Жасмин Варга

Мое сердце и другие черные дыры

Памяти Эйдена Джоса Шейпера, любившего жизнь и научившего нас этой любви

Истинный путь открытия предполагает не поиск неизведанных горизонтов, а новый взгляд на уже известное.

Марсель Пруст

Jasmine Warga My Heart and Other Black Holes

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Sanford J. Greenburger Assoc., Inc. и Andrew Nurnberg

Copyright © 2015 by Jasmine Warga

© Волцит П., перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Вторник, 12 марта

Осталось 26 дней

В музыке, особенно в классической, особенно в «Реквиеме» Моцарта, заключена кинетическая энергия. Если как следует вслушаться, можно уловить дрожание скрипичного смычка над струнами, готового воспламенить ноты. Заставить их двигаться. А уж стоит нотам оказаться в воздухе, как они начинают сталкиваться. Искрить. Взрываться.

Я много думаю о смерти: как она выглядит? И как звучит? Взорвусь ли я, словно эти ноты, последними криками боли и затем навсегда умолкну? Или, быть может, превращусь в легкий шум, затухающие помехи – еле уловимые, да и то если вслушиваться…

Даже если бы я уже не грезила о смерти, то, поработав в колл-центре в «Такерз Маркетинг Концепт», определенно начала бы. Компании повезло, что согласно нашему контракту они свободны от каких-либо обязательств передо мной… На то есть свои причины.

«Такерз Маркетинг Концепт» – это телемаркетинговая компания, которая снимает офис в подвальном помещении среднесортного торгового центра, а я – их единственный сотрудник, который не настолько стар, чтобы помнить падение Рима. Ряды серых пластиковых столов, купленных, вероятно, оптом в «Костко»{ Костко (англ. Costco) – одна из крупнейших в США компаний-ритейлеров и одновременно сеть складов клубного типа. Продает товары по заниженным ценам, ориентируясь на компании и многодетные семьи.}, на каждом – телефон и компьютер. В воздухе ощущается застоялый запах плесени с нотами подгоревшего кофе.

Сейчас мы проводим исследование для турфирмы «Райские каникулы» на тему «Что людям важнее на отдыхе: качество еды и выпивки или обстановка в гостинице». Очередной номер из моего списка принадлежит Елене Джордж с Малберри-стрит.

– Алло? – раздается скрипучий голос.

– Добрый день, миссис Джордж. Меня зовут Айзел, я звоню из «Такерз Маркетинг Концепт» от имени фирмы «Райские каникулы». У вас найдется время ответить на несколько вопросов?

В отличие от своих коллег мне не удается произносить эти фразы красиво-напевно с правильными интонациями. До звездных сотрудников «ТМК» мне точно далеко.

– Да когда же вы все перестанете мне названивать! – И миссис Джордж бросает трубку.

Вы можете убежать, но вам не спрятаться, миссис Джордж. Я делаю пометку в журнале вызовов. Похоже, ее не интересует двухнедельный отпуск на Гавайях на условиях таймшера{ Таймшер – право пользоваться собственностью только в течение условленного времени.}. Не сложилось, «Райские каникулы».

Два звонка подряд – это не для меня, и я поворачиваюсь к компьютеру. Единственный плюс в моей работе – неограниченный доступ к интернету. Двойной щелчок по значку браузера – и я снова на сайте «Уйти легко», который так полюбила в последнее время.

– Эйзел! – рявкает мистер Палмер, мой начальник, как всегда коверкая мое имя. Никакая я не Эйзел! – Сколько раз тебе повторять, чтобы во время работы ты не отвлекалась на посторонние дела?! У тебя еще целый список! – Он тычет пальцем в журнал.

Мистер Палмер относится к тому типу людей, которые могли бы изменить всю свою жизнь, если хотя бы раз обратились к другому парикмахеру. Сейчас у него стрижка «под горшок», словно у нескладного шестиклассника. Может, я бы и раскрыла боссу глаза на то, что при его линии подбородка лучше носить короткий «ежик», но, боюсь, он вполне счастлив со своей миссис Палмер и никакого «нового себя» не ищет. Нет, не будем устраивать ему кризис среднего возраста.

Как ни противно это признавать, но я даже немного завидую мистеру Палмеру. По крайней мере, его можно подлатать, если он того захочет. Несколько щелчков ножницами – и он как новенький. А меня уже не починишь.

– В чем дело? – Мистер Палмер замечает, что я уставилась на него.

– У вас замечательные волосы, – отвечаю я, крутанувшись на стуле.

Кажется, я соврала: в моей работе две хорошие вещи – доступ в интернет и вращающийся стул.

– А?

– У вас замечательные волосы, – повторяю я. – Вы никогда не думали о том, чтобы постричься по-другому?

– Знаешь ли ты, что, нанимая тебя, я рисковал? – Он водит сморщенным пальцем перед моим носом. – Все в городе говорили мне, что с тобой будут проблемы. Из-за… – Осекшись, он отворачивается.

«…из-за твоего отца», – договариваю я про себя. Рот заполняет хорошо знакомый кисло-металлический привкус унижения. Моя жизнь четко делится на две части: до того, как отец стал «звездой» вечерних новостей, и после. На мгновение я представляю, как бы звучал этот разговор, если бы мой отец не был моим отцом. Думаю, мистер Палмер не стал бы говорить со мной так, словно я бездомная дворняжка, которая копается в его мусорном баке. Хочется думать, что он проявил бы больше деликатности, но теперь никто не заморачивается тем, чтобы держаться со мною тактично. А затем меня накрывает та мысль, которую я тщетно пытаюсь изгнать из своего сознания: «Ты бы все равно так себя чувствовала».

Я утыкаюсь подбородком в грудь, пытаясь эту мысль вытряхнуть.

– Извините, мистер Палмер, больше не буду.

Мистер Палмер не отвечает – уставился вверх на три огромных блестящих плаката, недавно украсивших заднюю стенку офиса. На каждом – Брайан Джексон в эффектной позе: на одном руки сложены на груди, на другом – вскинуты над головой в победном ликовании, на третьем плакате – прижаты к бокам в момент бега. Фотошоп сделал его кожу безупречной, но пепельно-русые волосы и ярко-голубые глаза не нуждаются ни в какой обработке. И я знаю – не раз проходила мимо в школе: его икроножные мышцы действительно такие мощные. Внизу каждого мегаплаката подписано крупными красными буквами: «Парень из Лэнгстона, штат Кентукки, – участник Олимпиады».

Здесь ничего не говорится о первом уроженце Лэнгстона, которого взяли в олимпийскую команду. Да этого и не надо. Глядя на мистера Палмера, рассматривающего фотографии, я знаю, что он думает о том, первом, парне. Почти каждый, увидев блестящий от пота лоб и мускулистые ноги Брайана Джексона, не может не вспомнить Тимоти Джексона, его старшего брата. А если кто увидит одновременно плакат и меня, тот уж непременно подумает о Тимоти.

Наконец мистер Палмер, оторвавшись от фотографий, поворачивается ко мне. Посмотреть мне в глаза он не может, так что, неловко откашлявшись, обращается к моей макушке:

– Слушай, Эйзел. Может, тебе не стоит приходить завтра? Не хочешь взять выходной?

Я вдавливаю локти в стол, желая раствориться в сером пластике – синтетическим полимерам не нужны чувства. Я слышу стон моей кожи, расплющенной весом тела, а внутри меня звучит музыка Баха – Токката и фуга ре минор. Переполняемая мрачными тяжелыми звуками органа, я представляю себе его клавиши – они выстраиваются в ступеньки лестницы, которая приведет меня в пустое и тихое место. Место, где нет «ТМК», Палмера, где нет никого и ничего.

Мистер Палмер, неверно истолковав мое молчание как нерешительность, хотя на самом деле я просто парализована ужасом и стыдом, вытягивает руки вперед, собирая с них невидимую воду, словно после мытья. Я у многих вызываю это желание – начисто вымыть руки.

– Как ты, разумеется, знаешь, завтра мы обзваниваем людей от имени муниципалитета Лэнгстона, чтобы привлечь побольше зрителей на встречу Брайана Джексона. – Голос мистера Палмера на мгновение ломается, и он снова кидает быстрый взгляд на плакат, словно надеется, что сосредоточенное лицо атлета добавит ему мужества продолжать.

Чары Брайана, кажется, действуют: к мистеру Палмеру возвращается голос.

– Брайан приезжает на выходные со сборов, и городские власти хотят, чтобы жители устроили ему теплый прием. Я знаю, ты бы с удовольствием помогла, но, боюсь, некоторые наши клиенты могут почувствовать себя неловко, если ты будешь приглашать их на мероприятие, потому что… ну, в общем, из-за твоего отца и… – Он понижает голос, продолжая что-то бормотать, запинаясь, так что я уже ничего не понимаю. Какая-то смесь извинений, объяснений, обвинений…

Я изо всех сил стараюсь не рассмеяться. Мне говорят о моей непригодности для проведения телефонных опросов, а я цепляюсь за выбранное Палмером слово «клиенты». Не думаю, что люди, которых мы достаем своими звонками, считают себя клиентами. Скорее жертвами. А я – спасибо, отец! – заставлю любого почувствовать себя потенциальной жертвой.

Покраснев, мистер Палмер отходит от моего стола и, чтобы успокоиться, переключается на других: просит Мари прекратить жевать жвачку, а Тони – «впредь воздерживаться» от того, чтобы есть гамбургер на рабочем месте и пачкать жиром и крошками клавиатуру.

Как только мистер Палмер удаляется на безопасное расстояние, я снова открываю «Уйти легко». Если объяснять в двух словах, это сайт для тех, кто хочет умереть. В сети такого добра полно, на любой вкус: есть любительские сайты широкого профиля, есть «специализированные» – для тех, кто предпочитает определенный метод самоубийства, например удушение, или для узкого круга людей, вроде увечных спортсменов в депрессии. Всякой фигни навалом, но вот для дочери преступника-психопата ничего подходящего нет. Так что остается только «Уйти легко».

Дизайн сайта выполнен «в стиле строгой классики», если страничке для будущих самоубийц подходит такое определение: никакой флеш-анимации и убогих HTML-фокусов. Меня интересует прежде всего доска объявлений и форумы. И прежде всего раздел «Партнеры по самоубийству».

Большинство людей не осознает, как это на самом деле трудно – покончить с собой. Знаю-знаю: «самоубийство – выход для слабаков и трусов». Думаю, так и есть, в смысле да, я сдаюсь, поднимаю лапки. Убегаю от черной дыры своего будущего и от той, в кого боюсь превратиться. Но от того, что побег – это трусость, совершить его не легче.

Наверное, у меня слишком мощный инстинкт самосохранения. Тело, полное жизни, не собирается уступать отчаявшейся душе. Боюсь, как бы в последний момент тело, повинуясь дурацкому импульсу, не помешало мне, не остановило на полдороге. Неудачная попытка пугает меня больше всего. Я очень боюсь оказаться в инвалидном кресле, на диете из протертой пищи, под круглосуточным наблюдением какой-нибудь болтливой сиделки, которая будет бесконечно пялиться в «ящик» на тупые реалити-шоу.

Думаю, это должно выглядеть так: я нахожу еще одну унылую пародию на человека, который живет где-то по соседству, и последние приготовления мы совершаем вместе. Суицид за компанию, «делай как я», – должно быть, чертовски эффективно. Заверните! Беру!

Просматриваю объявления. Ни одно из них мне не подходит. Проблема либо в расстоянии (почему так много калифорнийцев хотят вышибить себе мозги? Разве жизнь на берегу океана не делает человека счастливым?), либо в возрасте (не хочу связываться со взрослыми и их семейными проблемами – домохозяйки, потерявшие смысл жизни, это не для меня).

Я и сама хотела дать объявление, но не придумала, что в нем написать, чтобы откликнулся нужный мне человек. К тому же нет ничего более жалкого, чем собраться с силами, заявить о себе вслух – и потом получить отказ. Быстро оглянувшись, я обнаруживаю, что мистер Палмер через нескольких рядов от меня массирует плечи Тины Барт. Он всегда это проделывает с Тиной. Может, не так уж он и счастлив со своей миссис Палмер.

Мистер Палмер замечает, что я смотрю на него. Состроив самую милую гримаску, я снимаю трубку и набираю следующий номер из списка: Самуэль Портер с Галвестон-Лейн. Одновременно с гудками телефона раздается пиканье компьютера. Проклятье. Вечно забываю убрать звук. Лаура – моя соседка, женщина средних лет, ее помада слишком яркая для ее желтушного цвета кожи, – поднимает брови. Я пожимаю плечами и выразительно шевелю губами: «Наверное, программа обновляется». В ответ она закатывает глаза. Похоже, у Лауры от рожденья нюх на вранье.

Мистер Самуэль Портер не отвечает. Видимо, пина-колады он не жаждет. Кладу трубку и возвращаюсь на сайт. Похоже, пиканье означало, что кто-то оставил на форуме партнеров по самоубийству новое сообщение. Так и есть. В теме письма «7 апреля». Посмотрим.

Не стану скрывать, это всегда казалось мне глупостью. Весь смысл самоубийства в том, чтобы навсегда остаться одному, и непонятно, при чем здесь еще кто-то. Но теперь все изменилось. Я боюсь струсить в последнюю минуту, боюсь, что-нибудь случится. Есть и другие причины, но лучше я не буду здесь о них писать.

У меня всего несколько условий. Во-первых, я не хочу делать этого с кем-то, у кого есть дети. Для меня это за гранью. Во-вторых, между нами должно быть не больше часа езды. Может, это и нереально, я знаю – сам живу у черта на куличках, но настаиваю. И в-третьих, мы должны сделать это 7 апреля. Дата не обсуждается. Нужны подробности – пишите.

Замерзший Робот

Я проверила статус Замерзшего Робота и попыталась не делать из его ника никаких выводов. Но, боже мой, Замерзший Робот! Понятно, что все мы здесь слегка – ну ладно, слишком – эмоциональны. Но этого явно занесло.

Замерзший Робот. Очевидно, это все же парень. Ему семнадцать – всего на год старше. Это хорошо. О, да он из Кентукки, из Уиллиса, – отсюда пятнадцать минут езды.

Внутри прокатывается горячая волна – если я правильно помню, так бывает при внезапной радости. Замерзший Робот появился как раз вовремя. Похоже, первый раз в жизни удача мне улыбнулась, и если этот первый раз пришелся на подготовку самоубийства, значит, Вселенная дает мне знак: и вправду пора…

Перечитываю сообщение. 7 апреля – почему бы и нет? Сегодня 12 марта. Продержаться еще месяц можно, хотя в последнее время и день – вечность.

– Эйзел! – снова повторяет мистер Палмер.

– Да? – рассеянно отвечаю я и пытаюсь свернуть окно, пока он обходит стол. Его палец постукивает по экрану компьютера:

– Слушай, мне все равно, что ты делаешь в свободное время, но на работе не место посторонним занятиям. Понятно? – Голос его звучит как стон старого продавленного дивана. Если бы у меня осталась неизрасходованная жалость к себе, я бы отдала ее сейчас мистеру Палмеру.

Даю руку на отсечение, мистер Палмер ничего не знает о сайте «Уйти легко», думает, что я сижу на форуме фанатов хеви-метала или чего-то в этом роде. А вот и нет, я люблю классическую музыку. Кажется, мама не научила его не покупаться на стереотипы…

Если перед тобой шестнадцатилетняя девушка с непослушными кудрями, которая изо дня в день носит только темные рубашки в полоску, это еще не значит, что она не может слушать скрипку или фортепианные концерты.

Как только мистер Палмер отходит, раздается многозначительный кашель Лауры. Я поднимаю голову.

– У тебя что, дома нет интернета? – спрашивает она с неодобрением в голосе, прихлебывая дармовой офисный кофе. Ободок кружки измазан помадой богомерзкого цвета – точно ягоды давили.

– А у вас что, дома нет кофеварки?

Лаура пожимает плечами, но только я успеваю подумать, что разговор окончен, как она продолжает:

– Послушай, работа – не место договариваться о свиданиях. Для этого есть свободное время. Из-за тебя у всех остальных будут неприятности.

– Хорошо, – я снова опускаю взгляд на клавиатуру. Бесполезно объяснять Лауре, что я договариваюсь не о свиданиях. По крайней мере, не о тех, о которых она думает.

Именно в эту минуту, задумчиво рассматривая крошки сырных крекеров, застрявшие в щели между клавишами Н и Г, я решила написать Замерзшему Роботу.

У нас с ним будет «свидание»: 7 апреля.

Среда, 13 марта

Осталось 25 дней

Физика – единственный школьный предмет, который мне по-настоящему нравится. Особых способностей у меня нет, но на физике можно хотя бы получить ответы на интересующие меня вопросы. С раннего детства я с восхищением наблюдала за тем, как что работает. Я любила разбирать игрушки, чтобы понять, как они устроены, и долго изучала отдельные части, например колесико машины или руку куклы (моя сводная сестра Джорджия так и не простила мне ампутацию конечности ее любимой Барби). Однажды я разобрала отцовский будильник. Войдя в комнату, папа обнаружил меня на потертом бежевом ковре среди раскатившихся вокруг батареек.

– Что ты делаешь?

– Разбираю, чтобы научиться чинить.

Отец положил руку мне на плечо – я помню его руки, большие, с сильными мощными пальцами, такие руки одновременно пугают и вселяют чувство защищенности, – и сказал: «Знаешь, Зелли, в мире и так полно разрушенных вещей, не стоит ломать их просто для развлечения».

Эти часы так и пролежали на полке разобранными несколько лет, пока я их наконец не выбросила.

Как бы то ни было, в физике, по крайней мере, есть толк. В отличие от литературы, где мы уныло читаем унылых поэтов. Не зажигает. Миссис Маркс из кожи вон лезет, пытаясь объяснить нам, что хотели сказать авторы. По-моему, яснее некуда – они пытались сказать: «Я отчаялся и хочу умереть». Невыносимо смотреть, как одноклассники препарируют строчку за строчкой, разбирают оттенки значений, выискивают потаенный смысл. Да нет там никакого смысла. Каждый, кто хотя бы раз чувствовал одиночество и полную пустоту, подтвердит: в депрессии нет ни красоты, ни тайны.

Депрессия – это тяжесть, от которой невозможно избавиться, от которой невозможно убежать. Она разъедает тебя, лишая сил, и любое ерундовое дело – даже шнурки завязать или бутерброд съесть – превращается в подвиг, словно покоряешь Эверест.

Депрессия становится тобой. Она в костях и в крови. И если я что-то успела узнать о ней, то именно это: убежать от нее невозможно.

И я уж точно разбираюсь в этом куда больше своих одноклассников. Противно слушать, как они разглагольствуют о том, о чем и понятия не имеют, тыкаясь туда-сюда, как слепые котята. Миссис Маркс предлагает: «Давайте разберем эту строчку. Джон Берримен{ Джон Берримен (англ. John Berryman, 1914–1972) – американский поэт. – Прим. ред.} говорит: “Жизнь, друзья, скучна”. Как вы думаете, что он имеет в виду?»

В классе поднимается шум: «Ему не с кем пойти на свидание в субботу вечером» или «Футбольный сезон закончился, и по телику нет ничего хорошего». Вот бред.

Нужны адовы усилия, чтобы не встать и не крикнуть: «Ему было чертовски грустно. Вот и все. Он знал, что в его жизни никогда ничего не изменится. Спасения нет, и эта блевотная жизнь будет тянуться бесконечно, однообразно и невыносимо. Смертельная скука, грусть, тоска, тлен и безысходность. Он просто хочет, чтобы это закончилось». Но для этого мне нужно заговорить, а это против моих правил. Я не высовываюсь. Почему? Потому что мне чертовски грустно. Миссис Маркс иногда так смотрит на меня, словно знает: я понимаю Джона Берримена, – но никогда меня не спрашивает.

На физике, по крайней мере, не нужно стараться изо всех сил усложнять простые вещи. Наоборот, физика превращает сложное в простое.

Мистер Скотт пишет на доске уравнение. Мы изучаем движение брошенного тела, рассматриваем, как оно ведет себя под действием силы тяжести. В задаче полно параметров, например угол, под которым тело было запущено, его начальная скорость.

Я впадаю в транс. Цифр слишком много. Мысли уносятся к проблеме земного притяжения. Иногда я думаю, что это действительно проблема. Притяжение создает у нас ложное чувство устойчивости, хотя на самом деле мы всего лишь движущиеся тела. Сила тяготения удерживает нас на Земле, не дает кувыркаться в пространстве, беспорядочно сталкиваясь друг с другом и превращаясь в кровавое месиво.

Хотела бы я, чтобы тяготение исчезло и все бы в месиво и превратилось.

К несчастью, грезы наяву не ответ на вопрос мистера Скотта.

– Айсел, какой высоты достигнет мяч?

Я даже не знала, что речь в задаче шла о мяче. Остается только хлопать глазами.

– Айсел… – Мистер Скотт все еще надеется получить ответ. Он произносит мое имя с испанским акцентом, усвоенным, видимо, лет сто тому назад в университете. Но мое имя не испанское – оно турецкое. Мистер Скотт, пора бы уже сложить этот пазл…

– Ну…

– Мисс Серан, «ну» – это не численное значение. – В ожидании он прислонился спиной к доске.

Класс начинает ржать. Физик предупреждающе покашливает, но это не помогает – контроль уже потерян. По партам пробегает шепоток, сливающийся в издевательское змеиное шипение. Но мне все равно: что бы они ни сказали, это не может быть хуже бессонных ночей, когда только и мечтаешь выдрать из каждой своей клетки гены с их проклятой наследственностью.

Звонок. Мистер Скотт торопится дать нам домашнее задание, но почти все сбегают, даже не записав. Я остаюсь и старательно отмечаю номера задач в тетради. Учитель наблюдает за мной, грустно улыбаясь. Интересно, будет ли он скучать по мне после… того?

Когда класс пустеет, я наконец поднимаюсь и бреду по коридору, не отрывая глаз от грязного пола. Потом заставляю себя переставлять ноги чаще; хуже самого урока физкультуры – только опоздание на него. А я не в настроении бегать штрафные круги.

Наш тренер, мистер Саммерс, твердит, что бег очень полезен для сердца и продлевает жизнь. Только не мне.

Это самая отвратительная часть дня. Нет, дело не в приседаниях и упражнениях с мячом. Я ненавижу проходить мимо из-за мемориальной доски – монументального свидетельства преступления моего отца. Каждый раз убеждаю себя не смотреть, опустить голову, срезать угол. Но против воли обязательно поднимаю глаза и чувствую, как перехватывает дыхание. Огромная, сверкающая серебром доска в память о Тимоти Джексоне, чемпионе штата в беге на 400 метров, висит на стене прямо перед физкультурным залом и напоминает всем и каждому, что Тимоти Джексон мог бы стать первым олимпийцем из Лэнгстона, если бы трагически не погиб в возрасте восемнадцати лет.

О том, что это мой отец разбил олимпийские мечты целого города, на доске нет ни слова – хотя они могли бы там быть. Каждый год в день рождения Тимоти новости пестрят специальными репортажами, чтобы никто, не дай бог, не забыл. Никто и не думал забывать, хотя со смерти Тимоти прошло три года. Особенно теперь, когда Брайан Джексон готовится выступить в забеге на 400 метров. Да-да, в том же виде спорта. Исполняет мечту старшего брата… Ну разве могут местные журналисты упустить такую историю? И школьным коридорам без нее, понятное дело, не обойтись…

Я заставляю себя быстрее миновать сияющую доску и, прижав сжатые кулаки к бокам, вхожу в зал. Солнце отражается в полированном полу, а я раздумываю: что же мои одноклассники станут делать со своими ненавистью и страхом, когда меня здесь не будет? Не могу дождаться этого чудного мгновения.

Среда, 13 марта

Осталось 25 дней

Дома я застаю маму за кухонным столом. Кухня у нас крошечная и узкая – вытянув руки, можно упереться ладонями в стены цвета мяты.

Мама сосредоточенно разбирает счета, но услышав, как хлопает дверь, поворачивается ко мне. Опять то же выражение лица, каким она приветствует меня последние три года: будто морщится и хмурится одновременно.

Раньше я проводила всю неделю с отцом, а выходные с мамой. Но когда отца увезли в тюрьму, у мамы не осталось выбора, и я стала жить с нею и Стивом.

До этого мать смотрела на меня со смесью любви и грусти – я была окном в ее прошлую жизнь, в ее сладкие с горчинкой воспоминания. Темные миндалевидные глаза туманились, голова клонилась вперед, темно-русые волосы падали на плечи, и она крепко стискивала мои руки, словно так я могла перенести ее во времени назад. Я была для нее словно зажившая рана: уже не болит – так, слегка саднит, напоминая о прежних днях. И мне втайне нравилось быть ее проводником в прошлое, ее связью с Турцией, с моим отцом, с молодостью.

Все изменилось три года назад. Теперь я живу с нею, Стивом, Джорджией и Майком. В их счастливом доме я чувствую себя незваной гостьей, хотя знаю, что мама меня никогда не попрекнет. И я кажусь себе уже не малозаметным шрамом, а открытым гнойником. Не все меняется к лучшему.

Наконец она произносит:

– Ты сегодня рано…

С каждым днем в ее речи все меньше и меньше турецкого и все больше южного. Нет, «южный» – не совсем правильное слово. В Кентукки говорят не с очаровательным акцентом «Унесенных ветром», а скорее в стиле блюграсс{ Разновидность музыки кантри.} или Полковника Сандерса{ Основатель сети закусочных KFC, изображенный на ее логотипе.}. Я всегда очень старалась, чтобы у меня такой не появился. Но теперь думаю: если мне все равно не дожить до семнадцати, зачем учиться говорить правильно?

– А мне сегодня не нужно на работу, – заявляю я, умолчав о «неудобстве», которое, по мнению мистера Палмера, доставлю клиентам. Мистер Палмер – король эвфемизмов. Они бы прекрасно поладили с мамой, учитывая, что содеянное отцом она называет не иначе как «тот несчастный случай». С недавнего времени она делает вид, что вообще ничего не произошло. Как будто, если не упоминать о чем-то, все само собой сотрется. Срочно в номер: не сотрется! Уж газетчики постараются.

В кухне появляется Джорджия. Помпоны чирлидера она швыряет на поцарапанный деревянный стол. Медового цвета волосы собраны в высокий хвост.

– Ты ведь придешь на игру сегодня вечером?

Она спрашивает маму, не меня. Я для нее не существую.

Джорджия – моя сводная сестра по матери, но, глядя на нас, этого никогда не скажешь.

– Сделаю все возможное, – отвечает мама. Перевожу: скорее ад замерзнет, чем мама не придет посмотреть, как ее Джорджия поддерживает баскетболистов средней школы Лэнгстона. Хотя она и новичок, ее уже приняли в команду чирлидеров. Большое дело. Правда, такое ощущение, что в отличие от других видов спорта в чирлидинге отбор проводят по размеру груди.

– Это финальная игра, – еще раз напоминает Джорджия все тем же уверенным голосом человека, который привык добиваться своего. У нее это здорово получается. Сестра всегда была мастером манипуляций. Когда случилась эта история с моим отцом, ей тоже пришлось не сладко, но она почему-то сумела все повернуть себе на пользу.

Помню, через несколько месяцев после суда я увидела Джорджию с каким-то парнем. Они разговаривали в коридоре, а я подслушивала из-за угла, чтобы прийти на выручку, если понадобится. Правда, Джорджия никогда не нуждалась в моей помощи.

– Да, – ответила она на вопрос, которого я не расслышала, и принялась нервно теребить бусы из ракушек – мой подарок на день рождения два года назад. – Айзел мне сестра, но он не мой отец.

– Но ты его видела? – Парень умирал от любопытства. Судя по светло-пшеничному цвету волос, это был мой одноклассник Тодд Робертсон, красавчик, которого все считали похожим на главного актера из этой популярной вампирской киносаги. Джорджия тогда училась в шестом классе, но, судя по блеску в глазах, уже знала, кто такой Тодд.

Сестра сморщила нос, словно задумавшись над вопросом:

– Да, пару раз.

– Правда? – переспросил Тодд, очевидно надеясь, что Джорджии есть чем его удивить.

– Конечно, – продолжила она, – он был членом семьи.

Тодд наклонился ближе, чтобы не пропустить подробности.

– Если хочешь, могу рассказать тебе пару баек из склепа, – предложила она игриво.

Помню, я рвала и метала из-за того, что она зарабатывала популярность, выдавая «секреты» семьи, но в конце концов решила: пусть все идет как идет. Джорджия есть Джорджия, чего еще от нее ждать. И потом, нельзя винить человека за то, что он старается выжить. То же можно сказать и о моих бывших друзьях, которых у меня всегда было немного. Почти все они отреклись от меня, как только новость о преступлении облетела школу. Нет, были и те, кто пытался поддержать и утешить. Особенно Анна Стивенс, моя лучшая подруга. Бывшая. Я сама оттолкнула Анну, зная, что для нее лучше всего держаться от меня подальше. Надеюсь, ей это помогло.

Джорджия проплывает вокруг кухонного стола и усаживается на стул.

– Думаю, у нас отличные шансы выиграть. Это будет историческое зрелище. Ты должна прийти, мам!

Долгая пауза. Мама набирает побольше воздуха и произносит:

– Почему бы тебе не пойти со мной?

Я оборачиваюсь, уверенная, что вошел мой младший брат Майк. Правда, вести себя тихо совсем не в его стиле: натура баскетболиста рвется наружу. Мама постоянно ему выговаривает, но, по мне, в этом нет ничего страшного.

– Это ты мне предлагаешь? – спрашиваю я совершенно серьезно. Джорджия молчит, однако я вижу выражение ее лица – словно глотнула скисшего молока. Она бы никогда не обидела меня при матери, но протестует всем своим видом, каждым жестом. Что поделать: у меня черный пояс по способности раздражать людей.

– Да, тебе, – говорит мама, слегка вздрогнув. Иногда я убеждена, что даже она меня боится.

– Спасибо за приглашение, но нам задали целую кучу. – Подхожу к буфету и беру шоколадный батончик. Иногда я ужасно прожорлива. Это странно: как будто пытаешься заполнить едой пустоту внутри себя. А в другие дни едва заставляю себя отщипнуть кусочек хлеба.

Сегодня я беру шоколад скорее напоказ. Не хочу давать маме повод для волнения. Она и так не очень-то скрывает, что анализирует мое поведение, выискивая признаки отклонений в душевном здоровье, и я делаю все возможное, чтобы утаить от нее свое состояние. Когда меня не станет, надеюсь, она не станет корить себя из-за того, что недоглядела.

– Удачи! – с притворным энтузиазмом машу рукой и отправляюсь наверх в свою комнату. Ладно, в нашу комнату. Но сегодня вечером, пока Джорджия на игре, она только моя. В комнате сразу забираюсь на кровать, натягиваю на голову серое одеяло и представляю себя посреди океана. Волны швыряют меня, вода заливает легкие, в глазах темнеет. Я представляю, как потенциальная энергия моего тела превращается в кинетическую энергию перехода в ничто. Я тихо мычу себе под нос реквием Моцарта, пытаясь представить себе, как это будет, когда свет померкнет и навеки воцарится покой. Не знаю, какими станут мои последние мгновения, будет ли мне больно или страшно, но можно надеяться, что это закончится быстро и навсегда.

7 апреля… Скоро.

Иногда то, что я по-прежнему утешаюсь классической музыкой, кажется мне признаком безумия – ведь это отец научил меня ее любить! Он обожал классику: Баха, Моцарта – да кого угодно. Он мало что прихватил с собой, когда эмигрировал в Америку, – в основном это были записи. Помню, когда я была маленькой, он вставлял кассету в «бумбокс», что «жил» на прилавке в его магазинчике, и рассказывал мне истории из своего детства: как он играл с отцом в шахматы на гладкой доске из алебастрового камня или обмерял ноги покупателей в обувном магазине своего дяди. Он говорил, а я танцевала вокруг, неуклюже пытаясь попасть в ритм, и падала, когда музыка становилась слишком быстрой.

Однажды он усадил меня рядом и велел:

– А теперь слушай по-настоящему, Айзел. – Его темные глаза расширились, взгляд стал сосредоточенным. – В музыке ответы на все вопросы. Ты понимаешь?

Я слушала, слушала изо всех сил, стараясь запомнить каждую ноту. На самом деле никаких ответов я не уловила, но ни за что бы в этом не призналась – не хотела, чтобы отец выходил из себя и выключал музыку или запирался в спальне на полдня, как он иногда делал. С ним всегда было так – словно идешь по льду: прокатиться здорово, но того и гляди упадешь.

Я зажмуриваюсь – лучше прогнать эти воспоминания. Свернувшись в кровати, снова и снова мысленно пою реквием, сжав губы. И музыка подсказывает только один ответ: 7 апреля.

Стены нашего старого щитового домика ужасно тонкие, и мне слышно, как мама с Джорджией хлопочут на кухне. Я представляю, как они обнимают друг друга: руки Джорджии на тонкой маминой талии, а мама перебирает пальцами сияющие волосы своей любимицы. Они дополняют друг друга, подходят, словно ключ к замку, как и положено матери с дочерью. Со мной никогда такого не было: слишком резки выступы, слишком остры края.

Вот что нужно написать на моей могильной плите: «Айзел Лейла Серан – девочка, которая никому не подходила».

А раз я никому не подходила – что до ареста отца, что после, – маме без меня будет только лучше: мои кудрявые черные волосы и заостренный нос перестанут напоминать ей об отце. Как и круглые щеки с ямочками. Особенно ямочки. К счастью, они появляются, только когда я улыбаюсь, а в последнее время это происходит нечасто.

Когда меня не будет, мама перестанет просыпаться по ночам и мучиться мыслью, не сидит ли и во мне ген убийцы, готовый проснуться в любой момент и заставить меня взорвать школу или совершить нечто ужасное. Она не переживет этого еще раз: полиция, репортеры, сплетни. Знаю, она гонит такие мысли прочь, но в глубине ее души живут страх и сомнения. Ее выдают настороженные взгляды исподтишка и наводящие вопросы, когда она пытается понять, насколько я не в себе.

Мне хочется сказать: я не такая, как отец, мое сердце бьется ровнее, кровь не вскипает так бурно, я не сорвусь… Но я не уверена. Может быть, печаль – предвестница безумия? Может, в нас обоих – одна и та же потенциальная энергия?

Все, что я знаю, – это то, что не рискну остаться здесь и однажды очнуться чудовищем. Я не могу поступить так с мамой.

И с остальным миром.

Среда, 13 марта

Осталось 25 дней

Участие Джорджии в баскетбольном матче – единственное хорошее событие за день: дом, а значит, и компьютер полностью в моем распоряжении. Обычно зависнуть в Сети надолго не получается. По крайней мере, без присмотра. В доме только один компьютер, и тот совсем допотопный. Он думает медленнее, чем ковыляет трехлапый пес, а клавиатура покрыта липким слоем фруктового пунша, которым его регулярно подкармливает Майк.

Стив, которого мама считает мужчиной своей мечты – состоятельным, порядочным, преуспевающим бизнесменом, – на самом деле просто работает на соседней улице на заводе фирмы «Спаркл», где производят второсортную зубную пасту и средство для полоскания рта, поддерживая на плаву экономику Лэнгстона. Конечно, Стив честно зарабатывает на жизнь, не то что мой отец. Но купить нам всем по ноутбуку он не в состоянии, а значит, остается пользоваться этим хламом.

Но сегодня вечером старая развалина только моя. Захожу на «Уйти легко». Страница грузится минут десять – платить за скоростной интернет Стив тоже не считает нужным. Наконец сайт открылся, и я вижу новое сообщение от Замерзшего Робота.

Если ты серьезно, нам нужно обсудить время и место встречи. Ты точно уверена в себе? Не хочу, чтобы меня кинули.

Роман

Не могу поверить: человек, называющий себя Замерзший Робот, еще и подозревает меня! Значит, его настоящее имя Роман – на мой вкус, ничем не лучше его ника. С трудом подавив желание подписаться Юлий Цезарь, отвечаю без шекспировских насмешек:

Мое решение неотвратимо, как инфаркт. Я серьезно. И я действительно из Лэнгстона. Где встретимся?

Еще некоторое время зависаю на сайте. Свежее объявление: партнеры Элмо Рейнз и Тибейкер-14155 совершили прыжок. Не знаю, откуда Советское Лето-231 получил эту информацию, но надеюсь, у нас с Замерзшим Роботом тоже все получится. Меня пробирает дрожь, в горле стоит комок. Боже, все так начинает закручиваться. Глядя в низкий потолок гостиной, раздумываю, хватило бы у меня духа повеситься. И думать нечего: тогда бы и помощь сайта не потребовалась.

Электронная рухлядь издает звук, похожий на дверной звонок, и я чуть не подскакиваю. Замерзший Робот ответил. Похоже, он тоже настроен серьезно.

Как насчет завтра вечером в 17.30? Можем пересечься возле уличного кафе в начале 136-го шоссе. Знаешь такое? Это вроде недалеко от тебя. На мне будет красная кепка.

Роман

Странно, что этот Замерзший Робот, он же Роман, предлагает встретиться в таком людном месте. Думаю, хочет показать, что он не маньяк. С другой стороны, окажись он серийным убийцей, это как раз то, что надо. По крайней мере, все бы закончилось быстро. Конечно, если он не из тех, кто пытает своих жертв. Такое мне бы не подошло. Хочу мгновенной смерти. Говорила же: я трусиха.

Отвечаю, что согласна, и назначаю время – 5:30 вечера. Обычно я заканчиваю работу ровно в пять – совру маме, будто работаю сверхурочно, это нетрудно. Мне все же не нравится, какое место он выбрал для встречи, но не будем все усложнять с самого начала. Такие кафешки популярны среди таких, как моя сестра, – а после футбольных или баскетбольных матчей там и вовсе толпа: чирлидеры скидываются на молочный коктейль, баскетболисты лопают картошку фри с сыром и чили. Фу, тошнит от одной только мысли.

Надо ли говорить, что такое место не для меня? Хотя какое для меня?

Выключив компьютер, возвращаюсь наверх и сажусь за учебник физики. Странно: чем ближе дата моей смерти, тем больше желания учиться – не хочу окочуриться идиоткой?..

Так, что там назадавал физик? Мы начали тему сохранения энергии. Мистер Скотт объяснил, что энергия не может быть создана или уничтожена, она лишь переходит из одного состояния в другое: потенциальная превращается в кинетическую, та – обратно в потенциальную, но не исчезает. Мне это не очень понятно. Может, практическая часть пойдет лучше… Внимательно читаю условие задачи: «Парашютист, имеющий массу 65 кг, находится в самолете на высоте 600 м над землей. Какова потенциальная энергия парашютиста перед прыжком?»

Карандаш дрожит в руке, и я борюсь с собой, чтобы не сунуть его в рот и не начать грызть. Проблема не в задаче: подходящую формулу я знаю, и калькулятор не подведет. Но я не понимаю, куда денется вся энергия моей жизни, если она не может исчезнуть. От этой мысли сжимается желудок.

Вот вам моя собственная задача: «Айзел Серан, возраст 16 лет, висит под потолком на высоте 2,5 метра, весит 52 килограмма. Какова ее потенциальная энергия? Что произойдет с этой энергией, когда Айзел умрет? Во что она воплотится?»

Есть ли у мертвого тела потенциальная энергия или она превращается во что-то еще? Может ли потенциальная энергия испариться, став ничем?

Ответ неизвестен. И эта неизвестность не дает мне покоя.

Четверг, 14 марта

Осталось 24 дня

Своей машины у меня нет, но Стив разрешает брать его старый «Форд Таурус», чтобы добираться до работы. Салон пропах прогорклым жиром просроченного фастфуда, сиденья протерты, но двигатель еще пыхтит, а значит, для меня сойдет. Стив купил его у своего приятеля несколько лет назад. Когда Джорджии исполнится шестнадцать, это будет ее тачка. К счастью, делить развалюху с сестрой мне не придется.

Выезжаю со стоянки «ТМК» и поворачиваю налево, к шоссе 136. Дорога тряская, вся в выбоинах. Никто не хочет платить налоги на ее ремонт, а жаль – с нее открывается неплохой вид на реку. В реке Огайо нет ничего особенного: вода грязная, мутная, покрытая пятнами подозрительного происхождения, но это неважно. Важно, что в бегущей воде есть что-то магическое: река нигде не застревает и ни к кому не привязывается.

Когда это только случилось – с отцом, я имею в виду, – мне нравилось представлять, что я плыву по Огайо. Я мечтала, как построю плот и буду бесцельно дрейфовать по течению, до слияния с Миссисипи, а потом какая-нибудь семья возьмет меня к себе. Я воображала себе бездетную пару, которая будет рада принять юную девушку. Они бы не знали, кто мой отец и что он сделал. Они бы любили меня, и весь кошмар остался бы в прошлом.

Плот я не построила. И теперь знаю, что никто не избавит меня от ужаса.

Двигаясь дальше по 136-му, я размышляю о том, что эта дорога соединяет Лэнгстон и Уиллис, меня и Замерзшего Робота. Один город незаметно переходит в другой – их разделяет только отрезок разбитой дороги, по одну сторону которой грязная река, а по другую – пустырь с бурьяном. И Лэнгстон, и Уиллис – захолустные городишки с покосившимися зданиями, гниющими деревянными скамейками и ржавыми памятниками времен Гражданской войны. Открытие в Лэнгстоне «Уолмарта»{ Крупнейшая в мире сеть розничных магазинов.} стало настоящим событием. В обоих городках есть заправочные станции, оба пытаются предстать перед проезжающими в лучшем виде, выставляют напоказ потрепанное очарование, заманивая путешественников выпить газировки в старой закусочной на Главной улице или сфотографироваться перед большим бронзовым фонтаном у здания суда. Но никто в здравом уме не окажется ни в Лэнгстоне, ни в Уиллисе, разве что проездом.

Вот и кафе, вокруг которого полно народа. У школы Лэнгстона сегодня матча нет, но, может быть, играет Уиллис. Припарковав машину на стоянке, я не выхожу. Оставаясь внутри, делаю несколько глубоких вдохов и расправляю воротник полосатой рубашки. Сердце громко бьется о ребра – словно на первое свидание пришла. Я, правда, никогда не была на настоящем свидании, если не считать той встречи в пятом классе в торговом центре, где «кавалер» объелся чипсами и усеял рыжими крошками мою новенькую рубашку.

Но нервничать незачем. Этот парень – неудачник, как я, такими мы и нужны друг другу. Бросаю быстрый взгляд в зеркало, чувствуя себя идиоткой, – разве меня должно волновать, как я выгляжу? Это же не кастинг на роль его девушки?

Кто-то стучит в окно. Оторопев от неожиданности, я подпрыгиваю на сиденье, ударяясь грудью о руль, и вижу, что в салон заглядывает парень моего возраста. На нем красная бейсболка. Он снова стучит.

Я опускаю стекло.

– АЛС0109?

Это мой ник на сайте «Уйти легко». Нужно ответить, но губы не слушаются, и я просто тупо смотрю на парня.

Он откашливается и опускает глаза.

– Извините, ошибся.

– Нет! – Из меня вырывается писк, – Айзел – это я.

Брови парня съезжаются, и морщинки на переносице собираются в звездочку. Он снимает красную кепку.

– АЛС0109, – объясняю я.

Губы изгибаются полумесяцем – он улыбается. Не думаю, что хоть раз улыбнулась за последние три года. Замерзшему Роботу нужно пересмотреть свои перспективы на будущее. Возможно, он вовсе не в такой депрессии, как ему кажется.

– Так ты все еще в деле, не свалишь? – спрашивает он, разглядывая машину. Интересно, заметил ли он на полу пакеты с жирными пятнами.

«Почему, интересно, он решил, что я передумала?» – размышляю я, схватившись за руль. Хочется нажать на газ и уехать. К такому я не готова. Этот парень совсем не тот, кого я ожидала увидеть. Совсем. Не. Тот. Не тощий прыщавый юнец, бледное дитя подземелья. Замерзший Робот выглядит не таким уж замерзшим: баскетбольный рост, взъерошенные каштановые волосы, глубоко посаженные ореховые глаза. Худой, но не хилый, скорее поджарый. Наверное, правильнее сказать, долговязый. Жираф долговязый, вот. И все же он определенно не такой, каким должен быть.

– Ну вот… – Его голос выводит меня из задумчивости. – Я же говорил, что не хотел связываться с… кем-то ненадежным. – Он качает головой. – Так и знал. Особенно когда выяснил, что ты девчонка.

Выдергиваю ключ зажигания и вылетаю из машины, чуть не сбив его дверью. Упс.

– Что еще за фигня?

– Да это просто статистика: девчонки только болтают, а парни делают.

Я сверлю его взглядом.

– Да это же просто дерьмовый сексизм! И если ты такой крутой, зачем было логиниться на «Уйти легко»? Зачем тебе вообще партнер?

– Но… я не… – Парень даже слегка отступает назад. Он сосредоточенно морщится, словно обдумывает мои слова. Смотрит вниз, на свои белые кроссовки. – Я не сексист. И точно не крутой.

– Но говоришь, как…

– Крутой чувак? – Он усмехается, и ореховые глаза кажутся еще ярче. Неправильно все это.

– Нет, как сексист. – Улыбки от меня он не дождется.

– Слушай. – Его голос звучит негромко и мягко. – Я ничего против девушек не имею. Правда.

– Не имеешь ничего против? – тупо повторяю я.

– Ты знаешь, о чем я.

– Не думаю.

Он хмурится и вертит в руках кепку.

– Мы можем начать сначала?

– Нет, – быстро отвечаю я, – начать сначала мы не можем.

Морщины на его лбу становятся глубже. И без того сутуловатый, теперь он горбится, словно пытаясь уйти в себя, шаркает подошвами кроссовок. Понаблюдав за его мучениями еще несколько секунд, я наконец говорю:

– Но я готова выслушать, зачем тебе партнер.

Он вздыхает, снова надевает бейсболку и надвигает козырек пониже, пряча лицо.

– Да, я все тебе объясню. Просто подумал: может, нам где-нибудь сесть… может, поговорим за едой? – Он замолкает и смотрит на меня чересчур долгим взглядом. – Конечно, если ты не воспринимаешь меня полной задницей и не собралась соскочить.

Обдумав предложение, качаю головой:

– Соскочить не хочу, по крайней мере, не сейчас. И не собираюсь уезжать без порции картошки с сыром. – Я решительно направляюсь к прилавку, он догоняет меня почти бегом.

Кафе, кажется, называется «У Тони», но в народе это просто «ларек». Просто грузовичок с прилавком на конце прицепа; еду готовят внутри, а потом приносят. Над столиками растянут тент, в бойкие дни свободного места не найти.

Я заказываю первой: картошку фри с сыром и молочный коктейль с клубникой. Захватив пластиковую табличку с цифрой 7, направляюсь к дальнему столику, наблюдая за Замерзшим Роботом. Похоже, его здесь знают: здороваются, а он кивает в ответ. Странно. Если у тебя так много друзей, зачем уходить?

Пора бы называть его настоящим именем, но это как-то слишком лично. Мне легче думать о нем как о персонаже с прикольным ником. Внешне он тоже не больно-то похож на человека, готового покончить с жизнью. Совершенно очевидно, что продолжает за собой следить: волосы недавно подстрижены, а одежда, хоть и самая обычная – толстовка и спортивные штаны, – фирменная. Я бы скорее поверила, что Роман хочет закадрить Джорджию и размахивать флагом школы на параде выпускников: он не производит впечатление человека, готового броситься под грузовик.

Чувствую во рту металлический привкус – неужели все это подстроила сестра? Не может быть: Джорджия не настолько интересуется моими делами, чтобы тратить силы на организацию идиотского розыгрыша. Вряд ли.

Замерзший Робот уже на пути к моему столику, но его останавливают два каких-то парня, почти такие же высокие, хлопают по плечу, а он кивает им, словно соглашаясь с чем-то.

Наблюдая за ним, я раздумываю: захотелось бы мне покончить с собой, будь я на его месте? Если бы у меня были друзья, да хоть кто-нибудь? Но в глубине души понимаю: все это не про меня.

Иногда я играю в игру «Сделка с собой»: может быть, если слухи об отце прекратятся или мама снова будет смотреть на тебя, как на свою дочь, если ты точно не окажешься такой, как твой отец, тогда… Нет, последнее отменяет любую сделку.

Никакой гарантии нет, тем более что я точно знаю: со мной что-то не так. Внутри что-то сломано. Никто не может понять: депрессия не проникает в тебя снаружи, она идет изнутри. Конечно, многое в моей жизни заставляет чувствовать себя одинокой, но надежнее всего изолирует от мира мой внутренний голос, который твердит: закончу я, скорее всего, так же, как и отец.

Держу пари, если разрезать мне живот, из него вылезет черный слизняк тоски. Психологи любят советовать: «Просто подумай о чем-нибудь хорошем», но это невозможно, если внутри сидит ненасытное нечто, пожирающее каждую капельку счастья. Мое тело – машина по эффективному уничтожению радости.

Когда становится совсем плохо, я позволяю себе думать об отце: не сидел ли и внутри него черный слизняк? Может быть, есть прямая связь между склонностью к убийству и самоубийству? Такие мысли повергают меня в ужас, заставляя думать, что у меня нет времени даже до 7 апреля: нужно избавиться от черного слизняка, избавиться от себя самой.

– Вот и я, – говорит Замерзший Робот и опускает свой пластиковый номерок с цифрой 8 рядом с моей семеркой. Восемьдесят семь. Хотела бы я, чтобы в этом был смысл. С недавнего времени я ищу смысл во всем, жду, что вселенский разум подаст мне знак: «Да, ты можешь уходить. Пора».

Замерзший Робот поправляет таблички, чтобы стояли ровно. Может, тоже ищет смысл в числах, а может, просто невротик или педант.

– А ты пользуешься популярностью, – поддеваю его я.

Он морщится:

– Был когда-то.

– Не похоже, чтобы перестал.

Официантка приносит мой заказ, не забыв улыбнуться Замерзшему Роботу. Готова поклясться: она даже хлопает ресницами!

Замерзший Робот краснеет.

– Видишь? Я же говорила.

– Не я, – он передает мне кетчуп, – тот, кем я когда-то был.

Я высыпаю картошку на салфетку и принимаюсь за еду. Наверное, это невежливо – есть, не дожидаясь его. Но не думаю, что Замерзшему Роботу важно заполучить в партнеры по самоубийству непременно воспитанную девушку.

Скоро официантка приносит и его заказ: чизбургер, картошку фри, халапеньо{ Разновидность острого стручкового перца.} и молочный коктейль с шоколадом.

Я отхлебываю клубничный коктейль и недовольно кривлюсь: кисловатый, хотя вообще приятный.

– Не стоит, – вдруг заявляет Замерзший Робот.

– Я и не собиралась ничего говорить.

– Правда я не такой, каким ты меня представляла? – Кусок картошки будто сам собой прыгает ему в рот – до того быстро. На самом деле он просто не хочет есть. Знакомо.

Не отвечая на его вопрос, задаю свой:

– А я – такая, как ты ожидал?

На несколько секунд воцаряется молчание.

– Если честно, нет. Но это даже хорошо.

– Но хоть чуточку? Ты же сразу вычислил меня на стоянке.

Он морщится как от боли и один за другим, не глядя, отправляет в рот несколько перчиков.

– Что? – Я приподнимаю брови.

Замерзший Робот снова принимается за перчики, которые исчезают с рекордной скоростью, с пальцев капает сок. Он слегка морщится, когда едкая жидкость попадает на свежую царапину на левой руке.

– Давай, скажи, – настаиваю я, – Как ты меня вычислил?

Он глядит на меня поверх очередного перца, готового к закланию.

– Не хочу тебя обидеть.

– Да что ты говоришь! – Мой голос звучит резче, чем мне бы хотелось. Чтобы немного разрядить обстановку, я с громким хлюпаньем всасываю коктейль – не хочу, чтобы Замерзший Робот считал меня отстойной. Не сейчас. Не хочу, чтобы вместо меня он нашел другого самоубийцу.

Он вынимает семена из перца, кладет их на язык и глотает. Так и вижу, как они прожигают огненную дорожку в его горле, но вид у парня все такой же невозмутимый. Наконец я дожидаюсь ответа:

– У тебя на лице написано, что ты хочешь умереть. Ты выглядишь адски несчастной.

Я смотрю на него пустыми глазами, он тоже не отводит взгляда, потом вдруг начинает ерзать на пластмассовой скамейке и утыкается взглядом в кроссовки. Голова виснет, подбородок упирается в грудь. Веснушчатый затылок начинает краснеть.

Через пару секунд до меня доходит смысл того, что он сказал, и я начинаю хохотать, аж горло саднит, приходится хлебнуть еще коктейля.

Одна бровь Замерзшего Робота ползет вверх.

– Я ужасный тип, да?

Я трясу головой:

– Нет, честный. Мне это нравится. Что ж, теперь ты знаешь, что я тебя не кину.

Он пожимает плечами, поигрывая молнией на толстовке.

– Этого я не знаю. Ты действительно выглядишь как человек, который хочет умереть, но вот в том, что ты дойдешь до конца, – не уверен.

– Ну, потому я и пришла. Мне нужна… поддержка. – Нахмурившись, я рассматриваю крупные черные буквы на его одежде: «Баскетбольная команда Университета Кентукки». – Это ясно? Команда, чувство локтя – ты же спортсмен, должен понять.

Он опускает взгляд на толстовку.

– Я больше не спортсмен.

– Об этом я тебя не спрашивала.

– Да, не спрашивала. Но я понимаю, о чем ты: вместе легче, чем одной.

Опершись на стол локтями, я наклоняюсь к Замерзшему Роботу и стараюсь держаться с простодушной самоуверенностью нашей официантки.

– Так ты в деле? Мы сделаем это вместе или как? – Вообще, напирать не в моем стиле, но у меня есть странное ощущение, что я не должна упускать этого парня. Не помню, чтобы когда-нибудь была такой настойчивой, но сейчас это мне нужно: Замерзший Робот должен выбрать меня!

Он елозит на скамейке, ковыряет чизбургер, потом откладывает нетронутые помидоры в сторону.

– Пока не уверен.

– Что тебе еще нужно знать?

– Для начала побольше о тебе.

– Например?

– Откуда такое имя – Айзел? – Он произносит его правильно, и я пытаюсь не показать, какое это произвело на меня впечатление.

– Оно турецкое.

– Твои родители из Турции?

Я киваю. Больше ничего о них не скажу. И фамилию не назову. Мама уже подала запрос на то, чтобы у меня была ее новая фамилия – Андервуд. Но пока тянется дело, я меньше всего хочу, чтобы Замерзший Робот нагуглил всю правду о моем отце. Неважно, насколько все плохо у него самого, я не думаю, что он захочет оставить меня партнером по самоубийству, если узнает историю моей семьи.

– Ты говоришь по-турецки?

Качаю головой. Отец никогда не пробовал меня учить. Иногда, когда он был в хорошем настроении, у меня хватало смелости расспрашивать его о Турции. Тогда он рассказывал об узких улочках старого города, где по вечерам играл с приятелями в футбол. В плохие же дни (а их ближе к концу становилось все больше) рявкал в ответ, чтобы не болтала лишнего. Отец говорил, я должна благодарить судьбу за то, что родилась в Америке: по крайней мере, не придется проехать полмира, чтобы просто найти работу.

А мама и вовсе старается забыть о родине. Родители развелись, когда мне не было и года. С тех пор как мама встретила Стива, она изо всех сил строит из себя потомственную белую американку. Мама светлее меня, и, если бы не легкий акцент, никто бы действительно не догадался. А я пошла в отца и выгляжу иностранкой.

– Тебе неприятно об этом говорить? – спрашивает Замерзший Робот, жуя чизбургер. Кажется, халапеньо нравились ему больше. Он отщипывает маленькие кусочки булки и медленно, словно нехотя, заталкивает их в рот.

– Да нет, просто не пойму, чего ты прицепился к моему происхождению, – я же не беру у тебя интервью…

Теперь он мне улыбается. Не пойму я этого парня.

– Просто интересно. Айзел – отличное имя.

– Хочешь – возьми себе.

– Прикольное, – отвечает он уже без улыбки.

– Почему седьмое апреля? – Теперь моя очередь задать вопрос.

– Число, когда это случилось.

– Что случилось?

– То, из-за чего я хочу умереть. Это произошло год назад, 7 апреля. – Он отворачивается, играя желваками.

– Полагаю, ты не собираешься посвящать меня в подробности.

Прежде чем он успевает ответить, те самые парни, знакомые Романа, плюхаются рядом с ним.

– Привет, как дела? – спрашивает меня один из них, а другой, хлопнув Замерзшего Робота по плечу, замечает с развязной усмешкой:

– Не знал, что ты с кем-то встречаешься! Что скажет Келли?

Келли? Только не говорите мне, что у него есть девушка. «Какого черта?» – спрашиваю я его взглядом.

– Ребята, это Айзел. – Он умоляюще смотрит на меня. Я не лучший человек в истории мироздания, но не до такой степени, чтобы подставлять его. Впрочем, наблюдать, как он потеет от страха, приятно. Мое лицо немеет под маской вежливого внимания. Оказывается, я могу быть более замерзшей, чем Замерзший Робот.

– Айзел, это Трэвис и Лэнс. – Голос Романа слегка дрожит, вокруг носа проступили веснушки, а лицо порозовело.

– Ты из Уиллиса? – спрашивает Лэнс, его светлые брови выразительно шевелятся.

– Если бы она была из Уиллиса, мы бы заприметили ее раньше, – замечает Трэвис сальным голосом, от которого сразу пропадает всякое желание пить коктейль. Само собой, будь я из Уиллиса, моя персона его не заинтересовала бы. Для парней типа Трэвиса и Лэнса я не существую. Разве что если хочется сказать гадость.

– Не пугай девушку, – выговаривает ему Лэнс, очевидно, сторонник не столь агрессивного стиля в обращении с дамами. Красавчик: небрежная прическа как у парня из бой-бэнда, большие голубые глаза, широкие плечи.

На несколько секунд повисает неловкая тишина.

– Она из Лэнгстона, – неохотно выдавливает Роман.

– Значит, Брайана Джексона знаешь? – Голубые глаза Лэнса делаются еще больше. Задержав дыхание, я разглядываю его, пытаясь определить, о чем он успел догадаться.

– А, так вот как вы познакомились? Через Брайана? – спрашивает Трэвис, наклоняясь к Роману и утягивая у него картошку.

Обменявшись со мной взглядом, Роман говорит:

– Э-э, нет. Мы познакомились на прошлой неделе.

Мы познакомились?

– Где? – не отступает Трэвис, бросая на меня еще один изучающий взгляд. Готова поклясться: он что-то подозревает. Проглотив слезы, я посылаю Вселенной короткую молитву: «Пожалуйста, не заставляй меня снова проходить через это! Пожалуйста, пусть они не догадаются, кто я».

– На нашей старой площадке.

А Роман-то врет, как профи. Даже не краснеет.

Трэвис восторженно вскидывает руки:

– Я знал это, чувак! Ты все еще играешь! Говорю тебе: тренер точно возьмет тебя обратно. Хватит бегать от…

– Сменим тему! – От Романа так и веет холодом.

– Серьезно, чувак! – подключается Лэнс и тоже хватает у Романа картошку. – Зачем ты вообще бросил?

Трэвис краснеет. Не знала, что парни вроде него способны чувствовать неловкость, но, видимо, есть вещи, которые даже таких прошибают. Сколько всего я сегодня узнала о мужчинах!

– Извини, – бормочет он, отворачиваясь, но вскоре улыбка возвращается на его лицо: он увидел официантку.

– А Сьюзи ничего выглядит, а?

– Да, кажется, у нее все хорошо, – сухо соглашается Роман, потом поворачивается ко мне. – Сьюзи учится с нами в школе.

Я киваю, словно мне понятно, о чем речь, хотя чувствую, что упустила что-то важное.

Трэвис толкает Романа локтем:

– Слушай-ка. Думаю, она все еще в тебя… ну, это самое.

Лэнс, покосившись на меня, поворачивается к приятелю:

– Поаккуратнее!

Не успеваю я открыть рот, чтобы объяснить ему: мы с Романом вовсе не то, что он думает, – как меня разбирает такой смех, что приходится срочно хлебнуть коктейля. Я громко обсасываю клубничину, гоняя ее языком туда-сюда, и мне плевать, как это выглядит.

Лэнс пытается снова вернуться к оставленной теме, нарушая неловкое молчание:

– Так что, Брайана Джексона знаешь?

Только бы не заметили, что я вся взмокла! Подбираю остатки картошки, внимательно рассматриваю кетчуп, не в силах поднять на них глаза.

– Не особо.

– Как? Но Брайана же теперь, типа, все знают! – горячится Трэвис и снова хлопает Романа по спине. – А ведь на его месте мог бы быть ты!

Роман что-то неразборчиво бормочет, и я не могу удержаться от вопроса:

– Что ты имеешь в виду?

Лэнс смущенно переводит взгляд с Романа на меня и обратно:

– Можно рассказать ей?

Роман складывает руки за головой и отворачивается.

– Как хочешь.

Снова неловкое молчание. Наконец Лэнс решается:

– Роман играл в отборочной баскетбольной команде с Брайаном. Знаешь, что такое отборочная команда?{ Отборочная команда в баскетболе (англ. select basketball) – американская ассоциация любителей, продвигающая лучших игроков в профессиональные клубы.}

Я в целом представляю, но качаю головой, чтобы выудить побольше подробностей о связи Замерзшего Робота с Джексонами. В голове словно только что сигнализацию выключили: все еще гудит и завывает. Я пытаюсь привести мысли в порядок, мысленно прокручивая начало вагнеровского «Полета валькирий».

– Ты чего мычишь? – спрашивает Трэвис, не давая Лэнсу объяснить, как связаны Брайан Джексон и Роман, и начинает ржать.

– Ну ты, козел, – толкает его Роман. Ореховые глаза, вспыхнув от гнева, становятся почти золотистыми.

Кровь приливает к щекам, я наклоняюсь к кособокому пластиковому столу, утыкаясь взглядом в лужицу кетчупа рядом с картошкой. Интересно, стал бы Замерзший Робот так защищать меня, если бы знал про отца? И тут я понимаю, что, возможно, дело вовсе не в защите. Я чувствую, как они на меня пялятся, и понимаю, что Замерзший Робот смотрит на меня иначе, чем Лэнс или Трэвис. Эти двое так и буравят зрачками мою кожу, как мои одноклассники: жадно пытаются разгадать мои тайны, забраться внутрь. Но у Робота глаза мягкие и терпеливые. Он знает, что отыщет, копнув поглубже, и не спешит меня вскрывать: в опустошенности и депрессии нет ничего особенного или интересного.

Собравшись с духом, я поднимаю на него взгляд и, встретив грустную улыбку, осознаю, что нашла партнера по самоубийству.

Приятели молча глядят на него; как бы он ни настаивал, что все осталось в прошлом, он чертовски популярен и сейчас. С шумом опустив руки на стол, Роман начинает рассказывать:

– Мы с Брайаном дружили с детства. Вместе играли в баскетбол, в команде, куда еще попасть надо. Много ездили по матчам – в Луисвилл, Цинциннати, Лексингтон. И потом, когда выросли, все оставалось так же: просто швыряли мячик. Так, ничего особенного. – Роман снова складывает руки за головой, глаза затуманиваются, и читать в них невозможно. – Сейчас он большая шишка: член олимпийской сборной, или как-то так. Мы теперь мало общаемся. – Взгляд Романа упирается прямо в меня. – Было бы о чем рассказывать…

Лэнс, кажется, убежден, что между мной и Романом что-то есть, и пытается помочь приятелю, добавляя:

– Видишь ли, наш долговязый друг – крутой спортсмен.

– Да, если бы Роман не бросил это дело, глядишь, уже на следующий год его зачислили бы в баскетбольную команду в универе, да еще и стипендию бы платили, – добавляет Трэвис, приобнимая Романа за плечи, словно гордый старший брат, но тот недовольно сбрасывает его руку.

– Отвали! – вспыхивает Роман, трясет головой и, снова уткнувшись взглядом в пол, добавляет уже спокойнее: – Айзел это не интересно.

Перевожу про себя: «Не пытайтесь произвести впечатление на эту девушку. Я и не думаю с ней спать, я собираюсь вместе с ней умереть». Однако ни Трэвис, ни Лэнс, кажется, не улавливают подтекста: оба одновременно поднимают руки – «Сдаемся, сдаемся!». Глядя на них, я понимаю, что они напоминают мне эдаких леммингов, которые слепо копируют движения друг друга. Но вместо этого могу лишь подумать, что у меня такого совпадения не было никогда и ни с кем. Интересно, а Замерзший Робот тоже из их стаи, только сбился с пути?

И что заставило его сойти с орбиты? Что должно было случиться, чтобы Роман – подающий надежды спортсмен и друг мировой знаменитости – превратился в Замерзшего Робота, зависающего на сайтах самоубийц?

Я украдкой гляжу на него: опустил голову, ссутулил плечи. Он внимательно изучает последнее семечко халапеньо, гоняя его пальцем по тарелке, потом кладет в рот и проглатывает. Мы ждем, пока он наконец не выдавливает:

– Ладно, ребята, рад был вас увидеть, но, думаю, Айзел пора подбросить меня до дома. Пока!

– Пока, приятель, – Трэвис хлопает Романа по плечам, – береги себя. Мы тебя не бросим.

– Давай выберемся как-нибудь, – добавляет Лэнс. – С удовольствием побросал бы мячик с тобой на старой площадке. Как в прежние времена.

– Ладно, – ровным голосом соглашается Роман. – Как в прежние времена.

Встав из-за стола, он скидывает объедки в мусорку. Махнув рукой Трэвису и Лэнсу, я иду за Романом, выбросив на ходу картошку – все равно почти все доела, но коктейль прихватываю с собой.

– Так я тебя еще до дома должна подкинуть? – шепчу я, надеясь, что Лэнс и Трэвис не услышат.

– Да. У меня нет прав.

– Тебе же семнадцать!

Он снова выдает полуулыбку, как в начале нашей встречи:

– Эй, ты мой профиль на сайте смотрела!

– Хотела убедиться, что ты не почтенный отец семейства и все такое, – объясняю я, направляясь к машине, и добавляю про себя: если бы я прочитала на его страничке об их знакомстве с Брайаном Джексоном, никогда бы не согласилась встретиться.

Открыв дверцу, я перекидываю мусор с переднего сиденья назад. Несколько жирных пакетов из-под еды оставляю на полу – ничего, пусть ставит ноги сверху. Вряд ли он откажется от партнерши только потому, что она неряха.

Усевшись, он барабанит пальцами по пыльной приборной доске.

– Классная тачка. – Его кроссовки с хрустом сминают старые пакеты. – Похоже, прямо для тебя создана.

Пропустив подколку мимо ушей, я поворачиваю ключ, запускаю фыркающий старый мотор и резко выкручиваю руль. Только вывернув с парковки на дорогу, бросаю взгляд на попутчика – уставился вперед, опустив голову; ореховые глаза широко открыты, но в них нет ничего, кроме пустоты. Я снова вижу это: Замерзший Робот не играет со мной, он действительно хочет умереть.

Черный слизняк сидит и в нем.

Четверг, 14 марта

Осталось 24 дня

Некоторое время мы едем молча. Я немного нервничаю: не собирается ли Замерзший Робот открыть дверь и выброситься на гравий под колеса. Не уверена, что на такой скорости это убьет его, но все равно я окажусь в неприятном положении.

Поэтому, когда Роман вместо дверной ручки тянется к радио, я вздыхаю с облегчением. Он выбирает любимую станцию Джорджии: ту, что круглые сутки крутит один и тот же набор из пяти хитов. Если не ошибаюсь, в них поется о том, как напиться в хлам, надеть блескучее мини и танцевать до утра. Я морщусь.

– Что? – спрашивает он.

– Не пойму я тебя. Ты выглядишь таким…

Он скрещивает руки перед собой в виде буквы Х, что, как я понимаю, означает «заткнись». Заткнулась. Что я умею, так это слушаться. Ладно, вру: я никогда не слушаюсь мистера Палмера, но обычно хотя бы делаю вид.

Роман выключает радио:

– Извини. Не знал, что ты такой сноб в музыке.

– Я не сноб.

– Не сноб и не мать семейства, – соглашается он. – У тебя полно достоинств!

– Да, – киваю я и осторожно забрасываю еще одну удочку. – Такой потенциал седьмого апреля пропадет!

Потенциальная энергия. Интересно, Замерзший Робот когда-нибудь размышлял о физике смерти?

– Выпьем же за это! – Он поднимает несуществующий бокал. Видимо, репертуар радио Джорджии для него – самое то.

Мы замолкаем снова, и теперь уже я включаю радио, но уже классику; Роман никак не комментирует мои вкусы. Местность постепенно становится холмистой, дорога делает крутой поворот, от реки мы направляемся к пологому предгорью. Трава еще бурая и сухая, не проснувшаяся после зимы, да и деревья все больше голые. Весна в этом году припозднилась. Я чуть приоткрываю окно и впускаю влажный прохладный воздух. Бывают дни, когда в воздухе пахнет бурбоном, свежей ржаной брагой от винокуренного завода, что в нескольких километрах отсюда, но сегодня я чувствую только запах грязи и мокрой травы. Ветер бьет меня по щекам; подавив желание снова взглянуть на Романа, я не отрываю глаз от дороги.

– У меня отобрали права из-за того, что случилось в прошлом году, – наконец решается он. – Поэтому тебе придется меня катать. Сегодня к месту нашей встречи меня подвезла мама. Так радовалась, что я наконец-то решил выйти с кем-то. – Он бросает на меня взгляд. – Пришлось сказать ей, что ты – моя новая подруга. Она просто с ума сходит.

Ага, значит, родители за него беспокоятся. Плохо. Это означает усиленное наблюдение. Видимо, поэтому ему и нужна я – надежный партнер по суициду.

– Принято. Но, слушай, может, ты мне хотя бы будешь подсказывать, куда сворачивать, чтобы я тебя до дома доставила?

Роман молчит, и его нижняя губа дрожит, словно он не решается заговорить.

– В чем дело? – подталкиваю я его.

– Можно тебя попросить?

Ага, вот и первое задание для партнера. Странное ощущение: будто в пустой комнате качается кресло-качалка, и от этого делается одновременно тоскливо и уютно.

– Конечно, а что?

– Не могла бы ты остановиться около рыболовного магазина на Главной улице?

Я морщу нос:

– У рыболовного магазина?

– Да, надо червей купить.

Моргнув, я кидаю на него быстрый взгляд. Он смотрит прямо перед собой, но лицо расслаблено, это не похоже на розыгрыш.

– Э-э, ну хорошо. Только скажи, как туда проехать.

– Прямо по этой дороге, пока не упрешься в развилку у моста. Там бери влево и попадешь на главную трассу Уиллиса. Магазин будет справа, на углу перекрестка Главной и Бернс. – Голос Замерзшего Робота звучит спокойно и ровно, похоже, он действительно часто наведывается в рыболовный магазин. Странно.

Я покрепче хватаю руль и пытаюсь сосредоточиться на музыке. Сейчас передают Сороковую симфонию Моцарта, но даже ясный минорный скрипичный напев не может меня отвлечь.

– Зачем тебе черви? Ты любишь порыбачить?

Он фыркает:

– Нет.

И все. Замерзший Робот явно немногословен.

– Нет?

– Нет, это не для рыбалки. – Он ерзает на сиденье, подвигаясь ближе к двери. Его колени упираются в приборную панель. Я думаю, не предложить ли ему отодвинуть кресло, чтобы было удобнее, но молчу.

– Ладно. Тогда я не понимаю. Что я пропустила?

– А?

Ему что, все по слогам надо разжевывать?

– Зачем тебе черви, если ты не собираешься на рыбалку?

– Для черепашки, – отвечает он так, словно я с самого начала просто обязана была знать, что у него есть черепаха. Действительно, и как это не пришло мне в голову? Как я дожила до этого дня, не зная, что Уиллис из штата Кентукки – черепашья столица Соединенных Штатов?

Если честно, меня слегка смутило, что у него есть живность. Не похож он на того, кто стал бы держать домашнего питомца, а если бы и стал, то скорее золотистого ретривера. С виду Роман – просто стопроцентный американец: баскетбол, гамбургеры, собаки. Но когда я соображаю, что это значит, у меня перехватывает дыхание: «У него есть питомец». Я повторяю вслух:

– У тебя домашний питомец.

– Да, – подтверждает он, а затем, словно зная, о чем я думаю, поворачивается ко мне. – Не волнуйся, это меня не остановит.

Глубоко вздохнув, я тупо пялюсь на грязный коврик. В дальнем углу валяется смятая банка из-под колы. Солнечные блики, отражаясь от ее бока, подмигивают мне.

– За дорогой бы следила, – замечает Робот.

– Не поняла.

– Следи за дорогой.

– Слышу, – сдавленно отвечаю я. – Но если ты собрался умереть, какая тебе разница, смотрю я на дорогу или нет?

Он со свистом втягивает воздух, и краем глаза я замечаю, как его широкие плечи сразу же обвисают. Наверное, так выглядит лось, которого ранил охотник.

– Я хочу умереть сам, но другим навредить не хочу.

– Справедливо. – Сжав зубы, я гляжу прямо на дорогу. О банке колы ничего не говорю – еще подумает, что она угрожает нашей безопасности.

На развилке я поворачиваю влево, как и велел Замерзший Робот, и качу по «главной трассе» Уиллиса. Вдоль нее теснятся дома в викторианском стиле, в которых размещаются заведения с претенциозными названиями: кафе-мороженое «Сливочная битва», закусочная «Жареное яйцо», прачечная «Пена и пузырь».

– Как зовут черепашку?

– Капитан Немо, – признается парень и тут же добавляет: – Это не я его так назвал.

Дальше я не расспрашиваю, и имя неизвестного, подарившего черепахе это прозвище, повисает в воздухе, точно заклеенный конверт. Мы оба знаем: внутри письма – некая история, но вот прямо сейчас ни один из нас сорвать печать не решится.

Подъехав к голубому домику с наклейками на окнах в виде рыб, возле которого на газоне красуется щит «Все для рыбалки от Боба и K°», я притормаживаю и паркуюсь на пустой площадке напротив.

– Я быстро, – говорит Роман. Я тянусь к ключу зажигания, но он отрицательно качает головой. – Посиди здесь.

Не успеваю я ответить, как он уже выскакивает из машины и трусцой бежит к «Бобу и K°». Двигается он явно живее, чем за все время нашей встречи. Там, в кафе, он был каким-то заторможенным.

Похоже, он и вправду любит свою черепаху. Сердце сжимается, словно каменеет, но постепенно это чувство слабеет. Я похлопываю себя по животу: отлично сработано, черный слизняк. Поджидая Робота, закрываю глаза и слушаю музыку. Теперь включили отрывок из «Лебединого озера» Чайковского. Я его не люблю: слишком светлое, слишком красивое. Слишком много в нем неутоленного желания.

Мне не нравится желание в музыке. Я люблю прощание, освобождение.

Прежде чем я додумываю эту мысль, Замерзший Робот уже плюхается в машину, сжимая в руках бумажный стаканчик.

– Смотри не вытряхни их.

– А что? Тебе так дорога чистота в салоне? – Его губы морщатся, растягиваясь в широкой улыбке. Нет, у этого парня явно синдром повышенной улыбчивости, а он еще смеет обвинять меня в том, что я его кину.

Я хмурюсь:

– Просто тогда будет совсем уж помойка.

– Ладно, ладно. Прослежу, чтобы не разбежались.

Я выезжаю с парковки на Главную улицу и еду дальше.

– Так где твой дом?

Роман показывает, а потом спрашивает:

– И как ты только слушаешь эту фигню?

Я показываю на радио:

– Фигню? Вообще-то это – музыка гения!

Жаль, что сейчас у них Чайковский, я бы с большим удовольствием впряглась защищать что-нибудь посильнее, например какую-нибудь токкату Баха, но все равно: «Лебединое озеро» бесконечно глубже любой трескучей попсы, которую он включил вначале.

– Но здесь же нет слов, – жалуется он.

– Да что ты говоришь! Прикольно, что тебя – именно тебя это беспокоит.

Я чувствую, как он снова ерзает и прикладывается коленом о дверь.

– Ты о чем?

– О том, что ты вроде не фанатеешь от слов. Поэтому странно, что они нужны тебе в музыке.

Роман чуть не выворачивает шею в мою сторону. Я чувствую на лице его взгляд – он мягкий, не прожигающий, но я все равно ощущаю его всей кожей.

– Я люблю слова других людей. Они меня заполняют.

– «Закинуться и прижать телочку» – типа таких?

Он снова фыркает:

– Нет. Это просто шум. Но мне он тоже нравится. Помогает забыть.

– Забыть о?..

– Об этом. О том, почему я хочу умереть.

Мы въезжаем в его квартал. Похож на мой: те же старые каркасные дома, только за газончиками, как видно, ухаживают получше: ни сорняковых пятен, ни одуванчиковых заплат.

– Не понимаю я тебя.

Чистая правда. Возможно, это самое честное, что я ему сегодня сказала. Не понимаю, зачем он ищет, чем себя заполнить и зачем ему для этого музыка. Я-то слушаю классику, чтобы найти укрытие, место, куда могу сбежать от своей пустоты.

Теперь он возится с червями. От тряски они скачут вверх-вниз, и Робот пытается удерживать стаканчик на коленях как можно ровнее. Интересно, зачем так беспокоиться за существ, которым все равно предстоит умереть.

Роман ничего не говорит, но я пытаюсь вытащить из него ответ:

– Не понимаю, почему ты этого хочешь и зачем ты в это ввязываешься.

– Ты спрашиваешь, почему я хочу убить себя или почему не хочу делать это в одиночестве?

– И то и другое. – Я прикусываю нижнюю губу. – Хотя, честно говоря, меня не очень-то волнует, почему ты решил покончить с собой.

Это ложь, но поскольку я не хочу называть свою причину, то, пожалуй, было бы честно не тянуть признание и из него.

– Но мне нужно знать, что ты меня не продинамишь.

Он издает холодный смешок:

– Ага, теперь ты беспокоишься, что тебя кинут?

– Я видела, что у тебя куча друзей. Хочу быть уверена, что это не какой-то розыгрыш.

«Ты знаешь Брайана Джексона – поэтому мне нужно убедиться, что это не подстава» – вот что на самом деле стоило бы сказать.

– Друзей? – Робот с отвращением цедит это слово. – Они мне не друзья.

– Я, конечно, не спец, но было похоже, что так и есть.

– Слушай, ты не знаешь, о чем говоришь, – так что помолчи.

Вечернее солнце врывается в машину, подсвечивая его ореховые глаза золотом. Жаль, я не могу вернуть им зеленый оттенок – с ним взгляд Романа не был таким неприятным и злым.

– А ты не слишком-то вежлив.

Он вскидывает подбородок, словно в знак того, что извиняться не собирается.

– Здесь налево. – Он указывает на маленькую улочку, отходящую от Саутвинд, главной улицы его района. – Красный дом справа.

Ветхое старое здание вроде того, в котором живу я, но краска на деревянной обшивке выглядит свежее, да и садом явно кто-то занимается. Клумба засыпана свежими опилками, и, хотя ростки пока не проклюнулись, я представляю, как в июне она покроется лилиями и ноготками. В конце дороги виден почтовый ящик цвета карамельного соуса, а на нем табличка с надписью «Франклины».

– Мило, – признаю я.

– Мама хлопочет, – объясняет Роман, вылезая из машины со стаканчиком червей в левой руке.

Думаю, то же самое можно сказать обо всех мамах.

– Погоди, – спохватываюсь я, – так мы собираемся это делать или нет?

– Да, я – да, если ты…

– Я определенно да. Хотя так и не поняла.

– Чего?

– Зачем тебе я.

Словно в ответ на мой вопрос распахивается дверь дома, и с крыльца легко сбегает невысокая полненькая женщина средних лет. Каштановые, точь-в-точь как у Романа, волосы уже тронуты сединой. На ней передник и шлепанцы в цветочек. Воплощенный дух городка.

– Роман! – Она машет нам обоим рукой, как королева карнавала. Большинство местных женщин средних лет довели этот жест до совершенства. Все отработано: запястье фиксируем, ладонью неторопливо покачиваем.

– Роман! – повторяет она. – Познакомь меня со своей девушкой.

Я краснею, в животе все пульсирует. Хотя я-то ни в чем не виновата: в конце концов, не из-за меня ее сын решил покончить с собой. Но я вовсе не планировала встречаться с семьей партнера. Именно осложнений в лице матерей семейства я и хотела избежать. Два минуса Замерзшего Робота: черепашка и любящая мать. Будь я попридирчивее, сказала бы, что у него слишком тяжелый багаж. Но при моем раскладе выбирать не приходится.

– Э-э, мам, – запинаясь, говорит Роман и хватает ртом воздух. Его кадык ходит ходуном. – Это Айзел.

Хорошо сыграно, Замерзший Робот, очень хорошо.

– Айзел! – Она вскидывает брови и протягивает мне руку через открытое окно машины. Я знаю, что сейчас проваливаю тест на «вежливость южан»: мне следовало бы выйти из автомобиля и присесть в реверансе, если я, черт возьми, рассчитываю получить ее одобрение. Но мне это не сдалось. Замуж за Романа я не собираюсь, а через месяц одобрять будет вообще уже некого.

– Рада познакомиться, – вяло отвечаю на ее рукопожатие.

– Айзел – красивое имя.

За многие годы я усвоила, что фразочка «Айзел – красивое имя» – это просто тактичная форма выражения «Какая еще, к черту, Айзел?!».

– Оно турецкое. – Я внимательно слежу за лицом женщины, изучая ее реакцию. Больше всего меня интересует, обсуждают ли здесь истории о моем отце с тем же упорством, что и в Лэнгстоне. Возможно ли, что Роман, или его приятели, или его мать знают об отце и о том, что он натворил. Не сомневаюсь: он – единственный выходец из Турции, попавший в главные новости этой части Кентукки. А в последнее время, когда Брайан Джексон стал новой звездой, моего отца упоминают все чаще и чаще. Миссис Франклин, если уже и сложила два и два, виду не подает. Ее лицо в форме сердечка сияет искренней улыбкой.

– Твоя семья живет здесь же, в Уиллисе? – спрашивает она.

– В Лэнгстоне.

– У меня есть друзья в Лэнгстоне, прихожане Дома благодати. Ты ее знаешь?

Хочет узнать, посещаю ли я церковь. Умно. Должна признать: выдержка у этой женщины завидная.

– Моя мама ходит в церковь Святой Колумбии.

Я говорю правду. Мама, Стив, Джорджия и Майк – все бывают на службе каждое воскресенье. Иногда и я присоединялась, но уже давно забросила это дело. Когда я только переехала к ним, мама еще заставляла меня, но потом плюнула – она легко отказывается от борьбы. Уверена, все в церкви заметили мое отсутствие. Наверное, шепчутся, что я иду по стопам своего отца, которым овладел дьявол.

Глаза матери Романа вспыхивают при упоминании Святой Колумбии. Положив руки на округлые бедра, она нагибается к окну машины, и салон тут же наполняется запахом лака для волос.

– Я слышала, это чудесная церковь! Заходила к ним на Рождество несколько лет назад. У них потрясающий хормейстер, правда?

Я ничего не знаю о хормейстере Святой Колумбии и не очень понимаю, как можно «не так» исполнить «В яслях, не в колыбели» или «Тихую ночь», но киваю, словно согласна с нею, словно я обычный человек, который с удовольствием поддержит беседу о своей церкви, а не ходячая бомба с запущенным часовым механизмом.

– Моя сестра поет в хоре.

Это приводит миссис Франклин в полный восторг, она улыбается широко и открыто – совсем не похоже на Романа, который каждый раз будто сомневается, стоит ли улыбаться вообще.

– Ой, как здорово! А я все пытаюсь приобщить Романа к церкви. Как чудесно, когда молодежь обращается к Господу!

Я подавляю желание закатить глаза. Честно говоря, сестру я плохо знаю. Мы не говорили ни о чем серьезном уже пару лет, но зуб даю: не обращается она ни к какому Господу. У нее просто нет времени обращаться к кому-то другому, кроме себя.

– Она любит петь перед людьми. – Я опускаю, что еще больше Джорджия обожает звук собственного голоса.

Улыбка миссис Франклин расползается так широко, что я уже начинаю бояться, как бы ее лицо не треснуло. Но тут она поворачивается к сыну:

– О, ты привез корм Капитану Немо!

Роман горбится, сутулится, как будто пытаясь спрятать от нее стаканчик с червями. Но, как бы он ни маскировался, скрыться ему явно не удается.

– Да, мы захватили их по дороге.

Мать Романа, сияя, поворачивается ко мне:

– Как мило!

Я киваю, не очень понимая, что должна сказать. Едва удерживаюсь от вопроса, кто дал Капитану Немо такое имечко. Может, даже она – уже очень похожа на любительницу зверушек.

На несколько мгновений повисает тишина, потом Роман кашляет и смущенно возит ногами по полу.

– Э-э, мам. Дашь нам с Айзел минутку?

Миссис Франклин тушуется, а потом по ее лицу пробегает странная дрожь. Такое выражение бывает у спортсменов на финише или у альпинистов, добравшихся до вершины. Она обращается ко мне с такой счастливой улыбкой, словно я – ангел-хранитель, спустившийся с небес спасти ее безнадежного сына. Она думает, будто все понимает, но на самом деле не понимает ничего, даже наоборот. Бедная женщина.

– Конечно, жду тебя дома, дорогой. – Она снимает с сына бейсболку и проводит рукой по его коротким темным волосам, потом возвращает ему кепку, а он, словно взамен, отдает ей червей.

– Возьмешь их, ладно? Я покормлю его, как только приду.

– Договорились!

Миссис Франклин осторожно принимает стакан, будто это бесценный груз, и одаривает меня прощальной улыбкой.

– Было приятно познакомиться. Ты должна как-нибудь зайти к нам пообедать.

– О, было бы здорово! – беспардонно вру я.

На полпути к дому она, не оборачиваясь, кричит:

– А я поищу какие-нибудь турецкие рецепты. Приготовлю что-нибудь традиционное.

Бережно сжимая бумажный стаканчик в руках, миссис Франклин торопливо уходит в дом, щелкая шлепанцами по асфальту.

Я ела турецкие блюда всего пару раз в жизни, когда к папе заезжали какие-то друзья. Одна из их жен взяла на себя готовку. Помню запах майорана, оливкового масла и сумаха, заполнивший весь дом.

– Вот поэтому ты и нужна мне, – говорит Роман.

– Из-за мамы? А она приятная.

Он мотает головой, губы сжаты в тонкую линию:

– Именно. Приятная, но я постоянно под прицелом. Мне нужна помощь, чтобы избавиться от ее внимания, чтобы мы – ну, ты понимаешь…

Это одна из «фишек» подростковых самоубийств. Тебе нужно смыться от всевидящего родительского ока на достаточно долгое время, чтобы успеть умереть, пока кто-то тебя не нашел. Хуже нет, если веревку перережут, прежде чем ты окончательно задохнешься, или из машины вытащат до того, как угарный газ сделает свое дело. Похоже, Роман понял, что ему не дадут уединиться в собственном доме: заботливая мама не оставит сыночка одного.

– А еще у тебя нет тачки.

Я нужна ему, чтобы подвезти его к месту смерти. Так непривычно быть кому-то нужной – мне, пожалуй, даже нравится. Но я хочу, чтобы черный слизняк внутри съел это чувство. Когда что-то нравится, это опасно.

– И это правда, – соглашается он.

– Почему бы не попросить Трэвиса или Лэнса? – подмигиваю ему я. – Они же оба с правами, правильно? Можешь попросить их подкинуть тебя до моста у Главной улицы, а потом сказать, что собрался на прогулку. На очень длинную прогулку.

Роман с негодованием глядит на меня:

– Не думаю, что в этом есть что-то смешное, Айзел. – Мысок его кроссовки чертит линию на траве.

Мне и самой не смешно, Замерзший Робот.

– Прости.

– Ну что, потусим в субботу? Можешь?

– Потусим?

Не думаю, что за всю свою жизнь я хоть раз «тусила» с кем-нибудь. Даже когда мы дружили с Анной Стивенс, наше общение всегда имело конкретную цель: набрать и разложить по папочкам опавшие листья, построить модель самолета, посмотреть передачу про африканских жуков по Пи-Би-Эс{ Пи-Би-Эс «Паблик бродкастинг сервис» (PBS, Public Broadcasting Service) – американская некоммерческая телевизионная сеть. Тематику вещания составили культурно-просветительские и образовательные программы, а также классика мирового кинематографа.}.

– Ты понимаешь, о чем я: встретимся, чтобы обсудить все подробности. – Роман теребит свою бейсболку, пока наконец не надевает ее обратно.

Удивительно, но на мгновение я притворяюсь, будто мы собираемся обсуждать не совместное самоубийство, а ограбление банка, или розыгрыш, или просто доклад по литературе. Я представляю себе, что мы два нормальных подростка, что я действительно собираюсь заехать в гости – и пусть его мама приготовит «что-нибудь турецкое», и пусть мы весь вечер будем слушать музыку или хохотать над глупыми видеороликами в интернете.

Вдох. Я чувствую, как расходятся ребра. Не-а, мы не нормальные подростки. Черный слизняк все еще здесь и здорово занят: пожирает те немногие счастливые мысли, которые я себе позволила.

– Вечер субботы подходит. Помечу его в календаре как день Размышлений о смерти.

Он ухмыляется – непривычно широко, не обычной полуулыбкой – и достает из кармана мобильник.

– Надо бы телефонами обменяться.

Есть что-то романтическое в том, что первым парнем, попросившим у меня номер, стал тот, с кем я собираюсь умереть. Держу пари, Джон Берримен тут бы развернулся. Хотя, наверное, нет – скорее всего, тема показалась бы ему скучной.

Я даю Роману свой номер и заношу его в контакты под именем Замерзшего Робота. Он косится на мой экран.

– Что?

– Почему ты меня так записала?

– Ну, просто так мне легче.

Он снова качает головой:

– Слушай, прекращай эти свои попытки. Легко не будет.

Я знаю, Замерзший Робот, знаю.

Пятница, 15 марта

Осталось 23 дня

Мистер Скотт постукивает ногой по линолеуму, словно пришел прослушиваться на роль в фильме «В ожидании Годо». Наконец звенит звонок, и он может трепаться без помех.

– Сегодня один из моих самых любимых дней в году.

Я заглядываю в календарь: день числа пи был вчера. Интересно, что еще могло привести нашего физика в такое нездоровое возбуждение?

Внимательно просканировав взглядом класс, он хмурится. Мы все развалились за партами, большинство с трудом скрывают, что непрерывно смотрят на часы.

– Что же, никто не хочет узнать, почему я так взволнован? – вздыхает учитель.

– Я хочу, мистер Скотт! – выскакивает Стейси Дженкинс, откидывая сияющие золотисто-каштановые волосы и одаряя его своей фирменной подхалимской улыбкой.

– А кто еще? – не унимается педагог, и класс, не выдерживая, заходится стоном.

– Приятно видеть столько энтузиазма у юных умов, – Его попытка съязвить с треском проваливается: все так же смотрят на него стеклянными глазами, приоткрыв рты. Думаю, если бы кто-нибудь снял сейчас старшеклассников Лэнгстонской школы и пустил рядом кадры рыб, заглатывающих воздух, сходство оказалось бы поразительным.

– Так что же случилось, мистер Скотт? – продолжает подлизываться Стейси. Не могу отнести себя к ее поклонницам, но надо признать, что не всякий позволит себе разговаривать с учителем, словно это ее ровесник. Хотя, кажется, мистер Скотт не возражает.

– Сегодня я объявляю о начале работ по моему всемирно известному фотопроекту!

По классу снова прокатывается стон. Что может быть хуже проектов!

– У каждого из вас будет партнер.

Новый стон. Зачеркните написанное выше. Что может быть хуже групповых проектов!

– Да ладно, – улыбается физик. – Моим ученикам этот проект всегда нравился.

– А что будем снимать? – спрашивает Стейси, крутя карандаш в пальцах.

– Терпение, Стейси, я как раз собираюсь объяснить. – Впервые в его голосе звучат нотки раздражения.

Интересно, а в нашем возрасте мистер Скотт уже мечтал стать учителем физики? Сомневаюсь. Небось представлял себя сотрудником НАСА или кем-то в этом духе. Бедолага. Трудно найти на свете худшую долю, чем наставлять «юные умы» Лэнгстона в штате Кентукки.

Тем временем педагог продолжает:

– Вы должны сделать пять фотографий – из реального мира, иллюстрирующих закон сохранения энергии. Фотографии надо связать общей темой – выбор за вами.

– Темой? – переспрашивает Тайлер Боуэн.

– Да, общей темой. Однажды мои ученики готовили проект на тему баскетбола. Все снимки сделались во время матчей с участием нашей школьной команды. Другими темами были парки аттракционов, собаки…

– А про шопинг можно? – предлагает Таня Ли.

Мистер Скотт недовольно морщится, но быстро восстанавливает на лице обычное нейтральное выражение:

– В принципе, можете фотографировать и в магазине.

Тайлер Боуэн поднимает руку. Это что-то новенькое: чтобы Тайлер поднял руку, а не просто выпалил первое, что пришло в голову.

– Да, – кивает ему мистер Скотт.

– А мы сами должны снимать или можем просто скачать из Сети?

Физик снова морщится:

– Отличный вопрос! Да, вы должны все снимать сами. Ваша оценка будет складываться в том числе…

– Это нечестно! – возмущается Стейси. – У нас не урок фотографии.

Стейси не достигла таких высот, как Джорджия, в мастерстве выдавать каприз за разумный довод, но я бы все равно поставила ей пятерку за старание.

– Ставить оценки за одно только качество фотографий я не буду, – быстро оправдывается учитель. – Но хочется надеяться, что вы…

Он обрывает себя на полуслове.

– Ладно. Давайте я раздам листы с заданием, которые лучше объяснят суть проекта, чем мои бессвязные комментарии.

Класс наполняется стонами и вздохами. Мистер Скотт краснеет, копаясь в бумагах.

– Кто поможет раздать?

Никто.

– Айсел? – В его голосе слышится просьба.

– А? Да, конечно. – Я встаю из-за парты, хотя предпочла бы съесть коробку скрепок, чем лишний раз приближаться к одноклассникам. Ни на кого не глядя, я прохожу вдоль рядов. На меня, кажется, тоже никто не смотрит. Каждый раз, приближаясь к чьей-то парте, я чувствую, как ее хозяин цепенеет, задерживает дыхание и с нетерпением ждет, когда же я отойду. Часть меня хочет закричать, что им не нужно меня бояться, но другая, большая часть, заставляет помалкивать, потому что я сама не уверена в этом.

Я возвращаюсь на место, и мистер Скотт продолжает свои объяснения. Нам надо наклеить снимки на белую плотную бумагу и сделать что-то вроде буклета. Под каждой фотографией должно быть подробное объяснение соответствующего закона физики, а к нему еще и формулы. Оцениваться будут качество фото и описание. Кроме того, баллы начислят за аккуратное оформление буклета и за творческий подход к выбору темы. Если цифрового фотоаппарата нет, его можно взять в библиотеке. Да, никакие отмазки здесь не прокатят.

– Итак, осталось последнее: выбрать партнера. – Он хлопает в ладоши. – Думаю, самое честное – вытянуть имена из шапки.

Класс предсказуемо начинает скандалить.

– Это уже совсем нечестно! – ноет Стейси.

– Да, – поддакивает Таня. – Мы должны сами выбирать себе партнера. Особенно если от него зависит оценка.

Мистер Скотт чешет в затылке, а глаз у него начинает дергаться.

– Когда я давал ученикам право выбирать партнеров, я получал банальные фотографии на неинтересные темы. Когда же партнеры выбирались по жребию, работы оказывались намного более оригинальными и творческими. Думаю, вас нужно немного вытолкнуть из зоны комфорта.

Класс продолжает спорить, даже когда все пишут имена на листочках и передают их учителю. Он театральным жестом хватает со стола бейсболку с надписью «Цинциннати Редз» и наполняет ее бумажками. Пока физик объявляет пары, стоны и вздохи становятся все громче.

Сжав зубы, я жалею, что не догадалась припрятать свою бумажку. Глядишь, тогда бы делала проект одна. И не пришлось бы выслушивать Лучшую в мире истерику, которую закатит мой партнер, когда услышит свое имя в паре с моим.

– Айсел Серан, – читает мистер Скотт, вытаскивая «меня» из шапки.

Гробовая тишина.

– И… Тайлер Боуэн! – провозглашает он, не обращая никакого внимания на возросшее до предела напряжение в классе.

– О боже! – Стейси протягивает руку и сочувственно хлопает Тайлера по плечу. – Мои соболезнования, Тай!

Лицо Боуэна мрачнеет, словно кто-то только что убил его маму – хотя, учитывая мои семейные дела, шутка так себе. Мне почти жаль Тайлера. Я прекрасно понимаю, что любые отношения со мной подрывают его авторитет. Но фишка в том, что сдавать проект надо 10 апреля, поэтому, в конечном счете, все это не важно.

Тогда меня уже не будет.

Суббота, 16 марта

Осталось 22 дня

Последние десять минут в «ТМК» тянутся дольше всего. Я подумываю позвонить еще одному человеку из моего списка, но это означало бы, что я хочу быть образцовым сотрудником, а я не хочу. Поэтому развлекаюсь на «Уйти легко»: читаю новые объявления о поиске партнеров по самоубийству. Странно – многие пишут по нескольку раз. Интересно, им что, не подошли те, кто ответил первыми? А вдруг к Роману постучался кто-нибудь еще? Вдруг он выбрал кого-то вместо меня? Желудок сжимается от непривычного для меня беспокойства. Непривычного потому, что еще ни разу в жизни никто, если были другие кандидаты, не отдавал предпочтение мне. Хотя, если честно, у Романа, вероятно, выбора-то и не было. Уиллис штата Кентукки – столица глухомани. Ему повезло, что Лэнгстон всего в пятнадцати километрах к западу.

– Я тебе уже говорила: хватит лазать по сайтам знакомств на работе, – ворчит Лаура.

– Да вам-то какое дело, что я там смотрю? – Я быстро сворачиваю окно, пока она не разглядела как следует, какой это сайт.

Она отколупывает от ногтей чешуйки розового лака.

– Да мне-то наплевать. Но я должна предупредить: там ты найдешь только конченых придурков.

Она и не догадывается, насколько права.

– Спасибо за совет. – Я изо всех сил стараюсь сохранять невозмутимость, но лицо меня выдает. Лаура качает головой.

– Не жалуйся, когда твой комп подцепит вирус! – Она кивает в сторону моего монитора.

– Скажу мистеру Палмеру, что посещала сайт для «конченых придурков» – и это только моя вина. – Подмигнув Лауре, я снимаю трубку и, стараясь не рассмеяться, набираю следующий номер из списка: Эрл Горджес, живет на Роун-Хилл-драйв.

– Алло, – отвечает низкий голос.

– Могу ли я поговорить с мистером Эрлом Горджесом?

– У телефона.

– Здравствуйте, мистер Горджес, меня зовут Айзел Серан, я звоню из «Такерз Маркетинг Концепт» по поручению компании «Активные продукты» и хотела бы задать вам несколько вопросов.

– Идите к черту! – советует мне бас и вешает трубку.

Я поворачиваюсь к Лауре:

– Этот человек только что велел мне пойти к черту.

Теперь расхохоталась и она.

На встречу с Романом я еду кружным путем. Сворачиваю на Тэннер-лейн – и не могу унять дрожь в руках. После того, что случилось с отцом, я всеми способами избегала этой улицы. Тэннер-лейн расположена на окраине города, здесь есть только развлекательный центр и несколько захудалых лавочек. Проезжая по ней, позволяю себе быстро глянуть налево.

Вот он. Бывший папин магазинчик. Обшарпанное бетонное здание не сильно изменилось с тех пор, как наше заведение закрылось, что больше говорит о его прошлом, чем о настоящем. В городе все еще поговаривают о том, что его снесут, вроде бы какой-то застройщик выкупил его и хочет переделать в автозаправку нового типа – где ты можешь, наполнив бак, заодно угоститься ледяными коктейлями всех цветов радуги и съесть горячую пиццу. У отца посетителей ждали только шоколадный батончик, чашечка кофе и газета.

Я знаю, что должна бы сгорать от нетерпения, ожидая, когда же его снесут, сотрут из памяти. Может, если само место, где произошло убийство, исчезнет с лица земли, люди начнут забывать. Но я знаю, что этого не будет. И даже если так, не хочу видеть, как ломают этот дом. К счастью или к несчастью, он – часть моего детства.

Глядя на него, я вспоминаю, как сидела вместе с отцом за стойкой. Мы ели «Сникерс» и слушали Баха, а папа рассказывал мне, как в молодости любил мечтать о том, что выучится играть на фортепиано. Говорил, как только заработает в магазине достаточно денег – оплатит мне курс уроков музыки, собирался отправить в какой-то летний музыкальный лагерь. Да, порой жизнь идет не так, как мы планируем…

Парковка пуста. Я подкатываю к зданию, выключаю мотор и прикасаюсь к знакомым даже на ощупь бетонным блокам. Балансируя руками, прохожу по бордюру к месту, где оставила отпечатки своих ладошек на незастывшем цементе дорожки. Мне тогда было десять лет.

Когда отец обнаружил, что я натворила, его глаза вспыхнули яростью, а вены на лбу вздулись. Но потом, глядя то на крошечные отпечатки, то снова на меня, он наконец расхохотался. Вскинул меня на плечо и сказал:

– Думаю, это чудесно, Зелли! Теперь каждый будет знать, что хозяйка здесь – ты.

Зажмурившись, я прикладываю ладони к старым следам. Конечно, они уже не помещаются, но в остальной мир я вписываюсь еще хуже. Запрокинув голову, я медленно открываю глаза навстречу серому неподвижному небу, словно бы замершему на вдохе, и тоже задерживаю дыхание. Жду, когда рассосется комок в горле. Но он не исчезает.

– Я скучаю по тебе, папа, – шепчу я, снова повернувшись к бетонной дорожке. – Знаю, что не должна, и все равно скучаю.

Пикает телефон – пришло сообщение от Романа. Ответив, что уже еду, я прыгаю в машину, а подъехав к дому, пишу, чтобы он выходил – еще одна встреча с его мамой мне не нужна. Но вот открывается дверь, и на пороге возникает миссис Франклин. Решительными шагами она направляется ко мне.

Глубоко вздохнув, опускаю стекло.

– Айзел, – натянуто произносит она, – я так рада тебя видеть.

Что-то не заметно. Я киваю, не зная, что должна сказать.

– Вчера Роман не встал утром и отказался идти в школу. А сейчас говорит, что хочет пойти с тобой. Это правда? – Она пристально смотрит на меня, пытаясь понять, что во мне нашел ее сыночек. Бедная женщина. Она понятия не имеет, что ее милый мальчик увлечен не мною, а смертью.

– Ну да. Мы собирались прогуляться, – снова киваю я, стараясь за развязностью скрыть дрожь в голосе, которая могла бы выдать наши истинные планы, настоящую причину «свидания».

– Где? – Она подбоченивается. Я пытаюсь слиться с сиденьем – к допросу с пристрастием я не готовилась.

Пока я мычу, лихорадочно придумывая ответ, подходит Роман и спешит мне помочь:

– Мы поедем на старую площадку.

Обеспокоенный взгляд матери перебегает с сына на меня и обратно, она поджимает губы. Но потом внезапно улыбается, слабо и ненатурально:

– Будете играть в баскетбол?

Я взглядом предлагаю Роману ответить. Он сутулится, словно с трудом удерживает свой вес. Бесплодная попытка, парень, – ты из тех, у кого не получается быть невидимым, как ни старайся.

– Да. Обещал показать Айзел, как забрасывать. – Роман медленно и неуклюже указывает на меня. Видимо, он привык «говорить» руками, но забыл этот язык из-за отсутствия практики. – Перед тобой будущая звезда баскетбола.

Я заставляю себя улыбнуться. Можно лишь догадываться, насколько фальшиво выглядит эта улыбка.

– Роман хвастался, что может научить даже кошку, вот я и решила подобрать ему ученицу потруднее. Себя.

Миссис Франклин смеется, но я по-прежнему чувствую, что ее мучают сомнения.

– Ладно, веселитесь, ребята. Но, Роман… – Она кладет руку ему на плечо. Розовый лак на ухоженных ногтях тускло поблескивает в свете фар. – Обещаешь позвонить, если задержишься?

– Да, конечно, мам. – Он слегка приобнимает ее, и я отвожу взгляд, пока она гладит пальцами стриженый ежик его волос.

Помахав нам рукой, женщина уходит в дом, Роман залезает в машину, и мы некоторое время сидим молча.

– Я тоже рада тебя видеть.

– Я просил тебя прекратить эти шуточки.

– Это была не шутка. – Я включаю мотор. – Так что, мы действительно поедем тусоваться на площадке?

Я повторяю его слова, сказанные в четверг. «Тусоваться» звучит не так ненормально, как «Где бы нам обсудить нашу совместную смерть?».

– Конечно. Почему нет? – он глядит в окно и кажется еще более отстраненным и холодным, чем в нашу первую встречу.

Я веду машину по его улице и поворачиваю налево, на Главную.

– Ты забываешь, что я не из Уиллиса, и не знаю, что это за площадка.

Возможно, он из тех людей, у которых в голове ложь превращается в правду. Сказал приятелям, что мы познакомились на старой площадке, и вот Вселенная ответила.

– Езжай прямо и потом сверни направо на Тропу Поссумов.

Только в Уиллисе, штат Кентукки, могли так назвать улицу.

– Я сердце отдала тебе на Поссумов Тропе, – декламирую я.

Роман недоуменно таращится на меня.

– Ладно-ладно, все – я сама серьезность.

– Ты меня бесишь.

– Чем?

– Своими шуточками. Вроде такая решительная с виду, а как откроешь рот – сплошные упражнения в остроумии.

С моих губ срывается смешок. Такой же, как в разговорах с Лаурой: напряженный, ненатуральный.

– Ну вот, опять.

– Извини, я смеюсь, когда нервничаю.

– И отчего же ты сейчас нервничаешь?

Я сворачиваю на Тропу Поссумов.

– От того, что ты расспрашиваешь меня о мотивах. А еще я читала, что у депрессии бывает побочный эффект в виде непреодолимой тяги к глупым шуткам.

Он хмурится.

– Я серьезно.

– Что-то не верится.

– Проверь.

– О’кей, проверю. – Он складывает руки на груди и выглядывает в окно. – Так ты скажешь мне или нет?

– Что скажу? – Машина подскакивает, угодив в выбоину посреди Тропы.

– Почему хочешь это сделать.

Слева показываются баскетбольные щиты с кольцами. Старая площадка представляет собой ржавые качели, потрескавшееся покрытие между двумя корзинами с металлической сеткой и три подгнивших деревянных стола. Кажется, когда-то здесь была и песочница, но от нее сохранилась лишь основа в виде гравия. В грязной с зимы траве разбросаны жестянки и пакетики от чипсов. В каком-то смысле детская площадка больше похожа на кладбище – словно обветшалый памятник угасшим воспоминаниям, лучшим временам. Может быть, потому-то она и нравится Замерзшему Роботу.

Припарковавшись, я поворачиваюсь к нему: ноги едва не в гармошку сложил, упирается в приборную панель, но, кажется, ему это не мешает. Широко распахнул ореховые глаза и жадно оглядывает площадку.

– Ты о своей причине тоже не сказал. И вообще, я не знала, что мы обязаны посвящать друг друга в эти дела.

Легкие сжимаются, словно предупреждая: не выболтай лишнего, о чем потом пожалеешь.

Роман открывает дверь и выходит из машины, я еще несколько секунд сижу, крепко зажмурившись. Понимаю: это противоречит всей сути партнерского самоубийства, но мне так не хочет признаваться Замерзшему Роботу, почему я хочу умереть. Не хочется, чтобы он, как и мои одноклассники, тоже стал смотреть на меня как на тикающую бомбу. Мне нравится, что Роман считает нас похожими. Нравится, что между нами есть какая-то связь. И я не хочу это потерять.

Более того, если Роман знаком с Брайаном Джексоном, вряд ли он с легкостью воспримет историю моего отца. Да, пусть сейчас они и отдалились друг от друга, но все равно – именно из-за моего отца в семье Брайана произошла трагедия. Нет, я не расскажу Роману, почему хочу покончить с собой. Не стану рисковать: чего доброго, он откажется от меня.

Ему достаточно знать, что я готова умереть. И хватит.

Он стучит мне в окно – я выхожу из машины и облокачиваюсь на дверцу.

– Извини, – бормочет Роман. – Я иногда веду себя как психопат. С тех пор, как…

Он замолкает и, прикрыв глаза рукой, смотрит в небо. Солнце уже почти село – не понимаю, чего там прикрывать. Возможно, просто привычка – у кого их только нет, и все одна другой чуднее.

– С тех пор, как?.. – напоминаю я.

Он подходит к столу и садится на него. Я располагаюсь рядом, вдыхаю запах мокрого гниющего дерева, смотрю в грязное небо цвета индиго. Мартовские закаты в Кентукки всегда такие: небо словно еще не просохло с зимы и не может быть иного цвета, кроме разных оттенков синего.

– С тех пор, как она умерла.

– Кто умер? – выпаливаю я, не надев скорбной маски и не выждав положенной паузы. Это, вероятно, невежливо, но, думаю, нормальные правила поведения не распространяются на наши отношения с Замерзшим Роботом.

– Моя сестра. Моя маленькая сестра. Ей было всего девять лет.

Обкусывая кожу около ногтя, я поворачиваюсь к Роману – он сидит, подтянув колени к подбородку. Сложился, будто раскладной стул.

– Такая маленькая. – На мгновение в голову приходит мысль о Майке. Ему тоже девять, почти десять.

– Слишком.

– Семнадцать – тоже немного, – бросаю я.

– Пытаешься меня отговорить?

– Нет. Просто хотела сказать: мне кажется, тебе не нужно умирать из-за того, что ее нет. Это…

Он резко обрывает:

– Она умерла из-за меня.

В его голосе слышится хрип, и я отшатываюсь.

– В каком смысле?

Роман громко выдыхает, его плечи трясутся:

– Я сидел с нею как-то вечером. Но толком не следил, понимаешь?

Я не понимаю, но, конечно, не признаюсь, только киваю, чтобы он продолжал.

– Ко мне пришла подружка, и Мэдисон – так звали мою сестренку… – Роман делает несколько коротких вдохов, и я с ужасом осознаю, что он сейчас заплачет. Я не знаю, что делать, когда люди плачут. Сама я не плакала с десяти лет – наверное, потому, что черный слизняк высасывает все слезы, едва они успевают появиться.

Роман находит в себе силы продолжать:

– Мэдисон хотела пойти в ванную, и я разрешил ей. Но, понимаешь, у Мэдди была эпилепсия, и ей нельзя было купаться одной.

– Угу, – мрачно говорю я, позаимствовав фразу репертуара Лауры.

– Но мне хотелось – ну, ты понимаешь – с Келли.

– Погоди, – прерываю его я. – Келли – это та официантка?

Он мотает головой:

– Нет. Та Сьюзи.

– Но Трэвис намекал, что вы встречались.

– Да, тыщу лет назад.

– У тебя было много девушек. – Мне с трудом удается скрыть изумление.

– Да о чем ты говоришь?! – Он вскидывает руки. – Я рассказываю тебе про сестру, а ты считаешь, сколько у меня было девушек?

Пожав плечами, я возвращаюсь к своему ногтю и ударяю ногой по ножке стола. Он так трясется, что, кажется, сейчас развалится.

– Продолжай.

– Ты не хочешь извиниться?

– А это будет что-то значить? Особенно если ты просишь об этом?

Он сдвигает брови, словно действительно размышляет, нужно ли ему мое извинение. На мгновение я чувствую легкое раскаяние и выдавливаю:

– Ты прав, извини.

– Ладно, проехали. – Он возвращается к позе сложенного стула. – Короче, я разрешил Мэдди пойти в ванную, поскольку был идиотом и думал только о том, что, пока она моется, у нас с Келли будет пятнадцать минут. Мы пошли ко мне в комнату, я врубил музыку на всю громкость, чтобы Мэдди нас не услышала, понимаешь?

На самом деле нет. Но я впечатлена, что Замерзший Робот, кажется, считает, что и у меня «было»…

– В общем, мы с Келли… – От смущения он расцепляет руки, и они бессильно падают вниз. Я киваю: «догадалась».

– А потом я вышел из комнаты проверить, как там Мэдди, и… – Его голос ломается, я слышу подавленный всхлип. – Сестра лежала мертвая в ванне. Захлебнулась во время приступа. Если она и звала на помощь, я не услышал – слишком занят был, кувыркался со своей дурацкой подружкой.

Я чувствую, словно меня ткнули в грудь лопатой. С усилием втягиваю в себя воздух, пытаясь «переварить» его признание. Понимаю, что должна как-то посочувствовать, утешить, оправдать. Но черный слизняк внутри меня успевает поглотить все теплые, или утешительные, или сочувственные слова до того, как я успеваю их найти. И я выпаливаю:

– Ну и как это относится к вождению? Я-то подумала, ты устроил жуткую аварию или что-то в этом роде.

Он вскидывает голову, соскакивает со стола, и я замечаю, что глаза у него красные.

– Знаешь что? Хватит! Я думал, что сделаю это вместе с тобой, какой бы чокнутой ты ни была, но теперь передумал.

– Роман, послушай! – Я встаю на скамейке рядом со столом, глядя на него сверху. – Это нечестно. Не пойму, чего ты от меня хочешь!

Он теребит свои коротко стриженные волосы, не поднимая на меня взгляда, уставившись в грязь под ногами.

– Хочу, чтобы ты не насмехалась надо мной.

– Насмехалась над тобой? Как я над тобой насмехаюсь? Тут кое-кто только что назвал меня чокнутой, или мне показалось?

– Ты себя такой не считаешь?

– Я знаю, что я чокнутая.

Он с растяжкой аплодирует.

– Благодарю вас, леди и джентльмены. Мы наконец-то сошлись хотя бы в одном.

Я спрыгиваю на землю и оказываюсь перед ним, подавляя желание схватить его за руку:

– Слушай, мы все равно можем это сделать. Я просто не знала, что сказать. Я же не психотерапевт.

– Да уж, – соглашается он, мотая головой. Постепенно на его лице появляется кривая ухмылка.

– Хочешь, чтобы я тебя пожалела? – Я иду к качелям, хватаюсь за отполированные до блеска цепи и опускаюсь на ободранное металлическое сиденье. Отталкиваюсь и вытягиваю ноги изо всей силы, чтобы оказаться как можно выше. А вдруг, если как следует раскачаться, я взлечу и кинетическая энергия выбросит меня за пределы этой Вселенной? Маловероятно, конечно, но что, девушке уже и помечтать нельзя?

Робот не отвечает, и я продолжаю:

– Я никого не жалею.

– Почему? Считаешь, никому не может быть хреновее, чем тебе? – Он садится на соседние качели, но ногами не двигает, и сиденье лишь слегка раскачивается под его тяжестью.

– Нет, – отвечаю я. – Просто поняла, что весь мир и так жалеет тебя. А ты явно ищешь не того, кто поведет себя так, как все.

Я несусь к небу, все выше и выше, опоры начинают скрипеть.

– Осторожно! – предупреждает Роман.

– Почему? – Я не думаю об осторожности. Я думаю о последнем толчке, об освобождении, полете. И падении.

– Ты не должна умирать без меня, – шепчет он.

Суббота, 16 марта

Осталось 22 дня

Роман просит заехать в Крествилль-Пойнт. Крествилль-Пойнт – это парк на тех больших холмах над рекой Огайо. Его естественную границу образуют скальные утесы, и Роман вбил себе в голову, что они – отличное место для самоубийства.

Я в этом не уверена.

– А что, если мы не разобьемся? И еще черт знает сколько будем умирать в воде, скуля и мучаясь от страшной боли? Не хочу окочуриваться долго и мучительно. На это я не подписывалась.

– Слушай, да ты просто маньячка какая-то! Ты в курсе? – удивляется Роман, поднимаясь по тропинке. Мы ищем самый легкий путь к утесам, а смотрители парка пытаются нам его усложнить. В основном потому, что боятся, как бы подростки не стали нырять в воду с обрывов – так ведь и погибнуть можно! Очень надеюсь, что более чем можно.

– Я размышляла об этом одиннадцать с лишним месяцев. Конечно, я маньячка. Но зато я и продумала все как следует.

– Слушай, кончай уже с этими своими одиннадцатью месяцами! Я хочу сделать это не меньше тебя. Ты вообще представляешь, что значит жить с такой виной? – Голос Романа холоден, он говорит на ходу, почти на бегу, и я еле поспеваю за ним вверх по склону.

– Ты прав. Не представляю. Но и ты ни черта обо мне не знаешь! – Я почти выплевываю последнее предложение, наклоняюсь и хватаюсь за бок, тяжело дыша. Пожалуй, бег действительно полезен. Холодная трава щекочет щиколотки, пролезая в щель между джинсами и кроссовками. Джинсы уже слегка коротковаты, но я скорее стекла наглотаюсь, чем пойду в магазин с мамой и Джорджией. Думаю, еще несколько недель продержусь в старых штанах.

– Я ничего не знаю, потому что ты не хочешь мне рассказать, – парирует Роман. Он, кажется, даже не запыхался. Чертов спортсмен…

Машу рукой в сторону полянки:

– Спорим, если срежем там, окажемся ближе к воде?

Он идет за мной через высокую траву, мы уже почти ничего не видим – так стемнело, и я задумываюсь: а что, если судьба посмеется над нами и мы сейчас сорвемся с обрыва, даже не успев понять, что происходит. Что-то вроде последней шутки Вселенной: вы не властны над смертью, даже если попытаетесь сами ее спланировать.

Полянка постепенно снова переходит в лес, темные толстые стволы окружают нас, под ногами шуршат листья и хрустят ветки. Я чуть не падаю, споткнувшись о корень, Роман поддерживает меня. Река Огайо бесшумна – никаких там журчаний-бурлений, но я все равно смогу сказать, когда мы подойдем вплотную: почувствую запах и даже почти что вкус грязной затхлой воды.

Мягкая лесная почва под ногами неожиданно сменяется твердостью скалы, присыпанной каменной крошкой, – вот и обрыв. Мы оба молча глядим на реку; лишь негромкое пение птиц нарушает тишину.

– Я не понимаю, почему ты не хочешь мне рассказать, – наконец прерывает молчание он.

– А с чего ты такой любопытный? Разве это важно – почему я хочу умереть?

– В какой-то степени…

– Почему?

– Потому что если причина глупая, я попытаюсь тебя отговорить.

Я смеюсь:

– Нет, не попытаешься!

– Да, поп…

– Нет, потому что тогда ты останешься без водителя, помнишь? И не сможешь убежать от дорогой мамочки. Ты, кстати, так и не объяснил почему.

Он снова смотрит в небо, прикрывая глаза ладонью, – это ночью-то! Мы стоим так близко друг к другу, что я вижу дырочки в воротнике его черной футболки. Под кожей вырисовывается острый кадык – надо же, а я и не замечала, какой он худой.

Увидев, что я на него пялюсь, Роман делает несколько шагов назад.

– После смерти Мэдди меня отправили к врачу – приговорили к психотерапии. Доктора посоветовали родителям забрать у меня права – боялись, что у меня будут проблемы с самоконтролем. И велели не оставлять меня без присмотра. Вроде как в одиночестве депрессия усиливается, но теперь я точно могу сказать, что не вижу особой разницы. После смерти Мэдди мне все равно – что один я, что нет.

Психотерапия… Сразу после того, как случилось убийство, меня в школе заставили ходить «на консультацию» три раза в неделю. Бесполезно: я просто сидела, напевая классические мелодии, и тупо разглядывала богатую коллекцию цветов в горшках. В конце концов «консультант» от меня отказалась.

– Что? – спрашивает Роман. Должно быть, задумавшись, я скорчила гримасу.

– Ничего. Просто меня тоже отправляли на консультации. Забавно, что нам обоим психотерапевты не помогли.

– Забавно?

– Не забавно. В этом есть ирония.

– Не уверен, что слово «ирония» в данном случае будет уместно, но кажется, ты умнее меня, так что я тебе доверяю.

– Ты мне доверяешь?

Не отвечая, он садится на край обрыва и откидывается назад, подложив руки под голову. Я устраиваюсь рядом, сижу, не решаясь прилечь, обхватив колени руками.

– Ты хочешь умереть в воде, потому что так погибла она?

Робот закрывает глаза и коротко кивает:

– Это просто справедливо.

– Можем сделать это здесь, если хочешь. Я просто немного боюсь. – Я размыкаю руки и пытаюсь нащупать среди острых камней опору.

– Бояться – это нормально.

Я громко выдыхаю:

– Я не боюсь прыжка.

– О да, ты такая крутая, что мысль о прыжке с обрыва ни капельки тебя не пугает! – Роман поворачивается на бок, глядя прямо на меня.

– Ну ладно, немного. Но больше я боюсь того, что будет потом.

Он ложится на спину:

– Типа, что будет после смерти?

Набрав горсть камешков, я ссыпаю их струйкой с ладони.

– А ты никогда об этом не задумывался? Что, если смерть действительно не конец и мы попадаем куда-то, где будет еще хуже?

Робот садится прямо, подбирает камень и швыряет его с обрыва. Кажется, тот исчезает прежде, чем касается воды, – слишком маленький, чтобы мы услышали всплеск.

– Хуже, чем здесь, точно не будет.

– А как ты думаешь, это возможно – умереть по-настоящему?

Его лицо каменеет, челюсти сводит судорогой, а глаза пылают. Я задумываюсь: наверное, до смерти сестры Замерзший Робот выглядел иначе. Со своими каштановыми волосами, безупречной кожей, волевым подбородком он – настоящий красавец. Во всех смыслах. Он словно из тех парней, которых снимают в рекламе школьных товаров. Встретишь такого – и с первого взгляда поймешь, что он страшно популярен. Да, Роман из них.

Но чем пристальнее я смотрю на него, тем больше понимаю, что он чем-то неуловимым отличается от Тайлеров Боуэнсов и Тоддов Робертсонов моего мира. Я вспоминаю, что подумала при первой встрече: Замерзший Робот действительно какой-то застывший. Во всех его движениях, в мимике сквозит напряжение, словно его высекли из камня, потом держали в ледяной камере и лишь недавно оживили. Не знаю, как это описать: чем больше я гляжу на него, тем глубже ощущаю, как печаль заковывает его в кандалы, которые он не в силах сбросить. Пытаюсь представить его без этой печали, без тяжести, незамороженным, но вижу только безнадежно несчастным. Роман выглядит тем, кто был создан для популярности и успеха, но вынужден нести груз печали.

И он несет этот груз.

– Ты еще спрашиваешь? – Его голос возвращает меня к действительности. – Конечно, можно. Мэдди умерла. Она мертва, ее нет.

Я пожимаю плечами. Камешки чувствительно царапают мои ладони.

– А я вот много думала об энергии Вселенной… Если ее нельзя ни сотворить, ни уничтожить, только превратить из одного вида в другой, то что происходит с энергией людей, когда они умирают? Как думаешь?

Он качает головой, встает и подходит поближе к обрыву. Я иду за ним. Глядя вниз на реку, пытаюсь представить себе, что почувствую, когда ударюсь о воду. Река Огайо течет так медленно и спокойно: ни водоворотов, ни брызг – только ленивый поток. Может быть, вода обнимет меня и задушит в объятиях, выдавив весь воздух из легких. Может быть, мне почудится, что она укачивает меня, пока я не засну. А может, она утянет меня на глубину, и все почернеет, как в моих фантазиях. Может быть.

– Умереть точно можно, – Роман повторяет свой довод. – Мэдди мертва. Я нигде не чувствую ее энергии.

– То, что ты не видишь ее, не значит, что энергия исчезла.

Его руки взлетают на пояс, но потом он поднимает еще один камешек и бросает вниз.

– Слушай, хватит говорить об этом. Бесит уже.

– Меня тоже бесит, – тихо отвечаю я.

– Я должен думать, что, когда мы умрем, мы будем мертвы. Иначе я не могу.

– О’кей. – Я соглашаюсь больше не поднимать эту тему, но думать точно не перестану.

И мы опять молча смотрим на реку, снова размышляя о том, как будем в ней умирать.

Понедельник, 18 марта

Осталось 20 дней

Утро понедельника – пожалуй, самое нелюбимое время недели. От него не спасешься даже лишними пятнадцатью минутами сна – Джорджия всегда встает пораньше, чтобы перерыть весь свой гардероб. Боже упаси выбрать не тот наряд! Вы что, не знали? В понедельник крайне важно правильно себя «подать» – согласно авторитетному мнению Джорджии, шмотки, которые надевают в понедельник, определяют всю оставшуюся неделю! Если платье отличное и соберет тонны комплиментов, то и контрольную по алгебре в четверг напишешь на «отлично». Я, понятное дело, не думаю, что квадратные уравнения как-то зависят от расклешенных или зауженных джинсов, но Джорджия совершенно убеждена в обратном. Правда, я ношу примерно одно и то же каждый день: серую полосатую рубашку, черные джинсы, серые кроссовки – так что у меня нет шансов что-то изменить в своей жизни.

– Айзел, – шипит она, – Айзел, проснись!

– Джо-о-орджия. – Со стоном я поворачиваюсь на бок и вжимаюсь лицом в подушку в надежде укрыться от нее. – Мне все равно, наденешь ли ты лиловое шерстяное платье или красную юбку. Уверена: все в любом случае признают тебя красавицей.

Я слышу скрип кровати – она начинает пихать меня в бок, и я отползаю, запутываясь в одеяле.

– Какого черта?

– Просыпайся! – Сестра отскакивает от меня и кружит по комнате. – Только посмотри в окно!

Я тру виски: так надеялась поспать еще минут пятнадцать или даже двадцать, если не причесываться. Со вздохом вылезаю из кровати и ковыляю к маленькому окошку, расположенному точно посередине задней стены нашей комнаты. Это окно было нашей «демаркационной линией» последние три года: слева от него моя территория, справа – Джорджии. Правая часть стены заклеена выдранными из журналов фотомоделями, фотографиями Джорджии и ее друзей. Там же красуется коллекция солонок. Сестрица собирает необычные солонки: в форме сов, грузовичков, волков, покупая их в благотворительных магазинах. Моя половина пуста.

– Смотри. – Сестра тянет меня к окну.

За окном все в снегу. Я зажмуриваюсь: на ярком солнце мир сияет и искрится. У корней дубов намело сугробы, и, насколько я могу судить, снега по меньшей мере сантиметров десять.

– Как здорово! – Джорджия за моей спиной от радости хлопает в ладоши. – Школа отменяется!

– Но в марте такого не бывает, – бормочу я.

– Однажды такое уже случалось, когда мы были маленькими, помнишь?

Помню. Чудесный был день. Мне было не больше девяти, значит, Джорджии около семи, а Майку – два. Папа привез меня к маме до вечера, потому что хотел торговать целый день – надеялся продать побольше, ведь по улицам без дела будут слоняться школьники.

В то утром мама сделала нам блинчики с шоколадной крошкой, и мы целый день лепили во дворе снеговиков и катались с горки на Уайн-стрит. В тот день мы были настоящей семьей – я не чувствовала себя посторонней, дочерью на выходные.

Да, давно же это было.

Некоторое время мы молчим: я гляжу в окно на искрящийся снег, а Джорджия смотрит на меня. И я, и она не знаем, как теперь разговаривать друг с другом.

– Пойду-ка еще посплю, – объявляю я. Теперь снегопад означает сон – не блинчики и не снеговики, а еще несколько часов в постели. В одиночестве.

Я слышу, как она капризно фыркает – словно молча состроить гримасу недостаточно.

– Не отдохнула, что ли, после субботнего вечера?

– Что?

– Ты поздно пришла, – поясняет Джорджия.

Я снова плюхаюсь в постель и натягиваю одеяло на голову. Говорить с сестрой о Романе я не собираюсь. Даже через миллион лет.

Она снова подсаживается ко мне.

– С кем это ты была? У тебя появился парень или как?

Я не могу удержаться от смеха. Если у меня и есть парень, то зовут его Смерть. И зуб даю: Роман тоже в него влюблен. Что-то типа несчастного любовного треугольника. Или счастливого: мы оба соединимся со своим возлюбленным седьмого апреля.

Она обиженно сопит, и я вновь чувствую движение – встала.

– Ладно. Понимаю – это смешно. Я всего лишь пыталась поговорить со старшей сестрой. Прости мне эту попытку.

Ого, теперь ты хочешь со мной разговаривать? Я борюсь с новым приступом смеха. В самом деле, смешно: она хочет поговорить со мной лишь потому, что полфута снега лишили ее родной тусовки.

– Мы сестры только наполовину, – уточняю я и чувствую мгновенный легкий укор совести, пока черный слизняк не приходит мне на помощь.

– Ты невыносима! – вздыхает Джорджия. Если бы я не знала ее так хорошо, могла бы сказать «печально вздыхает». Она прислоняется к стене, взявшись за ручку двери. – Кстати, мама нажарила блинчиков.

Сестра с силой хлопает дверью, но через несколько секунд возвращается.

– И знаешь, Стив… – она произносит «Сти-и-и-в», как я растягивая слог, будто мягкую резинку. После неловкой паузы Джорджия продолжает: – Ну да, Стив на работе: «Спаркл» не закрылась.

– Ты хочешь сказать «твой папа», – снова поправляю ее я. – Твой папа на работе.

– Ну да, мой папа. Тот, которого ты за что-то ненавидишь. И благодаря которому у тебя есть дом.

Вот оно. Я скидываю с себя одеяло и сажусь на кровати.

– Как благородно с его стороны! И я не ненавижу его, Джорджия.

– Да неужели? Но ведешь себя, словно ненавидишь. Слушай, меня задолбало, что ты день за днем винишь себя за то, что сделал твой отец. Так вот, последний новостной выпуск: ты – не он. И кончай уже обвинять всех остальных в том, что он сотворил. И себя в том числе.

«А ты скажи это всем остальным», – думаю я и сердито смотрю на нее. Того и гляди зарычу, лишь бы она поскорее оставила меня в покое. Но сестра не уходит, а продолжает заглядывать мне в глаза, кулачками упираясь в стройные бедра. Отвечая ей взглядом, я пытаюсь уловить признаки хоть какого-то сходства между нами – все-таки наполовину сестры. Кожа у нее светлая, волосы медового оттенка, носик маленький – просто королева красоты на конкурсе штата Кентукки. Я и она – словно солнце и бугристая мрачная луна. Единственное, что нас роднит, – глаза. Мамины темные миндалевидные глаза.

Сейчас волосы Джорджии заплетены в косу, на ней шорты и растянутая футболка, на которой позирует вся команда «Кентукки Уайлдкэтс». Интересно, как это она изменила своему «правилу понедельника»? Я уже хочу съязвить по этому поводу, как она говорит:

– Мне просто хочется, чтобы ты не грустила все время, Айзел.

Мне тоже, Джорджия. Мне тоже…

Глубоко вздохнув, я встаю.

– Увидимся внизу за блинчиками. Дай только зубы почищу.

Сестра улыбается, словно я сообщила ей, что она набрала максимум баллов на экзамене по алгебре, и выскакивает из комнаты. Мне кажется, я в последний раз так радостно прыгала как раз в тот последний мартовский снегопад.

Я спускаюсь в ванную, выдавливаю на щетку пасту, потом возвращаюсь в комнату и чищу зубы, глядя в окно, а заодно подслушивая разговор мамы, Джорджии и Майка на кухне.

– Она скоро придет, – хвастается сестра.

– О, слава богу! – радуется мама. – Я так счастлива, что тебе удалось вытащить ее из постели.

Запах кленового сиропа наполняет дом. Слышно, как Майк в нетерпении стучит кулаками по столу:

– Не забудь побольше шоколадной крошки! Айзел любит шоколадную крошку.

Сердце переполняется забытыми чувствами, и я жду, когда подтянется черный слизняк и высосет их. Но тот не проявляется, оставляет меня с чувствами наедине, и сердце внезапно отзывается резкой болью – оставить родных будет труднее, чем я себе представляла.

Надеваю тапочки и, шлепая вниз по лестнице, ловлю себя на мысли, что, если бы каждый день был таким, я бы не так стремилась уйти.

Беда в том, что мартовский снегопад – это чудо. А одними чудесами не проживешь.

Среда, 20 марта

Осталось 18 дней

Тайлер Боуэн ждет меня за столом в школьной библиотеке. Я-то думала, он замнет это дело, но, выходит, и мне случается ошибаться в людях.

Наша библиотека не столько собрание книг, сколько компьютерный класс. Просторное помещение в центре школы, заполненное столами, компьютерами и хлипкими пластиковыми книжными стеллажами. А теперь еще и портретами Брайана Джексона. Такими же, как в «ТМК», – мне просто некуда от них деться.

– Привет, сестра Джорджии, – говорит Тайлер, когда я подсаживаюсь рядом.

– Слушай, у меня тоже имя есть. – Я расстегиваю рюкзак и достаю тетрадку по физике.

Веснушки на покрасневшем лице парня делаются заметнее.

– Что? – Я открываю ручку и постукиваю ею по столу.

– Я не знаю, как правильно его произнести.

Мой смех еще больше вгоняет беднягу в краску.

– Ничего смешного, – бурчит он, опустив голову. – У тебя… необычное имя. Это твой папа выбрал?

Я мигаю, потрясенная тем, что он сам упомянул моего отца.

– Думаю, мама. Хотя не знаю.

– Как ты его произносишь?

– Айзел. Рифмуется с «глазел».

От смущения он даже зажмуривается, и я повторяю:

– Ай-зел.

– Я понял, Ай-зел, – отвечает Тайлер. Слишком старательно, но сойдет для начала.

– Ты действительно не знал, как оно произносится?

– Предполагал, но точно я не знал. Слушай, ну оно реально трудное!

– Ладно, проехали. – Я пожимаю плечами, понимая, что для Тайлера я как уравнение с одним неизвестным. – Ну что, начнем?

– Да, наверное. – Тайлер приглаживает свои золотисто-каштановые волосы. Интересно, он так представляет себе галантность?

– Есть идеи? – Я покусываю кончик ручки, чтобы уж точно не казаться любезной.

Тайлер не отвечает. Развалившись на стуле, он машет кому-то из своих баскетбольных приятелей – тот как раз вошел в библиотеку. Парень что-то кричит ему в ответ, но быстро затыкается под взглядом мисс Сильвер, библиотекарши.

– Я на минутку, ладно? – спрашивает Тайлер.

– Конечно. – Я гляжу, как он бросается через весь зал к товарищам, как они шепчутся, косясь в мою сторону. Боуэн смущается и пожимает плечами, и я почти слышу, как он объясняет дружкам, что у него не было выбора – его поставили в пару со мной.

– Пока, чувак! – До меня долетает голос одного из приятелей Тайлера.

– Ага, и удачи, – добавляет второй.

Мой партнер наконец идет ко мне, еле-еле передвигая ноги, словно всеми силами пытается показать, что для него это наказание, а не личный выбор.

– Извини.

– Да не за что. Просто давай приступим.

– Конечно, конечно, Айзел.

– Не обязательно каждый раз называть меня по имени. – Я лезу в рюкзак, достаю учебник по физике и звонко шлепаю им по столу. – Так что, есть идеи насчет темы для проекта?

– Темы?

Тайлер Боуэн явно не из тех, кто внимательно слушает учителя.

– Да, темы. Мистер Скотт сказал, что проект должен строиться вокруг центральной темы.

– А, ты об этом! – Он вытягивает ноги. – Ну, может, баскетбол?

Я тупо смотрю на него:

– Ты серьезно?

– А что? – Тайлер наклоняется ко мне через стол. – Физик привел его в пример, значит, ему точно нравится эта тема.

– Или ее использовали уже тысячу раз. Надо что-нибудь пооригинальнее.

Вот опять. И с чего я так переживаю за этот проект? Даже встречи с Тайлером – пустая трата времени. И оценка мне не важна. К моменту сдачи меня уже не будет.

Но я хочу сделать хорошую работу для мистера Скотта. И пусть мне не удастся увидеть его реакцию, я хочу, чтобы он знал: я относилась к его предмету серьезно. Открыв чистую страницу в тетради, я постукиваю ручкой по бумаге, надеясь, что меня осенит какая-то сверхидея.

– Что значит «пооригинальнее»? – Тайлер так тщательно выговаривает это слово, будто оно такое же иностранное, как мое имя.

– Как это – что? Что-нибудь оригинальное. Ну, например, пойдем в зоопарк или типа того, – вот я и придумала.

Он морщится.

– Зоопарк? Это же для мелкоты!

– Да ладно тебе. Наверное, обожал туда ходить.

– Когда мне было одиннадцать – да. – Он снова приглаживает волосы. Надо признать, они блестящие и такие мягкие на вид. И Тайлер явно это знает.

– Зоопарк – это здорово, – продолжаю я, – там можно столько всего наснимать! Например, летучие мыши, висящие вверх ногами, – потенциальная энергия. А вдруг сможем сфотографировать льва, который ест мясо? Тогда внизу подпишем: «Переход энергии».

– Но до зоопарка миллион часов тащиться. Это же в Луисвилле. Давай выберем что попроще?

Не могу же я сказать Тайлеру правду: что хочу перед смертью побывать в зоопарке последний раз. Что мне так хочется увидеть, как львы нежатся на солнышке или плещутся в воде белые медведи. Замерзший Робот, вероятно, сказал бы, что я чокнутая, но поделать с собой ничего не могу.

– Да, добираться долго, но зато, как приедем, все будет легко. Там столько всего можно нафоткать, – убеждаю я его, мысленно скрестив пальцы.

– Разумно, Айзел, которая рифмуется с «глазел», а еще с «газель». Утверждаем тему зоопарка. – Он выхватывает у меня из-под носа ручку и тетрадку и размахивает ими в воздухе. Я пытаюсь вырвать свои вещи, но поздно: глаза Тайлера округляются, когда он видит страницу, на которой тетрадь раскрылась.

– Вау!

Быстро взглянув, я с облегчением выдыхаю: все не так плохо, как могло бы быть, – там всего лишь человечек с петлей на шее. Кажется, я нарисовала его пару недель назад на уроке, когда мистер Скотт бухтел про углы и скорости, а я все думала об исчезновении энергии.

– Что это за… висельник?

– Да так, нацарапала на физике от скуки. А тебе скучно не было? Мистер Скотт может болтать о своих углах часами. – Сердце колотится, но я изо всех сил стараюсь говорить спокойно.

Тайлер хмурится и морщится одновременно – все эмоции наружу.

– Ты уверена, что мне не нужно за тебя беспокоиться?

– Из-за игры в виселицу?

– Это совсем не похоже на игру в виселицу. По крайней мере, я в такую не играл, – тихо отвечает Тайлер.

Я снова пожимаю плечами и выдавливаю из себя улыбку:

– Ну, наверное, мой вариант не совсем обычный.

– Ладно… – Парень сглатывает слюну, и я прямо вижу, как он подыскивает слова. Ух ты! Я поставила самого Тайлера Боуэна, который за словом в карман не лезет, в тупик. Мне зачет.

Он отвечает на мое жалкое подобие улыбки.

– Я слышал, при депрессии лучше всего смотреть на рыбок. – Тайлер слегка хлопает меня по плечу, словно мы старые друзья. – А в зоопарке великолепный аквариум.

Не могу удержаться от мимолетного взгляда на плакат с Брайаном Джексоном. Язык так и чешется: не признаться ли Тайлеру, что этот рисунок действительно не просто шутка или игра. Я жду, пока это желание пройдет, но оно никуда не девается. Я будто керамическая граната: твердая, с толстыми стенками, холодная – и все равно хрупкая, непрочная. Могу взорваться в один момент. Но мне не хочется взрываться при Тайлере.

Самым спокойным голосом, какой только могу изобразить, я спрашиваю:

– Так когда же мы поедем в зоопарк? Наверное, лучше пораньше, не откладывая. Ты, конечно, можешь считать меня ботаником, но я правда хочу сделать хорошую работу.

– Можно в субботу.

– С утра? – По-моему, на этой неделе в субботу мне надо работать, но попробую с кем-нибудь поменяться. Или просто прогуляю: работа теперь кажется еще более бессмысленной, чем раньше.

Он прикусывает губу, в голубых глазах мелькает удивление.

– А что? У тебя какие-то грандиозные планы на субботний вечер или как?

– Да нет. – Я собираюсь с духом, готовясь к какой-нибудь подколке.

И напрасно. Он просто спрашивает:

– Тогда я заскочу за тобой около десяти?

– Заметано.

Объяснять парню дорогу не нужно: он не раз заезжал за моей сестрой. Зуб даю, ее инфаркт хватит, когда она увидит Тайлера Боуэна поджидающим меня перед домом. От этой мысли я даже почти готова улыбнуться.

– Что?

– Да ничего. – Я кладу руки на стол. – Просто здорово в зоопарк поехать.

Четверг, 21 марта

Осталось 17 дней

Сегодня у Майка день рождения – десять лет. Мы все собрались в зале для вечеринок в лазер-плексе у «Пирата Джека». Это именно то, что вы подумали: захудалый клуб для игры в лазерный бой, оформленный в «пиратском» стиле. Бетонная коробка с маленькими грязными окнами и заляпанным кафельным полом.

У Стива по четвергам всегда выходной, а мама взяла отгул. Мы с Джорджией пришли туда прямо из школы – помогали маме украшать зал черно-красными вымпелами, пиратскими глазными повязками и «золотыми» монетами. Если зажмуриться, заткнуть уши и несколько раз повернуться на одном месте, можно даже почти поверить, что ты на пиратском судне, а не сел на мель в Лэнгстоне, штат Кентукки. Ключевое слово – почти.

Я устроилась в конце зала за отдельным столиком. На коленях – подарок для Майка, в руках – пластиковый стакан с апельсиновой газировкой. Притворяюсь, что не чувствую себя полной дурой в этой бумажной пиратской бандане. Стив с приятелями уселся в начале зала. Опустошает одну за другой банки дешевого пива и аплодирует каждый раз, когда Майк распаковывает очередной баскетбольный мяч или бейсбольную перчатку. Джорджия, мама и несколько маминых подруг сидят за столом рядом со Стивом: сплетничают о чирлидершах и вздыхают, что некая Кристин Бет Томас победила какую-то Сандру Дьюитт на последнем конкурсе красоты.

Мама нет-нет да посматривает в мою сторону. Я уже говорила, у нас с Джорджией ее глаза, вот только веки у мамы совсем другие: тяжелые, усталые и такие печальные. Она замечает мой взгляд, и я отворачиваюсь.

Майк расправляется со своей грудой подарков как ураган – кажется, теперь моя очередь. Я аккуратно ставлю стаканчик на стол. Непослушная капля оранжевого сиропа шлепается с края стакана прямо мне на руку. Я вытираю ее о рубашку, хватаю подарок – совсем легкий, но мне хочется, чтобы он выглядел значительно, – и спешу к брату.

Майк выхватывает сверток.

– Привет, Айзел! – Серо-зеленые глаза загораются. Майк ужасно похож на Стива, просто мини-копия. У обоих волнистые светлые волосы, маленькие блестящие глаза и острый подбородок.

– Привет, Майки. С днем рождения!

Весь зал затихает, глядя на нас. Я завернула подарок в бумагу, всю исписанную формулами E = mc^2, но Майк этого не замечает: быстро разрывает упаковку. Увидев, что там внутри, он округляет глаза, так что они становятся размером с бейсбольный мяч.

Пища от восторга, Майк вскидывает над головой книжку комиксов. Это издание «Удивительного человека-паука» с автографом самого Стэна Ли. Прижав его к груди, Майк восторженно поворачивается ко мне:

– Человек-паук! Потрясно! – Он разглядывает обложку, обводит пальцем автограф, словно загипнотизированный. Потом аккуратно кладет комиксы на стол и, широко раскинув руки, крепко обнимает меня.

У меня мгновенно пересыхает в горле, а живот наливается тяжестью – словно шар для боулинга проглотила. Я слабо приобнимаю брата и взъерошиваю его кудри:

– На здоровье, приятель. Надеюсь, ты будешь читать ее много лет.

Он украдкой вскидывает на меня глаза, словно знает: я сказала что-то не то. Беда в том, что я не могу сказать именно то, что хотела бы. Что потратила зарплату за пятнадцать рабочих дней на книжку, потому что отчаянно хочу оставить ему на память что-то хорошее. Чтобы он вспоминал меня доброй, клевой, заботливой – не отродьем психопата, которая покончила с собой в тот год, когда ему исполнилось десять.

Мне хочется быть для него чем-то большим. Знаю, может быть, этого и не случится, но я мечтаю, что через пару лет, когда меня уже не будет, а Майк вдруг вспомнит обо мне, он достанет книжку и, читая ее, почувствует облегчение. Почувствует себя в безопасности, поймет, что может победить демонов, с которыми не справилась я.

– Эй! – раздается хриплый голос.

Я выпускаю Майка из объятий и поворачиваюсь – один из дружков Стива. Темные патлы свисают на плечи, на голове бейсболка с камуфляжным принтом – такие носят дальнобойщики.

– Эй, это дорогая штука. – Он указывает на книжку правым кулаком, в котором крепко зажата банка пива. – Надеюсь, ты приобрела ее законным путем.

Он ухмыляется, обнажив кривые желтые зубы, но по глазам видно, о чем он думает на самом деле: об истории с моим отцом.

– Не беспокойтесь, – отвечаю я, – купила на свои кровные.

Мужчина поворачивается к моей маме:

– Так она похожа на тебя, Мельда?

Мама сдержанно кивает и подходит к нам. Поглаживая Майка по спине, говорит мне:

– Очень трогательный подарок, Айзел. Спасибо тебе.

Я заставляю себя проглотить гнев, подкатывающий к горлу. Я люблю братика – разумеется, я хочу подарить ему хороший подарок! Чему здесь удивляться, мама? Крепко стискиваю зубы, боясь того, что может из меня выскочить.

Майк единственный из всей семьи никогда не считал чем-то странным то, что я живу с ними. В тот день, когда я переехала в дом Стива, он ждал на крыльце с широченной улыбкой. Я еще подумала, как бы у него рот не лопнул. У меня даже дыхание перехватило при виде его сияющей физиономии – от этого воспоминания до сих пор саднит сердце. Первое время после переезда я читала ему перед сном, если мама задерживалась на работе. А порой он уговаривал меня поиграть с ним во дворе. Мы бегали, пиная туда-сюда грязный футбольный мячик. Теперь мне не хватает на все это сил.

Мама проскальзывает мимо меня к маленькому столику с именинным тортом:

– Майк, помоги мне разрезать тортик!

Посмотрев на нее, потом снова на меня, брат еще раз крепко обнимает меня за талию и скачет к маме – сама энергия, улыбка и любовь к людям. Он всегда такой.

С пересохшим горлом я иду обратно на свое место и гляжу, как мама режет шоколадный торт. Он подтаял, слегка расползся, и мама призывает всех есть поскорее – через двадцать минут у нас по расписанию сражение в лазертаг.

Расправившись с тортом, друзья Майка по очереди рассматривают его подарки. Один тянется к моей книжке пальцами, перемазанными шоколадом, и Майк поспешно отодвигает свое сокровище:

– Не испачкай!

Братишка находит меня глазами, и у меня сжимается сердце: еще чуть-чуть – и взорвется. Иногда оно кажется мне черной дырой: такое плотное, что в нем нет места свету, словно готово засосать меня внутрь. Больше всего мне будет недоставать Майка. Так не хватать, что я едва могу это выдержать.

Со вздохом воткнув вилку в свой кусок торта, я встаю и направляюсь к двери. Догнав меня, мама кладет руку мне на плечо:

– Ты куда? – Ее тяжелые веки прикрывают глаза, словно в любую секунду могут сомкнуться и она больше никогда меня не увидит.

– Просто в туалет.

– Ладно, давай побыстрее. Не пропусти игру.

Простые слова. И говорит она ласково. Но я понимаю: на самом деле она имеет в виду, что я не должна бродить с несчастным видом, как побитая собака. Ведь это день рождения Майка – надо собраться и вести себя соответственно. Ну да, мама права: не годится убегать в туалет и сидеть там, надувшись, часами.

Но мне хочется на нее закричать. Ей никогда даже в голову не приходило спросить, что со мной, – ей это неинтересно! Мама, которая никогда не принимала участия в конкурсах красоты, умеет прекрасно владеть собой, изобразить шикарную улыбку, когда – я-то знаю – хочется расплакаться. Или говорить спокойно, когда наружу так и рвется бешеный вопль. Иногда я жалею, что она никогда не повышает голос. От ее вечного притворства, что все хорошо, я чувствую себя еще более свихнувшейся, чем на самом деле.

Интересно, а если я скажу ей, что задумала, она тоже сумеет сохранить лицо? Если признаюсь, что мы планируем с Замерзшим Роботом? Прочь, прочь такие мысли. Поделившись с ней, я сделаю только хуже: ничто из того, что она мне ответит, не может меня спасти. Не стоит об этом забывать.

Коридор, щедро «декорированный» пятнышками грязи на кафельном полу, выводит меня на улицу. Открыв дверь, я закрываю глаза и подставляю лицо пощечинам холодного ветра. Окунаю руки в то, что еще осталось от сугробов, чувствуя, как немеют кончики пальцев.

Еще семнадцать дней.

Пятница, 22 марта

Осталось 16 дней

– Поверить не могу, что завтра ты меня кидаешь! – восклицает Роман, сидя на матрасе и подпрыгивая. Несмотря на гигантский рост, он порой кажется маленьким ребенком. Думаю, меня еще сбивает с толку его прикид: сегодня он не в своей обычной толстовке с капюшоном и спортивных штанах. Очевидно, мама заставила его надеть «по особому поводу» темные брюки и кремовую рубашку. В них он чувствует себя неловко, словно в маскарадном костюме.

– Кидаю тебя? – Я меряю шагами комнату. Она обставлена просто – примерно такой я ее себе и представляла, хотя не скажу, что много думала о его жилище. Бежевые стены, непременный постер с баскетбольной командой «Кентукки Уайлдкэтс», темно-вишневая отделка – обычная комната обычного старшеклассника.

На тумбочке стоит фотография девочки: она широко улыбается – рот полон зубов – и показывает язык снимающему. Волосы того же цвета, что у Романа, те же глубоко посаженные ореховые глаза – очевидно, это Мэдисон.

Мама Романа хлопочет внизу на кухне, пытаясь соорудить что-нибудь турецкое. Даже любопытно. Отец Робота еще на работе, но вроде как должен подъехать к началу Большого События. Я даже немного удивлена, что мама Романа так легко относится к тому, что мы с ним уединились в его комнате. Мне показалось, она чувствует, что мы что-то замышляем, но, очевидно, я недооценивала ее ум. Правда, она велела оставить дверь открытой.

– Эй. – Я поворачиваюсь к нему. – Зачем ты маму втягиваешь во все это?

– Во что?

Я пожимаю плечами:

– Ну, весь этот как бы обед. Тебе не кажется несправедливым, что ей приходится вкалывать на кухне?

Перестав прыгать, Роман упирается взглядом в пол:

– Да, в какой-то степени. Но это неизбежно.

Я морщусь, показывая, что не понимаю.

– Мама должна всерьез поверить в то, что мы встречаемся, – медленно объясняет Роман. – Тогда она отпустит меня с тобой седьмого апреля. Маловероятно, что она позволит мне слоняться где-то с совершенно незнакомым человеком в первую годовщину гибели Мэдди – для этого она слишком умна.

Значит, я просто пешка в твоей игре. Впрочем, я и так уже догадывалась. Потому-то ему и нужен партнер. Что же, он для меня тоже пешка. Средство дойти до конца. До самого-самого Конца.

Я продолжаю рассматривать его комнату. Вот бейсбольный мяч с автографом, который торжественно покоится в бейсболке «Цинциннати Редз».

– Это мне папа достал, – объясняет Роман, – мы ходили на игру, когда я был совсем маленьким.

Кивнув, я продолжаю перебирать его вещи. Интересно, его раздражает, что я роюсь в чужих секретах прямо на глазах хозяина? Оглянувшись, я вижу, что он растянулся на кровати, задрав нос к потолку. Если он и против, то никак этого не показывает. Может быть, это побочный эффект осознания того, что скоро умрешь, – скрывать свои тайны уже незачем, все равно после твоей смерти все они будут раскрыты. Изучены под микроскопом.

Мне не нравится, что другие люди станут изучать мои тайны. Впрочем, не уверена, что у меня они есть. Если не считать Замерзшего Робота. И тайны, которую я прячу от него: что сделал мой отец.

– Так ты завтра в зоопарке?

– Ага, – рассеянно отвечаю я, листая «Путешествие к центру Земли». Интересно: он, кажется, фанат Жюля Верна. Я ставлю книжку на место и вытягиваю другую – «Двадцать тысяч лье под водой».

– В детстве мне нравились эти книги.

– Угу. – Я перелистываю страницы, разглядывая черно-белые иллюстрации. Хорошее издание и, очевидно, дорогое. Подарочное, наверное. Морское чудовище таращится на меня глазами размером с грейпфрут. Я захлопываю книгу, и из нее вылетают вложенные листочки. Мне удается поймать один из них: карандашный набросок маленькой черепашки, очень хороший – объемный и живой. Нарисован угольным карандашом, а все равно чувствуешь сухость складчатой шеи и гладкость панциря. И в то же время что-то в картине не то: ты словно глядишь на черепаху сквозь затуманенное стекло. И сам рисунок немного сюрреалистичный: пятна на панцире слишком четко вырисованы, передние ноги длиннее и тоньше, чем надо.

Я подбираю остальные рисунки: на большинстве из них та же черепашка, но на одном изображена Мэдисон. Глаза широко раскрыты и умело оттенены, открытая улыбка – в точности как на фото. Но, хотя девочка на рисунке беззаботно улыбается, изображение наполнено печалью, словно художник знает, что ее ждет. Я не могу оторвать глаз от наброска.

Замерзший Робот подскакивает и перекатывается на край кровати.

– Это все глупости, не смотри.

Держа в руке первый листок с черепашкой, я подхожу к аквариуму знаменитого Капитана Немо. Черепаха всплывает и снова ныряет, загребая кожистыми лапами.

– Это не глупости, а просто класс! – Я сравниваю набросок с настоящим Капитаном Немо. Почти копия, не считая некоторых фантастических деталей. Черепаха выглядит печальной, словно в трауре. У нее черные глаза-бусинки, а задние ноги кажутся слишком тяжелыми и толстыми, непригодными для плавания. – Ты рисовал?

– Да, – он отвечает еле слышно, ворочаясь на поскрипывающей кровати. – Ты не могла бы убрать их? Меня они нервируют.

– Ну и зря. То есть, конечно, в Капитане Немо есть гораздо больше от эмо, чем я предполагала, но вообще здорово. – Я прикладываю рисунок к стеклу аквариума. – Просто потрясающе.

Роман не отвечает, но я слышу, как он протестующе сопит. Обернувшись, вижу: он подтянул колени к подбородку, обхватив их руками.

– Не знала, что ты рисуешь. Я тоже иногда пытаюсь, но у меня только «палки-палки-огуречики» получаются. – Снова взглянув на рисунок, провожу пальцами по панцирю черепахи, почти физически чувствуя, какой он гладкий. – Впечатляет.

– Да ладно. Я не художник. – Он пожимает плечами. – Это просто способ убить время, когда сидишь здесь один.

Я киваю и засовываю листочки обратно под роскошную обложку издания «Двадцать тысяч лье под водой».

Роман явно расслабляется, когда рисунки отправляются в шкаф.

– Теперь понятно, как черепаха стала Капитаном Немо?

– Я тебе уже говорил, что идея не моя. – Голос Романа неожиданно холоден.

Я не обращаю внимания на резкость:

– Это Мэдди придумала?

– Да.

Оставив скользкую тему, еще некоторое время наблюдаю за черепашкой. Я плохо в них разбираюсь, но за этой, кажется, ухаживают просто исключительно. Для еды – миска свежих фруктов, для игры лежат красные пинг-понговые шарики, а на большом плоском камне можно погреться под лампой. Интересно, каково Роману думать, что он оставит Капитана Немо, и знать, что о бедолаге некому будет так нежно заботиться. Я прикусываю губу – нет, спросить не хватит смелости. Или просто не хочу слышать ответ.

– Так вы с тем парнем что, встречаетесь? Ну, с которым ты в зоопарк едешь? – спрашивает Роман ни с того ни с сего.

Подавляя смешок, я решаю не отвечать на дурацкий вопрос. Романа явно не слишком волнует судьба Капитана Немо. А если и волнует, то он не позволяет себе думать о нем. Наклонившись, я разглядываю полку со спортивными наградами. В основном это то, что вручается за победы в Малой лиге, но одна большая серебряная тарелка выбивается из общего ряда: «Самый ценный игрок школьной команды Уиллиса по баскетболу». Я беру ее в руки, чтобы рассмотреть как следует. Тяжелая.

– А твои друзья не шутили: ты действительно крутой баскетболист. Почему ты так скромничал?

Он пожимает плечами:

– Потому что.

– Потому что почему?

– Не то чтобы я был крутым. Я и сейчас крут. Но как-то странно хвастаться: «Эй, вы знаете, а я все еще неплох!»

– А сейчас не играешь?

– Не-а. – Он снова раскидывается на кровати, – сейчас я ничего не делаю.

– Ага, только достаешь меня с этим зоопарком. Слушай, Замерзший Робот, ведь мы же ничего особенного на субботу не планировали.

– Не называй меня так!

– Ладно-ладно.

Он швыряет в меня подушку и попадает мне в лицо.

– Эй! – Я тру щеку, как будто подушка действительно может сильно ударить.

– Извини, я просто хотел привлечь твое внимание – у меня идея.

– Какая?

Он сползает с постели, садится возле нее и хлопает по полу рядом с собой. Я усаживаюсь, упираясь затылком в каркас кровати. Наверное, ему надоело, что я сую нос в его дела.

– Я подумал: я собираюсь умереть вместе с тобой, а сам даже не знаю, какой твой любимый цвет.

Я зажимаю рот рукой и качаю головой. Какой же ты чудной, Замерзший Робот. Раздумывая над его ответом, я убираю руку ото рта и провожу ею по ковру – он намного чище, чем в нашей с Джорджией комнате: ни крошек от чипсов, ни ниток среди ворсинок.

– Так что? – спрашивает он.

– Мой любимый цвет не расскажет обо мне ничего нового.

Он придвигается ближе, упираясь в меня плечом.

– Ладно. Но расскажи о себе хоть что-нибудь. Как-то неправильно, что мы совсем не знакомы.

– Совсем не знакомы? Да ты столько всего про меня знаешь. Черт, твоя мама там готовит обед специально ради меня! – Увидев его непонимающий взор, я поясняю: – Турецкие блюда. Она стряпает что-то турецкое в мою честь. Потому что я…

Он машет рукой, заставляя меня замолчать:

– Ты понимаешь, о чем я. Не эту ерунду. – Глаза Романа округляются, и он становится похожим на щенка. Очень грустного щенка. – Мне хочется узнать что-то настоящее. Что-то, чего не знает никто на свете.

Уголки рта опускаются вниз, и сходство с щенком усиливается.

– Я не могу спать в носках, но у меня всегда холодные ноги, и это большая проблема.

Я вижу, как на щенячьей мордочке появляется человеческая кривая улыбка. Он переводит взгляд на мои серые конверсы{ Конверсы – кеды производства американской компании Converse.}.

– Мэдди ненавидела носки.

– Правда?

– Ага. Говорила, что в носках у нее ноги задыхаются.

– Умная девочка.

– Такой она и была, – подтверждает он и вдруг кладет голову мне на плечо, и я не знаю, что мне делать. Наверное, он ищет утешения, но мне нечего ему дать – и я в отчаянии. Неловко прижав руки к бокам, я тихо напеваю Двадцать четвертую симфонию Моцарта.

Роман, кажется, не против. Он не отодвинулся, и я чувствую, как медленно поднимаются и опускаются его плечи в такт дыханию. В последнее время я стала обращать гораздо больше внимания на то, что поддерживает в нас жизнь: вдохи и выдохи, биение сердца.

– Ты не разозлишься, если я кое-что спрошу?

– Что угодно.

– Я знаю, ты винишь себя в смерти Мэдди. А твои родители?

Роман напрягается всем телом, но не поднимает головы с моего плеча. Даже, пожалуй, еще сильнее облокачивается на меня, как доска, прислоненная к стене.

– Они об этом не говорят. Но мама до сих пор плачет каждый вечер – я слышу. Она пытается держать лицо, и вроде это получается, но я знаю, что внутри нее что-то сломалось. Из-за меня. Нет, думаю, они не винят меня – по крайней мере, не говорят этого вслух, – но, наверное, лишь потому, что боятся потерять еще и сына.

Сердце сжимается. Я закрываю глаза и пытаюсь забыть слова Романа, но лицо его матери так и стоит перед глазами. Я вижу, как она склоняется над телом сына: одежда пропитана речной водой, лицо посинело, рот открыт, язык раздулся. К горлу подступает желчь, и я отодвигаюсь подальше.

Качнувшись, Роман садится прямо и снова подтягивает колени к подбородку, принимая свою любимую позу складного стула. Люди такие забавные: чем дольше с ними общаешься, тем больше понимаешь, что у каждого есть свои излюбленные движения. Все хотят верить, что каждый день особенный и может нас изменить, но на самом деле определенные вещи, похоже, с самого начала в нас закодированы.

Не знаю, всегда ли Роман улыбался такой полуулыбкой и складывался стульчиком. Может быть, это началось после смерти Мэдисон. Но одно ясно: его тело всегда настороже, словно он идет по канату высоко над землей. Думаю, потенциальная энергия Романа защищает его от боли этого мира, говоря: «Улыбайся, скоро все закончится» и «Свернись поплотнее, и не будешь чувствовать столько боли». Возможно, даже после смерти энергия будет жить дальше и совершать эти движения. Интересно, у его мамы в памяти останутся его привычки? Или она будет представлять, как ее сын забрасывает мяч в кольцо? Или, возможно, запомнит его таким: растянулся на кровати, делает наброски или уткнулся в томик Жюля Верна?

Интересно, а что будет делать моя энергия, когда я умру? Если она вообще переживет нас.

Он осторожно протягивает руку к моей.

– Айзел?

– Да?

– Тебя как будто куда-то унесло.

– Да, извини.

– Да ничего, просто я подумал…

– Что?

– …что хочу пойти в зоопарк с тобой. Возьмите меня, когда поедете с тем парнем.

Я не успеваю ответить, как нас зовет его мама:

– Ребята, обед готов! Спускайтесь!

Роман медленно, словно нехотя, встает, протягивает мне руку и помогает встать. Я понимаю, что он ждет от меня ответа насчет зоопарка, но притворяюсь, будто ничего не произошло. Он дурашливо отвешивает поклон, приглашая меня спускаться первой.

Мама Романа поджидает нас в прихожей. Обхватив мое лицо руками, притягивает меня поближе к себе:

– Ой, как же я рада, что у тебя получилось! Очень надеюсь, что еда тебе понравится.

Надо бы сказать ей, что я не специалист по турецкой кухне, что я попросту ничего о ней не знаю, что она могла бы приготовить чизбургер, и он сошел бы за национальное блюдо, но мне, черт побери, тоже нравится быть в центре внимания! Начинаю понимать Джорджию, которая без этого жить не может. Приятно, когда люди ловят каждое твое движение. Я сворачиваю это чувство потуже и убираю подальше. Хорошо, что я испытала его до седьмого апреля.

– Айзел. – Она прекрасно произносит мое имя. – Познакомься с мистером Франклином.

Папа у Романа такой же высокий, с большими залысинами и вытянутым узким лицом. Мы пожимаем руки.

– Рад знакомству, – говорит он, я изо всех сил тоже стараюсь изобразить радость.

– Айзел и Роман встретились на старой площадке, – объясняет миссис Франклин мужу, повисая у него на руке.

Мужчина поворачивается к Роману.

– Ты играл? – В его голосе слышатся нотки удивления. Я перевожу взгляд с мистера Франклина на Романа, на его маму и обратно. Кажется, отец Робота нас расколол.

– Я проголодалась, – объявляю я, пытаясь избежать дальнейших расспросов про наше знакомство.

– Я тоже, – соглашается мистер Франклин, – пойдем обедать.

Усевшись за стол, мы хором читаем молитву под руководством хозяйки. Я не закрываю глаза, но замечаю, что Роман опустил веки. Комнату заполняет аромат майорана и тмина, и в памяти всплывает лицо жены отцовского приятеля, которая готовила обед у нас в гостях. Она тогда тоже обхватила мое лицо, как сегодня миссис Франклин, и прошептала что-то по-турецки. Я не поняла ни слова, но убедила себя, что она сказала: «Все будет хорошо, Айзел. Все наладится».

Теперь-то я понимаю, что, возможно, она сказала совсем не это. И даже если она пожелала мне добра, то жестоко ошиблась.

Миссис Франклин передает мне теплый сотейник:

– Это кузу-гювеч. – Она смотрит на меня, словно спрашивая, правильно ли произнесла название. Я понятия не имею, поэтому просто слегка киваю. – Что-то вроде тушеной баранины.

Стол заставлен другими блюдами: тут и долма, и кебабы из баранины и курицы, и пилав, и йогуртовый соус. Не забыто и блюдечко с халапеньо для Романа. Она, наверное, массу времени потратила на готовку, и выглядит все, конечно, потрясающе, но, наколов баранину на вилку, я чувствую, что аппетит пропал напрочь. Глядя на миссис Франклин, на ее улыбающееся, заботливое и обеспокоенное лицо, я понимаю, что мы с Романом собрались разбить ей сердце.

Весь этот обед, все ее старания завязать со мной знакомство – да моя родная мать в жизни так для меня не старалась. Миссис Франклин не прекращает улыбаться, желая услышать мое мнение обо всем. Я вижу надежду в ее сияющем взгляде: она думает, что Роману стало полегче, что он завел нового друга и даже вновь интересуется девушками.

Я вожу вилкой в тарелке, заталкиваю баранину в рис и заставляю себя глотать свою вину.

– Очень вкусно, дорогая, – говорит мистер Франклин, вытирая рот салфеткой. – Признаюсь, поначалу я немного струхнул.

Он кидает не меня быстрый взгляд.

– Не то чтобы я думал, будто получится невкусно, но просто, понимаешь, никогда раньше такого не ел.

Я киваю, показывая, что не обиделась. Я слишком мало знаю о турецкой кухне, чтобы переживать, понравилось ли мистеру Франклину или нет. Наверное, интересно было бы действительно что-то узнать о стране, из которой приехали твои родители.

Миссис Франклин кивает головой, растроганная похвалой мужа.

– А тебе тоже нравится, Айзел?

– Все просто великолепно, – отвечаю я с важным видом эксперта.

– Ой, как хорошо. – Она всплескивает руками, сияя от счастья.

Нет, я не хочу разбивать сердце этой женщине.

Суббота, 23 марта

Осталось 15 дней

Мы с Джорджией сидим за кухонным столом, она не отрывает взгляда от окна. Похоже, надеется хоть мельком увидеть Тайлера, который заедет за мной.

– А это что за красавчик? – Она расплющивает лицо о стекло.

Я делаю еще глоток черного кофе. Все пытаюсь приучить себя к нему, но как ни стараюсь, не могу смириться с горечью.

– Я думала, ты знаешь Тайлера.

– Что ты гонишь – это не Тайлер. Намного выше, и волосы короче.

Выглянув из окна, я вижу удаляющийся красный джип миссис Франклин. В дверь звонят, я вскакиваю, но Джорджия уже открыла дверь и, уперев руки в бедра, своим самым сладким голоском объявляет:

– Привет! Приятно познакомиться.

– Э-э, привет! – произносит Роман, заходя в дом. Меня никогда ничто не смущало в доме Стива, в основном потому, что я все время стеснялась самой себя. Но как только Роман здесь появляется, я сразу замечаю пятна на ковре, гору немытой посуды в раковине – никакого сравнения с безупречной чистотой, которую наводит его мама.

Знаю-знаю – меня не должно волновать его мнение. Вряд ли он передумает прыгать со мною с утеса в Крествилль-Пойнте из-за бардака на моей кухне – нет. Но мне не нравится, что он станет меня жалеть. Пусть черный слизняк выйдет и поглотит мое смущение, как он пожирает радость.

Роман протягивает руку Джорджии, словно политик на митинге. Да, южные манеры умирают последними.

– Я Роман. Друг твоей сестры.

Ничего себе: догадался, что Джорджия – моя сестра, хотя мы совершенно не похожи!

– Да, но у нас только мама общая, – выпаливаю я, прежде чем Джорджия успевает что-либо ответить.

Ее лицо вспыхивает от раздражения, но потом сестра снова сосредотачивается на Романе, подходит к нему поближе и поправляет свои сияющие волосы, забранные в хвост.

– И как же вы с Айзел познакомились?

Роман упирается взглядом в пол и переминается с ноги на ногу.

– Встретились пару недель назад на баскетбольной площадке в Уиллисе.

Джорджия мгновенно поворачивается ко мне:

– Что ты делала в Уиллисе?

– Тебе-то что? – Я кивком приглашаю Романа зайти в кухню и сесть. – Пить хочешь?

Ох, он так осматривается, что мне хочется закрыть ему глаза руками и вывести его из дома, пока он еще чего-нибудь не углядел.

– Наша мама работает, – сообщаю я, словно бы оправдываясь, что дом в таком состоянии.

– Да, в «Свифт-Марте», – добавляет Джорджия, просачиваясь в кухню. – Шесть дней в неделю, бедная женщина.

Бедная женщина? В маминой жизни есть вещи похуже работы в «Свифт-Марте». Например, ее первый муж сидит в тюрьме за убийство. Или еще: ее старшая дочь – чокнутая и в глубокой депрессии.

– Тебе разве не надо никуда идти? На репетицию чирлидеров или еще куда? – спрашиваю я сестру, открывая холодильник. Роман так и не ответил, хочет ли он пить, но я все равно наливаю ему апельсинового сока.

– Спасибо, – рассеянно говорит он. Его мысли явно блуждают где-то далеко. Я замечаю на стакане мутный налет. М-да. Иногда нужно посмотреть на свою жизнь чужими глазами, чтобы понять, как ты существуешь на самом деле.

Джорджия плюхается рядом с Романом:

– Нет у меня сегодня никакой тренировки. Я тут подумала: почему бы не присоединиться к вам, ребята?

Я пытаюсь скрыть изумление. Она смеется, что ли?

– Э-э, но это же для проекта по физике.

Сестра поворачивается к Роману:

– Ты тоже делаешь проект?

Слабо улыбнувшись мне, он отвечает:

– Нет, просто я люблю зоопарк, животных и приключения.

Она водружает локти на стол и глядит на меня с довольной ухмылкой:

– Я тоже люблю зоопарк. И обожаю приключения.

Снова звонок в дверь – на пороге Тайлер Боуэн. Руки в карманах, козырек белой бейсболки прикрывает голубые глаза.

– Привет, Айзел!

– Зайдешь на минутку?

Он пожимает плечами:

– Конечно. – И проходит за мной на кухню.

– Тайлер! – Джорджия вскакивает со стула и бросается к нему с объятьями.

Он стискивает ее, отрывая от пола. Сестра хихикает, как дурочка, а мы с Романом обмениваемся красноречивыми взглядами: «что за фигня!»

– Какие планы? – спрашивает Тайлер. Не знаю, обращается ли он ко всем, но отвечает Джорджия:

– Я как раз спрашивала, можно ли мне с вами в зоопарк. – Она умоляюще смотрит на Тайлера, словно он обладает решающим голосом против моего однозначного «нет» и полнейшего равнодушия Романа.

– Не знал, что вы вместе куда-то ходите, – серьезно отвечает Тайлер Джорджии. Теперь я почти что готова обнять его.

– Думаю, Джорджия может поехать с нами, – предлагает Роман, и на сей раз мне хочется ударить его по лицу. Когда он успел изменить свое мнение с «мне все равно» на «да»?!

– Кстати, я Тайлер. – Парень протягивает Роману руку. – А ты?

– Роман. – Он крепко сжимает ладонь Тайлера.

Отлично, Замерзший Робот!

– Я друг Айзел.

Тайлер пытается скрыть изумление, но ясно, что он подумал. Да любой из моих одноклассников, из тех, кто не в теме, таращился бы на нас с Романом точно так же: красавец-баскетболист и мрачная девушка, чей папаша – маньяк-убийца. Впрочем, думаю, они все не в теме.

– Они познакомились на площадке в Уиллисе, – встревает Джорджия, улыбаясь Роману.

– Понятно, – тянет Тайлер. – Слушайте, я думаю, нам надо ехать, пока животные не заснули. Нам же нужны фотографии в движении, нет?

– Ты на машине? – интересуется Джорджия.

– Ага, – Тайлер крутит ключи на пальце, – мы все влезем ко мне.

– Чур, я впереди! – выкрикивает Джорджия, подскакивая.

Я бегу наверх в нашу комнату и роюсь в рюкзаке – ищу фотоаппарат из школьной библиотеки. Найдя, кладу его в маленькую сумочку, позаимствованную у Джорджии: из светло-голубой искусственной кожи, в форме ракушки. Себе я бы такую ни в жизнь не купила, но она идеально подходит по размеру, а на цвет мне плевать. Мода – последнее, о чем я сейчас думаю.

Усевшись на полу спальни, я делаю пару глубоких вдохов и начинаю напевать «Реквием» Моцарта – мысленно готовлюсь к путешествию. Но едва я собираюсь с духом, чтобы спуститься, за спиной раздаются шаги.

– Поездка обещает быть интересной, – говорит Роман.

Что за манера входить без приглашения, Замерзший Робот?

– Кто бы говорил! Я не понимаю, с чего ты вообще захотел поехать.

Он протягивает руку и помогает мне подняться с пола:

– Да ладно, ты и сама рада, что я здесь, а то бы тебе пришлось в одиночку терпеть Тайлера с Джорджией.

– Ты же сам ее пригласил, – бурчу я, спускаясь по лестнице.

– Так лучше, – он придерживает передо мной дверь.

Прихватив куртку, я вынимаю из кармана ключи и запираю дом.

– Сомневаюсь…

– Можешь мне поверить.

На улице свежо, небо чистое, в воздухе чувствуется весенняя влажность и легкий цветочный аромат. Отличный день для зоопарка. По пути к машине я бросаю взгляд на Романа. Не знаю, можно ли назвать доверием то, что я к нему испытываю. Наверное, я могу рассчитывать, что он прыгнет вместе со мной. Хотя какая разница мне будет потом, когда я уже упаду? Знаю, нехорошо так думать, но, возможно, в одном интернет-тролли правы: самоубийство – это проявление эгоизма. Ты совершаешь его ради себя, потому-то партнерство в суициде выглядит так странно.

Тебе всего лишь нужен попутчик. До той минуты, пока не будет нужен уже никто.

Суббота, 23 марта

Осталось 15 дней

До зоопарка мы ехали часа два. Дорога оказалась не такой уж ужасной, какой я себе ее представляла: все сидели тихо, только Джорджия мурлыкала под свое любимое радио. Порой Тайлер что-то спрашивал, и в ответ она тут же принималась, как обычно, щебетать.

Сестра пробовала «пытать» Романа, но тот отлично выкручивался. Джорджия разве что прямо не спросила его, «встречаемся» ли мы, но так и осталась при своих догадках. Зная его маму, могу сказать: у Романа большая практика по части ответов на скорострельные допросы.

Припарковавшись, идем ко входу и встаем в очередь за билетами. Бедняге Тайлеру хочется купить билет Джорджии, но потом – это заметно – он решает, что должен купить его мне. Но что же это получается: Тайлер Боуэн должен тратить деньги на меня? Да, неудобная ситуация…

Роман протискивается к окошку и протягивает кассирше несколько бумажек:

– Четыре школьных, пожалуйста.

– Роман! – восклицает Джорджия. – Ты что?

– Серьезно, чувак, – поддерживает ее Тайлер, – я могу заплатить за себя, без проблем.

– Да не волнуйтесь. – Роман улыбается мне. Женщина в окошке отсчитывает сдачу и протягивает ему. Я замечаю, что ее руки выдают возраст гораздо сильнее, чем лицо. Украдкой взглянув на свои руки, я не знаю, радоваться ли мне или печалиться, что никогда не увижу их в морщинах.

Уже в зоопарке я шепчу Роману:

– Зачем ты это сделал?

Он пожимает плечами:

– С собой все равно не заберешь.

Тайлер вскидывает брови, заметив, что я секретничаю с Романом:

– Эй, я думал, у нас проект по физике, а не свидание.

Джорджия ловко продевает руку под его локоть:

– А я зачем поехала, как ты думаешь? Чтобы ты не чувствовал себя брошенным, Тай!

Похлопывая ее по ладони, он поворачивается ко мне:

– Зоопарк – твоя идея, Айзел. Куда идем?

– В павильон ночной природы? Там можно снять летучих мышей, висящих вниз головой. Будет потенциальная энергия.

– Отлично. Летучие мыши похожи на живых висельников, – намекает Тайлер. Роман и Джорджия смотрят на него с недоумением, и я тоже пытаюсь изобразить, что не понимаю, о чем речь. Ничего сложного: вообще-то летучие мыши ничего такого не напоминают, но сейчас не время развивать эту тему.

– Нам сюда. – Я веду за собой остальных. Прекрасно помню план луисвилльского зоопарка: в детстве мама часто возила меня сюда по выходным – ей нравилось, что я провожу время только с ней. Но когда мне исполнилось лет восемь, мама забросила это дело: подрастала Джорджия, да и Майк требовал все больше внимания. Она бы никогда в этом не призналась, но новая семья целиком поглотила ее, и мама была только рада полностью отдать меня отцу. Ему даже пришлось довольно резко поговорить с ней, чтобы она снова начала уделять мне больше внимания. Но кому же захочется такого внимания? Так относятся к занесенному откуда-то ветром сорняку: не замечают его, пока он не начнет вытеснять культурные растения.

Внутри павильон ночного мира точно такой, каким я его помню: темно, пахнет гниющими фруктами и овощами. Сзади слышится хихиканье Джорджии – значит, остальные не отстали. Пропуская клетки с опоссумами и енотами, я направляюсь прямиком к мышам-вампирам.

Вот они: свисают с потолка, завернувшись в черные кожистые крылья. Роман подходит сзади и кладет руку мне на плечо. Я вздрагиваю.

– Это я.

– Знаю.

Потому и дергаюсь. Я достаю из сумочки фотоаппарат.

– Спасибо, что спросила разрешения взять мою сумочку, – язвит Джорджия.

– Потише, – шиплю я, – животных распугаешь.

Сестра разъяренно глядит на меня и вздергивает верхнюю губу, белоснежные зубы так и сверкают в темноте павильона.

– Вот еще! Не хватало, чтобы ты учила нас не пугать других!

– Джорджия! – шепчет ей Тайлер.

– Что? – Она вскидывает голову. Ее колкость повисает в воздухе, будто дым костра.

– Народ. – Роман переминается с ноги на ногу. – Может, просто дадим Айзел сделать снимок?

– Чудесно! – фыркает Джорджия. – Пусть снимает. Пошли к броненосцам? Они классные!

– Прекрасно! Куда пожелаешь, – соглашается Роман, и они идут к выходу.

Я включаю фотоаппарат и, сделав несколько снимков, просматриваю, что получилось.

– Вот, – показываю экран Тайлеру. – По-моему, эта ничего.

– Да, думаю, мистеру Скотту понравится.

«Жаль, мне не увидеть его реакцию». Я убираю аппарат в сумочку:

– Ну что, идем за ними к броненосцам?

– Вообще-то она просто хочет с тобой сдружиться, – объясняет Тайлер.

Я захлопываю сумочку с такой силой, что чуть не ломаю замок.

– Да?! Что-то не заметно.

– Поверь мне. Потому и напросилась с нами.

– Как же, как же!

– Да это же очевидно! – Я недоуменно гляжу на него, и он поясняет: – Она все время пытается привлечь твое внимание, старается рассмешить тебя. Слушай, не такая уж она и плохая.

Идя по темному коридору к броненосцам, я размышляю над его словами. Джорджия хочет стать моим другом! Что за чушь. Она поехала ради него. Стань она девушкой Тайлера Боуэна, это сразу бы повысило ее социальный статус: начинающая чирлидерша и молодой баскетболист! Прямо как в слащавом подростковом кино.

– Думаю, ты ошибаешься. Она поехала не ради меня – ради тебя.

Подходя к броненосцам, я вижу, как Роман с Джорджией стоят вплотную друг к другу, прижавшись к стеклу, и смеются, наблюдая за животными, будто старые приятели.

– Не уверен, что я ее интересую. – Тайлер шутливо толкает меня плечом.

– О, пусть забирает. – Я закатываю глаза, опустив продолжение: «Желаю удачи – через пару недель он умрет».

Роман улыбается, увидев нас:

– Что дальше?

– Львы, – предлагаю я. – Кажется, их кормят где-то около полудня. Если поторопимся, я сниму, как они едят.

– Ужасно пить хочется, – жалуется Джорджия, обращаясь к Роману, – пойдешь со мной за газировкой?

Роман вопросительно смотрит на меня, я пожимаю плечами:

– Встретимся у львов.

– Честно говоря, мне тоже хочется пить, – говорит Тайлер. – Пойду с тобой.

Джорджия слегка хмурится:

– А, ну ладно.

– Тогда я иду с Айзел, – объявляет Роман и становится рядом со мной. – До скорого, ребята!

Когда Джорджия с Тайлером уходят, я подкалываю его:

– Упустил возможность охмурить Джорджию!

– Кажется, кто-то обещал завязать с дурацкими шуточками.

Я показываю взглядом, что приняла упрек. Мы выходим из павильона на улицу и спешим ко львам. Небо потемнело, солнце решительно настроилось скрыться за грозными дождевыми тучами. Я сую руки в карманы куртки, перебирая пальцами флисовую подкладку.

– А я не шутила: не сомневаюсь, она хочет тебя захомутать.

– Вы так непохожи друг на друга. Почему?

Я смотрю прямо перед собой, избегая его взгляда:

– У нас разные отцы.

– Да, ты говорила, но все равно: она словно лев, а ты как… броненосец.

– Броненосец?

Он похлопывает меня по плечу:

– Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать.

– Все дело в моем отце. – Я окидываю его тяжелым взглядом, надеясь заставить сменить тему. – Не жду, что ты поймешь, но это наше главное отличие.

Подходим ко львам. Видно только троих, и непохоже, чтобы они ели. Проклятье! Мы пропустили время кормления. Самец развалился на большой скале, а две львицы улеглись рядышком в дальнем конце вольера. Лев широко зевает, а маленький львенок совсем рядом с нами прыгает от восторга. Другой, очевидно не столь храбрый, жмется к маме. Я запоздало вытаскиваю камеру, злясь, что упустила такой кадр.

– А где сейчас твой отец?

Правильный ответ: в тюрьме. Насколько я знаю, его держат в каком-то вшивом городишке за много миль отсюда.

– Далеко, – отвечаю я, щелкая фотоаппаратом. Глядишь, какой-нибудь кадр пригодится. – И не надо об этом, ладно?

Роман касается рукой моего запястья.

– Не понимаю, как кто-то давно исчезнувший из твоей жизни может так на нее влиять.

Отодвинувшись от него, я отхожу от вольера со львами и сажусь на лавочку. Роман идет за мной:

– Извини. Больше не буду приставать.

Я опускаю руки, опускаю голову.

– Знаю, понять трудно, но это правда. Отец… – глубокий вздох, – отец поломал мне всю жизнь.

Я не говорю Роману, что отец поломал мне жизнь не только своим чудовищным преступлением, но и тем, что заставил меня бояться самой себя, своей наследственности.

При этой мысли что-то замыкается у меня в голове. Не знаю, то ли это черный слизняк ворочается в животе, то ли что-то новое, о существовании чего я и не подозревала, но я чувствую, как оно потрескивает и взрывается внутри меня, словно маленький бенгальский огонь.

– Надо бы съездить к нему, – проговариваюсь я, забыв, что не хотела развивать эту тему при Романе. Ведь он дружил с Брайаном Джексоном и возненавидит меня, узнав правду.

Роман откашливается:

– Что?

Я вскакиваю со скамейки.

– Просто подумала… хочу увидеться с отцом в последний раз перед смертью.

Роман остается сидеть. Заставив себя посмотреть на него, вижу, что он хмурится.

– Ты не от рака умираешь, Айзел. – Он повышает голос. – У тебя нет смертельного заболевания.

– В смысле?

– Давай безо всяких там последних желаний. Речь не о том, что мы должны сделать, прежде чем умрем. Речь идет и всегда шла о смерти. Только о том, чтобы умереть. – Он шаркает ногой по полу и нервно трет руки. – Ты все-таки кинуть меня хочешь?

Кровь ударяет мне в лицо:

– Не собираюсь я никого кидать. Но мне нужно увидеть его в последний раз. Посмотреть ему в глаза и…

Роман поднимается с лавки и обнимает меня одной рукой. В этот раз я не отпрыгиваю от его прикосновения, напротив, прижимаюсь к нему.

– И что? Что ты надеешься увидеть? Мне кажется, ты ищешь причину, чтобы остаться в живых.

Горло сводит судорогой, и все слова, до поры сдерживаемые, выстраиваются в очередь, готовясь вылететь изо рта. Но черный слизняк наготове: поглощает их одно за другим.

– Нет, это не так, – выдавливаю я.

– А как?

– Мне нужно его увидеть, Роман. Думаю, если увижусь с ним, то смогу спрыгнуть с той скалы. Меня ничто не будет держать.

Он поднимает голову к небу:

– А сейчас держит?

Я не знаю, как сказать ему, что не уверена в том, действительно ли смогу уничтожить свою потенциальную энергию, если не разберусь с ее источником. Но я по-прежнему убеждена, что единственный способ сделать это – навестить отца в последний раз.

Роман опускает голову и снова смотрит на меня:

– Давай съездим к твоему отцу. Если тебе так нужно, я помогу.

В глубине души я чувствую порыв обнять его за шею и прижать к себе, уткнуться лицом ему в грудь и шептать слова благодарности. Но я уверена: не на это мы подписались. Жаль, мое сердце нельзя проверить на детекторе лжи: оно все время врет, бросается из стороны в сторону, объявляет, что передумало. Не могу решить, что для меня важнее: чтобы Роман был рядом, когда я встречусь с отцом, или чтобы он не узнал правды.

От внимательного взгляда широко открытых ореховых глаз, полных желания помочь, по телу пробегает легкая дрожь. Может, я слишком наивна, но мне начинает казаться, что Роман поймет. Не станет обвинять меня в том, что сделал отец. Возможно, надо дать ему возможность доказать, что он действительно не такой, как все.

Я пытаюсь читать по его лицу, ищу признаки того, что он уже знает. Мое имя не упоминается в статьях об отце (проверяла, не сомневайтесь), но убеждена: намеков в интернете предостаточно. Не так уж много эмигрантов из Турции живет в Лэнгстоне, да и во всем Кентукки. Но, глядя в глубокие глаза Робота, на его пухлые губы, на щеки, слегка порозовевшие на солнце, я не нахожу никаких особенных признаков. Все, что я вижу, – забота и сочувствие, и от этого становится так же не по себе, как и от мысли, что он может в любое мгновение раскрыть тайну моего отца.

Наверное, будет лучше, если я признаюсь ему, если он услышит это от меня, а не от кого-то другого. Слова зреют в горле, и я уже набираю в грудь воздуха, чтобы рассказать ему все, как он берет меня за руку, сжимая и массируя мне пальцы.

– Я серьезно, Айзел. Извини, что завелся. Давай съездим к твоему папе, хорошо?

– Хорошо. – Единственное слово, которое мне удается из себя выдавить. Прикусив язык, я обещаю себе рассказать ему правду об отце. Не сегодня, но как-нибудь на днях.

Он снова стискивает мою руку:

– Так что у нас дальше?

– Хочешь увидеть белых медведей? Мне надо снять, как они плавают.

– Конечно. – Опять эта слабая улыбка. – Было бы чудесно увидеть белых медведей в последний раз. Мэдди их обожала.

Теперь мой черед задуматься, нет ли у Замерзшего Робота своего списка предсмертных желаний, о которых он еще не догадывается.

Я хочу о них знать.

Вторник, 26 марта

Осталось 12 дней

Уйдя с работы пораньше, я гоню что есть мочи: хочу успеть домой до ужина, пока никто не приехал. Тогда у меня будет несколько минут, чтобы порыться в кабинете. Если у мамы осталось что-то про отца, искать надо там.

Открыв входную дверь, я замираю в коридоре и стараюсь не дышать в надежде, что дома никого.

– Привет! – кричит Майк.

– Это я, Майк, – тихо отвечаю я, стараясь, чтобы меня не услышали остальные, если они уже дома.

– Что у нас на ужин?! – От его вопля дом буквально сотрясается. Майк унаследовал голосовые связки Стива. Если бы я не любила его так сильно, меня бы это раздражало, но я не могу злиться на Майка.

– Не знаю, Майки. Мама скоро придет, спроси ее, ладно?

– Ладно, – соглашается он. – Поднимешься ко мне – поиграть в «ФИФА»?

Губы дергаются, когда я пытаюсь скрыть улыбку:

– Может, попозже. Мне назадавали целую кучу.

– Ну ла-адно. – В его голосе слышится разочарование.

Я стараюсь не думать об этом и сосредоточиться на насущной задаче: покопаться в маминых вещах. Пройдя по узкому коридору, я заворачиваю за угол в кабинет. Он тесный, чуть больше чулана, и весь уставлен вещами. Перепрыгнув через коробки, оказываюсь за шатким пластиковым столом.

Так, поищем на верхних полках шкафа. Если я что-то знаю о маме – не факт, конечно, – наше семейное грязное белье она хранит в наиболее недоступном месте.

Взгромоздившись на компьютерный стул, я лезу за картонными коробками с коричневыми папочками. Стул вертится подо мной, и, протянув руки, я теряю равновесие, сбиваю две коробки и часть книг на пол и грохаюсь сама, потянув запястье. Бумаги разлетаются по всему ковру. Черт!

– Айзел?

Подняв глаза, я вижу прибежавшего на шум Майка. Черт! Черт!

Он стоит, разинув рот, прижимая к груди пульт от видеоприставки.

– Ты в порядке?

– Да, извини за этот грохот. – Я показываю на бумаги. – Потеряла равновесие.

Он прищуривается:

– Что ты здесь ищешь?

Ползая на четвереньках, я собираю бумаги, рассовывая их как попало по коробкам. Конец маминому порядку. Один документ бросается мне в глаза: мой старый табель за четвертый класс. Подняв его, я пробегаю пальцами по бумаге – удивительно, что мама его сохранила.

– Айзел, – еще громче спрашивает Майк, – зачем тебе мамины бумаги?

– Извини. – Подняв табель, я придумываю объяснение: – Я, э-э-э, искала свои старые школьные документы. Знаешь, для поступления в университет.

– А что это ты извиняешься и извиняешься? – он перекладывает пульт в левую руку, а правой приглаживает волнистые светлые волосы, как всегда, когда нервничает или стесняется.

Я, как могу, изображаю беззаботность:

– За то, что напугала тебя.

Он широко улыбается:

– И вовсе не напугала!

Я заставляю себя улыбнуться в ответ:

– Эй, ты не собираешься подняться к себе?

– Я хочу тебе помочь, – хмурится брат.

– Боюсь, мама рассердится, если застукает тебя здесь.

Он выпячивает губу:

– Но я же буду не играть, а помогать тебе.

– Да, но она ведь не разрешает тебе сюда заходить.

– Ладно, – вздыхает он и выходит.

Я кричу ему вслед:

– Слушай, Майки!

– Да.

– Будь другом.

– А что?

– Не говори маме, что я тут была.

– Так это тайна? – взволнованно спрашивает он.

– Ага, наша с тобой.

– Здорово. Придешь потом поиграть?

Я горячо киваю, аж шея заболела. Давно так ею не мотала.

– Конечно!

Едва он уходит, я начинаю снова собирать бумажки. Тут все, что хочешь: старые поздравительные открытки, счета, справки из банков. На мой взгляд, это бессистемная свалка, но как знать – может, система тут была, а я ее нарушила.

Я уже готова оставить всякую надежду, когда вдруг натыкаюсь на конверт. Он пуст, но мой взгляд цепляется за обратный адрес: «Исправительное учреждение Мак-Гриви». Это, должно быть, от отца. Так вот где он! Я еще ползаю по комнате в поисках письма из конверта и вдруг слышу, как хлопает дверь.

– Кто там? – кричит Майк.

– Привет, мой хороший! – отвечает мамин голос.

Я быстро засовываю все разбросанные бумажки обратно в коробки и уже пытаюсь поставить их на полку, как слышу шаги за спиной.

– Айзел, что ты тут делаешь?

Обернувшись, оказываюсь лицом к лицу с мамой. На ней рабочая униформа: красная рубашка-поло и брюки цвета хаки со стрелкой. Точнее, они должны быть такими, но мамины слегка помяты и начинают протираться. Я замечаю, что и туфли у нее уже старые и поношенные. Может быть, когда я уйду и на ее шее будет одним ребенком меньше, она сможет работать не так много. Или, по крайней мере, позволит себе новые туфли.

– Ищу свои старые школьные документы.

Я чувствую, как под маминым взглядом все внутри меня рвется на части – он такой теплый и полон такой надежды и удивления:

– В самом деле?

– Да, хотела проверить, что у меня выходит по биологии за первый год: А или Б.

Мамины губы сжимаются в тонкую линию – она, очевидно, сомневается, поэтому я продолжаю:

– Ты же понимаешь, эти оценки – они же определяют, куда я могу поступить.

Она строго смотрит на меня, с сомнением поднеся пальцы к губам:

– А разве в школе тебе не могут этого сказать?

– Да, но мне вдруг так захотелось узнать, что я не могла дождаться.

Язык уже пухнет от вранья, когда я вижу, как мамино лицо вновь светлеет:

– И как, нашла, что искала? – Она смотрит на коробки, словно знает, что там внутри все перемешано.

– Ага. – Я встаю перед ними, закрывая маме обзор, и раскачиваюсь взад-вперед на пятках. – Извини, что сняла их. Сейчас поставлю обратно.

Она качает головой:

– Нет, еще, чего доброго, упадешь. Я попрошу Стива их поднять, когда он придет.

Мама ждет в дверях – очевидно, рассчитывает, что я выйду вместе с нею. Мы молча идем на кухню, откуда мне удается улизнуть к себе наверх.

Запершись в комнате, я падаю на кровать и пытаюсь избавиться от картинки, которая так и стоит перед глазами: мамино лицо, которое светится радостью и надеждой. Укрывшись одеялом с головой, вжимаюсь в матрас, стискиваю руками живот и прошу черного слизняка напомнить мне, что маме будет лучше, когда я уйду. Безопаснее. Что седьмое апреля – в конце концов, лучший выход.

Для нее. Для всех. Особенно для меня.

Среда, 27 марта

Осталось 11 дней

Сегодня на работе мы проводим телефонный марафон для Лэнгстона. Каждый год в конце марта наш город устраивает во дворе средней школы благотворительную ярмарку, чтобы собрать денег на школьные нужды. (В основном они идут на баскетбол, но организаторы, сделав честное лицо, утверждают, будто пускают часть и на научные программы.) Туда всегда привозят несколько дешевых аттракционов: чертово колесо, карусель в виде чайного сервиза, ставят киоски с сахарной ватой и приторной газировкой, а команда чирлидеров выступает с сомнительными танцевальными номерами. Восторженные лэнгстонцы среднего возраста обожают весеннюю ярмарку.

Я снимаю трубку и набираю номер очередной жертвы из моего списка: Джон Гордон, живет в доме 415 по Маунт-стрит. Возможно, Джон – тот самый восторженный лэнгстонец среднего возраста, который и так собирается на ярмарку, – ему и напоминать не нужно. После двух гудков Джон снимает трубку. Увы.

– Алло? – Выговор у него самый что ни на есть кентуккийский.

– Добрый день, мистер Гордон, – начинаю я, – меня зовут Айзел, я звоню из «Такерз Маркетинг Концепт» по заказу властей города Лэнгстона.

– Да? – Голос звучит немного нетерпеливо, но не столь раздраженно, как это бывает обычно.

– Как вы, возможно, знаете, в нашем городе проводится ежегодная весенняя ярмарка, – я пускаюсь разглагольствовать, как доходы от ярмарки пополнят бесценные фонды лэнгстонских школ, расхваливаю до небес «невероятные» выступления чирлидеров и чудесное (и безопасное – да, правильно) чертово колесо, а заканчиваю обязательным: «Это замечательное мероприятие для людей всех возрастов, настоящий праздник для всей семьи». Разумеется, я не рассказываю, что чирлидерши обычно надевают бикини с леопардовым рисунком и демонстрируют уличный танец, даже если на улице всего градусов десять.

В трубке тишина.

– Мистер Гордон?

– Да знаю я про весеннюю ярмарку. Собираемся пойти завтра с семьей после обеда.

– Здорово. Спасибо, мистер Гордон.

Да, лэнгстонцы любят городские сборища.

Сегодня я работаю гораздо лучше обычного и действительно стараюсь обзвонить всех из своего списка. На самом деле я просто хочу, чтобы моя смена поскорее закончилась, – не так давно я заметила, что если на работе действительно работать, то время летит быстрее. Обзвонив шестерых людей подряд, поднимаю глаза на Лауру, которая морщит лоб, то и дело искоса посматривая на меня.

– Что? – спрашиваю я, снимая трубку, чтобы набрать следующий номер.

– Просто ты сегодня какая-то странная. – Она идет к кофеварке. – Словно почувствовала себя счастливой. Что, нашла кого-то наконец?

Из меня сухим треском вырывается смех. Счастливой? Печально, но она в чем-то права: я действительно кое-кого нашла. Но не так, как она себе представляет.

– Вас удивляет, что я работаю?

Она кивает:

– Очень.

– Просто хочу дать вам, Лаура, повод гордиться собой. – Я шутливо кланяюсь ей, и она качает головой.

За две минуты до конца смены захожу в интернет. За весь день ни минуты я не бездельничала и считаю, что заслужила небольшой отдых. Меня интересует телефон Исправительного учреждения Мак-Гриви. Через минуту номер мой – записываю его в рабочий блокнот, вырываю листок и убираю в карман.

Все, можно вставать, закидывать рюкзак на плечо и идти к выходу. По пути я машу рукой мистеру Палмеру, которого, кажется, сейчас инфаркт хватит.

– До свидания, Эйзел, – говорит он слабым голосом.

Лаура была права, я, кажется, и в самом деле чувствую себя лучше, вот только не могу понять, действительно ли это улучшение или просто трюки подсознания. Типа, раз я так уверена, что скоро все закончится, нет нужды переживать из-за всякой ерунды. Я все распланировала, я точно знаю, как собираюсь провести свои последние дни, и эта целеустремленность очень успокаивает.

Раньше дни тянулись так мучительно, время, беспощадное и неизменное, казалось, растягивалось до бесконечности. И, как сказал Джон Берримен, жизнь была скучна. Наверное, такое чувство испытывают марафонцы, пробегая последнюю милю: когда заветный финиш так близко, уже не думаешь от усталости.

Бросив рюкзак на пассажирское сиденье, я сажусь за руль, лезу в передний карман за мобильным и, достав вырванный из офисного блокнота листочек, затаив дыхание, набираю номер.

На работе приходится постоянно звонить по незнакомым номерам – кажется, могла бы привыкнуть, – но я чувствую, как стучит сердце, и включаю классическую радиостанцию, убавляя звук до еле слышного. Передают Мессу си минор Баха – мне словно теплое одеяло на плечи накинули. Я чуть прибавляю громкость, совсем немного – на случай, если в этом исправительном заведении кто-нибудь все-таки снимет трубку.

Закинув ноги на приборную панель, опускаю спинку кресла и откидываюсь, напевая и отстукивая ритм по затертой ткани сидений. Вдруг голос в трубке заставляет меня вздрогнуть.

– Говорит Том. Чем могу вам помочь?

Я пытаюсь сесть прямо.

– Это Исправительное учреждение Мак-Гриви?

– Да, – отвечает он с усталым вздохом.

– Я звоню спросить, как мне увидеться с отцом.

– А?

– С отцом. Он… – я подбираю нужное слово, – ваш заключенный.

– А, – отвечает Том. Очевидно, все ответы Тома односложные. – Ща переброшу вас на Службу посещений.

Не успеваю я сказать и полслова, как разговор обрывается и в трубке звучит отстойная электронная музыка. Я прибавляю громкость своего радио.

Через пару секунд меня приветствует новый голос:

– Говорит Боб.

Похоже, у Мак-Гриви работают не только любители односложных ответов, но и носители односложных имен.

– Добрый день, Боб. – Я стараюсь быть как можно любезнее, рассчитывая, что так он скорее поможет мне. – Я звоню узнать, как я могла бы навестить своего папу.

– Ваш отец наш заключенный?

– Да, – отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал так, будто в этом нет ничего особенного, словно с тюремной системой я на «ты».

– А вы в списке?

– Что?

– В списке тех, кому разрешены свидания. Если вы его дочь, то должны быть в перечне.

Я нервно сглатываю:

– Не знаю, включена ли я в список.

Мама никогда не позволяла мне посещать отца. Ни разу.

– Если вас там не окажется, ничем помочь не могу. Но думаю, должны быть – они обычно включают прямых родственников по умолчанию. На случай, если кто-то захочет приехать.

– Хорошо, – медленно говорю я. – Значит, я могу просто приехать?

Он издает полусмешок-полуфырканье:

– Ну да. Только в часы свиданий. У нас живая очередь. Если все кабинки свиданий к твоему приходу заняты, тебя включают в список ожидания. Но тут уж без гарантий.

Сплошные списки!

– А когда у вас часы посещений?

– Девочка. – Я почти вижу, как Боб качает головой. – Вся информация есть на сайте. Но поскольку ты мне нравишься, я тебе скажу.

Кажется, любезное обращение окупается.

– Спасибо вам огромное, Боб!

– В общем, свидания у нас со вторника по субботу. Утром с десяти до двенадцати, после обеда с часу до четырех. Хочешь совет?

– Конечно, с удовольствием, Боб!

– Постарайся приехать как можно раньше. Тогда шансов больше. К вечеру все может быть забито.

– Я вам очень признательна. До субботы!

– Ага, пока. – Боб вешает трубку.

Я поднимаю спинку кресла, но не трогаюсь. Мысли теснятся и лихорадочно скачут в голове. Сжав ее руками, заставляю себя дышать глубоко и размеренно. Через несколько минут снова хватаю телефон и звоню Замерзшему Роботу. Знаю, это глупо, но не могу сдержаться: мне нужно с кем-то поделиться, а он, наверное, единственный человек, с кем я могу поговорить. Думаю, это еще одна причина, по которой люди ищут спутников для самоубийства. Полезное это дело – партнерство.

– Привет! – отвечает Роман.

– Привет, что делаешь?

Молчание.

– Просто сидишь в своей комнате? – напираю я.

– А чем мне еще заниматься?

– Ну не знаю. Играть в баскетбол.

Я представляю, как он гневно смотрит на меня: растянулся на покрывале, щурит золотисто-зеленые глаза, в руках карандаш, на коленях альбом с набросками. Представляю, как Капитан Немо велит ему успокоиться, и от этого он только еще сильнее закипает. Кажется, я даже рассмеялась, потому что Роман восклицает:

– Слушай, кончай, а!

– О’кей, больше не буду. Обещаю, – быстро бормочу я.

– Ты все время только обещаешь, это уже начинает бесить.

Я впиваюсь ногтями в сиденье. Нет, мне не хочется раздражать Замерзшего Робота. Знаю, меня не должно волновать, что он обо мне думает. Но вот какая-то часть меня все-таки переживает.

– Извини, – просит Роман тихим голосом. – Мне не следовало так говорить.

– Да все нормально. Я заслужила.

– Нет, ничего подобного.

Я замолкаю. Он тоже молчит, и все, что я слышу, – лишь его слабое дыхание. Хочу спросить, не рисует ли он, но не решаюсь.

– Можно за тобой заехать?

– Зачем?

Я делаю резкий вдох и пытаюсь найти предлог заскочить к нему. Раскинув мозгами, вспоминаю свои сегодняшние звонки.

– Я тут подумала: может, сходим на лэнгстонскую весеннюю ярмарку?

– Ты совсем с приветом?

– Это «да»? – подкалываю его я, но тут же спохватываюсь и говорю серьезно: – Ну ты же как-то сказал, что тебе будет легче улизнуть седьмого, если твоя мать поверит, что мы действительно друзья.

– Да, но я все равно не понимаю, зачем тебе это.

– Буду у тебя через пятнадцать минут! – выпаливаю я и вешаю трубку.

Однако он прав. По всем правилам, по моим собственным правилам, мне следовало бы избегать подобных сборищ. Но чем ближе седьмое апреля, тем беспечнее я становлюсь.

По правде говоря, весенняя ярмарка – одно из последних мест, где я чувствовала себя по-настоящему счастливой, да еще так, чтобы об этом помнить. Не знаю, сколько мне было, когда я впервые осознала, что черный слизняк внутри меня непременно сожрет любую счастливую мысль. Но я точно знаю, что когда была на ярмарке последний раз и моя маленькая ладошка сжимала папину руку, счастье никуда от меня не делось.

Осталось со мной.

Среда, 27 марта

Осталось 11 дней

Подъехав к дому, я посылаю Замерзшему Роботу сообщение, и через несколько секунд он уже идет к машине, глубоко надвинув капюшон синей толстовки и сгорбившись, словно прячется от невидимого врага.

Когда я уже выезжаю с его улицы, он наконец спрашивает:

– Так зачем мы идем на ярмарку?

– Мне казалось, я тебе услугу оказываю: твоя мама будет прыгать от радости, что ты выходишь в общество, как нормальный человек.

Он откидывает голову, стукаясь о подголовник.

– Это ты уже сказала по телефону. А я спрашиваю, зачем тебе идти на ярмарку.

Я мельком смотрю на него: челюсти плотно сжаты, взгляд опущен – он явно не расположен к шуточкам. Что ты так злишься, Замерзший Робот?

– Ладно, не буду врать: я позвонила в Исправительное учреждение Мак-Гриви. – Я замолкаю. – Там сидит мой отец, если что. Короче, хотела тебе сказать, что выяснила, как попасть к нему на свидание.

Он поднимает голову и глядит прямо на дорогу. Кажется, его ничуть не тронуло мое признание, что отец сидит в тюрьме, – будто я сообщила, что он печет блинчики в местном ресторане или что-то вроде того.

– Ты слышишь меня? Мой отец – заключенный в тюрьме Мак-Гриви.

Роман не смотрит на меня, продолжая пялиться в лобовое стекло:

– А ты не могла сказать это просто по телефону?

Я пожимаю плечами, хотя и знаю, что он на меня не смотрит. Интересно, как часто мы совершаем привычные жесты, даже когда их некому увидеть.

– Ну да, могла. Но подумала: прикольно сходить на ярмарку, а там уж заодно и скажу.

– Прикольно? – Он цедит это слово, как слово «друзья» в нашу первую встречу, и наконец-то, повернувшись ко мне, спрашивает: – Да кто же ты такая?

Утопив педаль газа, я гляжу строго прямо, изо всех сил стараясь не показать, как меня уязвил его тон. На вопрос не отвечаю – даже не уверена, что сейчас смогла бы дать на него ответ. Остаток пути едем в молчании.

У ярмарки я паркуюсь на грязной площадке через дорогу от средней школы Лэнгстона. Мы вместе подходим ко входу, и я покупаю два билета – меньшее, что могу сделать, ведь сама заставила его пойти со мной, а он платил за меня в зоопарке.

На главных воротах кто-то повесил пять больших плакатов с Брайаном Джексоном. Украдкой взглянув на Романа, я вижу, что он их рассматривает. У меня пересыхает во рту, но я заставляю себя выговорить:

– Когда вы последний раз общались?

Роман пожимает плечами:

– Давно. Я его теперь и не знаю.

Я, наверное, чокнутая – да, собственно, нет сомнений, что я чокнутая, – но мне слышится какой-то подтекст, скрывающийся под ровным звучанием его голоса. Будто бы он знает что-то и не хочет, чтобы я знала, что он это знает.

– Ты был таким же быстрым, как он? – Я вспоминаю нашу первую встречу, когда Лэнс и Трэвис расхваливали Робота.

Он позволяет себе короткий холодный смешок:

– Нет, Брай всегда был намного быстрее. – Оторвав глаза от плаката, он поворачивается ко мне. – А я бегал вокруг него, ведя мяч.

Я чувствую волну облегчения: возможно, то, что мне почудилось в голосе Романа, относилось не к отцу. Возможно, он по-прежнему про него не знает. Может быть, это просто ревность, напоминание, сколь сильно изменилась его жизнь после смерти Мэдди. Я уже набираю воздух для новых вопросов, но Роман кивает в сторону ярмарки:

– Ты мы идем или нет?

Я протягиваю ему билет:

– Да, пошли.

На ярмарке уже полно народу. Мимо нас, гоняясь друг за другом, пробегают малыши с липкими от сахарной ваты ручонками и синими от ледяных коктейлей губами. Сердце проваливается в глубь живота: как же я тоскую по этому возрасту. Тогда я жила, еще не осознавая: с отцом что-то серьезно не так, и со мною тоже непорядок.

Роман приобнимает меня за поясницу. Не пойму я этого Замерзшего Робота: слишком проворные у него руки для парня, который способен быть таким холодным.

– Ты в порядке?

– Просто вспомнила. – Земля под ногами мягкая, мои кроссовки тонут в грязи. Все пропахло попкорном, горелым маслом и грязью.

Он кивает и убирает руку:

– Мэдди обожала эту ярмарку.

Не зная, что сказать, я спрашиваю невпопад:

– Покатаемся на чертовом колесе?

Он пожимает плечами:

– Конечно, почему нет?

Стоя в очереди, я вижу своих одноклассников. Интересно, уж не на выступление ли моей сестры они пришли? Мне, наверное, тоже надо бы пойти. Хотя мое присутствие, как всегда, скорее навредит, чем поможет.

Стейси Дженкинс наклоняется к Нэйту Коннорсу и что-то шепчет ему на ухо – наверное, про меня. Я прикусываю щеку и изо всех сил стараюсь не обращать внимания.

Роман, мельком взглянув на меня, кажется, чувствует мое напряжение.

– Что случилось? Что-то не так с…

Я обрываю его:

– Не переживай.

Он поворачивается к Стейси и Нэйту и грозно на них смотрит. Если они и не шептались про меня, то теперь-то уж точно будут. Ненавижу эти взгляды, прожигающие спину, – словно я мишень, в которую им не терпится попасть. Обхватив себя руками, я пытаюсь отвлечься реквиемом Моцарта, медленно раскачиваясь в такт музыке, звучащей в голове. Только бы Роман не ввязался в разговор с моими одноклассниками – если они начнут рассказывать, он точно поймет, кто мой отец. Я не хочу, чтобы он узнал об этом так.

Наконец подходит наша очередь, и человек, во рту которого явно недостает зубов, машет нам, чтобы мы садились в следующую кабинку. Мы запрыгиваем и начинаем медленный подъем.

– Ты действительно думаешь, что свидание с отцом поможет тебе? – Роман смотрит на меня, а не вниз, отчего путешествие на колесе обозрения теряет всякий смысл.

– Не знаю, поможет ли. Но мне нужно кое-что узнать.

Я гляжу на киоски и игровые кабинки под нами, которые становятся все меньше и меньше, и думаю: может быть, так выглядит смерть? Все в твоем сознании сокращается, делается совсем крошечным, а потом исчезает совсем.

– Что именно? – не отстает Роман. – Ты говорила, что, увидевшись с ним, не изменишь своего решения насчет… ну, ты поняла.

Робот роняет руки на колени. Меня подмывает сказать, что ему не следовало бы испытывать неловкость от слова «смерть», но удается сдержаться. Последнее, что мне сейчас нужно, это очередная перепалка с ним.

– Послушай, – я говорю все громче. – Мой отец – ужасный человек, понял? Он совершил нечто невообразимо ужасное. Но мне хочется знать, почему он это сделал.

– Но зачем? Если это не повлияет на твое решение, почему тебе так важно это узнать? – он спрашивает тихо и мягко. Он не давит на меня, не осуждает.

Меня переполняет острое желание обнять Замерзшего Робота. За то, что он не спрашивает, что же сделал отец. За то, что не интересуется кровавыми подробностями. Глядя на его широкие плечи, я представляю, как прячу лицо у него на груди. Нет, это не то, о чем можно позволить себе думать, – посмотрим лучше вниз, на киоск с брецелями. Папе они нравились, он любил шутить, что это лучшее в Америке. Он всегда покупал мне крендель с корицей и сахаром, а себе с луком и чеддером, и мы ходили по ярмарке, показывая друг другу разные аттракционы и обсуждая, на каких еще покататься. В такие редкие минуты я чувствовала себя дома.

– Эй, проснись! – Роман похлопывает меня по плечу и машет рукой перед глазами.

– Прости, я, кажется, замечталась. Мне нравится смотреть вниз, как все уменьшается.

– Это прекрасно, но ты мне не ответила. А я хочу понять, Айзел. Правда хочу. И не понимаю. Если ты собираешься прыгнуть со мной седьмого апреля, что тебе до того, почему твой отец сделал то, что сделал?

Я прикусываю ноготь и заставляю себя вспомнить последние недели перед убийством. Отец был на взводе, больше, чем обычно. Убедил себя, что теряет деньги из-за ребят, которые, стоит ему только отвернуться, воруют у него с витрины шоколадные батончики и журналы. Помню, однажды я прискакала в магазин после школы и обнаружила, что он маниакально перелистывает бумаги за стойкой. Папа поднял на меня налитые кровью глаза:

– Я все стараюсь и стараюсь, Зелли, но не знаю, достаточно ли этого.

Какая-то часть меня рвалась убежать прочь от этих глаз, но я, проглотив страх, подошла к нему, обняла и ткнулась носом в его рубашку, навечно пропахшую чесноком. Через несколько мгновений он уже насвистывал первый Бранденбургский концерт Баха.

Я крепко зажмуриваюсь. Мне до сих пор иногда слышится папин низкий глухой голос.

– Сама не знаю, Роман. – Я со вздохом открываю глаза. – Но он меня вырастил, понимаешь? Не могу уйти, не попрощавшись.

Наша кабинка завершает полный оборот, и мы выпрыгиваем из нее. Роман обнимает меня за плечи и притягивает к себе:

– Только если ты не соскочишь.

– Я тебе уже говорила: я не соскочу.

– Ты моя умница.

При этих словах сердце допускает сбой, и мне приходится напомнить себе, что нужно владеть собой. И потом, Роман ошибается: я не собираюсь сматываться и не ищу повод остаться в живых, я ищу подтверждение того, что должна умереть. Но, заглянув ему в лицо с темными тенями под глазами, я уже не уверена: его ли или же саму себя пытаюсь убедить. «Я не соскочу, – мысленно повторяю я. – Не соскочу. Я хочу этого».

– Что с тобой? – хмурится Роман.

– Ничего, – поспешно отвечаю я, отчаянно желая, чтобы так оно и было. – Так что, поедешь со мной в субботу?

– Навестить твоего отца?

– Да.

– Конечно. Надо будет придумать какое-то объяснения для мамы, чтобы отпустила.

– Ладно. Заеду за тобой утром в субботу. Наверное, пораньше. Пойдет?

Он пожимает плечами:

– Пошли эсэмэску.

– Ага.

На несколько мгновений повисает неловкое молчание.

– Ну, раз ты меня сюда притащила, давай уж повеселимся. – Роман произносит слово «веселиться», словно говорит на иностранном языке или вообще только что его выдумал.

Он тащит меня к мини-баскетболу, протягивает кассирше несколько мятых бумажек и получает мяч. Я не узнаю женщину, но она, скорее всего, мама одного из моих одноклассников. Судя по взгляду, знает, кто я и кто мой отец, но старается не подавать виду.

Держа мяч, Роман прицеливается в кольцо. Я решаю в уме задачку по физике, прикидывая потенциальную энергию мяча. Роман опирается мячом о прилавок и хитро смотрит на меня:

– Опять?

– Что? – Я складываю руки на груди. Кассирша удивленно поднимает брови. Зуб даю, она из тех мамаш, что тащатся от подростковых драм. Отлично…

– Опять изображаешь ботана? Ты все время думаешь о физике!

Мои щеки розовеют:

– Как ты догадался?

Лицо Романа расцветает фирменной кривой улыбкой:

– У тебя такое же лицо, как тогда, когда ты снимала в зоопарке, – очень сосредоточенное.

Он поворачивается к кольцу и бросает мяч. Бум. Точно в цель. Да, Замерзший Робот – мастер.

Владелица аттракциона поднимает палец, показывая, что он получил одно очко. «Спасибо, мы умеем считать до одного. Мы самоубийцы, но не дебилы». Я киваю ей, показывая, что поняла.

Роман крутит мяч пальцами.

– А знаешь, мне нравится этот задумчивый взгляд. Симпатичный.

Я не могу удержаться от смеха. Пожалуй, меня в жизни не называли симпатичной. Даже в глубоком детстве я была «особенной» – в переводе «не такая, как все в Лэнгстоне» – или «миленькой», то есть тихой и скромной, но уж никак не симпатичной.

– Что?

Он слегка приседает и снова бросает мяч. Тот чуть-чуть задерживается на кольце, но в конце концов падает в сетку. Я показываю женщине два пальца, и она слабо улыбается в ответ.

– Да, – отвечает она с густым южным акцентом. – Он забил два, осталась еще пара очков.

Роман рассматривает мягкие игрушки: ряды розовых панд и кислотно-оранжевых тигров, есть даже несколько голубых слонов.

– Что я могу выиграть? – спрашивает он.

Женщина выпрямляется, «надевает» лицо гостеприимной хозяйки и обводит рукой весь свой «зоопарк»:

– Если попадешь четыре раза подряд, выбирай что хочешь.

– Даже того огромного льва? – Роман отклоняется, чтобы я могла лучше видеть сидящего на самом верху царя зверей. Наверное, если прижать его к себе, от гривы все лицо будет чесаться, но вообще выглядит он круто.

Она широко улыбается мне:

– И льва тоже. Ты именно его хочешь?

– Я? – Глаза сами моргают от удивления.

– Ну да. Он же тебе хочет выиграть приз, дорогая. Разве нет? – Она заливается кудахчущим смехом. Никогда не могла понять, почему лэнгстонки обожают издавать этот звук. Наверное, чувствуют какое-то тайное родство с клушами.

– Не думаю.

Засунув руки в карманы черных джинсов, я переминаюсь с ноги на ногу.

Роман, делая вид, будто не слышал ее реплики, готовится к следующему броску. Наблюдая за ним – лицо сосредоточено, глаза широко открыты и не отрываются от цели, тугие мышцы напряжены, – я задумываюсь, что, наверное, он видит что-то похожее, когда смотрит на меня, ушедшую в физику. И все же он выглядит совсем жалким, совсем «замерзшероботным». Хотя… Там что-то есть, будто тень, пробравшаяся на картину из-под рамы. Какая-то часть меня хочет протянуть руку и схватить это, рассмотреть получше.

Внезапно я осознаю, что это за крадущаяся тень, – это восторг. Роман любит баскетбол, любит играть. И как бы он ни отмазывался, в этом восторге он по самые уши. Интересно, может быть, это и есть потенциальная энергия? Или она вызывает этот восторг, подобно сыворотке счастья, которая хранится у людей в животе и постепенно растекается, вызывая эйфорию?

Если и так, мой черный слизняк съел все мои запасы. Нет, не так. Большую их часть. Наблюдая, как Замерзший Робот играет в баскетбол, я почти улыбаюсь. Ключевое слово – почти.

Он вгоняет в сетку третий и четвертый мяч. Я даже не обращаю на это внимания. Подготовка к броску занимает меня гораздо больше, чем собственно бросок: мяч летит слишком быстро, не углядишь.

– Так что ты выберешь? – спрашивает женщина. Я замечаю, что по ее передним зубам размазалась бордовая помада.

– Что хочет дама, – отвечает Роман, застигнув меня врасплох.

Напомаженные зубы поворачиваются ко мне:

– Значит, лев?

Слова путаются у меня в горле. Зачем Замерзший Робот выигрывает для меня призы на ярмарке? Чтобы я оставила после себя побольше вещей? Чтобы еще сильнее сбить меня с толку? Я качаю головой:

– Мне ничего не нужно.

Женщина хмурится, а Роман шутливо пихает меня плечом:

– Давай, Айзел, выбирай. Я же выиграл.

– Знаю, – бормочу я, – но мне хочется чего-то другого.

Кассирша мрачнеет еще больше.

– Все призы – здесь, милая.

Я еще сильнее трясу головой.

– Нет, нет. Мне не нужен другой приз, просто отдайте то, что он выиграл, кому-нибудь еще.

Женщина недоуменно вскидывает брови. Объясняю для «одаренных»:

– Скажем, придет другой ребенок и не попадет. А вы, несмотря на это, позволите ему получить приз. – Я прикусываю нижнюю губу.

Она упирает руки в бедра.

– Но как мне решить, кому именно отдать твой приз?

Я пожимаю плечами:

– Отдайте тому, кто покажется вам самым одиноким.

Шмыгнув носом, она задумывается, а потом улыбается мне:

– Хорошо, милая. Как захочешь. Сегодня ты осчастливишь какого-то малыша.

– Это гигантский лев осчастливит, – возражаю я и шепчу себе под нос: – По крайней мере, хочется надеяться.

Мы уходим, и Роман тянет ко мне ладонь. Я разрешаю ему взять меня за руку, и наши пальцы переплетаются. Я молчу, зная: это – не то, это – другое. Наверное, именно так мы возьмемся за руки седьмого апреля.

Но, хотя умом я все понимаю, по коже все равно распространяется тепло. Надеюсь, он не заметил. Или подумал, что у меня всегда руки потеют.

– Ты здорово придумала, – говорит он, раскачивая наши руки взад-вперед. Я позволяю ему махать моей рукой, словно мы парочка. – Ты была одиноким ребенком?

Я на мгновение задумываюсь:

– Не всегда.

Он наклоняет голову, заглядывая мне в глаза, но ничего не говорит. А я и без слов понимаю: это он так просит меня объяснить.

– После того, что случилось с отцом, я потеряла всех своих друзей. Некоторые бросили меня сразу, других я сама оттолкнула. Боялась подпускать кого-то близко к себе. – Я вздыхаю. – Не знаю, как тебе объяснить.

Роман кивает. На улице его глаза становятся золотисто-зелеными, как трава, подсвеченная летним солнцем.

– Да я знаю: когда печаль такая глубокая и непроходимая, начинаешь бояться, что она засосет всех остальных, если подпустишь их поближе.

Он понял!

– Именно.

Роман протягивает другую руку и откидывает прядь волос с моего лица.

– Я сделал то же самое – оттолкнул всех своих друзей. Боюсь, это необходимо. Это единственный выход.

Наши пальцы по-прежнему тесно сплетены, а я думаю, насколько быстро он оттолкнет меня, узнав, что это мой отец убил Тимоти Джексона.

– Расскажи мне больше о ней, о своей печали, – настаивает он.

– Зачем?

– Хочу понять. Мне нравится понимать тебя. Я давно ни с кем не сближался, но мне кажется, мы с тобой…

Черная дыра моего сердца содрогается, высасывая весь воздух из легких: так не должно быть! От этого седьмого апреля будет только тяжелее.

Мимо, улюлюкая, пробегает толпа школьников. Роман краснеет, но не выпускает мою руку. Я чувствую, что тоже залилась краской.

Несколько мгновений мы молча стоим, потом он легонько тянет меня за руку, приглашая идти дальше. Так мы и бродим по ярмарке в тишине – только хрустит под ногами солома, накиданная поверх грязи.

Подходя к карусели в виде чайных чашек, Роман нарушает молчание:

– Иногда мне кажется, что моя печаль разъедает меня изнутри. Я всегда думал, что тяжелее всего будет вспоминать ее, но нет: еще тяжелее скучать о ней, понимая, что в будущем ее уже не будет. И даже не во время праздников, хотя это тоже трудно, конечно. Я про мелочи: например, когда в магазине мы проходим мимо морозильника и мне слышится голос Мэдисон, будто она упрашивает маму купить большое эскимо на палочке. – Он на мгновение замолкает и издает сдавленный смешок. – Да, первые полгода мама ни на минуту не выпускала меня из виду, я даже в магазин должен был вместе с нею ходить.

Роман склоняет голову, уставившись в заляпанные глиной ботинки.

– Самое худшее – знать, что это из-за меня она уже никогда не попросит мороженое. Чего бы я только не отдал, чтобы увидеть ее еще раз, поменяться с нею местами.

Я крепче сжимаю его руку, словно боюсь, что он исчезнет, что печаль поглотит его прямо на месте.

– Потому-то я и стал рисовать, – признается он. – До того, как Мэдисон умерла, я тоже баловался набросками, но прятал их ото всех. Это было несерьезно. И, честно говоря, мои баскетболисты загнобили бы меня по полной, если бы узнали. Но теперь я рисую, потому что говорить иногда просто невозможно. Словно провалился в глубокую темную дыру, из которой не можешь выбраться. Когда в руках карандаш, я хотя бы пытаюсь карабкаться, хотя и знаю, что бесполезно.

Проглотив тяжелый комок в горле, я пытаюсь переварить его признание; кажется, Замерзший Робот никогда еще не говорил так долго. Мне просто физически больно за него, я так хочу что-нибудь для него сделать, но понимаю: ничего не выйдет. Ему не выбраться из глубокой ямы, мне – не избавиться от черного слизняка.

– Но у тебя хотя бы есть право тосковать по Мэдисон, – тихо говорю я.

Он, должно быть, понимает, что я пытаюсь сказать, потому что спрашивает:

– Ты скучаешь по нему, по папе?

– Да, – я не сомневаюсь ни секунды, – Да, тоскую. Потому и уверена, что сошла с ума.

Он останавливается и поворачивается ко мне, сокращая разделяющее нас расстояние. Мы стоим лицом к лицу, вернее, мое лицо – напротив его груди. Он все так же держит мою руку, а другой рукой обнимает меня за шею. Ладонь теплая и влажная. Может быть – ну, допустим, – он тоже немного взволнован и смущен.

– Нет, я не думаю, что ты сошла с ума, – шепчет он. – Но я понимаю, почему все так сложно. Я хочу, чтобы для тебя все было не так запутанно. Чтобы ничего этого никогда не случалось.

– Я тоже, – еле слышно выдыхаю я.

Правой рукой он отклоняет мое плечо, чтобы посмотреть мне в глаза.

– Можно тебя спросить?

– Конечно.

– Если ты такой ботан, ты в другие миры веришь? Ну, другое измерение, где мы счастливы. Где у тебя по-прежнему есть отец, а у меня – Мэдди. Где мы просто обычный парень и обычная девушка на ярмарке?

Я отпускаю его руку и отстраняюсь от него.

– Не думала об этом.

Он трет глаза и чешет в затылке.

– Почему?

– Это слишком трудно и замороченно.

– А вся эта твоя потенциальная энергия – нет?

Кровь ударяет мне в лицо.

– Не знаю. Мне кажется, это другое. Менее гипотетическое, что ли.

Я пытаюсь придумать что-нибудь умное: что-то, что объяснит ему, почему мои разглагольствования про потенциальную энергию все-таки ближе к науке, чем к научной фантастике, но он опережает меня:

– Знаешь, что сложнее и запутаннее всего?

Я киваю ему: «Продолжай».

– Видеть, как ты счастлива, когда думаешь о физике. От этого и я как будто… счастлив. – Он сутулится и шаркает по земле подошвами. – И это все запутывает.

В горле нарастает тяжесть, и я понимаю, что должна как-то рассказать ему, что увидела, когда он забрасывал мячи, но молчу, вспоминая своего черного слизняка, занятого поглощением потенциальной энергии счастья. Прижав руки к животу, я отчаянно хочу, чтобы он исчез, чтобы меня можно было починить, чтобы можно было починить Романа. Ногти врезаются в кожу, заставляя меня вздрогнуть.

Роман кладет свою руку поверх моей.

– Но что еще сложнее – то, что моя запутанность при виде твоего счастья ничего не меняет. – Он понижает голос, чтобы никто не услышал. – Я по-прежнему хочу умереть седьмого апреля. И по-прежнему хочу сделать это с тобой.

Внезапно ярмарка делается слишком громкой: я слышу металлическое звяканье чертового колеса, кружение чайных чашек, радостный визг детей. Моя рука тянется ко лбу, но он перехватывает ее, сплетая свои пальцы с моими и притягивая к себе.

– Я понимаю тебя, – сдавленно шепчу я. – Можешь на меня положиться.

Роман так крепко стискивает мне руку, что она перестает что-либо чувствовать. Вот бы кто-нибудь сжал так же мое сердце.

Пятница, 29 марта

Осталось 9 дней

Я проскальзываю на свое место, когда уже звенит звонок, и быстро заталкиваю рюкзак под парту. Тайлер кивает мне – он теперь всегда со мной здоровается, видимо, считает, что после зоопарка мы стали друзьями или вроде того. Представляю, какой это повод для сплетен в классе.

Мистер Скотт уже оставил на белой доске кривоватую синюю надпись «Эйнштейн» и постукивает кончиком маркера, ожидая, пока все успокоятся.

– Доброе утро, доброе утро!

Некоторые бубнят что-то в ответ. Я молчу.

– Сегодня я хочу отдохнуть от всей этой математики, от всех уравнений и позволить себе немного теории. Устроим праздничную пятницу.

Под стоны моих одноклассников физик поворачивается к доске и царапает: «Специальная теория относительности».

– Кто из вас слышал об этой теории раньше?

Он снова постукивает по доске, пока некоторые поднимают руки.

Разумеется, я в курсе. Кто же не слышал об Эйнштейне! Думаю, даже Майк его опознает по портрету. И с его теорией я неплохо знакома, просто не хочу быть выскочкой – терпеть не могу выступать перед всем классом.

Учитель показывает на Мелани Тэйлор. Кажется, она и не думала поднимать руку.

– Объяснишь всем, в чем там дело?

Круглые щеки вспыхивают.

– Э-э, ну я как бы особо не знаю. – Она теребит кричаще-яркую пуговицу на своем кардигане. – Но я слышала про Эйнштейна. Как и все, наверное. Такой гениальный чудик с безумной прической.

Видите? Даже Мелани Тейлор знает про Эйнштейна.

– Ладно, – медленно цедит мистер Скотт. – Кто еще?

Он оглядывает класс и вдруг показывает на меня. Я же не высовывалась – уж не знаю, что он хочет из меня вытянуть.

– Айсел, расскажешь нам про эту теорию?

Я пожимаю плечами и качаю головой. Эти два движения сливаются в какое-то подобие странного танца, говорящего «я-ничего-не-знаю-пожалуйста-пожалуйста-не-заставляйте-меня-отвечать!».

– Да ладно! Я уверен, тебе есть чем поделиться. Судя по результатам последнего теста, физика тебя очень интересует.

По классу разносятся свист и идиотское завывание.

Никогда не понимала, почему учителя считают, будто, объявив, что кто-то хорошо написал тест, они помогут несчастному наладить отношения с классом. И потом, мои оценки только показывают, что я в состоянии усвоить уроки мистера Скотта, но ничего не говорят о том, будто я знаю что-то сверх программы.

– Давай, Айсел, – не унимается он, – покажи им всем.

«Я бы тебе сейчас показала», – думаю я, барабаня пальцами по парте. Хорошо еще, вслух не сказала. Стейси Дженкинс и ее свита с ума бы посходили. Эта мысль даже меня пугает, и я жалею, что не могу взять ее назад или стереть из памяти.

– Айсе-эл, – отчаянно умоляет учитель. Мне даже жаль мистера Скотта: должно быть, его жизнь ужасна, если я – единственная ученица, на которую он может рассчитывать. Хотела бы я подсказать ему, что на меня делать ставку не стоит – я не выигрышный билет. Интересно, а как описать это физическими терминами? Я знаю, есть потухшие звезды. Но они, по крайней мере, были звездами, пока не погасли. И смертью их был взрыв сверхновой – она не прошла незамеченной. Уверена, мою смерть никто сверхновой не сочтет. Никого не будет рядом, чтобы увидеть, как моя энергия рассеивается в космосе. Никого, кроме разве что Романа, но сомневаюсь, что в этот момент ему будет до меня дело.

– Айсел, – повторяет Скотт. Он что, думает, это какое-то волшебное слово, способное включить мой мозг и превратить меня в девочку-всезнайку?

Мы с учителем затеваем поединок в гляделки. Он не моргает.

Наконец я сдаюсь и начинаю:

– Это случайно не теория о том, что нашему восприятию вещей не всегда можно доверять? Что человеческий разум слишком медленно работает, чтобы полностью понять быстрые явления?

– Быстрые явления?.. – Он подгоняет меня движением руки.

– Вроде скорости света. Это же теория про скорость света? По-моему, специальная теория относительности говорит про свет, а есть еще и другая…

– Общая теория относительности, – подсказывает мистер Скотт.

– Да. Которая описывает тяготение с помощью уравнений.

– Отлично! – Мистер Скотт с преувеличенным восторгом показывает мне два больших пальца, и мне хочется раствориться в эфире. В такие минуты я всегда ощущаю, будто моя кожа слишком тонкая и сквозь нее всем будет видно, какая темная пустота скрывается внутри.

– Совершенно верно, Айсел, браво! – Он широко улыбается, не понимая, на какой адской сковороде я поджариваюсь.

Подтянув рукав полосатой рубашки, я не отвожу взгляда от доски. Мистер Скотт продолжает рассказывать, как Эйнштейн перевернул всю физику. Но учитель излагает специальную теорию относительности очень примитивно. Он рассказывает, что ничто не может двигаться быстрее света и что скорость света относительно тебя всегда постоянна – не важно, как быстро и в какую сторону ты двигаешься. Мы не можем ни мчаться быстрее света, ни замедлить его.

А вот скорость времени не постоянна. По крайней мере, времени в нашем, бытовом понимании. Эйнштейн показал, что чем быстрее мы движемся, тем медленнее для нас идет время. Часы-то будут тикать все так же, но то, как мы их воспринимаем, зависит от положения наблюдателя.

Думаю, от положения наблюдателя в жизни зависит очень многое.

Мистер Скотт продолжает:

– А знаете ли вы этот изящный афоризм Эйнштейна об относительности? Кто-нибудь слышал?

Класс молчит.

Физик хватает маркер и бросается к доске. Закончив писать, он вслух читает свои каракули: «Подержите руку на горячей плите минуту – и она покажется вам часом. Посидите с красивой девушкой час – и он покажется вам минутой. Это – относительность».

Я стучу острием карандаша по листу, оставляя маленькие графитовые пятнышки. Интересно, может, и меня затянула теория относительности? С тех пор как я нашла Романа и мы договорились прыгнуть с Крествилль-Пойнта, время понеслось вскачь. Мне хочется думать, что Роман тут ни при чем – просто время под конец ускоряется. Это же логично: я знаю, что скоро все закончится, поэтому меньше подгоняю время. Я теперь все делаю медленнее. Медленнее жую шоколадный батончик, чтобы им как следует насладиться. Долго гоняю апельсиновый сок во рту, прежде чем проглотить, чтобы полнее почувствовать кисло-сладкий вкус. Может быть, Эйнштейн прав, может быть, раз я двигаюсь медленнее, время для меня бежит быстрее. Может быть, это просто закон Вселенной и дело совсем, совершенно не в Романе и не в том, насколько наше знакомство изменило мои виды на будущее.

Но, честно говоря, я не знаю. Просто не знаю.

Звонок звенит как раз тогда, когда мистер Скотт объявляет, что не задает домашнее задание на выходные. Класс взрывается аплодисментами, а я пытаюсь скрыть разочарование. Мне нравится решать задачи. Они позволяют чем-то занять себя, когда на часах два ночи, в доме тихо и темно и Джорджия дрыхнет, слегка посапывая. От задач по физике становится не так одиноко. Забавно, как расчет силы тяжести случайного объекта позволяет ощутить, что ты сама твердо стоишь на ногах.

Я встаю, запихиваю тетрадку в рюкзак и собираюсь идти, но вижу, что ко мне направляется мистер Скотт:

– Айсел, задержись на минутку.

Он кладет передо мной глянцевый буклет.

– Университет Кентукки предлагает двухнедельную летнюю программу для старшеклассников, интересующихся естественными науками. – Физик подтаскивает стул от соседней парты и садится передо мной. Открыв буклет, показывает объявление на третьей странице. – У них есть и специальная программа по физике. Думаю, тебе понравится.

Я глубоко вздыхаю. Не могу же я прямо сказать мистеру Скотту, что принять участие в этой программе не получится, потому что меня уже не будет в живых.

– Летом мне придется работать.

Его губы складываются в сочувствующую улыбку. Я не замечала раньше, что глаза у него темные и мягкие, точно у добрых лошадей. Похоже, я ошибалась насчет мистера Скотта: возможно, он всегда хотел стать именно учителем, может быть, он из тех людей, что созданы заботиться о других.

– О деньгах не беспокойся. Если ты участвуешь, тебе дают стипендию на время обучения и оплачивают проживание за все две недели. – Он придвигает ко мне буклет. – Думаю, это прекрасная возможность, Айсел!

Взяв буклет, я отправляю его в глубины рюкзака, говорю, что подумаю, и благодарю физика за заботу. На математике я достаю брошюрку и вожу пальцем по глянцевым фотографиям, раздумывая обо всех «прекрасных возможностях», которые упущу. Об относительности прекрасного.

Суббота, 30 марта

Осталось 8 дней

На часах уже 7:30, когда я подъезжаю к дому Романа. Я собираюсь написать ему, как вдруг на крыльцо выходит миссис Франклин в кремовом халате и пушистых розовых тапочках. Она машет мне рукой, направляется ко мне, и мне приходится выйти из машины и помахать в ответ.

– Доброе утро.

– Доброе утро, Айзел! – Женщина тянется обнять меня, и я вздрагиваю – не привыкла к тому, что люди могут хотеть ко мне прикоснуться. Большинство старается держаться как можно дальше, словно, дотронувшись до меня, они каким-то образом подцепят вирус сумасшествия моего отца.

Но миссис Франклин не знает о нем и крепко-крепко стискивает меня. Я слышу, как часто бьется у нее сердце, и чувствую мятный запах зубной пасты. Разжав объятия, она по-прежнему держит меня за плечи:

– Так вы в поход собрались?

В поход? Ах да, Роман, очевидно, наплел ей, будто мы поедем на природу, чтобы объяснить, почему нас не будет так долго. Я и забыла, что его мать внимательно следит, куда он ходит и чем занимается. Своей-то маме я сказала, что в выходные буду работать допоздна и ждать меня не надо. А Джорджия обычно проводит субботний вечер у кого-нибудь из друзей. Хотя я уверена, что мое отсутствие никого не смутит, даже если я отправлюсь на неделю в Антарктиду.

– Да, давненько не выбиралась на пикник, – отвечаю я, и миссис Франклин отпускает мои плечи и обходит машину, заглядывая на заднее сиденье. В данном случае «давненько» переводится как «никогда».

Она, должно быть, поняла, что я новичок по части походов, потому что озабоченно спрашивает:

– А ты взяла спальный мешок?

– Да, он в багажнике, – вру я. Мы с Романом планировали переночевать где-нибудь в окрестностях этого Мак-Гриви, чтобы мне не приходилось сидеть за рулем целый день. Опять же не знаешь, как долго придется ждать, пока дадут свидание с папой. Первоначально мы думали снять номер в каком-нибудь дешевом мотеле: Роман бы спал на кровати, а я – на полу. Но, видимо, он подготовился к походу с палаткой. Или, по крайней мере, создал антураж для мамы.

– Хорошо, в такую погоду он тебе понадобится. А Роман что-то задерживается – он вообще-то у меня сова. По утрам приходится силком вытаскивать его из постели. Он сейчас в душе, но скоро выйдет. Может, зайдешь позавтракать?

– Я уже поела, – снова вру я, мысленно проклиная Романа за медлительность. Мне только не хватало подружиться с его мамой!

– Зайди хотя бы кофе выпить. – Я непроизвольно кривлюсь, и, видимо, миссис Франклин догадывается по моему лицу, что я не фанатка кофе. – А может, какао? Не стой здесь, пойдем.

Она кивает в сторону дома и приглашает меня за собой.

Издав еле слышный стон, я иду следом, уткнувшись взглядом в вылизанную до блеска каменную дорожку. Миссис Франклин усаживает меня на кухне, наполняет чайник водой и ставит на плиту:

– Закипит через минуту.

Я киваю, как будто больше всего на свете жажду какао, и украдкой осматриваю кухню Франклинов. Канареечно-желтые стены, шкафчики вишневого дерева, на столешнице цвета слоновой кости фотография Романа и Мэдисон. Мэдди обнимает Романа за шею, его глаза прищурены, словно он смеется. Я отвожу глаза – не могу смотреть на эту фотографию. Как только родители выдерживают?

Хозяйка ставит передо мною кружку и садится рядом:

– Расскажи мне, куда вы едете. Я люблю походы – раньше мы часто ходили. Все уговариваю Джима и Романа устроить что-нибудь такое летом. Знаешь, Роман был таким заядлым путешественником: что угодно, лишь бы новые приключения!

Я прихлебываю горячее какао, обжигаю язык и ойкаю.

– Осторожнее! Горячее.

– Я не знаю, куда мы едем, – признаюсь я. – Это Роман все придумал.

Лицо миссис Франклин затуманивается:

– Ах да. Я же говорила: большой любитель. Это ему на пользу. – Она смотрит мне прямо в глаза. – Я так рада, что он встретил тебя, Айзел.

Украдкой обернувшись в сторону лестницы, она наклоняется ко мне и тихо признается:

– Так непривычно отпускать его одного. Но я не могла ему отказать – он выглядит таким счастливым, когда рассказывает о тебе. Это ему на пользу, правда?

Ее глаза заволакиваются туманом, словно она перелистывает давнишние воспоминания.

– Присмотришь за ним, ладно?

Щемящее чувство в груди просто невыносимо; я представляю свою вину в виде петли, медленно сжимающейся вокруг шеи. Руки покрываются липким потом, и я крепко обхватываю кружку. Пар от какао щекочет мне лицо.

– Привет! – Роман спускается в кухню. Каштановые волосы еще влажные, за спиной рюкзак. – Прости, не услышал будильника.

Я беспечно машу рукой, хотя только и жду, когда мы останемся вдвоем в машине, чтобы задать ему жару. На свете нет книги по этикету для самоубийц-партнеров, а надо бы издать. Если бы не собиралась умереть через восемь дней, сама написала бы. Первое правило: «Не просыпайте утром, если у вас с партнером намечены совместные планы на день». И второе: «Не заставляйте партнера завтракать с вашей матушкой, потому что съесть ему придется полную миску вины и раскаяния».

– Пойду принесу из гаража палатку, – говорит Роман. – Дай ключи – сразу закину в багажник.

– Ой, Роман, – спохватывается миссис Франклин.

– Да, мам?

– Я налила вам попить и поставила бутылку в сумку-холодильник – она в гараже. Думала, вы захотите взять ее. И еще сосисок положила – их легко пожарить. И еще корзинку, чтобы вы могли перекусить, – она рядом с сумкой. Только, боюсь, вам придется заскочить в магазинчик по пути и купить булочки для хотдогов – у нас закончились. – Женщина всплескивает руками и виновато улыбается мне. – А сама я не успела. Роман мне ничего не говорил про ваш поход до вчерашнего вечера, а то бы я получше приготовилась.

Она беспокойно разглаживает складки мягкого халата.

– Все отлично, мама, не беспокойся. Зайдем в магазин и возьмем все, что нужно.

– Обязательно купите что-нибудь для сморов!{ Любимая американская закуска в походах. Обычно делается из поджаренного на костре зефира маршмеллоу, шоколада и крекеров.} – Миссис Франклин прижимает руки к сердцу и мечтательно вздыхает. – Что за поход без сморов!

– Хорошо, мам. Я прослежу. Не беспокойся.

– Да, – подключаюсь я. – Спасибо вам за все.

Взяв у меня ключи, Роман торопится к гаражу. Миссис Франклин встает из-за стола и открывает буфет:

– Сделаю-ка я ему бутерброд с арахисовым маслом и джемом в дорогу, чтобы он вас больше не задерживал.

– Да пусть поест здесь, если хочет.

Она поворачивается ко мне, широко улыбаясь. Я впервые вижу миссис Франклин без макияжа. Несмотря на улыбку, большие черные круги под глазами ее выдают. Видимо, Замерзший Робот был прав: она действительно плачет каждую ночь. Как это, должно быть, странно: тихо всхлипывать в подушку в темноте и играть жизнерадостную домохозяйку днем. Не думаю, что смогла бы так – разделить свою жизнь на две части. Хотя, наверное, ради тех, кого любишь, и не такое сделаешь.

Я мрачнею при виде столь сильной любви, и женщина, неправильно истолковав мой хмурый вид, вскидывается:

– Все, милая, больше не буду вас задерживать.

– Нет-нет… – заикаюсь я, – я не из-за этого переживаю.

Миссис Франклин взмахивает идеально чистым полотенцем, так что оно шлепает по кухонному столу.

– Ну-ну, не расстраивайся – вас ждет такая чудесная поездка.

Знала бы она, что мы едем не за тем, чтобы поесть сморов и хот-догов, не за тем, чтобы посидеть перед костром у палатки под звездами, а на встречу с моим прошлым – искать подтверждения, что у меня нет будущего. И в этой поездке нет ничего «чудесного».

– И потом, вы же уже отправляетесь. В самом деле, Роман и в дороге поест. – Она возится с бутербродами, а я гляжу в свою чашку с какао. Отражения не видно, но я представляю, будто оно там есть. И мне не нравится девушка, на которую я смотрю: девушка, которая посмеет предать миссис Франклин, не предупредив ее даже намеком.

Наверное, есть много способов уничтожить человека. Возможно, отец убил не только Тимоти Джексона, но и его мать, разбив ей сердце. Разрушив всю его семью. Думаю, потому-то Брайан Джексон так рвется на Олимпиаду – ему отчаянно нужно залечить рану, нанесенную моим отцом.

Но для миссис Франклин я не хочу такой боли. Я кручу кружку в руках, от ее горячих стенок потеют ладони. Наконец немного отхлебываю, потом делаю большой глоток, выпивая свое призрачное отражение. Шоколадная «я» исчезает.

Возвращается Роман. Мать, вручив ему бутерброды, крепко обнимает сына:

– Ты все взял?

– Да, мам, все уложил. Спасибо еще раз.

Широко улыбаясь, она прижимает его к себе еще плотнее.

– И да, мам…

– Что?

– Покормишь Капитана Немо?

Миссис Франклин кладет руки ему на плечи и внимательно смотрит в глаза:

– Конечно, сынок. Буду то и дело его проведывать. И звонить тебе – отчитываться.

Роман, покраснев, выворачивается из объятий, сбрасывая ее руки. Веснушки на носу вспыхивают от смущения.

– Просто не забудь покормить, ладно?

Миссис Франклин, не обидевшись, еще раз обнимает его напоследок.

– Как скажешь, милый. – Выглядывая из-за его плеча, она встречается со мной взглядом. – Но вам, ребятки, пора ехать. Будьте осторожны. И позвоните мне, как доедете до места!

Я больше не могу смотреть, как они обнимаются, не могу слышать, как она все повторяет и повторяет, чтобы он был осторожен. Поспешно махнув на прощанье, я выбегаю из комнаты, словно из зарослей крапивы:

– До свидания, миссис Франклин!

– Хорошей поездки! – кричит она вслед. – И, Роман, не забудь позвонить мне!

Заскакиваю в машину и яростно стучу по рулю, дожидаясь Романа. Сквозь лобовое стекло видно, что неожиданно вернувшаяся зима сильно повредила клумбе миссис Франклин. Местами снег уже растаял, обнажив мокрую почву, но один куст побурел, некоторые ветки оголились. Не знаю, означает ли последний мороз, что цветы теперь распустятся позже, но очень надеюсь, что они скоро зацветут. Маме Романа они понадобятся.

Наконец выскакивает Мистер Соня и спешит к машине. Волосы все еще влажные, отчего они кажутся темнее и делают его более бледным. Более замерзшим. Однако держится он увереннее, и шаги пружинят с какой-то давно забытой легкостью. Наверное, миссис Франклин права: он действительно заядлый походник.

Роман заходит со стороны водителя и стучит в окно. Я опускаю стекло:

– Что?

– Забыл мобильник в гараже. Сейчас вернусь.

– Давай уже скорее! – взрываюсь я. Он бежит к гаражу, который выглядывает из-за дома и больше напоминает деревенский сарай – покрыт замшелой дранкой, голубая краска на стенах обшелушилась. Вскоре Роман возвращается, показывая мне зажатый в руке телефон.

– Какого черта! – набрасываюсь на него я, едва он протискивается в машину. Салон наполняется хвойным запахом его дезодоранта – мне едва удается сдержать кашель, зажав рот ладонью.

– В чем дело?

– Ты совершил два преступления. – Я выруливаю на дорогу.

– Э? – он непонимающе трет глаза. Замерзший Робот явно долго «оттаивает» по утрам. Не знаю, в котором часу мы планируем отправиться в Крествилль-Пойнт седьмого, но лучше не слишком рано.

– Преступление первое: извел литр дезодоранта.

Он поглубже вжимается в кресло, стукаясь головой о подголовник, опускает рюкзак на пол и ставит на него ноги.

– Я не пользуюсь дезодорантом.

– Ну, чем бы эта дрянь ни была, пахнешь ты как новогодняя елка.

Робот нюхает свою футболку, оттянув ткань на плече:

– А второе преступление?

Я крепче сжимаю руль.

– Второе намного серьезнее.

– Так мы поэтому едем в тюрьму? И сколько мне дали? Знаешь, не хочу тебя расстраивать, но, кажется, весь срок я вряд ли отсижу.

Не смешно.

– Из-за тебя я стала еще ближе с твоей матерью. В очередной раз! За это по тебе точно тюрьма плачет.

– Ближе? – Роман поворачивается ко мне лицом. Я не привыкла ездить с попутчиками, забыла, какая маленькая у меня машина, как тесно в ней становится, если кто-то тянется ко мне с пассажирского сиденья. Стоит мне наклонить голову, и мы соприкоснемся щеками. Я отстраняюсь и отворачиваюсь от него.

– Да, ближе, теснее.

Подавив желание добавить «теснее твоей будущей камеры», я сажусь прямо, глядя вперед, – не ехать же всю дорогу до Мак-Гриви боком!

– И не прикидывайся, будто не понял, что я хочу сказать: у меня сердце разрывается, на нее глядя, – она такая чудесная!

Роман фыркает, качая головой:

– Ты еще не знаешь мою матушку.

– Да неужели?

– Да, представь себе. – Он достает из пакета бутерброд, стряхивает крошки и откусывает кусочек. – Но давай не будем больше развивать эту тему, ладно? Тебе до моей матери не должно быть никакого дела.

– Отлично. Вот и сделай так, чтобы мне не приходилось иметь с нею дела. – Мы покидаем его район и спускаемся по петляющей дороге к автостраде, меняя холмы на плоскую грязную пойму Огайо. Я стараюсь не смотреть на реку: она словно бы знает мои тайны. Порой мне кажется, что река оценивает меня, и сейчас она недовольна мною.

Снова оборачиваюсь к Роману – мысли о его маме не отпускают меня больше чем на пять секунд.

– Все еще не могу поверить, что она позволила нам поехать одним! На нее это непохоже.

Губы Романа складываются в лукавую улыбку, только искусственную, – это не та кривая ухмылка, к которой я уже привыкла.

– Раньше, до того, что случилось с Мэдди, мне бы такого ни за что не разрешили. Но теперь она так рада, что после года, проведенного в четырех стенах, я захотел куда-то выбраться.

Прежде чем я успеваю что-либо ответить, он открывает рюкзак и достает оттуда помятую карту:

– Вот, посмотрел тут кратчайший путь до Мак-Гриви. – Он дает указания, пока мы выворачиваем на автостраду. Я включаю классическое радио, нарываясь на протестующее фырканье.

– Ну что еще?

– И чего тебя тянет на эту скукотищу?

– Ты уже спрашивал.

– Я в курсе. Но ты так толком и не ответила.

Я пожимаю плечами:

– Как я тебе уже говорила, музыка помогает мне думать.

А кое-кто однажды сказал мне, что в ней можно найти все ответы, если слушать по-настоящему.

– Но она безличная.

– Неправда. Просто личность в ней не так бросается в глаза. Она спрятана глубже и требует от слушателя усилий. Вот почему мне нравится классика: она не легкая.

– Хорошо. Как скажешь. – Он прислоняется головой к стеклу. – Ты как, готова?

Я постукиваю по баранке в такт, напевая. Даже не знаю, готова ли я к чему бы то ни было. Ночью я долго не могла уснуть: все прокручивала в голове разные сценарии. Но стоило представить, что передо мной стеклянная перегородка с оранжевым микрофоном, я не могла понять, кто сидит по другую сторону пуленепробиваемого стекла. Оно было таким мутным, и я, как ни старалась, не могла разглядеть отца.

Когда же я наконец задремала, мне приснился кошмар. Я стояла на скале в Крествилль-Пойнте, поджидая Романа, который все не шел и не шел, а я ждала, и ждала, и ждала с окровавленными после падения на камни коленками, и наконец появился Роман, но не один, а с Брайаном Джексоном. Они смеялись надо мной, и их холодный жестокий смех преследовал меня, словно стая волков. Роман и Брайан кричали, чтобы я прыгала, и я подбиралась все ближе и ближе к обрыву, но на самом краю не могла даже пошевелиться.

– Айзел? – спрашивает Робот.

Я не могу рассказать ему о сне. Не могу признаться, что совершенно не готова к этой поездке. Я боюсь ее, ведь она разрушит все, что есть между нами, откроет ему, что я не говорила всей правды, настоящей правды.

Он выключает радио:

– Айзел, посмотри на меня!

– Кажется, ты велел мне не сводить глаз с дороги.

– Да, да, но все равно.

Я мельком поворачиваюсь к нему:

– Ну что?

– Ты готова к этому?

– Да, готова, – вру я и тут же добавляю: – Ну, как мне кажется.

– «Кажется» – это маловато.

В том-то и дело, что я больше не уверена. Ни в чем.

Роман запускает руку в рюкзак и вытягивает свой альбом:

– Ничего, если я порисую?

Повернувшись, я наталкиваюсь на его изучающий взгляд.

– Меня?

– Да. – Он пожимает плечами. – Но если ты против…

– Нет, все нормально, – быстро отвечаю я, снова включаю радио и заставляю себя глядеть только вперед, на дорогу. Но я не могу не думать, что он совсем близко и пристально всматривается в меня.

– Расслабься. Когда ты напряжена, мне труднее тебя рисовать.

– Хорошо, – я говорю это больше себе самой, чем ему. Через несколько минут позволяю себе скосить на него глаза. Облокотившись на дверцу, он склонился над блокнотом – весь ушел в стремительные движения угольного карандаша. Сейчас Роман выглядит спокойным, почти безмятежным, – таким я его еще никогда не видела.

Он замечает, что я слежу за ним:

– Перестань.

– Что?

– Если ты будешь думать о том, что я тебя рисую, у меня не получится естественный портрет. Я хочу нарисовать тебя так, как вижу сам, а не так, как тебе хотелось бы выглядеть в моих глазах.

Я хмурюсь.

– Не понимаю.

– Просто поверь мне.

– Как скажешь. – Я не решаюсь спросить, почему он так переживает. В животе возникает легкость, которую я давно не испытывала, если испытывала вообще. Меня пугает то, что это может означать. А еще я боюсь, что его ответ убьет это чувство, и оттого крепко стискиваю зубы.

Прибавив звук, я сосредотачиваюсь на дороге, заставляя себя не слышать шуршания карандаша по бумаге и тяжелого, размеренного дыхания Романа. Чтобы отвлечься, начинаю считать мили до тюрьмы Мак-Гриви – мили, отделяющие меня от отца.

Суббота, 30 марта

Осталось 8 дней

Мы подъезжаем к учреждению после обеда. Пока мы идем ко входу, солнце печет лицо. Тюрьма выглядит не так ужасно, как я представляла. Вокруг большого одноэтажного здания, разумеется, соорудили забор в два ряда. Он опутан колючей проволокой под током и на гостеприимный прием вроде бы не намекает. Но, честно говоря, если бы не мотки этой самой проволоки, я бы не догадалась, что это тюремный двор.

Роман хватает меня за руку:

– Ты уверена, что этого хочешь?

Я сжимаю его ладонь и отпускаю, словно сигналю: все в порядке. Но во рту пересохло, и честным ответом на вопрос было бы «не знаю». Не знаю, хочу ли этого, и не знаю, могу ли это сделать. Меня так зацепила мысль, что надо увидеться с отцом в последний раз перед тем, как… Но теперь я уже не уверена, о чем на самом деле думала. Не знаю, что я надеялась здесь найти, но, глядя на здание передо мной, я все меньше верю, что найду в нем то, что на самом деле ищу. Если я вообще чего-то ищу. Может быть, Роман был прав: мне действительно нужен повод остаться.

Но исправительное учреждение Мак-Гриви явно не то место, где я найду стимул жить дальше.

Колени подгибаются, и во мне крепнет убеждение, что в человеке, которого мне предстоит увидеть, я не узнаю отца, живущего в моей памяти. Того, кто научил меня любить Моцарта и с кем мы делили на двоих шоколадный батончик ленивыми вечерами. Но, может быть, тот папа никогда и не существовал – он не был способен на такое убийство.

Может, все дело именно в этом: надо наконец взглянуть правде в глаза, взглянуть в глаза настоящему ему. Может быть.

Роман придерживает передо мной дверь, и мы попадаем в приветственные объятия металлоискателей и четырех охранников. Впрочем, первая линия обороны преодолевается без проблем. Я подхожу к стойке.

– Ты что-то непохожа на тех, кто сюда ходит, – хмурится офицер в форме, «разбавленной» бейсболкой с надписью «Кентукки Уайлдкэтс». На его груди табличка «Джейкоб Уилсон».

Мистер Бесцеремонный Уилсон.

– Я ищу папу, – отвечаю я, судорожно нашаривая в сумочке бумажник. Наконец нахожу водительские права и пододвигаю офицеру. – Его зовут Омер Серан. Я звонила пару дней назад, и мне сказали, что по субботам у вас свидания до четырех. Думаю, я должна быть в списке допущенных к нему посетителей. Я его дочь.

Понятия не имею насчет списка, но, кажется, сказала все как надо. Кидаю беглый взгляд на часы: на них 14:17 – время еще есть.

Джейкоб Уилсон что-то набирает на клавиатуре: компьютер у него огромный и древний, как у нас в «ТМК». Нажав еще несколько клавиш, Джейкоб хмурится, щелкает мышкой и присвистывает.

Я мысленно готовлюсь услышать, что меня в заветном списке нет. Отлично… Отец даже не собирается предоставить мне возможность встретиться лицом к лицу и узнать, что же его сломало. Не успеваю я что-либо спросить, как встревает Роман:

– Что-то не так?

– Твоего отца здесь больше нет, – сообщает Джейкоб.

– А? – непонимающе переспрашиваю я.

– Его перевели.

Я беспомощно хлопаю ресницами, потом упираюсь руками в бока. «Спокойнее, без резких движений, – говорю я себе. – Мы приехали не для того, чтобы самим сюда сесть».

– Как это?

Он разводит руками:

– Я без понятия, детка. Я знаю только то, что есть в компьютере, – а компьютер говорит, что его перевели.

Роман пододвигается ближе, хлопает ладонями по стойке и набрасывается на Джейкоба:

– А вы что, не должны оповещать семью, если переводите кого-то?

– Полегче там, – усмехается Джейкоб, – прикрути громкость, ага?

– Извините, – остывает Роман.

– Но ты прав, сынок: семью мы и правда извещаем.

Он косится на экран, сгорбившись в кресле, а потом обращается ко мне:

– Тут зарегистрирована телефонограмма некоей миссис Мельде Андервуд. И письмо ей тоже отправляли. – Нахмурившись, он всматривается в монитор. – Андервуд?

– Это моя мама.

Его бровь взлетает вверх, и я добавляю:

– Она вышла замуж второй раз.

Правый уголок губ ползет вверх – ну и ухмылка!

– Так часто бывает, когда парня упекают за решетку. Жесткое испытание.

Я бы не сказала, что в жизни отца было хотя бы одно «жесткое испытание». По мне, его жизнь была «жестким испытанием» скорее для других.

– И где же он сейчас?

– Если верить компьютеру, в психиатрической клинике Святой Анны.

В психиатрической клинике…

– А где это?

– Точно не знаю, – признается Джейкоб. – Но думаю, это в пределах штата, потому как не вижу тут никаких переводов из Кентукки. А вообще – кто знает…

– А вы не могли бы подсказать, как девушке связаться с ним? – снова встревает Роман.

Не знаю, почему Роман считает, что ему нужно вмешаться, но, как ни странно, я ему благодарна. В обычной ситуации меня бы это раздражало, но сейчас я едва соображаю, что к чему. Голова занята одной мыслью: папу упрятали в дурдом.

Джейкоб печально улыбается:

– Я же сказал: он в психиатрической клинике Святой Анны. Если хотите, могу туда звякнуть и узнать: вдруг кто и подскажет, как тебе повидаться с отцом.

– Да, – бормочу я, – пожалуйста, не могли бы вы это сделать?

Он оглядывается, словно смотрит, далеко ли начальство:

– Прямо сейчас не могу – попозже. Ты бы и сама могла туда позвонить, но тебя наверняка промурыжат. Бюрократия и все такое, – он чуть заметно подмигивает мне. – Я вообще не должен все это делать, но мне хочется тебе помочь, детка.

Он вырывает клочок бумаги из блокнота и толкает его в мою сторону. Потом дает ручку.

– Вот. Напиши мне свой номер. Я поищу кого-нибудь, кто знает, как тебе увидеться с отцом. Позвоню, если найду.

Я быстро царапаю номер на ярко-золотой бумаге. Не очень-то подходящий цвет для такого случая – тому, кто закупает здесь канцелярку, стоило бы обращать внимание на такие мелочи.

– Большое вам спасибо. – Я протягиваю ему бумажку.

– Извини, больше ничем помочь не могу. Я знаю, как это бесит, когда родители скрывают от тебя что-то. – Он поправляет бейсболку. – Ты бы пообщалась на этот счет с матерью.

Я киваю. Пообщалась бы, если бы мы вообще разговаривали.

– Да, пожалуй, стоит. Спасибо вам за помощь!

– Не за что. Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь. – Он смотрит на меня так, будто понимает меня гораздо лучше, чем показывает. Я долго смотрю на него в ответ и наконец тяну Романа за футболку, с понурым видом мы покидаем исправительное учреждение Мак-Гриви.

За дверью Роман прикрывает глаза ладонью и смотрит вдаль, словно стоит на краю Большого каньона, а не тюремного двора.

– Мне казалось, ты им звонила.

– Ну да. Спросила про часы свиданий.

– А уточнить, здесь ли твой папа, не догадалась?

Я прикусываю щеку:

– Мне и в голову не приходило, что он может оказаться в другом месте. – Я смотрю на него, но он не оборачивается, все так же глядя в пустоту. – Слушай, ты меня в чем-то обвиняешь?

Роман возит носком кроссовки по бетону. Солнце сверкает в его волосах, делая их уже не каштановыми, а скорее русыми. Воздух кажется гуще, чем был с утра, – словно в ванной после горячего душа. Это уже не мартовская прохлада; кажется, сюда наконец пришла весна. Возможно, и клумба миссис Франклин скоро расцветет.

– Не знаю, Айзел. – Он потирает затылок. – Просто ты, кажется, ищешь повод оттянуть это.

– Оттянуть что?

– Неважно.

Я гневно складываю руки на груди:

– Нет, давай-ка говори.

Роман оборачивается ко мне, глаза широко раскрыты, но в них застыла пустота:

– Даже если ты не успеешь поговорить с отцом до седьмого апреля, ты все равно спрыгнешь со мной, правда?

Я отвечаю «да», но избегаю его взгляда. Не могу смотреть ему в глаза.

Суббота, 30 марта

Осталось 8 дней

Я останавливаюсь перед местом для кемпинга. Если его можно так назвать – пространство больше похоже на грязный пустырь. Конечно, я не специалист, но, по-моему, здесь все устроено очень примитивно. Единственные «удобства», которые предлагаются, это кострище (яма, заполненная полусгоревшими поленьями и слипшейся от дождя золой), большой дуб и ржавый бак для мусора.

Роман выходит из машины и достает из багажника палатку. Вдалеке виднеется каменистый пляж, у кромки которого плещется река. Может, все не так уж и плохо: будет время поговорить. Вдруг мне удастся подобрать слова и объяснить, что со мной происходит?

Достав рюкзак с заднего сиденья, я иду за Романом к месту будущего лагеря. Из-под приоткрытого чехла палатки весело подмигивают две бутылки вина.

– Класс!

– Вино можно и теплым пить, – объясняет мой напарник. – А вот теплое пиво – это отстой. Поэтому я взял на себя смелость принять решение.

– Можно было пиво в сумку-холодильник поставить. – Я не обращаю внимания на то, что он говорит со мной как с лузером, который никогда не пробовал алкоголя. Хотя, если честно, так оно и есть. Не считать же несколько глотков пива, которое мне дал попробовать Стив, когда мне было лет одиннадцать и они с мамой устраивали вечеринку во дворе со своими друзьями.

– Да, но ее собирала мама – она бы заметила.

– Мог бы потом положить.

– Господи, ты так хочешь пива? Давай в город сбегаю.

Засунув руки в карманы черных джинсов, я направляюсь к реке:

– Да нет, все в порядке. Просто занудствую.

Робот вытаскивает из чехла палатку и начинает суетиться вокруг нее. Я даже подумываю предложить ему помощь, но в этом деле от меня никакого проку. А услышав, как он чертыхается себе под нос, я и вовсе решаю, что будет лучше прогуляться по берегу.

– Скоро вернусь.

Он не отвечает.

Спускаюсь с холма к реке, утопая в мокрой траве. Пустой причал, в заводи плавают обрывки рыболовных снастей. Я пытаюсь представить пляж полным людей: родители с детьми весело смеются, рыбаки азартно удят. Нет, не вяжется – кажется, это место создано для одиночества. Щебечут птицы, вдали фырчит лодочный мотор, но я слышу только звон у себя в голове. Зажав руками уши, напеваю про себя – чтобы в сознании не осталось ничего, кроме Мессы си минор Баха.

Когда я облокачиваюсь о потрескавшуюся деревянную ограду пирса, внезапный порыв с реки гладит меня по лицу. Иногда мне кажется, у ветра есть руки, пальцы. Порой мне даже хочется за них ухватиться – а вдруг он ответит на мое рукопожатие, поднимет и унесет далеко-далеко? Интересно, а Роман когда-нибудь думает о таких вещах? И вообще кто-нибудь думает?

Обернувшись, я обнаруживаю, что палатки отсюда не видно, и снова смотрю на воду. Каменистая кромка берега покрыта слизистыми водорослями, за них зацепились ржавые рыболовные крючки. Я знаю, что, спрыгнув здесь, просто вымокну и испачкаюсь, но не погибну.

Это не Крествилль-Пойнт, где прыжок убьет и меня, и Романа.

Возвращаюсь в лагерь, ступая тяжело – ноги как ватные. Я не рвусь к Роману, к его холодильнику без пива и к игре в «кину – не кину». Замечаю его раньше, чем он меня. Кажется, ему все-таки удалось поставить палатку: обвисшая голубая ткань полощется на ветру. Он стоит ко мне спиной, склонился над кострищем со спичками в руках.

Поравнявшись с ним, я смотрю, как два полена занимаются пламенем, и сажусь рядом с потрескивающим огнем.

– Нашла, что искала?

– А?

– Мне показалось, ты уходила что-то искать.

– Нет. – Я усаживаюсь на траве по-турецки. – Все по-прежнему.

– Рад слышать. – Роман потирает руки и выпрямляется. – Есть хочешь?

Пожимаю плечами, и он воспринимает этот жест за утвердительный ответ, подходит к сумке-холодильнику и достает сосиски, упакованные его мамой. В тесном пакете они осклизли и выглядят довольно плачевно. Протянув мне пакет, он вытаскивает из рюкзака несколько шампуров.

Я насаживаю сосиску на шампур и наблюдаю, как острый кончик пронзает оболочку насквозь. Подражая Роману, держу ее над костром, деловито поворачивая. Но, по правде говоря, я понятия не имею, что делать, – мы никогда в походы не ездили.

– По-моему, готова, – говорит Роман, кивая в мою сторону.

– О! – Я вытаскиваю сосиску из огня.

– Я же булочки забыл! Мама придет в ужас, – он робко улыбается мне, плюхается на землю, подтягивает колени к груди. Стягиваю с шампура свою «добычу», он дует то на нее, то на пальцы.

Я обезьянничаю, как могу. Уверена, что выгляжу пятилетней девочкой, которой не удается как следует задуть свечки на именинном торте. Обжигая пальцы, отрываю от своей сосиски кусок и отправляю в рот. Снаружи она горелая, а внутри еще холодная, но я заставляю себя ее проглотить.

Положив свою обугленную порцию на кусок газеты, Роман встает, приносит два пластиковых стаканчика и откручивает крышку одной из бутылок. Покачивая ею, объявляет:

– Ты права: класс! Жареные сосиски и вино – походная классика…

Я знаю: он меня дразнит, но я впервые в жизни буду пить вино, и, конечно, немного взбудоражена этим. Еще месяц назад я бы сказала, что ничто в этом мире не способно привести меня в восторг. Кто же знал, что это оказалось по силам такой глупости, как первый глоток вина? Я пытаюсь изобразить равнодушие, не расплыться в глупой ухмылке, пока Роман наполняет стаканы и протягивает один мне.

– Спасибо. – Я ставлю его на землю рядом с собой, едва не уронив свою горело-сырую «классику». Думаю, хуже недожаренной сосиски может быть только недожаренная сосиска, заляпанная грязью.

– Наверное, надо было салфетки взять, – вставляет Роман, проглотив очередной кусок.

– Наверное.

Он быстро расправляется с сосиской – возможно, она тоже полусырая. Я заставляю себя прожевать свою и отхлебываю вино. И тут же морщусь – ну и кислятина!

Роман смеется:

– А ты, я смотрю, в этом деле новичок!

– Боюсь, что так и есть.

Он поднимает свой пластиковый стакан:

– За Айзел, моего партнера по самоубийству!

Я чокаюсь с ним:

– За тех, кто не кинет!

Он широко улыбается, залпом выпивает вино и тянется за добавкой.

Солнце садится, но я понятия не имею, сколько сейчас времени. Подумываю достать мобильный из кармана и посмотреть, но потом понимаю, что это не важно. А важно, что сегодняшний день кажется намного короче всех остальных. Дни с Романом всегда будто сокращаются.

Я ложусь на живот, Роман вытягивается рядом со мной на спине, не отрывая глаз от неба.

– Жаль, что мы не нашли твоего папу.

Проведя языком по губам, я ощущаю терпкое послевкусие вина.

– Может, этот Джейкоб позвонит.

– Может быть, – Роман кладет руку мне на талию, – а может, нет. Но ты не будешь переживать из-за этого, ладно?

Я не знаю ответа на его вопрос. Думаю, что позвоню в больницу сама, если Джейкоб не поможет. Но на самом деле не уверена. С соседнего дерева с пронзительными криками слетает стайка птиц, и я вскакиваю от испуга. Казалось бы, чем ближе я к смерти, тем меньше должна волноваться, меньше бояться всяких пустяков. Но, выходит, все наоборот.

– Прости, – говорит он, убирая руку с моей спины и пряча ее в карман.

– Нет, это не из-за тебя.

– Ты птиц испугалась?

Мне хочется сказать ему, что теперь меня пугает буквально все, но я сдерживаюсь, а Роман пускается в разглагольствования о безобидности птиц. Он пьет все больше, я пытаюсь не отставать, но у меня кружится голова и слипаются веки.

Поворачиваюсь на бок, лицом к нему. Костер еще не потух, и тени от завитков дыма отплясывают на его щеке. Он в одиночку потягивает вино, и я понимаю: мне надо сказать что-то, чтобы он понял, что я чувствую, но меня и так уже покачивает, и я не хочу, чтобы стало еще хуже.

– А знаешь, я тоже боюсь, – наконец произносит он. Я чувствую винный запах его близкого дыхания. – Но и предвкушаю тоже.

Я крепко зажмуриваюсь, голова будто плывет куда-то.

– Ты когда-нибудь слышал о теории относительности Эйнштейна?

Он делает еще один глоток:

– Опять ты со своей физикой. Ты настоящий «ботан».

– Всегда думала: чтобы тебя считали «ботаном», нужно быть умной.

Он сдвигает брови на переносице:

– А ты и есть очень умная.

– Просто умело притворяюсь, – подмигиваю я, приподнимаясь и наливая себе еще вина.

– Ну, расскажи о ней.

– О теории? – Вино стало менее кислым. То ли я к нему привыкаю, то ли мои вкусовые рецепторы уже пьяные в хлам. Впрочем, я даже не знаю, могут ли они пьянеть.

– Да, о теории Эйнштейна. О твоей «ботанской» теории, – он говорит нечетко, смазывая слова. Это прикольно, но немного пугает.

– Ты знаешь, что у него их две: специальная и общая теория относительности?

Роман трясет головой:

– Ни фига не знаю про твоего Эйнштейна. И, честно говоря, если бы не ты, я бы об этом старике и не думал.

– Так это я заставила тебя размышлять об Эйнштейне? – прикусываю ободок стаканчика.

Опять эта его полуулыбка, но сейчас она такая ласковая и добрая.

– Как же мне не думать о том, о чем и ты? Нас теперь слишком много всего связывает.

Я не сразу понимаю, что улыбаюсь, – щеки растягиваются, вызывая давно забытые ощущения. Кажется, что в комнате, годами не видевшей света, внезапно выломали все ставни. Ничего не могу поделать: улыбка на моем лице все ширится и ширится. Это самое чудесное, что я слышала от Романа. Черт, это самое чудесное, что я вообще слышала за последние три года.

– Я сделал тебя счастливой, – тяжело вздыхает он.

– Да.

Он трясет головой и закрывает глаза, раскачиваясь туда-сюда, как пластмассовые фигурки танцорок хулы{ Хула – танец жителей Гавайских островов. Его исполнители плавно и ритмично покачивают бедрами в такт музыке. – Прим. ред.}, которые водители ставят на приборную панель.

– Что? – спрашиваю я, поглаживая его по плечу.

– Я не должен делать тебя счастливой. Мы не можем позволить себе делать друг друга счастливыми.

Мне требуется время, чтобы расшифровать его сбивчивую, нечеткую речь. Я наклоняюсь к нему:

– Это было бы так плохо?

Он открывает слипающиеся глаза – яркие, лучистые и в то же время бледные, водянистые:

– Это бы все испортило.

У меня уходит секунда, чтобы вновь обрести опору. Я подбираю прутик и вожу им по траве:

– Но на ярмарке ты говорил, что когда я рассказываю о физике, ты счастлив и, возможно…

Он поднимает руки, останавливая меня:

– Это ни на что не влияет. – Замерзший Робот показывает на меня, потом на себя. – Не должно влиять. Это все временное.

Я замечаю, что его зрачки расширены, а под глазами легли красные полукружья. Сколько же он выпил…

– Айзел, – он стискивает мои ладони, – я понимаю, все так запутано. Мы в странном, бестолковом положении, но мы не можем позволить, чтобы оно одурачило нас.

Я пытаюсь вырвать руки, но он не выпускает их, крепко вцепившись в костяшки моих пальцев.

– В каком положении?

– В положении партнеров по самоубийству. Это сближает нас, и, конечно, дальше подключается химия.

– Химия? – Я не могу не рассмеяться.

– Ладно, наука – это по твоей части.

Он наклоняется ко мне, упираясь носом в мой нос, и я чувствую, как его ресницы трепещут на моей коже. Я чуть приподнимаю голову, и наши губы соприкасаются. Немного неловко, но и прекрасно. В голове стучит: «Мы целуемся, я целую Замерзшего Робота, мы целуемся».

Я отвечаю на нежные движения его губ, стараясь не думать, правильно или неправильно я это делаю. Сердце отчаянно колотится – кажется, это означает, что мне нравится. Надеюсь, его сердце бьется так же сильно. Знаю, знаю: люди целовались от начала времен, но прямо сейчас, в этот миг, поцелуй – тайна, открытая только нам с Романом.

Через несколько мгновений, которые одновременно кажутся секундой и столетием, он медленно отрывается от меня, бережно убирая прядку волос с моей щеки.

– Между нами есть химия, – шепчет он.

Я снова улыбаюсь ему. Уже второй раз. И когда это вошло в привычку?

– Думаю, да. – Сделав глубокий вдох, я чувствую, что воздух теперь пахнет не дымом костра, а молодой травой и первыми цветами. В голове раздается тихий мелодичный звук, едва знакомый, – кажется, он напоминает звон монеток, кидаемых в фонтан: шелестящее звяканье отчаянных желаний.

Роман утыкается лицом мне в шею, и я стараюсь расслабиться, притвориться, что так все и должно быть. Потом он обнимает меня и тянет к себе, на землю. Мы молча лежим в темноте в нескольких метрах от палатки, я прижимаюсь к нему спиной, его сильные руки на моей талии. Никогда еще я не ощущала так остро, что состою из костей и плоти, – я почти чувствую, как кости тянутся к коже, изнывая от желания приблизиться к нему еще хоть немного.

Внезапно он шепчет:

– Однако это не может ничего изменить.

Я выгибаюсь, плотнее прижимаюсь к Роману и чувствую биение его сердца – дико, отчаянно живое. Под ложечкой распространяется жжение, но это не черный слизняк, пожиравший мое счастье. Там, где раньше была только невыносимая тяжесть, надувается легкий пузырь, и мне кажется, моя потенциальная энергия во что-то превращается. Перед глазами встает картина, как я документирую этот процесс, словно настоящий ученый в лаборатории. Вся моя жизнь представляется мне каким-то экспериментом.

– Айзел, – шепчет он, крепко прижимая к себе, и дует мне в волосы, – ты же знаешь: это ничего не может изменить. Такое счастье – это обман, мимолетная иллюзия. Нам нельзя забывать, что мы хотим умереть. Мне нужно вспомнить о Мэдди. А тебе – вспомнить свои причины.

Свои причины. Звучит так расплывчато. Ну да, я же не рассказала ему о «своих причинах», боясь его реакции. Может быть, потому-то и промолчала: не из опасений, что он не захочет умирать со мною, а из страха, что все равно захочет, чтобы я умерла. Что согласится: я должна умереть.

Думаю, он прав: я «кидаю» его. Но, может быть, встреча с Романом просто помогла мне лучше понять себя. Да, я сломана. И да, он тоже сломан. Но чем больше мы говорим об этом, чем больше делимся нашей печалью, тем больше я начинаю верить, что нас можно починить, что мы сможем спасти друг друга.

Все выглядело таким окончательным, неизбежным, предопределенным. Но теперь я начинаю верить, что у жизни в кармане завалялось больше сюрпризов, чем я думала. Может быть, все относительно – не только пространство и время, как у Эйнштейна. И жизнь кажется ужасной и поломанной навсегда, пока Вселенная не искривляется и положение наблюдателя не смещается так, что боль внезапно становится вполне терпимой – не гноящейся раной, а просто саднящим синяком.

– Ты понимаешь? – гнет свое Замерзший Робот. – Что бы мы ни делали, кем бы ни становились, это ничего не изменит. Не должно изменить.

Однако руки Робота противоречат словам: говоря, он только еще сильнее притягивает меня к себе.

– Я знаю.

Но, если честно, я знаю только то, что Вселенная искривилась.

Воскресенье, 31 марта

Осталось 7 дней

Разбуженная нетерпеливым утренним солнцем, я осторожно высвобождаюсь из объятий Романа. Мы так и заснули перед палаткой, и мои рубашка и джинсы перемазаны грязью и травой.

На телефоне обнаруживается пропущенный звонок и голосовое сообщение с неизвестного номера. Я отхожу от спящего Романа, но останавливаюсь, услышав его сонное бормотание:

– Куда ты? – Он садится и трет глаза. – Сколько времени?

– Почти восемь.

– Ой! – Он опрокидывается на спину и зажмуривается. – Слишком рано и слишком ярко.

– Просто кто-то слишком сильно налегал на вино, – отвечаю я как можно более беззаботно. Я знаю, он считает, прошедшая ночь ничего не изменила, но не пойму, как можно делать вид, будто все осталось по-прежнему. Он больше не Замерзший Робот, мой партнер по самоубийству из интернета. Он Роман, парень, с которым я целовалась на берегу реки и в руках которого проспала всю ночь. Ничего не изменилось?!

Он больше не тот, с кем я хочу умереть: он тот, рядом с кем я хочу жить.

– Я сейчас! – кричу я и несусь к реке тем же путем, каким шла вчера.

Так, посмотрим, что я пропустила. Звонок был около семи вечера. Наверное, я уже выпила слишком много и не уловила, когда телефон завибрировал. Прижимаю телефон к уху и прослушиваю сообщение – от Джейкоба. Нервно хватая ртом воздух, прокручиваю снова: он нашел номер некой Тары Вудфин в больнице Святой Анны, которая должна знать про отца. Но, наверное, сейчас Таре звонить рановато, особенно в воскресенье. Придется подождать.

Вернувшись в лагерь, нахожу Романа в том же положении: он лежит на спине, глаза крепко зажмурены, на лице застыла недовольная гримаса. Опустившись на колени, трясу его за плечи.

– Вставай, нам пора. Давай складывать палатку.

– Куда мы поедем в такую рань? – пьяным голосом отвечает он и поворачивается на бок.

Я подхожу к палатке, пытаясь понять, как разобрать ее, не порвав. Неуклюже потыкавшись в стойки, наконец понимаю, что их можно вынуть из тканевых кармашков и потом сложить вдвое. Не сомневаюсь: можно сделать все быстрее и изящнее, но Роман все равно в отключке и не видит, что я вытворяю. И к тому же, если он решил идти до конца, палатка ему уже не понадобится.

Думать об этом невыносимо, и я прогоняю прочь растекающееся по венам отчаяние, проглатываю комок в горле. Не стой, действуй. Не позволяй себе раскисать. Когда палатка наконец складывается, я кое-как запихиваю ее в чехол: надеюсь, потом миссис Франклин разложит все аккуратно.

Подходя к сумке-холодильнику за бутылочкой воды для Романа, я замечаю, что рядом валяется его рюкзак. Убедившись, что Роман еще спит, вытаскиваю альбом – знаю-знаю, хорошие девочки так не поступают. Но я не могу с собой совладать: усаживаюсь на траву и просматриваю его наброски.

На последней странице перехватывает дыхание: девушка, которую я вижу, – это не я и в то же время я. Ее большие глаза смотрят в сторону, но в них я вижу что-то, чего даже не могу сразу распознать: надежду. И сидит она, кажется, прямее, чем я, – она словно бы сильнее и… живее.

– Спасибо тебе, Замерзший Робот, – шепчу я и вырываю листок из альбома. Плевать, что он будет рвать и метать, когда узнает. Мне нужен этот рисунок, нужно напоминание, что я могу быть этой девушкой, что она живет во мне – полная надежды и уверенности. Аккуратно сложив листок квадратиком, я убираю его в карман и осторожно засовываю альбом обратно в рюкзак.

Достав бутылку воды из сумки, внезапно понимаю: мне нужно сделать для Романа то же, что он сделал для меня. Надо показать ему, что тот, кого он считает исчезнувшим, потерянным, все еще живет внутри его. Парень с жаждой приключений и талантом, с грустной, все понимающей улыбкой и заразительным смехом. Человек с глазами то зелеными, как летняя трава, то золотыми, как солнце, который умеет видеть то, что упускает большинство людей. Человек, руки которого создают поразительной силы рисунки. Я закрываю глаза и вспоминаю, как держала его ладонь на ярмарке и какой крепкой она была.

Я должна помочь ему спасти самого себя. Обязана.

Набрав побольше воздуха, я решаюсь подойти к Роману. Присев рядом с ним, прижимаю ему ко лбу холодную бутылку:

– Проснись…

– Ай!

– Подумала, это будет приятно.

– Так и есть, спасибо, просто неожиданно. – Он берет у меня бутылку и поворачивается на бок, чтобы хлебнуть несколько раз, прежде чем приложить ее ко лбу снова.

– Погружу все в машину – и можем отправляться, хорошо?

Я уже хочу встать, но он берет меня за руку и притягивает к себе:

– Не так уж сильно я напился, чтобы не помнить эту ночь, Айзел.

Мой взгляд ничего не выражает. Я не могу сказать то, что хочу, и, пожалуй, молчание лучше всех слов, которых он все равно не желает слышать. Я буду молчать, пока не подберу правильные слова: те волшебные слова, что убедили бы его жить.

Он качает головой и делает еще глоток.

– Айзел, не притворяйся, будто не понимаешь, о чем я.

Я стою молча, нервно облизывая губы. Ищу, что бы ответить, – и не нахожу.

– Айзел, – повторяет он, снова взяв меня за запястье.

Держа его руку – руку, нарисовавшую тот набросок, – я смотрю на него:

– Джейкоб звонил.

Он мягко поглаживает мне пальцы:

– И?

– Оставил телефон – кому позвонить, чтобы узнать про папу.

Роман опускает глаза, не выпуская моей руки:

– Возможно, у нас уже не будет времени съездить к нему до того, как…

– Я знаю, но… – запнувшись, я делаю глубокий вдох, заполняя легкие холодным весенним воздухом. – По поводу прошедшей ночи. Я знаю, ты велел мне не вестись на это, не позволять ей ничего менять. И, может, она ничего, собственно, и не изменила, но я начинаю думать, что нам нужно остановиться и, наверное, как следует подумать… обо всем. Пересмотреть все.

Я утыкаюсь взглядом в его руки.

Он отпускает меня и отстраняется. Я резко втягиваю воздух.

– Слушай, я понимаю: глупо вышло. Но просто ты… ты… ты… – он фыркает, как глохнущий двигатель.

– Я – кто?

– Ты – это ты. Ты понимаешь. Ты все понимаешь. Тебя гложет печаль, как и меня, и – как бы гнетуще это ни звучало – это прекрасно, – Роман гладит меня по лицу, поправляет волосы. – Ты – словно пасмурное небо: красива, даже несмотря на то, что не хочешь быть красивой.

Он ошибается. Не в том дело, что я не хочу, – я не могу быть красивой лишь потому, что была слишком раздавлена печалью и тоской. Замерзший Робот как никто должен знать, что в печали нет ничего прекрасного, или привлекательного, или очаровательного. Тоска безобразна, и те, кто думает иначе, просто ничего не понимают. Думаю, Роман хочет сказать, что он и я безобразны одинаково и в этом есть что-то знакомое, привычное, утешительное. Но утешительное – не синоним красивого.

Я вспоминаю его рисунок. Та девушка сияла красотой не из-за серого неба, а из-за светившейся в ней надежды.

И я больше не хочу, чтобы мы были одинаково безобразны. Не хочу оставаться хмурым небом. Хочу, чтобы мы отыскали надежду. Вместе. Отворачиваюсь от Робота, пряча слезы. После нескольких секунд молчания встаю и отряхиваюсь от пыли.

– Пора ехать.

– Айзел, – настаивает он, – нам надо об этом поговорить.

– Да. Просто я не знаю, что сказать.

Он стискивает мою руку, и все, что я могу, – это сжать его пальцы в ответ. Я ужасно боюсь его отпустить. Потерять его.

Воскресенье, 31 марта

Осталось 7 дней

Проведя за рулем около часа, по указателю перед съездом с шоссе я сворачиваю к маленькой кафешке. Роман, проспавший всю дорогу, медленно разлепляет глаза, когда я заезжаю на парковку:

– Где мы?

– Я подумала, лучше покормить тебя, перед тем как сдавать мамочке.

Он улыбается мне своей слабой улыбкой, и при виде нее у меня сжимается сердце от боли, поэтому я отворачиваюсь и смотрю в лобовое стекло. Пошел дождь, а вдалеке даже слышатся раскаты грома.

– Хорошая мысль. Ты права: мама придет в бешенство, если я заявлюсь в таком состоянии. – Роман выходит из машины. – И ты перестанешь быть Святой Айзел.

Перестану, если позволю тебе спрыгнуть с Крествилль-Пойнта. Я прикусываю нижнюю губу. Роман не обращает внимания на дождь, заливающий наши лица, волосы, одежду.

Мы медленно идем в кафешку и усаживаемся подальше от входа. Он читает меню, а я ловлю себя на том, что смотрю на Романа. Он замечает мой взгляд, и я опускаю глаза, снова и снова изучая небогатый список омлетов, притворяясь, будто мучительно выбираю между юго-западным и флорентийским.

Уверившись, что он не обращает на меня внимания, снова украдкой гляжу на него: футболка промокла, волосы тоже, капельки воды блестят на лбу. Дождь сделал его моложе, живее: щеки разрумянились, кожа приобрела здоровый цвет. В голову приходит другой «водный» сюжет: как бы он выглядел после прыжка с Крествилль-Пойнта – бледно-розовые губы посинели, блестящая кожа стала невыносимо бледной. Интересно, чувствуем ли мы такие превращения, слышим ли, как наша кинетическая энергия со свистом уходит в ничто? И какие звуки сопровождают это превращение – симфония или пронзительные крики отчаяния? Я не знаю ответов на эти вопросы и больше не стремлюсь их знать и не хочу, чтобы Роман нашел свой ответ.

Снова пялюсь в меню, не в состоянии думать о еде. Подошедшая официантка принимает заказ: яичница из двух яиц, бекон, картофельные оладьи и тарелочка халапеньо для Романа и флорентийский омлет для меня. Женщина – почти ровесница моей мамы, но на руках больше морщин, а лицо круглее. Волосы явно крашеные – видны темные корни, которые кажутся жирными и давно не мытыми.

– Отличный выбор, – улыбается она, чиркая в блокноте. Глядя на нас поверх него, добавляет с еще более широкой улыбкой: – Вы такая прекрасная пара. Впрочем, думаю, вам это часто говорят. Скоро ваш заказ будет готов.

Не успеваем мы поправить ее, как она уже уходит. Я ковыряю лопнувшее сиденье дивана с вылезающим наружу наполнителем.

– Ты тоже можешь улыбаться, Айзел, – объявляет Роман. – Она считает нас прекрасной парой.

– Да, мы – прекрасная пара. – Я гляжу прямо на него, и он поспешно отводит глаза.

Официантка возвращается быстрее, чем я предполагала, – это вызывает подозрения в сомнительном происхождении еды. С другой стороны, мы решили позавтракать в захудалом придорожном кафе самой глухой части Кентукки, так что думаю, с качеством местной пищи и так все понятно.

У меня нет аппетита, поэтому я просто гоняю омлет по тарелке, оставляя вилкой черточки на матовой белизне. Роман, напротив, набивает рот беконом с громким торопливым чавканьем. Забавно, что даже неприятные вещи кажутся милыми и трогательными, если человек тебе симпатичен.

Ненавижу это. И не понимаю, как он может есть с таким аппетитом после всего случившегося. Он что, совсем забыл наш спор в кемпинге? Забыл, что до седьмого апреля осталась всего неделя?

– Можно тебя спросить? – говорит Роман, на мгновение прекращая жевать. Он уже перешел к яичнице, вывалив на нее халапеньо. Перчики он забрасывает в рот и с хлюпаньем высасывает их содержимое.

– Конечно. – Я отпиваю глоток водопроводной воды, которую принесла официантка.

– Когда ты расскажешь мне, что же совершил твой отец? Ты только и сказала, что он в тюрьме…

Я молчу, несколько мгновений изучая лицо Романа. Его ореховые глаза, как только он начал есть, снова заблестели и кажутся неподдельно заинтересованными. Я опускаю голову к металлическому столику, чтобы не встречаться с ним взглядом. Меня разрывает от искушения воспользоваться его любопытством и наконец-то выложить ему все. Как бы меня это ни пугало, мне нравится думать, что он поймет. Автор того наброска должен понять.

– Значит ли твое молчание, что ты мне не расскажешь?

Я не смотрю на него – не могу. Закрываю глаза и напеваю себе под нос популярную песенку. Когда я добираюсь до той части, где ноты набирают ход и, кажется, летят к какой-то своей цели, у меня появляется идея. Подняв голову, я смотрю ему прямо в глаза.

– Я расскажу тебе обо всем, что сделал мой отец, если и ты позволишь мне кое-что у тебя спросить. Идет?

– Смотря о чем ты хочешь спросить.

– Хорошо, вот мой вопрос: если бы ты не собирался умереть через семь дней, как бы ты хотел прожить свою жизнь?

Положив вилку, он глядит на меня. Яркие глаза за три секунды делаются серыми, как грозовое небо.

– Почему ты спрашиваешь?

– Из любопытства. Впрочем, думаю, все вопросы задают из любопытства.

Его губы морщатся, словно он борется с непрошеной улыбкой:

– Почему ты говоришь, словно Безумный Шляпник?

– Ты же знаешь: не могу без глупых шуток.

Роман снова берет вилку и возвращается к яичнице:

– Не очень-то и смешно.

– Так мы договорились или как?

Он шутливо отдает мне честь:

– Считаю ваши условия приемлемыми.

Поставив локти на стол, я наклоняюсь к нему:

– Ну и каков же твой ответ?

– Я должен начинать? – он показывает на себя вилкой. – Так нечестно.

– Это ты-то будешь говорить о честности?

Он мотает головой, на его лице снова пробивается фирменная улыбка, и я поспешно отворачиваюсь.

– Ладно, ладно: я первый. Но это глупость, по правде говоря.

– Мой вопрос?

– Нет, мой ответ.

– Вся внимание. – Я замираю. Мне столько всего хочется услышать, но я не знаю точно, что именно. Возможно, он расскажет какую-нибудь чушь, типа он всегда мечтал открыть собственный спортивный магазинчик, чтобы иметь под рукой пожизненный запас баскетбольных мячей, или поведает трогательную историю, как хотел стал педиатром и помогать больным детишкам.

Но, по большому счету, мне все равно, чего ждать от Романа. Я начинаю понимать, что это самое волнующее, загадочное и, если честно, самое напрягающее в любви: то, что важно для твоих любимых, становится важным и для тебя, даже если все это на самом деле ужасно банально.

Я читала в какой-то книге по физике, что Вселенная хочет, чтобы ее изучали, что энергия движется и переходит из одной формы в другую, чтобы люди обратили на нее внимание. Возможно, именно к этому любовь в конечном счете и сводится: появляется человек, который обращает на тебя внимание, побуждает тебя двигаться и переходить из одной формы в другую, превращать свою потенциальную энергию в кинетическую. Возможно, все, что нужно людям, – чтобы их кто-нибудь заметил, изучил их.

Я вот изучаю Романа. И теперь все, чего я хочу, – чтобы у него был ответ на мой вопрос. Мне просто нужно узнать про него то, что убедит меня, хотя бы с крошечной долей вероятности: в его атомах живо желание двигаться в каком-то – да в любом! – направлении, и они лишь ждут толчка.

– Я бы хотел поступить в колледж, – признается он.

Против моей воли сердце подхватывает волна надежды. Уже неплохо. Я жестом прошу его продолжать.

– И там бы я играл в баскетбол.

Я киваю.

– Даже несмотря на то, что сейчас не играешь?

Он лукаво улыбается:

– Но мы ведь говорим о гипотетической вселенной, нет? Где я могу быть кем хочу.

Волна надежды, поднявшаяся мгновением раньше, опадает. Внутри все сжимается, и я вдавливаюсь в рваный диванчик. Она не должна быть гипотетической! Я пытаюсь не показывать, как сильно расстроена:

– Логично. Продолжай.

– А чего там продолжать?

– Ну, не знаю. Какие бы предметы ты выбрал?

Роман краснеет и ерзает на сиденье:

– Ой, ну это уже неинтересно.

– Не сказала бы. – Я пристально гляжу на него.

– Ладно, ладно, сдаюсь, – он поднимает руки. – Я бы хотел стать морским биологом. Знаю, это глупость, но мне бы хотелось изучать океан.

Я улыбаюсь, чувствуя, что выгляжу идиоткой, но мне плевать:

– Как в «Двадцать тысяч лье под водой», как Капитан Немо.

Он улыбается мне в ответ.

– Именно. Всегда мечтал о подводном путешествии. Глупо – я ведь даже никогда не был на море. – Он замолкает, глаза подергиваются дымкой. – И видимо, уже не побываю.

Я прикусываю язык. Может, и побываешь, Замерзший Робот, может, и побываешь. На миг перед глазами встает поездка на побережье. Мы могли бы отправиться куда-нибудь в Северную Каролину – не так уж далеко отсюда. Я вижу, как он бродит по пляжу в толстовке с надписью «Университет Кентукки» на спине, а волны лижут ему щиколотки. Он вглядывается в воду, а я сижу на песке, читая книгу по философии физики или что-нибудь подобное. И мы счастливы. Почему такое может происходить лишь в гипотетической вселенной?

Мне нужно решить, как показать ему это. Может, купить ему книгу по морской биологии? Нет, слишком неуклюже – он на это не поведется. Предложить прокатиться к океану на прощанье?

Интересно, а что бы мне посоветовали на сайте «Уйти легко»? Эта мысль заставляет меня с силой прикусить щеку: да там бы все посетители с ума посходили, узнав, что я передумала и, хуже того, пытаюсь отговорить своего партнера! «Наш сайт предназначен не для этого, юная леди!»

Именно поэтому Роман боялся, что его кинут. И в итоге получил партнера-динамо. Первоклассного кидалу. Впрочем, сам виноват: это он вернул мне меня.

Просто нужно и его превратить в динамщика. А вдруг это заразно?

Пока я путешествую к океану, Роман вновь занялся едой. Мой взгляд наконец фокусируется на нем – он смотрит мне прямо в глаза:

– Привет! Ты вернулась? Что, какая-то срочная физическая проблема или как?

Я пожимаю плечами. Сейчас вряд ли подходящее время говорить о поездке на побережье.

– Типа того.

– Теперь твоя очередь.

– А?

– Рассказывать об отце.

Я снова обкусываю кожу вокруг ногтя.

– Это довольно долгая история, и я не знаю толком всех подробностей…

Лицо Романа мрачнеет:

– Не надо этих игр. Я ответил на твой вопрос – теперь твой черед. Не увиливай. – Он понижает голос до шепота. – Партнеры по самоубийству должны держать слово.

Я знаю: он прав, но как же хочется, чтобы «сдержать слово» не означало бы «броситься в омут головой». В прямом смысле.

Воскресенье, 31 марта

Осталось 7 дней

Мне удалось убедить Романа подождать с историей отца до старой площадки – не хотелось открывать мрачные страницы семейного альбома под люминесцентными лампами обшарпанной кафешки. На самом деле, думаю, я просто пыталась выиграть время. Кажется, все, что я сейчас пытаюсь, – это выгадать время.

Пока я паркуюсь на стоянке, он говорит с мамой – та звонила, наверное, уже пятьдесят семь раз.

– Все отлично. – Роман молчит, кивая в ответ на мамину реплику. – Да, чудесная поездка.

Миссис Франклин, должно быть, шутит, потому что он улыбается.

– С Айзел все хорошо. Но слушай, мама, я звоню сказать, что мы приедем чуть позже, чем планировали. – Снова серия кивков. – Мы тут с Айзел подумали заглянуть на площадку и немного поиграть.

Он смеется.

– Да, да, буду играть мягко, обещаю. Пока!

Отключившись, он поворачивается ко мне:

– А ты отлично делаешь свою работу!

– Ты о чем? – Я хлопаю ресницами.

– Мама считает, я снова в полном порядке. Раньше она бы ни за что не позволила мне прийти позже, чем договаривались, – он улыбается, но это не та полуулыбка. От ее искусственности мой желудок сжимается страхом. – И я, кажется, не сказал тебе, что она уже целую неделю не проведывает меня среди ночи – благодаря тебе она, похоже, совсем перестала беспокоиться.

Я выхожу из машины, чувствуя, как растет комок в груди, и рассеянно вожу серой кроссовкой по грязи, покрывающей площадку. Дождь перестал, но воздух все еще сырой и холодный. Обхватив себя руками, иду к столу, на котором сидела в прошлый раз. Опершись ладонями о мокрые доски, запрокидываю голову в небо. Роман вскакивает на стол и садится рядом. Скашиваю глаза – так и есть, прикрывается рукой от невидимого солнца.

– Ты всегда так делаешь, – удивляюсь я.

– Что?

– Прикрываешь глаза рукой. Я заметила: ты все время так делаешь. Даже если солнца нет.

На печальное лицо возвращается слабая улыбка:

– А ты чертовски наблюдательна. В другой вселенной ты бы стала великим ученым.

– Может, и в этой тоже, – шепчу я.

Роман каменеет и, прежде чем я успеваю что-либо сказать, спрыгивает со стола и встает передо мной, скрестив руки на груди.

– Отвези меня домой. – Его голос ровный, но, ей-богу, лучше бы он на меня накричал. Тогда бы я, по крайней мере, знала, что он что-то чувствует.

– Послушай, Роман. – Я пытаюсь сгладить свой промах, мысленно только что не шлепая себя по губам – ну надо ж быть такой дурой! Не могла придумать «сюрприз» получше! Ясно же, что нужно подходить постепенно. Он должен сам прийти к этому решению – мне его подталкивать бесполезно.

Попытаюсь сдать назад:

– Ну, я сказала это просто так, заполнить паузу. Я же не идиотка.

Он поднимает брови, вытягивая рот в линию.

– Я имею в виду, если бы все было по-другому, то я бы – да, стала великим ученым. – Делаю многозначительную паузу. – Даже в этом мире.

– Да. Если бы все было по-другому. Но о каком таком «всем» ты говоришь? – Он не меняет своей холодной позы. Показавшееся из-за туч солнце делает его глаза совсем золотыми – они словно бы горят огнем.

– Об отце, – выпаливаю я, не думая. После трех лет попыток убежать от тени отца теперь я использую эту мрачную историю как наживку. Выглядит жалко, если честно. Я потратила столько сил, чтобы скрыть правду от Романа, опасаясь его реакции, но теперь меня это уже не волнует – лишь бы он остался здесь. Остался со мной. И я сделаю что угодно, расскажу что угодно, если это заставит его задержаться хотя бы на мгновение.

– Об отце… – Роман качает головой, уткнувшись взглядом в землю. – Не пойму я тебя, Айзел: твой отец – причина, по которой ты хочешь умереть. И при этом так рвешься увидеть его в последний раз, хотя по всему видно – ты его ненавидишь. И даже не хочешь рассказать мне, что он сделал. Ты что, совсем мне не доверяешь?

Сжав зубы, я подавляю порыв сказать Роботу, что больше не хочу умирать. Что все изменилось. Но, по-моему, сейчас не лучший момент для столь громких заявлений – он слишком на меня злится. Я хлопаю по столу рядом с собой, приглашая его сесть обратно.

– Больше не буду валять дурака, обещаю. Я расскажу тебе, что произошло с моим отцом. По крайней мере то, что знаю.

Роман поджимает губы, и я понимаю: решает, что ему делать. Наконец любопытство побеждает, и он рывком вскакивает на стол. Это заставляет меня встрепенуться от слабой надежды. В конце концов, любопытство означает, что человеку хочется узнать, что будет дальше, – это хоть какое-то чувство. Может быть, стоит с ним поработать.

Я искоса поглядываю на него: голова опущена, уставился на свои руки.

– Роман?

– А?

– Обещаешь не винить меня, если я расскажу тебе всю правду об отце?

Он нежно касается моего запястья, охватывает его пальцами.

– С чего мне винить тебя?

Я отворачиваюсь. Горло кажется натянутым и неверным, как качели из шины на потрепанной веревке. Словно оно в любую минуту может упасть, провалиться в желудок, оставив меня без голоса.

Робот легко притрагивается к моему плечу.

– Что ты хочешь сказать?

– Тимоти Джексон. – У меня получается выдавить из себя только два этих слова.

Роман опускает руку, пряча ее за спину, и поворачивается, чтобы посмотреть прямо на меня. Я заставляю себя не отводить взгляда от его широко раскрытых глаз. Именно в них я снова нашла будущее и свет, которому удалось пробиться в мою черную дыру. Делаю сдавленный вдох и с трудом втягиваю воздух. Я боюсь увидеть, как эти теплые глаза замерзнут, как лето в них сменится зимой.

Он гладит меня по плечам:

– Айзел, не бойся. Я все знаю.

Снова тяжелый вздох.

– Нет, ты не знаешь, ты понятия не имеешь.

Его пальцы гладят мне спину:

– Знаю – я слышал про твоего отца.

Я отскакиваю от него на самый край стола, подтягиваю колени к груди и раскачиваюсь взад-вперед. Пытаюсь напевать Реквием Моцарта, но слышу только нервное биение своего сердца, не желающее успокаиваться.

Он придвигается и обнимает меня:

– Ш-ш-ш, все хорошо.

Глаза затуманиваются, мокрый ком застревает в горле и каменеет. Я не плакала по-настоящему уже многие годы. И сейчас не заплачу. Сотрясаясь от подавляемых рыданий, я с силой впиваюсь зубами в нижнюю губу. Рот наполняется вкусом крови.

– Почему?

– Что почему?

– Почему ты скрывал, что знаешь?

Взяв меня за подбородок, он нежно поворачивает мое лицо, заставляя посмотреть на себя. Золотые глаза все такие же теплые.

– Потому что не знал, как показать тебе это. И потому что не был до конца уверен. – Он отпускает мой подбородок и, положив руки на колени, глубоко вздыхает. – У меня сразу возникло подозрение, едва ты назвала свое имя и рассказала о семье. Вашу историю мимо ушей не пропустишь – ее всюду обсуждают. Тогда я и подумал, что, вероятно, это твой отец, но полностью уверен не был. Пока не услышал от тебя.

– Можешь не рассказывать, что историю знают повсюду. – Я давлю кулаками на глаза и втягиваю в себя всхлип, не пуская слезы. Все мое тело ломает от чувства стыда. Не только за отца – хотя и этого бы хватило, но я не могу поверить, что была такой дурой и думала, будто скрою правду от Романа.

Я хлюпаю носом, и соленый вкус просачивается в горло.

– Если ты знал, почему не сказал? Зачем постоянно спрашивал про отца?

Он снова берет меня за руку и стискивает ее.

– Потому что хотел знать, что ты доверяешь мне, что не считаешь, будто я отвернусь от тебя. И потом, мне хотелось услышать всю историю от тебя.

Он тянет меня за руку, умоляя на него посмотреть. Я немного поворачиваюсь – так, чтобы видеть край его лица, но не встречаться с ним глазами.

– Мне казалось, тебе нужно рассказать об этом. Я и сейчас в этом уверен.

– Почему?

Он пожимает плечами:

– Иногда выговориться помогает. Мне полегчало, когда я рассказал тебе о Мэдди.

Все внутри меня озаряется надеждой:

– Правда?

– Ты дала мне то, чего не дал никто другой.

– Что же?

– Смотрела на меня одинаково до и после моего рассказа. Я хочу отблагодарить тем же.

– Хорошо.

– Что хорошо?

– Я расскажу тебе все, что знаю.

Он выпускает мою руку и обнимает меня. Я кладу голову ему на плечо.

– Не сердись на меня, – шепчет он.

– Я и не сержусь.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Плечи у Романа широкие, но костистые, я чувствую, как напрягаются его мышцы под тяжестью моей головы.

– Ты правда не ненавидишь меня? Даже теперь, когда точно знаешь, что маньяк, которого показывали в новостях, – это мой отец? Я просто думала, ты очень расстроишься, потому что… – я цепляюсь взглядом за потускневшую банку из-под колы, валяющуюся под столом, – ну, потому что вы с Брайаном Джексоном дружили.

Он гладит меня по голове, зарываясь пальцами в мои спутанные кудри:

– Клянусь: я не ненавижу тебя, Айзел. И не мог бы возненавидеть. И уж точно не стал бы ненавидеть тебя за это. Ты ничего не сделала брату Брайана, ты его не убивала.

Его слова отдаются у меня в голове: «Ты ничего не сделала брату Брайана, ты его не убивала». По мере того, как они проникают в сознание, я чувствую, как туманная пелена застилает глаза. По щеке скатывается первая слезинка, а потом, сотрясаясь всем телом, я начинаю безудержно рыдать. Я не понимаю, почему плачу теперь, именно теперь, когда впервые не хочу умирать.

Он окутывает меня руками, и я вжимаюсь лицом в мягкий хлопок его футболки, пахнущий стиральным порошком и дымом костра. Роман продолжает гладить меня по голове, и я сосредотачиваюсь на его кинетической энергии. Я не хочу, чтобы он останавливался. Я хочу, чтобы он продолжал движение.

Роман шепчет мне на ухо:

– Расскажи все, Айзел.

Я втягиваю влажный воздух, расправляя легкие, – сердце, кажется, сейчас лопнет. Выпутываюсь из его объятий, утираю слезы и прочищаю горло:

– Прости.

Он едва заметно улыбается.

– Тебе не за что просить прощения. Перестань, чокнутая ты глупышка.

Я мрачнею.

– Видишь – ты тоже считаешь меня чокнутой. Из-за моего отца.

Роман качает головой, его кривая улыбка делается шире и «расправляется».

– Нет. Я считаю, что ты чокнутая глупышка совсем в другом смысле. В очень красивом.

Сердце сбивается с ритма. Мне хочется спросить его, как он может так говорить – за семь дней до нашей предполагаемой смерти. Это нечестно. Он не может позволять мне влюбляться, если собрался меня покинуть. Если хочет сбежать. Если знает, что это конец.

Слезы по-прежнему ручьями текут по моему лицу, он легонько подталкивает меня плечом:

– Расскажи мне.

Вытирая нос, я гляжу на его футболку, пропитанную слезами:

– Я испортила тебе майку.

– Меня не волнует майка, меня волнуешь ты.

Что-то внутри меня щелкает. Я словно бы всю жизнь подбирала код и только сейчас обнаружила, что терзаю не тот замок. А теперь сейф со всеми моими секретами распахнулся настежь, и я чувствую, как поток крови бурлит у меня в груди.

– Хорошо, я расскажу тебе, что знаю.

Даже не глядя на него, я могу поклясться, что чувствую, как он кивает. И я определенно ощущаю его взгляд на своем лице – мягкий и нежный, как первый снег. Мы некоторое время молчим, прижавшись друг к другу. Моя серая кроссовка прижимается к его белой, заляпанной грязью, и мне хочется, чтобы мы могли остаться так навсегда. Но в глубине души я понимаю, что это невозможно, и потому наконец-то рассказываю ему все. Полностью. До конца.

– Мои родители переехали в США из Турции до моего рождения. Сначала жили в Мичигане, но потом какой-то папин родственник – или мамин… – Я перевожу дыхание. Роман прав: я никогда не рассказывала эту историю, никогда с тех пор, как отец оказался за решеткой. Она жила в злобных шепотках за моей спиной или в приглушенных голосах мамы и Стива по ночам, когда они думали, что Джорджия, Майк и я уже спим. Она изменялась, подделывалась, искажалась на разные лады. Но никогда не была моей историей.

– Так или иначе, – продолжаю я, – этот родственник держал тут, в Лэнгстоне, небольшой магазин, и когда умер, родители переехали сюда и унаследовали его бизнес.

Роман фыркает.

– Да уж, понимаю: нашли куда переехать. Но вот переехали, и через пару месяцев мама забеременела. Но когда я родилась, они стали отдаляться друг от друга. Мне и года не было, когда они расстались. Неудивительно: перепады настроения у отца были чудовищными. В одно утро мог встать ни свет ни заря и готовить маме яичницу и горячие бутерброды. А на следующий день она, проснувшись, обнаруживала, что он в ярости пробил дыру в стене, а сам заперся в подвале и отказывается выходить. Со мной он тоже был таким. Но я боялась рассказывать об этом маме.

Я набираюсь смелости посмотреть на Романа. Он кладет руку на мою, и мы сплетаем пальцы.

– Продолжай.

– Папа остался в Лэнгстоне, работая в магазине, – не хотел, чтобы я пропала из его жизни. Я была для него всем… – Мой голос срывается. – А мама встретила Стива, и они поженились, и у них родилась Джорджия, а потом Майк, и я проводила с ними субботу и воскресенье, но вообще жила у папы. Он ненавидел выходные, потому что я уезжала от него.

Я гляжу на качели. Ветер, словно невидимый призрак, слегка шатает их. Интересно, а Роман с Мэдисон приходили сюда качаться? Я проглатываю соленые слезы. Понимаю: Роман ждет продолжения, но я подхожу к самой страшной части, которая никогда не укладывалась у меня в голове.

После долгого тяжелого молчания я продолжаю:

– Однажды после школы я отправилась к маме. Обычно-то я шла к отцу в магазин, но в тот день у Майка была первая игра в Малой лиге, и я обещала быть на стадионе. Помню взгляд отца, когда он выслушал, что я не приду до самого вечера. Дела в магазине шли неважно, и отец рассчитывал, что я составлю ему компанию и помогу. В тот месяц он вдруг решил, что у него воруют товар с прилавка: ни о чем другом и думать не мог. – Я замолкаю, прикусив левую щеку, но не выпускаю руку Романа, снова и снова крепко сжимаю ее.

Каждое движение – как маленькое пожелание.

– В общем, меня там не было, когда все случилось. Когда Тимоти с компанией друзей вошел в магазин, я смотрела, как Майк бегает от первой базы ко второй. – Покачав головой, я утыкаюсь взглядом в землю. – Войдя, Тимоти и его приятели стали дурачиться. Бегали между полками, один из них задел и опрокинул какую-то стойку. Тогда папа, папа… – Я задыхаюсь. – Отец ужасно рассердился. Так, как он умел. Начал кричать на них, а ребят это только завело, и они уже специально опрокинули другую стойку. А кто-то схватил горсть шоколадок и подбросил их в воздух – просто посмотреть, что сделает отец.

Тогда папа вытащил бейсбольную биту из-за прилавка и пошел на них. Наверное, Тимоти вышел ему навстречу, чтобы утихомирить, но тот ударил, ничего не слушая. Никто не мог его остановить, пока не подъехала полиция. Тимоти лежал без сознания, а отец просто сидел рядом с битой в руках. Тимоти умер в больнице три дня спустя – так и не пришел в себя. – Я делаю несколько судорожных вдохов. – Думаю, отец даже не знал, кем был Тимоти Джексон.

Я не могу смотреть Роману в глазу, поэтому просто прячу лицо на его груди.

– Мама не разрешила мне увидеться с отцом. Ни разу. Меня даже не пустили в суд. Не дали попрощаться.

Он гладит меня по голове, приминая непослушные кудри:

– Наверное, она думала, что для тебя так будет лучше. Ведь он… – Робот запинается, – ну, ты поняла.

Я чуть отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в лицо, и беру его за руку.

– Знаешь, ты ошибался, когда говорил, что отец – причина, по которой я хотела умереть. Нет, дело не в отце. Я хотела умереть из страха. Испугалась, что его безумие сидит и во мне тоже. И я тоже способна на нечто подобное.

Роман долго молчит, потом выпускает мою руку, и сердце обрывается. Наверное, он ненавидит меня и боится. Я отворачиваюсь и уже готова спрыгнуть со стола, когда он тянет меня за рукав.

– Айзел, посмотри на меня.

Я не отвожу взгляда от качелей, от проржавевших цепей. Их пора заменить. И всю площадку давно пора привести в порядок.

– Айзел, пожалуйста.

Обернувшись, я оказываюсь с ним лицом к лицу. Его челюсти крепко сжаты, глаза мрачно застыли. Затаив дыхание, я жду, когда Роман скажет хоть что-нибудь. Что угодно.

Он гладит меня по лицу, убрав непослушную прядь, потом наклоняется и целует меня в лоб. Я вся дрожу.

– Пожалуйста, помни: ты – не отец. Слышишь? Я знаю тебя, Айзел. Ты бы никогда не сделала ничего подобного. – Он нежно охватывает мое лицо руками.

– Но почему же тогда я так скучаю по нему? – Мой нос почти упирается в его, и я хочу отвернуться, спрятать глаза, но не могу.

Он прижимает меня к себе, обнимая.

– Потому что ты человек. Не бывает полностью плохих или полностью хороших людей. У вас с отцом было много счастливых минут. Конечно, ты по нему скучаешь.

– Потому-то и хотела увидеться с ним напоследок, понимаешь? Не только ради того, чтобы выяснить, похожа ли я на него, но и чтобы он знал: я тоскую по нему и мне больно оставлять его одного. Как бы все ни запуталось, мне нужно его прощение.

Роман проводит рукой по моей спине, задержавшись у лопаток.

– Я уверен: он не винит тебя, Айзел. И не сомневаюсь: он по-прежнему тебя любит. И всегда будет любить.

От этих слов я совсем раскисаю. Роман еще крепче обхватывает меня руками, и я реву, уткнувшись в его многострадальную футболку. Так мы и сидим: я плачу, он гладит меня по спине. Мне кажется, что проходит несколько часов. Наконец я успокаиваюсь, отлипаю от него и вытираю глаза:

– Прости!

Моя рука снова оказывается в его ладонях.

– Тебе не за что просить прощения.

Проглотив комок в горле, я поднимаю глаза в небо, принявшее мрачный оттенок индиго – солнце садится. Не хочу, чтобы этот вечер кончался, какие бы новые дни ни ждали впереди. Закрыв глаза, я замираю на несколько мгновений, а когда открываю, вижу, что Роман уставился на землю.

– Спасибо, – шепчу я.

– За что?

– За понимание.

Роман слегка приобнимает меня, словно бы говоря «не за что», но я-то знаю: есть за что.

– Я видела твой рисунок, – медленно говорю я.

– Он еще не закончен! – Его глаза вспыхивают удивлением.

Достав листок из кармана, я разворачиваю его:

– По-моему, закончен.

– Оставь себе.

Знаю, это должно бы меня порадовать, но на самом деле пугает. Он говорит, словно прощаясь.

– Жаль, что я не умею рисовать.

Глядя вдаль, Роман трет затылок.

– Не сомневаюсь: умеешь.

– Не так, как ты, – шепчу я. – Мне бы тоже хотелось нарисовать тебя таким, каким я тебя вижу.

Я бы изобразила парня с самой притягательной улыбкой и с самыми добрыми руками, с глазами, которые то мрачнеют, то лучатся светом. Нарисовала бы того, кто достоин увидеть океан.

Но, кажется, у Романа мощное шестое чувство, и он распознает мое предательство – с тоской поворачивается к машине.

– Нам пора ехать.

Ветер обдувает мне лицо, все еще мокрое от слез. Роман стоит, закинув руку за голову – футболка парусит на ветру, на окаменевшем лице застыла мука. И я понимаю: он думает о Мэдди. О прыжке головой вниз в Огайо, о смерти.

И мне снова хочется разрыдаться.

По пути домой я заставляю его договориться о встрече в ближайшие дни. Это, конечно, уловка с моей стороны, но он соглашается с доводом, что нам нужно согласовать содержание наших предсмертных записок. Я едва могу говорить об этом и не сомневаюсь: он прекрасно понимает, что я лгу, но никто не говорит ни слова.

После неискреннего разговора о планах на неделю остаток дороги домой проходит в молчании. Я не пытаюсь включать радио – сейчас даже Реквием Моцарта меня не утешит. Когда мы уже подъезжаем к дому, Роман неожиданно говорит:

– Сегодня ты спала в носках.

– Что? – Я глушу мотор и таращусь на него. Он глядит в окно, вжавшись в дверь, словно хочет отодвинуться от меня как можно дальше.

– Ты говорила, что не можешь спать в носках, помнишь? Но этой ночью прекрасно заснула.

Не пойму: он это серьезно?

– Э-э… Ты это к чему?

Он медленно поворачивается ко мне, глаза широко открыты и подернуты влагой.

– К тому, что ты можешь изменяться. Как все живые существа. Помни, Айзел, – ты меняешься.

– Это всего-навсего носки.

– И все равно изменение, – пожимает он плечами.

Я хочу сказать ему, что и он может не отставать от других живых существ. Твердо знаю: может. Но крепко прикусываю язык. Выйдя из машины, помогаю ему разгрузить багажник. У меня нет привычки молиться, но я отчаянно прошу, чтобы миссис Франклин не вышла нас встречать. Надеюсь, мелодрама по телевизору увлечет ее больше, чем та, что разыгрывается сейчас на пороге ее дома.

– Что ты пытаешься сказать, Роман?

Губы выгибаются знакомой кривой улыбкой:

– Ничего, это просто наблюдение. – Его глаза больше не кажутся такими печальными. Они вообще никакие – совсем пустые, и это разрывает мне сердце. Роман широко раскидывает руки и обнимает меня. – Пока.

– Погоди, так мы забились на четверг или на пятницу? Когда тебе удобнее?

Он не отвечает, только расцепляет руки, выпуская меня, и идет по дорожке к дому, неся рюкзак, палатку, сумку-холодильник и корзинку для перекусов. Я дергаюсь помочь – ему явно тяжело тащить все сразу, но, кажется, он не хочет, чтобы я крутилась рядом. Как же я мечтаю, чтобы он этого захотел!

– Я расскажу тебе, что выясню насчет папы! – кричу я.

Сейчас мне уже все равно, услышит ли меня его мать. Впервые в жизни отец волнует меня меньше всего. Роман скидывает барахло на крыльце и машет мне на прощанье, не оборачиваясь.

Мне нужно придумать какой-то способ заставить его обернуться. Ко мне и не только.

Понедельник, 1 апреля

Осталось 6 дней

После школы я набираю номер, оставленный Джейкобом. Я уже звонила по нему в воскресенье, после того как отвезла Романа домой, но никто не брал трубку, а оставить сообщение я не решилась.

Свернувшись на сиденье, я прижимаю телефон к уху. После пары гудков раздается тоненький голосок:

– Психиатрическая клиника Святой Анны, Тара у телефона. Чем могу вам помочь?

Я проглатываю слюну.

– Э, здравствуйте, Тара. Меня зовут Айзел Серан, я дочь Омера Серана. Мне сказали, его перевели из Исправительного учреждения Мак-Гриви к вам, и… – я говорю торопливее, чем надо. Это от страха: если не выпалю все сразу, она повесит трубку, и мне уже никогда не удастся найти отца.

– Понятно, – сухо отвечает женщина. – Вы несовершеннолетняя?

– Что?

– Вам еще нет восемнадцати лет?

Я подумываю, не соврать ли.

– А какое это имеет значение?

– Я не уполномочена сообщать несовершеннолетним любые сведения о пациентах. Я вообще не уполномочена разглашать конфиденциальную информацию по телефону.

– Но… – я прикусываю нижнюю губу, – что же мне делать? Я так хочу увидеть папу.

Я слышу ее вздох:

– Если твой отец – наш пациент, что я не имею права подтвердить, тебе нужно попросить своего опекуна позвонить нам, чтобы договориться о посещении. Посещения допускаются или не допускаются в зависимости от состояния пациента.

– И вы ничего больше не можете сообщить? Даже намекнуть, здесь ли папа или нет?

– Думаю, тебе полезно поговорить с мамой о посещении нашей больницы. – Новый вздох. – Она может позвонить по этому же телефону.

Мои губы трогает слабая улыбка.

– Спасибо!

– Пожалуйста. Всего хорошего! – Тара вешает трубку.

Убрав телефон в карман, я откидываю спинку кресла и прислоняюсь к ней. Солнце играет с облаками в гляделки, брызгая лучиками мне в лицо. Надо поговорить с мамой о папе.

Я представляю свой визит к нему. Интересно, он будет в белой рубахе? Или, хуже того, в наручниках? Поморщившись, я пытаюсь представить его лицо, но вижу только человека, живущего в моей памяти. Того, кто никогда не забил бы до смерти подростка бейсбольной битой. Наверное, в глубине каждого из нас таится тьма, но некоторые справляются с нею лучше других.

То, что сделал отец, неправильно, ужасно, непростительно, но, может быть, и для него в этом мире найдется надежда. Может быть, если он получит необходимую помощь, им удастся воскресить человека, который познакомил меня с токкатами Баха и спал на стуле в моей комнате, когда я боялась темноты.

А если есть надежда для моего отца, то и у меня есть шанс. Может быть, у нас с ним действительно сидит внутри один и тот же черный слизняк, но я могу победить эту мерзость. Я должна постараться ради отца. И ради себя.

Я возвращаю кресло в рабочее положение и поворачиваю ключ зажигания. Надо поговорить с мамой. Выезжая со школьной парковки, обещаю себе: я стану сильнее своей печали. Сделаю все возможное, чтобы стать девушкой с того рисунка: девушкой с глазами, сияющими надеждой.

Понедельник, 1 апреля

Осталось 6 дней

Дома я застаю маму за чисткой картошки. Прохожу к буфету и роюсь там в надежде найти батончик с шоколадной крошкой.

– Айзел, – коротко машет мне рукой мама.

Повернувшись к ней с пустой коробкой из-под батончиков, жалуюсь:

– Майк вечно берет последний и не выкидывает коробку. Это бесит.

Мама слабо улыбается. Ее темно-русые волосы заплетены в нетугую косу. С такой прической, открывающей ее широкий лоб и высокие скулы, она как никогда похожа на Джорджию. Отложив картофелечистку, мама вытирает руки:

– Мы можем поговорить?

Похоже, она не собирается отвечать на мою жалобу про батончики. Я ставлю коробку на стол:

– Конечно.

– Сегодня звонили из «ТМК». Мистер Палмер спрашивал, где ты. Пропустила субботу, и сегодня тоже должна быть твоя смена, правда ведь? – Голос ее звучит неуверенно, словно мама боится меня упрекать.

Но вообще-то она права: я забила на работу. Помнится, я решила, что если хочу умереть, то мне не нужно держаться за место – мертвецам деньги ни к чему. Но на самом деле, даже если прыжок с Крествилль-Пойнта не состоится, я уверена: больше ноги моей в «ТМК» не будет.

– Я бросаю работу.

– Что? – спрашивает она спокойным и размеренным тоном.

– Мам, ты можешь кричать на меня. Я – не он, понимаешь? Может, я и похожа на него, но это не значит, что закончу так же. – Глаза наливаются слезами, я изо всех сил пытаюсь их скрыть.

Мама отшатывается, словно от пощечины, и вскидывает руку к лицу:

– Ох, Айзел, деточка. – Она тянется ко мне.

Я позволяю ей обнять меня, но сама лишь прислоняюсь к ней, чувствуя, как она напрягается под моим весом.

Мама берет меня за руку и ведет к себе. Я не была здесь с тех пор, как переехала сюда. Это хозяйская спальня, но дело даже не в том: она не сильно больше нашей с Джорджией комнаты. На полу в углу я замечаю несколько грязных рубашек Стива, но вообще мама, кажется, прилагает все усилия, чтобы содержать комнату в порядке. Это ее единственное убежище от безалаберного хаоса, царящего в остальной части дома.

Мы усаживаемся на ее кровать, я упираюсь ладонями в одеяло с цветочками и разглядываю его: нитки вытерлись, отчего розы выглядят расплывчатыми, словно истекают кровью. Я верчу в пальцах выбившуюся нитку.

Мама отсаживается подальше, чтобы посмотреть мне в глаза:

– Айзел, у тебя с ним нет ничего общего.

Я чувствую, как бьется мое сердце, такое тяжелое, такое огромное. Представляю, будто оно – единственное, что не сожрал во мне черный слизняк. Воображаю, будто внутри меня пустота и все, что осталось, – лишь мое одинокое, отчаянно бьющееся сердце.

– Но мы с ним похожи.

Мама легонько поглаживает мою руку.

– Что ты имеешь в виду?

Делаю несколько вдохов, чтобы успокоить дрожащее дыхание.

– Я не могу избавиться от печали: она постоянно сидит во мне. И мне кажется, он тоже был все время печальным.

– Ох, деточка, – судорожно-тяжело вздыхает мама. Я наконец решаюсь взглянуть на нее и вижу, что мамины глаза покраснели от слез. – Почему же ты не говорила мне? Почему не пришла ко мне раньше?

Я вешаю голову, утыкаясь подбородком в грудь.

– Мне было страшно. – Голос ломается, и я чувствую в гортани соленый вкус слез. – Я боялась, что ты отошлешь меня куда-нибудь. Или того хуже – у тебя из-за меня станет еще больше проблем. Хватит с тебя и тех, что уже есть.

Мама снова притягивает меня к себе, и мы покачиваемся из стороны в сторону, не говоря ни слова. Она отпускает меня, утирая слезы:

– Не знаю, как это объяснить, Айзел, но думаю, я никогда не говорила с тобой, потому что боялась сказать не то, что нужно. – Она замолкает на мгновение, и ее губы дергаются. Мама явно хочет говорить дальше, но не произносит ни слова.

– Мам?

Она вздыхает.

– Боюсь, я до сих пор не знаю, что я хочу сказать. Или что должна сказать. Знаешь, когда ты была маленькой, я часто видела, как ты стоишь одна под деревом на школьном дворе в той синей курточке, которую тебе купил папа. Такая с маленькими желтыми уточками, помнишь?

Помню.

– Я приезжала туда за Джорджией и знала, что папа заберет тебя, но меня не оставляло чувство, что я должна что-то для тебя сделать. Ты выглядела такой одинокой, даже тогда. Мне хотелось выйти из машины и обнять тебя, поговорить с тобой, но я так и не решилась. А когда с твоим отцом случилось это несчастье, я позволила страху еще больше завладеть мною. Прости. Мне так жаль. Так жаль, что я не смогла стать сильнее ради тебя.

Она порывается взять меня за руки, но я убираю их. Слезы текут по моим щекам, я вытираю их рукавом и прочищаю горло.

– Я хочу навестить папу.

Мама не отвечает, уставившись в пол.

– Мам, я правда хочу его увидеть. Мне кажется, мне это поможет.

– Он теперь не в тюрьме, – медленно отвечает она, и ее пальцы смыкаются вокруг моей ладони. Теперь я не сопротивляюсь. – Его перевели в психиатрическую клинику.

– Я знаю.

Она вскидывает голову:

– Что?

– Я пыталась увидеться с ним в Мак-Гриви, и там мне сказали, что его перевели. А без тебя меня не пустят в Святую Анну.

Она поднимает ко рту кулак и прикусывает костяшки.

– Ты возьмешь меня? – не отступаюсь я.

Глубоко вздохнув, мама медленно протягивает руку и гладит меня по волосам – жест, хорошо знакомый Джорджии, которого, мне казалось, я не дождусь уже никогда.

– Не уверена, что это хорошая мысль, но я посмотрю, что можно сделать.

– Обещаешь?

Мама прикасается к моим запястьям.

– Обещаю. Но и ты должна кое-что сделать для меня.

– Что?

Наши руки уже крепко переплетены, а она еще сильнее их стискивает.

– Поговори со мной о своей печали, Айзел. Тебе нужна помощь специалиста?

Я отворачиваюсь от нее:

– Не знаю.

Сколько себя помню, меня страшила мысль о том, чтобы признаться кому-то в своих проблемах. Ведь я была уверена: все воспримут это как лишний аргумент в пользу моей тяжелой наследственности. Но теперь я осознаю: мне никогда уже не исправить то, что натворил отец. И ничего не поделаешь с тем, что меня не было в тот вечер рядом, чтобы его остановить. Каждый день моей жизни он все равно будет виновным в смерти Тимоти Джексона.

И, возможно, черный слизняк будет жить во мне всегда. Вдруг у меня всегда будут плохие дни, когда тяжесть будет казаться невыносимой. Но как бы банально это ни звучало, возможно, хорошие дни стоят того, чтобы пережить плохие.

Слишком долго я мнила свое прошлое будущим, страшась придумать что-то еще, стояла на месте, боялась собственной кинетической энергии. Наверное, пришло время для смелого воображения, для движения. Время сразиться со своей печалью.

Интересно, можно ли объяснить это Роману. Заставить его увидеть, что я переменила решение не потому, что захотела его продинамить, а потому, что решила бороться. Мне предстоит найти в себе смелость, чтобы быть с ним до конца честной.

– Я подумаю об этом, ладно? – наконец говорю я.

– Конечно, – кивает она. – Но даже если ты не станешь говорить со специалистом прямо сейчас, пообещай мне, что будешь общаться со мной. Нельзя все держать в себе, Айзел. Больше нельзя.

– Я знаю. – Я снова утыкаюсь маме в шею. Вдыхаю цветочный аромат ее духов, напоминающий мне о том времени, когда я была маленькой, когда тяжесть внутри меня еще не стала такой всепоглощающей, такой невыносимой. Наверное, так тьма и побеждает: убеждает нас запереть ее в себе, вместо того чтобы выплеснуть наружу.

Я не хочу, чтобы она победила.

Среда, 3 апреля

Осталось 4 дня

На литературе мы продвинулись от американских певцов депрессии к «Потерянному раю», перепрыгнув через Атлантическую лужу и перейдя от унылых американцев к не менее унылым англичанам.

Миссис Маркс явно влюблена в Джона Мильтона{ Джон Мильтон – английский поэт и философ XVII века. Самое известное произведение – поэма «Потерянный рай» о сотворении Богом мира, падении Адама и восстании Сатаны. – Прим. ред.}: она поминутно прижимает книгу к груди, словно младенца, которого один из нас собирается вырвать из рук безутешной матери и убежать с демоническим хохотом. Возможно, она многие годы добивалась разрешения изучать Мильтона на уроках и потому до сих пор ведет себя так, будто школьный инспектор вот-вот придет и прикроет всю лавочку.

Учительница меряет класс шагами. Это у нее такая фишка: рассадить нас полукругом и весь урок скакать вокруг.

– Как вы уже знаете, я алкаю крылатых фраз. Изящно выраженных мыслей.

Слово «алкаю» вызывает смешки по всему классу. Я тру глаза, изо всех сил стараясь не заснуть. В классе жарко и душно, а я и при нормальной-то температуре с трудом удерживаю внимание на миссис Маркс. Скашиваю глаза на часы: еще тринадцать минут – и физика!

– Но, как бы я ни любила афоризмы Джона Берримена, Сильвии Плат и Аллена Гинзберга{ Сильвия Плат и Аллен Гинзберг – американские поэты второй половины XX века. – Прим. ред.}, я неравнодушна к английской поэзии, – признается учительница под аккомпанемент новых стонов. Американская литература явно не снискала популярности в нашем классе. Вот так новость! – А Джон Мильтон может похвастаться званием автора моего самого любимого крылатого выражения всех времен и народов.

Она прерывает свое хождение по кругу, идет к доске и, схватив синий маркер, выводит:

[Разум], он в себе

Обрел свое пространство и создать

В себе из Рая – Ад и Рай из Ада

Он может{ Цитата дается в переводе Аркадия Штейнберга.}.

Зачитав цитату вслух, она поворачивается к классу:

– Кто скажет мне, что имел в виду поэт?

Стоны тут же смолкают, воцаряется гробовая тишина. Я перечитываю слова, эхом отдающиеся у меня в голове, и впервые за целый год раскрываю тетрадь по литературе в середине урока – она почти пуста, если не считать домашних заданий. В верхней части чистой страницы я записываю цитату из Мильтона.

– Айзел? – спрашивает миссис Маркс.

Поверить не могу, что она вызывает меня: словесница никогда меня не трогала, у нас было своего рода негласное соглашение. Я пожимаю плечами и тихо бормочу:

– Не знаю.

– Ну-ну, не стесняйся! – Она стучит маркером по белому пластику доски. – Я же вижу: ты что-то записываешь. У тебя должны быть какие-то соображения на этот счет, поделись ими.

Глубоко вздохнув, я перечитываю цитату в третий раз. Слова Мильтона словно бы приложили мой мозг о стену, заставив его искрить энергией.

– Это напоминает мне об Эйнштейне.

Класс вновь заходится фырканьем и стонами.

– Тишина! – рявкает миссис Маркс, – Продолжай, Айзел.

Знаю: самой же будет лучше, если остановлюсь. Еще неделю назад я бы так и сделала, но сегодня чувствую: во мне появилось что-то, не позволяющее молчать дальше.

– Я хотела сказать, что это напоминает мне теорию относительности Эйнштейна. Конечно, Мильтон говорит не о скорости света, а о восприятии жизни человеческим разумом.

Миссис Маркс одобрительно кивает, и я продолжаю:

– Но по сути, Мильтон и Эйнштейн говорят об одном и том же: наше восприятие субъективно, наши эмоции, наши взгляды – все зависит от точки зрения.

– Замечательно, Айзел! – восклицает миссис Маркс. – Тебе стоит почаще участвовать в наших дискуссиях.

К моему удивлению, по классу не пробегают шепотки и издевки, все молча слушают дальнейшие рассуждения миссис Маркс о «Потерянном рае». Перед самым звонком она раздает нам отрывки для чтения дома и, когда я уже выхожу, поднимает большой палец. Я киваю, улыбаясь глазами, и спешу по коридору в кабинет физики, чтобы успеть первой.

– Ой, Айзел. – Мистер Скотт вскидывает руки над головой. – Ни к чему так спешить.

– Извините, – отвечаю я, тяжело дыша, – просто хотела узнать, можно ли еще подать заявку на ту летнюю программу.

Его губы растягиваются в широкой улыбке:

– Да. Крайний срок – первое мая. Ты еще успеваешь. – Учитель подходит к столу и, вытащив из ящика буклетик, протягивает его мне, хитро подмигивая: – На случай, если потеряла тот.

Мне хочется сказать ему, что и первый по-прежнему у меня. А глянцевые страницы затерлись – так часто я их перелистывала, когда пыталась представить себя на месте этих улыбающихся ребят с огромными защитными очками на носу, что глядят в микроскоп или строят мост из зубочисток.

Пока я не смогла увидеть себя среди них, но уже допускаю подобную возможность. Нет, не так: чувствую в глубине потенциальную энергию для превращения в такую девушку.

Но я ничего не говорю мистеру Скотту – просто беру вторую брошюру и улыбаюсь:

– Спасибо.

Я уже иду на свое место, когда он спрашивает:

– Айзел?

– Да.

– Как продвигается ваш проект? Мне не терпится увидеть, что вы с Тайлером сотворили.

Ах да, мы же ездили в зоопарк. Кажется, с тех пор прошло сто лет.

– К десятому все будет готово.

– Отлично, жду с нетерпением, – улыбается физик.

Четверг, 4 апреля

Осталось 3 дня

Я еду к дому Романа, отправив сообщение, что скоро буду. Он не ответил, но такое с ним бывает.

Представляю его в комнате: развалился на кровати вверх животом, глядя на Капитана Немо, и рассеянно водит карандашом в альбоме. Интересно, он весь день молчит, как Капитан Немо, или все же говорит с ним? И если да, то делится ли мыслями обо мне? Хотела бы я выведать у черепашки все секреты хозяина.

Крепче вцепившись в руль, я напоминаю себе, что мне не нужно выведывать секреты Романа через кого-то. Потому что я хочу, чтобы он сам поговорил со мной. Потому что хочу быть до конца честной. На секунду оторвавшись от дороги, я бросаю взгляд на пассажирское кресло, где лежит только что купленная книга «Исследование пляжей Северной Каролины». Думаю, начну с того, что уговорю его съездить к океану, а дальше, глядишь, все сложится само собой.

Так и не получив ответа от Романа, я подъезжаю к его дому и пару минут сижу в машине, разглядывая знакомый почтовый ящик цвета жженого сахара. Отправляю еще одну эсэмэску и, не получив ответа, звоню. Никто не берет трубку.

Я подпрыгиваю на сиденье, услышав, что дверь дома открывается, но мгновенно расслабляюсь, когда вижу его маму. Надо выйти из машины и помахать ей.

– Айзел, – говорит она, подходя ко мне. На ней розовый свитер и шлепанцы с цветочками. – Что ты здесь делаешь?

Ее каштановые волосы собраны в узел на макушке, от чего она выглядит моложе обычного.

Я оправдываюсь, робко улыбаясь:

– Ой, да я тут была неподалеку и решила заехать – узнать, дома ли Роман. Мы еще на прошлой неделе договорились, что сегодня встретимся.

Миссис Франклин хмурит брови:

– Но Роман не дома.

– Правда? – Я стараюсь не выдать потрясения. Мне казалось, он никуда не ходил без меня.

– Да. Он сказал, что поедет к тебе.

Я чувствую, что стою с открытым ртом:

– Что?

Она обхватывает себя руками, словно ей внезапно стало холодно:

– Попросил разрешения взять мой джип, чтобы поехать в Лэнгстон. Не знаю, известно ли тебе, что Роману одно время не разрешали водить машину. Но теперь ему, кажется, намного лучше, с тех пор как он начал общаться с тобой, и я подумала… – Она затихает.

Ужасная мысль обрушивается на меня с силой цунами. Чувствуя, что тону, я бормочу:

– Можно мне подняться наверх?

Она молчит, недоуменно глядя на меня, но потом ее глаза округляются, и она спешит в дом. Я не отстаю.

Миссис Франклин несется через кухню, отпихивая с дороги стул и сбивая со стола чашку. Перемахнув через осколки, я догоняю ее на лестнице.

Сердце радостно подпрыгивает, когда я вижу, что его дверь открыта. Может быть, он внутри – лежит себе в наушниках, слушая отстойную попсу, и забыл про весь мир.

Миссис Франклин останавливается в проеме и издает низкий хрип, схватившись за сердце. Ноги наливаются свинцом, приковывая меня к месту, но я заставляю их зайти к нему в спальню.

Волоски на руках приподнимаются от беспокойства, а вид пустой кровати просто повергает в отчаяние. Поворачиваюсь к миссис Франклин – та, напротив, почти успокоилась. Я обыскиваю комнату в поисках следов Романа.

Кровать не застелена, бежевое одеяло скомкано в ногах. На подушке вмятина. Подойдя, я прикладываюсь к ней головой.

– Айзел, – дрожащим голосом спрашивает миссис Франклин, – тебе известно что-то такое, что надо бы знать и мне? – Она обхватывает себя руками. – Есть повод для беспокойства?

Не отвечая ей, я проверяю тумбочку, но, не найдя никакой записки, облегченно выдыхаю:

– Я не уверена.

Наклонившись, заглядываю под кровать. Ничего. Подхожу к Капитану Немо, и мое сердце обрывается при виде дополнительной миски еды. Обычно Роман ставил лишь одну, не две.

Я сильно прикусываю щеку. Может быть, он ошибся. Или Капитан Немо сегодня особенно голоден. Мозг подсовывает объяснения одно за другим, но дыра у меня в животе, которая разрастается все больше при виде плещущейся в воде черепашки, убедительнее всяких рациональных доводов.

– Нужно его найти! – мне кажется, что я кричу, но из меня вырывается лишь сдавленный шепот. Вылетаю из комнаты и скатываюсь вниз по лестнице, а миссис Франклин бежит за мной, хватает за руку и разворачивает к себе.

– Что происходит? – Она раскраснелась и задыхается.

– Боюсь, как бы Роман… – Я не могу взглянуть ей в глаза и просто звеню ключами от машины.

– Я еду с тобой.

Это не просьба, это требование. Я не хочу, чтобы она ехала со мной, но не знаю, как отказать ей. Как признаться ей хоть в чем-нибудь, когда вся вина на мне? Еще много дней назад я должна была рассказать ей о нашем плане, о нашем самоубийственном договоре.

Миссис Франклин хватается руками за приборную панель, чтобы не упасть, когда я резко газую, но ничего не говорит по поводу превышения скорости. Я гоню к Крествилль-Пойнту.

Женщина всхлипывает, а потом заходится рыданиями. Ее плечи содрогаются, она колотит кулаками по боковому стеклу:

– Это все моя вина!

«Это не ваша вина, а моя!» – кричу я мысленно. Сжав зубы, сосредотачиваюсь на дороге. Роман всегда требовал, чтобы я не отвлекалась от дороги.

– Он винит себя в гибели сестры, – плачет миссис Франклин.

Я знаю, я все знаю. Но не произношу ни слова.

– Но это только я виновата. Говорила ему это уже тысячу раз: это я заставила его сидеть с Мэдди. Слишком большая ответственность для шестнадцатилетнего. Мне не следовала оставлять их одних… вдвоем… – Она прячет лицо в ладонях. – Когда Роман ходил на консультации, я бывала там с ним. Мы снова и снова говорили, что мы с отцом отвечаем за жизнь своих детей, а не он, но он и слушать нас не хотел.

Я даже не киваю. Не могу выдавить ни слова. Останавливаюсь у края леса, осматриваюсь, отыскивая глазами красный джип Франклинов. И не вижу его нигде. Может быть, Роман поехал через лес – вряд ли он стал бы переживать из-за того, что это противозаконно и опасно.

– Скоро вернусь, – бросаю я.

– Я с тобой!

Я кидаю взгляд на ее шлепанцы.

– Но…

Она вылезает из машины, отбрасывая обувь в сторону:

– Это мой сын, Айзел. Я иду.

Женщина хватает меня за руку, и мы бежим сквозь лес, а она все сильнее сдавливает ее, так крепко, что мне кажется, у меня сейчас кровь остановится и пальцы отвалятся. Босыми ногами она наступает на колючие ветки, но не обращает внимания, не отставая от меня. Вскоре мы добегаем до поляны и утеса.

Я хочу найти здесь Романа и не хочу. Хочу броситься ему на шею и прижать к себе, вдыхать его хвойный запах и целовать брызги веснушек на затылке. И хочу вдарить ему со всей силы по животу, отвесить звонкую оплеуху за предательство. За то, что соврал мне, за то, что решил умереть без меня. Но у меня не выйдет ни того, ни другого, если мы не найдем его вовремя. Подо мной подгибаются колени.

– Ты не думаешь, что он… – спрашивает миссис Франклин хриплым от слез голосом. Я вижу, как она глядит вниз с обрыва на реку Огайо, медленно текущую под нами. Сомневаюсь, что мы бы увидели его, даже будь он там. В воде, с головой, колотящейся о камни, с переломанным позвоночником, мягким, как тряпка. Я прогоняю эти мысли из головы.

Он не умер. Он не может умереть. Я задумываюсь: почувствовала бы я, если бы он умер? Узнала бы, поняла бы на каком-то клеточном уровне? Уловило бы мое тело энергию, покидающую его тело и рассеивающуюся в пространстве? В первый раз за сегодня я стискиваю руку миссис Франклин, отвечая на ее судорожное пожатие.

– Мы должны его найти. И найдем.

Не знаю, почему я так говорю, – это скорее мольба, чем обещание. Она отпускает мою руку и крепко обнимает меня. Я чувствую запах теста и ванили.

– Ты ангел.

Эти слова повергают меня в отчаяние. Я не ангел, наоборот: я могла бы предотвратить это, должна была предотвратить. Я уже хочу признаться ей во всем, как вдруг меня осеняет:

– Вы сказали, что дали Роману ключи?

Она кивает.

Я бегу обратно к машине, миссис Франклин за мной. Даже не пытаясь пристегнуться, я резко давлю на педаль газа, и мы с ревом уносимся от Крествилль-Пойнта. Восемь минут кажутся часами. Подъехав к дому, я резко тяну на себя ручник и выскакиваю из машины.

Из-под двери гаража просачивается запах выхлопных газов, слышен слабый гул мотора. Дверь не поддается. Я в отчаянии пинаю ее.

Миссис Франклин за моей спиной вскрикивает и бежит к дому. Я все колочу по металлу, пока она не выбегает из дому, держа в трясущихся руках пульт и лихорадочно нажимая кнопку за кнопкой. Наконец дверь поднимается.

Красный джип заполнил выхлопом весь гараж. Сквозь дым я вижу Романа, обвисшего на руле: большие прекрасные глаза закрыты, он не двигается.

Ноги подкашиваются, и что-то внутри меня разрывается. Мое сердце.

Пятница, 5 апреля

Осталось 2 дня

Уже несколько часов я сижу в больнице, в комнате для посетителей, уставившись в мигающие под потолком флуоресцентные лампы и пытаясь прогнать воспоминание об обмякшем теле Романа. В помещении пахнет горелым кофе, хлоркой и солеными слезами. Никогда не думала, что страх и печаль могут иметь запах, пока не пробыла так долго в больнице.

Интересно, а у чувства вины есть запах? Отвратительная вонь, которую чувствуют родители Романа? Я сижу между ними, они не говорят ни слова, кроме того, что время от времени спрашивают, в порядке ли я. Как они могут по-прежнему переживать за меня? Неужели они не поняли, что я – часть проблемы, что я соучастница? Уверена: Франклины возненавидели бы меня, узнай они правду.

Они оба снова вошли в палату проверить, как Роман. К счастью, его состояние стабильно; он приходит в сознание и снова засыпает. Думаю, у него не было возможности рассказать им о моем двойном предательстве. О том, что я подвела и его, и родителей.

Я ерзаю в кресле; мокрое от пота кожаное сиденье липнет к ногам. Надо было надеть джинсы, а не шорты. Обкусывая кожу на пальцах, я осознаю, что все сильнее злюсь на Романа. Может, я и предатель, но ведь и он тоже: взял и попытался умереть без меня.

Мама Романа кладет руку мне на плечо, возвращая к действительности:

– Деточка, сестра говорит, Роман скоро проснется. Я сказала ей, кто ты, и она разрешила тебе зайти к нему на несколько минут, если хочешь. – Ее голос тихий, она словно колыбельную напевает. – Я объяснила ей, что именно ты спасла Роману жизнь. Если бы не ты…

Она обнимает меня, пряча слезы в объятиях.

– Мы так тебе благодарны. – Миссис Франклин выпускает меня и грустно улыбается. – Мы – твои вечные должники!

Я давлюсь воздухом, не в силах ничего ответить: мой рот словно бы набит зыбучим песком, и любое слово, которое я хочу сказать, засасывается в трясину черной дыры внутри меня.

– Все хорошо, милая. – Она гладит меня по голове рукой с безупречным маникюром, – не нужно ничего говорить. На тебя и так слишком много всего свалилось.

Она наклоняет голову, чтобы заглянуть мне в лицо.

– Ты ведь хочешь увидеть Романа?

Я заставляю себя кивнуть. Конечно, я хочу увидеть Романа – это все, чего я желаю.

И в то же время не знаю, как посмотреть ему в глаза.

Мы сидим с миссис Франклин еще несколько минут. Мистер Франклин возвращается из буфета с кофе для нее и печеньем для меня. Положив еду на столик рядом, я уже не прикасаюсь к ней.

Наконец к нам подходит медсестра с волосами цвета корицы и кивает миссис Франклин. Та указывает в мою сторону. Когда я пытаюсь встать, ноги снова прилипают к кожаному сиденью – словно кресло уговаривает меня не ходить, предостерегает.

Сестра ведет меня по кафельному коридору в палату Романа. Взгляд цепляется за открытки и пожелания, которыми облеплены соседние двери. А к одной вообще прицеплена целая связка желтых воздушных шаров. Мне это кажется глупым – веселым шарикам здесь не место.

Наконец сестра подходит к нужной двери, поворачивает металлическую ручку и заходит в палату. Я на мгновение замираю на пороге, стиснув руки, глубоко дыша, и проигрываю в голове Пятнадцатый концерт Моцарта.

– Заходи, милая, – приглашает сестра. Наверное, ей эта картина привычна: она все время видит посетителей, которые не могут вынести свалившегося на них груза, не в силах посмотреть правде в глаза.

При взгляде на Романа, лежащего на кровати, у меня сбивается сердце. Его долговязое тело не помещается на больничной койке – ноги немного свешиваются. Свет больничных ламп сделал его кожу почти прозрачной, под ореховыми глазами залегли большие темные круги. И глаза больше не кажутся золотыми – только тускло-зелеными.

– Айзел, – напряженно хрипит он.

Медсестра ободряюще улыбается и берет меня за плечо:

– Я буду за дверью, если вам что-нибудь понадобится.

Не находя в себе смелости посмотреть на Романа, я оглядываю комнату. Мама принесла ему Жюля Верна и альбом для набросков, а у кровати стоит ваза с ноготками. Только Капитана Немо нет, но думаю, в больницу не разрешается проносить черепашек, даже любимых.

Не считая цветов, книг и альбома, комната стерильно пуста. Никакого сходства с Крествилль-Пойнтом – это явно не то место, где Роман хотел умереть. Он не должен умирать в таком месте. Он вообще не должен умирать.

– Айзел, – повторяет он, уже громче, но все равно с невыносимой мукой.

Я смахиваю навернувшиеся на глаза слезы.

– Как ты мог?

– Ты же передумала – я видел. И я не хотел, чтобы ты умирала. Ты слишком много для меня значишь, чтобы я позволил тебе погибнуть. Я хочу, чтобы ты жила, Айзел. Потому-то и сделал все сам, чтобы спасти тебя.

Выставив подбородок вперед, я гляжу ему прямо в глаза. На жутко бледном лице проступают голубые вены. Он выглядит таким хрупким, словно его тело в любую секунду может рассыпаться.

– Спасти меня? Если бы ты хоть капельку переживал за меня, ни за что бы не сделал этого.

Я не сажусь рядом, но подхожу к Роману ближе, глядя, как он пытается покачать головой, – он едва может двинуть шеей. Подойдя еще ближе, я вижу, что горло у него распухло и посинело.

– Я должен был это сделать, Айзел. Я – не ты, я не заслуживаю жизни. – Он с тяжелым хрипом втягивает воздух. – Я не могу жить с тем, кто я есть. С тем, что стал причиной смерти Мэдди.

– Но как же седьмое апреля? И смерть в воде?

Теперь его черед отводить глаза.

– Я не хотел прыгать с Крествилль-Пойнта без тебя, это казалось мне неправильным. И потом, чем больше я думал об этом, тем больше понимал, что не должен умирать, как Мэдди, – так я словно бы что-то забирал у нее. – Он снова пытается покачать головой. – Не знаю, почему я выбрал машину. Просто у меня вдруг возникло чувство, что если не сделаю это прямо сейчас, то не смогу уже никогда.

Я прячу от него глаза, вжимаясь подбородком в грудь, проглатываю рыдания, но слезы все равно текут по щекам молчаливым потоком.

– Не плачь, – шепчет он. – Иди сюда.

Я не двигаюсь.

– Айзел, пожалуйста.

Глубоко вздохнув, сажусь на стул рядом с кроватью.

Он тянется ко мне, и я беру его за руку – такую слабую и вялую, не то что тогда на ярмарке, когда у меня даже пальцы онемели. Сейчас я чувствую свои пальцы, чувствую все. И мне так этого хочется! Потому что чувствовать – значит понимать, что живешь.

А я хочу жить.

– Я не могу потерять тебя, – наконец выговариваю я.

– Не говори так.

– Но это правда: я не могу тебя потерять. Роман, ты должен выбрать жизнь. Знаю: ничто и никогда не исправит случившегося с Мэдди, но ты не должен сдаваться!

Он пытается хмуриться. На это больно смотреть: я почти вижу, как стонут его мышцы под кожей. Вокруг глаз налились темные синяки, словно его долго били по лицу.

– Я не прошу тебя жить ради меня. Хотя это было бы здорово, потому что я тебя люблю. Можешь сколько хочешь говорить, что я использую слово в неправильном значении, но мне это не важно – это то, что я чувствую. И вообще речь не обо мне. Я хочу, чтобы ты жил ради себя самого, потому что знаю, как много тебя ждет. Тебе столько предстоит открыть и пережить. И ты заслуживаешь всего этого, как бы ты сам себя ни обделял. И я пришла сюда сказать, что ты этого заслуживаешь. Знаю, я несу ужасную пошлятину. Поверь мне, еще полтора месяца назад я бы надавала себе по губам за такую чушь, но, узнав тебя… – Я запинаюсь на мгновение. – Встреча с тобой помогла мне увидеть все иначе. Саму себя увидеть иначе. И все, что я хочу, – чтобы ты увидел самого себя, как и я.

После такой долгой речи я чувствую себя опустошенной, сдувшейся. Знаю, для большинства людей в слове «опустошенный» заключен негативный смысл, но я опустошена в самом лучшем смысле этого слова. Я словно бы долгое время держала все эти тайны в себе, а теперь выпустила их – и чувствую легкость, свободу. Сказав Роману, что люблю его, я выпустила этот положительный заряд во Вселенную – и теперь осталось только ждать, когда он заискрится, когда заставит нас двигаться.

Роман издает тихое шипение, словно пытается сказать что-то, но вдруг его глаза закрываются и дыхание выравнивается – он заснул. Я еще некоторое время сижу рядом, держа его за руку. Мне немного неловко подсматривать, как он спит, но ничего не могу с собой поделать: я боюсь, стоит мне отвести от него глаза – он исчезнет.

Грудь Романа поднимается и опускается, он кажется таким слабым, и все же он жив. А больше мне ничего и не надо. Глядя на него, я ловлю себя на мысли, что хотела бы видеть сквозь его кожу, заглянуть внутрь него. Чтобы проверить, действительно ли там только пустота и мрак или же есть что-то еще.

Воскресенье, 7 апреля

Осталось 0 дней

Сегодня тот самый день: годовщина смерти Мэдди. Мне пришлось собрать все свое мужество, чтобы приехать в больницу, но я знала, что если не приду, не прощу себя никогда.

Впервые за три года на мне не джинсы. С серой рубашкой в полоску я тоже распрощалась – вместо нее выпросила у Джорджии простое черное платье и заплела косу. Не думаю, конечно, что Роману сейчас важно, как я выгляжу, но зато это важно мне. И я пытаюсь показать ему это.

Каблуки серебристых туфелек (тоже привет от Джорджии) цокают по плиткам больничного коридора. Заглянув в дверь, я вижу его родителей, собравшихся у постели сына.

– О, Айзел! – радостно улыбается мне мама Романа. Я начинаю верить, что ее доброта не просто маска, как он утверждает, – она действительно переполнена любовью.

Мистер Франклин обнимает ее и, увидев меня, прижимает жену к себе еще сильнее.

– Входи. – Его голос не столь эмоциональный, но и в нем я не чувствую холода.

Роман смотрит на меня, не говоря ни слова. Может быть, у меня разыгралось воображение, но готова поклясться: в его глазах оживление. Вокруг них все еще видны синяки, но уже не такие пугающие, как в пятницу.

– Я вообще-то проголодалась, а ты? – спрашивает миссис Франклин мужа.

Секунду он недоуменно смотрит на нее, но быстро понимает намек:

– О да, ужасно!

Мама Романа поворачивается ко мне:

– Деточка, не присмотришь за Романом пару минут, пока мы сбегаем перекусить?

– Нет проблем! – Я улыбаюсь ей, давая понять, что ценю ее доброту и благодарю за разрешение видеться с Романом, за то, что включила меня в список допущенных посетителей, за то, что считает меня членом семьи.

Поцеловав сына в лоб, миссис Франклин уводит мужа из палаты, а я сажусь на стул рядом с кроватью.

– Мне надо быть на ее могиле. – Говорить Роману еще тяжело, но голос уже сильнее, чем два дня назад. – Сегодня как никогда я должен быть там.

– Она и без этого знает, что ты помнишь о ней.

– Ты действительно в это веришь?

Я киваю:

– Да. Может, физически ее тут и нет, но она все равно здесь. И хочет видеть тебя счастливым, я знаю.

Он несколько мгновений молчит, неподвижно лежа под одеялом, натянутым до подбородка. Мы молча глядим друг на друга, пока он не решается:

– Когда я выйду отсюда, ты пойдешь со мной?

– На ее могилу?

Его губы беззвучно дергаются, но я понимаю, что это «да».

– Я пойду с тобой куда угодно. – У меня горит лицо: я не привыкла говорить такие вещи, но от улыбки, медленно расцветающей на его лице, все мое смущение улетучивается. – Видишь, я все так же изрекаю ужасные пошлости.

Он сипло смеется.

– И кстати. – Я достаю из сумки книгу о пляжах Северной Каролины и кладу ему на поднос с едой, чтобы он мог увидеть. – Я тут подумала: может быть, когда ты поправишься, съездим туда?

При взгляде на книгу его глаза загораются, превращаются из грязно-зеленых в темно-золотые.

– К океану, – добавляю я.

Ничего не отвечая, он берет книгу и листает, пытаясь делать вид, что нисколько не заинтересовался. Но я-то вижу, что на некоторых страницах он задерживается.

Наконец он спрашивает:

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем ты так стараешься, если знаешь, что я безнадежно сломан?

Пожимая плечами, я иду к столику, где его мама положила книги и альбом. Взяв его, возвращаюсь на стул и перелистываю страницы.

– Зачем? – повторяет он.

Я просматриваю наброски и потом заставляю себя поднять глаза на него:

– Потому что любовь к тебе спасла меня. Помогла мне увидеть себя иначе, увидеть иначе весь мир. Теперь я – твой должник.

Он не успевает ответить – в дверь стучат.

– Можно? – раздается профессионально строгий голос.

Дверь открывается, и на пороге показывается женщина не в халате или больничной униформе, а в черных брюках и белой блузке.

– Ты, должно быть, Айзел. Привет, Роман, как себя чувствуешь сегодня?

Роман молча глядит на нее.

Она легонько берет меня под локоть.

– Не подождешь нас в коридоре?

Кивнув, я выхожу из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Меряя шагами коридор, пытаюсь представить себе их «общение»: каменное лицо Романа и врача, которая из кожи вон лезет, чтобы вытянуть из него ответы.

Я делаю уже двадцать третий разворот, когда женщина наконец показывается из-за двери, смахивая прядку волос со лба.

– Меня зовут доктор Стэд. – Она протягивает руку, я вяло пожимаю ее.

– Айзел, как вы уже знаете. Вы работаете с Романом?

– Да, – кивает она.

Хорошо.

– Надеюсь, вы сможете – как это называется? – установить с ним контакт.

Не улыбаясь, она каким-то образом умудряется выглядеть дружелюбно. Интересно, их этому в медицинских колледжах учат?

– Сделаю все, что в моих силах. А в моих силах многое. – Доктор Стэд достает из кармана маленькую визитку на мягкой бумаге и протягивает ее мне. Я пробегаю пальцами по выпуклому тексту.

– Если захочешь поговорить или если что-то понадобится, звони мне.

Взгляд светлых глаз спокойный и теплый. Интересно, знает ли она о Крествилль-Пойнте, о нашем соглашении? Что Роман рассказал ей про нас?

– Спасибо, – тихо отвечаю я, убирая карточку в карман. Женщина уходит, звонко цокая каблучками.

Вернувшись к Роману, я натыкаюсь на его холодный взгляд.

– Что?

– Ты что, серьезно считаешь, будто я должен с ней разговаривать?

Я сжимаю визитку в руке.

– Ты рассказал ей про нас?

– Что?

– Ты знаешь что…

Роман садится на кровати, опираясь о железную спинку. Видно, что это стоит ему больших усилий, но он справляется.

– Нет, я ничего ей не сказал. И не собираюсь.

Я снова сажусь на стул рядом с ним.

– Возможно, это было бы не так уж и плохо.

Он вздыхает, и могу поклясться: я слышу, как мышцы в его горле пронзает боль. Во что же превратились его внутренние органы: отравленные, все в гематомах! Я прогоняю непрошеное видение.

– Не уверен, что узнаю тебя, – говорит он.

Я прикусываю нижнюю губу:

– Но это нечестно. Хорошо, не говори с ней, но со мной-то можно?

Роман не отвечает. Я встаю и снова подхожу к полке, снимаю «Двадцать тысяч лье под водой».

Вернувшись на место, открываю книгу – плотная бумага легко перелистывается – и начинаю читать ему вслух. Сперва мой голос немного дрожит, но вскоре я вхожу в ритм. Украдкой поднимая глаза, я вижу, что он смотрит на меня, постепенно расслабляясь, увлекаясь сюжетом.

Дав мне закончить вторую главу, Роман останавливает меня:

– Айзел?

– Да?

Он подползает к краю кровати, медленно и с усилием.

– Иди сюда. – Он протягивает ко мне руки, обнимая мое лицо. Я наклоняюсь и встречаюсь губами с его – потрескавшимися и распухшими, но мягкими, нежными, прекрасными.

– Я поговорю с тобой, – шепчет Роман, – обещаю.

Глядя в его золотисто-зеленые глаза, я не знаю, верю ли ему сейчас. Понимаю, что он все еще сломлен, невероятно печален, но, пока он держит меня за руку, я чувствую обещание счастья в его неровном слабом пульсе.

– Помнишь, ты говорила, что благодаря мне увидела себя иначе? – спрашивает он, по-прежнему сжимая мое лицо в ладонях.

– Да.

– Я потому и нарисовал тебя такой. Чтобы показать тебе ту, кого вижу я, а не ту, какой ты себя считала.

Я моргаю, словно от яркой фотовспышки, и, залитая ослепительно-белым светом, чувствую себя такой обнаженной, какой не была за всю свою жизнь. Я знаю: он видит меня насквозь, каждую клеточку, но это не пугает меня. Сердце трепещет, когда я осознаю, что наслаждаюсь светом – после стольких лет в тени.

Роман смотрит на меня, внимательно изучая мое лицо.

– Думаю, я хочу увидеть мир иначе. – Он осекается, и его глаза снова заволакиваются печалью.

В комнате так тихо, что слышно гудение лампы под потолком.

– Но все равно он – полный отстой, правда? – добавляет Роман, помолчав.

– Да, я знаю. – Все мое тело наполняется болью за него, и я молю, чтобы в моих силах было сделать хоть что-то, но одновременно понимаю: единственное, что я могу сделать, – это остаться с ним.

– Почитать еще? Этот мир, – я указываю на книгу, – выглядит не таким уж отстойным.

– Это ты сейчас так говоришь, но подожди: то ли еще будет…

Подмигнув морскому чудовищу, которое пялилось на меня с книжной страницы, я пристально смотрю на Романа:

– Я подожду, если ты обещаешь подождать.

Он стискивает мою руку:

– Обещаю.

Послесловие автора

Я начала писать эту книгу в январе 2013 года после смерти одного из моих очень близких друзей, оказавшись во мраке. В какой-то степени работа над этим проектом была способом справиться с моими чувствами. Кроме того, «Мое сердце и другие черные дыры» было для меня также рассказом о людях, понимающих тебя, понимающих тебя всего, даже самые пугающие и «ненормальные» твои стороны. Это роман о людях, которые приходят в вашу жизнь, когда вы меньше всего их ждете, самыми странными путями, и меняют в ней все, – и о том, как важно впустить этих людей, открыться им. Это роман о людях, позволивших вам иначе взглянуть на себя, и об истинной силе человеческих отношений.

Хотя моя история заканчивается на ноте надежды, дорога к восстановлению длинна и требует много времени. Во многих случаях борьба с депрессией продолжается всю жизнь. Тем из вас, кто, возможно, переживает эмоции, схожие с чувствами Айзел и Романа, я хочу сказать: какими бы потерянными вы себя ни чувствовали, вы не одиноки. Если у вас появились мысли о самоубийстве, вы должны срочно начать лечение. Пожалуйста, пожалуйста, обратитесь к кому-нибудь и поговорите. Как бы вам ни было страшно рассказывать о том, что происходит с вашим сознанием, я надеюсь, вы найдете в себе силы это сделать. Самый могущественный дар человека – это его голос.

Те из вас, кто почувствовал, что ваш друг борется с депрессией, – пожалуйста, обратитесь к нему. Понимаю, это может казаться «неудобным», но откровенный разговор об этих проблемах поможет нам начать борьбу с клеймом, которым традиция помечает людей, страдающих от депрессии и мыслей о самоубийстве. Лучшее, что вы можете сделать для своего друга, – поговорить с ним или с его родителями или опекуном. Побуждая их выговориться, вы, возможно, поможете им вывернуть на путь восстановления.

Наконец, я надеюсь, что эта история напомнила вам о самых важных людях в вашей жизни. Дарите им любовь, будьте добры с ними и помните, что жизнь – очень хрупкая штука. Я желаю вам всем очень «кинетической» и прекрасной жизни.

Благодарности

Бесконечные благодарности Бренде Боуэн, моему потрясающему агенту, которая изменила всю мою жизнь, согласившись принять рукопись, и помогла мне воплотить мои самые смелые мечты. Я навсегда благодарна Вам за Ваше руководство, здравый смысл, энтузиазм и веру в мою работу и никогда не перестану говорить Вам спасибо. Также огромное спасибо всей команде «Гринбургер-Ассошиэйтс», особенно Стефани Диаз и Венди Гу.

Глубочайшая признательность моему любимому редактору, Алессандре Балзер, за точные, великолепные предложения и за тактичнейшую и вдохновляющую форму, в какой она умеет их подать. Работать с Вами – просто мечта. Огромное спасибо всем остальным в «Балзер и Брэй» и «Харпер Коллинз» – это большая удача, что вы на моей стороне.

В жизни мне очень везло с учителями. В частности, я бы хотела поблагодарить Криса Линча и Пэт Лоури Коллинз за их великодушное наставничество при подготовке мною диплома. Я бы также хотела сказать спасибо моей учительнице литературы Конни Смит, которая побудила меня последовать за мечтой стать писателем. Не меньшую благодарность я хочу выразить и своим бывшим ученикам: я рада, что у меня была возможность узнать каждого из вас.

Благодарю доктора Энтони Кавальери из Детской больницы Цинциннати за консультации и проверку рукописи.

Невероятная благодарность Бренде Сент-Джон Браун, первой читательнице рукописи, за ее бесценный отзыв. Передаю привет всем дамам с #twitterbloc, бывших моими соучастницами в этом поразительном путешествии с самого начала, особенно Кайле Олсон. Привет всем коллегам-дебютантам 2015 года – это были бешеные скачки! В частности, я хочу поблагодарить членов сообщества #beckminavidera: Бекки Альбреталли (Jim), Дэвида Арнольда (Big D) и Адама Сильверу (Kareem) – это невероятная удача – иметь таких прекрасных и веселых друзей, как вы (Бекки, я не перестану слать тебе файлы про Сейлор Мун). Я также хочу поблагодарить Frenchman Fifteens за поддержку – мне бесконечно повезло стать частью такой легендарной группы ужасно талантливых женщин. Особая благодарность Ким Лиггетт, которая отвечает на каждое электронное письмо и помогает мне прогонять все сомнения – давайте построим этот туннель? Также огромное спасибо Александре Перротти (моей подруге навеки, с которой мы обмениваемся музыкой с пятнадцати лет). Рене Сабо, Эрике Кауфман, Саре Фаризан и Кристану Хоффману за всю их поддержку – виртуально и лично.

Бесконечные благодарности моей прекрасной семье по обе стороны Атлантики и в других странах. В частности, большое спасибо дедушке (научившему меня выращивать помидоры), бабушке (которая встречала все повороты моей жизни без удивления, чем всегда невероятно меня поддерживала) и брату, Брэндону Хадеру, моя бездонная любовь к которому вдохновила меня на написание сцены дня рождения. Безмерная благодарность папе, пожертвовавшему столько сил, чтобы я могла воплотить свои мечты.

Мама, ты заслуживаешь отдельного абзаца, потому что именно благодаря тебе я люблю истории. Ты без устали прочитывала каждое слово, когда-либо написанное мною, всегда находя точную грань между честностью и ободрением. Спасибо тебе за все!

И, наконец, громадное спасибо Грегори Варге. Спасибо тебе за то, что верил: этот миг наступит, даже когда я теряла веру. Спасибо, что был моим прожектором в темноте. Все, что я написала, – в каком-то смысле любовное послание тебе.

Психологическая помощь подросткам в трудных ситуациях

Телефоны горячих линий

Общероссийский детский телефон доверия, работает круглосуточно

8-800-2000-122

Линия помощи «Дети онлайн», открыта с 9 до 18 часов по московскому времени по рабочим дням

8-800-25-000-15

Бесплатная кризисная линия доверия, действует круглосуточно

8-800-333-44-34

Экстренная медико-психологическая помощь в критической ситуации.

8-495-205-05-50

Интернет-ресурсы

Психологическая помощь подросткам в режиме онлайн

www.твоятерритория. онлайн/

Сообщество в соцсети «Вконтакте»

vk.com/tvoya_territoria

Сайт психологической поддержки для детей и подростков

помощьрядом. рф

pomoschryadom.ru

Интернет-служба экстренной психологической помощи МЧС России

www.psi.mchs.gov.ru

Content

Жасмин Варга
Мое сердце и другие черные дыры

Вторник, 12 марта

Среда, 13 марта

Среда, 13 марта

Среда, 13 марта

Четверг, 14 марта

Четверг, 14 марта

Пятница, 15 марта

Суббота, 16 марта

Суббота, 16 марта

Понедельник, 18 марта

Среда, 20 марта

Четверг, 21 марта

Пятница, 22 марта

Суббота, 23 марта

Суббота, 23 марта

Вторник, 26 марта

Среда, 27 марта

Среда, 27 марта

Пятница, 29 марта

Суббота, 30 марта

Суббота, 30 марта

Суббота, 30 марта

Воскресенье, 31 марта

Воскресенье, 31 марта

Воскресенье, 31 марта

Понедельник, 1 апреля

Понедельник, 1 апреля

Среда, 3 апреля

Четверг, 4 апреля

Пятница, 5 апреля

Воскресенье, 7 апреля

Послесловие автора

Благодарности

Психологическая помощь подросткам в трудных ситуациях