Михаил Липскеров

Весь этот рок-н-ролл

Посвящается Михаилу Липскерову

От Автора

Настоящая книга написана по мотивам реальных событий. Не происходивших в действительности. Суть их крайне неясна. Последовательность отсутствует вовсе. Причинно-следственные связи, а попросту – детерминизм, разрушены. В общем, нарратив рядом не лежал, а если и лежал, то данным сочинением растоптан и смазан.

Для того чтобы не нанести моральный ущерб истинным героям и не налететь из-за этого на башли, имена, отчества и фамилии героев заменены на первые попавшиеся имена, отчества и фамилии.

Автор приносит глубочайшие извинения кому-либо, если имена, отчества и фамилии героев по случайному совпадению совпадут с именами, отчествами и фамилиями кого-либо.

Автор, Липскеров Михаил Федорович, приносит глубочайшую благодарность автору Липскерову Михаилу Федоровичу, без которого эта книга не была бы написана.

Оба вышеназванных персонажа приносят более чем глубочайшую благодарность редактору Марине Тимониной за труд, вложенный в редактирование этой книги, по сравнению с которым труд, вложенный в написание этой книги и в строительство железной дороги («страшно громаден») в поэме незабвенного Н.А. Некрасова «Железная дорога», – «Игра в бисер» незабвенного Германа Гессе.

Не судите строго. «Ибо какой мерой судите, такой и вас судить будут» (Незабвенный Иисус Христос).

Всех целую.

Линия Липскерова

– А скажите-ка мне, любезнейший Михаил Федорович, когда в последний раз вы просыпались счастливым?

Сергей Владимирович посмотрел на меня острым взглядом левого глаза, в то время как взгляд правого ясно дал понять, что никакого счастья в последние годы при просыпании у меня не было; ибо какое может быть счастье у сильно отметеленного дурными привычками пожилого, косящего под интеллигента, интеллектуала, не сильно далекого полета и сомнительного по части нравственности пошиба? А все потому, что этот глаз принадлежал неврологу, которого я обозвал Сергеем Владимировичем. Ибо настоящее имя его столь тяжело произносимо, что язык, не надрессированный в произнесении скороговорок, выговорить его не в состоянии. А если и в состоянии, то это свидетельствует о глубокой патологии голосовых связок произносящего. Потому что здоровый человек выговорить сразу Либенштохзен Момштейнбраушпильевич не в силах из-за человеческого устройства ротовой полости рта. А если и сможет, то не сможет уже ничего другого. И навсегда погибнет для общества из-за навязчивой идеи – не забыть ненароком Либенштохзен Момштейнбраушпильевич. Он будет неожиданно вскрикивать это имя на приеме у президента по случаю вручения Государственной премии в области рэпа, и премию получит досрочно убитый Тупак Шакур; при финале интимного свидания с девушкой Люсей… а если интимное свидание проходит с юношей Геной, то это уже ни в какие ворота! «У тебя другой! Ты любишь его! Чем он лучше меня?..»; и его изобьет бармен Глеб за слова Либенштохзен Момштейнбраушпильевич со льдом и вишенкой. Разлибенштохзеновить, но не момштейнбраушпиливать.

Потому и Сергей Владимирович.

– А было это в два часа ночи двадцатого августа две тысячи четвертого года. Когда я мутно проснулся и повернул голову налево. И увидел, что в изголовье стоит стакан, а в нем – двести граммов Ее и кусочек сахара-рафинада. И вот этот момент – от просыпания до осознания – и был чистейшей воды счастьем. Насколько чистой может быть вода в столице нашей родины городе Замудонске.

– А потом?

– Потом жизнь завертелась колесом, которое в конце концов докатилось до реанимации одного нарицательного приюта душ, потерявших свою первоначальную конфигурацию.

– Это я знаю от Андрея Аркадьевича Курехина.[1]

Имя и отчество настоящие, фамилия закодирована.

– А там вы спали?

– Если б спал! – неожиданно взъярился я. – Хрен бы я оттуда вышел! Я хочу спать! Спать, спать, спать… Я хочу спать, ты хочешь спать, он/она хочет спать, но заснуть не могут… И ночи мои пусты и одиноки. И печаль моя не светла. Ой, как не светла.

– А скажите мне, Михаил Федорович, какие снотворные вы принимали на протяжении вашей жизни?

Я задумался… Я знавал и даже был в близких отношениях с транквилизаторами, нейролептиками, просто снотворными разных калибров и разной убойной силы. Насосавшись колес, я часами наблюдал за жизнью гуппи и вуалехвостов в близстоявшем аквариуме, но не спал. На меня не могли наглядеться лечащие врачи психиатрического состояния души. Я был тот человек, которому не помогало ничего. Нет, кое-что все-таки – да, но это уж такой компот, что страдающие бессонницей невысокого пошиба, жалкие ничтожные люди, коих тринадцать на дюжину, умирали сразу, раз и навсегда, бесповоротно и конечно же на хрен. Но врачи психиатрического состояния души его не прописывали. Потому что неизвестно – человек уснет или помрет. Под влиянием этого компота он может дойти до самой крайней крайности: реализовать Эдипов комплекс, выйти на Красную площадь с чтением работы Владимира Ильича Ленина «Государство и революция» или отправиться на защиту Белого дома в августе семьдесят пятого года. А один неустойчивый чувак после компота заснуть заснул, но проснулся, перерезанный пилой то ли Алана Эдгара По, то ли Франца Кафки. Захотел встать, но не смог. Произошло раздвоение личности – верх хотел, а низ не мог. Он не привык вставать без команды сверху. Буквально ни шагу не мог ступить. Ни шагу вперед, ни два назад. Предтеча вертикали власти. И гребаная клятва Гиппократа типа не навреди. Но я этой клятвой не связан.

Так вот, что это за компот. Даю рецепт для нуждающихся, когда уж совсем… Потому что стараниями нашего Минздравсоцразвития самый простенький яд скоро будет продаваться по рецептам, а «Алжирское» будут гнать через Памир на ослах, и отравиться им по полной программе смогут только очень богатые декаденты. Значит, так. По раннему утру, отойдя от бессонницы, почистите зубы. Есть такие губки для чистки зубов, которые впитывают до трехсот граммов «Каберне» и двухсот восьмидесяти граммов «Совиньона» (из-за разной плотности этих чистящих средств). Рот после чистки не споласкивать. Затем позавтракать чем-то диетическим. Например, выдохшимся «Жигулевским» и забродившим обезжиренным творогом. И только потом выйти на улицу, чтобы купить две (но лучше три) бутылки водки и несколько бульонных кубиков, и на этих компонентах додержаться до ночи. В это время как раз укладывается 8,2 просмотра видеокассеты с фильмом Алана Паркера «Стена» на музыку психоделической группы «Пинк Флойд». (Со времени, когда вышел фильм, я ее смотрел тысячу восемьсот тридцать пять раз.) И когда ночь придет на мягких лапах, задышит, как медведь, вы принимаете две таблетки леривона и две таблетки клонозепама, запиваете гладким стаканом водки и уходите в нети. Чтобы в два часа ночи проснуться, глянуть на пол у изголовья и почувствовать себя счастливым.

– Да, – сказал невролог Сергей Владимирович, насосавшийся этой историей, – терапия вам уже не поможет. Сейчас подумаем… Не откажите в любезности. Скажите три раза подряд: «Спать, вам хочется спать».

Много я встречал в своей жизни психологов, психиатров, психотерапевтов и прекрасно знаю, что они, вопреки массовому мнению не шибко просвещенной общественности, дурно воспитанной на эстрадных миниатюрах «Психиатр – псих», вполне адекватные люди, и их вполне можно принять за обычных преподавателей марксистско-ленинской эстетики, но Сергей Владимирович показался мне вошедшим в образ артиста эстрады Коми-Замудонской филармонии. Ну раз человек, и не просто человек, а врач, просит…

– Спать, вам хочется спать. Спать, вам хочется спать. Спать, вам хочется спать…

Чувак остекленел!!! Взгляд у него стал пустым до затылка. Но эта пустота заполнила весь кабинет, проникла сквозь стену больницы на улицу Стромынка, подрезала БМВ Смогляка, видного деятеля медведковских, в результате чего он врезался в «Ауди» Дурняка, видного деятеля гольяновских, и оба погибли. (На сходке в кафе «Ромашка» в Сокольниках было решено, что все катраны переходят под контроль Гиви Замоскворецкого.) Далее пустота глаз охватила гастроном у Семеновской, слизнула продуктовый товар, оставив лишь пачки «Жира животного», образующие красивую надпись «Слава КПСС». Потом через Курский повернула к центру и на Садовую, где сквозь редкий поток «Побед» и «Москвичей» проскальзывала еще более редкая новорожденная «Волга». А дальше пустота зацепила «дело врачей», салют Победы… И остановилась на каком-то зыбко дождливом полустанке, которому не положено было иметь даже маленького, но собственного имени… И пустота замерла в отсеке пульмановского вагона в октябре сорок первого года. Я плакал. Мама выпростала грудь и сунула коллекционный сосок мне в рот. Население отсека по душевной возможности отвернулось. Я сосал молоко моей мамы, и в это время раздался паровозный гудок. Я отвалился от груди и заснул…

– Вот! – заорал невролог. – Вот оно! Вам не помогут никакие лекарства.

– А как же?..

– Вам поможет вкус молока вашей мамы в сочетании с паровозным гудком. И тогда вы заснете без всяких лекарств и алкоголя. Ищите и обрящете. С вас три тысячи. – И Либенштохзен Момштейнбраушпильевич улыбнулся.

Я вышел на улицу Стромынка в бескрайнем затруднении (или крайнем?). Вечно у меня с русским языком проблемы. А с каким языком у меня нет проблем? Ни с каким. Потому что я их не знаю. И опять – проблема. Почему с тем, чего не знаешь, нет проблем, а с тем, что с молоком матери… Кстати, молоко моей матери… и паровозный гудок… Где в нашей громадной стране найти паровоз? «Сапсаны» переехали истончившуюся нить жизни паровозов. И жизнь человеческая стала беднее. Потому что, случись гражданская война, не на чем будет проехать Бумбарашу с песней «Наплевать, наплевать, надоело воевать». А ежели, не дай бог, Отечественная, то на чем подъедут к Белорусскому вокзалу победители? И уже позже, в пятьдесят седьмом, какая задохлая «кукушка» повезет меня от Кавголова к Приозерску? Как сейчас ее помню – кашляющую, пердящую, с пропитым гудком. А какого хрена я ехал в Приозерск – напрочь! Вот так вот и вышло. Средство оказалось главнее цели.

Простите, это вы сказали?.. Нет-нет, большое спасибо. Нынче это – большая редкость, чтобы вот так вот запросто кто-то совершенно посторонний без спроса всосался в твои мозги и все разобъяснил простым незамысловатым слогом. Может быть, вы подскажете, где… Ах, и это вы знаете? Вудсток? Замудонск-Тверской губернии? Это же надо!!! В море-окияне среди могучих дубрав, каким чудным языком изъясняетесь, сударь, что слева-справа, выше-ниже по носу корабля Садко, который, как хрен в шахне, болтается по волнам, такие слова, сударь, ах да, конечно, из песни слов не выкинешь, находится остров Буян, крайне интересно, и что на острове Буяне, понял, часовенка благоверного князя Гвидона… Камень Алатырь? А на кой? Исполняющий желания?.. Где же вы, сударь?.. И кто же вы, сударь?.. Нет как нет… Только штопает рядышком бесконечно примитивная, не заслуживающая даже простенькой метафоры трехногая собачонка. А потом вдруг, без видимых причин со стороны моей ноги, взлетает и растворяется в воздусях, пролаяв на прощание:

– Езжай в Вудсток Замудонск-Тверской губернии, чувак!

А уж это, ребята, закон. Поверьте мне. Если трехногая собака, растворяясь в воздусях, велит вам езжать в Вудсток Замудонск-Тверской, то езжайте. Трехногие, растворяющиеся в воздусях собаки знают, что лают. Отрубленные ноги придают мудрости. В отличие от голов.

Я пошел домой, взял все деньги – не жене ж оставлять? Котлеты на ужин и геркулес на завтрак есть, а завтра уже и пенсион принесут. Обоих. Так что ей хватит, пока я…

«Полетим, полетим, полетим, ох, не скоро теперь мы к своим, ты да я, как один, как один, полетим, полетим, полетим…» (в исполнении Графа Хортицы, человека необузданной натуры, написателя слов, напевателя песен, очеркиста очерков, диджея незабвенной радиостанции «Трансильвания»).

Линия Джема Моррисона

– Ну не?!.. Это же… нет слов!.. Выходишь утром, во все лицо улыбаясь окружающей действительности, а эта самая действительность вместо ответной улыбки плюет в тебя сопливым недоношенным дождем. И тут же лезет мысль, причем сразу глобальная, без начального легкого сожаления, что ах, вот как неудачно день начинается, ну это ничего, может, развиднеется (вековая народная мечта – а может, развиднеется). Нет. Такой толерантности к погоде у меня нет как нет. Сразу на поверхность вяло колышащегося мозга всплывает мысль, совершенно невозможная, неуместная и не созвучная дождю. Настолько вшивому, что просто моветонно реагировать на него суицидальным текстом: «Ах, зачем я на свет народился, ах, зачем меня мать родила». А вот такой вот фольклорный текст у меня в голове и всплыл. Хотя я этого не хотел. Всплыло что-то подсознательное, мгновенно задавленное индивидуальным бессознательным, вербально выраженным словами: «А пошло бы все на обсценное».

Совершеннейшая дичь, скажете вы, и будете правы. Но я – не вы, я живу в своем мире, который давит на меня со всех сторон: от головы до тощего филея с продолжением на ноги и даже на асфальт, или что там еще под ногами.

Но если быть честным до конца, такое же непротивление у меня вызывает любая погода. Мягкое солнышко (само это уменьшительное словцо вызывает желудочные спазмы), легкий ветерок (кишечные спазмы), снег в рапиде, свежесть осеннего листа и прочая лирическая поэзность заставляют задуматься: а не тесно ли нам с этим миром вдвоем? Не лишний ли кто-то из нас?..

Меня зовут Джем Моррисон. Я иду на вокзал, где должен быть в девятнадцать часов. До этого мне еще надо кое-куда зайти, правда, пока не знаю, куда, но надо. Потому и вышел в эту непрохожую погоду так рано или, выражаясь мелкометафорически, ни свет ни заря.

И куда, сударь мой, идти интеллигенту средней руки (определение, вызывающее у меня некоторое неудобство при его применении, так как, будучи человеком достаточно дотошным и чутким до всякой мелочи и неопределенности, не могу найти на своем теле достойного места для третьей (средней) руки. Так, на мой взгляд, мучились русские князья перед битвами меж собой или, что случалось реже, против общего врага. Всегда были полки правой и левой руки. А по центру был главный. А не средней руки. И еще был засадный полк. Возможно, до этого назывался полком третьей руки. Все может быть. Опять – неопределенность. А я этого не люблю, поэтому определение «интеллигент средней руки» снимаю. Ввожу определение «советский интеллигент». Тут уже все сразу становится ясно). Итак, сударь мой, куда идти советскому интеллигенту технического содержания на «ни свете ни заре»? Вы не можете мне подсказать? Скажите, пожалуйста, а зачем вы вообще идете рядом со мной?.. Стоп. У меня закрадывается подозрение, что это вы стояли в очереди в уборную перед Дженнифер Лопесовной. Хотя сначала стояли сзади. А я не помню случая, чтобы Дженнифер Лопесовна кого-нибудь пропустила вперед себя. И еще вспоминаю, что в уборную вы не пошли, а сразу как-то необязательно ополоснули лицо. Что вызвало у меня некоторые вопросы. Почему вы ополоснули лицо не под краном, к которому не было очереди, а из бака на плите, в котором кипятила белье тетка Кейт в качестве подработки к своему скудному заработку в сорок два рубля? И почему кипяток не оставил следов на вашем лице? Хотя нет, вы стали выглядеть несколько моложе. И шесть старых пар бумазейных кальсон в баке превратились в новехонькие батистовые рубашки с пластронами, ровно вы какой-нибудь Конек-Горбунок. В одной из них я сейчас и иду. Иду на вокзал. На какой, не знаю. В моем родном Замудонске-Столичном одиннадцать вокзалов, разбросанных по всему городу так, чтобы обеспечить более-менее одинаковую криминальную обстановку. Так что к девятнадцати часам я должен определиться, на какой вокзал я должен прийти, чтобы… Чтобы «что»? Вы не хотите прояснить обстановку сейчас, дорогой мой незнакомец? Чтобы мне не болтаться попусту в поисках приключений на свой, как я уже имел честь сообщать, хилый филей… Все! Поднимаю руки. Человеку… да, если вас не затруднит, вы – человек?.. Ну, не буду затрагивать нескромные вопросы. Человек, обеспечивший меня батистовой рубашкой с пластронами, имеет право иметь (нехорошо как-то «имеет право иметь») свои маленькие тайны.

Вы полагаете, что восемь часов утра – достаточно пристойное время, чтобы позавтракать в неоткрывшемся ресторане «Актер Актерыч»?.. Меня пускали туда, хотя актером я не был, но папеньку моего знали отменно и держали меня за его преемника. Ну, раз Якоб Дэниэлович спешит к нам, свой вопрос я ставить на голосование не буду. О! Не помню случая, чтобы в «Актер Актерыче» подавали яйца всмятку. Правда, не помню, чтобы их кто-нибудь просил. А уж геркулесовая каша – это совсем Беккет. Или Ионеско. Тихо, чу, молчок. Оттепель оттепелью, а такие слова вслух пока не произносятся. А вы, сударь, ничего не будете?.. Нет-нет, я понимаю. Человеку, умывшемуся из бака с кипятком и одевшему меня в батистовую рубашку с пластронами, предлагать что-то меньше зернистой икры на маленьком поджаренном кусочке белого батона из Филипповского как-то неудобно. Нет-нет, не предлагайте. Боюсь, что икра мне понравится, а она мне – не по карману.

Благодарю вас. И куда мы сейчас идем? Вы не можете сказать о конечной цели моего путешествия? Я не имею в виду один из одиннадцати вокзалов, я говорю об отдаленной перспективе. Не бесконечно отдаленной, конечно, а в каких-нибудь достаточно ощутимых пределах. Чтобы успеть к авансу. А то, знаете ли, я не верю, что меня каждое утро будут одевать в свежую батистовую рубашку с пластронами и предлагать зернистую икру в ресторане «Актер Актерыч». Есть у меня в этом кой-какие сомнения. Так что хотелось бы к авансу успеть. И чтобы не очень долго. А то на работе могут превратно понять. Конечно, у нас сейчас не сталинские времена, чтобы за опоздание или прогул сразу-прямо по тундре, но кое-какие строгости сохранились. Крайне портящие трудовую книжку и осложняющие дальнейшее продвижение по службе. Понял. Если мне вдруг понадобится, то чтобы не…

Понял, сегодня в девять утра я буду на вверенном мне месте мнс в НИИ ВМААКС.[2]

Я вам уже говорил, что времена не сталинские, но совесть все же надо иметь, имея в виду (опять какое-то словесное шуршание «иметь, имея в виду», ну да…) возможности карьерного роста…

Нет, конечно, интересно было бы узнать отдаленное будущее, но до известных пределов. Знаете ли, в проживании жизни должна быть интрига. А то как-то будет скучновато. Нет, конечно, если есть какая-то вариативность… что в тридцатник я буду старшим научным сотрудником или старшим тренером сборной СССР по деберцу… если я сам буду выбирать, то… В общем, ну хоть какое-то право выбора должно быть, но не настолько, чтобы он был беспредельным, а в рамках приличия. А то я услышал от одного приличного вроде бы человека, имя только помню, Михаил Федорович, что «свобода выбора» – это главное. Не знаю, где он сейчас, сидит, наверное. По осознанной необходимости для общества. Знаете такого? Ну да ладно, только не говорите, что я вам о нем говорил. А то оттепель оттепелью, но уже не совсем, какой-то уже шестьдесят шестой год, чать, и места, не столь отдаленные, еще никто не отменял. Так что́, сударь, вы можете предложить мне в будущем разной отдаленности от завтрака в неоткрывшемся ресторане «Актер Актерыч»?.. Угу, должен до девятнадцати часов отдать материальные и моральные долги? Я готов, но хотелось бы знать кредиторов. Перелистать записную книжку моей памяти (так себе метафора, но она живет внутри меня, выползать на поверхность не собирается, так что вряд ли кто поморщится, встретив ее на жизненном пути) и отправиться по Замудонску в поисках того, кому я… а это по книжке мы и определим. И из Замудонска-Столичного придется выехать?.. Ну конечно, придется. Иначе зачем мне надо быть к девятнадцати часам на одном из одиннадцати вокзалов порта семи морей? Можно ошизеть от сочетания «вокзалы порта». Но это не единственное гусиное перышко, способное защекотать нашу (мою) жизнь до состояния пациента Института имени Сербского. Сколько их, этих перьев, способных не то что пощекотать, а до крови исцарапать нашу (мою) жизнь, чтобы держать нас (меня) в рамках сдержанного неудовольствия и дозволенного покусывания за икры в отдельно взятой кухне в одной отдельно взятой коммунальной квартире.[3]

Итак, куда ведут записи в моей записной книжке?.. Так, сударь, это не моя записная книжка. Тут нет ни одной записи. Только картинки. Мне абсолютно неизвестные. Нет, есть какие-то, отдаленно что-то напоминающие. И все это двигается, двигается, двигается… И я там… двигаюсь, двигаюсь, двигаюсь… Это что ж получается? Мне придется расплачиваться не только за прошлые?.. Понял, сударь. За будущие. И что у нас в конце? Где могилка моя? О! Вудсток Замудонск-Тверской области.

Вы оставляете меня, сударь?.. Ну спасибо, что не навсегда… А то боюсь, что при болтании в прошлых и будущих временах для расплаты за прошлые и, как я понимаю, будущие грехи у меня могут возникнуть некоторые проблемы, которые я не смогу разрешить без вашей помощи. Разрешится там? На острове Буяне? У камня Алатырь? Исполняет желания? Искупление. Да какое искупление, когда я относительно пристойно прожил свои двадцать семь лет? Но раз труба зовет, то я уже в пути. Как вы сказали?.. Кому при встрече?.. Керту Кобейну?.. Всенепременно… До встречи, сударь… Как же это вы – на трех ногах?.. Летать?.. Не трудно собаке?.. В дождь?.. Который так и сочится, так и сочится из неплотно закрытого облаками неба. И кто такой этот Керт Кобейн?

Линия Керта Кобейна

Студент пятого курса замудонск-зауральского филиала Замудонск-Столичного Института цветных металлов и золота Керт Кобейн вышел из однокомнатной квартиры № 26 дома № 17 кор. 1 панельного типа, которую он снимал на пару с одногруппником Игги Попом. Ночью они славно погудели с Тинкой и Брит из параллельной группы, и Керт ощущал какую-то воздушность в ногах и какую-то опустошенность между ними. Нет, все, что нужно, оставалось на месте, но было совершенно неспособно к каким-либо действиям, за исключением самого примитивного естественного отправления. И Керт этим положением был совершенно удовлетворен. Девчонки и Игги еще спали в примитивном значении этого слова, а Керт был вынужден выбраться в мокрое утро, на покрытый лужами асфальт, под мелкоморосящее небо. Но какая погода есть, то такая и есть. И глупо возмущаться на погоду, которая от твоего возмущения не изменится ни на йоту. Возмущаться можно людьми, на которых можно воздействовать и тем самым изменять порядок вещей или хотя бы пытаться это сделать. Так что Керт посмотрел на асфальт, на небо и закурил. Не успел он как следует затянуться, как на раскаленный конец сигареты капнула махонькая дождиная капля, и затяжка не состоялась. Керт посмотрел на сигарету, на небо… Хотел было возмутиться или выругаться в конце концов, но вовремя вспомнил, что бессмысленно возмущаться дождем и материться в адрес дождевой капли, которая, кстати, была настолько мала, что при соприкосновении с горящим концом сигареты погибла, превратилась в пар, не пройдя жизненный путь до конца, то есть до асфальта. Хотя, возможно, ее пар снова поднимется в небо и превратится в полноценную дождинку, которая в финале все-таки доберется до земли, а там, сливаясь с другими каплями в различного состояния водные потоки, доберется до Мирового океана и станет полноценным участником процесса беконечной реинкарнации природы.

Так что Керт, выяснив, что сигарета не окончательно умерла вместе с дождинкой, прикурил ее снова и наклонил голову, чтобы козырек бейсболки закрыл доступ очередной мокрой смертнице к горящему концу сигареты. И двинулся вперед. («Вперед» – лишнее слово. А куда еще двигаться? Не назад же в квартиру, где досыпают в примитивном смысле этого слова Игги, Тинка и Брит и откуда он вышел совершенно не для того, чтобы вернуться.) Так что он шел куда-то в надежде, потому что без надежды идти куда-то никакого практического смысла нет. А вышел он так рано потому, что… мало ли что. Лучше раньше, чем никому.

А на дворе у нас, господа, стояли времена тухлые, но веселые. Вот и водка подешевела до 4.70, а народишко, конечно, хоть свою благодарность и выразил, но какое-никакое неудовольствие своей жизнью затаил. И Керт, будучи частицей этого самого народа, который тихо-мирно вымирал в его родной Замудоньевке Замудонского района Замудонской области, а также и в нынешней среде его обитания Замудонск-Зауральском, это неудовольствие в себе ощущал и по пьяному или похмельному делу мог отчаянно выразить. В виде свиста на комсомольском собрании или, того страшнее, оприходования дочки факультетского парторга, а потом отказа от ребенка, мотивируя его тем, что в ту пьяную ночь он был третьим, его посильное участие в оприходовании дочки факультетского парторга не носило социального протеста и не выражало завуалированного требования отказа от шестой статьи Конституции. А также тем, что его пистон дочке факультетского парторга ни в каких мерах не содержал выпада в адрес партии, с которой он, как яркий представитель народа, был един, учитывая, что вторым на дочке факультетского парторга был кандидат в члены КПСС. Так что, слезно покаявшись на комсомольском собрании, в глубине души Керт был рад, что какой-никакой моральный урон он системе нанес. Но по сравнению с неким Михаилом Федоровичем, который когда-то учился в Замудонск-Столичном головном институте, а потом играл в артиста эстрады, кертовский вклад в диссидентское движение был ничтожен. Этот Михаил Федорович, а также его собратья по эстрадному движению перетрахали такое количество дочерей секретарей райкомов, горкомов и обкомов от первого до третьего, что Советский Союз давно должен был бы рухнуть. А он стоит, как член того малого на Шикотане в шестьдесят втором году, которого снасильничали восемнадцать крабораздельщиц, предварительно перетянув ему яйца суровой ниткой. Так что употребление дочерей партийных работников в половых целях и их шалавская натура никоим образом не подкосили могущество державы и никоим образом не могли нанести урон светлому облику партии, на которую народ и без того давно положил с прицепом.

И вот Керт Кобейн-младший шел под навязчивым дождем по Замудонск-Зауральскому. Где учился в Институте цветных металлов и золота. Почему мы говорим «Керт Кобейн-младший»? А потому, что если есть Кобейн-младший, то обязательно есть (или был) Кобейн-старший. Хотя… Нет, точно отцом Керта был Кобейн-старший. Потому что в их Замудоньевке нравы были строгие. И если мужская часть могла еще слегка погуливать при поездке, скажем, на элеватор или в райцентр за покупкой новой телогрейки или штанов, то женщины – ни-ни. Потому что после работы в колхозе и по хозяйству ноги раздвигались только при полном напряжении сил. И только для того, чтобы понести очередного Кобейна. А из-за отсутствия в селе фельдшера народившиеся Кобейны вымирали как в царское время, и выжил только Керт, который, на удивление всей Замудоньевке, вырос самородком – не в смысле, что родился сам собой, а в смысле Ломоносова: закончил десятилетку, работал по сельскому хозяйству сельским хозяйственником, а потом ушел с сельскохозяйственным обозом в Институт цветных металлов и золота Замудонск-Зауральского. Другого не было.

Куда же он шел теперь, типа сейчас? И зачем? А все дело в том, что во время групповых забав в однокомнатной квартире панельного дома, которую Керт снимал на пару с Игги Попом, при пересменке с Тинки на Брит он с удивлением увидел на Брит совершенно постороннего человека, который за квартиру не платил, вина не покупал и прав на использование Брит в целях достижения оргазма не имел. Решительно никаких. Керт тихо остолбенел. И как не остолбенеть, если пять секунд назад на Брит был Игги Поп, а сейчас ритмично вздымалась и опускалась, как морская волна, совершенно посторонняя задница. Единственной отличительной чертой которой была вопиющая наглость.

Внезапно этот человек встал, натянул вызывающе белые трусы Тweest, еще более наглые – белые же! – джинсы Lee. И несусветно наглую майку Univеrsitet (нет необходимости сообщать, что майка также была белой), которая еще ни разу в жизни не прошла дефлорацию стиральной машиной.

«Это Он», – уверенно подумал Керт, хотя до появления в его жизни голой работающей задницы ни о каком Нем слыхом не слыхивал, видом не видывал, думой не думывал.

– Ты что ж, сучка, – обратился Керт к Брит с увещеванием, – не успела, как тут же…

– Это же Он! – даже удивилась Брит. – Вон, и Тинка уже…

Керт остолбенел. С Тинки на него смотрела задница Его.

«Близнецы, что ли», – подумал про задницы Керт.

– Не-а, не-а, не-а, – ответила из-под задницы Тинка. – Он – один.

Керт банально протер глаза. Рядом с ним стоял вполне себе одетый Он. Керт перевел глаза на Тинку. Тинка лежала на спине с закрытыми глазами, довольно дыша, а рядом на стуле недоуменно смотрел на сильно эррегированный фаллос Игги Поп. Пытаясь осмыслить, как это Тинка уже кончила, а он еще даже и не начинал. А потом улыбнулся, будто что-то сообразив:

– Ну как же… Он!.. – и вышел в окно.

(Через два месяца Игги Поп из замудонск-зауральского филиала Замудонск-Столичного Института цветных металлов и золота был отчислен. По случаю полного исчезновения. С концами. А Тинка и Брит ушли в монастырь блаженной Лили Брик.)

Он подмигнул Керту и тоже вышел в окно. Но Его из замудонск-зауральского филиала не отчислили. Потому что Он в нем не числился. А где Он числился, чтобы, кобеля эдакого, исключить к такой-то матери, в Советском Союзе не нашли. Нашли в каких-то берестяных грамотах, что какой-то Он, по документам проходящий как Михаил Федорович Липскеров, якобы закончил Замудонск-Столичный Институт цветных металлов и золота им. М.И. Калинина вроде бы в тысяча девятьсот шестьдесят первом году. Но времена давние, глухие, старожильские… А может, их вообще не существовало. Сами знаете, сколько на рынке антиквариата поддельных берестяных грамот ходит. Один поц (член (хрен)) надыбал берестяную грамоту, по которой он был сыном Ивана Третьего и Надежды Константиновны Крупской. И подписана эта грамотка была св. Кириллом и св. Мефодием. И печать соответствующая: «Врач-дерматолог Кушнир Брайан Адамсович». Так что я бы не стал доверять грамотке об окончании Липскеровым Михаилом Федоровичем вышеупомянутого института. Да и сам этот институт – вещь сомнительная. Но! Некая мистическая связь «между» и «между» намечается.

Ну да бог с ним, с Ним. Но вот Керта Кобейна, студента, Он чем-то взволновал. И Керт вышел на улицу с тем, чтобы где-нибудь отыскать этого Его и задать Ему вопрос… А в том, какой вопрос он должен Ему задать, и заключался смысл поисков Кертом Кобейном Михаила Федоровича. Но куда он должен идти за этой тайной, Керт не имел ни малейшего понятия. Он посмотрел прямо, потом налево, потом направо. А назад смотреть не стал. Чего туда смотреть? Когда и так ясно, что там лежат обесточенные Тинка и Брит. И Керт снова посмотрел направо. И кто-то очень участливый приветливо сказал ему: «Тепло». И Керт пошел направо. Туда, куда полетел трехногий пес.

Линия Джемми Хендрикса

– Мамой клянусь! Не трогал я его, брат! Я сидел себе тихо! Один! С Сэмом. С Бобом. С Чаком. С Вайс-Ти. И больше никого! Только замудонск-мартановский «Спартак». Разговаривали. Культурно. Тихо. И ни-ни! Ну травки немного было. А так, кроме текилы, бренди, виски и пива, ничего. И мы разговаривали. Культурно. Тихо. И тут он подходит ко мне и так нагло, настырно, веришь, брат, я его за это готов был убить, говорит:

– Брат, зачем ты стрелял в меня, брат?

И кровью в меня плюет, брат.

– Какой я тебе брат, – культурно отвечаю я ему, – я твоей мамы рот тихти-пихти. И тебя в жопу тихти-пихти, если ты еще раз в меня своей кровью плюнешь.

А он опять:

– Зачем ты стрелял в меня, брат?

И опять кровью в меня плюет, брат. Ну, я обиделся. Но – культурно. Мы ж, брат, культурные люди. Сэм, Боб, Чак, Вайс-Ти. Весь замудонск-мартановский «Спартак».

– Если ты еще раз в меня кровью плюнешь, баран, то не только я, но и Сэм, Боб, Чак, Вайс-Ти и весь замудонск-мартановский «Спартак» тебя в жопу тихти-пихти. А шестой номер Сидни так засадит, что у тебя изо рта писать будет. Ты меня понял, баран, брат?

А он опять свое:

– Зачем ты в меня стрелял, брат?

Кровью, правда, не плюнул. Кончилась. Ну я успокоился. И тут, брат, Чак, брат мой, склонился над трупом и сказал:

– Не стрелял он в тебя, брат. Он в Бинга стрелял. За то, что тот ему пас не дал. Когда с замудонск-буйнакским «Буревестником» на кубок играли. Так что извини, брат. Джемми, когда он ширнется под косячок и пиво, обычно не промахивается. Коньяк, текила, виски не считаются. А вот остывший пити… Он кого угодно. Ну, Джемми и разнервничался очень. Вот он в Бинга и стрелял. А ты просто под руку попал. Под левую. С правой-то он Бинга зацепил… Извини, брат. Упокой Аллах твою душу.

Хорошо сказал Чак. Так, брат, в наше время уже никто говорить не может. Я бы этого барана кастрировал. Если бы вы видели его яйца! Мамой клянусь, каждое с голову ребенка из английской спецшколы. Таким яйцам в хаше цены нет, брат. Что ты поперхнулся, брат, что ты кашляешь, брат? Вот водочкой запей, брат. Почему грех? Какой грех? Грех такой хаш без водочки есть! Мне этого Аллах не говорил. Тебе он это говорил? Не говорил. Братья, кому из вас Аллах что-нибудь говорил насчет водочки?.. Не говорил?.. Может, намекал?.. Когда ты хаш ешь, намекал, что, мол… Как тебя там, брат, в углу зала звать? Хайнс? Вот скажи, брат мой Хайнс, тебе Аллах что-нибудь там о хаше с водкой намекал?.. Или там подмигивал?.. Мол, Хайнс, мешать хаш с водкой… Мясное с молочным… Ты не скрывай, здесь все свои, тебе что-нибудь Аллах намекал? Ты вообще когда его в последний раз видел?.. Вообще не видел?! Вот, брат, что я тебе говорил! Хайнс, брат мой в углу зала, Аллаха не видел. Я Аллаха не видел. Ты, брат, Аллаха не видел… Так как он мог нам насчет водки сказать? Он что, радио?.. Нет. Так что, брат, спокойно запей хаш водкой. Ну ладно, не попадешь ты в рай… Ладно, не будет тебе семидесяти девственниц. Скажи мне, брат, что, на земле девственницы кончились? Зайди в пятый класс школы около базара, там еще русские девочки остались. Которым уехать некуда, и бери!.. Вот у нас Берри, брат мой, оттуда девочку взял. Нет, не жениться, он еще молодой, пятнадцать лет, жениться… Он еще никого не убил. Тихти-пихти – да… Потому что сколько можно дрочить? В селе ни одного порно не осталось, чтобы как следует подрочить… Ты, брат, хаш ешь да водочкой запивай. Вот Берри русскую девочку в село и привез. Он, как в старые времена, ее украл. Абрек! Но, брат, Берри – человек общественный, он не то чтобы только самому. Он всех ребят молодых позвал. Берите! Я не жадный. Если кому надо, я еще с гор спущусь. В Россию. Там в школах много русских девочек. Широкой души человек. Русские, брат, я тебе скажу, и не народ вовсе. Никто за эту девочку не отомстил. Потому что понятия о чести нет. Семьи нет, стариков не уважают. А девочку эту русскую потом дальше в горы подняли. Выпьем, брат, за ее здоровье. Да ты хаш ешь. А ты сам, брат, кто будешь? Вроде черный, вроде похож на наших… Только взгляд у тебя какой-то чужой. Брат! Да у тебя же взгляда нет! Ты же сквозь меня… Кто ты, брат?.. Зачем ты нож вынул, брат?.. Нет, штаны я не буду снимать… Хоть режь, не буду!.. Брат, ты ж меня порезал… Ну-ну-ну, снял… Зачем тебе мои яйца, брат?.. Тебе что, мало хаша?.. Так скажи, мы сейчас шашлык закажем… Что хочешь закажем…

Ох, брат, больно ты мне сделал, брат… Куда я без яиц?.. Что я при штрафном ударе буду прикрывать?.. Да, брат, прости, брат, слушаю, брат, что скажешь, брат, то и сделаю, брат, Замудонск-Тверская область, брат, а зачем, брат, ой, больно, брат… У-у-у-у-у.

Куда ты мои яйца бросил, брат?.. У-у-у-у… В Россию?.. Вудсток?.. А какой там футбольный команда?.. Нет… Михал Федорыч?.. Найду… А яйца?.. Тоже Вудсток?.. Ну почему, брат, место моим яйцам в каком-то Вудстоке… Спасибо, брат, куда ж ты полетел, брат?.. На трех ногах… Хотя с такими яйцами вообще без ног можно… Только как во время штрафного такие яйца… Омоновским щитом не прикроешь. У-у-у-у… Вонь от меня идет. И где этот Вудсток? И что там делают мои яйца? Однако самому ехать. Надо…

Линия Джанис Джоплин

Помыла шахну под струей из трубы. А подмышки мыть не стала. Хорошо пахло. Вчерашним мылом, которое смылила в сортире в женской консультации, куда зашла поссать. Но трусы обратно не надела, потому что их постирать негде, вода холодная. А сушить когда? Ведь Джемми ждет. Где-то. Только бы его не наградить. Хотя не уверена, что больна. Но почти. Кто-то из пяти накануне наверняка что-нибудь в меня слил. Тряхомонус, да хрен бы с ним. Гепатит-то уже есть, а вот сифилис… Это не годится. Как они потом жить будут, если я ему три креста нарисую. А запросто. Один мудила, похоже, мог. Глаз у него как-то сочился по-подлому. Как сопли все равно. Хотела ему не дать, но он по хлебальнику врезал да засадил сзади. И ведь я, вот сучка, от него даже кончила. Нет, Джемми я не дам вот так сразу, а то как же он меня после этого. С такого вот все и начинается. Ты ему отсосешь, потому что видишь, что человеку надо, что у него весь дымится, как Замудонск-Сибирский НПЗ. Да и ты к нему расположена, потому что отсосать – это одно, а отсосать, когда любишь, – это совсем другое дело. Когда не только корень его готова заглотнуть, а всего его. Целого. Сначала – набухшие яйца, потом втянуть в себя его живот, пройдясь язычком по пупку, а потом и ноги, кривоватые, но так хорошо скользящие по горлу. Волосы на груди – да хрен бы с ними, что я волос на груди не видала. А потом всосать в себя его руки, плечи, голову, почувствовать его язык на клиторе, забрать его в себя целиком и уже изнутри, из себя, услышать его крик и почувствовать, как его сперма взрывается в тебе, наполняет тело жуткой чудовищной радостью, и потом долго лежать, раскинув ноги и спокойно смотреть, как она вытекает из шахны. А потом и он сам, по частям. И вот он уже лежит рядом с тобой на матрасе, прикрытом простыней, которую свистнула из прачечной при замудонском молокозаводе. Не швориться же с любимым на голом матрасе, обоссанном поколениями нахлебышей из замудонского детского дома? И дышит тяжело.

Но этого пока нет. До этого еще далеко. Да и Джемми я видела всего разок. Вчера. Во время матча замудонск-мартановского Спартака» с замудонск-зауральским «Торпедо». Да и не во время самого матча, а когда они уже уходили с поля, я рядом с мешком бутылок стояла. От него так по́том шибануло, что я шизанула, как от кокса, когда только начинала этой жизнью жить в Замудонск-Сибирском. Вот так вот, когда прямо с земли видишь седьмое небо через нижние шесть. Так себе небеса. А тут сразу – седьмое. «Там, – сказала Джудит, – Бог живет». Втянула еще дорожку и ушла. На седьмое небо. К Богу. А я только через три дня в себя пришла. И шахна сильно болела. Когда в отключке лежала, меня не только Диззи, который целку сломал, а и те, кто с работы домой через пустырь проходили. И лицо сильно побили. А за что, хрен его знает, может, под дурью выкобениваться стала, может быть, лежала, как бревно, а кому это понравится, когда тебе не способствуют, когда ты шворишься, можно сказать, всей душой, а под тобой обдолбанная безответная дырка лежит и никак тебе не соответствует.

Но я не об том говорю. Я говорю, по́том от Джемми так шибануло, что твой кокс. И все, меня и не было. А потом эти пятеро мешок с бутылками отобрали. Я уже думала, что мне кирдец настанет, когда я домой на свалку без копейки какой вернусь. Орландо не любит, когда без навара, а матрас давай. Но эти пятеро не совсем шпана оторванная. Сказали, что бутылки вернут, сами понимаете. Но как люди, сначала стакан налили, а потом я отработала честно. Вот разве что у последнего глаз сочился как-то по-подлому. Как сопли. Вот я и думаю, как бы мне Джемми не наградить. У него вера не позволяет с сифоном гулять. А эти мне бутылки вернули, я их в приемку на Вокзальной отнесла. Восемьдесят шесть рублей и образовалось. Есть с чем к Орландо идти.

Вот странная штука. От этих черных такой запах идет, что прямо голова ходуном, ноги не твои, а руки подушку между этих самых ног елозят. А запах не от всех, а только от муслимов. Ихний Аллах им такой запах дал, чтобы русских баб приманивать. От которого они, бабы то есть, всё!.. И парня своего, и мужа законного, и даже детишек позабывают. Запах – вот такой, как дудка у какого-то, который детей из какого-то города уводил. Как что, сразу – за ножи. И ищи, где хошь, не найдешь, свалка всех примет. Но я-то отсюдова выберусь. Меня Джемми ждет. Где вот только, не знаю. А вот насчет запаха, у евреев тоже запах. Я-то его не чувствую. У меня на муслимов ориентирован. Не на всех, а на Джемми. А у евреев – тоже. И какого еврея ни возьми, жена у него – русская. И не какая-нибудь лахудра, нет! Наверное, потому, что евреи, они, вот, как бы вам сказать, чтобы понятно было, евреи – они евреи и есть. К нам один изредка забредал. По пьяному делу. Михаил Федоровичем звали, за поговорить заходил… Нет, в душу не лез, он так рассказывал больше, а мы, у кого пересменок, его слушали. Говорил хреновину какую-то, но даже старые курвы слюни пускали. Одну из них, говорят, Берия драл. На нее гэбэшные пенсионеры клевали. Так эти курвы то ревмя ревели, то от хохота обоссывались. И у этого еврея обе или обе-три жены русскими были. Да и есть. Потому что забирать его со свалки обе, а то и обе-три приходят. А с нашими он – никак. Хотя Сюзи-плечевая ему за полцены отсосать из мерседесовской фуры с готовым языком выпрыгнет. Во как! А все запах! Не такой, как у муслимов, а наоборот запах. У них и по жизни – наоборот.

И еще негры. Тоже пахнут. Но у этих… Это, должна я вам сказать, что-то особенное. И как он только в шахне помещается? Но помещается. Джессика, которая по возрасту из путан к нам спустилась, говорила, что у негров как висит, так и стоит. По длине никакой разницы нет. Но тоже забава та еще.

Но мне любой негр или даже еврей – без надобности. У меня Джемми есть. Вот только где его отыскать? Я ж не могу за ним по футболам ездить. Как вы говорите? По запаху? Это вы, собачка, говорите?.. Подождите, подождите, сейчас этот запах вспомню… Ну вот, ни хрена не могу вспомнить… Стоп, собачка… Это откуда же ветер такой… Ни с того ни с сего… Есть… Вот он… Запах! Как есть его… Идти на запах? Смешно даже… Как собака. А что? Собака я и есть. Джемми, я иду… И ты, собачка, со мной? Ну пошли, трехногая ты моя… Вдвоем веселее… Идти на запах…

Линия Липскерова

Не очень знаю зачем, но я взял билет в СВ. Хотя могу объяснить. В походе на остров Буян в поисках материнского молока, помноженного на паровозный гудок, не хочется видеть много народа сразу. С третьего пути я взошел в двенадцатый вагон «Красной стрелы», следующей по маршруту «Замудонск-Столичный – Санкт-Замудонск». С первой остановкой через три часа с копейками в Замудонск-Тверском. Проводник с ликом философа Ивана Ильина сообщил, что в купе я буду один.

– Как перст, – зачем-то добавил он, беря мой билет рукой с единственным пальцем. – Якудза. Такеши Питано, – представился он, поклонился в пояс и с возгласом «Кия!» ушел исполнять свои многотрудные обязанности.

Интересно, как он будет разносить чай с одним средним пальцем на руке. А ведь я еще второй не видел. А как он крестится, я вообще не представляю. Зато показать кому-нибудь «фак», как два пальца обоссать… Хотя вот с этим у него будут проблемы при одном-то пальце. Ну до чего же антиномичен мир!

Не успел я расположиться на полке, чтобы глянуть на перрон Ленинградского вокзала, как в дверь раздался стук. Вполне себе формальный, потому что, не дожидаясь моего ответа, дверь уехала, и в купе вошел странноватый для «Красный стрелы» чувак. На первый взгляд понять, в чем заключалась странность, было сложновато, но после того как чувак представился: «Великий князь Замудонск-Тверской Михаил», я понял. На чуваке было длинное, золотого цвета пальто, расширяющееся книзу. Именно в таком пальто Иван Грозный грохнул своего старшенького, положив конец Рюриковичам и открыв путь Романовичам, последнего из которых грохнул один из Лениновичей. У нас на Черкизовском рынке таких пальто не было. Не наловчились еще питайцы шить золотые пальто. А когда чувак его снял, то оно не упало на пол, как у всех нормальных чуваков, а само по себе повесилось на вешалку – единственный палец проводника, на сей раз не угрожающий миру вселенским «факом», а торчащий из стенки купе.

– А тебя как звать-величать, раззвиздяй добрый молодец? – спросил великий князь, снимая фальшак шапки Мономаха.

Фальшак полетел на тот же палец, который для его принятия увеличился в размерах и приблизился ко мне. Князь тем временем снял зеленый бархатный клифт до колен с серебряными застежками и кожаными вставками и расшитую серебряной нитью кумачовую рубаху. «Фак» недорубленного якудзы Такеши Питано вырос еще больше, чтобы принять княжеские шмотки, и грозил впечатать меня в стенку купе, граничащую с завагонным пространством России.

Да, палец хорош. Тут и говорить нечего. С таким пальцем никакая импотенция не страшна.

– Михаилом Федоровичем, – запоздало ответил я из-под круто пропахшей великокняжеским по́том рубахи.

– Понятно. Мишанька, значит… А меня можешь звать-величать «княже». Куда путь держишь, Мишанька?.. К нам, значит?.. В Вудсток… На остров Буян… К камню Алатырь… Знаем такой. Достопримечательность наша.

И князь посмотрел в окно на черную ночную Русь. И я посмотрел на черную ночную Русь. Потому что, если великий князь Замудонск-Тверской Михаил смотрит на черную ночную Русь, то какое такое право я, мелкий смерд Мишанька, имею не смотреть на черную ночную Русь?! А никакого права и не имею. И увидел я за окном в маленьком закутке Руси сельцо Вудсток, море-окиян, а посреди – островок Буян с часовенкой. И себя перед входом в часовенку. Стою, слегка наклонившись ко входу, за которым таится вожделенный камень Алатырь. Красивый до невозможности! (Это я – о себе.) Голова, как я уже говорил, слегка наклонена вперед вместе с целеустремленным взглядом. Могучий торс тянется за головой, но слегка повернут. Ноги согнуты. Левая рука протянута ко входу, а правая отведена назад с маленькой летающей тарелкой. Голый. Офигенно красивый! Вот бы Людочку Козицкую туда. А то: «Вы ж понимаете, Михаил Федорович, мне двадцать шесть, а вам – шестьдесят… Нет, с этим у вас все в порядке…» Сучка. Еще бы не в порядке! Вон фиговый листок размером с пододеяльник. Стоп! Почему вообще у меня на болте фиговый листок? И почему я – голый? И весь белый! И на постаменте. Кто ж на меня на постаменте посягнет? Осквернение. Вандализм. Хотя вон две чувишки голенькие косяки кидают. Одна эдак зазывно ручкой свое прикрывает, а вторая так вообще – настежь. Рук нет. Но нельзя рябинам к дубу перебраться. На постаментах стоят. Альбиноски мои.

– Мишанька, ты чего? Вернись…

Я вздрогнул и отвернулся от окна. Проводник, держа в одной руке поднос, второй, беспалой, неизвестным науке образом расставлял на купейном столике сулею, братины, кубки… (сейчас загляну в Яндекс… нашел…) горшки, блюда, все из злата и серебра. Кроме ложек. Те были деревянные. Подделка под хохлому. Почему подделка?.. Потому что где Великое княжество Замудонск-Тверское, а где – Хохлома. Где-где… Да и не было в те года Хохломы. Вот ведь Россия… Хохломы нет, а подделки уже есть.

– Ты, Мишанька, чего пить будешь?

– Да я, княже, вроде как бы завязамши. Да и голова болит.

– Крепко завязамши?

– Крепче не бывает!

– Понятно, Мишанька. Повторяй за мной: «Туго-натуго завязано, семь раз сплюнуто, восемь раз запечатано, бей-бей, не разбей, пей-пей, не пролей».

Я, завороженный магией (по-русски колдовством) древнерусского волшебства (по-русски ворожбой), доставшегося князю от предков-предков-предков-предков и от того первого, который этой присказкой снимал первое на Руси похмелье со второго по порядку предка, а для первого предка – первого потомка, потому что если бы второй предок (первый потомок) не опохмелился, то не появился бы третий, потому что при сильном похмелье процесс воспроизводства нации сильно затруднен, он просто-напросто и на хрен не нужен, потому что в состоянии сильного похмелья то, что висит между ног, и хреном-то назвать опрометчиво, потому что хрен он и есть хрен. Он (заглавное «О» – это не опечатка, это – знак уважения) даже и висит гордо, а в похмелье… так – сплошной мочеиспускательный канал…

Так, с чего я начал это, запутавшееся в собственных «потому что», движение мысли?.. А… со слов «я, завороженный…» А к чему я его начал вообще? С чего я со стези нарративного повествования свернул на скользкий путь ассоциативного блуждания по дебрям собственного дискурса в состояние похмелья пращуров предков древних русичей с… (опять заколдобило!).

– Пей-пей, не пролей! – вывел меня из постмодернистского транса князь и достал саблю.

– Наливай, княже!

– Так, Мишанька, я с тебе спросюю, что ты будешь пить, а ты мне отвечаешь, голова болить. А я с тебе не спросюю, что в тебе болить, а я с тебе спросюю, что ты будешь пить. Пильзенское пиво чи вино, а может быть, шампанское, а может, ничево. Насчет «ничево» – это я пошутил, – сказал князь, закончив бегать вприсядку по потолку купе. – Это такой у нас великокняжеский юмор. Дык, Мишанька, ты чё? Мишка, чё, да я ничё, я не знаю ни про чё, то ли люди чё сказали, то ли выдумали чё… – И князь звезданулся с потолка.

«Надо будет этот текст Надьке показать…» – подумал я.

Очевидно, вслух подумал. Потому что князь плотоядно спросил:

– Какой Надьке?

– Либо Бабкиной, либо Кадышевой. Приличные башли можно слупить.

– Ну покажи. Башли, пинезы, гривны, гульдены, луидоры за текст – фифти-фифти. Короче, деньги-франки и жемчуга стакан пополам.

– Харе…

– Вот были люди в те времена… Понимали, что алтын гривну бережет. И куда ныне подевалась былая русская практичность? Когда каждую копеечку. Когда бусы – на золото. Когда за пулю – жизнь. Брали. Не то что. Золотом платим. За оружие. Из которого нас. Убивать будут. Продали Россию русские патриоты.

А князь меж тем срубил горлышко саблей. Жалко, винтажная сулея…

– Я бы, княже, водочки выпил.

– Отчего ж не выпить тебе водочки, Мишанька, выпей водочки…

– «Московской», – уточнил я.

– «Московской» нельзя, – построжал князь, – у нас – междуусобица. Выпей лучше нашей. «Тверской». Именно «Тверская» приснится князю Димке.

– Какому Димке? Сыну Всеволодову?

– Ему. Он родом из хазар, – сказал князь, наливая мне в златой кубок водки. – Первого в их роду Менделем кликали. А самого первого – Вениамином. А первейшего – Абрамом. Но это между нами. А я ганзейского винца хлопну, – непоследовательно продолжил князь и из той же сулеи наплескал себе темного густого вина. – Ну, Мишанька, выпьем за Алатырь-камень, что в часовенке на острове Буяне посреди моря-окияна в сельце Вудсток Великого Замудонск-Тверского княжества. Выпьем за то, чтобы камень Алатырь исполнил все твои желания. Ибо на кого еще надеяться русскому человеку. Да и хазарскому тоже…

И князь вылил в себя кубок темного ганзейского, хитрованисто поглядывая на меня понаверх кубка.

Ну и я выпил. Водочки. «Тверской». И захорошел. Настолько захорошел, что про камень Алатырь забыл. Да и какие желания могут быть, когда выпьешь? Только еще выпить и закусить. А когда оно все тут, то чего еще желать можно? Возвышенного… Девок… Царства небесного на земле… «Гамлета» второй акт начать… Сынкам своим, кобелям здоровым, внимание оказать, которое им за давностью лет уж и ни к чему… Помириться с палестинцами… И… чуть не забыл, попросить прощения за то, в смысле за все!!! И потом сладко плакать от невыносимой жалости к себе. А жалеть-то не за что. Да не в этом дело…

– Да ты закусывай, Мишанька. Малец! – кликнул князь проводника, которого и кликать-то не надо было. Потому что стоял он тут, рядом. На расстоянии запаха свежевыпитого «Шипра».

И осталось дождаться девок, которые на этот запах слетятся. Но это – потом. А сейчас малец держал на отлете фальшак жостовского подноса. Вот ведь Россия: Жостова еще нет, а жостовский поднос есть. Малец сдернул с него деревянную подделку под уральский хрусталь. Вот ведь… Ну да ладно. На подносе лежал небольшой цыпленок с четырьмя ножками. (А в артполку, в котором я служил, цыплята рождались совсем без ног. Ну тут ничего странного нет. Армия в России – аномальная зона. В ней законы природы не действуют. Сплошной артефакт. Сплошной пикник на обочине.)

– Последний птенец жар-птицы, – прокомментировал князь появление цыпленка и взмахом сабли разрубил его пополам. Внутри цыпленка оказался жареный гусь с яблоками. Которые вывалились на поднос после очередного сабельного взмаха. Очевидно, в Замудонск-Тверском княжестве был такой тренаж: рубка жареной птицы. Ан нет. Потому что из разрубленного гуся выявился жареный баран, которого птицей уж никак не назовешь. Из которого последним на свет явился очень большой… А кто, сказать не берусь.

– Бизон, последний, – всплакнул князь. – Больше на Руси бизонов не осталось…

– Так зачем же вы его?..

– Да на Руси и без бизонов всего до… Можно, конечно, из стволовых клеток народить нового бизона. Но жареные стволовые клетки не восстанавливаются.

И мы снова выпили и закусили. Жареными стволовыми клетками последнего на Руси бизона. А чего?.. Когда на Руси и без бизонов всего до… Вот, правда, от Руси до России мало что сохранилось, а уж что сохранилось, прикончили в СССР. И в новой России черную икру из нефти гонят. А когда закончится нефть, то все вопросы к «Лукойлу», «Роснефти» и Юрию Шевчуку.

А потом, как водится у нас на Руси, помолчали. Сыто и глубокомысленно. С уважением к себе.

– А вот скажи-ка ты, Мишанька, что мне делать с Кремлем? – бросив русые кудри на грудь молодецкую, молвил князь.

И я ничуть не удивился. В минуты первого алкогольного пришествия мысли посещают нас умопомрачительные. И никто не удивляется, с чего бы это после второго стакана в бойлерной экс-сапожник Каблук ставит вопрос о поголовном расстреле католиков. Почему и зачем, это – другой вопрос. Это другим решать. Вон Кибальчич в Петропавловке в ожидании повешения поставил вопрос о полетах в космос. И пожалте, через сто лет – Гагарин. И это – на трезвую голову! А уж выпивши, приходишь к выводу, что всех католиков действительно… А почему? Ты приходишь к нему исповедаться, что по ошибке трахнул приходящую воспитательницу старшего внука, хотя намыливался к приходящей няне младшего. Ну и как ты будешь исповедываться католику, когда он баб по божественному повелению не использовал? А педофилия не считается. Чего он понимает? А ничего. А уж если некому в храме выплакаться, то зачем такой храм? Вот и расстрелять всех вместе с храмами. Но дороги к ним оставить.

Так что вопрос князя меня не удивил. На него можно было бы и не отвечать, но как не уважить человека княжеского достоинства, с которым только что сожрал последнего птенца жар-птицы и последнего бизона.

– Кремль… – отвечал я, бросив, в свою очередь, два седых кудря на какую-никакую, а грудь. – …Кремль, княже, надо строить.

– Уже построил, Мишанька. Проблема с собором святого Шемяки. Внутри Кремля. За ради этого я и ездил в Замудонск, столицу Великого княжества Московского. Зодчих, мастеров соборного дела подыскать.

– Нашел? – уже из вежливости спросил я, отпивая из сулеи вискарь White Horse. – В России никогда проблем с зодчими не было: хоть Растрелли бери, хоть Монферрана.

– Да я русского хотел, Мишанька…

– Так бери русского. Вон сколько по России от них красоты сохранилось! Какая сохранилась.

– Да нетути, Мишанька, русских зодчих по Руси.

– Мать твою, княже, как это нет? Вот тока что были, а ща – нету?..

– Да есть оно, есть, – глотнув медовухи, вздохнул князь. – Тока слепые все. Обычай у нас такой. Как какой зодчий что путное, так ему. Оттого на Руси и Общество слепых зодчих пришлось завести. А так вполне себе зрячая страна была.

– Тогда без иноземца не обойтись.

– И иноземец был. Из стольного города Парижу. Прибыл к нам на ловлю счастья и чинов. Он и взялся собор в Кремле возводить. А чтобы из соседних князей идею кто не сплагиатил, строили исключительно по ночам. Строительный люд был слепой от рождения, инвалиды детства то есть, а для охраны из моей дружины исключительно близоруких отобрали, чтобы секреты строительства по изменническим соображениям к соседним князьям не утекли. А днем стройку от чужого глаза рыбацкими сетями укрывали. Из-за чего в Волге русалок развелось видимо-невидимо. И блуд по Великому княжеству пошел великий. Ну, пошел и пошел. Все довольны: мужики, что на скорую руку с каким-никаким женским полом перепихнутся и что другие мужики не с их женками перепихиваются. А бабы довольны, что ихние мужики не с чужими бабами путаются. Да и им периодически при стирке в Волге от болтающихся тут и там водяных услада поступает. Ну да ладно. В Духов день, по святцам у нас на Духов день День города приходится, открывать собор стали. Народ со всего Великого княжества собрался, так что все городки и села обезлюдели, и их без обычного шума и блеска пограбили баскаки, намылившиеся грабить Великое княжество Литовское. А тут они у нас награбились и в Орду возвернулись. Так Замудонск-Тверской от монгольского нашествия Европу спас.

И князь умилился рейнским все из той же сулеи.

– Так, а с собором-то что? – заинтриговался я заинтригованно.

А князь опять бросил русые кудри на могучую грудь. Раскидался, глупышка, так совсем без волос останется. А потом отбросил русые кудри с могутной груди на могутные плечи и молвил:

– А вот что, Мишанька, заместо собора святого Шемяки в центре Кремля поставили Нотр Дам де Твери. А поверху с крыльями и хвостами – каменные замудонск-тверские шалавы, коих французишка во время зодчества плотоядно пользовал…

И князь опять восхотел буйну голову бросить, но передумал. И так уже по Руси где какая несуразица, то кажный раз вопрошали: «И где у них головы были?»

– И напрасно Анька, Ярославова дочь, из Парижу депешу слала: где, мол, мой зодчий, а то, мол, из Кельна запрашивали. На предмет, знамо дело, Кельнского собора. Ну а мы знать не знаем, ведать не ведаем. Самая, Мишанька, лучшая тактика на допросах. И морду глупую состроили. Ну это-то как раз дело нехитрое. Сам знаешь, стоит какому русскому о чем подумать, о космосе, к примеру, или о хилиазме…

– О чем, о чем?

– О хилиазме. Учение о Царстве Божьем на земле… так лицо такое глупое!.. что Анька, баба русская по натуре, сразу просекла, что здесь понтов не поймаешь.

– Ну а с зодчим французским что сделали? Глаза, что ли…

– Мы что, москвичи? – обиделся князь. – Москвичи – народ мягкий… Мы его на восстановление тверских городишек и сел, пожженных баскаками, бросили…

– Ну?!

– Что «ну»? Сам увидишь по пути в Вудсток. Ну и у Радищева можешь читануть. «Чудище обло, огромно, озорно, стозевно и лаяй». Вот что парижанин натворил! Геккереном его кликали. Ну и позжей потомок его, сам знаешь, что учудил. Было у нас наше все, а теперь – ни хрена нашего. Сплошная «Бесамемуча».

И князь в очередной раз швырнул русыми кудрями. Да с такой силой, что взметнулась перхоть серым облаком и покрыла блюда с яствами. И только, как из океанских волн, виднелось горлышко сулеи. То ли с посланием от какого-нибудь Робинзона Крузо, то ли со стариком Хоттабычем. Ан нет! Не с посланием и не со стариком Хоттабычем. А с двумя девицами потребительского характера, кои, подчиняясь свирели беспалого проводника, из сулеи выструились и сели к князю и ко мне на колени. То есть ко мне на колени, а к князю – на его великокняжеский елдак. Тоже, наверное, на звук свирели выпрыгнул. Такой вот меломан. А девки были близняшки, потому как представились: «Мелани» и «Мелани». Это они по фамилии представились. Это фамилия у них такая была непривычная. Да и имена не сказать чтобы на каждом шагу. Та, которая у меня на коленях сидела, звалась Прекрасной, а та, которая на великокняжеской шмурыге прыгала, имя носила вовсе заковыристое: Пре…муд….ра…яаааааа… А!А!А!А!А!А!А! А! И трусов на ней не было. Потому и звалась Премудрой. А Прекрасная такое имечко носила, потому что могла только радовать взор. А похотливости и участия не было ни в ее взоре. Ни еще где. Так что сидела и сидела.

К тому времени перхоть осела. Князь отхлебнул из сулеи и потребовал у беспалого культурного увеселения. Тот сел на свободную вешалку, превратил свирель в гусли и пропел быль-былину-былинушку о мужике из городишка Калязина, обладающего силой мужской необыкновенной.

– И женку свою пользовал неумеренно, и другими женками тоже не брезговал. Настолько не брезговал, что мужики женок однажды к козлу нашему с оглоблями пришли. Уж что они хотели ему доказать, молва не донесла. По некоей стыдности процесса. Которая состояла в том, что наш мужик мужиками с оглоблями тоже не побрезговал. При помощи оглобель. Отсюда и пошла на Святой Руси присказка: «Кто к нам с оглоблей придет, от оглобли и погибнет». И что интересно, вопреки старинному русскому обычаю умирать в младенчестве, семя мужика умирать отказывалось и дало обильные всходы числом двести шестьдесят восемь штук. Что в очередной раз доказывает, что хрен хрену рознь. Это у отдельных он – друг, товарищ, брат и кое-кто еще. Но в Калязине это было не принято. И только один младенец по имени Мокша погиб. Но это отдельная история. Такая вот. Однажды после войны с тевтонами пришлось заключать с ними вечный мир на четыре седмицы. И женки калязинские, все до единой, отправились к тевтонам на молотьбу. Сроком на четыре седмицы. И наш мужик сильно затосковал. И на третью седмицу отодрал каменную бабу, взятую в качестве трофея у хазар, которые, в свою очередь, взяли ее у скифов с раскосыми и жадными очами, раскурочив варварскую лиру, и вместо братского пира с Западом получили вшивую распальцовку. А отодранная каменная скифская баба понесла и через седмицу, такой беременный срок у каменных скифских баб, статистикой не подтвержденный, потому что статистики такой никто не вел, потому что где взять для репрезентативного опроса тысячу шестьсот отдрюченных калязинским мужиком скифских каменных баб… Так вот, через седмицу эта бабель разродилась почему-то деревянным ребятенком, которого, в отличие от остальных детей семени мужика, носивших имя Шурка для безразличия половой принадлежности, чтобы мужик не мучился, вспоминая, кого и как, прозвали Мокшей. И тут после молотьбы возвернулась женка великого осеменителя калязинского и всея Руси, и ей только деревянного ублюдка не хватало, и она Мокшу сожгла, чтобы «духу его не было, чтобы шворень у тебя отвалился (это она – своему), сволота окаянная». Но шворень у сволоты окаянной не отвалился, что он тут же и доказал своей, еще не оправившейся от тевтонской молотьбы женке. И она враз как-то похорошела, посвежела и оказала любе своей окаянной, сволоте ненаглядной услугу, почерпнутую от тевтонов. От чего и мужик захорошел совсем уж хорошо, а женка его через девять месяцев – такой беременный срок у людей, любой Левада подтвердит, – родила мальчонку, которого назвали Михаилом. Потому что сразу видно, что человека Мишкой зовут. И через годы междуусобных войн стал он Великим князем Замудонск-Тверским… Который во второй раз подряд стал шворить Премудрую. Генетика, она и эрекции касается. Сперма отцов кипит в наших шворнях. Как знамя ее!.. Сквозь бури!.. Года! Стоять и стоять вечно будут русские шворни! Ежели не сопьемся, однако.

И так текли недолгие часы моего пути в город Замудонск-Тверской. И вот уже замелькали (красивое слово «замелькали», интересно, я сам его придумал, или оно уже где-то было?) станции Подзамудонья. Князь облачился в очень корректную тройку брательников Кармани. Торчащий из стены купе «фак» улетел в служебное купе, а обеих Мелани, как Премудрую, так и Прекрасную, князь за ненадобностью выкинул в окно, в набежавшее лобовое стекло встречного поезда «Санкт-Замудонск – Замудонск-Столичный». От изумления встречный соскочил с колес, хильнул через лес и дол, видений полный, и вместо родного Ленинградского вокзала прибыл на родственный Ярославский. Где его встречали люди в штатском. (Я ни на что не намекаю, просто фиксирую, что прибывший из Санкт-Замудонска поезд встречали ожидавшие поезд из Воркуты люди в штатском. До чего ж закромешили людей, что при слове «в штатском» они начинают орать: «За что, начальник?!» и тут же протягивают руки для наручников.)

Вот ведь, как накаркал, князя по прибытии встречал «Форд-Фокус» с людьми в штатском, которые заломали князя и похотели нацепить на него наручники. Но у них не сложилось. Ибо крайне трудно непривычным людям надеть наручники на трехногого пса.

Линия Джема Моррисона

Так, открываем первую страничку. Что-то на ней вырисовывается. Какая-то странная улочка в каком-то абсолютно незнакомом мне городе. И улочка ведет в гору с улочки или улицы (за давностью лет не могу припомнить ее размеры) под названием Подгорная, что в городе Замудонск-Сибирский, на которой я обретаюсь с мамой Руфью Моррисон, бабушкой Кэтти и сестрой ея Фанни (которую увековечит под именем Фанни Михайловны в романе «Черный квадрат» некий литератор Михаил Липскеров, каким-то образом нелегально вторгшийся в родовую память семейства Моррисонов) в подвале дома, куда нас поселили при явном неудовольствии постоянных обитателей дома в ноябре одна тысяча девятьсот сорок первого года. Мама моя устроилась на работу в ОРС (для непосвященных – отдел рабочего снабжения). А меня пристроили в детский сад при ОРСе, по тем временам бесплатный, чтобы детишки могли как-то питаться и вернувшиеся с фронта отцы увидели их живыми. Потому что у мамы моей была карточка служащей, а у меня и бабок, как вы понимаете, карточки иждивенцев. А это совсем не тот паек. А папа мой, Фред Моррисон, на фронте куда-то запропастился вместе со своим театром «Огонек», денежную составляющую его аттестата отменили, и нам жилось не сказать чтобы привольно и сытно. То есть оладьи из картофельных очисток были весьма хороши на вкус. Но их было мало. К тому же из детского сада меня отчислили года через полтора, когда кто-то стукнул о наличии в доме двух бабок, которые могли осуществлять за мной соответствующий пригляд. Правда, на мой детский несовершенный взгляд, две бабки не были равноценной заменой одному детсадовскому обеду. Но тут в июле, аккурат к моему четырехлетию, подоспела американская помощь. В подвал дома на Подгорной улице она пришла в виде детских сандалий тридцать шестого размера, неадекватного размерам моей ноги. Поэтому носить их я не мог, за что всегда не очень хорошо относился к американцам. Но к сандалиям прилагались гольфы с ремнем и ковбойка с воротником, кончики которого по непонятным мне соображениям крепились к основному телу ковбойки. При дефиците пуговиц в суровое военное время это казалось крайне непрагматичным. Но потом я решил, что пуговицы несут в себе какое-то эстетическое начало, придают ковбойке, и без того нарывающейся на то, чтобы ее носителю начистили рожу, совершенно уж вызывающий, непристойный для взгляда сибирского обитателя вид. Позже, в послевоенные годы, когда мы вернулись из эвакуации в Замудонск-Столичный, в магазинах Советского Союза появились самостоятельные шляпные магазины, в коих, помимо шляп, продавались кепки-восьмиклинки с пупочкой, весьма напоминающей те ковбоечные пуговицы и якобы скрепляющей все восемь клиньев, из коих состояла кепка-восьмиклинка. Но годы, как я уже говорил, были послевоенные, суровые, и нефункциональная красота в виде пупочки, которую низовая культура именовала «иждивенцем», скусывалась через минуту после покупки кепки. И должен вам заметить, что оправдать перед семьей исчезновение пупочки было довольно трудновато. А несколько подросши, году в пятьдесят втором, я приобрел у дяди Алана в Столешниковом переулке под аркой дома № 8 ворсистую кепку со скрытым швом ото лба до затылка. А когда шов при помощи бритвенного лезвия «Нева» подвергался вскрытию, то образовывался разрез, который не очень романтично назывался «пи…дой». В таких кепках мы ходили на танцы. Плюс синий прорезиненный плащ с белым шелковым шарфом и клеши поверх белых спортивных тапочек, освеженных зубным порошком. Я вам скажу!

Но расстанемся с воспоминаниями о будущем и возвернемся к записной книжке, на которой запечатлен я, Джем Моррисон, идущий…

И вот как-то в жаркий июльский полдень, нет, в жаркое июльское утро я, истомившись от скуки, пытаясь разобраться в споре бабушек на смеси идиш и французского, чтобы ребенок не понял (как будто бы я понял, если бы они спорили только на идиш или только на французском), решил отправиться в детский сад, из коего был отчислен, чтобы на голубом глазу получить вроде бы забытый обед (не выгонят же ребенка), а вернувшись, съесть еще и домашний.

Я шел по пыльной улице, юный, независимый и красивый. У меня были большие печальные (отнюдь не голубые) глаза, говорящие не о сегодняшней печали по чему-то сегодняшнему, конкретному, а о более протяженной во времени – как назад, так и в сомнительное будущее. И у каждого, кто замечал в моих глазах эту печаль, появлялось инстинктивное желание дать хотя бы в один из этих безмерно печальных глаз, чтобы никогда-никогда не видеть этой тянущейся печали. А раз желание дать в глаз зародилось, то оно требовало дальнейшего развития – как эмбрион, образовавшийся в момент взрыва яйцеклетки, сдетонировавшей от прорвавшегося сперматозоида, мгновенно начинает расти, развиваться, заполняет собой всю матку и, наконец, вываливается наружу со счастливым плачем освобождения. Так что отказаться от желания дать в глаз было практически невмочь. Как невмочь бывает пересилить беду. Как невмочь подступает отчаяние. А синего троллейбуса нет как нет. Вот и получаем на выходе еврейского ребенка с подбитым глазом. Но с белокурыми кудрями (не русыми, а белокурыми, а это совсем другое дело), которые бабушки Кэтти и Фанни спасали от вшей с помощью керосина, уменьшая и без того скудное освещение подвала дома на улице Подгорной. Эти белокурые кудри перейдут потом по наследству к моему младшему сыну Алексу, от которых с его двухлетнего возраста будет находиться в предоргазменном состоянии женский коллектив одной из уважаемых газет. А так как ребенок в возрасте двух лет перевести «пред» в «после» не в состоянии, то в женском коллективе одной из уважаемых газет возникали случайные связи, чтобы восстановить гормональный баланс в женском коллективе одной из уважаемых газет.

Но это будет потом, а сейчас белокурые (не русые) кудри безраздельно принадлежали мне. И сочетание – вневременная печаль, белокурые кудри, ковбойка с воротником на пуговичках, гольфы и сандалии тридцать шестого размера в руках, чтобы не набить волдыри на кости повыше пятки и чтобы не потерять блеск в придорожной пыли, – и вот это сочетание обеспечило мне синяки под обоими глазами уже через тридцать – сорок метров от дома. (Может быть, метров было и больше, но в четыре года я умел считать только до сорока.) Вооруженный двумя синяками, я поднялся по деревянной лестнице с Подгорной улицы на Нагорную, где в тридцати – сорока метрах (а может быть, больше) находился обед. Мой вид вызывал у встречных людей сожаление, так как свободного места под глазами уже не оставалось. Конечно, не возбранялось и по зубам, но они выпали самостоятельно, а нарождающийся коренной еще не заслужил, чтобы по нему давали. К тому же существовало выражение «дать по зубам», а не «по зубу», и нарушение вековых традиций в гражданском обществе не поощрялось. Вот «дать в лоб!»… Ну что ж…

Около дверей детского сада я надел сандалии. И облаченный в американскую помощь и отечественные бланши под глазами явился пред светлые очи (чисто литературное выражение, потому что они были не светлые) воспитательницы младшей группы Пэгги. Она тоже была в американской помощи: белых кружевных панталонах с бантиками, которые ненавязчиво просвечивали (чтобы бантики были видны, а то как же возможно, чтобы такие бантики только для внутреннего демонстрирования, а не всему населению Нагорной улицы) через длинное шелковое платье голубого цвета.

А на ногах Пэгги были сбитые вусмерть танкетки с пятью-шестью слоями набоек. Стало быть, американская помощь была не безгранична. И на обувь всему советскому народу ее не хватило. А размер ноги у Пэгги был тридцать седьмой. Что она мне и заявила после примерки. Но, мол, в тесноте, да не в обиде. Понимаете, товарищи, ситуация была проста до чрезвычайности и не предполагала широкой вариативности. Но нельзя сказать, чтобы выбора совсем уже не было. Суп! Грибной! С картошкой! И перловкой! И, самое главное, без лука! Больше, чем вареный лук, я не люблю только рыбий жир. А где, поинтересуетесь вы, брался лук для супа? Вопрос праздный в военное время в гражданском окружении. Он плавал в полулитровой банке, чтобы в любое время года вышвыривать из своего нутра бледно-зеленые стрелки чистейшего витамина. Который потребен детям воспитателей, нянечек, а в случае случая им было очень даже неплохо закусить стакан «сучка». А то без стакана «сучка» было как-то неловко отдаваться какому-нибудь жирному белобилетнику из роно, когда муж… А куда денешься… Карточка служащего. Не буду объяснять вам, что это такое. Кто-нибудь в семье вашей еще помнит. Ведь и двадцати лет не прошло… И конечно, грешно тратить репчатого отца лука зеленого на приправу детям эвакуированных.

Так что я хлебал горячий грибной суп босиком. Ну и что, дошел босиком с Подгорной улицы на Нагорную. И ничего. Лев Толстой, вон, граф, а… И в пище был неприхотлив. И стопроцентно уверен (я, а не Толстой), не устраивал семейного скандала из-за отсутствия в грибном супе вареного лука. В глубине души я даже думал, что Филиппок тоже не любил вареный лук в грибном супе. Ну а Толстому, глыбе! Человечищу! Матерому! Вареный лук был, я полагаю, безразличен. Вот насчет Анны Карениной, Наташи Ростовой или Пьера Безухова ничего сказать не могу. Лев Николаевич нигде не отразил их отношения к вареному луку. Просчет великого писателя. Мутное пятнышко на глади зеркала русской революции. Вот жена его, Софья Андреевна, не ходила босая. Графиня!

И тут я кончил хлебать грибной суп. Но сытости во всей ее полноте не ощутил. И сидел за столом, скромно опустив голову. Нет, товарищи, я ни на что не претендовал, не просил, не заглядывал в глаза, нет. Просто сидел себе за столом босой человек, только что съевший грибной суп. Как-то невежливо сразу встать и уйти. Вот я не вставал и не уходил.

В столовую вошел пацан Джонни, сын Пэгги. Вошел и бросил глаз на мою ковбойку с пуговичками. Даже швырнул он этот глаз. И ковбойка пошла за жаренную на комбижире картошку. Подробности рассказывать не имеет смысла. Люди за столь короткий период времени, прошедший после войны, не сильно изменились. И не думаю, что через тридцать – сорок лет они станут братьями. А может, и станут. Хотелось бы. А то как-то обидно менять гольфы на компот из сухофруктов. Но трусы у меня остались. На них рука ни у кого не поднялась. Трусы в стране еще были.

И я, сытый, облаченный в трусы и босой (Лев Толстой, вон…) двинулся в сторону лестницы, ведущей с Нагорной улицы на Подгорную. Но до лестницы не дошел. Потому что увидел верхнюю половину всей моей на тот момент семьи. Выплывающей с лестницы на Нагорную улицу. Мама Руфь и две бабушки, Кэтти и Фанни. Лиц у них не было. Или были? Может быть, я от сытости их не разглядел. Да и зачем? Что, я своих маму и бабушек без лиц не узнаю?

Мама Руфь всхлипнула и от счастья обретения живого сына тут же дала ему, то есть мне, пощечину. (А потому, что по городу ходили слухи, что цыгане, которых в городе никто не встречал, воруют детей. И одна женщина купила на базаре студень с детским ногтем.) Бабушки ругались на трех языках. И если ругательства на французском и на идиш были мне не знакомы, хотя интонационно суть их я улавливал, по-русски я понимал все, что понимать мне в этом возрасте было не положено. Но… война, товарищи. За всей этой колготней и соплями, выбитыми из меня маминой пощечиной, я не заметил еще одного участника встречи. А надо бы. Это был серьезный человек, старшина милиции Джилиам Клинтон, человек пожилой, на фронт не пущенный по причине половины желудка. Другую он потерял в Гражданскую, куда без перерыва попал с Первой мировой, до которой служил городовым в городе Замудонск-Кинешемский..

– Товарищи еврейки, будем прекращать гевалт. Здесь вам не синагога.

– А где нам синагога? – хором спросили обе бабушки.

– Там же, где и церковь, – ответил Джилиам Клинтон и перекрестился на керосиновую лавку, смутно напоминавшую что-то, что я в своей жизни еще не встречал.

– А чегой-то, товарищи еврейки, у вас ребенок по городу в одних трусах разгуливает? – оглядев меня, спросил бывший городовой.

И мои мама и бабушки, только что пережившие глубокое счастье, что не видят меня в виде студня, наконец-то заметили, что американской помощи на мне нет. И поняли, что победить в войне нам будет сложновато. Я им русским языком объяснил, где она находится и как там оказалась. И мои женщины как-то сразу сникли и запечалились. Они поняли, что эвакуированным еврейкам в чужом городе отбить американскую помощь невозможно. И мы уже собрались с Нагорной улицы отправиться на свою Подгорную, где нам и место, но в свои права вступил старшина милиции.

– Спокойно, гражданочки еврейки. Никто никуда не идет. Будем разбираться в ситуации, в которую попал четырехлетний еврейский ребенок, что в Советском Союзе не имеет значения. Вот лет через семь-восемь – другое дело… Там – да. И вот еще в Кишиневе в пятом году было… Ну да ладно, веди, оголец.

В глазах Джилиама Клинтона промелькнуло что-то мудрособачье, а сам он на секунду завис в воздухе, помахивая тремя лапами, обутыми в кирзовые сапоги.

И оголец повел. И привел в детский сад, где в американской помощи (за исключением сандалий, которые, как я уже говорил, были…) ревел пацан Джонни, который был голодным, потому что грибной суп, жареную картошку и компот съел я. И ему, как человеку недалекому (он был на год младше), невозможно было объяснить, что счастье целиком не достается никому и что даже за кусочек его надо благодарить, не знаю кого. До сих пор, а ведь мне уже двадцать семь.

А Пэгги смотрела на сыночка своего как на чужого как на американца, и в ней уже разгоралась лютая ненависть к нему как непосредственному виновнику оттяжки Второго фронта а отец ее сынка американца эдакого пропадает без вести незнамо где и жрать сынку нечего потому что обед отдала этому жиденку за непонятные американские портки и рубаху а сама в этом американском платье, кружевных панталонах и сандалиях отпив ввечеру водочки под бледно-зеленые стрелки лука будет крутить задницей перед этой роновской скотиной а потом еще и подставлять эту задницу чтобы ему было за что держаться когда он ее пользовал сзади она еще не знала что муж ее ненаглядный Робертик папанька этого ее голодного ребеночка пропал не совсем без вести а проходит подготовку в РОА генерала Власова о которой еще никто здесь в СССР не знал кроме того что идут тяжелые героические бои оставлены населенные пункты нанеся врагу тяжелые потери в живой силе и технике и уже никогда она его не увидит и не потому что его убьют а потому что выжил но не для нее а для какой-то Мэрюэл Стрип вдовы капрала Стивена Стрипа который погибнет в сорок четвертом спасая рядового Райана принявшей в сорок шестом ободранного русского без цели бродящего по ее собственному штату Айдахо и народившей ему двоих русских мальчишек сразу в гольфах и ковбойках с воротником на пуговичках с возможностью стать президентами Соединенных Штатов Америки а она так никогда этого не узнает сойдется после войны с роновским мужчиной сделает от него шесть незаконных абортов, а перед седьмым законным умрет потому что плохо выскобленная матка уже устала мучиться от постоянной боли и постоянных потерь тех кому отдавала последние крохи от скудного послевоенного пайка и уже не хватало моральных сил ждать нового убийства тем более что ее седьмой был уже на двадцать второй неделе и вот уже завтра а с другой стороны если бы он еще был с ней даже если бы она его доносила положенные тридцать шесть то все равно он бы ее покинул и было бы еще жальче и в тот момент когда аппарат роновца долбался в дверь ее жилища перед перерывом на седьмой она повернулась и перетянула горлышко своего седьмого пуповиной и в тот момент роновская сперма готова была выплеснуться вовнутрь навстречу ей вырвался тяжелый неоднородный сгусток крови и напрасно Пэгги пыталась закупорить себя не раз стиранными кружевными американскими панталонами но мимо и матка в последний раз вздохнула и умерла в счастье а вместе с ней умерла и Пэгги а сына ее Джонни поднимет тот самый роновец шворящий на его глазах мать а как еще если комната одна Джонни уедет в село Замудонье где будет работать на МТС токарем-универсалом женится и родит пацана Керта по фамилии Кобейн потому что Джоннина фамилия была Кобейн из старинного русского рода Кобейнов. Вообще-то родит он много Кобейнов, но вот по старинной традиции… И откуда я все это узнал, мне абсолютно неведомо. Думаю, что старшина милиции Джилиам Клинтон как-то причастен к этому знанию, но доказать ничего не могу.

Но все это будет потом. А пока Джилиам Клинтон стоял напротив роскошной Пэгги и ее ревущего голодного сына в сопровождении трех евреек и одного еврейчика, что в Советском Союзе никакого значения не имеет, и Пэгги поняла, что с гольфами и ковбойкой с воротником на пуговичках придется расстаться. И спасибо, что про сандалии тридцать седьмого размера никто не вспомнил. Она даже не подумала, что раньше сандалии были тридцать шестого, а вот теперь подросли и стали ей впору. В них ее и хоронили из-за наличия отсутствия белых тапочек.

А дальше бабушки с некоторым опозданием стали рвать на себе волосы по старинному еврейскому обычаю.

И не только еврейскому. Много позже, в студентах Новозамудонского института сравнительной геронтологии, находясь на картошке в селе нашего проживания до поры до времени, от удара оглоблей скоропостижно скончался один мужичок. Совершенно сторонний мужичок. Забредший в ночи в поисках гужевой лошади, чтобы куда-нибудь на ней поскакать. А куда, осталось неизвестным, потому что его голова встретилась с оглоблей. А откуда эта оглобля взялась, осталось неведомым. Ни мусорам (так в те года называли ментов), ни жителям. Так, прибыла откуда-то из неведомых далей, из тех мест, где оглобли живут свободно, размножаясь на воле без какого бы то ни было человеческого вмешательства. А эта оглобля, по всей вероятности, отправилась в какое-то одиночное путешествие. По родству бродяжьей души. Так вот, в селе догадались деньжонок собрать, осмотрел мужичка лекарь скорехонько и велел побыстрей закопать. Потому что, пока труп держали в качестве вещественного доказательства преступления оглобли, он стал подвергаться воздействию тепла, и количество молока от непривычного запаха у местных коров упало. Так что его закопали, а местные бабы, ровно как и мои бабушки, стали рвать на себе волосы. И у татар я такое встречал, и у других народов нашей необъятной родины. Обычай у нас такой. Рвать на себе волосы по случаю покойников. Безо всякой пользы. А ведь сколько матрасов… Да, далеко нам до немцев… Ох-хо-хо…

А бродяжничающую оглоблю-убийцу линчевали путем сожжения, разнообразив выражение «концы в воду».

И вот мы после ритуала рванья волос в сопровождении старшины Джилиама Клинтона отправились к себе на Подгорную. И находясь метрах в пятидесяти от приютившего нас подвала, мама как-то охнула и осела на землю. Потом осели бабушки. И только мы со старшиной не осели, потому что причин для этого не видели никаких. К тому же мне не хотелось оседанием на землю нанести грязь на вернувшиеся ко мне гольфы из утерянной и вернувшейся американской помощи (за исключением сандалий). А на завалинке, как выяснилось, сидели мой отец Фред Моррисон и мамин брат Эмиль Wолпер. И к пиджаку моего отца, которого я впервые в жизни увидел осмысленным взглядом, была прикручена Красная Звезда, а у маминого брата, которого я не видел никаким взглядом, болталась какая-то кругляшка с портретом товарища Сталина. Старшина Джилиам Клинтон вознесся над землей и отдал моим близким родственникам честь. И потом случился в подвале Большой Праздник. Гуляла вся Подгорная улица. Вот за год войны никому не приваливало такого счастья, чтобы враз – сразу два. Один – с орденком, а второй – со сталинской премией за «Участие в создании нового образца вооружения». Уже после войны выяснится, что это был первый советский радар. И маминого брата не трогали. Даже во времена борьбы с безродным космополитизмом. А потом дали одну из первых «Побед». Умеют же некоторые евреи устраиваться! А погибнет он непозволительно глупо для еврея. В возрасте восьмидесяти шести лет. При переходе Садового кольца по пути на работу под автомобилем «Запорожец». А папа мой, который пропал без вести, а раз уж пропал – то пропал, вдруг нашелся. Потому что со своим фронтовым театром выбрался из окружения, где каждый вечер вместе со своей маленькой труппой играл для солдат водевиль «Соломенная шляпка». Вместо ужина. Так он приобщал к французской культуре бойцов Красной Армии. И когда ему вручали Красную Звезду, генерал заметил, что по репертуару отец должен бы получить орден Почетного легиона, но раз уж так случилось…

И вот два героя войны одновременно появились на пороге дома на улице Подгорной с деньгами, с которыми было что делать на базаре даже в те голодные годы. И я опять поел. Несмотря на то что в моем теле уже были грибной суп, жаренная на комбижире картошка и компот.

Я стоял на улице, смотрел в записную книжку и не понимал, за что я должен каяться в данном конкретном эпизоде. И тут мимо медленным брассом проплыла трехногая собака в кирзовых сапогах и достаточно ясно сказала:

– Джем, тебе досталось все: и обед, и американская помощь, и отец, и дядя… А Джонни – ничего. Это хорошо?

– А я-то чем виноват? – оторопел я.

– А я тебя ни в чем и не виню, – сказала собака. – Я только спросила: хорошо ли это…

И собака уплыла, перейдя на вольный стиль. А я стоял на улице из записной книжки. А вот и улица растаяла. И я стоял неведомо где. И было мне нехорошо.

Линия Керта Кобейна

Керт шел по улице Замудонск-Зауральского, руководствуясь флюидами, оставленными летящим в перспективу трехногим псом. ТрехногогоТрехногогоне было, а флюиды – вот они, впереди… Ощутимые. Влияющие. Сильно. На все. На своем пути. И рядом. И остов «Москвича». Который с давным-давно. Вдруг. Angels have gone. И тачка для осенних листьев. А там – аллеи. Темные. Хотя и утро. И вот они уже. А Керт – вослед им. Потому что флюиды. Божья коровка проснулась. Поползень ополз личинку. Упала рука Венеры Мидицийской. Навстречу всем ветрам. Один залетел. И обвил. Вместе с Кертом. А она – теплая. И обняла. А потом вздохнула. И обратно. Там – Аполлон. Хоть и левая – проволока. Но все равно нехорошо. А Керт – по аллеям. Темным. Хотя и утро. И вот скамейка. That’s Entertainment. И Стил. Семь лет назад. То есть пятнадцать. Или две недели назад. Или всегда. Вполне. И вечер. Хотя и утро. В темных аллеях. Central Park. Села Замудонья. Замудонск-Сибирской области. Тугой лифчик. И пупырчатые коленки. Одна рука – на коленке. Вторая – на плече. Третья – под лифчиком. Откуда три? А вот он. Трехногий пес. Флюиды. Флюиды. Флюиды. Give me your lips. Lips – me. Lips – me. Стил – шепотом. А што – потом. А што – потом. Evtuchenko. Темная ночь пришла на море. Сонное. Звезд огоньки. Волна качает. Томная. Стил. Керт. Стил. Керт. Стил! Керт! Стииил! Кееерт! Сти!!! Ке!!!

Утро. Central Park.

И куда-то делись все флюиды. Куда-то подевался трехногий пес. Кто приведет Керта к таинственному Ему, чтобы задать вопрос о вопросе, на который Керт должен получить ответ? Ему, который, несмотря на относительно преклонный возраст, ничтоже сумняшеся, отодрал подряд Тинку и Брит. Оставив Игги Попа со стоячим фаллосом. Собственно говоря, фаллос – всегда стоячий. Когда фаллос висячий, лежащий или свесившийся набок, то он уже и не фаллос вовсе, а обычный пенис. Вещь сугубо медицинская. В английском языке каждое состояние имеет значение. Поэтому фаллос – это фаллос, а пенис – это пенис. То ли дело русский язык. Х…й он и есть х…й. Он – амбивалентен. Он – горд! Хоть стоит, хоть висит, лежит или свесился набок. Ну, это мы несколько отвлеклись от темы. Хотя почему бы и нет? Свободу творчества еще никто не отменял.

Но… чу!.. Чу!

(Очень уважаю это русское междометие. Чу! Это – сеттер, поднявший правую лапу на вальдшнепа. Чу! И выстрел, и свесившаяся головка в зубах сеттера. Чу! Это – поднятая рука, готовая опуститься. Чу! И тишину взорвут пулеметные очереди, и оборванный вместе с жизнью крик. Чу! И к ничего не ожидающей, несущей пирожки больной бабушке Красной Шапочке выходит Серый Волк. Чу! И вот уже раздается выстрел. Чу! И лежит на прелой листве осеннего леса хладный труп Серого Волка. И красная шапочка. И охотники жрут пирожки. Но откуда-то каждому ребенку будет являться Красная Шапочка, несущая пирожки больной бабушке, Серый Волк и охотники. Затрахали, право слово.)

Так вот… Чу! С боковой аллеи появился старичок с ноготок. Не карлик, не лилипут, а просто махонький старичок, очень из себя ладненький, вылитый Оле-Лукойе, каким его нарисовал Фред Стенлиевич Хитрuk, – с носом уточкой, в армячке, в онучах и лапоточках, только без колпачка. В общем, ничего общего с Оле-Лукойе. Наш русский старичок. Просто очень маленький. Сантиметров шестьдесят. В холке. А если приглядеться, то и нос у него не уточкой, а вытянутый, с черным пятнышком на конце. И армячка на нем не было. Ну а уж об онучах и лапоточках и говорить нечего. Откуда у трехногого пса онучи и лапоточки? Это, господа, совершенно уж невиданная невидаль. Это все равно, как если бы он заговорил и закурил.

– Привет, Керт, – заговорил пес и закурил.

– Привет, – ответил Керт по возможности доброжелательно. С трехногими псами вообще нужна всяческая осторожность. Потому что нет никакой определенности определения, с какой ноги он встал. Хотя у трехногого пса вариативность ответа сужается на двадцать пять процентов по сравнению с четырехногим.

– Бери, – протянул пес Керту пачку раритетного «Беломора».

– Спасибо, – первый раз в жизни поблагодарил Керт, – я не курю «Беломор».

– А я тебе и не предлагаю курить. Тут карта. Вот тут, – пес ткнул когтем в пачку, – в данный момент в поезде «Замудонск-Столичный – Санкт-Замудонск» едет Михаил Федорович, имея ответ на вопрос о вопросе, который ты хочешь ему задать.

По пачке раритетного «Беломора» ползла какая-то точка и несла какую-то ахинею о древнем мужике, трахавшем каменную бабу из скифского кургана.

– А кто такой Михаил Федорович?

Пес споткнулся на отсутствующую ногу. И глотнул одеколона «Шипр». А откуда он взялся, нам неведомо. Взялся!

– А это ты узнаешь сам. Когда придет час. Час ответов на вопросы о вопросах. А сейчас ты пойдешь в местное КГБ и выхлопочешь билет на этап до туда.

– А откуда ты взял, что КГБ?

– Оттуда.

– Оно что, тоже Михаилом Федоровичем?

– Оно – всеми. До встречи.

И пес, пукнув одеколоном «Шипр», растворился в дверях двухэтажного добротного туалета, построенного к 60-летию Великой октябрьской революции по распоряжению первого секретаря горкома КПСС Роджера Вотерса, после того как во время прогулки в лежачем положении по Central Park с верной помощницей партии Уитни ему захотелось. А туалета не было. А был конфуз: Уитни прогуливалась в лежачем положении, а Вотерс громко тужился невдалеке. И после этого достойно завершить прогулку ни в лежачем, ни в стоячем положении не представилось возможным. Я понимаю, что в словах «лежачем» и «стоячем» таится какая-то двусмысленность. Так это неправда. Она не таится. Она – вот. Она из-за «нет туалета». И весь Сentral Park в буквальном смысле засран. И совершать в нем прогулки в лежачем положении, в смысле глубокой интимности, ну никакой возможности! И тогда к славной годовщине отгрохали туалет в стиле ампир. С лепниной по фронтону «Слава КПСС!». И не было в Замудонске человеков, которые бы не погружались в глубокую интимность, в смысле прогулок в лежачем положении, в Cenral Park. А в день свадьбы пары замудонцев фотографировались на фоне туалета и клали к нему цветы. А потом наступила перестройка, и некий предприимчивый человек отгрохал в туалете ресторан для замудонской элиты. И это положило начало частной собственности в городке Замудонск-Зауральский А потом уже… Ого-го!.. Загудела русская земля от поступи первых миллионеров, а потом продавилась под фирменной туфлей миллиардеров, а потом рухнула. Рухнула сквозь земляные толщи до самой Америки. Но пока!.. Еще! А вдруг!.. Не из таких переделок!.. Господи, помилуй… Аллах акбар… А вот это… Не дай, Аллах. Тьфу ты… Бог.

Так что весь русский капитализм вырос из половых случек и говна.

И Керт намылился в замудонск-зауральский КГБ. Но зауральский КГБ не настолько прославил себя в веках, как, скажем, Лубянка или Литейный, поэтому Керт, будучи человеком до сего времени незаинтересованным, адресочка, паролей и явок не знал. Поэтому он подошел к первому попавшемуся мусору (менту) старшине Джилиаму Клинтону и спросил, как ему пройти в КГБ. Старшина, прошедший школу городового, задумался, не террорист ли этот малый с пачкой раритетного «Беломора» с двигающейся по ней точкой, размышляющей о стволовых клетках запеченного бизона, но потом успокоился. Времена терроризма еще не наступили. Чать, не девяностые или нулевые, когда, если в день ни одного теракта, начальнику – орденок. Или блокирующий пакет акций в благотворительном Фонде Блаженного Лоуренса. Все было впереди. А малец-то – нормальный малец. А то, что у него в правой руке раритетный «Беломор» трекает о камне Алатырь, то… Да даже если и взорвет их к такой-то матери, так туда им и дорога. Когда такие деньжищи, а простой мусор – сто двадцать и паек. И старшина Джилиам Клинтон повел Керта Кобейна к замудонск-зауральскому КГБ. Не проверив даже документов. Чтобы, в случае чего, сделать глупое лицо, по народной традиции приписываемое мусорам, и сказать: «А чего?.. Спросил человек КГБ… Мне откуда знать… Может, он Стинг Клэптон… Из нелегалки вернулся… А адресок забыл…»

И все махнут на него рукой.

Так что он довел Керта до площади с памятником Кармайклу Джексону, основателю замудонск-зауральской ЧК, указал жезлом на сами знаете что и, затаившись за углом магазина «Рыба» (в будущем секс-шоп) и пожевывая подаренную грузчиком «Рыбы» Риком Мартиным тарань, стал ожидать взрыва. Но его не было. Очевидно, пацана взяли и сейчас пытают. А чем им еще заниматься? Как правды-матки добиться? Если ее как не было, так и нет. Так что пытки, пытки и еще раз пытки коммунизмом самым решительным способом. Но взрыва не было. Старшина, дожевывая тарань, переговорил о чем-то с вышедшим из фонарного столба и ушедшим в телефон-автомат трехногим псом, свалил в мусорскую, где его ожидала КПЗ с фрагментами населения города Замудонска, совершившего… И предстоял отбор. Кого – в вытрезвиловку, кого – в народный суд на предмет отбытия: кого – убирать неубранное, кого – собирать разобранное, кого – послать в магазин за тем, чего в нем отродясь не было. Но есть, если от товарища старшины. Ну и протоколы, протоколы, протоколы. Тридцать тысяч одних протоколов. Потому что советская власть… она ну чтобы все… ну как под лупой… а то что же… что хотят, то и… не, ребята, это не… в… какие… ворота… новые… баран… не поле перейти… И кранты!

А Керт вошел в здание замудонск-зауральского КГБ с огромным портретом первого руководителя советского КГБ Галена Даллеса, уложенным в виде коврового покрытия на лестнице и пришпиленным бронзовыми прутьями с бронзовыми же шишечками. Портрет был весь истоптан ногами сотрудников, сексотов и следом пойманного в пятьдесят шестом году шпиона, взятого за разглашение текста доклада Хрущева на ХХ съезде партии. И оттереть кровищу с ордена Красного Знамени на груди Даллеса не было никакой возможности. Это мистическое явление получило в среде диссидентов название «Кровавая гэбня». И прилепилось оно к названию буфетика (для прикрытия) – явке для встречи с нелегалами во флигеле при здании замудонск-зауральского КГБ, открытого для прикрытия отставным (для прикрытия) буфетчиком основного служебного буфета КГБ Нат Бинг Колом на скромные пенсии от ЦРУ, МИ-5, Моссада, Штази и по мелочам – от разведок стран Африканского Рога и банановых республик Латинской Америки. И главный напиток тоже назывался «Кровавая гэбня». Хотя это и была типичная «Кровавая Мэри». Но, сами понимаете, проблемы с авторскими правами… То се с бандурой. И с прочими малороссийскими народными инструментами.

Охранник, увидев вошедшего в КГБ Керта, решил, что это нелегал. Потому что кто, кроме нелегалов, по своей воле придет в КГБ. И направил Керта во флигелек, где его встретил Нат Бинг Кол. Нат наметанным (другого не держим) взглядом определил в Керте новичка, потому что тот с любопытством стал разглядывать стены буфета, увешанные фотографиями с автографами друзей Ната по службе: «Нату – от Зиберта», «Нату – от Вайса», «Нату – от Штирли», «Нату – от расстрелянного им Сиднея Рейли». А за спиной Ната к стене была пришпилена пачка сигарет «Кэмел» с текстом «от Лоуренса Аравийского» почему-то на иврите. И еще вся стена была украшена наглядными пособиями по допросам, нарисованными некогда попавшим в замудонск-зауральский КГБ (за контрреволюционные размышления о наличии ветчины в ветчинно-рубленой колбасе) в состоянии алкогольного опьянения второй степени художником Альбрехтом Дюдером по мотивам книги Инститориса и Шпренгера «Молот ведьм». Забавное, надо вам сказать, зрелище…

Нат приготовил Керту стакан «Кровавой гэбни» и поинтересовался, чего молодому человеку надо. Мол, какого хрена. По делам или так, постучать. Керт выложил перед Натом пачку «Беломора» с бродящей по ней желтой точкой. Тот посмотрел на точку, улыбнулся и спросил:

– Михаила Федоровича ищете?

– Откуда вы знаете? – изумился проницательности буфетчика Керт.

– От верблюда, – таинственно улыбнулся Нат. И ткнул пальцем себе за спину. И верблюд с пачки «Кэмела» солидно кивнул и сплюнул. Плевок пролетел над виртуозно пригнувшимся Нат Бинг Колом и попал точно в урну у входа. А Нат вынул из пачки «Кэмела» папиросу, зло сказал «Беломор», сунул ее обратно, затем спросил у Керта: «Вы позволите?», не дождавшись ответа, вытащил из пачки «Беломора» сигарету, удовлетворенно сказал: «Кэмел» и закурил. Затем он пододвинул Керту стакан «Кровавой гэбни», плеснул себе и поднял стакан. Керт, не привыкший выпивать с утра, тем не менее, чтобы не обижать старика, выпил и сказал с пониманием:

– «Кровавая Мэри»?

– А вот и нет! – как ребенок обрадовался отставник. – «Кровавая гэбня». Но это между нами. А так, для общего пользования, «Кровавая Мэри». Но есть очень важное отличие. У «Кровавой Мэри» кровавое только название. А у «Кровавой гэбни» кровь в…

– Не продолжайте! – заорал Керт.

– Так вот, – не обращая внимания на протест Керта, сладострастно продолжил старик, – это случилось в городе Одессе в одна тысяча девятьсот шестом году…

И Керт волей-неволей (больше неволей, чем волей) стал слушать.

– В одесский порт часто заходили корабли, большие корабли из океана. Из Атлантики. Через Гибралтар, Средиземное море, Дарданеллы, Босфор… Ну и дальше через Черное море напрямик в Одессу. А в Одессе – прямиком в кабаки. Был там один популярный кабак «Гамбринус», и держал его один одесский еврей Гарфанкл. Но не евреем был славен кабак, а шансонеткой по имени Мэри и по фамилии Пикфорд. Но по фамилии ее знали только в полиции, куда она попадала за дела с греками Янаки, Ставраки и папой Сатыросом типа контрабанды чулками, коньяком, презервативами. Должен вам сказать, молодой человек, что с презервативами в стране были большие проблемы. В том, что их не было. Но не в этом дело. Значит, завалились моряки в кабак понаслаждаться танцем Мэри и пением, естественно. Должен вам сказать, что эти моряки были не совсем моряки. В общем, в море они занимались тем, что грабили греков Янаки, Ставраки и папу Сатыроса. Пираты двадцатого века. В общем, эта морская шпана жрала пиво под пение и пляски Мэри. А Яшка-скрипач – уже потом. И тут в кабак, распахнув с шумом двери ногой, вошел просвежиться пивком Джемми-моряк, который только что привел в Одессу шаланду, полную дешевых турецких презервативов. А один уже был на нем. Чтобы не тратить время. И как, значит, он покончит с пивом, а Мэри – с танцами и пением, тут-то он ей и засандалит по старой морской традиции. Ну, пираты сразу просекли, что сейчас-то и начнется. Не такой человек их батька Джек Браун, чтобы конкурента (по презервативам и по Мэри) не замочить. И батька Джек встал и вынул шпагу, а где он ее взял, уму непостижимо. Последний раз одесситы видели живую шпагу у Дюка Ришелье, которую проглатывал факир Залман-бей, непутевый брат Исаака Бобеля, хотя и Исаак был не шибко путевый. Однажды во время выступления в шапито братьев Барнум Залман-бей поперхнулся, и его вместе со шпагой и похоронили. А Исаака – неизвестно где.

И вот Джек вынул шпагу, а Джемми – свой верный именной наган с гравировкой «От покойной Мурки». И Мэри сразу же запела старинный французский шансон «Наши девицы-орлицы разлетелись все, как птицы, и живут, шалавы, в лагерях», потому что ей, сучке, приятно, когда такие орлы из-за нее мудохаться начнут. А под такую песнь им мудохаться будет веселее. А потом кто-нибудь ей и доставит маленькое женское счастье. Батька Джек Браун – по второму, а Джемми-моряк – по первому (сегодня) разу. И вот один машет шпагой, а второй пуляет из нагана. И уже трупов выше крыши, и уже в кабаке только Джек Браун, Джемми и Мэри. И хозяин Гарфанкл за стойкой с лафитником водки за этим делом наблюдает. И вот уже у Джемми в нагане один патрон, а у батьки Джека Брауна в шпаге один укол. И тут… (извините, в авантюрном романе без «и тут» не обойтись) в кабак вошла рыбачка Софи Лорен, только что причалившая к берегу баркас с итальянскими прокладками. Бойцы наши так увидели ее в первый раз. И от недоумения стрельнули пулей и уколом. А пуля – она, как известно, дура, и укол – тоже тот еще кретин. И оба угодили в Мэри. И ее кровь брызнула прямо в лафитник в руке буфетчика Гарфанкла. И он от неожиданности водку и хлобыстнул. И эта водка с кровью христианской девки (а тут и Песах подвернулся) ему – самое оно. А так как не всегда под рукой есть кровь христианской девки, то ее заменили томатным соком. Вкус не тот, конечно, но… Вот откуда «Кровавая Мэри». Водка с томатным соком. А «Кровавая гэбня» – это совсем не то. И старый буфетчик отглотнул и причмокнул.

Керт завороженно (что означает слово «завороженно», я не знаю, но звучит завораживающе) слушал, но на последних словах слегка поперхнулся. А Гарфанкл (я думаю, вы догадались, что гэбэшный буфетчик был не Натом Бинг Колом – это наши конспиративные штучки, а одним из тех Гарфанклов, которые держали «Гамбринус») допил «Кровавую Гэбню» и буднично докончил повесть, печальнее которой нет на свете:

– Ну, рыбачка Софи вышла замуж за Джемми-моряка. Вся Пересыпь гуляла. Ну, и презервативный бизнес объединили с прокладочным. С тех пор рождаемость в Одессе сильно упала. А у Софи и Джемми-моряка дети пошли. Разных полов, разных национальностей, сами понимаете, оба все время в море. А однажды Джемми доставлял презервативы в горы Кавказа, там… Ну, его, конечно, зарезали, а сына назвали Барри. А уж сына Барри в честь деда (по этому поводу вырезали соседний аул, а за что, никто так и не понял) назвали Джемми. Так его и сейчас зовут. Джемми Хендрикс. Такая была фамилия у Джемми-моряка.

И старый шинкарь Гарфанкл пустил слезу. Слезу по тем давним временам. Когда крепкие настоящие мужчины пускали кровь, не задумываясь. Даже не зная, за что. Потому что таково было их предназначение. Потому что был такой приказ. Шлепнуть парня в семнадцатой камере в кепке набок и зуб золотой. Дружочка своего. Саймона. Близкого. С которым пели в кабаке «Гамбринус». До Мэри. «Саймон и Гарфанкл». А после семнадцатого пути их разошлись. Гарфанкл стал работать в ЧК, а Саймон куда-то запропастился и обнаружился только в каком-то году. По части шпионажа. В пользу кого-то. В семнадцатой камере.

Старый, уже хрен разберешь кто, запечалился, опустил нижнюю челюсть и влил в открывшееся зевло стаканец «Кровавой гэбни». Потом взял раритетную пачку «Беломора», вытянул из нее трубку с мордой Мефистофеля, набил морду Мефистофелю табаком «Капитанский» и поднес к ней зажигалку, сделанную из снаряда стопятидесятидвухмиллиметровой гаубицы. Мефистофеля передернуло, Ната-Гарфанкла передернуло, а когда Гарфанкл выпустил клуб дыма, на сотую долю секунды превратившись в паровоз «Иосиф Сталин» выпуска сорок первого года, передернуло и Керта. Но он смело откашлялся, со сладким отвращением допил «Кровавую гэбню» и спросил:

– И что мне делать, дед? Где искать этого пресловутого Михаила Федоровича, который даст мне ответ на вопрос о вопросе, который я должен ему задать?

Меж тем сотая доля секунды, на которую Гарфанкл под воздействием табака «Капитанского» превратился в паровоз «Иосиф Сталин» выпуска сорок первого года, на взгляд Керта, несколько затянулась. Более того, в паровозе ничего не напоминало Гарфанкла, кроме вылетавшего из трубы отработанного табака «Капитанский». Паровоз «Иосиф Сталин», бывший Гарфанкл, проломил стойку буфета и малой своей частью выехал в центр. Затем подмигнул правой фарой и достаточно внятно прогудел:

– Садись.

Керт, отметив некоторую необычность в обладании паровозом «Иосиф Сталин» выпуска сорок первого года относительно человеческим голосом, тем не менее в кабину сел, показав себя вполне современным человеком, пренебрегающим условностями в виде перемещения в пространстве паровоза «Иосиф Сталин» выпуска сорок первого года. Можно было бы и подлиннее фразу залудить. Нарративнее, по-русски говоря. Ну, да хрен бы с ней, время не ждет.

История, нарратив, по-русски говоря, гонит вперед, впивается колючками шпор в бока автора, заставляя мозговые извилины сладострастно корчиться, поискривая вспышками нейронов от фантазийного перенапряжения, что автор по наивности держит за талант. А на самом деле и не талант вовсе а так какие-никакие проблески заставляющие пальцы стучать по клавишам а на следующий день поутру задавать себе сакраментальный вопрос из какой такой логики из старого Гарфанкла… и почему Гарфанкла когда на самом деле он Нат Бинг Кол а если приглядеться повнимательнее бас-гитарист ВИА «Вперед лети» Скат Лафара прославившийся тем что на гастролях в Замудонск-Кемеровском пытался набить морду гитаристу Питу Ричардсу за то что тот отфаловал администраторшу Салли из Замудонск-Кемеровской филармонии и не просто отфаловал а отфаловал вне очереди впереди барабанщика Барта Блэки второй гитары Эрика и самое главное впереди музыкального руководителя Роджера по прозвищу Основной а за это в царской армии стрелялись и жаль что приходится отстаивать честь коллектива столь примитивным способом как битье морды включенной бас-гитарой отчего Пит Ричардс еще неделю дергался в ритме босанова и весь репертуар гастролера Фредди честь которого в результате беспорядочного фалования не была затронута потому что не по этому делу пришлось переводить на босанову и молодые жительницы Замудонск-Кемеровского пели «две девчонки танцуют на палубе» в ритме босанова а мальцу родившемуся через девять месяцев у администраторши Салли дали имя Босанова… вылупился паровоз «Иосиф Сталин» выпуска сорок первого года

И поразмыслив над этим скопищем букв, автор оставляет все в таком виде, в каком вы это видите, мотивируя гордо вскинутым подбородком: «А я так вижу!», а вы уж сами ищите второй план, считывайте третий смысл или собирайтесь на демонстрацию с лозунгом «Деньги – обратно!».

Итак, Керт залез в кабину и, не обнаружив ничего, чем можно было бы руководить паровозом, просто сказал: «Ноооо». И паровоз «Иосиф Сталин» сорок первого года (Нат Бинг Кол, Гарфанкл, Скат Лафара) внезапно вспомнил, что в прошлой жизни он был конем по имени Боливар, который однажды не вынес двоих, взревел, дал струю дыма от «Капитанского» табака, от чего ромашки спрятались и поникли лютики, а бездомный воробей Майкл скончался от эмфиземы легких, и рванул вперед.

Леса в снегу, поля в снегу, березки пляшут на лугу, и очень быстро отстают, усталые… И снова – лес, поля – в снегу… today и tomorrow.

А вслед Керту махали платочками трехногий пес и мусор (мент) Джилиам Клинтон.

Линия Джемми Хендрикса

– Так, с чего начнем? Кто такой Михаил Федорыч? Почему я должен знать Михаила Федоровича? Рамзана Тупаковича знаю, Боба Бобовича, преемника его, – так, немножко… а зачем он мне? О брат, ты опять тут. Скажи, брат, ты считаешь, что вот это так вот правильно, когда собака летает? Ты что, брат, комар? Ту-134? Ракета «земля – воздух»? И где твоя четвертая нога, брат? Там же, где мои яйца? Не наступай на больное место, брат… Хотя на что наступать, ты же сам их откусил. С чего начнем, брат? Как Берри найти? А чего его искать? Он тут рядом в школе. Потом в университет поступит. Юристом будет. Адвокатом. Или прокурором. Или судьей. Или по очереди. Когда что нужно… Как это не будет?! На этой русской биляд жениться?! Ты с ума сошел, брат, ее весь район тихти-пихти, я тебе за Берри вторую ногу оторву! Отпусти мой корень, брат, я тебя прошу, отпусти. Мне что, на поле с огурцом в трусах выходить? Не вырос еще такой огурец! Чтобы мой корень! Нет, брат, я понимаю, что и корень не вырастет. Но как такой чистый мальчик, как Берри, на такой русский биляд женится? Это, брат, никак… Семья не поймет… Нет, брат, не надо яйца Берри. А то что получается, брат? Я – без яиц, Берри – без яиц. Кто род продолжать будет? Кто, брат, тебе кровную месть объявит за яйца? Мои и Берри? Хорошо. Вечером пойдем к старикам, обсудим. Сейчас пойдем?.. Собрал стариков? Как удалось? Кто ты такой вообще?! Яйца отгрызать! Корень мой надкусывать! Берри на русский биляд женить! Кто ты такой?! Я тебя корейцам на обед отдам! Прости, брат, я забыл… В Вудстоке, говоришь? В холодильнике? И опять Михаил Федорович… Ладно, брат. Берем машину, нет, «десятка» не подойдет, не солидно. Я у дяди Джастина Бешеного «Ленд-Крузер» возьму, он сейчас на больничном, его вместе с Денни Айеловичем прямо в РУВД подстрелили, когда Джастин Бешеный за своей долей с ребятами с гор спустился, а к Денни Айеловичу из городского УВД ребята за своей долей приехали, а у Денни Айеловича осталась только доля федералов, которые вот-вот должны были приехать. И приехали, и Денни Айелович им долю отдал. Потому что как не отдать федералам, чтобы от федералов транш. И Джастин Бешеный совсем бешеный стал. Ему еда нужен, автомат нужен, гранатомет нужен… А как без гранатомета? Как без гранатомета РУВД взять, когда ты за своей долей с гор спускаешься, а тут городской УВД на БМП, а федералы свою долю забрали, потому что на танке, и получается, брат, безобразие. Федералы из Москвы и лично Боб Бобович дотация присылают, а федералы из Башмак-Калы ее забирают. Всю. Раньше – на три части. Кто спорил? Справедливо. А сейчас?.. Ну, Джастин Бешеный последний выстрел из гранатомета… Можешь мне, брат, не верить, но танк аж подскочил. Он – испуганный! В него первый раз из гранатомета! И он стреляет! Прямо из пушки! Ну, не совсем прямо… Я думаю, он в Джастин Бешеный стрелял, а попал в БМП ребят из городского УВД. И один из них, герой-парень – лейтенант, джигит, горец, настоящий нохчи, по Джастину Бешеному из пулемета. И тут как раз мулла из мечети к намазу стал звать. Но его никто не слышит. Стреляют. А время молитвы вот-вот. И тогда мулла достал ружье, который ему достался от прадеда, а тому подарил его прадед, который ребенком забрал его у денщика генерала Ермолова, когда денщик на его грядку с тимьяном по большой нужде присел. Прадед прадеда, джигит, горец, настоящий нохчи, когда на твой тимьян русский денщик по большой нужде… А?.. Если бы сам генерал… А то денщик… Ты меня понимаешь, брат?.. Так вот, мулла берет этот родовой ружье и стреляет. Куда стреляет, сказать не могу, он, может, и говорил, но из-за стрельбы в селе шумно было, я, наверное, не расслышал, но попал он в дядю Джастина Бешеного. Который на служебном «Ленд-Крузере» на охрану Денни Айеловича ехал заступать. Но дядя Джастин Бешеный, джигит, горец, настоящий нохчи, выхватил именной ТТ, подаренный за верную службу капитану Бриннеру командиром Таманской дивизии. И, веришь, брат, этот выстрел, единственный, который попал в цель. Хотя, если честно, брат, не гарантирую, что дядя Джастин Бешеный в Денни Айеловича целился. С чего, брат, скажи, ему в Денни Айеловича целиться? Ни дядя Джастин Бешеный Денни Айеловичу ничего не должен, ни Денни Айелович – дяде Джастину Бешеному. Денни Айелович сам знает, когда зарплату заплатить. Но дядя Джастин Бешный ушел на больничный. Сразу после похорон Денни Айеловича, муллы, ребят из городского УВД. Ну а федералов в Башмак-Калу отвезли. И, веришь, брат, дотация из Москвы и лично от Боба Бобовича куда-то сгорела. Так что, брат, идем к дяде Джастину Бешеному, он сейчас в доме Денни Айеловича на больничном лежит. Потому что жена дяди Джастина Бешеного совсем старая, ухаживать не может, а вдова Денни Айеловича – молодой. У него сил больше. Забираем «Ленд-Крузер» и едем в горы. За русской девчонкой. Забыл, как зовут. Такой простой русский имя… Ну да ладно, потом вспомню.

Или сначала за Берри? Чтобы сам собственноручно руку этой биляд… Хоть и не по обычаю, а какой обычай, когда яйца Аллах знает где… Да, брат, и Михаил Федорович. Слушай, кто такой Михаил Федорович? Почему он знает, по какому адресу мои яйца? Он что, Кощей Бессмертный? Или Аллах, милостивый и милосердный? Еврей?! Да, брат… Теперь я тебе верю. Евреи все знают… Прости, брат, я задумался! Посиди со мной, брат… Ну, если хочешь, полетай вокруг… Мне так спокойнее, брат… Когда ты летаешь… Хвост… Ветерок… А то жарко… Конечно, жарко… Когда пустыня вокруг…

…Пустыня вокруг… не то чтобы совсем пустыня, как за горами, что на западе. А пустыня, руками, копьями, стрелами и огнем, огнем, огнем сотворенная. Сгорели домы, сгорели верблюды, овцы сгорели… Ягненка не осталось, чтобы великий Адонаи простил нам грехи наши. И люди ушли. Кто сам, кого силой увели. Пеплом покрылась Самария, пеплом покрылись камни синагог, в прах рассыпались, а от хлевов остался только обгорелый кал. Ни живой души. И постепенно пески засыпали все, что было от века. И только вздернутые к небу обгорелые ветки смоковниц молят Господа, чтобы спас от ничего кого-нибудь из колена Эфраимова. Чтобы вместе с другими коленами Израилевыми встретить приход Мошиаха. Чтобы через века и тысячелетия подняться из пепла. Каждому человечку, каждой семье, каждому роду. Чтобы снова народ Израилев обрел землю обетованную, и пришли все народы ближних и дальних земель к Богу, и снял Господь с народа своего проклятие избранничества.

И смилостивился Господь. Около сотни человек бредут от своей разоренной земли к северу. А куда еще брести? Когда с востока и запада люди на быстрых конях с острыми копьями и стрелами, обгоняющими ветер. Насквозь пробивающими тело, и не надо мучиться, вытаскивая ее из трупа. Потянул и снова бросил на тетиву. И еще один труп высыхает под солнцем. А сзади – пепел, пепел и пепел. Впрочем, об этом я уже говорил. А впереди… Дорога впереди… Не первая и не последняя дорога в долгой жизни людей колена Эфраимова… Тысячу лет, две тысячи… А дальше, вперед, человеческая мысль забраться не может. А назад возвращаться… Зачем? Когда там пепел, пепел и пепел…

Шли очень долго. Потому что умирали. И вместо похорон в камне укрывали тела в песке, в глине, в рыхлой черной земле под жесткими травами. Чтобы встретили они Мошиаха в целости. Такими, какими сотворил их Господь. И все редеющее колено следило за двумя младенцами: Соломоном из семени Абрахама и Эсфирью из семени Шимона. Ибо, кроме них, детей в колене Эфраимовом больше не было. И если не они или кто-нибудь из них, то настанет предел колену Эфраимову, а без колена Эфраимова народ Израилев не обретет полноты спасения. И через тринадцать лет пути пришли на берег моря. Теплого на ощупь и соленого на вкус.

(А чего вы хотите от моря? Молока и меда? Так вам нужно в русскую сказку, а не в историю народа, в которую нырнул Джемми Хендрикс.)

И у моря над Соломоном совершили обряд бармицве, и провели его с Эсфирью под хупой, ибо уже прошли у нее первые месячные и она была готова. И глаза ее говорили об этом, и губы ее дрожали об этом, и соски ее накалялись для этого. А о Соломоне и говорить нечего. В метафоре, придуманной кем-то еще две тысячи лет вперед, о состоянии Соломона было сказано: «От корня его исходил дым».

И познал Соломон Эсфирь.

И через девять месяцев, как и положено, Соломон родил Исаака. А потом – Лию. А потом – Рувима.

А когда шли они дальше на север по берегу теплого на ощупь и соленого на вкус моря, то прибивались к ним люди неведомых племен. И над ними совершали обряд гиюр. И становились они людьми из колена Эфраимова народа Израилева. И родил Соломон от женщин и дев пришедших мальчиков и девочек. И множилось колено Эфраимово. И когда они пришли в горы, покрытые лесами, в долины с высокой нежной травой, с неистовыми реками, вода которых не имела вкуса, но наполняла свежестью тела и смывала пот, и с мягкой рыбой, отдаленно напоминавшей хранившийся в глубинах мозга вкус тивериадской рыбы, со стадами диких коз и баранов, что не хватало чисел, чтобы их пересчитать, и памяти, чтобы эти числа запомнить, они решили остановиться. Чтобы жить тут, блюсти Закон и Пророки, и встретить Мошиаха. Потом с юга пришли другие люди. Они тоже были обрезаны, но Закон блюли как-то по-другому. Но блюли. И их приняли. И перемешались вновь пришедшие с народом Израилевым колена Эфраимова. И так жили тысячу триста лет.

– О чем мы говорили, брат?.. Опустись, пожалуйста, а то голова болит. А хвостом маши. Дай я положу руку на твою голову… Боль уйдет… Ушла… Так, пойдем, брат, сначала за Берри. Ты меня прости, брат, что я тебе лапу хотел… Очень яйца жалко… Здравствуй, тетя Чиконне, давно не виделись… С родов Берри, это еще при Дудаеве… Беррику пятнадцать… Мама, слава Аллаху, не болеет. Только астма, артрит в спине… или артрит в ногах?.. Точно, артрит в ногах, а что ж в спине?.. А в спине у нее остеохо… А вот что «хо», не помню… Ну, голова – более-менее, туда-сюда… из стороны в сторону. А так мама здоровый. Не то что папа… Как что? Немножко умер… Помоги ему, Аллах… Как умер? Так и умер. Папа идет, овцы идут, в смысле папа с овцами. А вертолет летит. И папу видит. И овец видит. И вертолет голодный. Ну, не совсем вертолет. Он – сытый. Керосин не успели туда-сюда. А собачьи консервы прапорщик Ковердейл с капитаном Тимберлейком по пути нашим ребятам с гор продали, а то их собаки был голодный. Прямо как русские солдатики в вертолетике. Ну, голодные солдатики по овцам очередь из крупнокалиберного. Они, может, в папу и не метили. Они, может, папу с овцой перепутали. Им сверху видно не все. Ну, овец они съели. А папу дяде Джастину Бешеному продали. Чтобы похоронить. Не очень дорого. Сколько у нас было, столько и взяли. Они ж тоже люди. Вот я сейчас к нему и иду. Да не к папе. А к дяде Джастину Бешеному. Он у Денни Айеловича лежит лечится. Мне его «Ленд-Крузер» нужен… В горы надо… Вот так, тетя Чиконне… Храни вас Аллах…

Пошли, брат… Слушай, брат, а ты разве тетю Чиконне не знал? Ну, сидел, молчал, не поздоровался? Я тоже не знал… А ведь поздоровался… Вежливым надо быть, брат. Старый человек! Как кто? Тетя Чиконне! Как «какой тетя»? Откуда я знаю, брат? Вижу, идет старый человек, я поздоровался… Может, и не Чиконне… Да какая разница?! Я остановился. Поговорил. Ей приятно. Она придет. Расскажет. Откуда я знаю, куда она придет. Туда, куда шла. А те другим расскажут. Джемми Хендрикс с другом к дяде Джастину Бешеному идет, который у вдовы Денни Айеловича курс лечения проходит. За «Ленд-Крузером». А вот и он сам едет… Не совсем сам… Вдова Денни Айеловича в нем. Самостоятельная женщина. В Замудонск-Ставропольском училась три года. Кандидат наук. Денни Айелович за нее дом в Замудонск-Ачхоне отдал. Здравствуй, сестра… Какие губы, сестра, какой язык! Как у доктора наук! Вах! Ты уже доктор?! Молодец, сестра! Познакомься, сестра, друг мой… Зовут… Друг, в общем… Не смотри на него так, сестра… Не надо… Ты – замужняя женщина… А он – собака… Неважно, что три ноги… А если бы у него было пять ног, он что, львом бы стал? Хороший шутка получился… Вдова… И что, ты теперь каждой трехногой собаке будешь глазки строить?.. Ну ладно, это дело Денни Айеловича. Ах да… Тогда пусть дядя Джастин Бешеный думает. Хотя если он Денни Айеловича не уберег, то за такой сучкой никак не уследит… Не надо мне глазки строить, сестра… Ты машинку мне привезла? А откуда узнала, что мне машинка нужна? Не узнала? Наследство мое? Бедный дядя Денни Айелович… Мне как раз в горы надо. Один маленький русский биляд найти.

Вот, брат-собака, теперь у нас машина есть. Сначала, брат мой, искать будем Берри. Чтобы не испугать его, когда я этот маленький российский биляд по горам спущу. Есть такой русский выражение: с гор спустить. Хотя какие у русских горы… Один Валдайский возвышенность. Там у дяди Аслана автозаправка от нефтепровода «Дружба». Сверху – автозаправка, снизу – нефтепровод «Дружба». А так гор у вас нет. Вот и горцев нет, джигитов нет, нохчи нет. Некому лезгинку станцевать. Нам приходится, чтобы русские поняли, что такое настоящий танец. Может быть, русский барышня – тоже хороший танец, но в нем чего-то не хватает. Знаешь, брат, чего не хватает? Хороший автоматный очередь у ног. Тогда он быстрее плясать…

А брат мой Берри сейчас с друзьями учебники учит: «Плейбой», «Пентхауз», учебные фильмы по дивиди смотрит: американский «Калигула», немецкий «Приход двух медсестер к больному», пензенский «Учитель труда дерет математичку». Берри на гинеколога собирается. Или на прокурора. Не помню. Так что пусть с юности профессию осваивает. А этот маленький русский биляд – просто учебное пособие. Так что мы сейчас в его школу заедем, заберем мальчика и в горы. Чтобы посмотреть: живой этот биляд или нет. Потому что – горы. Там женщин нет. Чабан их не видит. А русский девчонка, он женщина не совсем. Русский! Но между ног, как у настоящей женщины. Но он – один, а чабан – много. Так что, как Берри твой условие «женись» обязательно выполнит, сказать не могу.

Вот, тут их школа. Сейчас я его позову… Какое твое дело, зачем стреляю? Ты – сторож, так и сторожи. Я ж не в тебя стреляю. Я брату Берри стреляю. Он на два одиночных, один очередь откликается. А я на футбольный свисток выхожу. Узнал, брат, меня?! Узнал… Конечно, центральный… Это я защитника из замудонск-куманского «Бахчи» снес… Спасибо, брат… Помнишь… Одним ударом с левой снес… Судья – козел… Да откуда в Замудонск-Калы может хороший судья взяться? Они все там с козами живут. Вот и судья – козел. Так что, брат, я сейчас Берри кликну. Ты не пугайся. Я не шайтан какой. Автомат у меня учебный. Как так учебный, если стреляет? Странный вопрос задаешь, брат. Вроде уважаемый человек… Сторож! Скажи, как можно научиться стрелять из не стреляющего автомата?! А? Вот и брат мой, собака трехногий, подтвердит… Видишь, подтверждает.

А вот и Берри спустился. Берри, брат, тут такое дело. Видишь этот собака? Хорошо… Да, три ноги. Но это не важно. Ты глаза его видишь? Ласковые, говоришь?.. Хорошо. Пусть будут ласковые. Зубы его видишь? Вот… Этими самыми зубами этот ласковый собака брату твоему старшему яйца отгрыз… Не плачь, брат, не плачь, Берри, он обещал вернуть… Только… Понял, Берри, ты – для брата!.. Спасибо, Берри, спасибо, брат… Вот видишь, брат, как у нас на Кавказе за брата… Что язык высунул? Нравится? Завидуешь… Да, жалко мне тебя, брат… Нет у тебя брата, который из-за твоих яиц, брат, на русский биляд готов жениться. Что ты так расстроился, Берри, что такой страшный произошло?! Произойдет, я хотел сказать… Ничего… Второй жена мы тебе не биляд возьмем. И потом: кто ей первым ноги раздвигал? Ты. Кто ее женщиной сделал? Ты. А другие не считаются. Этот вопрос мы решим. Мы их расстреляем. И в горах расстреляем. Скажем, русские вахаббиты сделали. Люди поверят. Ну хорошо, я тебе две жены возьму! Я тебе такую куплю! После товарищеского матча с мадридским «Реалом». Они к нам в Замудонск-Мартан прилетят. А потом Мадонна петь будет. Ты меня понял, брат. Так что садись в «Ленд-Крузер» и – в отель «Хайат». Там старики собрались. Как они скажут, так и будет. Пусть род решает. Потому что, брат, мои яйца, брат, это не только мои яйца, но и всего рода. Они, можно сказать, мне из древности достались… Все от тебя, брат, зависит… Спасибо, брат, спасибо, Берри… Поехали. Поехали.

Здравствуй, дедушка. Здравствуй, дедушка. Здравствуй, дедушка. Здравствуй, дедушка. Здравствуй, дедушка. Здравствуй, дедушка. Здравствуй, дядя. Здравствуй, дядя. Здравствуй, дядя. Здравствуй, дядя. Здравствуй, дядя. Здравствуй, дядя. Здравствуй, брат. Здравствуй, брат. Здравствуй, брат. Здравствуй, брат. Здравствуй, брат. Здравствуй, брат. Все собрались? Дяди Джеральда нет?.. А где дядя Бритни?.. На операции? На Шамиля, двенадцать?.. Окружили?.. Спецназ?.. Так я не понял, дядю Бритни окружили? Или он – спецназ? Понял. Сегодня – спецназ. А кого окружили? Дедушку Шона, дядю Харви и брата Кайтеля?.. Это что получается: у меня дело всего рода касается, а они террористический акт завязали… Какой такой обычный перестрелка? Когда дело рода касается! Пошли! Все пошли! Поедим, выпьем? Я этого не говорил. Это ты сказал? Хорошо, поедим, выпьем. Всем родом решим, как дела быть-делать, потом пусть стреляют. Похороны оплатим. Почему не будет похорон? Дядя Джеральд танк подогнал? Пошли, поговорим… Дядя Джеральд, погоди стрелять, дело есть, потом стрелять будешь… Дедушка Бронсон, прикажи, чтобы твой сын по твой брат не стрелял, поговорить надо. Дедушка Спирс, выходи, дядя Бритни, выходи, Гай, брат, выходи, дело есть, родовой дело, поговорим немного. Ты, русский, кто? Полковник? Погоди пять минут, никакой деньги я тебе не предлагаю, они сами из карман выпали, пожалуйста, могу и предложить, раз они все равно выпали, договорились. Все собрались? Все.

Так вот, Берри женится. Все согласны? Голосуем! Кто – за? Кто – против? Ты, полковник? Тебе никто не спрашивал… Вах, опять деньги из карман выпали! А теперь занимайтесь своим делом. Дядя Джеральд, ты куда пошел? Ты что, забыл, ты сегодня – спецназ?! А ты, брат Гай, не убегай. Ты что, забыл, ты – джигит, горец, нохчи! Ну, убьют… Закон такой: вчера ты убил, сегодня тебя убьют. Молодец! Дай, я тебя поцелую, и тебя, дедушка Спирс, и тебя, дядя Бритни, и тебя, дядя, и тебя, полковник. Как за что поцелую? Попрощаться. Что значит, ты никуда не уходишь… Как только вы с дядей Джеральдом дедушку Шона, дядю Харви и брата Кайтеля, то вас с дядей Магомедом – кровная месть. Закон…. Ну, думай, думай… Понял.

Дедушка Шон, дядя Харви, брат Кайтель, выходи. Оружие там оставь. Все в «Хайат», шашлык-машлык, свадьба брата Берри гулять. Кто невеста? Слушай, полковник, какое твое дело, кто невеста. Ты, что ли, женишься? Невеста в горах к первой брачной ночи готовится. У нас заочный свадьба. Почему учеба может заочный, а свадьба не может?.. Ты мне можешь сказать? Не можешь. А раз не можешь, так выпей-закуси. За здоровье новобрачных. Не кричи «горько», полковник, рано. Ну давай, кончай воевать немножко. Бери шинель, иди в ресторан «Хайат», а мы с братом… Как каким братом?.. Вот рядом стоит, на всех своих трех ногах… А нету больше… Слушай, я же тебя не спрашиваю, почему у тебя две ноги. А не три, четыре или пять… Ну давай на своих двоих, пока их две, в ресторан «Хайат». Ешь-пей, полковник. Может, в последний раз пьешь. А ты, брат мой трехногий, в горы за невестой. Если от нее еще что осталось… Убью, если с невеста моего брата Берри что сделали…

Это, брат, федералы немножко бомбили тут. Все. Я думаю, горы наши хотели сровнять. Думали, если гор нет, то и нас нет. Нет, брат, мы в степи пятьдесят лет жили и выжили. А горы снести – нет. Это наши горы, даже если нас не будет. Не мы, брат, начали, но мы, брат, закончим… Извини, брат, тут пешком надо. Тут только джигит, горец, нохчи пройдет. И барашек. Ты, брат, скажи, если тебе на трех ногах трудно, я тебя понесу. Потому что куда я без тебя, брат? Как этого Михаила Федоровича найду? Он – русский? Нет? Ну и хорошо. Еще часок по этой тропе, и на плато поднимемся. Там прадедушка Фазиль с правнуками отара пасет. Туда этот маленький русский биляд отправили. Чтобы правнуки не скучали. Чтобы знали, что русских нужно тихти-пихти, чтобы жалости не было. Чтобы сильными… Чтобы когда с гор спустятся, Аллах все простит… Ох, брат, что ж ты под ноги не смотрел? Это нехороший змея… Все, все, брат, нету ее… Подожди, брат, дай я кровь твой высосу. Яд чтобы дальше не пошла… Тьфу… Противная… А то как ты на двух ногах… Сейчас травка положим… Подожди. Сейчас рубашка завяжем и два-три минуты посидим… подождем, пошла яд наверх или нет… Нет, ты, брат, помолчи пока. А потом мы дальше пойдем… Только ты не умирай, брат… Да нет, конечно, яйца тоже… Но ты же мне брат? Мы же с тобой какой дорога прошли… И слово держать надо. Найти этот маленький русский биляд и замуж за Берри выдать….

Вот и вышли… Вот и братья мои… Двоюродные, троюродные… У нас род большой… Сколько ни били, все живем. Вместе с горами. А вот и прадедушка Фазиль. Здравствуй, отец. Как здоровье, не болят ли твои ноги, крепки ли твои руки, свежа ли твоя голова? Овцы все ли твои целы? Тебе привет передавали, храни их Аллах, дедушка… дедушка… дедушка… дедушка… дедушка… дедушка… дядя… дядя… дядя… дядя… дядя… дядя… брат… брат… брат… брат… брат… брат… и полковник… Живой… Как убить? Если убить, как дальше? Скучно. Он – живучий… У меня к тебе дело есть, дедушка. Ты мой брат Берри знаешь? Не помнишь? Твоего внука от твоего сына дедушки Азиза третий сын? Вон того джигита, горца, нохчи двоюродный дядя. Мой брат родной. Младший. Мы к тебе от него один маленький русский биляд послали… Чтобы твои внук-правнук не скучал… Чтобы привыкал, что с маленькой русский биляд делать… Помнишь?.. Ох, отец, этот палка нельзя по голове. Я тебе не волк… Ох, отец, это же больно… Не надо, отец… За что… Ребенок – не ребенок… Она же русский… Да кто тебе этот биляд?.. Берри тебе кровный правнук… Ну так она ж сопротивлялся. Берри же гордый, а она царапаться… Он, может, на ней жениться хотел… Друзьям отдал?.. Он, может, посоветоваться с ними хотел… Жениться или нет? И сюда отправил – с родственниками посоветоваться. Такие дела, жениться на русской без родственников нельзя… Конечно, женится. Вот брат мой слово скажет. Правда, брат? Видишь, кивает… Скажи, брат, дедушке… Ресторан «Хайат» уже дедушка… дедушка… дедушка… дедушка… дедушка… дедушка… дядя… дядя… дядя… дядя… дядя… дядя… брат… брат… брат… брат… брат… брат… собрались. Свадьба гулять. Потому что нельзя… Этот мой трехногий брат у меня яйца отгрыз за этот маленький русский биляд… И пока Берри на ней не женится, Михаил Федорович не скажет, где мои яйца искать. В Вудстоке каком-то. В России… Откуда ты знаешь? Как ушел девочка? Ты отпустил? Как? На ком теперь Берри женится? Где мои яйца искать? Аллах велел отпустить? Точно? Он сам тебе сказал? Верю, верю… И что мне теперь делать… Кто род продлевать будет? Да, отец, да, вон их сколько вокруг тебя… А что мне руками прикрывать во время штрафного? А ты что, брат, молчишь? Ведь это ты, брат, мне яйца отгрыз… Понял… Идем искать этот русский биляд… Девочка, я хотел сказать. А где ее искать? Идти и идти? Ищите и обрящете? Это кто сказал? Ты, отец? Ты, брат? Но кто-то же сказал? Хорошо, отец, хорошо, брат… Ты со мной? Хорошо, отец… Подлечит ногу и потом… Да, отец, скажи, как эта девочка зовут. Чтоб спросить… Эмми?.. Чего тут не запомнить? Эмми. Пойду. Помоги мне Аллах.

Линия Джанис Джоплин

– Идешь, песик? И как ты на трех ногах? О, да ты и на двух можешь? И на одной. Так мы же с тобой бешеные бабки можем заколачивать… А то жить-то как в пути будем? Мне ж теперь подмахивать кому ни попадя нельзя. Нельзя, когда тебя жених ждет. Нам с тобой главное – из города выбраться. Чтобы мамка не попутала. А то Орландо кликнет, а тот – с улыбочкой. Морда целая. А тело болит, песик, ох болит. А работать надо, потому как платить за крышу мамке надо. И на спину, как положено, лечь не можешь, потому что пряжка у него со свинчаткой, так и жди, позвоночник перебьет. Как Кортни, которая отказалась от одного чурки. Да кто бы на ее месте не отказался, когда этот чурка двенадцатым шел? Они вдвоем подошли, когда она уже десятерых обслужила. Уговор был на десять. И бабки она за десятерых получила. А те двое говорят, они тоже платили, только опоздали на разгрузке и твердят чих-пых, русский биляд. Пятьсот рублей давал. А Кортни говорит у меня записано и вот бабки три тысячи две мамке отдала. А мамка говорит этим двоим бонус как оптом а Кортни ни в какую у нее уже соски все разорваны были а когда она поссать отходила то криком кричала и ссаки у нее красные были она уже не могла больше а те чурки мы заплатили а Кортни ни в какую отползала только ее на спину перевернут а она опять на живот и ползет тогда одиннадцатый ей прямо в жопу засунул а она при каждом торчке мордой в землю бьется а когда он кончил с криком каким-то жутким то двенадцатый его сковырнул, так что у одиннадцатого половина на землю пролилась и он хотел еще потому что на землю он и бесплатно может и хотя бы двести пятьдесят ему вернуть должны мамка ему вернула а двенадцатый никак Кортни всадить не может она из последних сил булки сдвинула и двенадцатый чурка своим чибрышком не может и тут Орландо ее пряжкой своей спецназовской по хребту и перетянул она всхлипнула и ослабла ну а чурка все равно уже никак пока тыкался в непропуск тоже ослаб так что отвалился и глядя на лежащую Кортни отдрочил и на спину ей кончил но ей это уже было до дверцы.

Ее потом в то место, куда отходы с химзавода сливали, сунули. Ну и все, кто ее искать будет? А те бабки, которые ей причитались, на поминки пустили. Не все, конечно, но нормально получилось. Да и мяса поджарили. Все путем. По-человечески проводили. Мамка, она ж, когда все путем, человеком может быть. А Орландо – сволочь. Его опасаться надо… Он всегда…

Ну вот, накаркала… Орландо. Ты, песик, отойди, а то, неровен час, и ты огребешь под горячую руку. А мне, видно, не судьба Джемми повстречать, запахом его муслимским надышаться, в себя его принять, по доброй воле чалиться, криком животным изойти… Ох, бть, больно же! Пойду, пойду… Только… Какая польза от меня в синяках… Я ж в половину цены пойду… Не надо, песик, не рычи, а то и тебе… Ох ты! Ух, бть… Песик мой… Что ж ты наделал? Иж, как из жилы кровища бьет! Прямо как из фонтана на площади Ленина… Ох ты, как он ножками дергает… Ну и как, сука, пряжка твоя со свинчаткой тебе помогла? Сколько девок, падло е…учее, погубил… Ху…ще тебе чечены подрезали, так ты только после свинчатки кончал… Девчонок их… защитник отечества… драный… А ты, песик, откуда знаешь? Михаил Федорович рассказывал? Да я помню… А ты, песик, разве там был? Что-то я не припоминаю… А все может быть… Я тогда…

Я так думаю, наша свалка – не одна по России. Я так думаю, одна из миллионов свалок. Когда уже не разберешь, где – страна, а где – свалка. И на опушке свалки стоят какие-то сооружения из досок, жести, рубероида. И мы, люд помоечный, меж них ни с чем несообразный, передвигаемся. А цели долгой в этих передвижениях нет. Ну не то чтобы совсем, а дня на два-три. Нет, на вечер-то все как-никак образуется. К ночи, скорее. Не совсем пропащие с города вернутся, девочки с заработанным, какой-никакой хлеб принесут. Одеколон там, а если повезет, то и «777» обломится. Если к удачливым на хвост сесть… Так оно обязательно… Тут глоток, там. А когда размякнут, то и кусок колбасы дадут, и стакан нальют, и к разговору допустят. А как без разговора, когда ты человек… Не с самосвалом же тебе разговаривать? А шоферы – люди совсем чужие. Дикие. Они не то что слова тебе сказать, они от своего сваленного говна тебя гонят. Они, может, и правы. Вон две недели назад Брюс медных пластин набрал, Питу на приемку сволок, а через неделю у обоих кожа с рук полезла. А потом и мясо. Пита-то, еще живого, труповозка увезла. А Брюс пару дней помыкался, а потом весь с костями в жижу какую-то расползся. Как не было. А может, и впрямь не было. Хотя был. Медальки какие-то при нем нашлись. Хрен разберешь от времени, что за медальки… Но такой же старикан, Блю по имени, чего-то вспомнил, высморкался и глухо пернул. На поминках прямо. Хотели его отмудохать – торжественность, а ты тут пердишь. Орландо хотел было Блю пряжкой перетянуть, но Михаил Федорович, который для поминок стол организовал, в поддержку Блю тоже пернул. Но пернул как-то торжественно, по-душевному, потому как человек, даром что старик… Старик-старик, но девок не пропускал, и не то что шворить, а просто ля-ля, а девушке приятно. И каждая последняя оторванная шлюха с хренами тыщами себя целкой понимала, и уже семь лет ей, и ей мать купила Барби. Хотя какие Барби в передвижной лавке? Раз в неделю – в Замудонку Замудонского района Замудонской области страны Замудонии… На худой конец, Мэрилинкой на весь день. И уже выбирала, с кем швориться, пока Орландо… Девки Михаила Федоровича любили. А все потому, что любой, самой распоследней твари, которая себя уже вконец потеряла и найти никогда не найдет, возвернуться в человека на самый малюсенький момент ох как необходимо. Чтобы этот человеческий элемент в человеке жил и оставлял махонькую, малюсенькую надежду на… Уж и не знаю, на что. Вот, наверное, для этих целей такие странные личности, как Михаил Федорович, по земле ходят. Вечный зуд у них в душе, вечная бессонница. Которая их мучает и гонит, гонит по поверхности. И на земные и человеческие свалки загоняет. А может, вину свою за что чувствуют и крест себе положили, вот так вот ходить? В тайной надежде, что их примут, а где-то примут и за своего. И когда все хорошо так вот попьют и покушают, то бывает, действительно. Бабка Сезара уже по-свойски его своими буферами подталкивает и в глубь свалки уволочь норовит. И тут-то, когда Михаил Федорович после винища размякнет, его жены и являются. Когда – одна, последняя. А когда – и две предыдущие, даром что покойные. И каждая пытается с собой.

И вот в один из дней, когда все уже изрядно и всё тихо-мирно – именно то состояние, когда покой и думать о плохом не хочется, потому что в нем постоянно живешь, – Орландо что-то вздрючило, и он Михаила Федоровича своей свинчаткой в висок звездануть хотел. И по карманам пошерстить, и костюмчик его примерить, потому что на камуфляж уже почти никто не клюет. Осточертела людям незаконченная война. И та, предыдущая. И ни трупов, ничего. Изредка медальки какие-то находятся, а кому и за что, малоизвестно. Вот костюмчик Михаила Федоровича Орландо и глянулся. Да и заснет дедок наконец. А бабам его сказать: не было его, мол, вот и все подтвердят. И ведь подтвердят, подтвердят беспрекословно. И оторвы, кто еще минуту назад от слов Михаил Федоровича пел Happy birthday, mister Prezident, через стакан забудут его и за пятихатку пойдут отрабатывать свое место на свалке.

Но Михаил Федорович как-то лениво глянул на Орландо, и тот вдруг всхлипнул, опустил ремень со свинчаткой в пряжке и убрел в глубь свалки.

И вот ты, песик, как-то враз с Орландо… Теперь девок некому будет в узде держать. И к порядку призывать. А с другой стороны, кто девушку защитит, когда клиент оборзеет? Вот то-то и оно. А куда мы с тобой идем? Куда я в таком прикиде позорном сунусь? А бабок у меня… Тонны две, не более, должно быть. Все, что стертыми лопатками заработала. За пять лет, что в работе этой обретаюсь, с тех пор как Диззи меня после дискотеки задрал. У него это тоже по первости было, но целку сломать успел и тут же струхнул мне на подол. А платье новое было, я его на базаре у питайца сдернула, когда Диззи его в дальний конец контейнера за ботинками послал. И вот целка сломана, новое платье обтрухано, а вот того самого, когда вот сразу небо в бриллиантах, сладость невыразимая и сойти с ума – не было…

Я тогда поначалу Диззи за яйца подержала, такие пушистые, такие слабые, так их потискать хотелось, ну, наверное, как ребенка. И целовать, как ребенка… Мне даже плакать от нежности хотелось. И только я губами прикоснулась, как Диззи мне по роже заехал: мол, сучка ты распоследняя, и сколько у тебя уже во рту хренов перебывало. А я о хрене даже и не думала, я об ребенке думала, какого у меня не было и, наверное, уже не будет. Да и сама я им, ребенком, не была. Не помню себя совсем. Сказала мне мамка как-то, что после детдома я как-то сразу тут, а почему не где еще, так, наверное, так и надо. Кому-то – где еще, а мне – на свалке. И тут у Диззи хрен-то и встал. И он меня отодрал, как положено. И я не чтобы уж так, но как-то покойно внизу стало. Потом Диззи обратно захотел, а у меня к нему уже ничего, и я не хотела, а он мне полтинник кинул, а у меня тогда с деньгами плохо. Совсем. Так что, думаю, полтинник да и Диззи человек не чужой. А он еще «Амаретто» принес. Ну я и… Да мне и самой уже снова хотелось. Тело, оно требует. А свадьбы, чтобы чистой и невинной, у меня и быть не могло. Какая невинность на свалке? Так что мы с Диззи до утра… А там мамка его засекла, когда он от моего закутка отходил. А это ее территория. Да я и сама знала. Когда на свалке с малолетства, весь расклад сразу узнаешь. Опять же Орландо. Да и, если честно говорить, песик, хочется мне все время. Чего-то во мне не так, наверно, если все время…

Стой, песик, вот как раз сейчас-то мне не хочется… Ни за какие тыщи-перетыщи. Вот с Джемми – да… Но не совсем так, а как с яйцами Диззи… А потом – и всего. Я уж тебе говорила об этом… Слушай, песик, а куда мы идем? Что-то я, дура, иду за тобой и не спрашиваю… Ты меня к Джемми ведешь? Ну-ну, не буду спрашивать, ты же лучше знаешь. Раз ведешь. Хотя я и по запаху дойду. С другого конца земли.

Это ты меня куда привел, песик? Ух ты! Это же сауна дяди Мика. Меня как-то раз сюда с девушками привозили. ОМОН гулял. Только-только с Кавказа приехали. Ужас был один. Так-то ребята нормальные, не то что наша ментовка. Выпивка, жрачка, разговоры, а потом как выпили хорошо, так сразу – звери. Не то чтобы совсем звери, а еще сопливые. Головы у них детские. Им не к шлюхам, им бы к девочкам. В парк – на карусель, в комнату смеха и много-много мороженого. Вот тогда, может быть, человеческое и вернулось бы. А то, кто за голову держится и качается как болванчик какой, кто стонет, кто каждую минуту руки мыть бегает. И девушек не шворят, а пытают. С ревом каким-то. Как будто мстят кому. А ведь нас им на радость привели, а не на злобу. Неужто война, как думаешь, песик? Так зачем ты меня сюда привел, песик? Денежку заработать? Да не надо, песик, я уж как-нибудь себя до Джемми без этого донесу. Чистой. Я понимаю, песик, откуда у тебя деньги?.. Здравствуйте, дядя Мик… Нет, нет, я мимо шла. Вы меня с кем-то перепутали. Я же Джанис Джоплин со свалки. Меня ждете? Все свободно? Песик, что-то я не очень… Иду, иду… Да не надо, тетенька, я сама разденусь. Песик, как же так? Я же вся в синяках… Господи боже ты мой, сколько лет себя на свету не видела… Ужас… Смотреть нельзя спокойно. Кожа висит, как груди, глаз дурной, жопа вот-вот на пятки свалится, все – синее, а руки… Хоть бы их не было… Какой, на хрен, Джемми, размечталась шахна передраная… Через год-другой тебя уже чурки не возьмут, а еще через пару прибьют да там же на свалке бросят. И из первого же самосвала и засыпят. Пойдем отсюда, песик… Не судьба мне… Уже никуда не судьба. Кроме как назад. Ну да не первая, не последняя…

Господи, это что такое? Песик, ты видишь? Синяки куда-то улетают… Я их вижу! Вон они в трубу утягиваются… А другие прямо на глазах растекаются…

А руки, кожа-то кожа! Это не руки, а две большие птицы! Где-то я это слышала… От Михаил Федоровича, что ли? Забавный дед, слуха ни хрена, а как выпьет, так сразу петь, и всегда что-нибудь старое. Девушки плачут все равно что по себе. И тут, как чувствуют, жены за ним: то одна, то все трое… Присматривают, чтобы его по пути, не дай бог, кто чего… На свалке же не только свои, а и проходящий люд ошивается. Который уже совсем без человечьего. Так им Михаил Федорович, не Михаил Федорович… Без никакой… А как его месяца три нет, даже мамка волноваться начинает. Дедок-то хлипкий. Его, может, еще на один-два запоя хватит, а потом на пару с белкой в дурку… Вот все его кореша солидные там, за стеной дурки у него их – до хрена, и две жены-покойницы тоже за стеной дурки, а с ним белка одна… А руки, как две большие птицы, взмахну и взлечу…

Песик? Как же так, ты – внизу, а я – наверху. А вокруг ангелы нарисованные меня на руки подхватывают и кружат в танго, музыка знакомая, а слова «То остатня недзеля»… Ангелы, мне еще рано, отпустите меня, мне к Джемми надо. Я знаю, с вами будет хорошо, но сначала – Джемми… Куда вы меня? Пар снизу поднимается… А может, вы не ангелы? Может, вы бесы? Как бабушка Кайли говорила, когда у нас останавливалась по пути к старцу Снуппи Догу на моление о ниспослании, а чего, я уже забыла… Точно – бесы. В пар меня опускают, в кипяток кипящий, огненный… За грехи мои… Ох горячо! Ох горячо! Ох хорошо! Ох сладко! А вода прозрачная… До самого дна… А по воде, даром что горячая, розовые лепестки плавают. И пахнут ведь, пахнут! Песик, ты когда-нибудь слышал, что розовые лепестки пахнут? Мутня какая-то. Розы не пахнут… Раньше, возможно, и пахли… Так это ж какая вещь может… Вот целые шесть соток – и все в розах, и запах невыразимый… Как из дверей салона красоты, что на Ленина. Нет, раньше точно пахли. При Сталине. Снижение цен было, и розы пахли. Михаил Федорович рассказывал. У него как-то восемь рублей было, и он с какой-то дамой и ее кавалером приобрели в гастрономе на Петровском бульваре бутылец за двадцать один двадцать, а на оставшиеся два восемьдесят – розу даме. И потом этой розой задышивали. Правда, романтично? А мне никто никогда розой задышивать… Одно слово, сраная жизнь, когда розы не пахнут. А что это за девки ко мне подплывают? Лесбиянки, что ли? Так я, песик, не по этому делу… Но как ласково… Нежно так… И сиськи уже не свисают, а торчком, и соски не в землю уставились, а в стороны с любопытством поглядывают. И такое хорошо наступило… И вода, хоть и мыло стекает, по-прежнему прозрачная. И я в ней почти растаяла, потому что тела своего не чувствую. А девки эти и не лесбиянки вовсе, а так, сестры мои, другие откуда-то, которые меня очищают для встречи с Джемми, чтобы мой розовый запах смешался с его запахом пота, чистым запахом пота. САМЫМ ЧИСТЫМ ЗАПАХОМ. И вдохну я этот запах носом, увижу этот запах глаза в глаза, всосу этот запах губами своими. И будет мне счастье.

Иду, песик… Спасибо, тетенька, я сама вытрусь. Вот только мне трусики надо постирать, а то у нас там вода холодная… Как сожгли?!

Песик, как же… Ой, бля, халат какой… Девки меня увидят, охренеют. Как так – не увидят? А для чего ж, если никто не увидит? Чтобы позавидовали?.. Ну ладно, ладно… А поесть чего-нибудь? Ну как чего? После такого-то… Чтобы все по-лучшему. Шампузик полусладкий… Салат оливье… И с крабами… Нет, прямо в оливье… Поверх икры… И горячее… горячее… горячее… горячее… Бифштекс рубленый с яйцом! И стакан кофе с молоком… Только сейчас у меня денег нет. Но я отработаю… Хотя как? Я же к Джемми… Песик, не надо… Я в общем-то не очень… Мне фигуру теперь беречь надо. Как не надо платить? Хотя раз за баню никто не требует, то и за жрачку…

Ух ты! Какой кафе-бар у вас, дядя Мик!.. Мужик, ты не волнуйся, я сама расплескаю. Песик, тебе наливать? Что значит «не пьешь»? Ты ж не обычный песик, а так сказать… Даже не знаю… Трехногий! Ну, не хочешь, не надо… Ух, какой шампузик! А салат… Ой, как… Никогда, бть, такого не… а бифштекс… его что, из мяса, что ли?.. Ну, кофе… А тортика можно? С розами из крема… Я в каком-то кино видела… Такой большой и розы из крема… А потом я прямо обоссалась, когда мужика одного мордой в этот торт, и все розы у него на роже помятые… Вот-вот, именно что… И розы прямо как вылитые… И вот рожа, как у того мужика, торта просит. Это я смешно сказала… Правда, песик? Ты чего молчишь? Ну правда, ты на него посмотри. Ну как в такую морду не заехать? Тортом… Ну! Мы потом ему заплатим… У тебя ж ведь денежка есть. А мне интересно будет… Не все ж мне – в морду. Пусть и еще кому… Тебе что, песик, денежек жалко? Какой, на хер, человек? Такая же обслуга, как и я. Только меня шворят на свалке, а его – в ресторане. А вся разница, что его морда дороже стоит, чем моя шахна. Не смотри на меня так, песик… Не смотри… Я тебя очень прошу, не смотри… Ну что ты мне душу мотаешь, псина? Ну слово хоть скажи! Ну, не подумала я… Это шампузик во мне говорит. Полусладкий. Прости, песик. Дяденька, простите. Это я так, шутейно… Ну не смотрите на меня так. Ну не со зла… Не надо мне ничего! Возьмите ваши халаты, розовый запах свой возьмите, и жратву вашу я сейчас выблюю, трусики мои верните… Я сама как-нибудь до Джемми доберусь… Только не смотрите на меня так, суки рваные, козлы вонючие… Господи, слова сказать нельзя… И за что мне? Лучше в морду дайте… Только не смотрите так… Не будете, дяденька? Песик, он, правда, на меня так смотреть не будет? Спасибо, дяденька. Песик, ты ему на чай побольше дай, а то неудобно как-то получилось… Это у меня вырвалось.

Да, а где шмотки мои? Джинсы были, блузка и кожанка из дерматина. Она хорошая. В темноте не видно, что у нее ворот порван. Да не сильно… Это Фред прокусил. Дог господина Де Неро, хозяина нашей свалки. Он как-то подъехал к офису с дядей Кейном переговорить, вошел в вагончик, а дог его – такой белый с черным – снаружи болтался. А как увидел меня, сразу бросился и лизать… И весь дергается. Я закричала… Такая страхолюдина тебе в морду. А слюна густая и липкая. И тут господин Де Неро с дядей Кейном вышли и – в смех… А мне и невдомек… И тут господин Де Неро бумажник вытащил, а из бумажника, светлой кожи такой, баксы, штук пять бумажек и все – сотенные… Я за ними нагнулась, а дог этот в меня своим алым штырем тычется. И пока я их собирала, он меня отымел. Хохоту было! А мне что, пять сотен баксов. За собаку. А человек – пять сотен деревянных. Только потом эти баксы сувенирными оказались. Это, оказывается, господин Де Неро так пошутил. Чтобы смешно было. А иначе зачем шутить, если не смешно? Это, песик, охеренно смешно, когда собака девушку шворит. За сувенирные доллары. А за настоящие – какой смех? Никакого юмора нет. Если за шахну настоящими долларами… Если собака… Породистая… Да я и не почувствовала даже. Дог – он поменьше человека будет, ну и штырь у него соответственный. Чибрышек. А так что ж, пошутили люди. Хорошо пошутили. Очень хорошо. Чтобы всем смешно. И господину Де Неро, и дяденьке Кейну, и мамочке, и Клауди, которую черный, который с господином Де Неро, в вагончике жарил раком, и она в окошко все видела. И черный смеялся, когда Клауди раком жарил, и в окошко на все смотрел. Жарил и хохотал. Дог его заводил. А когда Клауди отжарил, то вышел и мне, пока я не встала, засадил. Но так, формально. У него же сразу после Клауди не встал. Это он для смеха мне засадил. Для шутки. Мы, говорит он догу, теперь с тобой молочные братья. И мне стольник кинул. Он-то потом настоящим оказался. А потом дом господина Де Неро кто-то поджег… Нет, ты не подумай, песик… Они бы обязательно меня нашли… И дог сгорел, и домработница ихняя, и двое детишек от первого брака, которые из Швейцарии на каникулы приехали, а жену, русскую, черный вытащил. А может, и не ее… Сейфа не нашли. Но жену потом вместе с черным в их ресторане в Замудонск-Тагильском другие черные из автоматов расстреляли. И ни одной самой малой рюмки при этом не разбили.

Вот у кожанки моей воротник-то и надкусан. Я его все подшить собиралась, но тут Джемми ждет, и ты, песик, пришел. Если бы нитку с иголкой, если найдется… А то как же с надорванным воротником?.. Это что?! Я такие только в секс-шопе видела. Сплошь – кружева. А лифчик-то… Самой себя потискать хочется… А Джемми меня в этом белье за проститутку не примет? Песик, а у вас там, ну, кто этим делом заведует, черного платка нет? Чтобы на голову, и сразу лифчик и шахна – в кружевах… Потому что как без черного платка? Ах да, да, да… Нам же еще искать его надо… Как в таких кружевах и лифчике его искать? Пусть мне мои джинсы, блузку и кожанку принесут. А это что за педик? Да я сама могу одеться… Это же надо… Какие у педиков руки мягкие. И сочувственные… Прямо кожей чувствую… Прямо как сестра… Да, да, да, почеши мне шею. Даже и не знала, как это приятно… А плечи размять можешь? Я как-то в кино видела… Они ширнулись, а потом она ему рубашку расстегнула, стянула прямо на пол, а он ей плечи разминает, а она голову опустила и волосы ее прямо всю закрыли, а когда он ей плечи разминать закончил, она на спину опрокинулась, а глаза закрыты. А потом – сирена, и чьи-то руки молнию на мешке затягивают. Я прямо так плакала, а он потом картинку нарисовал… Рука прямо как живая, а вены как будто дороги в разные стороны, а повыше – резиновый жгут, дальше дороги нет.

Вот так же и ты… Ты, сестричка, часом, не художник? Стилист… Ну конечно, художник, конечно. Я для тебя как будто полотно. Лицо мое раскрашивать красками, лицо… И волосы… Как без волос?.. А на губы помаду нанести, на губы… И щеки тоном тонировать, щеки… А щипцы зачем, зачем щипцы?.. Ресницы завить, ресницы, ресницы, ресницы, завить каждую ресничку… Черная полосочка… Одна черная полосочка, вторая черная полосочка, две черные полосочки… Я посплю немного, сестричка, можно? Песик, я посплю немножко? Чуть-чуть, устала я очень, посплю… Тут так хорошо спать… на этом лугу…

Здесь ходят белогривые лошадки. И барашки белые. А трава, так трава там по самый пояс, а когда в нее ложишься, то не до самой земли. А как посередине застываешь и колышет тебя и убаюкивает и молодые олигархи на белых машинах к принцессе Диане а у той уже свой Джемми и они на машине и девушки все танцуют и танцуют и шампузик в бокалах «Ламберт» на подносе «о мамми о мамми мамми блю» и все танцуют и никто за жопу не хватает а правую руку под лопаткой а левую с твоей правой а головы наклонены и мелодию танго любимого играет красавец баян а Джемми вокруг меня в лезгинке а я вокруг него как лебедь белая из сказки про лебедь белую о том как лебедь белая вокруг и выстрел ты прости меня любимая я хочу чтоб были лебеди и мы танцуем, танцуем а потом идем под дерево и ложимся и я засыпаю потому что до свадьбы нельзя обычай такой у них сначала свадьба а потом ты беременная у них там даже слова такого нет залетела а я этой ночи боюсь ужасно потому что страшно по первости а никакого Диззи и в помине не было а мама учительницей была в сельской школе одна меня поднимала папа на гражданской с гранатой под танк на ястребке бросился красный летчик на петле Нестерова а вырастили на бухгалтера в ЖЭКе рядом с домом чтобы ребенку грудь дать и Джемми когда он со станкостроительного где главным инженером обед харчо или еще что у них там а так он капли в рот не берет муслимы потому что не то что наши главные инженеры даже и с утра могут а Джемми нет а Асланчик или Сережа почмокал и спит а мама тетради проверяет и за ним присматривает и хорошо так только зачем во сне ко мне Орландо приходит мамка деньги отбирает и белый дог в черных пятнах свой чибрышек в меня сует… И что сон, и где правда? Ах, ты тут, песик, значит, все будет хорошо, скоро я пойду искать Джемми. Я уже чувствую, как из двери в окно пролетел его легкий запах, и даже голову терять не надо, она сама за этим запахом улетает… И нет Орландо, нет мамки, а белый дог в черных пятнах рядом со мной идет и свою лобастую голову мне под ладонь подсовывает…

А где сестричка моя, песик? Я даже и не знала, что педики такие ласковые бывают. Прямо как настоящие люди. Или даже… А эти шмотки что, мне? Да я уже поняла. Конечно, на такие кружева… Ой, что это? Мне волосы на шахне, ой, извини, там подбрили? Да еще как красиво! Даже жалко на такую красоту трусики… Прямо так бы по улице и пошла. До свалки. Смотрите, девки, какая у меня… это… Любому хрену не стыдно, а трусики какие… Да нет, какая свалка, какие хрены! хрены! И шахна, извини, песик, у меня – не шахна, извини, песик, а как, не помню в каком кино, киска… И только Джемми эту киску погладит.

Дай-ка, песик, я на себя в зеркало гляну… Твою мать, да я бы теперь не за пятихатку, а за пять штук пошла. Это на раз, а за ночь девочка-проказница берет пять штук с вином и ужином. А может, вернемся… Да нет, песик, я шучу. Ой, бл… извини, песик, ху… плохая шутка. Даже думать об этом страшно. О-о-о… Вот и нет… о-о-о… шампузика… о-о-о… салата оливье с крабами… о-о-о… икрой… Ох, ох, ох, только бифштекс рубленый с яйцом задержался… И тортик с розами из крема… А то жалко, столько денег в унитаз. Ну ничего, мне теперь фигуру беречь надо. Для Джемми. У них там в горах девушки стройные, прямо как березки, хотя какие там березки… А что там из стройного? Полад Бюль-Бюль кебаб? Кипарис? Нет, это Джемми… А вот… Дремлют чинары под твоим окном… О! Чинара! Надо быть стройной, как чинара. Правильно, песик?..

Льются звуки гитары, тихо всходит луна,

Звуки несутся из груди, словно рвутся,

Плачут, рыдают, рокочут, как волна.

С гитарой стою, тебя молю,

Тебя зову ко мне на грудь.

И все забудь, но помни только об одном,

Что под твоим окном стою с мольбой,

Мольбой одной и умереть

У ног твоих готов за любовь.

– Это ты пел, песик? Нет? Тогда кто? Это Джемми пел, я по запаху чувствую. Он сейчас там… Песик, ты где? Куда ты исчез, песик? Как я без тебя? Он не мог далеко… Дяденька, вы собачку не видели, такую трехногую? Не видели… А куда ваша маршрутка едет? Вижу-вижу… Замудонск-Сибирский – Замудонск-Машлык. Едем. Все к Джемми ближе. Дяденька, а ты летать можешь?..

Линия Липскерова

Трехногий пес и так и эдак протягивал лапы кровавой гэбне, чем ставил ее в крайне неудобное интеллектуальное положение. Наручники по природе своей созданы для двух рук, а у пса их было три, причем существовала некая неуверенность, что у собак считать руками, а что – ногами. Это у нас, в мультипликации, у собак-то ноги – ноги, а при некоторых соображениях они могут и на гармони сыграть, и с фоторужьем по окрестностям градов и весей помотаться в художественно-гуманистических смыслах. И в каком-то высшем смысле две ноги где-то могут проходить по разряду рук. А тут пес какой-то вроде антропоморфный, тем более княжеского рода, потому что простые, даже и трехногие псы в СВ, ох-ох-ох, какие мы главные, не разъезжают. Так вот, в попытках установить хоть какую-то осмысленную связь наручников с трехногим псом прошло некоторое время. Одна рука-нога-лапа оставалась свободной. А когда надыбали еще одну пару ржавых наручников у какого-то чувака из конкурентного Приказа тайных дел, который ошивался на вокзале по своим тайным делам, то при наличии четырех оков на три руки-ноги-лапы одна окова оставалась свободной. Пес не выказывал никакого недовольства. Он, казалось, даже получал удовольствие при виде умственного пота кровавой гэбни и соплей сексота, пытающегося амбарным ключом отомкнуть не подверженную модернизации окову, каким-то образом сомкнувшуюся на его шее.

Я было попытался вслух осмыслить ситуацию с Замудонск-Тверским князем Михаилом, который превратился в трехногого пса, и уже заорал было: «Свободу политзаключенным!», как сообразил, что трехногого пса уж никак не причислишь к «полит», разве что если бы это был пес стейсовского панка северокорейского происхождения Йоса Коб Зона. А тут – самый обыкновенный князь. Ну, пес, ну, трехногий… И что, бл…дь, где, бл…дь, в Конституции, бл…дь, чтобы князь, бл…дь, не мог, бл…дь, в собаку… даже, бл…дь, трехногую! А?!

– Свободу инвалидам Афгана! – нашел-таки я приключения на свою хилую жопу.

И тут ржавая окова на шее сексота из Приказа тайных дел независимо разомкнулась и сомкнулась на щиколотке моей левой ноги. И в таком вот состоянии нас с псом древнекняжеского рода выволокли из здания вокзала и швырнули в сани, запряженные тройкой борзых темно-карих лошадей. Кровавый гэбист стрельнул в воздух, как в копеечку, из парабеллума, взятого в качестве трофея у гетмана Мазепы после разборки у Полтавы. Стрельнул, как в копеечку, а попал в хана Мамая, который во время перекура на Куликовской битве решил смотаться к одной вдове (а может быть, и к двум), чтобы натешиться русским вдовьим мясцом, а вместо мясца глотнул пулю из трофейного парабеллума. Что и решило исход Куликовской битвы. С раной Мамай убежал в Сарай.

И вот нас с псом привезли в Замудонск-Тверское Великокняжеское управление Федеральной службы Тайного приказа Третьего жандармского отделения (совсем запутался) Российской федеративной империи.

Полковник Присли в штатском кафтане с полковничьими эполетами и с татуировкой на пальцах правой руки (а как иначе я бы узнал, что он полковник и что он – Присли… Присли… Один, два, три, четыре, пять, шесть… Стало быть, у полковника на правой руке было шесть пальцев. А сколько было на левой, доподлинно неизвестно. Потому что на данный момент ее не было. Раньше, может, и была… И, может, будет в будущем, но на данный момент ее не было) поставил вопрос ребром. И ребро как раз пришлось мне по шее.

– За каким таким, едрить-кубыть через пень-трахтень-хрень (непечатно) трехногий пес великокняжеского опороса и скорбный человек с межнациональной фамилией Липскеров Михаил Федорович двигаются в сторону села Вудсток, на остров Буян, в часовенку с памятником древнерусского язычества – камнем Алатырь? Который по закону о реституции уже принадлежит Русской православной церкви? – И, подумав, повторил: – Так, за каким, я вас спрашиваю, едрить-кубыть через пень-трахтень-хрень (непечатно)?

Я было собрался затеять длинный рассказ о бессоннице, о молоке мамы моей, в бозе почившей, и связанном с ним паровозном гудке, который вернет мне сон, но, посмотрев на пса, ответил просто:

– За таким.

– Понял, – удовлетворенно кивнул эполетами полковник Присли. – А за каким таким (непечатно) в ту же саму сторону двигается футболист замудонск-мартановского «Спартака» Джемми Хендрикс? Нет ли у него тайной цели насадить в цитадели русского языческого православия ваххабизм, салафизм, шиизм, суннизм и, едрить-кубыть через пень-трахтень-хрень, страшно сказать, адвентизм седьмого дня?

Этого я не знал. Я вопросительно посмотрел на пса, который в этот самый момент догрызал свои оковы. Пес ответительно посмотрел на меня.

– За яйцами своими он туда, – сказал я. По причине духовной связи с псом, сублимировавшейся в вербальный буквенный набор, свидетельствующий о том, что игрок замудонск-мартановского «Спартака» пилит на остров Буян, что в море-окияне, в село Вудсток, не с целью подрыва устоев языческого православия в лице камня Алатырь, а просто-напросто за своими яйцами.

Хотя до конца понять, почему кавказские яйца гнездятся в русской святыне, я объяснить полковнику Присли не мог. Хотя нет… уже мог.

– Вот он их отгрыз, – добавил я, кивая на пса.

И изложил трагическую историю яиц Джемми Хендрикса, полученную от пса вышеописанным способом. Полковник улыбнулся чему-то своему, полковничьему.

– Вот бы нам в девяносто четвертом с десяток таких в Замудонск-Шалинский, едрить-кубыть через пень-трахтень-хрень, – размечтался полковник, уставившись на ту дорогу, где его батальон был скошен в течение полутора часов невидимым противником, не получив ни единой возможности погибнуть героически. А самого полковника Присли продали родной дивизии по твердому тарифу, установленному джамаатом по рыночным ценам.

– Ровно, как дядю Тома какого, – всплакнул полковник. – А если бы у нас с десяток таких, как этот, – попытался он придать истории сослагательное наклонение, – то они бы еще…

И полковник Присли шагнул в тысяча восемьсот пятьдесят четвертый… вот он стоит у начфина Второго драгунского полка и вываливает ему из рюкзака на стол пятьдесят шесть… или лучше сто восемьдесят четыре чеченских яйца по шестьдесят копеек серебром за десяток.

– Хороший песик, – погладил он пса рукой с татуировкой Присли на пальцах. Пес, к тому времени сжевавший оковы царизма с наручниками Российской Федерации, моргнул, и фамилия полковника в мановение (кто бы мне объяснил этимологию слова «мановение»?) ока (ну это понятно – в смысле глаза) превратилась в Присл. А еще через секунду – в Элвис. Полковнику это поначалу не понравилось, но через минуту, о чем-то поразмыслив, он улыбнулся и представился мне по-новому:

– Полковник Элвис, едрить-кубыть через пень-трахтень-хрень. А сами-то вы кто будете? Если будете, конечно. – И полковник Элвис добродушно рассмеялся.

– Я есть Липскеров Михаил Федорович, – щелкнул каблуками я, подпрыгнул три раза и раскинул руки в стороны. – Сценарист мультипликации двора его великокняжеского величества князя Московского Юрия Михайловича, впоследствии… а это уже неинтересно.

Полковник Элвис задумался.

– Имя у тебя больно стремное… Какое-то нерусское… Ты, часом, не еврей?.. – как бы невзначай поинтересовался он. – Извини, конечно…

– Почему же это «часом», – обиделся я. – Я пожизненно…

– Да я не против евреев! Ты что! Я – за. В разумных количествах, конечно. А собака у тебя, едрить-кубыть через пень-трахтень-хрень, не еврей?..

– Лев Кассиль, «Швамбрания», – молча ответил пес.

– Странное имя для собаки, – посерьезнел полковник. – Это наша собака?..

– А чья же еще? Чисто российская собака…

Пес снизу свысока посмотрел на полковника, и тот выпрыгнул из кресла, перелетел через стол и бухнулся псу в ноги.

– Не вели казнить, княже, вели миловать. Не признал. А то донос поступил от агентуры нашей, что в глубоких долинах Дарьяла, где роится Терек во мгле, зреет! А что зреет, едрить-кубыть через пень-трахтень-хрень, выяснить не удалось, но чтобы не созрело, туда был заброшен под видом шестиклассницы наш агент по кличке Эмми Уайнхауз, на самом деле казачий подхорунжий Подхорунжий, мастер плаща и кинжала и всего, чего подвернется под руку. Все было нормально, он даже закончил третью четверть только с одной четверкой и вдруг пропал… Как раз в тех местах, откуда родом Джемми Хендрикс, который, по секретным данным, движется сюдое в поисках собственных яиц. Я чего-то смешного сказал, княже?.. – И полковник снизу вверх глянул на пса, который – как заявил полковник! – был по совместительству князем Замудонск-Тверским, с которым мы пьянствовали в СВ поезда «Замудонск-Столичный – Санкт-Замудонск». (Но это не факт. Полковники этих служб не всегда и не до конца правдивы.)

Пес беззвучно хохотал. Об чем он хохотал, я не понял. И полковник захохотал. Но по другому поводу.

– Понимаешь, едрить-кубыть через пень-трахтень-хрень, понимаешь, Липскеров Михаил Федорович, тьфу, язык сломаешь, едрить-кубыть через пень-трахтень-хрень. Наш подхорунжий, вот что значит ас разведки, так вжился, что его на пятом десятке лет лишил девственности кавказский пацан Берри, младший брат нашего Джемми Хендрикса, а потом еще несколько кавказских малолеток дорогу, едрить-кубыть через пень-трахтень-хрень, утоптали, и пока Берри на ней, подхорунжей Эмми Уайнхауз, не женится, Джемми Хендрикс яйца свои назад не получит. Вот он за ними и движется сюда. А как, мы не знаем.

Что псу было известно.

От всех этих шпионских дел в духе раннего… (ну, раннего, что там еще говорить) я слегка ошалел.

– А как вы про меня прознали?

– Ну, это дело нехитрое, Липскеров Михаил Федорович… Значит, так…[4]

… – Значит, так, Липскеров Михаил Федорович, доктор с непроизносимым именем-отчеством, непроизносимым в смысле секретности и в смысле непроизносимости, подрабатывает в нашем ведомстве в добровольно-принудительном порядке в виде бесконечного субботника, и это он сообщил нам, что в целях лечения вас от бессонницы, едрить-кубыть через пень-трахтень-хрень, послал вас в недра нашего княжества, в наш, чтобы не загружать вашего внимания, архетип. Коим является камень Алатырь, исполняющий желания, в часовенке на острове Буяне посреди моря-окияна в селе Вудсток. Но должен вам открыть один секрет: во времена владычества в Вудстоке князя Гвидона, заброшенного к нам по воле рока и великого поэта Александра Пушкина эфиопской национальности, о чем, впрочем, едрить-кубыть через пень-трахтень-хрень, вы можете догадаться по трудной произносимости его имени, к этому камню повадились шастать самые неожиданные люди самой неожиданной нравственности с самыми неожиданными желаниями. Разной степени непотребства. А у камня Алатырь сердце – не камень. Простым бессердечным камням, будь то на Красной площади или в почках, имени не дадут. И что бы там ни говорили, он не вечен и от постоянного непотребного шакальства стал грустить, плакать каменной слезой и истончаться. И на данный момент это всего-навсего песчинка, которой осталось на бесконечно малое количество желаний. Я бы даже сказал, едрить-кубыть через пень-трахтень-хрень, ни на грош-пенс-цент. Говоря по-русски, ни пениса-фаллоса-живчика не осталось. Не то чтобы совсем, а почти совсем, стремящемся к бесконечности, которую уже и умом не понять, а чем же еще ее не понять, кроме как умом, потому что господь наш Ярила в неисчислимой мудрости своей никаких других органов непонимания нам не дал. И правильно сделал! – неожиданно взъярился полковник Элвис. – Потому что и так больно уж умные. Что уж лучше идиоты и аутисты. Один кретин в какой-то тверской глухомани Чикаго бутылку-самопьянку измыслил. Так, едрить-кубыть через пень-трахтень-хрень, все население Чикаго через эту бутыль ужралось вусмерть казенным хлебным вином, отсосав через эту бутылку хлебное вино из всего княжества. И продолжало хлебать столько, что даже бутылка-самопьянка истощилась! И все Чикаго померло с похмелья. А почему? Потому что этот кретин плохо учился в школе Первому закону термодинамики, данному великому народу нашему русскому господом нашим, повторяться не буду, «из ничего чего – фиг с маслом». У других народов оно, может быть, и не так, у других, может, законы природы другие, вот в Японии, к примеру… Ничего, кроме цунами, нет, а все остальное каким-то образом есть. И все Замудонск-Тверское княжество не репу, а суши и сасими жрет. Культурная экспансия, однако, сэнсэй. Хонсе курумай, цукаки аригото.

И полковник Элвис пригорюнился. И мы с псом тоже как-то пригорюнились. Потому что решительно ничего не поняли из выплеснутой на нас горечи по потере русской идентичности, которую мы потеряли, так и не успев обрести. И вот, может быть, в этом и заключается идентичность нашего народа – потерять то, что никогда не имели. Или все-таки имели? Но оставим этот вопрос будущим поколениям и будем молиться господу нашему Яриле, чтобы никогда на него не нашлось ответа. Потому что, когда есть ответ, чё дальше делать будем, мужики?..

Пес кашлянул. Я чихнул. А полковник разгорюнился, как будто минуту назад не нырнул в пучины духовной и душевной энтропии:

– А одна нерусь по имени Емеля добыл браконьерским способом в проруби фаршированную щуку…

Пес вздрогнул. И я вздрогнул.

– Позвольте, полковник, как это в проруби – фаршированная щука?.. Это как-то невозможно…

– А вот так, сынок. Эта нерусь Емеля из печенегов на самом деле шел на охоту на медведя, вооруженный голыми руками. Но в шапке-невидимке. И навстречу ему из варяг в греки брел варяжский шахид с целью. О которой нам ничего не известно. А почему неизвестно? – спросите вы. А потому, – отвечу вам я, – что он не заметил Емелю, что естественно, потому что тот был в шапке-невидимке. А почему Емеля был в шапке-невидимке? – спросите вы. А потому, – отвечу вам я, – что не знаю. Нерусь – она нерусь и есть. А допросить и того и другого мы не успели. И вот тут я перехожу к началу этого абзаца. Варяжский шахид натолкнулся на неруся Емелю в шапке-невидимке посредине речушки Миссисипи, покрытой по случаю зимы льдом. И шахид самопроизвольно взорвался посредине льда. В речушке, едрить-кубыть через пень-трахтень-хрень, образовалась прорубь, в которой всплыла щука, фаршированная варяжским шахидом. А Емеля не взорвался, потому что был в шапке-невидимке, и осколки взрывчатки и шахида его не нашли. Так что он вместо медведя поимел фаршированную варяжским шахидом щуку, которая от потрясения стала говорить человеческим голосом… – И полковник задумчиво задумался.

– О чем задумался, детина? – неслышно спросил пес.

Но полковник продолжал задумчиво думать.

– Полковник, – внес я свою лепту в выведение полковника из задумчивости.

Полковник продолжал задумчиво… И тогда из глубины пса послышался грозный рык самого полковника:

– Едрить-кубыть через пень-трахтень-хрень!

И полковник пришел в себя (в смысле «вышел»).

– Так вот, первое, что сказала фаршированная щука, что неруся Емелю медведь задерет насмерть. Потому что… – полковник встал, – только русский человек может ходить на медведей с голыми руками! И то нет достоверных данных о последствиях. Ходить-то он ходит, все слышали не раз, но никто ни разу не слышал, чем эти походы заканчивались. Так что и Емелю мы допросить не успели. А сапоги-скороходы его и печка разговаривать не обучены. Пытай их не пытай… Так вот, о камне Алатырь… Камень этот образовался в стародавние времена, когда речушка состояла из молока, а в половодье, или, точнее сказать, в поломолочье вторая половина заполнялась поломедьем…

– Чем заполнялась? – не очень понял я.

– От слова «мед». Из которого людишка местный настропалился производить очень даже неплохую медовуху. И народишко этой медовухой приторговывал с соседними вотчинами и даже с отдельными царствами-государствами. И боле того, в приданое за дочкой тогдашнего князя Кейва Замудонск-Вышневолоцкого франкскому королю дали семь обозов по семь телег по семь бочек по семь пудов этой самой медовухи, откуда, едрить-кубыть через пень-трахтень-хрень, и произошло выражение «сорок сороков».

– Это как?! – ошарашился я.

– А так. А откуда еще оно могло произойти, если не из семи обозов по семь телег по семь бочек по семь пудов. Только оттуда. Потому что более неоткуда. И всю эту медовуху франки выжрали во время свадьбы в ночь на святого Варфоломея. После чего по пьяному делу устроили грандиозный мордобой, откуда и потрясение умов, и усекновение голов, а тут Д’Артаньян с тремя охламонами достал всех своими подвесками, в результате чего отхреначили голову одной телке, имени не помню, то ли Жанна д’Арк, то ли мадам Бовари, но кого-то из них сожгли точно… – И полковник закручинился горючей слезой. Которая прожгла дырку на его пиджаке, в которую пес ловко вкрутил орден «За службу» Замудонск-Тверскому княжеству четвертой степени. Полковник вытянулся во фрунт:

– Служу Едрить! Кубыть! Через Пень-Трахтень-Хрень Замудонск-Тверскому княжеству!

И по этому делу мы все встали и спели гимн Замудонск-Тверского княжества «Ламца дрица Богом оп-ца-ца». Говорят, раньше там были другие слова, но память народная их не сохранила. Только в глухих селеньях Замудонского Затверичья одна стародавняя старушенция лопотала что-то, которое ее престарелый правнук трактовал как «Львом Давидовичем оп-ца-ца». А что это могло означать, никто объяснить не мог. Ссылались на одно из наречий церковно-варяжского языка, но доподлинно перевести никто не мог. Берестяные грамоты на этот счет молчали. Да и как они могли что-то сказать, если во время лютых морозов прошлой зимой, когда княжеское ЖКХ опять обосралось с ремонтом теплотрасс, берестяные грамоты пошли на растопку костра. Для обогрева народа. А заодно и для сожжения местного еретика Джордано Бруно, утверждавшего существование множества миров. И только потом, когда в общественной бане на брегах речушки Волги поселился инопланетянин, поняли, что еретик-то был прав, но его уже не вернешь. И берестяные грамоты – тоже не Феникс, чтобы из пепла… Так что кто такой Лев Давидович, по сю пору неизвестно. А инопланетянин со временем в городе прижился, стал в бане работать истопником, с местным моющимся народом пивко попивать, так что многие даже забыли, что он – инопланетянин. Более того, никто даже и объяснить не мог, с чего все решили, что он – инопланетянин. Потому что инопланетянин – он и есть инопланетянин, и если какие еще вам доказательства потребны, то я уж и не знаю, и за дурацкие вопросы по роже, как два пальца, скажем, обморозить.

– Так что, – вернулся в сегодня полковник Элвис, – и воздвигли камень Алатырь, чтобы пресечь попытки хищения русского национального достояния в лице меда. Чтобы не на пьяную голову от медовухи иллюзии всякие, а чтобы камень этот исполнял конкретные желания суеверной части русского народа. А другой части в народе и нет. Ну вот народ на шару чего только себе не просил, и камень все исполнял. Но народишко у нас неуемный, просил себе, что твоя «Золотая антилопа», да и все, что на шару, не впрок. Вот так вот все время голимая беднота. А Алатырь-камень на бедствия народные, им же самим произведенные, стал плакать горючими слезами и истончаться, так что и желаниев исполнить может только с гулькин половой орган. А поэтому и допуск к нему ограничен. И каждого человека мы проверяем на отсутствие материальной заинтересованности в камушке нашем. И вот, господин Михаил Федорович, вам предстоит представить доказательства вашего бескорыстия и искренности.

– Как скажете, полковник. Что прикажете делать?

– Пожалте на дыбу, сударь…

– А может быть, можно без дыбы?.. Какой-нибудь детектор лжи… Или, к примеру, подписка о невыезде. Под залог…

– А сколько у вас есть? Чтобы под залог?

– Так подсчитать надо!

– Ну, считайте, считайте, господин Михаил Федорович, только не забудьте из суммы залога вычесть оплату дыбы, заработную плату палача и гонорар великокняжескому костоправу. Чтобы косточки ваши соответствовали скелету в школьном кабинете анатомии.

– Да нет, полковник… Вот чего не надо, того не надо!

– Чего – того?

– Чтобы скелету. В школьном кабинете по анатомии. Не помню в каком году, проник в школу извращенец и хотел из ребра себе женщину сотворить. Дело было в ночи, а извращенец был неофитом по части скелетов и получил от скелета по морде. Потому что скелет был женщиной. А извращенец в темноте, нащупывая ребро, попал меж костей малого таза. Вот и схлопотал по морде. А скелет, в целях сохранения невинности, предпочел покончить с собой, развалившись на части. Потому что проволочки, которыми скреплялись кости, не помню с какого лохматого года, когда он (точнее, она) был гильотинирован (точнее, – ована), проржавели и лопнули во время поисков ребра в районе между костями малого таза…

Полковник с грохотом уронил голову на стол и затих. Только пальцы с тату ЭЛВИС судорожно подергивались, пока не нащупали антикварную чернильницу-непроливайку, памятник старины эпохи тоталитаризма. Тогда вторая рука подняла голову полковника от стола, и пальцы с тату ЭЛВИС вылили в рот полковнику содержимое памятника старины. По кабинету пронесся отчетливый аромат рижского бальзама. Но не «Вана Таллин», а для бальзамирования. Пес одной из ног (рук?) похлопал полковника по щекам, в ответ на что полковник, не открывая глаз, схватил псовую ногу (руку), занюхал ею бальзам и вернулся в служебное состояние.

– И что вы, гражданин Липскеров, сделали с извращенцем и костным артефактом?

– Я, гражданин полковник, ничего с ними не делал. Это все наряд советской милиции в лице лейтенанта Джерри Ги Льюиса, прибывшего на шум из ботанического кабинета, куда он зашел за ботаничкой Кейт Ги Льюис, чтобы сопровождать ее домой. Он-то и доставил извращенца в КПЗ, где его извратил другой извращенец меж костей большого таза.

Полковник опять ударился головой о стол. Пес вытряхнул карандаши из стакана письменного прибора, памятника эпохи раннего застоя, выкинул бумажные розы с остатками траурной ленты из хрустальной вазы, памятника эпохи позднего застоя, налил в стакан воды, памятник эпохи перестройки, и дал глотнуть полковнику. После чего он и помер. Превратившись в памятник эпохи ранней стабильности. Пес достал из-за уха два золотых червонца, памят… ну, в общем, Торгсина и положил полковнику на глаза.

Только мы собрались выйти из кабинета на волю, как из двери напротив вышел джентльмен в хромовых сапогах, гусарском ментике, лосинах, через которые отчетливо просматривался памятник эпохи позднего палеолита, и в резиновых перчатках.

– Кто следующий на дыбу? – спросил он и бросил на меня профессиональный взгляд.

Пес взглядом показал джентльмену на глаза полковника. Джентльмен кивнул, снял с глаз полковника червонцы и, демонстративно закрыв глаза, удалился обратно в дыбную.

Мы с псом тоже намылились соскочить, но тут полковник Элвис открыл глаза и предсмертно прохрипел:

– Что сделали с костями скелета?..

Пес тоже заинтересованно повернул ко мне голову.

– А-а-а… это… первоклассники до сих пор пытаются собрать из него цельный скелет. Но у них ничего не получается. И не получится. Потому что гильотинированный череп уволокла девчонка из 8 «Б», которая готовилась к государственным экзаменам в эмо. С этим черепом она собралась совершить суицид, бросившись в фонтан на площади Ганнибала в Замудонск-Столичном, чтобы либо утонуть, либо разбиться. А за попытками сборки скелета случайно наблюдал турист технического ума из какой-то зарубежности. И через год выбросил на мировой рынок конструктор «Лего».

После этих слов полковник Элвис умер окончательно.

А мы с псом вышли на вокзальную площадь Замудонск-Тверского. И тут пес куда-то пропал. Вот был только что тут, и вот уже его нет только что здесь. Ну, на то он и трехногий, чтобы появляться и исчезать. Это уже было на Стромынке, случилось сейчас, и, полагаю, с этим явлением столкнуся еще не раз. Я обнюхал себя и не обнаружил каких-то сомнительных запахов, кроме традиционного запаха КПЗ. А кто в нашей стране им не пахнет? Многие! Не пахнут! Не нарушай, вот и не будешь пахнуть! Но так могут сказать только враги Великой России. Потому что законы в нашей стране устроены так, что рука сама тянется их нарушить. И людишки, которые их придумали, сами удивляются: что же это мы такое придумали и с какого-такого бодуна. Мучаются, мучаются, мучаются, а потом успокаиваются, что это у нас традиция такая. И то правда. Когда в пятьсот двадцать втором году князь Бибер Всеславич отменил отрубание голов, потому что цельных людей в городище почти не осталось и кто-то же должен хоть что-то, жена его Перис Судиславовна, уже не опасаясь за свою жизнь, практически перестала скрывать адюльтер с кожевником Изяславом. Князь бы это дело и стерпел, но от кожевника в покоях княгини такой запах стоял, что князь после него (кожевника) свой супружеский долг исполнить не мог. А потому и приказал отрубить Перис голову. Потому что баб много, а кожевник в городище был один. И напрасно Перис взывала к закону. И последнее, что она услышала в своей жизни, были слова: «Суровость законов смягчается их неисполнением». А то конституция, конституция…

Так, что я собирался делать?..

А собирался я двигаться в сторону села Вудсток, где обрету вкус молока мамы моей и услышу гудок паровоза, и глаза мои закроются, я раскрою рот в сладком зевке и засоплю, и сквозь сладкий сон услышу, как в носу «потрескивают пленки». Как в том давнем рассказе Юрия Карловича Олеши.

Город Замудонск-Тверской раскинулся передо мной во всей своей красе. По-моему, хорошая фраза… Очень хорошая… Просто прекрасная! В любой роман просится. Вот и допросилась. Куда я ее и помещаю. И встретился мне калика перехожий на мотоцикле «Урал». Но без всяких этих прибамбасов, кожаной куртки в заклепках, шлема с пластмассовым забралом, джинсов и прочей байкеровской атрибутики, кроме татуировки, конечно. В которую этот калика перехожий и был одет. Ну и еще в трусики-стринги и весьма пикантный лифчик. И грудь в этом лифчике тоже была пикантная, и ноги в казаках тоже были пикантные, а о попке я уж и не говорю. Потому что она была на седле, но с двух сторон седла!.. И вообще, этот калика перехожий был женщиной в самом расцвете девичьей красоты. Или девицей в самом расцвете женской красоты. Короче, я не ограничиваю вас в выборе. Как хотите, так и называйте этого калику перехожего. Который, впрочем, мог и не быть каликой перехожим, да и вообще, с чего я решил, что эта девица (женщина) в расцвете женской (девичьей) красоты – калика перехожий?.. А потому что – погружение в эпоху. Да и гусли в колчане за спиной, и лента с неизвестными рунами, охватывающая русые волосы, и губы, алые по происхождению, и глаз голубой, но имеющий в предках косой разрез. И свежесть… Свежесть непроснувшегося утра, новорожденного ручейка, первого стрельнувшего весеннего листика… Словом, гель для тела и волос. Вот такая вот была эта калика перехожая!

Она мигнула одним из глаз, а каким, припомнить не могу, да и вряд ли это имеет отношение к моему повествованию, и я оказался на заднем сиденье мотоцикла.

Руки мои обнимали талию калики, лицо заблудилось в ее волосах, грудь прижималась к ее спине золотистого цвета, и это золото плавилось, вкрадчивыми потоками вливалось в меня, так что тело мое наполнялось этим живым металлом, и грудь раздвигалась, и набухали плечи, а мощные колени в металлических наколенниках сжимали круп коня, а мое мужское упиралось в попку прекрасной наездницы. Такими попками славились девицы в наших лесах и городищах. И за них отцы этих девиц получали от хазар и печенегов дары богатые. И рожали девицы хазарам и печенегам мальцов русых и диких и девчонок диких и русых. И с чем-то таким. И когда половцы откуда-то подоспели, то и им отказа не было. И варягам, и грекам. И мальцы и девчонки приобретали разные черты ото всех понемногу и дали начало нации, которую и стали называть русскими по варяжскому племени русь. И растворились в слове «русь» все племена, и роды, и народы, населявшие земли меж Венедским морем и Понтом Эвксинским.

И мчались мы с каликой перехожей по улицам Замудонск-Тверского городища, среди изб бревенчатых нетесаных, теремов беленых, рядов торговцев съестным припасом и другим товаром для каждодневной жизни, так и растянутой во времени. И среди этих рядов образовалась маленькая поляночка. А сбоку поляночки стояла изба не изба, терем не терем, лавка не лавка. Без окон, без дверей. И зачем стояла, ответа не давала. Стояла себе и стояла, как будто так и принято было у нее. Стоять себе без окон, без дверей, без всякой видимой причины для подобного поведения. Слетели мы с девицей с коня «Урал» и, держась за руки, встали перед избой не избой, теремом не теремом, лавкой не лавкой. Без окон, без дверей, без видимой причины для стояния. Встали перед глухой стеной. Прямо напротив сидевшего возле нее трехного пса.

Линия Джема Моррисона

– И что теперь покажет моя записная книжка? Куда теперь потащит она меня? В какие темные аллеи моего прошлого? Какую часть подкорки ковырнет, чтобы стало по-настоящему тошно, чтобы облокотиться о стенку ближайшего дома и выворачиваться желчью, пока не вспухнут жилы на висках и не затикают какие-то часики на одном из них?

И тут пришел ветер и вырвал листок из моей книжки, и я даже не успел рассмотреть, что на нем написано-нарисовано. И я побежал за ним по улицам моего города, а листок поднимался выше, и я вынужден был подпрыгивать, чтобы ухватить его, а потом и взлететь, чтобы схватить и мчаться за ним сквозь снег и ветер, и звезд ночной полет с тем, чтобы опуститься на парту в 9 «Д» классе 186-й средней школы в одна тысяча девятьсот пятьдесят пятом году…

Был день осенний, и листья с грустью опадали на жестяной наружный подоконник нашего класса. Шел дождь. Какая-то осень выдалась на редкость дождливая… Дождь днем и ночью, днем и ночью, милый, помни обо мне днем и ночью… Ну а раз есть милый, то была и милая. Рядом, вот тут вот, уже два месяца… С тех пор как страна советов с раздельного перешла на совместное обучение. Она рядышком была. Кристи ее звали. А фамилия… Да неважно, какая фамилия… Кто знает, где она сейчас, с кем она сейчас… И человеку, может быть, неприятно узнать, что его Кристи, да нет, товарищи, по будущим временам об этом и говорить даже смешно. Но будущие времена, мои милые, еще не наступили, а девочки школьного пребывания впадали в страшный гнев, если случайно прикоснуться к их груди. Они на секунду безусловно-рефлекторно закрывали глаза – и тут же по морде. А их будущие женихи допытывались, не со сколькими чуваками они барались, а сколько раз целовались. На будущий, пятьдесят шестой год одна из параллельного класса забеременела, ее сразу – из комсомола, а его еще – и из школы. И всех девочек поголовно погнали в женскую консультацию. Конечно, будущие поколения, поколения секса, наркотиков и рок-н-ролла, мне не поверят, но восемьдесят две ученицы десятых классов от «А» до «Д» оказались целками. Поэтому фамилию Кристи я называть не буду, потому что сразу после школы она выйдет замуж за мастера спорта по гимнастике, и незачем ему узнавать, хотя бы по прошествии лет, что его жена в каком-то году пятьдесят пятом целовалась с одноклассником Джемом Моррисоном. Так что обойдемся без фамилий.

И вот мы сидим с Кристи на парте. Рядом. Не то чтобы совсем, а так… И не то чтобы совсем по краям, а так… Что если слегка отодвинуть коленку, то можно и коснуться… Ну не то чтобы совсем… А если она отодвинет, то на секунду… И ох, жарааааа… И такая вот игра на протяжении шести уроков. А иногда, господа, случаются моменты, когда она увлечется какой-нибудь глупостью типа дифференциальных уравнений второго типа и не заметит, что у тебя вся нога уже как бы сроднилась с ее, и такая жарааааа… А потом она попросит у тебя карандащ, и рука об руку, и жараааа-жараааа-жарища… Во всем теле… И… Хорошо, что тогда джинсов не было… А то если к доске… У-у-у-у… То-то будет весело, то-то весело. И вот так оно и получилось.

– Моррисон, к доске!

И тут начинаешь понимать, что брюки школьной формы положения не спасают. Конечно, с одной стороны, гордость! Что ты, как член пионерской организации, всегда готов. А с другой – непонятно, зачем эту пионерскую гордость демонстрировать на уроке алгебры? Будучи комсомольцем. Положение двусмысленное. И я медлю по причине, что моей ноге хорошо в сидячем положении, и чегой-то я буду вставать, да и как встать, если твой, еще недавно тихий-мирный пенис превратился в наглый, рвущийся на волю фаллос. (Термины почерпнуты из украденной у деда книжки «Основы психоанализа».) Поэтому я медлил.

– Моррисон, вы оглохли? – услышал я голос издалека.

И Кристи его услышала.

– Джем, тебя к доске. Ты что, оглох?..

И тут же поняла, что я не оглох. Что моему вставанию из-за парты мешает некая причина. Но поняла, очевидно, не до конца, потому что подняла крышку парты, и тогда уже поняла до конца. (Здесь я мог бы двусмысленно пошутить, но не буду, потому что не смешно.) Кристи попыталась отдернуть ногу, но она не отдернулась, и на ее покрасневшем лице промелькнуло что-то похожее на радость.

– Тебя к доске, – почему-то шепотом, как будто вызов меня к доске был нашим общим секретом, сказала она.

– Я слышу! – во весь голос сказал… Нет, не я…

Это был мой собственный фаллос, сошедший с подсмотренного у деда сборника Обри Бердслея. На Фаллосе красовался костюм-тройка с тесноватыми брюками, по которым было ясно, что перед вами Фаллос во всей своей красоте и мощи. Убранство завершала белоснежная сорочка с пристежным воротничком и галстухом в крупный красный горох. Символ! Вальяжной походкой он проследовал к доске, но остановился у учительского стола и, облокотившись о него, наклонился к учительнице Элле Джейн Фитцгеральд и прошелестел:

– Что угодно, мадемуазель?

Старенькая Элла Джейн вздрогнула, подняла глаза и вскрикнула:

– Джей!

На сей раз вздрогнул я. Потому что Джеем звали моего деда, помощника присяжного поверенного, юрисконсульта Театра Корша, светского кобеля дореволюционной России, когда Замудонск-Столичный еще носил гордое название Москва.

Кристи смотрела на него и не чувствовала, как моя нога прижалась к ее и ощутила спокойное, мирное, ни на что не претендующее тепло. Но что-то было между нами, что-то лишнее, что-то мешало. Я отодвинул ногу, влез в карман и вытащил записную книжку. Она была раскрыта…

Облокотившись на учительский стол, стоял Фаллос Джей Моррисон в гимназической форме, с довольным лицом. Хотя бы чего ему быть довольным, если в кондуите ему только что проставила неуд учительница истории Элла Джейн Фитцгеральд из женской гимназии, замещавшая заболевшего Бинга Джеральда Кросби. А неуд был получен за излишнюю заостренность на половых причинах Троянской войны. Которую Джей протянул к дальнейшим военным событиям существования земного шара и населяющих его народов. Он не забыл упомянуть чрезвычайную половую распущенность Клеопатры; не меньшую распущенность королевы Марго, приведшую к религиозным войнам; влюбчивость Екатерины Великой, побуждавшей ее к завоеваниям земель для оплаты услуг многочисленных фаворитов; о похотливости императрицы Сунь Вынь, из-за которой рухнула династия Минь. Ну и похищение сабинянок тоже не осталось без внимания Фаллоса Джея Моррисона, будущего выпускника юридического факультета Парижского университета, а в более отдаленном будущем – помощника присяжного поверенного.

А теперь я обращу ваше внимание на причины столь экстраординарного поведения моего деда, точнее говоря, с чем оно было связано. Вопрос, заданный ему на уроке истории, был об изобретении паровоза Черепановыми и не имел никакого отношения к вышеупомянутым войнам. И уж каким способом дед перешел к причинно-следственной связи беспринципных соитий, было непостижимым, как ход любой адвокатской мысли. Теперь вы можете задать резонный вопрос: для чего он совершил столь хитрый ход? Ну-ну, спросите… Спросили? Так вот. Когда Фаллос вышел к доске, в класс сунулась голова девочки, которая спросила:

– Мама, я тебя подожду?

Мама, а это была Элла Джейн Фитцгеральд, кивнула. Девочка под заинтересованными взглядами гимназистов прошла и села за свободную парту. Она была очаровательна. Она сошла одновременно с трех открыток: рождественской тысяча восемьсот девяносто шестого года с котенком, немецкой тысяча девятьсот сорок второго года, где устремляла пылкий взгляд на летчика Люфтваффе на фоне «Мессершмита», и советской тысяча девятьсот сорок четвертого, где устремляла пылкий взгляд на старшего лейтенанта ВВС на фоне «Илюшина». И мой дед выкобенивался именно перед ней, раскидывая мысли, почерпнутые из только что появившегося труда австрийского еврея Зигмунда Фрейда, из коего мой юный дед сделал вывод, что все – из-за баб. Что и попытался донести до дочери учительницы истории, которая сидела за его партой и которую звали… Кристи.

Вот так вот получила развитие история, начавшаяся на одной из страниц моей записной книжки и продолжившаяся на другой. С разницей в шестьдесят лет. Но на страничке, пометим ее пятьдесят пятым годом, рядом с Кристи сидел я, а на страничке, пометим ее девяносто пятым годом девятнадцатого столетия, сидел мой Фаллос – Джей Моррисон. А фамилия Кристи, как несложно догадаться, была Фитцгеральд.

И нога Фаллоса прижалась как бы невзначай к ноге Кристи Фитцгеральд, бабушке Кристи из пятьдесят пятого года.

И как-то так получилось, что Фаллос Джей Моррисон-дед договорился с Кристи встретиться на катке сада «Эрмитаж» г-на Лентовского, что существовал в те времена в квадрате, ограниченном Петровкой, Неглинкой, Крапивенским переулком и Петровским бульваром. Играл духовой оркестр Сухаревской пожарной части (в пятидесятые – шестидесятые годы будущего столетия такие оркестры в некоторых музыкальных и околомузыкальных кругах носили название «паровой лабы»). Возили чай, кофий и эскимо. Фаллос с Кристи, держа руки крест-накрест, чертили елочку по льду катка. Пили кофий, облизывали эскимо. Периодически мимо них проносился на новомодных коньках «английский спорт» какой-то смутно-знакомый пожилой господин. Перед скамейкой, на которой сидели Фаллос и Кристи, он резко тормозил. Из-под коньков в лица наших героев летел снег. Они зажмуривались, а когда открывали глаза, господин резал лед уже на противоположной стороне. Крылатка на нем развевалась, как бурка за спиной Чапаева из одноименного фильма. Цилиндр он зачем-то держал на отлете, как будто кого-то приветствовал. И вообще был жутко наглый. Почему – наглый? А кто ж его знает? Вот чувствовалась в нем какая-то наглость. Фаллос начал закипать. Когда Чапаев подъехал к ним в очередной раз и развернулся для торможения, Фаллос встал и подставил ему ногу. Пожилой господин упал перед ними навзничь, несколько раз провернулся на льду и остался лежать на спине.

– О боже! – воскликнули Фаллос и Кристи.

Со льда на них смотрел Нос майора Дилона.[5]

Нос на поверку оказался довольно-таки дряхлым господином. И то, откуда ему быть свежим, если со времени его рождения в повести великого русского сюрреалиста Берроуза минуло пятьдесят лет с гаком? Когда мой Фаллос с Кристи-старшей, будем так ее называть, чтобы не путать с Кристи пятидесятых годов будущего столетия, подняли старика и усадили на скамейку, Нос очнулся, окинул окружающую среду белесым глазом и остановил взгляд на Кристи-старшей. Потом достал из бокового кармана крылатки какую-то склянку, взболтнул, вытащил мизинцем непонятную козявку, положил ее на кончик высунутого лилового языка, ящеричным способом отправил себе в глотку. И просветлел. И на лице его проявилась наглость, знакомая каждому читателю произведений г-на Берроуза.

– Значит, так, сударь мой, вы не изволили замечать намеков во время моего весьма выразительного катания и продолжали резать елочку, кстати, весьма на елочку непохожую, на скейт-руме с очаровательной девицей Кристи, не удосужившись осведомиться, не связана ли мадемуазель Кристи какими-либо обязательствами по отношению к третьему лицу, которое весьма могущественно и которое получило от родителей мадемуазель некие обещания. Не будучи выполненными, они навлекут на родителя мадемуазель Кристи, господина Уха Фитцгеральда, множество неприятностей по службе в Департаменте отолярингологии. В частности, невозможность занять должность столоначальника подотдела среднего уха. А матушка ея, знакомая вам по сегодняшнему уроку, будет от гимназии уволена и переведена в церковно-приходское училище при храме преподобного Схарии в старых-престарых Хорошево-Мневниках.

Затем Нос выудил из склянки вторую козявку, посмаковал ее глазом, покидал на языке и только потом швырнул внутрь себя, где она с грохотом ударилась о нижнюю стенку желудка.

– Так как, юный сударь, вы поняли, что я вам сказал насчет мадемуазель Кристи?

– Нет, – ответил юный сударь Фаллос, – ни слова.

– Повторяю, – терпеливо начал Нос, – весьма…

– Не надо, – прервал его Фаллос. – Прошу ближе к финалу, не останавливаясь на преамбуле.

– Как пожелаете, – язвительно улыбнувшись, произнес Нос, поглотив очередную козявку и чрезвычайно приободрившись после этой процедуры. – Мадемуазель Кристи Фитцгеральд обручена со статским советником Глазом Уэйтсом из Министерства криминальных связей.

– Ну и что? – спросил Фаллос, в мечтах своих не только обручившийся с Кристи-старшей, но и успевший жениться, зачать и наплодить маленьких Фаллосов (в надежде на рост) и Кристи, унаследующих красоту матери, и вдруг такой афронт.

– А то, – ответствовал Нос, – что, как я уже имел честь сообщить, папенька вашей пассии и ея же маменька будут подвергнуты обещанной мною обструкции. И! – Нос поднял к горевшему над скамейкой газовому фонарю указательный нос. – Папеньке мадемуазель Кристи придется срочно отдать долг в полторы тысяч ассигнациями, заработанный им при игре в штос, гусарскому поручику Колену Колтрейну после обеда у мадам Задницы Би-Би Бинг на Рождество о прошлом годе.

Фаллос почувствовал легкое головокружение, потому что никак не мог уловить связи между… Задницей, Ухом, Коленом, штосом и храмом преподобного Схарии. А Кристи-старшая меж тем тихо плакала. Бедная девочка, скорее всего, знала о весьма затруднительном положении, в которое попали ее дражайшие родители, и, как любящая дочь, не могла не пожертвовать своей свободой ради освобождения папеньки и маменьки от унизительной нищеты, последующей за отказом от брака с Глазом Уэйтсом из Министерства криминальных связей, который за половинную сумму выкупил карточный долг папеньки Кристи-старшей у гусарского Колена Колтрейна и готов был предъявить расписку г-на Фитцгеральда ко взысканию в Департамент карточных долгов при Министерстве финансов. После чего – нищета, позор, преподобный Схария или… Ну, это вы уже знаете.

Нос воинственно молчал, Кристи-старшая плакала, а Фаллос поник головой, пытаясь найти выход. Вначале он хотел просто-напросто пристрелить Глаза Уэйтса, но на катке в саду «Эрмитаж» г-на Лентовского, что между Петровкой, Неглинкой, Крапивенским переулком и Петровским бульваром, стоял конец девятнадцатого века, а не начало двадцать первого, когда сад «Эрмитаж» в Каретном ряду по количеству оружия соперничал с Центральным парком города Нью-Йорка штата Нью-Джерси, что в… (забыл, в какой стране). Поэтому огнестрельное убийство Глаза Уэйтса отпадало.

«А набить бы Глазу морду и сказать, чтобы он, мышиный жеребчик, отвял от юных девиц, а то!..»

Фаллос напрягся было, встал со скамейки, чтобы немедленно!.. Найти!.. И…

– Не советую, – как бы между прочим сказал Нос майора Дилона, уловив тайные мысли Фаллоса вместе с очередной козявкой из таинственной склянки. Он поднял голову и повернул ее налево. А слева…[6]

…слева по льду катка катилась та самая Черная-Черная Рука под руку со здоровенным Елдаком. И вид у них был… Как бы вам это сказать подоходчивее?.. С чем бы страшным сравнить, чтобы волосы встали дыбом, чтобы мороз по коже, чтобы кровь застыла в жилах?.. Только с черной-черной рукой под руку со здоровенным елдаком! Во как!

И этот Елдак с видом закоренелого сутенера и Черная-Черная Рука самого забубенного вида выражали явную угрозу для телесного и духовного здоровья юного Фаллоса и несчастной гимназисточки Кристи-старшей, жертвы пристрастия своего папеньки к картежной игре штос. И Фаллосу предстояло подвергнуться жестокой экзекуции со стороны Елдака, а бедной Кристи-старшей сделать первый шаг по пути Сонечки Мармеладовой под руководством Черной-Черной Руки. Нос майора Дилона с паскудным интересом наблюдал за душевной борьбой, происходящей в душе Фаллоса. (А где же еще происходить душевной борьбе, как не в душе?)

И вдруг в душе Фаллоса что-то заколобродило, как в бочке с брагой на седьмой день происхождения. Как, что, почему это произошло, нам доподлинно неизвестно, но Фаллос внезапно взмыл над скамейкой и лобной частью головы нанес удар в переносицу Елдака. А нога его в коньке «английский спорт» нанесла Елдаку удар туда, где таилась его мощь. Долго еще будут рыдать московские барыни и барышни московского полусвета по грубым, но таким сладостным ласкам Елдака, которых уже никогда-никогда-никогда… Да и откуда же взяться сладостным ласкам (грубым – еще туда-сюда), когда сущности сладости перебиты коньком «английский спорт» и катятся по льду, постоянно попадая под коньки самых разных фасонов самых разных конькокатальщиков. Перебиваются, рубятся на куски, шинкуются, превращаются в частицы пирога с капустой, в конце концов, оказываются в обочинном сугробе, где становятся добычей бездомной и безымянной собаки, которая после этого фарша завоевала славу суки с течкой круглый год. Но ее судьба нас мало волнует. А вот Елдак, лишенный биохимической и физической сути, переломился посередине, чтобы уже никогда не распрямиться и влачить жалкое существование, поддерживаемое лишь Черной-Черной Рукой, подрабатывавшей онанизмом у безруких инвалидов турецкой кампании.

Нос майора Дилона, видя такой афронт своим планам, предпочел ретироваться – во избежание угрозы превратиться под коньком «английский спорт» из вполне славянского Носа майора Дилона в семитский Шнобель Леонарда Коэна из волынского местечка Монреаль.

А Фаллос с юной Кристи продолжили рука в руке, бок о бок, ножка к ноге нарезать круги по запорошенному легким снежком льду катка сада «Эрмитаж» г-на Лентовского между Петровкой, Неглинкой, Крапивенским переулком и Петровским бульваром. Бедные дети не знали, да и не могли по своему возрасту знать, что уничтожение симптомов зла не уничтожает самого зла. Так, исчезновение клопов после травли не означает, что вы из коммуналки переселились в апартаменты купца первой гильдии Георга Гершвина. Это означает лишь, что клопы мигрировали в подвал под вашей коммуналкой и вскорости вернутся. А их отсутствие – это временная передышка… Для того… чтобы… Скажем, для того… чтобы покататься на катке сада г-на Лентовского между Петровкой, Неглинкой, Крапивенским переулком и Петровским бульваром.

Вот они и катались. А Нос майора Дилона меж тем отправился в дом Глаза статского советника Уэйтса в Нарышкинском сквере (сейчас там находится дом Союза театральных деятелей), чтобы доложить патрону о крахе акции по уничтожению Фаллоса Джея Моррисона Елдаком, о безвозвратной инвалидности вышеупомянутого Елдака и о печальном будущем Черной-Черной Руки, обреченной на пожизненный посторонний онанизм для поддержания в Елдаке каких-никаких жизненных соков путем минета без какой бы то ни было надежды на сладостное завершение процедуры. Скорее, для того, чтобы поддержать в нем память о прежней счастливой жизни, когда он был сутенером, весь из себя, а она – первоклассной проституткой, вся из себя. И они любили друг друга. Ведь что бы там ни говорили высшие классы, а низы тоже любить умеют. И под грубой внешней оболочкой душу имеют тонкую. А что до низкого промысла их, то ведь каждая живая душа зарабатывает на хлеб насущный, как умеет. И Господь им судья…[7]

…Мой дед Джей Моррисон провожал Кристи Фитцгеральд-старшую пятьдесят пятого к домишку ее родителей, что стоял по правой стороне горы Малюшенки, спускавшейся от его гимназии на Большом Каретном, где в школе № 186 впоследствии буду учиться я, Джем Моррисон.[8]

Зашелестела в моих руках записная книжка. Мелькали Нос майора Дилона, зубами гонявшего очередную козявку, стонал согбенный Елдак, Кристи-старшая по руке рассказывала будущее Джея Моррисона, мелькали приставы, о чем-то задумался городовой Джилиам Клинтон, плотоядно глядел на бронзовую наяду на письменном столе статский советник Глаз Уэйтс из Министерства криминальных связей. И между всем этим, словно ласточки перед дождем, летали в разные стороны ассигнации на общую сумму полторы тысячи рублей. А корова стоила пять рублей, если бы кому-нибудь в Москве пришла мысль покупать корову за пять рублей, когда фунт говядины в мясной лавке можно было взять по десять – двенадцать копеек, а если для супа, то и вовсе за восемь тех же копеек.

Все эти события давно минувших дней мгновенно и плавно (оксюморон, но что поделать, я не создаю события, я просто в них участвую) промелькнули в моей голове. Осталась только горечь из-за уничтоженной сущности Елдака и безвестного, но никак не покойного растворения в нигде Черной Руки… Вот, поди ж ты… Людишки подлые, а все равно жалко… И от этой жалости Фаллос сник, вернулся в состояние Пениса, а я отодвинул ногу от ноги Кристи пятьдесят пятого года, встал и пошел к доске.

А потом мы с Кристи шли из школы домой. К ней домой. Точнее, до ее дома. Как и сейчас, был день осенний, и листья с грустью опадали. Перед поворотом с Большого Каретного на Второй Колобовский промелькнул трехногий пес. Веселым глазом сверкнул… Михаил Федорович?.. Из кармана его бежевого анорака выпала записная книжка… Пошелестела под осенним ветром листьями на асфальте и открылась…

…Мы с Кристи висим на шестой от земли ветке клена, что рос в углу между помойкой и забором, отделявшим наш безразмерный московский двор от школы, где в 9 «Д» классе учились некие Джем Моррисон и Кристи Фитцгеральд. И к которым мы имели какое-то смутное отношение. Но к данной истории они совершенно непричастны, поэтому забудем о них. У нас с Кристи на клене одна жизнь, у них – другая. Нам до них дела нет, а им до нас…

Я немного старше Кристи, поэтому расту у самого основания ветки, а Кристи – чуть дальше, на несколько дней позже моего появления на свет. Давно это было… Ох как давно…

Я был отчаянно молод, а она немыслимо юна. В ней еще не было того совершенства, той зрелости, того осознаваемого призыва, который заставляет трепетать каждую жилочку, каждый прожилок кленовых юнцов на дальнем конце ветки. Все это было еще впереди. В июне, июле, августе нашей не столь долгой, как хотелось бы, жизни.

А пока был месяц май. Точнее, его начало. Я знал, что нам с Кристи предстоит быть вместе, и не спрашивайте, откуда я это знал. Может быть, мне поведала об этом отдыхающая на ветке рядом с нами пчела, хитро улыбнувшись перед отлетом и сообщив о возвращении в положенное время. Может быть, намекнула птица поползень, которая неслась к вершине клена, остановилась на мгновение, плотоядно щелкнула клювом, кхекнула и помчалась дальше любоваться окружающим миром. Я заметил, что птицы-поползни весьма романтичны. В противоположность прагматичным скворцам, обнаглевшим до такой степени, что не могут жить в естественной среде обитания, а ждут, когда человек соорудит им жилье, и только тогда соизволят совокупиться и принести потомство. Но я не об этом. Я о том, что мы с Кристи жили в постоянном ощущении предвкушения, когда не надо гнать коней, а ожидать, плавая в сладости самого ожидания. Кристи постепенно взрослела и смотрела на меня с неким недоумением, не понимая, чего я жду. Ведь девочка созрела, она уже готова, она уже переполнена любовью, уже в ней, у самого основания, зреет семечко, готовое к оплодотворению… Вернулась пчела, посмотрела на меня, но я отрицательно покачал своими зазубренными краями. И птица поползень, которая пробегала мимо нас с червяками для своих птенцов, неодобрительно смотрела на меня. А я все медлил. Я боялся. Боялся, что, когда мы соединимся под ночным ветром, что-то кончится, что-то перейдет в другое измерение и навсегда исчезнет. И, я бы сказал, умрет сладость ожидания. Кристи томилась. Она не понимала, что великое торжество открытия бывает лишь раз в жизни, а потом наступает обыденность. Улететь по ту сторону звезд можно только однажды, а потом… Кто помнит имена шестьдесят четвертого космонавта, сто двадцать второго… Так и в любви. Вот я и тянул, тянул, тянул… А Кристи ждала, ждала, ждала…

Вот и лето подошло к концу. На наш с Кристи клен налетели злые осенние ветры. В закутке между помойкой и забором они витиевато, чисто по-маньеристски, закручивались в маленькие злобные вихри и под их насильно-изощренным дыханием листья краснели, желтели, ножки-стебельки слабели, отрывались от веток и забивались под забор. А если ветер был особо злобно настроен, то, пометавшись меж забором и помойкой, улетали в большой город, где и погибали под метлами равнодушных дворников, накручивались на колеса нечастых по тем временам «Побед» и «Москвичей».

Мы с Кристи к старости несколько ослабели… Да что там говорить «ослабели», мы еле держались на ветке и уже не мечтали соединиться в этом мире. Птица поползень вместе с появившимся минувшим летом прибавлением в семействе улетела в теплые страны и из вежливости предложила лететь вместе с ними. Но… Почему листья не летают, как птицы? В тех странах мы с Кристи наконец бы соединились и стали вечно жить в вечном лете. А потом тихо ушли. Вместе, вместе, вместе… И почему листья не летают, как птицы? Ох нет… Летают… Еще как летают… Но не этого полета я желал. Под ноябрьские мы с Кристи остались на клене одни, так и не познав друг друга. Но были вместе, вместе, вместе… Дай Бог, нам удастся пережить эту осень, зиму, а весной мы возродимся, вновь станем юными, и я не повторю прошлогодней ошибки и возьму Кристи. И будет вечный бал. И так будет вечно. Вечно вместе, вместе, вместе…

Но однажды безразличным унылым утром колокольчик на фонарном столбе рванул поздравление советскому народу с очередной годовщиной Великой Октябрьской революции, и проснувшийся с предпраздничного бодуна ветерок сорвал нас с ветки и понес. А потом приземлил на тротуар, и советские люди с букетами бумажных цветов, шедшие в центр города под революционные и человеческие песни в исполнении духовых оркестров, каким-то чудом обходили нас (есть в людях что-то человеческое), но так будет не вечно. Рано или поздно кто-то из нас прилипнет к подошве ботинка фабрики «Парижская коммуна», а кого-то унесет в решетку водостока. В мрак и ужас замудонской канализации…

И тут нас подняла какая-то рука.

– Смотри, Кристи, – сказал голос, переходящий от поздней юности к ранней взрослости, – последний лист… Как у О’Генри…

– И второй рядом… – ответил девичий голос. – Прямо парочка…

– Как мы с тобой…

– Да ну тебя, Джем, – засмеялась девочка. – Давай возьмем их в гербарий…

– Нет, только этот, – сказал юноша и поднял меня. – Тот, другой, уже какой-то потрескавшийся…

«Возьми ее!» – во весь ослабленный осенью голос крикнул я.

– Ну что ты, Джем, как можно их разлучить, – сказала девочка. – Возьмем оба.

– Да что ты, Кристи, смотри, его тело уже превратилось в прозрачную ломкую сеточку. Мы его даже не донесем до дома. А этот…

«Да, да, да! – кричал я неслышно. – Возьмите меня! Смотрите, какой у меня пронзительно алый цвет! Даже когда я высохну где-нибудь меж листьями свежевышедшего тома БСЭ «вологда – газели», то и тогда я буду таким же алым!..»

А Кристи молчала. Да и что она могла сказать… Знала, что женщины стареют нагляднее мужчин. Правда, живут дольше… Но не всегда, не всегда, не всегда. Я глядел на нее, а она глядела куда-то в сторону, не видя меня, не слыша меня, не познав меня. А потом взлетела с тротуара и опустилась под колеса ГАЗ-51 с духовым «Не спи, вставай, кудрявая»…

И как будто ее не было. Никогда.

А я остался жить.

Кристи положила красный кленовый лист между листьями второго тома «Поднятой целины», и мы пошли на Трубную площадь к праздничному базару, чтобы купить пирожные эклер по шесть рублей штука. Но не дошли. К нам подвалил здоровенный малый из стиляг.

– Нехорошо, чувак, – сказал он, – клеить чужих чувих. Нехорошо.

Здоровый был стиляга. Ох, здоровый. Конечно, в «Крокодиле» они – хиляки, соплей перешибить можно, но этот был какой-то нестандартный. Пожалуй, это его соплей меня можно.

– А что?.. – омерзительно заменжевался я, и у меня также омерзительно ослабли колени. Жутко захотелось писать. – Я ничего. Мы – по школе, по классу. А так я ничего. Ты, парень, не так понял…

Кристи молча смотрела на меня. А я смотрел в сторону. И Кристи ушла вместе со стилягой. Я смотрел им вслед. Ох как тошно смотрел… И вместе со мной вслед им смотрел трехногий пес.

Линия Керта Кобейна

Итак, Керт Кобейн верхом на вороном коне, то есть паровозе «Иосиф Сталин» выпуска сорок первого года, мчался по просторам родины чудесной в поисках некоего Михаил Федоровича, совершенно мистической личности, который и учился где-то когда-то поблизости, а может быть, и не поблизости, но который почти наверняка отодрал телок Керта и Игги Попа в их наличном присутствии, причем телки считали, что этот предполагаемый Михаил Федорович, деря их, был в своем праве, а чем это право было закреплено, им известно не было.

Женщины по каким-то им самим непонятным признакам чуют нутром того самца, который в своем праве, и наступает у них приятная слабость и безбрежная готовность к собачьей покорности, хотя бы только что она и пальцем не могла пошевелить от плотской усталости с близким человеком. А Брит и Тинка были девчушки простые, без душевных заморочек, вот и не совладали с телом своим. Да и обещаний никто никому не давал. Поэтому Керт Кобейн, руководствуясь путеводной точкой на пачке папирос «Беломор», мчался на паровозе «Иосиф Сталин» выпуска сорок первого года по дождям милой моему сердцу России, страны рабов, страны господ тысяча девятьсот восемьдесят третьего года. И зла на Тинку и Брит не держал. Тем более что томления страсти уже не обременяли его чресла, все-таки он успел пару-тройку раз содрогнуться в пароксизмах семяизвержения в приемное устройство Тинки, а возможно, и Брит до появления мистического Его, возможного Михаила Федоровича, который и ответит Керту на вопрос вопросов, а именно: в чем заключается этот самый вопрос вопросов.

Паровоз «Иосиф Сталин» сорок первого года выпуска мчался во глубине сибирских руд. Хотя и не очень понятно, зачем он там оказался. Не спрашивайте меня об этом. Не надо. Товарищ паровоз «Иосиф Сталин» сорок первого года выпуска и пачка «Беломора» знают, что делают. И остановился он среди глухой дождливой прогалины в тайге, где сильно непривольно раскинулся городишко Замудонск-Могдогочский. По хитро переплетенным рельсам, меж которыми торчали будки таинственного происхождения, брел какой-то потомственный мужичок и бесцельно стучал по ним молотком на длинной рукоятке. Видно, был в этом какой-то смысл. А то, с какой стати? Хотя в бесконечных просторах моей родины стать того или иного действа определить не часто удается.

Паровоз «Иосиф Сталин» остановился как раз напротив палатки с простой, как правда, вывеской «Вино». А в оконце палатки было лицо грузинской национальности по имени Гэри Мурашвили. И он торговал чистым грузинским вином под названием «Хванчкара». Именно этим я и объясняю остановку именно у этой палатки паровоза «Иосиф Сталин» сорок первого года выпуска.

А с другой стороны палатки остановился пассажирский поезд без обозначения точки отправления и точки назначения. Двери вагонов с лязгом раскрылись, и из вагонов выпало по лейтенанту с ведрами в руках. А из одного, купейного, выпрыгнул подполковник артиллерии и хриплым боевым голосом крикнул вдоль состава:

– Товарищи офицеры!

Товарищи офицеры подобрали себя с околовагонного пространства и по мере возможностей вытянулись по стойке. Ну, какая у кого получилась.

– Итак, товарищи офицеры, стоянка поезда на этой, мать ее, станции, двадцать минут. Рядом, как вы, мать вашу, видите, стоит, мать ее, палатка, в которой, мать его, грузинский человек Гэри Мурашвили продает, мать его, вино «Хванчкара». У вас, товарищи, мать вашу, офицеры, может сложиться, мать ее, мысль, что эту, мать ее, «Хванчкару» он продает, мать их, всем, кто, мать их, хочет ее купить. Предупреждаю вас, товарищи, мать вашу, офицеры, что так, мать его, оно и есть. Поэтому приказываю. Всем командирам, мать их, рот повагонно с, мать их, обеденными ведрами выдвинуться к палатке с, мать его, грузином для приобретения…

Полковник внезапно запнулся, голова его упала на грудь, потом поднялась и с немым вопросом оглядела вытянувшихся лейтенантов. Некоторое время стояла (воцарилась) тишина. Потом лейтенант, качавшийся, словно былинка под злобным сирокко, около двенадцатого вагона, не выдержал пытки молчанием и полувопросительно прохрипел:

– Мать его, товарищ подполковник?..

Подполковник ожил:

– Благодарю за службу, лейтенант Липскеров!

И Керт Кобейн узнал в молодом лейтенанте Того, кто беспардонно оприходовал Тинку и Брит и кто, возможно, владел ответом на вопрос о вопросе. Короче, Керт узнал Михаила Федоровича. Только неизмеримо более молодого. Керт было рванул к нему, но резко помолодевший халявный чесальщик уже стоял в очереди с десятилитровым эмалированным ведром с художественной надписью «12 рота».

«Вот ведь какая служба была в старинные времена, – с завистью подумал Керт, – винишком призывника поили…» – А потом кинул взгляд на окна вагонов. Из окон на винную палатку глядела пара-тройка тысяч голодных глаз. И Керт сообразил…

Знать, не для них, завтрашних солдатиков, раскинул свои винные шатры грузинский человек Гэри Мурашвили, не для них в Малаховке простые русские парни, такие же, как и они, разбавляли водопроводную воду спиртом техническим, не для допризывной радости услаждали хрень эту невыразимую сахаром свекольным, не для мутного обалдения добавляли в нее эссенции химические неполезные. Не, не для них. Чтобы не повредить организмы их юные, к бормоте непривычные, а по непривычию к буйству склонные. Русские офицеры принимали грех винопития на себя и тем самым довозили будущих защитников родины до места защиты…

Керт решил, что сейчас самое оно на предмет задавания Михаилу Федоровичу вопроса о вопросе. Он слез с паровоза «Иосиф Сталин» выпуска сорок первого года и направился к ответчику, который уже отоварился «Хванчкарой» из малаховских подвалов, поставил ведро на землю и окунул в него жадное хлебало. А когда оторвал хлебало от ведра, Керт увидел чудо. Он увидел, как переработанное в организме русского офицера пойло, способное растворить польские унитазы, придает русскому офицерскому лицу готовность ко взятию Измаила, а от перехода через Альпы его удерживает лишь отсутствие в сибирских просторах наличия Альп. Все-таки Замудонск-Могдогочский – это вам не Замудонск-Звенигородский. Где этих Альп – до, а в отдельных местах – и выше.

– Михаил Федорович, – обратился Керт к предполагаемому Михаилу Федоровичу, – у меня к вам вопрос…

– Мы что, чувак, с тобой знакомы? – в свою очередь, спросил просветленный, заканчивая мыть мочой вагонное колесо.

– А как же! – негромко вскричал Керт. – Давеча утром вы без спроса отодрали Тинку и Брит. Они-то не против, да и я претензий не имею, но вот мне сказали, что вы должны дать мне ответ на вопрос, какой вопрос я вам должен задать, чтобы получить ответ, который ответит мне на вопрос, что я должен делать после ответа на вопрос, о котором я должен у вас узнать…

Михаил Федорович как-то странно осел у помытого вагонного колеса и помыл не требующую этого насыпь железнодорожного пути Замудонск-Могдогочского.

– Начнем сначала, чувак. Кого, говоришь, я отодрал?

– Тинку и Брит.

– Так… Допился… Уже не помню, кого я отодрал. Когда это произошло?

– Давеча утром…

– Точнее можешь, чувачок? А то у меня проблемы с этими давеча, днесь, днями…

– Точнее? Почему бы и нет? Двадцать седьмого сентября тысяча девятьсот восемьдесят третьего года.

Михаил Федорович обвис у вагонного колеса, и Керт увидел, что Михаил Федорович преждевременно застегнул пуговицы на ширинке галифе. Но Михаил Федорович этого даже не заметил. Он снова окунул хлебало в ведро, снова вынул его, снова просветлел. Но не сильно. Так как говорить он не мог, то лишь простонал:

– Точно, допился… Чувак, а как я выглядел, как ты говоришь, в сентябре тысяча девятьсот восемьдесят третьего года?

– Похоже на себя. Только лет на двадцать старше.

– О! – Михаил Федорович ожил. – Это значит, я доживу до пятидесяти, а может быть, и больше… – А потом снова запечалился: – Что-то у нас с тобой, чувачок, не контачит. Серег, – спросил он проходящего лейтенанта с ведром «16 рота», – какой у нас нынче год?

Серега задумался, поставил ведро на землю, отхлебнул и (просветлев), посмотрев на часы, ответил:

– Одна тысяча девятьсот шестьдесят девятый. Месяц – сентябрь. Число двадцать седьмое, – и поволок ведро с незаконнорожденной «Хванчкарой» к месту дислокации в шестнадцатом вагоне.

Теперь настало время охереть Керту. (Я долго сдерживал себя от использования ложно названной ненормативной лексики, но против правды не попрешь. Ну нет другого слова для обозначения состояния Керта! Нет!)

Михаил Федорович поры ранней зрелости нутром Кертово ненормативно-лексическое состояние оценил, а потому молча окунул Кертову рожу в ведро с «Хванчкарой» малаховских виноградников. И по-отечески держал ее в нем, пока Керт не пришел в состояние несмертельного отравления. Потом Михаил Федорович заботливо утер Кертово лицо пучком травы, пропитанной креозотом, и попросил закурить. Керт вынул таинственную пачку «Беломора», откуда лейтенант выудил сигарету «Честерфилд», но удивился лишь слегка, ощутив, по-видимому, какую-то связь между собой, пачкой «Беломора» и сидящим рядом трехногим псом.

– Хорошая собачка, – без каких бы то ни было оснований сказал он, погладив костлявую спину и сладко затянувшись.

– Хороший человек, – очевидно, имея основания, сказал (или подумал?) трехногий пес, оцарапав язык о небритую щеку Михаила Федоровича.

И чтобы не ломать компанию, хлебнул самозваного винища. Но не умер. Любая кошка на его месте тут же отбросила бы копыта, если позволительно так говорить о кошках. Но собаки, они – нет. Они – завсегда. У них жизненная задача – совместно с человеком, даже таким ущербным, как лейтенант-двухгодичник, нести все тяготы военной, гражданской и каких там еще жизней. И в случае необходимости давать им неназойливые советы. Дабы не ущемить самолюбия человека, даже такого ущербного, как лейтенант-двухгодичник. Поэтому трехногий пес, занюхав «Хван ее знает что» отсутствующей ногой, как бы невзначай стал носом гонять по прирельсовой насыпи пачку «Беломора», совмещавшую законные табачные функции с будущей системой джи-пи-эс. Михаил Федорович спокойно воспринял болтавшуюся по карте Беломорканала святящуюся точку и спросил, ткнув в нее палец:

– Так, где я в восемьдесят третьем году буду драть Тинку и Брит?

Светящаяся точка остановилась и осветила надпись: Замудонск-Зауральский.

– Эва, – с несильным интересом прокомментировал Михаил Федорович название города, – куда дотянули Беломорканал. Я так полагаю в целях обводнения болот. Следующей целью будет строительство гидроэлектростанции на арыке в пригороде Ашхабада. А там и добыча тепла из полярного лета на Ямале не заставит себя долго ждать…

– Да нет, – приостановил разнузданную фантазию лейтенанта Керт. – Здесь только вы будете драть Тинку и Брит.

– «А из зала кричат: “Давай подробности”», – процитировал Михаил Федорович и откинулся в предвкушении будущей порнозабавы на спину, угнездив голову на собственноручно (а как еще сказать?) обоссанное колесо.

После прослушивания эпизода с Тинкой и стоящим членом Игги Попа Михаил Федорович как-то враз посуровел, вскочил и нырнул в вагон, откуда через семь секунд раздался голос:

– Ну что вы, товарищ лейтенант, право. Нам на остановках не положено. Ах!..

Через три минуты Михаил Федорович вышел из вагона, отпил из ведра, обтер им потное лицо, снова лег, использовав в тех же целях все то же колесо, бросил Керту:

– Продолжай, – и смежил веки.

И Керт перешел к рассказу о Брит. Я думаю, читатель, нет особой необходимости говорить, что после изложения событий Михаил Федорович снова нырнул в вагон и (см. выше) и снова вынырнул.

– Значит, – спросил он, очевидно, посоветовавшись с собой в вагоне, – ответа на вопрос о вопросе, требующем ответа, ты так и не получил?

– Нет, – ответил Керт.

– А зачем он тебе? – спросил Михаил Федорович, поглаживая трехного пса, прощающегося с местной замудонск-могдогочской псинкой.

– Так было сказано вот этим трехногим псом. Или Михаилом Федоровичем в Central Park города Замудонск-Зауральского. Или старшиной Джилиамом Клинтоном. Или слугой всех спецслужб Натом Бинг Колом, он же Гарфанкл. А вот и литер на этап в СВ до Замудонск-Тверского, где я получу дальнейшие указания, куда. – И Керт, показав на паровоз «Иосиф Сталин» выпуска сорок первого года, замолк, притомившись.

А Михаил Федорович, вытянув из пачки-самобранки (включить в фольклор) трубку «Данхилл» с одноименным табаком, сладко затянулся и сказал:

– Прав был этот чувак из Эльсинора. Много…

– Откуда был чувак? – переспросил Керт, не шибко осведомленный в географии.

– Не бери в голову. А в каком году нужно быть в Замудонск-Тверском? – поинтересовался Михаил Федорович, с любопытством оглядывая паровоз «Иосиф Сталин» сорок первого года выпуска.

С таким же любопытством на него смотрел просвежившийся «Хванчкарой» подполковник. Ну и трехногий пес, естественно.

– Знакомый паровозик, – сказал подполковник. Вытянул из пачки «Беломора» папиросу «Дюшес», прикурил от четвертой лапы пса, выпустил струю дыма, сложившуюся в надпись «За Родину …вашу мать, за бл…дь…» (на логическое завершение фразы дыма не хватило), и продолжил: – В одна тысяча девятьсот сорок четвертом году четырнадцатого числа сентября месяца… – затянулся еще раз, выдохнул надпись «Мамочка моя родная, больно дышать нечем совсем, убейте меня насовсем». А что там было дальше, дыма не хватило, да и подполковник закашлялся таким страшным, былинным кашлем, что утишить его смог только винищем поддельным, непотребным и ядовитым… Но оказавшим на кашель подполковника чудодейственное целебное действие. И подполковник головою поник, слова больше не сказав, не вымолвив. Только пронеслись сквозь него, Михаила Федоровича, Керта, трехногого пса и ведра с малаховской «Хванчкарой» видения мутные, жуткие, страшные, описать которые в книге моей по причине ее не шибко потребной веселости перо мое не поднимается, клавиатуара компьютера стучать отказывается.

И все персонажи этой мизансцены сидели округ чаши зелена вина, вина малаховского, заморского (если смотреть с той стороны моря), и молчали в строгом соответствии с моментом. А потом Михаил Федорович слово молвил:

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться.

– Обращайся, лейтенант.

– Так что было в одна тысяча девятьсот сорок четвертом году четырнадцатого числа сентября месяца?

– А было, лейтенант, четырнадцатое число сентября месяца одна тысяча девятьсот сорок четвертого года… И до хрена всего остального… Война была…

И подполковник встал на старые, но еще крепкие ноги, прохрипел: «Мамочка моя родная, больно, дышать нечем совсем, убейте меня насовсем» и пошел вдоль эшелона, чтобы у других лейтенантов глотнуть винища поддельного, непотребного и ядовитого, но оказывающего на кашель чудодейственное целебное свойство.

Подробностей об том, что случилось четырнадцатого числа сентября месяца одна тысяча девятьсот сорок четвертого года Михаил Федорович так и не узнал, хотя пивал потом с подполковником не раз по причине непонятной симпатии. Кроме того, что была война. А это, судари мои, уже немало.

А пока Керт сидел вместе с Михаилом Федоровичем на железнодорожной насыпи в Замудонск-Могдогочском в несуетном размышлении о вопросе, каковой Керт должен задать Михаилу Федоровичу, чтобы получить какой-то жизнеопределяющий для Керта ответ. А закавыка состояла в том, что в этом уравнении все составляющие были неизвестны, и это вам никакой не Перельман, увы, ах и хрен-то. Но по мере того как сквозь паленую «Хванчкару» стало просвечивать дно, а сама «Хванчкара» стала приобретать вполне приличный вкус (не «Хванчкары», это вы уже губы раскатали, но смеси «Перцовки» с «Хирсой», разведенной для объема «Славянской» минеральной), в голове у Михаила Федоровича стала гнездиться некая идея. Не то чтобы она появилась в нем самостоятельно, нет, она возникла при каком-то особо въедливом взгляде трехного пса, который некоторое время сидел просто так, ничем не оправдывая своего присутствия. Видимо, ожидал своего часа, который каким-то мистическим образом был связан с трансформацией «Хванчкары» в ерш «Перцовки» с «Хирсой» и минеральной водой «Славянская». И гудком поезда, который должен был прервать общение Михаила Федоровича с Кертом Кобейном, так и не получившем ответа на вопрос о вопросе, на который он должен получить ответ.

– Вот что, чувак, – изрек Михаил Федорович. – Какое точно указание ты получил, прежде чем отправиться на мои поиски?

– Точно?

– Желательно слово в слово.

– А-а-а, – протянул Керт, пытаясь вспомнить все. И вспомнил: – Никакого.

– Значит, так… План такой, запомни. Первое: глотни.

Керт глотнул, подышал. И Михаил Федорович глотнул и подышал. А трехногий пес не глотнул. Побрезговал. Но подышал. За компанию.

– Так, – сказал Керт, надышавшись. – А второе?

– Второго нет, – ответил Михаил Федорович, чем разочаровал Керта, приготовившегося записывать. – При нынешнем положении дел с продовольствием в стране – либо первое, либо второе. А путь тебе предстоит, как я полагаю, далек и долог. Потому что неизвестно, сколько лет должно пролететь, чтобы я, мудило грешный, смог сообразить, что ты, мудило грешный, от меня хочешь. Постольку поскольку ты сам находишься в крайнем душевном разброде, тебя томит расплывчатость твоего будущего и, заметим вскользь, впроброс, внеобязательно, настоящего, а может быть, и смутного прошлого, без которого ты себя ощущаешь неполноценным, как вот этот вот пес, существующий без приличествующей его положению и возрасту ноги, но как-то обходящийся без нее, как, впрочем, и ты как-то живешь без полноценного обретения своего прошлого, которое самым естественным образом вторгается на уровне подсознания в твое сегодняшнее «Я» и завтрашнее «ТЫ», и царапает, и колдобит, и свербит в заднице, заставляя на паровозе «Иосиф Сталин» сорок первого года выпуска в восемьдесят третьем году колесить по Советскому Союзу в поисках Михаила Федоровича, то есть меня, до которого я, Михаил Федорович, еще не дожил четырнадцати лет, в целях получения ответа на вопрос о вопросе, суть которого ни ты, ни я не знаем. И в этом-то и заключается самое оно. Потому что задавать вопросы, на которые существуют ответы, скучно. Их можно задавать в двух случаях: либо когда ты знаешь ответ, типа параллельные линии не пересекаются или через две точки можно провести только одну прямую, либо когда тебе позарез для сердечной полноты, кровь из носа, нужен другой ответ, типа параллельные линии пересекаются или через две точки можно провести до …(ненормативно) прямых. И задав себе, urbi et orbi, эти вопросы и ответив на них, становишься Эвклидом, по ответам которого живет весь мир, либо Лобачевским, геометрия которого вечна, потому что верна, но жить в этой геометрии невозможно. Как и по заветам одного парня по фамилии Ульянов-Ленин.

Керт на всякий случай встал. Но сел снова, повинуясь взгляду Михаила Федоровича, странным образом совместившемуся со взглядом трехногого пса, который внимательно слушал не совсем трезвый бредок лейтенанта Липскерова, странным образом (под воздействием, как я полагаю, неадекватной «Хванчкары») вернувшегося в свое гражданское прошлое и разминавшегося перед походом в гражданское будущее.

Но Михаил Федорович выбрался из походной кухни советской интеллигенции и трезво (практически… с небольшими изъянами… более-менее) сказал:

– Значит, так, любезнейший друг мой, поразмышляв сам с собой, могу предложить тебе следующий вариант. У тебя под рукой имеет место быть уникальное средство передвижения, а именно паровоз «Иосиф Сталин» сорок первого года выпуска. Я полагаю, что ты заполучил его не самым простым путем, а значит, и путь, по которому ты должен проехать, будет тоже не простым, это тебе не два пальца обоссать.

(В жизни мне этот нехитрый подвиг ни разу не удался, а мне уже семьдесят три года, и с глубоким прискорбием констатирую, что жизнь моя была неполна и в какой-то степени ущербна.)

– Садись на этот транспорт и чеши по пространству и во времени в поисках меня вплоть до восемьдесят третьего года, когда, по твоим уверениям, я совершенно беспринципно дважды впал в смертный грех по имени «похоть» и умирил его при помощи двух студенток по имени Тинка и Брит.

Керт глянул на пачку «Беломора». Точка вибрировала в районе вовсе не Замудонск-Тверского, а Замудонск-Камчатского. Логического смысла в этом не было никакого. Потому что где… а где… То-то и оно.

А произошло это по моей воле. Воле автора книги Липскерова Михаила Федоровича. «Почему?» – спросите вы. А просто я уж очень давно там не был. А другой логики не ищите. В данном конкретном случае.

Раздались два гудка. Гудели тепловоз воинского эшелона и паровоз «Иосиф Сталин» сорок первого года выпуска. И все отправились восвояси. Каждый – в свои. А день был без числа. Никакого месяца. А был ли год, и вовсе неведомо.

И странным образом с каждым из них в путь двинулся трехногий пес.

Линия Керта Кобейна

Мы с вами, господа, не будем долго выбирать, за кем из двух персонажей тянуть мое повествование. Данная глава носит название «Линия Керта Кобейна», поэтому будем следовать суровой логике повествования и полному ее отсутствию, что не противоречит одно другому, а вполне соответствует философской категории: орел и решка – штуки противоречивые, а вместе – пятак. А в разные эпохи бытия социумов – рубль, а то и доллар. Но один. Так что, судари мои, следуя этим рассуждениям, мы чесанем вслед за Кертом Кобейном на паровозе «Иосиф Сталин» сорок первого года выпуска.

Опустим описания русской природы, которая весьма переменчива как в просторах своих, в смысле климатических зон, так и в смысле душевных состояний человека, эти просторы пользующего для продвижения по ним. «Унылая пора! Очей очарованье!», «Печаль моя светла», «Но я ее люблю, за что, не знаю сам» и прочие «И рыбку съесть, и на … (вы меня понимаете) не сесть».

Паровоз «Иосиф Сталин» сорок первого года выпуска, старчески попыхтев, остановил колеса в ночи порта города Замудонск-Камчатского и взревел гудком, разбудив бывшего революционного матроса Джона Ли Хукера, который, разочаровавшись в революции прошлой, готовил будущую. А так как немецких денег не предвиделось (какие немцы на Камчатке?), то он их зарабатывал сам на швартовке суден неясных этимологии, генезиса и какой-либо отчетливой отчизны. И он не увидел причин, по которым бы ему не пристало пришвартовать паровоз «Иосиф Сталин» сорок первого года выпуска рядом с атомной подводной лодкой «Владимиру Ильичу на память» шестьдесят пятого года выпуска. Тем самым слегка компенсировав разлуку Иосифа Виссарионовича и Владимира Ильича в мавзолее 31 октября шестьдесят первого года. Вместо живых башлей на устройство новой революции (которых у Керта не было) старый хрен получил громадного краба, у которого не хватало одной клешни, но который мог лаять по-собачьи, курить, пить водку, но предпочитал «Хванчкару» малаховского розлива, и которого можно было бы сдать в аренду Тлену Миллеру, владельцу аттракциона «Гонки по вертикальной стене», который уже полгода доставал жителей Приморского района ревом своего трижды гребаного мотоцикла. А неполноногий, пьющий «Хванчкару» малаховского розлива краб мог налаять старикану башлей если и не на полноценную революцию, то на завалящий бунтик Кондрата Булавина – запросто. Так что матрос с инвалидствующим крабом похиляли к Тлену Миллеру, а Керт откинул корпус назад, чтобы, собравшись с силами, прыгнуть на пирс и где-нибудь обрести Михаила Федоровича Липскерова образца будущих неизвестных времен.

Итак, Керт прыгнул на пирс. Но не допрыгнул и наверняка бы утонул без следа, а камчадалы долго мучились эзотерической загадкой пребывания у пирса паровоза «Иосиф Сталин» сорок первого года выпуска и приходили в мистический экстаз при виде Тлена Миллера, мчащегося по вертикальной стене на инвалидном крабе, пердящем собачьим лаем. Но тут Керт ощутил, что кто-то с борта атомной подводной лодки блюет ему на голову. Не буду объяснять, как Керт понял, что ему на голову именно блюют, а не отправляют какие-либо другие естественные потребности. Каждый здравомыслящий, владеющий зачатками логики джентльмен, которому когда-либо блевали на голову, запросто определит, что на него блюют, а не… Я доходчиво объяснил?..

Так вот, Керт отплыл слегка в сторону, чтобы крикнуть:

– Будьте любезны, не блюйте мне на голову!

А если бы он не отплыл, то ему наблевали бы в открытый для крика рот, а забитым чужой блевотиной ртом немного накричишь, и Керт все равно бы утоп, а так он все же крикнул:

– Чувак, ты бы хоть смотрел, куда блюешь!

Чувак на подлодке поперхнулся. Да и вы бы поперхнулись, если бы, вышедши в ночной тиши на борт атомной подводной лодки в районе Замудонск-Камчатского, чтобы от души поблевать в Авачинскую бухту, были в разгар процесса остановлены из морских глубин криком: «Чувак, ты бы хоть смотрел, куда блюешь!»

Я полагаю, что лишь единицы из вас сохранили бы разум и дееспособность на всю оставшуюся жизнь. Большинство бы сгинуло в глубинах домов скорби, и многочисленные поколения молодых психотерапевтов пробовали бы на них результаты исследований многочисленных поколений старых психотерапевтов.

Но не таков был Михаил Федорович Липскеров! А это был именно он. Иначе зачем бы моя фантазия пригнала паровоз «Иосиф Сталин» сорок первого года к пирсу порта города Замудонск-Камчатского? Так вот, отблевавшись в свое удовольствие, Михаил Федорович вытер слезящиеся глаза и задал Керту вопрос:

– Человек за бортом?

– За бортом, за бортом, – подтвердил Керт, слегка захлебываясь.

– А чего ты там делаешь? – совершенно справедливо задал второй вопрос Михаил Федорович. Ибо нужно же выяснить, что именно делает человек за бортом. Может, это у него страсть такая – купаться по ночам в Авачинской бухте… Или, может быть, он – иностранный разведчик, пытающийся узнать, как проводит ночь атомная подводная лодка. Или есть еще какая уважительная причина ошиваться около помянутой атомной подводной лодки. Мало ли что… И нужно доподлинно выяснить, принесет ли человеку за бортом вытаскивание его на борт какую-никакую пользу. Все не так просто, ой, не так…

Был у меня один знакомый малый из глухого села, не знавший о существовании теплых туалетов и ничего никогда не слышавший о ночных горшках. Так он, по неведению, по ночам выходил «до ветру» на крыльцо и писал на еще не остывшую от дневного зноя землю. А потом его перевезли в город Калязин, где временно поселили в четырнадцатую палату городской больницы по случаю ликвидации камней в почках. И ночью ему захотелось писать. К слову сказать, ему уже много лет по ночам хотелось писать, и наука не могла объяснить этого феномена, потому что не занималась его исследованием, не видя в этом феномене особенного феномена. Так вот, ночью этот малый встал и, вместо того чтобы пописать в банку из-под лечо (а где ж в больнице города Калязина найдешь утку?), пошел, деревенщина эдакая, до ветру. В нашем случае – на полутемное крыльцо калязинской горбольницы. А полутемным оно было по причине ночи, а лампочку как свинтили в двадцать втором году при основании больницы, так и свинчивали каждый раз, когда ее ввинчивали. Такой был у калязинских горожан обычай. Но какой-никакой свет все-таки был – из-за звезд, светом которых исстари славился славный город Калязин. Так вот, этот малый, лишившийся камней в почках, полюбовался звездами, выпростал из фланелевых серых в розовый цветочек пижамных порток свой мочевой аппарат и стал писать. И все бы обошлось, если бы камни в почках ему удалили до конца. Но ему их удалили не до конца, потому что перед последним камнем скальпель затупился (а как ему не затупиться, когда камней в почках у моего знакомого малого было больше, чем на холме из давнишней рекламы банка «Империал»?), и его потащили точить в соседний гастроном к дяде Шарлю Азнавуряну, который официально точил топоры и ножи мясному отделу, а неофициально – всему городу. Но дядя Азнавурян в это время точил когти медведю Полу в цирке-шапито, чтобы Пол хоть чем-то походил на медведя. А за ним в очереди на точку стояли маникюрщица Тони Тайлер, герой всех городских событий, связанных с поножовщиной, Фифти Сент, какая-то сомнительная баба магометанского облика в глухой парандже с косой в руке. Так что хирург с тупым скальпелем Роджер Вотерс решил совместить стояние в очереди с питьем пивка в заведении «Шесть сушеных дроздов» и наточил скальпель лишь к ночи, когда рабочий день уже закончился, а идти за гроши в больницу после рабочего дня – ищите дураков. Поэтому он остался в заведении «Шесть сушеных дроздов», где поучаствовал в поножовщине с Фифти Сентом, завершившейся приходом сомнительной бабы магометанского облика в глухой парандже с наточенной косой. Вот почему мой знакомый остался с камнем в почке и его вернули в палату.

И вот он по старой деревенской привычке ссать только до ветру вышел на полутемное крыльцо калязинской городской больницы под звездную калязинскую ночь, чтобы в нее поссать. И поссал. И камень-последыш вылетел со страшной силой и ударил в висок точильщику Шарлю Азнавуряну, который завершал некий процесс с маникюрщицей Тони Тайлер.

И много лет после этого город Калязин разгадывал тайну последнего крика Шарля Азнавуряна. То ли от… то ли, наоборот, от… А маникюрщица Тони Тайлер унесла тайну в монастырь блаженной Лили Брик.

Вот и Михаилу Федоровичу было неизвестно, ради каких целей болтается человек за бортом атомной подводной лодки «Владимиру Ильичу на память». Но потом под воздействием крика: «Михаил Федорович, это я, Керт!» память его чайкой белой взметнулась в темное камчатское небо и отыскала в нем железнодорожный разъезд Замудонск-Могдогочского и парнишку по имени Керт, пытающегося с помощью паровоза «Иосиф Сталин» выпытать у него, лейтенанта Советской Армии Михаила Федоровича Липскерова, вопрос о вопросе, который Керт должен задать, чтобы получить ответ на этот неизвестный вопрос. Так что Михаил Федорович протянул руку своему юному другу, и тот ступил на борт грозы американских авианосцев – атомной подводной лодки «Владимиру Ильичу на память».

В кают-компании славные моряки-подводники, наследники славы Маринеску и Фисановича, увлеченно пили спирт и закусывали воблой из громадных жестяных банок. Капитан второго ранга со звездой Героя Советского Союза встретил пришельцев двояко:

– Проблевался, Федорович? А это что за салабон?

Михаил Федорович также ответил двояко:

– От души. Керт Кобейн… искатель вопросов на ответы к вопросам.

Герой Советского Союза кивнул звездой и задал сакраментальный вопрос, наводящий ужас на всех граждан великой державы:

– А допуск у него есть?

– К чему допуск, Пит? – спросил Михаил Федорович.

– Провокационный вопрос, – в пространство намекнул капитан третьего ранга с медалью к столетию Ленина на одной груди.

Михаил Федорович, будучи не пальцем деланным, о чем он сообщил, прежде чем рвануть на груди белую поплиновую рубашку, усыпанную воблиной чешуей, заорал с романсовым надрывом:

– А где ты был, когда в шестьдесят девятом году на Даманском нас с этим вот пацаном накрыло собственным «Градом»»?! Тогда у нас допуска никто не требовал! Как и при взятии Перекопа! А в Альпах! Я уж не говорю, когда наши кони били копытом в засадном полку Баброка-Волынского на Непрядве! Где ты раньше был, где ты раньше был, когда я с другим, с нелюбимым, над пропастью шла? Шел то есть… – И закручинился Михаил Федорович, пустив необильную слезу. Потому что обильная в основном пролилась во время блева на голову Керта и частично в воды Авачинской бухты.

Морское офицерство посмотрело на лениноносца с осуждением. А Герой укоризненно покачал звездой:

– Ну зачем так, Майлз… Мы же не на партийном собрании. А ты, пацан, часом, не в партии?

– Ни часом, ни минутой, Пит, – поспешил Михаил Федорович во избежание.

– Таки-хорошо, – кивнул звездой кавторанг, заронив в Керте мыслишку, что Герой был ближе к Фисановичу, чем к Маринеску. – Я к тому за допуск спросил, что самая великая тайна подводного флота стоит на этом самом столе. Но раз допуска у тебя нет, то и знать, что это за тайна, тебе, молодой человек, пока ни к чему. Ты чистый будешь или развести?

И офицеры-подводники с интересом глянули на Керта. А Керт глянул на Михаила Федоровича и понял, что этот вопрос может решить его судьбу. Либо он приблизится к ответу на вопрос о вопросе, либо его выкинут в Авачинскую бухту ко всем едреным и прочим матерям, как скажет через много лет Михаилу Федоровичу его подружка по «Фейсбуку» Лена Белицкая по вопросу о выборах куда-то. Керт увидел себя, лежащим на дне рядом с остовом миноносца «Стремительный», случайно потопленным во время учений в позапрошлом году. А потом он увидел инвалидного краба, превратившегося в кота, и услышал знакомую всей советской интеллигенции фразу: «Разве я могу предлагать даме водку? Чистый спирт!»

И Керт, убежденный, что коты и крабы-инвалиды никогда не врут, потому что зачем, гаркнул так, что медалька к столетию Ленина от ужаса слетела с кителя партийца. (Через много лет ею расплатился россиянин Меонард Коэн с россиянкой Джанис Джоплин на свалке одного из замудонсков нашей великой… За услугу в сфере услуг.)

– Чистый! – гаркнул Керт.

– Если молодой человек хочут чистый, так кто скажет против? Никто не скажет против.

Керт еще больше убедился, что кавторанг – наследник именно Фисановича, а не Маринеску. Кстати, насчет спирта. Одно лето Керт бил шурфы в поселке Кия, что у впадения речки Кия в реку Енисей, и в магазине смешанных товаров из смешанных товаров были спирт, конфекты-подушечки из стратегических запасов и резиновые сапоги до яиц сорок шестого размера. Ну как же не выпить… И с тех времен Керт знал, что разводить спирт водой крайне неэкономично. Разводишь девяносто шесть градусов один к одному и получаешь не сорок восемь по арифметике, а сорок! Потому что – Менделеев, адсорбция, а главное – химия, вся залупа синяя.

Так что Керт был не чужд спирта и, ничтоже сумняшеся, шарахнул полстакана чистяка, не выдыхая, запил глотком воды, краем зуба куснул воблы и стал счастливым.

Подводники похлопали Керта по плечам, а кавторанг снова расплескал спирт и сказал:

– Товарищи офицеры!

Товарищи офицеры встали.

– Товарищи офицеры, прежде всего я хочу в шестнадцатый раз выпить за Михаила Федоровича, замечательного сценариста мультипликации, который принес нам свое замечательное искусство, а вместо показа своего замечательного кино, потому что нет экрана, крайне увлекательно рассказал, кто кого в половом смысле в советском кинематографе. Также хочу выпить за его острый взгляд, который сквозь мрак замудонск-камчатской ночи в беспредельных просторах Авачинской бухты точно наблевал на голову очень приличного молодого человека по имени Керт. Предлагаю выпить и за него.

Все разом выпили, разом запили, разом выдохнули и разом загрызли. (Есть какая-то прелесть в воинском строе.)

– А теперь, молодой человек, вы получили допуск, и я доверю вам великую военную тайну, которая позволяет советским подводникам на равных маневрировать с нашими американскими друзьями. Товарищи офицеры!

Подводники вскочили по стойке «смирно».

– Воблу, товарищ Керт, надо хранить в жестяных банках. Вы меня поняли?

– Понял, товарищ капитан второго ранга, – ответил Керт и заснул стоя.

А когда проснулся, то рядом с ним была Авачинская, но уже не бухта, а сопка, которая раскуривала свою первую утреннюю сигарету. Вокруг росла какая-то скудная хрень, приравненная к районам Крайнего Севера, рядом довольно хило прихрапывал Михаил Федорович в обнимку с капитаном второго ранга со звездой Героя Советского Союза под головой. А всю спящую не сильно святую троицу лениво охранял кашляющий неполноногий краб. Рядом стояла бутылка спирта, раздвигающаяся алюминиевая стопка и аккуратно разделанная вобла. А число ее было неизвестно, настолько мелко и с любовью она была разделана.

Керт окинул взглядом окрестности в радиусе двух-трех метров в расчете на воду. Не потому, что сильно хотел пить, а потому, что спирт без воды – это страшная немилосердная жестокость. Но в радиусе двух-трех метров воды не было, а была она в радиусе пяти в мелком ручье, сквозь водичку которого просвечивал черный камень обсидиан, которым так любили вспарывать грудь жрецы Кецалькоатля. И вот какая заковыка. Спирт и закусочная вобла расположились рядом в призывной близости, а промежуточный меж ними продукт журчал в пяти метрах. Для тех, кто понимает, а я пишу для понимающих людей, сострадающих мне и моим героям, пять метров по утрянке для нечасто пьющего человека – это горизонтальный Эверест. И вот Керт собирал в себе моральные силы, чтобы сообразить, в каком направлении жить дальше. То ли подтащить себя со спиртом к ручью, то ли каким-то образом подтащить ручей к спирту. Так и не решив проблему, он громко затосковал, так что разбудил своих конфидентов. Чтобы втроем решить проблему воссоединения спирта с водой, а потом задать Михаилу Федоровичу вопрос вопросов, требующий ответа, от которого, как Керт сообразил во время странствий, зависит вся его будущая жизнь.

А сейчас – лирическое отступление.

Вот ведь, мой любезный читатель, как устроено содержание русского человека. Вполне себе жизненно совместившись со средой, человек живет себе и живет, не чувствуя, что ему чего-то остро, до обвала кишок не хватает. И неважно, кто он в этой жизни: обжитой в среде успешный семьянин; влачащий себя к красному диплому студент МИФИ; не мечтающий в поколениях плугарь или какой-нибудь филолог, погрязший в комментариях к шестьдесят второму тому примечаний к пятой главе Большой Эдды.

Рано или поздно в каждом из них ПРОСЫПАЕТСЯ. Поначалу все происходит в рамках легкого недоумения в смысле «для чего». И начинаются недоразвитые брожения в смысле «а зачем вот это вот “для чего”». И человек попадет в заколдованный круг. Он сам не понимает, что с ним происходит. Более того, он не понимает, что в нем что-то происходит. Он только чувствует. То, чего раньше не чувствовал. И объяснить себе он это не может, потому что не видит в себе аналогов этому самому чувствованию. А как он может увидеть эти аналоги, если их в нем раньше и не было. И вот он уже несет ложку с рассольником в левое ухо, что не укладывается в рамки обыденного прагматизма. Или не садится в метро, ожидая появления лиц пожилого возраста, пассажиров с детьми и инвалидов. Или ни с того ни с сего начинает оказывать эротическое внимание жене, с которой прожил в беспорочном браке двадцать шесть лет. Или, самое страшное, идет на какой-либо митинг, на котором начинает орать какие-то лозунги, смысл которых ему абсолютно неизвестен. И даже отмудоханный омоновцами, не получает успокоения в душе. И вот тогда, в какой-то неясный день и час, он обнаруживает себя едущим в плацкартном вагоне не шибко скорого поезда в Замудонск-Большеградский, о котором он доселе не то чтобы не слышал, а просто был уверен, что такового не существует, выпивает с какими-то людьми, выходит с этими людьми из поезда в Замудонск-Большеградском, выпивает с ними по паре пива в станционном буфете, садится на этот же поезд, но уже в обратную сторону, и возвращается домой удовлетворенный. Но не вполне. Не вполне…

Другие бросают все и уезжают с концами в какую-то полуэкзотику, беспрестанно рожают детей, которые растут, смотрят на океан и каждую ночь размышляют о переезде в уже совершенную экзотику. В дикую таежную Россию.

Третьи бросают ухоженную жизнь, такую же ухоженную жену, очаровательных талантливых детей и лет через двадцать упокаиваются под крестом в дикой таежной России, о которой размышляет предыдущая категория русских, и на могиле их, раскинув руки, лежит никому неизвестная глухонемая горбунья.

И все эти категории русских людей объединяет одно чувство. И называется оно одним русским словом «НАСТОПИ*ДЕЛО». И каждый русский носит его в себе, мучается его смыслом, большей частью не находя, и уходит в неуверенности, что и там, в продолжении пути, ему не будет покоя, и там через какие-то годы или века его настигнет то же самое «НАСТОПИ*ДЕЛО».

Но это еще не самое тяжкое «НАСТОПИ*ДЕЛО», когда человек в целях выпрыга из этого состояния предпринимает какое-то осмысленное поползновение, куда-то чешет, пилит, хиляет. Самое страшное, когда он всю свою не слишком долгую жизнь колупается в этом вязком состоянии, не то чтобы мучаясь им, а какой-то частью своего естества ощущая что-то не то, чтобы… а вот это не могу передать вам словами, сударь мой, ибо беден русский язык для моих чувствий… а вот англичанин, тот всенепременно нашел бы, что по сему поводу изъяснить… а мы-с – нация в каком-то неосязательном смысле неполноценная и доступно нам не бороздить моря и океаны, а перекидываться здесь в штос да поглядывать, питая самые фривольные, низменного характера намеки на мамзель Аретту, дочку почтмейстера Франклина, и все-с одно сплошное язычество… и только при самом окончании конца увидеть всю пустейшую пустоту своего семидесятилетнего или сколько там влачения и завыть воем… а окружающий близкий родственный люд будет перешептываться: вот ведь как мучается Джейсон съедает его болезнь вон гляньте Фред Асторович тело под простынями почти и не виднеется одна видимость хе-хе простите за невместный каламбурец а пойдемте-ка по рюмашке я как врач вам говорю что пятнадцать а то и двадцать минут НАМ осталось хе-хе простите за невольное бонмо, но так вот она жизнь устроилась что мы простите за некое ерничество в разных смыслах выпьем ЗА НЕГО… Хе-хе. А Джейсон или Иван Ильич слушал эти слова и выл, выл, выл, поняв, насколько все «НАСТОПИ*ДЕЛО», и понимая, что свет, который он увидел впереди, ничего, кроме будущего бесконечного «НАСТОПИ*ДЕЛО», ему не светит. Простите теперь меня за невольный каламбур. Потому что ничегошеньки он не сделал, чтобы вырваться из этого, надоело повторять, а самое паскудное, что только ощущал в себе потребность в каком-то свершении и ничего не сделал, чтобы это самое свершение свершить. Ох народ мой, народ, живут в нас с тобой и борются из века в век два порыва: «А-а-а, бля!» и «А х…й с ним…» И никогда нам не понять, когда – что? Потому и… Недаром америкосы назвали аттракцион «Русские горки». Когда под одним фраком «Я помню чудное мгновенье» и «Вчера с Божьей помощью вы…б Анну Керн». И тут же заяц и дуэль. И проч., и проч., и проч. А потому, милые мои читатели, это и есть странничество. Вне себя, внутри себя, рядом с собой. И мыслю я сам с собой. В этом странничестве и заключена экзистенция русского народа. Метания, сомнения, любовь и ненависть. Сомнения в метаниях, ненависть к любимым. Надо только понять это, а если быть точным, почувствовать, и тогда слегка отстраниться от себя и понять, что тот чувак, который там, наверху, положил нам это, и не гневаться на Него, и не взывать: «За что, Господи?» Потому что и гнев наш не утишится, и ответа мы не дождемся, да и не нужен он нам. Потому что, получив ответ, в жизни нашей не останется вопросов. А без вопросов народное существование обезынтересится… Потому что зачем, если ответ на «зачем» известен. Любая мысль станет бессмысленной, если конец ее известен сначала… Так что до истечения времен придется русскому народу каждый Божий день, испив кофию, чаю или пива, отправляться в путь. В вечное, не имеющее земного завершения странствие.

Идем.

И вот три наших героя (два постоянных, а один приблудившийся по ходу повествования) неведомыми путями за ночь переместились с борта атомной подводной лодки «Владимиру Ильичу на память» на склон Авачинской сопки в компании почищенной воблы, бутылки спирта, ручья в пяти метрах от их лежбища и полной невозможности осуществить логическую последовательность спирт – вода – почищенная вобла. Как?! Керт на какое-то мгновение даже подумал, что в ответе на этот вопрос и заключается тот самый ответ на вопрос вопросов. Он даже сбегал в область дискурсивного мышления, в коем зачастую ответ заключается в правильно поставленном вопросе. Но по краткому размышлению (дискурсивному, разумеется) из побега возвратился. Потому что ответ находился не в плоскости мышления, а в области что ни на есть практики. После безумной идеи рыть канал от спирта к ручью, предложенной Михаилом Федоровичем, Герой-кавторанг предложил рыть от ручья к спирту. Но проблема-то как раз и состояла в том, как добраться до этого поганого (поганого в моральном смысле) ручья. Керт, лежа на спине в позе домашнего пса, ожидающего, чтобы ему почесали брюхо, предложил сползать к ручью со всеми припасами. Старшие, насколько это возможно, повернули к нему головы и, насколько это возможно, синхронно проговорили:

– Маресьев хренов…

Но тут, господа, как и следовало ожидать, потому что автор, то есть я, не зверь какой, чтобы обречь на страдания трех вполне приличных джентльменов, на склоне Авачинской сопки появилась волшебная палочка в виде неполноногого краба в мотоциклетном шлеме, который зачерпнул этим самым шлемом из ручья, плеснул в складную рюмку спирту и застыл в ожидании. Кому? После недолгого мучительного раздумья Герой прошептал:

– Пацану… Ему еще жить…

Михаил Федорович из последних сил кивнул, и вот уже два героя, обнявшись, как родные братья, проследили, как сначала в Керта провалился спирт, затем туда же шмыгнула вода, а уж потом последовало размеренное жевание воблы. Но тут же послышался невесть откуда взявшийся женский голос:

– Да что ж ты, мать твою, творишь?

Все, включая краба, вздрогнули. Неужели в угаре пьяном, в сигаретном дыму, по ресторанам они приволокли на Авачинскую сопку какую-то бабу, которую несправедливо отлучили от первого места в воссоединении тела, спирта, воды из ручья (точнее, из мотоциклетного шлема) и почищенной воблы? Неужели постигшее их патологическое опьянение вышибло из их мозгов присущее каждому русскому человеку уважение к женщине? Потрясение духовных основ в Замудонск-Камчатском…

Глянули направо.

Глянули налево.

Глянули на все четыре стороны.

А безоднопалый краб поднял специфически устроенные глаза наверх.

Бабы не было.

Нигде.

– Да что ж ты, твою мать, – уже без экивоков спросил женский голос, – творишь? Подлюка эдакая! Друганы твои черной мукой мучаются, воздуха свежего горлом своим не дышат…

– Ну вот, – обреченно вспомнили Михаил Федорович и кавторанг, – опять… – И эту обреченность усугубило то обстоятельство, что женский голос исходил из Керта.

А голос меж тем продолжал метать из чрева Керта гневные инвективы в адрес Керта, из открытого рта которого выпал непрожеванный кусочек воблы:

– Что ж ты, подлюка эдакая, сам похмелился, а товарищей своих, сучара, Илью, можно сказать, Муромца и Добрыню, лучше сказать, Федоровича, на черную муку обрек. Будто не тебе, пидору гнойному, раз и навсегда было сказано: «Нет уз святее товарищества»… А ну-ка, дерьмо собачье…

– Я протестую, – прервал инвалидный краб собачьим голосом, коий жутко напоминал голос трехногого пса, коий и принял облик краба, коего я придумал для освежения сюжета, для придания ему некоей свежести, коея… Ну да ладно. Не об том речь. А об том, что у краба-пса гневно забилось ретивое при сравнении его дерьма с бесчеловечностью Керта.

И тут кавторанг с Михаилом Федоровичем снова включили синхрон:

– Все, больше ни капли…

И невольно солгали.

Но спешу сообщить вам, господа, не их в этом вина. Потому что это была не рядовая белая горячка, примитивный делириум тременс, а была вещь погуще. Это впервые на жизненном пути заговорила совесть Керта. А то, что она вплетала в свою речь слова, не приличествующие интеллигенту в первом поколении, так о каких приличиях может идти речь, когда речь идет об узах, святее которых нет?

Так что через две минуты Кертова совесть довольно рыгнула, и все три героя лениво лежали на склоне Авачинской сопки и довольствовались. И тут Керт вспомнил о том, ради чего он гонялся за Михаилом Федоровичем по всей стране. А она… широка… моя родная… и я, господа, другой такой страны не знаю, где бы крабы разливали людям спирт в складной стаканчик и давали им запить водицей из ручья, дно которого устилала порода обсидиан, ножами из которого так любили вспарывать грудные клетки поклонники Кецалькоатля…

– Так, Михаил Федорович, вы обещали насчет вопроса ответить, в смысле, какой вопрос я вам должен задать, чтобы получить ответ…

Михаил Федорович задумался, а потом выпил из услужливо поданного крабом стаканчика. Или сначала выпил, а потом задумался?.. Не, конечно, сначала задумался, а потом выпил. Потому что если ты уже выпил, то дальше и думать нечего. И так хорошо. И где-то даже все понятно. И власть эта гребаная, и бабы не те пошли, и с кольцами Сатурна проблемы. И тут надо не задумываться, а окончательно решать. И все эти вопросы уже выпивший Михаил Федорович на пару с выпившим кавторангом готовы были решить, а кавторанг даже собрался шваркнуть по сатурновским кольцам парой торпед, но спускаться в порт из-за такой пустяковины, когда полбанки спирта еще есть, недостойно продолжателя дела Маринеску или Фисановича. С уклоном в сторону Фисановича. А Михаил Федорович отвечал Керту следующим образом:

– А скажи-ка, друг ты мой сердешный, друг ты мой желанный, а сколько годков тебе стукнуло?

Друг ответил искренний, друг ответил преданный:

– Двадцать семь мне, Михаил Федорович. – И добавил: – Стукнуло.

Михаил Федорович закатил глаза под густые брови, добывая оттуда воспоминания о своих двадцати семи годочках и пытаясь обрести в них ответ на вопрос вопросов, потому что если есть вопрос вопросов, то где-то рядышком, но не так чтобы совсем, а в умственной досягаемости есть и ответ ответов. И Михаил Федорович, выпростав глаза из-под густых бровей, сделал следующую предъяву:

– Кавторанг, ты на саксофоне играешь?

Боевой кавторанг, не мигнув глазом, ответил старым анекдотом:

– Не знаю, не пробовал…

Предъявив тем самым очередное доказательство мистической связи с Фисановичем, а никак не с Маринеску.

– Заиграешь, – сказал Михаил Федорович уверенно.

И действительно, складной стаканчик, только что опустевший в горло кавторанга, превратился в альт-саксофон фирмы Yanagisawa. И кавторанг, как будто всю жизнь не расставался с дудкой, вынул из нагрудного кармана мундира, превратившегося в клабмэновский клифт, трость, вставил в мундштук альта и выдул квадрат, что твой Пол Десмонд.

– Гляди-ка, – слегка удивился он, – клево…

И…

На сцене Замудонск-Сибирской филармонии сидел классический биг-бэнд из семнадцати рыл, среди которых были будущие легенды советского джаза. На фано лабал Гарри Брил, за ударными – Боб Журавски, взад и вперед таскал тромбон Бен РуБинглуз, за тенором потел коньяком Юл Десмонд… И… и… и…

Биг-бэнд играл знаменитейшую композицию Work song Кененбола-Эверли, а солировал на альту, догадайтесь… ну конечно же молодой кавторанг Алекс Билли-Гоат.

Гром аплодисментов, потом – тутти, вторичный гром… На сцену выходит кто? Хрен догадаетесь… А на сцену выходит Михаил Федорович и, улыбаясь во всю рожу, говорит:

– Дорогие друзья, уважаемые товарищи зрители, наш концерт окончен!

А за стенами филармонии стоял город Замудонск-Сибирский, известный всему Советскому Союзу химическим комбинатом, а эстрадному фрагменту Советского Союза – минетчицей Ритой Пантерой. При виде… ну, прямо как пантера! Ииии… нууууу… что вам сказать… нечего мне вам сказать… Как-то раз приехала в Зауральск пара хмырей-куплетистов. Один хмырь – средних лет, второй – преклонных. Тот, который средних, был тот еще поганец. Когда хмырь, который преклонных, будучи в трусах, гонял перед концертом рожу электробритвой «Харьков», хмырь средних запустил к нему в номер Риту. А потом накропал докладную в местком Москонцерта, что хмырь преклонных не смог выйти на концерт по причине искажения морального облика советского человека путем внебрачных половых сношений в смысле множественных орально-генитальных контактов. Тому влепили строгача по партийной линии, но без занесения. Чтобы не портить человеку биографию. Хотя какая, на хрен, биография в семьдесят два года. По себе знаю: что испорчено, то испорчено. Хуже уже не будет. Да и куда заносить, если он был беспартийный?

Вот что такое, судари мои, была Рита Пантера в шестьдесят шестом году.

(Через много-много лет нелегкая судьба безработного сценариста мультипликации занесла Михаила Федоровича в Замудонск-Сибирский на предмет кооперативных заработков. Как-то днем он решил зачем-то узнать, как там живет Рита. Адресок дал ему престарелый драматург эстрады Майкл Мессер, который периодически устраивал Пантере гастроли в Замудонск-Столичном и тем доказывал тезис, что основные богатства России находятся в Сибири. Михаил Федорович шел по Подгорной улице, и в нем ворошилась чужая память.

Рита Хейуорд русского минета проживала в том самом доме, в котором в сорок третьем скрывался от войны в эвакуации четырехлетний Джем Моррисон.

Она умирала от… ну, от чего практически все умирают.

…Они посидели, вспомнили старое, она хитро посмотрела на Михаила Федоровича, провела бледным языком по ссохшимся губам и умерла. И сладко улыбалась, шалава старая… Да, и еще, перед тем как свалить, сказала, что где-то обретается ее дочка от «ну, Мишка, ты знаешь» не тогда когда по первости она с пацаном одним а она в тамошнем ПТУ училась на швею-мотористку больно было жутко будто на осиновый кол ее насадили уж как она просила чтобы он вынул вырвалась было схлопотала по роже а потом чтобы плоть эту зверскую утешить в рот взяла и такую сладость вдруг ощутила что всякий раз когда живого ЕГО в природе встречала удержаться не могла и хватала его жадными губами жажду чтобы свою смирить и свою плоть насытить проглотом и еще еще еще а тогда тот первый ее полет прервал на самой вершине неба и опять в нее снизу воткнул и вылил в нее свое нетерпение мужское свое первоприродное для зачатия предназначенное а она после более даже и не раздевалась никогда и за грудь ее никто даже потрогать не успевал как уже стонал сладко и за волосы ее туда-сюда таскал будто она сама не знала как и что а перед тем как матка ее начинала сокращаться судорожно вибрировать в предсмертье языком играла на уздечке и двавзрывавырывалисьмгновенновдвух-телахикрикстоялтакойчтововсейгостиницевставаличленыивлагалищаначиналисамостоятельно-сокращатьсяичеловеческиеплотисливалисьводнуактобылводиночестве-кончалвпростынюилитерподушкоймежмокрыхбедеривсягостиницадрожала-аснеювместеживоймирпревращалсяводнокончающеетело…

– А во второй раз, когда один малый, которого ты привел, когда с джазом Юрия Соула приезжал, кончил, куда ему захотелось кончить, а я второй раз в жизни дала туда, он мне пришелся, и боли не было, я и подзалетела, а потом дочку родила и назвала ее Джанис, а фамилию ей дала свою – Джоплин, а где она сейчас, не знаю, потому что оставила ее у детдома, так что уж и не знаю, как тебя теперь называть, Мишка, или… отчество у тебя какое? Федорович, попытайся, понимаю, ты занятой, но если «а вдруг», ну разное бывает, ей сейчас двадцать пять, поищи, может, что и узнаешь, а я буду спокойна…

И умерла, шалава старая, с улыбкой, проведя перед тем бледным языком по иссохшим губам.

Через пару лет Михаил Федорович шастал по ночам из Замудонск-Столичного в Замудонск-Сибирский по волнам памяти Адика Тухманова и таки нашел дочку Риты Пантеры, где ей на роду и было предписано находиться. На свалке этого скучного города. И было ей тогда двадцать семь лет. И произошли там кое-какие события.

О коих я, автор этой книги, вам, милостивые господа, уже сообщал в главе «Линия Джанис Джоплин». А что будет дальше, мы с вами узнаем дальше.)

…После концерта Михаил Федорович привел Керта в отель «Засибирск», в холле которого в кресле сидела Пантера. Лабухи встретили ее радостными криками. Девка своя, известная, артистка своего дела, джазовая чувайя, так импровизировать во всем Советском Союзе никто не умел. А что башли берет, так и мы не за так работаем. Музыка, она без башлей какая-то не такая… Нет, конечно, и на шару сыграть можно, но это на джеме если, а так, чуваки, это не хиляет, потому что кофтать-берлять каждому надо, будь ты хоть какой Колтрейн, или на флейте лабаешь в Ричмондской филармонии, или, как вон та же Пантера, сосешь. Музыка, она без башлей – обыкновенный уличный шум.

Так что Ритку встретили без грубостей и с уважением. И Михаил Федорович определил ее с Кертом в свой номер, принес им из кабака бутылку коньяка, салаты оливье и бифштексы рубленые с яйцом. А потом вернулся в кабак, где его уже ждали альтист Алекс Билли-Гоат, он же Герой Советского Союза, капитан второго ранга (совершенно секретно), и тромбонист Бен РуБинглуз. Ну и конечно, как всегда, шел мирный разговор. Вдруг раздался паровозный гудок, и в кабак верхом на паровозе «Иосиф Сталин» сорок первого года выпуска въехал трехлапый пес с повадками пятиногого краба. Паровоз остановился у столика. Из кабины машиниста высунулось лицо Керта Кобейна.

– Михаил Федорович, я временно счастлив, так что я с вами расстаюсь. Я приблизился к вопросу вопросов. А ответ? Встретимся…

Керт глянул на пачку «Беломора».

– Замудонск-Тверской. Дворец Кощея Бессмертного… Странно…

А Михаил Федорович лишь пожал плечами.

И паровоз «Иосиф Сталин» из Замудонск-Сибирского шестьдесят шестого рванул в Замудонск-Тверской в год… Ну не надо так уж… По мелочам…

Линия Джемми Хендрикса

– Куда дальше, брат, путь держать будем? Куда ты, брат, делся? Вот только что тут бежал рядом, а сейчас растворился, прямо растворился, и яйца с ним. А где этот маленький русский биляд? Девочка Эмми, я хотел сказать. А кому я хотел сказать, когда вокруг никого нет. Один шоссе вокруг… И ни один тропинка, чтобы за кустик свернуть, спрятаться чтобы… Как от кого? Ото всех… Потому что перемешалось все. Потому что честный человек, ну в меру так, чтобы слегка не совсем, а по обстоятельствам… а то убьют, а потом – вах, вах, не того… Вах! Ты куда стреляешь, брат? Что я тебе сделал, брат? Стою себе и стою… На шоссе. Имеет, брат, гражданин России право стоять на шоссе? Какой регистрация? Где регистрация? Я в кювете должен регистрироваться? В райцентр?.. Поехали в райцентр. Какой райцентр, ты мне скажи… И кто ты такой? Что, лейтенант милиции на шоссе стоит? Тебе взятка нужен? Скажи, за что, я заплачу. Я обычай знаю. Не нужен взятка? Слушай, ты точно милиционер?.. И не надо меня утешать. Как не плакать, двадцать семь лет живу, а первый раз – милиционер и взятка не нужен… Вернусь, скажу, весь род плакать будет, молиться за тебя будет. Имя свое скажи, милиционер… Тебя случайно не Махди зовут? Святой, совсем святой… Как? Лейтенант третьего ранга сверхсрочной службы Джилиам Клинтон? Звание хороший и имя красивый. Русский, похоже. Конечно, конечно, милиционер русский и имя русский. Так я что, не в Кавказ? В России? Понятно. Какой райцентр, говоришь? Замудонск-Красногвардейский? Красивый название… Ну, поехали, брат, в райцентр… Слушай, у тебя в райцентр карта Россия есть? Вудсток знаешь? Найдем? Спасибо, брат. А машинка у тебя есть? Как зачем? В райцентр, в Замудонск-Красногвардейский, в милиция, регистрация делать, карта смотреть, Вудсток находить, яйца находить. Русский шлюшка искать, Эмми зовут, знаешь такой? Шлюшка знаешь?! Зачем бьешь?.. Я тебе не таджик, чтобы меня бить. Хорошо, хорошо, и таджик нельзя бить… Я тебя по-хорошему спрашивал, я тебе мирно спрашивал, я тебе про русский шлюшка спрашивал… Хех! И не больно совсем. Нет у меня яйца, нет! Девочка Эмми знаешь? Слышал чего? Что?.. Неделю назад билет ей брал… «Замудонск-Красногвардейский – Замудонск-Тверской» сажал? Быстрее поехали, брат… Регистрация делать. Где твой машинка? Ох! Ты что, брат, американец? Фокусник? У нас на открытии ипподрома выступал?.. Нет? А то вон жеребцы только рванули, как жеребец Рамзес сразу на финише оказался… Нет?.. Теперь, брат, я понял, как с шоссе вокруг мы в кабинет внутри РОВД оказались. Давай документ писать будем… Что значит, с какой целью в Замудонск-Красногвардейский прибыл?.. Нет пока цели. Пока дядя не сказал, цели нет. Да я и стреляю не очень хорошо… Потом по секрету тебе скажу, я сюда не стрелять приехал, я сюда за девочкой приехал. Эмми зовут. Брата моего Берри женить надо на ней. А! Я тебе уже говорил. Ты же этого девочка слышал. Нет, не шахид. Зачем русский девочка шахид? Мирный русский девочка. Берри ее тихти-пихти. Любовь у них был. Раньше, до тихти-пихти, любовь не был. А потом странно как сразу стал! Первый взгляд! И у него сразу любовь!

Застенчивость, бесстыдство в ней и трепет.

Вновь загорался он, и оттого

Его воображение преклоненно лепит

Из русской бляди (извини, девочки) той подлунной божество.

(Это автор вспомнил. Что-то).

– Веришь, из джинсов выпрыгивал… Про кого «выпрыгивал»? Вот ты русский… Да? А русский язык не понимаешь… Любовь из джинсов выпрыгивал! Вот только-только мирно лежал, а тут раз… Прямо тигр какой!.. Ну и вот. А у нее – братья. Сам знаешь, русские братья – зверь! Они девочка по закону шариата убить хотели. Честь русской девочка! Оскорбление рода! Ты что, русских не знаешь?! Они за свой девочка горло перегрызть! Когда выпьют! То есть всегда. Когда вспомнят, что у них сестра есть. Но могут и забыть, когда снова выпьют. И девочка, чтобы эти русский зверь ее камнями не забил, когда трезвый будет, в горы увезли. Но есть один русский. Михаил Федорович. Он у меня яйца отгрыз. Что тут странного?.. У меня – яйца, у Берри – любовь. Девочку тихти-пихти. А у него – зубы. Вот он мне яйца и отгрыз. Знаешь, какие яйца был!.. Барселона их купить хотел. С такими яйцами, Сколари говорил, при штрафном стенка ставить не надо. А эта трехногий пес их отгрыз… Он и есть Михаил Федорович! Чего тут странного?! Вот ты сейчас кто? Правильно. Лейтенант третьего ранга сверхсрочной службы Джилиам Клинтон. А завтра ты кто? Лейтенант третьего ранга сверхсрочной службы? А вот и нет. А может, а вот и да. Но скорее, нет. Это в старое время, мне дедушка, или дядя, или прадедушка, забыл, да какой разница, уважаемый кто-то рассказывал, что если человек – милиционер, так он – милиционер.

А сейчас ты, вот ты, к примеру, милиционер, а завтра – оборотень в погонах. Что почему? Оборотень, и все… Если кто раньше не убьет. Вот и этот Михаил Федорович тоже – оборотень. На трех ногах. Вылитый доберман-пинчер. Нет, человеком я его не видел. А должен? Слушай, сколько можно тебе объяснять?.. Значит, так, козел ты непонятливый… Зачем бьешь?.. Не бывает понятливых козлов! Козел, он всегда непонятливый! Если козел понятливый, то у него имя другой! Он не козел… А скажем, баран… Зачем бьешь?.. Пусть не баран. Собака. Породистый. Доберман-пинчер. Михаил Федорович. Да знаю я. Джилиам Клинтон. Лейтенант третьего ранга сверхсрочной службы. А завтра – оборотень… Все!!! Ошибся я… Регистрируй меня. Мне за девочка надо. Брата женить надо. Яйца возвращать надо. Стенка в штрафной ставить надо. А потом Барселона продавать. Оружие там, боеприпасы… Это шутка такой. Откуда знаешь, изнасиловал?! Слова такого даже не говори! Изнасиловал!.. Девочка сопротивлялся? а как иначе? Девочка гордый! Он не должен сразу поддаваться! Он должен сопротивляться. Ее даже побить надо! А то как… Братья ее скажут, ты не сопротивлялся, шлюшка такой ты такой, и камнями ее. По русскому обычаю. А так, может, и так… Как-нибудь… Вот девочку в горы и увезли. Чтобы уберечь ее от братьев. Ух, звери… А девочка оттуда сбежал. Прадедушка Фазиль ей помог. Старый, не понимает уже ничего, да продлит Аллах его годы. Хотя сколько можно… Сто сорок три или сто сорок восемь… Как двести девять?! Ты откуда знаешь?! Ловил его?! Когда ловил? Когда он всю жизнь в горах. В горах и ловил? И когда ловил? При Екатерине Федоровне, Павле Петровиче, Николае Александровиче, Александре Николаевиче? А потом?.. При Владимире Ильиче, Иосифе Виссарионовиче?.. Ну, про Бориса Николаевича, Владимира Владимировича я и сам знаю… А за что ловил, не помнишь? Сначала – то, потом – это, сначала – пятое, потом – десятое? Понял. Сначала – Аллах Акбар, потом – Христос Воскресе? Понял. Сначала – убей неверного, потом – возлюби врага своего? Извини, брат, не совсем понял. Как говоришь, возлюби врага своего?.. Дааа… Что говоришь? Но сначала – немножко убей?.. Правильные слова говоришь, брат! Умный ты лейтенант третьего ранга сверхсрочной службы! Самый умный из всех Джилиамов! Самый Клинтон из всех Клинтонов. Слушай, это не тебе случайно телка из «Юной гвардии» в Грановитом кабинете тихти-пихти ртом делал? Нет? Жалко. Без такой ум Грановитый кабинет пропадает…

Так у меня вопрос с регистрацией. Очень надо девочку найти. Документы есть… Все. Паспорт. Российский. Фамилия – Хендрикс. Имя – Джемми. Отчество? Нет у меня отчества… Как не был папа?! Что говоришь?! Как без папа?! Только его убили немножко… Нет… До войны убили. В войну я уже большой был. Немножко кровный месть… Какой боевик в восемьдесят второй год?! Советский власть год?! Папа на нефтепромысле работал. Его и убили из-за нефтепромысел. Но ты не волнуйся, я того, кто его убил, тоже потом убил. А мама мой потом замуж вышел. За ингуш вышел, которого потом осетин убил, и мама за него замуж вышел. От него брат мой Берри, который девочку тихти-пихти, полюбил то есть. А осетин потом русский разбомбил. И маму тоже. Зачем маме без осетина жить? А русский, который по земле контртеррорист, он маму убил. Вместе с сестрой моей, осетин, ей год был. Контртеррорист пеленки за пояс шахида принял. Видел плохо. Не видел, что в пеленке сестра завернут. Вот и убил. И у меня сердце, брат, кровью обливается, что я его не убил. Как собаку. Детей убивать! Не успел. Он сам себя убил. Когда мой сестра убитый увидел. Нет, ты не подумай, я его похоронил. Вечером, как и положено. Ислам. А потом Берри говорит: «Джемми, он же русский, его нельзя по ислам. Его на третий день надо». Ну, мы его выкопали. Два дня поминали, дядя Мухарбек за священником в Кизляр поехал. Мы ждал священника, ждал. Не дождался. Большой стрельба был. Мы его на кладбище отвезли. Похоронили. В воздух выстрелили. Ну не совсем в воздух. Один пуля в священника попал. Который как раз из Кизляр приехал. Рикошетом от дяди Мухарбека. Кто попал, не скажу, брат, не знаю, может, тот араб, который патроны для в воздух выстрелить привез, не знаю. Его священник случайно убил. Из моего пистолета убил. И как он у него оказался, ум не прикладывается. Вот уже умер почти, а пистолет мой достал. Думаю, брат, ему пророк Исса помог. И вот ведь какой странный вещь случился. От русский священник всякий подвох ждать можно. Вот уже умер почти! Лежи спокойно, умирай дальше, до конца. Так нет, брат, он перед смерть глаза открыл и прошептал, что этого контртеррориста нельзя на кладбище. Самоубийца. Ну, мы его выкопали. Отнесли за кладбище. Яму выкопали. Хорошую. Веришь? Как для себя копали. Только собрались класть, как у него из-под гимнастерки шестиконечная звезда вышел. Нет, ты скажи, брат, что еврею делать на кавказской войне? Он что, Березовский? Нет, брат, он не Березовский. Он Билли Джоэл. А почему он на войне оказался? Мама его рассказал. За ней дедушка Клинт в город Малаховка ездил. И вот мама рассказал, что они бедный еврей, денег на военкомат не было. Мы ей денег собрали на дорогу. Цинковый гроб заказали. Хороший гроб. А он, еврейский мама, говорит: тут хоронить, потому что в Малаховке еврейский могила немножко погром. Ну, мы его из цинковой гроб вынули, на дальний заброшенный кладбищ отнесли, где уже никто не хоронят, и столбик нашли. Старый столбик. Старше прапрадедушки Хазрета Джонсона. И он, прапрадедушка Хазрет, узнал этот столбик и молитва вспомнил. Который его прапрадедушка на могиле своего прапрадедушки Роберта Джонсона читал. Много-много лет тогда…

ДА ВОЗВЫСИТСЯ И ОСВЯТИТСЯ ЕГО ВЕЛИКОЕ ИМЯ В МИРЕ, СОТВОРЕННОМ ПО ВОЛЕ ЕГО; И ДА УСТАНОВИТ ОН ЦАРСКУЮ ВЛАСТЬ СВОЮ; И ДА ВЗРАСТИТ ОН СПАСЕНИЕ; И ДА ПРИБЛИЗИТ ОН ПРИХОД МОШИАХА СВОЕГО – ПРИ ЖИЗНИ ВАШЕЙ, В ДНИ ВАШИ И ПРИ ЖИЗНИ ВСЕГО ДОМА ИЗРАИЛЯ, ВСКОРОСТИ, В БЛИЖАЙШЕЕ ВРЕМЯ, И СКАЖЕМ: АМЕН! ДА БУДЕТ ВЕЛИКОЕ ИМЯ ЕГО БЛАГОСЛОВЕННО ВЕЧНО, ВО ВЕКИ ВЕКОВ! ДА БУДЕТ БЛАГОСЛОВЛЯЕМО… …И ВОСХВАЛЯЕМО, И ПРОСЛАВЛЯЕМО, И ВОЗВЕЛИЧИВАЕМО, И ПРЕВОЗНОСИМО, И ПОЧИТАЕМО, И ВЕЛИЧАЕМО, И ВОСПЕВАЕМО ИМЯ СВЯТОГО, БЛАГОСЛОВЕН ОН, ПРЕВЫШЕ ВСЕХ БЛАГОСЛОВЕНИЙ И ПЕСНОПЕНИЙ, ВОСХВАЛЕНИЙ И УТЕШИТЕЛЬНЫХ СЛОВ, ПРОИЗНОСИМЫХ В МИРЕ, И СКАЖЕМ: АМЕН! ДА БУДУТ ДАРОВАНЫ С НЕБЕС ПРОЧНЫЙ МИР И СЧАСТЛИВАЯ ЖИЗНЬ НАМ И ВСЕМУ ИЗРАИЛЮ, И СКАЖЕМ: АМЕН! УСТАНАВЛИВАЮЩИЙ МИР В СВОИХ ВЫСОТАХ, ОН ПОШЛЕТ МИР НАМ И ВСЕМУ ИЗРАИЛЮ, И СКАЖЕМ: АМЕН!

И мы все сказали «Амен»…

А потом продали цинковый гроб русской армии и еще десять просто так подарили. Бесплатно! Вдруг пригодится. Чтобы знали, что народу нашему для русских братьев ничего не жалко.

Так теперь скажи мне, брат, какой у меня отчество должен быть? Нет у меня отчества. И ты, брат, если ты не баран, извини, если ты не козел, не будешь, как говорят у вас, русских, тихти-пихти мой мозг и будешь звать меня просто Джемми. Так меня все зовут. И семья, и друзья, и весь замудонск-мартановский «Спартак». И, думаю, так меня будет звать и испанский «Барселона», когда я верну свои яйца.

Как «какой пол»? Ты что, не видишь, мужчина я… Ты знаешь, какой у меня яйца?! Меня в Барсело… Ты прав, брат… Какой мужчина без яиц?.. Без них даже корень – не корень, а корешок. Гордости в нем нет. Чтобы встал! Гордо! Как кавказский народ! Чтобы головка голову перевешивала! Нет этого, нет… Ох нет… Слушай, брат, отпусти меня. Девочка этот найти, замуж отдать за брат мой Берри, потом этот трехногий собак Михаил Федорович найти, чтобы яйца мои вернуть. Чтобы барселонский тренер на них посмотрел и сказал: «Джемми – футболист с яйцами. Нам теперь никакой штрафной не страшен». И застрахуют мои яйца на десять миллионов долларов. Или евро. Или долларов. Слушай, брат, ты не знаешь, как сейчас индекс Доу-Джонса стоит? Ну ладно, это я так спросил… Если меня вдруг при встрече Бекхэм спросит.

Ну что тебе еще от меня надо? Ставь печать-шмечать и отпускай… Что ты поставил? Какой шмечать?! Я тебя печать-шмечать просил, а не шмечать. Как птичка накакал! А… это, действительно, птичка накакал… Слушай, лейтенант третьего ранга, почему у тебя в кабинете птичка летает? На регистрацию срет? Вот… Мне на голову срет. Как я с обосранной головой на поезд «Замудонск-Красногвардейский – Замудонск-Тверской» сяду? С такой головой не девочка, а сортир искать надо. Баню пойдем? Слушай, брат, ты сам понимаешь, что говоришь… Какой баня без яиц? Все люди как люди, с яйцами, один я – без яиц. Нескромно! Нет, ты определенно без головы. Ну и что, что женщины тоже без яиц? А об волосы ты подумал? Не на голове, брат баран, на спине и на жопе? Нет женщин с волосы на спине и на жопе! Это все равно что мужчина без яиц! Ладно, веди в баню для женщин. Только извини, брат, извини, баран, извини, лейтенант, извини, Джилиам, извини, Клинтон, у тебя для смелости, у тебя для храбрости водка немножко есть? А то, сам понимаешь, как я к голым женщины войду, а у меня этот самый корень мой висит, как Муссолини. Им это обидно. Вот спасибо, брат. Один рюмка мало. Один рюмка – одна женщина. Сколько у тебя в бане женщина помещается. Шестнадцать? Шестнадцать рюмок надо. Для храбрости. Нет у тебя шестнадцати рюмок? А сколько есть? Один бутылка? А почему не полный? Ах да, я сам рюмка выпил. Давай, брат, со мной выпей. А то один я что, русский, что ли?.. Как один пей? А разговор с кем разговаривать, а уважай кого будешь, а резать кого, в случае не уважай?.. Понял, брат-баран? Умница… Я понимаю, что на службе нельзя… Так давай со служба уйдем. Какой-нибудь кафе-чайхана по пути в баня есть? Пойдем посидим, выпьем, поговорим перед баней. А то женщины, а у меня висит, как коровий хвост. Даже хуже, чем коровий хвост: ни жопу прикрыть, ни слепней отогнать. Деньги есть, не волнуйся. И птичку с собой не возьмем, чтобы не жрал, чтобы не было, чем на голову людям срать. Слушай, это не птичка! Это же тот трехногий собака, который мне яйца отгрыз. А теперь и на голову насрал… Слушай, лейтенант третьего ранга, объясни мне, простому футболисту кавказской национальности, почему у вас в России трехногие собаки летают? Почему у вас в России летающие трехногие собаки срут на голову футболистам кавказской национальности? Почему у вас в России летающие трехногие собаки так ненавидят футболистов кавказской национальности? Слушай, а где у тебя тут бутылка водка был? Выпил с птичкой? То-то я закусить хочу. Пойдем чайхана. Пускай обосранный голова. Этим трехногим псом. И его возьмем. Обязательно возьмем! Пусть сидит рядом. Пусть ему стыдно будет! Сначала яйца отгрызть, а потом на голову насрать. Пусть сидит рядом и страдает…

После того как солдаты взяли аул Чермез-Мартан, они собрали своих убитых и захоронили на местном кладбище среди чужих могил, и между каменными столбиками появились первые кресты, а раненых, у которых была надежда выжить, отвезли на арбе в лазарет к врачу Стану Гетцу, а там как Господь рассудит. Убитых горцев сложили в груду около мечети, обложили сухим коровьим навозом, посыпали порохом и подожгли. Но кое-кто из них был живой и от тепла начал кричать. Поэтому поручик Косби с двумя солдатами седьмого года службы стали стрелять в пламя костра, и крики один за другим стихли. А потом солдаты сели у костров, выпили положенную чарку и стали есть гречневую кашу с жесткой кониной. И то сказать, эту конину вари не вари, все одно. Конь, которого случайно подстрелили, был старше самого старого солдата раза в два и начинал свой боевой путь еще в Крымскую. И время утекло, захватив с собой сладость и мягкость молодости, так что махан был жесткий. Но был, что из-за нерадивости интендантской службы уже неплохо.

А господа офицеры собрались в местной чайхане, чтобы выпить неместной чачи, потому что местной не было. Из-за того, что на местной почве виноград не рос, и чачу привозили из долины. Из долины привозили и вино, и оно в чайхане было, но пить вино после боя неправильно, потому что оно не смывало бессмысленное чувство вины. А чача, она как раз этому способствовала. И тогда все казалось абсолютно правильным. Вот коварный враг – злобный, чужой, правил не признающий. Мыслимое ли дело – отрезать головы врагу. Это никакого практического смысла не имеет: с головой труп или без оной. Он же тебя тронуть уже не может, ни пулей, ни штыком, он, мертвый, тебя даже не задушит. Так зачем ему голову резать? Обычай такой. У людей таких обычаев быть не может. Значит, и к ним человеческий закон, как, скажем, с французом, англичанином, даже с пруссаком, не подходит. Значит, надо как-то по-другому. Мягкость, джентльменство всякое для других войн погодим. А здесь… Ну как, скажите, господа, поступить в таком вот отнюдь не гипотетическом, а в абсолютно конкретном военном эпизоде? Прапорщик Дин по младости лет при несении караула у реки засмотрелся на воды, текущие под взором младого месяца, и от чарующей прелести струящегося серебра замечтался о чем-то далеком, родном и прекрасном… Да что вам говорить, господа, у каждого из нас в младые годы наши где-то вдали иль поблизости было что-то далекое, родное и прекрасное, от чего мы уходили из себя в туда, где все это было, и мысли, и чувства наши уходили из тел наших, делая их совершенно беззащитными. Полагаю, что и прапорщик Дин был, образно говоря, не в себе, а в именьице своем небогатом, где его ждала какая-нибудь помещичья дочка, и улыбался ей, и она улыбалась ему, и, возможно, господа, улыбается и сейчас в ожидании сладостной встречи. Да и он улыбается ей. Улыбался. Потому что, господа, отрезали голову ему у той самой реки. И улыбка его осталась на отрезанной голове, одна-одинешенька. И помещичья дочка останется век свой доживать невенчанной вдовой, маменька, не выдержав потери, умрет до времени от сердечных болей, а папенька, по старинной русской литературной традиции, вскорости уйдет вослед, и прервется в России старинный дворянский род Динов, и по всем просторам державы и памяти об них не сохранится.

Только мы, господа, попервоначалу будем помнить о нем, а потом его гибель от ножа только именующегося человеком зверя растворится в таком же вареве смертей, и останется только нехорошее, но сладкое чувство мести, что за голову прапорщика Дина мы взяли десятка два их голов. Столько их охраняло аул. А потом вошли и в аул. Даже и не важно, что там были одни старики, женщины и дети. А когда ушли, там остались только старики и женщины. Неважно. Важно, что из зверенышей могут вырасти только звери. А убить будущего зверя для дворянской чести не зазорно, урона ей не составит. Жаль только, один мальчонка-звереныш сбежал в горы. А значит, еще один дикарь вырастет. И зло затаит, и всю жизнь будет носить его в себе. И не успокоится, пока рука его не затвердеет, пока не сможет ухватливо по-родственному ласкать в руке нож и ждать горла своего прапорщика Дина, чтобы отделить от его тела улыбку и улыбнуться самому, и поцеловать солоноватое лезвие, но не успокоиться и снова уйти в горы в ожидании, в бесконечном ожидании новых прапорщиков, если только штык, пуля, пушка русского солдата не утишит его раз и навсегда. Только другие-то останутся… И будет литься их кровь, и будет литься наша кровь до скончания века или до тех пор, пока не прервется цепь навеки вместе. Так что выпьем, господа, за упокой души прапорщика Дина и за будущий упокой того звериного детеныша из, как выяснилось, старинного звериного рода Хендриксов…

– Так что давай, лейтенант третьего ранга, давай выпьем за память всех покойных, чтобы нам не воевать с тобой, только не надо мне случайно под руку попадать… И я тебе не буду. Давай с тобой больше не встречаться там. Тут – пожалуйста. Особенно перед баня. Слушай, а у вас в бане женщины хиджаб носят? Нет? Стыдно. Очень стыдно. А если мужчина туда зайдет? Как зачем?.. Обосранную голову, например, помыть?.. А женщина много и голова непокрыта. Бесстыжий у вас женщина, лейтенант третьего ранга. Да, да, да, я – стыжий. Давай, лейтенант, ты мне глаза завяжешь, чтобы я этот позор не смотрел. Вот так, так хорошо. Вводи. Тазик наливай… Женщина, мыло у кого есть голову помыть? Хочешь сама помыть? Ну, помой. Мне мама всегда голову мыл. Очень хорошо… Слушай, женщина, у тебя четыре руки, да? Как четыре? Две – голову моют, а две – там, где у меня яйца был? Или – раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Восемь! Две – голова, две – пустое место, а четыре… Женщина, я стесняюсь… Не трогай его, пожалуйста. Он сейчас слабый, беззащитный… Женщина, что ты с ним сделал?! Как это он без яиц сделал?.. Не трогай его, женщина, я голову помыть зашел! А не тихти-пихти! Ну ладно, женщина, так и быть, раз уж он готов, раз уж ты готов, то и я тогда готов. Бесстыжий ты, женщина… Ой какой бесстыжий… И ты, бесстыжий… И ты… Так вот почему столько рук… И столько этих, сказать стыдно, куда тихти-пихти… Ох, до чего русский женщина бесстыжий! А! Лейтенант третьего ранга? Человека яйца нет, а они все равно его тихти-пихти. У них что, мужья нет? Они что, монастырь живут? Или у вас мужчин совсем не осталось, что они на корень без яиц кидаются? Есть мужчины? Так почему? Охранники??? Этот женщины – заключенный??? У них банный день!!! Сколько их, лейтенант третьего ранга? Шестнадцать?! И я всех должен. Какой лафа?! Это – насилий! Этот вопрос только по любви. Скажи, женщина, ты – по любви? Не молчи! Какой рот занят? Я же говорю. При чем тут Берри? Откуда ты про Берри знаешь?.. Не кусай!.. И девочка – по любви. Просто она маленький: откуда ей знать, по любви или нет? А кричал, потому что ей нравился. Берри ей нравился. Тихти-пихти ей нравился. Тебе тихти-пихти нравится? Вот и ей… Слушай, женщина, хватит уже. Болит у меня… Волосы на голове помыл – спасибо, на спине помыл – спасибо, на пустое место помыл – спасибо, тихти-пихти сделал – спасибо, а теперь отпускай, мне на поезд надо. Как, еще двенадцать женщина непомытой осталось? Ну ладно, ладно, давай я им спины потру… Чтобы чистый был… Не трогай его, женщина. Да знаю, что не руками. И не целуй меня. Меня еще ни разу женщина не целовал. Кроме мамы. Тихти-пихти – туда-сюда, а целовать не надо… Бесстыжий вы все. Биляд. Такой все русский женщина! Хватит уже. Больно же! Откуда я знаю, что ей было больно. Я там не был. Там Берри был! Он – молодой, глупый! И друг его – молодой, глупый! Все трое. А в горах этот биляд, ох, не бей… никто пальцем не тронул… Я за этот девочка еду. Чтобы Берри на ней женился! Что значит не захочет?! Ты, женщина, дурак? Кто, кроме Берри, на ней женится? Когда он, девочка этот, себя опозорил? До свадьбы перед мужчиной ноги раздвинул. Какой разница, сильно-насильно?.. Если бы был мусульманка, ее бы камнями побили. Чтобы не ходил с открытым головой, чтобы не соблазнял. Берри ей честь оказать будет. Ты что делаешь? Я тебя что, просил? Голову помыть я тебя просил! Я тебя не просил шестнадцать заключенных тихти-пихти! Я тебя не просил снова на голова срать! И в глаза! Ты что, повязка снял?.. Помоги, лейтенант! Помоги, третьего ранга! Помоги, сверхсрочной службы! Помоги, Джилиам!!! Ну, спасибо, Клинтон… А где заключенный шестнадцать женщина, который меня тихти-пихти? Нету, показалось? И на голову никто не срал? Ах, срал все-таки, слава Аллаху, а то я уж думал, что с ума сошел. А кто срал? Опять этот летучий трехногий собака? Слушай, собака, хватит уже. А то всем городе воды не хватит… Ладно, я согласен, что ты летаешь, как последний птица, но не надо срать, как последний лошадь. Я согласен. Вот лейтенант третьего ранга сверхсрочной службы Джилиам Клинтон не даст соврать, еду за этой девочкой в Замудонск-Тверской, чтобы свадьба с Берри, чтобы яйца свои вернуть у какой-то Михаил Федорович, чтобы «Барселона» меня купил. Чтобы я ворота его защитил. И весь замудонск-красногвардейский «Динамо» в жопу тихти-пихти вместе с запасными, тренером, массажистом и мальчиками, которые мячи подают.

Ну, спасибо, брат, собака. Давай выйдем на улица… Подышим немного. А то устал, брат, собака, брат, лейтенант третьего ранга. Никогда в жизни меня шестнадцать заключенный русский женщин не тихти-пихти. Конечно, брат, если бы у меня яйца был, то проблема бы не был. А без яиц трудно немного. Ритм не был, когда мой яйца об ее попка стучат. А так… И скучно еще было немного… Потому что, когда душа твоя в тихти-пихти не участвует шестнадцать раз, то это уже не тихти-пихти, а простой трах-трах. Извини, брат, собака, за грубый слово, извини, брат, лейтенант третьего ранга…

Слушай, вы где? Ты где, лейтенант? Где ты, Джилиам? Где ты, Клинтон? Ты где, брат, собака? Я по тебе соскучился, собачка… Ну хочешь, так и быть, посри мне немного на голову… Только не уходи. Ушел… И город куда-то весь растворился… И пустота… Степь… Степь да степь кругом… Откуда я эти слова знаю? И ветер, и холод, и снег. Хорошо хоть бурка есть и папаха… Теплый… И бока конь подо мной тоже теплый… И карамультук за спиной. Очень хороший ружье из засады стрелять. Слушай, а кого я должен из засады стрелять? И вообще, с кем я разговариваю? Неважно? Хорошо. Пусть сам с собой… Это, наверное, ненормально, сам с собой. После того как тебя трехногий летающий собака… уже устал повторять, что он со мной сделал, и шестнадцать русский уголовный женщина моему Муссолини тихти-пихти сделал, говорить сам с собой – это нормально. В степи. А мне в Замудонск-Тверской нужно… Что ты сказал? И кто ты сказал? Это ты, лошадь, сказал? Не сказал, а пролаял? Ладно, брат, пролаял… А чего тут такого? Собака ср… тьфу ты, как лошадь, лошадь лает, как собака, а я все понимаю. И наверное, скоро, как собака, понимать – понимаю, а сказать не смогу. А вон откуда-то поезд едет… Прямо по степи едет, без рельсов, без проводов… На север едет… Надо будет у него дорога спросить… Хоп, хоп, хоп… Не догнать… Сейчас карамультук проверим. Как стреляет. Давно не стрелял. С сорок четвертого года, когда дедушка Грин энкавэдэшника убил. Дедушка с гор спустился, а половина род наш в мечеть сожгли. А второй половина в степь отправил. На поезд. Вот, как этот. Только паровоз. «Иосиф Сталин» сорок первого года выпуска. Стрельнуть?.. Хотя зачем стрелять? В кого?.. Вагон какой-то странный. Окна нет, дверь нет. Хотя какой-то странный дверь есть. Я такой вагон в кино видел. В война. Гляди-ка, дверь в сторона уехал… Чего-то выкинул кто-то. И дверь закрылся. Правильно: зачем холод в вагон пускать? Уехал поезд.

Интересно, чего выкинул… Поедем, посмотрим, чего выкинул… Аллах! Какой-то мертвый человек выкинул. Ненужный, наверное… И правильно, кому мертвый человек нужен? А поезд, он едет, как на такой скорости человека хоронить? Поезд останавливай, расписание нарушай, премия теряй… А так, кто проедет, похоронит… Или там волк съест, лиса… Но волк, лиса тут нет. А я, Джемми Хендрикс, есть. Значит, мне его хоронить. А как его хоронить? Веры какой, обычая какого?.. А веры он мусульманской. Это я точно знаю. Это мой двоюродный дедушка Керк, который из Казахстан не вернулся. И никто не знал, где и когда он. А теперь вот я знаю. Что его, как собаку, выкинули из поезд в степь… И это Аллах дал мне через столько лет похоронить его. Спасибо тебе. Велик ты, милосерден и справедлив. Потому и карамультук дал, чтобы отомстить. Отомстить русским за то, что они с моим народом делал. А ты, собака, что делаешь тут? Смотри, вторую нога потеряешь. Как на двух ногах летать будешь, на голову мне срать как будешь? Молчишь? Ну молчи…

А! Это вот то, что мне нужно. Поезд. Нормальный поезд, человеческий. Когда маленький был, ходил такой поезд из Замудонск-Столичный в Замудонск-Мартановский. А потом обратно. Туда – обратно. И обратно – туда. Вот какой-то человечек из вагон выглянул. Русский человечек. Воздух подышать. А воздух в степи хороший. Весна. Травка растет. Цветок растет. Птичка летит. Человечку это приятно. Он же человечек, в конце концов. Пусть посмотрит, пусть подышит. Ну все. Надышался.

Поезд…

Человечек…

Карамультук…

Выстрел…

Конечно, похороню, что, я зверь какой? Человечка в степи бросить. Чтобы волк там, лиса… Какая разница, враг не враг, хоронить надо.

Вах!!!

Маленький человечек…

Знакомый…

Ну вот, что ж я сделал?! Зачем убил?! Какой месть?! Что этот маленький человечек мне сделал?! Он со мной куличом делился! Он мне красное яичко дарил! Он со мной футбол играл! В один дворе играл! В один доме жил! Пока троюродный дядя Ник с семьей с гор не спустился и в его квартира не вошел. Дяди Ника этот земля, его этот город, его Замудонск-Мартановский, и квартира, значит, тоже дяди Ника.

А ты с бабушка Бетти Мидлер на поезд в Россия сел. И я не знал, где ты был, как ты в Россия устроился. А ты вот как устроился. Я тебя, оказывается, брат, устроил. Вот я тебе могила сейчас скопаю. Маленькую. Ты не вырос. Двадцать лет не вырос. Семь лет. Лежи, брат. Ты – в России, брат. В степи. Воздух в степи хороший. Весна. Травка растет. Цветок растет. Птичка летит. Лежи, брат. Придет время, мы с тобой встретимся. И я тебе на Ураза-байрам кусок баранины принесу. А потом мы с тобой в футбол сыграем. В «Барселона». Может, они тебя тоже купят. И ничего, что яйца у тебя уже никогда не вырастут, моих на двоих хватит. Когда девочка Эмми найду, когда Берри на ней женится, когда Михаил Федорович мне наши с тобой яйца вернет…

Хеть, хеть, хеть! Смотри, заржал… Настоящий лошадь. Ржет. А не лает. Как собака. Как этот трехногий пес. Который бежит рядом. Куда скачем?..

Линия Джанис Джоплин

– Ну как не понять? Без заправки нельзя. Вон там городишко внизу виднеется. Дяденька, откуда ж я могу знать, как он называется. А… Вон там воздушный шар летит. Сейчас узнаем… Дяденька на шаре, у вас тут чё? Хрен через плечо? Нет таких городов. И хренов таких нет. Так, сплошное выкобенство. Не то что «через плечо», а вообще между зубами застревает. А… это ты так, к слову… Пошутить с дамой… А город Замудонск-Башлык? Дяденька… нет, не ты, который на шаре, а который на маршрутке…А зачем, скажи, нам Замудонск-Башлык? Понятно… Машлык… Башлык, Машлык… Какая разница? Что значит, одна дает, другая дразнится? А… это ты опять к слову… Пошутить с дамой… Скажи, дяденька, а чего ты на воздушном шаре летаешь? Ты на тачке не можешь? Можешь? А чего ж на шаре? Шеф распорядился всех бойцов на шары пересадить? Это я понимаю, сверху зона обстрела больше. А в кого стреляете? В черных? А в каких черных? Как «какая разница»? А такая: одна дает, другая дразнится. Это я так, к слову… пошутить с джентльменом… А такая, что одни черные – горные, а другие – высокогорные. Но те не воевучие, те мирные. А вот горные… Это я тебе скажу… Запах от них, я от него падаю… Ты такого Джемми Хендрикса случайно не знаешь? Из замудонск-мартановского «Спартака»? Такого не знаешь. А кто такой Билли Айдон? Держит вещевой рынок «Базар»? Крыша ресторана «Харпер базар»? Хозяин машлыкского казино «Без базара»? Скажи, дяденька на шаре, я тебя спрашивала о черном Билли Айдоне из этих базаров? Я тебя спрашивала о Джемми Хендриксе из замудонск-мартановского «Спартака», а ты… А-а-а-а… Этот Айдон еще президент замудонск-машлыкских клубов «Базар бар» и «Базар йок»?» И букмекерской конторы «За базар отвечаешь?»? Ух ты, как у него бизнес устроен! Дяденька из маршрутки, нет, ты понял?! Как так, ни хрена не понял? Совсем, совсем ни хрена? Ну ладно, объясняю. Значит, этот Билли Айдон, черный, в букмекерской конторе «За базар отвечаешь?» принимает ставки на игры между «Базар бар» и «Базар йок» и имеет с этого копейку. Потому что как президент «Базар бар» и «Базар йок» всегда сам с собой договорится. Эту копейку он отмывает в своем казино «Без базара», выход из которого через ресторан «Харпер базар», в котором окрестный люд обмывает вещи, купленные на вещевом рынке «Базар»… Вот такая вот у них схема. У нас до такого никто не додумался.

А скажи, дяденька… нет, не ты на маршрутке, а на воздушном шаре… А заправиться у вас здесь где можно? А в чем проблема? Дяденька из маршрутки, ты не лезь, я сейчас разберусь, а потом тебе все расскажу… Так, так, так, так, так, так….

Так вот, дяденька, который из маршрутки, такие у них тут дела с заправкой. С начала девяностых при вещевом рынке «Базар», который держит черный Билли Айдон, была автозаправка «Базар лайт», которую обратно держал этот черный Билли Айдон. И месяц назад, на Крещение… Ну и что, что лето… У них тут как кого крестят, так сразу Крещение отмечают. Все купаются в местной Иордани, куда для понтов въе…енивают, ой, извините, дяденька, я хотела сказать, вх…ячивают, то есть запи…дюривают, ой, опять извините, дяденька, это я со слов этого, на шаре, а я-то сама таких слов и не слыхивала, и х…й его знает, что они обозначают, смысла не понимаю. Короче, лед в эту самую Иордань насыпают с холодильного завода «Базар вайс», который крышует черный Билли Айдон. А дизельное топливо на этот завод поставляет автозаправка, которую держит черный Билли Айдон. А на заправку его поставляет Замудонск-Машлыкский НПЗ, который держит… нет, не черный Билли Айдон, а славянская группировка во главе с евреем Джимом Сантана. А тут акцизы повысили. И то-се, пятое-десятое, х…е-мое, ой, опять извините… Губернатор, вынь да положь, а при таких раскладах, когда менты, ФСБ и все, то какое, на х…й, это я за дяденькой на шаре повторяю, дизельное топливо, все равно что водой из Иордани заправлять. Никакой рентабельности. А крестили правнука местного мента Джилиама Клинтона. Как вы сказали, дяденька на шаре?.. Чистый пидор… Ни в чем доли не имеет, никого не крышует, живет на пенсию, которую у них не платят. Потому что налогов ни с чего не имеют, потому что при таких акцизах вся прибыль уходит, губернатор вынь да положь, менты, ФСБ и все, то какие налоги? И вот льда нет, пенсии нет, воду из местной Иордани загнали в Замудонск-Мартановский, двоюродному брату Билли Айдона, который эту воду продает на трассе Замудонск-Мартановский – Замудонск-Шалинский под видом антиобледенителя, а самими антиобледенителями на самом деле заправляют БТРы федералы, так как федеральное дизельное топливо бодяжат прямо в нефтяной скважине. Которую держит один русский, но по фамилии Айдон.

И вот правнука мента Джилиама Клинтона крестить не в чем. В Иордани ни воды, ни льда, ни дизельного топлива. Да и со священником какая-то хреновина приключилась. Он решил: раз такая хреновина с водой, льдом, дизельным топливом, то созвал всех на пятничный намаз, потому что он в мечети еще калымил. Ну не было у них муллы! А у нас религии равны. Вот он на них халтурил. А так как был под балдой, потому что выпил с ментом Джилиамом Клинтоном с горя, что крестить не в чем, то на пятничный намаз созвал в четверг и объявил джихад. Но так как был сильно под балдой, то не сказал, кому джихад. Потому что заснул. А может, и не джихад. Потому что объявлял он его по-арабски, а по-арабски в их краях никто не сечет. В том числе и священник. Но все решили, что – джихад. Во-первых, всем уже НАСТО…БЕНИЛО, а во-вторых, вполне возможно, что выражение «пошли все на х…й» по-арабски и означает «джихад». А джихад, как дяденька на шаре говорит, он и есть джихад. Поэтому народ похватал у кого что было. Вот у этого дяденьки на воздушном шаре была ракета «воздух-земля» – с первой чеченской сувенир, а воздушный шар он прихватил из местного развивающего центра «Базар ленд», который курировал по части воздушных шаров опять же Билли Айдона кунак, дальний потомок то ли братьев Райт, то ли братьев Запашных, то ли Гонгольфьер. А без воздушного шара как ракета «воздух-земля»?.. Если местный авиаполк в полном составе улетел на охоту на верблюдов в Гималаи вместе с певицей Машей Распутиной.

И вот сейчас тут у них идет джихад. Православные во главе с проснувшимся священником против мусульман во главе с опять же проснувшимся священником, который мулла. В общем, дяденька, все нормально. Только заправиться нам негде.

Но садиться все равно надо. Потому что ни одна маршрутка в мире не может летать без заправки.

Ну что ж такое, дяденька на маршрутке, так не везет, так не везет… Это вы будете пенсионер Джилиам Клинтон? У нас вот заправиться нечем… А мне позарез надо дальше. Как куда?.. К суженому моему Джемми Хендриксу. Он ждет меня не дождется… А я уж так по нему стосковалась, прямо сердце в пятки, как запах его вспомню… И голова кружится… Ах, как кру́жится голова, как голова кружи́тся… Так что, нам бы, дяденька, заправиться… Только денежек у меня нет… А у тебя, дяденька шофер, дене… Да где ж ты, дяденька? Ой, собачка, а ты как тут оказалась? А вы, дяденька Джилиам, этого песика знаете? Знаете… А откуда? Когда вы вот тут, а песик вон оттуда. А откуда он оттуда, этого никто знать не может. Разве что один человеческий алкоголик Михаил Федорович, который к нам на свалку… Ой, я хотела сказать, в кафетерий приходил на чай с пирожными. Как, и Михаила Федоровича вы знаете? А откуда? Когда вы вот тут, а Михаил Федорович вон оттуда. И может быть, он… тоже… тут? А? А где? В синагоге?! А что он делает в синагоге? Джихад прекращает? Так он же между… Священник, который мулла, раввином подхалтуривает!!! Ну это же надо! Я ведь думала, тут такая глушь, такая глушь, что нога еврея не ступала… А у вас тут синагога даже. Билли Айдон – еврей?! А-а-а-а, горский… Ну вы и насмешили… То есть он то мусульманин, то иудей… Ах, еще и православный… Так это он у вас священником?! Подхалтуривает?! Зачем? Когда у него весь город! А… Понятно… Губернатор, УВД, ФСБ, прокуратура… Вот он религиями себе на жизнь и зарабатывает. И домой еще воду из Иордани посылает… Ну, это дяденька на шаре мне говорил… Двоюродному брату. Как вы сказали, его зовут?.. Грэм Хендрикс? Повторите фамилию… Так… «Вот тебе и хрен», – сказал Волк Красной Шапочке. Извините, дяденька, это из сказки. А он случайно… Господи боже ты мой! Это же надо, какие совпадения… Собачка трехногая, Михаил Федорович, а теперь и еще кто-то моему Джемми… Уж он-то должен знать, где его искать. А то запаха совсем не чувствую. Так что мне беспременно надо в Замудонск-Мартановский, чтобы запах Джемми почуять и по следу, по следу, по следу… Вот вместе с собачкой… А где собачка-то?.. Ой, а вы, Михаил Федорович, как тут из синагоги оказались? Вы же джихад останавливали? Да это-то я секу, пока пару десятков не прибьют, не успокоятся. Какой же мир без трупов… А вот один уже образовался… А может быть, и не один вовсе. Кто ж может знать, сколько люда в «КамАЗе» было. Эвон их как ракетой разметало! Это дяденька с воздушного шара пальнул. Сувениром с чеченской. И как он теперь ее вспоминать будет? Мало ли народа на протезах костыляет? И не докажешь, что протез с чеченской. А ракета – вот она… А теперь – ни ракеты, ни «КамАЗа». Ну вот, успокоились… Из домов люди повыходить стали… Кто – в магазин, кто – в школу, а кто… Точно… Дяденька Клинтон, где у вас тут у мэрии панель? Подруга! Где тут у вас бензинчиком отовариться? Не, минетом я не расплачиваюсь. Я его для друга берегу… Не, и шахной – тоже. Куда хочешь доставят? Не, у меня специализация другая. Я тебе не плечевая какая оторва, я – со свалки… Да не волнуйтесь, дяденька Клинтон, это мы о своем, о девичьем, болтаем. Подружку свою по детскому саду… Не помню уже, то ли учились вместе в нем, то ли нас в нем шворили… Значит, нет бензинчику… Ну, удачи тебе, подруга. Дяденька Клинтон, а есть какой-нибудь транспорт до Замудонск-Мартановского? Нету? Что, вообще тут общественного транспорта нету? Ну как зачем? Чтобы поехать куда. Людей посмотреть, счастья поискать… Ну как это на свете счастья нет, а покой нам только снится? Вот как Джемми меня обнимет, как волосы погладит, вот тут-то сразу и покой… И все сразу вот оно счастье а транспорта у вас нету до него доехать когда даже неизвестно где он сейчас обретается вот потяну воздух нет его запаха в Замудонск-Мартановском и ничего мне его какой-то родственник не скажет только махнет в сторону гор а там дедушка махнет рукой в сторону долины и пыль от бараньих копытцев и какую-то девочку сажает мент вылитый ты дяденька Клинтон в поезд в Замудонск-Красногвардейском а Джемми на вороном коне скачет хотя никогда не скакал а я тут болтаюсь как шахна на костылях или говно в проруби хотя если честно до конца признать никогда в жизни не видела шахны на костылях и говна в проруби и даже фантазии моей на это дело не хватает потому что русский язык до того богат что не всякий русский его понимает но чувствовать чувствует потому что только в природе русского человека чувствовать чего в природе не существует как к примеру хрен тебе в жопу заместо укропу вот как представлю за что такая угроза и как кому-то хрен заместо укропу а он этому делу удивился будто полжизни ожидал укропу а тут на тебе хрен конечно не понравится и всякий русский человек его пожалеть обязательно и я это дело понимаю хотя понять не могу только знаю что это горе горькое хрен вместо укропу а англичанин от этого раз и навсегда головой затуманится и никакие «Челси» в данной обстановке ему ни в шахну ни в Красную Армию и вот как вы Михаил Федорович дяденька Джилиам и ты песик можете объяснить когда девушка любит одного человека и готова прямо все сейчас до самой смерти а он на вороном коне скачет и не знает как сердце девичье затуманилось душа истомилась в разлуке как боль теснит грудь и я домчусь к родному стану где кипел кровавый бой я ему обмою рану на груди его младой чегой-то я как-то странно заговорила языком каким-то чуждым но знакомым который с до рождения знала и знаю сейчас а вы воеводы мои путивльские и ты пес мой верный слово скажите жив ли князенька мой жива ли душа моя в нем и тело младое мое стонет стонет без рук мужских без запаха его животного когда обнимает он тело мое нежное и соки его начинают бродить в его чреслах и чрез могучий корень его перетекать в лоно мое тонкими струйками чтобы в конце я взлетела выше стен кремлевских путивльских в небо чернозвездное где боги правят нескончаемые свадьбы и любовь любовь по всей земле русской где каждый зверь от мала до велика имеет свою зверушку и жизнь на земле множит но нету князеньки мово Джемми моего нет рядом со мной и надо мне, как вы говорите, Михаил Федорович… Или это вы, дядя Клинтон, сказали? Или ты, собачка, налаяла?

В степи под Херсоном, тьфу ты, под Замудонск-Красногвардейским… А как добраться туда, когда из-за джихада бензина нет. Чтобы маршрутку заправить… Да и маршрутка куда-то подевалась… Вот и кончится тут мой путь, моя дорога к Джемми, к любви… Из-за нет бензина… Ну да, что поделать… Рано, девка, губу раскатала, рано тебе сиськи подняли, морду твою похабную просвежили, целку наладили (или не наладили, не помню уже), на один корень назначенную, рано… Теперь как-то эту целку надо подороже загнать, чтобы до свалки добраться, а там как-нибудь прокантуемся, а вот до чего прокантуемся, не хрена мозг себе шворить. А скажи мне, мент, как тебя там, твоему Билли Айдону девочка хорошая не нужна? Сам посмотри, какая девочка… Да и Михаил Федорович не даст соврать… Проверь… Я тебе за услугу заплачу… Нет, о засандалить в меня речи не будет, что с тебя за целку возьмешь, а вот отсосать… Раз и сплюнуть… Ты только меня к этому Билли Айдону отведи, и прости-прощай, Джемми. Оооох… Что я говорю… Ну, не смотрите вы на меня так. Это я так, по слабости. Думаю, с какого это мне – и Джемми, и любовь, и все такое… А у него – футбол. А девушки у них, знаете, какие? Вот и я не знаю. Но девушки ихние, ежели что-то с любимым, так сразу в метро… с бомбой. А если метро нету, то еще куда…. Чтобы мужу ее там на небе не все одному, а в компании. Да и от греха неверия людей бомбой спасает. И они там, у Аллаха, мужики если – тоже целок, а девчоночка русская, которую бомбой к Аллаху нетронутой невзначай унесло, ждать будет, и когда другой бомбой мальчишечку к ней зашвырнет, то любовь у них будет громадная, какой на земле даже и не бывает. А то какой же это рай, если девчоночке и мальчишечке и на том свете ничего не светит? И я такой рай с почтением отвергаю…

Тут Джанис замолчала и от усталости легла в выбоину на асфальте, закрыла глаза, выкатила две… нет, три слезинки, зевнула и заснула. По инстинктивной привычке натянув на коленки юбку. Вот ведь, женщины, в крови это у них, целомудрие, от века…

…Год одна тысяча шестисотый по Рождеству Христову выдался буйным, отчего Замудонск-Валдайский после гулеваний Ивана Васильича слегка поотвык. Пожженные дома поначалу собрали кое-как, но после трех подряд хороших урожаев льна и пограбленного купецкого каравана из Замудонск-Тверского у большинства замудонск-валдайских людишек дома были поставлены уже тесовые, а у зажиточных родов первый этаж вообще был из кирпича. И даже если пожар, то кирпичный низ выстаивал, и зажиточный люд, благословясь, ставил на него деревянный жилой верх. Так и жили. Не то чтобы уж очень как, а так, как… по-людски, одним словом. И вот на гулянье по случаю престольного праздника святого Маккартни юродивого, в монгольские годы распятого в церкви святого Леннона за отказ перехода в магометанскую веру, ворвался в город конный отряд с людьми драными по одежонке, но в кольчугах ценных и в шеломах погнутых, но золоченых. И стали эти воровские люди замудонцев валдайских во время застолий по всем улицам саблями сечь, палицами головы крушить и мечами рубить, ровно мясники какие. А что и почему – осталось неизвестно. Но ничего не покрушили, ничего не пожгли, ничего не пограбили. А что и почему – осталось неизвестно. БЫ! Если бы после сечи безвинного народишка не обнаружилась пропажа девицы красы неописуемой (по причине отсутствия летописца) Анасташи из почтенного рода Чарли Гиллеспи, кожевенных дел мастера. Пропажа прямо из-под венца. И жених ее, тоже кожевенник, Грант Пейдж, сначала закручинился, но по старинному русскому обычаю сел на буланого коня и, взяв вместо воинского оружия, которое ему предлагали из городских складов, но к которому он был непривычен, острый нож для разделки кож и дубину, при одном виде которой быки для забоя балдели и добровольно падали замертво, отправился на поиски невесты своей Анасташи. Ехал он по натоптанным следам день, ехал ночь, и в три часа пополудни второго дня езды наехал на пепелище. Где по старинному русскому обычаю нашел кокошник, в котором девица Анасташа шла под венец. Там же лежала отрубленная ее девичья коса вместе с рукой ее правой (тоже отрубленной). И указательный палец указывал направление, в котором и проследовал Грант Пейдж на буланом коне. И еще через два захода солнца и один восход наткнулся на пепелище с левой рукой Анасташи, опять же отрубленной. Грант Пейдж было закручинился таким стечением обстоятельств с руками своей невесты, но духом по старинному русскому обычаю не пал, а поехал дальше. Чтобы отбить невесту свою и отвести ее на брачное ложе. Хотя из-за отсутствия рук не очень представлял, как он будет ее на него вести. А дальше возник вопрос, как она будет идти, потому что на заре второй луны месяца кругловорота нашел на очередном пепелище правую ногу невесты своей. И пока Грант Пейдж об этом думал, под вихрем осенних листьев, в поисках очередного пепелища, ему попалась древняя старушка Моргана Фримен, которая единственным зубом догладывала левую ногу Анасташи. И Грант Пейдж по старинному русскому обычаю сообразил, что на брачное ложе невесту свою ему придется нести. Конечно, я бы мог и дальше неторопливо продолжать это печальное повествование, но гуслярство, менестрелевщина и прочая акыновщина никогда не были в числе моих сильных сторон, поэтому перехожу на коду. Когда липа дала первую почку, а земля забеременела льном нового урожая, Грант нашел последнее пепелище. Вокруг него лежали порубленные остатки налетчиков, угнавших прекрасную Анасташу. И судя по следам, порубили себя они сами. От Анасташи мало что осталось. Не было замечательных диетических грудок, не было атласной, словно полированной, попки, сулящей немыслимые наслаждения анальных соитий. Не было губ ее алых и языка ее проворного, чтобы… Ах, да что говорить! А порубили себя и ее вороги из-за последнего, что осталось от Анасташи, – шахненки ее девичьей, закрытой густым лесом шелковистых волос, сохранившейся нетронутой для жениха ее единственного, кожевенных дел мастера Гранта Пейджа. Потому что хотели вороги добром нарушить девичество Анасташи. Любовь ее получить. Но хрен-то русская девушка добром отдаст свое сокровенное! Снасильничать – пожалуйста, а по-доброму – отсосешь, вражина. И привез Грант Пейдж, кожевенных дел мастер, шахненку невесты своей Анасташи в город Замудонск-Валдайский, где и возложил ее на брачное ложе. А поутру мамки и бабки по старинному русскому обычаю вывесили на перилах мансарды окровавленные простыни.

Вот, судари мои, что такое русское целомудрие. Которого теперь днем с огнем не найдешь. Вот почему и страдают в вековом ожидании перила мансард русских изб. А заместо простынь, обагренных свадебной кровью, на одной из изб в каждом селе, поселке городского типа, а также других населенных пунктах вывешивали красный флаг. И все знали, что данный населенный пункт отымела советская власть. И это – единственная память о русском целомудрии.

Эту притчу я рассказал вам, мои немногочисленные читатели, ибо где взять многочисленных, способных усмотреть в ней хоть какой-нибудь житейский смысл, потому что, если есть притча, как ее не рассказать.

А Джанис спала в выбоине от асфальта. Пока Джилиам Клинтон и трехногий пес на подсознательном уровне размышляли, как помочь бедной Джанис в поисках ее, как она думала, суженого-ряженого, в тарантас запряженного. (Откуда я взял этот стих?.. Кажется, сам выдумал. А что? Таланта мне не занимать.) И пришла им мысль. Пока Джанис спала в выбоине, они направили свои стопы (красиво звучит «свои стопы»!) к Билли Айдону, который, как ранее выяснилось, был каким-то родственником моему Джемми Хендриксу. С тем, чтобы этот местный Мистер-Твистер, он же слуга трех конфессий, попытался обеспечить хоть какую-то полуинтимную связь Джанис с Джемми.

И вот сидели они в синагоге, где Билли Айдон в лапсердаке, шляпе и талесе болтался среди крайне немногочисленных (числом десять) евреев города Замудонск-Машлыка, среди которых было, правда, девять непонятных нацменов, косящих под евреев на предмет выезда на ПМЖ на историческую родину, «куда угодно только не в этой сраной стране». Из евреев был, собственно, лишь Билли Айдон, да и то сомнительный. Во всяком случае, в Москве, куда Билли Айдон приезжал на Еврейский конгресс от фракции православных мусульман, и в израильском посольстве, куда Билли заглянул по пути с подворья Сретенского монастыря, куда заходил из Еврейского конгресса, чтобы перетереть вопрос о финансировании фильма о добровольном присоединении Бухары к Татарстану, и в Татарском культурном центре, куда заходил, чтобы перетереть вопрос о финансировании фильма о добровольном присоединении Сретенского монастыря к Бухарской соборной мечети, с целью создания на их базе Хоральной синагоги православного халифата… О чем я говорил?.. А! Вспомнил. Так вот, в Еврейском конгрессе, а главное, в израильском посольстве его за еврея не признали. Ни по роже лица, ни по документам, которых у него было на все национальности, кроме еврейской. Этот мудак-художник на ксиве, в которой была фотка Билли Айдона в бороде, пейсах и кипе, в графе «национальность» написал «жид». А формально в СССР, а потом и в России такой национальности не было. И тщетно Билли колотил своим обрезанным поцем по столу консула-женщины в качестве доказательства, визы на ПМЖ ему не дали. Женщина-консул только пустила обрезанный х…й в частную собственность государства Израиль на небольшую экскурсию. Ну и Арабские Эмираты тоже обломились. Какой, на хрен, араб с русыми вьющимися пейсами. Хотя по ксиве он проходил как Ясир Арафат. Этот мудак-художник не знал, что, пока он мотал срок за свои графические работы в области дензнаков, Ясир Арафат умер, о чем в посольстве Арабских Эмиратов как раз и знали.

Так вот, Билли Айдон, когда узнал, что возникла нужда в поиске его дальнего родственника Джемми Хендрикса, от запаха которого восстановилась (по словам Джилиама Клинтона, а пес молча кивнул) девственность девицы Джанис Джоплин, которая в данный момент спит в выбоине в асфальте, и когда этот сраный мэр ее закатает, наконец, чтобы по пути в винный магазин не гробились танки из местного танкового полка, то он тут же вынул инкрустированный бриллиантами (плата местного ювелира Стиби Уандера Билли Айдону за защиту от Билли Айдона) мобильник и дал его единственному человеческому еврею в этой странной шобле Джиму Сантане, чтобы тот связал его с каким-то родственником в Замудонск-Мартановском. На предмет выяснения, где на данный момент потеет его дальний родственник футболист Джемми Хендрикс. А то его, Билли Айдона, кокс уже не берет. Ну и мэру тоже позвонили потому что (нецензурка) из-за твоего раздолбайства обороноспособность загибается танки в асфальтовой выбоине колупаются а у винного магазина рентабельность в жопе куда и запихнут мэра если он не…

А пока там, на Кавказе, выясняли, куда подевался нападающий Джемми Хендрикс, а труд это не простой, потому что горы вокруг, Хендриксов тысячи, очень влиятельный род, а запах пота… что, запах пота… Только вспотели, а тут – молитва… И там, на Кавказе, образовался вакуум мысли. За исключением не шибко достоверных сведений, что якобы какая-то инвалидная собака отгрызла одному из Хендриксов яйца, которые ни в каком криминале не были задействованы, а были отправлены в залог некоему Михаилу Федоровичу за женитьбу брата Джемми на русской шлюшке Эмми Уайнхауз, которую он тихти-пихти. Якобы эта шлюшка была против, что конечно же чушь. Ибо, Аллах свидетель, каждая русская шлюшка мечтает, чтобы ее тихти-пихти настоящий нохчи.

– И вот пример этому, – добавил Билли Айдон, заканчивая вольный пересказ разведданных, полученных от какого-то родственника по матери, – эта русская девица, которая спит в выбоине асфальта и хочет, чтобы Джемми ее тихти-пихти. А дальше, вейзмир, следы Джемми, Аллах свидетель, теряются по пути из городка Замудонск-Красногвардейского в направлении степи, где мчатся разные скорые поезда. – И Билли Айдон перекрестился. На церковь, вытатуированную на груди одного из синагогальных евреев…

Джилиам Клинтон вопросительно глянул на трехногого пса, тот – на Джилиама Клинтона, оба – на Михаила Федоровича… Чистой воды стихи о советском паспорте.

– Давеча, – сказал в безвоздушное пространство Джилиам Клинтон, как бы никому конкретно, но как бы и для всех сразу, чтобы приняли к сведению, чтобы в случае чего принять меры к исполнению согласно предписанию, предписанному в предписываемых для таких случаев по поводу, – там в каком-то году стрельба будет. И по моим данным, которые я получу в том же году, эту стрельбу учинит некий Джемми Хендрикс. Только стрелять он будет не по разным скорым, а по пассажирскому «Замудонск-Красногвардейский – Замудонск-Столичный».

– А по кому стрелять-то будет? – профессионально поинтересовался Билли Айдон.

– А этого нам знать не положено, – отвещал славный мент Джилиам Клинтон, решивший, что уж очень много места он занимает в этой книге. – Это вот пес этот трехногий соорудил, но говорить они не умеют по случаю своего сучьего или кобелиного свойства. Нет у этого животного ярко выраженных вторичных признаков. Да и псиная сущность в нем тоже неярко проявлена. НИКТО НИКОГДА НЕ ВИДЕЛ, ЧТОБЫ ОН (ОНА) ПИСАЛ (ЛА), ЧТОБЫ ОН (ОНА) КОГДА-либо ЖРАЛ (ЛА), ЧТОБЫ ОН (ОНА) ГОНЯЛСЯ (ЛАСЬ) ЗА СВОИМ ХВОСТОМ. Но на месте стрельбы он был.

Билли Айдон посмотрел на пса взглядом, обещающим… Да ничего хорошего не обещающим. Не в заводе у русского народа обещать что-либо хорошее трехногим псам. Не убили – скажи спасибо. А славный вневременной мент своим многовековым ментовским опытом, почерпанным у Путилина и князя Ромодановского, ситюэйшн прочухал (ибо такова и была у него роль в этой книге) и продолжил:

– Так что все вопросы к автору этой книги Липскерову Михаилу Федоровичу, который весь этот сюжет измыслил в неясных для читающей общественности целях и потому вкладывает в мои уста глубокую, не известно что обозначающую фразу: «А это он в свою генетическую память стрелял». – И Джилиам Клинтон приумолк.

Пес довольно кивнул, будто зараньше знал ответ. Или как будто сам его и ответил. А остальные задумались, как выпутаться из этой проблемы. В смысле – как доставить девицу Джанис Джоплин пока к малоизвестному месту пребывания Джемми Хендрикса. Хотя бы туда, где его через несколько лет засечет старшина Джилиам Клинтон. А именно – на перегон от одного Замудонска моей необъятной родины до другого Замудонска все той же моей необъятной родины. И необъятность ее как раз и заключается в том, что всякому Замудонску, каким бы малым он ни был, вплоть до полного исчезновения, всегда найдется свой шесток (это отсюда?). Билли Айдон передал бриллиантовый мобильник единственному человеческому еврею Джиму Сантане с негласными указаниями секретной важности. Человеческий еврей Джим Сантана нажал на мобильнике какие-то кнопки и начальственно произнес:

– Значит, так… На спутнике. Сбросить боезапас где-нибудь и лететь сюда, в Замудонск-Машлык. Садись в районе шоссейки. Там, где раньше выбоина была… Да, с танками… Асфальтовый каток все укатал… Еб…

Все переглянулись и вспомнили про звонок мэру по поводу выбоины…

Короче, пришлось вызывать грейдер, чтобы взломать свежий асфальт. Джанис была жива (во сне жизненные процессы замедляются, так что она не успела задохнуться, а вот мэр успел, так как его закатали бодрствующим). Ее погрузили на спутник, который вызвал человеческий еврей Джим Сантана, и отправили в степь, где высокие травы и где через … лет старшина Джилиам Клинтон повстречает Джемми Хендрикса…

А то, что громадную статую Будды взорвали талибы, так это совместная версия ЦРУ и ФСБ. Об этом мне рассказал трехногий пес.

Линия Липскерова

И девица могучим плечиком девичьим повела как-то не по-девичьи, но с известной долей скромности – так, чтобы человек намерение имел и даже какой-никакой предлог, но без назойливости и распущенности, с коими нынешние девицы предлагают помочь выбрать кефир в сетевом магазине «Седьмой континент». Что ты уже не уверен, за кефиром пришел или ЗА ЧЕМ ЕЩЕ… ТАКИМ!..

И такая уверенность в этой девице была, что я, не медля, пошел бы за ней в ад или в рай (конечно, желательно в рай, но с такой девицей и ад покажется раем), но она всего-навсего предложила пройти сквозь стену избы, минуя трехногого пса, который посторонился, давая нам дорогу с величавостью дворецкого в исполнении Саши Адабашьяна. Мы прошли сквозь стену рука об руку и оказались посреди поля широкого, пред рекой чистоводной, у начала моста каменного, другим концом упиравшегося в ворота из чистой меди, сверкавшей на солнце ровно золото, но золото на воротах в русских землях не употребляется. Нет, в некоторых уделах денежки на золото водились, но уж больно металл мягкий, пред хорошим копьем не устоит. И не в силу продажности, а в силу мягкости золотого металла. И я не имею в виду копье питайской штамповки, а настоящее копье из франкского али аглицкого бутика.

И вот идем мы с этой девицей по мосту, и вот уже два холопа преграждают путь к воротам скрещенными копьями (не питайской подделкой, а настоящими копьями из франкского… ан нет, аглицкого бутика. У аглицких копий наконечник погрубее, попрямолинейнее, более целевой, нежели франкский с его обилием завитков и украшений, что замудохаешься его из трупа вытаскивать. Застреваете, сука!).

– Куда прете, сударь? – спросил один из холопов.

– Под муда, – ответила девица, и холопы распахнули ворота.

Во дворе возле замка стоял изможденный чел в ржавой кольчуге, в семейных сатиновых трусах, с металлическими забралами спереди и сзади, в кирзовых сапогах, расшитых дешевым бисером. В руке он держал копье уж точно питайской выделки. Потому что вместо наконечника у него был серебряный елочный шпиль. А вместо древка – кривоватый ствол новогодней елки времен Петра Великого. И был это Кощей Бессмертный, узнать которого не составляло труда. Около него стояла Джоди Прекрасная. А вокруг шныряли зайцы, утки, щуки в неимоверных количествах. А как не быть неимоверных количеств? Если за века они естественным путем размножались: кто – из яиц, кто – из икринок, а кто – из зайцев. И только иголки вокруг не шныряли. Потому что нечего, не ровен час кто уколется. А таких было выше крыши – вокруг, помимо зайцев, уток и щук, шныряли маленькие Кощеи Бессмертные и Джеймсы-царевичи… Такова была на Руси в отличие от Израиля бабья доля: рожать детей по отцу, а не по матери. А «по матери» на Руси была, есть и будет другая свято-отческая традиция. Великий русский язык; именно из-за него во всей его необъятной полноте, а не из-за чего еще псевдометафизического, гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земле, и, косясь, постораниваются и дают Руси дорогу другие народы и государства. Им и бабу приласкать, и ворога отшворить. Или, наоборот: бабу отшворить и ворога приласкать. И все будет к месту, и все будет ладненько.

И предстали мы пред светлые очи Кощея Бессмертного и Джоди Прекрасной. Собственно говоря, очи-то были только у Джоди, а у Кощея – дырки одни в черепе. Потому что старенький. Но зла в дырках видно не было. Потому что старенький. Очень старенький. Потому что у не очень стареньких в глазах какая-то невольная неприязнь к молоденьким имеется – в смысле зависти, потому что все прошло, а дальше совсем уж старость, что опасливо как-то и неприютно. А у совсем стареньких опасливости уже нет. Она в раньшей старости осталась, а впереди, как с годами обосновывается в каждом русском человеке вера, неохватная молодость с чуть заметным дуновением перехода. Так что глазные дырки у Кощея были добрые. Потому что очень старенькие. И спросил Кощеюшка, стар-старичок, куда, мол, молодые путь-дорогу-шлях-тракт-тренд держите. Ну, я, разумеется, ничего скрывать не стал. Мол, так и так, путь держу в сельцо Вудсток, где посреди моря-окияна остров Буян, посреди которого часовенка сооружена неведомо кем, для пребывания в нем камня Алатырь, исполняющего все желания. А когда Джоди Прекрасная пожелали узнать, какое такое желание имеется у пожилого еврея когда рядом с ним такая краса неоглядная да еще и при мотоцикле совсем оборзели ничего им не хватает вот тебе и раз спать ему причудилось а эта девица на что когда спать при ней а не с ней жутчайшее оскорбление человеческого естества в лице всех женщин мира которые жутчайше оскорбляются всем своим человеческим естеством когда их половой принадлежностью гендерной составляющей телесной сущностью настырно пренебрегают и вот прямо сейчас в наказание обратит меня в камень нет уж хрена лысого ни в какой не Алатырь а на котором написано налево пойдешь коня потеряешь направо пойдешь уже не помню чего а прямо пойдешь голову сложишь а ты Кощеюшка не лезь не твое это дело больно к старости жалостлив стал до чего дожили каждого проезжего еврея пожалеть готов который от такой девицы красной отказывается ах вон оно что ты сама девка не хочешь а это никакого значения не имеет даже фригидные бабы хотят чтобы их хотели не оргазма для а самоутверждения в соблазнительности своей ради так что признавайтесь мужчина желаете ли вы сией девицей обладать плоти утешения своей для и по возможно внезапно вспыхнувшему лирическому чувству в душе потому айн цвайн драй по щучьему велению камнем каменным окаменеешь с надписью налево пойдешь коня потеряешь направо пойдешь уже не помню а прямо пойдешь голову сложишь поняла что хочешь а вот хренушки тебе чтобы такая красная девица такому ой не доброму молодцу не мущщине во цвете лет не пожилому вдовцу силу в корне своем сохранившему а твари дрожащей права даже не имеющей свою вагинушку средь лесов густых меж ног белых прячущуюся на усладу отдавать… Козел ты драный, – завершила свой панегирик/пасквиль (это с чьей стороны посмотреть) Джоди Прекрасная (в чем я уже не уверен, сука старая).

А Кощей дырками своими добрыми смотрел на нее с восхищением. Да и Петр Первый, помимо других подвигов своих, заслуживший славу изощренным словослагательством, тоже кивнул бы Джоди с одобрением. А Джоди, видимо, удовлетворенная своим монологом, переменила тональность речи на прямо противоположную. То есть замолчала вовсе. И тут, наконец, девица, молчавшая во время гнева, слово молвила.

– Михаилу Федоровичу очень нужно в сельцо Вудсток, на остров Буян, к камню Алатырь, чтобы исполнилось его желание – заснуть, как в раннем младенчестве, глотнув материнского молока под гудок паровоза, увозящего его в эвакуацию. Ну и еще целый ряд дел его там ожидает, о которых он пока знать не может, потому как не в курсе событий, происходящих в других линиях этой книги. И не знает даже полностью и в литературно-бытовых деталях, кто и что там его ждет. Потому что автор, по неслучайному совпадению также носящий имя-отчество Михаил Федорович, этому Михаилу Федоровичу ничего не сообщил. Чтобы интрига была. Чтобы у десятка-другого читателей дух захватывало. Чтобы он ночь не спал. Чтобы узнать в конце, а не в начале, что убийца – дворецкий. Вот. А чем дело закончится, действительно, неизвестно. Потому что Михаил Федорович, автор который, ночь не спит, день не спит и вообще не спит, все пишет и пишет, чтобы узнать, что убийца все-таки не дворецкий… Так что, давай свои три традиционные загадки, чтобы пропустить нас на контрольно-пропускной пункт к пути-дороге-шляху-тракту-тренду к сельцу Вудсток, к острову Буяну, где в часовенке лежит камень Алатырь, исполняющий желания.

– А вот загадки – это не ко мне, – отвещала Джоди. – Я в основном по хозяйству, а мистика всякая и мелкий философешник не по женской части. И я чего-то не слышала, чтобы Блаватская – насчет борща, а Симона де Бовуар – по части стирки подгузников. И всякая премудрость начинается тогда, когда кончается прекрасность. Мудрость приходит с морщинами, а укладывать в койку морщинистых телок – чистой воды геронтофилия. И только в отдельных случаях – благотворительность. Так что на предмет загадок – вот, муж мой неоднократный Кощей Бессмертный. Настолько мудрый, что уже даже и морщины стерлись. А я покамест обед сготовлю. Вот и печь спешит, огнищем дышит. Баба-Яга растопила для Иванушки.

И Джоди, уже и не понятно какая, но вполне еще пригодная для ночей темных, ласок страстных, поцелуев жарких, совокупления великого, умом не разбираемого, а телом и душой каждого живого человечка жаждуемого, пошла к печи, важно покачивая бедрами.

Волжский плес…

Анивский залив при закате…

Зеленая перепутанная трава, ждущая косы…

Утрешний снежок в предвкушении первого птичьего шажочка…

Подсыхающая грунтовка на девственно-чистом холсте в ожидании дефлорации…

Оленья важенка, подергивающая головой в ожидании победителя, который, тяжело дыша, лизнет ее глаза шершавым языком…

Первая девичья мастурбация, пальчик с кровавым маникюром, жалкий паллиатив того… Не плачь, красавица, пройдут дожди…

И я обрету свой сон. Джем Моррисон избудет свои, еще неосознанные грехи. Джемми Хендрикс не отгуляет свадьбу брата Берри с изнасилованной русской девочкой, но получит свои яйца от Михаила Федоровича, от меня то есть (а где я их возьму?), чтобы заключить контракт с «Барселоной». Керт Кобейн узнает у меня ответ на вопрос о вопросе, который он должен задать, чтобы… что? А бедная, драная-передраная Джанис Джоплин станет чистенькой, как уже упоминавшиеся выше плес, залив, трава, снежок, грунтовка, оленья важенка… И все, все у нас еще будет впереди…

– Итак, малый, – выдернул меня из меня Кощей, – вопрос к тебе такой, на который я и сам не могу найти ответа, хотя мучаюсь им столетия, но не нахожу, не нахожу, не нахожу ответа…

(Уж если Кощей не может найти ответа сколько-то там веков, то куда уж мне, относительно простому гражданину РФ, найти ответ моему герою на пока еще неизвестно что… Но что делать? Ведь вы же, господа, понимаете, что если я не найду ответа на вопрос, то и все участвующие в этой истории люди останутся при своих, то есть ни при чем. И зачем тогда я заварил весь этот сыр-бор, если конца он иметь не будет? Нет, я найду какой-нибудь выход из созданного мною или еще кем положения. И все как-то устаканится ко взаимному удовлетворению всех участников игры… Каждая книга должна иметь свой конец. О Книге Мертвых я не говорю.)

– Так вот, юноша, тебя, кажись, Мишанькой кличут, мой тебе вопрос: «Куда, куда вы удалились, весны моей златые дни?» – с выражением прочитал Кощей и замолчал. И был в этой загадке какой-то неясный, еле слышный крик души.

Мы с девицей переглянулись. По ее взгляду я понял, что она даже не может себе представить, что у этого ветхого скелета были когда-то златые дни. А судя по достаточному количеству ошивающихся мелких Кощеев Бессмертных, не только дни, но и ночи. А качающийся в подвешенной к облаку люльке кощеевский младенец подсказывал, что ночи не канули в Лету. Что в весьма неотдаленном прошлом ночь была, был рассвет и трава в росе, а в росе отдыхали Кощей и Джоди. И не имеет роли и не играет значения, насколько Кощей был бессмертным, а Джоди – прекрасной (премудрой). Так что вопросец, заданный утомленным временем чуваком, казалось, не имел ответа. Но ответ давать было надо. Ведь не может быть так, чтобы вопрос был, а ответа на него не было. Потому что тот чувак, который там, все устроил так, чтобы гармонично. Чтобы у мужчины – женщина, у белого – черное, у зла – добро, у позитива – негатив и у вопроса – соответственно ответ. Он даже себе для гармонии создал другого чувака. Чтобы даже у каждого абсолюта был свой антиабсолют. В целях всеобщей гармонии. Потому что гармония не в том, чтобы все «лав стори», а чтобы еще и бедная Лиза.

Так что ответ должон быть. Вот где-то тут он должон витать, обретаться, крутиться, чтобы мягко лечь на язык и открыть дорогу в местечко Вудсток на острове Буян, в часовенку, где лежит камень Алатырь, исполняющий желания, чтобы каждый получил свое…

А ты, мой читатель, решил для себя вопрос о пользе потраченных башлей. И авторской волей я погружаю героя своего Михаила Федоровича в глубокое прошлое нашего народа, когда православные священники, дай им Бог здоровья, еще не шастали по Руси, не вбивали в незамысловатые мозги русичей мысли о грехе первородном, и баба была не источником греха и всяческой мерзости, а была женщиной желанной и уважаемой, потому что… потому что… а потому что все на ней держится: и дом, и мир в доме, и все-все-все, что в этом доме обретается, проживает или заходит по случайности жизни ночь скоротать, миску щей похлебать, с хозяином о том о сем перетолковать или просто ломоть хлеба попросить для пропитания в пути неведомо куда и неведомо откуда. И никак русичу во всем этом деле без бабы. Ну никак. А об усладе тела и души, исходящей от всякой бабы, какой ни есть, я уж и не говорю. Каждый из вас это знает. Вот стоит только представить…

Стояло на Руси глухое беспросветное язычество. Богов была тьма-тьмущая, каждый требовал свое, и хлебом, и денежкой, и пивком не брезговали, а отдельные до баб русских были охочи. Чего я понять никак не могу. Ибо чего в ней, русской бабе, такого есть, чего у мужика нет. А ничего такого нет! И запросто без нее обойтись можно! Можно, можно, можно!!! Но не долго. В зависимости от прожитых годов и жизненной силы. В мужике и бабе. Вот почему каждый мужик стремился держать при себе бабу, а баба готова была притулиться к мужику. ЧТОБЫ! Ну и по хозяйству. А так, баба даже вовсе и ни к чему.

Так вот, Кощей родился от обычных бабы и мужика по имени… А имен-то их я и не знаю… Откуда мне знать их имена, когда они сами их не ведали. Шла Баба из Вологды в Керчь, а навстречу ей из Керчи в Вологду шел Мужик. А зачем шли, по какой такой надобности били ноги из Вологды в Керчь и из Керчи в Вологду и что забыли – одна в Керчи, а другой в Вологде, когда и городов-то таких на карте Руси не числилось, равно, как и самой карты, мне неведомо. Да и незачем, потому что цель шествия к истории удаления из жизни Кощея Бессмертного весны его златых дней решительно никакого отношения не имеет. И вот остановились они в каком-то краю березовом в малиновой заре около ручья серебряного в седых добродушных ковылях и ломтем хлеба перекусили, сладкой водицей запили и свернулись калачиком для сна. Чтобы сон придал им силы для дальнейшего пути. Ей – из Вологды в Керчь, ему – из Керчи в Вологду. Но звезды были такие яркие, а луна такая полная, а шелест листьев края березового таким… ШЕЛЕСТЯЩИМ, что калачики тел их развернулись, и вот…

Ох, господа, я будто сам был в этом краю березовом после малиновой зари… Ах, зачем эта ночь так была хороша?.. Немыслимо хороша!.. Как не бывает ни у кого!.. Как бывает у всех!.. Миллиарды раз!.. Когда не то что в самой малой одеже жарко, а даже кожа обжигает, и вот тут… Мать!.. Ольга Валентиновна!.. Какие тефтели?! Что значит «только что»?.. Две недели назад – это «только что»?! А вот «час назад» не считается. Это – по работе. Это – для реализма. А щас – романтика. Видишь, какие яркие звезды, какая полная луна, а край березовый шелестит… ах как шелестит… Да выключи ты этот пылесос… Ну вот… со своими тефтелями… пылесосом… Да нет… Чего уж теперь… Теперь уже поздно… Нет… Ну так… Оно конечно… Это ж надо! Одиннадцать часов дня, а звезды, бля, а луна, а край березовый…

А через девять месяцев у бабы, которая шла из Вологды в Керчь, народился малец. И было это во городе во Казани. А как баба попала во город во Казань, по пути из Вологды в Керчь, когда и Казани тоже еще не было, мне доподлинно неизвестно. Да и не шибко я на эту тему заморачиваюсь, потому как на собственном опыте знаю, как идти из района усопшего Черкизовского рынка к центру Москвы и через дни, недели, месяцы, годы пути оказаться в том же самом районе усопшего Черкизовского рынка, не дойдя даже до ближайшей станции метро. Потому что главное для нас, ребята, не цель пути, а сам путь. Ну и сердцем не стареть, и песню, что придумали, до конца допеть. И пока не допоем, будем идти, идти, идти… Дорога!

Так что ничего мудреного, иррационального для русского человека, вышедшего из Вологды в Керчь с неясными целями, в рождении во городе во Казани мальца нет. И назвала его мать Кощеем. Внятного ответа на вопрос, кто такой Кощей и почему Кощей, получить никому не удалось. Не было на Руси с седых времен имени Кощей! Да и в седых, и в до седых тоже память не сохранила. И прозвище ему дали Бессмертный. А все потому, что роды у бабы принял якобы случайно забредший в Казань человек из жидов по имени Агасфер. Почему «якобы»? А потому, что народившийся чувачок был, как две капли воды, похож на этого самого Агасфера. Ну а в Казани Агасфер был известен как патентованный шлендра вот уже три тысячи лет. Я ни на что не намекаю, но думаю, что прозвище Бессмертный пацанчик получил небезосновательно. Что, между прочим, доказывает встреча с ним моих героев Михаила Федоровича и девицы в Замудонск-Тверском через две тыщи лет. Как бы ни пыталась уничтожить его Русская православная церковь.

И значит, час за часом, день за днем, месяц за месяцем и… (продолжите линию сами) Кощей вошел в пору возмужания, а при наличии в нем жидовской крови созрел по ихним обычаям для продолжения рода. Говоря русским языком, в портках у него «зашеволилось».

А на Руси, коя тогда еще не была Святой, внебрачные половые связи не возбранялись. Потому что а как? Терпеть это шеволение в портках при последующем стоянии, когда елдаком можно заместо всякого плуга землю пахать? А он, мил человек, не для земли предназначен! Не чернозем пахать! А ниву иную оживлять, в другу землю семя бросать. Потому что сладкое это дело, ребята, ой сладкое. А какая же, скажите на милость, жизнь человеческая без сладости этой самой… Нету этой жизни! Или есть, но уж совсем не человеческая. А потому, ребята, придумал наш народишко празднество языческое, до сих пор сохранившееся, Ночь на Ивана Купалу, когда вошедшие в полноценность девки и парни бросались в соитие ради соития, совокуплялись на радость богам и всему миру просто так, по велению сердца и тела, без всяких там меркантильностей типа приданого и словесной хреновины вроде «у нас – купец, а у вас – товар». И греха в том никто не видел. А лишь молодость да слияние, и две плоти – одна плоть есть. А то ведь как? И благословение, и венчание, ЗАГС, там, все – чин-чинарем, и детишки пошли, и вон она уже старость, а оглянуться назад, книжки прочитанные вспомнить, примеры других жизнев обмыслить, и умирая… Твою мать!!! А в портках уже не шеволится, да и в сортире – неурядицы, а у бабы от томления ее девичьего даже и памяти не осталось. Одна радость – дети. А ведь радость, милые мои, должна быть не одна. Ведь как я (а кто я, я уже сам не очень соображаю) своим умишком понимаю, «Песни песней» каждый из нас достоин.

И вот, когда Кощею исполнилось пятнадцать годков, и сила в нем появилась немереная, и на девок стал заглядываться с идеями плотскими, наступила очередная ночь на Ивана Купалу. И после бражки хмельной, после купания в реке местной неторопливо-ласковой, после хороводов наступил по заведенному обычаю час прыжков через костер. И в одном из них, на самой вершине прыжка, когда вверх – уже, а вниз – еще не, в дрожащем, переливающемся искряном воздухе повстречал Кощей Джоди, кою раньше и не замечал в будничной скучности. А тут вдруг разом разглядел, и чакры (или что там у нас) открылись, и взял ее за руку, и воздух теплый от костров языческих подхватил их и понес в дубравы заветные, в папоротник цветущий, на землю приветливую. И вошел Кощей в Джоди, поднялся на ее самую высокую вершину, а она – на его, и закричали они дико, так, что птицы по гнездам проснулись, у волчицы в логове течка началась, лешие из дупел своих высунулись в поисках девиц грибных да земляничных, кикиморы ленивую гладь болот всколыхнули и хмыря болотного побудили, чтобы… да он и сам был не против… В общем, милостивые государи мои, ребята, мужики, чуваки… ЖИЗНЬ!

И поутру Кощей отвел Джоди, которую назвал Прекрасной (а как еще? если она прекрасная и есть. Не Бьютифул же!), под каким именем она и вошла в русский фольклор, к себе в избу, где обретался со дня рождения с маменькой своей, некогда шедшей из Вологды в Керчь, да забредшей неведомой силой в Казань. (Да тут ничего необычного нет. Я раньше хотел сказать, но запамятовал. Много позжее один малый шел на Одессу, а вышел к Херсону. Для нас плутанье в географии – дело обычное. Да и в истории тож непрямыми путями лазаем.) И тут выясняется такая хрень. Оказывается, на эту Джоди давно глаз положил малой один, да не просто малой, а сын местного казанского царя с именем нерусским, с именем Иоанн, от жидов полученным, ибо в русском народе отродясь таких диковинных имен не было. А были имена все простые, назатейливые: Ярослав, Игорь, Калган, Мокей… Ну и Кощей, конечно. А уж потом, после Крещения, русский народ имя Иоанн до Ивана сократил. Чтобы с этим именем жидовским язык не сломать. Ну мыслимое ли дело – Иоанн! Не смешите мои седые яйца. Да, забыл сказать, от «жидов» я имел в виду того же шлендру Агасфера. Да и Иоанн был… Ну, да это не мои, а казанского царька проблемы.

И Иоанн-царевич пошел с войском своим, прямо скажем, невеликим (человек пять) Кощея воевать и избу его к своему царству присовокупить. По тем временам каждый вшивый городишко называл себя царством. И непременно «великим». Так эти царства друг дружку пугали. И до сих пор эта фигня тянется. Ну и лады. Великое так великое. Лишь бы было что пожрать. А не всегда! Вот так вот. Что тут поделашь? (Можете считать это за опечатку, а может быть, это у меня стилизация!)

Так вот, Кощей это войско разметал, а Джоди, которая понесла (была в тягости), от опасности увез в Тверское царство, которое по неизвестным мне причинам и назвал Тверским. Ну и царством, конечно. Хотя все царство и заключалось в том замке, в котором мы застали Михаила Федоровича с девицей. Там-то Джоди и разрешилась от тягости, которую она понесла в ночь на Ивана Купалу, пацаненком, которого, не мудрствуя лукаво, назвали Кощеем. Как и подсказал Агасфер. А куда от него денешься? Одно слово – вечный.

(Между прочим, именно с тех пор в управленческом аппарате любого русского предприятия, учреждения, органа власти всенепременно обнаруживается хоть один чувак из жидов. И даже бытует такое выражение: «еврей при губернаторе».)

Но Иоанн-царевич обиду затаил и набрал войско немереное, числом до шестнадцати штыков, а то и до семнадцати. А некоторые считали, что штыков было двадцать два. Это те, которые умели считать до двадцати двух. А если бы среди Иоанн-царевичевой обслуги нашелся хоть один бухгалтер, то штыков, возможно, набралось бы и все тридцать восемь. А большего числа в те года и не было. Дальше было слово «тьма». Так что блоковское «нас – тьмы и тьмы» может означать и два, и три, и пять раз по тридцать восемь. Но по тогдашней малолюдности и этого было до и выше. Короче, результат кампании был предрешен. Замок Кощея эти козлы пожгли, самого Кощея на цепь в подвальный бункер определили под охрану Змея Горыныча, а Джоди Иоанн-царевич обрюхатил, и она от него понесла (стала в тягости), а потом разрешилась мелким Иоанном-царевичем, парнишкой мудаковатым, но ушлым. Когда он вошел в рост, то папаньку ради Казанского царства пришил, а маменьку выгнал на все четыре стороны. Но она пошла не во все четыре, а в одну. В сторону Тверского царства, где томился ее коханый дроля, кобель ненаглядный, соитель ее сердешный в бункере подвальном в цепях кованых под присмотром Горыныча Змея. В те времена голова у него была всего одна. Потому что – самодержавие! Уж потом, в демократические времена, появилась нужда в разделении властей, и голов каким-то непостижимым образом стало три. Это вот какая-то непостижимая особенность русской демократии – непостижимое размножение властей. Но сейчас у Змея голова была одна, разумом не блещущая, поэтому Джоди, пока Змей спал, а спал он все время, потому что а что еще делать, единственную голову ему отрубила. А способности к регенерации у Горыныча были еще не развиты, так что он какое-то время обретался в отключке – а как иначе, когда головы нет, – и валялся на заднем дворе. Тогда и возникла мысль о демократии – в смысле трех голов. Но это было уже потом, когда Джоди расковала Кощея и тут же от него понесла. Или сначала понесла, а потом расковала. Достоверно об этом ничего нигде не сказано. Ни в «Повести временных лет», ни у Татищева, ни в «Истории государства Российского» Карамзина Николая Михайловича. Вообще, процессы зачатия в становлении сначала Руси, потом святой Руси, а там и Российской империи освещены слабо и еще ждут своего пытливого исследователя.

А меж тем народившийся Иоанн-царевич по закону о престолонаследии из Казани отправился воевать Кощея, хотя ни военного, ни экономического смысла в этом деле последующие исследователи не видели. Разве что какая-то политическая интрига просматривалась. А именно – установление двухполярной Руси в смысле национального самосознания. А главное – и в это время, и в последующие года утвердить основной принцип внутренней и внешней политики сначала Руси, потом Святой Руси, а там и Российской империи – НЕ́ ХРЕНА!

Ну и напоролись. Оклемавшийся Змей Горыныч, с зачатками демократии в виде регенерировавшей головы и зародышами парламентской и судебной голов во главе (какая-то литературная лажа тут просматривается, ну да ладно) с Кощеем-младшим по недосмотру Иоанна-царевича старшего, оставшегося ни убитым, ни даже закованным, войско Иоанна-царевича младшего порубили. А местами даже и пожгли из судебной головы Змея Горыныча по части неотвратимости наказания.

И народился еще один Кощейчик. А в Кинешемском царстве, хотя и царства-то такового не было, объявился естественным путем от Соловья-разбойника и Марьи-искусницы (я уже об этом где-то писал, а где – не помню; голова стала белая, что с ней я поделаю, ни фига не помнит) еще один Иоанн-царевич, который что?.. правильно, отправился воевать Кощея. А тот по случаю юбилея, столетия дома Кощеева, был не шибко трезв, что мы и каждый русский человек понять можем. А все Кощеево царство было пьяно в лохмотья, что мы и каждый русский человек понять можем. Потому как зелена вина было Кощеем выставлено немерено, а также белого, красного и вермута розового ужгородского винзавода. (Вот ведь какая прелестная прелесть: Ужгорода еще не было, а ужгородский винзавод уже был!) Ну и Змей тоже был того. Все три ветви власти. И кинешемский Иоанн-царевич по сложившейсяся традиции повязал Кощея, а Джоди обрюхатил. И пока все Кощеево царство гуляло тридцать лет и три года, младой кинешемский Иоанн-царевич в возраст вошел, так что, когда Кощеева шобла протрезвела, было кому голову рубить. Что младший Кощей и сделал. А мамашу Джоди, как переходящее знамя передовика коммунистического труда, папашке вернул…

Тут я на время прерываю историю рода Кощеева, чтобы Михаил Федорович и девица непонятная при нем (я-то знаю, кто такая, да и вы, мои любезные читатели, представление об сем имеете из уст полковника Элвиса, но литературного интриганства ради умолчу до конца главы, может быть, вы, любезные, об сем подзабыли в суете жизненных забот, меж чтением разных слагаемых этой книги, и слегка внутренним голосом ахнете: эвон он как дал!) могли разобраться в услышанном, дать услышанному угнездиться в сознании, удобно в нем устроиться и пустить корни, дабы приблизить ответ на Кощееву загадку: «Куда, куда вы удалились, весны моей златые дни?» с неясным, едва слышным криком души…

Джоди принесла пищу простую, но питательную, состоящую из знаковых для Кощеева образа веществ, как-то: щуку фаршированную – из любви к этому блюду, доставшейся от блаженной памяти Агасфера, которого, по свидетельству Е. Петрова и И. Ильфа, пришили петлюровцы; суп овощной с утятиной и тушеного зайца с яйцом. Все было вкусно, но Кощей ел без охоты.

Потому что ел он это каждый день. Ибо Джоди после шестнадцатой попытки убить Кощея разнообразными царевичами и постоянного полового вмешательства в ее личную с Кощеем жизнь этими разнообразными царевичами набралась премудрости и измыслила легенду, что душа Кощеева живет в яйце, которое в утке, которая в зайце, который в щуке. И тем отвадила кодлы царевичей в ложное русло. С тех пор на Руси и пошли охота и рыболовство. А Кощей остался жив и целехонек, только одряхлел до скелетного состояния. А Джоди, как истинная русская женщина, после каждого насильничания ягодка опять. И телом своим, душой своей бабьей, словом ласковым поддерживала в Кощее жизнь, дабы он, глядя на бесчинства русской истории, не сломал от вековой тоски иголку, в которой и таилась его жизнь.

А иголка эта носила мистический характер и в материальном виде вроде бы и не существовала. Ею Джоди то и дело сшивала ткань бытия русского народа, рвущуюся от постоянного насилия. Как со стороны сторонних народов, так и собственноручно (не очень верный термин) сделанного русскими же людишками. В разуме поврежденными, с душами пакостными, на мысленные извращения гораздыми. И хуже насилия физического было насилие над духом человеческим, образом и подобием Духа Божьего, коим сотворен был человек. И для счастья он был создан Господом (Он мне сам говорил в реанимации больницы имени Алексеева, в девичестве Кащенко). Конечно, первородный грех непослушания кое-как это счастье порушил… «в поте лица своего» там, «в муках рожать…», но на самом деле счастье человеческое еще более укрепил. Хлебушек после трудностей дня куда как сладок, чем после просто так. И плач мальчонки иль девчоночки в мучительной родильной крови куда как искупает крики боли при их рождении. Да и чё далеко лазать, когда всего пару тыщ лет назад Христос этот самый грех первородный сомнительный на кресте искупил. И страданиями своими открыл человеческому люду дорогу к счастью. И там, и здесь. Один почтенный чувак перед смертью скажет: «Положите с прицепом на постников, кои твердят, что на страдания обречен человек грехами своими, что дьявол в нем силен, силен, сука, что силов никаких нет бороться с искушениями его. Я же, помирая, говорю вам словами из передачи “Чистосердечное признание”на канале РЕН. Ну, почти… “Если вам вдруг станет чё-то хреновато, запомните: мы на вашей стороне. И будьте счастливы”». (Думаю, вы догадались, что почтенным старцем буду я.)

Я не могу сказать, кому принадлежат вышесказанные слова. Мне, автору этой книги, Липскерову Михаилу Федоровичу, или герою моему, Михаилу Федоровичу Липскерову, горю моему. По ходу повествования я все больше и больше сливаюсь с ним. Или, наоборот, он все больше выбирается из меня… Так или иначе, мысли мои каким-то неявным образом были услышаны. Михаил Федорович с девицей переглянулись, и девица слово после дозволения молвила:

– Ваш вопрос, господин Кощей, мне не очень понятен. Вот сидите вы, сытый и довольный, жена ваша Джоди рядышком обретается. Сыночки ваши тут же за столом, а судя по животу супруги вашей, еще кое-кто намечается. Так о каком вопросе речь идет? Куда-куда… весны моей… Да вот же они – ваши златые дни… Вокруг вас… И весны, и лета… И пока это все есть, то и каждая осень станет для вас весной. А зимы по случаю бессмертия не будет никогда…

И я с этим согласился. (Я, Михаил Федорович написанный, а не пишущий.) А девица продолжила:

– И уж как мне ни было худо, надежда, что все будет хорошо, вот она тут, и откроется мне путь в местечко Вудсток, на остров Буян. В часовенку, где камень Алатырь, исполняющий желания.

И кивнули Кощей и Джоди. И не важно, правильно ответила на загадку девица или нет, не нашего ума дело. Потому что, как я думаю, Кощей и Джоди правильный ответ услышать и не собирались. А собирались услышать то, что хотели услышать. И появился у дальней стены замка трехногий пес, и отворились дотоле невидимые ворота. От которых тянулась стежка-дорожка к сельцу Вудсток, к острову Буяну, где в часовенке дремлет камень Алатырь, исполняющий желания.

Девица свистнула лихо, и пред нами, как лист перед травой, бия колесом и фыркая выхлопом, явился мотоцикл «Урал». И мы с девицей, аки джигиты Кантемировы, сели на мотоцикл «Урал», и даванула она на педаль, и крутанула рукоятку…

Джоди, угнездив руки над не родившимся пока маленьким Кощеем, спросила:

– А скажи, девица красная, кто путь-дорогу к нам подсказал?

– Милиционер Джилиам Клинтон из Замудонск-Красногвардейского, а до него – дедушка в горах над Замудонск-Мартановским…

И она еще раз крутанула рукоятку. Рванул мотоцикл, вылетел в ворота, и девица, предвосхищая мой вопрос, прокричала сквозь мчащийся навстречу мотоциклу ветер:

– А звать меня, Михаил Федорович, Эмми Уайнхауз. Пока.

Линия Джема Моррисона

И я стоял на улице какого-то пыльного города, и было мне нехорошо. Цепь каких-то мелких нехорошестей сдавливала «внутри» какой-то ржавой тягостью. Физически ощущалось, что надо освободиться от этой скопившейся к двадцати семи годам жизни и от нажитой предыдущими поколениями доброкачественной опухоли, жизни не угрожающей, но какой-то унизительной. А слова «покаяние» в советские года в ходу не было, и этот путь освобождения был закрыт. Но где-то впереди есть местечко Вудсток, с островом Буяном, с часовенкой, где дожидался всех тоскующих камень Алатырь, исполняющий желания. И можно решить все свои дела. И решить дальнейшую жизнь.

…А пока я стоял на пыльной улице какого-то советского Замудонска. И что странно: была зима, и пыли вроде бы по естеству времени года быть никак не должно, но ведь вот была. И понятно откуда. Пыль эта своим происхождением имела солдатские сапоги, коим по сущности была имманентна. Вне зависимости от национальной принадлежности сапог. В каждый солдатский сапог, помимо кож, кирз, подошв, гвоздей, клеевой составляющей, всенепременно входила пыль. И стоило в какой-нибудь цветущей зелени где-либо в тропиках появиться хоть одному солдатскому сапогу, как тут же – а вот и я – скрипом на зубах заявляла о себе пыль. И вся держава и окружающие ее страны скрипели на зубах пылью советских сапог.

Мимо меня по улице шла колонна солдат. Числом до роты. А командира при ней не было. Ни офицера, ни сержанта. Что явный непорядок. А у ног моих лежала записная книжка, из которой вылетела фотография…

…Мы с Кристи уже на машине-такси ЗИМ по два рубля за километр едем в Плужники в свежеотбабаханный дворец спорта, который я сам и строил в каком-то году в девятом классе. Спартакиада народов там намечалась, уж провалился на дно памяти год, в коем ее намыливались проводить, но вкалывать приходилось по-черному. И мне обещали поскидывать мои грешочки: волосики длинноватые не по-простому, клифт розовый, дудки голубые, рубашечку батон-таун, колеса клевейшие с гофрой на подошве. А главное, что их так колдобило, так это искажение рисунка танца. Убей меня, что это за искажение такое? Мы с Кристи же не па-де-катр исказили и не вальс-бостон, который уже сам был некоей крамолой, но в рамках… «Ты, Моррисон, главное, держи себя в рамках, а то ведь в институт поступать, а с такой характеристикой…» Так вальс-бостон мы и не нарушали. А буги-вуги… Там фиг нарушишь… Потому что канадка, она канадка без никаких, и каждый, кто в теме, на раз просечет канадку. Или ты какую-нибудь линду-самострок под фирму впариваешь. А мы тут у Дубровского с двадцать шестого дома за квинту межпозвонковую грыжу надыбали с черным чуваком Кэбом Гэллоуэем. И упросили Клиффа в радиобудке поставить после «Брызг шампанского» (так себе фокстротик, но Алекс Цфасман почти фирму лабал). Кэб Гэллоуэй, чуваки, это – отпад! Чувак дирижирует, поет и степ бьет. Слово даю, в «Солнечной долине», слов нет, черненькие клевые, но звук их степа рядом с четким «Стап! Стап-стап… Чук-чук, чук, чук-чук, чук-чук, стап-стап-стап, стап-стап, чук-чук. Ча! Ча! Ча!» Кэба ну никак не хиляет… И пошел, и пошел… Только рожа черная блестит, а глаз хитрый подмигивает, хали-хали, хали-гей. И черный биг-бэнд хали-хали, хали-гей… Хали-хали, хали-гей… И что тут искажать, когда ноги сами, а глаз у Кристи уже безумный, и точно знаю, сегодня на хате у дяди Амбика я ее точно отбараю… Как есть отбараю… «Зайчи барайка, забарайка, себренький под еблочкой скакал. Порою волк, сердитый волк, лису, барая, пробегал…» Дядя Амбик сегодня в котельной на дежурстве, а трюльник за хату ему уже отстегнут… Так что хали-хали, хали-гей… Нет, вы скажите мне, чуваки, как этот рисунок танца можно исказить? Когда вот он весь, как есть. Кто сечет, конечно.

А дело было под майские. Ну, и один крезанутый из комитета за жопу взял. В праздник весны и труда, когда все прогрессивное человечество, кузнецы Кузбасса, шахтеры Шахтерска, дояры Доярска… и уж тут не до барания. Тут уж ноги унести, пока на них солдатские сапоги не надели, и пыль-пыль-пыль от шагающих сапог. И ноги мне постановили на Комитете комсомола унести в Плужники доводить до ума этот стадион. «Экзамены за девятый – твое дело, вечерняя, и чтобы, папина победа, характеристика была такая, что даже в партию, но это уж потом, а в институт характеристику сделаем. Как, мол, добровольцу на комсомольской стройке от нашей школы. И всем о’кей». И вы будете смеяться, но за это «о’кей» на комсомольского чувака стукнули и, есть Сталин – нет Сталина, со мной добровольцем в Плужники. А у него уже аттестат почти в кармане, а там его в райком фалловали, но с такой идеологической лажей и с такими мозгами ему даже техникум не светил. А уж в Плужниках комсомольцы-добровольцы ему перо под пятое ребро сунули. Чтобы не «стук-стук, кто в теремочке живет и кирочку в сухой закон кофтает». Закочумал «не расстанусь с комсомолом» – ан расстался.

И больше лица его патриотического никто не видел, помнить в то время, как кузнецы Кузбасса, шахтеры Шахтерска, дояры Доярска… не помнил. Только долго я потом вздрагивал, услышав невзначай «о’кей».

И вот что-то меня кололо. Вот комсомолец этот, который меня за верзуху взял и в Плужники отправил, мог со мной и погуще, но вот не стукнул и сам погорел, а вот с чужими не смог и стук-стук… А я-то чего радуюсь… Он, в общем-то, нормальный чувак, а постукивать – так что? Чуваки, кофтать кирочку на народной стройке – это у него в голове и душе не умащивалось. Как это?! В то время, как кузнецы Кузбасса, шахтеры Шахтерска, дояры Доярска… А я, когда ему перо, а потом уложили в фундамент Дворца спорта, даже какую-то радость испытывал. А вот сейчас ее нет… Что-то я такую тоску в теле отлавливаю, ровно во мне коленный сустав с «Шестнадцатью тоннами» звучит. И скрип, скрип, скрип…[9]

Короче, когда я (без крови) вину свою за Кэба Гэллоуэя искупил и Спартакиада отшумела, отбацала, комсомол слово сдержал – дал положительную характеристику на Джема Моррисона, члена ВЛКСМ с какого-то года, и я уже скочь-скочь-скоки-скоки-йес. «Стап! Стап-стап…. Чук-чук, чук, чук-чук, чук-чук, стап-стап-стап, стап-стап, чук-чук. Ча! Ча! Ча!» – инженер, и Кристи встречаю. Около своего дома. Который лет восемь как снесли. А ей, гляжу, все еще пятнадцать лет. А я в клабмэновском клифте двубортном на трех пуговичках, колесах «Кэмпбелл» с тупыми носками, болонье итальянской и шляпе «Штокман». Ну и при галстучке атласном малиновом в черную полоску. Халтурки, то-се, с башлями – без проблем. И Кристи – та же самая чувишка в юбке-колокол, маминых лодочках – у ворот моего снесенного дома к свиданью кого-то ждет… А ждет она… Чуваки, вы сейчас упадете… Я его как сейчас вижу… Подходит к ней чувачок пятнадцатилетний. Знакомый. А как ему не быть знакомым, когда, господа, это я и есть, Джем Моррисон. Лет десять назад. И лимузин ЗИМ подкатывает, и везет их во Дворец спорта, который я сам строил. На концерт Джордже Марьяновича и блакитнi jazz. Это, видимо, год уже какой-то другой. Уже, значит, можно. Нет, господа, не чтобы уж совсем, но у нас уже с год, как горком ВЛКСМ кафе молодежные открыл. И какая-никакая жизнь уже вскипала. Но чтобы не выкипело, комсомол это дело под свой патронаж взял. Под свое крыло. И глаз… Ну и Джордже Марьянович. Не Кэб Гэллоуэй, но…

Концерт был очень клевый. А потом я провожал Кристи домой. Ей было по-прежнему пятнадцать, а мне уже и не помню. И концерт, с которого мы ехали, был уже не Георге Марьяновича, а «Хэви солдиерс» из МАИ, и Дворец был какой-то полуподпольный подмосковный. И лабали они каверы Animals, Doors… Лидера «Солдиерс» звали так же, как и меня, – Джем Моррисон. Ну, имя в России распространенное. Равно, как в Штатах, скажем, Никитин. Концерт был не просто клевый, а CRAZY!!!

В городе уже были самодельные лабы, но ребятишки, которые раньше по дворам играли в этих самых дворах трагические песни о безвременно сгибшем воре, об урке, вернувшемся с войны с победой, с громкой славой, с орденами на блатной груди, о далеко-близкой Колыме, а уж Ванинский порт – рукой подать, начали фигачить рок. И в каждой Baby Let Me Take You Home слышалось: «Стою себе на стреме, держуся за карман», так что отечественный рок-канал не очень, но уже постепенно набирал драйв.

Но «Хэви солдиерс» лабали грамотно. Так что поначалу чинная публика завелась и стала в проходах со своими герлами поплясывать, пытаясь разрешить про себя недоумение насчет распущенности или раскрепощенности. И весь наш дворец засверкал огоньками в расклешенных брюках, и это было почище первомайского салюта. А мы с Кристи сидели, держась за ручки. Ибо, джентльмены, девочка для подобного распутства была слишком юна, а я чересчур стар. А в антракте мы выпили в буфете теплого шампанского, ибо, господа, какой же рок-н-ролл в областном городе с дамой без теплого шампанского. А отдельные меломаны и завсегдатаи кушали коньячный напиток «Арагац» из кофейных чашечек, конспиративно выдыхая в сторону паленый штынк. Потому что, синьоры, какой же рок-н-ролл в областном городе без коньячного напитка «Арагац» в кофейных чашечках. Не водку же жрать! В КОНЦЕРТЕ! Только коньячный напиток «Арагац». Со вкусом и приличествующим случаю достоинством…

Но в основном в Замудонск-Столичном мусора и партийно-комсомольская компания лютовали, и разбойные по духу лабухи на гитарах «Фрамус», клавишных «Ионика» и установках «Премьер» играли «Кибитки», «Мой адрес…», ожидая областную и районную Россию, где будут им, как и принято, накрыты секс, наркотики и рок-н-ролл. Областная молодь ждала их, начищала фиксы, меняла лампочки в клешах, а девичья часть кроила из школьных платьев первые мини и предвкушала, как их юные целки лопнут под напором столичных шершавых. А те, у которых, к их великому горю, выпадали критические дни, с замиранием сердца готовились к смутно слышанному в разных разговорах минету.

А местные мусора по первости не лютовали, дубинками еще не оборудовали, разве только не могли понять, что делать с пляшущими в проходах, а когда прочувствовали крамолу в этом несидении на месте, как положено, было уже поздно пить боржом. Страна моя втянула в себя первые каверы свободы.

А потом мы с Кристи ехали ко мне, в освободивщуюся от умерших к тому времени бабушек комнату в моем старом доме. Все будет, все будет, все будет… Ведь не зря Кристи уже столько лет все еще пятнадцать, ведь к чему-то же в эпоху мини сохранилась на ней юбка-колокол, под которую я десять лет назад пытался запустить руку, но не особенно, а почему, и сам не знаю. Наверное, ждал, когда пройдут годы и все будет у меня по-взрослому, по-настоящему… А тогда, отпустив ее, трепещущую, я дрочил в ближайшей подворотне. Но почему-то не на абрис Кристи, а на груди Лючии Бозе из фильма «Нет мира под оливами».

Но сегодня не вчера. Сегодня это сегодня. И сегодня, джентльмены, нет необходимости взывать в подворотне к итальянскому неореализму. Сегодня, синьоры, состоится праздник социалистического реализма. С безусловной победой лучшего над хорошим. Хотя подрочить в подворотне на грудь Лючии Бозе – тоже не так уж… Для тех, кто понимает…

Мы с Кристи подкатываем к моему подъезду на бог весть как сохранившемся таксическом моторе марки ЗИМ. А у подъезда маячит согнувшаяся фигурка мальчонки. И я знаю этого мальчонку. Стиляжку из пятидесятых. Помню, как он бацал в моей школе под Кэба Гэллоуэя на межпозвонковой грыже с Кристи, которая вот она тут, и собирался отбарать ее на хате у дяди Амбика, который был на дежурстве… И звали этого стиляжку Джемом Моррисоном, именем в России таким же распространенном, как Никитин в Америке. И бросил на меня Джем Моррисон взгляд собачий. Точно такой взгляд будет у моего пса Брюса через много лет (если эти много лет состоятся), когда ветеринар ввел ему в вену третью дозу снотворного, а то он все никак не мог заснуть, а потом посмотрел на меня со спасибом и заснул. И все было кончено. И для этого стиляжки Джема Моррисона тоже все было кончено. С Кристи был я. Джем Моррисон!

Если фраер в галстучке атласном

у ворот к свиданью тебя ждет,

о, судьба, смеешься ты напрасно,

урка все равно домой придет.

А потом на вертушке в сорок пять оборотов закрутился родной винил The Doors. И потек по пищеводам родной «Камю» по двадцать пять колов за флакон, а потом… «Рембо. Первая кровь».

Утром я поймал для нее тачку, дал два кола и попрощался. А когда тачка отъехала, я повернулся к подъезду и заметил того стиляжку по имени Джем Моррисон. Чего там… Фамилия как фамилия. Как Никитин в Америке. Ну, взгляд… Что, я взглядов не видел… Ох, Брюс… Ох, Джем… Да не смотрите же вы на меня так… Очень вас прошу…

А между прочим, нужно торопиться на вокзал. Скоро семь вечера. Поезд. Интересно, был я сегодня на работе в НИИ ВМААКС? Наверное, был, иначе куда провалилось время после завтрака в «Актере Актерыче» и до вот-вот девятнадцати часов на вокзале. Что вы сказали, мой неожиданный трехногий друг? В прошлое?.. Прекрасный образец простенькой логики. Время провалилось в прошлое. Как будто оно может провалиться в будущее… Неплохой саркастический ходик. Впрочем, тоже достаточно простенький…

Перед входом на вокзал стоял «Человек в длинных усах» (не потому, что на нем, кроме усов, ничего не было, просто остальное было всего-навсего остальным, которое никак иначе охарактеризовать нельзя, да и не имеет смысла) и держал перед грудью лист бумаги со словами: «Джем Моррисон». «Человек в длинных усах» сопроводил меня по начальству, которое должно проверить мои документы, которые должны удостоверить, что именно меня они должны посадить на поезд «Замудонск-Столичный – Замудонск-Тверской», который должен довезти меня до Замудонск-Тверского, где меня должны снабдить дальнейшими указаниями, которые я должен неукоснительно соблюдать, чтобы должным образом попасть в местечко Вудсток, на остров Буян, где в часовенке лежит камень Алатырь, долженствующий исполнять мои желания, которые и должен их исполнить и которые я должен ему изложить в должной форме.

И вот документы, долженствующие быть проверенными, должным образом проверены, и я сажусь в единственный вагон поезда, ведомый паровозом «Иосиф Сталин» сорок первого года выпуска. Меня это несколько удивило, но, впрочем, не сильно, так как сегодня уже произошло достаточное количество весьма удивительных событий, на фоне которых одновагонный состав во главе с паровозом «Иосиф Сталин» сорок первого года выпуска не выглядит чем-то экстраординарным, типа купающегося в фонтане ЦПКиО им. Горького отставного морпеха US-Army. Из окна машиниста высунулся… Кто бы вы думали? Машинист! Очевидно, он за что-то дернул, потому что из паровозного гудка вырвалась струя пара вместе с песней Good bye Mу Love в исполнении Демиса Руссоса. А невесть откуда появившийся женский оркестр отыграл Chattanooga Choo Choo. А я, высунувшись из окна, бросил им воздушный kiss, который чудесным образом превратился в слова «Грабят, убивают, чу-чу напевают и барают стильных дам. Стап! Стап-стап…. Чук-чук, чук, чук-чук, чук-чук, стап-стап-стап, стап-стап, чук-чук. Ча! Ча! Ча!».

И пошла укладываться под колеса одновагонного поезда Россия. По дачным платформам дети с бабушками встречали матерей возвращающихся с работы вы знаете Бетти Фредовна я там просто душой отдыхаю телеграфисты с завитыми усами приподнимали котелки перед прогуливающимися гувернантками в Клину встречал Лику Мизин доктор Энтони Тшехов инвалиды Крымской просили милостыню ползли к своей Березине замерзшие французы шли в новую столицу обозы с камнем и колонны с работным людом чтобы телами своими осушить гнилые болота хладных финских берегов а блеск и шум и говор балов будут впереди во времени и позади по ходу поезда бегущих на Замудонск-Столичный стрельцов Ивана Васильевича а дальше глушь лесов пустота полей и печальный шепот камышей поверх черных болот и вот каменный Кремль на глазах превращающийся в замшелый замок у нараспашку открытых ворот которого сидел грустный скелет в сгнившей горностаевой мантии.

И имя его было Кощей Бессмертный. И у него какой-то очередной, болтающийся в поисках приключений на свою задницу витязь умыкнул Джоди Прекрасную. И Кощей ждал, когда Джоди этого витязя своей красотой достанет. То ей подай, то ей принеси… И вот уже по всем дальним и ближним вотчинам да и по странам заморским шастают взмыленные купцы, потому что вынь да положь бабе голубой цветочек. Чтобы над витязем понадсмехаться. Ну и аленький. Для гармонии и чтобы русская задорная частушка сложилась… «Подари ты мне цветочек, голубой да аленький. Никогда не променяю…» Ну а теперь вы все – хором. И!.. Замечательно.

Это нам Кощей за обедом рассказал. Мне и машинисту, которого звали Керт Кобейн.

Разговорчивый такой джентльмен. И не сильно, пожалуй, обеспокоенный отсутствием Джоди. Так по ходу застолья определилось, по внезапно возгоревшей откровенности между тремя выпившими с устатка русскими витязями. Потому что, если уж Кощей не витязь, Керт Кобейн не витязь, а обо мне уж и говорить нечего – эталон. За женщину, если не убить, то поранить сильно могу. А словом – и убить. Если в форме, выпил прилично, ну и при наличии подходящей женщины. А то что ж это за витязь, если за каждую швабру приличных людей поубивать готов. Нет, господа, витязю приличествует… приличествует… приличествует… Ну не важно, что… Важно, что приличествует. Вот для этого и меч на боку, и кольчуга, и шелом, и табуретка в коня обратилась. Обратилась и представилась по форме: «Мол, Сивка-Бурка вещая Каурка. Будем знакомы». И противник вон вокруг стола на Холстомере приплясывает. То в одну сторону, то в другую. А в руках у него шестопер. Я так полагаю, на первый взгляд, конечно, что супротив этого шестопера мой меч – все равно, что столяр супротив плотника. И Керт Кобейн этим шестопером размахивает не для чистого искусства размахивания. А явно в прикладных целях. И я даже начинаю задумываться, к кому же он, этот шестопер, хочет применить. И, представьте себе, джентльмены, я догадываюсь, к кому. Но пока мы сидим на своих конях-лошадях и выпиваем меды русские, рейнвейны немецкие, токаи мадьярские, кумысы татарские, пейсаховку хазарскую. Возбуждаем, синьоры, себя для битвы. Потому что какая же битва на трезвую голову? Так, сплошное спортивное фехтование. А какое может быть спортивное фехтование меж мечом и шестопером? Никакого, сеньоры, никакого. И еще одна есть препона для начала честного (ударение на предпоследнем «о»). Отсутствие женщины. Но. Судя по лукавому глазу Кощея, за этим дело не станет. Джоди вот-вот появится. Русская женщина всегда появляется как повод для драки. Потому что драка без повода – это чистой воды хулиганство. Вот Кощеев взгляд на скорейшее появление Джоди намекает. Хотя говорить о взгляде выглядит некоторым преувеличением. Ибо, господа, джентльмены, сеньоры, не может быть взгляда у безглазого Кощея. Усохли глазки у мужика, усохли у Бессмертного. Из-за бесконечности проживания на белом свете. А чего, уж сколько веков Кощеевы глаза на него смотрели, ничегошеньки нового, пора и честь знать. Вот они и усохли, а взгляд по-прежнему вострый, как татарская сабля, хотя я этих сабель отродясь не видел. Но если лежит рядом, джентльмены, и страдает от одиночества бесхозная метафора, то как ею не воспользоваться? Я вас спрашиваю, синьоры?

И тут доблестный витязь Керт Кобейн из старинного рода Кобейнов сломал шестопер о колено, потому что при размахивании шестопер разбил сулею «Карданахи», а такое святотатство никакому, даже самому заслуженному шестоперу не прощается. И вот уже витязю Керту Кобейну против моего меча и не устоять!.. Да и женщины нет. Нет повода! Повода нет! Для честного (ударение на предпоследнем «о»). Так что можно сесть и по-человечески, как интеллигентные витязи, порастекаться мыслью по древу, сизым соколом по поднебесью. Мол, ты откуда, а вы? Тем более что Кощей уже обмолвился, что некий Михаил Федорович через его замок лет через сорок проследовал. С девицей Эмми Уайнхауз. И это сообщение заставило меня протрезветь, но не сильно, а то обидно столько пить, и ни в одном глазу. Потому что этого Михаила Федоровича я откуда-то знал и, кажется, упоминал где-то в самом начале моего повествования. Но был этот Михаил Федорович не лет через сорок тому вперед, а лет двадцать тому назад.

И тут выясняется, что Керт Кобейн с этим Михаилом Федоровичем выпивал на берегу в Замудонск-Камчатском в восемьдесят третьем году. И я начал терять голову, потому что я-то пребывал в шестьдесят шестом или шестьдесят седьмом. А пытать Кощея на предмет выяснения хотя бы о приблизительном времени его пребывания смысла нет. Не в теме чувак.

И тут появился старший лейтенант милиции Джилиам Клинтон, которого я недавно видел и о котором у меня сохранились смутные детские воспоминания. Да и по взгляду Керта определил, что и Керту старший лейтенант милиции Джилиам Клинтон не совсем незнакомый безликий милицейский старший лейтенант. И этот старший лейтенант окинул нас взглядом (в отличие от пустоглазого взгляда Кощея, взгляд Клинтона был очень даже глазонаполненнным и тянул на генерал-лейтенантский). И после этого взгляда мы с Кертом как-то поуспокоились по части разновременности своего пребывания в этом мире, потому что какая, господа, джентльмены, синьоры, разница, когда именно ты выпиваешь с хорошим человеком, своим ровесником. Главное, чтобы хорошие люди пребывали в этом сомнительном мире во все времена. Ибо времена, когда не с кем будет выпить, будут последними из времен по причине утраты смысла человеческого существования.

И мы выпили, и теплым взглядом проводили к воротам замка трехногого пса.

И тут ворота распахнулись, и в них вошла слегка подержанная Девица, ведя за руку пятерых разновозрастных пацанов, довольно сильно смахивавших друг на друга и на правителя Тридевятого замудонского царства, Тридесятого (обратно замудонского) государства Рейнхардта-царевича. Керт как-то странно глянул на них, а потом подошел к старшему улыбчивому здоровенному кабану и радостно воскликнул:

– Джинго? Рейнхардт?

Тот посмотрел на Керта, и стало отчетливо видно, как поршни в его голове пришли в движение и вытащили на волю воспоминания о будущем. Он улыбнулся во весь рот, откуда вылетела пожилая ворона, пробормотала слово «сука» и улетела восвояси. Что она делала во рту у Джинго Рейнхардта и что такое «восвояси», осталось неизвестным. Джинго Рейнхардт продолжал улыбаться во весь рот, но больше никто оттуда не появился, чтобы улететь восвояси.

– Никак Керт? Никак Кобейн?

– Никак!!! – подтвердил Керт и стиснул лыбившегося Джинго в объятиях. А потом лыбившийся Джинго в знак алаверды стиснул в объятиях Керта. После чего Керт упал наземь (оземь?) замертво (мертвецки?). И лежал мертвый, но дышал. Мы с Кощеем уже собирались его в хрустальный гроб, но тут Девица нанесла ему жаркий поцелуй, и хрустальный гроб не понадобился, да и не было его в наличии. И Керт вернулся в этот мир и жарко ответил на поцелуй Девицы, за что и получил в лоб от Джинго. И по затылку – от Кощея. Чтобы выбить застрявшие в черепе от удара Джинго глаза Керта на место. И Керт рассказал, что через десять лет вперед или тридцать пять лет назад эта пятерня пацанов образует (образовала) пятерку братьев Рейнхардт, силовых акробатов, из коих Джинго таскал остальных на себе с виртуозно откинутыми в стороны руками и ногами, сильно смахивавшими на новогоднюю елку. И при этом еще подпрыгивал на одной ноге. А так как остальные стояли у него на голове и подпрыгивали на ней, то с разнообразием эмоций у Джинго было не густо. На каждое существо он смотрел с двух позиций: можно ли его схавать, а если нельзя, то можно ли отодрать. (У меня в штате Кентукки живет такой приятель, гениальный писатель, между прочим.)

И вот эти братья Рейнхардт в доакробатском состоянии стояли с пожилой Девицей перед столом, где мы выпивали-закусывали и ждали решения Кощея на предмет пропуска к местечку Вудсток, где остров Буян, часовенка с камнем Алатырь, исполняющим желания. И тут выяснилось, что эту Девицу – вовсе и не девица, какое, на хрен, девичество при сыновьях, будущей пятерке братьев Рейнхардт, – кличут Джоди. И это ее лет… не будем при женщине, сколько-то умыкнул тот самый Иоанн (или еще какой, поразвелось ворья! А уж среди Иоаннов – и говорить нечего) – царевич. Перестрелял несметное количество уток и зайцев и обрушил биржу Nasdaq, завалив рынок дешевым щучьим мясом и сталью в виде миллиардов переломанных иголок.

И вот теперь неизвестноименный царевич по фамилии Рейнхардт помер, а Джоди забрала нажитых от Рейнхардта будущих акробатов и вернулась к Кощею. Потому что он хоть и состарился до костного состояния, но производящий аппарат имел безукоризненный и семенем своим вливал в Джоди и в окружающий мир жизнь, дабы не переводились на Святой Руси кощеи, витязи, бабы-яги, кикиморы и лешие.

Как бы ни старалась их извести Русская православная церковь. Не понимая, что Слово Божье обеспечивает жизнь вечную отдельному русскому человеку, а семя Кощеево дает бессмертие всему народу. И когда вместо кощеев, василис и так далее придут покемоны, орки и гарри поттеры, то сгибнет Третий Рим, уволочив за собой Велесову книгу, Слово о полку Игореве, Руслана и Людмилу, Войну и мир, брательников Карамазовых, Незнакомку, Аньку с Маринкой, Володьку с Сережкой, Борьку с Оськой. И вместо одушевленной земли останется одна большая труба с присосавшимися к ней миллионами особей, которых и людьми-то назвать будет западло, потому что без родовой памяти люди уже не люди, и никакая вера эту память заменить не в силах. Нет у веры, при всей моей к ней любви, такой возможности. По разным департаментам человеческой души эти хреновины проходят…

Ну да ладно, Джем Моррисон продолжает свою линию.

Прежде чем удалиться вместе со своим законным мужем Кощеем для отдания скопившихся супружеских долгов, Джоди поинтересовалась у перебирающего ногами в нетерпении Кощея, что здесь делают эти два мудака в дурацких доспехах. (Это она имела в виду меня, Джема Моррисона, и Керта Кобейна.)

– А это, милая, – сучил ножками от переполнявшего его семени Кощей, – не два мудака, а два витязя из разных временных, мать их, континуумов, пересекшихся в этом, мать его, замке, кроссроудсе всех витязей и витязь (это он имел в виду Эмми Уайнхауз), странствующих в Вудсток на остров Буян в часовенку, где дремлет камень Алатырь, исполняющий желания.

– Ну, эту девку я помню, она с Михаилом Федоровичем приезжала… Ах, какой был мужчина, настоящий полковник, хоть и всего старший лейтенант…

– Милая, что, и с Михаилом Федоровичем…

– Да ты что, с ума сошел?! Чтобы я с Михаилом Федоровичем?! Из хазар?! Да ни за!.. А ты что, милый, антисемит?

– Упаси Бог! Какой антисемит, когда Агасфер – в ближайших корешах…

– Ну, пару раз было. С Михаилом Федоровичем. Когда он был в стрипе. После «Прокопана-5», упаковки «релашки» и флакона «Имбирной». В пятой реанимации. Все никак кончить не мог. Пришлось русалок на помощь звать. Они хвостами его эрогенные зоны стимулировали…

И Джоди окунулась в воспоминания… А нас с Кертом заинтересовало местонахождение эрогенных зон Михаила Федоровича, для стимулирования коих требовались сразу три русалки. Судя по заинтересованному взгляду глазных дырок Кощея, этот интерес был присущ и ему. И Джоди, знавшая Кощея многие сотни лет, этот интерес почуяла…

– А эрогенные зоны, милый, у Михаила Федоровича были всюду. Такой у него был стрип. Ни какие-то примитивные зеленые черти, караван розовых слонов и хоровод брауншвейгских колбас. А русалки, теребящие хвостами его эрогенные зоны. Эстет! Ну и я, стимулирующая его восемнадцать сантиметров ведущей эрогенной зоны уже не помню каким способом. И совместными усилиями, тут еще Калабашка подоспела с Кикиморой, девки искусные, и прочий фольклор, он наконец кончил. И вернулся из стрипа. И перестал криком кричать, ремни рвать, пену выплевывать, жилами лицо разбухать, воздухом задыхаться и успокоился враз. И задышал ровнехонько, ровно младенчик, и глазки свои в кровяных прожилках прикрыл, и ногти из ладошек своих вытащил и уснул наконец. Так что, милый, – завершила свой рассказ-исповедь Джоди, – сношались мы с Михаилом Федоровичем в его стрипе… Вот и все…

Джоди замолчала, как и все, включая пятерку братьев Рейнхардт, от которых, правда, и до этого никто живого слова не слышал. Но Джоди сама и прервала молчание:

– Но это никоим образом не умаляет роли русского фольклора в выведении отдельного еврея Липскерова Михаила Федоровича из стрипа. В его русской разновидности. Именуемой delirium tremens. Но проблемы со сном у него остались. Мы же сами проводили его с девицей Эмми Уайнхауз в местечко Вудсток, на остров Буян, в часовенку с камнем Алатырь, исполняющим желания… А сейчас пойдем, милый, в покои, взойдем на ложе супружеское и проверим на эрогенность твои застоявшиеся в разлуке эрогенные зоны. Пошли…

И она коснулась перстами Кощеевой руки.

У КОЩЕЯ ВСТАЛО ВСЕ!

– А как же мы?! – хором спросили мы с Кертом. – Как нам пройти сквозь замок?

– В сельцо Вудсток? (Это я.)

– На остров Буян?(Это Керт.)

– В часовенку? (Опять я.)

– К камню Алатырь? (Опять Керт.)

– Исполняющему желания? – (Вместе.) – Ламца-дрица-оп-цаца?

– Да пошли вы на хрен, – отвещал Кощей.

А Джоди добавила:

– Джилиам, проводи дорогих гостей на хрен. В сельцо Вудсток, на остров Буян, в часовенку с камнем Алатырь, исполняющим желания.

И они с Кощеем ушли. А нас с Кертом проводил к exit'у из Кощеева замка старший лейтенант Джилиам Клинтон. Мы вышли на стежку-дорожку. Вслед нам махал лапой трехногий пес. А рукой нам махал какой-то пацан, чем-то напоминающий меня в детстве. И Михаила Федоровича. Которого я никогда в жизни не видел. По-моему.

Линия Джемми Хендрикса

– Тихо, лошадь, тихо… Нельзя скакать, очертя голова. У тебя уже пена падает. Как снег все равно. Плохо. Снег в поле. Всюду снег и всюду поле. Где укрыться? Под каким небом? И ветер, ветер… Куда скачу, не знаю. И этот пес трехногий где? Куда ускакал? Как он на трех ногах? Когда лошадь на четырех спотыкается. Холодно, холодно, холодно… А ведь только что был весна…

А ведь и правда весна… Куда девался снег, куда девался поле, куда девался пес этот бедный? И лошадь пропал. Хороший лошадь был… А может быть, он где-то есть? Лошадь не человек, просто так пропасть не может. Его искать будут. Он полезный. А человека кто искать будет? Когда вон их сколько! И всегда еще родить можно. Это когда яйца есть. У человека, у семья, у народ… А когда у народа яйца пропадают, кто тихти-пихти делать будет? А без тихти-пихти народа не получается. И тогда тихти-пихти весь народ. И пустое место остается…

Не знаю, что это за город. Был такой город у меня. И еще такой был. Много такой город был. Когда футбол играешь, много разных городов. Только каждый город – это стадион, гостиница и девочки. Разные девочки. Беленький, как снег, черненький, как вот… черненький, одним словом, ну и рыженький… Этот редко. У меня рыженький девочка, если честно, не был. Сто, может, стадионов, сто, может, девочек беленький, черненький, а рыженький не был. Один раз рыженький девочка мимо меня прошел с пустыми бутылками. Хороший девочка. Он мимо меня прошел после игры и вздрогнул. Чего вздрогнул, не знаю, но я этот девочка помню. Рыженький!!! Аллах!.. Это же тот самый город! А как его зовут? Слушай, отец, честно тебя прошу, как этот город называется?

Замудонск-Сибирский? Слушай, отец, а ты случайно такой рыженький девочка не знаешь? Какой-какой! Я ж тебе русским языком говорю – ры-жень-кий… Что тут не понять? Зайти в сауну брата Мика? А… брат всех девочек в городе знает? А как туда дойти? Собачка проводит? Аллах! Это же тот трехногий собака, который в степи пропал.

Идем, собачка, как я рад, что ты живой. Я тебя не спрашиваю, как ты здесь оказался. Я понимаю, у меня – свой тайна, у тебя – свой тайна. Ты мне яйца откусил. Ну, откусил, откусил, куда идти, к кому идти по-честному сказал. Ты только покажи, где сауна брата Мика, а уж потом к Михаил Федоровичу. И этот маленький русский шлюшка, извини, девочка, отыскать, а потом… да ты сам знаешь.

Ох красота! Скажи, это ты брат Мик? Здравствуй, брат… Здравствуй, брат, здравствуй, сестра, здравствуй, брат, здравствуй, брат, здравствуй, здравствуй, здравствуй… Скажи, брат Мик, ты тут такой рыженький девочка не видел? Нет, не наш девочка, русский… Лет пятнадцать – тридцать… Молодой… Я ее один раз видел. На стадионе. Бутылки собирал. Он собирал, я футбол играл замудонск-мартановский «Спартак». Сам ты мудак. И от себя добавлю – вонючая ослиная задница. А вот по яйцам ты мне зря. У меня там, кроме обиды, ничего нет. Ой, извини… Это я что, тебя ножичком?.. Что? В живот?! Ой, извини, я туда и хотел. Брат Мик, ты извини, что я у тебя тут напачкал. Он не меня обидел. Он весь народ кавказской национальности обидел. Он всему народу кавказской национальности по яйцам ударил. И весь народ заплакал. От обиды. Потому что его по яйцам. А он – далеко. Он же не знает, что Джемми Хендрикс здесь. Что Джемми сейчас его кишки его же яйцами фаршировать будет. Так что, кто-нибудь мне скажет, рыженький девочка видел? знает? кто? И Михаил Федорович… Рыженький девочка был? Давно? В каком году? Да я недавно здесь играл! И этот девочка видел…Как, говоришь, ее звали?.. Джанис Джоплин?.. Красивый имя… У русских вообще красивый имя. Тина, Элла, Кристи. И куда этот девочка делся? Уехал… Куда, зачем? Михаил Федорович искать??? Он же и мне нужен. Ну, и рыженький девочка… Джанис… Помню ее. Рыженький. И еще один девочка мне нужен. Ну, этот девочка Эмми я знаю, где искать. Он в Замудонск-Тверской уехал. Я за ним погнался на лошадь, разный люди встречал, некоторых убил, а то как можно – много людей встречал и ни одного не убил? А потом рыженький девочка Джанис вспомнил и здесь оказался. Меня собака трехногий привел. Ты его знаешь? Лет пятнадцать здесь ошивался, а потом пропал? Наверное, меня искать ходил. А куда Джанис, говоришь, ушел?.. В Замудонск-Машлык… Понял. Вон на том маршрутном такси ушел? Сейчас пойду сяду… Хорошо, не буду торопиться. Только там не один такси. Там много. И люди много. Странные люди… Шаровары, сапоги, ус длинный, волос на голове длинный, сабля на боку длинный, очень злой…

Да и вы, братья, на вид тоже злой. Зачем молодой человек в баре в папаха сидеть, черкеска сидеть, карамультук сидеть, сабля длинный сидеть? Вы что, эти люди с длинным волосом на голове убивать будете? Я понимаю, как получится. Ай-яй-яй, как нехорошо получилось… Не кричи все вместе! Научились здесь в России не по-человечески. Кто из вас здесь старший? Ты? Как тебя зовут? Хукер? Рассказывай…[10]

– Так вот, Джемми, объясняю тебе как человеку новому, футболисту (я не имею ничего против футбола), но от транспортных проблем российских городов далекому и в способах перемещения человеческого фактора по российским дорогам осведомленному не во всех тонкостях, суть сложившейся еще полтора века назад проблемы с общественным транспортным в городе Замудонск-Сибирском. Когда указом Его Императорского Величества, не помню его имени и порядкового номера, наших предков впервые эскпортировали в эту отдаленную камеру тюрьмы народов, местный люд промышлял розничной торговлей: иголками, ситцем, гребешками для волос, пудрой и губной помадой. Все это красноречиво описано народным поэтом-демократом Николаем Алексеевичем Некрасовым в его народной песне «Коробейники», закончившейся тихти-пихти между продавцом и покупательницей. Именно в этом состояла сущность розничной торговли в царской России. Но передвижение коробейниками пешим ходом сужало торговые перспективы и ограничивало количество тихти-пихти, в результате чего народонаселение Сибири росло медленно. А питаец не дремал. И вот по всей Сибири на вдохновенное «…твою мать» уже не звучало темпераментное и гордое «…свою – дешевле обойдется», а медленно телепалось безликое и равнодушное «моя твоя не понимай». И тут меня сюда выслали. Я тогда был молодой, но суть проблемы оплодотворения Сибири принял всем сердцем. Через месяц у меня была дюжина умиротворенных лошадей Пржевальского, которых я и использовал в качестве гужевого транспорта для перевозки коробейников к покупательницам. Которые после интенсификации торгового процесса стали плодоносить регулярно, отчего по всей Сибири стал растекаться народишко и возникать остроги и посады, куда на теплые места стали прибывать народовольцы с целью просвещения местного люда, включая одомашненных тунгусов и нанайцев. Отчего, по одной из версий, нанайцы стали самым культурным народом. У них на душу нанайского населения приходилось больше всего певцов в лице Кола Бельды. Нанайца воинственного, грозившего местным дамам увозом в тундру, которой он, отродясь, не видел, если они не дадут ему тихти-пихти по месту проживания.

И тут в наш город стали прибывать ребята из Запорожской Сечи, народ неразборчивый, сущности воинственной (в смысле пограбить), за что и были разогнаны со своего насиженного места в Запорожской Сечи путем расказачивания и строительства Днепрогэса. Вот представь себе, Джемми: ты засыпаешь себе на дороге от одного шинка в другой казак-казаком, укрывшись от непогоды оселедцем, а просыпаешься расказаченным, а через тебя построен Днепрогэс. «Це дило надо обжувати», – думает себе расказаченный, а пока он це дило разжувати, он уже в Сибири. Очень злой и очень голодный. А Сибирь – это тебе не Крымская Орда и чертовы ляхи, у которых грабежом можно пропитание себе обеспечить, а уж опохмелиться нет никакой возможности. Потому что шинки – под Днепрогэсом, а их хозяева, финкели и янкели, пошли в марксисты по родству еврейской души. И вот этот полутрезвый казак в поисках чего попить прибредает сюда, в Замудонск-Сибирский, и первым делом убивает дедушку Сигала, который как раз дожидался около ржи высокой, как поладят коробейник и местная девица по имени Катя насчет цены на… Ну, не очень девица… Потому дедушка Сигал вот уже семь лет поджидал их в преджатвенную пору во ржи во высокой. А зачем поджидал? А затем, чтобы узнать, как поладили они. И этот похмельный хохол убил дедушку Сигала из-за умиротворенной лошади Пржевальского, подмяв под себя общественно-транспортный бизнес в Замудонск-Сибирском. Который на время по желанию трудящихся стал Замудонск-Днепрогэсским. А для придания названию исторической достоверности запрудили местную речонку без внятного названия и назвали ее Днепр-Замудонский. И затопили рожь высокую вместе с коробейником и девицей Катей. И вот уже целый век, а может, и более того, отдельные девки, с сомнительными целями купающиеся по ночам в Днепре-Замудонском, опасаются мужика с рыбьим хвостом, который страшно любит их тихти-пихти под шум турбин Днепрозамудонскгэса. Но детишек они приносили нормальных.

Но это, брат мой Джемми, будет нескоро. А потом эти чубатые весь бизнес у нас отобрали. Ну а где чубатые, там необъяснимый факт возникновения шинков под разными паллиативами. Такой вот детерминизм. Так и появились в Замудонск-Сибирском, он же Днепрогэсский, первые евреи. И вот бар, в котором мы сидим, родился из первого в Сибири шинка, хозяином которого был мигрант с одного из днепровских порогов Керк Секунда. Брат Шломо Секунда, который сочинил песню «Бей мир, бис ту шойн». А этот, наш Секунда, тоже любил музицировать под гармонь и написал всесоюзный шлягер «Я помню тот Ванинский порт». И он стал всенародным, потому что не было в России народа, который бы под этот шансончик не прогулялся по чудной планете по имени Колыма. Но до этого еще далеко.

А разговор наш идет о рейдерском захвате запорожским казаком транспортного бизнеса в лице умиротворенной лошади Пржевальского. Ну и убийства дедушки Сигала. И шел в России предгрозовой тысяча девятьсот четвертый год. Унизительное поражение царского самодержавия от японца всколыхнуло в России предгрозовые ветры. Нет, Джемми, в ней и раньше попердывали, но чтобы так!!! И вот в это удушливое предреволюционное время кавказский рабочий класс Замудонск-Днепрогэсского, возмущенный засильем в транспортной отрасли всего сибирского Замудонья запорожского капитала, вырезал всех запорожцев, включая и того запорожца, который прибыл из-за Дуная. А когда из Замудонск-Столичного прибыл строительный отряд на предмет массовой застройки Замудонья социальными панельными виселицами, отмазались кровной местью. Ну, их пожурили немного. Ну, выпороли немного, ну, сослали на… но не повесили же… А лошади Пржевальского между тем обратно приобрели кавказский акцент. А кавказских революционеров сослали сначала в Белоруссию, а потом и в Магадан (такой вот странный трафик, такой вот логистический подход), чтобы метафорическая тюрьма народов обрела кровь и плоть. И они организовали там кавказский ансамбль песни и пляски, который каким-то непостижимым образом стал джаз-оркестром Эдди Рознера. Так что его музыканты Гофман, Маркович, Цейтлин и сам Эдди были коренными кавказцами.[11]

– Таким образом, Джемми, эти запорожцы, оголодавшие от незалежности, вспомнив о некогда принадлежавшей им собственности на окраинах имперских амбиций, прибыли вновь для рейдерского захвата газелей Пржевальского. Чтобы подмять всю транспортную инфраструктуру под свою руку и тем самым дать некие преференции запорожским коробейникам на тихти-пихти местных покупательниц. И вот мы здесь собрались, чтобы запорожскому врагу больше никогда не гулять по республикам нашим.

Так вот, брат мой Джемми, если мы, твою мать… сейчас… то они… бл…дь… а… сраный… ослы!!! Тихти-пихти их в жопу! Я сказал…

И брат Хукер замолчал…

Джемми, сказал я себе, здесь твой народ защищает то, что эти собаки с приклеенными усами, похожие на козлов, хотят отобрать у нас – нашу исконную сибирскую землю, наш маршрутный такси, наш суверенное право на тихти-пихти, носителем которого является многонациональный народ Кавказа. И когда я предстану пред Аллахом раньше, чем пред Михаилом Федоровичем, то Аллах вернет мне мои яйца, и я закрою ими ворота тамошней «Барселоны», после чего тихти-пихти семьдесят девственниц, положенных мне по Корану. Ибо без яиц семьдесят девственниц – это не шестнадцать русских заключенных женщина в замудонск-красногвардейской бане. А если – к Михаилу Федоровичу. До Аллаха. Пусть сами об очередь договариваются! Кто я такой?! Футболист! А Михаил Федорович – это!!! Это как Аллах, только на земле. Потому что, брат, только Аллах может вернуть яйца, откусанные трехногим псом. И найти русский девочка, который брат мой Берри, ай-яй-яй, веришь, убью, когда увижу, после того как этот девочка женится, и за хороший человек отдам. Вон дядя Джастин Бешеный раненый лежит и, кроме вдовы Денни Айеловича, ухаживать за ним некому. А тут будет русский молодой жена. Русский жена отзывчивый, необычный. Ее сначала побьешь, а потом – тихти-пихти такой сладкий. Потому что русский женщина всегда вину свою чувствует. Не знает, какую, а чувствует. Потому побьешь – наказание за какой-то грех, а тихти-пихти этот грех – искупление. Так что этот русский девочка, Эмми ее зовут, будет дяде Джастину Бешеному хорошей женой. А найти ее… Аллах, помоги мне! А я тебе сейчас в жертву жирный, сладкий запорожец принесу. Ибо ты сказал: «Убей неверного, и тогда его газель Пржевальского станет твоей. Даже если твой жопа никогда в ней не сидел». А название Суры и номер айята подзабыл.

Так что, брат Хукер, дай мне старинный, от предков доставшийся Калашников, и я припомню этим неверным императрицу Екатерину, генерала Ермолова, Лаврентия Павловича, Иосифа Виссарионовича, генерала Шаманова и… ставь музыку, брат Хукер…

Смело мы в бой пойдем за власть Советов

и как один умрем в борьбе за это…

– Не, брат Хукер, это немножко не тот песня… Какой власть Советов? Половина наших легло… Другую поищи….

Смело мы в бой пойдем за Русь Святую

и как один умрем за молодую…

– И этот песня немножко не тот… Какой Русь Святая? Первая половина наших полегла… Другой песня давай!!! Брат Хукер, музыкальный автомат заведи, боевой песня поставь!

Hey Mambo,Mambo, Mambo Italiano!

Hey Mambo, Mambo, Italiano!

Go, go, go, Joe, mixed up SigilianoSigiliano

All you Calabrese Calabresedo the mambo like crazy

Hey mambo! Don’t wanna tarantella,

Hey mambo! No more-a moozzarella…

– Вот это – настоящий кавказский песня. Боевой… Ах, красиво как! Тра-та-та!.. Есть!

АхАх, как Hey! Ух, как mambo! Ух, как Italiano! Вот тебе – hey!.. Вот тебе – mambo!..

Тра-та-та!.. Сейчас этих снимем!..Тра-та-та…

В жопу!.. В Italiano!.. В Украино!.. В Запорожно кончатто шахнетто!.. Go, go, go!..

Вот и все, брат Хукер. Нет запорожский маршрутка. Вах! И твой маршрутка нет!

Аллах! Какой моя вина?! Я виноват?! Если этот трусливый запорожский собак, кроме своей, и в твоя маршрутка сидел! Как их оттуда из бара-сауна без Калашников достанешь?! Вот и дядя Джилиам скажет… Ты как здесь оказался? О рыженький девочка сказать? Ох, спасибо, дядя Клинтон… В какой город уехал? В Замудонск-Машлык?.. А зачем – Замудонск-Машлык? Чтобы оттуда спутник долететь степь под Замудонск-Красногвардейским? Зачем туда? Там плохо, там смерть ходит, там я был, там слезы текут, там высокие травы, глубокие снега, а под ними трупы, трупы, трупы… Меня ищет? Зачем такой рыженькой девочка бедный кавказский человек искать? А как, дядя Джилиам, я у нее спросить? Вернуться в тот степь? Где мой дедушка убил, где друг мой убил, зачем ты ее туда послал? Зачем все так?!

И вечный мусор, без которого не держится ни одна земля на Земле, запечалился и одновременно захолодел и сказал слова:

– Гражданин Хукер, налейте моему юному другу, по совместительству вашему соотечественнику, зелена вина, дабы мог он полнотой души принять, усвоить и запротоколировать те простые вещи, о которых знать не знал, ведать не ведал по причине ленности мысли и привычке жить по установленным обычаям и придерживаться истин, записанных в книгах, кои писались живыми человеками и истинами не являются. Потому что в разных книгах – разные истины. А истины не могут быть разными, потому что их – одна. И она проста, как просто все самое сложное, и называется «человек». От одного Человека и его Женщины пошли все остальные человеки, которые запамятовали первоначальную истину, что каждый новый человек – лишь выплеснувшийся из Прахрена Первого Человека и размножившийся в тысячелетиях прасперматозоид, у которого одна физическая потребность – добраться до праяйцеклетки. И открыть дорогу в завтра, не будем забывать этого, господа и мой юный друг Джемми, своим юным потомкам, носителям сперматозоидов следующего поколения. И процесс этот до чрезвычайности увлекателен. И я прошу прощения, граждане, мне придется воспользоваться некими терминами, не принятыми в научных сообществах, но понятными и доступными каждому человеку, выросшему из сперматозоида. Если он, конечно, не последняя профурсетка и ни разу не драная старая профура.

Так вот, граждане России, имеющие исторической родиной Северный Кавказ, применяя к сперматозоиду аналогию старинной образности: «Из праха рожден, в прах превратишься», относящуюся к человеку, получим противоположный результат: «В шахну вошел, из шахны вышел». Я понятно выразился?.. То есть, чтобы из шахны вышел человек, в нее должен войти сперматозоид. Отпрыск того самого сперматозоида, который Прахрен выплеснул в Прашахну. И оттуда они пошли по всей Земле, которая, как и в первый день творения, была безвидна и пуста. А как ей не быть пустой, если до того на Земле никто не… Как сказал бы мой Джемми, не было ни одного тихти-пихти. А потом пошло-поехало. Как образно выражались и продолжают выражаться в границах Российской империи, Советского Союза и Российской Федерации, мир скурвился. И конечной целью отдельных человеков, как с достаточной степенью убедительности доказал один ученый еврей, а таковые среди евреев – не редкость, стала шахна. А целью всего человечества – Всемирная Шахна в метафизическом смысле этого слова. Смысл слова «метафизический» знаком только самым забубенным русским инженерам человеческих душ, которые им замудохали мозги этим человеческим душам. Продолжаю. И в эту Всемирную Шахну войдет Всемирный Хрен, который выплеснет в нее Всемирный Сперматозоид, который через отмеренный срок и выйдет из Всемирной Шахны Всемирным Человеком.

Вечный страж законности притомился, вынул из кармана небольшой имперский флаг, высморкался в него, вытер пот со лба невеликим красным знаменем, под которым любил ходить израненным командир, а потом выпил водки, промакнул рот триколором и продолжил:

– И в этом Всемирном Человеке сольются все человеки, вылупляющиеся на свет из Всемирной Шахны первой Женщины. А почему я говорю «Всемирная», милые моему сердцу джентльмены города Замудонск-Сибирского, приехавшие с Кавказских гор, где чистые родники, где мех овцы мягче пуха на голове новорожденного ребенка, где мясо шашлыка такое нежное, что его не надо жевать, где… ну, да ладно… Не об том речь, мужики… а потому, что эта самая шахна была в начинающемся мире единственной, а потому и Всемирной. И все человеки, жившие и умершие в тысячелетия между двумя Всемирными Шахнами, от самого Первого сольются в самом Последнем. Всемирном Человеке. И вот ведь какая хреновина, мужики: в этом Человеке будут и убитые, и искалеченные, и насилием замученные, и изведенные во чреве матери, и голодом отравленные, и собственными слезами захлебнувшиеся. И Всемирный Человек уже при рождении будет ущербным, ибо не может быть здоровым тело, состоящее из бракованных и изорудованных деталей, сгубленных до завершения амортизационного срока. И в жизнь вечную Всемирный Человек войдет страдающим. Иными словами, спасется для вечного страдания. И в Вечном Цветении будет гнить его Вечное Тело. А потому, Джемми, и вы, козлы, и другие шесть миллиардов козлов, живущих на этой земле, братья и сестры, к вам обращаюсь я, друзья мои, перестаньте, бляди, убивать, мучить и калечить друга друга. Ибо, как метафорически сказанул один чувак, «кто как обзывается, тот так и называется», что означает «отольются кошке мышкины слезки», то ись, братие и сестрие, которыя здеся отсутствуют по вашим басурманским обычаям, кажинный, самый последний шмок сам себе и мышка, и кошка…

И вечный мент замолчал. А остальной северокавказский люд не замолчал, потому что молчал и без того.

А Джемми почему-то успокоился, поднялся со своего места, вышел из бара-сауны брата Мика и, поклонившись каждому выжившему запорожскому казаку, собрался в путь по следу Джанис Джоплин, которая шла на его запах. Чтобы вместе добраться до… И так далее, как неоднократно уже сообщалось в этом мутном повествовании.

Но до степей под Замудонск-Красногвардейским, куда отправилась в его поисках Джанис и куда он должен был направиться в ее поисках, было далековато. Да и весь наличный транспорт в лице маршрутных такси совместными стараниями Джемми и Калашникова был превращен в решето. И ближайший к Замудонск-Сибирскому наличный транспорт обретался где?.. Правильно. В городе Замудонск-Машлык с его странными внутригородскими разборками, терками, стрелками.

– А как Замудонск-Машлык добраться, дядя Джилиам?.. Куда ты делся, дядя Клинтон?.. А ты, собака, откуда взялся? Ты очень странный собака… Одна нога нет, а то – там, а потом – тут… Хотя у меня не то что одна нога нет из четырех, у меня два яйца нет из двух. А я тоже то – тут, то – там… Что смотришь на меня? Что сказать хочешь? Как Замудонск-Сибирский Замудонск-Машлык добраться транспорт Джанис Джоплин Михаил Федорович русский маленький девочка Эмми брат Берри яйца возвращать ворота «Барселона» закрыть а потом большой настоящий жениться Джанис Джоплин и лучший любовь тихти-пихти без яиц никак нельзя… Как быть, мой трехногий брат? Как? Ты где?..

И я где?.. Ой! Зачем стреляешь, брат? Я тебя не трогал. Ты меня не трогай. Ты не знаешь, где я?.. Замудонск-Машлык?! Брат! Мне ж сюда и надо! Тут у вас транспорт, машинка, поезд, самолет есть? Спутник?.. Улетел?.. Ай-яй-яй… Куда ты меня ведешь? Иду, иду… Только не надо стрелять…

Слушай, брат, я могу с тобой поговорить? Когда язык твой отрежу, когда уши отрежу… Чтобы твой язык твоим ушам слушать не мешал… Главный кто город? Кто его держит? Кто у вас градообразующий человек? Вот и веди к Билли Айдону… Очень знакомый имя. Скажи, что я пришел к нему с приветом от брата Хукера из Замудонск-Сибирского… Какое твое дело, брат, зачем? Рассказать, что солнце встало! Скажи этот Билли Айдон, что Джемми Хендрикс его видеть хочет… Что значит, раньше надо было говорить?! Когда ты меня стреляешь?.. Спасибо, брат, веди Билли Айдон… Веди… Синагога?!.. А! Аллах един!..

И вот мы сидим в синагоге дяди Билли Айдона, который только что отправил рыженький девочка на спутнике в степь. Там, где, не дай мне заплакать, песик, дедушка мой лежит с сорок четвертый год, друг мой маленький по подъезду с девяносто второй год. Много народа убитый лежит разный год. Своими и чужими убитый. И, понимаешь, песик, мой запах и запах смерти, и рыженький девочка не знать, где мой запах и где – смерть. И он не захочет выйти замуж за запах смерть… А если нет рыженький жена, то зачем мне яйца? Зачем мне «Барселона»? Так что надо срочно завернуть этот спутник назад, в Замудонск-Машлык, пока он не сел в степи под Замудонск-Красногвардейским, где под каждой ногой человек хрустят кости других человека. Чтобы девочка не успел нюхать запах смерти, запах Джемми Хендрикса…

И дядя Билли Айдон, который, оказывается, мой родственник через брат прадедушки сестра внука племянника дяди Джастина Бешеного, который раненый… Он вообще-то из рода Секс-Пистолс, который репатриант из иудейский краев… давным-давно… А вообще-то он из чьего-то колена. Хотя я не понимаю, как человек из колена. Из ребро – туда-сюда, и то не человек, а женщина. И вот дядя Билли Айдон звонит по мобильный телефон спутник назад завернуть а тот завернуть не может не знает куда завернуть потому что темно и где назад и где вперед мало известно потому что Джи-пи-эс на спутник смылил на скутер сын ювелира Боб Марли в обмен на Глонасс который смылил какой-то говнюк имени неважно уже убили с опытного марсохода который уже десять лет стоит в замудонск-машлыкский парк культуры потому что опытный и сделан из дерева и Глонасс тоже деревянный потому что опытный и показывает север и юг и то не очень точно потому что стрелка тоже деревянный и закреплен в этот Глонасс намертво в направлении в темноте не видно и проблема как Джи-пи-эс неизвестно на чем доставить на спутник который неизвестно где потому что в темноте не видно и не слышно потому что с глушителем чтобы не будить людей при обострении конкурентной борьбы в случае и умирать во сне а тут замудонск-сибирский маршрутка ждет улетай обратный путь откуда привез в Замудонск-Машлык рыженький девочка Джанис Джоплин предлагает за накрыть поляну найти этот драный спутник с его драным водила и набить ему хлебало по мотивам человек человеку друг товарищ и брат и вернуть девка без всякий Джи-пи-эс только заправить его маршрутка на халяву а бензин проблема с заправкой а ты песик об этом знаешь заправил маршрутка шотландским виски White Horsе замудонск-машлыкского химзавода взлетел в воздух перелетел на темная сторона Земли и нашел спутник и на буксире везет его сюда, на космодром города Замудонск-Машлык вместе мой рыженький девица Джанис…

Все, стой, песик! Где ты, собачка, куда исчез? Вон садится спутник с маршрутка. И вот рыженький девочка выходит. Ах, какой девочка! Шестеро детей у нас будет! Если хоть один яйцо вернут! Михаил Федорович. Где он, кто он? Может быть, дядя Клинтон знает. Он все знает. Здравствуй, девочка. Здравствуй, Джанис. Что ты такой тихий? Что ты такой скромный? Правильно, тихий, правильно, скромный… Такой жена должен. Настоящий кавказский жена. Не то что этот Эмми, которого Берри тихти-пихти… Что такое говоришь, Джанис?! Как Берри виноват?! Что такое Эмми не виноват? Он кусаться должен! Он Берри волосы рвать должен! Глаз царапать! Так, постой минутка… Забыл, у Берри один глаз от рождения?.. Или потом?.. Вот я тебе жениться хочу. Ты же мне глаз не царапать? Может, Берри тоже жениться хотел? Только он молодой, ему жениться рано, а тихти-пихти – как раз. И он порядок решил изменить: сначала тихти-пихти, а потом – жениться. Да и девочка молодой. Пятнадцать лет. По нашим законам Российская Федерация в пятнадцать лет жениться нельзя. Правильно говоришь, тихти-пихти тоже нельзя. Но хочется. Больше, чем жениться. Вот я этот девочка ищу, чтобы Берри жениться. Разрешение получим дяди Джастина Бешеного. Он же родственник, недорого… Только этот Эмми найти надо. Где искать? Замудонск-Тверской видели? Кто видели??? А, это ты видели, дядя Клинтон?.. Как ты тут оказался? Так и оказался? Понял… Если ты так сказал, значит, так я и понял. Дворец Кощея?.. Михаил Федорович?.. Очень нужен… А где сейчас?.. Вудсток, остров Буян, часовенка… Камень Алатырь… Я так понял, дядя Кощей – блокпост Вудсток… И Михаил Федорович там? Как «тут был»?! Так был?.. Ну, тогда ладно. Если он яйца возвращать может, который откусил трехногий собачка, хороший собачка, тоже тут был, а потом пропал. Будто человек Михаил Федорович. Один – пропадает, другой появляется. Один яйца кусает, другой их хранит… Понял, этот Михаил Федорович – общак.

А скажи, дядя Клинтон, как дворец Кощей попасть? Подарок дари, да? Деньги давай, да? Отара баран давать, да? Начальник район делать, да? Не знаешь, да? Он сам скажет, да? А как до дворец доехать, да? На спутник! Нет!!! А другой путь нет? Маршрутка? Он сейчас на накрытой поляне на блюде из-под поросенка отдыхает. Какой выход, говоришь?.. Заснуть здесь и проснуться там? Ты сказки рассказывай? Ты же милиционер, а не Оле-Лукойе. Девочка, рыженький, ты чего глазки закрыл? Закрыл… Заааакккккрррррыыыыллллл…

И трехногий пес лизнул их спящие лица.

Линия Джанис Джоплин

И вот летим мы по-над Россией в сторону Замудонск-Красногвардейского, где я наконец встречу Джемми, и начнется то, чего никогда у меня не начиналось. А девчоночке уже двадцать семь годков и ничего-ничего такого еще не было. Вот надо же, чурка какая-то, а вот надо же… Да и тело у меня… В сауне у дяди Мика провели полный ребрендинг. А вот что это точно, не знаю, но так говорил один мужик, который любил меня брать, когда мне еще семнадцать не накатило. На него в конце девяносто второго челноков штук пятнадцать пахало. Шесть контейнеров на стадионе держал. Он меня всегда в новое одевал, прямо из Питая, но так, чтобы ярлыки не повредить. И вот когда я вся Диор, Гальяно, Виттон, он загорался и, когда кончал, весь криком исходил: «Уитни, Уитни, Уитни…» А в следующий раз: «Кайли, Кайли, Кайли…» И каждый раз меня, как по первоходку. И он это называл «ребрендинг». Вот такое у меня сейчас тело. Когда почти семнадцать. Нет, хренов, членов то есть, пенисов мужских к тому времени порядком перегостевало, но тельце прямо вот как сейчас. Да и хрена, члена то есть, пениса мужского в себе я припомнить не могу. Как отрезало, как не бывало, как целка я некоснутая и мокрую свою шахну, промежность то есть, девичьим пальчиком успокаиваю. Вот что такое «ребрендинг» сауны дяди Мика.

И тут приходит ночь. И спутник в этой ночи заплутал. Потому что темно… Ночь же… А управление ручное. А Глонасс – ну это такой компас, опытный образец, который сварганили только что, – деревянный, и стрелка у него деревянная, и показывает все время север, когда дяденька космонавт Вишез ею в зубах не ковыряет. Потому что стоматолог на космодроме Орнетт Коулмэн немецкую металлокерамику приватизировал, а наша металлокерамика еще в рост не пошла и при/после еды тут же распадается. Потому что это следующий этап – ею кушать. А на данном этапе ею можно только улыбаться. А кому в космосе улыбаться? Некому. Вот дяденька космонавт Вишез ею и кушал. А она не для этого. Вот он стрелкой Глонасса ее остатки с остатков зубов сковыривал. А она не для этого. Она, вообще, ни для чего. Ну не совсем… Вот наша металлокерамика – чтобы ею улыбаться, а наша Глонасс – чтобы над ней смеяться. Ну и что? Летим же как-то. Правда, не знаем, куда, но летим. А может быть, и не летим, а падаем. Потому что ночь. Звезд на небе нет, и, где небо, неясно. И где земля, тоже неясно. Потому что невесомость. И вот тут поступает команда из Замудонск-Машлыка спутник завернуть. А космонавт Вишез как ни в чем не бывало стрелкой Глонасса металлокерамику сковыривает. Я ему говорю, что надо назад, потому что там, в назаде – Джемми! Ждет! А он отвечает, что он знает, хрена ли толку (так вот при девушке выражается), когда сейчас ночь, в темноте не летают. Тем более полная неясность, где и куда, а он не пацаны из «Что, где, куда» отвечать вопрос, когда во время полярной ночи наступает утро. И эти долбожлобы (так вот при девушке выражается) не могут ответить, утро – это когда завтрак. Обед – день. Ужин – ночь. И проблема только в том, чтобы отличить завтрак от обеда, а обед – от ужина. Когда все в тюбиках. И мы в спутнике продолжаем быть в неизвестно где.

И тут нас тряхануло, и свет за окном появился. А там какая-то неведомая сила в лице трехного песика нас куда-то волочет, и тут встают рассветы над планетами, и мы садимся обратно на космодроме Замудонск-Машлык. И первое, что я там слышу, так это запах Джемми. И вот сейчас дверь спутника откроется, и я его увижу и всо… Нет, ты с ума сошла, девка, ты ж не какая там блядь (слово-то какое) с замудонсксибирской свалки, а так, ну не без греха, все-таки не школьница, а вполне себе приличная молодая женщина, которая вот его во снах своих видела, хризантемы всякие и лебеди белые, и они оба на лодке, а там остров… И ее рыжая голова у него на плече… В общем, аленький цветочек.

И тут Джемми подходит, трогает меня за плечо… И мы говорим о какой-то девочке Эмми, которую брат Джемми три дня назад снасильничал, сволочь черная. А Джемми надо к Михаилу Федоровичу, которого я знаю, душевный алкоголик, и все жены при нем. А без разрешения Михаила Федоровича Джемми жениться нельзя. Власть у него такая.

А где-то дворец Кощея, а где-то девочка Эмми, а без них или кого-то одного никак не попасть в сельцо Вудсток Тверского княжества, на море-окиян, где остров Буян, а на нем – часовенка, в которой дремлет камень Алатырь, исполняющий желания. Да у меня-то всего одно, вот Джемми и ребеночек. То есть уже два желания. А если два ребеночка или три… А? Да что, жадный он, что ли, камень этот? Это у золотой рыбки три желания, а об ограничениях этого камня дяденька Клинтон вроде не говорил. Так что, как пойдет… пойдет, пойдет… Я чувствую… Вот только как до Кощеева дворца добраться? Космонавт Вишез в запас ушел, школьникам уроки труда ведет, а дяденька-маршрутка на накрытой поляне лежит. Головой в блюде от поросенка. Очень хорошо смотрятся. Головы дяденьки-маршрутки и поросенка. Обе с закрытыми глазами. Спят. О, и Джемми спит. И похрапывает так хорошо во сне. Ровно младенчик. Я знаю. Пару лет назад одна девка у нас как-то невзначай младенчика родила, а до этого как-то никто не замечал. Даже один мужик, когда ее швор… (фу, слово какое грязное), то говорил, что у нее шах… (ну откуда эти слова прут… прямо перед собой стыд берет) горячая. А после уже ничего не говорил, потому что она как раз рожать-то и собралась. И как, скажите на милость, такую шво… (язык бы свой поганый вырвала), а бабки-то уже заплачены, а мужик, ну, он в своем праве, ему меня (да не меня, а другую девчонку, тоже Джанис зовут, а я никогда этим и не занималась) на отработку мамка послала. И вот совпадение смешное: мужик кончил и девчонка родила. И этот младенчик закричал, а потом заснул. Да и как не заснуть, когда Орландо ему на личико его сморщенное руку положил. А потом унес куда-то. А девчоночка эта, когда в себя пришла и младенчика не нашла, то половину денежек от того мужика у мамки попросила, как свое заработанное, в аптеку сходила, а когда вернулась, то ушла, шатаясь, в глубину свалки, и все… Я за ней пошла. По каплям молока на земле… А потом капли кончились, и девчоночка кончилась. Ну, я ее шмотками закидала, не оставлять же неприкрытую, и ушла. Работа.

И вот Джемми, как тот младенчик, лежал с закрытыми глазенками и открытым ртом. Только Джемми сильно небритый был. Ну, это у них, черных, так принято.

Да и меня в сон потянуло. Так дяденька Клинтон сказал: заснуть и во сне к Кощееву дворцу подобраться. А уж оттуда… Ну да я уже об этом не раз говорила… А сна нет, как нет. Только лежу себе на асфальте рядом со спящим Джемми, хочу его обнять, а рука пустой воздух к себе прижимает. Пустой-пустой, да не совсем, в правой руке, такой маленькой, рука мамы моей, Риты.

А у мамы рука большая, а на ногтях темно-малиновый маникюр, только грязь из-под ногтей все равно видна. Да у девчонок ее возраста руки всегда грязные. Да и откуда им быть чистыми, когда на свалке живешь. А я и не знаю, что есть какие-то другие места, где люди живут. Мне насчет домов никто никогда не рассказывал. Только Михаил Федорович что-то о пряничном домике с сахарной крышей рассказывал. И вот в этот пряничный домик мама Рита меня и привела. А пока в дверной колокольчик леденцовый звонила, я от дверцы кусочек отломила и сжевала. Ой, какой вкусный! Шоколад называется… И он весь по лицу размазался, и тот старичочек, который эту дверь открыл, очень этому обрадовался, и когда мама Рита меня шлепнула, потому что нельзя без спросу кусочек от двери, то старичок ее остановил и сказал, что это прелестно и просто очаровательно – вот такой вот замечательный ребенок, и вот это личико в шоколаде – это совершенно фантастическая вещь, что вот именно такие детские личики он и любит, вот с шоколадом на губах, и это обязательно надо оставить. И мама Рита сказала, что через два часа за мной зайдет и чтобы я во всем слушалась дядю Ричардса. И ушла.[12]

Старичок Ричардс хлопнул в ладошки, и появились какие-то четверо людей в длинных то ли пальто, то ли пиджаках таких разных цветов и с пуговицами золотыми, а на голове длинные седые волосы, как у Михаила Федоровича, только не настоящие, а из конского волоса. А откуда я знаю, что из конского волоса, я и не знаю, потому что коней настоящих никогда не видела, а только качалку на свалке трехногую, как вот у песика, который мне в несонной жизни как-то встренулся. И красиво ведут меня под руки куда-то по домику, который даже не домик, а чертог, только вот что такое чертог, я знать не знаю, да и откуда мне знать, когда я такого слова в жизни не встречала, но вот знаю, что чертог, и все тут, потому что только чертогом можно назвать вот это все, по которому меня вели двое с конским волосом. А другие двое несут за мной платье, которое мне самой нипочем не унести, длины неимоверной, когда я уже в большой комнате, которая впереди, а платьевой конец – в маленькой, которая сзади. И все платье – и то, которое в большой комнате, и то, которое еще в маленькой, – в блестках и переливается разными цветами, все равно как вода в луже, когда в ней старый грузовик постоит. И вот в этой большой комнате портрет Боженьки и свечи вокруг горят, и дяденьки торжественные ходят, а тетеньки песню поют, которая и жалостная и веселая сразу, но как-то все это вместе умещается очень ловко и звучно, а невдалеке мальчонка стоит с мячом в форме замудонск-мартановского «Спартака», а запах от него такой, что некоторые тетеньки, которые пели, просто глаза закатывают и, красиво изогнувшись, на пол падают, и там прекрасно застывают, а меня с этим пахнущим мальчиком берут за руки, и я не замечаю даже, как его рука в моей руке оказывается, и он протягивает мне мяч, и я хочу его взять, но его берет дядя Ричардс, на котором золотое длинное пальто, а на голове высокая белая шапка, и надевает этот мяч на палец моей правой руки, который рядом с мизинцем, и он переливается и сверкает от свечей, и мы встаем на колени, и Боженька с портрета улыбается нам, и тетеньки, которые от запаха мальчика грохнулись на пол, встают и поют «бухгалтер, милый мой бухгалтер», а потом ведут нас еще в одну комнату с длинным столом, за которым сидят все наши со свалки в платьях, как в «Старике и Золотой рыбке», а на столе и винегрет, и салат-оливье, и шаурма на серебряном блюде, и, наверное… нет, я пересчитала, двадцать четыре куры-гриль, и цельные булки белого хлеба, а черного ради праздника вовсе нет, и дяденька Ричардс наливает нам в золотые кубки сладкое тягучее вино, которое ликер, и мы его пьем, а живые дяденьки с магнитофона поют «Яблоки на снегу» и «Девочка в платье из ситца», а потом дяденька Ричардс берет нас за руки и ведет еще в одну комнату, а там длинная лестница наверх, где широкая кровать под матерчатой крышей на резных столбиках, а мальчик пахнет все сильнее, и его рука в моей руке становится мокрой, и он весь дрожит, а я не дрожу, потому что знаю, что сейчас у нас с ним будет, потому что меня уже драли до сна, но это будет совсем не так, а в первый раз, но не так в первый раз до сна, когда я ничего не почувствовала, потому что стакан ликера, и кто, даже не знаю, только крови немного вытекло, а сейчас будет крови много, потому что вот теперь-то и будет в первый, а мальчик этот, несмышленый, тыкается в меня, а у него не встает, и тут я гляжу, а яиц-то у него нет, но мне и не надо, мне и так с ним хорошо, от запаха его немыслимого, от рук его неумело-жадных, и все будет, всему свой час, и настанет минута, когда я завоплю немыслимо, что от крика моего проснутся ангелы на небе, задудят в свои саксофоны (это музыкальный инструмент такой), и свалка моя рассыплется на хрен, и мы с мальчонкой этим, его Джемми зовут, пойдем на высокую гору к Боженьке с портрета, а во мне будет плескаться его сперма, и часть ее соединится с моим нутряным выбросом, и образуется ребятеночек. И пахнуть он будет своим папой, который пока еще лежит со мной и плачет, что не смог воткнуть в меня свой чибрышек, а я его глажу по шерстяной груди и утешаю, что все у нас будет, обязательно будет, вот стоит только добраться до Кощеева дворца…

И тут я открываю глаза. Дядя Ричардс из сна, каким-то боком или еще чем похожий на Михаил Федоровича, который на свалке и все жены при нем, будит нас с Джемми, и мы стоим перед распахнутыми воротами замка, у которых сидит мой дружочек – трехногий пес. Я хочу сказать дяде Ричардсу или Михаилу Федоровичу спасибо за сказку, хоть и сон, но сладкий, и за Джемми, который вот он тут со мной рядышком, за руку держит, и запах от него – умереть не воскреснуть, но дяди Ричардса – Михаила Федоровича нет. А перед нами стоит какой-то балдой скелет с короной набекрень на голом черепе, в длинной шубейке на одном плече, потому что другое куда-то делось, и с посохом с вырезанной на конце копией собственного черепа. И оба черепа смотрят на меня… Ну это же надо! А череп на посохе еще и пропел: «Люблю я девок рыжих, нахальных и бесстыжих. Ах, рыжая бабенка игривее котенка». И высунул язык (откуда только взял?).

И вот, оказывается, этот старый поскакун и есть Кощей Бессмертный. По общественному положению – пенсионер по старости, по инвалидности и за выслугу лет за вредное производство. Это мне одна бабушка при нем сказала. То ли секретарша, то ли еще кто. Ну, я думаю, «еще кто» – это раньше, пока не бабушкой была. И зовут ее Джоди Премудрая. И еще этот пенсионер, который инвалид, который Кощей Бессмертный, держит таможенный пункт в сельцо Вудсток, где на море-окияне остров Буян, на котором часовенка с камнем Алатырь, исполняющим желания. И, как сказала эта бабка, надо соответствовать. Потому что закон о взимании таможенной пошлины за перевоз через границу гражданина Кавказа принят, а скоко и чего – подзаконного акта нету. И с меня за провоз гражданина Кавказа Джеми – транзитную пошлину. Потому что дяденьке, который подзаконный акт, хер (ужас, какое слово, но это тетенька Мелани Премудрая), а не двадцать процентов. И с Джемми – тоже бабки. Транзитную пошлину за провоз через дворец Кощея меня, Джанис Джоплин. Но вопрос с Джемми можно упростить. Бабок за транзит с него не брать, а расплатиться с этим старым козлом не бабками, а мной, Джанис Джоплин. И этот козел левой дыркой от глаза мне подмигнул с жуткой похабщиной и при этом клацнул челюстями. И я даже подумала, что он от меня чего-то особенного хочет. Эти старые козлы всегда чего-то особенного хотят. Один, когда я только начинала, снял детский сад, оделся в короткие штанишки, а длинные ему ни к чему, потому чего скрывать-то, рубашечку, слюнявчик, и я его целый день с ложечки манной кашей кормила. А он потом в тройку переоделся, штуку баксов мне отстегнул, а когда в «мерс» садился, сказал: «Ну ты меня и затрахала». (Это не я сказала, это он сказал.) Так что от стариков, тем более в костяном виде, чего угодно можно ожидать. Но вот тут, дяденька, можешь отсосать у Сивки-Бурки, а от меня ты даже дрочилова не получишь. Тоже мне… Джанис Джоплин таможне не дает добро! Девять граммов в сердце, зови не зови. Вот сейчас Джемми наладит свой карамультук и повезет тебе в смерти, а в любви – вот она. Джоди Премудрая. По глазам вижу – большой специалист по улаживанию мужских возрастных проблем. Ах, милый, ты меня хочешь?! Хоти, хоти… Молодец, Джемми! Прямо в сердце… То есть в место сердечное, потому какое у скелета сердце? Одно пустое место. И всюду – пустое место. Но Джемми на всякий случай в это «всюду» тоже стрельнул… Хотел еще кое-куда выстрелить, но эта бабка, Джоди Премудрая, сказала, что это все зазря, что анатомическое устройство Кощеев Бессмертных построено на иных, более современных принципах, разработанных в темные времена российской истории мужиком по имени Авиценна, пришедшим из эфиопских земель, земель алхимических, трансцендентных, по которым вся анатомия рассредоточена, чтобы нельзя было одним выстрелом залетного витязя или царевича какого бродячего порушить редкий зоологический вид Кощея Aeternitas. Так что сердце Кощеево находится в желудке левого (спереди) из сиамских близнецов Замудонск-Питерской Кунсткамеры, желудок – в сердце левого же (сзади) сиамского близнеца, легкие – в горбольнице № 7 города Замудонска, а какого Замудонска – тайна. А уд его безразмерный заключен в адронный коллайдер, ибо другого места, в котором он мог бы комфортно расселиться, на Руси и ее окрестностях не нашлось… Потому-то для этих целей и соорудили адронный коллайдер, ибо именно в Кощеевом уде, исходя из Кощеева бессмертия, и находится начало начал. И его, уд, надо беспременно сберечь, дабы Земля пребывала вовеки. Исходя обратно же из бессмертия Кощея. А Джоди Прекрасную и других случайных, мимо проходящих девиц он пользовал фаллоиммитатором, сооруженным в Центре репродукции человека из «пи-пи-пи» безвременно сожженной в печи Бабы-Яги. Неким Иванушкой, родства не помнящим. По образу и подобию этой печи был создан первый в мире крематорий.

А другая требуха Кощея была рассеяна по темным закоулкам русской истории, и найти ее нет ни малейшей возможности. Потому что вся история Государства Российского и состоит сплошь из темных закоулков, и Кощей уже и сам не знает, где у него, скажем, глаз и где, скажем, печень. И это хорошо. Потому что он и не знает, есть ли у него катаракта или гепатит С. И другие заболевания, не совместимые с жизнью. И вот тут-то мы и подходим, други моя, к сущности бессмертия. Если человек не знает, что у него болит, и врачи этого тоже не знают и знать не могут, потому что откуда же им это знать, когда неизвестно, где «это» находится. Ни во времени, ни в пространстве. Вот и живет подлюга безразмерно. А почему, собственно говоря, подлюга? Ведь именно Кощею по логике мы благодарны за наличие на Земле адронного коллайдера, крематория и фаллоимитатора. Ну и Бабе-Яге частично…

Такое вот разъяснение дала Джоди Премудрая, чтобы Джемми не тратил зря пули из карамультука. Я было заикнулась насчет зайца, щуки, утки и иглы, но Джоди лишь горько рассмеялась. Если бы Кощея было так легко убить, то это уж давно было бы сделано, потому что что-что, а убивать в России издревле умели. Но и рожать тоже умели. Но это древнее знание в последние года сильно подрастеряли. По темным уголкам российской истории. И умаляется народ русский, и, может статься, наступит такой день и час, когда уж никого не останется. И об этом сказано в Писании: «Род приходит, и род уходит, и только Кощей Бессмертный пребывает вовеки».

Ну и теория этногенеза недорепрессированного мужика с нерусской фамилией Гумилев об том же трактует.

И сильно Джоди запечалилась. Видно, этот Кощей ей немного… чуть-чуть подостолбенел. Так что нам нужно изыскать какой-то другой способ проникнуть сквозь владения Кощея в дискурс (что это такое, я не знаю, но уж больно красивое слово) тренда (ух ты!) к сельцу Вудсток, где в море-окияне остров Буян, в часовенку, где камень Алатырь, исполняющий желания. И Михаил Федорович, по какой-то причине потребный Джемми. Да и мне камень тоже вроде бы ни к чему, если у Джемми все будет хорошо.

Так что ж такое сделать, чтобы этот скелет, который уже положил на меня глаз, но это обломится, открыл нам с Джемми своей железной рукой дорогу к счастью. И положение уже жуткое… И что делать, неизвестно… И тут… Господи, Боже ты мой!..

Трехногий пес, который все это время не подавал о себе вестей, вдруг обнаружил себя заговорщицким лаем. С кем-то, находившимся по ту сторону Кощеева дворца. Кощей потянул дыркой от носа и ощерил рот в подобии радостной улыбки. Да и Джоди по-бабьи (а как еще?) всплеснула руками и с криком: «Папа пришли!» бросилась к воротам. Но нужды в их открывании не было. Сквозь кованые (хоть и проржавевшие) дубовые (хоть и подгнившие) ворота во двор просочился… Кто бы вы думали? Агасфер! Версия об убийстве его петлюровцами оказалась ложной. Побочный папаня Кощея, хоть и незаконный. Но кто из вас, господа читатели вы мои немногочисленные, положа руку на сердце, пошлет их на анализ ДНК? То-то и оно… Тем паче, что обои знали, а уж Джоди… Хех! Что от бабы скроешь? Только то, что она сама знать не хочет. Тем более что всю эту тряхомудию с внутренними органами Кощея, включая адронный коллайдер, Агасфер и удумал. Вот чего только эти евреи для своих дитяток, хоть и побочных, не учудят.

И тут слезы градом, и объятья, и прочая родственная сладкость, что без отвращения писать невозможно. Ну и без древнееврейских «а поворотись-ка ты, сынку» и прочих похлопываний по спине так, что ошметки легких на вольный воздух птицами вылетают, не обошлись. И обычаями своими настолько русский народ пропитали, что родственные русичи, а то и вовсе малознакомые, бывало, при встречах иной раз и хлопнут друг друга по хребтам, но не до смерти. Хотя был однажды случай, одного пришибли дрыном, но это не по родственным причинам, а по части грабежа.

А Джоди побегла стол налаживать. Потому что скатерть-самобранка в кратковременный отпуск отбыла в Белую Русь по личным делам. Какие-то у нее шуры-муры намечались с мечом-кладенцом, а шапка-невидимка на меч свои виды имела, и этот адюльтер нужно было пресечь, как и прочие мезальянсы, а то уже по всем русям проходу не осталось от полукровок. Люди еще куда ни шло, а эти!.. Ну куда годится, чтобы по городам и весям слонялись мечи-самобранки и скатерти-невидимки. Всеобщий разор и уголовка по экстремизму.

Так что Джоди праздничный стол пришлось самой ладить. Ну, она баба привычная, кликнула щуку, в коей по преданию якобы хранилась пресловутая смертная игла и… по щучьему велению, по Джодьину хотению стол наладили. Чтобы Кощей батю своего должным образом приветил. Как это и было от отцев заведено: мясное – отдельно, молочное – отдельно. То есть молока на столе совсем не было. Какое молоко, когда сынок с батяней встречаются? Тут уж сладка водочка да наливочка. И пивком запить. И самоходная печь приволокла целую цистерну с пивом с надписью «КВАС» на боку. Раритет со времен сухого закона. И как память и назидание о страшной беде, постигшей Россию во времена оны. Времена дикие, темные, когда отец на сына, брат на брата у винных лавок смертным боем шли. Одно слово, гражданская война. И наперекор историческим процессам после, а не НАОБОРОТ! Произошла революция. И море разливанное залило отчизну. И спирт «Рояль», и ликер «Амаретто», и ром «Гавана Клаб», и портвешки самых разных номеров. А уж о пивище и говорить нечего. Впору книгу было выпускать «О вкусном и здоровом пиве». И опять настали времена дикие, темные, когда отец на сына, брат на брата. Но уже по пьяному делу. И вот уже который год народ наш и страна беременны революцией. И, по моему скромному разумению, дело тут не только в алкоголе, а в чем-то еще мистическом, трансцендентном, именуемом Особым Путем России, когда пей не пей, а беременность революцией перманентно возникает. Бунтарская сперма у нас. Вот и все. Которую мы еще кое-как производим. В отличие от.

Все. Я закончил. А сейчас! Выступает! Несравненная! Джанис Джоплин!!!

– И тут, значит, вопрос о нашем с Джемми пропуске через Кощеевы владения был временно отложен на время праздничного обеда Кощея с папашкой его, дедушкой Агасфером. И мы все выпили со свиданьицем, но у Кощея с этим делом неувязочка случилась. Вся сладка водочка да наливочка сквозь косточки его скелета на землю проливалась и захорошеть Кощей никак не мог. И от этого запечалился. А дедушка Агасфер на грудь принял хорошо. Даже очень. Я среди людей его национальности такую грудь – в смысле потребления водочки – только у Михаила Федоровича наблюдала. И у Джемми, хоть и муслим, грудь тоже не протекает. И вот у меня такое мнение сложилось, что и дедушка Агасфер, и Михаил Федорович, и Джемми мой какую-то общую схожесть имеют. И закрутилась в моей голове какая-то карусель без никаких лошадок, а один сплошной пустой круг. Посреди каких-то гор. Или степи с высокими травами. А может быть, пустыня это была сухая, без травинки живой. Или лес густой, в котором и ели, и осины, и пальмы, и другие деревья, мне неизвестные. И все вместе одновременно. А посредине – карусель без никаких лошадок, а так, один сплошной круг.

И в центре круга появляются два человека, черные цветом, страшные видом, и крутятся на карусели, и превращаются в одно целое и кричат, кричат, кричат… И смех, и плач, и боль… Все вместе сливаются в одно, и из одного этого неумолчного шума появляются новые люди, и тоже крутятся на карусели, и тоже кричат, кричат, кричат… И смех, и плач, и боль… И вот уже нет места на карусели для новых людей, а те, в центре, уже исчезли, а вместо них другие, новые, и тоже кричат, кричат, кричат… И смех, и плач, и боль… Все быстрее крутится карусель, и все меньше на ней места для новых людей. А они все возникают и возникают, и превратившиеся в прах и тлен люди в центре карусели не успевают освободить им мест.

И карусель начинает разбрасывать людей по сторонам. И они с криками, в которых и смех, и плач, и боль, разлетаются в разные стороны. В какие-то горы. В степи с высокими травами. В пустыни без травинки живой. В лес густой. В котором и ели, и осины, и пальмы, и другие деревья, мне неизвестные. И все вместе одновременно.

И вот где-то среди них я вижу Джемми, Михаила Федоровича, и маму, которую никогда не видела, и Орландо, и каких-то неизвестных мне Джема и Керта, и дядю Клинтона, и дедушку Агасфера… И все замудонски разом, и другие города, и других людей, вовсе на людей не похожих, но людей. И все разные, потому как одни появились из смеха, а другие – из страха. А третьи – и вовсе из боли. И объяснить это я никак не могу, но чувствую. Животом чувствую, свежей грудью чувствую, шахной (а как по-другому, я не знаю, потому что все остальные слова неживые) своей многострадальной чувствую, а голова в этом деле не участвует. Не ее это дело. Умников-разумников топтаных. Которые каждому существу, каждой вещи свое название дать норовят. Бабочке – бабочка, столу – стол, дождю – дождь. А ведь, наверное, бабочка как-то сама себя называет, и стол, знакомясь с каким-нибудь стулом, тоже, может, другим словом себя обозначает. А уж дождь, тот совсем разный, и каждый дождь меж дождями свое личное имя имеет. Которое вовсе и не дождь.

Так что моя голова в этой карусели никак себя не проявляет. Потому что нечего голове делать в гулевании живого человеческого нутра. Делании человеческих жизней. Не, не надо головы. Оно само как-то получается, когда сучка захотела и у кобеля вскочил. В одно время. А какая сучка и какой кобель – без разницы. Порода в радости этого дела между ними и продолжении рода значения не играет и роли не имеет. Так что карусель крутится сама собой. Как ее когда-то кто-то закрутил. И все из ее центра и завертелось и разлетелось по миру с криками смеха, плача и боли. И вот так вот я разом увидела всю человеческую землю. И стол наш в центре Кощеева двора. И дедушка Агасфер на меня как-то странно смотрит, ровно я родня ему. А с Джемми и вовсе обнимается. Хотя допрежь этого я вот такой вот радости меж еврейскими людьми и муслимами не обнаруживала. А тут – «отец», «сынок». И у Кощея с Агасфером такая же вещь – «папаня», «сынок». И «сынок» – это Кощей, а не дедушка Агасфер, хотя Кощей по жизни изношен больше лет на много. Я даже и не представляю, сколько. Но много. Потому что, если дедушка Агасфер – кожа и кости, то Кощей – одни кости. А вот Джоди его любит. Хотя чего там любить?.. Ну вот ведь дура какая девка, головой думать стала, а не хрена головой любовь думать. Вон сколько царевичей-королевичей ее трахали, молодых да красивых, а она все одно к этому в прямом смысле ни кожи, ни рожи. И он не похоже, что по другим девкам молодым лазать готов. Хотя за злато-серебро свое каждый день свежую телку иметь может. Хоть какую. Ан нет, прилепился к этой Джоди, и уж оба друг без дружки жить не могут. Потому как Кощей ей часть своего бессмертия передал. И вот они оба бессмертны. Ровно какие Леонардо ди Каприо и Джульетта, хотя мильон лет как померли… Вот такая вот история, а все – винишко сладенькое из Кощеевых подвалов.

Странное винишко… Пьем, пьем и никакого балдежа а только какая-то ясность и все будет хорошо и все будут жить кого я видела и дедушка Агасфер и Кощей ну им-то положено и я и Джемми и неведомые мне Джем Моррисон и Керт Кобейн и девчушка какая-то не пойму сколько ей лет то ли пятнадцать то ли двадцать семь Эмми Уайнхауз ее зовут да и нам всем по двадцать семь лет и дядя Клинтон а Михаил Федорович не знаю старенький он и на долгое время себя не рассчитал но уйдет хорошо и жены его будут рядом и другие не ставшие его женами но любовь имеющие и другие люди которые с него смеялись и которые с ним плакали и вот этот песик трехногий тоже будет жить раз мы будем куда ж мы без него потому что он кивнул дедушке Агасферу и Кощею а потом нам с Джемми и повел нас к стене замка и та сама собой распахнулась как будто я Анжелина Джоли и перед нами открылась тропа в конце которой стоял столб а на нем была красивая реклама Welcome in Woodstock.

Welcome in Woodstock

И вот мы (в смысле я, Михаил Федорович, и Эмми) покинули замок Кощея. Кощей зубами отстукал «Марш славянки», а Джоди помахала нам синеньким скромным платочком. И мы дорогой дальнею сквозь пыль и туман шагнули к арке, за которой виднелось кромешно-яркое, переливающееся невидимыми огнями нутро старинного сельца Вудсток. Все в нем обветшало до невозможности понять, что именно обветшало. И только невдалеке от чего-то плескалось море-окиян, а на расстоянии метров семи и сантиметров шестидесяти двух стоял остров Буян, а посеред его возвышалась часовенка. Но не так чтобы уж совсем часовенка с крестом над куполом и нищим у входа, а так… Ну, в общем, так… Часы только стояли там песочные. И была их верхняя часть полна, а нижняя, наоборот, пуста, что для песочных часов факт обыденный. Но ожидаемого в связи с законом всемирного тяготения перетекания песка из верхней части в нижнюю не происходило. То ли Ньютон чего-то не предусмотрел, то ли Эйнштейн в чем-то подхихикнул, то ли песок от времени слипся в колбах и на течение времени вне часов не реагировал. Ну, это меня и не волновало. Я жаждал всеми фибрами души моей, каждой клеткой бессонного тела встречи с камнем Алатырь, который вернет мне затерявшийся в закоулках моего прошлого сон. А вместе с ним и вкус молока моей мамы, и гудок паровоза. Или – наоборот. В голове моей в странствиях по временам и героям этой книги причины и следствия перемешались. И взболтнулись к тому же так, что я уже и запамятовал, что зачем и что к чему. А может, мне просто хотелось, чтобы жизненный исход приблизился и чтобы я до его прихода сидел на берегу этого моря-окияна с неповторимым видом на памятник древнерусского зодчества – часовенку с неработающими песочными часами. В надежде, что они заметят меня, и сначала первая, а там, немного помедлив, вторая, третья и так далее песчинки последуют закону всемирного тяготения, презрев похихикивание Эйнштейна, начнут отсчитывать часы, минуты, секунды, и я засну, и тогда… А рядом со мной будет сидеть девица Эмми Уайнхауз пятнадцати лет, положив голову мне на плечо, и наступит покой. И последнее, что я увижу, будет коричневый сосок моей мамы с каплей молока, и падение последней песчинки будет озвучено паровозным гудком… Как же, бля, поэтично…

Только вот ведь какая незадача. Подвергшаяся неоднократному насилию пятнадцатилетняя девица Эмми Уайнхауз, которой сейчас навскидку было лет двадцать семь, на самом деле являлась сексотом-разведчиком-агентом-шпионом подхорунжим Федеральной службы безопасности, а имени вам знать не надо, коему надо было… Что?..

Именно с таким вопросом я и обратился к подхорунжему, который снял лифчик и стринги, шагнул в воду и, игнорируя мой вопрос, нырнул в море-окиян. И как поет мой добрый корешочек по «Фейсбуку» Гарик Осипов, известный под псевдонимом Граф Хортица: «Мелькнула жопа с яйцами, и океан затих». А через секунду вынырнула у острова Буяна и скрылась в часовенке. А еще через секунду из часовенки появился красавец-кобель лет пятидесяти в камуфляжной форме неизвестной государственной принадлежности с автоматом неизвестного производства и остановился на берегу моря-окияна. Он внимательно осмотрел себя, потрогал грудь, не обнаружил в ней буферов четвертого размера, потом опустил глаза и увидел, что один из них (не глаз, а буфер) угнездился в камуфляжных портках и являл собой скрытую тайную угрозу для непрогрессивного человечества. А на лице его были темные очки и удовлетворение. Он ушел на дальнюю сторону острова Буяна, нырнул в море-окиян, мелькнула жопа с яйцами, и океан затих. Как пел мой… А впрочем, когда-то ее певал и я. Во времена моей школьной юности, в школе № 186, где я сидел за одной партой с девочкой Кристи… Или это сидел не я?.. Какая девочка Кристи?.. Что ж такое с памятью моей стало… Все, что было не со мной, помню. Только не помню, было это или не было…

А потом за морем-окияном прогремел взрыв. Это, как я понял, где-то в горах Кавказа взорвался бункер, в котором некий пожилой боевик мастурбировал на свадебную пару звезд сериала «ПТУ» в журнале «7 дней». Бисексуал, однако. Что твой Дэвид Боуи.

А из часовенки выкатилась одинокая каменная слеза и с неслышным плеском скрылась в хладных водах моря-окияна.

Из верхней колбы песочных часов лениво с одышкой потекла тоненькая струйка песка. Началось торжество Закона всемирного тяготения.

А потом на острове Буяне материализовались (вне очереди) Джемми Хендрикс и Джанис Джоплин. Джанис, увидев меня, вскрикнула:

– Михаил Федорович, а вы-то тут как?!

Что я мог ей ответить? Заморочивать бедной девочке голову своими проблемами, в которых я сам не могу разобраться. Более того, не знаю, в чем они заключаются и существуют ли вообще. И вдвойне не знаю, знает ли о них автор этой книги Михаил Федорович Липскеров, который вот уже пятый год таскает меня из одной книги в другую, пытаясь разобраться с самим собой. Чтобы свалиться со склона лет не сильно поврежденным своими рефлексиями и предстать перед… не будем тыкать пальцем… морально потасканным, но не до конца.

Поэтому я сказал Джанис правду. Чисто чеховскими словами:

– Спать хочется…

И тут заговорил Джемми:

– Слушай, рыженькая, это что, Михаил Федорович, да? Тот самый? Который? Вот уже? Туда-сюда? Мужской гинеколог? Да?

Джанис смогла подтвердить только то, что я, действительно, Михаил Федорович, а насчет «Тот самый? Который? Вот уже? Мужской гинеколог? Да?» ничего сказать не могла. А насчет «Туда-сюда» ответила с жалостью:

– Да ты что, Джемми, он же старенький. Он же по части поговорить… Заслушаешься…

Тогда Джемми снял лакированные туфли, бухнулся на колени в сторону предполагаемого востока и взмолился о… А кто ж его знает, о чем он взмолился. Знаю русский язык, язык жестов, язык прикосновений, язык губ, язык глаз, язык языка, а вот других узнать не сподобился. Неспособен, наверное. А может, и ни к чему. Ведь как-то прожил. А Джемми молился о… А мы с Джанис сидели рядом и ждали, когда Джемми закончит молиться о… А потом он развернулся на коленях в мою сторону и стал молиться о…

И я сказал:

– Нет, Джемми, Берри не надо жениться на маленький русский девочка. Он далеко. Знаю, что тебе жалко этот маленький русский девочка. И не надо убивать Берри. Все равно ничего не исправишь. Пусть живет. Только пусть всегда помнит о том, что он сделал. И когда он полюбит другую девочку, русскую, не русскую, до того как взойдет с ней на свадебное ложе, пусть расскажет ей о маленький русский биляд Эмми Уайнхауз. Обещай мне. И пусть Берри себе представит, что кто-то называет его девочку «этот маленький кавказский биляд». А там видно будет…

И Джемми Хендрикс молча кивнул.

А в Замудонск-Мартановском в темной комнате на свадебном ложе заплакали Берри Хендрикс и Одри Хендрикс.

Джемми вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул в сторону часовенки. Джемми поцеловал Джанис, которая почему-то покраснела и стала значительно моложе своих двадцати семи. Совершенно юная нетронутая чувишка. И трясло ее от ожидания того неведомого, которое приходит к девушке один раз и не повторится никогда больше. Я имею в виду первую любовь, а не первый секс, чтобы он сдох вместе со словом. Мы с ней смотрели в сторону часовенки. А из нее вышел Джемми. Глаза его сияли, а ноги были широко расставлены. «Барселона» могла быть уверена, что ее ворота будут надежно защищены во время штрафных ударов.

Из часовни выкатилась каменная слеза.

Джемми взял свою юную невесту за руку:

– Пойдем, девочка, пойдем, рыженький, сначала мама-папа твой разрешений на свадьбу просить. Я знаю, у вас, русский, обязательно мама-папа разрешения просить надо.

– Нет, Джемми, у меня мамы-папы. Никого нет, кроме Михаила Федоровича. Благословите нас, дяденька Михаил Федорович…

Я молчал и ждал.

На берегу моря-окияна напротив острова Буяна появился паровоз «Иосиф Сталин» сорок первого года выпуска. Из него вышли Джем Моррисон и Керт Кобейн. Через секунду они стояли перед нами. Глаза Джанис расширились, а Джемми вскрикнул, показывая пальцем на Керта:

– Рыженький, почему не сказал, что у тебя брат есть! Такой, как вторая капля дождя.

Джанис смотрела на Керта, открыв рот. У Керта рот находился в таком же состоянии. Оба твердо знали, что ни братьев, ни сестер у них не было и нет.

И тут в разговор вступил я, поникнув седой лысиной:

– Папанька это твой родный, зачавший тебя в темную греховную ночь не помню какого года, между двумя сеансами минета, коим зарабатывала себе на хлеб насущный маманька твоя, Маргарет Джоплин, сокращенно – Рита Пантера… А тебя зачали совершенно бесплатно в момент внезапно вспыхнувшей страсти между, как я уже говорил, двумя сеансами минета, которые по пять рублей.

– Как так, Михаил Федорович?! – возопили Керт и Джанис. – Как так?!

– Он…

– Она…

– По возрасту…

– По возрасту…

– Как брат…

– Как сестра…

И обои посмотрели на мою поникшую седую лысину, отливавшую золотом в лучах заходящего или восходящего солнца, и добавили до кучи еще один вопрос:

– А кой сейчас годик?

И я поднял седую лысину, отливавшую золотом в лучах заходящего или восходящего солнца, и ответил:

– А какая разница? В этом деле нет времен…

И все замолчали, кроме Джемми, который поклонился Керту в ноги и, поддерживая тяжкий груз защиты «Барселоны», источник будущих продолжателей рода Хендриксов, проникновенно проговорил:

– Здравствуй, отец. Спасибо за дочь, спасибо за рыженький. Благослови нас на свадьбу.

И от сильного душевного напряжения сильно вспотел, от чего Джанис, ровно Наташа Ростова, грохнулась в обморок. И у обоих было счастье, которое они продолжили за часовенкой, где по этому случаю временно наступила ночь.

– Так какой вопрос вопросов ты хотел задать мне, Керт?

Только что народившийся в качестве отца и тестя, Керт молча смотрел на меня, так как именно за вопросом о вопросе вопросов он и отправился на встречу со мной в местечко Вудсток, где в море-окияне есть остров Буян, с часовенкой, в которой медленно умирает (по последним сведениям) камень Алатырь, исполняющий желания. Керт молча посмотрел в сторону часовенки. И из песочных часов послышался шелест сыплющихся вниз песчинок.

– А хочешь ты узнать, мальчик, кто в одна тысяча девятьсот сорок третьем году съел грибной суп, картошку, жаренную на комбижире, и выпил компот из сухофруктов и кто оставил голодным твоего отца Джонни Кобейна в городе Замудонск-Сибирском?

И Керт понял, что именно этот вопрос он и хотел задать, ибо с него каким-то образом и началось его путешествие по жизни.[13]

– Это я, Керт, – сказал молчавший до сих пор Джем Моррисон (а чего ему было говорить раньше, чем это необходимо для развития событий). – Это я съел грибной суп, картошку, жаренную на комбижире, и выпил компот из сухофруктов.

Из часовенки выкатилась очередная каменная слеза.

– И сейчас мне покоя не дает горькая моя вина. Хоть в ней и нет моей вины, а все ж… И Кристи, Кристи, Кристи… Как бы я хотел прижать ее к груди молодыми руками горячими, сказать: «Ты не плачь, не грусти, моя милая, обниму я твой девичий стан, и мелодию танго любимого нам сыграет красавец баян…»[14]

И Керт тут же простил Джема, и они обнялись, что родные братья, а когда Джем выпустил из объятий чуть придушенного Керта, в них тут же оказалась Кристи. Из девятнадцатого и двадцатого веков одновременно.[15]

И из часовенки в море-окиян выкатилась последняя каменная слеза.

И закончился песок в песочных часах. И исчезли все главные герои моей книги. Кроме Михаила Федоровича. Который сидел на берегу острова Буяна, болтал ногами в море-окияне и дремал. И в тяжкой дреме виделся ему коричневый материнский сосок, и гудел оставшийся на том берегу моря-окияна паровоз «Иосиф Сталин» образца сорок первого года. Отгудел, обратно превратился в Гарфанкла и вернулся в свой гэбэшный буфет. Где-то в дымке маячили две или три его жены (не паровоза, а Михаила Федоровича). А рядом также тяжко дремали ментовской человек Джилиам Клинтон и трехногий пес.

Кто такие?

Зачем?

Да хрен их знает.

Как, впрочем, и про все остальное.

Примечания

1

Имя и отчество настоящие, фамилия закодирована.

2

Должен заметить, что расшифровкой аббревиатуры ВМААКС занимались лучшие умы Академии наук СССР, но так ничего и не смогли сделать. На этом деле сотни диссертаций защитили. В ранние времена ведомство Лоуренса Пабловича в поисках расшифровки добралось до Лос-Аламоса. Но ни Оппенгеймер, ни Поллард, ни еще кто в Лос-Аламосе об ВМААКСе ничего не слышали. И вместо расшифровки ВМААКСа приволокли чертежи атомной бомбы. Не с пустыми же руками возвращаться. Пришлось нашей науке самой прокладывать путь. И на этом пути неведомо как родилась идея синхрофазотрона в Обнинске, произошло самопроизвольное рождение сто шестьдесят второго элемента таблицы Менделеева, названного по неожиданности появления поллюцием, и был открыт способ выработки сыра «Русский камамбер». Но о расшифровке аббревиатуры ВМААКС так ничего и не узнали.

3

Ничего выстроилась фраза. В рамках «никто не придерется».

4

Сейчас я должен идти в бассейн, да и что значит «Значит, так…» я еще не придумал. К тому же не надо гнать, а то и так уже какая-то едрить-кубыть через пень-трахтень-хрень пишется.

5

Конечно, вы можете спросить, откуда герои узнали, что лежавший господин был Носом майора Дилона? Отвечаю. Если вы когда-нибудь на жизненном пути повстречаете Нос майора Дилона, то вы сразу его узнаете, потому что Нос майора Дилона – это нос майора Дилона, а не лейтенанта Синатры и уж тем более не полковника Уотерса. Я доходчиво объяснил?

6

Вы, конечно, помните детсадовскую страшилку… В одной черной-черной стране, в одном черном-черном городе, в одном черном-черном доме, в одной черной-черной комнате стоял черный-черный стол, на котором стоял черный-черный гроб, в котором лежала… ЧЕРНАЯ-ЧЕРНАЯ РУКА!!!

7

А уж никак не я, скромный сочинитель, желающий плодами трудов своих насытить вашу жажду к изящной словесности, жажду высоких чувств и не менее высокого полета мысли. И вместе с тем обеспечить себя и супругу свою куском хлеба, потому что пенсий наших едва-едва хватает на лекарства…

8

И я, Липскеров Михаил Федорович, автор этой книги. А то откуда бы я, Липскеров Михаил Федорович, знал все перипетии знакомства меня, Джема Моррисона, с Кристи и его деда Джея Моррисона с Кристи Фитцгеральд-старшей?

9

Как-то я нарвался на запись Кэба восемьдесят восьмого и, бляяяяядь, чуваку за восемьдесят! А «Хали-хали, хали-гей». Стап! Стап-стап…. Чук-чук, чук, чук-чук, чук-чук, стап-стап-стап, стап-стап, чук-чук. Ча! Ча! Ча!» снесло крышу пяти с лишком десятилетий.

10

Брат Хукер тоже с Кавказа, но родился здесь, в коренной России, имеет русскую жену, не говорит ни на одном из языков Кавказа, но, не будучи отягощенным излишним образо-ванием – церковно-приходское училище без золотой медали, – говорит по-русски. Как и всякий интеллигентный владелец бара-сауны.

11

У меня есть кой-какие сомнения на этот счет, хотя если вспомнить историю прихода на Кавказ некоей группы людей с юга, то наличие кавказцев с несколько специфическими фамилиями можно считать некоторым образом достоверным. Так что будем продолжать слушать рассказ брата Хукера с полным доверием.

12

Вы, господа, мои любезные читатели, почти наверняка решили, что я опять погружу вас в очередную черноту российской повседневности и на сей раз мощными мазками обрисую мерзости отечественной педофилии, чтобы еще раз ткнуть вас мордой и самому вдохнуть сладостно-мерзостный запах разлагающейся державы. Ан нет, дражайшие, другая сказочка вас ждет. Небольшая. Можно сказать, крохотная. Да хорошие сказки редко бывают длинными. Длинная хорошая сказка образуется в какую-то нудьгу, расплавленным сахаром влипается в молочный кисель мозга и превращается под черепочком в вязкие сладкие сопли. Да и сон от Замудонск-Машлыка до Кощеева дворца не столь далек и долог, чтобы его хватило для длинной сказки.

13

А может быть, это я навязал ему этот вопрос, чтобы свести концы с концами в этой очень печальной для меня книге? Не знаю, ничего не знаю…

14

Не тот Боян, который абы кому хотящий песнь сложити, а музинструмент.

15

Таково мое волевое решение. Ну, не могу я иначе! Пусть у всех будет хорошо!

Content

Михаил Липскеров
Весь этот рок-н-ролл

От Автора

Линия Липскерова

Линия Джема Моррисона

Линия Керта Кобейна

Линия Джемми Хендрикса

Линия Джанис Джоплин

Линия Липскерова

Линия Джема Моррисона

Линия Керта Кобейна

Линия Джемми Хендрикса

Линия Джанис Джоплин

Линия Липскерова

Линия Джема Моррисона

Линия Керта Кобейна

Линия Керта Кобейна

Линия Джемми Хендрикса

Линия Джанис Джоплин

Линия Липскерова

Линия Джема Моррисона

Линия Джемми Хендрикса

Линия Джанис Джоплин

Welcome in Woodstock

Примечания