Кристи Агата

Тайна египетской гробницы

Агата Кристи

Тайна египетской гробницы

Мне довелось участвовать вместе с Пуаро в расследовании одного из самых сенсационных и драматических уголовных дел, с какими нам приходилось сталкиваться. Это был ряд загадочных смертей ученых, которые нашли и вскрыли в Египте гробницу фараона Менхер-Ра.

Произошло это вскоре после того, как была обнаружена лордом Карнарвоном знаменитая гробница Тутанхамона. Группу археологов, о которой идет речь, возглавлял сэр Джон Уиллард, а финансировал экспедицию мистер Блейбнер из Нью-Йорка.

Раскопки велись в районе пирамид Гизы под Каиром. Ученые случайно натолкнулись на несколько могильных склепов. Это привлекло к себе большой интерес — как выяснилось, это была гробница Менхер-Ра, одного из самых малоизвестных фараонов восьмой династии — периода начала распада Древнего Египта. Открытие гробницы широко освещалось в прессе.

Но очень скоро произошло событие, поразившее своей неожиданностью многих людей: сэр Джон Уиллард скоропостижно скончался на месте раскопок от сердечного приступа.

Наиболее падкие на сенсацию газеты немедленно воспользовались этим. Они вытащили на свет божий всякие старые легенды о судьбе сокровищ египетских пирамид, не забыв и связанных с этим суеверий и анекдотов. Снова стали с жаром вспоминать о злополучной мумии из Британского музея — всю эту старую, замшелую историю, которая в свое время была спокойно опровергнута музеем, но долго еще имела широкое хождение в публике.

Не прошло и двух недель после смерти сэра Джона Уилларда, как скончался от острого заражения крови мистер Блейбнер. А еще через несколько дней в Нью-Йорке застрелился его племянник. «Проклятие Менхер-Ра» стало главной темой разговоров повсюду, и таинственные магические силы давно ушедшего в небытие Древнего Египта словно снова возродились и стали превозноситься до небес легковерными людьми.

Именно в это время Пуаро получил коротенькую записку от леди Уиллард, вдовы умершего археолога, руководителя раскопок Менхер-Ра. Она просила Пуаро приехать к ней на Кенсингтон-сквер. Я поехал вместе с ним.

Леди Уиллард была высокая, худощавая женщина, облаченная в глубокий траур. Ее осунувшееся, изможденное лицо без слов говорило о недавней тяжелой утрате.

— Очень любезно с вашей стороны, что вы приехали так быстро, мосье Пуаро.

— Я к вашим услугам, леди Уиллард. Вы хотели бы со мной посоветоваться?

— Насколько я знаю, вы детектив, но я хотела поговорить с вами не только как с детективом. Вы человек со свежим взглядом на жизнь, я это знаю. У вас есть воображение, есть знание людей и опыт. Скажите же мне, мосье Пуаро, что вы думаете о сверхъестественных силах?

Пуаро ответил не сразу. Казалось, он обдумывал заданный вопрос. Наконец он сказал:

— Мне бы хотелось, чтобы мы поняли друг друга правильно, леди Уиллард. Ведь это не самое главное, о чем вы хотели меня спросить. Ваш вопрос имеет отношение к определенному лицу, не правда ли? Речь идет о смерти вашего супруга?

— Да, это верно, — подтвердила она.

— И вы хотели бы, чтобы я занялся расследованием обстоятельств его смерти?

— Я хотела бы, чтобы вы помогли мне твердо понять, что в газетах можно отбросить как явный вздор и что там основано на неопровержимых фактах. Умерло три человека, мосье Пуаро. Конечно, каждая из этих смертей, взятая отдельно, может быть объяснена. Но если рассматривать их вместе, — согласитесь, это почти невероятное совпадение! И все это произошло в течение одного месяца после вскрытия гробницы! Я допускаю, что это — пустое суеверие, но ведь может же быть здесь и какое-то могущественное древнее проклятие, действие которого еще не разгадано современной наукой. Факт остается фактом — три человека умерли один за другим! И я боюсь, мосье Пуаро, я ужасно боюсь, что на этом дело не кончится.

— За кого же вы боитесь?

— За сына. Когда пришло известие о смерти мужа, я была больна. Поехал мой сын, только что окончивший Оксфорд. Он и привез домой тело отца. Но теперь он снова уехал в Египет, не внял никаким моим просьбам и мольбам. Его настолько увлекла работа там, что он решил занять место отца и довести дело до конца раскопки. Вы можете считать меня глупой и легковерной женщиной, но я боюсь, мосье Пуаро. А что, если дух умершего фараона не насытился? Конечно, вам кажется, что я говорю несусветную чушь, но…

— Вовсе нет, леди Уиллард, — поспешно перебил ее Пуаро. — Я тоже верю в силу суеверий. Это одна из могущественнейших сил, какие только когда-либо знал мир.

Я взглянул на него с удивлением. Я бы никогда не мог поверить, что Пуаро — суеверный человек. Но было очевидно, что в эту минуту он говорил вполне искренне.

— Значит, вы хотите, чтобы я позаботился о безопасности вашего сына? Я сделаю все, что в моих силах, чтобы уберечь его от возможных неприятностей.

— Я верю, что в обычном смысле вы сделаете это. Но как уберечь его от злых таинственных сил?

— В средневековых книгах, леди Уиллард, можно найти множество средств против черной магии. Вероятно, они знали об этом больше, чем мы, современные люди, со всей нашей хваленой наукой… Но давайте перейдем к фактам — мне надо с чего-то начинать. Ваш муж всегда был преданным своему делу египтологом, ведь так?

— Да, с молодого возраста. Он считался одним из крупнейших знатоков в этой области.

— А мистер Блейбнер, насколько я знаю, был всего лишь дилетантом?

— Да, всего лишь дилетантом. Он был очень богат и мог в свободное от бизнеса время заниматься, как любитель, всем, что только приходило ему в голову. Моему мужу удалось заинтересовать его египтологией, и на средства мистера Блейбнера была организована и хорошо оснащена эта экспедиция.

— А его племянник? Что вы знаете о его наклонностях? Входил он в состав этой экспедиции?

— Не думаю. Я ведь ничего не знала о существовании этого племянника, пока не прочла в газетах о его самоубийстве. Мне думается, что он и мистер Блейбнер вовсе не были в близких родственных отношениях. Во всяком случае, сам мистер Блейбнер никогда не говорил, что у него есть родственники.

— А кто участвовал в экспедиции?

— Доктор Тоссуилл — какой-то мелкий служащий из Британского музея; затем мистер Шнейдер из Музея Метрополитэн в Нью-Йорке; обязанность секретаря экспедиции выполнял один молодой американец; доктор Эймс сопровождал экспедицию в качестве врача; и, наконец, с моим мужем был его верный слуга, египтянин Хассан.

— Не помните ли вы имени американца, секретаря экспедиции?

— Кажется, Харпер, но я не совсем уверена. Насколько я знаю, он недавно стал работать у мистера Блейбнера. Весьма приятный молодой человек.

— Спасибо, леди Уиллард.

— Если вам понадобятся еще какие-нибудь сведения…

— Нет, пока больше ничего не нужно. Теперь доверьте это дело мне и не сомневайтесь, что я сделаю все, что в человеческих силах, чтобы уберечь вашего сына.

Видимо, эта фраза прозвучала не очень убедительно для леди Уиллард. Я взглянул на нее: она чуть поморщилась, когда произносились эти слова. И все же одно то, что Пуаро не отнесся с пренебрежением к ее опасениям, казалось, принесло ей какое-то облегчение. Что касается меня, то, повторяю, я никогда раньше и не по дозревал, что у Пуаро в душе так глубоко заложены корни суеверия. По дороге домой я попытался коснуться этого вопроса. Он отнесся к этому вполне серьезно и искренне.

— Действительно, Хастингс, я верю в эти вещи. Не следует недооценивать силу суеверий.

— Что же вы собираетесь теперь делать?

— Вы, как всегда, человек дела, мой милый Хастингс! Так вот, начнем с того, что отправим телеграмму в Нью-Йорк и запросим более подробные сведения о смерти молодого мистера Блейбнера.

Он тут же отправил свою телеграмму. Ответ был исчерпывающим и точным. Молодой Руперт Блейбнер уже несколько лет сидел, что называется, на мели. Раньше он кое-как перебивался случайными заработками на островах Южного моря либо существовал на деньги, которые ему присылали туда с родины. Но два года назад он вдруг вернулся в Нью-Йорк и там стал быстро опускаться все ниже и ниже. Заслуживает внимания, на мой взгляд, тот факт, что ему все-таки удалось раздобыть достаточную сумму, чтобы отправиться в Египет. «Там у меня есть хороший приятель, у него я сумею одолжить денег», — объявил он тогда. Но этому плану не суждено было осуществиться. Он вернулся в Нью-Йорк, проклиная скрягу-дядюшку, которого больше волнуют останки давно умерших и забытых фараонов, чем судьба кровного родственника.

Смерть сэра Джона Уилларда наступила еще в то время, когда Руперт находился в Египте. В Нью-Йорке он снова повел беспутный образ жизни, а затем неожиданно покончил жизнь самоубийством, оставив записку из нескольких странных фраз. Он называл себя прокаженным и отверженным, а в конце написал, что таким, как он, всего лучше умереть.

Меня вдруг осенила одна мысль. Вообще-то я ни на минуту не верил в месть давно умершего египетского фараона и во всем, что произошло, подозревал вполне современное преступление нашего века. Но почему не предположить, что молодой человек захотел расправиться со своим скупым дядей и, скажем, решил его отравить, но по ошибке смертельную дозу яда случайно принял сэр Джон Уиллард? Когда молодой человек вернулся в Нью-Йорк, его стала преследовать мысль о совершенном им бессмысленном убийстве. А тут еще до него дошла весть о смерти его дяди. И вот, терзаемый угрызениями совести, он покончил с собой.

Я высказал эти соображения Пуаро. Он выслушал меня с интересом.

— То, что вы надумали, остроумно, право же, весьма остроумно! И это может оказаться даже правдой. Но вы сбросили со счетов одно: фатальную силу гробницы.

Я пожал плечами.

— Вы все еще думаете, что это сыграло какую-то роль в происшедшем?

— Так или иначе, мой друг, но завтра мы выезжаем в Египет.

— Что?! — воскликнул я в изумлении.

— То, что вы слышали.

Весь вид Пуаро выражал сознательную готовность на подвиг. Но вдруг он помрачнел.

— Да, но это море! — простонал он. — Это ужасное море!

* * *

Прошла неделя. И вот под ногами у нас золотой песок пустыни, над нами — палящее солнце. Пуаро — сплошное олицетворение страдания — понуро стоит рядом со мной. Бедняга оказался совсем никудышным мореплавателем, и наше четырехдневное морское путешествие от Марселя было для него сущей мукой. Мы высадились в Александрии. Прежнего Пуаро как будто подменили. Даже обычная аккуратность покинула его. Мы приехали в Каир и сразу же направились в отель «Менахауз», находившийся почти у самых пирамид.

Очарование Египта захватило меня. Иное дело — Пуаро. Одетый совершенно так же, как в Лондоне, он носил в кармане небольшую одежную щетку и вел нескончаемую войну с пылью, которая постоянно оседала на его черном костюме.

— А мои туфли! — сокрушался он. — Вы только посмотрите, Хастингс, на мои лаковые туфли, всегда такие нарядные и блестящие! Видите, песок уже попал внутрь, и больно ступать, и сверху они все в песке, а это совсем не радует глаз. Да еще и жара такая, что у меня усы обвисли, право же, обвисли!

— Взгляните на сфинкса, — тормошил его я. — Даже мне видится в нем что-то таинственное и чарующее!

Пуаро с досадой отвернулся от сфинкса.

— Вид у него далеко не счастливый, — сказал он. — И может ли он быть счастливым — наполовину засыпан песком, да еще так неряшливо. Ах, этот проклятый песок!

— Подождите-ка, но ведь и в Бельгии тоже довольно песка, — напомнил я ему те дни, которые мы с ним провели, отдыхая в Кник-сюр-мэр, среди «самых доподлинных дюн», как они названы в путеводителе.

— Песок? Только не в Брюсселе, — возразил Пуаро.

Потом он задумчиво рассматривал пирамиды.

— По крайней мере правда хоть то, что они сделаны из монолитов и геометрически правильны. Но посмотрите, какая у них неровная поверхность. Очень неприятное зрелище. И эти пальмы мне не нравятся. Уж не могли посадить их рядами!

Я прервал его брюзжание, напомнив о том, что нам пора отправиться в лагерь археологов. Путь предстояло проделать на верблюдах. Животные покорно опустились на колени, ожидая, пока мы на них усядемся. Управляли животными мальчики в живописных одеяниях, а возглавлял караван довольно общительный драгоман-переводчик.

Я опускаю описание картины под названием «Пуаро на верблюде». С самого начала пути он не переставал охать и жаловаться, перемежая все это ругательствами и мольбами к деве Марии и всем апостолам, поминаемых в святцах. В конце концов он позорно капитулировал, отказался от верблюда и пересел на маленького ослика. В интересах справедливости должен сказать, что идущий рысью верблюд — это не шутка для необкатанного человека. Я и сам потом несколько дней не мог разогнуться.

Но, как бы там ни было, мы в конце концов прибыли к месту раскопок. Нас встретил загорелый человек с седой бородой, в белой одежде и в шлеме.

— Мосье Пуаро и капитан Хастингс? Мы получили вашу телеграмму. Весьма сожалею, что не смогли встретить вас в Каире. Случилось непредвиденное обстоятельство, совершенно нарушившее наши планы.

Пуаро побледнел. Его рука, уже было потянувшаяся за одежной щеткой, остановилась на полпути.

— Неужели еще кто-то умер? — едва выговорил он.

— Да.

— Сэр Гай Уиллард? — вскричал я.

— Нет, капитан Хастингс. Умер мой американский коллега, доктор Шнейдер.

— Причина смерти? — спросил Пуаро.

— Столбняк.

У меня кровь отлила от лица. Казалось, все вокруг было насыщено злом, коварством и опасностью. Ужасная мысль поразила меня: может быть, следующей жертвой буду я?

— О господи! — тихо сказал Пуаро. — Ничего не понимаю. Но все это просто ужасно. Скажите мне, мосье, есть ли уверенность, что это именно столбняк?

— Думаю, что да. Доктор Эймс сможет сказать вам больше, чем я.

— Да, конечно. Вы ведь не врач?

— Меня зовут Тоссуилл.

Это был тот самый английский эксперт, о котором говорила нам леди Уиллард, назвав его мелким служащим из Британского музея. В выражении лица этого человека было что-то суровое и непреклонное. Мне это сразу бросилось в глаза.

— Может быть, вы пройдете за мной? — предложил доктор Тоссуилл. — Я проведу вас к сэру Гаю Уилларду. Он очень просил, чтобы ему сразу же сообщили о вашем приезде.

Нас провели через лагерь к большой палатке. Доктор Тоссуилл приподнял завесу, и мы вошли внутрь. В палатке сидело трое мужчин.

— Мосье Пуаро и капитан Хастингс, — представил нас Тоссуилл.

Самый молодой из сидевших вскочил и поспешно бросился нас приветствовать. В его поведении была какая-то порывистость, напоминавшая его мать. Он не выглядел таким же загорелым, как двое других, и от этого, а может быть, от следов усталости, лежавших вокруг глаз, он казался старше своих двадцати двух лет. Было ясно, что ему стоит огромных усилий справляться с тяжелыми душевными переживаниями.

Он познакомил нас с остальными двумя: доктором Эймсом, энергичным человеком лет за тридцать, с проседью на висках, и мистером Харпером, секретарем экспедиции, симпатичным худощавым молодым человеком в роговых очках.

Несколько минут длился бессвязный разговор, потом мистер Харпер ушел. Вскоре за ним последовал и доктор Тоссуилл. Мы остались с сэром Гаем Уиллардом и доктором Эймсом.

— Пожалуйста, спрашивайте обо всем, что бы вам хотелось узнать, мосье Пуаро, — сказал Уиллард. — Мы здесь совершенно ошеломлены этой странной полосой несчастий. Но я думаю — да и не может быть иначе, что тут совершенно случайное стечение обстоятельств.

Было заметно, что он волнуется, и это несколько противоречило его словам. Я видел, что Пуаро внимательно изучает его.

— Вы действительно решили целиком отдаться этой работе, сэр Гай?

— Пожалуй, да. Несмотря на все, что здесь происходит и что еще ждет нас, работы будут продолжаться. Имейте это в виду.

Пуаро обернулся к другому собеседнику.

— А что вы скажете на это, доктор?

— Да, знаете ли, — растягивая слова, заговорил доктор, — сам я тоже пока не собираюсь покидать место работ.

На лице Пуаро появилось выражение многозначительной деловитости.

— Тогда, очевидно, нам следует восстановить фактическое положение дел. Когда умер мистер Шнейдер?

— Три дня тому назад.

— Вы уверены, что это был столбняк?

— Совершенно уверен.

— А не могло ли это быть, например, отравление стрихнином?

— Нет, мосье Пуаро, это исключено. Я понимаю, что вы имеете в виду. Но это был явный случай столбняка.

— А разве вы не делали уколов противостолбнячной сыворотки?

— Конечно, делали, — сухо ответил доктор. — Мы испробовали все, что только можно было.

— У вас здесь есть противостолбнячная сыворотка?

— Нет. Нам доставили ее из Каира.

— Наблюдались ли в лагере еще случаи столбняка?

— Нет, ни разу.

— А вы уверены, что смерть мистера Блейбнера была вызвана не столбняком?

— Абсолютно уверен. Он поранил палец, загрязнил рану, и началось заражение крови. Смею заметить, что неспециалисту эти два заболевания кажутся одинаковыми, но они совершенно различны.

— Таким образом, перед нами четыре смертельных случая. И все они несхожи: один от сердечного приступа, один в результате заражения крови, один — самоубийство и еще один — жертва столбняка.

— Совершенно верно, мосье Пуаро.

— Вы не считаете, что есть такое, что могло бы связать все эти четыре случая воедино?

— Я не совсем вас понимаю.

— Я скажу проще. Не совершил ли кто-либо из этих четырех людей какого-нибудь поступка, который мог бы показаться проявлением неуважения к духу фараона Менхер-Ра?

Доктор в изумлении уставился на Пуаро.

— Вы говорите нечто несуразное, мосье Пуаро. Ведь не хотите же вы пошутить над нами, заявляя, что верите всем этим глупым россказням?

— Совершеннейшая чепуха! — сердито поддержал его Уиллард.

Пуаро оставался безмятежно спокойным. Только в его зеленых кошачьих глазах что-то блеснуло.

— Так, значит, вы в это не верите, доктор?

— Нет, сэр, не верю, — с особым ударением заявил доктор. — Я человек науки. И верю только в то, что нам дает наука.

— А разве в Древнем Египте не было науки? — мягко возразил Пуаро.

Он не ждал ответа на свой вопрос, но на какой-то момент доктор Эймс оказался в затруднении.

— Нет, нет, не отвечайте, — успокоил его Пуаро. — Скажите только одно: что думают обо всем этом местные рабочие?

— Мне кажется, — сказал доктор Эймс, — что если уж белые потеряли головы, то что говорить о туземцах. Они близки к состоянию паники, как вы могли бы это назвать. Но причин для этого у них нет.

— Я в этом не вполне уверен, — уклончиво проговорил Пуаро.

Сэр Гай подался вперед.

— Несомненно, — воскликнул он, и в голосе его послышалось недоверие, — несомненно, вы сами, мосье Пуаро, в это не верите! Ведь это же бессмыслица! А если уж вы так думаете, то, видимо, ровным счетом ничего не знаете о Древнем Египте.

Вместо ответа Пуаро вытащил из кармана небольшую книжку, старинный, обтрепанный томик. Когда он передавал его сэру Гаю, я прочел название: «Магия египтян и халдеев». Тут же Пуаро повернулся и вышел из палатки. Доктор пристально посмотрел на меня:

— Так в чем же заключается его излюбленная идея?

Эта фраза, такая обычная в устах самого Пуаро, заставила меня улыбнуться, когда я услышал ее от другого человека.

— Право же, не знаю, — признался я. — У него есть какой-то план. Как мне кажется, он собирается обуздать злых духов.

Я пошел разыскивать Пуаро и увидел, что он разговаривает с худощавым молодым человеком — секретарем экспедиции.

— Нет, — говорил мистер Харпер, — я здесь работаю всего лишь шесть месяцев. Да, я хорошо знал все дела мистера Блейбнера.

— Не могли бы вы рассказать мне что-нибудь о его племяннике?

— Однажды он появился здесь. На вид довольно приличный парень. Я раньше его никогда не видел. Но кое-кто из здешних встречался с ним: доктор Эймс и, кажется, покойный Шнейдер. Старик Блейбнер совсем не обрадовался его приезду. Между ними сразу же произошла крупная ссора. «Ни единого цента! — кричал старик. — Ни единого цента ни теперь, ни после моей смерти! Я оставлю все свои деньги для продолжения работы, которой я посвятил свою жизнь. И сегодня я уже все обговорил с мистером Шнейдером». Дальше разговор шел в том же духе. Молодой Блейбнер тут же уехал в Каир.

— А в то время состояние его здоровья было вполне хорошим?

— Здоровье старика?

— Нет, молодого человека.

— Мне помнится, он говорил, будто у него что-то болит. Но едва ли это было чем-то серьезным, иначе я бы запомнил.

— Еще один вопрос. Мистер Блейбнер оставил завещание?

— Насколько мне известно, нет.

— Вы собираетесь и дальше работать в этой экспедиции, мистер Харпер?

— Нет, сэр, не собираюсь. Уеду в Нью-Йорк, как только управлюсь с делами здесь. Можете смеяться надо мной, если хотите, но я вовсе не желаю оказаться следующей жертвой этого проклятого Менхер-Ра. А он и до меня доберется, если я здесь останусь.

Молодой человек отер со лба пот. Пуаро повернулся и пошел. Через плечо он заметил с непонятной улыбкой:

— Не забудьте, что одну из своих жертв он настиг и в Нью-Йорке.

— О дьявол! — в сердцах воскликнул Харпер.

— Этот молодой человек нервничает, — сказал задумчиво Пуаро. — Он дошел до точки, совсем-совсем до точки.

Я вопросительно взглянул на Пуаро. Но все та же загадочная улыбка ничего мне не сказала.

Вместе с сэром Гаем Уиллардом и доктором Тоссуиллом мы обошли лагерь раскопок. Главные находки уже были отправлены в Каир, но и оставшиеся здесь кое-какие украшения гробницы были очень интересны. Энтузиазм молодого баронета Уилларда был очевидным, но мне показалось, что я заметил в нем все те же следы нервозности, словно он никак не мог отделаться от ощущения опасности, витавшей вокруг него.

Когда мы подошли к отведенной нам палатке, чтобы умыться перед ужином, мы увидели высокую темную фигуру в белых одеждах, стоявшую у входа. Почтительным жестом человек пригласил нас пройти в палатку и произнес какое-то приветствие по-арабски. Пуаро остановился.

— Вы Хассан, слуга покойного сэра Джона Уилларда?

— Да, я служил моему господину, сэру Джону. Теперь служу его сыну.

Он приблизился к нам на шаг и, понизив голос, сказал Пуаро:

— Вы умный человек, так говорят. И вы знаете, как обращаться со злыми духами. Пусть молодой господин поскорее уезжает отсюда. Вокруг нас бродит зло.

И, резко повернувшись, он вышел, не дожидаясь ответа.

— Зло бродит вокруг, — тихо повторил Пуаро. — Да, я это чувствую.

Вечернюю трапезу едва ли можно было назвать веселой. Говорил в основном доктор Тоссуилл: он пространно рассуждал о египетских древностях. Когда мы уже собрались уходить в свою палатку отдыхать, сэр Гай вдруг схватил Пуаро за руку и показал куда-то в сторону. Странная темная фигура двигалась среди палаток. Это не был человек. Я отчетливо различил, что у фигуры — голова собаки, точно такая же, какую я видел на фресках на стенах гробницы. Кровь застыла у меня в жилах.

— О боже правый! — пробормотал Пуаро, энергично перекрестившись. — Это Анубис, бог с головой шакала, покровитель душ умерших.

— Кто-то нас мистифицирует! — закричал Тоссуилл, возмущенно вскакивая с места.

— Он направился в вашу палатку, Харпер, — пробормотал сэр Гай.

В лице у него не было ни кровинки.

— Нет, — сказал Пуаро, покачав головой, — он пошел в палатку доктора Эймса.

Доктор недоверчиво посмотрел на Пуаро, потом, повторяя слова доктора Тоссуилла, закричал:

— Кто-то нас мистифицирует! Идемте, мы сразу схватим его!

Он стремглав бросился в погоню за таинственным существом, я поспешил за ним. Но, как мы ни старались, мы не смогли найти и следа какого-либо существа, прошедшего этим путем. Мы вернулись в палатку немного смущенные и увидели, что Пуаро предпринимает энергичные меры, чтобы обеспечить свою личную безопасность. Он деловито рисовал на песке вокруг нашей палатки какие-то чертежи и надписи. По своему обыкновению он одновременно экспромтом читал лекцию о колдовстве вообще и о белой магии, которая прямо противоположна черной.

Я видел, что эти рассуждения Пуаро затрагивают больные струнки в докторе Тоссуилле и вызывают его возмущение. Он отвел меня в сторону и, буквально пылая от гнева, воскликнул:

— Галиматья, сэр!.. Понимаете, все это полнейшая галиматья! Этот ваш спутник — обманщик! Он даже не знает различия между суевериями средневековья и Древнего Египта. Никогда еще в жизни не слышал я такой беспардонной смеси невежества и легковерия!

Я успокоил взволнованного эксперта и отправился в палатку, куда уже вошел Пуаро. Мой друг прямо-таки сиял.

— Теперь мы сможем спать спокойно! — радостно объявил он. — А мне надо выспаться. Моя голова, ох, как она ужасно болит! Все бы отдал за чашечку чая из настоя ромашки!

И как бы в ответ на его мольбу клапан палатки приподнялся, вошел Хассан, неся в руках дымящуюся чашку, и протянул ее Пуаро; это был настой из ромашки, напиток, который так сильно любил Пуаро. Он поблагодарил Хассана. Я отказался от второй чашки, предназначавшейся для меня, и мы снова остались одни. Раздевшись, я еще некоторое время постоял у входа в палатку, глядя на простиравшуюся передо мной пустыню.

— Чудесное место, — сказал я вслух. — И чудесная работа. Я и сам чувствую какое-то очарование. Жизнь в пустыне, исследование самой сути давно исчезнувшей цивилизации. Право же, Пуаро, и вы тоже должны почувствовать всю прелесть такой жизни. Разве я не прав?

Ответа не последовало. Я обернулся, немного раздосадованный. И тут же я похолодел от испуга.

Пуаро лежал на спине поперек грубо сколоченной кровати. Все его лицо дергалось от каких-то конвульсий. Рядом валялась пустая чашка.

Я бросился к нему, потом выскочил из палатки и ринулся через весь лагерь к палатке доктора Эймса.

— Доктор Эймс, — закричал я, — скорее!

— Что случилось? — спросил доктор, появляясь в одной пижаме.

— Мой друг заболел! Он умирает. Настой из ромашки. Пусть Хассана не выпускают из лагеря!

Доктор опрометью кинулся в нашу палатку. Пуаро лежал в том же положении, как я его оставил.

— Странно! — воскликнул Эймс. — Похоже, что у него обморок или… Вы сказали, что он выпил что-то?

Доктор поднял пустую чашку.

— Но я этого не пил, — раздался спокойный голос.

Мы поспешно обернулись. Пуаро сидел на кровати и улыбался.

— Нет, — повторил он тихо, — я этого не пил. Пока мой дорогой друг Хастингс был занят рассматриванием ночной пустыни, я воспользовался случаем и вылил содержимое этой чашки, но только не себе в рот, а в маленькую бутылочку. Бутылочка эта будет отдана на анализ.

Пуаро умолк и пытливо посмотрел на доктора Эймса.

— Нет, нет и не пытайтесь! — вскричал он, когда доктор неожиданно рванулся вперед. — Как здравомыслящий человек, вы, конечно, понимаете, что применять тут силу бесполезно. Пока Хастингс ходил за вами, у меня было достаточно времени, чтобы хорошо спрятать эту бутылочку… Эй, Хастингс, скорее хватайте, держите его!

Я не понял, почему Пуаро вдруг так заволновался. Желая помочь своему другу, я бросился к нему и загородил его собой. Но Пуаро взволновало совсем другое, он увидел, как доктор Эймс подносит руку ко рту. В воздухе разлился запах горького миндаля, доктор покачнулся, сделал шаг вперед и упал.

— Еще одна жертва! — мрачно сказал Пуаро. — Но теперь уже последняя. Может быть, для него это лучший выход. На его совести три человеческих жизни.

— Доктор Эймс?! — вскричал я, совершенно ошеломленный. — А я-то думал, что вы на самом деле верите в могущество каких-то таинственных сил!

— Вы неправильно поняли меня, Хастингс. Я все время только повторял, что признаю могущественную силу суеверий. Стоило только попасться на эту коварную удочку, как эти несколько смертельных случаев могли показаться чем-то сверхъестественным. Да если даже кто-нибудь просто среди бела дня всадит нож в спину другому, многие готовы и это отнести за счет проклятия богов и прочего, настолько глубоко укоренился в людях инстинкт суеверия. Я сразу стал подозревать, что и здесь кто-то решил использовать этот инстинкт. Мне кажется, эта мысль пришла ему в голову после смерти сэра Джона Уилларда. Ведь тогда сразу поднялась волна всяческих мистических толкований. Затем я подумал, что, в сущности, никакой пользы из смерти сэра Джона никто извлечь не мог. А вот мистер Блейбнер — совсем другое дело! Он был очень богатым человеком. В сведениях, которые я получил из Нью-Йорка, было несколько моментов, заставивших меня задуматься. Как вы помните, там сообщалось, что молодой Блейбнер говорил, что собирается занять денег у своего хорошего друга, который находится сейчас в Египте. Это было понято так, что молодой Блейбнер имеет в виду своего дядю. Но мне показалось странным, почему он не захотел прямо так и сказать. Значит, подумал я, он мог подразумевать и кого-то другого. И еще одно: молодой Блейбнер еле-еле наскреб денег, чтобы доехать до Египта. Как известно, его дядя наотрез отказался дать ему денег. И все-таки молодой Блейбнер ухитрился оплатить обратный билет до Нью-Йорка. Значит, деньги ему дал кто-то другой.

— Но ведь все это только детали, — стал возражать я.

— Да, это не все, Хастингс. А вот еще любопытная черточка. Нередко бывает так, что слова, произнесенные иносказательно, воспринимаются в буквальном смысле. Случается и обратное. Молодой Блейбнер писал в своем предсмертном письме совершенно ясно: «Я прокаженный», — но никто не старался понять, что он застрелился именно потому, что он поверил, будто на самом деле заразился этой страшной болезнью.

— Не может быть! — воскликнул я.

— Так оно и было, Хастингс. Ловкая выдумка дьявольски жестокого ума. У молодого Блейбнера было какое-то незначительное заболевание кожи. Ведь он жил некоторое время на островах Южного моря, а там кожные болезни весьма распространены. Эймс, как я узнал от Харпера, был давним приятелем молодого Блейбнера и довольно известным врачом. Блейбнер и не подумал бы усомниться в правдивости его слов. Должен сказать, что, когда я приехал сюда, мои подозрения пали на Харпера и на доктора Эймса. Но вскоре я понял, что совершить и умело скрыть все эти преступления мог только врач. Размышляя дальше, я предположил, что молодой Блейбнер, возможно, когда-либо обмолвился, что хотел бы оставить завещание или застраховать свою жизнь в пользу доктора Эймса, и Эймс увидел в этом возможность разбогатеть. Ему было совсем нетрудно вспрыснуть молодому Блейбнеру вакцину, содержащую микробы страшной болезни. И вот молодой человек, охваченный ужасом от слов своего друга о проказе, в отчаянии стреляет в себя. Что касается старика Блейбнера, то, как выяснилось, несмотря на свое намерение, он завещания так и не оставил. По закону, его состояние переходило к его племяннику, а от племянника — к тому же доктору.

— А мистер Шнейдер?

— Здесь ничего нельзя сказать наверняка. Помните, ведь Шнейдер тоже был знаком с молодым Блейбнером и мог кое-что заподозрить. Возможно и другое объяснение: доктор мог подумать, что смерть еще одного человека, смерть без какого-либо основания и без видимой причины, могла лишь еще больше сгустить атмосферу суеверий, которая создалась вокруг этих смертей, а это было только на пользу преступнику. Кроме того, я могу поделиться с вами, Хастингс, одним интересным психологическим наблюдением: у убийцы сплошь и рядом возникает сильное желание повторить удавшееся преступление, он просто не в силах бывает преодолеть это желание. Отсюда ведь и шли мои опасения за молодого Уилларда. Вы, наверно, хотите еще объяснения насчет бога Анубиса с шакальей головой, которого вы видели сегодня вечером. Это был Хассан, он специально переоделся по моему приказу. Мне хотелось убедиться, сумею ли я напугать доктора Эймса. Но оказалось, что для этого нужно было нечто более сильное, чем сверхъестественные силы. Я сразу понял, что он ни на йоту не поверил, будто я связываю все эти смерти с местью таинственных сил. Так что маленькая комедия, которую я разыграл для него, не смогла его обмануть. После этого я стал подозревать, что он попытается сделать меня следующей жертвой… Словом, что и говорить, Хастингс, как видите, ни морская болезнь, ни одуряющая жара, ни надоедливый песок не повлияли на мои мозговые клетки — они пока еще действуют исправно!

Пуаро оказался абсолютно прав в своих рассуждениях.

Как выяснилось, несколько лет назад молодой Блейбнер в угаре пьяного веселья действительно написал шуточное завещание: «Мой портсигар, который так вам нравится, и все остальное, чем я владею, хоть это в основном и долги, завещаю моему дорогому другу Роберту Эймсу, однажды спасшему мне жизнь, когда я чуть не утонул».

Content

Кристи Агата Тайна египетской гробницы

Агата Кристи Тайна египетской гробницы