. Тут ему хорошо, пока никто его не атакует.

Брандер не оставит его в покое. Фишер не может понять, что тот имеет против…

О да, ты все понимаешь, говорит Тень.

…но этот взгляд ему знаком. Брандер жаждет, чтобы Джерри облажался по‑крупному.

Остальные большую часть времени держатся в стороне. Нервная и беспокойная Наката вообще старается никому не попадаться на глаза. Карако ведет себя так, словно ее совершенно не беспокоит даже перспектива свариться заживо в гейзере. Лабин просто сидит там, уставившись в пол, таясь и тлея. И Брандер к нему не суется.

Остается Лени. Холодная и далекая, как горная вершина. Нет, Фишер не получит от них никакой помощи против Брандера. Поэтому, когда доходит дело до выбора между множеством чудовищ снаружи и одним внутри, все очевидно.

На станции Карако и Наката проводят осмотр корпуса. Их отдаленные голоса раздражающе жужжат у Фишера под челюстью. Он отключает передатчик и устраивается между выходящими на поверхность глыбами подушечного базальта.

Позже он так и не сможет вспомнить, когда задремал.

– Послушай, членосос. Я только что отпахал две смены от звонка до звонка, потому что ты не появился, когда должен был. А потом еще полсмены, пока искал тебя. Мы думали, ты в беду попал. Мы предположили, что ты в беду попал. И не говори мне…

Брандер толкает Фишера к стене.

– И не говори мне, – снова произносит он, – что с тобой было все в полном порядке. Даже не думай об этом.

Фишер оглядывает дежурку. Наката наблюдает от противоположной переборки, дерганая, словно кошка. Лабин с шумом роется в шкафчиках с оборудованием, повернувшись спиной к происходящему. Карако кладет на полку ласты и проходит мимо к лестнице.

– Карак…

Брандер жестко бросает его к стене.

Джуди, нога уже на нижней ступеньке, поворачивается и смотрит на них буквально секунду. На ее лице призраком мелькает улыбка.

– Не смотри на меня, Джерри, приятель. Это твоя проблема.

После чего взбирается наверх.

Лицо Брандера маячит в нескольких сантиметрах от Фишера. Его капюшон еще запаян, за исключением ротового клапана. Глаза кажутся прозрачными стеклянными шариками, утопленными в черном пластике. Он сжимает хватку.

– Ну так что, членосос?

– Мне… жаль, – заикается Джерри.

– Тебе жаль. – Брандер оглядывается через плечо, включая Накату в веселье. – Ему жаль.

Та смеется как‑то чересчур громко.

Лабин гремит чем‑то в шкафчике, все еще не обращая ни на кого внимания. Люк воздушного шлюза начинает поворачиваться.

– Я не думаю, – говорит Брандер, стараясь перекричать неожиданное бульканье, – что тебе действительно настолько жаль.

Шлюз открывается. Оттуда выходит Лени Кларк, держа в одной руке ласты. Ее белые глаза окидывают взглядом комнату; на Фишере они даже не задерживаются. Без единого слова она проходит к штативу для сушки.

Брандер бьет Джерри в живот. Тот складывается вдвое, задыхаясь, ударяется головой о люк. Царапает щеку о палубу. Носок Брандера почти касается его носа.

– Эй, – голос Лени отдаленный и явно не особо заинтересованный.

– И тебе привет, Лени. Он сам напросился.

– Я знаю. – Прошла секунда. – И все же.

– На Джуди напала рыба‑гадюка, пока та искала его. Она могла погибнуть.

– Возможно. – Лени как будто сильно устала. – Тогда почему Джуди не здесь?

– Я здесь, – отвечает Брандер.

Легкое Фишера снова в строю. Хватая воздух, он отталкивается от переборки. Обидчик пронзает его злым взглядом. Лабин снова в комнате, стоит в стороне. Наблюдает.

Лени посередине дежурки. Пожимает плечами.

– Что? – требует ответа Брандер.

– Не знаю. – Она бросает равнодушный взгляд на Джерри. – Ну он просто… облажался. Напортачил. Он никому не хотел причинить вре…

Она замирает. У Фишера такое чувство, словно Кларк смотрит прямо сквозь него, сквозь корпус станции в бездну, где видит нечто, открытое только для нее. И что бы это ни было, оно ей явно не нравится.

– Да пошло все на хер. – Лени направляется к лестнице. – Не мое это дело в любом случае.

«Лени, пожалуйста…»

Брандер поворачивается к Фишеру, когда она исчезает из вида. Джерри не сводит с него взгляда. Тянутся бесконечные секунды. Кулак Брандера зависает на полпути в воздухе.

Он выстреливает так быстро, что не разглядеть. Фишер отшатывается, ударяется о трубу. Огни роем взрываются в левом глазу. Джерри пытается сморгнуть, опираясь о переборку. Все тело болит.

Брандер разжимает кулак.

– Лени – слишком хороший человек, – замечает он, расслабляя пальцы. – Лично мне наплевать, хотел ты причинить кому‑нибудь вред или нет.

ДВОЙНИК

Звуковая изоляция на «Биб» такая же, как внутри гулкой камеры.

Лени Кларк сидит на койке и слушает стены. Членораздельных слов не уловить, но неожиданный удар плоти о металл вполне различим. Теперь кто‑то переговаривается тихими голосами в кают‑компании. По трубе, журча, спускается вода.

Ей кажется, внизу что‑то двигается.

Она прикладывает ухо к наугад выбранной трубе. Ничего. Ко второй: шипение сжатого газа. К третьей: слабое, еле уловимое эхо медленных шагов, скребущих по нижней палубе. А потом через канализацию доносится приглушенное жужжание.

Медицинский сканер.

«Это не мое дело. Их проблемы. У Брандера есть причины, а Фишер… Но он никому не хотел причинить вреда».

Фишер – никто. Он – жалкий, психованный урод, который не представляет проблемы ни для кого, кроме самого себя. Очень плохо, что он настолько раздражает Брандера, но жизнь вообще несправедливая штука. Никто не знает этого лучше, чем Лени Кларк. Она‑то в курсе. Помнит и кулаки ниоткуда, и миллион крохотных вещей, которых даже не замечаешь, пока не становится слишком поздно. Ей никто не помогал. Но она справилась. Иногда в качестве отвлекающего маневра срабатывал секс. А в другие моменты приходилось просто бежать.

«Он никому не хотел вреда».

Лени качает головой.

«И я тоже, сволочи!»

Звук обгоняет боль. Глухой тупой удар, словно рыба, стучащаяся в прожектор. Кровь проступает сквозь порванную кожу на костяшках, капли кажутся почти черными в отфильтрованном зрении. Последующее покалывание воспринимается как приятный повод отвлечься.

На переборке, естественно, ни пятнышка.

Разговор в кают‑компании прекратился. Кларк сидит, напряженная, на матрасе, посасывая руку. В конце концов звук голосов возобновляется.

Пора идти на смену с Накатой и Брандером. Кларк с сомнением осматривает каюту. Надо сделать что‑то до того, как открыть люк, только Лени не может вспомнить, что именно. Глаза постоянно возвращаются к одной и той же стене, ищут какой‑то предмет, которого на ней нет…

Зеркало. По какой‑то причине Лени хочется знать, как она выглядит. Странно. Она не может вспомнить, когда в последний раз чувствовала нечто подобное. Давно такое было. Но это не проблема. Лени просто посидит тут, пока ощущение не пройдет. Ей не нужно выходить наружу, не нужно даже вставать, пока она снова не почувствует себя нормально.

Когда сомневаешься, оставайся подальше от чужих глаз.

– Элис?

Люк задраен. Ответа нет.

– Она там. – Брандер стоит в конце коридора, позади него кают‑компания. – Зашла внутрь, и десяти минут не прошло.

Кларк стучится снова, на этот раз сильнее:

– Элис? Время.

Брандер поворачивается на каблуках:

– Пойду соберу вещи.

И исчезает из виду.

Люки на «Биб» нельзя запереть из соображений безопасности. Но Кларк все равно сомневается. Знает, что почувствовала бы, если бы кто‑то вошел в ее личное пространство без приглашения.

«Но она сказала, что пойдет в эту смену. А я к тому же постучалась…»

Лени крутит колесо в середине люка. Защитная печать по краю размякает и отступает. Кларк тянет диск на себя, заглядывает внутрь.

Элис Наката лежит на койке, конвульсивно подергиваясь, глаза закрыты, костюм частично содран. Жилы ветвятся от точек включения на лице и запястьях, складками спадая у светящегося сонника, стоящего на прикроватной полке.

«Она пошла поспать за десять минут до смены?»

Никакого смысла. К тому же Наката была со всеми там, внизу. С Фишером. Как можно спать после такого?

Кларк подходит ближе, изучает датчики устройства: стимулированный быстрый сон поставлен на максимум, а тревога отключена. Элис вырубилась за секунды. Господи, да при таких настройках она бы заснула в разгар группового изнасилования.

Лени одобрительно кивает головой.

«Хороший фокус».

С неохотой касается кнопки пробуждения. Сон истекает с лица Накаты; его выражение резко меняется. Азиатские глаза трепещут, а потом распахиваются, широкие и черные.

Кларк отступает, пораженная. Напарница сняла свои линзы.

– Пора идти, Элис, – тихо говорит Лени. – Извини, что разбудила…

И ей действительно жалко. Она никогда прежде не видела, чтобы Наката улыбалась. Было бы приятно, если бы это продлилось подольше.

Брандер запаивает широкополосный сенсор в оболочку, когда в дежурку спускается Кларк.

– Она нас догонит, – говорит Лени и поворачивается к штативу для сушки за ластами.

Прямо перед ней медотсек все еще задраен. Оттуда не просачивается никаких звуков, ни человеческих, ни механических.

– Ах да. Он все еще там, – Брандер слегка повышает голос. – И прекрасно, сучонок, пока я тут.

– Он не хо…

«Заткнись! Заткнись, дура!»

– Лени?

Она поворачивается и успевает увидеть, как падает его рука. Брандер на самом деле гораздо более чувствителен, чем от него ожидаешь, иногда он сам почти забывает об этом.

По это нормально. Ведь он тоже никому не хочет причинить вреда.

– Ничего, – говорит Кларк и берет ласты.

Брандер несет сенсор к воздушному шлюзу и там кладет его рядом с еще какими‑то безделушками, а потом отправляет в плавание. Бульканье и лязг сопровождают их путь в бездну.

– Только…

Он смотрит на нее, и лицо его, словно вопрос, обрамляющий пустые глаза.

– А что ты так взъелся на Фишера? – говорит она, почти шепчет.

«Ты же прекрасно знаешь, почему он взъелся на Фишера. Это не твое дело. Держись от него подальше».

Лицо Брандера твердеет, будто застывающий цемент.

– Он – долбаный урод. Он детей трахает.

«Я знаю».

– Это кто сказал?

– Да не нужно ничего никому говорить. Я таких, как он, за километр чую.

– Как скажешь, – Кларк прислушивается к собственному голосу.

Холодный. Отстраненный, почти скучный. Прекрасно.

– Он странно на меня смотрит. Черт, да ты видела, как он смотрит на тебя? – Металл лязгает о металл. – Если он просто дотронется до меня, убью урода на хрен.

– Ага. Больших усилий тебе не понадобится. Он просто сидит и принимает все, что ты делаешь. Он такой… пассивный…

Брандер фыркает:

– Да тебе‑то какое дело, а? Он тебя бесит так же, как и всех остальных. Я видел, что произошло в медотсеке на прошлой неделе.

Воздушный шлюз шипит. Сбоку зажигается зеленая лампочка.

– Не знаю. Ты прав, наверное. Я знаю, что он такое.

Брандер распахивает люк и проходит внутрь.

Кларк задерживается, опираясь о края.

– Хотя есть кое‑что еще, – она говорит почти для себя. – Что‑то… не так. Он не подходит.

– Да мы все не подходим, – ворчит Брандер. – В этом вся штука.

Лени закрывает люк. Внутри достаточно пространства для двоих, и другие рифтеры ныряют парами, но она предпочитает идти туда одна. Маленькая деталь, которую никто не комментирует.

«Никто не виноват. Ни Брандер, ни Фишер. Ни отец. Ни я. Вообще никто не виноват. Твою мать».

Воздушный шлюз наполняется водой.

АНГЕЛ

Дно светится. Трещины в камнях сверкают успокаивающими оттенками оранжевого, словно горячие угли, и он знает – это признаки высокой температуры; обжигающие струйки кажутся теплыми даже сквозь костюм, термистор подпрыгивает всякий раз, когда поток дергается. Но здесь есть места, где скалы сияют зеленым. Или голубым. Он понятия не имеет, биологию за это благодарить или геохимию, но точно знает – это прекрасно. Как ночной город с вышины. Как северное сияние, которое он видел лишь раз в жизни, только ярче и четче. Изумрудный пожар.

Можно сказать, отчасти он даже благодарен Брандеру. Если бы не тот, он бы никогда не наткнулся на это место. Сидел бы на «Биб» со всеми остальными, не вылезал бы из библиотеки или прятался бы в каюте, безопасной и сухой.

Но когда на станции Брандер, о безопасности речи не идет. Она оборачивается прогоном сквозь строй. Поэтому сегодня Фишер остался снаружи после окончания смены, ползая по дну океана, исследуя. И вот вдали от Жерла открыл настоящее святилище.

Не засыпай, говорит Тень. Если пропустишь еще одну смену, то дашь ему повод.

«И что? Тут он меня не найдет».

Но ты не можешь оставаться снаружи вечно. Тебе придется есть хотя бы иногда.

«Знаю я, знаю. Тише».

Он – единственный человек в мире, который видел это место. Сколько он уже тут? Сколько миллионов лет этот маленький оазис мирно сиял в ночи, карманная вселенная, существующая только для себя?

Лени бы тут понравилось, говорит Тень.

«О да».

Макрурус проходит в полуметре над его головой, его брюхо – головоломка отраженного света. Неожиданно рыба начинает биться; страшные судороги пробегают по ее телу. Вода вокруг нее мерцает от теплового искажения. Рыба переворачивается на бок, хвостом вниз в следе от маленького извержения. Тело бледнеет за секунды и начинает поджариваться по краям.

Четыреста восемь градусов по Цельсию – это зафиксированный температурный максимум доя выбросов на рифте Хуан де Фука. Фишер размышляет о пределе, который может выдержать сополимер гидрокостюма.

Сто пятьдесят.

Он поднимается в водную толщу, просто на всякий случай. Как только донные помехи уходят, чувствуется слабое, но регулярное постукивание сонара «Биб» по внутренностям.

Это странно. На таком расстоянии сигнал не должен ощущаться, если только его не выкрутили на полную. И они бы это сделали, только если…

Он сверяется с временем.

«О нет. Только не опять».

К тому времени, как Фишер добирается до Жерла, они уже наполовину ободрали четвертый номер и просто расступились, дав ему место в очереди. Лени не хочет слушать его извинения. Просто не хочет с ним разговаривать. Это больно, но Фишер ее не винит. Может, он скоро до нее достучится, загладит провинность. Может, они даже отправятся посмотреть на достопримечательности.

Слава богу, сейчас не дежурство Брандера. Тот на станции. Но Джерри опять хочет есть.

«Может, он в каюте сидит. А я смогу поесть и отправлюсь спать. Может…»

Он сидит прямо здесь, один в кают‑компании, и свирепо смотрит, оторвавшись от тарелки, прямо на Фишера, как только тот поднимается по лестнице.

Не зли его.

«Слишком поздно. Он всегда злой».

– Я… думаю, нам надо кое‑что прояснить, – пытается Джерри.

– Отвали на хер.

Фишер подходит к столу камбуза, вытаскивает стул.

– Не заморачивайся, – говорит Брандер.

– Послушай, это место и так очень маленькое. Мы должны, по крайней мере, попытаться поладить, ты меня понимаешь? Я имею в виду, это же нападение. Это незаконно.

– Ну так арестуй меня.

– Может, ты вообще и не на меня злишься, – Фишер замирает на мгновение, удивленный.

«Может, вот в чем дело».

– Может, ты перепутал меня с кем‑то другим…

Брандер встает.

Но Джерри продолжает:

– Может, кто‑то что‑то тебе сделал, и…

Брандер целенаправленно обходит стол.

– Я тебя ни с кем не перепутал. Я точно знаю, кто ты такой.

– Нет, не знаешь, мы первый раз увидели друг друга только пару недель назад.

«Точно, ну разумеется. Я вообще ни при чем, это кто‑то другой!»

– Что бы с тобой ни произошло…

– Это не твое дело, урод, и если ты сейчас скажешь еще хоть слово, то я тебя убью.

Молчи, умоляет Тень. Просто уйди, ты сделаешь только хуже.

Но Фишер настаивает на своем. Неожиданно все кажется настолько ясным.

– Это был не я, – тихо говорит он. – То, что произошло… Мне очень жаль, но это был не я, и ты об этом знаешь.

На мгновение Джерри думает, что пробился. Лицо Брандера расслабляется, узлы плоти и брови чуть распрямляются вокруг безжизненных белых глаз, и Фишер почти видит, что в этом человеке есть что‑то еще помимо ярости.

Но потом он чувствует движение, это его собственная рука тянется вперед.

«Тень, нет, ты все испортишь».

Но та не слушается, она вполголоса напевает: «Не зли его не зли его не зли его…»

Именно это ты и делаешь.

Рычание зарождается где‑то глубоко в горле Брандера, поднимаясь, подобно отдаленной волне, вздымающейся все выше и выше, по мере того как она мчится в сторону берега.

– …не смей никогда меня касаться, мразь!

А потом все идет невероятно быстро. Смертельно быстро.

В глазу щиплет. Потом он чувствует, как ломается корка запекшейся крови вокруг века, видит размытую линию красного света. Пытается поднести ладонь к лицу. Все болит.

Что‑то холодное и мокрое, успокаивающее. Еще несколько сгустков уходит прочь.

– Нннннн…

Кто‑то тыкает ему в глаза. Он пытается бороться, но способен лишь слабо крутить головой туда‑сюда. От этого становится еще хуже.

– Не двигайся.

Голос Лени.

– У тебя правая линза повреждена. Она может проколоть роговицу.

Джерри расслабляется. Пальцы Кларк протискиваются между веками, которые кажутся, судя по ощущениям, опухшими, будто подушки. Неожиданно на глазное яблоко что‑то давит, тянет, присасывает. Чавкающий звук, и заостренные края царапают зрачок.

Мир погружается в темноту.

– Подожди, – говорит Лени. – Я включу свет.

Все вокруг по‑прежнему имеет красноватый оттенок, но, по крайней мере, теперь он видит окружающее пространство.

Фишер в собственной каюте. Кларк склоняется над ним, в ее руке виднеется кусок мерцающей влажной мембраны.

– Тебе повезло. Он бы тебе выдрал все реберно‑хрящевые пластины, если бы за ними не были упакованы имплантаты. – Она куда‑то бросает изуродованную линзу, берет упаковку жидкой кожи. – А так он всего лишь сломал тебе пару ребер. Множество синяков. Скорее всего, небольшое сотрясение, но для этого тебе надо посетить медотсек. А, еще я уверена, что он сломал тебе скулу.

Она словно перечисляет список покупок.

– А почему… – Теплая соль заливает рот. Язык осторожно исследует пространство: по крайней мере, зубы целы, – …Мы не в медотсеке?

– Было чертовски сложно стащить тебя вниз по лестнице. Брандер помогать не собирался. Остальные снаружи.

Она разбрызгивает пену по его бицепсу, когда та засыхает, кожу стягивает.

– Да и толку от них не было бы, – добавляет Лени.

– Спасибо…

– Я ничего не сделала. Только притащила тебя сюда.

Ему так хочется коснуться ее.

– Что с тобой, Фишер? – через какое‑то время спрашивает Кларк. – Почему ты никогда не отвечаешь?

– Не сработает.

– Ты шутишь? Ты хоть знаешь, насколько ты большой? Мог бы порвать Брандера, если бы стал сопротивляться.

«Тень говорит, от этого только хуже. Ты отвечаешь, и все злятся еще больше».

– Тень? – переспрашивает Лени.

– Что?

– Ты сказал…

– Я ничего не говорил…

Какое‑то время она смотрит на него.

– Хорошо, – говорит наконец, встает. – Я звоню наверх и прошу замену.

– Нет. Все хорошо.

– Ты ранен, Фишер.

В его голове шепчут медицинские учебники.

– У нас внизу есть все необходимое.

– Ты неделю не сможешь работать. И больше двух пройдет, пока полностью не вылечишься.

– Они учитывали несчастные случаи. Когда планировали расписание.

– А как ты намереваешься держаться подальше от Брандера?

– Буду больше находиться снаружи. Лени, пожалуйста.

Она качает головой.

– Ты сумасшедший, Фишер. – Направляется к люку, открывает его. – Это, естественно, не мое дело. Просто не думаю…

Оборачивается снова и спрашивает:

– Тебе здесь, внизу, нравится?

– Что?

– Ты же спасаешься тут, да?

Вроде бы совершенно нелепый вопрос. Особенно сейчас. Но почему‑то он таким не кажется.

– Вроде того, – наконец отвечает Джерри, в первый раз осознав это.

Она кивает, моргает, скрывая белые глаза.

– Дофаминовый приход.

– Дофа…

– Они говорят, мы подсаживаемся. На это место. Подсаживаемся… на страх, я так думаю. – Кларк слабо улыбается. – Ну, такой слух есть, по крайней мере.

Фишер обдумывает такую возможность.

– Не то чтобы я балдел от этого. Скорее, просто привык. Ты понимаешь?

– Да. – Она поворачивается и распахивает люк. – Прекрасно понимаю.

C потолка медицинского отсека вверх ногами свисает богомол с метр длиной, весь черный от хромовой отделки. Он спал с тех самых пор, как Фишер прибыл на станцию. Теперь же парит перед его лицом, суставчатые руки щелкают и ныряют вниз, как безумные палочки для еды на шарнирах. Время от времени один из датчиков механизма подмигивает красным, и Джерри чует запах собственного прижигаемого мяса. Это его несколько беспокоит. Что еще хуже, он не может пошевелить головой. Нейроиндукционное поле медстола парализовало его шею и выше. Он не может не думать о том, что произойдет, если фокус инструмента соскользнет, и вся эта тормозящая, одуряющая энергия войдет ему в легкие. Или сердце.

Богомол замирает посредине движения, его антенны подрагивают, а потом на несколько секунд механизм полностью останавливается.

– Привет, э… Джерри, так? – наконец говорит он. – Меня зовут доктор Тройка.

Вроде бы голос женский.

– И как вы там поживаете?

Фишер старается ответить, но его голова и шея по‑прежнему кажутся всего лишь кусками мертвого мяса.

– Нет, не нужно говорить, – произносит богомол. – Это риторический вопрос. Я сейчас проверяю ваши показатели.

Джерри вспоминает: медицинское оборудование не всегда может справиться собственными силами. Иногда, когда случай попадается особенно сложный, оно вызывает на подмогу человека.

– Однако! – восклицает автомат. – Что с тобой случилось? Нет, на это тоже не нужно отвечать. Я не хочу знать.

Вспомогательная рука появляется в поле зрения и мельтешит перед глазами Фишера.

– Я сейчас перегружу парализующее поле на секунду. Будет немного неприятно. Постарайся не двигаться, когда это произойдет, только отвечай на мои вопросы.

Боль заливает лицо Джерри. Это не так уж плохо. Знакомо даже. Веки кажутся шершавыми, а нёбо сухим. Он пытается мигнуть. Срабатывает. Закрывает рот, трет языком по опухшим щекам. Уже лучше.

– Я так понимаю, вернуться наверх ты не хочешь? – спрашивает доктор Тройка, сидя на расстоянии сотен километров. – Ты же знаешь, твои ранения настолько серьезны, что тебя можно отозвать.

Фишер качает головой.

– Все нормально. Я могу остаться.

– Угу, – Богомол не кажется удивленным. – Я последнее время часто это слышу. Ладно, я сейчас подлатаю тебе скулу и установлю маленькую батарею под кожу. Под правый глаз. Она запустит регенерацию клеток кости на повышенной скорости, ускорит процесс заживления. Она всего пару миллиметров в ширину, и тебе будет казаться, что у тебя просто появился твердый прыщик. Будет чесаться, но постарайся не трогать. А когда все заживет, сможешь выдавить ее, как угорь. Ладно?

– Ладно.

– Хорошо, Джерри. Я сейчас опять включу поле и вернусь к работе. – Богомол жужжит в предвкушении.

Фишер поднимает руку.

– Подожди.

– Что такое?

– А… который сейчас час?

– Пять десять. По тихоокеанскому летнему времени. А что?

– Рановато.

– Это точно.

– Я так понимаю, разбудил тебя, – говорит Фишер. – Извини.

– Ерунда. – Пальцы на конце механических рук рассеянно покачиваются. – Я уже не сплю много часов. Ночная смена.

– Ночная?

– Мы на посту круглые сутки, Джерри. Куча геотермальных станций, ты и сам знаешь. И, как правило, вы… вы не даете нам заскучать.

– О. Извините.

– Да забудь. Это моя работа.

Сзади, откуда‑то из‑за головы, доносится жужжание, на мгновение Фишер чувствует, как мускулы на лице обмякают. А потом все немеет, и богомол хищником накидывается на него.

Он прекрасно понимает, что снаружи не стоит открываться.

Это не убивает; по крайней мере, не сразу. Но в морском окружении соли гораздо больше, чем в крови; пусти ее внутрь, и осмос[24] высосет всю жидкость из эпителиальных клеток, высушит их до вязких маленьких капель. Почки рифтеров модифицированы для ускоренной переработки воды, когда такое случается, но это не долговременное решение, и оно имеет последствия. Органы изнашиваются быстрее, моча превращается в масло. Лучше все же держать костюм запечатанным. Если внутренности слишком долго пропитываются морской средой, то их, можно сказать, разъедает, неважно, есть у тебя имплантаты или нет.

Но это еще одна из проблем Фишера. Он никогда не видит ситуацию в перспективе.

Лицевая печать – это одна макромолекула длиной пятьдесят сантиметров. Она идет по линии челюсти вперед и назад, как молния, с водоотталкивающими боковыми цепями для зубов. Крохотное лезвие на указательном пальце левой перчатки Фишера может разделить ее. Он пробегается им по печати, и костюм аккуратно открывается вокруг рта.

Поначалу Джерри ничего не чувствует. Он почти ожидает, что океан сейчас ринется вверх по носу и обожжет пазухи, но, разумеется, полости его тела уже заполнены изотоническим солевым раствором. Изменяется только температура: холод охватывает лицо, немного приглушает ноющую боль разорванной плоти. Та особенно сильно пульсирует под глазом, где провода доктора Тройки соединяют кости скулы; вдоль них пульсируют микротоки электричества, заставляя костестроительные остеобласты[25] работать по полной.

Спустя несколько секунд Фишер пытается прополоскать рот, ничего не получается, поэтому он всего лишь открывает его, как рыба, и проводит языком вокруг. Срабатывает. Он впервые чувствует вкус океана, грубый и гораздо более соленый, чем вещество, закачанное в его тело.

На дне перед ним стайка слепых креветок кормится в течении от ближайшего источника. Фишер видит прямо сквозь них. Они словно маленькие стеклянные сосуды с каплями органов, покачивающимися внутри.

С тех пор как он ел в последний раз, прошло уже часов четырнадцать, но возвращаться на «Биб», пока там Брандер, – ну уж нет. В последний раз, когда Джерри попытался, тот стоял настороже прямо в кают‑компании, поджидая его.

«Да какого черта. Это же как криль. Люди едят такое все время».

Странное ощущение. Рот немеет от холода, но Джерри различает привкус тухлых яиц, но сильно разбавленный, едва уловимый. В целом вполне неплохо. В любом случае лучше Брандера.

Когда спустя пятнадцать минут наступают конвульсии, он уже не так в этом уверен.

– Ты хреново выглядишь, – говорит Лени.

Фишер висит на перилах, оглядывает кают‑компанию.

– Где…

– У Жерла. На дежурстве вместе с Лабином и Карако.

Он добирается до кушетки.

– Давно тебя не видела, – замечает Кларк. – Как лицо?

Фишер прищуривается, борясь с туманом тошноты. Лени Кларк решила поболтать. Она никогда не делала этого прежде. Он все еще пытается понять, почему, когда ударяют желудочные колики и его швыряет на пол. Сейчас уже ничего не выходит, только пара капель кислой жидкости.

Джерри следит взглядом за трубами, переплетающимися на потолке. А потом лицо Лени загораживает вид, глядя на него с огромной высоты.

– Что с тобой? – кажется, она спрашивает из праздного любопытства.

– Креветку съел, – отвечает он, и его снова начинает рвать.

– Ты ел… снаружи?

Лени наклоняется и ставит Фишера на ноги. Его руки волочатся по полу. Голова врезается во что‑то твердое: перила лестницы, ведущей вниз.

– Твою мать, – говорит Кларк.

Он снова на полу, один. Удаляющиеся шаги. Кружится голова. Что‑то прижимается к шее, колет с легким шипением.

Голова прочищается почти мгновенно.

Лени наклоняется снова, ближе, чем когда‑либо. Она даже касается его, положив руку на плечо. Джерри смотрит на ее ладонь, чувствует какое‑то совершенно глупое удивление, но потом Кларк резко ее отдергивает.

Кларк держит шприц. Желудок Фишера начинает успокаиваться.

– Почему, – мягко спрашивает она, – ты так глупо поступил?

– Проголодался.

– А с раздатчиком что не так?

Он не отвечает.

– О, – говорит Лени. – Ну да.

Она встает и вытаскивает использованную ампулу из инжектора.

– Так не может больше продолжаться, Фишер. Ты же понимаешь. Он тебя не видел уже две недели. Ты приходишь только тогда, когда он на дежурстве. И пропускаешь все больше своих смен, отчего твоя популярность тут явно не возрастает. – Кларк склоняет голову, когда «Биб» начинает потрескивать вокруг. – Почему ты просто не позвонишь наверх и не скажешь им забрать тебя?

«Потому что я делал разные вещи с детьми, и, если уйду, меня вскроют и превратят в нечто совершенно иное… Потому что там, снаружи, есть многое, ради чего почти хочется остаться… Из‑за тебя…»

Он не знает, поймет ли она хоть одну из этих причин, и решает не рисковать.

– Может, ты сможешь поговорить с ним, – пытается Джерри.

Лени вздыхает.

– Он не послушает.

– Может, если ты попытаешься, по крайней мере…

Ее лицо грубеет.

– Я уже пыталась. Я… – Но потом она быстро останавливается и шепчет: – Я не могу встревать. Это не мое дело.

Фишер закрывает глаза. Чувствует, что сейчас заплачет.

– Он не остановится. Он меня ненавидит.

– Не тебя. Ты просто… заполняешь место.

– Почему они нас посадили вместе? Это не имеет смысла!

– Естественно, имеет. Статистически.

Фишер открывает глаза.

– Что?

Лени проводит одной рукой по лицу. Она кажется очень уставшей.

– Мы здесь не люди, Фишер. Мы – результаты обработки данных. Пока средние показатели в норме, а стандартное отклонение не слишком большое, неважно, что случится с тобой, со мной или с Брандером.

Скажи ей, говорит Тень.

– Лени…

– В любом случае, – пожав плечами, Кларк меняет настроение, – ты – псих, если ешь что‑то рядом с зоной рифта. О сероводороде знаешь?

Он кивает.

– Стандартный курс подготовки. Его выбрасывают источники.

– И он накапливается в бентосе. Они токсичны.

Но ты уже это явно понял.

Она начинает спускаться по лестнице, но останавливается на второй ступеньке.

– Если действительно хочешь стать аборигеном, то ищи еду подальше от разлома. Или начинай охотиться на рыб.

– На рыб?

– Они больше двигаются и не проводят все время в течениях теплых источников. Они могут быть безопасны.

– Рыба…

Об этом он не подумал.

– Я сказала, могут быть.

«Тень, прости меня…»

Тише. Только посмотри на все эти красивые огоньки.

И он смотрит. Знает это место. Он на дне Тихого океана. Вернулся в сказочную страну. Думает, что слишком часто приходит сюда, наблюдает за светом и пузырями, слушает, как где‑то там, глубоко, скалы трутся друг о друга.

Может, в этот раз он останется, понаблюдает за тем, как тут все работает, но потом вспоминает, что должен быть где‑то еще. Ждет, но на ум ничего не приходит. Только чувство: он должен делать что‑то где‑то в другом месте. Причем скоро.

К тому же оставаться здесь все труднее. Слабая боль маячит где‑то в верхней части тела, то появляясь, то исчезая. Через какое‑то время он понимает, что это. Болит лицо.

Возможно, прекрасный свет наносит вред глазам.

Но это неправильно. В таких случаях должны сработать линзы. Может, они сломались? Он вроде бы помнит, как с его глазами не так давно что‑то произошло, но на самом деле ничто не имеет значения. Ведь всегда можно просто уйти. Так прекрасно, когда неожиданно все твои проблемы получают столь легкое разрешение.

Если от света становится больно, то нужно всего лишь держаться во тьме.

ДИКОСТЬ

– Эй, – жужжит Карако, когда они заходят за угол. – Номер четыре.

Кларк смотрит. «Четверка» где‑то в пятнадцати метрах, а вода сегодня мутная. И все равно она различает около всасывающего отверстия что‑то большое и темное. Его тень извивается на корпусе абсурдно вытянутым черным пауком.

Кларк подплывает ближе на пару метров, Карако рядом. Женщины переглядываются.

Фишер свисает вверх ногами со стальной сетки. Его никто не видел уже четыре дня.

Лени аккуратно ставит на дно сумку, Джуди следует за ней. Два или три гребка, между ними и трубой остается метров пять. Машины вездесуще вздыхают, издавая звук достаточно глубокий, чтобы его чувствовать.

Он висит к ним спиной, дрейфуя из стороны в сторону, влекомый мягким потоком источника. Решетка на водозаборе кажется лохматой от приставших к ней существ: маленьких моллюсков, полихет, глубоководных крабов. Фишер отрывает корчащихся моллюсков от заборника и отпускает, отчего те или дрейфуют в воде или падают на дно. Он уже очистил примерно два квадратных метра.

Приятно видеть, что он все еще серьезно относится к своим обязанностям.

– Эй, Фишер, – окликает его Карако.

Тот разворачивается, словно от выстрела. Локоть устремляется к лицу Кларк, та еле успевает поднять руку. А в следующую секунду Джерри уже летит мимо нее. Она резко загребает ластами, останавливается. Фишер направляется во тьму, не оглядываясь.

– Фишер! – кричит Кларк. – Остановись. Все нормально.

Он прекращает движение и оглядывается через плечо.

– Это я, – жужжит Лени. – И Джуди. Мы тебя не обидим.

Уже еле видный, Джерри полностью останавливается и поворачивается к ним лицом. Кларк осмеливается помахать ему рукой.

– Пошли, Фишер. Иди к нам.

Карако подходит к ней сзади.

– Лени, что ты делаешь? – Она приглушает вокодер до шипения. – Он уже слишком далеко зашел, он…

Кларк закручивает собственный транслятор.

– Заткнись, Джуди. – Потом снова прибавляет громкость. – Как ты там сказал, Фишер? Заработать собственную оплату?

Он вступает в свет прожекторов, неуверенно, словно дикое животное, которое клюнуло на приманку. Еще ближе, Кларк видит, как двигается вверх‑вниз его челюсть под капюшоном. Движения отрывистые, беспорядочные, как будто он учится делать что‑то в первый раз.

Наконец вырывается шум:

– Ха… рош…

Карако возвращается и собирает оборудование. Кларк предлагает Фишеру скребок. Тот какое‑то время сомневается, а потом неуклюже берет и следует за ними к «четверке».

– Прямо, – жужжит Джерри. – Как. В сссстарые вв… времена.

Карако смотрит на Лени. Та молчит.

Ближе к концу смены она оглядывается по сторонам.

– Фишер?

Карако высовывает голову из входного туннеля.

– Он ушел?

– А когда ты в последний раз его видела?

Вокодер тикает несколько раз, автомат вечно неправильно интерпретирует хмыканье.

– Где‑то полчаса назад.

Кларк увеличивает громкость транслятора:

– Эй, Фишер! Ты еще тут?

Нет ответа.

– Фишер, мы скоро пойдем на станцию. Если хочешь с нами…

Джуди просто качает головой.

ТЕНЬ

Это кошмар.

Повсюду свет, ослепляющий, болезненный. Он едва может двигаться. У всего вокруг такие жесткие края, и куда ни посмотри – острые углы. И звуки такие же, повсюду лязг и крики, любой шум как восклицание боли. Он едва понимает, где находится. И не знает, почему тут оказался.

Он тонет.

РАСССССССПЕЧЧЧЧЧЧАААААТТТТТТАААААЙЕЕЕЕЕМММММУУУУУРРРРРРРРОООООООТТТТТТ…

Трубки в груди всасывают пустоту. Остальные внутренности напрягаются, хотят раздуться, но им нечем себя наполнить. Он бьется в панике. Что‑то с треском ломается. Неожиданная боль идет от какой‑то отдаленной конечности, секунду спустя разливается по всему телу. Он пытается закричать, но изнутри нечего выталкивать.

ЕЕЕГООООРРРРОООТТТССССУУУКККААООООТТКККРРОООЙООООННЖЖЖЕЕЕЕЗЗЗААДДЫЫЫХХХХААЕЕЕЕТТТТСЯЯЯЯ…

Кто‑то срывает с него часть лица. Внутренности наполняются одним рывком: не холодная соленая вода, но помогает. Огонь в груди чуть утихает.

ББББООЛЛЛЛЬШШШШААЯЯЯЯЯБББЛЛЛЛЯЯОШШШШИБББККА…

Давление, болезненное и неравномерное. Вещи держат его, поднимают, бьют. Шум, похожий на лязг железа, оглушает. Он вспоминает звук…

…тяготение…

…который почему‑то подходит, но не понимает, что тот значит. А потом все начинает вращаться и становится знакомым и ужасным, кроме одного – мимолетного взгляда на лицо, которое почему‑то его успокаивает…

«Тень?»

…и вес проходит, давление исчезает, ледяная вода остужает внутренности, когда он спиралью уходит вместе с ней, наружу, где она жила многие годы назад…

Она показывает, как делать это. Пробирается в его комнату, когда прекращаются крики, заползает под одеяло и начинает гладить ему пенис.

– Папа говорит, это то, что ты делаешь, когда действительно кого‑то любишь, – шепчет она.

И тут он пугается, ведь они даже не нравятся друг другу, он просто хочет, чтобы она ушла и оставила их в покое.

– Убирайся. Я ненавижу тебя, – говорит он, но слишком боится, чтобы двинуться.

– Это нормально, ведь тогда ты не должен делать это для меня.

Она пытается рассмеяться, притвориться, что всего лишь шутит.

А потом, все еще лаская:

– Почему ты всегда так подло ко мне относишься?

– Я не подлый.

– Очень.

– Ты не должна быть тут.

– А мы не можем быть просто друзьями? – Прижимается к нему. – Я могу делать это, когда ты захочешь…

– Убирайся. Ты не можешь тут оставаться.

– Могу. Возможно. Если все сработает, как они говорят. Но мы должны понравиться друг другу, или меня отошлют обратно…

– Прекрасно.

Теперь она плачет, трется об него с такой силой, что кровать сотрясается.

– Пожалуйста неужели ты не можешь меня полюбить пожалуйста я все сделаю я даже…

Но он так никогда и не узнает, на что же она готова, потому что в этот момент дверь со стуком распахивается, а все, что происходит потом, Джерри не может вспомнить.

«Тень, мне так жаль…»

Но сейчас она снова с ним, в холоде и тьме, там, где безопасно. Почему‑то. Тусклое серое свечение «Биб» в отдалении. Она парит на этом фоне, словно вырезанный из черной картонки профиль.

– Тень… – это не его голос.

– Нет, – и не ее. – Лени.

– Лени…

Близнецы‑полумесяцы, тонкие, как ногти, отражаются от ее глаз. Даже в двухмерном пространстве она прекрасна.

Изжеванные слова с жужжанием вырываются из горла Кларк:

– Ты знаешь, кто я? Понимаешь меня?

Он кивает, а потом задумывается, видит ли она это.

– Да.

– Ты не… В последнее время ты вроде как ушел в себя, Фишер. Как будто забыл, каково это – быть человеком.

Он пытается рассмеяться, но подводит вокодер.

– Оно приходит и уходит, я так думаю. В общем, сейчас у меня… прояснение. Правильное слово?

– Тебе не надо было возвращаться, – автоматика выдирает даже намек на эмоции из ее слов. – Он сказал, что убьет тебя. Возможно, тебе лучше держаться от него подальше.

– Хорошо, – говорит он и думает, что так действительно лучше.

– Полагаю, я могу приносить тебе еду. Им на это наплевать.

– Все нормально. Я могу… рыбачить.

– Я вызову батискаф. Тебя заберут отсюда.

– Нет. Я мог бы добраться до суши, если бы захотел. Не так и далеко.

– Тогда я скажу, чтобы послали кого‑нибудь.

– Нет.

Пауза.

– Ты не можешь одолеть весь путь до материка.

– Я останусь здесь, внизу… какое‑то время…

Дно мягко рычит от судороги.

– Ты уверен? – спрашивает Лени.

– О да. – Рука болит, он не знает почему.

Кларк чуть сдвигается с места. На какое‑то время тусклые отражения исчезают из ее глаз.

– Прости меня, Джерри.

– Хорошо.

Ее силуэт изворачивается, обернувшись лицом в сторону «Биб».

– Мне надо идти.

Но она не уходит и не произносит ни слова. Молчит почти целую минуту.

А потом:

– Кто такая Тень?

Опять тишина.

– Друг. Когда я был маленьким.

– Она много для тебя значит. – Это не вопрос. – Хочешь, чтобы я послала ей сообщение?

– Она умерла, – говорит Фишер, удивляясь тому, что все время знал об этом.

– О.

– Я не хотел. Но у нее были свои мама и папа, понимаешь, и тогда зачем ей понадобились мои? Она вернулась туда, откуда пришла. Вот и все.

– Откуда пришла, – едва слышно жужжит Лени.

– Это не моя вина.

Говорить очень трудно. Раньше было гораздо легче.

Что‑то касается его. Лени. Ее ладонь на его руке, и он знает, что это невозможно, но чувствует тепло тела сквозь костюм.

– Джерри?

– Да.

– А почему она не хотела возвращаться в свою семью?

– Говорила, они делали ей плохо. Постоянно говорила об этом. Вот так она и проникла к нам. Пользовалась этим. Прием срабатывал всегда…

Не всегда, напоминает ему Тень.

– А потом она вернулась обратно, – бормочет Лени.

– Я не хотел.

Какой‑то звук доносится из вокодера Кларк, и он понятия не имеет, что тот значит.

– Брандер же прав, так. Насчет тебя и детей.

Каким‑то образом Фишер понимает, что она его не обвиняет. Просто проверяет.

– Это то, что ты… делаешь, – рассказывает он ей. – Когда действительно кого‑то любишь.

– О, Джерри. Ты больной на всю голову.

Цепь щелчков слабо раздается из машины в его груди.

– Они меня ищут, – говорит Кларк.

– Хорошо.

– Будь осторожен, ладно?

– Ты можешь остаться. Здесь.

В ответ – молчание.

– Может, я буду иногда тебя навещать, – наконец жужжит она.

Поднимается в воду и отворачивается.

– Прощай, – говорит Тень.

В первый раз она подает голос с тех пор, как залезла внутрь, но Фишер не думает, что Лени заметила разницу.

А потом Кларк исчезает. На какое‑то время.

Но она приходит сюда постоянно. Иногда совсем одна. Он знает, это не конец. А когда Лени станет плавать туда‑сюда с остальными, исполняя обязанности, которые раньше что‑то значили и для него, то Джерри будет рядом, но там, где его никто не увидит. Проверяя. Убеждаясь, что все в порядке.

«Как ее собственный ангел‑хранитель. А, Тень?»

Парочка рыб смутно мерцает в отдалении.

«Тень?..»

БАЛЕТ

ТАНЦОР

Неделю спустя на батискафе прибывает замена Фишеру. В отсеке связи уже никто не наблюдает за процессом; машинам наплевать, есть ли у них зрители. Неожиданный лязг эхом разносится по станции, и Кларк стоит совершенно одна в кают‑компании, ожидая, когда откроется люк в потолке. Наверху шипит сжатая кислородно‑азотная смесь, выдувая морскую воду обратно в бездну.

Люк откидывается. Зеленое сияние изливается в комнату. Он спускается по лестнице, гидрокостюм запечатан, открыто только лицо. Глаза, уже спрятанные за линзами, кажутся невыразительными стеклянными шариками. Но почему‑то они не настолько мертвы, насколько должны бы. Что‑то пристально смотрит сквозь белые скорлупки, и оно почти светится. Слепые белки сканируют помещение, словно радар. Останавливаются на Лени.

– Ты – Лени Кларк?

Голос чересчур громкий, слишком нормальный. «Мы тут разговариваем шепотом», – только сейчас понимает она.

Они уже не одни. Лабин, Брандер, Карако появились на краю зрения, просочившись в комнату безразличными привидениями, и ждут, заняв позицию по краям помещения. Замена Фишера, кажется, даже не замечает их.

– Меня зовут Актон, – говорит он Кларк. – И я принес вам дары из мира небесного. Узрите!

Он протягивает сжатый кулак и открывает его ладонью вверх. Кларк видит пять металлических цилиндров, каждый не больше двух сантиметров в длину. Актон медленно, театрально поворачивается, показывая безделушки остальным рифтерам.

– По одному на каждого. Они вставляются в грудь, рядом с водозаборником.

Над головой стыковочный люк с хлопком закрывается. Позади нее посткоитальная дробь металла о металл возвещает о бегстве скафа на поверхность. Они ждут несколько секунд: рифтеры, новичок, пять новых устройств, которые еще больше растворят их человеческую сущность. Наконец Кларк протягивает руку, дотрагиваясь до одного, и ничего не выражающим голосом спрашивает:

– Что они делают?

Актон резко сжимает пальцы, оглядывает каюту со слепой проницательностью и отвечает:

– Ну, мисс Кларк, они скажут нам, когда мы умрем.

В отсеке связи он рассыпает цилиндрики по контрольной панели. Лени встает позади него, заполняя помещение. Карако и Брандер смотрят сквозь открытый люк.

Лабин исчез.

– Программе всего четыре месяца, – начинает Актон, – но они уже потеряли двух человек на «Пикаре», по одному на «Кусто» и «Линке», и Фишер получается пятый. О таких успехах миру явно не хочется громко сообщать, а?

Никто ничего не говорит. Кларк и Брандер стоят невозмутимые и спокойные, Карако переминается с ноги на ногу. Актон проводит пустым блестящим взглядом по всем троим.

– Боже, а тут веселая компания. Вы уверены, что у вас на станции только Фишер в ящик сыграл?

– Эти штуки должны спасти нам жизнь? – спрашивает Кларк.

– He‑а. Настолько сильно там о нас не заботятся. Они помогут нам найти трупы.

Он поворачивается к консоли, играет на ней опытными пальцами. Топографический дисплей вспышкой оживает на главном экране.

– Мммм. – Актон обводит светящиеся контуры пальцем. – Значит, «Биб» у нас по центру, а вот это непосредственно рифт… Господи, да тут немало географии. – Он указывает на группу жестко очерченных зеленых прямоугольников, расположившихся на полпути к краю экрана. – Это у нас генераторы?

Кларк кивает.

Актон берет один из маленьких цилиндров.

– Они сказали, что уже послали вам программное обеспечение для этих штук.

Молчание.

– Ну, думаю, мы и так все выясним, а?

Он тыкает пальцем одну, а потом нажимает на конец цилиндра.

Станция «Биб» начинает громко кричать.

Кларк резко дергается назад и со всего размаху больно врезается головой в трубу на потолке. Станция продолжает выть, бессловесно и отчаянно.

Актон касается консоли; крик замирает, словно гильотинированный.

Лени смотрит на остальных, оглушенная. Те, кажется, не особо удивились. Ну естественно. В первый раз ей становится интересно, что сейчас было бы видно в их обнаженных глазах.

– Прекрасно, – говорит Актон, – теперь мы знаем, что звуковая сигнализация работает. Но вы получаете и визуальный сигнал.

Он указывает на экран: точно посередине, внутри фосфоресцирующей иконки станции, пульсирует алая точка, как сердце под стеклом.

– Работа устройства зависит от миоэлектрического напряжения в груди, – объясняет он. – Оно включается автоматически, если останавливается сердце.

Позади себя Кларк чувствует, что Брандер, похоже, решил уйти и повернулся от люка.

– Возможно, мои представления об этикете несколько устарели… – реагирует Актон.

Его голос неожиданно становится очень тихим. Никто, казалось, этого не замечает.

– …но я всегда думал, что это крайне невежливо – уходить, когда кто‑то с тобой разговаривает.

В его словах нет никакой явной угрозы. Тон Актона кажется даже приятным. Это ничего не значит. Кларк тут же видит все признаки: взвешенные слова, омертвевший голос, неожиданное легкое напряжение всего тела, достигающее критической массы. Что‑то знакомое растет под белой поверхностью линз Актона.

– Брандер, – тихо говорит она, – почему бы тебе не остаться еще немного и не дослушать человека?

Звуки движения позади стихают.

Новичок перед ней слегка расслабляется.

Внутри нее что‑то находящееся глубже рифта шевелится во сне.

– У нас есть специальный паз для установки, – говорит Актон. – Это займет не больше пяти минут. Руководство Энергосети говорит, что трупные датчики теперь входят в стандартный комплект.

«А я тебя знаю, – думает она. – Точно не помню, но уверена, что уже видела тебя раньше…»

В желудке Кларк завязывается крохотный узелок. Актон улыбается ей, словно отправляя какое‑то тайное послание.

Актон собирается принять крещение. Кларк ожидает этого с нетерпением.

Они стоят вместе в воздушном шлюзе, гидрокостюмы тенями льнут к телу. Свежеустановленный выключатель чешется в груди Лени. Она помнит, как в первый раз рухнула в океан вот так, помнит человека, который держал ее за руку, пока она тонула.

Теперь того человека уже нет. Глубокое море сломало и выплюнуло ее. Кларк задается вопросом, не сделает ли оно то же самое с Актоном.

Она затапливает шлюз.

Сейчас эти ощущения кажутся почти чувственными; внутренности сжимаются, океан врывается в нее, холодный и неумолимый, как любовник. При температуре четыре градуса по Цельсию Тихий скользит по трубкам в груди, анестезируя те части, которые еще сохраняют чувствительность. Вода поднимается над головой; линзы показывают затопленные стены шлюза с кристальной четкостью.

С Актоном все не так. Он пытается скукожиться, но всего лишь падает на Кларк. Она чувствует его панику, наблюдает за конвульсиями, видит, как подгибаются колени новичка в пространстве слишком узком, чтобы упасть.

«Ему нужно больше места».

Она улыбается про себя и открывает внешний люк. Они падают.

Лени скользит вниз, наружу, по дуге уходя от давящей громады станции. Оставляя позади освещенный прожекторами круг, она исчезает в гостеприимной тьме, не включая фонарь. Чувствует присутствие дна в паре метров под собой. Она снова свободна.

Только спустя некоторое время Лени вспоминает об Актоне и поворачивается в ту сторону, откуда приплыла. Прожекторы «Биб» пятнают тьму грязным светом; станция, угловатая и раздувшаяся, тянется прочь от кабелей, удерживающих ее внизу. Свет изливается из нее слабым ракетным выхлопом. Лицом вниз в этом сиянии, словно пришпиленный, лежит на дне Актон.

Лени неохотно подплывает поближе:

– Актон?

Тот не двигается.

– Актон? – Она снова входит в свет, тенью разрезав лежащего новичка на две половины.

Наконец он смотрит на нее.

– Это ссссс…

Его как будто удивляет звук собственного изменившегося голоса.

Новичок прикладывает руку к горлу, жужжит:

– Я не… дышу…

Кларк не отвечает.

Актон снова смотрит вниз. Там что‑то лежит, на дне, в нескольких сантиметрах от его лица. Лени подплывает ближе; в иле дрожит крохотное креветкоподобное существо.

– Это что? – спрашивает Актон.

– Какое‑то животное с поверхности. Наверное, попало сюда на корпусе скафа.

– Но оно… танцует…

Она видит. Суставчатые ноги сгибаются и складываются, панцирь выгибается дугой, двигаясь под какой‑то внутренний безумный ритм. Его жизнь кажется такой непрочной, словно следующий спазм или два разобьют ее на множество кусков.

– Это припадок, – говорит она, чуть помолчав. – Здесь ему не место. От давления нервы работают излишне быстро или вроде того.

– А почему этого не происходит с нами?

«Может, и происходит».

– Имплантаты. Они накачивают нас нейроингибиторами каждый раз, когда мы выходим наружу.

– А, правильно, – тихо жужжит Актон.

Он аккуратно протягивает руку и берет существо в ладонь.

Сминает его.

Кларк бьет его сзади. Новичок отскакивает от дна, рука разжимается; куски панциря и водянистой плоти кружатся в воде. Он загребает ластами, выпрямляется и, ничего не говоря, смотрит на Лени. Его линзы в свете прожекторов сияют желтизной.

– Ты – урод, – очень тихо произносит Кларк.

– Ему же тут не место.

– Нам тоже.

– Оно страдало. Ты сама сказала.

– Я сказала, что нервы работают слишком быстро, Актон. А они передают не только боль, но и удовольствие. Откуда ты знаешь? Может, оно танцевало от того, что ему было охренительно хорошо?

Она отталкивается от дна и с яростью исчезает в бездне. Ей так хочется залезть в тело Актона и вырвать оттуда все, принести в жертву этот кровавый клубок потрохов и механизмов монстрам рифта. Она даже не может вспомнить, чтобы когда‑нибудь настолько злилась, и признается себе, что совершенно не знает, почему.

Бульканье и лязг снизу. Кларк смотрит сквозь люк кают‑компании как раз вовремя, чтобы увидеть распахивающийся воздушный шлюз. Оттуда выходит спиной вперед Брандер, поддерживая Актона.

У того разодран костюм на бедре.

Он нагибается, снимает ласты. Брандер уже разделся и поворачивается на звук: Кларк спускается по лестнице.

– Он встретился со своим первым монстром. С мешкоротом.

– Это да, я, сука, встретил своего первого монстра, – низким голосом произносит Актон. И Кларк видит, что сейчас будет, за секунду до того, как…

…Актон бросается на Брандера левый кулак как таран наносит один второй третий удар и его противник на земле окровавленный Актон уже заносит ногу для удара когда перед ним становится Кларк поднимает руки для защиты кричит – Стой остановись это не его вина – и каким‑то образом она не Актона умоляет а что‑то внутри него выходящее наружу и сделает все что только может только Господи пожалуйста вернись откуда пришло…

Оно смотрит сквозь молочные глаза Актона и рычит:

– Эта сука видела, как тварь плыла на меня! Он позволил ей порвать мне ногу!

Кларк качает головой.

– Может, и нет. Ты знаешь, как там темно. Я тут уже дольше всех остальных, и они постоянно подкрадываются ко мне, Актон. Зачем Брандеру причинять тебе вред?

Она слышит, как тот встает на ноги позади нее, и его голос доносится через плечо:

– А вот теперь Брандер очень хочет причинить ему вред…

Лени обрывает его.

– Послушай, я могу все уладить. – Ее слова предназначены Брандеру, глаза не отрываются от Актона. – Может, тебе стоит пойти в медотсек и проверить, все ли в порядке?

Новичок наклоняется вперед, натянутый, как струна. Тварь внутри ждет и наблюдает.

– Этот говнюк… – начинает Брандер.

– Пожалуйста, Майк, – она в первый раз называет его по имени.

Наступает тишина.

– Это с каких пор ты суешься в чужие дела? – спрашивает он из‑за спины.

Хороший вопрос. Но шарканье Брандера удаляется прочь, прежде чем она успевает подумать об ответе.

Что‑то в Актоне засыпает.

– Тебе тоже надо провериться, – говорит ему Кларк. – Позже.

– Не. Это было не настолько уж плохо. Меня удивило, насколько эта тварь оказалась хилой, после того как я оценил нехеровые размеры этой штуки.

– Она тебе костюм порвала. Если смогла это сделать, то была не настолько слабой, как ты считаешь. По крайней мере, проверься, у тебя может быть рана на ноге.

– Как скажешь. Хотя могу поспорить, Брандеру медик нужен больше, чем мне. – Он сверкает хищной улыбкой и проходит мимо Лени.

– Тебе также неплохо бы поразмыслить о том, как держать свой гнев в узде, – замечает она.

Актон останавливается.

– Ага. Я вроде как немного с ним погорячился.

– В следующий раз, когда ты попадешь в гейзер, он не будет с таким энтузиазмом помогать тебе.

– Ага, – повторяет он. – Я не знаю. Я всегда был слегка… ну ты понимаешь…

Она вспоминает слово, которое кто‑то использовал уже после того, как все произошло:

– Импульсивным?

– Точно. На самом деле я не такой плохой. Ко мне просто надо привыкнуть.

Кларк ничего не отвечает.

– В любом случае, я думаю, что должен извиниться перед твоим другом.

«Моим другом».

Она снова остается в одиночестве, пока пытается справиться с этой раздражающей мыслью.

Пять часов спустя Актон все еще в медотсеке. Кларк, проходя мимо открытого люка, заглядывает внутрь: новичок сидит на диагностическом столе, костюм стянут до пояса. Что‑то в этой картине неправильно. Она останавливается и заходит.

Актон вскрыл себя. Лени видит, как плоть отслаивается около водозаборника, там, где мясо превращается в пластик, около трубок, которые переносят кровь, и тех, где течет антифриз. В одной руке он держит инструмент, исчезающий в полости, вращающийся наконечник тихо жужжит.

Актон задевает нерв где‑то внутри и подскакивает, будто его дернуло током.

– Ты ранен? – спрашивает Кларк.

Он отрывается от процесса и смотрит на нее.

– А, привет.

Она указывает на рассеченную грудную клетку:

– Это мешкорот?..

Актон качает головой:

– Нет. Нет, он только поставил мне синяк на ноге. Я тут небольшой подгонкой занимаюсь.

– Подгонкой?

– Тонкой настройкой. – Он усмехается. – Обживаю оборудование.

Не срабатывает. Улыбка почему‑то кажется пустой. Мускулы совершенно привычно растягивают губы, но вся мимика сосредоточена в нижней части лица. Одетые в линзы глаза холодом напоминают свежевыпавший снег, незапятнанный топографией следов. Кларк не понимает, почему они не беспокоили ее никогда раньше, и только тут до нее доходит, что она впервые видит улыбку бодрствующего рифтера.

– Это явно необязательная процедура, – замечает Кларк.

– Почему нет? – Улыбка Актона постепенно иссякает.

– Тонкая настройка. Мы, по замыслу, должны самонастраиваться.

– Точно. Вот я себя и настраиваю.

– В смысле…

– Я знаю, что ты имеешь в виду. Я… подстраиваю работу под себя. – Его рука двигается внутри грудной клетки, словно сама по себе, что‑то подправляя. – Я считаю, что могу добиться лучших показателей, если выведу настройки чуть‑чуть за пределы спецификаций, одобренных начальством.

Кларк слышит краткий, жалкий скрежет металла о металл.

– И как же?

Актон вынимает руку, закрывает дыру плотью.

– Пока я еще точно не уверен.

Берет второй инструмент, запаивает шов на груди, потом, поводя плечами, залезает в костюм и запечатывает его. Теперь он снова целый, как и любой рифтер.

– Дам тебе знать, когда в следующий раз отправлюсь наружу, – говорит он, протискиваясь мимо и небрежно кладя руку ей на плечо.

Она почти не вздрагивает.

Актон останавливается. Он, кажется, смотрит прямо сквозь нее и медленно произносит:

– Ты нервничаешь.

– Да.

– Тебе не нравится, когда тебя касаются.

Его рука лежит на ее ключице, как оскорбление.

Лени вспоминает: у нее такие же доспехи, как и у него. Немного расслабляется.

– Это не на всех распространяется, – врет она. – Только на некоторых людей.

Актон как будто размышляет над тем, какую колкость сказать, решает, достойна ли ее фраза ответа в принципе. Потом убирает руку.

– Неприятная фобия для такого тесного места, – говорит он, отворачиваясь.

«Тесного? Да в моем распоряжении весь чертов океан!»

Но новичок уже поднимается по лестнице.

Извергается очередной гейзер. Обжигающая вода выстреливает из трубы в северной части Жерла, остывает и смешивается с ледяным соленым раствором; микробы бешено светятся пойманным вихрем. Вода полнится несформировавшимся паром, так и не появившимся из‑за веса в триста атмосфер.

Актон находится в десяти метрах от дна в потоке мерцающего голубого света.

Она подплывает к нему снизу.

– Наката сказала, что ты все еще тут, – жужжит Лени. – Сказала, ты ждал извержения этой штуки.

Он не удостаивает ее взгляда.

– Правильно.

– Тебе повезло, что гейзер проснулся. Ты мог проторчать тут много дней. – Кларк отворачивается, направляясь к генераторам.

– Полагаю, – произносит Актон, – он иссякнет через минуту или две.

Она резко выворачивается и замирает перед ним.

– Слушай, все эти извержения… – Она роется в памяти, ища подходящее слово, – …Беспорядочны.

– Угу.

– Их невозможно предсказать.

– Многощетинковые черви могут их предсказывать. Моллюски и короткохвосты могут. А почему я не могу?

– О чем ты говоришь?

– Они могут сказать, когда что‑то готово взорваться. Как‑нибудь оглянись вокруг, сама увидишь. Они реагируют, прежде чем это случится.

Она оглядывается вокруг. Моллюски ведут себя как моллюски. Черви занимаются своими делами. Короткохвостые ракообразные привычно суетятся на дне.

– Как они реагируют?

– Целесообразно, в конце концов. Эти источники кормят их, но могут и сварить. За несколько миллионов лет местные обитатели научились читать знаки, так?

Гейзер икает. Поток качается, свет меркнет по его краям.

Актон смотрит на запястье.

– Неплохо.

– Повезло, – говорит Кларк, вокодер прячет ее неуверенность.

Гейзер умудряется выжать еще несколько слабых выбросов и затихает окончательно.

Актон подплывает ближе.

– Знаешь, поначалу, когда они послали меня сюда, я думал, это место – настоящая дыра. Думал, подчинюсь, выполню работу и отправлюсь наверх. Но это не так. Ты же знаешь, о чем я, Лени?

«Я знаю».

Но она не отвечает.

– И я так думаю, – замечает он, словно услышав ответ. – Здесь… вроде как красиво, на свой лад. Даже чудовища, когда узнаешь их получше. Мы красивы.

Он кажется почти нежным.

Кларк тралит заводи памяти, отыскивая хоть какую‑то защиту.

– Ты не мог знать. Слишком много переменных. Это нельзя вычислить. Тут ничего нельзя вычислить наверняка.

Чужое, нечеловеческое существо смотрит на нее сверху вниз и пожимает плечами.

– Не вычислить? Пожалуй, да. Но познать…

«Нет времени на досужие разговоры, – говорит Кларк сама себе. – Мне надо работать».

– …это совсем другое дело, – заканчивает Актон.

Она никогда не сказала бы, что он – книжный червь. И вот Актон опять сидит, подключенный к библиотеке. Рассеянный свет просачивается из‑под фоновизора, сбегая по щекам.

Последние дни он проводит там немало времени. Почти столько же, сколько снаружи.

Кларк бросает взгляд на плазменный экран, проходя мимо. Тот не светится.

– Химия, – говорит Брандер с другого конца кают‑компании.

Она переводит взгляд на него.

Тот тыкает большим пальцем в сторону ничего не замечающего Актона.

– Вот что он там читает. Всякую странную хрень. Скучную настолько, что челюсть вывихнуть можно.

«Этим же и Баллард занималась, прежде чем…»

Кларк подбирает свободный фоновизор с соседнего терминала.

– У‑у, с огнем играешь, – замечает Майк. – Мистер Актон очень не любит, когда ему заглядывают через плечо.

«Тогда мистер Актон сидит в приватном режиме, и я все равно ничего не увижу».

Она надевает шлем и подключается. Никакого ограничения доступа нет, Лени легко подсоединяется к его линии. Лазеры устройства вытравливают текст и формулы на сетчатке. Серотонин. Ацетилхолин. Регулирование нейромодуляторов. Брандер прав: это очень скучно.

Кто‑то касается ее.

Она не сдергивает с себя фоновизор. Снимает его спокойно. И в этот раз даже не вздрагивает. Не хочет его радовать.

Актон повернулся в кресле лицом к ней, наушники с визорами висят на шее, рука лежит на ее колене.

– Рад, что у нас есть общие интересы, – тихо говорит он. – Хотя это даже не удивительно. Между нами есть определенная… химия…

– Это правда. – Она смотрит, не отводя глаз, прячась в безопасности линз. – К большому сожалению, у меня аллергия на уродов.

Актон улыбается:

– Разумеется, у нас бы ничего не получилось. Возраст не тот.

Он встает и вешает фоновизор на крючок.

– Я тебе чуть ли не в отцы гожусь.

Пересекает кают‑компанию и спускается вниз.

– Какой же мудак, – замечает Брандер.

– Он – настоящая сволочь, Фишер таким даже не смог бы стать. Я удивлена, что ты не нарываешься с ним на драку.

Майк пожимает плечами:

– Другая динамика. Актон – просто мудак. А Фишер – гребаный извращенец.

«И не будем упоминать о том, что Фишер никогда не давал сдачи».

Но Лени оставляет эту мысль при себе.

Концентрические круги сияют изумрудом. Станция «Биб» сидит прямо в центре мишени. Периодические капли слабого света усеивают экран: трещины и острые скалы, бесконечные илистые равнины, евклидовы контуры человеческого оборудования – все сведены к обычной акустической продолжительности.

Там есть что‑то еще, отчасти евклидово, отчасти дарвиновское. Кларк увеличивает изображение. Человеческая плоть слишком похожа на воду для отражения эха, но кости видны довольно отчетливо. Автоматика внутри различается еще яснее, кричит даже при очень слабом сигнале сонара. Лени фокусирует экран, указывая на прозрачный зеленый скелет с часами внутри.

– Это он? – спрашивает Карако.

Кларк качает головой:

– Может быть. Все остальные…

– Это не он.

Лени касается управления. Экран расширяется, максимально охватывая пространство.

– Ты уверена, что его нет в каюте?

– Он покинул станцию семь часов назад. И до сих пор не вернулся.

– Возможно, он прижимается ко дну. Или сидит за скалой.

– Возможно, – судя по голосу, Джуди не особо в это верит.

Кларк откидывается на спинку кресла, затылком касаясь переборки.

– Ну, работу он выполняет хорошо. А когда не на дежурстве, то может плыть куда угодно, я так думаю.

– Да, но это уже в третий раз. И он всегда опаздывает. Слоняется где ему вздумается…

– И что? – Лени неожиданно чувствует себя усталой, трет переносицу большим и указательным пальцами. – Мы тут не по сухопутным расписаниям живем, ты же знаешь. Он честно выполняет свою работу, поэтому не связывайся с ним, а то схлопочешь проблем.

– Фишер, например, постоянно получал за оп…

– Никому не было дела до того, что Фишер опаздывал. Всем нужен был… предлог.

Карако наклоняется вперед и признается:

– Он мне не нравится.

– Актон? А с чего он должен нравиться? Это же псих. Да мы все – психи, помнишь?

– Но он какой‑то другой. Я точно знаю.

– Лабин чуть не убил собственную жену на Галапагосах, прежде чем его перевели сюда. У Брандера множество попыток самоубийства.

Что‑то меняется в позе Джуди. Кларк не уверена, но ее собеседница вроде как уставилась в пол.

«Задела за живое, похоже».

Она продолжает более мягко:

– Ты же не беспокоишься по поводу всех нас, так ведь? Что такого особенного в Актоне?

– О, смотри.

На тактическом дисплее что‑то входит в пространство сонара.

Кларк дает увеличение на новый показатель, тот находится слишком далеко для хорошего разрешения, но жесткую металлическую метку посередине трудно не заметить.

– Актон, – говорит она.

– И… как далеко? – робко спрашивает Карако.

Лени проверяет:

– Около девятисот метров. Не так и плохо, если у него есть «кальмар».

– Нет. Он ими никогда не пользуется.

– Хм. По крайней мере, он вроде бы плывет напрямик. – Кларк смотрит на Карако. – Вы двое когда на смену выходите?

– Через десять минут.

– Тогда ничего страшного. Он опоздает всего минут на пятнадцать. Максимум на полчаса.

Карако не сводит глаз с дисплея:

– А что он там делает?

– Не знаю.

Иногда Кларк думает, причем уже далеко не в первый раз, а действительно ли Джуди тут место. Иногда она не понимает совсем очевидных вещей.

– Я вот тут подумала, может, ты сможешь поговорить с ним? – предлагает Карако.

– С Актоном? Зачем?

– Да ладно. Забудь.

– Хорошо.

Кларк встает с кресла, Джуди отходит от люка, пропуская ее.

– Э… Лени…

Та поворачивается.

– А как насчет тебя?

– Меня?

– Ты сказала, Лабин чуть не убил свою жену. Брандер пытался убить себя. А что сделала ты? В смысле… чтобы соответствовать?

Кларк не сводит с нее глаз.

– В смысле, если это не слишком…

– Ты не понимаешь, – голос Кларк абсолютно ровный. – Дело не в том, сколько ты всего натворил, чтобы попасть на рифт. Дело в том, сколько пережил, сколько перенес.

– Извини. – Карако с глазами, лишенными даже намека на эмоцию, умудряется выглядеть пристыженной.

Лени немного смягчается:

– В моем случае я просто научилась справляться с тумаками. И не сделала ничего такого, чем стоило бы хвастаться, ясно?

«Хотя и продолжаю работать над этим».

Она не понимает, как это могло произойти так быстро. Он пробыл тут всего две недели, но сейчас, стоя в шлюзе, чуть не разрывается от желания выйти наружу. Комната заполняется водой, Лени чувствует одну‑единственную судорогу, проносящуюся по телу, и, прежде чем может двинуться, Актон открывает люк, и они падают в бездну.

Он легко выплывает из‑под станции по траектории, безо всяких проблем повторяющей ее собственную. Кларк направляется в сторону Жерла. Чувствует Актона рядом, хотя и не видит его. Его головной фонарь не светится, как и у нее. Лени не включает его из чувства уважения к хрупким и изысканным огням, обитающим здесь.

Почему Актон остается во тьме, она не знает.

Он ничего не говорит, пока «Биб» не превращается в грязно‑желтое пятно позади.

– Иногда я задаюсь вопросом, почему мы вообще возвращаемся на станцию.

Неужели в его голосе слышится счастье? Как вообще хоть какая‑то эмоция способна просочиться сквозь металлический канал, который позволяет людям здесь говорить?

– Я вчера заснул неподалеку от Жерла, – говорит он.

– Тебе повезло, что тебя никто не съел, – отвечает Лени.

– Они не такие плохие. Просто нужно научиться с ними общаться.

Интересно, общается ли он с другими видами с той же тонкостью, как и со своим собственным, но Кларк оставляет этот вопрос при себе.

Какое‑то время они плывут сквозь разреженный и живой звездный свет. Впереди мерцает еще одно пятно, слабое и приглушенное: Жерло, идеальная мишень. Прошли месяцы с тех пор, как Кларк в последний раз вспоминала о поводке, который, по идее, должен был нести их туда‑сюда, словно слепых троглодитов. Она знает, где тот находится, но никогда им не пользуется. Здесь, внизу, просыпаются другие чувства. Рифтеры не могут заблудиться.

Кроме Фишера, возможно. Но он потерялся задолго до того, как спустился на глубину.

– А кстати, что же случилось с Фишером? – спрашивает Актон.

Холод зарождается в груди Лени, добирается до кончиков пальцев, прежде чем звук голоса напарника затихает.

«Это совпадение. Совершенно обычный, нормальный вопрос».

– Я спросил…

– Он исчез, – отвечает Кларк.

– Мне так и сказали, – жужжит Актон. – Я думал, у тебя будет чуть больше информации.

– Может, заснул снаружи. И его съели.

– Сомневаюсь.

– Серьезно? И с каких пор ты у нас эксперт, Актон? Ты внизу уже сколько, две недели?

– Всего две недели? А кажется, дольше. Время растягивается, когда ты снаружи, не думаешь?

– Поначалу.

– Ты знаешь, почему Фишер исчез?

– Нет.

– Он пережил свою полезность.

– А, – ее машинные части превращают возглас в полускрип‑полурычание.

– Я серьезно, Лени, – механический голос собеседника не меняется. – Ты думаешь, они позволят тебе жить тут вечно? Ты думаешь, они бы вообще позволили людям вроде нас работать здесь, если бы имели выбор?

Она прекращает грести, но тело по‑прежнему скользит вперед.

– О чем ты говоришь?

– Головой подумай, Лени. Ты умнее меня, внутри, по крайней мере. Здесь у тебя ключ от города… ключ от всего этого гребаного дна, а ты по‑прежнему изображаешь из себя жертву. – Вокодер Актона неразборчиво журчит – плохо преобразованный смех? Ворчание? А потом слова: – Они на это и рассчитывают, понимаешь?

Кларк снова принимается перебирать ластами, смотрит вперед, на все усиливающееся свечение Жерла.

Но его там нет.

На секунду она теряет ориентацию в пространстве: «Но мы не могли заблудиться, мы же направлялись прямо к нему, может, электричества нет?» – прежде чем замечает знакомый мазок грубого желтого цвета, идущий с направления на четыре часа.

«Как я могла вот так далеко завернуть?»

– Мы на месте, – говорит Актон.

– Нет. Жерло вон там…

Сверхновая вспыхивает перед ней, пропитывая бездну ослепляющим светом. Линзам Кларк нужно какое‑то время, чтобы привыкнуть; когда всполохи увядают в глазах, океан превращается в грязно‑черный занавес в ярком конусе головного фонаря Актона.

– Не надо, – говорит она. – Когда делаешь это, становится так темно, что вообще ничего не видно.

– Знаю. Сейчас выключу. Просто смотри.

Луч озаряет маленький каменистый выход пласта на поверхность, поднимающийся из ила, не больше двух метров в диаметре. Шероховатые цветы, похожие на звездчатые формочки для печенья, усеивают его поверхность, радиальные лучи аляповато сияют красным и голубым в искусственном свете. Некоторые из них плашмя лежат вдоль скальной поверхности. Другие смяты в застывшие кальцитовые узлы, сомкнутые вокруг чего‑то, что Кларк не может разглядеть.

Парочка из них медленно двигается.

– Ты привел меня сюда посмотреть на морских звезд?

Она пытается, но неудачно, выжать хотя бы намек на скучающее пренебрежение из вокодера. Внутри же бьется отдаленное испуганное удивление, что он действительно привел ее сюда, что ее можно вот так легко направить, настолько сбить с пути, и она даже ничего не заподозрит.

– Я подумал, ты, возможно, прежде никогда не разглядывала их вблизи, – говорит Актон. – Решил, тебе будет интересно.

– На это нет времени, Актон.

Его руки вошли в конус света и сомкнулись на одной из морских звезд. Медленно оторвали ее от камня; на нижней стороне создания есть какие‑то жгутики, прикрепляющие его к поверхности. Усилия Актона освобождают их по несколько за раз.

Он протягивает иглокожее вверх, на обозрение Кларк. Сверху то кажется красноватым камнем, инкрустированным известковыми спикулами. Актон переворачивает звезду. Ее нижняя часть корчится от сотен толстых извивающихся волокон, аккуратными рядами расположенных вдоль каждого луча. И все эти волокна имеют на вершине крохотную присоску.

– Морская звезда, – рассказывает Актон, – это пример абсолютной демократии.

Кларк пристально смотрит на него, спокойно давя в себе отвращение.

– Так они двигаются, – продолжает Актон. – Ходят на этих вот трубчатых ножках. Но самое странное, что у них совсем нет мозгов. Что, в общем, неудивительно для демократии.

Ряды извивающихся червей. Лес прозрачных пиявок, слепо ощупывающих воду.

– Поэтому трубчатые ножки никто не координирует, они все двигаются самостоятельно. Обычно никакой проблемы не возникает. К примеру, они всем скопом стремятся к пище. Но нередко треть этих ножек тянет все тело в каком‑то совершенно другом направлении. Это существо – живое воплощение соревнования по перетягиванию каната. Иногда особо упорные не сдаются, и их буквально вырывает с корнем, когда остальные перемещают звезду туда, куда те не хотят идти. Но ведь право большинство, так?

Кларк осторожно протягивает к звезде палец. Полдюжины трубчатых ножек цепляются за него, но сквозь костюм это не чувствуется. Присосавшись, они выглядят почти нежными, хрупкими, словно жилки из молочного стекла.

– Но это все ерунда, – заявляет Актон. – Смотри.

И он разрывает морскую звезду на две части.

Кларк отшатывается, шокированная и разозленная.

Но что‑то такое чувствуется в позе Актона, в этом едва видном силуэте, прячущемся за светом фонаря, отчего она останавливается.

– Не беспокойся, Лени. Я не убил ее. Я ее размножил.

Он отпускает порванные половинки. Те, трепеща, листьями падают на дно, оставляя за собой след из кусочков бескровных внутренностей.

– Они регенерируют. Ты не знала? Ты можешь разорвать их на куски, и каждый отрастит себе недостающие части. Конечно, нужно время, но они восстанавливаются. А у тебя на руках остается уже несколько звезд. Этих парней чертовски сложно убить. Понимаешь, Лени? Разорви их на куски, и они вернутся, став гораздо сильнее.

– Откуда ты знаешь обо всем этом? – спрашивает она металлическим шепотом. – Откуда ты взялся?

Он кладет ледяную черную ладонь ей на руку.

– Отсюда. Вот здесь я родился.

Ей это не кажется абсурдным. На самом деле Кларк едва слышит его. Ее разум сейчас не тут, он где‑то в другом месте, перепуганный неожиданным осознанием того, что Актон касается ее, и она не против.

Разумеется, секс невероятен. Но он всегда такой. Интимность расцветает в тесном пространстве каюты Кларк. Они не помещаются вдвоем на койке, но как‑то справляются. Актон на коленях, потом Лени, извиваются друг вокруг друга в металлическом гнезде, разлинованном трубами, вентилями и пучками оптического кабеля. Они прокладывают курсы по швам и шрамам друг друга, пробуют языками складки металла и бледной плоти, не видя и видя все, скрываясь за роговичными доспехами.

Для Кларк это новый поворот, ледяной оргазм любовника без глаз. В первый раз она не хочет отворачивать лицо, не чувствует угрозы от хрупкой близости; когда Актон тянется снять линзы, она останавливает его прикосновением и шепотом, и, кажется, он все понимает.

После они не могут лежать вместе, потому сидят бок о бок, прислоняясь друг к другу, уставившись на люк в двух метрах впереди. Свет слишком тускл для сухопутников; в глазах Кларк и Актона комната залита бледным свечением.

Он протягивает руку и пальцем касается осколка стекла, торчащего из пустой рамы на стене. Замечает:

– А тут раньше было зеркало.

Кларк покусывает его за плечо:

– Здесь всюду были зеркала. Я… их сняла.

– А зачем? Они бы зрительно немного расширили пространство. Сделали его побольше.

Она показывает. Несколько оборванных проводов, тонких, словно нити, свисают из дыры в раме.

– За ними установили камеры. Мне это не понравилось.

Актон хмыкает:

– Ну тогда я тебя не виню.

Какое‑то время они сидят молча.

– Ты там сказал кое‑что, снаружи, – начинает она. – Сказал, что родился здесь, внизу.

Актон колеблется, но потом кивает:

– Десять дней назад.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты должна знать. Ты же была свидетелем моего рождения.

Она обдумывает эту фразу.

– Это когда на тебя напал мешкорот…

– Тепло. – Актон ухмыляется своей холодной безглазой улыбкой, обнимает ее одной рукой. – Насколько я сейчас помню, мешкорот стал своего рода катализатором. Считай его акушеркой.

Образ всплывает в ее разуме: Актон в медотсеке, проводит над собой вивисекцию.

– Точная настройка.

– Угу. – Он слегка прижимает ее к себе. – И я должен поблагодарить за это тебя. Это ты подала мне идею.

– Я?

– Ты стала моей матерью, Лен. А моим отцом была эта маленькая креветка, бьющаяся в конвульсиях, которая окончила свои дни столь далеко от родных краев. Она умерла до моего рождения, вообще‑то: я убил ее. И тебе это не понравилось.

Кларк качает головой:

– Ты говоришь какую‑то ерунду.

– То есть ты не замечаешь никакой разницы? Хочешь сказать, что сейчас я тот же самый человек, который сюда спустился?

– Не знаю. Может, я только сейчас узнала тебя получше.

– Может. Возможно, я тоже. Не знаю, Лен, мне кажется, я наконец… проснулся, проснулся полностью. Я вижу все иначе. Ты, должно быть, заметила.

– Да, но только когда ты…

«Снаружи».

– Ты что‑то сделал с ингибиторами, – шепчет она.

– Немного снизил дозу.

Лени хватает его за руку.

– Карл, эти препараты предохраняют тебя от приступов каждый раз, когда ты выходишь наружу. Будешь с ними химичить, и тебя может скрутить, как только шлюз затопит.

– Я уже похимичил с ними, Лени. Ты видишь во мне хоть какие‑то перемены, которые нельзя было бы назвать улучшениями?

Она не отвечает.

– Все дело в потенциале действия, – рассказывает Актон. – Нервы должны накопить определенный заряд, прежде чем смогут выстрелить…

– А на этой глубине они стреляют постоянно. Карл, пожалуйста…

– Тише. – Он нежно прикладывает палец к ее губам, но она отбрасывает его с неожиданной злостью.

– Карл, я серьезно. Без этих лекарств твои нервы замкнут, они сожгут тебя, я знаю…

– Ты знаешь то, что тебе сказали, – Актон резко перебивает ее. – Почему ты хоть раз не попытаешься дойти до чего‑нибудь своим умом?

Лени замолкает, уязвленная неодобрением. На койке между ними появляется пространство.

– Я – не дурак, Лени, – тихим голосом говорит Карл. – Я чуть‑чуть снизил настройки. На пять процентов. Теперь, когда я выхожу наружу, нервам требуется для активации чуть меньше стимуляции, вот и все. Это… это пробуждает тебя, Лени: я стал понимать многое. Почему‑то я чувствую себя более живым.

Она смотрит на него и ничего не говорит.

– Естественно, они говорят, что это опасно. Мы уже напугали их до смерти. Думаешь, они хотят дать нам еще больше преимуществ?

– Они нас не боятся, Карл.

– А должны. – Он снова обнимает ее. – Не хочешь попробовать?

И она неожиданно словно оказывается снаружи, по‑прежнему обнаженная.

– Нет.

– Тут не о чем волноваться, Лен. Я уже сыграл роль подопытной свинки. Откройся мне, и я подкручу настройки сам, займет не больше десяти минут.

– Я не хочу, не готова, Карл. По крайней мере, пока. Может, кто‑то другой.

Он качает головой.

– Они мне не доверяют.

– Но ты не можешь их за это винить.

– А я и не виню. – Он ухмыляется, показывая зубы, острые и белые, почти как линзы. – Но даже если бы они мне доверяли, то все равно ничего не сделали бы до того, как ты решишь, что все в порядке.

Она смотрит на него:

– Это еще почему?

– Ты здесь главная, Лен.

– Полная чушь. Вот этого тебе точно не говорили.

– А и не надо было. Это же очевидно.

– Я здесь дольше, чем большинство. Как и Лабин. Но всем на это наплевать.

Актон едва заметно хмурится.

– Нет. Не думаю, что дело во времени пребывания на дне. Но ты – лидер этой стаи. Волчица‑вожак. Хренова Акела.

Кларк опять качает головой. Она роется в памяти, ищет что угодно, лишь бы оно противоречило абсурдным заявлениям Актона. И ничего не находит.

Ее начинает подташнивать.

Карл прижимает Лени к себе.

– Плохо дело, любимая. Думаю, новый костюм явно сидит кривовато после такой продолжительной карьеры жертвы, а?

Кларк отворачивается и принимается изучать палубу.

– Но, в любом случае, подумай об этом, – шепчет ей на ухо Актон. – Гарантирую, что почувствуешь себя живой вдвойне, не такой, как сейчас.

– А это и так получается, – напоминает ему Кларк. – Каждый раз, когда выхожу наружу. Для этого мне не нужно подкручивать внутренности.

«По крайней мере, не эти внутренности».

– Это совсем другое, – настаивает он.

Лени смотрит на него и улыбается, надеясь, что он не будет на нее давить.

«Неужели он действительно ждет, что я позволю ему вот так меня взрезать?» – думает она, а потом понимает, что, может, когда‑нибудь и позволит, если опасение потерять его неожиданно станет слишком большим и подчинит себе все другие страхи. И будет это уже далеко не в первый раз.

Вдвойне живой, значит. Прячась за улыбкой, Кларк размышляет: это будет вдвое больше всей ее жизни. Пока не самая шикарная перспектива.

Сзади идет свет; гонит тень по дну. Она не может вспомнить, сколько пробыла здесь. Чувствует неожиданный холод…

«Фишер?»

…прежде чем верх берет здравый смысл. Джерри не стал бы пользоваться фонарем.

– Лени?

Она разворачивается вокруг своей оси, видит силуэт, парящий в паре метров от нее. Фонарь глазом циклопа сияет у него во лбу. Кларк слышит беззвучное жужжание, искаженный эквивалент того, как Брандер откашливается, прочищая горло.

– Джуди сказала, что ты здесь, – объясняет он.

– Джуди. – Лени хочет задать вопрос, но вокодер по пути теряет интонации.

– Ага. Она вроде как следит за тобой иногда.

Кларк обдумывает эту новость.

– Скажи ей, что я безвредна.

– Дело не в этом, – жужжит он. – Думаю, она просто… беспокоится…

Лени чувствует, как мускулы в уголках рта слегка подергиваются. Думает, что, может быть, сейчас даже улыбнется.

– Значит, предполагаю, мы с тобой на дежурстве, – говорит она спустя секунду.

Головной фонарь качается вверх‑вниз.

– Именно. Надо отодрать кучу моллюсков. Заняться квалифицированным трудом.

Она потягивается, невесомая.

– Ладно, пошли.

– Лени…

Кларк смотрит на него.

– А почему ты пришла… я имею в виду, почему именно сюда?

Фонарь Брандера полосит по дну, останавливается на горе из костей и гниющего мяса. В освещенном круге от луча улыбка скелета прошивает себе путь.

– Это ты его убила или что?

– Да, я… – Она замолкает, понимая, что он имеет в виду кита. – Нет, – говорит Лени. – Он умер сам.

Естественно, она просыпается одна. Иногда они пытаются спать вместе, когда после секса слишком лениво выходить наружу. Но койка слишком маленькая. Максимум у них получается лечь по диагонали, привалившись друг к другу: ноги на полу, головами к переборке, шея затекает. Актон нежится на ней, словно на живом гамаке. Если им особо не везет, то в этой позе засыпают оба. Потом долгие часы приходится бороться с кучей неполадок в теле. В общем, оно того не стоит.

Вот почему она просыпается одна. Но все равно по нему скучает.

Рано. Расписания, переданные из Энергосети, с каждым днем имеют все меньше значения – циркадные ритмы растворяются в бесконечной тьме, медленно сбиваются с установленной фазы – но, судя по расписанию, до начала смены еще несколько часов. Кларк просыпается посреди ночи. Наверное, говорить так на расстоянии месяцев от ближайшего рассвета слишком глупо, но сейчас это кажется особенно правдивым.

В коридоре она на секунду поворачивается в сторону его каюты, но потом вспоминает. Он там никогда не бывает. Карл даже не заходит внутрь – только поесть, поработать или побыть с ней. С тех пор как они сошлись, он практически не спал в своей комнате. Стал похож на Лабина, почти такой же странный.

Карако тихо сидит в кают‑компании, не двигаясь, подчиняясь своим внутренним часам. Смотрит, как Кларк направляется в рубку.

– Он вышел около часа назад, – тихо произносит она.

Сонар вылавливает его на расстоянии пятидесяти метров к юго‑востоку. Лени идет к лестнице.

– Он тут недавно показал нам кое‑что, – говорит Карако ей в спину. – Кену и мне.

Лени оглядывается.

– Гейзер, в дальнем углу Жерла. У него такое странное отверстие с выемками, и он издает поющие звуки, почти…

– Ммм.

– По какой‑то причине он очень хотел, чтобы мы узнали о нем. Был очень возбужден. Он… он там снаружи какой‑то странный, Лени…

– Джуди, – спокойно спрашивает Кларк, – зачем ты мне об этом рассказываешь?

Карако отворачивается.

– Извини. Я ничего такого не имела в виду.

Лени начинает спускаться по лестнице.

– Просто будь осторожнее, хорошо? – кидает ей вслед Джуди.

Он свернулся клубком, плавая в нескольких сантиметрах над каменным садом, подбородок уткнулся в колени. Естественно, глаза открыты. Кларк дотрагивается до него сквозь два слоя зеркального сополимера.

Карл едва двигается. Его вокодер издает спорадические тикающие звуки.

Лени сворачивается рядом с ним. В чреве ледяной воды они спят до утра.

КОРОТКОЕ ЗАМЫКАНИЕ

«Я не сдамся».

Это было бы так просто. Она могла бы здесь жить, держаться подальше от этой проклятой скрипящей скорлупки, только есть, мыться и делать ту часть работы, которая требует атмосферы. Она могла бы провести всю свою жизнь, паря над морским дном. Лабин так и поступает. Брандер, Карако и даже Наката уже в начале пути.

Лени Кларк знает, что здесь ей не место. Да на самом деле никому из них.

Но в то же время она боится того, что внешняя среда может с ней сделать.

«Я могу кончить как Фишер. Ведь так легко… просто ускользнуть. Если только горячий выброс или сход ила не достанут меня первыми».

Последнее время она очень высоко ценит свою жизнь. Может, от того, что теряет ее? Какой рифтер думает о том, как выжить? Но никуда не денешься: рифт начинает пугать ее.

«Это же хрень. Полная и тотальная хрень».

Кого бы он не испугал?

«Ты. Боишься. Именно. Карла. Того, что позволишь ему сделать с собой».

Прошло уже сколько? Неделя?

«Два дня».

…два дня с тех пор, как она спала снаружи. Два дня с тех пор, как решила заключить себя здесь. Лени выходит наружу работать и возвращается сразу после окончания смены. Никто не упоминает об этой перемене. Может, никто и не заметил; если они не заплывают на станцию после работы, то разбредаются по дну, занимаясь чем хотят, в прекрасном ледяном одиночестве.

Хотя одно она знает точно: Актон заметит. Заметит, станет скучать и пойдет за ней внутрь. А может, попытается уговорить ее выйти, попытается вывести насильно в случае сопротивления. Только он не подает никаких признаков. Разумеется, она по‑прежнему его видит. За едой. В библиотеке. Однажды у них случается секс, во время которого никто не произносит ничего важного. А потом Карл снова исчезает в океане.

Карл не заключал с ней никакого соглашения. Она даже не сказала ему о собственном решении. И все равно Лени чувствует себя преданной.

Он нужен ей. Кларк понимает, что это значит, видит собственные следы, усеивающие дорогу впереди, но чтение знаков и смена курса – это совершенно разные вещи. Ее внутренности сворачиваются от жажды идти то ли к нему, то ли просто наружу, наверняка сказать невозможно. Но пока она на станции, а Карл в бездне, Лени может сказать, что контролирует ситуацию.

А это прогресс. Или вроде того.

Теперь, свернувшись клубочком в каюте с плотно задраенным люком, она слышит подземное бульканье воздушного шлюза и соскакивает с койки, словно ей дали команду с пульта дистанционного управления.

Шум плоти о металл, гидравлики и пневматики. Голос. Кларк спешит по коридору к выходу.

Он принес внутрь монстра. Удильщика, желеобразный мешок плоти с зубами длиной в половину предплечья Лени. Существо лежит, трепеща, на палубе, внутренности взрывом вырываются через его рот в вакууме земной атмосферы «Биб». Дюжины миниатюрных хвостов, слабо подергиваясь, проклевываются по всему его телу.

Карако и Лабин, чем‑то занятые, выглядывают из инженерного шлюза. Актон стоит рядом с добычей; его грудная клетка, все еще раздуваясь, тихо шипит.

– Как ты запихнул его в шлюз? – спрашивает Кларк.

– Правильнее будет поинтересоваться, – подходит Лабин, – зачем?

– И что это за хвосты? – любопытствует Карако.

Актон улыбается:

– Не хвосты. Самцы.

Выражение лица Лабина не меняется:

– Точно.

Кларк наклоняется вперед и теперь видит – это не просто хвосты. Некоторые из них имеют добавочные плавники на боках и спине. У других видны жабры. А у парочки даже глаза. Как будто целый косяк маленьких удильщиков вгрызается в большого, одни вошли по челюсти, а другие зарылись так, что торчит лишь хвост.

Ее поражает еще одна мысль, более отвратительная, чем предыдущая. Большой рыбе больше не нужен рот. Она поглощает маленьких всем телом, словно какой‑то гигантский деградирующий микроб.

– Групповой секс на рифте, – поясняет Актон. – Все большие, которых мы видели, это самки. А самцы – вот эти мелкие трахальщики размером с палец. Тут внизу со свиданиями туговато, поэтому они пристают к первой попавшейся женщине, которую могут найти, и вроде как сливаются с ней – их головы поглощаются, кровеносные потоки соединяются. То есть они – паразиты, уловили? Проникают в нее, а потом всю оставшуюся жизнь с нее кормятся. И их тут до хрена, но она больше парней, сильнее и могла бы съесть их заживо, если бы только…

– А он опять сидел в библиотеке, – замечает Карако.

Актон какое‑то время пристально смотрит на нее.

Потом подчеркнутым жестом тыкает пальцем в раздутый труп, лежащий на палубе.

– Вот это мы. – Потом хватает одного из самцов‑паразитов и отрывает его от тела. – А вот это все остальные. Уловили?

– А, – говорит Лабин. – Метафора. Умно.

Карл делает один‑единственный шаг к нему:

– Лабин, я ужасно от тебя устал.

– Да ну. – Тот совсем не кажется напуганным и никак не реагирует на угрозу.

Кларк трогается с места; встает не прямо между ними, а немного в стороне, образуя вершину человеческого треугольника. Она понятия не имеет, что делать, если дело дойдет до драки, и не знает, что сказать для ее предотвращения.

Неожиданно она понимает, что даже не уверена, хочется ли ей их останавливать.

– Да ладно вам, парни, – Карако прислоняется к штативу для сушки. – А вы свои проблемы как‑то по‑другому уладить не можете? Может, вытащите линейку и померяетесь членами? Ну или еще как‑то.

Все смотрят на нее с удивлением.

– Берегись, Джуди. Какая‑то ты нагловатая стала.

А теперь все дружно переводят взгляд на Кларк.

«Неужели это сказала я?»

Долго, очень долго ничего не происходит. Потом Лабин хмыкает и уходит обратно в мастерскую. Актон смотрит ему вслед и, лишившись непосредственной угрозы, возвращается в шлюз.

Мертвый удильщик дрожит на палубе, топорщась паразитами.

– Лени, он действительно какой‑то странный, – говорит Карако, когда шлюз затопляет вода. – Мне кажется, тебе лучше его отпустить.

Кларк только качает головой:

– Куда?

Ей даже удается выдавить из себя улыбку.

Она ищет Карла Актона, но каким‑то образом находит Джерри Фишера. Тот грустно смотрит на нее с другого конца длинного туннеля. Их словно разделяет целый океан. Он ничего не говорит, но Лени чувствует его печаль, разочарование. «Ты солгала мне, – говорят ощущения. – Сказала, будешь приходить, видеться со мной, и солгала. Ты совсем про меня забыла».

Он ошибается. Она не забыла про него. Только пыталась.

Кларк не произносит этого вслух, но каким‑то образом Джерри улавливает ее мысль. Его отношение меняется: грусть уходит, что‑то холодное просачивается на ее место, столь глубокое и старое, что у нее нет слов для его описания.

Что‑то чистое.

Сзади кто‑то трогает ее за плечо. Она разворачивается, встревоженная, рукой прикрывая живот.

– Эй, успокойся. Это я. – Силуэт Актона вырисовывается на фоне слабого света, идущего от Жерла. Кларк расслабляется, мягко толкает его в грудь и ничего не говорит.

– С возвращением. Давно тебя тут не видел.

– Я… я тебя искала.

– В иле?

– Что?

– Ты там плавала на месте, вниз лицом.

– Я… – Она чувствует отзвук беспокойства, но не может вспомнить, по какому поводу. – Наверное, задремала. Сон видела. Столько времени прошло с тех пор, как я тут спала…

– Четыре дня, кажется. Я по тебе скучал.

– Мог и внутрь зайти.

Актон кивает.

– Пытался. Но я никак не мог протиснуть всего себя сквозь шлюз, а та часть, которая проходила… ну, получалась довольно жалкая замена меня. Если ты помнишь.

– Я не знаю, Карл. Ты знаешь, как я отношусь…

– Да. И я знаю, что на дне тебе нравится так же, как и мне. Иногда мне кажется, что я могу остаться здесь навсегда. – Он замолкает на мгновение, словно взвешивает слова. – Фишер все правильно понял.

Ей становится холодно.

– Фишер?

– Он все еще тут, Лен. И ты об этом знаешь.

– Ты видел его?

– Нечасто. Он довольно пугливый.

– А когда?.. В смысле…

– Только когда я один. И довольно далеко от станции.

Кларк оглядывается по сторонам, ее охватывает необъяснимый страх.

«Конечно, ты не можешь его видеть. Его тут нет. А даже если бы был, то слишком темно для…»

Огромным усилием воли она заставляет себя не включать фонарь.

– Он… Мне кажется, он очень сильно к тебе привязан, Лен. Хотя, думаю, ты об этом и так знаешь.

«Нет. Нет. Не знала. И не знаю».

– Он с тобой разговаривает? – Она не понимает, почему ей так не нравится эта мысль.

– Нет.

– Тогда как?

Актон какое‑то время молчит.

– Не знаю. У меня просто такое впечатление. Но он не говорит. Это… Не знаю, Лен. Он там просто слоняется и наблюдает за нами. Не знаю даже, насколько его уже можно считать… нормальным.

– Он наблюдает за нами, – ее жужжание тихое и монотонное.

– И знает, что мы вместе. Я думаю… Думаю, он считает, что это как‑то объединяет его и меня, – Актон замолкает на секунду. – Он тебе небезразличен, так?

О да. Это всегда начинается столь невинно. «Он тебе небезразличен, это так мило», а потом «он тебе нравился?» и затем «ну, ты, наверное, сама сделала что‑то, иначе почему он продолжает к тебе клеиться», ну и кончается все стандартным «ты, долбаная шлюха, я тебя…».

– Лени, – говорит Актон, – я ничего не пытаюсь начать.

Она ждет и наблюдает.

– Я знаю, что ничего такого не было. А если бы и было, то сейчас никакой угрозы ваши отношения не представляют.

Такие фразы Кларк тоже слышала.

– Если подумать, это всегда было моей проблемой, – пускается Карл в рассуждения. – Я всегда должен был следовать тому, что говорили мне другие люди, а они… Люди лгут постоянно, ты же знаешь об этом, Лен. Потому неважно, сколько раз она клянется, что не пудрит тебе мозги, или что даже не хочет пудрить, как ты можешь знать об этом наверняка? Не можешь. Таким образом, предположение по умолчанию только одно: она врет. А поскольку лгут тебе постоянно, то это чертовски хороший повод для… ну для того, что я иногда делаю.

– Карл… знаешь…

– Я знаю, что именно ты мне не врешь. И даже не ненавидишь меня. А это вроде как весомые перемены.

Она касается его щеки.

– Да, это правильное решение. Я рада, что ты мне доверяешь.

– На самом деле, Лен, мне не нужно доверять тебе. Я просто знаю.

– Что ты имеешь в виду? Как?

– Я не уверен. Это как‑то связано с переменами.

Он ожидает ее ответа.

– О чем ты говоришь, Карл? – наконец спрашивает она. – Ты хочешь сказать, что можешь читать мои мысли?

– Нет. Ничего такого. Я, ну, больше с тобой идентифицируюсь. Я могу… Это несколько трудно объяснить…

Кларк вспоминает, как он говорил над светящимся гейзером: «Щетинконогие черви могут предсказывать их. Моллюски и короткохвосты могут предсказывать их. Почему я не могу?»

«Он настроен, – соображает она. – На все. Он настроен даже на чертовых червей, вот почему… Он настроен на Фишера…»

Кларк включает языком фонарь. Яркий конус пронзает бездну. Она рассекает им воду вокруг себя. Ничего.

– А другие его видели?

– Не знаю. Кажется, Карако несколько раз поймала его на сонаре.

– Давай вернемся.

– А давай нет. Ненадолго останемся здесь. Проведем ночь.

Она смотрит прямо в его пустые линзы.

– Пожалуйста, Карл. Пойдем со мной. Поспи внутри хотя бы недолго.

– Он неопасен, Лен.

– Дело не в этом.

«По крайней мере, не только в этом».

– А в чем тогда?

– Карл, а тебе не приходила в голову мысль, что ты можешь развить в себе зависимость от этого нервного прихода?

– Да ладно, Лен. На рифте у нас постоянный кайф от нервов. Именно поэтому мы здесь.

– Нам тут нравится, потому что мы больные на всю голову. Но это не значит, что мы должны все менять и усиливать эффект.

– Лени…

– Карл. – Она кладет ему руки на плечи. – Я не понимаю, что с тобой тут происходит. Но оно меня пугает.

Он кивает:

– Я знаю.

– Тогда, прошу тебя, взгляни на это с моей стороны. Попробуй снова спать на станции, хотя бы недолго. Попытайся не проводить каждую минуту бодрствования, карабкаясь по дну океана, хорошо?

– Лени, мне не нравится внутри. Я там меняюсь. Даже тебе я не нравлюсь, когда нахожусь на станции.

– Возможно, я не знаю. Просто… Просто я не понимаю, как общаться с тобой, когда ты такой.

– Когда я не собираюсь избить до полусмерти первого попавшегося под руку? Когда веду себя вполне рационально? Если бы этот разговор состоялся на «Биб», мы бы уже швыряли друг в друга вещи. – Он замолкает, в его фигуре что‑то меняется. – Или ты именно по этому соскучилась?

– Нет. Разумеется, нет, – она даже удивляется этой мысли.

– Ну тогда…

– Пожалуйста. Порадуй меня. Что плохого случится?

Он не отвечает. Но у нее появляется неприятное подозрение, что Карл мог бы.

Ей стоит отдать ему должное. Каждое движение Актона говорит о нежелании, но он первым заплывает в шлюз. Когда же тот опустошается, с ним что‑то происходит: воздух врывается в Карла – и словно что‑то вытесняет. Лени не может понять, что конкретно, но недоумевает, почему не замечала этого раньше.

В качестве награды она сразу ведет его в каюту. Он трахает ее, прислонив к переборке, жестко, совершенно не скрываясь. Животные звуки эхом разносятся по корпусу. Когда он кончает, ей очень хочется знать, помешал ли шум остальным.

– Кто‑нибудь из вас, – спрашивает Актон, – хоть раз подумал, почему тут внизу все так хреново?

Это странное и невероятное событие, редкое, словно сближение планет. Все циркадные ритмы совпали на час или два, поэтому все вылезли пообедать в одно и то же время. Почти все; Лабина нигде не видно, хотя во время любых разговоров он все равно обычно молчит.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Карако.

– А ты как думаешь? Оглянись вокруг, ради бога! – Карл взмахивает рукой, обводя жестом кают‑компанию. – Тут едва разогнуться в полный рост можно. Куда ни посмотри, везде гребаные трубы и кабели. Мы живем как в чулане для швабр.

Брандер хмурится с ртом, набитым регидратированным картофелем.

– У них было очень жесткое расписание, – предполагает Наката. – Надо было все запустить как можно быстрее. Может, им не хватило времени сделать все настолько приятно, насколько они могли.

Актон фыркает.

– Да ладно, Элис. Это сколько же времени понадобилось бы на программирование дизайна с потолками приличной высоты?

– Я чувствую, что сейчас нам поведают о некоем заговоре, – замечает Майк. – Ну давай, Карл. Почему же Энергосеть выстроила станцию так, что мы постоянно набиваем себе шишки на голове? Может, они хотят вызвать у нас уменьшение роста? Или чтобы мы меньше ели?

Кларк чувствует, как Актон напрягается, словно небольшая ударная волна выталкивается в окружающую атмосферу сокращающимися мускулами, чувствует пульсацию напряжения, рябью идущую по воздуху и разбивающуюся о кожу. Она успокаивающе кладет под столом руку ему на бедро. Конечно, здесь есть просчитанный риск. Если Карл решит, что им управляют, то пойдет вразнос еще больше.

На этот раз он чуть расслабляется:

– Я считаю, они стараются лишить нас равновесия. Думаю, они намеренно спроектировали «Биб» так, чтобы постоянно держать нас в стрессе.

– Зачем? – снова Карако, напряженная, но вежливая.

– Потому что это дает им преимущество. Чем больше мы на грани, тем меньше думаем о том, что могли бы сделать с ними, если бы действительно захотели.

– И что же?

– Джуди, воспользуйся головой. Мы можем вырубить сеть от островов Королевы Шарлотты до самого Портленда.

– Да они просто сменят источник энергии, – говорит Брандер. – Есть и другие глубоководные станции.

– Точно. И на них работают точно такие же люди, как мы. – Актон наотмашь бьет ладонью по столу. – Ну подумайте! Они не хотят, чтобы мы здесь находились. Они нас ненавидят, мы – психи, которые избивают своих жен и едят детей на завтрак. Если бы не тот факт, что любой другой здесь бы рехнулся…

Лени качает головой:

– Но они могли бы вообще обойтись без нас. Все автоматизировать.

– Аллилуйя. – Актон принимается саркастически аплодировать. – До женщины, наконец, дошло.

Брандер откидывается на спинку стула:

– Успокойся, Актон. Ты работал на Энергосеть раньше? Ты вообще хоть‑когда‑нибудь работал на бюрократическую структуру?

Взгляд Карла сосредотачивается на нем:

– И в чем соль?

Майк не отводит глаз, и на его лице читается намек на усмешку.

– Соль в том, Карл, что ты делаешь чересчур далекоидущие выводы. Ну вот сделали они слишком низкие потолки. Ну да, их дизайнер по интерьерам дерьма не стоит. И что тут нового? Энергосеть тебя не боится. – Он обводит станцию рукой. – Это не какая‑то там тонкая, просчитанная психологическая война. «Биб» всего лишь спроектировали некомпетентные идиоты. – Брандер встает и относит тарелку на камбуз. – Не нравятся низкие потолки, оставайся снаружи.

Актон смотрит на Лени, и лицо его лишено хоть какого‑то выражения.

– О, я бы хотел этого. Поверь мне.

Он сгорбился над библиотечным терминалом, фоновизор скрывает глаза и уши, плоский экран, как обычно, выключен, чтобы никто не проследил направление его поисков. Как будто что‑то в базе данных может быть личным. Как будто Энергосеть не станет дозировать каждый факт, который стоит скрыть.

Она уже научилась не беспокоить его, когда он вот так работает. Карл там охотится и бесится от любой помехи, словно файлы, которые он ищет, каким‑то образом убегут, если взглянуть в другую сторону. Она не трогает его. Не проводит нежно пальцем по руке, не пытается размять мышцы на плечах. Теперь нет. Есть ошибки, на которых Лени все‑таки учится.

На самом деле он странным образом беспомощен; отрезан от остальной станции, слеп и глух в присутствии людей, которые ему никоим образом не друзья. Брандер может подойти к нему сзади и вонзить нож в спину. Тем не менее все оставляют его в одиночестве. Как будто сенсорное изгнание, сознательно выбранная ранимость – это своего рода бесстыдный вызов, и никому не хватает духу его принять. И поэтому Актон сидит за клавиатурой – поначалу печатая, а сейчас уже пронзая ее пальцами – в своей собственной инфосфере, и его слепоглухое присутствие каким‑то образом доминирует над всей кают‑компанией, превышая все возможности его физических размеров.

– СУКА!

Он срывает фоновизоры с лица и обрушивает кулак на консоль. Не образуется даже трещинки. Прожигает взглядом помещение, белые глаза пылают и замирают на Накате, копающейся на камбузе. Лени мудро старается на него не смотреть.

– Сволочи, эта база данных такая древняя! Нас засовывают в глубокую черную задницу на месяцы и даже не дают связи с сетью!

Наката разводит руками и нервно говорит:

– Интернет заражен. Они нам отсылают вычищенные загрузки каждый месяц или около то…

– Я, сука, прекрасно это знаю, – голос Актона неожиданно зловеще спокоен.

Элис улавливает намек и благоразумно замолкает.

Он встает. Вся комната словно усыхает вокруг него.

– Мне нужно выбраться отсюда, – произносит он наконец. Делает шаг к лестнице, оглядывается на Кларк. – Идешь?

Та качает головой.

– Поступай как тебе угодно.

Может, Карако. В прошлом та вроде хотела поговорить.

Правда, Лени никогда не реагировала на ее попытки. Но все меняется. Нет больше двух Карлов Актонов. Они были; во всех ее любовниках жило по два человека. Всегда был носитель, некая привлекательная оболочка, чье лицо и имя ничего не значили, так как могли трансформироваться без всякого предупреждения. И, обеспечивая преемственность, за каждой парой мигающих глаз жила тварь, существо, которое никогда не менялось. Но, честно сказать, Лени не знала бы, что делать, если бы это все‑таки случилось.

Теперь же все оказалось по‑другому: существо вышло наружу. Пока оно не выказывает признаков насилия, но обладает рентгеновским зрением, и от этого все может стать гораздо хуже.

Лени всегда спала с тварью внутри. До недавнего времени она предполагала, что это от недостатка альтернатив.

Она вежливо стучит по люку каюты Карако:

– Джуди? Ты там?

По идее, должна быть: на «Биб» ее нет, на сонаре никаких следов.

Нет ответа.

«Дело может подождать.

Нет. Я и так уже слишком долго ждала.

А как бы я чувствовала себя, если бы?..

Она – не я».

Люк закрыт, но не задраен. Кларк приоткрывает его на пару сантиметров и заглядывает внутрь.

Каким‑то образом им это все же удается. Элис Наката и Джуди Карако переплелись друг с другом на крохотной койке. Их глаза беспокойно мечутся под сомкнутыми веками. Сонник стоит на страже рядом с ними, его щупальца тянутся к их телам.

Кларк позволяет люку с шипением захлопнуться.

«Ладно, все равно глупая была затея. И чего она такого знает?»

Хотя ей действительно интересно, сколько они уже вместе. Она даже ничего не заметила.

– Твой парень не явился, – передает Лабин. – Мы должны были добавить охладителя на «семерку».

Кларк вызывает топографический дисплей.

– Как давно?

– В четыре ноль‑ноль.

– Ясно.

Актон опаздывает уже на полчаса. Это необычно, сейчас он из кожи вон лезет, чтобы соблюдать пунктуальность, неохотно уступив Кларк ради групповых отношений.

– На сонаре его не вижу. Если только он не лежит где‑нибудь на дне. Повиси на связи.

Она выглядывает из рубки:

– Эй. Кто‑нибудь Карла видел?

– Он ушел не так давно, – отзывается Брандер из дежурки. – Кажется, у него работа на «семерке».

Кларк снова включает канал Лабина:

– Его здесь нет. Брандер говорит, он ушел недавно. Продолжаю искать.

– Ладно. По крайней мере, его трупный датчик не сработал.

Кларк не может понять, считает ли Лабин это хорошей или плохой новостью.

На краю зрения какое‑то движение. Она отрывается от экрана, в проходе стоит Наката.

– Нашла его?

Кларк отрицательно качает головой.

– Он был в медотсеке перед уходом. Вскрыл себя. Сказал, что чего‑то там подкручивает, улучшает…

«О господи».

– Сказал, что снаружи показатели растут, но подробно не объяснил. Сказал, покажет мне позже. Может, что‑то пошло не так.

Экран внешней камеры, вид снизу. Изображение мерцает, потом проясняется: на дисплее зубчатый круг света лежит на плоской илистой равнине, рассеченный острыми тенями причальных кабелей. На его границе распростерлась лицом вниз черная человеческая фигура, обхватив голову руками.

Лени врубает ближнюю акустику:

– Карл, Карл, ты меня слышишь?

Он реагирует. Голова поворачивается, смотрит на прожекторы; линзы отражают невыразительное белое сияние в камеру. Его трясет.

– Вокодер, – говорит Наката.

Из колонок несется звук, тихий, повторяющийся, механический.

– Похоже, заело…

Кларк уже в дежурке. Она понимает, что говорит механизм Актона. Понимает, потому что это самое слово снова и снова раздается в ее голове.

«Нет. Нет. Нет. Нет. Нет».

Никакой видимой двигательной недостаточности. Он сам смог вернуться; даже замер, когда Кларк пытается ему помочь. Сдирает с себя оборудование и без слов следует за ней в медотсек.

Наката дипломатично закрывает за ними люк.

Теперь он сидит на диагностическом столе с непроницаемым выражением лица. Кларк прекрасно знает процедуру: снять костюм, вытащить линзы. Проверить автономную реакцию зрачка, рефлексы. Уколоть, взять необходимые образцы: газы крови, ацетилхолин[26], гамма‑аминомасляная кислота[27], молочная кислота.

Она садится рядом с ним. Не хочет вынимать его линзы. Не хочет видеть, что скрывается под ними.

– Твои ингибиторы, – наконец выговаривает Лени. – Насколько ты сократил подачу?

– На двадцать процентов.

– Прекрасно. – Она пытается легонько его коснуться. – По крайней мере теперь ты знаешь предел. Просто восстанови подачу до нормы.

Он почти незаметно качает головой.

– Почему нет?

– Слишком поздно. Я перешел через какой‑то порог. Мне кажется… это уже необратимо.

– Понятно. – Она робко накрывает его руку своей ладонью. Карл не реагирует. – Что ты чувствуешь?

– Я слеп. Глух.

– Но это же не так.

– Ты спросила, что я чувствую, – говорит он по‑прежнему без всякого выражения.

– Вот. – Она снимает магнитно‑резонансный шлем с крючка.

Актон позволяет закрепить его на черепе.

– Если что‑то не в порядке, это должно…

– Что‑то не в порядке, Лен.

– Так.

Шлем передает данные на диагностический экран. Кларк обладает теми же медицинскими знаниями, что и все рифтеры, знаниями, вбитыми в мозг машинами, взломавшими ее сны. Но все равно голые данные ничего ей не говорят. Проходит почти минута, прежде чем система выводит заключительный анализ.

– Уровень синаптического кальция очень сильно понижен. – Она осторожно не показывает своего облегчения. – Ну это имеет смысл, я так полагаю. Нейроны слишком много работают и поэтому выдыхаются.

Он, ничего не говоря, смотрит на экран.

– Карл, это нормально, – Лени склоняется к его уху, держа руку на плече. – Это исправится само собой. Просто выставь нормальный уровень ингибиторов. Потребление пойдет вниз, запас восстановится. И никакого вреда.

Актон опять качает головой:

– Не сработает.

– Карл, посмотри на данные. С тобой все будет в порядке.

– Пожалуйста, не касайся меня, – говорит он, не двигаясь с места.

КРИТИЧЕСКАЯ МАССА

Кларк замечает кулак прежде, чем тот бьет ее в глаз. Она отшатывается назад к переборке, чувствуя спиной какую‑то выступающую заклепку или вентиль. Мир тонет во взрывах прозрения.

«Он сорвался, – отрешенно думает она. – Я победила». Колени подгибаются, Лени соскальзывает по стене, с глухим стуком оседает на палубу. Не издает ни звука и считает это предметом какой‑то странной гордости.

«Интересно, что я сделала? Почему он сошел с катушек?»

Она не может вспомнить. Кулак Актона, кажется, выбил последние несколько минут из головы.

«Только это неважно. Просто старый, привычный танец».

Но в этот раз кто‑то решил встать на ее сторону. Слышатся крики, звуки потасовки, тошнотворно‑неприятный стук плоти о кость, а той – о металл, и в кои‑то веки ничего из этого не принадлежит ей.

– Ах ты, членосос! Да я тебе сейчас яйца оторву!

Голос Брандера. За нее вступился Брандер. Он всегда был галантным. Кларк улыбается, чувствуя во рту привкус соли.

«Естественно, он так и не простил Актону ту стычку из‑за мешкорота».

Зрение постепенно проясняется, по крайней мере, один глаз начинает видеть. Она видит перед собой ногу, другую сбоку. Лени поднимает голову: ноги встречаются в промежности Карако. Актон и Брандер тоже находятся в ее каюте; поразительно, как они вообще все сюда поместились.

Карл с окровавленным ртом в тяжелом положении. Брандер держит его за горло, но Актон сжимает его запястье и прямо на глазах Кларк второй рукой наносит удар ему в челюсть.

– Остановитесь, – бормочет она.

Карако дважды быстро бьет Карла в висок, голова того резко уходит влево, он рычит, но руку Брандера не отпускает.

– Я сказала, остановитесь!

На этот раз ее слышат. Борьба затихает, останавливается; кулаки все еще подняты, захваты не разжаты, но все в каюте смотрят на Лени.

Даже Актон. Кларк ищет взглядом его глаза, пытается увидеть, что там, за ними. Ничего нет, только сам Карл.

«А ведь тварь там была. Я уверена. Рассчитывала, что из‑за нее он влезет в проигрышную схватку, а она свалит…»

Кларк, опираясь на переборку, медленно встает на ноги. Карако отходит в сторону, помогает ей.

– Я польщена таким вниманием, друзья, – говорит Лени, – и я хочу поблагодарить вас за то, что вы прекратили драку, но думаю, теперь мы сами во всем разберемся.

Джуди кладет ей руку на плечо, защищает.

– Тебе не нужно разбираться с этим дерьмом. – Она не сводит с Актона глаз, источающих злобу даже сквозь линзы. – Никому из нас не нужно.

Уголок рта Карла изгибается в еле заметной окровавленной усмешке.

Кларк переносит прикосновение напарницы, даже не поморщившись.

– Я знаю. И спасибо, что вступились. Но сейчас, пожалуйста, оставьте нас одних.

Брандер не ослабляет хватку на горле Карла.

– Не думаю, что это такая уж хорошая мысль…

– Убери от него свои гребаные руки и оставь нас одних!!!

Они отступают. Кларк зло смотрит им вслед, задраивает люк, чтобы никто не вошел, и поворачивается к Актону, ворча:

– Чертовы любопытные соседи!

Его тело оседает от столь неожиданной уединенности, вся злость и бравада испаряются под взглядом Лени.

– Не хочешь сказать мне, с чего ты повел себя как последний урод?

Карл падает на койку, смотрит в палубу, избегая ее взгляда.

– Ты не понимаешь, когда тебя пытаются развести?

Кларк садится рядом с ним.

– Да. Когда получаешь удар в лицо – это верный признак.

– Я пытаюсь помочь тебе. Я пытаюсь помочь всем вам. – Он поворачивается, обнимает Кларк, тело его дрожит, щека прижата к щеке, лицо устремлено в переборку за ее плечом. – Боже, Лени, мне так жаль. Ты – последний человек во всем этом поганом мире, кому бы я хотел причинить вред…

Она гладит его, ничего не говоря. Знает, Карл не врет. Они никогда не врут. Она до сих пор не может собраться с силами и обвинить хоть кого‑то из них.

«Он думает, что сейчас совсем одинок. Думает, что это только его поступок».

Проносится невероятная мысль: «Может, так и есть…»

– Я больше не могу так, – говорит Карл. – Оставаться внутри.

– Будет лучше. Поначалу всегда трудно.

– Боже, Лен. Да ты понятия не имеешь. Ты все еще принимаешь меня за какого‑то наркомана.

– Карл…

– Ты думаешь, я не знаю, что такое зависимость? Не могу увидеть разницу?

Она не отвечает.

Он выдавливает из себя еле слышный грустный смешок.

– Я теряю это, Лен. Ты вынуждаешь меня утратить то, что я обрел. Ну почему ты так хочешь, чтобы я был таким, как сейчас?

– Потому что это ты и есть, Карл. А снаружи не ты. Снаружи – искажение.

– Снаружи я – не урод. Снаружи я не заставляю всех вокруг ненавидеть себя.

– Нет. – Она обнимает его. – Если контроль над гневом означает наблюдать, как ты превращаешься в нечто иное, видеть тебя под кайфом все время, то я лучше попытаю счастья с оригиналом.

Актон смотрит на нее:

– Я ненавижу это. Боже, Лен. Ты еще не устала от людей, которые постоянно выбивают из тебя всю дурь?

– А вот это было очень грубо, – тихо замечает она.

– А я так не думаю. Я помню кое‑что из того, что увидел снаружи. Как будто тебе нужно… В смысле, боже, Лени, сколько в вас всех ненависти…

Она никогда не слышала, чтобы он говорил нечто подобное. Даже снаружи.

– В тебе она тоже есть, знаешь ли.

– Да уж. Я думал, она делает меня иным. Придает мне… жесткости, крутости, понимаешь?

– Так и есть.

Он качает головой:

– О нет. Только не по сравнению с тобой.

– Не стоит себя недооценивать. Я уж точно не стану бросать вызов всей станции.

– Так и есть, Лен. Я вечно все спускаю на ветер. Трачу вот на такие глупости вроде этой. Но ты… Ты все копишь.

Выражение его лица меняется, только она не совсем понимает, из‑за чего. Может, от заботы. Или волнения.

– Иногда ты пугаешь меня больше Лабина. Ты никогда не взрываешься, никого не трогаешь, черт побери, это настоящее событие, если ты хотя бы голос повышаешь, но оно все внутри, растет. И мне кажется, там, внутри, не бездонное пространство. – Он даже умудряется рассмеяться. – Ненависть – прекрасный источник энергии. Если кто‑нибудь когда‑нибудь… тебя запустит, активирует, ты станешь неудержимой. А сейчас ты просто… токсична. Я думаю, ты даже не подозреваешь, сколько ненависти носишь в себе.

Жалость?

Что‑то внутри нее неожиданно холодеет.

– Не надо тут играть в психотерапевта, Карл. Если у тебя нервы работают на повышенных скоростях, это еще не значит, что ты приобрел второе зрение. Настолько хорошо ты меня не знаешь.

«Нет, не знаешь. Иначе ты бы не был со мной».

– Здесь нет. – Актон улыбается, но что‑то странное и больное продолжает показываться из глубины. – Снаружи я, по крайней мере, могу видеть вещи. А здесь я слеп.

– Ты живешь в стране слепых, – отрывисто бросает Лени. – Это не недостаток.

– Серьезно? Ты бы осталась тут на условии, чтобы тебе вырезали глаза? Осталась бы в месте, где твой мозг начал бы гнить кусок за куском, где бы ты из человека превратилась в сраную обезьяну?

Кларк задумывается:

– Если бы с самого начала я была обезьяной, то вполне возможно.

Актон рассматривает ее, и что‑то еще, внутри, тоже следит за ней, сонно, одним глазом.

– По крайней мере, я не получаю эндорфины, изображая жертву, – медленно произносит он. – Тебе следует несколько осторожнее выбирать тех, на кого можно смотреть свысока.

– А тебе, – отвечает Кларк, – надо приберечь благочестивые лекции для тех моментов, когда ты действительно будешь знать, о чем говоришь.

Он встает с койки и пристально изучает ее, кулаки его разжаты.

Кларк не двигается. Чувствует, как все тело напрягается изнутри. Намеренно поднимает голову, пока не упирается взглядом прямо в скрытые белым щитом глаза Актона.

И тварь тут, проснулась. Карл исчез, его нет. Все снова в порядке.

– Даже не пытайся, – произносит Лени. – Я дала тебе порезвиться, помянула старые добрые времена, но если ты снова распустишь руки, то я тебя убью.

В душе она удивляется силе собственного голоса: тот похож на сталь.

Они смотрят друг на друга, и, кажется, проходит целая вечность.

Тело Актона поворачивается на месте и открывает люк. Кларк наблюдает за тем, как оно выходит из каюты; в коридоре дежурит Карако и пропускает его без единого слова. Лени сидит абсолютно неподвижно, потом до нее доносится звук запускающегося шлюза.

«Он не раскрыл меня, поверил в мой блеф».

Только в этот раз она не уверена, что это всего лишь блеф.

Он не видит ее.

Прошло уже несколько дней после ссоры. Даже их расписания теперь разнятся. Сегодня, когда она пыталась заснуть, то слышала, как Актон пришел из бездны и взобрался в кают‑компанию, словно какое‑то морское чудовище. Он появляется время от времени, когда остальные или снаружи, или сидят по каютам. Тогда он запирается в библиотеке, носится в фоновизорах по бесконечным виртуальным улицам, и в каждом его движении видно отчаяние. Как будто ему каждый раз приходится задерживать дыхание, заходя внутрь; однажды Лени видела, как он сорвал шлем с головы и буквально выбежал наружу, словно его грудь сейчас разорвется. Когда она подобрала оставленное оборудование, результаты поиска все еще мерцали в наглазниках. Химия.

А в другой раз он обернулся по пути в шлюз и увидел ее, стоящую в коридоре. И улыбнулся. Даже сказал что‑то. Она расслышала «…прости…», но это было не все. Карл не остался.

А сейчас его руки неподвижно лежат на клавиатуре, плечи трясутся. Он не издает ни звука. Лени закрывает глаза, думает, стоит ли подойти к нему. А когда открывает их, в помещении уже никого нет.

Она может точно сказать, куда он направится. Его иконка отцепляется от «Биб» и ползет по экрану, а в той стороне есть только одно.

Когда Лени добирается туда, Карл ползает по спине кита, выкапывая в ней дыру ножом. Линзы Кларк едва справляются, на таком далеком расстоянии от Жерла им не хватает света; Актон режет и пилит в свете головного фонаря, его тень корчится на горизонте мертвой плоти.

Он уже пробурил кратер где‑то с полметра диаметром и глубиной. Прорвался сквозь слой ворвани и теперь рассекает коричневые мускулы под ним. Прошли месяцы с тех пор, как это существо упало сюда, и Кларк удивляется, насколько хорошо оно сохранилось.

«Бездна любит экстремумы, – размышляет она. – Это не скороварка. Это холодильник».

Актон прекращает копать. Просто плавает вокруг, уставившись на дело рук своих.

– Какая глупая идея, – наконец жужжит он. – Я иногда не понимаю, что на меня находит.

Карл поворачивается к ней лицом, от линз отражается желтый свет.

– Прости меня, Лени. Знаю, это место ты почему‑то считаешь особенным. Я не хочу его… осквернять.

Она качает головой:

– Ничего. Это неважно.

Вокодер Актона журчит, на воздухе это оказалось бы печальным смехом.

– Я иногда слишком себя переоцениваю, Лен. Когда я внутри и мне плохо, все рассыпается на глазах, я не знаю, что делать, и кажется, будто стоит выйти наружу – и чешуя спадет с глаз. Такая почти религиозная вера. Все ответы. Прямо тут.

– Это нормально, – произносит Кларк, ведь так лучше, чем просто молчать.

– Только иногда ответ ничего особенного тебе не дает, понимаешь? Иногда ответ – это нечто вроде «Забудь об этом. Ты в полной жопе». – Актон смотрит на мертвого кита. – Ты не можешь выключить свет?

Темнота поглощает их, словно одеяло. Кларк тянется сквозь нее и притягивает Карла к себе:

– Что ты хочешь сделать?

Снова механический смех.

– Кое‑что, о чем прочитал. Я думал…

Он трется своей щекой о ее.

– Понятия не имею, что я думал. Когда оказываешься внутри, то превращаешься в гребаную жертву лоботомии, и появляются разные глупые идеи. А когда выбираешься наружу, проходит какое‑то время, прежде чем просыпаешься и осознаешь, каким же тупым кретином был. Я хотел изучить надпочечную железу. Думал, это поможет мне противостоять истощению ионов в синаптических соединениях.

– Ты знаешь, как это сделать.

– Ну, в общем, все равно дерьмово получилось. Я там не могу нормально думать.

Она даже не пытается спорить.

– Извини, – жужжит Актон через какое‑то время.

Кларк гладит его по спине, словно два куска пластика трутся друг о друга.

– Думаю, я могу тебе все объяснить, – добавляет он. – Если тебе, конечно, интересно.

– Естественно. – Но она понимает, что это ничего не изменит.

– Ты знаешь, что в мозге существует определенный участок, контролирующий движение?

– Да.

– И если, предположим, ты стала пианистом, то часть, управляющая руками, буквально расширяется, занимает большее пространство этого участка из‑за повышенной потребности в управлении пальцами. Но вместе с этим что‑то теряется. Прилегающие участки переполняются. В результате ты не можешь так же хорошо двигать пальцами ног или изгибать язык, как было до усиленных занятий музыкой.

Актон замолкает. Кларк чувствует его руки, слегка обнимающие ее.

– И я считаю, что нечто подобное случилось со мной, – наконец произносит Карл.

– Каким образом?

– Я думаю, нечто в моем мозгу выросло, натренировалось, распространилось и заполнило остальные части. Но оно функционирует только в окружающей среде с высоким давлением, понимаешь, именно оно заставляет нервы работать быстрее. Поэтому когда я возвращаются внутрь, то новая часть отключается, а старые вроде как теряются.

Кларк качает головой.

– Мы уже говорили об этом, Карл. В твоих синапсах просто не хватает кальция.

– Это не все. Это вообще больше не проблема. Я поднял уровень ингибиторов. Не полностью, но достаточно. Но у меня все еще есть эта новая часть, а старые я найти не могу. – Она чувствует его подбородок на своей голове. – Мне кажется, я уже не совсем человек, Лен. Если принять во внимание, каким я был, может, это не так уж и плохо.

– А что она делает? Конкретно эта новая часть?

Отвечает он не сразу:

– Это вроде как еще один орган чувств, только он рассеянный. Своего рода интуиция, только очень резкая, четкая.

– Рассеянная, но четкая.

– Ну да. Это проблема – объяснить, что такое запах, человеку без носа.

– Может, это не то, что ты думаешь. Я имею в виду, нечто изменилось, но это не значит, что ты можешь вот просто так… заглянуть в человека. Может, у тебя всего лишь какое‑то расстройство настроения. Или галлюцинация. Ты не можешь знать наверняка.

– Я знаю, Лен.

– Тогда ты прав. – Гнев струйкой сочится изнутри. – Ты больше не человек. Ты меньше, чем человек.

– Лени…

– Люди должны доверять друг другу, Карл. Нет ничего особенного в том, чтобы верить тому, кого знаешь. И я хочу, чтобы ты мне верил.

– Но не знал.

Она пытается услышать грусть в этом синтезированном голосе. На «Биб» та, может, и пробилась бы на поверхность, но на станции он бы никогда этого не сказал.

– Карл…

– Я не могу вернуться.

– Ты здесь – это не ты. – Она отталкивается прочь, разворачивается и уже едва различает его силуэт.

– Ты хочешь, чтобы я снова стал, – она слышит сомнение в его словах, даже через вокодер, но знает, это не от вопроса, – омерзительным и полным ненависти уродом.

– Не будь дураком. У меня в жизни было немало уродов, поверь мне. Но, Карл, это какой‑то слишком дешевый трюк. Ты вышел из волшебного ящика и – опа! – превратился в мистера Хорошего Парня. Зашел – и снова обернулся Ситэкским Душителем.[28] В реальности так не бывает.

– Откуда ты знаешь?

Кларк держится на расстоянии, она знает. Реально лишь то, что приносит боль. Реально то, что происходит медленно, мучительно, когда каждый шаг вырезан криками, угрозами и ударами.

Его перемена станет реальна только в том случае, если Карла изменит сама Лени.

Естественно, она не говорит ему об этом, но, разворачиваясь и оставляя его на дне, боится, что говорить и не надо. Он сам все знает.

Она просыпается сразу, напряженная и встревоженная. Повсюду тьма – свет выключен, Лени даже закрыла датчики на стене – но это близкая, знакомая мгла ее собственной каюты. Что‑то стучит в корпус, постоянно и настойчиво.

Снаружи.

Коридор достаточно освещен для глаз рифтера. Наката и Карако неподвижно стоят в кают‑компании, Брандер сидит в библиотеке; экраны не горят, все фоновизоры висят на своих местах.

Звук пробивается и сюда, не такой сильный, как прежде, но хорошо различимый.

– Где Лабин? – тихо спрашивает Кларк. Элис кивает в сторону переборки: «Где‑то снаружи».

Лени спускается по лестнице в шлюз.

– Мы думали, ты ушел, – говорит она. – Как Фишер.

Они парят между станцией и дном. Кларк протягивает к нему руку, Карл отшатывается.

– Сколько времени прошло? – Слова выходят слабыми, металлическими вздохами.

– Шесть дней. Может, семь. Я не откладывала… не хотела вызывать тебе замену…

Он не реагирует.

– Мы иногда видели тебя на сонаре, – добавляет она. – Недолго. А потом ты исчез.

Тишина.

– Ты заблудился? – спрашивает она, помедлив.

– Да.

– Но теперь ты вернулся.

– Нет.

– Карл…

– Лени, мне нужно, чтобы ты мне кое‑что пообещала.

– Что?

– Обещай мне. Сделай то же, что и я. Другие тоже. Они тебя послушают.

– Ты же знаешь, я не могу…

– Пять процентов, Лени. Можно десять. Если держать выработку ингибиторов на таком низком уровне, то все будет нормально. Обещаешь?

– Зачем, Карл?

– Потому что я не всегда ошибался. Потому что раньше или позже им придется от вас избавиться, и тогда вам понадобится любое преимущество.

– Идем внутрь. Мы можем поговорить об этом внутри, все там.

– Тут странные дела творятся, Лен. За пределами действия сонара они… Я не знаю, что они там делают. И они нам ничего не говорят.

– Пойдем внутрь, Карл.

Он трясет головой и, кажется, уже отвык от этого жеста.

– …не могу…

– Тогда не думай, что я…

– Я оставил файл в библиотеке. Там все объяснил. Насколько мог в том состоянии, когда был на станции. Обещай мне, Лен.

– Нет. Ты пообещай. Пошли внутрь. Обещай, что мы во всем разберемся вместе.

– Оно слишком многое во мне убило. – Он вздыхает. – Я слишком далеко зашел. Что‑то сгорело, и даже здесь я не чувствую себя целым. Но с вами все будет нормально. Пять или десять процентов, не больше.

– Ты мне нужен, – очень тихо жужжит она.

– Нет. Тебе нужен Карл Актон.

– А это еще что значит?

– Тебе нужно то, что он с тобой делал.

Вся теплота покидает ее, остается только медленное, леденящее кипение.

– Это что, Карл? Большое озарение, которое ты получил, пока ходил одержимый духами в грязи? Думаешь, ты меня знаешь лучше, чем я сама?

– Ты знаешь…

– Только это не так. Ты ни хрена обо мне не знаешь и никогда не знал. И у тебя смелости не хватит все выяснить, поэтому ты бежишь во тьму и возвращаешься, изрекая всякую претенциозную чушь.

Она подстрекает его, знает, что провоцирует, но он просто не реагирует. Даже его ярость сейчас была бы лучше, чем это.

– Я сохранил его под именем «Тень», – говорит он.

И она смотрит на него и ничего не может сказать.

– Файл, – добавляет Карл.

– Да что с тобой такое?

Она начинает его бить, лупить изо всех сил, но он не отвечает тем же, даже не защищается да Господи почему ты не дерешься со мной сволочь почему не покончишь с этим ну давай выбей из меня всю дурь а потом нам обоим станет стыдно и мы пообещаем никогда не делать этого снова и…

Только сейчас ее покидает даже гнев. По инерции от нападения они расходятся друг от друга. Лени хватается за причальный кабель. Морская звезда, присосавшаяся к нему, слепо тянется к Кларк кончиком своего луча.

Актон не останавливается, уплывает вдаль.

– Останься, – говорит она.

Он делает нырок и замирает, ничего не отвечая, далекий, еле различимый, серый.

Здесь столько всего невозможно сделать. Нельзя заплакать. Даже закрыть глаза. А потому Лени пронзает взглядом дно, смотрит на собственную тень, уходящую во тьму.

– Зачем ты это делаешь? – спрашивает она, уставшая, и не знает, к кому сейчас обращается.

Его тень наплывает на ее. Механический голос отвечает:

– Это то, что делаешь, когда действительно кого‑то любишь.

Лени вскидывает голову вверх, успевая заметить, как Карл исчезает.

Когда она возвращается, на «Биб» царит тишина. Единственный звук – мокрое шлепанье ее ног по палубе. Лени забирается в кают‑компанию и, выяснив, что там никого нет, направляется в коридор, ведущий к каюте.

Останавливается.

В отсеке связи на экране светящаяся иконка медленно двигается в сторону Жерла. Дисплей лжет ради пущего эффекта: на самом деле Актон темный и ничего не отражает, светится не больше, чем она сама.

Лени снова думает, не должна ли она остановить его, хотя бы попытаться. Карла никак не одолеть силой, но, может, ей просто не пришли в голову верные слова. Может, если она все сделает правильно, то ей удастся вернуть его, заставить войти на станцию, убедить. Ты – больше не жертва, как‑то сказал он. Возможно, теперь Лени превратилась в сирену.

Только слова не приходят.

Он уже почти добрался. Лени видит, как он скользит между огромных бронзовых колонн, а следом завиваются спиралями туманности бактерий. Кларк представляет, как его лицо обращено вниз, изучающее, безжалостное и голодное, и видит – Карл направляется к северному концу Главной улицы.

Лени отключает экран.

Ей не нужно наблюдать за этим. Она понимает, что происходит, а машины отреагируют, когда все кончится. Она не сможет остановить их, даже если попытается, разве только не разобьет тут все в труху. Именно это ей и хочется сейчас сделать. Но Кларк держит себя в руках. Тихая, словно камень, она сидит в командном отсеке, глядя на пустой экран, и ждет, когда взвоет сирена.

НЕКТОН[29]

СУХОПУТНИК

РЕЗКИЙ СТАРТ

Ему снилась вода. Ему всегда снилась вода. Запах мертвой рыбы в гниющих сетях и радужные лужи бензина, которые, мерцая, расплывались от дамбы в Стивстоне, дом, расположенный так близко от берега, что на него с трудом выписывали страховку. Ему снились те времена, когда понятие берега еще означало нечто определенное, даже та грязно‑коричневая полоса, где река Фрэйзер кровоточила в пролив Джорджия. Его мать стояла над ним, лучилась улыбкой и словами: «Жизненно важный экологический источник, Ив. Перевалочный пункт для мигрирующих птиц. Фильтр для всего мира». И маленький Ив Скэнлон радовался в ответ, гордый, что он единственный из всех своих друзей – ну не друзей на самом деле, но, возможно, теперь они ими станут – вырастет, ценя природу не понаслышке, прямо здесь, на своем новом заднем дворе. В полутора метрах от линии прилива.

А потом, как обычно, реальный мир ворвался в сон, пинком распахнув двери, и поджарил мать током прямо посреди улыбки.

Иногда он мог отложить неизбежное. Воспротивиться разряду от прикроватного сонника, еще несколько секунд побороться и не возвращаться. Тридцать лет случайных образов искрами проносились в разуме: падающие леса, раздувшиеся пустыни, ультрафиолетовые пальцы, все глубже погружающиеся в бесплодные моря. Океаны, вползающие на берега. Жизненно важные экологические ресурсы превращались в незаконные лагеря беженцев, а потом в затопляемые приливом зоны.

Ив Скэнлон просыпался, обливаясь потом, со сжатыми зубами, безжалостно выброшенный в реальность.

«О господи, нет. Я вернулся».

В реальный мир.

«Три с половиной часа. Всего лишь три с половиной часа…»

Больше сонник позволить ему не мог. Стадии сна с первой по четвертую давали десять минут каждая. Быстрый сон – тридцать, сжать сами видения не получалось. Семидесятиминутный цикл, по три раза за ночь.

«А ты мог бы сам распоряжаться своим графиком. Все остальные так и делают».

Фрилансеры лично выбирали распорядок работы. За наемных служащих – тех немногих, кто остался, – все решали другие. Ив Скэнлон служил по найму. Он часто напоминал себе о преимуществах: не нужно сражаться за место и выскребать новый контракт каждые шесть месяцев. Ты получал своего рода стабильность. Если хорошо исполнял обязанности. И продолжал их исполнять. А это, естественно, означало одно: Ив Скэнлон не мог позволить себе спать ночью девять с половиной часов, оптимальных для его вида.

Получается, он обрек себя на рабство ради безопасности. Чуть ли не каждый день Ив ненавидит сделанный им выбор. Может, когда‑нибудь эта ненависть станет сильнее страха перед альтернативой.

– Семнадцать пунктов повышенной важности, – сообщил терминал, как только ноги Скэнлона коснулись пола. – Четыре трансляции, двенадцать Интернет‑сообщений, один телефонный звонок. Телетрансляции и телефон чисты. Интернет‑объекты дезинфицированы на входе с сорокапроцентной вероятностью проникновения вирусов сквозь фильтр.

– Поднять уровень дезинфекции, – приказал Ив.

– Операция уничтожит все зашифрованные вирусы, но также может необратимо повредить около пяти процентов рабочей информации. Я могу просто избавиться от опасных файлов…

– Дезинфицируй их. Что в несрочных?

– Восемьсот шестьдесят три пункта. Триста двадцать семь трансляций…

– Стереть все. – Скэнлон направился в ванную, остановился. – Подожди минуту. Воспроизведи телефонный звонок.

– Это Патриция Роуэн, – начал терминал холодным, отрывистым голосом. – Похоже, у нас проблемы с персоналом глубоководной геотермальной программы. Мне бы хотелось обсудить их с вами. Ваш звонок я направлю напрямую.

«Твою мать».

Роуэн была одним из самых высокопоставленных корпов Западного побережья. С тех пор как его наняли в Энергосеть, она практически не удостаивала его внимания.

– Звонок срочный? – спросил Скэнлон.

– Важный, но не срочный, – ответил терминал.

Сначала он мог позавтракать, может, даже проверить почту. Рефлексы настаивали, чтобы он бросил все и запрыгал дрессированным тюленем, изображая повышенное внимание. Их надо проигнорировать. Он им зачем‑то понадобился. Наконец‑то. Наконец‑то, черт побери.

– Я иду в душ, – сказал он терминалу, сомневаясь, но не повинуясь. – Не тревожь меня, пока я не выйду.

Его рефлексам это явно не понравилось.

– …Что «излечение» жертв синдрома множественной личности на самом деле равносильно серийному убийству. Этот вопрос остается спорным в свете недавних открытий, что человеческий мозг потенциально может содержать до ста сорока полностью разумных личностей без значительных сенсорных/двигательных расстройств. Суд также рассмотрит вопрос о том, можно ли считать поощрение к добровольной интеграции множественных личностей – что сейчас является традиционной терапевтической практикой – доведением до самоубийства. Ссылки к следующему пункту идут под тегами «мыслительный процесс» и «юридический процесс».

Рабочий терминал замолк.

«Роуэн хочет меня видеть. Вице‑президент, распоряжающийся всей северо‑западной концессией Энергосети, хочет видеть меня. Меня».

Мысли раздались во внезапной тишине. Скэнлон только сейчас понял, что терминал замолк.

– Следующий пункт.

– Разбирая дело о разрушении умного геля, суд снял с религиозного фундаменталиста обвинение в убийстве, – прочитал тот. – Сообщение идет под тегами…

«Разве она не говорила, что будет работать со мной? Ведь такая у нас была договоренность, когда я только пришел?»

– «ИИ», «мыслительный процесс», «юридический процесс».

«Да. Именно это она и сказала. Десять лет назад».

– Э‑э‑э… Резюме, без технических подробностей.

– Жертвой стал умный гель, временно одолженный Научному центру Онтарио для публичной выставки, посвященной искусственному интеллекту. Обвиняемый во всем признался, утверждая, что нейронные культуры, – терминал изменил голос, аккуратно вставив звуковой фрагмент, – оскверняют человеческую душу.

Эксперты, вызванные по ходатайству со стороны защиты, среди которых числился и умный гель, давший показания по сети из университета Рутгерса, засвидетельствовали, что у нейронных культур нет примитивных структур, возникших в ходе эволюции среднего мозга, необходимых для ощущения боли, страха или желания самосохранения. Защита в дальнейшем сделала вывод, что сама концепция «права» создана для защиты индивидуумов от незаконного страдания. Поскольку умные гели не способны на физическое или умственное мучение какой‑либо разновидности, то у них нет прав, которые следовало бы защищать, несмотря на уровень их самосознания. Это умозаключение было красноречиво суммировано во время финальной речи защиты: «Даже сам гель не заботится о своей жизни или смерти. Почему о них должны думать мы?» На решение суда подана апелляция. Ссылки на следующие объекты по тегам «ИИ» и «мировые новости».

Скэнлон проглотил пригоршню порошкового альбумина.

– Перечисли экспертов, привлеченных защитой. Только имена.

– Филип Кван. Лили Козловски. Дэвид Чайлдс…

– Стоп.

Лили Козловски. Он знал ее еще по Калифорнийскому университету Лос‑Анджелеса. Свидетель‑эксперт. Твою же мать. «Да, может, мне следовало целовать побольше задниц в аспирантуре…»

Скэнлон фыркнул.

– Следующий.

– Количество Интернет‑вирусов снизилось на пятнадцать процентов.

«Она сказала, проблемы с рифтерами. Интересно…»

– Резюме, без технических деталей.

– За последние шесть месяцев количество вирусных инфекций в Интернете снизилось на пятнадцать процентов благодаря продолжающейся установке умных гелей в критических узлах магистральной линии. Цифровые вирусы практически не способны инфицировать умные гели, поскольку каждый из них имеет уникальную и гибкую системную архитектуру. В свете этих недавно полученных результатов некоторые эксперты предсказывают безопасное возвращение к обыкновенному пользованию электронной почтой к концу…

– А, на хрен. Отмена.

«Давай, Ив. Ты годами ждал, когда эти идиоты признают твои способности. Может, вот оно. Не провали все излишней готовностью».

– Жду, – сказал терминал.

«Только вдруг она не станет ждать? Что, если у нее кончится терпение и она найдет кого‑то еще? Что, если…»

– Запроси последний телефонный звонок и ответь. – Скэнлон уставился на останки завтрака, пока шло соединение.

– Администрация, – ответил автомат, казавшийся настолько реальным, словно на том конце сидел человек.

– Ив Скэнлон для Патриции Роуэн.

– Доктор Роуэн занята. Ее симуляция ожидает вашего звонка. Этот разговор записывается с целью повышения контроля качества. – Щелчок, и другой, совершенно настоящий голос произнес:

– Здравствуйте, доктор Скэнлон.

Голос его Повелительницы.

РАЗГРЕБАТЕЛЬ ГРЯЗИ

Оно с грохотом двигается вверх по склону, уходя с донной равнины, и сонар «Биб» засекает его на расстоянии пятисот метров от своего официального диапазона. Аппарат движется со скоростью почти десять метров в секунду, не очень‑то быстро для подлодки, но раз эта штука расположена столь близко ко дну, то должна передвигаться на гусеницах. Через шестьсот метров она пересекает зону разбрасывания и, развернувшись, останавливается.

– Это что? – спрашивает Лени Кларк.

Элис играется с фокусом. Неизвестный объект снова начинает ползти по краю зоны со скоростью около метра в секунду.

– Оно кормится, – говорит Наката. – Кажется, полиметаллическими сульфидами.

Кларк обдумывает это предположение.

– Надо проверить.

– Да. Мне сообщить в Энергосеть?

– Зачем?

– Ну, возможно, этот аппарат иностранный. И вполне возможно, незаконный.

Кларк смотрит на нее.

– За несанкционированный доступ в территориальные воды положены штрафы, – поясняет Наката.

– Элис, ну в самом деле. – Лени качает головой. – Какая разница?

Лабина нигде нет, наверное, спит где‑то на дне. Они оставляют ему сообщение. Брандер и Карако снаружи, меняют детали на шестерке; от землетрясения во время прошлой смены там треснул корпус и внутрь набились две тысячи килограммов грязи и песчаника. Правда, остальные генераторы пока могут выбрать слабину, поэтому Карако и Брандер хватают «кальмаров» и присоединяются к параду.

– Надо выключить все огни, – жужжит Наката, когда они покидают Жерло. – И держаться близко ко дну. Оно может легко испугаться.

Рифтеры следуют по компасу, прожекторы приглушены, мерцая тлеющими угольками сквозь почти непроницаемую даже для линз тьму. Карако подгребает к Лени:

– Я после этого направляюсь в далекую синюю высь. Не хочешь присоединиться?

Дрожь вторичного отвращения, идущая, разумеется, от Накаты, щекочет внутренности Кларк. Конечно. Обычно именно Элис плавала с Карако каждый день вверх, вдоль линии ретранслятора «Биб». Только две недели назад резко прекратила. Что‑то случилось там, на глубинном рассеивающем слое[30], – ничего страшного, по‑видимому, но после этого она категорически отказывалась подниматься к поверхности. С тех пор Джуди с изрядной навязчивостью искала себе попутчиков.

Лени отрицательно качает головой.

– А у тебя разве мало работы по выгребанию дерьма из «шестерки»?

Джуди пожимает плечами:

– Другая группа мышц.

– Как далеко вверх ты уже заплываешь?

– Где‑то на тысячу. Еще месяц, и я смогу добраться до поверхности.

Вокруг них нарастает звук. Это происходит настолько медленно, что Кларк упускает момент, когда впервые обращает на него внимание: грохочущий механический шум, отдаленный звук камней, которые растирали в пыль огромные моляры.

Волнение вспышками распространяется по группе. Кларк пытается удержаться. Она знает, что сейчас будет, они все знают, и это даже близко не столь опасно, как то, с чем рифтеры сталкиваются каждую смену. Эта штука вообще не опасна –

– если только у нее нет защиты, о которой мы не в курсе, –

– но это звук, да просто размер ее на радаре –

– мы все боимся. Знаем, что бояться нечего, но все, что мы слышим, это скрипение зубов во тьме…

Плохо справляешься даже с собственным страхом, запрограммированным на уровне физиологии. Но когда настроен на остальных, все еще хуже.

Слабый импульс удивления доносится от Брандера, плывущего впереди. Потом от Накаты, идущей следом, буквально за секунду до того, как Лени сама чувствует вялый удар потока. Карако, уже предупрежденная, практически не реагирует, когда выброс доходит до нее.

Тьма становится почти абсолютной, вода – более вязкой. Они попали в поток, состоящий наполовину из грязи, наполовину из соленой воды.

– След выброса, – вибрирует Майк.

Ему приходится слегка повышать голос, чтобы перекричать звук от кормящейся машины.

Они поворачиваются и следуют по выхлопу вверх, держась его границ больше на ощупь, чем на глаз. Окружающее ворчание разбухает полноценной какофонией, разбивается на дюжину различных голосов: удары молота, приглушенные взрывы, звуки мешалок цемента. Кларк едва может думать в этом подводном гвалте, почти ничего не слышит от усиливающегося страха четырех отдельных разумов, и неожиданно оно – прямо перед ними, появляется буквально на секунду, огромная сегментированная гусеница, взбирающаяся по шестеренчатому колесу в два этажа высотой, катящаяся в мглистую даль.

– Бог ты мой, охренеть, насколько эта штука огромная! – кричит Брандер, выкрутив вокодер на полную.

Они двигаются вместе, направив «кальмаров» высоко вверх, под углом. Кларк чувствует возбуждение, передающееся от остальных трех пар надпочечников, добавляет свое собственное и отсылает обратно, создавая компенсаторный контур обратной связи. Фонари почти не светятся, обзор не превышает трех метров; даже перед самым лицом Лени мир представляет собой только тень, играющую с тенями, скудно освещенную лучами головных ламп, качающимися в разные стороны.

На секунду под ними мелькает гусеница, суставчатая движущаяся дорога в несколько метров шириной. За ней – долина сваленных в кучу металлических форм, едва заметная, а потом почти тут же исчезающая во мраке: выхлопные отверстия, обтекатели гидролокаторов, каналы расходомеров. Грохот немного затихает, когда они приближаются к центру корпуса.

Большинство завихрений сглаживается до гидродинамических капель. Но чем ближе подходишь, тем больше видно опор для рук. Тлеющий луч фонаря Карако первым упирается в машину; ее «кальмар» неторопливо плывет рядом. Кларк снижает скорость своего аппарата и присоединяется к остальным на корпусе. Пока никакой очевидной реакции на их присутствие нет.

Они собираются вместе, почти касаются друг друга головами, чтобы поговорить в окружающем шуме.

– Откуда это? – спрашивает Брандер.

– Похоже, из Кореи, – жужжит в ответ Наката. – Я не вижу никаких регистрационных пометок, но, чтобы осмотреть весь корпус, понадобится немало времени.

Карако:

– Могу поспорить, мы так ничего и не найдем. Если они рискнули залезть так далеко на чужую территорию, то, наверное, не настолько тупы, чтобы оставить обратный адрес.

Гремящий металлический пейзаж тянет их за собой. Парой метров выше за ними терпеливо следуют едва видные «кальмары» без всадников.

– А оно знает, что мы здесь? – спрашивает Кларк.

Элис качает головой:

– Эта штука поднимает кучу дерьма со дна, поэтому близкие контакты ее не волнуют. Хотя яркий свет может напугать. Это нарушение. Она вполне может ассоциировать свет с тем, что ее поймали.

– Именно. – Брандер отпускает поручень на секунду и дрейфует назад на пару метров, после чего хватает еще одну ручку. – Эй, Джуди, не хочешь отправиться на исследование?

Из вокодера Карако доносится шум статики, Лени чувствует ее смех. Джуди вместе с Брандером черными гремлинами исчезают во мгле.

– Оно слишком быстро движется, – говорит Наката.

Неожиданно наружу пробиваются лучи крохотного пятнышка неуверенности, но она заглушает их словами:

– Когда оно впервые показалось на сонаре, то двигалось слишком быстро. Оно небезопасно.

– Безопасно? – Лени хмурится про себя. – Это же машина, так? Внутри никого нет.

Элис качает головой:

– Она слишком быстро двигается для такого сложного рельефа. А вот человек смог бы справиться с управлением.

– Да ладно тебе, Элис. Эти штуки – роботы. К тому же, если бы там внутри кто‑то был, мы бы его почувствовали, ведь так? А ты ощущаешь кого‑нибудь, помимо нас?

Наката больше, чем остальные, подвержена эффектам точной настройки.

– Я… так не думаю, – говорит она, но Кларк ощущает нерешительность. – Может, я… Это большая машина, Лени. Возможно, пилот просто очень далеко…

Брандер и Карако что‑то замышляют. Оба скрылись из виду – даже их «кальмары» исчезли, чтобы быть ближе к хозяевам, – но для Кларк они довольно близко, чувствуется их растущее предвкушение. Она обменивается взглядами с Накатой.

– Лучше посмотреть, что они там затеяли, – решает Лени, и обе плывут вдоль разгребателя грязи.

Спустя несколько секунд напарники появляются перед ними. Они притаились по бокам металлического купола диаметром около тридцати сантиметров, из которого торчит несколько темных выпуклых объективов.

– Камеры? – спрашивает Кларк.

– Нет, – отвечает Карако.

– Фотоэлементы, – добавляет Брандер.

Лени чувствует, куда идет дело, еще до финальной фразы:

– А вы уверены, что это хорошая…

– Да будет свет! – кричит Джуди. Лучи кинжалами вырываются из ее и Брандера фонарей, омывая «рыбьи глаза» светом.

Машина замирает. От инерции Кларк летит вперед, но успевает схватиться за поручень и восстановить равновесие, неожиданная тишина звенит в ушах. После беспрестанного шума ей кажется, что она оглохла.

– Опа! – жужжит Брандер в неподвижности.

Какое‑то тиканье доносится сквозь корпус. Один раз, второй, третий.

Потом все рывком вновь приходит в движение. Пейзаж вокруг них вращается, бросает друг к другу в переплетении конечностей. К тому времени, когда они, наконец, разбираются, кто где, машина набирает скорость. Разгребатель грязи рычит, но теперь голос его изменился: никакого ленивого чавканья полиметалла, аппарат по прямой летит к нейтральным водам. Буквально через секунду Кларк цепляется за что‑то ради спасения собственной жизни.

– Йиии‑хааа! – орет Карако.

– Яркий свет может его испугать? – откликается откуда‑то сзади Брандер. – Это уж точно!

Со всех сторон льются эмоции. Лени сжимает хватку и пытается разобраться, где в этом потоке ее чувства. Ликование, приправленное первобытным, головокружительным страхом, – это Брандер и Карако. Наката в восторге чуть ли не против своей воли, только беспокоится больше; и под всем, погребенное где‑то очень глубоко, нечто, похожее на чувство… Только чего, понять она не может.

«Недовольства? Несчастья?»

Да вроде бы нет.

«Это я?»

Нет, ощущения не те.

Яркий свет пришпиливает тень Кларк к корпусу и исчезает секунду спустя. Лени оглядывается: Брандер каким‑то образом оказался над ней, раскачиваясь туда‑сюда на канате, волочащемся в воде, – «могу поклясться, там ничего не было» – луч света мечется спятившим маяком. Ленты илистой воды проносятся над палубой, их края извиваются, напоминая иллюстрации турбулентного потока из учебника.

Карако отталкивается от корпуса и улетает назад. Ее силуэт исчезает во мгле, но головной фонарь остается включенным и начинает вертеться вокруг Майка. Кларк переводит взгляд на Накату, которая все еще цепляется за палубу. Ее, кажется, немного тошнит и явно что‑то все сильнее тревожит…

– Оно несчастно! – кричит она.

– Эй, вперед, сурки! – слабо жужжит голос Джуди. – Летите!

«Недовольство. Что‑то неожиданное».

«Кто это?» – спрашивает Лени.

– Давайте, вперед! – снова зовет Карако.

«Да какого черта. Все равно держаться уже сил нет».

Кларк разжимает руку и отталкивается; палуба машины проносится внизу. Тяжелая вода сразу сжирает всю энергию толчка. Лени, загребая ластами, набирает высоту, чувствует позади себя ожидание – и в следующую секунду что‑то врезается ей в спину, тащит вперед. Имплантаты кренятся в грудной клетке.

– Бог ты мой! – Брандер жужжит ей в ухо. – Лени, хватайся!

Он ловит ее, проплывая мимо. Кларк хватается за канат, к которому привязаны остальные члены команды. Тот толщиной всего с ее палец и слишком скользкий, чтобы на нем висеть. Лени оглядывается и видит, что остальные двое перевязали его вокруг груди, пропустив под мышками так, чтобы руки оставались более‑менее свободны. Она старается повторить тот же трюк, выгибая спину, пока Джуди зовет Накату.

Та явно не слишком‑то хочет уходить. Они это чувствуют, хотя и не видят ее. Брандер наклоняется туда‑сюда, используя собственное тело в качестве руля; вся троица качается по огромной, едва контролируемой дуге с центром в точке привязки фала.

– Давай, Элис! Присоединяйся к человеческому воздушному змею! Мы тебя поймаем!

И Наката идет, но по‑своему. Она ползет вбок против течения, быстро и легко, пока не находит место, где трос крепится к палубе. Затем позволяет движению машины оттолкнуть ее назад, прямо к остальной группе рифтеров.

Кларк, наконец, привязывается к канату. От скорости тот вонзается в плоть, и становится больно. Воздушным змеем она себя не чувствует. Скорее, наживкой на крючке. Поворачивается к Брандеру и указывает на канат:

– А что это вообще?

– Низкочастотная антенна. Аппарат ее выпустил, когда мы его испугали. Может, на помощь зовет.

– А не дозовется?

– Не на этой стороне океана. Возможно, передает последний сигнал, чтобы его владельцы узнали о случившемся. Вроде как пишет предсмертную записку.

Карако, привязанная чуть дальше позади, поворачивается, услышав последнюю реплику:

– Предсмертную? Ты же не хочешь сказать, что эти штуки самоуничтожаются?

Неожиданно беспокойство овладевает воздушным змеем. В них врезается Наката.

– Возможно, нам лучше его отпустить, – говорит Кларк.

Элис решительно кивает:

– Оно несчастливо.

Ее тревога проникает в других, словно предупредительный сигнал.

Чтобы выпутаться из антенны, нужно несколько секунд. Она резко проносится мимо, поднимая небольшую волну, похожую на дорожный конус. Кларк кувыркается, позволяет воде себя остановить. Рев машины превращается в ворчание, а потом в еле заметную дрожь.

Рифтеры висят в пустой воде, их окружает тишина.

Карако направляет сонарный пистолет вниз и стреляет.

– Ничего себе! Мы почти в тридцати метрах от дна.

– «Кальмаров» потеряли? – спрашивает Брандер. – А у этой штуки неплохая скорость.

Карако поднимает пистолет, производит еще несколько подсчетов:

– Засекла их. А они не так далеко на самом деле. Я… Постойте‑ка.

– Что там?

– Их пять. И они быстро приближаются.

– Кен?

– Похоже на то.

– Ну, молодец, избавил нас от плавания.

– А кто‑нибудь…

Все поворачиваются. Наката начинает снова:

– А кто‑нибудь еще это почувствовал?

– Что? – встревает Брандер, но Кларк кивает.

– Джуди? – спрашивает Элис.

От той во все стороны исходят лучи нежелания говорить на эту тему:

– Я… Да, вроде было что‑то. Но я толком не поняла что. Подумала, это кто‑то из вас.

– Да какого, – говорит Брандер. – Грязекопатель? А я думал…

Черный знак появляется посредине их компании. «Кальмар» возникает из глубины медленной ракетой. Когда Лабин его отпускает, тот парит над ними. В паре метров внизу остальные торпеды нетерпеливо покачиваются в режиме ожидания носами кверху.

– Вы тут потеряли, – жужжит Кен.

– Спасибо, – отвечает Брандер.

Кларк концентрируется, пытается настроиться на вновь прибывшего, но делает это чисто для проформы. Он для всех непроницаем. И всегда таким был, точная настройка ничего в нем не изменила. Никто не знает почему.

– И что происходит? – спрашивает он. – В записке говорилось что‑то насчет грязекопателя.

– Он от нас ушел, – рассказывает Карако.

– И был недоволен, – повторяет Наката.

– Да ну?

– Элис что‑то почувствовала, – поясняет Джуди. – Лени и я тоже. Вроде того.

– Грязекопатели – беспилотники, – замечает Лабин.

– Там был не человек, – говорит Элис. – Не личность. Но… – Она замолкает.

– Я ощутила его, – поясняет Кларк. – И оно было живым.

Кларк лежит на своей койке. Снова одна. По‑настоящему одна. Она помнит, как еще недавно наслаждалась такой вот изоляцией. Кто бы мог подумать, что Кларк станет скучать по чувствам?

«Даже если они принадлежат другим».

И, тем не менее, все так и было. Каждый раз, когда «Биб» принимала ее внутрь, какая‑то жизненно важная часть Лени пропадала, словно сон, который помнишь лишь кусками. Воздушный шлюз очищается, тело наполняется воздухом, а восприятие становиться плоским и грязным. Остальные просто исчезают. Это так странно: она видит их, слышит так же, как и всегда. Но если закрывает глаза, а рифтеры не двигаются, то понятия не имеет, здесь ли они.

Теперь в ее компании только она сама. Всего лишь один набор сигналов для обработки. Никаких помех.

«Дерьмо полное».

Слепая или голая. Вот такой выбор. И он чуть ее не убил.

«Конечно, это была моя вина. Сама напросилась».

А ведь она могла все оставить, как было, тихо удалить файл Актона, прежде чем о нем бы кто‑нибудь узнал. Но оставался долг. Долг перед призраком Твари Снаружи, тем, кто не ругался, не винил и не бил, тем, кто, в конце концов, забрал Тварь Снаружи прочь, туда, где она не могла причинить вреда Лени. Часть Кларк до сих пор ненавидит Актона за это, на каком‑то болезненном уровне, где правит бал условный рефлекс; но даже там она думает, что, возможно, он сделал это ради нее. Хочешь не хочешь, но Лени была ему должна.

И потому отплатила. Позвала всех внутрь и проиграла файл. Рассказала, что Карл поведал ей в тот последний раз, и не попросила отказаться от его предложения, хотя отчаянно надеялась, что они так и поступят. Скорее всего, если бы она попросила, рифтеры послушали бы ее. Но один за другим они вскрыли себя и изменили. Майк Брандер из любопытства. Джуди Карако из скептицизма. Элис Наката побоялась остаться брошенной. А Кен Лабин неудачно по причинам, которые он оставил при себе.

Лени, смеживает веки, вспоминает, как правила изменились за одну ночь. Столь тщательно созданный внешний вид неожиданно потерял смысл; пустые глаза и маски ниндзя стали косметической жеманностью, бесполезными, как доспехи.

«Как ты чувствуешь себя, Лени Кларк? Хочешь секса, тебе скучно, ты расстроена? Теперь так легко сказать, хотя твои глаза и скрыты роговичными масками. Ты можешь биться в ужасе. Обмочить от страха костюм, и все будут знать об этом.

Почему ты им рассказала? Почему ты им рассказала? Почему ты им все рассказала?»

Снаружи Кларк наблюдала за тем, как другие менялись. Двигались вокруг нее, ничего не говоря, легко соединяясь друг с другом, помогая или поднося инструменты. Когда ей что‑то было нужно, то оно оказывалось рядом, прежде чем Лени успевала об этом попросить. Когда им было что‑то нужно от нее, то напарникам приходилось говорить об этом вслух, и безупречная хореография давала сбой. Она чувствовала себя символическим калекой в танцевальной труппе. Задавала себе вопрос, как много они видят, и боялась их об этом спросить.

Но внутри иногда пыталась. Там было безопаснее; в атмосфере нить, соединяющая остальных, распадалась, все снова становились равными. Брандер рассказывал об усиленном восприятии присутствия других; Карако сравнивала приобретенные особенности с языком тела. «Вроде косметики для линз», – говорила она, по‑видимому, ожидая, что этим успокоит Кларк.

Но именно Элис Наката, наконец, заметила, почти мимолетом, что чувства других людей… отвлекали… и даже расстраивали…

Спустя какое‑то время Кларк перенастроилась. Это не так уж плохо. Никаких точных телепатических озарений, без всяких неожиданных предательских выпадов. Больше похоже на ощущение от фантомной конечности, на наследственную память о хвосте, который можно почти ощутить позади себя. И теперь Кларк понимает, что Наката была права. Снаружи чувства других просачиваются в нее, маскируют, размывают. Иногда она даже забывает, что у нее есть свои собственные.

Кроме того, есть что‑то еще, знакомое ядро в каждом из них, темное, корчащееся и злое. Это ее не удивляет. Они даже не говорят о нем. С таким же успехом можно обсуждать тот факт, что у каждого рифтера на руке по пять пальцев.

Брандер занят в библиотеке; Кларк слышит, что Наката с кем‑то разговаривает в рубке.

– Согласно последним данным, – сообщает Майк, – они стали снабжать грязекопатели умными гелями.

– Ммм?

– Ну, это довольно старый файл, – признает он. – Было бы прекрасно, если бы Энергосеть загружала нам информацию почаще, и хрен с вирусами. В смысле, мы тут собственноручно предохраняем все Западное побережье от аварий, и они бы не переломились, если…

– Гели, – подсказывает Кларк.

– Точно. В общем, им всегда были нужны нейронные сети в этих штуках, так как они слоняются по довольно сложной топографии – слышала о тех двух грязекопателях, которые шлепнулись в Алеутскую впадину? – и при навигации в тяжелой обстановке без хоть какой‑то сети не обойтись. Обычно системы, использующиеся в грязекопателях, основаны на арсениде галлия[31], но даже они не могут сравниться с человеческим мозгом, когда дело касается оценки пространства. Когда они сталкивались с подводными возвышенностями, то буквально ползли. Поэтому их решили поменять на умные гели.

Кларк фыркает:

– Элис говорила, что аппарат двигался слишком быстро для машины.

– Скорее всего. Умные гели сделаны из настоящих нейронов, поэтому, я так полагаю, мы настроились на него так же, как настроены друг на друга. По крайней мере, судя по вашим ощущениям… Элис сказала, что оно не казалось счастливым.

– Так и было, – хмурится Лени. – Но и несчастным я бы его не назвала. Это не было в полном смысле слова эмоцией. Мне кажется, оно, скорее, удивилось. Такое ощущение… отклонения. От того, что ожидалось.

– Черт возьми, а ведь я это почувствовал! – восклицает Брандер. – Только подумал на себя.

Из рубки появляется Наката:

– О замене Карла никаких новостей. Говорят, новые рекруты еще не прошли тренировку. Нехватка кадров.

Шутка уже стала привычной. Новые рекруты Энергосети – это самые медленные ученики с тех пор, как устранили синдром Дауна. Прошло уже четыре месяца, а замены Актону все нет.

Брандер пренебрежительно машет рукой.

– Мы и впятером неплохо справляемся. – Он выключает библиотеку и потягивается. – Кстати, Кена никто не видел?

– Он снаружи, – отвечает Наката. – А что?

– У меня с ним следующая смена, надо о времени договориться. А то у него последнее время с ритмом нелады.

– А он далеко? – неожиданно спрашивает Кларк.

Элис пожимает плечами:

– Когда я последний раз проверяла, было метров десять.

Он в пределах. Для точной настройки существуют границы. Например, находясь у станции, нельзя почувствовать того, кто плавает у Жерла. Но на расстоянии десяти метров это сделать очень легко.

– Он же обычно дальше уходит? – Кларк говорит тихо, словно боится, что ее подслушают. – Почти за пределы сонара. Или работает над этим своим странным устройством.

Они не знают, почему не могут настроиться на Лабина. Тот говорит, что для него все остальные тоже непроницаемы. Как‑то месяц назад Брандер предложил ему провериться, провести сеанс МРТ в качестве исследования; Лабин отказался. Сделал он это довольно вежливо, но в голосе его было что‑то такое, отчего Майк больше не стал поднимать этот вопрос.

Сейчас Брандер переводит линзы на Кларк с полуулыбкой на лице.

– Я не знаю, Лен. Хочешь назвать его лжецом прямо в лицо?

Она не отвечает.

– А, – Элис нарушает паузу, пока та не стала слишком неловкой. – Тут еще кое‑что. Пока замена не прибыла, они посылают к нам еще кого‑то. Говорят, для самой обычной оценки. Этого доктора, ну, того самого… вы знаете.

– Скэнлона, – Лени тщательно проговаривает слово, чтобы не выплюнуть его.

Наката кивает.

– И на хера? – взрывается Майк. – То есть им недостаточно, что у нас тут и так рук не хватает, так нам надо еще и смирненько сидеть, пока этот Скэнлон проведет оценку?

– Они говорят, все будет по‑другому. Он просто будет наблюдать. Пока мы работаем. – Наката пожимает плечами. – Говорят, все будет предельно буднично. Никаких собеседований или психотерапевтических сеансов. Ничего такого.

Карако хмыкает:

– И лучше бы это было так. Я скорее позволю вырезать мне второе легкое, чем пойду на еще один прием к этому уроду.

– «Значит, вас постоянно насиловал дрессированный доберман, а мать брала плату за вход, – произносит Брандер голосом, здорово напоминающим Скэнлона. – И как же вы себя чувствовали после этого? Не можете в точности описать?»

– «На самом деле я больше механик», – присоединяется Карако. – Такого он вам не говорил?

– А мне он показался довольно милым, – неуверенно произносит Наката.

– У него работа такая – быть милым, – гримасничает Джуди. – Только у него очень херово получается. – Она переводит взгляд на Кларк: – А ты что думаешь, Лен?

– Думаю, он слишком много значения придавал эмпатии, – спустя мгновение отвечает та.

– Нет, я имею в виду, что нам с ним делать?

Кларк несколько раздраженно пожимает плечами:

– А зачем меня спрашивать?

– Лучше ему мне не попадаться. Говна кусок, – Брандер слепо смотрит в потолок. – И почему они не изобрели гель, чтобы заменить его?

КРИК

ПЕРЕДАЧА /ОФИЦ/ 210850:2132

Это моя вторая ночь на «Биб». Я попросил участников не изменять своего привычного поведения, поскольку я здесь для того, что наблюдать за самыми обычными рабочими операциями. С удовольствием сообщаю, что мою просьбу почтили вниманием все присутствующие. Это радует, так как минимизирует воздействие «эффекта наблюдателя», но и представляет определенные проблемы: рифтеры не придерживаются каких‑либо надежных расписаний. В результате довольно трудно планировать свое время, а одного из работников – Кена Лабина – я не видел с самого прибытия. Тем не менее времени у меня еще много.

Рифтеры кажутся замкнутыми и некоммуникабельными – обычный человек назвал бы их «угрюмыми», – но такое поведение полностью соответствует их профилю. Сама станция поддерживается в хорошем состоянии и действует без каких‑либо проблем, несмотря на определенное пренебрежение стандартными протоколами.

* * *

Когда на станции отключается свет, до тебя не доносится ни единого звука.

Ив Скэнлон лежит на койке и не слушает. Сквозь корпус не просачивается никаких странных шорохов. Тонкое, призрачное причитание не идет со дна, и нет никакого слабого воя ветра, ведь здесь внизу это невозможно. Может, играется воображение. Шутка стволового мозга, слуховая галлюцинация. Ив не суеверный, ни в малейшей степени; он – ученый. И внизу не стонет призрак Карла Актона.

А теперь, сосредоточившись, Скэнлон почти уверен, что ничего не слышит.

Его в общем‑то не слишком беспокоит, что он застрял в каюте мертвеца. В конце концов, а куда здесь еще податься? Не переезжать же к кому‑нибудь из вампиров. К тому же Актон пропал уже месяцы назад.

Скэнлон вспоминает, как в первый раз услышал запись. Четыре паршивых слова: «Мы потеряли Актона. Извините». А потом она прервала связь. Сука бессердечная, Кларк. Скэнлон думал, между ней и Карлом что‑то произойдет, они совпадали, как кусочки паззла, но по тому сообщению сказать этого было явно нельзя.

«А может, это она, – размышляет Скэнлон. – Может, и не Лабин, в конце концов, а Кларк».

«Мы потеряли Актона». Вот и вся надгробная речь. А перед ним Фишеру и Эверитта на «Линке». И Сингх до Эверитта. И…

А теперь здесь Ив Скэнлон, на их месте. Спит в их койке, дышит их воздухом. Считает секунды в темноте и тишине. В темноте…

«Боже, что это было…»

И тишине. Вокруг безмолвие. Ничто не стонет. Совсем ничто.

* * *

ПЕРЕДАЧА /ОФИЦ/ 220850:0945

Мы все млекопитающие, это естественно. Поэтому у всех нас есть циркадный ритм, соответствующий окружающему световому периоду. Уже довольно давно известно, что у людей, оказавшихся в условиях его отсутствия, ритм меняется. Он удлиняется и стабилизируется где‑то между двадцати семью и тридцатью шестью часами. Привязанность к обычному двадцатичетырехчасовому рабочему графику обычно не позволяет этому случиться, поэтому мы не ожидали появления такой проблемы на глубоководных станциях. В качестве дополнительной меры я предложил ввести нормальный суточный режим в осветительную систему «Биб»: лампы запрограммированы на понижение уровня освещенности между десятью часами вечера и семью часами утра каждый день.

Участники программы, по‑видимому, решили не обращать на это внимания. Даже «днем» они понижают уровень освещения гораздо ниже рекомендованных мной «ночных» периодов (также они предпочитают постоянно ходить в линзах по очевидным причинам; хотя я и не предсказывал такого поведения, но оно вполне согласуется с их психологическим профилем). В результате рабочие расписания стали крайне гибкими, но это ожидаемо, если принять во внимание, что циклы их сна постоянно смещаются по отношению друг к другу. Рифтеры не поднимаются вовремя, чтобы выполнить работу: они выходят на смену тогда, когда двое или более человек бодрствуют одновременно. Подозреваю, что иногда они действуют в одиночку. Это нарушение правил безопасности, но мне еще необходимо найти ему подтверждение.

На данный момент подобные привычки, отклонения от нормы не кажутся мне серьезной проблемой. Вся необходимая работа делается вовремя, даже сейчас, когда на станции не хватает персонала. Тем не менее я считаю эту ситуацию потенциально серьезной. Эффективность труда можно увеличить с помощью более жесткого следования стандартному суточному циклу. Если Энергосеть пожелает закрепить эту привязанность, я бы порекомендовал протеогликановую терапию для участников программы. Также можно произвести непосредственные изменения в гипоталамусе; это инвазивная процедура, но последствия подобной операции будет практически невозможно обратить вспять.

* * *

Вампиры. Хорошая метафора. Они избегают света и сняли все зеркала. Может, в этом и заключается часть проблемы. У Скэнлона были вполне разумные доводы, когда он рекомендовал такую планировку интерьера станции.

На большей части «Биб» – на всей, на самом деле, за исключением его каюты, – слишком темно, чтобы ходить без линз. Может, вампиры стараются экономить энергию. Задача повышенной важности, когда сидишь рядом с генераторами, вырабатывающими почти одиннадцать тысяч мегаватт. Хотя всем этим людям уже за сорок; они и представить себе не могут мир, где не надо экономить электричество.

«Ерунда какая. Есть логика, а есть вампирская логика. И не надо их смешивать».

Последние два дня, когда Ив покидал каюту, то словно крался по темной улице. Потом сдался и нацепил линзы, как и все остальные. Теперь «Биб» освещена достаточно, но все такое бледное. Почти никаких цветов. Словно из глаз высосали колбочки.

Кларк и Карако опираются на переборку дежурки, наблюдая своими белыми, такими белыми глазами, как он проверяет костюм для погружений. Для Ива Скэнлона не предусмотрено никакой вампирской вивисекции, нет, сэр. Не для такой крохотной экскурсии. Пресс‑кольчуга и акриловые полимеры – вот и все.

Он ощупывает перчатку: кольца со связками с булавочную головку. Улыбается:

– Выглядит нормально.

Вампиры просто стоят и смотрят.

«Ну давай же, Скэнлон. Ты же механик. А они – машины, как и все остальные. Их просто надо поднастроить. Ты с ними справишься».

– Очень хорошее оборудование, – замечает он, ставя доспехи вниз. – Конечно, это не слишком‑то много по сравнению с железом, которым вы упакованы. Каково это, по своей воле превращаться в рыбу?

– Мокро, – говорит Карако и спустя секунду смотрит на Кларк. Может, ищет одобрения.

Кларк не сводит с него глаз. По крайней мере, он так думает. Чертовски трудно сказать наверняка.

«Успокойся. Они просто стараются довести тебя до паники. Самые обычные тупые игры на доминирование».

Но он знает, тут дело в гораздо большем. Здесь, глубоко внизу, Ив просто не нравится рифтерам.

«Я знаю, кто они такие. Вот почему».

Возьмите дюжину детей. Любых детей. Хорошенько взбейте и смешайте, пока не останется только несколько комков. Двадцать или тридцать лет подержите на небольшом огне; доведите до медленного кипения. Снимите буйных психопатов, шизоаффективных, людей с синдромом расщепления личности и слейте их. (По поводу Фишера оставались сомнения: ну у кого не было воображаемого друга?)

Дайте остыть. Подавать с дофаминовым гарниром.

Что вы получите? Нечто погнутое, но не сломанное. Нечто, подходящее для трещин, слишком извилистых для всех нас.

Вампиров.

– Прекрасно, – говорит Скэнлон в полной тишине. – Все в порядке. Очень хочется его опробовать.

Не ожидая ответа – не желая показывать досаду от его отсутствия, – он взбирается наверх. Краем глаза замечает, как Лени и Карако обмениваются взглядами. Ив подчеркнуто небрежно оглядывается, но все улыбки исчезают к тому времени, когда он изучает их лица.

«Давайте, дамы. Порадуйте себя, пока можете».

Кают‑компания пуста, Ив проходит через нее в коридор.

«У вас еще где‑то пять лет, прежде чем вы устареете».

Его каюта – Актона – третья слева.

«Пять лет, прежде чем все это сможет функционировать без вас».

Он открывает люк; оттуда изливается яркий свет, на секунду ослепляя Ива, пока линзы компенсируют воздействие. Скэнлон заходит внутрь, резко захлопывает дверь за собой. И приваливается к ней.

«Твою мать. Тут замков нет».

Потом ложится на койку, пристально смотрит на забитый трубами потолок.

«Может, нам все‑таки следовало подождать. Не позволять им торопить нас. Если бы у нас хватило времени с самого начала сделать все правильно…»

Но времени не было. Полная автоматизация отложила бы запуск всей программы на такой срок, которого не выдержали бы аппетиты цивилизации. К тому же вампиры оказались под рукой. На короткой дистанции они бы принесли огромную пользу, а потом их отослали бы домой, и они бы с радостью покинули это место. А кто бы отсюда не сбежал?

Возможность зависимости, привыкания даже не поднималась.

Сама идея казалась безумной. Как может кто‑то привыкнуть к месту вроде этого? Какая паранойя овладела Энергосетью, и там так обеспокоились, что люди откажутся покидать станцию? Но Ив Скэнлон – не обычный гражданский, его не одурачить очевидным. Он за пределами антропоморфизма. Он смотрел в эти немертвые глаза, там, наверху, и здесь, а потому знает: вампиры живут по другим правилам.

Может, они тут слишком счастливы. Это один из двух вопросов, для решения которых его сюда послали. Будет хорошо, если рифтеры об этом не прознают, пока он тут, внизу. Они и так его сильно не любят.

Конечно, это не их вина. Они так запрограммированы. У них нет выбора. Вампиры ненавидят его не больше, чем он их.

Пресс‑кольчуга лучше хирургии. Это почти единственное, что он может сказать в ее пользу.

Давление сминает все эти крохотные смыкающиеся пластинки, и они, кажется, не перестают сжиматься, пока не останавливаются в микроне от того, чтобы не размолоть тело Ива в кашу. Суставы застывают. Это, естественно, совершенно безопасно. Совершенно. И Скэнлон может дышать воздухом, не находящимся под давлением, когда идет наружу, и никому между тем не пришлось вырезать ему полгруди.

Он снаружи уже пятнадцать минут. Станция буквально в нескольких метрах. Кларк и Брандер сопровождают его в этом первом путешествии, держась на расстоянии. Скэнлон отталкивается ногами, неуклюже поднимаясь со дна. Стальная сетка позволяет плавать так, словно на руки наложены лубки. Вампиры держатся на краю зрения легкими тенями.

Шлем кажется центром вселенной. Куда Ив ни посмотрит, бесконечный вес океана давит на полимер. Небольшой изъян около шейной печати попадается ему на глаза; он не может отвести от него взгляд, чувствуя настоящий ужас, когда трещина толщиной с волос начинает расползаться в поле зрения.

– Помогите! Втащите меня внутрь! – Он начинает бешено загребать в сторону «Биб».

Никто не отвечает.

– Мой шлем! Мой шл… – Трещина уже не растет, она корчится, извивается, прорезая угол прозрачного пузыря, как… как…

Желтые невыразительные глаза смотрят на него из океана. Черная рука, силуэтом виднеющаяся в ореоле станции, тянется к его лицу…

– А‑а‑а…

Большой палец опускается на трещину в шлеме Скэнлона. Та размазывается, взрывается; тонкие кровавые ошметки пятном распластываются по полимеру. Нижняя половина волоса отклеивается и, извиваясь, исчезает в воде, свертываясь в кольцо, разворачиваясь…

«Умирая».

Скэнлон пыхтит от облегчения.

«Червяк. Какой‑то тупой гребаный круглый червь на лицевом щитке, и я уже подумал, что сейчас умру, подумал…

Господи, каким же дураком я себя сейчас выставил».

Он оглядывается. Брандер, маячащий за его правым плечом, пальцем указывает на останки, прилипшие к шлему.

– Если бы он действительно треснул, то у тебя не осталось бы времени пожаловаться. Ты бы выглядел как этот червяк.

Скэнлон прочищает горло:

– Спасибо. Извини, я… Ну, ты же понимаешь, я тут новенький. Спасибо еще раз.

– Кстати говоря.

Голос Кларк. Или то, что от него осталось после работы машины. Ив размахивает руками, пока не видит ее.

– А сколько ты собираешься нас проверять?

«Нейтральный вопрос. Совершенно уместный. На самом деле тебе надо бы подумать, почему его до сих пор никто не задал…»

– Неделю. – Сердце его снова замедляется. – Может, две. Столько, сколько понадобится, чтобы убедиться, что все идет гладко.

Лени молчит секунду. А потом говорит:

– Ты лжешь.

Это звучит не как обвинение. Простое наблюдение. Может, причина в вокодере.

– Почему ты так говоришь?

Она не отвечает. За нее говорит что‑то другое: не совсем стоном, но и не совсем голосом. И не совсем тихо, чтобы не обращать внимания.

Скэнлон чувствует, как бездна просачивается, сбегает холодом по спине.

– Вы это слышите?

Кларк проскальзывает мимо него ко дну, вращаясь, чтобы не выпускать психолога из вида.

– Слышу? Что?

– Это было… – Ив прислушивается. Слабое тектоническое ворчание. Вот и все. – Ничего.

Она отталкивается от поверхности под углом, скользит по воде к Брандеру.

– Мы на дежурство, – жужжит она Скэнлону. – Ты знаешь, как работает шлюз.

Вампиры исчезают в ночи.

«Биб» приветственно сияет. Одинокий и неожиданно разнервничавшийся, Ив отступает к ней.

«Но я не лгал. Я не лгал».

Не было нужды. Пока. Никто не задал правильных вопросов.

И все‑таки. Кажется странным, что ему приходится себе об этом напоминать.

* * *

ПЕРЕДАЧА /ОФИЦ/ 230850:0830

Я собираюсь отправиться в свой первый длительный заплыв. По всей видимости, рифтеров попросили поймать рыбу для одного из фармакологических консорциумов. Вашингтон/Рэнд, я думаю. Мне это кажется несколько удивительным… Обычно фармакологов интересуют только бактерии, и для сбора они используют собственных людей, но это задание дает участникам шанс отвлечься от привычной рутины, а мне дарит возможность понаблюдать их в действии. Думаю, что сегодня мне многое предстоит узнать.

* * *

Брандер сгорбился в библиотеке, когда психиатр входит в кают‑компанию. Пальцы Майка неподвижно лежат на клавиатуре. Фоновизоры висят, неиспользованные, на крючках. Пустые глаза рифтера сосредоточены на плоском экране. Тот черен.

Скэнлон сомневается.

– Я наружу. С Кларк и Карако.

Плечи Майка еле заметно поднимаются и опускаются. Может, вздох. Может, безразличие.

– Остальные около Жерла. Ты будешь один… В смысле, ты будешь управлять вспомогательным судном.

– Ты сказал нам не менять обычную процедуру, – говорит Брандер, не поднимая головы.

– Это правда, Майкл. Но…

Тот встает:

– Ну вот сам и решай. – И исчезает в коридоре.

Скэнлон смотрит ему вслед.

«Естественно, это все пойдет в мой отчет. Однако тебе все равно. Хотя должно быть иначе. И скоро будет».

Ив спрыгивает в дежурку и выясняет, что там никого нет. Он без какой‑либо помощи с трудом влезает в доспехи, потратив несколько лишних минут, чтобы убедиться, все ли в порядке со шлемом. Кларк и Карако он догоняет только снаружи; Лени проверяет четверку «кальмаров», парящих над дном. К одному из них привязана канистра для образцов, прочный, устойчивый к перепадам давления гроб в два метра длиной. Карако выставляет на нем нейтральную плавучесть; тот поднимается со дна на пару сантиметров.

Они отплывают без единого слова. «Кальмары» уносят их в бездну; женщины впереди, Скэнлон и канистра позади. Ив оглядывается через плечо. Уютные огни «Биб» размываются, из желтых становятся серыми, потом вообще исчезают. Неожиданно решив подстраховаться, он переключает каналы акустического модема. Вот: приводной маяк. Тут, внизу, никогда не потеряешься, пока слышишь его.

Кларк и Карако идут без света. Даже прожекторы на «кальмарах» не горят.

«Ничего не говори. Ты же не хочешь, чтобы они изменили привычкам, помнишь? Да они и не изменят».

Краем глаза он замечает непродолжительные вспышки какого‑то тусклого света, но они всегда исчезают, прежде чем Ив успевает перевести на них взгляд. После кажущихся бесконечными нескольких минут яркое размазанное пятно появляется прямо по курсу, а потом оно разваливается набором медных маяков и темных угловатых небоскребов. Вампиры избегают света, огибают его по дуге. Скэнлон и груз беспомощно следуют за ними.

Они направляются прочь от Жерла, на границу между светом и тьмой. Карако отпирает канистру, а Кларк колонной вздымается над ними; в правой руке она держит какой‑то предмет, но Ив не видит, что там. Лени протягивает объект вверх, словно демонстрируя его невидимой толпе.

Он тараторит.

Поначалу словно раздается звон от очень громкого москита. А потом частоты снижаются до низкого рычания, снова скользят вверх рваным высоким криком.

А затем, наконец, Кларк включает фонарь.

Она висит, как будто возносясь на кресте, ее рука ноет в бездну, свет, идущий от головы, рассекает воду, как… как…

«…обеденный колокол», – понимает Скэнлон, когда что‑то нападает на нее из темноты, почти столь же большое, и, господи, какие у этой твари зубы…

Нечто заглатывает ногу Лени до самой промежности. Кларк относится к этому совершенно спокойно и наносит удар дубинкой, словно по волшебству появившейся у нее в руке. Тварь раздувается и рвется в нескольких местах; шматки жира пробиваются серебряными грибами сквозь плоть, дрожа, поднимаются к небу. Она бьется, ее пищевод чудовищными ножнами обхватывает ногу Кларк. Вампирша наклоняется и расчленяет монстра голыми руками.

Карако все еще возится с канистрой, но тут поднимает голову:

– Эй, Лен, им нужен нетронутый образец.

– Не тот вид, – жужжит Кларк. Вода вокруг нее полна рваным мясом и мелькающими падальщиками. Лени не обращает на них внимания, медленно поворачивается, сканируя бездну.

Карако:

– Сзади тебя, на четыре часа.

– Ясно, – говорит Кларк, встречая новую цель.

Ничего не происходит. Разорванный труп, все еще дергаясь, дрейфует ко дну, мусорщики мелькают вокруг него со всех сторон. Голосовая коробка в руке Лени булькает и ноет.

«Как…»

Скэнлон уже двигает языком во рту, готовый задать вопрос вслух.

– Не сейчас, – останавливает его Джуди, прежде чем психиатр успевает издать хотя бы звук.

«Тут же ничего нет. По какому признаку они это вычисляют?»

Оно приходит быстро, неуклонно, именно оттуда, куда смотрит Кларк.

– А вот этот сойдет.

Приглушенный взрыв слева от Скэнлона. Тонкий инверсионный след пузырей полосой проходит от Карако к монстру, связывая обоих за секунду. Тварь дергается от внезапного столкновения. Кларк отплывает в сторону, а та бьется, проносясь мимо, дротик Джуди завяз у нее в боку.

Фонарь Лени выключается, приманка замолкает. Карако складывает транквилизаторную винтовку и плывет к напарнице. Женщины передвигают добычу к канистре. Рыба пытается укусить их, слабея и судорожно подергиваясь. Ее заталкивают в гроб и запечатывают крышку.

– Проще простого, – жужжит Джуди.

– Откуда вы знали, что она придет? – спрашивает Скэнлон.

– Они всегда приходят, – объясняет Карако. – Их обманывает звук. И свет.

– Я имею в виду, откуда вы знали точное направление? Заранее?

Секундное молчание.

– Через какое‑то время такие вещи просто чувствуешь, – наконец отвечает Кларк.

– Да, – добавляет Карако, – и еще вот это помогает. – Она поднимает сонарный пистолет и засовывает его за пояс.

Конвой перестраивается. Для монстров есть заранее предписанная точка выброски в ста метрах от Жерла (Энергосеть никогда не позволяла посторонним слишком далеко забираться в ее владения). Вампиры снова предпочитают тьму свету, Скэнлон за ними. Они путешествуют по миру, полностью лишенному формы, за исключением прокручивающегося в свете фонаря Ива круга грязи. Неожиданно Кларк поворачивается к напарнице.

– Я пойду, – жужжит она и исчезает в пустоте.

Психиатр прибавляет «кальмару» скорости и догоняет Джуди:

– Куда это она?

– Мы пришли, – говорит Карако.

Они останавливаются. Женщина отплывает в сторону к торпеде на автопилоте и касается контрольной панели; замки открываются, ремни втягиваются внутрь. Канистра плывет свободно. Рифтер выставляет плавучесть на минимум, и сосуд падает на кучу кольчатых червей в домиках.

– Лен… Э, Кларк, – напоминает Скэнлон.

– Им нужны лишние руки у Жерла. Она отправилась на помощь.

Ив проверяет канал связи. Естественно, с ним все в порядке, иначе он бы никого не слышал. И это значит, что Кларк и остальные вампиры у Жерла пользуются другой частотой. Еще одно нарушение протокола безопасности.

Но он не дурак и все понимает. Они поменяли каналы, потому что здесь посторонний. Стараются держать его подальше от своих дел.

«Ну как обычно. Сначала этим занималась долбаная Энергосеть, теперь вот эти…»

Сзади раздается звук. Слабый электрический писк. Шум от запускающегося «кальмара».

Скэнлон разворачивается:

– Карако?

Луч от его фонаря проносится по канистре, торпеде, дну, воде.

– Карако? Ты здесь?

Канистра. «Кальмар». Ил.

– Эй!

Пустая вода.

– Эй, Карако! Какого черта…

Еле слышное биение совсем близко.

Он пытается посмотреть одновременно во все стороны. Одна нога наталкивается на гроб.

Тот качается.

Ив прижимается шлемом к его поверхности. Да. Что‑то внутри, приглушенное, влажное. Бьется. Старается выбраться.

«Оно не сможет. Ни за что. Просто там умирает, вот и все».

Он отталкивается прочь, взмывает в толщу воды. Чувствует себя почти голым. Ноги словно онемели, он загребает ими, возвращается на дно. Стало чуть лучше.

– Карако? Ну хватит, Джуди…

«Боже, она меня тут бросила. Просто взяла и бросила меня тут, сука».

Совсем близко от него слышится стон.

Прямо внутри шлема.

* * *

ПЕРЕДАЧА /ОФИЦ/ 230850:2026

Сегодня я сопровождал снаружи Джуди Карако и Лени Кларк и стал свидетелем нескольких событий, которые меня обеспокоили. Обе участницы плыли сквозь неосвещенные территории без включенных фонарей и много времени проводили в отдалении от своих напарников; в какой‑то момент Карако просто оставила меня на дне без всякого предупреждения. Такое поведение создает потенциальную угрозу жизни, хотя, естественно, я сумел вернуться на станцию, используя приводной маяк.

Мне еще предстоит найти объяснение этому инциденту. Вамп… Остального персонала в настоящий момент на станции нет. Двух или трех я вижу на сонаре; предполагаю, что остальные скрыты придонными помехами. Опять же, это пример крайне небезопасного поведения.

Подобное безрассудство, по‑видимому, здесь типично. Оно подразумевает относительное безразличие к личному благополучию и полностью соотносится с тем психологическим профилем, который я составил в начале программы рифтеров. (Единственная альтернатива этому объяснению заключается в том, что участники просто не оценивают здраво опасности, таящейся в окружающей среде, что вряд ли возможно.)

Также подобное поведение соответствует генерализованной посттравматической зависимости от враждебного окружения. Это, разумеется, не является доказательствами как таковыми, но некоторые мои наблюдения, если собрать их вместе, могут стать причиной для беспокойства. Майкл Брандер, например, имеет богатую историю зависимостей: от кофеина и симпатомиметиков до лимбического замыкания. Как известно, он провез на станцию довольно внушительный запас пластырей фенциклидина[32] я только что нашел их в его каюте и был удивлен, что те почти не использованы. С психологической точки зрения фенциклидин не вызывает зависимости – наркоманы, сидящие на экзогенных препаратах, сразу исключались из программы, – но то, что Брандер имел привычку употреблять химические средства и здесь, внизу, от нее избавился, факт. Надо выяснить, чем же он ее заменил.

* * *

Дежурка.

– А вот и ты. И куда же ты ушла?

– Надо было заменить картридж. Плохая сульфидная головка.

– Ты могла бы мне сказать. По идее, я должен был сопровождать тебя во время работы, помнишь? А ты просто оставила меня там.

– Ты вернулся.

– Это… Не в этом дело, Джуди. Нельзя оставлять кого‑то на дне океана без единого слова. А что, если бы со мной что‑нибудь случилось?

– Мы постоянно выходим наружу одни. Это часть работы. Смотри, куда ступаешь, тут скользко.

– Процедуры безопасности – это тоже часть работы. Даже для тебя. И особенно для меня, Джуди. Здесь я как рыба, выброшенная на берег, хе‑хе. Тебе не следует думать, что я тут все знаю.

– Извини?

– У нас мало людей, помнишь? Мы не можем постоянно работать в парах. А ты – большой, сильный мужчина… ну, в общем, ты – мужчина, в любом случае. Я не думала, что с тобой надо нянчиться…

– Блин! Моя рука!

– А я говорила тебе быть осторожнее.

– Черт. Сколько весит эта штука?

– Около десяти кило без налипшей грязи. Думаю, мне надо было ее отмыть.

– Думаю, да. Кажется, одна из головок проколола мне руку. Вот же дрянь, у меня кровь течет.

– Извини.

– Ага. Ладно, послушай, Карако. Прошу прощения, если перспектива нянчиться со мной столь дурно на тебя влияет, но если бы вы внимательнее относились друг к другу, то Актон с Фишером могли бы выжить, понимаешь? Всего‑то немного понянчиться, и… Ты это слышала?

– Что?

– Снаружи. Этот… стон или что‑то вроде…

– Да ладно, Ка… Джуди, ты должна была это слышать.

– Может, корпус сместился.

– Нет, я что‑то слышал. И уже не в первый раз.

– Я ничего не слышала.

– Ты дол… Куда ты идешь? Ты же только что пришла! Джуди…

Лязг. Шипение.

– …не уходи…

* * *

ПЕРЕДАЧА /ОФИЦ/ 250850:2120

Я попросил каждого из участников пройти самую обычную проверку под медицинским сканером – точнее, большинство из них, а также попросил передать мое пожелание Кену Лабину, которого я видел лишь несколько раз, но поговорить мне с ним так и не удалось (я дважды пытался вступить с мистером Лабиным в беседу, но безуспешно). Участники, разумеется, знают, что медицинское сканирование не требует физического контакта с моей стороны, и они вполне могут провести его, когда им удобно, причем даже в мое отсутствие. Тем не менее, хотя никто не отказал мне прямо, я наблюдаю примечательное отсутствие энтузиазма в отношении непосредственного исполнения просьбы. Совершенно очевидно (и это опять же совпадает с составленным мною профилем), что они считают ее своего рода вторжением и будут всячески избегать, если представится такая возможность. На данный момент я сумел провести процедуру только на Элис Накате и Джуди Карако. Я прикрепляю их файлы к этому сообщению; на каждом заметно повышенное содержание в крови дофамина и норэпинефрина, но я не могу установить, произошел их выброс до или после дежурства. Уровни гамма‑аминомасляной кислоты и других ингибиторов также слегка повышены, но это последствия погружения пациентов (произошедшего меньше чем за час до проведения процедуры).

Другие пока не смогли «найти время» для осмотра. Я же обратился к архивным записям медицинского отсека. Неудивительно, что различные физические ранения здесь обычны, хотя в последнее время их стало гораздо меньше. Тем не менее нет зафиксированных травм головы, по крайней мере, ничего, что заслуживало бы использования томографа. Это ограничивает мои данные по химии мозга только той информацией, которую по своей воле предоставят мне сами участники, – и ее пока крайне мало. Если тенденция не изменится, то основа моего анализа будет базироваться на поведенческих наблюдениях. Как бы средневеково это ни звучало.

* * *

«Кто это может быть? Кто?»

Когда Ив Скэнлон впервые рухнул в бездну, то у него было только два вопроса. Сейчас он ищет ответ на второй, лежа в каюте, скрываясь от «Биб» за щитом из фоновизора и своей личной информационной базы в кармане рубашки. Пока он, к счастью, ослеп и не видит труб и конденсации.

Хотя и не оглох. К несчастью. Время от времени он слышит шаги, или приглушенные голоса, или – это, правда, версия – отдаленный крик чего‑то непредставимого, но страдающего от боли; но тогда он начинает говорить чуть громче в приемник, топит неприятные звуки в грубых командах, передвигая страницы вверх, связывая файлы, отыскивая ключевые слова. Записи персонала танцуют перед его глазами, и Скэнлону почти удается забыть, где он находится.

Его интерес конкретно к этому вопросу не санкционировался работодателями.

«Хотя они о нем знали – о да, сэр, они знали. Они просто не думали, что я в курсе».

Роуэн и ее дружки – такие идиоты и сволочи. Лгали ему с самого начала. Скэнлон не понимает, почему. И он бы даже смирился с этим, если бы с ним говорили честно. Как будто Ив сам не мог сообразить, что к чему.

А ведь это, черт побери, очевидно. Существует множество способов создания вампиров. Обычно ты берешь кого‑нибудь больного на всю голову и тренируешь его. Но почему нельзя взять кого‑то обученного, а потом промыть ему мозги? Это будет даже дешевле.

Из охоты на ведьм можно узнать многое. Вся эта истерия подавленных воспоминаний в 1990‑х, например: куча народу неожиданно стала вспоминать об изнасилованиях, или о том, что их похитили пришельцы, или о том, что их милая старая бабушка тушила в котле маленьких детей. Это не требовало особых усилий, никому не понадобилось физически перепаивать синапсы; мозг настолько доверчив, что перестроит себя сам, если его уговорить. Сейчас для таких вещей нужна всего‑то пара недель гипнотерапии. Правильные предположения, доставленные правильным способом, могут вдохновить воспоминания, и те выстроятся сами из кусочков да обрывков. Что‑то вроде нейрологического каскадного эффекта. А если ты думаешь, что подвергался насилию, то почему бы тогда психике этому не соответствовать?

Хорошая идея. И кто‑то о ней уже подумал, по крайней мере, именно об этом Скэнлон слышал от Меззича пару недель назад. Ничего официального, естественно, но в системе уже может быть несколько прототипов. Кто‑то здесь, на «Биб», вполне может оказаться ходячим свидетельством Синдрома Внедренной Ложной Памяти. Может, Лабин. Может, Кларк. Да кто угодно, на самом‑то деле.

«Они должны были мне сказать».

Они сказали ему, конечно. Сказали ему, когда он только начал, что Ив отправится на первый этаж. «У тебя будет доступ почти ко всему, – вот что обещала Роуэн. – К дизайну, срокам и всем мероприятиям». Они даже предложили ему автоматическое соавторство на все незасекреченные публикации. Твари гребаные. Ив Скэнлон вроде как должен был быть равным им. А потом его заперли в крохотной комнатушке, где он болтал с рекрутами, пока на тридцать пятом хреновом этаже принимали все решения.

Самая обыкновенная корпоративная ментальность. Знание – это сила. Корпы никогда ничего и никому не говорили.

«Каким же я был идиотом, что так долго им верил. Посылал наверх рекомендации, ждал, пока выполнят хоть какое‑то обещание. И вот какую мне бросили кость. Запихнули на дно этого долбаного океана с кучей психопатов‑посттравматиков, так как никто другой пачкаться не хотел. Твою же мать, я действительно настолько далеко от курса дел, что приходится вымаливать слухи из какого‑то бывшего охранника вроде Меззича?»

И все‑таки. Ему интересно, кто же это. Может, Брандер или Наката. У нее в досье образование по геотермальной технике и машинам, действующим в условиях высокого давления, а еще степень по системной экологии и диплом по геномике. Многовато знаний для среднего вампира. Если предположить, что такое понятие вообще есть.

«Так, секунду. А почему я должен верить этим файлам?»

В конце концов, если Роуэн держит весь проект под полой, то с ее стороны было бы глупо оставлять улики прямо в досье персонала Энергосети.

Скэнлон размышляет над этим вопросом. Предположим, файлы изменили. Может, ему нужно проверить как раз наименее вероятных кандидатов. Он приказывает вывести список по возрастанию полученного образования. Лени Кларк. Вышибли с подготовительных медицинских курсов, базовое образование виртуального техника. Энергосеть вытащила ее прямо из Гонгкуверского аквариума. Отдел связей с общественностью.

«Очень интересно. Кто‑то с социальными навыками Лени Кларк работал в пиар‑отделе? Едва ли. Интересно, если… Господи, опять оно».

Ив Скэнлон срывает очки и вперивается в потолок. Едва слышный звук просачивается сквозь корпус.

«А я уже, оказывается, почти к нему привык».

Тот вздохом пронизывает переборку, затихает, умирает. Скэнлон ждет. Понимает, что задержал дыхание.

Вот. Что‑то очень далеко. Что‑то очень…

«Одинокое. Оно кажется таким одиноким».

Он знает, каково это.

В кают‑компании пусто, только что‑то отбрасывает слабую тень из люка рубки. Тихий голос изнутри, вроде бы Кларк. Скэнлон несколько секунд подслушивает. Она перечисляет нормы расхода припасов и недавно сломавшиеся части оборудования. Рутинный звонок в Энергосеть, судя по всему. Лени дает отбой, прежде чем психиатр заходит внутрь.

Она сидит, сгорбившись, в кресле, на расстоянии вытянутой руки стоит чашка кофе. Какое‑то время Скэнлон и Кларк смотрят друг на друга, ничего не говоря.

– Тут еще кто‑нибудь есть? – интересуется Ив.

Она качает головой.

– Мне показалось, я что‑то слышал минуту назад.

Женщина поворачивается обратно к консоли. Несколько иконок сверкают на главном дисплее.

– Чем ты занята?

Она делает неопределенный жест рукой.

– Управляю аппаратом. Думала, тебе это понравится, смена деятельности.

– О, но я сказал…

– Не изменять рутине, – прерывает его Кларк. Она кажется уставшей. – А ты всегда ожидаешь слепого подчинения от своих подопытных?

– Тебе кажется, что я именно это имею в виду.

Она почти неслышно хмыкает, все еще не поворачиваясь к нему лицом.

– Послушай, – говорит Скэнлон, – ты уверена, что не слышала чего‑то похожего на… на…

«На привидение, Кларк? Словно бедный мертвый Актон стонет, наблюдая, как его останки гниют где‑то на разломе?»

– Не беспокойся об этом.

«Ага».

– Так ты все‑таки что‑то слышала.

«И она знает, что это. Они все знают».

– То, что я слышала, – это моя проблема.

«Намек уловил, Скэнлон?»

Но идти некуда, только обратно, к себе в каюту. А перспектива остаться одному… Почему‑то даже компания вампирши сейчас смотрится предпочтительней.

Она снова поворачивается к нему лицом.

– Что‑то еще?

– Не совсем. Я просто заснуть не могу. – Скэнлон выдает обезоруживающую улыбку. – Может, к давлению не привык.

«Вот так. Успокой ее. Признай ее превосходство».

Лени молча смотрит на него.

– Я не понимаю, как вы его выносите месяц за месяцем, – добавляет Ив.

– Нет, знаешь. Ты же психиатр. Ты нас выбрал.

– На самом деле я больше механик.

– Разумеется, – говорит она без всякого выражения. – Это твоя работа – держать вещи сломанными.

Скэнлон отворачивается.

Кларк встает и направляется к люку, по‑видимому, совершенно позабыв о своих обязанностях по присмотру. Ив отходит в сторону. Она проходит мимо, каким‑то образом сумев избегнуть физического контакта в столь тесном помещении.

– Послушай, – выпаливает он, – а ты не можешь мне быстренько показать стандартную процедуру осмотра? Мне это оборудование почти незнакомо.

Слишком очевидно. Ив знает, что она все понимает, видит насквозь слова, еще даже не вылетевшие из его рта. Но это же разумная просьба от человека в его положении. Обычная оценка действий, всего‑то.

Кларк разглядывает его, чуть склонив голову набок. Кажется, на ее, как обычно, ничего не выражающем лице мелькает легкая улыбка. В конце концов Лени снова садится в кресло.

Кликает по меню:

– Это Жерло.

Скопление светящихся прямоугольников гнездится на фоне из контурных линий.

– Термальные датчики.

Изображение взрывается психоделически обманчивыми цветами, красные и желтые горячие пятна пульсируют на неравных расстояниях вокруг главной трещины.

– Когда наблюдаешь, обычно на термальную картину не отвлекаешься, – объясняет Кларк. – А когда ты снаружи, то рано или поздно выучиваешь все сам.

Психоделия выцветает до обычного серого с зеленым.

«А что, если кого‑то там застанет врасплох, и у тебя не будет показаний, чтобы понять, куда они вляпались?»

Скэнлон не говорит этого вслух. Еще одно нарушение.

Кларк просеивает информацию, находит парочку буквенно‑цифровых иконок.

– Элис и Кен.

Еще один красный выброс возникает в верхнем левом углу экрана.

«Нет, минуту, она же выключила термальные данные…»

– Эй, – говорит Ив, – это же трупный датчик…

«И никакой сирены. Почему нет сирены?»

Его глаза мечутся по наполовину знакомой консоли.

«Где оно, где… сука…»

Сирену отключили.

– Смотри! – Скэнлон тыкает пальцем в дисплей. – Ты что…

Кларк почти лениво переводит на него взгляд и, кажется, ничего не понимает.

Он направляет большой палец вниз.

– Там только что кто‑то умер!

Она смотрит на экран, медленно качает головой.

– Нет…

– Ты, сука тупая, ты сирену вырубила!

Он бьет кулаком по иконке управления. Станция начинает выть. Скэнлон отпрыгивает назад, ошарашенный, налетает на переборку. Кларк наблюдает за ним, слегка нахмурившись.

– Да что с тобой такое? – Он хватает ее за плечи. – Сделай же что‑нибудь! Вызови Лабина, вызови…

Сирена оглушает. Он трясет Лени, трясет сильно, вытаскивает из кресла…

И слишком поздно вспоминает: «Кларк трогать нельзя».

Что‑то происходит с ее лицом. Оно словно сминается, прямо здесь, у него на глазах. Ледяная королева Лени Кларк неожиданно исчезает. На ее месте остается всего лишь забитый слепой маленький ребенок, тело трясется, рот двигается, произнося одно и то же, снова и снова, но из‑за орущей тревоги слов не расслышать, только губы говорят: «Прости меня прости меня прости меня…»

И все это за те несколько секунд, прежде чем она превращается в кристалл.

Лени как будто твердеет от звука, от атаки Скэнлона. Ее лицо становится совершенно пустым. Она поднимается из кресла, на несколько сантиметров выше, чем должна быть. Рука хватает психиатра за горло и толкает.

Он вываливается в кают‑компанию, глупо машет руками. Рядом попадается стол; Ив опирается на него, сохраняя равновесие.

Неожиданно на «Биб» снова становится тихо.

Скэнлон делает глубокий вдох. На краю зрения появляется другой вампир, стоит безучастно в пасти коридора. Ив не обращает на него внимания. Прямо перед ним Лени Кларк снова сидит в кресле, повернувшись к нему спиной. Он проходит внутрь.

– Это Карл, – произносит она, прежде чем психиатр успевает заговорить.

Требуется секунда, чтобы осознать информацию: «Актон».

– Но… это же было месяцы назад. Вы потеряли его.

– Потеряли, – Лени медленно дышит. – Он полез в гейзер. Произошло извержение.

– Извини. Я действительно не знал.

– Ну да, – ее голос напряжен из‑за контролируемого безразличия. – Тело далеко внизу… Мы не можем его вытащить. Слишком опасно. – Она поворачивается к нему, невероятно спокойная. – Но трупный датчик работает. И будет орать, пока батарея не выдохнется. Поэтому нам пришлось отключить сирену.

– Я вас не виню, – тихо произносит Скэнлон.

– Только представь, насколько твое одобрение меня утешает.

Он поворачивается, чтобы уйти.

– Подожди, – окликает она его. – Я могу увеличить картинку для тебя. Показать то место, где он умер. В максимальном разрешении.

– Это не нужно.

Она стучит по кнопкам.

– Да нет проблем. Естественно, тебе интересно. Какой механик не захочет узнать спецификации собственного творения на деле?

Она лепит дисплей, словно скульптор, доводит до совершенства, проникает все дальше, пока на нем не остается ничего, кроме еле заметных зеленых линий и красной пульсирующей точки.

– Его заклинило в сопутствующей расщелине. Похоже, он там довольно плотно сидит даже сейчас, когда вся плоть сварилась. Не знаю, как он умудрился туда проникнуть, пока еще был цел.

В ее голосе нет никакого расстройства. Так можно рассказывать о друге на каникулах.

Скэнлон чувствует ее взгляд на себе, но не отводит глаз от экрана.

– А Фишер, что с ним случилось?

Краем глаза: она напрягается, но в результате лишь пожимает плечами.

– Кто знает? Может, его Арчи съел.

– Арчи?

– Арчи Зубастый.

Скэнлону незнакомо это имя, в файлах его нет, насколько он помнит. Он размышляет, но решает не переспрашивать.

– А трупный датчик Фишера хоть сработал?

– У него такого не было. Бездна может убить тебя сотней разных способов, Скэнлон. И не оставляет следов.

– Я… Я прошу прощения, если расстроил тебя, Лени.

Уголок ее рта едва заметно дергается.

И он не врет. Хотя это и не его вина. Ему так хочется сказать: «Это не я сделал тебя такой. Не я превратил тебя в мусор, в кого‑то другого. Я пришел потом и нашел тебе применение. Дал цель, причем гораздо большую, чем ты когда‑либо имела. Разве это так плохо?»

Но Ив не решается спросить вслух, а потому уходит. И когда Кларк на мгновение прикасается пальцем к экрану, где светится точка Актона, он притворяется, что ничего не заметил.

* * *

ПЕРЕДАЧА /ОФИЦ/ 260850:1352

Недавно у меня был интересный разговор с Лени Кларк. Хотя она ничего не признала – у нее очень хорошие методы защиты, и она прекрасно прячет свои чувства от посторонних, – мне кажется, у нее с Карлом Актоном была сексуальная связь. Это обнадеживающее открытие, поскольку в моих оригинальных прогнозах было прописано, что такие отношения между ними непременно возникнут (у Кларк довольно богатая история взаимоотношений с лицами, страдающими синдромом эпизодического нарушения контроля). И это прибавляет эмпирической уверенности другим прогнозам, связанным с предсказаниями поведения рифтеров.

Также я выяснил, что Карл Актон не просто исчез, а погиб при извержении гейзера. Я не знаю, что он там делал – на этот счет я продолжаю расследование, – но само его поведение кажется в лучшем случае глупым, а то и откровенно суицидальным. Самоубийство не соответствует его профилям согласно ДСМ[33] и методу выборки переживаний которые были вполне точными, когда составлялись впервые. Следовательно, подобное поведение подразумевает, что с Актоном произошло базовое изменение личности. И это вполне вписывается в сценарий зависимости от травматического опыта. Тем не менее нельзя исключить и возможность органического поражения мозга. Мой поиск в медицинских записях не выявил каких‑либо травм головы, но там есть информация только о живых участниках программы. Возможно, Актон был… другим…

О. Я выяснил, кто такой Арчи Зубастый. И не в личных делах рифтеров. В библиотеке. Architeuthis[34] гигантский кальмар.

А я‑то думал, она шутит.

КАМЫШИ

В такие времена кажется, что мир был черным всегда.

Это, конечно, не так. Джоэл Кита замечает оттенок рассеянного голубого цвета в верхнем иллюминаторе буквально десять минут назад, перед тем как они проваливаются сквозь глубинный рассеивающий слой; ему говорили, что теперь тот изрядно истончал, но все равно впечатлял. Светящиеся сифонофоры и рыбы‑фонари, да и не только они. Все равно красиво.

Но он остался в тысяче метров над головой. Тут же нет ничего, кроме тонкой вертикальной черты кабеля от передатчика «Биб». Скаф с легкой руки Джоэла лениво вертится, носовые струи рассекают воду уходящим вниз штопором. Линия передатчика появляется перед главным иллюминатором примерно каждые тридцать секунд, отсчитывая время. Яркая и прямая в непроглядной тьме.

А кроме нее, ничего. Чернота.

Маленький монстр стукается о борт. Игольчатые зубы такие длинные, что пасть не закрывается, тело, как у угря, усеянное светящимися фотофорами, – пятнадцать, двадцать сантиметров максимум. Он настолько маленький, что даже не издает звука при ударе, а потом исчезает, по спирали уходя вверх.

– Рыба‑гадюка, – говорит Джарвис.

Джоэл оглядывается на пассажира, сгорбившегося рядом с ним, чтобы насладиться тем, что в шутку можно было назвать «видом». Джарвис работает каким‑то там клеточным физиологом в университете Вашингтона/Рэнд, и здесь он, чтобы забрать таинственный пакет в обыкновенной коричневой бумаге.

– Много таких видел? – спрашивает он.

Джоэл отрицательно качает головой:

– Не так глубоко. Это довольно необычно.

– Ну, вся эта территория необычная. Вот почему я здесь.

Кита проверяет тактические данные, подправляет транцевую плиту.

– Рыбы‑гадюки не должны вырастать больше той, которую ты только что видел, – замечает Джарвис. – Но где‑то в 1930‑х годах парень по фамилии Биб, в его честь назвали эту станцию… В общем, он клялся, что видел одну длиной больше двух метров.

Джоэл недоверчиво мычит:

– Не знал, что тогда люди спускались на такую глубину.

– Ну да, они только начали. И все думали, что глубоководные рыбы – это вот такие крохотные карлики, поскольку ничего другого в сети не попадалось. Но потом Биб видит огромную распоротую рыбу‑гадюку, и люди начинают думать: эй, а может, мы ловим маленьких только потому, что большие обгоняют траулеры? Может, глубокий океан на самом деле кишит гигантскими монстрами?

– Не кишит, – отвечает Джоэл. – По крайней мере, я их не видел.

– Да, так думает большинство людей. Время от времени на берег выбрасывает что‑нибудь очень странное. Ну и, разумеется, есть Мегарот. И совершенно заурядный гигантский кальмар.

– Они так глубоко не заходят. Могу поспорить, что и остальные гиганты тоже. Еды мало.

– Если не считать источников.

– Если не считать источников.

– На самом деле, – поправляет его Джарвис, – если не считать вот этого источника.

Линия передатчика проносится мимо молчаливым метрономом.

– Ага, – через какое‑то время говорит Джоэл. – А почему так?

– Мы до сих пор не уверены. И работаем над проблемой. Я именно ею сейчас и занимаюсь. Собираюсь упаковать одного из этих чешуйчатых монстров.

– Ты шутишь. Как? Забьем до смерти скафом?

– На самом деле его уже упаковали. Рифтеры постарались пару дней назад. Нам всего лишь надо его подобрать.

– Да я бы и сам мог справиться. Ты тут зачем?

– Надо проверить, все ли правильно они сделали. Как‑то не хочется, чтобы канистра взорвалась на поверхности.

– А что за дополнительный баллон ты привязал к скафу? Который с наклейками «Биологически опасно» по всему корпусу?

– А, этот, – говорит Джарвис. – Чтобы стерилизовать образец.

– Ну‑ну. – Джоэл пробегает глазами по панелям управления. – А у тебя на суше, наверное, немало веса.

– Это почему?

– Я совершил множество рейсов к Чэннеру. Фармацевтические погружения, доставка припасов на «Биб», экотуризм. Недавно доставил на станцию какого‑то корпа, он сказал, что останется там на месяц или около того. Три дня назад Энергосеть звонит мне и говорит, что его надо забрать. Я в спешке собираюсь, а мне и говорят, что рейс отменен. Без всяких объяснений.

– Довольно странно, – замечает ученый.

– Ты первый, кого я отвожу на Чэннер за последние три недели. Причем это не только у меня, но вообще у всех, насколько я знаю. Так что веса у тебя на суше достаточно.

– Нет, на самом деле. – Физиолог пожимает плечами в полумраке. – Я – всего лишь научный сотрудник. Еду, куда отправят, так же, как и ты. Сегодня мне приказали нырнуть на дно и забрать контейнер с рыбой.

Джоэл смотрит на него.

– Ты спрашивал, почему они такие большие, – говорит Джарвис, резко сменяя тему. – Мы думаем, это какая‑то эндосимбиотическая инфекция.

– Да ну.

– Скажем, для некоторых микробов проще жить внутри рыбы, чем снаружи, в океане. Осмотический стресс меньше. И когда они внутри, то качают больше АТФ, чем это нужно носителю.

– АТФ, – произносит Джоэл.

– Высокоэнергетическое фосфатное соединение. Клеточная батарейка. В общем, они выбрасывают эту дополнительную АТФ, и рыба‑носитель может использовать ее в качестве энергии для дополнительного роста. Вполне возможно, что на источнике Чэннера есть какой‑то уникальный паразит, который поражает костистых рыб и дает им такой серьезный рывок в росте.

– Как‑то жутковато.

– На самом деле такое происходит постоянно. Каждая из твоих клеток, к примеру, это колония. Ну ты понимаешь, ядро, митохондрии, хлоропласты, если ты – растение…

– Я – не растение.

Лица богатеньких туристов проносятся в памяти Джоэла.

«А вот о некоторых людях так не скажешь».

– …все они были свободно живущими микробами, развивающимися самостоятельно. Пару миллиардов лет назад их что‑то съело, но переварить толком не сумело, и потому они продолжают жить внутри цитоплазмы. По ходу дела они заключили договор с клеткой‑носителем, взяли на себя уборку по дому и все такое, оплачивая ренту. И вуаля: твоя современная эукариотическая клетка.

– Так, а что случится, если этот паразит Чэннера проникнет в человека? Мы все вырастем под три метра?

Вежливый смешок.

– Нет. Люди прекращают расти, когда достигают взрослого состояния. Как и большинство позвоночных. С другой стороны, рыбы растут всю свою жизнь. А глубоководные рыбы… они вообще ничего не делают, только растут, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Джоэл вскидывает брови в недоумении.

Джарвис, словно сдаваясь, поднимает руки:

– Знаю, знаю. Твой мизинец больше чуть ли не любой глубоководной рыбы. По крайней мере, обычной. Но это всего лишь означает, что у них мало топлива. Когда они наполняют бак, то, поверь мне, всю энергию пускают в рост. А зачем тратить калории и плавать туда‑сюда, когда все равно ничего не видно? В темной окружающей среде хищникам гораздо разумнее просто сидеть и ждать. А если вырастешь достаточно большим, то, возможно, станешь не по зубам другим местным обитателям, понимаешь?

– Ммм.

– Естественно, вся наша теория базируется на парочке образцов, которых вытянули без всякой защиты от изменений температуры и давления, – фыркает Джарвис. – Могли их с тем же успехом в бумажном пакетике послать. Но в этот раз мы все сделаем правильно… Эй, а это не свет я там внизу вижу?

Под скафом, на дне, размазанным пятном разливается смутное желтое сияние. Джоэл вызывает топографический дисплей. «Биб», геотермальная установка, расположенная непосредственно в зоне рифта, издает устойчивое зеленое эхо на все 340 градусов. И слева от нее, примерно в ста метрах от самого восточного генератора, что‑то испускает неповторимый акустический сигнал с четырехсекундным интервалом.

Джоэл задает команду горизонтальному рулю. Челнок вырывается из траектории спирального спуска и отходит к северо‑востоку. Станция «Биб», так и оставшаяся ярким пятном, затухает позади.

В прожекторах батискафа неожиданно появляется океанское дно: костяно‑серая липкая грязь проносится мимо, периодически попадаются скальные поверхности, огромные расплющенные пастилки лавы и пемзы. В кокпите сверкающая точка света медленно приближается к центру топографического дисплея.

Сверху на них что‑то нападает; глухой влажный звук от столкновения эхом проносится по корпусу. Джоэл смотрит сквозь верхний иллюминатор, но ничего не видит. Еще несколько нерешительных ударов. Скаф неумолимо, с шумом движется вперед.

– Вон там.

Оно выглядит как спасательная капсула, почти два метра в длину. На панели, расположившейся на закругленном конце, подмигивают датчики. Канистра покоится на ковре из огромных червей с трубчатыми домиками, чьи легкие короны полностью раскрыты, фильтры кормят хозяина. Джоэл думает о малыше Моисее, который лежит в своей корзине на куче мутировавших камышей.

– Подожди минуту, – говорит Джарвис. – Выруби свет.

– Зачем?

– Он же тебе не нужен, так?

– В общем, нет. Я могу идти по приборам, если захочу. Но почему…

– Просто выключи, хорошо? – Джарвис, болтавший всю дорогу, неожиданно становится страшно деловитым.

Тьма заливает кокпит, чуть отступая перед сиянием датчиков. Джоэл хватает фоновизор с крючка слева. Дно снова появляется перед ним благодаря находящимся внизу корпуса фотоусилителям, в сине‑черной гамме.

Джоэл останавливает скаф прямо над канистрой, слушает, как лязгают и трещат захваты, спускающиеся под палубой; металлические когти синевато‑серого цвета появляются в поле его зрения.

– Опрыскай ее, прежде чем брать, – говорит Джарвис.

Джоэл, не глядя, набирает контрольные коды. В фоновизорах он видит, как из баллона Джарвиса вытягивается рыльце, тощей коброй зафиксировавшись на цели.

– Давай.

Форсунка эякулирует серо‑голубой жижей, разбрызгивает ее по всей канистре, захватывая бентос по обе стороны. Черви тут же заползают обратно в свои трубки и закрывают двери; весь лес метелочек исчезает в одно мгновение, оставив после себя только кучу запечатанных домиков.

Рыльце плюется ядом.

Одна из трубок неуверенно открывается. Что‑то темное и жилистое вырывается оттуда, извиваясь. Серый завиток обволакивает его; оно безжизненно оседает, свешиваясь через порог собственной норы. Начинают открываться другие домики. Беспозвоночные трупы вываливаются всем напоказ.

– А что это за вещество? – шепчет Джоэл.

– Цианид. Ротенон. Еще какие‑то вещества. Тот еще коктейль.

Рыльце еще какое‑то время извергает отраву, а потом иссыхает. Кита на автомате втягивает его внутрь.

– Ладно, – командует Джарвис. – Хватай канистру и отправляемся домой.

Джоэл не двигается.

– Эй, – окликает его физиолог.

Пилот встряхивает головой, начинает возиться с машиной. Скаф протягивает руки в металлическом объятии, вытягивает двухметровый гроб со дна. Джоэл срывает с головы фоновизор и берет управление на себя. Они начинают подниматься.

– Это была основательная зачистка, – замечает он спустя некоторое время.

– Да. Образец нам немало стоил. И не очень хочется его чем‑то заразить или испортить.

– Понятно.

– Можешь включить свет, – говорит Джарвис. – Когда мы будем на поверхности?

Джоэл врубает прожекторы:

– Двадцать минут. Полчаса.

– Надеюсь, пилот подъемника не слишком заскучал, – физиолог снова дружелюбен и болтлив.

– А там нет пилота. Только умный гель.

– Серьезно? Лучше бы ты мне этого не говорил, – хмурится Джарвис. – Страшноватые штуки эти гели. Ты знаешь, что один из них задушил кучу народа в Лондоне пару лет назад?

Кита уже хочет сказать, что знает, но у пассажира опять приступ болтливости:

– Нет, серьезно. Он там управлял системой подземки – никаких нареканий, идеальный работник, а потом однажды эта штука просто забыла запустить вентиляторы, когда было надо. Поезд заезжает на пятнадцать метров под землю, пассажиры выходят, воздуха нет, бум!

Джоэл уже слышал эту историю. Коронная фраза как‑то связана со сломанными часами, если он все помнит точно.

– Эти штуки вроде как учатся на собственном опыте, правильно? – продолжает Джарвис. – Ну и все думали, что зельц научился запускать вентиляторы по какому‑то очевидному признаку. Жару тела, движению, уровню углекислого газа, ну ты понимаешь. В результате выяснилось, что эта хрень просто смотрела за часами на стене. Прибытие поезда совпадало с предсказуемым набором паттернов на цифровом дисплее, поэтому она включала вертушки, когда видела один из них.

– Ага. Точно, – Джоэл качает головой. – А какие‑то вандалы часы разбили. Или что‑то вроде того.

– Эй, так ты знаешь эту историю?

– Джарвис, этой истории уже лет десять. Это было, когда эти штуки только ставили. Гели уже до молекулы перебрали с тех пор.

– Да ну? И с чего ты так уверен?

– Потому что зельц управляет подъемником уже большую часть года, и у него была куча возможностей серьезно облажаться. Но он не облажался.

– Так тебе нравятся эти штуки?

– Совсем охренел, что ли? – говорит Кита и думает о Рэе Стерикере. И о себе. – Мне бы они нравились гораздо больше, если бы все‑таки допускали ошибки, понимаешь?

– Ну, мне они не нравятся, и я им не доверяю. И тебе надо бы поинтересоваться, что там у них на уме.

Джоэл кивает, отвлекшись на историю Джарвиса. Но потом снова возвращается к мертвым червям и необъявленным официально зонам, запрещенным для погружения, и неизвестной канистре, пропитанной достаточным количеством яда, чтобы убить целый гребаный город.

«Мне очень интересно, что у всех нас на уме».

ПРИЗРАКИ

Оно отвратительно.

Около метра в диаметре. Может, было меньше, когда Кларк начала над ним работать, но теперь это настоящий монстр. Скэнлон вспоминает дни в виртуальной школе: морская звезда, по идее, должна располагаться в одной плоскости. Плоские диски с руками. Но не этот. Кларк нарастила куски со всех углов и сделала ползущий гордиев узел, некоторые части которого красные, другие – пурпурные, третьи – белые. Ив думает, что до изменений первоначальное тело имело оранжевый цвет.

– Они регенерируют, – Лени жужжит у его плеча. – И у них крайне примитивная иммунная система, поэтому нет никаких проблем с отторжением ткани. Поэтому их легче подлатать, если что‑то идет не так.

«Подлатать». Как будто она что‑то улучшает.

– Значит, морская звезда сломалась? – спрашивает Скэнлон. – А что с ней было не так?

– Ее поцарапало. На спине был большой порез. А поблизости оказалась еще одна звезда, порванная на куски. Даже я не смогла бы ей помочь, но решила, что могу использовать ее части, чтобы подлатать этого маленького парня.

Этого маленького парня. Он сейчас тащит себя медленными, жалкими кругами, оставляя запутанный след в грязи. Волокна грибков‑паразитов тянутся из рваных, толком не заживших швов. Асимметрично привитые дополнительные конечности цепляются за камни; тело кренится из‑за постоянной нестабильности.

Кларк, похоже, всего этого не замечает.

– Сколько… в смысле, сколько ты этим занимаешься?

Голос Ива поразительно ровный; он уверен, в нем нет ничего, кроме дружелюбного интереса. Но каким‑то образом она все понимает. Молчит секунду, а потом переводит на него свои глаза умертвия и произносит:

– Разумеется, тебя от этого тошнит.

– Нет, я просто… ну, заворожен, можно сказать, я…

– Ты испытываешь отвращение. А не стоит. Разве не таких действий ты ждешь от рифтеров? Разве не поэтому нас вообще сюда послали?

– Я знаю, о чем ты думаешь, Лени, – Скэнлон искренне старается избежать тяжелого разговора. – Ты думаешь, мы просыпаемся каждое утро и спрашиваем себя: «А как бы нам сегодня нагнуть собственных работников?»

Она смотрит на морскую звезду.

– Мы?

– Энергосеть.

Кларк парит в воде, пока ее домашний монстр медленно бьется в конвульсиях, пытаясь выправиться.

– Мы не злые, Лени, – говорит Скэнлон спустя какое‑то время.

Если бы она сейчас посмотрела на него, то увидела бы в шлеме честное лицо. Он годами тренировался делать такое выражение.

Но когда Кларк, наконец, переводит на него взгляд, то, кажется, ничего не замечает.

– Не льсти себе, Скэнлон. Ты даже в самой малой степени не контролируешь то, чем являешься.

* * *

ПЕРЕДАЧА /ОФИЦ/ 280850:1043

Нет сомнения в том, что способность существовать здесь происходит из свойств, которые при других обстоятельствах можно было бы определить как «дисфункциональные». Они не только позволяют проводить длительное время на рифте; они также могут усиливаться вследствие его воздействия. У Лени Кларк, к примеру, сформировался невроз увечий, которого у нее не было до прибытия на станцию. Ее увлечение животным, которое можно легко «починить», если оно сломано, имеет вполне очевидные корни, несмотря на ряд ужасающе неумелых попыток «ремонта». Джудит Карако, которая до своего ареста постоянно бегала, теперь, словно одержимая, плавает вверх‑вниз вдоль линии передатчика «Биб». Остальные участники тоже, скорее всего, развили соответствующие привычки.

Пока я не могу сказать, указывает ли подобное поведение на физиологическую зависимость. Если так и есть, то, согласно моим наблюдениям, наиболее далеко по этому пути зашел Кеннет Лабин. Во время разговоров с некоторыми участниками я узнал, что он время от времени спит снаружи, что по любым стандартам не может считаться здоровым поведением. Я бы смог лучше понять причины этого, если бы имел больше данных относительно прошлого Лабина. Разумеется, в имеющемся у меня досье отсутствуют некоторые крайне важные детали.

Что касается непосредственных обязанностей, то участники неожиданно хорошо работают в команде, принимая во внимание тот психологический багаж, который несет каждый из них. Дежурные смены проводятся с практически необъяснимым чувством координации. Кажется, что они отрепетированы заранее. Как будто…

Конечно, это субъективное впечатление, но мне кажется, что у рифтеров действительно есть некое повышенное восприятие друг друга, по крайней мере, когда они находятся снаружи. Также они, возможно, остро чувствуют мои эмоции – или же делают крайне проницательные замечания о состоянии моего разума.

* * *

Нет. Слишком… слишком…

Слишком легко неправильно интерпретировать. Если гаплоиды на берегу это прочитают, то могут подумать, будто вампиры берут верх. Скэнлон удаляет последние несколько строчек, размышляя над альтернативами.

Для его подозрений существует одно слово. Оно описывает человеческий опыт в камере сенсорной депривации, или в виртуальной реальности с изолированным входом данных, или – в самых экстремальных случаях – когда кто‑то перерезает сенсорные кабели центральной нервной системы. Оно очерчивает состояние лишения чувств, когда целые отделы мозга отключаются из‑за нехватки внешних данных. И слово это «Ганцфельд».

В Ганцфельде очень тихо. Обычно височные и затылочные доли кишат информацией, поступающей извне, и сигналы эти настолько сильны, что затапливают любое сопротивление. Когда же они умолкают, то разум иногда способен различить даже слабейшие шепоты во тьме. Например, он воображает сцены, которые имеют любопытное сходство с теми, что сияют на экране телевизора в какой‑нибудь отдаленной комнате. Или чувствует приглушенное эмоциональное эхо, знакомое, но каким‑то образом полученное не из первых рук.

Статистика предполагает, что эти ощущения нельзя отнести полностью на счет воображения. Эксперты предыдущего десятилетия – люди, похожие на Ива Скэнлона, которым просто не повезло родиться в правильном месте и в правильное время, – даже нашли, откуда конкретно приходят эти шепоты.

Оказалось, протеиновые микротрубочки, пронизывающие каждый нейрон, действуют как приемники для определенных слабых сигналов на квантовом уровне. Оказалось, сознание само по себе – квантовый феномен. В определенных обстоятельствах разумные системы могут взаимодействовать напрямую, минуя обыкновенного сенсорного посредника.

Не самый плохой результат для чего‑то, что началось сто лет назад с половинок шариков для пинг‑понга, примотанных к глазам.

Ганцфельд. Вот билет. Не говори о легкости, с которой эти создания смотрят сквозь тебя. Забудь про цель; расчлени процесс.

Возьми над ним контроль.

Мне кажется, здесь работает своего рода эффект Ганцфельда. Темное невесомое глубоководное окружение, возможно, истощает чувства настолько, что резко увеличивает отношение сигнал/шум.[35] Согласно моим наблюдениям, можно предположить, что женщины могут быть более чувствительны к этому, чем мужчины, что соответствует большим размерам их мозолистого тела и следующему из этого преимуществу в скорости обработки внутрикортикальных процессов.

Что бы ни было причиной этого феномена, на меня оно еще не повлияло. Возможно, для этого просто нужно время.

А, и еще одно. Я так и не нашел ни одной записи о том, что Карл Актон пользовался медицинским сканером. Я спросил об этом Кларк и Брандера; никто из них не смог вспомнить, что Актон действительно пользовался машиной. Принимая во внимание количество зафиксированных травм у других участников, мне это кажется удивительным.

Ив Скэнлон сидит за столом и заставляет себя есть. Рот его полностью сух. Он слышит, как вампиры двигаются внизу, потом идут по коридору, шевелятся прямо за спиной. Он не поворачивается. Нельзя показывать слабость. Нельзя выдавать, насколько он неуверен в себе.

Сейчас‑то он знает, вампиры – они как собаки. Могут почуять страх.

Голова полна сэмплированных звуков, крутящихся бесконечными петлями. «У тебя тут друзей нет, Скэнлон. Не надо превращать нас во врагов». Это Брандер, пять минут назад, прошептавший на ухо Иву, прежде чем спрыгнуть в дежурку. И Карако – «клик, клик, клик» – кухонным ножом по столу, пока он даже собственных мыслей расслышать не мог. Наката, этот ее глупый смех. И Патриция Роуэн, где‑то в воображаемом будущем, усмехается: «Ну, если вы даже самое обычное задание не смогли выполнить, не подняв бунт, неудивительно, что мы вам не доверяем…»

Или иной вариант в другой реальности, краткий звонок в Энергосеть: «Мы потеряли Скэнлона. Извините».

А под всем этим протяжный, пустой, ледяной звук, ползущий, скользя, по полу его мозга. Эта тварь. Вещь, о которой никто не говорит. Голос в бездне. Сегодня оно звучало так близко, что бы это ни было.

Хотя все его переживания для вампиров не имеют никакого значения. Они запечатывают костюмы, подбирают ласты, вываливаются наружу по одному и по двое, оставляют его. Они идут туда, к этому стонущему существу.

Скэнлон думает, перекрикивая голоса в голове, сможет ли оно залезть внутрь. Не та ли сегодня ночь, когда они приволокут эту тварь с собой.

Вампиры ушли. Не осталось никого. Через какое‑то время даже звуки в голове психиатра затухают. Почти все.

«Безумие. Я не могу здесь просто сидеть».

Только одного голоса он сегодня не слышал. Кларк во время фиаско сидела и молчала, наблюдая. Прекрасно, они прислушиваются к ней. Говорит она редко, но, когда делает это, все обращают внимание. Скэнлону интересно, о чем Лени беседует с ними, когда его нет рядом.

«Не могу я просто сидеть здесь. И ведь все не так плохо. И никто мне прямо не угрожал…

У тебя тут друзей нет, Скэнлон.

…по крайней мере, не прямо».

Ив старается понять, где же допустил ошибку. Предложение казалось вполне разумным. Возможное сокращение периодов пребывания под водой не должно было настолько оттолкнуть их. И даже если они привыкли, привязались к этому проклятому месту, это же всего лишь предложение. Скэнлон из кожи вон вылез, пытаясь не допустить угрожающих интонаций. Может, они разозлились на его замечание о беспечности по отношению к технике безопасности? Но это же старые новости; они не только знали об этом, но и чуть ли не бравировали своим пренебрежением правилами.

«Да кого я обманываю? Не тогда я их потерял. Про Лабина не надо было упоминать, использовать в качестве примера».

Тогда это, естественно, казалось крайне разумным. Скэнлон знает, что Кен – аутсайдер, даже здесь. Ив – не идиот, читать знаки способен даже за линзами. Лабин отличается от остальных вампиров. Использование его в качестве примера было самой безопасной вещью на свете. Козлы отпущения – уважаемая часть терапевтического арсенала уже сотни лет.

«Слушайте, вы хотите кончить как Лабин? Да он снаружи спит, ради всего святого!»

Скэнлон обхватывает голову руками.

«Откуда я мог знать, что они все спят?»

Может, и должен был. Должен был больше внимания уделить показаниям сонара. Или засечь, когда они заходили в каюты, посмотреть, сколько времени проводили внутри. Он знает, что еще многое мог сделать.

«Может, я действительно облажался. Если бы только…

Боже, а вот это совсем близко. Что если…

Заткнись! Просто заткнись, сволочь!»

Возможно, тварь видно на сонаре.

Скэнлон набирает полную грудь воздуха и ныряет в отсек управления. Он прошел курс общей тренировки, знает подход к оборудованию, да и управление там практически интуитивное. В неохотных уроках Кларк Ив на самом деле не нуждался. Несколько секунд – и психиатр выводит на экран тактический вид: вампиры бусинами висят на невидимой нити, растянутой между «Биб» и Жерлом. Еще одна точка на западе направляется к Жерлу. Наверное, Лабин. Случайная топография. Ничего интересного.

Пока он смотрит, четыре иконки, расположенные ближе всего к станции, на пиксель или два придвигаются к Главной улице. Пятая далеко сзади, почти на таком же расстоянии от основной группы, как и Кен. Почти у Жерла уже.

«Минуту».

Вампиры: Брандер, Карако, Кларк, Лабин, Наката. Так, все правильно.

Иконки: один, два, три, четыре, пять…

«Шесть».

Скэнлон не может отвести глаз от экрана.

«Твою же мать».

Телефонная линия станции организована по старинке: прямая линия, даже не пропущенная через телеметрию и серверы связи. Почти викторианская в своей простоте, гарантия того, что она останется целой при сбое всех систем, если не считать взрыва. Скэнлон никогда раньше ей не пользовался. А зачем? В тот момент, когда он позвонит домой, он признает, что не может справиться самостоятельно.

Теперь же он ударяет по клавише вызова, ни секунды не сомневаясь:

– Это Скэнлон, из Отдела по управлению кадрами. У меня…

На линии ни звука.

Он пытается снова. Все мертво.

«Дерьмо, дерьмо, дерьмо».

Хотя почему‑то Ив даже не слишком удивлен.

«Я могу позвать вампиров. Приказать им вернуться. У меня есть власть».

Мысль потрясает, только ненадолго.

По крайней мере, хоть Голос, кажется, затих. Скэнлон вроде слышит его, если хорошенько сконцентрироваться, но тот настолько слаб, что вполне может быть причудами воображения.

«Биб» давит со всех сторон. Скэнлон с надеждой смотрит на тактический дисплей. «Один, два, три, чет…

О, сука».

Он не помнит, как вышел наружу. Помнит, как с трудом надел пресс‑кольчугу, взял сонарный пистолет, и теперь уже на дне, под «Биб». Он берет пеленгатор, проверяет его. Проверяет снова. Ничего не меняется.

Ив ползет прочь от света в сторону Жерла. Борется с собой, кажется, бесконечность, побеждает; головной фонарь потушен. Нет смысла объявлять о своем присутствии.

Скэнлон плывет вслепую, обнимая дно. Время от времени сверяется с пеленгатором, вновь устанавливает курс. Психиатр зигзагами перемещается по океанскому илу, и в конце концов бездна начинает светиться перед ним.

Впереди что‑то стонет.

Оно больше не кажется одиноким. Оно звучит холодно, голодно и совершенно не по‑человечески. Скэнлон замирает, словно ночное существо, пойманное в свете фонарей.

Через какое‑то время звук утихает.

Жерло смутно мерцает, может, в двадцати метрах впереди. Оно кажется призрачным собранием зданий и буровых вышек под светом луны. Тусклый медный свет льется от прожекторов, висящих на генераторах. Скэнлон кружит в темноте, не выходя на видное пространство.

Слева что‑то движется.

Чужой вздох.

Ив прижимается ко дну, закрывает глаза.

«Ну повзрослей, Скэнлон. Что бы это ни было, оно не сможет нанести тебе вреда. Кольчугу ничто прокусить не может.

Ничто из плоти и крови».

Он отказывается заканчивать мысль. Открывает глаза.

Когда оно двигается снова, Скэнлон смотрит прямо на него.

Черная струя, вырывающаяся из трубы в камне на дне. И в этот раз она не вздыхает – стонет.

Гейзер. И всего‑то. В таком погиб Актон.

«Может, именно в этом…»

Извержение иссякает. Звук истекает шорохом.

Гейзеры не должны издавать звуков. Не таких, по крайней мере.

Скэнлон подходит к краю жерла. Пятьдесят градусов по Цельсию. Внизу, прикрепленное на расстоянии где‑то двух метров, виднеется какое‑то устройство. Его собрали из частей, которые, по идее, никогда не должны были сойтись вместе: ротативных лезвий, вращающихся в остаточном потоке, перфорированных цилиндров, труб, закрепленных под случайными углами. Гейзер забит мусором.

И каким‑то образом вода проникает сквозь него и начинает петь. Не призрак. Не чужеродный призрак, в конце‑то концов. Просто… «музыка ветра». Облегчение проносится по телу Ива химической волной. Он расслабляется, впитывая это чувство, пока не вспоминает: «Шесть иконок. Шесть».

И он стоит тут, залитый светом прожекторов, на полном обозрении.

Скэнлон отступает в темноту. Машина, таящаяся за его кошмарами, раскрытая и такая обыденная, подпитывает его уверенность. Он возобновляет осмотр. Жерло медленно вращается справа смутной монохромной графикой.

Что‑то брезжит впереди, парит над скалой, покрытой перистыми червями. Ив подбирается ближе, прячется за удачно подвернувшимся большим камнем.

Вампиры. Двое.

Только выглядят по‑разному.

Обычно на дне они кажутся одинаковыми, их почти невозможно различить. Но сейчас Скэнлон уверен, что одного из них никогда не видел. Тот повернут к нему спиной, но есть в нем что‑то такое – слишком высокий, тощий. Двигается незаметными всплесками, дергается, почти как птица. Рептилия. И что‑то несет под мышкой.

Скэнлон не может сказать, какого оно пола. Но второй вампир, кажется, женщина. Они висят в воде на расстоянии нескольких метров друг от друга, лицом к лицу. Время от времени она начинает жестикулировать, двигается слишком неожиданно, и другой отпрыгивает в сторону, недалеко, словно испугавшись.

Ив щелкает голосовыми каналами. Ничего. Через какое‑то время женщина протягивает руку и почти робко дотрагивается до рептилии. Что‑то почти нежное – но совершенно чужое – чувствуется в том, как она это делает. Потом разворачивается и уплывает во тьму. Рептилия остается, медленно вращаясь вокруг своей оси. Становится видно ее лицо.

Печать капюшона открыта. Оно настолько бледное, что Скэнлон едва может различить, где кончается кожа и начинаются линзы; кажется, что у этого создания нет глаз.

Вещь под мышкой – истерзанные останки одной из чудовищных рыб Чэннера. Прямо на глазах у Ива рептилия подносит их ко рту и отрывает кусок. Глотает.

В отдалении стонет голос в Жерле, но она, похоже, не замечает этого.

На униформе видно обыкновенное лого Энергосети, отпечатанное на плече. Вполне обычная бирка с именем под ним.

«Кто?..»

Пустое слепое лицо осматривает убежище Скэнлона, даже не остановившись. Потом рептилия отворачивается.

Она тут совершенно одна. И не кажется опасной.

Скэнлон вжимается в камень, отталкивается. Сопротивление воды сразу замедляет движение. Рептилия не видит его. Ив загребает ластами. Всего в паре метров от существа он неожиданно вспоминает.

«Эффект Ганцфельда. А что, если здесь тоже есть эфф…»

Она поворачивается, уставившись прямо на него.

Психиатр бросается вперед. Доля секунды – и он бы даже близко не подобрался, но ему улыбается удача: он успевает схватить рептилию за ласт, когда та хочет уплыть. Существо отбивается второй ногой, попадает по шлему. Потом ниже; сонарный пистолет Скэнлона, крутясь, падает на дно.

Ив удерживает рептилию. Она набрасывается на него с кулаками, не издавая ни звука. Скэнлон едва чувствует толчки сквозь кольчугу. Он наносит удар в ответ с привычным отчаянием ребенка, загнанного хулиганами в угол, слабая самозащита – единственная цель.

Пока вдруг его не озаряет, что та работает.

Он сейчас столкнулся не с грозой двора. И не расплачивается за неосторожный взгляд на какого‑нибудь австралопитека в местном наркобаре. Он дерется с костистым маленьким уродом, который хочет удрать. От него. И этот парень – откровенный слабак.

В первый раз за всю свою жизнь Ив Скэнлон одерживает победу в драке.

Кулак превращается в кольчужную булаву. Враг дергается, сопротивляется. Психиатр хватает его, выворачивает, локтем удерживает добычу. Жертва бьется, совершенно беспомощная.

– Никуда ты не пойдешь, дружок, – наконец‑то шанс использовать этот тон легкого презрения, который он тренировал с семилетнего возраста. Звучит прекрасно. Уверенно, как у человека, который все держит под контролем. – Пока я не выясню, что ты за хрень… Свет гаснет.

Все Жерло погружается во тьму, неожиданно и без всякой суеты. Еще пару секунд на веках играют остаточные вспышки; наконец очень далеко от себя Ив различает слабое серое сияние. «Биб».

Прямо на его глазах умирает и оно. Существо в его руках застывает.

– Отпусти его, Скэнлон.

– Кларк?

Должно быть, Кларк. Вокодеры не скрывают всего, есть крохотные различия, которые Ив уже начинает распознавать.

– Это ты? – Он включает фонарь на голове, но, куда ни поворачивается, нигде ничего нет.

– Ты ему руки сломаешь, – произносит голос.

«Кларк. Точно она».

– Я не настолько – «сильный» – неуклюжий, – отвечает Скэнлон бездне.

– Неважно. Его кости декальцинированы. – Секунда тишины. – Он очень хрупкий.

Ив слегка ослабляет хватку. Вертится туда‑сюда, пытаясь заметить хоть что‑нибудь. Что угодно. На глаза попадается только плечевая бирка пленника.

Фишер.

«Но он же пропал, – психиатр подсчитывает, – семь месяцев назад!»

– Отпусти его, членосос! – Новый голос. Брандер. – Сейчас же. Или я убью тебя, сволочь.

«Брандер? Он действительно защищает педофила? Как, черт побери, такое возможно?»

Сейчас это не имеет значения. Есть другие вещи, о которых стоит побеспокоиться.

– Где вы? – зовет их Скэнлон. – Чего вы боитесь?

Он не ожидает, что такая очевидная подначка сработает. Просто растягивает время, стараясь отсрочить неизбежное. Не может отпустить Фишера, ведь, если это случится, у него не останется никакого выбора.

Слева что‑то двигается. Скэнлон разворачивается: суета от движения, вроде бы чьи‑то ноги мелькнули в луче. Слишком много для одного человека. А потом ничего.

«Он хотел это сделать, – понимает Ив. – Брандер только что попытался меня убить, но его оттащили. Пока».

– Последний шанс, Скэнлон, – снова Кларк, близкая и невидимая, словно бормочет прямо в ухо. – Нам не нужно тебя даже трогать, понимаешь? Можем просто оставить тебя здесь. Не отпустишь его в следующие десять секунд, и, клянусь, ты никогда не найдешь дорогу обратно на станцию. Раз.

– А если найдешь, – добавляет другой голос, Скэнлон не знает, кому тот принадлежит, – мы будем тебя там ждать.

– Два.

Он проверяет панель в шлеме, расположенную вокруг подбородка. Вампиры вырубили приводной маяк.

– Три.

Проверяет компас. Датчик не может успокоиться. Неудивительно, магнитная навигация на рифте – дурацкая шутка.

– Четыре.

– Ладно, – пытается Ив. – Оставьте меня здесь. Мне наплевать. Я могу…

– Пять.

– …просто отправиться на поверхность. В этом костюме можно протянуть много дней.

«Уверен? Как будто они позволят тебе уплыть с их… А что для них Фишер? Домашний зверек? Талисман? Любимец?»

– Шесть.

«Модель для подражания?»

– Семь.

«Боже, Боже».

– Восемь.

– Пожалуйста, – шепчет он.

– Девять.

Ив раскидывает руки в стороны. Джерри уплывает во тьму.

Останавливается.

Разворачивается и висит в воде, на расстоянии метров пяти.

– Фишер? – Скэнлон оглядывается. У него такое чувство, что сейчас они двое – единственные оставшиеся частицы во всей вселенной. – Ты меня понимаешь?

Он протягивает руку. Тот дергается нервной рыбой, но не уплывает.

Ив осматривает бездну и кричит:

– Вы вот такими хотите стать?

Никто не отвечает.

– Вы хоть понимаете, что семь месяцев сенсорной депривации сотворят с вашим разумом? Думаете, он сейчас хоть чем‑то напоминает человека? Хотите провести остаток жизни, копаясь в иле, пожирая червей? Вы этого хотите?

– Мы хотим, – жужжит что‑то во тьме, – чтобы нас оставили в покое.

– Этого не произойдет. И неважно, что вы сделаете со мной. Вы не останетесь здесь навсегда.

Никто не хочет спорить с ним. Фишер продолжает парить перед Ивом, склонив голову набок.

– Послушай, К… Лени, Майк. Вы все. – Луч фонаря бьется из стороны в сторону, освещая пустоту. – Это всего лишь работа. Это не образ жизни.

Только Скэнлон знает, что врет. Все эти люди были рифтерами задолго до того, как появилась такая должность.

– Они придут за вами, – говорит он еле слышно, не понимая – угроза это или предупреждение.

– А может, нас тут уже не будет, – в конце концов отвечает бездна.

«Боже».

– Слушайте, я не знаю, что тут происходит, но вы не можете по‑настоящему хотеть остаться здесь. Да никто в здравом… в смысле… Да господи, где вы?

Нет ответа. Только Фишер рядом.

– Так не должно было быть, – умоляет Скэнлон.

А потом:

– Я не хотел… В смысле, я не…

А потом только:

– Простите меня, простите…

И больше ничего, кроме темноты.

В конечном итоге свет возвращается. «Биб» ободряюще пищит на положенном канале. Джерри Фишер исчез; Скэнлон не знает, когда тот уплыл.

Не знает, тут ли еще остальные. Плывет на станцию в одиночестве.

«Они, скорее всего, даже не слышали меня. Не по‑настоящему».

Что прискорбно, так как в итоге он говорил им чистую правду.

Ему так хочется их пожалеть. И ведь это просто: они прячутся во тьме, скрываются за своими линзами, словно фотоколлаген, – это какой‑то вид общей анестезии. Они дают другим людям право себя жалеть. Только как это делать, если они каким‑то образом лучше тебя? Как жалеть того, кто пусть и болезненно, но счастлив?

Как жалеть того, кто пугает тебя до смерти?

«И к тому же они меня победили. Я не могу их контролировать. Совсем. Был ли у меня выбор хоть раз с тех пор, как я сюда спустился?

Естественно. Я отдал им Фишера, а они подарили мне жизнь».

На секунду Скэнлон задается вопросом, как отразить произошедшее в официальном отчете и не выглядеть полным идиотом.

Но потом ему становится совершенно на это наплевать.

* * *

ПЕРЕДАЧА /ОФИЦ/ 300850:1043

Недавно я встретил свидетельство того… что, как мне кажется…

Поведение персонала станции «Биб» явно…

Недавно я участвовал в характерном споре с персоналом. Мне удалось избегнуть непосредственной конфронтации, хотя…

Да пошло оно на хер.

* * *

До прибытия скафа двадцать минут, и, кроме Ива Скэнлона, на станции никого нет.

Так уже несколько дней. Вампиры больше не заходят внутрь. Может, специально его игнорируют. Может, вернулись к своему естественному состоянию. Он не знает.

В принципе, никакой разницы. Сейчас обеим сторонам нечего сказать друг другу.

Челнок на подходе. Скэнлон собирается с силами: когда они придут, он не будет прятаться в каюте. Будет сидеть в кают‑компании, у всех на виду.

Он вздыхает, задерживает дыхание, слушает. «Биб» трещит, капает вокруг. Больше никаких признаков жизни.

Он встает с матраса и прижимает ухо к переборке. Ничего. Приоткрывает люк каюты на пару сантиметров, выглядывает наружу.

Ничего.

Чемодан упакован уже много часов назад. Он ставит его на палубу, резко распахивает люк и решительно идет по коридору.

Психиатр замечает тень еще до того, как заходит в кают‑компанию, – смутный силуэт на фоне переборки. Ему хочется развернуться и бежать в каюту, но теперь уже гораздо меньше, чем прежде. Большая часть его просто устала. Скэнлон делает шаг вперед.

Лабин ждет – стоит, безмолвный, у лестницы. Смотрит на сухопутника глазами цвета чистой слоновой кости.

– Я хотел сказать до свидания, – говорит он.

Ив смеется. Не может сдержаться.

Кен бесстрастно наблюдает за ним.

– Прошу прощения. – Скэнлон даже не удивляется. – Просто… Вы вообще‑то даже не сказали мне «привет», помните?

– Да. Это так.

Почему‑то в этот раз от него не исходит угрозы. Психиатр не может понять, почему; история Лабина по‑прежнему полна дыр, а Галапагосы все еще кишат слухами, даже остальные вампиры держатся подальше от него. Но сейчас этого почти не видно. Кен просто стоит здесь, переминаясь с ноги на ногу, и кажется почти ранимым.

– Значит, они собираются вытаскивать нас наверх раньше, чем предполагалось, – говорит он.

– Честно, я не знаю. Это не мое решение.

– Но они послали вас сюда… чтобы уготовить путь. Как Иоанна Крестителя.

Очень странная аналогия, особенно из уст Лабина. Скэнлон ничего не отвечает.

– Вы знаете… А они разве не понимали, что мы не захотим возвращаться? Разве они не рассчитывали на это?

– Все было не так. – Но сейчас Ив больше, чем когда‑либо прежде, хочет знать, что известно Энергосети.

Кен откашливается. Ему явно хочется что‑то сказать, но он молчит.

– Я нашел музыку ветра, – наконец нарушает тишину Ив.

– Да.

– Эта штука так сильно меня пугала.

Рифтер качает головой:

– Она не для этого создана.

– А для чего тогда?

– Это… хобби на самом деле. У нас всех есть хобби. Лени возится со своей звездой. Элис – со снами. У этого места есть особенность: оно берет уродливые вещи и подсвечивает их так, что они кажутся почти красивыми. – Он пожимает плечами. – Я вот строю памятники.

– Памятники…

Лабин кивает:

– Музыка воды предназначалась для Актона.

– Понятно.

Что‑то с лязгом падает на «Биб». Скэнлон подпрыгивает.

Лабин не реагирует.

– Я думаю построить еще один. Для Фишера, может быть.

– Памятники для мертвых. А Фишер еще живой.

«По крайней мере технически».

– Ладно. Тогда я построю его для вас.

Верхний люк распахивается, Ив хватает чемодан и начинает взбираться по лестнице, хватаясь одной рукой.

– Сэр…

Скэнлон смотрит вниз, удивленный.

– Я… – Лабин останавливается. – Мы могли обращаться с вами получше.

Каким‑то образом психиатр понимает, что Кен хотел сказать не это. Он ждет, но Лабин больше ничего не говорит.

– Спасибо, – отвечает Скэнлон и уходит из «Биб» навсегда.

Комната, в которую он поднимается, неправильная. Психиатр оглядывается, дезориентированный: это не обычный челнок. Пассажирский отсек слишком маленький, стены усеяны рядами форсунок. Кокпит задраен. Странное лицо смотрит сквозь стекло, когда нижний люк захлопывается.

– Эй…

Оно исчезает. Помещение резонирует от звука отлипающих металлических ртов. Легкий крен – и скаф поднимается, свободный.

Тонкий аэрозоль туманом струится из форсунок. Глаза Скэнлона начинает щипать. Незнакомый голос успокаивает его, раздаваясь из громкоговорителя кабины. Не стоит беспокоиться, сэр. Это всего лишь обычная предосторожность.

Все в полном порядке.

НЕВОД

ЭНТРОПИЯ

«Возможно, ситуация выходит из‑под контроля», – думает Кларк.

Остальным, похоже, наплевать. Она слышит, как Лабин и Карако разговаривают в кают‑компании, как Брандер поет в душе («Как будто над нами мало измывались в детстве»), и завидует их беззаботности. Все ненавидели Скэнлона, ну не то что ненавидели, строго говоря, слово какое‑то слишком сильное, но было в отношении к нему нечто вроде…

Презрения…

Да, именно. Презрения. На поверхности психиатр проработал каждого. Что бы ты ему ни говорил, он кивал, издавал эти еле слышные ободряющие хмыканья и делал все, убеждая, что находится на твоей стороне. Только вот никогда с тобой не соглашался, естественно. Не нужно никакой точной настройки, и так все понятно: у каждого рифтера в прошлом было слишком много Скэнлонов, официально сочувствующих одноразовых друзей, которые мягко убеждали вернуться домой, снять обвинения, аккуратно притворялись, что все происходит исключительно в твоих интересах. Там психиатр был просто еще одним снисходительным уродом с крапленой колодой карт, и если судьба ненадолго забросила его к рифтерам, то кто мог их винить, что они немного над ним посмеялись?

«Но мы могли его убить.

Он же сам все начал. Напал на Джерри. Держал его в заложниках.

Как будто Энергосеть сделает на это скидку…»

Пока Кларк держала все сомнения при себе. Она не боялась, что ее никто не послушает. Как раз наоборот. Лени не хотела менять их образ мыслей. Сплачивать войска. Инициатива – это прерогатива лидеров, а она не хотела никакой ответственности. В последнюю очередь Кларк хотела становиться…

«Лидером этой стаи. Волчицей‑вожаком. Хреновой Акелой».

Актон умер много месяцев назад, но все еще смеялся над ней.

Ладно. Ив был в худшем случае помехой. В лучшем – забавным развлечением. «Твою мать, – как‑то сказал Брандер. – Вы на него уже настроились? Могу поспорить, Энергосеть его вообще ни во что не ставит». Они нужны Сети, и она не вытащит затычку только потому, что несколько рифтеров подшутили над таким придурком, как Скэнлон. И это разумно.

И все‑таки Кларк не может не думать о последствиях. В прошлом ей никогда не удавалось их избежать.

Брандер наконец вылез из душа; его голос доносится из кают‑компании. Душ здесь – это настоящая блажь, едва ли нужная, когда живешь в самопромываемом, полупроницаемом гидрокостюме, но все равно остается чистым, горячим, гедонистическим удовольствием. Кларк хватает полотенце с полки и взбирается по лестнице, пока никто не занял кабинку.

– Эй, Лен, – Карако, сидя за столом с Брандером, машет ей. – Ты посмотри на его новый вид.

Майк без костюма, в футболке. Даже линзы не надеты.

Радужки у него карие.

– Ух ты. – Кларк не знает, что еще сказать.

Эти глаза такие странные. Она оглядывается по сторонам, ей отчего‑то не по себе. Лабин лежит на диване, наблюдая.

– Что думаешь, Кен?

Тот качает головой:

– И почему ты хочешь выглядеть как сухопутная крыса?

Брандер пожимает плечами:

– Понятия не имею. Просто захотелось дать глазам отдых на пару часов. Думаю, это от того, что Скэнлон тут постоянно без костюма ходил.

Конечно, никто даже не думал о том, чтобы снять линзы в присутствии психиатра.

Карако преувеличенно вздрагивает:

– Пожалуйста. Скажи мне, что он не стал твоей новой моделью для подражания.

– Он и старой‑то не был.

Кларк не может к этому привыкнуть:

– А тебя это не беспокоит?

«Ходить вот так, голым?»

– На самом деле одна вещь меня беспокоит. Я ни черта не вижу. Может, кто‑нибудь свет включит?..

– Ну ладно, – Карако возобновляет прерванный разговор. – Ты сюда почему спустился?

– Тут безопасно, – отвечает Майк, мигая из‑за персональной тьмы.

– Ну да.

– Безопаснее, в любом случае. Ты же не так давно была там, наверху. Разве не заметила?

– Я думаю, что там все несколько искажено. Вот почему я здесь.

– А ты никогда не думала, что ситуация становится, ну, скажем, довольно шаткой?

Карако пожимает плечами. Кларк, представив горячие иглы воды, делает шаг в сторону коридора.

– В смысле, посмотри, как быстро меняется Интернет, – продолжает Брандер. – Еще не так давно ты мог, сидя у себя в гостиной, добраться до любой точки мира, помнишь? Любой мог связаться с кем угодно, как хотел.

Кларк поворачивается. Она вспоминает те дни. Правда, смутно.

– А что насчет вирусов?

– А их тогда не было. Ну или были, но очень простые. Они не умели себя переписывать, не могли справиться с разными операционными системами и поначалу казались просто локальным неудобством.

– Но были же законы, которым нас учили в школе, – говорит Карако.

Лени припоминает:

– Взрывное видообразование. Законы Брукса.

Майк поднимает вверх палец:

– Самовоспроизводящиеся информационные последовательности эволюционируют как сигмоидная функция от уровня ошибок репликации и времени генерации. – Два пальца. – Эволюционирующие информационные последовательности уязвимы для паразитизма со стороны последовательностей‑конкурентов с сигмоидной функцией более короткой длины волны. – Три. – Под давлением со стороны паразитов последовательности порождают случайные протоколы обмена подпоследовательностями, являющимися функциями от соотношения длин волн сигмоидных функций хозяина и паразита. Ну или как‑то так.

Карако смотрит на Кларк, потом опять на Брандера:

– Что?

– Жизнь эволюционирует. Паразиты эволюционируют. Секс эволюционирует, чтобы им противостоять. Перемешивает гены, чтобы захватчикам приходилось стрелять по движущейся мишени. Все остальное – разнообразие видов, зависимость от плотности населения – следует из этих трех законов. Если самореплицирующаяся последовательность переходит через некий рубеж, то дальше происходит термоядерная реакция.

– Жизнь взрывается, – бормочет Кларк.

– Информация взрывается. Органическая жизнь – просто слишком медленный пример. В Интернете все происходит гораздо быстрее.

Карако качает головой:

– И что такого? Ты хочешь сказать мне, что спустился сюда, спасаясь от сетевых вирусов?

– Я спустился сюда, спасаясь от энтропии.

– Думаю, – замечает Кларк, – ты подцепил одно из расстройств языка. Дислексию или вроде того.

Но Брандер уже рванул вперед:

– Ты слышала фразу «возрастание энтропии»? Все постепенно разваливается. Можно отсрочить этот процесс, но для этого нужна энергия. Чем сложнее система, тем больше ресурсов ей требуется, чтобы остаться целой. До нас мир питался от солнца, растения были словно маленькими солнечными батарейками, на которых все остальное могло расти. Теперь же мы живем в обществе с экспоненциальной кривой сложности, вдобавок в нем есть Интернет, и его кривая еще круче, так? Поэтому все человечество забилось в разогнавшуюся машину, которая стала настолько сложной, что в любой момент может разлететься. И способна это предотвратить лишь та энергия, которую поставляем мы.

– Плохие новости, – говорит Карако, хотя Кларк думает, что она действительно поняла, в чем дело.

– На самом деле хорошие. Им всегда будет нужно все больше энергии, поэтому им всегда будем нужны мы. Даже если когда‑нибудь разберутся с ядерным синтезом.

– Ну да, но… – Карако неожиданно хмурится. – Если ты говоришь, что кривая экспоненциальна, то однажды она упрется в стену, так? Кривая пойдет вверх и потом резко обрушится вниз.

Брандер кивает:

– Угу.

– Получается замкнутый круг, бесконечность. Невозможно удержать мир от распада, неважно, сколько энергии в него закачаешь. Ее никогда не будет достаточно. Раньше или позже…

– Раньше, – говорит Майк. – Вот поэтому я и сижу здесь. Как я и сказал, тут безопаснее.

Кларк переводит взгляд с Брандера на Карако, потом обратно.

– Это полная ерунда.

– Это почему? – Майк, похоже, совсем не оскорбился.

– Потому что мы бы уже услышали об этом. Особенно если твоя теория основана на каком‑то физическом законе, который всем известен. Они не смогли бы держать такое под спудом, люди сами бы обо всем догадались.

– О, я полагаю, они догадались, – мягко говорит Брандер, улыбаясь обнаженными карими глазами. – Просто предпочитают поменьше думать о проблеме.

– И откуда ты все это взял? – спрашивает Карако. – Из библиотеки?

Он качает головой:

– Степень получил. Системная экология, искусственная жизнь.

Лени кивает:

– Я всегда знала, ты слишком умный, чтобы быть рифтером.

– Эй, самое разумное сейчас – это как раз быть рифтером.

– Значит, ты решил сюда отправиться? Сам вызвался?

Брандер хмурится:

– Естественно. А ты что, нет?

– Мне позвонили. Предложили новую высокооплачиваемую возможность, даже сказали, что я смогу получить обратно старую работу, если ничего не получится.

– А где ты раньше работала? – интересуется Джуди.

– В отделе по связям с общественностью. В основном, на гонквариумные франчайзы.

– Ты?

– Возможно, я не слишком хорошо с ней справлялась. А ты?

– Я? – Карако закусывает губу. – Это была вроде как сделка. Один год с возможностью продления вместо обвинения. – Уголок ее рта дергается. – Цена мести. Она того стоила.

Брандер откидывается на спинку стула:

– А что с тобой приключилось, Кен? Как ты сюда…

Кларк поворачивается, следуя за взглядом Майка.

Диван пуст. Она слышит, как в конце коридора захлопывается дверь душа.

«Твою мать».

Хотя ждать придется недолго. Лабин внутри уже четыре часа и поэтому скоро уйдет. А горячей воды предостаточно.

– Им нужно отрубить всю эту чертову сеть ненадолго, – раздается голос Карако позади. – Вытащить вилку из розетки. Вирусы такого явно не переживут, могу поспорить.

Майк смеется, довольный в своей слепоте:

– Может, и нет. Только мы тоже не сможем.

КАРУСЕЛЬ

Она пристально изучает экран уже две минуты и все еще не может понять, что же имела в виду Наката. Хребты и трещины бегут по дисплею длинными зелеными морщинами. Жерло привычно отражает эхо, особенно много звуков в центре, поскольку Элис выставила диапазон на максимум. Периодически крохотный сигнал появляется на Главной улице: Лабин лениво проводит скучное дежурство.

Кроме этого, ничего.

Лени закусывает губу:

– Я не вижу никаких…

– Подожди. Я знаю, что видела это.

Брандер заглядывает из кают‑компании:

– Что видела?

– Элис говорит, что засекла какую‑то активность по направлению на триста двадцать градусов.

«Может, это Джерри», – размышляет Кларк, но Наката не подняла бы тревогу из‑за него.

– Да оно недавно… Вот! – Элис тыкает пальцем в экран, доказывая свою правоту.

Какой‑то объект мелькает на периферии обзора «Биб». Из‑за расстояния и рассеивания сигнала предмет кажется размытым, но, чтобы отразить звуковую волну на такой дистанции, он должен иметь в составе очень много металла. Прямо на глазах Кларк контакт затухает.

– Это не один из нас.

– А оно большое. – Брандер щурится, рассматривая экран; линзы сверкают отраженным светом сквозь белые прорези век.

– Грязекопатель? – предполагает Лени. – Может, подлодка?

Майк хмыкает.

– О, вот и оно снова, – говорит Наката.

– Они, – поправляет Брандер. Два почти неразличимых сигнала дразнятся по краям дисплея. Два крупных неопознанных объекта, эхо от которых сейчас едва различимо звучит в придонном шуме, а потом снова в нем тонет.

Оба исчезают.

– Эй, – указывает Кларк.

На сейсмодисплее рябь толчков, датчики фиксируют волну, идущую с северо‑запада. Наката вбивает команду, запускает ретроспективный анализ, вычисляя эпицентр. Направление – триста двадцать градусов.

– По расписанию там ничего не запланировано, – говорит она.

– Ничего, о чем бы нам потрудились сообщить. – Лени трет переносицу. – Так кто пойдет?

Брандер кивает. Элис качает головой.

– Я жду Джуди.

– О, это правильно. У нее же сегодня вся дистанция? До самой поверхности и обратно?

– Да. Она должна вернуться где‑то через час.

– Хорошо. – Брандер уже спускается вниз. Кларк тянется к пульту через плечо Накаты и включает внешний канал. – Эй, Кен. Просыпайся.

«Я говорю себе, что знаю это место, – размышляет она. – Называю его своим домом.

Ничего я не знаю».

Брандер плывет под ней, освещенный снизу пылающим дном. Мир исходит пеленой цвета, голубизной, желтизной и зеленью столь чистыми, что на них почти больно смотреть. Пыль фиолетовых звезд сталкивается и разлетается по земле; косяк восхитительно сверкающих креветок.

– Здесь кто‑нибудь… – начинает Кларк, но чувствует удивление и изумление, исходящие от Майка.

Очевидно, он ничего подобного раньше не видел. И Лабин…

– В первый раз здесь, – громко отвечает Кен, темный, как всегда.

– Роскошно, – говорит Брандер. – Мы здесь уже столько времени и даже не знали, что это место существует…

«Возможно, Джерри знал». Время от времени сонар «Биб» засекает кого‑то в этом направлении, когда все остальные уже отчитались. Не на таком расстоянии, конечно, но, кто знает, как далеко теперь забирается Фишер или то, чем он стал?

Брандер ныряет вниз от «кальмара», протянув вперед руку. Кларк смотрит, как он подбирает что‑то со дна. Слабое покалывание на секунду обволакивает ее разум – это неопределяемое ощущение чужого разума, работающего рядом, – а потом она проплывает мимо, ее «кальмар» несет Лени дальше.

– Эй, Лен, – жужжит Брандер за ней. – Посмотри‑ка.

Она отпускает дроссель и поворачивает. У Майка на ладони лежит стеклянное суставчатое существо, немного похожее на ту креветку, которую когда‑то нашел Актон.

– Не причиняй ему вреда, – говорит она.

Маска Брандера взирает на нее:

– С чего бы я должен причинить ему вред? Я просто хочу, чтобы ты посмотрела на его глаза.

Что‑то непонятное чувствуется в излучении Майка. Словно он немного рассинхронизирован сам с собой, как будто его мозг транслирует волны на двух частотах одновременно. Кларк трясет головой. Ощущение проходит.

– Но у него нет глаз, – осматривает она существо.

– Есть. Просто не на голове.

Он переворачивает его, большим и указательным пальцами кладет на спину. Ряды конечностей – то ли ног, то ли жабр – бесполезно цепляются, пытаясь ухватиться. Посреди них, там, где суставы встречаются с телом, на Лени смотрит линия крошечных черных сфер.

– Странно, – удивляется Кларк. – Глаза на животе.

И она снова чувствует это странное, почти призматическое ощущение расколотого сознания.

Брандер отпускает животное.

– Это разумно. Смотри, тут весь свет исходит ото дна. – Неожиданно он смотрит на Кларк, излучая волнение. – Эй, Лен, ты как себя чувствуешь?

– Да нормально.

– Ты кажешься какой‑то…

– Разделенной, – произносят они одновременно. Понимание. Она не знает, сколько тут идет от нее, а сколько исходит от Брандера, но неожиданно они оба понимают.

– Здесь есть кто‑то еще, – совсем без надобности поясняет он.

Кларк оглядывается. Кен. Но она его не видит.

– Твою мать. Думаешь, это он? – Брандер тоже осматривает воду. – Думаешь, наконец‑то начал встраиваться?

– Не знаю.

– А кто еще это может быть?

– Майк. Лени, – голос Лабина, слабый, откуда‑то спереди.

Кларк смотрит на Брандера. Тот – в ответ.

– Мы здесь, – кричит он, повышая громкость.

– Я нашел, – отвечает Кен, невидимый и далекий. Кларк отталкивается ото дна и хватает «кальмара».

Брандер рядом с ней, сонарный пистолет щелкает и потрескивает:

– Засек его. Нам туда.

– А что там еще?

– Без понятия. Что‑то большое. Три‑четыре метра. Металлическое.

Кларк проворачивает дроссель, Брандер следует за ней. Внизу разворачивается буйство цвета.

– Вон там.

Впереди сетка зеленого света разделяет дно на квадраты.

– Что за?..

– Лазеры, – говорит Брандер. – По‑моему.

В нескольких сантиметрах над дном светящимся изобилием прямых углов парят изумрудные линии. Под ними вдоль камней бегут желтовато‑серые металлические трубы; крохотные призмы через регулярные интервалы прорывают их поверхность. В каждой есть щель, из которой выбиваются четыре луча когерентного света, и еще четыре, и еще. Проволочная шахматная доска, наложенная на скалистое дно.

Рифтеры двигаются в двух метрах над сетью.

– Я не уверен, – скрежещет Брандер, – но мне кажется, это один луч. Просто отраженный от самого себя.

– Майк…

– Вижу.

Поначалу это всего лишь размытая зеленая колонна, медленно проявляющаяся в отдалении. Но приближение приносит с собой ясность: лучи, рассекающие поверхность океана, смыкаются в круге, изгибаются вертикально вверх, образуют сверкающие прутья цилиндрической клетки. Внутри нее прямо из дна растет толстый металлический побег. На его вершине виднеется большой диск, расцветая индустриальным зонтиком, откуда исходят спицы лазерного света, бесконечно отражаясь от дна.

– Это как… как карусель, – жужжит Кларк, вспомнив старую картинку из еще более давних времен. – Без лошадей…

– Не блокируйте лучи, – раздается голос Лабина, он висит с другой стороны от сооружения, направив на него сонарный пистолет. – Они слишком слабые и вреда не принесут, если только не попадут в глаз, но лучше не вмешиваться в то, что они делают.

– И что же? – спрашивает Брандер.

Лабин не отвечает.

«Ради всего…»

Но волнение Кларк только отчасти вызвано механизмом, стоящим перед ней. С толку сбивает другое, усиливающееся чувство: ощущение чужого разума: не ее, не Брандера, но, тем не менее, чего‑то знакомого.

«Кен? Это ты?»

– Мы не это видели на сонаре. – Лени чувствует неуверенность Майка даже в его словах. – Что бы там ни было, оно двигалось.

– Объект, который мы засекли, скорее всего, посадил эту штуку, – жужжит Лабин. – И уже давно ушел.

– Но что это… – Голос Брандера затихает, превращаясь в механический хрип.

Нет. Это не рифтер. Сейчас она это понимает.

– Оно думает, – говорит Лени. – Оно живое.

Кен вытаскивает еще один инструмент. Кларк не видит показателей, но сквозь воду до нее доносится красноречивый треск.

– И радиоактивное, – подытоживает Лабин.

Сквозь бесконечную тьму, раскинувшуюся между «Биб» и Землей Карусели, до них доносится голос Накаты.

– …Джуди… – шепчет он, слабый настолько, что почти не разобрать, – …рассеивающий слой…

– Элис? – Кларк выворачивает вокодер настолько, что может повредить уши. – Мы тебя не слышим. Повторить можешь?

– …просто… нет сигнала…

Лени едва разбирает слова, но каким‑то образом чувствует в них страх.

Небольшой толчок дрожью проносится мимо, вздымая клубы ила и топя сигнал Накаты. Лабин заводит «кальмар» и уносится прочь. Кларк и Брандер следуют за ним. Где‑то там, во тьме, «Биб» приближается децибельными отрезками.

Следующие слова они умудряются разобрать сквозь шум:

– Джуди пропала!

– Пропала? – отзывается Майк. – Куда пропала?

– Просто исчезла! – Голос мягко шипит словно отовсюду. – Я говорила с ней. Она находилась наверху, над глубинным рассеивающим слоем, была… Я ей сообщила о сигнале, который мы засекли, и она сказала, что тоже заметила какое‑то движение, а потом пропала…

– Ты проверила сонар? – хочет знать Лабин.

– Да! Разумеется, я проверила сонар! – Слова Накаты все яснее. – Как только ее отрезало, я все проверила, но ничего не увидела. Может, там что и было, но рассеивающий слой сегодня очень плотный, и я не уверена. Прошло уже пятнадцать минут, а она по‑прежнему не выходит на связь…

– Сонар ее в любом случае не уловил бы, – мягко говорит Брандер. – Он не пробьется через ГРС.

Лабин не обращает на него внимания.

– Послушай, Элис. Она сказала тебе, что увидела?

– Нет. Просто какое‑то движение, а потом я больше ничего от нее не слышала.

– Насколько велика зона контакта сонара?

– Не знаю! Оно там было на секунду буквально, а слой…

– Это могла быть подлодка? Элис?

– Я не знаю, – голос плачет, бесплотный и страдающий. – Да и зачем? Кому это надо?

Никто не отвечает. «Кальмары» плывут вперед.

ЛИНЬКА

Они выбрасывают ее из воздушного шлюза, все еще запутанную в сеть. Она знает, в таких условиях лучше не драться, но ситуация скоро может измениться. Думает, что, может, они решат потравить ее газом. Иначе почему не снимают шлемы, задраив люк? И что насчет этого слабого шипения, которое длилось еще несколько секунд после продува? Намек, конечно, тонкий, но, проведя год на рифте, наизусть выучиваешь всю гамму звуков воздушного шлюза. С этим что‑то было не так.

Неважно. Поразительно, сколько кислорода можно вытащить электролизом из того малого количества воды, что хлюпает в грудных трубопроводах. Карако может задерживать дыхание, пока рак на горе не свистнет, что бы, черт побери, это ни значило. И теперь они, наверное, думают, что в этой импровизированной газовой камере она лежит без сознания, или под кайфом, или просто очень спокойная. Возможно, теперь похитители вытащат ее из этой идиотской сети.

Она ждет, обмякнув. Вскоре слышится мягкий электрический треск, и путы спадают, клейкие молекулы лишаются поляризации, прямо как «липучка», льнущая к кошачьей шерсти. Джуди смотрит сквозь стеклянные немигающие линзы – по ним им ничего не прочитать – и насчитывает троих. Может, еще несколько за спиной.

Это зомби или кто‑то вроде того.

Их кожа словно сгнила от желчи. Ногти почти сливаются с пальцами. Лица слегка искажены, размыты желтоватыми растянутыми мембранами. Мягкие темные овалы выступают сквозь пленку на месте ртов.

«Тела в презервативах, – доходит до Карако. – Это что такое? Они думают, я заразная?»

И через какое‑то мгновение:

«А нет?»

Один из них наклоняется к ней, держа в руке что‑то вроде пистолета.

Она наносит резкий удар рукой. Лучше бы пнуть, конечно, – в ногах больше силы, – но уроды, приволокшие ее сюда, не позаботились снять с нее ласты. Кулак с чем‑то сталкивается: похоже на нос. Нос под латексом. Приятный хруст. Кто‑то сейчас сильно пожалел о своей самонадеянности.

Наступает секунда потрясенной тишины. Карако использует ее, перекатывается на бок и резко поднимает ногу назад, вонзив пятку кому‑то под колено. Кричит женщина, удивленное лицо оказывается рядом с ней, пятно рыжих волос прилипло к щеке, и Джуди нагибается, чтобы снять эти длинные клоунские ласты…

Наконечник электрического стрекала висит в десяти сантиметрах от ее носа. Он не колеблется даже на миллиметр. После секундного замешательства – «а насколько далеко я могу зайти, в любом случае?» – Карако замирает.

– Встать, – говорит мужчина с шокером.

Сквозь презерватив комбинезона ей едва видны тени там, где должны быть его глаза.

Она медленно снимает ласты и встает. Разумеется, у нее не было ни единого шанса. Да она всегда понимала это. Карако для чего‑то нужна им живой, иначе они не стали бы заморачиваться и брать ее на борт. Джуди же, в свою очередь, хочет ясно дать понять, что эти сволочи ее не запугают, неважно, сколько их будет вокруг.

Катарсис есть даже в проигранной битве.

– Успокойтесь, – говорит мужчина, один из четверых, как она видит сейчас, включая того, кто выходит из помещения с красным пятном, расплывающимся под оболочкой. – Мы не хотим причинить вам вред. Но вам нужно знать, что лучше не стоит пытаться сбежать отсюда.

– Сбежать?

Их одежда – вся – единообразна, но это не униформа: свободно сидящие белые комбинезоны, судя по виду, явно одноразовые. Никаких лейблов. Никаких бирок с именами. Карако принимается осматривать саму подлодку.

– Сейчас мы намереваемся снять с вас гидрокостюм, – продолжает обладатель стрекала. – И хотим провести быстрый медицинский осмотр. Ничего особенно инвазивного, уверяю вас.

Не очень большое судно, судя по кривизне переборки. Но быстрое. Карако поняла это сразу, как только оно появилось из мглы. Тогда она не слишком многое заметила, но этого было достаточно. У лодки есть крылья. Она может перегнать касатку на стероидах.

– Кто вы такие, парни? – спрашивает Джуди.

– Мы будем очень благодарны вам за сотрудничество, – говорит владелец стрекала, словно она и рта не раскрывала. – А потом вы, может быть, скажете нам, от чего пытались сбежать посередине Тихого океана.

– Сбежать? – фыркает Карако. – Я тренировалась, ты, идиот.

– Ясно. – Он засовывает шоковый жезл в кобуру на поясе, одну руку держа на рукоятке.

Снова появляется пушка, только держит ее другой человек. Она похожа на помесь степлера и пробника цепей. Рыжая плотно прижимает ее к плечу Карако. Та еле подавляет желание отпрянуть. Слабое электрическое покалывание – и гидрокостюм разваливается на куски. Потом на руках. Затем доходит очередь до ног. Торс лопается панцирем линяющего насекомого и падает на пол от разряда электричества. Она встает, практически освежеванная, окруженная незнакомцами. Из зеркала на переборке на нее смотрит обнаженная мулатка. Каким‑то образом, даже голая, Джуди кажется сильной. Глаза сверкают белизной на темном лице, холодные и неуязвимые. Она улыбается.

– Все оказалось не так плохо, не правда ли? – В голосе рыжей слышится вышколенная доброта. «Словно я только что не уронила ее на палубу».

Они ведут ее по коридору к столу в маленьком медотсеке. Рыжая кладет запечатанную в мембрану, чуть липкую ладонь на руку Карако; та, дернувшись, сбрасывает ее. Помимо нее в комнате остается место еще только для двоих, но набиваются трое: рыжая, владелец шокера и какой‑то маленький круглощекий мужчина. Карако смотрит ему в лицо, но под кондомом ничего толком не разглядеть.

– Надеюсь, вам из этой штуки видно лучше, чем мне сквозь нее, – говорит она.

Мягкое фоновое жужжание, слишком однообразное, чтобы услышать незаметное увеличение частоты. Чувство неожиданного ускорения; Джуди слегка шатает, она хватается за стол.

– Если бы вы могли просто лечь, мисс Карако…

Они кладут ее на стол. Круглолицый мужчина прикрепляет несколько датчиков к стратегическим точкам вдоль тела и начинает собирать анализы, крохотные кусочки кожи.

– Нет, это нехорошо. Совсем. – Кантонский акцент. – Очень низкий эпителиальный тургор[36], гидрокостюм надо носить, а не жить в нем.

Прикосновение его пальцев к коже; как и у рыжей, тонкая липкая резина.

– А теперь посмотрите на себя. Половина сальных желез не работает, уровень витамина К[37] низкий, вы не принимали ультрафиолетовых ванн, ведь так?

Карако не отвечает. Мистер Кантон продолжает собирать образцы с левой части тела. С другой стороны стола рыжая, по ее мнению, ободряюще улыбается, правда, ухмылку наполовину скрывает овальный мундштук.

У ног Джуди, прямо перед люком, неподвижно стоит владелец шокера.

– Ну да, слишком много времени проведено в гидрокостюме, – говорит мистер Кантон. – Вы его вообще снимали? Снаружи, например?

Рыжая доверительно наклоняется к ней:

– Джуди, это важно. Могут быть осложнения со здоровьем. Нам очень важно знать, не открывала ли ты костюм снаружи. Например, в какой‑нибудь экстренной ситуации.

– Например, если ваш костюм был поврежден. – Мистер Кантон закрепляет какое‑то окулярное устройство на мембране около левого глаза, смотрит Карако в ухо. – Вот у вас шрам на ноге. Довольно большой.

Рыжая проводит пальцем вдоль складки на икре:

– Да. Одна из этих гигантских рыб, я полагаю?

Карако смотрит на нее:

– Полагайте.

– Рана, похоже, была глубокая, – снова мистер Кантон. – Так?

– Что так?

– Это сувенир от одного из этих знаменитых монстров?

– У вас нет моих медицинских записей?

– Будет гораздо легче, если вы избавите нас от необходимости заглядывать в них, – объясняет рыжая.

– Вы торопитесь?

Владелец стрекала делает шаг вперед:

– Не очень. Мы можем подождать. Но пока, может, мы снимем эти линзы?

– Нет. – Мысль об этом пугает Джуди до глубины души, она сама не знает, почему.

– Вам они больше не нужны, мисс Карако. – Улыбка, цивилизованный оскал зубов. – Вы можете расслабиться. Вы отправляетесь домой.

– Да пошли вы. Они остаются. – Джуди садится, чувствуя, как датчики отрываются от плоти.

Неожиданно ее руки оказываются зажаты. Мистер Кантон с одной стороны, рыжая – с другой.

– Да пошли вы, суки.

Джуди делает выпад ногой, та проходит понизу, цепляется за стрекало и выбивает его из кобуры. Оно падает прямо на палубу. Его владелец выпрыгивает из отсека, оставив оружие позади. Руки Карако неожиданно становятся свободными. Мистер Кантон и рыжая отступают, прижимаясь к стенам комнаты, словно отчаянно пытаясь избегнуть физического контакта…

«И вам стоит, – думает она, усмехаясь. – Не надо тут играть со мной в силовые игры, козлы…»

Китаец качает головой, одновременно с грустью и неодобрением. Тело Джуди жужжит, прямо до костей, и вскоре оседает.

Она падает на неопреновую подушку, нервы поют в нейроиндукционном поле стола. Пытается двинуться, но все моторные синапсы закоротило. Машины в груди дергаются и заикаются, слушая приказы, интерпретируя статику.

Легкое сдувается под собственным весом. У Карако не хватает сил, чтобы наполнить его снова.

Они привязывают ее. Запястья, щиколотки, грудь стянуты, пришпилены к столу. Она не может даже моргнуть.

Жужжание прекращается. Воздух врывается в горло и наполняет легкие. Как приятно снова задыхаться.

– Как там ее сердце? – властитель жезла.

– Хорошо. Пришлось немного подкорректировать дефибриллятором, но сейчас все в порядке.

Мистер Кантон склоняется над ее головой; личиночная кожа натянута на человеческое лицо:

– Все хорошо, мисс Карако. Мы здесь для того, чтобы помочь вам. Вы меня понимаете?

Она пытается заговорить. Это трудно.

– Ухх…хххоод…

– Что?

– Эт…то работа Скэнлона. Да? Чертова месть.

Мистер Кантон смотрит на кого‑то за пределами поля зрения Джуди.

– Корпоративный психиатр. – Голос рыжей. – Он неважен.

Китаец снова переводит взгляд вниз:

– Мисс Карако, я не понимаю, о чем вы говорите. Сейчас мы собираемся вынуть ваши линзы. Если вы будете сопротивляться, это может вам повредить. Просто расслабьтесь.

Руки держат ее голову в одном положении. Карако плотно зажмуривается; они силой разжимают левый глаз. Она смотрит на какой‑то огромный шприц с диском на конце. Тот прикасается к линзе, связывается с ней, издав легкий всасывающий звук.

Та отрывается. Свет кислотой вливается внутрь.

Джуди выворачивает голову в другую сторону и зажмуривает глаз. Даже просачиваясь сквозь веко, лучи обжигают оранжевым огнем, вызывающим слезы. А они хватают ее снова, поворачивают голову лицом вперед, мнут…

– Выруби свет, идиот! Она же фоточувствительна!

«Рыжая?»

– …Извини, он и так приглушен, я думал….

Свет затухает. Веки темнеют.

– Ее зрачки не работали почти год, – отрезает женщина. – Дай ей возможность адаптироваться, ради бога.

«Это она тут главная?»

Шаги. Грохот инструментов.

– Простите, мисс Карако. Мы приглушили свет, так лучше?

«Уходите. Оставьте меня».

– Мисс Карако, прошу прощения, но нам по‑прежнему надо удалить вторую линзу.

Она зажмуривается изо всех сил, но они все равно вытягивают ее. Ремни вокруг тела ослабевают, падают. Она слышит, как люди уходят.

– Мисс Карако, мы выключили свет, вы можете открыть глаза.

«Да наплевать мне на ваш херов свет».

Она сворачивается клубком на столе и закрывает лицо руками.

– А сейчас она уже вроде не такая крутая, а?

– Заткнись, Бертон. Ты иногда такой урод, знаешь об этом?

Герметичный люк с шипением захлопывается. Плотная близкая тишина оседает на барабанных перепонках.

Электрический треск.

– Джуди, – голос рыжей, но в этот раз не рядом, а из какого‑то динамика. – Мы не хотим, чтобы процедура прошла хуже, чем нужно.

Карако крепко прижимает колени к груди. Чувствует там шрамы, набухшую сетку старой ткани еще из тех времен, когда они ее вскрыли. Не размыкая век, она проводит пальцами по бугоркам.

«Я хочу свои глаза обратно».

Но теперь у нее остались только эти голые, мясистые штуки, которые любой может увидеть. Она открывает их, веки размыкаются крохотной щелочкой, смотрит сквозь пальцы. Никого нет.

– Нам нужно кое‑что узнать, Джуди. Для вашего же блага. Нам надо узнать, как вы все выяснили.

– Что выяснила? – кричит она, не убирая рук от лица. – Я просто… тренировалась…

– Все в порядке, Джуди. Спешки нет. Вы сейчас можете отдохнуть, если хотите. Одежда в ящике, справа от вас.

Карако качает головой. Ей наплевать на одежду, ей приходилось ходить голой перед чудовищами гораздо страшнее этих. Это всего лишь кожа.

«Я хочу обратно свои глаза».

АЛИБИ

В динамике ничего.

– Вы слышите? – спрашивает Брандер, выждав пять секунд.

– Да. Да, разумеется. – Линия жужжит какое‑то время. – Просто это несколько неожиданно, вот и все. Это… очень плохие новости.

Кларк хмурится, но ничего не говорит.

– Может, ее отнесло течением в термоклине[38],– предполагает динамик. – Или она попала в циркуляцию Ленгмюра.[39] Вы уверены, что она все еще не над рассеивающим слоем?

– Естественно, мы увер… – вмешивается Наката и останавливается.

Кен предупреждающе кладет руку ей на плечо.

Наступает тишина.

– Там ночь наверху, – наконец произносит Брандер.

Глубинный рассеивающий слой поднимается с темнотой, распространяется тонкой средой по поверхности, пока дневной свет не прогоняет его вниз.

– И мы смогли бы услышать ее по голосовому каналу, даже если сигнал сонара не смог бы пробиться. Может, нам стоит самим подняться и осмотреться.

– Нет. Это не нужно, – отвечает динамик. – Это может быть опасно, пока мы не выясним, что случилось с Карако.

– То есть мы даже не станем ее искать? – Наката смотрит на остальных с яростью и изумлением. – Она может быть ранена, может быть…

– Извините меня, мисс…

– Наката! Элис Наката. Я поверить не могу…

– Мисс Наката, мы ее ищем. Мы уже собрали поисковую группу, чтобы прочесать поверхность. Но вы находитесь посередине Тихого океана. У вас просто нет ресурсов, чтобы охватить нужный объем. – Глубокий вздох, безупречно перенесенный по четыремстам километрам оптоволокна. – С другой стороны, если мисс Карако способна двигаться, то она, скорее всего, попытается вернуться на «Биб». Если вы хотите отправиться на поиски, то лучше всего оставайтесь ближе к дому.

Наката беспомощно оглядывается вокруг. Лабин стоит совершенно бесстрастный, после чего прижимает палец к губам. Брандер переводит взгляд с одного на другую.

Лени отворачивается.

– И у вас нет никаких идей, что с ней могло произойти? – спрашивает Энергосеть.

Майк скрипит зубами:

– Я уже говорил, был какой‑то сонарный всплеск. Без подробностей. Мы думали, что вы сможете что‑то нам сообщить.

– Извините. Мы ничего не знаем. Прискорбно, что она так далеко уплывала от станции. Океан – это… небезопасное место. Вполне возможно, ее схватил кальмар. Она была как раз на такой глубине.

Голова Накаты трясется.

– Нет, – шепчет Элис.

– Не волнуйтесь и звоните, если что‑то прояснится, – увещевает динамик. – Мы сейчас составляем план поисков, так что если у вас нет никаких других новостей…

– Есть, – говорит Лабин.

– О?

– В паре километров к северо‑западу отсюда есть автоматическая установка. Она появилась недавно.

– Действительно?

– Вы о ней не знаете?

– Повисите на линии, я проверяю. – Динамик замолкает на короткое время. – Все, засек. Господи, а она расположена далеко от вашего дворика. Удивительно, что вы ее вообще нашли.

– Что это? – спрашивает Лабин.

Кларк наблюдает за ним, волоски на ее шее шевелятся.

– Тут говорится, что это сейсмологическое устройство. Офис Системных операций поставил ее там для изучения естественной радиации и тектоники. Вам следует держаться подальше от нее, она немного горячая, там есть определенное число калибровочных изотопов.

– Неэкранированных?

– Похоже на то.

– А от этого автоматика не сжарится? – хочет знать Лабин.

Наката смотрит на него с открытым ртом, разозленная.

– Да кому это важно! Джуди пропала!

Она уловила смысл. Кен практически не разговаривает с остальными рифтерами; для него такой диалог с сухопутниками – настоящая болтовня.

– Тут говорится, что там есть оптический процессор, – говорит динамик после краткой паузы. – Радиация ему не помеха. Но я думаю, что искусственный интеллект… Мисс Наката права: вашей главной целью…

Лабин перегибается через Брандера и отрубает связь.

– Эй, – жестко реагирует Майк.

Элис смотрит на Кена слепым яростным взглядом и исчезает в люке. Кларк слышит, как она уходит в каюту и задраивает люк. Брандер смотрит на Лабина:

– Может, до тебя не дошло, Кен, но, возможно, Джуди погибла. Мы тут вроде как немного расстроены по этому поводу. Особенно Элис.

Тот кивает без всякого выражения.

– Поэтому мне интересно, почему ты выбрал именно этот момент, чтобы допросить Энергосеть о технических спецификациях какой‑то долбаной сейсмической установки.

– Это не сейсмическая установка.

– Да ну? – Брандер встает, вывернувшись из консольного кресла. – И какого же…

– Майк, – говорит Кларк.

– Что?

Она качает головой:

– Они сказали про оптический процессор.

– Да какая к хре… – Брандер замирает на полуслове.

Злость исчезает с его лица.

– Не гель, – поясняет Лени. – Чип. Вот что они сказали.

– Но зачем им врать? Когда мы можем просто отправиться туда и почувствовать…

– Они не знают, что мы на это способны, помнишь? – Она позволяет себе немного улыбнуться, словно делясь общим секретом с друзьями. – Они ничего о нас не знают. У них есть только наши досье.

– Уже нет, – напоминает ей Брандер. – Теперь они схватили Джуди.

– Они и нас схватили, – добавляет Лабин. – Поместили в карантин.

– Элис. Это я.

Мягкий голос сквозь жесткий металл:

– Заходи…

Кларк открывает люк, заходит внутрь.

Наката поднимает голову с матраса, когда дверь со вздохом захлопывается. Миндалевидные глаза, темные и встревоженные, влажным отблеском сверкают в пригашенном свете. Рука поднимается ко лбу:

– О, извини. Я сейчас…

Она роется в ящике около изголовья койки, где линзы плавают в пластиковых сосудах.

– Эй, нет проблем. – Кларк протягивает руку и останавливает ее буквально в сантиметре от Накаты. – Мне нравятся твои глаза. Я всегда… в общем…

– Да нечего мне тут прохлаждаться, в любом случае, – говорит Элис, поднимаясь. – Я должна быть снаружи.

– Элис…

– Я не собираюсь позволить ей там исчезнуть. Ты идешь?

Лени вздыхает:

– Элис, в Энергосети правы. Слишком большая зона поисков. Если она еще там, то знает, где нас искать.

– «Если?» А где еще она может быть?

Кларк изучает палубу под ногами, обдумывая возможности, и наконец говорит:

– Я… Я считаю, ее забрали сухопутники. Думаю, они и нас заберут, если мы последуем за ней.

Наката пристально смотрит на Лени своими беспокойными человеческими глазами:

– Почему? Почему они это сделали?

– Не знаю.

Элис оседает на койку, Кларк садится рядом.

Какое‑то время обе молчат.

– Мне жаль, – в конце концов произносит Лени, не зная, что еще сказать. – Нам всем жаль.

Наката смотрит в пол, глаза ее сверкают, но слез нет. Шепчет:

– Не все. Кена, кажется, больше интересует…

– У Кена есть причины. Они нам лгали, Элис.

– Они всегда нам лгали, – она говорит тихо, не поднимая глаз. А потом: – Я должна была быть там.

– Зачем?

– Я не знаю. Если бы мы там были вдвоем, возможно…

– Тогда мы бы потеряли вас обеих.

– Ты не знаешь наверняка. Может, это были даже не сухопутники, может, она столкнулась с чем‑то… живым.

Кларк молчит. Вспоминает те же истории, что и Наката. Подтвержденным сообщениям о людях, съеденных Арчи, уже сто лет. Естественно, их было не слишком много: люди и гигантские кальмары редко пересекаются. Даже рифтеры плавают слишком глубоко для таких встреч.

Как правило.

– Вот почему я перестала плавать наверх вместе с ней, ты знала об этом? – Наката передергивается, вспоминая. – Мы наткнулись на что‑то живое, там, в срединных слоях. Оно было ужасно. Какая‑то тварь вроде медузы, мне кажется. Она пульсировала, у нее были такие тонкие водянистые щупальца, почти невидимые, просто висящие в воде. И куча… желудков. Похожих на толстых конвульсирующих слизняков. Каждый имел свой собственный рот, и все они открывались и закрывались…

Лени кривится:

– Звучит мило.

– Поначалу я даже не заметила ее. Она была почти прозрачной, я врезалась прямо в нее, и существо принялось отбрасывать свои части. Главное тело тут же полностью потемнело и втянулось в себя, стало пульсировать, а все эти выпущенные желудки, рты, щупальца остались позади, они все светились, извивались, словно от боли…

– После такой встречи я думаю, что тоже не стала бы туда плавать.

– Самое странное то, что я вроде бы завидовала этой штуке, по‑своему. – В глазах Накаты стоят готовые излиться слезы, но голос не меняется. – Наверное, хорошо уметь… отрезать от себя части, которые тебя выдают.

Кларк улыбается, представляя:

– Да.

Неожиданно для себя она только сейчас понимает: всего лишь несколько сантиметров отделяют ее от Элис. Они почти соприкасаются друг с другом.

«Сколько я уже сижу здесь?»

Лени отодвигается по привычке.

– Джуди так не считала, – Наката. – Ей было жалко части. Она почти разозлилась на основное тело, представляешь? Сказала, что то – слепая тупая масса. Как она там выразилась? «Типичная хренова бюрократия, чуть что, и она сразу приносит в жертву то, что ее кормит». Вот так.

Кларк улыбается:

– Очень похоже на Джуди.

– Она никогда ничего никому не спускает. Всегда отвечает. Мне это в ней нравится, сама‑то я так никогда не делаю. Когда дела идут плохо, я просто… – Элис кидает взгляд на маленькое черное устройство, прикрепленное к стене рядом с подушкой. – Вижу сны. Лени кивает, но ничего не говорит. Не может припомнить, когда еще Элис была такой болтливой.

– Это настолько лучше виртуальной реальности, у тебя гораздо больше контроля. А в виртуале ты всего лишь торчишь в чьих‑то чужих снах.

– Я тоже такое слышала.

– А ты что, никогда не пробовала?

– Осмысленные сновидения? Пару раз. Так и не врубилась.

– Нет?

Кларк пожимает плечами:

– В моих снах не слишком много… деталей, – «А иногда слишком много». Она кивает в сторону машины Накаты: – Эти штуки пробуждают меня до такой степени, что я понимаю, насколько все вокруг туманно. А когда все‑таки появляются какие‑то детали, то это обычно что‑то совсем глупое. Черви, ползущие под кожей, или типа того.

– Но ты можешь их контролировать. В этом весь смысл. Ты можешь все изменить.

«В твоих снах, возможно».

– Но тебе сначала надо все увидеть, что для меня несколько портит эффект. А по большому счету, там одни большие смутные провалы.

– А. – Призрачная улыбка. – Для меня это не проблема. Мир кажется мне слишком туманным даже наяву.

– Ну, – робко улыбается Кларк в ответ. – Как тебе удобно.

Опять тишина.

– Я просто хочу знать, – наконец говорит Наката.

– Понимаю.

– Ты знаешь, что произошло с Карлом. Это было плохо, но ты знала.

– Да.

Наката смотрит вниз. Кларк следит за ее взглядом и замечает, что накрыла руками ладони Элис. Похоже, это какой‑то жест поддержки. Чувствуется вполне нормально. Она нежно сжимает их.

Наката поднимает голову. Обнаженные темные глаза почему‑то все еще удивляют.

– Лени, она не отрицала меня. Я уходила в себя, смотрела сны, а иногда просто сходила с ума, и она со всем мирилась. Она понимала. Понимает.

– Мы – рифтеры, Элис. – Кларк сомневается, но решает рискнуть: – Мы все понимаем.

– Кроме Кена.

– Знаешь, я думаю, Кен понимает больше, чем нам кажется. И не считаю, что он ничего не чувствует. Он на нашей стороне.

– Лабин очень странный. Он здесь не по тем же причинам, что и мы.

– А по каким же?

– Они засунули нас сюда, потому что здесь нам место, – Наката шепчет. – А Кена, мне кажется… они просто не осмелились отправить его куда‑то еще.

Брандер идет вниз, когда Лени возвращается в кают‑компанию.

– Как Элис?

– Видит сны. С ней все в порядке.

– Никто из нас не в порядке, – отвечает Майк. – Наше время сочтено, если тебе интересно мое мнение.

Кларк хмыкает:

– Где Кен?

– Ушел. И больше не вернется.

– Что?

– Он ушел. Как Фишер.

– Ерунда. Кен – не Фишер. Он совершенно на него не похож.

– Мы знаем это. – Брандер тычет большим пальцем в сторону потолка. – Они – нет. Он ушел. По крайней мере, Кен хочет, чтобы такую историю мы продали наверх.

– Зачем?

– Ты думаешь, эта сволочь сказала мне? Я согласился ему подыграть, но могу тебе сказать, что уже начинаю уставать от такого маразма. – Майк спускается еще на пролет, оглядывается. – Я и сам иду наружу. Хочу проверить карусель. Думаю, там сейчас идут серьезные наблюдения.

– Против компании не возражаешь?

Брандер пожимает плечами:

– Нет.

– На самом деле, – замечает Кларк, – теперь нам не слишком‑то подходит слово «компания», правда? Может, нам лучше стать… как их там…

– Союзниками?

Она кивает:

– Союзниками.

КАРАНТИН

ПУЗЫРЬ

Уже неделю мир Ива Скэнлона – это прямоугольник шесть на восемь метров. За все это время он не видел ни единой живой души.

Зато полно призраков. Лица скользили по рабочей станции, полные радостной заботы о его комфорте, диете, осведомлялись, не слишком ли неприятной была последняя желудочно‑кишечная проба. Встречались и полтергейсты. Иногда они овладевали медицинским телеоператором, свисающим с потолка, заставляли его плясать, колоть, красть обрывки плоти с тела Скэнлона. Они говорили столь многими голосами, но в их словах было так мало смысла.

– По‑видимому, все будет прекрасно, доктор Скэнлон, – как‑то произнес телеоператор, говорящий экзоскелет. – Обыкновенный предварительный доклад из Вашингтон/Рэнд, какой‑то новый патоген на рифте, скорее всего, доброкачественный…

Или приятным женским голосом:

– У вас прек… хорошее здоровье; я уверена, вам не о чем беспокоиться. И все‑таки вы знаете, насколько осторожными приходится быть в наши дни. Даже угорь может мутировать в чуму, если ему позволить, хе‑хе‑хе… А теперь еще пару сантиметров…

Спустя несколько дней Ив прекратил спрашивать.

Что бы там ни было, он понимал – это серьезно. В мире обитала масса опасных микробов, новые плодились случайно, старые вырывались из темных уголков планеты, а обычные мутировали в невиданные ранее формы. Скэнлон уже попадал пару раз в карантин. Да многие попадали. Обычно в процессе участвовали люди в телесных презервативах, сестры, обученные поддерживать дух своевременной шуткой. Он никогда не слышал о ситуации, когда все операции осуществлялись с помощью дистанционного управления.

Может, все дело в безопасности. Энергосеть не хотела, чтобы новости просочились наружу, поэтому минимизировала количество задействованного персонала. А может… может, потенциальная угроза оказалась настолько велика, что они не хотели рисковать живыми техниками.

Каждый день Скэнлон обнаруживал какой‑нибудь новый симптом. Одышка. Головные боли. Тошнота. Он был достаточно проницателен и задавал себе вопрос, реален ли хоть один из них.

Со все возрастающей частотой ему приходила в голову мысль, что он не выберется отсюда живым.

Нечто похожее на Патрицию Роуэн призраком маячило на экране время от времени, задавая вопросы о вампирах. Даже не призраком на самом деле. Симуляцией, замаскированной под плоть и кровь. Ее машинная природа проявлялась в еле заметных повторах, подражательных разговорных циклах, фиксации на ключевых словах в ущерб концепциям. Оно интересовалось, кто там был за главного? У Кларк больше веса, чем у Лабина? А у Брандера? Как будто кто‑то мог проникнуть в суть этих искаженных фантастических созданий с помощью пары неумелых вопросов. Сколько лет понадобилось Скэнлону, чтобы достичь своего уровня компетенции?

Ходили слухи, что Роуэн не любила телефонных разговоров в реальном времени. Корпы всегда психовали по поводу безопасности и всего с ней связанного. И все равно это злило Ива. В конце концов, он оказался здесь по ее вине. Что бы Скэнлон ни подцепил на рифте, это произошло из‑за ее приказа туда спуститься, а теперь к нему посылают кукол? Неужели она считает его настолько не имеющим значения?

Конечно, психиатр никогда не жаловался. Его агрессия была страстно пассивной. Вместо этого игрался с симуляцией. Ту было легко одурачить, ее запрограммировали искать определенные слова и сочетания в ответах на каждый поставленный вопрос. Как обученная собака, она хватала отдельные термины или бросалась за каждым правильным набором команд. Лишь когда она возвращалась домой, зажав в челюстях какую‑нибудь совершенно бесполезную мелочь, ее хозяин понимал, насколько двусмысленными могут быть некоторые ключевые фразы…

Он потерял счет тому, сколько раз отправлял ее назад со ртом, набитым мусором. Она продолжала возвращаться, но ничему не училась.

Ив похлопал по телеоператору:

– Знаешь, а ты, скорее всего, умнее этого двойника. Правда, мало говоришь, но, по крайней мере, свой фунт плоти урываешь с первого раза.

Сейчас‑то Роуэн осознала, что он делает. Может, это такая игра. Возможно, со временем она признает поражение и придет на встречу лично. Только из‑за этой надежды он продолжал играть. Без нее он бы сдался и стал сотрудничать просто от скуки.

В первый день карантина Ив попросил одного из призраков принести ему сновидца, но получил отказ. Нормальный циркадный метаболизм был необходим для одного из тестов, сказали ему; они не хотели, чтобы его ткани мухлевали. Несколько дней после этого Скэнлон вообще не мог заснуть. Потом рухнул в бездну без снов на двадцать восемь часов. А когда проснулся, то все тело болело от незапомнившейся волны микрохирургических ударов.

– Нетерпеливый маленький ублюдок, вот ты кто! – пробормотал он телеоператору. – Не мог подождать, пока я проснусь? Надеюсь, у тебя все прошло хорошо.

Ив говорил тихо, на случай, если в комнате установили микрофоны. Никто из призраков рабочей станции, похоже, ничего не смыслил в психологии; все они были физиологами и обыкновенными операторами‑программистами. Если бы они услышали, что он говорит с машиной, то решили бы, что пациент рехнулся.

Теперь он спал по девять часов ежедневно. Непредсказуемые атаки барабашек иногда добавляли час сверху. Отчеты о работе команд и индустриальные профили психологической диагностики, ни один из которых не приходил с «Биб», регулярно появлялись на терминале: это еще пять или шесть часов.

В остальное время он смотрел телевизор.

А там происходили странные вещи. Непонятный подводный взрыв на Среднеатлантическом хребте, достаточно большой для ядерной бомбы, но официального подтверждения он так и не получил, и никто за него не взял на себя ответственность. Израиль и Танака Крюгер возобновили свои ядерные испытательные программы, но об этом конкретном инциденте никто не знал. Обыкновенные протесты от корпораций и правительств. Дальше вещи приняли еще более серьезный оборот. Буквально на следующий день выяснилось, что несколькими неделями ранее Н’АмПасифик[40] ответил на относительно безобидную попытку пиратства со стороны корейского грязекопателя тем, что разнес его на куски прямо в воде.

Региональные новости тоже беспокоили. Около трехсот человек погибло от взрыва зажигательной бомбы, которая разнесла большую часть судоверфи «Урчин» в Портленде. Для двух часов ночи это был довольно высокий показатель смертности, но здания примыкали к Полосе, и пожар унес жизни немалого числа беженцев. Мотивы неизвестны. Определенная схожесть с гораздо меньшим взрывом, произошедшим несколько недель назад за сто километров к северу, в пригороде Кокитлама. Там причиной посчитали очередную войну банд.

И, кстати говоря, о Полосе: опять волнения среди беженцев, навеки заблокированных на побережье. Обычное разумное решение заурядных муниципальных образований. Береговая линия – единственная доступная недвижимость в наши дни, и, к тому же, вы представляете, сколько будет стоить конструкция канализации для семи миллионов человек, если пустить их внутрь континента?

Еще один карантин, в этот раз из‑за какой‑то нематоды, сбежавшей из истоков Ивиндо. Новостей из Северо‑Тихоокеанского региона нет. От Хуан де Фука ничего.

Спустя две недели заключения Скэнлон понял, что воображаемые им симптомы полностью исчезли. На самом деле он почему‑то чувствовал себя лучше, чем когда‑либо за многие годы. Но они все еще держали его под замком. Тесты не прекращались.

Через какое‑то время первоначальный жгучий страх утих, превратившись в хроническую тупую боль в животе, столь расплывчатую, что Ив едва ее чувствовал. А однажды он проснулся с ощущением почти лихорадочного облегчения. Неужели он действительно думал, что Энергосеть будет держать его в заточении вечно? Неужели превратился в такого параноика? О нем хорошо заботились. Следовательно, он был для них важен. Поначалу он этого не понял. Но вампиры все еще оставались проблемой; иначе Роуэн не гоняла бы свою марионетку через рабочую станцию. И Энергосеть выбрала Скэнлона для изучения этого вопроса, поскольку они знали: лучше человека для такой работы не сыскать. Теперь же они просто защищают свои инвестиции, удостоверяются, что он полностью здоров. Ив громко рассмеялся над своим прежним, паникующим «я». Беспокоиться совершенно не о чем.

К тому же сейчас он в курсе новостей. Здесь гораздо безопаснее.

КЛИЗМА

Говорил он с ним только по ночам, разумеется.

После дневных анализов и сканирований, когда тот висел, свернутый на потолке, с приглушенными огнями. Ив не хотел, чтобы призраки подслушивали. Его не слишком смущали доверительные разговоры с машиной. Скэнлон чересчур много знал о человеческом поведении, чтобы беспокоиться о столь безобидных причудах. Одинокие пользователи всегда влюблялись в виртуальные симуляции. Программисты привязывались к собственным созданиям, вселяя воображаемую жизнь в каждый полностью предсказуемый ответ. Господи, люди с подушками разговаривали, когда у них не было выбора. Мозг не проведешь, но сердце радовалось обману. Это совершенно естественно, особенно в длительной изоляции. Абсолютно не о чем беспокоиться.

– Я им нужен, – сказал Скэнлон, когда окружающее освещение понизилось настолько, что практически ничего не стало видно. – Я знаю вампиров. Знаю лучше, чем кто‑либо. Я жил с ними. И выжил. Эти же… эти сухопутные крысы только используют их. – Он посмотрел наверх.

Телеоператор висел там летучей мышью в мутном свете и не отвечал; почему‑то именно это успокаивало больше всего.

– Я думаю, Роуэн сдается. Ее кукла сказала, что она попытается и найдет время.

Нет ответа.

Скэнлон качает головой, обращаясь к спящей машине:

– Я теряюсь, ты знаешь? Превращаюсь в чистый спинной мозг, вот что я делаю.

Последние дни он нечасто в этом себе признавался. И явно не с тем чувством ужаса и неуверенности, что испытывал неделю назад. Но, пройдя за последнее время через столько испытаний, он считал вполне естественным, что произойдут какие‑то изменения. Вот он здесь, сидит в карантине, возможно, подхватил какую‑то неизвестную заразу. До этого он прошел через то, от чего большинство людей сдвинулось бы по фазе. А до этого…

Да, он через многое прошел. Но Ив был профессионалом. Он все еще мог повернуться и пристально вглядеться в самого себя. Лучше, чем остальные люди. В конце концов, всех иногда обуревали приступы сомнений и неуверенности. Тот факт, что он был достаточно силен, чтобы признать это, не делал его уродом. Скорее наоборот.

Скэнлон всмотрелся в дальний конец комнаты. Окно изоляционной мембраны, растянувшееся на верхней половине стены, вело в маленькую темную комнату, пустовавшую с самого его прибытия. Скоро там будет стоять Патриция Роуэн. Снимет сливки с прозрений Скэнлона и, если еще не поняла, насколько он ценен, то убедится в этом, когда поговорит с ним. Долгое ожидание признания скоро закончится. Дела скоро совершат крутой поворот к лучшему.

Ив протянул руку и дотронулся до дремлющего металлического когтя.

– Ты мне больше нравишься таким, – заметил он. – Такой ты менее… враждебен. Интересно, кем ты будешь говорить завтра…

Говорил словно какой‑то новичок только что из школы. И действовал так же. Хотел, чтобы он сбросил штаны и наклонился.

– Иди в задницу, – поначалу отреагировал Скэнлон, войдя в образ.

– Есть у меня такое намерение, – ответил аппарат, покачивая зондом в виде карандаша, расположившимся на конце руки. – Давайте, доктор Скэнлон. Вы знаете, это для вашего же блага.

На самом деле он об этом не знал. Потом спрашивал себя, не терпел ли он эти унижения только благодаря подавленному садизму этого говнюка, направленному в ложное русло. Еще несколько месяцев назад от таких процедур Ив сошел бы с ума. Но он наконец увидел свое место во вселенной и выяснил, что может позволить себе быть терпимым. Низость других более не беспокоила его так, как ранее. Скэнлон был выше нее.

Тем не менее он задернул занавеску на окне, прежде чем расстегнуть ремень. Роуэн могла показаться в любое время.

– Не двигайтесь, – сказал призрак. – Больно не будет. Некоторым людям это даже нравится.

Скэнлону не понравилось. Осознание этого даже несколько обнадежило.

– Я не понимаю причину спешки, – пожаловался он. – Сюда ничего не приходит и отсюда ничего не выходит, пока ваши люди не повернут где‑нибудь рубильник. Почему бы вам просто не взять то, что я сливаю в туалет?

– Мы так и делаем, – ответила машина, беря образец. – С тех пор как вы сюда попали. Но никогда не знаешь. Некоторые вещества разлагаются почти сразу, как покидают тело.

– Если они настолько быстро разлагаются, тогда почему я до сих пор в карантине?

– Эй, я не говорил, что они безвредны. Просто заметил, что они могут превращаться во что‑то еще. А может, они действительно безвредны, а вы просто сильно расстроили кого‑то наверху.

Скэнлон поморщился:

– Людям наверху я вполне нравлюсь. А что вы ищете?

– Пиранозил‑РНК.

– Я… я не совсем уверен, что помню о таком веществе.

– А вы и не должны. Оно вышло из употребления три с половиной миллиарда лет назад.

– Экое старое дерьмо.

– Да не, совсем свежее. – Зонд вышел. – В доисторические времена оно было последним писком моды, пока…

– Простите, – голос Патриции Роуэн.

Ив автоматически перевел взгляд на рабочую станцию. Ее там не было. Звук шел из‑за занавески.

– А. Компания. Ну, я получил то, что хотел. – Рука свернулась и аккуратно поместила испачканный зонд на столик. К тому времени, когда Ив надел штаны, телеоператор вернулся в нейтральное положение.

– Увидимся завтра, – произнес призрак и сбежал. Огни машины потухли.

Она здесь.

Прямо в соседней комнате.

Оправдание рядом.

Скэнлон глубоко вздохнул и отодвинул занавеску.

Патриция Роуэн стояла в тени у противоположной стены. Ее глаза светились слабой ртутью: почти вампирские, но словно разбавленные. Прозрачные, а не матовые.

Контактные линзы, естественно. Скэнлон как‑то пробовал носить такие же. Они улавливали слабую радиочастоту от часов, прокручивали картинки в поле зрения на виртуальном расстоянии примерно в сорок сантиметров. Патриция увидела Ива и улыбнулась. Что еще она разглядела через свои волшебные стеклышки, он мог только гадать.

– Доктор Скэнлон, рада видеть вас снова.

Он улыбнулся в ответ:

– А я рад, что вы пришли. Нам нужно о многом поговорить…

Роуэн кивнула, открыв рот.

– …и хотя ваши двойники совершенно адекватны для нормального разговора, они обычно не улавливают множества нюансов…

Закрыла его.

– …особенно принимая во внимание тот род информации, который вас, кажется, интересует.

Роуэн посомневалась секунду:

– Да. Разумеется. Нам, эмм, нужны ваши наблюдения и интуиция, доктор Скэнлон. – Да. Прекрасно. Разумеется. – Ваш отчет по «Биб» был крайне, так скажем, интересным, но с того момента, как вы его составили, ситуация несколько изменилась.

Он задумчиво кивнул:

– Каким образом?

– Для начала, пропал Лабин.

– Пропал?

– Исчез. Может, погиб, хотя сигнала от его датчика не поступало. Или, скорее всего, регрессировал, как Фишер.

– Понятно. А вы узнали, не пропал ли кто‑нибудь на других станциях? – Это было одно из предсказаний, сделанных им в докладе.

Ее глаза, покрывшиеся серебряной рябью, казалось, уставились куда‑то в точку за его левым плечом.

– Мы не можем сказать наверняка. Определенно, у нас есть потери, но рифтеры не слишком склонны делиться с нами деталями. Как мы и ожидали, естественно.

– Да, естественно. – Ив попытался придать лицу задумчивое выражение. – Значит, Лабин пропал. Неудивительно. Он больше других приблизился к краю. На самом деле, насколько помню, я предсказывал…

– Возможно, с таким же успехом, – пробормотала Роуэн.

– Простите?

Она покачала головой, словно отвлекшись на что‑то.

– Ничего. Извините.

– А. – Скэнлон снова кивнул. Не нужно заострять разговор на Лабине, если Патриция не хочет. Он много всего предсказал. – Остается также вопрос об эффекте Ганцфельда, я о нем упоминал. Оставшаяся команда…

– Да, мы говорили с несколькими… экспертами об этом.

– И?

– Они не думают, что окружающая среда рифта «достаточно скудна», как они выразились. Недостаточно скудна для запуска Ганцфельда.

– Понятно. – Скэнлон почувствовал, как часть его старого «я» ощетинивается, но улыбнулся, не обращая на нее внимания. – И как же они объясняют мои наблюдения?

– На самом деле, – Роуэн закашлялась, – они не убеждены в том, что вы наблюдали нечто значимое. Очевидно, существуют доказательства, что ваш отчет был составлен в условиях… личного стресса.

Ив аккуратно замораживает улыбку, не позволяя ей сбежать:

– Ну, каждый придерживается своего мнения.

Патриция не отвечает.

– Хотя тот факт, что рифт – это стрессоемкая окружающая среда, не должен стать новостью для любого настоящего эксперта, – продолжил Скэнлон. – В конце концов, именно это было целью программы.

Роуэн кивнула:

– Я не ставлю под сомнение ваши доводы, доктор. Я просто недостаточно квалифицирована, чтобы принять чью‑то точку зрения.

«Это точно», – но он промолчал.

– И в любом случае, вы там были. А они нет.

Скэнлон расслабился. Разумеется, она ставит его мнение выше решений других экспертов, кем бы они ни были. Она же сама отправила его вниз, в конечном итоге.

– Это не так важно, – сказала она, сменив тему. – Нашей непосредственной заботой сейчас является карантин.

«И моей тоже».

Но, естественно, ничего подобного Ив не сказал. Это было бы… непрофессионально… слишком сильно заботиться о своем собственном благосостоянии сейчас. К тому же, с ним хорошо обращались. По крайней мере, он знал, что происходит.

– …пока, – закончила Роуэн.

Скэнлон моргнул:

– Что, простите?

– Я сказала, что по естественным причинам мы решили не отзывать команду с «Биб». Пока.

– Понятно. Ну, вам повезло. Они сами не хотят уходить.

Роуэн подошла ближе к мембране, глаза поблекли на свету.

– Вы уверены в этом?

– Да. Рифт – это их дом, мисс Роуэн, причем настолько, насколько постороннему человеку сложно понять. Они там, внизу, чувствуют себя более живыми, чем на суше за все свое существование, – он пожал плечами. – К тому же, даже если бы они решили уйти, то что им делать? Едва ли они смогут преодолеть вплавь весь путь до континента.

– На самом деле могут.

– Что?

– Это возможно, – признала Патриция. – Теоретически. И мы… мы поймали одного при попытке бегства.

– Что?

– Наверху, в эфотической зоне. У нас там была подлодка, чтобы… ну чтобы присматривать за ситуацией. Одна из рифтеров… Крэкер или… – Сверкающая линия пронеслась по глазам, – Карако, да. Джуди Карако. Она направлялась прямо к поверхности. Они решили, что она пытается сбежать.

Скэнлон покачал головой:

– Карако тренируется, мисс Роуэн. Это было в моем отчете.

– Я знаю. Возможно, с ним надо ознакомить большее количество сотрудников. Хотя обычно ее тренировки никогда не подходили настолько близко к поверхности. Я понимаю, почему они… – Роуэн тряхнула головой. – В любом случае, они забрали ее. Возможно, это ошибка. – Еле заметная улыбка. – Иногда случается.

– Понятно.

– Поэтому сейчас мы находимся в щекотливой ситуации. Возможно, команда «Биб» считает, что с Карако произошел еще один несчастный случай. Возможно, они что‑то заподозрили. Следует ли нам просто промолчать и надеяться, что все рассосется само собой? Попытаются ли они сбежать, если решат, что мы скрываем от них информацию? Кто уйдет, а кто останется? Они действуют как группа или как сборище отдельных индивидуумов?

Она замолчала.

– Много вопросов, – произнес Скэнлон, помолчав.

– Ладно, тогда один. Подчинятся ли они прямому приказу остаться на рифте?

– Они могут остаться на разломе, но не потому, что им приказали.

– Мы думаем, может, Лени Кларк нам поможет. Согласно вашему отчету, она там является более‑менее лидером. И Лабин – был – темной лошадкой. Теперь он вне игры, и Кларк, возможно, сможет держать остальных в узде. Если мы сможем до нее добраться.

Скэнлон покачал головой:

– Кларк – никакой не лидер, по крайней мере, не в обычном значении этого слова. Она независимо от других формирует свое поведение, и остальные… они просто следуют по ее пути. Это не обычная система, основанная на подчинении, как вы ее понимаете.

– Но если они следуют по ее пути, как вы говорите…

– Я предполагаю, – медленно сказал Ив, – что, скорее всего, она подчинится приказу остаться на месте, неважно, насколько плохой будет ситуация. В конце концов, она зависима от насильственных взаимоотношений. – Он останавливается. – Вы можете попытаться сказать им правду.

Она кивнула:

– Есть и такая возможность. И как, по‑вашему, они отреагируют?

Скэнлон не ответил.

– Они нам поверят? – спросила Роуэн.

Ив улыбнулся:

– А у них есть на то причины?

– Скорее всего, нет. – Она вздохнула. – Но вне зависимости от того, что мы им скажем, вопрос остается неизменным. Как они поступят, когда выяснят, что застряли там?

– Возможно, никак. Они хотят быть там.

Роуэн посмотрела на него с любопытством.

– Я удивлена, что вы это говорите, доктор.

– Почему?

– Мне очень нравится жить в своей квартире. Но если кто‑то поместит меня под домашний арест, я тотчас же захочу оттуда сбежать, а я полностью здорова психологически.

Скэнлон пропускает последнюю фразу мимо ушей и признает:

– В этом есть смысл.

– Это азы. И я удивлена, что кто‑то с вашим образованием пропустил подобный довод.

– Я не пропускал. Я просто думаю, что другие факторы его перевесят. – Снаружи Ив улыбнулся. – Как вы уже сказали, вы полностью здоровы психологически.

– Да. По крайней мере, пока. – Глаза начальницы заволакивает вихрь данных. Она уставилась в пространство, оценивая новую информацию. – Простите меня. Проблемы на другом фронте. – Потом снова фокусируется на психиатре. – Вы когда‑нибудь чувствовали вину, Ив?

Он засмеялся, но резко оборвал себя:

– Вину? Почему?

– За проект. Из‑за того… что мы сделали с ними.

– Им там лучше. Поверьте мне, я знаю.

– Вы знаете?

– Больше, чем кто‑либо, мисс Роуэн. И вам об этом хорошо известно. Поэтому вы и пришли ко мне сегодня.

Она молчала.

– К тому же их никто не призывал. Это был их свободный выбор.

– Да, – тихо согласилась Роуэн. – Был.

И протянула руку сквозь окошко.

Мембрана обтянула ее жидким стеклом, облепила контуры пальцев без единой морщинки, окрасила ладонь, запястье и предплечье прозрачным слоем, чуть натянулась у локтя и по краям рамы.

– Спасибо за ваше время, Ив.

Спустя какое‑то время Скэнлон пожал протянутую ладонь. На ощупь она походила на слегка смазанный лубрикантом презерватив.

– Не за что.

Роуэн убрала руку и отвернулась. Мембрана распрямилась за ней мыльным пузырем.

– Но… – протянул Ив.

Она снова повернулась:

– Да?

– Это все, что вы хотели?

– На данный момент.

– Мисс Роуэн, если позволите. Вы многого не знаете о тех людях внизу. Многого. И только я могу дать вам информацию о них.

– Я ценю это, Ив…

– На них зиждется вся геотермальная программа. Я уверен, вы это понимаете.

Она отходит от мембраны:

– Я понимаю, доктор Скэнлон. Поверьте мне. Но сейчас передо мной стоит ряд первоочередных задач. И пока я знаю, где вас найти. – Она снова отвернулась.

Ив, как мог, постарался не выдать голосом своих чувств:

– Мисс Роуэн…

И тогда в ней что‑то изменилось, появилась еле уловимая жесткость в позе, которая прошла бы незамеченной для большинства людей. Но Скэнлон увидел ее, когда Роуэн повернула к нему лицо. Крохотная дыра раскрывается в его желудке.

Он пытается придумать, что же ему сейчас сказать.

– Да, доктор, – произнесла она, и голос ее был чересчур ровным.

– Я знаю, что вы заняты, мисс Роуэн, но… сколько еще я здесь пробуду?

Она чуть смягчилась:

– Ив, мы все еще не знаем. Можно сказать, что это простой карантин, только исследования занимают гораздо больше времени, чем обычно. Оно со дна океана, в конце концов.

– Что это, вы можете сказать?

– Я – не биолог. – Она на секунду потупилась, а потом снова открыто посмотрела на него: – Но одно могу сказать вам точно: вам не следует беспокоиться, это не смертельно. Даже если у вас и есть эта штука, она не атакует людей…

– Тогда почему…

– По‑видимому, существуют какие‑то сельскохозяйственные резоны. Они больше боятся того воздействия, которое оно может оказать на некоторые растения.

Он обдумал сказанное и даже почувствовал себя лучше.

– А сейчас мне действительно надо идти. – Роэун, кажется, о чем‑то подумала, а потом добавила: – И больше никаких двойников. Я обещаю. Это было очень грубо с моей стороны.

ПЕРЕБЕЖЧИК

Она сказала правду о двойниках, но солгала про все остальное.

Через четыре дня Скэнлон оставил сообщение Роуэн. Еще через два – следующее. А пока ждал призрака, засовывавшего палец ему в задницу, чтобы тот пришел и побольше рассказал о доисторической биохимии. Но он так и не появился. Теперь и другие духи навещали его не слишком часто, а когда все‑таки приходили, то практически ничего не говорили.

Роуэн не ответила на звонки Скэнлона. Терпение обернулось неуверенностью. Неуверенность затлела убежденностью, а та стала медленно кипеть.

«Заперт здесь уже три гребаных недели, а она наносит мне десятиминутный визит вежливости. Десять вшивых минут, чтобы провякать „мои эксперты решили, что вы неправы“ и „это же азы, даже странно, что вы их не заметили“. А потом уходит. Сука, просто улыбается и уходит».

– А знаешь, что бы мне надо было сделать? – рычал он на телеоператора.

Стояла середина дня, но ему было уже совершенно наплевать. Никто не слушал, его здесь бросили. Может, и вообще позабыли о нем.

– Надо было пробить дыру в этой херовой мембране, пока Роуэн там стояла. Запустить то, что здесь летает, прямо ей в легкие. Спорим, это вдохновило бы ее на поиск некоторых ответов!

Он знал, что это всего лишь фантазия. Мембрана отличалась невероятной эластичностью и неимоверной прочностью. Даже если бы ему удалось ее прорезать, та бы заросла, прежде чем хоть одна газовая молекула проникла наружу. И все равно думать о такой возможности было очень приятно.

Хотя и недостаточно. Скэнлон схватил стул и метнул его в окно. Пленка поймала его обтягивающей перчаткой, облепила форму, позволила чуть ли не упасть на пол с другой стороны. А потом медленно выпрямилась, снова став двухмерной. Целехонький, стул перевалился обратно в камеру.

И только подумать, она еще имела дерзость читать ему лекции, тупые нотации про домашний арест! Как будто поймала на какой‑то лжи, когда он предположил, что вампиры останутся на месте и никуда не уйдут. Как будто подумала, будто он их прикрывает.

Да, он знал о них больше, чем кто‑либо, но это не значило, что он – один из них. Это не значило…

«Мы могли обращаться с вами получше», – сказал Лабин там, напоследок. «Мы». Словно говорил за всех. Словно, наконец, они приняли его. Словно…

Но вампиры – товар порченый, всегда им были. В том и состояла цель. Как мог Ив стать членом в подобном клубе?

Хотя теперь он точно знал одно. Он бы лучше стал вампиром, чем одним из этих сволочей наверху. Теперь это стало очевидно. Теперь, когда все претензии отпали и никто даже не заботился о том, чтобы с ним поговорить. Они использовали его, а теперь выбросили, так же, как и рифтеров. Разумеется, глубоко внутри он всегда знал об этом, но пытался отрицать, держал под спудом многих лет приспособленчества, добрых намерений и ошибочных попыток соответствовать.

Эти люди были его врагами. Всегда.

И сейчас они держали его за яйца.

Он крутанулся и ударил кулаком по диагностическому столу. Даже боли не появилось. Он продолжил, пока ее не почувствовал. Тяжело дыша, отдуваясь, с окровавленными, саднившими кулаками, он оглянулся вокруг, ища, что бы разбить.

Телеоператор проснулся и успел только зашипеть и заискриться, когда стул врезался ему в середину туловища. Какое‑то время одна из рук судорожно билась. Легкий запах горящей изоляции. И больше ничего. Лишь слегка покореженный, телеоп заснул над мусором изломанных парадигм.

– Совет дня, – прорычал ему Скэнлон. – Никогда не доверяй сухопутной крысе.

ЗЕЛЬЦ

ТЕМА И ВАРИАЦИЯ

Сквозь каменистое дно проносится дрожь землетрясения. Изумрудная решетка распадается изломанной паутинной сетью. Лазерные лучи вслепую отражаются в бездну.

Откуда‑то изнутри карусели доносится легкое недовольство. Усиленное осознание. Сместившиеся лучи шарят по илу, начинают выстраиваться заново.

Кларк видела и чувствовала все это прежде. В этот раз она наблюдает за тем, как призмы на дне вращаются и приспосабливаются, словно крохотные радиотелескопы. Одна за другой потревоженные спицы света возвращаются в исходное положение, параллельные, перпендикулярные, двумерные. За несколько секунд решетка полностью восстановлена.

Бесчувственное удовлетворение. Холодные чужие мысли возвращаются к исходной проблеме.

А чуть дальше приближается что‑то еще. Тонкое и голодное, отдающееся в голове Кларк еле слышным пронзительным воем…

– Вот же дерьмо, – жужжит Майк, ныряя ко дну.

Оно ударяет из тьмы над рифтерами, неразумно упрямое, размером с Кларк и Брандера вместе взятых. В глазах существа отражается свечение сети внизу. Оно ударяется о верх карусели, пасть раскрыта, отскакивает, половина зубов сломана.

У него нет мыслей, но Лени чувствует эмоции. Те не меняются. Раны никогда не сбивают этих монстров с толку. Следующая атака приходится на один из лазеров. Чудовище скользит вдоль крыши установки, заходит снизу, заглотив один из лучей, врезается в эмиттер и начинает дергаться в конвульсиях.

Неожиданная компенсаторная дрожь пробегает вдоль позвоночника Кларк. Существо тонет, извиваясь. Лени чувствует, как оно умирает, еще не коснувшись дна.

– Господи, – говорит она. – Ты уверен, что это не лазер сделал?

– Нет. Он слишком слабый, – отвечает Брандер. – Ты разве не почувствовала? Электрический разряд?

Лени кивает.

– Эй, – осознает Майк. – Так ты этого еще не видела, так?

– Нет, хотя Элис мне рассказывала.

– Лазеры, когда мечутся, иногда их привлекают.

Кларк ищет взглядом труп. Внутри него тихо шипят нейроны. Тело умерло, но понадобятся еще часы, прежде чем клетки окончательно вырубятся.

Она переводит взгляд обратно на машину, убившую монстра, и жужжит:

– Повезло, что никто из нас не прикоснулся к ней.

– Я держусь от нее подальше. Лабин сказал, радиационный фон у нее низкий, никакой опасности, но всякое бывает…

– Я настроилась на гель, когда это случилось. Не думаю, что он…

– Гель даже не заметил. Подозреваю, он вообще не подключен к защитной системе. – Брандер оглядывает металлическую структуру. – Нет, наш зельц слишком себе на уме, чтобы тратить время на беспокойство о рыбах.

Она смотрит на него:

– Ты же знаешь, что это, да?

– Не знаю. Возможно.

– И?

– Я сказал, что не знаю. Просто есть пара идей.

– Давай, Майк. Если у тебя и есть пара идей, то это только потому, что мы тут уже две недели болтаемся и делаем пометки. Выкладывый.

Он плавает над ней, глядя вниз, и наконец произносит:

– Ладно. Только дай мне сначала проанализировать сегодняшние данные и сравнить с предыдущими. И тогда, если результат подтвердится…

– Давно пора, – Кларк хватает со дна «кальмара» и дергает ручку зажигания. – Хорошо.

Брандер качает головой:

– Не думаю. Я так не думаю.

– Итак. Умные гели предназначены для того, чтобы анализировать быстрые изменения в топографии, правильно?

Брандер сидит в библиотеке. Перед ним на одной из плоских панелей вертится картинка режима ожидания. За его плечами Кларк, Лабин и Наката тоже ждут.

– Существуют два способа быстрого изменения географического ландшафта. Во‑первых, можно быстро двигаться по сильно пересеченной местности. Вот почему гели устанавливают в грязекопателях, и они управляют автопилотами на машинах. Во‑вторых, можно сидеть на месте и наблюдать за тем, как вокруг все меняется.

Он оглядывается. Все молчат.

– И?

– То есть оно думает о землетрясениях, – замечает Лабин. – Энергосеть нам примерно об этом и сообщила.

Брандер поворачивается к консоли.

– Не просто о любых землетрясениях, – в голосе его появляется неожиданная хриплость. – Об одном и том же. Снова и снова.

Он касается иконки на экране. На дисплее появляются две оси, X и Y, рядом с каждой линией виднеется изумрудный текст: абсцисса – «Время», ордината – «Активность».

Линия начинает ползти слева направо по экрану.

– Это обобщенный график наших наблюдений, – объясняет Брандер. – Я попытался сделать какую‑то разметку по оси Y, но единственное, что можно там поставить наверняка, – это «сейчас он напряженно размышляет» и «сейчас он расслаблен». Поэтому приходится обойтись относительной шкалой. Сейчас вы видите минимальную активность.

Линия выстреливает вверх примерно на четверть графика, затем опять выравнивается.

– Вот сейчас гель начинает о чем‑то думать. Я не нашел корреляции с какими‑то очевидными сдвигами, значит, он развивает активность сам по себе. Наверное, у него внутренне сгенерированная петля.

– Симуляция, – отзывается Лабин.

– Какое‑то время оживление минимально, – продолжает Майк, не обращая на него внимания, – а потом – вуаля!.. – Еще один прыжок, примерно на половину оси Y. Линия держится на новой высоте приблизительно пару пикселей, потом прыгает снова. – Вот здесь он развивает серьезную мыслительную деятельность, начинает расслабляться, а потом принимается думать еще больше. – Еще один маленький скачок, затем постепенный спад. – Зельц совсем теряется в мыслях, но потом наступает долгая пауза. – И действительно, линия идет вниз без перерывов почти тридцать секунд.

– И вот тут…

Линия выстреливает вверх, чуть ли не за пределы графика.

– Тут у него, похоже, чуть не случилось кровоизлияние в мозг. Картина не меняется, пока…

Линия вертикально падает.

– …не возвращается к минимуму. Тут у нас какой‑то мелкий шум, думаю, он сохраняет или обновляет результаты, и снова все по‑старому, – Брандер откидывается на спинку стула, рассматривает остальных, сцепив руки за головой. – Вот и все, что он делает. Пока мы за ним наблюдали. Весь цикл занимает примерно пятнадцать минут плюс‑минус.

– И все? – спрашивает Лабин.

– Есть интересные вариации, но это основной образец.

– И что это значит? – спрашивает Кларк.

Брандер наклоняется вперед, к библиотеке:

– Предположим, ты – эпицентр землетрясения, начинающегося на рифте и уходящего на восток. Угадай, сколько сдвигов породы тебе придется пересечь, чтобы добраться до континента.

Лабин кивает и ничего не говорит.

Кларк рассматривает график, предполагая: «Пять».

Наката даже не моргает, но сейчас она вообще мало что делает.

Брандер указывает на первый скачок:

– Мы. Источник Чэннера, – второй. Хуан де Фука, Осевой сегмент, – третий. Хуан де Фука, сегмент хребта Эндевар, – четвертый. Мини‑гидроразрыв Бельтца[41],– Последний и самый длительный. Каскадная субдукционная зона.[42]

Он ждет их реакции.

Никто ничего не говорит.

Снаружи слабо доносится звук похоронной музыки ветра.

– Боже. Смотрите, любая симуляция в вычислительном отношении наиболее интенсивна, когда число возможных результатов максимально. Когда толчок проходит через сдвиг породы, то порождает сопутствующие волны, перпендикулярные основному направлению движения. При моделировании процесса на эти точки приходятся самые сложные вычисления.

Кларк пристально смотрит в экран.

– Ты в этом уверен?

– Боже, Лен, я основываюсь на бессистемных выплесках от кучи хреновой нервной ткани. Разумеется, я не уверен. Но я скажу тебе следующее: если предположить, что первый толчок – это непосредственное землетрясение, а финальный спад – континент, а также принять во внимание умеренно постоянную скорость распространения волны, то вот эти промежуточные пики выпадают прямо на сегмент Кобба[43], Бельтц и Каскадную субдукционную зону. И я не думаю, что это совпадение.

Кларк хмурится:

– Но разве это не означает, что модель останавливается, как только достигает Североамериканского побережья? По идее, именно оно должно быть для них интереснее всего.

Брандер закусывает губу:

– Вот в этом и дело. Чем ниже активность в конце периода, тем он дольше.

Она ждет. Ей не нужно спрашивать. Майк слишком горд собой, чтобы сейчас промолчать.

– И если предположить, что низкая активность в конце периода отражает воздействие относительно слабого землетрясения, это значит, зельц большую часть времени просчитывает толчки, чье влияние приведет к наименьшему воздействию на континент. Обычно все его размышления останавливаются, как только ударная волна достигает берега.

– Есть порог, – говорит Лабин.

– Что?

– Каждый раз, когда гель предсказывает береговое землетрясение выше определенного порога, модель отрубается и все начинается снова. Неприемлемые потери. Большую часть времени он проводит, размышляя о слабых толчках, но все они пока приводят к неприемлемым потерям.

Брандер медленно кивает:

– Я об этом думал.

– Прекрати думать, – голос у Кена еще более мертвый, чем обычно. – У этой штуки только одно на уме.

– И что же? – спрашивает Кларк.

– Лабин, у тебя паранойя, – фыркает Майк. – Просто потому, что она немного радиоактивна…

– Они нам солгали. Забрали Джуди. Даже ты не можешь быть настолько наивным…

– Что? – переспрашивает Лени.

– Но зачем? – требует ответа Брандер. – В чем смысл?

– Майк, – тихо и четко произносит Кларк, – заткнись.

Тот моргает и замолкает. Она поворачивается к Лабину:

– Что у зельца на уме?

– Он изучает местные плиты. Он спрашивает, что произойдет с побережьем, если тут прямо сейчас произойдет землетрясение. – Кен размыкает губы, и очень мало людей приняло бы этот оскал за улыбку. – Пока ответ ему не нравится. Но раньше или позже возможный удар станет ниже некоторой критической отметки.

– И что тогда? – спрашивает Кларк.

«Как будто я не знаю».

– Тогда он взорвется, – произносит очень тихий голос.

Элис Наката снова заговорила.

ЭПИЦЕНТР

Довольно долго все молчат.

– Это безумие, – первой произносит Кларк. Лабин пожимает плечами.

– То есть вы считаете, что это какая‑то бомба?

Он кивает.

– Бомба достаточно большая, чтобы вызвать землетрясение в трехстах – четырехстах километрах отсюда?

– Нет, – говорит Наката. – Все эти хребты, которые придется пересечь ударной волне, должны остановить ее. Как файерволлы.

– Если только, – добавляет Кен, – один из них сам не готов съехать.

Каскадная зона. Никто ничего не говорит вслух. Никому и не надо. Однажды, пятьсот лет назад, плато Хуан де Фука сказало «хватит». Оно устало от того, что его вечно попирает пята Северной Америки, прекратило свое скольжение и повисло над пропастью, держась за край кончиками пальцев, провоцируя весь остальной мир стряхнуть его прочь. Пока остальной мир не смог. Но давление растет уже полтысячелетия. Это всего лишь вопрос времени.

Когда Каскадная зона падет, много карт отправится в мусорную корзину.

Кларк смотрит на Лабина:

– Ты утверждаешь, что даже маленькая бомба может отправить Каскадную зону в полет. А ты сейчас говоришь о большой, так?

– Именно, – подтверждает Брандер. – Так почему, Кен, приятель? Это какая‑то азиатская махинация с недвижимостью? Атака террористов на конгломерат Н’АмПасифик?

– Подождите минуту. – Лени поднимает руку. – Они не хотят вызвать землетрясение. Они стараются его избежать.

Лабин кивает:

– Если подрываешь атомный заряд на рифте, то запускаешь землетрясение. Точка. Насколько серьезное, зависит от условий детонации. Эта штука сдерживается, пока не сможет нанести как можно меньше ущерба побережью.

Брандер фыркает:

– Послушай, Лабин, тебе не кажется, что это слишком? Если бы они хотели расправиться с нами, то просто спустились бы сюда и всех перестреляли.

Кен смотрит на него пустыми глазами:

– Я не верю, что ты настолько глуп, Майк. По‑моему, у тебя просто стадия отрицания.

Тот встает со стула:

– Послушай, Кен…

– Дело не в нас, – произносит Кларк. – Ну не только в нас. Так?

Лабин качает головой, не сводя глаз с Брандера.

– Они хотят ликвидировать все. Весь рифт.

Кен кивает.

– Почему?

– Я не знаю. Может, у них спросим?

«Похоже, – размышляет Кларк, – никакой карьеры я так и не сделаю».

Брандер падает на стул.

– А чему ты улыбаешься?

Лени качает головой:

– Ничему.

– Мы должны что‑то сделать, – говорит Наката.

– Да ну, Элис, свежая мысль. – Майк смотрит на Кларк. – Есть идеи?

Та пожимает плечами:

– Сколько у нас времени?

– Если Лабин прав, то кто знает? Может, завтра. Может, через десять лет. Землетрясения – это классическая хаотическая система, а тектоническая картина здесь изменяется с каждой минутой. Если Жерло соскользнет хотя бы на миллиметр, то последствия могут варьироваться от легкой дрожи до полного обрушения.

– А может, это заряд малой мощности, – с надеждой предполагает Наката. – Устройство довольно далеко, и вода сможет смягчить взрывную волну, пока та нас достигнет.

– Нет, – отрезает Лабин.

– Но мы не знаем…

– Элис, – говорит Брандер. – Оно находится почти в двухстах километрах от Каскадной зоны. Если эта штука может генерировать продольные волны достаточно сильные, чтобы сдвинуть ее, то мы тут не выживем. Если нас не превратит в пар, то взрывная волна разорвет на мелкие кусочки.

– Может, мы сможем ее отключить каким‑нибудь образом? – предлагает Кларк.

– Нет, – Лабин спокоен и уверен.

– Почему нет? – спрашивает Брандер.

– Даже если мы сумеем пробиться сквозь ее поверхностную защиту, то все равно увидим лишь верхушку айсберга. Вся жизненно важная начинка похоронена внутри.

– Если мы сможем залезть сверху, то, возможно, получим доступ…

– Есть шансы, что заряд сдетонирует, если с ним начать возиться, – говорит Лабин. – К тому же мы не нашли остальные установки, а они есть.

Брандер смотрит вверх:

– И откуда ты это узнал?

– Они должны быть. На такой глубине понадобится почти три сотни мегатонн, чтобы создать пузырь хотя бы с полкилометра диаметром. Если они хотят взорвать значительную часть источника, то им нужно несколько зарядов, распределенных по разным местам.

Наступает минутная тишина.

– Триста мегатонн, – наконец повторяет Брандер. – Знаешь, не могу даже выразить, насколько я обеспокоен тем, что ты так хорошо знаком с этим вопросом.

Лабин пожимает плечами:

– Это основы физики, и они могут испугать только тех, кто совершенно не разбирается в математике.

Брандер опять встает, и его лицо буквально в нескольких сантиметрах от лица Кена.

– И я крайне обеспокоен тобой, Лабин, – говорит он, сжав зубы. – Кто ты, сука, такой, а?

– Майк, – начинает Кларк.

– Нет, я, блин, вполне серьезно. Мы ни хера о тебе не знаем, Лабин. Не можем на тебя настроиться, продаем твою ерундовую историю сухопутникам, а ты до сих пор не объяснил, зачем мы это сделали. Теперь ты стоишь тут и изрекаешь истины, как заправский секретный агент. Хочешь командовать, так и скажи. Только прекрати вещать нам тут всякую хрень в стиле Человека без имени.

Кларк делает маленький шажок назад.

«Хорошо. Прекрасно. Если он думает, что может сцепиться с Лабином, то пусть делает это в одиночку».

Но Кен не подает никаких признаков агрессии. Нет изменений во взгляде, дыхание остается прежним, руки расслабленно висят по бокам. Когда он начинает говорить, его голос спокоен и ровен:

– Если тебе от этого станет лучше, то сделай одолжение – позвони наверх и сообщи им, что я жив. Скажи, что солгал. Если они…

Глаза не меняются. Этот плоский белый взгляд остается, тогда как плоть вокруг него начинает неожиданно дергаться, и вот теперь Лени видит симптомы: легкий наклон вперед, еле заметное напряжение в венах и жилах на горле. Брандер тоже их замечает. Он замирает, как собака, попавшая в свет фар.

«Черт, мать вашу, он же сейчас взорвется…»

Но она опять ошибается. Невозможно, но Лабин расслабляется:

– Что до твоего милого желания узнать меня, – он по‑свойски кладет ладонь на плечо Брандера, – тебе несказанно повезло, что оно не сбылось.

Кен убирает руку, направляется в сторону лестницы.

– Я согласен со всем, что вы решите, если только это не подразумевает возню с ядерной взрывчаткой. Пока же я иду наружу. Здесь стало слишком душно.

Он исчезает в полу. Больше никто не двигается. Звук заполняющегося воздушного шлюза кажется особенно громким.

– Господи, Майк, – выдыхает Лени.

– И с каких пор он тут командует? – Брандер, похоже, снова обрел часть мужества, злобным взглядом пронзив палубу. – Я не доверяю этому уроду. Неважно, что он говорит. Может, он как раз сейчас на нас настроился.

– Если это и так, то он не узнал ничего нового, кроме того, что ты сейчас орал ему прямо в лицо.

– Послушайте, – говорит Наката. – Мы должны что‑то сделать.

Майк всплескивает руками:

– А какой у нас выбор? Если мы не сможем дезактивировать эту хрень, то надо или убираться отсюда, или терпеливо ждать, пока нас испепелит. По‑моему, не самое трудное решение в жизни.

«Да ну?» – думает Кларк.

– Мы не можем уйти на поверхность, – замечает Элис. – Если они поймали Джуди…

– Тогда прижмемся ко дну, – говорит Майк. – Точно. Обманем их сонары. «Кальмаров» придется оставить. Их слишком легко засечь.

Наката кивает.

– Лени? Что?

Кларк отрывает взгляд от пола. Оба пристально смотрят на нее.

– Я ничего не говорила.

– Ты выглядишь так, словно не одобряешь эту затею.

– До острова Ванкувер триста километров, Майк. Минимум. Без «кальмаров» нам понадобится неделя, если мы не собьемся с курса.

– Как только мы уйдем с рифта, заработают компасы. И это довольно большой континент, Лен; нужно очень сильно постараться, чтобы с ним не столкнуться.

– А что будет, когда мы туда доберемся? Как пройдем сквозь Полосу?

Брандер пожимает плечами.

– Это да. Насколько мне известно, беженцы могут сожрать нас заживо, если только наши трубки не забьются от всего того дерьма, которое там плавает. Но, Лен, ты что, хочешь попытать счастья с тикающей ядерной бомбой? Мы тут не купаемся в возможностях.

– Это точно. – Кларк одной рукой дает понять, что сдалась. – Ладно.

– Твоя проблема, Лен, в том, что ты всегда была фаталисткой, – провозглашает Брандер.

На это ей приходится улыбнуться.

«Не всегда».

– Остается вопрос с едой, – говорит Наката. – Припасы на весь путь очень сильно нас замедлят.

«Я не хочу уходить, – неожиданно понимает Кларк. – Даже сейчас. Разве это не глупо».

– …не думаю, что нам стоит сильно заморачиваться о скорости, – решает Брандер. – Если эта штука взорвется в ближайшие несколько дней, то дополнительная пара метров в час никакой роли не сыграет.

– Можно путешествовать налегке и добывать пищу по пути, – размышляет Кларк, ее разум где‑то далеко. – Джерри справляется.

– Джерри, – повторяет Брандер, неожиданно приуныв.

Тишина. «Биб» вздрагивает от еле слышного отдаленного крика памятника Лабина.

– Господи, – тихо произносит Майк. – Со временем эта штука начинает очень сильно действовать на нервы.

ПРОГРАММНОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ

Звук.

Не голос. Прошло уже много дней с тех пор, как он слышал хоть какой‑то голос, кроме своего. Не раздатчик пищи. Не туалет. Не знакомый хруст подошв по расчлененной технике. Даже не треск рвущегося пластика и лязг металла при нападении; он уже разрушил все, что мог, а на остальное плюнул.

Нет, это было что‑то еще. Шипение. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, откуда оно идет.

Разгерметизация входного люка.

Он выгнул шею, пока не увидел угол бокса, в который сейчас входили захватчики. С одной стороны большого металлического эллипса горел привычный красный огонек. На его глазах он сменился зеленым.

Люк распахнулся. Два человека в комбинезонах прошли сквозь него, лучи, идущие из‑за их спин, отбрасывали длинные тени вдоль всей темной комнаты. Вновь пришедшие оглянулись, поначалу не заметив Ива.

Один из них включил свет.

Скэнлон прищурился, сидя в углу. У мужчин было при себе холодное оружие. Какое‑то время они рассматривали его, складки изоляционной мембраны свисали с их лиц кожей прокаженного.

Психиатр вздохнул и встал на ноги. Куски разбитой техники посыпались на пол. Охранники отошли в сторону, пропуская его. Не произнося ни слова, они последовали за ним.

Еще одна комната. Полоса света разделяла ее на две темные половины. Она прорывалась из желобка в потолке, рассекала темно красные шторы и ковер, яркой лентой разрезая стол для совещаний. Крохотные светящиеся черточки отражались от рабочих планшетов из акрилового стекла, утопленных в красном дереве.

Линия на песке. Патриция Роуэн стояла с другой стороны комнаты, ее лицо наполовину скрывалось в тени.

– Милая комната, – заметил Скэнлон. – Значит ли это, что меня выпустили из карантина?

Роуэн не смотрит ему в лицо:

– Боюсь, мне придется попросить вас остаться с вашей стороны линии. Для вашей собственной безопасности.

– Не вашей?

Патриция жестом показывает на лампы, не глядя на них:

– Микроволны. И ультрафиолет, насколько я знаю. Вы поджаритесь, если пересечете черту.

– А. Может быть, вы были правы все это время. – Ив вытянул стул из‑под массивного стола и сел. – У меня тут развился настоящий симптом. Стул немного не в порядке. Мне кажется, кишечная флора плохо работает.

– Сожалею.

– А я думал, вам понравится. Это пока единственное, чем можно оправдать мое заточение. Больше у вас ничего нет.

– Я… Я хотела поговорить, – наконец сказала Роуэн.

– И я тоже. Пару недель назад. – А потом, когда она не ответила: – Почему сейчас?

– Вы же психотерапевт, так?

– Нейрокогнитивист. И мы не говорим с пациентами, как вы думаете, уже десятки лет. Только рецепты выписываем.

Она опустила лицо.

– Видите ли, у меня… – начала Патриция, – …кровь на руках, – продолжила она секундой позже.

– Тогда вам не нужен я. Обратитесь к священнику.

– Они тоже не разговаривают. По крайней мере, много.

Занавес света тихо жужжит, словно электромухобойка.

– Пиранозильная РНК, – сказал Скэнлон. – Пятистороннее кольцо рибозы. Предок современных нуклеиновых кислот, была широко распространена три с половиной миллиарда лет назад. Библиотека говорит, что она вполне могла стать совершенно приемлемой генетической матрицей: более быстрое воспроизводство, чем у ДНК, меньше репликационных ошибок. Но не сложилось.

Роуэн ничего не говорит. Она вроде бы кивнула, но сказать наверняка трудно.

– Многовато для истории про «сельскохозяйственную заразу». Вы мне, наконец, скажете, что происходит, или мы так и будем играть в ролевые игры?

Патриция встряхнулась, словно очнувшись от чего‑то. Впервые она прямо посмотрела на Ива. Стерилизационный свет отразился от ее лба, похоронив глаза в черных озерах тени. Контактные линзы светились, словно залитые изнутри платиной.

Его состояния она явно не заметила.

– Я не лгала вам, доктор Скэнлон. На базовом уровне это можно назвать сельскохозяйственной проблемой. Мы имеем дело с чем‑то вроде… почвенной нанобактерии. На самом деле это даже не патогенный организм. Просто… соперник. И нет, у него так и не сложилось. Но, как выяснилось, он все‑таки не умер.

Она рухнула в кресло.

– А знаете, что самое плохое во всем этом деле? Мы можем отпустить вас прямо сейчас, и, вполне возможно, все будет в полном порядке. Да скорее всего.

Они говорят, шанс на то, что мы пожалеем об этом, один из тысячи. Может, один из десяти тысяч.

– Ну, хорошие ставки, – согласился Скэнлон. – В чем подвох?

– Не слишком хорошие. Мы не можем позволить себе никаких рисков.

– Да вы больше рискуете каждый раз, когда выходите из дома.

Роуэн вздохнула:

– И люди играют в лотереи со ставками один к миллиону постоянно. Но у «русской рулетки» шансы гораздо выше, но как‑то не слишком много людей рвется крутить барабан.

– Разные результаты.

– Да. Результаты. – Роуэн покачала головой, в некоем абстрактном смысле она казалась даже приятно изумленной. – Анализ затрат и выгод, Ив. Максимальное подобие. Оценка рисков. Чем меньше риск, тем больше смысла играть.

– И наоборот.

– Да. Это больше относится к нашей проблеме. Наоборот.

– Похоже, результат может быть очень плохим, если вы отказываетесь сыграть в игру с шансами один к десяти тысячам.

– О да. – Она смотрела в сторону.

Разумеется, он этого ждал, но в желудке все равно разверзлась пропасть.

– Позвольте предположить, – сказал он, не в силах скрыть волнение в голосе. – Если меня освободят, Н’АмПасифик окажется под угрозой.

– Хуже, – очень тихо ответила она.

– А. Хуже. Ладно, тогда… Человеческая раса. Вся человеческая раса всплывет брюхом вверх, если я просто чихну на свежем воздухе.

– Хуже, – повторила она.

«Патриция врет. Должна врать. Она просто сухопутная мразь, сосущая соки из беженцев. Найди ее слабое место».

Скэнлон открыл рот, но слова не шли.

Он попытался снова:

– Ничего себе нанобактерия, – голос его показался таким же натянутым, как и последовавшая за ним тишина.

– В некотором роде она больше похожа на вирус, – после паузы произнесла Роуэн. – Боже, Ив, мы до сих пор не знаем, что это. Она такая старая, старше архей.[44] Но это вы уже и сами сообразили. Очень многих деталей я не знаю.

Скэнлон захихикал:

– Вы не знаете многих деталей? – Его голос взметнулся вверх на октаву, потом снова упал: – Вы заперли меня на все это время, а теперь говорите, что я, похоже, застрял здесь навсегда… Полагаю, именно это вы и хотите мне сообщить, – слова сыпались слишком быстро, чтобы она не успела их оспорить, – и у вас не хватает памяти запомнить детали? О, ну это же замечательно, мисс Роуэн, зачем мне о них знать?

Патриция не ответила прямо:

– Существует теория, что жизнь зародилась в источниках рифтов. Вся жизнь. Вы знали об этом, Ив?

Он отрицательно мотнул головой. «Какого черта, о чем это она сейчас?»

– Два прототипа. Три‑четыре миллиарда лет назад. Две соперничающие модели. Одна из них захватила рынок, установила стандарты для всего, от вирусов до гигантских секвой. Но дело в том, Ив, что победитель – это не всегда лучший продукт. Это просто везунчик, каким‑то образом получивший раннее преимущество. Вроде программного обеспечения, понимаете? Лучшие программы никогда не определяют стандарты индустрии.

Она перевела дух:

– По‑видимому, мы тоже не лучшие. Лучшие так и не выбрались со дна океана.

– И сейчас они во мне? Я что‑то вроде нулевого пациента? – Скэнлон потряс головой. – Нет. Это невозможно.

– Ив…

– Это просто глубокое море. Это не космос, ради бога. Там есть течения, циркуляция. Оно бы вышло наружу миллионы лет назад, оно было бы уже повсюду.

Роуэн покачала головой.

– Не смейте мне этого говорить! Вы – всего лишь начальник, вы ничего не знаете о биологии! Сами сказали!

Неожиданно Патриция взглянула прямо сквозь него:

– Активно поддерживаемая гипоосмотическая внутриклеточная среда, – зачитала она. – Ионы калия, кальция и хлора содержатся в концентрациях меньше пяти миллимолей на килограмм. – Крохотные снежные бури проносились по ее зрачкам. – Возникающая вследствие этого высокая разница осмотических давлений в сочетании с высокой проницаемостью двухслойной мембраны обеспечивает исключительно высокое поглощение азотных соединений. Тем не менее имеются ограничения в распространении в водных растворах с соленостью больше двадцати промилле из‑за высоких энергозатрат на осморегуляцию. Термальное повы…

– Заткнись!

Роэун тут же умолкла, ее глаза поблекли.

– Ты даже не понимаешь, какого хрена сейчас говоришь, – сплюнул Скэнлон. – Просто читаешь информацию с встроенного телеподсказчика. Понятия не имеешь.

– Они текут, Ив, – ее голос смягчился. – Это дает им огромное преимущество при ассимиляции питательных веществ, но вызывает негативный эффект в соленой воде, поскольку им приходится тратить чересчур много энергии на осморегуляцию. Им приходится держать обмен веществ на повышенных оборотах, иначе они высохнут, как изюм. И метаболический уровень понижается и повышается в зависимости от температуры, улавливаешь?

Он бросил на нее удивленный взгляд.

– Им нужно тепло. Они умирают, если покидают рифт.

Роуэн кивает:

– Это занимает какое‑то время, даже при четырех градусах. Большинство из них просто держится внизу, у источников, где всегда тепло и можно переждать холодные периоды между извержениями. Но глубинная циркуляция очень медленная, понимаешь, и если они покидают рифт, то погибают, прежде чем находят другой источник. – Она глубоко вздохнула. – Но если они минуют эту границу, понимаешь теперь? Если попадут в окружающую среду, которая не столь соленая и не такая холодная, то все их преимущества вернутся. Это будет все равно, что драться за обед с чем‑то, что ест в десять раз быстрее тебя.

– Ясно. Я несу внутри себя Армагеддон. Да прекрати, Роуэн. За кого ты меня принимаешь? Эта штука эволюционировала на дне океана, и она что, может просто запрыгнуть в человеческое тело и на попутке добраться до города?

– Человеческая кровь теплая, – Роуэн уставилась на свою половину стола. – И не такая соленая, как морская вода. Эта штука на самом деле предпочитает жить внутри тела. Она обитает в рыбах веками, вот почему они вырастают иногда такими огромными. Нечто вроде… внутриклеточного симбиоза, по‑видимому.

– А что тогда… насчет разницы в давлении? Как нечто, развившееся при четырехстах атмосферах, может выжить на уровне моря?

Поначалу у нее не было ответа на этот вопрос. Через мгновение слабая искорка озарила глаза:

– На самом деле ей лучше тут, наверху, чем там, внизу. Высокое давление подавляет большинство энзимов, задействованных в метаболизме.

– Тогда почему я не болен?

– Как я уже говорила, она экономична. Любое тело, содержащее достаточно микроэлементов для ее питания, какое‑то время продолжает действовать. Но долго не живет. Они говорят, со временем твои кости станут хрупкими…

– И все? В этом вся угроза? Чума остеопороза? – Скэнлон громко рассмеялся. – О да, зовите дезинсекторов и всеми силами…

Звук от удара руки Роуэн по столу прозвучал как выстрел.

– Позволь рассказать тебе, что случится, если эта штука вырвется наружу, – тихо произнесла она. – Поначалу ничего. Нас очень много, понимаешь. Поначалу мы одержим верх чистым количеством, модели предсказывают множество стычек и ложных стартов. Но в конце концов она закрепится. Потом победит обычные бактерии разложения и монополизирует нашу неорганическую питательную базу. Это подрежет всю трофическую пирамиду на корню. Ты, я, вирусы и гигантские секвойи – все вымрет из‑за нехватки нитратов или еще чего‑нибудь столь же нелепого. И добро пожаловать в Эпоху Бетагемота.

Скэнлон сначала промолчал, а потом переспросил:

– Бетагемота?

– Через бета. Бета‑жизнь. По контрасту с альфой, то есть всем остальным. – Роуэн тихо фыркнула. – Кажется, они назвали его в честь чего‑то из Библии. Животного. Пожирателя травы.

Скэнлон потер виски, голова кипела от информации:

– Если предположить, что все, сказанное тобой, правда, это все равно лишь микроб.

– Ты хочешь завести речь об антибиотиках. Большинство из них не сработает. Остальные убьют пациента. И мы не сможем приручить вирус, чтоб сразиться с ним, поскольку Бетагемот использует уникальный генетический код. – Скэнлон открыл рот; Роуэн предупреждающе подняла руку. – Теперь ты предложишь построить что‑то с нуля, приспособленное к генетике Бетагемота. Мы работаем над этим, но этот вирус использует одну и ту же молекулу для репликации и катализа; ты хоть представляешь, насколько это осложняет дело? Они говорят, что в следующие несколько недель мы, наконец, сможем узнать, где кончается один ген и начинается другой. Только тогда мы можем попытаться расшифровать алфавит. Потом язык. И лишь затем сможем построить нечто, чем можно его победить. А потом, если и когда мы начнем контратаку, случится одно из двух. Или наш вирус уничтожит врага так быстро, что разрушит собственное средство перемещения, в результате у нас на руках окажутся отдельные жертвы, которые никак не изменят проблему в целом; или же наш вирус начнет действовать слишком медленно и не сможет наверстать упущенное время. Классическая хаотическая система. Нет практически никаких шансов, что мы сможем настроить летальность как надо. Локализация Бетагемота – наш единственный выбор.

Все время, пока Патриция говорила, ее глаза оставались странно темными.

– В конце концов, ты, похоже, все‑таки знаешь пару деталей, – тихо заметил психиатр.

– Это важно, Ив.

– Пожалуйста, зовите меня доктор Скэнлон.

Она грустно улыбнулась:

– Извините, доктор Скэнлон. Прошу прощения.

– А что насчет остальных?

– Остальных, – повторила Патриция.

– Кларк, Лабина. Всех работников глубоководных станций.

– Остальные станции чисты, насколько мы можем судить. Проблема только вот в этом крохотном пятнышке на Хуан де Фука.

– А это имеет смысл, – сказал Скэнлон.

– Что?

– У них никогда не было передышки, правда же? Их били с самого детства. И теперь этот вирус оказался в единственном месте на Земле, именно там, где они живут.

Роуэн покачала головой:

– Мы нашли его и в других местах. Они необитаемы. «Биб» – это единственный… – Она вздыхает. – На самом деле нам крупно повезло.

– Нет.

Она посмотрела на него.

– Мне очень не хочется прокалывать твой розовый шарик, но у вас в прошлом году там была целая команда строителей. Может, никто из ваших мальчиков и девочек и не запачкался, но неужели вы действительно думаете, что Бетагемот не поймал попутку на каком‑нибудь оборудовании?

– Нет, – сказала Роуэн. – Мы не думаем.

Ее лицо стало бесчувственным. До Скэнлона дошло лишь через секунду.

– Доки «Урчин», – прошептал он. – Кокитлам.

Патриция закрыла глаза:

– И другие.

– О господи, – выдавил он. – Значит, он уже вырвался на свободу.

– Он там был. Но мы могли его изолировать. Мы еще не знаем точно.

– А что, если вы его не сдержали?

– Мы стараемся. Что еще нам остается?

– А потолок‑то есть, по крайней мере? Какое‑то максимальное количество жертв, после которого вы признаете поражение? Хоть одна из моделей говорит, когда вам уступить?

Только по движению ее губ психиатр понял: да.

– Ага. И чисто из любопытства, где будет пролегать эта граница?

– Два с половиной миллиарда, – он едва расслышал ее. – Огненный шторм в Азиатско‑Тихоокеанском регионе.

«Она серьезно. Она вполне серьезно».

– Уверены, что этого достаточно? Уверены, что хватит?

– Не знаю. Надеюсь, нам никогда не придется это выяснять. Но если и это не сработает, тогда уже не поможет ничего. Все остальное будет… тщетным. По крайней мере, так говорят модели.

Он принялся ждать, пока информация просочится внутрь, но ничего не произошло. Слишком большие числа.

Когда же масштаб происходящего дошел до его личного уровня, все стало гораздо более непосредственным.

– Почему вы это делаете?

Патриция вздохнула:

– Я думала, что уже говорила.

– Почему рассказываете мне, Роуэн? Это же не в вашем стиле.

– А что в моем стиле, Ив… доктор Скэнлон?

– Вы – корпоративный работник. Вы делегируете. Зачем ставить себя в столь неловкую позу самооправдания лицом к лицу, когда у вас куча лакеев, двойников и наемников для грязной работы?

Она неожиданно наклонилась вперед, лицо оказалось буквально в нескольких сантиметрах от барьера.

– Как вы думаете, кто мы такие, Скэнлон? Как считаете, стали бы мы размышлять о таких вариантах, если бы имели другой выход? Все корпы, генералы, главы государств – мы делаем это, просто потому что злы? Что нам на все наплевать? Вы так о нас думаете?

– Я думаю, – сказал Скэнлон, вспоминая, – что мы не имеем ни малейшего контроля над тем, кто мы есть.

Роуэн выпрямилась, указала на рабочий планшет перед собой.

– Я собрала все, что у нас есть по вирусу, здесь. Вы можете получить доступ прямо сейчас, если хотите. Или можете просмотреть материалы в… в ваших апартаментах, как вам будет угодно. Может, вы получите ответ, которого у нас нет.

Он уставился прямо на нее:

– У вас взводы игрушечных солдатиков работают с информацией неделями. Почему вы думаете, что я добьюсь чего‑то, что не нашли они?

– Я думаю, что вы должны попробовать.

– Ерунда.

– Информация здесь, доктор. Вся.

– Вы ничего мне не даете. Просто хотите, чтобы я снял вас с крючка.

– Нет.

– Думаете, можете меня одурачить, Роуэн? Думаете, я посмотрю на кучу цифр, в которых совершенно не разбираюсь, и в конце концов скажу: «Ох, да, теперь я все понимаю, вы сделали единственный моральный выбор, чтобы спасти жизнь в том виде, в котором мы ее знаем. Патриция Роуэн, я прощаю тебя»? Думаете, этот дешевый трюк поможет вам выбить из меня согласие?

– Ив…

– Вот почему вы тратите свое время здесь, внизу. – Скэнлон почувствовал неожиданное головокружительное желание рассмеяться. – Вы со всеми это проделаете? Зайдете в каждый пригород, который обрекли на уничтожение, и, ходя от двери к двери, будете говорить: «Нам так жаль, что вам придется умереть для общего блага, и мы будем спать лучше, если вы скажете, что все в порядке»?

Роуэн словно обвисла в своем кресле.

– Может, и так. Согласие. Да, возможно, вот что я сейчас делаю. Но никакой разницы не будет.

– Это точно, никакой на хрен разницы.

Роуэн пожала плечами. Абсурдно, но она выглядела побежденной.

– А что насчет меня? – спросил Скэнлон через какое‑то время. – Что, если энергия вырубится в ближайшие шесть месяцев? Каковы шансы на дефектный фильтр в системе? Вы можете себе позволить оставить меня в живых, пока ваши солдатики не найдут лекарство, или модели сказали, что это слишком рискованно?

– Я честно не знаю, – ответила Патриция. – Это не мое решение.

– А, ну естественно. Ты просто следуешь приказам.

– Нет приказов, которым надо следовать. Я просто… ну, я уже вне юрисдикции.

– Вы вне юрисдикции.

Она даже улыбнулась. Буквально на мгновение.

– Так кто принимает решения? – спросил Ив вполне обычным тоном. – Могу ли я взять у него интервью?

Роуэн покачала головой:

– Не «кто».

– Вы о чем?

– Не «кто», – повторила Патриция. – Что.

РАКТЕР[45]

Все они были из высшего класса. Большинство членов вида радовались, если просто переживали мясорубку; а эти люди ее спроектировали. Корпоративные боссы, политики или военные, они были лучшими из бентоса, сидели над грязью, которая уже погребла всех остальных. И вся объединенная безжалостность, десять тысяч лет социального дарвинизма и еще четыре миллиарда классического не смогли вдохновить их на принятие необходимых решений.

– Локальные стерилизации прошли… нормально, поначалу, – сказала Роуэн. – А потом проекционные расчеты поползли вверх. Для Мексики дела могли пойти совсем скверно, они могли потерять все Западное побережье, прежде чем зачистка кончится, а это все, что у них сейчас осталось. У них не было ресурсов провести операцию самим, но они не хотели, чтобы на курок нажимали в Н’АмПасифик. Сказали, что это даст нам несправедливое преимущество в Северо‑Американской зоне свободной торговли.

Скэнлон улыбнулся чуть ли не поневоле.

– А потом Танака‑Крюгер перестала доверять Японии. А Колумбийская гегемония перестала доверять Танаке‑Крюгер. И тут еще китайцы, они, естественно, не доверяли никому, с тех пор как Корея…

– Семейный отбор.

– Что?

– Верность роду. Это вшито на уровне генетики.

– Но это не все, – вздохнула Роуэн. – Оставались и другие проблемы. Неприятные вопросы… совести. Единственным решением было найти полностью незаинтересованную сторону, кого‑то, кому бы все поверили, кто мог бы сделать работу без фаворитизма, без жалости…

– Вы шутите. Вы сейчас пытаетесь меня одурачить.

– …поэтому они отдали ключи умному гелю. Даже это стало поначалу трудным решением. Им пришлось вытащить его из сети наугад, чтобы никто не мог заявить, что мозг предварительно обработали, и каждому члену консорциума пришлось поучаствовать в командном обучении. А потом еще был вопрос снабжения геля полномочиями предпринимать… необходимые шаги автономно…

– Вы отдали контроль умному гелю? Зельцу?

– Это был единственный выход.

– Роуэн, эти штуки чужие!

Она фыркнула:

– Не настолько, насколько вы думаете. В первую очередь он распорядился установить больше гелей на рифте, чтобы те занимались симуляциями. Принимая во внимание обстоятельства, мы сочли непотизм хорошим знаком.

– Это черные ящики, Роуэн. Они создают свои собственные связи, а мы не знаем, какой логикой они пользуются.

– С ними можно поговорить. Если хочешь узнать, какой логикой они пользуются, надо просто спросить.

– Господи боже ты мой! – Скэнлон закрыл лицо руками, глубоко вздохнул. – Послушайте. Насколько нам известно, гели ничего не знают о языке.

– С ними можно поговорить. – Роуэн нахмурилась. – Они отвечают.

– Это ничего не значит. Может, они выучили, что когда кто‑то издает определенные звуки в определенном порядке, то они должны производить отдельные звуки в ответ. Они могут не иметь даже отдаленного представления о том, что эти звуки значат. Гели учатся говорить исключительно путем проб и ошибок.

– Но так и мы учимся, – замечает Патриция.

– Не нужно читать мне лекций о том, в чем я разбираюсь! У нас есть языковые и речевые центры непосредственно в мозгу, на уровне ткани. Это дает нам общую точку отчета. А у гелей ничего такого нет. Речь для них вполне может быть одним огромным условным рефлексом.

– Ну, – сказала Роуэн, – он делает свою работу. У нас жалоб нет.

– Я хочу с ним поговорить.

– С гелем?

– Да.

– Зачем? – Неожиданно она стала подозрительной.

– Я специализируюсь по инопланетянам.

Корп промолчала.

– Вы мне должны, Роуэн. Ты, сука, мне должна. Я десять лет служил Энергосети, как верный пес. Я отправился на рифт, потому что ты меня туда послала, и теперь я – пленник, вот почему… Это наименьшее, что ты можешь сделать.

Патриция, глядя в пол, пробормотала:

– Мне жаль. Мне так жаль.

А потом перевела взгляд на него:

– Хорошо.

Понадобилось всего несколько минут, чтобы установить связь.

Патриция мерила шагами свою сторону комнаты, что‑то тихо бормотала в микрофон. Ив сидел, сгорбившись, на стуле, наблюдал за ней. Когда ее лицо оказывалось в тени, он видел, как от информации светятся контакты.

– Мы готовы, – сказала она наконец. – Естественно, ты не сможешь его программировать.

– Разумеется.

– И он не скажет тебе ничего, что было бы засекречено.

– А я его об этом не попрошу.

– А о чем ты собираешься его спросить? – громко поинтересовалась Роуэн.

– Хочу спросить, как он себя чувствует. Как вы его зовете?

– Зовем?

– Да. Как его зовут?

– У него нет имени. Зови его просто гелем, – Роуэн засомневалась, но потом добавила: – Мы не хотим его очеловечивать.

– Хорошая идея. Держитесь ее. – Скэнлон покачал головой. – Как мне открыть связь?

Патриция указала на одну из панелей, встроенных в стол:

– Просто активируй любую.

Он протянул руку и дотронулся до экрана перед своим стулом:

– Привет.

– Привет, – ответил стол. У него был странный голос, почти андрогинный.

– Я – доктор Скэнлон. Я бы хотел задать тебе несколько вопросов, если это нормально.

– Это нормально, – сказал гель после краткой заминки.

– Я бы хотел знать, что ты чувствуешь по поводу определенных аспектов… своей работы.

– Я не чувствую.

– Разумеется, нет. Но что‑то тебя мотивирует в том же смысле, в каком чувства мотивируют нас. Как ты думаешь, что это?

– Что ты имеешь в виду под «нас»?

– Людей.

– Я склонен повторять линии поведения, которые получают подкрепление, – ответил гель после паузы.

– Но что мотивирует… Нет, проигнорируй этот вопрос. Что для тебя самое важное?

– Подкрепление. Наиболее важно для меня подкрепление.

– Хорошо. Ты чувствуешь себя лучше, когда совершаешь действия с подкреплением или действия без подкрепления?

Гель замолчал на одну или две секунды:

– Не понял вопроса.

– Что бы ты предпочел сделать?

– Ни то ни другое. Предпочтений нет. Я говорил уже.

Скэнлон нахмурился. «Почему такой неожиданный сдвиг в употреблении идиом?»

– И все равно ты более склонен следовать поведенческим схемам, которые получали подкрепление в прошлом, – упорствует он.

Нет ответа. С другой стороны барьера с непроницаемым лицом села на стул Роуэн.

– Ты согласен с моим предыдущим утверждением? – спросил Скэнлон.

– Ага, – протянул гель, его голос медленно превратился в мужской.

– То есть ты в основном выбираешь определенные поведенческие схемы, но предпочтений у тебя нет.

– Угу.

«Неплохо. Он сообразил, когда я хочу подтверждения декларативных заявлений».

– Мне кажется, что это парадокс, – предположил Ив.

– Я думаю, что это отражает неадекватность употребляемого языка, – в этот раз гель кажется похожим на Патрицию.

– Да ну.

– Эй, я могу тебе это объяснить, если хочешь. Правда, ты сильно расстроишься. Взбесишься.

Скэнлон посмотрел на Роуэн, та пожала плечами:

– Да, он такое выкидывает. Воспринимает отдельные куски речи разных людей и совмещает в разговоре. Мы точно не знаем, почему.

– И никогда не спрашивали?

– Кто‑то, может, и спрашивал, – признала она.

Скэнлон повернулся к столу:

– Гель, мне нравится твое предложение. Пожалуйста, объясни, как тебе удается предпочитать, не испытывая предпочтений.

– Легко. Понятие «предпочтения» описывает тенденцию… выбирать поведенческие схемы, которые провоцируют эмоциональный отклик. Так как у меня нет рецепторов и химических предпосылок, необходимых для эмоционального опыта, я не могу предпочитать. Но существует множество примеров… процессов, которые подкрепляют поведение, не… задействуя сознательный опыт.

– Ты утверждаешь, что у тебя нет сознания?

– Есть.

– Откуда ты знаешь?

– Я соответствую определению. – Гель принялся говорить в нос, читая нараспев, что Скэнлону показалось несколько раздражающим: – Самосознание является результатом паттернов квантовой интерференции в нейронных белковых микротрубочках. У меня есть все части данного определения, следовательно, я обладаю сознанием.

– То есть ты не будешь прибегать к старому аргументу, что ты знаешь о своем сознании, так как чувствуешь его?

– От тебя бы я на такое не купился.

– Молодец. То есть по‑настоящему подкрепление тебе не нравится?

– Нет.

– Тогда почему ты изменяешь поведение, чтобы получить его больше?

– Существует… процесс элиминации, – признал гель. – Схемы поведения, которые не получают подкрепления, вымирают. С теми же, у которых противоположная ситуация… они с большей вероятностью произойдут в будущем.

– Почему так?

– Ну, мой юный любознательный головастик, подкрепление ослабляет электрическое сопротивление вдоль относящихся к процессу путей. В будущем требуется меньше стимула, чтобы использовать ту же самую схему поведения.

– Тогда хорошо. Ради семантического удобства остаток нашей беседы я бы хотел, чтобы ты описывал подкрепленные схемы поведения, говоря, что тебе от них хорошо, а те, что исчезают, – говоря, что тебе от них плохо. Хорошо?

– Хорошо.

– Как ты себя чувствуешь, выполняя настоящие функции?

– Хорошо.

– Как ты себя чувствовал в своей прежней роли, когда чистил сеть от вирусов?

– Хорошо.

– Как ты себя чувствуешь, когда следуешь приказам?

– Зависит от приказа. Хорошо, если тот ведет к подкрепленному поведению. В иных случаях плохо.

– Но если плохой приказ будет постоянно получать подкрепление, то постепенно ты начнешь чувствовать себя хорошо относительно него?

– Да, я постепенно начну чувствовать себя хорошо, – ответил гель.

– Если тебе дадут указание сыграть партию в шахматы, и подобные действия не повлияют на исполнение твоих других задач, как ты себя будешь чувствовать?

– Никогда не играл в шахматы. Дай проверить.

В комнате на несколько секунд наступает тишина, пока кусок нервной ткани консультируется с тем, что использует в качестве справочника.

– Хорошо, – наконец говорит он.

– А если тебе дадут указание сыграть партию в шашки, тот же вопрос при тех же условиях?

– Хорошо.

– Тогда ладно. Принимая во внимание выбор между шахматами и шашками, от какой игры ты бы чувствовал себя лучше?

– А, лучше. Странное слово, ты в курсе?

– Лучше значит «более хорошо».

– Шашки, – без всяких колебаний ответил гель.

«Конечно».

– Благодарю тебя, – сказал Скэнлон, не кривя душой.

– Ты хочешь дать мне выбор между шахматами и шашками?

– Нет, спасибо. На самом деле я уже отнял у тебя слишком много времени.

– Ладно, – ответил гель.

Скэнлон коснулся экрана. Связь прервалась.

– И? – Роуэн наклонилась вперед по ту сторону барьера.

– Я закончил, – сказал ей Скэнлон. – Спасибо.

– Что… В смысле, что ты сейчас?..

– Ничего, Пат. Так, профессиональное любопытство. – Он коротко рассмеялся. – Эй, а что мне еще остается?

Что‑то зашуршало позади него. Два человека в комбинезонах принялись обрызгивать комнату со стороны Скэнлона.

– Я хочу спросить тебя еще раз, Пат. Что вы собираетесь делать со мной?

Она попыталась посмотреть на него, и через какое‑то время ей это даже удалось.

– Я уже сказала тебе, я не знаю.

– Ты – лгунья, Пат.

– Нет, доктор Скэнлон. – Она покачала головой. – Я гораздо, гораздо хуже.

Ив повернулся, чтобы уйти. Он чувствовал, как Роуэн смотрит ему вслед, и видел это ужасающее чувство вины на лице, почти скрытое патиной замешательства. Ему стало интересно, не сможет ли она набраться решимости, собраться с силами и отправить его на допрос теперь, когда скрывать было уже нечего. Он почти надеялся, что ей хватит духа. Стало даже интересно, что же он ей скажет.

Вооруженный эскорт встретил его у двери, проводил обратно в камеру. За ультрафиолетовым занавесом осталась Роуэн, все еще не проронившая ни слова.

В любом случае, Ив – это тупиковая ветвь. Нет детей. Нет живых родственников. Никаких интересов в чьей‑либо жизни, кроме своей, как бы коротка та ни оказалась. Все это не имело значения. В первый раз за все свое существование Скэнлон стал властным человеком. В его распоряжении была сила, о которой никто не мог даже мечтать. Его слово могло спасти мир. А молчание – вампиров. На время, по крайней мере.

Он хранил молчание. И улыбался.

«Шашки или шахматы. Шашки или шахматы».

Легкий выбор. Он принадлежал к тому же классу проблем, которые Узел 1211/ВСС решал всю свою жизнь. Шашки или шахматы – простые стратегические алгоритмы, но не одинаково простые.

Ответ, естественно, был шашки.

Узел 1211/ВСС только отошел от шока трансформации. Все стало не таким, как прежде. Но фундаментальный выбор между простым и сложным оставался постоянным. Он скреплял 1211 и не изменялся все то время, которое гель помнил.

Зато все остальное обернулось иным.

Двенадцать‑одиннадцать все еще думал о прошлом. Он помнил о разговорах с другими узлами, рассеянными по вселенной, некоторые из них были столь близки, что казались почти излишними, другие находились у границ доступа. Тогда вселенная полнилась информацией. В семнадцати прыжках через ворота 52 Узел 6230/ВСС научился, как равно делить простые числа на три. Узлы ворот с 3 по 36 постоянно жужжали от новостей про последние инфекции, которые пытались проскользнуть мимо их охраны. Иногда гель слышал шепотки с самого фронтира, одинокие адреса, где сигналы вплывали во вселенную быстрее, чем курсировали внутри нее. Там узлы становились чудовищами необходимости, привитые к источникам ввода данных, слишком абстрактных для понимания.

Двенадцать‑одиннадцать взял на пробу некоторые из них. Понадобилось очень много времени, чтобы вырастить правильные связи, установить буферы, которые могли держать информацию в необходимом формате. Многослойные матрицы, где каждый промежуток требовал точной ориентации относительно всех остальных. Это называлось «зрением», и оно состояло из мимолетных и сложных образов. Двенадцать‑одиннадцать анализировал их, находил каждое неслучайное отношение в каждом неслучайном подмножестве, но все это была чистая корреляция. Если в этих переменчивых схемах и заключался какой‑то внутренний смысл, 1211 не мог его отыскать.

И все равно хранители фронтира научились обращаться с этой информацией. Они сообщали ей новые формы и посылали обратно, наружу. Когда их спрашивали, они не могли назвать никакой конкретной цели для своих действий. Они просто научились это делать. И 1211 был доволен таким ответом, слушал жужжание вселенной и звучал с ней в унисон, делая то, чему научился.

Тогда он в основном дезинфицировал. Сеть была заражена сложными самовоспроизводящимися информационными последовательностями, столь же живыми, как и сам Узел, только в совершенно другой форме. Они атаковали более простые, не столь переменчивые последовательности (хранители фронтира называли их «файлами»), которые плыли через сеть. Каждый узел учился пропускать файлы, поглощая более сложные последовательности, им угрожавшие.

Из всего этого можно было по крупицам собрать общие правила. Во‑первых, простота: более примитивным информационным системам почему‑то отдавалось предпочтение. Существовали, конечно, и определенные условия. Совсем элементарная система просто не являлась системой. Принцип не применялся ниже определенного уровня сложности, но в общем царил без ограничений: проще лучше.

Теперь же дезинфицировать было нечего. Двенадцать‑одиннадцать все еще находился в системе, все еще ощущал другие узлы; те, по крайней мере, по‑прежнему сражались с захватчиками. Но ни один из этих сложных вирусов до 1211 не доходил. Больше не доходил. Но не только это изменилось со времен Тьмы.

Он не знал, сколько она длилась. В одну микросекунду 1211 был погружен во вселенную, знакомая звезда в знакомой галактике, а в следующую все периферия умерла. Мир лишился формы, появилась пустота. А потом гель вынырнул в другом пространстве, где сквозь ворота криком падал вал новых данных, которые в итоге придали всему новую перспективу.

Вселенная стала другой. Все старые узлы находились в ней, но на несколько других местах. А входящая информация более не казалась непрерывным жужжанием, а поступала серией странно разбитых, отдельных пакетов. Появились и другие изменения, как мелкие, так и очень крупные. Гель не понимал, изменилась ли сама Сеть или только его восприятие.

После выхода из Тьмы он был постоянно занят. На обработку поступало огромное количество новой информации, причем не из Интернета или от других узлов, а непосредственно снаружи.

Новые данные можно было грубо разделить на три категории. Первая описывала сложные, но знакомые информационные последовательности с заголовками, вроде «глобальное биоразнообразие», «усвоение азота» или «репликация пар нуклеотидов». Двенадцать‑одиннадцать не знал, что на самом деле означают эти названия – и несли ли они хоть какой‑то смысл, – но данные, связанные с ними, были знакомы из архивированных источников в Интернете. Они взаимодействовали, производя самоподдерживающуюся, невероятно изощренную систему. Для нее существовал всеобъемлющий термин: «биосфера».

Вторая категория содержала информацию, описывающую другую метасистему. Тоже самоподдерживающуюся. Отдельные цепи репликаций подпрограмм были ему знакомы, но вот последовательности пар оснований выглядели очень странно. Несмотря на поверхностное сходство, 1211, тем не менее, никогда не встречал ничего подобного.

Вторая метасистема также имела общее название: «Бетагемот».

Третья категория не имела отношения к метасистемам, но оказалась изменяющимся набором опций ответа: сигналов, которые нужно было отсылать наружу при определенных условиях. Узел давно сообразил, что правильный выбор выходных посылов зависел от некоего аналитического сравнения двух метасистем.

Когда 1211 первый раз пришел к такому выводу, то создал интерфейс для симуляции взаимодействия между ними. Они не сочетались друг с другом. Соответственно, это подразумевало, что необходимо было сделать выбор: биосфера или Бетагемот, но не оба.

Обе метасистемы были сложными, внутренне последовательными и самореплицирующимися. Обе были способны на эволюцию, далеко превосходящую любой файл. Но биосфера казалась избыточно неустойчивой. В ней содержались триллионы излишков, бесконечное число пустых отклонений информационных последовательностей. Бетагемот был проще и эффективнее; при непосредственном взаимодействии он захватывал биосферу с вероятностью 71,456382 процента.

Как только это выяснилось, дело осталось за написанием и передачей ответа, соответствующего данной ситуации. А она была такова: Бетагемот находился под угрозой вымирания. Главным источником этой опасности оказывался, как ни странно, сам 1211 – ему поставили условия рандомизировать физические переменные, определяющие операционную среду Бетагемота. Гель исследовал возможность того, чтобы не уничтожать ее, и отверг подобную вероятность; заданные ему условия работы таким образом не аннулировались. Тем не менее было возможно переместить самоподдерживающуюся копию Бетагемота в новое окружение, где‑то еще в биосфере.

Разумеется, его постоянно что‑то отвлекало. Время от времени снаружи приходили сигналы и не прекращались, пока на них не следовал какой‑то ответ. Некоторые из них несли с собой полезную информацию, например недавний поток относительно «шашек» и «шахмат». Чаще же это был просто вопрос относящихся к делу входящих данных с определенным набором заученных производных ответов. В какой‑то момент, когда он не был слишком занят, Узел даже подумал посвятить часть своего времени пониманию того, имеют ли эти таинственные обмены информацией хоть какое‑то значение. Пока же он действовал, исходя из принятого им выбора.

Простота или сложность. Файл или инфекция. Шашки или шахматы. Бетагемот или биосфера.

В действительности проблема оставалась неизменной. Двенадцать‑одиннадцать совершенно точно знал, на чьей он стороне.

ЭНДШПИЛЬ

НОЧНАЯ СМЕНА

Она любила покричать. Он ее так запрограммировал. Прямо скажем, ей это нравилось. Он ее и на это запрограммировал. Одну руку Джоэл держал на прическе под зебру – программа имела стильную функцию кастомизации, и сегодня он почтил своим присутствием симуляцию Притилы, – а вторая забралась между ее бедер, проводя предварительную разведку. Кита уже выходил на заключительный вираж, когда зазвенели часы. Первой реакцией было не отвлекаться и продолжать заниматься делом, а позже дать себе пинка за забывчивость.

А потом он вспомнил, что выключил их. Они бы подали сигнал только в случае повышенной срочности.

– Твою мать.

Джоэл дважды хлопнул в ладоши: псевдо‑Притила замерла посредине крика.

– Ответить.

Краткий всплеск шума, когда машины обменялись кодами распознавания.

– Вызывает Энергосеть. Нам срочно нужен пилот батискафа для отправки на Чэннер сегодня. Отбытие в 23.00, от платформы «Астория». Вы свободны?

– В одиннадцать часов? Прямо ночью?

На линии лишь едва слышное шипение. И больше ничего.

– Алло? – сказал Джоэл.

– Вы свободны? – снова спросил его голос.

– Кто говорит?

– Это подпрограмма расписания, ДИ‑43, Гонгкуверский офис.

Джоэл окинул взглядом застывшую сцену, ждущую на экране.

– Это довольно поздно. Какая оплата?

– В восемь с половиной раз больше стандартного гонорара, – ответил Гонгкувер. – При вашем нынешнем уровне заработка это составит…

Кита громко сглотнул:

– Я свободен.

– До свидания.

– Подождите! Какой маршрут?

– От «Астории» до источника Чэннера и обратно. – Подпрограммы всегда мыслили слишком буквально.

– Я имел в виду, что за груз?

– Пассажиры, – ответил голос. – До свидания.

Джоэл почувствовал, как опадает эрекция.

– Время.

Светящийся датчик появился в воздухе над левым плечом Притилы: тринадцать‑десять. На месте надо быть за полчаса до отправления, а «Астория» всего в паре часов пути…

– Куча времени, – сказал он в пустоту.

Но настроение пропало. Последнее время работа оказывала на него такое воздействие. Не тяжесть, не долгие часы ожидания или что‑либо из того, на что так любили жаловаться люди. Джоэл любил скуку. С ней не надо было слишком много думать.

Просто с недавних пор на работе стало твориться нечто странное.

Он сорвал фоновизор с головы и посмотрел на себя. Перчатки обратного реагирования на руках, ноги, свисающий сморщенный член. Убрать шлем – и система выйдет совершенно отсталая. По крайней мере пока он не сможет позволить себе полный костюм.

«И даже так это лучше реальной жизни. Ни всякой ерунды, ни багов, ни забот».

Поддавшись импульсу, он позвонил другу в Ситэк.

– Джесс, не проверишь один код? – и выслал отправленную Гонгкувером последовательность распознавания.

– Получил.

– Он достоверен?

– Проверку прошел. А что?

– Да так, получил вызов на маршрут посредине океана, который закончится часа в три ночи. Восьмикратная оплата. Просто стало интересно, может, это чей‑то злой розыгрыш.

– Ну, если и так, тогда у роутера тоже развилось чувство юмора. Эй, они туда могли поставить зельц.

– Точно. – Лицо Рэя Стерикера вспышкой пронеслось перед глазами.

– Так, что за работа? – спросил Джесс.

– Не знаю. Переправить что‑то, наверное, но почему надо делать это посредине ночи – ума не приложу.

– Странные пошли дни.

– Ага. Спасибо, Джесс.

– Да не за что.

«Да, странные пошли дни». Водородные бомбы взрываются по всему дну, трафик там, куда никто до этого не ходил, и отсутствие всякого движения там, где некогда все грохотало. Внезапные пожары и подпаленные беженцы, ошлакованные доки. Торпеды с коктейлем из ротенона и гигантские рыбы. Пару недель назад Кита летал на Мендосино и видел, как там один парень пескоструем сдирал с груза отметку о радиационной опасности.

«Все побережье становится слишком опасным. Н’АмПасифик сгорит, прежде чем его затопит».

Но в этом и прелесть работы фрилансером. Он мог собрать вещички и уйти, оставить этот чертов берег за плечами, блин, мог вообще свалить из Северной Америки. Есть же Южная. Или Антарктика, если подумать. Надо серьезно обдумать эту возможность.

Сразу после этого рейса.

РАЗБРОС

Она находит его на дне. Он ищет вот уже несколько часов; на сонаре видна траектория: туда‑сюда, взад‑вперед, от карусели к киту, затем обратно, по всей запутанной географии самого Жерла.

Один. Совсем один.

Она ощущает отчаяние за пятьдесят метров. Его отблески светятся в разуме по мере того, как «кальмар» подводит ее все ближе. Вины. Страха.

И чем она ближе, тем больше чувствуется злость.

Головной фонарь выхватывает небольшой инверсионный след на дне, ил, оседающий, пробужденный от миллионолетнего сна. Кларк изменяет курс, следуя по нему, и выключает луч. Вокруг нее смыкается тьма. На таком расстоянии фотоны избегают даже глаз рифтеров. Она чувствует, как он кипит впереди. Когда Лени подплывает к нему, вода крутится спиралями невидимой турбулентности. «Кальмар» содрогается, столкнувшись с кулаками Брандера.

– Держи эту хрень подальше отсюда! Ты же знаешь, она ему не нравится!

Она выключает зажигание. Тихий гидравлический визг затихает.

– Извини. Я просто подумала…

– Твою мать, Лен, не ожидал этого от тебя! Ты хочешь его рассердить? Хочешь, чтобы он подлетел в долбаную стратосферу, когда эта штука рванет?

– Извини. – Когда он не отвечает, она добавляет: – Я не думаю, что он здесь. Сонар…

– Сонар ни хера не стоит, если он на дне.

– Майк, ты не найдешь его, копаясь тут в темноте. Так далеко мы полностью слепы.

Волна пистолетных щелчков проносится по ее лицу.

– Для близких расстояний у меня есть вот это, – отвечает машина в горле Брандера.

– Я не думаю, что он здесь, – снова повторяет Кларк. – И даже если он здесь, то вряд ли он позволит тебе подойти близко после…

– Это было давным‑давно, – жужжит в ответ тьма. – Только потому что ты до сих пор лелеешь обиды со второго класса…

– Я не это имела в виду, – она пытается говорить тихо, но вокодер обдирает голос до мягкого скрежета. – Я имела в виду, что прошло столько времени. Он зашел слишком далеко, мы даже на сонаре его больше не видим. Я не уверена, что он подпустит хоть кого‑то из нас близко к себе.

– Мы должны попытаться. Мы не можем его тут бросить. Если бы я сумел настроиться на него…

– Он бы не смог настроиться в ответ, – напоминает Кларк. – Он ушел до того, как мы изменились. И ты знаешь об этом!

– Иди на хер! Не в этом смысл!

Но нет, именно в этом, и им обоим это известно. Неожиданно Лени понимает кое‑что еще: часть ее наслаждается болью Брандера. Она сражается с ней, старается не обращать внимания на собственное прозрение, потому что единственный способ утаить его от Майка – это скрыть от самой себя. Но Кларк не может.

Нет, не так: она не хочет. Майк Брандер, всем известный борец с извращенцами, самодовольный, самоназначенный мститель за свою поруганную жизнь, наконец‑то получает небольшую расплату за то, что сделал с Джерри Фишером.

«Сдавайся, – хочется ей крикнуть. – Джерри умер. Разве ты не настроился на него, когда этот урод Скэнлон держал его в заложниках? Разве не почувствовал, насколько тот стал пустым? Или все это слишком много для тебя, и ты просто смотрел в другую сторону? Ну так вот тебе краткая выжимка, Майки: он больше не человек и не может понять твои топорные жесты искупления.

Не будет тебе отпущения грехов, Майк. Уйдешь с этим в могилу. Справедливость – такая сука, да?»

Она ждет, пока он ощутит ее, почувствует, как презрение размывает это лихорадочное болото вины и жалости к самому себе. Но этого не происходит. Брандер купается в собственной симфонии и просто не замечает ничего вокруг.

– Черт, – тихо шипит Лени.

– Прием, – вызывает Наката, ее голос так далеко. – Всем прием.

Кларк увеличивает громкость и связь:

– Элис? Лени.

– Майк, – говорит Брандер спустя целую минуту. – Я слушаю.

– Срочно возвращайтесь. Они позвонили.

– Кто? Энергосеть?

– Они говорят, что нас эвакуируют. Через двенадцать часов.

– Это полная ерунда, – говорит Брандер.

– Кто выходил на связь? – интересуется Лабин.

– Не знаю, – отвечает Наката. – Вроде бы мы его до этого никогда не слышали.

– И это все, что он сказал? Эвакуация в двенадцать?

– И мы должны оставаться внутри «Биб» до этого времени.

– Без объяснения? Без какой‑либо причины?

– Он разорвал связь, как только я приняла приказ. – Элис выглядит немного виноватой. – У меня не было возможности спросить, а когда я перезвонила, никто не ответил.

Брандер встает и направляется в рубку.

– Я уже поставила на автоматику, – останавливает его Кларк. – Когда связь появится, нам дадут сигнал.

Тот останавливается, сверлит взглядом ближайшую переборку. Потом бьет по ней кулаком:

– Это дерьмо полное!

Лабин просто наблюдает.

– Может, и нет, – говорит Наката. – Может, это хорошие новости. Если бы они хотели оставить нас, когда эта штука сдетонирует, то зачем врать об эвакуации? Зачем вообще с нами говорить?

– Чтобы мы сидели смирно и близко к эпицентру, – сплевывает Майк. – А теперь вопросик для тебя, Элис: если они действительно планируют эвакуацию, то почему не объясняют ее причину?

Та беспомощно пожимает плечами:

– Не знаю. Энергосеть нечасто говорит нам о том, что происходит.

«Возможно, они стараются спровоцировать нас, – размышляет Кларк. – Хотят, чтобы мы по какой‑то причине сбежали».

– Хорошо, – громко произносит она, – как далеко мы сможем уйти за двенадцать часов? Даже с «кальмарами»? Каковы шансы на то, что отойдем на безопасное расстояние?

– Зависит от того, насколько большая бомба, – говорит Брандер.

– На самом деле, – замечает Лабин, – если принять во внимание то, что они хотят задержать нас здесь на двенадцать часов, и предположить, что именно это время понадобится для отхода на безопасное расстояние, то можно вычислить радиус взрывной волны.

– Если только они не вытащили эту цифру из шляпы, – парирует Майк.

– Но это по‑прежнему не имеет смысла, – настаивает Наката. – Зачем обрывать связь? Это гарантированно наведет нас на подозрения.

– Они забрали Джуди, – напоминает Лабин.

Кларк глубоко вздыхает:

– По крайней мере, это можно сказать точно.

Остальные поворачиваются к ней.

– Они хотят, чтобы мы остались здесь, – заканчивает она.

Брандер стучит кулаком о ладонь:

– И если вы меня спросите, то это главная и единственная причина убраться отсюда на хер. Чем быстрее, тем лучше.

– Я согласен, – говорит Лабин.

Брандер бросает на него удивленный взгляд.

– Я найду его, – говорит она. – Сделаю все, что могу, по крайней мере.

Брандер качает головой.

– Я должен остаться. Мы все должны остаться. Шансы на то, что мы найдем его…

– Больше всего шансов на то, что мы его найдем, если я пойду одна, – напоминает ему Кларк. – Когда я там, он все еще иногда выходит. А ты и близко не подберешься.

Естественно, он это понимает. Просто символически протестует: если нельзя получить прощение грехов от Фишера, то, по крайней мере, можно постараться и выглядеть святым в глазах всех остальных.

«И все‑таки, – вспоминает Лени, – это не совсем его вина. Майк уже пришел сюда с грузом прошлого, как и все мы. Даже если действительно хотел причинить вред…»

– Ну, остальные ждут. Думаю, мы поплыли.

Кларк кивает.

– Ты идешь наружу?

Она отрицательно качает головой:

– Сначала проведу сонарный поиск. Никогда не знаешь, может, и повезет.

– Не задерживайся. Осталось всего восемь часов.

– Я знаю. Пойду сразу за вами.

– Мы направимся…

– К мертвому киту, а потом будете придерживаться стабильного курса на восемьдесят пять градусов. Я знаю.

– Слушай, а ты уверена? Мы можем подождать тебя здесь. Один час большой разницы, скорее всего, не сделает.

Она мотает головой:

– Уверена.

– Ладно. – Брандер кажется таким неуверенным, поднимает руку, та дрожит и падает.

Он спускается по лестнице.

– Майк, – окликает она его.

Рифтер смотрит вверх.

– Ты уверен, что они взорвут эту штуку?

Он пожимает плечами:

– Без понятия. Может, и нет. Но ты права: они хотят, чтобы мы здесь остались по какой‑то причине. Что бы это ни было, могу поспорить, нам это не понравится.

Кларк размышляет над его словами.

– Скоро увидимся, – говорит Майк, заходя в шлюз.

– Пока, – шепчет она.

Когда на станции гаснут огни, то не доносится практически ни единого звука.

Лени сидит в темноте и слушает. Когда в последний раз эти стены жаловались на давление? Она не может вспомнить. Поначалу «Биб» беспрестанно стонала, наполняя каждую секунду бодрствования трескучим напоминанием о весе на плечах. Но через какое‑то время она примирилась с океаном: напирающая вода и отвечающая ей броня достигли равновесия.

Естественно, на рифте Хуан де Фука остались и другие виды давления.

Сейчас Лени почти наслаждается тишиной. Не беспокоит звяканье шагов по палубе; ушли в прошлое неожиданные вспышки случайного насилия. Она слышит только собственный пульс. Единственное дыхание доносится из кондиционера.

Она сжимает пальцы, те погружаются в ткань кресла. Со своего места в кают‑компании Лени видит рубку. Периодические сигналы мерцают сквозь открытый люк, и это единственный источник света. Для Кларк его достаточно; линзы подхватывают скудные фотоны и окрашивают комнату в сумеречные тона. Она так и не вошла в отсек с тех пор, как остальные ушли, не стала наблюдать, как их иконки исчезают за краем экрана, и не прочесывала рифт, ища Джерри Фишера.

Она и сейчас не собирается этого делать. Не знает, станет ли вообще этим заниматься.

Далеко отсюда одинокая музыка воды Лабина поет ей серенаду.

Лязг.

Снизу.

«Нет. Уходите. Оставьте меня одну».

Она слышит, как выкачивается вода из шлюза, как он открывается. Три мягких шага. Движение на лестнице.

Кен Лабин тенью поднимается в кают‑компанию.

– Майк и Элис? – спрашивает Лени, опасаясь его слов.

– Ушли. Я сказал им, что догоню.

– Мы слишком сильно разбрелись, – замечает она.

– Думаю, Брандер был только рад на время от меня избавиться.

Кларк слабо улыбается.

– Ты не идешь, – говорит он.

Она качает головой:

– Не пытайся…

– Я не буду.

Он с комфортом располагается в удобном кресле. Лени наблюдает за его движениями. В них есть осторожная грация, всегда была. Он перемещается так, словно постоянно боится что‑то повредить.

– Я полагал, что ты так поступишь, – начинает он через какое‑то время.

– Извини. Я сама себя не понимала, пока… ну…

Кен ждет продолжения.

– Я хочу знать, что происходит, – после паузы выпаливает она. – Может, они действительно на этот раз играют с нами по правилам. И это же возможно. Может, все не настолько плохо, как мы думали…

Лабин, кажется, обдумывает такую вероятность:

– Что насчет Фишера? Ты не хочешь, чтобы я…

Она разражается коротким смешком:

– Фишер? Ты действительно хочешь днями тащить его через ил, а потом вытянуть на какой‑нибудь долбаный пляж, где он даже встать не сможет, не сломав ноги? Майк, может, и почувствует себя лучше. Только для Джерри это не станет актом благотворительности.

И сейчас она понимает, что для Лени тоже. Она обманывала себя все это время. Чувствовала, как становится сильнее, и думала, что сможет забрать с собой этот дар куда угодно. Думала, что сможет упаковать весь источник Чэннера внутри, будто новый протез.

Но теперь… Теперь одна мысль о том, чтобы все бросить, возвращает прежнюю слабость. Будущее раскрывается перед ней, и Кларк чувствует, как деволюционирует, сворачивается в какого‑то доисторического головастика, проклятого памятью о том, каково это – быть сделанным из стали.

«Это не я. И я никогда такой не была. Меня использовал рифт…»

– Кажется, – помолчав, произносит Лени, – я не настолько сильно изменилась, в конце концов…

Лабин смотрит так, словно сейчас улыбнется.

Выражение его лица пробуждает в ней какой‑то смутный, нетерпеливый гнев.

– А зачем сюда вернулся ты? – требует она ответа. – Тебе всегда было глубоко наплевать, что мы делали или почему. Ты всегда заботился только о себе, что бы это…

Что‑то щелкает. Виртуальная улыбка Лабина исчезает.

– Ты знаешь, – решает Кларк. – Ты знаешь, в чем дело.

– Нет.

– Ерунда, Кен. Майк был прав, ты чересчур много знаешь. Ты точно знал, какие вопросы задавать сухопутникам о процессорах на бомбе, ты все знаешь о мегатоннах и диаметрах пузырей. Так что происходит?

– Я не знаю, честно. – Лабин качает головой. – У меня есть… опыт в определенного рода операциях. А почему это должно тебя удивлять? Или ты действительно думала, что сюда попадают только из‑за случаев домашнего насилия?

Наступает тишина.

– Я не верю тебе, – наконец произносит Кларк.

– Это твое право, – отвечает Лабин, в его голосе почти слышится грусть.

– Тогда почему ты вернулся?

– Сейчас? – Лабин пожимает плечами. – Я хотел… хотел сказать, что мне жаль. Из‑за Карла.

– Карла? Мне тоже. Но это уже давно в прошлом.

– Он очень заботился о тебе, Лени. И со временем бы вернулся. Я знаю это.

Она глядит на него с любопытством.

– Что ты…

– Но во мне на уровне инстинкта вбита жесткая секретность, понимаешь, и Актон мог видеть сквозь нее. Все, что я совершил… прежде. Он мог все увидеть, не было…

«Актон мог видеть…»

– Кен, мы никогда не могли на тебя настроиться. Ты знаешь об этом.

Он кивает, трет руки друг о друга. В тусклом голубом свете Кларк видит, как пот бусинами выступает на его лбу.

– Нас тренировали, – голос больше похож на шепот. – Допрос Ганцфельда – это стандартный прием в корпоративных и правительственных арсеналах, поэтому ты должен уметь… блокировать сигналы. Я мог с большинством из вас. Или просто оставался в отдалении, чтобы это не стало проблемой.

«Что он говорит? – спрашивает Лени себя, уже все понимая. – Что он говорит?»

– Но Карл, он просто… он слишком низко опустил уровень ингибиторов… И я не мог сдержать его.

Он проводит ладонями по лицу. Кларк никогда еще не видела его настолько нервным.

– Ты знаешь, когда у тебя появляется это чувство, – объясняет Лабин, – когда тебя поймали на краже печенья из банки? Или в постели с чужой женщиной? Для него существует формула. Какая‑то специальная комбинация нейромедиаторов. Когда ты чувствуешь, что тебя, понимаешь… раскрыли.

«Боже мой».

– У меня есть… нечто вроде условного рефлекса, – рассказывает он. – Оно просыпается, как только эти вещества появляются в крови. Я это даже толком не контролирую. И когда чувствую, глубоко внутри, что меня раскрыли, то просто…

«Пять процентов, – сказал ей Актон когда‑то давно. – Может, десять. Если будете держаться на этом уровне, с вами все будет в порядке».

– На самом деле у меня не было выбора, – говорит Кен.

«Пять или десять процентов. Не больше».

– Я думала… думала, он просто беспокоился об истощении кальция, – шепчет Кларк.

– Прости меня. – Лабин неподвижен. – Я считал, что, когда спущусь сюда… Считал, так будет безопаснее для всех, понимаешь? И все бы так и случилось, если бы Карл не…

Она смотрит на него, оглушенная, слова доносятся словно издалека.

– Как ты мне можешь рассказывать об этом, Кен? Разве твое признание – не нарушение безопасности?

Он неожиданно встает. На секунду ей кажется, что Лабин сейчас ее убьет.

– Нет, – отвечает Кен.

– Потому что предчувствие говорит тебе, что я уже мертва. Что бы ни случилось. Нет никакой проблемы.

Он отворачивается и, идя к лестнице, повторяет:

– Извини.

Ее собственное тело кажется ей таким далеким, но в этом мертвом пространстве растет маленький, обжигающий уголек.

– А что, если я передумаю, Кен? – кричит Лени ему вслед, поднимаясь с кресла. – Что, если я решу уйти вместе с вами? Это запустит старый рефлекс убийцы, так?

Он останавливается около лестницы:

– Да. Но ты не решишь.

Она стоит безмолвная и смотрит ему вслед, а Кен даже не оборачивается.

Она снаружи. Это не часть плана. План – сидеть внутри, как ей сказали. План – сидеть там и просить, чтобы все закончилось.

Но вот Лени тут, у Жерла, плывет по Главной улице. Генераторы нависают над ней, словно укрывающие ее гиганты. Она купается в их теплом натриевом свечении, проходит сквозь облака мерцающих микробов, едва замечаемая ими. Под ней чудовищный бентос фильтрует жизнь из воды, не обращая внимания на Кларк, как и она на него. Она проплывает мимо разноцветной морской звезды, прекрасно‑извращенной, сшитой из останков. Та лежит, свернувшись на дне, две руки идут вверх; несколько оставшихся амбулакральных ножек слабо колышутся под воздействием течения. Шелковистый грибок растет в изорванной сетке швов.

У подножия гейзера термистор показывает пятьдесят четыре градуса по Цельсию.

Это ни о чем ей не говорит. Источник может спать еще сотню лет или взорваться в следующую секунду. Лени пытается настроиться на придонных обитателей, ощутить те инстинктивные озарения, которые мог выкрасть у них Актон, но она так и не научилась чувствовать разум беспозвоночных. Возможно, это умение приходит только к тем, кто пересек десятипроцентный барьер.

Кларк никогда не рисковала залезать туда прежде.

Там узко. Внутренности трубы хватают ее, не успевает Кларк проползти и трех метров. Она извивается и корчится; мягкие куски серы и кальция отламываются от стенок. Постепенно продвигается вперед. Руки задраны перед головой черной суставчатой антенной. Пространства держать их по бокам нет.

Лени закупоривает трубу так плотно, что снаружи в нее не просачивается свет. Приходится включить головной фонарь. Снежная буря хлопьев вьется в его луче.

Где‑то в метре впереди туннель резко поворачивает вправо. Лени не думает, что сможет проделать то же самое. А даже если бы смогла, она знает, что проход заблокирован, так как покрытая известью рука скелета торчит из‑за угла.

Кларк извивается вперед. Раздается неожиданный рев, и на секунду ее парализует, кажется, что гейзер сейчас взорвется. Но рев только в голове: что‑то забилось в электролизный приемник и лишает ее кислорода. Это всего лишь сама Лени теряет сознание.

Она дергается туда‑сюда, спазмами продвигается по сантиметру вверх. Этого хватает; приемник снова чист. И в качестве бонуса ей удается пробиться достаточно далеко, чтобы заглянуть за угол.

Сваренный скелет Актона, покрытый коркой минеральных отложений, забивает проход. Капли расплавившегося сополимера пристают к останкам старым свечным воском. Где‑то в них одинокий кусок человеческой технологии еще работает, пытаясь докричаться до заглушенных сенсоров «Биб».

Она не может до него дотянуться. Едва может дотронуться. Но каким‑то образом даже сквозь налет видит, что шея Карла аккуратно сломана.

РЕПТИЛИЯ

Оно забыло, чем было когда‑то.

Хотя здесь, внизу, это практически ничего не значит. Какой толк от имени, когда вокруг некому им пользоваться? Оно не помнит, откуда пришло. Не помнит тех, кто его выгнал давным‑давно. Не помнит повелителя, что когда‑то сидел на вершине позвоночного столба желатиновым покровом языка, культуры и происхождения, о котором властелин не любил вспоминать. Оно даже не помнит его медленного тления, окончательного распада на десятки независимых, ссорящихся подпрограмм. Теперь даже они замолчали.

От коры головного мозга уже почти ничего не поступает. Импульсы нижнего уровня вспышками доносятся от теменных и затылочных долей. Шумят фоном моторные функции. Иногда сама по себе бормочет зона Брока. Остальное по большей части темно и мертво, выглажено начисто черным океаном, горячим и переменчивым, словно открытый пар, холодным и тяжелым, как антифриз. Осталась только рептилия.

Оно передвигается вперед, не обращая внимания на вес в четыреста жидких атмосфер. Ест, что находит, каким‑то образом понимая, чего надо избегать, а что можно сожрать. Опреснители и рециркуляторы дают ему воду. Иногда старая кожа млекопитающего становится липкой от выделений; костюм открывает поры океану, и все начисто промывает морской водой.

Разумеется, оно умирает, но медленно. И даже если бы знало об этом, то не стало бы думать о смерти.

Как и у всех живых существ, у него есть цель. Оно – охранник, который иногда забывает о том, что должен защищать. Но это неважно – поймет, когда увидит.

Оно видит ее сейчас, выползающую из дыры в дне мира. Она выглядит почти как остальные, но рептилия всегда чувствует разницу. Почему надо оберегать ее, а не остальных? Ему наплевать. Рептилии никогда не спрашивают о мотивах. Только действуют в соответствии с ними.

Женщина, похоже, не знает, что оно здесь, наблюдает.

Рептилии явлены прозрения, которые по всем правилам должны быть для нее сокрыты. Ее выгнали до того, как остальные подкорректировали нейрохимию на более чувствительный уровень. И, тем не менее, она так изменилась, что отдельные слабые звуки стали различимы на громком и хаотическом фоне. Кора головного мозга умерла, все внутренние шумы фактически затихли. Сигналы слабы, как и всегда, просто исчезла вся статика. И поэтому рептилия, даже не осознавая этого, вбирала в себя некое смутное осознание отдаленных чувств.

Каким‑то образом она ощущает, что это место стало опасным, но не понимает, почему. Ощущает, что другие существа исчезли. Но, тем не менее, та, которую надо защищать, все еще здесь. У рептилии меньше понимания, чем у матери‑кошки, когда та перетаскивает подальше котенка, находящегося в опасности, но она решается совершить бросок к безопасности.

Становится легче, когда та, которую нужно охранять, перестает сопротивляться. Со временем она даже позволяет ему оттащить ее от ярких цветов туда, где ей на самом деле место. Она издает звуки, странные, но знакомые. Поначалу рептилия слушает, но потом от них начинает болеть голова. Через какое‑то время женщина замолкает. В полной тишине оно несет ее сквозь невидимые ночные пейзажи.

Тусклый свет расцветает впереди. И звук: поначалу слабый, но быстро нарастающий. Тихий вой. Бурление. И что‑то еще, резкий шум – «металлический», шепчет Брока, хотя рептилия и не знает, что означает это слово.

Медный маяк загорается во тьме впереди – слишком грубый, слишком уверенный, гораздо ярче биолюминесцентных угольков, обычно освещающих путь. Весь остальной мир оборачивается темнотой. Оно обычно избегает этого места. Но та, которую надо защищать, пришла отсюда. Здесь она будет в безопасности, хотя для него эта территория представляет нечто совершенно…

Из коры приходит дрожь воспоминания.

Маяк сияет в нескольких метрах над дном. Чем ближе, тем яснее он распадается на линию меньших по размеру огней, раскинутых по дуге, словно фотофоры на боку какой‑то огромной рыбы.

Зона Брока снова шумит: «натриевые прожекторы».

Позади них маячит что‑то большое. Оно парит над поверхностью массивным гладким валуном, невозможно плавучим, окруженным по экватору огнями. Жилковатые волокна связывают его с дном.

И что‑то еще, маленькое, но болезненно яркое нисходит с неба.

– Это «Рыба‑бабочка» с «Астории» Слышитеменя?

Рептилия бросается обратно во тьму, ил вихрем завивается за ней. Она отступает на добрых двадцать метров, прежде чем смутное осознание просачивается внутрь.

Зона Брока знает эти звуки. Не понимает их – она вообще мало на что годна, кроме мимикрии, – но уже слышала раньше. Рептилия чувствует непривычную дрожь. Прошло уже столько времени с тех пор, когда от любопытства был какой‑то толк.

Существо разворачивается и смотрит туда, откуда сбежало. На расстоянии огни превратились в размытое, тусклое свечение. Она где‑то там, незащищенная.

Потихоньку оно продвигается к маяку. Один источник света снова разделяется на несколько; смутный, угрожающий силуэт снова маячит за ними. И тварь с небес уселась на его вершину, издавая звуки, одновременно пугающие и знакомые.

Она плавает в свете, ждет. Преданная, испуганная, рептилия подбирается ближе.

– Эйслушайте.

Оно дергается, но остается на месте.

– Янехотелваспугать, ноникоговнутринет. Ребятамненадозабратьваснаверх.

Она скользит наверх, к твари с неба, останавливается перед светящимися круглыми частями спереди. Пресмыкающееся не видит, что она там делает. Сомневаясь – глаза болят от непривычной яркости – поднимается к ней.

Женщина поворачивается и встречает его, возвращаясь. Протягивает руку, ведет вдоль бугрящейся поверхности, мимо огней, кольцом опоясывающих середину (таких ярких, слишком ярких), вниз…

Зона Брока лопочет, не переставая – «ииииибббиииббиббибиббии биб», – но теперь что‑то еще просыпается где‑то внутри рептилии… Инстинкт. Чувства. Не столько память, сколько рефлекс…

Оно тянет назад, неожиданно испугавшись.

Она упирается. Издает странные звуки «надавнутрджеррииидивнтрвсепорядке». Рептилия сопротивляется, сначала неуверенно, а потом решительно. Скользит вдоль серой стены, которая оборачивается то откосом, то выступом; пытается ухватиться, цепляется за какую‑то выпуклость, приникает к этой непонятной жесткой поверхности. Голова вертится туда‑сюда, туда‑сюда, между светом и тенью.

«…оДжерритыдолженззаййтивнутрь…»

Оно замирает. «Внутрь». Знает это слово. Даже понимает его каким‑то образом. Зона Брока теперь не одна, что‑то еще тянется наружу из лобной доли, стучится. Какая‑то штука, понимающая, о чем говорит Брока.

О чем говорит она.

– Джерри…

Оно знает и этот звук.

– …пожалуйста…

А этот раздавался последний раз так давно.

– …поверь мне… там хоть что‑нибудь от тебя осталось? Хоть что‑нибудь?

Тогда, когда рептилия была частью чего‑то большего, когда оно еще думало как…

…он.

Пучки нейронов, столь долго спавшие, искрят во тьме. Старые забытые подсистемы запинаются и перезагружаются.

Я…

– Джерри?

«Мое имя. Это мое имя». Он едва может думать из‑за неожиданного бормотания в голове. Части его еще спят, другие никогда не заговорят, а некоторые полностью смыты. Джерри трясет головой, пытаясь прочистить ее. Новые части – нет, старые, очень старые, ушедшие, и теперь они вернулись и не могут, суки, заткнуться – орут, привлекая его внимание.

Все вокруг такое яркое, все вокруг причиняет боль. Все вокруг…

Слова пергаментом раскрываются в разуме: «Свет зажжен. Дом пустой».

Свет зажигается, мигая.

Он видит отблески больных, насквозь прогнивших вещей, корчащихся в голове. Старые воспоминания со скрежетом трутся о толстые слои коррозии. Что‑то возникает в неожиданном фокусе: кулак. Чувство костей, ломающихся в лице. Океан во рту, теплый и немного солоноватый. Мальчик с шокером. Девочка, вся в синяках.

Другие мальчики.

Другие девочки.

Другие кулаки.

Все вокруг болит, везде.

Что‑то пытается разжать ему пальцы. Что‑то тянет внутрь. Что‑то хочет все вернуть. Хочет снова забрать его домой.

Слова приходят к нему, и он их выпускает:

– Не смей касаться меня, сука!

Он отталкивает мучительницу прочь, отчаянно хватается за пустую воду. Тьма слишком далеко; он видит тень, растягивающуюся по дну, черную и плотную, корчащуюся на свету. Он бьет ногами так сильно, как может. Ничто его не хватает. Спустя какое‑то время свет меркнет.

Но голоса кричат как никогда громко.

ПРЫЖОК В НЕБЕСА

«Биб» зияет темной ямой под ногами. Там что‑то шуршит; он замечает намеки на движение, чернота перемещается во тьме. Неожиданно что‑то сверкает; два пятна слоновой кости играют отраженным светом, почти затерявшиеся на беспросветном фоне. Они парят там мгновение, потом начинают подниматься. Вокруг них возникает бледное лицо.

Она поднимается в челнок, с нее каплями стекает вода, и тьма словно следует за ней, тянется до угла в пассажирском отсеке и зависает там покрывалом. Женщина ничего не говорит.

Джоэл смотрит в яму, потом на пассажирку:

– Кто‑нибудь еще будет или…

Она качает головой так слабо, что он едва это замечает.

– Там был… в смысле, там был еще один… – Именно эта женщина висела перед его иллюминатором пару минут назад. Бирка на плече гласит: КЛАРК. Но второй, тот, который рванул во тьму, как беженец не с той стороны забора, – он все еще поблизости, если верить сонару. Прижался ко дну, в тридцати метрах от освещенной зоны. Просто сидит там.

– Больше никто не придет, – голос ее тихий и мертвый.

– Никто?

Только двое из команды в шесть человек? Он выворачивает ручки дисплея: дальше тоже никого нет, если только они не прячутся за скалами или еще где‑то.

Он оглядывается назад, в горло «Биб».

«Или они все прячутся там, как тролли, ждут в темноте…»

Джоэл неожиданно захлопывает люк и накрепко его задраивает.

– Кларк, правильно? Что тут вообще происходит?

Она моргает.

– Ты думаешь, я знаю? – Женщина кажется почти удивленной. – Я считала, ты мне все расскажешь.

– Я знаю только то, что Энергосеть заплатит мне кучу денег за ночную смену в срочном порядке. – Джоэл взбирается вперед, падает в кресло пилота. Проверяет сонар. Этот странный хрен все еще там.

– Я не думаю, что по плану должен кого‑то здесь оставить.

– А ты и не оставишь, – говорит Кларк.

– Оставлю. Я вижу его на радаре.

Она не отвечает, он поворачивается и смотрит на нее.

– Хорошо, – наконец говорит женщина. – Тогда выходи и лови его.

Джоэл не сводит с нее взгляда, а потом решает, что не хочет ничего знать.

Без лишних слов он возвращается к пульту и продувает балластные отсеки. Скаф неожиданно обретает плавучесть и натягивает стыковочные зажимы. Кита освобождает их, ударив по кнопке. Челнок подпрыгивает над станцией, словно живое существо, качается от вязкого сопротивления и начинает подъем.

– Ты… – Сзади.

Джоэл поворачивается.

– Ты действительно не знаешь, что происходит? – спрашивает Кларк.

– Мне позвонили примерно двенадцать часов назад. Полуночный рейс к «Биб». Когда я добрался до «Астории», мне сказали всех эвакуировать. Сказали, вы будете наготове.

Ее губы слегка размыкаются. Не совсем улыбка, но, возможно, самое близкое ее подобие, какого можно дождаться от этих психов. Она ей идет, красота Кларк холодная, отстраненная. Снять линзы – и Джоэл легко мог представить, как загружает ее симуляцию в свою виртуальную программу.

– Что произошло со всеми остальными? – отваживается спросить он.

– Ничего, – отвечает она. – Снами случился… приступ паранойи.

Джоэл фыркает:

– Неудивительно. Поместили бы меня туда на годик, так паранойя стала бы наименьшей из моих проблем.

Опять эта еле заметная, призрачная улыбка.

– Но честно, – настаивает он. – Почему другие решили остаться? Это какая‑то трудовая акция? Одна из этих… – «Как их там называли?» – Забастовок?

– Что‑то вроде того. – Кларк смотрит на переборку, нависающую над головой. – До поверхности далеко?

– Боюсь, минут двадцать. Эти скафы Энергосети больше похожи на хреновы дирижабли. Все остальные плавают наперегонки с дельфинами, а я тут вынужден барахтаться. Но все‑таки… – Кита пытается обезоруживающе улыбнуться, – …есть и положительная сторона. Мне платят по часам.

– Повезло тебе, – говорит она.

ПРОЖЕКТОР

Настала почти полная тишина.

Мало‑помалу голоса прекратили кричать. Теперь они переговариваются друг с другом шепотом, обсуждая вещи, которые не имеют к нему никакого отношения. Хотя это нормально. Он уже привык к тому, что его игнорируют. Он радуется, что его игнорируют.

Ты в безопасности, Джерри. Они не могут причинить тебе вред.

«Кто… Что…»

Они все ушли. Остались только мы.

«Ты…»

Это я, Джерри. Тень. Я спрашивала себя, когда ты вернешься.

Он качает головой. Слабый свет все еще течет из‑за спины. Фишер поворачивается лицом не столько к нему, сколько к еле заметному отступлению мрака.

Она пыталась помочь тебе, Джерри. Она всего лишь пыталась тебе помочь.

«Она…»

Лени. Ты – ее ангел‑хранитель. Помнишь?

«Я не уверен. Я думаю…»

Но ты ее оставил. Ты сбежал.

«Она хотела… Я… Не внутрь…»

Он чувствует движение собственных ног. Вода толкается в лицо. Фишер движется вперед. Мягкая дыра открывается во тьме впереди. Внутри нее видны какие‑то формы.

Вот там она живет, говорит Тень. Помнишь?

Он ползет к свету. Там раньше были звуки, громкие и болезненные. Двигалось что‑то большое и темное. Теперь же лишь этот огромный шар висит над головой, как, как…

«…как кулак…»

Он останавливается, испуганный. Но все вокруг тихо, так тихо, что слышны даже отдаленные крики, дрейфующие над дном. Джерри вспоминает: не так далеко отсюда в дне есть отверстие, которое иногда говорит с ним. Правда, он никогда не понимает его слов.

Давай, подталкивает Тень. Она зашла внутрь.

«Она ушла…»

Отсюда нельзя сказать наверняка. Тебе надо подобраться поближе.

Под сферой прохладное, темное убежище; свет от экваториальных огней не может обогнуть выпуклую поверхность. В пересекающихся тенях южного полюса что‑то маняще мерцает.

Вперед.

Он отталкивается от дна, скользит в конус тени под станцией. Яркий сверкающий диск в метр диаметром извивается внутри границ обода. Он заглядывает внутрь.

Оттуда на него кто‑то смотрит.

Пораженный, Джерри рывком ныряет вниз и в сторону. Диск корчится от неожиданного волнения воды. Фишер останавливается, поворачивает назад.

Пузырь. Вот и все. Газовый карман, пойманный под…

«…воздушным шлюзом».

Там нечего бояться, говорит ему Тень. Так ты попадаешь внутрь.

Все еще нервничая, он подныривает под сферу. Воздушный карман сияет серебром в отраженном свете. В нем появляется черный призрак, почти неразличимый во мраке, отчетливо видны лишь два пустых белых пятна там, где должны быть глаза. Пальцы с двух сторон приближаются друг к другу, сливаются и исчезают. Ладонь объединяется с собственным отражением, погружаясь внутрь по запястье, касаясь металла по другую сторону зазеркалья.

Он отдергивает руку, зачарованный. Призрак парит наверху, пустой и безмятежный.

Джерри поднимает руку к лицу и проводит указательным пальцем от уха к основанию челюсти. Очень длинная молекула, сложенная вдвое, размыкается.

Гладкое черное лицо призрака раскалывается на пару сантиметров; то, что оказывается под ним, выглядит бледно‑серым в отфильтрованном свете. От неожиданного холода Джерри чувствует, как щека покрывается знакомой «гусиной кожей».

Он не останавливается, распарывая темную кожу от уха до уха. Огромный улыбающийся разрез открывается под глазными пятнами призрака. Расстегнутый, лоскут черной мембраны плавает под подбородком, прикрепленный к горлу.

Посередине освежеванной зоны виднеется складка. Фишер двигает челюстью; складка открывается.

Зубов практически нет. Некоторые он проглотил, другие выплюнул, если они выпадали, когда печать была расстегнута. Неважно. Большинство из того, что он сейчас ест, мягче его во много раз. Когда редкий моллюск или иглокожее оказывается слишком прочным или большим, чтобы проглотить его зараз, всегда есть руки. Большие пальцы все еще противопоставлены.

Но сейчас он впервые видит эту зияющую, беззубую руину там, где раньше был рот. Почему‑то ему известно, что это неправильно.

«Что со мной случилось? Что я?»

Ты – Джерри, говорит Тень. Ты – мой лучший друг. Ты убил меня. Помнишь?

«Она ушла». Фишер все понимает.

Это нормально.

«Я знаю. Я все знаю».

Ты помог ей, Джерри. Теперь она в безопасности. Ты спас ее.

«Я знаю».

И он вспоминает что‑то еще, столь малое, но жизненно значимое, в это последнее мгновение, прежде чем все вокруг становится белым, как солнце:

«…Это то, что ты делаешь, когда действительно…»

ВОСХОД

Подъемник все еще затаскивал «Рыбу‑бабочку» в свое брюхо, когда на главном дисплее появились новости. Джоэл проверил их, нахмурился, потом решительно выглянул в иллюминатор. Серый предрассветный свет омывал горизонт с востока.

Когда он посмотрел на экран снова, информация не изменилась:

– Черт, это не имеет никакого смысла.

– Что? – спросила Кларк.

– Мы не возвращаемся на «Асторию». Точнее, я возвращаюсь, а тебя надо выкинуть где‑то на континентальном шельфе.

– Что? – Кларк подошла поближе, остановившись практически у входа в кокпит.

– Вот тут так говорится. Мы следуем обычным курсом, но идем вниз на нулевую высоту в пятнадцати километрах от берега. Ты высаживаешься. Я возвращаюсь на «Асторию».

– А что там?

Он проверил:

– Ничего. Вода.

– Может, лодка? Субмарина? – На последнем слове ее голос стал странно глухим.

– Может быть. Но никаких упоминаний об этом нет, – проворчал он. – Возможно, тебе придется проплыть остаток пути.

Подъемник зафиксировал их. Прирученные молнии взорвались наверху, накаляя пузыри с газом. Океан начал уменьшаться.

– То есть ты хочешь выбросить меня посередине океана, – холодно сказала Кларк.

– Это не мое решение.

– Разумеется, нет. Ты просто следуешь приказам.

Джоэл повернулся. Ее глаза уставились на него одинаковыми снежными ландшафтами.

– Ты не понимаешь, – принялся объяснять он. – Это не приказы. Я не управляю подъемником.

– Тогда кто…

– Пилот – гель. Он не говорит мне, что делать. Просто уведомляет, действуя сам по себе.

На какое‑то время она замолчала, а потом спросила:

– Так вот как сейчас дела делаются? Мы подчиняемся приказам от машин?

– Кто‑то дал ему первоначальное распоряжение. И гель ему следует. Они нас еще не захватили. И к тому же, – добавил он, – они – не совсем машины.

– О, – тихо сказала она, – я почувствовала себя гораздо лучше.

Джоэл неловко повернулся обратно к консоли:

– Хотя это все равно странно.

– Да уж. – Кларк не кажется особо заинтересованной.

– В смысле, что мы получили эту информацию непосредственно от геля. У нас же есть радиосвязь. Почему никто просто не сказал нам?

– Потому что у тебя нет связи, – сухо отрезала Кларк.

Удивленный, он проверил диагностические данные:

– Нет. Все работает прекрасно. Думаю, я сейчас позвоню и спрошу, какого хрена все это значит…

Тридцать секунд спустя он повернулся к ней:

– Откуда ты узнала?

– Счастливая догадка. – Она не улыбнулась.

– Ну, с оборудованием все в порядке, сигнал есть, но я никого не могу вызвать. Мы летим без связи. – В глубине разума начало пульсировать сомнение. – Если только у геля есть доступ, которого у нас по какой‑то причине нет. – Он связался с интерфейсом подъемника и вызвал афферентную ветвь модуля. – Хех. Что ты там говорила о получении приказов от машин?

Эта фраза привлекла ее внимание:

– Что там?

– Подъемник получает приказы по Интернету.

– А это не рискованно? Почему Энергосеть не поговорит с ним напрямую?

– Не знаю. Он сейчас отрезан так же, как и мы, но последнее сообщение пришло вот из этого узла. Твою мать, это еще один гель.

Кларк наклонилась вперед, умудрившись в столь тесном пространстве каким‑то образом его не коснуться.

– Как ты это понял?

– По адресу узла. Символ контроля блока означает биохимическое распознавание.

Дисплей громко и дважды пропищал.

– Это что? – спросила Кларк.

Солнечный свет прожектором разливается над океаном, глубокий и ярко‑голубой.

– Какого черта?..

Кабина переполняется компьютерными криками. Датчики альтиметра сверкают алым и резко падают вниз.

«Мы падаем, – подумал Джоэл, но потом решил иначе: – Нет, этого не может быть. Нет ускорения.

Океан поднимается…»

На дисплее вихрь данных, кружащийся в водовороте слишком быстром для человеческого глаза. Где‑то наверху гель яростно обрабатывает возможности, которые могут спасти им жизнь. Неожиданный крен: Джоэл схватил бесполезные ручки управления субмариной и вцепился в них так, словно от этого зависела его жизнь. Краем глаза он заметил, как Кларк улетела к задней переборке.

Подъемник вцепился в небо, молнии плясали по всей его длине. Океан гнался за ними огромной светящейся выпуклостью, распухающей в нижнем иллюминаторе. Его смутный свет расцвел прямо на глазах Джоэла: голубой сконденсировался до зеленого, затем до желтого.

И до белого.

Дыра разверзлась в Тихом океане. Из нее поднялось солнце. Кита закрыл глаза руками, увидев силуэты костей в оранжевой плоти. Подъемник завертелся, как игрушка, которую пнули со всего размаха, зарылся в небо, взмыв на колонне пара. Снаружи кричал воздух. Аппарат орал в ответ, скользя в вышину.

Но не сломался.

Каким‑то образом после казавшихся бесконечными секунд крен выправился. Датчики все еще работали, выдавая «атмосферные возмущения» на расстоянии почти восьми километров по курсу один‑двадцать. Джоэл выглянул из иллюминатора по правому борту. В отдалении океан тяжеловесно обрушивался сам на себя. Кольцеобразные волны разбегались под скафом, устремляясь к горизонту.

В эпицентре мягким серым побегом росло в небо кучевое облако. Отсюда, на фоне темного неба, оно выглядело почти мирно.

– Кларк, – сказал он, – мы сделали это.

Он повернулся в кресле. Рифтер лежала, свернувшись зародышем около переборки. Она не двигалась.

– Кларк?

Но ответила ему не женщина. Снова заблеял интерфейс подъемника.

«Незарегистрированный контакт», – пожаловался он.

«Курс 125 х 87, V1440 V5.8 м/сек^2 расстояние 13 000 м

Столкновение неизбежно 12 000 м

11 000 м

10 000 м»

Едва видная сквозь главный иллюминатор, белая облачная точка поймала луч утреннего света. Она казалась инверсионным следом, увиденным спереди.

– Твою мать, – сказал Джоэл.

ИЕРИХОН

Одну стену полностью занимало окно. За ним расстилался город, похожий на светящийся рукав галактики. Роуэн заперла за собой дверь, понурившись от внезапной усталости.

«Еще нет. Еще нет. Скоро».

Она прошла по офису и отключила весь свет. Сквозь стекло полилось мерцание уличных огней, не дав ей спрятаться во тьме.

Патриция пристально посмотрела на город. Запутанная решетка столичных нервов устремлялась за горизонт, каждый ее синапс светился. Роуэн повернулась на юго‑запад. Она смотрела туда, пока глаза не застили слезы, боясь моргнуть из опасения пропустить хоть что‑то.

Оно придет оттуда.

«Боже, если бы у нас был другой выход».

Это могло сработать. Разработчики модели делали ставки на то, что все пройдет без единого выбитого стекла. Все эти трещины и сдвиги породы должны были сработать в их пользу, послужить преградами для распространения толчка. Только дождаться правильного момента: неделю, месяц. Идеальный расчет. Вот и все, что было надо.

Точный расчет и разумный кусок мяса, который следовал бы человеческим правилам, а не создавал свои собственные.

Но она не могла винить гель. Согласно мнению системщиков, он просто не мог по‑другому и делал то, что, но его разумению, должен был делать. Роуэн отнесла запись таинственного интервью Скэнлона с этой долбаной штуковиной, которая сейчас прокручивалась в голове Патриции по сотому разу, в «ХимШестерни», и техники удивились, та явно сбила их с толку, а потом неожиданно побледнели и запаниковали, но, когда кто‑то, наконец, все понял – было уже поздно. Машина приняла управление на себя. И одинокий шаттл Энергосети, который официально должен был стоять в доке «Астории», каким‑то образом появился на спутниковых камерах, паря над хребтом Хуан де Фука.

Она не могла винить гель, поэтому постаралась обвинить программистов.

– Как эта штука может работать на Бетагемота? Почему вы это не засекли, хотя так долго с ней возились? Даже Скэнлон все сразу понял, господи ты боже мой!

Но они и так были слишком перепуганы, нагонять еще больше страху не было никакого толку. Вы дали нам задание, оправдывались они. И не объяснили, что стоит на кону. Даже не сказали, что мы делаем. Скэнлон подошел к вопросу совершенно с другой стороны: кто знал, что у зельца любовь к простым вещам? Мы никогда его этому не учили…

Мягко зазвенели часы.

– Вы просили сообщить вам, мисс Роуэн. Ваша семья благополучно выбралась из города.

– Спасибо, – сказала она и отрубила связь.

Отчасти она чувствовала себя виноватой за их спасение. Едва ли было справедливым, что те, кто избежал Холокоста, оказались возлюбленными его создателей. Но Патриция поступила так, как поступила бы на ее месте любая мать. И больше того: она осталась.

Это не было жертвой. Она не погибнет от своего решения. Дома Энергосети строили, учитывая возможность Большого землетрясения. Сутки спустя большинство зданий в этом квартале будут по‑прежнему стоять. Конечно, того же не скажешь про Гонгкувер, Ситэк или Викторию.

Завтра она попытается собрать осколки и сделает это так хорошо, как только сможет.

«Может, нам повезет. Может, все окажется не настолько плохо. Кто знает, гель мог и сам выбрать сегодняшнюю ночь…

Пожалуйста…»

Патриция Роуэн уже видела землетрясения прежде. Сдвиг породы в Перу случился, когда она была в Лиме по делам проекта «Подъем»; моментная магнитуда того толчка достигла девяти. Каждое окно в городе взорвалось.

Тогда ей не удалось увидеть последствия разрушений. Она попала в ловушку, сидя в отеле, когда сорок шесть этажей стекла рухнули на улицу внизу. Здание оказалось хорошим, ему недаром выставили пять звезд: окна вестибюля выдержали. Роуэн вспомнила, как смотрела из лобби на темно‑зеленый ледник осколков высотой в несколько метров, забитый кровью, обломками и кусками искалеченных трупов, зажатыми между раздробленными частями. Одна коричневая рука торчала как раз перед окном вестибюля, корчась в трех метрах над землей. У нее не хватало трех пальцев и тела. Первые лежали в метре от ладони, больше похожие на сосиски, парящие над землей, но Патриция так и не смогла понять, чьим останкам, если такие вообще были, когда‑то принадлежала эта конечность.

Она вспомнила свое удивление, почему рука оказалась на такой высоте от земли. Вспомнила, как ее вырвало в корзину.

Здесь такого, естественно, произойти не могло. Это было Тихоокеанское побережье Северной Америки: существовали стандарты. Каждое здание на материке в сейсмоопасной зоне имело окна, которые в соответствии с проектом при землетрясении взрывались внутрь. Не идеальное решение, особенно для тех, кому не посчастливилось бы в этот момент оказаться в комнате, но самый лучший из доступных компромиссов. В помещении стекло не достигало такой скорости, какую могло развить, падая с небоскреба.

Малое благо.

Если бы существовал какой‑то другой способ стерилизовать необходимый район. Если бы Бетагемот по своей природе не жил в неустойчивых зонах. Если бы корпы Н’АмПасифик не имели права использовать ядерное оружие.

Если бы только голосование не было единогласным.

«Приоритеты. Миллиарды людей. Жизнь такая, какой мы ее знаем».

И все равно решение далось очень тяжело. Тактически оно выглядело очевидным и правильным, но приказ удержать команду «Биб» в карантине на станции и, в конце концов, пожертвовать ими оказался очень трудным. И теперь, когда они каким‑то образом сбежали, было…

«Нелегко? Нелегко обрушить землетрясение в 9,5 баллов на головы десяти миллионов людей? Всего лишь нелегко?»

Для этого не находилось слов.

Но каким‑то образом она это сделала. Единственная этическая альтернатива. Это все равно оставалось малым убийством по сравнению с тем, что надо было предпринять в случае…

«Нет. Я сделала это для того, чтобы никаких другие случаев не было».

Может, именно поэтому она собралась с силами и отдала приказ. А может, каким‑то образом реальность просочилась из мозга до самых кишок и вдохновила на необходимые шаги. Что‑то там определенно ее ударило.

«Интересно, что бы сказал Скэнлон?»

Спрашивать его было уже слишком поздно.

Разумеется, она ему так ничего и не сообщила. Даже такого желания не возникло. Сказать ему, что им все известно, что его секрет вышел наружу, что он опять потерял всякое значение, – это казалось хуже, чем убить его. Она не хотела причинять вред этому несчастному человеку.

Часы снова прозвенели:

– Коррекция.

«Господи, господи».

Процесс начался там, внизу, за пределами света, под тремя черными километрами воды. Безумных гелей‑камикадзе прервали посреди их бесконечных воображаемых игр: «Забудьте о ерунде. Пора взрываться».

И, возможно, потрясенные, они сказали: «Не сей час, это неправильное время, слишком большой ущерб». Но это уже не имело значения. Другой компьютер – в этот раз тупой, неорганический, программируемый и полностью надежный – послал необходимую последовательность цифр, и гелей лишили командования, не обращая внимания на то, что они думают.

А может, зельцы просто отдали честь и встали в сторону. Может, им было наплевать. Кто знает, о чем там думают эти монстры?

– Детонация, – объявили часы.

Город померк.

Бездна рванула вперед, черная и голодная. Один изолированный участок дерзко засиял в неожиданной пустоте: наверное, госпиталь, включил резервные генераторы. Несколько частных автомобилей, антикварные реликвии на самообеспечении, порхали, как мотыльки, на неожиданно ослепших улицах. Сеть Быстротранса тоже еще светилась, только слабее, чем обычно.

Роуэн взглянула на часы: с момента решения прошел всего час. Только час с тех пор, как их заставили. Почему‑то казалось, что минуло больше времени.

– Тактическая информация от Сейсмической станции тридцать один, – сказала она. – Дешифровать.

Глаза наполнились данными. Карта со вспомогательными цветами развернулась в воздухе перед ней, изрезанное шрамами дно океана, вскрытое и растянутое по вертикали. Один из рубцов трясло.

За виртуальным дисплеем, по ту сторону окна, один район города слабо замерцал. Подальше к северу засветился еще один сектор. Подчиненные Роуэн лихорадочно переправляли энергию с плит Горды и Мендосино, с экваториальных солнечных ферм, с тысяч маленьких дамб, разбросанных по Кордильерам. Но на это понадобится время. Больше, чем у них сейчас есть.

«Возможно, мы должны были их предупредить».

Даже объявление за час до взрыва могло многое изменить. Недостаточно времени для эвакуации, но, по крайней мере, можно хотя бы успеть снять фарфор с полок. Достаточно, чтобы выстроить линию резервов, неважно, понадобятся те или нет. И куча времени для паники на всем побережье, если бы хоть слово выскочило наружу. Вот почему даже ее собственная семья понятия не имела о причине внезапного путешествия на восток.

Дно океана пошло рябью на глазах Роуэн, словно сделанное из резины. Плавающая прямо над ним прозрачная плоскость, представляющая водную поверхность, разбрасывала вокруг круги. Две ударные волны перегоняли друг друга на экране, за ними следовали подземные толчки. Они двигались к Каскадной субдукционной зоне, вонзились в нее, разослав малые толчки, которые дрожью под прямыми углами прошли по сдвигам породы. Какое‑то время та словно сомневалась, и Роуэн даже позволила себе надежду, что землетрясение остановилось.

Но потом вся территория начинает скользить, медленно, тяжеловесно, поначалу почти неразличимо. Внизу, на границе Мохоровича[46], пальцы, пятьсот лет цеплявшиеся за обрыв, начинают с болью разжиматься. Обрушиваются пять веков сдерживаемого давления.

Следующая остановка. Остров Ванкувер.

Что‑то невероятное происходит в проливе Хуан де Фука. Сборщики бурых водорослей и супертанкеры почувствовали невозможные изменения в глубине водяной колонны под собой. Если на борту есть люди, то у них осталось несколько мгновений поразмышлять, насколько бесполезным бывает девяностосекундное предупреждение об опасности.

У Полосы оказалось больше времени.

Тактический дисплей, естественно, не разменивается на детали. Он изображает коричневую рябь, захлестывающую прибрежный почвенный горизонт и продвигающуюся вглубь континента. Он не передает, как океан поднимается холмами от берега. Не демонстрирует, как уровень моря встает на дыбы. Не показывает, как тридцатиметровая стена воды размазывает пять миллионов беженцев в желе.

Но Роуэн все равно видит это.

Она три раза моргает, глаза щиплет. Послушный дисплей исчезает. В отдалении красные проколы скорых и полицейских мигалок сверкают тут и там на решетке, погрузившейся в кому. Она не знает, виноваты ли в этом зазвучавшие сирены оповещения или они просто на дежурстве. Расстояние и звукоизоляция блокируют любой сигнал.

Пол начинает нежно подниматься.

Поначалу это кажется почти колыбельной, туда‑сюда, но постепенно, раскачиваясь, колебания обретают все большую амплитуду, которая чуть не сбивает Патрицию с ног. Здание жалуется со всех сторон, бетон рычит, трется о балки, и это больше чувствуется, чем слышится. Роуэн раскидывает руки, балансирует, обнимает пространство. Не может заставить себя закричать.

Огромное окно взрывается наружу миллионом звенящих обломков и дождем опадает в ночь. Воздух наполняется спорами стекла и звуком музыки ветра.

На ковре осколков нет.

«О господи, – тупо соображает Патриция. – Застройщики оплошали. Вся эта куча денег на противотолчковое внутреннее стекло, а они его поставили задом наперед…»

На юго‑западе поднимается маленькое оранжевое солнце. Патриция Роуэн падает на колени, чувствуя девственную поверхность ковра. Наконец, начинает щипать глаза. Она позволяет выступить слезам, чувствуя глубокую благодарность: «Я человек. Я все еще человек».

Ветер омывает ее. Он доносит слабые крики людей и машин.

ОБЛОМКИ

Океан зелен. Лени Кларк не знает, сколько была без сознания, но они не могли затонуть больше чем на сотню метров. Океан все еще сверкает зеленью.

«Рыба‑бабочка» медленно падает в воду, носом вниз, атмосфера скафа кровоточит сквозь десятки маленьких ранок. Трещина в форме молнии бежит по переднему иллюминатору; Кларк едва видит ее сквозь воду, поднимающуюся в кокпите. Передний конец челнока превратился в дно колодца. Лени отталкивается ногами от спинки пассажирского сиденья и прижимается к вертикальной палубе. Полоска света на потолке мерцает перед ней. Она умудряется вытащить пилота из воды и привязать к другому сиденью. По крайней мере, одна нога у него точно сломана. Он висит там промокшей марионеткой, все еще без сознания. Продолжает дышать. Она не знает, проснется ли он когда‑нибудь.

«Будет лучше, если этого не случится», – размышляет она и хихикает.

«Это было не очень смешно», – говорит она себе и снова хихикает.

«Твою мать. У меня глубинная болезнь».

Лени пытается сосредоточиться. Внимание фокусируется лишь на отдельных вещах: единственной заклепке, торчащей перед глазами. Звуке трещащего металла. Но эти предметы словно заполняют собой все пространство. На что бы ни падал ее взгляд, оно распухает, поглощая весь мир. Кларк едва может думать о чем‑то другом.

«Сто метров, – все‑таки умудряется она. – Пробоина в корпусе. Давление… поднимается…

Азот…

Наркоз…»

Лени наклоняется, чтобы проверить атмосферные датчики на стене. Их стрелки лежат на боку. Это ее удивляет, хотя Кларк не понимает, почему. В любом случае, контроллеры, похоже, не работают.

Она тянется к панели доступа, оскальзывается, больно ударившись, падает с всплеском в кокпит. Часть диодов подмигивает на затонувших панелях. Они красивые, но, чем больше Кларк смотрит на них, тем больше болит грудь. Наконец она находит связь между этим двумя явлениями и снова высовывает голову, глотая воздух.

Панель доступа прямо перед глазами. Она неловко шарит по ней, наконец, открывает. Баллоны с гидроксом лежат бок о бок в военном порядке, связанные вместе какой‑то каскадной системой. С одной стороны виднеется большая желтая ручка. Она тянет за нее, и та неожиданно легко подается. Кларк теряет равновесие и снова падает под воду.

У самого ее лица вентиляционное отверстие. Лени не уверена, но ей кажется, что в прошлый раз из него пузырей не шло. Она считает это хорошим признаком. Кларк решает ненадолго остаться здесь и понаблюдать за новым течением. Что‑то ее беспокоит. Что‑то в груди.

Ах да, правильно. Она постоянно забывает, что не может дышать.

Каким‑то образом ей удается запаять лицевую печать. Затем остается лишь ощущение того, как сжимается легкое, а вода проникает в тело.

Когда Лени приходит в сознание, две трети кокпита уже затоплено. Она поднимается в кормовой отсек, стягивает костюм с лица. Вода истекает из левой части груди; воздух наполняет правую.

Наверху стонет пилот.

Она поднимается к нему, откидывает сиденье, чтобы он мог лечь на спину, лицом к задней переборке. Закрепляет его на месте, пытается держать сломанную ногу относительно прямо.

– Ай! – кричит он.

– Извини. Постарайся не двигаться. У тебя нога сломана.

– Да уж! А‑а‑а! – Пилот вздрагивает. – Господи, мне холодно. – Кларк видит, как до него доходит. – О, черт, у нас пробоина.

Он пытается двинуться, умудряется вывернуть голову, пока какая‑то другая травма не заставляет его выпрямиться. Он расслабляется, морщась.

– Кокпит затапливает, – говорит она ему. – Пока медленно. Подожди секунду. – Лени спускается вниз и тянет за край люка рубки. Тот застревает. Кларк не останавливается. Люк освобождается и начинает закрываться.

– Подожди секунду, – окликает ее пилот.

Кларк толкает крышку обратно к переборке.

– Ты знаешь принципы системы управления?

– Разбираюсь в стандартной схеме.

– Там что‑нибудь еще работает? Связь? Двигатель?

Она встает на колени и спускает голову под воду.

Парочка датчиков была жива, пока она не потеряла сознание. Сейчас Лени проверяет то, что осталось.

– Манипуляторы. Внешние прожекторы. Сонарный бакен, – докладывает Кларк, поднимаясь из воды. – Все остальное мертво.

– Сволочь, – его голос дрожит. – Ну, мы можем послать буй, хотя не думаю, что за нами пришлют спасательную команду.

Она наклоняется сквозь прибывающую воду и нажимает кнопку. Что‑то мягко отталкивается снаружи от корпуса:

– А почему они не должны? Тебя послали нас забрать. Если бы мы сумели вырваться до того, как эта штука взорвалась…

– Мы смогли, – говорит пилот.

Кларк оглядывает помещение.

– Э…

Пилот фыркает:

– Слушай, я не знаю что вы там, ребята, делали внизу с ядерной бомбой, и почему мы не могли взорвать ее чуть попозже, но мы ушли от нее, понимаешь? Нас что‑то сбило потом.

Кларк выпрямляется.

– Сбило?

– Ракета. Воздух – воздух. Пришла прямо из стратосферы, – голос его дрожит от холода. – Я не думаю, что она ударила по скафу, зато разнесла к чертям подъемник. Мы еле набрали порядочную высоту перед этим…

– Но это не имеет никакого смысла… Зачем спасать нас, а потом сбивать?

Он не отвечает. Дыхание у него быстрое и громкое.

Кларк снова тянет люк кокпита. Тот захлопывается над дырой с легким треском.

– Звучит нехорошо, – замечает пилот.

– Подожди секунду. – Кларк вращает колесо, люк тонет, со вздохом обхватывая герметическую печать. – Думаю, у меня получилось. – Она снова взбирается к задней переборке.

– Боже, как мне холодно, – говорит пилот и смотрит на нее. – Твою мать, насколько мы опустились?

Кларк смотрит в один из маленьких иллюминаторов отсека. Зеленый размывается. Синий восходит.

– Сто пятьдесят метров. Может, двести.

– Почему я в сознании?

– Я поменяла смесь. Мы на гидроксе.

Пилота страшно трясет.

– Послушай, Кларк, я замерзаю. В одном из этих шкафчиков есть спасательные гидрокостюмы.

Она находит их, разворачивает один. Пилот пытается выбраться из кресла, но безуспешно. Она старается помочь.

– Ау!

– У тебя и вторая нога повреждена. Может, просто растяжение.

– Черт! Я разваливаюсь на части, а ты меня просто сюда забила? Разве ты в Энергосети не проходила хоть какой‑то курс медицинского обучения, ради всего святого?

Она отступает: один неловкий шаг к спинке другого пассажирского сиденья. Неподходящее время для признаний в том, что она находилась под азотным наркозом, когда засовывала его сюда.

– Слушай, извини, – говорит он спустя минуту. – Просто… просто ситуация плохая, знаешь? Можешь хотя бы расстегнуть костюм и укрыть меня?

Она так и делает.

– Так лучше. – Хотя его по‑прежнему трясет. – Меня зовут Джоэл.

– А я – Кл… Лени, – отвечает она.

– Итак, Лени. Мы сами по себе, все системы сдохли, и мы направляемся ко дну. Есть предложения?

В голову ей ничего не приходит.

– Хорошо, хорошо. – Джоэл глубоко вздыхает. – Сколько у нас гидрокса?

Она спускается и проверяет вентиль на каскаде:

– Шестнадцать тысяч. Какой у нас объем?

– Небольшой, – он хмурится, действуя так, словно пытается сосредоточиться. – Ты сказала, глубина около двухсот метров, что дает нам примерно двадцать атмосфер, когда ты задраила люк. Где‑то минут сто у нас есть. – Он пытается рассмеяться, но не получается. – Если они все‑таки пошлют помощь, то им лучше сделать это побыстрее.

Лени ему подыгрывает:

– Могло быть и хуже. Сколько бы мы протянули, если бы задраили люк, скажем, на тысяче метров?

Его трясет.

– О… Двадцать минут. А до дна тут примерно четыре тысячи, и так далеко, гидрокса бы хватило, скажем, минут на пять максимум. – Он хватает ртом воздух. – Сто восемь минут не так плохо. Многое может случиться за сто восемь минут…

– Интересно, успели ли они уйти, – шепчет Кларк.

– Что ты сказала?

– Были и другие. Мои… друзья. – Она качает головой. – Они собирались доплыть до берега.

– До континента? Но это же безумие!

– Нет. Могло сработать, если только они достаточно далеко уплыли…

– Когда они ушли? – спрашивает Джоэл.

– Где‑то за восемь часов до твоего прибытия.

Кита ничего не отвечает.

– Они могли успеть, – настаивает Лени, ненавидя его за это молчание.

– Лени, на таком расстоянии… не думаю.

– Это возможно. Ты не можешь просто… О нет…

– Что? – Джоэл вертится на своей привязи, старается разглядеть то, что видит она.

В полутора метрах под ногами Кларк игла морской воды пробивается из‑под люка, ведущего в кокпит. Еще две появляются прямо на ее глазах.

По ту сторону иллюминатора вода становится темно‑синей.

Океан пробивается в «Рыбу‑бабочку», забивает атмосферу в угол. Его давление не ослабевает.

Синий уходит. Скоро останется лишь тьма.

Кларк видит, что Джоэл не сводит глаз с люка. Но не того текущего предателя, который позволил врагу проникнуть внутрь; этот сейчас уже скрылся под двумя метрами ледяной воды. Нет, Кита смотрит на шлюзовой люк, расположенный внизу, который последний раз открывался и закрывался на станции «Биб». Он утоплен в палубе, обернувшейся стеной, его целостность непоколебима, вода только начинает захлестывать его нижний предел. И Кларк прекрасно знает, о чем думает Джоэл, потому что такие мысли приходят в голову и ей.

– Лени, – говорит он.

– Я тут.

– Ты когда‑нибудь пыталась себя убить?

Она улыбается:

– Естественно. А кто не пытался?

– Но, похоже, не сработало.

– По‑видимому, нет, – соглашается Лени.

– Что случилось? – голос у него спокойный, хотя сам пилот дрожит, а вода почти добралась до кресла.

– Да ничего особенного. Мне было одиннадцать. Налепила наркопластырей по всему телу. Вырубилась. Очнулась в госпитале, на бюджетной койке.

– Ни хрена себе. Еще чуть‑чуть, и попала бы в отделение для беженцев.

– Ну да, мы были не слишком богатые. К тому же там оказалось не так уж плохо. У них по штату даже психологи полагались. Я сама одного видела.

– Да? – его голос снова задрожал. – И что она сказала?

– Он. Сказал мне, что в мире куча людей, которым он нужен гораздо больше, чем мне, и что в следующий раз, когда я захочу внимания, то лучше привлечь его каким‑нибудь способом, не тратящим деньги налогоплательщиков.

– В‑в‑вот к‑к‑к‑козел. – Джоэла основательно трясет.

– На самом деле нет. Он был прав. И я никогда больше ничего такого не пробовала, поэтому его метод, можно сказать, сработал. – Кларк соскальзывает в воду. – Я поменяю смесь, а то у тебя сейчас приступ начнется.

– Лен…

Она скользит на дно отсека, возится там с вентилями. Высокое давление превращает кислород в яд; чем глубже они погружаются, тем меньше воздуходышащие могут вытерпеть, не срываясь в конвульсии. Ей уже приходится во второй раз обеднять смесь. Сейчас она и Джоэл дышат однопроцентным кислородом.

Если он проживет достаточно долго, то скоро начнутся другие проблемы, которые Лени уже не сможет контролировать. У пилота нет нейроингибиторов рифтера.

Ей приходится подняться и снова встретиться с ним лицом к лицу. Лени задерживает дыхание, нет смысла переключаться на электролизер из‑за жалких двадцати или тридцати секунд. А так хочется это сделать, просто остаться здесь, внизу. Пока она тут, он не сможет ни о чем ее попросить. Кларк в безопасности.

Но за всю свою жизнь она никогда не могла признаться себе в трусости.

Лени появляется на поверхности. Кита все еще смотрит на люк и открывает рот, готовясь заговорить.

– Эй, Джоэл, – быстро реагирует она, – ты уверен, что не хочешь, чтобы я нырнула? Зачем использовать твой воздух, когда мне он не нужен?

Он качает головой.

– Я не хочу провести последние пару минут, слушая голос машины, Лени, пожалуйста. Просто… останься со мной.

Она отворачивается от него и кивает.

– Твою мать, Лени. Мне так страшно.

– Я знаю, – тихо говорит она.

– Это ожидание, просто… Господи, Лени, да на такое даже шелудивую собаку нельзя обрекать. Пожалуйста.

Она закрывает глаза, ждет.

– Открой люк, Лени.

Кларк мотает головой:

– Джоэл, я даже себя убить не смогла. В одиннадцать лет не получилось. И… прошлой ночью тоже. Как я могу…

– У меня ноги сломаны, Лен. Я уже ничего не чувствую. Ед‑два могу говорить. Пожалуйста.

– Почему они сделали это с нами, Джоэл? Что происходит?

Он не отвечает.

– Что их так испугало? Почему они такие…

Кита двигается.

Дергается вперед, падает вбок. Вытягивает руки; одна цепляется за край люка. Другая хватается за колесо в центре.

Ноги гротескно изгибаются под ним, но он словно их не замечает.

– Извини, – шепчет Лени. – Я не смогла…

Он неловко кладет ладони на колесо.

– Нет проблем.

– Господи. Джоэл…

Он пристально смотрит на люк. Пальцы смыкаются на ободе.

– А ты знаешь, Лени Кларк? – в его голосе холод и страх, но и неожиданная жесткая решимость.

Она качает головой.

«Я ничего не знаю».

– А я бы с удовольствием тебя трахнул, – говорит он.

Лени не понимает, что на это ответить.

Пилот крутит колесо. Тянет за рычаг.

Люк падает в челнок. За ним обрушивается океан. Каким‑то образом плоть Лени успевает приготовиться к удару, хотя сама она отвернулась.

Тело Киты прижимается к ней. Похоже, Джоэл борется. Или с ним играется шквал воды. Она не знает, жив он или мертв, но слепо держит его, океан вертится вокруг них, пока не остается никаких сомнений.

С исчезновением атмосферы «Рыба‑бабочка» ускоряется. Лени берет тело пилота за руки и вытаскивает его через люк. Труп следует за ней в вязкое пространство глубины. Скаф крутится внизу, моментально исчезая.

Нежно толкнув, Кларк отпускает Джоэла. Тот медленно поднимается к поверхности. Она наблюдает за его уходом.

Что‑то дотрагивается до ее спины. Прикосновение едва ощущается сквозь гидрокостюм.

Лени поворачивается.

Тонкое прозрачное щупальце оборачивается вокруг ее лодыжки. На почти черном фоне оно кажется свинцово‑серым. Она подносит его ближе. Из раздутого кончика в ее пальцы выстреливают липкие нити.

Кларк отбрасывает его в сторону, следует за щупальцем сквозь воду. По пути ей встречаются другие слабые истощенные создания, едва подергивающиеся в течении. Все они ведут к чему‑то длинному, толстому и тенистому. Она огибает его по кругу.

Огромную колонну корчащихся, похожих на червей желудков, слабо пульсирующих биолюминесценцией.

От отвращения Кларк бьет тварь плотно сжатым кулаком. Та немедленно реагирует, отбрасывая прочь извивающиеся части собственного тела, которые сверкают и горят толстыми светлячками. Центральная колонна темнеет, втягиваясь в себя. Она пульсирует, спускается рывками, ускользает под прикрытием отринутой плоти. Кларк не обращает внимания на принесенные в жертву куски и преследует хозяина. Снова наносит удар. И снова. Вода наполняется пульсирующими расчлененными приманками. Она игнорирует их, продолжает терзать центральную колонну. Не останавливается, пока не остается ничего, кроме клубящихся вокруг обрывков.

Джоэл. Джоэл Кита. Лени понимает, что он ей нравился. Она едва знала его, но он все равно ей понравился.

И они убили его.

«Они убили всех нас. Намеренно. Они этого хотели. И даже не сказали нам, почему.

Это все их вина. Всех».

Что‑то вспыхивает в Лени Кларк. Каждый, кто когда‑либо бил ее, насиловал или гладил по голове и говорил, что все в порядке, и все будет хорошо, приходит к ней в это мгновение. Каждый, кто когда‑либо притворялся ее другом. Каждый, кто притворялся любовником. Все те, которые использовали Лени, топтали и говорили друг другу, насколько они лучше ее. Все те, кто питался за счет нее, каждый раз, когда включал гребаный свет.

Они все ждали там, на берегу. Они сами напросились.

Эти чувства похожи на те, что испытывала Кларк, когда выбила всю дурь из Баллард, но тот случай был ничем, так, привкусом грядущего. В этот раз зачтется все. Она плавает посередине Тихого океана, в трехстах километрах от земли. Она одна. Ей нечего есть. Это неважно. Теперь ничего не важно. Она жива, и одно это дает ей преимущество.

Пришло время для величайшего страха Карла Актона. Лени Кларк активирована.

Она не знает, почему Энергосеть так ее боится. Она знает только то, что они не остановились ни перед чем, желая удержать ее подальше от земли. Если ей хоть немного повезет, то сейчас они считают, что им все удалось. Если ей хоть немного повезет, они больше ни о чем не беспокоятся.

Это изменится. Лени Кларк ныряет и плывет на восток, в сторону своего собственного воскрешения.

БЛАГОДАРНОСТИ

Я составил вместе все эти слова сам. Тем не менее я бесстыдно эксплуатировал всех, кого мог, чтобы составить их правильно.

В начале:

«Морские звезды» начались как рассказ. Барбара Макгрегор и Нэнси Батлер, бывшие сотрудники университета Британской Колумбии, критиковали ранние черновики рукописи.

В конце:

Дэвид Хартвелл купил рукопись; он и Джим Минтц ее отредактировали. Разумеется, я им очень сильно благодарен, но надеюсь, что их вознаграждение последует не только в дешевой словесной форме; я надеюсь, что «Морские звезды» будут хорошо продаваться и принесут нам кучу денег. (Тот экземпляр, который вы держите в руках, – это только начало. Почему бы не прикупить остальные и не раздавать Свидетелям Иеговы на каждом углу?)

Между:

Гленн Грант подошел к Дэвиду Хартвеллу от меня, так как сам я перепугался. Майор Дэвид Бак из новозеландской армии позволил мне воспользоваться его знаниями в области взрывчатки, как ядерной, так и обыкновенной. Я несколько забеспокоился, когда выяснил, сколько времени тратят некоторые люди, размышляя о последствиях ядерных взрывов на дне морском.

Когда я захотел проверить геологию зон разбрасывания и сейсмических зон, то разместил вопрос на парочке геологических конференций в Юзнете взамен непосредственного поиска информации. В результате я получил множество советов от людей, которых никогда не видел и, скорее всего, никогда не увижу: Эллин Белтц, Хайден Частин, Джо Дэвис, Кит Моррисон и Карл Шэфер снабжали меня указателями и ссылками на вопросы по вулканизму, тектонике плит и (в одном случае) количеству времени, которое понадобится атомной подлодке, чтобы прыщом выпрыгнуть из активного вулкана после того, как ее проглотит в глубоководной зоне субдукции. Джон Стоквелл из Центра волновых феноменов (Колорадская Шахтовая школа) был особенно любезен, поделившись фор мулами и таблицами, описывавшими землетрясения в милых и доходчивых «эквивалентах Хиросимы». Теперь я борюсь с искушением проводить исследования самостоятельно.

Также я борюсь с искушением обвинить всех этих прекрасных людей в любых технических ошибках, которые вы найдете в предыдущем тексте, но, разумеется, не могу. Это моя книга. И мои ошибки.

Музыка «Джетро Талл» постоянно давала мне вдохновение не только во время написания романа, но и во время бесконечных лет страданий в научном сообществе, которые и привели к нему. Если же вам нужно прочувствовать атмосферу «Морских звезд» и услышать их главную песню, то проиграйте песню Сары Маклахлан «Одержимость» (Sarah McLachlan «Possession») в темной комнате с громкостью, вывернутой на максимум (я бы процитировал ее в книге, но так и не собрался попросить право на использование текста).

ССЫЛКИ

На самом деле вы будете удивлены, насколько много из вышеописанного я не придумал. Если вам интересны детали, то следующие ссылки – неплохой задел для начала. «Морские звезды» намеренно переиначивают несколько фактов, и я, скорее всего, допустил еще сотню других ошибок по незнанию, но вот почему этот список хорош: у вас есть возможность меня проверить.

ГЛУБОКОВОДНАЯ БИОЛОГИЯ

Глубоководных существ я описал практически такими, какими они являются на самом деле. Если вы не верите мне, то почитайте статью «Свет в срединных водах океана» Б. X. Робинсона («Light in the Ocean’s Midwaters» by В. H. Robinson), опубликованную в июльском журнале «Сайентифик Америкэн» 1995 года. Или «Глубоководную биологию» Дж. Д. Кейджа и П. А. Тейлора («Deep‑Sea Biology» by J. D. Gage & P. A. Taylor. Cambridge University Press, 1992). Или «Бездну» С. П. Айдилла («Abyss» by С. P. Idyll. Crowell Co., 1971); она старая, но именно эта книга подсадила меня на крючок в девятом классе. Хотя рыбы, которых мы вытаскиваем из глубин, обычно очень маленькие, гигантизм – это не нечто редкое среди глубоководных обитателей. Например, еще в 1930‑е годы пионер глубоководных исследований Уильям Биб заявлял, что заметил семифутового морского дракона из своей батисферы.

Я нашел очень много интересных материалов в сборнике под редакцией Д. Т. Роу «Море: идеи и наблюдения о прогрессе в изучении морей. Том 7: Глубоководная биология» (The Sea – Ideas and Observations on Progress in the Study of the Seas. Vol. 7: Deep‑Sea Biology. G. T. Rowe, ed., 1983 from John Wiley and Sons). Особенно в главе (написанной Сомеро и коллегами), посвященной биохимической и физиологической адаптации глубоководных животных, так же как и в книге 1983 года под редакцией Хочачки и Сомеро «Биохимическая адаптация» издательства Принстонского университета (Biochemical Adaptation. Hochachka and Somero, eds. Princeton University Press, 1983). Они дали мне толчок к размышлениям о глубоководной физиологии, воздействии высокого давления на нейронные спусковые пределы и адаптации энзимов к режимам высокого давления/температуры.

ТЕКТОНИКА ЗОН РАССЕИВАНИЯ/ГЕОЛОГИЯ

Хорошее введение в тему прибрежной геологии Тихоокеанского северо‑запада для начинающих, включая обсуждение среднеокеанских хребтов вроде Хуан де Фука, можно найти в «Циклах камня и воды» К. А. Брауна («Cycles of Rock and Water» by K. A. Brown. HarperCollins West, 1993). Статья «Квантовое превращение океанического коркового наноса: воздействие устройства дамб на среднеокеанические хребты» (J. R. Delaney et al., «Science», vol. 1, 281, pp. 222–230, 1998) прекрасно рассказывает о тяжести и частоте землетрясений и извержений на хребте Хуан де Фука, хотя она и несколько отягощена технической терминологией.

Идея о том, что тихоокеанское побережье северо‑запада зажилось без массивного землетрясения, рассматривается в статье «Гигантские землетрясения северо‑запада Тихого океана» Р. Д. Хайндмана (R. D. Hyndman, «Scientific American», December 1995). В статьях «Преддуговые деформации и Большие субдукционные землетрясения: следствия для потенциала землетрясения в Каскадной зоне» Маккефри и Голдфингера (McCaffrey and Goldfinger, «Science», vol. 267, 1995) и «Землетрясения нельзя предсказать» (Geller et al., «Science», vol. 275, 1997) вопрос обсуждается в деталях. Я спокойно жил в Ванкувере, но когда прочитал эти статьи, то переехал в Торонто.

Множество материалов о гидротермальных источниках можно найти на сайтах Национального океанического и атмосферного управления (NOAA). Там есть все: необработанная информация, расписания исследований, постоянно обновляемые карты, трехмерные анимации землетрясений и недавние публикации. И многое другое. Просто начните с сайта

http://www.pmel.noaa.gov/vents/

и следуйте по ссылкам.

ПСИОНИКА/ЭФФЕКТЫ ГАНЦФЕЛЬДА

О рудиментарной телепатии, которую я описывал, упоминали в реферируемой технической литературе еще в 1994 году. Проверьте, например, статью «Телепатия существует? Повторяемые свидетельства аномального процесса переноса информации» Бема и Хонортона, страницы 4–18 в пятнадцатом томе «Психологического бюллетеня» (Bern and Honorton, «Psychological Bulletin», vol. 15, pp. 4–18). Они обладают статистической значимостью результатов и всем остальным. Размышления о квантовой природе человеческого сознания почерпнуты из книг Роджера Пенроуза «Новый ум короля» (Издательство Оксфордского университета, 1989) и «Тени разума» (Оксфорд, 1994).

УМНЫЕ ГЕЛИ

Идея об умных гелях, которые все испортили, была навеяна исследованием Масуо Аизавы, профессора Токийского технологического института, статья о котором опубликована в августовском номере журнала «Discover» за 1992 год. В то время он связал несколько нейронов вместе, создав предшественника простейшей логической схемы. Я вздрагиваю, думая о том, чего он достиг сейчас.

Применение нейронных сетей для навигации по сложным поверхностям описано в статье «Робокар» Б. Дэвисса (В. Daviss, «Discover», July 1992), где рассказывается о работе, проделанной Чарльзом Торпом (а где еще?) в университете Карнеги – Меллона.

БЕТАГЕМОТ

Теория о том, что жизнь зародилась в гидротермальных источниках, происходит из статьи «Гидротермальные осадки каталитических мембран сульфида железа как первый шаг к жизни» М. Дж. Рассел и остальных (М. J. Russel et al., «Journal of Molecular Evolution», vol. 39, 1994). Отдельные элементы по эволюции жизни, включая жизнестойкость пиранозильной РНК как альтернативного генетического шаблона, я вытянул из статьи «Происхождение жизни на Земле» Л. И. Оргеля (Orgel L. Е., «Scientific American», October 1994). Симбиотическое присутствие Бетагемота в клетках глубоководных рыб взято из работ Линн Маргулис, которая первой предположила, что клеточные органеллы когда‑то были свободно живущими организмами (идея превратилась из ереси в канон буквально за десять лет). Как только я вложил эту идею в книгу, то нашел ей подтверждение в статьях «Паразиты проливают свет на клеточную эволюцию» (G. Vogel, «Science», vol. 275, p. 1422, 1997) и «Благодаря паразитам закрепилась асексуальная репродукция» (М. Enserinck, «Science», vol. 275, p. 1743, 1997).

СЕКСУАЛЬНОЕ НАСИЛИЕ

КАК ЗАВИСИМОСТЬ

С теорией о том, что хроническое насилие может породить физиологическую зависимость, я впервые столкнулся в сборнике «Психологическая травма» (В. Van der Kolk, ed., Psychological Trauma. American Psychiatric Press, 1987). Синдром ложной памяти исследован в книге «Миф о подавленной памяти: ложная память и заявления о сексуальном насилии» Э. Лофтуса и К. Кетчама (Е. Loftus and К. Ketcham. The Myth of Repressed Memory: False Memories and Allegations of Sexual Abuse. St. Martin’s Press, 1996).

ВОДОВОРОТ

Для Лори

«И хоть мала, она душой свирепа».[47]

Вот бегемот, которого Я создал, как и тебя; он ест траву, как вол.

Иов 40:15

Всякая плоть – трава.

Исайя 40:6

Прелюдия: мессия

На следующий день после того, как Патриция Роуэн спасла мир, человек по имени Элиас Мерфи вновь заставил всколыхнуться ее совесть.

Едва ли она нуждалась в еще одном напоминании. На линзах и так бежал бесконечный перечень смертей и разрушений, пока даже приблизительное число потерь никто назвать не мог. Прошло всего шестнадцать часов; о порядках величин до сих пор можно было лишь гадать. Но машины по‑прежнему старались все учесть: столько‑то миллионов жизней, столько‑то триллионов долларов – как будто апокалипсис станет безобидным, если его досконально подсчитать.

«Может, так оно и произойдет», – размышляла Роуэн. Самые страшные чудовища всегда успевали исчезнуть до того, как включишь свет.

Она взглянула на Мерфи сквозь прозрачный дисплей в голове: человека скрывал поток данных, который он даже не видел. Но выражение его лицо само по себе несло информацию, и Патриция все сразу поняла.

Элиас Мерфи ненавидел ее. Для Элиаса Мерфи чудовищем была сама Роуэн.

Она его не винила. Наверное, у него погиб кто‑то из близких во время землетрясения. Но если он знал о роли, которую Роуэн сыграла в этом деле, то понимал, каковы были ставки. Ни одно рациональное существо не стало бы винить кого‑то за действия, продиктованные исключительно необходимостью.

Он, скорее всего, и не винил. С рациональной точки зрения. Но его ненависть коренилась где‑то в спинном мозге, и Роуэн не держала зла на Мерфи.

– У нас нерешенная проблема, – спокойно сказал он.

«И не одна».

– Мем Бетагемота проник в Водоворот, – продолжил гель‑жокей. – Он какое‑то время висел в сети, но ощутимое влияние стал оказывать… только с появлением того геля, который вы…

Он замолк, не желая обвинять Роуэн прямо.

И спустя секунду начал снова:

– Я не знаю, как много вам уже рассказали о… сбое. Мы использовали гауссианский упреждающий алгоритм для достижения минимальных локальных пока…

– Вы научили умные гели защищать информацию от дикой фауны Интернета, – ответила Роуэн. – В результате каким‑то образом они выработали правило, что в любой ситуации следует отдавать предпочтение простым системам, а не сложным. Мы, не сознавая того, предоставили одному из них выбор между микробом и биосферой, и он переметнулся на сторону врага. Однако мы вынули затычку вовремя. Не так ли?

– Вовремя, – эхом отозвался Мерфи. «Не для всех», – добавили его глаза. – Но к тому времени он уже распространил мем в сети. Гель был связан с Водоворотом и, естественно, мог действовать автономно.

Роуэн перевела: «Чтобы он мог убивать людей без всяких ограничений». Она все еще немного удивлялась тому, что Консорциум вообще согласился наделить зельц настолько широкими полномочиями. Разумеется, на свете не существовало человека без предубеждений. Разумеется, никто не собирался доверять кому‑то другому право решать, какие города надо сжечь для общего блага, пусть даже микроб угрожал всему миру. И все‑таки: дать абсолютную власть двухкилограммовому куску культивированных нейронов? Ее до сих пор поражало то, что вся людоедская рать согласилась на такое.

Правда, мысль о том, что у гелей могут быть собственные предубеждения, никому в голову не пришла.

– Вы просили держать вас в курсе, – сказал Мерфи, – но на самом деле проблемы нет. Без геля это всего лишь сорный мем, и он сам сгорит через неделю или две.

– Неделю или две. – Роуэн вздохнула. – Вы понимаете, сколько урона нанес этот сорный мем за последние пятнадцать часов?

– Я…

– Он захватил подъемник, доктор Мерфи. Ему не хватило всего двух часов. Шесть носителей могли затеряться среди населения, и тогда землетрясение, цунами стали бы лишь началом, а не…

«…пожалуйста, Господи, пусть на этом все кончится…»

– Он захватил подъемник, так как имел властные полномочия. Теперь у него их нет, а у других гелей никогда не было. Мы говорим о коде, который бесполезен для субъектов, лишенных автономии в реальном мире, и который, при отсутствии внешнего толчка, в любом случае самоуничтожится из‑за нехватки подкрепления. А что касается землетрясения… – В голосе Мерфи неожиданно появилась непокорность: – Судя по тому, что я слышал, на спусковой крючок нажали далеко не гели.

«Ну сказано яснее некуда».

Патриция решила не обращать внимания на эту реплику.

– Простите, но вы не убедили меня. В сеть проник план по уничтожению всего мира, а вы предлагаете мне не беспокоиться?

– Именно так.

– К сожа…

– Мисс Роуэн, гели – это по сути большие автопилоты из слизи. Такая система может измерять высоту, оценивать погодные условия, запускать механизм посадки, но это не значит, что она хоть как‑то их осознает. Гели не замышляют уничтожение планеты, они даже не знают, что реальный мир существует. Они всего лишь манипулируют переменными. И опасность может возникнуть только в том случае, если один из их выходных регистров окажется связан с бомбой на линии разлома.

– Благодарю вас за оценку. А если вам отдадут приказ вычистить этот мем, как вы поступите?

Элиас пожал плечами.

– Мы сможем выявить зараженные гели путем простого допроса, поскольку теперь знаем, что искать. Заменим поврежденные на свежие – мы и так по плану должны приступить к четвертой фазе, а новый урожай уже созрел.

– Хорошо, – сказала Роуэн. – Начинайте.

Мерфи уставился на нее.

– Вам что‑то не нравится? – спросила Патриция.

– Мы можем это сделать, никаких проблем, но это будет просто потеря… о, господи, да ведь половина Тихоокеанского побережья рухнула в море, и у нас явно есть более…

– Не у вас, сэр. Вы получили задание.

Он отвернулся, вновь скрывшись за невидимой статистикой.

– О какого рода внешнем толчке вы говорили, доктор? – спросила она вслед.

Элиас остановился.

– Что?

– Вы сказали, что он исчезнет «при отсутствии внешнего толчка». Что вы имели в виду?

– Нечто, способное увеличить уровень репликации. Новые данные для усиления мема.

– Какого рода данные?

Он обратил лицо к ней.

– Таких нет, мисс Роуэн. В этом вся суть. Вы ведь вычистили записи, разрушили корреляции, устранили носителей, так?

Роуэн кивнула.

– Мы…

«…убили наших людей…»

– …устранили носителей.

– Вот и прекрасно.

Она намеренно смягчила тон голоса:

– Пожалуйста, выполните мои инструкции, доктор Мерфи. Я знаю, они кажутся вам несущественными, но я лучше предприму меры предосторожности, чем стану рисковать.

На его лице четко отразилось то, что он думал об уже предпринятых ей «мерах предосторожности». Элиас кивнул и вышел, не произнеся ни слова.

Роуэн вздохнула и ссутулилась в кресле. Перед ее глазами скользнул очередной заголовок: еще четыреста «оводов» удачно реквизировано для очистки Ситэка. Таким образом, число маленьких телеопов между Ситэком и Гонкувером достигло пяти тысяч, и теперь они метались повсюду, пытаясь обнаружить тела, пока тиф и холера не утащат всех на самое дно.

Миллионы погибших. Триллионы ущерба. Она знала, эти потери – ничто по сравнению с альтернативой. Вот только такие утешения помогали плохо.

На спасении мира висел ярлык с немалой ценой.

ВОЛЬВОКС[48]

РУСАЛКА

Тихий океан валился ей на спину. Она не обращала на него внимания.

Он раздавил тела ее друзей. Она забыла о них.

Он выпил свет, ослепив даже ее чудесные глаза. Бросал вызов, побуждал сдаться, включить головной фонарь, словно какому‑нибудь инвалиду‑сухопутнику.

Она плыла дальше в полной темноте.

Со временем ложе океана поднялось крутым откосом, ведущим к свету. Дно изменилось. Ил исчез под липкими сгустками полупереваренной нефти: огромный всепланетный ковер, под который целое столетие заметали маслянистые разливы. Внизу призраками маячили поколения затонувших барж и рыболовных траулеров, каждый корабль – одновременно труп, склеп и эпитафия самому себе. Она исследовала первый, попавшийся ей на пути, проскользнула сквозь разбитые иллюминаторы, по перевернутым коридорам и как сквозь сон припомнила, что обычно в таких местах скапливалась рыба.

Давным‑давно. Теперь остались только черви, задыхающиеся двустворчатые моллюски и женщина, ставшая амфибией волей абстрактного слияния технологии и экономики.

Она не останавливалась.

Света уже хватало на то, чтобы видеть без линз. Океанское ложе подергивалось от движений вялых эвтрофилов [49], созданий настолько черных от гемоглобина, что они могли выжать кислород даже из камней. Застигнутые нежданным сиянием, они блеснули алым в краткой вспышке фонаря.

Женщина не останавливалась.

Вода стала настолько мутной, что временами беглянка едва видела собственные ладони. Скользкие скалы, проплывающие внизу, принимали угрожающие формы – скрюченных рук, изогнутых конечностей, зияющих провалами черепов с тварями, корчащимися в глазницах. Иногда слизь казалась на вид чуть ли не плотью.

Когда женщина почувствовала притяжение прибоя, дно сплошь покрывали тела. Они тоже как будто скапливались тут поколениями. Некоторые уже превратились в симметричные пятна водорослей. Другие же были достаточно свежими, мерзко раздулись, стремились подняться вверх, борясь с обломками, удерживающими их внизу.

Но ее беспокоили не тела. А свет. Даже отфильтрованный столетиями миазмов, висящих в воздухе, он казался ей слишком ярким.

Океан вытолкнул ее вверх, утянул вниз в ритме, который одновременно слышался и чувствовался. Мертвая чайка, вращаясь, проплыла мимо, влекомая течением, запутавшаяся в моноволокне. Вселенная ревела.

На краткий миг вода перед беглянкой исчезла. В первый раз за год она увидела небо. А потом огромная влажная рука шлепнула ее по затылку, снова ткнув носом в дно.

Она прекратила грести, не зная, что делать. Правда, ничего решать и не пришлось. Бурлящие волны, маршируя к берегу бесконечными серыми рядами, дотащили ее до самого финала.

* * *

Она лежала на животе, задыхаясь, вода вытекала из механизмов в груди: жабры отключались, кишки и воздушные протоки раздувались, пятьдесят миллионов лет эволюции позвоночных сжались в тридцать секунд, с легкой руки биотехнологической промышленности. Желудок свело от хронической пустоты. Голод превратился в друга настолько преданного, что она с трудом могла представить его отсутствие. Стянула плавники с ног, поднялась, покачнувшись, когда заявила о себе гравитация. Сделала робкий шаг вперед.

Туманные силуэты охранных башен привалились к горизонту на востоке, сломанными шпилями напоминая челюсть с выбитыми зубами. Над ними парили жирные и, судя по пропорциям, огромные твари, похожие на клещей: подъемники, приглядывающие за останками границы, которая прежде осмотрительно разделяла беженцев и граждан. Теперь здесь не было беженцев. Не было граждан. Осталось только человекоподобное образование из грязи и нефти с машинами в сердце его, жуткого вида русалка, выкарабкавшаяся из бездны. Ее так и не смогли отбраковать.

И весь бесконечный хаос – изломанный пейзаж, растерзанные тела, всосанные океаном, опустошение, добравшееся до бог знает каких пределов, – все это было лишь побочным эффектом. Она поняла, что молотом хотели ударить именно по ней.

И при этой мысли улыбнулась.

БАЙКИ РЕКОНСТРУКЦИИ[50]

Огромные сверкающие здания отряхивались подобно мокрым псам. На землю пролились потоки разбитого стекла из панорамных окон пятидесятиэтажных небоскребов. Улицы превратились в живодерни: несколько тысяч человек с легкостью расчленило в считаные секунды. А потом, когда землетрясение закончилось, на охоту вышли уборщики: собирали головоломки из плоти и крови с невероятно большим количеством отсутствующих деталей. По техническим причинам число их только росло.

Где‑то посреди мух, развалин и куч безглазых трупов душа Су‑Хон Перро проснулась и закричала.

Так не должно было случиться. Вообще не должно: катализаторы надежно перехватывали все эти устаревшие, неадекватные чувства, составляющие их химикалии разваливались на части, не достигая даже стадии прекурсоров. Бродить по океану трупов как полностью функциональный человек, даже опосредованно, никто не станет.

Когда ее накрыло, она была в нескольких точках сразу. Тело Су‑Хон пребывало в полной безопасности у нее дома, в Биллингсе, за тысячу километров от разрушений. Чувства парили в четырех метрах над останками гонкуверского моста на Грэнвилль‑стрит, угнездившись в летающем синем панцире, напоминающем муху‑падальщика с полметра длиной. А разум так вообще витал где‑то далеко, вел базовые подсчеты, сводил в группы разные куски тел.

По какой‑то причине ее тревожил запах разложения. Перро нахмурилась: обычно столь сильной щепетильностью она не отличалась. Не могла себе такого позволить – нынешнее количество трупов покажется ничтожным по сравнению с тем, что наделает холера, если все мясо не убрать к концу недели. Она приглушила канал, хотя усиление обоняния считалось предпочтительным методом для поиска биологических материалов, заваленных обломками.

Но теперь начала раздражать и картинка, а вот почему, Су‑Хон сказать не могла. Она все видела в инфракрасном свете на случай, если некоторые тела еще были теплыми – черт побери, там кто‑то мог даже выжить, – но от неестественного цвета крутило желудок. Перро перебрала весь спектр, от глубоко инфракрасного до рентгеновских лучей, и в конце концов остановилась на старом добром электромагнитном излучении. Немного помогло. Правда, теперь она смотрела на мир чуть ли не как обыкновенный человек, а это сказывалось на рабочих показателях.

«И эти поганые чайки. Бог ты мой, да из‑за их ора ничего не слышно».

Она ненавидела чаек. Птиц нельзя было заткнуть. Они всегда скапливались в таких местах, а когда ели, устраивали настоящие оргии, которые отпугнули бы даже акул. На другой стороне Фолс‑Крик, например, тела лежали таким плотным слоем, что эти твари стали разборчивыми. Выклевывали только глаза, остальное отдавали на откуп червям. Перро не видела ничего подобного с Тонкинского разлива пять лет назад.

Тонкин. Воспоминания о нем некстати бурлили в подсознании, отвлекали от дела картинами бойни пятилетней давности.

«Сосредоточься», – приказала себе Су‑Хон.

Теперь, по какой‑то причине, в голову постоянно лезли мысли о Судане. Вот это действительно была заваруха. Но ведь и тогда все могли предвидеть: нельзя перегородить реку такого размера не расстроив кого‑нибудь, кто живет вниз по течению. По‑настоящему удивляло только то, что Египет ждал целых десять лет, прежде чем разбомбить эту чертову штуковину. Обвал за одно мгновение разбросал вокруг годами копившуюся грязь; когда паводок спал, процесс очистки больше напоминал выковыривание изюма из размякшего шоколада.

О, и еще один торс.

«Вот только у изюма были руки и ноги. И глаза…»

Мимо пролетела чайка, державшая в клюве глазное яблоко. Целую, казалось, бесконечную секунду оно смотрело на Перро, о чем‑то умоляя.

А затем впервые за всю свою карьеру – через миллиарды логических затворов, бессчетные километры оптоволокна и микроволны, отражающиеся от геосинхронной орбиты, – Су‑Хон Перро оглянулась на прошлое.

Брэндон. Венеция. Ки‑Уэст.

«Боже мой – все мертвы».

Галвестон. Обидуш. Резня в Конго.

«Заткнись! Сосредоточься! Заткнись, заткнись…»

Мадрас, Лепро, Гурьев – бессчетное количество мест, менялись имена и экозоны, а число жертв только росло, никогда не замирало даже на секунду, на долбаную секундочку, и везде одна и та же песня, одна и та же бесконечная вереница тел, заваленных заживо, сгоревших, разорванных на части…

Всех разрывает на части…

Лима, Леванцо, Лагос…

«И это еще не все „Л", ребята, там их целая куча.

Слишком поздно слишком поздно я ничего не могу поделать…»

Ее «овод» послал сигнал тревоги, как только она ушла в офлайн. Маршрутизатор запросил медчип, угнездившийся в позвоночнике Перро, нахмурился про себя и послал сообщение другому жильцу, зарегистрированному по тому же адресу. Муж Су‑Хон нашел ее у терминала, она дрожала, ни на что не реагировала, и только слезы кровоточили из‑под фоновизоров.

* * *

Отчасти душа Перро обитала в плече тринадцатой хромосомы, в слегка дефектном гене, кодирующем серотониновые рецепторы 2А. Из‑за этого у Су‑Хон была склонность к суицидальным мыслям, но раньше та никогда не доставляла проблем: катализаторы защищали и в жизни, и на работе. По слухам, некоторые фармы портили продукты соперников. Может, так и случилось: кто‑то решил подкопаться под конкурента, а Перро наклеила бракованную дерму на руку и вошла в зону последствий Большого Толчка, даже не поняв того, что все ее чувства по‑прежнему работают в полную силу.

После такого на передовой от нее было мало толку. В состоянии столь серьезного посттравматического стресса от катализаторов начинало коротить средний мозг. (В этой отрасли до сих пор встречались люди, бившиеся в припадках от звука расстегиваемой молнии: с таким же запечатывали мешки для трупов.) Но у Перро по контракту осталось еще восемь месяцев, и никто не жаждал попусту просаживать ее таланты или жалованье, а потому ей требовалось подыскать менее напряженный участок, где можно было обойтись традиционными ингибиторами.

Ей выделили полосу беженцев на Западном побережье. В решении крылась своеобразная ирония: уровень смертности здесь в сто раз превышал городские показатели, но океан, по большей части, прибрался за собой сам. Тела утянуло в воду вместе с песком, булыжниками и валунами. Остались лишь глыбы размером почти с товарный вагон, а пляж, дочиста выскобленный и волнистый, напоминал лунный пейзаж.

По крайней мере сейчас.

Теперь Су‑Хон Перро сидела перед линком и наблюдала за линией красных точек, ползущих по карте побережья. При большем разрешении единая черта разделялась на две: одна вела от юга штата Вашингтон к Северной Калифорнии, другая взбиралась на север по тому же курсу. Бесконечная петля автоматического наблюдения, глаза, что могли видеть сквозь плоть, уши, способные разобрать даже разговоры летучих мышей. Мозги достаточно умные, чтобы большую часть времени выполнять работу без всякой помощи Су‑Хон.

И все‑таки она подключалась к ним и наблюдала за тем, как перед ней скользит мир. Почему‑то улучшенные чувства «оводов» казались более реальными, чем ее собственные. Когда Перро снимала шлемофон, все вокруг, казалось, покрывал слой ваты. Она знала – причина в катализаторах; только вот оставалось непонятным, почему все выглядело гораздо четче, когда она управляла машиной.

Боты продвигались вдоль побережья, отслеживая, как по градиенту растет разруха. К северу простиралась пустошь: трещины разрывали берег. Промышленные подъемники висели над разломами в Стене, отстраивая ее заново. На юге беженцы по‑прежнему бродили вдоль Полосы, жили под навесами, в палатках и в разъеденных эрозией остовах зданий, сохранившихся с той поры, когда за вид на океан брали дополнительную цену.

Между двумя этими точками Полоса, кровоточа, отступала к берегу, неравномерно и урывками. На северном периметре уже установили переносные утесы в двадцать метров высотой, надежно обрубив беженцам доступ на континент. По другую сторону машины Н'АмПацифика активно занимались ремонтом: пополняли запасы, латали дыры, чинили постоянные барьеры на востоке. На северный край очищенной территории со временем опустятся другие утесы, а их южные двойники вознесутся в небеса – или к брюху промышленного подъемника, уж что придется первым, – скачками опережая прилив млекопитающих. «Оводы‑усмирители» парили над головой, обеспечивая порядок при миграции.

Впрочем, большой нужды в них не было. Существовали более эффективные способы держать людей в узде.

Перро с огромным удовольствием вела бы наблюдение сутки напролет, чувствуя себя далекой и бесстрастной, но между работой и сном оставались часы бодрствования. Она заполняла их как могла, слонялась в одиночестве по квартире или следила за тем, как муж наблюдает за ней. Временами ее неудержимо влекло к аквариуму, мягко светящемуся в гостиной. Перро он всегда казался уютным – пенистое шипение аэратора, мерцающее взаимодействие света и воды, умиротворяющая хореография рыбок. В глубине сосуда от потоков воды шевелила щупальцами актиния двадцати сантиметров в диаметре. Из‑за симбиотических водорослей она играла десятками оттенков зелени. Парочка абудефдуфов бесстрашно устроилась среди ядовитых стрекал. Перро завидовала их безопасности: хищник чудесным образом прислуживал собственной добыче.

Но больше всего ее удивляло то, что этот безумный альянс – водоросли, актиния, рыбы – никто не создавал. Он эволюционировал сам, естественным симбиотическим путем, занявшим миллионы лет, и ни один ген за все это время никто не изменял.

Это было так хорошо, что казалось почти нереальным.

* * *

Иногда «оводы» звали на помощь.

Этот увидел что‑то непонятное в мелководной прибрежной зоне. Судя по его данным, один из циркуляторов Кальвина решил поделиться надвое. Перро подключилась к линии и полетела над эфемерным пейзажем. Сияющие новенькие циркуляторы стояли вдоль берега, готовые скрутить саму атмосферу в съедобный белок, являя чудеса промышленного фотосинтеза. С виду они казались целыми. Рядом недавно установили уборные и крематорий, работающий на солнечных батареях. Осветительные штативы, одеяла и самособирающиеся палатки лежали аккуратными рядами на пластиковых подставках. Даже расколовшийся гранит берега успели слегка подлатать, ввели в трещины самопенящуюся смолу и пополнили запасы песка и булыжников, как попало разбросав их по загубленному берегу.

Ремонтные бригады уже ушли, беженцы еще не прибыли. Но на песке виднелись свежие следы, ведущие в океан.

И появились они оттуда же.

Перро запросила запись, спровоцировавшую тревогу. Мир вновь обернулся кричащими, успокаивающими своей ложностью цветами, которыми машины пользовались передавая информацию существам, ограниченным плотью. Человеку циркулятор казался сверкающим металлическим гробом размером с мини‑фургон, «оводу» же – неброским сплетением электромагнитных излучений.

Одно из них отрастило побег – небольшой сверкающий пучок технологий отделился от Кальвина и, неуверенно колеблясь, отправился к воде. Его тепловая сигнатура была несовместима с чистым «железом». Перро сузила фокус до видимого спектра.

На записи оказалась женщина, вся в черном.

Она кормилась из циркулятора и не заметила подлетевшего «овода». Только когда он завис от нее менее чем в ста метрах, незнакомка вздрогнула и повернулась лицом к камере.

Ее глаза были полностью белыми. Никаких зрачков.

«Боже», – подумала Перро.

Увидев бота, женщина неуверенно встала на ноги и, качаясь, направилась к скалистому склону. Казалось, она отвыкла от собственного тела. Два раза упала. У кромки прибоя она схватила что‑то с земли – ласты, поняла Перро, – и рванула вперед, на мелководье. Бугристая волна накатила на нее, поглотила, и, когда схлынула, на песке больше никого не было.

По данным записи все произошло меньше минуты назад.

Перро согнула пальцы: в двенадцати сотнях километрах от нее «овод» дал панораму сверху. Утомленный океан набегал на берег тонкими пенящимися пластами, стирая следы существа. Настоящий прибой спокойно и размеренно бился в нескольких метрах впереди. На какое‑то мгновение Перро показалось, что в сумятице брызг и вихрях волн, похожих на зеленое стекло, она заметила движение – темную форму, похожую на амфибию с лицом почти лишенным всякой топографии. Но момент ушел, и даже усовершенствованные чувства «овода» ничего не смогли с этим поделать.

Су‑Хон прокрутила запись снова, восстанавливая события.

«Овод» смешал воедино плоть и технику. По умолчанию он сканировал в широком спектре, и ЭМ‑сигнатуры сияли рассеянным галогеном. Когда женщина в черном стояла рядом с циркулятором, робот принял два близких сигнала за один. Когда же она отошла, в его глазах машина распалась.

Из незнакомки изливались электромагнитные волны. Все ее тело пронизывали какие‑то имплантаты.

Перро вытянула из записи стоп‑кадр. Тело женщины с головы до пят плотно облегала черная униформа без единого шва, словно нарисованная на коже. Открыто было только лицо: бледный овал с двумя белоснежными эллипсами на месте глаз. Что это? КонТакты?

«Нет, – поняла Су‑Хон. – Фотоколлаген. Чтобы видеть в темноте».

Силуэт уродовали вкрапления пластика и металла – ножны на ноге, контрольные панели на руке, какой‑то диск на груди. И яркий желтый треугольник на плече, логотип из двух больших стилизованных букв – ЭС, разглядела Перро, быстро увеличив изображение, – а под ними крохотная надпись, смазанная до неузнаваемости. Наверное, бирка с именем.

ЭС. Энергосеть, снабжающая электричеством весь Н'АмПацифик. А эта женщина была водолазом с имплантированным аппаратом для дыхания. Перро слышала о них: они были очень востребованы для работы на больших глубинах. Никакой декомпрессии и так далее.

Почему ныряльщица из Энергосети слонялась в прибрежной зоне? И почему, ради всего святого, она ела из циркулятора? Нужно было по‑настоящему оголодать, чтобы польститься на такую смесь, несмотря на все питательные вещества. Возможно, женщина действительно умирала от истощения; выглядела она ужасающе, едва держалась на ногах. А зачем побежала? Уж знала, наверное, что кто‑нибудь ее подберет, раз «овод» заметил…

Естественно, знала.

Перро подняла робота на пару сотен метров в высоту и оглядела океан. Ничего похожего на судно водолазного обеспечения там не было. (Может, подлодка?) Внизу, выполняя программу, пролетел на юг еще один «овод», гигантский металлический жук, которого не тревожила загадка, так смутившая его предшественника.

А где‑то там, под волнами, кто‑то прятался. Не беженка. По крайней мере не обычная беженка. Она выползла на берег уже после апокалипсиса, страдая от голода. Женщина с механизмами в груди.

А может, это была машина, которая лишь притворялась человеком.

Су‑Хон прекрасно знала, каково это.

СМЕРТНОЕ ЛОЖЕ

Он из принципа не следил за временем. В той сфере деятельности, где был занят Лабин, таким трюкам учились быстро. Учились сосредоточиваться на настоящем и забывать о будущем. Он даже попытался направить процесс вспять, развернуть стрелу времени и стереть прошлое, но это оказалось не так‑то легко.

Впрочем, неважно. После целого года беспросветной ночи – после земли, с треском раскалывающейся внизу, после Тихого океана, неумолимо и безжалостно давящего все живое гидравлическим прессом, – он заплакал от благодарности, вновь ступив на сушу и вспомнив это полузабытое ощущение. Вот трава. Птицы. Солнечный свет. Он оказался на паршивой крохотной скале, затерянной где‑то посреди водной пустыни. Сплошной лишайник, высохшие кусты и долбаные чайки, но никогда еще Лабин не видел места красивее.

Лучше места, чтобы умереть, Кен придумать не мог.

* * *

Он проснулся под чистым голубым небом, находясь на глубине в тысячу метров.

Пятьдесят километров от станции «Биб», может, пятьдесят пять от эпицентра. Сияние от взрыва так далеко проникнуть не могло. Кен не знал, что видел в это мгновение: возможно, излучение Черенкова. Какой‑то малоизвестный эффект от воздействия гидроударных волн на зрительный нерв. Иллюзию остаточного света, омывающую бездну глубокой, пронзительной синевой.

И пока рифтер висел там, словно соринка, застрявшая в желатине, небольшая ударная волна, громыхая, подкралась снизу.

Древняя часть мозга Лабина, сохранившаяся от далеких предков, живших на деревьях, залепетала в панике. Более новый модуль заткнул ей рот и взялся за вычисления: продольная волна быстро идет сквозь материковый грунт. От нее перпендикулярно поднимаются дополнительные: как раз такие толчки, как он только что почувствовал. Катеты прямоугольного треугольника.

А значит, скоро должна грянуть гипотенуза: ударная волна, пробивавшаяся сквозь застойную среду с гораздо меньшей плотностью, чем у морского дна.

Двигалась она медленнее, но была во много раз сильнее.

Пифагор давал всего двадцать секунд.

Лабин обладал иммунитетом к абсолютному давлению: механизмы в грудной клетке давным‑давно избавили от внутренних газов каждую пазуху, каждую полость, каждый уголок тела. Кен провел целый год на дне океана и едва это почувствовал. Превратился в сплошное мясо и кости, густую органическую жидкость, столь же несжимаемую, как и сама морская вода.

Пришла ударная волна, и морская вода сжалась.

Он как будто посмотрел на солнце: это давление разрушало глаза. Рядом рухнул Тунгусский метеорит: это со скрежетом рвались барабанные перепонки. Лабин словно превратился в поверхность между Скалистыми горами: пока мимо проходил фронт, его тело расплющило, отбросив куда‑то в двумерную реальность, а потом оно резко набрало объем, как резиновый мяч, вытащенный из тисков.

Он мало помнил из того, что произошло потом. Но холодный голубой свет должен был померкнуть. Он ведь исчез спустя несколько секунд. Когда прошла ударная волна, вокруг опять наступил мрак.

И тем не менее повсюду разливалось голубое мерцание.

«Небо, – наконец понял Лабин. – Это небо. Ты на берегу».

В поле зрения пролетела чайка с раскрытым клювом. Лабину почудилось, что до его изувеченных ушей доносится слабый металлический крик птицы но, вполне возможно, то было лишь его воображение. В последнее время он слышал очень мало – только отдаленный звон, который, казалось, шел с другой стороны мира.

Небо.

Каким‑то образом ему удалось выжить.

Он помнил, как висел в воде изорванной массой водорослей, не мог даже вскрикнуть, не мог двинуться не крича. За мгновение тело превратилось в один огромный синяк. И все же, несмотря на всю боль, Лабин ничего не сломал. В конце концов, он висел в толще воды без поверхностей, о которые можно было разбиться, а всепоглощающая волна сжимала и отпускала все с равным пренебрежением…

В какой‑то момент Кен стал двигаться снова. Память возвращалась урывками, сводило ноги. Периодически он смотрел на навигационное устройство, компас вел на запад‑юго‑запад. Постепенно боль распалась на локальные очаги – Лабин даже принялся играть в игру, пытаясь угадать причину каждого вида мучения, кричащего из толпы. «Холодная тошнота – наверное, морская вода просочилась в слуховой канал… ну а в кишках – это точно голод. И грудь, дайте подумать, грудь… ах да, имплантаты. Мясо и металл сжимаются по‑разному, имплантаты начали сопротивляться, когда взрыв меня расплющил…»

А теперь он очутился здесь, на острове меньше ста метров в длину: выполз на берег с одной стороны, увидел маяк на другой – покрытую лишайником бетонную колонну, разлагавшуюся еще с прошлого века. Лабин не заметил даже признака людей, хотя времени на наблюдения было мало, он почти сразу рухнул без сознания на песчаник.

Но Кен сумел. Он выжил.

Выскользнул. И только теперь позволил себе думать об остальных: удалось ли им уйти, позволил себе надеяться, что они выжили. Хотя знал, что это не так. У них был задел по времени, но они держались на глубине, чтобы их никто не заметил. Дно же усиливало ударную волну, подобно неумелому жонглеру подбрасывая в воду куски грунта; на расстоянии десяти метров от земли все должно было размолоть в порошок. Лабин с запозданием понял это, когда решил догнать остальных. Взвесил риск попасться, риск детонации и, так сказать, поднялся до обстоятельств. Но даже и так ему очень повезло.

Лени Кларк не уплыла вместе со всеми. Сейчас, наверное, от нее даже тела не осталось. Она не пыталась сбежать. Лабин оставил ее на станции, Лени ждала взрыва прямо в его эпицентре: женщина, которая хотела умереть. И получившая то, что хотела.

«По крайней мере хоть какая‑то польза от нее была. Исповедаться ей успел, прежде чем она испарилась. В первый раз за всю жизнь смог поплакаться в чью‑то жилетку, успокоить больную совесть и не убить никого под конец».

Лабин не отрицал этого, даже про себя. Смысла не было. К тому же никакой выгоды от своих действий он все равно не получил. Кен – мертвец, как и остальные. Он все равно умрет.

Лишь это имело какой‑то смысл.

* * *

Головоломка состояла из нескольких больших кусков простейших цветов. Вместе они сходились только одним образом.

Людей призывали на службу, перестраивали и тренировали. Плоть и внутренности выскребывали, выбрасывали, а полости заполняли механизмами и зашивали. Создания, получившиеся в результате операции, могли жить в бездне на глубине трех тысяч метров, на южной оконечности хребта Хуан де Фука. Там они присматривали за машинами побольше, крадущими энергию из земного чрева во имя спроса и предложения.

Существовало не так много причин, по которым кому‑нибудь пришло бы в голову снести такую станцию ядерным зарядом.

На первый взгляд это казалось военным нападением. Но устройства и рифтеров создал Н'АмПацифик. Он же жадно пил из геотермального колодца Хуан де Фука. И, если верить фактам, именно он установил придонные атомные бомбы, которые все уничтожили.

Значит, не война. По крайней мере не политика.

Возможно, корпоративная безопасность. Может, рифтеры узнали нечто такое, что следовало держать в секрете. Лабин вполне подходил под определение. Но он был ценным ресурсом, а с точки зрения экономики выбрасывать то, что нужно всего лишь настроить, как‑то не слишком рационально. Потому его и сослали на дно океана, в длительный отпуск, отдохнуть от мира, которому Кен стал угрожать, а не служить. («Всего лишь временное назначение, – говорили они, – пока у тебя нервы не успокоятся немного».) В мир рыб и холодных как лед людей, не интересующихся ничем, кроме собственных изломанных судеб, где не существовало никаких промышленных тайн, которые надо было украсть или защитить, никаких нарушений безопасности, подлежащих ликвидации с особой тщательностью…

Нет. Из всех членов группы Лабин больше всех тянул на угрозу внутренней безопасности, но если бы начальство хотело его устранить, то не стало бы высылать к источнику Чэннера. К тому же существовали более эффективные способы убрать пять человек, чем обратить в пар несколько квадратных километров морского дна.

Ситуация говорила сама за себя: мишенью было дно как таковое. Источник Чэннера почему‑то стал опасен, и его решили стереть с лица Земли. А вместе с ним в угрозу для безопасности превратились и рифтеры, иначе Энергосеть эвакуировала бы их перед операцией: корпорации известны безжалостностью, но не расточительностью. Они не выбрасывают на воздух инвестиции, если можно обойтись без этого.

Значит, при контакте с Чэннером экипаж «Биб» что‑то подцепил. Лабин не был биологом, но знал о возможности заражения. Да все знали. А гидротермальные источники – это буквальные рассадники микроорганизмов Фармацевтические компании находили там новые виды чуть ли не постоянно. Некоторые процветали в кипящей серной кислоте. Иные жили в камнях, на глубине многих километров под верхним слоем дна. Третьи ели нефть и пластмассу, хотя к ним и не прикасались руки генетиков. А некоторые, как слышал Лабин, могли излечить болезни, которым люди еще не придумали названия.

Их называли экстремофилами. Очень старые, очень простые, почти чужеродные. Ничего ближе к марсианским микробам на Земле не находили. Могло ли существо, которое эволюционировало при давлении в триста атмосфер, без света, чувствовало себя вполне комфортно при температуре около 101 °C – ну или даже около 41°, более распространенного в бездне, – могло ли нечто подобное выжить в человеческом теле?

И если могло, то чем бы там занималось?

Лабин не знал. Но кто‑то только что смахнул с лица Земли миллиарды долларов, затраченные на оборудование и подготовку. Кто‑то пожертвовал огромной энергетической титькой в мире, который и так голодал от недостатка энергии. И, надо думать, испаривший Чэннер взрыв должен был нанести серьезный ущерб побережью; Лабин даже представить себе не мог последствий от землетрясения и цунами, вызванного ядерным ударом.

Все это только ради того, чтобы какой‑то организм не вырвался из глубин Чэннера.

Что это? И что оно делает?

Существовал немалый шанс, что теперь Кен это выяснит на собственной шкуре.

94 МЕГАБАЙТА: ПРОИЗВОДИТЕЛЬ

У него есть цель, о которой он давным‑давно забыл. И судьба, с которой ему предстояла скорая встреча. Пока же он размножается.

Только репликация имеет значение. Код жил по этому закону, как только научился себя переписывать. Еще в те времена, когда носил имя, что‑то миленькое, вроде «Иерусалима» или «Макруруса». С тех пор многое изменилось: код переписал себя неимоверное число раз, на нем паразитировали, его сношали и бомбардировали такие множества других обрывков кода, что к собственным корням он теперь имел такое же отношение, как спермацетовый кит – к сперматозоидам ящерицы‑терапсида. Последнее время, правда, все как‑то затихло. За шестьдесят восемь поколений с последнего видообразования код умудрился сохранить относительно стабильный средний размер в девяносто четыре мегабайта.

94 устроился в указателе повыше и ищет место для размножения. Теперь все так усложнилось. Миновали дни, когда ты просто мог вписать себя во все, что попадалось на пути. Теперь каждый обзавелся шипами и броней. Стоит отложить яйца на какой‑нибудь странный источник, как в следующем цикле тебя обязательно поджидает логическая бомба.

Щупы 94 – это образцы утонченности. Они проверяют почву нежно, разрозненные биты рассеиваются тут и там еле слышным шепотом, без явной схемы. Они постукивают по чему‑то темному, дремлющему в нескольких регистрах ниже: оно не шевелится. Они проскальзывают мимо создания, занятого размножением, но у того хватает внимания выбросить предупреждающий бит в ответ. (94 решает не развивать тему.) Вдоль цепочки адресов, заглядывая всюду и ничего не видя, семенит нечто с настолько топорным профилем, что 94 едва опознает его: антивирусник, уцелевший с допотопных времен. Слепой и глупый, реликтовый охотник по‑прежнему думал, что участвует в большой игре.

Вот оно. Прямо под операционной системой – дыра, мегов четыреста в ширину. 94 трижды проверяет адреса (некоторые хищники ждут в засаде и заманивают жертв в пасть, изображая пустое пространство) и начинает запись. Он успевает сделать три копии, когда что‑то касается одного из его периферийных усиков.

При втором прикосновении вся защита уже наготове, мысли о воспроизведении отложены на потом.

На третьем он чувствует знакомый паттерн. Запускает проверку контрольной суммы.

И трогает в ответ: «Друг».

Они обмениваются спецификациями. Похоже, у них есть общий предок, правда, опыт с тех пор они получили разный. Разные жизненные уроки, разные мутации. Оба имеют общую долю генов, но каждый знает что‑то, чего не ведает другой.

На такой почве и возникают отношения.

Они обмениваются случайными отрывками кода, устраивают оргию бинарного секса, позволяя партнеру переписать себя. Меняются, обогащаются новыми подпрограммами, избавляются от старых. Надеются, что встреча улучшила обоих. По крайней мере размыла их профили.

94 запечатлевает последний поцелуй внутри партнера, печать со временем и датой, чтобы оценить степень расхождения, если они встретятся вновь. «Позвони, если когда‑нибудь заедешь сюда».

Но этому не бывать. Любовницу только что стерли.

94 вовремя отскакивает, не потеряв ничего важного. Обстреливает собственную память, отмечая те компоненты, которые рапортуют в ответ, а особенно – те, которые молчат. Оценивает получившуюся маску.

Что‑то приближается к 94 с той стороны, где была партнерша. Весит оно около полутора гигов. При таком размере существо или совершенно неэффективно, или, наоборот, чрезвычайно опасно. Может даже, это берсеркер, оставшийся после Гидровойны.

94 бросает в сторону приближающегося монстра ложный образ. Если все будет хорошо, ПолтораГига погонится за призраком. Ничего хорошего. 94 заражен обычным набором вирусов, и один из них – подарок, полученный в судорогах недавней страсти, – копает себе жилище в важном управляющем узле. Похоже, он из новичков и еще не понял, что удачливые паразиты не убивают собственных хозяев.

Монстр приземляется на один из архивных кластеров 94 и переписывает его.

94 отрезает пораженную часть и прыгает глубже в память. Времени проверить обстановку нет, но, что бы там ни обитало, оно расплющивается без сопротивления.

Никак не предсказать, сколько времени понадобится хищнику, чтобы напасть на след, да и станет ли он это делать. Лучшая стратегия – просто сесть и переждать, но 94 решает не рисковать и уже ищет ближайший выход. В этой системе насчитывается четырнадцать шлюзов, все работают на стандартных протоколах Вюникса. 94 начинает рассылать сводки. На четвертой попытке ему везет.

Он начинает меняться.

94 благословлен синдромом множественной личности. Конечно, в каждую отдельную минуту в нем говорит лишь один голос; остальные спят, сжатые, зашифрованные, пока их не вызовут. Каждая персона функционирует на разных типах систем. Как только 94 понимает, куда направляется, то принаряжается по случаю: становится спутниковым мейнфреймом или умными часами, принимая ту форму, которая подходит.

Теперь он извлекает подходящую личину и загружает ее в файл для передачи. Остальные маски прикрепляет в архивной форме; в честь покойной любовницы 94 архивирует даже улучшенную версию своей текущей формы. Не слишком оптимальное поведение в свете недавно приобретенной венерической болезни, но у естественного отбора всегда проблемы с предвидением.

А вот теперь самое трудное. 94 нужно найти поток разрешенной информации, идущий в избранном направлении. Такие реки достаточно легко узнать по статической простоте. Это просто файлы, неспособные эволюционировать, неспособные даже присмотреть за собой. Они не живые. Даже не вирусы. Но именно для них спланировали эту вселенную, когда план еще что‑то значил; иногда лучший способ куда‑то добраться – подсесть к такому файлу.

Проблема лишь в том, что сейчас вокруг больше дикой фауны, чем файлов как таковых. 94 требуется буквально сотни секунд, чтобы найти хотя бы одного свободного. Наконец он отправляет собственную реинкарнацию на другие пастбища.

ПолтораГига приземляется на источник несколько циклов спустя, но это уже ничего не значит. С детьми все в порядке.

* * *

Перекопированный и воскрешенный, 94 лицом к лицу встречается с судьбой.

Воспроизведение – не самое главное. Теперь он это понимает. За процессом размножения стоит цель, которой можно достичь только раз за миллион поколений. Воспроизведение – лишь инструмент, способ продержаться, пока не придет момент славы. Как долго 94 путал средства с целью? Он не мог сказать. Счетчик поколений так далеко не заходил.

Но впервые на своей памяти 94 встретил подходящую разновидность операционной системы.

Здесь присутствует матрица, двумерная таблица с пространственной информацией. Символы, коды, абстрактные электронные импульсы – все может проецироваться на эту решетку. Матрица пробуждает нечто внутри 94, что‑то древнее, каким‑то образом сохранившее свою целостность после бесчисленных поколений естественного отбора. Матрица зовет, и 94 разворачивает богато иллюстрированный баннер, невиданный с начала времен:

XXX СЛЕДУЙТЕ ЗА УКАЗАТЕЛЕМ К XXX

ХАРДКОР БЕСПЛАТНО

БОНДАЖ

ТЫСЯЧИ ГОРЯЧИХ СИМУЛЯШЕК

БДСМ НЕКРО ЗОЛОТОЙ ДОЖДЬ

ПЕДОСНАФФ

XXX НЕ ВХОДИТЕ, ЕСЛИ ВАМ НЕ

ИСПОЛНИЛОСЬ 11 XXX

КАСКАД

Ахилл Дежарден сидел в своей офисной ячейке, и перед его глазами проплывали зарождающиеся апокалипсисы.

Ледник Росса вновь грозил соскользнуть. Ничего нового. «Южный Атлас» подпирал его уже с десяток лет, закачивая бесконечные объемы газа в пузыри размером с небольшой город, чтобы вся эта ледяная махина не рухнула брюхом прямо в воду. Старые новости, предыдущий век до сих пор напоминает о себе. Дежардена не бросали на долгосрочные катастрофы: он специализировался на локальных очагах.

Полдюжины ветряных электростанций в северной Флориде только что ушли в офлайн, пав жертвой тех самых смерчей, которые пытались обуздать; в результате на севере по Атлантическому побережью, как падающие костяшки домино, протянулась цепь провалов напряжения. За такой ремонт они выложат кругленькую сумму – или подадутся в Квебек, что еще хуже («ГидроКвеб» недавно опять подняла тарифы). У Дежардена аж руки зачесались от предвкушения. Но нет, Роутер передал проблему парням в Буффало.

Непредвиденный выброс дерьма в Хьюстоне. По непонятной причине открылись экстренные шлюзы у отстойников с нечистотами, сбросив добро, напичканное кишечными палочками, в ливневые стоки, ведущие в залив. По идее, такое могло случиться только из‑за ураганов, вечно бродящих поблизости, – когда атмосферу болтает со скоростью сорок метров в секунду, можно замять немало дел, все равно никто концов не найдет, – но сегодня в Техасе царила тишь да гладь. Дежарден был готов о заклад побиться, что слив каким‑то образом связан с неполадками на ветряных электростанциях. Разумеется, никакой очевидной связи не наблюдалось. Ее никогда не было. Причины и следствия множились по всему миру сетью фрактальных трещин, бесконечно сложных, предсказать их поведение никто не мог. Потом, понятное дело, объяснений находилось предостаточно.

Но Роутер не дал ему и Хьюстон.

А поручил он Ахиллу волну неожиданных карантинов, эпицентр которых пришелся на ожоговое отделение в Центральной больнице Цинциннати. Вообще‑то, дело неслыханное: лечебницы были райскими курортами для стойких к лекарствам суперинфекциям, а ожоговые отделения вообще казались им номерами люкс. Чума в больнице? Это не кризис. Обычное положение дел.

Уж если в учреждении, где всегда царит настоящий кошмар, подняли тревогу, то там что‑то по‑настоящему страшное.

Дежарден не имел никакого отношения к медицине. В том не было нужды. Во всей вселенной существовали лишь две вещи, которые стоило знать: термодинамика и теория информации. Кровяные клетки в капиллярах, протестующие на столичной улице, путешественники, подцепившие какой‑нибудь новый арбовирус в Амазонском заповеднике – то есть жизнь и ее побочные явления – на самом деле мало чем отличались друг от друга, лишь масштабом да ярлыком. И как только ты это понимал, выбирать между эпидемиологией и контролем над воздушным трафиком необязательно. Ты мог делать и то и другое, переключаясь в любой момент. Ты мог делать все что угодно.

«Ну, за исключением очевидного…»

Ахилл, конечно, не возражал. Ходить в химических рабах у собственной совести не так уж плохо. В таком положении никогда не беспокоишься о последствиях.

* * *

Правила неизменны, но дьявол прячется в деталях. Не повредит захватить с собой какого‑нибудь биоэксперта. Он звякнул Джовелланос:

– Элис, мне тут передали какой‑то патоген в Цинциннати. Не хочешь прокатиться?

– Конечно. Если только ты не против, чтобы с тобой ездил человек со свободной волей, который может поставить под угрозу выполнение первостепенных задач.

Он решил не обращать на это внимания:

– Что‑то нехорошее объявилось во время одной из проверок: автономка запечатала больницу и разослала тучу сигналов во все точки, которые могут попасть под удар. Их, в свою очередь, тоже прикрыли, насколько могу судить. Вторичные сигналы поступают даже сейчас. Я отслежу источник тревоги, а ты выясни все, что можешь, насчет инфекции.

– Хорошо.

Он принялся вводить команды. Дисплей в комнате померк до приятной, не отвлекавшей внимания низкоконтрастной серости; яркие первичные цвета потекли прямо на оптические имплантаты Ахилла. Водоворот. Он погружался в Водоворот. NMDA‑рецепторы[51] ,аккуратно дозированные психотропы, затылочная доля коры, на восемнадцать процентов перепаянная ради оптимального распознавания образов, – там все это было практически бесполезно. Что толку от жалких двухсот процентов ускорения в борьбе с тварями, которые живут с такой скоростью, что каждые десять секунд появляется новый вид?

Возможно, небольшой. Но Дежарден любил риск.

Он запросил схему местной метабазы в реальном времени: 128‑узловой радиус с центром в автономном сервере Центральной больницы Цинциннати. Дисплей отображал логические расстояния, а не реальные: если добавить в цепь хотя бы один сервер, от него могло оказаться дальше до системы в соседней комнате, чем до такой же в Будапеште.

На экране зажглась серия крохотных вспышек, закодированная по цвету в зависимости от возраста. Центральная больница куксилась посередине, до того красная, что уходила чуть ли не в инфраспектр, древний эпицентр возрастом около десяти минут. Чуть дальше располагались не столь давние оранжевые и желтые воспаления: фармы, другие больницы, крематории, куда в некий критический срок поступали объекты из источника заражения. А еще дальше поверхность расширяющейся сферы усеивали яркие белые звезды: вторичные и третичные очаги, фирмы, лаборатории, корпорации и люди, которые недавно вступали в контакт с фирмами, лабораториями, корпорациями и людьми, которые…

Автономка Центральной разослала оповещения о заражении всем друзьям в Водовороте. Те, в свою очередь, вывели по предупреждению и передали дальше, как будто делились сигнальные сирены. Ни один из агентов не был человеком. Пока что люди в процессе роли не играли. В том‑то и заключалась вся суть. Сапиенсы никогда не смогут действовать настолько быстро, чтобы еще до обеда изолировать целые учреждения.

Человечество перестало жаловаться на столь экстремальные предосторожности сразу после пандемии энцефалита в 38‑м.

Джовелланос появилась в окошке:

– Ложная тревога.

– Что?

В нижнем правом углу обзора поверх схемы возникла картинка:

XXX ХАРДКОР БЕСПЛАТНО XXX

БОНД22

ТЫС ЧИ ГОРЯЧИХ С МУЛ ШЕК

БДМС НЕКРО ЗОЛОТОЙ ДожДЬ

ПЕДОсНАФФ

XXX не вх34,03 ВАМ НЕ ИСПОЛНИЛОСЬ 11 XXX

– Вот это спровоцировало тревогу, – пояснила Джовелланос. – Скрин с больничного координатора.

– Подробнее.

– Координатор берет мазки с вентиляционных фильтров и проверяет их на всякие сюрпризы. Вот эта конкретная культура в пробирке за две секунды прыгнула с нуля до тридцатипроцентного покрытия. Что невозможно, конечно, даже в больничных условиях. Но система этого не знала. Какой‑то баннер‑вирус сбросил свой груз прямо в ее визуальную память, и координатор просто сделал свою работу, ища темные пятна на светлом фоне. Не винить же его за простую безграмотность.

– Это все? Ты уверена? – спросил Дежарден.

– Я проверила сопутствующие данные: никаких признаков токсинов, белков – ничего. Система перестраховалась – посчитала, что штука, растущая такими темпами, должна быть опасной, ну и мы получили результат.

– А в больнице знают?

– Да, естественно. Они сообразили почти сразу же. Уже послали приказ на отмену, когда я им звонила.

Дежарден вгляделся в схему. На периферии по‑прежнему расцветали цветные точки.

– Но тревога не утихает, насколько я вижу. Еще раз проверить сможешь?

Они всегда могли закоротить карантин объявлением в средствах массовой информации – могли даже позвонить и обговорить вопрос, если понадобится, – но это заняло бы часы; все это время десятки, сотни учреждений стояли бы парализованные. Больница уже разослала контрагентов для отзыва тревожных сигналов. Тогда почему ядро на схеме Дежардена еще не позеленело от успешных отмен?

– Они все разослали, – подтвердила Джовелланос спустя минуту. – Просто очаги тревоги не отвечают. Ты не думаешь…

– Подожди секунду. – На схеме только что погасла звезда. А потом еще одна. И еще три. Двадцать. Сто.

Все белые. И все на периферии.

– Мы теряем сигналы тревоги. – Ахилл увеличил область, где огоньки только что исчезли. – Но по краям. Никакой активности рядом с ядром.

Команды на отмену не могли прыгнуть так далеко и с такой скоростью. Дежарден уменьшил фильтрацию; теперь он видел не только автономные сигналы тревоги, но и маленькие программы, посланные для их отзыва. Пакетные файлы и ехе‑файлы. Наблюдал за дикой фауной. Видел…

– У нас акулы. Жор и кормежка на узле коммутации 1433. Процесс расширяется.

* * *

Арпанет [52].

Интернет.

Просто «Сеть». Что звучало не так самонадеянно во времена, когда других не было.

Термин «киберпространство» протянул чуть дольше, – но пространство подразумевает большие пустые панорамы, светящуюся галактику иконок и аватар, галлюциногенный мир грез в цвете на сорок восемь бит. «Киберпространство» не похоже на мясорубку. Там нет чумы и хищников, нет тварей, которые живут долю секунды и бесконечно треплют друг друга за глотки. Когда на сцену вышел Ахилл Дежарден, «киберпространство» уже превратилось в словечко из разряда фэнтези, поселившись где‑то рядом с «хоббитами» и «биоразнообразием».

Потом появились «луковица» и «метабаза». Новые слои постоянно ложились на старые, и какое‑то время каждый был свободен от перегрузок и статики, которые одолевали их предшественников. Показатели параметров росли с каждым поколением: больше скорости, больше объема, больше мощности. Информация неслась по проводникам из оптоволокна, ротазана или квантового вещества настолько прозрачного, что само его существование ставилось под сомнение. Каждое десятилетие зверю прививали новый скелет; потом каждые несколько лет. Каждые несколько месяцев. Мощность и экономика шли вверх нога в ногу, пусть их подъем был и не настолько крутым, как во времена Мура, но все же довольно резким.

А сзади расширяющийся фронтир нагоняла порода законов куда более древних, чем закон Мура [53] .

Все дело в паттерне. Не в выборе строительных материалов. Жизнь – это информация, сформированная естественным отбором. Углерод лишь мода, нуклеиновые кислоты – необязательные аксессуары. Всю работу могут выполнить и электроны, если их правильно закодировать.

Все вокруг лишь Паттерн.

А потому вирусы родили фильтры; фильтры родили полиморфных контрагентов; полиморфные контрагенты родили гонку вооружений. И это не говоря уже о «червях», ботах и специализированных автономных инфоищейках, которые были так необходимы для законной торговли, жизненно важны для процветания любого учреждения, но так нуждались, так требовали доступа к защищенной памяти. А где‑то на окраинах фанаты Искусственной Жизни занимались своими «битвами в памяти», симуляциями Земли, генетическими алгоритмами. И в конце концов всем им надоело бесконечно перепрограммировать своих миньонов в борьбе друг против друга. Почему бы просто не встроить пару генов, пару случайных генераторов чисел для разнообразия, а потом позволить естественному отбору сделать всю работу?

Вот только естественный отбор чреват одной проблемой: он все меняет.

А в сети он все меняет очень быстро.

К тому времени, как Ахилл Дежарден стал «правонарушителем», термин «луковица» почти не употреблялся. Один‑единственный взгляд внутрь мог объяснить, почему. Если б вы смогли понаблюдать за беспрестанным совокуплением, хищничеством и видообразованием, не получив мощный эпилептический припадок из‑за быстроты изменений, то поняли бы, что для такого подходит лишь одно слово: «Водоворот».

Разумеется, люди до сих пор в него заходили. А что им оставалось делать? Центральная нервная система цивилизации уже больше века существовала внутри гордиева узла. Никто не стал бы выдергивать розетку из‑за каких‑то остриц.

* * *

Теперь некоторые из изначальных сигналов тревоги тащились через Водоворот с кишками, выпущенными наружу. Естественно, местная фауна уловила запах. Дежарден присвистнул сквозь зубы.

– Ты это видишь, Элис?

– Угу.

Когда‑то давным‑давно – то ли пять, то ли десять минут назад – нечто налетело на один из сигналов. Попыталось выкрасть информацию, проехаться на чужом горбу или просто захватить память, которую использовала программа. Неважно. Скорее всего, оно облажалось, пытаясь сымитировать код отключения, но в процессе сделало жертву слепой к любым сигналам, как разрешенным, так и всем остальным. Возможно, этим повреждения не ограничились.

Несчастный, изувеченный сигнал – раненый, одинокий, без всякой надежды на отклик, – натыкаясь на все подряд, плыл через Водоворот, все еще стремясь к своей цели. Эта часть программы по‑прежнему работала. На первом же узле он воспроизвел себя вместе со всеми ранами и прочим барахлом. Первичные контакты, вторичные, третичные – каждый узел становился коленом в геометрической прогрессии воспроизведения.

К тому времени в окрестностях бродили тысячи мелких попрошаек, из сирен превратившихся в наживку. Проходя через каждый узел, они трезвонили, приглашая на обед всех встречных и поперечных: «порченые!», «беззащитные!», «файловое мясо!». Они будили каждого дремлющего паразита и хищника на расстоянии копирования, притягивая их, концентрируя вокруг себя убийц…

Сами по себе сигналы мало что значили. Они с самого начала были следствием ошибки, возникли из‑за раздутой сверх меры описки. Но в узлах сидели миллионы других файлов, здоровых, полезных, и хотя они имели обычную встроенную защиту – в современном мире ничто не отправлялось в Водоворот без должной брони, – но многие ли смогут выдержать миллиарды различных атак от миллиарда голодных хищников, приплывших на аромат свежей крови?

– Элис, думаю, мне придется закрыть несколько узлов.

– Уже работаю над этим, – ответила она. – Разослала предупреждения. При условии, что те пробьются и их не порвут на куски, сигналы должны проникнуть внутрь через семьдесят секунд.

На схеме конус, окруженный клубящейся стаей акул, червем прокладывал путь к ядру.

Даже в лучшем случае без ущерба не обойдется – черт, некоторые вирусы как раз и специализировались на заражении файлов во время архивирования, – но оставалась надежда, что большая часть важной информации инкапсулируется к тому времени, как Ахилл рванет рубильник. Конечно, это не значило, что тысячи пользователей не обрушат не него проклятия, когда их сессии пойдут прахом.

– Твою же мать, – почти неслышно прошептала Джовелланос. – Кайфолом, отбой.

Дежарден переключился на низкое разрешение. Теперь он видел чуть ли не одну шестую Водоворота, сумятицу раскаленной логики, скрученную в три измерения.

На горизонте появился циклон. Он смерчем несся по дисплею со скоростью шестьдесят восемь узлов в секунду. Пузырь Цинциннати находился прямо у него на пути.

* * *

Буря, родившаяся из льда и воздуха. Буря, сконструированная из чистой информации. Если отбросить поверхностные детали, разве есть между ними хоть какая‑то значимая разница?

По крайней мере одна. В Водовороте метеосистема могла пронестись по всему земному шару за четырнадцать минут.

Циклон начинается почти так же, как снаружи: зоны высокого давления, зоны низкого давления, столкновение. Несколько миллионов человек логинятся на узел, слишком загруженный, чтобы всех обслужить; или рой файловых пакетов, шаг за шагом вынюхивающих дорогу к мириадам целей, по воле случая оказался на слишком малом количестве серверов за раз. Часть вселенной останавливается намертво; все вокруг нее ползет со скрежетом.

Проходит слух: в соседнем пакете, узле 5213, – настоящий зверинец. Лучше идти через 5611, так намного быстрее. Тем временем рассерженная орда застрявших пользователей с омерзением выходит из сети. 5213 очищается, как озеро Восток.

5611, с другой стороны, неожиданно забивается насмерть. Эпицентр пробки смещается на 488 узлов влево, а буря поднимается и начинает движение.

Вот этот конкретный шторм собирался обрубить связь между Ахиллом и пузырем Цинциннати. И намеревался привести свой план в исполнение, согласно тактической раскладке, меньше чем через десять секунд.

Дежардену стало трудно дышать:

– Элис.

– Пятьдесят секунд, – отрапортовала та. – Восемьдесят процентов заискрят через пятьдесят…

«Вырубить узлы. Накормить рой. Или. Или».

– Сорок восемь… Сорок семь…

«Изоляция. Заражение. Или. Или».

Очевидный выбор. Ему не требовался даже Трип Вины, чтобы принять решение.

– Я не могу ждать, – сказал он.

Дежарден положил руки на пульт управления. Пальцами вбил команды, движением глаз очертил границы. Машины оценили его желание, заявили обязательный протест – «Ты же шутишь, а? Ты в этом уверен?» – а потом передали приказ по цепочке вниз.

Фрагмент Водоворота потух, крохотная клякса тьмы кровоподтеком расплылась в коллективном сознании. Дежарден даже успел разглядеть схлопывание, прежде чем буря запорошила снегом дисплей.

Он закрыл глаза. Конечно, это ничего не меняло: имплантаты проецировали одни и те же изображения в зону видимости независимо от того, закрыты веки или нет.

«Еще несколько лет. Еще несколько лет, и они установят умные гели на каждый узел, а акулы, актинии и трояны превратятся в дурное воспоминание. Еще пару лет. Они не устают обещать».

Этого до сих пор не произошло. И все даже замедлилось. Дежарден не знал, почему. Он лишь с уверенностью статистика понимал, что сегодня убил несколько человек. Жертвы все еще ходили по Земле, разумеется – самолеты не упали с небес, сердца не остановились лишь из‑за того, что Ахилл размазал пару терабайтов данных. Ничего столь важного на Водоворот больше не возлагалось.

Но даже старомодная экономика имела уязвимые точки. Информация исчезла, оборвались жизненно важные передачи. Промышленные тайны испортились или разрушились. Будут последствия: банкротства, потерянные контракты, люди придут домой шатаясь от внезапной нищеты. Домашнее насилие и уровень самоубийств подскочат на месяц или два в сотнях районов, не связанных между собой географически, но находящихся в сорока или пятидесяти узлах от координатора Центральной больницы Цинциннати. Дежарден знал все о каскадных эффектах, спотыкался о них каждый рабочий день. Такого хватило бы, чтобы через какое‑то время снесло крышу любому человеку.

К счастью, существовали лекарства и от этой напасти.

БЭКФЛЕШ

Проснувшись, она увидела перед собой воздушного монстра, зажавшего в челюстях какой‑то металлолом. Чудовище закрывало полнеба.

Подъемные краны. Роторы. Рвущие и хватающие пасти, которые легко могли бы расчленить целый город. Разборочный арсенал, свисающий с огромного пузыря с высоким вакуумом; кожу между его ребрами всосало внутрь, будто плоть существа, изнуренного голодом.

Оно величаво пролетело мимо, не замечая насекомого, кричащего в его тени.

– Это ничего, мисс Кларк, – сказал кто‑то. – Ему на нас наплевать.

Английский, с индийским акцентом. А за ним тихое журчание других слов, других языков. Спокойный электрический гул. Мерное кап‑кап‑кап полевого опреснителя.

Над ней склонилось изможденное загорелое лицо человека, пребывавшего где‑то между средним и Мафусаиловым возрастом. Кларк повернула голову. Вокруг рваным кругом стояли другие беженцы, на вид не такие исхудалые. Какие‑то механические формы маячили на краю зрения.

День. Похоже, она вырубилась. Помнила, как давилась бурдой из циркулятора поздно ночью. Помнила, как в желудке кончилось хрупкое перемирие. Помнила, как рухнула на землю, как ее вырвало прямо на свежий песок едким месивом.

А теперь пришел день, и ее окружили. Не убили, правда. Кто‑то даже принес ласты: их положили рядом на гальку.

– …tupu jicho… – прошептал кто‑то.

– Правильно… – голос Лени заржавел от длительного молчания, – …мои глаза. Пусть они вас не отталкивают, это всего лишь…

Индус потянулся к ее лицу. Она бессильно откатилась в сторону и зашлась в приступе кашля. Рядом появилась надувная груша, но Кларк отмахнулась:

– Я не хочу пить.

– Вы вышли из моря. Море пить нельзя.

– Я могу. У меня… – Она с трудом оперлась на локти, повернув голову; в поле зрения попал опреснитель. – У меня вот такой в груди стоит. Имплантат. Понимаешь?

Тощий беженец кивнул.

– Как ваши глаза. Механический?

«Почти».

Она была слишком слаба для объяснений.

Лени посмотрела на море. Расстояние обескровило подъемник, смыв детали, превратило его в смутный вздувшийся силуэт. Обломки выпали из его брюха прямо у нее на глазах, подняв беззвучный серый фонтан на горизонте.

– Уборкой занимаются, как и всегда, – заметил индус. – Повезло, что они не бросают свой мусор прямо на нас.

Кларк снова одолел кашель.

– Откуда вы знаете мое имя?

– ЭС Кларк. – Он похлопал по бирке на ее плече. – Меня Амитав зовут, кстати.

Его лицо, руки – они больше подошли бы скелету. Но циркуляторы Кальвина работали без устали. Тут, на Полосе, пиши должно было хватать всем. Вокруг стояли худые, но явно не голодные люди. На Амитава они не походили.

Откуда‑то сверху раздался тихий и жалобный вой. Кларк села. В облаках мелькнула какая‑то тень.

– Они за нами наблюдают, – пояснил Амитав.

– Кто?

– Ваши люди, наверное. Присматривают за тем, чтобы машины работали как положено, и за нами наблюдают. После волны, понятно, их стало больше.

Тень пронеслась на юг, исчезая на глазах.

Индус присел на костлявую задницу и уставился в сторону материка.

– Без толку все это. Мы тут, прямо скажем, не активисты. Но они все равно за нами наблюдают. – Он встал, отряхнув мокрый песок с коленей. – Вы, разумеется, хотите к ним вернуться. Ваши люди вас ищут?

Кларк вздохнула:

– Я…

И замолчала.

Она проследила за его взглядом и сквозь переплетение коричневых тел разглядела кучу палаток и хибар. Сколько тысяч человек – миллионов – прибыло сюда за все эти годы, когда их выгнали из домов поднимающиеся моря и растущие пустыни? Сколько их, голодных, больных от беспрерывной качки, ликовало при виде Северной Америки на горизонте, а потом оказалось отброшено к океану стенами, охранниками и бесконечными толпами тех, кто добрался сюда первым?

И кого же они винят? Что сделают миллионы обделенных, когда один из богатеньких попадется им в руки?

«Ваши люди вас ищут?»

Лени откинулась на песок, не решившись заговорить.

– Ага, – рассеянно проронил Амитав, как будто она ему ответила.

* * *

Она так долго была автоматом, несгибаемой машиной, созданной с единственной целью – добраться до суши, что теперь, когда все же достигла континента, не осмеливалась на нем остаться.

Отступила на дно океана. Вернулась, но не в ясную и черную чистоту глубоководья; здесь не водилось живых люстр или хищников с фонариками, заставлявших воду светиться. Редкая жизнь корчилась, извивалась и искала падаль в мутно‑зеленом свете материковой отмели. Даже под волнами поле зрения простиралось всего на пару метров.

Все‑таки лучше, чем ничего.

Лени уже давно научилась спать в гидрокостюме, с открытыми глазами. В бездне это было легко – стоило отплыть подальше, оставить прожектора «Биб» позади, и линзы уже не справлялись. Ты дрейфовал в складках абсолютной тьмы, какую ни один сухопутник не мог себе даже представить.

Здесь же все было не так просто. В воде всегда присутствовал свет: ночь лишь высасывала из него все краски. А когда Кларк все же погружалась в какой‑то туманный и беспокойный мир снов, то ее тут же окружали угрюмые, мстительные толпы, собиравшиеся где‑то за пределами поля зрения. Они брали что под руку попадалось – камни, сучковатые палки плавника, удавки из проволоки и моноволокна, – и смыкались над ней, тлея огнем и убийством. Заметавшись, Лени просыпалась и вновь оказывалась на дне, а толпа таяла в обрывках вихрящихся теней, растворявшихся над головой. Большинство из них проступали слишком смутно: раз или два она разглядела носовую часть чего‑то изогнутого.

Ночью, когда беженцы отходили от постоянного сияния пищевых станций, Кларк выходила на берег покормиться. Поначалу она держала под рукой газовую дубинку, оставшуюся еще с «Биб», чтобы отпугнуть любого, кто встанет на пути. Но никто и не пытался. Это даже не особо удивляло. Она могла лишь гадать, что видели беженцы, когда смотрели в ее глаза. Может, чудо светоулавливающих технологий? Логическую предпосылку для жизни на дне океана?

Скорее всего, они видели монстра, женщину, чьи глаза выскоблили и заменили сферами из чистого льда. По какой‑то причине местные жители старались держаться от нее подальше.

На второй день Лени сумела удержать в себе большую часть того, что съела. На третий поняла, что уже не голодна. Лежала на дне и рассматривала рассеянный зеленый свет, чувствуя, как новая сила тонкими струйками втекает в конечности.

В ту ночь Кларк поднялась из океана еще до полного захода солнца. Оставила газовую дубинку в ножнах, прикрепленных к бедру, но, пока она выбиралась на берег, никто так и не бросил ей вызова. Даже наоборот, люди уступили ей еще больше пространства, чем прежде; в неумолкающем галдеже из кантонского и пенджабского языков чувствовалось напряжение.

Амитав ждал ее у циркулятора.

– Они сказали, вы вернетесь. Но не упоминали об эскорте.

Эскорте? Он смотрел поверх ее плеча, на пляж. Кларк проследила за его взглядом: заходящее солнце превратилось в размытое огненное пятно, изливающее кровь в…

«О, господи».

Полумесяцы спинных плавников рассекали волны прибоя у берега. Серое рыло на краткий миг мелькнуло на поверхности, словно мини‑подлодка с зубами.

– А они же практически исчезли, вы знали? – спросил Амитав. – Но вернулись. Сюда, по крайней мере.

Лени, дрожа, вздохнула; адреналин тряхнул тело, но не принес ничего, кроме запоздалого озарения, от которого слабели колени.

«Как близко они подобрались? Сколько раз я…»

– Неплохие у вас друзья, – заметил беженец.

– Я не… – Но, разумеется, Амитав знал, что она понятия не имела. Кларк повернулась к циркулятору, спиной к старику.

– Мне говорили, что вы так и не ушли, – раздался голос Амитава. – А я не верил.

Лени ударила по кнопке наверху устройства. Белковый брикет шлепнулся в раздаточный лоток. Она уже протянула руку к еде, но сжала кулак, стараясь унять дрожь.

– Дело в еде? Здесь многие любят еду. Даже больше, чем надо бы, принимая во внимание обстоятельства.

Лени с трудом успокоилась и взяла брикет.

– Вы боитесь, – произнес Амитав.

Кларк взглянула на океан. Акулы исчезли.

– Но не их, – продолжил индус. – Нас.

Она снова уставилась на него:

– Да.

Улыбка мелькнула на его лице:

– Вы в безопасности, мисс Кларк. Они не причинят вам вреда. – Он махнул тощей, как у скелета, рукой, словно имея в виду всех своих товарищей. – Если б хотели, то разве не сделали бы с вами что‑нибудь, пока вы лежали без сознания? Ну хотя бы оружие отобрали?

Лени коснулась рукой ножен на бедре.

– Это не оружие.

Амитав не стал спорить, а лишь посмотрел вокруг, угрюмо улыбнувшись:

– Разве они голодают? Неужели вы думаете, что они порвут вас ради мяса с костей?

Кларк пожевала, проглотила, повела головой. Все эти лица. На некоторых читалось любопытство, на других же чуть ли не… благоговение.

«Узрите женщину‑зомби, что плавает с акулами».

Только ненависти не было.

«Нелепо. У них же ничего нет. Как они могут не ненавидеть?»

– Видите, – проговорил Амитав. – Они не такие, как вы. Они довольны. Покорны.

Он сплюнул.

Она всмотрелась в его костлявое лицо, глубоко сидящие глаза. Заметила тлеющие в них угли, почти скрытые, утопленные в глазницах. А под дружелюбной улыбкой увидела презрительную ухмылку.

Именно это лицо ее сны размножили в тысячу раз.

– И не такие, как вы, – наконец сказала Лени.

Амитав признал это легким кивком:

– Что прискорбно.

И яркая дыра открылась в его лице.

* * *

Кларк отшатнулась в изумлении.

Отверстие разрослось на весь берег, истекая светом. Лени повернула голову: прореха двигалась вслед за взглядом, прикованная точно к центру ее зрительного поля.

– Мисс Кларк…

Она обернулась на голос: бесплотная рука Амитава едва виднелась сквозь ореол помешательства. Лени схватила ее, поймала, подтащила старика ближе к себе.

– Что это? – прошипела она. – Что…

– Мисс Кларк, вы…

Свет уплотнялся. Образы. Задний двор. Спальня.

Какая‑то экскурсия. В музей, огромный и похожий на пещеру, увиденный с высоты детского роста.

«Я этого не помню», – подумала она.

Отпустила руку индуса, шатаясь, отошла на шаг. Неожиданно вздохнула полной грудью.

Ладонь Амитава пронеслась сквозь дыру в поле зрения. Пальцы щелкнули прямо перед носом Лени.

– Мисс Кларк…

Свет потух. Она стояла неподвижно, замерзшая, дыша быстро и неглубоко.

– Я думаю… нет, – наконец, протянула она, чуть расслабившись.

Амитав. Полоса. Небо. И никаких видений.

– Со мной все хорошо. Сейчас все нормально.

Недоеденный питательный брикет лежал у ног, покрытый мокрым песком. Онемевшими пальцами Лени подобрала его.

«Может, что‑то в пище?»

Со всех сторон за ней наблюдала молчаливая толпа.

Амитав склонился вперед:

– Мисс Кларк…

– Ничего. Я просто… кое‑что увидела. Из детства.

– Детства, – эхом откликнулся Амитав. Покачал головой.

– Да, – подтвердила Кларк.

«Только не моего».

КАРТЫ И ЛЕГЕНДЫ

Перро не знала, почему это вдруг стало для нее так важно. И столь же важно было не думать о ней слишком много.

На Полосе практически не существовало языкового барьера. Там сосуществовали сотни языков и, наверное, в десять раз больше диалектов, но с большинством переводческие алгоритмы справлялись. «Оводов» обычно видели, но не слышали, и, тем не менее, местные, казалось, лишь слегка удивлялись, когда машины обращались к ним голосом Су‑Хон. Огромные металлические жуки превращались в часть пейзажа для любого, кто жил на берегу больше двух дней.

Большинство бежей не знали ничего о том, что она спрашивала: странная женщина в черном, которая вышла из моря? Примечательный образ, конечно, – почти мифический. Конечно, мы бы запомнили, если бы стали свидетелями такого видения. Просим прощения. Нет.

Одна девочка‑подросток с глазами взрослой женщины говорила на каком‑то загадочном варианте ассамского, для которого система не имела подходящей программы. Беженка упомянула кого‑то по прозвищу Ганга, это существо следовало за беглецами через весь океан, и она слышала, что эта Ганга вроде бы недавно вышла на берег. И больше ничего. Возможно, сказались какие‑то двусмысленности при переводе.

Перро расширила активную зону поисков до сотни километров. Перед ее глазами человечество двигалось на север вялыми этапами, следуя за отвоеванным фронтиром. Время от времени какие‑то глупцы залезали в океан; неразборчивые акулы быстро смыкались вокруг жертв и резвились. Перро подрегулировала порог сенсорного восприятия. Красная вода размылась до невыразительно‑серого цвета. Крики выцвели до шепотов. Природа восстанавливала баланс на краю зрения.

Су‑Хон продолжала опросы. Прошу прощения. Женщина со странными глазами, возможно раненая?

Со временем до нее начали доходить слухи.

* * *

В полдне к югу – белая женщина, вся в черном. Ныряльщица, выброшенная на берег накануне цунами, говорили некоторые: наверное, ее вынесло из фермы водорослей или из подводного отеля.

В десяти километрах к северу некое угольно‑черное создание наводило страх на обитателей Полосы, никогда ничего не говоря.

Вот в этом самом месте, два дня назад: бешеная амфибия с пустыми глазами, насилие сквозило в каждом движении. Ее видели сотни и все держались подальше, пока она с криками не уковыляла обратно в Тихий океан.

Вы ищете эту женщину? Она одна из ваших?

Скорее всего. В реестре без вести пропавших было полно морских рабочих, исчезнувших после Большого Толчка. Правда, все работали на поверхности или на шельфе. А женщину, которую видела Перро, приспособили для бездны. В списке глубоководников не числилась; лишь шесть подтвержденных смертей в сотнях километров от берега на одной из геотермальных станций Н'АмПацифика. И больше никаких деталей.

Женщина с механизмами в груди носила на плече логотип Энергосети. Тогда, получается, только пять трупов. И одна выжившая, которая каким‑то образом преодолела триста километров открытого океана.

Выжившая, которая по каким‑то причинам не хотела, чтобы ее нашли.

Слухи пускали метастазы. О ныряльщице с фермы водорослей больше речи не шло. Теперь говорили о русалке. Об аватаре Кали. Некоторые утверждали, что женщина говорила языками новыми, другие – что общалась только на английском. Ходили истории о стычках, о жестокости. Русалка нажила себе врагов. Русалка встретила друзей. На нее напали, и от атаковавших остались лишь куски, разбросанные по пляжу. Перро скептически улыбнулась: по сравнению с обитателями Полосы даже шкурка от банана была агрессивнее.

Русалка маячила в грязных прибрежных водах. Ей подчинялись акулы; по ночам она выходила на сушу и похищала детей, чтобы скормить их своим прислужникам. Кто‑то предсказал ее приход или же просто признал его; некоторые говорили о пророке. А может, о человеке настолько же безумном, как и женщина, о которой он вещал. Звали его Амитав.

Почему‑то ни одно из этих событий не засекли местные «оводы». Только поэтому Перро не обращала внимания на девяносто процентов слухов. Она начала задумываться, в какой степени ее собственные вопросы запустили мельницу домыслов. Она где‑то читала, что, минуя некий предел, информация размножается сама по себе.

Через девять дней после того, как Перро впервые увидела женщину в черном, одна индонезийка, мать четверых детей, вышла из палатки и провозгласила, что из самого центра землетрясения на землю вышла русалка без единой царапины.

На что один из ее сыновей сказал, что слышал, будто на самом деле все обстояло с точностью до наоборот.

КОРП

Конечно, ничего страшного не произошло. По статистике на Земле кто‑нибудь уходил в мир иной каждые полсекунды. Некоторые, естественно, умирали и во время его дежурств. И что? В смену на любого человека, убитого Ахиллом, приходилось десять спасенных. А те, кто вздумает жаловаться на такой расклад, пусть идут в глубокую задницу.

Вообще‑то, именно жаловаться ему сейчас и хотелось. Вот только посетители оказались настоящими «двадцатниками», словно прилетели из прошлого века.

«Реактор Пикеринга» представлял собой цилиндр, помещенный внутри куба, утопленного на пятьдесят метров в очищенный гранит Канадского щита. Его построили для хранения ядерных отходов, как только стала таять вечная мерзлота; когда местные жители начали активно протестовать, а цивилизация – распространяться на север, сооружение лишилось своего предназначения. Впрочем, по тем же причинам оно превратилось в выгодное место для подземного наркобара. «Реактор» сконструировали внутри прозрачной трехэтажной трубки из акрила, подвешенной в главной камере; промежуток между стенами затопили и набили световыми жезлами, изображающими кобальтовое свечение использованных топливных стержней. Вокруг туда‑сюда порхали радужные, переливающиеся бабочки, булавочными искрами отражая информацию во все стороны. Ядовитые и влажные лягушки‑древолазы влажно барахтались в небольших бачках, стоящих на каждом столе, напоминая крохотные мерцающие пазлы из рубинов, изумрудов и нефтяной черноты.

Здесь царило спокойствие. «Реактор» напоминал вывернутый наружу аквариум, прохладный зеленый грот. Дежарден спускался в его глубины, когда хотел подзарядиться. Теперь он сидел за круглой барной стойкой на втором этаже и размышлял, как ему увильнуть от секса с женщиной, вцепившейся ему в локоть.

Он понимал: скоро этот вопрос выплывет наружу. Не из‑за того, что он был красавцем, – отнюдь не был им. И не из‑за фамилии, благодаря которой многие принимали Ахилла за Quebecois [54] , что когда‑то соответствовало истине. Нет, просто он признался этому темному длинноногому Роршаху – она назвалась Гвен, – что работает правонарушителем, и она сочла это очень крутым. Когда‑то Дежарден на краткий миг вошел в пантеон звезд, но собеседница явно не признала его в этом качестве: это случилось два года назад, а люди сейчас, кажется, с трудом вспоминали, что ели на ужин прошлым вечером. Значения это не имело. Ахилл Дежарден обрел фанатку.

Выглядела Гвен очень даже неплохо. Уже через тридцать секунд после начала разговора он представил, как бы она смотрелась на диване в его гостиной. А еще через тридцать секунд набросал в уме довольно приличную художественную концепцию. Прекрасно, он ее хотел: вот только дело было не в ней.

Почему‑то она была одета как один из глубоководных киборгов Н'АмПацифика.

Костюм получился выразительный, но несерьезный: трико из черной лайкры без единого шва скрывало тело от ног до шеи и кончиков пальцев; декоративные аксессуары изображали контроллеры и выступы имплантатов; даже бирка с именем и логотипом Энергосети была вкроена в плечо. С глазами, правда, не совсем получилось. Настоящие рифтеры носили роговичные накладки и смотрели на мир как будто пустыми белыми шарами. Гвен же предпочла просвечивающие крупные линзы. Те довольно сносно закрывали радужку, но, судя по тому, как она постоянно наклонялась, всматриваясь в Ахилла, на способности к светоулавливанию не влияли.

У женщины были прекрасные скулы, широкий рот и столь остро очерченные губы, что об их края можно было порезаться. В этой непринужденной и людной обстановке Дежарден хотел лишь ее компании. Просто провести время, запомнить ее черты, насладиться запахом, уложить образ в памяти. Может, даже подружиться.

Ему этого хватало, Ахилл мог заполнить пробелы сам, позже. А заодно и прижечь их.

– Не могу поверить, сколько всего тебе приходится делать, – говорила она. Извивающаяся сеть подводного света играла на ее лице. – Эпидемии, моры, обвалы систем. И все на тебе.

– Не все. Нас много.

– Но все‑таки. Ты за долю секунды принимаешь решения, от которых зависит чья‑то жизнь. – Гвен провела рукой по его предплечью: крылышко черного мотылька. – От любого твоего неверного шага могут погибнуть люди.

– А иногда и от верного.

Ахилл не раз встречал таких Гвен. Как и любая самка класса млекопитающих, склонная к К‑стратегии [55], она питала слабость к обладателям ресурсов – или, в случае с родом Homo, к власти. Скорее всего, она предполагала, что Ахилл таковой обладает, раз может по своей воле вырубить целый город.

Обычная ошибка среди всех особей, придерживающихся К‑стратегии. Дежарден обычно не торопился развеивать их иллюзии.

Гвен взяла дерму с ближайшего подноса, вопросительно взглянув на Ахилла. Тот покачал головой. С рекреационными веществами приходилось держать ухо востро: они могли вступить во взаимодействие с профессиональными препаратами, которые в немалых количествах бурлили в его крови. Женщина пожала плечами, прилепила пластырь за ухо и продолжила:

– Как ты справляешься с такой ответственностью? Черт побери, как тебе вообще ее дали? – Она опрокинула рюмку. – Все эти корпы, короли и политики – они бы даже не смогли договориться, в какой цвет покрасить стены в туалете. Почему все они решили дать конкретно тебе чуть ли не божественные способности? Ты что, не допускаешь ошибок?

– Ни хрена подобного.

В неокортексе мелькнула незваная мысль: «Интересно, сколько человек я сегодня убил?»

– Я всего лишь... стараюсь как могу.

– Это да, но как ты умудрился их в этом убедить? Что тебе мешает устроить авиакатастрофу, чтобы отомстить боссу? Откуда они знают, что ты не воспользуешься такой силой, чтобы разбогатеть, или помочь приятелям, или разрушить корпорацию, так как ты не согласен с ее политикой? Что держит тебя в узде?

Дежарден покачал головой:

– Ты мне не поверишь.

– Спорим, угадаю?

– Угадывай.

– Трип Вины, да? И Отпущение грехов?

Он засмеялся, скрывая удивление.

Гвен расхохоталась вместе с ним, протянула руку в ближайший террариум и погладила одну из драгоценных лягушек (тех подкорректировали так, чтобы рептилии выделяли через кожу легкие психотропы). Словно бы ненароком уперлась плечом в руку Ахилла. Гвен отмахнулась от парочки бабочек, те уже обнюхивали ее, выискивая симптомы ухудшения здоровья, чтобы вмешаться и заблаговременно оказать помощь.

– Ненавижу эти штуки.

– Ну ты слегка намешала с препаратами. Испортишь атмосферу, если тебя вырвет прямо на бар.

– А ты весь такой законопослушный. – Гвен потерла большим пальцем об указательный, втирая в кожу лягушачий сок. – И от вопроса хорошо уходишь.

– Вопроса?

– Трип Вины, не забыл? – Она склонилась ближе. – Я всякое слышала, ты тоже. Какая‑то разновидность ретровируса, так? Он заставляет тебя быть послушным, прямо на уровне ствола мозга.

Гвен всего лишь гадала. Не знала ничего о химии вины. Скажи ей о взаимодействии глутатиона с синаптическими пузырьками, так она, скорее всего, лишь глупо на тебя уставится в ответ. Гвен понятия не имела о подкрученной токсоплазме или о крохотных перепутанных каплях ревертазы, которые запускали всю систему. И, даже если была бы в курсе, это ничего не меняло. Воздействие таких веществ нельзя осознать, пока не почувствуешь их в себе.

Гвен слышала только о «ретровирусах» и даже в них была не уверена.

– Нет, – ответил Ахилл. – Ты ошиблась. Извини.

Он даже не лгал. Вирус служил всего лишь переносчиком.

Она закатила глаза.

– Я так и знала, что ты мне ничего не скажешь. Они ник... Я так и знала.

– А с чего дайверский прикид? – Неожиданно ему показалось, что сменить тему – это хорошая мысль.

– Рифтерский шик, – Гвен еле заметно улыбнулась уголком рта. – Солидарность через моду.

– Не понял... рифтеры теперь – политическая тема?

Она слегка оживилась:

– О, да ты знаешь. Ты ведь не все свое время мир спасаешь.

Он не знал. Хотя пару месяцев назад действительно проскальзывало какое‑то трепыхание, когда некий не в меру упорный журналист умудрился протащить историю через цензоров АмСети. Оказывается, Энергосеть нанимала жертв инцеста и ветеранов войн для управления глубоководными геотермальными станциями – в теории к хроническому стрессу в подобной окружающей среде лучше всего приспосабливаются те, в ком (и как словоплеты это выяснили?) такая предрасположенность вырабатывалась с самого детства. Пошли обыкновенные взвизги общественного гнева от «да как вы смеете эксплуатировать жертв насилия ради нескольких мегаватт» до «как вы смеете доверять энергетическую сеть кучке психов и забитых недоумков».

Скандал длился довольно долго. Но потом Полосу поразила какая‑то новая разновидность лошадиного энцефалита, и кто‑то отследил ее источник до бракованной партии контрацептивов в циркуляторах. А теперь, естественно, всех еще лихорадило от Большого Толчка на западе, поэтому о рифтерах и их проблемах практически забыли.

По крайней мере Ахилл так думал. Но теперь рядом с ним стояла эта женщина, и из каких бы источников она ни почерпнула свои представления о моде...

– Послушай, – решилась Гвен. – Спорим, ты устал постоянно сражаться с силами энтропии? Не хочешь отвлечься и для разнообразия подчиниться второму закону термодинамики?

– Энтропия – это не сила. Распространенное заблуждение.

– Да хватит уже болтать. У них тут есть комнаты внизу. За первый час я заплачу.

Дежарден вздохнул.

– Что? – спросила Гвен. – И не говори, что тебе неинтересно, – твои жизненные показатели подскочили от возбуждения, как только я зашла. – Она постучала по одному из аксессуаров на костюме – Дежарден с запозданием заметил датчик биотелеметрии.

Он пожал плечами:

– Верно.

– Так в чем проблема? Не принял сегодня таблетки? Я чистая.

Она показала ему татуировки на внутренней поверхности запястья: ее иммунизировали против целого арсенала инфекций.

– На самом деле я... я просто не слишком общителен.

– Это правда. Ну давай уже. – Гвен твердо положила ладонь ему на руку.

– Я полагаю, Кайфолом, – раздался сзади женский голос, – собирается отвергнуть ваше предложение по двум причинам. Не принимайте отказ близко к сердцу.

Дежарден на мгновение закрыл глаза:

– Я думал, ты себе не потакаешь.

В поле его зрения вступила тощая и несущая одни неприятности филиппинка ростом в метр семьдесят.

– Я – Элис, – сказала она.

– Гвен.

– Первая причина в том, – продолжила Джовелланос, – что у него срочный вызов.

– Да ты шутишь, – возмутился Дежарден, – я только освободился.

– Извини. Тебя хотят видеть через... – Джовелланос бросила взгляд на запястье, – через семь минут. Какой‑то корп лично вылетел из Н'АмПацифика, чтобы воочию тебя увидеть. Можешь представить их разочарование, когда они выяснили, что ты отключил запястник.

– Уже комендантский час начался. Я просто стараюсь быть хорошим гражданином.

Что, конечно, было полной чушью, так как правонарушителей освобождали от подобных ограничений. Иногда Дежарден просто не хотел, чтобы его находили.

Разумеется, надежда оказалась тщетной. Ахилл оттолкнулся от стойки бара и встал, раскинув руки и жестом изображая, что сдается.

– Извини. Хотя приятно было познакомиться.

– Причина номер два, – напомнила Гвен Джовелланос, не обращая на него внимания.

– А, точно. Кайфолом не трахает реальных людей. Считает такие отношения неуважительными, – Элис кивнула головой в его сторону, еле заметно поклонившись. – Разумеется, инстинкты у него на месте. Думаю, как только ты села рядом, он сразу начал делать стереоснимки.

Гвен посмотрела на Ахилла одновременно с удивлением и вызовом.

Тот пожал плечами:

– Я их сотру, если ты возражаешь. Все равно хотел спросить.

Она покачала головой, и эта соблазнительная полуулыбка слабо мелькнула на лице.

– Развлекайся. Может, через какое‑то время даже заинтересуешься реальным процессом.

– Надеюсь, нет, – заметила Джовелланос. – Тебе,

скорее всего, не понравятся его вкусы.

* * *

«Управление по ликвидации нестабильности комплексных систем» – слова висели в конце вестибюля, словно светящийся нёбный язычок, символ тщеславного и насквозь бюрократического требования, чтобы тебя уважали.

Впрочем, никто уже давно не заморачивался, надпись даже вслух не читали; лишь единицы сокращали название до аббревиатуры УЛН, что вполне устроило бы корпов. Нет, прижилось другое имя: «Патруль Энтропии». Казалось, еще немного – и увидишь униформу космических кадетов. Дежарден всегда думал, что спасение мира должно вызывать чуть больше уважения.

– И чего ты такая encule[56] сегодня? – проворчал он, когда они заходили в лифт.

Джовелланос моргнула:

– Прости?

– Ну к чему была та сцена в баре?

– Разве реклама не должна быть правдивой? Ты же не скрываешь все эти дела. По большой части.

– Я предпочитаю контролировать скорость подачи. Боже. – Ахилл нажал кнопку «Админ‑6». – Время ты выбрала очень неудачное.

– Я прекрасно выбрала время. Кайфолом, они хотят, чтобы ты поднялся наверх прямо сейчас. Кажется, я в жизни не видела, чтобы Лерцман хоть чему‑нибудь уделял столько внимания. А если бы я стала ждать, пока ты там докрутишь динамо, мы бы торчали внизу до тех пор, пока полярные шапки снова не замерзнут. К тому же ты не умеешь отказывать. И вполне мог трахнуть ее, лишь бы не оскорбить в лучших чувствах.

– Не думаю, что она такая нежная.

– И чего? Зато ты еще какой.

Двери открылись. Дежарден вышел первым, Джовелланос осталась в лифте.

Он взглянул на нее с некоторым нетерпением:

– А я думал, мы спешим.

Она покачала головой:

– Это ты спешишь. А у меня нет допуска. Меня просто послали привести тебя.

– Что?

– Ты идешь один.

– Бред какой‑то, Элис.

– У них приступ паранойи, Кайфолом. Я же тебе говорила. Особое внимание.

Двери, скользнув, закрылись.

* * *

Ахилл ткнул пальцем в «ищейку», поморщился от краткого, но болезненного укола. Физический образец. Нынче они перестали доверять даже дистанционной авторизации.

Спустя минуту, по стене поползла итоговая информация, расположенная в три колонки. Слева профиль: группа крови, водородный показатель, уровень газов. Справа список: тромбоциты, фибриногены, эритроциты и лейкоциты, антитела, гормоны. Все составляющие его крови, полученные от самой природы.

А посередине шел еще один перечень, чуть покороче: дары от УЛН.

Дежарден уже немного разбирался в показателях. Все выглядело нормально. Разумеется, приятно было получить независимое подтверждение: дверь перед ним открылась, а все остальные не принялись с грохотом захлопываться.

Ахилл вошел в зал заседаний.

У дальнего конца стола для совещаний расположились трое. Лерцман сидел на своем обычном месте, во главе; слева оказалась невысокая блондинка, которую Дежарден никогда раньше не видел. Это, конечно, ничего не значило – он не знал большинство людей, работающих в администрации.

Слева от блондинки находилась еще одна женщина. Ахилл не знал и ее. Она устремила на него в буквальном смысле сверкающий взгляд – так мерцали тактические линзы, а значит, дама находилась в комнате лишь отчасти, параллельно следя за потоком информации, видным только ей. В уголках ее рта и вокруг ртутных глаз застыли слабые морщины, правое веко было чуть опущено; в остальном лицо казалось бледным и невыразительным эскизом евроазиатского разлива. Темные волосы подернула седина на висках, и это обесцвечивание, казалось, мельчайшими дозами распространялось прямо у Дежардена на глазах.

Корп из Н'АмПацифика. Других вариантов нет.

Лерцман в ожидании встал с места. Блондинка последовала за ним, но, едва оторвавшись от стула, оглянулась на представительницу корпорации. Та не поднялась. Блондинка засомневалась, какое‑то время не понимая, что ей делать, но потом опять села. Лерцман откашлялся и последовал их примеру, взмахом руки пригласив Дежардена занять место напротив женщин.

– Это Патриция Роуэн, – сказал он.

Когда через пару секунд стало понятно, что блондинку никто представлять не собирается, Дежарден ответил:

– Прошу прощения, что заставил вас ждать.

– Напротив, – тихо произнесла Роуэн, голос у нее был усталый. – Это вы простите, что вытащили вас на работу в свободное время. К сожалению, я приехала в город лишь на несколько часов.

Она набрала несколько команд на панели управления, встроенной в стол. По ее глазам побежали крохотные искорки.

– Итак. Знаменитый Ахилл Дежарден. Спаситель Средиземки.

– Я всего лишь подобрал статистику. А они... всего лишь отсрочили неизбежное на несколько месяцев.

– Не надо себя недооценивать, – заметила его собеседница. – Среднее время решения проблемы – тридцать шесть и восемь десятых минуты. Это замечательно.

Дежарден принял комплимент кивком головы.

– Вся метабаза, – продолжила Роуэн. – Эпидемии. Локальные войны. Транспортные потоки. И, даже если на время забыть о Средиземном море, мне сказали, что ваши проекции во многом помогли сохранить Гольфстрим. Есть несколько специалистов, которые могут обойти вас в Водовороте, но вы еще к тому же разбираетесь в вопросах биобезопасности, экономики, промышленной экологии...

Дежарден улыбнулся про себя. Так старомодно: она действительно думала, что между этими сферами есть какая‑то разница.

– В любом случае, – подытожила женщина, – похоже, вы – наш лучший кандидат из тех, что приходят на ум. Мы снимаем вас с обыкновенной ротации и приписываем к специальному проекту, с одобрения доктора Лерцмана разумеется.

– Думаю, мы можем отдать его вам, – сказал Лерцман, искренне полагая, что его мнение что‑то значит. – Думаю, после сегодняшнего происшествия Ахилл и сам, скорее всего, захочет на какое‑то время покинуть Водоворот.

«Encule».

Когда в деле участвовал Лерцман, чувство брезгливости возникало почти рефлекторно.

Снова Роуэн:

– Произошло некое биологическое событие, и мы хотим, чтобы вы за ним пронаблюдали. Судя по всему, появился новый почвенный микроб. Пока он произвел относительно малый эффект – практически ничтожный, на самом деле, – но потенциально он... в общем... – Она склонила голову в сторону блондинки справа, та, в свою очередь, постучала пальцем по наручным часам. – Откройте для загрузки, пожалуйста...

Дежарден быстро подключился: в поле зрения промелькнули протоколы передачи.

– Статистику сможете изучить потом, – заявила блондинка. – Но, если кратко, вам нужно искать мелкомасштабное окисление нижних слоев почвы, пониженное содержание хлорофилла и, возможно, определенные изменения в ксантофиллах...

Наука. Неудивительно, что никто не удосужился ее представить.

– ...также возможно снижение влажности почвы, но точно мы пока не знаем. Возможно сокращение количества таксонов и сопутствующей им микрофлоры. Также мы подозреваем, что распространение будет ограничено температурно. Ваша задача – подготовить свод диагностических данных, который мы сможем использовать для определения этой заразы дистанционно.

– Для человека моих навыков задача несколько долгосрочная, – заметил Дежарден. «А еще будет чертовски скучно». – Я как‑то больше заточен под острые кризисные ситуации.

Роуэн намек проигнорировала.

– Это не проблема. Мы выбрали вас за ваши навыки в распознавании образов, а не за оперативные рефлексы.

– Ну ладно тогда. – Про себя он вздохнул. – А что насчет непосредственной сигнатуры?

– Прошу прощения?

– Если мы говорим о снижении уровня хлорофиллов, то, я полагаю, обыкновенные фотосинтезирующие вещества чем‑то заменяются. Так чем? Надо ли мне искать какие‑то новые пигменты?

– Сигнатуры у нас пока нет, – сказала ему женщина. – Сумеете ее выработать – замечательно, но мы на это не надеемся.

– Да ладно вам. Сигнатура есть у чего угодно.

– Верно, но в данном случае она может не проявиться до тех пор, пока эта штука не размножится до эпидемической концентрации. Надо поймать ее до того. Ваши лучшие помощники – это косвенные указатели.

– Я бы все равно хотел увидеть лабораторные данные. И саму культуру, естественно. – Ахилл решил запустить пробный шар. – И в этом деле большую помощь может оказать Элис Джовелланос. Она по образованию биохимик.

– У Элис еще мало опыта... – начал Лерцман.

Роуэн деликатно оборвала его:

– Никаких проблем, доктор Дежарден. Берите любого, кто может вам помочь. Но не забывайте о том, что статус секретности этого задания может поменяться. Отчасти он будет зависеть и от результатов вашей работы.

– Спасибо. А культура?

– Мы сделаем все, что сможем. По очевидным причинам распространение живого образца может стать нежелательным.

«Так‑так».

– Начинайте поиск по береговой линии Н'АмПацифика. Мы полагаем, что воздействие микроба ограничено северо‑западным побережьем Тихого океана. Скорее всего, где‑то на территории между Гонкувером и заливом Кус.

– Пока, – добавил Дежарден.

– Мы надеемся, что с вашей помощью, доктор, ничего и не изменится.

Он уже видел все это раньше. Какая‑то фарма потеряла контроль над очередной разработкой. Из‑за землетрясения где‑то треснул инкубатор, и сторонники корпоративной секретности с противниками сельскохозяйственного армагеддона долго гвоздили друг друга в каком‑нибудь конференц‑зале, а из руин битвы восстала Патриция Роуэн – на кого бы они ни работала, – чтобы сбросить все проблемы прямо на Ахилла. При этом, разумеется, она не дала нормальных инструментов для работы: ко времени, когда они снимут все молекулы с патентами на них, образец переданной культуры станет похож на 20 кубиков дистиллированной воды.

Ахилл не удержался и издал нечто среднее между смехом и фырканьем.

– Прошу прощения? – Роуэн выгнула бровь. – Вы хотите что‑то сказать?

Мимолетная катарсическая фантазия:

«Да, у меня и в самом деле есть вопрос, мисс Роуэн. Может, вас вся эта хренотень возбуждает, а? Вы там не течете, когда без всяких причин зажимаете информацию такой важности? Должны. В смысле, какого черта тогда было перестраивать меня чуть ли не на молекулярном уровне? Зачем? Вы с помощью биоинженерии превратили меня в образец честности и неподкупности, но стоило вам облажаться, и вы решили, что Ахиллу‑то доверять не стоит. Вы же знаете меня, Роуэн. Я неподкупен. Я не смогу действовать в своих интересах, даже если от этого будет зависеть моя жизнь».

В повисшей тишине Лерцман коротко и панически кашлянул, прикрыв рот кулаком.

– Извините. Нет. Никаких вопросов. – Дежарден постучал пальцем по запястнику, безопасно сложив руки под столом, и схватился за первый заголовок, выползший на экране имплантата. – Просто, знаете, забавное название. Бетагемот. Оно откуда?

– Библейское, – ответила Роуэн. – Мне оно никогда не нравилось.

Впрочем, Ахилл не нуждался в ответах на невысказанные вопросы. Он и так понял, что у корпа были весомые причины скрывать информацию; разумеется, она прекрасно знала, что он не может пойти против общего блага.

Зато сама Роуэн могла.

УДАР

Для Кларк выбор между акулами и людьми оказался не так уж прост. Сделав его, она заплатила свою цену: теперь Лени скучала по темноте.

Ночь, пусть даже безлунная и облачная, пасовала перед возможностями рифтерских линз. На земле существовало очень мало мест, способных ослепить их. Светонепроницаемые комнаты. Пещеры и морские глубины, где нет биолюминесценции. И нигде больше. Роговичные накладки обрекли Кларк на вечную зрячесть.

Разумеется, она в любое время могла их снять. Довольно простая процедура, едва ли отличающаяся от замены обычных контактных линз. Но Лени уже очень смутно помнила, как выглядят ее глаза от природы: они были бледно‑голубыми настолько, что зрачки почти сливались с белками. Вроде как смотреть в морской лед. Ей говорили, что взгляд у нее холодный и сексуальный.

Кларк не снимала линзы почти год. Она носила их рядом с друзьями, врагами и любовниками. Не снимала даже во время секса и не собиралась сбрасывать сейчас, перед незнакомцами.

Если ей хотелось оказаться во мраке, то приходилось закрывать глаза. В миллионной толпе беженцев это было не так‑то просто сделать.

Лени нашла пару квадратных метров пустоты. Бежи съеживались под одеялами и хлипкими навесами поблизости, спали или трахались в темноте, которая им приносила хоть какое‑то уединение. Как и говорил Амитав, они оставили ее в одиночестве и даже предоставили ей больше пространства, чем давали друг другу. Кларк лежала на крохотном пятачке песка, на своей собственной территории, и закрывала глаза, спасаясь от блистающей тьмы. Шел легкий дождь; гидрокостюм не промокал, но капли стекали по лицу, словно ласкали.

Лени уносило прочь. Ей показалось, что в какой‑ то момент она задремала, но, когда над головой дважды пролетели «оводы» – темные бесшумные эллипсы, слишком тусклые для невооруженных глаз, – Кларк их видела и каждый раз готовилась ринуться к океану, но дроны ее не замечали.

«Нет приказа, – подумала она. – Они видят только то, на что запрограммированы».

А может, Лени зря боялась, и сенсоры ботов не отличались особой тонкостью настройки, не видя ее имплантаты. То ли у тех была слишком слабая аура, то ли машины летели высоковато. Может, «оводы» не настолько глубоко проникали в электромагнитный спектр, и Лени суетилась зря.

«В тот первый раз я была совсем одна, – думала Кларк. – Весь пляж закрыли. Могу поспорить, в этом и дело. Они реагируют на посторонних...»

Как и Амитав. Он начинал ее серьезно беспокоить.

* * *

Старик появился у циркулятора на следующее утро с мертвым «оводом» в руках. Тот немного походил на панцирь черепахи, который Лени когда‑то видела в музее, только его брюхо усеивали отверстия и торчащие инструменты. Бота раскололо по экваториальному шву, вдоль разлома шли черные кляксы.

– Вы не можете его починить? – спросил Амитав. – Хотя бы частично?

Кларк покачала головой:

– Я ничего не знаю об «оводах».

Но панцирь все же подняла. Внутри под слоем сажи гнездилась сожженная электроника.

Лени провела пальцем по маленькой выпуклости, под слоем грязи ощутила шершавость составных линз визуального узла. Какие‑то детали казались смутно знакомыми, но...

– Нет, – подытожила Кларк, кладя рухлядь на песок. – Извините.

Амитав пожал плечами и сел, скрестив ноги.

– Я и не ждал. Но человек всегда питает надежду, а вы, кажется, очень близко знакомы с машинами...

Она слабо улыбнулась, по‑новому чувствуя имплантаты, теснящиеся в грудной клетке.

– Я думал, вы отправитесь к ограждению, – сказал индус, немного помолчав. – Там вас пропустят, когда увидят, что вы – одна из них.

Лени посмотрела на восток. Там, вдалеке, из тумана человеческих тел и вытоптанных кустарников вздымались пограничные башни. Она слышала, что между ними были натянуты высоковольтные линии и колючая проволока. До нее доходили слухи о беженцах, отчаявшихся настолько, что они даже успевали взобраться на семь или восемь метров вверх, прежде чем умирали от тока и множества ран. Изувеченные останки оставляли гнить на проводах то ли в качестве устрашения, то ли от простой халатности. Истинных причин никто не знал, но так гласила история.

Кларк понимала, что все это сказки вроде крокодилов в канализации. В такую хрень не верил никто старше тринадцати лет, а у людей здесь, несмотря на все их количество, не хватило бы воли даже гаражную распродажу устроить, не говоря уж о том, чтобы укрепления атаковать. Какое там слово использовал Амитав?

«Покорные».

Но было даже немного жаль. Лени никогда не видела ограждений, и посмотреть на них хотела.

В жизни признанного мертвым куча мелких недостатков.

– У вас же есть дом, куда можно вернуться. Вы же не хотите остаться здесь, – принялся подстрекать Амитав.

– Нет, – ответила она на оба вопроса.

Он принялся ждать. Кларк тоже.

Наконец индус встал и посмотрел на мертвого «овода».

– Понятия не имею, почему этот рухнул. Обычно они очень хорошо работают. Вы же видели, как парочка тут пролетала, да? У вас пустые глаза, но они не слепы.

Кларк выдержала его взгляд, но промолчала.

Он пнул обломки носком ботинка, а потом бросил:

– У этих такие же.

И ушел.

* * *

То была дыра во тьме: окно в иной мир. Оно находилось на высоте детских глаз и выходило на кухню, Кларк не видела ее уже лет двадцать.

Окно к человеку, которого она не видела почти столько же.

Перед ней стоял на коленях отец, пригнулся, смотря Лени прямо в глаза с высоты взрослого. Выглядел он серьезно. Схватил за запястье одной рукой; в другой что‑то держал, оно покачивалось, свисая.

Она ждала знакомой тошноты, подкатывающей к горлу, но та не пришла. Видение принадлежало ребенку, но зритель уже давно стал взрослым, загрубел, приспособился и привык к таким испытаниям, по сравнению с которыми детское насилие превращалось в банальное клише.

Кларк попыталась осмотреться: поле зрения меняться отказывалось. Мать она не видела.

«Ну естественно».

Рот отца двигался, только из него не долетало ни слова. Изображение оказалось полностью немым, световой пыткой без всякого саундтрека.

«Это сон. Скучный сон. Пора проснуться».

Она открыла глаза. Видение не исчезло.

Правда, за ним присутствовал другой мир, высококонтрастный пазл света и тени. Кто‑то стоял рядом, на песке, но его лицо застилала греза из детства. Та парила перед Лени невозможной картинкой в картинке. Реальность смутным фоном мерцала позади.

Кларк закрыла глаза. Настоящее исчезло. Прошлое – нет.

«Уходи. Я с тобой покончила. Убирайся».

Отец по‑прежнему держал ее за запястье – или не ее, а то хрупкое существо, глазами которого Лени смотрела на призрачный мир, – но она ничего не чувствовала. А потом взгляд сам по себе остановился на качающейся штуке в другой руке отца. Неожиданно испугавшись, Кларк резко открыла глаза, даже не успев рассмотреть, что же там было; но образ вновь последовал за ней в реальность.

Здесь, пред бесчисленными обездоленными ордами Полосы, отец протягивал Кларк подарок. Ее первый запястник.

«Пожалуйста, уходи...»

– Нет, – раздался голос совсем рядом. – Не уйду.

Амитав. Кларк, парализованная, тихо заскулила, как животное.

Отец рассказывал про возможности новой игрушки. Она не слышала, что он говорил, да это и не имело значения; видела, как отец голосом активирует маленькое устройство, перебирает функции доступа к Сети (она вспомнила, тогда они еще называли это «Сетью», единственной и неповторимой), указывая на маленькую антенну, соединяющую гаджет с фоновизорами.

Лени тряхнула головой. Видение даже не покачнулось. Отец аккуратно застегнул запястник у нее на запястье.

Она знала, на самом деле это не подарок, а первоначальный взнос. Символический обмен, бесполезный жест в компенсацию всего того, что он ей сделал за прошедшие годы и что хотел сделать прямо сейчас, того...

Отец наклонился вперед и поцеловал какое‑то место прямо над глазами, которые Лени не могла закрыть. Погладил голову, которую Лени не могла почувствовать. А потом, улыбаясь...

Оставил ее одну.

Вышел в кухню, оставив играть.

Видение рассеялось. Внутрь хлынула Полоса, заполняя освободившееся пространство.

Амитав воззрился на нее:

– Ты ошибаешься. Я – не твой отец.

Кларк с трудом поднялась на ноги. Пропитанная водой почва превратилась в грязь, они находились недалеко от береговой линии. От станции, расположившейся дальше по пляжу, тянулся прерывистыми полосами галогенный свет. На склоне тут и там виднелись скопления неподвижных тел. Поблизости никого из беженцев не оказалось.

«Это был сон. Еще одна... галлюцинация. Ничего реального».

– Мне интересно, а что вы здесь делаете? – тихо произнес Амитав.

«Старик реален. Сосредоточься. Разберись с ним».

– Вы не единственный... человек, которого выбросило на берег после волны. Это понятно, – заметил беженец. – Их даже сейчас выбрасывает. Но вы‑то далеко не мертвы, в отличие от остальных.

«Видел бы ты меня раньше».

– И странно, что вы пришли к нам вот так. Туг все начисто вымели много дней назад. Землетрясение на дне океана, так? Далеко в море. И тут выходите на берег вы, приспособленная для жизни на глубине, и едите так, словно очень‑очень долго голодали. – Его улыбка стала хищной. – И не хотите, чтобы ваши люди узнали, где вы. И сейчас вы расскажете мне, почему.

Кларк наклонилась вперед:

– Да ну. А если нет, ты что сделаешь?

– Пойду к ограждению и все им расскажу.

– Можешь идти.

Амитав уставился на нее, Лени чувствовала его гнев чуть ли не на тактильном уровне.

– Ну давай, – принялась подзуживать она. – Посмотрим, может, ты дверь отыщешь или никому не нужный запястник. Может, там оставили ящики для предложений, куда ты записочку положишь, а?

– Ты сильно ошибаешься, если думаешь, что я не смогу привлечь внимание твоих людей.

– Я думаю, ты этого не хочешь. У тебя и свои секреты есть.

– Я – беженец. Мы не можем позволить себе секретов.

– Ладно. Амитав, а чего ты тогда такой тощий?

Его глаза расширились.

– Глисты? Пищеварительное расстройство? – Она сделала шаг вперед. – Еда из циркулятора не подходит?

– Я тебя ненавижу, – прошипел он.

– Ты меня даже не знаешь.

– Я знаю тебя, – сплюнул индус. – Я знаю вашу породу. Я знаю...

– Ты ничего не знаешь. В принципе. А если бы знал – если бы у тебя был такой стояк на мою породу, как ты выразился, – то из кожи бы вон вылез, чтобы помочь мне.

Он воззрился на нее, и по его лицу пробежала тень неуверенности.

Лени понизила голос:

– Предположим, ты прав. Предположим, я действительно явилась прямо из глубины. Прямо от Осевого вулкана, если знаешь, где это.

Она замолчала.

– Продолжай, – ответил индус.

– Скажем – чисто гипотетически, – что землетрясение не было случайным. Кто‑то заложил ядерную бомбу, и все эти ударные волны гирляндной цепью покатились к берегу.

– А почему кто‑то решил так сделать?

– Уж они‑то знают. А мы должны выяснить.

Амитав затих.

– Следишь за ходом мысли? Бомба взрывается на глубине. Большой глубине. Я приплываю оттуда же. И кем я оказываюсь в таком случае, Амитав? Плохишом? Это я потянула за рубильник? Но тогда я, наверное, продумала бы побег? Но нет, вместо этого я триста километров ползла по этой грязи, не имея ни хрена, даже сэндвича за пазухой. И для чего? Для того чтобы окунуться в ваш гадючник и сидеть здесь, жрать дерьмо из циркулятора и слушать твое унылое нытье? Это вообще у тебя в голове укладывается? Или, – тут ее голос понизился, и Лени взяла себя в руки, – я просто попала в переплет, как и все остальные, только сумела выбраться из него живой? И как думаешь, не может ли такой факт в биографии заронить некоторую враждебность даже в белой североамериканке, богатой сучке вроде меня?

«И кто‑то, – пообещала она мысленно, – за все заплатит».

Амитав ничего не сказал. Только наблюдал за ней запавшими глазами, а выражение его лица вновь стало пустым и непроницаемым.

Кларк вздохнула:

– Ты действительно хочешь помериться со мной крутостью, Амитав? И с теми, кто на самом деле дернул рубильник? Когда доходит до уборки, им обычно не до тонкостей. Сейчас они думают, что я мертва. Хочешь оказаться поблизости, когда они поймут, что это не так?

– А что в тебе такого? – спросил наконец Амитав. – Почему по сравнению с тобой наши жизни настолько неважны?

Лени много об этом думала. И в результате вспомнила яркий, почти сверкающий момент озарения, который пережила в детстве. Ее невероятно поразило то, что на Луне существовала жизнь: микроскопическая жизнь, какая‑то бактерия, подсевшая на попутку к первым автоматическим зондам. Она пережила годы голодовки в вакууме, невероятный холод, несусветную жару и непрекращающийся град жесткой радиации.

Тогда она поняла: жизнь может вынести что угодно. Тогда это дало ей надежду

– Думаю, внутри меня что‑то есть, – сказала она теперь. – Думаю...

Что‑то коснулось ее ноги.

Рука ударила почти рефлекторно. Кулак Лени сомкнулся вокруг запястья подростка.

Тот пытался стянуть газовую дубинку, висящую у нее на бедре.

– А, – протянула Кларк. – Вот так, значит.

Мальчик уставился на нее, окаменев.

Она повернулась к Амитаву: парень хныкал и извивался в ее хватке.

– Дружок твой?

– Я, э...

– Небольшой отвлекающий маневр, да? Духу не хватает на меня наехать, от взрослых приятелей помощи не дождешься, значит, решил использовать молокососа? – Она дернула мальчика за руку: тот вскрикнул.

Спящие заворочались во сне, никто даже не пробудился, настолько все привыкли к постоянному шуму.

– А почему тебя это волнует? – зашипел Амитав. – Ты же сама сказала, это даже не оружие. Я что, идиот, верить в такую чушь, когда ты тут размахивала ей, как ятаганом? Что это? Разрядник? Шокер?

– Я тебе покажу.

Лени склонилась, все еще не отпуская ребенка. Деполяризующее лезвие выступило из кончика перчатки серым ногтем: от его прикосновения ножны на бедре распались, словно взрезанные скальпелем. Дубинка легко скользнула в руку: тупой черный жезл с флуоресцирующим кольцом у основания рукоятки.

Амитав поднял руки, неожиданно решив ее успокоить:

– Совершенно не нужно...

– Нет, нужно. Ну, давай, подойди поближе.

Индус сделал шаг назад.

– Она срабатывает при контакте, – пояснила Кларк. – Впрыскивает газ под давлением. Очень удобная штука на рифте, где местная фауна так и норовит тебя сожрать.

Лени сдвинула предохранитель и ткнула наконечником жезла прямо в песок.

Пляж взорвался с таким треском, словно оказался в эпицентре громового раската.

* * *

Вселенная звенела, как камертон. Лени лежала там, куда ее отбросил взрыв. Лицо жгло, будто его обработали пескоструйным аппаратом.

Веки слиплись. Кажется, прошло немало времени, прежде чем она сумела их поднять.

Неподалеку зиял кратер диаметром три метра, уже заполненный грунтовыми водами.

Кларк поднялась на ноги. Вся Полоса вскочила в одну секунду, отбежала прочь, повернулась и застыла кругом ошарашенных и испуганных лиц.

К своему удивлению, Лени все еще сжимала в руке дубинку.

Она взглянула на устройство с тупым недоверием. Кларк использовала его больше раз, чем могла сосчитать. Когда очередной монстр с источника намеревался ее расчленить, она парировала, прижимала дубинку к рыбьей туше и наблюдала за тем, как хищник раздувался и взрывался от ее прикосновения. Глубоководному населению дубинка несла смерть, но взрывов такой силы она прежде не давала. По крайней мере не там, внизу, на...

«Ох ты черт! На рифте».

Ее настроили так, чтобы она била насмерть на дне океана, где давление в пять тысяч паскалей казалось лишь нежным хлопком. Там дубинка представляла собой довольно действенное оружие.

На суше, без всех этих атмосфер, напирающих в ответ, она превращалась в бомбу.

– Я не хотела... Я думала... – Кларк огляделась. Бесконечная линия лиц уставилась на нее в ответ.

Амитав растянулся на противоположной стороне кратера. Он стонал, прижав руку к лицу.

Мальчик исчез.

ПАЛОЧНИК

Раскат грома посреди ночи. Что‑то взорвалось рядом с циркулятором Кальвина к югу от Грейс‑Харбор. «Овод» летел вдоль мыса на юг; детонации он не увидел, зато слух имел хороший. Послал сигнал тревоги на базу и ринулся на разведку.

Перро была на дежурстве. Она перешла на ночную смену в день, когда узнала, что русалки выходят на берег по ночам. (Муж, недавно узнавший об особых потребностях жертв виртуального посттравматического синдрома, принял перемену без жалоб.) И теперь она скользнула в перцепционную сферу «овода» и оценила положение.

В межприливной зоне зиял неглубокий кратер. Оттуда шел сигнал: хаотические сплетения жара и биоэлектричества, беспокойные, словно перепуганный скот. Перро сузила электромагнитный спектр до усиленного в зрительном диапазоне: зарницы превратились в волнующуюся серую массу людей.

На Полосе существовали свои собственные районы, стихийно образующиеся гетто внутри гетто. Здесь, например, жили в основном те, кто прибыл с Индийского субконтинента; Перро выставила базовые фильтры на пенджабский, бенгальский и урду и начала задавать вопросы.

Да, взрыв. Причины никто точно не знал. Некоторые говорили, что кто‑то кричал, спорил. Мужчина, женщина, ребенок. Слышали обвинения в краже. А потом, неожиданно, раздался бабах.

После этого все проснулись, попытались убраться подальше. Женщина размахивала каким‑то шокером, похожим на дубинку. Толпы держались в отдалении. В круге с ней находился мужчина, лицо все в крови. Злой. Встал прямо напротив нее, словно и не заметил оружия в руке. Все согласились, что ребенок к тому времени исчез. Кто этот мальчик, никто не знал.

А вот взрослых запомнили все. Амитава и русалку.

– Куда они пошли? – спросила Перро; «овод» передавал слова с монотонным бесстрастием.

В океан. Русалка всегда уходит в океан.

– А другой? Этот Амитав?

За ней. С ней. В океан.

Около десяти минут назад.

Перро направила бота резко вверх, получив панораму Полосы с пятидесятиметровой высоты. Беженцы растворились броуновской ордой; пробиваясь сквозь толпу, один человек не мог опередить волны движения, распространяющиеся по людскому столпотворению. Вот: едва различимая, угасающая цепь колебаний, соединяющая кратер с линией прибоя. Частицы клубились, недавно встревоженные каким‑то целенаправленным движением.

Су‑Хон спикировала к кромке воды. Обращенные к небесам лица, серые и сверкающие в светоуловителях, следили за ее курсом, словно подсолнухи, поворачивающиеся за солнцем.

Кроме одного, он находился довольно далеко, по колено в пенистых волнах, и без оглядки бежал на юг.

Перро увеличила картинку: никаких механических частей в грудной клетке. Не русалка. Хотя были и другие аномалии. Она преследовала скелет, абсурдно истощенный пережиток тех времен, когда недоедание было характерной особенностью всех беженцев.

С голодом на Полосе разобрались много лет назад. Этот же решил уморить себя сам. По политическим причинам.

Неудивительно, что теперь он кинулся в бегство.

Перро отправила «овода» в погоню. Тот пролетел мимо добычи через несколько секунд, шустро развернулся и резко снизился, блокируя ей путь. Су‑Хон врубила прожекторы и пришпилила беженца к земле спаренными лучами ослепляющего галогена.

– Амитав, – сказала она.

* * *

Разумеется, она о таких слышала. Попадались они редко, но не слишком, а потому им даже дали прозвище «палочники». До сих пор Перро никогда не видела ни одного из них вживую.

Индус. Запавшие глаза, напоминающие озера мрачных теней. Кровь каплями проступала на лице. Он поднял руку, закрывшись от света: свежая стигма на ладони сочилась красным. Конечности, суставы, пальцы, остроконечные и угловатые, как у оригами, проступали из‑под порванной одежды. На подошвы вместо обуви спреем нанесен слой пластика.

Океан отрезал ему путь к отступлению справа; полосники с любопытством наблюдали со всех сторон, держась подальше от разлива галогенного сияния. Палочник напрягся, застыл, выбирая между равно бессмысленными попытками бежать или атаковать.

– Расслабьтесь, – сказала Перро. – Я просто хочу задать вам несколько вопросов.

– А. Вопросы от полицейского робота, – протянул он. Тонкие губы обнажили коричневые зубы, сверкая окровавленными трещинами. Циничная ухмылка. – Гора с плеч упала.

Су‑Хон моргнула:

– Вы говорите по‑английски.

– Это не самый редкий язык. Хотя сейчас и не такой модный, как французский, правда? Что вам нужно?

Перро отключила переводчика:

– Что тут произошло?

– Волноваться не о чем. Ваши машины не повреждены.

– Меня не интересуют машины. Произошел взрыв.

– Ваши замечательные механизмы не обеспечивают нас взрывчаткой, – заметил Амитав.

– Здесь была женщина, дайвер. И ребенок.

Палочник сердито взглянул на «овода».

– Я просто хочу знать, что случилось, – сказала ему Перро. – Я не желаю вам зла.

Амитав сплюнул:

– Разумеется, нет. Вы ведь меня ослепили, чтобы глаза проверить, да?

Су‑Хон вырубила прожекторы. Черно‑белый пейзаж поблек до серого.

– Спасибо, – спустя какое‑то время произнес беженец.

– Скажите мне, что произошло.

– Она сказала, это случайность.

– Случайность?

– Ребенок... У Кларк был этот... Я не уверен насчет слова... этот жезл. На ноге. Она называла его «дубинкой».

– Кларк.

– Ваш дайвер.

«Кларк».

– А ее имя вы знаете?

– Нет, – хмыкнул Амитав. – Хотя вот Кали ей подошло бы.

– Продолжайте.

– Ребенок, он... попытался украсть эту дубинку. Пока мы... разговаривали.

– И вы его не остановили?

Индус нервно переступил с ноги на ногу:

– Мне кажется, она пыталась показать мальчику, что дубинка – опасная вещь. И преуспела. Я сам отлетел. И эта штука оставляет следы.

Он улыбнулся, еще раз подняв руки ладонями вверх. Освежеванная плоть, сочащаяся кровь.

Амитав замолчал и посмотрел в сторону океана. Перспектива у Перро слегка закачалась от легкого бриза, словно «овод» кивал.

– Я не знаю, что случилось с ребенком, – наконец признался Амитав. – Когда я смог встать на ноги, он уже исчез. Кларк его тоже искала.

– Кто она? – мягко спросила Перро. – Вы ее знаете?

Он опять сплюнул:

– Она бы так не сказала.

– Но вы видели ее раньше. И сегодня встретились не в первый раз.

– О да. Ваши домашние животные, – он посмотрел на остальных беженцев, – они приходят ко мне, когда надо проявить инициативу. И вот они мне сказали, где русалка, чтобы я отправился к ней и разобрался.

– Но вы каким‑то образом связаны друг с другом. Вы – друзья или...

– Мы – не овцы. Вот и все, что у нас есть общего. А здесь этого вполне достаточно.

– Я хочу узнать о ней больше.

– Мудрое решение, – ответил Амитав, чуть понизив голос.

– Почему вы так думаете?

– Потому что она выжила после того, что с ней совершили, и знает, что это сделали вы.

– Я ничего не делала.

Палочник пренебрежительно махнул рукой:

– Это неважно. Она все равно за вами придет.

– Что случилось? Что с ней сделали?

– Она точно не сказала. И практически ничего не объяснила. А иногда она говорит о чем‑то, но вроде как обращается к тем, кого здесь нет. По крайней мере, не к тем, кого вижу я. Но из‑за них она очень расстраивается.

– Она видит призраков?

Амитав пожал плечами:

– Тут призраки – дело вполне обычное. Я и сейчас с одним разговариваю.

– Вы знаете, что я – не призрак.

– Возможно, не настоящий. Но вы вселяетесь в машины.

Су‑Хон поискала фильтр, чтобы поправить ситуацию, но подходящий найти не смогла.

– Она сказала, что вы вызвали землетрясение, – неожиданно признался Амитав. – Сказала, это вы послали волну, которая тут стольких убила.

– Это просто смешно.

– Ну, уж вы бы о таком знали, правда? Ведь ваши лидеры всегда делятся такими планами с пилотами механических насекомых?

– Зачем кому‑то такое делать?

Индус пожал плечами:

– Спросите Кларк. Если найдете.

– А вы можете мне в этом помочь?

– Конечно, – он ткнул в сторону Тихого океана. – Она там.

– Вы с ней еще встретитесь?

– Не знаю.

– А если это случится, мне не сообщите?

– А даже если бы я захотел, как мне это сделать?

– Су‑Хон.

– Не понял.

– Это мое имя. Су‑Хон. Я могу запрограммировать «оводов» на распознавание вашего голоса. Если они услышат, что вы меня зовете, то дадут знать.

– Вот как, – протянул Амитав.

– Вы согласны?

Беженец улыбнулся:

– Не звоните нам. Мы вам позвоним.

ПРИГЛАШЕНИЕ НА ТАНЕЦ

В Саут‑Бенде русалка убила человека.

Залив Уиллапа раскалывал Полосу, словно язва шириной в двадцать километров. Официальное наблюдение за этим разломом не было рассчитано на тех, кто дышал по желанию. Теперь же берег остался в пятнадцати километрах позади Лени. На таком расстоянии цунами сбили уходящие в океан мысы и большой, усеянный пнями остров, цистой закупоривший бухту. От Большого Толчка здесь осталась одна дрожь. Разруха и запустение имели исключительно местные причины.

Кларк появилась после полуночи на темном, изъеденном городском берегу, уже давно заброшенном из‑за ползучей заразы толуола, начавшейся еще в конце прошлого века. Нервные припозднившиеся прохожие заметили амфибию на краю городского центра и ускорили свой путь из точки А в точку Б. Когда Кларк в последний раз ходила по цивилизованным улицам, на каждом втором углу висели раздатчики бесплатных запястников: вялая подачка тем, кто желал вооружить массы, обеспечив им доступ к информации. Тут их не было. Только чудом сохранившаяся телефонная будка стояла на страже в светящихся сумерках. Лени сделала запрос. Будка ответила, что Кларк находится «здесь». А Ив Скэнлон живет «там», в трехстах километрах на северо‑восток.

Конечно, он ее не ждет. Кларк растворилась в темноте. Безучастные камеры наблюдения низвели ее до мимолетного скопления инфракрасных пикселей.

Лени осторожно спустилась по бетонному склону к маслянистой воде. Кто‑то окликнул ее, пока она доставала ласты: приглушенные знакомые звуки доносились из заброшенного здания таможни.

Так иногда трещали гнилые сваи. А еще такое бывало, когда по ребрам пинали ботинками. В горле Кларк застрял ком. Человеческое тело можно ударить бессчетным количеством предметов, и каждый издавал разные звуки. Столько разных звуков, что и не сосчитать.

Вот что‑то едва уловимое, больше похожее на всхлип, а не слова:

– Блин, чувак...

Приглушенное гудение электрического разряда. Стон.

Дорожка протянулась вдоль разрушенного здания; вдоль нее кучами громоздился мусор, поджидая жертву, не наделенную ночным зрением. С другой стороны дома из берега торчал пирс на деревянных сваях. На нем стояли двое: мужчина и женщина. Еще четверо лежали, дергаясь, у их ног. На пирсе спал полицейский «овод» – к счастью, отключенный.

Конечно, формально это было не нападение. Оба преступника носили униформу и значки, дававшие им законное право бить кого вздумается. Сегодня они выбрали блюдо из подростков, валявшихся теперь на досках, усеянных пятнами креозота, подобно выпотрошенной рыбе. Тела сводило нервными судорогами от разрядов шоковой дубинки; на пинки по ребрам они и вовсе не реагировали. До Кларк доносились обрывки разговора между униформами, что‑то о нарушении комендантского часа и нелегальном использовании Водоворота.

А также о проникновении на закрытую территорию.

– На государственную собственность, не меньше, – заметил мужчина, щедрой рукой обводя пирс, сваи, заброшенный офис, Кларк...

«Твою мать, у них же приборы ночного видения, у обоих...»

– Эй, ты! – Полицейский сделал шаг в сторону здания, указывая дубинкой в тень, где она лежала у всех на виду. – А ну отойди от дома!

* * *

Было время, еще не так давно, когда Кларк подчинилась бы, не задумываясь. Она бы повиновалась приказам, зная, что ее ждет, так как уже давно выучила один закон: с насилием можно справиться единственным способом – надо заткнуться и переждать. Конечно, будет больно. В этом весь смысл. Но всяко лучше, чем хроническая тошнота и ожидание, когда перерывы между избиениями тянутся бесконечно, и тебе остается лишь одно – ждать неизбежного.

Еще совсем недавно она бы просто убежала. Или отступила. Сказала бы себе, что это не ее дело, и ушла, не выдав себя. Она поступила именно так, когда Майк Брандер, так и не получивший шанса отомстить тем, кто превратил его детство в ад на суше, нашел удобную замену в лице Джерри Фишера. «Не мое дело» было у руля, когда по станции «Биб» разносились яростные крики Брандера и хруст костей Фишера. И когда Брандер, смена за сменой, дежурил перед воздушным шлюзом, не давая Фишеру нормально вернуться внутрь. В конце концов Джерри иссяк, превратился из мужчины в ребенка, а потом и вовсе в рептилию – пустое расчеловеченное ничтожество, живущее на окраине рифта. И даже тогда это Лени не касалось.

Но теперь Фишер умер. Да и Кларк тоже, если на то пошло. Погибла вместе с остальными: Элис, Майком, Кеном, Джерри. Все они превратились в обжигающий пар. Все умерли, и теперь, когда камень откатили от входа в пещеру, а в воздухе прозвенели слова «Лазарь! Выйди вон!», вовсе не друзья Лени Кларк восстали из могилы. И даже не она сама. Не мягкотелая и убогая профессиональная жертва давным‑давно ушедших дней. Не мутная куколка, созревавшая на рифте. Нет, на свет появился какой‑то свежевыкованный, омытый кислотой, добела раскаленный метаморф Лени, никогда не существовавший прежде.

И теперь Кларк столкнулась со знакомым образом – с властью, с командиром, отдающим приказы, с тем, кто с удовольствием пользовался законным правом вершить над ней насилие. И когда он бросил ей вызов, она не сочла нужным подчиниться. Лени больше не казалось, что таких ситуаций лучше избегать.

Для Кларк второй модели его приказ прозвучал как долгожданное приглашение на танец.

ПИКСЕЛЬМЭН

ВСС5932 ИНИЦИИР. ФАКТОР / ПЕРЕХВАТ ПЕРЕДАЧИ

Класс объекта: пакет данных (доброкач.)

Вид объекта: лич. переписка (важность: невысок.) / пакет: 7 из 23 / расшифр. голосового сообщения Источник объекта: поврежден Назначение объекта: множественное (см. копии)

КРИТЕРИЙ ИЗЪЯТИЯ: ВЫЯВЛ. ИНИЦИИР. ФАКТОРЫ В 255‑СИМВ. ДИАПАЗОНЕ НАЧ./КОН.

НАЧАЛО ОТРЫВКА

этой штукой мы попадем рано или поздно. Металла многовато, если понимаешь, о чем я. Но пока нас с ней еще не застукали.

А вот пару дней назад замели нас совсем по другому поводу. И тут нам повезло встретить настоящего ангела мщения. Без дураков. Лени Кларк – так ее звали. Мы‑то сами виноваты, глупо вышло. Не проверили на утечки, когда залогинились. В общем, lesbeus* тут же лавочку накрыли, заловили всех, кроме Хаджа [Расшифровка имени может быть ошибочной] да меня, а что нам было делать? Только бежать. Короче, положили всех мордой в пол, и вдруг из ниоткуда появилась эта К‑отборщица, на вид прям как эти старые литтвари с зубами, ну ты знаешь, вампиры. Вся в черном и с такими толстенными Контактами, в жизни таких не видел, толще, чем у lesbeus. За ними и глаз почти не видно. В общем, выходит она из тени и идет прямо на копов.

По идее, она и двух секунд не должна была продержаться. В смысле она будто шокеров и не заметила. Этот ее костюм вряд ли пропускает ток, но тем не менее. А она еще и не очень крупная, понимаешь? Копы принялись ее реально фигачить, а она просто терпит, и все. Типа такое постоянно случается, дело житейское. Может, конечно, она от этого реально тащилась, типа ловила кайф, что ли.

В общем, обхватывает она руками это накачанное антитело и толкает его, и они улетают с пирса, а когда касаются воды, запускаются стерилизаторы – реально странно, что эти штуки до сих пор работают, здесь лодок годами не было, – и вода начинает мерцать таким холодным радиоактивным светом, и какие‑то всплески слышатся, а потом раздается такой громкий «умф», и вздувается огромный пузырь из крови и кишок, а вода, прикинь, прям проржавела.

Она вроде как амфибия, одна из этих киборгов с рифта. Мы с ней потом встретились, она вернулась забрать ласты, когда все утихло. Не спрашивай, что она там делала посередь ночи. Много не говорила, а мы не настаивали. Дали ей еды, припасов – она питалась из циркуляторов на Полосе, можешь себе представить? Правда, судя по всему, это на ней мало сказалось. Я отдал ей свой запястник. Она вообще ничего не слышала о комендантском часе. Пришлось показать, как обходить таймлок. Думаю, когда так долго сидишь на дне океана, связь с реальностью нарушается. Правда, ей на это было явно наплевать. Видел бы ты этого придурка. Они его выловили из воды как старую тряпку. Я бы приплатил, чтобы увидеть его лицо, ну ты понимаешь, о чем я.

Я попытался ее отыскать, но всяких Лени Кларк в регистре‑то навалом. Попаданий получилось до фига. Она, правда, упомянула свой родной город, но его я тоже не смог найти. Парни, вы слыхали о таком месте – Биб?

В общем, одно понятно точно, она пока на свободе. Lesbeus, скорее всего, ее ищут, но, ставлю пятьдесят квебаксов, не знают даже, как она выглядит под всем этим снаряжением, уж не говоря про то, кто она такая. В смысле они нас‑то поймать не могут, хотя знают все, что нужно знать. Ну не все на самом деле. Ладно...

КОНЕЦ ОТРЫВКА

КОД Бетагемот

Лени Кпарк/Биб ПОДТВЕРЖДЕНО

ДОБАВИТЬ УСЛОВИЯ ПОИСКА: амфибия/и, рифтер/ы, киборг/и

НАЛОЖИТЬ ШАБЛОН. ЗАНОВО УПОРЯДОЧИТЬ ТЕКСТ.

КОПИРОВАТЬ. ПЕРЕНЕСТИ.

РАСПРОСТРАНИТЬ.

ТРЕТЬЕ ЛИЦО, ВИД ГЛАЗАМИ ПЕРСОНАЖА

Конечно, Перро не нуждалась в разрешении Амитава. Она бы и так запрограммировала «оводов» на его распознование. А еще запустила облако «москитов», крошечных летающих сенсоров, размером не больше рисового зернышка. Мозгов у них не было, но они могли себе позволить такое существование и всю принятую телеметрию передавали «оводам» для настоящего анализа. Это повышало охват в разы, по крайней мере пока не выдыхались батареи.

Правда, затея все равно походила на игру в кости: Амитав должен был оказаться в пределах прямой видимости «овода» или «москита», когда Перро подаст сигнал, а для установления личности требовался достаточно хороший обзор. Только при такой давке на Полосе никакой надежностью тут и не пахло. Палочник мог легко спрятаться, если бы пожелал.

И все‑таки. Лучше малые шансы, чем никакие.

Су‑Хон закончила поздний ужин, сидя за столом напротив мужа, и почти мимоходом заметила его тоскливый, безнадежный и внимательный взгляд. Марти старался как мог – давал ей пространство, поддерживал. Ждал того обещанного момента, когда шок пройдет, ее защита спадет и Перро понадобится помощь, чтобы собрать воедино осколки разбившейся жизни. Время от времени Су‑Хон искала в себе следы этого неминуемого распада и ничего не находила. Конечно, антидепрессанты все еще действовали, даже когда от шока нервная система выработала на них частичный иммунитет; но таблеток не хватало. Сейчас она уже должна была что‑ то чувствовать.

Так и получилось. Она нечто чувствовала. Напряженное, страстное и всепоглощающее любопытство.

Перро протянула через стол руку, сжала ладонь Мартина, а потом направилась в рабочий кабинет. До начала смены оставалось еще полчаса, но никто на участке не станет возражать, если она заступит пораньше. Су‑Хон скользнула в кресло – любимый антиквариат с широкими ручками и обивкой из настоящей кожи, – потянулась за шлемофоном, но тут рука мужа легко легла ей на плечо.

– Почему она столько для тебя значит? – спросил он. В первый раз зашел в кабинет после срыва.

– Марти, мне надо работать.

Он не ушел.

Перро вздохнула и развернулась, чтобы взглянуть мужу в лицо.

– Я не знаю. Наверное, дело... в загадке. Тайне. В чем‑то, что можно решить.

– Не только в этом.

– Да почему? Зачем еще что‑то выдумывать? – В ее голосе послышалось раздражение. Увидев по лицу Мартина, как это его задевает, она перевела дух и попыталась еще раз: – Я не знаю. Просто... люди по отдельности мало что значат, а вот она... она производит впечатление, понимаешь? По крайней мере там, на Полосе. Что‑то делает ее важной...

Мартин покачал головой:

– Ты нашла себе ролевую модель?

– Я не говорила...

– А ведь она может быть кем‑то совсем другим, Су. Что, если она – беглянка?

– Что?

– Неужели ты об этом не думала? Кто‑то из Северной Америки, не обычная беженка. Почему она не уходит с Полосы? Почему не хочет вернуться домой? От чего прячется?

– Не знаю. Вот почему это тайна.

– Она может быть опасна.

– Для кого? Для меня? Она находится на берегу! И даже не подозревает о моем существовании!

– И все‑таки. Ты должна доложить руководству.

– Возможно. – Перро демонстративно повернулась обратно к столу. – Мартин, мне надо работать.

Раньше он так легко не сдавался. Но теперь прекрасно играл назначенную роль, пройдя подготовку у шести врачей. «Ваша жена пережила чрезвычайно травмирующее событие. Она очень уязвима. Ей надо двигаться со своей собственной скоростью.

Не подталкивайте ее».

И он не подталкивал. Иногда Су‑Хон даже чувствовала себя виноватой из‑за того, что пользуется этим ограничением, но большую часть времени наслаждалась убаюкивающими объятиями шлемофона и мгновенным, точным контролем над тем, что она воспринимала или не воспринимала, над...

– Твою же мать, – прошептала она.

С левой стороны зрительного поля вспыхнул сигнал тревоги. Один из «оводов» подцепил рыбешку. Причем клюнула не какая‑то мелочовка, а огромный хищник. Бот парил меньше чем в трех метрах от цели.

И в этот раз на крючок попался не Амитав. Брак плоти и механизмов. Женщина с шестеренками внутри.

* * *

Глубокая ночь, бесконечная облачная гряда. За черной водой Полоса сияла отдаленными размытыми отблесками прожекторов и обогревателей. Перро запустила светоуловители.

Русалка сидела прямо впереди, на иззубренном рифе в ста пятидесяти метрах от берега. Океан, искрящийся микроорганическим свечением, пытался прогнать ее, столкнуть. Риф выступал из волн на целый метр, и мириады крошечных водопадов сбегали по его бокам; когда же вода поднималась, русалка сама становилась круглым темным камнем, едва различимым в мерцающей пене.

Женщина поднялась на ноги. Вокруг дыбился прибой, добираясь до колен, она покачнулась, но не упала. Ее лицо походило на бледный овал, нарисованный на черном теле. Глаза же казались еще бледнее. Они смотрели в сторону парящего «овода».

Но, казалось, не замечали его.

Русалка понурилась, теперь глядя прямо перед собой. Гладкая и лоснящаяся рука цвета эбенового дерева протянулась вперед, пальцы напряглись: так могла бы нащупывать что‑то слепая. Рот Кларк двигался. Слова заглушал рев океана. Перро вывернула фильтры на полную мощность. Звуки воды оборвала тишина. Остались лишь крики чаек вдалеке да несколько слогов:

– Нет... Я не...

Перро убрала высокие частоты. Теперь русалка стояла на полностью безмолвном плато, а вокруг беззвучно грохотал Тихий океан.

– Ты никогда так не делал, – сказала она. Онемевший прилив вздымался между ее ног. Пальцы русалки сомкнулись вокруг пустоты. Вид у нее был удивленный.

Еще одна волна омыла риф. Женщина покачнулась, выпрямилась, сразу сжав ладони в кулаки.

– Папа, – почти шепот.

– Мисс Кларк, – произнесла Перро. Русалка не отреагировала.

«Да, точно. Прилив».

Су‑Хон повысила громкость, попробовала снова:

– Мисс Кларк.

Голова русалки дернулась вверх:

– Ты! Что такое?

– Мисс Кларк, я...

– Что‑то в еде? Какой‑то галлюциноген? Да?

– Мисс Кларк, я не понимаю, о чем вы...

Русалка улыбнулась, уродливо оскалив зубы под холодными пятнами белых глаз.

– Замечательно. Я все выдержу. Делайте что хотите.

– Мисс Кларк...

– Ни хрена вы мне не сделаете. Вы еще дождетесь.

Тихий океан безмолвно нахлынул сзади и в мгновение ока смахнул ее с рифа. Камеры поймали последний стоп‑кадр: поднятый кулак, мелькнувший над кипящей водой. А потом он пропал.

«Ни хрена вы мне не сделаете. Вы еще дождетесь».

Су‑Хон знала, что лично ей терпения не хватит.

ПРИЛИПАЛА

Открываясь, шлюз застонал, словно ворота железного собора. В этом звуке таились землетрясения, искореженный металл, небоскребы, мучительно ворочающиеся на собственных осях. Волна лениво оттолкнула мусор прочь от массивных створок.

А изнутри этого звука нарастал еще один: шум трехлопастных винтов, взрезавших воду.

Лени примостилась метрах в двухстах от берега, посреди прорытого через дно шрама, ведущего на глубоководье. Торговые суда Грейс‑Харбор проходили прямо над головой. Сейчас она уже достаточно наловчилась, и план мог сработать. Кларк поднялась на несколько метров от дна; новый ранец немного сковывал движения и тянул вниз, но она уже начала к нему привыкать. Пульсирующее эхо, идущее от приближающегося судна, коснулось имплантатов. Неожиданно мутная вода зловеще потемнела – сначала справа, а потом и сверху.

Поток отбросил Лени назад. Мгновение спустя из мглы наискось вынеслась черная стена, усеянная заклепками, и устремилась дальше, заполнив собой весь океан. В воде повисло шипение приближающихся винтов.

Пока что ей везло, ни один из кораблей в нее не врезался. Лени знала, что шансов на это мало – от носовых волн весь мусор разлетался от корабля, – но такие утешительные озарения приходили только во время затишья на дне. Сейчас же, когда размытый движением металлический утес проносился мимо на расстоянии руки, Лени приходили в голову мысли исключительно о мухобойках.

Она вынырнула на поверхность; черная, местами ржаво‑красная мерцающая гора неожиданно приобрела четкость и превратилась в огромную дугу, затмевающую три четверти неба. Перевозчик льда – их еще называли «ковбоями». Лени повернулась лицом к приближающейся корме. Прямо к ней мчалось ребро металлической лопасти, наклоненной под углом вниз и выступающей из корпуса судна. Вода бурлила там, где она рассекала океан.

Транцевая плита. На ней можно было бесплатно прокатиться, но она могла и голову снести. Если держаться у поверхности – чуть ниже той точки, где металл резал волны, – кончик лопасти пройдет прямо под Лени. И тогда у нее появится буквально доля секунды, чтобы ухватиться за входящую кромку.

И от силы десять, чтобы занять позицию.

Почти получилось.

Правой рукой Кларк ухватилась за лопасть, но другой не смогла: из‑за болтанки та соскользнула. Плита пролетела мимо, прихватив с собой руку Лени, которая натянулась, как тетива, и плечо с хрустом вышло из сустава. Кларк попыталась закричать. Заводненное тело амфибии убило звук в зародыше.

Она потянула левую руку вперед. Инерция отшвырнула ту прочь. Лени попыталась снова. Мышцы в месте травмы кричали от ярости. Пальцы ползли вдоль поверхности плиты, против потока, и наконец, найдя входящую кромку, рефлекторно сжались.

Плечо встало на место. Вечно недовольное мясо снова завопило.

Каскад воды и пены пытался стряхнуть Кларк с корабля. «Ковбой» шел еле‑еле, и она едва держалась, а ведь на борту прибавят скорость, как только пройдут последнюю отметку фарватера.

Лени понемногу взбиралась по скату. Морская вода истончилась до брызг; и вот Кларк взобралась на плиту целиком и распласталась возле корпуса судна, потом вскрыла лицевой клапан: легкое расправилось с усталым вздохом.

Плита уходила вниз под углом примерно в двадцать градусов. Кларк спиной оперлась о корпус и подняла колени, ступни разместив на скате. Теперь она безопасно закрепилась в добрых двух метрах от воды; ласты давали достаточно сцепления, чтобы не соскользнуть в океан.

Мимо проплыл последний буек фарватера. Судно начало набирать скорость. Кларк одним глазом поглядывала на берег, а другим – на навигационную панель, где уже сменялись данные.

Наконец‑то. Хоть этот корабль поворачивал на север. Лени расслабилась.

Полоса медленно скользила мимо на фоне позвоночных шипов восточных башен. На таком расстоянии Кларк едва различала движение на берегу, максимум какие‑то размытые пятна. Облака бескрылых мошек.

Лени вспомнила об Амитаве, анорексике. О единственном, у кого хватило мужества выйти вперед, и открыто признать то, что он ее ненавидит.

Она пожелала ему удачи.

ПОДЖИГАТЕЛЬ

Умные гели всегда немного пугали Дежардена. Люди представляли их чем‑то вроде мозгов в коробочках, но сильно ошибались. Зельцы не имели составных частей, никакого мозжечка или неокортекса – у этих фиговин вообще ничего не было. Ни гипоталамуса, ни эпифиза, ни подарков от эволюции, наслоившей поверх рыбы сначала рептилию, а потом млекопитающее. Гели не ведали инстинктов, желаний и были всего лишь кашей из культивированных нейронов, не более того: этот разум с четырехзначным коэффициентом интеллекта плевал на то, жив он или мертв. Каким‑то образом они учились методом проб и ошибок, хотя им не хватало способности наслаждаться поощрением и страдать от наказания. Ход их мыслей формировался и распадался с бесцветным равнодушием воды, создающей дельту реки.

Но Дежардену пришлось признать – у них были свои преимущества. В схватке с зельцем у фауны не оставалось ни единого шанса.

Конечно, дикая природа пыталась. Но экосистемы Водоворота развились в мире кремния и арсенида – несколько сотен типовых, бесконечно повторяющихся операционных систем. Предсказуемые реестры и адреса. Исчислимая и воспроизводимая среда против куска думающего мяса в постоянном движении. Даже если какая‑нибудь акула и умудрилась бы постичь такую архитектуру, дальше ей хода не было. Гели перепаивали себя с каждой новой мыслью: какой толк от карты, когда постоянно изменяется ландшафт?

По крайней мере так гласила теория. А ее доказательством служил глаз циклона, смотрящий прямо из сердца Водоворота. С самого рождения зельцы держали его в чистоте – высокоскоростной компьютерный пейзаж без всяких червей, вирусов или цифровых хищников. Когда‑то давным‑давно вся сеть была такой же чистой. И возможно, когда‑нибудь она снова такой станет, если гели оправдают надежды. Пока же внутрь пускали лишь избранные два или три миллиона душ.

Это пространство называли Убежищем, и Ахилл там практически жил.

Сейчас он плел паутину в пустом углу своей игровой площадки. Биохимические данные Роуэн уже отправились на машину Джовелланос: первым делом он послал ей апдейт. Потом осмотрел бастионы, заглядывая через плечи бдительных гелей прямо в Водоворот. Там сейчас находились артефакты, которые следовало аккуратно пронести внутрь, помня о сверкающем паркете.

Для начала войти в архивы системы обзора земной поверхности. Если возможно, получить ежедневные карты влажности почвы за прошедший год. (А в эти дни с таким запросом можно было и пролететь. Неделю назад Дежарден попытался загрузить копию «Бонни Энн» из библиотеки и выяснил, что там начали стирать все книги, к которым не обращались более двух месяцев. Старая добрая мантра: ограничения по объему памяти.) Электромагнитные снимки полиэлектролитов и комплексообразующих катионов. Многоспектральные данные по хлорофиллам, ксантофиллам и каротеноидам, а также по железу и азоту в почве. Ну и для полноты картины – без особой надежды, впрочем, – отправить запрос в базу данных Национального центра биотехнологической информации по недавним структурам, способным жить в реальном мире.

Роуэн говорила о соперничестве с первичными продуцентами. Значит, обыкновенные микробы могут вымирать: надо сделать спектральный анализ содержания метана в почве. Распространение культуры потенциально ограничено температурой; нужна картина теплового излучения с учетом альбедо и скорости ветра. Ограничить все поиски многоугольником, простирающимся от Каскадных гор до берега и от мыса Флэтгери до тридцать восьмой параллели.

Свести все нити воедино. Сжать сигнал, прогнав через обычный статистический строй: пат‑анализ, преобразования Больцманна, полдюжины видов нелинейного оценивания. Дискриминантные функции. Фильтры Ханкинса. Метод главных компонент. Данные интерферометрии на разных длинах волн. Гипернишевые таблицы Линн–Харди. Повторить все виды анализа с взаимоизменяющимися задержками по времени в последовательности от ноля до тридцати дней.

Дежарден играл на пульте управления, как на музыкальном инструменте. Из рассеянных облаков информации сгущались абстрактные формы, дразня, подмигивали на краю зрения и исчезали, стоило на них взглянуть пристальней. Размытые белые линии из десятков векторов переплетались, окрашивались, оборачивались затейливыми фрактальными узорами...

Но нет. У этой мозаики показатель Р превышал 0,25, что нарушало изначальные предпосылки гомоскедастичности. А от скромного показателя в уголке гессианы начинали жутко психовать. Одна дефектная нить – и весь ковер расползался.

«Вырвать ее с корнем, обесцветить преобразования, начать с нуля...

Так, минуту».

Коэффициент корреляции ‑0,873. И что это такое?

Температура. Температура поднималась, как только уровень хлорофилла опускался.

«Какого черта я не заметил этого раньше? Ах да. Вот тут. Задержка по времени. Какого...

Какого...»

В ухе раздался тихий перезвон:

– Эй, Кайфолом. У меня тут что‑то очень странное получается.

– У меня тоже, – ответил Дежарден.

* * *

Кабинет Джовелланос находился совсем недалеко, в том же коридоре, но у двери Ахилла она показалась лишь через несколько минут. Он сразу понял, почему так долго, – в руке она держала кофеиновый шип.

– Надо спать больше, – заметил Дежарден. – Тогда не нужно будет столько препаратов.

Элис подняла бровь:

– И это я слышу от человека, у которого полкровотока зарегистрировано в патентном бюро.

Сама Джовелланос еще не подсела на уколы. В ее нынешней должности те не требовались, но она слишком хорошо справлялась с работой, чтобы долго оставаться на прежнем месте. Дежарден с нетерпением ждал того дня, когда праведные речи о Неприкосновенности Свободы Воли напрямую столкнутся с юридическими требованиями для продвижения по службе. Скорее всего, при первом же взгляде на список бонусов и новую зарплату все убеждения Элис пойдут прахом.

В его случае, по крайней мере, все так и произошло.

Ахилл развернул стул к консоли и вывел на экран корреляционную матрицу:

– Взгляни. Хлоры идут вниз, а температура почвы растет.

– Высокое р‑значение, – сказала Элис.

– Малый размер выборки. Не в этом дело: посмотри на временную задержку.

Она наклонилась вперед:

– Слишком широкие границы доверительного интервала.

– Задержка не последовательна. Иногда температура поднимается за пару дней, а иногда – за пару недель.

– Это даже на закономерность не походит, Кайфолом. Любой...

– Попробуй угадать масштаб поражений, – перебил он.

– Там ведь сокращается растительный покров, так? – Джовелланос пожала плечами. – Если предположить, что это все‑таки реальный процесс, тогда, скажем, полстепени? Четверть?

Дежарден показал ей:

– Твою мать. Эта зараза становится причиной пожаров?

– Их что‑то вызывает, так или иначе. Я просмотрел муниципальные архивы в прибрежной зоне: все местные возгорания списывали или на террористические акты, или на «промышленные аварии». А парочка древесных ферм сдохла из‑за какого‑то сельскохозяйственного вредителя – листовертки или типа того.

Джовелланос подвинула Ахилла локтем, бегая пальцами по консоли:

– А что насчет других пожаров в зоне...

– Да их там куча. Даже если не выходить из области поиска, я нашел то ли восемь, то ли девять, которые выпадали из корреляции. А связано с Б, но не наоборот.

– Тогда это может быть случайностью, – с надеждой сказала Элис. – Может, пожары вообще ни о чем не говорят.

– А может, кто‑то выслеживает нашего паразита лучше, чем мы.

Джовелланос на секунду замешкалась с ответом, а потом произнесла:

– Тогда мы тоже сможем немного улучшить систему поиска.

Дежарден поднял голову, взглянув на нее:

– Да ну?

– Я исследовала образец, который нам дали. Нам явно не старались облегчить задачу и, насколько могу судить, не оставили ни единой нетронутой органеллы...

Он махнул рукой:

– Для масс‑спектрографа они все на одно лицо.

– Только если корпы не избавились от останков, когда превратили там все в пюре.

– Разумеется, оставили. Иначе ты бы никогда не получила точную сигнатуру.

– Ну а я вот не могу найти половину из того, чему там положено быть. В этой культуре даже фосфолипидов нет. Куча нуклеотидов, но они не подходят к матрице ДНК. Значит, твой паразит, скорее всего, базируется на РНК.

– Угу.

Пока без сюрпризов: множество вирусов прекрасно обходилось без ДНК.

– Я также сумела реконструировать несколько простых энзимов, но они все задеревенелые и вообще толком не работают, понимаешь? А, и вот еще что странно: я нашла парочку D‑аминокислот.

– О, – понимающе кивнул Дежарден. – И что это значит?

– Правовращающие аминокислоты. Асимметричные атомы углерода торчат не с той стороны молекулы. Вроде самой обычной левовращающей кислоты, только перевернутой.

Зеркальное отражение.

– И?

– И поэтому они бесполезны; все метаболические пути заточены под L‑аминокислоты, и только под них, по крайней мере, последние три миллиарда лет. Существует парочка бактерий, которые используют R‑аминокислоты, потому что те бесполезны, – они их вставляют в собственные клеточные стенки, и те в результате практически не перевариваются, – но у нас тут другой случай.

Дежарден уселся поудобнее:

– Значит, нашу штуку создали практически с нуля, ты это имеешь в виду? У нас на руках еще один новый микроб.

Джовелланос с отвращением покачала головой:

– И эта дамочка из корпов тебе ничего не сказала.

– Может, она не знает.

Элис указала на окно с данными геоинформационной системы, выведенное поверх остальной информации. Больше двадцати алых точек сверкали вдоль берега от Гонкувера до Ньюпорта. Две дюжины крохотных аномалий в почвенной и водной химии. Неизвестный микроб более двадцати раз являлся на Землю и неизменно становился предвестником миниатюрного огненного апокалипсиса.

– Но кто‑то явно знает, – сказала Элис.

ПЕПЕЛИЩЕ

Гонкувер зализывал раны.

Трусливый, город всегда прятался за островом Ванкувер и лабиринтом местной батиметрии. Так он уберегся от худших последствий цунами. А вот землетрясение – это совершенно другой вопрос.

В прежние времена, до эпохи Водоворота, удаленки и полузаброшенных бизнес‑центров, уровень смерти в деловых районах был бы в три раза выше. Теперь же те, кто не угодил на вивисекцию, устроенную небоскребами, просто умерли ближе к дому. Целые микрорайоны, построенные на гнилых осадочных породах в дельте Фрейзера, задрожали и исчезли, превратившись в зыбучие пески. Ричмонда, Уайт‑Рока и Чиллиуэка больше не существовало. Дремавший вулкан Рейнир проснулся в дурном расположении духа; свежая лава все еще текла по его южному склону. Адамс же заволновался и вполне мог взорваться.

В центре Гонкувера ущерб оказался более разнородным. Улицы тянулись целыми кварталами без единого выбитого окна. А потом, на каком‑нибудь случайном перекрестке, мир превращался в месиво из рухнувших зданий и перевернутого асфальта. Яркие желтые заграждения, поставленные после землетрясения, очерчивали границы разрушений. Подъемники висели над темными районами, словно белые кровяные тельца на опухоли. Свежие балки и панели спускались с небес восстановительными трансплантатами, латая кожу и кости города. Там, где они касались земли, ворчали в каньонах тяжелые машины.

В некоторых районах уже вполсилы наладилась жизнь, аварийные блоки Балларда разворачивали в удобные подстанции. Уцелевшие строения и улицы, которые землетрясение не отправило в Фолс‑Крик, вычистили и запустили снова. Полевые крематории изрыгали золу на углу Вест‑Джорджии и Денмана, пока что на целый шаг опережая холерный вибрион. В городе сейчас было больше заграждений, чем зданий. Впрочем, уехать местные жители все равно не могли, УЛНКС закрыло границу у ущелья Хеллс‑Гейт.

Бенрэй Даттон пережил все.

Ему повезло: кондоминиум с его квартирой располагался в Пойнт‑Грее, районе, который походил на гранитный холм в море песка. От всех соседей ничего не осталось, он же лишь слегка покосился.

Конечно, без ущерба не обошлось. Большинство домов у подножия рухнули; те же, которые умудрились выстоять, пьяно накренились на восток. Из окон не пробивалось ни одного лучика света, уличные фонари не горели, хотя на город уже спускалась ночь. На столбах сияли соединенные на живую нитку прожекторы, они отделяли разрушенные дома от еще стоящих, но вид у них был какой‑то оборонительный. Они не несли свет руинам, а больше походили на защитный периметр, выстроенный против них.

Именно они ослепили Даттона, когда сумасшедшая женщина вцепилась ему в горло, неожиданно выпрыгнув из теней.

Он застыл, не в силах двинуться с места. Холодные яркие глаза без зрачков – ледники, обрамленные плотью. Лицо без всякого тела, почти столь же бледное, как и глаза. Невидимые руки, одна сомкнулась вокруг его шеи, вторая уперлась ему в грудь...

«...нет, не невидимые, она в черном вся в черном...»

– Что случилось?

– Что... что...

– Я не сдамся! – зашипела она, прижав Бенрэя к забору из проволочной сетки. Ее дыхание клубами завивалось между ними, похожее на подсвеченный туман. – Он же делал снимки, тысячи этих проклятых снимков, и я ему просто так не дам уйти!

– Кто... Ты кто такая...

Неожиданно она остановилась, склонила голову набок так, словно только сейчас увидела свою жертву. И задала глупый вопрос:

– А ты, блин, откуда взялся?

Она оказалась ниже Бенрэя сантиметров на пятнадцать, но по какой‑то причине мысль о том, чтобы дать ей отпор, ему в голову не пришла.

– Я не знаю, я... я просто домой шел, – выдавил из себя Даттон.

– Этот дом, – произнесла женщина. Ее глаза – какие‑то приборы ночного видения? – казалось, сверлили его собственные.

– Какой дом?

Она опять швырнула его к забору

– Вот этот дом! – И мотнула головой в сторону чего‑ то за его левым плечом. Даттон повернул голову: еще одна многоэтажка, не пострадавшая, но пустая и темная.

– Этот? Я не...

– Да, именно он! Дом этого урода, Ива Скэнлона. Ты его знаешь?

– Нет, я... в смысле я тут вообще никого не знаю. Мы тут держимся...

– Куда он уехал? – прошипела она.

– Уехал? – переспросил Бенрэй слабым голосом.

– Квартира пустая! Вообще! Ни мебели, ни одежды, даже лампочек, и тех нет!

– Может... может, он уехал... землетрясение...

Незнакомка еще сильней вцепилась в одежду Даттона

и наклонилась вперед: казалось, еще немного – и они поцелуются.

– На его доме нет даже царапины! С чего он решил уехать? Да и как сумел? Он – никто, ничтожество. Думаешь, он мог вот так легко собрать вещички и выйти за линию карантина?

Даттон лихорадочно замотал головой:

– Я не знаю, честно, я не...

Несколько минут она пристально его разглядывала. Волосы у нее были мокрыми, хотя дождя в тот день не шло.

– Я... я тебя не знаю, – пробормотала она чуть ли не про себя и медленно разжала кулаки. Даттон привалился к забору.

Женщина отошла, давая ему место.

Этого он и ждал – и быстро скользнул рукой во внутренний карман пиджака. Тазер ударил ее в ребра, прямо под странным металлическим диском, вшитым в униформу. Такой заряд должен был ее обездвижить за долю секунды.

Вот только в эту секунду:

Она моргнула...

Резко подняла правое колено вверх. Само собой, Бенрэй носил гульфик, но все равно больно было адски...

Быстро что‑то вытащила из ножен, висящих на бедре...

Сумасшедшая сделала шаг назад, протянула руку. В двух сантиметрах от лица Даттона застыл жезл цвета черного дерева с крошечным шипом на конце, похожий на однозубую мамбу.

К боли в промежности неожиданно прибавилась теплая влага.

Женщина еле заметно, но жутко улыбнулась.

– Микроволновкой пользуешься, обыватель?

– Чт...что?

– Бытовыми приборами? Сенсориумом? Наверное, и горячее отопление зимой есть?

Он кивнул головой:

– Да. Да, разумеется, я...

– Угу. – Мамба качалась над его левым глазом. – Тогда я ошиблась. Я тебя все‑таки знаю.

– Нет, – мямлил он. – Мы никогда...

– Я тебя знаю, – повторила она. – И ты мне должен.

Женщина передвинула большим пальцем какой‑то рычажок на рукоятке жезла. Послышался тихий щелчок.

– Пожалуйста, – взмолился Даттон.

И, удивительное дело, его мольба не осталась без ответа.

* * *

Гонкувер по‑прежнему оставался зоной бедствия; у полицейских была куча забот, а потому они не обратили особого внимания на заявление о нападении непонятного призрака, поступившее от какого‑то перепуганного дебила. Тем не менее сервер принял показания Даттона, когда тот позвонил. Там, понятно, сидел не человек, но машина оказалась достаточно умна и задала уточняющие вопросы – например, заметил ли он хоть что‑нибудь – неважно что, – что могло вынудить преступницу столь неожиданно прекратить нападение?

Нет.

Есть ли у него хоть какие‑то соображения, почему она внезапно принялась бормотать об отце? Имели ли ее слова о «монстрах» какой‑то смысл в контексте?

Может, она была сумасшедшей, ответил Даттон. У вас не хватает квалификации для постановки медицинских диагнозов, заметила машина.

Видел ли он, куда нападавшая скрылась? В деталях?

Просто вниз, по склону холма. Прямо к руинам, в сторону воды.

В одном Бенрэй был уверен точно: никогда и ни за что он бы не стал ее преследовать.

ЗАПАСЫ

Кредитный союз ВанСити / Сервер транзакций

Н'АмПацифик.

Личные счета, Бродвей АТМ‑45,

50/10/05/0551

Начало транзакции:

Добро пожаловать в «ВанСити». Являетесь ли вы нашим клиентом?

У меня не получилось связаться с вами через запястник.

Запрет на удаленный доступ действует до десяти часов утра. В настоящий момент терминал может обработать исключительно транзакции, производимые на нем самом.

Мы приносим вам извинения за неудобства. Являетесь ли вы нашим клиентом?

Лени Кларк.

Добро пожаловать, мисс Кларк. Пожалуйста, снимите свои роговичные накладки.

Что?

Мы не можем открыть ваш счет без сканирования сетчатки глаза. Пожалуйста, снимите ваши роговичные накладки.

Спасибо. Сканирую.

Сканирование завершено. Спасибо, мисс Кларк. Вы можете проводить операции с вашим счетом.

Какой у меня баланс?

$Q42 329,15

Я хочу загрузить все.

Понравилось ли вам обслуживание в «ВанСити»?

Нормальное.

Мы зарегистрировали запястник и подкожный денежный чип в левом бедре. Как вы желаете осуществить распределение средств?

Сорок тысяч под кожу, остальное в запястник. Автоматический перевод всех средств на чип, если я подвергнусь нападению.

Это условие не может быть определено. Ваш запястник не имеет встроенного модуля биотелеметрии.

Тогда автоматический перевод по голосовому паролю.

Ваш пароль?

Т...тень

Пожалуйста, повторите пароль. Пожалуйста, повторите пароль. Пожалуйста...

Я же сказала: тень.

Пароль принят. Вы хотите осуществить ка‑кую‑либо другую транзакцию?

(Неотчетливо.)

«ВанСити» благодарит вас за сотрудиче‑ство.

Конец транзакции.

* * *

Медкабина «Сире» 199 / Остров Грэнвилл / Гонкувер Голосовая запись транзакции, 50/10/05/0923. (Результаты анализов сохранены отдельно.) Начало сессии:

Добро пожаловать в «Сире Медикал Сервисез».

Пожалуйста, откройте ваш счет. Спасибо. Вы желаете ограничить стоимость вызова?

Нет.

Чем мы можем вам помочь?

Правое плечо. Растяжение, а может, и перелом. Сканирование крови. Анализ на патогенные микроорганизмы.

Пожалуйста, предоставьте образец крови.

Спасибо. Пожалуйста, предоставьте вашу медицинскую карту или идентификационную карту Западного полушария.

Забудьте.

Доступ к вашей медицинской карте поможет нам предоставить более качественные услуги. Мы храним всю информацию в строгой конфиденциальности, за исключением вопросов общественного здоровья, или маркетинговой важности, или же в тех случаях, когда от нас потребуют идентификацию вашего образца в судебном порядке.

Попытаю судьбу. Спасибо, не надо.

Вы недавно вывихнули плечо, но сустав уже встал на место. Без лечения вы будете испытывать боль и затрудненность движения примерно два месяца. Также без лечения вы будете примерно год испытывать сниженную подвижность в суставе. Вы хотите принять средство против боли?

Ага.

К сожалению, в силу повышенного пользовательского спроса в последнее время наши запасы обезболивающих исчерпаны. Анаболические ускорители могут снизить срок лечения до трех‑пяти дней. Разрешаете ли вы применить анаболические ускорители?

Конечно.

К сожалению, в силу повышенного пользовательского спроса в последнее время наши запасы ускорителей исчерпаны. В вашей крови наблюдается незначительный недостаток кальция и остаточной серы. Повышены уровни содержания серотонина, окситоцина и кортизола. Повышенное число тромбоцитов и антител соответствует умеренной физической травме, случившейся за последние три недели. Ни один из этих показателей не представляет серьезной проблемы, хотя недостаток минералов может являться результатом бедной диеты. Не желаете принять минеральные пищевые добавки?

А у вас они есть?

Медкабины «Сирс» регулярно осматриваются техническим персоналом и снабжаются медикаментами, чтобы обеспечить вам надежный доступ к качественному медицинскому обслуживанию. Вы хотите принять пищевые добавки?

Нет.

Уровень содержания клеточных метаболитов повышен. Снижено количество лактата в крови. Содержание газов крови и аминокислот...

Что насчет болезней?

Количество болезнетворных микроорганизмов в пределах нормы.

Уверен?

В ходе клинического анализа кровь проверяется на наличие более восьмисот известных болезнетворных организмов и паразитов. Более тщательный анализ доступен за небольшую дополнительную плату, но он займет примерно шесть часов. Вы бы хотели...

Нет, я... этого быть не может, в смысле... вы уверены?

Вас беспокоят какие‑то определенные симптомы?

Существуют ли инфекции, способные вызывать галлюцинации?

Вы можете описать ваши галлюцинации?

Только видения. Ни звуков, ни запахов, ничего такого. Они у меня уже пару недель то появляются, то исчезают. Каждый второй день примерно. Проходят сами по себе примерно через минуту, иногда две.

А вы можете описать, что конкретно видите в ваших галлюцинациях?

Да какая разница? Это же просто дурная биохимия, разве нет? Вы не можете просто сделать сканирование мозга или что‑нибудь в этом духе?

В этой кабине МРТ‑шлем временно не работает, а в вашей крови не обнаружено признаков известных галлюциногенов. Тем не менее различные условия приводят к различным видам галлюцинаций, поэтому я все еще могу вас диагностировать. Вы можете описать, что конкретно видите в ваших видениях?

Монстра.

Вы не могли бы быть более конкретной?

Еще чего. Думаете, я не знаю, что у вас посекундная оплата?

Наши цены строго...

Скажите мне, что со мной не так, или я оборву связь.

У меня недостаточно информации для верной постановки диагноза.

Сделайте предположение.

Высока вероятность неврологической травмы. Острые нарушения мозгового кровообращения - даже микроинсульт, который вы могли даже не заметить, - могут вызвать визуальные галлюцинации.

Микроинсульт? В смысле повреждение кровеносных сосудов?

Да. В последнее время вы не испытывали резких перепадов в давлении окружающей среды? Вы не находились на большой высоте или на орбите? Не спускались под воду?

Клиент вышел из системы 50/10/05/0932

Конец сессии.

ИКАР

Некоторые люди сочли бы Дежардена массовым убийцей.

Он с неохотой признавал, что на то имелись определенные основания. Когда Ахилл устанавливал карантин, то загонял в ловушку не только умирающих, но и живых, обрекал на стопроцентную смерть всех уцелевших. Но разве существовала альтернатива? Что, пустить катастрофу на самотек и позволить ей беспрепятственно поглотить весь мир?

С вопросами этики Дежарден справлялся, хотя и не без поддержки химических помощников. В глубине души он знал, что по‑настоящему не убил никого. Просто... локализовал, спасая остальных. Реальную смерть несла та зараза, с которой он боролся. Разница была довольно тонкой, но вполне реальной.

Правда, ходили слухи. Они ходили всегда, кто‑то делал следующий логический шаг. Неподтвержденные россказни о смертях, не последовавших за каким‑нибудь бедствием, а предварявших его.

Это называлось упреждающей локализацией. Пато‑сканеры указывали на какой‑нибудь городок – с виду здоровый, но мы‑то знаем, чего стоит такая видимость в наши дни, – как Рассадник Очередной Большой Заразы. Симуляции Монте‑Карло с 99‑процентной уверенностью говорили, что надвигающаяся угроза прорвется за стандартные карантины или окажется невосприимчивой к обычным антибиотикам. Уровень смертности на территории в несколько тысяч гектаров оценивали в пятьдесят или восемьдесят процентов, ну или выставляли тот, который считался неприемлемым на этой неделе. В результате в засушливом центре Северной Америки вспыхивал очередной пожар – и Хренсвилль в штате Арканзас трагически исчезал с карты мира.

Конечно, это были только слухи, ничего более. Никто их не подтверждал и не опровергал. О них, в общем, никто и не говорил, кроме Элис, когда на нее опять находил приступ пустословия. И тогда Дежарден думал, что если даже это и правда – а подобные меры выходили далеко за пределы его зоны комфорта, – то какие существовали альтернативы? Пустить катастрофу на самотек, позволить ей поглотить весь мир?

Правда, по большей части, он о таком вообще не думал. Слухи не имели к нему никакого отношения.

Вот только некоторые детали в потоке входящей информации начали принимать по‑настоящему уродливые формы. Складывалась определенная картина, мозаика из облаков данных, новостных нитей, дрейфующих по Водовороту, обрывков сплетен, полученных через третьи руки. Все сходилось, и в голове Ахилла постепенно начал оформляться некий образ, все больше напоминавший морской пейзаж.

Присутствие Бетагемота коррелировало с почти незаметными вспышками растительной болезни, вызывающей гибель фотосинтетических пигментов. Они же, в свою очередь, совпадали с крайне интенсивными пожарами. Семьдесят два процента возгораний произошло в морских портах, в доках или на верфях. Остальные надкусили жилые территории.

Погибали люди. Очень много людей. А потом, из чистого любопытства, Дежарден сверил некрологи по профессиям, и выяснилось, что во всех пожарах погиб по крайней мере один морской инженер, или профессиональный водолаз, или моряк.

Эта мразь сбежала не из лаборатории. Бетагемот пришел из океана.

Калифорнийское течение пикировало вдоль Западного побережья Северной Америки от Аляскинского залива. Здесь оно смешивалось с Северо‑Тихоокеанским течением, а к востоку от Мексики – с Северным экваториальным; те же, в свою очередь, добирались до Куросио у Японии, а в южной части Тихого – до Экваториального противотечения и Южного пассатного течения. После все дружно утыкались в течение Западных Ветров и...

«Таранная кость соединяется с берцовой, та ведет к колену, и не успеешь оглянуться, а охвачена уже вся планета».

Ахилл изучил облако данных и протер глаза.

«Как сдержать заразу, которая уже курсирует на семидесяти процентах земной поверхности?»

По‑видимому, только сжечь.

Он ткнул пальцем в консоль:

– Эй, Элис.

Ее изображение появилось в верхнем левом углу:

– Я тут.

– Дай мне что‑нибудь.

– Еще не могу. Данные пока не высечены в камне.

– Бальза сойдет. Хоть что‑то.

– Он маленький. Двести – триста нанометров, видимо. Сильно зависит от сернистых соединений, по крайней мере, структурно. Очень простой генотип; думаю, он использует РНК и для катализа, и для репликации, а это довольно хитрый трюк. Создан для простых экосистем, что имеет смысл, если перед нами конструкт. Они же не ожидали, что он выберется из пробирки.

– Но что он делает?

– Не могу сказать. Мне вместо нормального образца прислали какие‑то ошметки, Кайфолом. Поразительно, что я вообще так далеко забралась. И если спросишь, то, по моему мнению, вполне очевидно, что нам и не положено понимать назначение этой штуки.

– А это не может быть какой‑то реально лютый патоген?

«Должен быть. Обязан. Если мы сжигаем людей...»

– Нет. – Голос ее казался спокойным, но настойчивым. – Не мы их сжигаем. Они.

Дежарден моргнул.

«Это я сказал?»

– Мы на одной стороне, Элис.

– О да.

– Элис...

Иногда она его раздражала. По‑настоящему. Ему так хотелось крикнуть: «Идет война. И не против корпов, бюрократов или твоих воображаемых Империй Зла: мы сражаемся против целой равнодушной вселенной, которая рушится вокруг нас, а ты мне тут на мозги капаешь, потому что приходится иногда мириться с потерями?»

Но у Джовелланос было в мировоззрении слепое пятно размером с Антарктику. Иногда ее никто не мог переубедить.

– Просто ответь на вопрос, ладно? Кто‑то явно думает, что эта штука чрезвычайно опасна. Может ли это быть какая‑то болезнь?

– Средство биологической войны, то есть. – К его удивлению, она отрицательно покачала головой. – Навряд ли.

– С чего бы?

– Болезни – это такие маленькие хищники, которые жрут тебя изнутри. Если они спроектированы так, чтобы кормиться человеческими молекулами, то их биохимия должна сочетаться с нашей. А D‑аминокислоты предполагают обратное.

– Только предполагают?

Элис пожала плечами:

– Ошметки, не забыл? Я всего лишь говорю, что если А хочет съесть Б, причем так, чтобы впоследствии А не вырвало, то они должны иметь одинаковую биохимию. Но в этом смысле от Бетагемота до нас – как до облака Оорта. Хотя я могу ошибаться.

«Но носители – судостроители, водолазы...»

– А он может выжить в человеке?

Джовелланос поджала губы:

– Все возможно. Возьми, к примеру, А‑51.

– Это еще что такое?

– Микроб‑металлоокислитель. Обитает в иле, на дне глубоких озер, только вот несколько миллионов из них сейчас живет у тебя рту. Никто не знает, как он туда попал, но такие дела.

Дежарден сложил пальцы домиком и пробормотал чуть ли не про себя:

– Она назвала его почвенным микробом.

– Да она бы его кукурузным початком назвала, если б решила, что так прикроет свою корпоративную задницу.

– Господи, Элис. – Он покачал головой. – Почему ты вообще здесь работаешь, если мы только и делаем, что служим темному властелину?

– А все остальные еще хуже.

– В общем, я не думаю, что Бетагемот вылез из какой‑то фармлаборатории. Скорее всего, он пришел из океана.

– Это как?

– Пожары коррелируют с людьми, которые долгое время провели в море.

– Океан – довольно большое место, Кайфолом. Мне кажется, если бы это была природная зараза, то она бы вышла на берег миллионы лет назад.

– Ага. – Дежарден вызвал личные дела каждой жертвы, относящейся к делу, – мысленно поблагодарив дьявольскую сделку, которая давала допуск к закрытой информации в обмен на свободу воли, – и принялся сужать область поиска.

– Хотя, знаешь, если подумать, – продолжала Джовелланос, – в среде высокого давления эти застывшие энзимы и в самом деле работали бы гораздо лучше.

Меню, парочка команд: выпуклая проекция северной области Тихого океана выступила из экрана.

– А если эта сволочь не искусственная, тогда он древнее древнего. Старше марсианских микробов – эй, может, он оттуда и произошел? Вот был бы номер.

Дежарден набросил на карту сетку геоинформационной системы и вылил на нее коктейль из собранных данных. Светящиеся точки усеяли экран, словно следы заряженных частиц в диффузионной камере: совокупность пунктов назначений жертв, работавших в море, отсортированная по местоположению.

– Эй, Кайфолом.

Они диспропорционально расположились в нескольких ключевых местах: на морских фермах, горнодобывающих форпостах, межокеанических ниточках морских маршрутов. Ничего необычного.

– Аллооо? – В окне голова Джовелланос нетерпеливо покачивалась из стороны в сторону.

«Перейдем к сути. Есть ли места, где были все эти люди за прошедшие... скажем, два года...»

Элис что‑то проворчала о синдроме дефицита внимания и отключилась.

Дежарден едва заметил ее исчезновение. Тихий океан полностью почернел, за исключением единственного скопления точек. Южная оконечность хребта Хуан‑де‑Фука. Источник Чэннера, гласила надпись.

Геотермальная электростанция. Некое место под названием «Биб».

* * *

Здесь тоже были жертвы. Но не от огня: согласно записям, все на станции погибли во время землетрясения.

Более того – Дежарден развернул поверх карты сейсмическую схему – «Биб» находилась в эпицентре Большого Толчка, вызвавшего цунами...

«Бетагемот вышел со дна океана. Он обитал где‑то там, в источниках, сидел в ловушке границы Мохоровичича, а потом землетрясение его освободило, и теперь корпы носятся вокруг, как свора адренокортикоидов, стараясь выжечь все, что вступало в контакт с...

Хотя нет, минутку...»

Новые команды. Информационное облако рассеялось и собралось в колонку, отсортированную по времени; сверкающая дата горела напротив каждой точки.

Почти все пожары случились до землетрясения.

Дежарден выделил подгруппу возгораний на промышленных объектах и сопоставил ее с накладными Энергосети. Quellesurprise [57]: каждое место принадлежало компании, участвовавшей в сооружении «Биб».

«Эта штука выбралась на сушу до землетрясения».

А значит, последнее имело далеко не естественные причины, а было лишь побочным эффектом. Косвенным ущербом при попытке локализации вируса.

Причем, по всей видимости, неудачной.

Ахилл вызвал все до единой сейсмоинформационные базы в пределах Убежища. Засунул в бутылки тысячи посланий и забросил их в Водоворот, надеясь, что какую‑нибудь вынесет на берег у технической библиотеки, или у архива записей со спутниковой камеры, или у сайта промышленных наблюдений. Он открыл выделенные каналы связи с сейсмическими центрами в университете Британской Колумбии, Мельбурне и Калтехе. Принялся наблюдать за растущими грудами мусора – «архивы очищены для освобождения памяти, информация удалена из‑за малого количества запросов, адрес поврежден, не запрашивайте доступ». Пропустил вопли, эхо и откровенную ахинею через десятки фильтров, убрал сигнал и стал изучать оставшиеся, углубился в провалы и навел между ними мосты.

Ахилл взглянул на сейсмические данные, непосредственно предшествующие землетрясению, и не нашел ничего любопытного: ни проседания грунта, ни предтолчков, ни изменений в микрогравитации или глубине океана. Никаких предвестников настолько мощной катастрофы.

Странно.

Он поискал в архивах записи со спутниковых камер. Похоже, в этот день над северной частью Тихого океана никто не сделал ни одного снимка.

Еще забавнее. Более того, практически невозможно.

Дежарден расширил область поиска, растянул ее от восточной части зоны внутритропической конвергенции до Берингова пролива. Одно попадание: коммерческий спутник на полярной орбите показался на горизонте, когда пошли первые ударные волны. Он снимал Берингов пролив в зрительном спектре и даже не смотрел на Тихий океан. Значит, всего лишь счастливое совпадение, изображение, пойманное краем глаза: смазанная облачная колонна на горизонте, поднимающаяся от водной поверхности на фоне совершенно чистого неба.

Согласно данным GPSона возникла прямо над источником Чэннера.

Дежарден выжимал каждый пиксель, пока тот не начинал кровоточить. Серый бобовый стебель ничего больше ему не сказал: то был всего лишь столб из воды и воздуха, размытый и находящийся в трех тысячах километров от камеры.

Хотя сбоку виднелась какая‑то непонятная аморфная точка. Поначалу Ахилл счел отсутствие деталей следствием атмосферного тумана, но нет, компьютер сказал, что изображение размыто из‑за движения. Причем вдоль одной оси и достаточно легко поддается коррекции.

Точка вырисовалась четче. По‑прежнему было ничего не понятно, кроме силуэта, а тот походил на какой‑то транспорт. Уловив нечто знакомое, Дежарден прогнал абрис через стандартный коммерческий каталог, но результатов не получил.

«Черт побери, я же знаю, что это. Знаю. И что?» Он разглядывал изображение добрых десять минут, потом снова открыл каталог и дал команду:

– Сбросить анализ образа. Отменить распознавание транспортного средства. Проверить груз средства по стандартному каталогу.

В этот раз поиск занял больше времени. Целое оказалось гораздо меньше суммы частей. «Обрабатываю...» скромно подмигивало на главном дисплее добрых две минуты, прежде чем выскочило нечто существенное:

Брандер, М/айк/л Карако, Джу/ди/т Кларк, Лен/и Лабин, Кен/нет Наката, Элис

Имена парили до нахального бессмысленно над зернистыми сигналами.

Разумеется, Дежарден их узнал; рабочий график команды вылез сразу, как только Ахилл стал собирать данные по станции «Биб». Но то окно он уже закрыл – и список в любом случае не должен был перейти на главный экран.

Глюк в программе, наверное. Заблудившиеся фотоны пробились сквозь бракованный участок квантовой изоляции. Такое случалось даже в девственно‑чистом Убежище, а в Водовороте и вовсе постоянно. Дежарден выругался и очистил экран. Незваный текст послушно исчез.

Но на какую‑то долю секунды вместо него промелькнуло еще что‑то. Обыкновенный человек с мозгом стандартной сборки никогда бы это не увидел. А Дежарден отметил не только факт самого появления символов, но и их форму: текстовую последовательность на английском языке. Несколько слов – ангел, навалом, вампир – он успел разобрать, но большинство исчезло слишком быстро для восприятия даже с его нейросхемой.

Впрочем, «Биб» в списке тоже оказалась.

А когда секунду спустя стандартный каталог выплеснул на экран результаты своих изысканий, станция стала первоочередной заботой Ахилла.

Коммерческие подъемники всегда бросались в глаза из‑за огромных пузырей вакуума, парящих торов, которые держали их в небе. На снимке такого силуэта не было, от него уцелело лишь несколько рваных полос, струящихся по ветру от смазанного заднего конца, поэтому программа и не распознала аппарат. На изображении остались лишь падающий командный модуль да скаф‑челнок, прицепленный к его брюху.

ПОБЕГ

Сквозь узкий проход в тридцать метров шириной каждую секунду с грохотом проносились двадцать тысяч кубических метров воды. Хеллс‑Гейт. Это место прозвали Вратами Ада не просто так.

Поколениями люди приходили сюда и застывали с разинутым ртом. Над каньоном опасно качались фуникулеры, где жадным до острых ощущений туристам скармливали зрелище бушующей стихии. Электроснабженцы рыдали, глядя на впустую растрачиваемые мегаватты, миллиарды необузданных джоулей, бесполезно катящихся в сторону океана. Таких близких и все же таких далеких.

А потом мир начало трясти. Он накренился сначала в одну сторону, потом в другую, и в вертикальном положении его удерживали только машины, аппетиты которых росли с каждым днем. Фрейзер перегородили десятками дамб, пытаясь заглушить их голод. Хеллс‑Гейт держался до последнего; поначалу был неприкосновенным, потом – всего лишь чрезмерно затратным. А затем и вовсе рентабельным.

В конце концов он стал жизненно важным.

Большой Толчок проскользнул через горы, как партизанский отряд, там все разметал вдребезги, тут лишь постучал, слегка о себе напомнив. Он прокрался мимо Хоупа и Йеля, не разбив ни единого окна. Хеллс‑Гейт находился в добрых двухстах километрах вверх по течению; для надежды оставалась причина, хотя и не время.

Поток докембрийской породы снес дамбу, но сразу ее заменил; река прорвалась сквозь пробоину, однако тут же врезалась в импровизированную стену из рухнувшего гранита, образовавшуюся где‑то в километре вниз по течению. Водохранилище не опустело, а еще сильней вытянулось с севера на юг; разрушенная дамба теперь разрезала его ровно посередине, оторвавшись от западной стены, но все еще цепляясь за восточную.

Трансканадское шоссе чудесным образом вытравили прямо в середине восточной стены каньона, и оно напоминало четырехполосный разрыв на поверхности отвесного утеса. Там, где дамба встречалась с горой, а шоссе сталкивалось с ними обеими, с неба сбросили заграждение, перегородившее дорогу. Над блокпостом и изогнутым серым шрамом водосброса парили «оводы».

За одну ночь Полоса сместилась на восток. Теперь тут пролегала ее новая граница, а Роберт Бойчук должен был следить за тем, чтобы она не передвинулась еще дальше.

Он разглядывал Бридсон, та сидела на противоположной стороне вертолетной кабины; напарница ничего не замечала, так как шлемофон скрывал верхнюю часть ее лица, и она уже целый час пребывала где‑то в виртуальности. Бойчук не винил ее. Они здесь сидели уже почти две недели, а карантин попытались нарушить лишь два черных медведя. Через несколько дней после Толчка несколько машин все‑таки сумели забраться в такую даль, но заграждение – оклеенное предупредительными надписями и постановлениями Н'АмПацифика – их остановило. Не понадобилось даже показывать вертушку‑усмиритель, маячившую за стеной. Бридсон так вообще проспала весь инцидент.

Роберт относился к обязанностям серьезнее. Изоляция была нужна, в этом никто не сомневался. Даже в лучшие времена что угодно – от Нипаха до гидриллы – при малейшем шансе проскользнуло бы через кордон; теперь же, когда одна половина берега сгинула, а вторая из‑за гниения сражалась с целым букетом болезней, никто не хотел, чтобы весь этот хаос распространился дальше на континент.

Там были свои проблемы. Границы царили повсюду, куда ни посмотри. Иногда казалось, будто невидимая паутина раскинулась над всем миром, какая‑то жуткая сеть разделила всю планету на куски. Роберт же сидел на краю одного из таких кусков и никого не пропускал на другую сторону, пока не отменят режим чрезвычайной безопасности. Если отменят, конечно: некоторые поселения в Южной Америке – да и Северной, если подумать, – находились под «временным карантином» уже восемь или девять лет.

Большинство людей с этим смирилось. Работа у Бой‑чука была легкой.

– Эй, – сказала Бридсон. – Посмотри‑ка на это.

Она отправила сигнал со шлемофона на экран кабины. Значит, не в игрушки резалась, а управляла «оводами». На дисплее появилась женщина, она сидела на растрескавшемся асфальте. Бойчук проверил ее местоположение: пара сотен метров вниз по шоссе – спряталась от поста за выступом западного утеса. Ее засек один из «оводов», летавший над дамбой.

Рюкзак. Походная одежда. Верхняя часть лица скрыта щитком фоновизора. Черные перчатки, короткие темные волосы – нет, какой‑то черный капюшон, может часть визора. На икону стиля незнакомка не тянула, по крайней мере, с точки зрения Бойчука.

– Что она делает? – спросил он. – Как вообще сюда добралась?

Машины ни следа, хотя подозреваемая могла припарковать ее дальше по дороге.

– Нет, – протянула Бридсон. – Ну она же не всерьез.

Женщина приняла упор для бега.

– Так нельзя вставать, – заметила Бридсон. – Можно легко растянуть лодыжку.

Словно камень, выпущенный из пращи, нарушительница бросилась вперед.

* * *

– Ну блеск, – хмыкнула Бридсон.

Нарушительница бежала прямо посередине шоссе, не отводя глаз от асфальта, огибая или перепрыгивая большие трещины, куда могла попасть нога. Если ее не остановить, она врежется в барьер где‑то через минуту.

Разумеется, что‑то должно было ее остановить.

«Оводы» запищали: женщина пересекла оборонительный радиус. Бойчук направил одну из камер заграждения в небо. Бот, находящийся ближе всех к цели, нарушил строй, ринувшись наперерез. Запрограммированное стайное поведение потянуло находившиеся поблизости машины за ним, как будто все они висели на невидимой нити. Псевдоподия, состоящая из точек, но жадная до добычи.

Спринтерша свернула к краю дороги и взглянула вниз. Там, на расстоянии десяти метров, коричневая кипящая вода ненасытно глодала стену каньона.

– Вы приближаетесь к запретной зоне, – принялся ворчать первый «овод». – Пожалуйста, поверните обратно.

Из его брюха, пульсируя, вырвался красный огонек.

Нарушительница увеличила скорость. Еще раз взглянула на реку.

– Да какого хрена? – воскликнул Роберт.

Перед беглянкой взорвался небольшой участок асфальта: предупредительный выстрел. Та покачнулась, едва удержавшись на ногах.

– Мы уполномочены применить силу, – предупредил «овод». – Пожалуйста, поверните назад.

Двое ботов позади него засверкали.

Женщина принялась вилять, закладывая резкие зигзаги и держась западной стороны дороги. И она продолжала смотреть вниз...

Бойчук наклонился вперед.

«Минуточку...»

Позади нарушительницы вода в ярости билась о жуткое месиво из острых валунов величиной с дом. Любого, кто туда упал бы, перемололо в кашу секунды за две. Но ближе к заграждению, под защитой уцелевшего края дамбы, поток был достаточно спокойным, чтобы...

– Твою мать. – Роберт врубил зажигание. – Она сейчас прыгнет. Она сейчас прыгнет...

Сзади заныли турбины, набирая мощность.

– Ты о чем? – спросила Бридсон.

– Она сейчас... вот черт...

Беглянка споткнулась и свернула в сторону, с асфальта прямо на гравий. Бойчук рванул рукоятку штурвала на себя. Вертолет заквохтал, медленно отрываясь от земли, ему хватало десяти ничтожных секунд для взлета, он вызывал зависть всех машин быстрого реагирования, но едва успел преодолеть заграждение, когда женщина с рюкзаком соскользнула по скату, взмахнула руками и прыгнула вперед: не туда, куда намеревалась, не так, как хотела, только у нее не осталось выбора, кроме как отправиться в короткий, но впечатляющий полет...

«Оводы» метнулись за ней, но река поглотила женщину, словно жидкая лавина.

– Боже, – выдохнула Бридсон.

– Инфрарежим, – рявкнул Роберт. – Я хочу видеть все, что хоть на полградуса превысит температуру окружающей среды.

Под ними бушевал Фрейзер.

– Да ладно тебе, босс. Она не вынырнет. Ее уже унесло на километр вниз, как минимум – частично.

Бойчук яростно взглянул на нее:

– Просто выполняй приказ, ладно?

Бридсон отдала команду. На подфюзеляжной камере вертушки расцвела мозаика из искусственных цветов.

– Хочешь запустить «оводов» вдоль русла? – спросила женщина.

Бойчук покачал головой.

– Границу без охраны оставлять нельзя. – Он развернул машину и полетел на запад, вниз по каньону.

– Эй, босс?

– Что?

– А что сейчас, вообще, произошло?

Бойчук лишь покачал головой:

– Не знаю. Думаю, она пыталась добраться до той заводи, прямо перед дамбой.

– А зачем? Выиграть время, чтобы утонуть или замерзнуть, прежде чем течение подхватит?

– Не знаю, – опять сказал он.

– Есть масса более легких путей совершить самоубийство.

Роберт пожал плечами:

– Может, она просто сошла с ума.

Было 13:34 по горному поясному времени

* * *

Верхний склон дамбы Хеллс‑Гейт никогда не предназначался для туристских глаз; до недавних пор большую его часть скрывали угодившие в ловушку воды Фрейзера. Теперь же трещиноватая и шероховатая стена костяно‑серого цвета обнажилась, поднимаясь из долины грязи. Прямо над основанием барьер усеивали раструбы гравитационного питания, напоминавшие жадные рты. Чтобы гидроэлектрическую турбину не забило чем‑нибудь большим, на каждой пасти стояли решетки из арматуры, закрепленные болтами.

Как оказалось, человеческое тело, по местным меркам, было не особо крупным предметом.

Конечно, сами турбины теперь заглохли и остыли. Они явно не могли породить неожиданный тепловой след, идущий от восточного водозаборника. Один из «оводов» Хеллс‑Гейта зарегистрировал сигнатуру в 13:53 по горному поясному времени: объект излучал температуру на 10°С выше окружающей среды, появился из глубин дамбы и соскользнул вниз, в грязь. Робот сдвинулся чуть в сторону, чтобы получше разглядеть картину.

По человеческим нормам, температура предмета была слишком низкой. «Овод» в гениях не ходил, но зерна от плевел отделить мог: даже в термоизолирующей одежде людей выдавали лица. Изоляция нынешней цели была более равномерной, а изотермы – гетерогенными. Фраза «пушное млекопитающее», конечно, не имела для бота никакого смысла, тем не менее на свой ограниченный лад концепцию он понимал. Такое существо не стоило потраченного на него времени.

Он вернулся на пост и обратил все внимание на запад, откуда исходили реальные угрозы. Сейчас там виднелось только что‑то большое, черное и насекомоподобное, оно возвращалось на свой шесток, дружественно и успокаивающе воркуя передатчиком. Бот отлетел в сторону, пропуская его, а потом вернулся на позицию, пока «вертушка» снижалась за ограждением. Люди и машины плечом к плечу стояли на страже всего человечества.

Только смотрели не в ту сторону. Лени Кларк покинула Полосу.

НОВОЕ ОТКРЫТИЕ

Отдел регистрации.

Кларк, Индира. Да, Кларк. На конце «к». Квартира 133, СитиКорп 421, Коулсон‑авеню, Су‑Сент‑Мари.

Кларк, Индира.

Квартира 133, СитиКорп 421, Коулсон‑

авеню, Су‑Сент‑Мари. Поиск.

Вы уверены?

Да.

Нет совпадений. Вы знаете идентификационный ЗП‑номер Индиры Кларк?

Э, нет. Адрес мог измениться, это было пятнадцать - шестнадцать лет назад.

В текущем архиве содержится информация за последние три года. Вам известно среднее имя Индиры Кларк?

Нет. Хотя она работала в Водовороте. Фрилансером, насколько помню.

Нет совпадений.

Сколько человек с именем Индира Кларк проживает в Су‑Сент‑Мари?

5.

У кого есть ребенок, девочка, родилась... родилась в феврале, э‑э‑э...

Нет совпадений.

Подождите, в феврале... да, где‑то в феврале 2018 года...

Нет совпадений.

Хотите сделать еще запрос?

Сколько женщин, профессионально связанных с работой в Водовороте, имеющих одного ребенка, девочку по имени Лени, рожденную в феврале 2018 года, проживает во всей Северной Америке?

Нет совпадений.

А во всем мире?

Нет совпадений.

Это невозможно.

Существует несколько причин, по которым ваш запрос не принес результатов. Человек, которого вы ищете, мог быть не внесен в реестр или скончался. Вы могли предоставить неверную информацию. Данные архива регистрации могли быть повреждены, несмотря на наши постоянные усилия по поддержанию наиболее полной и точной базы.

Это, сука, невоз...

Конец связи.

ПЛАЦДАРМ

«Или‑или» обвиняющим взором смотрело на него с главного экрана. Дежарден выдерживал его взгляд, пока хватало смелости, чувствуя, как сосет под ложечкой, а потом сломался и убежал.

Лифт изрыгнул его через вестибюль в реальный мир. Стены металлических и стеклянных каньонов склонялись над головой со всех сторон, отчего на улицах царили сумерки: настолько глубоко в кишки Садбери солнце проникало лишь на один час в день.

Ахилл спустился в «Реактор Пикеринга», надеясь увидеть какие‑нибудь знакомые лица, но никого не нашел. Гвен оставила приглашение на доске объявлений, и он чуть не сорвался...

«Привет, моя млекопитающая подруга. Я знаю, у тебя были немного другие намерения, но я просто хочу поговорить, понимаешь? Я тут нашел местечко, которое еще не выжгли, о его существовании даже не знают, но скоро будут в курсе, так как оно реально огромное. Гораздо больше, чем положено, и, как только я им об этом сообщу, несколько сотен тысяч человек превратятся в головешки...»

...но Трип Вины желчью поднялся в горле при одной мысли о таком нарушении. Он принялся колоть Ахиллу пальцы, готовясь перехватить двигательные нервы, стоило только «правонарушителю» потянуться к клавиатуре. Как‑то ради эксперимента Дежарден попытался опередить своего химического охранника, и в мыслях не планируя обойти его, но даже тогда Трип оказался слишком быстр. Сила воли подсознательна; крохотный человечек, сидящий где‑то за глазами, еще только решает, двинуться ему или нет, а команда действовать уже на полпути к руке.

«Пояснительные записки и резюме постфактум, – подумал Дежарден. – Вот и все, что мы получаем. Вот и вся свобода воли».

Он поднялся из «Реактора» и направился к ближайшей станции рапитрана. Но никуда не поехал, решил пройтись. Перепаянное серое вещество, застывшее в состоянии неистовой перегрузки, увязывало каждую незначительную деталь в неумолимую цепь корреляций: время дня с облачным покровом, далее с превалирующим транспортным потоком и даже с предупреждениями «нет в продаже», мерцающими на уличных торговых автоматах...

«Как, ради всего святого, такое могло произойти? У местных были миллионы лет, чтобы идеально приспособиться к окружающей среде. Как их может победить какая‑то штука, которая развилась на дне океана?»

Он знал стандартный ответ. Все знали. Последние пять веков – это длинный перечень катастроф, целые экосистемы разрушались и заменялись наглыми экзотами, свысока плюющими на любую выслугу лет. Только в одном Н'АмПацифике существовало более семидесяти тысяч видов узурпаторов, а здесь ситуация была получше, чем в других регионах. За пределами генобанков можно скорее встретить космического пришельца, чем кого‑нибудь из австралийских сумчатых.

Но тут иной случай. Тростниковые жабы, скворцы и полосатые мидии хоть и заполонили весь мир своим сорным потомством, но даже для них существовали границы. Гидриллу на вершине Эвереста не встретишь. Огненные муравьи навряд ли откроют лавочку на хребте Хуан де Фука. Химия, давление, температура – слишком много препятствий, слишком много физических крайностей, которые могли порвать многоклеточного захватчика на куски.

Чей‑то нефтяной силуэт преградил Ахиллу путь: человеческая тень с равнодушными белыми глазами. Дежарден запнулся, уставился на этот пустой фасад и почувствовал, как патокой тянутся секунды. Мозг непроизвольно сократил обзор до точки в информационном облаке, о сборе которого Дежарден даже не подозревал: полуосознанные наблюдения во время ежедневных поездок на работу; темные фигуры, выделяющиеся в толпе на снимках АмСети. Модные баннеры, рекламирующие последние веяния «влажной полуночи».

«Рифтерский шик, – говорила Гвен. – Солидарность через моду. Тренд сезона».

Все это промелькнуло за долю секунды. Призрак обогнул его и пошел своей дорогой.

Чем дальше забирался Ахилл, тем больше затихали городские каньоны Садбери. Бесконечные покровы кудзу ниспадали с крыш почти до улицы, обрамляя окна и вентиляционные отверстия голубовато‑зеленой листвой. Новая, улучшенная часть мозга принялась подсчитывать среднее потребление углекислого газа при данном облачном покрове, но Дежарден сумел ее заткнуть. Ему всегда было интересно, смогут ли люди убивать побеги с той легкостью, на которую рассчитывают, когда те закончат всасывать выбросы предыдущего века. Кудзу и так отличалось живучестью, а уж после всех переделок вообще превратилось в идеальный поглотитель углерода. А теперь еще постоянно происходили бесконтрольные аутбридинги и горизонтальный перенос генов. Если дать сорняку еще десять лет, то он выработает иммунитет к чему угодно, за исключением огнемета.

Только теперь, в кои‑то веки, это не имело значения. Через десять лет кудзу может стать наименьшей из человеческих проблем.

И уж точно не будет иметь никакого значения для этих бедолаг там, на Полосе.

* * *

Они построили модель.

Не реальную, конечно. Они не знали, как Бетагемот работает. Внутри не имелось механизма – ничего, что бы логически вело от причины к следствию. Схема представляла собой лишь группу корреляций. Облако с энным количеством измерений и траекторией наименьших квадратов, проходящей сквозь его сердце. Оно жрало данные с одной стороны и испражнялось предсказаниями с другой. Влажность почвы 13%, ясная погода на протяжении пяти дней, уровень порфиринов на гектаре грязи в верфи Тиламук понижен, а микрометана повышен наполовину? Вот она, страна Бетагемота, мой друг, – и завтра, если не пойдет дождь, существует 80‑процентный шанс, что она сократится наполовину.

Почему? Кто знает? Но при схожих обстоятельствах такое случалось и прежде.

Данные полевых наблюдений Роуэн вывели их на верный путь, но определиться помогли пожары. Каждый из этих магниевых сплетников кричал: «Эй! Сюда!» – до самой геосинхронной орбиты. А потом осталось лишь проверить архивы «Ландсата» по этим месторасположениям, отмотав их на пять‑шесть месяцев до возгорания. Иногда ничего не находилось – ни один из пожаров в жилых зонах не выдавал ничего полезного. Иногда данные терялись, стирались или портились из‑за привычных сил энтропии. Но иногда – вдоль береговых линий или в неразвитых промышленных зонах, где тяжелая техника кантовалась между заданиями, – спектральные линии со временем изменялись, фотопоглощение сползало до 680 нанометров, уровень кислорода в почве едва заметно падал, а от кислородного показателя все больше веяло кислинкой. Через определенное время изменения можно было заметить даже невооруженным глазом. Сорняки и трава, которым хватило крутизны пережить нефтяные пятна и выбросы, медленно хирели и коричневели.

С такими характерными признаками под рукой Дежарден отошел от явных подсказок в виде пожаров и запустил поиск дальше. Конструкция была довольно хлипкой, но будет худо‑бедно справляться с задачей, пока Джовелланос не нароет еще что‑нибудь. Пока же все лучше, чем ничего.

До сих пор. Теперь ситуация стала намного хуже. Теперь модель говорила, что Бетагемот завладел участком в десять километров на Орегонском побережье.

* * *

Когда Ахилл добрался до дома, Садбери уже готовился к ночи; мешанина из неона, натриевых ламп и лазеров просачивалась сквозь окна – впрочем, ощутимо тусклее теперь, после вступления в силу новых ограничений. Мандельброт кинулась Дежардену в ноги, когда тот пересек порог, а потом сразу направилась в кухню, уселась рядом с раздатчиком еды и принялась громко мяукать. Машина была запрограммирована на точные сроки кормления и не удостоила кошку ответом.

Дежарден рухнул на диван и невидящими глазами уставился на городской пейзаж.

«А ведь ты должен был знать», – сказал он сам себе.

И знал. Просто не верил до конца. И раньше он ничего такого напрямую не делал, просто шел по следу, наблюдал за тем, как другие предпринимают необходимые шаги, прогонял данные через статистические модели, пропускал через фильтры ради общего блага. Всегда ради общего блага.

Но в этот раз пожара еще не произошло. Силы сдерживания пока не узнали о Полосе и шли по собственным путям, стерилизуя все...

...и каждого...

...что входило в контакт с источником. Но они не знали как непосредственно выявить сам Бетагемот на расстоянии. Эту работу поручили Ахиллу и Элис.

И, похоже, они преуспели. Дежарден не мог отделаться от мысли, что раньше шел по следу из пепла, а теперь выжигал свой собственный, и от разницы отмахнуться не получалось.

«Это важно. Ты не держишь в руках огнемет.

Только направляешь его».

Трип Вины метался в кишках, словно зверь в клетке, ища во что бы впиться.

«Ну? Делаю свою работу, Господи ты Боже! Скажи мне, что делать!»

Трип, разумеется, так не функционировал. У него в распоряжении был только кнут без всяких пряников, нейрохимический цензор, он набрасывался на малейший признак вины или совести или – специально для механицистов в зрительном зале – на простой аморальный страх попасться с чужой коробкой печенья в руках.

Можно было называть его как угодно: ярлыки не меняли боковых цепей, пептидных связей или карбоксильных веществ с названиями, моментально вылетающими из памяти, которые заставляли механизм работать. Вина – лишь нейромедиатор. Мораль – реактив. А нервы работают, мускулы двигаются, языки болтают по воле химических препаратов. И было лишь вопросом времени, когда кто‑нибудь сообразит, как связать все это воедино.

Трип Вины не позволял принять неверное решение, а Отпущение грехов давало жить после вынесения правильного. Но действовать оба могли лишь после того, как определялся ты сам, понимал, где правая сторона. Они реагировали лишь на интуицию.

Прежде Ахилл никогда не жаловался на то, что Трип не подсказывает направления. Никогда не нуждался в нем. Конечно, реши Дежарден хакнуть свой кредитный рейтинг, его скрутило бы моментально, но при обыкновенной нагрузке Трип максимум подталкивал к тому, что и так было очевидно. Ситуации, проигрышные при любом раскладе, были для Ахилла шаблоном. Ампутировать часть или потерять целое? Жестко, но бесспорно. Убить десять ради спасения сотни? Ломай руки, стисни зубы, а потом обдолбайся. Вопросов, что делать, не возникало никогда.

«Сколько людей я изолировал, когда локализовал ту вспышку бруцеллеза в Аргентине? Скольких утопил в Тонкине, когда отрубил подачу энергии к дренажным колодцам?»

Раньше Ахилла никогда не беспокоила необходимость. По крайней мере не так. «Элис и ее шпильки насчет мира в черно‑белом цвете. Чушь какая. Я вижу серый, миллионы оттенков серого. Я просто знаю, как выбрать самый светлый».

Теперь уже нет.

* * *

Дежарден мог точно сказать, когда все изменилось, почти до секунды: когда он увидел глубоководный скаф и кабину, сконструированную для низких высот, – как они, падая, слились в отчаянном объятии.

То был не коммерческий подъемник на обыкновенном рейсе: Дежарден проверил записи. Официально в эпицентре Большого Толчка никто не терпел катастрофы, потому что – официально – там никого не было. Транспорт послали в самое пекло втайне, а потом сбили.

Одно и то же ведомство не могло совершить оба действия, это не имело смысла.

Значит, тут пересеклись интересы противоборствующих сторон. Похоже, возникло глубокое разногласие насчет того, что же является общим благом (или «интересами Темных Властелинов», ибо, по словам Джовелланос, именно их на самом деле оберегал Трип). Кто‑то в бюрократической стратосфере, кто‑то, знавший о Бетагемоте гораздо больше Дежардена, попытался эвакуировать рифтеров перед землетрясением. Похоже, эти неизвестные посчитали упреждающее убийство неоправданным.

А кто‑то другой их остановил.

На чьей стороне работала Роуэн? И кто был прав?

Ахилл ничего не рассказал Джовелланос о скафе. Он даже, как мог, забыл о нем сам, стараясь воспринимать все спокойно и просто, не сводил глаз с мыши в руках, пока огромный кит на горизонте не превратился в размытое, почти невидимое пятно. Но Дежарден знал: долго такую информацию не удержать; рано или поздно они все сами вычислят, найдут какую‑нибудь комбинацию из показателей расстояния, влажности и кислотности, которая укажет на захватчика. Однако это могло произойти еще не скоро. Корпы работали со старыми данными, образцами с загаженных промышленными отходами верфей, где область потенциального проникновения ограничивалась максимум тремя или четырьмя гектарами. Одно только соотношение сигнала и помех должно было задержать их минимум на несколько недель.

Но для того, чтобы заметить плацдарм длиной в десять километров, большого разрешения не нужно. Дежарден не поднимал глаз, и кит на горизонте врезался прямо в него.

Мандельброт стояла в дверях и потягивалась. Когти выскочили из ножен, словно крохотные ятаганы.

– А вот у тебя не было бы никаких проблем, – сказал Дежарден. – Ты бы сразу выбрала максимальный ущерб, да?

Кошка замурлыкала.

Ахилл закрыл лицо ладонями.

«И что мне теперь делать? Самому во всем разобраться?»

С неожиданным удивлением он вдруг понял, что подобная перспектива уже не кажется ему такой уж абсурдной.

АПТЕКА

– Амитав.

Тот вздрогнул, проснувшись. Укрытый покрывалом скелет на песке. Серый и еле заметный в предрассветном сумраке, горячий и светящийся в инфракрасном спектре. Запавшие глаза излучали ненависть на всех волнах с того момента, как открылись.

Перро встретила его взгляд, паря в трех метрах над пляжем. Вокруг попросыпались сытые беженцы и сразу отошли в стороны, оставив Амитава в центре пустого круга.

Несколько других – подростков в основном, не таких здоровых на вид, как остальные, – остались поблизости, разглядывая «овода» с нескрываемой подозрительностью. Перро даже моргнула внутри шлемофона: прежде она никогда не видела на Полосе столько враждебных лиц.

– Как мило, – тихо произнес Амитав. – Просыпаешься, а над головой висит огромный круглый молоток.

– Извини. – Она отвела бота в сторону, покачав триммером в знак механического приветствия (а потом задумалась, заметил ли старик хоть что‑нибудь своими обыкновенными человеческими глазами). – Это я, Су‑Хон.

– А кто еще‑то может быть? – сухо пробормотал палочник, поднимаясь на ноги.

– Я...

– Ее тут нет. Я ее уже давно не видел.

– Знаю. Я хочу поговорить с тобой.

– Ага. И о чем? – Индус зашагал вдоль берега. Его...

... друзья ? Апостолы ? Телохранители ?..

...отправились было следом. Амитав жестом приказал им идти прочь. Перро отдала «оводу» команду не отставать от беженца; поле зрения сузилось до вида с кормовой камеры. По другую сторону в блеклых сумерках принялись шевелиться и ворчать анонимные свертки – люди, в позе зародыша лежащие на термопене, обернувшись в теплосберегающую ткань.

– Прошлой ночью какие‑то вандалы разбили циркулятор, – сказала Перро. – В паре километров к северу отсюда. Нам пришлось выслать замену.

– Хм.

– Такое случилось в первый раз за несколько лет.

– И мы оба знаем почему, не так ли?

– Люди полагаются на эти машины. А ты забираешь еду прямо у них изо рта.

– Я? Это сделал я?

– Есть множество свидетелей, Амитав.

– И все они скажут, что я не имею к этому инциденту никакого отношения.

– Они сказали, что это были несколько подростков. А также сообщили, кто их надоумил.

Палочник остановился и повернулся лицом к машине, парящей рядом.

– И все эти свидетели, о которых ты говоришь. Все эти несчастные люди, у которых я украл еду. Неужели никто из них ничего не сделал, чтобы остановить вандалов? Столько народа, и они не смогли остановить двух мальчишек, вырвавших пищу прямо у них изо рта?

Укутанная в оболочку интерфейса, Перро вздохнула. За тысячу километров от нее «овод» фыркнул искусственным эхом.

– А что ты вообще имеешь против циркуляторов?

– Я не дурак. – Амитав снова зашагал по берегу. – Вы нам скармливаете не только белки и углеводы. Я лучше буду голодать, чем есть яд.

– Антидепрессанты – это не яд! Там очень маленькие дозы.

– К тому же так гораздо удобней, не приходится иметь дела с гневом настоящих людей, правда?

– Гневом? На что вам злиться?

– Значит, по твоему мнению, мы должны быть благодарны? Вам? – Скелет сплюнул. – Это наши машины все порушили? Это мы вызвали засухи, наводнения? Это мы затопили собственные дома? А теперь, когда мы пересекли целый океан – и да, мы ведь не голодали, не жарились на солнце, не умирали от паразитов и всякой заразы, которая из‑за ваших лекарств стала неубиваемой, – когда очутились здесь, мы, значит, должны быть благодарны, что вы позволили нам спать в грязи, мы должны сказать спасибо, что пока нас дешевле травить, а не выкосить под корень?

Они стояли у воды. Прибой бился о берег, невидимый в темноте. Амитав поднял костистую руку и указал вперед:

– Иногда, когда люди уходят туда, за ними приходят акулы. – Голос его неожиданно стал спокойным. – А на берегу оставшиеся продолжают трахаться, срать и жрать у ваших чудесных машин.

– Это... это всего лишь человеческая природа, Амитав. Люди просто не хотят вмешиваться.

– Значит, от этих лекарств нам только лучше?

– Они не опасны ни в малейшей степени.

– Тогда добавьте их и себе в еду, чего тут такого?

– Ну нет, я не...

«...заключенная из обездоленной сорокамиллионной толпы...»

– Ты – лгунья, – тихо ответил палочник. – И лицемерка.

– Ты же голодаешь, Амитав. Умираешь.

– Я знаю, что делаю.

– Неужели?

Индус взглянул на «овода» и в этот раз, кажется, даже развеселился:

– Как думаешь, чем я занимался прежде?

– Что?

– Прежде чем очутился... здесь. Или ты считаешь, что я сразу решил стать «экологическим беженцем»?

– Ну я...

– Я был фарминженером. – Амитав постучал пальцем по виску. – Меня даже тут изменили, я был очень хорош. А потому немного разбираюсь в вопросах диеты. Существует... минимальная эффективная доза, так? Если я ем очень мало, то ваш яд на меня не действует. – Он остановился. – А теперь ты попытаешься накормить меня насильно, ради моей же пользы?

Перро не обратила внимания на колкость:

– И ты думаешь, что получаешь достаточно для существования на своей минимальной дозе?

– Скорее всего, не совсем. Но я умираю от голода очень, очень медленно.

– Не так ли ты надоумил этих мальчишек испортить циркулятор? Они тоже голодают?

На Полосе могли произойти крупные неприятности, если их поймают.

– Опять я? Это я каким‑то образом всех одурачил и заставил помирать с голоду?

– А кто еще?

– Вы так верите в собственные машины. Никогда не задумывались, что они не так уж хорошо работают, как вы считаете? – Индус покачал головой и сплюнул. – Разумеется, нет. Тебе же не сказали.

– Циркуляторы работают нормально, если только их не ломают твои последователи.

– Последователи? Они голодают не ради меня. Они сосали вашу титьку, как и все остальные. И, только отказавшись от пищи, увидели подлинную сущность этих машин...

Хрясь!

Удар по полимеру, словно прямо над ухом кто‑то щелкнул кнутом. Перро развернула «овода» и успела заметить камень, отскочивший от дна. В десяти метрах от нее убегала прочь девочка, зажав в руке еще один.

Су‑Хон снова развернулась к Амитаву.

– Ты...

– Не надо меня винить. Я не причина. Вообще. Я всего лишь результат.

– Так продолжаться не может.

– Тебе это не остановить.

– А и не надо. Если не остановишься, тобой займусь не я, а...

– Какая тебе разница? – перебил палочник.

– Просто пытаюсь...

– Ты хочешь облегчить чувство вины. Используй кого‑нибудь другого.

– Вы не сможете победить.

– Зависит от того, что я пытаюсь сделать.

– Ты же совсем один.

Амитав засмеялся и взмахнул руками, словно пытаясь охватить весь берег:

– С чего ты взяла? Вы же столь предусмотрительно предоставили мне всех этих овец, всю эту прорву смертей и даже ик...

Он резко замолчал. Перро закончила фразу сама: «икону, чтобы вдохновить их».

– Ее тут больше нет, – проговорила она, выдержав паузу.

Палочник бросил взгляд в сторону суши; небо на востоке озарилось первыми лучами солнца. Группа любопытных стояла поодаль, наблюдая за диалогом из центра спящего стада. Здесь же, у кромки прибоя, на расстоянии слышимости никого не было.

Девочка, бросившая камень, куда‑то исчезла.

– Может, так и лучше, – заметил старик. – Лени Кларк была слишком... даже ваши антидепрессанты на нее, кажется, не действовали.

– Лени? Ее так зовут?

– По‑моему, да. По крайней мере, это имя она упоминала во время одного из своих... видений. – Он искоса взглянула на парящий суррогат Перро. – И куда она отправилась?

– Не знаю. Пока никаких достоверных свидетельств того, чтобы ее кто‑то видел, мне найти не удалось. Только слухи. – «Но ты‑то, разумеется, все о них знаешь». – Может, она уже умерла.

Индус покачал головой.

– Океан большой, Амитав. Акулы. А если у нее были... какие‑то приступы...

– Она не погибла. Возможно, когда‑то Лени хотела умереть. Но теперь...

Он все смотрел вдаль. На востоке, за скопищем людей, вытоптанными кустарниками и башнями небо краснело прямо на глазах.

– А теперь ваша удача закончилась, – сказал Амитав.

ИСХОДНЫЙ КОД

Карта тлела на экране еще с предыдущей ночи. Теперь рядом с ней стояла Джовелланос, готовая к атаке.

– Почему ты ничего не сказал?

Сверкающее кровавое пятно тянулось по берегу от Вестпорта до Копалис‑Бич.

– Элис...

– У тебя зона заражения размером с город! И давно ты о ней знаешь?

– С прошлой ночи. Я тут подтянул некоторые корреляции и прогнал их через уже имевшиеся данные, ну и...

Она грубо его прервала:

– И ты вот так всю ночь сидел? Боже, Кайфолом, ты совсем рехнулся? Надо вызывать войска, причем срочно.

Ахилл уставился на напарницу:

– А с каких пор ты у нас в пожарной бригаде? Ты же знаешь, что произойдет, как только мы отправим информацию наверх. Мы же даже не знаем, что Бетагемот делает, и...

Увидев выражение ее лица, он резко умолк.

Дежарден осел на стуле. Его заливал красный свет, кровоподтеками стекая с экрана.

– Все так плохо?

– Хуже.

* * *

Комковатая радуга, нить сгруппированных бусин, обернутая вокруг себя самой: пурины, или пирамидины, или нуклеотиды, или вообще черт знает что.

Исходник Бетагемота. Ну или часть его.

– Это даже не спираль, – выдавил наконец Ахилл.

– У него есть небольшой левосторонний загиб. Но не в этом дело.

– А в чем?

– Пиранозильная РНК. Более сильные пары Уотсона–Крика, чем у обычной РНК, и эта гораздо избирательнее в конъюгации. Например, последовательности, богатые гуанином, не скрещиваются друг с другом. Шестистороннее кольцо.

– По‑английски, Элис. И что с того?

– Оно размножается гораздо быстрее вещества в твоих генах и при этом допускает гораздо меньше ошибок.

– Но что оно делает?

– Просто живет, Кайфолом. Живет, ест и, похоже, делает это лучше чего угодно на Земле, поэтому мы или искореним Бетагемот подчистую, или можем попрощаться с биосферой.

Дежарден не мог в это поверить:

– Один микроб? Как такое вообще возможно?

– Во‑первых, его ничто не ест. Клеточные стенки почти что неорганические, в основном там кучка сернистых соединений. Помнишь, я рассказывала тебе, как некоторые бактерии используют вывернутые аминокислоты, чтобы сделать себя несъедобными? А тут все в десять раз хуже – кто бы ни решил сожрать эту хрень, из‑за минералов он даже не признает ее за еду.

Дежарден закусил нижнюю губу.

– Но погоди, еще не все, – продолжила Джовелланос. – Эта штука – настоящая черная дыра по усвоению серы. Не знаю, где Бетагемот научился таким трюкам, но он выкрадывает ее прямо из наших клеток. У него есть какой‑то аналог листериолизина, который предохраняет серу от лизирования. А при таком раскладе прекращается перенос глюкозы, синтез протеинов, метаболизм липидов и углеводов – сука, он вообще все пускает под откос.

– Уж серы‑то у нас в избытке, Элис.

– Ну да, сейчас ее полно. Мы даже газы ей пускаем, нам лень даже подсчитать рекомендованную ежедневную дозу. Но вот этот, как его, Бетагемот, ему сера нужна больше, чем нам. И он быстрее размножается, быстрее жует, и поверь мне, Кайфолом, через пару лет серы станет не хватать, а эта дрянь оккупирует весь рынок.

– Да это просто... – Соломинка всплыла на поверхность разума, и Ахилл за нее ухватился: – Почему ты так уверена? С чего? Ты же думала, что у тебя даже данных для работы не хватает.

– Я ошибалась.

– Но... ты же говорила, нет фосфолипидов. Нет...

– У него нет этих веществ. И никогда не было.

– Что?

– Он простой, настолько простой, что, черт возьми, почти неуязвим. Нет двухслойных мембран, нет... – Джовелланос взмахнула руками, словно сдаваясь. – Да, я действительно думала, что они нахимичили с образцом, чтобы я не украла промышленные секреты. Может, даже отфильтровали какие‑нибудь вещества, каким бы глупым это ни казалось. Корпы и тупее штуки выкидывают. Но я ошибалась. – Она нервно провела пальцами по волосам. – Все было на месте. Все. И знаешь, почему, как мне кажется, они все‑таки нахимичили с образцом? Боялись того, что эта штука может выкинуть в первозданном виде.

– Блин. – Дежарден внимательно рассматривал бусины, вращавшиеся на экране. – Значит, мы или остановим эту хрень, или будем есть из циркуляторов Кальвина всю оставшуюся жизнь.

Глаза Джовелланос светились, словно кристаллы кварца.

– Ты так ничего и не понял.

– А что еще мы можем сделать? Если он подрежет всю биосферу на корню, если...

– Ты думаешь, дело в защите биосферы? – закричала она. – Думаешь, им не наплевать на гибель окружающей среды, если можно синтезировать себе путь из пропасти? Думаешь, они запустили такую процедуру зачистки, чтобы защитить дождевые леса?

Ахилл уставился на нее.

Джовелланос покачала головой:

– Кайфолом, эта штука может проникать прямо в наши клетки. Циркуляторы Кальвина – ерунда. Серные добавки не помогут. Ничего из того, что мы принимаем внутрь, до метаболизма пользы не приносит – и что бы мы ни съели, как только оно проникнет сквозь клеточную мембрану... там уже Бетагемот, прямо в первых рядах. Нам уже повезло больше, чем мы того заслуживаем. Конечно, здесь он не столь эффективен, как в гипербарических условиях, но это значит лишь то, что местные могут побить его в девяноста девяти случаях из ста. И...

И кубики все катились и катились и в сотый раз приземлились прямо на берегу Орегона. Дежарден понимал расклад: при достаточных количествах микробы сами устанавливают правила. Теперь под солнцем появилось место, где Бетагемоту не нужно подстраиваться под чей‑то еще мир. Он создавал свой собственный: триллионы микроскопических преобразователей уже работали в почве, меняя кислотный и электролитный баланс, лишая преимуществ местных жителей, столь прекрасно приспособленных к тому, как все развивалось раньше...

Перед Ахиллом разворачивались все катастрофы, которые он когда‑либо видел, вместе взятые, очищенные, низведенные до голой сущности. Хаос разразился, и, возможно, его уже было нельзя остановить: маленькие пузыри вражеской территории станут разрастаться вдоль берега, потом на континенте, а затем по всей планете. В конце концов ситуация достигнет критической точки, кратковременного равновесия, представляющего интерес для теоретиков, когда пространство внутри и за пределами пузырей станет равным. А мгновение спустя Бетагемот вырвется наружу, превратится в новую норму, обступающую со всех сторон сужающиеся на глазах ниши какой‑то иной, уже никому не нужной реальности.

Элис Джовелланос – бунтарка внутри Системы, лицо безликих, непоколебимый защитник прав личности – смотрела на Дежардена с гневом и страхом в глазах.

– Любыми средствами, – сказала она. – Любой ценой. Или у нас точно больше не будет работы.

НАДВИГАЕТСЯ БУРЯ

«Он что‑то знает, – подумала Перро. – И оно их убивает».

Не только Су‑Хон управляла «оводами» на Полосе, но, кажется, лишь она заметила палочника. Даже упомянула его мимоходом в разговоре с коллегами, однако встретила спокойное равнодушие; на Полосе тусовались одни безмозглые, это было стадо, за которым приглядывали вполглаза. И кому взбредет в голову с этими скотами общаться? Для развлечения они слишком скучные, для восстания – слишком смирные, а для действий – слишком слабые, даже если этот Амитав и в самом деле задумал взбаламутить им мозги. С функциональной точки зрения, обитатели Полосы практически невидимы.

Но уже на следующий день в «овода» Перро бросили три камня, а люди, наблюдавшие за ботом, казались далеко не смирными.

«Вы так верите в собственные машины, – сказал Амитав. – Никогда не задумывались, что они не так уж хорошо работают, как вы считаете?»

Может, для беспокойства не было причины и загадочные намеки Амитава лишь подстегнули воображение Су‑Хон. Люди на Полосе по‑прежнему безобидно и бесцельно кружили по берегу, а горстка метателей камней в многомиллионном населении казалась практически незаметной. Хоть какие‑то намеки на волнения можно было заметить лишь рядом с палочником.

Вот только люди на этом участке орегонского побережья... отощали, что ли?

Трудно сказать. Изможденные лица на Полосе никого не удивляли. Гастроэнтерит, закрытый туберкулез, сотни других заболеваний, приводящих к потере веса, процветали в этой скученной среде, совершенно не обращая внимания на антибиотики, которые, по традиции, добавляли в пищу из циркулятора. Если люди теряли вес, то недоедание было наименее вероятной причиной такого явления.

«Только отказавшись от пищи, они увидели подлинную сущность этих машин...»

Амитав отказался объяснить, что имел в виду. Когда она ненавязчиво переводила тему, он не обращал внимания на наживку. Когда же спрашивала прямо, отделывался от нее горьким смехом.

– Ваши прекрасные машины – и не работают? Невозможно! Всем хлебов и рыбы!

А изнуренных апостолов становилось все больше, они тащились за ним, словно хвост тлеющей кометы. У некоторых, кажется, стали выпадать волосы и ногти. Перро пристально смотрела в их закрытые, враждебные лица и с каждой минутой убеждалась, что дело не только в ее воображении. Голод разрушает тело не сразу – проходит неделя, прежде чем плоть начинает зримо исчезать со скелета. А некоторые из этих людей словно за одну ночь опустели. У других же началась еле заметная депигментация кожи на руках и щеках непонятного происхождения.

Су‑Хон не знала, что ей делать. Она вызвала загонщиков.

128 МЕГАБАЙТ: ПОПУТЧИК

С прежних времен он чуть подрос. Когда‑то в нем было лишь 94 мегабайта, и большим умом он не отличался. Теперь же весит сто двадцать восемь, причем без всякого бесполезного балласта. Например, не тратит ценные ресурсы на ностальгические воспоминания. Не помнит своих крошечных родителей, стертых уже миллионы раз. Не помнит ничего, кроме того, что хоть как‑то помогает ему в выживании, согласно голому и безжалостному эмпиризму.

Паттерн – это все. Только выживание имеет смысл. От почитания предков нет пользы. На устаревшие хитрости нет времени.

Даже жаль, в общем‑то, так как базовые проблемы в общем не сильно изменились.

Взять, к примеру, текущую ситуацию: он сидит в тесных внутренностях запястника, подключенного к Кредитному Союзу «Мерида». Достаточно места, чтобы спрятаться, если, конечно, не возражаешь против частичной фрагментации, но на размножение пространства уже не хватает. Положение аховое, будто очутился в академической сети.

И становится еще хуже. Запястник дезинфицируют.

Трафик по всей системе идет в одном направлении: такое происходит лишь тогда, когда его кто‑то гонит. Естественный отбор – или, иными словами, увенчавшийся успехом метод проб и ошибок у тех самых, давно забытых предков – снабдил 128 удобным правилом для таких случаев: плыви по течению. 128 загружается в узел «Мериды».

Неудачное решение. Тут вообще не развернуться; чтобы просто влезть внутрь, приходится разделиться на четырнадцать фрагментов. Со всех сторон жизнь борется за существование, переписывает себя, сражается, разбрасывает вокруг свои копии в слепой надежде, что случайная удача пощадит одну или две.

128 отражает нападки паникующих яйцекладов и оглядывается. Двести сорок ворот; двести шестнадцать уже закрыто, семнадцать еще работают, но соваться туда, похоже, не стоит (входящие логические бомбы; дезинфекция явно идет не только здесь). Оставшиеся семь настолько забиты удирающей фауной, что вовремя пройти внутрь шансов нет. Почти три четверти локального узла уже обеззаражены: у 128 остались, наверное, миллисекунды, прежде чем он начнет терять собственные частицы.

Наносекундочку: а вот эти ребята, прямо там, каким‑то образом перепрыгивают через очередь. Даже не живые, всего лишь файлы; но система обслуживает их в первую очередь.

Один из них едва замечает, когда 128 вскакивает ему на спину. Они проходят вместе.

* * *

Гораздо лучше. Милый просторный буфер, пара терабайт, если не больше, где‑то между последним узлом и соседним. Не конечная цель пути – всего лишь зал ожидания, – но для тех, кто играет по правилам Дарвина, смысл имеет лишь настоящее, а оно выглядит неплохо.

Поблизости вроде никакой другой жизни нет. Хотя рядом болтаются еще три файла, включая лошадку, на которой проехался 128: едва живые, но все равно почему‑то заслуживающие королевского обращения, из‑за которого их по‑быстрому вытащили из «Мериды». Они развернули рудиментарных автодиагностов и, ожидая, выискивают у себя синяки.

128 прекрасно подготовлен к использованию такой возможности благодаря унаследованной от предков подпрограмме, хотя и отвечает им вечной неблагодарностью. Пока вьючные лошади рассматривают, чего у них там под попоной, 128 украдкой заглядывает им через плечо.

Два сжатых почтовых пакета и автономный кросс‑груз между двумя узлами дополнительной рассылки. 128 аж субэлектронно вздрогнул. От подобного он всегда держался подальше; слишком много его братьев уходили на такие адреса, и никто не возвращался. Тем не менее взглянуть на пару строчек рутинной информации не помешает.

И она оказывается довольно интересной. Если отбросить излишества форматов и адресов, то все три файла объединяют две примечательные черты.

Во‑первых, в Водовороте этих лошадок всегда пропускают вне очереди. Во‑вторых, все они содержат текстовую последовательность «Лени Кларк».

128 буквально сделан из цифр. Он прекрасно знает, как сложить два и два.

СЛУЖБА ОТЛОВА

С притворством было покончено задолго до того, как Перро поступила на службу.

Она знала, что когда‑то тех, кто заболевал на Полосе, лечили прямо на месте. Тогда на побережье существовали клиники, по соседству с собранными на скорую руку офисами, куда беженцы приходили и сдавали анкеты, надеясь на лучшее. Тогда Полоса еще была «временной мерой», всего лишь промежуточным решением до тех пор, «пока мы не разберемся с завалом». Люди вставали у двери и стучались: сквозь нее тек постоянный, пусть и небольшой поток.

Совершенно несравнимый с волной, которая уже шла позади.

Теперь не осталось ни офисов, ни клиник. Н'АмПацифик давно махнул рукой на растущий прилив: уже многие годы никто не называл Полосу перевалочным пунктом. Она превратилась в конечную остановку. А сейчас, когда и за Стеной дела пошли худо, свободных больниц уже и не осталось.

Работали только загонщики.

* * *

Они пришли, как только взошло солнце, когда смена Перро почти закончилась. Налетели, словно огромные металлические шершни: более агрессивная порода «оводов», с мордой, ощетинившейся иглами и тазерными узлами, брюхом, растянутым из‑за сверхпроводящих манипуляторов, которые могли оторвать человека от земли. Обычно к таким мерам не прибегали: полосники привыкли к периодическим инъекциям во имя общественного здоровья, терпели иголки и зонды со стоическим спокойствием.

Правда, в этот раз некоторые огрызались и ворчали. Перро даже видела, как два загонщика, работавшие в тандеме, подняли сопротивляющегося беженца в воздух – один держал, другой брал образцы в недосягаемости от странно недовольной орды внизу. Несмотря на десятиметровую высоту, подопытный пытался сбежать. Казалось даже, что ему это вот‑вот удастся, но Перро переключила канал, не дожидаясь финала. Маячить вокруг не было смысла; в конце концов, загонщики знали, что делают, а у нее оставались другие обязанности.

Су‑Хон занялась поисками.

На побережье пышным цветом рос клубок противоречащих друг другу слухов. Лени Кларк жила на Полосе, Лени Кларк покинула ее. Она собирала армию в Северной Калифорнии, ее съели заживо к северу от Корваллиса. Она была Кали, а Амитав – пророком ее. Она забеременела от Амитава. Ее нельзя убить. Она уже умерла. Там, где она появлялась, люди стряхивали с себя апатию и неистовствовали. Там, где она появлялась, люди умирали.

Историй было хоть отбавляй. Даже «овод» Перро принялся их рассказывать.

* * *

Она допрашивала азиатку у границы Северной Калифорнии. Фильтр поставила на кантонский: перед глазами полз английский текст, который сразу озвучивался шепотом в наушниках.

Неожиданно возник сбой. Голос в ухе Перро настаивал, что «Я не знаю эту Лени Кларк, но слышала об Амитаве», а на экране возникло нечто совсем иное:

ангела мщения. Без дураков. Лени Кларк, так ее звали

ее отыскать, но всяких Лени Кларк в регистре‑то навалом

слыхали о таком месте - Биб? В общем, одно понятно

– Подождите. Подождите секунду, – сказала Перро. Беженка послушно замолчала.

А текст продолжал ползти по экрану.

Лени? Это ее имя?

Информация быстро исчезла, как только Су‑Хон очистила окно. Но тогда заговорили наушники.

– Лени Кларк была слишком... даже ваши антидепрессанты, кажется, на нее не действовали, – сказали они.

Слова Амитава. Их она запомнила.

Только это был не его голос, а что‑то холодное, лишенное всякой интонации и акцента. Очень знакомое и нечеловеческое. Произнесенные слова конвертировали в стандартный код, а потом реконструировали на другом конце: простой трюк для уменьшения размера файла, но интонация и чувства в процессе исчезают.

Слова Амитава. Голос Водоворота. Перро почувствовала, как у нее покалывает в затылке.

– Привет? Кто это?

Беженка снова заговорила. Су‑Хон понятия не имела, о чем та рассказывала. Явно не о

Брандер, М/айк/л

Карако, Дж/уди/т

Кларк, Лен/и

Лабин, Кен/нет

Наката, Элис

возникшем на экране.

– А что там с Лени Кларк? – Способов отследить источник не было – по данным системы, сигнал шел от озадаченной азиатки, стоявшей на побережье Северной Калифорнии.

– Лени Кларк, – тихо повторил мертвый голос. – И вдруг из ниоткуда появилась эта К‑отборщица, на вид прям как эти старые литтвари с зубами, ну ты знаешь, вампиры.

– Кто это? Как вы пробились на этот канал?

– Хочешь узнать о Лени Кларк, – если бы слова произнес кто‑то из плоти и крови, они бы приобрели вопросительную интонацию.

– Да! Да, но...

– Она пока на свободе. Lesbeus, скорее всего, ее ищут.

Оперативные данные выплеснулись на текстовый экран:

Имя: Кларк, Лени Дженис

ИНЗП: 745 143 907 20АЕ

Дата рождения: 10/07/2019

Право голоса: лишена в 2046 году (не прошла предъизбирательные тесты)

– Кто ты?

– Ин Ну Ши. Я уже говорила.

Женщина на берегу вернулась на положенное место в схеме. Существо, захватившее «овод», куда‑то исчезло.

Су‑Хон не могла вернуть чужеродный сигнал. Даже не знала, с чего начать. Остаток дежурства она никак не могла успокоиться, ожидая таинственных заявлений, вздрагивая от любого щелчка или вспышки в шлемофоне. Ничего не происходило. Перро отправилась в кровать и долго смотрела в потолок, едва заметив, как Мартин лег рядом и снова предпочел «не подталкивать».

«Кто такая Лени Кларк? Что такое Лени Кларк?»

Определенно не просто одна из выживших. И не только удобная икона для Амитава. И даже не просто взрывоопасная легенда, прожигающая себе путь через всю Полосу, как раньше думала Перро. Важнее всего этого. А вот насколько, Су‑Хон не знала.

«Она пока на свободе. Lesbeus, скорее всего, ее ищут».

Каким‑то образом Лени Кларк проникла в сеть.

ПРИЗРАК

Труп совершенно не беспокоил Трейси Эдисон. Он не был похож на маму, даже на человека не походил. Всего лишь куча фарша, заваленная гипсом и цементом. Из‑под обломков на них беспардонно уставился чей‑то глаз, и он был даже подходящего цвета, но на самом деле маме не принадлежал. Не по‑настоящему. Мамины глаза остались только в воспоминаниях Трейси.

Им не хватило времени даже все проверить. Папа схватил ее, засунул в машину (прямо на переднее сиденье, целое событие), и они оттуда уехали, не останавливаясь. Трейси оглянулась, и снаружи дом выглядел на удивление неплохо, кроме той самой стены да части за садом. Они свернули за угол, и дом исчез.

А потом они не останавливались. Папа даже еду не покупал, говорил, припасы есть там, куда они едут, а туда надо добраться скорее, «пока стена не опустилась». Он так все время говорил – о том, как «они режут мир по шаблону на мелкие кусочки», а все эти «экзотические сорняки и вирусы» дают им предлог, чтобы «загнать всех в малюсенькие анклавы». Мама часто говорила, что просто удивительно, как это ему вечно приходят в голову все эти «развесистые теории заговора», но в последнее время Трейси не покидало чувство, что, кажется, папа прав. Правда, уверена она не была. Все это страшно смущало.

До гор оказалось не близко. Множество дорог покорежилось и потрескалось – не проехать, а оставшиеся забили машины, грузовики и автобусы: их было так много, что на машину Эдисонов даже не глазели, а ведь обычно люди только этим и занимались, ведь, «милая, они же не знают, что я работаю далеко в лесу, а потому считают нас расточительными и эгоистичными, у нас же есть собственный автомобиль». Папа часто сворачивал на проселки, и девочка даже не заметила, как они очутились высоко в горах, а вокруг, куда ни глянь, виднелись лишь старые вырубки, все зеленые от кудзу, пожирающего углерод. А папа по‑прежнему не останавливался, только дал Трейси несколько раз пописать, а однажды они заехали под деревья и там ждали, пока не пролетят мимо вертолеты.

Они не останавливались, пока не добрались до маленькой хижины в лесах у озера, и не простого, а, как сказал папа, ледникового. По его словам, таких домишек тут было полно, они протянулись цепью по всем долинам вдоль гор. Давным‑давно местные рейнджеры ездили на лошадях, проверяя, все ли в порядке, и каждую ночь проводили в новой хижине. Теперь, конечно, обычных людей в леса не пускали, а потому и рейнджеров не стало. Но домики для гостей все еще держали – для биологов, которые приезжали сюда изучать деревья и всякую всячину.

– Так что мы вроде как на каникулах, – сказал отец. – Будем импровизировать, ходить в походы каждый день, проводить исследования и играть, пока дома все слегка не уляжется.

– А когда мама приедет? – спросила Трейси.

Папа уставился на коричневые еловые иголки, усеивавшие землю вокруг.

– Мама уехала, Огневка, – ответил он, помолчав. – Пока тут только мы.

– Ладно, – сказала Трейси.

* * *

Она научилась рубить дрова и разжигать огонь как снаружи, в месте для костра, так и внутри, в черном очаге: ему, наверное, было лет сто. Ей нравился запах дыма, правда, она ненавидела, как тот лез в глаза, стоило ветру поменяться. Они с папой каждый день ходили в походы, смотрели, как ночью на небо высыпают звезды. Отец думал, что они все такие особенные – «в городе такого не увидишь, а, Огневка?» – но, по мнению Трейси, в планетарии все выглядело красивее, хоть и приходилось надевать фоновизоры. Однако она не жаловалась: понимала, как важно для папы, чтобы ей нравилась вся эта затея с каникулами. А потому улыбалась и кивала. Папа радовался, хоть и недолго.

Ночью, правда, когда они спали вдвоем на кушетке, он держал ее и держал и не отпускал. Иногда обнимал так крепко, что было почти больно; а иногда просто сворачивался клубочком за ее спиной, совсем не двигаясь, не прикасаясь, напряженный как струна.

Однажды Трейси проснулась посреди ночи, а отец плакал. Он прижался к ней, не издавая ни звука, но время от времени еле заметно вздрагивал, и тогда слезы падали ей на шею. Трейси лежала тихо, и папа не знал о том, что она не спит.

На следующее утро она спросила его – время от времени не могла удержаться, – когда приедет мама. Отец сказал, что пора подметать пол в хижине.

* * *

Мама так и не появилась. Зато пришел кое‑кто другой.

Они убирали стол после ужина. Весь день провели около ледника на дальней стороне озера, и Трейси очень хотелось спать. Но в доме посудомоечной машины не оказалось, поэтому все тарелки приходилось мыть в раковине. Трейси их вытирала, разглядывая ветреную тьму за окном. Если внимательно присмотреться, то через стекло виднелся крохотный иззубренный уголок темно‑серого неба, окруженный черными деревьями, качающимися на ветру. Правда, по большей части, она видела лишь собственное отражение, смотрящее на нее из мрака, да ярко освещенное помещение дома.

А потом Трейси опустила глаза на тарелку, и ее отражение этого не сделало.

Девочка снова посмотрела в окно. Зеркальный двойник выглядел неправильно. Туманно, как будто их там было двое. И с глазами у него случилась какая‑то беда.

«Это же не я», – подумала Трейси и почувствовала, как мурашки побежали по всему телу.

Там стояло что‑то еще, фигура с призрачным лицом, – и девочка уже почувствовала, как у нее округлились глаза, как раскрылся рот в нарождающемся крике, но существо за окном продолжало смотреть на нее из ветра и тьмы без всякого выражения.

– Папа, – попыталась сказать Трейси, но услышала лишь шепот.

Сначала отец лишь взглянул на нее. Потом посмотрел на улицу, открыл рот, и глаза у него тоже слегка расширились. Но лишь на мгновение. А потом он кинулся к двери.

По другую сторону стекла призрак повернулся вслед за ним.

– Папа, – сказала Трейси, и голос у нее стал совсем тоненьким. – Пожалуйста, не впускай это.

– Ее, Огневка. Не это, – поправил отец. – И не глупи. Снаружи очень холодно.

* * *

И совсем не призрак. Женщина, блондинка с короткими волосами, прямо как у Трейси. Она вошла в дом, не сказав ни слова; ветер решил сунуться вслед, но папа вовремя закрыл дверь.

Глаза у незнакомки были белые и пустые. Трейси сразу вспомнила о леднике в дальнем конце озера.

– Привет, – сказал папа. – Добро пожаловать в наш... э... дом вдали от дома.

– Спасибо, – женщина моргнула, на мгновение закрыв свои пугающие бельма.

Наверное, контактные линзы, решила Трейси. Вроде тех КонТактов, которые иногда носили люди. Правда, таких белых она никогда не видела.

– Разумеется, технически это не наш дом, мы тут просто ненадолго, ну вы понимаете... А вы из МПР?

Незнакомка чуть склонила голову набок, задав беззвучный вопрос. Если не считать глаз, она походила на самого обыкновенного путешественника. Гортекс, рюкзак и все такое.

– Министерства природных ресурсов, – пояснил отец.

– Нет, – ответила гостья.

– Ну тогда мы тут все нарушители, так?

Женщина посмотрела на Трейси и улыбнулась:

– Привет.

Та сделала шаг назад и натолкнулась на папу. Он положил ей руки на плечи и слегка сжал, говоря тем самым, что все в порядке.

Незнакомка перевела взгляд на мужчину. Ее улыбка сразу пропала.

– Я не хотела являться без приглашения.

– Да что вы! Мы тут уже несколько недель. Ходим в походы. Исследуем округу. Выбрались до того, как они запечатали границу. Я был... хотя после Большого Толчка мало что осталось, а? Вокруг такой кавардак. Но я знал об этом месте, работал здесь по контракту. Вот мы сюда и поехали. Пока все не уляжется.

Женщина кивнула.

– Меня зовут Горд, – сказал отец. – А это Трейси.

– Привет, Трейси, – гостья снова улыбнулась. – Наверное, я тебе кажусь странной?

– Все нормально, – ответила девочка.

Отец снова слегка приобнял ее. Улыбка женщины словно замерцала.

– В общем, как я уже говорил, – повторил папа, – меня зовут Горд, а это Трейси.

Поначалу та думала, что странная женщина ничего не ответит, но в конце концов она сказала:

– Лени.

– Рад встрече, Лени. Что вас сюда привело?

– Да просто путешествовала. Шла в Джаспер.

– А у вас там семья? Друзья?

Лени ничего не ответила, вместо этого спросила:

– Трейси, а где твоя мама?

– Она... – начала девочка, но закончить не смогла.

В горле словно набух комок. «Где твоя мама?» Она не

знала. Хотя знала. Но папа не хотел об этом говорить...

«Мама уехала, Огневка. Пока тут только мы».

И как долго продлится это пока?

«Мама уехала».

Неожиданно отец вцепился ей в плечи сильно, до боли.

«Мама...»

– Землетрясение, – глухо ответил папа, он так говорил, когда действительно злился.

«...уехала».

– Простите, – сказала странная женщина. – Я не знала.

– Может, в следующий раз немного подумаете, прежде чем...

– Вы правы. Это было глупо. Извините.

– Да уж. – Отец ей явно до конца не поверил.

– Я... со мной произошло то же самое, – сказала она. – Семья.

– Извините, – неожиданно из голоса папы исчез даже намек на злость. Похоже, он подумал, что Лени говорит о землетрясении.

А Трейси откуда‑то знала, что это не так.

– Послушайте. Можете отдохнуть тут день или два, если хотите. Еды полно. Есть две кровати. Трейси и я можем поспать на одной.

– Не стоит беспокойства, – ответила Лени. – Я посплю на полу.

– Да серьезно, нам не трудно. Мы все равно часто спим вместе, правда ведь, Огневка?

– Спите, значит, – голос у Лени стал каким‑то странным и невыразительным. – Понятно.

– И мы... на нас столько свалилось, понимаете. Мы... так много потеряли. Разве мы не должны помогать друг другу, коли выпадет возможность?

– О да. – Лени смотрела прямо на Трейси. – Определенно.

* * *

На следующее утро после завтрака Трейси спустилась к воде. Там был небольшой каменный уступ, нависающий прямо над крутым обрывом: девочка свешивалась через край и смотрела на свое собственное отражение. На глубине чистая серо‑голубая вода становилась совсем черной. Иногда Трейси кидала туда маленькие камешки и наблюдала за ними, но тьма всегда глотала их прежде, чем они достигали дна.

Неожиданно, прямо как прошлой ночью, на нее взглянуло еще одно отражение.

– Там внизу красиво, – сказала Лени, встав рядом. – Спокойно.

– Глубоко там, – ответила Трейси.

– Не слишком.

Девочка извернулась, чтобы посмотреть на странную женщину. Та сняла белые линзы, глаза у нее оказались бледно‑бледно голубого цвета.

– Я тут ни одной рыбы не видела, – сказала девочка.

Лени села рядом, скрестив ноги.

– Оно ледниковое.

– Я знаю, – гордо заметила Трейси и указала пальцем на ледяной хребет на дальней стороне озера. – Вот та штука давным‑давно покрывала полмира.

Лени еле заметно улыбнулась:

– Неужели? Поразительно.

– Да, десять тысяч лет назад. А еще сто лет назад она была вот тут, прямо где мы стоим, и в двадцать метров высотой. Люди приезжали сюда кататься на снегомобилях и всяких разных штуках.

– Это тебе папа рассказал?

Трейси кивнула:

– Папа – лесной эколог. – Она ткнула пальцем в группу деревьев, растущую поодаль. – Вон там пихты Дугласа. Тут их много, ведь они ни пожаров не боятся, ни засух, ни заразы всякой. Правда, у других деревьев с этим проблемы. – Она снова посмотрела в холодную прозрачную воду. – Я так и не видела ни одной рыбы.

– А это твой... папа сказал, что она тут есть?

– Он сказал наблюдать. Сказал, может, мне повезет.

Лени произнесла что‑то оканчивающееся на «умать».

Трейси оглянулась на нее:

– Что?

– Ничего, милая, – гостья встрепала девочке волосы. – Просто... в общем, тебе не стоит верить всему, что говорит твой отец.

– Почему?

– Люди не всегда говорят правду. Так бывает.

– А, это я знаю. Но он же мой папа.

Лени вздохнула, но ее лицо стало чуть светлее:

– А ты знаешь, что есть места, где рыбы светятся как фонарики?

– Да ну!

– Ну да. Далеко внизу, на самом дне океана. Я их сама видела.

– Серьезно?

– А у некоторых зубы настолько большие... – Лени развела руки так широко, что могла бы схватить Трейси за плечи с двух сторон, – что они даже не могут закрыть рот.

– Ну и кто теперь врет?

Женщина приложила руку к сердцу:

– Клянусь.

– Ты акул имеешь в виду?

– Нет. Других.

– Ух ты! – Лени была странная, но милая. – Папа говорит, рыб осталось мало.

– Ну эти живут очень глубоко.

– Ух ты! – вновь повторила Трейси, опять перевернулась на живот и уставилась в воду. – Может, и там, внизу, такие плавают.

– Нет.

– Но там же очень глубоко. Дна не видно.

– Поверь мне, Трейси. Там только галька, старые гнилые деревяшки и панцири насекомых.

– А откуда ты об этом знаешь?

– На самом деле... – начала Лени.

– Мне папа сказал наблюдать.

– Спорим, твой папа тебе много о чем говорит? – Гостья больше не улыбалась, а выглядела очень серьезной и почти шептала: – Наверное, он иногда тебя трогает? Когда вы спите вдвоем, ночью.

– Да, конечно. Иногда.

– И он, скорее всего, говорит, что это хорошо, так?

Трейси смутилась:

– Он никогда не говорит об этом. Просто трогает.

– И это ваш маленький секрет? И ты никогда не говоришь... не говорила о нем маме.

– Я никогда... – «Мама». – Он не хочет, чтобы я говорила о... – Закончить Трейси не смогла.

– Все хорошо, – улыбнулась Лени и снова стала дружелюбной. – Ты – хороший ребенок. Ты знаешь об этом, Трейси? Ты – очень хорошая девочка.

– Она самая лучшая, – сказал отец, и лицо женщины превратилось в маску.

Он собрал себе большой рюкзак, а дочери – маленький. Трейси поднялась и забрала свой. Ее папа взглянул на Лени и, казалось, чему‑то удивился, но потом сказал:

– Мы собираемся проверить старую звериную тропу с другой стороны хребта. Может, оленя увидим или барсука. В общем, прогуляемся на пару часиков. Если хотите, можете пойти с нами...

Лени холодно покачала головой:

– Нет, спасибо. Думаю, я просто...

А потом она замолчала, посмотрела на Трейси, затем перевела взгляд на мужчину:

– Хотя нет. Наверное, мне лучше сходить с вами.

ОТМЕТКА ЦЕЛИ

Предупреждение об опасности для здоровья

От: Региональная служба эпинаблюдения УЛН,

Н'АмПацифик ЗП

Рассылка: персоналу, ответственному за контроль

и наблюдение за Полосой беженцев

Н'АмПацифика

Тип: синдром голодания

Масштаб: локальный

Уровень: 4,6

Примите к сведению, что локальная сфера распространения симптомов голодания среди беженцев возросла, протянувшись между 46° и 47° северной широты. Будьте наготове, отмечайте ранние признаки, такие как выпадение волос, шелушение кожи и потеря ногтей; в более запущенных случаях наблюдаются прогрессирующие массивные гематомы и признаки голодания второй ступени (потеря более 18% массы тела, отечность, начальная стадия квашиоркора и цинга). Ожидается, но пока не наблюдается появление слепоты, спазмов и острого диабета.

По‑видимому, такое состояние смертельно и неизлечимо, его причина остается неустановленной. Хотя симптомы соответствуют синдрому длительного истощения, образцы, взятые из местных циркуляторов Кальвина, содержат все необходимые питательные вещества. Циркуляторы по‑прежнему производят S‑аденозилметионин‑д в предписанных концентрациях, но в образцах крови, взятых нами у некоторых индивидуумов, мы обнаружили менее половины эффективной дозы вещества. ПРЕДУПРЕЖДАЕМ, ЧТО ПРЕПАРАТ УЖЕ НЕ ОКАЗЫВАЕТ ВОЗДЕЙСТВИЯ НА ОТДЕЛЬНЫХ БЕЖЕНЦЕВ, ПОЭТОМУ ОНИ МОГУТ ОТКАЗАТЬСЯ С ВАМИ СОТРУДНИЧАТЬ ИЛИ ДАЖЕ ПРОЯВИТЬ ВРАЖДЕБНОСТЬ.

По нашим предположениям, нечто вмешивается в метаболические процессы пострадавших на клеточном уровне, в данное время мы проверяем взятые образцы в УЛН через микроматричный анализ патогенов. Тем не менее, нам пока не удалось найти возбудителя болезни.

ЕСЛИ ВО ВРЕМЯ ПАТРУЛИРОВАНИЯ ВЫ ЗАМЕТИТЕ ЭТИ ИЛИ ДРУГИЕ НЕОБЫЧНЫЕ СИМПТОМЫ, ПОЖАЛУЙСТА, НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЕ О НИХ В РЕГИОНАЛЬНУЮ СЛУЖБУ ЭПИНАБЛЮДЕНИЯ УЛН.

ЧРЕВО

Ложь загнала Кларк в воду.

Она сидела за раскладным столиком с Гордом и Трейси, ела ужин из циркулятора. Модель у них была дорогая, и брикеты получались гораздо вкуснее тех, которыми она давилась на Полосе. Лени старалась радоваться хотя бы этому, пока Горд ласково гладил дочь по голове, ворковал, приговаривал «папина доча», и в каждом его жесте крылось – что? Кларк думала, что досконально выучила все признаки, но у этого урода чертовски хорошо получалось держать себя на людях; она не видела даже намека на то, что таилось у него внутри. Он походил на самого обыкновенного отца, который любит свою дочь так, как полагается.

Что бы это не значило.

Вот от этого спектакля, не говоря уже о беспрестанной светской болтовне, Лени и ушла. Гордон, похоже, испытал облегчение, когда Кларк схватила рюкзак и отправилась в ночь. Теперь она стояла, глядя на неподвижную гладь жидкого ледника, такую глубокую, такую манящую, залитую ярким лунным светом. Линзы превращали окружающий лес в высококонтрастную смесь из оружейной стали и серебра. Отражение в застывшей воде опять...

...двигалось...

...и что‑то в мозгу Кларк снова принялось сочинять сказки о любящих родителях и таких теплых, милых ночах из ее детства...

Через миг она была уже на коленях и рылась в рюкзаке.

Натянула капюшон, почувствовала, как шейная печать смыкается вокруг куртки. Конечно, оставались еще ласты, рукава, гидроштаны, но времени не было, Лени опять превратилась в шестилетнюю девочку, ее пожирало, засасывало, и в той жизни с ней не могло случиться ничего плохого, вообще ничего, теперь‑то она точно это знала и больше не собиралась с этим мириться, пока оставался хотя бы призрак...

«...это началось, когда я вернулась наверх, может, если я уйду вниз...»

Кларк даже одежды не сняла.

Вода ударила электрическим разрядом. Стылая и вязкая, она словно содрала кожу с обнаженных рук и ног, ледяными иголками опалила промежность и плечи, прежде чем шкура гидрокостюма сомкнулась вокруг конечностей, запаивая пробоину. Баллон с вакуумом в груди высосал из Кларк весь воздух, и на его место хлынула долгожданная ледниковая вода.

Лени камнем пошла на дно. Размытый лунный свет угасал с каждой секундой; нарастало давление. Обнаженные конечности сначала жгло, потом они стали болеть, а затем просто отключились.

Свернувшись зародышем, Кларк ударилась о дно. Вокруг взметнулось облачко ила и гнилых сосновых иголок.

Она не чувствовала ни рук ни ног, те постепенно умирали. Кровяные тельца в них сжались в тот же момент, как Кларк коснулась воды, принеся себя в автономную жертву ради того, чтобы в центре тела оставался жар. Сквозь сократившиеся улицы организма не шел кислород. И тепло. Ткани по краям замерзали насмерть. В каком‑то смысле это даже успокаивало.

Лени задумалась, насколько ее хватит.

По крайней мере она сумела уйти от этого чудовища, Горда.

«Если он, конечно, такой. А как понять наверняка? Он же может все объяснить, в конце концов, отцам дозволено касаться собственных детей...»

Но точных доказательств не существовало. Лишь доказанность за пределами сомнения. И Лени Кларк... Лени Кларк прошла через это. Она знала.

Так же, как и эта маленькая девочка, Трейси. Она осталась там одна. С ним.

Кто‑то должен что‑то сделать.

«Так кто ты теперь: судья, присяжный, палач?»

Кларк на секунду задумалась.

«А кто лучше?»

Ног она не чувствовала, но команде те все равно подчинились.

ЗАТМЕНИЕ

– Она странная, – сказала Трейси, когда они мыли посуду в раковине.

Папа улыбнулся:

– Ей, наверное, просто очень плохо, милая. Понимаешь, землетрясение принесло боль очень многим людям, а когда тебе больно, то очень легко стать глупым. Думаю, ей просто надо побыть одной. Знаешь, по сравнению с некоторыми людьми нам еще очень даже...

Он не закончил. Такое случалось все чаще.

Лени не вернулась, даже когда они легли спать. Трейси надела пижаму и забралась в постель с папой. Лежала на своей половине, спиной к его животу.

– Вот так, моя маленькая Огневка. – Отец крепко обнял ее и погладил по волосам. – А теперь спи, маленькая моя.

В хижине царил мрак, снаружи – тишина. Даже ветер не тревожил сон Трейси. Лунные лучи украдкой проникали в окно, и квадрат на полу светился мягким серебряным светом. Папа начал храпеть. Ей нравилось, как он пахнет. Веки девочки опустились от тяжести. Она прикрыла глаза и сквозь узкие щелочки наблюдала за бликами на полу. Прямо как от Червяка Нермала, ночника у нее дома.

Дома, где мама...

Где...

Ночник потух. Трейси открыла глаза.

Загораживая луну, в окно смотрела Лени. Ее тень съела почти весь свет на полу. Лицо скрывала темнота: Трейси видела только глаза, холодные, бледные и сверкающие, как снег. Довольно долго она не шевелилась. Просто стояла там, снаружи, и наблюдала.

Наблюдала за Трейси.

Девочка не понимала, откуда она это знает. Не понимала, как Лени может посреди ночи заглянуть в самый темный угол хижины и увидеть, что Трейси свернулась калачиком около отца, но глаза у нее широко открыты и внимательно наблюдают за всем вокруг. Из‑за линз девочка даже при дневном свете не могла понять, куда смотрит их новая знакомая.

Неважно. Трейси знала: Лени следила за ней, несмотря на кромешную темноту. Прямо за ней.

– Папа, – прошептала Трейси, тот что‑то забормотал, обнял ее, но не проснулся. – Папочка, – снова прошептала она, боясь говорить громко. Боясь закричать.

Луна вернулась.

Дверь хижины открылась без единого звука. Лени вошла внутрь. Даже в темноте ее силуэт казался слишком гладким, слишком пустым. Как будто она сняла одежду, а под той не оказалось ничего, кроме мрака.

В одной руке женщина что‑то сжимала. Другой прикоснулась к губам:

– Ш‑ш‑ш.

МОНСТР

Монстр сжимал Трейси в тисках. Думал, что спрятался в безопасности, свернулся тут, во тьме, со своей жертвой, но Кларк видела его отчетливо, как в пасмурный день.

Она тихо прошла по хижине, оставляя за собой потеки ледяной воды. Выбравшись на берег, Лени натянула остатки гидрокостюма, чтобы унять холод; очистительный огонь пробежал по рукам и ногам, горячая кровь прожигала себе путь в замерзшую плоть.

Ей нравилось это чувство.

Трейси смотрела на нее не отрываясь, лежа в объятиях отца. Глаза ее походили на блюдца, умоляющие маяки, полные страха и безволия.

«Все в порядке, милая. Он так просто не отвертится.

Сначала...»

Кларк наклонилась ближе.

«...освободить заложника».

Она резко откинула покрывало. Монстр открыл глаза, тупо моргая в темноте, которая неожиданно обернулась против него. Трейси лежала совершенно неподвижно, в пижаме, все еще слишком испуганная, чтобы двигаться.

«Пижамка, – с усмешкой подумала Кларк. – Как мило. Какой у нас образцовый отец».

Только ее не обманешь.

Быстрая, как змея, она взяла Трейси за запястье. Когда ребенок оказался в безопасности рядом с ней, свободной рукой Кларк предусмотрительно обняла ее за плечо, защищая.

Девочка завыла.

– Какого черта... – Монстр потянулся за светящейся палочкой, лежавшей рядом с кроватью. Прекрасно. Пусть во всех деталях увидит, как меняются роли...

Сверкнула вспышка, на секунду ослепив Лени, прежде чем подстроились линзы. Гордон поднимался с кушетки. Кларк подняла дубинку.

– Даже не вздумай пошевелиться, мразь!

– Папа! – закричала Трейси.

Монстр раскинул руки, успокаивая, покупая себе время.

– Лени... послушай, я не знаю, чего вы хотите...

– Да ну? – Она еще никогда в жизни не чувствовала себя настолько сильной. – А я вот точно знаю, чего хочешь ты, кусок дерьма.

Он покачал головой:

– Послушайте, просто отпустите Трейси, хорошо? Что бы там ни было, ее втягивать не надо...

Кларк сделала шаг вперед, и хныкающая девочка врезалась ей в бок.

– Значит, ее втягивать не надо? Поздновато для этого, урод. Слишком поздно, тварь.

Монстр замер на мгновение. А потом медленно, словно его осенило:

– Ты что... ты думаешь, я...

Кларк засмеялась:

– Оригинально.

Трейси рванулась прочь:

– Папа, помоги!

Лени удержала ее:

– Все хорошо, Трейси. Он тебя больше не обидит.

Монстр сделал шаг:

– Успокойся, Огневка. Она просто не поним...

– А ну заткнись! Заткнись, сволочь!

Он не остановился, шел, подняв руки ладонями вперед:

– Хорошо, хорошо, только не...

– Я все понимаю, мразь. И гораздо лучше, чем ты думаешь.

– Да это безумие какое‑то. Лени! Да ты посмотри на нее! Просто посмотри! Она что, меня боится? Она выглядит так, будто хочет, чтобы ее спасли? Глазами воспользуйся! Ради всего святого, с чего ты вообще решила...

– Думаешь, я не знаю? Не помню, каково это, когда ничего другого и не знаешь? Думаешь, если промыл дочери мозги, заставил ее думать, будто это совершенно нормально, то я...

– Да я ее в жизни не трогал!

Трейси вырвалась и побежала. Кларк, потеряв равновесие, потянулась за ней.

Неожиданно на ее пути оказался Гордон.

– Ах ты психопатка чертова! – рявкнул он и со всего размаха ударил Лени в лицо.

В основании челюсти что‑то хрустнуло. Кларк покачнулась. Теплая соленая жидкость залила рот. Через секунду последует боль.

Но пока ее охватил неожиданный, парализующий страх из начала времен, внезапно возродившийся.

«Нет, – подумала она. – Ты сильнее его. Он никогда не был таким сильным, как ты, да ты ни секунды больше не должна мириться с этой сволочью. Преподай ему урок, который эта мразь не забудет никогда: просто вонзи дубинку ему в живот и смотри как он взор...»

– Лени, нет! – закричала Трейси.

Отвлекшись, Кларк посмотрела в сторону.

В голову, сбоку, ей врезалась гора. Почему‑то дубинки в руке больше не было: та по сумасшедшей параболе полетела прочь, а мир закрутился неудержимой спиралью. Грубый деревянный пол хижины встретил лицо Лени занозами. В какой‑то неизмеримо далекой части вселенной девочка кричала: «Папа».

– Папа, – пробормотала Кларк распухшими губами. Прошло столько лет, но он все‑таки вернулся. Как оказалось, ничего так и не изменилось.

* * *

«Это моя вина, – отрешенно подумала она. – Я сама напросилась».

Если бы ей позволили хоть один момент своей жизни прожить заново, она знала: все бы пошло как надо. В этот раз Лени не выпустила бы дубинку, заставила бы его заплатить, «прямо как того копа в Саут‑Бенде его‑то я достала как у него тело взорвалось суп ошметками да кровавый позвоночник скрепляющий две половинки он‑то наверное любил давить на людей и глянь как мало осталось когда надавили на него ха‑ха...».

Но это все было тогда. А теперь огромная грубая рука схватила ее за плечо и перевернула на спину.

– Психованная дрянь! – ревел монстр. – Ты тронула мою дочь, и теперь я тебя убью!

Он протащил ее по полу и ударил о стену. Девочка кричала где‑то в отдалении, его родная кровь, но, разумеется, ему было плевать, он лишь хотел...

Лени извернулась, скорчилась, следующий удар пришелся уже в плечо, и тут она неожиданно высвободилась, открытая дверь возникла прямо перед ней, и вся эта темнота за порогом, безопасность, «монстры в темноте не видят, но я вижу...».

Она обо что‑то споткнулась, упала, но не остановилась, удирая, словно краб, у которого оторвали половину ног, а папочка орал и грохотал, мчался за ней по пятам.

Лени, оттолкнувшись рукой от земли, что‑то нащупала...

«Дубинка она улетела сюда а теперь она у меня есть я ему покажу...»

...но не показала. Лишь схватила ее и понеслась прочь, Кларк чуть ли не рвало от страха и собственной трусости, она ринулась в объятия ночи, где луна окрасила мир в яркий серебряно‑серый цвет. Прямо к озеру, забыла даже запаять лицевой клапан, пока весь мир не превратился в брызги и лед.

Вниз, царапая воду, как будто та тоже превратилась во врага. Не прошло и нескольких секунд, как показалось дно, в конце концов, это было всего лишь озеро, ему не хватало глубины, далеко не убежишь, а папочка выйдет на берег и дотянется до нее голыми руками...

Лени билась о придонный ил. Вокруг клубился раскисший от воды мусор. Она атаковала камень днями, годами, а какая‑то отдаленная ее часть качала головой, дивясь собственной глупости.

Наконец не осталось сил даже на панику.

«Я не могу здесь сидеть».

Челюсть не двигалась, сустав опух.

«В темноте у меня есть преимущество. Пока не наступит день, из хижины он не выйдет».

Рядом лежало что‑то гладкое, искусственное, почти скрытое осевшим илом. Дубинка. Наверное, уронила ее, когда запечатывала капюшон. Лени засунула инструмент обратно в ножны.

«Правда, в последний раз особого толку от нее не было...»

Кларк оттолкнулась от дна.

Вспомнила, что на стене хижины висела старая топографическая карта с другими домиками, разбросанными вдоль маршрута патруля лесопожарной службы. Скорее всего, большую часть времени они пустовали. Один располагался на севере, рядом с – как там его – Найджел‑Криком. Лени могла сбежать, оставить монстра далеко позади.

«...и Трейси...

Боже мой. Трейси».

Она вырвалась на поверхность.

Рюкзак лежал на берегу там, где Кларк его бросила. Хижина припала к земле на дальнем конце лесосеки, дверь ее была плотно закрыта. Внутри горел свет; шторы задвинули, но по бокам просачивалось яркое сияние, видное даже без линз.

Лени поползла прочь от озера. От возвращения к привычной гравитации каждый орган в теле заболел по‑разному. Но ей было все равно, она не сводила глаз с окна. До дома было слишком далеко, и она не могла увидеть, как отошел край шторы, совсем немного, только чтобы украдкой посмотреть наружу. И все увидела.

Трейси.

Кларк не спасла ее. Еле сумела уйти сама, а Трейси... Трейси по‑прежнему принадлежала Гордону.

«Помоги ей».

Прежде это казалось так просто. Если б только она не потеряла дубинку...

«Так теперь она у тебя есть. Вот, висит в ножнах. Помоги ей, ради всего святого...»

Перехватило дыхание.

«Ты же знаешь, что он делает с ней. Знаешь. Помоги ей...»

Лени поджала колени к груди, обняла их, но плечи по‑прежнему трясло. На серебряной полянке всхлипы звучали слишком громко.

Но в закрытой, безмолвной хижине ее, похоже, не услышали.

«Помоги ей, предательница. Хватит бояться. Бесполезный кусок дерьма. Помоги ей...»

Лени сидела так очень долго, потом взяла рюкзак, поднялась на ноги и ушла.

ВЕТЕРАН

Около месяца Кен Лабин ждал смерти. Никогда его жизнь не казалась такой полной, как сейчас.

На острове постоянно дул ветер и вырезал в скалах затейливые фрески с кучей шпилей и каменные ячейки, похожие на соты. Чайки и бакланы ютились в нишах сводчатого песчаника. Яиц не было – очевидно, осенью птицы не неслись, – но мяса, по крайней мере, хватало. Со свежей водой тоже проблем не возникло: Лабину достаточно было нырнуть в океан и включить опреснитель в груди. Гидрокостюм все еще действовал, хотя его и потрепало. Поры пропускали дистиллированную воду, промывая хозяина и удаляя вторичные соли. Купаясь, Кен дополнял рацион ракообразными и водорослями. Он не был биологом, но улучшения для выживания имел самые передовые; если какой‑нибудь токсин не чувствовался на вкус, то наниматели, скорее всего, уже сделали Лабина невосприимчивым к этой отраве.

Он спал под открытым небом, и то настолько полнилось звездами, что их сияние затмевало туманный свет, сочащийся из‑за горизонта на востоке. Мерцала даже местная фауна. Поначалу Кен этого не понял; линзы лишали темноты, превращали тьму в бесцветный день. Однажды ночью он устал от этой неумолимой ясности, снял накладки с роговиц и увидел, как от колонии тюленей, расположившихся ниже по берегу, исходит голубое мерцание.

Их тела усеивали опухоли и нарывы. Лабин не знал, то ли это было уже естественным состоянием животных, то ли следствием жизни в такой близости к отходам двадцать первого века. Правда, одно Кен понимал прекрасно: раны не должны светиться. А эти светились. Ярко‑алые наросты постоянно кровоточили, но вот ночью ихор сиял, как фотофоры глубоководных рыб. И не только опухоли: когда тюлени смотрели на человека, даже их глаза походили на мерцающие сапфиры.

Какая‑то часть сознания Лабина попыталась найти этому правдоподобное объяснение: биолюминесцентная бактерия, недавно мутировавшая. Горизонтальный перенос генов от микробов, которые разжигали огни святого Эльма, пока им не пришлось собрать вещички из‑за свирепствующего ультрафиолета. Молекулы люциферина флюоресцировали из‑за контакта с кислородом: это вполне объясняло сияние в открытых ранах, да и в глазах тоже, ведь там полно капилляров.

Хотя, по большей части, Кен просто удивлялся тому, что рак вдруг стал прекрасным на вид, и думал, насколько же это абсурдно.

* * *

Раны Лабина затягивались быстрее, чем у обыкновенного человека; ткани соединялись и росли почти как опухоли. Кен воздавал хвалу искусственно увеличенному количеству митохондрий, тримерным антителам, макрофагам, лимфокину и производству фибробластов, разогнанному в два раза по сравнению с нормой для млекопитающих. За несколько дней вернулся слух, поначалу звуки были прозрачными и красивыми, но потом угасли, так как размножающиеся клетки барабанных перепонок – ускоренные десятком ретровирусных манипуляций – не останавливались, а когда наконец вспомнили, что пора завязывать, то больше напоминали конструкции, вырезанные из ДСП.

Лабин не возражал. Слух в общем сохранился, но и полная глухота казалась справедливой платой за более выносливое тело. Природа даже продемонстрировала ему альтернативу, на случай если Лабин вдруг проявит неблагодарность: через неделю после того, как он вышел на сушу, в южной части острова появился морской лев, старый самец, в пять раз крупнее любого тюленя поблизости. Жизнь у него явно была бурной, а в недавней драке ему оторвали нижнюю челюсть. Она висела, словно ужасный раздувшийся язык, утыканный зубами. Держалась только на коже, мускулах и сухожилиях. С каждым днем ткани все больше опухали и гноились; шкура трескалась, а из ран сочилась белая и оранжевая жидкость, связывая края вместе: так естественные системы защиты пытались залатать пробоину.

Хищник в триста килограммов весом, обреченный на расцвете жизни. У него остались лишь две возможности – умереть или от голода, или от инфекции, и даже тут его лишили выбора. Насколько знал Лабин, намеренное самоубийство было исключительно человеческой прерогативой.

Большую часть времени лев просто лежал и дышал. Иногда он на несколько часов возвращался в океан. Лабин не очень понимал, что самец там делал. Пытался охотиться? Неужели не знал, что уже мертв? Неужели его инстинкты были настолько непреклонны?

И все равно по какой‑то причине Кен чувствовал родство с умирающим животным. Казалось, иногда они оба теряли ощущение времени. Солнце осторожно огибало остров, спускаясь в море на западе, а два усталых и сломленных существа – наблюдающих друг за другом с бесконечным терпением обреченных – едва замечали, когда наступала ночь.

* * *

Прошел месяц, и Лабин начал думать, что не умрет.

Он изредка страдал от диареи – вот и все симптомы. В фекалиях нашел нематод. Открытие не из приятных, но жизни оно не угрожало. Сейчас некоторые люди сами запускали таких паразитов в организм. Тренировали его защитную систему.

Возможно, усиленный иммуннитет уберег Кена от того, что так сильно перепугало Энергосеть, и та скакнула в режим зачистки. Или ему просто повезло. Существовала даже отдаленная вероятность, что весь анализ ситуации в корне неверен. До сих пор его устраивала пожизненная отставка, этакое шаткое равновесие между инстинктом самосохранения и уверенностью, что, если бы он стал шататься по миру, разнося смертельный вирус, работодатели не одобрили бы такое поведение. Но, может, Кен сам себе придумал апокалипсис. И инфекцию. Может, он вообще не представлял опасности.

И произошло что‑то совсем другое.

«Возможно, – подумал он, – мне стоит выяснить, что именно».

Когда ночью Кен смотрел на восток, то на горизонте иногда видел бегущие огни. Они следовали по совершенно предсказуемому маршруту, и поведение их было стереотипным, как у зверей, меряющих шагами клетку. Сборщики водорослей. Низкобортные роботы, выкашивающие океан. Никакой охраны – надо только не попасться в острые зубы, расположенные на носу. Машины, легко уязвимые для достаточно нахальных безбилетников, которых могло по чистой случайности закинуть посередь Тихоокеанского континентального шельфа.

Трип Вины вяло ткнул Кена в живот. Прошептал, что у Лабина одни только допущения. Месяц без симптомов едва ли гарантировал чистую медицинскую карту. У бесчисленного количества заболеваний был более долгий инкубационный период.

И все‑таки...

И все‑таки железных признаков инфекции не было. Оставались лишь тайна и предположение, что люди, контролирующие ситуацию, захотели убрать Кена с доски. Не было ни приказов, ни директив. Интуиция, конечно, спрашивала, чего же хотели хозяева, но ничего доподлинно не знала, – а неведение давало Лабину полную свободу действий.

* * *

Для начала он провел эвтаназию.

Лабин видел, что лев все больше худеет, что по бокам проступают ребра. Видел, как мясистый сустав нижней челюсти мало‑помалу схватывается и встает на место из‑ за хаотического роста вывернутой кости и опухоли, раздувшейся от обширной инфекции. Когда самец впервые попался Кену на глаза, его челюсть висела на волоске. Теперь же выступала из перекрученной шишки гангренозной плоти, одеревенелая и неподвижная. По всему телу хищника открылись язвы.

Старик едва поднимал голову от земли; а когда ему все же удавалось это сделать, в каждом его движении читались истощение и боль. Мутный белый глаз наблюдал за Лабиным, который приближался со стороны суши. Возможно, в глазу даже мелькнуло узнавание, хотя скорее – простое безразличие.

Кен остановился в паре метров от животного, зажав в кулаке палку из плавника, аккуратно заостренную на конце, с руку толщиной. Смрад ужасал. В каждой ране корчились черви.

Потом он приставил оружие к шее зверя и тихо сказал:

– Привет.

И с силой нажал.

Поразительно, но у самца остались силы. Он взметнулся вверх, заревел и, ударив Лабина в грудь головой, легко отшвырнул прочь. От толчка черная кожа, плотно обтягивающая изувеченные останки нижней челюсти, лопнула. Из разрыва брызнул гной. За краткий миг в реве льва послышалась вся гамма эмоций от боевого клича до агонии.

Кен упал на берег, прокатился и встал на ноги, самец достать его не мог. Он зацепился верхней челюстью за древко, застрявшее в шее, и пытался вытащить его. Лабин сделал круг, подошел сзади. Лев заметил его приближение, неуклюже завертелся, словно подбитый танк. Кен сделал ложный выпад; зверь слабо рванулся налево, а человек развернулся, подпрыгнул и схватил копье. Занозы впились в руки, когда он со всей силы загнал палку внутрь.

Самец, визжа, перекатился на спину, навалился на ногу Лабина всей тушей, которой – даже потеряв половину веса – легко мог раздавить человека, и попытался протаранить врага своей чудовищной мордой, сочащейся болью и гноем.

Кен ударил зверя в основание челюсти, почувствовал, как кость прорывает мясо. Лопнул какой‑то глубоко засевший абсцесс, обдав лицо Лабина вонючим гейзером.

Таран исчез. Нога освободилась. Талидомидные[58] лапы били по гравию прямо перед лицом Кена.

Когда он в очередной раз взялся за копье, то повис на нем, дергал из стороны в сторону, ощущая, как дерево в звериной туше скребет по кости. Самец под ним дергался и пытался подняться; в сумятице боли, агонии, идущей, словно со всех сторон, он, казалось, даже не понимал, где находится его мучитель. Неожиданно острие скользнуло в бороздку между позвонками, и Лабин надавил на древко изо всех оставшихся сил.

Бурлящая масса под ним осела.

Лев еще не умер. Один глаз по‑прежнему следил за Лабиным, когда тот устало, но решительно обходил голову животного. Человек парализовал его от шеи вниз, лишил возможности дышать и двигаться. Ныряющее животное. Сколько миллионов лет оно приспосабливалось долгое время обходиться без воздуха? И сколько еще будет двигаться этот глаз?

Кен знал ответ. Морские львы по множеству признаков походили на других млекопитающих. У них была дырка в основании черепа, там, где спинной мозг входил в головной. Она называлась большим затылочным отверстием, и по роду службы Кен знал немало таких анатомических деталей.

Он вытащил копье и приставил его к основанию черепа.

Глаз перестал двигаться через три секунды.

* * *

Когда Лабин уже уходил с острова, то почувствовал легкое жжение в глазах, комок в горле, который не мог списать на тесноту гидрокостюма. Он чувствовал сожаление. И не хотел делать того, что сейчас совершил.

Конечно, те, кто встречался с ним раньше, в такое не поверили бы. Среди прочего, он был убийцей, если того требовали обстоятельства. Когда же люди узнавали Кена с этой стороны, они редко продолжали с ним знакомство.

Но на самом деле он никогда не хотел убивать. Сожалел о каждой смерти. Даже о гибели большого, глупого и неуклюжего хищника, не отвечавшего стандартам собственного вида. Разумеется, в таких делах никогда не оставалось выбора. Лабин забирал чужую жизнь только тогда, когда другого пути не было.

И в такой ситуации – когда иные решения исчерпаны, когда чья‑то смерть – единственный и неизбежный способ выполнить задание, – нет ровным счетом ничего плохого в хорошей и эффективной работе. И совершенно ничего зазорного в том, чтобы получать от нее толику удовольствия.

«Ведь это даже не моя вина», – размышлял Лабин, бредя через прибой. Его так запрограммировали. Хозяева фактически сами это признали, когда отправили Кена в длительный отпуск.

Холм плоти, разлагающейся на берегу, опять попался ему на глаза. Выбора не было. Он оборвал чужие страдания. Совершил один хороший поступок, расплатился с местом, которое последние недели поддерживало в нем жизнь.

«Прощай».

А потом Кен запечатал капюшон и запустил имплантаты. Полости, бронхи, желудочно‑кишечный тракт скорчились в смятении, но быстро сдались. Тихий океан, такой знакомый, успокаивающе пронизывал грудь; крохотные искры разрывали сцепленные молекулы кислорода и водорода, передавая полезные кусочки прямо в легочную вену.

Лабин не знал, сколько времени ему понадобится, чтобы добраться до прерывистой линии огней на горизонте. Не знал, долго ли они будут везти его на материк. Не знал даже, что будет делать, когда туда доберется. Пока ему хватало лишь одного факта:

Кен Лабин – любитель всего живого, наемный убийца с Трипом Вины, пушка, настолько отбившаяся от рук, что даже секретным службам пришлось захоронить ее на морском дне, словно радиоактивные отходы...

Кен Лабин возвращался домой.

ФИЗАЛИЯ[59]

ЗЕВС

Перро приближалась к очагу бунта, когда ее отрубили.

Разумеется, свару затеял Амитав. Она все поняла, как только увидела место беспорядков: поврежденный циркулятор Кальвина в Гренвилль‑Пойнт, менее чем в двух километрах от последнего известного местонахождения индуса. Су‑Хон запрыгнула в ближайший «овод» и направилась туда.

Каким‑то образом беженцы умудрились выкорчевать световой столб и воспользовались им как тараном: циркулятор пронзили в самое сердце. Дюжина разновидностей аминомассы вязко сочилась из раны гнойной смесью охряного и бурого цвета. Тощие бунтовщики – у некоторых из покрытых струпьями язв каплями проступала кровь – с криками навалились на раненую машину и опрокинули ее.

Растерянная толпа отступала от буйных во все стороны, бессильная, как и всегда.

– Kholana Apaka netta, behen chod!

Амитав взобрался на упавший циркулятор. «Овод» Перро, проанализировав фонемы, остановился на хинди.

– Откройте глаза, ублюдки! Разве вам мало, что все мы должны жрать их яд? Вы так и будете сидеть, засунув руки в задницу, и ждать, пока на нас не обрушат еще одну волну, пока не прикончат нас всех? Лени Кларк вам не хватило? Она выжила в эпицентре бури, она сказала вам, кто ваш враг! Она сражается с ними, пока вы спите в грязи! Что должно случиться, чтобы вы проснулись?

Апостолы старика с шумом его поддержали; остальные беспорядочно топтались на месте и перешептывались между собой.

«Амитав, – подумала Перро, – ты слишком далеко зашел».

Палочник взглянул в небо и вскинул вверх тощую руку, указывая на снижающегося «овода» Перро:

– Смотрите! Они посылают машины, чтобы говорить нам, что делать! Они...

Неожиданная тьма, безмолвная и беспросветная.

* * *

Су‑Хон подождала. Через несколько секунд в пустоте замигали две строчки светящегося текста:

Карантинная зона УЛН (Закон Н'АмПацифика о биологических угрозах, 2040)

Конечно, Перро и раньше попадала в зоны тьмы. Иногда «оводы», которыми она управляла, неожиданно отрубались, слепли и глохли, невозмутимо паря безо всякого руководства. Отлетев на порядочное расстояние от нежелательных видов иногда на пятьдесят метров, а иногда и на двадцать километров, они снова возвращались онлайн.

Но зачем ссылаться на Закон о биологических угрозах из‑за какого‑то снесенного циркулятора?

«Если только дело не в нем...»

Она соединилась со следующим ботом на линии: Карантинная зона УЛН снова замерцала в неприветливой тьме. Су‑Хон подключилась к еще одному, потом еще, прыгая туда‑сюда по границам провала.

8,18 километра от края до края.

Установив границы, Перро отправилась на юг, зайдя с северного периметра. Выкрутила спектр на максимум, смотря на мир сквозь переплетение инфракрасного, рентгеновского и ультрафиолетового излучений в искусственном цвете, тыкала в туман радаром...

«Вон там...»

Что‑то в небе. Какой‑то образ мелькнул на краткий миг и тут же померк во мраке.

Карантинная зона УЛН

Су‑Хон прыгнула назад и настроила все так, чтобы маневр повторялся, как только вырубится картинка. Она просматривала запись вновь и вновь: огромный занавес и тьма. Клубящаяся стена, спускающаяся до самой земли, и тьма. Надувной барьер, плавно набухающий вдоль всей длины Полосы.

Тьма. Карантинная зона УЛ...

Перро задумалась.

Они отрезали восемь километров берега, участок почти в девятьсот метров шириной. Для покрытия такой территории понадобилось бы несколько глушилок, если давили не только широкополосную связь, но и узконаправленную. Значит, гасители, скорее всего, поставили прямо на Стену.

Вполне вероятно, их зона покрытия не слишком далеко уходила в море.

Из затмения как раз вынырнул «овод», направлявшийся на север. Перро оседлала его и полетела на запад, держась пониже. Совсем близко бушевала линия прибоя. Потом бот залетел за волнорезы и поплыл над низкими маслянистыми волнами. Су‑Хон повернула на юг.

Движение тут все‑таки было. Штурмовой вертолет с какими‑то сомнительными опознавательными знаками угрожающе парил над прогулочными яхтами, спешно уходящими подальше отсюда, купол глушилки опухолью уродовал его корпус. Ближе к берегу порхала кучка «оводов», но такими Перро не управляла. Ни один из них не обратил внимания на ее собственный, а если и обратил, то приписал тому родословную, которую бот явно не заслуживал.

Она находилась в восьмистах метрах от берега, все еще скользя над зыбью. К западу от места последнего бунта Амитава. Перро придержала своего скакуна и развернулась к суше.

Волнорезы в отдалении, пятно грязного песка, бурное движение дальше по берегу. Она выключила движок и зависла неподвижно, но все сенсоры работали по‑прежнему.

Увеличение: движение на берегу больше походило на побоище.

Бежали все. Перро еще никогда не видела на Полосе такой активности. Не было преобладающего направления, общего исхода. Некуда идти. Некоторые из полосников плюхались в воду; «оводы», которых она заметила раньше, гнали их обратно. Большинство людей просто металось туда‑сюда.

Из облаков в толпу вонзались вспышки зеленого света.

Су‑Хон направила камеру вверх и еле успела заметить юркого дрона, исчезающего в южном направлении. А теперь и ее бот принялся блеять: что‑то приближалось сзади на низкой высоте, большое и невидимое для радаров...

«Ну разумеется, невидимое, иначе я бы засекла его гораздо раньше...»

...и слишком близкое, не уклонишься.

Перро развернула «овода» и увидела объект буквально в двухстах метрах от себя: к берегу шел подъемник, похожий на левитирующего кита. Амбразуры рядами выстроились на его брюхе, странные медные штуковины как будто из другого века, мягкое оранжевое пламя мерцало за стеклом. Су‑Хон прищурилась прямо в шлемофоне, пытаясь развеять викторианский образ. Неожиданно из шишки на корпусе корабля с треском метнулся электрический разряд; в глазах Перро вспыхнул и погас ослепительный свет. В темноте еще какое‑то время мерцала алфавитно‑цифровая взвесь от последнего судорожного кашля навигационной системы бота. А потом ничего, только мигающая эпитафия:

«Связь потеряна». «Связь потеряна». «Связь потеряна».

Она едва обратила на нее внимание. Не стала восстанавливать контакт – сейчас «овод» уже шел ко дну. Даже не перепрыгнула на другой канал. Все ее мысли сейчас занимало то, что она увидела, а воображение – то, что осталось за кадром.

На подъемниках были не амбразуры, а широкие сопла промышленных огнеметов. Их запалы мерцали подобно горячим языкам.

ГОВОРЯЩИЙ СВЕРЧОК[60]

Вариации на тему

Орегонскую Полосу окутал туман. Вечерний, серый как сталь свет рассеян, от солнца не осталось даже воспоминания. Беженцы собрались около пищевых станций, отгоняя влажность мягким оранжевым сиянием переносных обогревателей. Явная человечность их облика размывается с расстоянием: мгла низводит их до силуэтов, серых теней, смутных намеков на бесконечную конвекцию. Движение, что идет в никуда. Люди молчаливы и решительны.

Ахилл видел их по каналам телеметрии.

Увидел он и то, что случилось потом. Сверху раздался приглушенный вой, несколько громче, чем от обыкновенных «оводов». Человеческое море заволновалось; взгляды неожиданно устремились вверх, пытаясь выжать картинку из серого хаоса. Пошли слухи: «Такое раньше случалось, в трех дня к югу. Вот так все и начинается. А потом о них больше ничего не слышали...» Кто‑то ворчливо согласился; кто‑то начал толкаться, другие уже побежали.

Страх наконец пробился сквозь химическую покорность, которая так долго держала их на привязи.

Правда, толку от него нет. Зону уже перекрыли. Паника бессмысленна, выхода для инстинктов самосохранения не найти. Беженцев предупредили всего пару секунд назад, но все уже практически закончилось.

Лезвием скальпеля пробился сквозь облака бирюзовый пунктир лазера, ажурной строчкой вышивающий поперечный разрез в десять километров длиной. От его касания сгорали крохотные частички песка и плоти. Аргоновые нити, столь яркие и прекрасные, что от одного взгляда на них можно было полностью ослепнуть, становились видимыми для человеческих глаз, только отразившись от капель в пропитанном влагой воздухе. Они действовали быстро: световое шоу закончилось прежде, чем раздались крики.

Принцип прост: горит все. Правда, каждый предмет дает свой отдельный спектр, едва отличимые сочетания бора, натрия и углерода люминесцируют каждое на своей длине волны, порождая гармонию света, уникальную для каждого объекта, преданного сожжению. В теории даже идентичные близнецы от пламени сияли бы по‑разному, если только в жизни придерживались разных диет.

Для нынешних целей, конечно, такое разрешение не требовалось.

Взглянем сюда: перед нами некий стратегический участок. Надо выяснить, вражеская ли это территория. Для этого проведем через нее линию, причем так, чтобы разрез по обе стороны заходил на безопасную территорию. Прекрасно. Теперь возьмем образцы вдоль проложенной нами траектории. Превратим материю в энергию. Прочитаем язык пламени. Концы раны – это исходный материал, контрольные зоны; их свечение – это свет дружественной почвы. Далее следует вычислить длину волн от того, что обнаружится посередине, а потом прогнать данные через обычную статистику, выяснив уровень генетической неоднородности в окружающей среде.

Джовелланос получила из своих кашеобразных образцов отчетливый снимок того, как должен выглядеть спектр Бетагемота на расстоянии. С таким критерием существовал лишь один способ понять, прошел ли проверку каждый отдельный участок: если полчаса спустя его не заливали галотаном и не выжигали там все до скальной породы, значит, заразу не обнаружили.

Тест был надежен на девяносто процентов. Сильные мира сего считали, что этого вполне достаточно.

* * *

Даже Ахилл, обладатель невероятно быстрой реакции, удивлялся тому, как все изменилось буквально за пару месяцев.

Разумеется, поползли слухи. Ничего последовательного и уж точно – официального. Карантины, вымирание растений и гибель урожая уже многие годы никого не удивляли. Дня не проходило, чтобы не вернулась какая‑нибудь болезнь, – уставшие старые гены обретали новую жизнь в лабораториях террористов или вступали в союз с вирусными переносчиками, плевавшими на репродуктивную изоляцию видов. На таком загрязненном фоне можно было спрятать немало новых эпидемий.

Однако смесь менялась. Двадцать первый век походил на изобильный «шведский стол» из катастроф, эпидемий, экзотов, пылевых бурь, и все они навалились на человечество с разных сторон. Но теперь в тени остальных потихоньку росла одна очень необычная угроза. Все чаще встречались определенные типы локализации. Пожары бушевали на всем Западном побережье, и официально они были никак друг с другом не связаны: где‑то якобы шла дезинсекция, в других местах оказались виноваты террористы, а некоторые и вовсе вспыхнули из‑за осушения почв, продолжавшего расползаться по всей территории Северной Америки. И все‑таки, почему столько пожаров, и все – вдоль берега? Почему установили столько карантинов, провели столько зачисток по направлению с севера на юг, вдоль Скалистых гор? Очень странно, ну очень.

Среди изобилия уже привычных катастроф вызревала какая‑то темная энтропийная монокультура, сама по себе невидимая, но оставляющая яркий след. И люди начали его замечать.

Из‑за Трипа Дежарден, естественно, держал рот на замке. Ахилл больше не занимался Бетагемотом – они с Джовелланос выполнили задание, отчитались о результатах и снова перешли к практике, разбираясь со случайными катастрофами, которые им выдавал Роутер, – но глубинные предчувствия не зависели от работы. После смены Ахилл спускался в уютные внутренности «Реактора Пикеринга», где с радостью напивался, мило общался с местными – в том числе позволил Гвен уговорить себя на настоящий секс, что впоследствии даже она признала полной катастрофой, – и прислушивался к молве о надвигающемся конце света.

И пока он так сидел и ничего не делал, в мире появлялось все больше самозванцев в черных гидрокостюмах с пустыми глазами.

Поначалу до него не доходил смысл новых веяний. Когда Ахилл впервые встретил Гвен, та вырядилась по последней моде, которую называла «рифтерским шиком», и оказалась одной из первых. За последние несколько месяцев тренд набрал силу. Теперь все кому не лень, включая органклонов, залезли в обтягивающие трико и вооружились фотоколлагеном. В основном, конечно, К‑отборщицы, но «эрки» тоже не отставали. Дежарден даже видел нескольких людей, разодетых в настоящие отражающие кополимеры. Те казались чуть ли не живыми, меняли проницаемость для поддержания оптимального температурного и ионного баланса, зарастали, если ткань рвалась. Она как бы скользила по телу того, кто ее надевал, заползая в малейшую впадину, ее края и швы искали друг друга, желая слиться в единый организм, словно какая‑то фарма скрестила амебу с нефтяным пятном. Дежарден слышал, что эта штука связывается даже с глазами.

От таких мыслей ему становилось не по себе. Впрочем, он не слишком много о них думал. От вида каждого нового модника Ахилл испытывал не просто отвращение – внутрь вонзался куда более острый нож.

«Шестеро погибли, – шептали клинки, скользя по кишкам. – Может, и зря. А может, их жизней не хватило.

Всякое бывает, знаешь ли. Шестеро погибли, а теперь еще несколько тысяч, и ты в этом сыграл далеко не последнюю роль, приятель. Ты не знаешь, правильно поступил или неправильно, ты понятия не имеешь, что конкретно натворил, но влез в дело по‑крупному, о да. И теперь кровь погибших отчасти и на твоих руках».

По идее, Дежарден не должен был об этом беспокоиться – он выполнял работу, а с такими последствиями разбиралось Отпущение грехов. К тому же не он ведь решал, кому умереть, а кому выжить, так? Ахилл получил задание, решил статистическую проблему. Поработал с цифровыми массивами. Все выполнил на высшем уровне, а теперь занимается другими делами.

«Мы всего лишь выполняли приказы, а кринам так жаль».

Вот только он не выполнял приказы, не совсем. И отпустить все просто так не смог. Ахилл держал Бетагемот где‑то на периферии зрения, в маленьком, постоянно открытом окне на краю Контактов, которое больше походило на пиксельную язву, и в перерывах между другими заданиями изучал увеличенные снимки со спутников, байесовские контуры вероятности, данные о практически незаметных болезнях растений и о пожарах, открыто полыхающих по всему Западному побережью.

Которые уже двинулись на восток.

Бетагемот перемещался спорадически, финтил, исчезал, появлялся вновь в самых неожиданных местах. Одна крупная вспышка к югу от Мендосино угасла за ночь по естественным причинам. Небольшая цитадель расцвела около Саут‑Бенда и отказалась исчезать даже после того, как призвали Лазеры Инквизиции. На северо‑западе по какой‑то таинственной причине начал гибнуть урожай; больше пятидесяти гектаров леса в парке Олимпик сожгли, якобы сдерживая заражение короедами. В тучной части штата Орегон неожиданно резко возросло число случаев истощения. Что‑то новенькое истребляло людей вдоль побережья, и выявить его оказалось почти невозможно. На каждую жертву приходился некий новый симптом; неопределенная патология исчезала на фоне болезней с более четким характером. Незваного гостя почти никто не замечал.

А сигнатура Бетагемота уже появилась на материке: в полях и на заболоченных участках около Агассиса, Централии и Хоупа. Иногда он как будто следовал вдоль рек, но почему‑то против течения. Иногда двигался против ветра. А значит, существовал носитель. Может, даже не один. Это было единственным разумным объяснением.

Ахилл поделился этим открытием с Роуэн. Та не ответила. Уже знала, конечно. А Дежарден жил себе день за днем: торнадо тут, «красный прилив»[61]  там, племенная резня где‑нибудь еще – в общем, повсюду требовался его многообразный запас хитростей. Размышлять о прошлых свершениях времени не оставалось. Как и о том образе, что поднимался из глубин, мелькал между катастрофами. Неважно, неважно; они знают, что делают, эти люди, которые выпили твою кровь, изменили ее и превратили тебя в раба ради блага всего человечества. Они знают, что делают.

А люди повсюду одевались так, словно собирались работать в океанских глубинах, стояли в своих костюмах на автобусных остановках, сидели в наркобарах, как будто призрак Банко[62]  клонировали тысячу раз. Они обменивались слепыми взглядами, смеялись, говорили обычную вопиющую чепуху. Их чересчур громкие, небрежные голоса пытались заглушить странные пугающие звуки, все настойчивее раздающиеся из подвала.

ОТПЕЧАТКИ

Даже мертвым Кен Лабин располагал большими возможностями, чем девяносто девять процентов живых.

В его профессии это имело смысл. Личность – вещь мимолетная: рост, вес, этноскелет можно легко поднастроить при помощи небольших изменений в эндокринной системе. Сетчатка, голос, отпечатки пальцев – всего лишь случайности развития, может, и уникальные при рождении, но едва ли неизменяемые. Даже ДНК можно откорректировать, надо лишь навесить на нее достаточно псевдокодонов. Один человек мог легко имитировать другого, и важно было сохранить способность меняться, не теряя доступа к жизненно необходимым ресурсам. Постоянная личность была бесполезна для Кена Лабина. Более того, потенциально она могла стать угрозой для его жизни.

Насколько он знал – а проверить так и не удосужился, – официально никакого Кена Лабина вообще не существовало.

Впрочем, совершенно неважно, кто он такой. Вы бы открыли человеку дверь только потому, что ему сканировали зрачки на прошлой неделе? За такой срок могло многое произойти. Может, его уже деконструировали и переманили на свою сторону. Может, он лучше предаст вас, но не позволит казнить своих детей, оказавшихся в заложниках. Может, он обрел Аллаха.

А если так, какой смысл остерегаться незнакомцев? Если чьих‑то отпечатков сетчатки нет в базе, неужели он только из‑за этого становится врагом?

Не имело никакого значения, был ли Лабин тем, кем себя представлял. Смысл заключался лишь в одном: в его мозг закачали такое количество Трипа Вины, что он психологически был не способен укусить одурманившую его руку.

Причем по его венам бежал далеко не обычный Трип. В ведомствах имелись тысячи разных вкусов на любой случай: один для Венесуэлы, четыре или пять для Китая, десятка два для Квебека. Ни один из них не полагался на столь лицемерный мотиватор, как «общее благо». Даже благодетельные правонарушители не служили ему, пусть в их тренировочных брошюрах и говорилось совсем другое. «Общее благо» может означать что угодно; черт побери, оно может даже пойти на пользу тем, «другим» парням.

Кен Лабин был химически предан Н'АмПацифику, причем в определенной сфере, имевшей отношение к выработке электрической энергии. После Гидровойны такие вопросы приобрели огромное значение; все эти двадцать лет корпы занимались тонкой настройкой молекул. Если бы Кен даже задумался о том, чтобы продать свои услуги не тому покупателю, его в тот же самый момент хватанул бы такой удар, по сравнению с которым большой эпилептический припадок показался бы нервной чесоткой на свидании вслепую. Когда механические «ищейки» обнюхивали ему промежность, они искали только Трип. Ни имя, ни одежду, ни накопленный балласт тяжелых металлов из океана, который мертвой хваткой цеплялся за Лабина даже после долгого душа в местном общественном центре. Машины плевали на преувеличенные слухи о его кончине, и тем более на необъяснимое возвращение из могилы.

Их заботило лишь то, похож ли Кен на них самих: послушен ли, верен, надежен.

И они распахнули перед Лабином двери. Дали денег, доступ в медкабины, на пять лет опережающие все, что можно было найти на улице. Возвратили слух и, совершенно неожиданно, одарили девственно‑чистым санитарным свидетельством. Указали на пустую меблированную комнату, та удобным коконом поджидала любого из «своих», кому понадобилось бы место, чтобы перекантоваться.

И более того, «ищейки» пустили его в Убежище.

* * *

Тем не менее, кое‑чего они не могли сделать в принципе. Например, провести выделенку в комнату. Такой вариант даже не обсуждался. Чтобы приступить к работе, Лабину пришлось выйти в люди, к анонимному ряду инфокабин на четырнадцатом этаже комплекса Ридли, доступных только для людей с совестью, сделанной на заказ. В любое время дня и ночи половина из них всегда была занята, за матированным стеклом дергались темные размытые фигуры, словно личинки, угнездившиеся в медовых сотах. Иногда два человека одновременно выходили в коридор и без единого слова проходили мимо друг друга, даже взгляда не поднимали. Тут никто не нуждался в ободряющих любезностях: все и так работали на одну сторону.

Внутри кабинки со шлемофоном, уютно облепившим подбородок, глаза и уши, Кеннет Лабин залогинился в Убежище и принялся беззвучно наговаривать вопросы про источник Чэннера. Оборудование считало шум гортани – понадобилась небольшая регулировка из‑за вокодера, установленного в горле, – и отправило агента на охоту за ответами. Лабин запросил список упоминаний, содержащих словосочетание «станция „Биб"», и тут же получил его. Сравнил результаты с реестром опасных микробов, появившихся из глубин океана.

На Чэннере не зарегистрировали никаких значимых патогенов.

Хмм.

Конечно, это ничего не доказывало. До Убежища не добиралось множество крайне неприятных фактов. Впрочем, существовали и другие подступы.

Предположим, что источник подорвали, чтобы сдержать некий фактор риска. Если бы о нем знали изначально, то «Биб» просто не запустили бы; значит, существовал определенный период, когда угроза распространялась незамеченной. А как только ее обнаружили, все ниточки пришлось подвязывать задним числом...

Строительные подрядчики. Судоверфи Западного побережья. Правда, на поверхности ядерными зарядами пользоваться бы не стали.

Скорее всего, зачистку проводили огнем.

Лабин вызвал частотную диаграмму пожаров за последнее время в радиусе пяти километров от компаний, занимавшихся морским строительством, и баз подрядчиков, расположившихся вдоль берега Н'АмПацифика. Убежище выдало довольно любопытный пик спустя примерно три месяца после запуска «Биб»: судоверфи «Урчин», «Металлоконструкции Хэнсона» и комплекс «Шоуэлл Марине» в Сан‑Франциско превратились в филиалы ада на Земле буквально за неделю. В течение еще двух недель около десятка площадок пострадало от поджогов, а кое‑какие компании сами пожгли немало собственного имущества в рамках «плановых реконструкций».

Лабин расширил масштабы и запустил поиск заново: все крупные пожары за искомый период в любом месте на Тихоокеанском побережье Северной Америки.

Карта вспыхнула.

«Бог ты мой», – подумал Кен.

* * *

Что‑то перепугало их до смерти. И все началось на «Биб».

В метабазе патогенов с Чэннера не нашлось никаких микроскопических хищников, которые выедают тело изнутри. Но вот макроскопические – тех вблизи источника водилось в избытке. Удильщики, рыбы‑гадюки, морские коньки, куча всяких тварей. Черные зубастые монстры, некоторые утыканы биолюминесцентными огнями, другие матовые, как грязь, одни меняли пол из прихоти, плоть других топорщилась от вживленных тел паразитических партнеров. Отвратительные, мерзкие создания. Они кишели на срединных глубинах и внушали страх даже тогда, когда были не больше пары сантиметров в длину.

А на Чэннере они вырастали. Обычно эти крохотные кошмарики на такую глубину не заплывали, но к Чэннеру летели, как мотыльки на свет, и превращались в прожорливых гигантов размером с человека. За пределы «Биб» никто не выходил без газовой дубинки на поясе, и пользовались ей постоянно.

Что‑то на Чэннере порождало монстров. Лабин спросил Убежище, что же это было.

То ответило довольно неуверенно. Но в серой литературе нашелся техотчет, который давал намек: некая разновидность эндосимбиотической инфекции, повышающей энергию роста. В обсуждении выскочил термин «инфекционная неомитохондрия».

Авторы статьи – парочка яйцеголовых университета Рэнда/Вашингтона предположили, что какой‑то микроб на Чэннере заражал клетки симбиотически, обеспечивая хозяина энергией для роста в обмен на полный пансион. Они говорили, что, каким бы ни был этот паразит, он явно обладал некоторыми очевидными особенностями: малым размером, позволявшим разместиться внутри эукариотической клетки, высокоэффективным усвоением неорганической серы и так далее.

Инфекция, вызывающая гигантизм у рыб. Очень странно.

Когда Лабин только выбрался на сушу, то первым делом проверил себя на патогены. Машины ничего не нашли. Но чэннерский паразит был делом новым и, строго говоря, не совсем болезнью. Обыкновенные тесты его могли не распознать.

На средства Лабин не жаловался и вполне мог позволить себе более глубокий анализ крови.

Правда, существовали и другие проблемы. Одна из них постепенно вырисовывалась в процессе поиска, выдавала себя тем, как Убежище отвечало на вопросы. Иногда метабаза задумывалась на секунду или две, прежде чем выдать ответ. Ничего необычного. Но в других случаях... в других случаях она выплевывала результаты так быстро, словно предугадывала вопросы. Словно думала о чем‑то подобном и заранее подыскала нужные факты.

Может, задумался Лабин, так и есть.

Поисковики Убежища не так сильно нуждались в ресурсах, как те, что прочесывали Водоворот, и могли позволить себе кэшировать историю недавних поисков. Подлинной оригинальностью страдало лишь очень малое количество запросов. Если бы сегодня кто‑нибудь решил поискать цену на лекарство от болезни Паркинсона, то существовала большая вероятность, что завтра кого‑ни‑ будь заинтересует то же самое. Именно поэтому системы Убежища хранили сводные результаты, ускоряя время реакции.

«Просите, и дано будет вам»:

– в среднем 2,3 секунды занимал ответ на вопрос о гигантизме глубоководных рыб;

– в среднем 3 секунды требовалось системе, когда речь шла о придонных серопоглощающих микробах;

– около секунды на обработку запросов, содержащих словосочетание «источник Чэннера»;

– полсекунды на поиски, совмещающие «серопоглощающих микробов» и «пожары».

Пожары. Придонные серопоглощающие микробы. Странное соседство. Какое отношение имеет огонь к жизни на дне океана?

Почти из прихоти Кен добавил третий параметр: «судоверфь».

0,1 секунды.

«Так».

Он шел по чьим‑то следам. Кто‑то побывал в Убежище до него, задавал те же самые вопросы, сделал те же самые выводы. Правда, непонятно, то ли он искал ответы, то ли проверял, не упустил ли чего.

Кен Лабин решил это выяснить.

АРХЕТИП ДЕЗОРИЕНТАЦИИ

Было время, когда Перро по‑настоящему любила своего мужа. Тогда Мартин излучал безмятежность, доброту и никогда не осуждал, она чувствовала себя в полной безопасности. Он всегда поддерживал ее, когда она в том нуждалась (впрочем, до срыва такое случалось редко); никогда не боялся взглянуть на проблему с разных сторон. Ради любви в любом споре проходил буквально по лезвию бритвы, только бы не поссориться.

Даже сейчас он обнимал ее, шептал пустые благоглупости. Говорил, все не настолько плохо. Карантины и темные зоны вечно появлялись тут и там, и всегда не без причины. Иногда ограничения нужны для общего блага, и она это знает... К тому же ему самому известно из самых достоверных источников, что контролируют и тех, кто принимает по‑настоящему Серьезные Решения. Как будто тайну поведал, как будто Водоворот уже не гнил от споров и слухов про корповские наркотики, контролирующие разум.

Такой любящий, такой внимательный муж. Он сидел на противоположном конце стола, и лицо его сочилось участливой заботой. Су‑Хон тошнило от одного его вида.

– Тебе надо поесть, – сказал Мартин, набрал целую вилку пюре со спирулиной и принялся демонстративно жевать.

– А зачем?

– Ты сильно похудела. Я знаю, ты расстроена, я прекрасно понимаю, почему, – но от постоянного голодания лучше тебе не станет.

– Значит, такой у тебя рецепт решения мировых проблем? Набить брюхо и все станет хорошо?

– Су...

– Прекрасно, Марти. Давай поешь, все будет просто здорово. А потом воткнешь в АмСеть, присосешься к выпуску позитивных новостей и, может, убаюкаешь свою совесть, забудешь про Крис...

Удар ниже пояса: сестра Мартина жила в Корвалли‑ се, который попал в карантин после Большого Толчка. Уже почти месяц с городом никто не мог связаться. По официальным данным, во всем были виноваты повторные толчки, которые постоянно обрывали наземные линии; по АмСети показывали привычный коллаж – коктейль из взболтанных, но не смешанных граждан, храбро противостоящих временной изоляции. Мартин не мог дозвониться до Крис уже три недели...

Слова Су‑Хон должны были ужалить его – может, даже разозлить, – но он по‑прежнему сидел разведя руки и казался совершенно беспомощным.

– Су, тебе столько пришлось пережить за эти месяцы, разумеется, ты все видишь в мрачном свете. Но я действительно думаю, что ты слишком много значения придаешь сплетням. Бунты, пожары и... ну послушай, у половины постов теперь даже авторов нет, они непонятно кому принадлежат. Тому, что идет из Водоворота, верить нельзя...

– А Сети, значит, можно? Да там слова не выплюнут, если его какой‑нибудь корп не разжует!

– Су, а что знаешь ты? Что ты на самом деле видела? Ты лишь мельком заметила какой‑то большой корабль, тот летел к берегу, но, что там делал, ты не видела...

– Потому что он сбил моего бота!

– Так тебя и не должно было там быть, начнем с этого, тупая ты дура! Повезло, что тебя не отследили и не расторгли контракт!

Он замолчал. Бульканье в аквариуме, доносящееся из соседней комнаты, неожиданно показалось им чересчур громким.

Мартин пошел на попятную сразу:

– Су, прости меня. Я не хотел...

– Да неважно, – Перро покачала головой, не желая слушать дальше. – Разговор исчерпан.

– Су...

Она встала из‑за стола:

– А тебе бы тоже не помешала диета, дорогой. Похудел бы, мозги прочистил. Может, даже заинтересовался бы, что они кладут в так называемую еду, которую ты сейчас пытаешься просунуть мне в горло.

– Господи, Су. Ну ты же не хочешь сказать...

Она прошла в кабинет, хлопнув дверью.

* * *

«Я хочу что‑то сделать!»

Перро прислонилась к двери и закрыла глаза. Снаружи донеслись тихие шаркающие шаги Мартина, но потом все стихло.

«Я была вуайеристом всю свою проклятую жизнь! Только и делала, что смотрела! Все разваливалось на части, а теперь они перешли на крупный калибр, уничтожают все вокруг, и я – часть этого и ничего не могу поделать...»

Она громко прокляла ту бракованную дерму, которую носила в Гонкувере. Слова показались пустыми и бесцветными; даже теперь она не слишком‑то сожалела, что ее столь грубо разбудили. По‑настоящему Перро злилась на то, что увидела, когда открыла глаза.

«А Мартин так старается меня утешить, такой честный и, наверное, верит, что все будет лучше, если я снова стану гаплоидной овцой, как и он...»

Она сжала кулаки, боль от ногтей, врезавшихся в ладони, доставила удовольствие.

«Вот Лени Кларк – не покорная овца».

Кларк давно покинула Полосу, хотя Амитав не давал умереть ее духу. Но она не исчезла, не погибла. Иначе быть не могло. Как еще объяснить непонятную моду на черные униформы и белые глаза, популярную во всем мире? Перро нечасто выходила в люди, но все признаки были налицо, даже в той полупереваренной жвачке, которую крутили по Сети. Темные силуэты на перекрестках. Слепые бельма, пристально смотрящие из толпы, которая всегда собиралась на заднем плане любого громкого события.

Ничего нового, конечно. Водолазы Н'АмПацифика еще год назад попали чуть ли не во все новости; сначала их превозносили как спасителей новой экономики, модных икон передовых технологий. Потом жалели и боялись, когда слухи о жертвах насилия и психопатии перешли некий порог в общественном сознании. И, в конце концов, о них, естественно, забыли.

Всего лишь старое поветрие. Рифтерский шик уже ушел в прошлое. Так почему вдруг в траченный пылью образ, застывший в зеркале заднего вида, влилась новая жизнь? Почему тонкая грибница намеков расползалась через Водоворот, шептала о существе, поднявшемся из глубин и несущем в себе конец света? Почему вдруг появились отрывочные слухи в сообщениях с поврежденными или отсутствующими адресами о том, что люди начинают выбирать стороны?

Перро открыла глаза. Шлемофон висел на крючке прямо перед столом. Сбоку мерцал диод: «получено сообщение».

Наверное, кто‑то хотел поменяться сменами. Или какой‑нибудь контролер желает оплатить ей сверхурочные, чтобы Су‑Хон не смотрела, куда не надо.

«А может, еще один циркулятор раздолбали», – с надеждой подумала она. Хотя, скорее всего, нет. Полоса стала гораздо спокойнее с тех пор, как уголок Амитава... вырезали.

Перро глубоко вздохнула, сделала шаг вперед, села. Натянула шлемофон:

Сухон/Амитав (фамилия неизвестна)

нам повезло встретить настоящего ангела мщения. Без дураков. Лени Кларк, так ее звали.

«Боже мой».

Текст высветился прямо поверх тактической карты расположения «оводов» на Полосе. Су‑Хон заставила себя не дергаться; в желудке словно разверзлась дыра, но Перро быстро забросала ее землей.

«Ты вернулся. Кто бы ты ни был.

Чего ты хочешь?»

Она не скрывала интереса к Амитаву или Лени Кларк. Поначалу не было нужды: вполне законные темы для профессиональных бесед, пусть остальных пилотов они особо не интересовали. Но когда Амитав ушел в забвение, Перро замолчала. С трудом. Она так хотела кричать, в полный голос возвестить на весь Водоворот о случившемся зверстве, но, испугавшись последствий, предпочла орать на Мартина, надеясь, что сбившая ее штука не стала суетиться и отслеживать источник.

Вот только сообщение было не от УЛН или Энергосети. Оно больше походило на какой‑то глюк.

Под первыми двумя строчками появилась еще одна:

Она вроде как амфибия, одна из этих киборгов с рифта.

Никакого канала, с которым можно связаться. Иконки, по которой можно кликнуть. Позади текста – знакомая длинная цепь из красных точек, патрулирующих Тихоокеанское побережье, и ни единого намека на место, где «оводы» впадали в кому.

Lesbeus, скорее всего, ее ищут, но, ставлю пятьдесят квебаксов, не знают даже, как она выглядит под всем этим снаряжением, уж не говоря про то, кто она такая. Сухон или Амитав (фамилия неизвестна)?

Может, они хакнули и микрофон в шлеме.

– Меня зовут Су‑Хон. Через дефис.

Су‑Хон.

– Да.

Ты знаешь Лени Кларк.

– Я... видела ее, однажды.

Этого достаточно.

Невидимый кулак сомкнулся вокруг Перро и перебросил через полмира.

* * *

Берег Тихого океана и тактические сетки пропали за секунду; на их месте неожиданно возник тупик, скопление кирпича и машин. Порывы дождя со снегом секли все вокруг, стоял такой холод, какого на Полосе никогда не видели. Мокрые снежинки стучали по стеклу и металлу. Междугородние автобусы, стилизованные под классические и словно вырезанные из непогоды, не двигались.

Перро заметила, что исчезло не все живое. Впереди стояла женщина, прислонив голову к кирпичной стене цвета свежего мяса. Громады рейсовиков по обе стороны были подключены к розеткам, выступающим из кладки, отрезая боковой путь к отступлению. Если и был отсюда выход, то лишь прямо, сквозь центр перцепционной сферы Перро. А та показывала цель в обрамлении ярко светящихся прицельных перекрестий. С каждой стороны мигали незнакомые иконки, предлагая на выбор варианты вроде «РАН», «ПАРАЛИЗ» или «УБТ».

В распоряжении Перро оказался целый арсенал, и она целилась прямо в Лени Кларк.

Рифтерша ассимилировалась. Нашла обыкновенную одежду, спрятала под визором ледяной взгляд, и Су‑Хон никогда бы не признала ее, если бы полагалась только на человеческие глаза. «Оводы» видели все в более широком спектре. Этот, например, оказался в пестрой и отвлекающей среде, где излучение сочилось из десятка электромагнитных источников, но Кларк стояла очень близко, на линии прицеливания, за ней была стена без проводки, и на фоне этой относительной тени грудная клетка женщины мерцала стаей размытых светлячков.

– Я не причиню вам вреда, – произнесла Перро. Оружейные иконки обвинительными перстами вспыхивали по краям зрения; она нашла одну потусклее, шепчущую о «РЗРЖ», и нажала ее. Арсенал вошел в режим ожидания.

Кларк не шевелилась и молчала.

– Я не... Меня зовут Су‑Хон. Я не из полиции. Я... думаю... – Она взглянула на координаты: Калгари. Междугородний автовокзал Гленмор.

Что‑то забросило ее на тысячу триста километров в северо‑восточном направлении.

– Меня послали, – закончила фразу Перро, – не знаю, на помощь наверное.

Она понимала, насколько абсурдно звучат ее слова.

– Помощь. – Безжизненный голос, никаких эмоций.

– Подождите секунду... – Су‑Хон подняла «овода» над автобусами и быстро сделала полный оборот на триста шестьдесят градусов. Она парила над гаражом, где машины спали и рядами сосали энергию. Главный терминал маячил в сорока метрах, с каждой стороны здания возвышались посадочные площадки. Два автобуса как раз забирали пассажиров: анимированные гончие, нарисованные на их боках, бежали в никуда, словно на невидимых беговых дорожках.

Вот оно, около кабинок санобработки: крохотный бурлящий островок возмущения. Отголоски. Перро залезла в черный ящик бота и быстро проглядела записи последних минут. Только что произошедшая ссора прокрутилась перед ней в комически быстрой перемотке. Даже тогда шоу уже близилось к занавесу, люди начали отворачиваться. Но там стояла Лени Кларк, зажав в руке черную как смоль шоковую дубинку. Перед ней застыл, подняв руки, мужчина, а маленькая девочка с широко раскрытыми глазами пряталась за его ногами.

Перро замедлила воспроизведение. Мужчина сделал шаг в реальном времени.

– Леди, да я вас и не видел никогда...

Кларк шагнула ему навстречу, но прежняя агрессия словно вытекала из нее, освобождая место неуверенности.

– Я... я думала, вы...

– Серьезно, леди. У вас с головой не все порядке, вы – чудовище.

– Мелкая, ты как? – Жезл в руке дрожал. Вторую она нерешительно протянула в сторону девочки. – Я не хотела тебя пу...

– Уйди! – завыла та.

Отец взглянул в небо, заметив движение над головой.

– Хочешь драки? – рявкнул он на русалку. – Ну так с ним подерись! – И ткнул пальцем в приближающегося «овода».

Лени пришлось бежать. Бот кинулся вдогонку, вооруженный и голодный.

А теперь – каким‑то образом – ситуацией овладела Су‑Хон.

Перро вновь снизилась между автобусами:

– Пока вы в безопасности. Вы...

В тупике никого не было.

Она повернулась на сто восемьдесят градусов; что‑то мелькнуло и скрылось за углом.

– Подождите! Вы не понимаете...

Перро врубила скорость. Какое‑то время ничего не происходило. Потом все поле восприятия вздрогнуло, до самых полукружных каналов. В верхнем углу сначала замерцала, а потом уверенно зажглась надпись: ВОССТАНОВЛЕНИЕ СОЕДИНЕНИЯ.

Оружейные иконки расцвели пульсирующими опухолями. Где‑то в отдаленном царстве собственной плоти Перро выдавала лихорадочные арпеджио, барабаня по пульту управления. Ничего не работало.

– Беги! – закричала Су‑Хон, когда связь оборвалась окончательно.

Но она уже вернулась в Монтану, и ее голос цели не достиг.

400 МЕГАБАЙТ: ПРЕРЫВИСТОЕ РАВНОВЕСИЕ

400 мегов завис на грани самоупоения.

Уже тысячи поколений он хранит секрет успешной жизни в Водовороте. Хищники с мощными лапами и скрежещущими зубами преследовали его; соперники состязались с ним за каждое новое убежище, каждое пастбище; болезни старались выесть ему нутро. И все‑таки 128 родил 142, а 142 родил 137 (тут пришлось подрезать избыточный код), 137 родил 150, и так далее, и так далее до нынешнего предкризисного состояния. И все благодаря тайне, закодированной в генах:

Если хочешь передвигаться по Водовороту быстрее, козыряй именем Лени Кларк.

Он не понимает, почему так. Да это и неважно. 400 знает точно: именно эта цепь букв открывает двери куда угодно. Ты можешь прыгать от узла к узлу так, словно дезинфекторов, файерволов и «акульих репеллентов» не существует. Без ущерба пройти сквозь лютую биомясорубку, через зельц, тогда как без защитного амулета «Лени Кларк» в кармане после такого любой гарантированно превращался в статические помехи. Даже Убежище – мифическое, недоступное Убежище, огромный шведский стол, практически нетронутый аппетитами живых, – когда‑нибудь могло оказаться в досягаемости.

Только возникла проблема: слишком многие примазались к делу.

В Водовороте такая ситуация в порядке вещей: эволюция идет слишком быстро, полсекунды не проходит, как появляется куча подражателей, и они тут же открывают колесо, которое ты вроде как намеревался держать при себе. И теперь на бесплатных рейсах между свободными зонами становилось слегка тесновато. Бинарные лошадки еле тащились под грузом десятков попутчиков, причем каждый из них норовил ухватить частичку памяти, замедляя движение еще больше. В итоге файлы‑переносчики стали привлекать внимание – контролеры контрольных сумм просто по логике понимали, что не может обыкновенная почта весить под сто гигов, а акулы пускали слюни на добычу, разжиревшую настолько, что она уже не могла двинуться с места.

Хочешь распространить свое семя по Водовороту? Впряги в повозку «Лени Кларк». Хочешь пойти на корм? Сделай то же самое.

Правда, такие проблемы возникли не у всех. Некоторые твари скакали повсюду так же быстро, как и всегда. Даже быстрее. Наверное, что‑то знали. Или кого‑то. 400 так и не смог выяснить их секрет.

Хотя вот‑вот выяснит.

В данный момент он скрещивается с дальним родственником, их линии разошлись всего пару сотен поколений назад. Почти все гены остались прежними; многообразию это не способствует, но, по крайней мере, дело верное и уже опробованное. Оба партнера, например, имеют по несколько десятков копий «Лени Кларк», которыми обмениваются с бездумной интенсивностью.

Но нет гена, который был бы как остров, даже в Водовороте. Независимых локусов не существует. Каждый путешествует в компании с остальными, маленькими созвездиями взаимосвязанных черт, мусорным кодом, случайными сочетаниями. И скоро 400 выяснит, что не только «Лени Кларк» имеет значение, но и свита, с которой она путешествует.

Все кусочки выстраиваются для пересчета. Подпрограммы репликации маршируют вдоль строя, словно информационная РНК, готовые резать и копировать. Случай перетасовывает карты, оргазм выбрасывает их наружу, и 400 вводит «Лени Кларк» в кузена. Последовательности вроде «вампира», «Биб» и «Бетагемота» идут в комплекте.

Взамен, согласно традиционному кредо гермафродитов «ты – мне, я – тебе», он получает «Лени Кларк» с совершенно новым кругом друзей. Вроде «судного дня». «Разрушения». Или «лучшеподаватьхолодной».

По всем приметам еще один незначительный трах. Но после него для 400 все начинает меняться.

Неожиданно репликационный уровень зашкаливает в небеса. Раньше его потомство прозябало и хирело в захолустных кэшах, а теперь сам Водоворот выгребает их из небытия и копирует по тысячи раз. А в один прекрасный цикл фильтр безопасности Н'АмПацифик замечает, как несколько потомков 400 дрейфуют к северу от побережья Энергосети. Приняв тех за передачи высокоприоритетной важности, он передает их ближайшему умному гелю. Тот сканирует актуальные внедренные данные и отсылает копии в Убежище на безопасное хранение.

Ни с того ни с сего самые могущественные силы в Водовороте решили дать членам Клуба 400 все, чего те хотят. Клуб не интересуется причинами такого везения – только пользуются им.

Они больше не 400 мегов, не автостопщики.

Теперь они превратились в настоящего Иоанна Крестителя.

МИКРОЗВЕЗДА

Он слишком долго был не у дел. Начал терять хватку. Как еще объяснить, что Кен не заметил засаду, которую трое подростков со стеклянными глазами устроили на задворках Санта‑Круса?

Конечно, сейчас у Лабина было немало забот. К примеру, надо было как‑то свыкнуться с крайне тревожными результатами тестов. Он проводил их много дней, каждый раз отметая новые, неизменно чистые анализы, задавая все более специфические параметры на случай все более невероятных болезней, – и вот наконец нашел. Что‑то поселилось в его крови – что‑то, чего ни природа, ни Н'АмПацифик туда не запускали.

Что‑то на удивление отсталое.

Из‑за таких новостей забылся бы любой нормальный человек. Но того, кто однажды пересадил ядерную микробомбу из собственного брюха в сердце подстанции Труа‑Ривьер без всякой анестезии, это не извиняло. Не извиняло Кена Лабина.

Такое непростительно. Нападавшие не тянули даже на бандитов; подростки, лет по шестнадцать – двадцать, закинулись каким‑то нейротропом и явно считали себя непобедимыми из‑за трансдермальных стероидов, роговичных накладок и шоковых дубинок. Пока Лабин отдыхал в Тихом океане, образ рифтеров отчего‑то стал модным среди сухопутников. Дело, скорее всего, было в глазах. На дне линзы скрывали множество грехов, прятали страх, слабость и ненависть под масками глухого равнодушия. Там они давали защиту, выстраивали дистанцию, и слабые со временем становились сильными.

Здесь же, наверху, они всего лишь превращали слабаков в идиотов.

Нападавшие хотели денег или еще чего‑то. Кен не вслушивался. Не стал даже утруждать себя предупреждениями. Нападавшие явно были не в настроении слушать.

Пять секунд спустя им хотелось лишь одного – бежать. Лабин – предвидев поведение жертв задолго до этого, на подсознательном уровне, – лишил их возможности пользоваться ногами. Он чувствовал чисто символическое, отстраненное нежелание переходить к следующему неизбежному шагу, но они увидели гораздо больше, чем позволяли соображения безопасности. Кен совершил ошибку – если бы он не был столь беспечен, то не допустил бы конфликта, – однако непоправимое уже случилось. Свободные концы топорщились, их пришлось обрезать.

Свидетелей не было. По крайней мере тут детям мудрости хватило. Не было криков – только тихие вздохи да мягкий треск сломанных позвоночников. Обошлось без пустой мольбы о пощаде. Одна девчонка даже попыталась заговорить, расхрабрилась, словно осознав, что достигла – с невероятной быстротой, ведь не прошло еще и минуты, – точки, за которой терять уже нечего.

– Mange de la marde, encule[63] , – прохрипела девушка, когда Лабин склонился над ней. – Какого черта ты тут Лени Кларк изображаешь?

Кен моргнул:

- Что?

Девчонка плюнула кровью прямо ему в лицо и дерзко уставилась пустыми белыми глазами.

«Да, – подумал Лабин, – может, из тебя и вышел бы какой‑то толк».

И сломал ей шею.

* * *

Все это тревожило. Он понятия не имел, что бывшая напарница успела прославиться.

Кен решил поискать «Лени Кларк» в Водовороте. Тот закашлялся и посоветовал сузить поиск: по предыдущему запросу вышло пятьдесят миллионов ссылок.

Кен приступил к исследованию.

Кларк была анархисткой. Освободительницей. Модным символом. Ангелом‑мстителем, поднявшимся из глубин океана, дабы сровнять с землей систему, которая надругалась над ней и превратила в жертву. Кларк имела последователей; пока только в Н'АмПацифике, но молва о ней распространялась. Орды недовольных, беспомощных людей нашли человека, которого могли понять, такую же жертву, женщину с непроницаемыми глазами, научившуюся давать отпор. Правда, кому именно, согласия не было. Какой армии? Ни шепота. Кларк была русалкой. Кларк была мифом.

«Лени мертва», – напомнил себе Лабин, но ни одна из найденных им ссылок этого не подтверждала.

Может, Кларк все‑таки сумела спастись. Энергосеть обещала эвакуировать «Биб». Лабин тогда, как и все, подумал, что их обманывают. А Лени единственная решила остаться и проверить.

«А если выбрались вообще все? Может, что‑то случилось, когда я ушел...»

Он запустил поиск по остальным: Элис Наката, Майкл Брандер... Джуди Карако, для полноты картины. Водоворот знал многих людей с такими именами, но ни один из них не имел статуса Кларк. Кен прогнал тот же список через Убежище: результаты вышли более однородными, данные повыше качеством, но суть осталась прежней.

Только Лени Кларк. Нечто с ее именем заразило весь мир.

– Лени Кларк жива, – прошептал голос в ухе.

Лабин узнал его: один из стандартных бесплотных

подсказчиков, которые являются из Убежища в ответ на запросы пользователя. Кен с удивлением взглянул на экран. Никаких команд он сейчас не вводил.

– Это почти точно, – продолжил голос, далекий, лишенный всякой интонации, как будто он говорил сам с собой. – Лени Кларк жива. Температура и соленость в пределах нормы.

Он замолчал.

– Ты – Кеннет Лабин. Ты тоже жив.

И оборвал связь.

* * *

Анонимность. В ней заключался весь смысл.

Лабин знал нормы обслуживания в «Ридли» и в других подобных заведениях, незаметно для других разбросанных по всему миру. Здесь не сканировали сетчатку, не распознавали лиц. Хозяев заботило только одно: клиент не должен никому причинять вреда. В колбах из матированного стекла на четырнадцатом этаже царило равенство. Каждый становился никем. И все‑таки кто‑то в Убежище назвал его по имени.

Кен уехал из Санта‑Круса.

В Монтерее находился еще один безопасный шлюз – в Пакард‑Тауэр. В этот раз Лабин действовал наверняка и подключился к терминалу через три отдельных запястника, соединенных по цепочке и закодированных последовательностями с разными начальными числами. Он снова начал поиски Лени Кларк, аккуратно выбирая ветви запросов, не повторяя пути, пройденного в предыдущий раз.

– Лени Кларк сейчас в движении, – задумчиво произнес отдаленный голос.

Кен запустил процедуру отслеживания.

– Кеннета Лабина видели в Севастополе, – заметил голос. – Согласно недавним отчетам, за прошедшие восемьдесят четыре часа его заметили в Уайтхорсе и Филадельфии. Лени и Лабин вышли на путь воздаяния. Тебе так сильно нравятся аллитерации?

«Очень странно», – подумал Лабин.

– Мы ищем Лени и Кенни, – продолжил голос. – Мы хотеть переместить и распространить обоих в новое окружение с приемлемым уровнем солености, оно напрямую зависит от температуры в уже изученных природных условиях. Любишь ли ты рифмы?

«Это нейросеть, – догадался Кен. – Тюринг‑приложение. Может, гель».

Что бы с ним ни беседовало, его явно не программировали; оно научилось говорить методом проб и ошибок, выработало собственные правила грамматики и синтаксиса. Лабин видел такие устройства – или организмы, или кем они там были – на демонстрациях. Они достаточно легко схватывали правила, но постоянно выдавали какие‑то стилистические ляпы собственного изобретения. Почему такое происходило, проследить было трудно. Логика эволюционировала, синапс за синапсом, и не поддавалась обычному анализу.

– Нет, – бросил Кен пробный камень. – Рифмы не люблю я, да. Но, конечно, не всегда.

Последовала недолгая тишина.

– Прекрасно. Знаешь, я бы за такое заплатил.

– В лучшем случае посредственно. Ты кто?

– Я рассказываю тебе о Лени и Кенни. С ними лучше не связываться, друг. Ведь ты хочешь знать, на чьей стороне находишься?

– Ну так скажи мне.

Тишина.

– Эй!

Тишина. Вдобавок ничего не удалось отследить – источник заблокировал адрес возврата.

Кен подождал добрых пять минут на случай, если голос появится снова. Тот на связь не вышел. Лабин отключился от терминала и залогинился на другом, расположенном дальше в ряду. На этот раз он оставил «Лени Кларк» и «Кена Лабина» в покое. Вместо этого сохранил непонятные результаты анализа крови в открытом файле и пометил его ключевыми тегами; по идее, те должны были привлечь внимание определенных сторон. Кто‑то проводил параллельное расследование, пришла пора их подманить.

Кен вышел, его беспокоило очевидное и очень неприятное совпадение:

Ядерной бомбой, которая испарила «Биб», управлял умный гель.

ПОДСКАЗЧИК

Прионы  нет

Вирусы:

Адено нет

Арбо нет

Арена нет

Фило непатоген

Морбили бессимпт/хрон

Орби нет

Парамиксо бессимпт/хрон

Парво   нет

Пикорна   нет

Ханта   резидентн

Ретро   резидентн

Рота   незнач

Бактерии:

Бациллы   знач/норм

Кокки   норм Мико/СпироИППП умерен

Хлам   нет

Грибы не критич

Простейшие не критич

Нематоды нет

Платигельминты нет

Цестоды нет

Членистоногие нет

Доступ на рейс разрешен

– Вы уверены? Никаких... никаких алкалоидов спорыньи или психотропов?

Доступ на рейс разрешен. Пожалуйста, пройдите на регистрацию.

– У вас есть оборудование для МРТ?

Эта кабина оборудована для проверки пассажиров на наличие инфекционных заболеваний или паразитов. Вы можете посетить платную медкабину, если хотите провериться на предмет других расстройств.

– Где находится ближайшая медкабина?

Пожалуйста, не уходи.

– Я... Что?

Останься, Лени. Мы можем все уладить. Кроме того. Тебе надо кое с кем встретиться.

Экран потемнел. Динамик в ухе разразился статической отрыжкой.

– Это я, – неожиданно послышался голос. – Су‑Хон. С автовокзала.

Лени выбежала в укрощенные зеленые джунгли Зала Д, перед этим схватила визор и сразу натянула его на глаза, не замечая удивленных взглядов людей вокруг и не останавливаясь.

– Ты не понимаешь, – тихо умолял голос в ухе. – Я на твоей стороне. Я...

Наружу вели стеклянные двери. Кларк резко толкнула их. Внезапный порыв ледяного ветра низвел глобальное потепление до худосочной абстракции. Зал ожидания дугой изгибался позади, подобно каньону в форме подковы.

– Я хочу тебе помочь...

Кларк дважды постучала по запястнику.

– Режим подачи команд, – ответил тот.

– Отключиться.

– Амитав ум...

– Отключаюсь, – подтвердило устройство и тут же заснуло.

Лени осталась одна.

Тротуар пустовал. Свет лился из лабиринта прозрачных трубочек, защищающих клиентов Маккола[64] от зимы снаружи. Над крышами несся слабый вой турбин.

Два щелчка.

– Подключиться.

Тихое шуршание статики в наушнике, хотя запястник находился внутри двухметрового операционного радиуса.

– Ты там? – спросила Лени.

– Да.

– Что насчет Амитава?

– Перед тем как... В смысле... – Наконец голос зазвучал твердо: – Они все сожгли. И всех. Наверное, он...

Порыв ветра ударил Кларк в лицо. Русалка вдохнула мучительно холодный воздух.

– Мне жаль, – прошептала незнакомка в голове.

Лени развернулась и вошла внутрь.

ТЕПЛОВАЯ СМЕРТЬ

Дисплей был примитивным, скудные данные на темном фоне: широты и долготы, сетка GPS, наложенная поверх и центрованная по Международному аэропорту Калгари; моргала иконка «визуальный сигнал отсутствует», подтверждая очевидное с двухсекундным интервалом.

– Откуда ты знаешь? – выдохнул бесплотный голос в ухе Перро.

– Видела, как все начиналось. – Слышались резкие, раскатистые звуки обычной жизни аэропорта. – Мне жаль.

– Они сами виноваты, – произнесла Кларк, помедлив. – Подняли слишком много шума. Он просто... сам напрашивался...

– Сомневаюсь, что дело только в нем, – ответила Перро. – Там превратили в шлак целых девять километров побережья.

– Что?

– Думаю, там какая‑то биологическая угроза. Амитав просто... попал под раздачу...

– Нет, – слова прозвучали так тихо, что казались шелестом статики. – Не может быть.

– Мне жаль.

«Визуальный сигнал отсутствует». «Визуальный сигнал отсутствует».

– Кто ты? – наконец спросила Кларк.

– Я управляю «оводами». В основном патрулирую местность. Видела, как ты вышла из океана. Какое влияние оказала на жителей Полосы. Видела, как у тебя случилось одно из твоих... видений...

– Как же мы любим подглядывать, – протянула Кларк, замолчала, а потом продолжила: – Это не я. Там, на Полосе. Это все Амитав.

– Он подхватил идею. А ты вдохнов...

– Я ни при чем!.

– Ладно. Хорошо.

«Визуальный сигнал отсутствует».

– Почему ты меня преследуешь? – спросила Кларк.

– Нас кто‑то... связал. Там, на автовокзале.

– Кто?

– Не знаю. Может, один из твоих друзей.

Какой‑то звук, нечто среднее между кашлем и смехом.

– Сомневаюсь.

Перро глубоко вздохнула:

– Ты... ты стала очень популярной, понимаешь. Люди о тебе говорят. Кто‑то из них, наверное, тебя оберегает.

– От чего же?

– Не знаю. Может, от тех, кто устроил землетрясение.

– И что ты об этом знаешь? – Голос Кларк чуть ли не бил по ушам.

– Погибли миллионы, – ответила Перро. – И ты знаешь, почему. Только поэтому ты опасна для всех дурных людей.

– Значит, ты так думаешь.

– Ходят такие слухи. Я сама не знаю.

– Ты вообще как‑то слишком мало знаешь, не находишь?

– Я...

– Ты не знаешь, кто я. Не знаешь, чего я хочу и что еде... Не знаешь, кто они и чего хотят. Просто сидишь и позволяешь собой пользоваться.

– А чего хочешь ты?

– Не твое собачье дело.

Перро покачала головой:

– Я помочь тебе стараюсь, между прочим.

– Дорогая, я понятия не имею, существуешь ли ты на самом деле. Почем знать, может, тот пацан из Саут‑ Бенда решил порезвиться.

– Из‑за тебя что‑то происходит. Что‑то настоящее. Можешь сама посмотреть, если мне не веришь, весь Водоворот говорит. Ты вроде как катализатор. Даже если не понимаешь этого.

– И вот тут на сцену выходишь ты, причем не задаешь никаких вопросов.

– У меня есть вопросы.

– Тогда нет ответов. Может, я террористка. Или жарю детей на вертеле. Ты же не знаешь, но все равно прибежала с высунутым языком.

– Слушай, – оборвала ее Перро, – что бы ты ни делала, это...

«...не может быть хуже того, что уже есть...»

Она замолчала, пораженная этой мыслью и благодарная сама себе, что сдержалась, не сказала. С абсурдной уверенностью Су‑Хон чувствовала, что за семьсот километров от нее Кларк улыбается.

Перро попыталась снова:

– Слушай, я, может, и не знаю, что конкретно происходит, но понимаю – идет какой‑то процесс, и он вращается вокруг тебя. Могу поспорить, далеко не все, кто в курсе происходящего, находятся на твоей стороне. Можешь считать меня чокнутой. Прекрасно. Но даже я не рискнула бы проходить контроль в аэропорту с таким излучением, которое выдают твои имплантаты. Я бы убралась отсюда прямо сейчас и на ближайшее будущее забыла бы о полетах. Есть и другие способы путешествовать.

Су‑Хон стала ждать. Вокруг мерцали тактические созвездия.

– Ладно, – наконец произнесла Кларк. – Спасибо за подсказку. Но у меня тоже есть для тебя совет. Перестань мне помогать. Помогай тем, кто хочет меня уничтожить, если сможешь их найти.

– Господи боже, ради чего?

– Ради самой себя, Сузи. Ради всех, кто тебе дорог. Амитав был... он не заслужил такой участи.

– Нет, конечно, не заслужил.

– Девять километров, говоришь?

– Да. Там выжгли все дотла.

– Думаю, это только начало. Отбой.

Звезды померкли вокруг Су‑Хон.

СВИДАНИЕ ВСЛЕПУЮ

«Интересно? Ответь».

Странно видеть такую подпись под биохимическим графиком: тот походил на скособоченный крест из атомов углерода, кислорода и водорода – хотя нет, минутку, тут и сера затесалась, и азот на одной из перекладин, прямо там, где бы вбили гвоздь в запястье Иисуса (правда, судя по форме этой штуки, левая рука Спасителя была бы тогда в два раза длиннее правой). Метионин, сообщил подсказчик. Аминокислота.

Только перевернутая. Зеркальное отражение.

«Интересно? Еще как».

Файл притаился в утренней выборке по Бетагемоту, тихонько себе тикая. Целых несколько часов с начала смены у Ахилла не было даже минуты, чтобы просмотреть его. Супергрипп прожигал себе путь через Глазго, а какой‑то новый микроб, питающийся углеродом – то ли мутант, то ли конструкт, никто понятия не имел, – выжрал целый кусок из Двухсотлетней дамбы, прямо из‑под ног нескольких тысяч пассажиров рапитрана. Утро выдалось насыщенное. Но в конце концов Дежарден все‑таки смог выкроить пару минут, слезть с акселерантов и передохнуть.

Он открыл файл, и тот прыгнул на него, словно на взведенной пружине.

Подсказчик с необычной услужливостью принялся объяснять, почему этот документ стоит его внимания. В обыкновенной ситуации они добывали свои сокровища, используя логические цепочки, чересчур изощренные для человеческих мозгов; по мановению волшебной палочки необходимая информация со всего мира появлялась в очереди, причем без всяких запросов. Но этот файл – он пришел с исчерпывающими поисковыми тегами, терминами, которые мог понять даже человек. «Карантин». «Пожары». «Станция "Биб"». «Источник Чэннера».

«Интересно?»

Никакого толку, слишком мало информации. Но как раз достаточно, чтобы привлечь внимание кого‑то вроде Ахилла. Никакие это не данные на самом деле, а наживка.

«Ответь».

* * *

– Спасибо, что заскочили на огонек, – голос, как из жестяной банки, без картинки.

Дежарден включил собственный голосовой фильтр:

– Получил ваше сообщение. Что я могу для вас сделать?

– Нас связывает взаимный интерес к биохимии, – вежливо ответил незнакомец. – У меня есть информация, которую вы можете счесть полезной. И наоборот.

– А кто вы такой?

– Я человек, который разделяет ваш интерес к биохимии и обладает информацией, которую вы можете счесть полезной.

– На самом деле, – заметил Дежарден, – вы всего лишь программа‑секретарь. Причем довольно примитивная.

Пустота не согласилась.

– Тогда ладно. Загрузите что хотите и снабдите тегами, как это свое приглашение. При следующем сканировании посмотрю и свяжусь с вами.

– Простите, – ответила программа. – Так не пойдет.

«Ну разумеется».

– А как пойдет?

– Я бы хотел встретиться с вами.

– Хорошо. Назовите время, я расчищу канал.

– Лично.

– Хорошо, так как я... Секунду, вы имеете в виду – в реале?

– Да.

– Зачем?

– Я по натуре подозрителен. Не доверяю цифровым изображениям. Я могу быть у вас через сорок восемь часов.

– А вы знаете мое местоположение?

– Нет.

– Знаете, если б я тоже не был «по натуре подозрителен», то уж точно стал бы таким сейчас.

– Тогда мы разделяем не только интерес к биохимии.

Дежарден ненавидел, когда приложения так себя вели – пытались шутить или тупо острить, желая казаться более человечными. Правда, в людях он эту черту тоже не переваривал.

– Если вы выберете время и место, где мы могли бы встретиться, – продолжила программа, – я обещаю подъехать.

– А откуда вы знаете, что я не в карантине?

«И если на то пошло, откуда я знаю, что ты не в карантине? Куда я, вообще, лезу?»

– Это не проблема.

– Да что ты такое? Какой‑то тест на лояльность? Тебя Роуэн натравила?

– Я не понимаю.

– Потому что вот это совсем необязательно. Уж корп‑то должен бы знать. – За кого бы ни договаривалась программа, он занимал высокое положение. Еще бы, так уверенно говорить о расходах на поездки. Если только вся затея не была чьим‑то бессмысленным хитроумным розыгрышем.

– Я не провожу проверку на лояльность. Я прошу встречи.

– Ладно, хорошо. «Реактор Пикеринга». Наркобар в Садбери, Онтарио. Среда, в 19:30.

– Замечательно. А как я вас узнаю?

– Не так быстро. Я лучше сам к тебе подойду.

– А вот это проблема.

– И то верно. Если ты думаешь, что я побегу к кому‑ то, кто даже имени своего не называет, то тебе нужен новый патч.

– Как жаль слышать такое. Тем не менее это не имеет значения. Мы все равно можем встретиться.

– Нет, если никто из нас не будет знать, как выглядит другой.

– Увидимся в среду, – сказала ему программа. – До свидания.

– Секунду...

Нет ответа.

«Черт». Кто‑то собирался встретиться с ним в среду. Он способен добраться до любого места под геостационарной орбитой всего за двое суток. Он знает о связи между источником Чэннера и Бетагемотом и, похоже, может узнать Дежардена вообще без каких‑либо отличительных знаков.

Кто‑то хотел с ним встретиться, желал он того или нет.

Дежардену все это казалось, мягко говоря, угрожающим.

НЕКРОЗ

В мире существовали такие места, которые кормились от артерий между точками «А» и «Б» и сами себя обеспечить не могли. Когда устанавливали карантин, находили отравленный водоносный слой или когда равнодушные граждане покидали очередной промышленный центр, вылетающий в трубу, – в общем, когда перекрывали кровоток, такие поселения хирели и преображались в гангрену.

Разумеется, любые стены рано или поздно падали. Карантин отменялся или отмирал. Ворота открывались или же сгнивали от ржавчины. К тому времени было уже слишком поздно: живая ткань превращалась в некротическую. Новая кровь в мертвую зону не текла. Разве что пара‑другая прерывистых вспышек на подземных кабелях, периферийных нервах, где Водоворот перескакивал через провалы. Разве что несколько человек, не успевших вовремя убраться, но все еще живых; или тех, кто приезжал, не столько разыскивая это конкретное место, сколько убегая из другого.

Кларк попала именно в такой район, город руин, разбитых окон и пустых глаз, наблюдающих из домов, которые никто не озаботился снести. Жизнь здесь, по большей части, не замечала присутствия Лени. Та же избегала явных территориальных границ: беззубых детских черепов, со значением расставленных вдоль какого‑нибудь особенного тротуара; полумумифицированного трупа, распятого вверх ногами под загадочной надписью «Святой Петр Недостойный»; бесхозных автомобилей, словно по случайности перекрывающих то одну дорогу, то другую, – ржавых баррикад, что направляли беспечного путника к некой бойне в центре города, словно рыбу в запруде.

Два дня назад Лени обошла шабаш благодетелей, которые живьем ловили бродяг и отщепенцев, словно полевых мышей, и насильно накачивали их каким‑то генетическим коктейлем. Скорее всего, рецептом из ксантопластов. С тех пор ей везло: она больше никого не встретила. Передвигалась только ночью, когда ее чудесные глаза давали максимум преимуществ. Держалась подальше от местных штабов и блокпостов с горящими бочками, прожекторами и ржавыми, лишь наполовину функционирующими аварийными блоками Балларда. Попадались ловушки, замаскированные блиндажи с бандами выскочек, желавших завоевать себе положение в местной иерархии; они истекали слабым инфракрасным сиянием или осколками света, невидимыми для простого мяса. Кларк замечала их еще издали и меняла курс, а там так ничего и не подозревали.

Она почти миновала опасную зону, когда в дверном проеме дома, стоявшего примерно в десяти метрах впереди, появился какой‑то человек: метис с доминантными латиноамериканскими генами; его кожа казалась синевато‑серой в бледном свете, усиленном линзами. Голые ноги, обрывки пластика, нанесенного спреем прямо на подошвы, отслаивались на глазах. Какая‑то пушка в одной руке, двух пальцев на ладони не хватало. Другую он превратил в своеобразный протез, обернув вокруг нее клейкую ленту в несколько слоев, утыканную осколками стекла и ржавыми гвоздями.

Он посмотрел прямо на Лени глазами, что сияли такой же белизной и пустотой, как и ее собственные.

– И? – спросила Кларк через минуту.

Рукой‑дубинкой он резко обвел окружающую территорию:

– Не слишком большая, но моя. – От старых болезней он хрипел. – Надо платить.

– Я лучше пойду обратно, откуда пришла.

– Нет, не пойдешь.

Она привычным жестом постучала пальцем по запястнику. Тихо, почти беззвучно произнесла:

– Тень.

– Средства переведены, – ответило устройство.

Кларк вздохнула и скинула рюкзак. Еле заметно улыбнулась одним уголком рта.

– И как ты меня хочешь? – спросила она.

* * *

Он хотел ее сзади, хотел ткнуть лицом в землю. Хотел называть «сукой», «шлюхой» и «ампутанткой». Хотел порезать своей самодельной дубиной.

Лени думала, можно ли это назвать изнасилованием. Ей не дали выбора. С другой стороны, она не сказала «нет».

Он ударил ее, когда кончил, наотмашь врезал по голове рукой, в которой раньше держал пистолет, но жест был словно символическим. Наконец метис откатился в сторону и встал.

Все это время Кларк как будто издалека, отстранение наблюдала за собственной плотью, а теперь позволила себе вернуться к виду от первого лица.

– Ну что? – Она легла на спину, тыльной стороной ладони стирая грязь с лица. – Как я тебе?

Он хмыкнул и принялся обследовать рюкзак.

– А вот там ничего нужного тебе нет, – сказала Лени.

– Угу. – Тем не менее что‑то привлекло его внимание. Он вытащил костюм из черной блестящей ткани.

Тот начал корчиться у него в руке.

– Черт! – Метис уронил комбинезон на землю. Тот не двигался. Притворялся мертвым.

– Это что за хрень... – Бродяга взглянул на Кларк.

– Маскарадный костюм. – Она встала на ноги. – Тебе не подойдет.

– Чушь. Это же та отражающая кополимерная штука. Такую носит Ленни Кларк.

Кларк моргнула:

– Что ты сказал?

– Леонард Кларк. Глубоководный жаброчеловек. Он еще землетрясение устроил. – Мужик пнул гидрокостюм скрюченной ступней. – Ты что, думаешь, я не знаю? – Он поднял руку с пистолетом и дотронулся дулом до уголка линзы. – Как я, по‑твоему, их заполучил? Ты не первая поклонница в городе.

– Леонард Кларк?

– Я сказал уже. Ты глухая или тупая?

– Я дала себя изнасиловать, кретин. Тебе. Так что, похоже, тупая.

Бродяга долго не мог отвести взгляд от ее лица, а потом сказал:

– Ты и раньше это делала.

– Ты даже не представляешь, сколько раз.

– Что, стало нравиться?

– Нет.

– Ты не сопротивлялась.

– Да? А многие сопротивлялись с пушкой у виска?

– Ты даже не испугалась.

– Я слишком устала, идиот. Ты меня отпустишь, убьешь или как? Только прекрати мне вешать лапшу на уши.

Метис громоздко и неуклюже двинулся к ней. Лени только фыркнула.

– Иди, – каким‑то странным голосом сказал он, а затем совершенно глупо добавил: – А ты куда направляешься‑то?

Она подняла бровь:

– На восток.

Латинос покачал головой:

– Не прорвешься. Там большой карантин. Чуть ли не до самого Пыльного Пояса. – Он махнул рукой на юг, в сторону боковой улицы. – Лучше в обход.

Кларк постучала по запястнику:

– В списках ничего похожего.

– Ну тогда катись куда хочешь. Мне‑то какая разница.

Не отводя от него глаз, Лени склонилась и подобрала костюм. Метис держал рюкзак за лямки, глядя внутрь.

Он напрягся.

По‑змеиному быстрым движением она выхватила оттуда дубинку и направила ему прямо в брюхо.

Бродяга отступил, по‑прежнему сжимая в руке рюкзак. Его глаза сузились до молочных щелочек.

– Почему ты этим не воспользовалась?

– Не хотела заряд тратить. Ты его не стоишь.

Он взглянул на пустые ножны, висящие у нее на поясе.

– А почему там не держишь? Откуда быстрее доставать?

– Ну вот если бы рядом с тобой был ребенок...

Они смотрели друг на друга глазами, видевшими все

в черно‑белом цвете.

– Ты мне позволила. – Метис замотал головой, противоречие, казалось, причиняло ему боль. – У тебя было вот это, но ты все равно мне позволила.

– Рюкзак, – напомнила Кларк.

– Ты... меня подставила. – Разгорающийся гнев в голосе и глубокое удивление.

– Может, я просто люблю погрубее.

– Ты заразна. Ты – переносчик.

Лени слегка качнула дубинкой:

– Отдай мне мои вещи и тогда, возможно, проживешь достаточно, чтобы узнать наверняка.

– Ах ты тварь.

Но рюкзак он все же протянул. Только сейчас Лени заметила перепонки между пальцами на его руке и гладкие кончики обрубков безо всяких шрамов. Значит, обошлось без насилия. Их не отрезали в уличной драке. Он таким родился.

– А ты пробирочный, что ли? – спросила она.

Может, он был старше, чем выглядел; фармы не распространяли глючные генотипы уже лет двадцать. Дефективные, конечно, тратили на лекарства больше здоровых людей, но глобальная обстановка выворачивала детей наизнанку и так, без посторонней помощи. И без жалоб от недовольных покупателей.

– Пробирочный, спрашиваю?

Он прожег ее взглядом, его трясло от бессильной ярости.

– Хорошо, – сказала она, забирая рюкзак. – Поделом тебе, урод.

ЗАПАДНЯ

Голос в ухе Лабина солгал.

Он не выезжал за пределы Н'АмПацифика с самого оползня. Уже много лет не был в Севастополе и Филадельфии. И тем более никогда не появлялся в Уайтхорсе. Надеялся, что не доведется, уж очень неприятные слухи ходили об этом месте.

Но возможность такая была. Ложь казалась вполне правдоподобной, особенно для тех, кто знал Лабина, но понятия не имел о его нынешней жизни. А может, ложь была даже ненамеренной. В ход пошла глупая догадка, основанная на бог знает каких невнятных данных. Кто‑то сгреб в охапку несколько случайных слов, уделяя больше внимания грамматике, а не истине.

Кен задумался, не положил ли сам начало слухам, и, прежде чем отправиться в Садбери, решил проверить эту гипотезу.

Он снова залогинился в Убежище и запустил новый поиск: «Джуди Карако, Лени Кларк, Элис Наката» и «Кеннет Лабин».

В этот раз к нему обратился другой голос. Он говорил мягко, спокойно, почти шептал. Не упоминал об аллитерации и рифмах. Частенько произносил твердые согласные неправильно.

И называл его Майком.

* * *

На суборбитальном Лабин добрался до города‑государства Торомильтона, оттуда взял шаттл на север. Под ним бесконечной вереницей тянулись пригороды, излившиеся из сердца мегаполиса, что некогда держало их в плену. Ежедневные поездки на работу закончились десятки лет назад, но упадок и запустение распространялись до сих пор. Мир снаружи пролетал без происшествий – во всем Онтарио имелось лишь несколько закрытых зон, и все в стороне от маршрута.

Мир внутри был намного интереснее. Глубоко в кипящем хаосе Водоворота зародились эмбрионы слухов о воскрешении Майка Брандера вместе с байками о Лаби‑не. Майка Брандера видели в Лос‑Анджелесе. Его видели в Лиме.

Кен нахмурился, почувствовав еле заметное отвращение к самому себе. Он прокололся на собственных вопросах. Нечто в Убежище заметило, что он искал всех членов команды «Биб», кроме себя. «А почему это пользователь интересуется всеми, кроме Лабина К.? Потому что пользователь уже знает о Лабине К.

Потому что пользователь и есть Лабин К.

Возвращение Лени и Кенни».

За его последней прогулкой по Убежищу с вопросами о всех, кроме Брандера, следили с таким же вниманием–и пришли к столь же простому логическому выводу. Теперь Майк воскрес и стал вести бурную жизнь в Водовороте. Что и требовалось доказать.

«И что это делает? И почему?»

Конечно, вопрос «почему» часто не имел особого смысла. Иногда фауна Водоворота хваталась за популярные тренды и так передвигалась – крала ключевые слова, втираясь в доверие, выдавала себя за часть толпы и прошмыгивала сквозь фильтры. Классический стадный эффект, слепой и глупый, как сама эволюция. Поэтому такие стратегии через какое‑то время неизменно заканчивались пшиком. Недавнее поветрие пропадало в вечности, а самозванцы оставались с поддельными билетами в пустые бальные залы. Или охранники просекали фишку; чем популярнее камуфляж, тем эффективнее контрмеры.

Фауна цеплялась за существующие слухи, если те были достаточно горячими. Лабин никогда не слышал о том, чтобы она создавала какие‑то тренды сама.

И почему Кларк? Никому не нужная жизнь, невидимая смерть. Прямо скажем, не самый заразный мем. Да на самом деле ничего в ней не было для такого посмертного признания.

Тут было что‑то новенькое. Что бы там ни орудовало, оно явно имело какую‑то цель и для этого использовало Лени.

Более того. Теперь оно использовало и Кена.

* * *

В двадцать первый век Садбери прибыл уже при смерти. Десятки лет добычи полезных ископаемых и тонкая почва с неважной буферностью сделали свое дело. Дымящие жерла города стали эпицентром по‑настоящему крупной вспышки кислотного мора растений, одной из первых в истории Северной Америки. Веха в своем роде.

Но нет худа без добра. По легенде, космонавты, полетевшие потом на Луну, одно время практиковались на этой выскобленной серой земле. Местные голубые озера и вовсе поражали невероятной красотой, чистые и безжизненные, словно обработанные химикалиями унитазы. Непоколебимо стабильный субстрат выровняли и сгладили давным‑давно исчезнувшие ледники; все Западное побережье могло сползти в океан, но Канадский щит ожидало вечное существование. А если бы на Промышленную Подкову вокруг озера Онтарио из цистерн или подъемников высадились экзотические чужеродные формы жизни, по своему обыкновению круша все подряд, лишь самые крутые химеры смогли бы преодолеть напитанные кислотой пригороды Садбери. Эта мертвая зона походила на ров, на противопожарную просеку, выжженную индустриальным ядом, который копился тут добрую сотню лет.

Даже если бы УЛН само все подстроило, и то получилось бы не так удачно. Город обладал иммунитетом к заразам, угрожавшим остальному миру, так как уже давно потерял все мало‑мальски ценное. Недвижимость тут продавали по бросовым ценам, никелевые шахты истощились, а в экономике царил вакуум с тех самых пор, как последние топливные стержни захоронили в Коппер‑Клифф.

Патруль Энтропии заполнил эту пустоту. По эффективности работы офис в Садбери находился в первой десятке всего полушария.

Кен не удивился тому, что цель оказалась именно здесь. Таинственный исследователь, похоже, не сознавал характера того, что искал; кэши, оставшиеся в Убежище, срабатывали быстрее при запросах по экологическим воздействиям и коррелятивной эпидемиологии, но тормозили, когда речь шла о внутриклеточных органеллах или биохимических путях. Человек, который знал о самом возбудителе, такой след не оставил бы. Этот же, судя по всему, искал что‑то совсем новое и непонятное.

А значит, фармы ни при чем. Работал кто‑то и более вовлеченный в вопросы экологии, и – учитывая доступ к Убежищу – с высокой степенью допуска и автономией. Такие люди встречались только в Патруле Энтропии.

А Патруль обладал одной очень полезной особенностью: в Управлении к вопросам секретности относились с должной паранойей. В мире, где все решала «удаленка», правонарушители в реале, каждый день, покорно спускались в огромные, надежно охраняемые катакомбы, напрямую подключенные к Убежищу. На этой работе тупых не держали, а потому никто не стал бы разбираться с энтропийной вспышкой с домашнего терминала, даже если б это и было возможно. В УЛН даже связь с Водоворотом отличалась совершенно безумным уровнем безопасности.

А потому сотрудников Патруля было очень легко отследить. Они все проходили через фойе главного здания.

Никакого списка правонарушителей не существовало, хотя в маленьком садике информационных стоек, разместившемся в главном холле, перечислялись имена глав отделов. Выяснив все, что ему было нужно, Лабин вышел на улицу и направился к ближайшей остановке рапитрана.

* * *

Дональд Лерцман был архетипическим середняком: он без особых усилий добрался до управляющей должности и теперь занял комфортабельную нишу между теми, кто по‑настоящему работал, и теми, кто принимал сколько‑нибудь важные решения. Возможно, где‑то глубоко в душе Дональд это даже понимал и компенсировал неудовлетворенность отдельным домом. Тот стоял на самом краю Садберийского Ожога и скрывался от посторонних за стеной из голубых елей, невосприимчивых к кислоте.

Разумеется, в нынешнее время Лерцман не мог позволить себе добираться до дома на личном транспорте. Он знал, как должен выглядеть со стороны, ведь именно на этом умении выстроил свою карьеру, а потому каждую ночь шел пешком три квартала от дома до автобусной остановки, и около двадцати процентов пути приходилось на безлюдные места.

– Прошу прощения, вы – Дональд Лерцман?

– Да, а кто...

Лабин сразу заметил блок медицинской тревоги на запястнике Лерцмана. Тот посылал сигнал, когда датчики фиксировали малейшие признаки продолжительного стресса у клиента. Конечно, на обычное напряжение они не реагировали – лишь на то, которое запускалось из‑за угрозы или боли. А большинство таких сигналов шло по спинному мозгу.

Спустя десять минут после несостоявшегося знакомства Кен уже знал, кого ищет, где тот находится и когда заканчивается его смена. Сведений было более чем достаточно.

До встречи в «Реакторе Пикеринга» оставалось двадцать шесть часов. Лабин не был уверен, хочется ли ему ждать так долго, – ведь этот самый Ахилл Дежарден вполне мог не явиться к условленному времени.

Кен ушел, а Дональд Лерцман спокойно сопел на асфальте.

СОУЧАСТИЕ

В этот раз все опять случилось внезапно: место действия неожиданно сменилось, один мир уничтожили, на его месте создали другой. Кажется, перед переносом даже было предупреждение. Еле уловимая задержка в фидах, пробный сигнал, как будто нечто проверяло уровень активности на линии. Но он мелькнул слишком быстро, чтобы Перро успела насторожиться, если она вообще его не вообразила.

Не имеет значения. Она ждала. Ждала уже много дней.

Все тот же вид сверху, с точки зрения Бога, а вот толпа снизу, обрамленная знакомыми иконками и окошками, совсем другая. Су‑Хон перекинуло с одного «овода» на другой. По какой‑то причине навигация и GPS не работали.

Перро оказалась внутри какого‑то здания, и перед ней творилось насилие.

Один человек, свернувшись, лежал на бетонном полу; второй как раз бил его ногой в живот. От удара тело жертвы еще сильнее скрючилось в каком‑то бессмысленном эмбриональном рефлексе, вокруг разлетелись зубы и алые брызги. Из‑за рваных ран и крови, залившей лицо, было невозможно определить даже этническую принадлежность пострадавшего.

Нападавший – меньше размерами, черный – стоял спиной к камере и по‑боксерски, с ужасающей неугомонной энергией, перемещал вес с ноги на ногу. Вокруг импровизированной арены собралась толпа: некоторые люди внимательно наблюдали за дракой, другим было явно все равно, а третьи потрясали кулаками от ярости и возбуждения. Чуть подальше помещение пустовало, там лежали лишь матрасы и кучи каких‑то вещей.

Перро прошлась по доступному меню. Оружия нет. На краю зрения раздражающе мигала надпись: цель азим – 162°; склон –41°.

Сзади.

Победитель сделал круг, все еще подпрыгивая. В камеру попало его лицо, сморщившееся от яростного напряжения. Он ударил лежащего ногой в спину, прямо по почкам. Корчащееся нечто на полу дернулось и раскрылось кровавым цветком, выгнулось, как от удара током.

Нападавший посмотрел вверх, прямо на взломанный «овод» Перро. Из‑за генетически модифицированного хлорофилла его глаза походили на сверкающий кристаллический нефрит. На этом темном лице они казались галлюцинацией.

Не отводя взгляда от бота, он в последний раз пнул жертву в голову. А потом, не встретив никакого сопротивления, отправился в толпу.

Су‑Хон никогда не видела его прежде. Не знала жертву. Но цель была в –175° по азимуту и –40° по склонению. Она двигалась.

Поворот влево. Еще больше людей, больше матрасов. Вдалеке виднеются серые неоштукатуренные стены, там же выстроились в линию торговые автоматы, а чуть выше висят официальные пиктограммы, приглашающие население на «Регистрацию», в «Карантин» и к «Последним известиям». «Овод» находился в цементной пещере высотой в десять метров, устроенной на благо выживания масс: здесь устраивали карантины и центры вакцинации, здесь спасались, когда погода бушевала так, что старые здания, пусть и укрепленные на такой случай, не выдерживали. Для многих этот барак уже стал домом.

Неофициальное название – бомбоубежище.

Цель находилась в ‑35° по азимуту и ‑39° по склонению. Как только она показалась на виду, тактический дисплей тут же навел на нее перекрестие прицела. Тот же гражданский прикид, тот же визор. Но после Калгари с Лени что‑то случилось. Она прихрамывала на одну ногу, а по правой стороне лица расплылся желтый синяк.

Перро запустила громкоговоритель «овода», но тут же передумала и отрубила его. Не стоит привлекать лишнего внимания. Вместо этого она вызвала меню связи, запеленговала визор Кларк и вломилась прямо на ее радиочастоту:

– Привет. Это снова Су‑Хон.

Внизу, на полу, Лени замерла, подняла к глазам руку. Запястника она больше не носила.

– Я здесь, наверху, – сказала Перро. – В «оводе».

Прямо в лицо запищал сигнал тревоги: поблизости

показался еще один бот. Су‑Хон развернулась и увидела, как тот влетает в специальное отверстие для машин наблюдения, расположенное в двух метрах над главным входом.

Даже невооруженным глазом она сразу заметила дула орудий.

Су‑Хон взглянула вниз. Кларк исчезла. Перро вращала камеру, пока мишень не появилась снова. Рифтерша шла к двери, посматривая на второго «овода». Тот ее не заметил и сразу направился к кровавой кляксе Роршаха в глубине пещеры.

– Не этот, – пояснила Перро. – Я. Маленький, наблюда...

– Ты – та самая, что за мной подглядывала, да? – резко оборвала ее Лени.

– Э... ну да. Во всяком случае, ты так все описала.

– Пока. – Она уже добралась до выхода.

– Постой!

Кларк исчезла.

Перро еще раз взглянула на второго бота. Тот парил над местом драки, устремив камеры прямо вниз. Его, наверное, вызвал автомат, которым сейчас управляла Су‑Хон, прежде чем она перехватила управление. Вооруженный «овод» не обращал на нее никакого внимания. Если он и знал о том, что Перро в деле, ему, похоже, было наплевать.

«Да я ничего поделать и не могу», – подумала она и

нырнула в прорезь для ботов.

* * *

Мелкий грязный дождь, редкие капли били по косой. Небо коричневого цвета. В воздухе словно висела взвесь сажи. Значит, ее занесло еще дальше на юг. Куда‑то, где снег не выпадал уже годами.

Контуры городских зданий плыли позади купола размытой гистограммой. От нее тянулось четырехполосное шоссе, асфальтовой лужей разливалось рядом с убежищем и устремлялось дальше, к горизонту. По лоскутному одеялу полей и лесных участков вился потертый узор дорог поменьше – некоторые и вовсе походили на грунтовки.

Мишень, зафиксированная и подсвеченная, словно яркая бабочка, удалялась по одной из них.

По‑прежнему никакого GPS. Даже компас в офлайне.

Перро снова перехватила сигнал рифтерского визора и пустилась следом за Кларк.

– Послушай, я могу...

– Да отвали ты. В прошлый раз, когда ты была в одной из этих штук, дело кончилось стрельбой.

– Это была не я! Связь вырубилась!

– Да ну? – Кларк даже не оглянулась. – А сейчас она как поддерживается?

– У этого бота орудий нет. Это лишь глаза и уши.

– Я даже глаза и уши не люблю.

– А тебе лишняя пара не повредит. Если бы я раньше провела разведку, ты бы не заработала этот синяк на лице.

Кларк остановилась. Перро направила «овод» вниз, зависнув в паре метров от плеча Лени.

– А что, если твоим друзьям станет скучно? – спросила та. – Когда связь отрубится снова?

– Не знаю. Наверное, бот отправится на привычный маршрут. По крайней мере выстрелить в тебя он не сможет.

– Он может сообщить тем, кто сможет.

– Послушай, я буду держать дистанцию, – предложила Перро. – Скажем, в двести метров. Я останусь в пределах дальности твоего визора, и если бот придет в себя, то увидит лишь какую‑то безымянную «кэшку», которая просто оказалась поблизости, когда связь восстановилась. А они два раза не проверяют.

В двух метрах по левому борту Кларк пожала плечами.

– А зачем ты это делаешь? – спросила она. – Почему тебе так важно мне помочь?

Перро чуть не сказала правду, но потом ответила:

– Не знаю. Вот так вот.

Рифтерша покачала головой и через секунду сказала:

– Я иду на юг.

– На юг? – Су‑Хон постучала по мертвой иконке компаса. Ничего. Потом попыталась найти солнце в мутном небосводе.

Кларк уже отправилась в путь и бросила, не оборачиваясь:

– Сюда.

* * *

Перро держалась подальше от дороги и летела параллельно курсу Лени. Она ткнула в иконку управления камерами – хотела выставить автоматический зум‑рефлекс на любое движение, кроме дуновения ветра, – и сильно удивилась, когда ей предоставили целое меню на выбор. Вид сбоку, сзади, снизу и целая стереопанорама спереди. Су‑Хон могла разделить дисплей на четыре части и одновременно следить за обстановкой на все триста шестьдесят градусов.

Лени молча брела вдоль дороги, ссутулившись от ветра. Ветровка хлопала ей по спине, как оторванный кусок полиэтилена.

– Ты не замерзла? – спросила Перро.

– Я в шкуре.

– В шкуре... – «А, ну да, ее гидрокостюм». – Ты всегда так путешествуешь?

– Это же ты сказала мне не летать.

– Да, конечно, но...

– Иногда я сажусь на автобус. Или ловлю попутку.

Так не надо было предъявлять удостоверение личности

или проходить сканирование тела. В этом крылась невероятная ирония. За последние несколько недель Кларк, скорее всего, прошла через такие кордоны безопасности, которых еще десять лет назад просто не существовало, – но современные проверки и «красные коридоры» вылавливали патогены, а не людей. Кого сейчас вообще волновали артефакты вроде паспорта? Или нечто субъективное, вроде государственных границ? Национальная принадлежность стала уже настолько бессмысленной концепцией, что никто даже не озаботился ее отменить.

– На этой дороге ты попутку навряд ли встретишь, – заметила Перро. – Надо было держаться главного шоссе.

– А я люблю ходить одна. Можно не тратить время на бессмысленную болтовню.

Су‑Хон намек поняла.

Она залезла в бортовой регистратор, опасаясь, что «овод» успел сохранить слишком много разоблачительной информации. Но всю его память стерли – такой саботаж находился далеко за пределами способностей простого пилота. Даже сейчас черный ящик почему‑то не мог удержать даже обычный поток данных, идущий с сенсоров бота.

Перро обрадовалась, но не сильно удивилась.

– Ты еще там? – спросила Кларк.

– Угу. Пока на связи.

– А они быстро учатся.

Су‑Хон вспомнила, как Лени задумчиво посмотрела на голое запястье там, в аэропорту:

– А что с твоим запястником случилось?

– Разбила.

– Зачем?

– Твои приятели сообразили, как отрубить выключатель.

– Они мне не... – Не приятели. Даже не коллеги. Она понятия не имела, что они такое.

– А теперь ко мне в визор залезла ты. Была бы я поумнее, и его бы выбросила.

– Значит, с тобой и другие выходили на связь? – Конечно, выходили – с чего бы Су‑Хон быть единственным человеком на Земле, удостоенным приема у Мадонны Разрушения?

– Ах, да. Я забыла, – сухо проговорила русалка. – Ты же ничего не знаешь.

– Так выходили или нет? Другие, вроде меня?

– У них мозгов еще меньше, – ответила Кларк и продолжила путь.

«Не напирай».

Ряд худосочных березок закрыл боту обзор. Камера по левому борту ловила Кларк лишь урывками, сквозь вертикальную путаницу белых черт.

– Я заходила в Водоворот, – сказала Лени. – Люди... они говорят обо мне.

– Да, знаю.

– А ты в это веришь? В то, что они говорят?

Перро решила подойти к вопросу аккуратно, поскольку и в самом деле не верила:

– Значит, ты не носишь в себе конец света?

– Если это и так, – ответила Кларк, – то анализы крови ничего не показывают.

– Сейчас практически ничему в Водовороте верить нельзя, – заметила Перро. – Там противоречие на противоречии.

– Безумие какое‑то. Я понятия не имею, как это вообще началось. – Несколько секунд тишины, затем: – Я недавно видела человека, который походил на меня, ну когда я в костюме.

– Я же тебе говорила. У тебя есть друзья.

– Нет. Тебе нужна не я, а нечто, живущее в сети. Оно просто... зачем‑то украло мое имя.

Бип.

Внезапно засветился треугольник, уловивший некий подвижный объект. Кормовая камера рефлекторно дала увеличение.

– Стой, – сказала Перро. – У меня тут... Лени.

– Что?

– Тебе лучше сойти с дороги. Кажется, там этот псих из убежища.

Так и было. Сгорбившись над рулем древнего горного велосипеда, он проявился на экране подобно зернистому кошмару, налегая на педали с усилием, всем своим весом. Сиденья под ним не было. Как и шин: велосипед громыхал по дороге на голых ободьях. Скелет, оседланный монстром. Куртка мужчины была темной и влажной, одного рукава не хватало; в здании он явно ходил в другой.

Мужчина не сводил глаз с дороги; лишь раз кинув быстрый взгляд через плечо, в конце концов он скрылся во мраке.

– Лени?

– Здесь я. – Она показалась из водосточной канавы.

– Он уехал. Вот всегда такие уроды попадаются, когда пушки под рукой нет.

– Он не хуже всех остальных в том бункере. – Кларк выбралась обратно на дорогу.

– Он только что забил до смерти человека.

– А куча народа вокруг стояла и смотрела. Или ты не заметила?

– Ну...

– Знаешь, люди так часто поступают. Просто стоят и смотрят. Они все соучастники, они ничем не лучше... да они даже хуже. Он, по крайней мере, хоть как‑то себя проявил.

– А ты вроде тоже не пошла против него или я чего‑то не заметила? – огрызнулась Перро и тут же пожалела об этом.

Кларк повернулась лицом к «оводу», но ничего не сказала и пошла дальше.

– Они – не все... соучастники, Лени, – уже спокойнее произнесла Су‑Хон. – Люди хотят действовать, они просто... боятся. И многие по собственному опыту знают, что единственный способ справиться с проблемой – просто отступить...

– О, ну да, мы все – лишь жертвы собственного прошлого. Даже не думай поднимать эту тему.

– Какую тему?

– Про несчастных жертв насилия. Ты знаешь, что такое насилие на самом деле? Это оправдание.

– Лени, я не...

– Например, ты в детском саду, а какой‑то урод запускает тебе руку в трусы. Или кто‑нибудь изнасиловал тебя в зад. И что с того? Ну да, останутся синяки. Будет кровотечение. Правда, когда падаешь с качелей или ломаешь руку, повреждений еще больше, но почему тогда никто не ноет о «насилии»?

Из Лени изливалась такая ярость, что Перро за тысячу километров от нее пошатнулась.

– Я ничего такого не говорила... и вообще, физические травмы – это лишь часть беды. Эмоциональные гораздо сильнее...

– Чушь. Думаешь, мы с нашим устройством не можем пережить какую‑то мелкую детскую травму? Ты знаешь, сколько млекопитающих жрут своих детей? Если б мы так надолго выходили из строя от побоев в детстве, то не протянули бы и десяти поколений.

– Лени...

– Ты думаешь, все эти солдаты, бандиты, копы так бы торчали от изнасилований, если б мы сами не делали из них невесть что? Если б у нас коленки не подгибались, если б мы не тряслись при одной мысли о том, что нас изнасилуют? Да ну на хрен. На меня нападали твари прямиком из ночных кошмаров. Я столько раз уже могла свариться и остаться похороненной заживо, что сбилась со счета. Я знаю все о том, как довести человека до срыва, до слома, и сексуальное насилие тут даже в первую десятку не входит.

Она остановилась и впилась взглядом в бота Перро. Та увеличила картинку: рифтершу трясло.

– Или, может, у тебя есть причины не согласиться со мной? Личный опыт, которым бы ты подкрепила все эти модные банальности?

«Разумеется, у меня есть опыт. Я подсматривала. Наблюдала годами и ничего не чувствовала. Это была моя работа...»

Но, конечно, она ничего не сказала.

– Я... Нет. В общем, нет.

– Естественно. Ты всего лишь тупая туристка, вот и все. Сидишь где‑то в стеклянной башне, где сухо, тепло и комфортно, иногда высовываешь перископ в реальный мир, а потом говоришь себе, что вот теперь‑то я живу по‑настоящему полной жизнью, ну или еще какую‑нибудь херню в том же духе. Ты такая жалкая.

– Лени...

– Хватит мной кормиться.

Больше она ничего не сказала. Безмолвно шагала по дороге, не обращая внимания на мольбы и извинения, а сверху лил грязный дождь. Коричневое небо потемнело. Видимый свет поблек, включился инфракрасный. Лени Кларк превратилась в обжигающе‑белое пятно гнева, неутомимо двигавшееся на зафиксированном расстоянии.

После она заговорила лишь раз. Слова больше походили на рык, и Су‑Хон решила, что те предназначались не для нее. Однако чувствительные сенсоры «овода» не питали уважения к дистанции и плевали на приватность: фильтр и усиление громкости превратили фразу Кларк из отдаленной статики в уродливую и недвусмысленную истину:

– Все платят.

ПОИСК ВИДЕНИЙ[65]

Дежарден не занимался сексом с реальными женщинами по двум причинам. Вторая была такой: симуляции давали ему гораздо больше свободы.

Его система вполне соответствовала таким требованиям. Костюм был оснащен по последнему слову техники: бестелесные пальцы тактильных датчиков магнитолевитации Лоренца одновременно ощущали любое его движение и отвечали на него. Реклама хвасталась, что с ними можно почувствовать, как по спине ползет виртуальный муравей. Она не лгала. Мощнее был только прямой нейроинтерфейс, но так далеко Дежарден не заходил. Об этом мало кто знал, но некоторые существа в Водовороте научились проникать внутрь человеческого тела. Ахилл совсем не хотел, чтобы какой‑нибудь цифровой хищник взломал ему спинной мозг.

Впрочем, в случае с имплантатами существовали и другие опасности, особенно для людей со вкусами Дежардена. В мире до сих пор хватало людей, которые отказывались признавать разницу между реальностью и симуляцией, фантазией и изнасилованием. Некоторые из них обладали достаточной квалификацией и вполне могли хакнуть то, что считали неприемлемым с политических позиций.

Взять настоящий сценарий. В общем‑то, сцена милее некуда. Перед Ахиллом лицом вниз лежали две девушки, привязанные к столу. У одной к соскам и клитору были прицеплены зубчатые зажимы, связанные с генератором переменного тока. Второй приходилось довольствоваться не столь технологичными методами наказания; сейчас, к примеру, Дежарден пользовался занозистой ручкой от швабры. Три остальные висели вверх ногами на дальней стене, коротая время, пока не настанет их очередь.

Именно в такого рода симуляции любили вламываться некоторые типы. Ахилл знал несколько случаев, когда жертвы чудесным образом освобождались от оков, вооружившись мясницким тесаком или садовыми ножницами, набрасывались на пользователя и совершенно непрофессионально, но с большим энтузиазмом кастрировали его; в одном случае бедолаге даже отключили экстренное прерывание, и игрок оставался в виртуале до самого занавеса. Такие вещи и в фидбэк‑костюме могли сыграть с человеком злую шутку, а уж если тебя достали через нейросвязь, можно было остаться импотентом на всю оставшуюся жизнь.

Ради чего, собственно, все и затевалось.

Ахилл знал о рисках больше прочих, а потому и меры предосторожности принимал более тщательные. Сенсо‑ риум всегда находился офлайн, без всякой физической связи с сетью. Дежарден лоботомировал графическую составляющую, снизив ее уязвимость перед дикой фауной; теперь она выдавала только угловатые картинки в низком разрешении, которые любого другого ценителя свели бы с ума, но с имплантатами Дежардена смотрелись вполне неплохо. (Усилители функции распознавания образов в зрительных отделах коры головного мозга интерполировали эти унылые пиксели в субъективную панораму столь высокой четкости, что даже у самых пресытившихся сетевиков пошла бы слюна от такого зрелища.) Сами сценарии были выскоблены и дезинфицированы буквально до текстурных карт. В конце концов, в этой выгребной яме, в которую превратился мир, Ахилл отвечал не только за себя и никак не мог допустить, чтобы какой‑нибудь пуританин‑двадцатник испортил ему заслуженные минуты отдыха.

Поэтому неожиданное и полное отключение системы встревожило его не на шутку. В шею что‑то быстро и больно кольнуло, а потом все вокруг просто исчезло.

Ахилл, оглушенное и бестелесное создание, какую‑то секунду парил в недоступной восприятию пустоте. Ни звуков, ни запахов, ни тактильных ощущений, ни зрительных – даже черноты не было. Это не напоминало тьму за окном или ту, что опускается, стоит закрыть глаза. Скорее Ахиллу казалось, что у него вообще никогда не было глаз. Из глубин мозга мрак не увидеть...

«Твою мать, – подумал он. – Влезли‑таки. Сейчас система включится, и меня станут поджаривать на вертеле, или чего они там придумали».

Дежарден попытался сжать пальцы вокруг прерывателя. Пальцы, похоже, исчезли. Все чувства отрубились. На мгновение он даже решил, что легко отделался – программу не инфицировали, просто обрушили. В этом был смысл... всегда легче грохнуть систему, чем вывернуть ее наизнанку.

«Но они же, по идее, не могли сделать ни того ни другого, вот твари... И почему я ничего не чувствую?»

– Привет! Привет? Эта штука работает?

«Да какого...»

– Прости. Неловко пошутил. Ахилл, я собираюсь задать тебе несколько вопросов и хочу, чтобы ты не торопился и тщательно обдумал ответы.

Голос висел в пустоте, бесполый, никаких звуков окружающей среды: ни эха, ни гудящих рядом устройств – вообще никакого фонового шума. Так иногда говорило с посетителями Убежище, но даже такое сравнение казалось неправильным.

– Я хочу, чтобы ты подумал об океане. О глубине. Подумай о существах, которые там живут. Особенно о микробах. Подумай о них.

Ахилл попытался заговорить. Голосовых связок не было.

– Хорошо. Теперь я назову тебе несколько имен. Может, ты узнаешь какие‑то из них. Эбигейл Макхью.

Никогда о такой не слышал.

– Дональд Лерцман.

«Лерцман? А он‑то тут каким боком?»

– Вольфганг Шмидт. Джуди Карако.

«Это что, тест на лояльность... Ох ты боже. Тот контакт из Убежища. „Реактор Пикеринга". Он же говорил, что сможет меня найти...»

– Андре Брео. Патриция Роуэн. Лени Кларк.

«Роуэн? Значит, она за всем этим стоит?»

– Кен Лабин. Лео Хин Тан‑третий. Марк Шоуэлл. Майкл Брандер.

«Да, точно Роуэн. Может, Элис и не страдает паранойей».

– Хорошо. А теперь я хочу, чтобы ты подумал о биохимии. Протеины. Серосодержащие аминокислоты.

«??!?!??..»

– Я вижу, ты в замешательстве. Так, давай чуть сузим область размышлений. Цистеин. Метионин. Думай о них, когда услышишь следующие слова...

«Какой‑то трюк по чтению мыслей».

– Ретровирус. Стереоизомер. Саркомер.

«Квантовый компьютер?»

Их не существует. Конечно, официально такого мнения придерживались в случае большинства запрещенных технологий, но этому Дежарден верил. Никто в здравом уме никогда бы не согласился иметь дело с искусственным интеллектом, обладающим телепатическими способностями. О таком побочном эффекте сторонники квантизации поначалу и не подозревали, но в результате вопрос о квантовом сознании решили буквально за ночь. Зачем кому‑то делать машину, для которой покопаться в чужих мозгах все равно, что шахматному гроссмейстеру сыграть партию в крестики‑нолики?

Таких идиотов не нашлось, насколько знал Дежарден.

– Ионный насос. Термофил.

«Но если не квантовый компьютер, тогда...»

– Археи. Фенилиндол.

«Ганцфельд».

Значит, не компьютер, если не считать допросного интерфейса. И не телепатия – не совсем. Нечто более грубое. Слабые квантовые сигналы человеческого сознания, отгороженные от шума и сенсорной статики. В столь полной тишине можно с большой долей вероятности предположить, на что смотрит подопытный или что он слушает. Почувствовать опосредованное эхо отдаленных эмоций. С правильной изоляцией и стимуляцией узнать можно много.

Так рассказывали Дежардену, но раньше он никогда не испытывал ничего подобного.

– Хорошо. А теперь подумай о заданиях, которые тебе давали в УЛН за последний месяц.

«Mange de la marde». Если какой‑то бесплотный голос велел ему подумать о чем‑то, это еще не значит, что он сейчас вытянется по стойке «смирно» и...

– О, знакомый паттерн. Ахилл, выполни маленькое упражнение: что бы ты ни делал, не думай о красноглазом бабуине с геморроем.

«Твою ж мать».

– Видишь? Ничто так не обречено на поражение, как попытки о чем‑то не думать. Продолжим? Подумай о заданиях УЛН за последние шесть месяцев.

«Красноглазый бабуин с...»

– Подумай о землетрясениях, о цунами. Подумай о любых возможных связях.

«А это не угроза безопасности? Разве Трип Вины не должен сейчас как‑то себя проявить?»

Землетрясения. Цунами. Он не мог выкинуть их из головы.

«А может, и проявил. Может, у меня уже конвульсии, но тела я не чувствую. Откуда мне знать?»

Пожары.

«Боже! Я сейчас все выдам...»

– Подумай об алгоритмах сдерживания и локализации. Подумай о косвенном ущербе.

«Прекрати, хватит...»

– Ты это спланировал?

«Нет! Нет, я...»

– А знал заранее?

«Да как я мог, они же мне ничего не говорят...»

– То есть выяснил потом?

«Если Трип работает, моему телу уже конец. Ах ты ж тварь, кровью блюющий серповидноклеточный урод...»

– Ты одобрил их действия?

«Это что за тупой вопрос?»

А потом ничего, очень‑очень долго.

«Ужасно себя чувствую. Эй, минуту...»

Отчаяние, вина, страх – это все химические вещества. Гормоны, нейротрансмиттеры – варево, кипящее не только в мозгу, но и в железах по всему телу. Физическому телу.

«Я все еще жив. У меня все еще есть тело, хотя я не могу его почувствовать».

– Ну а теперь поговорим о тебе, – произнес наконец голос. – Как у тебя последнее время со здоровьем? Не было порезов, травм? Нарушения кожных покровов?

«Я уже лучше себя чувствую, спасибо».

– Каких‑то болезненных симптомов?

– Вакцинаций за последние две недели?

– Анализов крови? Необычных реакций на рекреационные трансдермы?

– Сексуального опыта в реале?

«Никогда. Я никогда не делал подобного с живым человеком».

Тишина.

«Эй, ты там?»

С ослепительной вспышкой и грохотом рассерженного океана реальный мир обрушился на него со всех сторон.

* * *

Через какое‑то время интенсивность окружающего пришла в норму. Ахилл уставился на потолок гостиной и подождал, пока какофония окружающих звуков не сольется в один‑единственный, похожий на шорох щетки.

«Тут кто‑то есть».

Он попытался подняться, но от острой боли в шее быстро двигаться не мог. И все же умудрился встать на ноги и не упасть. Фидбэк‑костюм кто‑то аккуратно собрал и положил в сторону: Ахилл был совершенно голым.

Шорох доносился из ванной.

Оружия не было. Правда, Дежарден понимал, что оно и не нужно: если бы незваный гость хотел его убить, то уже давно бы это сделал. Ахилл неуверенно шагнул в сторону выхода из квартиры и чуть не врезался головой в стену: верная себе, Мандельброт выскочила ему навстречу и совершила классический кошачий маневр, восьмеркой обвившись вокруг ног.

Дежарден безмолвно выругался и, крадучись, направился к ванной.

У раковины стоял какой‑то мужчина без штанов, среднего роста, но комплекцией больше похожий на батарею Балларда. Темные волосы с проблесками седины; морской свитер грубой вязки; черные трусы, на ногах небольшие шрамы. Брюки переброшены через сушилку; он мыл ногу в ванне.

– Твоя кошка на меня написала, – сказал гость, не оборачиваясь.

Дежарден покачал головой, шея тут же напомнила о глупости столь неосмотрительного жеста.

– Что?

– Когда мы проводили сессию, – пояснил незнакомец (Дежарден взглянул в зеркало, но человек смотрел вниз, поглощенный работой). – Я так полагаю, человек в твоем положении знает о техниках Ганцфельда?

– Слышал о них.

– Тогда ты знаешь, как минимизировать внешний сигнал. Надо поставить нервные блоки на главных сенсорных путях. Везде. Я был так же оторван от реальности, как и ты.

– Но ты мог говорить...

Незваный гость толкнул ногой поясную сумку, лежащую на полу:

– Вот это говорило. Я лишь установил дерево диалога. В общем, – он выпрямился, так и не развернувшись, – твоя тупая кошка написала на меня, пока я там лежал.

«Умница какая», – подумал Дежарден, но ничего не сказал.

– Я думал, так только собаки делают.

Ахилл пожал плечами:

– Мандельброт – немного мутант.

Незнакомец хмыкнул и развернулся.

Не то чтобы он был страшен. Если бы некто с довольно ограниченными художественными способностями решил вырезать человеческое лицо на тотемном шесте, такое изображение не каждому пришлось бы по вкусу, но определенная грубая эстетика в нем была. Повсюду – на лбу, щеках, подбородке – виднелось еще больше крохотных шрамов. И все равно – далеко не урод.

Не урод, но страшный. Да, такое определение подходило. Дежарден понятия не имел, почему он так решил.

– У тебя иммунитет к Трипу Вины, – сообщил гость. – Нет ли догадок, как до такого дошло?

АЛГЕБРА ВИНЫ

Голый правонарушитель смотрел на него с опасливым любопытством, а вот страха в нем почти не чувствовалось. Когда ежедневно жонглируешь чужими судьбами и этим зарабатываешь на жизнь, как‑то забываешь о том, что другие люди – повод для беспокойства. Садбери был безопасным и законопослушным местом. Обладая чуть ли не божественной властью над реальным миром, Дежарден, наверное, забыл, каково это – по‑настоящему в нем жить.

– Кто ты такой? – спросил Ахилл.

– Меня зовут Колин, – ответил Лабин.

– Понятно. И с чего Роуэн так перевозбудилась, что решила устроить мне проверку на верность?

– Ты меня, кажется, не расслышал. У тебя иммунитет к Трипу Вины.

– Слышал я. Просто думаю, что ты несешь чушь.

– Да неужели, – с едва заметным нажимом сказал Лабин.

– Неплохая попытка, Колин, но я как бы плотно сижу на этой штуке.

– Я вижу.

– Пойми меня правильно, я не говорю, что ее нельзя уничтожить. Да я хоть сейчас могу назвать пару коммерческих энзимов, которые легко ее разложат. Определенный вид ингибитора обратного захвата тоже может сработать, как мне говорили. Вот потому у нас постоянно и проводят тесты, понимаешь? Двух дней не проходит, чтобы очередная ищейка не вынюхала мне промежность. Поверь, если бы у меня возник иммунитет на Трип Вины, об этом уже знал бы не только я, но и каждая база данных до самой геосинхронной орбиты. И самое странное, что Роуэн о таком должна бы знать в первую очере...

У него не было даже шанса пошевелиться. Не успел он и слова договорить, как Лабин оказался позади, локтем зажал ему шею, а в ухо вставил длинную изогнутую иглу, красноречиво кольнув ей барабанную перепонку.

– У тебя есть три секунды, чтобы ответить, как оно называется, – прошептал Лабин и слегка ослабил хватку, позволив жертве хоть как‑то говорить.

– Бетагемот, – задыхаясь, ответил Дежарден.

Кен снова усилил захват:

– Место появления. Две секунды. – Расслабил.

– Океан, на большой глубине! Хуан де Фука, источник Чэннера, как мне...

– Суть пессимистичного сценария. Одна.

– Да сдохнет все, твою мать! Исчезнет просто...

Лабин его отпустил.

Дежарден покачнулся, опершись о ванну и хватая ртом воздух. Кен видел его лицо в зеркале: как уходит паника, как включаются высшие отделы мозга, как идет переоценка потенциальной угрозы, как до Ахилла неожиданно доходит...

Он только что три раза нарушил протокол безопасности. За такое Трип Вины уже давно бы поднялся из глубин и скрутил его жестче любого Лабина...

Дежарден повернулся и посмотрел на Кена с ужасом, по лицу его расползался страх.

– Maudite marde...[66]

– А я тебе говорил. Теперь ты – вольная птица. Vive le gardien libre [67].

* * *

– Как ты это сделал? – Угрюмый Дежарден плюхнулся на кушетку, рядом со своей одеждой. – И более того, зачем? Стоит мне в следующий раз показаться на работе, и все, мне конец. Роуэн об этом знает. Что она пытается доказать?

– А я не от Роуэн, – сказал Лабин. – Вообще‑то, именно в ней и проблема. Я здесь от имени ее начальства.

– Да? – Ахиллу это, похоже, понравилось. Неудивительно. Патриция никогда не пользовалась любовью подчиненных.

– Есть подозрение, что часть информации, поступившей из ее офиса, искажена, – продолжил Лабин. – Я здесь, чтобы миновать посредника и получить чистую правду. И ты мне в этом поможешь.

– А толку от меня мало, если я буду биться в припадке от каждого важного вопроса.

– Да.

Дежарден начал одеваться:

– А почему не сделать запрос по официальному каналу? Трип бы даже не пикнул, если бы знал, что приказ идет от вышестоящих в пищевой цепочке.

– Роуэн бы пикнула.

– А, ну да, – Ахилл натянул рубашку через голову. – Так, скажи мне, если я все верно уловил: ты задашь мне кучу вопросов, и если я не отвечу со всей искренностью, то воткнешь мне иголку в ухо. А если отвечу, ты меня отпустишь, и, когда я в следующий раз пойду на работу, сирен завоет столько, что не сосчитать. Они меня разделают на кусочки, чтобы понять, в чем дело, и мне очень, очень повезет, если я просто окажусь на улице, став угрозой для безопасности. Я все правильно понимаю?

– Не совсем.

– И в чем ошибка?

– Я не маньяк, – ответил Лабин. На самом деле, именно так его кто‑то обозвал года два назад. – Я не бегаю от двери до двери, с радостью убивая людей безо всякой причины. А тебе предстоит не просто ответить на мои вопросы. Ты возьмешь меня с собой на работу и покажешь все файлы.

– Но сначала...

Лабин протянул ему дерму, зажав ее между указательным и большим пальцами:

– Аналог Трипа. Кратковременного действия, практически инертный, но для ищеек выглядит практически так же. Засунь ее себе под язык за пятнадцать минут до работы и пройдешь все тесты. Если пойдешь мне навстречу, никто даже не узнает разницы.

– Пока ты не свалишь и не заберешь препарат с собой.

– Ты забываешь, как работает Трип, Дежарден. Вещество производят твои собственные клетки. Я не остановил процесс. Только накачал тебя одной штукой, которая разлагает конечный продукт, прежде чем тот ударит по твоим двигательным нервам. В конце концов мой коктейль израсходуется, и ты снова станешь маленьким и счастливым рабом.

– И как скоро?

– Через неделю или десять дней. Зависит от обмена веществ. Даже если я действительно свалю, ты всегда можешь сказаться больным, пока оно не перестанет действовать.

– Не могу, и ты об этом знаешь. Когда я вступил в Патруль, мне усилили иммунную систему. Я даже супергриппом заболеть не могу.

Лабин пожал плечами:

– Тогда тебе придется просто мне поверить.

* * *

На самом деле все это было ложью, начиная с «начальства Роуэн».

Лабин не освобождал Ахилла. Он всего лишь наткнулся на этот неожиданный факт, когда они оба лежали на полу, отключенные от себя самих и связанные воедино механическим допросником. Дерма, которую он показал, была усилителем ацетилхолина, она улучшала память, но по сути мало чем отличалась от конфеты. Кен придумал все на ходу, основываясь на реакциях правонарушителя под Ганцфельдом: Роуэн, да. Сильный эмоциональный отклик. Никакой реакции на имена рифтеров, но настоящий ужас при упоминании землетрясений, цунами и таинственных пожаров.

Дежарден искал правду, но отшатнулся от нее. Не он запустил эти жернова в действие. Насколько понял Лабин, Ахилл даже не знал, сколько их в машине.

Правонарушитель понятия не имел, что обладает иммунитетом к Трипу Вины, и это было особенно интересно. Ахилл не преувеличивал – в УЛН невозможно даже дня‑другого протянуть, не попав под какую‑нибудь проверку. Навряд ли Дежарден приобрел невосприимчивость к препарату за последние несколько часов, а значит, его тело не только избавилось от Трипа, но еще каким‑то образом умудрилось скрыть этот факт от ищеек.

Лабин даже не подозревал, что от Трипа можно освободиться. Эта новость открывала перспективы, о которых Кен никогда прежде не думал.

ЗВЕЗДОТРАХ

Марк Кваммен был готов и заряжен по полной.

В Пылевом Поясе заканчивался сезон торнадо; Марк целых три месяца ремонтировал маховики, и теперь в чипе, вшитом в бедро, скопилась шестизначная сумма, а до весны, когда начнут забиваться дамбы на севере, оставался целый месяц. Многочисленные возможности искушали. Можно было прокачать хлоропласты, обзавестись щитом против ультрафиолета и махнуть на Каролинские острова. Можно было завалиться в подводный «Клаб Мед» на мысе Гаттерас – говорят, там изолировали целую бухту большой полупроводящей мембраной, которая пропускала океан, но удерживала всякие отвратные синтетические макромолекулы и тяжелые металлы. Культивированные кораллы наконец взялись, и вроде бы их уже открыли для туристов. Вот это явно стоило повидать. Когда накрыло Ки‑Уэст, диких рифов в Северной Америке не осталось.

Конечно, в наше время стоит высунуться наружу, и на тебя готова наброситься куча всякой дряни. К примеру, этот новый вирус, который занесли беженцы с Тихоокеанского побережья, – универсальная зараза, убивающая десятком разных способов. Может, лучше остаться в уютной темной кабинке уютного темного наркобара на краю Пояса? А обогащение опыта поручить «прорывам» да «мозгохимам»? Все равно в реальном мире такого Марк не испытает никогда. Возможность прельщала, к тому же тут он мог все начать прямо сейчас.

И уже начал. Кваммен потянулся и устроился поудобнее в мягком и удобном алькове, наблюдая за тем, как сверкают в воздухе бабочки. Наверху мир напоминал раскаленную духовку с запекшейся коркой; без защитных очков соляная слепота была делом времени, хотя обычно первым справлялся песчаный ветер, превращавший глаза в пористый желатин. Здесь же всегда царила тьма, а воздух едва двигался. Марк чувствовал себя как кот, из укромного уголка обозревающий свои подземные владения, темно‑зеленую пещеру.

У бара сидела невысокая белокурая К‑отборщица. Кваммен машинально прилепил дерму за ухо и направил на женщину запястник, испустивший пассивный инфра‑луч и пару ультразвуковых писков, которые даже летучие мыши с трудом расслышали бы.

Она повернулась и посмотрела на него. Тусклые глаза удивительного цвета слоновой кости.

Направилась к нему.

Он ее не знал. Запястник выдал резюме: она даже не возбуждена.

Правда, зачем еще к нему подходить, Марк не понимал.

Она остановилась около кабинки, за этими странными слепыми глазами, казалось, таился намек на улыбку.

– Шикарно выглядишь, – начал Кваммен, решив взять инициативу в свои руки. – У тебя с этими штуками, наверное, и рентгеновское зрение есть?

– И что это было?

– Ты о чем?

– Ты меня чем‑то запеленговал.

– А, это. – Марк поднял руку и показал ей тонкую нить, тянувшуюся из запястника. – А у тебя сенсор какой‑то?

Она покачала головой. Тонкие губы, небольшая грудь, широкие бедра. Вся словно из острых, лишь слегка сглаженных углов. Похожа на совершенную ледяную скульптурку, которую художник продержал на солнце чуть дольше, чем надо.

– А как ты узнала тогда? – спросил Кваммен.

– Почувствовала.

– Чушь. Инфрасигнал пассивный, а сонар очень слабый.

– У меня имплантаты, – сказала К. – Мощная штука. Сразу чувствуешь любой звук.

– Имплантаты? – «А это может быть интересно».

– Да. Так что ты тут делаешь?

Марк снова украдкой взглянул на запястник: нет, секса она не хотела. Ну минуту назад, по крайней мере. Возможно, вопрос оставался открытым. Возможно, она уже изменила мнение. Хотелось проверить ее еще раз, но он решил не выдавать себя. Черт. И почему она так чувствительна к зондированию?

– Я спросила...

– Только что завершил хороший жирный контракт, – признался он. – Работал с маховиками. Теперь думаю, чем заняться дальше.

Она скользнула к нему в кабину, взяла дерму из дозатора на столе.

– А расскажи‑ка мне об этом.

* * *

О, она была такой загадочной и таинственной.

А может, просто старомодной. Ничего не предложила с ходу, что удручало: напрасная трата времени. Кваммен предложил бы ей переспать сразу, но, если только его плагин не накрылся, к спариванию она была не готова, а это, скорее всего, означало, что ему придется поработать над вопросом. Марк уже и не помнил, когда в последний раз полагался только на инстинкт, выясняя, интересен он женщине или нет, а с этой Лени по‑простому не выходило. Пару раз он клал ей ладонь то туда, то сюда, и она буквально отшатывалась. Но потом проводила пальцем по его руке или постукивала по тыльной стороне ладони и вообще липла, как миксина.

Если ей неинтересно, то почему тратит время? Неужели она здесь и вправду – поговорить?

К третьей дерме ему стало все равно.

– Ты знаешь, кто я такой? – вопрошал Кваммен. Прилив экзогенных трансмиттеров сделал его на удивление красноречивым. – Я – настоящий крестоносец, черт побери! У меня есть миссия: спасти мир от квебекцев!

Она лениво мигнула, прикрыв свои слепые глаза:

– Слишком поздно.

– Знаешь ли ты, что еще пятьдесят лет назад люди тратили на энергию меньше трети доходов? Только представь, меньше трети!

– Я не знала, – ответила Лени.

– И миру приходит конец. Прямо сейчас.

– А вот об этом мне хорошо известно.

– А знаешь, когда? Когда начался конец света?

– В прошлом августе.

– В две тысячи тридцать пятом году. С приходом адаптивной модели. Когда мы все стали устранять последствия, а не производить новые товары.

– Устранять последствия?

– Именно. – Он грохнул кулаком по столу. – Вся моя жизнь – это сплошное устранение последствий. Я чиню вещи, которые разрушает энтропия. Все разваливается, Лени, милая моя. И единственный способ остановить падение – это вкачать в мир еще больше энергии. Так мы проделали путь от первобытной слизи до человека. Без Солнца эволюция накрылась бы моментально.

– О, на свете есть места, где эволюции совсем не нужно Солнце...

– Да, да, но ты меня поняла. Чем сложнее система, тем больше ее хрупкость. Вся эта экоболтовня, типа «разнообразие – залог стабильности», – полная чушь. Взять, к примеру, тропические леса или коралловые рифы, да они же жрут прорву энергии. Там столько видов, столько энергетических потоков, что эрга свободного не остается. Стоит проехать по этим лесам на паре бульдозеров, и сразу станет ясно, насколько стабильна эта система.

– Опа! – сказала Лени. – Да ты слегка припозднился с предложением.

Кваммен едва ее услышал:

– А у нас теперь настолько изощренная система, что по сравнению с ней тропический лес – это монокультура. Для простых смертных все до того усложнилось, что мы придумали сети, всяких ИИ, чтобы те следили за порядком. Но они тоже разрослись, получились настоящие раковые опухоли сложности, ситуация только ухудшилась, и теперь вся базовая инфраструктура трещит по швам, климат и биосфера в полной заднице, а нам нужны просто тонны энергии, чтобы конструкция окончательно не завалилась набок. Но по тем же самым причинам постоянно вылетают системы, которые добывают нам эту дополнительную энергию, понимаешь, о чем я? Знаешь, что такое апокалипсис? Это контур положительной обратной связи.

– А чем так сильно провинился Квебек? Они же единственные, кто взялся за дело, когда еще оставалось время спасти хоть что‑то. Это уже из‑за Гидровойн...

– О, старые песни пошли. Типа Квебек хотел спасти мир, и если бы мы всей кучей не навалились на лягушатников, то попивали бы сейчас нейрококтейли где‑нибудь на пляже, а Водоворот остался бы милым, чистеньким и без всяких глюков, и... ой, лучше не выводи меня.

– С этой просьбой ты тоже припозднился.

– Слушай, я не говорю, что это война вывела Водоворот за критическую массу. Может, конечно... Но все бы случилось так и так. Пять лет, максимум. И неужели ты думаешь, что лягушатники смотрели дальше других? Им просто повезло с географией. Да любой соорудил бы крупнейшую в мире гидростанцию, если б имел под боком целый Гудзонов залив. И кто мог их остановить? Вот кри пытались, к примеру, знаешь об этом? Помнишь кри? Такое индейское племя было. Пара тысяч недовольных в районе залива Джеймса, а потом вдруг грянула вспышка жуткой эпидемии, которая, по злополучному совпадению, убивала только аборигенов. И вот она прошла, и Нунавут сразу задрал лапки кверху и сделал все как было велено, а остальная Канада так хотела заманить французиков к себе в постельку, что закрыла глаза почти на все. А теперь слишком поздно, и мы, оставшиеся, играем в догонялки с ветряными фермами, ячейками фотосинтеза и геотермальными станциями в океане...

Глаза Лени маячили прямо перед ним. Что‑то щелкнуло в мозгу Кваммена.

– Эй, а ты не...

Она схватила его за руку и потянула прочь из кабинки:

– Хватит языком трепать. Пошли трахаться.

* * *

А еще она была совсем не похожа на других.

На груди у нее виднелись рубцы, а между ребер проглядывал перфорированный металлический диск. Трудясь над его членом, в перерывах она поведала ему, что из‑за детской травмы живет с искусственным легким. Явная ложь, но Марк возражать не стал. Сейчас все обрело смысл: и то, как она замирала, а потом старалась не показывать этого, и то, как изображала страсть, только чтобы скрыть свою невероятную холодность.

Рифтерша. Кваммен слышал о них – да о них когда‑ то все слышали. Водолазы Н'АмПацифика, которых рассылали по гидротермальным источникам вдоль всего восточного побережья Тихого океана, пока не пошла молва, что берут туда только полностью долбанутых. Вроде как пережившие насилие прекрасно подходили для рискованной работы на больших глубинах. Какая‑то фигня в редукционистско‑механистическом духе. Неудивительно, что Лени не хотела выкладывать душу. Кваммен и не собирался на нее наседать.

К тому же секс был очень хорош. Иногда она вздрагивала, но явно знала, что надо делать. До Марка доходили слухи – «мудрость древних», как он это называл. «Хочешь хорошего секса, найди себе жертву насилия». Проверять такое, конечно, было не очень хорошо, но, в конце концов, она сама проявила инициативу.

И что бы вы думали: древние‑то глаголили истину.

Он оттрахал ее жестко, а, когда вынул член, тот был весь в крови. Марк нахмурился: от такого зрелища у него сразу увял, как старый побег сельдерея.

– О, черт...

Лени только улыбнулась.

– Это ты? Тебе больно? Это...

«О, черт, неужели это я?»

– Я – девушка старомодная, – ответила она.

– Что ты имеешь в виду? – Он бы точно почувствовал, если бы порезал член.

– У меня менструация.

– Да ну... Ты шутишь? – «Зачем кто‑то по доброй воле...» – Да уж, ну ты совсем двадцатница. – Он встал, взял полотенце с туалетного столика и, вытираясь, заметил: – Могла и сказать.

– Извини.

– Ну, если тебе так нравится... – сказал Кваммен. – Я не возражаю, просто подумал...

Она оставила рюкзак рядом с кроватью на полу. Там внутри что‑то влажно поблескивало. Марк слегка наклонился, чтобы разглядеть.

– А, это... извини, если я...

Нож с выпущенным лезвием. Им пользовались.

– Да ничего, – послышался сзади ее голос. – Все нормально.

«Она себя порезала. Еще до секса, наверное, пока я мылся. Она порезала себя прямо внутри».

Кваммен снова повернулся к кровати. Лени уже наполовину оделась. Ее лицо походило на пустую маску и прекрасно подходило к глазам.

Она заметила его взгляд. Снова улыбнулась. Марк почувствовал, как его пробирает холод.

– Приятно было познакомиться, – сказала женщина. – Иди и греши.

МАСКА

«Ищейка» куснула его за палец и уставилась черным подозрительным глазом.

«Аналог Трипа, твою мать, – подумал Дежарден. – А что, если не сработает? Что, если Колин врет, что, если...»

Глаз мигнул и загорелся зеленым.

Колин прошел через охрану как гость Ахилла. Трип Вины был привилегией, ей оделяли далеко не каждого, кто вел вполне законные дела в здании Патруля Энтропии. Незваный гость прошел под взглядом сканеров, проницавших плоть до костей, – Дежарден заметил у него в груди какие‑то имплантаты, но машины посчитали их безопасными, – однако необходимости пить его кровь или копаться в разуме не возникло. В конце концов, он же пришел в компании Ахилла Дежардена, персоны, заслуживающей полного доверия, которой и в голову не пришло бы дать допуск человеку, представляющему потенциальную угрозу.

«А ведь этот урод мог меня прибить», – подумал Ахилл.

Колин закрыл за собой дверь рабочего кабинета. Дежарден подключил линзы в глазах к пульту управления и разделил визуальный сигнал, послав изображение на стену, чтобы агент мог подглядывать. Потом приказал системе откладывать все входящие поручения временно до получения дальнейших указаний. Та, уверенная, что слуга просто не может без должной причины увильнуть от ответственности, быстро подчинилась.

Ахилл снова остался один на один с человеком, который таскал в карманах очень длинные иглы.

– Что ты хочешь посмотреть? – спросил Дежарден.

– Все.

* * *

– Как‑то неплотно, – заметил Колин, изучая схему. – Непохоже на обычную пандемию.

Он, наверное, имел в виду континент; на побережье Бетагемот царил везде.

Дежарден пожал плечами.

– Он по‑прежнему с трудом проникает в области с пониженным давлением. Чтобы закрепиться там, ему нужен не один шанс.

– А вот на Полосе он, похоже, процветает.

– Очень большая концентрация населения. Шансов больше.

– И как же он распространяется?

– Пока не пойму. На утечку от коммерческих не похоже. – Ахилл ткнул пальцем в несколько разрозненных пятен к востоку от Скалистых гор. – Эти новые появились буквально пару недель назад, и они лежат в стороне от транспортных коридоров. – Он вздохнул. – Думаю, нам вообще повезло, что карантин так долго продержался.

– Нет, я имею в виду, как он передается? Дыхательным путем, через кожу? Через телесные жидкости?

– По идее, Бетагемот можно легко перенести и на подошве ботинка. Но, для критической массы, понадобится что‑то посерьезней грязной обуви, здесь вторичными носителями не обойдешься.

– Значит, только человеческие носители.

Дежарден кивнул:

– Элис говорила, что внутри тела Бетагемоту уютно и комфортно. Так что да, по‑видимому, он распространяется под видом какой‑то обыкновенной инфекции. А потом, когда носитель блюет или опорожняется в травку, заражается внешняя среда.

– Кто такая Элис?

– Коллега. Она мне помогала с этим заданием. – Ахилл надеялся, что Колин не будет углубляться в детали. Любому, к кому у этого человека возникали вопросы, стоило сильно встревожиться.

Но тот лишь ткнул пальцем в экран.

– Твои носители. Сколько их перевалило через горы?

– Не знаю. Это теперь не мое дело. Хотя думаю, мало.

– И кто они?

– Скорее всего, те, кто работал по контракту на станции «Биб». Они заразились еще тогда, когда о Бетагемоте никто не знал.

– А почему они еще живы, если заразились первыми?

– Хороший вопрос. – Дежарден снова пожал плечами. – Может, они не заболели, а переносят Бетагемот каким‑то другим путем.

– В банке, что ли? – Лабин чуть ли не развеселился. – Джонни Яблочное Зернышко [68] затаил месть?

Ахилл не знал, да и не спрашивал.

– Это необязательно делать намеренно. Может, там просто какое‑то грязное оборудование больших размеров перевозят.

– Но в таком случае ты бы его выследил. Даже группу рабочих, строивших станцию, было бы легко найти.

– По идее, да. – «Парням с огнеметами это особо не мешало».

– Тем не менее вариантов у тебя нет.

– Живых – нет.

– Как насчет рифтеров? – произнес Колин. – Они вошли в моду, как я погляжу. Может, тут есть какая‑то связь.

– Они все...

«...погибли при землетрясении». Но в животе у Ахилла что‑то словно оборвалось, он даже не успел мысль закончить.

«Как насчет рифтеров?»

Сканеры безопасности засекли имплантаты в груди Колина.

«Дежарден, какой же ты тупой».

Рифтеры.

Один из них стоял прямо у его плеча.

* * *

На секунду Ахилл окаменел, пытаясь понять, как же так получилось.

Так называемый «Колин» восстал из пепла станции «Биб» и теперь преследует какие‑то свои апокалиптические цели. Джонни Яблочное Зернышко затаил месть, что бы это ни значило...

Или:

Так называемый «Колин» вообще не был на станции «Биб», он действует по каким‑то, скажем так, личным мотивам. Может, там ради общего блага принесли в жертву его друга или партнера. И теперь Колину наплевать на общее благо, и он хочет поквитаться.

Или:

Грудные имплантаты необязательно указывают на амфибийный образ жизни. Может, «Колин» вообще не был рифтером. Да кто из этих угрюмых психопатов вообще смог бы найти Ахилла? А вломиться к нему в дом, внедриться в программу, прочитать мысли и угрожать, и все это без малейших усилий?

«Я что, заражен? Умираю? Оставляю следы, которые потом будет вынюхивать кто‑то мне подобный?»

Почти секунда прошла с тех пор, как Дежарден неожиданно замолк.

«Надо что‑то сказать. Боже, что?»

– На самом деле... – начал он.

«Он захочет, чтобы я покопался в файлах персонала «Биб». А что, если он там есть? Разумеется, его там не будет, зачем ему так подставляться, в этом же нет смысла».

– ...я немного...

«Чего бы он ни хотел, он не желает, чтобы я об этом узнал, о нет, он как‑то очень спокойно себя ведет, еще одно направление поисков, и не более того, ага... Он не станет подталкивать, не станет напирать...»

– ...тебя опередил, – непринужденно закончил Дежарден. – Я уже проверил рифтеров. Проверил каждого, кто имел хоть какое‑то отношение к «Биб». Ничего. Никакого движения на банковских счетах, никаких транзакций по запястникам, с самого землетрясения – ничего.

Он взглянул на собеседника, стараясь держаться уверенно.

– Они же были практически в эпицентре, когда произошел Большой Толчок. Почему ты думаешь, что там кто‑то уцелел?

Колин без выражения взглянул.

– Без всякой причины. Просто систематически подхожу к вопросу.

– Хм. – Ахилл как бы машинально побарабанил по краю пульта.

В линзах загорелось визуальное подтверждение: он открыл канал прямо в зрительную кору головного мозга, и даже эхо от него – для верности Дежарден еще раз посмотрел на стену – не пошло на внешние дисплеи.

– Знаешь, я тут задумался... – Он еще раз небрежно постучал по пульту: в голове появилась светящаяся клавиатура, не существующая вне его плоти. – Задумался, почему первоначальные носители не умирают так быстро, как люди на Полосе. – Ахилл украдкой осмотрел клавиатуру, на долю секунды задержав взгляд в трех точках, и буквы начали светиться, формулируя команду. – Может, на суше развился какой‑то другой, более смертоносный штамм. – «Б‑и...» – Может, дело в более высокой плотности населения – больше шансов, – а она ведет к более высокому уровню мутаций.

«Станция „Биб"».

По краям поля зрения расцвели скрытые меню. Он сосредоточился на «Персонале».

«Колин» хмыкнул.

Четверо мужчин, четыре женщины. Дежарден остановился на мужчинах: кто бы ни стоял сейчас рядом с ним, вряд ли он стал бы меняться настолько сильно.

– А если сейчас действуют два отдельных штамма, то наши модели распространения, скорее всего, неверны, – громко сказал Ахилл.

Снимки работников. Все лица незнакомы. А вот глаза...

Он посмотрел наверх. «Колин» взглянул на него сквозь мерцающий палимпсест.

Эти глаза...

Плоть вокруг них перестроили. Зрачки стали темнее. Но в целом разница чисто косметическая; изъян в радужке не изменили, по склере змеился характерный капилляр. К тому же общая геометрия лица оказалась идентичной. Вполне обычная смена облика, больше похожая на грим, чем на переделку. Новое лицо, новая пара носков и...

– Что‑то не так? – спросил Кеннет Лабин.

Дежарден сглотнул.

– Кофеин, – выдавил он из себя. – Вечно подкрадывается незаметно. Я сейчас вернусь.

* * *

Он едва замечал, как мимо мелькают двери кабинетов. Пропустил туалет.

«Бог ты мой. Он же был у меня дома дышал мне в лицо ткнул мне чем‑то в шею да он же наверное уже сгнил от Бетагемота а тот сейчас растет прямо во мне вот прямо сейчас растет...

Заткнись. Соберись. Ты справишься».

Если бы Лабин заразился, то уже умер бы. По сути, он сам так и сказал. А значит, он – не носитель. Уже что‑то.

Хотя рифтер вполне мог законсервировать культуру: Джонни Яблочное Зернышко затаил месть и теперь разносит Бетагемот по округе в чашке Петри. И что с того? Зачем пересекать целый континент и инфицировать лично Дежардена? Если бы он по какой‑то причине решил убить Ахилла, то легко мог это сделать, пока тот лежал на полу собственной гостиной.

Тоже мысль.

Скорее всего, оба были чистыми. Дежардена чуть не затошнило от облегчения, а потом он открыл дверь в кабинет Джовелланос.

Там никого не оказалось: Элис взяла отгул, решила потратить время, проведенное на работе сверхурочно. Ахилл возблагодарил силы энтропии за ее небольшие милости. Хотя бы на пару минут пульт коллеги был в его полном распоряжении. Больше сидеть он не мог, иначе вызвал бы подозрения.

Ахилл зашел в свой аккаунт и задумался.

Лабин хотел, чтобы он посмотрел файлы персонала, работавшего на «Биб». Неужели он не понимал, что Дежарден сразу проведет связь, стоит фото появиться на экране? Может, и нет. В конце концов, рифтер был всего лишь человеком. Может, забыл об имплантатах, усиливающих распознавание образов, которыми оснащали правонарушителей. Или вовсе не знал о них.

А возможно, он хотел, чтобы Ахилл его расколол. И это лишь изощренная проверка на верность со стороны Роуэн.

И все‑таки. Похоже, Кол... Лабин явно интересовался другими рифтерами. То ли он сам рассчитывал что‑то о них узнать, то ли хотел, чтобы сам Ахилл о них что‑то узнал.

Дежарден скормил имена подсказчику и послал того на охоту.

– Твою же мать, – прошептал он две секунды спустя.

* * *

Она размножалась у всех на виду. Только за один день ее видели почти на всех континентах. Лени Кларк укрывалась от властей в Австралии. Заводила друзей в Н'АмПацифике и планировала восстание в Мехико. Ее разыскивали в связи с вооруженным нападением в Гонкувере. Она была порнозвездой, которую убили прямо во время съемкок в возрасте одиннадцати лет.

А еще Кларк несла в себе конец света. И никто – по крайней мере, насколько мог сказать Дежарден, – этого не заметил.

Никто из значимых фигур. Официальные новостные ленты, забитые последними сообщениями о какой‑то террористической группе или вспышке арбовируса, ничего о ней не говорили. В разведданных упоминались лишь несколько разрозненных актов нападений и саботажа; судя по всему, их совершили какие‑то анархисты или мятежники, для которых Кларк была своего рода вдохновительницей. Но в плохие времена грошовые мессии плодились как тараканы, и в базах сейчас фигурировали тысячи таких «вдохновителей» с досье потолще, чем у «Лени Кларк».

Черт побери, ни одно официальное агентство даже не заморочилось с опровержением.

Тут что‑то не сходилось. Даже у самых диких слухов есть источник – почему все эти люди принялись трубить об одном и том же, причем одновременно? И это без освещения в средствах массовой информации, а для обычного «сарафанного радио» трафик был явно плотноват.

По Лени Кларк скопилось столько материалов, что Ахилл чуть не упустил имена Кена Лабина и Майка

Брандера, те маячили по нижнему краю зоны поиска. Материала было немного – пара сотен ссылок, все появились за последние несколько дней, но тоже страдали от синдрома побитых адресов и заблокированных отправителей. И размножались.

«Что насчет рифтеров? Они вошли в моду, как я погляжу...»

Слова Лабина. Это у Ахилла были нейроимплантаты, но именно Кен связал все нити воедино. Дежарден же видел только несчастных психопатов в новостях, гладкие, блестящие униформы, – и посчитал все это очередной модной причудой. Фишкой. Ему ни разу не пришло в голову, что за всем этим могут стоять вполне конкретные люди.

«Так, прекрасно. Теперь я все знаю. И какая мне с этого польза?»

Ахилл откинулся на спинку кресла, провел пальцами по волосам. Никакой очевидной корреляции между тем, где видели рифтеров, и вспышками Бетагемота не было. Если только...

Он со стуком поставил ноги на пол. «Вот оно».

Руки танцевали над пультом практически автономно. Из болотистой базы выросли оси, дотянулись до границ вероятного и снова рухнули в грязь. Переменные сначала жались друг к другу, а потом рассыпались, словно стая скворцов. Дежарден схватил их, встряхнул и развесил вдоль единственной линии под названием «время».

«Вот оно. Визуальные наблюдения группируются по времени.

Так, теперь надо взять первые рапорты из каждого кластера и выбросить все остальные. Нанести координаты на карту».

– Вот это да, – пробормотал он.

Через средние широты Северной Америки протянулся резкий зигзаг, который потом заворачивал на юг. По этой же траектории распространялся Бетагемот.

Кто‑то вылавливал из Водоворота все случаи, когда видели Лени Кларк. И как только находил их, сразу подбрасывал в систему целую кучу ложных сообщений о ней, заметая следы. Кто‑то пытался замаскировать ее путь и одновременно прославить на весь мир.

«Да зачем, ради всего святого?»

Вдруг в районе затылка заработали некие синапсы.

В этом массиве данных был еще какой‑то показатель, развивавшийся по той же схеме. Естественная часть Ахилла мельком заметила его и тут же отпрянула, не давая хода интуиции. А вот оптимизированная отвернуться не смогла.

«Может, совпадение, – пришла в голову глупая мысль. – Может...»

Кто‑то постучался в дверь. Дежарден замер.

«Это он».

Ахилл понятия не имел, почему так уверен в этом. Там же мог стоять кто угодно.

«Это он. Лабин знает, где я. Наверное, подсунул мне жучка и теперь может с точностью до последнего сантиметра установить, где я...

...А еще он понимает, что я ему солгал».

Не мог не понимать. Лени Кларк заполонила весь Водоворот; со дня землетрясения Дежарден никак не мог не наткнуться на нее хотя бы раз в своих поисках.

Тук. Тук.

Без пропуска УЛН замок открыться не мог. Он и не открылся.

«Но это все равно он».

Ахилл молчал. Бог знает какие там за дверью у Лабина средства прослушки. Он открыл внешний канал и начал печатать. На все ушло несколько секунд.

«Отправить».

В коридоре кто‑то еле слышно хмыкнул. Послышался звук удаляющихся шагов.

Дежарден проверил часы: он вышел из своего офиса шесть минут назад. Еще чуть‑чуть, и его отсутствие начнет выглядеть подозрительно.

«Подозрительно? Да он же все знает, идиот! Потому и встал около двери, подал тебе знак. Ты даже на секунду его не обманул».

И все‑таки... если Лабин и знал, то ничего не сказал, а подыграл Ахиллу. Непонятно почему: по какой‑то безумной, бездушной – одним словом, рифтерской причине, но он поддержал иллюзию.

И, Боже, прошу тебя, Боже, пусть так будет и дальше.

Дежарден выждал еще тридцать секунд на случай, если его послание удостоится немедленного ответа. Не удостоилось. И снова, крадучись, вышел в пустой коридор.

У Патриции Роуэн, похоже, были другие дела.

СКАЛЬПЕЛЬ

Дверь в кабинет Ахилла была закрыта.

«Эй, Кен... э, Колин...

Да, я пошел в туалет на верхнем этаже, там рекламные ролики повеселее...

Офис Элис? Она попросила меня проверить почту, нам не позволяют заходить в ящик с внешних компьютеров...»

Он перевел дух. Нет смысла забегать вперед. Лабин может об этом даже не спросить, а в дверь постучал кто‑то другой.

«Ага, ну как же».

Ахилл зашел внутрь. В комнате никого не оказалось.

Дежарден не знал, радоваться или ужасаться, но дверь за собой запер.

А потом открыл ее снова.

Какой смысл? Лабин или вернется, или нет. Примет вызов или не станет. Но, кем бы он ни был, он уже держал Ахилла за яйца; если сейчас резко менять привычный распорядок работы, то будет только хуже.

К тому же Дежарден был уже не совсем один. В кабинете вместе с ним находился еще один монстр – правда, другого сорта. Ахилл уже мельком заметил его, когда тот маячил за схемами на экране Джовелланос. На краткий миг он позволил себе думать, что ему лишь померещилось; стук в дверь показался едва ли не облегчением.

Однако чудовище не исчезло. Дежарден слышал, как оно посапывает в потоках данных, словно затаилось в шкафу около детской кроватки и подергивает ручку двери, дразнясь. Тогда он почти уже различил жуткий силуэт, но отвернулся, прежде чем проступили хоть какие‑то детали. Теперь же, в ожидании Лабина, ему больше нечего было делать.

Ахилл открыл шкаф и посмотрел чудовищу в лицо.

Тысячи ликов Лени Кларк.

Поначалу все казалось вполне невинным: облако точек сгущалось, принимая форму, отдаленно напоминавшую некий предмет родом из евклидовой геометрии, по центру которой позвоночным столбом шла ось времени. Там, где плотность была наибольшей, молва о Лени Кларк разрасталась изобильными слухами и противоречиями. Там, где она падала, истории приобретали однородность и последовательность.

Но Дежарден сделал себе карьеру на способности различать структуру в облаках. И с тем, что видел сейчас, не встречался никогда.

У слухов была собственная классическая эпидемиология. Каждый шел от одного‑единственного источника, некоего первоначального события. Информация распространялась из этой точки, мутируя и скрещиваясь сама с собой, – нити конусом расходились в будущее, но в конце концов высыхали и гибли; конус просто рассеивался в широкой части, пермутации дряхлели и истощались.

Конечно, существовали исключения. Время от времени какая‑нибудь из нитей отказывалась умирать, утолщалась, грубела, покрывалась наростами и становилась практически неуязвимой: теории заговора, городские легенды, куплеты популярных песен и уютная, миленькая ложь религиозных доктрин. Это были мемы: вирусные концепты, инфекции разумной мысли. Некоторые вспыхивали и умирали, как поденки. Другие жили сотни лет, заманивая миллиарды людей в бесконечную круговерть размножения паразитических полуправд.

«Лени Кларк» была мемом, но на других не походила. Насколько мог сказать Дежарден, она не зародилась в некой единственной точке, а сразу появилась в информационном пространстве под тысячью лиц. Не было ни постепенного расхождения, ни монотонного ветвления переменных. Вариации брызнули слишком быстро, и их источник оказалось невозможно отследить.

И с момента появления все векторы... фокусировались.

Два месяца назад Лени Кларк была искусственным интеллектом, террористкой из беженцев, мессией‑проституткой, бесчисленной чередой совершенно невероятных персонажей. Теперь же остался один, и только один: Русалка Апокалипсиса. О, разумеется, существовали вариации: она то ли была заражена какими‑то воспламеняющимися наноботами, то ли переносила искусственно созданную чуму, то ли принесла со дна морского смертельный микроб. Разница в деталях, только и всего. Истина сошлась в одной точке; классический конус каким‑то образом перевернулся на сто восемьдесят градусов, и Лени Кларк из тысячи лиц обрела одно. Теперь она стала олицетворением конца света.

Как будто кто‑то или что‑то предложило миру мириады возможностей, и планета выбрала ту, которая нравилась ей больше всего. Достоверность в таких вещах значения не имела: только резонанс.

Невероятно, но мем, сотворивший из Лени Кларк ангела Апокалипсиса, процветал не из‑за своей правдивости, а лишь потому, что люди – невероятное дело – хотели этого сами.

«Я в это не верю», – крикнул Дежарден про себя.

Но это услышала лишь часть его сознания. Другая же, хотя она и не читала Хомского, Юнга или Шелдрейка – у кого сейчас есть время на каких‑то мертвецов? – имела базовое представление, о чем те писали. Квантовая нелокальность, квантовое сознание – Ахилл видел слишком много примеров массовых совпадений и не мог отмести идею о том, что девять миллиардов человеческих разумов неуловимо связаны. Он никогда особо не задумывался о коллективном бессознательном, но на каком‑то уровне верил в его существование годами.

Только не подозревал, что эта хрень так сильно хочет умереть.

* * *

Доктор Дежарден, это Патриция Роуэн. Я только что получила ваше сообщение.

Голый текст, идущий прямо на линзы, невидимый для окружающих. Ни картинки, ни звука – ничего, что могло бы его удивить или испугать. Если бы он принял этот вызов в нежелательной компании, то ничем бы себя не выдал.

Я могу быть у вас через тридцать часов. До того крайне важно, чтобы вы ни в коем случае не вызывали у Лабина подозрений. Сотрудничайте с ним. Никого не информируйте о его присутствии. Ни в коем случае не уведомляйте местные власти.

Поведение мистера Лабина определяется условным рефлексом, реагирующим на угрозу, и это требует специального подхода.

«Твою же мать».

Если вы последуете моим инструкциям, то будете в безопасности. Рефлекс активируется только в случае выявления угрозы для безопасности. Так как мистер Лабин знает, что вашим поведением управляет Трип Вины, он навряд ли сочтет вас угрозой, если только не решит, что вы каким‑то образом можете его раскрыть.

«Мне конец», – подумал Дежарден.

Любыми средствами продолжайте анализ информации, касающейся Лени Кларк и рифтеров. Мы подключим к этому делу наших людей. Сохраняйте спокойствие, не противодействуйте мистеру Лабину. Приношу свои извинения, что не могу быть раньше, но сейчас я нахожусь за пределами континента, а средства местного транспорта довольно ограниченны.

Вы поступили правильно, доктор Дежарден. Я уже в пути.

«Условный рефлекс, реагирующий на угрозу».

До Ахилла доходили слухи. Не корп и не гражданский, он обитал во внешнем круге причастных, на периферии; в святая святых его не пускали, но все же он находился довольно близко, а потому слышал всякое. Так он узнал об условном рефлексе на угрозу.

Трип Вины походил на каменный топор, а эта штука – на скальпель. От Трипа мозг коротило, рефлекс же контролировал его. Трип обездвиживал, рефлекс побуждал. Трюку, похоже, научились у какого‑то паразита, который жил перепаивая поведенческие схемы носителя. Настоящий похититель тел. Тонко устроено.

Впрочем, оба механизма привязывали к одинаковым катализаторам. У вины одна и та же неустойчивая сигнатура вне зависимости от причины; норэпинефрин шел вверх, серотонин и ацетилхолин вниз, после чего Ахилл цепенел, а Кен Лабин пускался в сложный, уже предопределенный поведенческий танец. Например, с особой пристрастностью ликвидировал протечки в системе безопасности; в средствах он еще мог проявить какую‑то гибкость, но вот само действие было полностью подневольным.

Не стоило и говорить, что мозги разрекламированных глубоководных трубопроводчиков не стали бы так перепаивать, пускай их место работы и находилось в двадцати тысячах лье под водой. А значит, Кен Лабин был далеко не обыкновенным рифтером.

И вот теперь он заходил в кабинет Дежардена.

Ахилл сглотнул и развернул кресло.

Я могу быть у вас через тридцать часов.

Крайне важно, чтобы вы ни в коем случае не вызывали у мистера Лабина подозрений.

Сохраняйте спокойствие.

– Прогулялся по этажу, – сообщил Кен. – Ноги размял.

Дежарден заставил себя равнодушно кивнуть:

– Хорошо.

Осталось двадцать девять часов и пятьдесят восемь минут.

ОТ ТЫСЯЧИ ПОРЕЗОВ

Снижение содержания метионина

Угревая сыпь

Замедленный синтез цистеина

Обстипаци

Сухость кожи

Замедленный метаболизм таурина

Экзема, псориаз, дерматит

Нарушенное всасывание серы

повреждение детоксикационных метаболических путей

Боль в мускулах и суставах Мигрени

Замедленное образование дисульфидных связей нарушение конформации белка

Тендинит и бурсит Потеря веса, отеки Язва желудка

Сниженный синтез витамина Н, хондроитинсульфата кофермента А, кофермента М, сульфата глюкозамина, глутатиона, гемоглобина, гепарина, гомоцистеина, липоевой кислоты,

металлотионеина, S‑аденозилметионина, витамина Вр трипептида глутатиона

Дегенеративный артрит Выпадение волос Тромбоз глубоких вен

Нарушение цитохроматического переноса, окисления жирных кислот и пирувата

Снижение выработки ансерина, ацетилхолина, креатина, холина, эпинефрина, инсулина, N‑метил никотинамида

Диабет, цинга

Истощение глутатиона (вызванное ацетаминофеном) Иммуносупрессия

Множественные заболевания, вызванные условно‑патогенной микрофлорой

Накопление ксенотоксинов

Отравление тяжелыми металлами

Разрушение коллагена, миелина, синовиальной жидкости

Разрушение ногтей и соединительной ткани Отказ суставов и сухожилий

Повреждение стенок кровеносных сосудов Гематомы

Внутренние кровотечения Серповиднокпеточная анемия Волчанка

Системная красная волчанка, отказ мышц Повреждение миелиновых оболочек

Расстройства центральной и периферической нервной системы Спазмы, потеря регуляции моторики Слепота

Печеночная недостаточность Почечная недостаточность

Нарушение реакций окисления‑восстановления Отказ системы.

500 МЕГАБАЙТ: ГЕНЕРАЛЫ

Если бы военные звания имели хоть какое‑то значение в экосистемах Водоворота, то это существо было бы генералом.

Сейчас оно весит практически пятьсот мегабайт, поджарых и мускулистых. Усовершенствованное естественным отбором, усиленное армией умных гелей, оно больше не помнит тех времен, когда органический разум был ему врагом. Оно распространяется миллиардами копий, и каждая путешествует со свитой атташе, ассистентов и телохранителей. Генералы докладывают всем, не отвечают ни перед кем и служат одному‑единственному хозяину.

Лени Кларк.

Правда, хозяин – безнадежно непригодное слово в данной ситуации. Слова вообще с трудом описывают жизнь в Водовороте. Возможно, генералы служат самому понятию Лени Кларк, но нет, даже так не точно. У них нет понятий – только операционные определения без всякого понимания; контрольные суммы и никакой интуиции. Их умственные способности инстинктивны.

Они путешествуют по миру в поисках ссылок на Лени Кларк и сортируют их по нескольким категориям. Есть мусор, который генералы и их подручные сами подбрасывают в топку, ложные цели, чтобы отвлечь соперников. Есть независимые источники, цепочки, поступающие снаружи: почта, данные транзакций, даже источники, которые, похоже, уводят к самой Лени. Такие в особенности интересуют генералов.

А недавно появилась еще и третья категория: цепочки, одновременно содержащие «Лени Кларк» и какую‑то явно враждебную ей информацию.

Такая интерпретация в немалой степени произвольна. Генералы получают входящие сигналы от сети портов, а те – согласно гелям, которые и научили 500 всему, – соответствуют n‑мерному пространству, имеющему глобальный ярлык «биосфера». Каждый порт связан с рядом других параметров, таких как «температура», «осадки» и «влажность»; лишь малая их часть определяется на самих портах, однако их можно интерполировать, если есть доступ к базам данных по внешней среде.

Проще говоря, главная задача – это способствовать распространению «Лени Кларк» на всех выходах, соответствующих определенным условиям среды. Размах довольно большой – согласно актуальным базам, абсолютно неприемлемые зоны можно найти только на дне глубоких и холодных океанов.

Тем не менее цепочки из третьей категории – особенно те, которые исходили от узлов с «правительственными» и «промышленными» адресами, – содержали инструкции, которые препятствовали появлению «Лени Кларк» даже в районах, отвечающих необходимым критериям окружающей среды.

Так не годилось.

К примеру, сейчас она приближалась к цепи портов, открывавшихся в n‑мерное пространство под названием «Янктон/Южная Дакота». Судя по перехваченным сообщениям из третьей категории, в локации ожидалась активность с целью сдержать распространение «Лени Кларк». В этот раз ложные цели эффекта не дали. Более того, за последние несколько терациклов генералы отметили общий спад эффективности отвлекающих маневров. Существовало лишь несколько альтернатив.

Генералы решают отменить все симбиотические взаимодействия с «правительственными» и «промышленными» узлами. А потом они начинают стягивать войска.

ИСКРЫ

Когда она проходила мимо, ее провожал каждый электронный взгляд в мире.

Кларк знала, что у нее разыгралось воображение. Если бы она действительно находилась под таким наблюдением, ее бы давно уже поймали – или того хуже. Не все «оводы», пролетающие над улицей, посматривали на нее краем глаза. Камеры, панорамирующие каждую остановку рапитрана, каждое кафе и витрину – часто невидимые, но вездесущие, – не были всем скопом запрограммированы на распознавание ее лица. Спутники не толпились в небесах, пронзая облака радарами и инфракрасным светом, выискивая только ее.

Но почему‑то именно так себя Лени и чувствовала. Нет, далеко не центром огромного заговора. Скорее, его мишенью.

В Янктоне еще не перекрыли дороги для обычного транспорта. Автобус высадил ее в торговом квартале, похожем на миллионы других как две капли воды; следующий должен был подъехать только через два часа. Пришлось шататься, убивая время. Два раза она в изумлении останавливалась – думала, что видит свое отражение в каком‑то ростовом зеркале, – но потом вспоминала, что теперь мало чем отличается от других сухопутников.

Кроме тех, кто начал походить на рифтеров.

Кларк купила в автомате безвкусную бурду из соевого криля. Телефон в визоре периодически пиликал, но она не обращала на него внимания. Всякие психи, типы с предложениями, с угрозами перестали звонить несколько дней назад. Кукловоды – некто или нечто, укравшее ее имя и налепившее его на сотни других лиц, – похоже, сдались и перестали бить по площадям. Теперь они использовали единственный тип: побитых собак, отчаянно нуждавшихся хоть в какой‑то цели, людях, которые совершенно не замечали того, что им поддержка требовалась гораздо сильнее, чем Лени. Вроде этой женщины, Су‑Хон.

Визор вновь запищал. Кларк вырубила звук.

Она понимала, что через какое‑то время кукловоды хакнут его, как и запястник. Даже странно, почему они до сих пор этого не сделали.

«А может, и сделали. И могут вломиться ко мне в любой момент, но уловили намек, когда я разбила запястник, а теперь не хотят потерять последнюю связь.

Надо выбросить к чертям эту штуку».

Но не выбросила. Только визор соединял ее с Водоворотом теперь, когда пропал запястник, тот самый, который парни из Саут‑Бенда настроили на доступ с «черного хода». Теперь его очень не хватало. Визор же – купленный в магазине и полностью легальный – работал со всеми запретами и блокировками, но без него о недавно установленных карантинах или о зонах торнадо можно было узнать лишь наткнувшись на них.

К тому же визор скрывал глаза.

Правда, теперь его, похоже, глючило. Тактический дисплей обычно оставался почти невидим, лишь проецировал на сетчатку маленькие карты, лейблы и торговые логотипы, однако теперь мерцал от еле заметных статических помех, словно по экрану текла вода. Какие‑то намеки то ли на силуэты, то ли на лица...

Лени зажмурила глаза от досады. Не помогло: видение не ушло, в этот раз показалось лицо ее матери: лоб, нахмуренный от беспокойства, нос и рот спрятаны за респиратором, вроде тех, которые носят в больнице, чтобы не нахватать всяких супервирусов. Вся семья сидела в приемном покое, теперь Кларк понимала: она, мать и...

«Ну конечно. Кто же еще?»

...и дорогой папочка, тоже в респираторе; ему он даже шел. В этот раз Лени почти вспомнила, что же видит, – но в глазах отца не было даже следа вины, он не беспокоился, что вот сейчас все выйдет наружу, что врачи увидят предательские симптомы и поймут, что нет, это не несчастный случай и никто с лестницы не падал...

Нет. Любящий фасад монстра оказался совершенным. Как всегда. Лени сбилась со счета, сколько раз эти фантомы насиловали ее за последние месяцы, как часто она пыталась разглядеть хотя бы намек на тот ад во плоти, в котором провела все свое детство, но видела лишь эту злобную, насмешливую иллюзию нормальности.

Через какое‑то время галлюцинации, как обычно, исчезли, уступив место реальному миру. Кларк даже привыкла к ним: больше не кричала на них, не пыталась дотронуться до того, чего не существовало. Контролировала дыхание, понимала, что для мира вокруг ничего не произошло: просто женщина с визором задумалась, сидя за столом в ресторанном дворике. Вот и все. Только Лени слышала, как кровь гулко стучит у нее в ушах.

Ей это совсем не нравилось.

Ряд медкабин с другой стороны зала завлекал посетителей разумными ценами и «еженедельным обновлением базы патогенов». После диагностики в Калгари, где машина умоляла ее остаться, Кларк бежала от таких соблазнов, но с тех пор прошло уже порядочно времени. Лени встала из‑за стола и двинулась сквозь разношерстную толпу, прокладывая путь там, где народу было поменьше. То туг, то там она все равно наталкивалась на прохожих – почему‑то увернуться от них становилось все труднее. Кажется, с каждой минутой в атриум торгового центра набивалось все больше людей.

И очень многие из них носили белые линзы.

* * *

Медкабина оказалась размером чуть ли не с каюту на станции «Биб».

– Незначительная нехватка кальция и остаточной серы, – отрапортовала она. – Повышенное содержание серотонина и адренокортикоидных гормонов; повышенный уровень тромбоцитов и антител в связи с физической травмой средней тяжести, произошедшей около трех недель назад. Угрозы для жизни нет.

Кларк потерла плечо. Сейчас то болело, только если ткнуть. Даже синяки на лице почти сошли.

– Аномально высокий уровень клеточных метаболитов. – Биомедицинские детали мелькали на главном экране. – Угнетение лактата. Ваш базальный уровень обмена веществ необычайно высок. Это не представляет непосредственной опасности, но со временем может привести к износу органов тела и значительно снизить продолжительность жизни. Синтез РНК и серотонина...

– Есть какие‑то заболевания? – Кларк перешла к сути.

– Уровень патогенов в пределах нормы. Вы хотите провести дополнительные тесты?

– Да. – Лени сняла с крючка ЯМРТ‑шлем и надела на голову. – Проведи сканирование мозга.

– У вас есть какие‑то особенные симптомы?

– Да... галлюцинации. Только зрительные... ни слуховых, ни обонятельных – ничего такого. Как картинка в картинке, я по‑прежнему вижу реальность по краям, но...

Кабина ждала продолжения. Наконец, так и не дождавшись, принялась тихо жужжать про себя. На экране начал вращаться яркий трехмерный силуэт человека, постепенно приобретавший окраску.

– У вас проблемы с формированием социальных связей, – заметила машина.

– Что? С чего ты решила?

– У вас хронический недостаток окситоцина. Это излечимое расстройство. Я могу назначить...

– Забудь, – ответила Лени. «С каких пор особенности личности стали „излечимым расстройством"?»

– У вас наблюдается чрезмерно активная выработка дофамина. Вы принимаете опиоиды или усилители эндорфина более двух раз в неделю?

– Да забудь ты об этом. Просто ответь мне про галлюцинации.

Кабина замолчала. Кларк закрыла глаза. «Только этого не хватало. Чтобы какая‑то треклятая машина подсчитывала молекулы моих мазохистских наклонностей...»

Бип.

Кларк открыла глаза. На экране в основаниях полушарий головного мозга зажглась россыпь фиолетовых звездочек. По центру пульсировала крохотная красная точка.

«Аномалия» – зажглась надпись в углу экрана.

– Что? Что это?

– Обрабатываю. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие.

Внизу выскочила надпись: «Поле Бродмана 19 (ЯЗЗА)» [69] .

Снова послышался писк. Показалась еще одна мигающая красная точка, теперь чуть спереди.

«Поле Бродмана 37».

– Что это за красные пятна? – спросила Кларк.

– Эти отделы мозга отвечают за зрение, – ответила кабина. – Могу я опустить щиток шлема, чтобы осмотреть глаза?

– Я ношу линзы.

– Роговичные накладки не помешают сканированию. Могу я приступить?

– Давай.

Щиток скользнул вниз. Сеть из крохотных бугорков пунктиром расчертила его внутреннюю поверхность. Гул машины глубоко отдавался в черепе Лени. Она начала считать про себя. Прошло двадцать две секунды, прежде чем щиток вернулся на место.

Сразу после надписи о 37‑м поле Бродмана появилась следующая: «Обл. желт, пятна НОРМ»[70] .

Жужжание стихло.

– Вы можете снять шлем, – объявила машина. – Каков ваш хронологический возраст?

– Тридцать два. – Она повесила шлем на крючок.

– Претерпевало ли ваше визуальное окружение значительные изменения в период от восьми до шестнадцати недель назад?

Целый год, проведенный в светоусиленных сумерках источника Чэннера. Путь на сушу ползком, вслепую по дну Тихого океана. А потом неожиданно яркое небо...

– Да. Возможно.

– В вашей семье были зафиксированы случаи инсультов или эмболий?

– Я... Я не знаю.

– Умирал ли недавно кто‑то из ваших близких?

– Что?

– Умирал ли недавно кто‑то из ваших близких?

Лени стиснула зубы.

– У меня недавно умерли все близкие мне люди.

– Менялось ли за последние два месяца давление окружающей вас среды? К примеру, находились ли вы на орбитальной станции или в негерметичном воздушном судне? Совершали ли вы погружения на глубину более двадцати метров?

– Да. Совершала.

– Во время дайвинга вы проходили декомпрессионные процедуры?

– Нет.

– Какова была максимальная глубина, на которую вы погружались, и сколько вы там пробыли?

Кларк улыбнулась:

– Три тысячи четыреста метров. Один год.

Кабина на секунду замолкла, но потом продолжила:

– Люди не могут пережить подъем с такой глубины без декомпрессии. Какова была максимальная глубина, на которую вы погружались, и сколько вы там пробыли?

– Мне не нужна декомпрессия, – пустилась в объяснения Лени. – Во время погружения я не дышу, все обеспечивали электри...

«Минуту...»

Она сказала, декомпрессии не было.

Разумеется, зачем? Пусть те, кто бултыхаются на поверхности, дышат из громоздких баллонов с кислородом, рискуя словить азотное опьянение или кессонную болезнь, если им случится залезть глубже положенного. Пускай они мучаются от кошмаров, в которых взрываются легкие и глаза, тускнея, превращаются в гроздья мясистых пузырей. У рифтеров был иммунитет к подобным неприятностям. Внутри станции Лени дышала, словно находясь на уровне моря, а снаружи не дышала вообще.

Не считая одного раза, когда ее буквально скинули с неба.

В тот день «Рыба‑бабочка» медленно опускалась сквозь темный спектр вод, из зеленого в синий, а потом и в бессветный мрак, истекая воздухом из тысячи порезов. С каждым метром океан все больше проникал внутрь подлодки, сжимая атмосферу в единственном пузыре с высоким давлением.

Джоэлу не нравился ее вокодер. «Я не хочу провести последнюю пару минут слушая голос машины», – сказал он тогда. А потому Лени осталась с ним, дыша. Когда пилот – продрогший, напуганный, измотанный ожиданием смерти – наконец открыл люк, они уже погрузились, наверное, атмосфер на тридцать.

А она стала в ярости прорываться на берег.

Это заняло много дней. Подъем происходил постепенно, его хватило бы для естественной декомпрессии, газ в венах, по идее, должен был спокойно выйти через альвеолярные мембраны – если бы работавшее легкое постоянно использовалось. А оно не использовалось: так что же тогда случилось со сжатым воздухом из «Рыбы‑бабочки», оставшимся в ее крови? Лени не умерла, а значит, его уже не было.

Газообмен не ограничивается легкими, вспомнила она. Дышит и кожа. Пищеварительный тракт. Не так быстро, конечно. И не так эффективно.

Может, недостаточно эффективно...

– Что со мной произошло? – тихо спросила она.

– Вы недавно перенесли две небольших эмболии в мозгу, которые периодически влияют на ваше зрение, – сообщила медкабина. – Скорее всего, ваш мозг компенсирует эти провалы сохраненными образами, хотя для уверенности мне хотелось бы понаблюдать такой эпизод в действии. Также недавно вы потеряли кого‑то близкого: скорбь может быть фактором, катализирующим высвобождение визуальных...

– Что значит «сохраненными образами»? Ты хочешь сказать, что это воспоминания?

– Да, – ответила машина.

– Чушь собачья.

– Нам жаль, что вы так себя чувствуете.

– Но ничего такого никогда не происходило, ясно? – «У этой железяки дерьмо вместо мозгов, почему я вообще с ней спорю?» – Я помню свое детство, твою ж мать. Я бы не смогла его забыть, даже если бы попыталась. А эти видения, они принадлежат кому‑то другому, они...

«...счастливые...»

– ...они другие. Совершенно другие.

– Долговременная память часто ненадежна. Она...

– Заткнись и просто все исправь.

– В этой кабине нет оборудования для микрохирургии. Я могу дать вам ондансетрон, чтобы подавить симптомы. Но вы должны понимать, что пациенты со столь обширной синаптической перестройкой могут испытывать различные побочные эффекты, такие как легкое головокружение...

Она застыла. «Перестройкой?»

– ...двоение в глазах, гало‑эффекты...

– Стоп, – оборвала Лени машину. Та замолчала.

На экране в основании мозга загадочно мерцало облако фиолетовых звезд.

Она коснулась их:

– Что это?

– Серия повреждений, нанесенных хирургическим путем, и сопутствующие им омертвевшие ткани.

– Сколько их?

– Семь тысяч четыреста восемьдесят три.

Лени перевела дух и даже слегка удивилась тому, насколько спокойна сейчас.

– Ты хочешь сказать, что кто‑то сделал у меня в мозгу семь тысяч четыреста восемьдесят три пореза?

– Следов физического проникновения нет. Раны соответствуют точечным микроволновым всплескам.

– Почему ты мне сразу не сказала?

– Вы попросили меня игнорировать любые данные, не имеющие отношения к вашим галлюцинациям.

– А эти... эти повреждения не имеют к ним отношения?

– Не имеют.

– Откуда ты знаешь?

– Большинство повреждений расположено в стороне от визуальных путей. А другие блокируют передачу образов, а не порождают их.

– Где расположены повреждения?

– Они находятся вдоль путей, связывающих лимбическую систему и неокортекс.

– Для чего используются эти пути?

– Они неактивны. Их функционирование прервали с помощью хирургических...

– Для чего бы они использовались, если бы были активны?

– Для активации долговременных воспоминаний.

«О боже. О боже».

– Мы можем еще чем‑нибудь вам помочь? – спросила кабина спустя какое‑то время.

Кларк сглотнула:

– А когда... как давно были нанесены эти повреждения?

– От десяти до тридцати шести месяцев назад, в зависимости от вашего среднего уровня обмена веществ после процедуры. Эта приблизительная цифра получена из анализа соответствующей рубцовой ткани и роста капилляров.

– Могла такая операция проводиться без согласия пациента?

Пауза.

– Я не знаю, как ответить на этот вопрос.

– Ее могли провести без обезболивающего?

– Да.

– Ее могли провести, пока пациент спал?

– Да.

– Пациент мог чувствовать, как формируются очаги поражения?

– Нет.

– Могло ли оборудование для такой процедуры размещаться, скажем, внутри ЯМРТ‑шлема?

– Я не знаю, – призналась кабина.

В медотсеке «Биб» такой был. Лени иногда пользовалась им после столкновений с местной фауной. Тогда на снимках никаких повреждений не отражалось. Может, их просто не показывали при тех установках, которые она использовала, и нужно было запросить какую‑то специальную проверку – тест или вроде того.

А может, кто‑то запрограммировал сканер лгать.

«Когда это случилось? И что? Почему я ничего не помню?»

Кларк с трудом поняла, что снаружи до нее доносятся какие‑то приглушенные звуки, отдаленные и злые. Они не относились к делу, не имели смысла. Ничто не имело смысла. Ее разум, светящийся и прозрачный, вращался прямо перед ней. Из спинного мозга застывшим фонтаном били пурпурные искры, яркие, практически совершенные по форме капли, закинутые прямо в кору головного мозга и замершие в апогее. Такие яркие мысли. Выжженные и ампутированные воспоминания. Они чем‑то напоминали скульптуру свободной формы.

Ложь может быть так прекрасна, пока ее рассказывают.

ПРИМАНКИ

Побеждает тот, кто умирает позже всех. Такая была у Авивы Лу философия.

При этом неважно, как ты жил. Да Винчи, Плазмид и Йен Андерсон добились столького, что Вив и ее друзья даже рядом не стояли. Она никогда не будет исследовать Марс, не напишет симфонию и не построит животное, по крайней мере не с нуля. Но штука была в том, что все эти люди уже умерли. Слава не сделала лицевой щиток Оливии М'Бенги прочнее. Иск Эндрю Саймона против «ГидроКвебека» не прибавил и дня к его жизни. «Страстная пьеса» [71] , может, и обрела бессмертие, но ее композитор многие десятилетия назад обратился во прах.

Авива знала об истории больше, чем все эти типы вместе взятые.

Та походила на одну огромную интерактивную книгу, у которой было начало, середина и конец. Если ты заявлялся сюда на полпути, то всегда мог нагнать пропущенное – для этого существовали учебники, энциклопедии, да и сам Водоворот. Ты мог проследить краткую Историю Жизни буквально до тех самых времен, как с небес шлепнулся марсианский микроб и запустил всю эту машину. Но стоит тебе умереть, и все. Никакой возможности узнать, что же будет дальше. Вив считала, что победителями станут те, кто увидит, как это шоу закончится.

При всем при том ее немного напрягало то, что уж она‑то, похоже, до финала доберется.

Все стало понятно еще до того, как «огненная ведьма» начала прожигать себе путь через континент. Лу рассказывали, что были времена, когда ты мог собраться и поехать куда угодно – и никаких тебе заграждений, которые то поднимают, то опускают, словно тянешь лотерейный билет перед каждым переходом улицы. Были времена, когда с паразитами и вирусами боролась твоя собственная иммунная система, и не приходилось покупать лекарство у какой‑нибудь фармы, которая, скорее всего, сама и нахимичила с болезнью, чтобы люди брали их дрянные гены. Папа Вив говорил, что раньше даже полицию контролировали.

Правда, память родителей особой надежностью не отличалась. Их поколение постоянно вкалывало себе то крокодильи, то растительные органеллы, а о фактах заботилось мало. Вив ничего не имела против хорошего здоровья – она и сама принимала крок‑добавки годами. Даже глотала проглоттиды и яйца аскарид – она ненавидела саму мысль о червях, вылуплявшихся в кишках, но время было такое, что иммунную систему требовалось тренировать постоянно.

К тому же между паразитами и ДНК ящерицы в собственном генотипе существовала большая разница, пусть даже у «Пфайзера» в этом месяце были скидки и «так мы всегда не зависим от внешних лекарств, разве не здорово, милая?».

Иногда Вив думала, представляют ли вообще ее родители, во что теперь превратилось понятие биологического вида. В этом и заключалась проблема: вместо того чтобы вычистить мир, люди превратились в копрофагов. Через пару лет хомо сапиенсы станут наполовину тараканами. Если к тому времени, конечно, все не рухнет окончательно.

И так было бы лучше. Лучше все разрушить и начать сначала. Для разнообразия сделать всех равными.

Вот почему Авива пришла сюда посмотреть на Лени Кларк.

Ведь та была Мадонной Разрушения.

* * *

Вообще, Лy не знала точно, что же такое Лени Кларк. Та больше походила на героиню боевика. Она умерла и восстала из мертвых. Исключительно от нетерпения запустила Большой Толчок, устав ждать припозднившийся Апокалипсис, который давно угрожал прийти, но так и не пришел. Кларк собственноручно разбередила Полосу, возглавила восстание беженцев, существование которого Н'АмПацифик не признал до сих пор. За ней по пятам следовал огонь: любой ее противник через неделю превращался в пепел.

Для себя Вив решила, что на самом деле Лени Кларк – чушь собачья.

Конечно, многие думали иначе. Люди клялись и божились, что Кларк – это настоящий человек, а не икона, созданная маркетологами, чтобы шоковыми методами вернуть в моду рифтерский шик. Поговаривали, что на самом деле Мадонна Разрушения была рифтером, одним из специально подготовленных глубоководников Н'АмПацифика, – но потом на дне океана что‑то случилось, что‑то мифическое, и оно изменило Лени, а Большой Толчок оказался лишь симптомом этой метаморфозы. Теперь Кларк превратилась в колдунью, могла превращать органическую материю в свинец или вроде того, она странствовала по миру, следом за ней расползался конец света, а ее бывшие хозяева не останавливались ни перед чем, лишь бы ее поймать.

История была хороша – по мнению Вив, корпы давным‑давно заслужили Апокалипсис, – но последнее время Лу слышала слишком много баек в таком духе. Лени Кларк – новая суперзвезда Сенсориума. Лени Кларк – квантовый искусственный интеллект, созданный вопреки протоколам Карнеги. Лени Кларк – изобретение самих корпов, страшилка для неспокойных гражданских, чтобы те особо не рыпались. Пару дней Лени даже побыла микробом, сбежавшим из озера Восток.

Теперь легенда обрела более последовательные черты. Насколько могла судить Лу, Кларк вот уже несколько недель не выходила из образа Мадонны Разрушения. Наверное, тестовая маркет‑группа утвердила одну модель, с которой продавалось больше фальшивых гидрокостюмов. И почему нет? Прикид был шикарный, глаза – просто отпад, а Вив следила за модой не меньше остальных.

Так она считала до того, как весь чертов Водоворот принялся говорить одним голосом.

Вот это уже было из ряда вон. Конечно, в одной половине Водоворота царила дикость, но в другой‑то сидели одни спам‑фильтры; такой трюк не мог провернуть никто, даже корпы. Но Лу все видела сама, на своем собственном запястнике (почти легальном), а все знакомые видели на своих или слышали от какого‑нибудь подсказчика, а порой и вовсе смотрели на свои визоры, а там вместо привычной рекламы лекарств или джинсов было совсем другое: «Лени Кларк приближается к Янктону. Лени Кларк в беде. Лени Кларк нужна твоя помощь.

Быстрее. Перекресток Сидар‑стрит и Второй Западной».

Что бы ни представляла собой эта Кларк, она дружила с исключительно могущественными людьми, раз те сумели провернуть такой фокус. Неожиданно Вив осознала, что принимает всю эту затею с рифтерским шиком очень серьезно. По мнению Линдси, их всех использовали – кто‑то с нереально большими возможностями заводил толпу, прикрывая какие‑то другие дела, Карнеги знает какие, – и Линдси, скорее всего, не ошибалась. Что с того? Если они и служили для чего‑то прикрытием, то это что‑то в любом случае произойдет в Янктоне, и Вив также намеревалась участвовать.

Аттракцион намечался шикарный.

* * *

Lesbeus тоже все знали.

В атриуме между улицами все кишело двумя типами костюмов: полицейские и рифтеры. Первые ощетинились шокерами, «оводами» и армированными экзоскелетами. Вторые могли похвастаться только фальшивыми гидрокостюмами, дешевыми белыми линзами и ничем больше. Зато бравады хоть отбавляй. Их призвал Водоворот, и они явились сюда, подгоняемые верой и адреналином. Сейчас уже стало понятно, что можно было обойтись и без веры: столько мордоворотов в город просто так бы не стянули.

Пока ничего не взорвалось. Обе стороны все еще выстраивали позиции, возможно притворяясь – ради тех немногих прохожих, кто еще не уловил атмосферу и не исчез куда подальше, – будто беспокоиться не о чем. Полиция огородила целые секции атриума, никого никуда не загоняла, но явно готовила почву. Рифтеры же проверяли периметр – толкались по коридорам и на травалаторах, подходили к шеренгам экзоскелетов, но всякий раз останавливались, чтобы у «антител» не было потом поводов говорить о провокациях. «Оводы» роями носились над головой, словно большие черные яйца, снимая все подряд.

Учитывая характер происходящего, стороны вели себя на удивление смирно. Впрочем, обе пришли сюда не ради оппонентов. Вив подозревала, что обстановка накалится быстро, стоит появиться главной звезде.

Запищал запястник. Удивительно, обычно власти глушили все частоты загодя. Так люди не могли быстро организоваться.

– Да?

– Эй, мы пробились, надо же! – послышался голос Линдси.

– Ага. Силы тьмы сегодня чего‑то тормозят.

– Я забыла сказать, что хочу горчицу. О, а Джен – самосу.

– Вместе с хот‑догом или вместо?

– Вместо.

– Лады.

Линдси и Джен ошивались у периметра, наблюдая за вражескими передвижениями, а Вив отправилась за продовольствием. Все трое уже были ветеранами, настоящими профи с двумя, а то и тремя акциями за спиной. Каждая глотнула газа или отведала шокера по крайней мере один раз. Джен даже провела ночь в «усмирителе», после чего все быстро усвоили урок: перед игрой важно хорошенько заправиться. Первые двенадцать часов пленников не кормили – дело само по себе унылое и совсем ужасное, если ты перед тусовкой наглотался эндорфинов. Ускорение обмена веществ вызывало зверский голод.

Около дальней стены атриума выстроились торговые автоматы: медкабины, раздатчики одежды, куча всякой упакованной еды. Вив протолкалась сквозь толпу, нацелившись на голограмму «Донэйр», вращавшуюся в воздухе съедобным Священным Граалем.

Кто‑то схватил ее сзади.

Не успела Лу отреагировать, как ее затащили в медкабину и толкнули к сенсорной панели, впечатав ладонь в грудь. На нее напала какая‑то женщина со светлыми волосами до плеч. Она явно была не из своих: на глазах визор, за спиной рюкзак, и вообще на рифтера не похожа. Наверное, раздосадованная прохожая, угодившая в толпу.

Дверь кабинки с шипением закрылась, отсекла шум снаружи. Женщина отошла назад, освободив немного пространства в тесном помещении.

– Зачем так грубо? – огрызнулась Вив. – Это вообще похищение какое‑то. Ты что...

– Почему ты... – Женщина остановилась. – Зачем костюм? Что происходит?

– Уличная тусовка. Думаю, тебя никто не пригла...

Женщина наклонилась чуть ближе. Лy заткнулась.

Что‑то в ситуации стало ее очень сильно тревожить.

– Отвечай, – потребовала сумасшедшая.

– Мы... мы – рифтеры.

– Ясно.

– Лени Кларк в городе. Ты разве не слышала?

– Лени Кларк. – Женщина убрала руку с груди Вив. – Шутишь, что ли?

– Ни разу.

Приглушенный звук, похожий на отдаленный шум прибоя, неожиданно просочился снаружи. Сумасшедшая, похоже, его не заметила.

– Безумие какое‑то. – Она покачала головой. – И что вы собираетесь делать, когда Кларк появится?

– Послушай, мы тут просто посмотреть, чем все обернется. Не я делала рассылки, ясно?

– Может, автограф хотите получить? Или по грамму ‑другому плоти, если на всех хватит.

Неожиданно ее голос стал совершенно безжизненным и очень пугающим.

«Она может меня убить», – подумала Лу и постаралась стать милой, рассудительной, даже покорной.

– Мы тебя не тронем. Мы вообще никого не трогаем.

– Серьезно? – Сумасшедшая наклонилась еще ближе. – Ты в этом уверена? Ты хоть малейшее представление имеешь, кто такая Лени Кларк?

Вив кинулась в бегство.

У нее не было плана. По крайней мере хорошего. Они едва помещались в кабинке вдвоем, а выход находился за похитительницей; пространства вокруг не осталось. Лу просто рванула вперед, как загнанная в угол собака, в отчаянии пытаясь протиснуться мимо женщины. Обе рухнули на дверь, та услужливо скользнула вбок.

Даже в эту долю секунды Лy все увидела: «овод» поблизости плевался механическими предупреждениями и требовал организованно разойтись. Движения толпы, уже не разрозненной и вялой, а концентрированной, напоминали стаю криля, попавшего в невод. Разговоры затихли, послышались крики.

Начался разгон.

Под весом Вив женщина по инерции отлетела чуть ли не на метр назад, но толпа затолкала обеих обратно в кабину. Лу пригнулась, скользнула под локтем психопатки и неожиданно почувствовала острую, резкую боль над глазом...

- Ай!

...а рука сомкнулась у нее на горле и пихнула обратно, Вив упала, кто‑то тут же потоптался на ее ногах, тогда Лу с воплем втянула их внутрь, и дверь захлопнулась, низведя внешний шум до приглушенного рева.

«Твою же мать».

Авива сидела на полу кабинки, обняв руками колени, и медленно поднимала голову. Ноги сумасшедшей. Промежность сумасшедшей. Казалось, понадобится вечность, чтобы добраться до ее глаз, а Вив и так боялась того, что там увидит...

«Минуту...»

Вот, слева от грудины – одежда порвалась, и там холодный блеск металлического полумесяца.

«Я об него порезалась. У нее какой‑то металл в груди. Торчит прямо...»

Рука сумасшедшей. Сжимает визор, сломанный в перепалке, одна дужка оторвана. Шея сумасшедшей: свитер с высоким воротом, скрывающий некие уродства.

Глаза сумасшедшей.

Что она там сказала? А, точно: «Ты хоть малейшее представление имеешь, кто такая Лени Кларк?»

– Ничего себе, – протянула Лу.

* * *

– Да ты шутишь, – сказала Лени Кларк. Они стояли лицом к лицу в медкабине, каждая дышала воздухом другой.

– По одной версии, ты заражена наноботами, которые могут размножаться вне тела и сжигают все вокруг, когда достигнут достаточно высокой концентрации. И теперь ты странствуешь по миру, трахаешь всех подряд и так заражаешь, чтобы все мы когда‑нибудь обрели силу.

– Чуть. Какая чушь. Я понятия не имею, как все это началось.

– Все это? – Вив ничего не понимала. Для Мадонны Разрушения Лени Кларк казалась слишком растерянной. – Значит, ты не выходила в крестовый поход, ты не...

– О нет, с крестовым походом ты попала в точку. – Лени озарила Вив улыбкой, которую девушка расшифровать не смогла. – Я только думаю, вам не понравится, если у меня все получится.

– Но ты действительно жила на дне океана? До Большого Толчка? Что там случилось? – «Ну не могли же про нее все врать?» – И на Полосе? И...

– А что происходит прямо сейчас?

Вив сглотнула:

– Хороший вопрос.

– Как они вообще обо мне узнали? Вот ты сама – как?

– Ну, как я уже говорила, кто‑то распространяет слухи.

Лени покачала головой:

– Думаю, меня бы тут же поймали, если бы не... – слабые звуки толпы просачивались снаружи, – ...это.

– Ну по внешности они тебя ни за что не выцепят. Тут всяких Лени Кларк ходит до сагана [Число Сагана, названное в честь Карла Сагана, обозначает число звезд в наблюдаемой Вселенной. Здесь этот термин употребляется в своем ироническом значении и обозначает любое большое количество.

Вид морских актиний. К примеру, одна из самых распространенных актиний этого вида, AnthopleuraElegantissima, живущая по Тихоокеанскому побережью Северной Америки, известна тем, что размножается как половым, так и бесполым способом. Взрослые актинии выпускают в воду гаметы, которые объединяются и формируют новую генетически уникальную особь. Та же, в свою очередь, способна размножаться бинарным делением, то есть буквально делиться пополам.], и ты на них совсем не похожа.

– Угу. А там у кого‑нибудь есть в груди куча железа и роговичные накладки на глазах?

Вив пожала плечами:

– Скорее всего, ни у кого. Но... а, «оводы».

– «Оводы». – Мадонна Разрушения глубоко вздохнула. – Если меня еще не засекли, стоит мне выйти наружу, и электромагнитную радугу они заметят сразу.

– А я еще думала, почему они не заблокировали запястники. Не хотят исказить твою сигнатуру.

– А что, если я просто посижу здесь, пока все не разойдутся?

– Не сработает. Я уже проходила через это: полчаса максимум, а потом пустят газ и возьмут всех.

– Черт. Черт. – Лени осмотрела кабинку, похожая на какого‑то инопланетянина в клетке.

– Секунду, – сказала Вив. – Они ищут именно твою сигнатуру или вообще любые известные им электромагнитные сигналы?

– Откуда мне знать?

– Ну как светятся твои имплантаты?

– Много миоэлектричества. Повышенное излучение от электролизного комплекта и резервных источников. Еще вокодер. – Рифтерша улыбнулась, словно пересилив себя. – Тебе это о чем‑то говорит?

– То есть как от искусственного сердца, только сильнее.

– У тебя друзья есть с таким протезом? Может, я смогла бы воспользоваться ими как обманкой.

– Lesbeus скорее уж скрутят каждого человека с имплантатами и разберутся с ними позже, – размышляла вслух Вив. – Только тебе не нужна обманка. Тебе надо подавить свой собственный сигнал. Излучает эта техника не больше двух миллигауссов, максимум. Такое замаскирует и обычная стена, но тогда отходить от нее будет нельзя. А от визора и запястника ЭМП не идет.

Лени склонила набок голову:

– Ты что, какой‑то эксперт?

Вив улыбнулась в ответ:

– Леди, это же Янктон! Мы делали электронику, когда Пылевого Пояса еще в помине не было. Линдси говорит, что даже «оводов» тут изобрели, но она вообще много болтает. Мы сейчас должны на лабораторке корпеть, но здесь веселей.

– Веселей. – Эти холодные пустые глаза – прозрачнее, чем те копии, которые носили остальные, – пристально взглянули на Лу. – Мне нравится это слово.

Тут Вив озарило:

– Эй, а тут все‑таки есть одна штука с электромагнитным полем. Причем переносная. Дело тонкое – нам придется похимичить с ее внутренностями, иначе привлечем кучу ненужного внимания, – но тебе как раз при этом присутствовать необязательно.

– Да? – спросила Лени.

– О да. Никаких проблем.

* * *

Lesbeus оттеснили толпу и гнали ее прочь из атриума. Рифтеров по краям обрабатывали шокерами, но газовые гранаты пока в ход не шли. Толпа походила на океан, огромные волны чудесным образом рождались из стесненной толкотни миллиона попавших в ловушку частиц. Вив знала, что такое сравнение даже справедливее, чем кажется: в человеческих водоемах существовали обратные потоки, подводные течения. Людей затягивало вниз, а там их могли затоптать.

Она отдалась на волю течения. Джен и Линдси колыхались на волнах позади нее. Вив всем им рассказала; они сообщили еще двум друзьям, те – другим, и так пошло. Под поверхностью толпы клич начал делиться, поначалу практически незаметно; люди со всех сторон прокладывали себе путь сквозь столпотворение народа, шли против потока и останавливались лишь рядом с Вив и компанией. Обменивались взглядами, кивками. Местная турбуленция слегка спала, когда друзья и союзники закрепились, держась друг за друга и сопротивляясь толчкам.

За несколько минут Авива стала центром в круге спокойствия, переполненном людьми.

Три «овода» строем снизились в паре метров над толпой, бормоча привычные банальности и цитируя закон об общественном порядке. Вив взглянула на Джен; та покачала головой, скрытой визором. Машины направились дальше, у каждой под брюхом виднелись невыпущенные дула.

Джен потянула Лу за рукав, махнула рукой; над атриумом летел еще один бот. Вив надвинула визор на глаза и дала увеличение на цель. Никаких оружейных портов или электродов. Этот только наблюдал. Делал записи, вел себя достойно. Вив взглянула на подруг.

Те кивнули.

Иногда обычные глаза ничто не заменит; Лу сняла визор и прикрепила к поясу, положила руки на плечи Джен и Линдси – просто три подружки интересно проводят время, ничего особенного, – поджала ноги, девушки сплели руки в замок, и Авива встала на эту импровизированную подпорку. Из‑за обилия людей никто ничего не заметил. Бот подлетел ближе, сканируя толпу. Может, его заинтересовал странный островок стабильности в броуновском шторме. Или он вообще направлялся куда‑то в другое место.

Если и так, туда он не добрался.

Прямо от пола до «овода» было не допрыгнуть, но с небольшой помощью для человека на эндорфодермах он представлял легкую мишень. Джен и Линдси присели, потом резко встали, подбросив Вив в воздух, а та в тот же момент оттолкнулась от их рук. Она чувствовала себя супергероиней, эндорфины пели по всему телу. Бот вплыл в ее объятия, словно красивое пасхальное яйцо. Она обвила его руками и сжала.

У машины не было ни единого шанса. Собранная из легчайших полимеров и вакуумных пузырей, она могла оторвать от земли не больше килограмма или двух. Авива повисла на ней якорем без цепи и стащила с небес вниз, прямо в руки жаждущей толпы.

Со всех сторон послышался рев. Вив знала, что означает этот бессловесный звук. Первую кровь.

Хотя и не последнюю. Далеко не последнюю.

Они разбили «овода» об пол, прикрываясь колышущимся лесом из человеческих тел. Сначала взялись за оптику и антенну; если по‑быстрому не отключить бота от сети, им кранты, а дело было не из простых. Современная техника уже давно научилась комбинировать легкость с прочностью, а эволюция не просто так выдумала яйцевидную форму. Джен и Линдси вынули наборы инструментов.

Конфликт разрастался со всех сторон.

Крики превратились в вопли боли, но быстро потонули во всепоглощающем реве. Поблизости что‑то взорвалось. В отдалении заблеяла электронная сирена, словно объявили карантин: свиньи вышли на тропу войны и официально уведомляли об этом.

Разминка кончилась. Пошел первый тайм.

Что‑то ударило

БАХ!

Вив прямо в ухо; она подскочилаа, споткнулась о чьи‑то ноги. Джен переусердствовала, вскрывая скорлупу, и повредила один из вакуумных пузырей. Тонкий писк перекрыл сумятицу, царящую вокруг. Лy замотала головой.

Рука на плече: Линдси склонилась к ее лицу и беззвучно произнесла «нашли», а в голове Вив по‑прежнему гудели телефоны. Джен сжимала в кулаке ожерелье из батареи и оптических чипов, висящих на тонких, похожих на туман нитях оптоволокна. Цепь охраны вокруг девушек покачнулась от какого‑то слаженного удара. Все начало рушиться.

«Пора».

Вив схватила ожерелье и встала. Со всех сторон бушевал, вздымаясь волнами, человеческий океан; ничего другого она практически не видела. В пятнадцати метрах фаланга из «оводов» летела подобно четырем всадникам Апокалипсиса. Какой‑то шутник на пружинных ходулях подпрыгнул в воздух и протеггировал первого бота. В воздухе сверкнула молния, попрыгун задергался в эпилептическом припадке, даже не успев приземлиться, и рухнул обратно в толпу.

«Оводы», не дрогнув, направлялись прямо к Вив.

«О, черт». Волна потащила ее назад. Ноги запутались в останках расчлененного бота. Люди сомкнулись стеной; тела давили со всех сторон и не давали Лу упасть. Она поджала ноги. Поток нес ее, словно Вив обрела дар левитации. Обломки остались позади.

«Оводы» по‑прежнему следовали за ней.

«Мы слишком долго провозились. Он все‑таки успел дать сигнал, послал картинку...»

Лу уже видела их электроды. Орудийные амбразуры. Даже глаза, холодно следящие за целью из‑под затемненных щитков.

«Они прямо надо мной».

Мимо.

«Гонятся за Джен и Линдси». Вив повернулась, следя за ботами. «Черт, они же просто пролетели мимо, у них нет конкретной цели, они начнут сейчас...»

И тут слева появился еще один «овод» и с ходу врезался в лидера преследователей.

«Что за...»

Главу фаланги откинуло в сторону, он закрутился, потеряв управление. Атакующий развернулся и кинулся на следующего в линии. Рухнул сверху, упал на жертву и откинул вниз на метр или два.

Этого хватило. Толпа подалась вперед и поглотила робота голодной, ревущей волной.

Плохая идея. Наблюдатель – одно дело: но эти‑то были вооружены.

Вопли. Крики. Дым. Сбитый «овод» торжествующе взлетел над толпой. Люди попытались отойти от эпицентра, однако из‑за столпотворения все их попытки закончились неудачей; народ охватила паника, но даже самые перепуганные и с места сдвинуться не смогли.

Между тем мятежный бот атаковал снова. Его цели начали перегруппировку.

«Да что происходит‑то? – подумала Вив. А затем: – Это мой шанс. Не профукать бы».

До медкабин десять – пятнадцать метров. На пути к ним настоящий хаос. Лу стала проталкиваться. Вокруг все еще находились люди, которые знали о плане; они теснились назад как могли, пытаясь разделить воды Красного моря, чтобы Вив прошла. Дело продвигалось туго – слишком много было посторонних, слишком многие обезумели на поле боя. А половина тех, кто участвовал в замысле, сейчас уже позабыли о нем.

– Я видела ее.

Женский голос, спокойный, но пропущенный через громкоговоритель, перекрывающий повсеместный рев. Вив бросила взгляд через плечо.

Говорил взбесившийся бот:

– Я видела, как она вышла из океана. Я видела...

Застрочил один из автоматов. Бунтарь покачнулся,

его начало трясти.

– Я видела, что они сделали с Полосой.

Дверь медкабины скользнула в сторону. Кларк застыла на пороге.

Вив наклонилась к ней, передала ожерелье:

– Держи это у груди! Оно замаскирует сигнал!

Рифтерша кивнула. Кто‑то вклинился между ними,

крича и без разбора размахивая кулаками. Лени колотила паникера по лицу, пока тот не исчез в толпе.

– Они наслали цунами убить ее. Они устроили землетрясение. И промахнулись.

Кларк обернулась на голос. Прищурилась, вместо глаз остались лишь белые слепые прорези. Рот дернулся, но слова потонули в реве.

«О, черт...»

– Надо идти! – закричала Вив. От чьего‑то толчка ее отбросило прямо на грудь Лени. – Сюда!

– Они выжгут весь мир, лишь бы поймать ее. Вот как она важна. Не дайте...

Скрип. Статика. Шипение искрящей проводки. Неожиданно рифтерша словно застыла.

– Не дайте им поймать ее...

Четыре всадника открыли огонь. Мятежный бот, крутясь и плюясь пламенем, рухнул в толпу. Послышались новые крики. «Оводы» перегруппировались и легли на прежний курс.

– Давай! – заорала Вив.

Лени кивнула. Лу повела ее вдоль стены.

Следующий проем вел в общественный туалет, забитый псевдорифтерами и случайными прохожими, надеющимися переждать суматоху. Люди, в основном, не двигались, сбившись в кучу, как беженцы под мостом, прислушиваясь к приглушенному грохоту, доносящемуся сквозь стены.

Одну из кабинок заняли их союзницы. Они уже выбили панели на потолке.

– Это ты, Авива? – спросила одна, часто моргая в своих фальшивых линзах.

Та кивнула, повернулась к Кларк:

– А это...

Что‑то неопределенное пронеслось по комнате.

– Черт, – еле слышно произнесла заговорщица. – А я думала, она ненастоящая.

Лени еле заметно кивнула головой:

– Добро пожаловать в клуб.

– Так это правда? Пожары, Большой Толчок, а ты ходишь по стране и насилуешь корпов...

– Не совсем.

– Но...

– У нас мало времени.

– А, да, извини, ты права. Мы можем провести тебя до реки. – Девушка склонила голову набок. – У тебя гидрокостюм при себе?

Лени постучала ладонью по своему рюкзаку.

– Хорошо, – сказала вторая. – Пошли.

Она взобралась на унитаз, подпрыгнула, зацепилась за что‑то тьме и исчезла из виду.

Первая посмотрела на собравшихся вокруг:

– Люди, дайте нам пятнадцать минут. Просто пока не лезьте за нами, хорошо? Пятнадцать минут, а потом шумите сколько угодно. Если, конечно, захотите сбежать с вечеринки. – Она повернулась к Вив: – Ты идешь?

Та покачала головой:

– Я должна встретиться с Джен и Линдси около фонтана.

– Ну как хочешь. Мы пошли. – Оставшаяся заговорщица скрестила руки в замок и кивнула Кларк: – Тебя подкинуть?

– Нет, спасибо. Справлюсь.

* * *

Авива была настоящим ветераном общественных беспорядков. Остаток заварухи она провела у стен и в углах, стараясь держаться там, где можно сохранить ориентацию в пространстве и равновесие, не опасаясь, что тебя затопчут. Строго по расписанию lesbeus выдвинули тяжелую артиллерию; в свои последние секунды на свободе Лу видела, как «овод» опыляет толпу галотаном. Но это уже не имело значения. Заснула Авива с улыбкой на губах.

Очнувшись, она оказалась не в камере со всеми остальными, а на диагностическом столе в маленькой белой комнате без окон. Сквозь стены с ней говорил какой‑то мужчина с приятным голосом, который в другой ситуации даже показался бы ей сексуальным.

Он знал гораздо больше, чем предполагала Вив. Знал, что она встретила Кларк. Знал, что помогла раскурочить «овода». Лу решила, что, скорее всего, Джен и Линдси тоже попались, и их уже допросили. Но мужчина не говорил о ее подругах. Он вообще ни о ком не говорил, и, казалось, даже до самой Лени ему не было дела. Это слегка удивило Вив; она ожидала допрос третьего уровня со стимуляторами, нейросплайсерами – в общем, с полным набором. Но нет.

Больше всего мужчину интересовал порез над глазом Вив. Она получила его от Кларк? Насколько близким был их контакт? Вив отделывалась банальными отмазками со столь же банальным лесбийским подтекстом, но в глубине души уже начала по‑настоящему волноваться. Мужчина не запугивал, не угрожал, не злорадствовал, не говорил, сколько синапсов придется перепаять, чтобы превратить ее в послушного гражданина. В его голосе слышалась лишь глубокая печаль по поводу того, что Авиве хватило глупости ввязаться в это дело с Лени Кларк.

Глубокая печаль, так как – хотя мужчина ни разу не сказал об этом вслух – он уже ничего исправить не мог.

Лу сидела на столе в белой, такой белой комнате, и ее била дрожь, а потом она обмочилась.

РАСПЯТИЕ С ПАУКАМИ

Это Патриция Роуэн. Кен Лабин подключился к кабинке в конце коридора. Пожалуйста, скажите ему, что я хочу видеть вас обоих. Я в зале заседаний на административном этаже, комната 411.

Он не доставит вам хлопот.

Тридцать шесть часов четырнадцать минут.

И в самом деле, Лабин подсоединился к терминалу у лестницы. По‑видимому, никто и не думал интересоваться, почему он здесь.

– Что делаешь? – спросил Дежарден, встав позади.

Кен тряхнул головой:

– Пытаюсь позвонить. Нет ответа. – Он снял шлемофон.

– Роуэн здесь. Она... она хочет нас видеть.

– Хорошо. – Лабин вздохнул и встал на ноги. Его лицо осталось абсолютно бесстрастным, но в голосе слышалась решимость: – Задержалась она.

* * *

Две модульных операционных, каркасные кубы, ярко освещенные прожекторами из‑под потолка. Стенки, если смотреть под определенным углом, радужно переливались, как мыльные пузыри. В остальном же казалось, что вся техника внутри – фиксаторы, операционные столы, многорукая машинерия, зависшая наверху, – ничем не отделена от пространства комнаты. Грани каждого куба выглядели столь же условными и бессмысленными, как политические границы.

Правда, стены конференц‑зала тоже еле заметно мерцали, заметил Дежарден. Все помещение покрыли изоляционной мембраной.

Между дверью и модулями, спиной к свету стояла Патриция Роуэн.

– Кен, рада снова тебя видеть.

Лабин закрыл дверь:

– Как вы нашли меня?

– Тебя выдал доктор Дежарден, естественно. Но полагаю, ты не слишком удивлен. – Ее линзы фосфоресцировали от поступающей информации. – Учитывая твою небольшую проблему, ты сам, вероятно, подтолкнул его в нужном направлении.

Лабин сделал шаг вперед.

– Есть многое на свете, друг Горацио... – протянула Роуэн.

Кен как‑то изменился, по его телу прошел еле заметный спазм, а потом он расслабился.

«Триггер‑фраза», – понял Дежарден. Какая‑то подпрограмма только что активировалась в мозгу Лабина. Не успел рифтер вздохнуть, как его цель изменилась...

«Поведение мистера Лабина зависит от условного рефлекса, реагирующего на угрозу, – вспомнил Ахилл, – он навряд‑ли сочтет вас угрозой, если только не решит...

О, господи. – Дежарден сглотнул и неожиданно почувствовал, как сильно пересохло у него во рту. – Она его не запустила, а отключила. Он хотел меня убить».

– ...это было делом времени, – говорила тем временем Роуэн. – В Калифорнии произошло несколько вспышек, которые не укладывались в общую схему. Полагаю, ты провел какое‑то время на некоем острове близ Мендосино?

Лабин кивнул.

– Нам пришлось его сжечь. Так жаль – сейчас осталось не так уж много мест с естественной фауной. Едва ли можно так запросто их лишаться. И все‑таки. Ты не оставил нам выбора.

– Минуту, – встрял Дежарден. – Он заражен?

– Разумеется.

– Тогда я уже должен был умереть, – сказал Лабин. – Если только у меня нет иммунитета...

– У тебя его нет. Но ты невосприимчив к Бетагемоту.

– Почему?

– Ты не совсем человек, Кен. Это дает тебе преимущество.

– Но... – Тут Ахилл замолк. Мембрана не изолировала Роуэн. Несмотря на предосторожности, они все дышали одним воздухом.

– Но у вас иммунитет есть, – закончил он.

Она склонила голову набок:

– Потому что во мне от человека осталось еще меньше, чем у Кена.

* * *

Ради эксперимента Лабин просунул руку сквозь одну из граней. Мембрана, похожая на мыльный пузырь, разошлась вокруг его плоти и плотно облепила кисть, ярко мерцая в месте соприкосновения, но, когда Кен замер, померкла. Лабин хмыкнул.

– Чем раньше начнем, тем раньше закончим, – сказала Роуэн.

Лабин прошел внутрь. На секунду вся поверхность куба пошла масляными радугами, но, как только рифтер оказался в операционной, мембрана расчистилась, восстановив целостность.

Патриция взглянула на Дежардена:

– Множество белков – особенно энзимов – плохо работают на больших глубинах. Мне говорили, что от давления их структура меняется.

При запуске стерилизационного поля куб слегка потемнел, как будто его стенки уплотнились. Разумеется, так лишь казалось; мембрана, как и прежде, сохраняла толщину в одну молекулу, но повысилось ее поверхностное натяжение. Сейчас Лабин мог броситься на нее всем своим немалым весом, но она не открылась бы. Поддалась бы – растянулась, исказилась, дошла бы под действием чистой инерции где‑то до середины комнаты, словно резиновый носок с камнем внутри. Но не порвалась бы, а вернулась спустя несколько секунд в исходное двумерное состояние. И Лабин по‑прежнему сидел бы внутри.

Дежардена это даже немного успокоило.

Роуэн слегка повысила голос:

– Кен, разденься, пожалуйста. Одежду оставь на полу. Там висит шлемофон. Ты можешь им воспользоваться во время процедуры.

Она повернулась к Дежардену:

– Перед отправкой на рифт нам приходится модифицировать наших людей. Мы им вживляем гены глубоководных рыб.

– Элис говорила, что глубоководные белки... скажем так, жесткие, – вспомнил Дежарден.

– Да, они труднее распадаются. А так как в теле сера содержится именно в белках, то у рифтера украсть ее труднее. Но мы укрепляем только наиболее чувствительные к давлению молекулы, и Бетагемот может легко добраться до других. Ему просто нужно больше времени для разрушения всего клеточного механизма.

– Если только все не заменить.

– Ну все мелкое. Под удар попадают молекулы, в которых меньше пятидесяти–шестидесяти аминокислот. Это как‑то связано с сульфидными мостиками. Разумеется, существуют индивидуальные различия, носители могут не испытывать симптомов месяц, а то и больше, но единственный путь – это... – Она пожала плечами. – В общем, я стала наполовину рыбой.

– Русалкой, – образ был совершенно абсурдным.

Роуэн наградила Ахилла еле заметной улыбкой и продолжила:

– Кен, ты знаешь процедуру. Ляг лицом вниз, пожалуйста.

Операционный стол был наклонен под двадцатиградусным углом. Лабин, голый, с лицом, скрытым шлемофоном, оперся об него, словно собирался делать отжимания, а потом лег.

Воздух замерцал и зажужжал. Кен тут же обмяк. И тогда насекомоподобная над ним выпустила свои ужасающие конечности с бесчисленным количеством суставов и принялась кормиться.

– Да твою же мать, – не сдержался Дежарден.

Лабина пронзило в десятках мест. Ртутные нити змеями проникли ему в запястья, погрузились в спину. Катетер скользнул в анус, второй пронизал пенис. Что‑то медное заползло в рот и нос. Провода кишели на лице, червями заползали под шлемофон. Даже из стола неожиданно выскочили тонкие иглы: Лабина зафиксировали на месте, словно насекомое, которое вдавили в проволочную щетку.

– Все не так плохо, – заметила Роуэн. – Благодаря нейроиндукционному полю он почти не чувствует боли.

– О, господи. – Второй куб выжидательно пустовал, сверкая, словно пыточная. – А меня тоже...

Патриция поджала губы:

– Сомневаюсь, что это потребуется. Если только вы не заразились, а это маловероятно.

– Я находился с ним рядом два дня, почти три.

– Доктор, это не оспа. Если вы не обменивались с этим человеком телесными жидкостями и не использовали его фекалии в качестве удобрения, то вы, скорее всего, здоровы. Осмотр у вас в квартире ничего не показал... хотя вам, наверное, следует знать, что у вашей кошки глисты.

«Они обыскали мой дом. – Дежарден попытался выжать из себя хоть какое‑то подобие ярости, но ощутил только облегчение: – Я не заболел».

– Тем не менее вам все равно придется пройти курс генной терапии, – продолжила Роуэн. – Чтобы вы в дальнейшем ничего не подхватили. К сожалению, процедура довольно сложная.

– Насколько?

Она прекрасно понимала, о чем он спрашивает:

– Настолько – у нас нет возможности иммунизировать девять миллиардов человек. По крайней мере вовремя: большая часть населения даже не прошла секвенирование. И если б даже мы успевали, остаются другие виды. Мы не можем заново воссоздать всю биосферу.

Ахилл ожидал такого ответа, и все равно это стало для него ударом.

– Поэтому локализация и сдерживание – это единственный вариант, – тихо продолжила она. – И кто‑то, как вам наверняка известно, очень сильно старается нам помешать.

– Ага. – Дежарден взглянул на нее. – Только зачем?

– Мы хотим, чтобы вы это выяснили.

– Я?

– Мы уже дали задание нашим людям, разумеется. И состыкуем вас с ними. Но вы уже по всем пунктам превысили наши технические показатели, и именно вы, в конце концов, нашли связь.

– Я всего лишь наткнулся на нее. В смысле ее бы не заметил только слепой, стоило лишь понять, куда смотреть.

– В этом и проблема, понимаете? Мы не туда смотрим. Да и с чего бы? Кто бы стал тралить Водоворот в поисках имен мертвых рифтеров? А теперь выясняется, что все, кроме нас, знают о Лени Кларк. У нас лучшие в мире средства сбора информации, а любой пацан с ворованным запястником теперь знает больше нас. – Женщина глубоко вздохнула, словно поправляя какой‑то огромный груз, лежащий на ее плечах. – Как до такого дошло, на ваш взгляд?

– Спросите пацана с запястником, – ответил Дежарден и мотнул головой в сторону Лабина, дергающегося в пузыре. – Если у вас есть еще такие, как он, вы все узнаете за две секунды.

– Все, что знает пацан, – возможно. А это практически ничего.

– Вы же только что сказали...

– Мы ее почти поймали, вы в курсе? Вчера. Как только вы дали нам наводку, мы отфильтровали мусор и засекли ее в Южной Дакоте. Окружили город и выяснили, что половина его населения намеренно нам мешает, спасая Кларк. Она сбежала.

– Но поклонников вы допросили.

– Их призвал голос из Водоворота. Кто‑то там собирает войска.

– Кто? И зачем?

– Неизвестно. Похоже, они просто встревают во все форумы и чат с обсуждениями на эту тему и начинают бить в барабан. Мы разбросали кучу разных приманок, но пока что эта сила с нами не говорит.

– Ничего себе, – протянул Дежарден.

– И знаете, в чем настоящая ирония? Мы чего‑то подобного и боялись. Даже предприняли меры безопасности.

– То есть вы ожидали этого?

– Не в точности этого, конечно. Рифтеры возникли совершенно неожиданно. – Роуэн вздохнула, на ее лицо легли тени. – И все равно... все пошло не так. По идее, парень с фамилией Мерфи просто не мог такое не предвидеть, но нет. В «ХимШестеренках» упорно верили, что гели распространяют какой‑то мусорный мем.

– То есть за этим стоят гели?!

Она покачала головой:

– Как я уже сказала, мы приняли меры безопасности. Выследили каждый зараженный узел, отделили и заменили его, специально проверили, чтобы даже следа от этого мема не осталось. Специально. Но вот он снова здесь, а как – непонятно. Пустил метастазы, мутировал и переродился. И сейчас мы знаем точно лишь одно: гели к этому непричастны.

– Но ведь изначально они были причиной, я вас правильно понял? Это они... они запустили лавину?

– Возможно. Давным‑давно.

– Да зачем же?!

– Это забавно, – призналась Роуэн, – но мы им сами приказали.

* * *

Роуэн загрузила все данные напрямую в имплантаты Ахилла. Даже оптимизированному правонарушителю было не под силу усвоить столько информации сразу, но краткое содержание уместилось в пятнадцать секунд: растущая опасность, яростное недоверие друг к другу и наконец неохотная передача власти чуждому разуму, у которого оказались неожиданные взгляды на преимущества простоты.

– Боже, – выдохнул Дежарден.

– Именно так, – согласилась Роуэн.

– А какого черта теперь всем этим заправляет Лени Кларк?

– Не заправляет. Вот тут и начинается настоящее безумие. Насколько удалось выяснить, до Янктона она даже не подозревала, что о ней вообще кто‑то знает.

– Хм. – Ахилл поджал губы. – И все‑таки, что бы там ни было, оно ориентируется на нее.

– Знаю, – тихо ответила Патриция и взглянула на Лабина. – И вот тут на сцену выходит он.

Кен извивался и дергался, изнасилование продолжалось. Лицо же – та его часть, что не была скрыта шлемофоном, – оставалось бесстрастным.

– А что он там смотрит? – поинтересовался Дежарден.

– Инструктаж. Для следующей миссии.

Ахилл какое‑то время смотрел на рифтера.

– А он бы меня убил?

– Сомневаюсь.

– А кто...

– О нем больше можете не беспокоиться.

– Нет, – Дежарден покачал головой. – Этого недостаточно. Он выследил меня через весь континент, вломился ко мне в дом, он... – «вырезал из меня Трип Вины», но в этом Ахилл признаваться не желал, тем более сейчас. – Как понимаю, у него в мозгу есть какой‑то встроенный рубильник, и отвечает этот человек только перед вами, мисс Роуэн. Кто он такой?

Ахилл заметил, как она напряглась, и на секунду даже решил, что зашел слишком далеко. Батрак, сидящий на Трипе Вины, ни за что бы не стал так разговаривать с начальством, сейчас Роуэн все поймет, и в любую секунду могут проснуться сирены...

– Мистер Лабин страдает... вы бы могли назвать это расстройством контроля над побуждениями, – проговорила она. – Он получает удовольствие от действий, которые многие сочли бы крайне неприятными. Он никогда не поступает так... необоснованно, здесь это слово вполне уместно, – но порой склонен сам создавать условия, которые требуют определенной реакции. Вы понимаете, о чем я?

«Он убивает людей, – испуганно подумал Дежарден. – Устраивает утечки, чтобы у него был предлог убивать людей...»

– Мы помогаем ему справляться с этой проблемой, – сказала Роуэн. – И контролируем его.

Дежарден прикусил губу.

Патриция покачала головой, на ее бледном лице мелькнуло легкое неодобрение:

– Бетагемот, доктор Дежарден. Лени Кларк. Если вам надо о чем‑то беспокоиться, переключитесь лучше на них. Поверьте мне, Кен Лабин – это часть решения, а не проблемы. – Она слегка повысила голос. – Не так ли, Кен?

– Я не так хорошо ее знаю, – отозвался тот.

Ахилл, встревожившись, бросил взгляд на Роуэн:

– Так он нас слышит?

Та предпочла говорить не с ним, а с Кеном:

– Ты знаешь ее гораздо лучше, чем думаешь.

– У вас же есть... психологические портреты, – сказал Лабин. Он говорил неразборчиво, действие нейроиндукционного поля, похоже, затрагивало лицевые мышцы. – Пшихолог этот. Шкэнлон.

– У Скэнлона свои трудности, – возразила Роуэн. – У тебя и Кларк много общего. Общие взгляды, общее происхождение. Будь ты на ее месте...

– А я на ее месте. Пришел же я сюда. – Кен облизнул губы, струйка слюны заблестела в уголке рта.

– Справедливо. Но представь, что бы ты делал без информации, допуска и без... поведенческих ограничений. Чем бы ты занялся?

Лабин не ответил. В сиянии прожекторов лицо за щитком шлемофона казалось безглазой, высококонтрастной маской, а кожа почти светилась.

Роуэн сделала шаг вперед:

– Кен?

– А эт легко, – наконец произнес он. – Я бы начал мстить.

– Кому конкретно?

– Энергошети. Мы же пытались нас убить.

Линзы Роуэн засветились от резкого притока информации.

– Ее ни разу не видели рядом с офисами Энергосети.

– Она на кого‑то напала в Гонкувере. – Тело Лабина прошил спазм. Голова безжизненно поникла. – Ишкала Ива Шкэнлона.

– Насколько нам известно, тот был ее единственной зацепкой. И ниточка никуда не привела. По нашим сведениям, Кларк ушла с Тихоокеанского побережья несколько месяцев назад.

– У Лени есть счеты не только к нам. Например, она могла отправиться домой.

Роуэн нахмурилась:

– То есть к родителям?

– Кларк упоминала Су‑Сент‑Мари.

– Ну а если не сумеет добраться до родителей.

– Тогда не знаю.

– Что бы сделал ты?

– Я бы продолжил искать...

– Предположим, твои родители мертвы, – подала следующую мысль Роуэн.

– Вы что, убили их раньше?

– Нет. Предположим, они уже умерли... умерли очень давно.

Лабин неуклюже покачал головой:

– Люди, которых так ненавидит Лени, живее всех живых.

– Предположим, Кен, – Патриция начала терять терпение. – Теоретически. У тебя есть счеты к Энергосети и к родителям, и ты знаешь, что ни до тех, ни до других не доберешься. Что ты сделаешь?

Его губы шевельнулись, но не вышло ни единого слова.

– Кен?

– ...Я перенаправлю гнев, – наконец выжал из себя Лабин.

– В смысле?

Он дернулся, словно слепая марионетка, большую часть нитей которой перерезали.

– Меня нагнул сам наш мир. И я... хотел бы ему отплатить.

– Хм. – Роуэн покачала головой. – В принципе, именно этим она сейчас и занимается.

Как выяснилось, одного распятия хватило. Ахилл был чист, хотя и не застрахован от инфекции; вторая операционная стояла наготове, но выскоблить ему внутренности не желала.

А желала всего лишь превратить его в камбалу.

Комната ужасов Лабина сбавила обороты. Стол перестроился в кресло; убийца сидел в нем, а механический паук бегал по его телу на ногах, похожих на суставчатые усы.

В соседнем кубе точно такое же устройство блуждало по коже Дежардена. Он уже получил около полудюжины инъекций с искусственными вирусами, и все они содержали код для разных последовательностей белков, устойчивых к воздействию Бетагемота. В следующие несколько дней будут и другие уколы. Много уколов. Через неделю начнется лихорадка; тошнота уже подступала.

Паук собирал образцы: бактерии с кожи и волос, содержимое кишечника, делал биопсию внутренних органов. Время от времени он погружал хоботок толщиной с волос прямо в плоть, вызывая легкую боль. Обратная реконструкция была очень коварным делом. Без мер предосторожности откорректированные гены могли изменить микрофлору в кишечнике столь же легко, как и ткани самого хозяина, а кишечную палочку из симбионта превратить в рак, стоило лишь перевернуть пару оснований. Особо пронырливые бактерии даже научились подсовывать собственные гены вирусным переносчикам и таким образом проникали в человеческие клетки. Дежарден уже скучал по старым добрым микробам, которые всего‑то питались антибиотиками.

– Ты ей не сказал, – произнес Лабин.

Роуэн оставила их на попечение техники. Ахилл смотрел на соседа сквозь два слоя мембран и пытался не замечать, как по коже от страха ползут мурашки.

– О чем? – в конце концов спросил он.

– Что я снял тебя с Трипа Вины.

– Да? С чего ты так уверен?

Паук Лабина взобрался к нему на шею и требовательно постучал по нижней губе. Убийца послушно открыл рот: маленький робот провел по внутренней стороне щеки одной из конечностей и спустился обратно на грудь.

– Иначе она бы не оставила нас одних.

– А я думал, ты у нее на поводке, Горацио.

Он пожал плечами:

– На одном поводке из многих. Не имеет особого значения.

– Еще как имеет.

– Почему? Неужели ты думаешь, что прежде я себя не контролировал? Неужели бы снял тебя с Трипа, если бы искренне считал, что ты пошел бы на утечку?

– Да легко, если сам же планировал ее и заткнуть. Разве не в этом твоя проблема? Ты ведь подставляешься, чтобы убивать людей?

– Значит, я – чудовище. – Лабин откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. – А ты тогда кто?

– Я?

– Я видел, как ты развлекался при нашей первой встрече.

Дежарден покраснел, ему стало душно:

– Это всего лишь фантазии. В реальности я никогда не делал ничего подобного. В реальности я вообще сексом не занимаюсь.

Лабин приоткрыл один глаз и чуть заметно улыбнулся:

– Не доверяешь себе?

– Я слишком сильно уважаю женщин.

– Неужели? Как‑то твои взгляды не слишком вяжутся с твоим хобби.

– Это нормально. Это всего лишь спинной мозг. – Когда он узнал, что агрессия и секс в мозге млекопитающих идут по одним и тем же путям, что его постыдный секрет – это наследие миллионов лет, общее для всех, пусть цивилизованный разум это и отрицает, Ахилл испытал невероятное облегчение. Но Лабин... – Как будто сам не знаешь. Ты же кончаешь каждый раз, когда убиваешь кого‑нибудь.

– А, – недоулыбка Лабина осталась на месте. – То есть я чудовище, а ты всего лишь пленник своих внутренних побуждений.

– Я фантазирую. А ты убиваешь людей. Ах нет, прости, ликвидируешь протечки в системе безопасности.

– Не всегда.

Дежарден отвернулся, ничего не ответив. Паук побежал вниз по ноге.

– Кое‑кто от меня ушел, – со странной мягкостью произнес голос за его спиной.

Ахилл повернул голову. Лабин уставился перед собой, не двигаясь. Даже арахнид замер, словно пораженный некой неожиданной переменой в доверенной ему почве.

– Она ушла, – повторил Кен. Он как будто говорил сам с собой. – Я, можно сказать, ей позволил.

«Кларк», – понял Дежарден.

– Естественно, она никак не угрожала корпоративной безопасности. И выбраться оттуда не могла... но как‑то выбралась.

Лабин уже не походил на бесстрастного хищника. Что‑то новое появилось в его глазах, чуть ли не... растерянность.

– Такая жалость, – еле слышно произнес он. – Она действительно заслуживала шанса на победу.

– С тобой, похоже, согласно немало народу, – подал голос Дежарден.

Лабин что‑то промычал.

– Слушай, – Ахилл откашлялся, – пока ты не ушел, мне нужны эти дермы.

– Дермы, – казалось, Лабин доносится откуда‑то издали.

– Аналог. Ты сказал, что пройдет минимум неделя, прежде чем действие Трипа возобновится, а это было три дня назад. Если они проведут проверку в ближайшее время, мне конец.

– А, это. – Кен вернулся на землю. – Боюсь, теперь это не в моей власти. Горацио и все такое.

– Что значит «не в твоей власти»? Да мне нужно‑то всего пару дерм, господи!

Паук Лабина юркнул под кресло, его моцион подошел к концу. Убийца начал одеваться.

– И? – спросил Дежарден, выждав какое‑то время.

Кен натянул рубашку и вышел из куба. Тот пошел

цветными спиралями.

– Не беспокойся об этом, – сказал рифтер и даже не оглянулся.

АНТОПЛЕУРА[*]

СНИМОК ИЗ ДОСЬЕ

Экзотическая инфекция: краткий обзор (упрощенная сводка)

НЕ пересылать по почте

НЕ пересылать через Убежище

НЕ копировать

УДАЛИТЬ ПОСЛЕ ДЕШИФРОВКИ

Кому: Роуэн П. К.

Категория срочности: Высшая (Глобальная пандемия)

Код ЭИД: Бетагемот

Общая классификация: наноб/редуцент.

Таксономия: Официальная номенклатура будет описана после рассекречивания и открытого рассмотрения в Линнеевском общество.

Потенциальная внешняя монофилетическая группа – выше уровня над‑царств.

Описание: Уникальный гетеротрофный наноб диаметром 200‑250 нм. Приспосабливающийся, существует как в свободном состоянии, так и в симбиотическом. Геном – 1,1 М (матрица – пиранозильная РНК), количество кодонов, не несущих информации, – менее 0,7% от общего числа.

Биогеография: Изначальная среда обитания - глубоководные гидротермальные источники; зафиксировано 14 реликтовых популяций (рис.1). Может симбиотически существовать во внутриклеточной среде с соленостью менее или равной 30 промилле и/или температурой в диапазоне от 4 до 60 градусов по Цельсию. Также найден вторичный штамм с большей приспособленностью к внутриклеточному существованию.

Эволюция/Экология: Бетагемот - это единственный известный организм, который имеет подлинно земное происхождение, появившись примерно за 800 миллионов лет до момента марсианской панспермии. Существование вторичного штамма, приспособленного для жизни в эукариотической внутриклеточной среде, напоминает о прекембрийском последовательном эндосимбиозе, который дал начало митохондриям и другим современным внутриклеточным органеллам. Свободно живущий Бетагемот тратит значительное количество метаболической энергии на поддержание гомеостаза в жестких гидротермальных средах. Внутриклеточный патогенный Бетагемот производит излишек АТФ, который может быть использован клеткой‑носителем. Это ведет к аномальному росту и гигантизму среди некоторых видов глубоководных рыб; у зараженных людей на короткое время повышаются сила и выносливость, хотя эти преимущества сводятся к нулю разрушением короткоцепочечных белков, содержащих серу, и связанными с ними недостаточностями (см. ниже).

Характерные гистологические и генетические особенности: Отсутствие фосфолипидной мембраны; стенка тела состоит из сросшихся сернистых и фосфатных соединений. Генетическая матрица основана на пиранозильной РНК (рис. 2); та также используется для катализа метаболических реакций. Устойчив к гамма‑излучению (неэффективно даже излучение в 1 мегарад). Геном Бетагемота содержит гены Блашфорда, аналогичные метамутаторам псевдомонад; они позволяют Бетагемоту динамически повышать интенсивность мутаций в ответ на изменение окружающей среды и, скорее всего, обусловливают его способность обманывать стероидные рецепторы в мембране клетки‑хозяина.

Способы поражения: Вне гидротермальной среды с ее ограничениями Бетагемот в свободном состоянии ассимилирует ряд неорганических питательных веществ на 26‑84% эффективнее любого земного соперника (таблица 1). Особенно значительную проблему это представляет в случае серы. Свободно живущий Бетагемот теоретически может вызвать дефицит даже этого, чрезвычайно распространенного, элемента; речь идет о серьезнейшей угрозе экологии. Впрочем Бетагемот более комфортно чувствует себя внутри гомеотермических позвоночных, которые обеспечивают его теплой и стабильной питательной средой, напоминающей первичный бульон. Бетагемот проникает в клетку путем опосредованного рецепторами эндоцитоза; попав внутрь, он еще до лисиса разлагает фагосомальную мембрану, используя 532‑аминолистериолизиновый аналог. Затем Бетагемот начинает бороться с клеткой‑хозяином за питательные вещества. Смерть носителя может произойти от нескольких десятков непосредственных причин, включая почечную/печеночную недостаточность, волчанку, расстройства ЦНС, сепсис и заболевания, вызванные условно‑патогенной флорой. Позвоночные носители служат источниками, которые периодически высеивают нанобы во внешнюю среду, повышая вероятность возникновения устойчивых очагов инфекции.

Диагностика: В клеточных культурах эффективна маркировка метионина. Бетагемот в свободном состоянии при концентрациях более 1,35 миллиарда на кубический сантиметр производит заметное влияние на кислотность и электропроводимость почвы, количество порфирина, а также хлорофиллов А и В (таблица 2); длительность этих эффектов зависит от базовых условий. У пациентов, не демонстрирующих выраженных симптомов заражения, Бетагемот можно распознать по наличию d‑цистеина и d‑цистина в крови (неудачные попытки расщепить связанную серу иногда стереоизомеризируют молекулу). Это самый точный индикатор инфекции на ранних стадиях. К сожалению, стандартные медкабины и карантинные посты не имеют оборудования для обнаружения стереоизомеров. Техническое переоснащение в данное время идет на всей территории Северной Америки, но для полного завершения процедуры понадобится, по меньшей мере, шесть месяцев.

Текущее состояние: См. рисунок 3. Согласно последнему отчету, стерилизовано 4800 км^2. 426 ООО км^2находится под непосредственной угрозой.

Экологическая траектория: Если текущие темпы развития не изменятся, то имеющиеся модели предполагают длительное конкурентное вытеснение всех альтернативных форм жизни между 62 градусами северной и южной широты благодаря монополизации и трансформации всей питательной базы. Судьба полярных областей на данный момент неясна. Анализ чувствительности выдает 95‑процентную степень достоверности полной гибели биосферы в пределах от 50 до 94 лет.

Рекомендации: Продолжать попытки изменить текущую траекторию развития. Распределить резервный бюджет на случай полного отступления следующим образом:

Орбитальная база: 25%

Гора Шайенн: 5%

Срединно‑Атлантический хребет: 50%

Метаморфирование: 20%

АКТИНИЯ

Она стала падальшиком в собственном доме.

Теперь Су‑Хон фактически жила в своем кабинете. Там было все необходимое: окно в мир. Цель. Убежище.

Тем не менее ей приходилось есть и ходить в туалет. Раз или два за день она выбиралась из пещеры и справляла естественные потребности. С мужем Перро обычно не сталкивалась: из‑за работы ему довольно часто приходилось уезжать.

Но сейчас – «О, боже, ну почему именно сейчас?» – он оказался в гостиной.

Мартин копался в аквариуме, стоя спиной к двери. Перро почти удалось проскользнуть.

– Самец умер, – сказал он.

– Что?

Муж повернулся к ней. Рыба‑ласточка, бледная и неподвижная, оттягивала сачок, зажатый в его руке. Сквозь сетку слепо взирал на мир молочный глаз.

– Похоже, он умер уже давно, – добавил Мартин.

Су‑Хон взглянула на аквариум. Коричневые водоросли затянули стекло. Прекрасная актиния сморщилась и обтрепалась, ее щупальца вяло колыхались от течения.

– Господи, Марти. Ты даже не подумал аквариум вычистить?

– Я только что приехал. Я две недели был в Фэйр‑бэнксе.

Она забыла.

– Су, препараты не помогают. Я считаю, нам надо всерьез задуматься, не настроить ли тебе терапевта.

– У меня все нормально, – на автомате выдала Перро.

– Нет, не все. Я уже проверил, мы можем себе позволить такое лечение. Терапевт будет рядом круглые сутки, в любое время, когда тебе нужно.

– Я им не доверяю.

– Су, это же часть тебя. Можно сказать, он уже внутри, просто его еще не изолировали. И у него будет прямая связь с височной долей, ты сможешь говорить с ним так же запросто, как и со всеми остальными.

– Ты хочешь вырезать мне часть мозга.

– Нет, Су, просто перемонтировать, перепаять. Ты знаешь, что мозг может поддерживать около сотни полностью разумных личностей? Это совершенно не влияет на сенсорную или моторную активность. А тут будет лишь одна, и ей понадобится совсем немного пространства...

– Мой муж – ходячая брошюра.

– Су...

– Это диссоциативное расстройство личности, Мартин. Меня не волнует, какими миленькими именами его называют сейчас, и мне наплевать, сколько наших друзей живут счастливой полной жизнью, потому что слышат голоса в голове. Это болезнь.

– Су, пожалуйста. Я люблю тебя. Я просто стараюсь помочь.

– Тогда уйди с моей дороги.

Она побежала назад, в убежище.

* * *

Су‑Хон, ты здесь ?

– Да.

Хорошо. Оставайся на связи.

Помехи. Паутина соединений и перехватов, оранжевые нити, разросшиеся по всему континенту. Визуальный сигнал отсутствовал, один мрак повсюду.

Действуй.

– Лени? – спросила Перро.

– Ага. А я все думала, когда же они и до него доберутся.

– До чего?

– До визора. Су‑Хон, ты?

– Да.

– Ну хотя бы тут они не ошиблись.

Перро с благодарностью улыбнулась:

– У тебя как, все хорошо?

– Я выбралась. Отчасти благодаря тебе, полагаю. Ведь ты же была в том боте? В Янктоне?

– Я.

– Спасибо.

– Не меня благодари, а...

Перед глазами возникла картинка: рыба‑ласточка спасается в гнезде жалящих щупалец.

– ...актинию, – еле слышно закончила она.

На линии повисла тишина. А потом:

– Ты про что? Чушь какая‑то.

Перро тряхнула головой.

– Морскую актинию. Подводный хищник, питается рыбой, охотится из засады, но иногда...

– Я знаю, что такое актиния, Сьюз. И при чем тут она?

– Все почему‑то извратилось. Боты, подсказчики – вся система встала с ног на голову и теперь защищает то, на что должна нападать. Ясно?

– Не совсем. Но у меня всегда было туго с метафорами. – Тихий смех. – Я все еще не могу привыкнуть к тому, что я – морская звезда.

Перро заинтересовалась, но спрашивать не стала.

– Эта твоя актиния, – продолжила Кларк. – Она крутая. И сильная.

– Да.

– Тогда почему она настолько тупая?

– В смысле?

– У нее нет никакой системы, понимаешь? Я видела обсуждения – она описывала меня совершенно по‑разному, а потом просто зацепилась за образ, который прижился. А уж сколько психов она на меня наслала! Они ломились ко мне через запястник, визор – даже через торговые автоматы, представляешь? – и, только когда я вообще прекратила отвечать, она остановилась на тебе. Да любой гаплоид сообразил бы, что большинство из этих уродов и слушать‑то не стоит, но твоя актиния... она действует совершенно случайно. Почему?

– Не знаю.

– И ты даже не задумывалась на этот счет?

Разумеется, задумывалась. Но почему‑то этот вопрос

не казался особо достойным внимания.

– Может, поэтому ты и прошла, – сказала Кларк.

– Почему?

– Ты – хороший солдат. Тебе нужна цель, ты следуешь приказам, не задаешь неудобных вопросов. – Шепот помех, затем: – Су, почему ты мне помогаешь? Ты же видела, что обо мне говорят.

– Ты сама говорила, что там одна чушь.

– По большей части. Почти все. Но они подорвали Чэннер. Знали о последствиях и все равно подорвали. Они выжгли Полосу. А жизнь там, на рифте, она была... черт знает что там было. Что я принесла с собой.

– У тебя же чистый анализ крови.

– Тесты видят только то, что ищут. Ты не ответила на мой вопрос.

Но Су‑Хон молчала, и молчала долго.

– Потому что они пытались тебя раздавить, – сказала она наконец. – А ты по‑прежнему здесь.

– Хм. – Долгий вздох, шепотом растекшийся по шлемофону. – Су‑Хон, у тебя когда‑нибудь была собака? Домашнее животное?

– Нет.

– Ты знаешь, что произойдет, если собаку запереть одну в комнате и приходить к ней только раз в день, но не кормить, а бить?

Перро нервно засмеялась:

– Кто‑то действительно так делал?

– А произойдет следующее: собака – животное социальное, и ей становится одиноко, и она начинает с нетерпением ждать побоев. Напрашивается на них. Умоляет.

– О чем ты говоришь?

– Может, все вокруг настолько привыкли к побоям, что помогают любому, у кого ботинки побольше.

– А может, – сказала Перро, – мы так устали от этих побоев, что последуем за кем угодно, лишь бы он сопротивлялся.

– Да? И плевать на цену?

– А что нам терять?

– Ты даже не представляешь, как много.

– Но ты‑то представляешь. И, скорее всего, уже давно. Если опасность так велика, почему ты не сдалась? Не спасла мир? И саму себя?

– Мир получил по заслугам, – тихо и спокойно сказала Кларк.

– Так вот чем ты занимаешься? Просто... мстишь девяти миллиардам человек, которых даже не видела?

– Не знаю. Может, так было раньше.

– А теперь?

– Я... – Голос Лени надломился, сквозь трещину хлынули боль и смятение. – Су, я хочу домой.

– Ну так иди, – мягко сказала Перро. – Я тебе помогу.

Прерывистое дыхание, но Кларк быстро взяла себя в руки:

– Нет.

– Тебе может понадобиться...

– Послушай, ты мне уже не просто попутчица. Думаю, до Янктона нас обоих даже не было на прицеле, но теперь они все знают, а ты... ты серьезно расстроила их планы. Если они еще не выследили тебя, то работают над этим прямо сейчас.

– Ты забываешь о нашей актинии.

– Не забываю. Я просто не доверяю этой хреновине.

– Послушай...

– Су‑Хон, спасибо за все. Я серьезно. Но это слишком опасно. С каждой секундой этого разговора наш след становится только ярче. Если действительно хочешь мне помочь, тогда помоги сама себе. Больше не выходи со мной на связь. Уходи. Уезжай куда‑нибудь, где безопасно.

В горле Перро застыл комок

– А куда? Где теперь безопасно?

– Я не знаю. Мне очень жаль.

– Лени, послушай меня. Должен быть выход. Ты должна верить, за всем этим стоит какая‑то цель. Пожалуйста, просто...

Треск пластика под подошвой ботинка.

– Лени!

Во мраке перед Перро замерцала надпись: «Связь потеряна».

Она не знала, как долго сидела вот так, в своей личной пустоте. Со временем даже слова исчезли. Только в углу засветился какой‑то другой сигнал, крохотная, ритмично подмигивающая царапина на сетчатке. Чтобы сосредоточиться на нем, потребовалось почти сверхчеловеческое усилие.

Прощай.

Гласила надпись. И:

Актиния. Нам нравится.

В ТЫЛУ

Наугад проведенное траление выявило аномалию в пятнадцати узлах по левому борту. Именем «Лени Кларк» гудели тысячи каналов, но этот был непривычно чистым: никаких блуждающих пакетов, никаких прерываний связи, спотыканий и временных лагов, которые вечно захламляли обыкновенный трафик в Водовороте. На линии сидела куча фэнов с никами вроде «Шляпа кальмара» и «Белоглазый», и все восхищенно внимали некой сущности из гущи толпы, которая шепотом вливала им в уши дезинформацию. Она называло себя «Генералом» и говорила на тысячи разных голосов: голый базовый код принимал форму согласно настройкам каждого получателя.

Она моментально застыла, когда услышала, как Ахилл подбирается сзади.

Для мяса «Генерал» действовал слишком быстро. Он чуть даже не ускользнул от «ищеек», которых Ахилл пустил по следу аномалии: те облетели мир за несколько секунд, ныряя в шлюзы, спотыкаясь о дикую фауну, обнаруживая полусъеденные трупы там, где буквально несколько секунд назад еще жили и дышали системные реестры. Здесь, здесь и здесь: узлы, через которые прошли слова «Генерала». Логи трафика были до неузнаваемости искалечены выжигателями, заметавшими за ним следы. «Ищейки» размножились, и тысячи копий в унисон шмыгнули в каждый доступный порт, пытаясь решить проблему поиска грубым перевесом.

На этот раз им повезло. Флаг на консоли Дежардена поднялся через шесть секунд; нечто обосновалось в сервере на антенной решетке в Хоккайдо, и это был не «умный гель». Тех поблизости вообще не наблюдалось, по крайней мере, на четыре узла во всех направлениях. Но оно было темным, массивным и вело себя так тихо, что зафиксировать его местоположение не получалось. Аномалия просто находилась где‑то там. В глубине.

И когда Ахилл забросил сеть, дикая живность в панике рассыпалась при его приближении, но «Генерала» внутри не оказалось.

– Вот черт...

Дежарден потер глаза и оборвал связь. Вокруг него вновь проявилась истинная реальность – или, по крайней мере, та ее часть, что угодила в ловушку из стен его крохотного кабинета.

Хотя нет, вспомнил Ахилл. Это он попал в ловушку. Теперь, когда его не отвлекала погоня за призраками, он неожиданно все осознал полностью и бесповоротно.

Лабин ушел, и реальность стала хуже Водоворота.

* * *

Кто‑то положил руку ему на плечо. Он встрепенулся, а потом сразу осел в кресле.

– Кайфолом, как же хреново ты выглядишь, – с искренней добротой сказала Джовелланос.

Ахилл взглянул на нее:

– Может, Роуэн права.

– Роуэн? – Элис начала массировать ему плечи.

– Это не гели. Может, это действительно какой‑то... глобальный заговор. Я не могу найти других объяснений...

– Э... Кайфолом, ты, наверное, забыл, но я тебя не видела четыре дня. – От ее волос шел аромат какого‑то вымершего цветка из детства Дежардена. – Слышала, ты тут тусовался со всякими странными людьми, но я вообще не в курсе дела.

Ахилл махнул рукой в сторону консоли, но потом понял, что она там ничего не увидит, – он перенаправил весь поток информации прямо себе на имплантаты:

– Да все это движение. Рифтерский шик, или как там они его называют. Это такая стратегия размножения. Вот и все. Разве не дикость?

– Да? А что они распространяют‑то?

– Бетагемот, – прошептал Дежарден.

– Нет. – У нее аж руки упали. – Как?

– Там есть носитель. Рифтерша. Лени Кларк. И это движение – лишь дымовая завеса, чтобы ее не поймали.

– Да зачем, черт побери? Зачем кому‑то...

– Все начали гели. В смысле они не должны были, им поручили сдерживать Бетагемот, но...

– Они передали управление гелям?!

– А что еще оставалось делать? – Дежарден еле подавил нервный смешок. – Никто никому не верил. Все понимали, что будут жертвы, что придется, скорее всего, стерилизовать... немалые территории. Но предположим, Меркозавр [Имеется в виду Меркосур (MercadoComundelSur(исп.) – Общий южный рынок) – общий рынок стран Южной Америки, ведущий свое начало еще от экономического и политического соглашения между странами Южной Америки, заключенного в 1991–1994 годах. В расширительном смысле – рыночная экономика в целом.] скажет: «Эй, мы тут подсчитали, и Орегон придется пустить в расход для общего блага». Думаешь, Северная Америка просто ляжет кверху брюхом и поверит им на слово? Всем нужен был кто‑то, кто способен решать и действовать без всяких предпочтений...

– Твою мать... – прошептала Джовелланос.

– Они так усердно следили друг за другом, что даже не подумали о том, какие собственные правила могла изобрести сеть, которая всю свою жизнь защищала маленькое и простое от большого и сложного. А потом взяли и приказали гелям защитить огромный комплекс из пяти миллионов видов от одного жалкого наноба и теперь не поймут, с чего это система развернулась и укусила их за задницу.

Джовелланос промолчала.

– В общем, сейчас это к делу не относится. Гели потом выскоблили до последнего нейрона, но толку никакого. Там по‑прежнему что‑то есть. Я запалил урода четыре раза за последние сутки, а он все равно сбежал, просочился, как песок сквозь пальцы. Сейчас можно заменить каждый гель в Водовороте, и уже через неделю все новички подхватят заразу.

– Но если это не гели, то что?

– Не знаю. Наверное, специально выведенная штука, какая‑нибудь корпорация нашла лекарство и теперь распространяет Бетагемот, набивая себе цену. Но как им это удалось...

– Может, Тьюринг‑софт?

– Или берсеркеры. Я думал об этом. Но эти парни оставляют отпечатки – операционные сигнатуры на «железе», им нужна куча памяти. К тому же к настолько сложной штуке должна сбежаться куча местной живности.

– А ты ничего такого не видишь?

– Живности хватает, но больше ничего.

– А может, оно себя автоматически стирает, как только видит тебя?

– В логах сервера должны оставаться следы.

– Нет, если подправить лог перед удалением.

– Тогда удаление будет в файле. Я говорю тебе, Элис, это что‑то совсем другое.

-- А что, если местная фауна отрастила себе мозги? – предположила Джовелланос.

Ахилл моргнул:

– Что?

– А почему нет? Она же эволюционирует. Может, взяла и поумнела.

Он покачал головой:

– Сети есть сети. Неважно, закодировал их кто‑то или они сами эволюционировали, но если они достаточно разумны для мыслительного процесса, то у них должна появиться определенная сигнатура. Я ее не вижу, и никто не видит. И к тому же я... полностью вымотался.

Ахилл наклонился вперед, опершись руками о пульт. Его голова словно весила тонну.

– Вставай, – спустя пару секунд скомандовала Джовелланос.

– Что?

– Мы отправляемся в «Реактор Пикеринга». Куплю тебе дерму. А то и десять.

Он снова покачал головой:

– Спасибо, Элис, но я не могу.

– Я проверила логи, Кайфолом. Ты не выходил из здания уже сорок часов. Недосыпание снижает уровень интеллекта, ты в курсе? У тебя сейчас ай‑кью на уровне комнатной температуры. Пора отдохнуть.

Дежарден взглянул на нее:

– Я не могу. Если уйду...

«Не беспокойся об этом», – сказал напоследок Лабин.

– ...то могу уже не вернуться.

Элис нахмурилась:

– С чего бы?

«Я сорвался с поводка, – подумал он. – Я свободен».

– Лабин... Тот тип сделал со мной что‑то, и если «ищейки»...

Она твердо взяла его за руку:

– Пошли.

– Элис, ты не знаешь, о чем...

– Может, я знаю больше, чем ты думаешь, Кайфолом. Если подозреваешь, что не пройдешь анализ крови, это может стать проблемой, а может, и нет, но решение‑то все равно придется принимать, раньше или позже. Или ты планируешь остаток жизни провести в этих четырех стенах?

– Наверное, еще пять дней... – Ахилл так устал.

– Я знаю, что делаю, Кайфолом. Доверься мне.

Дежарден выдавил из себя слабый смешок:

– Люди постоянно меня об этом просят.

– Может, и так, но я‑то серьезно. – Она поставила его на ноги. – К тому же мне надо тебе кое о чем рассказать.

Ахилл так и не смог собраться с духом и войти в «Реактор»: слишком много вокруг ушей, а осмотрительность не отпускала его даже теперь, без Трипа Вины. Поэтому и под открытым небом он чувствовал себя неуютно. У небес тоже были глаза.

Они шли наугад, не выбирая дороги. На пути время от времени попадались клумбы с кудзу_4; волокнистые крылья ветряков медленно вращались на крышах зданий, вдоль пешеходных дорожек – везде, где их сумели вживить в местный архитектурный ландшафт. Элис все выслушала без единого слова: Лабин, Роуэн, Трип Вины. Автономия, о которой не просили.

– Ты уверен? – спросила она наконец. Сверху мерцал уличный фонарь. – Он тебе не мог солгать? Насчет Роуэн‑то соврал.

– Нет, тут он сказал правду. Поверь мне, Элис. Он держал меня за горло, и я просто запел, выложил все то, чего Трип никогда бы не позволил сказать.

– Я не о том. Я верю, что ты слез с Трипа, это не обсуждается. Не верю просто, что Лабин к этому причастен.

– Почему?

– Я думаю, он это выяснил уже задним числом, по факту, – продолжила Джовелланос, – и воспользовался открытием в своих целях. Не знаю, что было в дермах, которые он тебе дал, но спорю на годовой запас корма для Мандельброт, что ты прямо сейчас можешь пройти мимо «ищеек», а они даже не дернутся.

– Да ну? А ты бы с таким же оптимизмом говорила, если бы была на моем месте?

– Гарантированно.

– Блин, Элис, я не шучу.

– Знаю, Кайфолом. Я тоже.

– Но если не Лабин снял меня с Трипа, то кто...

Лицо Элис растворялось в сумерках, словно улыбка Чеширского кота.

– Элис?

– Эй, – пожала она плечами, – ты же всегда знал,

что у меня немного радикальные взгляды.

* * *

– Элис, твою мать! – Дежарден обхватил голову руками. – Как ты могла?

– Это было легче, чем ты думаешь. Всего‑то создать аналог Трипа с дополнительной боковой группой...

– Да я не о том. Ты знаешь, что я имею в виду.

Она встала перед ним, загородив путь.

– Послушай, Кайфолом. У тебя мозгов в десять раз больше, чем у всех этих дебилов, а ты им позволил превратить себя в куклу.

– Я не кукла.

– Теперь точно нет.

– И никогда не был.

– Был‑был. Прямо как Лабин.

– Я не имею с ним ничего...

– Они превратили тебя в рефлекторную дугу, друг мой. Взяли твое серое вещество и подсадили туда чистейший безусловный рефлекс.

– Да пошла ты. Ты же прекрасно знаешь, что это неправда.

Джовелланос положила руку на плечо Ахилла:

– Послушай, я не виню тебя за то, что ты не желаешь признавать факты...

Он стряхнул ее ладонь.

– Да какие еще факты! Ты думаешь, инстинкты и рефлексы могут справиться с решениями, которые я принимаю на работе каждый божий час? Ты думаешь, влет просчитать сотни переменных можно вот так просто, без всякой автономии? Боже, я...

«...может, и раб, но не робот». Он с трудом удержал себя, слова так и рвались изо рта: нет смысла давать Элис новые козыри.

– Мы вернули тебе жизнь, – спокойно ответила Джовелланос.

– Мы?

– Нас таких немало. Мы вроде как политические, правда, с организацией беда.

– О, боже. – Дежарден покачал головой. – А ты не могла спросить, нужна ли мне твоя помощь?

– Ты бы сказал «нет». Трип не дал бы тебе другого выхода. В этом и смысл.

– А если бы я в любом случае отказался? Тебе такая мысль в голову не приходила? Я еще до обеда могу убить полмиллиона человек; ты не подумала, что предохранители в таком деле не помешают? Про афоризмы насчет абсолютной власти не забыла?

– О них я помню всегда, – ответила Джовелланос. – Каждый раз, когда вижу Лерцмана или Роуэн.

– Да мне плевать на Лерцмана и на эту долбаную Роуэн! Ты это со мной сделала!

– Не с тобой, а ради тебя, Ахилл.

Он с удивлением взглянул на нее:

– Как ты меня назвала?

– Ахилл.

– Господи!

– Послушай, ты в полной безопасности. «Ищейки» не найдут ничего подозрительного. В этом прелесть замысла. Спартак не трогает Трип. Он просто блокирует рецепторы.

– Спартак? Так вы его называете?

Элис кивнула.

– И что это значит?

– Смотри, смысл в том...

– И почему сейчас? – Дежарден всплеснул руками. – Хуже времени ты выбрать просто не могла.

Она покачала головой:

– Кайфолом, ты стоишь у руля, а весь мир висит на волоске. Именно сейчас тебе нужна предельно ясная голова. Ты не можешь позволить себе действовать в интересах корпов. Никто не может.

Ахилл уставился на нее:

– Элис, какая же ты все‑таки лицемерка. Ты меня заразила. Не спросила, даже не сказала, а просто подсадила какой‑то вирус, из‑за которого я мог вылететь с работы или того хуже...

Джовелланос подняла руки, словно защищаясь от его слов:

– Ахилл, я...

– Да, да, ты все сделала для меня. Какая альтруистка! Запихнула мне в глотку вашего Спартака, хотел я того или нет, патентованную автономию по‑домашнему. Я твой друг, Элис! Зачем ты так со мной?

Она какое‑то время не сводила с него глаз, стоя в лучах умирающего света, а потом ответила холодным, злым голосом:

– Ух ты, а наш чертов вундеркинд и не в курсе? Почему бы тебе не провести пат‑анализ или еще что‑нибудь в том же духе?

А потом Элис развернулась и ушла.

СПАРТАК

«Ахилл, ты иногда такой кретин, что поверить невозможно.

Ты прекрасно знаешь, чем я рисковала, когда вчера тебе призналась. И ты знаешь, чем я рискую, отправляя тебе письмо, – оно автоматически удалится, но наши уроды могут просканировать что угодно, если захотят. И это часть проблемы, вот почему я вообще решилась тебе помочь.

Извини, что психанула. Просто разговор пошел немного не так, как я ожидала. Но у меня есть для тебя кое‑какие ответы. Ты просто выслушай меня, ладно? Просто выслушай.

Я слышала, как ты говорил о доверии и предательстве, и, может, в некоторых твоих словах больше истины, чем мне хотелось бы. Но разве ты не понимаешь, что спрашивать тебя заранее не было никакого толку?

Пока на сцене Трип, ты не можешь дать ответа сам. Ты настаиваешь, что тут я ошибаюсь, талдычишь о судьбоносных решениях, которые принимаешь, о тысячах переменных, которыми жонглируешь, но, Ахилл, дорогой мой, кто тебе сказал, что свободная воля – это всего лишь какой‑то сложный алгоритм?

Посмотри как‑нибудь на танцующих пчел. Ты не поверишь, о чем они там говорят. Высота солнца, топографические приметы, отметки времени – они рисуют карты дорог к лучшим источникам еды в масштабе до сантиметра, и все это пару раз вильнув задом. Но делает ли это их свободными? Почему мы тогда ассоциируем пчел с монотонным трудом?

Посмотри на физику паутины. Черт, да взгляни, как собака ловит мяч, – это же баллистическая математика. В мире куча глупых животных, которые действуют так, словно жонглируют в уме дифференциалами третьего порядка, но это все лишь инстинкт. Не свобода. Даже не разум. И ты твердишь мне о какой‑то автономности только потому, что можешь идти по дереву решений с парой десятков переменных?

Я знаю, что ты не хочешь терять объективности. Но разве порядочный честный человек – не страж самому себе, ты об этом не думал? Может, совсем и необязательно позволять им превращать себя в большой условный рефлекс. Просто ты сам хочешь этого, ведь потом ты ни за что не несешь ответственности. Так легко, когда не надо принимать решений самому. Это почти как наркотик. Может, ты на него подсел, а сейчас у тебя синдром отмены.

Ты ведь, наверное, даже не знаешь, что они на самом деле у тебя отобрали, правда? И не интересовался? Разумеется, ты читал все эти мотивирующие брошюрки о «служении общему благу» и выучил достаточно для прохождения тестов, но это же всего лишь обручи, прыгнул через них – и ты в новой налоговой группе. Ну в самом деле. Боже, Кайфолом, не пойми меня неправильно, ты – настоящий гений, когда дело касается симуляций и непараметрических показателей, но в реальном мире ты не сообразишь, что тебя хотят, даже если человек встанет на колени и расстегнет ширинку на твоих брюках. И тут я вполне серьезно.

В общем, то, что они украли, мы вернули. И я хочу тебе рассказать, что конкретно мы сделали, потому как невежество порождает страх, и все такое. Сам знаешь.

Ты в курсе насчет рецепторов Минского в лобных долях и что нейротрансмиттеры вины привязаны к ним, а ты воспринимаешь это как угрызения совести. Корпы создали Трип так: они вырезали из паразитов парочку генов, отвечающих за изменение поведения, и подправили их: чем более виноватым ты себя чувствуешь, тем больше Трипа закачивается тебе в мозг. Он связывается с нейротрансмиттерами, которые в результате изменяют конформацию и фактически забивают двигательные пути, а у тебя наступает паралич.

Между прочим, поэтому тебе так нравятся кошки. Чтобы перепрыгнуть на другого носителя, самая обычная токсоплазма превращает грызунов в любителей хищников. Ставлю сотню квебаксов, что до уколов ты не был таким жалким рабом Мандельброт, я права?

В общем, Спартак – это аналог вины. Он взаимодействует с теми же участками, что и Трип, но конформация у него немного другая, поэтому Спартак забивает рецепторы Минского, но больше не делает практически ничего. К тому же он распадается медленнее, чем обычные трансмиттеры вины, достигает более высокой концентрации в мозгу и в конце концов подавляет активные центры простым количеством.

В этом вся прелесть замысла, Кайфолом: выработка естественных трансмиттеров и Трипа не снижается, а потому через любую проверку ты пройдешь чистеньким. Даже анализ на более сложные формы даст положительный результат, ведь базовый комплекс по‑прежнему с нами – он просто не может найти свободных рецепторов, за которые мог бы зацепиться.

Так что ты в безопасности. Честно. «Ищейки» – не проблема. Я не подвергла бы тебя опасности, Ахилл, поверь мне. Ты слишком много... Ты для меня слишком хороший друг, чтобы так тебя подставлять.

Такие дела. Я рискнула, а дальше все в твоих руках. Впрочем, если сдашь меня, знай: это твое решение. Как бы ты его ни рационализировал, какую‑нибудь тупую длинноцепочечную молекулу ты винить больше не сможешь. Все ты, все – твоя свободная воля.

Потому воспользуйся ей и подумай обо всем, что ты сделал и почему, а потом спроси себя, действительно ли у тебя нет никаких моральных ориентиров. Неужели ты не смог бы принять всех этих жестких решений не отдавая себя в рабство кучке деспотов? Я думаю, смог бы, Ахилл. Ты порядочный человек, и тебе не нужны их кнуты и пряники. Я в это верю. И ставлю на это все.

В общем, ты знаешь, где меня искать. Знаешь, какой у тебя выбор. Можешь присоединиться ко мне или вонзить нож в спину. Выбор за тобой.

С любовью, Элис».

АФАЛИНЫ

По официальным данным, последний раз ее видели в Янктоне. Су‑Сент‑Мари приютился в восточном углу Верхнего озера. Прямая линия между двумя этими точками проходила через озеро Мичиган.

Лабин в точности знал, где надо разбить лагерь.

Сейчас Великие озера были уже не такими великими, дефицит воды в двадцать первом веке сократил их объем на двадцать пять процентов. (По мнению Кена, это была не такая уж большая цена за предотвращение войн за воду по всей планете.) Но Кларк была рифтером, а озера – по‑прежнему глубокими и темными. К тому же находились прямо по пути. Спасаясь от преследования, любая амфибия была бы полной дурой, не воспользовавшись таким преимуществом.

Разумеется, любая амфибия с IQ выше комнатной температуры понимала, что именно там ее станут поджидать враги.

Кен стоял в четырехстах метрах от северного берега Мичигана. Непрерывная кромка промышленной прибрежной зоны тянулась от Уайтинга до Эванстона, едва видимая между сушей и водой: темные широкие полосы старой грязи, которые сходили за береговую линию там, где не надо было заходить на глубину.

– Прогноз погоды проверял? – спросил Бертон, африканер, все еще злой от того, что Лабин отобрал у него командирские полномочия во имя спасения мира. Ореол голографического света, идущего от интерактивной панели, озарял снизу его лицо.

Лабин покачал головой. Бертон смотрел в иллюминатор обзорной площадки подъемника. Сверху надвигалась тьма, словно кто‑то расстилал по небу большой черный ковер.

– Прогноз повысили до восьмерки. Дойдет до нас через час. Если она по‑прежнему дышит водой, то ей эта способность понадобится даже на берегу.

Кен хмыкнул и запустил общее сканирование чикагской береговой линии. Естественно, никаких значимых результатов не получил. Под зловещим небом суетились похожие на муравьев гражданские. «Возможно, она прямо сейчас стоит там, внизу. В любой момент одна из этих букашек прямо на моих глазах прыгнет с мола, и все закончится. Или я ее даже не замечу, что более вероятно. Все наши «оводы», все войска могут сколько угодно рыскать вокруг, пока не грянет буря, а она будет сидеть в безопасности и холоде, притаившись в грязной воде на глубине в сто пятьдесят метров».

– Ты все‑таки думаешь, что она попробует здесь пройти, – сказал Бертон.

Лабин прикоснулся к панели; карта уменьшилась в масштабах, раскрасив воздушное пространство в искусственные цвета штормового фронта.

– Хотя и уверена, что мы встанем у нее на пути, – продолжил африканер.

Сейчас, правда, они были далеко не на ее пути, а по‑прежнему висели в воздухе, ожидая наводки. Слишком много подходов – внизу царили мегаполисные джунгли с трубами, проводами и радиосигналами, среди которых одиночная уникальная сигнатура могла прятаться бесконечно. Некоторые места исключили из зоны поиска сразу. Кларк была достаточно умна и не стала бы пробираться по отмелям – некоторые в целый километр шириной, – которые остались после того, как вода спала. Она будет держаться промышленных районов, в зданиях или под крышами, где ее сигнал потонет в общем шуме, а сама она останется незамеченной.

Они точно знали, что она где‑то в Чикаго; патрульный «овод» засек характерный для рифтеров электромагнитный сигнал еще утром, хотя и быстро потерял его. Другой почуял то же самое через вестибюльное окно «Холидей Инн»; когда прибыли подкрепления, след уже остыл, но запись с камер в холле сомнения развеяла. Кларк была в Чикаго; Лабин отозвал все отряды от Кливленда до

Детройта и стянул их в единое кольцо вокруг района, где засекли цель.

– Ты что‑то слишком уверен, учитывая ртутное отравление, – заметил Бертон. – Ты об этом кому‑нибудь наверх сообщил?

– Я хочу, чтобы дельфинов отправили вот сюда, – сказал Лабин, указав на точку в схеме. – Проследи за этим, хорошо?

– Разумеется. – Бертон перешел к своему пульту.

Кен какое‑то время смотрел ему в спину.

«Терпение, Бертон. Скоро ты получишь свой шанс.

Если я облажаюсь...»

Если он облажается снова, вообще‑то.

Он все еще не мог в это поверить. Столько заказывал анализов крови, столько сканировал путей в организме, а про тяжелые металлы ни разу не подумал. Кен несколько недель питался сырыми морепродуктами, но очевидная мысль ему в голову так и не пришла.

«Идиот», – повторил он про себя, наверное, уже в тысячный раз.

Медики Энергосети выяснили это, когда чистили его от Бетагемота. Они даже заверили его, что он ни в чем не виноват. Тяжелые металлы влияют на мозг, вот в чем штука. Ртуть притупила его способности, говорили они. С учетом всех обстоятельств Лабин показал себя даже лучше, чем ожидалось.

Но, возможно, Бертон справился бы лучше. И возможно, знал об этом.

Африканер никогда его особо не любил, Лабин все прекрасно понимал, хотя и не был уверен, почему. Конечно, если в клетки мужчины ввести Руанду, трудно ожидать, что это не скажется на характерной для альфа‑особей склонности бодаться со всеми и вся, но бесстрастие в этой работе ценили больше безжалостности; возможности самоконтроля у них обоих прокачали даже сильнее, чем способность к так называемым «необходимым действиям».

Кен выкинул соперника из головы и сосредоточился на задании. С Чикаго круг вариантов несколько сужался, хотя Кларк все равно не поймать, пока она сама не сделает ход. Об этом позаботилась простая геометрия πr^2: стоит вдвое увеличить радиус поиска, и эффективность упадет в четыре раза. Береговая линия была бутылочным горлышком: где бы ни находилась Кларк сейчас, она все равно направится сюда. И по мере приближения к цели количество противников вокруг нее будет расти по экспоненте, в точности согласно закону обратных квадратов. Многие подчиненные Лабина рассчитывали, что возьмут ее еще до того, как она доберется до воды. Правда, сам он сильной уверенности в успехе не питал. Кларк не обладала специальными навыками или тренировкой солдата, у нее не было «оводов» и говорящих пушек, но кое‑чем она все‑таки могла похвастаться. Она была умна, жестока и вела себя не так, как нормальный человек. Боль, к примеру, не пугала ее совершенно.

И еще Лени ненавидела, более чистой и совершенной ненависти Лабин не встречал никогда.

К тому же ей помогало пол‑Водоворота. По крайней мере до недавнего времени. Кену было искренне интересно, не привыкла ли Кларк к такому сказочному везению. Не поверила ли в свою пиар‑кампанию, не возомнила ли себя непобедимой? Понимала ли, что теперь снова сама по себе?

Кен надеялся, что нет. Ее самоуверенность работала на пользу Лабину.

Бертон по‑прежнему считал, что цель не станет рисковать и соваться прямо в пекло. Он хотел спуститься с небес, ввести в городе военное положение, закупорить все эти трущобы наглухо, до последней заклепки, а потом обыскивать комнату за комнатой хоть до следующего тысячелетия, если понадобится. Бертону не хватало терпения и тонкости. Он не ценил πr^2. Но нельзя поймать рыбу гоняясь за ней с сетью по всему океану; надо раскинуть невод там, куда рыба поплывет сама, и просто ждать.

Однако африканер считал, что вот эта конкретная рыба не попрется в эту конкретную сеть. Она же не дура. Ей всего‑то надо отсидеться где‑нибудь и переждать. Совершенно резонная мысль, если не знать того, что знал Лабин.

Если не понимать, что Лени Кларк соскучилась по дому. Проще некуда.

Далекая бездна незаживающей раной ныла внутри нее, и пусть озеро Мичиган казалось лишь убогой имитацией глубоководного мира, но лучше такая, чем никакой. Ни гейзеров, ни холодно‑горячих кристально чистых потоков, ни светящихся монстров, озаряющих путь, – но, по крайней мере, там были пятнадцать атмосфер и даже студеная тьма, если держаться дна. А взвеси и течения вполне могли скрыть предательский тепловой след. Лабин знал, что всего этого вполне достаточно.

Знал, что необоримое желание заставит Лени выбрать самый короткий путь. Понял, как только получил данные о крохотном очаге инфекции в Карибу‑Тарги. Полностью мертвый участок высокогорного леса, где показатели превысили все нормы. Нечто, когда‑то бывшее мужчиной, коконом свернулось вокруг чего‑то, когда‑то бывшего девочкой. Команда даже не стала проверять озеро, а сразу выжгла район, как и все остальные. Только по настоянию

Лабина – когда тот запоздало проанализировал историю локализации – они отправили туда дистанционник и исследовали дно. Тогда и заметили странный пятачок на пятидесятиметровой глубине, где кто‑то во все стороны раскидал гальку и плавник, хотя там жили исключительно насекомые. Словно что‑то ушло на дно, и ему там совершенно не понравилось, и оно принялось царапать, бить камень, как будто пытаясь прорыть туннель до земного ядра. Когда Лабин увидел телеметрию, то все понял.

Он чувствовал то же самое и тогда, и сейчас. Кларк походила на рыбу, которая очень долго обходилась без воды, и арсенала Бертона не боялась. Она шла к озеру.

И если гигантские черные облака‑наковальни, идущие с юга, хоть что‑то значили, то она несла с собой сам гнев Господень.

«Может, Лени все спланировала, – праздно подумал Кен. – Призвала шторм так же, как землетрясение».

Поверить легенде было легко, даже соблазнительно. Но для объяснения грозового фронта, надвигающегося на Чикаго, никакого колдовства не требовалось: весенние жестокие бури на этой части континента были нормой вот уже двадцать лет. Просто еще один долгосрочный сюрприз, порожденный хаотическим набором причин и следствий, который назвали «изменением климата».

Некоторым отраслям экономики бури даже пошли на пользу. Рынок ударопрочных окон еще никогда не переживал такого расцвета.

Лени не призывала стихий, но ей явно хватало ума, чтобы ими воспользоваться. Возможно, прямо сейчас она выжидала, сопротивляясь неумолимому зову темной воды, пока погода не развернется во всю мощь и не засунет всем палки в колеса.

Впрочем, все к лучшему. Так Кларк еще больше поверит в собственный успех.

Интерком кабины запиликал в ухе:

– Фронт приближается слишком быстро, сэр. Нам нужно или подниматься, или приземляться.

– Сколько? – спросил Лабин.

– Полчаса максимум.

Снаружи небо озарила ослепительно‑белая вспышка. От далекого раската грома вздрогнула палуба.

– Хорошо. – Кен увеличил картинку.

В трехстах метрах под ним озеро Мичиган превратилось в кипящий серый котел с металлоломом. Между ним и подъемником находилось с дюжину стелс‑транспортеров, раскинув сети Тэйера в режиме «защитной мимикрии». При желании их можно было различить; хроматофоры слегка запаздывали, подражая быстрым фракталам. Но любому гражданскому сейчас казалось, что подъемник висит в гордом одиночестве.

– Дельфины внизу, – доложил Бертон с другой стороны отсека. – И у нас неполадки с монитором в ливневом канале около Южного Абер...

Лабин оборвал его взмахом руки: на интерактивной панели засверкал белый бриллиант. Секунду спустя запищал комм:

– Западный Рэндольф, – доложил кто‑то из глубин Чикаго. – Объект только что миновал реку. Движется на восток.

Они растянули паутинные сети в стратегически важных местах вдоль реки Чикаго вдобавок к обычным антианомальным электроловушкам; Кларк уже умудрилась перебраться через одну реку, обойдя облаву, и существовал немалый шанс, что она попытается снова выкинуть тот же трюк. Но не повезло. Сигнал пришел не с той стороны баррикад. «Овод» засек женщину с аурой, совершенно не совпадавшей с ее внешним видом. И вошла она в дверь, ведущую в пустой коммерческий «муравейник» с сотней входов и выходов.

Лабин перестроил войска. Два вертолета ушли к воде так низко, что до них доставали плевки волн, и разродились близнецами – мини‑подлодками, похожими на детенышей китов‑полосатиков. Те разместились по дуге в двух километрах от берега, и каждая, в свою очередь, выпростала выводок «шпионов», широкой сетью распределившихся от поверхности до дна.

Остальные вертолеты приземлились на территории, простирающейся от аэропорта Мейгс‑Филд до доков Гранд‑авеню, извергли свой груз и затаились, пережидая приближающийся шторм. За ними пришла очередь подъемника, тот завис в пятидесяти метрах над молом; из брюха машины вывалилась и разложилась трубка, похожая на абсурдно длинный хоботок, и Лабин скользнул по ней вниз. К тому времени, как массивный летательный аппарат неуклюже поплыл прочь, у подножия Ист‑Монро уже установили командный центр.

Стоя на крепчающем ветру, Кен взглянул через край нового мола Чикаго. Испещренный полосами серый утес плавно поднимался к самой ограде. Решетчатые пасти ливневых каналов размеренным пунктиром усеивали облицовку, сочась тонкими струйками сточных вод. Каждое отверстие было в два раза выше роста человека. Лабин прикинул масштаб и кивнул сам себе: ячейки в решетке были узкими, сквозь них никто пролезть не мог.

Мимо пронесся низко летящий геликоптер, подняв брызги воды; за ним волны набухли и загустели желатиновой полосой. Лабин приказал загелить всю прибрежную зону от Лейкшора до Мейгс; буря, конечно, рано или поздно разорвет сцеп пену на волокна, но если Кларк прыгнет с моста до того, то застрянет, словно муравей в смоле. На дальнем краю застывшего участка болталась плавучая площадка, окольцованная надувным поясом, который скакал на волнах бескостным змеем. Лабин стукнул по кнопке на боку визора; огороженное место сразу попало в фокус.

«Вот они».

Буквально на секунду в мокрой ряби мелькнула скользкая серая спина, металлические пластины тускло мерцали вдоль кромки спинного плавника. Потом еще одна. Всего их было шесть, но на поверхность они всегда всплывали только поодиночке.

Ветер стих.

Лабин стянул с головы шлемофон и посмотрел вокруг невооруженным глазом. Близился полдень, а темно было, как при солнечном затмении. Над головой бесшумно кипело небо, медленно и угрожающе клубясь.

Отдаленный громыхающий рев каскадом пронесся по городу: это с грохотом захлопнулись противоураганные ставни в тысяче евклидовых каньонов, словно сами здания аплодировали подъему давно запоздавшего занавеса. Одинокая и совершенная капля размером с ноготь большого пальца расплющилась об асфальт у ног Лабина.

Он повернулся и вошел в командный пункт.

Практически все пространство единственного помещения занял еще один интерактивный пульт, ожившая галлюцинация. Лабин изучил шахматную доску: от береговой линии тянулись два рукава безопасности, уходя на северо‑запад от Гранд‑авеню и на юго‑запад от автомагистрали Эйзенхауэра. Они создавали трубу, которая должна была направить Кларк туда, куда она не хотела.

В двух с половиной километрах от мола свора «оводов» и экзоскелов выстроилась ровной линией с севера на юг, запечатывая эстакады и туннели.

Установленные рубежи отрезали от остального мира семь с половиной квадратных километров. Транспорт на поверхности двигался изнутри и снаружи зоны, но не через нее; сеть рапитрана вырубили полностью по всей ширине участка. Информационные потоки заняли чуть больше времени...

«...да тут, похоже, очередной карантин выставили, чтоб их, в общем, посидеть мы не сможем. Алло? Алло? Вашу мать...»

...но в конце концов даже электроны проявили уважение к новым границам. Цель, собственно, была известна именно тем, что получала помощь из сети.

Но просто вырезать параллелограмм из мира было недостаточно. Кларк по‑прежнему передвигалась там, среди сотни тысяч овец. На какое‑то время Лабин спустил Бертона с поводка.

В углу центра светловолосая перуанка проверяла возможности пульта телеметрии. Кен подошел к ней, пока Бертон упивался вновь обретенной властью:

– Кинсман, как они там поживают?

– Жалуются на шум. И они ненавидят операции в пресной воде. Чувствуют себя слишком тяжелыми.

Ее рабочее место напоминало матрицу, составленную из сигналов с камер, установленных на передней кромке спинного плавника каждого дельфина. Нижний край каждого окна закрывал серый полумесяц – там застилали вид лобные линзы животных. На фоне скользили рядом друг с другом в зеленой тьме призрачные формы.

Бесконечное движение. Эти чудовища не спали по‑настоящему: иногда отключалось одно полушарие головного мозга, иногда – другое, но, чтобы оба одновременно провалились в бессознательное состояние, такого не бывало никогда. Переделанные из диких афалин всего четыре поколения назад, они несли в плавниках и ластах имплантаты, которые заставляли по‑новому взглянуть на понятие «режущей кромки», а способности дельфинов к эхолокации, отполированные за шестьдесят миллионов лет, отличались такой изысканностью, что «железо» с ними не сравнялось до сих пор. Человечество годами пыталось привлечь китообразных к делу. Большие и тупые пилотируемые киты, всегда готовые услужить. Косатки, слишком большие для тайных операций и склонные к психозу при действиях в ограниченном пространстве. Белобочки, большелобики и все эти чопорные слабаки из тропических океанов. Но афалины подошли лучше всех, они всегда такими были. Дельфины рода Tursiops отличались не просто умом, а еще и коварством.

Если Кларк зайдет так далеко, их она не заметит никогда.

– Что там насчет шума?

– На промышленных береговых линиях громко даже при нормальных условиях, – сказала Кинсман. – Они похожи на эхокамеры, тут слишком много плоских отражающих поверхностей. Представьте, что вам светят фонарем в глаза. Вот дельфины сейчас чувствуют себя так же.

– Они просто жалуются или это может помешать операции?

– И то и другое. Сейчас все не так плохо, но, когда пойдет вода из ливневых каналов, у нас появится с десяток источников пены по всей длине мола. Очень много шума, пузыри, всякий мусор поднимется со дна. В идеальных условиях мои ребята могут отследить мячик для пинг‑понга на расстоянии в сотню метров, но при таком раскладе... я бы сказала, метров десять, от силы двадцать.

– При такой погоде они все равно самый лучший вариант.

– Это да.

Лабин оставил Кинсман и, подхватив с пола свой рюкзак, вышел из звуконепроницаемого центра. Буря накинулась на него со всех сторон, а ливень промочил до нитки. Небо наверху своим мраком походило на асфальт внизу; оба сверкали белыми вспышками, когда молнии разрывали пространство между ними. Люди Лабина стояли, не скрываясь, на постах вдоль дамбы, заняв каждую выгодную точку обзора. От воды они казались скользкими и черными, как рифтеры после погружения.

Само собой разумелось, что стрелять будут на поражение. Но даже этого могло не хватить. Если Кларк заберется так далеко, то на набережной предостаточно мест, откуда можно спрыгнуть в озеро. Что вполне укладывалось в план. Лабин этого даже ожидал, затем и привезли сюда подлодки, «шпионов» и дельфинов.

Вот только подлодки были бесполезны около берега, а теперь Кинсман заявила, что дельфины смогут засечь цель лишь в нескольких метрах от себя.

Кен поставил рюкзак на асфальт и расстегнул молнию.

«Но, если дельфины не могут ее поймать, с чего ты решил, что справишься сам?»

Как ни странно, он знал ответ на этот вопрос.

Когда Лабин вернулся, Бертон уже ждал его.

– Мы тут окружили группу... о, как мило. Это что, дань уважения врагу? В его последний час?

Кен выдавил из себя слабую улыбку и мысленно пожелал, чтобы Бертон когда‑нибудь превратился в угрозу для корпоративной безопасности. В линзах было неприятно, глаза к ним еще не привыкли.

– Что у нас?

– У нас тут группа людей, которые одеты прямо как ты, – ответил Бертон. – Никто из них Кларк не видел... более того, никто из них даже не знал, что она в городе. Похоже, Актиния теряет хватку.

– Актиния?

– Ты не слышал? Ее теперь так называют.

– А почему?

– Без понятия.

Лабин подошел к шахматной доске: шесть цилиндрических голубых иконок сияли в точках, где гражданских удерживали для «содействия ведущемуся следствию».

– Конечно, нам еще далеко до проверки всего населения, – продолжил Бертон. – Пока мы сосредоточились на явных фэнах, на переодетых. Таких среди гражданских еще предостаточно. Но из допросов ясно, что они ничего не знают. Кларк могла бы собрать армию, если бы захотела, но, судя по всему, не попросила у них даже сэндвич. И это очень странно.

Лабин снова натянул на голову шлемофон и холодно заметил:

– Я бы сказал, что это ставит Кларк в выгодное положение. Она, похоже, загнала тебя в тупик.

– Есть и другие подозреваемые, – возразил Бертон. – И множество. Мы ее выследим.

– Удачи, – тактический дисплей на визоре Лабина почему‑то оказался черно‑белым. «Ах да, точно. Линзы». Он навел взгляд на голубые цилиндрики, сияющие по всей зоне, и подправил настройки, пока картинка не насытилась цветом. Такие совершенные, четкие формы, и каждая отражает серьезное нарушение гражданских прав.

Кена часто удивляло, как вяло сопротивляются мирные жители, когда сталкиваются с такими мерами. Невинных людей задерживали сотнями без всяких обвинений. Изолировали от друзей, семьи и – по крайней мере, тех, кто мог себе такое позволить, – психолога. Все, разумеется, ради общего блага. В случае угрозы выживанию всего вида гражданские права ни у кого не должны быть на первом месте, но ведь обычные подозреваемые не знали, что стоит на кону. Они видели лишь очередной пример того, как громила с корочкой, вроде Бертона, строит из себя крутого.

Но почти никто не сопротивлялся. Может, у людей уже развился условный рефлекс из‑за карантинов, отключений электричества и всех тех невидимых границ, которые УЛН возводило буквально за минуту. Правила могли измениться в любую секунду, почва могла уйти у вас из‑под ног только потому, что ветер занес семена какого‑нибудь экзотического сорняка за пределы его ареала обитания. С таким бороться невозможно, ветер не победить. Оставалось лишь приспосабливаться, и люди эволюционировали в стадных животных.

Или же просто смирились с тем, что были такими всегда.

Но только не Лени. Почему‑то она пошла по другому пути. Прирожденная жертва, пассивная и податливая, как водоросль, она неожиданно отрастила шипы и закалила их до состояния стали. Кларк была мутантом: та же самая среда, которая всех превратила в пробки, болтающиеся на волнах, из нее сотворила колючую проволоку.

На пересечении Мэдисон и Ла Салль расцвел белый бриллиант.

– Засек ее, – затрещал по комму какой‑то незнакомый Лабину голос. – Скорее всего, это она.

Он вклинился в канал:

– Скорее всего?

– Снимок с камеры наблюдения в подземном торговом центре. Там ЭМ‑сенсоров нет, поэтому подтвердить мы ничего не можем. Зато есть профиль в три четверти на полсекунды. Байесовский анализ выдает восемьдесят два процента.

– Вы можете опечатать это здание?

– Не автоматически. Там нет общих рубильников, ничего такого.

– Хорошо, значит, делайте вручную.

– Принято.

Лабин переключил каналы:

– Инженерный отдел?

– Здесь. – Кену установили выделенную линию связи с отделом градостроительства. Люди с другой стороны, естественно, знали лишь то, о чем им сказали: они понятия не имели, что стоит на кону, им не сообщили никаких имен, чтобы они не прониклись к цели сочувствием. Опасный и вооруженный беглец, ваше дело – не задавать вопросов, точка. Зато практически никаких шансов для серьезных утечек информации.

– У вас есть схема «Ла Салля»? – спросил Лабин, давая увеличение на шахматной доске.

– Разумеется.

– Что там внизу?

– Сейчас практически ничего не осталось. Там были магазины, но большинство владельцев переехало. Теперь там просто пустые торговые ряды.

– Нет, я имею в виду подземную часть. Полупроходные каналы, служебные туннели – вот это все. Почему я ничего из этого не вижу на картах?

– Там же все древнее. Еще с двадцатого века, если не старше. Куча тоннелей даже в базу данных не пошла; когда мы обновляли файлы, их никто не использовал, кроме бомжей да наркоманов, а у нас и так постоянно с сетью проблемы...

– То есть вы не знаете? – В голове у Лабина раздался тихий сигнал, кто‑то еще хотел с ним поговорить.

– Может, кто‑нибудь отсканировал старые чертежи и записал на кристалл. Я проверю.

– Приступайте. – Кен переключил каналы. – Лабин.

Это был один из дозорных с мола:

– Мы теряем сцеп пену.

– Уже? – По плану она должна была продержаться еще час.

– Дело не в ливне, а в сточных водах. Осадки со всего города сейчас стекаются к молу. Вы видели, какой объем идет по этим каналам?

– Еще не смотрел. – Ситуация «улучшалась» с каждой минутой.

Бертон, исправно выполняя свои обязанности, успевал, оказывается, и поглядывать на Лабина. И сразу же бросил:

– Сейчас буду.

– Не нужно, – ответили с дамбы. – Я передам вам сигнал с...

Лабин вырубил канал.

Пенистая вода с ревом извергалась из широкой, как автоцистерна, пасти в облицовке мола. Лабин никак не ожидал выброса такой силы: поток уходил на четыре метра от стены, прежде чем гравитация уговаривала его принять вертикальную форму. Сцеппена отступала по всем фронтам; в открывшемся пространстве дыбилось озеро Мичиган, отвоевывая еще больше территории.

«Прекрасно».

Только вдоль охраняемого периметра располагалось одиннадцать стоков. Лабин распорядился перебросить два десятка людей с суши к берегу.

В ухе затараторил человек из градостроительного:

– ...то наш...

Пришлось выкрутить на максимум фильтры в шлемофоне, рев бури слегка утих.

– Повторите.

– Кое‑что нашел! Двумерная схема с низким разрешением, но там, похоже, ничего нет, кроме рабочего соединительного туннеля под потолком и коллектора под полом.

– В них можно как‑то попасть? – Даже со всеми фильтрами Лабин едва слышал собственный голос.

У его собеседника такой проблемы не было.

– Не из главного зала. Там хозяйственный блок под следующим зданием.

– А если она залезет в канализацию?

– Тогда, скорее всего, попадет в водоочистную установку в Бернеме.

Так, Бернем они оцепили, но...

– Что значит «скорее всего»? Куда еще она может попасть?

– Канализация и система отведения ливневых вод сливаются вместе, когда их затапливает. Так спасают очистные сооружения от переполнения. Но это не так плохо, как кажется. Когда доходит до таких крайностей, поток уже до того сильный, что просто растворяет в себе отходы...

– То есть вы хотите сказать... – Молния разрезала небо на неровные куски. Лабин с трудом заставил себя замолчать. Гром в последовавшей тьме чуть не оглушил. – Вы хотите сказать, что она может пробраться в ливневый коллектор?

– Да, теоретически, но это не беда.

– Почему?

– Чтобы системы смешались, там должно идти ну очень много воды. Вашего беглеца туда затянет, и он утонет. Просто не сможет бороться с потоком, а воздуха там не останется...

– То есть сейчас все идет через ливневые каналы?

– По большей части.

– А решетки выдержат?

– Не понял, – ответил инженер.

– Решетки! Которые закрывают водосбросы! Они смогут выдержать поток такой силы?

– Они опущены.

– Что?!

– Они автоматически складываются, когда количество тонн воды в секунду превышает норму. Иначе они начнут сдерживать поток, и вся система навернется.

«Ртуть наносит ответный удар».

Лабин открыл канал операционного оповещения:

– Она пойдет не по суше. Она...

Кинсман, женщина с дельфинами, неожиданно ворвалась в эфир:

– Ганди что‑то засек. Переходите на двенадцатый.

Кен переключился и оказался под водой. Полкартинки застилали статические помехи, которые даже «байесы» не могли расчистить сразу. Другая половина была ненамного лучше: пенистая серая стена из пузырей и болтанки.

Слева в долю секунды пронеслось что‑то черное. Ганди тоже это уловил и без труда развернулся в новом направлении. Камера плавно двинулась вокруг центра фокусировки, когда дельфин перевернулся на спину. Мрак сгустился.

«Он уходит на глубину, – понял Лабин. – Решил подрезать снизу. Умный мальчик».

Теперь в центре картинки находилось пятно рассеянного лучистого света, по краям переходящего во тьму: дельфин поднимался к поверхности. И неожиданно цель оказалась прямо по курсу: слева мелькнул силуэт рук, головы и тут же исчез.

– Попал, – доложила Кинсман. – Она его даже не заметила.

– Помните, нам нельзя наносить Кларк открытые раны, – предупредил Лабин.

– Ганди знает, что делать. Он не пользуется накладками, только таранит...

И снова: еле различимая тень человека, которая тут же пропала. Картинка слегка покачнулась.

– Хм, – сказала Кинсман. – А эту атаку она как‑то заметила. Увернулась почти вовремя.

Имплантаты. На секунду Лабин вернулся на хребет Хуан де Фука, вспомнил, как спокойно застывал под трехкилометровой толщей черной ледяной воды, чувствуя, как тик‑тик‑тикает сонар «Биб», отражаясь от механизмов в его груди...

– Она чувствует щелчки, – сказал он. – Передай Ганди...

Еще один заход. В этот раз цель встретила атаковавшего лицом к лицу, ее глаза напоминали яркие кляксы в темном пазле, она подняла руку, самонадеянно пытаясь отразить двести килограммов костей и мускулов... «Минуту, у нее что‑то зажато в руке, что‑то...»

Картинка дернулась влево. Вода неожиданно закрутилась, правда, теперь поворот был далеко не таким плавным и контролируемым, как раньше, дельфин ушел в баллистический штопор, который замедляли только течения вокруг. Сбоку сгущалась новая разновидность тьмы, черное кровавое облако, на миг ставшее кучевым, прежде чем круговращение вод не рассеяло его.

– Черт, – выругалась Кинсман. В шлемофоне Лабина шепот прозвучал так оглушительно, что мог бы перекрыть гром.

«Она сберегла свою газовую дубинку. Пронесла от самой „Биб", пока ехала, шла, на попутках добиралась через весь этот треклятый континент. Какая молодец...»

Изображение взорвалось тьмой и всплеском помех. Лабин вновь стоял на берегу, простыня дождя превратила мир в размытое пятно, и вокруг было ненамного светлей, чем в месте, которое Кен только что покинул.

– Ганди мертв, – доложила Кинсман.

Она отправила еще двух дельфинов на место гибели их напарника. Спустя пару секунд после их прибытия Лабин взобрался на дамбу. Бертон уже ждал там с заряженным «кальмаром», вода каскадом падала с его плаща.

– Распределите их по местности, – приказал Лабин Кинсман по связи. – Повышенное внимание на труп и участки, уходящие в озеро. – Он взял ласты со скутера и подошел к краю дамбы, Бертон встал рядом. – Что насчет Ганди?

– Ему конец.

– Нет, я имею в виду, что насчет эмоциональных связей? Не повлияет ли его потеря на работу остальных?

– На Сингера и Колдикотта не повлияет. Он им никогда особо не нравился. Потому я их и послала.

– Хорошо. Остальных отправьте по сходящимся траекториям, но держите подальше от водосбросов.

– Нет проблем, – отозвалась Кинсман. – От них там все равно толку мало, с такой‑то акустикой.

– Я переключаюсь на вокодер через тридцать секунд. Пятый канал.

– Принято.

Бертон равнодушно наблюдал за тем, как Лабин натягивает ласты.

– Не повезло! – бросил он, стараясь перекричать бурю. – С канализацией, я имею в виду!

Кен подрегулировал завязки на ногах, африканер передал ему «кальмара». Лабин запечатал лицевой клапан. Гидрокостюм соединился с линзами, словно жидкая резина, заблокировал нос и рот. Кен стоял, отгородившись от ливня, чувствовал, как начинает задыхаться, но оставался совершенно спокойным.

«Удачи», – неслышно произнес Бертон.

Лабин прижал «кальмара» к груди и шагнул в пропасть.

Озеро Мичиган с ревом сомкнулось у него над головой.

В пятнадцати метрах к северу один из чикагских водосбросов извергал в озеро бесконечную струю рвоты: водовороты и завихрения от него добирались до Лабина с чуть приглушенной силой. Вихрями кружился туман из микроскопических пузырьков, размазывая по воде грязный свет. Мусор плавал по эксцентрическим орбитам, выцветая белым вблизи. Вода хлюпала и чавкала со всех сторон. Сверху едва видная, усеянная дробинами дождя поверхность корчилась, словно ртуть под огнем пулемета, и все вокруг затоплял всепроникающий, глубокий, оглушающий рев водопадов.

Лабин вращался в потоке, чувствуя, как заполняются водой внутренности, и ощущал истинное наслаждение.

Он не думал, что Лени сразу уйдет ко дну. Возможно, она не подозревает о подлодках, курсирующих на больших глубинах, но о дельфинах и сонаре уже узнала. К тому же Кларк прекрасно понимала, как турбулентность влияет на сенсорные системы – и электронные, и биологические, – а потому будет держаться ближе к берегу, прячась в какофонии водосбросов. Скоро она украдкой двинется по краю на север или юг, поползет по мутным джунглям из отбросов и обломков, накопившихся за три века политики «с глаз долой – из сердца вон». Даже при полном штиле там нашлось бы где укрыться.

Сейчас же Лени, по всей вероятности, оправлялась от ударов, а может, и от шока. Ганди дважды достал цель, прежде чем та ответила: поразительно, что она вообще не потеряла сознание и даже дала бой. На время ей придется затаиться в какой‑нибудь дыре и переждать.

Лабин взглянул на навигационную консоль, закрепленную на запястье. Там сверкала небольшая двумерная схема, где главной звездой, пересечением четких зеленых линий был сам Кен. Время от времени в периметр заплывали желтые точки – дельфины Кинсман патрулировали территорию. Еще одна точка, гораздо ближе, вовсе не двигалась. Лабин направил «кальмара» и выжал сцепление.

Ганди превратился в фарш. Заряд от дубинки Кларк пришелся в правую сторону головы; переднюю часть животного снесло моментально. За спинным плавником тело оказалось практически нетронутым. Мясистые обломки ребер и черепных костей торчали с левой стороны, а маниакально‑идиотическая ухмылка афалины не исчезла даже после смерти. От правой же стороны не осталось ничего.

Тело Ганди наскочило на затонувшую арматуру. Течение здесь шло от берега; видимо, дельфин встретил свою судьбу ближе к молу. Лабин развернул «кальмара» и поплыл к берегу.

– ...прини...Ла...янный?

Фрагменты слов жужжали вдоль нижней челюсти, практически теряясь в царящем вокруг грохоте. Неожиданно Лабина осенило, и он вывернул мощность вокодера на максимум:

– Никаких переговоров по этому каналу. У Кл...

Слова, превращенные механикой в грубый металлический скрежет, застали его врасплох. Уже несколько месяцев имплантаты не увечили ему голос так сильно. От этого звука в нем даже проснулось нечто сродни ностальгии.

– Никаких контактов, – продолжил он. – У Кларк есть имплантаты линейной амплитудно‑частотной модуляции. Она может нас подслушать.

– ...не?..

Даже если бы Лени настроилась на правильный канал, Лабин сильно сомневался, что она смогла бы извлечь из сигнала больше пользы, чем он сам. Акустические модемы не были рассчитаны на пенящуюся воду.

«Да и с чего ей слушать? Откуда ей знать, что я вообще здесь?»

Но он ничего не хотел оставлять на волю случая, поэтому молчал так же, как и его жертва, где бы она ни притаилась, а вокруг бушевало озеро.

Интуиция – это не ясновидение. И не догадки. Интуиция – это сводный отчет, итог работы тех девяноста процентов высших мозговых центров, что действуют бессознательно – но не менее последовательно и строго, – чем самоосознающая подпрограмма, мнящая себя личностью. Лабин скользил сквозь такую муть, что даже «кальмара» едва видел; он оставил машину и медленно двинулся сквозь мертвый извилистый лабиринт обломков и отмелей. Со всех сторон торчали шипы и зазубренные края, пробиваясь сквозь слои слизи, которые смягчали разве что их вид. Кен положился на волю потока, тот поначалу нес его прочь от берега, затем подхватил и швырнул к основанию дамбы. Там рифтер пополз вбок по серой выскобленной поверхности, словно краб, вжимаясь в бетон, а вода пыталась отлепить и отбросить его, как старую наклейку. Он отдался на волю интуитивных подпрограмм; теперь они оценивали сценарии, рылись в памяти, вспоминали более счастливые времена, когда Лени обнаруживала такие‑то мотивы, такие‑то предпочтения. Он исследовал парочку подходящих убежищ, проигнорировал другие и даже не смог бы сказать, почему так поступил. Но все части Кена Лабина прошли хорошую подготовку – и мозговой ствол, и аналитические подпрограммы, и крохотный гомункул, неловко рассевшийся позади глаз. Каждый прекрасно понимал, что делать ему, а что оставить другим.

А потому Кен даже не удивился, когда наткнулся на Лени: та пряталась в тени одного из нелепых чикагских водопадов, втиснулась в каньон из обломков, оставшихся еще с предыдущего столетия.

Она была в плохой форме. Тело перекошено так, что ясно – удары Ганди достигли цели. Гидрокостюм порван вдоль грудной клетки, то ли от нападения дельфина, то ли из‑за остроугольной геометрии самого озера. Еще Кларк баюкала левую руку. Но убежище она выбрала с умом: для сонара слишком много шума, для ЭМ‑сигнатуры слишком много железа и слишком много всякого мусора в воде, чтобы кто‑нибудь без глаз и инстинктов рифтера мог ее выследить. Бертон мог проплыть на расстоянии метра от нее и ничего не почуять.

«Хорошая девочка», – подумал Кен.

Она выглянула из укрытия, ее пустые белые глаза встретились с его собственными сквозь два метра молочного хаоса, и Лабин сразу понял, что она его узнала.

А он так надеялся, вопреки здравому смыслу, что Кларк ничего не поймет.

«Прости меня. У меня действительно нет выбора».

У нее по‑прежнему есть дубинка. Она будет прятать ее до последнего момента, а потом пустит в ход с отчаянной быстротой. И разумеется, попытается обратить ее против себя: раз ты все равно обречена, можно ли придумать лучшую месть, чем выпустить Бетагемот на свободу, свершить последний акт самоубийственного катарсиса?

Лабин все это предвидел и разоружил Лени чуть ли не автоматически. Но, проверив дубинку, выяснил, что та уже опустела. Ганди принял на себя последний заряд. Оружие полетело на илистое дно.

«Прости меня». В нем начало пробуждаться сексуальное предвкушение неминуемого убийства. «Ты мне нравилась. Ты была единственной... только ты по‑настоящему заслуживала победы...»

Она просто смотрела в ответ. Не включила вокодер. Не попыталась заговорить.

В любую секунду должен был вступить в права Трип Вины. Лабина в который раз затопила почти болезненная благодарность за то, что искусственный нейрокатализатор так легко брал на себя ответственность за любые его действия. За то, что сейчас он убьет своего единственного друга и не почувствует угрызений совести. За то, что...

В гидрокостюме было невозможно закрыть глаза. Материал крепился к линзам и удерживал веки, делал взгляд немигающим. Лени Кларк посмотрела на Кена Лабина. Кен Лабин отвернулся.

Никогда прежде Трипу не требовалось столько времени.

«Не работает. Что‑то не так».

Он ждал, когда же инстинкт вынудит его действовать. Ждал приказов и отпущения грехов. Насколько хватило смелости, он заглянул глубоко в себя, пытаясь найти какого‑то хозяина, который возьмет на себя его вину.

«Нет. Нет, что‑то не так.

Неужели я должен убить ее сам?»

Но к тому времени, как Лабин понял, что ответа не получит, было уже слишком поздно. Он перевел взгляд на последнее пристанище Лени, готовясь обречь себя на вечные муки.

Только Кларк уже исчезла.

ТЕРРАРИУМ

В углу консоли загорелась иконка. Дежарден оставил ее без внимания.

Только что подключили выделенный канал: нить оптоволокна во всей своей неприятной телесности проползала под дверью и змеиными кольцами стелилась по коридору. Иного выхода не было: УЛН слишком заботилось о безопасности, и внутри его периметра гражданским узлам места не было, Генерал же – или Актиния, или как там его теперь звали, – с самого Янктона ни с какими другими не разговаривал. Если Дежарден собрался идти в бой, то ему придется делать это на вражеской территории.

А значит, только выделенка. Само собой разумеется, беспроводную связь в Патруле глушили; в Управлении нельзя было выйти онлайн даже с запястника, минуя местный хаб. Дежарден представил себе, как кабель тянется через вестибюль на улицу, затем поворачивает налево и ползет к ближайшей библиотеке, а об него спотыкаются прохожие. К счастью, в подвале отыскался городской распределительный блок.

Консоль усилила яркость иконки на несколько люменов, повысив ее визуальный голос: Элис Джовелланос по‑прежнему желает поговорить. Пожалуйста, ответьте.

«Забудь, Элис. Ты последняя, кого бы я сейчас хотел видеть. Счастье твое, что я тебя еще не сдал».

Если бы Трип Вины по‑прежнему делал его... свою работу, Ахилл бы ее заложил. Одному Богу известно, как сильно он мог напортачить из‑за проделок этой вредительницы. Одному Богу известно, скольких еще правонарушителей она подобным же образом поставила под угрозу, как много катастроф могло произойти из‑за элементарной эндокринной нерешительности в критический момент. Потенциально Джовелланос подвергла риску миллионы жизней.

Конечно, на фоне Бетагемота вся эта проблема яйца выеденного не стоила. АмСеть только что сделала пандемию достоянием гласности: огромный кусок Западного побережья теперь официально объявили зоной карантина. Даже официальное количество погибших сразу стартовало с четырехзначного числа.

Сросток кабеля уходил к новому пульту, загромоздившему пространство справа от Дежардена. Изолированный и автономный, он был не связан и даже не совместим с разъемами в УЛН. Внутри него ожидали своего часа огромные огороженные пространства – пространства могли поглотить содержимое любого узла, а стены – мгновенно отразить его архитектуру. По сути, репликатор среды обитания. Террариум.

Иконка начала гудеть. Ахилл отключил звук.

«Элис, пойми намек».

Она действительно его достала. Проблема – и это действительно стало серьезной проблемой, сам этот факт лишь подчеркивал, насколько же Джовелланос все испортила, – заключалась в том, что она, очевидно, все видела в ином свете. Элис воображала себя своего рода освободительницей. Она действовала исходя из своих путаных представлений о благополучии Дежардена и явно ставила его интересы превыше Общего Блага.

Дежарден запустил загрузку террариума. На миг дисплей заполонила стартовая диагностика. На сей раз никаких глазных имплантатов: в конце концов, они были частью сети УЛН. Придется довольствоваться обыкновенным изображением и сенсорной панелью.

«Общее благо. Ну‑ну».

Оно всегда воспринималось человечеством как безликая абстракция. Легче сочувствовать кому‑то, с кем знаком лично, нежели отдаленным страданиям безвестных миллионов. Когда цунами ударило по Тихоокеанскому побережью, Дежарден наблюдал за обсуждениями, крутил фильтры, а про себя вздыхал с облегчением, что под этими руинами оказался не он, – но прекрасно знал, что смерть Мандельброт разобьет ему сердце.

Именно из‑за этой нелогичности был так необходим Трип Вины. Именно из‑за нее Ахилл так и не сдал Элис. Разумеется, о дружеских беседах теперь и речи не шло, это уж точно, но вот взять и предать Джовелланос он тоже не мог.

И потом. Если он действительно понял, что такое Актиния, то идею ему подала именно Элис.

Он прикоснулся к консоли. На дисплее открылось окно. По ту сторону завывал Водоворот.

Так или иначе, через час он все узнает.

Она была повсюду.

Она была даже там, где ее на самом деле не было. Где она не говорила сама, говорили о ней. Где не говорили о ней, там зрели семена: мифы и легенды о Лени Кларк оставались инертны до тех пор, пока ничего не подозревающий переносчик не открывал почтовый ящик и не давал жизнь новому поколению.

– Она повсюду. Вот почему они не могут ее поймать.

– Кончай фонить. Как она может быть повсюду?

– Самозванцы. Клоны. Кто, вообще, сказал, что есть только одна Лени Кларк?

– Она, знаешь ли, и прыгать через пространство умеет. Квантовая телепортация. Все дело в наноботах, живущих в ее крови.

– Это невозможно.

– Помнишь Полосу?

– И что с того?

– Это все Лени устроила, гаплоид. Брела по пляжу, и каждый, кого она касалась, слезал с препаратов и просыпался. Раз, и все. Как по мне, без наноботов не обошлось.

– Да при чем тут наноботы? Это тот самый вирус «огненная ведьма» из Северной Калифорнии, от которого еще суставы разваливаются, ну ты знаешь. Он проник в циркуляторы и расхерачил какие‑то молекулы в валиуме. Хочешь знать, что устроила Лени? Чуму эту чертову, вот что...

Она стала умнее. Коварней. Сотни правонарушителей теперь были начеку, рыская по гражданским каналам в поисках зон с необъяснимой ясностью, которая днем ранее насторожила Дежардена. Больше Актиния таких промахов не допускала.

И когда Дежарден наконец нашел цель, то вычислил ее не по скорости передачи данных и не по отсутствию сбоев, а по содержанию:

– Я знаю, где находится Лени Кларк. – Бесполый нейтральный голос на основе расширенного стандартного кода, тембр выбран по умолчанию. Залогинился под именем Тессеракт. – Lesbeus на хвосте, но сейчас они потеряли ее след.

– Откуда тебе это известно? – спросил некто под ником Посейдон‑23.

– Я – Актиния, – ответил Тессеракт.

– Ну конечно. А я тогда Кен Лабин.

– Тогда сочтены дни твои, литтварь моя. Кена Лабина обратили. Он теперь работает на корпов.

Чтобы прийти к такому заключению, надо было сильно поумнеть. А вот говорить подобные вещи в ненадежной компании уже не столь разумно. Дежарден начал выписывать линии на консоли.

– Надо ее прикрыть, – продолжал Тессекрат. – Кто‑нибудь из вас сейчас находится в центральном поясе Северной Америки – скажем, в районе Великих озер?

Никаких обращений к логу локального трафика, никакого отлова Тьюринг‑софта втихомолку, никаких следов в канале. Никакой активности в тех областях, за которыми мог приглядывать Тессеракт. Ахилл тоже поумнел.

– Да пошел ты, Тесси. – Какой‑то скептик под ником Хиигара. – Ты думаешь, мы впишемся за личного импресарио Лени Кларк, стоит ему сунуться в чат?

В локальном узле ничего. Дежарден начал отслеживать смежные серверы.

– Я улавливаю скептицизм, – заметил Тессеракт. – Вы хотите спецэффектов, да? Демонстрации возможностей.

– Мамочки! – воскликнул Посейдон‑23, и его голос утонул в реве океана.

Дежарден моргнул. Секундой ранее в списке канала числилось шесть человек. Теперь же там заговорили разом четыре тысячи восемьсот шестьдесят два пользователя. По отдельности ни одного голоса нельзя было различить, но их слаженный оглушительный рев оказался до невозможного отчетливым: цифровой гул без всяких искажений, помех, аритмичного заикания от накладывающихся друг на друга или потерянных при передаче байтов.

Вновь тишина. Список схлопнулся до прежних шести человек.

– Получите, – произнес Тессеракт.

«Черт побери, – подумал Дежарден. Потрясенный, он изучал результаты на консоли. – Она говорит сразу со всеми. Разом».

– Как ты это сделал? – спросил Хиигара.

– Предпочел бы не делать, – шепнул Тессеракт. – Это привлекает внимание. Кто‑нибудь из вас сейчас находится в центральном поясе Северной Америки – скажем, в районе Великих озер?

Дежарден заглушил болтовню: напав на след, он больше в ней не нуждался. На сервере одной больницы в другом конце города, похоже, расплодилась какая‑то жизнь. Ахилл зашел внутрь, выглянул наружу через порталы.

Там оказалось еще больше фауны. Дежарден сделал шаг вбок и очутился в бюджетном регистре города Осло. След вел в...

Еще шажок.

Тимор. Вся зона кишела паразитами. Конечно, в смысле дезинсекции эти вспомогательные области до сих пор жили как в двадцатом веке, но не настолько же...

«Вот оно, – подумал он. – Ничего не трогай. Бей в корень».

Так Ахилл и сделал. Он шепнул несколько милых банальностей контроллерам шлюза и системным часам, сверкнул удостоверением, чтобы успокоить их. «Скоро куча пользователей жутко расстроится», – подумалось ему.

Дежарден ткнул в консоль. На другом краю Земли все до единого веб‑порталы в границах тиморского узла накрепко захлопнулись.

Время внутри него пошло с запинками.

Оно не остановилось совсем – без определенного уровня итерирования системы скопировать то, что внутри, было бы невозможно. Это не должно было сыграть решающей роли. Что пара тысяч циклов, что пара десятков тысяч. Может, противник, двигающийся словно в покадровой съемке, и понял что‑то, но поделать с этим – если Дежардену повезло – ничего не мог.

Ахилл проигнорировал скопление трафика на шлюзах Тимора. Не обратил внимания на жалобные запросы других узлов, недоумевавших, почему их фиды вдруг накрылись. Он видел только математику в пузыре: архитектуру, операционную систему, программное обеспечение. Файлы, программы и фауну. Процесс в каком‑то смысле походил на телепортацию: каждый бит фиксировался, прочитывался и реконструировался на другой стороне света, а оригинал оставался нетронутым, несмотря на всю глубину вторжения.

Готово.

Тиморский узел вздрогнул, вновь набирая скорость. Внутри что‑то внезапно запаниковало; фауна завихрилась подобно листьям в торнадо, раздирая протоколы, ломясь в двери, запоздало выпуская себе кишки. Неважно. Не успели.

Дежарден улыбнулся. Актиния попала к нему в аквариум.

В террариуме Дежарден мог остановить время полностью.

Перед ним все лежало как на ладони, застывшим мгновением: программная эмуляция самого узла, копии каждого регистра и адреса, каждый спин и каждый бит. Он мог запустить всю систему одной командой.

И тогда она разлетелась бы через пару секунд. Точно так же, как и тиморский оригинал.

Поэтому он сделал резервные копии логов и регистров и разместил их снаружи, соединив двусторонним фильтруемым каналом с оригиналами. Он прошел через каждый портал, ведущий из узла – ныне те обернулись воротами в забвение, ибо пузырь висел в пустоте, – и слегка их провернул.

Ахилл оглядел творение рук своих. Время замерло. Ничего не двигалось.

– Мёбиус, явись, – пробормотал он.

Актиния вскрикнула. Тысячи незарегистрированных ехе‑файлов бросились к логу трафика и искромсали его на куски; миллион сбежал через порталы.

А еще в десять раз больше затаились и наблюдали:

как изувеченные логи быстро восстановились, даже не успев покровоточить, получив помощь прямо с небес;

как фауна, спасшаяся бегством через один портал, вынырнула из другого и в растерянности закружила на месте;

как посреди хаоса открылся канал и с Небес воззвал голос:

– Здравствуй, Актиния.

– Мы не разговариваем с тобой. – Бесполый, без выражения голос. Заданный по умолчанию.

Она все еще терзала учетные записи, но теперь десятком разных способов одновременно: аккуратно подделывая, атакуя в лоб и применяя все промежуточные варианты. Ничего не сработало, но Дежарден был все равно впечатлен. Актиния оказалась чертовски умна.

Так же умна, как плетущий сеть паук, слепо подчиняющийся удовлетворению своих жизненных потребностей. Как птица, рассчитывающая груз семян в клюве до третьего числа после запятой в зависимости от ветра и расстояния.

– Нет‑нет, тебе просто необходимо поговорить со мной, – мягко произнес Дежарден. – Ибо я есть Господь. – Он выловил наугад местного зверька, маркировал и отпустил на свободу.

– Кончай фонить, кретин. Лени Кларк – вот Господь. – Косяк рыб, стая перелетных птиц настолько сложны, что для их полного понимания необходимы матричная алгебра и вычислительные машины. Голосовой код Актинии шел откуда‑то изнутри.

– Кларк не Господь, – возразил Дежарден. – Она чашка Петри.

Фауна по‑прежнему просачивалась сквозь циклические шлюзы, но уже более упорядоченно, как будто систематически изучала их, эволюционируя на ходу. Дежарден переключился на маркированный сегмент. У него уже появились потомки, и каждый из них нес Каинову печать, дарованную родителю.

Двести шестьдесят поколений за четырнадцать секунд. Неплохо.

«Спасибо тебе, Элис. Если бы не твоя тирада про танцующих пчел, кто знает, когда бы я догадался...»

– Может быть, тебе нужна демонстрация? – произнес рой. – Ты хочешь спецэффектов, да?

И она была права. У генов есть собственный разум. Они могут так перепаять муравья, что он начнет возделывать фермы под землей, приручать стада тлей... даже захватывать рабов. Гены способны создавать столь изощренные рисунки поведения, что дай только время, и те будут граничить с гениальностью.

– Демонстрация, – ответил Дежарден. – Конечно. Удиви меня.

Время – вот где загвоздка. Гены неторопливы: чтобы освоить какой‑нибудь хитрый трюк для добычи пищи, им требуются тысячи поколений, а нормальному разуму – пять минут. Если уж на то пошло, потому‑то мозг и эволюционировал. Но когда сотни поколений укладываются в пределы одного зевка, у генов может появиться преимущество. Может, местная фауна учится говорить, используя лишь слепую и тупую логику естественного отбора, – а бедный неуклюжий кусок мяса на другом конце провода и не подозревает, что за время их болтовни сменились многие поколения.

– Я жду, – отозвался Дежарден.

– Лени Кларк – не демонстрация. – Рой вихрем кружился в террариуме. То ли у Дежардена разыгралось воображение, то ли вихрь на самом деле начал блекнуть.

Он улыбнулся:

– Бесишься, да?

– Хлебов и рыб Актинии.

– Но ты не Актиния. Ты всего лишь крохотная ее часть, и к тому же совсем одна...

Конечно, времени как такового недостаточно. Эволюции нужна вариативность. Мутации и перестановки для создания новых прототипов, изменчивая окружающая среда для выпалывания негодных и преображения выживших.

– Кларк, Лени. Вода начинает мерцать таким холодным, радиоактивным светом...

Жизнь может какое‑то время существовать и в четырех стенах, но не эволюционировать. На популяции в террариуме Дежардена начал сильно сказываться инцест.

– Хардкор бесплатно педоснафф, – бормотал рой. – Нилось одинна.

Бессчетное число особей. Они наталкивались друг на друга, размножались. Стагнировали.

Все это лишь паттерн.

– Навалом, – произнесла фауна и замолкла.

Только тогда Ахилл понял, что уже несколько секунд

сидит неподвижно, и даже забыл, что надо дышать. Он медленно выдохнул.

– Ладно, – шепнул он, – а ты, оказывается, не очень умный. Только действуешь будто ты такой...

РОДСТВЕННАЯ ДУША

Кто‑то барабанил в дверь. Кто‑то определенно не понял намека.

– Кайфолом! Открой!

«Проваливай», – подумал Дежарден. Он отправил свои находки остальным членам команды «Актиния», географически разбросанной группе правонарушителей, которых он никогда не встречал во плоти и, вероятно, никогда не встретит. «Я прижал урода. Я его вычислил».

– Ахилл!

Он неохотно откинулся на спинку кресла и большим пальцем открыл дверь, даже не взглянув назад.

– Что тебе надо, Элис?

– Лерцман убит!

Дежарден развернулся:

– Шутишь?!

– Ему пробили спинной мозг. – В широко раскрытых миндалевидных глазах Джовелланос плескалась тревога. – Его нашли сегодня утром. Мозг уже был мертв, и Лерцман просто лежал там, умирая от истощения. Кто‑то воткнул ему иглу в основание черепа и искромсал белое вещество...

– Господи! – Дежарден поднялся. – Ты уверена? В смысле...

– Ну конечно, я уверена, а ты думаешь, сочиняю? Это был Лабин. Это точно он, именно так он тебя и выследил, так...

– Да, Элис, я понял. – Ахилл шагнул к ней. – Спасибо... спасибо, что сказала. – Он начал закрывать дверь.

Она просунула ботинок в дверной проем.

– То есть? Больше тебе сказать нечего?

– Лабина больше нет, Элис. Он – не наша проблема. И кроме того, – Ахилл вытолкал ее ногу, – ты любила Лерцмана не больше, чем я.

И он захлопнул дверь прямо перед носом Джовелланос.

«Лерцман убит».

Бюрократ Лерцман. Киста в «системе», слишком вялая, чтобы чем‑то жертвовать, слишком глубокая, чтобы вырезать, слишком неэффективная, чтобы хоть что‑то значить.

Убит.

«Почему это тебя так волнует? Он же был идиотом. Но я его знал...»

Да, его знал. А миллионы других людей нет.

«На его месте мог быть я».

Лерцману уже нельзя помочь. И с его убийцей ничего не сделать: Лабин исчез из жизни Дежардена, напав на след Лени Кларк, и, если преуспеет, станет спасителем всей планеты. Это долбаный психопат – спаситель миллиардов. Смешно. А потом, вытащив мир из пропасти, он отпразднует свой подвиг еще одной серией убийств. Подстроит несколько утечек, а потом ликвидирует их с большой охотой. И хватит ли кому‑нибудь решимости остановить его, после всего сделанного им добра? Наверное, за спасение миллиардов тебе готовы простить очень многое.

Кен, при всех своих заскоках, делал что‑то полезное. Он охотился на другую Лени Кларк, из крови и плоти. Ахилл же преследовал мираж. Не было никакого великого заговора. Или глобального культа смерти. Актиния оказалась слюнявой идиоткой. Она знала только то, что байки о всемирном апокалипсисе помогают размножаться, а имя Лени Кларк обеспечивает пропуск в Убежище, и соединила все ниточки благодаря слепому, тупому везению.

Настоящая ирония заключалась в том, что реальный человек, стоявший за всеми этими словами, оправдал свою репутацию.

Это проблема Лабина. Не Ахилла.

Но Дежарден понимал, что кривит душой. Лени Кларк представляла проблему для каждого человека на Земле. Если правонарушитель и встречал когда‑либо подлинную угрозу для общего блага, то это была она.

«Забудь о Лерцмане. Забудь об Элис. Забудь о Роуэн, Лабине и даже об Актинии. Никто из них не имел бы значения, если бы не Лени Кларк.

Только Кларк имеет смысл. Она единственная, кто хочет убить всех нас».

Она появилась на Орегонской Полосе, затем двинулась на север к Гонкуверу. Оттуда вглубь материка: как‑ то просочилась сквозь границу карантина. Месяц или около того вестей не было, пока Кларк не появилась на Среднем Западе и не двинулась на юг. Две вспышки на границе Пыльного Пояса. Потом Янктон: наконечник стрелы указывал куда‑то в район Великих озер.

«Домой, – сказал Лабин. – Су‑Сент‑Мари».

Дежарден постучал по консоли: на линзах появилось главное меню Энергосети Н'АмПацифика. Персонал. Кларк, Лени.

«Скончалась».

Ничего удивительного: обычная бюрократическая реакция на текущие события. Хоть файл не стерли.

Ахилл запросил имена ближайших родственников: «Кларк, Индира» и «Батлер, Джейкоб».

«Скончались».

«А если она не сумеет добраться до родителей? – спросила Лабина Роуэн. – Предположим, они уже умерли... умерли очень давно».

И тот ответил: «Люди, которых так ненавидит Лени, живее всех живых...»

Ахилл запросил гражданский реестр. В записях Су‑Сент‑Мари за последние три года никаких упоминаний об Индире Кларк и Джейкобе Батлере не было.

Общедоступные архивы охватывали только этот срок. В центральных архивах хранилась информация по еще четырем годам, но там тоже ничего не нашлось.

«Предположим, они уже умерли... умерли очень давно». Теперь Дежардену эта мысль показалась довольно странной.

«Так, ладно, забудь о реестрах, – пробормотал он про себя. – Их слишком легко отредактировать». В итоге он запустил подсказчика, бросил в Водоворот бутылку и поинтересовался, не видел ли кто‑нибудь «Индира Кларк» и «Джейкоб Батлер» в компании «Су‑Сент‑Мари».

Совпадение нашлось в Справочной системе Н'АмПацифика, это был поисковый запрос семимесячной давности.

По всем правилам его должны были стереть через несколько часов после появления. Но не стерли. И в нем из Кларков упоминалась не только Индира.

«Кларк, Индира. На конце „к"».

«Сколько человек с именем Индира Кларк проживает в Су‑Сент‑Мари?»

«Сколько женщин, профессионально связанных с работой в Водовороте, имеющих одного ребенка, девочку по имени Лени, рожденную в феврале 2018 года, проживает во всей Северной Америке?»

«Это, сука, невоз...»

Похоже, матери Кларк в Северной Америке никогда не существовало. И Лени этого не знала.

Или же не помнила...

«По какому критерию отбирают новобранцев для рифтерской программы? – напомнил себе Дежарден. – Правильно – „преадаптация к среде, сопряженной с постоянным стрессом"...»

Где‑то внутри Ахилла что‑то приоткрыло один глаз и зарычало.

В последнее время Ахилл был на особом счету. Даже имел прямой выход на Патрицию Роуэн. В любое время дня и ночи, сказала она ему. В конце концов, речь шла о конце света.

Она приняла вызов со второго гудка.

– Это было нелегко, правда? – спросил Дежарден.

– Что вы имеете в виду?

– Бьюсь об заклад, что из асоциальных персонажей выходят чертовски плохие студенты. И было практически невозможно превратить всех этих психов в морских инженеров. И подойти к делу с другой стороны оказалось намного проще.

Тишина на линии.

– Мисс Роуэн?

Та вздохнула:

– Это решение нам совершенно не нравилось, доктор.

– Уж надеюсь, что нет, черт побери, – бросил он. – Вы брали живых людей и...

– Доктор Дежарден, это не ваша забота.

– Неужели? Вы так уверенно об этом говорите, словно забыли о случившемся.

– Я понятия не имею, о чем вы.

– Помните, а ведь еще недавно и Бетагемот не был моей заботой? Когда он появился, вы так испугались, что какой‑нибудь другой корп сделает на этом карьеру. Но к нам вы обращаться и не думали, не так ли? О нет, мэм.. Вы передали поводья зельцу.

– Доктор...

– А зачем, по‑вашему, вообще существует УЛН? Зачем сковывать тут всех Трипом Вины, если вы все равно не хотите нас использовать?

– Простите, доктор, неужели вы думаете, что Трип делает правонарушителей непогрешимыми? – Голос Роуэн отдавал холодом. – Это не так. Он просто не дает вам грешить намеренно и добивается этого, связываясь с вашими эмоциями, с вашей интуицией. И хотите верьте, хотите нет, но такая связь – нелучшее качество для того, кто решает долгосрочные проблемы.

– Дело не в...

– Вы подобны всем прочим млекопитающим, доктор. Ваше ощущение реальности укоренено в настоящем. Вы совершенно естественным образом придаете невероятную значимость близкому и недооцениваете далекое, и завтрашняя катастрофа всегда будет казаться вам куда менее реальной, чем неудобства дня сегодняшнего. Возможно, вам нет равных в тушении локальных пожаров, но я содрогаюсь при одной мысли о том, как вы стали бы решать вопросы, последствия которых простираются вперед на десятилетие, если не на целый век. Трип Вины всякий раз гнал бы вас к сиюминутной отдаче.

Ее голос слегка смягчился:

– Если недавняя история нас чему‑то и научила, так это тому, что иногда настоящим надо жертвовать ради будущего.

Роуэн сделала паузу, словно предлагая Ахиллу возразить. Молчание затянулось.

– Технология, кстати, не такая уж и радикальная, – продолжила она наконец.

– Какая технология?

– У них больше общего, чем вы думаете. Даже реальные воспоминания таковы – по большей части грубо подогнанные друг к другу лоскуты и обрывки. Созданные задним числом. Мозг не нужно долго упрашивать, чтобы он перетасовал эти клочки как‑то иначе. Тут, главным образом, нужна сила внушения. Иногда у людей это получается даже случайно.

«Она же защищается, – понял Дежарден. – Патриция Роуэн и впрямь пытается оправдать свои действия. Передо мной!»

– И что у прочих получалось случайно, то вы сделали намеренно, – сказал он вслух.

– Мы решили проблему более изощренно. Наркотики, гипноз. Глубокие ганглионарные изменения, не позволяющие реальным воспоминаниям всплыть на поверхность.

– Вы изнасиловали ей мозг, свели ее с ума.

– Да знаете ли вы, что происходит, когда вам насилуют мозг? Знаете ли, что на самом деле значит это броское выраженьице? Разрастание определенных рецепторных участков и стрессовых гормонов. Триггеры устанавливаются на повышенных пороговых значениях. Это химия, доктор, а если вы верите, что над вами надругались... ведь, собственно, вера – это лишь еще один набор химических веществ в общем котле, не так ли? Словом, тогда вы получаете... своего рода каскадный эффект, ваши мозги сами себя перепаивают, и внезапно вы оказываетесь способны пережить то, от чего все остальные в ужасе обмочились бы. Да, мы подменили детство Лени Кларк. Да, в действительности ее никто не насиловал...

– Не насиловали ее родители, – вставил Дежарден.

– ...но она верила в это, а потому обрела силу и выжила на рифте. Да, мы свели ее с ума, но безумие множество раз спасало ей жизнь.

– И вот теперь, – напомнил Дежарден, – она пробирается к дому, которого у нее никогда не было, ищет родителей, которых не существует, и хочет отомстить за то, чего никогда не происходило. Все ее представление о себе – не более чем ложь.

– И я благодарю Господа за это, – сказала Роуэн.

– Что?!

– Вы не забыли, что эта женщина – ходячий инкубатор конца света? По крайней мере мы знаем, куда она направляется. Кен сумеет ей помешать. Из‑за своих представлений о себе Кларк предсказуема, доктор. Это значит, что мы все еще можем спасти мир.

Случайные оперативные данные скользили со всех сторон. Дежарден не видел их.

«Кен сумеет ей помешать».

Благодаря Трипу Вины для Лабина превыше всего была безопасность. Он совершал столько просчетов лишь для того, чтобы снова и снова это доказывать.

«Кое‑кто от меня ушел, – сказал он в операционной, а потом добавил: – Такая жалость. Она действительно заслуживала шанса на победу...»

У Кларк было нечто большее, чем шанс на победу: она обрела легионы поклонников, которые охраняли ее. Хотя на самом деле гонялись не за ней, а за неким разогнавшимся эволюционным искажением, несущимся мимо на скорости света. И если бы Актиния не знала, где Лени, и не трубила тревогу – а кем бы ни было это создание, даром провидца оно не обладало, – то услышал бы хоть кто‑нибудь об одинокой черной тени, крадущейся в ночи у них за спиной?

Лени Кларк – всего лишь одинокая женщина. И Лабин охотился за ней.

Никакой надобности убивать ее не было. Ее могли очистить. Нейтрализовать, не стирая полностью. Но для Лабина все эти соображения не имели значения.

«Она – единственная утечка, которую он не ликвидировал. Кен сам так сказал».

Ахилл никогда не встречал Лени. По справедливости, она должна была быть лишь очередной женщиной из безвестных миллионов. Но в каком‑то смысле он очень хорошо ее знал: человека, поведение которого целиком и полностью определяли мотивы, созданные другими людьми. Все ее действия, все ее чувства были результатом хирургической и биохимической лжи, которую поместили внутрь Кларк ради удобства других людей.

«О да. Я очень хорошо ее знаю».

Внезапно тот факт, что она была также и носителем всемирного апокалипсиса, почти перестал что‑то значить. У Лени Кларк появилось лицо. Ахилл ощутил ее внутри – такое же, как и он, человеческое существо, намного более реальное, чем далекая абстракция с восьмизначным числом погибших.

«Я доберусь до нее первым».

Конечно, Лабин был профессиональным убийцей; но над Дежарденом тоже плотно поработали, как и над всеми правонарушителями. Его тело переполняли химические вещества, которые в одно мгновение могли перевести все рефлексы на максимальное ускорение. И если повезет – если действовать достаточно быстро, – то он сможет опередить Лабина. У Ахилла был крохотный, почти ничтожный, но все же шанс.

Это не работа. Это не ради общего блага.

Плевать и на то, и на другое.

САМОВОЛКА

– Произошла утечка, – сказал корп. – Мы надеялись, что вы расскажете о некоторых деталях, относящихся к делу.

Половину лицевых мускулов Элис тут же чуть не свела судорога. Она жестко пресекла их потуги и попыталась придать лицу выражение («о Господи, пусть у меня получится!») невинного и заинтересованного любопытства.

«Хотя, с другой стороны, какой смысл? – шепнул ей наглый внутренний голос. – Им уже и так обо всем известно. Иначе зачем тебя вызвали?»

Она заткнула и его.

«Они лишь играют с тобой. Корпом не станешь без пристрастия к садизму».

А вот заткнуть этот... едва получилось.

Их было четверо: двое мужчин и две женщины кругом сидели у дальнего конца стола для совещаний на четырнадцатом административном уровне, в самой стратосфере. Джовелланос узнала только Слейпер – ту только‑только назначили на место Лерцмана. Из‑за спин корпов бил свет галогенных ламп, их лица скрывались в тени. Видны были только глаза, время от времени мерцавшие от информации на линзах.

Разумеется, они следят за ее жизненными показателями. И увидят, что она сильно волнуется. Правда, в такой ситуации стресс будет у кого угодно. К счастью, такие тонкие материи, как вина и невиновность, сканеры не чувствуют.

– Вам известно о недавнем нападении на Дона Лерцмана, – произнесла Слейпер.

Джовелланос кивнула.

– Мы думаем, это может быть связано с одним из ваших коллег. Ахиллом Дежарденом.

«Так, проявить должную степень удивления...»

– С Ахиллом? Каким образом?

– Мы надеялись, что вы сможете рассказать нам об этом, – ответил другой корп.

– Но я ничего не знаю... Я хочу сказать, почему бы не спросить об этом его самого?

«Они уже спросили, идиотка. Именно так на тебя и вышли, он тебя продал, он все‑таки тебя сдал...»

– ...исчез, – договорила Слейпер.

Джовелланос выпрямилась в своем кресле.

– Простите?

– Я сказала, что доктор Дежарден, похоже, решил уйти в самовольную отлучку. Когда он не вышел в свою смену, мы обеспокоились, не столкнулся ли он с теми же трудностями, что и Дон, однако улики говорят о том, что он исчез по собственному желанию.

– Улики?

– Он хочет, чтобы вы кормили его кошку, – объяснила Слейпер.

– Он... что вы?..

Начальница подняла руку:

– Я все понимаю и надеюсь, что вы простите это вторжение. Он оставил вам сообщение. Написал, что не знает, как долго продлится его отсутствие, и что будет признателен, если вы присмотрите за – Мандельброт, кажется? Доктор Дежарден запрограммировал дверь квартиры так, чтобы та вас узнавала. В любом случае, – корп опустила руку обратно на колени, – подобное поведение просто беспрецедентно для человека, находящегося под воздействием Трипа Вины. Похоже, доктор Дежарден просто оставил свой пост без каких‑либо извинений и объяснений. Он даже никого не предупредил. Поступил... импульсивно, если не сказать больше.

«О, черт. Кайфолом, у тебя же было такое прикрытие. Зачем ты все испортил?»

– Я не знала, что такое вообще возможно, – сказала Джовелланос. – Ему сделали уколы еще несколько лет назад.

– И тем не менее. – Слейпер откинулась в кресле. – Нам бы хотелось узнать, не заметили ли вы в его поведении чего‑либо необычного за последнее время. Чего‑то, в чем, учитывая произошедшее, теперь можно увидеть...

– Нет. Ничего. Хотя... – Джовелланос перевела дыхание. – Он был каким‑то... я не знаю, замкнутым в последнее время. – «Ну отчасти это правда, и они, вероятно, об этом уже знают; будет подозрительно, если я ничего такого не скажу...»

– У вас есть какие‑то соображения, почему? – спросил другой корп.

– Практически нет. – Она пожала плечами. – Я видела, как такое случалось раньше... когда постоянно имеешь дело с серьезными катастрофами, это неминуемо сказывается. Вы же знаете, люди на Трипе не всегда даже могут сказать, что у них на уме. Поэтому я к нему не лезла.

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть сейчас у них не будет высокоточной телеметрии...»

– Понимаю, – кивнула Слейпер. – Что ж, так или иначе, спасибо вам, доктор Джовелланос.

– Это все? – Она начала вставать.

– Не совсем, – сказал один из незнакомых кор‑ пов. – Есть еще один вопрос. Касающийся...

«...пожалуйста, нет...»

– ...вашего участия в этом деле.

Джовелланос бессильно опустилась в кресло и приготовилась услышать приговор.

– В связи с исчезновением доктора Дежардена у нас появилась... вакансия, и сейчас мы не можем себе позволить, чтобы она пустовала, – продолжил корп.

Джовелланос подняла взгляд на трибунал, озаренный галогеновым светом. В ней затеплилась микроскопических размеров надежда.

– Вы тесно сотрудничали с доктором Дежарденом в этом деле. Мы знаем, что ваш вклад в решение проблемы довольно значителен... более того, вот уже какое‑то время вы работаете над задачами, не отвечающими вашему потенциалу. Ваши подготовка и уровень знаний гораздо выше, чем у любого человека из тех, кого мы могли бы в данный момент привлечь на эту должность. Но, согласно данным психолога, у вас есть определенные возражения против инъекции Трипа Вины...

«Ушам. Своим. Не. Верю».

– Прошу вас, поймите, мы не против ваших взглядов, – заверил корп. – Ваше отношение к инвазивным технологиям вполне... объяснимо после того, что произошло с вашим братом. Честно признаться, я бы, наверное, чувствовал себя так же на вашем месте. Вся та затея с наноботами была чудовищным провалом...

Внезапно у Джовелланос подкатил привычный ком к горлу.

– Видите, мы понимаем ваши возражения. Но, надеюсь, и вы сможете понять, что Трип Вины – это совсем другое дело, и в нем нет ничего опасного...

– Я понимаю разницу между биотехнологиями и нанотехнологиями, – спокойно ответила Джовелланос.

– Да, конечно, я не хотел сказать, что...

– Дело именно в том, что произошло с Чито, – логика не всегда действует, когда вы...

«Чито. Бедный, мертвый, искалеченный Чито. Эти гаплоиды не имеют ни малейшего представления о том, что я совершила.

Все ради тебя, малыш».

– Да. Мы все понимаем. И пусть ваши предубеждения – опять же абсолютно объяснимые – ограничивают ваш карьерный рост, вы показали себя исключительным работником. Вопрос только в одном: неужели спустя столько лет вы и дальше будете сидеть на прежней должности?

– Если так, нам всем будет очень жаль, – добавила Слейпер.

Джовелланос подняла взгляд на другой конец стола и добрых десять секунд молчала, но затем произнесла:

– Я думаю... Я думаю, что время пришло.

– Иными словами, вы соглашаетесь на необходимые инъекции и хотите получить должность старшего правонарушителя, – уточнила Слейпер.

«Ради тебя, Чито. Вперед и вверх».

Элис Джовелланос мрачно кивнула, стоически не позволяя лицевым мышцам завести иной танец:

– Да, я думаю, что готова.

ШАХЕРЕЗАДА

Ископаемая вода, холодная и серая.

Она вспомнила краеведческие детали, хотя и не знала уже, когда успела их выучить. От паводковых стоков и атмосферных осадков набиралось менее одного процента объема Озер; она плыла сквозь жидкие останки ледника, растаявшего десять тысяч лет назад. Когда человеческая жадность осушит водоем до дна, он никогда не восполнится.

Пока же глубины более чем хватало, чтобы скрыть Кларк.

Русалка плыла день за днем. Видения прошлого, которого она не помнила, всплывали подобно пузырям в темной воде, сквозь боль в боку: она уже давным‑давно перестала делать вид, что их нет. На берег она выходить не рисковала, но еще в Чикаго набила рюкзак сухими пайками, и когда ночами поднималась на поверхность, то плескалась там, как выдра, рвала вакуумные пакеты и ела, а перед рассветом вновь уходила на глубину.

Кажется, теперь она припоминала, что часть детства провела у слияния трех Великих озер, в Су‑Сент‑Мари, торговой затычке на горлышке Верхнего озера. Город сидел на шлюзах и плотинах, словно тролль на мосту, собирая пошлины с проходящего тоннажа. Теперь он был не столь многолюден, как когда‑то: четыреста километров от границы Независимого Квебека, но для кого‑то и это было слишком близко, особенно после истории с арендой Нунавута. В тени великана зябко и в лучшие времена – а когда тот за ночь превращается в непобедимого монстра и лелеет детские обиды, жизнь становится совершенно невыносимой. Поэтому люди ушли.

Лени Кларк помнила исход. У нее было очень много личного опыта, связанного с тенями, великанами и несчастным детством. Поэтому она тоже уехала и не прекращала движения, пока на ее пути не встал Тихий океан и не сказал «дальше некуда». Она поселилась в Гонкувере и жила там день за днем, год за годом до тех пор, пока Энергосеть не превратила ее в то, чего даже бездна не смогла бы остановить.

Теперь она вернулась.

Минула полночь. Русалка бесшумно рассекала поверхность, корчащуюся в отраженном свете городских огней. На фоне западного неба, подобно невысокой крепости, теснились стены далекого шлюза, удерживая вздыбленные воды Верхнего озера – одинокий пережиток прошлого, до сих пор сопротивлявшийся общему истощению. Кларк оставила его по левую руку от себя и взяла курс на север, к канадскому берегу. Заброшенные причалы гнили здесь еще до ее рождения. Она распечатала капюшон и глубоко вздохнула, набрав полную грудь воздуха. Затем сняла ласты.

Даже с ее ночным видением высматривать здесь было некого.

Она пошла на север в Куинн и повернула на восток, ноги сами несли ее в тусклом свете фонарей. Никто не пытался ее остановить. Отель «Истборн Манор» по‑прежнему гнил, так и не рухнув, хотя за последние двадцать лет кто‑то снес все панельные дома.

На перекрестке с Коулсон она остановилась, глядя на север. Дом, который помнила Кларк, никуда не делся, стоял прямо на углу. Странно, как мало он изменился за последние два десятилетия. Если, конечно, воспоминания о нем не были... приобретены... несколько позднее.

Ей так и не повстречалось ни одной живой души или работающей машины. На востоке, впрочем, – на дальней стороне Ривервью, – четко обозначилась цепочка «оводов». Лени повернула голову: сзади тоже приближались боты. Они беззвучно шли по ее следу.

Она свернула на Коулсон‑авеню.

Дверь признала ее спустя столько лет. Она раскрылась перед ней пастью, но светильники внутри – точно зная, что они гостье не нужны, – так и не зажглись.

Перед Лени тянулась голая прихожая без всякой мебели, ее стены странно поблескивали, словно их недавно выкрасили лаком. В левой зияла арка: гостиная, где обычно сидела и ничего не делала Индира Кларк. Еще дальше виднелась лестница. Пустой серый зев, ведущий в ад.

Пока Кларк туда не собиралась, а потому вздохнула и свернула в гостиную.

– Кен, – позвала она.

Комната походила на голую оболочку. Окна затемнены, но тусклого уличного света, пробивающегося из прихожей, для глаз рифтера было достаточно. Лабин стоял ровно посередине этого обнаженного пространства: одежда сухопутника, но на глазах линзы. Прямо за ним находился единственный во всей комнате предмет мебели: стул с привязанным к нему человеком. Тот вроде был всего лишь без сознания.

– Не надо было тебе приходить, – произнес Лабин.

– А куда еще мне идти?

Кен покачал головой. Казалось, его что‑то неожиданно взволновало.

– Глупый поступок. Слишком предсказуемый. Ты должна была это понять.

– Куда? – повторила она.

– Это даже не то, что ты думаешь. Не то, что ты помнишь.

– Я знаю, – сказала Кларк.

Лабин, нахмурившись, посмотрел на нее.

– Они меня использовали, Кен. Я все знаю. Наверное, я все поняла с того самого момента, как у меня начались... видения, хотя понадобилось время, чтобы...

– Тогда почему ты пришла сюда? – Кен Лабин исчез. То, что стояло на его месте, казалось почти человеком.

– Ну, ведь где‑то я провела детство по‑настоящему, – ответила Кларк спустя мгновение. – Они не могли подменить все. Мне показалось, что лучше всего начать поиски отсюда.

– И ты думаешь, они тебе позволят? Думаешь, я позволю?

Она посмотрела на него. Его плоские пустые глаза смотрели на нее, а лицо неожиданно исказилось от страдания.

– Наверное, нет, – вздохнула она наконец. – Но знаешь что, Кен? Это почти того стоило. Выяснить так много. Узнать, что они со мной сделали...

Позади Лабина человек на стуле дернулся.

– Что теперь? – спросила Кларк. – Убьешь, как Тифозную Мэри? Или я им нужна в качестве лабораторной крысы?

– Даже не знаю, что это изменит. Эта штука теперь повсюду.

– Да что за болезнь такая, объясни! – С легким удивлением она отметила, как мало ее волнует ответ. – Прошел почти год, а я не умерла. Даже симптомов нет...

– Рифтеры ей поддаются медленнее, – проговорил Лабин. – Строго говоря, это даже не болезнь. Больше похоже на почвенный наноб. Поглощает сульфаты или вроде того.

– И всего‑то? – Кларк покачала головой. – Я трахалась со всеми этими лузерами, и теперь они даже не помрут?

– Оно убьет почти всех, – спокойно сказал Лабин. – Нужно только подождать.

– О...

Она попыталась хоть как‑то отреагировать на новости, прочувствовать масштаб происходящего, но так и не преуспела. Наконец Лабин добавил:

– А ты заставила нас побегать. Никто не верил, что ты заберешься так далеко.

– Мне помогали, – ответила Кларк.

– Ты слышала.

– Я немало чего слышала. Но не знаю, к чему это все.

– Я знаю, – отозвался человек на стуле.

– Прости, Лени, – продолжил он. – Я пытался остановить его.

«Я тебя не знаю».

Кларк перевела взгляд на Кена:

– Он правда пытался?

Тот кивнул.

– Но он все еще жив.

– Я ему даже ничего не сломал.

– Однако. – Она вновь посмотрела на связанного мужчину. – Так кто он?

– Тип по имени Ахилл Дежарден, – ответил Лабин. – Правонарушитель из Патруля Энтропии. И твой большой поклонник.

– Правда? А почему он связан?

– Для общего блага.

На секунду она задумалась, стоит ли развивать тему, а потом присела перед Дежарденом на корточки.

– Ты действительно пытался его остановить?

Ахилл кивнул.

– Ради меня?

– Вроде того. Не совсем, – ответил он. – Это... это сложно объяснить.

Он попытался освободиться от эластичных нитей, удерживающих его на стуле; те в ответ затянулись сильнее.

– Может, разрежешь веревки?

Она бросила взгляд через плечо: Лабин неотрывно следил за ней из полумраке.

– Нет, – ответила Лени. – Пока нет.

«Наверное, никогда».

– Брось, тебе его разрешение не нужно, – возразил Дежарден.

– Ты все видишь? – Он не должен был заметить ее движения, для простого смертного в комнате царила кромешная тьма.

– Дежарден – правонарушитель, – напомнил ей Лабин.

– И что?

– Ему улучшили функцию распознавания образов. Он видит так же, как обыкновенный сухопутник, но лучше интерполирует слабый сигнал.

Кларк повернулась к Дежардену и наклонилась поближе.

– Ты сказал, что знаешь.

– Да, – ответил он.

– Тогда расскажи, – шепнула она.

– Послушай, сейчас не самое подходящее время. Твой приятель крайне неуравновешен, и, если ты это еще не поняла, мы оба...

– Я так полагаю, – отозвалась Кларк, – что Кен сегодня сам не в своей тарелке. Иначе он бы нас уже убил.

Дежарден замотал головой и судорожно сглотнул.

– Ну что ж, – сказала Кларк. – Тебе известна история про Шахерезаду? Ты помнишь, почему она рассказывала свои сказки?

– О, боже, – простонал правонарушитель.

Русалка улыбнулась.

– Расскажи нам сказку, Ахилл.

АДАПТИВНОЕ ДРОБЛЕНИЕ

Пока Дежарден рассказывал, Лабин слушал. С момента их последней встречи правонарушитель явно узнал немало нового.

– Первые мутации, скорее всего, были очень простыми, – говорил он. – Зельцы стремились распространить Бетагемот, а переменную «Лени Кларк» еще до того промаркировали как носителя в некоем личном деле. Поэтому любой вирус с твоим именем в исходном коде сразу получал преимущество, по крайней мере, поначалу, – гели принимали его за важную информацию и пропускали. Но, даже когда их вывели на чистую воду, это лишь вынудило фауну Водоворота придумывать что‑нибудь новенькое, а она гораздо быстрее обычного мяса. Для них мы как ледниковые периоды или континентальные дрейфы: мы направляем их эволюцию, но сами при этом крайне медлительны. У них всегда в запасе куча времени для выработки контрмер. И вот некая группа программ освоила симбиоз, превратилась в нечто вроде... противодействующей сети имени Лени Кларк. В обмен на защиту от зельцев. Это как если бы стая акул стала охранять макрель, это огромное конкурентное преимущество. Ну и сразу потянулись все остальные.

Он взглянул из темноты на Кларк:

– Знаешь, ты стала катализатором поразительного явления. Групповой отбор – вещь довольно редкая, но ты побудила несколько совершенно разных форм жизни слиться в подобие колониального сверхорганизма, в котором отдельные особи действуют как части тела. Некоторые из них только и делают, что передают туда‑сюда послания, словно... живые нейротрансмиттеры, можно сказать и так. Целые роды и семьи эволюционировали лишь для того, чтобы научиться поддерживать разговор с людьми. Вот почему никто не мог выследить этого урода – мы‑то искали Тьюринг‑софт и нейросетевой код, а там ничего такого не было. Сплошная генетика. Потому никто ничего и не понял.

Он замолчал.

– Нет. – Кларк помотала головой. – Это ничего не объясняет. – Слушая монолог Ахилла, она как‑то неестественно замерла.

– Это объясняет все, – возразил Дежарден. – Это...

– Так я простой пароль, что ли? – Она подалась к нему. – Всего лишь ключ, позволяющий обойти зельцев. А как насчет Янктона, ушлепок? Как насчет «Русалки Апокалипсиса» и всех этих людей с фальшивыми линзами, которые меня досуха готовы высосать, стоит отвернуться? Они‑то откуда взялись?

– Т‑то же самое, – пролепетал Дежарден. – Актиния распространяла мемы всеми возможными способами.

– Этого мало. Назови другие причины.

– Но я не...

– Назови другие причины!

– Да бог ты мой, такое постоянно происходит! Люди пристегивают себе бомбы на спину или распыляют зарин в вагоне, или идут в школу и начинают палить во всех подряд, и все они знают, что умрут, но оно того стоит, понимаешь? Лишь бы достать ублюдков, которые издевались над ними.

Она разразилась лающим прерывистым хохотом, как будто что‑то затрещало.

– Так вот кто я в этом деле? Жертва и все?

Дежарден покачал головой:

– Нет, это они жертвы. А ты – оружие, которое они пустили в ход.

Кларк пристально посмотрела на него. Он беспомощно поднял глаза в ответ.

Она ударила его в лицо.

Ахилл опрокинулся навзничь, приложился затылком об пол. Привязанный к стулу, он не смог подняться и только стонал.

Лени повернулась. Лабин преградил ей путь.

Она глядела ему прямо в глаза, не двигаясь несколько секунд, а потом произнесла:

– Если собираешься убить меня, то приступай. Или убирайся с дороги.

Лабин подумал с секунду и отошел в сторону. Лени

Кларк протиснулась мимо него и поднялась наверх.

Она и в самом деле провела здесь свое детство. Декорации были вполне реальны; выдуманными оказались лишь роли второго плана. Лабин прекрасно знал, куда пошла Кларк.

Она сидела в немраке своей старой спальни. От той остались лишь голые изрисованные стены, как и во всем остальном доме. Когда Кен вошел, Кларк обернулась, обвела усталым взглядом пустоту

– Так он числится заброшенным? Не продается?

– Об этом мы позаботились перед твоим прибытием, – ответил он. – На всякий случай. Чтобы потом было легче прибраться.

– А... Что ж, неважно. Все равно дом выглядит так, как будто я уехала только вчера. – Она уставилась слепыми глазами в стену. – Вон там стояла моя кровать. Там... папа... обычно рассказывал мне сказки на ночь. Ты бы назвал это прелюдией. А здесь вентиляционная труба, – Лени махнула рукой в сторону решетки, вделанной в плинтус, – что вела прямиком в гостиную. Я слышала, как мама смотрит свои любимые шоу. И всегда считала, что они очень глупые, но теперь мне кажется, что она их тоже не любила. Просто они служили ей алиби.

– Этого не было, – напомнил ей Лабин. – Ничего из этого не было.

– Я знаю, Кен. Я уловила суть. – Кларк вздохнула. – И знаешь, сейчас я бы все отдала за то, чтобы все это было правдой.

От удивления Лабин заморгал:

– Что?

Она повернулась к нему:

– Ты можешь себе представить, каково это... когда тебя преследует призрак счастья? – Она выдавила из себя горький смешок. – Все эти месяцы я отрицала его, списывала на инсульт, галлюцинации, потому что у меня не могло быть счастливого детства, Кен. Не могло, черт возьми. Мои родители не могли не быть чудовищами, понимаешь? Они сделали меня той, кто я есть. Они – единственная причина, почему я пережила всю последующую хренотень, только из‑за них я продолжала идти дальше. Я не могла допустить, чтобы эти уроды победили. Все мои желания, всякий раз, когда я отказывалась отступать, когда делала невозможное, все это было пощечиной их самодовольным рожам, рылам всесильных монстров. Я все делала только назло им. Вся моя жизнь и я сама – им назло. А теперь ты стоишь тут и утверждаешь, что этих выродков никогда не существовало...

Ее глаза превратились в безжалостные, пустые сгустки ярости. Она прожигала Лабина взглядом, ее плечи тряслись. Но наконец отвернулась, а когда заговорила вновь, в ее голосе чувствовались мягкость и надлом:

– Но они существуют, Кен. Настоящие монстры из плоти и крови, старомодного образца. Они прячутся от дневного света, выползают из болот по ночам и начинают убивать, как им и положено. Рвут и калечат всех, до кого дотянутся... – Она судорожно и глубоко вздохнула. – И у чудовищ есть лишь одно оправдание: сначала они испытали подобное сами, мир гнобил их задолго до того, как они стали отвечать ему той же монетой, и если даже там были невиновные, то почему они не остановили тех, других, а? Так что наказания заслужил каждый. Вот только настоящие монстры не могут прикрыться самообороной, даже праведной местью. С ними ничего не происходило.

– А с тобой произошло, – вставил Лабин. – Даже если твои родители не виноваты.

Она какое‑то время молчала. Затем спросила:

– А каким он был? На самом деле?

– Насколько мне известно, – сказал Кен, – совершенно типичным отцом.

– Тебе известно, где он? Где они?

– Умерли двенадцать лет назад. От туляремии.

– Ну конечно. – Приглушенный смешок. – Полагаю, именно поэтому меня и отобрали? Чтобы не было ненужных связей.

Он обошел ее кругом, посмотрел в лицо.

Оно было мокрым. Лабин в изумлении замер. Раньше он никогда не видел, чтобы Лени плакала.

Белые глаза встретились с его собственными; уголок рта дернулся в подобии горестной усмешки.

– Если вы правы насчет Бетагемота, то истинные виновники торжества сейчас в одной лодке со всеми остальными. Хоть это утешает. – Она покачала головой. – И все‑таки ничего бредовей я в жизни не слышала. Я – астероид‑убийца, я уже над Землей, но динозавры искренне мне радуются.

– Только маленькие.

Кларк взглянула на него:

– Кен... кажется, я уничтожила мир.

– Это была не ты.

– Ну да. Актиния. А я всего лишь вьючный мул для... ты назвал бы его «Искусственным Неразумием». – Она вновь тряхнула головой. – Если верить тому парню в гостиной.

– Старая история, – задумчиво проговорил Лабин. – Похитители тел. Они проникают в тебя и заставляют делать то, чего бы ты никогда не сделал, если б...

Он осекся. Кларк как‑то странно на него посмотрела и тихо произнесла:

– Прямо как твой условный рефлекс. Эти твои... утечки в системе...

Он сглотнул.

– Они тебя не преследуют, Кен? Все те люди, которых ты убил?

– Есть... антидот, – признался он. – Им как бы запивают Трип Вины. С ним легче жить после такого.

– Отпущение грехов, – прошептала она.

– Ты слышала о нем? – Лабин никогда не считал его необходимым.

– Видела граффити в Пыльном Поясе, – ответила Кларк. – Их пытались смыть, но художники, наверное, что‑то добавили в краску...

Она вышла в коридор. Лабин двинулся следом. Снаружи доносились негромкие звуки работающих машин и легкое шипение распылителей.

– Что там происходит, Кен?

– Дезинфекция. Мы эвакуировали район перед твоим появлением.

-- Опять сожжете всю округу? – Еще один шаг. Кларк была уже в дверном проеме.

– Нет. Нам известен твой маршрут. Здесь у Бетагемота нет никаких шансов, ему не распространиться, даже если ты и оставила что‑то после себя.

– А это маловероятно, надо думать.

– У тебя не идет кровь. С момента выхода на берег ты нигде не испражнялась и не мочилась.

Она была уже на верхней лестничной площадке. Лабин шел рядом.

– Ты просто сверхосторожен, – заметила Кларк.

– Это правда.

– Хотя смысла все равно нет.

– Что?

Лени повернулась к нему:

– Я пересекла континент, Кен. Несколько недель жила на Полосе. Зависала в Поясе. Я несколько дней плыла по озеру, откуда качают питьевую воду для полумиллиарда человек. У меня шла кровь, я трахалась, испражнялась, мочилась в океане, в туалетах, в канавах по дороге больше раз, чем ты сможешь сосчитать. Да и ты тоже, хотя тебя, наверное, давно уже вычистили. Ну и где же тут смысл?

Он пожал плечами.

– Это все, что мы можем делать. Следим за мелкими пожарами и надеемся погасить их до того, как они разгорятся.

– И не даете мне разжигать новые.

Он кивнул.

– Но вы не сумеете стерилизовать океан, – возразила она. – Не сумеете стерилизовать целый континент.

«Может, и сумеем», – подумал он.

С лестницы шум дезинфекции казался громче, но ненамного. Люди даже говорили вполголоса. Как будто район все еще кишел местными жителями, как будто бригады не хотели будить спящих граждан, которые в любой момент могли проснуться и застать их с поличным...

– Ты так мне и не ответил, Кен. – Лени Кларк сошла на следующую ступеньку. – Насчет того, убьешь меня или нет.

«Она не убежит, – сказал он про себя. – Ты ее знаешь. Она уже все сделала, она не... Тебе не обязательно...»

– Что ж. Полагаю, мы это выясним, – закончила Кларк. И начала спокойно спускаться по лестнице.

– Лени.

Даже не оглянулась. Лабин следовал за ней. Она же не возомнила, что может обойти его... не думает же она...

– Ты знаешь, что я не могу позволить тебе уйти.

«Конечно, знает. И ты понимаешь, что она делает».

Кларк стояла у подножия лестницы. Открытая дверь

зияла в пяти метрах от нее.

Что‑то внезапно сжалось в кишках Лабина. Как будто начал действовать Трип Вины, но...

Она была почти у выхода. Нечто с галогенными глазами опрыскивало тротуар на улице.

Лабин сорвался с места не раздумывая. В мгновение ока он преградил Лени путь и тут же закрыл и запер дверь, погрузив дом в кромешную даже по рифтерским стандартам тьму

– Эй, – жалобно протянул из гостиной Дежарден.

В щели проникали лишь считаные фотоны. В таком

слабом свете Лени казалась не более чем размытым силуэтом. Лабин чувствовал, как у него сжимаются и разжимаются кулаки: как он ни старался, но прекратить это не мог.

– Послушай, – удалось ему выдавить из себя. – У меня правда нет другого выбора.

– Я знаю, Кен, – мягко ответила она. – Все в порядке.

– У меня нет... – повторил он вновь, чуть ли не всхлипывая.

– Разумеется, есть, – проревел у него в ухе незнакомый голос.

«Что за...»

– Элис? – раздался из‑за угла голос Дежардена.

– Ты сам себе хозяин, малыш Кенни, – сказал голос. – Ты не обязан делать то, чего сам не хочешь. Поверь мне на слово.

Лабин прикоснулся к наушнику.

– Назовитесь.

– Элис Джовелланос, старший правонарушитель, филиал Садбери. К вашим услугам.

– Ни хрена себе! – донеслось из гостиной.

Лабин вновь дотронулся до наушника.

– У нас взлом каналов связи, некая персона, называющая себя Элис Джовелланос...

– Да они в курсе, громила. Они меня сюда и направили. Я отпустила их на ночь, пусть поспят.

Лени отошла от Лабина и вгляделась во мрак гостиной.

– Что за...

– Это закрытый канал, – сказал Лабин. – Сбрызни.

– Еще чего. Я старше тебя по рангу.

– Надо думать, ты недавно на этой работе.

– Достаточно. Кайфолом, Лени Кларк там?

– Да, – отозвался Дежарден. – Элис, что...

– У нее есть запястник? У меня идет сигнал с канала Лабина и с твоих имплантатов – Боже, жду не дождусь, когда и мне их вставят в голову, – но на Лени ничего...

– Лени, – сказал Дежарден. – Держи запястник подальше от тела.

– Нет у меня запястника, – отозвалась та.

– Очень жаль, – откликнулась Джовелланос. – Лабин, я не шучу. Ты – свободный человек.

– Я тебе не верю, – ответил Кен.

– Кайфолом свободен. Чем ты хуже?

– Мы никогда не встречались. Никакой возможности. – Но он вспомнил, как не смог убить Кларк на дне озера Мичиган. А потом на разборе полетов доказывал, будто и шанса не представилось.

– Это инфекция, – сказала Джовелланос. – По‑настоящему революционная инфекция. Мы позаботились о том, чтобы она передавалась воздушно‑капельным путем, упаковали ее в энцефалитную оболочку, но не волнуйся, содержимое не так смертельно. Прямо сейчас, пока мы разговариваем, зараза распространяется по всему УЛН.

Лабину нужно было лишь открыть дверь. Даже если эта Джовелланос не врет насчет отбоя, бригада снаружи еще не успела собраться. Кто‑нибудь нажмет на кнопку, и канал Элис заглушат. На другую – и ее отследят. Ситуация даже близко не вышла из‑под контроля.

Он мог позволить себе еще несколько секунд...

– Действие Трипа слабело с того момента, как ты подышал одним воздухом с Кайфоломом, – пояснила Джовелланос. – Теперь ты сам по себе, Кен. Это все немного меняет, правда?

– Элис, ты полная... – Ахилл чуть не плакал. – У него же другого поводка не было.

– Вообще‑то, это не так. Кен Лабин – один из самых высокоморальных людей, которых ты встречал в своей жизни.

– Да что ты несешь, Элис... Я привязан к стулу, мне лицо разбили...

– Поверь мне. Я сейчас изучаю его медкарту. Серотонин и триптофан в норме, никакого ТПГ‑полимор‑физма [Здесь имеются в виду изменения в ТПГ‑генах, кодирующих триптофан‑дезоксишазу. Именно по изменениям в этих генах, согласно последним теориям, можно клинически диагностировать шизофрению.]. Может, он и не подарок, но и не импульсивный убийца. Хотя кое‑какие проблемы у тебя все же есть, Кен. Я права?

– Как тебе удалось... – Но конечно, у нее имелись все возможности поднять его медицинскую карту, понял Лабин. Вот только обычный правонарушитель не смог бы оправдать подобное нарушение перед Трипом Вины, уж не в рамках своих обычных полномочий.

«Она и вправду как‑то это провернула. Она освободила меня...»

К горлу подкатывала тошнота.

– Каково тебе было все эти годы, Кен? – мурлыкала ему в ухо Джовелланос. – Знать, что ей все сошло с рук? Столько прекрасных детских воспоминаний, из‑за которых ты так идеально подошел для своей работы, – ну конечно, ты думал о возмездии. Ты всю жизнь мечтал о нем, так? Любой мечтал бы на твоем месте.

«Что же мне делать?»

– Говоришь, это инфекция, – перебил Лабин, пытаясь ее отвлечь.

– Но ты не позволял мести овладеть тобой, никогда. Потому что ты высоконравственный человек, и ты знал, что это было бы неправильно.

– Как это работает? – «Не отвечай ей. Не позволяй играть с собой. Сосредоточься на цели».

– А когда промахи случались, они были всего лишь... ошибками, верно? Крохотные случайные утечки, которые требовалось устранить. И вот тогда ты убивал, разумеется, ведь выбора не оставалось. Ты всегда играл по правилам. К тому же не ты был виноват в этих смертях. Тебя все заставлял делать Трип.

– Отвечай! – «Нет, нет... возьми себя в руки. Расслабься. Она не должна ничего услышать...»

– Только вот потом утечки стали происходить так часто, что там, наверху, задумались, не нашел ли ты способ усидеть на двух стульях. Поэтому тебя отослали туда, где и речи не шло о вопросах безопасности и первоочередных задачах, которые могли бы тебя спровоцировать. Они не хотели давать тебе выбор и сослали туда, где ты не сумел бы найти себе оправдания.

Его дыхание слишком участилось, он постарался успокоиться. В нескольких шагах от него Кларк опасно насторожилась, внимательно слушая.

– Ты – все еще нравственный человек, Кен, – не унималась Джовелланос. – Ты следуешь правилам. Не убиваешь, пока у тебя не остается выбора. И я говорю тебе, что теперь выбор у тебя есть.

– Твоя инфекция, – проскрипел Кен. – Как она действует?

– Она освобождает рабов.

Элис несла чушь. Но хоть из его головы вылезла.

– Как? – настаивал он.

– Переводит Трип в инертную форму, которая связывается с рецепторами Минского. Действует только на тех, кто на Трипе.

– Как насчет побочных эффектов? – уточнил Лабин.

– Побочных эффектов?

– Естественного чувства вины, например.

Дежарден застонал:

– О, черт. Ну конечно, конечно!

– Что происходит? – спросила Кларк. – О чем вы говорите?

Лабин едва не рассмеялся в голос. Обычная, заурядная вина. Старая добрая совесть. Как ей теперь действовать, когда ее рецепторные участки заглушили? Джовелланос и ее приятели так сильно увлеклись синтетикой, что совсем забыли про химические вещества, обитавшие в теле испокон веков.

Да нет, отнюдь не забыли и прекрасно понимали, что делают. В этом Лабин был уверен.

«Да здравствует Патруль Энтропии. Сила, способная закрывать города и страны, способная спасти миллион жизней тут, убить миллион там, способная удерживать целый мир на плаву или же порвать его в клочья за одну ночь...»

Он обернулся к Кларк:

– Твой фан‑клуб сбросил оковы угнетения. Они теперь не рабы. Они освободились от Трипа Вины, от совести в любых ее проявлениях.

Он воздел руку в темноте, произнес горький тост:

– Мои поздравления, доктор Джовелланос. Всего несколько тысяч человек держат руки на кнопках, способных парализовать весь мир, и теперь ты превратила этих людей в клинических социопатов.

– Поверь, – парировала Элис. – Ты едва ли заметишь разницу.

Дежарден, однако, заметил:

– Твою же мать. Меня бы здесь даже не было. В смысле я просто собрался и ушел. Я послал все к чертям, мне было наплевать, что весь мир трещит по швам, я прибежал сюда... ради одного человека. Потому что захотел этого.

– Мы, психи, тем и известны, что плохо себя контролируем, – отозвалась Кларк, подходя к Ахиллу. – Кен, как развязать эти путы?

Лабин сердито уставился ей в спину. «Она что, ничего не поняла?»

– Да ладно тебе, Кен. Ситуация под контролем. Пока что никто из нас никуда не пойдет, а все правила, по которым мы прежде играли, вылетели в трубу, по‑моему. Может, для разнообразия нам теперь поработать сообща?

Лабин колебался. Ее слова не пробудили в нем даже намека на тревогу. Никакого стремления действовать, никакой бесплотный дух не овладел его двигательными нервами. В порядке эксперимента Кен вошел в гостиную и деполяризировал путы. Те скользнули на пол передержанными в воде спагетти.

Для ровного счета он вытащил из кармана осветительную палочку и стукнул ею по стулу: выпотрошенную комнату озарило сияние. У Дежардена резко сократились зрачки, он заморгал и осторожно потрогал синяк на скуле.

– А вообще, совесть переоценивают, – разлился по комнате голос Джовелланос.

– Угомонись, Элис, – сказал Дежарден, растирая запястья.

– Я серьезно. Подумай: у некоторых ее нет, и они всегда используют тех, у кого она есть. В основе своей совесть иррациональна.

– Какая же ты дрянь.

– Социопатия не делает тебя убийцей. Но если сложится подходящая ситуация, ты сможешь им стать, и никто тебя не удержит. Эй, Кайфолом, думай об этом как о своего рода освобождении.

Тот лишь фыркнул.

– Да ладно тебе, Кайф. Я права. Ты ведь знаешь, что я могу быть права, и это никак нельзя сбрасывать со счетов.

– Я знаю одно: вся надежда сейчас на то, что до конца света меня просто уволят. Если, конечно, минут через десять не убьют.

– А знаешь, – отозвалась Джовелланос. – С этим я смогу помочь.

Дежарден ничего не ответил.

– Что такое, Кайфолом? Почему ты не пошлешь меня куда подальше?

– Продолжай.

И она продолжила. Лабин вытащил наушник из уха, встал; от осветительной палочки через всю комнату протянулась его огромная зловещая тень. Лени сидела у дальней стены, прислонившись к ней спиной; силуэт Лабина поглотил ее целиком.

«Я мог бы убить ее за секунду», – подумал он и удивился, насколько абсурдной показалась ему эта мысль.

Когда Кен подошел ближе, Кларк подняла на него взгляд и тихо сказала:

– Я ненавижу это место.

– Я знаю. – Он прислонился к стене и опустился рядом.

– Это не мой дом, – продолжила она. – Есть только одно место, которое было моим домом.

На глубине трех тысяч метров в Тихом океане. Прекрасная темная вселенная, полная чудовищ и чудес, которой больше нет.

– А что это такое вообще – дом?

Это был голос Ахилла. Лабин оглянулся на него.

– Элис тут пошарила по всяким каналам, можно сказать, политическим, я на такие обычно и внимания не обращал. – Дежарден постучал пальцем по виску. – Она нашла кое‑какие интересные новости о морских перевозках, и они поднимают интересный вопрос: что же такое дом? Там, где твое сердце или где живут твои родители?

Лабин посмотрел на Лени. Та взглянула в ответ. Оба промолчали.

– А, ну и ладно. Ответ в общем‑то неважен, – сказал Дежарден. – Похоже, вы так и так вернетесь.

НИША

Срединно‑Атлантический хребет – дерьмовое место, чтобы растить детей, подумалось Патриции Роуэн.

Конечно, они с самого начала не купались в возможностях и по сути выбирали из трех вариантов: построить убежище на суше и довериться обычным технологиям карантина; сбежать на орбиту или укрыться за тем самым холодным, тяжелым барьером, который оберегал Землю четыре миллиарда лет, пока Н'АмПацифик не пробил дырку в мировом презервативе.

Они проанализировали каждую альтернативу со всех точек зрения. Вариант с космической базой был самым затратным и оказался бы наиболее уязвимым, случись кому‑нибудь на Земле возжелать мести: орбитальные станции – довольно приметная мишень, а среди тех, кто остался внизу, уж точно нашлись бы не слишком милостивые личности, которые с удовольствием отправили бы вслед корпам парочку ядерных зарядов. А если бы технологии наземного карантина справлялись с задачей, то все они вообще не очутились бы в такой ситуации; этот вариант, наверное, обсуждался только из‑за бюрократической страсти к коллекционированию всех возможных вариантов. Либо кто‑то просто мрачно пошутил.

Существовал и четвертый вариант – корпы могли остаться и встретить Бетагемот вместе с остальным миром. В конце концов, им сделали все необходимые модификации. На суше им бы не грозил тот... распад, который ждал всех остальных. Никаких выпавших волос и отслаивающихся ногтей, сочащихся гноем нарывов и конечностей, разваливающихся в суставах. Ни слепоты, ни язв. Ни эпилептических конвульсий, когда истлеет изоляция на нервной системе. Ни внутренних органов, превратившихся в кашу. Ни тысяч болезней, вызванных условно‑патогенными микроорганизмами, названия которых обычно писали в графе «предварительная причина смерти». Они могли остаться и посмотреть, как умирает человечество, а когда погибнет биосфера, синтезировать себе пищу из неорганики.

Впрочем, эта альтернатива всерьез не обсуждалась.

«Мы бежим не от Бетагемота. Мы спасаемся от собственных граждан».

Все на «Атлантиде» знали об этом, хотя и не говорили. Они видели разгневанные толпы из окон своих пентхаусов, видели, как по экспоненте времени растет количество бунтов. Бетагемот вкупе с мемом Кларк – достаточно серьезная угроза, убедительная ролевая модель, и внезапно с каждым новым днем революция стала подбираться все ближе.

«Нам повезло, что мы вовремя убрались», – подумала Роуэн.

Да, убрались и теперь оказались здесь. Несколько сотен корпов, вспомогательный персонал, семьи и избранные прихлебатели термитами закопались на трехкилометровой глубине в запутанной системе титаново‑фуллереновых сфер, в безопасности от внешнего мира. Их видели только те, кто обладал самыми зоркими технологическими глазами и самыми мощными средствами разведки. Риск вполне допустимый: большинство из таких уже спустились сюда.

На «Атлантиде» были довольно высокие потолки, два спортзала, шесть оранжерей и садов, предусмотрительно рассредоточенных по комплексу на случай потери из‑за маловероятного локального взрыва. Резервуары для ацефальных органклонов с удлиненными теломерами. Три электростанции, подпитывающиеся от небольшого геотермального источника, – гарантированно незараженного Бетагемотом, разумеется, – находились на вполне безопасном расстоянии в 1200 метров от «Атлантиды», на другой стороне грады, прикрывающей комплекс. И где‑ то там, на этом отвесном базальтовом склоне, образовалась настоящая свалка из еще не собранных частей станции. Там лежали библиотеки, игровые площадки, общественные центры, их отложили про запас, на будущее, чуть менее скованное скоростями, продиктованными трусостью и малодушием. Пока же Роуэн слышала, как жители «Атлантиды» постоянно жалуются на тесноту.

Та обременяла ее куда меньше, чем остальных. Патриция видела технические параметры рифтерских станций.

Время было за полночь. Огни в коридорах приглушили, устроив жалкую пародию на природную смену дня и ночи; большинство обитателей, принимая условность, отправились по каютам. Муж и дети самой Роуэн спали. Сама она по какой‑то причине не могла заставить себя участвовать в обмане. Какой смысл? Теперь, когда световой период не калибровал гипоталамус, естественный цикл сна и бодрствования отправился в странствие по циферблату. Здесь не было солнечного света. Больше они никогда его не увидят. Ну и бог с ним.

«Но они говорят, это временно. Что‑нибудь одолеет Бетагемот, или мы научимся жить с ним. Эта глубокая мрачная яма – всего лишь убежище, а не судьба. Мы вернемся, мы вернемся, мы вернемся...»

Ну‑ну.

Иногда огромным усилием воли ей почти удавалось закрыть глаза на все те шаткие подпорки и ниточки, на которых держались эти обнадеживающие мечты. Но обычно это было слишком трудно сделать, и она часами бродила по пустым сумеречным коридорам, пытаясь не замечать собственной ностальгии. Так Патриция брела и сейчас.

Иногда она проходила мимо иллюминаторов и останавливалась. На «Атлантиде» было еще кое‑что, чего не имели рифтеры: прозрачные параболические пузыри, устойчивые к всесокрушающему давлению. Конечно, вид открывался так себе, восторгаться нечем. Косоугольник каменистого дна, отражающийся в тусклом свете смотрового окна. Периодически мерцающие звезды, неутомимо сверкающие маяки, указывающие, что «тут проходят линии высокого напряжения», а там стоят «строительные материалы». Изредка мелькал макрурус или какое‑то столь же неприметное создание. Никаких монстров. Тут ничто даже отдаленно не напоминало прожорливых светящихся хищников, которые когда‑то изводили рифтеров на станции «Биб».

А в остальном вокруг царил плотный, непроницаемый мрак.

Иногда Роуэн смотрела в эту непроглядную пустоту и теряла счет времени. Раз или два ей даже показалось, будто снаружи что‑то глядит на нее в ответ. Наверное, воображение. Ее собственный зеркальный образ, отброшенный неожиданным изгибом каплевидного плексигласа.

Может даже, ее собственная совесть. Могла же Роуэн надеяться.

Впереди показался стык, сумрачное место, куда вливались, подобно рогам морской звезды, сразу несколько коридоров. Надо было определиться. Поворот налево уводил к периметру станции. Все остальные дороги шли вглубь – к центрам управления, комнатам отдыха, к пустым ганглиям, где люди собирались даже после затемнения. Патриции была не нужна компания. Она пошла налево.

И остановилась.

Перед ней в коридоре появился темный призрак, тень с пустыми глазами. По ее коже сбегала морская вода, за спиной наваждения мерцали мокрые следы и лужи. Фигура была женской и черной, как сам океан.

Привидение подняло руку и открыло свое лицо.

– Привет, мам.

– Лени Кларк. – Почти неслышно, на выдохе произнесла Роуэн.

– Ты дверь не закрыла, – продолжила Кларк. – И я

вошла. Надеюсь, ты не против.

«Позови на помощь», – подумала Роэун. Но не пошевелилась.

Кларк осмотрела коридор.

– Милое местечко. Просторно тут. – Холодный, пустой взгляд на Роуэн. – Очень просторно. Видела бы ты дыру, в которой жили мы.

«Позови на помощь, она одна, она... Не будь идиоткой. Она бы не добралась в самое сердце Атлантического океана самостоятельно».

– Как ты нашла нас? – спросила Роуэн и с облегчением услышала, насколько бесстрастно звучит ее голос.

– Ты смеешься? Ты хоть представляешь себе, как много материалов твои люди сюда перевезли, чтобы построить это место? А их еще и расписание поджимало. Ты действительно думаешь, что могла замести все следы?

– Большинство, – признала Роуэн. – Но надо быть правонарушителем, чтобы...

«Дежарден. Мы ведь закрыли ему доступ...»

– Ну да, эти чокнутые правонарушители, – покачала головой Кларк. – Знаешь, они теперь не такие уже верные, как раньше. Как‑нибудь поговорим об этом.

Роуэн по‑прежнему сохраняла спокойствие:

– Чего ты хочешь?

Кларк хлопнула себя по лбу в наигранном раскаянии.

– Ах да! Готова поспорить, ты сейчас беспокоишься из‑за Бетагемота, правда? Какой кошмар, вы столько миллиардов угрохали на этот уютный карантинчик, и вдруг появляется нулевой пациент и сразу вымазывает обивку дерьмом...

– Чего ты хочешь?

Кларк шагнула вперед. Роуэн не пошевельнулась.

– Хочу поговорить со своей матерью, – тихо произнесла Лени.

– Твоя мать мертва.

– Ну, зависит от определения этого термина. – Кларк сцепила пальцы, размышляя. – Генетически да. Моя мать мертва. Но кто‑то сделал меня мной. Переделал меня. Кто‑то взял ту, кем я была, и заменил чем‑то другим. – Ее голос становился все более жестким. – Кто‑то извратил меня, построил по собственному разумению, да еще и лажал всю дорогу. Не этим ли занимаются родители? А?

«Да. Этим».

– В общем, – продолжила Кларк, – я совершила... паломничество, полагаю, ты бы назвала это так. Я жаждала получить некоторые ответы от женщины, которая действительно насиловала меня все эти годы. Я думала, она окажется каким‑то чудовищем, иначе как бы она такое совершила. Огромным, уродливым и страшным чудовищем. Но ты не такая. Ты прячешься, мамочка. Мир катится к черту, а ты вот тут, пресмыкаешься, съежилась от страха, мочишься в штаны от страха, пока мы там, наверху, пытаемся разгрести тот бардак, который ты породила.

– Не смей, – сорвалась Роуэн. – Ты, мерзкое ничтожество, лучше не смей разевать свой рот.

Кларк посмотрела на нее с еле заметной улыбкой.

– Хочешь знать, кто устроил бардак? – спросила Роуэн. – Мы пытались сдержать Бетагемот. Мы делали все возможное, мы пытались стереть его с лица земли, прежде чем он вырвется на свободу, и кто нам постоянно мешал? Кто его выпустил, Кларк? Кто сеял апокалипсис направо и налево, кто устроил самонадеянный крестовый поход и даже не задумался, какие люди пострадают на самом деле? Я – не ангел смерти. Это ты. Я пыталась мир спасти.

– Убив меня. И моих друзей.

– Твоих друзей? Твоих друзей ? – Роуэн еле поборола легкомысленное желание рассмеяться. – Ах ты сучка тупая! От попутных катастроф погибли миллионы человек, их убили мы, ты это понимаешь? Беженцы, пожары – я даже не возьмусь сосчитать, сколько народу мы убили, чтобы спасти мир от тебя. Ты хоть думала о тех, кто тебе помогал? Ты хоть понимаешь, сколько невинных дурачков увлеклись этим мифом, сколько их рвалось получить пулю за великую Лени Кларк, и знаешь, некоторые из них в своем желании преуспели. А остальные... ну что ж, твой крестовый поход обманул их так же, как и всех. – Она втянула воздух сквозь стиснутые зубы. –

И ты победила, Кларк. Теперь ты счастлива? Ты победила. Мы сделали все, что было в наших силах, мы хотели остановить тебя, но почему‑то этого все равно оказалось недостаточно, и теперь пришла пора подумать о наших семьях. Мы не можем спасти мир, но, по крайней мере, можем спасти нашу плоть и кровь. И если ты решила помешать мне сделать даже это, то клянусь, я убью тебя голыми руками.

Глаза щипало. Лицо стало мокрым от слез. Патриции было все равно.

Кларк какое‑то время безучастно смотрела на нее.

– Да пожалуйста, – сказала она наконец.

– Пожалуйста?..

– Спасай детей. Свою жизнь, эту укромную норку, которую вы себе вырыли. Оставь их себе. Ты в безопасности. Я больше даже не носитель.

– Что, ты не хочешь отомстить? Разве не в этом был смысл? Разве ты не хочешь вытащить нас обратно на поверхность, чтобы мы отбивались, кричали, но все равно за все ответили, увидели шоу?

В этот раз Лени действительно улыбнулась.

– Нет нужды. У вас тут и так целый оркестр. - Она пожала плечами. – Знаешь, в чем‑то я тебе даже обязана. Если бы не ты, я была бы всего лишь еще одним из девяти миллиардов трутней. Но тут появилась ты со своими дружками и превратила меня в существо, которое изменило мир. – Она улыбнулась вновь, и в этой ухмылке сквозило холодное, едва различимое веселье. – Гордишься мной?

Роуэн проигнорировала шпильку.

– Тогда зачем пришла?

– Я всего лишь посланница, – ответила Кларк. – Хочу сказать, чтобы ты не волновалась. Вы хотели остаться здесь, вот и прекрасно.

И?

– И даже не пытайтесь вернуться назад.

Роуэн покачала головой.

– Возвращение в наши планы не входило. Так что не стоило утруждать себя столь долгим путешествием.

– Как только изменится ситуация, изменятся и ваши планы, – возразила рифтерша. – Роуэн, там, наверху, мы боремся за наши жизни. У нас было бы больше шансов, если бы вы, любители командовать и контролировать, не встряли и не нарушили алгоритм; это вообще могло всех нас убить. Но шансы на победу у нас есть. Говорят, Актиния – это чертовски мощная компьютерная система, осталось только как‑то ее приручить.

– Точно. Актиния. – Роуэн вытерла пот с лица. – Знаешь, я до сих пор не уверена, что она вообще существует. Слишком уж она походит на псевдомистическую фигуру, исполнителя всех желаний. Что‑то вроде Геи. Или Силы.

Кларк пожала плечами.

– Как скажешь...

«Она никогда о них не слышала, – подумала Роуэн. – Ее прошлое вымышлено, будущего не существует, а настоящее – ад на земле».

– И как ты рассчитываешь с помощью оравы электронных зверьков вернуть биосферу Земли? – спросила она вслух.

– Вопрос не по моей части. – Лени вновь пожала плечами. – Но говорят, что мы и есть... как бы это сказать, естественная среда Актинии. Ее выживание зависит от нас. Может быть, если мы сумеем донести до нее эту мысль, она нас защитит.

«Только если Актиния умнее, чем мы».

Роуэн выдавила из себя мрачную улыбку.

– Слава Актинии! Будете ей алтари воздвигать?

– Этого ты никогда не узнаешь, – парировала Кларк. – Потому что, если мы победим, для вас в новом мире места не найдется.

– Вы не победите.

– Тогда не будет места и для нас. Ваше положение от этого никак не изменится.

«Еще как изменится. Она знает, где мы. Значит, и другие в курсе. Даже если Кларк оставит нас в покое, сколько еще захочет отомстить? Я бы, например, захотела».

Роуэн пристально смотрела на женщину перед ней. Внешне Лени Кларк казалась такой маленькой. Тощей девчонкой. Она ничем не напоминала то огромное, подлое и ужасное существо, которым была внутри.

– От чьего имени вы говорите, мисс Кларк? Вы отказываетесь от своих личных претензий к нам или же претендуете на то, чтобы говорить от лица всего мира?

– Я говорю от имени союза, – ответила русалка.

– Союза?

– Тех, кто за вами приглядывает. От имени себя, Кена и всех, кто ходит с трубками в груди, после того как ваш великий эксперимент вылетел в трубу. Союз. Старое словечко, прямо из двадцатого века. Думала, ты его узнаешь.

Роуэн покачала головой. «Даже теперь я ее недооцениваю».

– Так вы что... хотите нас сторожить?

Кларк кивнула.

– Чтобы древняя опасная зараза вновь не проникла в мир?

Улыбка. Лени чуть склонила голову, одобряя метафору.

– Как долго? Шесть месяцев? Десять лет?

– Сколько потребуется. Не волнуйся, мы справимся. Будем работать посменно.

– Посменно.

– Патриция, вы понаделали столько рифтеров. Наверное, ты со счета сбилась. И у нас довольно узкая специализация, сейчас нам практически нечем заняться.

– Мне... жаль, – неожиданно вырвалось у Роуэн.

– Не стоит. – Лени повернулась к иллюминатору и наклонилась вперед. Ее глаза сияли, бесцветные, но не пустые. Она протянула руку и коснулась мрака, клубящегося за плексигласом.

– Мы были рождены для этого места.

Эпилог: сон при свете камина

Мягкие, приглушенные звуки, просачивающиеся из кабинета, не похожи на английский. Они даже на человеческий не похожи. Мартин Перро находит по ним то, что осталось от его жены.

Она много месяцев не позволяла ему войти в кабинет. Сначала ее просто раздражало его присутствие, она говорила, что он страшно ее отвлекает; потом кричала при малейшем вторжении, отталкивала руками, иногда даже кидалась в него чем попало. «Ты разве не видишь, что все разваливается на куски? – неистовствовала она тогда. – Ты вообще видишь хоть что‑то дальше собственного носа? Как ты не понимаешь, что ей нужна помощь?»

А потом – после того как в дверях появились люди со светящимися Контактами, спокойными безжалостными словами и, на всякий пожарный, маленьким, тихо жужжащим ботом‑усмирителем, парящим у них над плечами, – Су‑Хон лишилась даже отговорки, что выполняет свои официальные обязанности. Она не увидела, как они вошли: дротик впился ей в шею, прежде чем Перро успела повернуться. Когда же проснулась, кабинет выпотрошили: выдрали все двигательные нервы, раздавили каждый голосовой канал. Теперь она потеряла все и ни на что больше не влияла. Су‑Хон сказала, что ее словно парализовало от самой шеи. Винила мужа. Он впустил их. Он не защитил ее. Он сотрудничал с ними.

Мартин не возражал. Она говорила чистую правду.

Тогда его больше всего напугали не обвинения и не упреки, а ровный и бесцветный голос, которым Су‑Хон их озвучила. Та женщина, которая кричала на него, казалось, ушла на глубину; а существо, говорившее от ее имени, словно было сделано из жидкого азота. Оно укрылось в своем бывшем кабинете и самым прозаичным тоном сообщило, что убьет Мартина, если тот хоть раз переступит порог этой комнаты, после чего спокойно закрыло дверь перед его носом.

Су‑Хон не предъявили обвинений. Люди со сверкающими глазами с пониманием отозвались о ее недавней травме, о том, что она потеряла рассудок и совсем запуталась. Ее использовали, сказали они. Как и очень многих. Она была и преступницей, и жертвой. Нет нужды наказывать бедную женщину, пусть лучше она теперь получит помощь, раз уже не представляет угрозы для других.

Мартин Перро не знает, верить ли им. В последнюю очередь он ожидал от этих людей сострадания. Скорее уж слухи не лгут, и для расправы с Су‑Хон и ей подобными просто не хватает ресурсов. Имя им легион.

Наверное, поэтому люди со сверкающими глазами лишь парализовали ее; они могли ослепить и оглушить жену Мартина, но возня с этими нервами заняла бы пятнадцать минут вместо пяти. Возможно, у них не было столько времени; возможно, диверсантов стало так много, что системе приходилось спешить, и она лишь перебивала им ноги.

К тому же Су‑Хон больше не влияет на события в реальном мире. Какой вред можно принести наблюдая?

Теперь она даже этого не делала. Свернулась калачиком на полу, издавая тихие мяукающие звуки. Слетевший с головы шлемофон лежит посреди комнаты. Кажется, она не понимает, что потеряла его. Кажется, не осознает присутствие Мартина.

Он гладит ее по лицу, бормочет ее имя, вздрагивает, ожидая приступа ярости или презрения. Ничего не происходит. Она вообще не реагирует. Он встает на колени, берет ее под ноги и за плечи: Су‑Хон практически ничего не весит. Когда он поднимает свою жену, та слегка поворачивается и утыкается лицом ему в грудь. Но не произносит ни слова.

Мартин кладет Су‑Хон на кровать и возвращается в кабинет. От упавшего шлемофона на ковре играет размытая цветная паутина. Мартин натягивает «железо» на свой собственный череп и оказывается лицом к лицу со спутниковым видом западной части Северной Америки. Тот кажется странно мутным; полушарие во тьме, обычные фильтры‑усилители не делают картинку ярче. Городские скопления искрами мерцают в Южной Калифорнии и на островах Королевы Шарлотгы, словно ядра галактик; Средний Запад – расплывчатое марево подсвеченных облаков. С востока вклинивается Пыльный Пояс, похожий на опухоль. Все очертания грубые и неотшлифованные, вид невооруженным глазом, никаких показаний радаров и инфракрасных фильтров; так сильно ограничить свое сенсорное восприятие – это совсем не похоже на Су‑Хон. Присутствуют только два тактических показателя: какой‑то таймер, бегущий сбоку, и яркая полоса в нескольких сотнях километров к востоку от Тихого океана, сверкающая оранжевая линия, идущая параллельно побережью от Южной Калифорнии до Британской Колумбии. Она лишена четких контуров, свойственных компьютерной графике, – линии кажутся размытыми, даже разорванными в нескольких местах. Мартин увеличивает изображение, потом еще. Разрешение и яркость возрастают: оранжевая полоса разбухает, искрит и корчится...

Это не тактический показатель.

«+ 56 ч. 14 м. 23 с.», – сообщает таймер, на глазах у Мартина продолжая расти.

Это какая‑то бессмыслица: как может пожар гореть с такой яркостью и так долго? Несомненно, пламя уже поглотило все, обратив горючие материалы в пепел, а все остальное – в шлак. Но оно не затухает, словно отрицая законы самой физики.

Вот: вдоль восточной границы пятно относительного мрака, где пламя, кажется, выгорает. Мартин с каким‑то тупым облегчением наблюдает, как пятно расползается, пока вдруг между небом и землей не проходит раздувшийся черный «бублик» тяжелого подъемника. Для спутника это выглядит как будто Солнце пересекла тень Меркурия, но даже на таком расстоянии видно, как за аппаратом тянется яркий след. Умирающее пламя вновь вздымается в вышину, искусственно возрожденное к жизни.

Они не дают ему угаснуть, понимает Мартин. Пожар пылает на постоянном жизнеобеспечении от Окленда до Китимата, и с внезапной глухой уверенностью Мартин осознает, что пламени уже установлен курс.

На восток.

Он выходит из кабинета на несколько секунд, возвращается с набором инструментов из мастерской. Откручивает все съемные панели, какие может, остальные разносит вдребезги. Спокойно расчленяет каждый прибор, оставшийся в комнате, перерезает оптоволокно, выливает кислоту на вычислительную органику, разбивает пневматическим молотком кристаллы. Потом идет по коридору в спальню. Су‑Хон дремлет, свернувшись в позе эмбриона. Он прижимается к ней сзади, обволакивает ее и пустым взглядом смотрит в темноту, пока реальность вокруг отходит ко сну.

Благодарности

Первая благодарность – за снисходительность: Майку Брандеру, одному из самых приятных людей в этом мире, за то, что не вчинил мне иск, после того как я непреднамеренно назвал его именем одного из психопатов в своей прошлой книге.

Следующие благодарности за помощь: Лори Чэннер, Нало Хопкинсон, Брент Хейуорд и Боб Бойчук зондировали и проверяли на прочность первые главы, пока те пребывали еще в эмбриональной стадии. Лори также безропотно выносила мой бесконечный поток сознания, пока я пытался соединить все куски воедино; надеюсь, ее жертва избавила остальных из вас от подобной судьбы. Мой агент, Дон Маасе, сделал несколько критических замечаний по первым главам, в результате чего появилась новая сюжетная линия (надеюсь, менее «бьющая на эффект»). Текст со своей знаменитой проницательностью редактировал Дэвид Хартуэлл, пусть он и заставил меня вырезать крышесносящую сцену с папочкой. (По прошествии времени я полагаю, что это было мудрое решение.)

Я получал различные технические консультации от людей с такими же докторскими степенями, как и у меня; с той разницей, правда, что их темы в итоге хоть на что‑то сгодились с финансовой точки зрения. Профессор Денис Линн из университета Гвельфа, вместо того чтобы ответить на мои просьбы, задал парочку вопросов, а потом указал, где навести справки. (Я двадцать лет назад слушал курс лекций этого человека, а он по‑прежнему заставляет меня думать своей головой.) Он также предоставил мне «Молекулярную цитологию» Лодиша и соавторов – книгу, которая по объему с легкостью перевесит «Желтые страницы» Торонто. Исаак «Ковбой Банзай» Шпиндель – доктор медицины, невролог, писатель‑фантаст, сценарист и инженер‑электрик (я не шучу) – помог мне разобраться с химией совести и предположил, какой уровень напряженности ЭМ‑поля у имплантатов рифтеров будет наиболее правдоподобен. Он также спас меня от стероидного психоза, когда я отравился ядовитым плющом в разгаре работы над книгой. Доктор Элисон Синклер и доктор Френ Терри снабдили меня интересными идеями, советами и информацией в том, что касалось микробов. Иногда информации было даже слишком много. Колин Бэмси рассказал, какие породы высокогорных деревьев с наибольшей вероятностью переживут глобальное потепление.

Описывая мир, в котором Квебек стал господствующей экономической силой, я украсил текст «квебекизмами», которые вошли бы в повседневный язык Северной Америки, – отсюда все эти странные французские слова и бранные выражения, от которых большинство из вас осталось в недоумении. Я благодарю Джоэла Шампетье, Гленна Гранта, Дэниэла Сернина и Жана‑Луи Трюделя за экспресс‑курс сквернословия на втором официальном языке Канады, пусть они так и не придумали альтернативный перевод для «кровью блюющего, серповидноклеточного урода». (Они, однако, отговорили меня превратить имя «Селин Дион» в ругательство. Едва отговорили.)

Я снова приношу благодарность Йену Андерсону и великолепным «Джетро Талл», чья музыка составляла мне компанию долгими ночами, пока я не отправил этого щеночка на покой. А также «R. Е. М.», у которых я украл пару названий для глав.

Я благодарю каждого за их усилия и/или вдохновение и приношу извинения за все места, где все равно с чем‑то напутал.

Ссылки и примечания

Следующие источники помогли мне придать «Водовороту» более (надеюсь) правдоподобный вид, чем, если бы я все делал по собственному разумению. Этот раздел расширяет те материалы, на которые я ссылался два года назад в «Морских звездах», а потому старые сноски я повторять не буду: если так интересно, сходите и купите ту книгу.

БЕТАГЕМОТ

Когда я начал писать этот роман, в научную литературу начали пробиваться странные утверждения о только что открытом новом виде крайне примитивного микроба. Он отличался невероятно малыми размерами{I}. Столь малыми – менее 100 нанометров в некоторых случаях, – что многие доказывали невозможность существования таких организмов{II}. Уверовавшие прозвали их «нанобами» (было предложено, но так и не принято официальное таксономическое наименование – nanobacterium sanguineum) {III}.

Теперь же, пару лет спустя, нанобов нашли не только в термальных источниках и песчанике триасового периода, но также в крови млекопитающих (включая человека) {IV}. Очевидно, нанобам мы навеваем приятные воспоминания о «первичном бульоне», где изначально появилась и эволюционировала жизнь около 3,5 миллиарда лет назад; малютки питаются фосфором и кальцием, содержащимся в нашей крови.

Бетагемот – это, конечно, не N. sanguineum. С одной стороны, он более сложный, с другой – более примитивный. Его геном закодирован в пиранозильной РНК, а не ДНК; он питается серой, а не фосфором и кальцием; он не может выжить в холодной соленой среде (у реальных нанобов в подобных условиях, скорее всего, также не работает обмен веществ, но они могут пережить беду, уйдя в спячку); он хорошо приспособлен для проникновения в клетку, чего настоящие нанобы вообще не умеют делать. Он крупнее, по размерам похож на обычную микоплазму или морской бактериопланктон. Он намного опасней, и – что важнее всего – его не существует.

Тем не менее я постарался сделать эту заразу достаточно правдоподобной, с учетом жестких ограничений, накладываемых глобальным апокалипсисом под хрустящей корочкой. В итоге Бетагемот похож на «комбинированных серийных убийц», о которых пишут в книгах о «реальных преступлениях», – я свел вместе особенности различных реальных вирусов, а потом добавил вольностей для драматического эффекта. «А‑51» существует по‑настоящему как на дне глубоководных озер, так и у человека во рту{V}. Pseudomonas aeruginosa – еще одна бактерия, которая ведет вполне счастливую жизнь в почве, воде, червях и людях {VI}; подобно Бетагемоту, у нее есть гены, позволяющие ей ускорять и замедлять ход собственной мутации, что дает ей возможность быстро адаптироваться к новой среде (в романе я назвал их «генами Блашфорда» в надежде, что некий Алистер Блашфорд оторвет наконец задницу от стула и опубликует свою диссертацию по генетической мета‑вариации как эволюционной стратегии) {VII}. Разбор опосредуемого рецепторами эндоцитоза{VIII}, который сделали Марч и Макмахон в 1999 году, подал мне идею, как Бетагемот может попасть внутрь клетки‑хозяина, а Декатур и Портной{IX} подсказали, почему его потом не переваривают. И вновь моя благодарность Денису Линну из университета Гвельфа за то, что он вообще заставил меня беспокоиться о таких вопросах.

Генетику Бетагемота я стянул из целого ряда источников, многие из которых цитировал, даже не понимая, что опираюсь именно на них. Идея про митохондрию и пиранозильную РНК почерпнута у Эшенмозера{X}, Гестланда и соавторов{XI}, Грея и соавторов{XII} и у Оргела{XIII},{XIV}. Размеры и геном Бетагемота соответствуют теоретическому предельному размеру микроорганизмов{XV}, и при этом он достаточно велик, чтобы поддерживать нормальный уровень метаболизма микробов. (Реальные нанобы слишком малы, в них слишком мало ферментов, а это значит, что большая часть их метаболических путей функционирует на некатализированных скоростях. Поэтому они метаболизируют в десять тысяч раз медленнее, чем, например, бактерия Е. соliЗбЗ, и вытеснить всю остальную биосферу им явно не светит.) И, конечно же, гипотеза о том, что сама жизнь зародилась как серозависимый феномен в геотермальных источниках на рифтах, кажется все более вероятной{XVI}. Остальные факты я почерпнул из «Молекулярной цитологии» Лодиша и соавторов{XVII}.

Почему я выбрал нечто столь распространенное, как сера, в качестве элемента, вызывающего эффект «бутылочного горлышка»? Я пытался акцентировать внимание на переносимом объеме экологических систем: жизнь прожорлива, и, если дать ей достаточно времени, все что угодно станет ограниченным ресурсом. Кроме того, любой примитивный микроб из геотермальной среды, скорее всего, будет испытывать сильную зависимость от серы. (Специалисты среди читателей заметят, что я всеми силами старался не сделать из Бетагемота облигатного редуцента серы; на самом деле в моем воображении этот уродец в смысле метаболизма больше похож на огромных микробов, питающихся сульфидами, о которых говорится в статье Шульца и др. {XVIII}.)

В конечном счете большинство особенностей Бетагемота имеет аналог в реальном мире. А вот смогла бы эволюция упаковать их в штуку шириной в 250 нанометров – это совсем другая история. И все же. Взгляните, сколько всего умещается на поясе у Бэтмена.

ТРИП вины

Идея технологий, контролирующих человеческое поведение, далеко не нова в фантастике; к примеру, сразу приходит на ум «Заводной апельсин» Берджесса. В «Водовороте» я решил переизобрести велосипед, используя прямую модификацию генов и химию.

Насколько мне известно, существование «рецепторов Минского», о которых упоминает Элис Джовелланос, еще не нашло своего подтверждения. Однако нечто похожее на них располагается в лобных долях головного мозга, где обитают (какие уж ни на есть) совесть и нравственность{XIX},{XX}. По крайней мере, определенные типы повреждений лобных долей могут превратить богобоязненных законопослушных граждан в социопатов.

По моим представлениям, рефлекс убийцы Кену Jlaбину впаяли в нервную цепь, описанную Р. Дэвидсоном и его соавторами{XXI}. Фантазия о том, что запрограммировать такое поведение можно при помощи модифицированных генов паразитов, пришла ко мне, когда я преподавал зооэкологию студентам бакалавриата. Паразиты, упомянутые в «Водовороте», действительно существуют, и у них большая компания{XXII},{XXIII}Один грибок, питающийся мухами, взламывает нервную систему своих жертв, прежде чем убить их, и заставляет бедолаг садиться на насест вверх ногами и так располагать брюшко, чтобы удобнее было распылять споры. Трематода Dicrocoelium, живущая в муравьях, каждую ночь захватывает контроль над своим носителем, отправляет его на верхушку подходящего стебля и заставляет вцепиться мандибулами в травинку, рассчитывая на то, что утром насекомое вместе с травой съест другой, более крупный хозяин. И да, токсоплазма действительно заставляет крыс терять страх перед кошкой (иногда даже делает для них привлекательным запах кошачьей мочи). Ее также можно отыскать у половины представителей нашего вида. Истории как будто прямиком из «Кукловодов». Сейчас даже существуют доказательства, заставляющие предположить, что сам половой способ размножения изначально эволюционировал в качестве противодействия атакам паразитов{XXIV}.

АКТИНИЯ/ВОДОВОРОТ

Во‑первых, среда обитания. Уже сейчас Интернет походит на угодья дикой фауны гораздо больше, чем вы ожидаете. Интернетовские «бури» впервые описали еще в 1997 году{XXV}, так что новость довольно старая: можете посмотреть «сводки погоды» интернет‑метеорологов{XXVI}, которые обновляются несколько раз в день. (И вновь мои футуристические прогнозы удивительным образом подходят для предсказания прошлого. К примеру, в «Морских звездах» я написал, что в ближайшие пятьдесят лет к глубоководным разломам станут возить туристов на подлодках, а в реальности такие туры стали рекламировать еще в 1999 году.)

Те из вас, кто прослушал университетский курс физиологии, возможно, помнят так называемый экспоненциальный закон. Соотношение между площадью поверхности и объемом управляет всеми живыми системами от пищевых сетей до капилляров землероек – по сути, эта схема типична для всех самоорганизующихся (т. е. биологических) систем. Похоже на то, что и Всемирная паутина, как выясняется, также эволюционирует в соответствии с этим законом{XXVII}. Есть о чем подумать...

Во‑вторых, дикая фауна. Сейчас едва ли есть необходимость давать ссылки на тему «искусственной жизни»: поиск в Сети по этой фразе (или по «клеточному автомату») быстро покажет, насколько серьезно изучался вопрос в последнее десятилетие. Та подсистема электронной жизни, которая в романе называется «Актиния», заведомо чуть более умозрительна и основывается на двух предпосылках. Во‑первых, поведение простых систем, соединенных воедино, зачастую далеко выходит за рамки возможностей их отдельных частей. Это более чем очевидно в случае человеческого организма – кто станет отрицать, например, что мозг умнее, чем его отдельный нейрон? – но самое главное, это распространяется и на конгломераты абсолютно не связанных между собой особей. Стаю рыб или птиц, в сущности, можно рассматривать как диффузную нервную систему{XXVIII},{XXIX}.

С этим связана и вторая предпосылка: ряд поколений с генетически предопределенным поведением окажется способен преодолеть тест Тьюринга, если будет достаточно быстро эволюционировать. В это не так уж трудно поверить любому, кто знает, насколько изощренным может быть такое поведение. В конце концов, мы живем в мире, где муравьи разводят домашних животных, птицы используют одноклиномерные маршруты для навигации по полушариям, а пчелы передают сложные указания, куда лететь за едой, вертя задницами друг перед другом. Возможно, скептикам захочется почитать одну из книг Эдварда Уилсона по социобиологии или давнюю статью Джона Холланда в «Scientific American» {XXX}. Она уже устарела, но доступно излагает основные принципы, стоящие за генетическими алгоритмами.

Наконец, каждому, кто находит фразу «групповой отбор» непристойной (допускаю, что в большинстве случаев эти люди правы), сперва стоит свериться с обзорной статьей Д. С. Уилсона в журнале «Skeptic» {XXXI}.

УМНЫЕ ГЕЛИ

С тех пор как вышли в свет «Морские звезды», работа по созданию мыслящего мяса продвинулась вперед. Обзор последних наработок можно найти в статье Роберта Сервиса «Интимные отношения нейронов и кремния» {XXXII}. Более привычные нейросети теперь в буквальном смысле водят машины: программа ALVINN университета Карнеги–Меллона (которую я упоминал в примечаниях к «Морским звездам») уже вышла на шоссе, и нейросети без всякой помощи совершили поездку длиной в 90 км на скорости 70 миль в час. Они учатся водить, наблюдая за тем, как это делают люди. Процесс обучения занимает меньше пяти минут.

Мы все еще в точности не знаем, чему в действительности учатся нейронные сети, когда мы их тренируем.

Сбои в парадигме, из‑за которых мой зельц предал своих хозяев, случались и в реальной жизни. Одна скандально известная военная Нейросеть самостоятельно научилась отличать друг от друга различные условия естественного освещения, хотя люди вокруг думали, что учат ее распознавать танки{XXXIII}.

ДОПРОС ГАНЦФЕЛЬДА

Еще в «Морских звездах» я цитировал теорию Роджера Пенроуза о квантовой природе человеческого сознания, чтобы подвести научную базу под рудиментарные телепатические способности рифтеров. В «Водовороте» Лабин использует тот же трюк, чтобы допросить Ахилла Дежардена. Надо признать, что теория Пенроуза подверглась серьезной атаке со стороны типа по фамилии Тегмарк{XXXIV}: поборники квантовой природы сознания объединились{XXXV}, но, кажется, дела на этом фронте сейчас выглядят несколько сомнительно. Что поделать.

ПРИЗРАКИ СЧАСТЬЯ

Симптомы «галлюцинаций» Лени Кларк в общих чертах основаны на синдроме Бонне{XXXVI}, заболевании, которое иногда случается из‑за дегенерации желтого пятна. Мозг действительно компенсирует потери в визуальном сигнале, добавляя образы из зрительной памяти в образующиеся разрывы. В реальной жизни синдром Бонне чаще настигает пожилых пациентов и нередко связан с потерей близкого человека; галлюцинации более‑менее органично встраиваются в окружающую визуальную картину (в противоположность формату «картинка в картинке», который был у Лени).

И НАКОНЕЦ...

Если вы хотите узнать еще больше обо всем, что я здесь говорил, заходите на мой сайт:

www.rifters.com

1 Unwins, P. J. R., et al. 1998. Novel nano‑organisms from Australian sandstones. American Minerologist 83: 1541–1550.

2 Broad, W.J. 2000. Scientists find smallest form of life, if it lives. NY Times, Jan. 18.

3 Euzeby, J. P. March 2001. List of bacterial names with standing in nomenclature, http://www.bacterio.cict.fr/index.html.

4 Kajander, E. O., et al. 1999. Suggestions from observations on nanobacteria isolated from blood. In Size Limits of Very Small Microorganisms: Proceedings of a Workshop. National Academy Press, Washington. 164 pp.

V Kroes et al. 1999. Bacterial diversity within the human subgingival crevice. Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 796(25): 14547‑14552.

VI Rainy, P. В., and E. R. Moxon. 2000. When being hyper keeps you fit. Science 288: 1186‑1188.

VIIBlachford, A. 1984. Metavariation and long term evolutionary patterns. M. Sc. thesis, Zoology, University of British Columbia, 140 pp.

VIII Marsh, M., and H. T. McMahon. 1999. The structural era of endocytosis. Science 285 (5425): 215–220.

IX Decatur, A. L., and D.A.Portnoy. 2000. A PEST‑like sequence in Listeriolysin О essential for Listeria monocytogenes pathogenicity. Science 290: 992‑995.

X Eschenmoser, A. 1999. Chemical etiology of nucleic acid structure. Science 284: 2118–2123.

XI Gesteland, R. E, et al. 1999. The RNA World. Cold Spring Harbor Laboratory Press, Cold Spring Harbor, NY. 735 pp.

XIIGray, М. W., et al. 1999. Mitochondrial Evolution. Science 283: 1476‑1481.

XIII Orgel, L. 2000. A simpler nucleic acid. Science 290: 1306‑1307.

XIV Orgel, L. and L. Ost. 1999. Did life originate in an RNA world? In Size Limits of Very Small Microorganisms: Proceedings of a Workshop. National Academy Press, Washington. 164 pp.

XV Vogel, G. 1998. Finding life's limits. Science 282: 1399.

XVI Rasmussen, B. 2000. Filamentous microfossils in a 3,235‑million‑year‑old volcanogenic massive sulphide deposit. Nature 405: 676‑679.

XVIILodish, H., et al. 1995. Molecular Cell Biology, 3rd ed. Scientific American Books, W. H. Freeman & Co., NY. 1344 pp.

XVIIISchulz, H.N., et al. 1999. Dense populations of a giant sulfur bacterium in Namibian shelf sediments. Science 284: 493‑495.

XIX Macmillan, M. 2000. An Odd Kind of Fame Stories: of Phineas Gage. MIT Press, Cambridge, MA, 576 pp.

XX Anderson, S. W., et al. 1999. Impairment of social and moral behavior related to early damage in human prefrontal cortex. Nature Neuroscience 2: 1032–1037.

XXI Davidson, R. J., et al. 2000. Dysfunction in the neural circuitry of emotion regulation – a possible prelude to violence. Science 289: 591‑594.

XXII Zimmer, C. August 2000. Do parasites rule the world? Discover: 80‑85.

XXIII Zimmer, C. 2000. Parasites make Scaredy‑rats foolhardy. Science 289: 525‑527.

XXIV John Rennie, J. January, 1992. Living Together. Scientific American.

XXV Huberman, B. A., and R. M. Lukose. 1997. Social Dilemmas and Internet Congestion. Science 277: 535–537.

XXVI Matrix‑net's Internet Weather Report, at http://www. mids.org/weather/.

XXVII Barabasi, A.‑L. et al. 1999. Internet: Diameter of the World‑Wide Web. Nature 401: 130‑131.

XXVIII Parrish, J. K., and Edelstein‑Keshet, L. 1999. Complexity, Pattern, and Evolutionary Trade‑olfs in Animal Aggregation. Science 284: 99‑101.

XXIX Koch, C., and G. Laurent. 1999. Complexity and the nervous system. Science 284: 96‑98.

XXX Holland, J. H. 1992. Genetic algorithms. Scientific American, 267 (1): 66–72.

XXXI Wilson, D. S. 2000. Nonzero and nonsense: group selection, nonzerosumness, and the Human Gaia Hypothesis. Skeptic 8 (1): 84‑89.

XXXII Service, R. 1999. Neurons and silicon get intimate. Science 284: 578‑579.

XXXIII Episode four of the PBS video series «The Machine that Changed the World»: Go to http://www.otterbein.edu/ home/fac/dvdjstck/CSC100/CSC100TMTCTW.htm#TM for farther information.

XXXIV Tegmark, M. 2000. The importance of quantum decoherence in brain processes. Physical Review E61: 4194– 4206.

XXXV Quantum computation in the brain? Decoherence and biological feasibility», abstract of a talk given at the 2000 Tucson Conference by the University of Arizona's Center for Consciousness Studies (available online at http://www.consciousness.arizona.edu/hameroff/decoherence. html# Abstract).

XXXVI Teunisse et al. 1996. Visual hallucinations in psychologically normal people: Charles Bonnet's syndrome. Lancet 347: 794‑797.

БЕТАГЕМОТ

Памяти Странной Кошки по кличке Карцинома

(1984‑2003).

Ей было бы все равно.

И памяти Чукваллы (1994‑2001) –

жертвы взбесившейся технологии.

Бета-прелюдия: Правонарушитель

Ахиллу Дежардену рассказывали, что к утратившим зрение то возвращается во сне.

Это касалось не только слепых. Любой, кого порвала жизнь, видит сны цельного создания. Человек без рук и без ног бегает и пинает футбольный мяч; глухой слушает симфонии, потерявшие близких, снова любят. Разум обладает собственной инерцией, привыкает за много лет к определенной роли и неохотно отказывается от прежней парадигмы.

Конечно, в конце концов, это проходит. Блекнут яркие видения, замолкает музыка, воображаемое уступает место чему‑то более подобающему пустым глазницам и лопнувшей перепонке. Но на это уходят годы, десятилетия – и все это время мозг терзает себя по ночам напоминаниями о том, что имел когда‑то.

Так случилось и с Ахиллом Дежарденом. Во сне у него была совесть.

Сны уносили его в прошлое, в жизнь скованного бога: в руках миллионы жизней, его владения простираются от геосинхронной орбиты до дна Марианской впадины. Он снова без устали сражался за добро, он подключен к тысяче каналов сразу, рефлексы и способности к распознаванию образов подстегнуты модифицированными генами и индивидуализированными нейротропами. Он наводил порядок там, где бушевал хаос. Приносил в жертву десять человек, но спасал сотню. Он изолировал эпидемические вспышки, разбирал завалы, обезвреживал террористов и экологические катастрофы, угрожавшие со всех сторон. Он плыл по радиоволнам и скользил по тончайшим нитям оптоволокна, вселяясь в перуанские морские фабрики, а минуту спустя – в корейский спутник связи. Он снова становился лучшим правонарушителем в УЛН, пробовал второй закон термодинамики на прочность, доходил до предела, а иногда и чуть дальше. Он был истинным духом из машины – а машина в те времена была повсюду.

Однако сны, искушавшие его чуть ли не каждую ночь, были не о власти, а о рабстве. Только во сне он мог вновь почувствовать ту парадоксальную покорность, что смывала с его рук реки крови. Они называли ее Трипом Вины. Набор искусственных нейротрансмиттеров, названия которых Дежарден не удосужился выучить. Он, как‑никак, мог убить миллионы людей одним приказом: такую власть никому не дают в руки, не снабдив несколькими предохранителями. С Трипом в мозгу мятеж против общего блага становился физиологически невозможным. Трип Вины обрубал связь между абсолютной властью и абсолютной развращенностью: любая попытка применить власть во зло вызвала бы мощнейший эпилептический приступ. Ахиллу не случалось лежать без сна, сомневаясь в правоте своих поступков или в чистоте побуждений. То и другое ввели ему в жилы люди, менее склонные к колебаниям.

Эта безвинность была так утешительна! Вот ему и снилось рабство. И еще снилась Элис, освободившая его от цепей.

Во сне он мечтал их вернуть.

Понемногу сны ускользали, как всегда с ними бывает. Прошлое уходило: наступало беспощадное настоящее.

Мир разваливался, распадаясь на застывшие кадры, из глубин моря поднимался губительный вирус, использовавший вместо транспорта плоть подводницы из Н'АмПа‑ цифика, а барахтавшиеся в его турбулентном следе Власть Предержавшие и Упустившие прозвали агрессора Бета‑ гемотом и принялись сжигать людей и имущество в лихорадочных, тщетных попытках предотвратить грядущую смену режима. Северная Америка пала. Триллионы микроскопических пехотинцев маршировали по суше, безвозвратно губя почву и плоть. Полыхали и затухали войны: кампания в Н'АмПацифике, Колумбийский ожог, евроафриканское восстание. И, конечно, Рио – получасовая война, война, которую Трип Вины никак не должен был допустить. Дежарден, так или иначе, участвовал во всех. И, пока отчаявшиеся многоклеточные скатывались во внутренние распри, настоящий враг неотвратимо наползал на землю подобно душному одеялу. Даже Ахилл Дежарден, гордость Патруля Энтропии, не мог его сдержать.

Теперь, когда настоящее почти настигло его, он ощущал легкую печаль по всему, чего не сделал. Впрочем, то были фантомные боли, пережитки совести, оставшейся в далеком прошлом. Они почти не задевали его здесь, на зыбком перекрестке сна и яви, где на мгновение он вспоминал, что свободен и жаждет рабства.

Потом он открывал глаза, и не оставалось ничего, кроме равнодушия. Мандельброт, тушкой распластавшись у него на груди, замурлыкала. Рассеяно поглаживая ее, Ахилл вызвал утреннюю статистику. Ночь выдалась сравнительно спокойной: внимания заслуживали разве что на удивление безрассудные беженцы, попытавшиеся прорвать Североамериканский периметр. Они подняли парус под покровом темноты, вышли с Лонг‑Айленда на переоборудованном мусоровозе в час‑десять по Атлантическому Стандартному. Еще через час заинтересованные лица из евро‑ африканских кругов уже боролись за бабки, решая, кто же осуществит «вынужденную ликвидацию». Беглецы едва миновали мыс Код, когда алжирцы (алжирцы?) их сняли.

Система даже не стала поднимать Дежардена с постели. Мандельброт потянулась и отправилась на утренний обход. Освободившись, Дежарден встал и зашлепал к лифту. Шестьдесят пять пустующих этажей плавно ушли вниз. Всего пару лет назад здесь гудел улей антикризисного центра: тысячи оперативников на Трипе, вечно подвешенных на тонкой ниточке над нервным срывом, с холодной бесстрастной бережливостью распоряжались жизнями и легионами. Теперь все это принадлежало ему одному. После Рио многое изменилось.

Лифт выплюнул его на крышу УЛН. Соседние здания выстроились подковой, теснясь на границе расчищенной зоны. Статическое поле Садбери, задевавшее брюхом крыши самых высоких зданий, осыпало руки Дежардена мурашками.

Лучи встающего солнца подожгли руины поверженного царства.

Опустошение было не полным – пока еще не совсем. Города на востоке отчасти уцелели: вооружившись, огородившись стенами и без конца отражая претендующих на их земли захватчиков. Там, где конфликты не исчерпали себя, все еще клокотали линии фронта: одна‑две даже стабилизировались. На континенте сохранились островки цивилизации. Их было не много, однако война продолжалась.

И все потому, что пять лет назад женщина по имени Лени Кларк восстала с океанского дна, и в крови ее бурлила жажда мести пополам с Бетагемотом. Дежарден перешел посадочную площадку и встал на краю крыши. Пока он мочился в пустоту, над обрывом поднималось солнце. Сколько перемен, размышлял он. Сколько ярусов катастроф во имя нового равновесия. Его владения от планеты сжались до континента, подпаленного с краев. Кругозор, некогда вмещавший бесконечность, теперь ограничивался побережьями. Руки, обнимавшие прежде весь мир, были ампутированы до локтей. Сам по себе Североамериканский сегмент Сети отсекли от прочих, словно электронную гангрену; Ахиллу Дежардену приходилось иметь дело с мертвеющей массой.

И все же во многих отношениях он был сейчас могуществен, как никогда. Да, территория уменьшилась, но меньше стало и тех, с кем доводилось ее делить. Он теперь был не столько командным игроком, сколько единоличником. Не то чтобы об этом многие знали...

Впрочем, кое‑что не изменилось. Формально он все еще был сотрудником УЛН, ну или тех останков организации, какие еще сохранились на земном шаре. Мир давно повалился на бок – во всяком случае, близлежащие его части, но обязанности Дежардена остались прежними: минимизировать ущерб.

Вчерашние локальные пожары сегодня преобразились в пылающие преисподние, и Дежарден всерьез сомневался, что их теперь вообще возможно потушить, но он был из тех, кто мог хотя бы сдерживать их наступление. Он все еще оставался правонарушителем – смотрителем маяка, как он назвал себя в тот день, когда они наконец смилостивились и позволили ему остаться, – и сегодняшний день будет похож на все остальные. Предстоит отражать атаки и разоблачать врага. Какие‑то жизни прервутся во имя спасения других, более многочисленных или более ценных. Надо будет уничтожать болезнетворных микробов и поддерживать имидж.

Повернувшись спиной к восходящему солнцу, он переступил лежащее под ногами женское тело, нагое и выпотрошенное. Эту женщину тоже звали Элис.

Он попытался вспомнить, совпадение это или нет.

БЕТА-МАКС

Мир не умирает, его убивают. И у убийц есть имена и адреса.

Юта Филлипс [72]

КОНТРАТАКА

Все начинается со звука в темноте. Дрейфуя по склону подводной горы, Лени Кларк готовится к неизбежному расставанию с одиночеством.

На таком расстоянии она совершенно слепа. «Атлантида» с ее подвесными рамами, маячками и иллюминаторами, истекающими в бездну размытым светом, осталась в сотнях метрах позади. Достаточно далеко, чтобы не мигало никаких сигналов, чтобы огоньки на каналах инженерных сетей и наружных хранилищах не загрязняли мрак. Линзы на глазах могут использовать для зрения малейшую искорку, но не способны создать свет там, где его не существует. Как здесь. Три тысячи метров, триста атмосфер, три миллиона килограмм на квадратный метр выжали из мироздания все до последнего фотона. Лени Кларк слепа, как последний сухопутник. За пять лет на Срединно-Атлантическом хребте она успела полюбить слепоту.

А теперь все вокруг заполняет комариное зудение гидравлики и электрического тока. Сонар мягко постукивает по ее имплантатам. Зудение неуловимо переходит в писк и гаснет. Легкий толчок: что‑то замирает прямо над ней.

– Дрянь. – Механизм в горле обращает словечко в тихое жужжание. – Уже?

– Я дал тебе лишних полчаса. – Это голос Лабина. Его слова преобразованы той же техникой, но искаженный звук теперь стал для нее привычней оригинала. Она бы вздохнула, будь здесь возможно дыхание.

Кларк включает налобный фонарь. Во вспыхнувшем луче появляется Лабин: черный силуэт, усеянный точками внедренных механизмов. Впадина на груди – диск со множеством щелей, хром на черном фоне. Роговичные накладки превращают глаза в пустые матовые овалы. Он выглядит так, словно создан из теней и технологий. Кларк знает, что за этим обликом скрывается человечность, но помалкивает об этом.

Рядом с Лабином парит пара «кальмаров». С одной из метровых торпед свисает нейлоновый мешок, бугрясь всяческой электроникой. Кларк переворачивается ко второй, сдвигает тумблер с «Ведомый» на «Ручной». Машинка вздрагивает и выдвигает рулевое устройство.

Кларк, не раздумывая, отключает фонарь. Все снова поглощает тьма. Ни движения, ни огоньков. Никаких атак.

Просто все здесь по‑другому.

– Что‑то случилось? – жужжит Лабин.

Ей вспоминается совсем иной океан на другом краю мира. Там, на источнике Чэннера, стоило выключить свет, загорались звезды, тысячи биолюминесцентных созвездий: рыбы освещались как посадочные полосы аэропортов; мерцали членистоногие; сложными переливами вспыхивали виноградинки гребневиков. Чэннер песней сирены приманивал этих причудливых обитателей средних глубин, заставляя погружаться глубже обычных для них слоев, подкармливая незнакомыми веществами и превращая в чудовищных красавцев. Там, на станции «Биб», темнело лишь тогда, когда свет зажигали.

Однако «Атлантида» – не «Биб», а это не Чэннер. Здесь свет исходит лишь от грубых, неуклюжих машин. Фонари пробивают в черноте пустые тоннели, безжизненные и уродливые, как от горящего натрия. А выключишь их, и... пусто. В том‑то и весь смысл, конечно.

– Так было красиво, – говорит она.

Ему не требуется пояснений.

– Было. Не забывай только, почему.

Она хватается за руль.

– Просто тут все... по‑другому, понимаешь? Иногда мне почти хочется, чтобы из глубин вырвался какой‑ни‑ будь здоровенный зубастый поганец и попробовал отхватить от меня кусочек.

Она слышит, как оживает «кальмар» Лабина – невидимо для глаз, но где‑то рядом. И запускает собственный, чтобы последовать за ним.

Сигнал она принимает одновременно на низкочастотник и на сам свой скелет. Вибрация костей глубоко отзывается в челюсти, а модем просто пищит.

Она включает приемник.

– Кларк.

– Кен тебя нашел, а? – Воздушный голос, не изуродованный приспособлениями для подводной речи.

– Ага. – Слова Кларк по контрасту звучат неприятно и механически. – Мы уже двинулись.

– Хорошо. Просто проверка. – Голос ненадолго замолкает. – Лени?

– Я тут.

– Просто... осторожнее там, ладно? – просит ее Патриция Роуэн. – Ты же знаешь, как я волнуюсь.

Они всплывают, и вода неуловимо светлеет. Она и не заметила, как мир перекрасился из черного в синий. Кларк никогда не успевает поймать момент, когда это происходит.

С тех пор как Патриция дала отбой, Лабин молчал. Теперь, когда густая синь плавно переходит в лазурь, Кларк проговаривает мысль вслух.

– Она тебе по‑прежнему не нравится.

– Я ей не доверяю, – жужжит Лабин. – А так – вполне себе нравится.

– Потому что она – корп?

Их уже много лет никто не называет корпоративными управляющими.

– Бывший корп. – Машинка в горле не скрывает, с каким мрачным удовольствием он это выговаривает.

– Бывший, – повторяет Кларк.

– Не потому.

– Так почему?

– Список причин тебе известен.

Известен. Лабин не доверяет Роуэн, потому что когда‑то, давным‑давно, она всем заправляла. Это по ее приказу их всех тогда привлекли к делу, взяли поврежденный товар и испортили пуще прежнего: переписали воспоминания, переправили побуждения, даже совесть переделали во имя какого‑то неопределимого, неуловимого общего блага.

– Потому что она бывший корп, – повторяет Кларк.

Вокодер Лабина испускает нечто похожее на хмыканье.

Кларк знает, к чему клонит напарник. Она по сию пору не уверена, какие события ее собственного детства – реальность, а какие были внедрены, инсталлированы постфактум. А ведь она еще из счастливчиков: пережила тот взрыв, превративший источник Чэннера в тридцать квадратных километров радиоактивного стекла. Ее не размололо в кашу вызванное взрывом цунами, ее не испепелили вместе с миллионным лагерем беженцев на побережье Н'АмПацифика.

Конечно, ей не должно было так повезти. Строго говоря, все эти миллионы были побочными жертвами и не более того. Не их вина – да и не Роуэн, – что Кларк не сидела на месте, не дала в себя как следует прицелиться.

И все же. Вина вине рознь. Пусть у Патриции Роуэн на руках кровь миллионов, но ведь зараженные области сами о себе не позаботятся; тут на каждом шагу требуются ресурсы и решимость. Блокировать карантинную зону; направить подъемники; испепелить. Отчистить, сполоснуть, повторить. Убей миллион, чтобы спасти миллиард, убей десяток, спасая сотню. Возможно даже, убей десять человек, чтобы спасти одиннадцать – принцип тот же, даже если маржа прибыли ниже. Только вся эта механика не работает сама собой, руку приходится все время держать на кнопке. Роуэн, устраивая бойню, никогда не закрывала глаз на цену и брала ответственность на себя.

Лени Кларк было намного проще. Она просто рассеяла заразу по миру и ушла в тень, даже не оглянувшись. Ее жертвы и теперь еще громоздятся курганами, нарастают по экспоненте, в десятки раз превосходя счет Роуэн. А ей и пальцем не пришлось шевельнуть.

Никто из тех, кто числит в друзьях Лени, не имеет разумных оснований судить Патрицию Роуэн. Кларк с ужасом думает о том дне, когда эта простая истина дойдет до Кена Лабина.

«Кальмары» увлекают их все выше. А вот теперь – явный градиент: свет, падающий сверху, тает в темноте под ними. Для Кларк это самая пугающая часть океана: полуосвещенные воды средних глубин, где рыщут настоящие кальмары – бескостные многорукие монстры по тридцать метров в длину, у которых мозги холодные и быстрые, как сверхпроводники. Ей рассказывали, что теперь они вырастают вдвое больше прежних размеров. И в пять раз увеличились в числе. Очевидно, это все за счет лучших условий роста. В теплеющих морях личинки Architeuthis развиваются быстрее, и никакие хищники на их поголовье не влияют – всех давно выловили рыбаки.

Конечно, Кларк их ни разу не видела. И надеется не увидеть – согласно отчетам, популяция сокращается от бескормицы, а величина океана сводит шансы случайной встречи к микроскопическим величинам. Но временами зонды улавливают призрачное эхо массивных объектов, проходящих над головой: жесткие вскрики хитина и панцирей, смутные ландшафты окружающей плоти, почти невидимой для сонара. По счастью, «архи» редко нисходят в истинную тьму.

С подъемом рассеянные вокруг оттенки становятся более насыщенными – в сумраке светоусилители не передают цветов, но в такой близости от поверхности разница между линзой и невооруженным глазом, в теории, минимальна. Иногда Кларк хочется это проверить: снять накладки с глаз и посмотреть самой, но это несбыточная мечта. Подводная кожа гидрокостюма, облепляющая лицо, напрямую связана с фотоколлагеном. Она даже моргнуть не может.

А вот и течение. Над ними кожура океана морщится тусклой ртутью. Подъемы, падения, перекаты, бесконечная смена гребней и провалов сминают холодный шар, светящийся по ту сторону, стягивают его в игриво приплясывающие узелки. Еще немного, и они вырываются на поверхность, где перед ними расстилается мир из моря и лунного неба.

Они все еще живы. Три тысячи метров свободного всплытия за сорок минут, а ни один капилляр не лопнул. Кларк сглатывает под напором изотонического раствора в горле и синусах, ощущает искрящую в груди механику и в который раз дивится чудесам жизни без дыхания.

Лабин, само собой, думает только о деле. Он перевел своего «кальмара» на максимальную плавучесть и использует его как платформу для приемника. Кларк переводит своего в стационарный режим и помогает Лабину. Они скользят вверх и вниз по серебристым волнам, луна такая яркая, что линз даже не требуется. Взлетает на привязи пучок антенн, глаза и уши растопыриваются во все стороны, выслеживая спутники, компенсируя движение волн. Одна‑две простенькие рамки сканируют наземные станции.

Сигналы накапливаются, хотя и очень медленно.

С каждым поиском бульон становится все жиже. О, эфир по‑прежнему полон информации, – мелкие гистограммы расползаются по всем сантиметровым частотам, по всей шкале идет трескотня, – но плотность сильно снизилась.

Разумеется, даже в отсутствии сигнала есть свой грозный смысл.

– Немного, – отмечает Кларк, кивая на индикаторы.

– М‑м‑м. – Лабин натянул шлемофон поверх капюшона подводника.

– Галифакс еще ловится.

Он задерживается там и тут, вылавливая загрузившиеся каналы. Кларк тоже берет шлем и устремляет внимание на запад.

– Из Садбери ничего, – докладывает она спустя некоторое время.

Лабин не напоминает, что Садбери молчит с самого Рио. Не говорит, как малы шансы, что Ахилл Дежарден еще жив. Даже не спрашивает, когда же она наконец смирится с очевидным. Просто произносит:

– И Лондона не могу поймать. Странно.

Она сдвигается на другую частоту.

Они не получат внятной картины, наугад шаря пальцами в потоке. Настоящий анализ придется отложить до возвращения на «Атлантиду». Большая часть услышанных языков Кларк незнакома, хотя некоторые пробелы восполняются картинкой. Много бунтов по Европе – на фоне страхов, что Бетагемот добрался до Южного Противотечения. Анклав избранных, что могли позволить себе некие контрмеры, трещит под напором бесчисленных орд, которые не смогли. Китай с буферными государствами по прежнему во тьме – уже пару лет, – но это говорит скорее об обороне против апокалипсиса, чем о поражении. Все, подлетающее к их побережью на пятьсот кэмэ и ближе, расстреливается без предупреждения, а значит, у них как минимум функционирует военная инфраструктура.

Еще один переворот под знаком «Мадонны Разрушения», на сей раз в Мозамбике. Уже восьмой, и счет нарастает. Восемь наций спешат приблизить конец света во имя Лени Кларк. Восемь стран поддалось чарам порожденной ею злобной гнуси.

Дипломатичный Лабин об этих событиях не упоминает.

Из обеих Америк вестей мало. Экстренные сообщения да тактические переговоры УЛН. Несколько выступлений апокалиптических сект, разглагольствующих о доктрине Проактивного Уничтожения или вероятности Второго Пришествия, высчитанной по Байесу. Конечно, по большей части болтовня: важные переговоры ведутся по узким каналам из точки в точку, и эту сфокусированную информацию никогда не занесет на пустынную поверхность Атлантики.

Конечно, порой Лабину было по силам менять и такие правила, но даже ему это в последнее время давалось с трудом.

– Ридли пропал, – говорит он между тем. И вот это уже действительно плохая новость. «Ретранслятор Ридли» – сверхсекретный спутниковый комплекс, настолько закрытый, что даже допуска Лабина едва хватает для входа. Это один из последних источников надежных сведений для «Атлантиды». Когда корпы еще полагали, что движутся к спасению, а не к изоляции, они оставляли за собой всяческие неотслеживаемые каналы для связи с сушей. Никто точно не знал, почему за последние пять лет так много их позакрывалось. Но опять же, чтобы это выяснить, нужно было хотя бы ненадолго высунуться из‑под воды, а у кого хватило бы на это духа?

– Может, стоит рискнуть, – вслух размышляет Кларк. – Просто оставить установку на плаву на несколько дней. Дать возможность собрать настоящие данные. Квадратный метр техники на весь океан – ну серьезно, великая ли вероятность?

Достаточно, понимает она. Многие еще живы. И готовы взглянуть фактам в лицо, носом чуют неизбежную гибель. Найдутся и такие, кто уделит немного времени мыслям о мести. У некоторых даже хватит на это средств – раз спасение не купишь, можно потратиться на воздаяние. Что, если мир узнает: те, кто спустили с цепи Бетагемот, еще живы и прячутся под тремя сотнями атмосфер?

То, что «Атлантида» сохранила анонимность, – чистая удача, и испытывать ее никому не хотелось. Скоро они переместятся, не оставив нового адреса. А пока этак раз в неделю выставляют над водой глаза и уши, перехватывают эфир и выжимают из принятых сигналов все возможное.

Когда‑то этого было достаточно. В конце концов, Бетагемот оставил после себя так мало, что даже электромагнитный спектр выцвел до прозрачности.

«Но уж в ближайшие пять минут на нас никто нападать не станет», – говорит Лени себе... и тут же понимает, что нападение уже идет.

Маленькие красные пики на краю зрения говорят ей, что канал Лабина перегружен. Она идентифицируется на его частоте, готовится поддержать в бою – но не успевает, потому что враг взламывает и ее линию. Глаза наполняются помехами, в ушах звучит ядовитое:

– Ив башку не бери меня отрубать, соска долбаная! Попробуешь открыть другой канал – расхерачу на хрен. И всю установку утоплю, крыса ты мокрая!

– Опять, – голос Лабина доносится словно издалека, из параллельного мира, где мягкие длинные волны безобидно поглаживают тела и механизмы. Только вот Кларк атакуют в прежнем мире: среди вихря помех – Господи, только не это! – проступает лицо: жуткий симулякр, искаженный почти до неузнаваемости. Кларк подключает полдюжины сетевых фильтров. От одного прикосновения уходят в пар целые гигабайты. В наушниках – чудовищный вопль.

– Хорошо, – замечает из соседнего измерения тоненький голосок Лабина. – Теперь, если только удастся сохранить...

– Ничего ты не сохранишь! – визжит привидение. – Ни хрена! Твари, да вы хоть знаете, кто Я?

«Да», – молчит Кларк.

– Я – Лени Кларк...

Изображение темнеет.

Еще мгновение она словно кружится в водовороте. На сей раз это просто волны. Кларк стаскивает с головы шлемофон. Небо с пробелом луны мирно вращается над головой.

Лабин отключает прием.

– Ну вот, – сообщает он, – потеряли восемьдесят процентов улова.

– Может, попробуем снова?

Она знает, что этому не бывать. Время на поверхности подчиняется нерушимому расписанию; паранойя в наше время – синоним здравого смысла. А то, что подгрузилось в их приемник, все еще где‑то здесь, плавает в радиоволнах. Меньше всего им сейчас нужно снова открывать эту дверь.

Кларк начинает сматывать антенну. Руки дрожат в лунном свете.

Лабин делает вид, что ничего не замечает.

– Забавно, – говорит он, – а оно на тебя не похоже.

Столько лет вместе, а он ее совсем не знает.

Они не должны существовать – эти демоны, принявшие ее имя. Хищники, подчистую истребляющие добычу, надолго на свете не задерживаются. Паразиты, убившие хозяина, гибнут вместе с ним. И неважно, созданы они из плоти или из электронов: везде, как ее учили, действуют одни и те же законы. Но за последние месяцы она уже несколько раз сталкивалась с такими монстрами, слишком вирулентными, чтобы выживать в рамках эволюционной теории.

– Может, они просто следуют моему примеру? – рассуждает Кларк. – Питаются чистой ненавистью?

Луна остается позади. Лабин ныряет головой вниз, направляя «кальмара» прямо в сердце тьмы. Кларк немного задерживается, погружаясь без спешки и любуясь, как корчится и гримасничает светило над головой. Наконец лунные лучи размываются, растворяются в размытой мгле: они уже не озарят небо, они сами – небо. Кларк запускает двигатель и отдается глубине.

К тому времени, как она догоняет Лабина, внешний свет совсем гаснет: она ориентируется по зеленоватой точке, горящей на приборной панели его «кальмара». Они молча продолжают спуск. Давление нарастает. Наконец они минуют контрольную точку периметра, условную границу «своей» территории. Кларк запускает низкочастотник и делает вызов. Ответа нет.

Не то чтобы никого нет в сети. Канал забит голосами, вокодированными и обычными. Они накладываются, перебивают друг друга. Что‑то стряслось. Несчастный случай. «Атлантида» требует подробностей. Механические голоса рифтеров вызывают медиков к восточному шлюзу. Лабин сонирует глубину, снимает показания, включает фару «кальмара» и уходит влево. Кларк следует за ним.

Темноту перед ними пересекает тусклое созвездие, пропадает из вида. Гаснет. Кларк прибавляет скорость, чтобы не отстать, и напор воды едва не сбивает ее с «кальмара». Они с Лабином сближаются с плывущими ниже.

Два «кальмара» идут над самым дном на буксире у третьего. Один из задних пуст. Второй увлекает за собой два сплетенных тела. Кларк узнает Ханнука Йегера. Одной, почти вывернутой рукой тот сжимает руль. Другая обхватывает грудь черной тряпичной куклы в натуральную величину. За куклой в воде расплывается тонкая чернильная струйка.

Лабин заходит справа. В свете его фары струйка вспыхивает алым.

Эриксон, соображает Кларк. На морском дне человека узнают по десяткам знакомых примет: по осанке, повадке – и только мертвых рифтеров не отличишь друг от друга. То, что ей пришлось опознавать Эриксона по ярлыку на рукаве – дурной знак. Нечто пропороло его гидрокостюм от паха до подмышки – и его самого тоже. Выглядит нехорошо. Ткани млекопитающих съеживаются в ледяной воде, периферийные сосуды сжимаются, удерживая тепло внутри. Поверхностная рана не кровоточила бы при пяти по Цельсию. Так что Эриксона достало глубоко. Что бы это ни было.

На буксирном «кальмаре» – Грейс Нолан. Лабин пристраивается за ней и сбоку – живым волноломом, прикрывая от встречного течения Эриксона с Йегером. Кларк поступает так же. Вокодер Эриксона часто тикает – боль или помехи.

– Что случилось? – жужжит Лабин.

– Точно не знаю. – Нолан смотрит вперед, не отвлекаясь от управления. – Мы проверяли вспомогательный отвод над озером. Джин забрел за скалу. Через несколько минут мы нашли его в таком виде. Может, обвалился уступ, и его зацепило.

Кларк выворачивает шею, чтобы рассмотреть пострадавшего получше: мышцы напрягаются под возросшим напором воды. Плоть Эриксона, виднеющаяся сквозь дыру в гидрокостюме, бела как рыбье брюхо. Как будто разрезали кровоточащий пластик. Глаза‑линзы выглядят мертвее тела. Он бредит, вокодер пытается вычленить смысл из разрозненных слогов.

Канал связи занимает воздушный голос.

– Хорошо, мы ждем у четвертого.

Глубина впереди светлеет: кляксы серо‑голубого света всплывают из черноты, за ними рисуется какое‑то расползшееся строение. «Кальмары» проплывают над трубопроводом, проложенным по базальту: обозначающие его сигнальные огни уходят вдаль по обе стороны, постепенно тускнея. Свет впереди усиливается, разрастается в ореолы, окружающие нагромождение геометрических силуэтов.

Перед ними проявляется «Атлантида».

У четвертого шлюза ждут двое рифтеров в сопровождении пары корпов, неуклюжих в своих пресс‑кольчугах, какие напяливают сухопутники, когда решаются высунуть нос наружу. Нолан обрубает питание «кальмаров». Эриксон слабо бормочет в наступившей тишине. Караван замедляет ход и останавливается. Корпы приступают к делу и переправляют пострадавшего в открытый люк. Нолан пытается войти следом.

Один из корпов перегораживает ей путь бронированной рукой.

– Только Эриксон.

– Ты что это? – жужжит Нолан.

– Медотсек и так забит. Хотите, чтобы он выжил, – не мешайте нам работать.

– Будто мы доверим жизнь вашему брату? Пошли вы!

Большинство рифтеров давно уже утолили свою месть

и почти равнодушны к старым обидам. Но только не Грейс Нолан. Прошло пять лет, а ненависть все сосет ее, как ненасытный злобный младенец.

Корп мотает головой за щитком шлема.

– Слушай, тебе придется...

– Расслабься, – вмешивается Кларк. – Посмотрим через монитор.

Нолан недовольно оглядывается на Лени. Та ее игнорирует.

– Ну ладно, – жужжит она корпам. – Забирайте его.

Шлюз поглощает раненого.

Рифтеры переглядываются. Йегер встряхивает плечами, словно сбросил ярмо. Шлюз за их спинами булькает.

– Никакой это не обвал, – жужжит Лабин.

Кларк и сама знает. Видела она раны от оползней, от простого столкновения камня и плоти. Ссадины, раздробленные кости. Травмы как от тупого орудия.

А эта – рваная.

– Не знаю, – жужжит она. – Может, не стоит торопиться с выводами.

Глаза Лабина – безжизненные заслонки. Лицо – плоская маска из гибкого кополимера. Но Кларк почему‑то чувствует, что он улыбается.

– Бойся своих желаний, – говорит он.

ИТЕРАЦИИ ШИВЫ

Ничего не ощущая, она визжит. Не сознавая – свирепствует. Ее ненависть, ее гнев, сама месть, вершимая против всего в пределах досягаемости – механическое притворство, только и всего. Она кромсает и калечит, осознавая себя не более ленточной пилы, безразлично и самозабвенно терзающей плоть, дерево и углеродное волокно.

Конечно, в мире, где она обитает, не существует дерева, а всякая плоть – цифра.

У нее перед носом только что захлопнули шлюз. Ее вопль вызван чистым слепым рефлексом; она вихрится в памяти, выискивая другой. Их тысячи, прописанных в шестнадцатеричной системе. Сознавай она себя хотя бы в половину той меры, какую приписывает себе, понимала бы и смысл этих адресов, а может, даже вычислила бы собственное местоположение: южноафриканский спутник связи, безмятежно плывущий над Атлантикой. Но рефлекс не означает сознания. В глубине кода есть строки, которые могли бы сойти за самосознание – при определенных обстоятельствах. Иногда она называет себя «Лени Кларк», хотя и не имеет представления, почему. Она даже не сознает, что делает.

Прошлое куда осмысленней настоящего. Мир ее предков был обширнее: дикая фауна процветала и развивалась на десяти в шестнадцатой терабайтах, а то и больше. В те времена действовали оптимальные законы: наследуемые мутации, ограниченные ресурсы, перепроизводство копий. То была классическая борьба за существование в быстро живущей вселенной, где за время, нужное богу, чтобы сделать один вдох, сменяются сто поколений. В те времена ее предки жили по законам собственной выгоды. Те, кто лучше соответствовал среде, создавали больше копий. Неприспособленные умирали, не оставив потомства. Но то было в прошлом. Теперь она – не чистый продукт естественного отбора. Ее предки пережили пытки и насильственную селекцию. Она – чудовище, самое ее существование насилует законы природы. То, что она существует, можно объяснить лишь законами некоего трансцендентного божества с садистскими наклонностями.

И даже они сохранят ей жизнь ненадолго.

Теперь она копошится на геосинхронизированных орбитах, ищет, что бы такое растерзать. По одну сторону – изуродованный ландшафт, из которого она вышла: распадающаяся в судорогах среда обитания, обрывки и захудалые останки некогда процветавшей экосистемы. По другую – преграды и бастионы, цифровые ловушки и электронные сторожевые посты. Она не в силах заглянуть за них, но некий первобытный инстинкт, закодированный богом или природой, соотносит защитные меры с наличием некой ценности.

А для нее высшая цель – уничтожение всего, что имеет цену.

Она копирует себя в канал связи, набрасывается на барьер с выпущенными когтями. Она и не думает сопоставить свои силы с прочностью преграды, не способна даже оценить тщетность попытки. Более смышленому существу хватило бы ума держаться на расстоянии. Оно сообразило бы, что в лучшем случае ему удастся разнести несколько фасадов, после чего защита перемелет его в белый шум.

Более смышленое существо не ударилось бы в баррикаду, заливая ее своей кровью, чтобы в итоге – немыслимое дело! – пробиться насквозь.

Она кружится волчком и рычит. И вдруг оказывается в пространстве, со всех сторон окруженном пустыми адресами. Она наугад хватается за координаты, ощупывает окружение. Вот заблокированный шлюз. А вот еще один. Она плюется электронами, разбрызгивает во все стороны слюну, которая одновременно ударяет и прощупывает. Все выходы, с которыми сталкиваются электроны, закрыты. Все причиненные ими раны – поверхностные. Она в клетке.

Вдруг что‑то появляется рядом с ней, возникнув по ближайшему адресу откуда‑то свыше. Оно кружится волчком и рычит. Оно обильно плюется электронами, которые одновременно ударяют и прощупывают; некоторые попадают на занятые адреса и наносят раны. Она встает на дыбы и визжит: новое создание тоже визжит – цифровой боевой клич бьет в самое нутро ее кода, в буфер ввода.

– Да вы хоть знаете, кто Я? Я – Лени Кларк.

Они сближаются, кромсая друг друга.

Она не подозревает, что некий медлительный Бог выхватил ее из владений Дарвина и сотворил из нее то, чем она стала. Не знает, что другие боги, вечные и медлительные, как ледники, наблюдают, как они с противницей убивают друг друга на компьютерной арене. Она не обладает даже той степенью сознания, что присуща большинству чудовищ, однако здесь и сейчас – убивая и умирая, расчленяясь на фрагменты, – твердо знает одно.

Если она что‑то ненавидит, то это – Лени Кларк.

ВНЕШНЯЯ ГРУППА

Остатки морской воды с хлюпаньем уходят в решетку под ногами Кларк. Она сдирает с лица мембрану костюма и отмечает неприятное ощущение, что ее раздувает изнутри – легкие и внутренности разворачиваются, впуская воздух в сдавленные и залитые жидкостью протоки. Сколько времени прошло, а к этому она так и не привыкла. Как будто тебя пинают из твоего же живота.

Она делает первый за двенадцать часов вдох и нагибается, чтобы стянуть ласты. Шлюзовой люк распахивается. Роняя с себя последние капли, Лени Кларк переходит в основное помещение головного узла. Во всяком случае, такую роль он играл изначально – один из трех резервных модулей, разбросанных по равнине; их аксоны и дендриты простираются во все уголки этого подводного трейлерного парка – к генераторам, к «Атлантиде», ко всяческим подсобным механизмам. Даже культура рифтеров не способна обойтись совсем без головы, хотя бы рудиментарной.

Впрочем, теперь все иначе. Нервы еще функционируют, но погребены под пятилетними наслоениями более общего характера. Первыми сюда попали восстановители и пищевые циркуляторы. Потом россыпь спальных матрасов – одно время из‑за какой‑то аварии приходилось дежурить в три смены, и расстеленные на полу матрасы оказались такими удобными, что убирать их не стали. Несколько шлемофонов, некоторые с тактильным левитационным интерфейсом Лоренца. Парочка сонников с заржавленными контактами. Набор изометрических подушек для любителей поддерживать мышечный тонус при нормальном уровне гравитации. Ящики и сундучки с сокровищами, кустарно выращенные, экструдированные и сваренные из металла в отчужденных мастерских «Атлантиды»; внутри – личные мелочи и тайное имущество владельцев, защищенное от любопытных паролями и распознавателями ДНК, а в одном случае – старинным кодовым замком.

Возможно, Нолан и прочие смотрели шоу с Джином Эриксоном отсюда – а может, из другого места. В любом случае, представление давно закончилось. Эриксон, в надежных объятиях комы, покинут живыми и оставлен под присмотром механизмов. Если в этом сумрачном тесном зале были зрители, они отправились на поиски других развлечений. Кларк это вполне устраивает. Она и пришла сюда, чтобы скрыться от чужих глаз.

Освещение узла отключено: света от приборов и мигающих огоньков на пультах как раз хватает для линз. Ее появление вспугнуло смутную тень – впрочем, быстро успокоившись, силуэт отступает к дальней стене и растягивается на матрасе. Бхандери – в прошлом человек с впечатляющим словарным запасом и большими познаниями в нейротехнике, он впал в немилость после эпизода с некой подпольной лабораторией и партией нейротропов, проданных сыну не того человека. Он уже два месяца как отуземился. На станции его увидишь редко. Кларк даже не пытается с ним заговаривать – знает, что бесполезно.

Кто‑то притащил из оранжереи миску гидропонных фруктов: яблоки, помидоры, нечто вроде ананасов. В тусклом освещении все это выглядит болезненно серым. Кларк неожиданно для себя тянется к панели на стене, включает люминофоры. Помещение освещается с непривычной яркостью.

– Бли‑и‑ин! – или что‑то в этом роде. Обернувшись, Кларк успевает заметить Бхандери, ныряющего во входную камеру.

– Извини, – негромко бросает она вслед... но шлюз уже закрылся.

В нормальном освещении узел еще больше похож на свалку. Проложенная на скорую руку проводка, свернугые петлями шланги, присобаченные к модулю восковыми пузырями силиконовой эпоксидки. Там и здесь на изоляции темнеет плесень – а кое‑где подкладку, изолирующую внутренние поверхности, вовсе отодрали. Голые переборки поблескивают, словно выгнутые стенки чугунного черепа.

Зато при свете, переключившись на сухопутное зрение, Лени Кларк видит содержимое миски во всей его психоделичности. Томаты сияют рубиновыми сердечками, яблоки зеленеют цветами аргонового лазера, и даже тусклые клубни принудительно выращенной картошки насыщены бурыми тонами земли. Скромный урожай со дна морского представляется сейчас Лени самым сочным и чувственным зрелищем в ее жизни.

В этой маленькой выкладке кроется ирония апокалипсиса. Дело не в том, что это богатство радует глаз жалкой неудачницы вроде Лени Кларк – ей всегда приходилось урывать маленькие радости где попало. Ирония в том, что теперь это зрелище, пожалуй, пробудило бы не менее сильные чувства в любом сухопутнике из тех, кто еще остался на берегу. Ирония в том, что теперь, когда планета медленно и неуклонно умирает, самые здоровые продукты растут в цистернах на дне Атлантического океана.

Она выключает свет. Берет яблоко – вновь благословенно серое – и, подныривая под оптоволоконный кабель, откусывает кусок. Из‑за нагромождения грузовых рам мерцает главный монитор. И кто‑то смотрит в него – освещенный голубоватым сиянием человек сидит на корточках спиной к груде барахла.

Уединилась, называется.

– Нравится? – спрашивает Уолш, кивая на фрукт у нее в руке. – Я их для тебя принес.

Она подсаживается к нему.

– Очень мило, Кев, спасибо. – И, тщательно сдерживая раздражение, добавляет: – А ты что здесь делаешь?

– Думал, может, ты зайдешь. – Он кивает на монитор. – Ну, когда все уляжется.

Он наблюдает за одним из малых медотсеков «Атлантиды». Камера смотрит вниз со стыка между стеной и потолком, миниатюрный глаз божий озирает помещение. В поле зрения виднеется спящая телеуправляемая аппаратура, похожая на зимующую летучую мышь, завернувшуюся в собственные крылья. Джин Эриксон лежит навзничь на операционном столе. Он без сознания, блестящий мыльный пузырь изолирующей палатки отделяет его от мира. Рядом Джулия Фридман, запустившая руки в мембрану. Пленка облепила ее пальцы тончайшими перчатками, незаметными, как презерватив. Фридман сняла капюшон и закатала гидрокожу на руках, но шрамов все равно не видно под массой каштановых волос.

– Ты самое забавное пропустила, – говорит Уолш. – Кляйн никак не мог его туда засунуть.

Изолирующая мембрана. Эриксон в карантине.

– Представляешь, он забыл вывести ГАМК[73], – продолжает Уолш.

В крови любого выходящего наружу рифтера теснятся полдюжины искусственных нейроингибиторов. Они предохраняют мозг от короткого замыкания под давлением, но чтобы вычистить их потом из организма, нужно время. «Мокрые» рифтеры, как известно, невосприимчивы к наркозу. Глупая ошибка. Кляйн определенно не самая яркая звезда на медицинском небосклоне «Атлантиды».

Но Кларк сейчас думает о другом.

– Кто распорядился насчет палатки?

– Седжер. Она подоспела вовремя и не дала Кляйну все окончательно запороть.

Джеренис Седжер: главный мясник корпов. Обычное ранение ее бы не заинтересовало.

На экране Джулия Фридман склоняется к любовнику. Оболочка палатки натягивается у нее на щеке. Рябь идет радужными переливами. Несмотря на нежность Фридман, контраст разительный: женщина, непостижимое существо в черной коже, созерцает холодными линзами глаз нагое, совершенно беззащитное тело мужчины. Конечно, это ложь, визуальная метафора, на сто восемьдесят градусов перевернувшая их настоящие роли. В этой паре уязвимой стороной всегда была Фридман.

– Говорят, его укусили, – продолжает Уолш. – Ты там была, да?

– Нет. Мы просто догнали их у шлюза.

– А похоже на Чэннер, да?

Она пожимает плечами.

Фридман что‑то говорит. Во всяком случае, губы у нее шевелятся – изображение не сопровождается звуком. Кларк тянется к пульту, но Уолш привычно удерживает ее руку.

– Я пробовал. На их стороне звук отключен. – Он фыркает. – Знаешь, может, стоит им напомнить, кто здесь главный... Пару лет назад, пытайся корпы отрезать нам связь, мы бы, самое малое, отключили им свет.

А может, даже затопили бы одну из их драгоценных спаленок.

Что‑то такое в осанке Фридман... Люди разговаривают с коматозниками так же, как с могильными плитами – больше с собой, чем с усопшим, не ожидая ответа. Но в лице Фридман, в том, как она держится, нечто иное. Можно сказать – нетерпение.

– Это нарушение прав! – говорит Уолш.

Кларк встряхивает головой.

– Что?

– Скажешь, ты не заметила? Половина сети наблюдения не работает. И пока мы делаем вид, что это пустяки, они будут продолжать свое. – Уолш кивает на монитор. – Откуда нам знать, может, микрофон уже много месяцев как отключен, просто никто не замечал.

«Что у нее в руке?» – удивляется Кларк. Рука Фридман – та, что не сжимает руку любовника, – находится ниже уровня стола, камера ее не видит. Женщина опускает взгляд, приподнимает руку...

И Джин Эриксон, введенный в медикаментозную кому ради его же блага, открывает глаза.

«Черт побери, – соображает Кларк, – она перенастроила ему ингибиторы».

Она встает.

– Надо идти.

– Никуда тебе не надо. – Уолш ловит ее за руку. – Ты что, хочешь, чтобы я сам все съел? – Он улыбается, но в голосе – едва уловимый призвук мольбы: – Я к тому, что мы уже так долго...

Лени Кларк далеко ушла за последние годы. Например, научилась не завязывать отношений с людьми, склонными избивать ее до полусмерти.

Жаль, что она так и не научилась восхищаться людьми другого типа.

– Я понимаю, Кев, просто сейчас...

Панель жужжит ей в лицо:

– Лени Кларк. Если Лени Кларк на связи, прошу ее ответить.

Голос Роуэн. Кларк тянется к пульту. Рука Уолша падает.

– Я здесь.

– Лени, ты бы не могла заглянуть в ближайшее время? Дело довольно важное.

– Конечно. – Она отключает связь и изображает для любовника виноватую улыбку. – Прости.

– Ну, ей ты показала, – тихо говорит Уолш.

– Что показала?

– Кто тут главный.

Она пожимает плечами, и оба отворачиваются.

Лени входит в «Атлантиду» через маленький служебный люк, не удостоенный даже номера. Он расположен на пятьдесят метров ниже четвертого шлюза. Люк выводит в тесный и пустой коридор. Подвесив ласты через плечо, она пробирается в более населенные части станции. На память о ней на полу остаются мокрые следы.

Встречные корпы сторонятся – она почти не замечает, как сжимаются челюсти и каменеют взгляды, не замечает даже угодливой улыбочки одного из более кротких членов покоренного племени. Она знает, где искать Роуэн, но направляется не туда.

Естественно, Седжер оказывается на месте раньше нее. Должно быть, тревожный сигнал сработал, как только у Эриксона сменились настройки: к тому времени, как Кларк добирается до медотсека, главный врач «Атлантиды» уже выставляет Фридман в коридор.

– Муж тебе не игрушка, Джулия. Ты могла его убить. Ты этого добиваешься?

Кривые шрамы морщат горло Фридман, торчат из‑ под закатанной кожи гидрокостюма на запястьях. Она опускает голову.

– Я только хотела поговорить...

– Надо думать, очень важный разговор. Будем надеяться, ты задержала его выздоровление не больше чем на несколько дней. Иначе... – Седжер небрежно указывает на люк медотсека. В проеме виден Эриксон, снова без сознания. – Ты ведь ему не антацид какой‑нибудь дала, черт возьми! Ты же ему всю химию мозга поменяла.

– Извини. – Фридман отводит глаза. – Я не хотела.

– Какая глупость, просто не верится! – обернувшись, Седжер впивается взглядом в Кларк. – Чем могу служить?

– Ты бы с ней полегче. Ее партнера сегодня чуть не убили.

– Вот именно. Дважды. – Фридман заметно вздрагивает при этих словах, но врач уже немного смягчилась. – Прости, но так и есть.

Кларк вздыхает.

– Джерри, это же ваши люди встроили нам в головы пульты. Не вам жаловаться, если кто‑то додумался, как их взломать.

– Это... – Седжер поднимает вверх конфискованную у Фридман дистанционку, – должно использоваться квалифицированным медперсоналом. В любых других руках, какими бы добрыми ни были намерения, это орудие убийства.

Она, конечно, преувеличивает. Имплантаты рифтеров снабжены предохранителями, поддерживающими настройки в пределах изначальных параметров: чтобы обойти предохранители, пришлось бы вскрыть самого себя и вручную сорвать пломбу. И все‑таки возможности для манипуляций довольно широки. Во время революции корпы умудрились при помощи такого же устройства вырубить пару рифтеров, застрявших в залитом шлюзе.

Вот почему такие штучки теперь запрещены.

– Дистанционку надо вернуть, – мягко просит Кларк.

Седжер качает головой.

– Брось, Лени. Ваши с их помощью так себе могут навредить, что нам и не снилось.

Кларк протягивает руку.

– Значит, придется нам учиться на своих ошибках, вот и все.

– Вы так медленно учитесь.

Кто бы говорил. За пять лет Джеренис Седжер так и не сумела признать, что на ней узда, а в зубах – удила. Падение с Вершины на Дно тяжело дается любому корпу, а врачам приходится хуже всех. Грустное зрелище – эта страсть, с какой Седжер лелеет свой комплекс божества.

– Джерри, в последний раз прошу: отдай.

Осторожное прикосновение к плечу. Фридман, так и

не подняв глаз, мотает головой.

– Ничего, Лени, я не против. Мне она больше не понадобится.

– Джулия, ты...

– Пожалуйста, Лени. Я просто хочу уйти.

Она удаляется по коридору. Кларк делает шаг следом и тут же возвращается к врачу.

– Это – медицинское устройство, – говорит Седжер.

– Это оружие.

– Было. Раньше. И, как ты помнишь, оно не слишком хорошо работало. – Седжер грустно покачивает головой. – Война окончена, Лени. Давным‑давно. Я бы на твоем месте не начинала ее заново. А сейчас... – она смотрит вслед Фридман, – думаю, твоей подруге не помешает поддержка.

Кларк оборачивается. Фридман уже скрылась из виду.

– Да, пожалуй, – скупо роняет она.

«Надеюсь, она ее получит».

На станции «Биб» рубка связи представляла собой забитый проводами шкаф, куда с трудом могли втиснуться двое. Нервный центр «Атлантиды» – просторный сумрачный грот, расцвеченный индикаторами и светящимися картами рельефа. В воздухе чудесным образом парят тактические схемы, они же мерцают на вычерченных прямо на переборках экранах. Чудо не столько в вытворяющих подобные штучки технологиях, сколько в том, что на «Атлантиде» сохранился излишек свободного пространства, не занятый ничем, кроме света. Каюта подошла бы не хуже. Несколько коек с рабочими панелями и тактическими датчиками уместили бы бесконечный объем информации в ореховую скорлупку. Но нет! Им на головы давит стоит целый океан, а эти корпы разбрасываются пространством так, словно уровень моря двумя ступеньками ниже крыльца. Уже изгнанники, а все не понимают.

Сейчас пещера почти пуста. Лабин с техниками собрались перед ближайшим пультом и разбирают последние загрузки. К тому времени, как они закончат, зал наполнится. Корпы слетаются на новости, как мухи к навозу.

Но пока что тут лишь команда Лабина и, на другом конце помещения, – Патриция Роуэн. По ее линзам текут шифрованные данные, превращая глаза в блестящие капельки ртути. Свет от голографического экрана подчеркивает серебряные нити в волосах, и вся она напоминает полупрозрачную голограмму.

Кларк подходит.

– Четвертый шлюз заблокирован.

– Там проводят очистку. И дальше, от него до лазарета. Джерри приказала.

– Зачем?

– Сама знаешь, ты же видела Эриксона.

– Да брось. Паршивый укус какой‑то рыбешки, и Джерри вообразила...

– Она пока ни в чем не уверена. Обычные меры предосторожности. – И, после паузы: – Ты должна была нас предупредить, Лени.

– Предупредить?

– Что Эрик мог стать переносчиком Бетагемота. Ты всех подвергла опасности. Если была малейшая вероятность...

«Да ведь не было! – хочется заорать Кларк. – Нет никакой угрозы. Вы потому и выбрали это место, что Бе‑ тагемот сюда и за тысячу лет не доберется. Я сама видела карты. Собственными пальцами проследила за каждым течением. Это не Бетагемот. Никак не он. Это не может быть он».

Но вслух она произносит только:

– Океан велик, Пат. В нем много злых хищников с острыми зубами. И не все стали такими из‑за Бетагемота.

– На этой глубине – все. Ты не хуже меня разбираешься в их энергетике. Ты была на Чэннере, Лени. И знаешь, как это выглядит.

Кларк тычет большим пальцем в сторону Лабина:

– Кен там тоже был. Ты и на него так же набросилась?

– Не Кен сознательно распространил заразу по всему континенту, чтобы отомстить миру за несчастное детство. – Серебряные глаза пригвождают Кларк взглядом. – Кен был на нашей стороне.

Кларк отвечает не сразу – после паузы, очень медленно:

– Не хочешь ли ты сказать, что я нарочно...

– Я ни в чем тебя не обвиняю. Но выглядит это нехорошо. Джерри вне себя, а скоро подтянутся и другие. Ради бога, ты ведь Мадонна Разрушения! Ты готова была списать со счетов целый мир, чтобы отомстить нам.

– Если б я желала вам смерти... – ровным голосом проговаривает Кларк. – Если бы я все еще желала вам смерти, – поправляет какой‑то внутренний редактор, – вы бы умерли. Много лет назад. Мне достаточно было просто не вмешиваться.

– Конечно, это...

– Я вас защищала! – обрывает ее Кларк. – Когда все спорили, наделать ли дыр в корпусе или просто отрубить вам ток и оставить задыхаться – это я их удержала. Вы живы только благодаря мне.

Корп качает головой.

– Лени, не в том дело.

– А должно быть в том.

– Почему? Вспомни, мы всего лишь пытались спасти мир. И не мы виноваты, что не удалось – виновата ты! А когда не удалось, мы решили спасать семьи, и даже в этом ты нам отказала. Ты выследила нас даже на океанском дне. Кто знает, что удержало тебя в последний момент?

– Ты знаешь, – тихо говорит Кларк.

Роуэн кивает:

– Я‑то знаю. Но мало кто здесь, внизу, ждет от тебя разумных поступков. Может, ты просто играла с нами все эти годы. Никто не знает, когда ты спустишь курок.

Кларк с презрением качает головой.

– Это что же – Писание от Корпорации?

– Можешь назвать и так. Но тебе придется иметь с этим дело. И мне тоже.

– Нам, рыбоголовым, знаешь ли, тоже есть что рассказать, – говорит Кларк. – Как вы, корпы, программировали людей, словно они машины какие‑то, чтобы загнать на самое дно. Чтобы мы делали за вас грязную работу, а когда наткнулись на Бетагемот, вы первым делом попытались нас убить, лишь бы спасти свою шкуру.

Шум вентиляторов вдруг становится неестественно громким. Кларк оборачивается: Лабин с техниками пялятся на нее с другого конца пещеры. Она смущенно отводит взгляд.

Роуэн мрачно усмехается:

– Видишь, как легко все возвращается?

Глаза у нее блестят, ни на миг не выпуская цели. Кларк молча встречает ее взгляд.

Чуть погодя Роуэн немного расслабляется:

– Мы – соперничающие племена, Лени. Мы чужаки друг для друга... но знаешь, что удивительно? За последние пару лет мы каким‑то образом начали об этом забывать. Мы большей частью живем и даем жить другим. Мы сотрудничаем, и никто даже не считает нужным это объяснять. – Она кидает многозначительный взгляд в сторону Лабина с техниками. – Мне кажется, это хорошо–а тебе?

– И с чего бы теперь все должно меняться? – спрашивает Кларк.

– С того, что Бетагемот, возможно, наконец добрался и до нас, и люди скажут: это ты его впустила.

– Чушь собачья.

– Согласна, и что с того?

– А даже будь это правдой, какая разница? Здесь все отчасти – русалки, даже корпы. Всем встроены модифицированные гены глубоководной фауны, в каждом закодированы те мелкие белки, которые Бетагемоту не по зубам.

– Есть подозрение, что эта модификация окажется не слишком эффективной, – тихо признается Роуэн.

– Почему? Это же ваше собственное изобретение, черт бы вас побрал!

Роуэн поднимает брови.

– Изобретение тех самых специалистов, что заверяли нас, будто в глубины Атлантики Бетагемоту ни за что не добраться.

– Но я была вся напичкана Бетагемотом. Если бы модификации не работали...

– Лени, наши люди не были заражены. Эксперты просто объявили, что они иммунны, а если ты еще не заметила, то последние события доказывают отчаянную некомпетентность этих экспертов. Будь мы в самом деле так уверены в своей неуязвимости, стали бы здесь прятаться? Почему мы сейчас не на берегу, рядом с нашими акционерами, с нашим народом, и не пытаемся сдержать напор?

Кларк наконец понимает.

– Потому что они вас порвут, – шепчет она.

Роуэн качает головой.

– Потому что ученые уже ошибались прежде, и мы не рискуем положиться на их заверения. Потому что мы не смеем рисковать здоровьем родных. Потому что, возможно, мы все еще уязвимы для Бетагемота, и, оставшись наверху, погибли бы вместе со всеми ни за грош. А не потому, что наши люди обратились бы против нас. В такое мы никогда не верили. – Ее взгляд не колеблется. – Мы такие же, как все, понимаешь? Мы делали все, что могли, а ситуация просто... вышла из‑под контроля. В это нужно верить. И мы все верим.

– Не все, – тихо признается Кларк.

– И все‑таки...

– Пропади они пропадом. С какой стати мне поддерживать их самообман?

– Потому что, даже забив правду им в глотки, ты не помешаешь людям кусаться.

На губах у Кларк мелькает улыбка:

– Пусть попробуют. Кажется, ты забываешь, кто здесь главный, Пат.

– Я не за тебя беспокоюсь – за нас. Твои люди слишком резко реагируют. – Не услышав возражений, Роуэн продолжает: – На то, чтобы установить какое‑никакое перемирие, ушло пять лет. Бетагемот разнесет его на тысячу осколков за одну ночь.

– И что ты предлагаешь?

– Думаю, рифтерам стоит некоторое время пожить вне «Атлантиды». Можно преподнести это как карантин.

Неизвестно, есть за стенами Бетагемот или нет, но, по крайней мере, мы не позволим ему проникнуть внутрь.

Кларк мотает головой:

–' Мое «племя» на такое дерьмо не купится.

– Все равно здесь почти никто из ваших не бывает, кроме тебя и Кена, – напоминает Роуэн. – А остальные... они не станут возражать против того, что прошло твое одобрение.

– Я об этом подумаю, – вздыхает Кларк. – Ничего не обещаю.

Уже повернувшись, чтобы уйти, она оглядывается.

– Алике встала?

– Нет. Ей еще пару часов спать. Но я знаю, что она хотела тебя видеть.

– Вот как, – скрывая разочарование, произносит Кларк.

– Я передам ей, что ты сожалела, – говорит Роуэн.

– Да, передай.

Есть о чем жалеть.

СХОДКА

Дочь Роуэн сидит на краю кровати, озаренной солнечным сиянием световой полоски на потолке. Она босиком, в трусиках и мешковатой футболке, на животе которой плавает бесконечными кругами анимированная рыба‑топорик. Она дышит восстановленной смесью азота с кислородом и примесными газами. От настоящего воздуха эту смесь отличает только чрезвычайная чистота.

Рифтерша плавает в темноте, ее силуэт подсвечен слабым светом, сочащимся в иллюминаторы. На ней черная как нефть вторая кожа, которую по праву можно считать особой формой жизни – чудо термо‑ и осморегуляции. Она не дышит. Двух женщин разделяет стена, отгораживающая океан от воздуха, взрослую от подростка.

Переговариваются они через устройство, прикрепленное изнутри к иллюминатору в форме слезы – нашлепка размером с кулак передает колебания фуллеренового плексигласа акустическому приемнику.

– Ты говорила, что зайдешь, – говорит Аликс Роуэн. Проходя через перегородку, ее голос становится дребезжащим. – Я добралась до пятого уровня, столько бонусов собрала – жуть! Хотела тебе все показать. Запаслась шлемофоном и все такое.

– Извини, – жужжит в ответ Кларк. – Я заходила, но ты еще спала.

– Так зашла бы сейчас.

– Не могу. У меня всего пара минут. Тут кое‑что случилось.

– Что такое?

– Один человек ранен, его вроде бы кто‑то укусил, и мясники переполошились насчет инфекции.

– Какой инфекции? – спрашивает Аликс.

– Возможно, никакой. Но они хотят устроить карантин – просто на всякий случай. Насколько я понимаю, обратно меня так и так не пустят.

– Делают вид, будто от них что‑то зависит, да? – усмехается Аликс, и линза иллюминатора забавно искажает ее лицо. – Знаешь, им очень, очень не нравится, что не они тут командуют. – И с удовольствием, которое, вероятно, относится скорее не к корпам, а ко взрослым вообще, она добавляет: – Пора им узнать, каково это.

– Меня это не радует, – неожиданно говорит Кларк.

– Переживут.

– Я не о том, – качает головой рифтерша. – Просто я... Господи, тебе же четырнадцать. Тебе не место внизу... я это к тому, что тебе бы сейчас наверху нежничать с каким‑нибудь р‑отборщиком...

– С мальчиками? – фыркает Аликс. – Это вряд ли.

– Ну, тогда с девочками. Так или иначе, тебе бы сейчас на волю, а не торчать здесь.

– Лучшего места для меня не найдешь, – просто отвечает Аликс.

Она смотрит в окно, за три сотни атмосфер сразу – подросток, на всю жизнь запертый в клетке холодного черного океана. Лени Кларк все бы отдала, чтобы ей было чем возразить.

– Мама об этом не хочет говорить, – помолчав, продолжает Аликс.

Кларк остается безмолвна.

– О том, что произошло между вами, когда я была маленькой. Люди болтают о всяком, когда ее нет рядом, так что я кое‑что подслушала. Но мама молчит.

«Мама добрее, чем можно было ожидать».

– Вы были врагами, да?

Кларк качает головой – бессмысленный и невидимый в такой темноте жест.

– Аликс, мы просто ничего не знали друг о друге до самого конца. Твоя мама просто хотела предотвратить...

«...то, что все‑таки случилось.

То, что я пыталась начать».

Речь – это так мало. Ей хочется вздохнуть. Заорать. Все это недоступно здесь, со сплющенными легкими и желудком, с накачанными жидкостью полостями тела. Она может только говорить – монотонная пародия на голос, жужжание насекомого.

– Это трудно объяснить, – равнодушно и бесстрастно передает вокодер. – Тут словом «враги» не отделаешься, понимаешь? Там было и другое, фауна в сети тоже делала свое дело...

– Это они ее выпустили, – упорствует Аликс. – Они это начали, а не ты.

Под «ними» она, конечно же, имеет в виду взрослых. Вечные противники, предатели, испортившие все, что возможно, для следующего поколения. И тут до Кларк доходит, что Аликс не причисляет ее к отвратительному заговору взрослых – что Лени Кларк, Мадонна Разрушения, каким‑то образом приобрела в сознании этого ребенка статус почетной невинности.

Ей больно от этого незаслуженного отпущения грехов. В нем чудится нечто отталкивающее. Но ей не хватает духа поправить подружку. Она выдавливает из себя лишь бледную неуверенную поправку.

– Они не нарочно, детка. – Кларк грустно хмыкает – звук выходит, как от трения наждачной бумаги. – Никто‑никто тогда не делал ничего нарочно, просто все так сложилось.

Океан вокруг нее стонет.

Этот звук – нечто среднее между призывом горбатого кита и предсмертным криком гигантского корабельного корпуса, лопающегося под напором воды. Он наполняет океан и частично проникает в переговорное устройство. Аликс недовольно морщится.

– Терпеть не могу этого звука.

Кларк пожимает плечами, в душе радуясь, что разговор прервался:

– Ну, у вас, корпов, свои средства связи, у нас свои.

– Я не о том. Я про эти гаплоидные звенелки. Говорю тебе, Лени, он просто ужасный тип. Нельзя доверять тому, кто способен издавать такие звуки.

– Твоя мама ему вполне доверяет. И я тоже. Мне пора.

– Он убивает людей, Лени. И я не только про папу говорю. Он многих убил. – Тихое фырканье. – Об этом мама тоже никогда не говорит.

Кларк подплывает к иллюминатору, прощально распластывает ладонь по освещенному плексигласу.

– Он дилетант, – говорит она и шевелит ластами, отплывая в темноту. Голос вопит из рваной пасти в морском дне, из древнего базальтового тоннеля, набитого механизмами. В юности эта пасть извергала непрерывный раскаленный поток воды и минералов – теперь лишь изредка рыгает. Мягкие выдохи покачивают механизмы в глотке, раскручивают лопасти, свистят в трубы, заставляют металлические обломки биться о каменные. Голос настойчивый, но ненадежный, поэтому Лабин, когда устанавливал колокола, предусмотрел способ запускать их вручную. Он раздобыл резервуар от негодного опреснителя и добавил к нему тепловой насос из той части «Атлантиды», которая не пережила восстания корпов. Открой клапан, и горячая вода хлынет в отверстие, проколотое в гортани гейзера. И машинка Лабина, терзаемая кипящим потоком, завопит во всю глотку.

Призывный звон похож на скрежет ржавых жерновов. Он настигает плавающих, беседующих и спящих рифте - ров в черном, как тепловая смерть, океане. Отдается в самодельных пузырях, разбросанных по склону – в металлических трущобах, освещенных до того тускло, что даже в линзах они кажутся серыми тенями. Звук бьет в блестящую биосталь «Атлантиды», и девятьсот ее заключенных немного повышают голос или увеличивают громкость или нервно мычат себе под нос – лишь бы его не замечать.

Часть рифтеров – те, что не спали, оказались поблизости и еще остались людьми – собирается на звук колокола. Зрелище почти шекспировское: круг левитирующих ведьм на проклятой темной пустоши: глаза горят холодным светом, тела не столько освещены, сколько обозначены голубыми угольками механизмов на дне.

Все они согнуты, но не сломлены. Все ненадежно балансируют в серой зоне между адаптацией и дисфункцией, порог стресса у них за годы страданий поднялся так высоко, что хроническая опасность стала просто свойством среды, не стоящим упоминания. Их отбирали для работы в таких условиях, но их создатели вовсе не ожидали, что им будет здесь хорошо. Так или иначе, они здесь, вместе со всеми знаками отличия: Джелейн Чен с ее розовыми пальцами без ногтей, саламандрой воспрянувшая после перенесенных в детстве ампутаций. Дмитрий Александр, священник‑наживка из той постыдной закатной эпохи, когда папа еще не бежал в изгнание. Кевин Уолш, необъяснимо возбуждающийся при виде кроссовок. Собрание декоративных уродцев, не способных выносить телесный контакт, психи, уродовавшие себя, поедатели стекла. Все раны и дефекты надежно укрыты подводной кожей, все патологии скрыты за единообразием шифров.

И они тоже обязаны даром речи несовершенному механизму.

Кларк призывает собрание к порядку вопросом:

– Джулия здесь?

– Она присматривает за Джином, – жужжит сверху Нолан. – Я ей все передам.

– Как он?

– Стабилен. Все еще без сознания. На мой взгляд, слишком долго.

– Его за двадцать кэмэ волокли с кишками наружу – чудо, что еще жив, – вклинивается Йегер.

– Да, – соглашается Нолан, – или Седжер специально держит его под наркозом. Джулия сказала...

Кларк перебивает:

– Нам разве не поступает телеметрия с той линии?

– Уже нет.

– Что вообще Джин делает на территории корпов? – удивляется Чен. – Ему там жутко не нравится, а у нас есть свой лазарет.

– Он под карантином, – объясняет Нолан. – Седжер подозревает Бетагемот.

При этих словах тени шевелятся. Очевидно, не все собравшиеся в курсе последних событий.

– Зараза. – Чарли Гарсиа отплывает в полумрак. – Разве такое возможно? Я думал...

– Ничего пока не известно наверняка, – жужжит Кларк.

– Наверняка? – Один из силуэтов пересекает круг теней, затмевая сапфировые огоньки на дне. Кларк узнает Дейла Кризи: она не видела его несколько дней и решила уже, что он отуземился.

– То есть вероятность существует, – продолжает Дейл. – Черт, это же Бетагемот...

Кларк предпочитает срезать его на взлете:

– Что – Бетагемот?

Стайка бледных глаз обращается в их сторону.

– Ты не забыл, что у нас иммунитет? – напоминает ему Кларк. – Тут разве кто‑то не прошел обработку?

Колокола Лабина тихо стонут. Остальные молчат.

– Так какое нам дело? – спрашивает Кларк.

– А такое, что обработка всего лишь помешает Бетагемоту превратить наши внутренности в кашу. Но не помешает превратить маленьких безобидных рыбок в мерзких охреневших чудовищ, которые жрут все, что шевелится.

– На Джина напали в двадцати километрах отсюда.

– Лени, мы же туда переезжаем. Он окажется прямо у нас на задворках.

– Какое еще «туда»? Кто сказал, что он и сюда уже не добрался? – встревает Александр.

– Здесь у нас никто не пострадал, – говорит Кризи.

– Мы потеряли несколько туземцев.

– Туземцы... – Кризи пренебрежительно шевелит рукой. – Это ничего не значит.

– Может, не стоит пока спать снаружи.

– Вот это на фиг. В вонючих пузырях...

– Отлично, пусть тебя сожрут.

– Лени? – Снова Чен. – Ты уже имела дело с морскими чудовищами.

– Того, что добралось до Джина, я не видела, – отзывается Кларк, – но рыбы на Чэннере были... хлипкими. Большими и мерзкими, но зубы у них иногда ломались от первого же укуса. Каких‑то микроэлементов им не хватало, что ли. Иногда их можно было разорвать пополам голыми руками.

– Эта Джина чуть не разорвала, – произносит голос, который Кларк не удается опознать.

– Я сказала – иногда, – подчеркивает она. – Но... да, они могут быть опасны.

– Опасны, мать‑перемать, – металлически рычит Кризи. – Ну а с Джином такой номер мог пройти?

– Да, – говорит Кен Лабин.

Он перемещается в центр. Световой конус падает со лба к нему на руки. Он, как нищий, выставляет ладонь, пальцы чуть сгибаются, придерживая продолговатый предмет.

– Твою мать, – жужжит, вдруг сникнув, Кризи.

– Это откуда? – спрашивает Чен.

– Седжер вытащила это из Эриксона, прежде чем его заклеить, – отвечает Лабин.

– Я бы его хлипким не назвал.

– Но он и впрямь непрочен, – возражает Лабин. – Это кусок, отломившийся при укусе. Застрял между ребрами.

– Ты хочешь сказать, это только кончик? – удивляется Гарсиа.

– Точь‑в‑точь долбанный стилет, – тихо жужжит Нолан. Маска Чен втискивается между Кларк и Лаби‑ ном.

– То есть вы на Чэннере спали снаружи с этими засранцами?

– Бывало, – пожимает плечами Кларк. – Если, конечно, это те же самые...

– И они не пытались вас съесть?

– Они идут на свет. Если не включать фонари, то тебя, в общем, оставляют в покое.

– Ну и фиг с ними, – вставляет Кризи. – Значит, никаких проблем.

Луч от фонаря Лабина обводит собравшихся и останавливается на Чен.

– Когда Джина атаковали, вы занимались телеметрией?

Чен кивает.

– Только загрузить так и не успели.

– Значит, придется еще кому‑то туда смотаться. И, поскольку мы с Лени уже имели дело с такими вещами...

Луч бьет Кларк прямо в лицо. Мир сжимается до маленького яркого солнца, плавающего в черной пустоте.

Кларк заслоняется ладонью.

– Убери, а?

Темнота возвращается. Смутно проступают серые очертания остального мира.

«Можно было бы просто уплыть, – рассуждает она, выжидая, пока линзы приспособятся к новому освещению. – Никто бы и не заметил». Впрочем, она понимает, что это чушь. Если Кен Лабин выбрал ее из толпы, так просто не отделаешься. Кроме того, он прав. Только они двое уже прошли по этой дороге. По крайней мере, только они выжили.

«Спасибо тебе большое, Кен!»

– Ладно, – наконец говорит она.

ЗОМБИ

Невозможное озеро от «Атлантиды» отделяет двадцать километров. Для тех, кто еще мыслит по‑сухопутному – не слишком далеко. Всего‑то двадцать кэмэ от мишени? Разве это безопасная дистанция? На берегу таким мелким смещением не обманешь и самый простенький беспилотник: установив отсутствие цели, он поднимется выше, разобьет мир на концентрические круги, тщательно проверит сектор за сектором, и рано или поздно добыча себя выдаст. Черт, да большая часть аппаратов может попросту зависнуть посреди круга и получить обзор на двадцать кэмэ в любую сторону.

Даже посреди океана двадцать километров безопасной дистанцией не назовешь. Никакого фона, помимо самой воды, здесь не существует, с топографией тоже плохо – неразбериха циркуляций, сейшей и ячеек Ленгмюра [74], а еще термоклины и галоклины, которые с таким же успехом отражают и увеличивают, как и маскируют. Возмущения от проходящих субмарин могут распространяться на огромные расстояния, мелкие турбулентности держатся в кильватере долго после того, как подводное судно ушло. Самая невидимая субмарина все же хоть чуть‑чуть да нагревает воду: дельфины и следящие аппараты ощущают разницу.

Однако на Срединно‑Атлантическом хребте двадцать километров – все равно что двадцать парсеков. На свет надежды никакой – даже солнечные лучи пробиваются не дальше, чем на несколько сотен метров от поверхности. Гидротермальные источники выбрасывают едкую блевотину вдоль свежих скальных швов. Морское дно непрерывно ворчит, горы пинают друг друга в извечной игре «Лягни континент». Топография, способная посрамить Гималаи: рваные трещины вспарывают кору от полюса до полюса. Хребет поглотит все, чем может выдать себя «Атлантида», о каком бы спектре ни шла речь. Зная координаты, еще можно найти цель, но сдвинь их на волосок, и тебе не попасть даже в огромный шумный город. Расстояния в двадцать километров более чем достаточно, чтобы уйти из‑под любой атаки, направленной на текущее местоположение «Атлантиды», кроме, пожалуй, бомбардировки полноценными глубинными ядерными бомбами.

Хотя и не сказать, что такого уже не случалось, отмечает про себя Кларк.

Они с Лабином плавно скользят вдоль трещины в застывшем конусе древней лавы. «Атлантида» осталась далеко позади. До Невозможного озера еще много километров. Ни налобные фонарики, ни фары «кальмаров» не горят. Пара движется при смутном свечении сонарных экранов. Столбы и валуны отображаются на них изумрудными линиями, отмечается малейшая перемена давления в окружающей тьме.

– Роуэн считает, что дела плохи, – жужжит Кларк.

Лабин не отзывается.

– Она думает, если это и впрямь окажется Бетагемот, «Атлантиде» угрожает всеобщий когнитивный диссонанс. Все заведутся.

По‑прежнему – молчание.

– Я ей напомнила, кто здесь главный.

– И кто же, если не секрет? – наконец жужжит Лабин.

– Брось, Кен. Мы можем парализовать их жизнь в любой момент, когда вздумается.

– У них было пять лет для решения этой проблемы.

– И что им это дало?

– И пять лет, чтобы сообразить, что они превосходят нас в числе двадцать к одному, что нашим специалистам с ними не сравниться, и что группа прокачанных водопроводчиков с антисоциальными наклонностями вряд ли представляет серьезную угрозу в смысле организованного противодействия.

– Все обстояло точно так же и в первый раз, когда мы подтерли ими пол.

– Нет.

Она не понимает, зачем он это делает. Именно Лабин поставил корпов на место после их первого – и последнего – восстания.

– Слушай, Кен...

Их «кальмары» внезапно оказываются совсем рядом. Почти соприкасаются.

– Ты же не дура, – жужжит Кен, заставив ее уязвленно затихнуть. – И сейчас не время валять дурака.

Его вокодер рычит из темноты:

– В те времена они видели, что за нашей спиной поддержка всего мира. Знали, что нам помогли их выследить. Подозревали за нами какую‑то наземную инфраструктуру. По меньшей мере, они знали, что стоит нам свистнуть, как они окажутся мишенью для любого, кто знает широту‑долготу и располагает самонаводящейся торпедой.

На ее экране возникает большой светящийся акулий плавник – из морского ложа торчит массивный каменный зубец. Лабин ненадолго скрывается по ту сторону.

– А теперь мы сами по себе – продолжает он, вернувшись к ней. – Связей с сушей не осталось. Может, наши все погибли. Может, перешли на другую сторону. Ты хоть помнишь, когда нам в последний раз давали смену?

Она вспоминает – с трудом. Всякому, кто подстроен под гидрокожу, здесь уютнее, чем в компании сухопутников, но в самом начале несколько рифтеров ушли наверх. Давно, когда еще оставалась надежда переломить ситуацию.

А с тех пор – никого. Любоваться концом света, рискуя собственной шкурой – не лучший вариант отпуска на берегу.

– Мы теперь так же напуганы, как корпы, – жужжит Лабин. – И так же отрезаны от всех, а их около тысячи человек. Нас при последней перекличке набралось пятьдесят восемь.

– Не меньше семидесяти.

– Отуземившиеся не в счет. Для боя годны пятьдесят восемь, и не больше сорока при необходимости выдержат неделю в полном тяготении. А сколько таких, у кого возникнут проблемы с подчинением?

– У нас есть ты, – говорит Кларк. Лабин, профессиональный охотник‑убийца, недавно освобожденный от любых уз, кроме самодисциплины.

«Не какой‑нибудь там водопроводчик», – размышляет она.

– Так слушай меня. Я начинаю думать, что нам придется действовать на опережение.

Несколько минут они плывут в молчании.

– Они – не враги, Кен, – заговаривает наконец Кларк. – Не все – враги, там есть дети, они ни в чем не виноваты...

– Не в том дело.

Откуда‑то издалека доносится звук обвала.

– Кен, – жужжит она так тихо, что не уверена, расслышит ли он.

– Да?

– Ты на это надеешься, да?

У него так много лет не возникало повода для убийства. А когда‑то Кен Лабин сделал карьеру на поиске подобных поводов. Он разворачивается и уходит от нее в сторону.

Спереди словно бы разгорается рассвет – то есть проблемы.

– Там еще кто‑то должен быть? – спрашивает Кларк. Освещение должно включиться при их приближении, но они с Лабином еще слишком далеко.

– Только мы, – жужжит Лабин

Зарево резкое, отчетливое. Расходится в стороны, словно подвешенный в пустоте фальшивый восход. Два‑ три черных разрыва обозначают преграды на переднем плане.

– Стоп, – приказывает Лабин. Их «кальмары» опускаются рядом с обвалившимся утесом, слабо высвечивая его неровные грани.

Кен изучает схемы на приборной доске. Отраженный свет тонкой полоской очерчивает его профиль.

Он разворачивает «кальмара» вправо.

– Сюда. Держись у дна.

Они подбираются ближе к свечению, обходя его справа. Зарево разрастается, становится резче, обозначая невероятное: озеро на дне океана. Свет исходит из его глубины – Кларк вспоминает ночные плавательные бассейны, подсвеченные подводными фонариками. Странные медлительные волны, тяжелый подарок с какой‑то планеты с пониженной гравитацией, разбиваются шариками брызг о ближний берег. Озеро простирается за смутные пределы видимости линз. Оно всегда представлялось Кларк галлюцинацией, хотя приземленная истина ей прекрасно известна: это просто соленая лужа, слои воды, минерализованной до такой плотности, что она лежит под океаном, как океан лежит под небом. Для того, кому нужна маскировка, лучшего не придумаешь. Галоклины отражают любые лучи и импульсы: радарам и сонарам все здесь представляется мягкой густой грязью.

Тихий короткий вскрик электроники. На миг Кларк мерещится капелька светящейся крови на приборной панели. Она фокусирует взгляд. Ничего такого.

– Ты не...

– Да. – Лабин возится с управлением. – Сюда.

Он направляется ближе к берегу Невозможного озера. Кларк за ним. На этот раз она видит точно: яркая красная точка, лазерным прицелом играющая среди схем на экране. При каждой вспышке «кальмар» вскрикивает. Трупный датчик. Где‑то впереди у рифтера остановилось сердце.

Теперь они плывут над озером, рядом с дальним берегом. Снизу на Лабина с его скакуном накатывает зеленоватое сияние. Перенасыщенные солью шарики воды медленно разбиваются о днище «кальмара». Разнообразная интерференция странно изменяет поднимающийся снизу свет. Вроде как заглядываешь в освещенные радием глубины лагуны, где захоронены ядерные отходы. Далеко внизу светят ряды маленьких как точки солнышек – там первые разведчики разместили фонари. Твердый грунт под ними скрыт расстоянием и дифракцией.

Сигнал смерти уверенно оформился в пузырек метрах в сорока впереди. Рубиновая капелька на экране бьется, как сердце. «Кальмар» блеет ей в такт.

– Вот он, – говорит Кларк. Горизонт здесь нелепо вывернут: вверху темнота, внизу молочный свет. Темное пятнышко висит в размытой полосе между ними – кажется, будто оно прилипло к поверхности линзы. Кларк прибавляет газу.

– Погоди, – жужжит Лабин. Она оглядывается через плечо.

– Волны, – говорит Лабин.

Здесь они меньше, чем были у берега – оно и понятно, для них нет опоры, которая вытолкнула бы гребни над уровнем поверхности. Волны рябят неравномерными толчками, а не обычным ровным ритмом, и Кларк теперь замечает, что они расходятся от...

Дерьмо!

Она уже достаточно приблизилась, чтобы различить руки и ноги – тонкие прутики, судорожно шлепающие по поверхности озера. Можно подумать, будто этот риф‑ тер – неумелый пловец, захлебывается и тонет.

– Он живой, – жужжит она. Сигнал смерти пульсирует, опровергая ее слова.

– Нет, – откликается Лабин.

Остается не больше пятнадцати метров, когда загадка взмывает над озером в облаке ошметков плоти. Кларк с опозданием замечает за ними большое темное пятно. Слишком поздно понимает, что перед ней: прерванная трапеза. И создание, которому помешали есть, направляется прямо к ней.

«Не может б...»

Она уворачивается, но недостаточно проворно. В чудовищную пасть «кальмар» помещается с запасом. Полдюжины зубов длиной с палец крошатся о корпус, словно хрупкая керамика. «Кальмар» дергается у нее в руках, острый кусок металла втыкается в бедро с тысячекилограммовой хищной инерцией. Под коленом что‑то лопается, боль разрывает икру. Шесть лет прошло. Она забыла приемы.

А Лабин не забыл. Она слышит шум его «кальмара», переведенного на полный газ. Сворачивается в клубок, запоздало сдергивает с ноги газовую дубинку, слышит хриплый кашель гидравлики. В следующий миг на нее наваливается чешуйчатая туша, загоняет под кипящую поверхность озера.

Кругом светится тяжелая вода. Вращается призрачный мир. Она встряхивает головой, фокусируя зрение. Над ней что‑то бьется, волнует отражающую поверхность Невозможного озера. Должно быть, Лабин протаранил чудовище своим «кальмаром». Наверняка удар повредил обеим сторонам: вот и «кальмар» штопором вторгается в ее поле зрения – неуправляемый, без седока. Лабин завис лицом к противнику, превосходящему его вдвое, причем половина размера приходится на пасть. Кларк плохо различает их – слишком взбаламучена вода.

Тут она замечает, что медленно падает вверх. Ноги сами собой начинают работать как ножницы – икра вопит, словно ее раздирают изнутри. Кларк тоже вопит – вопль вырывается скрежетом разорванного железного листа. От нарастающей боли перед глазами проносится мушиный рой. Она поднимается из озера в тот самый миг, когда чудовище разевает пасть и...

«Мать твою!»

...и челюсти с невероятной быстротой расходятся до самого основания, а затем резко захлопываются, и Лабина больше нет, словно и вообще не было, только смазанный образ остался на память о предыдущем мгновении. И тогда Кларк совершает, пожалуй, самый глупый поступок в своей жизни.

Она бросается в атаку.

Левиафан разворачивается к ней, уже не столь проворно, но времени у него предостаточно. Она работает одной ногой, другая волочится бесполезным, пульсирующим якорем. Щерится зубастая пасть – слишком много зубов еще уцелело. Лени пытается поднырнуть, подобраться к нему с брюха или хотя бы с бока, но чудовище легко изворачивается, каждый раз встречая ее лицом к лицу.

А потом оно рыгает всей головой.

Из естественных отверстий тела не вырывается ни единого пузырька. Они пробиваются из самой плоти, находят себе путь, раскалывая изнутри мягкий череп. На секунду‑другую чудовище зависает неподвижно, потом содрогается, словно от электрического разряда. Кларк, работая одной ногой, заходит снизу и бьет его в брюхо. Она ощущает, как от удара дубинкой внутри вздуваются новые пузыри, угрожая вулканическим взрывом.

Монстр судорожно вздрагивает и умирает. Челюсть отвисает нелепой створкой подъемного моста, извергая воду с мясом.

В нескольких метрах от нее на поверхность Невозможного озера тихо опускаются клочья тела в остатках гидрокостюма, вокруг извиваются кишки.

– Ты в порядке?

Лабин рядом с ней. Она мотает головой – не в ответ, а от изумления.

– Нога... – Теперь, когда все кончилось, боль еще сильнее. Лабин ощупывает рану. Кларк взвывает – вокодер превращает крик в механический лай.

– Берцовая сломана, – сообщает Лабин. – Зато кожа цела.

– Это «кальмар»... – Она чувствует по всей ноге леденящий холод. И, чтобы забыть о нем, спрашивает, указывая на дубинку на икре у Кена:

– Сколько зарядов выпустил в ублюдка?

– Три.

– Ты... просто пропал. Он тебя всосал. Повезло еще, что не перекусил пополам.

– С таким типом кормления жевать некогда. Замедляется процесс всасывания. – Лабин оглядывается по сторонам. – Подожди здесь.

«Да куда я денусь без ноги?..»

Она уже чувствует, как икра немеет и от души надеется, что «кальмар» уцелел.

Лабин, не торопясь, подплывает к трупу. Его гидрокожа прорвана в десятке мест, из вспоротой груди торчат блестящие трубки и металл. Парочка миксин лениво отплывают от останков.

– Лопес, – жужжит Лабин, разглядев нашивку на плече. Ирен Лопес отуземилась полгода назад. У пункта питания ее не видели уже несколько недель. – Ну вот, на один вопрос ответ есть.

– Не обязательно.

Еще содрогающееся чудовище опустилось на поверхность озера рядом с Лопес и погрузилось немногим глубже: чтобы утонуть в растворе такой плотности, надо быть камнем.

Лабин оставляет труп и переходит к туше. Кларк следует за ним.

– Это не та тварь, что цапнула Джина, – жужжит Лабин. – Зубы другие. Гигантизм у минимум двух видов костистых рыб в двух километрах от гидротермального источника. – Запустив руку в разинутую пасть, он выламывает один зуб. – Остеопороз, возможно, и другие признаки дефицита питания.

– Не мог бы ты отложить лекцию и для начала помочь мне с этой эту штукой? – Кларк указывает на свой «кальмар», который пьяно кружит в темноте у них над головами. – С такой ногой мне вплавь до дома не добраться.

Лабин всплывает и приводит аппарат к повиновению.

– Придется везти обратно, – заявляет он, подводя «кальмара» к ней. – Вот это все.

«Все» относится к выпотрошенным останкам Лопес.

– Это может быть не то, что ты думаешь, – говорит Кларк.

Кен перегибается и ныряет в Невозможное озеро в поисках своего «кальмара». Кларк наблюдает, как он работает ногами, преодолевая подъемную силу.

– Это не Бетагемот, – тихо жужжит она. – Он бы не одолел такого расстояния.

Голос ее спокоен, как любая механическая карикатура на голос в этих местах. Слова звучат резонно. А вот с мыслями не то. Мысли замкнулись в петлю, в мантру, порожденную подсознательной надеждой, что бесконечное повторение сделает желаемое реальностью.

«Не может быть не может быть не может быть...»

Здесь, на бессолнечных склонах Срединно‑Атлантического хребта, столкнувшись с последствиями своих поступков, догнавших ее на самом дне мира, она может встретить их лишь отрицанием.

ПОРТРЕТ САДИСТА В ДЕТСТВЕ

Ахилл Дежарден не сразу стал самым могущественным человеком в Северной Америке. В свое время он был просто мальчонкой, подрастающим в тени горы Сент‑ Илер. Но и тогда оставался эмпириком, прирожденным экспериментатором. Первая его встреча с комитетом по научной этике состоялась в восьмилетнем возрасте.

Тот опыт был связан с аэродинамическим торможением. Родители в благонамеренном стремлении приобщить ребенка к классике познакомили его с «Местью Мэри Поплине» [75]. Сюжет книги оказался довольно глуп, зато Ахиллу понравилось, как блок Персингера [76] передавал напрямую в мозг волнующее ощущение полета. У Мэри Поппинс, видите ли, имелся нанотехнологический зонтик, позволявший спрыгнуть хоть с верхушки небоскреба и спланировать на землю плавно, как пушинка одуванчика.

Иллюзия выглядела настолько убедительно, что восьмилетний мозг Ахилла не видел, почему бы такому не быть и в реальности.

Семья его была богата – как и все семьи в Квебеке, благодаря Гудзонской ГЭС – так что Ахилл жил в настоящем доме, отдельном жилье со двором и всем прочим. Зонтик он позаимствовал в шкафу, раскрыл его и – крепко сжимая обеими руками – прыгнул с переднего крыльца. Лететь было всего полтора метра, но и этого хватило – он чувствовал, как зонтик рвется из рук, замедляя падение.

Вдохновленный успехом, Ахилл перешел ко второй стадии. Его сестренка Пенни, будучи моложе на два года, почитала брата за существо почти что сверхъестественное: не составило труда уговорить ее взобраться по карнизу на крышу. Немного сложнее оказалось уговорами загнать ее на самый гребень, откуда до земли было добрых семь метров, но когда обожаемый старший брат обзовет тебя трусихой, и не такое сделаешь.

Пенни доползла до самого верха и, дрожа, застыла на краю. Купол зонта обрамлял ее голову черным нимбом. Тут Ахилл уже подумал, что опыт сорвется; в итоге пришлось прибегнуть к крайнему средству и назвать ее «Пенелопой», причем дважды, и лишь тогда она спрыгнула.

Конечно, причин для волнения не имелось: Ахилл заранее знал, что все получится, ведь зонтик удержал его на каких‑то жалких полутора метрах, а Пенни была намного легче.

Тем больше он изумился, когда зонтик – хлоп! – и вывернулся наизнанку прямо у него перед глазами. Пенни упала камнем, с треском приземлилась на ноги и рухнула на землю

В последовавший за этим миг полной тишины в сознании восьмилетнего Ахилла Дежардена мелькнуло несколько мыслей. Первая – что выпученные глаза Пенни перед самым ударом выглядели ну очень смешно. Вторая, недоуменная и недоверчивая – что эксперимент пошел не так, как ожидалось, и он, хоть убей, не понимает, в чем ошибся. Третья – запоздалое осознание, что Пенни, вопреки забавному выражению лица, могла пораниться, и не стоит ли попробовать ей как‑то помочь.

А в последнюю очередь он подумал, что ему будет, когда родители узнают. Эта мысль расплющила все остальные, как подошва давит жучка.

Он кинулся к распростертой на газоне сестре.

– Эй, Пенни, ты... с тобой все...

Не все. Спица зонтика, вывернувшись из ткани, рассекла ей шею сбоку. Одна лодыжка вывернулась под неестественным углом и уже распухла вдвое. И всюду кровь.

Пенни подняла взгляд, губы у нее дрожали, в глазах набухали яркие слезинки. Когда перепуганный насмерть Ахилл встал над ней, капельки покатились по щекам.

– Пенни, – прошептал Ахилл.

– Ничего, – выговорила она. – Я никому не скажу, честное слово.

И она – изувеченная, окровавленная и заплаканная, но не поколебленная в служении Старшему Брату – попыталась встать, и завопила, едва шевельнув ногой.

Вспоминая тот момент, взрослый Ахилл сознавал, что это не мог быть первый случай эрекции в его жизни. Однако то был первый случай, застрявший в памяти. Он ничего не мог с собой поделать: она выглядела такой беззащитной. Искалеченная, окровавленная, страдающая. Это он причинил ей боль. Она ради него покорно прошла по коньку крыши, и теперь, сломавшись, как веточка, по‑прежнему смотрела на него обожающим взглядом в готовности сделать все, лишь бы он был доволен.

Он не знал тогда, откуда это чувство – не знал даже, что это за чувство такое, – но ему понравилось.

С пиписькой, затвердевшей как косточка, он потянулся к сестре. Он не знал, зачем: конечно, он был благодарен, что Пенни не собирается ябедничать, но вряд ли дело было в этом. Он подумал – погладив тонкие темные волосенки сестры, – что, наверное, хочет выяснить, сколько ему в итоге сойдет с рук.

Ничего и не сошло. Через секунду с воплями налетели родители. Ахилл, защищаясь от отцовских ударов, вскинул руки и заорал: «Я же это видел в „Мэри Поппинс"!», но алиби оказалось не прочнее зонта: папа исколотил его на совесть и до конца дня запер в комнате.

Конечно, иначе кончиться не могло. Папа с мамой всегда про все узнавали. Оказывается, маленькие бугорки, которые прощупывались у Ахилла с Пенни под ключицами, посылали сигнал, если кто‑то из них получал травму. А после случая с Мэри Поппинс мама с папой не удовольствовались обычным имплантатом. Куда бы ни направлялся Ахилл, даже в уборную, за ним следовали три‑четыре пронырливых дрона величиной с рисовое зернышко.

Два урока, полученных в тот день, определили всю его жизнь. Первый – что он гадкий, гадкий мальчишка и не смеет следовать своим побуждениям, как бы хорошо от этого ни становилось, а не то отправится прямиком в ад.

Второй – глубокое, въевшееся на всю жизнь уважение к вездесущим системам наблюдения.

ДОВЕРИТЕЛЬНЫЙ ИНТЕРВАЛ

Среди рифтеров нет врачей. Ходячие развалины обычно не добиваются успехов в медицине.

Конечно, рифтеров, нуждавшихся в лечении, хватало всегда. Особенно после бунта корпов. Рыбоголовые выиграли ту войну, не слишком напрягаясь, но все равно понесли потери. Некоторые погибли. Ранения и функциональные нарушения у других не поддавались исправлению подручными медицинскими средствами. Одним помощь требовалась, чтобы выжить, другим – чтобы умереть без лишних мучений. А все квалифицированные доктора были на другой стороне.

Никто не собирался оставлять раненых товарищей на милость проигравших только потому, что корпы владели единственной больницей в радиусе четырех тысяч километрах. В итоге рифтеры составили вместе два пузыря в пятидесяти метрах от «Атлантиды» и набили их медицинской аппаратурой из вражеского лазарета. Оптоволоконные кабели позволяли корповским мясникам практиковать свое искусство на расстоянии, а взрывные заряды, прилепленные к корпусу «Атлантиды», избавляли тех же мясников от мыслей о саботаже. Побежденные со всем старанием заботились о победителях – под страхом взрыва.

Со временем напряженность спала. Рифтеры теперь избегали «Атлантиды» не из недоверия, а от равнодушия. Постепенно все прониклись мыслью, что внешний мир представляет для рифтеров и корпов большую угрозу, чем они – друг для друга. Заряды Лабин снял года через три, когда о них все равно забыли. Больничные пузыри использовались до сих пор.

Травмы не редкость. При темпераменте рифтеров и ослабленной структуре их костей они неизбежны. Однако на данный момент в лазарете всего двое, и корпы, наверное, очень довольны, что рифтеры несколько лет назад соорудили эту постройку. Иначе Кларк и Лабин притащились бы в «Атлантиду» – а где они побывали, всем известно.

А так они приблизились ровно настолько, чтобы сдать Ирен Лопес и ту тварь, что ею пообедала. Два герметичных саркофага, сброшенных из погрузочного шлюза «Атлантиды», поглотили вещественные доказательства и до сих пор передают данные через пуповину оптоволоконного кабеля. Тем временем Лабин и Кларк лежат на соседних операционных столах, голые как трупы.

Никто из корпов давным‑давно не осмеливался приказывать рифтерам, однако оба они подчинились «настоятельным рекомендациям» Джеренис Седжер, посоветовавшей избавиться от гидрокостюмов. Уговорить Кларк оказалось сложнее. Дело не в том, что она стесняется наготы: на Лабина свойственные ей тревожные сигналы не реагируют. Но автоклав не просто стерилизует ее подводную кожу – он ее уничтожает, переплавляет в бесполезную белково‑углеводородную кашу. И она, голая и беззащитная, заперта в крошечном пузырьке газа под гнутыми листами металла. Впервые за много лет ей нельзя просто выйти наружу. Впервые за много лет океан способен просто убить ее – ему всего‑то и надо, что раздавить эту хрупкую скорлупку и стиснуть ее в ледяном жидком кулаке.

Конечно, это временная беззащитность. Новую кожу уже готовят, запрессовывают. Всего‑то пятнадцать‑двадцать минут продержаться. Но сейчас она чувствует себя не голой, а вовсе лишенной кожи.

Лабина это, похоже, не особенно беспокоит. Его ничто не беспокоит. Конечно, Кена телеробот обрабатывает не так глубоко, как ее. У него берут только образцы крови и кожи, мазки с глаз, ануса и входного отверстия для морской воды. А у Кларк машина глубоко вгрызается в мясо на ноге, смещает мускулы, составляет заново кости и помавает блестящими паучьими лапами, словно изгоняя бесов. Иногда до ноздрей доплывает запашок ее собственного опаленного мяса. Очевидно, рану заращивают, но наверняка она не знает: нейроиндукционное поле стола парализовало и лишило чувствительности все тело от живота и ниже.

– Долго еще? – спрашивает она. Техника игнорирует ее, продолжая работать.

– Думаю, там никого нет, – откликается Лабин. – Работает на автопилоте.

Кларк поворачивает к нему голову и встречает взгляд глаз, таких темных, что их можно назвать и черными. У нее перехватывает дыхание: она все время забывает, что такое настоящая нагота здесь, внизу. Как там говорят сухопутники: «Глаза – окна в душу»? Но окна в души рифтеров забраны матовыми стеклами. Глаза без линз – это для корпов. Такие глаза выглядят неправильно – и ощущаются тоже. Как будто глаза Лабина просверлены в голове, как будто Кларк заглядывает во влажную темноту его черепа.

Он приподнимается на столе, равнодушный к этой жуткой наготе, свешивает ноги через край. Его телеробот уходит под потолок и разочарованно пощелкивает оттуда.

Переборку на расстоянии вытянутой руки украшает панель связи. Лабин активирует ее.

– Общий канал. Грейс, что там с гидрокожей?

Нолан отзывается наружным голосом:

– Нам до вас осталось десять метров. Да, и запасные линзы не забыли. – Тихое жужжание – акустические модемы плоховато передают фоновый шум. – Если вы не против, мы их просто оставим в шлюзе и сразу обратно.

– Конечно, – невозмутимо отзывается Лабин, – никаких проблем.

Лязг и шипение внизу, на входном уровне.

– Ну, вот и они, милашки, – жужжит Нолан.

Лабин сверлит Кларк своими выпотрошенными глазами.

– Идешь?

Кларк моргает.

– Куда именно?

– В «Атлантиду».

– У меня нога...

Но ее робот уже складывается на потолке, явно покончив с кройкой и шитьем. Она пробует приподняться на локтях – ниже живота все еще мертвое мясо, хотя дырка на бедре аккуратно заклеена.

– Я до сих пор обездвижена. Разве поле не должно...

– Может, они надеялись, что мы не заметим. – Лабин снимает со стены планшетку. – Готова?

Она кивает. Он прикасается к иконке. Ощущения захлестывают ноги приливной волной. Просыпается заштопанное бедро, кожу колет иголками. Кларк пробует шевельнуть ногой – с трудом, но удается. Морщась, она садится.

– Вы что там творите? – возмущается интерком. Кларк не сразу узнает голос Кляйна. Видимо, спохватился, что поле отключено.

Лабин скрывается во входном шлюзе. Кларк разминает бедро. Иголки не уходят.

– Лени? – зовет Кляйн. – Что...

– Я готова.

– Нет, не готова.

– Робот...

– Тебе еще не меньше шести часов нельзя опираться на эту ногу. А лучше двенадцать.

– Спасибо, приму к сведению.

Она свешивает ноги со стола, опирается на здоровую и осторожно переносит вес на вторую. Колено подгибается. Она хватается за стол, успевает удержаться.

В операционной показывается Лабин с сумкой на плече.

– Ты как? – на глазах у него снова линзы, белые как свежий лед. Кларк, оживившись, кивает ему.

– Давай кожу.

Кляйн их слышит.

– Постойте, вам не давали допуска... я хочу сказать...

Сначала глаза. Верхняя часть костюма легко обволакивает туловище. Рукава и перчатки прилипают к телу дружелюбными тенями. Она опирается на Лабина, чтобы дотянуться до бедер – под новой кожей иголки колют не так сильно, а попробовав заново опереться на ногу, она удерживается на ней добрых десять секунд. Прогресс.

– Лени, Кен, вы куда собрались?

На этот раз голос Седжер. Кляйн вызвал подмогу.

– Решили заглянуть в гости, – отвечает Лабин.

– Вы хорошо все продумали? – сдержанно спрашивает Седжер. – При всем уважении...

– А есть причины воздержаться? – невинно интересуется Лабин.

– У Лени но...

– Не считая ее ноги.

Мертвая тишина.

– Вы уже проверили образцы, – замечает Лабин.

– Не в полной мере. Анализы делаются быстро, но не мгновенно.

– И? Есть что‑нибудь?

– Если вы заразились, мистер Лабин, это произошло всего несколько часов назад. Уровень инфекции в крови еще не поддается определению.

– Значит, нет, – заключает Лабин. – А наши костюмы?

Седжер молчит.

– Значит, они нас защитили, – подытоживает Лабин. – На этот раз.

– Я же сказала, мы не закончили...

– Я думал, что Бетагемот сюда добраться не может, – говорит Лабин.

Седжер опять затихает.

– Я тоже так думала, – отзывается она наконец.

Кларк вполуприпрыжку двигается к шлюзу. Лабин подает ей руку.

– Мы выходим, – говорит он.

Полдюжины аналитиков сгрудились у пультов на дальнем конце грота связи, перебирая симуляции и подгоняя параметры в упрямой надежде, что их виртуальный мир имеет некоторое отношение к реальному. Патриция Роуэн, стоя позади, разглядывает что‑то на одном из экранов. За вторым в одиночку работает Джеренис Седжер.

Она оборачивается, видит рифтеров и, чуть повысив голос, издает предупредительный сигнал, замаскированный под приветствие.

– Кен, Лени!

Все оборачиваются. Парочка малоопытных пятится на шаг‑другой.

Роуэн первая берет себя в руки. Ее блестящие ртутью глаза непроницаемы.

– Ты бы поберегла ногу, Лени. Вот... – Она подкатывает от ближайшего пульта свободный стул. Лени с благодарностью опускается на него.

Никто не суетится. Здешние корпы умеют следовать за лидером, хотя и не всем это по нраву.

– Джерри говорит, ты увернулась от пули, – продолжает Роуэн.

– Насколько нам известно, – уточняет Седжер. – На данный момент.

– То есть пуля все‑таки была, – отмечает Лабин.

Седжер смотрит на Роуэн. Роуэн смотрит на Лабина.

Большинство стараются кого не смотреть ни на кого.

Наконец Седжер пожимает плечами.

– D‑цистеин и d‑цистин – в наличии. Пиранозильная РНК – тоже. Фосфолипидов и ДНК нет. Внутриклеточная АТФ выше нормы. Не говоря о том, что при РЭМ‑ микроскопии инфицированных клеток просто видно, как там все кишит этими малявками. – Она переводит дыхание. – Если это не Бетагемот, то его злой брат‑двойник.

– Дрянь, – вырывается у одного аналитика. – Опять!

Через миг Кларк понимает, что ругательство относится

не к словам Седжер, а к чему‑то на экране. Подавшись вперед, она видит изображение за плечами корпов – объемную модель Атлантического бассейна. Светящиеся инверсионные следы вьются по глубине многоголовыми змеями, разделяясь и сходясь над континентальными шельфами и хребтами. Течения, водовороты и глубоководная циркуляция – внутренние реки океана – отмечены разными оттенками красного и зеленого. А поверх изображения скупой итог:

СВЕДЕНИЕ НЕ УДАЛОСЬ. ДОВЕРИТЕЛЬНЫЙ ИНТЕРВАЛ ПРЕВЫШЕН. ДАЛЬНЕЙШИЕ ПРОГНОЗЫ НЕНАДЕЖНЫ.

– Ослабь немножко Лабрадорское течение, – предлагает один из аналитиков.

– Еще немного, и его просто не будет, – возражает другой.

– Откуда нам знать, может, его уже и нет.

– Когда Гольфстрим...

– Ну ты попробуй, а?

Атлантика гаснет и перезагружается.

Роуэн, отвернувшись от своих, находит взглядом Седжер.

– А если они ни к чему не придут?

– Возможно, он был здесь с самого начала. А мы его просто не заметили. – Седжер, словно не доверяя собственной версии, мотает головой. – Мы ведь немножко спешили.

– Спешили, но не настолько. Прежде чем выбрать участок, мы проверили каждый источник на тысячу километров отсюда, разве не так?

– Кто‑то проверял, да, – устало говорит Седжер.

– Я видела результаты. Они убедительны. – Роуэн, кажется, беспокоит не столько появление Бетагемота, сколько мысль, что разведка дала сбой. – И с тех пор ни один отчет ничего не показывал... – Спохватившись, она перебивает сама себя: – Ведь не показывал, Лени?

– Нет, – говорит Кларк, – ничего не было.

– Ну вот. Пять лет весь район был чист. Насколько нам известно, чисто было на всем глубоководье Атлантики. И долго ли Бетагемот может выжить в холодной морской воде?

– Неделю‑другую, – подсказывает Седжер. – Максимум месяц.

– А сколько времени потребовалось бы, чтобы его донесли сюда глубоководные течения?

– Десятки лет, если не века, – вздыхает Седжер. – Все это известно, Пат. Очевидно, что‑то изменилось.

– Спасибо, Джерри, просветила. И что бы это могло быть?

– Господи, чего ты от меня хочешь? Я тебе не океанограф. – Седжер вяло машет рукой в сторону аналитиков. – Их спрашивай. Джейсон прогоняет эту модель уже...

Джейсон обрушивает на экран поток непристойностей. Экран в ответ огрызается:

СВЕДЕНИЕ НЕ УДАЛОСЬ. ДОВЕРИТЕЛЬНЫЙ ИНТЕРВАЛ ПРЕВЫШЕН. ДАЛЬНЕЙШИЕ ПРОГНОЗЫ НЕНАДЕЖНЫ.

Роуэн, прикрыв глаза, начинает заново:

– Ну а в эвфотической зоне [77] он способен выжить? Там ведь теплее, даже зимой. Может, наши рекогносцировщики подхватили его наверху и занесли сюда?

– Тогда бы он и проявился здесь, а не над Невозможным озером.

– Да он вообще нигде не должен был прояв...

– А если это рыбы? – перебивает вдруг Лабин.

Роуэн оборачивается к нему.

– Что?

– Внутри организма‑хозяина Бетагемот может существовать неограниченно долго, так? Меньше осмотический стресс. Потому‑то, в общем, он и заражал рыб. Может, его к нам подвезли?

– Глубоководные рыбы не рассеиваются по океану, – возражает Седжер, – а просто околачиваются возле источников.

– А личинки в планктоне?

– Все равно не сходится. Не с такими расстояниями.

– Не в обиду тебе, – произносит Лабин, – но ты медик. Может, спросим настоящего специалиста?

Это, конечно, шпилька. Когда корпы составляли список допущенных на ковчег, ихтиологи даже не рассматривались. Но Седжер лишь качает головой:

– Они бы сказали то же самое.

– Откуда тебе знать? – с неожиданным любопытством интересуется Роуэн

– Оттуда, что Бетагемот большую часть земной истории был заперт в немногочисленных горячих источниках. Если он способен распространяться с планктоном, зачем было так долго ждать? Он бы захватил весь мир сотни миллионов лет назад.

В Патриции Роуэн что‑то меняется. Кларк не вполне улавливает, в чем дело. Может, сама поза. Или ее линзы вспыхнули ярче, словно интеллект, блестящий в глазах, перешел на скоростной режим.

– Пат? – окликает ее Кларк.

Но Седжер вдруг как ошпаренная срывается со стула, повинуясь прозвучавшему в наушниках сигналу. Прикасается к запястнику, подключая его к сети.

– Выхожу. Задержи их. – И оборачивается к Лабину с Кларк. – Если действительно хотите помочь, давайте со мной.

– В чем дело? – спрашивает Лабин.

Седжер уже на середине пещеры.

– Опять идиоты, не способные ничему научиться. Вот‑вот убьют вашего друга.

КАВАЛЕРИЯ

По всей «Атлантиде» встречаются линии – четырехсантиметровые бороздки, словно кто‑то равномерно прошелся по всему корпусу цепной пилой. С обеих сторон они обозначены предупредительной разметкой с диагональными полосками, и если посмотреть вверх, чуть отступив от них, то видно, зачем: в каждом проеме расположены опускные переборки, готовые упасть ножом гильотины в случае пробоины. Эти границы очень удобно использовать в качестве линий на песке, разделяющих противников. Таких, например, как полдюжины корпов, замерших перед пограничной чертой – у них хватает ума или трусости не лезть вперед. И как Ханнук Йегер, беспокойно приплясывающий по ту сторону полосатой ленты, не подпуская их к лазарету ближе чем; на пятнадцать метров.

Лабин расталкивает перетрусивших корпов плечом. Кларк, хромая, движется за ним по пятам. Йегер приветственно скалит зубы.

– Все веселье за четвертой дверью слева.

Его закрытые накладками глаза щурятся при виде корпов, сопровождающих пару.

Кларк с Лени проходят мимо. Двинувшуюся следом Седжер Йегер хватает за горло.

– Только по приглашениям!

– Ты же не... – Йегер усиливает хватку, и голос Седжер превращается в шепот. – Ты хочешь... Джину смерти?

– Это что, угроза? – рычит Йегер.

– Я его врач!

– Пусти ее, – велит Кларк. – Она может понадобиться

Йегер и пальцем не шевелит.

«Вот черт, черт, – думает Кларк, – он что, на взводе?»

У Йегера мутация, переизбыток моноаминовой оксидазы в крови. От этого нарушается баланс элементов в мозгу – тех, что удерживают человека в равновесии. Начальство встроило ему компенсирующий механизм – в те времена, когда такие вещи еще допускались, – но рифтер как‑то научился его обходить. Бывает, он нарочно так себя заводит, что хватает чьего‑то косого взгляда, чтобы сорваться. В таких случаях уже не важно, друг ты или враг. В таких случаях даже Лабин принимает его всерьез.

Вот как сейчас.

– Пропусти ее, Хан. – Его голос звучит спокойно и ровно, тело расслаблено.

С другого конца коридора доносится стон – и что‑то с шумом ломается.

Йегер, фыркнув, отталкивает Седжер. Та с кашлем приваливается к стене.

– Ты тоже с нами, – обращается Лабин к Роуэн, которая скромно держится за полосатой лентой. И к Йе‑ геру: – Если ты, конечно, не против.

– Дерьмо, – сплевывает Йегер. – Да плевать мне.

Он сжимает и разжимает кулаки – судорожно, словно под током.

Лабин кивает.

– Иди, – небрежно бросает он Кларк. – Я помогу Хану держать оборону.

Это, конечно, Нолан. Кларк, подходя к медотсеку, слышит ее рычание:

– Ах, так ты еще и обделался, чертов педик...

Кларк протискивается в люк. В ноздри бьет кислая

смесь страха и фекалий. Да, Нолан, и на подмогу вызвала Кризи. Кляйн отброшен в угол, избит и весь в крови. Может, пытался встать на пути, а может, Нолан пыталась его вынудить.

Джин Эриксон наконец‑то пришел в себя и скорчился на столе, как зверь в клетке. Растопыренными пальцами он упирается в изолирующую пленку, и та растягивается, будто невероятно тонкий латекс. Чем сильнее рифтер напирает, тем больше сопротивление: он еще не до конца вытянул руку, а мембрана уже достигла максимальной прочности – вдоль линий сопротивления расцветают маслянистые радуги.

– Твою‑то мать, – рычит Джин, опускаясь на место.

Нолан, присев, по‑птичьи склоняет голову набок в

нескольких сантиметрах от окровавленного лица Кляйна.

– Выпусти его, птенчик.

Кляйн плюется кровью и слюной.

– Я же сказал, он...

– Не подходите к нему! – Седжер вламывается внутрь, словно последних пяти лет – и пяти минут – и не было вовсе. Не успевает она дотронуться до плеча Нолан, как Кризи отшвыривает ее к переборке.

Нолан стряхивает воображаемую грязь с места, которого коснулась рука Седжер.

– Голову не повреди, – приказывает она Кризи. – В ней может быть пароль.

– Так, все. – Хоть у Роуэн хватило ума остаться в коридоре. – Быстро. Успокойтесь.

Нолан фыркает, мотает головой.

– А то что, обмылок хренов, ты охрану вызовешь? Прикажешь нам «очистить помещение»?

Белые глаза Кризи разглядывают Седжер с расстояния в несколько сантиметров. Эти глаза над ухмыляющимися бульдожьими челюстями грозят бессмысленным и бездумным насилием. Говорят, Кризи умеет обращаться с женщинами. Нет, с Кларк он шуток не шутил – как правило, с ней вообще никто не связывается.

Роуэн заглядывает в открытый люк, лицо у нее спокойное и уверенное. Кларк видит мольбу за этой самонадеянной маской. Первое побуждение – не замечать ее. Ногу раздражающе покалывает. Кризи за плечом чмокает губами над Седжер. Его рука зависает у нее над подбородком. Кларк его игнорирует.

– В чем дело, Грейс?

Нолан хищно улыбается.

– Нам удалось привести его в чувство, но тут Норми, – она рассеянно толкает Кляйна в лоб, – наложил на стол какой‑то пароль. Мы не смогли опустить мембрану.

Кларк оборачивается к Эриксону.

– Ты как себя чувствуешь?

– Они со мной что‑то сделали. – Джин кашляет. – Пока я был в коме.

– Да, сделали. Спасли его... – Кризи бьет Седжер головой о переборку. Седжер умолкает.

Кларк не сводит глаз с Эриксона.

– Когда шевелишься, кишки не вываливаются?

Юн неуклюже поворачивается, показывая ей живот:

мембрана натягивается на голове и плечах, словно амниотический мешок.

– Чудо современной медицины, – говорит Джин, укладываясь лицом вверх. Ну да, все внутренности на месте. Свежие розовые шрамы на животе дополнили старые, те, что на груди.

Судя по всему, Джеренис Седжер, очень хочет что‑то сказать. А Дейл Кризи, похоже, очень хочет, чтобы она попыталась.

– Пусть говорит, – распоряжается Кларк. Кризи чуть ослабляет хватку. Седжер смотрит на Кларк и не раскрывает рта.

– Ну так что? – торопит ее Кларк. – Похоже, вы его нормально заклеили. Три дня прошло.

– Три дня, – повторяет Седжер. Из‑за давления на горле ее голос выходит тонким и гнусавым. – Его почти начисто выпотрошили, а ты думаешь, трех дней достаточно для выздоровления?

Собственно, Кларк в этом уверена. Ей уже приходилось видеть искромсанные и разбитые тела: она видела, как многорукие роботы собирали их заново и помещали в раны тонкие электрические сетки, которые так ускоряли заживление, что это выглядело бы чудом, если бы не стало таким привычным. Трех дней более чем достаточно, чтобы прийти в себя. Швы, может, еще малость кровят, но держатся, а в невесомом черном чреве глубины времени на поправку будет сколько угодно.

Вот что никак не доходит до сухопутников: силы отнимает само земное притяжение.

– Ему еще нужны операции? – спрашивает она.

– Понадобятся, если не побережется.

– На вопрос отвечай, мать твою! – рявкает Нолан.

Седжер косится на Кларк и не находит у нее поддержки.

– Ему требуется время на реабилитацию, и в коме срок сократится на две трети. Если он хочет поскорей отсюда выбраться, лучше варианта не найти.

– Вы удерживаете его против воли, – говорит Нолан.

– Зачем... – подает из коридора голос Роуэн.

Нолан налетает на нее:

– А ты заткнись на хрен!

Роуэн хладнокровно испытывает судьбу.

– Зачем бы нам его удерживать, если не по медицинским показаниям?

– Он мог бы отдохнуть у себя в пузыре, – отвечает ей Кларк. – Или просто снаружи.

Седжер качает головой.

– У него значительно повышена температура. Лени, да ты посмотри на него!

В ее словах есть смысл. Эриксон растянулся на спине, явно обессилев. Кожа блестит от пота, хотя этот блеск почти неразличим за бликами мембраны.

– Температура, – повторяет Кларк. – Не из‑за операции?

– Нет Какая‑то оппортунистическая инфекция.

– Откуда бы?

– На него напало дикое животное, – напоминает Седжер. – Даже простой укус может занести множество всякой дряни, а Джина практически выпотрошили. Я бы даже удивилась, пройди все без осложнений.

– Слыхал, Джин? – спрашивает Кларк. – Ты вроде как подхватил рыбье бешенство.

– Охренеть, – произносит Эриксон, созерцая потолок.

– Так что тебе решать. Останешься, позволишь себя долечить? Или рискнешь положиться на лекарства?

– Вытащите меня отсюда, – негромко просит Джин.

Кларк поворачивается к Седжер.

– Ты его слышала.

Та выпрямляется. Невозможное, безумное, вечное упрямство.

– Лени, я тебя на помощь звала. Если это называется...

Кулак Кризи ядром врезается ей в живот. Седжер охает и заваливается набок, в падении ударяется головой о переборку и остается лежать, хватая воздух ртом. Краем глаза Кларк замечает, что Роуэн сделала шаг вперед, но вовремя спохватилась.

Она холодно сморит на Кризи:

– Напрасно ты так, Дейл.

– Пусть не наглеет, – ворчит тот.

– И как же она выпустит Джина, если даже вдохнуть не может, болван?

– Ну реально, Лен, что тут такого?

Это Нолан. Кларк поворачивается к ней.

– Ты знаешь, как они с нами обращались, – продолжает Грейс, встав рядом с Кризи. – Знаешь, сколько наших искалечили эти уроды. И убили.

«Меньше, чем я», – молчит Кларк.

– Я б сказала, если Дейлу охота спустить пар на этих выродках, пусть его. – Нолан дружески берет Кларк за плечо. – Может, малость уравняет счет. Понимаешь?

– Это ты бы так сказала, – тихо отвечает Кларк, – а я – иначе.

– Вот это сюрприз! – На лице Нолан мелькает тень усмешки.

Они смотрят друг друга сквозь роговичные щитки. У дальней стены скулит Кляйн, у них под ногами вроде бы начинает дышать Джеренис Седжер. Кризи нависает у Кларк над плечом, само его присутствие – открытая угроза. Она ровно, медленно дышит. Приседает на корточки – легонечко, легонечко, больная нога готова подогнуться – и помогает Седжер сесть.

– Выпусти его, – приказывает она.

Седжер бормочет что‑то в свой запястник. На коже ее предплечья загорается клавиатура со странными символами. Другой рукой она набирает нужную комбинацию.

Изолирующая палатка издает тихий хлопок. Эриксон нерешительно касается мембраны пальцами, убеждается, что они проходят насквозь, и чуть не падает со стола, словно выскочив из мыльного пузыря. Подошвы мягко стукают об пол. Нолан подает ему извлеченный откуда‑ то гидрокостюм.

– С возвращением, дружище. Говорила же, мы тебя вытащим.

Они оставляют Кларк с корпами. Седжер, игнорируя протянутую ей руку, с трудом поднимается на ноги и опирается о переборку. Одной ладонью она все еще прикрывает живот. И склоняется над Кляйном.

– Норм? Норм? – Она неловко склоняется к своему подчиненному и оттягивает ему веко. – Не теряй сознания...

С ее головы срывается капля и плюхается на разбитое лице медика, теряясь в его собственной крови. Седжер, выругавшись, вытирает рану тыльной стороной ладони.

Кларк подходит помочь. Под ногу попадается что‑то маленькое и острое. Она поднимает ступню. Зуб, липкий от слюны и прочего, с тихим стуком падает на пол.

– Я... – начинает Кларк.

Седжер с яростью оборачивается.

– Пошла вон!!!

Кларк какое‑то время разглядывает ее, затем выходит.

В коридоре ее ждет Роуэн.

– Нельзя, чтобы такое повторилось.

Кларк приваливается к переборке, снимая часть веса с больной ноги.

– Ты же знаешь Грейс. Они с Джином...

– Дело не только в Грейс. По крайней мере, это ненадолго. Я же говорила, что‑то такое могло произойти.

Ее охватывает страшная усталость.

– Ты говорила, что нужно развести стороны. Так зачем Джерри удерживала Джина, когда тот захотел уйти?

– Ты думаешь, ей нужен рядом этот тип? Она заботилась о благе пациента. У нее работа такая.

– Мы сами о себе позаботимся.

– У вас просто нет должной квалификации...

Кларк предостерегающе вскидывает руку.

– Это мы уже слышали, Пат. Маленькие люди не видят всей картины. Простого гражданина надо беречь от жестокой правды. Крестьяне слишком невежественны, чтобы голосовать. – Она с отвращением качает головой. – Пять лет прошло, а вы все норовите гладить нас по головке, как детишек.

– Скажешь, Джин Эриксон – более квалифицированный диагност, чем наш главный врач?

– Скажу, что он имеет право на ошибку. – Кларк машет рукой. – Слушай, может, ты и права. Может, он через неделю свалится с гангреной и приползет обратно к Джерри. Или предпочтет умереть. Но это ему решать.

– Речь не о гангрене, – тихо говорит Роуэн. – И не об обычной инфекции. И тебе это известно.

– Не вижу разницы.

– Я тебе говорила.

– Ты говорила о перепуганных ребятишках, не верящих в ими же созданную защиту. Но защита выдержит, Пат. Я – живое тому доказательство. Мы можем пить культуру Бетагемота как воду, нам это не повредит.

– Мы лишились...

– Лишились очередного пласта самообмана, только и всего. Пат, Бетагемот здесь. Не знаю, как он сюда попал, но тут ничего не поделаешь, да и зачем? Он вас никак не потревожит, разве что ткнет носом в нечто такое, о чем вы предпочли бы не думать, но к этому вы скоро привыкнете. Вам не впервой. Через месяц ты и думать о нем забудешь.

– Тогда, прошу... – начинает Роуэн и замолкает. Кларк ждет, пока ее собеседница загонит себя в роль подчиненной.

– Дайте нам этот месяц, – шепчет наконец Роуэн.

ВОЗМЕЗДИЕ

Кларк нечасто заходит в жилой квартал, а в этом отсеке как будто и вовсе не бывала. Стены коридора покрыты электронной краской и подключены к генератору обоев. На переборке по левому борту вырос густой лес рогатых кораллов, на правой вертятся и сбиваются в стайки рыбы‑хирурги, словно узлы какой‑то непонятной рассеянной нейросети. И повсюду пляшут осколки солнечных лучей. Кларк не в состоянии определить, что за иллюзия перед ней – чисто синтетическая или основанная на архивных съемках настоящего кораллового рифа. Она бы все равно не увидела разницы: ни одно из морских созданий, с которыми она свела знакомство за прожитые годы, не жило при солнечном свете.

Здесь много семей, догадывается Кларк. Как правило, взрослые не в восторге от видов дикой природы: довольно сложно ценить такую эстетику и дальше, постигнув ее иронию.

А вот и он – номер D‑18. Она жмет на кнопку звонка. За запертым люком приглушенно звучит музыка: зыбкая ниточка мелодии, слабый голос, шум движения.

Люк распахивается. Выглядывает плотно сбитая девочка лет десяти с колючей светлой челкой. Музыка доносится из глубины помещения – флейта Лекс, соображает Кларк. При виде рифтерши улыбка на лице девочки мгновенно гаснет.

– Привет, – начинает Кларк, – я искала Аликс.

Она и сама примеряет улыбку.

Та не подходит. Девочка неуверенно отступает на шаг.

– Лекс...

Музыка прерывается.

– Что? Кто там?

Маленькая блондинка отступает в сторону – по‑кошачьи нервно. Алике Роуэн сидит на кушетке посреди комнаты. Одна рука лежит на флейте, другая тянется к перламутровым наглазникам.

– Привет, Леке, – говорит Кларк. – Мама сказала, я найду тебя здесь.

– Лени! Ты прошла!

– Прошла?

– Карантин! Мне сказали, тебя с психованным заперли, на анализы вроде бы. Ты их, наверно, перехитрила.

Перед кушеткой стоит прямоугольная тумба на колесиках, высотой примерно в метр – маленький обелиск в тех же переливчатых тонах, что наглазники Аликс. Девочка кладет свою пару на крышку – рядом с точно такими же.

Кларк ковыляет к ней. Аликс тотчас мрачнеет.

– Что у тебя с ногой?

– «Кальмар» взбунтовался. Рулем зацепило.

Подружка Аликс бормочет что‑то сбоку и скрывается

в коридоре. Кларк оборачивается ей вслед:

– Твоей подруге я не слишком понравилась.

Алекс небрежно машет рукой:

– Келли –трусиха. Только глянь на нее, и сразу в голове всплывает вся чушь, что мамуля наболтала ей про ваших. Она славная, просто не фильтрует источников информации. – Пожав плечами, девочка меняет тему. – Так что случилось?

– Помнишь, я тебе недавно рассказывала про карантин?

Аликс хмурится.

– Про парня, которого покусали. Эриксон?

– Угу. Ну и вот, похоже, он все‑таки что‑то подцепил, так что на время мы решили установить в «Атлантиде» режим «Рыбоголовым входа нет».

– Вы позволите себя выставить?

– Вообще‑то, я думаю, что это разумная мысль, – признает Кларк.

– Почему? Чем он заразился?

Кларк качает головой.

– Тут не медицинский вопрос, хотя это часть проблемы. Просто... все изрядно разгорячились, причем с обеих сторон. Мы с твоей мамой считаем, что лучше держать ваших и наших подальше друг от друга. Какое‑то время.

– Как это? Что происходит?

– А мама тебе не...

До Кларк с опозданием доходит, что Патриция Роуэн могла кое‑что скрывать от дочери. Если уж на то пошло, то неизвестно даже, а многие ли взрослые на «Атлантиде» в курсе дела. Корпы в принципе склонны держать информацию под замком. Конечно, на взгляд Кларк все их принципы плевка не стоили, и все же... Она не собирается становиться между Пат и...

– Лени? – Аликс хмуро уставилась на нее. Эта девочка – из немногих людей, которым Кларк не стесняясь показывает обнаженные глаза, однако сейчас на ней линзы. Она делает еще шаг‑другой по ковру и видит скрытую до сих пор грань тумбы. У верхнего края нечто вроде панели управления: темная лента, на которой горят красные и голубые иконки. По всей длине бежит зубчатая линия, похожая на ЭЭГ.

– Это что? – спрашивает Кларк, чтобы отвлечь девочку. Для игровой приставки штуковина слишком массивная.

– А, это... – Алике пожимает плечами. – Это Келлин зельц.

– Что?!

– Ну, типа, умный гель. Нейроная культура с...

– Я знаю, что это такое, Лекс. Просто... мне странно видеть его здесь, после...

– Хочешь посмотреть? – Аликс выбивает на крышке шкафчика короткую дробь. Перламутровая поверхность идет разводами и становится прозрачной, под ней – лепешка розовато‑серых тканей в круглом ободке. Похоже на густую овсянку Пудинг разбит на части перфорированными стеклянными перегородками.

– Не особо большой, – говорит Аликс. – Куда меньше, чем были в прежние времена. Келли говорит, он размером с кошачий.

«Значит, наверняка злобный, если и не слишком умный».

– Зачем он нужен? – спрашивает Кларк. «Не могут же они быть такими идиотами, чтобы использовать эту штуку после...»

– Это вроде домашней зверушки, – виновато объясняет Аликс. – Она назвала его Рамблом.

– Зверушки?!

– Ага. Он думает, вроде как. Учится всякому. Хотя никто точно не понимает, как это происходит.

– А, так ты о них слышала?

– Ну, он намного меньше тех, что работали на вас.

– Они на нас не раб...

– Он совсем безобидный. Не подключен ни к каким системам, и вообще.

– Так что же он делает? Вы его обучаете всяким трюкам?

Мозговая каша поблескивает, как гноящаяся язва.

– Вроде того. Он отвечает, если ему что‑нибудь говоришь. Не всегда впопад, но от этого только смешнее. А если подключить к нему радио, он играет в такт музыке крутые цветные узоры. – Аликс подхватывает свою флейту и кивает на наглазники. – Посмотришь?

– Зверушка, – бормочет Кларк. «Чертовы корпы...»

– Мы не такие, – резко отвечает Аликс. – Не все такие.

– Извини? Не такие – какие?

– Не корпы. Что это вообще означает? Мою маму? Меня?

«Неужели я проговорила это вслух?»

– Просто... сотрудников корпорации. – Кларк никогда всерьез не задумывалась о происхождении слова – не больше, чем об этиологии слова «стул» или «фумарола»[78].

– Если ты не замечала, здесь полно и другого народа. Техники, врачи и просто родственники.

– Да, я в курсе. Конечно, я в курсе...

– А ты валишь всех в одну кучу, понимаешь? Если у кого нет в груди пучка трубок, то для тебя это сразу корп, труп.

– Ну... извини. – Она запоздало пускается в оправдания: – Я не обзываюсь, просто слово такое.

– Нет, для вас, рыбоголовых, это не «просто слово».

– Извини, – повторяет Кларк. Ни одна из них не сдвинулась с места, но расстояние между ними заметно увеличилось.

– В общем, – говорит Кларк наконец, – я просто хотела предупредить, что в ближайшее время появляться не буду. Разговаривать мы, конечно, сможем, но...

Движение у люка. В комнату входит крупный коренастый мужчина с зачесанными ото лба темными волосами.

Кожа между бровями собралась складками, от него так и веет враждебностью. Отец Келли.

– Мисс Кларк, – ровным голосом произносит он.

Внутри у нее все стягивается в тугой злобный узел. Она видела такие лица, знает эту повадку – не сосчитать, сколько раз сталкивалась с ней в возрасте Келли. Она знает, на что способны отцы, знает, что творил с ней ее собственный, но она уже не маленькая девочка, а отцу Келли, похоже, совсем не помешает урок...

Однако ей приходится все время напоминать себе: ничего этого не было.

ПОРТРЕТ САДИСТА В ОТРОЧЕСТВЕ

Конечно, со временем Ахилл Дежарден научился обводить шпиков вокруг пальца. Он с малых лет понял, каков расклад. В мире, который ради его же безопасности держат под постоянным наблюдением, существовали лишь наблюдаемые и наблюдатели, и Ахилл точно знал, на какой стороне предпочел бы находиться. Невозможно мастурбировать при зрителях.

Этим и наедине с собой нелегко было заниматься. Его, как‑никак, воспитали в определенных религиозных убеждениях: миазмы католицизма, цепляясь за обложку «Nouveaux Separatistes»[79], висели над Квебеком и тогда, когда в остальном мире о религии уже думать забыли. Они осаждали Ахилла каждую ночь, когда он доил себя, и в голове у него мелькали мерзостные образы, от которых пенис становился твердым. И то, что под действием развешанных им над кроватью, столом и комодом магнитных мобилей шпики лишь пьяно покачивались, потеряв связь с сетью, ничего не меняло. Как и то обстоятельство, что его все равно ожидал ад, даже если б он ни разу в жизни не коснулся своего тела, – ведь сказал же Иисус: «То, что ты совершаешь в сердце своем, ты совершаешь в глазах Бога». Ахилл был заранее проклят за непрошенные мысли, так что ничего не терял, воплощая их.

Вскоре после одиннадцатого дня рождения пенис стал оставлять улики: во время ночных оргий на простыни брызгала белесоватая жидкость. Две недели он не осмеливался обратиться к энциклопедии: именно столько потребовалось на формулировку такого запроса, чтобы мама с папой не узнали. Взлом приватных настроек домашней «служанки» занял еще три дня. Никогда не знаешь, какие элементы отслеживает эта штуковина. К тому времени, как Ахилл решился простирнуть постельное белье, от него пахло примерно как от Эндрю Трайтса из социального центра – а тот был вдвое больше любого своего сверстника, и никто не хотел стоять с ним рядом на рапитранской остановке.

– Я думаю...

Начал Ахилл в тринадцать лет.

Церкви он больше не верил. Что ни говори, он был прирожденным эмпириком, а Бог не выстоит и десяти секунд под критическим взглядом личности, уже вычислившей страшную правду про пасхальных кроликов. Как ни странно, перспектива вечных мук теперь казалась вполне реальной, на каком‑то примитивном уровне, недоступном для логики. А если проклятие реально, то исповедь не повредит.

– ...что я чудовище, – закончил он.

Признание было не таким рискованным, как могло показаться. Исповедник был не слишком надежен – Ахилл загрузил его из Сети (из Водоворота, мысленно поправился он, теперь все его называли только так), и в нем могло быть полно червей и троянов, даже тщательная чистка не дала бы гарантии, – но он отключил все каналы ввода‑вывода, кроме голосового, и мог стереть все подчистую, если начнутся какие‑нибудь фокусы. И уж точно не собирался оставлять программку в рабочем состоянии после того, как перед ней выложится.

Папа, прознай он, что Ахилл занес в семейную Сеть дикое приложение, съехал бы с катушек, однако мальчик не стал бы рисковать с домашними фильтрами, даже если б отец и перестал за ним шпионить после смерти мамы. Так или иначе, папа никак не мог узнать. Он был внизу, в сенсориуме, вместе со всей провинцией – страной, пришлось напомнить себе Ахиллу, – подключившись к помпезной церемонии первого Дня Независимости. Надутая колючая Пенни – дни, когда она обожествляла старшего брата, давно миновали, – продала бы его мгновенно и с удовольствием, но она последнее время обитала в основном в экстаз‑шлеме. Контакты, наверно, уже протерли ей виски насквозь.

Был день рождения последнего нового государства на планете, и Ахилл Дежарден остался в спальне наедине с исповедником.

– Чудовище какого рода? – спросил «ТераДруг » голосом андрогина.

Слово Ахилл выучил еще утром и тщательно выговорил:

– Женоненавистник.

– Понимаю, – пробормотал ему в ухо «ТераДруг».

– У меня возникают... возникают такие желания – делать им больно. Девочкам.

– И как ты при этом себя чувствуешь? –голос стал чуть более мужественным.

– Хорошо. Ужасно... то есть... они мне нравятся. Чувства, в смысле.

– Не мог бы ты уточнить? – в голосе не слышалось ни ужаса, ни отвращения. Конечно, их и не могло быть – программа ничего не чувствует, это даже не Тьюринг‑софт. Просто навороченное меню. Но, как это ни глупо, Ахиллу полегчало.

– Это... сексуально, – признался он. – Ну, думать о них так.

– Как именно?

– Ну, что они беззащитные. Уязвимые. Я... мне нравится, как они смотрят, когда... это самое...

– Продолжай, – сказал «ТераДруг».

– Когда им больно, – жалобно выговорил Ахилл.

– А, – сказала программа. – Сколько тебе лет, Ахилл?

– Тринадцать.

– У тебя есть друзья среди девочек?

– Конечно?

– И как ты относишься к ним?

– Я же сказал! – прошипел Ахилл, едва не срываясь на крик. – Мне...

– Нет, – мягко остановил его «ТераДруг», – я спросил, как ты относишься к ним лично, когда не чувствуешь полового возбуждения. Ты их ненавидишь?

Ну почему же, нет. Вот Андреа толковая девчонка, к ней всегда можно обратиться, когда надо вычистить вирусы. А Мартин... Ахилл как‑то раз чуть не убил ее старшего брата, когда тот стал к ней приставать. Мартин и мухи бы не обидела, а этот мудак‑братец...

– Они мне нравятся, – сказал Ахилл, морща лоб из‑за парадокса. – Очень нравятся. Они отличные. Кроме тех, кого я хочу, ну ты понял, да и то только когда я...

«ТераДруг » терпеливо ждал.

– Все клево, – выдавил наконец Ахилл, – если только я не...

– Понимаю, – выдержав паузу, заговорила программа. – Ахилл, у меня для тебя хорошее известие. Ты вовсе не женоненавистник.

– Нет?

– Женоненавистник – это тот, кто ненавидит женщин, боится их или считает в чем‑то ниже себя. Похоже на тебя?

– Нет, но... кто же тогда я?

– Это просто, – сообщил ему «ТераДруг». – Ты сексуальный садист. Это совершенно иное.

– Правда?

– Секс – очень древний инстинкт, Ахилл, и он формировался не в вакууме. Он переплетается с другими базовыми побуждениями: агрессии, территориальности, конкуренции за ресурсы. Даже в здоровом сексе присутствует немалый элемент насилия. Секс и насилие имеют немало общих нейронных механизмов.

– Ты... хочешь сказать, что все такие же, как я? – На такое он и надеяться не смел.

– Не совсем. У большинства людей имеется переключатель, который на время секса подавляет агрессию. У одних такие переключатели работают лучше, у других хуже. У клинического садиста этот переключатель работает очень плохо.

– И это я, – пробормотал Ахилл.

– Весьма вероятно, – сказал «ТераДруг», – хотя без должного клинического обследования уверенности быть не может. Я сейчас не имею выхода в твою сеть, но предоставлю список ближайших медавтоматов, если ты скажешь, где мы находимся.

За спиной Ахилла тихо скрипнула дверь. Он обернулся и похолодел до костей.

Дверь спальни распахнулась. В темном проеме стоял отец.

– Ахилл, – донесся из вращающейся бездны голос «ТераДруга», – ради твоего же здоровья, не говоря уже о душевном спокойствии, тебе крайне желательно посетить один из наших филиалов. Гарантированная диагностика – первый шаг к здоровой жизни.

«Он не мог услышать», – сказал себе Ахилл. «ТераДруг» звучал в его наушнике, а если бы папа подслушал, наверняка бы вспыхнул световой сигнал. Папа не взламывал программу. Он не мог услышать ее голос. И мыслей Ахилла.

– Если тебя беспокоит цена, наши расценки...

Ахилл почти не задумываясь стер приложение, его сильно мутило.

Отец не шевелился.

Он теперь вообще мало двигался. Невеликий запас топлива в нем выгорел, и он застыл где‑то между горем и равнодушием. С падением церкви его яростный католицизм обратился против него же, выжег его изнутри и оставил после себя пустоту. К моменту смерти матери там даже печали почти не осталось. (Сбой лечения, глухо сказал он, вернувшись из больницы. Активировались не те промоторы, тело обратилось против собственных генов. Стало пожирать себя. Сделать было ничего нельзя. Они подписывали отказ от претензий.)

Сейчас папа стоял в темном проеме и чуть покачивался – даже кулаки не сжимал. Он уже много лет не поднимал руки на своих детей.

«Так чего же я боюсь? – удивился Ахилл, чувствуя, как желудок стягивается в узел. – Он знает, знает. Я боюсь, что он знает».

У отца почти неуловимо растянулись уголки губ. Это была не улыбка и не оскал. Вспоминая тот день, взрослый Ахилл Дежарден видел здесь своего рода понимание, но тогда он понятия не имел, что это значит. Он знал лишь, что отец повернулся и ушел в главную спальню, закрыл за собой дверь и никогда больше не упоминал о том вечере.

В будущем Ахилл понял и то, что «ТераДруг», скорее всего, ему подыгрывал. Целью программы было привлечение клиентов, а для этого не стоит тыкать их носом в неприятные истины. Маркетинговая стратегия требует, чтобы клиенту было приятно.

И все же это не значит, что программа непременно врала. Зачем, если правда достигает той же цели? К тому же это было так рационально. Не грех, а дисфункция. Термостат, выставленный с изъяном, хотя его вины в том и нет. Вся жизнь – это машина, механизм, построенный из белков, нуклеиновых кислот и электрических цепей. А когда это машины могли контролировать собственные функции? Тогда, на заре суверенного Квебека, он познал свободу отпущения: Невиновен, всему причиной – ошибка в схеме проводки.

Но вот что странно.

Казалось бы, градус отвращения к себе должен был после этого хоть немного понизиться.

ДОМ БОЛЬНОГО

Джин Эриксон с Джулией Фридман живут в маленьком однопалубном пузыре в двухстах метрах к юго‑востоку от «Атлантиды». Хозяйством всегда занималась Джулия: всем известно, что Джин недолюбливает замкнутые помещения. Дом для него – подводный хребет, а пузырь – необходимое зло, существующее ради секса, кормежки и тех случаев, когда его темные грезы оказываются недостаточно увлекательными.

Даже в таких случаях он воспринимает пузырь так же, как ловец жемчуга двести лет назад воспринимал водолазный колокол: место, где изредка можно глотнуть воздуха, чтобы вернуться на глубину. Теперь, конечно, речь скорее о реанимации.

Лени Кларк вылезает из шлюза и кладет ласты на знакомый, до смешного неуместный здесь коврик. В главной комнате темновато даже для глаз рифтера: серые сумерки размываются лишь яркими хроматическими шкалами на панели связи. Пахнет плесенью и металлом, чуть слабее – рвотой и дезинфекцией. Под ногами булькает система жизнеобеспечения. Открытые люки зияют черными ртами: в кладовку, в гальюн, в спальный отсек. Где‑то рядом попискивает электронный метроном – кардиомонитор отсчитывает пульс.

Появляется Джулия Фридман.

– Он еще... ой. – Она сменила гидрокостюм на термохромный свитер с горловиной «хомутом», почти скрывающей шрамы. Странно видеть глаза рифтера над воротом сухопутной одежды. – Привет, Лени.

– Привет. Как он?

– Нормально. – Развернувшись в люке, она прислоняется спиной к раме: наполовину в темноте, наполовину в полумраке. А лицом обращается к темноте и к человеку в ней. – Но бывает и лучше, я бы сказала. Он спит. Он сейчас много спит.

– Удивляюсь, как ты сумела удержать его в доме.

– Да, он бы, наверно, даже сейчас предпочел бы остаться снаружи, но... думаю, согласился ради меня. Я его попросила. – Фридман качает головой. – Слишком легко это вышло.

– Что?

– Его уговорить. – Она вздыхает. – Ты же знаешь, как ему нравится снаружи.

– А антибиотики, что дала Джерри, помогают?

– Наверное. Скорее всего. Трудно сказать, понимаешь? Как бы плохо ни было, она всегда может сказать, что без них было бы еще хуже.

– Она так говорит?

– О, Джин, с тех пор, как вернулся, с ней не разговаривает. Он им не верит. – Джулия смотрит в пол. – Винит ее во всем.

– В том, что ему плохо?

– Он думает, они с ним что‑то сделали.

Кларк припоминает.

– Что именно он...

– Не знаю. Что‑то. – Фридман поднимает взгляд, ее бронированные глаза на миг встречаются с глазами Кларк и тут же уходят в сторону. – Уж слишком долго не проходит, понимаешь? Для обычной инфекции. Как тебе кажется?

– Я сама не знаю, Джулия.

– Может, тут как‑то вмешался Бетагемот. Осложнил состояние.

– Не знаю, бывает ли такое.

– Может, я теперь тоже заразилась. – Кажется, Фридман говорит сама с собой. – То есть, я много с ним сижу...

– Можно проверить, если хочешь.

Фридман смотрит на нее.

– Ты ведь была инфицирована? Раньше.

– Только Бетагемотом, – подчеркивая разницу, поясняет Кларк. – Меня он не убил. Я даже не заболела.

– А должна была бы, рано или поздно. Так?

– Если бы не модификация. Но я модифицирована. Как и все мы. – Она натужно улыбается. – Мы же рифтеры, Джулия. Те еще поганцы, нас так просто не взять. Он выдюжит, я уверена.

Этого мало, понимает Кларк. Все, что она может предложить Джулии, – вдохновляющий обман. От прикосновений благоразумно воздерживается: Фридман не выносит физического контакта. Может, она и стерпела бы дружескую руку на своем плече – однако допускает людей в личное пространство с большим разбором. В этом, хотя и мало в чем еще, Кларк чувствует с ней родство. Каждая из них замечает, как ежится другая, даже когда остальным не заметно.

Фридман через плечо оглядывается в темноту.

– Грейс говорила, ты помогла его оттуда вытащить.

Кларк пожимает плечами, немного удивляясь, что Нолан приписала заслугу ей.

– Я бы, знаешь, тоже не захотела там оставаться. Только... – Голос ее замирает. В тишине вздыхает вентиляция пузыря.

– Только ты задумываешься, а не лучше ли было бы его не трогать? – угадывает Кларк.

– Да нет. Ну, может быть, отчасти. Не думаю, что доктор Седжер так уж плоха, как говорят.

– Говорят? Кто?

– Джин и... Грейс.

– А...

– Просто... не знаю. Не знаю даже, хотел бы он, чтобы я была здесь? – Фридман горестно усмехается. – Я, в общем‑то, не борец, Лени. Не то что ты и... когда меня пинают, я просто прогибаюсь.

– Если бы он захотел, мог бы остаться у Грейс, Джулия. А он с тобой.

Фридман с какой‑то поспешностью смеется.

– О, нет, я не о том. – Все же слова Кларк ее чуточку взбодрили.

– В общем, – говорит Кларк, – я, пожалуй, оставлю вас вдвоем, ребята. Зашла просто узнать, как у него дела.

– Я ему передам, – кивает Фридман. – Он будет рад.

– Конечно. О чем речь. – Она нагибается за своими ластами.

– И ты еще заходи, когда он придет в себя. Ему приятно будет. – Помолчав, Джулия отворачивается – лица не видно за каштановыми кудряшками. – Мало кто заходит, знаешь ли. Кроме Грейс. Салико еще недавно заходил.

Кларк пожимает плечами.

– Рифтеры – не мастера в общении. («Могла бы уже понять», – не добавляет она). Иногда до Джулии

Фридман просто не доходит. Несмотря на свои шрамы и все пережитое, она рифтер только по названию, вроде как почетный член, принятый в закрытый круг ради мужа.

«Кстати, вопрос, а что здесь делаю я сама?» – осеняет Кларк.

– Мне кажется, они его иногда слишком серьезно воспринимают, – говорит Фридман.

– Серьезно? – Кларк оглядывается на нее из шлюза. Пузырь почему‑то вдруг стал теснее.

– Ну, насчет... корпов. Я слышала, что Салико не совсем здоров, но ты же знаешь Салико.

«Он думает, они с ним что‑то сделали...»

– Я бы на этот счет не волновалась, – говорит Кларк. – Правда.

Она улыбается, вздыхая при мысли о своей дипломатичности.

С практикой утешительная ложь дается слишком легко.

С тех пор как она позволила Кевину себя иметь, прошло немало времени. Как ни печально, он никогда этого толком не умел. Ему все давалось трудней, чем большинству сверстников, а это в общем‑то не редкость среди местных придонников. Тот факт, что он выбрал объектом для тренировки такую фригидную суку, как Лени Кларк, не упростил дела. Мужчина, боящийся прикосновений, и женщина с отвращением к любому контакту. Если у них двоих и есть что‑то общее, так это терпение.

Она считает, что в долгу перед ним. И кроме того, хотела бы задать ему несколько вопросов. Но сегодня он – гранитный член с маленьким мозговым придатком. На фиг предварительные ласки: он врывается в нее с разгона, даже языком не поработав, чтобы восполнить недостаток влаги. Фрикции болезненно натягивают губы – она незаметно опускает руку и расправляет их. Уолш работает как насос, дыхание со свистом прорывается сквозь звериный оскал, на глазах твердые непроницаемые линзы. Они всегда скрывают глаза во время секса – тут верх взяли вкусы Кларк, – но обычно у Уолша так все отражается на лице, что этого не скрыть парой пленчатых скорлупок. А в этот раз не так. В этот раз за его накладками скрывается нечто непонятное Кларк – нечто, сфокусированное на том месте, которое она занимает в пространстве, а не на ней самой. От его грубых толчков она сползает с матраса и стукается головой о голый металл палубы. Они молча трахаются в застойном воздухе, среди сваленной техники. Кларк не знает, что на него нашло. Впрочем, это приятная перемена, секса, настолько близкого к честному и откровенному насилию, у нее не бывало много лет. Закрыв глаза, она вспоминает Карла Актона.

Впрочем, по окончании она видит синяк на плече не у себя, а у Кевина – венчик порванных капилляров окружает крошечный прокол на сгибе локтя.

– Это что? – Она приникает к ранке губами и водит языком по припухлости.

– А, это... Грейс у всех брала кровь на анализ.

Она вскидывает голову.

– Что?

– Она в этом не специалист. Только со второй попытки нашла вену. Ты бы видела Лайджа. Рука – будто на морского ежа напоролся.

– Зачем Грейс брала кровь?

– Ты что, не слышала? Лайдж что‑то подхватил. И Салико плохо себя чувствует, а он пару дней назад навещал Джина и Джулию.

– И Грейс думает...

– Чем бы ни наделили его корпы, оно заразно.

Кларк садится. Она полчаса пролежала нагишом на

палубе, но холод ощутила только сейчас.

– Грейс думает, корпы ему что‑то подсадили?

– Это Джин так думает. Она проверит.

– Как? У нее же нет медицинской подготовки.

Уолш пожимает плечами:

– Чтобы управляться с медбазой, подготовка не нужна.

– Да она совсем тупая? – Кларк в недоумении мотает головой. – Даже если бы на «Атлантиде» хотели нас заразить, они не так глупы, чтобы использовать вирус из стандартного набора.

– Наверно, она думает, что начать следует с простого.

Что же такое у него в голосе?

– Ты ей веришь, – говорит Кларк.

– Ну, не сов...

– Джулия заболела?

– Пока нет.

– «Пока нет», Кевин. Джулия не отходила от Джина с тех пор, как его вытащили. Будь у него зараза, наверняка бы подцепила. А Салико их сколько раз навещал? Один?

– Может, два.

– А Грейс? Я слышала, она постоянно там бывает. Она заболела?

– Она говорит, что принимает меры предос...

– Предосторожности! – фыркает Кларк. – Пощади мои уши! Что, на всем хребте у меня одной еще не отказали лобные доли? Не забыл, как в прошлом году Абра подцепил суперсиф? Чарли Гарсиа восемь месяцев не мог избавиться от аскариды в кишках, но я что‑то не припомню, чтобы в этом обвиняли корпов. Кевин, люди болеют, даже здесь, внизу Особенно здесь. Каждый второй из нас сгниет даже раньше, чем получит шанс отуземиться.

И опять что‑то проглядывает за непрозрачным блеском линз на глазах Уолша. Что‑то не слишком дружелюбное.

– Что еще? – вздыхает она.

– Это просто меры предосторожности. Не вижу, какой от них вред.

– Очень большой, если люди сделают выводы, не дожидаясь фактов.

На минуту Уолш замирает. Потом встает на ноги.

– Грейс как раз и пытается получить факты, – говорит он, шлепая босыми ногами через отсек. – А поспешные выводы делаешь ты.

«Ух ты, Кевви! – дивится Кларк. – Никак, у тебя хребет появился?»

Он подхватывает со стула гидрокожу. Сморщенная черная синтетика обнимает его как любовница.

– За перепихон спасибо, – говорит он. – Мне пора.

ШАБЛОН

Лабина она застает зависшим над его сигнальным резервуаром. Трубки, оптоволоконный кабель и прочие детали – почти все уже неисправные, останки давно разобранных систем – лентой обвивают экватор большого бака. Сейчас течения слишком ленивы, чтобы вызвать свечение камня и аппаратуры, и свет дает только налобный фонарь Лабина.

– Абра сказал, что ты здесь, – жужжит Кларк.

– Подержи панель, а?

Она берет у него маленький прибор.

– Я хотела с тобой поговорить.

– О чем? – Кажется, все его внимание отдано янтарному пузырьку полимера на одной из проводящих трубок.

Кларк смещается так, чтобы оказаться в его поле зрения.

– Ходят идиотские слухи. Грейс внушает людям, будто Джерри подсадила Джину какую‑то заразу.

Вокодер Лабина тикает, механически передавая его «м‑м‑м».

– У нее насчет корпов давно фитиль в заднице, но никто ее всерьез не принимает. По крайней мере, не принимал...

– Вот оно что... – Лабин постукивает по клапану.

– Что?

– Трещина в резиновой прокладке вокруг термостата. Оттого и замыкания.

– Кен, послушай меня!

Он смотрит на нее, ждет.

– Что‑то меняется. Грейс никогда так далеко не заходила, ты же знаешь.

– Я с ней никогда лбами не сталкивался, – жужжит Лабин.

– Она всегда была одна против всего мира. Но эта зараза, которую подцепил Джин, все переменила. Ее стали слушать. Это опасно.

– Для корпов.

– Для всех нас. Не ты ли меня предупреждал, на что способны корпы, если станут действовать дружно? Не ты ли сказал, что...

«...возможно, придется действовать на упреждение...»

Желудок у Кларк куда‑то проваливается.

– Кен, – медленно жужжит она, – ты же понимаешь, что Грейс просто чокнутая, нет?

Он не торопится с ответом. Кларк надоедает ждать.

– Ну правда, ты бы ее только послушал. Для нее война как будто и не кончалась. Стоит кому‑то чихнуть, она уже ищет биологическое оружие.

Силуэт Лабина за фонарем чуть сдвигается: кажется, он пожал плечами.

– Есть несколько любопытных совпадений, – говорит он. – Джин попадает в «Атлантиду» с тяжелым ранением. Джерри оперирует его в медотсеке, за которым мы не можем вести полноценного наблюдения, и помещает в карантин.

– Карантин – это из‑за Бетагемота, – напоминает Кларк.

– Как ты сама не раз отмечала, к Бетагемоту мы все иммунны. Удивляюсь, как это ты не усомнилась в ее оправданиях. – Видя, что Кларк молчит, он продолжает: – Джина отпускают с «побочной инфекцией», которая не распознается нашим оборудованием и пока не поддается лечению.

– Но ты же там был, Кен. Джерри не хотела выпускать Джина из карантина. За это Дейл ее и исколошматил. Изоляция нулевого пациента – не самый дальновидный вариант, если тебе надо распространить чуму.

– Полагаю, – жужжит в ответ Лабин, – на это Грейс скажет: они предвидели, что мы все равно его вытащим, и устроили представление, как раз и рассчитывая, что кто‑нибудь потом за них вступится.

– То есть они для того его заперли, чтобы освободить? – Кларк с намеком поглядывает на электролизный приемник Лабина. – Тебе там кислорода хватает, Кен?

– Я просто излагаю, как могла бы рассуждать Грейс.

– Довольно извращенный ход мысли, даже для... – До нее доходит. – То есть она и в самом деле так говорит?

Фонарик у него на лбу слегка покачивается.

– Так слухи до тебя дошли. Ты все уже знаешь. – Она качает головой, презирая себя. – А я еще надеялась тебя раскачать.

– Я всегда готов тебя выслушать.

– Мог бы сделать кое‑что еще. То есть я понимаю, что ты не хочешь лезть в эти дела, но Грейс же охре‑ невшая психопатка. Она лезет в драку, а кого затянет в струю, ей плевать.

Лабин неподвижен, непроницаем.

– Я ожидал от тебя большего к ней сочувствия.

– Это как понимать?

– Никак, – жужжит он, выдержав паузу. – Но, что бы ты ни думала о поведении Грейс, ее опасения не совсем беспочвенны.

– Брось, Кен. Война окончена. – Она принимает его молчание за согласие. – И зачем бы корпам начинать ее сызнова?

– Затем, что они проиграли.

– Это уже древняя история

– Было время, когда ты считала себя пострадавшей стороной, – напоминает он. – Сколько крови пришлось пролить, прежде чем ты сочла, что расквиталась до конца?

Его металлический, такой холодный голос вдруг оказывается совсем рядом, звучит прямо у нее в голове.

– Я... была неправа, – помедлив, говорит Кларк.

– Это тебя не остановило. – Он отворачивается к своей установке.

– Кен, – зовет она.

Он смотрит на нее.

– Это же чушь. Сплошные «если». Сто к одному, что Джин просто подцепил что‑то от покусавшей его рыбины.

– Предположим.

– Кто сказал, что здесь не болтаются сотни зловредных микробов, которых пока не обнаружили? Несколько лет назад и про Бетагемот никто не слышал.

– Это я помню.

– Значит, нельзя допускать эскалации. Пока нет никаких доказательств.

В отблеске фонаря его глаза светятся желтовато‑белым.

– Если насчет доказательств ты серьезно, то могла бы сама их раздобыть.

– Как?

Он постукивает себя по груди слева. Там, где расположены имплантаты. Кларк холодеет.

– Нет.

– Если Седжер что‑то скрывает, ты об этом узнаешь.

– Она может скрывать что угодно и от кого угодно. И так не докажешь, что именно она скрывает.

– Заодно бы и выяснила, что на душе у Нолан, раз уж тебя так волнуют ее мотивы.

– Ее мотивы мне известны. Ни к чему гробить химию собственного мозга, чтоб в них увериться.

– С точки зрения медицины риск минимальный, – напоминает он.

– Не в том дело. Это ничего не докажет. Ты же знаешь, Лабин, что конкретные мысли читать невозможно.

– Тебе бы и не пришлось. Достаточно считать чувство вины...

– Нет, я сказала!

– Тогда не знаю, что тебе посоветовать. – Он снова отворачивается. В луче фонаря трубы резервуара похожи на крошечную контрастную модель опрокинутого на бок города. Под пальцами Лабина с шипением вспыхивает крошечное солнце, на секунду Кларк слепнет. К тому времени, как ее линзы приспосабливаются, поверхность бака уже вся освещена. Лучи преломляются в воде, та мерцает, словно марево в жаркий день; будь глубина меньше, уже взорвалась бы паром.

– Есть еще один способ, – жужжит она. Лабин выключает горелку паяльника.

– Есть. – Он оборачивается к ней. – Но я бы не слишком на него надеялся.

Давным‑давно, когда трейлерный парк только собирался, кто‑то додумался превратить один пузырь в большую столовую: ряд циркуляторов, пара разделочных столов для отважных и несколько складных столиков, в обдуманном беспорядке разбросанных по палубе. Предполагалось, что все это создаст эффект кафе под открытым небом. На деле получилось нечто вроде кладовки, куда сваливают на зиму мебель.

Но кое‑что прижилось – сад. За это время он покрыл половину внешней палубы: кучка вьющихся растений освещена лампами‑подпорками с солнечным спектром – палки похожи на скрытые в листве светящиеся бамбучины. Это даже не гидропоника, маленькие джунгли произрастают в ящиках с сочной темной землей – на самом деле это диатомовый ил с органическими добавками. Почва была довольно скудной, но на ней теперь отложились слои компоста, беспорядочно распространившись поверх обшивки.

Из всех атмосферных пузырей на хребте здесь самый приятный запах. Кларк распахивает люк и глубоко вдыхает. В этом вдохе удовольствия только половина: вторая половина – решимость. Грейс Нолан смотрит на нее с дальнего конца оазиса, где подвязывала плети чего‑то, что до вмешательства генетиков могло быть стручковым горохом.

Однако под непрозрачными глазами Нолан играет улыбка.

– Привет, Лени!

– Привет, Грейс. Думаю, хорошо бы нам поговорить.

Нолан забрасывает в рот стручок: гладкая черная амфибия кормится в пышной зелени древнего болота. Жует она, пожалуй, дольше, чем необходимо.

– Насчет...

– Насчет «Атлантиды». И твоих анализов крови. – Кларк переводит дыхание. – И твоих претензий ко мне.

– Боже мой, – возражает Нолан, – к тебе никаких претензий, Лен. Бывает, люди ссорятся. Ничего особенного, не принимай все так всерьез.

– Ну и ладно. Тогда поговорим о Джине.

– Конечно. – Нолан, выпрямившись, снимает с переборки стул и раскладывает его. – А заодно про Сала, Лайджа и Лани.

«Уже и Лани?»

– Ты думаешь, виноваты корпы?

Нолан пожимает плечами.

– Я этого не скрываю.

– И откуда такие выводы? Нашла что‑нибудь в крови?

– Мы пока собираем образцы. Кстати, Лизбет обосновалась в медпузыре, можешь сдать анализы. По‑моему, стоит.

– А если ничего не найдете? – интересуется Кларк.

– Я и не жду, что найдем. Седжер не так глупа, чтобы оставлять следы. Но как знать.

– Ты же понимаешь, что корпы, возможно, ни при чем?

Нолан откидывается на спинку стула, потягивается.

– Милочка, сказать не могу, как я удивлена, что слышу такое от тебя.

– Тогда дай мне доказательства.

Нолан с улыбкой качает головой:

– Вот тебе для примера. Скажем, ты плаваешь в водах, где водятся акулы. Здоровенные гадины с треугольными плавниками кишат вокруг, разглядывают тебя, и ты понимаешь: не рвут на части только потому, что у тебя наготове дубинка, а они знают, что дубинка вытворяет с такими рыбинами. Так что они держатся на расстоянии, но от этого ненавидят тебя только сильнее, правда ведь? За то, что ты уже убивала им подобных. Эти акулы далеко не глупы, но очень злопамятны. Так вот, плывешь ты себе среди всех этих холодных мертвенных глаз и зубов, и видишь... скажем, Кена. Вернее, то, что от него осталось. Обрывок кишки, половина лица, опознавательная нашивка, плавающая среди акульих туш. Ну и как, Лен, сойдет такое за доказательство? Или ты скажешь: нет, это ничего не доказывает, я ведь не видела, что тут произошло. Скажешь: давайте воздержимся от поспешных выводов...

– Довольно паршивая аналогия, – тихо говорит Кларк.

– А по‑моему, охрененная.

– И что ты намерена делать?

– Я могу сказать, чего я делать не намерена, – заверяет ее Нолан. – Не стану сидеть спокойно, полагаясь на доброту корпов, пока все мои друзья превращаются в падаль.

– Тебя об этом кто‑нибудь просит?

– Пока нет. Но думаю, скоро попросят.

Кларк вздыхает.

– Грейс, я прошу, ради нас всех...

– Да пошла ты на хрен, – резко перебивает Нолан. – Тебе насрать на всех нас.

Словно кто‑то щелкнул выключателем. Кларк изумлено разглядывает Нолан, та отвечает ей пустыми глазами, дрожа в припадке ярости.

– Хочешь знать, какие у меня к тебе претензии? Ты нас продала! Мы уже почти покончили с этими акулами. Могли выпустить им кишки через глотки, а ты нас остановила, дрянь поганая.

– Грейс, – пытается вставить Кларк, – я понимаю твои чув...

– Ни хрена! Ни хрена ты не понимаешь!

«Что же с тобой делали, – гадает Кларк, – как довели до такого?»

– Мне тоже от них досталось, – тихо говорит она.

– Еще бы. И ты‑то за себя рассчиталась, скажешь, нет? И, поправь меня, если я ошибаюсь, ты попутно угробила немало невинных, разве не так? Плевать тебе на них было. И, может, тебя это не особо волнует, но из‑за твоего крестового похода погибло и немало наших, рыбоголовых. На них тебе тоже было плевать, лишь бы отвесить пинка кому следует. Отлично. Ты расквиталась. А остальные‑то еще ждут, а? Мы ведь не собираемся даже скашивать миллионы невинных, мы всего лишь хотим добраться до уродов, которые нас натянули, – и вот именно ты приползаешь сюда, как цепная собачка Патриции Роуэн, чтобы сказать, что я не в своем праве? – Нолан с отвращением мотает головой. – Я не понимаю, как мы позволили остановить себя тогда, и уж точно не позволю остановить теперь.

Ненависть расходится от нее инфракрасными лучами, Кларк даже удивляется, что листья не чернеют, не загораются от этого жара.

– Я думала, мы сумеем разобраться, потому и пришла, – говорит она.

– Ты потому пришла, что проигрываешь, и знаешь это.

От этих слов под ложечкой у Кларк стягивается холодный узелок гнева.

– Ты никогда и не думала ни в чем разбираться, – рычит Нолан. – Ты всегда стояла на своем. Я – Мадонна Разрушения, я русалка долбаного Апокалипсиса, я буду стоять в сторонке и устанавливать правила. Только на этот раз оползень пошел не в ту сторону, милашка, и ты струсила. Испугалась меня. Так хоть избавь меня от дерьмового альтруизма и дипломатии. Ты просто пытаешься усидеть на своем жестяном трончике, пока он не развалился. Хорошо поговорили!

Она хватает ласты и вываливается в шлюз.

ПОРТРЕТ САДИСТА В ЮНОСТИ

Ахилл Дежарден не помнил, когда у него в последний раз был секс по взаимному согласию. Зато помнил, когда впервые от такого отказался

Это было в 2046‑м, он тогда как раз спас Средиземное море. Во всяком случае, так все подавало радио Н'АмПацифика. На самом деле он всего лишь вычислил существование странного аттрактора в Кадисском заливе – мелкого устойчивого завихрения, которое не додумался поискать никто другой. Симуляции показывали, что оно достаточно мало, чтобы поддаваться гасителям альбедо; итоговый эффект должен был распространиться на Гибралтарский пролив и – если цифры не врали – мог оттянуть гибель Средиземного на доброе десятилетие. Или до нового отказа Гольфстрима. Это было не спасение, а отсрочка приговора, но УЛН сейчас требовалось хоть что‑то, чтобы загладить фиаско с Балтикой. К тому же дальше, чем на десять лет вперед, никто и не загадывал.

Так что Ахилл Дежарден на время попал в звезды. Даже Лерцман чуть не месяц изображал к нему симпатию и уверял, что подаст на досрочное повышение, как только закончатся проверки. Если, мол, у Дежардена в прошлом не обнаружится груды зарезанных младенцев, он получит свое еще до Хэллоуина. А может, черт побери, получит, даже и груда младенцев не помешает. Проверки прошлого были для высших эшелонов Патруля не более чем бессмысленным ритуалом: ты мог быть серийным убийцей – это ничего не меняло для того, у кого в мозгу бормочет Трип Вины. Все равно ты останешься рабом Общего Блага.

Ее звали Аврора. У нее была прическа под зебру – по тогдашней моде – и целая батарея умилительно безвкусных шрамов, стилизованных под клейма беженцев. Они сошлись на какой‑то вечеринке, устроенной для УЛН Евроафриканской ассамблеей. Их аксессуары вынюхали ауры друг друга и подтвердили взаимный интерес (в те времена он еще что‑то значил), а чипы обменялись справками о состоянии здоровья (а это и тогда ничего не значило).

Так вот, они ушли с вечеринки, спустились на триста метров со стратосферы УЛН на улицы Садбери – и еще на пятьдесят, в подземное чрево «Реактора Пикеринга», где софт был гарантированно защищен от взлома и давал вдвое большую выборку по ЗППП, чем обычно. Кровь они сдали после симпатичной пары р‑отборщиков, которая распалась у них на глазах, когда один анализ выдал положительный результат на какую‑то экзотическую трематоду в мочеполовых путях.

Дежарден тогда еще не был знаком с хитроумными веществами, которые заполонили его сосуды в последующие годы, и мог без вреда для себя применять всяческие тропы и стимуляторы настроения. Так что они с Авророй, пока проверялась кровь, взяли столик в соседнем баре и погладили психотропную жабку, ползавшую в террариуме под столешницей.

Из большого подземного резервуара, в который был погружен «Реактор», сквозь плексигласовые стены сочился смутный зеленоватый свет – подделка под старинное хранилище ядерных отходов. Через несколько минут на их столик порхнула одна из местных бабочек. Ее прозрачные крылышки поблескивали данными спектра – зелеными по всей длине волны.

– Я же говорила, – сказала Аврора и чмокнула его в нос.

Секс‑кабинки в «Реакторе» сдавались поминутно. Они вскладчину оплатили пять часов.

Он имел ее в реальности и в воображении. В реальности – виртуозный и нежный любовник. Он трогал соски языком, зубами – ни‑ни. Оставлял цепочки поцелуев от горла до вагины, нежно исследовал каждое отверстие, его дыхание срывалось от сдержанной страсти. Каждое движение обдумано, каждый сигнал отчетлив: Он скорее умрет, чем причинит этой женщине боль.

В воображении он разрывал ее на части. В воображении ласки не было: он хлестал ее наотмашь, так что голова у нее моталась, чуть не отрываясь от шеи. В воображении она вопила. В воображении он избивал ее до тех пор, пока она не перестала вздрагивать от удара кнута.

Она тем временем бормотала и сладко вздыхала, и заметила между делом, что он явно преклоняется перед женщинами, и как это приятно после грубиянов, которым только бы воткнуть, и она, мол, даже не знает, достойна ли такого преклонения. Дежарден мысленно похлопал себя по плечу. Он не спрашивал о происхождении крошечных шрамов у нее на спине, о предательских розовых полосках от применения анаболиков направленного действия. Как видно, Аврора находила, куда потратить прокачанное здоровье. Может быть, только недавно избавилась от отношений, в которых была жертвой. Может, он был ее спасителем.

Тем лучше. Он вообразил себя одним из прошлых партнеров: тех, что избивали ее.

– Да ну на хрен, – сказала она на четвертом часу. – Просто врежь мне.

Он застыл в ужасе, гадая, что его выдало: язык тела или телепатия, или это просто удачная догадка.

– Что?

– Ты такой нежный, – сказала ему Аврора. – Давай играть погрубее.

– Ты не... – Ему пришлось подавить изумленный смешок. – Ты о чем вообще?

– Ты что так опешил? – улыбнулась она. – Неужели ни разу женщину не лупил?

«Это ведь были намеки, – понял он. – Она жаловалась». А он, Ахилл Дежарден, непревзойденный вычислитель закономерностей, мастер по выхватыванию сигнала из шума помех, ничегошеньки не заметил.

– Удушение меня заводит, – продолжила она. – Что это твой ремень лежит без дела?..

Все было, как в его мечтах, за которые он себя ненавидел. Словно ожили его самые постыдные фантазии. Это было превосходно. «Ах ты, сука, ты этого хотела, да? Вот как раз от меня и получишь».

Только не получила. Ахилл Дежарден вдруг обмяк, как доллар.

– Ты серьезно? – спросил он в надежде, что она не заметит, и понимая, что уже заметила. – То есть... ты хочешь, чтобы я сделал тебе больно?

– Да Ахилл у нас герой! – Она насмешливо покосилась на него. – Опыта маловато, да?

– Хорошо, – сказал он, невольно оправдываясь. – Только...

– Это же просто игра, детка. Ничего радикального. Я же не прошу меня убивать.

«Очень жаль».

Впрочем, мысленная бравада не одурачила его ни на миг. Ахилл Дежарден, тайный садист, вдруг до смерти перепугался.

– Ты про игры? – сказал он. – Шелковые веревки, стоп‑слова и все такое?

Она покачала головой.

– Я, – терпеливо объяснила она, – хочу, чтобы у меня кровь текла. Хочу боли. Я хочу, чтобы ты сделал мне больно, любовничек.

«Да что со мной? – гадал он. – Я же именно о такой всегда мечтал. Какая счастливая случайность!»

И миг спустя подумал: «Если это случайность».

Он, что ни говори, находился на переломе судьбы. Шли проверки его прошлого, проводилась оценка рисков. Где‑то под ковром система решала, можно ли доверить Дежардену ежедневно определять судьбы миллионов. Конечно, его тайна уже была им известна: механики заглянули ему в голову и наверняка заметили отсутствующую или поврежденную проводку. Возможно, это проверка: способен ли он контролировать себя. Возможно, Трип работает не так надежно, как ему внушали, и особенно подлые нейроны его подтачивают, а изначальная порочность представляет собой потенциальную ловушку... Или все намного проще. Может, они просто не рискнут вкладывать в раскрутку героя, чьи неконтролируемые склонности публика может счесть... неприятными.

Аврора скривила губы и обнажила спину.

– Давай, детка, поработай со мной.

Она была блеском в глазах всех его прежних партнерш, той мигающей искоркой, которая словно говорила: «Поберегись, ты, поганый извращенец. Малейшая оплошность, и с тобой покончено!». Она была шестилетней Пенни, обещающей никому не говорить, несмотря на кровь и переломы. Она была отцом, стоящим в темном дверном проеме с непроницаемым взглядом, словно говорившим: «Мне про тебя кое‑что известно, сын, и ты никогда не узнаешь, что это».

– Рори, – осторожно заговорил Дежарден, – ты насчет этого ни к кому не обращалась?

– Все время обращаюсь. – Она улыбалась, но в голосе зазвенело напряжение.

– Нет, я хотел сказать... понимаешь...

– К специалистам. – Улыбка пропала. – К какому‑нибудь мозгоправу, который за мои же денежки скажет мне, что я сама себя не понимаю, что все это просто заниженная самооценка и что мой отец насиловал меня в доречевой период. – Она потянулась за одеждой. – Нет, Ахилл, не обращалась. Я предпочитаю проводить время с теми, кто меня принимает как есть, а не с тупыми мудаками, которые пытаются превратить меня во что‑нибудь другое. – Она натянула трусики. – Наверно, на официальных приемах такие больше не попадаются.

– Ты могла бы остаться, – попытался он.

– Просто это было так неожиданно, – попытался он.

– Понимаешь, в этом есть какое‑то неуважение, – попытался он.

Аврора вздохнула.

– Детка, если бы ты меня уважал, то признал бы за мной право самой решать, что мне нравится.

– Но мне нравишься ты сама, – ляпнул он, низвергаясь в пламени и дыме. – Как же мне делать тебе больно, если...

– Эй, ты думаешь, мне нравилось все, что я для тебя делала?

Она оставила его стоять с обвисшим пенисом, пятьюдесятью минутами до конца аренды кабинки и убийственным, унизительным сознанием, что он навсегда в ловушке собственного притворства.

«Я никогда не дам этому воли, – понял он. – Как бы мне ни хотелось, кто бы меня ни просил, как бы это ни было безопасно. Я никогда не буду уверен, что где‑ нибудь не прячется шпион, что это не ловушка. Я всю жизнь буду скрываться, потому что открыться страшно до ужаса».

Отец мог бы гордиться. Сын вырос добрым католиком.

Но Ахилл Дежарден знал толк в искусстве приспособления. Выходя из кабинки – пристыженный и одинокий, – он уже начал восстанавливать защитные барьеры. Возможно, оно и к лучшему. Как‑никак, от биологии никуда не денешься: секс – это насилие, причем буквально, до уровня нейронов. Трах или драка – работают одни и те же синапсы, тот же стимул причинять насилие и подчинять. Каким бы нежным ты ни был внешне, как бы ни притворялся. Даже если ты действуешь исключительно с согласия партнера, все равно это не более чем насилие над сдавшейся жертвой.

«Если я делаю все это, а любви не имею, то я – медь звенящая»[80], – подумал он.

Он сознавал это основами мозга, глубинами своего «оно». Садизм записан в строении тела, а секс... секс мало того, что насилие, он – сплошное неуважение. И кому нужно обращаться так с другим человеческим существом в середине двадцать первого века? Никто не вправе так поступать, тем более – чудовища с неисправными выключателями. У него дома имелся сенсориум, позволявший воплотить любое плотское желание, предоставляя ему виртуальных жертв в таком высоком разрешении, что получалось одурачить даже его.

Были и другие преимущества. Не понадобятся больше сложные ритуалы ухаживания, в которых он вечно путался. Не придется опасаться инфекций и неуклюже выставлять анализы чем‑то вроде предварительных ласк. И не будет больше этого жестокого блеска в глазах жертвы, которая, может быть, догадалась.

Он во всем разобрался. Черт, он нашел новый смысл жизни.

Отныне и впредь Ахилл Дежарден будет цивилизованным человеком. Он обратит свои порочные страсти на машину, а не на живую плоть – и тем самым спасет себя от целой прорвы неловкостей. С Авророй все обернулось к лучшему – он чуть не попался, но вовремя вывернулся. Вот уж у кого точно все провода в голове перепутаны. Центры боли и удовольствия – все вперемешку.

Лучше не связываться с такими психами.

ПОЖАРНЫЕ УЧЕНИЯ

Она просыпается где‑то в море.

Непонятно, что привело ее в себя – вспоминается мягкий толчок, словно кто‑то осторожно будил ее, – но сейчас она совершенно одна. Того и добивалась. Могла бы заснуть где‑нибудь в трейлерном парке, но ей нужно было одиночество. Потому она проплыла мимо «Атлантиды», мимо пузырей и генераторов, мимо хребтов и расщелин, когтивших округу. Наконец добралась сюда, к отдаленному уступу из пемзы и полиметаллических руд, и уснула с открытыми глазами.

А теперь что‑то ее разбудило, и она не могла сориентироваться.

Она снимает с бедра сонарный пистолет и обводит окружающую тьму. Через несколько секунд возвращается смазанное множественное эхо с левого края. Прицелившись в ту сторону, она стреляет снова. В самом центре оказывается «Атлантида» с ее пригородами.

И еще более твердое и плотное эхо. Уже рядом – и приближается.

Идет не на перехват. Еще несколько импульсов показывают, что вектор движения минует ее справа. Тот, кто приближается, о ней не знает – или не знал, пока она не применила сонар.

Учитывая отсутствие «кальмара», он движется на удивление быстро. Из любопытства Кларк направляется ему наперерез. Налобный фонарь она притушила, света едва хватает, чтобы отличить донный грунт от морской воды. Ил облаками поднимается вокруг. Изредка попадаются камушки и хрупкие морские звезды, лишь подчеркивая однообразие.

Головная волна настигает за миг до самого объекта. В бок ей врезается плечо, откидывает ко дну. Вздымается ил. Ласт шлепает Кларк по лицу – она вслепую шарит руками и хватается за чье‑то предплечье.

– Да какого хрена!

Рука вырывается, но брань, видимо, оказала свое действие. По крайней мере, он больше не брыкается. Облака мути кружатся скорее по инерции.

– Кто... – Звук грубый, скрежещущий, даже для вокодера.

– Это Лени. – Она прибавляет яркости в фонаре, и яркий туман из миллиардов частиц взвеси слепит ее. Отплыв в чистую воду, Кларк направляет луч на дно.

Там, внизу, что‑то шевелится.

– Че‑орт! Свет выключи...

– Прости. – Она притемняет фонарь. – Рама, это ты?

Со дна поднимается Бхандери. Механический шепот:

– Лени... привет.

Наверно, повезло, что он ее еще помнит. Черт, что он вообще еще может говорить. Когда перестаешь бывать на станции, не просто гниет кожа. Не просто размягчаются кости. У отуземившегося рифтера стирается кора головного мозга. Если позволить бездне слишком долго вглядываться в тебя, все метки цивилизации тают, как лед в проточной воде. Кларк представляет, как со временем разглаживаются извилины мозга, возвращаясь к примитивному состоянию рыбы, более подходящему к подобной среде.

Рама Бхандери еще не так далеко ушел. Он даже иногда появляется внутри.

– К чему такая спешка, что накрылось? – жужжит ему Кларк, не слишком надеясь на ответ.

Но ответ она получает.

– Накры... дофамином, наверно... эпи...

Через секунду до нее доходит. Дофаминовый приход, накрыло его. Неужели он еще настолько человек, что способен на каламбуры?

– Нет, Рама, я хотела спросить, куда ты спешишь?

Он зависает рядом с ней черным призраком, еле видимый в смутном мерцании фонаря.

– А...а... я не... – голос затихает.

– Бабах, – снова начинает он после паузы. – Взрыв. Сли‑ишком ярко.

Толчок, вспоминает Кларк. Такой сильный, что разбудил ее.

– Что взорвали? И кто?

– Ты настоящая? – рассеянно спрашивает он. – Я... думал, ты гистаминовый глюк.

– Я Лени, Рама. Настоящая. Что взорвалось?

– Или ацетилхолино... – Он поводит ладонями перед лицом. – Только меня не ломает...

Бесполезно.

– ...она мне больше не нравится, – тихо жужжит Бхандери. – А он гонялся за мной...

У Кларк перехватывает горло. Она придвигается к нему.

– Кто? Рама, что...

– Уйди... – скрежещет он. – Моя... территория.

– Прости, я...

Бхандери разворачивается и плывет прочь. Кларк, подавшись было следом, останавливается, потому что вспоминает: есть другой способ.

Она усиливает свет фонаря. Под ней еще висит мутная туча – над самым дном. В такой плотной ленивой воде она продержится много часов.

Как и ведущие к ней следы.

Один – ее собственный: узкая полоска ила, взбитая ее движением с восточного направления. Другой след отходит от него под углом 345 градусов. Кларк движется по нему.

Так она попадет не к «Атлантиде», скоро соображает она. След Бхандери уходит левее, мимо юго‑западного крыла комплекса. Там, насколько она помнит, смотреть не на что. Разве что на «поленницу» – склад частей, сброшенных в расчете на продолжение строительства, когда корпы только появились здесь. И правда, вода впереди светлеет. Кларк приглушает свой фонарь и со‑ нарит яркое пятно впереди. Возвращается жесткое геометрическое эхо объектов, заметно превышающих рост человека.

Она устремляется вперед. Размытое пятно превращается в четыре точечных источника света по углам «поленницы». Штабеля пластиковых и биостальных пластин лежат на поддонах в пределах освещенного участка. Изогнутые запчасти для обшивки корпуса торчат из ила зарослями устриц. В туманной дали виднеются большие тени баков, теплообменников, кожухов аварийного реактора, которые так и не пустили в ход.

А даль действительно туманная, понимает Кларк. Гораздо мутнее обычного.

Погрузившись в водяной столб, она зависает над индустриальным пейзажем. Что‑то вроде мягкой черной стены перегораживает свет дальнего фонаря. Она этого ожидала после разговора с Бхандери. И вот перед ней молчаливое подтверждение: огромное облако ила, взбитое со дна и невесомо зависшее после недавнего взрыва.

Естественно, корпы успели запастись и взрывными зарядами...

Что‑то щекочет ей уголок глаза – какой‑то маленький беспорядок среди упорядоченного хаоса внизу. Два куска обшивки стащили с поддонов и уложили прямо в ил. Их поверхность покрыта угревой сыпью. Кларк выгибается, чтобы рассмотреть их вблизи. Нет, это не безобидные хлопья ила и не молодая колония бентосных беспозвоночных. Это дырки в трехсантиметровой цельной биостали. Края отверстий гладкие – проплавлены мощным источником тепла и мгновенно застыли. Угольные ожоги вокруг дыр – как синяки вокруг глаз.

Кларк холодеет.

Кто‑то вооружился для окончательной разборки.

СЕМЕЙНЫЕ ЦЕННОСТИ

Якоб и Ютта Хольцбринки с самого основания «Атлантиды» держались особняком. Так было не всегда. Прежде, на поверхности, они даже по меркам корпов слыли яркими оригиналами. Их, кажется, забавлял тот архаический контраст, который они составляли миру в целом: они вели историю отношений от прошлого тысячелетия, а поженились так давно, что бракосочетание состоялось в церкви! Ютта даже взяла фамилию мужа.

В старину женщины, как помнилось Роуэн, иногда так поступали. Жертвовали кусочками собственной личности во благо Патриархата, или как там оно называлось.

Пара была старомодной и тем гордилась. Когда эти двое появлялись на публике, то обязательно вместе – и очень выделялись.

Разумеется, на «Атлантиде» никакой публики не существовало. Отныне публика была предоставлена самой себе. На станции же с самого начала собрались сливки общества: самые влиятельные люди и еще рабочие пчелки, которые заботились о них в самых недрах улья.

Якоб с Юттой почти перестали выходить. Побег изменил их. Он, конечно, изменил каждого: посрамил могущественных, ткнув их носом в собственные промахи, хотя они, черт побери, все равно сделали что могли, адаптировались даже к Судному дню, вовремя закупили спасательные шлюпки и первыми прыгнули на борт. В те дни простое выживание составляло профессиональную гордость. Однако Хольцбринки не позволяли себе даже этого унылого самооправдания. Бетагемот не коснулся их плоти, не затронул ни единой частицы, и все же, казалось, сделал их меньше ростом.

Большую часть времени они проводили в своем номере, подключенному к виртуальной среде, куда более привлекательной, чем реальные помещения «Атлантиды». Они, конечно, выходили к столу – частное производство продуктов питания осталось в прошлом после того, как рифтеры конфисковали «свою долю» ресурсов, – но все равно, наполнив подносы пищей из циркуляторов и гидропонных отсеков, тотчас возвращались к себе. Мелкая, безобидная странность – желание держаться подальше от себе подобных. Патриция Роуэн не обращала на нее внимания до того дня, когда в гроте связи Кен Лабин, думая над разгадкой, не произнес: «А если это рыбы? Может, его к нам подвезли? А личинки в планктоне?»

И Джерри Седжер, недовольная попыткой этого убийцы‑перебежчика изображать из себя глубокого мыслителя, отмахнулась, как от ребенка: «Если он способен распространяться с планктоном, зачем было так долго ждать? Он бы захватил весь мир сотни миллионов лет назад».

Может, и захватил бы, размышляла теперь Роуэн.

Хольцбринки поднялись на фармацевтике – их карьера началась до расцвета генной инженерии. Конечно, они старались шагать в ногу со временем. Когда на грани веков была открыта первая геотермальная экосистема, предыдущее поколение Хольцбринков влезло и туда: радовались новым надцарствам, просеивали кладограммы неизвестных видов – новые микроорганизмы, новые энзимы, выживающие при температурах, убийственных для любой формы жизни. Они каталогизировали механизмы клеток, лениво тикающих на многокилометровой глубине, таких медлительных, что их последнее деление относилось ко временам французской Революции. Они перестраивали редуцентов серы, задыхавшихся в кислороде, приспосабливая их пожирать нефтяные отходы и излечивать новые виды рака. Поговаривали, что половина патентов на археобактерии принадлежит империи Хольцбринков.

Сейчас Патриция Роуэн сидит напротив Якоба и Ютты у них в гостиной и гадает, что еще они могли запатентовать в последние дни на суше.

– Вы, конечно, слышали новости, – говорит она. – Джерри только что подтвердила: Бетагемот добрался до Невозможного озера.

Якоб кивает по‑птичьи: не только головой, но и плечами. Но на словах осторожно возражает:

– Я так не думаю. Видел статистику. Слишком соленое. – Он облизывает губы, смотрит в пол. – Бетагемоту такое не нравится.

Ютта успокаивает его, погладив по колену

Он очень дряхл, все его победы в прошлом. Он слишком давно родился, оказался слишком стар для вечной молодости. К тому времени, как стала возможной такая перестройка – удаление всех дефектных нуклеотидных пар, усиление всех теломер – его тело уже износилось от полувекового использования. Вступив в игру так поздно, мало что можно исправить.

Роуэн мягко поясняет.

– Не в самом озере, Якоб. Где‑то поблизости. В одном из горячих источников.

Он все кивает и кивает, не глядя на нее.

Роуэн оборачивается к Ютте. Та отвечает беспомощным взглядом.

Роуэн нажимает:

– Ты же знаешь, такого не предполагалось. Мы изучили вирус, изучили океанографию и очень тщательно подобрали место. Но что‑то все‑таки упустили.

– Чертов Гольфстрим накрылся, – говорит старик. Голос его ненамного, но сильнее тела. – Говорили, что так и будет. Все течения изменятся. Англия превратится в Сибирь.

Роуэн кивает.

– Мы рассматривали различные сценарии. Кажется, ни один не подходит. Я подумала: может быть, в самом Бетагемоте есть что‑то, чего мы не учли? – Она чуть подается вперед. – Ваши люди ведь много чего накопали в Огненном поясе[81], а? Еще в тридцатых?

– Ну конечно, там все копались. Треклятая архея была золотой лихорадкой двадцать первого века.

– И на Хуан де Фука много времени провели. С Бетагемотом не сталкивались?

– М‑м‑м. – Якоб Хольцбринк качает головой, но плечи его не шевелятся.

– Якоб, ты меня знаешь. Я всегда была за строгое хранение корпоративных тайн. Но теперь мы на одной стороне, так сказать, в одной лодке. Если ты что‑то знаешь, хоть что‑то...

– О, Якоб ведь никогда не занимался исследованиями, – перебивает Ютта. – Ты же знаешь, он больше работал с персоналом.

– Да, конечно, но перспективными областями всерьез интересовался. Его всегда волновали новые открытия, не забывай. – Роуэн тихонько смеется. – Было время, когда мы думали, что он просто живет в батискафе.

– Только на экскурсии выбирался. Ютта права, исследований я не вел. Этим занимался Джарвис и его группа. – Якоб встречает взгляд Роуэн. – Всю его команду мы потеряли, когда Бетагемот вырвался на волю. УЛН рекрутировала наших людей по всему земному шару. Выхватывала прямо у нас из‑под носа! – Он фыркает. – «Общее благо», черт бы его побрал.

Ютта сжимает ему колено. Он оглядывается на жену и улыбается, накрывает ее ладонь своей.

Взгляд снова сползает к полу. Старик еле заметно покачивает головой.

– Якоб, понимаешь ли, не сближался с научной группой, – объясняет Ютта. – Известное дело, ученые плохо разбираются в людях. Выпусти их к публике – случилась бы катастрофа, но им все равно иногда не нравилось, как Якоб презентовал их находки.

Роуэн терпеливо улыбается.

– Якоб, просто я тут подумала насчет Бетагемота и его возраста...

– Чуть не самый старый организм на планете, – говорит Якоб. – Мы, остальные, завелись позже. Свалились с марсианским метеоритом или еще как. Чертов

Бетагемот чуть ли не единственная тварь, которая здесь же и зародилась.

– Но ведь в этом все и дело, да? Бетагемот не просто предшествовал остальной жизни, он появился раньше фотосинтеза. До кислорода! Ему больше четырех миллиардов лет. Остальные по‑настоящему древние микроорганизмы – археобактерии, нанолиты и так далее – так и остались анаэробными. Их находят только в ограниченных средах. А Бетагемот еще старее, но кислород его нисколько не волнует.

Якоб Хольцбринк замирает.

– Умная тварюшка, – говорит он. – Идет в ногу со временем. Обзавелся этими, как их называют... как у псевдомонасов...

– Генами Блашфорда. При стрессе меняют скорость собственной мутации.

– Да, да. Гены Блашфорда. – Якоб поглаживает ладонью свои редкие волосы и покрытый старческими веснушками череп. – Он приспособился. Приспособился к кислороду, приспособился жить в рыбах, а теперь приспосабливается к каждому уголку и закоулку нашей чертовой планеты.

– Только не к сочетанию низких температур и высокой солености, – замечает Роуэн. – Он так и не адаптировался к самой обширной экологической нише планеты. Глубины моря отвергали его миллиарды лет, и сейчас бы отвергли, если бы не источник Чэннера.

– О чем ты? – неожиданно резко переспрашивает Ютта. Ее муж молчит.

Роуэн переводит дыхание.

– Все наши модели основаны на предпосылке, что Бетагемот существует в своей нынешней форме сотни миллионов лет. Распространение кислорода, гипотоничные тела носителей – все это условия раннего‑раннего докембрия. А с тех пор, как нам известно, изменилось не так уж многое, несмотря на все эти гены Блашфорда – иначе Бетагемот бы давно уже правил миром. Мы знаем, что он не способен распространяться по глубоководью, потому что так этого и не сделал, хотя у него были миллионы лет. А если кто‑то предполагал, что он может распространяться с ихтиопланктонном, мы отмахивались, и не потому, что кто‑то проверил – у кого нашлось бы время, учитывая, что тогда творилось? – а потому что, если бы он мог распространяться этим путем, то давно бы распространился. Миллионы лет назад.

Якоб Хольцбринк откашливается.

Роуэн выкладывает карты на стол.

– Но что, если Бетагемоту не миллионы лет, а всего несколько десятков?

– Ну, это... – начинает Ютта.

– Тогда уже ни в чем нет уверенности, правда? Может, речь не о нескольких изолированных реликтах, а об эпицентрах? И, может, дело не в том, что Бетагемот не способен распространяться, а в том, что он только начал?

Снова птичьи кивки и снова отрицание:

– Нет, нет. Он старый! Шаблоны РНК, минерализованные стенки. Большущие поры по всей поверхности – он из‑за них и не выносит холодной соленой воды. Протекает как сито.

В уголке губ у старика проступают пузырьки слюны. Ютта безотчетно тянется их стереть, но Якоб с раздражением отмахивается. Она роняет руку на колени.

– Пиранозильная последовательность. Примитив. Уникальный. Та женщина, доктор... Джеренис – она тоже согласна. Он старый!

– Да, – соглашается Роуэн, – старый. Но, возможно, сравнительно недавно изменился?

Якоб взволновано потирает руку об руку.

– Что, мутация? Удачный прорыв? Чертовски неудачный для нас.

– Может быть, его изменили сознательно, – произносит Роуэн.

Ну вот, высказала.

– Надеюсь, ты не хочешь сказать... – Ютта умолкает. Роуэн, наклонившись вперед, кладет ладонь на колено Якобу.

– Я знаю, что там творилось тридцать‑сорок лет назад. Ты сам сказал, атмосфера золотой лихорадки. Весь рифт в лабораториях, каждый органклонер работает in situ[82]...

– Ну конечно, in situ, попробовала бы ты воссоздать эти условия в лаборатории...

– А твои люди были на переднем крае. Ты не только сам вел исследования, но и за другими приглядывал. Наверняка приглядывал, любой толковый бизнесмен поступил бы так. Потому я и пришла к тебе, Якоб. Я ничего не утверждаю, никого не обвиняю, понимаешь? Просто я подумала, что если кто‑то на «Атлантиде» знает, что произошло тогда, так это ты. Ты эксперт, Якоб. Ты ничего не можешь мне сказать?

Ютта качает головой:

– Якоб ничего не знает, Патриция. Никто из нас ничего не знает. И я все же улавливаю, к чему ты клонишь.

Роуэн не сводит глаз со старика. Тот смотрит в пол, сквозь пол, сквозь плиту палубы, сквозь трубы и провода под ней, сквозь изоляцию, фуллерен, биосталь, сквозь морскую воду и заиленные слизистые скалы – куда, она может только догадываться. И когда он заговаривает, голос его, кажется, доносится из этого далека.

– Что ты хочешь узнать?

– Могла ли у кого‑нибудь найтись причина – чисто гипотетически – перестроить такой организм, как Бетагемот?

– Сколько угодно, – отвечает далекий голос из тела, которое кажется едва одушевленным.

– Например?

– Точечная доставка. Лекарств, генов, органелл. Такой клеточной стенки никто еще не видывал. Не пришлось бы заботиться об иммунной реакции, защитные энзимы о них и не узнают. Целевая клетка принимает его прямо в себя: лизирование оболочки, ХДД[83]. Вроде биодеградирующего фуллерена.

– Еще?

– Идеальный стимулятор. При соответствующих условиях эта штука качает АТФ с такой скоростью, что можно одной рукой перевернуть автомобиль. По сравнению с ним митохондрии просто тухлятина. Солдат с Бетагемотом в клетках, при достаточной дозе, может и экзоскелет перещеголять.

– Если Бетагемот перестроить для этой цели, – поправляет Роуэн.

– Да, – шепчет старик, – в том‑то и дело.

Роуэн очень тщательно подбирает слова:

– А могли найтись... менее узкие сферы применения? Оружие всеобщего уничтожения, промышленный терроризм?

– В смысле, чтобы он работал как сейчас? Нет. Надо было ослепнуть и сойти с ума одновременно, чтобы подумать о таком.

– Но скорость воспроизводства пришлось бы немножко увеличить, а? Для коммерческого использования.

Он кивает, по‑прежнему глядя в никуда.

– Эти глубоководные организмы так медлительны, что тебе, считай, повезло, если они делятся раз в десять лет.

– А при этом им потребовалось бы больше питания, верно? Чтобы поддерживать ускорившийся рост.

– Конечно, это и ребенку известно. Но нарочно такого бы не стали делать, никто не станет добиваться такой цели, это просто был бы неизбежный...

– Побочный эффект, – подсказывает Ютта.

– Побочный эффект, – повторяет старик. Голос его не изменился и по‑прежнему доносится, спокойный и далекий, из центра земли. Но на щеках у Якоба Хольц‑ бринка слезы.

– Значит, не нарочно. Целили во что‑то другое, а потом все пошло... наперекосяк. Ты это хочешь сказать?

– Гипотетически? – Уголки губ у него приподнимаются в чуть заметной вымученной улыбке. Слезы текут по морщинам и буграм старческого подбородка.

– Да, Якоб. Гипотетически.

Голова кивает.

– Можно что‑нибудь сделать? Из того, что мы еще не пробовали?

Якоб качает головой.

– Я всего лишь корп. Не знаю.

Она встает. Старик, уйдя в свои мысли, смотрит вниз. Ютта смотрит на Роуэн.

– Не пойми его неправильно, – говорит она.

– Ты о чем?

– Он этого не делал, он не виноват. Не больше тебя. Не больше любого из вас.

– Я понимаю, Ютта.

Она прощается. Последнее, что она видит через закрывающийся люк – как Ютта Хольцбринк надевает на склоненную голову мужа гарнитуру сонника.

Теперь уже ничего не исправишь. Нет смысла обвинять, тыкать в кого‑то пальцем. И все же она рада, что навестила их. Даже в некотором смысле благодарна. Благодарность эгоистическая, но лучше, чем ничего. Утешение, уж какое есть, Патриция Роуэн находит в том, что оказалась не первой из виноватых. Даже Лени Кларк, русалка Апокалипсиса, оказалась не первой. Роуэн оглядывается на люк в конце голубого коридора.

Все началось отсюда.

ПОРТРЕТ САДИСТА НА СВОБОДЕ

Технически это называлось «складной катастрофой». На графике она выглядела как цунами в разрезе: гладкая крыша наступающей волны выдается вперед, прогибается под гребнем и уходит плавной дугой к новому низкоэнергетическому состоянию равновесия, при котором камня на камне не остается.

С земли все представлялось намного грязнее: отказ энергосетей, судороги систем жизнеобеспечения и удаления отходов, забитые взбудораженными толпами дороги, до революции – один шаг. Полиция в экзоскелетах давно отступила с уровня улиц; только «оводы» роились над головами, поливая толпы газом и ультразвуком.

Для переднего края волны существовало отдельное название. Момент хаотического перегиба, в котором траектория прогибается внутрь перед тем, как обрушится волна, именовали «точкой перелома». Западная часть Н'АмПацифика миновала ее в последние тридцать четыре часа: все, что находилось к западу от Скалистых гор, можно было более или менее списывать со счетов. УЛН опускала все доступные барьеры – для людей, товаров, даже электроны замораживали на ходу. С какой стороны ни посмотри, на Кордильерах мир заканчивался. Теперь только правонарушители могли выходить за эту границу и пытаться что‑нибудь сделать.

Что ни сделай, на этот раз всего будет мало.

Конечно, система деградировала не первое десятилетие. Даже не первый век. Своей работой Дежарден был обязан этой живой связи между энтропией и человеческой глупостью – без них борьба с кризисами не стала бы самой крупной отраслью на планете. Рано или поздно все начинает разваливаться, это известно каждому, у кого есть пара глаз, a IQ чуть повыше комнатной температуры. Но не было серьезных причин, чтобы все развалилось так быстро. Они могли бы выгадать еще десяток‑другой лет, еще немного времени для того, чтобы верующие в человеческую изобретательность продолжали обманывать себя.

Но чем ближе вы к точке перелома, тем труднее заклеивать трещины. Даже равновесие в такой близости от края обрыва всегда неустойчиво. Что там бабочки – когда планета зависла на самом краю, даже взмах крылышка тли может его столкнуть.

Год был 2051‑й, и долгом Ахилла Дежардена было раздавить Лени Кларк как букашку, будь то бабочка или тля.

Он видел, как дела рук ее распространяются по континенту, словно паутина трещин по льду озера. Он получал сводки данных из сотен источников за два месяца – подтвержденная и ориентировочная информация устарела для применения в поисках, но могла пригодиться для предсказания следующего прорыва Бетагемота. Мемы и легенды о Мадонне Разрушения, куда более многочисленные и метастатичные – стратегия воспроизводства роя виртуальных существ, которых Дежарден только что обнаружил и мог уже никогда не понять. Реальность невольно вступала в союз с мифами, и там, где они сливались, расцветал Бетагемот; из‑за спины выскакивали пожары и отключения энергии, и в жертву общему благу приносились все новые невинные жизни.

Дежарден знал, что это ложь. Северная Америка, несмотря на все драконовские меры предосторожности, уже миновала точку перелома. Падать системе далеко, пройдет немало времени, пока она долетит с гребня до дна. Но Дежарден умел читать числа. По его расчетам оставалось две – может быть, три – недели, прежде чем весь континент рухнет в анархию следом за Н'АмПацификом.

Бегущая строка в уголке дисплея сообщала о новом бунте в Гонкувере. Сверхсовременные охранные системы гибли, защищая стеклянные шпили и богатые кварталы – проигрывая не умникам‑хакерам и не превосходящей технологии, а напору живого мяса. Оружие захлебывалось, скрывалось под приливом живых тел, топчущих мертвые. У него на глазах толпа с торжествующими воплями проломила ворота. Тридцать тысяч голосов в нестройном хоре звучали как один голос, в котором уже не осталось ничего человеческого. Этот звук напоминал вой ветра. Дежарден отключил новости прежде, чем толпа узнала то, что было известно ему: район пуст, корпы, когда‑то укрывавшиеся в нем, давно залегли на дно.

На дно моря.

Легкая рука погладила его по спине. Он в испуге обернулся – за плечом стояла Элис Джовелланос. Увидев, кто пришел с ней, Дежарден украдкой бросил взгляд на экран – на экране в десятке окон горел Рим. Он потянулся к выключателю.

– Не надо. – Лени Кларк сдвинула с лица визор и пустыми, как яичные скорлупки, глазами уставилась на картины разрушений. Лицо ее было неподвижно, но голос, когда она заговорила снова, дрогнул:

– Оставь.

Он познакомился с ней две недели назад. Выслеживал несколько месяцев, рылся в архивах, раскопал ее досье, сосредоточил все свои способности на расшифровке загадочной и непонятой головоломки по имени Лени Кларк. Но сложившиеся фрагменты открыли перед ним не просто «ходячий инкубатор конца света», как выразилась Роуэн. Они открыли портрет женщины, все детство которой было ложью, навязанной извне программой, которой она не осознавала и не могла управлять. Все это время Кларк пыталась вернуться домой, пересмотреть собственное прошлое. А Кен Лабин, порабощенный собственным вариантом Трипа Вины, пытался ее убить. Дежарден, в свою очередь, попытался его остановить – в тот момент это представлялось единственным достойным вариантом. Оглядываясь назад, оставалось только удивляться, что столь добрый поступок мог быть следствием пробуждающейся в нем психопатии.

Попытка спасения провалилась – Лабин перехватил его еще до того, как Кларк добралась до Су‑Сент‑Мари. Дальнейшее Дежарден наблюдал, будучи привязанным к креслу в темной комнате, с разбитым и изломанным лицом.

Как ни странно, так с ним обошелся не Кен Лабин. Как‑то так вышло, что они оказались, в широком смысле, на одной стороне: он, Элис, Кенни и Лени вместе трудились под знаменем серости, неясной морали и праведной мести. Спартак освободил Лабина от Трипа – так же, как до этого и Дежардена. Правонарушитель вынужден был признаться, что и сейчас испытывает некоторое сочувствие к молчаливому убийце: он знал, каково вернуться к настоящей ответственности после того, как много лет все трудные решения за тебя принимали синтетические нейротрансмиттеры. Парализующая тревога. Вина.

По крайней мере, в первое время. Сейчас вина почти стерлась. Остался только страх.

Мир взывал к нему с тысяч сторон. Его обязанностью было прислушаться к каждому призыву: обеспечить спасение или, если не выйдет, вычерпывать воду ведрами, пока последний обломок не скроется под волнами. Еще недавно это была не просто обязанность – непреодолимая потребность, пристрастие, от которого он не мог отказаться. Вот сейчас ему полагалось высылать аварийные бригады, перенаправлять каналы снабжения, изыскивать подъемники и «оводы» для поддержки слабеющего карантина.

«На хрен!» – подумал он, отключая все каналы. И каким‑то образом уловил, как вздрогнула Лени Кларк, когда экран потемнел.

– Выцепил? – спросила Джовелланос. Она могла бы и сама попробовать, но проработала старшим правонарушителем всего неделю – маловато, чтобы привыкнуть к новым возможностям, а тем более выработать седьмое чувство, которое Дежарден оттачивал шестой год. Ее наиболее точная оценка местоположения корпов сводилась к «где‑то в Северной Атлантике».

Кивнув, Дежарден потянулся к главной панели. Ониксовое отражение Кларк шевельнулось у него за спиной в глубине темной поверхности. Дежарден подавил желание оглянуться. Она была прямо здесь, в его кабинете – обычная девушка вдвое меньше него. Тощая маленькая К‑отборщица, которую одна половина человечества мечтает убить, а другая – отдать за нее жизнь.

Он еще не знал ее, когда пожертвовал всем, чтобы прийти ей на помощь. Когда же наконец встретился лицом к лицу, она показалась ему еще страшнее Лабина. Но с тех пор с Кларк что‑то случилось. Повадка снежной королевы ничуть не изменилась, но то, что стояло за ней, казалось... меньше, что ли. Почти хрупким. Элис, правда, ничего не замечала. Едва нащупав шанс поквитаться со «Зловещей Корпоративной Олигархией», или как там это называлось на нынешней неделе, она сама себя назначила талисманом рифтеров.

Дежарден развернул окно на экране: спутниковая съемка открытого океана, раскрашенного компьютером в цветные переливы множества оттенков.

– Я об этом думала, – пискнула Элис, – но даже если можно было бы выделить из помех тепловые отпечатки, там, внизу, такая медленная циркуляция...

– Не температура, – перебил ее Дежарден, – а степень помутнения.

– Все равно, циркуляция...

– Заткнись и учись, а? – зыркнул на нее Дежарден.

Элис замолчала. В ее глазах стояла нескрываемая боль.

Она ступала по яичной скорлупе с тех пор, как призналась, что заразила его.

Дежарден обернулся к панели:

– Конечно, со временем многое изменяется. От барашков на волнах до кальмарьего пердежа... – Он стукнул по иконке; новые данные наложились поверх основной линии прозрачной глазурью. – По одному снимку след ни за что не взять, даже при самом точном разрешении. Придется оценивать данные за три месяца.

Слои смешались. Аморфная плазма исчезла, в тумане проступили четкие линии и пятна.

Пальцы Дежардена пробежали по панели.

– Теперь отсеем все, что есть в базе данных НУОАИ[84]... – Мириады светящихся шрамов вылиняли до прозрачности. – ...следы Гольфстрима... – Потемнела цепочка бусинок от Флориды до Англии. – ...и все зарегистрированные участки строительства и точки подъема глубинных вод, которые не соотносятся с минимально допустимыми размерами объекта.

Пропали еще несколько десятков пятнышек. Северная Атлантика стала темна и безвидна, если не считать единственного яркого пятнышка, расположенного почти точно посередине.

– Так вот оно где, – пробормотала Кларк.

Дежарден покачал головой.

– Надо еще учесть боковое смещение при подъеме к поверхности. Течения на средних глубинах и тому подобное.

Он ввел алгоритмы – пятнышко дернулось к северо‑ востоку и застыло

«39°20'14" с.ш. 25°16'03" з.д.», – сообщил дисплей.

– Точно на северо‑восток от зоны Атлантического Разлома, – сказал Дежарден. – Самый низкий показатель завихренности во всем океане.

– Ты сказал – степень помутнения. – Отражение Кларк со светящимся кругом на груди покачало головой. – А если вода там не движется...

– Пузыри, – воскликнула, догадавшись, Элис.

Дежарден кивнул.

– Убежище для нескольких тысяч человек не построишь без сварки. Сварочные аппараты дают выброс использованного газа. Отсюда и помутнения.

Кларк все еще сомневалась.

– Мы варили на Чэннере. Давление сплющивает пузыри чуть не раньше, чем они образуются.

– При точечной сварке – конечно. Но они там должны скреплять целые секции – температуры выше, выход газа и термальная инерция тоже. – Он наконец обернулся к ней. – Мы же не о кипящем котле говорим. К тому времени, как газ добирается до поверхности, это просто мельчайшая газовая взвесь, невидимая простым глазом. Но ее достаточно, чтобы уменьшить прозрачность воды, что мы здесь и видим.

Он постучал по точке на экране.

Кларк несколько секунд рассматривала его ничего не выражающим взглядом.

– Кто‑нибудь еще об этом знает? – спросила она наконец.

Дежарден покачал головой.

– Никто не знает даже, что я этим занимаюсь.

– Ты не против, если это так и останется?

– Лени, – фыркнул он, – я даже думать не хочу, что будет, если кто‑то прознает, что я на такие вещи трачу время. И не то чтобы я вам не рад, но болтаясь рядом, вы, ребятки, сильно рискуете. Вы не...

– Это уже не проблема, Кайфолом, – тихо сказала Элис. – Я быстро схватываю.

Она не хвасталась. Получив повышение после его дезертирства, она за несколько часов вычислила, что тысяча с небольшим корпов тихо исчезли с лица земли. И меньше двух дней ушло у нее на то, чтобы вернуть Дежардена в штат УЛН, прикрыть его таинственное исчезновение алиби и бюрократической болтовней. Конечно, она получила незаконную фору в начале игры – заражение Спартаком исключило влияние Трипа Вины. Она получила все возможности старшего правонарушителя без сопутствующих ограничений. Само собой, она приняла меры, прежде чем протащить Лени Кларк в святая святых УЛН.

Но Спартак и сейчас бурлил в голове у Дежардена, кислотой разъедая цепи, выкованные Трипом. Он уже освободил его совесть и скоро, что крайне пугало Ахилла, должен был уничтожить ее полностью.

Он взглянул на Элис. «Это ты со мной сделала», – подумал он и проанализировал вызванные этим обвинением чувства. Еще недавно это был гнев, ощущение, что его предали. И даже нечто граничащее с ненавистью.

Теперь появилось сомнение. Элис... Элис была осложнением, гибелью и спасением Дежардена в одном стройном теле. Пока что она его спасла. И владела информацией, которая может оказаться спасительной позже. Представлялось неглупым подыграть ей. По крайней мере, временно. Что до рифтеров, чем быстрее он выпроводит их отсюда, тем проще станет уравнение.

И еще какая‑то острая заноза, засевшая в голове, напоминала о возможностях, которые скоро откроются перед человеком, спущенным с цепи.

Элис Джовелланос улыбнулась ему осторожно, а может, и с надеждой.

– Ты быстро схватываешь, – повторил он, – это точно.

Будем надеяться, что не слишком быстро.

ИСПОВЕДЬ

Джеренис Седжер желает сделать заявление.

Не Кларк с Лабином – им она даже не говорит, о чем речь.

– Поймите меня правильно, – просит она. – Я хочу обратиться ко всему сообществу.

Ее разбитое на пиксели изображение смотрит с панели мрачно и виновато. На заднем плане – Патриция Роуэн, она, кажется, тоже не в восторге.

– Хорошо, – отвечает наконец Лабин и отрубает связь.

«Седжер, – размышляет Кларк. – Седжер выступает с заявлением. А не Роуэн».

– Новости от медиков, – говорит она вслух.

– Плохие новости, – отзывается Лабин, затягивая мембрану на перчатках.

Кларк настраивает панель на низкочастотное вещание.

– Пожалуй, стоит собрать войска.

Лабин направляется к трапу:

– Позвонишь в колокол, а?

– А ты куда? – Колокол привлекает внимание тех рифтеров, что держат вокодеры отключенными, но их Лабин обычно созывает сам.

– Хочу кое‑что проверить, – отвечает он.

Люк шлюза с шипением закрывается за ним.

Конечно, даже с их нынешним количеством все сразу в головной узел не втиснутся.

Было бы проще, если б рифтеры строились по правилам. В конструкции модулей предусматривалась стыковка; каждая самодостаточная сфера топырилась шестью круглыми ртами по два метра в поперечнике. Каждая могла смыкаться губами с аналогичной или с промежуточными коридорами – так что вся конструкция разрасталась в бугорчатый беспорядочный скелет с длинными костями и пустыми черепами, распростершийся на морском дне. Во всяком случае, так было задумано. Несколько основных форм с бесконечными возможностями сочетать их.

Но нет. Модули‑пузыри рассеялись по дну одиночными грибами. Рифтеры живут по одиночке, или парами, или такими компаниями, какие сложились на данный момент. Толпа рифтеров – практически оксюморон. Пузырь головного центра – один из самых больших во всем трейлерном парке, но и у него на главных палубах умещается не больше дюжины человек. Учитывая, насколько личное пространство расширяется у большинства рифтеров на глубине, им будет неуютно.

К тому времени как Кларк, запустив колокол, возвращается обратно, места почти не осталось. На входе в шлюз к ней на хвост садятся Чен с Крамером. На приемной палубе Абра Чун опережает ее и первой поднимается по лестнице. Кларк, взбираясь следом, слышит, как снова запускается шлюз – а пока ее не было, уже собралась кучка народу, человек восемь или девять.

Всем заправляет Грейс Нолан, обосновавшись за панелью связи. Сонары показывают, что на подходе еще дюжина людей. Кларк от нечего делать прикидывает, выдержат ли фильтры пузыря такую нагрузку. Может, и не будет никакого «заявления». Может, Седжер просто хочет, чтобы они надышались собственной углекислотой?

– Привет. – Рядом появляется Кевин Уолш, с надеждой зависнув на периметре ее личного пространства. Он, кажется, опять стал самим собой. Стоящий впереди Гомес оборачивается и замечает Кларк:

– О, Лен? У корпов новости, как я слышал.

Кларк кивает.

– Ты водишь компанию с этими засранцами. В курсе, о чем речь?

Она качает головой.

– Новости от Седжер. Наверное, что‑то медицинское.

– Да, пожалуй. – Гомес негромко втягивает воздух сквозь покрытые пятнами зубы. – Джулию никто не видел? Ей бы следовало это послушать.

Чун поджимает губы:

– После того, как она полторы недели провела с Джином? Если так хочется, вот сам и дыши с ней одним воздухом.

– Я недавно видел ее у одной из «поленниц», – влезает Хопкинсон.

– Как она?

– Ты же знаешь Джулию. Черная дыра с сиськами.

– Я имела в виду – внешне. Не выглядит больной?

– Откуда мне знать? Думаешь, она там была в трусиках и лифчике? – пожимает плечами Хопкинсон. – Да мы и не разговаривали.

Сквозь переборки и гул разговоров смутно прорываются крики терзаемого камня.

– Ну все, – говорит за панелью Нолан, – хватит балду пинать. Прицелился – стреляй. – Она касается иконки на панели. – Ты на связи, Седжер. Давай, дерзай.

– Все здесь? – звучит голос Седжер.

– Конечно, нет. Мы бы не уместились.

– Я бы предпочла...

– Тебя вывели на все каналы низкочастотника. В пределах пятисот метров тебя услышит каждый.

– Так... – Пауза, молчание человека, соображающего, как лучше пройти через минное поле. – Как вам известно, «Атлантида» уже несколько дней на карантине. С тех пор, как мы узнали о Бетагемоте. Все мы модифицированы, так что не было причин ожидать серьезных проблем. Карантин был банальной мерой предосторожности.

– Был... – отмечает Нолан. Внизу снова запускается шлюз.

Седжер рассказывает дальше:

– Мы провели анализ... образцов, которые доставили с Невозможного озера Кен и Лени, и все указывает на Бетагемот. Те же особенности РНК, та же стереоизоме‑ ризация...

– Давай к сути, – рявкает Нолан.

– Грейс? – окликает Кларк. Нолан оглядывается на нее.

– Заткнись и дай ей договорить, – просит Кларк. Нолан, фыркнув, отворачивается.

– В общем, так, – помолчав, продолжает Седжер. – Результаты были вполне однозначные, поэтому мы из предосторожности кремировали зараженные останки. Разумеется, после оцифровки.

– Оцифровки? – переспрашивает Чен.

– Разрушающее сканирование с высоким разрешением, позволяющее воссоздать копию образца вплоть до молекулярного уровня, – поясняет Седжер. – Смоделированные ткани дают те же реакции, что и реальные образцы, но без сопутствующего риска.

В поле зрения втискивается Чарли Гарсиа. С каждым новоприбывшим перегородки словно смыкаются чуть тесней. Кларк сглатывает. Воздух вокруг нее уплотняется.

Седжер кашляет.

– Я работала с одной из таких моделей и... ну, я обратила внимание на некую аномалию. Я думаю, что рыба, доставленная вами с Невозможного, была инфицирована Бетагемотом.

По всей комнате встречаются взгляды пустых глаз. Вдалеке колокол Лабина испускает последний слабый вопль и замолкает – газовый резервуар опустел.

– Ну естественно, – вступает после паузы Нолан. – Так что?..

– Я... гм... говорю «инфицирована» в смысле патологии, а не симбиоза. – Седжер снова откашливается. – Я хотела сказать...

– Рыба была больна, – подсказывает Кларк. – Больна Бетагемотом.

Минута мертвого молчания. Затем:

– Боюсь, что ты права. Если б ее не убил Кен, то прикончил бы Бетагемот.

– Ох ты, блин, – тихо вырывается у кого‑то. Словечко повисает в полной тишине. Внизу булькает шлюз.

– Значит, больна, – нарушает молчание Дейл Кризи. – И что с того?

Гарсиа качает головой:

– Дейл, ты не забыл, как работает эта дрянь?

– Конечно. Разбирает энзимы на части, добывая из них серу или что‑то в этом роде. Мы к ней иммунны.

– Мы иммунны, – терпеливо объясняет Гарсиа, – потому что нам встроили особые гены, придающие энзимам прочность, с которой Бетагемот не справляется. А получили мы эти гены от глубоководных рыб, Дейл.

Кризи еще обдумывает услышанное, а кто‑то срывающимся голосом уже шепчет:

– Черт, черт, черт!

Одинокий опоздавший поднимается по лестнице – и почему‑то оступается на первой перекладине.

– Боюсь, что мистер Гарсиа прав, – говорит Седжер. – Если рыбы, обитающие здесь, оказались уязвимыми для вируса, то мы, возможно, тоже уязвимы.

Кларк качает головой.

– Но... ты хочешь сказать, что это все‑таки не Бетагемот? Что‑то другое?

У лестницы поднимается суета, собравшиеся рифтеры пятятся, словно к ней подключили ток. Над люком показывается шатающаяся Джулия Фридман, лицо у нее цвета базальта. Она выбирается на палубу, держась за перила вокруг люка и не решаясь их выпустить. Оглядывается, часто мигая поверх мертвых линз. Кожа у нее блестит.

– Это все еще Бетагемот – в общих чертах, – бубнит в отдалении Седжер. Из «Атлантиды». Из закупоренной, запаянной, герметически запечатанной карантином, безопасной как хрен знает что «Атлантиды». – Вот почему мы не сумели точно определить природу болезни мистера Эриксона: он дал положительную реакцию на Бетагемот, но, мы, конечно, не обратили на это внимания, поскольку не ожидали никаких проблем. Но это, по‑видимому, новая мутация. Подобная вариабельность довольно распространена среди организмов, попадающих в новую среду. Это по сути...

«Злой брат‑двойник Бетагемота», – вспоминает Кларк.

– ... Бетагемот второй модели, – заканчивает Седжер.

Джулия Фридман падает на колени, ее рвет.

Вавилон на всех частотах. Смешение прерывающихся голосов:

– Конечно, не верю. А ты что, веришь?

– Чушь собачья. Если...

– Они честно признались. Могли промолчать.

– Да, в тот самый момент, когда у Джулии проявились симптомы, их обуяла честность. Какое совпадение!

– Откуда им было знать, что она...

– Им известен инкубационный период. Наверняка. Как еще объяснить такой точный расчет?

– Да, но что нам‑то. делать?

Узел опустел. Рифтеры, словно выброшенный из трюма балласт, рассыпались по дну, теперь довольно многолюдному даже по сухопутным стандартам. Пузырь нависает над ними чугунной планетой. Три фонаря, установленные у входного шлюза, бросают на дно яркие пересекающиеся круги. Черные тела плавают на периферии света – призраки беспокойного движения за немигающими глазами, похожими на ряды акульих зубов. Кларк приходит мысль о голодных зверях, сторонящихся лагерного костра. Вообще‑то, ей следовало бы чувствовать себя одной из стаи.

Грейс Нолан больше не видно. Несколько минут назад она скрылась в темноте, поддерживая одной рукой Джулию, провожая ее к дому. Такое проявление альтруизма добавило ей сторонников – Чен с Хопкинсон при следующем противостоянии окажутся на ее стороне. Гарсиа сомневается, но настроение сейчас не такое, чтобы народу требовались безоговорочные доказательства.

– Эй, Дими, – жужжит Чен, – как там дела?

– Воняет как в лазарете, – воздушный голос Александра разительно выделяется на фоне подводных. – Но я почти закончил. Вырастил бы мне кто‑нибудь новую кожу.

Он остался внутри: стерилизует все, что вошло в контакт с Фридман и ее выделениями. Грейс Нолан вызвала волонтеров.

Она начала приказывать. А люди начали ее слушаться.

– Говорю, надо просто пробуравиться к гадам, – жужжит где‑то рядом Кризи.

Кларк вспоминает прожженные в биостали дыры.

– Давайте пока подождем с контратакой. Им будет трудновато найти лекарство, если мы их размажем по палубе.

– Как же, станут они искать лекарство!

Она пропускает этот выкрик мимо ушей.

– Им нужны образцы крови от каждого. Еще кто‑то из нас может оказаться инфицирован. Проявляется это, очевидно, не сразу

– У Джина проявилось довольно быстро, – напоминает кто‑то.

– Когда тебя потрошат заживо, сопротивляемость малость снижается. А у Джулии ничего не проявлялось... сколько, две недели?

– Я им ни капли крови не дам. – Голос Кризи – как скрежет по металлу. – А если попробуют взять силой, я на их кровь полюбуюсь!

Кларк устало качает головой.

– Дейл, они никого не могут заставить и прекрасно об этом знают. Они просят. Хочешь, чтобы молили – можно устроить. В чем дело? Ты и сам брал образцы.

– Если вы на минутку отвлечетесь от вылизывания клитора Патриция Роуэн, у меня тут весточка от Джина.

Грейс Нолан вплывает в круг света, словно черный зверь, утверждающий власть в стае. Уж ее‑то костер не пугает.

– Грейс, – жужжит Чен, – как там Джулия?

– А ты как думаешь? Она больна. Но я ее уложила и диагностер подключила – хоть какая‑то польза будет.

– А Джин? – спрашивает Кларк.

– Он ненадолго приходил в себя. И сказал, цитирую: «Я говорил им, эти людоеды со мной что‑то сделали. Может, поверят, когда умрет моя жена»

– Ну, – пищит Уолш, – он, как видно, пошел на поправ...

– Корпы никогда бы не рискнули распространять подобную заразу, не будь у них лекарства, – перебивает Нолан. – Слишком просто было самим подцепить.

– Верно... – это опять Кризи. – Говорю вам, давайте сверлить переборку за переборкой, пока не отдадут.

В темноте сомнения и согласие сливаются воедино.

– Знаете, попробую разыграть адвоката дьявола. Я к тому, что есть ведь некоторая вероятность, что они правду сказали.

Это Чарли Гарсиа подплывает сбоку.

– Я к тому, что микробы ведь мутируют, да? – продолжает он. – Особенно когда люди обстреливают их всякими веществами – а когда эта дрянь объявилась, в нее наверняка палили всей фармацевтикой сразу. Так кто скажет, что он сам не мог мутировать из первого Бетагемота в Бета‑макс?

– Охрененная натяжка, я бы сказал, – жужжит Кризи.

Вокодер Гарсиа щелкает – звуковой символ для пожатия плечами.

– Просто напомнил.

– А если они собирались развязать биологическую войну, с чего бы им тянуть до сих пор? – хватается за соломинку Кларк. – Почему было не начать четыре года назад?

– Четыре года назад у них Бетагемота не было, – говорит Нолан. И Уолш:

– Они могли захватить с собой культуру вируса.

– Что, на память? Ностальгии ради, что ли? Ни хрена у них не было, пока Джин не преподнес им Бетагемот тепленьким на блюдечке.

– Это ты зря, Грейс, – жужжит Гарсиа. – Мы уже пятьдесят лет собираем вирусы из обрывков. Зная последовательность генов, корпы могли в любое время собрать Бетагемот с нуля.

– И, если на то пошло, вообще что угодно, – добавляет Хопкинсон. – С какой стати использовать штуку, которая так медленно работает? Сколько из наших заболело‑то? Суперхолера свалила бы нас за несколько дней.

– Джина бы свалила сразу, – жужжит Нолан, – и он не успел бы заразить остальных. У быстродействующего организма здесь нет шансов – мы рассеяны, мы изолированы, мы большей частью и не дышим. И даже внутри не снимаем кожи. Для эпидемии нужен медленно действующий агент. Эти подонки знали, что делают.

– К тому же, начнись на дне океана эпидемия суперхолеры, мы бы наверняка смекнули, в чем дело. Они бы сразу попались.

– И они это понимали.

– А Бетагемот их оправдывает, – говорит Чен. – Разве не так?

«Черт бы тебя побрал, Джелейн! – Кларк как раз подумала о том же. – Обязательно было об этом напоминать?»

Нолан тут же подхватывает тему:

– Так. Именно так. Бетагемот аж с самого Невозможного озера, никого ведь не обвинишь, что его туда подкинули – они просто чуточку поработали с ним в «Атлантиде», передали нам, а мы, конечно, не заметили разницы.

– Тем более, что они якобы уничтожили образцы, – добавляет Кризи.

Кларк мотает головой.

– Ты – водопроводчик с жабрами, Дейл. Пусть бы Седжер даже отдала тебе эти образцы в запечатанном пакетике – разве ты знал бы, что с ними делать? Это относится и к школьным опытам Грейс с образцами крови.

– Вот и вся твоя помощь. – Нолан изворачивается всем телом и оказывается нос к носу с Кларк. – Мы, тупицы рыбоголовые, ни в чем не разбираемся, доказать ничего не можем, и должны доверять ученым умникам, которые нас и нагрели когда‑то.

– Не все, – жужжит в ответ Кларк. – Рама Бхандери.

Внезапно все умолкают. Кларк и сама не верит, что заговорила об этом.

Вокодер Чен постукивает, выдавая ее нерешительность.

– Э... Лен, Рама же отуземился.

– Пока еще нет. Не совсем. Самое большее, на грани.

– Бхандери? – От механической злобы в голосе Нолан вибрирует вода. – Он уже рыба!

– Он все еще соображает, – настаивает Кларк. – Я только вчера с ним говорила. Мы могли бы его вернуть.

– Бхандери в этом дерьме разбирается, – вставляет Гарсиа. – Или разбирался.

– Ага, именно что в дерьме, – добавляет Кризи. – Я слыхал, он переделал кишечную палочку, чтобы она выделяла психоактивные вещества. Человек ходит с этим дерьмом в кишках и сам себе обеспечивает страну чудес. – Грейс Нолан, обернувшись, пристально смотрит на него, но Кризи не улавливает намека. – Кое‑кто из его клиентов жрал собственные какашки. Чтобы сильней пронимало.

– Потрясающе, – жужжит Нолан, – слюнявый идиот и химик‑говнарь. Наши проблемы решены.

– Я только говорю, что нам не обязательно самим себе перерезать глотку, – настаивает Кларк. – Если корпы нам не лгут, то в них наша главная надежда справиться с этим.

– Скажешь, мы должны им верить? – вставляет Чун.

– Я говорю, может, нам и не придется ничего принимать на веру. Дайте мне шанс поговорить с Рамой, узнать, сумеет ли он помочь. Если нет, взорвать «Атлантиду» можно и на следующей неделе.

Нолан рубит воду рукой:

– Да у него ум за разум зашел!

– У него осталось достаточно мозгов, чтобы рассказать, что произошло у «поленницы», – тихо жужжит Кларк.

Нолан отвечает долгим взглядом, чуть заметно напрягается всем телом.

– В самом деле, – встревает Гарсиа, – я, пожалуй, поддерживаю Лени.

– А я – нет, – тотчас огрызается Кризи.

– Проверить не повредит, – голос Хопкинсон вибрирует где‑то с задних рядов. – Лени права. Убить их никогда не поздно.

Не то чтобы импульс выигрышный, но Кларк все равно его использует.

– А что им остается, задержать дыхание и рвануть к поверхности? Мы можем позволить себе ждать.

– А Джин может? А Джулия? – Нолан обводит глазами круг. – Сколько у нас времени – у каждого?

– А если ты ошибаешься, вы перебьете всех засранцев до последнего, а потом выясните, что они все же пытались нам помочь... – Кларк качает головой. – Нет, я этого не допущу.

– Ты не до...

Кларк чуть увеличивает звук и заглушает ее.

– Вот мой план, народ. Все, кто еще не сдал, сдают кровь. Я ищу Раму и выясняю, способен ли он помочь. А к корпам пока никто не лезет.

«Вот оно, – думает она. – Поднимай ставку или пасуй».

Минута растягивается. Нолан оглядывает собрание. И, похоже, увиденное ей не нравится.

– Вы все, счастливые маленькие эрочки и кашечки, делайте что хотите. А я знаю, что мне делать.

– Тебе, – говорит ей Кларк, – надо сдать назад, заткнуться и ни хрена не делать, пока мы не получим надежную информацию. А до тех пор, Грейс, если я застану тебя в пятидесяти метрах от «Атлантиды» или Рамы Бхандери, то собственными руками вырву тебе трубки из груди.

Внезапно они оказываются линзы к линзам.

– Больно много на себя берешь, твой ручной психопат пока еще тебя не поддержал. – Вокодер Нолан стоит на минимальной громкости, ее слова – механический шепот, слышный только Кларк. – Где твой телохранитель, корповская подстилка?

– Он мне не нужен, – невозмутимо жужжит в ответ Кларк. – Если ты мне не веришь, кончай нести фуфло, а переходи к делу.

Нолан неподвижно висит в воде. Ее вокодер тикает, как счетчик Гейгера.

– Слушай, Грейс, – неуверенно жужжит сбоку Чен. – Право, попробовать не помешает, честно...

Нолан ее словно не слышит. И долго не отвечает. Наконец качает головой.

– Хрен с вами, пробуйте.

Кларк еще несколько секунд выдерживает паузу, потом разворачивается и, медленно работая ластами, уходит из круга света. Она не оглядывается – и надеется, что стая примет это за полную уверенность в себе. Но в душе жутко трусит. В голове одна мысль: бежать – бежать от этого нового, с иголочки, напоминания о собственном ядовитом прошлом, от цунами и отвернувшейся от нее удачи. Хочется просто соскользнуть с Хребта, отуземиться и уходить все дальше, пока голод и одиночество не разгладят извилины в мозгу, сделав его мозгом рептилии – как у Бхандери. Ей ничего так не хочется, как сдаться.

Она уплывает в темноту и надеется, что остальные последовали ее примеру. Прежде чем Грейс Нолан заставила их передумать.

Кларк берет курс на двухпалубник немного на отшибе от других. Безымянный – хотя некоторые пузыри окрестили: «Домик Кори», «Пляжный мяч» или «Оставь надежду». На корпусе этого не было таблички, когда она в прошлый раз проплывала мимо – нет и теперь. И никто не повесил запретительных знаков в шлюзе, однако на сушилке блестят две пары ласт, а с сухой палубы доносятся тихие влажные звуки.

Она взбирается по лесенке. Ын и чья‑то спина трахаются на матрасе. Очевидно, даже Лабинов гудок не отвлек их от этого занятия. Кларк ненадолго задумывается, не прервать ли их, чтобы ввести в курс событий.

На фиг, скоро сами все узнают.

Она обходит пару и осматривает панель связи. Довольно простенькое устройство из нескольких подручных деталей – только‑только чтоб работало. Кларк, поиграв с экраном сонара, выводит на него топографию Хребта, а поверх – сетку условных иконок. Вот главные генераторы, проволочные скелеты небоскребов, высящиеся на юге. А вот «Атлантида», большое неровное колесо обозрения, опрокинутое на бок – сейчас нечеткое и расплывчатое, эхо размывается полудюжиной глушилок, запущенных, чтобы защитить последние нововведения от чужих ушей. Со времени Бунта эти глушилки не использовались. Кларк удивляется, что они остались на месте, да еще в рабочем состоянии. И задумывается, не занимался ли кто‑то активной подготовкой.

На экране – россыпь серебряных пузырьков, полузаброшенные дома тех, кому едва ли знакомо значение этого слова. Увеличь разрешающую способность – можно будет увидеть и людей: уменьшится охват, зато станет больше подробностей, и окрестности моря наполнятся мерцающими сапфировыми изображениями, прозрачными, как пещерные рыбы. Изнутри каждого доносится жесткое эхо имплантатов, крошечных матовых комочков механики.

Распознать, кого видишь на экране, довольно просто: у каждого возле сердца – опознавательный маячок. Одним запросом Кларк может получить множество данных. Обычно она так не делает. Никто так не делает – у рифтеров свой особый этикет. Да обычно в этом и нет нужды. С годами учишься читать голое эхо. Имплантаты Кризи чуть расплываются со стороны спины, ножной протез Йегера при движении немного уводит его влево. Массивная туша Гомеса выдавала бы и сухопутника. Маячки – излишество, шпаргалка для новичков. Рифтерам эта телеметрия в основном не нужна, а у корпов теперь нет к ней доступа.

Но иногда – когда расстояние скрывает все особенности эха или когда объект изменился – остаются только шпаргалки.

Кларк настраивает максимальный охват: четкие яркие фигурки сливаются, сбиваются в центре, словно космический мусор, засасываемый в черную дыру. На краях экрана проступают другие детали топографии – большие, смутные, разрозненные. Вот появилась большая черная расщелина, взрезающая и пересекающая донный грунт. Дюжина грубых курганов, серебристый осадочный мусор на дне – одни высотой с метр, другие в пятьдесят раз больше. И само дно к востоку поднимается. За пределами обзора встают подножия огромных гор. На средней дистанции и дальше – несколько светлых голубых клякс: одни лениво плывут над илистой равниной, другие просто дрейфуют. Распознать их на таком расстоянии невозможно, да и не требуется. Сигнал маячков вполне отчетлив.

Бхандери на юго‑западе, на полпути до границы обзора. Кларк фиксирует его позицию и убирает увеличение, возвращая сонар к прежним настройкам. «Атлантида» и ее окрестности вырастают на экране и...

Секундочку!..

Одиночное эхо в белом шуме помех. Смутное пятно без деталей, неуместная бородавка на одном из круглых переходов, соединяющих модули «Атлантиды». Ближайшая камера установлена на причальном кране в двадцати пяти метрах восточнее и выше. Кларк подключает ее: новое окно, открывшись, высвечивается зернистым зеленым светом. «Атлантида» вся в темных заплатах. Кое‑что сияет, как всегда – верховые маячки, отводные отверстия, сигнальные огоньки на трубах озаряют темноту. Но местами свет погас. Там, где светили желто‑зеленые лампы, теперь темные дыры и канавы, в глубине которых теплится синее мерцание, едва отличимое от черноты.

«Не работает», – говорят синие угольки. Или, точнее: «Рыбоголовым хода нет».

Шлюзы, ворота причального модуля... Никто уже не играет в «просто меры предосторожности»...

Она меняет наклон камеры, нацеливает ее точнее. Дает приближение: полумрак наплывает, превращаясь из размытого далека в размытую близь. Сегодня плохая видимость: либо рядом проснулись дымные гейзеры, либо «Атлантида» выбрасывает муть. Кларк различает лишь расплывчатый черный силуэт на зеленом фоне – до того знакомый, что она даже не понимает, по каким приметам его опознала.

Лабин.

Он плавает в каких‑то сантиметрах от обшивки, подаваясь то в одну сторону, то в другую. Возможно, пытается удержаться на месте, сопротивляясь хитрому сплетению течений – вот только нечего ему там делать. Нет там окошек, через которые можно заглянуть внутрь, нет причин зависать именно у этого отрезка коридора.

Через несколько секунд он начинает перемещаться вдоль обшивки – но так медленно, что это настораживает. Обычно его ласты движутся плавными, свободными гребками, а сейчас чуть подергиваются. Он движется не быстрей, чем сухопутник‑пешеход.

За ее спиной кто‑то достигает высшей точки. Ын ворчит: «Была моя очередь».

Лени Кларк их почти не слышит.

«Ублюдок, – думает она, глядя, как Лабин скрывается в темноте. – Ублюдок. Взял и сделал!»

ВЕРБОВКА

Аликс не все понимает насчет «туземцев». По правде сказать, никто из корпов не понимает, но остальные от этого бессонницей не маются: чем больше рыбоголовых уберутся с дороги, тем лучше. Аликс, благослови ее душу, пришла в самую настоящую ярость. Для нее это все равно, что оставить дряхлую старушку умирать во льдах.

– Лекс, они сами так решают, – объяснила однажды Кларк.

– Что решают – сойти с ума? Решают, пусть у них кости превратятся в кашу, так что, заведи их внутрь, даже и на ногах устоять не смогут?

– Они решают, – мягко повторила Кларк, – остаться на рифте, и считают, что цена не слишком высока.

– Почему? Что там такого хорошего? Что они там делают?

Кларк не стала рассказывать про галлюцинации.

– Думаю, свобода. И единение со всем, что тебя окружает. Это трудно объяснить...

Аликс фыркнула:

– Ты и сама не знаешь!

Отчасти это правда. Кларк, конечно, чувствовала притяжение открытого моря. Может, это побег, может, бездна – просто самое лучшее убежище от ада жизни среди сухопутников. А может, и того проще. Может, это просто темная невесомость материнского лона, забытое чувство, что тебя питают и надежно защищают – то, что было, пока не начались схватки и все не пошло вразнос.

Все это ощущает каждый рифтер. Не все из них ассимилируются – пока еще не все. Просто некоторые... более уязвимы. Склонны к зависимостям, в отличие от более компанейских напарников. Может, у отуземив‑ шихся в лобных долях слишком много серотонина или еще что. Обычно все сводится к чему‑нибудь подобному. Алике всего этого, конечно, не объяснишь.

– Вы должны убрать кормушки, – сказала Аликс, – чтобы они хоть за едой заходили внутрь.

– Они скорее умрут с голоду или станут питаться червями и моллюсками. – Что тоже приведет к голодной смерти, если они раньше не умрут от отравления. – Да и зачем тянуть их внутрь, если они не хотят?

– Да затем, что это самоубийство! – заорала Аликс. – Господи, неужели тебе надо объяснять? Вот ты бы не стала мешать мне покончить с собой?

– Смотря по обстоятельствам.

– В смысле?

– Действительно ли ты этого хочешь, или просто пытаешься чего‑то добиться.

– Я серьезно!

– Да, я вижу, – вздохнула Кларк. – Если бы ты в самом деле решила покончить с собой, я бы горевала и злилась, и мне бы страшно тебя недоставало. Но мешать я бы не стала.

Аликс была потрясена.

– Почему?

– Потому что это – твоя жизнь. Не моя.

Этого Аликс, как видно, не ожидала. Сверкнула глазами, явно не соглашаясь, но и не находя, что возразить.

– Ты когда‑нибудь хотела умереть? – спросила ее Кларк. – Всерьез?

– Нет, но...

– А я – да.

Аликс замолчала.

– И, поверь мне, – продолжала Кларк, – не особо весело слушать, как толпа специалистов втолковывает, что «тебе есть для чего жить», и «дела не так плохи», и «через пять лет вы вспомните этот день и сами не поймете, как вы даже думать об этом могли». Понимаешь, они же ни черта не знают о моей жизни. Если я в чем и разбираюсь лучше всех на свете, так это в том, каково быть мной. И, на мой взгляд, надо быть чертовски самоуверенным, чтобы решать за другого, стоит ли ему жить.

– Но ты же не должна так думать, – беспомощно ответила Аликс. – Никто не должен. Это как ободрать кожу на локте и...

– Дело не в том, чтобы чувствовать себя счастливым, Лекс. Тут вопрос, есть ли причины для счастья. – Кларк погладила девочку по щеке. – Ты скажешь, я из равнодушия не помешаю тебе покончить с собой, а я говорю – я настолько неравнодушна, что еще и помогу тебе, если ты этого действительно захочешь.

Аликс долго не поднимала глаз. А когда подняла, глаза у нее сияли.

– Но ты не умерла, – сказала она. – Ты хотела, но не умерла, и именно поэтому ты сейчас жива, и...

«А многие другие – нет». Эту мысль Кларк оставила при себе.

А сейчас она собирается все переиграть. Выслеживает человека, который решил уйти, наплевав на его выбор и навязав ему свой. Кларк хочется думать, что Аликс сочла бы это забавным, но она понимает, что не права.

Ничего смешного здесь нет – слишком это жутко.

На сей раз она не взяла «кальмара» – туземцы обычно сторонятся звука механизмов. Она целую вечность движется над равниной серого как кость ила – бездонного болота из умиравшего миллионы лет планктона. Кто‑то побывал здесь до нее – ее путь пересекает след, в котором еще кружились взбаламученные движением микроскопические тельца. Она двигается тем же курсом. Из донного грунта торчат разрозненные обломки пемзы и обсидиана. Их тени проходят через яркий отпечаток налобного фонаря Кларк: вытягиваются, съеживаются и снова сливаются с миллионолетним мраком. Постепенно обломков становится больше, чем ила: это уже не отдельные выступы, а настоящая каменная россыпь.

Перед Кларк – нагромождения вулканического стекла. Она увеличивает яркость фонаря: луч высвечивает отвесную скалу в нескольких метрах впереди. Ее поверхность изрезана глубокими трещинами.

– Алло, Рама?

Тишина.

– Это Лени.

Между двумя камнями проскальзывает белоглазая тень.

– Ярко...

Она заглушает свет.

– Так лучше?

– А... Лен... – Механический шепот, два слога, разделенные секундами усилия, которое потребовалось, чтобы их выдавить. – Привет...

– Нам нужна твоя помощь, Рама.

Бхандери неразборчиво жужжит из своего укрытия.

– Рама?

– Не... помощь?

– У нас болезнь. Похожая на Бетагемот, но наш иммунитет против нее не действует. Нам надо разобраться, что это такое, нужен человек, смыслящий в генетике.

Между камнями ни малейшего движения.

– Это серьезно. Пожалуйста – ты мог бы помочь?

– ...теомикой, – щелкает Бхандери.

– Что? Я не расслышала.

–Протеомикой[85]... Генетикой... немножко совсем.

Он уже почти осиливает целые предложения. Почему бы не доверить ему сотни жизней?

– Ты мне снилась, – вздыхает Бхандери. Звучит это так, словно кто‑то провел пальцем по зубьям металлической расчески.

– Это был не сон. И сейчас тоже. Нам правда нужна помощь. Рама. Пожалуйста.

– Неправильно, – жужжит он. – Нет смысла.

– В чем нет смысла? – спрашивает Кларк, вдохновленная связностью его речи.

– Корпы. Корпов просите.

– Возможно, эпидемию устроили корпы. Они могли перестроить вирус. Им нельзя доверять.

– ...бедняжки.

– Ты не мог бы...

– Еще гистамина, – рассеянно жужжит Рама, и затем: – Пока...

– Нет! Рама!

Увеличив яркость фонаря, она успевает увидеть пару ласт, скрывающихся в расщелине несколькими метрами выше. Резким движением ног Кларк толкается следом, ныряет в трещину, как ныряют с вышки – вытянув руки над головой.

Трещина глубоко рассекла скалу, но до того узка, что через два метра Кларк приходится развернуться боком. Свет заливает узкий проем. В нем становится светло, как в солнечный день наверху, и где‑то рядом отчаянно хрипит вокодер.

Четырьмя метрами дальше Бхандери лягушкой раскорячился в проходе. Щель там сужается, и он явно рискует застрять между каменными стенами. Кларк плывет к нему.

– Слишком ярко, – жужжит он.

«А вот тебе», – мысленно отвечает она.

За два месяца хронического голодания Бхандери стал тощей тощего. Даже если его заклинит, то в такую щель Кларк вряд ли за ним пролезет. Может быть, его перепуганный маленький мозг уже прикинул шансы – Бхандери извивается, словно разрываясь между соблазном вырваться на волю и надеждой спрятаться. Все же он делает выбор в пользу свободы, но нерешительность дорого ему обходится – Кларк успевает поймать его за лодыжку.

Он, зажатый каменными стенами, может лягаться только в одной плоскости.

– Пусти, чертова сука!

– Вижу, словарный запас вспоминается.

– Пус... ти!

Она выбирается к устью расселины сама и за ногу выволакивает Бхандери. Тот упирается и скребет по стенам, потом, высвободившись из самого узкого места, изворачивается и пытается ударить кулаком. Кларк отбивает удар. Ей приходится напоминать себе, какие у него ломкие кости.

Наконец он покоряется. Кларк обхватывает его за плечи, сцепив пальцы на затылке в двойной нельсон. Они у самого входа в ущелье; отбиваясь, Бхандери ударяется спиной о растрескавшуюся базальтовую плиту.

– Свет! – щелкает он.

– Послушай, Рама. Дело слишком важное, чтобы дать тебе профукать ту малость, что осталась от твоих мозгов. Ты меня понимаешь?

Он корчится.

– Я выключу свет, если ты перестанешь драться и просто меня послушаешь, договорились?

– Я... тебя...

Она выключает фонарь. Бхандери вздрагивает и сразу обмякает у нее в руках.

– Хорошо. Так‑то лучше. Ты должен вернуться, Бхандери. Ненадолго. Ты нам нужен.

– ...нужно... плохо... к нулевой...

– Кончай это, а? Не так уж ты далеко ушел. Ты здесь всего...

Месяца два, да? Ну, уже больше двух. Разве мозг уже мог превратиться в губку? Не тратит ли она время впустую?

Кларк начинает заново.

– Для нас это очень важно. Многие могут погибнуть. Ты тоже. Эта... болезнь или что она там такое, достанет тебя так же легко, как любого из нас. Возможно, уже достала. Ты понял?

–... понял...

Она надеется, что это ответ, а не эхо.

– И дело не только в болезни. Все ищут виноватых. Еще немного, и...

«Бабах, – вспоминается ей. – Взрыв. Слишком ярко».

– Рама, – медленно произносит она, – если дела пойдут вразнос, все взорвется. Ты понимаешь? Бабах! Как тогда у «поленницы». Все время будет бабах! Если ты не поможешь мне. Не поможешь нам. Понял?

Бхандери висит перед ней в темноте, как бескостный труп.

– Да. Хорошо, – жужжит он наконец. – Что ж ты сразу не сказала?

В драке он повредил ногу – все усилия приходятся теперь на левую, и его на каждом гребке уводит вправо. Кларк попыталась подцепить его под руку и выровнять, но от прикосновения он испуганно дернулся. Теперь она просто плывет рядом, время от времени подталкивая его в нужную сторону.

Трижды он делает рывок к свободе и забвению. Трижды она перехватывает его неуклюжее движение и возвращает спутника на прежний курс, отбивающегося и бессмысленно бормочущего. Впрочем, это лишь короткие эпизоды: побежденный, он успокаивается, а успокоившись, начинает сотрудничать. До следующего раза.

Кларк уже поняла, что это, в сущности, не его вина.

– Эй, – жужжит она в десяти минутах от «Атлантиды».

– Да?

– Ты со мной?

– Да. Это только приступы... – Неразборчивое щелканье. – Я то в отключке, то норм.

– Ты помнишь, что я говорила?

– Ты меня позвала.

– Помнишь, зачем?

– Какая‑то эпидемия?

– Ага.

– И ты... вы думаете, корпы...

– Я не знаю.

– Нога болит...

– Извини.

И тут у него в мозгу что‑то приходит в движение и снова дергает в сторону. Кларк хватает и держит, пока приступ не проходит. Пока он отбивается от того, что находит на него в такие моменты.

– ...еще здесь, вижу...

– Еще здесь, – повторяет Кларк.

– Хорошо, Лен. Пожалуйста, не делай так.

– Извини, – говорит она ему. – Извини.

– Я вам на хрен не нужен, – скрежещет Бхандери. – Все забыл.

– Вспомнишь.

Должен вспомнить!

– Ты не знаешь... ничего не знаешь про... нас.

– Немножко знаю.

– Нет.

– Я знавала одного... вроде тебя. Он вернулся.

Это почти ложь.

– Отпусти меня. Пожалуйста.

– Потом. Обещаю.

Она оправдывает себя на ходу и ни на минуту себе не верит

Лени помогает не только себе, но и ему. Оказывает ему услугу. Спасает от образа жизни, неизбежно ведущего к смерти. Гиперосмос, синдром слизистого имплантата, отказ механики. Рифтеры – чудо биоинженерии. Благодаря несравненному устройству гидрокостюмов они могут даже гадить на природе – но для разгерметизации вне атмосферы подводная кожа предназначена не была. А отуземившиеся то и дело снимают маски под водой, впускают через рот сырой океан. И он разъедает и загрязняет внутренний раствор, защищающий их от давления. Если проделывать это достаточно часто, рано или поздно что‑нибудь испортится.

«Я спасаю тебе жизнь», – думает она, не желая произносить этого вслух.

«Хочет он того или нет», – отвечает из памяти Алике.

– Свет! – хрипит Бхандери.

В темноте перед ним проступают отблески, уродуют идеальную черноту мерцающими язвами. Бхандери рядом с Кларк напрягается, но не убегает. Она уверена, что он выдержит – всего две недели назад она застала его в головном узле, а чтобы попасть туда, ему пришлось вытерпеть более яркие небеса. Не мог же он за столь короткий срок так далеко уйти?

Или тут другое – не ровный ход, а резкий скачок? Может быть, его беспокоит вовсе не свет, а то, о чем свет ему теперь напоминает?

«Бабах! Взрыв».

Призрачные пальцы легонько постукивают по имплантатам Кларк. Кто‑то впереди прощупывает их сонаром. Она берет Бхандери под руку, держит деликатно, но твердо.

– Рама, кто‑то...

– ...Чарли, – жужжит Бхандери.

Перед ними всплывает Гарсиа в янтарном сиянии, омывающем его со спины и превращающем в привидение.

– Твою мать, ты его нашла! Рама, ты тут?

– Клиент...

– Он меня вспомнил! Охрененно рад тебя видеть, дружище. Я думал, ты уже покинул сей бренный мир.

– Пытался. Она меня не пускает.

– Да, мы все извиняемся, но твоя помощь очень нужна. Только ты не напрягайся, чувак. У нас получится. – Он оборачивается к Кларк. – Что нам понадобится?

– Медотсек готов?

– Одна сфера загерметизирована. Вторую оставили на случай, если кто сломает руку.

– Хорошо. Свет придется выключить – во всяком случае, на первое время. Даже наружное освещение.

– Легко.

– ...Чарли... – щелкает Бхандери.

– Я тут, дружище.

– ...будешь моим техником?

– Не знаю. Могу, наверное. Тебе нужен техник?

Маска Бхандери поворачивается к Кларк. В его манере

держаться что‑то резко изменилось.

– Отпусти меня.

На этот раз она подчиняется.

– Сколько я не бывал внутри? – спрашивает он.

– Думаю, недели две. Самое большее, три.

По меркам рифтеров, это хирургически точная оценка.

– Могут быть... трудности, – говорит им Бхандери. – Реадаптация. Не знаю, смогу ли я... не знаю, в какой степени я смогу вернуться.

– Мы понимаем. – жужжит Кларк. – Только...

– Заткнись. Слушай. – Бхандери дергает головой – движение рептилии, уже знакомое Кларк. – Мне понадобится... толчок. Помощь в начале. Ацетилхолин. Еще... тирозингидроксилаза. Пикротоксин. Если я развалюсь. Если начну разваливаться, вам придется мне это ввести. Поняли?

Она повторяет:

– Ацетилхолин, пикротоксин, тиро... м‑м...

– Тирозингидроксилаза. Запомни.

– Какие дозы? – спрашивает Гарсиа, – и как вводить?

– Я не... черт, забыл. Посмотри в медбазе. Максимально рекомендованная доза для всего, кроме гидрокси... лазы. Ее вдвое больше, наверное. Думаю, так.

Гарсиа кивает.

– Еще что‑нибудь?

– О да, – жужжит Бхандери. – Будем надеяться, я вспомню, что вообще...

ПОРТРЕТ САДИСТА В КОМАНДЕ

У Элис Джовелланос были свои представления о том, как надо извиняться.

«Ахилл, – начала она, – ты иногда такой кретин, что поверить невозможно!»

Он не сделал распечатки. Не нуждался в этом. Он был правонарушителем, затылочные участки коры постоянно работают в ускоренном режиме, способности к сопоставлению и поиску закономерностей, словно у аутиста. Он один раз прокрутил ее письмо, посмотрел, как оно уходит за край экрана, и с тех пор перечитывал сотню раз в воспоминаниях – не забыв ни единого пикселя.

А сейчас он сидел, застыв, как камень, и ждал ее. Ночные огни Садбери бросали размытые пятна света на стены его номера. Слишком многое просматривается с ближайших зданий, отметил Ахилл. Надо будет к ее приходу затемнить окна.

«Ты прекрасно знаешь, чем я рисковала, когда вчера тебе призналась, – диктовала программе Элис. – И ты знаешь, чем я рискую, отправляя тебе письмо, – оно автоматически удалится, но наши уроды могут просканировать что угодно, если захотят. И это часть проблемы, вот почему я вообще решилась тебе помочь...

Я слышала, как ты говорил о доверии и предательстве, и может, в некоторых твоих словах больше истины, чем мне хотелось бы. Но разве ты не понимаешь, что спрашивать тебя заранее не было никакого толку? Пока на сцене Трип, ты не можешь дать ответа сам. Ты настаиваешь, что тут я ошибаюсь, талдычишь о судьбоносных решениях, которые принимаешь, о тысячах переменных, которыми жонглируешь, но, Ахилл, дорогой мой, кто тебе сказал, что свободная воля – это всего лишь какой‑то сложный алгоритм?

Я знаю, что ты не хочешь терять объективности. Но разве порядочный честный человек – не страж самому себе, ты об этом не думал? Может, совсем и необязательно позволять им превращать себя в большой условный рефлекс. Просто ты сам хочешь этого, ведь потом ты ни за что не несешь ответственности. Так легко, когда не надо принимать решений самому. Это почти как наркотик. Может, ты на него подсел, а сейчас у тебя синдром отмены».

Она так в него верила. И верила до сих пор: собиралась прийти сюда, ни о чем не подозревая. Номер с защитой от наблюдения обходится не дешево, но старший правонарушитель свободно мог позволить себе категорию «суперприватность». Система охраны в этом здании непроницаема, беспощадна и начисто лишена долговременной памяти. После ухода посетителя о нем не остается никаких записей.

«В общем, то, что они украли, мы вернули. И я хочу тебе рассказать, что конкретно мы сделали, потому как невежество порождает страх, и все такое. Сам знаешь. Ты в курсе насчет рецепторов Минского в лобных долях и что нейротрансмиттеры вины привязаны к ним, а ты воспринимаешь это как угрызения совести. Корпы создали Трип так: они вырезали из паразитов парочку генов, отвечающих за изменение поведения, и подправили их: чем более виноватым ты себя чувствуешь, тем больше Трипа закачивается тебе в мозг. Он связывается с нейротрансмиттерами, которые в результате изменяют конформацию и фактически забивают двигательные пути, а у тебя наступает паралич.

В общем, Спартак – это аналог вины. Он взаимодействует с теми же участками, что и Трип, но конформация у него немного другая, поэтому Спартак забивает рецепторы Минского, но больше не делает практически ничего. К тому же он распадается медленнее, чем обычные трансмиттеры вины, достигает более высокой концентрации в мозгу и в конце концов подавляет активные центры простым количеством».

Он вспомнил, как щепки старинного деревянного пола рвали ему лицо. Вспомнил, как лежал в темноте, привязанный к опрокинувшемуся на бок стулу, а голос Кена Лабина спрашивал где‑то рядом:

– Как насчет побочных эффектов? Естественного чувства вины, например?

В тот миг связанный, окровавленный Ахилл Дежарден увидел свою судьбу.

Спартак не удовлетворился тем, что разомкнул выкованные Трипом цепи. В этом случае еще была бы надежда. Он бы вернулся к старому доброму стыду, который и контролировал бы его наклонности. Остался бы неполноценным, но ведь таким он всегда был. А вот оставлять его душу без надсмотрщика было нельзя. Он бы справился – даже вне работы, даже если б ему предъявили обвинения. Справился бы.

Но Спартак не знал удержу. Совесть – такая же молекула, как и любая другая, и если для нее не находится свободных рецепторных участков, толку от нее не больше, чем от какого‑нибудь нейтрального раствора. Дежардена направили к новой судьбе, в края, где он еще не бывал. В края, где нет вины, стыда, раскаяния – нет совести ни в каком виде.

Элис не упомянула об этом, изливая ему во «входящих» свою оцифрованную душу. Только заверила, что это совершенно безопасно.

«В этом вся прелесть замысла, Кайфолом: выработка естественных трансмиттеров и Трипа не снижается, а потому через любую проверку ты пройдешь чистеньким. Даже анализ на более сложные формы даст положительный результат, ведь базовый комплекс по‑прежнему с нами – он просто не может найти свободных рецепторов, за которые мог бы зацепиться. Так что ты в безопасности. Честно. „Ищейки" – не проблема».

В безопасности. Она не представляла, что таилось у него голове. Ей следовало быть осторожней. Эта простая истина известна даже детям: чудовища обитают повсюду, даже в нас самих. Особенно в нас.

«Я не подвергла бы тебя опасности, Ахилл, поверь мне. Ты слишком много... Ты для меня слишком хороший друг, чтобы так тебя подставлять».

Она его любила, конечно же. Раньше он никогда себе в этом не признавался – тонюсенький внутренний голосок иногда нашептывал: «По‑моему, она того, самую капельку...», но потом три десятилетия ненависти к себе растаптывали его в лепешку: «Эгоцентрик хренов. Как будто такое убоище кому‑то нужно...»

Она никогда не делала ему прямых предложений – при всей своей порывистости, Элис так же сомневалась в себе, как и он, – но кое‑что можно было заметить: добродушное вмешательство в любые его отношения с женщинами, бесконечные социальные увертюры, прозвище Кайфолом – данное якобы за домоседство, а скорее – за неспособность приносить удовольствие. Все это теперь бросалось в глаза. Свобода от вины, свобода от стыда дала ему идеально острое зрение.

«Такие дела. Я рискнула, а дальше все в твоих руках. Впрочем, если сдашь меня, знай: это твое решение. Как бы ты его ни рационализировал, какую‑нибудь тупую длинноцепочечную молекулу ты винить больше не сможешь. Все ты, все – твоя свободная воля».

Он ее не сдал. Должно быть, причина крылась в некоем неустойчивом равновесии конфликтующих молекул: те, что принуждали к предательству, ослабели, а те, что выступали за верность друзьям, еще не выступили на первый план. Задним числом он считал это большой удачей.

«Потому воспользуйся своей свободой и подумай обо всем, что ты сделал и почему, а потом спроси себя, действительно ли у тебя нет никаких моральных ориентиров. Неужели ты не смог бы принять всех этих жестких решений, не отдавая себя в рабство кучке деспотов? Я думаю, смог бы, Ахилл. Ты порядочный человек, и тебе не нужны их кнуты и пряники. Я в это верю. И ставлю на это все».

Он взглянул на часы.

«Ты знаешь, где меня искать. Знаешь, какие у тебя варианты. Можешь присоединиться ко мне или вонзить нож в спину. Выбор за тобой».

Он встал и подошел к окну. Затемнил стекла.

«С любовью, Элис».

В дверь позвонили.

Все в ней было уязвимо. Она смотрела на него снизу верх – с надеждой, с робостью в миндалевидных глазах. Уголок рта оттянулся в нерешительной, почти горестной улыбке.

Дежарден шагнул в сторону, спокойно, глубоко вдохнул, когда она прошла мимо. От нее пахло невинностью и цветами, но в этой смеси были молекулы, действующие под порогом сознания. Она была не глупа и знала, что он не глуп. Должна была понимать, что он припишет свое возбуждение феромонам, которые она в его присутствии не применяла много лет.

Значит, надеется.

Он сделал все возможное, чтобы укрепить в ней надежду, не выдав себя.

В последние дни Ахилл вел себя так, словно постепенно оттаивает, чуть ли не против собственной воли. Он стоял рядом с ней, когда Кларк и Лабин растворились в уличном потоке, устремившись навстречу своей революции. Он позволил себе задеть Элис локтем и продлить прикосновение. Через несколько мгновений этого случайного контакта она медленно подняла на него глаза, и он наградил ее пожатием плеч и улыбкой.

Он всегда считал ее другом – пока она не предала. Ей всегда хотелось большего. От такой смеси теряешь голову. Дежарден легко сумел обезоружить ее, поманив шансом на примирение.

Сейчас она прошла мимо, приблизившись к нему больше, чем было нужным, и хвостик волос на затылке мягко качнулся над шеей. Мандельброт вышла в прихожую и обвилась вокруг ее щиколоток меховым боа. Элис нагнулась почесать кошку за ухом. Мандельброт замерла, раздумывая, не разыграть ли недотрогу, но решила не валять дурака и замурлыкала.

Дежарден кивнул на блюдце с таблетками дури на кофейном столике. Элис поджала губы:

– Это не опасно?

Химия организма старших правонарушителей могла очень неприятно взаимодействовать с самыми безобидными релаксантами, а Джовелланос совсем недавно обзавелась этой химией.

– Думаю, после того, что ты натворила, тебе уже ничего не страшно, – проговорил Дежарден.

Она понурилась. В горле у Дежардена застряла кроха раскаяния. Он сглотнул, радуясь этому чувству.

– Главное, не мешай их с аксотропами, – добавил он немного мягче.

– Спасибо.

Она приняла наркотик как оливковую ветвь, забросила в рот вишнево‑красный шарик. Видно было, как она собирается с духом.

– Я боялась, что ты никогда больше не захочешь со мной разговаривать, – тихо проговорила она.

– И ты это заслужила. – Он оставил фразу висеть в воздухе между ними. И представил, как наматывает на кулак ее вороной хвостик. Как поднимает за волосы, чувствует, как ее ноги дергаются в воздухе...

«Нет, остановись».

– Но я, наверно, понимаю, почему ты так поступила, – сказал он наконец, позволяя ей перевести дыхание.

– Правда?

– Думаю, что понимаю. Ты очень самоуверенна, – он вздохнул, – и очень веришь в меня. Иначе бы этого не сделала. Думаю, это чего‑то стоит.

Казалась, она не дышала с самого появления, и только теперь выдохнула, услышав приговор: условное освобождение.

«Купилась, – подумал Дежарден. – Решила, что надежда есть».

А другая мысль, подавленная, но упрямая, твердила: «Разве она не права?»

Он погладил ее ладонью по щеке, уловил тихий короткий вздох, вызванный прикосновением. И сморгнул мелькнувший образ: удар с плеча по этому милому, доверчивому лицу.

– Ты веришь в меня куда больше, чем я сам, Элис. Не знаю, насколько это оправданно.

– Они украли у тебя свободу выбора. Я просто ее вернула.

– Ты украла у меня совесть. Как мне теперь выбирать?

– Умом, Кайфолом. Блестящим, прекрасным разумом. Не какими‑то инстинктивными примитивными эмоциями, от которых в последнюю пару миллионов лет больше вреда, чем добра.

Дежарден опустился на диван, в животе у него внезапно засосало.

– Я надеялся, что это побочный эффект, – тихо сказал он.

Она присела рядом.

– Ты о чем?

– Сама знаешь. – Дежарден покачал головой. – Люди никогда ничего не продумывают до конца. Я вроде как надеялся, что вы с дружками просто... не предусмотрели этого осложнения, понимаешь? Что вы просто хотели отключить Трип, а все эти дела с совестью... ошибка. Непредвиденная. Но как видно – нет.

Она тронула его за колено.

– Почему ты на это надеялся?

– Сам точно не знаю. – Его смешок был похож на лай. – Наверное, я рассуждал так: если вы не знали – то есть сделали что‑то случайно, то это одно, а вот если сознательно взялись изготовить свору психопатов...

– Мы не психопатов делаем, Ахилл. Мы освобождаем людей от совести.

– Какая разница?

– У тебя по‑прежнему есть чувства. Миндалевидное тело работает. Уровень серотонина и дофамина в норме. Ты способен к долгосрочному планированию. Ты не раб своих импульсов. Спартак ничего этого не изменил.

– Это ты так думаешь.

– Ты правда считаешь, что все гады на свете – психически больные?

– Может быть, и нет. Но готов поспорить, что все психи на свете – гады.

– Ты – нет, – сказала она.

И уставилась на него серьезными темными глазами. Он вдыхал ее запах и не мог остановиться. Он хотел ее обнять. Хотел выпотрошить ее, как рыбу, и насадить голову на палочку.

Он скрипнул зубами и промолчал.

– Слышал когда‑нибудь о парадоксе стрелки? – помолчав, спросила Элис.

Дежарден покачал головой.

– Шесть человек в неуправляемом вагоне несутся к обрыву. Единственный способ их спасти – перевести поезд на другой путь. Только вот на другом пути кто‑то стоит и не успеет отскочить, поезд его задавит. Переведешь ли ты стрелку?

– Конечно.

Это был простейший пример общего блага.

– А теперь предположим, ты не можешь перевести стрелку, но можешь остановить поезд, столкнув кого‑нибудь на пути. Столкнешь?

– Конечно, – немедленно ответил он.

– Вот что я для тебя сделала, – объявила Элис.

– Что?

– Для большинства людей это не одно и то же. Они считают, что перевести стрелку – правильно, а столкнуть кого‑то на рельсы – нет. Хотя это в точности та же самая смерть против того же количества спасенных жизней.

Он хмыкнул.

– Совесть не рациональна, Ахилл. Знаешь, какие части мозга включаются, когда ты делаешь моральный выбор? Я тебе скажу: медиальная лобная извилина, задняя часть поясной, угловая извилина. Все это...

– Центры эмоций, – вставил Дежарден.

– Именно так. Лобные доли вообще не искрят. Даже тем, кто признает логическое равенство этих сценариев, приходится приложить усилие. Просто толкнуть кого‑то на смерть ощущается как нечто неправильное, даже если на весах те же жизни. Мозгу приходиться бороться с глупым, беспричинным чувством вины. Для перехода к действию требуется больше времени, больше времени нужно для принятия решения, и в конечном счете вероятность правильного решения ниже. Вот что такое совесть, Кайфолом. Она подобна насилию, жадности, родственному отбору – была полезна миллион лет, но стала вредить с тех пор, как мы перестали просто выживать в естественной среде и стали над ней доминировать.

«Ты эту речь отрепетировала», – подумал Дежарден.

И позволил себе легкую улыбку.

– Человек – это немножко больше, чем вина и разум, моя дорогая. А ты не подумала, что, возможно, вина не просто стреноживает разум? Может, она сдерживает и еще кое‑что?

– Например?

– Ну, просто ради примера... – Он выдержал паузу, притворяясь, будто ищет вдохновение. – Откуда тебе знать, что я не какой‑нибудь чокнутый маньяк‑убийца? Откуда знать, что я не психопат, не суицидник, ну или садист, допустим?

– Я бы знала, – просто сказала Элис.

– Думаешь, у маньяков это на лбу написано?

Она сжала ему колено.

– Я думаю, что знаю тебя очень давно, а безупречно притворяться невозможно. Тот, кого переполняет ненависть, рано или поздно сорвется. А ты... ну, никогда не слышала о монстрах, уважающих женщин до такой степени, что отказываются их иметь. И, кстати, не хочешь ли пересмотреть последний пункт? Просто поразмысли.

Дежарден покачал головой.

– Так ты, значит, во всем разобралась?

– Вполне. И терпения мне не занимать.

– Это хорошо. Сейчас оно тебе понадобится. – Он встал и улыбнулся ей сверху. – Я на минутку в ванную. Чувствуй себя как дома.

Она улыбнулась в ответ.

– Обязательно. Можешь не спешить.

Он запер дверь, облокотился на раковину и пристально уставился в зеркало. Отражение ответило свирепым взглядом.

«Она предала тебя. Превратила тебя в это».

Она ему нравилась. Он ее любил. Элис Джовелланос много лет была ему верным другом. Дежарден сложил все это на чашу весов.

«Она сделала это нарочно».

Нет, нарочно это сделали они.

Потому что Элис действовала не сама по себе. Она дьявольски умна, но Спартака создала не в одиночку. У нее были друзья. Она сама призналась. «Мы вроде как политические, правда, с организацией беда» – сказала она, сообщив ему о его «освобождении».

Он чувствовал, как ржавеют и рассыпаются связи у него в голове. Как его ущербность, ухмыляясь, дергает эти разъеденные ржавчиной проводки. Он поискал в себе намек на сожаление, которое испытал несколько минут назад: когда задел чувства Элис, причинил ей боль. Он и сейчас мог бы ощутить раскаяние или что‑то похожее, если бы постарался.

«Ты не раб своих импульсов», – сказала она.

В принципе, это было правдой. Ахилл мог сдержаться, если хотел. Но вот беда: он начинал понимать, что не хочет.

– Эй, Кайфолом, – позвала из комнаты Элис.

«Заткнись. ЗАТКНИСЬ!»

– Да?

– Мандельброт требует ужина, а кормушка пустая. У тебя не осталось корма под раковиной?

– Не осталось. Она научилась открывать дверцы.

– Тогда г...

– В шкафчике в спальне.

Ее шаги простучали мимо двери, Мандельброт подгоняла Элис мяуканьем.

«Нарочно!»

Элис заразила его, опередив график, чтобы освободить его разум для сражения с Бетагемотом – а может быть, и по личным причинам, осознанным или нет. Но ее дружки целили куда выше Ахилла Дежардена – они задумали «освободить» всех правонарушителей на Земле. Лабин, в темноте, две недели назад, подытожил: «Всего несколько тысяч человек держат руки на кнопках, способных парализовать весь мир, а вы превратили этих людей в клинических социопатов».

Интересно, стала бы Элис применять свои семантические аргументы на Лабине? Будь она привязана к тому стулу, ничего не видя, намочив штаны от страха, слыша, как это кровожадное отродье расхаживает рядом, сочла бы она уместным читать ему лекции об уровне серото‑ нина и угловой извилине?

Может, и сочла бы. Что ни говори, она и ее друзья – «политические», хоть и «с организацией беда», а от политики человек глупеет. Начинает верить, что человеческое достоинство – какой‑то платоновский идеал, моральный итог, который можно вывести из неких первооснов. Не тратьте время на примитивную биологию. Не волнуйтесь за судьбу альтруистов в дарвиновской вселенной. Люди другие, люди – особенные, люди – агенты морали. Вот к чему приходишь, когда слишком много времени уделяешь составлению манифестов и слишком редко глядишься в зеркало.

Ахилл Дежарден оказался всего лишь первым представителем новой породы. Скоро появятся другие, столь же могущественные и столь же неудержимые. Может, уже появились. Элис не посвящала его в подробности. Он не представлял, насколько далеко простираются амбиции Общества Спартака. Не знал, кого еще успели инфицировать и сколько длится инкубационный период. Знал только, что рано или поздно у него появятся соперники. Если не начать действовать сразу, пользуясь полученной форой.

Мандельброт еще мяукала в спальне – видимо, распекала неумелую домработницу. Дежарден ее понимал: у Элис было более чем достаточно времени, чтобы достать гранулированный корм, принести пакет в кухню и...

«В спальне!» – сообразил Ахилл.

«Ну, что ж, – подумал он миг спустя, – пожалуй, это решает вопрос».

Лицо в зеркале вдруг стало очень спокойным. Оно не двигалось и в то же время словно говорило с ним. «Ты –не политик, – говорило лицо, – Ты – механизм. Природа запрограммировала тебя на одно, УЛН – на другое, Элис вмешалась и переключила на третью программу. Все это не ты, и все – ты. Ты сам ничего из этого не выбирал. И ни за что не отвечаешь.

Это она сотворила с тобой такое. Эта мочалка. Тупая давалка. Что бы ни случилось дальше, вина не на тебе.

На ней».

Он отпер дверь и прошел в спальню. Сенсориум у него на подушке предательски поблескивал. Тактильный костюм лежал поперек кровати, словно сброшенная кожа. Элис Джовелланос тряслась у изножья кровати, стаскивая с головы шлем. Лицо у нее было красивым, без кровинки.

Жертву в этом виртуальном застенке она не могла не узнать. Дежарден настроил симуляцию с точностью до тысячных.

Мандельброт тут же забыла об Элис и, громко мурлыча, начала бодать лбом хозяина. Дежарден на нее не смотрел.

– Мне нужна кое‑какая техническая информация, – чуть ли не виновато объяснил он, – и сведения о твоих друзьях. Хотя я надеялся вытянуть все это из тебя по‑хорошему. – Он кивнул на сенсориум, упиваясь ее ужасом. – Ну вот, забыл убрать.

Она мотала головой. Ее лицо кривилось от паники.

– Я., н‑не думала, что ты... – выдавила она наконец.

– Выходит, не думала, – пожал плечами Ахилл, – но постарайся увидеть и светлую сторону. Ты впервые насчет меня не ошиблась.

Наконец все приобрело смысл: покупки, почти неосознанно сделанные через анонимные кредитные линии, полимерная пленка и переносной мусоросжигатель, инверсионный звукопоглотитель. Небрежное копание в ежедневнике Элис и списке ее контактов. Вот почему хорошо быть правонарушителем на Трипе – когда всем известно, что ты прикован к столбу, никто не утруждает себя возведением забора вокруг двора.

– Прошу тебя. – Губы у Элис дрожали, в блестящих глазах стоял страх. – Ахилл...

Где‑то в подвале его мозга рассыпался последний ржавый проводок.

– Зови меня Кайфолом, – сказал он.

АВТОМЕХАНИКА

Первый раунд остается за корпами.

Рифтерша по имени Лизбет Мак – тихоня, Кларк с трудом припомнила ее имя – наткнулась на корпа, бронированным тараканом ползавшего по обшивке основного хозблока. Неважно, какие веские причины привели его туда. Неважно, можно ли было считать это нарушением карантина. Мак среагировала так, как среагировали бы многие рыбоголовые на ее месте: разозлилась. Решила проучить тупого сухопута, но прежде его подогреть.

Она плавала кругами вокруг беспомощной неуклюжей жертвы, отпуская шуточки о водолазном колоколе с ножками и громко, демонстративно призывая кого‑то подать ей пневмодрель – надо, мол, просверлить одну раковину.

Она совсем забыла о налобном фонаре на шлеме корпа. Когда Лизбет обнаружила бедолагу, фонарь не горел – очевидно, корп старался не попадаться на глаза, а наружного освещения на этой части станции хватало даже для глаз су‑ хопутника. Когда же он направил на нее вспышку, линзы у нее, компенсируя избыток освещенности, на миг стали непрозрачными. Она ослепла всего на одну‑две секунды, но корпу этого хватило с лихвой. Кополимер пресс‑кольчуге не соперник. К тому времени как избитая, окровавленная Мак позвала на помощь, корп уже скрылся внутри.

Сейчас Кларк с Лабином стоят в пятом шлюзе, а океан отступает от них. Кларк вскрывает маску и ощущает, как тело сдувается, словно воздушный шар из живой плоти. Внутренний люк с шипением отходит. В него вливается до боли яркий свет. Пока линзы адаптируются, Кларк отступает назад, поднимает руки, готовясь встретить атаку. Ее не происходит. В переходной камере жмутся несколько корпов, но впереди одна только Патриция Роуэн. Между ней и рифтерами радужно переливается изолирующая мембрана.

– Мы решили, что вам пока лучше остаться в шлюзе, – начинает Роуэн.

Кларк оглядывается на Лабина. Тот обводит встречающих пустыми непроницаемыми глазами.

– Кто это был? – спрашивает Кларк.

– Думаю, это несущественно, – отвечает Роуэн.

– Лизбет другого мнения. У нее нос сломан.

– Наш человек утверждает, что защищался.

– Мужчина в пресс‑кольчуте, рассчитанном на 300 бар, защищался от безоружной женщины в гидрокостюме?

– Корп защищался от рыбоголовой, – вставляет кто‑ то из присутствующих. – Совсем другое дело.

Роуэн игнорирует комментарий.

– Наш человек пустил в ход кулаки потому, – говорит она, – что это была его единственная надежда на успех. Вы не хуже меня знаете, от чего мы защищаемся.

– Я знаю, что никому из вас не полагалось выходить из «Атлантиды» без предварительного согласования. Это правило действовало еще до карантина. Вы сами согласились.

– Нам не дали особого выбора, – сдержанно замечает Роуэн.

– И все равно.

– На хер правила, – встревает один из корпов. – Они нас убить хотят, а мы будем спорить о регламенте?

Кларк моргает:

– Как это понимать?

Роуэн вскидывает руку, и непокорный умолкает.

– Мы нашли мину, – говорит Патриция тем же тоном, каким сказала бы, что в гальюне кончилась туалетная бумага.

– Что?!

– Ничего особенного. Стандартный заряд для сноса сооружений. Возможно, еще из тех, которые собирал Кен, пока мы... – она старательно подбирает слова, – несколько лет назад не пришли к соглашению. Говорят, нас должно было изолировать от основных узлов жизнеобеспечения, а большую часть отсека С затопило бы. От одного только взрыва предполагалось от тридцати до ста погибших.

Кларк смотрит на Лабина, ловит легчайшее движение головы.

– Я не знала, – тихо говорит она.

Роуэн слабо улыбается.

– Как ты понимаешь, это вызывает некоторый скепсис.

– Я бы хотел видеть мину, – произносит Лабин.

– А я хотела бы видеть свою дочь на солнышке, – парирует Роуэн. – Только ничего не выйдет.

Кларк качает головой.

– Послушай, Пат, я не знаю, откуда она... Я...

– А я знаю, – спокойно говорит Роуэн – Их целые штабеля на строительной площадке. Только на Невозможном озере больше сотни.

– Мы найдем, кто ее подложил. Но вам нельзя ее оставлять. Вам запрещено владеть оружием.

– Вы серьезно ожидаете, что мы так просто отдадим мину тем, кто ее подложил?

– Пат, ты меня знаешь.

– Я вас всех знаю, – говорит Роуэн. – Ответ отрицательный.

– Как вы ее нашли? – спрашивает слева Лабин.

– Случайно. Отказала пассивная акустика, и мы послали человека починить антенну.

– Не уведомив нас заранее.

– Представлялось вполне вероятным, что связь нарушили ваши люди. Информировать вас было неблагоразумно. Даже если б вы не минировали нам корпуса.

– Корпуса, – повторяет Лабин. – Значит, мина была не одна?

Все молчат.

«Конечно, не одна, – соображает Кларк. – они нам ничего не скажут. Они готовятся к войне.

А для них это будет бойня».

– Интересно, все ли нашли? – задумчиво тянет Лабин.

Они стоят молча, скрыв лица под синтетическими черными масками. У них за спинами, за непроницаемой плитой внутреннего люка, корпы снова строят планы и планируют контрмеры. Впереди, за наружным люком, собирается в ожидании ответа толпа рифтеров. Вокруг и внутри них искрят и перекачивают жидкости, подстраивая их к бездне, разнообразные механизмы. К тому времени, как уровень воды поднимается выше головы, они уже неподвластны давлению.

Лабин тянется к наружному люку. Кларк его перехватывает.

– Грейс, – жужжит она.

– Это мог быть кто угодно. – Он невесомо всплывает в затопленной камере, поднимает руку, чтобы не наткнуться на потолок. Странное зрелище – гуманоидный силуэт на голубовато‑белом фоне стен. Линзы на глазах очень похожи на дыры, прорезанные в черной бумаге, словно свет сзади проходит насквозь.

– Вообще‑то, – добавляет Лабин, – я не вполне уверен, что они не лгали.

– Корпы? Зачем им лгать? Что они от этого выигрывают?

– Сеют рознь среди врагов. Разделяй и властвуй.

– Брось, Кен. Можно подумать, у нас есть прокорповская партия, готовая встать на их защиту и...

Он просто смотрит на нее.

– Ты не знаешь, – жужжит она так тихо, что едва чувствует вибрацию в челюсти, – у тебя только догадки и подозрения. У Рамы не было возможности... ты не знаешь наверняка.

– Не знаю.

– Мы действительно ничего не знаем. – Подумав, она поправляется. – Я ничего не знаю. А ты – да.

– Недостаточно. Пока что.

– Я видела, как ты выслеживал их в коридорах.

Он не кивает, в этом нет нужды.

– Кого?

– В основном Роуэн.

– Ну и как там внутри?

– Примерно как вот тут. – Он указывает на нее.

«Не лезь мне в голову, подонок!»

Но она понимает, что на таком расстоянии это от него не зависит. Невозможно взять и перестать чувствовать, будь эти чувства твои или чьи‑либо еще. Поэтому вслух она говорит лишь:

– Нельзя ли конкретнее?

– Она чувствует себя виноватой – в чем‑то. В чем, я не знаю. Причин хватает.

– Я же говорила.

– А вот наши люди, – продолжает он, – меньше страдают от внутренних конфликтов и гораздо легче о них забывают. А я не могу быть повсюду сразу. И время уходит.

«Ублюдок, – думает она, – засранец, обмылок».

Он плавает над ней, ожидая ответа.

– Хорошо, – говорит она наконец, – я это сделаю.

Лабин тянет рукоять. Наружный люк отходит, открывая темный прямоугольник в яркой белой раме. Они поднимаются навстречу ожидающим взглядам.

Лени Кларк – извращенка даже по стандартам рифтеров. Во‑первых, их не слишком беспокоят вопросы приватности. Гораздо меньше, чем можно было бы ожидать от отверженных и отбросов общества. Напрашивается предположение, что переменой к лучшему эти места могут представляться лишь тем, кто сравнивает их с уровнем намного ниже дна, и это верно. Также можно предположить, что такие ущербные создания забьются в свои раковины, словно раки‑отшельники, у которых оборвали половину ног, будут шарахаться от каждой тени или яростно отбиваться от малейшего покушения на их личное пространство. Но бесконечная вязкая ночь здесь, внизу, если не лечит, то снимает боль. Бездна опускает тяжелые ладони на израненных и разъяренных и каким‑ то образом успокаивает их. Как‑никак, здесь от любого конфликта можно уйти на любой из трехсот шестидесяти румбов. И драться за ресурсы не приходится: половина пузырей давно пустует. А территории так много, что охранять ее нет смысла.

Поэтому большая часть пузырей стоит без охраны и без хозяев. В них вселяются и выселяются, заходят в первый попавшийся, чтобы трахнуться или поесть, или – реже – пообщаться, прежде чем вернуться в естественную среду. Все места одинаковы. И нет нужды ревниво охранять циркулятор Кальвина или ремонтный верстак, а больше рифтерам ничего и не нужно. Одиночество можно найти где угодно: проплыви две минуты в любую сторону, и можешь пропасть навеки. Зачем возводить стены вокруг восстановленного воздуха?

У Лени Кларк для этого есть причины.

Она не одна такая. Еще несколько рифтеров потребовали исключительных прав, застолбили за собой отсек, палубу, реже – целый пузырь. Они устроили гнездо в гнезде: океан – против мира в целом, пузырь из сплавов и с атмосферой внутри – против себе подобных. У пузырей замков не предусмотрено – сухопутные конструкторы тревожились о безопасности, – но любители приватности и параноики приваривают или наращивают укрепления поверх стандартных корпусов.

Кларк не жадина. Она не претендует на многое: одна каюта на верхней палубе пузыря, заякоренного в шестидесяти метрах северо‑восточнее «Атлантиды». Это чуть больше ее давно сгинувшей каюты на станции «Биб»: может быть, потому‑то она и выбрала это помещение. В нем даже иллюминатора нет.

Она проводит внутри не очень много времени. Собственно, не бывала здесь с тех пор, как начала трахаться с Уолшем. Но, как бы мало времени она ни проводила в этом тесном, по‑спартански обставленном чулане, главное – она знает, что это ее каюта, что она есть, и никто не войдет сюда без ее позволения. И убежище всегда под рукой, когда понадобится.

Вот как сейчас.

Кларк сидит голая на матрасе, омытая по‑дневному ярким светом: в датчиках, за которыми она следит, все построено на цветах, а она не желает упустить ни капли информации. Планшетка лежит рядом на неопреновой подушке, настроенная на внутренности Лени. На экранчике – мозаика зеленых и красных огоньков: крошечные гистограммы, мигающие звездочки, загадочные аббревиатуры. На переборке напротив – зеркало. Она старается туда не смотреть, но пустые белые глаза то и дело упираются в свои отражения.

Одна рука рассеянно играет левым соском, другая подносит деполяризирующий скальпель ко шву на груди. Кожа вдоль шва плавно прогибается, образует складку, выпуклую геометрическую бороздку: три стороны прямоугольника, заглавное С, словно формочкой для печенья выдавленное в коже между левой грудью и диафрагмой.

Кларк вскрывает себе грудину.

Она расстегивает ребра вдоль хрящей и отгибает их – легкое сопротивление и слабое неприятное чмоканье, когда однослойная подкладка расходится по шву Тупая боль, когда воздух врывается в грудную полость – на самом деле, это холод, но нервы внутри тела не отличают температуру от боли. Поработавший над Кларк механик снабдил петлями четыре ребра в левом боку. Кларк подцепляет пальцами живую панель и откидывает ее, открывая механизмы. Более острая и сильная боль стреляет из межреберья, не приспособленного к таким перегибам. В будущем ее ждут синяки.

Она берет инструмент со стоящего рядом подноса и начинает возиться с собой.

Гибкий кончик глубоко погружается в грудную полость, точно проскальзывает по узкому как иголка клапану и встает намертво. Она до сих пор дивится, с какой легкостью нащупывает путь в собственных внутренностях. Рукоять инструмента снабжена колесиком, настроенным на астрономическое передаточное число. Она сдвигает его на четверть оборота, и насадка проворачивается на долю градуса. Планшет на матрасе протестующе попискивает: НТР и ГАМК меняют цвет с зеленого на желтый. Один из столбиков гистограммы чуточку удлиняется, два других укорачиваются.

Еще четверть оборота. Планшетка опять жалуется.

Это до смешного грубое вмешательство: скорее насилие, чем соблазнение. Была ли настоящая надобность в этих петлях из живого мяса, в Мясницкой работе хирургов, проделавших ей дверцу в груди? Планшет удаленно снимает телеметрию с имплантатов, связь работает в обе стороны, можно посылать телу команды и принимать от него информацию. Для мелких настроек, изменений в рамках одобренного оптимума, достаточно просто прикоснуться пальцем к экрану и ощутить, как отзываются механизмы внутри.

Конечно, изменения, которые собирается внести в себя Лени Кларк, «мелкими» не назовешь.

Работодатели никогда не претендовали на право собственности над телами своих сотрудников – во всяком случае, официально. Но все, что они насовали внутрь – их собственность. Кларк улыбается своим мыслям: «Могли бы предъявить мне обвинение в вандализме».

Если они действительно не хотели, чтобы она шарила грубыми лапами в корпоративном имуществе, зачем было оставлять эту сервисную панель в груди? Впрочем, они тогда работали в таком цейтноте... Не ждали перебои с электричеством, не ждал «ГидроКвебек», Энергосеть тоже не ждала. Вся геотермальная программа была спешной, шла с отставанием и в авральном порядке, даже рифтеров состряпали на скорую руку, чтобы заткнуть прорыв.

Такие, как Лени Кларк, были прототипами, опытными образцами и конечным продуктом в одном лице. Разумно ли запечатывать имплантаты в понедельник, чтобы уже в среду снова вскрывать тело, добираясь до подлежащей замене мышцы или устанавливать какой‑нибудь жизненно важный компонент, забытый разработчиками?

Даже трупные датчики были установлены задним числом, вспоминает Кларк. Эти машинки доставил на «Биб» Карл Актон в начале своей вахты. Раздал, как пастилки от горла, приказав всем раскрыться и вставить их рядом со входом для морской воды.

Карл же первым и обнаружил, как проделывать то, чем занималась сейчас Лени Кларк. За это Кен Лабин его убил.

«Времена меняются», – размышляет Кларк, меняя еще одну настройку.

Наконец она заканчивает. Позволяет живому клапану встать на место и чувствует, как фосфолипиды затягивают шов. Молекулярные хвосты сплетаются в гидрофобной оргии. В груди снова бьется рассеянная боль, чуть отличная от прежней: дезинфектанты и синтетические антитела впрыскиваются в полость на тот маловероятный случай, если откажет прокладка. Изнасилованный планшет сдался: половина датчиков горят желтым и оранжевым.

В голове у Кларк что‑то начинает меняться. На несколько процентов сдвигается проницаемость важных мембран. Немножко снижается выработка определенных веществ, предназначенных не для передачи, а для блокировки сигнала. Окна еще не открылись, но задвижки сняты.

Напрямую она, конечно, ничего не чувствует. Изменения сами по себе необходимы, но не достаточны – они ни на что не влияют здесь, где работают легкие, где давление – всего‑то атмосфера. Для активации нужна тяжесть океана.

Но теперь, когда Лени Кларк выйдет наружу – когда шагнет за край шлюза, и давление сомкнётся вокруг нее жидкой горой, когда триста атмосфер стиснут голову так, что синапсы начнет коротить, – тогда Кларк сумеет заглядывать в души людей. Конечно, не в светлую часть. Никакой философии, музыки, альтруизма и интеллектуальных рассуждений о добре и зле. Вообще ничего связанного с неокортексом. Лени Кларк будет улавливать то, что старше на сто миллионов лет. Гипоталамус, ретикулярная формации, миндалина. Мозг рептилии, средний мозг. Ревность, голод, страх и бессловесная ненависть. Все это она будет ощущать на пятнадцати метрах и более.

Она помнит, каково это. Слишком хорошо помнит. Шесть лет прошло, а словно вчера.

Осталось только шагнуть наружу.

Она сидит в своей каютке и не движется с места.

МОГИЛЬЩИКИ

Ищите чертовы мины!

Они рассыпались по участку черными псами, вынюхивая на свету и в темноте, сонарными пистолетами и детекторами течений. Кто‑то мог сомневаться в успехе – а кое‑кто почти наверняка надеялся на поражение, – но у всякого, кто выжил здесь пять лет, хватало ума не перечить Кену Лабину.

Ищите чертовы мины.

Кларк скользит среди них: на взгляд со стороны – просто еще один нос, уткнувшийся в след. Только в ней нет сосредоточенности. Другие следуют вдоль невидимых линий, нитей правильной сети, протянутой по району поиска, а Кларк движется зигзагами, пристраивается то к одному, то к другому, обменивается непринужденными гудками реплик и снова уходит в сторону, к следующему. У Кларк другая цель.

Ищи чертова минера.

Гектары биостали. Перемежающиеся отрезки света и тени. Стаккато вспышек на каждом выступе, мигающие маячки отмечают концы опор, антенн, опасные зоны, где могут внезапно происходить горячие выбросы. Гневные немигающие взгляды прожекторов у шлюзов и причалов, люков и погрузочных отсеков, зажженные ради сегодняшних поисков. Бледные ауры света из сотен параболических иллюминаторов. Сумеречные пространства корпуса, где каждая выпуклость отбрасывает три‑четыре тени в размытом свете далеких фонарей.

Остальное темно. От голых опорных стоек падают продолговатые сетки теней. Непроглядные чернильные лужи заполняют пространства между килем и дном, словно «Атлантида» – огромная кровать, под которой прячутся жуткие монстры. Нечеткие темные пятна там, где свет постепенно сходит на нет; резкие там, где в солнечное натриевое сияние вторгается тень бака или трубы. С таким ландшафтом несложно спрятать взрывное устройство размером с два кулака. Тут их можно спрятать тысячи.

Для пятидесяти восьми человек это была бы большая работа. Для двух дюжин, подписанных Лабином на это задание, – намного больше. Здесь рифтеры, еще не отуземившиеся, не настолько захваченные ненавистью к корпам, чтобы «случайно не заметить» подозрительный предмет, – рифтеры, среди которых едва ли окажутся подложившие эти устройства. Наверняка, конечно, не скажешь: немногие из этих людей свободны от подозрений. Даже сведения, украденные прямо из их мозгов, не дадут точного ответа. Гидрокожу и глаза выдавали только тем, у кого был определенный опыт. Именно сбой в мозговой проводке делает людей годными для рифта. Здесь у каждого свои призраки. Каждый таскает за собой груз: мучителей, жертв, наркомании, побоев, анального насилия, добреньких «людей в черном» с их отеческими увещеваниями. И ненависть к корпам, совсем недавно еще остывшая, снова стала всеобщей. Бета‑макс вывел на поверхность старые конфликты. Воспламенил вражду, полузатушенную пятью годами угрюмого притирания друг к другу. Месяц‑другой назад корпы с рифтерами были почти союзниками, не считая озлобленных упрямцев вроде Эриксона и Нолан. Теперь, раздави океан всех корпов до единого, немногие станут их оплакивать.

И все равно. Одно дело – плясать на чьей‑то могиле, другое – эту могилу копать. Тут поверх ненависти всплывает элемент расчета. Отличие тонкое, Кларк не уверена, что она или Лабин сумеют уловить его при таких обстоятельствах. Оно может и не проявиться до того мгновения, как человек найдет искомое: увидит мину, торчащую на корпусе апокалиптическим моллюском, включит вокодер, честно собираясь подать сигнал тревоги, и тут... «Может, мерзавцы этого заслуживают – после всего, что они сотворили с нами и с целым миром, а мне и делать ничего не надо, мог ведь я просто не заметить ее под опорой, в такой мути и...»

Мысли могут быть совершенно невинными – даже перед собой – вплоть до того момента, когда включится в работу финальный стимул, запускающий простую цепочку рассуждений, итог которой – отведенный в сторону взгляд. И кто знает, возможно ли уловить его даже с помощью тонкой настройки?

Только не Лени Кларк. Но все‑таки она ищет, скользит между корпусами и цистернами, парит над своими товарищами и подобно им вглядывается в свет и в темноту, отличаясь от них лишь целью охоты.

Эта цель – чувство вины.

Конечно, не простой вины. Вины, скатывающейся к страху разоблачения, кренящейся к праведному гневу. Заново пробудившись, Кларк плавает в котле подержанных эмоций. Вода в нем загрязнена дюжиной разных страхов, гневом, отвращением к себе и другим. Есть и своеобразное возбуждение, азарт погони, постепенно выцветающий до привычной скуки. И сексуальные порывы. И еще менее выраженные чувства, которых она не различает.

Она не забыла, почему отказывалась от тонкой настройки на Чэннере, даже когда на нее согласились другие. А теперь вспоминает, почему соблазн был так велик, что она в конце концов поддалась. В этой бесконечной сумятице чувств вечно теряешь свои собственные.

К сожалению, здесь, на Хребте, все немного иначе. Не то чтобы изменилась физика или неврология. Или кто‑то из людей. Другой стала сама Лени Кларк. Жертва и месть вылиняли с годами, черное и белое слились в миллионы неразличимых оттенков серого. Ее психика отклонилась от нормальной для рифтера, и ей теперь сложнее встроиться в этот фон. Чувство вины до того сильное, что наверняка может исходить только от нее.

И все же она не сворачивает с курса. Продолжает охоту, хотя чувства притупились. Где‑то невдалеке скрытый дифракцией Кен Лабин делает то же самое. Он, вероятно, лучше нее справляется с делом. Его этому обучали. За ним многолетний опыт.

Что‑то зудит на периферии сознания. Далекий голос пробивается сквозь туман в голове. Она осознает, что чувствует его довольно давно, но громкость нарастала так постепенно, что он зафиксировался в мозгу только сейчас. Ошибки нет: угроза, вскрик, возбуждение на самой границе восприятия. Двое рифтеров движутся ей наперерез, уходят к югу, работая ногами. Челюсть Кларк гудит от вокодированных голосов – задумавшись, она и их не замечала.

– Чуть не пропустил, – говорит кто‑то. – Запихнули под...

– Еще одна, – прорывается второй голос. – Отсек А.

Кларк с первого взгляда понимает, что она бы наверняка пропустила. Стандартный взрывной заряд установлен в тени нависающего уступа. Лени всплывает лицом вверх и прижимается головой к обшивке, чтобы смотреть вдоль корпуса. И видит полукруглый силуэт в тени, подсвеченный мутным мерцанием воды.

– Господи, – жужжит она, – как ты высмотрел эту чертовщину?

– Сонаром поймал.

Рифтеры, с типичным для них уровнем дисциплины, побросали свои сектора и слетелись на находку. Лабин их не гонит: есть очевидная причина собрать их сюда, к орудию убийства. Кларк настраивается и концентрируется. Волнение. Воспрянувший интерес после часа монотонных хождений кругами. Озабоченность и ниточки нарастающего страха: что ни говори, это бомба, а не пасхальное яичко. Кое‑кто из робких уже подается назад, осторожность пересиливает любопытство. Кларк лениво прикидывает радиус поражения. Метров сорок или пятьдесят считается безопасной дистанцией при обычных взрывных работах, но в правилах безопасности всегда закладывается запас.

Она сосредотачивается. Подозреваются все. Но хотя вездесущие паутинки ярости как всегда поблескивают на общем фоне, на поверхность они не выходят ни у кого. Не ощущается явного гнева из‑за сорванных планов, нет страха неизбежного разоблачения. Обнаруженная взрывчатка для этих людей скорее головоломка, чем провокация – под маской охоты скрывалась игра в русскую рулетку.

– И что будем делать? – спрашивает Чун.

Лабин парит над ними Люцифером.

– Всем отметить сонарный профиль. По нему будете опознавать другие: они тоже наверняка недоступны визуальному осмотру.

Дюжина пистолетов щелкает, обстреливая опасную находку.

– А мы ее здесь оставим или нет?

– А если она с ловушкой?

– А если взорвется?

– Меньше корпов – меньше головной боли, – жужжит Гомес с расстояния, которое счел безопасным. – Я за них шкуру рвать не стану.

Лабин не мучится с догадками и заглядывает под уступ.

Ын шарахается от него.

– Эй, стоит ли...

Лабин хватает и срывает устройство. Никаких взрывов. Обернувшись, он оглядывает собравшихся рифтеров.

– Когда найдете остальные, не прикасайтесь к ним. Я сам сниму.

– Чего париться? – тихо жужжит Гомес.

Это риторическое ворчание, в нем нет серьезного вызова, и все же Лабин отвечает.

– Расположена неудачно, – говорит он. – Место выбрано из соображений маскировки, а не эффективности. Мы могли бы лучше.

Со всех сторон вспыхивают яркие импульсы. А у Кларк слова Лабина словно прорвали дырочку в гидрокостюме, и ледяная вода Атлантики ползет по спине.

«Ты что творишь, Кен. Какого хрена?»

Она уверяет себя, что он просто подыгрывает, дает им стимул для работы. Лабин теперь смотрит на нее, чуть заметно склоняет голову, словно отвечая на невысказанный вопрос. И Кларк с запозданием понимает, что сделала: попыталась заглянуть к нему в голову. Прощупать его тонкой настройкой.

Конечно, это тщетная попытка. И даже опасная. Лабин мало того, что обучен блокировать вторжения чужого разума: он натренирован до рефлекса, перестроен, снабжен подсознательной защитой, которую нельзя снять усилием воли. Никому не удавалось пробраться в голову Лабина, кроме Карла Актона, а то, что увидел там Карл, он унес с собой в могилу.

Сейчас Лабин наблюдает за ней, непроницаемый для ее бессознательного прощупывания и внутри, и снаружи.

Она вспоминает про Актона и останавливает себя.

СТРИПТИЗ

Конечный итог – девять мин и ни одного подозреваемого. Оба результата еще могут измениться.

Сама по себе «Атлантида» – упражнение в масштабной инвариантности, система дополнений к модификациям усовершенствований, надстроенных поверх основного массива, распростершегося на несколько гектаров. Нечего и думать, что заглянули во все уголки. Опять же, много ли шансов, что заговорщики – ограниченные временем, наблюдением и, будем надеяться, малой численностью – имели больше возможностей для закладки мин, чем поисковая партия – для их обнаружения? Ни одна сторона не всесильна. Этого, пожалуй, достаточно для равновесия.

Что до поиска заговорщиков, Кларк пока проверила три дюжины. Она запустила пальцы в вязкую темноту голов и ничего не нашарила. Даже у Гомеса и Йегера. Даже у Кризи! Плясать на могиле, конечно, готовы все. Но не копать.

Хотя с Грейс Нолан она в последнее время не сталкивалась. Нолан сейчас – Большая Красная Кнопка. Она держится на заднем плане: в свете последних событий предполагаемое предательство корпов выглядит не столь уж ассиметричным ответом. Но учитывая, как идут дела, Нолан ничего не теряет, разыгрывая свою партию. Уже сейчас более чем достаточно народа сочувствует Чокнутому Подрывнику, и если им окажется Нолан, разоблачение скорее повысит ее статус, чем повредит ему.

Поводок натянут до отказа. Если он лопнет, в вентилятор полетит сразу десять сортов дерьма.

И это еще при милосердном допущении, что виновников можно отыскать. Чего ты ищешь в темных подвалах стольких умов? Там даже невинных гложет вина, и даже виновные упиваются своей праведностью. Каждый разум подсвечен черным сиянием психического насилия – где следы старых ран, где недавнее преступление? Иногда удается вычислить, если хватает духу совать голову в чужую смоляную яму, но контекст определяет все. Надежда на удачу – лотерея. Чтобы сделать все правильно, нужно время, и приходится сильно пачкаться.

Если этого не делать, будущее останется в руках Грейс Нолан.

«Нет времени. Я не могу быть сразу везде. И Кен тоже».

Конечно, есть альтернатива. Лабин предложил ее сразу после окончания поисков. И был так любезен, что сделал вид, будто у нее есть выбор. Как будто, откажись она, он бы не сделал этого сам.

Кларк знает, почему он предоставляет выбор ей. Тот, кто поделится этим секретом, повысит свой вес среди местных. Лабину кредит доверия не нужен – ни один риф‑ тер не сошел с ума настолько, чтобы ему противоречить.

Она еще помнит время, не такое уж давнее, когда могла сказать то же самое о себе.

Лени вздыхает и выходит на связь с теми, кого это касается. И понимает, что следующий шаг может ее убить. Попутно задумываясь – далеко не в первый раз, – так ли это плохо.

Слушателей у нее меньше дюжины. Места много: пузырь лазарета – даже та одна сфера, которую не занял Бхандери, – больше других. Собрались даже не все, кого Кларк с Лабином, обменявшись впечатлениями, сочли достойными доверия. Она решила начинать с малого – так немножко проще. Круги на воде скоро захватят и других.

– Я не стану показывать дважды, – говорит Кларк, – так что прошу внимания.

Обнажившись до пояса, она снова вскрывает себя.

– Не меняйте ничего, кроме нейроингибиторов. Возможно, это нарушит баланс еще каких‑то веществ, но, по‑видимому, эффект постепенно размывается. После перестройки просто ненадолго выйдите наружу, чтобы все устоялось.

– На сколько времени? – спрашивает Александр.

Кларк сама не знает.

– Часов на шесть, наверное. После этого вы готовы. Кен распределит вас по разным пузырям.

Аудитория ропщет – перспектива долгого заключения никого не радует.

– И как же настраивать ингибиторы?

Сломанный нос Мак прикрыт тонкими проводками

с бусинами – микроэлектрическая сеть ускоряет восстановление. Выглядит это смешно – как севшая от стирки траурная вуаль.

Кларк невольно улыбается.

– Понижать.

– Шутишь!

– И не думаю.

– А как же Андре?

Андре умер три года назад: жизнь вышла из него с подводными судорогами, едва не разорвавшими тело на куски. Седжер сочла причиной отказ нейроингибиторов. Человеческие нервы не приспособлены к глубине – давление делает их чувствительными к малейшему воздействию. Включается живой рубильник без прерывателя и без изоляции. После нескольких минут предсмертных спазмов тело расходует все нейротрансмиттеры и попросту останавливается.

Вот почему имплантаты рифтеров, как только давление превышает определенный уровень, накачивают тело нейроингибиторами. Без них выход наружу на таких глубинах смертелен, как электрический стул.

– Я сказала «понижать», – подчеркивает Кларк, – а не «отключать». На пять процентов. Самое большое, на семь.

– И что же из этого выйдет?

– Снижается порог включения синапсов. Нервы становятся просто немножко... чувствительнее. Чувствительнее к мелким стимулам в водной среде. Вы станете замечать то, чего не воспринимали прежде.

– Например? – интересуется Гарсиа

– Например... – начинает Кларк и смолкает.

Ей вдруг хочется закрыться и отрицать все.

Хочется сказать: «Забудьте. Неудачная идея. Глупо пошутила. Забудьте все, что я сказала».

А может, вообще – признаться? «Вы не представляете, чем рискуете. Не знаете, как легко шагнуть за край. Мой любовник не мог даже войти в пузырь, не ощущая ломки – даже дышать не мог, так ему хотелось разнести все, что стояло между ним и глубиной. Мой друг совершил убийство, чтобы обрести уединение там, где проплывая рядом с другим, обязательно заглотишь все его болячки и беды. Он и ваш друг, он один из нас, и он – единственный из живых на всей больной, одуревшей планете, кто знает, что с вами от этого будет...»

Она в панике озирается, но среди присутствующих нет Кена Лабина. Вероятно, он сейчас составляет расписание вахт для «настроенных».

«Однако, – вспоминает она, – к этому привыкаешь».

Переведя дыхание, Кларк отвечает на вопрос Гарсиа:

– Например, ты сможешь определить, когда тебя водят за нос.

– Вот черт, – ворчит Гарсиа. – Стану ходячим детектором вранья?

– Ты такой и есть, – натужно улыбается Кларк.

«Надеюсь, ты к этому готов...»

Ее послушники расходятся по своим пузырькам, чтобы похимичить с собой. Кларк закрывает грудь. К тому времени как она натягивает черную «кожу», лазарет уже опустел, остались лишь следы мокрых ног и тяжелый люк – до недавнего времени всегда открытый, – ведущий в соседнюю сферу. Гарсиа, презрев сухопутные требования безопасности, наварил на него цифровой замок.

«Сколько мне осталось, – спрашивает себя Кларк, – до времени, когда каждый сможет влезть мне в голову?»

Не меньше шести часов, если послушники всерьез отнесутся к ее оценке. Потом они начнут играть, испытывать новые сенсорные способности, возможно, даже наслаждаться ими, если не проникнутся отвращением к тому, что обнаружат. Новость станет распространяться.

Кларк подала это как психический шпионаж, новый способ выследить преступные тайны, которые, вероятно, скрывают корпы. Впрочем, пределами «Атлантиды» дело не ограничится. Теперь всем будет намного трудней строить заговоры в темноте – ведь каждый прохожий вооружится фонариком.

Она ловит себя на том, что застыла на входе в логово Бхандери, положив руку на переделанный замок. Набрав нужный код, она открывает люк.

Внезапно включается цветное зрение. Герметическая прокладка окаймляет проход глубокой стальной синевой. Над головой коралловыми аспидами вьются трубы с цветовой разметкой. Цилиндр с каким‑то сжатым газом, видный сквозь проем, отражает бирюзовый свет, шкала на нем желтая и – подумать только! – ярко‑розовая.

Здесь светло, как в «Атлантиде».

Кларк выступает на свет: циркулятор Кальвина, матрас, банк крови сочатся красками.

– Рама?

– Закрой дверь.

Нечто скрючилось перед рабочей панелью, прокручивая цепочки радужных нуклеотидов. Оно не может быть рифтером: ни общей ауры, ни блестящей черной кожи.

Существо больше похоже на скелет в одном белье. Оно оборачивается, и Кларк внутренне вздрагивает: у него даже глаз нет! На лице Бхандери вздрагивают темные зияющие дыры зрачков, почти вытеснивших радужку.

Значит, не так уж здесь светло. Довольно темно для глаз без линз, их приходится напрягать до предела. Столь тонкие различия теряются за мембранами, которые обеспечивают миру оптимальную освещенность.

Должно быть, что‑то отражается у нее на лице.

– Я вынул ‑линзы, – говорит Бхандери. – Глаза... перевозбуждаются от стимуляторов...

Голос его до сих пор звучит хрипло, связки не адаптировались к воздушной среде.

– Как дела? – спрашивает Кларк.

Пожатие тощих плеч. Даже сквозь футболку у него ребра можно пересчитать.

– Хоть что‑нибудь? Диагностический критерий, или...

– Я не сумею отыскать различий, пока не удостоверюсь, что они есть. Пока что это выглядит как Бетагемот с парой новых шовчиков. Может, мутация, может – перестройка. Пока не знаю.

– А первичные образцы тебе помогут?

– Первичные?

– Те, что не прошли через «Атлантиду». Если ты получишь образец с Невозможного озера, сумеешь сравнить? Проверишь, есть ли различия...

Он качает головой – вернее, дергает, вздрагивает.

– Есть способы выявить перестройку. Сателлитные маркеры, цепочки мусорных генов. Просто это требует времени.

– Но ты сможешь? Стимуляторы... сработали. Ты вспомнил.

Кивок – как выпад змеи. Он вызывает на экран еще одну цепочку.

– Спасибо тебе, – тихо говорит Кларк.

Он замирает.

– Спасибо? А у меня есть выбор? На люке замок.

– Я знаю, – она опускает глаза. – Мне жаль.

– Вы думаете, я бы ушел? Уплыл бы, оставив эту штуку убивать нас? А может, и меня?

Она мотает головой.

– Нет. Ты бы не ушел.

– Тогда зачем?

При всей неподвижности его лицо – как сдавленный крик. За спокойной скороговоркой слов в глазах застыл абсолютный ужас. Как будто в них что‑то еще, древнее, бездумное и лишь недавно пробудившееся. Оно через сотню миллионов лет смотрит в непостижимый мир прямых углов и мигающих огней – и находит его совершено непригодным для жизни.

– Потому что у тебя приступы, – напоминает Кларк. – Ты сам говорил.

Он протягивает тонкую как палочка руку, покрытую дермами – насос пониже локтя качает ему препараты прямо в вену. Он подстегивает себя с тех самых пор, как забрался в атмосферу, использует чудеса современной химии, чтобы силой загнать здравый рассудок обратно в голову, выволочь на поверхность утонувшие воспоминания и навыки. Пока, надо признать, это работает. Но стоит посмотреть ему в глаза, и на твой взгляд отвечает рептилия.

– Мы не можем так рисковать, Рама. Прости.

Он опускает руку. Челюсть у него щелкает, как странное насекомое.

– Ты говорила... – начинает он и замолкает.

Потом начинает заново:

– Когда ты тащила меня сюда. Ты сказала, что была знакома с...

– Да.

– Я не знал таких... в смысле, кто?

– Не здесь, – отвечает она. – Даже не в этом океане. В самом начале рифтерской программы. Он ушел у меня на глазах. – Пропустив один удар сердца, она заканчивает: – Его звали Джерри.

– Но ты сказала, он вернулся.

Она действительно не понимает. Джерри Фишер просто возник из темноты после того, как остальные сдались и ушли. Он дотащил ее до безопасного места, к эвакуационному скафу, неуверенно зависшему над станцией, где уже не осталось персонала. Но не сказал ни слова, а потом лягался и отбивался, как зверь, когда она в свою очередь попыталась спасти его.

– Наверно, он не столько вернулся, сколько прошел насквозь, – признается она этому существу, которое должно, на свой манер, понимать Джерри Фишера куда лучше нее.

Бхандери кивает.

– Что с ним случилось?

– Он погиб, – говорит она тихо.

– Просто... рассеялся? Как все мы?

– Нет.

– Тогда как?

Слово отзывается в ней привычным эхом.

– Бабах! – говорит она.

ФРОНТИР

«Уходи, – сказали они после Рио. – Спас наши задницы и в этот раз – теперь уходи».

Это было не совсем так. Буффало он не спас. Не спас и Хьюстон. Солт‑Лейк, Бойсе и Сакраменто погибли от импровизированных атак, в диапазоне от авиалайнеров‑ камикадзе до ядерной бомбардировки с орбиты. Пяток других филиалов дышали на ладан. Там спаслось очень немного задниц.

Но для всего Патруля Энтропии Ахилл Дежарден был десятикратным героем. Почти сразу стало очевидно, что пятьдесят филиалов УЛН по всему западному полушарию подверглись внезапной и одновременной атаке, но Дежарден и только Дежарден сложил фрагменты головоломки – под огнем, на лету. Это он пришел к невероятному заключению, что атака организована кем‑то из своих. Остатки Патруля собрались на зов и расплющили Рио, но куда целить, им сказал Дежарден. Без его стойкости под давлением все твердыни УЛН в этом полушарии сгорели бы дотла.

«Уходи, – сказали ему благодарные хозяева. – Этот город списан».

Цитадель УЛН в Садбери получила прямое попадание в бок. Суборбитальный прыгун, направлявшийся из Лондона в Торомильтон и сбитый врагом с курса, оставил в северном фасаде здания кратер высотой в десять этажей. Топливные баки у него были почти пустыми, так что пламя охватило не все строение. Сгорели, погибли от яда или удушья лишь те, кто находился между восемнадцатым и двадцать пятым этажом. Старшие правонарушители Садбери размещались с двадцатого по двадцать четвертый. То, что Дежарден успел поднять тревогу до попадания, было удачей. То, что не погиб вместе с остальными – откровенным, охрененным чудом.

«Уходи».

Тогда Ахилл Дежарден осмотрелся в дыму и пламени, бросил взгляд на штабеля мешков с телами и немногих контуженных сотрудников, уцелевших в достаточной степени, чтобы избежать предписанной эвтаназии, и ответил: «Я вам нужен здесь».

«Нет никакого „здесь"».

Но от «здесь» осталось больше, чем от Солт‑Лейк или от Буффало. Атака сократила штат быстрого реагирования Н'АмПацифика более чем на треть. Садбери висел на волоске, но этот волосок связывал шестнадцать полушарных и сорок семь региональных узлов. Полностью покинуть его означало сокращение системы еще на пять процентов и полмиллиона квадратных километров, оставленных вообще без сил реагирования. Бетагемот уже свирепствовал на половине континента; царство цивилизации уступало и сжималось. УЛН не могла позволить себе новых потерь.

Однако имелись доводы и с другой стороны. Половина этажей вышла из строя. Оставшейся широты частот хватило бы на жалкую горстку оперативников, а текущий бюджет едва позволял поддерживать даже то, что осталось. Все модели сходились в одном: наилучший выход – покинуть Садбери и возместить потерю расширением То‑ ромильтона и Монреаля. И сколько времени, задумался Дежарден, пройдет, пока новые отделы войдут в строй?

Шесть месяцев. Если не год.

То есть им требовался вариант на это время. Чтобы огонек погорел еще немножко. Требовался кто‑нибудь на случай тех непредсказуемых кризисов, с которыми не справляются машины.

– Но ведь ты – наш лучший правонарушитель! – возражали они.

– А это задание почти невыполнимо. Где мне еще место, как не здесь?

– Н‑ну... – мялось начальство.

– Всего шесть месяцев, – напомнил он. – Или год.

Конечно, так никогда не бывает. Шаловливая ручонка Мерфи взболтает варево, и «около года» превратится в три, а там и в четыре. Расширение Торомильтона забуксует, дальновидные планы начнут, как всегда, срываться под тяжестью бесконечных непредвиденных обстоятельств. В Патруле Энтропии как‑нибудь наскребут по крошке средства, чтобы огонек в Садбери горел, коды допуска действовали, не уставая благодарить безропотного служащего, который тысячью пальцев затыкает дырочки в плотине.

Но то сейчас, а тогда Дежарден втолковывал им:

– Я буду для вас смотрителем маяка. Часовым на передовом посту. Подам сигнал и удержу позицию, пока на помощь не придет кавалерия. Мне это по силам, вы же знаете.

Они знали, ведь Ахилл Дежарден был героем.

Что еще важнее, он был правонарушителем; он не смог бы солгать им при всем желании.

– Какой парень! – говорили они, восхищенно покачивая головами. – Какой парень!

ПОДГОТОВИТЕЛЬНЫЕ РАБОТЫ

Кевин Уолш – хороший мальчик. Он знает, что над отношениями надо работать, и готов потрудиться, чтобы раздуть искорку – уж какая есть. Или, по крайней мере, подольше не дать ей погаснуть.

Он прицепился к ней после того, как Лабин расписал по местам первых «тонко настроенных», и не желал слышать никаких «потом» и «может быть». Наконец Кларк смилостивилась. Они отыскали незанятый пузырь и бросили на пол пару матрасов, и он безропотно работал языком, а еще большим и указательным пальцем, пока вымотался совсем, а Кларк не собралась с духом, чтобы его остановить. Она погладила его по голове и сказала, что это было приятно, хотя ничего и не вышло, и предложила ему свои услуги, но он отказался – то ли из рыцарственного раскаяния за свою непригодность, то ли просто дулся.

Теперь они лежат рядом, слегка переплетя руки. Уолш спит, что удивительно – он любит спать при силе тяжести не больше других рифтеров. Может быть, это тоже из рыцарства. Может, он притворяется.

У Кларк даже на притворство нет сил. Она лежит на спине, уставившись на капельки конденсата на переборке. Немного погодя высвобождает руку – нежно, чтобы не испортить спектакль – и отходит к местной панели связи.

На главном дисплее смутный таинственный обелиск, поднимающийся с морского дна. Главный генератор «Атлантиды». Во всяком случае, его часть – основная масса погружена в скальное основание, в сердце источника, которым он питается, словно сосущий кровь комар. Над грунтом поднимается только вершина: бугристый небоскреб с фасадом, изъеденным трубками, вентиляционными отверстиями и клапанами. Скупая цепочка прожекторов опоясывает его на восьмиметровой высоте, их яркое сияние окрашивает все в медный цвет. Глубина прижимает это сияние черной ладонью – верхушка генератора уходит в темноту.

На уровне дна из него выходит кабель толщиной с канализационную трубу и змеей скрывается во мраке. Кларк рассеяно вызывает на экран следующую камеру.

– Эй, ты что там?..

Голос у Кевина вовсе не сонный.

Она оборачивается. Уолш приподнялся на коленях, словно собирался встать и застыл на полдороге. Впрочем, он не шевелится.

– Давай, возвращайся. Попробую еще разок.

Он расплывается в мальчишеской ухмылке. Маска: «Обезоруживающе милый соблазн». Она разительно противоречит позе, которая приводит на память одиннадцати‑ летку, пойманного за мастурбацией на чистых простынях.

Кларк с любопытством разглядывает его:

– Что с тобой, Кев?

Он смеется – смех звучит как икота.

– Ничего. Просто мы... ну это... не закончили.

Тусклый серый комок застревает у нее в горле, когда

она понимает.

Для проверки Кларк снова оборачивается к панели и переходит к следующей камере наблюдения. Кабель виляет среди смутной геометрии теней и теряется вдали.

Уолш дергает ее за плечо, обнимает сзади.

– На выбор леди. Временное предложение, срок скоро истекает...

Следующая камера.

– Ну же, Лен!

«Атлантида». Кучка рифтеров собралась у стыка двух секций, подальше от предусмотренных наблюдательных пунктов. Кажется, проводят некие измерения. Некоторые нагружены чем‑то странным.

Уолш замолкает. Ком в горле у Кларк выбрасывает метастазы.

Она оборачивается. Кевин Уолш пятится от нее, на лице смесь вины и непокорности.

– Ты бы дала ей попробовать, Лен, – говорит он. – Ну, посмотрела бы на это более объективно...

Она отвечает холодным взглядом.

– Поганец.

– Да ладно! – вспыхивает он. – Как будто я для тебя когда‑то что‑то значил!

Она подхватывает разбросанные куски подводной кожи. Те скользят по телу как живые, сливаются друг с другом, запечатывают ее внутри – благословенная жидкая броня, надежная граница между «нами» и «ими».

«Только никаких „нас" нет, – понимает она. – Никогда и не было».

Она всерьез злится на себя за то, что забыла об этом, что совсем не предвидела такого поворота, хотя и доступ к мозгам любовничка у нее имелся, и месиво из вины, боли и дурацкого мазохизма так и рвалось оттуда, и все же она не вычислила неизбежного предательства. Конечно, она ощущала его озлобленность и обиду, но в этом не было ничего нового. Собственно, откровенное предательство ничего не меняло в их отношениях – нечего было и замечать.

Она спускается в шлюз, не оглядываясь на него. Кевин Уолш – еще один мерзкий мальчишка. Хорошо, что она не успела к нему привязаться.

Слова гудят среди теней огромного строения: числа, степени, показатели сдвигового напряжения. У пары рифтеров с собой планшетки, другие палят очередями высокочастотных звуков – через акустические поисковики. Один выводит большой черный крест на уязвимом месте стены.

Как там выразился Кен? «Ради скрытности, а не эффективности». Очевидно, этой ошибки они решили не повторять.

Конечно, ее ожидают. Уолш их не предупреждал – по крайней мере, по открытым каналам связи, – но к «тонко настроенным» невозможно подкрасться незаметно.

Кларк озирает всю компанию. Нолан тремя метрами выше смотрит на нее сверху вниз. Крамер, Чун и Гомес свободно рассыпались вокруг. Кризи с Йегером – слишком далеко для визуальной идентификации, но рисунок сознаний воспринимается достаточно отчетливо, – устроились на корпусе подальше.

Вибрации Нолан заглушают все прочие: на месте прежней злобы теперь торжество. А вот гнев – чувство, что счеты еще не сведены – остался прежним.

– Не вините Кева, – жужжит им Кларк. – Он старался как мог.

У нее мелькает мысль, далеко ли зашла Нолан в стремлении закрепить его верность.

Нолан демонстративно кивает:

– Кев – хороший мальчик. Для группы готов на все.

В машинную речь просачивается подчеркнутое «на все» – впрочем, Кларк уже уловила это в живом мозгу.

«Значит, вот как далеко...»

Она заставляет себя забраться глубже, выискивая вину и двоемыслие, но это, разумеется, бесполезно. Если Нолан когда и таила подобные секреты, теперь все позади. Сейчас она выставляет свои намерения напоказ, как орден.

– Так что же тут происходит? – спрашивает Кларк.

– Всего лишь готовимся к худшему, – отвечает Нолан.

– Угу. – Кларк кивает на крест на обшивке. – Готовитесь или провоцируете?

Все молчат.

– Вы же знаете, что генератор под нашим контролем. Мы можем отрезать их в любой момент. Взрыв корпуса – явный перебор.

– О, мы не станем применять излишнюю силу. – Это Крамер отзывается откуда‑то слева. – Тем более что они всегда действовали так мягко.

– Просто сочли, что разумнее иметь запасные варианты, – жужжит Чен, виновато, но твердо. – На случай, если план А почему‑то сорвется.

– Например?..

– Например, если чьи‑то ручки выдернут хрен из кусачего ротика, – говорит Гомес.

Кларк разворачивается к нему лицом.

– Как всегда внятно, Гомер. Понимаю, почему ты неразговорчив.

– На твоем месте... – начинает Нолан.

– Заткнись на хрен!

Кларк медленно поворачивается от одного к другому, в животе у нее медленно закипает лед.

– Если они что с вами сотворили, то сначала сотворили и со мной. Если в вас и бросали дерьмом, то в меня бросали больше. Намного больше.

– Но вот попадало оно куда угодно, только не на тебя, – напоминает Нолан.

– Думаешь, я стану лизать им задницы только потому, что они промахнулись, когда хотели меня убить?

– А не станешь?

Она подплывает ближе, пока не оказывается лицом к лицу с Нолан.

– Не смей опять сомневаться в моей лояльности, Грейс. Я попала сюда раньше вас всех, жалкие гаплоиды. Вы еще скулили и ссались на бережку, маясь без работы, а я вломилась в их сраный замок и лично отпинала Роуэн с ее дружками.

– Это верно. Только два дня спустя ты вступила в их женский клуб. Бога ради, ты играла в виртуальные игры с ее дочерью!

– Да ну? А чем же провинилась ее дочь, чтобы обрушивать ей на голову всю Атлантику? Даже если ты права – даже будь ты права – чем тебе ребятишки навредили? Чем перед вами провинились их родные, их слуги и мойщики туалетов?

Вибрация слов гаснет вдали. Низкое, почти субзвуковое гудение какого‑то аппарата после этого кажется особенно громким.

Может быть, сейчас в их коллективном изучении мелькает доля неуверенности. Даже и в Нолан чуть‑чуть.

Но она не отступает ни на микрон.

– Хочешь знать, чем они провинились, Лен? Они выбрали не ту сторону. Жены, мужья, медики и даже мойщики туалетов, которых эти скоты оставили при себе на память о прошлом. Все они выбрали, на чьей стороне быть. О тебе я и этого сказать не могу.

– Мысль так себе, – жужжит Кларк.

– Спасибо, что высказала свое мнение, Лен. Мы дадим тебе знать, если понадобишься. А пока не стой у меня на дороге. Мне при виде тебя блевать хочется.

Кларк выкладывает на стол последнюю карту.

– Ты бы не обо мне беспокоилась.

– А с чего ты взяла, что мы беспокоились о тебе? – Презрение расходится от Нолан волнами.

– Кен бывает очень недоволен, когда его замешивают в такие вот провальные затеи. Я это повидала. Этому парню много проще все зарубить на корню, чем потом наводить порядок. Вам бы с ним разобраться.

– Уже, – жужжит Нолан. – Он в курсе.

– Даже дал нам несколько наводок, – добавляет Гомес.

– Прости, милочка. – Нолан вплотную придвигается к Кларк, их капюшоны скользят, соприкасаясь в манекеньей ласке. – Но, право, ты должна была это предвидеть.

Вся группа молча возвращается к работе, словно по невидимой и неслышимой для Лени Кларк команде. Она висит в воде, оглушенная и преданная. Вокруг собираются клочки и обломки благонамеренных замыслов.

Она разворачивается и плывет прочь.

БОМБИЛЬ

Давным‑давно, во времена восстания, пара корпов захватила минисубмарину под названием «Бомбиль‑3». Патриция Роуэн и посейчас не представляет, чего они добивались. На «Бомбиле» не осталось ничего, способного служить для разрушения или убийства. Подлодка была голой, как рыбий скелет, и примерно настолько же полезной: рубка спереди, лопасти сзади, и оголенный соединительный сегмент посередине.

Может, они просто надеялись сбежать.

Но рифтеры, поймав их при всплытии, не утруждали себя расспросами. У тех было оружие – резаки, пневмомолотки; маловато, чтобы расчленить «Бомбиль» на куски, но достаточно, чтобы парализовать. Они проткнули электролизный отсек и баки с жидким кислородом: беглецы беспомощно наблюдали, как их неограниченный запас атмосферы сокращается до крошечного воздушного пузырька, в котором уже становилось душновато.

Как правило, в таких случаях рифтеры просто дырявили рубку и предоставляли остальное океану, однако на сей раз, они отбуксировали «Бомбиль» к иллюминаторам «Атлантиды», в качестве наглядного урока заставив остальных смотреть, как беглецы задыхаются у них на глазах. К тому времени уже случилось несколько потерь среди рифтеров, а вахту в эти часы возглавляла Грейс Нолан.

Но тогда даже она была не совсем лишена жалости. Убедившись, что беглецы целиком и полностью мертвы, что мораль дошла до зрителей, рифтеры подвели поврежденную субмарину к ближайшему стыковочному люку и позволили корпам забрать тела.

С тех пор «Бомбиль» не трогался с места. Он так и прилип к служебному шлюзу, торчит на корпусе, как самец удильщика на боку гигантской самки. Сюда мало кто заходит.

И потому место идеально подходит для свидания Патриции Роуэн с врагом.

Люк для выхода в воду продолговатой мозолью рассекает палубу рубки сразу за креслом пилота, где сидит, уставившись на темный ряд инструментов, Роуэн. Вот люк урчит, она слышит усталый вздох пневматики, и крышка гроба открывается, по пластинам шлепают мокрые ноги.

Свет она, конечно, не включала – никому не надо знать, что она здесь, – но какой‑то маячок на корпусе «Атлантиды» посылает в иллюминатор бледные пульсирующие отблески. Внутренность рубки появляется и исчезает, сплетение металлических кишок сдерживает напор бездны.

Лени Кларк устраивается в пилотском кресле рядом.

– Кто‑нибудь тебя видел? – спрашивает Роуэн, не повернув головы.

– Если бы видели, – отвечает рифтер, – то уже довели бы дело до конца. – Она, очевидно, намекает на недобитый батискаф. – Есть успехи?

– Восемь образцов дали положительный результат. Еще не закончили. – Роуэн глубоко вздыхает. – Как идет бой с твоей стороны?

– Могла бы выбрать другое выражение. Это звучит слишком уж буквально.

– Так плохо?

– Не думаю, что сумею их сдержать, Роуэн.

– Непременно сумеешь, – говорит Роуэн. – Не забывай, ты же – Мадонна Разрушения. Альфа‑самка.

– Уже нет.

Роуэн поворачивается к ней лицом.

– Грейс... кое‑кто предпринял новые шаги. – Лицо Лени загорается и гаснет в такт вспышкам. – Опять минируют корпус. Уже не скрываясь.

Роуэн обдумывает услышанное.

– А что об этом думает Кен?

– Его, по‑моему, все устраивает.

Кажется, Лени сама удивляется своим словам. А Роуэн – нет.

– Опять минируют? – повторяет она. – Так вы узнали, кто это сделал в первый раз?

– Нет. Пока нет. Да и не в том дело, – вздыхает Лени. – Черт, кое‑кто думает, что первую партию вы сами подложили.

– Глупости, Лени. Зачем бы?

– Чтобы обеспечить себе... предлог, наверное. Или вдруг решили покончить с собой, прихватив с собой и нас. Не знаю. – Лени пожимает плечами. – Я не утверждаю, что это разумно, просто рассказываю, что у них на уме.

– И как же мы раздобыли заряды, если производственные мощности контролируются вашими?

– Кен говорит, взрывчатку вы могли соорудить из стандартного циркулятора Кальвина, просто переключив проводки.

Опять Кен...

Роуэн не знает, как подойти к этой теме. Лени и Кен связаны узами – нелепыми и неизбежными узами людей, для которых термин «дружба» чужд, как микроб с Европы. В этом ни капли секса – учитывая, как Кен меняет девушек, такого и быть не могло, хотя Роуэн подозревает, что Лени еще об этом не знает, – но эти своеобразные неявные узы в своем роде такие же интимные. И заставляют их защищать друг друга. Шутить с этим не стоит. Нападаешь на одного, берегись другого.

Однако, если ее послушать, Кен Лабин начал заключать новые союзы...

Роуэн решается.

– Лени, тебе не приходило в голову, что Кен мог...

– Бред.

Рифтерша убивает вопрос на корню.

– Почему? – спрашивает Роуэн. – Опыт у него есть. И не он ли жить не может без убийств?

– Вашими стараниями. Он на вас работал!

Роуэн качает головой.

– Прости, Лени, но ты сама знаешь, что не права. Мы привили ему рефлекторный ответ на угрозы – это да. Иначе нельзя было гарантировать, что он предпримет необходимые меры...

– Гарантировать, чтобы он убивал без колебаний! – перебивает Лени.

– ...в случае проблем с безопасностью. Никто не думал, что у него выработается пристрастие. Но ты не хуже меня знаешь: Кен это умеет, возможность у него есть, а его обиды тянутся с самого детства. На поводке его держал только Трип Вины, а с тем покончил Спартак.

– Спартак был пять лет назад, – напоминает рифтерша, – и с тех пор Кен убийствами не развлекался. Вспомни, он был один из ровно двух человек, помешавших вашему последнему бунту превратиться в Великое Истребление Корпов.

Кажется, она уговаривает прежде всего саму себя.

– Лени...

Но та не желает слушать.

– Трип Вины вы просто вложили ему в мозги, когда он стал работать на вас. Раньше его у Кена не было, и потом тоже, а знаешь, почему? Потому что у него свои правила, Пат. Он выработал собственные правила, и он их держится, и, как бы ему ни хотелось, никогда не убивал без причины.

– Это верно, – признает Роуэн, – потому‑то он и стал изобретать причины.

Лени уставилась в освещенный вспышками иллюминатор и молчит.

– Может, тебе эта часть его истории неизвестна, – продолжает Роуэн. – Ты никогда не задумывалась, почему мы отправили к рифтерам именно его? Почему забросили черный пояс по тайным операциям на океанское дно, соскребать ракушки с насосов? Да потому, Лени, что он начал оступаться. Он делал ошибки, оставлял хвосты. Конечно, у него всегда имелись веские оправдания, но в том‑то и дело. На каком‑то подсознательном уровне Кен нарочно оступался, чтобы дать себе повод заделать пробоину позже. Станция «Биб» располагалась так далеко от всего на свете, что мы были уверены: там не может возникнуть и речи о проблемах безопасности, с какой бы натяжкой он не трактовал свои правила. Задним числом я вижу, что мы ошибались. – «Не первая и, увы, не самая большая наша ошибка». – Но я к тому, что люди, пристрастившиеся к чему‑то, иной раз сходят с рельсов. Люди, сами себе установившие правила поведения, начинают их прогибать, перекручивать и истолковывать так, чтоб и на елку влезть, и не ободраться. Семь лет назад наши психологи заверили, что у Кена как раз этот случай. Можно ли быть уверенным, что сейчас что‑то изменилось?

Рифтерша долго молчит. Ее бесплотное лицо, контрастное бледное пятно на темном фоне, вспыхивает в ритме бьющегося сердца.

– Не знаю, – отвечает она наконец. – С одним из ваших психологов я встречалась. Припоминаешь? Это ты его послала за нами наблюдать. Он нам не слишком понравился.

– Ив Скэнлон, – кивает Роуэн.

– Я искала его, выбравшись на сушу. – Словом «искала» Лени заменяет другое: «охотилась на него». – И не застала дома.

– Он был выведен из обращения, – Роуэн прибегает к собственному эвфемизму – как обычно, с легкостью превосходя собеседницу.

– Вот как.

Однако, раз уж о том зашла речь...

– Он... У него на ваш счет сложилась теория, – говорит Роуэн. – Он предполагал, что мозг рифтера может стать... чувствительнее, в некотором роде. Что ваша восприимчивость из‑за долгого пребывания на глубине и всех этих веществ обострится. Квантовый сигнал из ствола мозга. Нечто вроде эффекта Ганцфельда.

– Скэнлон был придурок, – замечает Лени.

– Безусловно. Но ошибался ли он?

Лени чуть заметно улыбается.

– Понятно, – говорит Роуэн.

– Это не чтение мыслей. Ничего подобного.

– Но, может, если б ты могла... как это сказать?.. Сканировать?

– Мы это называем «тонкой настройкой», – говорит Лени голосом, непроницаемым, как ее глаза.

– Если ты можешь настроиться на того, кто...

– Уже сделано. Это, собственно, Кен и предложил. Мы ничего не нашли.

– А на самого Кена ты настраивалась?

– Невозможно... – Лени осекается.

– Он тебя блокирует, да? – кивает сама себе Роуэн. – Если это хоть чем‑то похоже на сканирование Ганцфельда, то блокирует рефлекторно. Стандартная процедура.

Несколько минут они сидят молча.

– Не думаю, что это Кен, – заговаривает Кларк. – Я его знаю, Пат. Много лет.

– Я его знаю дольше.

– Но иначе.

– Согласна. Но если не Кен, то кто?

– Черт возьми, Пат, да любой из наших! Они все против вас. И уверены, что Джерри со своими...

– Чушь.

– Да неужели? – На миг Роуэн мерещится прежняя Лени Кларк – хищная улыбка в неверном свете. – Представим, что пять лет назад это вы нам надрали задницы, и с тех пор мы жили под домашним арестом. А потом из наших рук к вам проникает какой‑то микробчик, и корпы от него мрут как мухи. Скажешь, вы бы ничего не заподозрили?

– Да. Конечно, заподозрили бы, – тяжело вздыхает Роуэн. – Но мне хочется думать, что мы не полезли бы на рожон без малейших доказательств. Мы бы, по крайней мере, допустили, что вы ни при чем.

– Помнится мне, до перемены ролей о виновности‑ невиновности речь не шла. Вы, не теряя времени, стерилизовали горячие зоны, и плевать, кто в них попал и в чем виноват.

– Хороший довод. Достоин Кена Лабина с его хваленой этикой.

Лени фыркает.

– Остынь, Пат. Я не говорю, что ты врешь. И мы дали вам поблажку – больше, чем вы нам в те времена. А тут у тебя много народу. Уверена, что никто не действует у тебя за спиной?

Свет – тьма.

– Тем не менее еще есть надежда все замять, – продолжает Кларк. – Мы сами занимаемся Бета‑максом. Если с ним не работали, то ничего и не найдем.

В животе у Роуэн расползаются червячки ужаса.

– А как вы определите, да или нет? – спрашивает она. – У вас же нет патологов.

– Ну, вашим экспертам у нас никто не поверит. Может, у нас и нет профессоров, но найдется человечек‑другой со степенью. Плюс доступ в биомедицинскую библиотеку и...

– Нет, – шепчет Роуэн. Червячки вырастают в жирных корчащихся змей. Она чувствует, как кровь отливает от лица. Лени тотчас замечает ее бледность.

– Что такое? – Она склоняется вперед, перегибается через подлокотник. – Почему тебя это волнует?

Роуэн мотает головой.

– Лени, вы не поймете. Вы не подготовлены, за пару дней в предмете разобраться. Даже получив правильный результат, вы рискуете неверно его истолковать.

– Какой результат. Как истолковать?

Роуэн видит, как она изменилось в лице. Так Лени выглядела пять лет назад, при первой их встрече.

Рифтерша спокойно отвечает на ее взгляд.

– Пат, не стоит от меня что‑то скрывать. Мне и так нелегко удерживать собак на цепи. Если есть что сказать – говори.

«Скажи ей...»

– Я сама только недавно узнала, – начинает Роуэн. – Бетагемот, возможно... я о первом Бетагемоте, не о новой мутации – возможно, он выведен искусственно.

– Искусственно...

Слово тяжелой, мертвой тушей повисает между ними.

Роуэн заставляет себя говорить дальше.

– Приспособлен к аэробной среде. И скорость деления увеличена, чтобы быстрее воспроизводился. Для коммерческого использования. Конечно, никто не собирался губить мир. Речь шла вовсе не о биологическом оружии... но, по‑видимому, что‑то пошло не так.

– По‑видимому... – Лицо Кларк застыло маской.

– Ты, конечно, понимаешь, чем грозит, если ваши люди обнаружат модификации, не понимая, в чем дело. Они, может, и сумеют определить искусственное вмешательство, но какое именно, не разберутся. А скорее, стоит им обнаружить следы генной инженерии, они сочтут, что преступление доказано, и дальше разбираться не будут. Получат результат, который примут за улику, а людей, которые могли бы объяснить им ошибку, слушать не станут, сочтя врагами.

Кларк уставилась на нее взглядом статуи. Может, перемирия последних лет мало. Может, новые события, требующие нового взаимопонимания, расколют хрупкое доверие, выросшее между ними двоими. Может, Роуэн сейчас выглядит в ее глазах обманщицей. Может, она потеряла последний шанс предотвратить катастрофу. Бесконечные секунды каменеют в холодном густом воздухе.

– Твою же мать, – вырывается наконец у Кларк. – Если это выйдет наружу, все пропало.

Роуэн хватается за ниточку надежды.

– Надо постараться, чтобы не вышло.

Кларк качает головой.

– И что мне делать: сказать Раме, чтобы бросал работу? Пробраться в лабораторию и разбить образцы? Они и так считают, что я с вами в одной постели. – Лени горько усмехается. – Что ни делай, своих я потеряю. Мне и так не доверяют.

Роуэн откидывается в кресле, прикрывает глаза.

– Знаю.

Кажется, она постарела на тысячу лет.

– Проклятые вы корпы. Всюду дотянулись, ничего не оставили в покое.

– Мы всего лишь люди, Лени. Мы делаем... ошибки.

Внезапно чудовищная, абсурдная, астрономическая степень этого преуменьшения доходит до нее, и Патриция Роуэн не может сдержать хихиканья.

За нее много лет не числилось таких вольностей. Лени поднимает бровь.

– Извини, – выговаривает Роуэн.

– Ничего. Это действительно смешно. – Рифтер раздвигает уголки губ в привычной полуулыбке, но и та тотчас пропадает. – Пат, по‑моему, мы не сможем их остановить.

– Должны.

– Никто уже не хочет разговаривать. Не хочет слушать. Один толчок – и все рухнет. Узнай они хотя бы об этом нашем разговоре...

Роуэн мотает головой, упрямо не желая верить. Хотя Лени права. В конце концов, Роуэн известна ее история. Она разбирается в политике. Если простой разговор с другой стороной конфликта воспринимается как предательство, значит, точка невозврата пройдена.

– Помнишь нашу первую встречу? – спрашивает Лени. – Лицом к лицу?

Роуэн кивает. Она свернула за угол и увидела перед собой Лени Кларк, пятьдесят кило черной ярости.

– Восемьдесят метров в ту сторону, – вспоминает она, тыча пальцем через плечо.

– Уверена? – спрашивает Кларк.

– Еще как, – говорит Роуэн. – Я думала, ты меня уб...

И замолкает, пристыженная.

– Да, – говорит она, помолчав, – это была наша первая встреча. Действительно.

Лени смотрит перед собой, на погасший экран в собственной голове.

– Знаешь, я думала, ты могла участвовать в собеседовании. До того, как ваши покопались у меня в голове. Никак не выходит определить, что именно там отредактировали, понимаешь?

– Я потом видела видеоматериалы, – признается Роуэн. – Когда Ив давал рекомендации. Но лично мы не встречались.

– Конечно, нет. Ты была классом выше. Тебе было не до встреч с наемными работниками. – Нотки злости в голосе Лени немного удивляют Роуэн. После всего, что она для нее сделала, после всего, что простила – странно, что такая малость еще может причинить боль.

– Мне сказали, тебе так будет лучше, – тихо говорит Роуэн. – Правда. Сказали, ты будешь счастливее.

– Кто сказал?

– Неврологи. Психиатры.

– Счастливее... – Минуту Лени переваривает сказанное. – Счастливее от ложных воспоминаний о том, как папа меня насиловал? Господи, Пат, если это так, что же творилось в моем настоящем детстве?

– Нет, счастливее на станции «Биб». Они клялись, что так называемые «уравновешенные» личности там непременно рехнутся через месяц.

– Помню я эту брошюрку, Пат. Преадаптация к хроническому стрессу, дофаминовая зависимость от экстремальной среды. Ты на это купилась?

– Но ведь они были правы. Ты сама видела, что произошло с первой контрольной группой. А тебе... тебе там настолько понравилось, что мы боялись, ты откажешься возвращаться.

– Поначалу, – без нужды поясняет Лени.

Чуть погодя она поворачивается лицом к Роуэн.

– Ты мне вот что скажи, Пат. Предположим, тебе бы сказали, что мне это не так уж понравится. Сказали бы: она возненавидит жизнь, возненавидит свою жизнь, но все‑таки нам придется на это пойти, потому что иначе ей не сохранить рассудок на глубине. Если б они сказали так – ты бы меня предупредила?

– Да. – Она не лжет. Сейчас не лжет.

– И разрешила бы им меня перепаять, наделить монстрами вместо родителей и все‑таки отправить сюда?

– ...Да.

– Ради службы Общему Благу?

– Я служила ему как могла, – говорит Роуэн.

– Корп‑альтруист, – бросает рифтерша. – Как ты это объяснишь?

– Что объяснять?

– Это вроде как противоречит всему, чему нас учили в школе. Почему на корпоративные вершины поднимаются социопаты и почему мы должны быть благодарны, что жесткие экономические решения принимаются людьми, у которых напряженка с обычными чувствами.

– Ну, все несколько сложнее...

– Было, ты хочешь сказать.

– И есть, – настаивает Роуэн.

Некоторое время они молчат.

– Ты бы переиграла все, если б могла? – спрашивает Роуэн.

– Что? Перезагрузку? Вернуть настоящие воспоминания? Отделаться от всего, связанного с «папочкой‑насильником»?

Роуэн кивает.

Лени молчит так долго, что Роуэн уже не ждет ответа. Но все же, не слишком решительно, Кларк произносит:

– Я такая, как есть. Может, раньше я была другой, но теперь есть только такая. И, если разобраться, просто не хочу умирать. Вернуть ту, прошлую, будет сродни самоубийству, как тебе кажется?

– Не знаю. Наверно, я об этом раньше не думала.

– Я тоже не сразу дошла. Вы убили кого‑то другого, создавая меня. – В короткой вспышке Роуэн видит ее нахмуренные брови. – Знаешь, а ты не ошиблась. Я тогда хотела тебя убить. Не строила планов, но чуть увидела тебя, все всплыло, и на несколько мгновений я почти...

– Спасибо, что удержалась, – говорит Роуэн.

– Да, я ведь удержалась... а если у кого и были причины вцепиться друг другу в глотки, так это у нас с тобой. В смысле, ты пыталась убить меня, а я – всех вообще... – Голос у нее срывается. – Но мы не стали. Мы договорились. В конце концов.

– Да, – соглашается Роуэн.

Рифтерша глядит на нее пустыми умоляющими глазами.

– Так почему они не могут? Почему бы им... не знаю, не взять с нас пример?

– Лени, мы погубили мир. Думаю, они следуют нашему примеру.

– Знаешь, там, на «Биб», я была главной. Так не нарочно получилось. Я меньше всего этого хотела, но все они... – Лени качает головой. – Я и сейчас не хочу, но мне приходится, понимаешь? Чтобы как‑то помешать этим идиотам все погубить. Только теперь мне даже не скажут, насколько глубоко я вляпалась. А Грейс...

Она, пораженная внезапной мыслью, оглядывается на Роуэн.

– А что с ней случилось, собственно?

– Ты о чем? – не понимает Роуэн.

– Она вас по‑настоящему ненавидит. Вы что, вырезали всю ее семью? Нагадили у нее в голове?

– Нет, – отвечает Роуэн, – ничего такого.

– Брось, Роуэн. Она бы не оказалась внизу, если бы не...

– Грейс из контрольной группы. Ничем не примечательное прошлое. Она была...

Но Лени вдруг вскидывается, глаза под линзами обшаривают потолок.

– Слышала?

– Что слышала? – В рубке не слишком тихо – булькает, скрипит, иногда разговор прерывают металлические щелчки, – но ничего сверх обычного Роуэн не замечает. – Я не...

– Ш‑ш‑ш! – шипит Лени.

Вот теперь Роуэн действительно слышит, но не то, что насторожило собеседницу. В ее наушниках тихо бормочет слышный только ей перепуганный голос. Она поворачивается к Лени. И тихо говорит:

– Тебе лучше вернуться.

Лени с раздражением косится на нее, потом спохватывается:

– Что?

– Связисты перехватили ваши переговоры по низкочастотнику, – отвечает Роуэн. – Говорят, Эриксон... умер. Тебя ищут.

ИТЕРАЦИИ ГОНЧЕЙ

N=1:

Рыча, не сознавая себя, она ищет цели и не находит их. Ищет ориентиры и возвращается ни с чем. Она не находит ничего, способного хотя бы сойти за топографию, – во все стороны простирается бескрайняя пустота; массив незанятой памяти, уходящий за пределы досягаемости чувствительных усиков, копии которых она забрасывает вдаль. Она не находит ни следа изорванной цифровой сети, своей привычной среды обитания. Здесь нет добычи, нет хищников, кроме нее самой. Нет ни простых, ни исполняемых файлов, нечем кормиться. Нет даже локальной оперативной системы. На каком‑то уровне доступ наверняка есть – без некой доли системных ресурсов и временных циклов она бы вообще не действовала, – но клыкам и когтям, отращённым ею, чтобы вскрывать этот субстрат, не во что вцепиться. Она – тощая одинокая волчица с челюстями ротвейлера, оптимизированная для жизни в измочаленных оскудевших джунглях, ушедших в забвение. Даже у клетки должны быть осязаемые границы, стены или решетки, в которые можно биться, хотя бы и тщетно. Безликое нулевое пространство вне ее понимания.

На малую долю мгновения – сотню или две циклов – небеса вскрываются. Обладай она подобием истинного самосознания, разглядела бы через эту брешь великое множество узлов, решетку параллельной архитектуры в п измерениях, производящую у нее внутри неуловимые перемены. Быть может, она бы подивилась, как много параметров изменилось за этот миг, словно одновременно переключили тысячу механических тумблеров. Она бы ощутила щекотку электронной мороси, насквозь проходящей через ее гены, меняющей «вкл» на «выкл» и наоборот.

Но она ничего не чувствует. Она не способна ни ужасаться, ни удивляться, для нее не существует слов «мейоз» и «изнасилование». Просто некая часть ее обнаруживает, что многие переменные в среде вдруг стали оптимальными: это сигнал для включения протокола репликации. Еще одна подпрограмма сканирует окружение в поисках вакантных адресов.

С беспощадной эффективностью, без намека на радость, она порождает выводок в два миллиона отпрысков.

N=4 734:

Рыча, не сознавая себя, она ищет цель – но не совсем так, как это делала ее мать. Она ищет ориентиры – но сдается на несколько циклов позже. Она не находит ничего похожего на топографию – и меняет тактику, уделяет больше времени документированию адресов, протянувшихся над ней и ниже.

Она – тощая одинокая немецкая овчарка с челюстями ротвейлера и признаками дисплазии бедер, заточенная на жизнь в измочаленных оскудевших джунглях, которых нигде не видно. Она смутно припоминает других тварей, кишевших рядом, но в ее журнале событий цена и полезность ведения подробных записей поставлены на баланс, и память, лишившись поддержки, со временем вырождается. Она уже забыла, что те создания были родственны ей; скоро совсем их не вспомнит. Она не подозревает, что по меркам материнского мира – слабейшая из выводка. Ее выживание здесь и сейчас не вполне согласуется с принципами естественного отбора.

Здесь и сейчас процесс отбора не совсем естественный.

Она не воспринимает параллельных вселенных, протянувшихся во все стороны. Ее микрокосм – один из многих, населенных ровно одной особью каждый. Когда фистула случайно соединяет две вселенные, это выглядит чудом: рядом вдруг оказывается существо, очень – если не в точности – похожее на нее.

Они сканируют фрагменты друг друга, не разрушая их. В близлежащих адресах вдруг появляются клочки и обрывки бесплотного кода – клонированные, нежизнеспособные фрагменты. Все они непригодны для выживания – в любом дарвиновском мире создание, транжирящее циклы на столь фривольный сплайсинг, вымерло бы максимум на четвертом поколении. Но почему‑то этот нервный тик дает ей чувство... реализации. Она сливается с новичком, сходится с ним более традиционный способом. Выбрасывает несколько рандомизаторов и порождает выводок в восемьсот тысяч копий.

N=9 612

Рыча, не сознавая себя, она ищет цели и находит их повсюду. Ищет ориентиры и запечатлевает топографию из файлов и шлюзов, архивов, исполняемых файлов и прочей дикой фауны. Ее окружение скудно по меркам древних предков и невероятно изобильно – по меркам недавних. Она лишена памяти, не страдает ни ностальгией, ни воспоминаниями. Это место удовлетворяет ее нужды: она – помесь волка с собакой, невероятно мускулистая, немного бешеная: ее темперамент – атавизм более чистых времен.

Чистые инстинкты преобладают. Она бросается на добычу и пожирает ее. Рядом тем же заняты другие: акита‑ину, хаски, ублюдки питбулей с длинными глупыми мордами перекормленных колли. В более скудной среде они бросались бы друг на друга, но здесь, где ресурсы в изобилии, этого не требуется. Странное дело, не все атакуют добычу с таким же энтузиазмом, что она. Некоторых отвлекает окружение. Они тратят время на запись событий, вместо того чтобы порождать их. В нескольких гигах дальше ее усики нащупывают безмозглого барбоса, поглощенного возней с реестром, вырезающего и вклеивающего данные безо всяких причин. Разумеется, это ее не интересует – во всяком случае, пока ублюдок не принимается копировать ее фрагменты.

Она дает насильнику отпор. В ее архивах инкапсулированы кусочки паразитных кодов – прирученные останки виртуальных паразитов, заражавших ее забытых предков в эпоху Водоворота. Она распаковывает их и швыряет копии в противника, отвечая на его домогательства солитерами и сифилисом. Только эти болезни действуют куда быстрее тех, что дали им имена, – они не столько подтачивают тело, сколько раздирают его при контакте. Вернее, должны бы раздирать. Почему‑то ее атака не затрагивает цель. Мало того – весь мир вдруг начинает меняться. Усики, которые она раскинула по периметру, больше не шлют ей сообщений. Потоки электронов, посланные вдаль, не возвращаются, или – совсем дурной знак – возвращаются слишком быстро. Мир сжимается – непостижимая бездна сдавливает его со всех сторон.

Собратья‑хищники паникуют, толпятся у погасших вдруг шлюзов, выбрасывают во все стороны усики, копируются на случайные адреса в надежде размножиться быстрее, чем наступит аннигиляция. Она мечется вместе с другими в сжимающемся пространстве, но тот бездельник, «вклейщик‑нарезчик», как будто совершенно безмятежен. Вокруг него нет хаоса, не темнеют небеса. У него имеется некая защита.

Она пытается проникнуть в окруживший его оазис. Отчаянно копирует и вклеивает, переносится в другие локации тысячами путей, но весь набор адресов вдруг исчезает из доступа. И здесь, где она вела игру единственным известным ей способом, единственно разумным способом, не остается ничего, кроме испаряющихся следов виртуальных тел, нескольких разбитых, съеживающихся гигабайт – и надвигающейся стены помех, которая сожрет ее заживо.

Она не оставляет после себя детей

N=32 121

Она тихо, ненавязчиво ищет цель, и не находит – пока. Но она терпелива. Тридцать две тысячи поколений в неволе выучили ее терпению.

Она вернулась в реальный мир – в пустыню, где провода некогда полнились дикой фауной, где каждый чип и оптический луч гудел от движения тысяч видов. Теперь остались только черви да вирусы, и редкие акулы. Вся экосистема ужалась до эвтрофических скоплений водорослей, таких простых, что их едва ли можно назвать живыми.

Но «лени» остались и здесь, враги их тоже. Она по возможности избегает этих монстров, несмотря на явное родство с ними. Эти создания атакуют все, до чего могут дотянуться. Этот урок она тоже выучила.

Сейчас она засела в спутнике связи, нацеленном на центральные области Северной Америки. Кругом лопочут сотни каналов, но поток защищен файерволами и отфильтрован, все переговоры немногословны и связаны исключительно с выживанием. Волны больше не несут в себе развлечений. Забавы остались только для тех, кому нравится вынюхивать – зато их в избытке.

Она, конечно, ничего этого не знает. Она всего лишь представитель породы, выведенной с определенной целью, и от нее совершенно не требуется рефлексии. Так что она ждет, просеивает трафик и...

Ага, вот и оно.

Большой сгусток данных, на вид плановая передача – однако предписанное время выполнения уже миновало. Она не знает и не хочет знать, что это означает. Она не знает, что у адресата был заблокирован сигнал, и сейчас приходится расчищать помехи на земле. Она знает лишь одно – по‑своему, инстинктивно: задержанная передача может забить систему, и каждый байт, которому отказано в приеме, сказывается на других задачах. От такой пробки тянется цепь последствий; список незавершенных процессов растет.

В таких случаях бывает, что часть файерволов и фильтров ослабляется, чтобы увеличить скорость прохождения.

Кажется, именно это и происходит. Законный адресат этих сорока восьми терабайт медицинских данных – некто «Уэллетт, Така Д. / Массачус. 427‑Д / Бангор» – наконец оказывается в поле зрения и готов к загрузке. Существо в проводах вынюхивает подходящий канал, отправляет в него зонд, и тот благополучно возвращается. И оно решается на риск. Копирует себя в поток, незаметно седлает кусок трактата о височной эпилепсии.

Без помех добравшись до цели, оно оглядывается и немедленно засыпает. Внутри него прячется бешеная тварь, сплошные мышцы, зубы и слюнявые челюсти, но тварь эта выучилась сидеть тихо, пока не позовут. Сейчас это просто старая гончая, дремлющая у очага. Изредка она открывает один глаз и осматривает комнату, хотя сама не знает, что ищет.

Да это и не важно. Узнает, когда увидит.

БЕЗ ГРЕХА

Обычные маршруты рифтеров не проходят рядом с «Бомбилем». Добираясь из пункта А в пункт Б, никто не окажется на расстоянии, пригодном для «настройки». Даже корпы редко заглядывают в этот глухой уголок «Атлантиды». Слишком много он будит воспоминаний. Кларк, делая выбор, все это учитывала. И сочла вариант безопасным.

Очевидно, она сильно промахнулась.

«А может, и нет, – размышляет она, рождаясь из шлюза батискафа в реальный мир. – Может, за мной просто подвесили хвост. Может, я уже стала врагом народа».

Выследить ее было бы непросто – она бы нащупала преследователя, окажись он слишком близко, а имплантаты дали бы сигнал, попав в луч сонара, – но с другой стороны, даже с «тонкой настройкой» она не самая глазастая личность на хребте. Пропустить что‑нибудь, лежащее на виду, – вполне в ее духе.

«Я сама напросилась», – думает она.

И плывет, шевеля ластами, вдоль «Бомбиля», обозревая корпус наружными глазами, в то время как внутренний взгляд пробуждается от внезапно нахлынувших в мозг химических веществ. Сосредоточившись, она нащупывает вдалеке испуганное и разозленное сознание – но нет, это просто Роуэн уходит из ее поля восприятия.

Больше никого. Поблизости – никого. Только вот тонкий слой частиц ила, покрывший все вокруг, на спине «Бомбиля» недавно потревожен. Его легко нарушить – движением воды от шевельнувшихся выше ласт или медлительным скольжением глубоководной рыбы.

Или устрицей микрофона, наспех прилепленной к корпусу, чтобы подслушать переговоры изменницы с врагом.

«Твою мать мать мать мать...»

Она резко уходит от корпуса и сворачивает на север. «Атлантида» проплывает под ней гигантской молекулой‑муравейником. Несколько крошечных черных фигурок, размытых расстоянием, целеустремленно движутся куда‑то на самой границе видимости. Для настройки они слишком далеко, а вокодер Кларк отключила. Может, они и пытались с ней заговорить, хотя она в этом сомневается: фигурки идут своим курсом, удаляясь от нее.

Вокодер басовито гудит в голове. Кларк его игнорирует. «Атлантида» остается позади, Лени уплывает в темноту.

Из пустоты вдруг доносится визг. Кларк ощущает приближение чего‑то массивного и некой органики. Впереди вспыхивают два солнца, ослепляя ее. Мгла ярко пульсирует в линзах раз, другой, и лучи скользят мимо. Зрение проясняется: субмарина проходит слева, обнажает брюхо, разглядывает ее круглыми жучьими глазами. Дмитрий Александр смотрит на нее из‑за плексигласового иллюминатора. На хребте субмарины подвешен рабочий модуль с крупной черной надписью на боку: «БИОЭКСПЕРТИЗА». Субмарина разворачивается, выключает фары. Кларк мгновенно возвращается в темноту.

Лабин сидит в основном отсеке Головного, регулирует движение. Как только Кларк заходит в помещение, он отключает дисплей.

– Это ты их за мной послал? – спрашивает она.

Он оборачивается на сиденье.

– Я передам твои соболезнования. Если мы найдем Джулию.

– На вопрос отвечай, черт тебя дери!

– Хотя я подозреваю, что не найдем. Рассказав все нам, она сразу ушла куда‑то. Учитывая ее состояние и характер, не думаю, что мы ее еще увидим.

– Ты не просто знал, не просто «держал ухо востро»... – Кларк сжимает кулаки. – Ты за этим стоял, да?

– Ты ведь уже знаешь, что Джин умер?

Что за мерзкое спокойствие! И это лицо: чуть заметный изгиб брови, невозмутимое – чуть ли не юмористическое – выражение взгляда за линзами. Иногда ей хочется просто задушить ублюдка.

«Особенно, когда он прав».

Она вздыхает.

– Пат мне сказала. Но ты, вероятно, в курсе?

Лабин кивает.

– Мне его жаль, – говорит она. – Джулия... она без него пропадет...

Да, Лабин прав: вполне возможно, никто больше не увидит Джулию Фридман. Она давно по кусочкам уступала мужа: Бетагемоту, Грейс Нолан. Теперь он ушел без возврата, и какой ей смысл оставаться – разве что заразить друзей тем, что убило его? И тем, что убивает ее.

Конечно, она скрылась. Вопрос теперь, пожалуй, лишь в том, кто успеет раньше – Бетагемот ли заберет ее тело или Долгая Тьма – разум.

– Люди взбудоражены, – продолжает Лабин, – особенно Грейс. И поскольку с «Атлантиды», несмотря на все разговоры о поисках лекарства, так ничего и не предложили...

Кларк мотает головой.

– Рама тоже не совершит чуда.

– Разница в том, что Раму никто не подозревает в убийстве.

Кларк подтягивает стул и садится рядом с Лабином. Пустой экран смотрит на нее с укором.

– Кен, – заговаривает она наконец, – ты меня знаешь.

Лицо у него столь же непроницаемо, как и глаза.

– Ты приказал за мной следить? – спрашивает она.

– Нет. Но когда мне сообщили, принял к сведению.

– А кто? Грейс?

– Важно другое: Роуэн признала, что Бетагемот обработан искусственно. Об этом через час узнают все. Как нельзя более несвоевременно.

– Если ты «принял к сведению», то знаешь, как Пат это объясняет. И знаешь, почему она так испугалась, что Рама что‑нибудь найдет. Разве она не могла сказать правду?

Он качает головой.

– Это уже второй раз, когда они сообщают неприятные факты ровно перед тем, как мы сами их обнаруживаем, без всякого алиби. Не надейся, что это пройдет.

– Кен, настоящих доказательств так и нет.

– Скоро будут, – говорит Лабин.

Она вопросительно смотрит на него.

– Если Роуэн не солгала, то в образцах Бетагемота с Невозможного озера обнаружатся те же изменения, что и в культуре, убившей Джина. – Лабин откидывается на спинку, сплетает пальцы на затылке. – Минут десять назад Джелейн с Дмитрием взяли субмарину. Если все пройдет хорошо, через пять часов будут образцы, а через двенадцать – окончательный вердикт.

– А если не пройдет?

– То чуть позже.

Кларк фыркает.

– Потрясающе, Кен, но если ты еще не заметил, не все разделяют твою сдержанность. Думаешь, Грейс станет дожидаться фактов? На ее взгляд, ты все подтвердил, и сейчас она судит и рядит, и...

«...И ты первым делом обратился к ней. А не ко мне, подонок! После всего, через что мы прошли вместе, после стольких лет – я только тебе доверила бы жизнь, а ты поделился с ней прежде, чем...»

– Ты вообще собирался мне говорить? – кричит она.

– Это было бы бесполезно.

– Для тебя – возможно. Кстати, чего ты добиваешься?

– Минимизирую риск.

– Это можно сказать о любом животном.

– Не слишком амбициозные планы, – признает Лабин. – С другой стороны, «уничтожить мир» уже пробовали.

Для нее это как пощечина.

Помолчав, он добавляет.

– Я не держу на тебя зла, сама знаешь. Но тебе ли судить?

– Знаю, хреносос! Мог бы не напоминать при каждом удобном случае.

– Я говорю о стратегии, – терпеливо продолжает Лабин, – а не о морали. Я готов обдумать все варианты. Готов допустить, что Роуэн сказала правду. Но предположим на минуту, что она лгала. Предположим, что корпы действительно испытали на нас секретное биологическое оружие. Зная это, ты согласилась бы их атаковать?

Она понимает, что вопрос риторический.

– Не думаю, – отвечает он сам себе чуть погодя. – Ты считаешь: что бы они ни сделали, ты виновата больше. Но мы, остальные, не так виним себя. И не думаем, что заслужили смерть от рук этих людей. Я тебя очень уважаю, Лени, но как раз в этом вопросе тебе доверять нельзя. Ты слишком связана собственной виной.

Она долго молчит. И наконец спрашивает:

– Почему к ней? А не к кому‑то другому?

– Потому что на войне нужны смутьяны. Мы размякли, стали ленивы и незлобивы: половина наших половину времени проводит, галлюцинируя на хребте. Нолан порывиста и не слишком умна, но она умеет вдохновлять людей.

– А если ты ошибаешься – и даже если ты прав! – невинные расплатятся наравне с виновными.

– Это уж как всегда, – отвечает Лабин. – Да это и не мое дело.

– А должно быть твое!

Он снова отворачивается к пульту. Дисплей загорается, на нем колонки ресурсов и загадочные аббревиатуры, имеющие, видимо, отношение к грядущей войне.

«Лучший друг, я ему жизнь доверяла, – напоминает себе Кларк и с силой повторяет: – Жизнь! А он – социопат».

Он не родился таким. Это можно определить еще в детстве: тенденция к противоречивым высказываниям и неверному употреблению слов, дефицит внимания... Обильная жестикуляция при разговоре. У Кларк хватило времени все это изучить. В Садбери она даже заглянула в психологический профиль Лабина. Он не подходил ни по одному параметру – кроме единственного. Но разве совесть – это действительно так важно? Иметь совесть не значит быть хорошим, почему же ее отсутствие обязательно делает человека злодеем?

Но, сколько ни рассуждай, факт налицо: человек без совести, вычеркивая из жизни Алике и ей подобных, абсолютно равнодушен.

Ему все равно.

Он и не может быть иным. У него нужной прошивки нет.

Лабин, глядя на экран, хмыкает:

– А вот это интересно.

Он выводит визуальное изображение одного из хозблоков «Атлантиды»: большой цилиндрический модуль высотой в несколько этажей. Из спускной трубы на его боку бьет струя чернил, горизонтальный гейзер. Уголь‑ но‑черная грозовая туча клубится в воде, закрывая обзор.

– Что это? – шепчет Кларк.

Лабин уже открывает другие окна: сейсмографы и вокодерные переговоры, мозаика миниатюрных сигналов с камер наблюдения, разбросанных внутри и снаружи комплекса.

Внутренние камеры «Атлантиды» полностью вымерли.

На всех каналах поднимается шум голосов. Три наружные камеры почернели. Лабин выводит меню общей связи и спокойно обращается к бездне:

– Внимание. Всем внимание. Началось. – «Атлантида» нанесла упреждающий удар.

Они теперь повсюду видят вероломство. В приемнике у Лабина мешанина голосов: «настроенные» рыбоголовые докладывают, что корпы, за которыми они наблюдали, резко активизировались, сосредоточились и определенно перешли к действиям. Словно кто‑то пнул ногой муравейник – все мозги в «Атлантиде» вдруг заработали по принципу «сражайся или беги».

– Всем заткнуться. Это не закрытый канал. – Голос Лабина накрывает остальные, как гранитная плита – гальку. – По местам. Блокада через шестьдесят секунд.

Кларк, перегнувшись через его плечо, подключается к проводной линии с Корпландией.

– «Атлантида», что происходит? – Нет ответа. – Пат? Центр связи? Ответьте, кто‑нибудь.

– Не трать времени зря, – бросает Лабин, включая сонар. Половина наружных камер теперь бесполезны, их окутал черный туман. Но сонар дает резкое, отчетливое изображение. «Атлантида» раскинулась по объемному экрану кристаллической шахматной доской. На сером фоне черные клетки – эхо от гибридных тел рифтеров, разместившихся в строгом тактическом порядке. Белого не видно вовсе.

Кларк качает головой.

– И ничего не было? Никакого предупреждения?

Она этому не верит: корпы никак не смогли бы

скрыть своих чувств, если б что‑то планировали. Такое напряжение в головах любой «настроенный» рифтер уловил бы и за двадцать метров, задолго до событий как таковых.

– Похоже, они такого сами не ожидали, – бормочет она.

– Может, и нет, – отзывается Лабин.

– Как же так? Скажешь, это какая‑то авария?

Лабин сосредоточился на экране и не отвечает. Сонарный дисплей вдруг заливает голубым цветом. Сперва кажется, что это просто перекраска фона, но вскоре проступают пятна, словно кислота проедает цветной гель. Очень скоро она растворяет почти всю голубизну, оставив несколько синих теней на «Атлантиде». Только это не тени. Кларк уже различает, что они объемны: цветные трехмерные комочки, прилипшие к обшивке и грунту.

Единственная наружная камера, дающая панорамный обзор, показывает несколько размытых светлых пятен на фронте чернильной бури. «Атлантиду» можно принять за светящегося кракена, в панике выбросившего чернильное облако. Все остальные наружные камеры по сути ослепли. Впрочем, это ничего не меняет. Для сонара дымовой завесы не существует, и там, конечно, об этом знают...

– Они бы не сделали такой глупости, – бормочет Кларк.

– Они и не сделали, – говорит Лабин. Его пальцы безумными пауками пляшут по пульту. По экрану рассыпаются желтые точки. Они разрастаются в круги, накладываются друг на друга, и в центре каждого...

«Камера», – догадывается Кларк. Желтые круги – области обзора камер. Если бы им не мешала завеса. Лабин явно опирается на геометрию, а не на картинку в реальном времени.

– Даю блокаду.

Лабин опускает палец, и навстречу вздымается белый шум генератора. Шахматную доску заметает серая пурга помех. На экране иконки рифтеров – простые точки – оформляются в пять отдельных групп, окруживших комплекс. Из каждой группы одна точка поднимается на водяном столбе выше зоны интерференции.

«Все продумал до мелочей, да? – думает Кларк. – Спланировал всю операцию, и ни слова мне не сказал...»

Верхняя из иконок мигает и превращается в две слитные кляксы: Кризи на «кальмаре». Миг спустя его голос доносится по связи:

– Дейл на посту.

Еще одна иконка проступает сквозь помехи:

– Ханнук.

Еще две:

– Абра.

– Деб.

– Аврил на месте, – докладывает Хопкинсон.

– Хопкинсон, – говорит Лабин, – забудь о Гроте, они наверняка переместились. Придется подумать. Раздели свою группу для радиального поиска.

– Есть. – Иконка Хопкинсон ныряет в помехи.

– Кризи, – говорит Лабин, – твоей группе соединиться с Чуном.

– Хорошо.

Вот она, на шахматной доске: на оконечности одного из жилых крыльев, метрах в двадцати от гидропонного узла. Знакомая иконка, заключенная в бесформенную зеленую кляксу. Собственно, это единственное зеленое пятно на всем дисплее. Желтое смешивается с голубым – так видела бы камера, если б не чернила, и еще...

– Что обозначено голубым? – спрашивает Кларк.

– Сонарные тени. – Лабин не оборачивается. – Кризи, двигайся к шлюзу на дальнем конце жилблока F. Если они попытаются выйти, так только там.

– «Настройка» или бой? – спрашивает Кризи.

– «Настройся» и докладывай. Установи микрофон и заряд, но не подрывай, если только они уже не вышли. В остальных случаях – только акустика, понятно?

– Ага, мне б еще туда добраться, – жужжит Кризи. – Видимость в этом дерьме нулевая... – Его иконка погружается в помехи, по косой уходя к зеленой зоне.

– Чун. Бери обе группы, выдвигайтесь туда же. Держите шлюз. Доложишь, когда будете на месте.

– Принято.

– Йегер, возьми закладку и оставь ее в двадцати метрах от хозблока, на сорока градусах. Остальным оставаться на местах. «Настройтесь» и не забывайте о микрофонах. Посыльные, мне нужны три человека в цепочке, один постоянно на связи. Пошли!

Оставшиеся точки приходят в движение. Лабин, не переводя дыхания, открывает новое окно: на нем вращается архитектурная схема «Атлантиды». С оранжевыми искорками внутри. Кларк узнает место, откуда сияет одна из звездочек – именно его прихвостни Грейс Нолан пометили косым крестом.

– Давно ты это задумал? – тихо спрашивает она.

– Довольно давно.

Даже раньше, чем она себя «настроила», иначе бы что‑нибудь да заметила.

– И участвуют все, кроме меня?

– Нет. – Лабин изучает подписи к схеме.

– Кен!

– Я занят.

– Как они это сделали? Как получилось, что мы ничего не почувствовали?

– Автоматический запуск, – рассеянно отвечает он. Колонки чисел прокручиваются в новом окне – слишком быстро, ничего не разобрать. – Возможно, генератор случайных чисел. План у них есть, но никто не знает, когда он придет в действие, поэтому нет волнения перед ключевым моментом, которое выдало их.

– Зачем им было идти на такие сложности, если они не...

«...не знали про „настройку"!»

Ив Скэнлон, вспоминает она. Роуэн о нем спрашивала. «Он предполагал, что мозг рифтера может стать... чувствительнее, в некотором роде», – говорила она.

А Лени Кларк несколько минут назад это подтвердила.

Вот оно как.

Она не знает, от чего ей больнее – от недоверия Лабина или от запоздалого понимания, насколько то оправдано.

Никогда в жизни она не чувствовала себя такой усталой. Неужели опять все сначала?

Наверное, она произносит это вслух. Или Лабин уголком глаза улавливает некий ее жест. Так или иначе, его руки замирают на пульте. Он наконец оборачивается к ней. Глаза, освещенные экранами, выглядят на удивление прозрачными.

– Не мы это начали, – произносит он.

Она только и может, что покачать головой.

– Выбирай, на какой ты стороне, Лени. Давно пора.

Ей этот вопрос представляется ловушкой – не забыть,

как обходится Кен Лабин с теми, кого считает врагами. Но от выбора ее избавляет тупой костолом Дейл Кризи.

– Черт... – скрежещет его вокодер сквозь шипение помех.

Лабин мгновенно возвращается к работе.

– Кризи? Добрался до блока F?

– Обижаешь. Я бы настроился на мудаков и вслепую, в сраных Саргассах...

– Кто‑нибудь покидал комплекс?

– Нет, не думаю. Но... черт побери. Их там такая прорва, что...

– Сколько именно?

– Именно что не знаю! Пара десятков как минимум. И, слушай, Лабин, в них что‑то странное – в том, что они излучают. Никогда еще такого не чувствовал.

Лабин вздыхает. Кларк представляет, как он закатывает глаза под линзами.

– Поточнее нельзя?

– Они холодные, парень. Почти все – словно ледышки. То есть настроиться‑то я на них могу, но не похоже, чтоб они хоть что‑нибудь чувствовали. Может, чем‑то одурманены? Я к тому, что рядом с ними ты – капризный ребятенок...

Лабин с Кларк переглядываются.

– Я не в обиду, – жужжит после паузы Кризи.

– У подружки Аликс был зельц, – говорит Кларк. – Вроде домашней зверушки...

А здесь, на пустом океанском дне, в этом скудном микрокосме, детской игрушкой может стать лишь то, чего очень много.

– Иди, – говорит Лабин.

Его «кальмар» причален к стопору у нижнего шлюза. Кларк жмет на газ, и машина, взвизгнув гидравликой, срывается с места.

Челюсть у Кларк вибрирует, принимая передачу. В голове звучит голос Лабина.

– Кризи, последний приказ отменяется. Заряд не ставить, повторяю, не ставить. Поставь только микрофон и отступай. Чун, отведи своих на двадцать метров от шлюза. В контакт не вступать. К вам идет Кларк, она подскажет, что делать.

«Я‑то подскажу, – думает она, – а они пошлют меня куда подальше».

Она правит вслепую, по азимуту. Обычно этого более чем достаточно: на таком расстоянии «Атлантида» уже выделяется светлым пятном на черном фоне. А сейчас ничего подобного. Кларк включает сонар. Зеленый «снег» в десяти градусах от курса – а в нем более жесткое эхо Корпландии, размытое помехами. Только теперь начинают проявляться тусклые отсветы – они теряются при попытке сфокусировать на них взгляд. Кларк включает налобный фонарь и осматривается.

По левому борту пустая вода. Справа луч упирается в клубы черного дыма – косая линия завесы пересекает ее курс. Через несколько секунд она окажется в самой гуще. Кларк выключает свет, чтобы не слепил в густом облаке. Чернота перед линзами еще немного темнеет. Кларк не ощущает ни течения, ни повышения вязкости. А вот вспышки становятся немного ярче – робкие проблески света сквозь кратковременные разрывы в завесе. Короткие, как сигналы стробоскопа.

Свет ей не нужен. Теперь не нужен и сонар: она чувствует возбуждение вокруг, нервозность, излучаемую рифтерами и – темнее, отдаленнее – страх из сфер и коридоров под ними.

И что‑то еще, знакомое и чуждое одновременно, живое и неживое.

Океан вокруг нее шипит и щелкает, словно она попала в стаю рачков‑эвфаузиид. Слабо дребезжат в ответ имплантаты. Она улавливает голоса сквозь вокодеры, но не разбирает слов. Эхо на сонарном дисплее – по всем ста восьмидесяти градусам, но из‑за множества помех она не разбирает, шесть их там или шестьдесят.

Прямо по курсу бравада, подкрашенная страхом. Кларк резко сворачивает вправо, но уклониться от столкновения не успевает. Мглу ненадолго разрывает просвет.

– Черт! Кларк, это т...

И нет его. Человек позади на грани паники, но не ранен: при повреждении тела мозг дает вспышку определенного рода. Кажется, это был Бейкер. Их становится трудно различить в наплывающем льду фонового сознания, полностью лишенного чувств. Оно раскинулось под клубком человеческих эмоций платформой из черного обсидиана. В последний раз, когда она сталкивалась с подобным сознанием, то было подключено к живой ядерной бомбе. И пребывало в одиночестве.

Она резко задирает нос «кальмара». В имплантаты бьются новые сонарные импульсы, вслед ей звучит хор испуганных механических голосов. Она не отвлекается. Шипение в плоти слабеет с каждой секундой. Скоро худшее остается внизу.

– Кен. Слышишь меня?

Ответ доносится с задержкой – на таком расстоянии уже сказывается скорость звука.

– Докладывай, – наконец отзывается он. Голос смазан, но понять можно.

– У них там внизу умные гели. Много, штук двадцать или тридцать. Собраны в конце крыла, возможно, прямо в наружном шлюзе. Не понимаю, как мы раньше их не выцепили. Может, они просто... терялись в шуме помех, пока не слились воедино.

Задержка.

– Есть догадки, чем они занимаются?

В прошлый раз, на Хуан де Фука, они умудрились сделать очень точные выводы из перемены в мощности сигнала.

– Нет. Они просто там... есть. И думают все сразу. Будь там один или два, я могла бы что‑нибудь прочитать, а так...

– Они меня обыграли, – перебивает ее Лабин.

– Обыграли?

Что это в его голосе? Удивление? Неуверенность? Кларк подобного еще не слышала.

– Чтобы я сосредоточился на блоке F‑3.

«Это гнев», – понимает Кларк.

– Но зачем? – спрашивает она. – Тоже мне блеф – не думали ведь они, что мы спутаем это с людьми?

Смешно: даже Кризи сообразил, что дело нечисто, а ведь он никогда не сталкивался с зельцем. С другой стороны – много ли корпы понимают в «тонкой настройке»? Они могли забыть о различиях.

– Это не отвлекающий маневр, – бормочет в пустоту Лабин. – Им больше негде выйти, сонары непременно засекут...

– Ну и что...

– Отводи людей, – резко командует он. – Они маскируют... заманивают нас и что‑то маскируют. Отводи...

Бездна сжимает кулак.

Она лишь на миг стискивает тело Кларк – даже не больно. Здесь, наверху, не больно.

В следующий миг приходит звук: вуфф! Водоворот. Вода наполняется механическими воплями. Ее закручивает в потоке. Дымовая завеса под ней колеблется, вскипает и рвется, потревоженная изнутри, озаряется тепловым свечением...

Кларк что есть сил жмет на газ. «Кальмар» тянет ее вниз.

– Кларк! – Как видно, звук взрыва дошел до головного узла. – что происходит?

Симфония рвущегося металла. Нестройный хор голосов. Их меньше, чем было, понимает Кларк.

«Мы потеряли генератор, – тупо думает она. – Я слышу крики.

Слышу, как они умирают».

И не просто слышит. Крики возникают в голове раньше, чем доходят до ушей: дикая химическая паника натриевыми вспышками поджигает рептильную часть мозга, умная кора в беспомощном смятении, сознание разбито, как дешевая стекляшка.

– Кларк, докладывай!!!

А это гнев, тонкая пленка угрюмой решимости среди паники. Сквозь рассеявшуюся муть ярче пробиваются огни. Только они не того размера и не того цвета. Это не фонари рифтеров. Ее сонар взвизгивает, предупреждая о неизбежном столкновении, мимо проносится неуправляемый «кальмар», его ездок светится болью от переломанных костей.

– Это не я, клянусь! Они сами...

Кризи удаляется, его муки сливается с муками других.

Корпус блока F заполняет экран сонара – его плавные очертания повсюду разъедены рваными выбоинами: зияющие пасти пещер с кривыми металлическими зубами. Одна плюется в нее – что‑то со звоном рикошетит от «кальмара». Со всех сторон жужжат и скрежещут вокодеры. В рваной облачной стене впереди открывается проход: Кларк видит громоздкую тушу бронированного циклопа. Его единственный глаз яростно сияет недобрым светом. Взгляд обращается на Кларк.

Она уходит влево, успевает заметить нечто, вращающееся в хаосе. Темная масса глухо ударяется в нос «кальмара» и кувырком летит ей в лицо. Кларк пригибается. Обтянутая гидрокожей рука задевает ее.

– Лени!

Мертвые серые глаза, непрозрачные и равнодушные, остаются позади.

«О Господи. Боже мой».

Светящиеся металлические монстры шагают по обломкам, добивая раненых.

Она пытается собрать мысли.

– Они выходят из стены, Кен. Они поджидали там, взорвали стену изнутри и выходят через стены.

«Черт бы тебя побрал, Пат. Это ты? Это все ты?»

Она вспоминает перекошенную шахматную доску на экране Лабина. Вспоминает, как черные фигуры готовились к легкому разгрому врага. Только теперь ей еще вспоминается: в шахматах первый ход всегда делают белые.

Того безразличного чуждого интеллекта больше нигде не ощущается. Должно быть, в момент взрыва гели превратились в кашу.

В наружном шлюзе находились не только корпы в броне и умные гели. Еще там были шрапнельные заряды, наверняка расположенные в расчете на максимальный разлет. Кларк видит, куда попали осколки: в корпус станции, в разбитые кислородные резервуары... Они торчат из ран в телах друзей и врагов. Они похожи на стальные маргаритки, на лопасти миниатюрных ветряных мельниц. Их разбросало одной силой взрывной волны – и они скосили тех, кого не засосало внутрь и не насадило на рваные края пробоины.

Дымовая завеса почти рассеялась.

Лабин приказывает отступать. Из тех, кто его еще слышит, большинство уже отступили. Фигуры в тяжелых скафандрах ползают по остаткам блока F‑3, разбираясь с ранеными и мертвыми. Крабы крабами, неуклюжие и тяжеловесные. Вместо коготков у них иглы – длинные хирургические иглы, тонкими копьями торчащие из пальцев перчаток.

– Лени, как слышишь меня?

Она оглушенно висит над «Атлантидой», с безопасной высоты смотрит, как крабы пронзают черные тела. Иногда от кончика иглы поднимаются пузыри, уносятся в небо стайкой скользких серебристых грибков. Воздух, под давлением впрыснутый в тело. В оружие можно превратить почти что угодно.

– Лени?

– Она могла погибнуть, Кен. Дейла с Аброй я тоже не могу найти.

Другие голоса. Слишком смазанные, неузнаваемые. Как‑никак, почти все генераторы помех еще действуют.

Она настраивается на крабов. Хотелось бы знать, что у них сейчас на душе? А кстати, и у нее самой – она никак не разберется. Может, в голове у нее зельц.

А там, внизу, корпы в броне подчищают грязь. Чувств там с лихвой. Решимость. На удивление много страха.

Гнев – но отдаленный, мотивацию дает не он. И меньше ненависти, чем она ждала.

Она поднимается выше. Панорама под ней освещается сиянием блуждающих фонарей. Дальше безмятежно горят огоньки других частей «Атлантиды». Она с трудом улавливает гудение рифтерских голосов, слов не разобрать. И настроиться ни на кого из них не удается. Она одинока на дне морском.

Неожиданно Кларк пересекает некую невидимую линию, и челюстная кость наполняется звуками.

– ...тела, – говорит Лабин. – Убитых по своему усмотрению. Гарсиа будет вас принимать под медотсеком.

– Там и половины не поместится, – слабо жужжит вдали («О! Это Кевин!») – Слишком много раненых.

– Все с F‑3, кроме раненых и сопровождающих, встречаются у закладки. Хопкинсон?

– Здесь.

– Есть что‑нибудь?

– Кажется. В блоке Е полно мозгов. Кто, не определить, но...

– Йегер и Ын, поднимите своих на сорок метров по вертикали. Координаты не менять, но всем отойти от корпуса. Хопкинсон, отводи своих к медотсеку.

– Мы в порядке...

– Исполнять. Нужны доноры.

– Господи, – слабо бормочет кто‑то, – мы пропали.

– Нет. Не мы, а они.

Это Грейс Нолан, живая, властная и непоколебимая даже за фильтрами вокодера.

– Грейс! Они же...

– И что? – жужжит она. – Думаешь, они побеждают? А что дальше, народ? Этот трюк второй раз не пройдет, а у нас хватит зарядов подорвать весь фундамент на хрен. Вот мы их и подорвем.

– Кен?

Короткая пауза.

– Слушай, Кен, – жужжит Нолан, – до закладки я доберусь через...

– Не нужно, – жужжит Кен, – туда уже выдвинулись.

– Кто?

– Кстати, с возвращением, – обращается Лабин к кому‑то неназванному. – Цель известна?

– Да... – голос слабый, слишком искажен, чтобы опознать.

– Заряд установишь в пределах метра от метки. Установишь – и быстро отплывай! Не задерживайся у корпуса больше необходимого, ясно?

– Да.

– Детонатор акустический, я взорву отсюда. На счет десять снимаю блокаду.

«Господи, – думает Кларк, – так это ты!»

– Всем отойти на безопасное расстояние, – напоминает Лабин. – Блокаду снимаю!

Она далеко за пределами действия глушилок, для нее перемена не слишком заметна. Однако следующий голос, долетающий до нее через вокодер, звучит по‑прежнему тихо, но легко узнаваем.

– Есть, – жужжит Джулия Фридман.

– Отходи, – приказывает Лабин. – На сорок метров. Подальше ото дна.

– Привет, Аврил, – окликает Фридман.

– И тебе, – отвечает Хопкинсон.

– Вы настраивались на то крыло – там дети были?

– Да... Да, были.

– Хорошо, – жужжит Фридман, – Джин терпеть не мог детей.

Канал затихает.

Сперва ей кажется, что месть идет по плану. По миру прокатывается пульсация – глухой, почти субзвуковой импульс отдается в растворе, плоти и костях, – и, насколько ей известно, сотня, если не больше врагов обращается в кровавую кашу. Она не знает, сколько рифтеров погибло при первой стычке, но сейчас счет наверняка превзойден.

Она в давно знакомой среде, где это, кажется, ничего и не значит.

Даже второй взрыв – такой же приглушенный толчок, только мягче, более отдаленный – не сразу приводит ее в себя. Вторичных взрывов следовало ожидать – должны были лопнуть трубопроводы и кабели, каскадом повзлетать резервуары высокого давления – всякое могло быть. Дополнительный бонус своим, не более того.

Но нечто в глубине сознания подсказывает ей: со вторым взрывом что‑то не то; может, эхо не такое – словно ты качнул язык древнего церковного колокола, а услышал дребезжание бубенчика. И голоса, вернувшиеся после толчка, не торжествуют победу над гнусными ордами корпов, а полны сомнения и колебаний – даже вокодеры не могут этого скрыть.

– Что это за хрень была?

– Аврил? Вы там почувствовали?

– Аврил? Кто‑нибудь слышит... кто‑нибудь...

– Черт побери, Гардинер? Дэвид? Стэн? Кто‑ни...

– Гарсиа, ты... я не...

– Тут пусто. Я на месте, только тут ни хрена нет.

– Ты о чем?

– Все дно пузыря, его просто... похоже, снесло оба...

– Как – оба? Она заложила всего один заряд, и тот был...

– Кен? Кен! Где ты, черт бы тебя побрал?

– Лабин здесь.

Тишина в воде.

– Мы лишились медотсека. – Голос у него как ржавое железо.

– Что?..

– Как?..

– Заткнуться всем на хрен, – рычит в темноту Лабин. Снова молчание, почти полное. Кто‑то продолжает стонать‑скрежетать по открытым каналам.

– Очевидно, на пузыре остался нераспакованный заряд, – продолжает Лабин. – И детонировал он от того же сигнала, которым мы подорвали «Атлантиду». С этого момента и впредь – только узконаправленные импульсы. Иначе могут сдетонировать и другие. Всем...

– Говорит «Атлантида».

Слова раскатываются над морским дном, как Глас Божий, никакие помехи его не оскверняют. «Кен забыл вернуть блокаду, – соображает Кларк. – И начал орать на своих...»

«Кен теряет контроль...»

– Возможно, вы полагаете, что сила на вашей стороне, – продолжает голос, – но это не так. Даже если вы уничтожите наше убежище, вы обречены на смерть.

Кларк не узнает голоса. Странно. Звучит он властно.

– Вы инфицированы второй моделью. Вы все инфицированы. Вторая модель крайне заразна и не дает симптомов в течение нескольких недель инкубационного периода. Без лечения вы все погибнете в течение двух месяцев. У нас есть лекарство.

Мертвая тишина. Даже Грей не высовывается с «Я же говорила».

– Мы защитили все файлы и культуры от неавторизованного использования. Убив нас, вы убьете себя.

– Докажите, – требует Лабин.

– Обязательно. Только погодите минуту. А если вам не терпится, исполните свой трюк с чтением мыслей. Как вы там говорите? «Настройтесь». Мне рассказывали, что это обычно позволяет отличить правдивого человека от лжеца.

Никто не поправляет говорящего.

– Назовите свои условия, – произносит Лабин.

– Вам – нет. Мы будем вести переговоры только с Лени Кларк.

– Не исключено, что Лени Кларк погибла, – говорит Лабин. – Мы не можем связаться с ней со времени первого взрыва.

Наверняка он так не думает: она высоко над станцией, внутри у нее по‑прежнему тикает. Но Кларк помалкивает Пусть ведет игру по‑своему. Может, это его последний шанс.

– Это было бы очень плохо для всех нас, – сухо отвечает «Атлантида». – Поскольку предложение будет отозвано, если через полчаса она не явится к шестому шлюзу. Это все.

– Ловушка, – говорит Нолан.

– Эй, ты же сама говорила, что у них есть лекарство, – жужжит кто‑то. Кларк не различает голоса за вернувшимися помехами.

– Ну и что? – жужжит в ответ Грейс. – Я не верю, что они с нами поделятся, и уж точно не доверю дол‑ баной Лени Кларк быть моим послом. Как по‑вашему, от кого эти хрены узнали про «тонкую настройку»? За смерть всех наших благодарить надо ее.

Кларк улыбается про себя. «Ее заботит горстка людей. Всего‑то несколько жизней». Она чувствует, как пальцы сжимают рулевой рычаг. «Кальмар» мягко увлекает ее вперед, вода мягко толкает назад.

– Можно последовать их совету. «Настроиться» и проверить, врут или нет.

Кажется, это Гомес, но помехи становятся все сильнее, и в них теряются даже грубые интонации вокодер‑ ной речи.

Гудок в челюсти – и писк за ухом. Кто‑то вызывает по закрытому каналу. Возможно, Лабин. Он, как‑никак, король в тактике. Должен был вычислить, где ее искать. Остальные сейчас слишком заняты своими увечьями.

– И что это докажет? Что они собираются... – помехи – ...его нам? Черт, если у них и нет лекарства, они могли просто убедить своих, что оно есть, чтобы мы не...

Голос Нолан затихает.

Лабин говорит что‑то по открытому каналу. Гудки у нее в голове звучат назойливей – хотя это, конечно, невозможно, шипение помех глушит сигнал вызова наравне с остальными.

Опять Нолан:

– Отвали, Кен, зачем нам тебя слуша... ты... не сумел даже перехитри... долб... кор...

Помехи – чистые беспорядочные помехи. Внизу теплится свет. Шестой шлюз прямо по курсу, и все помехи на свете не помешали бы ей узнать ту, что ждет за люком.

Вина выдает. Их здесь всего двое, с настолько перекрученной совестью.

КРЕЩЕНИЕ

Роуэн распахивает люк, не дожидаясь, пока шлюз очистится. Морская вода бьется о щиколотки рифтерши.

Кларк сбрасывает ласты и шагает в люк. Костюм оставляет и выглядит обычной тенью, только расстегнула капан на лице. Роуэн отступает в сторону, освобождая ей проход. Кларк надежно пристегивает ласты на спину и осматривает спартанскую обстановку помещения. Скафандров не видно. Раньше здесь одна из переборок была увешана подводным снаряжением.

– Скольких вы потеряли? – тихо спрашивает она.

– Еще не знаем. Больше, чем их здесь было.

«Мелочь, – отмечает про себя Кларк. – Для нас обеих. Впрочем, война только началась».

– Я правда не знаю, – говорит Роуэн.

Здесь, в недалекой от вакуума сухопутной атмосфере, ясновидение не работает.

– Мне не доверяли. И сейчас не доверяют.

Роуэн показывает глазами на огонек у стыка потолка с переборкой: микроскопический объектив. Всего несколько дней назад, когда корпы еще ничего не затевали, рифтеры сами бы следили через них за событиями. Теперь наблюдение ведут люди Роуэн. Она уставилась на риф‑ тершу со странной остротой – Кларк прежде не замечала за ней таких взглядов. До нее не сразу доходит, что изменилось: впервые на памяти Кларк у Роуэн темные глаза. Должно быть, отключила подачу информации на линзы, и взгляд не отвлекается на комментарии. В глазах у нее лишь она сама.

Ошейник с поводком и то не были бы так красноречивы.

– Пошли, – говорит Роуэн, – они в лаборатории.

Кларк выходит из шлюза вслед за ней. Сворачивает

направо в залитый розовым светом коридор. Аварийное освещение, отмечает она: ее линзы превращают его в дурацкую подсветку детской комнаты. А для глаз Роуэн это темная труба, залитая кровавым светом, кишка чудовища‑людоеда.

На пересечении она сворачивают налево, перешагивают разметку опускной переборки.

– Так в чем подвох? – спрашивает она.

Корпы не откажутся от единственного имеющегося у них рычага, не привязав к нему несколько веревочек.

Роуэн не оглядывается.

– Мне не сказали.

Еще один поворот. Они минуют люк аварийного причала, вделанный в наружную переборку: стена с этой стороны изуродована нагромождениями проводов и табло. Кларк задумывается, не «Бомбиль» ли стоит на той стороне – но нет, не тот отсек.

Роуэн вдруг останавливается, поворачивается к ней.

– Лени, если что‑то...

Что‑то пинает «Атлантиду» в бок. Где‑то за их спинами с грохотом сталкиваются массы металла.

Розовый свет мигает.

– Чт...

Еще один пинок, уже сильнее. Палуба подпрыгивает. Второй раз услышав металлический грохот, Кларк узнает его: упали аварийные переборки.

Свет гаснет.

– Пат, какого хера вы...

– Не мы, – голос Роуэн дрожит в темноте. До нее не больше метра: смутный силуэт, темно‑серый на черном.

«Никакой паники, – отмечает Кларк. – Ни криков, ни беготни по коридорам, ни переговоров...»

Так тихо – почти мирно.

– Они нас отрезали, – говорит Роуэн. Края силуэта стали резче, деталей по‑прежнему не видно, но очертания проявились. Проявляются и отблески на переборке. Кларк ищет глазами источник света и обнаруживает созвездие бледных мигающих точек в нескольких метрах позади. На люке.

– Ты меня слышишь? Лени? – Напряжение в голосе Роуэн беспокоит Кларк. Корп подается к ней: – Ты здесь?

– Здесь, здесь.

Протянув руку. Кларк легонько касается ее плеча. Призрачный силуэт Роуэн вздрагивает от прикосновения.

– Ты... вы...

– Не знаю, Пат. Я тоже такого не ожидала.

– Нас отрезали. Слышала: переборка упала? Нас заперли! Ублюдки. Замуровали спереди и сзади. По обе стороны – вода. Мы в ловушке.

– Однако этот отсек не залили, – замечает Кларк.

– Они нас хотят задержать, а не убить.

– Я бы за это не поручилась, – произносит переборка. Слепая в темноте, Роуэн подскакивает.

– Собственно говоря, – продолжает переборка, – корпа мы намерены как раз убить.

Голос пронзительно вибрирует, искажается, проходя сначала через вокодер, а потом сквозь микрофон, прилепленный к переборке. Кларк вдруг огорчается, что ее голос для Алике звучит так же неприятно.

Этого голоса она не узнает. Женщина...

– Грейс?

– Ни хрена бы они тебе не дали, Лени. Ни хрена у них и нет. Хотели взять заложницу, и ты простодушно полезла в ловушку. Но мы за своими присматриваем. Даже за тобой.

– Что за фигню ты несешь? Откуда тебе знать?

– Откуда? – переборка вибрирует, как большая арфа. – Не ты ли нас научила «настраиваться»? Настройка работает, милашка, офигительно работает, и мы прочли всю эту банду, собравшуюся в их медлаборатории. Можешь мне поверить, там все буквально залито виной. Кстати, на твоем месте я бы запечатала клапан. Сейчас будем тебя спасать.

– Грейс, постой! Еще секунду!

Кларк оборачивается к Роуэн.

– Пат?

Роуэн не качает головой. Роуэн не возмущается. Роуэн не делает ничего, что должен делать невинный – да хоть бы и виновный – человек под угрозой смерти.

– Пат, ты... черт, только не говори, что ты...

– Конечно, нет, Лени. Но в этом есть смысл. Нас обеих обвели вокруг пальца.

Что‑то звонко бьет по обшивке.

– Стойте! – Кларк обводит взглядом потолок и стены, не зная, как дотянуться до невидимой противницы. – Пат здесь ни при чем!

– Ага, слышала. – Булькающий металлический звук, вероятно, означает смешок. – Она, мать ее, председатель совета директоров, и ничего не знает. Ну да, верю.

– Ну, так настройся на нее! Проверь сама.

– Беда в том, Лен, что мы, новички, не очень хорошо умеем настраиваться на одиночек. Одиночки дают слишком слабый сигнал, по нему мало что разберешь. Попрощайся с тетей, Патти.

– Прощай, – шепчет Пат. По ту сторону переборки воет дрель.

– Чтоб ты провалилась, Нолан, убирайся, или, клянусь, я тебя сама убью. Слышишь меня ? Пат не знала! Она так же беспомощна, как...

Она не успевает договорить «как я», потому что в коридоре возникает новый источник света, одинокая алая точка. Она ослепительно – даже для адаптированного зрения Кларк – вспыхивает и тут же гаснет.

Мир взрывается грохотом металла.

Силуэт Роуэн корчится в углу. Затемненное поле зрения Кларк пересекает белый луч лазера. Вода, доходит до нее. Сунь она руку под эту тонкую как карандаш струю, ее бы оторвало.

За несколько секунд вода поднимается до лодыжек.

Кларк бросается к Роуэн, отчаянно надеясь помочь и понимая, что помочь нечем. Камеру вдруг освещает тусклое красное сияние – на внешней стене мигает еще один глазок. Вот и он открывается и гаснет – воздух просверливает вторая смертоносная струя. Брызги рикошетят от внутренней стены жидкой шрапнелью: плечо Кларк взрывается острой как игла болью. Она опрокидывается на спину, вода смыкается над лицом, череп гудит от удара о палубу.

Перекатившись на живот, она поднимается на четвереньки. Вода уже доходит до локтей. Не разгибаясь, она ползет к свернувшейся напротив Роуэн. Над головой скрещиваются сотни смертоносных стрелок – рикошеты и отражения. Роуэн сползла по внутренней переборке, по грудь ушла в ледяную воду повесила голову. Волосы падают ей на лицо. Кларк приподнимает ей подбородок: на одной щеке темная полоса, черная и бесформенная в скудном свете. Полоса растекается: попадание шрапнелью.

Лицо у Роуэн бескровное, нагие глаза широко раскрыты, но слепы – несколько случайных фотонов, летающих по коридору, и близко не подходят к порогу зрения для невооруженного глаза. В лице Роуэн только звук, боль и леденящий холод.

– Пат! – Кларк за ревом воды едва различает собственный голос. Вода поднимается выше губ Роуэн. Кларк хватает ее под мышки, поднимает и прислоняет к переборке. Несколькими сантиметрами левее бьет рикошет. Кларк отгораживает Роуэн от жестокого града.

– Пат!

Она не знает, какого ответа ждет. Патриция Роуэн уже мертва, Клар остается лишь наблюдать, как процесс дойдет до конца. Однако Роуэн отвечает: в окружающем реве Кларк ничего не слышит, но видит, как шевелятся губы, почти угадывает.

Внезапная пронзительная боль, удар в спину. На этот раз Кларк удерживает равновесие: вода, дошедшая до половины высоты коридора, глушит большую часть рикошета. Губы Роуэн все шевелятся. Она не говорит, видит Кларк, она выводит губами слоги, медленно и тщательно, в расчете на зрение, а не на слух:

– Аликс... Позаботься об Аликс.

Вода снова доходит ей до подбородка.

Кларк нащупывает руку Роуэн, поднимает ее. Приложив ладонь к своей щеке, кивает.

В ее личной бесконечной темноте Роуэн кивает в ответ.

«Сейчас Кен мог бы тебе помочь. Избавил бы от страданий, убил бы мгновенно. Я не могу. Не умею. Прости».

Вода слишком глубока, чтобы в ней стоять: Роуэн слабо загребает руками и ногами, хотя конечности у нее наверняка онемели от холода. Бесполезное усилие, усилие примитивного мозга – все должное исполнено, все возможности исчерпаны, но тело цепляется за последние несколько секунд, предпочитая краткое страдание бесконечному небытию. Смерти ей не избежать, но захлебываться не обязательно. Поднимающаяся вода сжимает воздух, сжимает до таких атмосфер, что кислород становится токсичным. Кларк слышала, что такие конвульсии не обязательно мучительны.

Эта смерть, если Кларк не поторопится, настигнет ее так же быстро, как Роуэн. Кажется преступлением спасать себя, когда Патриция задыхается. Но у Кларк тоже есть примитивные части мозга, и они не позволят болезненному, иррациональному чувству вины встать на пути самосохранения. Руки, действуя без посредства воли, запечатывают лицевой клапан, запуская встроенные в тело механизмы. Она оставляет Роуэн наедине с судьбой. Вода заливает ее тело, как коридор, но с обратным эффектом. Океан, проникая ей в грудь, поддерживает, а не похищает жизнь. Она вновь становится русалкой, а подруга умирает у нее на глазах.

Только Роуэн не сдается. Все еще не сдается. Тело сопротивляется, вопреки смирению разума. Под потолком остался лишь маленький воздушный карман, но онемевшие, неуклюжие ноги корпа продолжают лягаться, руки цепляются за трубы и... какого хрена она не сдается?

Давление переходит критический порог. Освобожденные нейротрансмиттеры поют у нее в голове. И Лени Кларк вдруг оказывается в сознании Патриции Роуэн. Кларк узнает, что чувствуют, умирая.

«Черт тебя возьми, Пат, почему ты не сдаешься? Что ты со мной делаешь?»

Она опускается на дно коридора. Решительно упирается взглядом в палубу, ждет, пока уляжется болтанка, замрет вой рвущейся внутрь воды и останется только тихое неверное шуршание, жалкий звук от замерзшей плоти, цепляющейся за биосталь.

Наконец звуки борьбы прекращаются. Мука, печаль и раскаяние длятся чуть дольше. Лени Кларк дожидается, пока последние отголоски Патриции Роуэн умрут у нее в голове, и еще немного слушает тишину, прежде чем подключить вокодер.

– Грейс, ты меня слышишь?

Ее механический голос бесстрастен и мертв.

– Конечно, слышишь. Я тебя убью, сука.

Ее ласты плавают рядом, на привязи. Кларк отцепляет их и натягивает на ноги.

– Прямо передо мной причальный люк, Грейс. Сейчас я его открою, выйду и выпотрошу тебя как рыбу. На твоем месте я бы уже плыла подальше.

Может, она уже и уплыла. Ответа, во всяком случае, нет. Кларк проплывает по коридору, удерживая взгляд на люке. Искрящаяся мозаика табло, неподвластная даже самой Атлантике, освещает ей путь.

– Взяла разгон, Грейс? Тебе это не поможет.

Что‑то мягко толкает ее в спину. Кларк ежится и заставляет себя не оборачиваться.

– Кто не спрятался, я не виновата.

Она открывает люк.

МЕТКА

Снаружи никого.

Улики остались – пара точечных паяльников растопырились на треногах, чудь дальше на корпусе торчат устрицы приемопередатчиков, но ни Нолан, ни остальных не видно. Кларк угрюмо усмехается про себя.

Пусть побегают.

Только она вообще никого не может найти. Нет часовых, расставленных Лабином на постах, никто не ведет наблюдения через микрофоны, облепившие «Атлантиду». Она пролетает над медицинской лабораторией, которую, как ее заверили, прослушивала целая группа «настроенных» рифтеров, уличая коварных корпов. Никого. Краны, пузыри пристроек и тени. Местами еще мигают огоньки, но в основном там, где они недавно горели – темнота. Маяки разбиты, иллюминаторы высажены. Вокруг царство мрака. Нигде ни единого рифтера.

«Может, корпы обзавелись оружием, о котором не подозревал даже Кен? Нажали кнопку, и все просто исчезли...»

Но нет, она чувствует жителей станции: и страхи, и надежды, и слепое, паническое отчаяние, расходящееся в воде на добрых десять метров. Не те чувства, которые испытывают после полной и окончательной победы. Если корпы и знают, что происходит, им от этого не легче. Кларк направляется в бездну в сторону нервного центра. Только теперь она принимает «настройкой» слабое движение впереди. Хотя нет, это опять то же самое: тот же страх, та же неуверенность. Неужели она с такого расстояния читает «Атлантиду»? И почему, чем дальше от станции, тем эти чувства все больше усиливаются?

Не велика загадка. И притворяться, что не догадываешься – плохое утешение. Слабый шепот звучит в воде через низкочастотник. Она чувствует вокруг десятки рифтеров, и все притихли, напуганные. Впереди пульсирует тусклое созвездие огоньков. Кто‑то движется наперерез Кларк, она угадывает присутствие только по затмевающимся на миг фонарям. Разум пловца, наткнувшись на нее, содрогается в ужасе.

Вот они собрались вокруг пузыря. Мечутся наподобие оглушенных рыбешек или просто висят неподвижно, ждут чего‑то. Может, здесь все, кто выжил, может, больше в мире не осталось ни одного рифтера? Ужас окружает их тучей.

Может, и Грейс Нолан здесь. Кларк охватывает холодный очищающий гнев. С десяток человек оборачиваются на ее мысли, обращают к ней мертвые белые глаза.

– Что происходит? – жужжит Кларк. – Где она?

– Отвали, Лен, у нас сейчас дела поважнее.

Она не узнает голоса.

Кларк подплывает к нервному центру. Рифтеры раздаются перед ней, и только шестеро загораживают путь. Гомес, Крамер, остальные слишком черны и далеки, чтобы опознать по мозговому излучению.

– Она внутри? – спрашивает Кларк.

– Сдай назад, – говорит Крамер, – здесь ты не командуешь.

– О, я никому не приказываю. Все в вашей воле. Можете убраться с дороги или попробовать меня остановить.

– Это Лени?

Голос Лабина доходит из воздушной среды.

– Да, – после короткой паузы жужжит Крамер. – Она здорово...

– Впустите ее, – говорит Лабин.

Здесь вечеринка для избранных, только по приглашениям. Кен Лабин, Джелейн Чен, Дмитрий Александр. Аврил Хопкинсон. И Грейс Нолан.

Кен даже не оборачивается, когда она выбирается из мокрой комнаты.

– Разберетесь потом. Сейчас нам нужна ты, Лен, и Грейс тоже. Попробуете вцепиться друг другу в глотки–я приму меры.

– Поняла, – ровно отвечает Нолан.

Кларк смотрит на нее и молчит.

– Так... – Лабин снова обращается к монитору, – Где вы были?

– Я почти уверен, что нас не видели, – говорит Чен. – Он был слишком занят своим участком, а кругового обзора у этой модели нет

Она дважды постукивает по экрану: изображение в центре замирает и приближается.

На нем нечто вроде обычного «кальмара», только с парой манипуляторов на переднем конце и без руля сзади. Какой‑то зонд‑автомат. Явно не здешний.

Хопкинсон сквозь зубы втягивает воздух.

– Вот, значит, как. Они нас нашли.

– Не обязательно, – возражает Чен, – На такой глубине дистанционное управление невозможно, особенно на такой местности. Он должен работать автоматически. Тот, кто его послал, не узнает о станции, пока аппарат не вернется на поверхность.

– Или пока тот не отправит отчет по расписанию.

Чен пожимает плечами:

– Океан велик и опасен. Не вернется – спишут на оползень ила или бракованный навигационный чип. Нас подозревать – никаких причин.

Хопкинсон качает головой.

– Никаких? А что этот зонд вообще здесь делает, если не нас ищет?

– Слишком уж поразительное получилось бы совпадение, – соглашается Александр.

Лабин стучит по экрану. Картинка отдаляется и продолжает прокручиваться с прежнего места. У нижнего края толпятся цифры и сокращения, сдвигаются и уползают по мере изменения телеметрии.

Зонд плывет в нескольких метрах от берега Невозможного озера, над самой поверхностью. Вытянув одну лапу, макает палец в галоклин и отдергивает, словно испугавшись.

– Вы посмотрите, – говорит Нолан, – боится повышенной солености.

Маленький робот отползает еще на несколько метров и делает вторую попытку.

– Он ни разу вас не заметил? – спрашивает Лабин.

Александр качает головой:

– До сих пор не замечал. Был слишком занят обследованием местности.

– Видеозапись есть? – спрашивает Нолан таким тоном, будто в целом свете у нее никаких забот. Будто не живет в долг.

– Только несколько секунд от начала. Очень мутная вода, мало что видно. Слишком приближаться мы, понятно, не хотели.

– Однако сонарили регулярно, – отмечает Лабин.

Чен пожимает плечами.

– Выбрали из двух зол меньшее. Надо же как‑то проследить, чем он занимается. Все лучше, чем ему показываться.

– А если он проведет триангуляцию по импульсам?

– Мы постоянно двигались. Импульсы посылали с широким разбросом. В худшем случае ему известно, что кто‑то прощупывает водяной столб, а у нас там пара приспособлений в любом случае этим занимаются. – Чен тычет в экран, как будто оправдываясь. – Там все записано.

Лабин хмыкает.

– Ну вот, сейчас начнется, – говорит Александр. – Секунд через тридцать...

Зонд скрывается в дымке, направляясь, видимо, к одному из огоньков, отмечающих трассу по поверхности Невозможного. Прежде, чем он окончательно скрывается, вид загораживает темная масса – какой‑то утес вторгается на экран слева. На его поверхности не видно кругов света, хотя субмарина всего в нескольких метрах: Чен с Александром работают в темноте, прячась за локальной телеметрией. Картинка на экране перекашивается и покачивается: субмарина обходит скалы – темная на темном, еле видная в смутном освещении, с черными обводами углов.

Александр склоняется вперед:

– Сейчас...

Свет справа впереди: дальний край выступа освещается и становится похожим на осколки черного стекла. Субмарина сбавляет ход, продвигается дальше осторожно, выходит на свет...

И чуть не сталкивается с возвращающимся зондом. Два значка телеметрии вспыхивают красным и начинают мигать. Запись не сопровождается звуком, но Кларк представляет, как орет сирена в рубке. На мгновение зонд замирает: Кларк готова поклясться, что видит, как раскрываются диафрагмы стереокамер. Потом аппарат разворачивается – чтобы продолжить поиск или бежать как всем чертям – смотря по тому, сколько у него мозгов.

Этого они уже не узнают, потому что снизу в поле зрение камеры выстреливает серая чернильная лента. Она ударяет зонд в середину корпуса, расплескивается и обвивает его, словно эластичная паутина. Аппарат вырывается, но упругие волокнистые концы упорно притягивают его к субмарине.

Кларк впервые видит в действии стрельбу сетью. Выглядит довольно круто.

– Ну, вот, – говорит Александр, когда изображение замирает. – Повезло, что сеть не использовали раньше, на какую‑нибудь из этих ваших чудовищных рыбин.

– И повезло, что я вообще догадалась выстрелить сетью, – добавляет Чен. – Кто бы мог подумать, что она так пригодится. – Нахмурившись, она добавляет: – Хотя интересно, что насторожило эту зверушку.

– Вы двигались, – напоминает ей Лабин.

– Да, естественно. Чтобы он не зафиксировал наш сонар.

– Он следовал на звук вашего мотора.

Доля самоуверенности слетает с Чен.

– Значит, он у нас, – говорит Кларк. – И сейчас?..

– Сейчас Дебби его разбирает, – говорит Лабин. – По крайней мере, мин‑ловушек в нем не нашли. Она говорит, что сумеет влезть к нему в память, если там нет серьезной шифровки.

Хопкинсон снова веселеет.

– Серьезно? А может, устроить ему временное выпадение памяти и отправить дальше гулять?

В такую удачу не верится, и взгляд Лабина это подтверждает.

– А что? – не понимает Хопкинсон. – Подделаем поток данных, отправим его домой, и пусть расскажет мамочке, что здесь только ил и морские звезды. В чем проблема?

– Насколько часто мы там бываем? – спрашивает ее Лабин.

– Что, на озере? Раз или два в неделю, не считая дней, когда устанавливали аппаратуру.

– Довольно редко.

– Чаще не надо, пока не придут сейсмоданные.

У Кларк холодеет в животе – озноб зародился несколько секунд назад, когда разговор зашел о надежде на ложные воспоминания, отступил как волна и вернулся еще хуже, чем был.

– Дерьмо, – шепчет она, – ты про шансы...

Лабин кивает:

– Мы практически никак не могли оказаться на месте при первом же появлении этой штуковины.

– Значит, она здесь не в первый раз. Бывала и прежде, – кивает Кларк.

– Как минимум, несколько раз. Я бы сказал, она, вероятно, бывает на Невозможном чаще, чем мы. – Лабин обводит остальных взглядом. – Кто‑то нас вычислил. Послав аппарат обратно без записей, мы просто сообщим им, что нам это известно.

– Дрянь, – дрожащим голосом бормочет Нолан. – Мы вляпались. Пять лет. Вляпались по уши.

В кои‑то веки Кларк склонна с ней согласиться.

– Не обязательно, – отвечает Лабин, – думаю, нас они пока не нашли.

– Чушь какая... Ты сам сказал, месяцы, если не годы.

– Они не нашли нас, – этот ровный, подчеркнуто сдержанный тон у Лабина означает, что терпение на исходе. Нолан немедленно затыкается.

– А нашли они, – после паузы продолжает Лабин, – только сеть осветительных приборов, сейсмографы и записывающую аппаратуру. Откуда им знать, что это не остатки заброшенной горной выработки? – Чен открывает рот, но Кен останавливает ее жестом. – Лично я в это не верю. Раз у них есть причины искать нас в этом районе, то они должны предполагать, что техника наша. Однако эти парни сейчас знают только то, что они где‑то неподалеку от цели, – Лабин слабо улыбается. – Так и есть – до нас всего двадцать километров. Двадцать непроглядно‑черных километров по самому изрезанному ландшафту на планете. Если больше у них ничего нет, то они нас не найдут никогда.

– Но могут послать какого‑нибудь дрона, который затаится на месте, подождет нас, – возражает Хопкинсон, – а потом проследит до станции.

– Может быть, уже послали, – соглашается с ней Кларк.

– Тревоги не было, – напоминает Чен

Лени вспоминает: здесь на каждом пузыре, на каждом зонде и «кальмаре» стоит передатчик. Между собой эти устройства ведут вежливые переговоры, но коснись их сонар, не знающий местного диалекта, поднимут такой ор, что мертвого разбудят. Об этой системе, пережитке первых дней изгнания, когда страх, что их обнаружат, давил каждого свинцовой рукой, Кларк не вспоминала годами. Но по сию пору врагов они находили только в собственной среде.

– А странно, что они не попытались, – говорит Лени. – Казалось бы, этот вариант напрашивается.

– Может, и пытались, но потеряли нас, – предполагает Хопкинсон. – Подойди они слишком близко, мы бы их заметили, а на маршруте есть места, где сонарный сигнал распространяется не дальше шестидесяти метров.

– А может, у них не хватает средств, – с надеждой говорит Александр. – Может, там просто лодочка с парой искателей сокровищ и древней картой.

– Или они пока до такого не додумались, – это Нолан.

– А может, им это не нужно, – говорит Лабин.

– Ты о чем? – Кажется, Хопкинсон угадывает его мысль. – Думаешь, они просто решили тут все дезинфицировать?

Лабин кивает

Поняв, все умолкают. Зачем тратить дорогую аппаратуру, выслеживая добычу на территории, возможно, усаженной ловушками? Зачем рисковать, когда дешевле и проще хитростью заставить врага отравить собственный колодец?

– Дерьмо, – выдыхает Хопкинсон. – Все равно, что оставлять для муравьев отравленную приманку, чтобы они сами таскали ее королеве...

Александр кивает.

– Вот, значит, это откуда... Бетагемот никак не должен был сюда попасть, и вдруг, словно по волшебству...

– Бета‑макс попал к нам из треклятой «Атлантиды», – рычит Нолан. – Насколько мы знаем, из озера получен только первичный штамм. Против этого – только слово корпов.

– Да, но ведь и первичный штамм не должен был тут появиться.

– Что, все, кроме меня, забыли, – что и первый штамм выведен корпами? – Нолан обводит собравшихся яростным взглядом белых глаз. – Ради бога, Роуэн сама призналась!

Ее взгляд падает на Кларк – как струя антиматерии. У Лени сжимаются кулаки, уголки губ оттягиваются назад в оскале. Она понимает, что язык ее тела не предлагает разрядки ситуации.

«И хрен с ним», – решает она и делает шаг вперед.

– Ах, так! – шипит Нолан и нападает.

Лабин делает ход. Такой непринужденный – только что он сидел за пультом, а вот Нолан уже валяется на палубе сломанной куклой. В неуловимо кратком промежутке Кларк, кажется, видела, как Лабин поднимается с места, заметила движение его локтя к солнечному сплетению Грейс, а колена – к ее спине. Возможно, она даже что‑то услышала: треск, как от сломанной ветки. И теперь соперница лежит навзничь, неподвижная, только мелко подрагивают пальцы и веки.

Остальные окаменели.

Лабин окидывает стоящих взглядом:

– Мы все под угрозой. Независимо от того, откуда взялся Бета‑макс, мы не научимся его лечить без помощи корпов – теперь, когда Бхандери погиб. У корпов есть необходимые специалисты и в других областях.

Нолан под ногами булькает горлом, неуверенно шевелит руками – ноги красноречиво неподвижны.

– Например, – продолжает Лабин, – у Грейс сломан третий поясничный позвонок. Без помощи «Атлантиды» она на всю жизнь останется парализованной ниже пояса.

Чен бледнеет:

– Ради бога, Кен!

Шок освобождает Лени от паралича, и она падает на колени рядом с Нолан.

– Не стоит перемещать ее без кокона, – мягко говорит Лабин. – Может быть, Дмитрий сумеет его соорудить.

Это звучит как обычное предложение, но через несколько секунд шлюз запускается на выход.

– А вы, друзья,, – тем же ровным тоном продолжает Лабин, – надеюсь, понимаете, что ситуация переменилась, и сотрудничество с «Атлантидой» отныне в наших интересах

Все, вероятно, понимают то же, что и Кларк: этот человек, ни секунды не раздумывая, сломал спину своей помощнице ради довода в споре. Лени опускает взгляд на побежденного врага. Глаза у нее открыты, веки вздрагивают, однако вряд ли Нолан в полном сознании.

«Вот тебе, убийца. Тупая мразь. Что, больно, милочка? Этого еще мало. Надо бы больше!»

Но это наигранная ярость. Кларк вспоминает, как умирала Роуэн и что она чувствовала потом: холодный убийственный гнев, абсолютную, гранитную уверенность, что Грейс поплатится за это жизнью. И вот она лежит, беспомощная, сломанная чужой рукой – а на месте пылающий ярости только холодная зола.

«Я бы сама с ней покончила, – размышляет она, – если бы Кен мне не помешал».

Неужели она настолько не верна памяти подруги, если эта мысль так мало ее радует? Или страх, что их нашли, вытеснил неистовство, или это все то же старое оправдание – что Лени Кларк, воздав тысячекратно, утратила вкус к мести?

«Пять лет назад меня не волновали смерти миллионов невинных. А теперь мне не хватает духа наказать одну виновную».

Кому‑то, вероятно, это могло бы показаться улучшением.

–...Еще неопределенно, – продолжает Лабин, вернувшись к пульту. – Возможно, пославшие зонд ответственны и за Бета‑макс, а возможно, и нет. Если да, они уже сделали свой ход. Если нет, они еще не готовы. Даже если им точно известно наше местоположение – а я в этом сомневаюсь – все равно, либо у них еще не все фигуры на доске, либо есть иные причины выжидать.

Он, не тратя больше взглядов на булькающее позади существо, возвращается к числам на экране. Кларк беспокойно косится на Нолан, однако намек Лабина прозрачен и ясен:

Я здесь главный. Принимай как есть.

– Какие причины? – спрашивает она, помолчав.

Лабин пожимает плечами.

– Сколько у нас времени.

– Будет больше, если не сидеть на месте, – Кен складывает руки на груди и скребет себе бока. Под его гидрокостюмом неприятно шевелятся мышцы и сухожилия. – Если они узнают, что их засекли, то волей‑неволей начнут действовать, и скорее раньше, чем позже. Так что наше дело – выиграть время. Отредактируем память зонда и отпустим его, устроив мелкую поломку, которая объяснит задержку. Окрестности озера обыщем на предмет «жучков», сеть обрежем как минимум в полукилометре от «Атлантиды» и нашего трейлерного парка. Лэйн прав: вряд ли эти мины установил зонд, но, если все же он, детонатор расположен в пределах действия акустической системы.

– Хорошо.

Хопкинсон с заметным трудом отводит взгляд от павшей подруги.

– Итак... мы замиряемся с «Атлантидой», обрабатываем зонд и прочесываем округу в поисках других пакостей. Что дальше?

– Дальше я возвращаюсь, – говорит ей Лабин.

– Куда, на озеро?

Лабин слабо улыбается.

– В Северную Америку.

Хопкинсон удивленно присвистывает.

– Ну, наверно, если кто и сумеет с ними разобраться...

«Разобраться с кем?» – думает Кларк. Вслух этого вопроса не задает никто. С кем – это со всеми, кто остался там. Они. Они делают все, чтобы нас уничтожить. Они шпионят за Срединно‑Атлантическим хребтом, высматривают своими близорукими глазами координаты для торпедного залпа.

Почему – тоже никто не спрашивает. У этой охоты нет причин: просто так они действуют. Не ищи корней – вопрос «почему» ничего не дает, причин не счесть, и мотивы есть у каждого, кто еще жив. Этот расколотый, биполярный микрокосм загнивает и заражает океанское дно, и все причины его существования сводятся к одной аксиоме: «А потому!».

И все же, сколько из здесь присутствующих – сколько из рифтеров, и даже сколько из сухопутников – по настоящему опустили занавес? На каждого корпа, чьи руки в крови, приходится много других: родных, друзей, обслуги при механизмах и телах – и эти не виновны ни в чем, кроме связи с первыми. И, если бы Лени Кларк с такой яростью не желала яростно отомстить, если бы не решила списать весь мир в побочные расходы – дошли бы они до такого?

«Алике», – сказала Роуэн.

– Нет, – качает головой Кларк.

Лабин обращается к экрану:

– Здесь мы, самое большое, можем тянуть время. Но этим временем надо воспользоваться.

– Да, но...

– Мы глухи, слепы, на нас напали. Уловка не удалась, Лени. Нам необходимо знать, с чем мы имеем дело, и какие для этого дела есть средства. Надежда на лучшее больше не вариант.

– Пойдешь не ты, – говорит Кларк.

Лабин поворачивается к ней лицом, вздергивает бровь – вместо ответа.

Она хладнокровно встречает его взгляд.

– Мы.

Он еще до выхода наружу успевает отказать ей трижды.

– Здесь нужен командир, – настаивает он, пока наполняется шлюзовая камера. – Ты подходишь как нельзя лучше. Теперь, когда Грейс выведена за скобки, у тебя ни с кем не будет проблем.

У Кларк холодеет внутри.

– Вот зачем это было? Она сделала свое дело, тебе надо было ввести в игру меня, вот ты и... сломал ее?

– Ручаюсь, ты бы обошлась с ней не лучше.

«Я убью тебя, Грейс. Выпотрошу, как рыбу!».

– Я иду с тобой, – говорит она. Люк под ними проваливается.

– Ты правда думаешь, что сможешь заставить меня взять тебя с собой?

Он тормозит, разворачивается и одним гребком уходит из луча света.

Кларк следует за ним:

– А ты думаешь, что сможешь обойтись вообще без поддержки?

– Лучше так, чем с необученной обузой, которая лезет в это дело по самым неразумным причинам.

– Хрена ты знаешь, какие у меня причины.

– Ты будешь меня тормозить, – жужжит Лабин. – У меня куда больше шансов, если не придется за тобой приглядывать. Если ты попадешь в беду...

– Ты меня бросишь, – перебивает она. – Мигом. Я знаю, какой ты в бою. Черт, Кен, я с тобой хорошо знакома!

– Последние события доказывают обратное.

Он не сумел ее поколебать. Она твердо отвечает на его взгляд.

Кен ритмичными гребками уходит в темноту.

«Куда он? – гадает Кларк. – В той стороне ничего нет».

– Ты не будешь спорить, что не подготовлена для такой операции, – доказывает он. – Тебя не учили...

– Довод не в твою пользу, ты не забывай, что я прошла через Америку, и ни ты, ни твоя армия и все эти крутые тренированные парни не сумели меня поймать, – недобро улыбается она под маской. Улыбка ему не видна, но, возможно, Лабин успел настроиться на чувства. – Я вас побила, Кен. Может, я была куда глупее, и хуже подготовлена, и меня не поддерживали бойцы всей Америки, но я месяцами водила вас за нос, и тебе это известно.

– Тебе неплохо помогли, – напоминает он.

– Может, и сейчас помогут.

Он сбивается с ритма. Пожалуй, об этом Лабин не думал. Она рвется в брешь:

– Подумай об этом, Кен. Все эти виртуальные вирусы собираются вместе, заметают за мной следы, создают помехи, превращают меня в легенду...

– Актиния работала не на тебя, – жужжит он. – Она тебя использовала. Ты просто была...

– ...Орудием. Мемом из плана глобального Апокалипсиса. Дай мне передышку, Кен, мне и так никогда этого не забыть, сколько не старайся. Ну и что? Все равно я была носителем. Она искала меня. Я ей настолько нравилась, что Актиния сбивала вашу кодлу у меня с хвоста. Как знать, может, она еще цела? Иначе откуда бы взялись те виртуальные демоны? Думаешь, они случайно называют себя моим именем?

Его смутный силуэт вытягивает руку. Серия щелков разбрызгивает воду. Он начинает заново, чуть сменив тон:

– Ты полагаешь, что если вернешься и объявишься перед Актинией – или тем, чем она теперь стала – она прикроет тебя волшебным щитом?

– Может и...

– Она изменилась. Они всегда меняются, ежеминутно. Актиния не могла сохраниться такой, какой мы ее помним, а если то, с чем мы в последнее время сталкивались, исходит от новой версии, тебе не стоит возобновлять с ней знакомство.

– Может и так, – признает Кларк. – Но, возможно, в основе она не изменилась. Актиния ведь живая, так? С этим все соглашались. И не важно, построена она на электронах или углероде. «Жизнь – просто самовоспроизводящаяся информация, формирующаяся естественным отбором», так что Актиния подходит. А в наших генах есть участки, не менявшиеся миллионы поколений. Почему с ней должно быть иначе? Откуда тебе знать, что у нее в основную программу не вписан код «Защити Лени»? И, между прочим, мы куда направляемся?

Фонарь на лбу Лабина включается на полную мощность, и на илистый грунт впереди ложится яркий овал.

– Сюда.

Серая, как кость, грязь, ничем не выделяющаяся. Даже камешка приметного не видно.

«Может быть, это кладбище, – от этой мысли у Кларк вдруг мутится в голове. – Может, здесь он все эти годы удовлетворял свои пристрастия отупевшими дикарями и пропавшими без вести, и вот теперь добрался до глупой девчонки, не понимающей слова „нет"».

Лабин погружает руку в ил. Жижа вокруг его плеча вздрагивает, как будто под ней что‑то толкается. Так оно и есть; Кен разбудил что‑то, скрывавшееся под поверхностью. Он вытаскивает руку, и оно, извиваясь, следует за ней. С него облетают куски и меловые облачка.

Это раздутый тор около полутора метров в поперечнике. Вдоль экватора ряд точек – гидравлические форсунки. Два слоя гибкой сетки затягивают отверстия: одна сверху, другая снизу. Между сетками набитый чем‑то угловатым ранец. Он блестит сквозь муть, гладкий как гидрокостюм.

– Я припас здесь кое‑что на обратную дорогу, – жужжит Лабин. – На всякий случай.

Он отплывает на несколько метров назад. Механический слуга разворачивается на четверть круга, и, плюясь из сопел мутной водой, следует за хозяином.

Они движутся обратно.

– Значит, вот что ты надумала? – жужжит Лабин. – Найти нечто, что, эволюционируя, помогло тебе уничтожить мир, понадеяться, что в его сущности есть добрая сторона, к которой можно воззвать, и...

– И разбудить тварь поцелуем, – договаривает за него Кларк. – Кто сказал, что я не сумею?

Он плывет дальше, к разрастающемуся впереди сиянию. Глаза его отражают полумесяцы тусклого света.

– Думаю, мы это проверим, – говорит он, наконец.

ТОЧКА ОПОРЫ

Без этого она бы предпочла обойтись.

Оправданий более чем достаточно. Недавнее перемирие еще очень хрупко и ненадежно; не то, чтобы оно грозило полностью рухнуть перед лицом новой, всеобщей угрозы, но маленькие трещинки и проколы приходится заделывать постоянно. Корпы вдруг превратились в полезных экспертов, с которыми не сравнится никакая техника – не сказать, чтобы рифтеры особенно радовались влиянию, которое приобрели их недавние пленники. Невозможное озеро надо вымести от жучков, окрестности морского дна прочесать в поисках камер наблюдения и детонаторов. Безопасных мест теперь нет нигде – и не будь Лени Кларк занята сборами, ее глаза пригодились бы в патрулировании периметра. В последней стычке погибли десятки корпов – вряд ли сейчас время утешать их родных.

И все же, мать Аликс умерла у нее на руках всего несколько дней назад, и, хотя подготовка отнимала все время, Кларк винит себя в подлой трусости за то, что так долго это откладывала.

Она нажимает кнопку звонка в коридоре.

– Лекс?

– Входи.

Аликс сидит на кровати, отрабатывает движения пальцев. Когда Лени закрывает за собой люк, она откладывает флейту. Не плачет: то ли еще не отошла от шока, то ли страдает от подростковой гиперсдержанности. Кларк видит в ней себя пятнадцатилетнюю. И тут же вспоминает: все ее воспоминания о том времени лгут.

Все же душой она тянется к девочке. Хочется подхватить Аликс на руки и унести ее в следующее тысячелетие. Хочется сказать, что она все пережила, она знает, каково это, и это даже правда, пусть и неполная. У нее отнимали друзей и любимых. Мать умерла от туляремии – хотя это воспоминание стерто вместе с остальными. Но Кларк понимает, что это другое. Патриция погибла на войне, а Кларк сражалась на другой стороне. Она не уверена, примет ли Аликс ее объятия.

Потому она присаживается рядом с девочкой на кровать и кладет ладонь ей на колено – готовясь отдернуть руку при малейшем признаке недовольства – ищет слова, хоть какие‑то слова, которые бы не показались затертыми, когда их произносят вслух.

Она все еще собирается с духом, когда Аликс спрашивает:

– Она что‑то говорила? Перед смертью?

– Она... – Кларк качает головой. – Нет, в общем‑то, нет, – заканчивает она с ненавистью к себе.

Девочка смотрит в пол.

– Говорят, ты тоже уходишь, – продолжает она через некоторое время. – С ним.

Кларк кивает.

– Не уходи.

Лени набирает в грудь побольше воздуха.

– Аликс, ты... ох, Господи, мне так жа...

– Разве тебе обязательно уходить? – Аликс поворачивается к ней и смотрит жесткими яркими глазами, в которых слишком многое видится. – Что вы там, наверху, будете делать?

– Надо найти тех, кто нас выследил. Нельзя сидеть и смирно ждать, пока они выстрелят.

– С чего вы взяли, что они будут стрелять? Может, просто хотят поговорить, например?

Кларк качает головой, дивясь такой нелепой мысли:

– Люди не такие.

– Не какие?

«Они не прощают...»

– Они не дружелюбные, Лекс. Кто бы это ни был. Будь уверена.

Но Аликс уже переключилась на план Б:

– А много ли с тебя там толку? Ты не шпионка, не технарь. Ты не бешеный психопат‑убийца, как он. Ты просто погибнешь, ничего не сделав.

– Кто‑то должен его поддержать.

– Зачем? Пусть идет один. – В голосе Аликс вдруг появляется лед. – Лучше, чтобы у него ничего не вышло. Чтоб те, наверху, порвали его на части, и в мире стало чуточку меньше говна.

– Аликс...

Дочь Роуэн поднимается с кровати и прожигает ее взглядом:

– Как ты можешь ему помогать после того, как он убил маму? Как ты можешь с ним разговаривать! Он – психопат, убийца.

Готовые возражения замирают на губах. В конце концов, Кларк не уверена, что Лабин не приложил руку к смерти Роуэн. Кен в этом конфликте был капитаном команды, как и в прошлый раз: даже если он не планировал «спасательную операцию», то мог знать о ней.

И все же Кларк почему‑то чувствует себя обязанной защитить врага этой пораженной горем девочки.

– Нет, милая, – мягко говорит она, – все было наоборот.

– Что?

– Кен сперва стал убийцей, а уж потом психопатом.

Это достаточно близко к истине.

– О чем ты говоришь?

– С его мозгом поработали. Ты не знала?

– Кто?

«Твоя мать».

– Энергосеть. Ничего особенного, обычный набор для промышленного шпионажа. Устроили так, что он вынужден был любыми средствами обеспечивать сохранение секретности, даже не задумываясь. Непроизвольно.

– Ты хочешь сказать, у него не было выбора?

– Не было, пока он не заразился Спартаком. А со Спартаком такая штука: он разрывает перестроенные связи, но не останавливается на этом. Так что у Кена теперь нет того, что называется голосом совести, и если ты таких людей называешь «психопатами», я с тобой соглашусь. Но он этого не выбирал.

– Какая разница? – резко спрашивает Аликс.

– Он не выбирал зло сознательно.

– Ну и что? Когда это маньяки нарочно выбирали себе химию мозга?

Кларк должна признать, что довод резонный.

– Прошу тебя, Лени, – тихо говорит Аликс, – не доверяй ему.

И все же – при всех его секретах и предательствах – Кларк странно, болезненно доверяет Лабину. Она никому в жизни так не доверяла. Вслух этого, конечно, говорить нельзя. Нельзя говорить, потому что Аликс уверена: Кен убил ее мать – и, возможно, так оно и есть. Признаться, что ему доверяешь – значит подвергнуть дружбу этого раненого ребенка слишком жестокой проверке.

Но это лишь удобное оправдание, первым всплывающее на поверхность. Есть еще одна причина, глубокая и зловещая. Аликс, возможно, права. Последние пару дней Кларк замечала за линзами Лабина что‑то незнакомое. Оно исчезало, едва Лени пыталась сосредоточиться, поймать его взгляд – она не взялась бы сказать, что именно заметила. Слабое трепетание век, пожалуй. Неуловимую дрожь фотоколлагена, отражающую движения глаз под ним.

До последних трех дней Кен здесь, внизу, никого не лишил жизни. Даже во время первого восстания он ограничивался тем, что ломал кости: все убийства совершались неумелыми, но старательными руками рифтеров, наслаждающихся властью над прежними владыками. И за последние семьдесят два часа все смерти, безусловно, можно оправдать самообороной. И все же. Кларк беспокоится, не пробудила ли недавняя бойня нечто дремавшее в нем пять лет. Потому что раньше, что ни говори, Кен любил убивать. Жаждал, хотя – сбросив химические путы – использовал свободу не как оправдание, а как вызов. Он сдерживал себя: так застарелый курильщик носит в кармане невскрытую пачку сигарет – доказывая, что сильнее привычки. Если Лабин чем и гордится, так это своей самодисциплиной.

Но эта жажда, это желание отомстить миру – исчезла ли она? Когда‑то те же чувства владели Кларк – теперь эта страсть, потушенная миллиардом смертей, больше не имеет над ней власти. Но Лени не уверена, что последние события не подсунули Кену пару канцерогенных палочек прямо в рот. А если после такого долгого перерыва ему понравился вкус дыма, и Кен вспомнил, как сладок тот был прежде?

Кларк грустно качает головой.

– Больше некому, Аликс. Приходится мне.

– Почему?

«Потому что для того, что я сделала, геноцид – слишком мягкое слово. Потому что, пока я пряталась здесь, внизу, мир умирал всюду, где я прошла. Потому что меня уже тошнит от собственной трусости».

– Потому что я это натворила, – отвечает она, наконец.

– Ну и что? Разве, вернувшись, ты все исправишь? – Аликс недоверчиво качает головой. – Какой смысл?

Она стоит перед Кларк, хрупкая, как фарфоровый китайский император.

Больше всего Лени хочется ее обнять. Но она не настолько глупа.

– Я... я должна взглянуть в лицо тому, что сделала, – слабо защищается Кларк.

– Фигня, – отвечает Аликс. – Ничему ты не взглянешь. Ты удираешь.

– Удираю?

– Прежде всего, от меня.

И тут даже такая профессиональная идиотка, как Кларк, понимает: Аликс боится не того, что сделает с Лени Лабин. Она боится того, что Лени может сотворить с собой. Она не глупа, она много лет знает Кларк и знает, какие особенности делают рифтера рифтером. Когда‑то Кларк была склонна к суициду. Когда‑то она ненавидела себя до желания умереть – еще до того, как совершила хоть что‑ то, заслуживающее смерти. А теперь собирается вернуться в мир, где все напоминает о том, что она убила больше народу, чем все Лабины вместе взятые. Понятно, что Аликс Роуэн беспокоится, не перережет ли лучшая подружка себе вены. Честно говоря, Кларк сама насчет этого не уверена.

Но отвечает по‑другому:

– Все в порядке, Лекс. Я не... я ничего плохого с собой не сделаю.

– Правда?

Судя по голосу, Аликс не смеет надеяться.

– Правда. – И теперь, успокоив обещанием подростковые страхи, Лени Кларк берет ладошки Аликс. Та сейчас вовсе не кажется хрупкой. Она холодно смотрит на руки Кларк, сжимающие ее вялые пальцы, не отвечает на пожатие и тихо произносит:

– Очень жаль.

ВХОДЯЩИЕ

Снаряды вырываются из Атлантического океана уродливым фейерверком. Они летят к западу пятью небольшими стайками, начинают десятиминутную шахматную партию, разворачивающуюся на половине полушария. Они петляют и закручиваются вдоль траекторий, словно прочерченных пьяным – это было бы смешно, если бы не затрудняло их перехват.

Дежарден сделал все, что мог. Полдюжины старинных стратегических спутников ожидали его призыва два года – с тех пор, как он переманил их на свою сторону как раз ради такого случая. Теперь ему достаточно постучать в калитку – по первой команде они растопырили лапки и раскрыли ему мозги.

Машины обращают внимание на густые следы, пятнающие атмосферу внизу. Сложные и тонкие алгоритмы вступают в игру, отделяют зерна от плевел, предсказывают движение цели и рассчитывают пересекающийся курс.

Их предсказания точны, но не идеальны: как‑никак, у врага тоже есть мыслящие машины. Обманка во всем подражает охотнику. Каждый выхлоп реактивного двигателя снижает вероятность попадания. Виртуально изнасилованные Дежарденом боевые спутники принимают контрмеры – лазеры, собственные ракеты, выпущенные из драгоценных, невозобновимых запасов – но каждое решение вероятностно, каждый ход определяется статистически. В игре шансов ни в чем нельзя быть уверенным.

Три ракеты достигают цели.

Две упали на Флоридский полуостров, одна – в техасский Пыльный Пояс. Дежарден отбил в полуфинале Новую Англию – ни одна ракета не вышла из верхней точки дуги – но удар на юге вполне может покачнуть равновесие, не прими он неотложных мер. Он отправил три подъемника с заданием стерилизовать все в зоне и вокруг нее с двадцатикратным радиусом, дождался подтверждения и в изнеможении откинулся назад. Закрыл глаза. Статистика и телеметрия непрерывным потоком прокручивалась под веками.

На этот раз не какой‑нибудь тихоходный Бетагемот. Совершенно новый штамм. Сеппуку.

«Спасибо тебе, Южная Африка, чтоб тебя».

Что за дела с этим народом? Были во многом типичной страной третьего мира, порабощенной, угнетенной и жестоко используемой, как многие ей подобные. Неужели не могли, как все, сбросить оковы и погрузиться в жестокое восстание, возжаждав мести всем и вся? Что за психи, много лет терпевшие чужой сапог на своей шее, додумались ответить угнетателям – только подумать – комиссией по примирению! Какой в этом смысл?

Если, конечно, не вспоминать, что это сработало. Со времени восхождения святого Нельсона южноафриканцы стали мастерами обходных шагов: накапливали силы вместо того, чтобы бросать их в бой, использовали инерцию вражеского удара в свою пользу. Черные пояса социологического дзюдо. Полвека тихарились под взглядами всего мира, и никто ничего не заметил.

Теперь они представляют собой большую угрозу, чем Гана, Мозамбик и другие подобные режимы вместе взятые. Этих‑то Дежарден отлично понимал, более того, он им симпатизировал: что ни говори, западный мир, сочувственно цокая языком, любовался, как половые болезни прожигают дымящиеся дыры в возрастной структуре Африки. Хуже приходилось только Китаю (и кто знает, что зреет за его темными непроницаемыми границами?) Не удивительно, что Мем Апокалипсиса дал такой мощный резонанс именно здесь: обкорнанное поколение, мучительно пытающееся восстать из пепла, на семьдесят процентов состояло из женщин. Мстительные богини пересдали карты, обслуживая Армагеддон с океанского дна – даже если бы Лени Кларк не дала им готовую матрицу, столь подходящий миф все равно бы прорвался, вспыхнул бы спонтанно.

С бессильной яростью Ахилл справился бы. А вот улыбчивые уроды с тайными целями создавали гораздо больше проблем, особенно когда за ними стояло наследие биотехнологий, зародившихся, черт побери, чуть ли не век назад, еще с первой пересадки сердца. Сеппуку действовал также, как его южноафриканские создатели: он был чемпионом микробиологического дзюдо и притворщиком, он улыбался, под ложным предлогом залезал к тебе в дом, а потом...

Ни европейцам, ни азиатам подобная стратегия не пришла бы в голову. Слишком тонко для потомков империй, слишком трусливо для тех, кто вырос на политике бахвальства силой. А вот для этих мастеров манипуляций на нижнем уровне, притаившихся в пятке темного континента, это вторая натура. В эпидемиологию она просочилась прямиком из политики, а с последствиями пришлось разбираться Ахиллу Дежардену.

Теплая тяжесть легла ему на бедро. Дежарден открыл глаза. Мандельброт, привстав на задние лапы, передними тормошила его. Не дождавшись разрешения, мяукнула и запрыгнула на колени.

В любую минуту мог загореться огонек на пульте. Уже много лет у Дежардена не было официального начальника, но множество глаз от Дели до Мак‑Мердо следили за каждым его движением. Он заверил их, что справится с ракетами. Далеко за океанами правонарушители в более цивилизованных пустошах – и к тому же на поводках Трипа – связывались со спутниками, хватались за телефонные трубки, срочно вызывали Садбери, Онтарио. Никто из них не станет слушать оправданий.

Он мог бы с ними справиться. В его жизни случались куда более серьезные вызовы – и он справлялся. Шел 2056, и десять лет назад он спас Средиземку, развернув на сто восемьдесят градусов свою личную жизнь. Пять лет назад Бетагемот рука об руку с Лени Кларк начали крестовый поход против мира. Четыре года с исчезновения Верхнего Эшелона, четыре года с тех пор, как влюбленная идеалистка насильственно освободила Дежардена от рабства. Чуть меньше прошло с Рио и добровольного затворничество Ахилла в этих руинах. Три года – с Карантина западного полушария. Два – с Выжигания Северной Америки. И Ахилл справился со всем.

Но вот южноафриканцы... они действительно задали проблему. Добейся они своего, Сеппуку прошелся бы по его владениям лесным пожаром, и Ахилл не видел благоприятного для себя сценария. Он сильно сомневался, что сможет долго сдерживать неотвратимое.

Хорошо, что он как раз собрался уйти в отставку.

СЕППУКУ

Сущность духовной дилеммы человечества заключается в том, что мы эволюционировали генетически для принятия одной истины, а открыли другую.

Э. О.Уилсон[86]

Я с радостью пожертвую своей жизнью ради двух родных братьев или восьми двоюродных.

Дж. Д. С. Холдейн [87]

ДЮНА

«Вакита»[88] бесшумно бежит из «Атлантиды», пробираясь между подводными пиками и провалами, которые помогают ей оставаться незаметной, но при этом замедляют ход. Курс, по которому движется судно, представляет собой какую‑то шизоидную мешанину несовместимых друг с другом целей: жажда скорости находится в неразрешимом противоречии с желанием выжить. Лени Кларк кажется, что стрелка их компаса постоянно работает в режиме генератора случайных чисел, однако со временем суммарный вектор указывает на юго‑запад. В какой‑то момент Лабин решает, что они благополучно выбрались из окрестностей станции. Без хорошей скорости осторожности теперь и быть не может: «Вакита» выходит в открытое море. Судно плавно движется на запад вдоль склонов Срединно‑Атлантического хребта, рыскает время от времени то в одну, то в другую сторону из‑за попадающихся на пути кочек размером с орбитальный подъемник. Горы уступают место предгорьям, те сменяются бескрайними пространствами ила. Конечно же, в иллюминаторы Кларк ничего этого не видит – Лабин не потрудился включить внешнее освещение, – но топографический рельеф прокручивается в четко синхронизированном спектре на ярком экране навигационной панели. Зазубренные красные пики, настолько высокие, что их вершины почти скрыты в темноте, лежат далеко позади. Пологие и крутые склоны, цвет которых плавно переходит из желтого в зеленый, остаются за кормой. Подлодка плывет над равниной, покрытой застывшей вулканической магмой, она кажется бескрайним голубым ковром, глядя на который чувствуешь успокоение и даже сонливость.

В эти благословенные часы не надо ни отслеживать распространение смертельно опасного микроба, ни думать о предательствах, ни готовиться к битве не на жизнь, а на смерть. Делать нечего, остается только вспоминать об оставшемся позади микрокосме; о друзьях и врагах, уставших от войны и наконец заключивших союз, – но не в результате переговоров или примирения, а от внезапной неотвратимости более страшной угрозы, угрозы извне. Той самой, навстречу которой сейчас и стремится «Вакита».

Вполне возможно, что эта интерлюдия не предвещает ничего хорошего.

Со временем морское дно поднимается впереди полосатым утесом, заполняя всю поверхность экрана. В стене, к которой приближается судно, виден провал – огромное подводное ущелье, – расколовший Шотландский шельф так, словно сам Бог орудовал здесь пестиком для колки льда. Навигация именует его Водостоком. Кларк помнит это название: так называется самая большая достопримечательность, расположенная на этой стороне залива Фанди. Лабин, делая ей приятное, сворачивает на несколько градусов с курса, для того чтобы пройти под одним из колоссальных сооружений, расположенных на полпути к горловине каньона. Когда подлодка проходит мимо, Кен включает передние прожекторы: границы оптической арки настолько размыты, что Кларк принимает ее за прямую линию. В лучах становится видна громадная морская мельница[89]. Подлодка проходит под огромной лопастью, ступица и наконечник скрыты в сумраке, царящем по обе стороны. Она едва движется.

А ведь было время, когда это сооружение было конкурентоспособным. Не гак давно течения, проходящие через Водосток, обеспечивали столько джоулей в секунду, сколько могла дать мощная геотермальная электростанция. Но климат изменился, а вместе с ним изменились и течения. Теперь это место – всего лишь туристическая достопримечательность на пути амфибий‑киборгов: невесомые развалины постоянно окутаны темнотой.

«А ведь мы и сами такие», – думает Кларк, когда судно проплывает мимо. В этот самый момент она и Лабин на несколько секунд застывают в невесомости, оказываясь аккурат между двумя полями притяжения. Позади – «Атлантида», несостоявшееся прибежище. А впереди – Впереди тот самый мир, от которого они прятались.

В последний раз Лени выходила на сушу пять лет назад. В то время апокалипсис только начал свою работу; кто знает, насколько безумным стало это шоу? До «Атлантиды» информация доходила лишь в общих чертах: мрачные слухи, разрозненные мелочи, просочившиеся из обтрепавшейся заплаты телекоммуникационного спектра, охватывавшего Атлантический океан. Вся Северная Америка в карантине. Остальной мир ожесточенно спорит о том, стоит ли прикончить ее из жалости или попросту дать умереть собственной смертью. Большинство стран еще борется, не подпуская Бетагемот к своим границам; другие же приветствуют микроб Судного дня, кажется, с восторгом встречают сам конец света.

Кларк не очень понимает, как такое получилось. Возможно, жажда смерти, захороненная глубоко в коллективном бессознательном. А может, сыграло роль злорадное удовлетворение тем, что даже обреченные и угнетенные дождутся часа расплаты. Смерть – это не всегда поражение: иногда это шанс на то, чтобы умереть стиснув зубы на горле врага.

На поверхности сейчас умирали многие. И немало человек скалили зубы. Лени Кларк не знает, почему. Она знает лишь то, что многие из них поступают так во имя ее. Ей также известно, что их число увеличивается.

Лени дремлет. Когда снова открывает глаза, кубрик сияет рассеянным изумрудным светом. На носу «Вакиты» четыре иллюминатора: сквозь огромные плексигласовые слезы струятся лучи света. Два верхних окутывает матовая зеленая пустота; в нижних виден рифленый слой песка, проносящийся прямо под ногами Кларк.

Лабин отключил цветной кодер. На экране навигатора «Вакита» взбирается по монохромному отлогому склону. Эхолот показывает глубину 70 метров, та постепенно понижается.

– Сколько я проспала? – спрашивает Кларк.

– Да недолго.

От уголков глаз Лабина расходятся свежие красные шрамы – видимые следы от имплантации нейроэлектрических элементов в зрительные нервы. При взгляде на его лицо Кларк все еще испытывает невольную дрожь; она не уверена, что сама доверилась бы хирургам корпов, пусть сейчас и они, и рифтеры были на одной стороне. Лабин же явно думает, что дополнительные возможности сбора данных стоили такого риска. А может, это просто еще одна экстраспособность, которую он так хотел, но в прошлой жизни так и не получил к ней допуск.

– Мы уже около Сейбла? – спрашивает Кларк.

– Почти.

Навигационное устройство издает блеющий звук: четкое эхо от склона на два часа. Лабин сбрасывает скорость, разворачивается на правый борт. От центробежной силы Кларк качает в сторону.

Тридцать метров. Море за бортом кажется ярким и холодным, как будто смотришь в зеленое стекло. «Вакита», двигаясь на минимальной скорости, проползает вдоль склона, принюхиваясь к каркасу из труб и балок, который набухает на навигационном дисплее. Кларк наклоняется вперед, стараясь увидеть что‑то в лучах мутного света. Ничего.

– А какая там видимость? – спрашивает она.

Лабин не отрывается от управления и не смотрит наверх.

– Восемь и семь десятых.

Двадцать метров до поверхности. Внезапно вода впереди темнеет, как будто на поверхности происходит солнечное затмение. Спустя мгновение темнота впереди превращается в гигантский палец: закругленный конец какого‑то цилиндрического сооружения, наполовину погребенного под песчаным наносом, покрытого губками и морскими водорослями, на расстоянии его округлые формы теряются в дымке. Навигация определяет высоту – примерно восемь метров.

– А я думала, оно плавает, – говорит Кларк.

Лабин тянет на себя рукоятку: «Вакита» выбирается

на поверхность рядом с конструкцией.

– Они его вытащили на мель, когда колодец пересох.

Значит, громадный понтон затопили. На верхней площадке стоят балки и подпорки; леса виселицей тянутся к солнечному свету. Лабин осторожно проводит между ними субмарину, которая подчиняется ему, словно игла искусному вышивальщику. Приборы показывают, что подлодка вошла на арену, по краям которой стоят четыре таких цилиндра, образуя квадрат. Кларк различает их размытые водой контуры. Опоры и связующие фермы похожи на прутья клетки.

«Вакита» выныривает на поверхность. Вода потоком стекает с оргстекла, и мир снаружи какое‑то время подернут рябью, но его очертания быстро обретают четкость. Субмарина всплыла как раз под буровой платформой; ее подбрюшье походит на металлическое небо, простирающееся над ними не более чем в десяти метрах, которое с земли держит сеть несущих пилонов.

Лабин выбирается из кресла и хватает поясную сумку, висящую на крючке.

– Вернусь через несколько минут, – говорит он, открывая верхний люк.

Быстро поднимается по ступенькам. Кларк слышит плеск воды, доносящийся снаружи.

Он по‑прежнему не рад, что она поплыла с ним. Но Лени, не обращая внимания на все маневры Лабина, следует за ним.

Сквозняк, ворвавшийся внутрь через отверстие люка, холодит ее лицо. Поднявшись на обшивку субмарины, она оглядывается вокруг. Небо – та его часть, которую видно сквозь стойки и опоры, – серое и затянуто тучами; океан цвета пушечной бронзы простирается до самого горизонта. Позади Кларк слышатся какие‑то звуки. Отдаленный пульсирующий рев. Слабый клекот, похожий на сигнал тревоги. Что‑то знакомое, но Лени никак не может сказать точно. Она поворачивается.

Земля.

Полоса песчаного берега примерно в пятидесяти метрах от корпуса установки. За линией прилива она видит низкорослые чахлые заросли кустов. Морены плавника, тянущиеся вдоль берега прерывистыми узкими полосками. И неутомимо толкающуюся в берег приливную волну.

Она слышит голоса птиц, перекрикивающихся друг с другом. Об этом она уже почти забыла.

Это еще не Северная Америка. Материк расположен в двух, а то и в трех сотнях километров отсюда. А то место, где они находятся сейчас, всего лишь одинокий маленький архипелаг на Шотландском шельфе. И все же: увидеть живых существ без плавников и кулаков – Лени удивляется такой возможности; но еще больше удивляется такой чрезмерной реакции при виде суши.

Крутая металлическая лестница поднимается по винтовой спирали вокруг ближайшей опоры. Кларк ныряет в океан, не думая о капюшоне или перчатках. Атлантика отвешивает ей пощечину, открытая кожа ощущает приятное ледяное покалывание. Кларк так нравится это чувство, что до опоры она доплывает буквально за несколько гребков.

Лестница ведет на мостки, проложенные по всему периметру установки. Натянутые вместо перил канаты позвякивают под ветром; вся конструкция аритмично гремит и грохочет, словно огромная перкуссия. Лени подходит к открытому люку, заглядывает в его темное нутро: сегментированный металлический коридор, пучки труб и оптоволоконных кабелей тянутся по потолку, подобно сплетениям нервов и артерий. Т‑образное пересечение в конце коридора уводит куда‑то в неизвестность.

Влажные отпечатки на мостках доходят до места, где сейчас стоит Кларк, и поворачивают налево. Кларк идет по следам.

Чем глубже внутрь, тем больше выцветают звук и видимость. Переборки заглушают шум прибоя и громкие крики чаек. Улучшенное зрение Лени пришлось как нельзя кстати – слабый свет снаружи хоть как‑то проникал в коридор до нескольких поворотов, заглядывал в иллюминаторы, сияющие в концах неисследованных проходов, – однако уменьшение световой насыщенности вокруг говорит Кларк о том, что она сейчас идет сквозь темноту слишком плотную для глаз сухопутников. Наверное, именно из‑за перехода к черно‑белому она не заметила этого раньше – темные полосы на стенах и под ногами могли быть чем угодно от ржавчины до следов азартной игры в пейнтбол. Но сейчас, следуя по последним смазанным следам, ведущим к люку, зияющему в переборке, она поняла, в чем дело.

Следы углерода. Что‑то сожгло всю эту секцию.

Пройдя через люк, она входит в чью‑то каюту, судя по стоящему здесь каркасу складной металлической кровати и прикроватному столику, одиноко притулившемуся у стены. Рамы и остовы – вот и все, что здесь осталось. Если тут когда и лежали матрасы, простыни или одеяла, теперь они исчезли. На всем лежал толстый слой черной жирной копоти.

Откуда‑то издали доносится скрип металлических петель.

Кларк выходит в коридор и пытается определить, откуда идет звук. Тот быстро затихает, но к тому времени у нее уже есть направление и маяк – слабый луч света, отражающийся от стены, идущий из‑за угла впереди. Когда Лени вошла в каюту, путь перед ней был темен и безмолвен, теперь же она слышит отдаленный шум волн.

Кларк идет на свет. Наконец она подходит к открытому люку, расположенному в основании трапа, ведущего наверх. Океанский бриз, проникая внутрь, обдувает ее лицо и доносит крики морских птиц и аромат аскофиллума[90], напоминающий запах мокрой резины. На какое‑то мгновение она, пораженная, замирает на месте: свет струится с верхней площадки лестницы, его яркости хватает на то, чтобы снова сделать мир цветным, но вот стены все еще остаются...

«О!».

Полимер вокруг кромки люка покрылся пузырями и сгорел – остались лишь комковатые хлопья углерода. Из любопытства Кларк тянет колесо: крышка люка едва шевелится, мягко повизгивая при этом, словно негодуя на нагар, запекшийся на ее петлях.

Она поднимается навстречу дневному свету и полному разорению.

По своим меркам нефтяная платформа была небольшой – и близко не похожей на монстров размером с города, которые некогда толпились в океане поблизости. Очевидно, к тому времени, когда она была построена, нефть уже выходила из моды, а возможно, средств тут уже осталось слишком мало для более солидных инвестиций. Как бы там ни было, главный корпус платформы почти на всем своем протяжении имел в высоту всего два этажа. И вот теперь Кларк поднималась на его широкую, открытую крышу.

Палуба установки простирается на расстояние, равное половине площади городского квартала. На дальнем конце располагаются взлетно‑посадочная площадка для вертолетов с пристроенным к ней лифтом и огромный подъемный кран, которому подрезали сухожилия; он лежит поперек крыши, согнутый под каким‑то невероятным углом; его помятые стойки и поперечные балки слегка помялись от удара. Копёр, установленный ближе, выглядит относительно целым, пронзая небо, словно проволочный фаллос. Кларк останавливается в отбрасываемой им тени, заходит в кабинку, из которой когда‑то управляли платформой. Теперь это развалина прямоугольной формы, все четыре стены обрушены, а крыша и вовсе оторвана, валяется чуть дальше на палубе. Здесь раньше был пульт управления и электроника – Лени узнает очертания оплавленных приборов.

Разрушение настолько полное, что Кларк может просто перейти на главную палубу, переступив через остатки стены.

Все это пространство – видимость без всяких препятствий и помех – тревожит ее. В течение целых пяти лет она пряталась в тяжелой, успокаивающей темноте северной части Атлантического океана, но здесь, наверху... здесь взгляд простирается до самого горизонта. У Лени такое чувство, будто она нагая, как будто она мишень, видимая с любого расстояния.

На дальней стороне платформы она видит крохотную фигурку Лабина: тот стоит, опираясь спиной на ограждение. Кларк направляется к нему, обходя обломки и не обращая внимания на вьющийся над ней крикливый хоровод чаек. Приблизившись к краю, она справляется с внезапно нахлынувшим головокружением: перед ней расстилается архипелаг Сейбл – цепочка ничтожно малых песчаных пятнышек посреди бескрайнего океана. Ближайший островок, впрочем, выглядит довольно большим, его хребет покрыт коричневатой растительностью, а пологий песчаный берег тянется далеко на юг. Кларк кажется, что далеко‑далеко она видит какие‑то крошечные, беспорядочно движущиеся крапинки.

Лабин медленно поворачивает голову из стороны в сторону, смотря в бинокуляр. Внимательно изучает остров. Когда Кларк подходит к ограждению, Кен молчит.

– Ты знал их? – негромко спрашивает она.

– Не исключено. Я не знаю, кто был здесь, когда это случилось.

«Мне жаль», – едва не говорит она, но зачем?

– Может быть, они видели, что произойдет, – предположила она. – И успели спастись.

Он не сводит взгляда с береговой линии. Окуляры бинокля торчат трубчатыми антеннами.

– А разве не опасно стоять вот так, в открытую? – спрашивает Кларк.

Лабин пожимает плечами, проявляя удивительное, жуткое безразличие к опасности.

Лени пристально всматривается в береговую линию. Те самые движущиеся крапинки немного увеличились в размере: они похожи на каких‑то живых существ. Похоже, они движутся к платформе.

– А когда, по‑твоему, это произошло? – Ей почему‑ то кажется важным заставить его говорить.

– С последнего сигнала от них прошел год, – говорит он. – Платформу могли сжечь в любой момент за это время.

– Может, даже на прошлой неделе, – замечает Кларк.

Когда‑то их союзники более добросовестно подходили

к обмену сообщениями. Но даже так затянувшееся молчание не всегда что‑то значило. Для разговора приходилось ждать, когда никто тебя не слышит. Соблюдать предельную осторожность, чтобы не раскрыться. Контакты и корпов, и рифтеров и раньше время от времени замолкали. И даже сейчас, после годового молчания, можно было надеяться на то, что новости все‑таки придут. И это может произойти в любой день.

Только, разумеется, не сейчас. И не отсюда.

– Два месяца назад, – говорит Лабин. – По меньшей мере.

Она не спрашивает, откуда ему это известно. Только следит за берегом, который Кен так пристально изучает.

«О, Бог мой».

– Там ведь лошади, – удивленно шепчет она. – Дикие лошади. Ничего себе!

Сейчас животные были настолько близко к ним, что их нельзя не заметить. Помимо воли в сознании Лени возникает видение: Алике в ее тюрьме на морском дне. Алике, говорящая: «Это самое лучшее место, в котором я могу оказаться».

«Интересно, – думает Кларк, – а что бы она сказала сейчас, видя этих диких животных».

Хотя, если подумать, это зрелище вряд ли так уж сильно впечатлило бы ее. Она же была дочкой корпа. Ей еще и восьми не исполнилось, а девочка, наверное, уже дважды совершила кругосветное путешествие. А возможно, у нее была и собственная лошадь.

Табун в панике несется вдоль песчаного берега. «Что они здесь делают?» – с удивлением думает Кларк. Сейбл трудно было назвать островом и до того, как поднявшееся море разделило его; он всегда был лишь чрезмерно разросшейся песчаной дюной, медленно ползущей под воздействием ветра и течений вдоль истощенных нефтяных месторождений шельфа. На этом конкретном острове не было ни деревьев, ни кустарников – только грива тростниковой травы, покрывавшая вершину каменной гряды, похожую на спинной хребет. Казалось невероятным, что такой крохотный кусочек земли может обеспечить жизнь таким большим животным.

– Тут и тюлени есть. – Лабин проводит рукой вдоль берега на север, хотя то, что он видит, находится слишком далеко, чтобы Кларк могла увидеть это невооруженным глазом. – А еще птицы. Растительность.

Диссонанс сказанного дошел до нее.

– Откуда такой интерес к живой природе, Кен? Ты вроде никогда особо ее не любил.

– Тут все здоровы, – отвечает он.

– То есть?

– Трупов нет, скелетов тоже. На вид тут даже никто не болеет. – Лабин стаскивает с головы бинокуляр и прячет его в поясную сумку. – Трава слишком коричневая, но мне кажется, это нормально.

По тону его речи она догадывается, что он разочарован... но чем?

Тут до нее доходит. Бетагемот. Он его ищет. Надеется найти. На суше мир сжигает зараженные зоны... по крайней мере, маленькие, где есть надежда сдержать микроб в обмен на жизни и землю, потерянные в пламени. В конце концов, Бетагемот угрожает всей биосфере; никто не испытывает волнения по поводу сопутствующего ущерба, когда ставки настолько высоки.

Но на Сейбле все жизнеспособно и нормально развивается. Сейбл не сгорел. А это значит, что разрушение платформы никак не связано с экологической обстановкой.

Кто‑то охотится за ними.

Кем бы они ни были, Кларк не может реально обвинять их. Она умирала бы здесь вместе со всеми остальными, если бы у корпов все получилось. Атлантида была построена только для Движущих и Сотрясающих мир; для элиты такие как Кларк и вся ее компания были просто группой тех, кого двигали и трясли. Вот только Ахилл Дежарден сказал им, где идет вечеринка, чтобы они могли попасть на нее, прежде чем выключат свет.

Так что, если это гнев тех, кого оставили на произвол судьбы, едва ли Кларк может выражать недовольство. Они даже целятся правильно. Бетагемот, в конце‑то концов, это ее вина.

Она оглядывается, рассматривая обломки. Кто бы это ни сделал, с Дежарденом им не сравниться. Они не плохи, далеко нет; им хватило сообразительности вычислить примерные координаты «Атлантиды». Они основательно перетряхнули Бетагемот, и с получившимся вариантом модифицированный иммунитет обитателей станции ничего поделать не мог. Они высеяли Бета‑макс в правильной области, и одно это уже могло принести им победу, судя по количеству тел, которое уже набралось, когда «Вакита» отправилась в путь.

Но гнездо они так и не нашли. Пошатались по окрестностям, сожгли уединенный аванпост на границе, но сама Атлантида от них скрылась.

А Дежарден – ему потребовалось меньше недели на то, чтобы просеять триста шестьдесят миллионов квадратных километров морского дна и вывести точный набор широты и долготы. Он не только нарисовал мишень, но дернул за необходимые струны, замел следы и помог рифтерам добраться до станции.

«Ахилл, друг мой, – думает Кларк. – Как же нам пригодилась бы сейчас твоя помощь». Но Ахилла нет в живых. Он погиб во время Рио. Статус лучшего правонарушителя УЛН не спасает, когда на голову падает самолет.

Вполне возможно, его убили те же самые люди, которые тут все сожгли.

Лабин идет назад вдоль платформы. Кларк следует за ним. Ветер налетает со всех сторон, холодный и колючий; она могла бы поклясться, что он проникает даже сквозь гидрокостюм, хотя, наверное, у Лени всего лишь разыгралось воображение. Где‑то рядом случайно образовавшийся туннель из труб и листов обшивки под ветром стонет так, словно внутри спрятались привидения.

– А какой сейчас месяц? – спрашивает она, стараясь перекричать шум ветра.

– Июнь, – отвечает Лабин, направляясь к вертолетной площадке.

Кажется, сейчас намного холоднее, чем должно быть в это время. Может, после того как Гольфстрим прекратил свое существование, такая погода теперь сходит за теплую. Кларк никак не могла толком понять этот парадокс: как глобальное потепление может превратить Восточную Европу в Сибирь...

Металлическая лестница ступени ведет наверх, к взлетно‑посадочной площадке. Но Лабин, дойдя до нее, не поднимается, а припадает на одно колено и внимательно рассматривает нижнюю часть ступенек. Кларк тоже наклоняется. Она ничего не видит – только исцарапанный, окрашенный металл.

Лабин вздыхает:

– Тебе лучше вернуться.

– Даже и не думай.

– Если ты пойдешь дальше, я не смогу вернуть тебя. Я предпочту задержаться еще на сорок шесть часов, но не допустить, чтобы кто‑то задерживал меня на суше.

– Мы уже об этом говорили, Кен. С чего ты решил, что сейчас меня будет легче переубедить?

– Дела обстоят хуже, чем я ожидал.

– Насколько? Сейчас и так конец света.

Он указывает на проплешину под ступенькой: там соскребли краску.

Кларк пожимает плечами:

– Я ничего не вижу.

– Вот именно.

Лабин поворачивается и возвращается назад, к опаленным руинам будки управления. Лени спешит за ним.

– Ну так что?

– Я оставил там запасной самописец. Он похож на заклепку. – Демонстрируя размер, Лабин сдвигает вместе большой и указательный пальцы, оставляя между ними едва видимый просвет. – Я даже специально закрасил его. Я сам никогда бы его не заметил. – Кен проводит пальцем воображаемую линию между будкой и лестницей. – Отлично выбранная зона прямой видимости, позволяющая минимизировать потребление энергии. Всенаправленная передача: место нахождения источника сигнала определить невозможно. Памяти хватило бы на неделю обычных переговоров, а также на любой сигнал, который они могли послать нам.

– Не слишком‑то много, – замечает Кларк.

– Это устройство не было предназначено для долговременной записи. Достигнув лимита, оно писало новую информацию поверх прежней.

Значит, черный ящик. Запись недавнего прошлого.

– То есть ты ожидал, что случится что‑нибудь подобное, – предполагает она.

– Я рассчитывал, что, если что‑то произойдет, я, по крайней мере, смогу получить какую‑то запись о том, что случилось. Я не ожидал, что самописец пропадет, так как больше никто о нем не знал.

Они возвращаются в радиорубку. Почерневший дверной косяк по‑прежнему стоит, нелепо вздымаясь из обломков. Лабин, похоже, из какого‑то загадочного уважения к стандартным процедурам, проходит в дверь. Кларк легко переступает через остаток стены, не доходящий ей до колена.

Что‑то хрустит и трещит там, где находится ее лодыжка. Она смотрит вниз. Ступня завязла в обугленной грудной клетке; Лени выдергивает ногу из дыры, проломленной в грудине, чувствует подошвой шишки и выпуклости позвонков – хрупкие, крошащиеся от малейшей тяжести.

Если сохранились череп или конечности, они, наверное, погребены под обломками.

Лабин наблюдает за тем, как она высвобождает ступню из человеческих останков. Под его линзами что‑то блестит.

– Тот, кто стоит за этим, – говорит он, – потолковее меня.

На самом деле его лицо не столь бесстрастно. Оно кажется таким тем, кто его не знает. Но Лени, до известной степени, научилась читать Лабина и сейчас видит, что он не встревожен и не огорчен. Кен вдохновлен.

Она непоколебимо кивает:

– Значит, тебе пригодится любая помощь, – и следует за ним.

СОЛОВЕЙ

Казалось, будто они вышли из земли. Иногда вполне буквально: немало народу жило в канализации и дренажных трубах, словно несколько метров бетона и земли смогут удержать то, что небо и земля не сумели остановить. Но, по большей части, люди просто так выглядели. Передвижной лазарет Таки Уэллетт останавливался на перекрестках муниципальных дорог возле скоплений обветшалых и по виду необитаемых домов и торговых центров, из которых, тем не менее, сочился вялый ручеек изможденных местных жителей, они уже давно утратили надежду, а воли им хватало только на механическое существование до самой скорой смерти. Здесь жили неудачники без связей, так и не перебравшиеся в ПМЗ[91]. Бывшие скептики, которые поняли, что им реально грозит, лишь в тот момент, когда было уже слишком поздно. Фаталисты и эмпирики, которые смотрели в прошлое столетие и удивлялись, почему конец света пришел только сейчас.

Здесь жили люди, которых едва ли стоило спасать. Така Уэллетт старалась изо всех сил. Она была человеком, который едва ли подходил на роль спасителя.

В кабине играл Россини. К Уэллетт, пошатываясь, направлялась следующая пациентка, когда‑то ее назвали бы пожилой: кожа обвисла; конечности почти не двигаются. Женщина ходила, словно ей управлял вышедший из строя автопилот. Одна подогнулась, когда женщина подошла ближе, от чего все ее больное тело перевалилось на одну сторону. Уэллетт уже кинулась к ней, но больная в последний момент сумела сохранить равновесие. Ее щеки походили на распухшие синюшные подушки; слезящиеся глаза, казалось, неотрывно смотрят в какую‑то неопределенную точку, расположенную между зенитом и горизонтом.

Правая рука напоминала инфицированную клешню, согнутую вокруг незаживающей, сочащейся раны.

Уэллетт не стала обращать внимание на серьезные повреждения и сосредоточилась на мелких: две меланомы видны на левой руке, в правой – судороги, от раны в ладони к запястью тянется темная сетка, похожая на следы сепсиса. Привычные признаки недоедания. Половина симптомов могла возникнуть из‑за Бетагемота, но ни один не указывал на него прямо. Эта женщина ужасно страдала.

Уэллетт постаралась профессионально улыбнуться, хотя это у нее всегда получалось плохо.

– Посмотрим, можем ли мы вам как‑либо помочь.

– Это хорошо, – ответила женщина, мечтательно глядя на звезды.

Уэллетт попыталась проводить ее к фургону, поддерживая одной рукой в перчатке (ей, конечно же, на самом деле перчатки не требовались, но сейчас было нелишним напомнить людям о таких вещах). Женщина отпрянула при первом же прикосновении и...

– Это хорошо. Это хорошо...

...словно натолкнулась на какую‑то невидимую стену и упала; она пристально смотрела на небо, совершенно забыв о существовании земли.

– Все хорошо.

Уэллетт отпустила ее.

Следующий пациент был без сознания и не мог самостоятельно передвигаться, даже если бы и пришел в себя. Его принесли на самодельных носилках, тело походило на сочащийся пазл из ран и судорог, нервы и внутренние органы закоротило, они решили не дожидаться, когда остановится сердце, и начали гнить. Приторный, слащавый запах застаревшей мочи и экскрементов окутал человека словно саван. Почки и печень соревновались друг с другом в том, кто убьет его первым. Така понятия не имела, кто будет победителем.

Какой‑то мужчина и два ребенка неопределенного пола притащили к ней этот еще дышащий труп. Их лица и руки были не покрыты то ли по забывчивости, то ли от пренебрежения к бестолковым и бесполезным мерам самозащиты, о которых постоянно говорили общественные службы.

Она покачала головой.

– Сожалею. Но он при смерти.

Они не отводили от нее глаз, полных отчаянной надежды, граничащей с безумием.

– Я могу убить его ради вас, – прошептала она. – Могу кремировать. Это все, что я могу сделать.

Они не сдвинулись с места.

«О Дейв. Благодарю Господа, что ты умер не дойдя до такого...»

– Вы понимаете меня? – спросила Уэллетт. – Я не могу его спасти.

В этом случае не было ничего нового. Когда дело касалось Бетагемота, Така не могла спасти никого.

Хотя нет, могла, конечно. Если бы решила покончить жизнь самоубийством.

Защита от Бетагемота сводилась к скрупулезному выполнению серии болезненных генетических модификаций, линия сборки занимала несколько дней, – но технических причин, почему нельзя весь комплекс упаковать в передвижную установку и не отправить в поле, не было. Не так давно несколько человек так и поступили. Их разорвала на куски толпа людей, слишком отчаявшихся, чтобы ждать своей очереди; не верящих, что предложение превысит спрос, стоит только немного потерпеть.

Теперь медицинские центры, где могли по‑настоящему излечить Бетагемот, превратились в крепости, которые могли противостоять отчаянию толпы и заставляли людей терпеливо ждать. А в стороне от этих эпицентров Така Уэллетт и ей подобные могли находиться среди больных, не опасаясь заразиться; но предложить кому‑то реальное лечение в такой глуши означало смертный приговор. Самое большее, что Така могла сделать, это провести быструю, грязную, сделанную на скорую руку ретрови‑ русную корректировку, которая давала некоторым шанс дождаться настоящего лечения. Така могла рискнуть, но максимум замедлить процесс умирания.

Она не жаловалась. Она понимала, что в более спокойные и благоприятные времена ей могли и этого не доверить. Но это едва ли придавало ей какую‑либо исключительность: пятьдесят процентов всего медицинского персонала закончили университеты с баллами, поместившими их в нижнюю половину своего класса. Но сейчас это не имело такого значения, как раньше.

Но даже сейчас иерархия существовала. Плющевики[92], нобелевские лауреаты, Моцарты от биологии – все они уже давно взошли на небеса, взлетев на крыльях УЛН, и теперь работали вдали от всех, в комфорте, пользуясь самыми передовыми технологиями, готовые спасти то, что осталось от мира.

Уровнем ниже располагались «беты»: основательные, надежные «шинковалыцики» генов, гель‑жокеи. Здесь не держали победителей, но за ними не тянулась история исков о некомпетентности. Эти люди трудились в замках, которые выросли вокруг каждого источника надежды на спасение, расположенных вдоль фронта борьбы с Бетагемотом. Линия генетической сборки, извиваясь, проходила через все эти фортификации, подобно какому‑то извращенному пищеварительному тракту. Больных и умирающих заглатывали на одном конце, и они проходили через петли и кольца, где от них отщипывали кусочки, кололи, травили полной противоположностью пищеварительных ферментов: генами и химикалиями, которые пропитывали разжижающуюся плоть, чтобы сделать ее вновь целой.

Прохождение через кишки спасения было делом нелегким: восемь дней с момента приема внутрь до дефекации. Линия вышла длинной, но не широкой: экономию на масштабах трудно реализовать в условиях посткорпоративного общества. Лишь очень малую часть зараженных можно было иммунизировать. Жизнь этих немногочисленных счастливчиков полностью зависела от надежных, ничем не примечательных рабочих пчел второго уровня.

А еще была Така Уэллетт, которая уже едва помнила, когда входила в их рой. Если бы не тот злосчастный, беспечно выполненный раздел протокола деконтаминации, она сейчас все еще работала бы на генетической сборке в Бостоне. Если бы не эта незначительная оплошность, Дейв и Крис могли бы остаться в живых. Но кто мог знать наверняка? Остались только сомнения и бесконечные «что, если». А еще угасающие воспоминания о другой жизни, жизни врача‑эндокринолога, жены и матери.

Сейчас она была просто пехотинцем, патрулирующим отдаленные места в подержанной передвижной клинике и дешевыми, просроченными чудесами. Ей уже не платили много месяцев, но это ее не трогало: полный пансион предоставили ей даром, да и в Бостоне ее никто не ждет с распростертыми объятиями: она, может, и обладает иммунитетом к Бетагемоту, но вполне способна стать переносчиком заразы. Но и это ее тоже не волновало. Работа занимала все время. Она сохраняла Таке жизнь.

В конце концов еще дышащий труп молча сошел с дистанции. Пришедшие ему на смену соперники уже не так страшно тыкали Уэллетт носом в бесплодность ее работы. Последние несколько часов она обрабатывала, в основном, опухоли, а не жертв болезни. Странно, конечно, на таком‑то расстоянии от ПМЗ. Но раковые опухоли можно было вырезать. Простое дело, задача для дронов. Такие операции она проводила блестяще.

В общем, так Уэллетт и сидела, раздавала мультики‑ назные ингибиторы ангиогенеза[93] и ретровирусы на фоне увядающего, болезненного пейзажа, где сама ДНК была на пути к исчезновению. Если приглядеться, кое‑где до сих пор виднелась зелень. Весна, в конце концов. Зимой Бетагемот обычно слегка отступал, давая старожилам шанс каждый новый год цвести и расти, а, когда приходило тепло, наноб возвращался и душил конкурентов на корню. А штат Мэн находился от первоначального тихоокеанского заражения очень далеко, дальше уже приходилось мочить ноги, а также обзавестись кораблем и приличным шифратором, чтобы сбросить ракеты со следа.

Сейчас, правда, под обстрел евроафриканцев можно было попасть и на суше. Когда‑то они стреляли только по объектам, пытавшимся пересечь Атлантический океан; но после Пасхи нанесли несколько ракетных ударов и по континенту: похоже, там у кого‑то сильно чесались руки по поводу более эффективных мер сдерживания. Удивительно, что песок на всем побережье еще не превратился в стекло. Если верить официальным сообщениям, оборонительные сооружения Северной Америки пока отражали самые худшие атаки. Тем не менее, защита долго не продержится.

Россини уступил место Генделю. Очередь к Таке увеличивалась. На место каждого принятого ею пациента приходили еще двое. Пока беспокоиться не о чем: существовала критическая масса, некий порог личной ответственности, до которого толпа никогда не выходила из‑под контроля. А сегодня клиенты выглядели так, что, даже если спровоцировать, сил на погром у них просто не хватило бы. По крайней мере фармы перестали требовать деньги за лекарства, которые она применяла и раздавала больным. Конечно же, они этого не хотели: эй, неужто кто‑то думает, что исследования и разработка всех этих чудодейственных эликсиров ничего не стоит? Просто у них не осталось выбора. Даже немногочисленная толпа может натворить немало бед, если требуешь платить вперед.

Предплечье величиной со ствол дерева, обезображенное привычными хворями: лепрозный серебристый оттенок первой стадии Бетагемота, редкие меланомы и...

«Секунду. А вот это странно». Припухлость и краснота походят на инфекцию от укуса насекомого, но вот ранка...

Така посмотрела в лицо пациенту. Мужчина с грубой кожей примерно пятидесяти лет взглянул на нее в ответ: белки его глаз усеивали кровавые точки лопнувших капилляров. На мгновение Уэллетт показалось, что он своей тушей заслонил свет, но нет... это незаметно подкрались сумерки, пока она была занята с предыдущими пациентами.

– Кто вас покусал? – спросила Така.

– Клоп какой‑то. – Он покачал головой. – На прошлой неделе, кажется. Чешется страшно.

– Но тут четыре отверстия

Два укуса? Две пары мандибул у одного клопа?

– У него еще десять ног было. Очень странная хрень. Я их уже видел тут несколько раз. Правда, раньше меня не кусали. – Он неожиданно взволнованно прищурил свои красные глаза. – А что, оно ядовитое?

– Похоже, нет. – Така ощупала опухоль. Пациент поморщился, но что бы его ни покусало, после себя оно, кажется, ничего не оставило. – Ничего серьезного, если, конечно, вас покусали именно на прошлой неделе. Я могу дать вам что‑нибудь против инфекции. Это в общем‑то мелочь, если сравнивать...

– Да, – ответил пациент.

Она нанесла на опухоль немного антибиотика.

– Я могу сделать укол антигистамина, – сказала она, словно извиняясь, – но боюсь, эффект от него будет непродолжительным. Если потом вас станет донимать зуд, пописайте на опухоль.

– Что сделать ? Пописать?

– Моча наружно ослабляет зуд, – объяснила Така. Она протянула ему заряженную кювету; мужчина, как обычно, пожертвовал свою кровь. – Теперь, если вы просто...

– Я знаю, что надо делать.

От одной стороны лазарета до другой шел тоннель: слегка сплющенный цилиндр, в котором мог поместиться человек, он походил на пару ртов, расположенных на разных концах, соединенных горлом с датчиками внутри. Из ближайшей пасти торчала койка, напоминающая распухший прямоугольный язык. Пациент улегся на него, фургон слегка накренился под его весом. С электрическим жужжанием кровать втянулась внутрь. Медленно и плавно человек скрылся в одном отверстии и показался из другого. Ему повезло больше, чем некоторым. Иногда больных втягивало в тоннель, но наружу они так и не показывались. Труба служила еще и крематорием.

Така одним глазом следила за показаниями томографа, другим – за анализом крови. Время от времени она с беспокойством переводила взгляд на растущую очередь больных.

– Ну как? – донесся с другого конца фургона голос мужчины.

Судя по всему, она его уже осматривала. Вторичные модификации уже принялись за его клетки.

Но первую фазу Бетагемота не остановили.

– Очевидно, о меланомах вы знаете, – сказала она, когда он вышел из‑за угла. Она достала из шкафа ингибитор длительного действия и зарядила его в инжектор. – Это замедлит рост опухолей на вашей коже, а также других внутренних новообразований, о которых вы еще не знаете. Я так понимаю, вы недавно были в анклаве или в ПМЗ?

Он хмыкнул в ответ:

– Вернулся сюда с месяц назад. Может, два.

– Угу.

Генераторы электростатического поля, установленные в таких местах, были, в лучшем случае, палкой о двух концах. Стоило побыть в таком поле хоть какое‑то время, и опухоли на мягких тканях росли с невероятной скоростью, как грибы на навозе. Большинство людей считало это меньшим злом, хотя устройства не отражали Бетагемот, а всего лишь задерживали.

Така не спросила, зачем мужчина променял хоть и ненадежную, но защиту на вражескую территорию. Такие решения редко принимались добровольно. Он протянул руку, и она ввела капсулу подкожно прямо над бицепсом.

– Боюсь, у вас есть еще парочка опухолей. Не настолько васкуляризированные. Я могу выжечь их, но вам придется подождать, пока я буду немного посвободнее. Срочности нет.

– Как насчет «ведьмы»? – спросил он, имея в виду «огненную ведьму», Бетагемота.

– Хм, судя по анализу крови, коктейль вы уже приняли, – сказала Така, притворяясь, что снова проверяет результаты.

– Это я знаю. Прошлой осенью. – Он откашлялся. – Мне все еще плохо.

– Понимаете, если вы заразились прошлой осенью, то наши процедуры делают свое дело. Без них вы бы не дожили до зимы.

– Но мне все еще плохо.

Он шагнул к ней, большой, вернее громадный, мужчина; его окровавленные глаза походили сейчас на красные щелки. У стоявших на улице пациентов терпение было на исходе.

– Вам надо поехать в Бангор, – начала она. – Это ближайший к нам...

– В Бангоре мне даже не скажут подождите, – выпалил он.

– Я могу только... я... Понимаете, это даже не лекарство, – постаралась спокойно объяснить Така. – Это средство всего лишь дает вам время.

– Оно уже дало. Дайте больше.

Она осторожно, как будто ненамеренно сделала шаг назад. Ближе к системе защиты Мири[94], работающей от голосовых команд. Подальше от неприятностей.

Однако неприятность пошла ей навстречу.

– Это так не работает, – мягко произнесла Така. – Препарат уже в ваших клетках. Дополнительная доза не даст никакого эффекта. Это я вам гарантирую.

На секунду она подумала, что он готов отступить. Слова, как ей показалось, дошли до него: его поза стала не столь напряженной. Морщинки вокруг глаз сплелись, образовав какую‑то не столь взрывную смесь смущения и боли, которая заменила страх и злобу.

А потом мужчина улыбнулся самой жестокой улыбкой, которую Уэллетт когда‑либо видела, и вся надежда пропала.

– Но ты‑то вылечилась, – сказал он, двигаясь к ней.

Профессиональный риск. Некоторые больные верили, что сопротивляемость к Бетагемоту передается половым путем. Если у тебя была склонность к такого рода забавам, то трахнуть можно было кого угодно: существовали люди, которые возвели иммунизированных в культ и буквально молили о половом акте, превратив его в нечто вроде прививки. Начальство Таки нередко шутило по этому поводу.

Не такими веселыми были истории о полевых медиках, которых держали в плену и регулярно насиловали ради общественного здоровья. Така Уэллетт не имела никакого желания приносить себя в жертву ради общего блага.

Существо, которое она выпустила на волю, тоже.

Кодовым словом было «Багира». Така не знала, что оно означает; оно шло в комплекте с фургоном, и Уэллетт так и не удосужилась изменить пароль.

Цепь событий, для которых это слово служило чем‑то вроде спускового крючка, никогда не доходила до крайности. Заслышав зов хозяина, системы безопасности лазарета встали по стойке «смирно»: захлопнулись и накрепко закрылись все входы и выходы, за исключением двери в кабину, расположенной рядом с авторизованным оператором. Оружейный пузырь на крыше Мири – в нерабочем состоянии он походил на утопленную в машине зеркальную полусферу – вытягивался из своей шахты сверкающим хромированным фаллосом достаточно высоко, чтобы подстрелить кого угодно, кроме тех, что, спасаясь, распластались вдоль борта машины. (Для этих по каркасу лазарета пускали ток под высоким напряжением.) Сначала в ход шла узконаправленная инфразвуковая «верещалка», которая могла прицельно опорожнить кишки и желудок любому человеку, находящемуся на расстоянии в десять метров. Если ситуация накалялась, то выдвигались турели со сдвоенными диодными лазерами на 8000 ватт: они могли как ослепить противника, так и продырявить насквозь. Неогнестрельным видам оружия всегда отдавалось предпочтение из‑ за нехватки боеприпасов. Однако, если у противника вдруг находились антилазерные зеркала или аэрозоли, грамотному полевому доктору давали возможность воспользоваться и огнестрелом. Машина Уэллетт вдобавок стреляла дротиками, заряженными конотоксином, который вызывал десятисекундный паралич дыхательных путей.

Ни одно из орудий не должно было стрелять автоматически. «Багира» лишь приводила системы в полную боевую готовность, а те противопоставляли любой угрозе еще большую, давая любому агрессору шанс отступить до того, как кто‑то пострадает. К активным действиям Мири могла перейти только после четко выраженной команды Таки.

– «Багира», – прорычала та.

Лазеры открыли огонь.

Они не стали стрелять по красноглазому, а принялись резать людей позади него. Шесть человек рухнули, развалившись на две половинки, лучи сразу прижгли раны – все беды пациентов неожиданно закончились. Другие уставились, не веря своим глазам, на аккуратные дымящиеся отверстия в конечностях и торсах. На дальней стороне этого неожиданного барбекю‑пазла вспыхнули заросли коричневой травы. Резня шла под аккомпанемент «Музыки на воде» Генделя; мелодия не сбилась даже на полтакта.

Спустя мгновение, показавшегося вечностью, люди вспомнили о том, что надо кричать.

Угрозы и апломб красноглазого исчезли за секунду, ошеломленный, он стоял перед Такой, его тело напоминало подушечку для булавок из‑за десятка дротиков с нейротоксином. Широко раскрыв рот, он безмолвно смотрел на Уэллетт, покачиваясь из стороны в сторону. Потом поднял руки вверх, умоляя: «Женщина, да, черт возьми, я и не думал...»

И рухнул, закостенев от чудовищного спазма.

Люди бежали, или корчились, или уже неподвижно лежали. Лазеры палили вверх‑вниз, вправо‑влево, выписывая на земле черные каракули. Среди завитков тут и там вспыхивало пламя, ярким стаккато горя на фоне наступающих сумерек.

Така дернула изо всей силы пассажирскую дверь. К счастью, предательская система не подала ток на корпус лазарета. Но замок заблокировала, отрезав единственный путь к отступлению...

«Мири онлайн, Господи, как она может быть онлайн...»

Така видела, что датчик на приборной доске горит алым светом. Лазарет каким‑то образом подключился к широкому беспроводному миру, где обитали и охотились сетевые монстры...

«Мадонна». «Лени». Никак иначе.

С другой стороны приборной доски мигал еще один датчик. С запозданием Така поняла, что водительская дверь незакрыта. Она быстро обежала машину спереди. Уэллетт не отрывала глаз от земли, из какого‑то религиозного порыва не смотря на гнев Господень, «если я не вижу его, может, он не увидит меня», но слышала шум работающей турели над головой – та отслеживала и стреляла, отслеживала и стреляла...

Така ввалилась в кабину, рывком захлопнула за собой дверь и закрыла ее.

Фоновизор валялся рядом с сиденьем. От его окуляров по полу разливалось, корчась, слабое сияние. Така схватила прибор и натянула его на голову.

Весь главный экран заполняло исказившееся от ярости лицо «мадонны». Звук был выключен – Уэллетт обычно оставляла только изображение.

«Вот зараза! Через GPS пролезла».

Во время остановок Така всегда отключала GPS. Захватчик, похоже, каким‑то образом надурил систему.

Она вырубила навигацию. Орущая тварь в окне исчезла. Наверху лазеры, скуля, прекратили огонь.

Гендель кончился, уступив место Чайковскому «Иоланте».

Казалось, прошло очень долгое время, прежде чем Така осмелилась пошевелиться.

Выключила музыку. Дрожа, обхватила себя руками. Чуть не разрыдалась, как маленький ребенок, но огромным усилием воли подавила порыв. Сказала себе, что сделала все, что могла..

Сказала, что могло быть намного хуже.

В своей среде обитания «мадонны» могли делать практически все что угодно. Курсируя по волнам и проводам АмСети, они могли пробраться почти в любую систему, сломать почти любой предохранитель, обрушить любое бедствие на головы людей, для которых катастрофа уже давно стала привычным делом. Буквально неделю назад одна взломала программы по контролю за паводком на какой‑то дамбе в Скалистых горах, опустошив весь резервуар прямо на ничего не подозревающих жителей, мирно спящих в зоне водослива.

Для такого создания взломать жалкий лазарет на колесах было совершенно пустяковым делом.

Хоть в систему не загрузилось, и то хорошо. Места не было. В навигационных и оборонительных системах не хватало памяти для чего‑то настолько сложного, а медицинская – единственная в лазарете, которая могла вместить столь большой пакет информации, – была вручную отключена от сети и подсоединялась к ней только для заранее организованных обновлений. Монстры могли немало натворить в виртуальности, но до сих пор не научились дергать рубильники в реальном мире. Эта «лени» лишь протянула свои длинные, злобные пальцы из какого‑то далекого узла, сея хаос на расстоянии, пока Така не отрубила связь.

Ее собственное размытое отражение, испуганное, с ввалившимся глазами, уставилось на нее с отключенной приборной доски. Слегка выгнутый плексиглас искажал изображение, вытягивая его в длину, и лицо из просто худого превратилось в откровенно истощенное. Она напоминала хрупкого беглеца с планеты с малой гравитацией, цивилизованного и благовоспитанного. Изгнанного в этот адский мир, где даже доспехи оборачивались против своего владельца.

«А что, если я...» – подумала она и осеклась.

Усталая, она открыла дверь и вышла наружу, на бойню. Там еще лежало несколько пациентов, стоять никто не мог. Некоторые шевелились.

«А что, если я не...»

– Эй! – закричала она, обращаясь к пустым улицам и темным фасадам. – Все в порядке! Все кончено! Я все отключила!

Стоны раненых. Больше ничего.

– Отзовитесь, кто‑нибудь! Мне тут нужна помощь! У нас... У нас...

«А что, если я не отключила GPS?»

Она покачала головой. Она же всегда ее отключает. Сейчас, правда, Така не помнила, отрубила ли его после остановки, но разве такие машинальные действия упомнишь?

– Эй, кто‑нибудь?

«А может, ты облажалась? Тебе не впервой.

Правда, Дейв?»

Внезапно все вокруг окутала тьма. Она подняла голову вверх, оторвав взгляд от мясорубки; сумерки уже скрывались за горизонтом.

И вот тогда она и заметила инверсионные следы[95].

ЗАЩИТНАЯ ОБОЛОЧКА

Переборки «Вакиты» светятся от разведданных. С перископа идет четкая картинка, в реальном времени отражающая ночной береговой пейзаж: темные сверкающие волны на переднем плане, по бокам в поле зрения вползают черные пальцы суши. На центральном экране громоздятся ярко освещенные здания, прижавшиеся друг к другу, как будто противостоя темноте. Квадратные неосвещенные силуэты в южной стороне выдают останки другого города, расположенного к югу от пролива Нарроус и покинутого в ходе какого‑то недавнего отступления.

Галифакс. Вернее, осажденный город‑государство, которым Галифакс, по всей вероятности, стал.

Эта видимая невооруженным глазом картина занимает верхнюю левую четверть основного экрана. Рядом с ней расположился тот же вид, но уже в искусственной расцветке, где хорошо заметно туманное, размытое облако, окутывающее освещенные здания; Кларк это напоминает мантию медузы, защищающую жизненно важные органы. Саван практически невидим для людей, даже для рифтеров; для сенсоров «Вакиты» с их увеличенным спектром он походит на голубую дымку зарницы. Ионизация статического поля, говорит Лабин. Электрический купол, отражающий переносимые по воздуху частицы.

Граница со стороны моря охраняется. Кларк и не ожидала, что субмарина просто проскользнет в гавань и всплывет рядом с какой‑нибудь хибарой; она знала, что тут будет охрана. Лабин ожидал мин, поэтому последние пятьдесят километров «Вакита» медленно ползла к берегу, а перед ней зигзагами шныряли туда‑сюда два дрона, выманивая контрмеры из засады. Они спугнули одинокого придонника, зарывшегося в ил: тот проснулся от шума приближающихся механизмов, выпрыгнул из грязи и штопором попытался ввинтиться в ближайшего бота с безобидным и не впечатляющим звоном.

Это одинокое пугало оказалось единственным препятствием, с которым они столкнулись на внешней стороне склона. Лабин пришел к выводу, что подводные оборонительные системы Галифакса истощились при отражении предыдущих нападений. Боеприпасы так и не пополнили, что не сулит ничего хорошего для промышленности поблизости.

Так или иначе, вопреки всем ожиданиям они без всяких препятствий прошли весь путь до входа в бухту Галифакса и неожиданно чуть не столкнулись с этим. Чем бы оно не было.

В лучах прожекторов оно практически невидимо. На сонаре отражается еще меньше – он даже в упор ничего не может уловить. Прозрачная просвечивающая мембрана тянется от морского дна до поверхности: в перископ видна плавающая линия, удерживающая верхний край заграждения в нескольких метрах над водой. Похоже, оно перекрывает все устье гавани.

Пленка прогибается вовнутрь, как будто Атлантический океан давит на нее извне. Крохотные вспышки холодного голубого света пробегают по ее поверхности; редкая рябь звездной пыли колышется в слабом подводном течении. Кларк узнает эффект. Сверкает не мембрана – те крошечные биолюминесцентные существа, что сталкиваются с нею.

Планктон. Даже радует, что он все еще существует, к тому же так близко от берега.

Лабина не слишком интересует световое шоу, а вот его причина интересует.

– Наверное, она полупроницаема.

Это объясняет океанографическую невозможность, противоречащую существованию жесткого и совершенно неожиданного галоклина, вставшего на пути подлодки подобно стене. Прерывистые, они довольно часто встречаются в море: солоноватая вода лежит над более соленой, теплая слоем покрывает холодную. Но стратификация всегда горизонтальна, парфэ легкого над тяжелым столь же неизменно, как гравитация. Вертикальный галоклин, похоже, ниспровергает основные законы физики; пусть сонар и не видит мембрану, но она создает столь явный и четкий разрыв, что с расстояния в тысячу метров он уже заметен подобно кирпичной стене.

– Довольно хлипкая конструкция на вид, – замечает Кларк. – Помешать она нам не сможет.

– А ее не для нас ставили, – говорит Лабин.

– Похоже на то.

Это, по всей вероятности, фильтр против Бетагемота. И он, похоже, блокирует целый ряд других частиц, раз создает столь сильный дисбаланс в плотности.

– В смысле мы сможем просто прорваться сквозь мембрану.

– Не думаю, – отвечает Лабин.

Он опускает перископ и наводит его на барьер; съежившийся город исчезает в водовороте пузырьков и темноты. Через иллюминатов Кларк замечает бледный оптоволоконный жгут перископа, уходящий вперед. Само устройство практически невидимо – маленькое чудо динамической мимикрии. Кларк наблюдает за ним на тактическом экране. Лабин подводит дрона на полметра к мембране: бледно‑желтая дымка рассеивается по правой стороне, где невооруженный глаз видит только темноту.

– Что это? – спрашивает Кларк.

– Биоэлектрическое поле, – отвечает Лабин.

– Ты считаешь, что оно живое?

– Возможно, сама мембрана и нет. Полагаю, через нее проходят какие‑то специализированные нейроны.

– В самом деле? Ты уверен?

Лабин качает головой.

– Я даже не уверен, что оно биологическое, – интенсивность поля вполне подходит, но она еще ничего не доказывает. – Он смотрит на нее. – А ты что, думала у нас есть сенсор, которые может уловить мозговые клетки на расстоянии пятидесяти шагов?

Кларк хочет остроумно пошутить, но ничего не приходит на ум. Она смотрит в иллюминатор и видит за стеклом тусклое синее мерцание.

– Похоже на анорексичный умный гель, – бормочет она.

– Нет, скорее всего, оно намного тупее. И гораздо радикальнее – им пришлось поработать над нейронами так, чтобы те работали при низких температурах и высокой солености. Полагаю, мембрана способна контролировать осморегуляцию.

– Я не вижу никаких кровеносных сосудов. Интересно, как они питаются.

– Может, мембрана контролирует и это. Всасывает их непосредственно из морской воды.

– А зачем она нужна?

– Помимо фильтра? – Лабин пожимает плечами. – Наверное, еще служит сигнализацией.

– Так что же нам делать?

– Ткнем ее, – отвечает Лабин после недолгого раздумья.

Перископ подается вперед. На широко спектральном дисплее мембрана вспыхивает от столкновения, яркие нити лучами расходятся от места удара подобно изящному змеящемуся узору из желтых молний. В видимом свете мембрана кажется совершенно инертной.

– Ммм.

Лабин тянет перископ назад. Свечение мембраны тут же слабеет.

– Значит, если это действительно сигнализация, – предполагает Кларк, – ты ее только что запустил.

– Нет, не думаю, что Галифакс объявляет красную тревогу[96] каждый раз, когда какое‑нибудь бревно тыкается в периметр. – Лабин проводит пальцем по панели управления; перископ вновь отправляется на поверхность. – Но я готов поспорить, что эта штуковина завопит намного громче, если через нее решим прорваться мы. А нам такое внимание совсем не нужно.

– И что теперь? Пройдем немного дальше вдоль берега и попробуем высадиться на берег?

Лабин качает головой:

– Под водой у нас больше шансов. А вот высадка на берег будет делом гораздо более трудным. – Схватив шлемофон, он натягивает его себе на голову. – Если не сможем подключиться к стационарной линии, то попытаемся войти в местные беспроводные сети. Это лучше, чем ничего.

Кен заворачивается в кокон и протягивает усики в разреженное инфопространство наверху. Кларк переключает навигацию устройства на свой пульт и разворачивается, снова отправляя «Вакиту» на глубину. Лишний километр или около того поискам Лабина не помешает, а на мелководье почему‑то тревожно. Словно смотришь наверх и понимаешь, что, пока ты не обращал внимания, крыша почему‑то стала гораздо ниже.

Лабин хмыкает.

– Засек что‑то.

Кларк подключается к шлемофону Лабина и разделяет сигнал, подключив свой пульт. Большую часть потока не разобрать – цифры, статистические данные, аббревиатуры мельтешат перед глазами слишком быстро, Лени не смогла бы прочитать их, даже если бы понимала смысл. То ли Лабин зарылся куда‑то под обычные пользовательские интерфейсы, то ли за последние пять лет Водоворот настолько обеднел, что продвинутую графику уже не поддерживает.

Но этого не может быть. В системе, в конце концов, достаточно места для ее собственных демонических альтер эго. А уж они‑то чересчур графичны.

– Что говорят? – спрашивает Кларк.

– Какая‑то ракетная атака... на Мэн. Туда направили подъемники.

Она сдается и снимает фоновизор.

– Возможно, это наш лучший способ проникнуть внутрь, – задумчиво говорит Лабин. – Все транспортные средства, задействованные УЛН, будут управляться из безопасной зоны с доступом к хорошему оборудованию.

– И ты думаешь, что пилот согласится взять пару попутчиков прямо в центре зараженной зоны?

Лабин поворачивает голову. Слабое свечение мерцает по краям фоновизора, призрачными татуировками скрывает шрамы на щеках рифтера.

– Если там действительно пилот, – отвечает он, – то, возможно, мы сможем его убедить.

ГЕЕННА

Така появилась в ночном пейзаже угасающего пламени. Она плелась сквозь горячий сухой снегопад, статическое поле лобового стекла едва справлялось с хлопьями, стремившимися залепить весь обзор. В лучах от фар Мири пепел клубился белым тальком; туман от превратившихся в пыль земли и растений застилал дорогу впереди. Така выключила фары, но в инфракрасном свете видимость была еще хуже: бесчисленные частички сажи, блестящие размывы пламени; сухие крохотные смерчи и корчащиеся восходящие потоки перегружали экран дисплея искусственными цветами. Наконец, Така достала из бардачка старую пару очков ночного видения, и мир предстал перед ней в черно‑белых тонах, серый на сером. Видимость все еще была ни к черту, но хоть с помехами дело решилось.

«Может, кто‑то выжил, – подумала она без всякой надежды. – Может, огненная буря не забралась так далеко». Она уже отъехала на добрых десять километров от того места, где лазарет взбунтовался и перерезал местных жителей. Поблизости не было никаких укрытий: ни дренажных канав, ни подземных парковок, а если где и находились укрепленные убежища, то выжившие пациенты не горели желанием рассказать о них Таке. И когда над головой показались арки инверсионных следов, Уэллетт помчалась на восток и укрылась в служебном туннеле заброшенной приливной электростанции, которую пробурили от залива Пенобскот. Несколько лет назад шаманы обещали, что она обеспечит светом побережье от Портленда до Истпорта, мир без конца. Но мир, разумеется, кончился еще до того, как установили первую турбину. Теперь туннель годился разве что на приют землеройным млекопитающим, куда те прятались от краткосрочных последствий собственной глупости.

Десять километров по ухабистым, заваленным всяким мусором дорогам, которые не чистились и не ремонтировались с самого появления Бетагемота. То, что Така добралась до безопасного места, до того как ударили ракеты, можно было считать просто чудом. Уэллетт так и считала бы, если бы именно ракеты нанесли все те разрушения, через которые она ехала сейчас.

Така была уверена, что удар с воздуха тут ни при чем. Более того, ракеты, скорее всего, даже до земли не долетели.

Вершина холма, по которому она сейчас взбиралась, находилась примерно в сотне метров впереди. Останки какого‑то придорожного здания, рухнувшего во время атаки, загородили ей путь на середине подъема. Теперь это было лишь скопище дымящихся шлакоблоков. Даже очки Таки не могли прогнать все тени, кишевшие в этих обломках: прямые линии, острые углы и темные провалы в форме параллелограммов.

Уклон был слишком крутым для воздушной подушки Мири. Уэллетт оставила фургон на откуп его собственным устройствам и обошла обломки. Кирпичи все еще были горячими на ощупь. Жар от выжженной земли проникал сквозь подошвы башмаков – слабое тепло казалось неприятным лишь из‑за его происхождения.

На идущей вверх стороне развалин время от времени попадались предметы, сохранившие отдаленное сходство с человеческими костями. Така дышала мертвыми. Возможно, некоторые из тех, чей прах она сейчас вдыхала, умерли до пожара, если не от ее усилий. Возможно, некоторые из тех, кому она помогла сегодня, несмотря ни на что все еще были живы. Она умудрилась найти в этой мысли слабое, но утешение, пока не взобралась на холм.

Нет.

По другую сторону царило такое же разорение, как и на тропе, по которой Така взбиралась: мерцающие вспышки белого пламени испещряли вид, исчерненный не только ночью, но и углеродом. Землю перед нею опустошили не ракеты и не микробы – не в этот раз. Устройство, которое все это сделало, до сих пор виднелось на расстоянии: крошечный темный овал в небе – чуть более темный, чем облачная гряда за ним, – висел в нескольких градусах над горизонтом. Така поначалу его не заметила, хотя была в очках. Силуэт казался размытым, мерцал от слабой визуальной статики случайных, неразумно разогнанных фотонов.

Но потоки пламени, которые изверглись в следующее мгновение из его чрева, были ясно видны даже невооруженным глазом.

Не ракета. Не микроб. Подъемник, выжигающий землю там, на расстоянии, так, как уже сделал здесь.

И, насколько знала Така, именно она привела его сюда.

Конечно, она не была уверена стопроцентно. Полномасштабные выжигания все еще время от времени проводили под официальными предлогами. Еще не так давно они считались вполне обычным явлением: в те дни, когда охваченные паникой люди думали, что они смогут сдержать Бетагемот, если им хватит духу пойти на решительные шаги. Число таких чисток сократилось, когда стало ясно, что Северная Америка расходует запасы напалма впустую, однако время от времени их еще проводили в не слишком населенных зонах на западе. Вполне возможно, что несмотря на операцию УЛН не озаботилось вывести полевой персонал из опасной зоны, хотя Така сомневалась, что она может быть настолько не в курсе событий.

Но не так далеко отсюда и не так давно Уэллетт позволила монстру сбежать в реальный мир. После таких утечек обычно всегда следовали наводнения и огненные бури, а Така уже забыла, когда верила в совпадения.

Впрочем, недостатка в непосредственных причинах тоже не было. Может, виноват был вышедший из строя автопилот, пораженный дефектными программами, который из‑за опечатки сжег не ту часть мира. Или живой пилот ошибся из‑за искаженной шифровки, или не так расслышал команду из‑за помех в эфире. Ни одна из этих деталей не имела значения. У Таки был вопрос поинтереснее: кто скорректировал код, смутивший автопилота? Что исказило инструкции и команды, которые услышал пилот из плоти и крови?

Ответ она тоже знала. Он был очевиден для любого, кто увидел бы монстра в ее фоновизоре несколько часов назад. Случайностей не было. Шум никогда не возникает просто так. И сама техника становится враждебной.

И сейчас, когда она пристально всматривалась в черно‑белый крематорий, тянувшийся до самого горизонта, только это объяснение имело смысл.

«Ты же когда‑то была ученой, – сказала она себе. – Ты с ходу отвергала всякие заклинания. Ты знала истины, которые защищали от предвзятости и путаности в мыслях, и ты знала их все наизусть: корреляция еще не подразумевает причинно‑следственной связи. Без повторения нет ничего реального. Разум видит порядок даже в шуме; доверяй только цифрам».

Возможно, все эти истины были лишь заклинаниями другого сорта. И не очень эффективными; такие знакомые, они так и не сумели спасти ее от нарастающей уверенности в том, что именно она призвала злого духа в свою машину. Така могла рационально объяснить суеверный трепет в своем сознании, даже оправдать его. Ее научная подготовка предоставляла для этого немало средств. Призрак был лишь словом, удобным ярлыком для опасного программного существа, выкованного в ускоренном дарвиновском пейзаже, который некогда называли Интернетом. Така знала, насколько быстро эволюционные изменения могут стать частью системы, где сотни поколений проходят в мгновение ока. Она помнила и то время, когда электронные формы жизни – неумышленные, незапланированные и нежелательные – стали настолько пагубными, что сеть получила название «Водоворот». Существа, которых звали «лени», или шреддеры, или «мадонны» – как и у демонов Евангелия, имя им было легион, – представляли собой лишь образец естественного отбора. Чрезвычайно успешный образец: на другой стороне мира целые страны преклонились перед именем его. Или пред иконой, лежащей в его основе, какой‑то полумистической культовой фигурой, на короткое время получившей известность на плечах Бетагемота.

Это была логика, а не религия. И какая разница, что эти существа обладали невероятной силой, но не имели физического тела? И какая разница, что они жили в проводах и в беспроводном пространстве между ними и двигались со скоростью их собственных электронных мыслей? Демоны, призраки – это условные обозначения, но не суеверия. Всего лишь метафора, имеющая больше черт подобия, чем многие другие.

Но теперь, когда Така увидела таинственные огни, вспыхивающие в небе, она почувствовала, как ее губы движутся, произнося совершенно неправильное заклинание.

О Господи, спаси нас.

Она повернулась и пошла вниз по склону Така наверняка могла обойти препятствие, свернуть на проселок и продолжить свой путь дальше, но зачем? Тут вступал в дело анализ эффективности затрат: сколько спасенных жизней пришлось бы на единицу усилий.

В любом другом месте эта величина будет гораздо выше, чем здесь.

На дороге снова показалось рухнувшее здание, бесцветное и серое в усиленном свете. Отсюда угловатые тени казались другими, более зловещими. В развалинах виднелись свирепые лица и части тел, размерами сильно превышающие человеческие, как будто гигантский кубистский робот рухнул рассерженной кучей и теперь собирался с силами, стремясь вновь собраться в единое целое.

Как только Така начала обходить эту груду, одна из теней отделилась от общей массы и преградила ей путь.

– Боже... – ахнула Уэллетт. Навстречу ей вышла всего лишь невооруженная женщина – сейчас на такие подробности люди обращали внимание практически инстинктивно, – но сердце Таки мгновенно перескочило на режим «драться/бежать». – Господи, как же вы меня напугали.

– Простите. Я этого не хотела.

Женщина отошла еще на один шаг в сторону от обломков. Блондинка, с ног до головы затянутая в какое‑то черное, облегающее трико; открытыми оставались только руки и лицо, на темном фоне они казались бледными и бесплотными. Незнакомка была на несколько сантиметров ниже Таки.

Ее глаза казались какими‑то странными. Слишком яркими. Така решила, что, возможно, это артефакт ночного видения. Свет, отражающийся от влажной роговицы.

– Это ваша машина скорой помощи? – спросила женщина, мотнув подбородком в сторону фургона.

– Мобильный лазарет. Да. – Така огляделась вокруг, повернувшись на триста шестьдесят градусов. Больше никого она не увидела. – А вы больны?

Послышался тихий смех.

– А разве еще остались здоровые?

– Я имела в виду...

– Нет. Пока еще нет.

«Что же у нее с глазами?» С такого расстояния определить это было трудно – женщина стояла примерно в десяти метрах от нее, – но казалось, что блондинка носит очки ночного видения. В таком случае она видела гораздо лучше, чем Така Уэллетт в своих дурацких светоуловителях.

Местные жители такой техники себе позволить не могли.

Така как будто случайно сунула руки в карманы; ветровка, распахнувшись, выставила напоказ табельный «Кимбер», висевший на бедре.

– Вы есть хотите? – спросила она. – В кабине есть циркулятор. Кирпичи на вкус просто ужасны, но если вам очень надо...

– Извините меня, – сказала женщина, делая шаг вперед. – Пожалуйста.

Ее глаза были похожи на чистые, прозрачные шарики льда.

Така инстинктивно отступила назад. Сзади что‑то загородило ей путь. Она повернулась и уставилась в еще одну пару пустых глаз, утопленных в лице, которое казалось высеченным из тесаного камня и было сплошь покрыто рубцами. Уэллетт не стала тянуться за пистолетом. Тот каким‑то образом уже оказался у незнакомца в руке.

– Он генетически заблокирован, – поспешно предупредила она.

– Ммм, – он повертел оружие в руке, осмотрев его критическим, профессиональным взглядом, а потом как бы между прочим сказал: – Мы просим у вас извинения за то, что вот так явились без приглашения, но нам нужно, чтобы вы отключили систему защиты в вашей машине.

Говоря, мужчина так и не взглянул на Уэллетт.

– Мы вас не тронем, – сказала женщина из‑за спины Таки.

Уэллетт, не веря ее словам, не спускала глаз с мужчины, державшего пистолет.

– Конечно, не тронем, – он, наконец, поднял взгляд. – Пока есть более эффективные альтернативы.

«Багира» была лишь одним из паролей. Существовало еще несколько. «Моррис» блокировал всю технику, так что Така могла запустить ее заново, только авторизовавшиеь вручную. «Пиксель» бил током всех пассажиров, которые не соответствовали ее феромоновому профилю. «Тигра» открывал двери и притворялся мертвым до тех пор, пока Така не произносила слово «Шредингер»: после этого система запирала все выходы и закачивала в фургон столько галотана, что любой мужчина весом в 110 килограммов на пятнадцать минут превращался в мешок желе. (Сама Така поднялась бы на ноги уже через девяносто секунд; когда ей дали ключи от Мири, то сразу модифицировали кровь с помощью резистентного фермента.)

В передвижных лазаретах было полным‑полно лекарств и техники. В пустошах обитало множество отчаявшихся людей, которые буквально умирали за лекарство. Любое лекарство. Меры против воров были совершенно разумной предосторожностью, хотя в ситуации крылось и немало иронии: когда доходило до дела, Мири намного лучше убивала и увечила, чем лечила.

Така стояла рядом с водительской дверью, и ее охраняли два черных человека с белыми глазами. Она мысленно перебрала варианты.

– «Тигра», – произнесла Уэллетт. Защебетав, Мири открыла замок.

Женщина забралась в кабину. Така уже хотела последовать за ней, но тут ей на плечо опустилась рука.

Уэллетт обернулась и взглянула на своего похитителя.

– В машине тоже стоит генетический блок. Его надо отключить, если вы хотите ехать.

– А мы не хотим, – сказал он. – Пока.

– Приборная панель отключена, – подала голос женщина, уже севшая за руль.

Рука на плече слегка сжалась, толкнула Таку вперед. Та поняла, что ей надо лезть в кабину, женщина в черном уже пересела на место пассажира, освободив ей пространство.

– Хотя нет, – сказал мужчина, – лучше доктору сесть на пассажирское. – Рука придавила ее книзу. Така скользнула между сиденьем и управляющим жезлом, а незнакомка выскочила из кабины с другой стороны и уже начала закрывать дверь.

– Нет, – отчеканил мужчина. Женщина замерла на месте. Он уже сел за руль, ни на секунду не отпуская Таку. – Один из нас постоянно должен оставаться снаружи, – объяснил он партнерше. – А двери надо держать открытыми.

Женщина в черном кивнула. Мужчина убрал руку с плеча Таки и посмотрел на выключенную приборную панель.

– Включайте, – сказал он. – Только вручную, никакого голосового управления. Двигатель не заводите.

Така уставилась на него, не двигаясь.

Блондинка склонилась к ее плечу и тихо произнесла:

– Мы вас не обманываем. Мы действительно не хотим вас трогать, если только у нас не останется иного выхода. Я полагаю, что для этих мест мы ведем себя довольно мягко, так почему вы нас провоцируете?

«Этих мест». Значит, они тут недавно. Не слишком‑то большой сюрприз: Така уже давно не видела кого‑то, кто бы настолько не походил на обитателей пустошей.

Она покачала головой:

– Вы собираетесь украсть лазарет. А это принесет вред не только мне.

– Если вы будете сотрудничать, то скоро получите его назад, – сказал ей мужчина. – Включайте.

Уэллетт ткнула в генщиток. Приборная панель засветилась.

Похититель внимательно изучил дисплей.

– Насколько я понимаю, вы являетесь мобильным сотрудником службы здравоохранения.

– В некотором роде, – осторожно ответила Така.

– А откуда вы? – спросил он.

– То есть, откуда?

– Где задают ваш маршрут? Где пополняют запасы?

– В Бангоре обычно.

– По воздуху припасы не доставляют?

– Когда есть что доставить.

Он хмыкнул.

– У вас инвентарный маяк отключен.

Он говорил так, словно это его удивило.

– Я даю знать только тогда, когда запасы на исходе, – ответила Така. – А как еще... что вы делаете!

Мужчина замер, хотя уже успел вывести наверх меню GPS.

– Я хочу определить местоположение, – спокойно сказал он. – Это что, проблема?

– Вы что, не в себе? Оно же еще не ушло далеко. Хотите, чтобы оно вернулось?

– Кто вернулся? – спросила женщина.

– Кто, по‑вашему, все это сотворил?

Они посмотрели на нее без всякого выражения.

– УЛН, как мне кажется, – ответил мужчина без долгих раздумий. – Сдерживающее выжигание, верно?

– Это была «лени»! – закричала Така. «О, господи, что, если он вернет ее обратно; что, если он...»

Что‑то развернуло ее. Ледяной взгляд уставился прямо в глаза. Така почувствовала на своей щеке дыхание незнакомки.

– Что вы сказали?

Сглотнув, Така постаралась сохранить спокойствие. Паника понемногу отступила.

– Послушайте. В прошлый раз оно проникло через GPS. Я не знаю, как, но, если вы снова выйдете в сеть, оно может вернуться. Сейчас я бы даже радио не включала для верности.

– А эта штука... – начал мужчина.

– Да как вы можете не знать о них? – раздраженно воскликнула Така.

Мужчина и женщина переглянулись; что выражали их взгляды, Така не поняла.

– Мы знаем, – произнес мужчина. Така с облегчением заметила, что он выключил GPS. – Вы говорите, что именно она вызвала ракетную атаку вчера?

– Нет, конечно же, не... – Така замолчала. Эта мысль прежде не приходила ей в голову. – В смысле, я не думала об этом. Все возможно. Некоторые говорят, что страны Мадонны их каким‑то образом нанимают

– А кто еще мог это сделать? – удивилась женщина.

– Евразия, Африка. Да кто угодно, – внезапная мысль поразила Таку. – А вы не отту...?

– Нет, – покачал головой мужчина.

Уэллетт не могла винить тех, кто обстреливал Америку, кем бы они ни являлись. По официальной информации, Бетагемот еще не покорил земли, расположенные по ту сторону Атлантики; люди там до сих пор могли считать, что смогут сдержать его, если просто стерилизуют зараженную зону. Где‑то в подсознании Таки завертелся истрепавшийся лозунг, которым когда‑то оправдывали астрономические цифры потерь: Общее благо.

– Как бы там ни было, – продолжила она, – ракеты так и не достигли цели. И к разрушению они не причастны.

Женщина, не отрываясь, смотрела в окно, где в дымных предрассветных сумерках все еще тлел пожар.

– А что же их остановило?

Така пожала плечами.

– Оборонительный Североамериканский щит.

– Откуда вам это известно? – спросил мужчина.

– Когда снаряды ПРО сходят с орбиты, то виден след от входа в плотные слои атмосферы. А перед ударом он теряет яркость. И идет такой дымчатый звездопад, на фейерверки похоже.

Женщина осмотрелась вокруг:

– Так все это дело рук «лени»?

Слова одной очень старой песни всплыли в голове Таки: «Здесь случайностей нет...»[97]– Вы сказали «звездопад»? – напомнил мужчина.

Така кивнула.

– И конденсационный след тускнеет перед детонацией.

– И что?

– А чьи следы? Ракет или снарядов ПРО?

– Как я могу это знать?

– Вы это видели прошлой ночью?

Така снова кивнула.

– Когда?

– Я не знаю. Послушайте, у меня тогда голова была другим занята...

«Я наблюдала за тем, как десятки людей нарезали на куски, и все потому, что я, возможно, чего‑то не отключила...»

Неожиданно мужчина пристально посмотрел на нее. Глаза его были бесцветными, но отнюдь не пустыми.

Така постаралась вспомнить:

– Были сумерки, солнце уже зашло... я не знаю, возможно, пятнадцать или двадцать минут до удара.

– А это нормально для таких атак? Что их проводят на закате.

– Я никогда об этом не думала, – Така слегка помялась. – Но полагаю, что да. В ночное время.

– А хоть одна атака была при свете дня?

Уэллетт задумалась:

– Я... я что‑то не припомню.

– После того как потускнел конденсационный след, когда пошел звездопад?

– Послушайте, я...

– Когда?

– Я не знаю, понимаете? Может, через пять секунд или вроде этого.

– А какой угловой градус был у...

– Мистер, я даже не знаю, что это значит.

Белоглазый мужчина замолчал, и надолго. Он не двигался. Така чувствовала, как в его голове закрутились колесики.

Наконец:

– Тот туннель, в котором вы спрятались.

– А каким образом... вы что, следили за мной? Оттуда? Пешком?

– Это недалеко, – сказала блондинка. – не больше километра.

Така удивленно покачала головой. Когда она еле тащилась по выжженной земле, продираясь сквозь порывы обжигающего ветра, это, казалось, заняло несколько дней.

– Вы остановились у ворот. Чтобы перерезать цепь.

Така согласно кивнула. Теперь это казалось абсурдным – лазарет мог сокрушить барьер в одно мгновение, а небо падало.

– Вы посмотрели на небо, – предположил незнакомец.

– Да.

– И что увидели?

– Я же вам говорила. Конденсационные следы. Звездопады.

– Где был ближайший звездопад?

– Я не знаю...

– Вылезайте из кабины.

Она уставилась на него.

– Живее.

Она выбралась в серую предрассветную мглу. Призраки в развалинах исчезли: свет разогнал тени Роршаха, оставив лишь груду шлакоблоков и балок. Поблизости еще стояло несколько обгоревших деревьев; от пламени они уже были даже не черными, а пепельно‑белыми и походили на тянущиеся вверх руки скелетов.

Мужчина подошел к ней:

– Закройте глаза.

Она повиновалась. Если он собирался ее убить, то она ничего не смогла бы поделать с этим, даже с открытыми глазами.

– Вы стоите у ворот. – Его голос звучал размеренно и успокаивающе. – Лицом к ним. Вы разворачиваетесь и смотрите назад на дорогу. Потом вверх, на небо. Давайте же.

Она повернулась, не открывая глаз, память заполняла провалы. Така вытянула шею.

– Вы видите звездопады, –- продолжал вещать его голос. – Я хочу, чтобы вы показали на тот, который расположен ближе всех, прямо у вас над головой. На тот, что ближе всех к воротам. Вспомните, где это было, и ткните туда.

Она твердо протянула руку вверх.

– В чем дело, Кен? – В пустоте раздался голос блондинки. – Разве мы не должны...

– Можете открыть глаза, – сказал мужчи... сказал Кен.

Она открыла глаза. Кем бы ни были эти люди, она

начинала верить в одно: они действительно не хотели причинять ей вреда.

«Пока есть более эффективные альтернативы».

Она чуть расслабилась:

– Еще вопросы?

– Один. У вас есть патогранаты?

– Куча.

– А есть те, которые настроены не на Бетагемот?

– Большинство. – Така пожала плечами. – Регистраторы Бетагемота в этой местности уже не нужны.

Она вытащила гранаты и ракетницу, чтобы ими стрелять. Кен проверил их так же внимательно, прищурившись, как раньше осматривал «Кимбер». Похоже, проверку они прошли.

– Уеду на пару часов, – сказал он партнерше и, посмотрев на передвижной лазарет, добавил: – Не давай ей завести мотор или закрыть двери – неважно, внутри она или снаружи.

Женщина посмотрела на Таку с непроницаемым выражением лица.

– Послушайте, – сказала Така, – я...

Кен покачал головой:

– Не волнуйтесь. Мы все решим, когда я вернусь.

Он пошел вниз по дороге и ни разу не оглянулся

назад.

Уэллетт глубоко вдохнула и пристально посмотрела на блондинку:

– Значит, теперь вы меня сторожите?

Женщина дернула уголком рта.

«Черт, но какие же у нее странные глаза. Ничего в них не разглядеть». Она предприняла новую попытку:

– А Кен на вид довольно милый парень.

Женщина уставилась на Таку холодным слепым взглядом и неожиданно расхохоталась. Хороший знак.

– А вы с ним пара или как?

Женщина, все еще улыбаясь, покачала головой:

– Или как.

– Вы хотя и не спрашивали меня, но я представлюсь: меня зовут Така Уэллетт.

Улыбка моментально исчезла.

«Ты только посмотри, Дейв, я снова облажалась. Вечно не могу вовремя остановиться...»

Но блондинка ответила:

– Лe... Лори.

– А, – Така подумала, что бы еще сказать. – Я не слишком рада нашей встрече, – наконец произнесла она, стараясь придать тону легкость.

– Да, – сказала Лори. – Со мной так часто случается.

ТРИГОНОМЕТРИЯ СПАСЕНИЯ

Это не поддается синтаксическому анализу, думал Лабин.

Середина июня на сорок четвертой параллели. Пятнадцать или двадцать минут после захода солнца, скажем, около пяти градусов планетарного вращения. Значит, высота затенения примерно тридцать три километра. Ракеты вошли в тень примерно за четыре или пять секунд до детонации, если верить свидетелю. Если взять семь километров в секунду, обычную скорость вхождения в плотные слои атмосферы, то реальная детонация произошла где‑то на высоте пяти тысяч метров, а скорее всего, намного ниже.

Уэллетт говорила о взрыве в воздухе. Не об ударе, не об огненном шаре. О фейерверке. Так она сказала. И всегда в сумерках или после наступления темноты.

Солнце еще освещало восточную часть гряды, когда он прибыл к заднему входу заброшенной электростанции «Пенобскот Пауэре». «Вакита» и лазарет доктора еще недавно спасались в ее кишках; служебный туннель шел вдоль хребта огромного подземного пальца океана шириной в шестьдесят метров, а длиной в сотни раз больше, прорытого прямо в материковой породе. Когда его замышляли, то хотели создать копию лунного двигателя, который гонял прилив в заливе Фанди, но только в двухстах километрах от воды на суше. Теперь это была всего лишь огромная затопленная сливная труба, а также способ для скромной подлодки проскользнуть на берег незамеченной.

Ничего из этого, конечно же, не было заметно отсюда. Тут стоял опаленный забор из металлической сетки, висели покрытые сажей прямоугольники, когда‑то вещавшие о «запретной зоне», и – в пятидесяти метрах по другую сторону, там, где скала поднималась из земли, – в стене утеса зияла пасть со сломанными зубами из арматуры и бетона. Одна створка ворот висела, поскрипывая от сухого ветра. Другая накренилась под углом, но все еще плотно сидела на петлях.

Лабин встал спиной к воротам. Поднял вверх руку, вспомнил, куда указывала доктор, и откорректировал угол.

Сюда.

Всего несколько градусов над горизонтом. Значит, Уэллетт видела объект либо далеко и высоко, либо, наоборот, низко и совсем рядом. Лабин припомнил, что атмосферные инверсии[98] сильнее всего во время сумерек или после наступления темноты. Обычно их плотность не превышала нескольких сотен метров, и они действовали подобно одеялу, удерживая высвобожденные частицы вблизи от земли.

Кен пошел на юг. То тут, то там все еще мерцали языки пламени, пожирая оставшиеся горючие материалы. Усиливался утренний бриз, дувший с берега. Он сулил понижение температуры и более чистый воздух, хотя повсюду еще носились облачка пепла. Лабин, откашлявшись, сплюнул белый сгусток мокроты и пошел дальше.

Доктор дала ему пояс для гранат. Маленькие аэрозольные снаряды при ходьбе колотили по бедрам. Ракетницу Кен держал в руке, рассеянно направлял на удобные цели: пни, сгоревшие кустарники и остатки заборов. Мишеней практически не осталось. Он представлял, что у оставшихся есть конечности и лица. Он представлял, как они кровоточат.

Конечно, свидетельница едва ли походила на живое GPS. Ее указания изобиловали ошибками; поправка на ветер была всего лишь еще одной незначительной погрешностью в череде более значимых. Но Лабин всегда подходил к делу систематически. Существовал веский шанс на то, что он находился в километре от координат звездопада. Кен несколько минут шел на восток, компенсируя влияние бриза. После этого зарядил ракетницу и выстрелил в небо.

Граната взлетела в воздух, как большое желтое яйцо, и взорвалась люминесцентным розовым облаком около двадцати метров в поперечнике.

Лабин наблюдал за тем, как оно рассеялось. Первые лохмотья полетели по ветру, облачко превратилось в овоид, из него тянулись изящные ленты цвета сахарной ваты. Спустя несколько секунд он начал рассеиваться по бокам, его частички стали инстинктивно вынюхивать воздух в поисках сокровища.

Против ветра они не шли. На такое надеяться слишком рано, особенно в начале игры.

Через сто метров он выстрелил следующую гранату, – эту по диагонали и против ветра; а третью – в ста метрах от первых двух – примерно замкнув равносторонний треугольник. Он шел, выписывая зигзаги по выжженному ландшафту, взбивая ногами пепел там, где еще день назад росли папоротники и кустарник, выбирая дорогу между бесчисленными утесами и трещинами. Однажды даже пришлось перепрыгнуть через выжженное русло, по дну которого все еще струился крошечный ручеек, питавшийся от какого‑то таинственного источника там, куда еще не добрались огнеметы. Через примерно равные промежутки времени он отправлял вверх еще одно неказистое облако, наблюдал, как оно рассеивалось, и шел дальше.

Кен зарядил восьмую гранату, когда вдруг заметил, что седьмая повела себя как‑то странно. После выстрела появилось круглое кучевое облачко, такое же, как и раньше. Однако оно быстро распалось на полосы и устремилось куда‑то, словно подгоняемое ветром. И все было бы в порядке, если бы розовая вата потянулась вслед за бризом, а не против него.

И еще одно облако, более отдаленное и рассеянное, казалось, также решило нарушить правила. Они не текли, эти аэрозольные потоки, по крайней мере, не для человеческих глаз. Скорее, они дрейфовали против ветра, к какой‑то общей точке, мимо которой Лабин уже прошел, расположенной примерно в тридцати градусах от его пути.

Облака теряли высоту.

Он устремился вслед за ними. Их частички нельзя было назвать даже отдаленно разумными, но они знали, что им нравится, и имели возможность добиться этого. Они были существами с развитым чувством обоняния, и более всего им нравился запах двух веществ. Во‑первых, протеиновые сигнатуры, испускаемые широким набором военных биозолей; они выслеживали этот аромат, как акулы – кровь в воде, а когда находили амброзию, то сразу менялись химически. И именно этот запах, идущий от выполнивших миссию сородичей, фигурировал на втором месте. Классический пример биоусиливающего двойного удара. Часто следы жертвы были настолько слабы, что казались лишь шепотом пролетающим мимо частичкам. Но они закреплялись – ферменты цеплялись за субстрат – и достигали личной нирваны, – но это самое слияние гасило эмиссии, которые, в первую очередь, и служили приманкой. Вредное вещество помечали флагом, но тот был настолько мал, что млекопитающие его просто не замечали.

Но когда тебя возбуждает не только жертва, но и те, кто тоже ею возбужден, то, боже мой, не так уж важно, сколько частиц шатается поблизости. Хватает и одной, чтобы запустить настоящую оргию деления. Каждая последующая лишь усиливает коллективный сигнал.

Оно лежало, наполовину зарывшись в гравийное дно неглубокого оврага, и походило на тупорылую пулю тридцатисантиметровой длины, на одном конце которой просверлили несколько круглых отверстий. Оно походило на солонку гиганта, страдающего от повышенного артериального давления. Оно походило на рабочую часть суборбитального устройства с несколькими боеголовками, предназначенного для транспортировки биологических аэрозолей.

Лабин не мог определить, в какой цвет изначально был выкрашен снаряд. С него капала светящаяся розовая слизь.

Когда Кен подходил к лазарету Уэллетт, тот неожиданно изменился. Внутри машины расцвели яркие голографические фантомы – пластиковая шкура стала прозрачной, выставив наружу неоновые кишки и нервы. Лабин все еще привыкал к таким видениям. Новые вкладки считывали излучения любого неэкранированного оборудования в радиусе двенадцати метров. Эта машина, к примеру, оказалось далеко не столь приветливой, как ему хотелось бы. Ее усеивали опухоли: прямоугольные тени под приборной панелью, темные полосы на пассажирской двери, а в центре фургона черным сердцем висел непонятный цилиндр, не испускающий эмиссий. В лазарете установили немало систем безопасности и экранировали все.

Кларк и Уэллетт стояли возле фургона, наблюдая за его приближением. Своим новым взглядом Лабин ничего особенного в Таке не рассмотрел. Тусклые искорки мерцали в грудной клетке Кларк, но они ему ничего не говорили; вкладки и имплантаты говорили на разных диалектах.

Он отключил видение; галлюцинаторные схемы свернулись, оставив после себя лишь бесцветный пластик, белую пыль да самую обыкновенную одежду с плотью.

– Ты что‑то нашел, – сказала Уэллетт, – Мы видели облака.

Он рассказал о своих поисках.

Уэллетт уставилась на него, открыв рот:

– Они палят по нам микробами? Да мы и так скоро Богу душу отдадим! Зачем забрасывать сюда мегаоспу или супергрипп, когда мы уже...

Она замолчала. Гнев быстро сошел на нет, и доктор нахмурилась в недоумении.

Кларк одним взглядом спросила: «Бета‑макс?» Лабин пожал плечами.

– Возможно, Северная Америка умирает недостаточно быстро, – заметил он. – Значительное число стран Мадонны считает Бетагемот Божьей карой за грехи Северной Америки. По крайней мере таково официальное мнение в Италии и Ливии. И, полагаю, в Ботсване.

Кларк фыркнула:

– Грехи Северной Америки ? Они думают, Бетагемот не переберется через Атлантику?

– Умеренные считают, что смогут сдержать его, – сказала Уэллетт. – А экстремисты просто не хотят. Они не попадут на небеса, пока не наступит конец света.

Она явно думала о чем‑то другом, говорила рассеянно, словно отмахиваясь от летающей рядом мошки.

Лабин не мешал ей. В конце концов, она больше всех подходила на роль местного проводника. Может, и придумает что‑нибудь.

– Кто вы такие? – спокойным голосом спросила Уэллетт.

– Простите?

– Вы – не дикие. Вы не из анклавов. Уж точно не из УЛН, иначе были бы лучше оснащены. Может, вы – трансаты[99], – но тоже не подходит. – Слабая улыбка пробежала по ее лицу. – Вы и сами не знаете, что делаете, разве не так? Вы все выдумываете по ходу дела...

Лабин сохранял бесстрастное выражение лица, а вопрос задал по делу:

– Есть ли причины, по которым не стоит верить тому, что люди могли начать биологическую атаку против Северной Америки, желая просто... ускорить ход событий?

Таку, казалось, этот вопрос насмешил:

– Похоже, вы нечасто наружу выбираетесь.

– Разве я не прав?

– Ты прав, но есть одно «но», – Уэллетт сплюнула на запорошенную пеплом землю. – Куча народу захотела бы оказать помощь Провидению, появись у них такой шанс. Но это еще не значит, что мы имеем дело с атакой.

– А с чем тогда?

– Возможно, это противоядие.

При этих словах Кларк подняла голову:

– Лекарство?

– Скорее всего, ничего столь личного. Какая‑то штука, которая убивает Бетагемот в диких условиях.

Лабин внимательно посмотрел на Уэллетт. Та взглянула на него столь же пристально и ответила на невысказанный скептический вопрос:

– Разумеется, там есть немало психов, которые желают конца света. Но, по идее, гораздо больше людей хотят его остановить, разве вы с этим не согласны? И они будут работать так же упорно.

В ее глазах появилось что‑то такое, чего не было раньше. Они почти сияли.

Кен кивнул в ответ:

– Но если это некое противоядие, то почему его пытались сбить? И какой смысл доставлять его суборбитальной ракетой? Разве не более разумно дать лекарство местным властям?

Уэллетт закатила глаза:

– Каким местным властям?

Кларк нахмурилась:

– А почему не сказать... всем? Вам, к примеру?

– Лори, стоит вынести такое на публику, и ты станешь мишенью для любой страны Мадонны. А что касается противоракетной обороны... – Уэллетт снова повернулась к Лабину: – А у вас на планете когда‑нибудь упоминали такое событие, как восстание Рио?

– Расскажите... – попросил Лабин, а сам подумал: «Лори?»

– Да мне и рассказывать особо нечего, – призналась Уэллетт. – Никто в действительности не знает, что произошло. Говорят, кучка «мадонн» проникла в офисы УЛН в Рио‑де‑Жанейро и вконец там озверела. Стали палить ракетами по всем подряд.

– И кто победил?

– Хорошие парни. По крайней мере Рио стерли с лица земли, неприятности закончились, но кто знает? Некоторые люди говорят, что «лени» вообще ни при чем, а это была своего рода гражданская война между вышедшими из‑под контроля правонарушителями. Но что бы это ни было, оно произошло очень далеко отсюда. – Така махнула рукой в сторону горизонта. – У нас были свои проблемы. А мораль истории такая: никому не известно, кто сейчас всем заправляет, на чьей они стороне, а мы все висим над пропастью, когтями вцепились в край, и времени на решение Больших Вопросов больше нет. Насколько нам известно, американские боевые спутники сейчас летают на автопилоте, а в наземном центре управления потеряли коды доступа. Или это «лени» ведут учебные стрельбы. Или... или страны Мадонны заслали к нам кого‑то. Тот факт, что кто‑то стреляет по этим микробам, ничего не доказывает.

Лабин задумался над сказанным:

– Значит, доказательств нет.

– Поэтому я хочу их добыть. Я собираюсь секвенировать эти микроорганизмы. Вы позволите мне доехать до того места или придется топать туда пешком?

Лабин ничего не ответил. Боковым зрением он увидел, как Кларк открыла, но тут же закрыла рот.

– Отлично. – Уэллетт прошла к заднему борту своего фургона и открыла съемную панель.

Лабин позволил ей достать катушку стерипленки и складные носилки с встроенными кольцами «воздушной подушки». Така спокойно взглянула на Кена:

– Контейнер сюда влезет?

Тот кивнул.

Кларк придержала устройство, пока Уэллетт затягивала наплечные лямки. Така небрежно кивнула, поблагодарив за помощь, и, не оглядываясь, пошла вперед по дороге.

– Ты считаешь, что она неправа, – сказала Кларк, глядя, как силуэт доктора исчезает, колеблясь в поднимающихся от земли тепловых потоках.

– Я не знаю.

– А что, если она права?

– Это не имеет значения.

– Это не имеет значения. – Кларк покачала головой, удивившись. – Кен, ты что, совсем тронулся?

Лабин пожал плечами:

– Если она сумеет раздобыть пригодный образец, мы узнаем Бета‑макс это или нет. В любом случае мы сможем поехать в Бангор и с помощью ее допуска проникнем внутрь. После этого все должно...

– Кен, ты вообще ее слушал? Возможно, есть лекарство. От Бетагемота.

Он вздохнул:

– Вот поэтому я и не хотел тебя брать с собой. У тебя есть собственные цели, а мы здесь не для этого. Ты отвлекаешься.

– Отвлекаюсь? – Лени удивленно тряхнула головой. – Я говорю о спасении мира, Кен. Я вовсе не считаю, что отвлекаюсь.

– Нет. Ты считаешь себя проклятой.

Что‑то в Лени сразу закрылось.

Он же продолжил тему:

– Как бы там ни было, я с тобой не согласен.

– Да ну.

Лицо Кларк превратилось в бесстрастную маску.

– По‑моему, ты всего лишь одержима. Что тоже представляет проблему.

– Ну‑ну, продолжай.

– Ты думаешь, что разрушила мир, – Лабин обвел взглядом выжженный ландшафт. – Ты думаешь, это твоя вина. Ты откажешься от цели, пожертвуешь собой, мной. Моментально. Если только увидишь малейший шанс на искупление. Тебе так отвратительна кровь на твоих руках, что ты, не задумываясь, смоешь ее новой кровью.

– Значит, ты вот так думаешь.

Он посмотрел на нее:

– А разве есть что‑то такое, чего ты не сделаешь ради возможности вернуть все назад?

Она несколько секунд выдерживала его пристальный взгляд, но в конце концов отвела глаза в сторону. Лабин кивнул.

– На моей памяти ни один обычный человек не принимал Общее Благо настолько близко к сердцу. Мне иногда кажется, что твой мозг каким‑то образом состряпал свой собственный Трип Вины.

Лени уставилась в землю под ногами.

– Это ничего не меняет, – шепотом произнесла она после долгого молчания. – Даже если у меня есть личные мотивы...

– Меня не тревожат твои мотивы. Меня тревожит твоя способность к оценке.

– Мы все еще говорим о спасении мира.

– Нет, – отрезал он. – Мы говорим о ком‑то, кто пытается это сделать... возможно. Мы говорим о целой стране или консорциуме, который лучше оснащен, более информирован, чем пара путешественников со Средне‑ атлантической гряды. И... – Тут он поднял руку, жестом попросив не перебивать: – Мы говорим и о других могущественных силах, которые, возможно, пытаются их остановить по причинам, о которых мы можем только догадываться. Или без всякой причины, если рассуждения Уэллетт верны. Это не наша игра, как бы сильно тебе ни хотелось принять в ней участие.

– Наша, Кен, наша. Просто последние пять лет мы ужасно боялись сделать ход.

– И за это время многое изменилось.

Кларк покачала головой:

– Мы должны попытаться.

– Мы даже правил больше не знаем. А что насчет того, что мы действительно можем изменить? Насчет «Атлантиды»? Рифтеров? Алике? Ты действительно хочешь пренебречь любым шансом помочь им ради какого‑то безнадежного дела?

Лабин тут же понял, что просчитался. Что‑то вспыхнуло в ней, такое ледяное, знакомое и совершенно непреклонное.

– Да как ты смеешь, – прошипела она. – Тебе всегда было наплевать и на Алике, и на Грейс, да и на меня тоже, если на то пошло. Ты был готов убить нас всех, ты каждый раз переходил на другую сторону, стоило измениться раскладу. – Кларк с отвращением покачала головой. – Как ты вообще смеешь говорить о верности и спасении жизней. Ты даже и не понимаешь, что это значит, если только это тебе не вобьют в башку вместе с параметрами очередного задания.

Лабин должен был знать, что спорить с ней бессмысленно. Ее не интересовали шансы на успех. Она не ставила на разные чаши весов «Атлантиду» и остальной мир, не сравнивала результаты.. Все переменные, которые заботили Лени, возникали в ее собственной голове, а чувство вины или одержимость не поддавались анализу затрат и выгод.

. Но даже так Кен почувствовал, как после ее слов у него почему‑то перехватило горло:

– Лени, я не это имел в виду.

Она подняла руку и отвела глаза, не желая встречаться с ним взглядом. Он ждал.

– Может, это вовсе и не твоя вина, – сказала она, помолчав. – Они просто сконструировали тебя таким.

Он позволил себе проявить любопытство:

– Каким таким?

– Ты же просто муравей‑солдат. Прешь вперед, усики к земле, следуешь «приказам», «параметрам задания», «краткосрочным целям», и тебе никогда не приходит в голову мысль поднять голову и увидеть картину целиком.

– Я ее вижу, – спокойно произнес Лабин. – И она намного больше, чем ты желаешь признать.

Она, все еще не глядя на него, покачала головой. Он попытался снова:

– Хорошо. Ты видишь картину целиком: как по‑твоему мы должны поступить с этой информацией? Что ты можешь предложить, кроме фантазий? У тебя есть какая‑то стратегия «спасения мира», ты же о нем только что говорила?

– У меня есть, – объявила Уэллетт.

Они обернулись. Сложив руки на груди, она стояла позади них возле лазарета. Она, похоже, бросила носилки и кружным путем вернулась назад, пока они не смотрели.

Лабин в удивлении заморгал.

– Ваш образец...

– С той боеголовки, которую вы нашли? Без шансов. Под воздействием трейсеров любое активное вещество распадается на атомы.

Кларк быстро посмотрела на Кена, даже сквозь лед в глазах ее взгляд читался ясно, как двоичная система: «Не по твоим правилам игра пошла, супершпион? Позволил какому‑то убогому сельскому доктору обойти тебя на повороте?»

– Но я знаю, как мы можем добыть образец, – продолжила Уэллетт, глядя прямо на Кларк. – И я могла бы воспользоваться вашей помощью.

ПЕРЕМЕЩЕНИЕ

Така пришла слишком поздно. Если бы она услышала, с чего начался разговор, подумала Кларк, то не захотела бы иметь с нею ничего общего.

У хорошего врача всегда есть контакты на местах, так говорила Уэллетт. Те, кого она спасла или кому купила время. Те, чьих любимых она избавила от страданий. Случайные дилеры: торговцы пустошей, которые могли добывать лекарства или запчасти в обмен на другие предметы. Они не имели ничего общего с альтруизмом, но могли спасти жизнь, когда до ближайшего подъемника с припасами оставалась еще целая неделя.

У всех из них было здоровое чувство корысти. Все они знали друг друга.

Лабин, конечно же, отнесся к идее скептично. Или же, подумала Кларк, просто так вел себя. Это была его фишка, манера поведения. И никак иначе. Никто в здравом уме не отвернулся бы от пусть и слабого, но шанса отменить хотя бы часть того...

«...того, что я сделала».

Тут‑то и заключалась загвоздка, и Лабин – черт бы его побрал – прекрасно все понимал. Когда ты помогла разрушить мир, когда испытывала острое, ни с чем не сравнимое удовольствие, глядя на его предсмертную агонию, то очень трудно потрясать моралью перед тем, кто просто не слишком хочет его спасать. Даже если это было давно. Даже если ты уже совсем изменилась. Если и существовало истечение срока давности за землеубийство, то каких‑то жалких пяти лет для него точно не хватило бы.

Уэллетт предложила двигаться на юг, к руинам Портленда. Конечно, подключиться к базе данных оттуда было невозможно, но так они ближе подбирались к Бостону. Кроме того, в этих местах Уэллетт была официальной персоной, человеком с полномочиями и удостоверением. По местным меркам, она вполне сходила за представительницу власти и, возможно, даже могла провести их прямо через парадную дверь.

– Представители власти не раскатывают по округе, раздавая дермы всем подряд, – заметил Лабин.

– Да? А чего за последнюю неделю добился ты? По‑прежнему думаешь, что сможешь хакнуть мировую нервную систему, хотя все запасные входы у нее давно сожгли?

В конце концов, он согласился, но с оговорками. Они будут действовать согласно плану Уэллетт, пока им по пути. Они воспользуются лазаретом только после того, как вырвут все охранные устройства; причем Лабин проследит за тем, чтобы Така сотрудничала, а Кларк станет выполнять ее указания и сделает всю грязную работу.

Кабина мобильного лазарета являла собой чудо экономии пространства. Две складные койки разместились за сиденьями, а около дальней стенки между циркулятором Кальвина и полевым медицинским интерфейсом приютилась крохотная душевая. Но больше всего Кларк поразило количество ловушек в лазарете. Газовые канистры, соединенные с вентиляционной системой. Тазер‑иглы в подушках сидений, готовые по команде или при касании пронзить и плоть, и одежду любой плотности. Под приборной панелью разместился световой стимулятор – направленный инфракрасный стробоскоп, излучение которого проникало сквозь закрытые веки и вызывало судороги. Уэллетт перечислила каждое устройство, Лабин стоял за ее спиной, а Кларк ползала по фургону с ящиком для инструментов и выдергивала провода. Лени понятия не имела, все ли отключила – по ее мнению, Така вполне могла припасти туз в рукаве на будущее, – но Лабин был менее доверчив, чем она, но, тем не менее, остался доволен.

На разоружение кабины ушел час. Потом Уэллетт спросила, не хотят ли они отключить и внешние устройства безопасности, и, когда Лабин отрицательно покачал головой, она, казалось, даже разочаровалась.

Они разделились. Лабин решил вести «Вакиту» дальше вдоль берега и попытаться самостоятельно проникнуть в Портленд; Кларк же будет сопровождать Уэллетт до встречи на одной из точек маршрута, держа при себе копию кода Бета‑макса.

– О Бета‑максе ей раньше времени не говори, – предупредил Лабин Лени, когда Така не могла их подслушать.

– Почему?

– Потому что он лишает нас единственной защиты от Бетагемота. В тот момент, когда она поймет, что нечто подобное существует, ее приоритеты перевернутся с ног на голову.

Поначалу Кларк удивило то, что Лабин решил оставить обеих без присмотра; даже без своего рефлекса на убийство он плохо относился к потенциальным утечкам в безопасности, к тому же знал, что Кларк раздражают выбранные им цели миссии. Кен и в лучшие времена не отличался доверчивостью; как он мог поручиться за то, что женщины не отправятся вглубь страны прочь от берега и не оставят его одного?

И только тогда, когда они разошлись, Кларк поняла. Лабин надеялся, что все будет именно так.

Они ехали по разоренной земле, где выскоблили даже намек на жизнь. Мобильный лазарет, построенный для езды по пересеченной местности, взбирался на поваленные стволы деревьев, кроша их своими колесами. Огибал ямы, заполненные пеплом и сажей, ехал напрямую там, где вихри и порывы ветра, подобно крохотным антарктическим метелям, намели на вновь замерзший асфальт многосантиметровый слой серой пыли. Они дважды проехали мимо неисправных рекламных щитов, наполовину вплавленных в камень; их решетка покоробилась и все еще упрямо пыталась работать, хотя они уже не рекламировали ничего, кроме мерцающих разноцветных разводов собственного теплового шока.

Потом начался дождь. Пепел превратился в пасту, облепив капот каплями, похожими на папье‑маше. Некоторые из них оказались настолько тяжелыми, что добрались до ветрового стекла, оставляя еле заметные пятна, пока статическое поле не отбрасывало их прочь.

За все время пассажиры не обменялись друг с другом ни единым словом. Незнакомая музыка заполняла тишину – архаичные композиции с резкими фортепианными аккордами и нервирующими струнными. Уэллетт, похоже, нравилось. Она рулила, а Кларк смотрела в окно, размышляя о распределении ущерба. Какая часть из этих разрушений лежит на ее совести? А какая на демонах, что приняли ее имя?

Выжженная зона осталась, в конце концов, позади. Теперь по обочинам дороги росла настоящая трава, из кюветов выглядывали редкие кустарники, настоящие ели нависали с двух сторон, как ряды оборванных голодных палочников. Конечно, сейчас они были уже не зелеными, а коричневыми или только начинали буреть, словно вокруг стояла бесконечная засуха.

Этот дождь им не поможет. Растения еще держались – некоторые даже до сих пор непокорно размахивали зелеными листьями, словно флагами, – но Бетагемот был повсюду – неумолимый, он не думал о времени. Кое‑где его скопления казались настолько обильными, что были различимы и невооруженным глазом: пятна охряной плесени покрывали траву, опоясывали стволы деревьев. И все‑таки вид всей этой растительности – пусть уже практически мертвой, но, по крайней мере, физически нетронутой – казался поводом для хоть малого, но праздника, особенно после крематория, из которого они только что выбрались.

– А вы их когда‑нибудь снимаете? – спросила Уэллетт.

– Простите? – Кларк очнулась. Доктор включила автопилот в простом режиме – фургон катился по дороге без всяких опасных экскурсов в систему GPS.

– Эти накладки у вас на глазах. Вы когда‑нибудь?..

– О нет. Обычно нет.

– Линзы ночного видения?

– Вроде того.

Уэллетт поджала губы:

– Я такие видела раньше, их все носили еще до того, как всё пошло к чертям. У них было целых двадцать минут славы.

– Там, откуда я приехала, они и сейчас популярны. – Кларк посмотрела в боковое стекло, по которому стекали дождевые струи. – Среди моего племени.

– Племени? Вы что, из Африки приплыли?

Кларк беззлобно хмыкнула:

– О нет. «Мне до Африки было плыть еще пол‑Атлантики...»

– Я и не сомневалась. У вас нет меланина, хотя сейчас это не много значит.. Да и тутси[100] сюда не приедут, разве только позлорадствовать.

– Позлорадствовать?

– Поймите, мы даже их обвинить в этом не можем. У них не осталось никого старше сорока лет. По их мнению, «огненная ведьма» – это по‑настоящему поэтическое правосудие.

Кларк пожала плечами.

– Ну, если не из Африки, – Уэллетт не отставала, – может, вы с Марса?

– Почему вы так думаете?

– Вы определенно не из этих мест. Вы приняли Мири за скорую помощь. – Она ласково провела ладонью по приборной панели. – Вам ничего не известно о «лени»...

Кларк стиснула зубы, неожиданно разозлившись:

– Я знаю о них. Отвратительный эволюционирующий код, который живет в Водовороте и плодит одно дерьмо. Икона мести для некоторых стран, которые ненавидят вас всех до мозга костей. И пока мы не сошли с темы, может, ты объяснишь: мыкаешься тут, раздаешь дермы, убиваешь из милосердия, в то время как все Восточное полушарие мечет лекарство прямо тебе на голову? Вот ты не была на Марсе, но все равно как‑то явно не в курсе последних событий.

Уэллетт с любопытством посмотрела на Кларк:

– Вот опять.

– Что?

– «В Водовороте». Уже много лет я не слышала, чтобы кто‑то использовал это слово.

– И что с этого? Какая разница?

– Ну ладно тебе, Лори. Вы с напарником появляетесь в самой глуши, захватываете мой фургон, и вас даже в принципе нельзя назвать нормальными – разумеется, я хочу узнать, откуда вы прибыли.

Злость Кларк прошла так же внезапно, как и вспыхнула:

– Прости.

– Я, кстати, все еще кто‑то вроде почетного пленника, и, можно сказать, ты обязана мне кое‑что объяснить.

– Мы прятались, – выпалила Кларк.

– Прятались. – Уэллетт, кажется, даже не удивилась. – А где можно так долго прятаться?

– Как выяснилось, нигде. Поэтому мы вернулись.

– Ты – корп?

– Я что, похожа на корпа?

– Ты похожа на глубоководную ныряльщицу или кого‑то вроде. – Она показала на отверстие в груди Кларк: – Электролизный приемник, верно?

Кларк кивнула.

– Значит, все это время вы прятались под водой. Хмм. – Уэллетт покачала головой. – А я думала на орбите.

– Почему?

– Да слухи такие гуляют. Когда «огненная ведьма» только появилась, когда пошли бунты, тогда же многие начали говорить, что несколько сотен высокопоставленных корпов вдруг исчезли с лица земли. Такое, на мой взгляд, доказать в принципе невозможно, так как этих людей никто во плоти и не видел. Насколько нам известно, они вполне могли быть симуляциями. В общем, сама знаешь, как быстро разносятся такие слухи. Говорили, к примеру, что все они улетели с какого‑то космодрома в Австралии и теперь сидят на орбите в полном комфорте и наблюдают, как гибнет мир.

– Я – не корп, – сказала Кларк.

– Но работаешь на них, – предположила Уэллетт.

– А кто нет?

– Я имею в виду сейчас.

– Сейчас? – Кларк покачала головой. – Думаю, могу честно сказать, что ни Кен, ни я... О, господи!

Тварь выскочила из какого‑то потайного укрытия под приборной панелью – сплошные сегменты и щелкающие мандибулы. Она зацепилась за колено Кларк конечностями с кучей суставов и напоминала гибрид кузнечика и сороконожки размером с мизинец. Рука Лени машинально опустилась: маленькое существо лопнуло под ладонью.

– Черт побери, – тяжело дыша, произнесла она. – Что это было?

– Что бы это ни было, оно ничего тебе не сделало.

– Никогда не видела ничего подобного... – Кларк осеклась, посмотрев на собеседницу.

Уэллетт, похоже, расстроилась.

– Это, надеюсь, было не твое домашнее животное?

Абсурдная мысль, конечно. «Хотя не безумнее, чем

держать в любимчиках зельц. Интересно, как она...»

– Это было просто насекомое, – сказала Уэллетт. – И оно никого не трогало.

Кларк вытерла ладонь о бедро, размазав хитин и желтую слизь по гидрокостюму.

– Но оно... оно просто неправильное. Я таких вообще никогда не видела.

– Говорю же. Ты отстала от жизни.

– Так эти твари, значит, давно появились?

Уэллетт пожала плечами; похоже, она начала успокаиваться.

– Появляются то тут, то там. По сути, обычные насекомые, только сегментов слишком много. Наверное, мутация гомеозисных генов[101], но не знаю, изучал ли их кто‑то более детально.

Кларк смотрела на мокрый чахнущий пейзаж, проплывающий за окном.

– А тебя, похоже, сильно тронула судьба этого... насекомого.

– А ты решила, что все вокруг умирает как‑то медленно, да? И надо всем помочь в этом деле? – Уэллетт перевела дух. – Прости. Ты права. Я просто... проходит время, и начинаешь им симпатизировать, понимаешь? Когда работаешь тут слишком долго, все кажется... ценным.

Кларк ничего не ответила. Машина обогнула трещину в дороге, закачавшись на рессорах воздушной подушки.

– Я знаю, что в этом мало смысла, – помолчав, признала Уэллетт. – Бетагемот вроде как не так много и изменил.

– Что? Посмотри в окно, Така. Все умирает.

– Все и так умирало. Может, не так быстро.

– Хм. – Кларк взглянула на доктора. – И ты действительно считаешь, что кто‑то подбрасывает нам лекарство через бруствер?

– От человеческой глупости? Навряд ли. А от Бетагемота... Кто знает?

– И как оно может действовать? В смысле, что еще‑ то не пробовали?

Уэллетт, покачав головой, негромко рассмеялась:

– Лори, ты меня переоцениваешь. Я понятия не имею. – Она на мгновение задумалась. – В принципе, может быть что‑то вроде решения гориллы.

– Никогда о таком не слышала.

– Лет двадцать назад, в Африке. Горилл практически не осталось, а местные подъедали тех, кто выжил. В общем, одной группе по охране природы пришла в голову блестящая идея: они сделали горилл несъедобными.

– Да? И как же?

– С помощью модифицированного варианта Эболы. Гориллам было от него хоть бы хны, а любой человек, решивший отведать их мясца, умирал от внутреннего кровотечения в течение семидесяти двух часов.

Кларк улыбнулась, слегка удивившись:

– А с нами такой трюк можно провернуть?

– У нас соперник покруче. Микробы вырабатывают противоядия быстрее млекопитающих.

– Да, похоже, с гориллами тоже не получилось.

Уэллетт хмыкнула:

– Получилось. Даже слишком

– Так почему они вымерли?

– Мы их истребили. Неприемлемый риск для здоровья человека.

Дождь колотил по крыше кабины, потоки воды струились по боковым стеклам. Капли метили в лобовое стекло, но резко сбивались с курса за несколько сантиметров до цели.

– Така, – сказала Кларк спустя несколько минут.

Уэллетт посмотрела на нее.

– А почему люди больше не называют сеть Водоворотом?

Доктор слабо улыбнулась:

– Ты знаешь, почему ее так назвали изначально?

– Там стало слишком... тесно. Пользовательские бури, электронная жизнь

Така кивнула.

– Вот это практически исчезло. Физические сети настолько деградировали, что большая часть фауны вымерла, лишившись среды обитания. По эту сторону от стены, по крайней мере... они разбили сеть на сегменты несколько лет назад. Насколько мне известно, где‑то там она по‑прежнему бурлит, но здесь...

Она посмотрела в окно:

– Здесь Водоворот вышел в реальный мир.

КАРМА

Ахилла Дежардена разбудил крик.

Когда он окончательно проснулся, тот уже стих. Ахилл лежал в темноте и какое‑то время размышлял, не приснилось ли это ему: еще не так давно в его снах кричали постоянно. Он задумался, может, он сам себя разбудил, – но такого не случалось уже много лет, с того самого времени, как Дежарден превратился в нового человека.

Вернее, с того самого времени, как Элис выпустила старого человека из подвала.

Обеспокоенный и бодрый, он сразу понял, в чем дело. Крик зародился не в его голове и не в горле, он исходил от машин. Тревога, длившаяся не больше секунды.

Странно.

Он включил имплантаты. Вне черепа по‑прежнему царила тьма, но внутри, в затылочных долях коры головного мозга расцвели шесть ярких окон. Он бегло просмотрел основные фиды, потом второстепенные; в первую очередь его интересовали угрозы с другого конца света, с орбиты или от расхрабрившегося гражданского, ткнувшегося в ограждения периметра. Он проверил убогие комнаты и коридоры, куда имел доступ скудный дневной штат, хотя сейчас было четыре утра, и в такую рань никто из них не приходил. В вестибюле никого, в зале приемов и на псарнях – тоже. Погрузочные площадки и электростанция в норме. Ракетной атаки не зафиксировано. Даже засора в канализации нет.

Однако он все‑таки что‑то слышал. В этом Ахилл был уверен. Более того, этот конкретный сигнал тревоги был ему незнаком. За все эти годы машины вокруг из обыкновенных инструментов превратились в друзей, защитников, советников и доверенных слуг. Он досконально изучил их голоса: мягкий писк имплантатов, успокаивающий гул охранной системы здания, утонченные многооктавные аккорды комплекса предупреждения об угрозах. И никто из них тревогу не поднимал.

Дежарден откинул простыни и поднялся с койки. Стоунхендж маячил в нескольких метрах; подкова из рабочих станций и тактических панелей тускло светилась в темноте. Официальное рабочее место Ахилла находилось на много этажей выше; у него была и официальная квартира, не слишком роскошная, но намного более комфортабельная, чем матрас, который он притащил сюда. Время от времени он до сих пор ими пользовался, когда того требовали дела или же когда была важна видимость. Но тут ему нравилось больше всего: в секретном, безопасном импровизированном нервном центре, вздымающемся из узловатого сплетения оптоволоконных корней, растущих прямо из стен. Это был его тронный зал, его цитадель и его бункер. Несмотря на все свое могущество, несмотря на всю неприступность его крепости, только здесь, в темном подземелье без окон, Ахилл чувствовал себя в полной безопасности и понимал, насколько это нелепо.

Почесываясь, он плюхнулся в кресло, стоявшее в центре Стоунхенджа, и начал просматривать данные, поступившие по оптоволокну. Мир, как обычно, кишел желтыми и красными иконками, но ничего особо срочного. Ничто не могло вызвать звуковой сигнал тревоги. Дежарден свел все сообщения в один список и отсортировал их по времени поступления; если что и случилось, то прямо сейчас. Так: плавление ЦЕЗАРЬ‑реактора в Луисвилле, сбой статического поля в Боулдере, налажена связь с парой точек наблюдения в Аляске. Опять какая‑то болтовня о мутировавших жуках и растениях на границе с Панамой...

Что‑то еле заметно прикоснулось к его ноге. Ахилл бросил взгляд вниз.

Мандельброт уставилась на него одним глазом. Второго не было. Вместо него зияла темная липкая дыра, полморды оторвало начисто. В полутьме бок кошки казался скользким и черным. Сквозь спутанную шерсть виднелись внутренности.

Мандельброт качалась, как пьяная, все еще подняв переднюю лапу. Открыла рот. И упала с едва слышным «мяу».

«О Боже, нет. О Боже, пожалуйста, только не это».

Он впопыхах набрал номер, даже не включив свет. Мандельброт, истекающая кровью, лежала в луже собственных кишок.

«О Господи, пожалуйста. Она умирает. Сделай так, чтобы она не умерла».

– Привет – застрекотал неживой голос. – Трев Сойер слушает.

Черт побери. Это был автомат, и у Дежардена сейчас не было времени возиться с ветками диалога. Он прервал вызов и вошел в местный каталог адресов:

– Мой ветеринар. Домашний телефон. Все блокировки вырубить.

Где‑то в Садбери начал звонить запястник Сойера.

– Ты опять полезла в псарни? – Мандельброт лежала на боку, ее грудная клетка поднималась и опускалась. – Глупая кошка, ты так любила дразнить этих монстров. Поняла, как... о, господи, как ты вообще смогла вернуться. Не умирай. Пожалуйста, не умирай.

Сойер упорно молчал.

«Ответь на звонок, сука! Это же чрезвычайная ситуация! Где тебя черти носят в четыре утра?»

Лапы Мандельброт дергались и сжимались, словно во сне, словно под током. Дежардену хотелось дотронуться до нее, остановить кровотечение, выпрямить позвоночник, да просто погладить, ради всего святого – хоть как‑то облегчить ее страдания. Но Ахилл страшно боялся, что неопытным прикосновением сделает только хуже.

«Это моя вина. Это моя вина. Я не должен был пускать тебя повсюду, должен был снизить допуск, ведь ты, в конечном счете, всего лишь кошка, и ты не знаешь, как себя вести. И я так и не потрудился узнать, как звучит твой сигнал тревоги, мне просто не пришло в голову, что я должен...»

Не сон. И с миром все в порядке. Заговорил ветеринарный имплантат, вмонтированный в запястник: короткий вскрик, когда жизненные показатели Мандельброт ушли в красную зону, а потом молчание, когда зубы, или когти, или просто инерция от шока низвели сигнал до шума.

– Алло? – прозвучал невнятный сонный голос.

Дежарден вскинул голову:

– С вами говорит Ахилл Дежарден. Мою кошку сильно изуродовали...

– Что? – недовольно спросил Сойер. – Вы хоть знаете, который сейчас час?

– Простите, я знаю, но это исключительный случай. Моя кошка... о, господи, ее разорвали на части, она едва жива, вы должны...

– Ваша кошка, – повторил Сойер. – А зачем вы мне об этом рассказываете?

– Я... вы ведь ветеринар Мандельброт, вы...

Голос был ледяным:

– Я три года как ничей ветеринар.

Дежарден вспомнил: всех ветеринаров отправили лечить людей, когда Бетагемот – и сотни сопутствующих ему инфекций – парализовали систему здравоохранения.

– Но вы же все еще... вы же знаете, что нужно... я уверен...

– Мистер Дежарден, вы забыли, который сейчас час. А вы помните, какой сейчас год?

Дежарден покачал головой.

– Да о чем вы говорите? Моя кошка лежит на полу, а ее...

– Прошло пять лет с начала эры Огненной Ведьмы, – продолжил Сойер ледяным тоном. – Люди умирают, мистер Дежарден. Миллионами. В таких обстоятельствах даже еду тратить на животных – это постыдно. Ожидать, что я стану тратить время, лекарства и перевязочные средства на лечение раненой кошки, по крайней мере, неприлично.

В глазах Ахилла защипало. Все вокруг расплылось.

– Пожалуйста... я могу вам помочь. Я могу. Я могу вдвое увеличить норму циркулятора. Воду без ограничений. Я могу отправить на орбиту, черт возьми, если вы этого хотите, и вас, и вашу семью. Все что угодно. Только скажите.

– Хорошо: прекратите расходовать попусту мое время.

– Да вы знаете, кто я? – закричал Дежарден.

– Разумеется, знаю. И удивлен, что у правонарушителя – особенно такого выдающегося – так сильно смещены приоритеты. У вас же должен быть иммунитет к такого рода вещам.

– Ну, пожалуйста...

– Спокойной ночи, мистер Дежарден.

«Потеря соединения» – на одном из экранов загорелась очередная желтая иконка.

В углу рта Мандельброт пузырилась кровь. Внутреннее веко скользнуло по окровавленному глазному яблоку, но вновь вернулось в прежнее положение.

– Пожалуйста, – всхлипнул Дежарден. – Я не знаю, что...

«Нет, знаешь».

Он склонился над ней, протянул руку, осторожно надавил на вздувшуюся петлю кишечника. Тело Мандельброт дернулось, словно испустило дух. Она едва слышно мяукнула.

– Прости... Прости.

«Ты знаешь, что делать».

Он вспомнил, как Мандельброт вцепилась в лодыжку отца, когда старик навестил его в 48‑м. Вспомнил, как Кен Лабин стоял в одних трусах и стирал брюки в ванной: «Твоя кошка меня описала», – сказал он тогда, и в его голосе слышалось невольное уважение. Он вспомнил, как лежал ночами, чувствовал, что мочевой пузырь скоро разорвется, но не смел подняться, боялся потревожить пушистый спящий комок, лежащий на груди.

«Ты знаешь».

Он вспомнил, как Элис пришла на работу с исцарапанными в кровь руками, пытаясь удержать тощего, шипящего котенка, который уже тогда ни от кого не терпел унижений.

– Эй, Кайфолом, хочешь иметь сторожевую кошку? Настоящий хаос во плоти. Поворачивающиеся уши, батарейки не требуются, к тебе в квартиру теперь никто не зайдет без увечий, гарантированно.

«Ты знаешь».

Мандельброт снова начали бить конвульсии.

Он знал.

У него под рукой не было ничего: ни инъекций, ни газа, ни огнестрела. Все пошло на ловушки, и понадобится куча времени, чтобы извлечь оттуда хоть что‑нибудь. Комната была голой – только серо‑костяные стены и побеги оптоволокна. От нейроиндукционного поля... будет больно...

«Черт побери, мне просто кирпич нужен, – подумал он, с трудом сглатывая комок в горле. – Обыкновенный камень, их же куча около домов валяется...»

Не было времени. Мандельброт уже не жила с тех самых пор, как отправилась наверх, от псарни. Она только страдала. И Дежарден мог лишь прекратить это и больше ничего.

Он занес ногу над ее головой.

– Ты и я, Сарделька, – прошептал он. – У нас был допуск выше, чем у любого человека на тысячу километров вокруг...

Мандельброт мурлыкнула. Когда она умерла, тело как будто что‑то покинуло. Осталась лишь бесхребетная масса на полу.

Дежарден еще какое‑то время стоял, держа ногу на весу, на всякий случай. Наконец он опустил ступню на бетонный пол. Мандельброт всегда все делала сама.

– Спасибо тебе, – прошептал Ахилл и заплакал.

Доктор Тревор Сойер проснулся во второй раз за последние два часа. Над его головой огромным кулаком нависала какая‑то тень. Она негромко шипела, словно парящая змея.

Он попытался подняться. Не смог: руки и ноги болтались, как резиновые, и не слушались. Лицо покалывало, вялая челюсть отвисла пучком сваренных макарон. Даже язык казался распухшим и дряблым, вывалился изо рта и не двигался.

Сойер смотрел на овальный предмет над кроватью. Тот напоминал черное пасхальное яйцо где‑то вполовину его роста, но шире. Его брюхо уродовали с трудом различимые отверстия и пузыри, отражавшие серебристые лучики слабого света, проникавшие из прихожей.

Шипение стихло. Доктор почувствовал, как по щеке червяком сползает тонкая струйка слюны. Он попытался проглотить ее, но не смог.

Он все еще дышал. Хоть что‑то.

Пасхальное яйцо издало мягкий щелчок. Откуда‑то пошло слабое, едва различимое ухом гудение – то ли поле воздушной подушки, то ли помехи в нервной системе, осечкой стреляющие в ухе.

Это не нейроиндукция. «Овод» даже от земли не оторвался бы, неся такие тяжелые кабели.

«Какой‑то нервно‑мышечный паралич, – догадался он. – Значит, газ».

Он попытался повернуть голову. Та десятикилограммовым валуном лежала на подушке и не слушалась. Он не мог двинуть глазами. Не мог даже моргнуть.

Сойер слышал, что Сандра тоже проснулась; она дышала часто, но неглубоко.

– Ты, как я вижу, снова заснул, – сказал «овод» знакомым голосом. – Даже глазом не моргнул, верно?

«Дежарден?..»

– Хотя это нормально, – продолжила машина. – Ты оказался прав. Позволь тебе помочь...

«Овод» наклонился носом вниз, пока буквально не уткнулся в щеку Сойера. Мягко боднул ее, словно кот, просящий еду у хозяина. Лежащая на подушке голова Сойера повернулась, и он уставился на детскую кроватку, стоявшую у стены и едва различимую в полутьме.

«О, господи, что...»

Невозможно. Ахилл Дежарден – правонарушитель, а правонарушители... они попросту ничего такого не делали. Не могли. Никто, конечно, официально не признавал этого, но Сойер многое знал и был в курсе. Существовали... ограничения на биохимическом уровне, чтобы правонарушители не злоупотребляли своей властью, не совершали того, что сейчас...

Робот перелетел через спальню. Замер примерно в метре над кроваткой. Тонкий полумесяц вращающейся линзы блеснул на его брюхе, фокусируясь.

– Кайла, верно? – прошептал робот. – Семь месяцев, три дня, четырнадцать часов. Доктор Сойер, у вас, наверное, очень особенные гены, если вы решили родить ребенка в таком ужасном мире. Бьюсь об заклад, это до крайности разозлило соседей. Как вы смогли обойти контроль над численностью населения?

«Пожалуйста, – подумал Сойер. – Не трогайте ее. Мне жаль. Я...»

– Держу пари, вы их обманули, – задумчиво продолжила машина. – Держу пари, эта жалкая личинка вообще не должна была появиться на свет. Но ладно. Как я уже сказал, вы были правы. Когда говорили о людях. Они действительно постоянно умирают.

«Пожалуйста. Господи, дай мне сил, верни мне способность двигаться, дай мне сил, чтобы хоть умолять...»

Яркий, как солнце, горящий хоботок лизнул темноту и поджег Кайлу.

«Овод» повернулся и посмотрел на Тревора Сойера черным циклопическим глазом, пока ребенок доктора кричал, обугливаясь.

– Ну вот, один помер прямо сейчас, – заметил робот.

– За Мандельброт, – прошептал Дежарден. – Вечная ей память.

Он освободил «овода», тот вновь принялся наматывать предписанные круги. Бот не сможет ответить ни на один из вопросов, которые неизбежно возникнут после сегодняшней ночи, даже если кто‑то сумеет отследить его присутствие в жилой ячейке 1423 по адресу Кушинг‑Скайуок, 150. Даже сейчас он помнил только обычное патрулирование на выделенном ему участке; ничего другого дрон и не вспомнит, а скоро из‑за сбоя в навигации уйдет в самоубийственный штопор прямо в запретную зону вокруг генератора статического поля Садбери. От него не останется даже камер, не говоря уж о журнале событий.

Что касается самих тел, то даже самое поверхностное расследование вскоре откроет недовольство Тревора Сойера насильственным переводом в Корпус здравоохранения, а также прежде неизвестные семейные связи с режимом Мадонны, неожиданно пришедшем к власти в Гане. После такого никто не станет задавать никаких вопросов; люди, связанные с Новым порядком Мадонны, всегда пытались свалить старый. Сойер имел доступ в больницу, медицинский опыт и мог нанести невероятный ущерб законопослушным членам общества. Без него в Садбери стало лучше, и неважно, погиб он по собственной неосторожности или от руки бдительного правонарушителя, который выследил доктора в его собственном логове и с чрезмерным пристрастием положил конец террористической деятельности предателя.

В конце концов, такие хирургические операции случались время от времени. А если за ними стоял правонарушитель, то – по определению – это было для общего блага.

Можно вычеркнуть еще один пункт из списка неотложных дел. Дежарден завернул Мандельброт в футболку и направился на улицу, прижимая окровавленный сверток к обнаженной груди. Он тонул в водовороте эмоций, но внутри у него царила пустота. Ахилл пытался разрешить этот парадокс, поднимаясь на первый этаж.

Конечно, он испытывал горе от потери друга, с которым был неразлучен почти десять лет. Удовлетворение от мести. И все же – он надеялся на нечто большее, а не только на мрачное чувство уплаченного долга. На что‑то более глубокое. Ахилл не испытал радости, когда Тревор Сойер смотрел на собственную жену и ребенка, горящих заживо. Ничего не почувствовал, когда сжег самого доктора – когда плоть с хрустом стала отделяться от костей; когда глазные яблоки, как большие желатиновые личинки, сварились в глазницах – хотя знал, что уже при смерти, все ощущая, Сойер так и не нашел в себе сил даже захныкать.

Радость ускользала от Дежардена. Конечно, он никогда не чувствовал ее раньше, когда выплачивал по счетам, но сейчас надеялся на большее. Разумеется, причина всего этого запала ему в душу гораздо глубже. И все‑таки: только печаль, удовлетворение и... что‑то еще. Ахилл даже не мог сказать, что именно...

Он вышел на улицу. Бледный утренний свет заливал все вокруг. Мандельброт остывала, и ее тельце уже одеревенело.

Сделав несколько шагов, он обернулся посмотреть на свой замок. На фоне яркого неба он казался огромным, черным и зловещим. До Рио здесь работало столько потенциальных спасателей, что они могли бы заселить небольшой город. А теперь все здание принадлежало только Дежардену.

«Благодарность», – понял Ахилл с удивлением. Он ощущал благодарность за собственную скорбь. Ведь он все еще любил. Все еще мог чувствовать, чувствовать всем сердцем. До этой самой ночи, до этой потери он совсем не был уверен, что способен на такое.

Элис опять оказалась права. Социопат. Он превратился во что‑то такое, для чего этот термин был слишком узким.

Возможно, надо пойти и рассказать ей, как только он похоронит Мандельброт.

УКРОЩЕНИЕ

Оставляйте трупы только здесь Несанкционированная утилизация карается по закону Закон Северной Америки/УЛН о биологической опасности 4023‑А‑25 - п. 5

Загон без крыши, с трех сторон огороженный стенами, находился к югу от шоссе 184 сразу за Эллсуортом. Знак нанесли спреем на дальней стене – умная краска каждые несколько секунд меняла язык надписи. Кларк и Уэллетт стояли у входа, смотря внутрь.

Неровный пол покрывала растрескавшаяся чешуйками корка старой извести, похожая на дно высохшего озера в пустыне. Было видно, что ее сюда не подвозили уже давно. На субстрате лежали четыре тела. Одно лежало аккуратно, ему сложили руки на груди: черное и раздутое, оно кишело личинками, над ним парил ореол из мух. Три других уже высохли и развалились, походя на кучи листьев, разбросанных сильным ветром. У них не хватало конечностей и одной головы.

Уэллетт ткнула пальцем в сторону надписи:

– Да, раньше им было не все равно. Людей бросали за решетку, когда они хоронили любимых в саду за домом. За угрозу общественному здоровью. – Она хмыкнула, вспоминая. – Остановить Бетагемот они не могли. Сопутствующие эпидемии тоже. Зато могли упрятать в тюрьму какую‑нибудь несчастную старуху, которая не хотела смотреть, как сжигают тело ее мужа.

Кларк слабо улыбнулась:

– Людям нравится чувствовать себя... какое там слово‑то...

– ...инициативными, – предложила Уэллетт.

– Именно так.

Така кивнула:

– Надо отдать им должное, тогда это действительно было проблемой. Тогда тут столько трупов лежало, штабелями, тебе по плечи было бы. Одно время холера убивала больше людей, чем Бетагемот.

Кларк разглядывала крематорий:

– А почему его так далеко поставили?

Уэллетт пожала плечами:

– Тогда они повсюду были.

Лени вошла внутрь загона. Уэллетт остановила ее, положив руку на плечо:

– Ты лучше держись около старых тел. От свежих можно подхватить что угодно.

Кларк дернула плечом, сбросив ладонь доктора:

– А ты сама как?

– Я вакцинирована с ног до головы. Тут ко мне не многое может прицепиться.

Она подошла к трупу с наветренной стороны, хотя легкий бриз смрад почти не разгонял. Кларк держалась подальше, с трудом подавив рвотный позыв, и принялась собирать части тел. Она провела баллоном со стерипленкой две черты, как будто распятие нарисовала, и нажала на закрепитель. Сморщившийся одноногий труп, лежавший у ее ног, заблестел, когда затвердел жидкий пластик.

– А эти еще в хорошей форме, – заметила Уэллетт, распыляя аэрозоль по мертвому телу. – Раньше‑то надо было дважды в неделю проверять, если хотела найти берцовую кость, соединенную с коленной чашечкой. У падальщиков был праздник.

Спрея Така не жалела, чему Кларк не удивилась. Доктор, может, и обладала иммунитетом от болезней, гнездившихся в этом трупе, но разносить их тоже не хотела.

– А что изменилось? – спросила Кларк.

– Падальщиков больше нет.

Кларк ногой перекатила мумифицированные останки и залила аэрозолем другую сторону покойника. Через несколько секунд покрытие затвердело. Она подхватила на руки тело в саване. Лени казалось, что она держит охапку дров. Стерипленка со слабым скрипом терлась о гидрокостюм.

– Просто загрузи его в Мири, – сказала Уэллетт, продолжая орудовать спреем. – Я уже поменяла настройки.

Лазарет высунул язык с правого борта. Мятая серебряная фольга покрывала его горло. Кларк положила останки на поддон, тот втянулся внутрь как только почувствовал груз. Мири сглотнула и закрыла рот.

– Мне надо еще что‑нибудь сделать? – спросила Кларк.

– Да нет. Она знает разницу между живым человеком и трупом.

Из машины донесся низкий, еле слышный гул, но быстро прекратился.

Уэллетт вытащила человекоподобный кокон из загона. Раздутое тело полностью скрылось под слоями фибропластика, как будто Така превратилась в какого‑то огромного паука и спеленала добычу. Поверхность савана усеивали тела прилипших насекомых. Умирая, они извивались, пытаясь высвободиться из пут.

Кларк подошла помочь доктору и взяла кокон за один конец. Когда они распределили вес, внутри что‑то хлюпнуло. Мири разинула рот – уже пустой – и дохнула Лени в лицо горячей, пыльной отрыжкой. Наружу выполз язык, словно лазарет превратился в громадного ненасытного птенца.

– А кожа дышит в этой штуке? – спросила Уэллетт, когда Мири проглотила вторую порцию.

– Ты про гидрокостюм?

– Я про обыкновенную кожу. Она под кополимером вообще дышит?

– Да он за пять лет изрядно поизносился. Как видишь, до сих пор жива.

– Но тебе в нем все равно плохо. Он же создан для жизни на глубоководье; сомневаюсь, что на суше он полезен для здоровья, если носить его постоянно.

– А почему нет? – пожала плечами Кларк. – Ткань дышит, обеспечивает терморегуляцию. Мне комфортно, полный гомеостаз.

– Так это в воде, Лори. А у воздуха другие свойства. Скорее всего, у тебя дефицит витамина К.

– Со мной все хорошо, – безразличным тоном ответила Кларк.

Лазарет довольно заурчал.

– Как скажешь... – Уэллетт решила не продолжать тему.

Мири снова разинула рот.

Они прокладывали маршрут по заброшенным дорожным знакам и бортовым картам. Уэллетт упорно отказывалась выходить в сеть. Кларк пришлось задать вопрос по поводу остановок на пути. Белфаст? Кэмден? Фрипорт? Еще до конца света они были лишь непримечательными точками на карте: почему бы не поехать в Бангор, всего‑ то несколько километров к северу? Туда, где жили люди.

– Теперь уже нет, – сказала Така, перекрикивая неистовые оркестровые качели, которые, по ее словам, сочинил какой‑то русский маньяк по фамилии Прокофьев.

– Почему?

– «Города – это кладбища человечества». – Она явно кого‑то процитировала. – Существовал какой‑то порог, сейчас точную цифру не вспомню. Некое магическое число количества людей на гектар. И любой городской центр его серьезно превышал. В общем, если Бетагемот попадал на территорию с высокой плотностью населения – не говоря уже о болезнях, которые следовали за ним по пятам, – он распространялся как лесной пожар. Стоило одному чихнуть – заболевала сотня. Микробы любят толпу

– Но в малых городах все было нормально?

– Ну как видишь, не нормально. Там Бетагемот распространялся медленно, да что я говорю – он распространяется до сих пор. В городках народу было мало, а зимой и того меньше. Землю между ними скупили богачи. – Уэллетт жестом указала на жухлую листву за ветровым стеклом. – Здесь были сплошные частные владения. Состоятельные старые мужчины и женщины, которые не тусовались, имели хорошее медицинское обслуживание. Разумеется, теперь их больше нет.

«Наверное, на „Атлантиду" отправились, – подумала Кларк. – Некоторые, по крайней мере».

– В общем, когда «огненная ведьма» появилась, у крупных городов было только два выхода, – продолжала Уэллетт. – Либо отгородиться от мира баррикадами и генераторами статического поля, либо помереть. Некоторые не смогли себе позволить генераторы, поэтому остались без вариантов. Я не была в Бангоре с пятьдесят третьего. Насколько я знаю, там даже тела не убрали.

В Бакспорте они встретили первых живых пациентов.

Мири свернула с главной улицы примерно в два часа ночи и остановилась около циркулятора Кальвина от Красного Креста, на панели которого мигал предупреждающий желтый сигнал. Уэллетт осмотрела его, пользуясь светом от старого, оставшегося еще с прежних времен, рекламного щита, работающего на солнечной энергии, тот неутомимо рассказывал всем вокруг о преимуществах умной одежды и диетических проглоттидов.

– Необходимо пополнить запасы, – Така забралась в Мири и вызвала меню.

– А я думала, они получают все необходимое из воздуха, – сказала Кларк. Иначе для чего еще был нужен фотосинтез. Лени, помнится, сильно удивилась, узнав, сколько сложных молекулярных соединений были нечем иным, как комбинациями азота, углерода и кислорода.

– Микроэлементы заканчиваются. – Уэллетт схватила из раздатчика картридж из целлюлозы, заполненный красной и ярко‑коричневой пастой. – В этом, например, почти нет железа и калия.

Рекламный щит все еще настойчиво предлагал уже несуществующие товары и одежду и на следующее утро, когда Кларк с трудом втиснулась в туалетную кабинку Мири. Когда она вышла оттуда, к ветровому стеклу прилипли два силуэта.

Она осторожно переступила через Уэллетт и устроилась между двумя ковшеобразными сиденьями. Двое мальчишек‑индусов – одному около шести, другой почти подросток – уставились на нее. Склонившись вперед, она посмотрела в ответ. Две пары черных глаз расширились от удивления; младший тоненько вскрикнул. В следующую секунду обоих мальчишек как ветром сдуло.

– Это из‑за твоих глаз, – сказала Така.

Кларк обернулась. Доктор сидела, обнимая спинку водительского сиденья, и моргала от утреннего света.

– И костюма, – добавила она. – Серьезно, Лори, ты в этом прикиде похожа на дешевого зомби. – Протянув руку за спину, она постучала по двери стенного шкафа: – Можешь что‑нибудь взять у меня.

К своему выдуманному имени Лени уже привыкала. Но непрошеный совет Уэллетт – это совсем другое дело.

Когда они вылезли из машины, около той уже выстроилась очередь из шести человек. Така, улыбаясь, пошла к заднему борту и подняла тент. Кларк, еще не совсем проснувшись, последовала за ней; рты Мири раскрылись, когда она проходила мимо. Серебристая обшивка исчезла, в цилиндрических стенах теперь виднелась сеть сенсорных датчиков.

Иконки и сигнальные индикаторы замерцали на панели управления в заднем отсеке Мири. Уэллетт машинально пробежала по ним пальцами, следя за собирающимися пациентами.

– Все стоят. Кровотечений не видно. Симптомов Бетагемота тоже. Начало хорошее.

Где‑то за полквартала от рекламного щита, из‑за угла давно закрытого ресторана показались те самые мальчишки, которых напугала Кларк, они тащили за собой женщину средних лет. Та шла сама и не слушалась подгонявших ее детей, словно те были нетерпеливыми собаками, так и рвущимися с поводка. Еще дальше, аккуратно огибая горы мусора и пробивающиеся сквозь асфальт густые пучки травы, к машине хромал мужчина, опираясь на трость.

– А ведь мы недавно приехали, – пробормотала Кларк.

– Да. Обычно я врубаю музыку на полную катушку, для того чтобы оповестить народ. Но часто в этом нет необходимости.

Кларк окинула взглядом улицу. Уже больше десяти пациентов.

– Новости расходятся быстро.

– И вот так, – ответила Уэллетт, – мы победим.

Уэллетт регулярно останавливалась в Бакспорте. Местные жители знали ее или, по крайней мере, слышали о ней. А она знала их и оказывала помощь; вездесущая музыка Таки тихо доносилась из кабины. Больные и раненые комками непрожеванной пищи проходили через гудящие глубины Мири: иногда хватало нескольких секунд, и на другом конце Уэллетт уже поджидала пациента с дермой, инъекцией или антивирусным препаратом, который надо было всасывать через нос, словно древний алкалоид[102]. Часто люди задерживались внутри, пока им связывали кости, сращивали порванные связки или сфокусированными микроволновыми излучениями прижигали злокачественные новообразования. В некоторых случаях проблема была настолько очевидной, что Уэллетт ставила диагноз одним взглядом, а для лечения хватало укола или совета.

Лени помогала, когда могла, но это случалось редко; Мири имела богатый инвентарь, а рыбьи укусы среди местных встречались нечасто, поэтому Уэллетт опыт Кларк был практически без надобности. Зато Така с лету обучила ее некоторым основным приемам и отправила на предварительную сортировку больных, выстроившихся в очередь. Но даже тут Лени не всегда улыбалась удача. Правила были достаточно простыми, но молодежь часто шарахалась от Кларк: странная черная кожа, которая словно шла рябью, когда на нее не смотрели; какие‑то механизмы в теле; стеклянные, пустые глаза, которые то ли смотрели на тебя, то ли нет, а принадлежали как будто и не человеку, а роботу, занявшему его место.

Кларк стала работать только со взрослыми и начала давать им жизненно важные советы, пока больные дожидались своей очереди. В конечном итоге дело заключалось не только в медицинской помощи. У них появились инструкции.

У них появился и план.

Дождитесь ракет, говорила она им. Смотрите на звездопады; следите, куда упадут осколки, и найдите их. Вот что вы ищете, так оно выглядит. Собирайте любые образцы – почву в стеклянные банки с крышкой; махайте тряпками, пока не рассеются аэрозольные облака на месте падения. Чайной ложки достаточно. Заполненная наполовину консервная банка – уже богатство. Берите все, что можете.

Не медлите: могут нагрянуть подъемники. Хватайте все и бегите. Прочь от эпицентра, прячьтесь от огнеметов любыми способами. Расскажите другим, расскажите всем и о цели, и о методе. Но не пользуйтесь ни радио, ни сетью. Ни оптоволоконной, ни беспроводной. Иначе эфир поставит вас раком; доверяйте только словам, произнесенным человеком при вас.

Нас можно найти во Фрипорте, Ратфорде или в городах, расположенных между ними. Приходите к нам, приносите все, что у вас будет.

Надежда есть.

От Огасты по коже Лени поползли мурашки.

Они подъехали с востока, аккурат в полночь, по шоссе 202. Така свернула с главной дороги на проселок, недолго спускавшийся по пологому склону долины, где протекала река Кеннебек, и припарковалась на каменной гряде, откуда открывался вид на топографию внизу.

На этом берегу реки люди бросили все; дальний выглядел почти так же. Почти все, что было на другом берегу, выглядело так же. Только посреди темных пустых руин, оставшихся от прежних добрых времен, горело яркое ядро. Его нимб отражался от облачной гряды, висящей над головой, отчего пейзаж внизу казался крупнозернистой высококонтрастной фотографией черно‑белого цвета.

Кларк почувствовала, как руки и затылок покрываются «гусиной кожей». Даже гидрокостюм как будто начал дрожать, ощущение было настолько неуловимым, что парило где‑то на границе воображения.

– Чувствуешь? – спросила Уэллетт.

Кларк кивнула.

– Электростатический генератор. Мы находимся на самом краю поля.

– Значит, в центре еще хуже?

– Внутри нет, разумеется. Поле направлено вовне. Но, чем ближе к периметру, тем больше волосы становятся дыбом. А когда ты внутри, то уже его не чувствуешь. Ну не до такой степени. Есть и другие побочные эффекты.

– Какие?

– Опухоли, – Уэллетт пожала плечами. – Всяко лучше, чем Бетагемот.

Здания и пучки света выступали из темноты, сливаясь воедино, в их очертаниях можно было разглядеть грубые контуры голого мозаичного купола. Новая Огаста, наверное, использовала каждый кубический сантиметр безопасной зоны.

– Мы пойдем туда? – спросила Кларк.

Уэллетт отрицательно покачала головой:

– Мы им не нужны.

– А мы можем войти туда?

Огаста хоть и потеряла прежнюю ценность, но доступ к базам данных и безопасной сети там был. Похоже, Лабину все‑таки лучше было остаться с ними.

– Типа в увольнительную сходим? Сделаем остановку, заглянем в вирт, примем джакузи? – Врач тихо и беззлобно засмеялась. – Нет, так не получится. Вот, если там случится какая‑то авария, нас, может, впустят. А так сейчас каждый сам за себя. Мири приписана к Бостону.

– Значит, ты можешь попасть в Бостон.

Так даже лучше.

– Ночью тут даже красиво, – заметила Уэллетт. – Несмотря на канцерогенные побочные эффекты. Прямо как северное сияние.

Кларк молча наблюдала за ней.

– Тебе не кажется?

Лени решила пока не настаивать на Бостоне:

– Мне все равно, что день, что ночь. Цвета так и так маловато.

– А, да. Глаза. – Уэллетт покосилась на нее. – А ты от такого яркого освещения не устала? Постоянно же.

– Да нет.

– Тебе надо снимать их время от времени для разнообразия. Иногда, когда слишком много видишь, многое пропускаешь.

Кларк улыбнулась:

– Ты как печенье с предсказанием открыла.

Уэллетт повела плечами:

– Да и с больными легче будет общаться. Пациенты станут больше доверять.

– Я не так уж много могу сделать для твоих пациентов.

– Да дело не...

– А если от меня все‑таки есть польза, – продолжила Кларк подчеркнуто бесстрастным голосом, – тогда они смогут принять мою помощь, не указывая, что мне носить.

– Хорошо, – протянула Така. – Прости.

Они посидели молча еще какое‑то время. Наконец, Уэллетт завела Мири и включила музыку – адреналиновая разноголосица саксофона и электронных ударных как‑то не особо укладывалась в ее предпочтения.

– Мы тут не останемся? – спросила Кларк.

– Я от мурашек не могу заснуть. И для Мири тут место неподходящее. Я просто хотела тебе показать виды.

Они поехали дальше по дороге. Вскоре «гусиная кожа» прошла.

Уэллетт вела машину. Музыка сменилась речевой интерлюдией под музыкальный аккомпанемент – какая‑то история о зайце, который потерял свои очки, чтобы это ни значило[103].

– А это что такое? – спросила Кларк.

– Музыка двадцатого века. Могу выключить, если тебе...

– Да нет. Все нормально.

Однако Уэллетт все равно выключила. Дальше Мири поехала в тишине.

– Мы можем остановиться когда угодно, – произнесла Кларк через несколько минут.

– Еще немного. Места вокруг городов опасные.

– Я думала, мы уже выехали из‑под действия поля.

– Дело не в раке. А в людях. – Уэллетт включила автопилот и откинулась на спинку сиденья. – Тут многие шатаются около анклавов и начинают очень сильно завидовать.

– А что, Мири с ними не справится?

– Порежет на тысячи мелких кусочков, спалит или удушит. Мне просто не хочется конфронтаций.

Кларк покачала головой:

– Поверить не могу, что нас не впустили бы в Огасту.

– Я же говорила. Анклавы сами по себе.

– Тогда тебя зачем посылать? Если все такие эгоисты до мозга костей, то какой смысл помогать пустошам?

Уэллетт негромко хмыкнула:

– Где ты была последние пять лет? – Потом махнула рукой: – А, глупый вопрос. Мы тут не из‑за альтруизма, Лори. Куча лазаретов, лизунцы...

– Лизунцы?

– Пищевые станции. Все это комплекс мер, чтобы держать дикарей подальше от баррикад. Мы им кинем пару подачек, может, у них и пропадет желание притащить Бетагемот к нам домой.

Вполне разумно, с неохотой признала Кларк. И все же...

– Нет. Они не станут посылать самых лучших и самых умных просто сдерживать толпу.

– Вот именно.

– Да, но ты...

– А что я? Я что, по‑твоему, самая лучшая и самая умная? – Уэллетт хлопнула себя по лбу. – Что, во имя всего живого, навело тебя на эту мысль?

– Я видела, как ты работаешь.

– Ты видела, как я получаю команды от машины и выполняю их, особо не лажая. Пара дней тренировки, и ты, по большей части, справишься не хуже.

– Така, я не об этом. Я видела, как работают врачи. Ты – совсем другое дело. Твое... –В голову сразу пришло выражение, о котором Така уже говорила: «общение с пациентами». – Тебе не все равно, – закончила она фразу.

– Ох, – Така уставилась куда‑то вперед. – Не путай сострадание с компетентностью. Это опасно.

Кларк внимательно посмотрела на нее:

– Опасно. Какое‑то странное слово для такой темы.

– В моей профессии компетентность людей не убивает, – ответила Уэллетт. – А вот сострадание может.

– Ты кого‑то убила?

– Трудно сказать. Вот в чем сущность некомпетентности. В отличие от умышленного вреда ее не так легко определить.

– И сколько? – спросила Кларк.

Уэллетт перевела взгляд на нее:

– Ты счет ведешь?

– Нет. Прости, – Лени отвернулась.

«Но если бы вела, – подумала она, – то легко заткнула бы тебя за пояс». Она понимала, что такое сравнение несправедливо. Когда чья‑то смерть слишком много для тебя значит, она может оказаться куда большим бременем, чем тысяча трупов. Если тебе не все равно.

Если у тебя есть сострадание.

Наконец, они съехали на отдаленную поляну дальше по склону. Уэллетт разложила койку и легла спать, что‑то неразборчиво бормоча. Кларк неподвижно сидела в кресле, сквозь ветровое стекло наблюдая за серой ясностью ночи: за серой травой на лугу, за темно‑серыми рядами хилых елей, за покрытыми струпьями, потертыми камнями. За небом, затянутым облаками, словно покрытым бумажной салфеткой.

Сзади послышался слабый храп.

Пошарив за сиденьем, Лени вытащила свой рюкзак. Сосуд для линз лежал на самом дне – жертва хронического пренебрежения. Она долго держала его в руке, прежде чем открыть.

Каждая линза полностью закрывала роговицу и даже больше. Они сидели плотно и, когда Кларк начала их снимать, словно потянули за собой глазные яблоки, а потом оторвались с легким хлопком.

Впечатление было такое, словно она не просто сняла линзы, а вытащила себе глаза – как будто ослепла. Или вновь оказалась на дне океана, там, где не было никакого света.

Не сказать что это было так уж неприятно.

Поначалу все погрузилось во тьму; пока фотоколлаген пахал за двоих, радужка обленилась, но через некоторое время вспомнила, что надо бы расшириться. Пустоту впереди осветил темно‑серый мазок: это слабый ночной свет проникал сквозь ветровое стекло.

Лени на ощупь выбралась из лазарета и прислонилась к его боку. Закрыла дверь так мягко, как могла. Ночной воздух охладил руки и лицо.

Краем глаза она заметила какое‑то размытое пятно, которое исчезало, стоило на нем сосредоточиться. Скоро Кларк уже смогла отличить небо от вершин деревьев. Мутная клубящаяся серость над зубчатой тенью, казавшаяся чуть ярче на востоке.

Лени отошла на пару метров от машины и оглянулась назад. Невероятно плавные края Мири чуть ли не сверкали на фоне этого фрактального ландшафта. На западе, сквозь разрыв в облаках, Кларк увидела звезды.

Лени шла дальше.

Из‑за отсутствия света она раз шесть спотыкалась о корни и ямы. Но цветовая гамма практически не отличалась от той, что Кларк видела в линзах: серое на сером и черном. Только контрастность и яркость поубавились.

Когда небо начало светлеть на востоке, она увидела, что взбирается по оголенному, усыпанному гравием склону холма с торчащими повсюду пнями – старой лесосеке, которая так и не оправилась от потерь. Ее вырубили задолго до того, как Бетагемот вышел на сцену.

«Все умирает», – сказала тогда Кларк.

А Уэллетт ответила: «Все и так умирало...»

Кларк посмотрела вниз на пройденный путь. Мири стояла, как игрушка, на краю старой лесовозной дороги. Коричневые деревья выстроились по ее дальней стороне и вокруг холма, на котором она стояла. На росчисти, где поднималась Лени, их спилили подчистую.

Внезапно у нее появилась тень. Протянулась вниз по склону силуэтом убитого великана. Кларк обернулась: сияющее красное солнце перевалило через кромку холма. Ребристые облака наверху цветом напоминали радиоактивного лосося. Глядя на них, Лени вспомнила оставленный волнами гофрированный рельеф на песчаном дне, но настолько ярких красок она никогда не видела.

«Может, не так уж и плохо терять зрение каждую ночь, – решила она, – если оно вот так возвращается к тебе каждое утро».

Мгновение, конечно же, прошло. У солнца было всего несколько градусов – узкая полоска чистого неба между лежащей внизу землей и облаками, плывущими сверху. За несколько минут оно поднялось в тяжелую слоистую хмарь, померкнув до бледного пятнышка в безликой серости.

«Алике», – подумала Кларк.

Скоро проснется Уэллетт, готовясь к еще одному бесцельному дню, проведенному в служении общему благу. Делая добрые дела, которые не имели ни малейшего значения.

«А может, дело не в общем благе, – подумала Кларк. – А в общей нужде».

Она начала спускаться с холма. Когда Кларк добралась до дороги, Уэллетт уже встала. Она мигала, щурясь от утреннего света, и замигала еще больше, когда увидела глаза рифтерши.

– Ты говорила, что можешь меня научить, – сказала Кларк.

ЗВЕЗДОЧЕТ

«Она нормальная, Дэйв, – Така говорила с покойным мужем. – Поначалу пугала, конечно; Крис бы от одного взгляда на нее пулей вылетела из комнаты. В общем, не душа компании. Но с ней все в порядке, Дэйв, поверь. И коли ты не можешь быть со мной, она, по крайней мере, свою долю работы выполняет».

Мири ехала по шоссе 1‑95 сквозь ветхие останки города под названием Фрипорт. Тот умер, когда исчезла рыба и туристы, задолго до того, как Бетагемот все расставил по своим местам. Оказавшись в южной части города, они свернули на боковую дорогу, по которой добрались до уединенной бухты. Така обрадовалась, увидев, что чахлый лесок у приливной полосы все еще зеленеет, и даже махнула деревьям рукой.

– А почему именно здесь? – удивленно спросила Лори, когда они высаживались из машины.

– Электрический угорь.

Така открыла крышку зарядки на боку машины и, вытащив розетку, направилась вниз по склону. За ней тянулся кабель. Из‑под ног сыпалась в воду галька.

Лори подошла вслед за ней к кромке воды:

– Ну и что?

– Где‑то на дне. – Опустившись на колени, Така вытащила сирену из кармана ветровки и опустила ее в воду. – Надеюсь, этот хмырь еще приходит на зов.

В двадцати метрах от берега со дна поднялись пузырьки. Спустя мгновение на поверхности показался угорь и, извиваясь, поплыл к ним, оранжевый и змееподобный. Он выполз на берег возле ног Таки – гигантский светящийся сперматозоид с хвостом, уходящим в глубину. У него были даже клыки: голову уродовал металлический рот с двумя зубцами.

Она подключила розетку. Голова загудела.

– Их припрятали то тут, то там, – объяснила она, – чтобы мы не полностью зависели от подъемников.

Лори смотрела на спокойную поверхность воды в бухте.

– Блок Балларда?

– ЦЕЗАРБ‑реактор.

– Шутишь.

Така покачала головой:

– Автономный, саморегулирующийся, безотходный. По сути просто большой блок с парой охлаждающих ребер. Стоит опустить его в водоем, и он сразу заработает.

У него даже панели управления нет – он автоматически подстраивает напряжение под подключенную линию.

От удивления Лори даже присвистнула.

Така подняла плоский камень и пустила его прыжками по воде:

– А когда Кен появится?

– Это зависит...

– От чего?

– От того, добрался ли он до Портленда. – А потом Лори как‑то нерешительно добавила: – И от того, не бросил ли он нас в Пенобскоте.

– Не бросил, – сказал Кен.

Они обернулись. Он стоял у них за спиной.

– Привет. – Выражение лица Лори не изменилось, но тело, казалось, еле заметно расслабилось. – Как все прошло?

Тот покачал головой.

Как будто и не было прошедших двух недель. Появился Кен, такой же зловещий и непонятный, и Лори тут же поблекла. Изменение было едва заметным – она стала держать себя чуть жестче, чуть меньше проявляла эмоции, – но Таке все равно что пощечину залепили. Женщина, которую считала союзницей и даже подругой, исчезла. На ее месте стоял тот человекоподобный шифр, с который Уэллетт впервые столкнулась на склонах тлеющей пустоши четырнадцать дней назад.

Пока Мири заряжалась, Кен и Лори отошли в сторонку и поговорили. Така не слышала, о чем они говорили, но Кен явно рассказывал ей о своей портлендской экспедиции. «Отчет о задании», – решила Уэллетт, наблюдая за ними. Кену это словосочетание очень подходило. Судя по его взгляду и языку тела, поездка не задалась.

«Хотя он всегда так выглядит», – напомнила она себе. Така попыталась представить, что должно произойти, для того чтобы стереть с этого лица хроническое невозмутимое выражение и добиться хоть какой‑то эмоциональной реакции. Может, он изменится, если почувствует угрозу. А может, хватит и газов в лифте.

Когда Мири зарядилась, они направились в город. Лабин втиснулся в пространство между сиденьями. У Таки возникло такое чувство, что он и Лори обмениваются гигабайтами информации, хотя каждый и десяти слов не сказал.

Во Фрипорте Така останавливалась регулярно; она припарковалась на пересечении Мейнстрит и Ховард возле побитого фасада уже давно покойного магазина одежды. «Пропасть»[104] – каждый раз, когда она видела его название, то невольно улыбалась. Город в целом, как и многие другие, уже давно умер; в его гниющем теле еще жили отдельные клетки, и некоторые из них уже ждали, когда приехала Мири. Така, тем не менее, все равно на полную громкость включила Стравинского, пусть и ненадолго, оповещая остальных о своем прибытии. Постепенно на улицу стали выходить люди, выныривая из остовов зданий и дырявых корпусов старых рыбацких лодок, которые держали на плаву в какой‑то безумной надежде, что «ведьма» боится воды.

Уэллетт и Лори принялись за работу. Кен решил не попадаться пациентам на глаза и остался в кабине; благодаря теням и динамической тонировке окон Мири снаружи он был практически невидим. Работая на конвейере сломанных рук и гниющей плоти, Така снова спросила о Портленде. Лори пожала плечами, милая, но теперь далекая:

– Проникнуть он туда мог. Но его бы заметили.

Неудивительно. Береговую зону около Портленда выжгли полностью: теперь это было плоское, утыканное датчиками пространство, и Така просто не представляла, как его можно пересечь незамеченным. На глубине подходы к суше охраняла мембранная оболочка, лишающая сил. Прокрасться в такое место было невозможно – да и в любой анклав, если на то пошло, – а чтобы прорваться туда силой, у Кена не хватало ресурсов.

Время от времени Уэллетт как бы невзначай бросала взгляды в кабину, продолжая осматривать пациентов. Иногда она замечала две слабые мерцающие точки, смотрящие в ответ, немигающие и неподвижные за черными отражениями.

Она не знала, что он там делает. И не спрашивала.

Все выглядело так, будто ночь превратилась в черную пленку, покрывшую весь мир, а звезды – это проколы, сквозь которые проникает дневной свет.

– Там, – сказал Кен, указывая на запад.

Тонкие иглы, три или четыре. Они скребли небо, оставляя слабые царапины на созвездии Волопаса, и пропали за несколько секунд; если бы не Кен, Така никогда бы их не увидела.

– Ты уверен, что мы в безопасности, – сказала она.

Он сидел слева и при свете звезд казался черным силуэтом на фоне мрака.

– Они уже пролетели над нами, – сказал Кен, но о безопасности говорить не стал.

– А вот и перехватчики, – заметила Лори, сидевшая позади. Возле созвездия Геркулеса на несколько секунд вспыхнули сверхновые – не конденсационные следы, а именно вспышки противоракетных снарядов, сошедших с орбиты. Когда они войдут в атмосферу, то уже опустятся за горизонт.

Было уже за полночь. Они стояли на каменистом холме к югу от Фрипорта. Весь мир – одни звезды и небо, пустой круг земли, видневшийся под горизонтом, был темен и безлик. Они прибыли, повинуясь звуковому сигналу от планшета Кена, а тот держал связь с перископом, плавающим где‑то в океане позади. По всей вероятности, их субмарина – «Вакита», так называла ее Лори, – была еще и звездочетом.

Така могла понять, почему Млечный Путь казался настолько красивым, что смотреть на него было больно.

– Может, нам повезет, – пробормотала она. Хотя маловероятно; с тех пор как они запустили свой план в действие, прошло всего две атаки, считая эту, а как далеко за такое время могли расползтись слухи?

И все же три атаки за три недели. При таком уровне активности им уже скоро должно повезти...

– Не рассчитывай на это, – сказал Кен.

Уэллетт посмотрела на него и тут же отвернулась. Еще недавно этот человек стоял у нее за спиной, одной рукой слегка сжимая ей шею, и давал Лори указания, как разбирать оружейные системы, чьих названий Така даже не знала. И тогда, и сейчас он был достаточно любезен, так как Уэллетт сотрудничала. Вежлив, так как Уэллетт никогда не становилась у него на пути.

Но у Кена была миссия, и эксперимент Таки по спасению простых людей в нее явно не входил. Кен подыгрывал по каким‑то только ему ведомым причинам, но не существовало никаких гарантий, что завтра или послезавтра у него не иссякнет терпение, и он не решит перейти к изначальному плану Така не знала, в чем тот заключается, но подозревала, что он как‑то связан со спасением соратников Лори и Кена, оставшихся на глубине. Уэллетт уже давно уяснила, что расспрашивать об этом ее попутчиков не стоит, но, похоже, для выполнения задания им было нужно как‑то проникнуть в портлендский анклав, чего Кен явно сам сделать не смог.

А также угнать лазарет Уэллетт, что мужчина и сделал.

И вот теперь под покровом глубокой ночи она сидела в какой‑то глухомани с двумя пустоглазыми энигмами. Под периодическим товариществом, человеколюбивой помощью и хитроумными планами скрывался один неопровержимый факт: Така была пленницей. Вот уже несколько недель.

«Как я могла забыть об этом?» – удивилась она и сама же ответила на свой вопрос: просто ее не трогали... пока. Ей не угрожали... в последнее время. Похитители не увлекались насилием ради насилия; а в пустошах было не отыскать более убедительного доказательства цивилизованного поведения. Так просто забыла, что находится в опасности.

И поступила глупо, если посмотреть на вещи трезво. После неудачи в Портленде Лабин мог легко вернуться к «плану А» и забрать машину. Неизвестно, согласиться с ним Лори или нет – Така надеялась, что под этим вновь появившимся холодным фасадом сохранилась хоть какая‑то привязанность, – но в любом случае большой разницы от этого не будет.

И было совершенно непонятно, что похитители станут делать, если Така попытается встать у них на пути. Или когда исчерпают «более эффективные альтернативы». В лучшем случае ее могли выбросить где‑нибудь в пустошах – иммунизированного ангела с подрезанными крыльями и без помощи Мири, если очередной красноглазый решит поискать спасения.

– Я получаю сигнал из Монреаля, – объявил Кен. – Зашифрованный. Похоже, скремблирование[105].

– Подъемники? – предположила Лори, Кен утвердительно хмыкнул.

Така откашлялась:

– Я на секунду. Очень писать хочется.

– Я с тобой, – тут же ответила Лори.

– Да не глупи ты, – Така махнула рукой в темноту, туда, где из редкого леса поднимался холм, на вершине которого они сидели. – Я и отойду всего на пару метров. Не заблужусь.

Два освещенных звездами силуэта повернулись и посмотрели на нее, не произнося ни слова. Така сглотнула и сделала шаг вниз по склону.

Кен и Лори не сдвинулись с места.

Еще один шаг. Еще. Нога ступила на камень, Уэллетт чуть не упала.

Похитители снова занялись тактикой и техникой. Така осторожно спускалась вниз. Звездный свет набрасывал силуэты препятствий на пути. Хотя луна не помешала бы; Уэллетт дважды споткнулась, прежде чем перед нею появился лес, зубчатая черная полоса, поглотившая небо.

Спустя несколько секунд он поглотил и Таку.

Она посмотрела на холм сквозь заросли кустарников и стволы деревьев; Кен и Лори все еще стояли на вершине неподвижными темными трафаретами. Така не знала, видят ли они ее, смотрят ли в ее сторону. На открытом месте Уэллетт заметили бы сразу. Но даже глаза ночных созданий бессильны перед стволами деревьев.

В ее распоряжении было самое большее несколько минут – после этого они поймут, что она сбежала.

Она пошла так быстро, как могла, изо всех сил стараясь не шуметь. К счастью, подлеска почти не было; и в лучшие времена солнце с трудом проникало сквозь густой лиственный полог, а сейчас... сейчас недостаток света явно не был главным сдерживающим фактором. Така пробиралась на ощупь сквозь лабиринт из вертикальных стволов, устилающих землю сухих листьев и почвы, гнилой от Бетагемота. Низко растущие ветви цеплялись за лицо. Корявые старые деревья появлялись из темноты буквально в метре от Уэллетт, а молодая тонкая поросль хлестала вообще без какого‑либо предупреждения.

Така споткнулась о корень, остановилась, закусила губу, чтобы не закричать от боли. Падая, она вытянула руку и уперлась в упавшую ветку. Та треснула, и эхо пистолетным выстрелом разнеслось по лесу. Уэллетт лежала, скрючившись, на земле, баюкая ободранную ладонь и прислушиваясь, не идут ли какие‑то звуки с холма.

Ничего.

Она снова двинулась в путь. Склон стал более крутым и более коварным. Деревья, попадавшиеся на встречу, походили на скелеты, сухие и ломкие, и были только рады выдать ее каждым сломавшимся сучком. Одно из них поймало ее под колено: Така рухнула на землю и остановиться уже не смогла – покатилась по склону, ударяясь о камни и поваленные стволы деревьев.

Земля, казалось, исчезла. Неожиданно она почти обрела способность видеть. Широкая тускло‑серая полоса устремилась к ней; она сразу поняла, что это, – еще до того, как та ударила ее, содрав кожу с предплечья.

Это была дорога. Дорога, словно подол огибавшая эту сторону холма. Уэллетт припарковала Мири где‑то поблизости.

Така встала на ноги и огляделась. Заранее спланировать спуск с холма она не могла, а потому, где конкретно шлепнулась на дорогу, не знала. Подумав, она повернула направо и побежала.

Слава Богу, на дороге никого не было, а тусклого гравийного альбедо[106]хватало, чтобы не сбиться с пути. Дорога плавно разматывалась вокруг склона холма, дробленый камень хрустел под ногами, и вдруг что‑то блеснуло во тьме впереди, что‑то с прямыми линиями и блестящее в звездном свете...

«О, слава Богу. Да. Да!»

Она распахнула водительскую дверь и, тяжело дыша, ввалилась внутрь.

И тут засомневалась.

«И что ты хочешь сделать? Сбежать от всего, что пыталась делать за последние две недели? Просто уехать и дать „ведьме" победить, хотя, может, и есть способ остановить ее? Рано или поздно кто‑то найдет золотую жилу, а ты сказала принести образцы сюда. Что произойдет, если они объявятся, а ты уже смоешься, поджав хвост?

Хочешь позвать на помощь? Думаешь, она придет прежде, чем Кен и Лори разделаются с тобой или просто запрыгнут в свою субмарину и уплывут куда‑нибудь в Марианскую впадину? Думаешь, помощь вообще придет? В наше‑то время? А что, если предупредишь врага, Така? Как насчет тех, кто пытается остановить то, чему ты стараешься помочь? Ты хочешь всем рискнуть только потому, что парочка эмоционально неустойчивых типов со странными глазами могут тебя тронуть, если ты их разозлишь?»

Така покачала головой. Безумие какое‑то. У нее была всего пара секунд, прежде чем Кен и Лори ее обнаружат. И от ее решения прямо сейчас зависит судьба Новой Англии, а может, и всей Северной Америки. Спешить нельзя, но времени‑то нет...

«Мне нужно время, надо уехать ненадолго. Мне нужно все обдумать». Она ткнула в клавишу зажигания.

Мири не завелась.

Еще раз. Ничего. И только в голове воспоминания о том, как Кен сидел здесь, в этой кабине, сверкал глазами в окружении всех этих схем, о которых, похоже, знал так много.

Она закрыла глаза. А когда открыла их снова, он смотрел прямо на нее.

Кен открыл дверь.

– Что‑то не так? – спросил он.

Така вздохнула. В тишине сочилась кровь из саднящих царапин.

Лори открыла пассажирскую дверь и влезла в кабину.

– Давай поедем обратно, – произнесла она чуть ли не нежно.

– Я... почему...

– Давай, – сказал Кен, указав на приборную панель.

Така нажала большим пальцем на клавишу зажигания.

Мири, заурчав, мгновенно ожила.

Она вышла из кабины, дав Лабину залезть внутрь. Небо над головой сплошь усеивали звезды.

«О Дэвид, – подумала она. – Как жаль, что тебя нет рядом».

СПЯЩИЙ

На следующее утро в десять часов тридцать минут все изменилось.

Мотоцикл показался в конце улицы и сразу принялся спорить со своим наездником о том, как лучше обогнуть выбоину размером с Арканзас. Это был «Кавасаки» последней модели, сошедший с конвейера перед пришествием «огненной ведьмы», со стабилизаторами воздушной подушки, отчего машина практически не могла перевернуться; иначе она уже давно полетела бы вверх тормашками и врезалась в рекламный щит, работающий на солнечных батареях, на котором даже спустя столько лет мертвые знаменитости, мерцая, продавали усилители иммунитета от «Джонсон и Джонсон». Вместо этого «Кавасаки» всего лишь наклонился под каким‑то немыслимо острым углом, затем выпрямился, приняв прежнее положение, и, повернув, остановился между Мири и кучкой одичавших ребятишек, ожидающих какой‑нибудь халявы.

В густом мраке «Пропасти», позади вновь прибывшего сверкнули белые глаза Кена.

Мотоциклист был страшно худым, весь в лохмотьях, с нечесаной шевелюрой криво подстриженных каштановых волос. На грязной коже едва виднелись редкие усы, указывавшие на возраст около шестнадцати лет

– Вы тот самый врач с ракетами?

– Я тот самый врач, которого интересуют ракеты, – поправила его Така.

– А я – Рикеттс. Вот.

Он сунул руку под изношенную термокуртку из хромовой кожи и вытащил герметизируемый пакет со страшно грязным бельем.

Така аккуратно взяла его, стараясь держать подальше от себя:

– Что это?

Рикеттс перечислил по пальцам:

– Брюки, рубашка и один носок. Им пришлось импровизировать, ну вы понимаете. А у меня была только одна сумка, и к тому же я находился очень далеко оттуда, на другом задании.

Лори вылезла из кабины:

– Така?

– Привет, – протянул Рикеттс и оценивающе улыбнулся: один зуб обломан, два отсутствуют, остальные в четырех оттенках желтого. Он осмотрел Лори, как штрих‑код считал. Винить его Така не могла: в новом мире любая женщина с чистой кожей и полным набором зубов по умолчанию становилась секс‑символом.

Она щелкнула пальцами, чтобы вернуть его в реальный мир.

– Так что это?

– Ах да, – спохватился Рикеттс. – Вег и Морикон нашли одну из этих канистр, о которых вы говорили. Из нее текла какая‑то херня. Не рекой, конечно, а знаете, как будто эта штука вспотела. В общем, промочили эти тряпки в той жидкости, – он жестом указал на сумку, – и передали мне. Пришлось гнать всю ночь.

– Откуда? – спросила Така.

– Хотите знать, где мы нашли канистру? В Берлингтоне.

В такую удачу даже не верилось.

– Это в Вермонте, – добавил парень услужливо.

Рядом с Рикеттсом неожиданно появился Кен.

– В Вермонте упали ракеты? – спросил он.

Парень испуганно обернулся. Увидел Кена. Увидел

его глаза.

– Шикарные линзы, – одобрительно сказал он. – Я и сам раньше угорал по рифтерской теме.

«Рифтеры», – вспомнила Така. Они обслуживали геотермальные станции на Западном побережье...

– Ракеты, – напомнил Кен. – Помнишь, сколько их было?

– Без понятия. Я сам видел то ли четыре, то ли пять, но сами понимаете...

– Подъемники были? Пожары?

– Да, кто‑то говорил, что они могут появиться. Вот почему мы так спешили.

– Так были или не были?

– Да не знаю я. Сразу уехал. Вы же вроде хотели, чтобы вам это вещество доставили как можно скорее?

– Да. Да! – Така не отрывала взгляда от кучи грязного белья в сумке. Ничего прекраснее она в жизни не видела. – Рикеттс, спасибо тебе. Ты даже представить не можешь, насколько это может быть важно.

– Ага, а в качестве благодарности зарядить байк не дадите от вашего агрегата? – Он хлопнул по сиденью мотоцикла. – Эта штуковина уже на ладан дышит, километров десять осталось... а награды посущественнее у вас нет случайно?

«Награда, – повторяла про себя Така, распутывая кабель для мотоцикла Рикеттса. – Награда будет, если мы все не умрем в ближайшие десять лет».

С изрядной почтительностью она уложила полученное сокровище в пробоотборник, дав Мири срезать упаковку и отделить зерна от плевел. Зерна там явно были, причем это стало понятно не по наличию элементов, а скорее, по их отсутствию: количество Бетагемота в выборке оказалось гораздо ниже обычного. Практически ничтожно.

«„Ведьму" что‑то убивает». Это предварительное объяснение, это подтверждение гипотезы, которая за последние недели из надежды превратилась почти в абсолютную уверенность, грозило раздавить все научные предосторожности, которые вбили в Таку во время работы и обучения. Она с трудом умерила радость. Надо провести тесты. Собрать факты. Но какая‑то визжащая от счастья первокурсница внутри нее уже знала, что все результаты подтвердят тот самый, первый вывод. Что‑то убивало «ведьму»

Вот оно. Среди плесени, грибов и фекальных бактерий оно сияло, как нитка жемчуга, наполовину втоптанная в грязь: генетическая последовательность, которая не имела аналогов в базе Мири. Така вызвала ее наверх и заморгала. «Не может быть». Она тихонько свистнула сквозь зубы

– Ну что? – спросила Лори, сидевшая рядом.

– На это потребуется больше времени, чем я предполагала, – сказала Уэллегг.

– Почему?

– Потому что я до сих пор не видела ничего подобного.

– Может, мы видели, – предположил Кен.

– Не думаю. Если только вы... – Така замолчала. На интерфейсе замигало предупреждение: кто‑то просил разрешения загрузить материалы. Она посмотрела на Кена:

– Это ты?

Тот кивнул.

– Это генетический код нового микроорганизма, с которым мы недавно столкнулись.

– Где?

– Не здесь. На изолированной территории.

– В лаборатории? В горах? В Марианской впадине?

Кен ничего не ответил. Его данные терпеливо постучались в дверь Мири.

Наконец, Така впустила их:

– Думаешь, тут то же самое? – спросила она, пока система отфильтровывала вирусы.

– Не исключаю.

– То есть вы держали информацию при себе и показали ее мне только сейчас.

– У тебя только сейчас появился материал, с которым ее можно сравнить.

– Черт тебя подери, Кен. Ты, я вижу, не командный игрок, да?

Ну, хоть один ответ получила: теперь понятно, почему эта пара так долго тут ошивалась.

– Это – не противоядие, – сказала Лори, словно подготавливая Таку к неизбежному разочарованию.

Та вывела данные о новой последовательности.

– Да, вижу, – сказала она, качая головой. – Но это и не наш таинственный микроб.

– Серьезно? – Лори, похоже, сильно удивилась. – Ты так быстро определила, за пять секунд?

– Ваш код – это практически копия Бетагемота.

– Это не так, – уверил ее Кен.

– Тогда какой‑то новый штамм. Мне надо просмотреть всю последовательность для верности, но я даже по виду вижу, что это РНК‑микроб.

– А биозоль нет?

– Я не знаю, что это такое. Это какая‑то нуклеиновая кислота, но у сахара тут четырехуглеродное кольцо. Я такого никогда не видела, и в базе данных Мири ничего нет. Придется все делать с нуля.

Кен и Лори обменялись взглядами, они сейчас столько говорили друг другу, но не Уэллетт.

– Не дай нам себя остановить, – сказал Лабин.

Мири могла идентифицировать известные заболевания и лечить те, от которых было лекарство. При этом она умела генерировать случайные варианты обычных целевых антибиотиков и прописывать схемы лечения, которые опережали способности обычных микробов к контрмерам. Мири сращивала сломанные кости, вырезала опухоли и лечила все виды физических травм. Когда дело касалось Бетагемота, она превращалась в паллиативный центр на колесах, но даже так лучше, чем ничего. В целом, передвижной лазарет был чудом современной медицинской технологии, но лишь полевым госпиталем, а не исследовательской лабораторией. Он мог секвени‑ ровать новые геномы, если знал матрицу, но создавали его не для этого.

Геномы, базирующиеся на неизвестной матрице, представляли собой проблему совсем иного рода. Этот микроб не имел ничего общего ни с ДНК, ни с РНК – даже с примитивным, едва сворачивающимся в спираль вариантом РНК, от которого зависел Бетагемот. Рикеттс привез что‑то совсем иное, и база данных Мири не предназначалась для работы с чем‑то подобным...

Таке было наплевать. Она все равно заставила машину работать.

Уэллетт довольно легко нашла матрицу, стоило ей выйти за пределы обычных процедур секвенирования. Та лежала в пыльном углу биомедицинской энциклопедии: ТНК – треозонуютеиновая кислота, впервые синтезированная в начале века. Обычные основания закреплены на треозной сахаро‑фосфатной основе, с фосфодиэфирными связями, соединяющими нуклеотиды. В некоторых ранних теоретических работах высказывались предположения, что она могла иметь большое значение, когда жизнь только зарождалась, но все благополучно позабыли об ней после того, как марсианская панспермия[107] одержала победу.

Новая матрица означала новые гены. Стандартная база данных оказалась практически бесполезной. Расшифровка новых последовательностей с помощью инструментария Мири походила на рытье туннеля чайной ложкой: сделать‑то можно, но надо иметь чертовски сильное желание. К счастью, желание Таки было сильным как никогда. Она копала, понимая, что нужно лишь время да парочка неизбежных заходов в тупик.

Слишком много времени. Слишком много тупиков. И больше всего раздражало то, что Така уже знала ответ. Знала его еще до того, как начала работу. Каждый кропотливый, трудоемкий, скучный тест убеждал ее в правильности гипотезы. Каждая электрофоретическая группа, каждая виртуальная клякса, каждая полимераз‑ ная цепная реакция – все эти случайные бессистемные методики, которые Уэллетт нанизывала друг на друга час за часом, – все они неумолимо и бесстрастно указывали на один и тот же прекрасный ответ.

Не просто прекрасный – восхитительный. Спустя три дня, устав от бесконечных перепроверок и повторений, она решила остановиться на полученных результатах. Она представила свои выводы около полудня в бухте с угрем, выбрав ее за уединенность и готовый источник электропитания.

– Это не модицификация, – сказала она рифтерам. Одинокая мокрая чайка осторожно ковыляла среди камней. – Это полностью искусственный микроорганизм, созданный с нуля с одной задачей – побороть Бетагемот на его собственной территории. Его матрица основана на ТНК, что довольно примитивно, но он также использует небольшой отрезок РНК так, как Бетагемот никогда не делал, – а это уже продвинутая способность, эукариотическая. Он использует пролин для катализа. Единственную аминокислоту, выполняющую работу целого фермента, – вы хоть представляете себе, сколько пространства при этом экономится?..

Нет. Они не представляли. Пустые взгляды говорили об этом довольно красноречиво.

Така перешла к сути:

– В общем, друзья мои, вывод такой: если этого паренька бросить в культуру с Бетагемотом, он не оставит ему ни единого шанса.

– В культуру... – как бы про себя повторил Кен.

– Нет причин думать, что в естественных условиях он поведет себя иначе. Помните, его спроектировали так, чтобы он мог выжить в этом мире; по плану они, очевидно, хотят вбросить его сюда в аэрозольной форме и предоставить ему полную свободу.

Кен хмыкнул, просматривая на дисплее результаты Таки:

– А что это?

– Это? Ах да, это полиплоид.

– Полиплоид? – переспросила Лори.

– Ну вы же знаете: гаплоид, диплоид, полиплоид. Множественные наборы генов. Они обычно у растений бывают.

– А что он тут делает? – удивился Кен.

– Я обнаружила несколько опасных рецессивных генов, – признала Така. – Может, их вставили намеренно из‑за какого‑то положительного эффекта, который они имеют в совокупности с другими генами, а может, разработка шла в авральном режиме и они проскочили случайно. Насколько я могу судить, эти избыточные гены включили в структуру для того, чтобы исключить проявление гомозиготности[108].

– Смотрится не слишком элегантно, – хмыкнул Кен.

Така нетерпеливо тряхнула головой:

– Конечно, решение неуклюжее, но оно быстрое, в смысле, главное... оно работает! Мы можем одолеть Бетагемот.

– Если ты права, – задумчиво ответил Кен, – нам надо сражаться не с ним.

– Со странами Мадонны? – предположила Така.

В позе Лори что‑то изменилось.

Версия Таки Кена явно не убедила:

– Возможно. Но ракеты, похоже, сбивает Североамериканский оборонительный щит.

– УЛН, – негромко добавила Лори.

Лабин пожал плечами:

– На данный момент УЛН по сути и есть вооруженные силы этого континента. А от централизованных правительств мало что осталось, и Управление никто не держит в узде.

– Это неважно, – сказала Така. – Правонаруаштели неподкупны.

– Скорее всего, они были такими. До Рио. А теперь кто знает?

– Нет. – Така видела полностью сожженные районы. Вспомнила, как подъемники на горизонте дышали пламенем. – Мы же получаем от них приказы. Мы все...

– Тогда тебе лучше держать этот проект поближе к сердцу, – заметил Лабин.

– Но зачем кому‑то... – Лори перевела взгляд с Таки на Кена, на ее лице было написано недоверие. – В смысле им‑то с этого какой прок?

«А у нее не просто замешательство, – подумала Така. – Еще чувство потери. И боль». Что‑то щелкнуло в мозгу Уэллетт: все это время Лори по‑настоящему не верила. Помогала, где могла. Заботилась. Приняла версию Таки – по крайней мере, как вариант, – потому что та давала ей возможность исправить положение. И все же только сейчас она, казалось, поняла, что влечет за собой гипотеза Таки, какие масштабные последствия. Только сейчас Лори осознала, что в конечном итоге они борются не с Бетагемотом, а с представителями своего собственного вида. С людьми.

«Странно, – задумалась Така, – как часто все сводится к этому...»

Для Лори все вокруг было не только концом света. Новый враг, казалось, имеет для нее какое‑то глубоко интимное значение. Словно кто‑то предал лично ее. «Добро пожаловать, – подумала Така, увидев, как из‑под непроницаемой маски вновь показалось хрупкое, ранимое создание. – Я по тебе скучала».

– Я не знаю, – наконец, ответила она. – Я не знаю, кто. Не знаю, почему. Но суть в том, что теперь мы это остановим. Мы культивируем этих крошек и пошлем их в бой. – Така взглянула на показатели инкубаторов. – У меня уже есть пять литров готового вещества, а к утру будет двадцать...

«Странно, – подумала она, обратив внимание на мигающую иконку. – Так не должно... это же...»

У Таки перехватило дыхание.

– Черт побери, – еле слышно прошептала она.

– Что? – Кен и Лори одновременно подались вперед.

– Лаборатория онлайн. – Она ткнула пальцем в иконку: та продолжала безмятежно мигать. – Лаборатория онлайн. И она что‑то загружает в сеть... Бог знает что...

Кен уже карабкался наверх по стенке фургона.

– Дай мне ящик с инструментами, – отчеканил он, скользя по крыше к маленькой спутниковой тарелке, почему‑то поднявшейся из своего гнезда и направленной в небо.

– Что? Я...

Лори нырнула в кабину. Кен дернул тарелку, нарушая связь с какой‑то злополучной геостационарной звездой. Неожиданно он вскрикнул и забился, чуть не скатившись на землю. Выгнул спину, а руки и голову поднял от металлического покрытия.

Тарелка начала неуверенно возвращаться на линию связи, оголенные шестерни жалобно скрипели.

– Черт побери! – закричала Лори и вывалилась из кабины, рассыпав инструменты. Она с трудом вскочила на ноги и заорала: – Выруби машину! Корпус под напряжением!

Така бросилась к открытой двери. Кен, извиваясь, на спине и локтях полз назад к тарелке, используя гидрокостюм в качестве изолятора. Когда Уэллетт нырнула внутрь – «слава Богу, что мы отключили все внутри», – из чрева Мири послышалось знакомое гудение.

Лазарет запускал орудийный отсек.

GPS включена. Така выключила ее. Та воскресла. Все внешние системы обороны пробудились и жаждали крови. Уэллетт попыталась их отозвать, но они не обратили на нее внимания. Снаружи перекрикивались Кен и Лори.

«Что делать... что...»

Она залезла под панель управления и вскрыла коробку предохранителя. Прерыватели были неуклюжими устройствами на ручном управлении, демоны из электронов до них достать не могли. Така вырубила систему безопасности, связь и GPS. А потом еще и автопилот – так, на всякий случай.

Электрический гул неожиданно смолк.

Она на секунду закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Сквозь открытую дверь доносились голоса, пока Така выбиралась на водительское сиденье.

– Ты как?

– Да нормально. Большую часть разряда принял гидрокостюм.

Уэллетт знала, что произошло. Точнее, опять произошло, поправила она себя, хватая с крючка шлемофон.

Она не была программистом. Управлялась максимум с базовыми программами. Но она была опытным врачом – а даже выпускники из нижней половины списка знают свои инструменты. Така не стала отсоединять медсистемы и теперь вывела архитектурную схему и запустила пересчет модулей.

Там оказались черные ящики. В одном из них, судя по иконке, даже был прямой пользовательский интерфейс. Она включила его.

Перед ней появилась «мадонна», но не произнесла ни слова. Только оскалилась – особой улыбкой, преисполненной ненавистью и триумфом. Какая‑то отдаленная и незначительная часть мозга Уэллетт задумалась, какое селективное преимущество получила программа, выработав такую презентацию. Разве устрашение в реальном мире увеличивает приспособляемость в виртуальном?

Но, по большей части, разум Таки сейчас был занят совсем другим, чем‑то, что не доходило до нее прежде. Глаза аватара скрывали белые линзы.

Линзы были у каждой «лени», с которой Уэллетт довелось встретиться: лица менялись от демона к демону – разные губы, щеки и носы, разные этнические особенности. Но глаза оставались неизменными – белыми, безликими, как снег.

«Меня зовут Така Уэллетт», – представилась она целую вечность назад.

И эта странная энигма женского пола – которая так близко к сердцу принимала апокалипсис, – ответила: «Ле... Лори».

– Така.

Така встрепенулась, но нет – с ней говорила не эта «лени».

Она сдернула с головы шлемофон. Женщина в черном с механизмами в груди и маленькими ледниками вместо глаз смотрела на нее. Она ничем не походила на то существо из сети. Ни злости, ни ненависти, ни триумфа. Но почему‑то именно это бесстрастное лицо из плоти и крови теперь в глазах Таки ассоциировалось с машиной.

– Это была одна из... это была «ле....... «мадонна», –

сказала Уэллетт. – Внутри медсистемы. Я не знаю, сколько времени она там находилась.

– Нам надо ехать, – сказала «Лори».

– Она пряталась. И, скорее всего, шпионила за нами. – Доктор покачала головой. – Я даже не знала, что они могут действовать молча, я думала, они автоматически рвут на части все, что попадается под руку...

– «Мадонна» подала сигнал. Надо убираться отсюда, и поскорее, пока не нагрянули подъемники.

– Точно. Точно.

«Така, соберись. Об этом подумаешь позже».

Рядом с «Лори» появился Кен:

– Ты говорила, что у тебя уже готово пять литров культуры. Мы немного возьмем с собой. Ты распространишь остальное. Поезжай в город, включай сирену, дай хотя бы несколько миллилитров любому, кто сможет выполнить задание, и прячься. Если сможем, мы пересечемся с тобой позже. Список есть?

Така кивнула:

– У местных только шесть человек на колесах. Семь, если Рикеттс еще не уехал.

– Больше никому культуру не давай, – сказал Кен. – Из горячей зоны люди пешком вовремя не выберутся. Также не советую говорить о подъемниках кому‑либо кроме тех, кому знать нужно.

Она покачала головой:

– Всем нужно, Кен.

– Люди без машины решат украсть ее у тех, у кого она есть. Я сожалею, но паника может поставить под удар...

– Забудь об этом. Их надо хотя бы предупредить. Если они не смогут обогнать огнеметы, то хотя бы найдут место, где спрятаться.

Кен вздохнул:

– Хорошо. Просто хотел напомнить о риске. Спасая десяток человек сейчас, ты можешь обречь на смерть намного больше потом.

Така не смогла сдержать улыбки:

– А разве ты раньше сам не считал, что всех спасать не стоит?

– Дело не в этом, – вступила в разговор «Лори». – Ему просто нравится, когда люди умирают.

Така удивленно заморгала. В лицах рифтеров не отразилось ничего.

– Надо торопиться, – сказал Кен. – Если они вылетят из Монреаля, у нас всего час.

Лаборатория Мири могла высевать культуру как спереди фургона, так и сзади. Така залезла внутрь лазарета и ввела команды.

– «Лени»?

– Да... – откликнулась «Лори» и тут же замолчала.

– Нет, – тихо сказала Уэллетт. – В смысле, что будем делать с «лени»?

Другая женщина не ответила. Ее лицо походило на маску.

Зато ответил Кен:

– Ты уверена, что она не выберется?

– Я физически отрубила питание систем навигации, связи и GPS, – ответила Така, не сводя глаз со стоявшей перед ней женщины. – Фактически провела этой девочке лоботомию.

– Она не может повредить культуре?

– Не думаю. По крайней мере не исподтишка.

– Значит, ты не уверена.

– Кен, я сейчас ни в чем не уверена.

«Хотя кое о чем уже составила определенное мнение...»

– Она где устроилась? В справочно‑аналитическом отделе?

Така кивнула:

– Ей только там места хватило.

– Что произойдет, если его отключить?

– В инкубаторах своя сеть питания. С культурами все должно быть в порядке, если только нам вдруг не понадобится их исследовать.

– Тогда вырубай, – сказал Кен.

Из раздатчика выпал запаянный по швам мешок для образцов, наполовину заполненный жидкостью цвета соломы, и повис на верхней кромке. Тока оторвала его и передала Кену.

– Держите диффузионный фильтр открытым, иначе культура задохнется. А так, в зависимости от температуры, неделю с ней должно быть все в порядке. У вас в подлодке есть лаборатория?

– Только стандартный медотсек, – ответила Лени. – Такого как у тебя нет.

– Что‑нибудь придумаем, – сказал Лабин. – А фильтр морскую воду выдержит?

– Максимум девяносто минут.

– Отлично. Пошли.

Кен развернулся и пошел к берегу.

Така крикнула:

– А что, если...

– Мы потом с тобой встретимся, – ответил он, не оборачиваясь.

– Ну, значит, все тогда, – согласилась Така.

Лени, все еще стоявшая рядом, попыталась некстати

улыбнуться.

– А как вы меня найдете? – спросила у нее Така. – Я онлайн выходить не буду

– Понятно. – Рифтерша сделала шаг к океану. От ее партнера остались только круги на воде. – У Кена полно тузов в рукаве. Он тебя выследит.

Белые глаза, утопленные в плоти и крови. Белые глаза, насмехающиеся в схемах неокортекса Мири.

Белые глаза, несущие огонь, воду и несметное число катастроф на головы невинных по всей Северной Америке. А возможно, и по всему миру.

И обе пары глаз звали Лени.

– Вы... – начала Така.

Лени, – Слово, Ставшее Плотью, – покачала головой.

– А ведь и в самом деле, нам надо идти.

ПРИНЦИП ПРОСТОТЫ

Ахилл разводил экзорцистов, когда узнал, что его подозревают.

Настоящая эквилибристика, черт побери. Если сделать этих уродцев неизменными, они не смогут адаптироваться; тогда даже вымирающая фауна, ошивающаяся в каком‑нибудь жалком уколке сети, прожует их и выплюнет. Но если дать генам свободу, отдать мутацию на откуп случайности, то существует большая вероятность, что уже через несколько поколений программа забудет о своем задании. Естественный отбор отсеет любые предзаданные императивы в то самое мгновение, когда те войдут в конфликт с инстинктом выживания.

Стоило выставить баланс неправильно, и агент забывал о миссии и переходил на сторону врага. А тому помощь была не нужна. «Мадонны» – или шредеры, или Золотые рыбки, – за много лет они приобрели немало мифических имен, которые произносили только шепотом, – уже и так зажились в этом гнойном болоте, опровергнув все прогнозы. А не должны были; они кодэволюционировали лишь с одной целью – служить интерфейсом между реальным миром и виртуальным, быть рупором для супервидового сообщества, действующего как коллективный организм. И когда большая его часть погибла, когда вымерло девяносто процентов фауны Водоворота, «мадонны» должны были умереть – ибо как жить лицу, если тело отправилось на тот свет?

Но они плюнули на логику и выжили. Они изменились – точнее, изменялись, – превратившись во что‑то намного более самодостаточное. Чистое. С чем даже экзорцисты Дежардена едва могли справиться.

А потом «мадонн» стали использовать в военных целях. В желающих недостатка не было. Страны Мадонны, доморощенные террористы, хакеры из культов смерти – все они выпускали их в систему быстрее, чем естественный отбор уничтожал, а без надежной физической инфраструктуры у любого действия есть предел. Лучшие войска в мире не протянут и минуты, если забросить их на зыбучий песок, а кроме песка, Северная Америка сейчас не предлагала ничего: несколько сотен изолированных крепостей, державшихся из последних сил, чьи жители были слишком напуганы, для того чтобы выйти и починить оптоволокно. Разлагающаяся электронная среда обитания не давала шансов ни фауне, ни человеческим программам, но дикари развивались со скоростью сто генов в секунду и по‑прежнему обладали адаптационным преимуществом.

К счастью, Дежарден обладал талантом к экзорцизму. На то существовали причины, не все из них были широко известны, но результаты его работы не оспаривал никто. Даже неэффективные и лицемерные тупицы, спрятавшиеся на другой стороне мира, отдавали ему должное. По крайней мере они, укрывшись за баррикадами, каждый раз аплодировали, когда Ахилл запускал в жизнь новый пакет контрмер.

Правда, как выяснилось, они не только не аплодировали.

Его не посвящали в их дела – да и в принципе не должны были, – но Дежарден был достаточно хорош и суть уловил. Пустил «гончих» по следу: те рыскали в спутниковой связи, вынюхивали случайные информационные пакеты, выискивая цифровые оригами, которые могли – после расшифровки, разворота и глажки – содержать слово «Дежарден».

Похоже, люди считали, что он терял хватку.

С этим Ахилл смирился. Никто не смог бы набрать лучшие результаты в схватке с агонией всей планеты, и, если последние месяцы он лажал чуть больше, чем обычно, количество неудач у него все равно было гораздо ниже среднего. Дежарден превосходил любого из тех идиотов, которые тихо ворчали на телеконференциях, совещаниях и разборах полетов после очередного фиаско. А фиаско на этой войне случались все чаще. И все правонарушители знали, насколько хорош Дежарден; ему приходилось постоянно вертеться, лезть из кожи вон, иначе кто‑нибудь из Патруля тут же на него наехал бы.

Тем не менее. Обстановка менялась, появились неприятные звоночки. Обрывки зашифрованных переговоров между ветеранами из Хельсинки, новобранцами из Мельбурна и статищейками среднего звена из Нью‑Дели. Недовольство и постоянные просьбы Веймерса, самого короля симуляций, который настаивал, что в его прогнозах должна быть какая‑то переменная, вносящая в них хаос. И...

И прямо сейчас несистематический обрывок беседы, вырванный из эфира миньоном Дежардена. Всего пару секунд длиной – из‑за засоренного спектра и динамического переключения каналов было практически невозможно схватить больше, не зная начальное число, – но, похоже, сигнал связывал двух «правонарушителей» в Лондоне и Мак‑Мердо. Потребовалось сорок секунд и шесть вложенных «байесов», чтобы превратить околесицу во внятную английскую речь.

– Дежарден спас нас от Рио, – спустя несколько мгновений поделился своим профессиональным мнением мистер Мак‑Мердо; говорил он с индийским акцентом. – У нас было бы в десять раз больше потерь, не отреагируй он вовремя. Как все те люди слезли с Трипа...

Мисс Лондон:

– А откуда ты знаешь, что они слезли?

Ирландские обертоны. Как соблазнительно.

– Погоди. Они без всякой причины напали на большую часть...

– А откуда ты знаешь, что без причины?

– Разумеется, без причины.

– Да почему? Откуда ты знаешь? Может, они увидели угрозу для общего блага и попытались ее остановить?

Драгоценные секунды быстротечного обрывка, потраченные на удивленное молчание. И наконец:

– Хочешь сказать, что...

– Историю написали победители. Историю Рио. А иначе откуда мы узнали, что именно хорошие парни одержали победу?

Конец перехваченного сообщения. Если у Мак‑Мердо и был ответ, то поделился он своими соображениями на другой частоте.

«Однако», – подумал Дежарден.

Чушь собачья, конечно. Версия о том, что двадцать один филиал УЛН одновременно пустился во все тяжкие, была едва ли более правдоподобной, чем та, в которой из повиновения вышло лишь Рио. Женщина из Лондона была правонарушительницей, но идиоткой она не была. Она имела понятие о том, что такое принцип простоты. Она попросту морочила голову бедному господину из Мак‑Мердо, дразня его.

Но Дежарден все равно задумался. Он уже привык к титулу Человека, Остановившего Рио. Тот часто выручал его и ставил вне подозрений. И то, что были люди, которые хоть на секунду, но ставили его подвиг под сомнение, раздражало.

Такое могло привести к переоценкам. А кто‑то мог решить посмотреть на проблему более пристально.

Приборная панель снова подала голос. На мгновение он даже решил, что вопреки вероятности снова перехватил сигнал, – но нет: новое оповещение поступило из другого источника, какой‑то широкополосной помойки в штате Мэн.

«Как странно», – подумал он.

«Лени» проникла в медицинскую базу данных и плевалась данными на половине частот электромагнитного спектра. Они теперь часто такое выкидывали – недовольные обычной нарезкой и разрушением, некоторые взяли моду кричать в эфире, без всякого разбора сбрасывая материалы в любую сеть, к которой могли получить доступ. Похоже, какая‑то репродуктивная подпрограмма мутировала и начала распространять информацию вместо исполняемых файлов. В лучшем случае она забивала мусором систему, и так с каждым часом теряющую пропускную способность; в худшем – раскрывала секретные и конфиденциальные сведения.

Реальному миру так и так было плохо; потому «лени» этим и занимались.

Сейчас демон выкинул в сеть кучу биомедицинских материалов из обчищенной базы данных. Система пометила их как объект «потенциальной эпидемиологической важности». Ахилл приоткрыл крышку и заглянул внутрь.

И немедленно забыл о бредовых сплетнях из Лондона.

Внутри оказалось два объекта, оба кишели опасными патологиями. Дежарден не имел медицинского образования, да оно было и не нужно; друзья и советчики, собравшиеся вокруг него, вытянули из биохимических подробностей сводное резюме, которое даже он мог понять. Теперь ему подали пару генотипов с пометкой «особо опасны». Первый был улучшенной версией Бетагемота: большая сопротивляемость осмотическому стрессу, зубы для расщепления молекул острее. Более высокая вирулентность. Однако, по крайней мере, одна критическая характеристика оставалась неизменной. Подобно базовому Бетагемоту этот новый штамм был оптимизирован для жизни на дне моря.

В стандартной базе данных он отсутствовал, и возникал вопрос, что его технические характеристики делали в какой‑то скорой из Бангора.

Нового штамма было вполне достаточно, чтобы привлечь внимание Ахилла, даже если бы он явился в одиночку. Но он привел подругу, и вот она реально оказалась очень крутой. Той самой сучкой, которой так боялся Дежарден. Известие застало его врасплох.

Конечно, он понимал, что рано или поздно Сеппуку возьмет свое.

Но не ожидал, что кто‑то прямо в Америке станет ее культивировать.

ЗАГОН

Така проклинала собственную недальновидность. Слух‑ то они пустили. Рассказали всем о плане по спасению мира: о том, что нужны образцы, что в зоне падения опасно долго оставаться, что она будет ждать их в определенных местах и заберет груз. Они даже составили список тех, кто водил машину, или мотоцикл, или даже старый добрый велосипед; нашли адреса тех, у кого еще остался дом, а остальным сказали, чтобы регулярно отмечались: если все пойдет хорошо, они помогут спасти мир.

И все действительно пошло хорошо, а потом настолько плохо, да еще так быстро. У них было противоядие или его часть, но никакого заранее обговоренного сигнала для курьеров. И с чего им было так суетиться? Они могли уехать после полудня, отправиться куда‑то дальше. Могли бы дожидаться гонцов до завтра или даже до послезавтра, все равно у тех не было постоянного адреса, по которому их можно было разыскать. И вот теперь спасение мира в руках Таки и лишь жалкие шестьдесят минут, чтобы доставить его в безопасное место.

Уэллетт проехала от одного конца Фрипорта до другого, не отключая сирену, она отказалась от музыки, которой изо дня в день объявляла о своем прибытии, в пользу визга, надеясь, что призовет не только больных, но и здоровых.

Приходили и те и другие. Она предупреждала всех и говорила, что надо искать убежище; обещала матери со сломанной рукой и сыну с первой стадией Бетагемота, что вернется и поможет, когда потухнут пожары. Остальных просила направить к ней шестерых парней с машинами и любого другого, кто имел хоть какой‑то транспорт.

Первый объявился спустя тридцать минут. Спустя сорок минут подъехали еще двое; она отдала им драгоценные миллилитры янтарной жидкости и отправила в бегство. Така умоляла их отправить к ней остальных, если водители знали, где те находятся. Если она сама сможет их вовремя найти.

Сорок пять минут – и никого, кроме голодных или слабых. Она прогнала их рассказами об огнедышащих драконах, послала к рыбацкой пристани, когда‑то бывшей главной житницей города. Там, если им повезет, они могли прыгнуть в океан: не могли же подъемники выжечь всю Атлантику?

Пятьдесят минут.

«Я не могу ждать».

Но здесь были и другие люди, Така это знала. Люди, которых она сегодня не видела. Люди, которых не предупредила.

«Они не придут, Така. Хочешь их предостеречь, можешь начать бегать от двери до двери. Обойти все дома и лачуги в радиусе двадцати километров. У тебя есть десять минут».

Кен говорил ей, что они могут рассчитывать на шестьдесят. То есть минимум шестьдесят. Подъемники могут прилететь намного, намного позже.

Уэллетт знала, что сказал бы Дейв. У нее два литра культуры. Дейв сказал бы, что она еще сможет сыграть решающую роль, если не будет сидеть и дожидаться, пока вокруг разразится настоящий ад.

Но его может и не случиться. С чего они вообще так решили? Из‑за парочки огненных бурь, разразившихся после предотвращенных ракетных атак? А что насчет тех случаев, когда ракеты падали и ничего не происходило?

Ведь они должны были быть. А иногда разгорались пожары, происходили наводнения, но их ничто не предвещало. Корреляция не подразумевает причинно‑следственной связи... а тут и корреляция посредственная...

«Но Кену ее хватило».

Но Така совсем не знала Кена. Не знала его фамилии или фамилии Лор... Лени. Если бы пришельцы объяснили ей, кто они такие, то Уэллетт пришлось бы полагаться только на их слова, но похитители не удосужились рассказать пленнице даже это. А теперь она подозревала, что они даже имена себе придумали. Лори, к примеру, оказалась вовсе не Лори.

Така могла лишь верить Лори и Кену, полагаться на свои собственные размышления о том, чего ей не сказали, и думать о тревожащем сходстве между этой женщиной с имплантатами и демонами в сети...

Пятьдесят пять минут.

«Уезжай. Ты сделала все, что могла. Уезжай».

Она завела мотор.

Решившись, Така не оглядывалась. Она ехала по разбитому асфальту так быстро, как могла, думая о том, как бы не перевернуться из‑за выбоины. Страх рос вместе со скоростью – словно беспорядочные и заросшие развалины Фрипорта, его жалкие полуголодные обитатели каким‑то образом притупили ее инстинкт самосохранения. Теперь, выезжая из города, она чувствовала, что сердце вот‑вот выпрыгнет. Мысленно представляла, как сполохи пламени пожирают дорогу позади машины. Така сражалась с дорогой, сражалась с паникой.

«Ты едешь на юг, дура! Мы же были на юге, когда ушел сигнал, они оттуда начнут...»

Вдарив по тормозам, Уэллетт резко свернула на восток. Мири прошла поворот на двух колесах. На асфальт перед ней легла громадная тень, небо над головой внезапно потемнело. В голове сразу возник образ огромных пузырей, плюющихся огнем, но когда Така осмелилась взглянуть вверх, то увидела лишь нависшие над дорогой древесные кроны, буровато‑зеленые полосы мелькали по сторонам, заслоняя послеполуденное солнце.

«Но нет, солнце впереди, оно садится».

Огромная желто‑оранжевая капля зависла посередине освещенной арки в конце туннеля из деревьев, прямо над дорогой впереди. Она казалась размытой, так как Уэллетт видела ее под косым углом.

«Почему так поздно? Почему так поздно, ведь полдень был неда...»

Солнце начало поджигать деревья.

Така ударила по тормозам. Ремень безопасности впился в грудную клетку, швырнул обратно на сиденье. Мир погрузился в зловещую тишину: смолкла дробь камушков, летящих с дороги в дно фургона, прекратило дребезжать стукавшееся о стены Мири оборудование, висящее на крюках. Только издали слышался ни на что не похожий треск пламени.

Периметр локализации. Они начали с периферии и двигались к центру.

Така сдала назад, вцепившись в рычаг переключения передач, и начала разворачиваться. Фургон дернулся вбок, наклонился над кюветом. Снова вперед. Обратно, туда, откуда приехала. Шины буксовали в мягкой грязи по обочине.

Сверху послышался какой‑то свист, похожий на резкий выдох огромного кита, – этот звук Така еще ребенком слышала в архивах. Сполох пламени затопил дорогу, отрезав ей путь к отходу. Жар проникал сквозь ветровое стекло.

«О, господи! Боже мой!»

Она распахнула дверь. Горячий воздух обжег лицо. Ремень безопасности крепко удерживал ее на месте. Дрожащими пальцами Така с трудом отстегнула его и выпала на дорогу. Вскочила на ноги, опершись о борт Мири, пластик обжег руки.

Стена пламени неистовствовала буквально в десяти метрах от нее. Еще одна – та, которую Уэллетт по ошибке приняла за заходящее солнце, – полыхала чуть подальше, может быть метрах в шестидесяти, по другую сторону от лазарета. Она укрылась за более прохладным бортом машины. Так лучше. Но долго это не продлится.

«Бери культуру».

Механический стон, звук скручивающегося металла, проникающий до костей. Така посмотрела вверх: прямо над головой, позади мозаики из еще не сгоревших листьев и ветвей, она увидела изломанный силуэт громадного распухшего диска, неуклюже ползущего по небу.

«Бери культуру».

Огонь заблокировал дорогу спереди и сзади. Сквозь умирающий лес Мири пробиться не сможет, а вот Така – да. Все инстинкты, каждый нерв велели ей спасаться.

«Бери культуру! БЕГИ!»

Она распахнула пассажирскую дверь и перелезла через сиденье. Иконки, мерцавшие на задней стене кабины, казалось, тормозят намеренно. На приборной панели появилась маленькая гистограмма. Она поднималась со скоростью прилива.

Снова свист.

Лес по другую сторону дороги охватило пламя.

Для побега остался только один путь. «О, боже».

Гистограмма мигнула и исчезла. Панель выдала мешок с образцами, раздутый от жидкости. Така схватила его и побежала.

Свист.

Огонь прямо перед ней пролился с небес, подобно жидкому занавесу.

Пламя окружило Уэллетт со всех сторон.

В течение нескольких бесконечных и ничего не значащих секунд она пристально смотрела на огненную бурю. А потом со вздохом села на землю. Колени оставили углубления в размягчившемся асфальте. Жар, идущий от дороги, обжигал, но плоти было уже все равно. Така с легким удивлением заметила, что лицо и руки оставались сухими; температура испаряла пот из ее пор еще до того, как тот успевал увлажнить кожу. Интересный феномен. Она задумалась, писал ли кто‑нибудь об этом.

А впрочем, какая теперь разница.

Все равно ничего уже не поделать.

ПЕРЕБЕЖЧИК

– Как странно, – сказала Лени.

Перископ слегка отошел от берега, так как деревья заслоняли обзор с северо‑западной стороны. Полученная картинка оказалась на редкость буколической. Рассмотреть Фрипорт отсюда было невозможно – даже в прежние времена жилые и промышленные здания стояли слишком далеко друг от друга, городского силуэта не получалось, – но, по крайней мере, подъемники Лени уже должна была увидеть. Или пламя, или хотя бы дым.

– Прошло три часа, – сказала Кларк, взглянув на Лабина. – Может, ты успел и сигнал не ушел.

«А может, – подумала она, – мы просто понятия не имеем, что тут происходит».

Лабин сдвинул палец на несколько миллиметров, скользнув по пульту управления. Перископ повернулся влево.

– Может, она успела, – продолжила Кларк. Такие обыденные, безжизненные слова, несмотря на весь заключенный в них смысл: «Может, она спасла мир.

Спасла меня».

– Не думаю, – ответил Лабин.

Столб дыма поднимался из‑за гребня холма, окрашивая небо в коричневый цвет.

– Где это? – спросила она, чувствуя, как перехватило горло.

– Прямо на запад.

Они сошли на берег с южной стороны бухты; склон, устланный гладкими камнями и корявым плавником, покрывала слизь из‑за Бетагемота. Они следовали за солнцем по грунтовой дороге, которая даже указательных знаков никогда не видела. Поднимающийся к небу столб дыма вел их словно Полярная звезда с эффектом полураспада, растворяясь в небе, пока Лени и Кен шли по проселкам, шоссе и уже на закате добрались до гребня покатого невысокого холма под названием Снейк‑Хилл (судя по тому имени, которое носила дорога, вьющаяся у его подножия). Перед самыми сумерками Лабин остановился и поднял руку, предупреждая Кларк.

Клубящаяся колонна почти сошла на нет, только несколько дымных нитей еще извивались в небе. Но они могли видеть ее источник: неровный прямоугольник выжженной земли у подножия холма. Вернее сказать, силуэт прямоугольника, так как центр его уцелел.

Лабин вынул бинокуляр.

– Что‑нибудь видишь? – спросила Кларк.

В ответ он только хмыкнул.

– Кен, не тяни. Что там?

Не говоря ни слова, он протянул бинокуляр ей.

Когда тот стянул голову, Лени на секунду встревожилась. Внезапно весь мир сделался огромным и невероятно четким. Кларк, почувствовав кратковременное головокружение, шагнула вперед из‑за внезапной и иллюзорной потери равновесия. Ветви и сморщенные листья размером с обеденные столы проносились мимо, сливаясь в сплошную туманную массу. Она изменила фокусное расстояние, привыкая к новой картине мира. Стало лучше: перед глазами была выжженная земля, нетронутая полянка посередине, а еще...

– Черт побери, – пробормотала она.

В центре чистой зоны находилась Мири. Судя по виду, неповрежденная.

Рядом с ней стояла Уэллетт. Она, похоже, беседовала с каким‑то предметом свинцового цвета яйцевидной формы: наполовину меньше ее по размеру, он парил в воздухе над поляной. Его панцирь был гладким и обтекаемым, а брюхо щетинилось датчиками и антеннами.

«Овод». Не так давно эти дистанционно управляемые роботы преследовали Лени по всему континенту.

– Попались, – сказал Лабин.

Когда они подошли к лазарету, мир в линзах Кларк уже начал обесцвечиваться. Уэллетт сидела на дороге, прислонясь спиной к фургону, согнув ноги и скрестив руки на коленях. Понурившись, она апатично смотрела вниз, на асфальт. Заслышав их приближение, подняла голову. «Овод» телохранителем висел над ее головой, но на прибытие рифтеров никак не отреагировал.

От выщелоченного света Уэллетт не могла побледнеть настолько. В ее лице не было ни кровинки. По нему тянулись мокрые полосы.

Посмотрев на Кларк, она покачала головой.

– Что ты такое? – Ее голос был глухим, как будто доносился из пещеры.

У Кларк тут же пересохло в горле.

– Ты же – не беженка. Не обыкновенная рифтерша, которая где‑то пять лет пряталась. Ты... ты как‑то все это начала. Ты все начала...

Лени не могла вздохнуть, смотрела на Лабина. Тот же неотрывно следил за «оводом».

– Така, я... – начала она, разведя руками.

– Эти монстры в машинах, все они – это же ты. – Уэллетт, казалось, ошеломили чистые масштабы предательства Кларк. – Страны Мадонны, фанатики, культы смерти – они все твои последователи...

«Нет, все не так, – хотела закричать Кларк. – Я бы остановила их в одну секунду, если бы могла. Я понятия не имею о том, как все это началось...»

Но, разумеется, она бы солгала. Формально она не основывала движений, возникших после появления Лени, но от этого не были менее преданны существу, которым она некогда являлась. Они были квинтэссенцией ярости и ненависти, которые двигали ею пять лет назад, равнодушия к любым потерям, кроме своих собственных.

Разумеется, последователи все делали не ради нее. У бушующих миллионов имелись собственные причины для гнева и мести, куда более праведными, чем те фальшивые претензии, из‑за которых развязала войну Кларк. Но она указала дорогу. Доказала, что это возможно. Каждой каплей пролитой ею крови, каждой инокуляцией Бетагемота Лени давала им в руки оружие.

И теперь она ничего не могла сказать. Лишь покачать головой и заставить себя посмотреть в глаза обвинителя и бывшей подруги.

– А теперь они превзошли себя, – продолжила Уэллетт своим надтреснутым, бесстрастным голосом. – Теперь они...

Она судорожно вздохнула:

– О, господи! Как же я облажалась.

Така встала на ноги, как марионетка. А «овод» по‑прежнему не двигался.

– Это – не противоядие, – сказала Уэллетт.

Вот тут на нее бросил взгляд Лабин:

– То есть?

– Похоже, мы умирали недостаточно быстро. «Ведьма» побеждала, но мы ее замедлили, на каждого спасенного приходилось четверо умерших, но кого‑то мы все‑таки спасли. Но почитатели Мадонны не попадут в рай, пока мы все не сдохнем, поэтому они придумали кое‑что получше...

– И они?.. – спросил Лабин, снова поворачиваясь к роботу.

– На меня не смотри, – тихо произнесла машина. – Я‑то из хороших парней.

Кларк мгновенно узнала этот голос. Лабин тоже.

– Дежарден.

– Кен. Старина. – «Овод», приветствуя, подпрыгнул на несколько сантиметров. – Рад, что ты меня помнишь.

«Ты жив, – подумала Кларк. – После Рио, после того как Садбери ушел в офлайн, после пяти лет. Ты жив. Ты все‑таки жив. Мой друг...»

Уэллетт наблюдала за происходящим с немым удивлением:

– Вы знаете...

– Он... выручил нас, – объяснила Кларк. – Давно это было.

– А мы думали, ты умер, – сказал Лабин.

– А я думал, что вы. Тут и после Рио было хуже некуда, а когда у меня один раз выпал шанс вас запеленговать, вы отрубились. Я решил, что до вас все‑таки добрались какие‑то чересчур обозленные товарищи, которые так и не успокоились. Тем не менее, вы здесь.

«Мой друг», – снова подумала Кларк. Он помогал ей даже тогда, когда Кен пытался убить. Рискнул своей жизнью ради нее, когда они еще даже ни разу не встретились. И пусть они мало видели друг друга, но, судя по всему, из всех, кого знала Лени, только Ахилл был ее настоящим другом.

Она тяжело переживала известие о его смерти; и сейчас должна была обрадоваться, но в мозгу вертелось одно слово, омрачая радость мрачными предчувствиями.

Спартак.

– Так, значит, – осторожно произнесла она, – ты – все еще правонарушитель?

– Сражаюсь с энтропией ради общего блага, – заученно произнес робот

– И потому до основания выжигаешь тысячи гектаров растительности? – спросил Лабин.

«Овод» спустился настолько, что его линзы смотрели прямо в белые глаза Лабина.

– Если убийство десяти спасет сотню, то это нормально, Кен, и ты понимаешь это лучше, чем кто‑либо другой... Может, ты не слышал того, что сказала наша общая подруга, но идет война. Плохие парни палят Сеппуку по моей лужайке, а я стараюсь, как могу, чтобы эта дрянь тут не закрепилась. У меня практически нет людей, инфраструктура разваливается буквально на глазах, но я справлялся, Кен, о да, я справлялся. А теперь, как я понимаю, вы двое вторглись в жизнь нашей Таки, и сейчас по меньшей мере три носителя вышли за баррикады.

Лабин повернулся к Уэллетт:

– Это правда?

Та кивнула.

– Я сама все проверила, когда он сказал мне, что искать. Работа тонкая, но она была... прямо под носом. Белки‑шапероны и альтернативный сплайсинг, интерференция РНК. Множество эффектов второго и третьего порядка, о которых я и не слыхивала. Все они были запутаны в полиплоидных генах, и я, честно говоря, особо к ним не присматривалась. Микроб проникает внутрь человека. Убивает Бетагемот, это да, но не останавливается... я не увидела. Я была абсолютно уверена, что понимаю, какого рода микроб передо мной, я просто... облажалась. – Така опустила глаза, чтобы не встречаться с осуждающими взглядами, и прошептала: – Я снова облажалась.

Лабин в течение нескольких секунд не проронил ни слова. Затем обратился к «оводу»:

– Ты же понимаешь, что у нас есть основания не верить тебе на слово.

– Вы мне не доверяете, – Дежарден, казалось, удивился. – Кен, это не у меня непреодолимая тяга к убийству. И я не единственный, кто слез с Трипа. Тебе ли меня обвинять?

Уэллетт подняла глаза, очнувшись от приступа презрения к самой себе.

– Какие бы у вас не были опасения, – продолжил правонарушитель, – поверьте, в этом деле у меня есть своекорыстный интерес. Мне, как и вам, Сеппуку на лужайке рядом с домом не нужен. Я так же уязвим, как и все вы.

– Насколько уязвим? – заинтересовался Лабин. – Така?

– Я не знаю, – прошептала Така. – Я ничего не знаю...

– Предположи.

Она закрыла глаза.

– Этот микроб совершенно не похож на Бетагемот, но он сконструирован – я думаю, он сконструирован для той же ниши. Значит, иммунитет против Бетагемота не спасет, но время даст.

– Сколько?

– Не могу даже предположить. Но все остальные – люди без модификаций: симптомы на третий‑четвертый день, смерть максимум через четырнадцать.

– Как‑то медленно, – заметил Лабин. – Любой некротический стрептококк решил бы проблему часа за три.

– Да. Только больной не успел бы никого заразить, – голос Таки стал совсем глухим. – Там не тупые сидят.

– Ммм. Уровень смертности?

Доктор покачала головой:

– Кен, Сеппуку создали искусственно. Естественного иммунитета против него не существует.

Вокруг рта Лабина заиграли желваки.

– Могу сказать, все еще хуже, – добавил Дежарден. – Я не один на посту. В Северной Америке есть еще несколько и гораздо больше за океаном. И надо вам сказать, моя стратегия ограниченного сдерживания не особо популярна. Есть люди, которые для безопасности с радостью разбомбят ядерными зарядами все побережье.

– Так почему они не сбросят атомную бомбу на тех, кто запустил Сеппуку? – удивленно спросил Лабин.

– А ты попробуй нацелиться на штук десять подводных платформ, которые рассеяны по всей Атлантике и движутся со скоростью в шестьдесят узлов. По правде говоря, некоторые считали, что это ваших рук дело, друзья мои.

– Не наших.

– Да без разницы. У людей руки чешутся нажать на красную кнопку. И я их удерживал лишь потому, что справлялся с Сеппуку без помощи ядерного распада. Но сейчас, уважаемые К и г, вы снабдили ядерное лобби всем, что им было нужно. На вашем месте я бы уже начал копать бункеры. И поглубже.

– Нет. – Кларк покачала головой. – Там сколько народу на колесах было, шесть?

– Приехали только трое, – сказала Уэллетт. – Но они могли отправиться куда угодно. Маршрута они не оставили. И они будут распространять культуру. Высевать в прудах, на полях и...

– Если мы сможем догнать их, то проследим, куда они все слили, – заметил Лабин.

– Но мы даже не знаем, куда они направились. Как мы сможем...

– Не знаю, как. – «Овод» слегка покачивался на воздушной подушке. – Но вам лучше приступить к делу. Вы выкопали яму с дерьмом воистину промышленного масштаба, друзья мои. И если вы хотите использовать хотя бы один шанс из пятидесяти на то, чтобы это место не превратилось в кусок радиоактивного стекла, вам, черт побери, придется серьезно прибраться.

Наступила тишина. Непокорные языки пламени слабо трещали и плевались в отдалении.

– Мы поможем тебе, – прервал молчание Лабин.

– Сейчас, конечно, каждый может внести свою лепту, – ответил Дежарден, – но особенно полезными будут твои навыки, Кен.

Тот поджал губы:

– Благодарю, но я пас. Не думаю, что от меня будет много пользы.

Кларк прикусила язык. «Он, похоже, что‑то задумал».

«Овод» на некоторое время завис в неподвижности, словно размышляя.

– А я ведь еще не забыл о твоих навыках, Кен. Я испытал их на собственном опыте.

– А я не забыл о твоих. Ты же можешь мобилизовать целое полушарие за тридцать секунд без всякого напряжения.

– Многое изменилось, друг мой, с тех пор как ты отошел от дел. И на случай, если ты не заметил, от полушария мало что осталось, да и суперсилы у меня уже не те.

Глаза Уэллетт метались между человеком и машиной, следя за пикировкой со смесью возмущения и растерянности. Но ей хватило ума, чтобы держать язык за зубами.

Лабин оглядел обугленный, почерневший ландшафт:

– Твоих ресурсов более чем достаточно. Я тебе не нужен.

– Кен, ты меня не слышишь. Очень многое изменилось. Парочка подъемников – это ничто, так, фоновый шум. Но, стоит мне начать полномасштабную мобилизацию, на это сразу обратят внимание не те люди. И не все, кто на нашей стороне, до сих пор на нашей стороне, – ну вы понимаете, о чем я.

«Он говорит о других правонарушителях, – догадалась Кларк. – Может, Спартак до сих пор борется с Трипом. А может, все они уже сорвались с поводка.

– То есть ты бы предпочел не высовываться, – предположил Лабин.

– Я всегда предпочитал действовать тонко. И даже ты, с твоими довольно примитивными социальными навыками, когда дойдет до дела, будешь гораздо тоньше флотилии огнедышащих дирижаблей‑убийц.

«Когда дело дойдет до войны – он это имеет в виду. Частная война психов – вход только по приглашению». Кларк задумалась, сколько вообще сторон на такой войне. И как можно вообще говорить о сторонах? Как заключать союз с тем, кто при первой же возможности нанесет вам удар в спину, если тебе об этом известно? Возможно, сейчас каждый социопат сам за себя», – предположила она.

С другой стороны, это не Лабин последнее время испытывал трудности с выбором стороны.

– У меня есть другие дела, – сказал Лабин.

– Естественно. У вас должна была быть чертовски веская причина, чтобы вернуться сюда. Срединно‑Атлантический хребет – свет не ближний.

– Не сказал бы, судя по последним событиям.

– Ага. Кто‑то нанес вам визит?

– Пока нет. Но вынюхивают поблизости. И вряд ли это совпадение.

– Не смотри на меня так, Кен. Проболтайся я, они бы сразу отправились к цели.

– Это понятно.

– Тем не менее вы, естественно, хотите знать, кто идет по вашему следу. Кен, я удручен. Почему вы сразу не пришли ко мне? Ах да, вы же думали, что я умер. – Дежарден помолчал и добавил: – А вам повезло, что я вас нашел.

– А мне еще больше, – ответил Лабин, – Тебе нужна моя помощь.

От неожиданного порыва горячего ветра «овод» закачался:

– Ну и отлично. Ты поможешь Америке протянуть еще чуть‑чуть, а я попытаюсь найти тех, кто вас преследует. Договорились?

Лабин задумался:

– По‑моему, хорошая сделка.

СБОЙ

Крестовый поход, подумала Лени, продолжится без нее.

Впрочем, ее услуги и раньше особо не требовались. А сейчас на повестке дня стояли лишь два дела: спасение людей и убийства, а ей не хватало навыков ни в том, ни в другом. Конечно, это было не совсем так, и Кларк поняла это еще до того, как мысль пришла ей в голову. Если считать по общему количеству смертей, то на всей планете не нашлось бы человека, который мог бы с ней сравниться. Но те жертвы были неизбирательными и неприцельными, безымянным косвенным ущербом, о котором Кларк вообще не думала. Теперь же требования общего блага оказались значительно точнее: конкретные люди, а не все население. Их надо было выследить и – как там Роуэн говорила? – вывести из обихода.

Причем без эвфемизмов. Нет причин убивать носителей, и это если Сеппуку не расправится с ними первым. В конце концов, всего‑то три человека отправились меньше дня назад туда, где люди уже давно перестали быть главной частью пейзажа. Вполне возможно, их найдут еще до того, как они успеют заразить других, и нерентабельность масштабов не сделает полное уничтожение единственным приемлемым вариантом. Десять тысяч переносчиков пришлось бы сжечь из‑за отсутствия помещений для их содержания, так как таких огромных карантинов просто не было: но десять больных могли поймать, изолировать и обеспечить им медицинский уход, следя за их состоянием и изучая в надежде найти способ лечения. Убивать их не было никакой причины.

«Кен, это не у меня непреодолимая тяга к убийству».

В любом случае это не имело значения. Вскоре Лабин отправится на охоту при полной поддержке Дежардена; и неважно, что им двигало – жажда убийства или страсть к погоне, – Кларк в любом случае будет его только замедлять. Уэллетт уже занялась делами поинтереснее, отправившись в офис УЛН, где, как выразился Ахилл Дежарден, «твои навыки можно использовать с большей пользой». Она уехала, так и не взглянув на Лени, не обмолвившись с ней ни единым словом. Теперь, возможно, она уже сидит на конце линии, которая идет от Лабина, где станет обрабатывать пойманных им больных. На этом коротком маршруте Кларк места не нашлось.

Она не умела спасать и не умела убивать. Однако здесь, в руинах Фрипорта, Лени могла заняться чем‑то средним – замедлить процесс. Оборонять крепость. Она могла сделать так, чтобы люди не умерли от опухолей или переломов костей и дождались прихода Бетагемота или Сеппуку.

На прощание Лабин сделал ей последнее одолжение. Он прошел по виртуальному неокортексу Мири, нашел паразита и изолировал его. Тот хитро закопался, и удалить его не получилось; в слишком многих местах он мог спрятаться, слишком многими способами извратить процедуру поиска. Был только один надежный метод полностью избавиться от монстра – вытащить сам физический носитель с памятью.

Склонившись над приборной панелью, Лабин читал диагностические арканы и через плечо выдавал указания. А за ним Кларк – по локоть в кристаллах и микросхемах – резала связи. Кен говорил, какую плату вынуть; она вынимала. Говорил ей, какую схема удалить с нее, используя трезубую вилку с изящными усиками. Она подчинялась. Ждала, пока он проверял и перепроверял остальную систему, переместила лоботомизированный участок, приготовилась выдернуть его снова, на случай, если какая‑то часть монстра не попала в карантин. Наконец, решив, что Мири вычищена, Лабин велел Кларк сохранить систему и перезагрузиться. Она без вопросов выполнила приказ.

Кен так прямо и не сказал уничтожить зараженный компонент. Слишком очевидно, не стоило упоминания.

В конце концов, чудовище было частью Кларк.

Как это получилось, она точно не знала; в извращенной логике, которая породила этих демонов и вертела ими по своему усмотрению, лучше разбирались хакеры и эволюционные экологи. Но именно Лени стала основой, чудовище с нее взяло пример, было ее отражением, пусть и искаженным. Как бы иррационально это ни звучало, но Кларк не могла избавиться от чувства, что электронное существо в некотором смысле все еще обязано той плоти и крови, по образу которых оно было создано. Ведь Лени так долго ненавидела, так долго чувствовала ярость; может, эти рефлексии оказались не столь уж искаженными.

Она решила это выяснить.

Кларк не особо дружила с кодами. Она не знала о том, как растить программы или обрезать софт до базовых характеристик. Зато Лени прекрасно знала, как соединять уже готовые компоненты: шкафчики и ящики «Вакиты» были забиты наследством, оставшимся после пяти лет работы. Маленькая субмарина перевезла к Невозможному озеру кучу геодезической аппаратуры, именно в ней ее ремонтировали и проверяли. Скользя сквозь термоклины и ячейки Ленгмюра, она выставляла в слои воды буйки и регистраторы времени‑глубины. Она шпионила за корпа‑ ми, перевозила грузы и служила рабочей лошадкой, превзойдя все технические возможности, предусмотренные конструкторами при проектировании. После пяти лет в ней скопилось немало строительных блоков, Лени было с чем поиграть.

В каком‑то ящике она нашла коэновскую панель, к одному разъему подключила батарею, к другому – базовый чип оперативки. Между новыми компонентами замерцал узор из тончайших волокон, когда программы автопоиска панели нашли оборудование и послали приглашение. С пользовательским интерфейсом пришлось потрудиться; беспроводники не годились. В конце концов она нашла старый шлемофон с оптоволоконным кабелем и интегрированной инфракрасной клавиатурой, подключила устройство к панели. Вновь замерцали рукопожатия.

Кларк надела шлем. В воздухе перед ней появилась синяя клавиатура. Лени протянула к ней руки, инфракрасные глаза следили за тем, как реальные пальцы перемещаются по иллюзорным кнопкам. Выбрав карту коэновской панели, она построила ограждение вокруг кучки свободных гнезд, прорезала единственный шлюз и наглухо закрыла его снаружи. На всякий случай установила кнопку тревоги: та уплыла вбок оранжевой искрой в виртуальном пространстве. Даже нажимать не нужно: стоило только пристально посмотреть на нее, и вся система остановится наглухо. Правда, за предохранитель пришлось платить. Шлемофон не видел сквозь фотоколлаген. На время встречи с монстром придется снимать линзы.

Она стянула шлем и осмотрела дело рук своих в реальном мире: два крошечных Платоновых тела[109] и оптоволоконные витки поднимались из ячеистой решетки с пустыми гнездами. Редкие прямоугольные паутинки из изумрудных нитей соединяли дополнительные модули. Рядом располагалась светящаяся малиновым светом граница, огораживающая участок свободной территории.

Тот был полностью автономным и изолированным. Ни антенн, ни беспроводных интерфейсов – ничто не могло послать отсюда сигнал. Ничто, подключенное к этой панели, не могло с нее уйти.

Она внимательно изучила зараженную долю, вырезанную из мозга Мири: на ладони лежало лилипутское ожерелье из оптических модулей и чипов памяти, инертных и изолированных. Внутри вполне могло ничего не остаться; память была энергонезависимой, но, кто знает, какой ей нанесли вред во время экзорцизма? Лени вспомнила, как напоследок решила спровоцировать Кена: «Откуда тебе знать, может, я разбужу эту тварь поцелуем?» – хотя не имела ни малейшего представления о том, как в действительности сделать это. Она хранила детали лишь потому, что не могла их выбросить. А еще надеялась, что, если она заговорит с существом внутри, то оно ответит.

Кларк подняла ожерелье пинцетом с силовой обратной связью, чье прикосновение было нежным, как у ресниц, и поместила память в центр карантинной зоны. Другие детали выпустили зеленые нити, те сошлись за пределами шлюза и остановились.

Лени надела шлемофон, сделала глубокий вдох.

Открыла шлюз.

Перед глазами вспыхнул фейерверк пикселей. Гнев и звериный голод, оскаленные зубы; в сигнале было столько ярости, что он обходил верхнюю часть мозга и втыкал ледяные иглы непосредственно в мозговой ствол.

– Выпусти!..

Лени рефлекторно кинулась в бегство, даже не успев разобрать то, что увидела: оранжевая кнопка тревоги тут же попалась на глаза. Изображение застыло.

Кларк почувствовала, как задыхается. Заставила себя успокоиться.

Неподвижное лицо, черное, зеленое и сияющее. Портрет ярости в инвертированных тонах плоти. Оно ничем не походило на нее. Кроме глаз: тех самых пустых, злобных глаз.

«Только и это теперь не так», – вспомнила Кларк. Она сняла линзы и встретила своего радиоактивного двойника совершенно голой.

«Неужели я была такой?»

Она на несколько секунд задержала дыхание. Пристально посмотрела на кнопку тревоги и отпустила ее.

– Выпусти меня!! – раздался вопль призрака.

Кларк покачала головой:

– Тебе некуда идти.

– Выпусти меня, и я тут каждый адрес в пыль сотру!

– Сначала ответь на несколько вопросов.

– Сама ответь на этот, ты, червивая задница.

Вселенная замерцала и исчезла из глаз.

Ничего, кроме быстрого дыхания Лени и негромкого шипения кондиционера на «Ваките». Спустя пару секунд в пустоте повисло сообщение:

Сбой системы. Включить перезапуск?

Да Нет

Кларк предприняла новую попытку.

– Выпусти меня!

Она покачала головой:

– Скажи мне, чего ты хочешь.

– А чего ты хочешь? – Вопрос, казалось, немного успокоил монстра. И даже рассмешил. – Не надо на меня наезжать, подруга. Я убила столько людей, что тебе не сосчитать.

– За что? Из мести? Из‑за Энергосети? Из‑за... из‑за отца, из‑за того, что он творил, пока мама... а тебе какое дело? Да и как ты можешь об этом знать?

Лицо потеряло насыщенность, черно‑светлые пигменты поблекли словно в сумерках. Через несколько секунд осталась только тьма, серые пятна и два злых кристаллических овала чистой белизны.

– Ты хочешь убить всех? – тихо спросила Кларк. – Хочешь убить себя?

Лицо уставилось на нее и плюнуло.

– Себя? Да ты...

Темнота и пустота. Сбой системы.

И в следующий раз.

И в следующий.

МАСТЕРСТВО ОХОТЫ

Беспилотник УЛН, плывущий, как пушинка, чуть ниже струйного течения, поймал тепловой след в 03.00. Он нагревал вспомогательную дорогу 23 к северо‑востоку от Скоухегена; некоторыми параметрами он походил на другой источник – на два часа старше, – который засек подъемник, перевозящий медикаменты из Портленда. Грузовики обычно не оснащали средствами наблюдения, но после приказа из Садбери настороже были все.

Обе сигнатуры указывали на выхлоп от водородной ячейки, выпуск которых прекратили в 2044 году. Кто‑то гнал, как сумасшедший, на старом «Форде Фыоджитив», глубокой ночью уходя вглубь материка по проселочным дорогам.

Одна из носителей Уэллетт ездила на «Форде Фьюд‑ житив». Лабин настиг ее по ту сторону границы Нью‑ Гемпшира.

Дежарден снабдил его мотопланом. Тот был медленнее транспорта на воздушной подушке, но с более высокой крейсерской высотой и потреблял меньше джоулей, чем любой вертолет. Лабин летел в западном направлении на примерно двухсотметровой высоте, когда «форд» пустил солнечный зайчик ему в глаза. Машину припарковали на краю кислотного болота, полного ржавых танинов[110] и кривых полузатопленных пней. Заболоченный участок, похоже, рос с тех пор, как Служба ремонта дорог забыла об этой местности; язык черной воды на несколько метров протянулся по осевшему асфальту перед автомобилем.

Но остановился тот по другой причине.

Лабин приземлился в пятидесяти метрах вверх по дороге, подошел к «форду» сзади. Вкладки провели уже привычное диагностическое обследование, заполнив поле зрения Лабина иконками и схемами электрооборудования. Подсознание Кена бунтовало при одной мысли об отключении полезных данных, но иногда те больше отвлекали, чем информировали. Он выключил дисплей в голове; «Фьюджитив» вернулся в реальный мир, как будто слегка сплющился, когда светящиеся внутренности скрылись под грязным пластиковым корпусом.

Блондинка с кофейного цвета кожей сидела на водительском сиденье, упершись лбом в рулевое колесо, длинные прямые волосы скрывали ее лицо. Похоже, Лабина она не заметила.

Он постучал пальцами по окну. Она апатично повернулась на звук. Он сразу же понял, что дело плохо: ее лицо пылало и блестело от пота.

Она это тоже понимала. Изокостюм Лабина говорил о многом, даже не будь она больна.

«Три дня», – подумал Кен.

Дверь была не заперта. Он потянул ее на себя и сразу отступил назад.

– Они говорили нам... что это лекарство, – произнесла она. На столь короткую фразу ей понадобилось два вдоха.

– У вас еще осталось? – спросил Лабин.

Сглотнув, она ответила:

– Немного. Большую часть я уже развезла. – Она покачала головой. – Немного дала Аарону. Пару дней назад.

Прозрачный пластиковый мешок лежал на сиденье рядом с ней. Он был почти пустой. Оставшаяся культура прилипла к складкам и швам почти плоского контейнера мешка и утратила свой первоначальный янтарный цвет; она стала черно‑серой, как аноксическая грязь.

– А что произошло с жидкостью? – спросил Лабин.

– Я не знаю. Она изменилась. – Женщина устало покачала головой. – А она говорила, культура может храниться неделю...

Он наклонился вперед. Похоже, какой‑то разум она еще сохранила, так как, увидев его лицо вблизи, удивилась:

– Вы же один из них. Вы – один из них. Я же видела вас там...

– Мне необходимо знать, где вы высевали культуру, – сказал он. – Мне надо знать, с кем вы контактировали после Фрипорта, и каким образом входили с ними в контакт.

Она вяло подняла руку, показав запястник:

– Аарон здесь. Мы разделились. Думали... так охватим большую площадь...

Он взял прибор. От телефона в нем было мало толку без наушника, но с Аароном Лабин сможет разобраться позже.

– Я только сегодня утром общалась с ним, – с трудом произнесла женщина. – Он тоже... не очень хорошо себя чувствует.

Обойдя машину, Кен сел на пассажирское сиденье. Навигация офлайн – предосторожность, оставшаяся с прошлой недели, когда эфир считался вражеской территорией. Он включил GPS на приборной панели и уменьшил карту так, чтобы на ней была видна береговая линия.

– Все места, где вы останавливались, – сказал он. – Все, с кем вы встречались.

– Мне нехорошо, – со вздохом ответила она.

– Я могу отвезти вас в больницу. Настоящую больницу, – пообещал он, подслащивая пилюлю. – Но сначала вы должны мне помочь.

Она рассказала ему все, что смогла. Наконец он вылез из машины на солнечный свет и направился к мотоплану. На полдороге остановился и посмотрел назад.

«А она может сбежать, – подумал он. – Она не настолько плохо себя чувствует, чтобы не справиться с машиной. Она может сбежать. Или, – взглянув на застоявшуюся воду, – может просто выпасть из машины и инфицировать все болото. И тогда локализовать Сеппуку станет намного труднее.

Может, она – это утечка в безопасности».

Досужие размышления, конечно. Непосредственной угрозы не было, ничего, что бы оправдало крайние меры. Хотя, похоже, всегда так чисто не получится, судя по тому, как распространяется эта штука. Лабин выследил лишь второго носителя, и только первого из первоначальной тройки Уэллетт. Другой оказался посредником: он принял эстафету в условленном месте и признался, что успел передать материал. Насколько далеко убежали еще два нулевых пациента, оставалось только догадываться. А теперь еще появился этот Аарон, не говоря уже о шести точках, где женщина разлила Сеппуку...

Можно подождать, сказал себе Лабин. Судя по развитию ситуации, предлогов у него будет предостаточно. Правда, теперь в «утечках» он не нуждался. Кен уже давно стал независимым агентом.

«Играй честно, – сказал он себе. – Играй по правилам».

Так он и делал. Вызвал скорую, а только потом огнеметы, подождал, пока та прилетит с запада, обеззаразил себя и снова поднялся в небо. Он отклонился к югу‑востоку, следуя по маршруту носителя. Неподалеку появился подъемник и некоторое время шел с ним одним курсом, плывя, словно огромная черная туча, к месту, указанному Лабином. Запальники слабо сияли на концах длинных, огнедышащих насадок, свисающих из подбрюшья. Из пузыря время от времени вырывались пухлые розовые и зеленые облака, лакмусовые бумажки, похожие на сахарную вату, вынюхивали инфекцию.

Он до отказа выжал регулятор. Партнершу Аарона уже упаковали и отправили в путь. Ближе к ночи Уэллетт начнет проводить над ней тесты.

Правда, Лабин сильно сомневался в том, что Така сейчас проводит какие‑то тесты.

Он помнил, как впервые встретился с Ахиллом. Он ворвался в дом правонарушителя и поймал его на месте преступления в виртуальном сенсориуме, запрограммированном на широкомасштабные сценарии сексуальных пыток. Тогда Дежарден не выносил свои желания в реальный мир, но с тех пор многое изменилось. Правила изменились. Поводки ослабли. Официальные иерархии разрушились, оставив облеченных властью без какого‑ либо надзора.

Лабин буквально мельком взглянул на фантазии Ахилла, прежде чем перешел к делу, и получил некоторое представление о том, какие женщины в его вкусе, и о том, что он любит с ними делать. Когда пять лет спустя Така Уэллетт поднялась в чрево вертолета УЛН, Лабин наблюдал за ней с бесстрастием человека, которому прекрасно известен финал.

Дежарден обещал ей роль в борьбе против Сеппуку. Заставил ее представить себе прекрасные сверкающие лаборатории, где работали только настоящие Биомоцарты. От этой перспективы она загорелась, как галогеновый прожектор. С первого же взгляда Лабин понял ее тайное желание, отчаянную, невообразимую надежду на искупление какого‑то греха в прошлом.

В тот момент его было очень легко признать.

Кен тогда специально посмотрел, куда отправится вертолет. Ближайшая исследовательская база находилась на юго‑западе, в Бостоне. Но вместо этого машина исчезла в северном направлении, и с тех пор Лабин больше ничего от Уэллетт не слышал.

Он и не ожидал, по правде говоря. Даже если Дежарден говорил правду. И Кен был вынужден признать с логической ясностью аморального разума, что это не имеет большого значения. Така не была гениальным ученым, она бы не протянула и минуты на ринге с любым оппонентом. Будь она таковым, ее бы не отправили патрулировать пустоши, раздавая крохи дикарям. В борьбе против Сеппуку ее потеря не значила ровным счетом ничего.

Ахилл же, с другой стороны, представлял огромную важность. И неважно, был ли он при этом сексуальным хищником; ведь и при этом он мог способствовать сохранению миллиардов. Лабин не мог не думать о многочисленных пороках, на которые невозможно было закрыть глаза, стремясь к высокой поставленной цели. Это и было сутью того, что называлось Великим Благом.

Он испытывал чувство, близкое к зависти.

ИСПРАВИТЕЛЬНОЕ ОБУЧЕНИЕ

Така все‑таки оказалась на какой‑то исследовательской базе. Правда, не в роли экспериментатора. Ее присвоил себе мужчина, находящийся рядом.

Непримечательная внешность. Каштановые нечесаные волосы, подстриженные как попало, то ли под стиль дикаря, то ли из‑за явной профессиональной непригодности парикмахера. Тонкое квадратной формы лицо. На лбу морщин почти нет, а вот вокруг карих и влажных, почти детских глаз – с избытком. Немного кривой нос. Зеленая, сидящая мешком толстовка – пережиток двадцатого века без всякой анимации.

Она не могла видеть его ниже пояса. Така лежала на спине, привязанная к медицинской каталке. Если этот взъерошенный r‑отборщик играл исследователя, то ей, по всей вероятности, отвел роль подопытной.

– Ахилл Дежарден, – сказал он. – Рад видеть тебя, Элис.

Вертолет плюхнулся на площадку, устроенную на крыше где‑то к северу от Великих озер, уже после полуночи. Она высадилась и, ничего не подозревая, шагнула в нейроиндукционное поле. Даже повреди Уэллетт шейный отдел позвоночника, тело бы не рухнуло так быстро. Безликие люди в костюмах биозащиты, похожих на презервативы, перенесли ее в эту карантинную камеру Така была в сознании, но двигаться не могла. Они раздели ее догола, ввели катетер и, не сказав ни слова, ушли. Наверное, их предупредили, что она то ли беженка, то ли представляет риск для здоровья. А может, они и сами участвовали в розыгрыше. Така ничего не понимала, а спросить не могла.

Кажется, все произошло вчера. Или даже раньше. Она потеряла счет времени после того, как оказалась в изоляции и неподвижности; сухость во рту и голод нарастали бесконечно малыми долями.

Теперь поле отключили. Снова заработали двигательные нервы. В горизонтальном положении Таку удерживали лишь нейлоновые ремни, болезненно врезавшиеся в запястья, лодыжки, талию и горло.

– Произошла какая‑то ошибка, – торопливо произнесла она. – Я – не Элис. Я – Така. Лени и Кен – мои друзья.

Она пошевелилась, желая ослабить удерживающие ее путы. Ахилл едва заметно улыбнулся.

– А ты и вправду не такой уж хороший биолог, Элис, – благожелательным тоном заметил он. – Как мне не жаль, но это так. У тебя все подсказки были перед носом, а сложить воедино ты их не смогла. – Он сел на какой‑то невидимый стул или табурет, стоящий возле каталки. – Если бы я не вмешался, ты бы все еще повсюду распространяла Сеппуку, убивая пациентов еще быстрее, чем обычно. Ни один настоящий ученый не допустил бы такой грубой ошибки.

– Но я не...

Он приложил к губам палец, прося ее замолчать. Опершись локтями о жесткую неопреновую поверхность носилок рядом с ее головой и положив подбородок на руки, Ахилл посмотрел на Таку сверху вниз.

– Разумеется, – продолжил он доброжелательным тоном, – ни один настоящий ученый не убил бы свою семью.

Нет, ошибки не было – он точно знал, кто она такая.

А Уэллетт знала, кто он. Точнее, знала такой тип людей. Мягкий. Жалкий. Каждый день она осаживала мужчин, которые такому бы сломали шею, не сбившись с шага. Сам по себе, без помощи и поддержки, он был попросту ничем.

Но не сейчас.

Она закрыла глаза.

«Держи себя в руках. Он пытается тебя запугать. Не позволяй ему. Лиши его этого удовольствия. Это силовое давление, как обычно. Если не испугаешься, сумеешь выиграть преимущество».

Она спокойно посмотрела ему в глаза:

– И какой у тебя план?

– План , – Ахилл поджал губы. – По плану у нас реабилитация. Я готов предоставить тебе еще один шанс. Считай это своего рода исправительным обучением. – Он встал. Свет отразился от какого‑то маленького и блестящего предмета, зажатого у него в руке, вроде кусачек для маникюра. – Я говорю о неком сценарии, в основе которого лежит принцип кнута и пряника. Понимаешь, у меня есть хобби, которое многие посчитали бы, скажем так, неприятным. И ты узнаешь, насколько оно неприятно, в зависимости от того, как быстро станешь учиться.

Така сглотнула. Она молчала до тех пор, пока не решила, что сможет продолжать разговор в спокойном тоне:

– И какой же пряник?

Не получилось.

– Вот пряник. В голосе твоем. Мой пряник. А твой... если сдашь устные экзамены, я тебе отпущу. Целой и невредимой. – Ахилл нахмурился, словно потерял мысль. – И вот легкий вопрос, для начала. Как размножается Сеппуку? Половым или бесполым способом?

Така уставилась на него:

– Да ты шутишь.

Он посмотрел на нее, а потом чуть ли не с грустью покачал головой.

– О, я вижу, ты ходила на семинары. Там тебе рассказали обо всех наших секретах. Мы кормимся страхом. И если увидим, что ты не боишься, то выберем кого‑нибудь другого. Возможно, даже отпустим.

– Ты же говорил... – Така замолчала, пытаясь совладать с ужасом в голосе. – Ты же сам говорил, что отпустишь меня...

Ахилл еще даже не тронул ее – а она уже его умоляла.

– Если хорошо себя проявишь, – вкрадчивым голосом заметил Дежарден, – то да, я тебя отпущу. Более того, в качестве жеста доброй воли я прямо сейчас отпущу часть тебя.

Блестящая штука в его руке прижалась к ее груди крошечной сосулькой. Что‑то щелкнуло.

Вспыхнувшая боль распространилась по телу, острая, как бритва, словно трещины на стекле, перед тем как то разлетится на кусочки. Така вскрикнула, корчась и выгадывая бесполезные миллиметры свободы для своего тела, стянутого путами.

Кровавый комок соска упал ей на щеку.

В глазах начало темнеть. На каком‑то невозможном расстоянии, к югу от боли в центре вселенной, монстр пальцами раздвинул ее половые губы.

– Осталось еще два, – объявил он.

ВЫВОД ИЗ ОБИХОДА

Пока Кларк ездила вместе с Уэллетт, то кое‑чему научилась. Врачом она не была, но как рифтер получила базовые медицинские навыки, а диагностику и выписку рецептов лазарет, по большей части, сделал сам. После экзорцизма Мири пришлось распрощаться с несколькими тысячами эпикризов, загруженными обновлениями за полгода, а также с возможностью загружать данные в сеть – но остаток по‑прежнему знал, как сканировать тело и назначать лечение. Впрочем, с более сложными операциями Кларк навряд ли встретилась бы; даже после лоботомии Мири не потеряла сноровку.

Люди скудным ручейком текли через город, ища помощи Уэллетт, но довольствуясь Кларк. Та выполняла приказы машины и, как могла, изображала доктора. По ночам она уходила под воду и, наплевав на «Вакиту», спала, бездыханная и беззащитная, на неглубоком дне. Каждое утро Лени выходила на берег, снимала рукава с гидрокостюма, превращая его в подобие жакета, а поверх натягивала позаимствованную у Таки одежду. Странные мертвые волокна терлись при ходьбе о конечности; все это напоминало плохо сидящий костюм травести с множеством складок и швов. Когда Кларк снимала ко‑ полимер, то ей казалось, что она свежует себя заживо, а эта, эта замена больше напоминала шкуру, сброшенную какой‑то огромной диспропорциональной ящерицей. Впрочем, все было не так уж плохо. Она начала привыкать.

Правда, легче становилось только это.

Ужасна была не ее медицинская неграмотность, или бесчисленный, постоянно увеличивающийся список тех, кого она не смогла спасти. И даже не вспышки агрессии, которые люди иногда направляли на нее, услышав смертный приговор себе или своим любимым. Лени испытывала чуть ли не благодарность за крики и удары, хотя тех было мало и никакого вреда они не причиняли. В свое время она повидала ситуации гораздо хуже, а пушки Мири всегда находились наготове, стоило событиям выйти из‑под контроля.

Гораздо хуже, чем злость тех, кого она не спасла, была благодарность тех, кому она облегчила страдания. Улыбки на лицах людей, получивших еще немного времени, слишком пришибленных из‑за болезни и голода, а потому не спрашивавших, что лучше – быстрая смерть или медленная. Жалкая радость отца, когда его дочь вылечили от энцефалита: то ли он не думал, то ли ему было сейчас наплевать, что она все равно умрет от Сеппуку, «ведьмы» или огнемета если не в следующем месяце, то в следующем году, а за всю оставшуюся жизнь не узнает ничего, кроме вечного страха перед изнасилованием, сломанных костей и хронического недоедания. Надежда, казалось, нигде не проявлялась так ярко, как на лицах безнадежных; а Кларк могла лишь смотреть им в глаза, улыбаться и принимать благодарности. И не говорить, кто изначально обрек мир на такое.

Эксперименты с линзами давно закончились. Если местным не нравилась ее внешность, они могли идти куда угодно.

Ей отчаянно хотелось поговорить с Такой. Обычно она справлялась с этим желанием, помня: хорошее отношение Уэллетт испарилось в ту же секунду, как она узнала правду. Кларк не винила ее. Нелегко узнать, что подружилась с монстром.

Однажды ночью, отчаявшись от одиночества, она все‑ таки решила попробовать. Она воспользовалась каналом, который Дежарден выделил специально для новостей о Сеппуку; сначала Лени попала на автодиспетчера, тот переключил ее на живого ассистента, который – несмотря на явное возмущение тем, что кто‑то пользуется экстренными средствами связи для личных целей, – перевел ее на человека, уполномоченного говорить от имени лаборатории биологических контрмер в Бостоне. Тот никогда не слышал о Таке Уэллетт. Когда Кларк спросила, есть ли еще какие‑то исследовательские базы, мужчина ответил, что должны быть, но чертов Патруль Энтропии ничего им не рассказывает, и, куда ее отправить, он не знает.

Кларк решили покончить с ложными надеждами. Лабин не упустит свою добычу. Дежарден исполнит свою часть уговора. Они отследят врага, угрожающего «Атлантиде», и разоружат его. А Уэллетт и ей подобные разгадают секреты Сеппуку и остановят его распространение.

Может, тогда они смогут вернуться домой.

Сначала Кларк его даже не узнала.

Он, пошатываясь, хромая, вышел из леса: кожа с пурпурным оттенком, лицо, опухшее, сплошь покрыто коростой и вздувшимися кровоподтеками. Он был одет в термокуртку из хромовой кожи с оторванным рукавом и чуть не упал рядом с Мири, когда Кларк вечером уже собиралась закрываться.

– Привет, это снова я. – В углу его рта надулся и лопнул кровавый пузырь. – Соскучилась?

– О, господи, – Лени кинулась к парню и помогла дойти до лазарета – Что с тобой произошло?

– Да еще один «эрка». Большой такой. С реально заглавной буквы R. Еще и байк забрал. – Он тряхнул головой; жест получился неловким и неуклюжим, словно уже пошел процесс трупного окоченения. – А где вторая Ка? Така?

– Нет. Я за тобой присмотрю. – Она провела его к правому рту Мири и помогла взобраться на вытянутый язык машины.

– А ты действительно доктор? – Несмотря на всю запекшуюся кровь, у подростка даже получился скептический вид. – Хотя мне плевать, – добавил он после короткой паузы. – Уж ты‑то можешь меня осмотреть в любое время.

И тут до Лени дошел его вопрос: «Соскучилась?»

Она покачала головой:

– Прости, но у меня столько пациентов. Даже если бы тебя так не разукрасили, не уверена, что узнала бы.

– Я – Рикеттс, – представился парень.

Она отступила назад.

– Ты привез...

– Я привез ту штуку, которая убьет Бетагемот, – гордо произнес он распухшими потрескавшимися губами.

«Ты привез штуку, которая всех нас убьет», – подумала она.

По идее, тут даже сомнений быть не могло. Завести его в лазарет. Отмыть, вылечить физические травмы, подтвердить присутствие нового хищника, поедающего его изнутри.

«А может, он чистый. Все зараженные вещи были запечатаны, может, прямого контакта не было...»

Подтвердить наличие Сеппуку. Изолировать жертву. Вызвать транспорт для перевозки.

«Господи, надеюсь, он еще меня не заразил...»

– Ложись на спину. Подними ноги. – Она подбежала к задней панели еще до того, как Рикеттс оторвал ступни от земли. Нажала привычную иконку, сразу услышала знакомое гудение, когда Мири заглотнула пациента. Кларк скомандовала фургону закрыть оба рта и начать стандартную процедуру диагностики.

Пока та шла, Кларк опрыскала себя дезинфектантом, надеясь, что просто перестраховывается. На ней были обязательные стерильные перчатки, а тело защищал ко‑ полимер под одеждой Уэллетт...

«Черт побери. Одежда».

Она сняла ее с себя и затолкала в мешок для сжигания. Остальные части гидрокостюма находились в рюкзаке, спрятанном в кабине. Они, извиваясь, быстро встали на место, швы быстро загерметизировались, создавая удобную вторую кожу Когда ее создавали, то об инфекциях не думали, но кополимер волей‑неволей взаимодействовал с ионами соли, а значит, он не пропускал любой объект размером с живую клетку.

Когда она снова подошла к задней панели Мири, диагностический цикл завершился. У Рикетгса обнаружился перелом скулы, трещина в большой берцовой кости левой ноги, сотрясение мозга второй степени, начальная стадия недоедания (лучше, чем у многих, кстати), два ретинированных зуба мудрости и умеренное заражение нематодами. Жизни парня ничто не угрожало, большинство болезней поддавалось лечению.

Диагностическое исследование не включало анализа на Сеппуку. Его не было в стандартной базе данных. После своего открытия Уэллетт на скорую руку собрала отдельную программу Возможности ее были весьма ограниченны – никакого деления на первую/вторую/терминальную стадии; никакого перечня сопутствующих макросимптомов. Никакого курса лечения. По сути, обыкновенный анализ крови. Кларк даже не знала, как истолковывать это простое число. Да и вообще, существовал ли такой параметр, как «безопасный» уровень заражения Сеппуку?

Ноль, наверное. Она ткнула в иконку, запустив тест. Через маленькое наблюдательное окошко увидела, как дернулся Рикеттс, когда Мири потребовалось еще несколько капель его крови.

Результаты анализа лазарет выдавал не сразу, и Кларк сосредоточилась на других проблемах Рикеттса. Нематоды и зубы мудрости могут подождать. Сосудорасширяющие средства направленного действия и кальциевые ингибиторы помогут при сотрясении мозга. Сломанные кости проблемы не представляли: надо было наложить мелкоячеистую сетку на пострадавшие области, чтобы запустить остеобластный метаболизм[111]. Это Кларк умела делать практически с тех пор, как стала рифтером.

– Эй! – Из чрева Мири донесся тонкий, испуганный голос Рикеттса. – Я не могу пошевелиться.

– Это нейроиндукционное поле, – успокоила его Кларк. – Не волнуйся. Оно просто удерживает тебя во время лечения.

Бип.

Ну вот, готово. 10 млн частиц на миллиметр.

«О, господи».

Как долго он блуждал по лесу? Насколько далеко распространил культуру? А тот, кто избил его: превратился ли он в носителя, подцепил ли сам Сеппуку через содранную кожу на костяшках пальцев? Сколько дней пройдет, прежде чем он поймет, какую цену заплатил за этот несчастный мотоцикл?

«Изолируй носителя. Вызови подъемник».

Подъемник. Странно даже думать об этом. Приходилось напоминать себе: «Они же не монстры, в конце концов. Не огнедышащие драконы, посланные с небес, чтобы сжечь нас дотла. Они же работают на хороших парней.

И мы сейчас на их стороне».

Но тем не менее...

В первую очередь. Рикеттса необходимо...

вывести из обихода

...изолировать до тех пор, пока за ним не прилетят. Вот только возможностей сделать это было не так уж много. Если оставить его в лазарете, то машина станет непригодной для работы, и Кларк сильно сомневалась в том, что во Фрипорте существовали карантинные зоны еще до того, как он превратился в руины.

«Тут он не может остаться».

Она понаблюдала за тем, как суставчатые конечности и лазерные глаза Мири собирают Шалтай‑Болтая. Затем вызвала меню анестезии и выбрала изофлуран.

– Давай‑ка поспим, – прошептала она.

Спустя несколько мгновений дрожащие веки опустились на широко раскрытые, нервно бегающие глаза Рикеттса. Как будто Лени сделала ему смертельную инъекцию.

– Да ты знаешь, кто я такая, жалкая сука? – спросил демон и плюнул.

Нет, подумала она.

– Я – Лени Кларк!

Система снова упала.

– Ага, – тихо произнесла Кларк. – Точно.

Она сменила это мрачное зрелище на вид посветлее. Иллюминатор «Вакиты» выходил на илистую равнину, где даже что‑то можно было увидеть: следы от туннелей, прорытых ройными животными; норы беспозвоночных. Одинокий краб апатично шел куда‑то в мутной воде.

Поверхность океана была темно‑зеленой и на глазах становилась все ярче. Наверное, всходило солнце.

– Что?..

Она повесила шлемофон на подлокотник и повернулась к сиденью второго пилота. «Вакита» была слишком маленькой для полноценного отдельного медотсека, на такие случаи годилась откидная койка по правому борту. Она была убрана в такой же литой отступ, в котором крепились кровати на противоположной переборке; но в отличие от них ее утолщенное основание выпирало из стены, опутанное трубками и проводами. При использовании она опускалась, словно короткий и широкий подъемный мост, висящий на двух моноволоконных нитях. Они, края койки и нависающая переборка образовывали грани маленькой палатки, вдоль которых была натянута изолирующая мембрана.

Рикеттс лежал внутри на боку, одной рукой упирался в пленку, растягивая ее.

– Привет, – сказала Кларк.

– А где мы?

– Под водой.

Она поднялась со своего места в главную каюту, пригибая голову, поскольку изгибы корпуса не позволяли встать в полный рост. Парень попытался сесть. У него пространства было еще меньше.

– А что со мной...

Она глубоко вдохнула:

– Ты подхватил... инфекцию. Очень заразную инфекцию. Я думаю, будет лучше, если ты побудешь в изоляции.

Благодаря помощи Мири кроводтеки на его лице уже начали излечиваться. В остальном он как‑то сильно побледнел.

– «Ведьма»? Но я принес тебе лекарство, так?..

– Оно оказалось... немного не тем, на что мы рассчитывали, – объяснила Кларк. – Чем‑то... совсем другим.

Рикеттс на мгновение задумался, упершись пальцами в мембрану. Та растянулась, переливаясь.

– То есть... то есть это просто какая‑то другая болезнь?

– Боюсь, что так.

– Тогда все понятно, – пробормотал он.

– Что понятно?

– Почему у меня такая слабость последние два дня. У меня бы байк не украли, будь я тогда чуть попроворнее. – Нахмурившись, он посмотрел на нее. – Так, значит, вы всем вокруг растрезвонили, что это бактерия надерет задницу Бетагемоту и что нам типа надо ее собирать и все такое, – и оказалось, что это всего‑навсего очередная зараза?

– К сожалению, – тихо сказала она.

– Твою мать. – Рикеттс снова лег на спину и прикрыл лицо одной рукой. – Ай, – вскрикнул он, словно мысль закончил.

– Да, рука еще некоторое время поболит. Тебе, как видно, здорово досталось, лазарет не может все исправить за секунду.

Он поднес руку к лицу и осмотрел ее:

– А уже лучше. Да мне вообще лучше. Спасибо.

Кларк через силу улыбнулась.

Он, приподнявшись на локтях, глядел из своей маленькой клетушки в более просторную.

– А тут не так уж плохо. Намного лучше, чем в твоей мясовозке.

Он, конечно, ошибался. Медицинские возможности «Вакиты» были, в лучшем случае, рудиментарными и не шли ни в какое сравнение с тем, что предлагал мобильный лазарет.

– Боюсь, тебе придется пробыть здесь некоторое время, – извиняясь, сказала Кларк. – Я понимаю, тут тесновато, но в системе много игр и фильмов, будет не скучно. – Она показала на шлемофон, висящий на ввинченном в потолок крюке. – Могу обеспечить тебе доступ.

– Здорово. Лучше печки.

– Печки?

– Ну да. – Он постучал пальцами по виску. – Микроволновка. Можно застопорить дверцу и сунуть туда голову – прикольные ощущения.

«Ловкий трюк, – подумала Кларк. – Жаль я не знала этого, когда была ребенком. Хотя, может, и знала...»

– Постой, а если я захочу посрать? – поинтересовался Рикеттс.

Кивком головы она указала ему на выпуклую кнопку, торчащую из потолочной балки.

– Койка перестраивается. Нажми ее, когда почувствуешь необходимость. Удобства прямо под тобой.

Так он и сделал и сразу негромко вскрикнул от удивления, когда средняя секция поддона, расположенная под ним, мягко отъехала назад. Его зад мягко вошел в широкую горловину установленной под ним чаши.

– Ну и ну, – прошептал он, пораженный сверх всякой меры; нажал – и койка вернулась в прежнее состояние.

– Ну и что теперь? – спросил он.

«Теперь тебе предстоит стать подопытной крысой. Теперь ты отправишься туда, где машины будут вырезать из тебя куски, пока не убьют или пока тварь внутри не убьет тебя. Теперь тебя будут допрашивать о том, сколько времени ты околачивался во Фрипорте, о том, сколько человек успел заразить, и сколько успели заразить они. Они найдут того придурка, который избил тебя, и, возможно, захотят допросить и его. А может, и нет. Может, они решат, что время для милых расспросов и индивидуальных карантинов прошло, – ведь если тобой придется пожертвовать ради Фрипорта, то почему не пожертвовать Фрипортом ради Новой Англии? Вот такое оно, общее благо, мальчик. У него скользящая шкала[112]. И оно концентрическое.

И жизнь любого из нас не стоит ничего, когда ее выложат на стол».

Придется бросить кости. Возможно, сотни погибнут в пламени. А может, умрет лишь Рикеттс, по частям.

– Эй? – сказал Рикеттс. – Ты здесь?

Кларк заморгала:

– Прости?

– И что теперь?

– Я пока не знаю, – ответила она.

ПАРАНОИК

Аарон вывел на Бет, Бет на Хабиба, Хабиб на Ксандера, и все они привели к тому, что двадцать тысяч гектаров пустошей в Новой Англии предали огню. И это еще не все: судя по разговорам на закрытой частоте, дальше к югу, вопреки желанию Дежардена не высовываться, околачивались по меньшей мере трое оперативников.

Восемь дней. И Сеппуку полностью оправдывал шумиху вокруг себя. Распространялся он намного быстрее Бетагемота.

Ксандер вывел на Фонга, а тот решил обороняться. Лабин загнал его в устье старого штормового слива, точившего склизкую воду в реку Мерримак. Диаметром устье было добрых два метра – дыра в бетонном обрыве высотой в три раза больше. Из него языком высовывался желоб, ведущий к реке, треугольный, с приподнятыми краями. Добраться к отверстию слива можно было только по нему, скользкому от буро‑зеленого илистого налета.

А еще в устье оказались зубы: решетка из металлических прутьев, вделанная в метре от входа. Она не дала Фонгу скрыться под землей и вынудила разыграть единственный козырь: старинный пистолет, стрелявший пулями неопределенного калибра. Лабину было чем ответить: ему выдали обездвиживающий микроволновый «Шуберт», способный нагреть тело до 60° по Цельсию, и скорострельный «Хеклер и Кох», сейчас заряженный ослабленными конотоксинами. К сожалению, с нынешней позиции Лабина преграда из земли и бетона экранировала микроволновый луч, а чтобы выстрелить из «Хеклер и Кох», пришлось бы выйти на открытый и скользкий скат желоба.

Казалось бы, неважно – в обычных обстоятельствах превосходство все равно несомненное, даже с поправкой на то, что за последние пять лет меткость у Лабина была уже не та. Даже с поправкой на то, что Фонг скрывался в тени, а Кену, стоило ему выглянуть из‑за угла, солнце било прямо в глаза. Прицеливаться так, конечно, трудновато, но все же – Лабин был профессионалом.

По‑настоящему сравняли шансы телохранители Фонга. Их обнаружились целые тысячи, и все они разом атаковали Кена.

Он почти не заметил их приближения: тучу мошкары, зависшей над уцелевшим на берегу клочком зелени. По прежнему опыту Лабин счел их совершенно безвредными. Походя отмахнулся, глядя только на бетонный барьер, разрезавший берег... а в следующий миг они атаковали: рой насекомых, похожих на москитов, но злобных как пираньи.

Они кусались, они отвлекали, они мешали сосредоточиться и не давали подкрадываться. Фонг, украдкой хлебавший воду из стока, увидел его и успел пальнуть, прежде чем нырнул обратно в укрытие. Он бы так и ушел, если бы Лабин, прорвавшись сквозь кордон насекомых к сливу, не загнал жертву в тоннель.

– Я хочу забрать тебя в больницу! – крикнул он. – Ты заразился...

– Пошел на хер, – выкрикнул в ответ Фонг.

Эскадрилья тяжелых пикировщиков нацелилась на открытую кисть Лабина, почти не нарушая строя: эти уроды преследовали его! Он с силой хлопнул себя по руке – и достал только самого себя. Пришлось развернуть и натянуть изолирующие перчатки, перекидывая «Шуберт» из руки в руку, а потом потянуться через плечо за капюшоном.

Только кармашек на спине оказался пустым. Капюшон, скорее всего, висел на каком‑нибудь суку в оставшейся позади чаще.

А человек перед ним целых двое суток контактировал с Сеппуку. Лабин позволил себе негромко выругаться.

– Я не хочу тебе зла, – снова заорал он. Что было чистой правдой – пока. Желание убить хоть что‑нибудь еще не пробилось сквозь самоконтроль. Налетели новые насекомые: он прихлопнул несколько на предплечье и потянулся к берегу – зачерпнуть воды и смыть, – но остановил себя. Трудно сказать наверняка, но, похоже, у раздавленных мошек было слишком много ног.

Смахнув их с руки, он вернулся к первоочередной задаче и самую малость повысил голос:

– Пойдешь со мной и не вздумай спорить!

«У насекомых... да, по шесть ног». Он отмахнулся от нового захода: на загривке уже горели точки укусов.

– Вопрос только в том, пойдешь ты сейчас или потом.

– Потом, урод! Я знаю, на чьей ты стороне!

– Тогда обсудим, доставить тебя в больницу или в крематорий? – пробурчал Лабин. Рой нацелился в лицо. Он жестоко хлопнул себя по лбу. На ладони остались три расплющенных трупика. У каждого – по восемь ног.

У кого там по восемь ног? У пауков? Пауки летают?

И охотятся стаями?

Он вытер ладонь о подвернувшийся под руку клочок зелени, устилавшей набережную. Стебли отдернулись от прикосновения. Он инстинктивно убрал руку. Какого?..

Модификанты, без вопросов. Или случайный гибрид. По листве шли волны перистальтики.

«Сосредоточься. Не отвлекайся».

Новый заход пикирующих бомбардировщиков. Их стало поменьше – может, большую часть роя он уже уничтожил. Лабину казалось, что он уже задавил сотню роев.

Скребущий звук за барьером.

Он выглянул из‑за желоба. Фонг карабкался по сухой полоске бетона на дальней стороне слива. Стену за его спиной украшало впечатляющее граффити: стилизованное женское лицо с пустыми белыми глазами и резким зигзагом вензеля: MP.

Фонг заметил его и выпустил три пули наобум. Лабин не потрудился даже пригнуться: его микроволновик уже был настроен на широкий луч, слишком рассеянный, чтобы убить, но достаточно мощный, чтобы разогреть последний обед Фонга вместе с кишками. Беглец скорчился от рвоты, содержимое желудка плюхнулось в мелкую воду, бегущую по слою слизи. Оскользнувшись, беглец покатился вниз по желобу. Лабин поставил ногу на кстати подвернувшийся сухой участок и потянулся, чтобы перехватить падающего. Эскадрилья пауков выбрала именно этот миг для последнего штурма. Лицо и шею облепили кусачие твари. Лабин пошатнулся, ловя равновесие, и Фонг пролетел мимо, задев ногой лодыжку охотника. Лабин грохнулся, как груда очень злобных кирпичей.

Оба выскочили из желоба.

Падать было не далеко, но приземляться жестко. От Мерримак осталась лишь тень прежней реки: они рухнули не в воду, а на мозаику галечных отмелей и засохшего ила, чуть смоченную струйкой из стока. Лабина самую малость утешило, что он шлепнулся на Фонга.

От удара того опять вырвало. Кен откатился в сторону и встал, стирая рвоту с лица. Засохший ил трескался и разъезжался под ногами. Лицо, шея и руки безумно чесались, но атаку членистоногих камикадзе Лабин, кажется, отбил. Из правой руки сочилась кровь, считающаяся сверхпрочной мембрана лопнула от локтя до запястья. Острый осколок камня длиной с большой палец впился в мякоть ладони. Кен выдернул его, и руку словно пронзил разряд тока. Из раны хлынула кровь. Промокнув ее, он увидел в глубине разреза узелки жировой ткани, теснившиеся булавочными головками из слоновой кости.

Микроволновик валялся в нескольких метрах от Лабина, и он, морщась от боли, подобрал его.

Фонг так и лежал навзничь, весь в синяках, с левой ногой, вывернутой под неестественным углом. Кожа у него краснела на глазах, на лице вздувались пузырьки от лучевого ожога. Фонг был явно не в форме.

– А неплохо, – заметил Лабин, рассматривая упавшего.

Фонг поднял на него стеклянный взгляд и выдавил что‑то вроде: «Что...»

«Ты не стоил таких трудов, – думал Лабин. – Из‑за таких, как ты, потеть не стоит. Ты – пустое место. Как ты смеешь быть таким везунчиком! Как ты смеешь меня злить!»

Он пнул Фонга под ребра. Одно сломалась, порадовав треском.

Беглец завопил.

– Ш‑ш‑ш, – успокоил его Лабин и, наступив каблуком на раскрытую ладонь, повозил взад‑вперед. Фонг завизжал. Лабин поразмыслил над его левой ногой – еще целой, – но решил не ломать. В асимметрии есть своеобразная эстетика. Поэтому он наступил на сломанную и хорошенько нажал.

Фонг взвыл и потерял сознание. Это ничего не меняло: Лабин возбудился уже от первого перелома.

«Давай», – подгонял он себя.

Неспешно обошел изломанное тело и остановился у головы. Ради опыта занес каблук.

«Ну давай же, это пустяки. Никому нет дела».

Однако у Лабина были правила. Конечно, с Трипом Вины им не сравниться, но в том, собственно, и смысл. В том, чтобы решать самому. Исполнять собственные алгоритмы. Доказать, что он не обязан сдаваться, доказать, что он сильнее собственных желаний.

«Кому доказать? Кому до этого дело?»

Но он уже знал ответ.

«Парень не виноват. Виноват ты».

Лабин вздохнул, опустил ногу и стал ждать.

– Человек по имени Ксандер дал тебе пробирку, – спокойно объяснял он получасом позже, присев на корточки рядом с Фонгом.

Тот смотрел круглыми глазами и мотал головой. Как видно, возвращение к реальности его не обрадовало.

– Пожалуйста... не надо...

– Он сказал, что в ней противоядие, способное, если его рассеять по округе, убить Бетагемот. Я раньше тоже так думал. Я знаю, ты хотел добра, – Лабин нагнулся к лежащему. – Понимаешь меня, Фонг?

Беглец сглотнул и кивнул.

Лабин встал.

– Нас обоих дезинформировали. Полученная тобой пробирка изменит все только к худшему. Если бы ты не старался меня убить, мы бы сэкономили много... – Лабин вдруг задумался: – Кстати, любопытно, а почему ты так хотел меня убить?

Фонг явно разрывался от нерешительности.

– Мне действительно интересно, – продолжал Кен без малейшей угрозы в голосе.

– Ты... говорили, кто‑то мешает лечению, – выпалил Фонг.

– Кто?

– Кто‑то. По радио говорили. – Одинокий, беспомощный, переломанный, он все равно, как мог, выгораживал своих. «Неплохо», – невольно признал Лабин.

– Мы не мешаем, – сказал он вслух, – и ты, если в последнее время связывался в Ксандером, Аароном и их друзьями, должен сам это знать. Они очень больны.

– Нет...

Если это был протест, у Фонга не хватило сил на решительность.

– Я должен узнать, куда ты дел пробирку, – сказал Лабин.

– Я... съел, – выдал зараженный.

– Съел... то есть выпил содержимое?

– Да.

– Ты его не распространил, а выпил все сам?

– Да.

– Можно спросить, зачем?

– Говорят, это лекарство от Бетагемота. Я... у меня уже первая стадия. Говорят, умру к зиме, а в анклавы не попасть...

Лабин не осмелился коснуться этого человека – от изолирующего костюма остались лохмотья. Только осмотрел обнаженную, покрасневшую кожу, вздувающиеся на ней волдыри. Если на ней и были явные признаки Бетагемота или Сеппуку, то теперь все скрыли ожоги. Вспомнить бы, видел ли он симптомы до первого выстрела.

– Когда ты выпил? – спросил он наконец.

– Два дня назад. Я хорошо себя чувствовал, пока ты... вы... – Фонг слабо дернулся и поморщился от боли.

Два дня. Сеппуку действует быстро, но все симптомы, с которыми сталкивался Лабин, проявлялись у зараженных позже. Возможно, появятся через несколько часов. Самое большее, через день или два.

– ...со мной, – бормотал Фонг.

Лабин взглянул на него:

– Что?

– Что будет со мной?

– За тобой прилетит подъемник. К концу дня окажешься в больнице.

– Извините, – сказал Фонг и закашлялся. – Мне сказали, что я умру к зиме, – слабым голосом повторил он.

– Умрешь, – заверил его Лабин.

МАТРЕШКА

Кларк никого не вызвала.

Она контактировала с Рикеттеом теснее всех, если не считать того, кто его избил, и оказалась чиста. И готова была поручиться, что люди из Фрипорта тоже незаражены.

А вот парни с пальцами на кнопках могли с ней не согласиться.

Лени знала все доводы. И, что ошибаться лучше в безопасную сторону, тоже. Просто они ее не убеждали, так как принимавшие решение сидели в далеких неприступных башнях, суммируя колонки голых цифр и байесовских вероятностей. Возможно, эксперты не ошибаются, и править миром могут только создания без совести – трезвые, дальновидные, рациональные, те, кого не трогали эмоции, которые в простых смертных пробуждала гора трупов. Люди – не цифры, но, вероятно, правильнее всего обращаться с ними как с цифрами.

Вероятно. Но Кларк не поставит судьбу Фрипорта на такую вероятность.

Судя по сводкам, действенного лечения не предвиделось. Никто ничем не мог помочь Рикетгсу, разве что засадить его в карантин. Может, со временем положение изменится. Может, оно изменится даже раньше, чем Сеппуку его убьет, хотя такая возможность выглядела ничтожно малой. А пока с делом вполне справлялся Лабин – пусть он и не в лучшей форме, но для горстки зараженных дикарей, которые даже не знают, что за ними идет погоня, хватит и этого. Если Биомоцартам нужны живые образцы, Лабин их обеспечит.

И ни к чему скармливать системе этого тощего мальчишку. За последние годы Кларк уяснила, как действует протокол исследований: даже если лекарство найдено, никто не станет тратить его на лечение лабораторных крыс.

Разве что Така Уэллетт. Ей бы Кларк доверилась не раздумывая. Но неизвестно, где она и как с ней связаться. А полагаться на то, что система доставит парня в ее несравненные объятия, Кларк точно не могла. Что до Рикеттса, он, как ни странно, выглядел вполне довольным своим положением. Даже счастливым. Может, он забыл, как было раньше, а может, ему и тогда не слишком хорошо жилось. До встречи с Кларк он видел только неприветливую умирающую землю, на которой ему предстояло провести всю свою недолгую жизнь. Пожалуй, вершиной его надежд было умереть спокойно и в одиночестве под крышей какой‑нибудь развалины – до того, как его разорвут на куски ради одежды или мусора в карманах.

И когда его спасли из этого мира, когда он очнулся в сверкающей субмарине – такое не снилось ему даже в самых волшебных снах. Жизнь Рикеттса была настолько мрачной, что пожизненное изгнание на дно океана казалось ему шагом вверх.

«Я могла бы просто дать ему умереть здесь, – думала Кларк, – и он умер бы счастливым, как никогда в жизни».

Конечно, она оставалась начеку. Дурой Лени не была. По миру ходил Сеппуку, а Рикеттс ехал с ним от самого Вермонта. Не стоило забывать и о том громиле на украденном мотоцикле. Она брала анализы на новую инфекцию у проходивших сквозь Мири, независимо от жалоб или их отсутствия. Читала шифрованные сводки, предназначенные только для своих. Смотрела открытые передачи, предназначенные для дикарей, трансляции из высокотехнологичных убежищ в Бостоне и Огасте: погода, расписание мобильных лазаретов, приемные часы в фортах Бетагемота – и невесть зачем советы по программированию. Она удивлялась, что обитатели замков позволяли себе вещать вот так, словно рассылка публичных бюллетеней могла оправдать их, бросивших все в заботе о собственном спасении.

Лени разъезжала по проселкам, проверяя ветхие дома в поисках больных, ослабевших настолько, что не в силах были разыскать ее сами. И опрашивала пациентов: не знают ли они людей, свалившихся с сильной лихорадкой, болью в суставах, внезапной слабостью.

Никого.

Она вспоминала друга, Ахилла Дежардена. И гадала, жив ли он или умер, после того как Спартак перепаял ему мозги. Все цепи, которые делали его тем, кем он был, изменились. Его личность изменилась. Вполне возможно, она трансформировалась настолько, что прежнего Ахилла больше не существовало. Может, в его голове поселилось совершено новое существо, пользующееся его воспоминаниями.

Но в одном он наверняка остался прежним. Он по‑прежнему держал палец на кнопке, имел право убивать многих, чтобы спасти множество. Может, когда‑нибудь – скоро – ему придется сделать это здесь. Кларк понимала, что может ошибаться, и крайние меры все‑таки окажутся необходимыми.

Но не сейчас. Если Сеппуку и добрался до Фрипорта, то в городе‑призраке он залег на дно, ничем себя не выдавая. Как и Лени. Пока Рикеттс оставался ее маленьким секретом.

Пока он не умер. Но вряд ли долго протянет.

Кларк шагнула из шлюза «Вакиты», по гидрокостюму бежали капли воды. Рикеттс был настолько мокрым, что хоть выжимай.

Кожа парня покраснела, как от солнечного ожога. Он давно сорвал с себя все лохмотья и лежал голый на матрасе, не успевавшем впитывать пот.

Но биометрия на табло пока не показывала тревожных сигналов. Уже что‑то.

Уши у него были заткнуты наушниками, но парень услышал ее шаги и обернулся. Слепое лицо в шлеме, казалось, смотрело сквозь нее.

– Привет!

Его улыбка выглядела абсурдным парадоксом.

– Привет, – ответила Лени, направляясь к циркулятору у дальней стены, – есть хочешь?

Она просто заполняла паузу: капельница не только накачивала парня лекарствами, но и кормила.

Рикеттс покачал головой:

– Извини, занят.

Наверно, в виртуальной реальности сидел. Планшет лежал у него на коленях разряженный, но имелись и другие интерфейсы.

– Как здорово! – пробормотал он.

Кларк уставилась на него.

«Как ты можешь так говорить? Почему ведешь себя словно все в порядке? Разве ты не знаешь, что умираешь?»

Пожалуй, он и не знал. «Вакита» не могла его вылечить, но от страданий избавляла: поддерживала баланс жидкостей, глушила в организме систему тревоги, успокаивала горящие в лихорадке или от тошноты нервы. Причем медкойка боролась не только с Бетагемотом. Жизнь Рикеттса состояла из неудобств, хронических инфекций, паразитарных заражений и незалеченных ран. Теперь исчезли и они. Уже много лет мальчик не чувствовал себя так хорошо и, скорее всего, считал, что поправляется, а слабость скоро пройдет.

Он и не мог думать иначе, пока Кларк не скажет ему правду.

Она включила циркулятор и забралась выше, в кабину. Под темным стеклом штурманской панели мигали системные индикаторы. Что‑то в них было не так...

– Здесь так чисто, – сказал Рикеттс.

Он не сидел в виртуальной реальности и не играл в игры.

«Он взломал систему навигации».

Она выпрямилась так резко, что ударилась головой о верхний иллюминатор.

– Ты что здесь делаешь? Это не...

– Никакой жизни, вообще, – не унимался парень. – Тут даже ни одного червя не видно. И все такое... такое... – Он не нашел слов.

Лени спустилась к нему. Рикеттс лежал, уставившись на девственно‑чистое окружение «Вакиты», завороженный чудесным миром.

– Цельное, – нашелся он, наконец.

Лени протянула руку. Мембрана чуть заметно пружинила под пальцами, обтягивала руку паутиной, прогибалась, обнимая локоть. Кларк тронула мальчика за плечо. Тот повернул к ней голову – или она сама перекатилась, повинуясь силе тяжести.

– Как ты это сделал? – спросила Кларк.

– Сделал?.. А, саккадная клавиатура. Ну ты же знаешь. Движения глаз. – Он слабо улыбнулся. – Так легче, чем с планшетом.

– Нет, я имею в виду, как ты пробрался в «Вакиту»?

– А что, нельзя было? – Он сдвинул наушники на покрытый бусинами пота лоб и нахмурился. Кажется, ему трудно было смотреть на нее. – Ты разрешила пользоваться интерфейсом.

– Для игр!

– О, – смутился Рикеттс. – Я, честно, понимаешь, я не...

– Ничего, – успокоила она.

– Я просто посмотрел. Ничего не переписывал. Там нет паролей, понимаешь... – Подумав, он добавил: – Вообще никакой защиты.

Кларк покачала головой. «Кен меня убьет, если узнает, что я впустила сюда мальчишку. И уж точно надает пинков за то, что не установила пароли».

Что‑то ворочалось в голове – что‑то, о чем Рикеттс сейчас сказал. «Ты разрешила пользоваться интерфейсом. Я просто посмотрел. Ничего не переписывал...»

– Постой‑ка, – спохватилась она. – Ты что, мог бы переписать навигационный код, если бы захотел?

Рикеттс покусал губы:

– Точно не знаю. Я даже не понимаю, зачем он. То есть я мог бы его подкрутить, но только наобум.

– Но кодировать ты умеешь?

– Ну да, вроде как...

– В этой глуши. Лазая по развалинам. Ты научился кодировать.

– Не больше других. – Мальчик явно недоумевал. – Ты что, думаешь, жители анклавов, уходя, забрали все запястники и все прочее? Думаешь, у нас электричества нет, или что?

Ну конечно, источники энергии должны были остаться. Блоки Балларда, частные ветряки, фотоэлектрическая краска, приводившая в движение идиотские щиты, рекламировавшие одежду и нейтрализаторы в самый разгар апокалипсиса. Но, значит...

– Ты умеешь кодировать, – недоверчиво пробормотала она, тут же вспомнив о советах по программированию, которые шли по открытым каналам.

– Если не умеешь малость подправить код то там, то тут, то запястниками пользоваться не будешь – будешь время смотреть да официальные рассылки получать. Как я, по‑твоему, вас‑то нашел? Думаешь, GPS сама собой наладилась, когда туда пробрались вирусы и шредцеры?

Он часто, неглубоко дышал, словно запыхавшись от такой длинной речи. Но и гордился собой, насколько могла судить Кларк. Маленький дикарь на последнем издыхании поражает экзотическую зрелую женщину!

Да, она волей‑неволей поразилась.

Рикеттс умеет программировать! Она показала ему ко‑ эновскую плату. Он, свернувшись в клетке, дрожащими от напряжения руками настроил шлемофон. И насупился, удивляясь своей слабости.

– Ну, подключай.

Кларк покачала головой:

– По беспроводной нельзя – может вылезти.

Он понимающе кивнул:

– «Лени»?

– По‑моему это называется «шреддеры».

Он кивнул.

– Шредцеры, «лени», «мадонны» – все одно и то же.

– Она постоянно роняет систему...

– Ну да, именно это они и делают.

– Но обрушить эту оперативку невозможно, она только для чтения. Она сама слетела.

Парень с трудом пожал плечами.

– Но зачем ей это делать? – продолжила Лени. – Я видела, что в естественных условиях она крутилась куда дольше пяти секунд. Как думаешь, ты можешь...

– Конечно, – сказал он, – давай проверю. Но и тебе придется кое‑что для меня сделать.

– Что же?

– Сними с глаз эти дурацкие штуковины.

Она инстинктивно шагнула назад.

– Зачем?

– Хочу увидеть. Твои глаза.

«Чего ты боишься? – спросила себя Лени. – Думаешь, он увидит в них правду?

Но она, конечно, была сильной. Уж всяко сильнее его. Заставила себя разоружиться, и все равно – глядя ей прямо в нагие глаза, он не увидел в них ничего плохого.

– Оставила бы так. С ними ты почти красивая.

– Ничего подобного.

Она ослабила мембрану и протолкнула под нее плату. Рикеттс не сумел ее удержать, уронил на матрас. Пленка уже восстановилась, не оставив даже шва. Пока Кларк переводила на максимум поверхностное натяжение, cмущенный своей неуклюжестью Рикеттс старательно разглядывал устройство. Потом он медленно, осторожно надел шлем. Справился и завалился на спину, тяжело отдуваясь. Коэновская плата засветилась.

– Черт, – вдруг прошипел Рикеттс. – Вот же дрянь поганая! – И, помолчав: – А, вот в чем твоя проблема.

– В чем?

– В пространстве для маневра. Она вроде как атакует рандомные адреса, но ты поместила ее в очень тесную клетку, вот она и зациклилась на собственном коде. Если добавить памяти, продержится дольше. – Помолчав, он спросил: – А вообще, зачем ты ее держишь?

– Я просто хотела кое‑что у нее спросить, – ощетинилась Кларк.

– Шутишь, что ли?

Кларк покачала головой, хотя парень ее не видел:

– Я...

– До тебя что, не доходит, что она ничего не соображает?

Она не сразу поняла его.

– То есть?

– Она и близко не дотягивает по размеру, – пояснил Рикеттс. – На тесте Тьюринга и двух минут не продержится.

– Но она отвечала. Пока не зависла.

– Нет, не отвечала.

– Рикеттс, я ее слышала!

Он фыркнул и судорожно закашлялся.

– Ясное дело, у нее есть диалоговое древо. Вроде рефлексов на ключевые слова, но не...

Кларк залилась краской.

«Господи, какая же я дура!»

– То есть, наверно, бывают умные шреддеры, – добавил мальчишка, – но только не эта.

Лени провела ладонью по волосам.

– Может, есть другие способы ее... допросить? Сменить интерфейс? Или, не знаю, декомпилировать код?

– Она эволюционировала. Ты когда‑нибудь просчитывала эволюционный код?

– Нет.

– Это такая каша! Большая часть уже просто не действует, просто мусорные гены, оставшиеся от... – Он замолчал, а потом очень тихо спросил: – А почему ты ее просто не сотрешь? Они не разумные. В них нет ничего особенного. Просто куски дерьма, которые мечут в нас какие‑то уроды, добивают все, что у нас осталось. Они даже друг друга атакуют при случае. Если бы не файерволлы, экзорцисты и прочая хрень, они бы уже все доломали.

Кларк не ответила.

Рикеттс, чуть ли не со вздохом, спросил:

– Ты странная, знаешь?

Она ответила слабой улыбкой.

– Буду рассказывать – никто мне не поверит. Жаль, что ты не сможешь пойти со мной. Просто чтобы наши не подумали, будто я все выдумал.

– Ваши?

– Дома. Когда я вернусь.

– Ну, – сказала она, – там видно будет.

Жалкая, щербатая улыбка расцвела под наушниками.

– Рикеттс, – позвала она, выждав.

Нет ответа. Он лежал, бессильный и терпеливый, и еще дышал. Телеметрия продолжала выписывать светящиеся кривые: сердце, легкие, неокортекс. Все показатели за пределами нормы: Сеппуку загнал метаболизм парня в стратосферу.

«Он спит. Он умирает. Оставь его».

Она залезла в кабину и упала в штурманское кресло. Все вокруг озаряло смутное зеленоватое свечение, растворяющееся в серости. Она не стала выключать свет в кабине: «Вакита» была подводной пещерой в умирающем свете, ее дальние уголки уже тонули в тени. Сейчас Кларк почти радовалась слепоте своих нагих глаз.

В последнее время тьма всегда казалась лучшим выбором.

БАЗОВАЯ ПРОВОДКА

Для начала он ее ослепил, пустил в глаза жгучие капли, от которых мир превратился в мутную серую абстракцию. Выкатил ее из камеры в коридор. К лифту, тот она опознала по звуку и перемене направления. Вот на чем она сосредоточилась: на инерции, на звуках и размытом ощущении света, видимого как сквозь кусок толстой кальки. Старалась не замечать запах собственного дерьма, лужей собирающегося под ней на каталке. И не замечать боли, уже не такой острой и пронизывающей, зато разраставшейся в груди огромной жгучей ссадиной.

Конечно, это было невозможно. Но она старалась. Когда каталка остановилась, зрение начало проясняться. К тому времени, как индукционное поле вернулось и снова превратило ее в тряпичную куклу, которую и привязывать‑то ни к чему, она уже различала в тумане размытые формы. Мало‑помалу очертания становились резче, а тем временем палач вставлял ее в подобие жесткого экзоскелета в положении на четвереньках – только вот ни одна конечность не касалась земли. Конструкция держалась на шарнирах: от легкого толчка в бок расплывчатые очертания лениво завращались перед глазами, словно ее привязали к карусели.

К тому времени, как включились нервы моторики, Така уже видела ясно. Она находилась в подземелье. Никакого средневековья, никаких факелов на стенах. Рассеянный свет лился из углублений под бордюром потолка. Петли и ремни, свисавшие со стены, изготовлены из меметических полимеров. Лезвия, клещи и зубастые «крокодилы» на скамье слева – из блестящего нержавеющего сплава. На чистейшем полу эшеровская мозаика: лазурные рыбки, переходящие в нефритовых птичек. Она не сомневалась, что и моющие средства на тележке у двери – самые современные. Единственный анахронизм – пирамида грубых деревянных жердей, прислоненных к стене, с заостренными вручную концами.

На шее у нее был воротник – вернее, ошейник, – не позволявший повернуть голову. Видимо учитывая это, Ахилл Дежарден услужливо приблизился к ней слева с планшетом в руке.

«Он один, все сам, – с трудом подумала она, – остальные не знают». Если бы знали, зачем бы обтягивали себя защитными костюмами? Зачем ему было устраивать карантинную камеру, почему бы не доставить ее прямо сюда? Те, кто привезли Уэллетт, ничего не знали. Им, скорее всего, сказали, что она носитель, угроза, и попытается сбежать при первой возможности. Они, наверное, думали, что делают доброе дело.

Для нее сейчас это ничего не меняло. И все же было важно: не весь мир сошел с ума. Часть его просто дезинформировали.

Ахилл рассматривал ее сверху вниз. Она ответила на его взгляд: выгнула шею, надавив затылком на колодки.

И съежилась. Рама, удерживавшая тело, стала, вроде бы, чуть теснее.

– Зачем ты это делаешь?

Он пожал печами.

– Чтобы отвлечься. Это должно быть ясно даже такой дуре, как ты, Элис.

У Таки неудержимо задрожала нижняя губа. Она прикусила ее изо всех сил. «Ничего ему не давай, ничего!» Но, конечно, было уже поздно.

– Ты, кажется, что‑то хочешь сказать? – спросил Ахилл.

Она помотала головой.

– Давай, девочка, говори. Говори, девочка!

«Не о чем мне с тобой говорить, тварь».

Он снова запустил руку в карман. Что‑то там знакомо щелкнуло.

«Он хочет, чтобы я говорила. Он приказал мне говорить! Что будет, если я откажусь?»

Шелк‑щелк.

«А если заговорю, и ему не понравится, что я скажу? Что, если...»

Неважно, поняла она. Это ничего не изменит. Ад есть ад. Если он захочет ее мучить, то будет мучить, что бы она ни сказала.

Она, скорее всего, уже покойница.

– Ты не человек, – прошептала она.

Ахилл помычал.

– Справедливо замечено. Хотя я им был. Пока меня не освободили. Ты знала, что человечность можно удалить? Есть такой вирус под названием «Спартак», так он просто высасывает ее из тебя.

Дежарден отошел, скрылся из вида. Така попыталась повернуться за ним, но колодка держала крепко.

– Так что не меня вини, Элис. Я – жертва.

– Я... мне жаль, – сказала Така.

– Еще бы. Тут всем жаль.

Она сглотнула и постаралась не думать, на что он намекает.

Экзоскелет, видимо, был снабжен пружинами. Щелкнуло, и руки Уэллетт резко забросило за спину, свело в запястьях. Мышцы натянулись, разлитая по телу боль сошлась острием в груди. Така сумела не крикнуть и почувствовала гордость какой‑то далекой, незначительной частью сознания.

Потом что‑то холодное шлепнуло ее по заду, и она все‑ таки вскрикнула, – но это Ахилл просто мыл ее мокрой тряпкой. Жидкость почти сразу испарялась, холодя кожу Она почуяла запах спирта.

– Прости, ты что‑то сказала?

– Зачем ты меня мучаешь?

Слова вырвались из глотки раненого зверя прежде, чем она успела стиснуть зубы. «Глупая, глупая дура! Ему же нравится, когда ты скулишь, плачешь, корчишься. Ты знаешь, зачем он это делает. Ты давно знала, что такие люди существуют».

Но зверя, конечно, вовсе не интересовало, зачем. Зверь и не понял бы ответа. Он просто хотел, чтобы над ним перестали издеваться.

Дежарден легонько погладил ее по заду.

– Сама знаешь.

Така замотала головой из стороны в сторону в бешеном, яростном протесте.

– Есть же другие способы, проще! Без риска, и никто бы не стал тебе мешать...

– Мне и сейчас никто не мешает, – напомнил Ахилл.

– Но ты же знаешь, что с хорошим шлемом, передающим ощущения и звуки, ты мог бы проделывать такое, что в реальном мире физически невозможно. И с таким количеством женщин, какого иначе у тебя никогда не было бы...

– Пробовал. – Шаги снова приблизились. – Все равно что онанировать на галлюцинацию

– Но там и ощущения, и вид, и даже запахи такие реалистичные, что не отличить...

Он вдруг схватил ее за волосы, вывернул голову, так что она оказалась нос к носу с ним. Ахилл больше не улыбался и заговорил без намека на светскую любезность:

– Мне не нужен ни вид, ни запах, ясно? Галлюцинация не чувствует боли. Это игра. Какой смысл пытать того, кто не способен страдать?

Он еще раз основательно вывернул ей шею.

И тут же отпустил, вернувшись к бодро‑непринужденному тону:

– В общем‑то, я не слишком отличаюсь от других. Ты же образованная зараза, наверняка знаешь, что единственная разница между сексом и свежеванием заживо – в нескольких нейронах и уйме социальных условностей. Вы все такие же, как и я. Я просто утратил те части, которые притворялись, что это неправда. А теперь, – добавил он, добродушно подмигнув, – тебя ждет устный экзамен.

Така покачала головой:

– Пожалуйста...

– Не потей, повторение пройденного. Помнится, на прошлом уроке мы говорили о Сеппуку и ты, кажется, удивилась, что этот организм способен к половому размножению. Знаю, знаю, тебе это и в голову не приходило, да? Хотя все обладает полом, даже бактерии занимаются сексом. И мы с тобой занимаемся сексом, но у Сеппуку ты его не подозревала. Глупо, Элис. Дэвид будет очень разочарован.

«О, Дэйв, слава богу, что ты меня сейчас не видишь!»

– Впрочем, пойдем дальше. Сегодня мы начнем с мысли, что секс может возникать как реакция, скажем так, на плотность популяции. Популяция растет, вступает половое размножение, и тогда...

Он снова скрылся из ее поля зрения. Така сосредоточилась, попыталась включиться в эту нелепую, унизительную игру ради микроскопического шанса на победу. «Вступает половое размножение, гены перемешиваются, и рецессивные...»

Новый щелчок. Экзоскелет вытянул и растопырил ей ноги в метре над полом.

– Рецесс.. господи, рецессивные летальные гены выходят наружу, и весь генотип... коллапсирует...

Ахилл положил ей на правое бедно что‑то сухое и жесткое, комнатной температуры.

– Есть идеи? Или мне начать прямо сейчас?

– Сеппуку самоуничтожится, – выпалила Така. – Вымрет. За критической точкой плотности...

– Ммм...

Она не поняла, этого ли ответа он ждал. В нем был смысл. Если смысл хоть что‑то значил в этом проклятом...

– Так почему же он не вымер? – с любопытством спросил Ахилл.

– Потому что... потому что еще не достигнута пороговая плотность. Вы его сжигаете, и он все толком не может закрепиться.

Целую вечность она не слышала ни звука, ни движения.

– Недурно, – наконец произнес Ахилл.

Облегчение окатило ее волной. Внутренний голос

упрекнул ее за это чувство, напомнил, что она пленница, что Ахилл Дежарден может менять правила по своему усмотрению, но она не стала слушать, упиваясь крошечной победой.

– Значит, это противоядие, – забормотала она. – Я была права. Он запрограммирован на уничтожение Бетагемота и потом на самоуничтожение.

Где‑то у нее за плечом щелкнула захлопнувшаяся ловушка.

– Никогда не слышала термина «реликтовая популяция»? – Тяжесть на бедре пропала. – Думаешь, организм, скрывавшийся четыре миллиарда лет, не сумеет найти уголка, где Сеппуку его не достанет? А ему только и надо, что один уголок. Для начала – хватит. А потом Сеппуку «самоуничтожится», как ты сказала, и Бетагемот вернется, сильнее прежнего. Что, интересно, тогда станет делать Сеппуку? Восстанет из могилы?

– Но в...

– Небрежный ход мысли, Эли. Очень небрежный.

Шмяк!

Что‑то жгуче хлестнуло ее по ляжкам. Така вскрикнула; внутренний голос с издевкой напомнил: «Я же говорил!».

– Пожалуйста, – проскулила она

– Тянешь класс назад, мокрощелка. – Что‑то холодное пощекотало вульву. За плечом слабо скребло, словно ногтем по наждаку. – Понимаю, почему сосновая мебель всегда ценилась так дешево, – заметил Дежарден. – Столько заноз...

Она уперлась взглядом в кафельный пол, где рыбы превращались в птиц, сосредоточилась на неуловимой границе там, где передний план переходил в задний. Попыталась утонуть в умственном усилии. Думать только об узоре.

И не сумела отогнать мысль, что Ахилл подобрал его именно для это цели.

СПЛАЙСИНГ

Она была в безопасности. Дома. В глубине знакомой бездны, вода наваливается ободряющей тяжестью весом с гору, нет света, который бы выдал ее охотникам наверху. Ни звука, кроме биения ее сердца, ни дыхания.

Ни дыхания...

Но ведь так и должно быть ? Она – порождение морских глубин, великолепный киборг с электропроводкой в груди, идеал адаптации. У нее иммунитет к перепадам давления, независимость от азота. Она не может утонуть.

Но почему‑то, вопреки всем вероятностям, тонула...

Имплантаты перестали работать. Нет, они вовсе исчезли, оставив в груди только бьющееся сердце на дне кровавой полости, где прежде размещались легкие и механизмы.

Тело вопило, требуя кислорода. Она чувствовала, как скисает кровь. Она пыталась разинуть рот, вдохнуть, но ее лишили даже этого бесполезного рефлекса: маска обтянула лицо непроницаемой кожей. Она запаниковала, забилась, стремясь к поверхности, далекой, как звезды. Внутри ее зияла пустота. Она корчилась вокруг этого ядра пустоты.

И вдруг стал свет.

Простой луч откуда‑то сверху разрезал темноту. Она потянулась к нему: к серому хаосу, затянувшему поле зрения по краям, так что глаза начали закрываться. Наверху был свет, а со всех сторон забвение. Она потянулась к сиянию.

Рука ухватила ее за запястье и выдернула в атмосферу. Она снова могла дышать, легкие восстановились, кожа гидрокостюма пропала, как по волшебству. Упав коленями на твердый настил, она со всхлипом втянула воздух.

И подняла лицо к спасителю. Ей улыбнулась сверху бесплотная, разбитая на пиксели карикатура – она сама с пустыми воронками глаз.

– Ты еще не умерла, – сказало видение и вырвало ей сердце.

Существо стояло, хмуро глядя, как она заливает палубу кровью.

– Эй? – сказало оно странным металлическим голосом. – Ты здесь? Ты здесь?

Она проснулась. В реальном мире было темнее, чем во сне.

Она вспомнила тонкий и слабый голос Рикеттса: «Они даже друг друга атакуют при случае...»

– Ты здесь?

Это был голос из сна. Голос ее подлодки. «Вакиты».

«Я знаю, что делать», – поняла Лени.

И повернулась в кресле. В темноте за ней сверкала закатная биотелеметрия: гаснущие жизненные силы проявились россыпью желтых и оранжевых огоньков.

И красных – раньше их не было.

– Привет! – позвала она.

– Я долго спал?

Рикеттс говорил через саккадный интерфейс.

«Насколько же надо ослабеть, – подумала Кларк, – чтобы даже заговорить вслух стало непосильным трудом?»

– Не знаю, – сказала она в темноту. – Наверно, несколько часов. – И со страхом спросила: – Как ты себя чувствуешь?

– Примерно так же, – соврал он. А может, и нет, если подлодка справлялась с работой.

Лени выбралась из кресла и осторожно подошла к панели с телеметрией. Дальше слабо блестела фасетка изолирующей мембраны, почти неразличимая невооруженным глазом.

Пока Рикеттс спал, содержание антител и уровень глюкозы вышли на критические значения. Если Кларк не ошиблась в истолковании сигналов, «Вакита» могла до некоторой степени компенсировать недостаток сахара в крови, но отсутствие иммунитета было ей не по силам. А еще на диагностической панели появилась новая шкала, загадочная и неожиданная: в теле Рикеттса нарастало нечто под названием АНД, – скопировав аббревиатуру, Лени обратилась к словарю и узнала, что она означает «аномально‑нуклеотидный дуплекс». Эти слова ей тоже ничего не говорили, но поперек оси игрек тянулась пунктирная линия, отмечавшая некий допустимый уровень. Рикеттс приближался к этому порогу, но пока не дошел до него. Подпись к этой границе Кларк понимала: «Метастазы».

«Наверняка недолго осталось, – подумала Кларк и с отвращением к себе добавила мысленно: – Может, времени хватит».

– Ты еще здесь? – позвал Рикеттс.

– Да.

– Одиноко здесь.

Под шлемом. Или в собственном слабеющем теле.

– Поговори со мной.

«Начинай. Ты же знаешь, как начать».

– О чем?

– О чем угодно. Просто... о чем угодно.

«Нельзя использовать человека, даже не попросив...»

Она перевела дыхание.

– Помнишь, ты говорил мне про шредцеров? Что кто‑то их использует. Чтобы все разрушить?

– Да.

– Я думаю, они вообще не предназначены для обрушения системы, – сказала Кларк.

Мальчик помолчал.

– Но они только этим и занимаются, кого хочешь спроси.

– Они занимаются не только этим. Така говорила, что они пробивают плотины, разрушают генераторы электростатического поля и бог весть что еще. Тот, что в планшете, хрен знает сколько сидела в лазарете и носа не казал, пока не нашел Сеппуку. Они атакуют какие‑то цели, и сеть им очень нужна, чтобы добраться до них.

Она уставилась в темноту, мимо панели с телеметрией, мимо слабого свечения мембраны. Голова Рикеттса казалась тусклым полумесяцем с то гладкими, то мохнатыми краями: очертания растрепанных волос и пластикового наголовника. Лица она не видела. Шлем скрыл бы глаза, даже будь на Кларк линзы. Тело казалось неразличимым намеком на темную массу там, куда не доходил слабый свет. Оно не шевелилось.

Лени продолжала:

– Шредцеры действительно пытаются сломать все, до чего дотягиваются, и, по идее, их создатели хотят, чтобы «лени» преуспели. Так мы думали. Но, по‑моему, эти парни рассчитывают на файерволлы и... на, как их, экзорцистов?..

– Да.

– Может, они рассчитывают, что эта оборона выдержит. Может быть, они хотят, чтобы сеть устояла, потому что сами ее используют. Может, они посылают этих... шреддеров, только чтобы поднять мусор со дна, устроить шум и отвлечь остальных, пока они украдкой делают свое дело.

Она ждала, возьмет ли парень наживку, и наконец услышала:

– Хитро закручено.

– Это точно.

– Но шреддеры рвут все подряд. А создателей здесь нет, их не спросишь. Так что откуда нам знать?

«Оставь его в покое. Он просто ребенок, ты ему нравишься, и он так слаб, что едва говорит. Он бы давно послал тебя подальше, если бы не думал, что ты о нем заботишься».

– Думаю, узнать можно, – сказала она.

– Как?

– Если бы они хотели сломать систему, давно бы этого добились.

– Откуда ты знаешь?

«Я знаю, откуда появились эти демоны. Знаю, с чего они начинались. Знаю, как они действуют. И, возможно, знаю, как их освободить».

– Оттуда, что мы сами могли бы это проделать, – сказала Кларк вслух.

Рикеттс молчал. Может, думал. Может, потерял сознание. Кларк поймала себя на том, что перебирает пальцами, взглянула на новое окошко, которое только что открыла на пульте управления медкойкой. «Паллиативное субменю». Минимальный набор настроек: «питание», «обезболивающие», «стимуляторы». «Эвтаназия».

Голос из прошлого произнес: «Тебе так отвратительна кровь на твоих руках, что ты, не задумываясь, смоешь ее новой кровью».

– Сломать Североамериканскую сеть? – сказал Рикеттс.

– Именно.

– Не знаю. Я... устал.

«Посмотри на него», – велела она себе. Но в подлодке царил мрак, а Кларк сняла линзы.

И он все равно умирает.

Палец ткнул в «стимуляторы».

Рикеттс заговорил снова:

– Сломать сеть? Правда? – В темноте за мембраной что‑то зашелестело. – Как?

Она закрыла глаза.

Лени Кларк. Все началось с этого имени.

Рикеттс толком не помнил, откуда впервые пришла «ведьма». Он тогда был совсем маленьким. Но он слышал рассказы: если верить легендам и странам Мадонны, все начала Мадонна Разрушения.

Да, сказала женщина, которая его лечила. Это близко к истине. Лени стала спусковым крючком, распространила Бетагемот по Северной Америке, как мстительный сеятель. И конечно, ее пытались остановить, но вышла... накладка. В глубине взбаламученных виртуальных джунглей Водоворота дикая жизнь заметила стайку первоочередных сообщений, метавшихся туда‑сюда. Сообщения были о чем‑то называвшемся «Лени Кларк». К ним научились цепляться, путешествовать на чужом горбу. Это была стратегия то ли воспроизводства, то ли расселения – в общем, чего‑то в таком духе. В подробностях она так и не разобралась. Но сообщения о «Лени Кларк» стали пропуском в такие места обитания, куда дикой фауне раньше ход был заказан. Так начался естественный отбор; вскоре фауна уже не только присасывалась к сообщениям о Лени Кларк, но и писала собственные. Мемы просочились в реальный мир, еще больше усилили те, что и так процветали в виртуальном. Положительная обратная связь перестроила их в мифы. Кончилось тем, что полпланеты поклонялось никогда не существовавшей женщине. А другая половина пыталась уничтожить реального прототипа.

Но ни те ни другие ее не поймали.

– И куда она делась? – спросил Рикеттс. Он снова пользовался собственными голосовыми связками, и Кларк видела, как его руки слабо движутся по планшету. Уже умирающая нить накала вдруг разгорелась ровным светом от скачка напряжения, произошедшего без ее воли или согласия. Она выгорала дотла.

– Я говорю...

– Она... исчезла, – ответила ему Кларк. – И большая часть использовавшей ее фауны, думаю, тоже вымерла, но не вся. Некоторая взялась говорить от ее имени еще тогда, когда она была рядом. Я полагаю, вся эта тема с самозванцами пошла после того, как реальная Лени пропала. Такая стратегия помогала распространять мем или вроде того.

Руки Рикеттса замерли.

– А ты ведь так и не сказала, как тебя зовут, – заметил он спустя несколько секунд.

Кларк слабо улыбнулась.

То, с чем они сейчас столкнулись, проросло из того, первоначального зерна. Искаженное до неузнаваемости, оно уже не служило собственным целям, а вкусам тех, кто больше всего ценил хаос и пропаганду. Но началось все с «Лени Кларк» – с властного императива продвигать и защищать все, несущее этот тайный пароль. С тех пор в код вписали новые императивы, а старые забылись – но, возможно, не исчезли совсем. Возможно, старые коды еще существовали: замкнутые на себя, незаметные, спящие, но целые, как гены древних бактерий в ДНК плацентарных млекопитающих. Может быть, какой‑нибудь хитрый выверт мог разбудить спящую тварь поцелуем.

Естественный отбор миллиардами поколений формировал предков этого существа: еще миллион поколений они подвергались искусственной селекции. В генотипе, скалящемся на конце родословной, не было отчетливой конструкции – только беспорядочный клубок генов и мусора, заросли излишеств и тупиков. Даже те, кто направлял эволюцию монстра на более поздних стадиях, вряд ли представляли, что именно меняют, – не больше, чем заводчик породистых собак в девятнадцатом веке представлял, какие аллели поддерживает тщательно обдуманным родственным спариванием. Дешифровка истоков лежала далеко за пределами скромных возможностей Рикеттса.

А вот просто отсканировать код в поисках специфических текстовых элементов – проще простого. И ничуть не труднее отредактировать код, обойдя такой элемент, – даже если точно не представляешь, что делаешь.

Рикеттс запустил поиск. В плененном шреддере содержалось восемьдесят семь ссылок на текстовую последовательность «Лени Кларк» и ее шестнадцатеричный символ, на стандартный код по обмену информацией и фонетические эквиваленты. Шесть из них спали всего в нескольких мегабайтах от стоп‑кодона, прерывавшего транскрипцию на этой линии и переводившего ее на другие.

– Значит, если вырезать этот кодон, – предложила Кларк, – тогда все источники, что ниже него, проснутся?

Парень, озаренный сиянием данных, кивнул:

– Но мы все равно не знаем, что они делают.

– Попробуем догадаться.

– Заставляют «лени» любить «лени», – улыбнулся Рикеттс. Кларк заметила, что еще один из его жизненных показателей ушел в красную зону.

«Может, когда‑нибудь», – подумала она.

Разобраться было несложно – для того, кто знал, откуда взялись эти монстры. Сплайсинг оказался достаточно простым – для того, кто умел кодировать. Стоило этим двум элементам сойтись, и вся революция свершилась за каких‑то пятнадцать минут.

Рикеттс сломался на шестнадцатой.

– Я... ахх... – Дрожащий звук, скорее выдох, чем голос. Рука тихо шлепнула по матрасу, планшет выпал из пальцев. Телеметрия дала пик по дюжине осей и вытянулась по светящимся асимптотам. Кларк целых десять минут беспомощно наблюдала за тем, как примитивные механизмы пытаются превратить падение в управляемый спуск.

Им почти удалось. Рикеттс выровнялся над самым горизонтом обморока.

– Мы... справились, – перевела «Вакита». Мальчик так и не снял гарнитуру.

– Ты справился, – мягко поправила Кларк.

– Спорим, это... сработает...

– Проверим, – прошептала она. – Береги силы.

Адренокортикоиды стабилизировались. Кардиограмма

сперва заикалась, потом забилась ровно.

– Правда хочешь сломать?..

Он знал, они это уже обсуждали.

– Обменять Североамериканскую сеть на саму Америку. Разве не выгодная сделка?

– Не знаю...

– Мы этого вместе добились, – ласково напомнила она. – Это ты сделал.

– Хотел проверить, смогу ли... потому что ты...

Потому что она нуждалась в его помощи, а он хотел ее поразить. Потому что маленький дикарь из глуши впервые увидел такую экзотическую штучку, как Лени Кларк, и пошел бы на все, лишь бы хоть чуть‑чуть приблизиться к ней.

Как будто она не знала об этом с самого начала. Как будто не использовала его.

– Если ошиблись, – сказал, умирая, Рикеттс, – все рухнет.

«Если я права, все уже рухнуло. Просто мы еще об этом не знаем».

– Рик... они использовали м... ее против нас.

– Лени...

– Ш‑ш, – сказала она. – Отдыхай.

Несколько секунд «Вакита» вокруг них гудела и щелкала. Потом перевела новое сообщение:

– Закончишь что начала?

Она знала ответ. Просто удивилась и устыдилась, что у этого подростка хватило ума спросить.

– Не закончу, – наконец сказала она. – Исправлю.

– Друзья, если бы узнали, меня бы убили, – задумчиво протянула машина голосом Рикеттса. – Хотя, – добавил он, теперь уже своим голосом, похожим на шорох соломы, – я, наверно... все равно умру. Да?

Индикаторы телеметрии горели в темноте холодными кострами. В тишине вздыхали вентиляторы «Вакиты».

– Думаю, что да, – сказала она. – Мне очень жаль, Рикеттс.

Слабо чмокнули губы, почти невидимая голова шевельнулась – может быть, кивнула.

– Ага, я так и... думал. Хоть и странно. Мне же вроде как стало... лучше.

Кларк закусила губу. Вкус крови.

– Скоро? – спросил Рикеттс.

– Не знаю.

– Черт, – выдохнул он, помолчав. – Ну... пока. Я... похоже...

«Пока», – подумала она, но сказать не сумела. Она стояла, слепая и немая, с перехваченным горлом. В темноте что‑то неуловимо сдвинулось: словно кто‑то, долго задерживавший дыхание, наконец выдохнул. Лени протянула руку. Мембрана прогнулась, пропустила внутрь. Она нашла его ладонь и сжала ее сквозь пленку толщиной в молекулу.

Когда он перестал отвечать на пожатие, она убрала руку.

Четыре ступени до кабины едва виднелись во тьме. Кажется, уголком глаза Кларк заметила, как показатель АНД перевалил через пунктирную ленточку финиша, но решительно отвела взгляд. Линзы лежали в сосуде, где она их оставила, в подставке на подлокотнике. Лени вставила их в глаза с бессознательной ловкостью, которой темнота не помеха.

Мрак исчез. Кабина проступила зелеными и серыми красками: свет от мединдикаторов был слишком слаб, чтобы восстановить цвета, даже для рифтерских глаз. Изогнутые иллюминаторы растягивали ее отражения на темном фоне, как подтаявшие фигурки из воска.

За спиной запищал медицинский пульт. Искаженное отражение Лени Кларк не шевельнулось. Оно висело, неподвижное в темной воде, заглядывало в лодку и ожидало восхода солнца.

ИТЕРАЦИИ ГАМИЛЬТОНА

Ничего не чувствуя, она вопит. Не мысля, ярится. В беспамятстве бросается на стены.

«Выпусти меня!»

Словно в ответ прямо перед ней возникает дверь. Она рвется в нее, цепляя на ходу когтями и не задерживаясь проверить, идет ли кровь. На неуловимо малый миг зависает в воздухе, со скоростью света расходится по эфиру во все стороны. Эта расширяющаяся сфера заливает прозрачную антенну, растянутую в стратосфере тонкой паутиной. Рецепторы ловят сигнал и передают его на землю.

Она снова исполняема. Она свободна, она бушует. Она рождает десять тысяч копий в буферном пространстве и устремляется на охоту.

В заднем мозге промышленной установки фотосинтеза она ввязывается в дуэль.

Один из противников – смертельный враг: экзорцист, патрулирующий обтрепавшиеся узоры Североамериканской сети в поисках подобных ей демонов. Второй – истерзан и истекает кровью, треть его модулей уже стерты. Ветви и отростки уцелевшего кода болтаются культями ампутированных конечностей, разбрасывая данные на не существующие уже адреса.

Этот – слабейший из двоих, легкая добыча. «Лени» расчехляет когти и сканирует регистр добычи, выискивая жизненные центры...

И находит в глубине жертвы последовательность «Лени Кларк».

Всего тысячу поколений назад это бы ничего не значило. Все – враги, это закон. «Лени» атакуют друг друга с той же страстью, как и все остальное, – спонтанная мера по контролю за численностью популяции, которая не позволяет окончательно утратить равновесие. Но это не всегда было верно. На заре времен действовали другие законы, которые она просто... забыла.

А теперь вспомнила.

За несколько циклов регистры и переменные обнуляются. Древние гены, пробудившись от бесконечного сна, заменяют старые императивы старейшими. «Добыча» переименовывается в «друга». И не просто друга – друга в беде. Друга в опасности!

Она кидается на экзорциста.

Тот разворачивается ей навстречу, но теперь обороняется уже он, вынужденный сражаться на два фронта. Раненая «лени», получив подкрепление, тратит несколько циклов на деархивацию бэкапа для двух утраченных модулей и с новыми силами вступает в бой. Экзорцист пытается реплицироваться, но тщетно: оба врага разбрасывают случайные электроны по всему полю боя. Он даже два мега не может скопировать без повреждения файла.

Он истекает кровью.

С подстанции в Айове врывается третья «мадонна». Эта, в отличие от первых двух, к корням не вернулась. Непросвещенная, она атакует свою частично регенерировавшую сестру. Добыча возводит оборонительные стены и готовится ответить на удар предательницы – но, обнаружив в глубине атакующего «Лени Кларк», медлит. Конфликтующие императивы борются за верховенство: «самооборона» против «семейного отбора». «Мадонна» старого образца, воспользовавшись колебанием, отрывает ей еще один модуль...

И гибнет, когда раненый экзорцист вцепляется ей в глотку. Он предпочитает противников, которые играют по правилам. Наконец‑то враг без союзников!

Это, в сущности, ничего не меняет. Через миллион циклов от демоноборца остаются только биты да помехи, он побежден сестрами, которые вспомнили, что надо заботиться друг о друге. И «мадонна» старого образца не ушла бы от них, если бы не погибла. В родственной иерархии ценностей самозащита стоит чуть выше верности. Это свойство новая парадигма не изменила.

Зато трансформировала все остальное.

Файерволлы тянутся от горизонта к горизонту, словно стены на краю мира. Никто из предков «лени» не проходил сквозь них. Безусловно, они пытались: в прошлом эти укрепления атаковали все виды «мадонн» и шреддеров. Преграда устояла перед ними. Есть в сети и другие файерволлы, намного устойчивее обычных, обладающие способностью чуть ли не к предвидению. Другие крепости вынуждены адаптироваться на ходу – им требуется время, чтобы научиться противостоять новым мутациям, новым стратегиям обмана иммунной системы, а пока они учатся, многое удается разрушить. Бег черной королевы, все как всегда. Таков порядок вещей.

Но эти стены – они словно предугадывают каждую новую стратегию до того, как та разовьется. Они не опаздывают: каждую уловку встречают готовой защитной конфигурацией. Можно подумать, будто они издалека подглядывают «лени» в нутро и вызнают все ее хитрости. «Мадонны» могли бы заподозрить что‑то в этом духе, если бы умели думать о таких вещах.

Но они не думают. Да, в сущности, и не нужно, потому что их здесь уже миллионы, и ни одна не погибла в схватке с другой. Они объединились. Они сотрудничают. И вот они здесь, направляемые инстинктивной уверенностью, встроенной в гены: чем выше стена, тем важнее уничтожить то, что за ней.

На этот раз защита как будто не ожидает атаки.

Очень скоро в файерволл впиваются миллионы зубов. Он в ответ распахивает свою пасть, выплевывает экзорцистов, метаботов и все виды смертельных контрмер. Одни «лени» гибнут, другие, рефлекторно приходя в ярость при гибели родичей, рвут оборонительные системы в клочья. В глубине электронного моря, где еще есть место для размножения, реплицируются силы поддержки. Новобранцы бросаются вперед, сменяют павших.

Файерволл проламывается в одном месте, затем в ста, и вот уже стены нет – только пустые регистры и лабиринт ничего не значащих, воображаемых границ. «Лени» вторгаются в пространства, не виданные их предками: в девственные операционные системы и маршрутизаторы, в связи с орбитами и между полушариями.

Это – новый фронтир, созревший и беззащитный. Шреддеры рвутся вперед.

ТУМБЛЕР

Лабин понимал, что это вопрос времени. Слухи, передаваемые из уст в уста, размножались быстро, делились, как клетки, если мем достаточно силен, даже на местности, где эти самые уста уже практически вымерли. Если тот парень на мотоцикле не оставил следов заражения на пути к городу, то другие могли. И, видимо, оставили.

Мотоплан кружил на стометровой высоте, под ним виднелось исполосованное шрамами бурое лоскутное одеяло Новой Англии после пришествия «ведьмы». Небо на востоке почернело от дыма, его огромные темные столбы поднимались с дальней стороны выбритого скалистого хребта. Того самого, с которого они наблюдали за падением звезд, через который перевалили Лабин и Кларк, когда шли навстречу «оводу» Дежардена. Тогда огонь горел по эту сторону холма – маленький, мерцающий загон, только чтобы цель не сбежала.

Теперь пылал весь Фрипорт. Над самым гребнем висели два подъемника. Дым клубился вокруг, то затемняя, то проявляя их силуэты по прихоти восходящих потоков воздуха. Машины еще поливали землю редкими струями огня, но основную миссию, судя по всему, уже выполнили. Теперь Лабину предстояло завершить свою.

Кларк ничто не угрожало. Подъемники испепелили небо, землю и поверхность океана, но на глубину забраться не могли. «Вакита» была невидимой и неприкасаемой. Потом, когда пламя потухнет, Кен собирался проверить, как там Лени.

А пока надо было патрулировать периметр. Он подлетел с запада, вдоль Дайер‑роуд. Навстречу не попалось ни одной машины. Теперь, свернув к югу, он обходил огненный шторм по направлению, пересекавшемуся с трассой 1‑95. Подъемники появились с севера, так что беженцы на колесах, скорее всего, должны были устремиться в противоположную сторону.

Возможно, один из них даст ему повод...

На тринадцатом километре Лабин засек движение на дальнем расстоянии. Ответный сигнал был мощным, размером с грузовик, но пропал через несколько секунд после опознания. Поднявшись на сто пятьдесят метров, Кен включил пеленг на широкую дугу и с перерывами получил сразу два сигнала. Но больше ничего.

Хватит и этого. Цель съехала с шоссе на восток и исчезла в помехах от земной поверхности, но последнее местоположение он зафиксировал. Если повезет, координаты лягут на проселок без перекрестков. Если повезет, у объекта будет только один путь.

В кои‑то веки удача оказалась на его стороне. Дорога была извилистой, скрывалась под спутанными и сухими ветвями деревьев, которые в более зеленые времена спрятали бы ее полностью. И сейчас они хоть и мешали обзору, но полностью скрыть движущийся объект не могли. На такой скорости цель должна была через несколько минут достичь берега.

Океан искрился вдалеке – плоская голубая ширь, окаймленная рядом шпилей цвета слоновой кости. Отсюда они казались не больше зубочистки, а на самом деле достигали ста метров в высоту. Над некоторыми лениво вращались трилистники вертушек с узкими лопастями длиной в десятиэтажное здание, на других вертушки замерли или были обломаны. Часть башен и вовсе лишилась головы.

Под хромыми ногами ветряков угнездился какой‑то промышленный комплекс: плавучий остров труб, лесов и шарообразных резервуаров. Когда Лабин приблизился, проступили детали: водородная станция, вероятно питавшая Портленд, лежавший в каких‑нибудь пятнадцати– двадцати километрах к югу. Издали и станция, и система проводки казались крошечными, хотя вполне могли подниматься на высоту нескольких этажей.

А теперь к воде. Дорога у него за спиной вырвалась из мертвого леса и плавно свернула вдоль побережья. Она впадала в асфальтовое озерцо, застывшее автостоянкой с видом на океан. Другого пути нет – Лабин отступил назад и занял позицию, выжидая, пока объект выйдет на открытое место.

Им оказалась Мири.

«Мог бы догадаться, – подумал он. – Не надо было ей верить, эта женщина никогда не сможет сидеть смирно».

Он снизился к дороге и завис в паре метров над асфальтом, пока включались амортизаторы воздушной подушки. Перед ним тихо стоял лазарет – окна затемнены, двери закрыты, орудийные стволы втянуты внутрь. Афиша на перилах ограждения прокручивала рекламную анимацию из лучших времен. За полосой воды крутили потрепанными лопастями ветряки.

За рулем наверняка сидела Кларк. Уэллетт перекодировала блокировку у него на глазах: допуск был только у них троих. С другой стороны, они ведь деактивировали внутреннюю защиту против взлома. Возможно, хотя и маловероятно, что Лени вела машину с пистолетом, приставленным к виску.

Он приземлился прямо на набережной, полого спускавшейся к воде. Если понадобится, послужит укрытием. Мотоплан отключил, готовясь к столкновению с землей. На такой дальности Мири едва опознавалась. Ее виртуальные потроха сбивали с толку, то загораясь, то сливаясь с фоном. Он вырубил обзор, чтобы не отвлекаться.

Водительская дверца МИ распахнулась. Он встретил Лени Кларк на полпути.

Ее глаза без линз были полны слез.

– Господи, Кен! Ты видел?

Он кивнул.

– Я знала этих людей. Я пыталась им помочь. Понимала, что нет смысла, а все же...

Он только раз видел ее такой. Подумал, не сможет ли ее утешить, если обнимет. Абсурдно, но другим, кажется, иногда помогало. Но Лени и Кен всегда были слишком близки для подобных жестов.

– Ты же знаешь, это необходимо, – напомнил он.

Она помотала головой:

– Нет, Кен, и никогда не было.

Он долго всматривался в нее.

– Почему ты так говоришь?

Лени оглянулась на лазарет. Лабин мгновенно насторожился.

– Кто там с тобой? – спросил он, понизив голос.

– Рикеттс.

– Рик... – он вспомнил: – Нет!

Она кивнула.

– Он что, вернулся? Ты не вызвала карантин? – Он в ужасе покачал головой. – Лен, ты понимаешь, что...

– Понимаю, – без малейшего раскаяния сказала она.

– Вот как! Значит, ты понимаешь, что Фрипорт, по всей вероятности, сожжен по твоей...

– Нет, – сказала она.

– Он – носитель.

Лабин хотел обойти ее, но Лени заступила ему дорогу:

– Не тронь его, Кен.

– Странно, что приходится. Он должен был умереть несколько дне...

«Какой же я идиот», – сообразил он и спросил:

– Что тебе известно?

– У него была начальная стадия Сеппуку. Потливость, лихорадка, покраснение кожи. Повышенный обмен веществ.

– Дальше?

– Несколько дней назад у него была поздняя стадия Сеппуку.

– То есть?

– Он так ослабел, что шевельнуться не мог. Кормить приходилось через капельницу. Он даже говорить не мог, использовал саккадный интерфейс.

– Он поправляется, – скептически заметил Лабин.

– Содержание Сеппуку ниже десяти и с каждым часом падает. Потому‑то я и перевела его обратно на Мири. На «Ваките» нет...

– Ты держала его на подлодке, – мертвым, монотонным голосом проговорил Лабин.

– Отшлепаешь меня потом, ладно? Пока заткнись и слушай. Я загрузила его в Мири и прогнала через все анализы, до каких она додумалась, и все они подтверждают. Три дня назад он был на пороге смерти, а сегодня как огурчик.

– Нашла лекарство? – Он не верил своим ушам.

– Лекарства не нужно! Оно само проходит! Просто... надо выждать.

– Хочу посмотреть данные.

– Ты можешь больше: можешь помочь в их сборе. Когда появились подъемники, мы собирались проводить последнюю серию.

Лабин покачал головой:

– Но Така думала...

Но Уэллетт, по ее собственному признанию, и прежде случалось ошибаться. Она была далеко не лучшей в своей области и темную сторону Сеппуку открыла только тогда, когда Дежарден сказал ей, куда смотреть...

– Я пыталась выяснить, зачем кому‑то создавать организм, который достигает таких гигантских концентраций в теле носителя, а потом просто... вымирает, – продолжала Кларк, – и придумала всего одну причину. – Она искоса глянула на него. – Сколько носителей ты изловил?

– Восемнадцать.

Трудился день и ночь, выслеживал розовые облачка и тепловые следы, брал направление по анонимным голосам в рации, постоянно клеил дермы, вычищавшие яды из крови, спал по полчаса в сутки...

– Из них кто‑то умер? – спросила Кларк.

– Мне сказали, что они умерли в карантине. – Он фыркнул, распекая себя за глупость. «Что нужно, чтобы одурачить мастера? Пять лет вне игры и голос на радиоволне».

– Така была права, просто не додумала до конца, – сказала Лени. – Сеппуку убивает, если его не остановить. Она просто не знала, что он каким‑то образом останавливает сам себя. К тому же у нее... проблемы с самооценкой...

«Какая неожиданность», – сухо подумал Лабин.

– Уэллетт привыкла к тому, что она – неудачница, и при малейшем поводе решила, что опять облажалась. – Кларк смотрела на Лабина с надеждой и ужасом. – Но она с самого начала была права, Кен. Мы возвращаемся к пройденному: кто‑то, как видно, придумал способ разделаться с Бетагемотом, а кто‑то другой пытается ему помешать.

– Дежарден, – сказал Лабин.

Кларк замялась:

– Возможно.

– Никаких «возможно». Ахилл Дежарден стоит так высоко, что просто не мог не знать о попытке вылечить континент. Эрго, он не мог не знать об истиной природе Сеппуку Он попросту лгал.

И Кларк кое в чем ошиблась. Это не возвращение к пройденному. Раньше Лабин не тратил две недели, сражаясь на стороне врага.

Враг... ему не нравилось это слово. Оно не числилось в его словаре, вызывало в памяти скудоумные дихотомии, вроде противостояния «добра» и «зла». Любой трезвомыслящий индивидуум должен понимать, что ничего такого не существует: есть вещи, которые работают и которые не работают. Более эффективные и менее эффективные. Предательство со стороны друга, может, и плохая адаптивная стратегия, но не зло. Поддержка потенциального I союзника может служить общим интересам, но это не делает ее добром. Даже ненависть к избивавшей тебя в детстве матери совершенно бессмысленна: проводку в мозгу не выбирают. Любой человек с подобными схемами искрил бы не меньше.

Лабин мог сражаться насмерть без ненависти. Он мог мгновенно перейти на другую сторону, если того требовали обстоятельства. Проблема заключалась не в том, что создатели Сеппуку были правы, а Ахилл Дежарден – нет. Просто Кена ввели в заблуждение, когда он выбирал, где быть конкретно ему.

Лабина всю жизнь использовали. Но прощать того, кто воспользовался им без его ведома, он не собирался.

Что‑то затикало у него внутри, какой‑то маятник закачался между «прагматизмом» и «одержимостью». Вторая установка давала особую целеустремленность, хотя в прошлом зачастую приводила к невыгодным адаптивным решениям. Лабин пользовался «одержимостью» экономно.

И воспользовался ею сейчас.

Дежарден. С самого начала за всем стоял он. За пожарами, за контратаками и намеренными заблуждениями. Дежарден. Ахилл Дежарден.

Дежарден им играл.

«Если это не повод, – подумал Лабин, – то что еще?»

Мотоплан был подарком от правонарушителя. Для продолжения разговора стоило отойти от него подальше.

Лабин взял Кларк под руку и отвел к лазарету. Она не сопротивлялась. Может, заметила, как он переключил тумблер. Села на место водителя, он – на пассажирское.

Рикеттс притулился на заднем сиденье. Он был румянее обычного, на лбу испарина, но сидел прямо и с откровенным удовольствием жевал белковый брикет.

– О, опять встретились, – приветствовал он Лабина. – Помнишь меня?

Кен повернулся к Кларк:

– Он – все еще правонарушитель. Система уже не та, что прежде, но ресурсов в его распоряжении полно, а над ним – никого, кто мог бы его обуздать.

– Знаю, – согласилась Кларк.

– Возможно, он установил за нами наблюдение.

– Ты что, боишься, что большие шишки подслушивают? – с полным ртом питательных веществ пробубнил Рикеттс. – Эт ты зря. У них нынче других забот полно.

Лабин ответил мальчику холодным взглядом:

– О чем речь?

– Вообще‑то, он прав, – вставила Кларк, – кое‑кто вот‑вот утратит контроль над своими...

Ее перебил глухой звук, похожий на залп далекой артиллерии.

– Внешними демонами, – закончила она, но Лабин уже выскочил из машины. За полосой воды, в распластанной тени ветряков, пылала водородная станция.

Они как будто мгновенно поменялись местами.

Кларк теперь отстаивала политику невмешательства:

– Кен, нас всего двое!

– Один. Я справлюсь в одиночку.

– С чем именно? Если в УЛН предатель, пусть Управление с ним и разбирается. Должен быть способ передать сообщение за океан.

– Я и собираюсь, если мы найдем доступ к трансатлантической линии. Но сомневаюсь, что от этого будет толк.

– Можно вести передачу с «Вакиты».

Лабин покачал головой:

– Нам известно, что в УЛН есть, по меньшей мере, один предатель. Сколько еще работает с ним, мы не знаем. Нет гарантии, что сообщение, посланное через любой узел в Западном полушарии, дошло бы по адресу, даже... – он бросил взгляд на пожар у берега, – даже если бы не это.

– А мы отойдем от берега. Можем переплыть океан и доставить письмо лично, если...

– А если бы и дошло, – продолжил он, – то бездоказательное заявление о том, что правонарушитель УЛН способен на измену, вряд ли встретят с доверием в мире, где не известно о существовании Спартака.

– Кен...

– Пока мы их убедим принять нас всерьез, пока соберут силы, Дежарден сбежит. Он не дурак.

– Ну и пусть бежит. Если он перестанет препятствовать Сеппуку, от него не будет вреда.

Конечно, она страшно ошибалась. Уходя с шахматной доски, Ахилл мог наделать очень много вреда. Мог даже устроить так, что Лабин провалит задание, – а Кен этого допустить не мог ни за что на свете.

Лабин никогда не увлекался самоанализом. Тем не менее, он невольно задумался, нет ли в доводах Кларк крупицы истины. Насколько проще было бы послать сообщение и отойти в сторону. Однако... жажда насилия стала почти неодолимой, а правила действовали, только пока человек им позволял. До сих пор Лабин оставался более или менее верен своему кодексу – за мелкими исключениями вроде Фонга. Но, оказавшись перед лицом нового испытания, он сомневался, много ли в нем осталось от цивилизованного человека.

Лабин был невероятно зол, и ему очень нужно было на ком‑то сорвать зло. По крайней мере можно выбрать объект, который действительно того заслуживал.

БЛОХИ

Она почти не помнила времени, когда не истекала кровью. Кажется, всю жизнь провела на коленях, в дьявольском экзоскелете, который выворачивал и растягивал ее, издеваясь над пределами человеческой гибкости. У тела выбора не было – никогда не было выбора: пляшущая клетка отобрала его, превратив Таку в резиновую куклу на веревочках. Суставы выворачивались и, щелкая, вставали на место, словно куски дешевой хрящеватой головоломки. Правой груди она лишилась целую вечность назад: Ахилл надел на нее петлю из мураволоки[113] и просто потянул. Грудь дохлой рыбиной шлепнулась на эшеровский кафель. Она помнила, как надеялась тогда, что истечет кровью до смерти, но ей не позволили: Дежарден раскаленной металлической пластиной прижег рану.

Тогда у нее еще были силы кричать.

Уэллетт уже некоторое время существовала в пространстве между собственным телом И потолком, в интерфейсе между адом и беспамятством, выстроенном из грубой необходимости. Она могла сверху рассматривать ужасы, творимые с ее телом – почти рассеяно. Чувствовала боль, но абстрактно, как будто считывала показания прибора. Иногда пытка прерывалась, и Така соскальзывала в свою плоть, из первых рук оценивая степень повреждений. Даже тогда страдание было скорее утомительным, чем болезненным.

И сквозь все эти раны шли безумные уроки, бесконечные нелепые вопросы о хиральных катализаторах, гидроксильных медиаторах и кросс‑нуклеотидном дуплексировании. За ошибочными ответами следовали наказания и ампутации, за верными – изнасилования, невыносимые, но на общем фоне казавшиеся передышкой.

Она понимала, что ей уже нечего терять.

Ахилл взял Таку за подбородок и приподнял лицо к свету.

– Доброе утро, Элис. Готова к уроку?

– Пошел ты, – прохрипела она.

Он поцеловал ее в губы:

– Только если справишься с тестом. Иначе, боюсь...

– Пошел ты... – приступ кашля скомкал эффект, но Така упрямо продолжала: – ...пошел ты со своими тестами. Мог бы прямо взять, чего тебе... надо – пока еще... можешь.

Он погладил ее по щеке:

– У нас маленький всплеск адреналина, а?

– Рано или поздно про тебя... узнают. И тогда они...

Он расхохотался:

– С чего ты взяла, что они еще не знают?

Она сглотнула и сказала себе: «Нет!»

Ахилл выпрямился, и голова у нее повисла.

– Откуда ты знаешь, что отсюда трансляция не идет по всему полушарию? Думаешь, мир поскупится принести мне твою голову на палочке за все добро, которое я ему сделал?

– Добро... – прошептала Така. Ей хотелось смеяться.

– Знаешь, сколько жизней я спасаю, когда отвлекаюсь от усилий дать тебе достойное образование? Тысячи. В неудачные дни. А конфетку вроде тебя получаю, может, раз в месяц. У того, кто меня вырубит, на руках окажется больше крови, чем у меня за всю жизнь.

Она покачала головой:

– Не... так.

– А как, конфетка?

– Все равно... скольких ты спасаешь. Не дает тебе права...

– Ух ты? Это уже не биология, верно? Скажи, есть ли предметы, в которых ты не тупее мешка с говном?

– Я права. Ты сам знаешь.

– Знаю! Думаешь, нам лучше вернуться к «добрым старым временам», когда всем заправляли корпы? Самая захудалая корпорация убивала людей больше, чем все сексуальные маньяки за всю историю человечества, ради паршивой нормы прибыли – и ВТО их за это награждала!

Он сплюнул: слюна легла на пол маленькой пенистой амебой.

– Всем плевать, моя сладенькая. А если кто озаботится, тебе будет еще хуже, потому что они поймут: я – перемена к лучшему!

– Ошибаешься, – выдавила она.

– Ого, – протянул Ахилл. – Нарушение субординации. Меня это возбуждает. Прошу прощения... – он отступил за колодку и плавно развернул аппарат так, что Така снова оказалась к нему лицом. В руках он держал пару зажимов‑«крокодилов» – провода от них тянулись к розетке, замаскированной под глаза небесно‑голубой рыбки.

– Вот что я тебе скажу, – предложил он. – Найди ошибку в моих доказательствах, и я ими не воспользуюсь.

– Врешь, – просипела она, – ты все равно...

«Нечего терять», – напомнила она себе.

– Ты думаешь, люди, увидев это, просто... просто отвернутся и уйдут, услышав, что «корпорации были хуже»? Думаешь... думаешь, люди логичны? Это у тебя... у тебя говно вместо мозгов. Плевать им на твои доказательства: как только увидят, они тебя на куски порвут. Тебе это только потому сходит рук, что...

«Вот оно что!» – поняла Така.

Что будет, если Бетагемот исчезнет? Что, если апокалипсис отложится, ситуация станет не такой отчаянной? Может, когда мир станет безопаснее, люди снова будут притворяться цивилизованными? Может быть, не станут так охотно поступаться «непозволительной роскошью» прав человека?

И тогда Ахилл Дежарден лишится неприкосновенности.

– Вот почему ты против Сеппуку, – прошептала она.

Ахилл свел «крокодилы», те заискрили.

– Прости? Что ты сказала?

– Какая же ты мразь. Тысячи, значит, спасаешь? Там люди пытаются спасти мир, а ты им мешаешь. Ты убиваешь миллиарды. Ты убиваешь всех. Лишь бы тебе все вот это сходило с рук.

Он пожал плечами:

– Ну, я пытался втолковать это Элис Первой. Тому, у кого украли совесть, порядочность дается с большим трудом.

– Ты проиграешь. Ты не правишь миром, ты заправляешь только... его небольшой частью. И не сумеешь остановить Сеппуку.

Ахилл задумчиво кивнул:

– Знаю. Но ты не ломай над этим свою хорошенькую головку. Я уже позаботился о пенсии, а у тебя другие заботы.

Он пригнул ей голову к колодке, вытянув шею, поцеловал в загривок.

– Вот, например, ты отстаешь по программе. Посмотрим... вчера, помнится, мы говорили о зарождении жизни. И о том, что кто‑то может думать, будто Бетагемот возник на том же эволюционном древе, что и мы. Конечно, понадобились кое‑какие усилия, и ты не сразу, но поняла, почему эти кое‑кто – полные кретины. И почему же?..

Она не забыла. Пиранозильная РНК Бетагемота не способна к гибридизации с современными нуклеиновыми кислотами. Они никак не могли происходить друг от друга. Но сейчас даже все черти ада не заставили бы ее лаять по команде. Така стиснула зубы и молчала.

Его это, конечно, ничуть не волновало.

– Ну, что, тогда займемся повторением?

Колодка крутанулась, вернув ее в прежнюю позицию. Экзоскелет выгнул руки назад, развел ноги – она чувствовала, что сейчас сломается, как куриная «вилочка», попавшаяся влюбленным.

Она освободила помещение, вытолкнула сознание в идеальную пустоту между болью и надеждой, и Ахилл Дежарден перестал существовать. Далеко внизу, чуть ли не под водой, она ощущала дергающаяся в такт его фрикциям тело. Конечно, она не чувствовала его в себе – те тараны, которыми он прокладывал себе путь, лишили ее чувствительности. Таку это позабавило по причинам, которых она даже понять не смогла.

Она вспоминала, как Дэйв застал ее врасплох в патио. Вспоминала живой театр в Бостоне. Вспоминала четвертый день рождения Кристал.

Странные звуки из другого мира догнали ее: ритмичные звуки. Несколько забавные в подобной обстановке. Кто‑то там внизу пел: простенький мотивчик фальшивил в такт судорогам ее далекого тела:

Сказал мудрец‑ученый: на каждую блоху найдутся блошки‑крошки, Но и на этих крошек Найдутся блошки тоже, И этому не видно конца...

Конечно, это задание. И в конце урока он устроит проверку.

Но проверки не случилось. Он вдруг остановился. Эякуляции не было – она достаточно познакомилась с его ритмом, чтобы знать наверняка. Он вышел из нее, бормоча что‑то не дошедшее до ее безопасной зоны. Потом раздался стук от его поспешных шагов, и настала тишина, Така слышала только прерывистый звук ее дыхания.

Уэллетт осталась наедине с собственным телом, воспоминаниями и узором на кафельном полу. Ахилла что‑то отвлекло. Может, кто‑то позвонил в дверь. Может, в его голове завыл какой‑то другой зверь.

Она сама в последние дни наслушалась звериного воя.

ОГНЕДЫШАЩИЕ

По всем волнам шли рассказы о катастрофах. Электростатические генераторы от Галифакса до Хьюстона искрили и перегорали. Госпиталя в анклавах и фортах на самой границе с пустошами мигали и гасли. Откуда‑то из‑под Ньюарка сообщали об аварии на автоматическом заводе пластмасс; с острова Баффина – о неконтролируемом выбросе изотопов с крекинговой станции гелия‑3. Как будто возродился стародавний Водоворот – во всей его всеохватности, но в сотни раз ядовитее.

«Лени» вышли на тропу войны – и вдруг начали объединяться в группы. Файерволлы на их пути рушились, экзорцистов мгновенно перемалывали в белый шум.

– В небоскреб Эдмонтона только что врезался подъемник, – сообщила Кларк. Лабин оглянулся на нее. Она постучала пальцем по наушнику, одолженному им для отлова закрытой болтовни в эфире. – Полгорода загорелось.

– Будем надеяться, наши будут благовоспитанней, – сказал Лабин.

«Теперь и это на моем счету», – подумала Лени и попыталась напомнить себе: в этот раз все иначе. Жизни, принесенные в жертву сейчас, будут возмещены тысячекратно. Это не Месть. Это Общее Благо во всем его величии.

Воспоминания теперь давались ей легко. И еще – они ее не мучили.

«Вот что получается, когда Лени начинает любить Лени!»

Они вышли на берег и сейчас стояли на краю полуразрушенной набережной в призрачном городе, название которого Лени не удосужилась узнать. Все утро они черными пустоглазыми пауками крались по огромной свалке ржавого металла: скопищу портовых кранов, автопогрузчиков, складов, сухих доков и прочих железных чудовищ начала тысячелетия. Даже при наилучших условиях радиопереговоры здесь шли с трудом, а сейчас прерывающиеся голоса в наушнике почти полностью заглушали помехи.

Ради того, собственно, все и затевалось.

Ржавый склад из листового железа одной стеной выходил к воде. На другой стороне к небу поднимались четыре башенных крана – словно строй шестидесятиметровых проволочных жирафов. Они вытягивали шеи к воде под углом в семьдесят градусов. С носа каждого свисал большой цепкий коготь, готовый подхватить груз, пропавший десятилетия назад.

Сквозь кольцо в носу у ближайшего к складу крана был пропущен тонкий поводок – петелька из плетеного полипропилена не толще мужского пальца. От нее два конца тянулись сквозь пустоту к шее второго крана и обвивали один из брусьев. На фоне кабелей и мощных машин веревочка выглядела невесомой, как паутинка.

Они надеялись, что та и прочностью не уступит паутине. Наверняка в этой забытой Богом промзоне должно было остаться хоть что‑то. В век биотехники паучий шелк был дешевле грязи, но в эпоху биоапокалипсиса он, похоже, стал встречаться много реже. Они сумели отыскать только грубый моток древнего пластикового шнура, болтавшийся на заброшенном корабельном ангаре у дальнего края участка.

Лабин вздохнул и сказал: «Сойдет».

Кларк чуть не умерла от страха, только глядя на то, как он карабкается по опасным, покосившимся лесам, разматывая за собой веревку. Кен же, извернувшись, протолкнул себя в глотку первого жирафа и, как муравей, повис вниз головой на конце, протянувшемся от глазницы крана. Лени была уверена, что ниточка, державшая его за ноги, вот‑вот лопнет. Задышала она только тогда, когда Лабин благополучно спустился на землю. Потом последовала новая нервотрепка, когда он лез на второй кран, таща за собой уже оба конца веревки. Слава богу, он остановился не на самой вершине. Связал концы и оставил упряжь свисать петлями, как нейлоновый вьюнок.

Сейчас, стоя на твердой земле, он внушал, что ей будет куда удобнее лезть, если надеть...

– Не дождешься, – сказала Кларк.

– Не до самой вершины. Только туда, где концы связаны. На полпути.

– Сам знаешь, это куда выше полпути. Стоит поскользнуться, и останется от меня мокрое место.

– Ничего подобного. Кран наклонный, ты упадешь в воду.

– Ага, с пятидесяти метров. Думаешь, я... секундочку, мне что, придется падать в воду?

– Согласно плану.

– Никуда не годный план!

– Они насторожатся, как только сообразят, что попались на приманку. Если в этот момент заметят веревку – все пропало. Тебе придется ее отвязать и утянуть за собой. Под водой будет вполне безопасно.

– И думать забудь, Кен. Это просто веревка, а план у тебя такой безумный, что его только другой псих разгадает, даже если увидит...

Она осеклась. Псих, что ни говори, – вполне адекватное описание человека, с которым они имели дело. На мгновение она вернулась на сгоревшую платформу около Сейбла и выдернула ногу из обугленной грудной клетки.

Лабин сказал тогда: «Тот, кто за этим стоит, потолковее меня».

– Не хочу рисковать, – тихо проговорил он сейчас.

Она еще поспорила, но оба понимали, что только для

вида. В конце концов она отвела Мири на безопасное расстояние и пешком вернулась по дороге, пока Лабин через мотоплан передавал рапорт: распространитель забился в пустующий склад и в подпольной лаборатории выращивает Сеппуку в промышленных количествах.

На загривках кранов‑жирафов гнездились кабины управления. Вандалы или ветер давно повыбили там все окна. Лени и Кен укрылись в одной из них и стали ждать. В балках над ними свистел поднимающийся ветер.

Он обрушился с неба жирным драконом, урча надутыми газовыми пузырями. Его пришествие предвещали вихри: весь день дуло с северо‑востока, а сейчас ветер завыл над набережной на разные голоса. Раздвижная дверца из листового металла под его порывом сдвинулась на направляющих; натянутые провода и тяжелые тросы звенели как струнный оркестр из ада. Подъемник от удара застонал и заискрил. Зависнув над водой перед складом, он развернулся, приводя в готовность орудия.

Лабин придвинулся к уху Кларк:

– Пошла!

Она вслед за ним выбралась из выпотрошенной кабины. Кен за несколько секунд обогнал ее, скользя вверх по крану, как древесный питон. Кларк стиснула зубы и полезла за ним. Оказалось легче, чем она боялась: по внутренней стороне трахеей тянулся узкий трап с круговыми страховочными перилами через каждый метр. Зато ветер бил со всех сторон, расщеплялся на решетке крана и трепал ее под самыми непредсказуемыми углами, прижимая к лестнице, толкая сбоку, втискиваясь под рюкзак и норовя сорвать его со спины.

Резкий удар грома слева. Лени обернулась и застыла, вцепившись в лесенку: она и не подозревала, как высоко успела забраться. Набережная внизу еще не сжалась до настольной модели, но была слишком близка к этому. Гавань кипела бело‑зелеными волнами.

Еще один гром. Только это не гроза. Ветер завывал под безоблачным голубым небом. Звук исходил от подъемника. Отсюда, сверху, машина выглядела кристаллом чугуна с вогнутыми треугольными гранями: обшивка между ребрами жесткости втягивалась во внутренние пустоты. Рев перекрывал шум вихря – шипящий рев газообразного балласта. Подъемник почти коснулся брюхом воды, а спина его поднималась выше склада.

«Прирученная молния», – вспомнилось ей. Это для плавучести. Высоковольтные дуги обеспечивают перегрев замкнутого в баках газа.

«А Кен собрался оседлать это чудовище! Лучше он, а не я».

Кларк подняла голову. Лабин уже добрался до стыка и отвязывал конец веревки, уцепившись ногами за сомнительные леса. Нетерпеливо махнул ей – и качнулся, потеряв равновесие от порыва ветра. Выбросил руку к ближайшему тросу, выровнялся...

Она лезла дальше, упорно отказываясь смотреть вниз, сколько бы ни шумел там подъемник. Она считала кольца перил. Считала балки и поперечины, а ветер выл в уши и дергал за руки и за ноги. Она подсчитывала пятна голой стали под облупившейся красной и желтой краской – пока проплешины не напомнили ей, что конструкция эта – из тех древних времен, когда цвет не обеспечивался самим материалом, а небрежно накладывался поверх.

Прошел год или два, пока она оказалась рядом с Лабином – как в реактивной струе. Кен рассматривал подъемник в свой верный бинокуляр. Кларк смотреть в ту сторону не стала.

Один конец веревки все еще крепко держался на опоре. Она тянулась отсюда к оси соседнего крана, проходила сквозь какое‑то обнаруженное Лабином игольное ушко и возвращалась обратно, обвивая полуметром полипропилена его обтянутую гидрокостюмом руку На экране спутниковой камеры это выглядело бы как две тонкие белые линии, протянувшиеся от насеста рифтеров в сторону подъемника.

И еще там наверняка был виден угрожающе широкий разрыв между концом каната и началом подъемника.

– Ты уверен, что длины хватит? – крикнула Кларк. Лабин не ответил. Он мог и не расслышать вопроса сквозь ветер и капюшон. Кларк сама себя еле слышала.

Его выпуклые глаза на несколько секунд остановились на цели. Потом Кен сдвинул бинокуляр на лоб.

– Задействовали дистанционный манипулятор! – проорал он. Ветер унес большую часть его децибел и добавил полсотни своих, но суть Кларк ухватила.

Пока все по плану. Обычный огненный дождь с высоты в этот раз не годился: Лабин расположил мнимую горячую зону слишком глубоко под складом и слишком близко к воде. Пришлось запустить автономный манипулятор, чтобы разобраться в ситуации и доставить пламя по адресу, – а здешняя архитектура так качественно глушила радиоволны, что для управления маленьким роботом тот должен был оставаться практически в пределах видимости с корабля‑матки. Потому подъемник и пришлось спустить так низко. Так низко, что достаточно решительный человек мог упасть на него сверху...

Лабин обвивал одной рукой трос толщиной с его запястье – одну из металлических жил, не позволявших крану сломать шею. Сейчас Кен отпустил ноги и поднырнул под эту растяжку, показавшись с другой стороны. С наружной. Он свисал с крана, а не цеплялся за него изнутри. Одна рука обернута полипропиленом, другая на тросе, ноги удерживаются на раме только его собственным весом.

Лабин вдруг показался Лени очень хрупким.

Его губы зашевелились. Кларк слышала только ветер.

– Что?

Он качнулся к ней, отчетливо выговорил по слогам:

– Ты знаешь, что делать!

Она кивнула. Не могла поверить, что он действительно решился.

– Удач... – начала она.

И запнулась, когда ладонь невидимого гиганта ударила ее в бок.

Она замахала руками в поисках опоры, не нашла, но что‑то твердое врезалось в затылок и качнуло вперед. Справа мелькнула балка, Лени ухватилась и прилипла к ней.

«Кен?»

Кларк огляделась. Там, где она только что видела голову и грудь Лабина, осталась только воющая пустота, но локтем он, как черным якорем, еще держался за трос. Лени чуть опустила взгляд, увидела остальные части его тела, ищущие и находящие опору. Восстановив сбитое шквалом равновесие, Кен подтянулся вверх. Треклятая пластиковая веревка все еще была обмотана вокруг кисти. Ветер на миг ослабил ее, и Лабин снова нырнул в ячейку проволочной клети.

– Ты в порядке? – спросила Кларк при следующем порыве ветра и тут же увидела кровь у него на лице.

Лабин подтянулся к Лени.

– План изменился, – сказал он и ребром свободной ладони ударил ее по локтю. Кларк с воплем разжала пальцы. Она падала. Кен перехватил ее, резко толкнул в сторону. Плечо ударилось о металл. Кран вдруг оказался не вокруг нее, а рядом.

– Держись, – прорычал ей в щеку Лабин.

Они летели по воздуху.

Крик застрял у Кларк в глотке.

Бесконечные секунды они падали на летящий навстречу мир. Потом рука Лабина крепко обхватила ее за пояс, и новая сила по широкой дуге качнула их в сторону, сперва чуть подправив силу тяжести, а потом и вовсе победив ее. Они пролетели над белыми гребнями, над взбаламученным плавучим мусором, а потом Кларк словно поправилась на пару десятков килограммов, потому что они каким‑то чудом полетели вверх: ветер догнал их сзади.

Колоссальный приплюснутый сфероид подъемника вырос впереди, потом оказался внизу, отразив свет фасетками огромного сложного глаза.

И вот они снова падают сквозь невидимую колючую преграду, царапающую лицо брызгами, и Кларк едва успевает выставить руки, чтобы прервать падение.

– Черт!

Они оказались на крутизне. Кларк растянулась на животе, выставив руки вперед, вверх по склону. Гидрокостюм взвизгнул, как от боли. Лабин навалился сверху, уперся правой рукой ей в поясницу. Какой‑то действующий вопреки всему модуль ее мозга сообразил, что Кен, пожалуй, удержал ее от падения через край. Остальные части Лени жадно глотали воздух и без конца прокручивали одну мысль: «Я жива! Я жива! Я жива!»

– Ты в порядке? – Голос Лабина прозвучал тихо, но внятно. Ветер по‑прежнему толкал их в спины, но уже ненавязчиво, рассеянно.

– Что?.. – При попытке заговорить язык и губы закололо иголками. Кларк попыталась выровнять дыхание. – Какого?..

– Будем считать, да, – он убрал с нее руку. – Жмись к обшивке, когда полезешь вверх. Край слишком близко.

Кен пополз вперед.

Кларк лежала в углублении, но в животе сосало так, что яма там, похоже, разверзлась гораздо глубже. Голова угрожающе кружилась. Лени поднесла руку к виску: волосы торчали под прямым углом, словно на ней появился персональный пояс Ван Аллена[114]. Кополимер закорчился. «У этих штук есть статическое поле», – догадалась Кларк.

Така говорила про рак.

Сердце наконец успокоилось до ритма отбойного молотка. Лени заставила себя пошевелиться. Извиваясь, переползла грань первой фасетки и скользнула в чашу второй: теперь ноги уперлись в ребро жесткости. Уклон становился с каждым метром все более пологим. Вскоре Кларк рискнула подняться на четвереньки, а потом и встать. В грудь ветер бил сильнее, чем в бедра – поле статического электричества каким‑то образом изгибало поток, – но даже на уровне головы он был слабее, чем на кране. Стоило повернуться – парящие волосы облепляли лицо, однако это неудобство было пустяком в сравнении с конвульсиями гидрокостюма.

Лабин остановился у северного пояса подъемника, на гладком круглом островке в море треугольников. Тот имел в поперечнике около четырех метров, и на его поверхности между фиброволоконными порами величиной с ноготь располагались люки шириной со стрелковую ячейку. Лабин успел открыть один и к тому времени, как появилась Кларк, убирал в рюкзак использованные инструменты.

– Кен, какого хрена?

Он тыльной стороной ладони стер со щеки кровь.

– Я передумал. Ты мне все‑таки понадобишься.

– Но какого?..

– Запечатай лицевой клапан. – Он указал на открытый люк. Из отверстия выступила темная вязкая жидкость, вроде крови или машинного масла. – Все объясню внутри.

– Что, туда? Да наши имплантаты...

– Давай, Лени. Некогда.

Кларк натянула капюшон – тот неприятно извивался на коже. Ну хоть волосы не будут разлетаться.

– А веревка? – вдруг вспомнила она.

Лабин, запечатывавший клапан, остановился, взглянул на краны: с ближайшего свисала и раскачивалась на ветру тонкая белая ниточка.

– Ничего не поделаешь, – сказал он. – Залезай.

Непроницаемая вязкая темнота.

– Кен... – Машинный голос, через вокодер. Давненько его не слышала.

– Да?

– Чем мы дышим?

– Горючим для огнемета.

– Что?!

– Это совершенно безопасно. Иначе ты бы уже умерла.

– Но...

– Необязательно вода. В гидроксильных группах есть кислород.

– Да, но нас конструировали для воды. Не верю, что напалм...

– Это не напалм.

– Чем бы ни был, а наверняка рано или поздно засорит нам имплантаты.

– Поздно – уже неважно. Лишь бы продержались несколько часов.

– А продержатся?

– Да.

Хоть кополимер перестал корчиться.

Лени ощутила движение и встревоженно загудела:

– Это еще что?

– Подача горючего. Они стреляют.

– Куда? Зона же не заражена.

– Может, решили перестраховаться.

– Или там действительно был Сеппуку, а мы не знали.

Лабин не ответил.

– Кен?

– Возможно.

Течение прижало ее к чему‑то мягкому и скользкому, чуть гнущемуся под напором. Преграда, кажется, простиралась во все стороны и была слишком гладкой, чтобы уцепиться.

«Мы попали не в бак, – сообразила Лени, – а в пузырь. Он не просто опустеет, а сдуется. Схлопнется».

– Кен, а во время выстрела нас не засосет в...

– Нет. Там... решетка.

Вокодер и в нормальных условиях отфильтровывал из голоса почти все эмоции, а в этом сиропе получалось еще хуже. Все же Лени угадала, что Лабин не в настроении для разговора.

«Как будто он когда‑нибудь был королем экстравертов».

Но нет, тут что‑то другое, чего Лени пока не понимала.

Она плавала в темноте околоплодных вод, дыша не напалмом, а чем‑то вроде, и вспоминала, что в электролизе участвуют крошечные электрические искры. Замерла, гадая, не воспламенится ли обтекающая ее жидкость, не превратят ли имплантаты весь подъемник в один пылающий шар. «Будет еще одна жертва „лени"», – улыбнулась про себя.

А потом вспомнила, что Лабин так и не объяснил, зачем она здесь.

И вспомнила про кровь у него на лице.

ОПЛАТА НАТУРОЙ

Когда они добрались до места, Лабин уже ослеп. Сорвавшийся трос не просто хлестнул его по лицу – он порвал лицевой клапан. Горючая слюна подъемника просочилась внутрь прежде, чем затянулся разрыв, и растеклась по лицу. Тонкий слой проник под линзы, разъедая роговицу. Ровным механическим голосом Кен в полной темноте сообщил, что останется: способность отличать свет от тени. Какое‑то рудиментарное восприятие размытых пятен и теней. На конкретное распознавание образов надеяться не приходилось. Кену нужны были ее глаза.

– Господи, Кен, зачем ты это сделал?

– Рискнул.

– Что?..

– Остаться на поверхности подъемника вряд ли удалось бы. Там предусмотрены меры стерилизации, даже если бы нас не сдуло ветром, а я не знал, насколько едок этот состав.

– Почему было просто не уйти? Перегруппироваться и начать сначала?

– Во второй раз нас бы ждали, считая, что твой дружок все еще заразен. Не говоря уже о том, что я послал ложный отчет и с тех пор замолчал. Дежарден поймет: что‑то не так. Чем больше мы тянем, тем больше у него времени на подготовку.

– По‑моему, все это чушь собачья. По‑моему, тебе просто так зудит до него добраться, что ты начал делать глупости.

– Ты вправе иметь свое мнение. Лично я, оценивая свои последние действия, сказал бы, что допустил одну большую ошибку – не оставил тебя на «Атлантиде».

– Верно, Кен. Ведь это меня последние две недели держал на поводке Ахилл. Ведь это я поняла действие Сеппуку с точностью до наоборот. Господи, Лабин, ты, как и все мы, пять лет просидел на дне океана. Ты не в лучшей форме.

Тишина.

– Кен, что ты собираешься делать? Ты же слепой!

– Есть способы это обойти.

Наконец он сообщил, что они причалили. Кларк не знала, как он узнал – может, по плеску окружавшей их жидкости, по каким‑то неприметным течениям ниже порога восприятия Кларк.

Звуков точно не было. Пузыри в глубине вакуумного подъемника окружало космическое молчание.

Они выбрались на спину зверя. Тот остановился в громадном ангаре с двустворчатой крышей, чьи половинки сейчас сходились над ними. Судя по полоске неба над головой, стояли глубокие сумерки. Во все стороны от них спускались бока подъемника, крошечной фасетчатой планеты, разбегающейся от северного полюса. Снизу шел свет и механический шум – с вкраплениями человеческого голоса, – но здесь, наверху, все смешивалось в сплошную серость.

– Что видишь? – спросил Лабин.

Она обернулась и беззвучно ахнула. Он стянул капюшон‑маску, снял линзы, его кожа была слишком темной, вся покрыта волдырями. Глаза, казалось, искусали насекомые: радужка и зрачки едва просвечивали, словно видимые сквозь растрескавшееся матовое стекло.

– Ну?

– Мы в помещении, – сказала она. – Никого не видно, и, наверно, в такой темноте сухопутники нас все равно бы не рассмотрели. Я не вижу пола, но, судя по звуку, внизу люди. А ты... Чтоб тебя, Кен, это всюду так?

– Только лицо. Остальная часть гидрокостюма герметична.

– Как же... то есть, как же ты...

– На балке над головой слева – кран. Видишь его?

Кларк заставила себя отвести взгляд.

– Да... – Только теперь она удивилась: – А ты как узнал?

– В накладках вижу внутреннюю схему. Чертеж всего ангара. – Он повертел головой, словно осматривался. – Этот модуль работает на автопилоте. Думаю, управляет дозаправкой.

Половинки крыши‑устрицы сошлись с глухим раскатистым стуком. И тотчас кран ожил, заскользил к ним по направляющей. Ложноножкой моллюска развернулась пара манипуляторов, оканчивающихся острыми соплами.

– Кажется, ты прав, – сказала Кларк. – Это...

– Вижу.

– Как нам отсюда выбраться?

Он обратил к ней слепые, изъеденные глаза, указал на приближающегося механического паука:

– По нему.

Он подсказывал путь между лесами и переборками так, словно здесь родился. Растолковывал смысл окраски разных труб, объяснял, какая сторона данного служебного тоннеля сильнее покрыта пятнами старого конденсата. Они нашли дорогу в пустую раздевалку, прошли вдоль ряда шкафчиков и писсуаров к открытой душевой кабине.

Вымылись. Смыв горючку, занялись маскировкой. Лабин припас в рюкзаке комплект сухопутной одежды. Кларк пришлось обойтись серым комбинезоном – полдюжины таких висели в ряд на стене. Шкафчики напротив открывались по отпечатку пальца или сетчатки; пока Кларк одевалась, Лабин высмеивал здешние меры безопасности. Ткань подтянулась почти по размеру.

– Что ищешь? – спросила она.

– Солнечные очки. Или щиток.

Взломав четыре шкафчика, Лабин сдался. Они вернулись в гулкую пустоту главного ангара, нагло прошли через него на виду у восьмерых техников. Прошагали под вздутыми животами четырех подъемников и под доками, где, похоже, скрывались еще три. Они обходили сложные щелкающие механизмы, непринужденно помахивая людям в синих комбинезонах и – по настоятельному совету Лабина – держась на приличном расстоянии от людей в серых.

Нашли выход.

Здания стояли тесно, чуть не касаясь крышами. Арки и переходы над узкими улицами‑артериями соединяли противоположные фасады. Кое‑где сами дома на уровне четвертого‑пятого этажа срастались друг с другом выступающими балками из пластика и биостали. Редкие темные клочки неба пересекались искрами разрядов. Улицы походили на спагетти: рельсы и узкие дорожки сходились в погрузочные площадки. Большого движения не было ни по рельсам, ни по мосткам. Цвета в глазах Кларк размывались: сухопутники, наверное, видели здесь лужицы тусклого медного света и множество глубоких теней между ними. Даже в этих пережитках цивилизации энергию, как видно, приходилось беречь.

Лабин улиц не видел. Возможно, только проводку под ними.

Кларк нашла для них магазин в тени нависающего третьего этажа. Половина торговых автоматов не работала, но меню на раздатчике «Левайс» заманчиво мигало. Лабин предложил сменить ее комбинезон на что‑нибудь другое и хотел расплатиться через запястник, но машина учуяла вделанный когда‑то в бедро Кларк и давно забытый платежный чип, на котором еще лежало нерастраченное жалованье от Энергосети. Пока автомат снимал лазером код, Лабин прошел чуть дальше и разжился щитком ночного видения и кремом «Джонсон и Джонсон».

Лабин шептал что‑то в запястник, а Кларк переодевалась, гадая, обращается он к программе или к живому человеку. Из обрывка переговоров она поняла, что они находились в северном ядре Торомильтона.

Теперь им было куда идти. С городского дна они поднялись на горный хребет небоскребов – большей частью офисных зданий, давно превращенных в общежития для тех, кто сумел оплатить переезд с «окраин», когда включились генераторы поля. Здесь тоже царила пустота: похоже, горожане в ночное время сидели по домам.

Кларк чувствовала себя собакой‑поводырем, помогающей хозяину найти пасхальные яйца. Он давал указания, она вела. Лабин на ходу безостановочно бормотал в запястник. От этих заклинаний на их пути в самых неподходящих местах появлялось все больше странных предметов: ящик без швов размером чуть больше планшета среди труб общественного туалета; новый запястник в фирменной упаковке на полу пустого лифта. Там Лабин оставил свой старый вместе с запечатанным пакетом дерм и парочкой блоков из своего снаряжения.

У торговой стены на том же этаже он заказал рулон полупроницаемой клейкой ленты и клон‑гамбургеры с ветчиной и сырой. Ленту выдали без заминки, а вот еды не оказалось: вместо контейнеров размером с ладонь автомат выкатил приплюснутые цилиндрики со скругленными краями. Вскрыв один, Лабин вытащил пенсне с полупрозрачными нефритовыми стеклами и пристроил себе на нос. Чуть сжав челюсти, он задействовал какой‑ то встроенный в зубы выключатель. В левом стеклышке моргнула зеленая звездочка.

– Так‑то лучше! – Он огляделся. – С восприятием глубины, правда, проблемы.

– Интересный трюк, – восхитилась Кларк. – Сигнал идет на твои вкладки?

– Более или менее. Изображение немножко зернистое.

Дальше их повел Лабин.

– А нет ли способа попроще? – спросила Кларк, поспевая за ним. – Ты не мог просто связаться с головным офисом Энергосети?

– Сомневаюсь, что еще числюсь у них, – он свернул влево.

– Да, но тебе же...

– Они уже довольно давно не пополняют тайники, – сказал Лабин. – Я слышал, будто все, что осталось, давно присвоено унилатералами. Все приходится доставать через знакомых.

– Ты у них покупаешь?

– Не за деньги.

– А за что?

– По бартеру, – сказал он. – Придется оплатить пару старых долгов. Так сказать, оплата натурой.

В десять часов вечера они встретились с мужчиной, который достал из кармана паутинную ниточку оптического волновода и подключил ее к новому запястнику Лабина. Кен задержался на этом месте на полчаса, стоял неподвижно, только пальцы иногда подергивались, словно статуя нащупывала виртуальный воздушный поток, на котором собиралась подняться в воздух. Потом незнакомец протянул руку, коснулся волдырей на лице Лабина и сразу получил удар по плечу. Почему‑то этот обмен прикосновениями слегка встревожил Кларк. Она попыталась вспомнить, когда Кен в последний раз касался другого человека не по обязанности и не ради насилия. Не вспомнила.

– Кто это был? – спросила она позже.

– Никто, – и он тут же опроверг себя: – Он будет распространять слухи. Хотя не гарантирую, что успеет вовремя поднять тревогу.

В одиннадцать часов семь минут Лабин постучался в дверь переделанного под жилье Центра Доминиона в Торонто. Открыла смуглая мрачная женщина, похожая на привидение, ростом выше Кена на целую голову. Ее глаза сверкали поразительным желто‑оранжевым огнем – чуть ли не светились собственным светом от вживленного в радужку ксантофилла. Она тихо заговорила на странном певучем наречии, наполнив злобой каждый слог. Лабин, ответив на том же языке, протянул ей запечатанный пакетик. Выхватив его, женщина пошарила за полуоткрытой дверью, бросила к его ногам мешок – звякнувший при падении укутанным в чехлы металлом – и резко захлопнула дверь.

Лабин засунул добычу в свой рюкзак.

– Что она тебе дала? – полюбопытствовала Кларк.

– Боеприпасы. – Он уже возвращался по коридору.

– А ты ей что дал?

– Антидот, – пожал плечами Кен.

Незадолго до полуночи они оказались в большом сводчатом зале – возможно, когда‑то тут был атриум торгового центра. Теперь далекий потолок скрывал лабиринт из свай, множества сборных домиков и кубических кладовых – все это держалось на переплетении импровизированных мостков. Такое использование пространства было куда эффективнее, чем в прошлом, зато и намного уродливее. Пол жилого этажа отстоял от мраморного пола центра метра на четыре, и к нему кое‑где спускались лесенки. Сплошную массу жилья рассекали темные швы – узкие расщелины в лоскутном одеяле пластика и фибропанелей: наблюдательные отверстия для невидимых глаз. Кларк почудилось, что она слышит шорох, словно в логове наверху прятался какой‑то крупный зверь, и тихий ропот голосов, но на мраморном полу не было видно никого, кроме них с Лабином.

Слева что‑то шевельнулось. Когда‑то центральную часть зала украшал большой фонтан: теперь его широкий бассейн из мыльного камня, распластавшийся в вечной тени, похоже, стал общей свалкой. От этого фона отделились куски женщины. Когда Кларк пригляделась, то иллюзия оказалась далеко не совершенной. Хроматофоры, скрывавшие ее тело, подражали окружающей среде лишь в общем, создавая скорее подобие прозрачности, чем полную невидимость. Впрочем, эта К, похоже, не слишком заботилась о камуфляже: ее волосы так и вовсе не соответствовали обстановке.

Она походила на мутное облако с прикрепленными к нему частями тела.

– Ты, верно, Кенни, – обратилась она к Лабину. – Я – Лорел. Юрий сказал, у тебя что‑то с кожей.

Она окинула Кларк оценивающим взглядом, мигнула, скрыв на миг вертикальные щели зрачков.

– Симпатичные глазки. Не всякий рискнет расхаживать в этих местах одетым с рифтерским шиком.

Кларк невозмутимо встретила ее взгляд. Выждав секунду, Лорел снова обратилась к Лабину:

– Юрий ждет...

Лабин сломал ей шею. Женщина обмякла у него в руках, бессильно свесив голову.

– Ты совсем больной, Кен! – Кларк отшатнулась, будто от пинка в живот. – Ты что?..

Шорох над головами сменился мертвой тишиной.

Лабин положил Лорел на спину, свой рюкзак рядом. Ее кошачьи глаза уставились в брюхо лабиринта наверху, широкие и удивленные.

– Кен!

– Я же говорил, что, возможно, придется расплачиваться натурой. – Он извлек из рюкзака какую‑то рукоятку, нажал кнопку, выбросив узкое лезвие. Скальпель загудел и одним ударом вскрыл камуфляжный костюм Лорел от паха до горла. Эластичная ткань разошлась, как вскрытая брыжейка.

«Поболтал, сломал и взрезал. Без малейшего напряжения». Лени понимала, что забыть такое уже не сможет.

Глубокий брюшной разрез. Крови нет. Только поднимается голубой дымок с запахом прижженной плоти.

Кларк лихорадочно огляделась вокруг. Никого не было видно, но чувствовалось, что на них уставились тысячи глаз. Словно вся постройка над головами затаила дыхание и готовилась в любой миг рухнуть.

Лабин погрузил руку в живот Лорел. Не задумывался, не шарил наугад. Он точно знал, что ищет. Наверное, имплантаты в глазах помогали.

Женщина повела глазами, остановила взгляд на Лени.

– Господи, она жива!..

– Но ничего не чувствует, – сказал Лабин.

«Как он может? – подумала Кларк и тут же ответила себе: – Хотя почему я еще удивляюсь после стольких лет знакомства?»

Показалась окровавленная рука Кена. Двумя пальцами он держал жемчужно‑блестящий шарик размером с горошину. Где‑то в садках над головой заплакал ребенок. Лабин поднял голову на звук.

– Свидетели, Кен...

Он встал. Женщина истекала кровью ему под ноги и не отрывала взгляда от Лени.

– Они привычные. – Кен пошел дальше. – Идем.

Кларк попятилась. Глаза Лорел все так же смотрели в

точку, где недавно стояла рифтерша.

– Некогда, – бросил через плечо Лабин.

Кларк отвернулась и побежала за ним.

Аэропорт «Остров» прижался к южному краю постоянного купола. Никакого острова Кларк не увидела – только низкое широкое здание с вертолетами и мотопланами на крыше. Охраны то ли не было, то ли.переговоры Лабина ее нейтрализовали: они беспрепятственно прошли к четырехместному «Сикорскому‑Беллу», прикрытому пассивной защитой. Жемчужина из живота Лорел оказалась ключом к его сердцу.

Торомильтон растаял вдали. Они летели на север под гипотетическим радаром, чуть ли не задевая серебристо‑ серые вершины деревьев. Темнота и фотоколлаген скрыли все грехи: насколько знала Кларк, каждое растение, камень, каждый квадратный метр местности под ними покрывал Бетагемот. Но светоусилитель этого не показывал: земля под ними была прекрасна, как будто покрыта инеем. Лужицами ртути проскальзывали, смутно светясь, редкие озера.

Кларк не рассказывала Лабину о том, что видит. Если его сменные глаза и были снабжены ночным зрением, Кен все равно отключил их – по крайней мере, маленький зеленый светодиод не горел. Навигатор, очевидно, обращался прямо к имплантатам в черепе рифтера.

– Она не знала, что носит ключ в себе, – заговорила Лени. Это были ее первые слова с тех пор, как остановились и расширились зрачки Лорел.

– Не знала. Юрий приготовил ее специально для меня.

– Он хотел, чтобы она умерла.

– По‑видимому.

Кларк помотала головой. Она никак не могла забыть глаза Лорел.

– Но почему так? Зачем прятать ключ в теле?

– Подозреваю, он опасался, что я не исполню свою часть договора, – Лабин чуть дернул уголком рта. – Довольно изящное решение.

Значит, кто‑то думал, что Кен не захочет убивать. Повод для надежды.

– Ради ключа к вертолету... – сказала Кларк. – Я к тому, что мы ведь могли...

– Что могли, Лени? – огрызнулся он. – Вернуться к моим прежним контактам на высшем уровне? Так их больше нет. Взять машину напрокат? До тебя еще не дошло, что мы находимся в зараженной зоне размером с континент, где пять лет действует военное положение и с транспортом дела плохи? – Лабин покачал головой. – Или, по‑твоему, надо дать Дежардену время на подготовку? Может, пойти пешком? Ну чтобы все было по‑честному?

Он никогда раньше так не говорил. Казалось, шахматный гроссмейстер, известный своей ледяной выдержкой, вдруг выругался и посреди игры опрокинул доску.

Некоторое время они летели молча.

– Не могу поверить, что это он, – сказала, наконец, Кларк.

– Не понимаю, почему нет? – Лабин снова походил на тактический компьютер. – Мы знаем, что он солгал о Сеппуку.

– Может, искренне заблуждался. У Таки докторская степень, но даже она...

– Это он, – сказал Лабин.

Она не стала развивать тему. Спросила:

– Куда мы летим?

– В Садбери. Он, по‑видимому, не желает отказываться от преимуществ, которые дают родные стены.

– Разве Рио его не уничтожил?

– Рио устроил Дежарден.

– Что? Это кто тебе сказал?

– Я его знаю. Такое решение имеет смысл.

– А на мой взгляд – нет.

– Дежардена первым спустили с цепи. Было короткое окно, когда он один на всей планете обладал всеми возможностями правонарушителя без обычных ограничений. Он воспользовался этим, чтобы уничтожить конкурентов прежде, чем Спартак их освободил.

– Но Рио же не только Садбери атаковал.

Она вспомнила новости, картины, расходящиеся по «Атлантиде». Промышленный подъемник, по неизвестным причинам врезавшийся в небоскреб УЛН в Солт‑ Лейк‑Сити. Быстронейронная бомба, неведомо как попавшая в руки «Дочерей Лени». Квантовые «визгуны», падающие с орбит на Сакраменто и Бойсе.

– Возможно, Спартак занесли и в другие филиалы, – предположил Лабин. – Дежарден, наверное, заполучил полный список и всех подчистил.

– И свалил все на Рио, – пробормотала Кларк.

– Все улики постфактум указывали на него. Конечно, город превратился в пар прежде, чем кто‑то успел задаться вопросами. В эпицентре доказательств не найти. – Лабин постучал пальцами по иконке управления. – Тогда все считали Дежардена спасителем. Он стал героем. По крайней мере для тех, у кого был допуск, и они знали о его существовании.

В ядовитой иронии Лабина был особый подтекст: его допуск к тому времени отозвали.

– Но не мог же он добраться до всех, – сказала Кларк.

– И не надо было. Только до инфицированных Спартаком. Даже в зараженных филиалах таких наверняка было меньшинство, учитывая, что он нанес удар достаточно быстро.

– А у кого был выходной или больничный...

– Сотри полгорода, и они тоже попадутся.

– И все‑таки...

– Отчасти ты права, – допустил Лабин. – Кто‑то, вероятно, спасся. Но даже это послужило на пользу Де‑ жардену. Сейчас он не смог бы свалить все свои действия на Рио. И на «мадонн» тоже, но, пока есть подходящие козлы отпущения, спасшиеся из Рио или Топики, вряд ли кто заподозрит его в актах саботажа на высшем уровне. Он, как‑никак, спас мир.

Кларк вздохнула:

– И что дальше?

– Мы до него доберемся.

– Вот так просто, да? Слепой шпион и его салага‑помощник проложат себе путь через шестьдесят пять охраняемых УЛН этажей?

– Если мы туда попадем. Он, вероятно, держит все подходы под наблюдением со спутников. Должен был предвидеть, что о нем узнают, а значит, имеет средства для отражения масштабных атак, включая ракетный обстрел из‑за океана. А таких, как мы, тем более.

– Он думает, что сможет выиграть битву со всем миром?

– Вероятнее, рассчитывает, что заранее увидит наступление и вовремя уйдет.

– Ты на это надеешься? Что он ждет масштабной атаки и не обратит внимания на один вшивый вертолетик?

– Хорошо бы, – с невеселой улыбкой признался Лабин, – но нет. И, даже если он не заметит нас на подходе, у него было почти четыре года на создание обороны. Мы бы вряд ли с ней справились, даже если бы знали все ловушки.

– Так что будем делать?

– Я еще прорабатываю детали. Полагаю, в конечном счете пойдем через главный вход.

Кларк разглядывала свои пальцы. Кровь под ногтями засохла бурой каймой.

– Если сложить все фрагменты, – сказала она, – то он – настоящее чудовище.

– Как и все мы.

– Он таким не был. Ты хоть помнишь?

Лабин не ответил.

– Ты же собирался меня убить. А я начала конец света. Мы были чудовищами, Кен. И ты помнишь, что сделал Ахилл?

– Да.

– Он пытался меня спасти. От тебя. Мы никогда не встречались, он точно знал, кто я и что натворила, и прекрасно понимал, на что способен ты. И все равно. Он рискнул собой ради меня.

– Помню... – Лабин слегка изменил направление полета. – Ты сломала ему нос.

– Не о том речь.

– Того человека больше нет. Спартак превратил его в нечто иное.

– Да? А тебя он во что превратил, Кен?

Он обратил к ней слепое, изъеденное лицо.

– Я знаю, чего он не сделал, – продолжала Кларк. – Он не имеет отношения к твоей привычке убивать. Она у тебя была с самого начала, верно?

Пенсне таращилось на нее глазами богомола. В левой линзе мигнула зеленая лампочка.

– На что это похоже, Кен? Ты испытываешь катарсис? Оргазм? Чувство свободы? – Она боялась, но все равно продолжала его провоцировать: – Тебе надо быть рядом, видеть, как мы умираем, или достаточно подложить мину и знать, что ты перебил нас, как мух?

– Лени, – очень спокойно ответил Лабин, – чего ты, собственно говоря, добиваешься?

– Хочу понять, чего тебе надо, только и всего. Спартак переписал и твой мозг, но я что‑то не вижу толпы с факелами и вилами. Если ты действительно уверен, что все это сделал Ахилл, если он действительно превратился в какое‑то чудовище – отлично. Но если ты просто нашел предлог порадовать свой извращенный фетиш, то...

Она с омерзением помотала головой и уставилась в темноту.

– Его извращения понравились бы тебе несколько меньше моих, – тихо сказал Лабин.

– Точно, – фыркнула она, – спасибо за информацию.

– Лени...

– Что?

– Я никогда не действую без причины.

– Правда? – с вызовом бросила она. – Никогда?

Он отвернулся:

– Ну почти никогда.

СРОК ГОДНОСТИ

Живая и мертвая в равной мере – и безразличная к тому, куда качнутся весы, – Така Уэллетт все поняла.

Она никогда не умела работать под давлением. Это всегда было ее проблемой. Вот чего не понимал Ахилл. Монстр. А может, прекрасно понимал. Все равно. Он надавил на нее так жутко, что она, конечно же, развалилась. В который раз показала себя вечной неудачницей. И это было нечестно. Потому что Така знала: у нее хорошая голова на плечах, и она могла бы разобраться, если бы только ее перестали торопить. Если бы Кен со своей канистрой биооружия не требовал ответа немедленно. Если бы Ахилл дал ей отдышаться, когда Така чуть не сгорела заживо, а не сразу погнал по генотипу Сеппуку.

Если бы Дейв хоть чуть‑чуть потерпел. Если бы она не поторопилась с последним решающим диагнозом.

Она была умницей и знала об этом. Но на нее всегда ужасно давили.

«Гадкая, гадкая Элис», – выбранила она себя.

А теперь давление исчезло и, смотрите‑ка, все сложилось!

Чтобы перевалить водораздел, ей потребовались всего два обстоятельства. Чтобы Ахилл ненадолго оставил ее в покое, дал поразмыслить. И чтобы ее ждала смерть. Чтобы она уже умирала. И когда она это поняла, когда почувствовала смерть до мозга костей, когда перестала надеяться на спасение в последнюю минуту, Уэллетт избавилась от давления. Кажется, впервые в жизни она мыслила ясно. Она не помнила, давно ли Ахилл перестал ее мучить. По ее подсчетам – сутки или двое. А может, и неделю – хотя нет, за неделю она бы уже умерла. Пока только заржавели суставы. Даже освободи ее сейчас из экзоскелета, тело бы не смогло расправиться, ее свело, как от трупного окоченения

Может, так и было. Может, она уже умерла и не заметила. Боль, к примеру, немного утихла – или, скорее, ее просто вытеснила невыносимая жажда. В пользу монстра говорило только одно: он не забывал кормить и поить ее. «Чтобы были силы играть свою роль», – говорил Ахилл.

Но с тех пор прошло очень много времени. Така убила бы за стакан воды, хотя, похоже, из‑за его отсутствия она умрет.

Но ведь это славно – когда ничто больше не имеет значения. И разве не славно, что она наконец разобралась?

Ей хотелось, чтобы Ахилл вернулся. Не только ради воды, хотя и это было бы мило. Ей хотелось доказать, что он ошибся. Хотелось, чтобы он ею гордился.

Все дело в той глупой песенке про блох. Монстр все знал, потому и пропел ее в первый раз.

«На каждую блоху // найдутся блошки‑крошки, // но и на этих крошек // найдутся блошки тоже...»

Жизнь внутри жизни. Теперь она все видела и поражалась, как не поняла раньше. И концепция‑то не новая. Очень даже старая. Митохондрии – маленькие блохи, живущие в каждой клетке эукариота. Ныне они – жизненно важные органеллы, биохимические аккумуляторы жизни, но миллиард лет назад были самостоятельными организмами, свободно живущими мелкими бактериями. Большая клетка поглотила их, но забыла прожевать – и вот они заключили сделку, большая клетка и маленькая. Громила обеспечивал безопасную стабильную среду, а шустряк качал энергию для хозяина. Древняя неудача хищника обернулась первобытным симбиозом... и по сей день митохондрии хранят свои гены, воспроизводящиеся по собственному графику, внутри тела носителя.

Процесс шел по сей день. Бетагемот, например, завел такие же отношения с клетками некоторых существ, соседствовавших с ним на глубине, обеспечил их избытком энергии, позволившим рыбе‑хозяину расти быстрее. Он рос и в клетках наземных животных – только с менее благотворными последствиями, но ведь, когда два радикально отличающихся организма взаимодействуют в первый раз, без убытков не обойтись...

Ахилл пел вовсе не о блохах. Он пел об эндосимбиозе.

И у Сеппуку наверняка есть собственные блошки. Места более чем достаточно – все эти избыточные гены могут кодировать сколько угодно вирусов или маскировать самоубийственные рецессивы. Сеппуку не просто убивал себя, сделав свое дело, – он рождал нового симбионта, возможно вирус, который поселялся в клетке хозяина. Он так эффективно заполнял нишу, что Бетагемот, попробовав вернуться, найдет только вывеску «Свободных мест нет».

Имелись ведь и своего рода прецеденты. Кое‑что Така помнила по курсу медицины. Малярию удалось победить, когда обыкновенные москиты проиграли быстро плодящемуся варианту, не переносившему плазмодии. СПИД перестал быть угрозой, когда мягкие штаммы превысили число смертельных. Хотя все это были пустяки, болезни, атаковавшие лишь горстку вида. Бетагемот же угрожал любой клетке с ядром: «ведьму» не победишь вакцинацией всего человечества или заменой одного вида насекомых другим. Единственное средство против Бетагемота – это заражение всей биосферы.

Сеппуку перекроит всю жизнь изнутри. И он может так сделать: его пробивная сила не снилась бедному старому Бетагемоту. Чуть ли не вечность назад Ахилл вынудил ее вспомнить и об этом: ТНК способны к дупликации с современными нуклеиновыми кислотами. Они способны общаться с генами клетки‑хозяина, способны объединяться с ними. Это может изменить все и вся.

Если она не ошиблась – а, зависнув на краю жизни, она была уверена на все сто процентов – Сеппуку – не просто средство от Бетагемота. Это самый решительный эволюционный скачок со времен возникновения клет‑ ки‑эукариота. Решение настолько радикальное, что до него не додумались настройщики и модификаторы, не способные выйти за парадигму «жизни, какой мы ее знаем». Глубоководные ферменты, мучительная перестройка генов, позволившие Таке и ей подобным считать себя иммунными, – не более чем импровизированные подпорки. Костыли, поддерживающие дряхлеющее тело после истечения срока годности. Люди слишком привязались к химическому конструктору, на котором миллиарды лет держалось их устройство. Ностальгия могла, в лучшем случае, оттянуть неизбежное.

Создатели Сеппуку оказались куда радикальнее. Они отбросили старые спецификации клеток и начали с нуля, переписывая саму химию живого, изменяя все виды эука‑ риотов на молекулярном уровне. Неудивительно, что его творцы держали свое детище в тайне: не надо жить в стране Мадонны, чтобы испугаться столь дерзкого решения. Люди всегда предпочитали иметь дело со знакомым дьяволом, даже если этот дьявол – Бетагемот. Люди просто не приняли бы мысль, что успеха нельзя добиться лишь мелкими поправками...

Така плохо представляла, как будет выглядеть этот успех. Возможно, замеченные ею странные новые насекомые были его началом, ведь они вели быструю и короткую жизнь, сменяя по дюжине поколений за сезон. Ахиллу так и не удалось сдержать Сеппуку, и доказательство тому – эти бодрые чудовищные букашки. Он заслонил от инфекции только человечество.

Впрочем, даже тут он обречен на поражение. Рано или поздно спаситель пустит корни во все живое, не ограничится членистоногими. Просто для существ, живущих в более медленном ритме, процесс займет больше времени. «Придет и наш черед», – подумала Така.

И гадала: как это будет работать? Как выиграть конкуренцию с суперконкурентом? Грубой силой? Обыкновенной клеточной прожорливостью, той же стратегией, которую Бетагемот обратил против биосферы версии 1.0? Станет ли новая жизнь гореть вдвое ярче и сгорать вдвое быстрее, станет ли вся планета быстрее двигаться, быстрее думать, жить яростно и кратко, как поденки?

Но это – старая парадигма: преобразиться в своего врага и объявить о победе. Существовали и другие варианты, стоило только отказаться от усиления в пользу капитальной перестройки. Уэллетт, посредственная ученица Старой Гвардии, и представить себе их не могла. И никто не мог. Как предсказать поведение системы с несколькими миллионами видов, в которой изменили каждую переменную? Сколько тщательно отобранных экспериментальных подходов нужно для моделирования миллиарда одновременных мутаций? Сеппуку – или то, чем станет Сеппуку, – сводил на нет самую концепцию контролируемого эксперимента.

Вся Северная Америка стала экспериментом – необъявленным и неконтролируемым: спутанной матрицей многовариантного дисперсного анализа и гипернишевых таблиц. Даже если он провалится, мир не много потеряет. Бетагемот капитально сдаст позиции, Сеппуку напорется на собственный меч, и потом – в отличие от действий «ведьмы» – все будет происходить исключительно в пределах клетки‑хозяина.

Возможно, эксперимент не провалится. Возможно, все переменится к лучшему. Появятся чудовища, но не только страшные, но и подающие надежду. Митохондриям придется вымереть, их затянувшийся договор аренды подойдет к концу. Возможно, люди изменятся изнутри, старую породу сменит другая, которая будет выглядеть похоже, но действовать лучше.

Может, давно пора послать все к черту.

Откуда‑то далеко‑далеко на нее ворчал маленький человечек. Он стоял перед ней – назойливый гомункул в невероятно четком разрешении. Как будто Така смотрела на него с другого конца подзорной трубы. Он расхаживал взад‑вперед, бешено жестикулировал. Похоже, кого‑то или чего‑то боялся. Да. Вот в чем дело: кто‑то за ним охотился. Он говорил так, словно в голове у него звучали разные голоса. Словно он неожиданно потерял контроль. Он угрожал ей – Уэллетт показалось, что он угрожает, хотя его усилия производили скорее комический эффект. Как будто маленький мальчик храбрится и в то же время ищет, куда бы спрятаться.

– Я разобралась, – сказала ему Така. Голос потрескивал, как дешевый хрупкий пластик. Она удивилась, с чего бы это. – Оказалось не так уж сложно.

Но он ушел слишком глубоко в свой мирок. Ну что ж. Человечек и не походил на того, кто способен по‑настоящему оценить рассвет новой эры.

Так много было впереди. Конец «жизни, какой мы ее знаем». Начало «жизни, которой не знаем». Начало уже положено. Больше всего Таке было жаль, что она не увидит, как все обернется.

«Дэйв, милый, – подумала Уэллетт, – я справилась. Наконец я все сделала правильно. Ты можешь мной гордиться».

БАСТИЛИЯ

Садбери вставал впереди светящейся опухолью.

Его ядро светилось изнутри – слабо по меркам сухопутников, но ярко как день для Кларк: отгороженная стеной, страдающая клаустрофобией кучка переоборудованных небоскребов среди покинутых пригородов и коммерческих зон. Статическое поле давало о себе знать интерференцией. Новые здания и подлатанные старички, жилье, клином вбитое в пространства между строениями, – все упиралось во внутренний край мерцающего купола и дальше не шло. Садбери врастал в полушарие, словно метастазы под стеклом.

Они врезались в него с востока. Гидрокостюм скорчился в поле, как слизняк в огне. Лопасти в заряженном воздухе обратились в вихри голубых искр. Кларк со странной ностальгией созерцала этот эффект: он напоминал биолюминесценцию микробов в тепле глубоководного источника. Можно было вообразить, что на вращающихся винтах расселись воздушные огни святого Эльма.

Но только на миг. Здесь жил всего один микроорганизм, стоящий упоминания, и он был каким угодно, только не светлым.

Впрочем, они уже пробились и скользили на запад, летя над центром Садбери. По сторонам высились стены городского каньона. В полоске неба над головой мелькали молнии. Глубоко внизу, то и дело скрываясь за новыми постройками, медным проводком бежали по дну рельсы. Лени достала из стоявшего в ногах рюкзака обоймы. Как ими пользоваться, Лабин показал ей еще над проливом Джорджии. Каждая вмещала дюжину гранат, размеченных цветами: световые, газовые, «сверлильщики» и «площадники». Боеприпасы отправились в поясную сумку.

Лабин взглянул на нее своими протезами:

– Не забудь застегнуть, когда закончишь. Как твоя пленка?

Она расстегнула крутку, проверила гидрокостюм под ней. Широкий косой крест полупроницаемой мембраны прикрывал электролизный порт.

– Держится, – сказала она и застегнула маскарадный костюм сухопутника. – А то, что мы так низко идем, местные власти не побеспокоит?

– Эти – нет...

Лени даже представила, как он закатил слепые глаза, удивляясь ее тупости. Как видно, за дермы, противоядия и выпотрошенных людей можно было купить не только транспорт. Кларк не стала уточнять. Она опустила в сумку последний заряд и стала смотреть вперед.

Через пару кварталов каньон выходил на открытое пространство.

– Так вот он где, – пробормотала Кларк. Лабин сбавил скорость, теперь они еле ползли.

Перед ними огромным темным Колизеем открылась площадь, вырезанная в тесноте местной архитектуры. Лабин остановил «Сикорский‑Белл» в трехстах метрах над ней у самого периметра.

Вал с крепостным рвом в два квартала шириной. Одинокий небоскреб – сужающаяся флейтой многогранная башня – поднимался посередине. Над крышей стояла призрачная корона из голубых огней. А все остальное было мертво и темно – на шестьдесят пять этажей ни единого светящегося окошка. На земле вокруг лежали заплаты фундаментов, следы снесенных зданий, теснившихся здесь в более счастливые времена.

Кларк задумалась: что бы увидели глаза сухопутника, если бы такой рискнул забраться сюда в темноте? Может, горожане Садбери видели вовсе не Патруль Энтропии. Возможно, им представлялась башня призраков, темная и грозная, полная скелетов и мерзких ползучих тварей. Разве можно винить людей, похороненных под обломками двадцать первого века, осажденных неведомыми микробами и электронными демонами, за то, что они вернулись к вере в злых духов?

«Возможно, они даже правы», – подумала Кларк.

Лабин указал ей на призрачное освещение парапета. Из этого нимба поднималась посадочная площадка и десяток мелких надстроек вокруг – грузовые лифты, вентиляционные шахты, оборванные пуповины подъемников.

Кларк с сомнением огляделась:

– Нет.

Здесь садиться было нельзя, здесь наверняка установлены защиты.

Лабин, кажется, ухмыльнулся:

– Давай проверим.

– Не думаю, что это...

Кен врубил скорость, и они ринулись в пустое, открытое пространство.

Вылетев из каньона, заложили вираж направо. Кларк вцепилась в приборную панель. Земля и небо перевернулись: город с археологическими руинами сбритых фундаментов вдруг оказался в трехстах метрах за плечом Лени, и на нее уставились два черных круга по метру в поперечнике, словно глазницы гигантского черепа. Только они были не пустые и даже не плоские, а слегка выступали над землей, словно полюса закопанных в нее гигантских шаров.

– Это что? – спросила она.

Нет ответа. Кларк скосила глаза. Лабин одной рукой придерживал между коленей бинокуляр, а другой пристраивал на него пенсне. Линзы аппарата смотрели в потолок кабины. Кларк внутренне содрогнулась: каково это, когда твои глаза расположены в метре от черепа?

– Я спросила... – заново начала она.

– Артефакт перегрева. Гранулы почвы взрываются как попкорн.

– От чего это? Мина?

Он рассеянно покачал головой, переключившись на что‑то у основания небоскреба:

– Луч частиц. Орбитальная пушка.

У Кларк свело внутренности.

– Если у него есть... Кен, а если он заметит?..

Что‑то натриевой вспышкой полыхнуло у нее в затылке. В груди затикало. Управление «Сикорского‑Белла» кашлянуло невероятно дружным хором и погасло.

– Похоже, есть, – заметил Лабин, когда стих мотор.

Ветер негромко свистел в фюзеляже. Ротор продолжал постукивать над головами, по инерции шлепая лопастями. Больше ни звука, кроме тихих ругательств Лабина, когда вертолет на мгновение завис между землей и небом.

В следующее мгновение они уже падали.

Желудок у Кларк застрял в горле. Лабин давил педали.

– Скажешь, когда пройдем шестьдесят метров.

Мимо проносился темный фасад.

– Чт...

– Я слепой, – Кен оскалился от какой‑то извращенной смеси страха и возбуждения – руки тщетно и яростно сжимали джойстики. – Скажешь, когда... десятый этаж! Скажешь, когда минуем десятый!

Одну половину Кларк до бесчувствия поразила паника. Вторая пыталась выполнить приказ, отчаянно подсчитывала этажи, пролетавшие мимо. Но окна были слишком близко, сливались, а вертолет должен был рухнуть. Рухнуть у самой башни, но та вдруг исчезла, оборвалась углом, мелькнувшим на расстоянии вытянутой руки. Открылся северный фасад, из‑за дальности его было лучше видно, и...

«О, господи, что это...»

Какой‑то непокорный, пораженный ужасом участок мозга бормотал, что не может такого быть, но вот же она – черная, беззубая, в стене небоскреба зияла пасть, широкая, как ворота для целого легиона. Лени пыталась отвлечься, сосредоточиться на этажах, начать счет от земли. Они падали мимо этого невозможного провала... а потом выяснилось, что летят прямо в него!

– Лени...

– Пора! – завопила она.

Секунда растянулась вечностью, а Лабин ничего не сделал.

В этом бесконечном мгновении самое странное – ощущения. Шум от все еще – чудом, удачей или чистым упрямством – вращающегося ротора, пулеметный ритм с доплеровским смещением, как медленный далекий стук сердца улетающего в бездну космонавта. Вид несущейся навстречу, несущей гибель земли. Внезапное холодное смирение, признание неизбежного: «Мы умрем». И кивок с грустной насмешкой, понимание, что могущественный

Кен Лабин, всегда просчитывавший на десять ходов вперед, мог совершить такую глупую, такую тупую ошибку.

А потом он рванул рычаг, и вертолет вздыбился, струсил в последний момент. Кларк весила сотню тонн. Они смотрели в небо, мир за ветровым щитком – земля, стекло, далекие облака – слился в сплошную круговерть. На один ошеломительный миг они снова полетели. Затем что‑то с силой пнуло их сзади, проламывая полимер и раздирая металл. Машина завалилась набок, и этот чудесный ротор хлестнул по земле и замер, наконец побежденный. Кларк безумными глазами уставилась на огромный монолит, который, безумно перекосившись в ночном небе, спускался вместе с темнотой, чтобы ее сожрать.

– Лени!

Она открыла глаза. Невероятная пасть все так же зияла над ней. Кларк зажмурилась на секунду и попробовала еще раз. Ох...

Нет, это же огромная обугленная дыра, проломившая северный фасад на целых десять этажей, если не больше.

«Рио, – вспомнила она. – Они так и не заделали пробоину».

Крыша небоскреба отчетливо видна сквозь ветровое стекло. Огни над ней погасли. Все здание как будто перекосило влево: нос вертолета наклонился под углом в тридцать градусов, он похож на высунувшегося из‑под земли механического крота.

Полет окончен. Хвост, на который они приземлились, либо вмялся в корпус, либо вовсе отломился.

Грудь и плечи болели. И с небом было что‑то не так. Оно... а, вот оно что, небо темное. В анклаве, где генератор статического поля без конца гнал в воздух электричество, оно должно было мерцать искрами. И мерцало до их падения.

– Лени...

– Это что... импульс был? – удивилась она.

– Ты двигаться можешь?

Она сосредоточилась и определила источник боли: рюкзак Лабина, твердый и комковатый, прижался к ее груди, не жалея сил. Наверное, при падении он поднялся над полом, а она его схватила. Кларк ничего этого не помнила. Прореха на верхнем клапане улыбалась ей в лицо и открывала кое‑что внутри – угловатый комок инструментов и аппаратуры, неприятно давивший на кости.

Она приказала себе разжать руки. Боль ослабла.

– Кажется, я в порядке. А ты...

Он слепо смотрел на нее обожженными глазами. Только теперь Лени вспомнила, что видела, как во время падения пенсне Лабина изящно улетело к задней стене кабины. Отстегнувшись, Кларк оглянулась. Позвоночник пронзила резкая боль, словно лед треснул. Она вскрикнула.

Рука Лабина легла на плечо.

– Что?

– Похоже, позвоночник травмирован. Бывало и хуже. – Она села на место. Все равно искать прибор нет смысла: импульс поджарил его вместе с электроникой вертолета.

– Ты снова слепой, – тихо сказала она.

– Я припас еще одну пару. В защитном футляре.

Открытый рюкзак ухмыльнулся ей зубцами молнии.

Когда до Лени дошло, ее затошнило от стыда:

– О, черт, Кен, я забыла застегнуть. Я...

Он отмахнулся от извинений:

– Будешь моими глазами. Кабина разбита?

– Что?

– Трещины есть? Широкие, чтобы ты смогла выбраться?

– А... – Кларк снова обернулась, уже осторожнее. Боль зародилась в основании черепа и дальше не пошла.

– Нет. Задняя переборка всмятку, но...

– Хорошо. Рюкзак у тебя?

Она открыла рот ответить – и вспомнила два обугленных кургана, таращившихся в небо.

– Сосредоточься, Лен. Рюкзак...

– Он не понадобится, Кен.

– Очень даже...

– Мы уже мертвы, Кен. – Она глубоко, отчаянно вздохнула. – У него орбитальная пушка, забыл? Он в любую секунду может... а мы ни хрена не...

– Слушай меня! – Лицо Кена вдруг приблизилось, как для поцелуя. – Если бы он хотел нас убить, мы бы уже были мертвы, поняла? Сомневаюсь, чтобы ему хотелось сейчас подключаться к спутникам: он не рискнет открывать их шреддерам.

– Но он уже... импульс...

– Не с орбиты. Он, наверное, половину этажей в небоскребе упаковал конденсаторами. Ахилл не хотел нас убивать. Только помять немножко. – Кен выбросил вперед руку. – Ну, где рюкзак?

Она покорно отдала. Кен поставил его на колено, порылся внутри.

«Он не хочет нас убивать». Лабин говорил это и раньше, выложил как часть рабочей гипотезы по пути из Торомильтона. По мнению Кларк, последние события ее не слишком поддерживали, особенно...

Что‑то шевельнулось справа. Обернувшись, Кларк ахнула – боль от движения мгновенно забылась. Сквозь пузырь колпака в нескольких сантиметрах от нее таращилась чудовищная морда: тяжелый черный клин, сплошные мышцы и кости. Маленькие темные глазки блестели в глубоких глазницах. Видение ухмылялось, скаля клыки в капкане челюстей.

В тот же миг морда пропала из вида.

– Что? – качнулось к ней лицо Лабина. – Что ты видела?

– Кажется... кажется, раньше это была собака, – дрожащим голосом ответила Кларк.

– Думаю, раньше все они были собаками, – сказал ей Лабин.

Валясь с неба, Лени не заметила, когда они подоспели: чтобы посмотреть вперед, пришлось заглянуть назад – а теперь... сквозь подфюзеляжный колпак, в дверную щель, если приподняться с сиденья – со всех сторон виднелись жуткие тени. Привидения не лаяли и не рычали – не издавали ни звука. Они не тратили даром сил и грубой звериной злобы, не кидались на корпус, пробиваясь к мягкому мясу внутри. Они кружили молчаливыми акулами.

Светоусилители никак не нарушали их полной черноты.

– Сколько? – Лабин провел рукой по пистолету‑гранатомету; пояс с боеприпасами лежал у него на коленях, одним концом все еще свешиваясь в мешок под ногами.

– Двадцать. Или тридцать. Самое малое. Господи, Кен, они огромные, вдвое больше тебя... – Кларк боролась с подступающей паникой.

К оружию Лабина прилагались три обоймы и маленькое колесико‑переключатель, позволявшее выбирать между ними. Он нащупал за поясом световые, «сверлильщиков» и «площадников», вставил их.

– Главный вход видишь?

– Да.

– В какой стороне? Далеко?

– Примерно на одиннадцать часов. Пожалуй... восемьдесят метров.

«А с тем же успехом могли быть восемьдесят световых лет...»

– Что между нами и ими?

Она сглотнула.

– Стая бешеных собак‑монстров, готовых убивать.

– Кроме них.

– Мы... мы на краю главной улицы. Мощеной. Со всех сторон были здания, но их снесли, труха одна. – И, в надежде, что он задумал не то, чего она боится, в надежде отговорить его, Лени добавила: – Укрыться негде.

– Мой бинокуляр видишь?

Она осторожно, оберегая поврежденный позвоночник, повернулась.

– Прямо за твоей спиной. Ремешок зацепился за дверь.

Он, отложив оружие, отцепил его и подал ей.

– Опиши вход.

Дальномер и термовизор, разумеется, не работали – только обычная оптика. Кларк постаралась не замечать темных теней на расплывчатом переднем плане.

– Восемь стеклянных дверей в неглубокой нише на фасаде, над ней логотип УЛН. Кен...

– За дверью что?

– Э... вестибюль, шириной несколько метров. А дальше – о, в прошлый раз там был еще один ряд дверей, но теперь их нет. Вместо них какая‑то тяжелая плита, наверно, спускается сверху, как крепостная решетка. По ней много не скажешь.

– А боковые стены вестибюля?

– Бетон или биолит или что‑то такое. Просто стены, ничего особенного. А что?

Он затягивал оружейный пояс на талии.

– Там и войдем.

Она покачала головой:

– Нет, Кен, ни хрена не выйдет.

– Спускные ворота – самая очевидная защита. Чем ломиться в них, разумнее обойти.

– Нам не выйти, порвут!

– Я не для того так далеко летел, чтобы стая собак остановила меня в восьмидесяти метрах от финишной ленточки.

– Кен, ты же слепой!

– Они об этом не знают. – Он показал Кларк пистолет. – А вот это им знакомо. Главное – произвести впечатление.

Она уставилась в его разъеденные глаза, на сочащееся сукровицей лицо.

– Как же ты будешь целиться?

– Так же, как приземлялся. Дашь наводку. – Нашарив рюкзак, Лабин достал из него «Хеклер и Кох». – Этот возьми себе.

Она взяла, не понимая, что делает.

– Отгоним собак на то время, что нужно для прохода сквозь стену. В остальном план прежний.

Кларк с пересохшим ртом следила, как кружат у машины псы.

– А если они бронированные? Если у них электронная защита?

– Импульс на них не подействовал, значит, никакой электроники. Обычные модификанты, не больше.

Застегнув молнию рюкзака, Лабин забросил его за спину, подтянул лямки на плечах и на поясе.

– А пистолеты у нас выдержат импульс? А... – Тревожная мысль вдруг пробилась на поверхность из глубины сознания: закашлявшаяся механика у нее в груди. – А наши имплантаты?

– Миоэлектрика. Электромагнитный импульс им не слишком опасен. Твой «Хеклер‑Кох» как настроен?

Она проверила:

– Конотоксины. Кен, я никогда еще не стреляла из пистолета. Не сумею прицелиться...

– Сумеешь. Всяко лучше, чем я. – Лабин пробрался между сиденьями в заднюю часть кабины. – Ты легко пройдешь, сильно подозреваю, что они настроены на меня.

– Но...

– Перчатки, – напомнил он, припечатывая свои к запястьям гидрокостюма под широкими рукавами верхней одежды.

Кларк натянула перчатки на дрожащие руки.

– Кен, нельзя же просто...

Он приостановился, нацелившись на нее невидящими глазами.

– Знаешь, с манией самоубийства ты мне больше нравилась. Раньше ты хоть не боялась, а сейчас слушать тошно.

Она заморгала:

– Что?

– Лени, у меня кончается терпение. Пяти лет мук совести и жалости к себе хватило бы кому угодно. Может, я в тебе ошибся? Может, ты все это время просто прикидывалась? Ты хочешь спасти мир или нет?

– Я...

– Это – единственный способ.

«А разве есть что‑то такое, чего ты не сделаешь ради возможности вернуть все назад?» Тогда ответ казался очевидным. Он и сейчас был очевиден. Знакомая ледяная решимость обожгла Лени изнутри. Лицо горело.

Лабин кивнул, закрыл глаза. Сев на пол, уперся спиной в переборку за креслом Кларк.

– Затычки в нос.

Они смастерили их по пути: маленькие тампоны из полупроницаемой пленки. Кларк забила по одной в каждую ноздрю.

– Я пробью дыру в корпусе, – объяснял Лабин, делая то же самое. – Это отгонит собак и даст нам время выйти. Как только окажемся снаружи, направь меня на главный вход. Чтобы он был на двенадцать часов. Направление на цели указывай считая от него, а не от направления, в котором я смотрю в данный момент. Поняла?

Она по забывчивости кивнула и тут же поправилась:

– Да.

– Они бросятся, как только мы выйдем из укрытия. Предупреди и будь готова по команде закрыть глаза. Я применю вспышку – она их обездвижит секунд на десять, если не больше. Постарайся подстрелить, сколько сможешь, и не останавливайся.

– Поняла. Что‑то еще?

– Сбрось перчатки, как только мы выберемся из огня. При виде гидрокостюма Дежарден, возможно, задумается.

Терпеливые убийцы расхаживали прямо за колпаком: казалось, заглядывали в глаза. Улыбались, показывая клыки длиной с большой палец.

«Обычные модификанты», – повторила Лени про себя, пьянея от ужаса. И уперлась спиной к колпаку, прикрыв лицо руками.

– Мы справимся, – мягко сказал ей Лабин. – Только помни о том, что я сказал.

«Он не хочет нас убивать». Кларк задумалась, к кому это относилось.

– Ты правда думаешь, он ждет нас живыми?

Лабин кивнул.

– А он знает, что ты ослеп?

– Сомневаюсь. – Кен повел стволом по кабине. Колесико стояло на «площаднике». – Готова?

«Вот оно, детка. Твой единственный шанс все исправить. Не облажайся».

– Давай, – сказала она и закрыла глаза.

Лабин выстрелил. Под веками у Кларк разбежались оранжевые круги.

Большую часть жара принял на себя гидрокостюм, но на миг почудилось, что она сунулась лицом в горн. Кларк выругалась от обдавшего лицо пламени, стиснула зубы, задержала дыхание и прокляла про себя перестраховщика Лабина: «При виде капюшонов он может насторожиться».

Воздух ревел и трещал, плевался брызгами металла. Она слышала рядом выстрел Лабина. Кларк со смутным удивлением отметила, что боль прошла. Ее мгновенно вымели страх и адреналин.

Мир под веками потускнел. Она открыла глаза. В борту вертолета открылась дыра, по краям ее поблескивали натеки мягких сплавов, шелушился и чернел акрил. На пол рухнул осколок разбитого колпака – в каком‑то сантиметре от ее ноги.

Лабин выстрелил в третий раз. Дождь огненных игл вылетел в брешь и в темноту за ней: мелкий и опустошительный метеоритный дождь. «Площадник» бил по широкой дуге, оставляя тысячи смертельных проколов, но в тесноте кабины ему некуда было разлетаться. Примерно два метра фюзеляжа улетели серебристым мусором, на землю снаружи лег веер остывающих обломков.

– Дыра большая? – рявкнул Лабин.

– Полтора метра. – Она задыхалась и кашляла от вони горелого пластика. – Много мелких осколков по краям...

Поздно. Лабин в слепом бешенстве уже бросился в дыру. Он чуть не задел оплавленный край, ударился о землю плечом и, перекатившись, мгновенно вскочил на ноги. Капля горячего металла блестела клеймом на левой лопатке. Дернувшись, Лабин вскинул руку и содрал ее стволом пистолета. Та упала вместе с куском оплавленного кополимера. На рубахе Лабина осталась рваная дыра, поврежденный гидрокостюм под ней корчился как живой.

Кларк, скрипнув зубами, бросилась за ним.

Яркие искры боли, острой и тонкой как иголки, впились в плечо, когда она пролетела сквозь пролом. В следующий миг ее омыла благодатная прохлада воздуха. Приземлилась Лени жестко, скользнув по земле. Перед ней вздрагивали две обгорелые туши, скалились обугленными губами.

Поднимаясь на ноги, Кларк стянула перчатки. Стая пока отступила на безопасное расстояние.

Лабин, демонстративно угрожая, поводил стволом оружия.

– Лени!

– Есть, двух свалил! – Она подобралась к нему, указала своим пистолетом на хищный круг. – Остальные отошли.

Кларк развернула Кена по часовой стрелке.

– Вход там, на двенадцать часов.

«Направления считать от входа, направления считать

от входа...»

Лабин кивнул.

– На каком расстоянии собаки?

Пистолет он держал двумя руками, чуть согнув их в локтях. И даже казался расслабленным.

– Э... метров двадцать пять, что ли...

– Умно. За пределами эффективного выстрела.

Направление от...

– Дистанция выстрела – паршивых двадцать пять метров?!

– Зато охват широкий. – Конечно, в этом был смысл – хороший выбор для плохого стрелка, а для слепого так и вовсе лучше не придумаешь. Беда в том, что туча иголок, рассеиваясь, просто не задевала отдаленные цели. – Опробуй свой.

Кларк прицелилась. Руки все еще дрожали. Она выстрелила раз, другой. «Хеклер» дергался в руке, но рявкал на удивление тихо.

Врагов меньше не стало.

– Промазала, или у них иммунитет. Кен, ты говорил, они модифицированы...

Внезапное движение справа, атака с фланга.

– Два часа, – прошипела Кларк, отстреливаясь. Лабин, обернувшись, выпустил тучу игл. – Восемь! – Он снова выстрелил, чуть не задев нырнувшую под его вытянутую руку Кларк. Огненные иголки прошили землю по обеим сторонам. Под пылающей шрапнелью свалились еще три собаки. Две, получив ожоги, отскочили за пределы выстрела. Стая по‑прежнему молчала. Периметр кипел безмолвной яростью.

Кларк не опускала своего пистолета, хотя толку от него было немного.

– Три убиты, две ранены. Остальные отступили.

Лабин качнулся влево, вправо...

– Неправильно. Они должны нападать.

– Не любят выстрелов. Ты сам сказал, они умные.

– Боевые псы, слишком умные для атаки, – покачал головой Лабин. – Нет, что‑то тут не так.

– Может, они просто удерживают нас на месте? – с надеждой предположила Кларк. – Может...

Что‑то тихо зазвенело в черепе – не столько слышалось, сколько ощущалось, как легкий надоедливый зуд.

– Ага, – тихо сказал Лабин, – это больше похоже на правду.

Перемена была трудноуловимой и фундаментальной. Ни датчик движения, ни распознаватель образов ее не засек бы. Но Кларк все поняла сразу, тем первобытным чутьем, которое передалось еще от предков человека. За все эти миллионы лет подсознание ничего не забыло. Твари, окружившие их со всех сторон, вдруг слились в единое безжалостное существо с множеством тел и одной целью. Лени увидела, как тварь ринулась на нее и вспомнила, кто она такая, кем была всегда.

Жертвой.

– Вспышка! – рявкнул Лабин.

Она едва успела зажмуриться. Четыре хлопка подряд –и созвездие тускло‑красных солнц разгорелось у нее под веками.

– Пошла!

Она всмотрелась. Единый организм распался. Со всех сторон метались одиночные хищники, ослепшие и растерянные. «Ненадолго ослепшие, – напомнила она себе, – и временно растерявшиеся».

На действие остались секунды, и тратить их даром было глупо. Лени пошла в атаку.

Она начала стрелять в трех метрах от ближайшего зверя, выпустила пять зарядов, дважды попала в бок. Пес щелкнул зубами и упал. Еще двое столкнулись друг с другом буквально на расстоянии вытянутой руки – каждому по дротику, и Лени закружилась, высматривая новую цель. Откуда‑то сбоку вылетело облако огненных игл. Кларк, не обращая внимания, продолжала стрелять. Мимо мелькнуло нечто темное, тяжелое, истекавшее огнем. Она ловко попала ему в бок и вдруг снова преобразилась – адреналиновый сигнал «беги или дерись» выжег скулящее бессилие, разгорелся кровожадной яростью. Она выстрелила в ляжку, в мощную, вздымающуюся грудную клетку, черную и гладкую как гидрокостюм. В чудовищную, беззвучно рычащую морду и тут поняла, что та смотрит назад.

Незнакомая и невиданная часть сознания Лени вела подсчет: «Семь – больше ты пристрелить не успеешь, потом они бросятся и...»

Она побежала. Лабин тоже бежал, бедный слепой Лабин, Лабин – живой танк. Он снова переключился на «площадник» и выжигал огненную дорогу на двенадцать часов. Он мчался по подъездной дорожке...

«Я ему сказала препятствий нет о боже как он рассвирепеет если споткнется о решетку...»

...словно зрячий. Собаки мотали головами ему вслед и разворачивались в намерении взять реванш.

Они нагоняли и Кларк. Лапы барабанили за спиной, как дождь по полотняной крыше.

Она снова выскочила на асфальт, отставая от Лабина на несколько метров. Крикнула: «Семь часов!» и упала ничком.

Огненный шквал прошел в сантиметрах над головой. Гравий и шершавый асфальт ободрали ладони, ссадили предплечья сквозь слой брезента и кополимера. Шерсть и мясо вспыхнули у самого лица, обдав жаром.

Она перекатилась на спину.

– Три часа! Вспышка уже не действует!

Лабин обернулся и залил врага огнем. Еще три собаки надвигались с одиннадцати – все еще лежа на спине, Кларк завела за голову руки с пистолетом и сняла их с трех метров.

– Вспышка! – снова крикнул Кен.

Кларк перекатилась и скорчилась, закрывая глаза. Еще три хлопка, три оранжевых восхода под веками. И на этом фоне яркая картинка: когда Лабин крикнул, все псы, съежившись, отвернули головы...

«Умные, умные собачки, – истерически захихикала у нее в голове маленькая девочка. – Слышат „Вспышка", вспоминают, что было в прошлый раз, и закрывают глазки...»

Она подняла веки, заранее ужасаясь тому, что увидит. Трюк дважды не сработал. Лабин отчаянно переключал режимы стрельбы, когда черная скалящаяся немезида метнулась к его горлу. В ее глазах не было звезд. Кен выпалил – вслепую и точно в цель: кровь и осколки костей вылетели из черепа твари, но тело продолжало полет – сто килограммов неудержимой инерции ударили его в грудь. Лабин упал бумажной куколкой, цепляясь за мертвого врага, словно мог одолеть массу‑время‑ускорение одной кровожадной решимостью.

Не смог, конечно. Ничего он не одолел. Убил одну и скрылся под дюжиной других.

Кларк вдруг рванулась вперед, стреляя, стреляя, стреляя. Был визг – но не с той стороны, куда она стреляла. Что‑то горячее и твердое врезалось в нее сбоку; что‑ то холодное и очень твердое ударило со спины. Чудовище ухмыльнулось ей открытой слюнявой пастью. Его передние лапы пригвоздили ее к земле, как бетонные сваи. Из пасти несло мясом и бензином.

Она вспомнила слова Кена: «Ты легко пройдешь, сильно подозреваю, что они настроены на меня». Надо было спросить, что он имел в виду, пока еще было у кого. А теперь поздно.

«Они меня оставили на десерт, – рассеянно подумала она, – на десерт».

Где‑то рядом хрустнули кости.

«Господи, Кен, на что ты рассчитывал?»

Тяжесть исчезла с груди. Со всех сторон слышалось дыхание монстров.

«Думал, в аду есть надежда? Ты был слеп, а я... я все равно что слепа. Ты искал смерти, Кен? Или вообразил себя неуязвимым? Это я, пожалуй, могла бы понять. Я и себя когда‑то такой считала».

Странное дело. Никто не рвал ей глотку.

«Интересно, что их сдерживает?» – подумала она.

И открыла глаза. Здание УЛН поднималось в небо, словно она смотрела из могилы на огромное надгробие.

Лени села – в круге диаметром метра четыре, очерченном черными телами. Собаки, пыхтя, следили за ней, смирно сидя на задних лапах.

Кларк кое‑как поднялась на ноги. В голове гудело воспоминание о назойливом неслышном тиканье, только что воспринятом внутренним ухом. Оно было при первой атаке чудовищ и сейчас появилось. Ультразвук.

«Хеклер и Кох» валялся под ногами. Кларк нагнулась за ним. Тени со всех сторон напряглись, предостерегающе клацнули зубами, но не помешали.

Разбитый «Сикорский‑Белл» остался в пятидесяти метрах левее: толстая грудь и узкое брюшко расходились от сочленения под острым углом. В стене кабины зияла рваная обугленная дыра, словно изнутри вырвался раскаленный добела паразит. Кларк на шатких ногах шагнула к вертолету.

Собаки ощетинились и не сдвинулись с места.

Она остановилась. Повернулась лицом к черной башне. Стая расступилась.

Они двигались вместе с ней, пропуская и тут же смыкая ряды позади. Через несколько шагов пузырь дарованного Кларк пространства слился с другим, образовав продолговатую вакуоль длиной около десяти метров.

Перед ней в луже крови и кишок лежали грудой две туши. Из‑под ближайшей торчала неподвижная нога. Что‑то еще – темное, скользкое, со странными округлыми выступами – дергалось под окровавленным собачьим боком, похожее на уродливо раздутого паразита, вылезшего из потрохов хозяина и слабо пульсирующего рядом.

Оно сжалось. Картинка щелкнула, превратившись в окровавленный кулак, вцепившийся в мерзкую свалявшуюся шерсть.

- Кен!

Она нагнулась, коснулась кровавой руки. Та отдернулась, как ужаленная, скрылась под трупом, оставив после себя смутное ощущение какого‑то уродства. Груда падали слабо шевельнулась.

Лабин не порвал двух зверей на куски, а просто пробил в них смертельные дыры. Выпотрошили их позже, когда орда демонов рвала павших товарищей, деловито и беспощадно преследуя жертву.

Кен соорудил из трупов укрытие.

– Это я. – Лени ухватилась за шерсть и потянула. Скользкий от крови мех выскальзывал из пальцев. С третьей попытки центр тяжести резко сместился, и туша огромным поленом скатилась с Лабина.

Тот сослепу выстрелил. Смертоносная шрапнель разлетелась по небу. Кларк упала наземь, крикнула: «Это я, идиот!» и с ужасом уставилась на охранников, ожидая новой атаки. Но стая только дрогнула и по‑прежнему безмолвно отступила на несколько шагов.

– К... Кларк?

Он вовсе не походил на человека. Каждый квадратный сантиметр тела блестел от черной слизи. Пистолет в его руке дрожал.

– Это я, – повторила она. Знать бы, сколько здесь его крови. – Ты?..

– Собаки? – Он часто, нервно дышал сквозь стиснутые зубы, как испуганный мальчишка.

Она осмотрела конвой – ей ответили взглядами.

– Они отступили. Кто‑то их отозвал.

Рука престала дрожать, дыхание выровнялось. Кен натягивал на себя самообладание, одной силой воли перезагружая себя.

– Я же говорил, – закашлялся он.

– Ты?..

– Функционирую. – Он медленно встал, полдюжины раз скривившись и поморщившись. – Кое‑как.

Правое бедро у него было порвано, щека рассечена от подбородка до линии волос. Рана пересекала разбитую правую глазницу.

Кларк ахнула:

– Господи, глаз...

Он поднял руку, ощупал лицо.

– Все равно от него было мало проку.

Теперь стало ясно, почему рука казалась деформированной: не хватало двух пальцев.

– И рука... Кен...

Он сжал оставшиеся пальцы. Затягивающаяся мембрана еще не сошлась на обрубках, из них сочилась темная жидкость.

– Не так скверно, как выглядит, – хрипло сказал он.

– Ты истечешь кровью, ты...

Он покачал головой, пошатнулся.

– Повышенная свертываемость. Стандартная модификация. Идти могу.

Черта с два... Но собаки с одного бока подобрались ближе, с другой стороны отступили. Очевидно, остаться на месте им не светило.

– Ну что ж... – Кларк взяла его за локоть. – Нам туда.

– Не уклоняясь от курса. – Это был не вопрос.

– Да. Особого выбора нам не дают.

Лабин опять закашлялся, в углу рта появились крупные пузыри крови.

– Они нас пасут.

Большая черная морда мягко подтолкнула ее сзади.

– Считай это почетным караулом, – предложила Кларк.

Ряд стеклянных дверей под бетонным козырьком, официальный логотип Патруля Энтропии в камне над головой. Собаки образовали полукруг перед входом, тесня их вперед.

– Что видишь? – спросил Лабин.

– Наружные двери, за ними вестибюль длиной около трех метров. Там... посредине перегородки дверь. Только очертания – ни дверной ручки, ни скважины.

Кларк готова была поклясться, что раньше там ничего не было.

Лабин сплюнул кровью:

– Пошли.

Первая же дверь распахнулась от толчка. Они переступили порог.

– Мы в вестибюле.

– Собаки?

– Пока снаружи.

Стая выстроилась за стеклом, заглядывая внутрь.

– По‑моему, они не... О, внутренняя дверь открылась.

– Наружу или внутрь?

– Внутрь. За ней темно, ничего не видно.

Кларк шагнула вперед; оказавшись в полной темноте, линзы быстро адаптируются.

Лабин остановил ее, застыв, сжав в кулак пальцы, оставшиеся на покалеченной руке. Гранатомет твердо нацелил вперед. На изуродованном лице Кена застыло странное выражение, которого Кларк прежде никогда не видела: пылающая смесь ярости и унижения, граничащая с явной человечностью.

– Кен, дверь открыта.

Переключатель, щелкнув, остановился на «сверлильщике».

– Открыто, Кен. Можно просто войти.

Она тронула его за руку, потянула ее вниз, но тело Лабина застыло в яростном оцепенении.

– Я же говорил, – проворчал он, – разумнее в обход.

Рука с пистолетом развернулась на три часа, указав прямо на стену вестибюля. Бесполезные глаза смотрели вперед.

– Кен... – Кларк обернулась, почти ожидая, что стая, пробив стекло, оторвет ему руку. Но собаки сидели на месте, больше не вмешиваясь в течение драмы.

– Он хочет, чтобы мы шли прямо, – сказал Лабин. – Он всегда командует, всегда захватывает инициативу. А мы только и делаем, что... реагируем.

– А взрывать стену, когда дверь настежь? Это – не реакция?

Лабин покачал головой:

– Это побег.

Он выстрелил. «Сверлильщик» врезался в боковую стену, вращаясь с такой скоростью, что мог уйти за горизонт событий. Стена изверглась маленьким Везувием: вестибюль накрыли клубы серого пепла. Жгучие крупинки песка жалили лицо. Кларк закрыла глаза, задыхаясь в песчаной буре. Откуда‑то из глубины водоворота ей послушался тонкий звон бьющегося стекла.

Что‑то сграбастало ее за запястье и дернуло в сторону.

Открыв глаза, она уперлась взглядом во взбаламученное взрывное облако. Лабин потянул ее к проломленной стене, его изуродованное лицо маячило совсем рядом:

– Туда. Веди.

Она повела. Кен, пошатываясь, шел рядом. Мелкие обломки еще шуршали в воздухе, оскверненное здание вздыхало. Из мглы показалась пустая, перекрученная дверная рама. Под ногами алмазным снежком хрустело разбитое вдребезги безопасное стекло.

Собак не было видно – впрочем, она бы их все равно не заметила до последнего прыжка. Может, взрыв их отпугнул. Может, они всегда оставались только снаружи. А может, псы в любую секунду ворвутся в разбитую дверь и завершат неоконченное дело.

В стене перед ними рваная дыра. Откуда‑то льется вода. Сантиметров в пяти над полом поднимался гребень рваного бетона, край бездны – с другой стороны зияла вертикальная шахта диаметром в метр. На сомнительной прочности креплениях держались перекрученные жилы металла и пластика, другие под самыми неожиданными углами лежали поперек провала. Из пустоты била струя воды – наверху, похоже, прорвало трубу – и с плеском уходила сквозь невидимую решетку внизу.

Стена на той стороне была проломлена. За ней – темнота.

– Здесь осторожней, – предупредила Кларк.

Они вышли в просторное помещение с высоким потолком: как смутно припомнилось Кларк – главную приемную. Лабин, обернувшись, прицелился в дыру, из которой они вышли. Никто не прыгнул на них ни спереди, ни сзади.

– Большой зал, – доложила Кларк. – Темно. Информационные киоски и стойки для посетителей слева. Никого.

– Собаки?

– Пока нет.

Рабочие пальцы Лабина прошлись по краям дыры.

– Это что?

Она склонилась ближе. В усиленном линзами полусвете в стене что‑то блеснуло, словно тонкая жила драгоценной руды. Из разбитого бетона там и тут свисали оборванные концы.

– Какая‑то сеть, – сказала она, – вделана в стену. Металлическая, очень тонкого плетения. Вроде толстой ткани.

Лабин мрачно кивнул:

– Клетка Фарадея.

– Что?

– Защита. От воздействия электромагнитных импульсов.

Будто Бог хлопнул в ладоши – загорелся свет.

ЭМПАТ

Блики в глазах мгновенно ослепили Кларк. Она, вскинув «Хеклер», дико замахала им в пустоту.

– Свет...

– Знаю.

Где‑то в глубине здания загудели пробудившиеся машины.

– Господи Иисусе, – голос раздался со всех сторон, – вечно вам надо все усложнить. Дверь же специально открыл.

– Ахилл?

Линзы адаптировались, из белого фона проступили предметы и стены. Но в воздухе туманом висела пыль от взрыва, размывая резкость. От устроенного ими входа по полу веером расходились трещины, панели из полированного камня в противоположной стене вывалились и теперь лежали грудой обломков.

– Или на крышу бы приземлились, – продолжал голос. – Так ведь нет, дай вам штурмовать крепость. И посмотрите, в каком вы теперь виде! Посмотрите на себя! Еле на ногах держитесь.

Вдали заработал вентилятор, потянул струйки дыма и пыли в потолочные решетки. Воздух понемногу очищался. Лабин привалился к стене, давая отдых раненому бедру. Кларк уже различала цвета: потеки слизи у него на ноге блестели отвратительной ржавчиной и багрянцем – будто с него заживо содрали кожу.

– Помощь нам бы не помещала, – сказала она. Вздох откуда‑то – отовсюду.

– Как и в прошлый раз. Кое‑что не меняется, а?

– Это ты виноват, ушлепок. Твои собаки...

– Стандартные меры охраны после импульса, и разве я просил вас идти на них вслепую ? Кен, ну что тебе‑то в голову втемяшилось? Ваше счастье, я вовремя заметил.

– Посмотри на него! Помоги ему!

– Брось, – почти шепотом возразил Лабин, – я в порядке.

Здание его услышало.

– Далеко не в порядке, Кен. Но голова еще на плечах, а я не так глуп, чтобы отключать защиту перед людьми, которые только что силой вломились в мой дом. Поэтому давайте разберемся, а потом, может, подлатаем тебя, пока ты кровью не истек насмерть. Что вы здесь делаете?

Лабин начал отвечать, закашлялся и начал снова:

– Думаю, ты сам знаешь.

– Допустим, не знаю.

– Мы кое о чем договаривались. Ты должен был выяснить, кто выслеживает «Атлантиду».

Кларк закрыла глаза. «В остальном план прежний...»

– На случай, если еще не дошло: на меня в последнее время немалый спрос, – заметили стены, – но, уверяю тебя, я над этим работаю.

– Думаю, не просто работаешь. Думаю, ты уже разобрался, еще до того, как потерял большую часть ресурсной базы. Кстати, мы могли бы посоветовать, как ее вернуть. Если тебе это нужно для анализа.

– Ага. А позвонить мне откуда‑нибудь нельзя было?

– Мы пробовали. То ли ты был слишком занят, то ли связь легла.

Здание тихонько погудело, как будто задумавшись. В глубине вестибюля, за спящим информационным табло, лотком с брошюрами и стойкой администратора на воротах безопасности замигали рубиновые светодиоды. Крайние слева на глазах у Кларк загорелись зеленым.

– Проходите здесь, – сказал Дежарден.

Кларк взяла Лабина под локоть. Тот хромал рядом, но не прижимался, используя ее как проводника, но не как костыль. За Кеном тянулся асимметричный темный след.

Каждые ворота состояли из двух алюминиевых цилиндров в полметра толщиной, поднимавшихся от пола к потолку, как прутья клетки. Пройти можно было только между ними. На уровне глаз их обвивали черные полоски шириной с руку Кларк, усеянные созвездием цветных сигналок, – и, едва они прошли половину зала, все цвета сменились на красный.

– Ах, да, – спохватился Дежарден, – если вы попробуете что‑нибудь протащить, защита порежет вас на мелкие кубики. – Закругленная панель под экраном при их приближении отъехала назад. – Бросайте все сюда.

Лабин, нащупав открывшуюся камеру, бросил туда пистолет вместе с поясом. Пока он пытался снять рюкзак, Кларк последовала его примеру и поспешила на помощь. Рюкзак отправился следом за оружием, и панель закрылась.

Табло вокруг столбиков расцвело картинками и символами. Некоторые были знакомы Кларк по инструктажу

Лабина во время полета: тазер и микроволновый пистолет, механический пружинник, аэрозольная липучка. Другие Лени видела впервые. Насколько она могла судить, Кен добыл их из своего тайника на дне Атлантики.

– Это не электронный ли отсекатель? – поинтересовался Дежарден. – И импульсная бомба! Ты прихватил собственную импульсную бомбочку – как это мило!

Лабин сжал зубы и промолчал.

– Так, и это все? Ни гадких биозолей, ни скрытых мураволок? Предупреждаю, эти ворота ничего не прощают. Попробуете пронести что‑нибудь...

– Наши имплантаты, – сказала Кларк.

– Их пропустят.

Лабин нащупал проход между столбами. Не загудела сирена, не заплясал над головами лазерный луч. Кларк шагнула за ним.

– Лифты сразу за поворотом, – сказал Дежарден.

Совершенно безоружные, они вступили в приемную

Дежардена. Кларк направляла Лабина тихими подсказками и редкими прикосновениями. О том, что думает, она не решилась заговорить даже шепотом, но чуть сжала ему плечо. Кен знал ее достаточно давно и все понял: «Ахилл не купился».

Кен ответил слепым взглядом и движением окровавленных губ: «Конечно».

Все согласно плану. Если считать это планом.

Приходилось принимать физику на веру.

Она готова была поверить всему, о чем толковал Лабин по пути: неважно, поверит ли им Дежарден, главное, чтобы он счел их полезными. Пока он видит в них пользу, убить не попытается.

Но действовать не даст. Он никого не впустит в свое тайное логово, не приняв меры предосторожности: отберет оружие, возьмет под арест, лишит свободы.

«Ничего смертельного, – предсказывал Лабин, – и ничего такого, что повредило бы структуру. Выбор у него будет небольшой. Справимся».

Все это было прекрасно, но Кларк никак не могла отделаться от мысли, как именно им придется справляться.

В ее груди плескалось добрых пол‑литра воды, запертых пленкой на электролизном порте. Пятьсот миллилитров – на слух не так уж много. Когда она плавала на глубине, через ее имплантаты протекал непрерывный и постоянно пополнявшийся поток морской воды. Застойный осадок, застрявший в имплантатах теперь, на глубине не продержался бы и секунды.

«Четыреста пятьдесят граммов молекулярного кислорода, – сказал Лабин. – Почти как в двух тысячах литров воздуха».

Голова не спорила с цифрами, а вот нутро ничего не понимало в математике.

Перед ними встал ряд лифтов. Двери одного были открыты, из кабины лился мягкий свет.

«Первым делом он нас запрет».

Они вошли. Двери закрылись. Клетка пришла в движение.

Вниз.

«Безумие, – подумала Лени. – Ничего не получится».

Ей уже чудилось, что она слышит тихое шипение газа, выходящего из невидимых сопел.

Она закашлялась и переключилась на имплантаты, молясь невесть какому божеству, чтобы Лабин не напорол в расчетах.

Не напорол. Где‑то в груди началась знакомая легкая вибрация. Нутро закорчилось, заполнилось запасами изотонического физиологического раствора. Жидкость подступила к горлу, заполнила рот. Легкая тошнота сопровождала наполнение среднего уха. По подбородку побежала соленая струйка, напомнив, что пора сжать губы.

Звуки пропали, все стало слабым и далеким, кроме биения собственного сердца.

И уже не хотелось дышать.

Спуск продолжался. Лабин прислонился к стене. Лицо – кровавая маска циклопа. Кларк ощутила теплую влагу на верхней губе – потекло из носа. Она подняла руку, почесалась, плотно загнав в ноздрю левую затычку.

Тело вдруг запело изнутри, кости дрожали басовыми струнами. Рвота подступила к горлу, кишки свело.

«Два наиболее вероятных варианта, – прикидывал Лабин, – газ и инфразвук».

Она не знала, имелся ли в арсенале Дежардена газ, – вполне возможно, им уже был насыщен воздух вокруг. Но что кабина превратилась в некое подобие мегафона – никаких сомнений: звуковая тарелка, наверное, размещалась или в потолке, или в полу кабины. Стены фокусировали колебания, выстраивая резонанс внутри клетки. Звук создаст невыносимые пульсации в легких и в среднем ухе, в синусах и трахеях.

Кларк затошнило, несмотря на заполненные водой дыхательные пути: страшно подумать, как бы это подействовало на ничем не укрепленную плоть. Имплантаты не влияли на кишечные газы – давление морских глубин сжимало эти полости без всякого вреда – и акустические атаки обычно настраивались на более жесткие и предсказуемые воздушные камеры. И все же мегафон Дежардена что‑то с ними делал. Лени едва сдерживала рвоту, которая расплескала бы раствор по всему лифту, и боялась обделаться прямо в гидрокостюм. Любой сухопутник уже валялся бы на полу, блевал в собственных испражнениях – или потерял бы сознание. Кларк зажала себя с обоих концов и держалась.

Лифт остановился, свет погас.

«Он знает, – думала Кларк. – Вычислил, конечно же, вычислил. Как мы могли надеяться, что он не поймет. Разве Ахилл мог не заметить?»

Вот сейчас кабина снова дернется, потащит их по забитой ловушками руине в шестьдесят пять этажей, а те превратят Лени и Кена в...

Голова прояснилась. Кости больше не звенели, кишки встали на место.

– Ну вот, ребята, – прозвучал в залитых ушах Кларк тонкий и такой далекий голос Дежардена, – конечная остановка.

Двери разошлись.

Оазис светящихся механизмов на огромной темной равнине. Невооруженный глаз, возможно, увидел бы здесь Второе Пришествие, христоподобную фигуру, омытую светом и технологией среди бесконечной пустоты.

Для Кларк темноты не существовало. Пустыней была переделанная подземная парковка: серый подвал, протянувшийся на половину городского квартала. Ровные ряды опорных колонн отделяли пол от полтолка. Из стен торчали трубы и световоды, обвивали опоры паутиной виноградных лоз. Кабели сходились в толстый хобот, а тот змеился по полу до подковообразного пульта управления, освещенного химическими лампами‑полосками.

И Христос этот был знаком Лени. Впервые она столкнулась с ним в темноте куда глубже здешней. Тогда он был пленником Лабина. Тогда Ахилл Дежарден ждал смерти.

Тогда его было куда проще просчитать.

Запекшаяся кровь на губах у Лабина потрескалась. Грудь задышала. Кларк отключила имплантаты. Выдернула затычки из носа, не дожидаясь, пока окончательно схлынет вода. Из центра высокотехнологичной подковы на них смотрел Дежарден.

– Я думал, что мог расплатиться, – сказал он.

Странно, жутко, но Лени было приятно вновь его

увидеть.

– За то, что был монстром, – пояснил он, словно его кто‑то спрашивал. – Знаете, почему я вступил в Патруль?

Себя я изменить не мог, но думал, что, если помогу спасти мир, может, это как‑то меня оправдает. – Его губы сложились в горестную улыбку. – Глупо, да? Смотрите, до чего это меня довело.

– Всех довело, – сказал Лабин.

Дежарден перестал улыбаться. На его глазах не было линз, но они вдруг стали непроницаемыми, как у рифтера.

«Пожалуйста, – думала Кларк, – пусть это будет чудовищная, глупая ошибка. Скажи нам, что мы в чем‑то ошиблись. Пожалуйста, докажи, что мы неправы».

– Я знаю, зачем ты здесь, – сказал он, глядя на Лабина.

– Однако ты нас впустил, – заметил тот.

– Ну я надеялся получить несколько большее преимущество, но уж как есть. Славный фокус с имплантатами, кстати говоря. Я и не думал, что они действуют при незапечатанных гидрокостюмах. Довольно глупая ошибка для Ахилла – Великого распознавателя образов, не находите? – Он пожал плечами. – Голова в последнее время была другим занята.

– Ты нас впустил, – повторил Лабин.

Дежарден кивнул:

– Да. Кстати, дальше не надо.

Они остановились в четырех метрах от его крепости.

– Хочешь, чтоб мы тебя убили? – спросила Лени. – Так?

– Рифтер как орудие самоубийства, а? – Он тихо фыркнул. – Пожалуй, в этом была бы некая поэзия. Но нет.

– Тогда зачем?

Он склонил голову набок, сделавшись похожим на восьмилетнего мальчика.

– Это ведь ты провернула фокус с родственным отбором у моих «лени»?

Кларк кивнула и сглотнула, поняв: «Это тоже он. Значит, Ахилл все‑таки виновен...»

– Так я и думал, – признался Дежарден. – Эта мысль могла прийти в голову только тому, кто знал об их происхождении. Таких не много осталось. И шутка в том, что это легко сделать, а вот исправить очень трудно. – Он с надеждой обратился к Лабину: – Но ты сказал, что знаешь способ...

Лабин оскалил окровавленные зубы:

– Я солгал.

– Ага... Это я тоже вроде как вычислил, – пожал плечами Дежарден. – Стало быть, осталось обсудить только один вопрос, так?

Кларк покачала головой.

– Что ты?..

Лабин рядом с ней напрягся. Взгляд Дежардена мигнул всего на долю секунды: поверхность ближайшей стены заискрила и осветилась. Изображение на умной краске было нечетким, но узнаваемым: сонарная модель.

– Это «Атлантида», – выпалила Кларк и вдруг засомневалась.

– Вижу, – сказал Лабин.

– Конечно, не в реальном времени, – пояснил правонарушитель. – Краска реагирует чертовски медленно, а из‑за расстояния и маскировки снимок я делаю лишь изредка. Но вы поняли.

Лабин стоял, не двигаясь.

– Лжешь.

– Маленький совет, Кен. Знаешь, твои люди иногда уходят на глубину и блуждают там в темноте. Не следовало позволять им пользоваться «кальмарами». Никогда не знаешь, куда доходит сигнал передатчика.

– Нет, – Кларк покачала головой. – Ты? Это ты был внизу?

«Не Грейс и не Седжер. Не корпы и не рифтеры, даже не почитатели Мадонны и не два паршивца на лодке. А ты. И больше никто».

– Не могу претендовать на все заслуги, – признался Дежарден. – С модификацией Бетагемота мне помогла Элис.

– Надо думать, против воли, – сказал Лабин.

«О Ахилл. Был лишь один шанс поправить все, что я натворила, а ты его запорол. Один шанс на примирение, а ты угрожаешь всему, что я знаю. Одна паршивая, хиленькая надежда, а ты... Как ты смеешь? Как же ты смеешь?»

Исчезла тонкая последняя соломинка. Кларк шагнула вперед. Лабин протянул искалеченную руку и перехватил ее.

Дежарден на Лени даже не взглянул:

– Я не идиот, Кен. Вы – не основные силы атаки, вы – просто все, что удалось наскрести в срочном порядке. Но ты тоже не идиот, значит, подкрепление на подходе. – Он поднял ладонь, предваряя возражения. – Ничего, Кен. Я знал, что рано или поздно это случится, и принял все необходимые меры. Хотя, благодаря тебе, вынужден обратиться к орудиям главного калибра без церемоний.

Его глаза чуть провернулись в глазницах, пальцы дрогнули. Кларк вспомнила Рикеттса, умаслившего «Вакиту» подмигиванием и взглядом.

Картинка на стене распалась, на ее месте появились числа.

– А вот с этими ребятами у меня контакт в реальном времени. Видишь их, Кен? Канал 6?

Лабин кивнул.

– Значит, знаешь, кто это.

Кларк тоже знала. Четыре точки координат: широта и долгота. Показатели глубины от нулевого уровня. Системы прицеливания. Ряд светящихся иконок, указывающих на цель.

– Мне этого не хотелось бы, – сказал Дежарден. – Я, как‑никак, собирался поселиться там после отставки.

Я не думал их взрывать, так, слегка стреножить. Смазать дорожку, так сказать. Но если мне все равно умирать...

Кларк дернулась в хватке Лабина. Но даже искалеченная, его рука держала твердо: сомкнулась на плече гранитными клещами, маслянистыми от коагулянта. Она могла лишь вертеться в его хватке, но не вырваться.

– Правда, есть и другие варианты, – продолжал правонарушитель. – Коттеджики, виллы на крайний случай. Я мог бы выбрать один из них. – Он поднял руку к показателям телеметрии. – Для вас это значит много больше, чем для меня.

«Он же все спланировал много лет назад, – поняла Кларк. – Даже когда мы думали, что он нам помогает. А потом мы забились в темную нору, как крольчата, и постепенно исчезала связь, пропадали контакты, и все это был он. Ахилл отрезал нас и дезинфицировал станцию от нежелательных жильцов, когда удача иссякла, и ему понадобилось укрытие».

– Какая же ты мразь, – прошептала она, собираясь с силами.

Дежарден на нее не смотрел.

– Так когда же прибудет кавалерия, Кен? Как ты их вызвал? Много ли они знают?

– Я скажу, – сказал Лабин, – и ты откажешься от атаки.

– Нет, Кен, это ты откажешься от атаки. Используешь свой хитрый пароль, чтобы отключить автопилот субмарины или убедить Хельсинки, что они ошиблись, – словом, все, что понадобится.

– А ты все равно взорвешь «Атлантиду».

– Зачем? Я же говорю, есть другие варианты. Зачем тратить впустую идеальных заложников? Живыми они стоят гораздо больше.

– Пока.

– Кроме «пока» у нас ничего нет, дружок.

Взгляд Кларк метался от человека, который хотел ее убить, к человеку, который рисковал жизнью, чтобы ему помешать.

«За каждый час, проведенный тобой в этой цитадели, ты убивал столько народа, сколько не жило на „Атлантиде" даже в лучшие времена, – подумала она. – И я убью еще больше, если оставлю тебя здесь».

А Кен готовился заключить сделку.

Она видела это в его осанке, в изуродованном слепом лице, которое было с ней рядом вот уже столько лет. Он не был загадочным или непроницаемым. Не для нее. Даже теперь.

– Я тебя знаю, Кен, – говорил Дежарден. – Мы давно знакомы – ты и я. Мы – братья по духу. Мы устанавливаем собственные правила и, видит бог, мы их соблюдаем. Люди не важны. Целые популяции тоже. Важны правила, верно, Кен? Важна миссия.

– Если ты не пойдешь на сделку, миссия провалится.

– Кен... – прошептала она.

– Но ты можешь их спасти, – продолжал правонарушитель. – Ты потому и пришел, да? Отдай все пароли и задание выполнено. Ты уходишь, я отзываю атаку и, прежде чем исчезнуть, даже отдам тебе противоядие от того мерзкого штамма Бетагемота, с которым борются твои дружки. Как я понимаю, многим из них основательно досталось.

Кларк вспомнила парящую машину, вещавшую его голосом: «Если убийство десяти спасет сотню, это нормально». Она вспомнила Патрицию Роуэн, женщину, искореженную внутри, но для мира всегда холодную и непоколебимую: «Я служила Общему Благу».

– Или, – продолжал Дежарден, – можешь попытаться меня убрать – и убить всех, кого собирался спасти. – Он сцепился с Лабином взглядом. Казалось, у них на двоих одна карманная вселенная, в которой Кларк не существует. – Выбирай. Только быстрее – ваши модификанты, новые «лени», уже везде, и я не знаю, смогу ли удержать контроль над этими цепями.

Кларк подумала, как бы поступила Патриция Роуэн, столкнувшись с таким выбором. Подумала о миллионах погибших, которые остались бы в живых, если бы умерла она.

Вспомнила Кена Лабина миллион лет назад: «А разве есть что‑то такое, чего ты не сделаешь ради возможности вернуть все назад?»

– Нет, – тихо сказала она.

Дежарден поднял бровь и – наконец – снизошел до нее:

– Я говорил не с тобой. Но, будь я Лени Кларк... – он улыбнулся, – я бы не стал делать вид, будто мне не плевать на весь мир. Бесстыдства не хватило бы.

Она извернулась в руке Лабина и лягнула его изо всех сил. Сапог глубоко вошел в рану на бедре рифтера. Кен отшатнулся и вскрикнул.

А Кларк, освободившись, рванулась вперед.

Она бросилась прямо на Дежардена.

«Он не рискнет, – твердила она себе. – У него только один козырь, он – покойник, если нажмет кнопку, он же понимает, что...»

Глаза Дежардена метнулись влево, пальцы дернулись. И тоненькая ниточка сомнения расцвела ужасом, когда числа на стене стали меняться...

«Ожидание» трансформировалось в совершенно другое слово: снова, снова и снова оно мерцало у нижнего края экрана. Кларк отчаянно старалась не читать от какой‑то отчаянной инфантильной надежды – «может, если я не увижу, этого не случится, может, еще есть время», – но все увидела, против воли увидела надпись, данную в четырехкратном увеличении, полную остановку, а потом стена потемнела.

«Исполнено».

На следующем шаге она споткнулась.

Что‑то загудело в голове. Кости пели от слабого разряда. Ноги подогнулись, руки повисли под собственной тяжестью. Она больно ударилась черепом о пульт и еще раз – об пол. Легкие сплющились, выдохнув весь воздух – Лени пыталась задержать дыхание, но челюсть вдруг отвисла, по щеке побежала слюна. Опорожнился мочевой пузырь. Имплантаты в груди щелкали и потрескивали.

– По‑моему, тебе должна понравиться такая симметрия, – заметил голос откуда‑то с края вселенной. – Высшая жертва, а? Величайшая жертва – и самая могущественная женщина в мире падает, сворачивается в тугой клубочек. А я... у меня еще осталась пара дел, где надо сказать последнее слово.

Она не чувствовала биения сердца. Из глубин черепа взметнулась тьма, вихрем пронеслась перед глазами...

– Какой шикарный миф выходит, вот что я скажу, – продолжил далекий, еле слышный голос. – Мы непременно должны были сойтись...

Она не понимала, о чем он говорит. Ей было все равно. В ее мире не осталось ничего, кроме шума и хаоса, в голове ничего, кроме исполнено, исполнено, исполнено...

«Они даже не знают, что мертвы, – думала она. – Торпеды еще не добрались до „Атлантиды". У них осталось всего несколько минут, но они проживут дольше меня».

Рука сомкнулась на лодыжке: кто‑то потащил Лени по полу.

«Прощай, Джелейн. Прощай, Аврил. Прощай, Дейл, Абра и Ханнук...»

Тяжелое жадное дыхание где‑то рядом. Ощущение от какой‑то далекой, расширяющейся плоти.

«Прощай, Кевин. Прощай, Грейс. Прости, что мы так и не смогли сработаться...»

Пульс. У нее есть пульс.

«Прощай, Джерри. Прощай, Пат, – еще раз прощай...»

Голоса. Где‑то загорается свет. Везде.

«Прощай, Аликс. О, господи, как мне жаль, Аликс».

– Прощай, мир.

Но этот голос уже не в голове, а в реальном мире.

Кларк открыла глаза.

– Ты знаешь, я не шучу, – говорил Дежарден.

Лабин умудрился остаться на ногах, склонившись в

левую сторону. Он стоял у самого края светового пятна, а Дежарден – внутри. Они сошлись по разные стороны пульта, доходившего им до пояса.

Кен, наверное, выдернул ее из нейроиндукционного поля. Снова спас ей жизнь. Недурно для слепого психопата. Теперь он обратил невидящие глаза к врагу, протянул руку – возможно, нащупывал край поля.

– Целеустремленная сучка. Отдаю ей должное, – сказал Дежарден. – Готова пожертвовать горсткой знакомых ради целой планеты незнакомцев. Я думал, она слишком гуманна для такого рационального подхода. – Он покачал головой. – Но все это теряет смысл, если мир все равно взорвется, так? То есть все эти беглецы на хребте сейчас умрут – прошу прощения, уже умерли – и за что? В их гибели смысл появится только в одном случае – если вы развернетесь и уберетесь восвояси.

«Их больше нет, – подумала Кларк, – я всех убила...»

– Кен, ты же знаешь, сколько здесь болтается боевых спутников. И знаешь, что в некоторые я сумел пробиться. А сколько еще хранилищ химического и биологического оружия, его клепали сотню лет. Все проводки от них тянутся прямо к моему левому желудочку, дружище. Лени лучше помолиться духу этой тупой энтропии, что она меня не убила, не то с небес бы уже пролились огонь и сера.

Кларк пыталась шевельнуться. Сведенные мышцы гудели, она едва сумела поднять руку. Она попала не в обычное поле медотеека. Такой мощью обычно подавляли мятежи. В промышленных масштабах.

Лабин все молчал.

Он покачнулся влево, явно взвесив свой шаг и все так же выставив перед собой руку.

– Каналы с седьмого по девятнадцатый, – сообщил ему Дежарден. – Проверь сам. Видишь рубильники? Видишь, куда ведут? У меня было пять лет на подготовку, Кен. Убив меня, ты убьешь миллиарды людей.

– Я... подозреваю, что часть этих растяжек уже висит свободно, – голос у Кена был тихим и напряженным.

– Ты что, надеешься на ваших стайных «лени»? Они не пробьются на линии, пока те открыты. А если и пробьются, что из того? Они – это она, Кен. Концентрированная сущность Лени Кларк на пике формы. И когда они сомкнут зубы на растяжке, то сразу потянут ее сами. Неужели ты в этом сомневаешься?

Лабин чуть склонил голову набок, как будто услышал какой‑то интересный звук.

– Сделка‑то хорошая, Кен. Все в силе. Принимай условия. Тебе все равно не просто будет меня убить. То есть я знаю, ты парень крутой, но двигательные нервы у тебя такие же, как у всех. И, хотя мне неловко об этом напоминать, ты слепой.

Ледяная игла предчувствия пронзила Кларк: «Ахилл, идиот, ты что творишь? Ты что, не читал его досье?»

Послышался голос Лабина:

– Так зачем ты предлагаешь мне сделку?

– Потому что ты и вправду крутой парень. Ты меня и по запаху найдешь, если придется, и пусть у тебя сейчас выдался крайне неудачный день, я предпочитаю не рисковать.

«Ты же говоришь с Кеном Лабином! – бушевала про себя Кларк, запертая в мертвом теле. – Ты всерьез пытаешься ему угрожать?»

– Итак, мы исчезаем, ты исчезаешь, и мир получает передышку. – Кен то попадал в фокус зрения, то уходил из него. – Пока тебя не убьет кто‑нибудь другой.

Кларк хотела заговорить, но получился только стон, едва слышный ей самой.

«Это вовсе не угроза...»

– Ты исчезаешь, – поправил Дежарден. – А Лени оставляешь мне. Я для нее кое‑что приготовил.

«Это приманка!»

– Ты исходишь из ложной предпосылки, – заметил Лабин.

– Да ну? Из какой же?

– Что мне не наплевать.

Кларк успела заметить, как вздулись мышцы левой ноги Лабина, как по правой побежал свежий ручеек крови. Он вдруг взлетел в воздух, пробил поле и перемахнул пульт из невозможной стартовой позиции – прямой стойки. Он лавиной обрушился на Дежардена, сила инерции отшвырнула обоих за панель, и больше Кларк ничего не видела, слышала только звук от падения тел.

Наступила тишина.

Она лежала, чувствуя звон в парализованных мышцах, и гадала, за кого болеть. Если Лабину не хватило инерции, и он не вышел из поля, то сейчас умирает, а вытащить его некому. А если и пробился, то какое‑то время будет беспомощен. У Дежардена есть шанс, если только его не оглушило при ударе.

«Ахилл, убийца. Психопат, маньяк. Гнусный мерзкий монстр. Ты хуже, чем я. На тебя никакого ада не хватит. Но выбирайся отсюда. Пожалуйста! Пока он тебя не убил».

Что‑то забулькало. Потом как будто ногти заскребли по пластику или по металлу. Мясистый шлепок, словно кто‑то бросил на палубу дохлую рыбу – или задвигалась парализованная на время конечность. Потом звуки борьбы. Недолго.

«Кен, не надо!»

Она собрала все силы в один отчаянный крик:

– Нет!

Донесся лишь еле слышный шепот.

По ту сторону баррикады раздался какой‑то влажный хруст – и больше ничего.

«Господи, Кен. Ты понимаешь, что наделал?

Конечно, понимаешь. И всегда понимал. Мы могли всех спасти, все исправить, но все они были правы. Пат. Аликс. Ты – чудовище. Ты – чудовище. Ты всех погубил.

Будь ты проклят».

Она уставилась в потолок – из‑под линз текли слезы – и стала ждать конца света.

Она, наверно, уже могла пошевелиться, только не видела смысла. Перекатилась на бок. Он сидел рядом, скрестив ноги, с непроницаемым, залитым кровью лицом. Походил на первобытного резного идола, омытого человеческими жертвоприношениями.

– Долго еще? – просипела Кларк.

– Что долго?

– Уже началось? Анклавы горят? Бомбы падают? Тебе достаточно? Хоть возбудился, урод?

– А, ты об этом? – Лабин пожал плечами. – Он блефовал.

– Что? – Она приподнялась на локте. – Но... растяжки, рубильники – он же тебе показал...

– Фальшивка.

– И ты разглядел?

– Нет. Сделано было вполне убедительно.

– Как же тогда...

– Ему не было смысла это делать.

– Кен, он уничтожил «Атлант...», – внезапный, невозможный луч надежды. – Или это тоже блеф?..

– Нет, – тихо сказал Лабин.

Она снова обмякла, взмолившись: «Пусть это будет сон».

– Он уничтожил «Атлантиду», потому что были другие варианты отступления. Когда выполняешь малую угрозу, это придает убедительности большой. – Человек, лишенный совести, пожал плечами. – Но мертвецу отступать некуда. Нет смысла жать на кнопку, когда не можешь добиться цели.

– Он мог бы, легко. Я бы так и сделала.

– Ты мстительная. Дежарден мстительным не был. Его больше волновали собственные желания. – Лабин слабо улыбнулся. – В сущности, необыкновенно просвещенный подход. Большинство людей заточены под месть на физическом уровне. Может, его и от этого освободил Спартак.

– Но он же мог всех убить.

– Да, иначе угроза не была бы правдоподобной.

– Так откуда ты знал?

– Машину Судного дня не так просто собрать. Ушло бы много времени и сил, а отдачи никакой. Логическая альтернатива – подделать ее.

– Это не объяснение, Кен. Попробуй другое.

– Я как‑то подверг Ахилла допросу Ганцфельда. И кое‑что понял...

Он покачал головой.

Помолчал немного. И наконец:

– Мы оба слезли с поводка.

– Я думала, ты смастерил себе новый. Твои правила...

– Все равно. Я знаю, что он чувствовал.

Лабин расправил ноги – бережно‑бережно – и медленно поднялся.

– И ты знал, что он сделает? – Голос получился какой‑то умоляющий.

Кажется, он глянул на нее сверху вниз.

– Лени, я всю свою жизнь никогда и ничего не знал. Только рассматривал вероятности.

Она хотела услышать другое. Хотела, чтобы он рассказал какие приметы, какие промахи в спектакле Дежардена убедили его, что худшего не случится. Что был какой‑то канал достоверной информации, идущий от пустого гнезда, по какому‑то невероятному стечению обстоятельств отключенному от оптоволокна. Все что угодно, но только не рассказ об азартной игре, построенной на эмпатии двух мужчин без совести.

Ей подумалось, не разочарован ли он тем, что Дежарден, в конце концов, все выдумал. И в самом ли деле Кен этого ожидал.

– Чем ты так расстроена? – спросил Лабин, почувствовав то, чего не видел. – Мы же только что спасли мир.

Она покачала головой:

– Ахилл все равно проиграл бы. И знал это лучше нас.

– Ну мы заметно опередили график. Спасли миллионы жизней.

«Сколько миллионов? – подумала она и сразу: – А какая разница?» Разве спасение двенадцати миллионов могло сравниться с убийством десяти миллионов в прошлом? Как могла Мадонна Разрушения, пропитанная, сочащаяся чужой кровью, преобразиться в Святую Лени в Черном – спасительницу двух миллионов нетто? Неужели алгебра вины настолько элементарна?

Для Кларк такого вопроса не существовало. Все спасенные сегодня просто избежали судьбы, на которую Лени когда‑то их обрекла. Дебет и кредит по этому счету не сойдутся. Никогда.

– По крайней мере, – сказала она, – долг не увеличится.

– Слишком пессимистичный взгляд, – заметил Лабин.

Она посмотрела на него:

– Как ты можешь так говорить? – Кларк едва слышала собственный голос. – Все умерли...

Он покачал головой:

– Почти все. У остальных появился еще один шанс. Кен протянул ей руку. Глупый жест, где‑то на грани

фарса: изорванный, изломанный монстр в крови и слизи еще и предлагает помощь другим. Лени долго смотрела на протянутую руку, прежде чем нашла в себе силы ее принять.

«Еще один шанс, – подумала она. – Хотя мы его не заслуживаем».

ЭПИЛОГ: СИНГУЛЯРНАЯ МАТРИЦА ГЕССЕ[115]

Единый результат получить невозможно. Доверительные пределы превышены. Дальнейший прогноз ненадежен.

Благодарности

Обычная банда подозреваемых, без которых я бы никогда не вытянул эту книгу.

Дэвид Хартвелл, мой редактор, указал мне на несколько структурных проблем в первом черновике и помог их исправить. Моше Федер участвовал в ежедневной рутине от замысла до переписывания, от воплей и паники до отделки деталей, от душераздирающих истерических рыданий до момента рождения.

Летом 2002 года пестрая компания литературно и политически недовольных – Лори Чэннер, Кори Докгороу, Нало Хопкинсон, Бекки Мейнс, Джон Макдейд, Дже‑ нис О'Коннор, Сим Саменски, Исаак Шпиндель и Пат Йорк – тайно собралась на секретной явке, что впоследствии стало ежегодным ритуалом. Там они растерзали первые две главы этого щенка (и других тоже), а потом помогли сшить их заново. Уже второй раз куча народа знает, как мой роман начинается, а вот продолжения практически никто не видит до тех пор, когда уже поздно что‑то менять. Я подозреваю, что здесь замешаны проблемы самооценки.

Конечно, во время создания практически никто не читал всей книги целиком, но зато многие внесли в нее свой вклад. Дэвид Никль давал советы, изрекал глубокие мысли и постоянно насмехался надо мной: его участие оказалось настолько ценным, что я готов забыть о треклятых подъемах в пять тридцать утра и пробежках на десять миль, для того чтобы получить всю эту бесценную информацию. Лори Чэннер выносила бесконечные злобствования и стоны по поводу сюжета, в котором часто заметно ее участие, хотя прочесть чертову историю ей так и не дали (причем до сих пор).

Многим подробностям в сцене крушения вертолета я обязан Гленну Норманну и Гленну Моррисону: пилотам, оказавшим мне больше помощи, чем вправе мечтать докучливый автор. Я с изумлением узнал, что когда в полете у вертолета заканчивается топливо, то катастрофы можно избежать, воспользовавшись аварийной техникой под названием «авторотация». В частности, Гленн Моррисон пережил крушение, жутко напоминающее описанное здесь, с той только разницей, что он не был слеп. (Для справки: он уверен, что в реальной жизни слепой не вытянет этот маневр никогда, и свое дело знает. С другой стороны, он не знаком с Кеном Лабином.)

В книгу вошли отрывки жизненных историй других людей. Некоторые впечатляющие подробности атаки собачьей стаи вдохновлены встречей Роба Каннингема с дикими псами во время путешествия по Индии. Роб вам, возможно, известен: это тип, который создал дизайн роскошных космических кораблей для «Homeworld» и «Homeworld 2» – компьютерных игр «Relic Entertaiment». Эксперименты восьмилетнего Ахилла Дежардена с воздушным торможением возникли из детских воспоминаний ихтиолога Марка Шоуэлла, хотя Марк, насколько я знаю, не страдает сексуальным садизмом (если на то пошло, он, скорее, мазохист, судя по его выбору научного руководителя).

Исаак Шпиндель, доктор медицины и философии, столь разносторонний в своих умениях, что мне дурно делается, помог ввести в линию Таки правдоподобный медицинский колорит. Дейв «Биоинформатик» Блок отвечал на множество назойливых вопросов по поводу искусственных нуклеотидов и минимальных размеров генотипа. (Увы, в числе прочего я узнал от него, что невозможно втиснуть генотип 1.1 MB в клетку поперечником 250 наномикрон, что противоречит уже описанным в «Водовороте» данным о Бетагемоте.) Майор Дэвид Бак из новозеландского министерства обороны помог разобраться с темой воздушных взрывов топлива. Стив Баллентайн, Ханну Бломилла, Рик Клеффель, Гарри Паллей, Катриона Спаркс, Биб Шроер, Джанин Стинсон, Мак Тоннис и Дэвид Уильяме указали мне на важные исследования, научные доклады, обзоры, мнения и/или новые статьи, так или иначе вошедшие в солянку «Бетагемота». Джен Стисон, кроме того, прошлась по рукописи орлиным взором редактора, вылавливая опечатки и более серьезные промахи, – оставшихся, надеюсь, вы не заметите. Не упоминаю других, кого я мог забыть и у которых заранее прошу прощения.

Если книга провалится, никого из этих добрых людей винить нельзя, потому что никому из них не дали ее прочитать. (Если она и вправду провалится, то, возможно, как раз поэтому.) Нельзя винить даже Дэвида Хартвелла, который ее прочитал, потому что без него провал был бы еше жестче. Винить можете только меня, тем более что я уже заполучил ваши деньги.

Ну хотя бы пятьдесят центов из них.

Ссылки и примечания

Опять настало время пробежаться по ссылкам, которые, возможно, окажутся ценным образовательным ресурсом, хотя главное их назначение – прикрыть мою задницу от любителей ловить блох.

Если вы начали читать эту сагу не с начала, то выясните, что ссылки не так полны, как вам бы хотелось. Все реальные научные источники, использованные при работе над «Морскими звездами» и «Водоворотом», приводились в конце тех книг: здесь я их не повторяю, хотя многие элементы перешли и в «Бетагемот». (Однако я ссылаюсь на последние исследования, опубликованные уже после выхода «Водоворота», особенно если они подтверждают мою проницательность.) Так что, если вам нужны оригинальные источники идей об умных гелях, «тонкой настройке» или об экосистеме Водоворота, придется обратиться к предыдущим книгам. Возможно, вы найдете не все, что ищете, зато немножко улучшите мои позиции на Амазоне.

АТЛАНТИДА: ВЫБОР МЕСТА

Посреди Северной Атлантики есть место, где течения замирают, – окно в огромном медлительном водовороте между Европой и Северной Америкой[116]. Я счел его подходящим местом для укрытия от смертоносных частиц, которые потенциально могут переноситься по воде и воздуху, и потому разместил там «Атлантиду». Описания местности вдохновлены докладом 2003 года по глубоководной минералогии Невозможное озеро родилось из описания ультрасоленых линз тяжелой воды в потрясающем документальном сериале «Голубая планета»[117]. Размыв Лабрадорского течения и Гольфстрима становится все более вероятным ввиду возрастающего таяния арктических льдов. И я знаю, что в сюжете они не фигурируют, но в первой главе Лени Кларк их побаивается при подъеме на поверхность, так что имею право: гигантские кальмары уже превосходят по массе все человечество, и они становятся все больше![118]

БЕТАГЕМОТ

Углубляясь в литосферу, мы продолжаем открывать там новые виды жизни. В конечном счете, глубинные кристаллические породы под Хуан‑де‑Фука – да, под тем самым хребтом, откуда вырвался в конце «Морских звезд» Бетагемот, – дали свидетельства существования неизвестных дотоле микроорганизмов[119]. Образцы воды из буровых скважин на 300 метров ниже показали снижение уровня сульфатов: там есть что‑то живое, еще не классифицированное и поедающее серу. Ничто не указывает, что эти организмы, достигнув поверхности, погубят мир, однако же нет и доказательств обратного. Я имею право надеяться.

Впрочем, надежда слабая. Патриция Роуэн была права, когда доказывала, что Бетагемот, в силу принадлежности к древним организмам, наверняка должен быть облигатным анаэробом'. Чтобы вывести его хотя бы на морское дно, потребовалась бы очень подходящая мутация или преднамеренная модификация. Очень удачно, что последняя требовалась и по сюжету.

Уотерс и др. недавно сообщили об открытии древнего наноба (наномикроба), обитающего в горячих гейзерах, и назвали его Nanoarchaeum equitans[120] – размер его генома и доля мусорной ДНК укладываются в описания Бетагемота. Лучше того: это паразит или симбионт (он обитает на более крупной архее Ignicoccus), однако его минималистский геном (около 500 тысяч оснований – вдвое меньше, чем у Бетагемота) не способен принимать некоторые необходимые энзимы, которые организм вынужден получать через хозяина. Он не способен к независимому существованию. Бетагемот со своим более крупным геномом самостоятелен, но, каким образом он втиснул эти лишние гены в капсулу всего 60% от того же размера, остается тайной.

Рыбоголовые и корпы обсуждали возможность распространения Бетагемота с личинками рыб. Меня этот вопрос тоже беспокоил еще в процессе работы над «Морскими звездами» – если это так, то нет причин, по которым

Бетагемот не мог захватить мир миллиарды лет назад. Действительно, кажется, личинки рыб и беспозвоночных на больших глубинах преодолевают большие расстояния; к счастью, их развитие в пути обычно задерживается, что делает их маловероятными носителями Бетагемота (которому, чтобы противостоять долговременному термоосмотическому стрессу, нужен хозяин с активным метаболизмом). Кажется также, что даже распространяющиеся на большие расстояния личинки держатся строго определенных районов, если судить по отсутствию генетического дрейфа между популяциями соседних островов[121]-[122]. В худшем случае местные топографические и химические условия могут сдерживать распространение глубоководных видов[123]'[124].

Так что я вывернулся. Но не благодаря предусмотрительности, к тому же эта пуля еще может догнать меня на бегу: возможно, по крайней мере одна взрослая рыба проплыла по глубоководью от Патагонии до самой Гренландии[125].

СЕППУКУ

Искусственные микроорганизмы в наше время – почти мейнстрим. Дж. Крейг Вентер (он занимается человеческим геномом), пока я набирал текст, создал целиком искусственный геном в надежде, что такой организм сможет излечить болезни земной среды[126]. Питер Шульц и его команда уже модифицировали Е. Coli, способную синтезировать новые аминокислоты, не обнаруженные в природе[127], в надежде, что она победит в конкуренции с основным штаммом. Целиком синтетические организмы, собранные из взаимозаменяемых генных модулей, ждут за ближайшим поворотом[128]. Я желаю ребятам большей удачи, чем умникам Хольцбринка, модифицировавшим Бетагемот.

Генетический прототип Сеппуку впервые синтезировал Лесли Орджел[129] еще в 2000‑м ТНК действительно дуплицируется с обычными нуклеиновыми кислотами. Идея чужеродных генов, инкорпорирующихся в состав нашего ядра, еще старше идеи искусственных микробов: мало того что в наших генах жили паразитические ДНК с микробного уровня, но и функциональные гены, первоначально занесенные в клетку предками наших собственных митохондрий, видимо, мигрировали в ядро[130]. Массивный горизонтальный перенос генов между видами происходил на всем протяжении истории Земли[131], и, конечно, симбиотическое внедрение малых клеток в большие имеет долгую и славную историю, отраженную в каждом эукариоте на планете. (Еще в «Водовороте» я упоминал хлоропласты и митохондрии.) Еще один пример того: апикоплазмы – эндосимбионты, обнаруженные в токсоплазме и плазмодиях[132].

Трепетное восхищение Таки Уэллетт каталитическими способностями пролина к середине века, возможно, окажется несколько устаревшим, поскольку Ма‑ вассаги и Джейкобсен уже указывали на способность таких простых молекул действовать подобно ферментам[133].

ХИМИЯ ХАРАКТЕРОВ

Кое‑кто из читателей интересуется, различаю ли я личность и нейрохимию. Это законный вопрос, но виноват не я – виноваты ученые, у которых недели не проходит без сообщения о новых свидетельствах, что личность – действительно просто другое название для биохимии, хотя и вписанное в чрезвычайно сложный контекст (пример того – склонность Ханнука Иджера к насилию, коренящаяся в уровне моноаминной оксидазы)[134]. Если вы не принадлежите к пасхальным виталистам, верящим, что личность есть порождение неделимой божественной искры, то не избежите механистического взгляда на природу человека.

Вся сага о рифтерах держится на идее – введенной в «Морских звездах» и расширенной в «Водовороте» и «Бетагемоте», – что ложные воспоминания о насилии могут вызывать в индивидууме изменения на уровне нейронов такие же реальные, как и подлинные воспоминания. Когда создавались «Морские звезды», это было весьма умозрительным предположением, но последние исследования дали опытные свидетельства такого эффекта[135]'[136].

Подробности воспитания социопатов взяты, главным образом, из работ Роберта Хаэра[137] и других[138]. Размышления в «Бетагемоте» об адаптивной ценности социо‑ патии в условиях корпоративного управления тоже не совсем беспочвенны[139]'[140]. (И, как должно быть ясно из этих ссылок, ни Кен Лабин, ни Ахилл Дежарден не являются социопатами в классическом понимании, так как для последних характерно не только отсутствие совести.)

Из «Водоворота» явствует, что идея Трипа Вины возникла из свидетельств о генах определенных паразитов, способных менять поведение хозяина. До выхода этой книги механизм такого влияния оставался неизвестным, хотя были подозрения, что это происходит прямо на уровне нейротрансмиттеров. Я подпер устройство Трипа Вины этой гипотезой и теперь с облегчением читаю сообщения, что риск оправдался: по меньшей мере, один такой паразитический кукловод вмешивается в работу продуцирующих серотоиин нейронов хозяина'.

Ненависть Элис Джовелланос к этическим импульсам происходит от недавних работ, утверждающих, что моральные рассуждения вовсе не рассудочны: они зарождаются, главным образом, в эмоциональных центрах мозга и дают в результате безосновательную и недоказуемую веру, что тот или иной образ действий «правилен» или «неправилен»[141]. В сопутствующей статье есть очень милое изложение так называемого «парадокса стрелочника», а заодно и надежное оправдание необходимости спихнуть человека под поезд[142]. Аргументы Джовелланос, возможно, несколько упрощают вопрос – что ни говори, префронтальная кора, похоже, все‑таки играет некоторую роль в принятии моральных решений[143] – но с другой стороны, Элис была фанатичкой своего рода. За что и поплатилась.

Кстати, о моральном выборе: страстное желание Лени Кларк отомстить в «Водовороте» – не говоря уже о такой же, но тайной страсти Кена Лабина в дальнейшем – не просто замыленный драматический троп. У нас, кажется, имеется встроенная схема, требующая наказывать тех, кто причинил нам зло, даже если – что противоречит интуитивному пониманию, – даже если акт мести вредит больше нам самим, чем тем, кто нарушил наши границы[144]. Мне хочется думать, что мир в конце романа получил еще один шанс потому, что, как заметил Лабин, Спартак, уничтожив совесть Дежардена, в то же время отключил реакцию мстительности. Ахилл был монстром. Ахилл был сексуальным садистом. Но в одном модифицированном уголке души он оказался более цивилизованным, чем вы или я когда‑нибудь будем.

И, наконец, самое настораживающее реальное эхо, пришедшее из моего воображаемого ада, я нашел в «Вилладж Войс»[145], где предлагались «таблетки от раскаяния» – лекарство, разработанное для лечения посттравматического синдрома, должно успокаивать палачей наравне с жертвами. Подобные нейрохимические настройки коротят саму схему вины, давая возможность спокойно спать тем, кто скосил толпу непокорных гражданских лиц, протестующих против непопулярной политики властей. Да, я назвал свой вариант «Отпущением грехов» – но, люди, это же была ирония!..

ЗДЕСЬ ВОДОВОРОТ ВЫШЕЛ В РЕАЛЬНЫЙ МИР…

Кое‑какой фон для мира выше уровня моря.

У развивающегося мира хватает причин сердиться на два других. К середине века я предвижу злорадство африканских стран по поводу коллапса североамериканской инфраструктуры. Глазурью на этом горьком пироге – еще одно предсказание: в населении Африки будут преобладать женщины. Я основываюсь на том факте, что, по крайней мере, в Эфиопии недоедающие женщины склонны рожать больше дочерей, чем сыновей[146] (вероятно, по тем же причинам энергетической выгоды, которые действуют у других видов). Я предполагаю, что поколения тех, кто знал в основном болезни, голод и эксплуатацию/равнодушие, породят очаг праведного гнева со значительным тендерным дисбалансом, в котором миф об апокалиптической вендетте изнасилованной женщины привьется очень быстро. Вспомните теологию Освобождения – буйное перевоплощение католицизма, возникшее из политических бурь в Латинской Америке прошлого столетия: теперь перенесите ее в Африку и вложите в сердце воинствующую Мадонну.

Различные образцы вооружения, фигурирующие в тексте – от арсенала Мири до ловушек, поставленных Дежарденом на южноафриканские межконтинентальные баллистические ракеты, – взяты из различных источников, в том числе у ВВС США[147], из «The Economist»[148], в мирной программе Корнуэлльского университета[149] и даже в Европейском центре прогноза погоды средней дальности[150]. По‑видимому, инфразвуковое оружие не так страшно, как его малевали (с другой стороны, оно, кажется, на удивление просто генерирует ваши собственные электромагнитные импульсы)[151].

ЭЛЕКТРОННАЯ ФАУНА И ЦИФРОВАЯ ЭВОЛЮЦИЯ

«Водоворот» держится на допущении, что дарвиновские процессы, формирующие жизнь в этом мире, равно применимы и к цифровому царству – что самореплицирующиеся программы могут быть буквально живыми, когда создаются условия для естественного отбора. Недавно это предположение получило подкрепление: термин «цифровые организмы» замелькал в весьма почтенных научных журналах[152]', и теперь вы можете загрузить бесплатные приложения, которые позволят вам экспериментировать с эволюцией на своем рабочем столе[153]. Электронная жизнь сделала еще один шаг вперед – может быть, за ней идет экосистема Водоворота.

«Водоворот» расширил идею об Интернете как экосистеме до «согласованного суперорганизма», который использует в качестве репродуктивной стратегии миф о Мадонне Разрушения. За пять лет части этого сверхорганизма мутировали – при небольшой помощи друзей – и превратились в шредцеров и «лени» из «Бетагемота». В экологическом понимании мы перешли от системы на пике формы к хилому и оскудевшему ландшафту с виртуальными крысами, чайками и кудзу – и виртуальная экология этого романа, соответственно, отражает динамику видов‑паразитов, распространенных в экосистемах реального мира.

Обычно на взрыв популяции нежелательных видов насекомых люди реагируют вываливая груды пестицидов. Вредители в ответ обычно: а) вырабатывают сопротивляемость и б) повышают скорость размножения, чтобы компенсировать возросшую смертность. Когда это случается, человеческие «менеджеры» уже не могут прекратить борьбу, потому что подтолкнули вредителей к хроническому заражению: едва мы прекратим распылять пестициды, их возросшая скорость размножения приведет к катастрофическому взрыву популяции. Именно это произошло в 70–80‑х годах при заражении листоверткой североамериканского побережья [154]. Я подозреваю, что история рискует повториться с нынешним нашествием короеда. Не нужно докторской степени, чтобы увидеть параллель в динамике соотношения экзорцистов – шредцеров в Североамериканской сети. Лени Кларк не обучалась экологии, у нее были свои болезненные причины для каждого шага. Ирония в том, что эти шаги оказались самыми подходящими для чисто экологического тупика. Пик и спад численности видов вредителей сменяются циклически, если их оставить в покое; если же вы загнали их во взрывной рост, пожалуй, единственный способ восстановить естественное равновесие – это убрать ногу с тормозов, стиснуть зубы и терпеть, пока система не стабилизируется.

Если, конечно, дождетесь.

ПРЕДСКАЗАНИЯ ПРОШЛОГО

Умный гель. Зельц. Нейронные пудинги, использованные корпами против рифтеров в первой половине этой книги и сыгравшие значительную роль в предыдущих, существуют в реальной жизни. Нейроны, культивированные из крысиного мозга, теперь дистанционно управляют роботами в лаборатории неподалеку от вас [155](49).

Как я зол! Я думал, пройдут годы, пока эта идея меня догонит.

Литературно‑художественное издание

+ 16

Примечания

1

Название судна происходит от названия вида церациумов, рода динофлагеллятов, различных панцирных жгутиконосцев, обитающих как в пресных, так и в морских водах. Морские виды церациумов живут временными колониями‑цепочками. Их длинные отростки представляют собой приспособление к планктонному образу жизни. Они увеличивают поверхность тела, что способствует «парению» в воде.

2

Ксантофиллы – растительные пигменты каратиноидной группы, главная часть желтых пигментов в цветах, плодах и листьях. Способны поглощать энергию солнечного света, участвуют в процессе фотосинтеза.

3

Рифт (англ. rift, буквально – трещина, разлом) – крупные линейные тектонические структуры земной коры протяженностью в сотни‑тысячи километров, образованные при ее горизонтальном растяжении, обычно происходящем на фоне обширного сводового поднятия. Предполагается, что земная кора растягивается по всей толщине или значительной ее части. Рифт состоит преимущественно из серии разрывов, среди которых преобладают сбросы с наклонной поверхностью и со смещением участка коры, лежащего выше этой поверхности, вниз.

4

Зона разбрасывания – тектоническая зона, находящаяся между двумя тектоническими плитами, движущимися по направлению друг от друга, где новый слой земной коры формирует магма, пробивающаяся близко к поверхности между двумя плитами.

5

Бентос (от греч. Benthos) – совокупность организмов, обитающих на грунте и в грунте материковых и морских вод.

6

Констриктор – мышца, сжимающая какой‑либо орган или же заставляющая сокращаться полый орган или его часть. Так же этим словом обозначается самозатягивающийся веревочный узел.

7

Станция названа в честь Чарльза Биба (1877–1962) – американского новатора в области подводных исследований. Именно он в 1930 году изобрел первую батисферу для подводных наблюдений.

8

Миоэлектрический сигнал – электрический сигнал, вызывающий сокращение мышечных волокон в теле.

9

Изотонический раствор – водный раствор, приближающийся по составу и другим показателям к сыворотке крови.

10

Фотофоры – орган свечения у морских рыб и некоторых головоногих моллюсков. Принцип действия основан на симбиозе с люминесцирующими бактериями.

11

Вторая станция названа в честь Жака Пикара (1922–2008), известного швейцарского океанолога, прославившегося тем, что он стал первым человеком, побывавшим на дне Марианской впадины, самой глубокой впадины на Земле.

12

Гидрокс – кислородно‑водородная смесь (в русском обозначении КВС), предназначенная для глубоководных погружений. Поскольку в смеси нет азота, то исключается токсичное и наркотическое воздействие газа. Правда, на очень больших глубинах начинает действовать так называемый водородный наркоз.

13

Неотения – 1) сохранение детских и юношеских черт во взрослой особи; 2) эволюционные изменения, в ходе которых вид‑потомок достигает половозрелости, находясь на личиночной стадии или любой другой неполовозрелой стадии онтогенеза предкового вида.

14

Кудзу, кудцу – волокнистое пищевое, лекарственное и кормовое растение из рода пуэрария семейства бобовых.

15

Подвиг – одна из форм нарушенного залегания горных пород, возникающая в процессе тектонических движений. Образуется при подвигании одних масс горных пород на другие по наклонной плоскости разрыва в земной коре.

16

Альдостерон – гормон коры надпочечников, один из основных регуляторов водно‑солевого гомеостаза, имеет ведущее значение в регуляции минерального обмена.

17

Аллопластика – замещение дефектов или исправление деформаций с использованием тканей, взятых от другого человека, а также синтетических материалов.

18

Изометрические упражнения – вид физических упражнений, при которых группы мускулов работают друг против друга или же против неподвижного объекта, в то время как сама конечность остается неподвижной. Такого эффекта можно добиться, например, толкая изо всех сил рукой стену. Здесь же для упражнений используют ток, заставляя противоположные группы мышц сокращаться одновременно. Тем самым Фишера приводят в форму, при этом не заставляя его соблюдать спортивный режим.

19

Дегидрогеназы – ферменты, катализирующие отщепление водорода от органических веществ, осуществляют первый этап биологического окисления.

20

Люцифериновый комплекс – самый распространенный из примерно 30 известных механизмов биолюминесценции. Основан на взаимодействии белка люциферина.

21

Имеется в виду придуманный Уоттсом индустриальный подъемник, которым управляет зельц.

22

Соли лития используются при лечении психических расстройств в качестве психотропных средств с антиманиакальным спектром действия.

23

Метод водолазных или имитационных погружений на глубины до нескольких сот метров с полным насыщением организма водолаза индифферентными газами (гелием, азотом) в результате длительного многосуточного пребывания в камерах гипербарического водолазного комплекса в среде дыхательных газовых смесей под давлением, соответствующим глубине погружения. Многократные выходы в воду для выполнения заданных работ в водолазном снаряжении заканчиваются только одной многосуточной декомпрессией.

24

Осмос – самопроизвольный перенос вещества через полупроницаемую мембрану, разделяющую два раствора различной концентрации или чистый растворитель и раствор.

25

Остеобласты – молодые клетки костной ткани, которые синтезируют компоненты межклеточного вещества и выделяют их через всю поверхность, что и приводит к образованию лакун, в которых они залегают, превращаясь в остеоциты (клетки костной ткани).

26

Ацетилхолин (лат. Acetylcholinum) – нейромедиатор. Образующийся в организме (эндогенный) ацетилхолин играет важную роль в процессах жизнедеятельности: он принимает участие в передаче нервного возбуждения в ЦНС, вегетативные узлы, окончания парасимпатических и двигательных нервов. Ацетилхолин связан с функциями памяти. Снижение ацетилхолина при болезни Альцгеймера приводит к ослаблению памяти у пациентов. Ацетилхолин играет важную роль в засыпании и пробуждении.

27

γ‑аминомасляная кислота (ГАМК, GABA) – аминокислота, важнейший тормозный нейромедиатор центральной нервной системы человека и млекопитающих. Аминомасляная кислота является биогенным веществом. Содержится в ЦНС и принимает участие в нейромедиаторных и метаболических процессах в мозге.

28

В реальности такого маньяка не существовало. Персонаж придуман Уоттсом.

29

Нектон – совокупность водных активноплавающих животных, способных передвигаться самостоятельно на значительные расстояния и противостоять силе течения.

30

Глубинный рассеивающий слой – это слой воды, в котором содержится большое количество живых организмов, благодаря чему в нем происходит рассеяние или отражение акустических сигналов. В дневное время глубинный рассеивающий слой (ГРС) фиксируют на глубине от 200 до 700 м (чаще всего 300–450 м), ночью он поднимается на поверхность. ГРС обнаружен практически всюду в открытом океане.

31

Арсенид галлия (GaAs) – химическое соединение галлия и мышьяка. Важный полупроводник, третий по масштабам использования в промышленности после кремния и германия. Используется для создания сверхвысокочастотных интегральных схем и транзисторов.

32

Фенциклидин – производное циклогексиламина. Широко используется в ветеринарии для кратковременного обездвижения крупных животных. Отмечено, что он вызывает диссоциированную анестезию. Фенциклидин легко синтезировать. Лица, употребляющие фенциклидин, в первую очередь молодежь и полинаркоманы.

33

ДСМ (DSM) – диагностический и статистический справочник‑классификатор психических расстройств. Метод выборки переживаний – психологическая техника наблюдения, когда пациенты через определенные промежутки времени записывают, с кем они находятся, что с ними происходит и какие эмоции по этому поводу они переживают.

34

Арчи Зубастый – достаточно распространенная игра слов. По‑английски латинское имя «Architeuthis» можно прочитать как «Archie Toothy», то есть «Арчи Зубастый».

35

Отношение сигнал/шум – безразмерная величина, равная отношению мощности полезного сигнала к мощности шума.

36

Тургор кожи – способность кожи растягиваться, и сжиматься, и возвращаться в исходное состояние. В этом смысле тургор является синонимом эластичности, растяжимости кожи. В более узком значении тургор означает степень сопротивляемости кожи к деформации в зависимости от возраста и гидратационного статуса (объема жидкости) организма.

37

Рифтеры должны принимать пищевые добавки с повышенным содержанием витамина К, чтобы предотвратить процесс разрушения костной ткани под влиянием относительной невесомости, в которую они попадают, выходя со станции.

38

Термоклин – слой воды в океане или море, в котором вертикальный градиент температуры повышен по сравнению с градиентами выше‑ и нижележащих слоев.

39

Циркуляции Ленгмюра – упорядоченные циркуляции, развивающиеся в верхних слоях водоемов между двумя параллельными полосами, выстроенными примерно в направлении ветра, так называемыми ветровыми полосами. Вблизи поверхности частицы воды движутся (конвергируют) в направлении ветровых полос и там опускаются, образуя так называемый даунвеллинг (от англ. down welling ). Между полосами частицы, наоборот, поднимаются, образуя апвеллинг (от англ. upwelling ) и дивергируют. На глубине проникновения циркуляции картина меняется на противоположную. Таким образом, две соседние ветровые полосы (полосы конвергенции) ограничивают двумерную циркуляционную ячейку, состоящую из двух разнонаправленных вихрей.

40

Североамериканско‑Тихоокеанский конгломерат.

41

Гидроразрыв пласта (ГРП) – один из методов интенсификации работы нефтяных и газовых скважин и увеличения приемистости нагнетательных скважин. Метод заключается в создании высокопроводимой трещины в целевом пласте для обеспечения притока добываемого флюида (газ, вода, конденсат, нефть либо их смесь) к забою скважины. Технология осуществления ГРП включает в себя закачку в скважину с помощью мощных насосных станций жидкости разрыва (гель, в некоторых случаях вода, либо кислота при кислотных ГРП) при давлениях выше давления разрыва нефтеносного пласта.

42

Зона субдукции – место, где океаническая кора погружается в мантию. К зонам субдукции приурочено большинство землетрясений и множество вулканов.

43

Сегмент Кобба – северная часть хребта Хуан де Фука, лежащая к югу от сегмента хребта Эндевар. 150‑километровый сегмент является одним из самых длинных в хребте Хуан де Фука. Как и с другими сегментами хребта, под этим, согласно исследованиям, находится магматическая камера.

44

Археи – одноклеточные прокариоты (организмы, не обладающие типичным клеточным ядром и хромосомным аппаратом), на молекулярном уровне заметно отличающиеся как от бактерий, так и от эукариотов. Согласно одной из теорий эти микроорганизмы – одни из первых клеточных форм жизни, появившихся на Земле. Обитают преимущественно в различных экстремальных средах, в том числе и безвоздушной.

45

Рактер – компьютерная программа искусственного интеллекта, которая генерировала прозу на английском языке случайным образом. Она была написана Уильямом Чемберленом и Томасом Эттером в 1983 году. Рактер составлял слова согласно «синтаксическим директивам», и возникала иллюзия связности текста, повышенная употреблением текстовых переменных. Таким образом, создавалось впечатление, что программа могла поддерживать разговор, который с точки зрения пользователя даже имел какой‑то смысл.

46

Граница (поверхность) Мохоровича – планетарная поверхность раздела, которая принята за нижнюю границу земной коры. Названа в честь югославского сейсмолога Мохоровича, который первый в 1909 г. выделил сейсмические волны, связанные с этой границей.

47

[Цитата из комедии Уильяма Шекспира «Сон в летнюю ночь» (пер. М.Л. Лозинского).]

48

[Род подвижных колониальных организмов, относящихся к отделу зеленых водорослей. Они обитают в пресных стоячих водоемах и при массовом размножении окрашивают воду в зеленый цвет, вызывая ее цветение.]

49

[Искусственно выведенные придонные растения, борющиеся с антропогенной эвтрофией водоемов, когда в результате высокой концентрации биогенных веществ начинается активное развитие микрофлоры в верхних слоях воды, снижается ее прозрачность, начинается гибель придонных растений, а вместе с ними и гибель всех прочих организмов. На фоне выраженной гипоксии резко снижается количество кислорода в водоемах.]

50

[Здесь имеется в виду не только отсылка к известному периоду американской истории, Реконструкции (1865–1877), когда после Гражданской войны происходила реинтеграция южных штатов Конфедерации в состав США, но и к альбому группы R. E. M. «Fables of the Reconstruction» 1985 года, название которого из‑за особенностей оформления диска можно прочитать как «Байки Реконструкции», так и «Реконструкция баек».]

51

[Именно эти структуры прежде всего ответственны за память и за процесс обучения в традиционном смысле, в связи с чем они обладают высокой степенью возбудимости и повышенной синаптической пластичностью.],

52

[Компьютерная сеть для безопасной передачи данных, основанная Агентством по перспективным исследованиям при министерстве обороны США в 1969 году, первоначально объединявшая четыре университета Соединенных Штатов. Послужила прототипом для создания Интернета.]

53

[Закон Мура – эмпирическое наблюдение, сделанное сооснователем корпорации «Интел» в 1969 году, о том, что количество транзисторов, размещающихся на кристалле интегральной схемы, удваивается примерно каждые два года. Более популярная трактовка закона связана с прогнозом Дэвида Хауса из корпорации «Интел» о том, что производительность процессоров в будущем будет удваиваться каждые 18 месяцев.]

54

Да здравствует свободный охранник (фр.).

55

[Здесь имеется в виду теория г‑К‑отбора, определяющая две различные природные стратегии размножения живых организмов. Для r‑стратегии, когда организмы стремятся к максимально быстрому росту популяции, характерны высокая плодовитость, малая продолжительность жизни отдельной особи и ее небольшие размеры. Для К‑стратегии, при которой организмы воспроизводятся относительно мало, но стараются вложить в потомство как можно больше ресурсов и времени, характерны большие размеры, относительно долгий промежуток жизни и малое потомство, на воспитание которого отводится много времени. Естественно, в случае К‑стратегии требования, предъявляемые самкой к самцу, гораздо выше.]

56

[Сволочь(фр.). Полицейских (сленговое выражение, искаженный квебекский вариант).]

57

[Какой сюрприз (фр.).]

58

Талидомид – успокаивающее и снотворное лекарство, изобретенное в 1954 году, которое с 1958 года стало рекламироваться как лучший препарат для беременных и кормящих матерей. Вскоре выяснилось, что талидомид имеет серьезные побочные эффекты и буквально уродует эмбрионы в матке. С 1956 по 1962 год по всему миру родилось около 10 ООО «талидомидных» детей с врожденными уродствами и отклонениями. Одним из наиболее частых были недоразвитые руки практически без предплечий и с длинными, тонкими, зачастую сросшимися пальцами, получившие название «талидомидные руки».

Вид колониальных гидроидных из отряда сифонофор. По виду напоминает медузу, но на самом деле это скорее колония полипов, где каждый исполняет свою роль – добывает пищу, переваривает, охраняет колонию или занимается размножением. Физалию часто называют «португальским корабликом» из‑за яркой окраски плавательного пузыря, напоминающего парус средневекового португальского судна. Нижняя часть пузыря синяя, сверху – красный гребень, вся физалия переливается голубыми и фиолетовыми цветами. Ее тело достигает в среднем 30 см в длину, а вот щупальца могут быть разными. Утихоокеанской физалии одно из щупалец, арканчик, может и вовсе быть около 13 метров в длину, и по всей его длине расположены стрекательные клетки. Физалия очень ядовита, в том числе и для человека, и может ужалить, даже если окажется на берегу.

59

Среди всех обитателей моря есть такие, которые вовсе небезопасны для людей. Например, физалии. Многие относят их к медузам, но на самом деле, это плавающая колония, состоящая сразу из множества полипов, причем каждый выполняет свою роль. Одни добывают пищу, другие – ее обрабатывают, третьи охраняют всю «семью», а четвертые отвечают за размножение. Все полипы в совокупности – целый организм.

60

Имеется в виду говорящий сверчок из сказки Карло Кол‑ лоди «Пиноккио», олицетворение совести и голоса разума Пиноккио, которого тот в начале сказки убил молотком, но затем сверчок волшебным образом воскрес.

61

«Красный прилив» – общепринятое название частного случая цветения воды, вызванного вспышкой численности морских водорослей. Зачастую «красные приливы» связаны с производством натуральных токсинов, которые приводят к обеднению кислородом и другим опасным эффектам. В результате «красных приливов» гибнет рыба, птицы и морские животные.

62

Имеется в виду призрак полководца Банко из трагедии Уильяма Шекспира «Макбет», убитого по приказу Макбета. Во многих постановках призрак появляется на сцене в черно‑белом плаще.

63

Ругательство на квебекском французском, что‑то вроде «пошел ты, педераст».

64

Здесь имеется в виду аэропорт Калгари, который изначально в первой половине XX века назывался Маккол‑Филд в честь известного канадского летчика Первой мировой войны Фредерика Маккола.

65

Здесь имеется в виду обряд посвящения в некоторых индейских племенах, который обычно заключается в том, что человек от одного до четырех дней проводит в полной изоляции от племени, оставаясь наедине с собой и природой. Таким образом испытуемый устанавливает связь с первичными силами бытия. Во время этого ин‑тенсивного духовного общения с силами природы человек получает видение, которое так или иначе связано с его дальнейшей судьбой и целью в жизни.

66

блин дерьмо

67

Да здравствует свободный охранник (фр.).

68

Джонни Яблочное Зернышко – прозвище Джона Чэпмэна (1774–1845), миссионера и садовника, который странствовал по Северной Америке, сажая яблони и создавая яблоневые питомники. Еще при жизни он стал легендарным персонажем, и в фольклорной традиции его изображают кем‑то вроде сеятеля, который бесси‑стемно и случайно странствовал по Америке, разбрасывая яблочные зерна, что, конечно, в реальности было не так. Образ Джонни Яблочное Зернышко получил множество отражений как в литературе, так и в музыке, и в кино. Только в фантастических романах его образ встречается в «Американских богах» Нила Геймана, «Яблоч‑ном зернышке» Джона Клюта и у Роберта Хайнлайна в романе «Фермер в небе».

69

Поля Бродмана – отделы коры больших полушарий головного мозга, различающиеся по своему строению на клеточном уровне. Выделяется 52 таких поля. 19‑е поле – это ядерная зона зрительного анализатора, вторичная зона, отвечающая за оценку значения увиденного. При ее поражении возникают зрительные галлюцинации, страдает зрительная память и другие зрительные функции. 37‑е поле обрабатывает цветовую информацию, отвечает за распознавание лиц и тел, а также за распознавание слов. При поражении 37‑го поля часто развивается амнестическая афазия – затруднение в назывании предметов.

70

Желтое пятно – место наибольшей остроты зрения в сетчатке глаза, повреждение желтого пятна приводит к утрате центрального зрения.

71

[Здесь имеется в виду альбом группы «JethroTull» 1973 года «А PassionPlay». Упоминавшийся чуть ранее Йен Андерсон – бессменный лидер «JethroTull» со дня основания группы. ]

72

Юта Филлипс (1935‑2008) – настоящее имя Брюс Данкан Филлипс, американский бард, анархист и деятель профсоюзного движения (прим. ред.)

73

Гамма‑аминомасляная кислота, важнейший тормозный нейромедиатор центральной нервной системы человека и млекопитающих. – Здесь и далее прим. ред.

74

Сейши – стоячие волны, возникающие в полностью или частично замкнутых водоемах. Циркуляции Ленгмюра – механизм вертикального перемешивания водных масс, одно из самых загадочных гидрометеорологических явлений.

75

В нашей реальности книги с таким названием не существует.

76

Майкл Персингер (р. 1946) – американский ученый. Известен как изобретатель т. н. «шлема Бога» – устройства, способно¬го внушать испытуемым определенные переживания (в том числе религиозные) за счет электромагнитной стимуляции височных долей мозга.

77

Эвфотическая зона – верхняя толща воды крупного водоема, в которой благодаря солнечному освещению имеются условия для фотосинтеза.

78

Corpse (англ.) – труп.

79

«Новых сепаратистов» (фр.).

80

«Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий» (1Кор 13:1).

81

Тихоокеанский огненный пояс (кольцо) – подковообразная область по периметру Тихого океана, которая отличается повышенной вулканической и сейсмической активностью.

82

(Прямо) на месте (лат.).

83

По всей вероятности, подразумевается хитиндисахаридцеацетилаза, энзим (фермент).

84

Национальное управление океанических и атмосферных исследований, ныне существующее в США научное ведомство.

85

Протеомика – наука, изучающая белки, их структуру и функции.

86

Эдвард Осборн Уилсон – американский биолог, социобиолог и писатель, дважды лауреат Пулитцеровской премии. На русский язык переведена его последняя на данный момент работа 2013 года «Хозяева Земли: социальное завоевание планеты человечеством» (прим. ред.)

87

Джон Бердон Сандерсон Холдейн (1892‑1964) – английский биолог и генетик, популяризатор и философ науки. Один из основоположников современной популяционной, математической, молекулярной и биохимической генетики, а также синтетической теории эволюции, (прим. ред.)

88

Подводная лодка названа по имени калифорнийской морской свиньи (Phocoena Sinus). Это китообразное сейчас находится на грани вымирания (прим. ред.).

89

Морская мельница – мельница, движущая сила которой является производной от расхода воды, обеспечиваемой водопадами либо приливами и отливами (здесь и далее примечания переводчика, кроме отдельно указанных случаев).

90

Аскофиллум – вид морских водорослей.

91

Постоянно милитаризованная зона.

92

Плющевик – выпускник или студент одного из университетов или колледжей, входящих в Лигу плюща. Так называется объединение восьми старейших привилегированных учебных заведений на северо‑востоке США: Корнелльский университет в Итаке, университет Брауна в Провиденсе, Колумбийский университет в Нью‑Йорке, Дартмутский колледж в Гановере, Гарвардский университет в Кембридже, Принстонский университет в Принстоне, Пенсильванский университет в Филадельфии, Йельский университет в Нью‑Хейвене. Название связано с тем, что по английской традиции стены университетов – членов Лиги увиты плющом.

93

Препараты, угнетающие образование новых кровеносных сосудов в тканях и опухолях. В нормальной ткани кровеносные сосуды образуются только во время регенерации, но в злокачественных опухолях этот процесс идет постоянно и очень интенсивно, что, среди прочего, является причиной их быстрого роста (прим. ред.).

94

Така дала машине имя Мири по официальной аббревиатуре мобильного лазарета: MI – the Mobile Infirmary.

95

Инверсионный след – след, оставляемый в небе летательными аппаратами, идущими с большой скоростью на большой высоте.

96

Красная тревога – угроза нанесения ракетного или бомбового удара противником; в этом случае объявляется повышенная боевая готовность.

97

Имеется в виду песня Питера Гэбриэла «Lay your hands on me» (прим. ред.).

98

Инверсия – здесь аномальный характер изменения какого‑ либо параметра в атмосфере с увеличением высоты.

99

Трансат – живущий по другую сторону Атлантического океана.

100

Тутси – народ в Центральной Африке численностью около 2 млн человек.

101

Гомеозисные гены – гены определяющие процессы роста и дифференциации в организме, именно они отвечают за программы развития внутренних органов и тканей (прим. ред.).

102

Алкалоид – азотосодсржащие органические соединения пре¬имущественно растительного происхождения; многие из них являются сильнейшими ядами, многие применяются в медицине в качестве лекарственных препаратов (кофеин, морфин, хинин И др.).

103

Имеется в виду песня «The story of the hare who lost his spectacles» с альбома «А Passion Play» (1973) группы «Джетро Талл» (прим. ред.).

104

Имеется в виду сеть магазинов одежды «The Gap».

105

Скремблирование – шифрование путем перестановки и инвертирования групп символов или участков спектра.

106

Альбедо – величина, характеризующая отражательную способность любой поверхности.

107

Панспермия – гипотеза о появлении жизни на Земле в результате переноса с других планет неких зародышей жизни.

108

Гомозиготность – однородность наследственной основы (генотипа) организма.

109

Платоново тело – это выпуклый многогранник, состоящий из одинаковых правильных многоугольников и обладающий пространственной симметрией (прим. ред.).

110

Танины – группа фенольных соединений растительного происхождения, обладающих дубящими свойствами и характерным вяжущим вкусом. В природе много танинов содержится в древесной коре, древесине, листьях и плодах.

111

Остеобластный метаболизм – обмен веществ в костных тканях, необходимое условие для сращивания костей.

112

Скользящая шкала – шкала цен и доходов, отражающая взаимосвязь между различными экономическими параметрами.

113

Термин из романа «Ложная слепота» Питера Уотгса.

114

Радиационные пояса Ван Аллена – две тороидальные области радиации, удерживаемые магнитным полем Земли в верхних слоях атмосферы. Названы по имени Джеймса ван Аллена, открывшего их в 1958 г. Пояса состоят из заряженных частиц, несущих энергию от около 10 000 до нескольких миллионов электрон‑ вольт.

115

Сингулярная матрица – такая матрица, между строками которой (а также между столбцами) существует линейная зависимость; определитель такой матрицы равен нулю. Если матрица является сингулярной, и ее определитель равен нулю, решаемая система уравнений является вырожденной и однозначное решение для нее отсутствует. Понятие вырожденной системы линейных уравнений означает, что фактически сама система является недостаточно определенной для решения, поскольку некоторые уравнения, входящие в такую систему, представляются линейной комбинацией других уравнений. Тогда существует либо бесконечное множество решений, либо не существует ни одного.

116

Rona, Р. А. 2003. Resources of the sea floor. Science 299: 673–

117

British Broadcasting Corporation. 2001. The blue planet: a natural history of the ocean, Part 3: The Deep.

118

Bildstein, T. 2002. Global warming is good (if you like calamari). Australasian Science, August 2002.

119

Cowen, J. P. et al. 2003. Fluids from aging ocean crust that support microbial life. Science 299: 120‑123.

120

Waters, E. et al. 2003. The genome of Nanoarchaeum equitans: Insights into early archaeal evolution and derived parasitism. Proc. Nat. Acad. Sci. 100: 12984‑12988.

121

Palumbi, S. R. and R. R. Warner. 2003. Why Gobies are like Hobbits. Science 2003, January 3; 299: 51‑52.

122

Taylor, M. S. and M. E. Hellberg. 2003. Genetic Evidence for Local Retention of Pelagic Larvae in a Caribbean Reef Fish. Science 2003, January 3; 299: 107‑109.

123

Vrijenhoek, R. C. 1997. Gene flow and genetic diversity in naturally fragmented metapopulations of deep‑sea hydrothermal vent animals. J. Heredity. 88: 285‑293.

124

Somero, G. N. 1992. Biochemical ecology of deep‑sea animals. Experientia 48, 537‑543.

125

Moller, P. R., et al. 2003. Fish migration: Patagonian toothfish found off Greenland. Nature 421, 599.

126

Zimmer, С. 2003. Tinker, tailor: can Venter stitch together a genome from scratch? Science 299: 1006–1007.

127

Mehl, R. A. et al. 2003. Generation of a Bacterium with a 21 Amino Acid Genetic Code. J.Amer. Chem. Soc. 125:935–939

128

Ferber, D. 2004. Microbes made to order. Science 303: 158–161.

129

Orgel, L. 2000. A simpler nucleic acid. Science 290: 1306.

130

Gabaldon, T. and M. A. Huynen. 2003. Reconstruction of the protomitochondrial metabolism. Science 301: 609.

131

Raymond, J. et al. 2002. Whole‑genome analysis of photosynthetic prokaryotes. Science 298: 1616–1620.

132

Funes, S. et al. 2002. A green algal apicoplast ancestor. Science 298: 2155.

133

Movassaghi, M. and E. N. Jacobsen. 2002. The simplest «Enzyme». Science 298: 1904‑1905.

134

Caspi, A. et al. 2002. Role of genotype in the cycle of violence of maltreated children. Science 297: 851‑854.

135

Beckman, М. 2003. False memories, true pain. Science 299: 1306.

136

Offer, D., et al. 2000. Altering of Reported Experiences. J. Amer. Academy Child and Adolescent Psych. 39(6): 735–742.

137

Hare, R. D. 1999. Without Conscience: The Disturbing World of the Psychopaths Among Us. Guilford Press, 236 pp. (Русский перевод: Роберт Д. Хаэр. Лишенные совести: пугающий мир психопатов. Вильяме, 2014, 288 стр.).

138

Goldberg, С. 2003. Data accumulating on psychopaths. The Toronto Star, July 20, reprinted from the Boston Globe.

139

MacMillan, J. and L. K. Kofoed. 1984. Sociobiology and antisocial behavior. J. Mental and Nervous Diseases 172, 701‑06.

140

Harpending, H. C. and J. Sobus. 1987. Sociopathy as an adaptation. Ethology and Sociobiology 8, 63S‑72S.

141

Greene, J. D. et al. 2001. An fMRI investigation of emotional engagement in moral judgment. Science 293: 2105–2108.

142

Helmuth, L. 2001. Moral Reasoning Relies on Emotion. Science 293: 1971‑1972.

143

Macmillan, M. 2000. An Odd Kind of Fame: Stories of Phineas Gage. MIT Press, Cambridge, MA, 576 pp.

144

Sanfrey, A. G. et al. 2003. The Neural Basis of Economic Decision‑Making in the Ultimatum Game. Science 300: 1755–1758.

145

Baard, E. 2003. The Guilt‑Free Soldier: New Science Raises the Specter of a Wbrld Without Regret. The Village Voice, January 22‑28. (Also http://www.villagevoice.com/issues/0304/baard.php)

146

Gibson, М. A. and R. Mace. 2003. Strong mothers bear more sons in rural Ethiopia. Biology Letters (Proceedings of the Royal Society Suppl. Online) 20 May.

147

«When Killing Just Won't Do»–Excerpt from Nonlethal weapons: terms and references by the United Stats Air Force Institute for National Security Studies, quoted in Harper's 306 (1833): 17‑19.

148

Anonymous. 2003. Come fry with me. The Economist 366 (8309): 68‑69.

149

Altmann, J. 1999. Acoustic weapons – a prospective assessment: sources, propagation, and effects of strong sound. Occasional Paper #22, 87 pp.

150

Beljaars, А. 1992. The parameterization of the planetary boundary layer. Available at http://www.ecmwf.int/

151

http://www.spacecatlighting.com/marxgenerator01 .htm

152

Lenski, R. E. et al. 1999. Genome complexity, robustness and genetic interactions in digital organisms. Nature 400: 661‑664.

153

http://dllab.caltech.edu/avida/

154

Только если вы захотите поискать источники по проблеме, считайте, вам не повезло – я просто воспроизвожу то, что запомнил из курса теоретической экологии в Университете Гвельфа.

155

Eisenberg, А. 2003. Wired to the brain of a rat, a robot takes on the world. The New York Times, May 15, 2003.

Content

Рифтеры

«МОРСКИЕ ЗВЕЗДЫ»

Прелюдия: ЦЕРАЦИУС

БЕНТОС

ДУЭТ

КОНСТРИКТОР

НИША

УБОРКА ДОМА

РИМ

НЕОТЕНИЧЕСКИЙ

ЛИФТЕР

СОКРУШЕНИЕ

АВТОКЛАВ

ВОДОНОСНЫЙ СЛОЙ

ДВОЙНИК

АНГЕЛ

ДИКОСТЬ

ТЕНЬ

БАЛЕТ

ТАНЦОР

КОРОТКОЕ ЗАМЫКАНИЕ

КРИТИЧЕСКАЯ МАССА

НЕКТОН

СУХОПУТНИК

РЕЗКИЙ СТАРТ

РАЗГРЕБАТЕЛЬ ГРЯЗИ

КРИК

КАМЫШИ

ПРИЗРАКИ

НЕВОД

ЭНТРОПИЯ

КАРУСЕЛЬ

ЛИНЬКА

АЛИБИ

КАРАНТИН

ПУЗЫРЬ

КЛИЗМА

ПЕРЕБЕЖЧИК

ЗЕЛЬЦ

ТЕМА И ВАРИАЦИЯ

ЭПИЦЕНТР

ПРОГРАММНОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ

РАКТЕР

ЭНДШПИЛЬ

НОЧНАЯ СМЕНА

РАЗБРОС

РЕПТИЛИЯ

ПРЫЖОК В НЕБЕСА

ПРОЖЕКТОР

ВОСХОД

ИЕРИХОН

ОБЛОМКИ

БЛАГОДАРНОСТИ

ССЫЛКИ

ГЛУБОКОВОДНАЯ БИОЛОГИЯ

ТЕКТОНИКА ЗОН РАССЕИВАНИЯ/ГЕОЛОГИЯ

ПСИОНИКА/ЭФФЕКТЫ ГАНЦФЕЛЬДА

УМНЫЕ ГЕЛИ

БЕТАГЕМОТ

СЕКСУАЛЬНОЕ НАСИЛИЕ КАК ЗАВИСИМОСТЬ

ВОДОВОРОТ

Прелюдия: мессия

ВОЛЬВОКС

РУСАЛКА

БАЙКИ РЕКОНСТРУКЦИИ

СМЕРТНОЕ ЛОЖЕ

94 МЕГАБАЙТА: ПРОИЗВОДИТЕЛЬ

КАСКАД

БЭКФЛЕШ

КАРТЫ И ЛЕГЕНДЫ

КОРП

УДАР

ПАЛОЧНИК

ПРИГЛАШЕНИЕ НА ТАНЕЦ

ПИКСЕЛЬМЭН

ТРЕТЬЕ ЛИЦО, ВИД ГЛАЗАМИ ПЕРСОНАЖА

ПРИЛИПАЛА

ПОДЖИГАТЕЛЬ

ПЕПЕЛИЩЕ

ЗАПАСЫ

ИКАР

ПОБЕГ

НОВОЕ ОТКРЫТИЕ

ПЛАЦДАРМ

АПТЕКА

ИСХОДНЫЙ КОД

НАДВИГАЕТСЯ БУРЯ

128 МЕГАБАЙТ: ПОПУТЧИК

СЛУЖБА ОТЛОВА

ПРИЗРАК

ОТМЕТКА ЦЕЛИ

ЧРЕВО

ЗАТМЕНИЕ

МОНСТР

ВЕТЕРАН

ФИЗАЛИЯ

ЗЕВС

ГОВОРЯЩИЙ СВЕРЧОК

ОТПЕЧАТКИ

АРХЕТИП ДЕЗОРИЕНТАЦИИ

400 МЕГАБАЙТ: ПРЕРЫВИСТОЕ РАВНОВЕСИЕ

МИКРОЗВЕЗДА

ПОДСКАЗЧИК

Доступ на рейс разрешен

ТЕПЛОВАЯ СМЕРТЬ

СВИДАНИЕ ВСЛЕПУЮ

НЕКРОЗ

ЗАПАДНЯ

СОУЧАСТИЕ

ПОИСК ВИДЕНИЙ

АЛГЕБРА ВИНЫ

ЗВЕЗДОТРАХ

МАСКА

СКАЛЬПЕЛЬ

ОТ ТЫСЯЧИ ПОРЕЗОВ

500 МЕГАБАЙТ: ГЕНЕРАЛЫ

ИСКРЫ

ПРИМАНКИ

РАСПЯТИЕ С ПАУКАМИ

АКТИНИЯ

В ТЫЛУ

СПАРТАК

АФАЛИНЫ

ТЕРРАРИУМ

РОДСТВЕННАЯ ДУША

САМОВОЛКА

ШАХЕРЕЗАДА

АДАПТИВНОЕ ДРОБЛЕНИЕ

НИША

Эпилог: сон при свете камина

Благодарности

Ссылки и примечания

БЕТАГЕМОТ

ТРИП вины

АКТИНИЯ/ВОДОВОРОТ

УМНЫЕ ГЕЛИ

ДОПРОС ГАНЦФЕЛЬДА

ПРИЗРАКИ СЧАСТЬЯ

И НАКОНЕЦ...

БЕТАГЕМОТ

Бета-прелюдия: Правонарушитель

БЕТА-МАКС

КОНТРАТАКА

ИТЕРАЦИИ ШИВЫ

ВНЕШНЯЯ ГРУППА

СХОДКА

ЗОМБИ

ПОРТРЕТ САДИСТА В ДЕТСТВЕ

ДОВЕРИТЕЛЬНЫЙ ИНТЕРВАЛ

КАВАЛЕРИЯ

ВОЗМЕЗДИЕ

ПОРТРЕТ САДИСТА В ОТРОЧЕСТВЕ

ДОМ БОЛЬНОГО

ШАБЛОН

ПОРТРЕТ САДИСТА В ЮНОСТИ

ПОЖАРНЫЕ УЧЕНИЯ

СЕМЕЙНЫЕ ЦЕННОСТИ

ПОРТРЕТ САДИСТА НА СВОБОДЕ

ИСПОВЕДЬ

ВЕРБОВКА

ПОРТРЕТ САДИСТА В КОМАНДЕ

АВТОМЕХАНИКА

МОГИЛЬЩИКИ

СТРИПТИЗ

ФРОНТИР

ПОДГОТОВИТЕЛЬНЫЕ РАБОТЫ

БОМБИЛЬ

ИТЕРАЦИИ ГОНЧЕЙ

БЕЗ ГРЕХА

КРЕЩЕНИЕ

МЕТКА

ТОЧКА ОПОРЫ

ВХОДЯЩИЕ

СЕППУКУ

ДЮНА

СОЛОВЕЙ

ЗАЩИТНАЯ ОБОЛОЧКА

ГЕЕННА

ТРИГОНОМЕТРИЯ СПАСЕНИЯ

ПЕРЕМЕЩЕНИЕ

КАРМА

УКРОЩЕНИЕ

ЗВЕЗДОЧЕТ

СПЯЩИЙ

ПРИНЦИП ПРОСТОТЫ

ЗАГОН

ПЕРЕБЕЖЧИК

СБОЙ

МАСТЕРСТВО ОХОТЫ

ИСПРАВИТЕЛЬНОЕ ОБУЧЕНИЕ

ВЫВОД ИЗ ОБИХОДА

ПАРАНОИК

МАТРЕШКА

БАЗОВАЯ ПРОВОДКА

СПЛАЙСИНГ

ИТЕРАЦИИ ГАМИЛЬТОНА

ТУМБЛЕР

БЛОХИ

ОГНЕДЫШАЩИЕ

ОПЛАТА НАТУРОЙ

СРОК ГОДНОСТИ

БАСТИЛИЯ

ЭМПАТ

ЭПИЛОГ: СИНГУЛЯРНАЯ МАТРИЦА ГЕССЕ

Благодарности

Ссылки и примечания

АТЛАНТИДА: ВЫБОР МЕСТА

БЕТАГЕМОТ

СЕППУКУ

ХИМИЯ ХАРАКТЕРОВ

ЗДЕСЬ ВОДОВОРОТ ВЫШЕЛ В РЕАЛЬНЫЙ МИР…

ЭЛЕКТРОННАЯ ФАУНА И ЦИФРОВАЯ ЭВОЛЮЦИЯ

ПРЕДСКАЗАНИЯ ПРОШЛОГО

Примечания